Виктория Клейтон

Дикие сердцем

Посвящается моей дочери Касси

Солнце еще не взошло,

а над лугом, в воздухе,

пахнущем свежей травой,

пение черных дроздов разносилось,

летнего утра тревожа покой.

В гавани тихой в тени укрылись

пастух и служанка, от солнца устав,

хлебные крошки бросают лениво

рыбам в холодную воду с моста.

Вслушайся в звонкую песню —

счастливые звуки,

ликует природа, радуйся с ней.

Что еще в мире может сравниться

С девичьим смехом в солнечный день?

Джон Клер[1]. Сенокос

Глава 1

Дорогая Фредди! (Написано в записке.) Что случилось????? (Подчеркнуто дважды).

Фэй вчера звонила моей тете и сказала, что все кончено. Я не могу в это поверить! Что ты, должно быть, чувствовала, бедняжка! Ты же была так уверена в нем! Это ведь не шутка, не правда ли? У меня было такое чувство, словно небо упало на землю. На тебя это так не похоже, ведь ты такая осмотрительная! Мы всегда считали тебя воплощением здравого смысла. Только не подумай, что мы усомнились в тебе сейчас! Просто Фэй визжала от возмущения и повторяла: «Это неблагодарность. Это непростительно!» Тетя не выдержала и спросила: «Что именно ты сделала для Фредди? За что она должна быть тебе благодарна?» Ты же знаешь, как тетя бывает язвительна. Это заткнуло Фэй на минуту, зато потом она запричитала, жалуясь на ужасные расходы и позор, который предстоит пережить, объясняясь с людьми.

Так или иначе, я набирала твой номер каждый час. В промежутках, отвечая на телефонные звонки, я дрожала от страха, боясь, что позвонит Алекс и спросит, где ты. Слава Богу, обошлось. Смесь гнева — все эти люди жаждали скандала, надежды — некоторые искренне любили каждого из вас, обиды на тех любопытных, кто хотел первым узнать обо всем, переполняла меня в эти минуты. Только потом я поняла, что ты просто спустилась на землю и тебя нельзя винить. Я готова сделать все что угодно (подчеркнуто пять раз), чтобы помочь (капля чего-то красного, похожего на вино, скрыла часть фразы)… и тут до меня дошло! Наверное, это была минута вдохновения. Моя крестная умерла несколько месяцев назад и оставила 300 фунтов и коттедж в деревне. Я потратила деньги — естественно! — но ты можешь воспользоваться коттеджем. Старушка ухаживала за домиком, правда, я не думаю, что он в идеальном состоянии, но все-таки это крыша над головой, и никто не будет знать, где ты. Ты сможешь залечь на дно и расслабиться — на время. Черкни мне открытку — только два слова: согласна ты или нет. Я на самом деле очень волнуюсь за тебя. Адрес коттеджа — 9, Плаши Лэйн, Падвелл, возле Торчестера, Дорсет. Я буду звонить тебе домой до тех пор, пока ты мне не ответишь. На всякий случай вот ключ.

С любовью, Виола.

Я поставила чемоданы на платформу в Парсли Хилл — ближайшей к Падвеллу станции. Никто, кроме меня, не сошел с поезда в этом Богом забытом месте. Из кармана я вытащила ключ и стала вертеть в руках, словно амулет, который добавит смелости. Всю дорогу, глядя в окно на пробегающие мимо пейзажи, я чувствовала себя настолько уставшей и несчастной, что не могла сфокусировать внимание ни на чем. Я ощущала только боль в груди и щемящее чувство, будто мир вышел из-под контроля.

Порыв холодного мартовского ветра рванул шарф, раздул полы расстегнутого плаща, и я вдруг подумала: «Какого черта! Что я здесь делаю? Что я делаю здесь — так далеко от дома, в месте, где я не знаю ни души?»

— Добрый день, мисс! — прокричал носильщик прямо в ухо. Поезд, громыхая, промчался мимо станции. В нем, должно быть, находятся разумные люди, которые, в отличие от меня, знают, зачем и куда едут. — Автобус? Должен быть через час… Хотя сомневаюсь… Сегодня ведь рыночный день. Клайм в такой день любит пропустить рюмку-другую перед дорогой… Такси? Дэйви, скорее всего, тоже на рынке. Я почти уверен, что он сидит вместе с Клаймом в пабе «Роза и шип», — пробормотал он. — Падвелл? Вы же можете легко дойти туда пешком, а заодно сэкономите деньги.

Только себя и никого больше могла я винить за то, что очутилась в этой ситуации. Я застегнула пальто, натянула перчатки, взяла чемоданы и поплелась за носильщиком к выходу со станции.

— Идите прямо, мисс… Никуда не сворачивайте… Через рощу. Пройдете по мосту, через брод глубоко… Какие жуткие дожди шли все это время!.. Через луг и дальше. Подниметесь на холм и спуститесь вниз… Вы… Вы… не промахнетесь…

— Может быть, стоит подождать автобус? — спросила я.

Местность казалась дикой, даже пугающей, особенно для того, кто привык к ухоженной растительности в Белгравии.

— Нет, не стоит. Если Клайм решил пропустить рюмку-другую, то ни за что не приедет вовремя. В прошлый рыночный день он заснул на обочине. Бедняга был настолько пьян, что не мог понять, куда ехать.

Я неохотно повернулась и посмотрела в ту сторону, куда указывал палец носильщика.

— Не пугайтесь, если увидите в поле быка! — крикнул носильщик вслед. — Он безобидный, как ягненок. Просто возьмите палку и прогоните его прочь!

Если бы я не знала о разъяренной толпе родственников и друзей, которые собрались возле моего дома, то немедленно развернулась бы и поехала обратно в Лондон. Встреча с добродушным быком пугала меня меньше, чем вероятность ощутить на себе человеческую ярость. Я пожала плечами и медленно побрела в направлении, которое указал мне случайный гид.

Поначалу все шло достаточно хорошо. Роща была живописной, толстые стволы укрывали меня от ветра. Я восхищалась благородными силуэтами деревьев на фоне краснеющего неба, вдыхала ароматы цветущих кустарников, останавливалась послушать, как хлопают крыльями фазаны, которые искали подходящую ветку для сна, и делала вид, что все это мне ужасно нравится. Ребенком я обожала деревню, и хотя не бывала на деревенских просторах более пятнадцати лет, всегда лелеяла надежду побывать здесь вновь. Окружающие меня пейзажи, казалось, сошли со страниц книг Томаса Гарди, чьи романы нравились мне когда-то. Возможно, именно в этой роще ветреный Фитцперс соблазнял мягкосердечную Грэйс, а волшебная Юстазия Вай очаровала Вилдева[2].

Ничего, кроме стоящих в линию телеграфных столбов и разбросанных оберток от жевательной резинки, не говорило о том, что это была весна 1977 года, а не прошлое столетие.

Стоило мне выйти из леса, как серое небо разверзлось над головой. За считанные секунды ливень превратил землю в скользкий грязевой каток. Кончики моих пальцев онемели от холода, волосы выбились из-под обруча и падали на глаза. Река превратилась в бурлящее грязное месиво, которое покрывало мост на несколько дюймов. Я оглянулась: «Может быть, лучше вернуться и подождать автобус?» Но станции уже не было видно за стеной деревьев. Более разумным казалось идти вперед. Ледяная вода хлюпала в туфлях из крокодиловой кожи. Я держала чемоданы высоко и изо всех сил старалась не потерять обувь в холодном потоке.

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Я, задыхаясь, стала взбираться на холм, сожалея о своих окончательно загубленных дорогих туфлях. Вдруг из-за кустов абсолютно неожиданно появился бык. Мне с трудом удалось подавить крик ужаса — огромный бык выглядел устрашающе. Он, уставившись на меня круглыми глазами, хлопал длинным хвостом по заляпанным грязью бокам. Особенно напугало меня то, что он фыркал и злобно мотал головой. Посмотрев вокруг, я не увидела никакой подходящей палки, ничего, кроме небольшого прутика. Я перешла на ускоренный шаг, а затем побежала, слыша за спиной размеренный топот копыт. На вершине холма я увидела ворота, а за ними человека на лошади. Он не спешил прийти мне на помощь. Подождав, пока я добегу до изгороди, он открыл ворота.

— Не бойтесь! Никто вас не тронет! — произнес незнакомец снисходительно. — Коровы удивительно любопытные создания. Эта просто хотела узнать, что вы делаете. Если б вы прикрикнули на нее, она бы ушла.

— Я подумала, что это бык, — пояснила я и поставила чемоданы на землю.

Я никак не могла отдышаться. Мои руки и шея нестерпимо болели.

Мужчина расхохотался и заметил:

— Вам необходимо взять несколько уроков анатомии.

Он повел хлыстом, корова затрусила прочь, ее огромное вымя болталось из стороны в сторону.

— Не вижу ничего смешного, — сказала я, окатив его холодным взглядом.

Лицо моего собеседника было довольно интересным: высокий лоб, широкие скулы, хорошо очерченный рот. Я невзлюбила этого человека с первой минуты, но вынуждена была признать: мне как художнику такой типаж интересен. Мужчина продолжал хохотать. Было совсем непонятно, почему так веселит его моя оплошность.

Я подняла чемоданы.

— Куда вы идете, моя красавица?

— Паддл, — мне очень хотелось продемонстрировать знание местности.

— Пад-велл?.. Если вы имеете в виду Пад-велл, то он приблизительно в миле отсюда. Вам не дотащить свои чемоданы. Я помогу вам, а вы поведете мою лошадь.

— Спасибо. — Я посмотрела на замечательное длинноногое создание. Лошадь вытянула губу и обнажила большие желтоватые зубы. — Я справлюсь сама.

— Как хотите. Только не сердитесь больше! Такой красавице не к лицу быть сварливой! — прокричал он вслед.

Это было непереносимо. Я, надрываясь, тащила свой груз, в то время как он гарцевал на лошади за моей спиной. Я понимала, что выгляжу нелепо, но невозможно выглядеть достойно в узкой юбке, карабкаясь с тяжелыми чемоданами по склону.

— Прощай, моя любовь! — крикнул мужчина, когда я уже скрылась за холмом.

Дорожный знак показывал, что до Падвелла осталось полмили. Я чуть расслабила плечи и сбавила шаг. Было уже около пяти. Начинало смеркаться. Тропа терялась в сумраке между деревьями и была в некоторых местах почти невидимой. Ветер шумел в кустарнике на вершине холма. Мне вдруг показалось, что я слышу чьи-то шаги и треск ломающихся веток. Я осмотрелась, но не увидела ничего. Неожиданно откуда-то раздался свист. Поначалу я приняла свист за пение дроздов, которые радовались наступлению сумерек, но, прислушавшись, поняла, что звуки складываются в мелодию. Не было сомнений — меня кто-то преследовал.

— Покажись! Перестань прятаться! — крикнула я в сторону леса. Свист оборвался так же внезапно, как и возник. — Выходи! Не веди себя, как ребенок!

Мертвая тишина в ответ. Пожав плечами, я ускорила шаг.

В лесу быстро темнело. Сердце бешено билось в груди. Спиной я ощущала собственную уязвимость. Мне удавалось идти достаточно быстро, хотя руки и плечи болели от тяжести чемоданов. Я жаждала остановиться на минуту и дать отдых натруженным конечностям. Через некоторое время свист возобновился. Теперь мелодия казалась более грустной, звуки более сладкими, почти убаюкивающими.

К моему облегчению, впереди, среди густых деревьев, показался просвет. Тропинка неожиданно привела меня к горбатому мосту, который круто изгибался над рекой. Лучи заходящего солнца играли в блестевшей серебром воде. На другой стороне реки высилось обшитое досками строение с выступающим верхним этажом. Даже моя невежественность позволила распознать мельницу. В дверном проеме стоял бледный как смерть мужчина с маленькими мигающими глазками и влажным ртом. Он тяжело прислонился к косяку, как старое, искривленное ветром дерево. Мужчина поднял руку, чтобы вытереть пот со лба. Клубы пыли полетели с его рукава в разные стороны.

— Ищете кого-то, мисс? — спросил он с грубоватым радушием. — Уже слишком поздно, чтобы бродить в одиночестве…

— Я направляюсь в Падвелл, — ответила я самым бодрым тоном, на какой была способна.

— Это, должно быть, Паддл.

— Не могли бы вы указать мне дорогу на Плаши Лэйн? Будьте так любезны!

Вместо того чтобы ответить, мужчина поднес огромную пивную кружку к губам. Я увидела, как заходил его кадык, когда он заглатывал содержимое, не отрываясь от кружки. Тыльной стороной кисти мужчина вытер губы. Они оказались на удивление темными и резко контрастировали с белизной лица.

— Начало шестого. Джордж! — Мужчина повернул голову и закричал кому-то в глубину помещения. — Где этот чертов Джордж?

Мальчик с очень красивым лицом и темными вьющимися волосами вынырнул из дверей. Взгляд ребенка из-под тяжелых век казался задумчивым. Изяществу линии рта позавидовала бы любая красавица. Мужчина намеревался залепить мальчику хорошую затрещину, но ребенок оказался проворней — ловко пригнувшись, он избежал подзатыльника.

— Тебя вечно нет на месте, когда ты нужен! Принеси мне еще пива и захвати свой плащ. Покажешь этой молодой леди дорогу на Плаши Лэйн.

— Я не хочу создавать вам дополнительные проблемы… — промямлила я.

— Успокойтесь, вы не создаете никаких проблем. Ему все равно нечего делать. Маленький лодырь — вот кто он.

Джордж вернулся с полной кружкой, и мужчина нетерпеливо выхватил ее из рук мальчика. Я стояла затаив дыхание. Мельник осушил вторую кружку так же быстро, как и первую, затем смачно рыгнул и хлопнул себя кулаком по животу, словно хотел помочь жидкости найти дорогу в желудке.

— Моя работа вызывает жуткую жажду, — пробормотал мельник с нескрываемой гордостью.

— Твоя работа — самая скучная, самая тяжелая и самая бестолковая, — прокричал Джордж и закрыл локтем голову, ожидая неминуемого подзатыльника.

— Черт побери! Проваливай скорее, маленький лодырь! И помни: если вернешься позже шести, останешься без ужина.

— Мне все равно. Терпеть не могу мясные консервы. Можешь выбросить мою порцию крысам.

Мельник повернулся спиной и скрылся в доме без единого звука. Джордж погрозил кулаком удаляющейся спине, а затем быстро зашагал по тропинке впереди меня. Я обратила внимание на то, что мой юный проводник заметно прихрамывал. Одна его нога ссохлась и была короче другой, а ступня вывернута вовнутрь. При ходьбе Джордж размахивал руками, как веслами, пытаясь придать телу устойчивое положение. Тем не менее мне следовало поторопиться, чтобы поспеть за ним.

Мог ли Джордж быть тем самым таинственным музыкантом, который преследовал меня в лесу своим свистом? Вряд ли. Мальчик являл собой воплощение непокорности. Я не могла представить его издающим заунывные звуки. Джордж продолжал энергично карабкаться по склону. Он ни разу не оглянулся назад, ни разу не посмотрел, успеваю я за ним или нет.

— Подожди! — выдохнула я, когда мы взобрались на вершину пологого холма. — Я… должна… отдохнуть…

Джордж оглянулся и подошел ко мне.

— Ты слишком хилая для взрослой девушки. Вы, городские, вечно морите себя голодом, — произнес Джордж с презрением.

— Хилая? Что ты имеешь в виду?

— Слабая, дохлая…

— Я протащила эти чемоданы через холм и долину, через потоп и густой кустарник. Они мне порядком надоели…

На губах Джорджа появилась улыбка.

— Точно так говорят ребята из Борнмута. Как книжные герои.

— Я не знаю, как говорят в Борнмуте. Я приехала из Лондона.

— Не может быть! — Джордж, безусловно, был поражен.

— В Лондоне проживают семь миллионов человек или около того. Почему я не могу быть одной из них?

— Согласно последней переписи — шесть миллионов четыреста тысяч человек, мисс Умная Голова.

— Значит, сейчас шесть миллионов триста девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять, мистер Смышленые Штаны.

Джордж на мгновение нахмурился, а затем рассмеялся.

— Дай мне чемодан. Немного помогу тебе.

Джордж выглядел субтильным для такой ноши, но я не посмела отказать. Мы прошли бок о бок несколько сотен ярдов. Впереди показалась развилка.

— Эта дорога ведет в Гилдри Холл, — Джордж кивком указал направо. Высокие деревья стояли по обочинам дороги, вытянув ветви к багряному небу. — А дорога, поворачивающая налево, ведет в Плаши Лэйн. Как получилось: ты приехала из Лондона и не собираешься останавливаться в Гилдри Холле? Они очень часто ездят в Лондон…

— Я не знакома с ними. Я вообще никого здесь не знаю.

— Ты не?.. — Джордж остановился и вопросительно посмотрел на меня. — Тогда не понимаю, что ты здесь делаешь.

Я сама не понимала, что потеряла в этом Богом забытом краю.

— Как фамилия владельцев Гилдри Холла? — спросила я, чтобы переменить тему.

— Гилдри, конечно. Они живут здесь сотни лет. Очень плохие люди. Видишь, две дороги огибают холм? Та, которая идет по часовой стрелке, приведет тебя к церкви и домику приходского священника. Та, которая заворачивает против часовой стрелки, приведет тебя в Гилдри Холл. Дороги дважды пересекаются, так что будь начеку, не сбейся с пути, иначе встретишься с дьяволом.

Джордж свирепо оскалился. Я поняла, что он пытается напугать меня.

— Ты уже взрослый, чтобы верить в подобные истории. Я думаю, что тебе уже исполнилось десять лет.

Джордж нахмурился.

— Мне уже двенадцать, и я не верю страшным рассказам. Только женщины боятся вымышленных чудовищ. Все говорят, что есть два типа богатства — богатство небесное и богатство земное. — Джордж презрительно шмыгнул носом. — Я хорошо знаю, какое богатство предпочел бы.

— Семейство Гилдри, очевидно, не бедствует?

Джордж весело фыркнул.

— Ты вообще ничего не знаешь. Они владеют всем, всей землей в округе, всей долиной.

— О Боже, везет же некоторым!..

— Я бы не стал называть их везунчиками. В их семье было два сына. Сейчас остался только один. Миссис Гилдри также не была счастлива. Никто не любил ее. Над ней тяготело проклятие. Она подхватила жуткую простуду и умерла в страшных мучениях.

Я была абсолютно уверена, что мальчик пересказывает обычные деревенские сплетни, но, тем не менее, его слова меня заинтриговали:

— А тебе он нравится? Я имею в виду мистера Гилдри. — Джордж скривился и сплюнул сквозь сжатые зубы на землю рядом с моими туфлями. — Ты мог бы просто сказать «нет», — произнесла я хмурясь. Несмотря ни на что, мальчик мне нравился.

— Все мужчины плюют на землю. Ты ведь девушка, откуда тебе знать обо всем, что касается мужчин. Мой дедушка может доплюнуть отсюда до дерева, — Джордж указал на пенек, который стоял в десяти ярдах от нас. — И никто не увидит в таком плевке ничего необычного. Я ненавижу мистера Гилдри. Все говорят, что Господь проклял его за то, что он запирает ворота между церковью и Холлом. Однажды он свалился на землю и теперь ходит опираясь на палочку.

— Как интересно! — Я уставилась на покрытый густой растительностью склон холма. — Дорога против солнца приведет к дьяволу…

Я разговаривала сама с собой, но Джордж немедленно откликнулся:

— Совершенно верно. Я прочитал это в книге. Ведьмы всегда идут навстречу солнцу, чтобы встретиться с чертом…

— Ты любишь читать?

Джордж знал невероятное количество разнообразных историй, это большая редкость для ребенка его возраста.

— Знание придает силу и могущество. Я где-то прочитал эту фразу, и она пришлась мне по душе.

— Зачем тебе сила и могущество?

— Если я стану силачом, то смогу заставить грязнулю наглухо заколотить его чертову старую мельницу.

— Грязнулю? — сегодня я соображала на редкость туго. Я не высыпалась несколько ночей подряд.

— Дедушку. Мельники всегда выглядят грязными, они постоянно с ног до головы в муке. Ты, кажется, не так много знаешь. — Джордж приподнял свои тонкие, хорошо очерченные брови и посмотрел на меня с сожалением. — Дедушка хочет, чтобы я занял его место, когда он отойдет от дел. Я же не хочу закончить свои дни среди мешков с пшеницей и ячменем. Я терпеть не могу молоть муку. Я ненавижу пиво. Мне не нравится звук жерновов, перемалывающих зерно. Если б я только мог, то никогда бы не приближался к воде.

— При чем здесь вода? Что ты имеешь против воды?

— Тебе не кажется, что ты чересчур любопытна? Ты задаешь слишком много вопросов.

— Извини, пожалуйста, — вздохнула я. — Пойдем скорее, я не могу сегодня сосредоточиться ни на чем. Мне трудно думать…

— Со мной ты не пропадешь. Моя голова варит лучше, чем у кого бы то ни было. Скажи мне номер дома.

— Номер девять.

Джордж задумался на минуту.

— Я не помню дом с номером девять. Ты уверена, что ничего не перепутала? Неподалеку находится большая гостиница. В ней всегда останавливаются приезжие из Лондона, те, кого судьба забросила в Борнмут. Может, тебе стоит отправиться туда?

— Я не очень люблю большие гостиницы. Мне необходимо побыть в одиночестве, хотя бы несколько дней.

— В одиночестве? — Джордж посмотрел на меня с любопытством. — Ты прячешься от кого-то? Может, от полиции? Ты, наверное, ограбила банк? Впрочем, у тебя не хватит сил дотащить мешок с зерном, не говоря уже о мешке золота. Дай мне свой чемодан.

Джордж выхватил у меня из руки чемодан и резво двинулся вперед, покачиваясь из стороны в сторону под тяжестью ноши. Дорога привела нас к симпатичному коттеджу с покрытой тростником крышей и побеленными известью стенами. В небольшом саду качались на ветру бледно-желтые головки цветков примулы. Свет пробивался сквозь плотно зашторенные окна. Из каминной трубы шел дым. Запах горящих дров растекался в вечернем воздухе.

— Мы пришли. Перед нами Плаши Лэйн. — Джордж вытащил фонарь из кармана и осветил ворота. — Это номер пять. Вниз по дороге есть заброшенный коттедж, никто не живет в нем довольно давно. Возможно, этот коттедж и есть номер девять?

Тропинка, казалось, стала уже. С одной стороны ее подпирали высокие заборы, с другой — стена деревьев. Некоторое время мы шли молча. Неожиданно Джордж пропал. Я осталась одна.

— Джордж, ты где? — я не могла скрыть волнения.

— Я здесь. Я нашел! — Джордж вынырнул из-за забора. — То, что ты ищешь, прямо перед нами. Мы называем этот дом Заброшенным Коттеджем.

Джордж осветил ограду. Я увидела погнутый лист жести с намалеванным номером девять. В изгороди не было и намека на ворота, вместо них зияла дыра. Капля дождя упала мне на щеку. Стоило поторопиться, чтобы избежать очередного холодного душа.

— Ты можешь одолжить мне свой фонарик?

— Фонарь не мой. Грязнуля ужасно боится посадить батарейки.

— Я куплю тебе новые батарейки. Не жадничай, мне нужен фонарь.

— Если я отдам тебе фонарь, мне не избежать хорошей порки.

— М-да… — Я почувствовала, что настаивать было бы неэтично.

— Знаешь что? Я не боюсь порки. Если ты отгадаешь загадку, то я одолжу фонарик. Слушай: я ем все время, пока живу, но стоит мне выпить, и я умру.

— Я не знаю. Подскажи мне ответ.

— Ты на самом деле бестолковая. Разве ты не знаешь правил? Ты должна догадаться сама.

— Я не могу! — В эту минуту мне захотелось броситься лицом в землю и зарыдать во весь голос.

Я стояла одна-одинешенька неизвестно где. Было темно, холодно и сыро, а меня заставляли разгадывать дурацкие загадки. Я чувствовала себя разбитой от усталости. То, что я оказалась в подобной ситуации по своей вине, делало мои страдания невыносимыми.

— Я должен идти. Боюсь пропустить ужин.

— Мне почудилось, что ты терпеть не можешь мясные консервы.

— Я люблю консервы. Мне просто хотелось показать деду, что у него не получится мучить меня, вот и все.

— Подожди, я хочу дать тебе кое-что.

Джордж внимательно осмотрел монету.

— Пятьдесят пенсов. За что это?

— Ты помог мне найти коттедж и тащил чемоданы…

— Я все равно помог бы тебе донести вещи. Я очень сильный, мне было совсем не тяжело. — Джордж осуждающе покачал головой. — Я одолжу тебе фонарик.

— Нет, спасибо, я не желаю, чтобы у тебя возникли проблемы из-за меня.

Джордж вопросительно посмотрел на меня, словно раздумывал о чем-то, затем решительно сунул фонарик мне в руку. Схватив монету двумя пальцами, он ловко подбросил ее в воздух. Серебряный кружок сверкнул в вечернем воздухе, как рыба в быстрой реке. Неуловимым движением Джордж схватил монету и сунул в карман. Он скрылся в темноте, даже не оглянувшись. Я уже не видела его, только шаркающая походка говорила о том, что он неподалеку.

Глава 2

Колючие шипы царапали лицо, а капли леденящего дождя стекали по шее за воротник. Я с трудом протиснулась в узкое отверстие в заборе. Мысль о том, во что превратился мой черный плащ из альпаки, приводила меня в ужас. Плащ подарил мне Алекс. Фонарик выхватил из темноты остатки того, что когда-то, вероятно, было тропой. Края тропы густо поросли колючими кустами ежевики, которые цеплялись за полы плаща и рвали чулки. Я наклонилась, чтобы лучше рассмотреть дорогу. Выпрямившись, я больно ударилась головой о ветку, которая вытянулась поперек дорожки.

Глаза наполнились слезами. Боль и усталость сегодняшнего дня давали о себе знать. Как же мне хотелось вернуться в покинутую студию, вдохнуть запах красок и масла, прикоснуться рукой к кистям! Что заставило меня бросить все и сбежать в этот дикий, поросший зловещими растениями край, который встретил меня жуткой погодой? Моя жизнь в Лондоне была размеренной, спокойной и налаженной — как часы. Почему я оставила все? Неужели я сошла с ума? Я поставила чемоданы на землю и остановилась, чтобы перевести дыхание.

Проблема была в том, что я утратила способность рассуждать здраво. Волнения последних нескольких недель и бессонные ночи расшатали нервы до предела. Сегодня утром закончился срок аренды квартиры, в которой я жила. Мою последнюю ночь в девичестве я должна была провести в квартире отца и его жены Фэй. Это была дань традиции. Я находила подобный обычай смешным, но Фэй и Алекс не удосужились поинтересоваться моим мнением. Мысли об Алексе нахлынули на меня, словно бурный поток. Сейчас, когда я сбежала от него, он в моем воображении превратился в ужасного монстра, который не давал мне покоя.

Отдохнув минуту, я подхватила чемоданы и продолжила путь по узкому туннелю между деревьями. Очевидно, в последние годы жизни крестная Виолы одряхлела настолько, что уже не в силах была ухаживать за садом. Буйные заросли походили на африканские джунгли. Я сделала еще несколько шагов вперед, и земля неожиданно разверзлась под моими ногами. Я полетела вниз, как Алиса из Страны Чудес летела в кроличью нору. Алиса летела достаточно долго. Она успела в полете разглядеть разнообразные интересные штучки на полках. Я же плюхнулась в один миг, подняв высокий фонтан брызг. На минуту у меня перехватило дыхание. Перед глазами поплыли круги, все вокруг потемнело. Постепенно свет пробился сквозь спутанные ветви. Я лежала на спине и рассматривала далекие мерцающие звезды в небе.

Мне было трудно определить, сколько времени я находилась в горизонтальном положении. Я никак не могла привести мысли в порядок. Повернув голову, в нескольких футах от себя я увидела полоску света. Встав на четвереньки, я поползла за фонарем. Моя поклажа валялась неподалеку. Я убедилась, что все на месте, только замок на одном чемодане был сломан. Раскрытый чемодан выставил напоказ все свое содержимое. За ним из грязной травы вздымалась стена. Я свалилась с практически вертикального откоса высотой десять-двенадцать футов.

Несколько слезинок покатилось по носу и щекам. Всю мою одежду покрывала грязь. Я была в отчаянии. А если коттедж развалился от старости? Разве смогу я выбраться на дорогу с двумя тяжелыми чемоданами в руках? Вероятно, я сбилась с пути. Тропа, по которой я шла, привела меня в никуда. Спустя годы мои выбеленные горячим солнцем и проливными дождями кости найдет случайный прохожий. Может быть, стоит просто лечь на землю и дать матери-природе сделать свое дело? Что говорил по этому поводу Наполеон? Что-то вроде этого: «Что бы ни случилось, что бы ни произошло, впереди всех нас ждет смерть». Конечно, он сказал это по-французски. Я была на грани нервного срыва. Необходимо было срочно взять себя в руки. Я стояла в нерешительности: «Что же делать, продолжить путь в неизвестность или попытаться вернуться?»

В темноте раздался крик совы, затем, прямо над головой, мягкий свист, всего лишь несколько трелей. Кто это: ночная птица, которая решилась нарушить тишину, или я оказалась один на один с сумасшедшим маньяком? Я поняла, что не хочу умирать. По крайней мере, не сейчас. Ветер разогнал тучи. В призрачном лунном свете луч фонаря заискрился на оконном стекле.

Я несколько приободрилась. То, что я, наконец, достигла цели своего путешествия, придало сил. У меня ведь есть ключ! Я смогу запереть дверь изнутри. Ветер завывал и раскачивал деревья. Я, прихрамывая, двинулась по направлению к дому. Целый день под дождем, адская усталость и нелепое падение давали себя знать. Низкий кустарник рос настолько густо, что мне приходилось буквально прорываться сквозь него. Что это за вой? Неужели ветер может издавать подобные звуки? Я успела вовремя остановиться. Свет фонаря выхватил из темноты широкий ров, до краев наполненный бурлящей водой. Узкая доска соединяла края рва. Я смотрела на шаткую доску с испугом, но ужас неизвестности за спиной был сильнее. Преодолев испуг, я сделала первый шаг. Доска зашаталась в такт с дрожью моих коленей. Чемоданы, казалось, стали тяжелее в два раза. Еще один крохотный шажок, и я остановилась, чтобы отдышаться. Вдох-выдох, вдох-выдох. С горем пополам я добралась до середины шаткого мостика. Доска прогнулась под тяжестью моего тела. Я отчаянно взмахнула рукой, чтобы сохранить равновесие. Фонарик выскользнул из ладони и исчез в мутном потоке. Возможно, и я последую за ним, река вынесет мое несчастное тело к океану. Я найду вечный покой на морском дне, окруженная таинственными обитателями глубин и останками старинных кораблей. Забыв об инстинкте самосохранения, я добралась до другого конца доски в несколько прыжков. Крестная Виолы была странной женщиной, странной на грани безумия. Я прижала согнутые в локтях руки к бокам и захромала в сторону коттеджа так быстро, как только могла.

Восходящая луна осветила низкое здание со стенами, похожими на прессованный сыр. Разбитые окна и покосившаяся крыша придавали дому жалкий, заброшенный вид. Деревянная арка над дверью треснула и просела. С нее свисал запутанный клубок вьющихся растений. Почуяв мое приближение, из разбитого окна вылетела птица и встревожено выдала несколько трелей мне в лицо. Я рукой толкнула дверь, и она со скрипом поддалась. Мне удалось расширить проем, нажав коленом на дверь. Низко наклонившись, я проскользнула внутрь.

В холле было темно. Стоял сильный запах компоста, словно где-то в углу гнили овощи. Собираясь в дорогу, я догадалась положить в чемодан несколько свечей и спички. Я предполагала, что электричество в доме могли отключить, когда забирали старушку-хозяйку в сумасшедший дом (куда я вскоре, без сомнения, отправлюсь вслед за ней). На всякий случай я попыталась нащупать выключатель. Проведя рукой по стене слева и справа от двери, я убедилась, что выключателя нет. Склонившись над чемоданом, я долго копалась в вещах, пока не наткнулась на коробок спичек.

На какие-то мгновения спичка осветила комнату. Я успела разглядеть несколько стульев и стол. В свете танцующего огонька очертания предметов плыли и дрожали, словно я исследовала морское дно на больших глубинах. На столе стояли бутылки, пара тарелок и — о радость! — канделябр на три свечи. Я немедленно вставила свечи в гнезда и зажгла. Затем, с трудом удерживая тяжелый канделябр обеими руками, обошла комнату.

Комната была узкой и длинной, с низким потолком, камином и двумя окнами на торцевых стенах. Диван и кресло стояли по разные стороны от обложенного кирпичом камина. Камин давно никто не чистил, обгоревшие поленья были покрыты толстым слоем пепла. Перед камином на металлической решетке находился аккуратно сложенный сухой хворост для растопки. На вокзале в Лондоне я купила свежий номер журнала «Vogue», чтобы за чтением скоротать время в поезде. Глянцевая бумага упорно не желала загораться. Я опустилась на колени и стала дуть в камин изо всех сил. Пепел полетел во все стороны, попал мне в глаза и осел на щеках и носу. Наконец, после долгих усилий, в очаге появился слабый огонек. Я стащила с себя влажный плащ и повесила на спинку кресла. В кармане я обнаружила ленточку. Она пришлась как нельзя кстати — я стянула волосы на затылке в узел. Диван выглядел не слишком привлекательно. Спинка казалась влажной и, очевидно, была жилищем разнообразных насекомых. Но, опустившись на диван, я поняла, что никакая сила в мире не заставит меня подняться вновь. Я сняла туфли и стянула чулки, голые ноги вытянула к огню. Меня сковала усталость. Я откинулась на спину, не забыв закутать голову шарфом, чтобы помешать насекомым забраться в волосы.

Постепенно просыпались звуки дома. В камине уютно потрескивали сухие дрова, капли воды стекали сквозь отверстие в крыше и шипели, падая на раскаленную трубу. Где-то в углу раздавался шорох — очевидно, мышь спешила по своим неотложным делам. Дождь барабанил по разбитым стеклам окон. Огонь разгорелся сильнее. Свечи отбрасывали дрожащие тени на стены. Я ощущала абсолютное одиночество. Только три человека на свете знали, где я нахожусь. Двум из них не было до меня абсолютно никакого дела. Я задумалась. Мысль об одиночестве терзала меня.

Не успела я закрыть глаза, как бледное лицо Алекса нависло надо мной. Невероятным усилием воли я отогнала видение прочь. Жизнь в Лондоне все больше отдалялась от меня, все меньше походила на реальность. События, произошедшие не так давно, напоминали дешевый спектакль, глупую трагикомедию. Даже мое активное участие в действе не придавало спектаклю ощущения реальности. Сцена за сценой разворачивались перед моим внутренним взором, звучали обрывки фраз — моменты высокой трагедии и низкого фарса. Я сидела в кресле в зрительном зале и внимательно смотрела, как актеры играют свои роли. Боль в измученных руках и пульсация в поцарапанных ногах не давали провалиться в сон. Персонажи в моей голове забыли свои роли и смешались в беспорядочном хороводе…

Я проснулась и некоторое время не могла понять, где нахожусь. В комнате царил полумрак. Огонь пылал, угли в камине приобрели пунцовый оттенок, свечи почти сгорели. Я посмотрела на часы. Половина восьмого. Что-то разбудило меня — я услышала странный звук. Кто-то энергично царапал когтями о порог через короткие интервалы времени. Первой мыслью было: это таинственный свистун, который преследовал меня в лесу.

— Джордж?

Царапание возобновилось с новой силой. Туфли были холодными и мокрыми, но я обулась. Тяжелый подсвечник вполне мог служить оружием. Я схватила его и крадучись подошла к двери. Порыв холодного ветра с улицы немедленно погасил свечи. Я почувствовала, как что-то мохнатое коснулось колен. Тень мелькнула через открытую дверь. Затем существо улеглось на пол возле камина и издало продолжительный вой.

От волнения пальцы не слушались меня. Я с трудом зажгла свечи и вздохнула с облегчением.

— Привет! — Я наклонилась, чтобы потрепать по загривку неожиданного гостя. — Ты тоже прячешься от дождя?

Пес посмотрел на меня. Крохотные огоньки свечей отражались в его глазах. Мохнатый незнакомец поднял хвост и замахал им приветственно.

— Хорошая собачка!

Пес вежливо заурчал в ответ. Он был довольно большим, размером с лабрадора, но гораздо мохнатее. Выглядел пес весьма дружелюбно. Я абсолютно ничего не знала о собаках. Когда я была маленькой, в доме у нас жила серая кошка по прозвищу Лулу. Я очень ее любила. Когда мама умерла, а отец женился на Фэй, дом превратился в обитель хорошего вкуса, где не осталось места домашним животным. Лулу переехала в другой дом — ее приютила наша домработница.

— Хочешь чего-нибудь перекусить? — спросила я.

Собака завиляла хвостом более интенсивно. В дорожной сумке у меня были хлеб, сыр, паштет, фрукты и бутылка вина. Я раскрыла сумку на диване. Гораздо удобнее принимать пищу, когда она обернута салфетками. Пес медленно, с задумчивым видом, разжевал ломоть хлеба. Паштет исчез в его пасти намного быстрее. Мы разделили на двоих кусок сыра — очень хорошего «Рокфора».

Собака старательно слизала крошки с морды, улеглась, положив голову между лапами, и уставилась на огонь. Спустя некоторое время она придвинулась ко мне и деликатно положила голову мне на ногу. Присутствие еще одного живого существа в доме наполнило меня удивительным ощущением покоя.

Я вдруг почувствовала, что должна выйти в туалет.

— Мне очень жаль, но я вынуждена побеспокоить тебя, — сказала я.

Пес поднял голову и заскулил. Я слезла с дивана и высоко подняла подсвечник. Напротив камина виднелся дверной проем. Это была единственная дверь, не считая наружной. Интересно, где же лестница, которая ведет наверх? Я знала, что в доме есть лестница. В темноте я успела разглядеть полукруглое оконце под крышей. Я шагнула в дверной проем и тут же свалилась на пол — я упала второй раз за сегодняшний день. Теперь препятствием оказалась низкая ступенька. Я больно ударилась локтем и прикусила язык. Я со стоном стала на ноги и тут же стукнулась головой о притолоку. Свечи осветили комнату. Она оказалась такой же длинной, как и предыдущая. Под окном виднелась широкая плоская раковина. Рядом с раковиной темнела дверь. В верхней части дверь придерживал гвоздь, крепко забитый в потолок. Я схватила сковородку, которая висела на крючке, и стукнула ею несколько раз по гвоздю. Дверь с визгом распахнулась. Поток холодного ночного воздуха задул свечи. Когда я присела под колючим влажным кустом, собака принялась страстно вылизывать Мой нос.

Я размышляла: «Что за странное создание могло выбрать подобное жилье — нечто среднее между орлиным гнездом, англо-саксонской хижиной и эскимосским иглу?» С огромным удовольствием я вернулась в тепло комнаты. Пес прислонился к моим ногам. Я лениво чесала его за ухом.

Мое детство прошло в Чейн Уолк[3]. Мне очень хотелось иметь кошку. Лулу появилась в доме на мой пятнадцатый день рождения. Мама полагала, что держать животных в доме в огромном Лондоне жестоко. Она была уверена, что несчастные четвероногие существа будут тосковать по просторам, деревьям, запахам живой природы. Мама не любила город за шум транспорта, гарь выхлопных газов, улицы, закованные в кирпич и бетон. Ей тяжело было свыкнуться с замкнутым пространством, в котором существовали городские жители.

Родители в конце войны купили по дешевке дом в Челси[4]. Дом должен был стать временным убежищем.

— Как только папа разбогатеет, дорогая, мы купим старинный особняк за городом, — часто повторяла мама. — Вокруг дома будут лужайки, клумбы с яркими цветами, фруктовый сад и лес, в котором будет водиться всякое зверье.

Шли годы, мама украшала свой рассказ о воображаемом семейном очаге новыми деталями. Папа никак не становился богаче. Мне было нелегко понять, почему. Отец часто рассказывал о рынке, жаловался на то, что он непредсказуем. Я представляла отца стоящим за красочным прилавком, на котором высятся груды фруктов и овощей, точь-в-точь как на картинках в моих детских книжках. Когда я узнала, что отец торгует скучными бумажками под названием «акции», разочарованию не было предела.

К моему седьмому дню рождения фантастический дом в деревне уже украшали солнечные часы, голубятня, конюшня, искусственное озеро с лодками и фонтан, который, кроме своей основной задачи, еще и обрызгивал ничего не подозревающих гостей. Папа все еще не был богат. В это время он начал отдаляться от нас, а мама стала есть все меньше и меньше. Изменения были незаметны для меня. Я обратила внимание на то, что что-то происходит, лишь после слов дяди Сида. Дядя Сид, мамин брат, жил на берегу моря в Норфолке, в старинном каменном доме, в котором он и мама выросли.

Я обожала дядю Сида. У него были толстые гладкие лоснящиеся щеки и длинные, немного кривые зубы. Он говорил со старомодным аристократическим акцентом, более заметным, чем у мамы. Когда дядя приезжал навестить нас, то привозил рыбу с блестящей, как серебро, чешуей, крохотные коричневые креветки, пучки морских водорослей и причудливые ракушки. Мы ели на ужин рыбу с жареной картошкой в маленькой кухне, которая находилась в полуподвальном этаже. Дядя Сид рассказывал бесконечные истории о море. Море было его всепоглощающей страстью. Дядя не стал моряком только потому, что как единственный мальчик в семье вынужден был взять на себя заботы о ферме. Ферма была небольшой — всего лишь несколько акров заболоченной земли. Дядя разводил овец, держал гусей, коз и корову. Ему никогда не хватало денег. Иногда мне разрешали остаться у него. Мы вставали рано утром, выгоняли овец на пастбище и возились по хозяйству целый день. Вечерами я помогала дяде мастерить безделушки из раковин, которые мы собирали на берегу. Мама хохотала до слез, когда я говорила, что мечтаю провести всю жизнь на ферме. Она говорила:

— Ты не знаешь, каково это — жить без электричества, каково бродить по колено в грязи большую часть года, с сентября по май, каково оставаться в холодном доме с чадящим камином. Подожди немного, ты увидишь мой дом. Мой дом будет самым прекрасным в мире местом.

— Сильвия! — обратился как-то дядя Сид к маме во время одного из наших ужинов, состоящего из рыбы и картошки. Он прервал мамин рассказ о самом прекрасном в мире доме. — Как поживает Чарли (Чарльзом звали моего отца)? Он еще не разбогател, но все же достоин награды за старание? Черт побери, я уже забыл, когда в последний раз видел его!

Тень пробежала по маминому лицу.

— Не называй его Чарли. Ты ведь знаешь, как он ненавидит это имя.

— Ненавидит? Но я ничего не могу с собой поделать. Я называю его так по-дружески. Я ни за что не стану называть мою маленькую Фредди Эльфридой. Что взбрело тебе в голову, почему ты назвала девочку так?

— Я нашла имя, роясь в книжках. Оно показалось мне милым. Эльфрида означает «королева эльфов». Я думала о крошечных феях, которые танцуют на летней поляне среди цветов.

Мама всегда была неисправимо романтичной.

— Вот как! Но ты не ответила на мой вопрос: где мистер Чарльз Сванн — назову его полным именем — проводит дни и ночи? Он слишком много работает для человека, которого ждут дома жена и дочь.

Мама отшутилась в ответ. Она пробормотала что-то о старомодных деревенских повадках дяди Сида. Я не запомнила окончания разговора, но спустя много месяцев поняла, что дядя Сид был прав. Я осознала, что довольно давно отца постоянно не бывало дома.

Когда мама умерла, дядя Сид вручил мне ее свадебную фотографию. Других фотографий у меня не было. На небольшом листе пожелтевшей бумаги стройная девушка с розой в волосах смотрела прямо в объектив и смеялась от счастья. Фотография была черно-белой, но я помнила, что у мамы были рыжие, как и у меня, волосы и зеленые, будто изумруды, глаза. Но больше всего мне врезалось в память, как мама одиноко сидела в кресле у окна в гостиной и разглядывала корабли на реке. Ее глаза были темны от невысказанной тоски.

Через некоторое время после памятного разговора с дядей Сидом я начала находить бутылки, спрятанные в самых неожиданных местах: в комоде, за шторами в гостиной, в книжном шкафу. Очень много бутылок пряталось под маминой кроватью. Бутылки издавали ужасный зловонный запах, очень похожий на запах жидкости, которой папа заправлял зажигалку. Мама спала теперь подолгу. Ее движения стали замедленными и неловкими. Отец несколько раз скандалил с ней. Однажды дядя Сид приехал навестить нас и застал маму спящей в кухне на полу.

— О Сильвия, моя дорогая маленькая Сильвия… — грустно сказал он.

Я не могла сдержать слез. Дядя легко поднял маму на руки. Мама сделалась худой, почти невесомой. В ванной, когда она купалась, я увидела, что ребра у нее торчат, как у измученного тяжелой работой животного. Дядя пробормотал сквозь зубы:

— Господи, как мне отплатить ему за это? Есть ли наказание, достойное этого подонка?

Мама приоткрыла глаза и прошептала:

— Не сердись на него, Сид. Это я во всем виновата. Это я испортила ему жизнь. Брак по принуждению не делает людей счастливыми. О Сид, я так… — мама заметила меня, закрыла глаза и не сказала больше ни слова.

После этого случая мама стала проводить много времени, запершись в ванной. Ее постоянно тошнило. Лицо у нее стало бледным, его часто покрывали бисеринки пота. Отец кричал на маму. Он пытался заставить ее хоть что-нибудь съесть, но мама только улыбалась в ответ и подолгу смотрела на него своими зелеными, полными слез глазами. Отец пригласил доктора. Взрослые закрылись в гостиной и долго беседовали о чем-то — я прижалась ухом к замочной скважине, но слышала лишь приглушенные голоса. Большинство слов, которые удалось подслушать, были мне непонятны. Я запомнила только «напряжение», «печень», «абсолютный покой». Маму уложили в постель. К ней была приставлена сиделка. К губам сиделки словно приклеилась улыбка. Она улыбалась, когда шел дождь, когда у мамы была рвота, когда не было никакого повода улыбаться… Я думала, что сиделка улыбается даже во сне. Она называла меня бедной маленькой овечкой. Мне не хотелось быть овечкой, но я с ней не спорила.

Тем не менее покой и уход помогли. Маму перестало бесконечно тошнить. Ее глаза вновь засияли, а все бутылки исчезли из дома, как по мановению волшебной палочки. Мы снова стали подолгу разговаривать, как в старые добрые времена. Я рассказывала о школе, учителях, девчонках-подружках. Мама читала стихи, которые мы обе любили. Я часто рисовала ее портреты, не забывая изобразить на бумаге щеки розовее, а губы краснее, чем они были на самом деле. Однако мама отказывалась принимать пищу.

Иногда я приносила ей немного рассыпчатого риса или супа на говяжьем бульоне, который варила сиделка. Я изображала птицу, а мама — моего птенца. Я бранила ее за непослушание. Тогда она просила доесть за нее ужин, чтобы сиделка не выговаривала ей.

— Честное слово, дорогая, я съела полностью свой ленч, когда ты была в школе. Не заставляй меня, я боюсь растолстеть. Посмотри! — мама показывала на живот.

Мне хотелось верить, что она действительно поправилась. Мама просила никому ничего не говорить, я не могла ей отказать, ведь я так ее любила…

— О Фредди! — сказала она однажды. — Мне так хочется скорей поправиться и встать на ноги. Я так хочу прогуляться с тобой! Мы поедем к дяде Сиду. Ты будешь бегать по берегу, а я смогу закончить Еванджелину.

Еванджелиной звали куклу, которую мама мастерила для меня. Мама прекрасно шила. Еванджелина была сделана из бледно-розового бархата. У нее были вышитые голубыми нитками глаза, пунцовыми — крохотный рот и кнопка вместо носа. Светлые вьющиеся волосы куклы были сделаны из узеньких полосок шелка. Одета она была в голубое платье, поверх которого был накинут красный плащ. На одной ноге красовалась туфелька из коричневой кожи. Хотя кожа была очень тонкой, мама с трудом могла проткнуть ее иголкой. Ее руки исхудали и стали похожими на жердочки. Мама ждала, когда к ней снова вернутся силы, чтобы взяться за вторую туфлю.

Каждый вечер после школы я мчалась наверх, в мамину спальню, и читала ей что-нибудь. Еванджелина обычно находилась на подушке рядом с мамой. Поверх простыни лежали мягкие розовые ручки куклы рядом с белыми мамиными. Голубые глаза Еванджелины всегда были широко открыты, казалось, что она внимательно слушает. Мама часто засыпала под мое чтение. Я аккуратно клала книгу на пол, подходила к кровати, целовала по очереди маму и куклу и на цыпочках выходила из комнаты.

Однажды во время нашего традиционного вечернего чтения, бросив взгляд поверх книги, я заметила, что мама уснула. Ее рот был слегка раскрыт. Был хорошо виден нижний ряд зубов. Когда я подошла ближе, то заметила, что мамины глаза широко раскрыты, как и у куклы. Я наклонилась, поцеловала маму в щеку, потом еще раз поцеловала — в лоб. Меня радовало то, что мама хорошо отдохнет.

— Мама крепко спит, — сказала я сиделке, которая возилась в кухне, — хотя ее глаза широко раскрыты.

— Я должна посмотреть, что с ней.

Я не понимала, что случилось с сиделкой. С ее лица моментально исчезла улыбка.

Я помчалась наверх вслед за ней. Обычно сиделка взбиралась по лестнице медленно, останавливалась на каждой ступеньке и приговаривала:

— О Господи, эта лестница убьет меня!

Сейчас же сиделка взбежала наверх без остановок. Она отдышалась возле двери в мамину комнату, затем подошла к кровати.

— У мамы не будут болеть глаза, когда она проснется? — спросила я шепотом.

Сиделка опустила руку и провела ею по маминому лицу, закрывая ей глаза.

— Нет, моя девочка. У мамы больше никогда не будут болеть глаза. Твоя мама отправилась на встречу с Иисусом. Он исцелит все ее болезни, утешит и успокоит…

Я тогда не осознала до конца ужасающую правду, но жуткая волна поднялась в груди, заставив сердце сжаться. Я поняла, что больше никто не утешит меня…

Глава 3

Я сидела в партере в Ковент-Гарден. Оркестр играл увертюру к «Лебединому озеру». Директор театра спустился в зрительный зал и спросил: «Кто из публики знает партию Одетты-Одиллии? Прима-балерина сломала ногу. Спектакль под угрозой срыва». Я вскочила с места, сделала пируэт, пробежала вдоль рядов и бабочкой взлетела на сцену. Оркестром дирижировал мой отец. Он взмахнул палочкой, и я оказалась облаченной в белую пачку и нежно-розовые пуанты. Заиграла музыка. Вдруг я с ужасом поняла, что забыла движения. Я неловко подпрыгивала на месте, испуганно размахивала руками. Зрители в зале корчились от хохота. Злой колдун Ротбард появился на сцене в клубах красного дыма. Он взмахнул посохом, и у моих ног заплескалось озеро. Ротбард снял с лица маску. Передо мной стоял Алекс и протягивал ко мне руки. На поверхности озера появилась высокая волна. Еще мгновение — и она поглотила меня…

Я проснулась. Сердце бешено колотилось. Было ужасно холодно. Я не могла пошевелить ногами. Подняв руку, я с удивлением обнаружила, что спала одетой в джерси. Только сейчас я все вспомнила. Мерцающий зеленоватый свет, который проникал в окно, заставлял окружающие предметы приближаться и вновь исчезать. Я услышала, как кто-то причмокивает. Пес развалился на моих ногах. Он согрел меня своим телом, и это позволило мне заснуть.

Я посмотрела на часы. Было половина восьмого утра. Ночь прошла ужасно. Время от времени я проваливалась в кошмарный сон. Просыпаясь, я с ужасом осознавала, что лежу на грязном диване в полуразрушенном коттедже в Дорсете, далеко от всех, кого знаю и люблю. Меня снова преследовал тихий, почти неуловимый звук. Кто-то насвистывал неизвестную мелодию. Я прислушалась — где-то вдалеке церковный хор начал утренние песнопения. Успокоившись, я опять погрузилась в дремоту, но тут же вновь резко привстала на диване. Я узнала знакомый мотив. Птицы не поют «Soave sia il vento». В церкви, как мне известно, эта мелодия также не пользуется популярностью. А может, мне просто померещилось?

Теперь, при свете дня, ночные страхи казались смехотворными. Я чувствовала себя разбитой. Во рту пересохло, ощущался неприятный привкус. Я не чистила зубы двадцать четыре часа. Тело ломило. Мне было холодно, только ногам под тяжестью мохнатого пса было более-менее тепло. Огонь в камине погас. Одинокие угли багрово мерцали в сером пепле. Я попыталась подняться. Пес недовольно зарычал, нехотя подвинулся и освободил мои ноги.

— Привет! — Влажные глаза вопросительно уставились на меня. Я почувствовала, что должна что-то сказать. — Разве твой хозяин не будет искать тебя? — Шерсть у пса была коричневого цвета с желтоватым оттенком и темными полосками вдоль позвоночника и за ушами. Его морда имела благородный вид, он чем-то напоминал льва. Судя по седине, пес был преклонных лет. Шерсть была длинной и довольно чистой. Животное не казалось брошенным. — Ты тоже хочешь пить? Пойдем, поищем на кухне.

Пес спрыгнул с дивана и побежал за мной. Я хорошо запомнила ступеньку на входе и низкую притолоку. В утреннем свете кухня выглядела более привлекательной. На покрытом паутиной комоде стоял фарфоровый сервиз. Рядом с небольшим черным очагом прислонился к стенке стол. Единственный кран нависал над плоской раковиной. Несколько чашек и тарелок стояли на столе среди сухих листьев, которые занес ветер сквозь разбитое окно. Очевидно, крестная Виолы покинула дом неожиданно.

Порыв ветра с улицы пошевелил сухие листья. Ветви дерева зашуршали по стене. Пес стал яростно чесать задней лапой за ухом. Обычные звуки казались грустными в заброшенном месте. Я пыталась представить женщину, которая когда-то стояла на том же месте, на котором сейчас стояла я. Как она жила, что ее волновало, о чем она думала? Чему радовалась, о чем грустила? Она ухаживала за садом, подстригала траву на лужайке, готовила еду, принимала гостей. Теперь только ветер обитает в ее доме…

То немногое, что знала о жизни в деревне, я почерпнула из книг. Сезонные праздники, матчи по крикету на зеленой траве, вечерние чаепития, игра в бридж или вист долгими зимними вечерами. Обязательные собрания прихожан местной церкви; разговоры о достопримечательностях и истории края в холле деревенского муниципалитета; рюмка шерри в компании соседей на Рождество.

На стене, слева от раковины, висело зеркало. Я стала рассматривать свое мутное отражение. Лицо было болезненно бледным. Под глазами — темные круги. Рыжие волнистые волосы спадали на плечи, как на картине художников Раннего Возрождения. Мне не понравилось, как я выгляжу. Я обожала налет романтичности у других, но сама предпочитала смотреть на мир ясными глазами. После суровых вчерашних испытаний волосы торчали в разные стороны, как лучи солнца на детском рисунке. Я пригладила их ладонью.

Смотрела ли крестная Виолы на себя в зеркало с тревогой? Пыталась ли она разглядеть изменения на своем лице? В самом начале болезни она еще должна была осознавать, что с ней не все в порядке: потеря памяти, затрудненность речи. Мне было страшно представить, что чувствует человек, который день за днем теряет частицу себя, замечает, как постепенно меняется окружающий мир. А его привычный образ в зеркале уступает место неизвестно откуда взявшемуся незнакомцу.

Я всегда была решительной и целеустремленной, но события последних недель превратили меня в растерянную нерешительную особу. Меня жутко пугала перспектива утратить контроль над собой. Бедняжка, очевидно, тоже этого боялась. Она утратила простейшие навыки, такие как обычный разговор по телефону или приготовление обеда. Она утратила все, что позволяло наполнить день. Каково это — на секунду прийти в себя и обнаружить, что ты выгуливаешь пса по улице в одной ночной рубашке?

Пес сидел у моих ног и преданно смотрел мне в лицо. В голове, как вспышка молнии, пронеслась мысль: «Так вот почему ты пришел ночью! Ты подумал, что она вернулась. Она была твоей хозяйкой, не правда ли? О, как грустно…»

Пес ткнулся влажным носом в мою ногу выше колена. Я наклонилась, чтобы погладить его. Странные люди, которые увезли его хозяйку, очевидно, попытались пристроить его к соседям. А хозяйку увезли далеко, в незнакомое суровое место, где она умерла в одиночестве… Я заставила себя остановить мрачный поток мыслей. Нервное напряжение и недостаток сна сделали меня слишком впечатлительной. Заржавевший кран никак не хотел поддаваться. Наконец он со скрипом уступил. Струя рыжей воды хлынула в раковину. Опавшие листья, которые лежали в раковине, закружились в водовороте. Через пару минут вода стала чистой и прозрачной. Я вымыла лицо, руки и шею и почувствовала себя гораздо лучше. Взяв со стола миску, я сполоснула ее, набрала воды и поставила на пол. Пес сделал несколько шумных глотков, а утолив жажду, отошел, облизываясь.

Я подняла миску и осмотрела ее более внимательно. По краям, на фоне нежной кремово-белой глазури, были нарисованы черные, красные и зеленые фигурки. Судя по работе, столовый сервиз был старинным. Я предположила, что он был изготовлен в XVIII веке. Благородное изделие мастера, жившего очень давно, выглядело несколько нелепо на фоне облупившихся стен. На оконных шторах были изображены птицы и цветы. Я с трудом разглядела узор под слоем паутины. Шторы висели неровно и были не очень аккуратно подшиты снизу. Вне всякого сомнения, их перешивали из штор большего размера. На столике рядом с раковиной стоял бокал на высокой ножке, судя по всему, старинный и очень дорогой. Я нашла тряпку и смахнула паутину со стенок бокала. Прекрасный рисунок — Юпитер, соблазняющий Венеру, — возник передо мной.

Все, что было в коттедже, включая посуду, принадлежало Виоле. Мне было интересно, испытывала ли она какие-либо чувства по отношению к своей крестной. Виола никогда не рассказывала мне о ней. Жизнь моей подруги была окружена дымкой таинственности. Ее вырастила и воспитала тетя. Мне ни разу не довелось слышать, чтобы Виола рассказывала о своих родителях, а я не хотела расспрашивать.

Мы с Виолой были знакомы с детства. Я хорошо помнила ее скромной худенькой девочкой с темными кудрявыми волосами. Моя мачеха дружила с ее тетей. Признаюсь, я до сих пор не могу понять, что связывало их. Мачеха занималась дизайном довольно большого особняка в Ричмонде, в котором жила тетя Виолы. Наверняка их дружба завязалась в то время. Из-за шестилетней разницы в возрасте мы с ее племянницей не были близки. Друзьями мы стали только в прошлом году, после того как случайно встретились на вечерних курсах по изучению творчества Ватто[5] и французской живописи. Разница в возрасте перестала быть такой заметной, мы сразу же понравились друг другу. Вчера, перед тем как отправиться на вокзал, я отослала Виоле записку, в которой было только три слова: «Опускаюсь на землю…»

Я вернулась в гостиную. Остатки оконных стекол были покрыты пятнами грязи. Дневной свет, который проникал в комнату, расцвечивал зайчиками потертый персидский коврик перед камином. Ветер смел желтые листья на полу в длинные дорожки. Внутреннее убранство дома стоило не дорого, но было подобрано тщательно и свидетельствовало о хорошем вкусе хозяев. Я снова подумала о предыдущей хозяйке. Она, очевидно, проводила уйму времени в антикварных магазинах, стараясь пополнить свою коллекцию вещицей поизящней.

На столе стоял древний граммофон. Я подняла крышку и поставила пластинку, не забыв сдуть с нее пыль. Раздались печальные звуки скрипки. Я была поражена романтичностью крестной Виолы и несколько изменила мнение о ней. Вновь покрутив ручку и очистив иглу от пуха, я сменила пластинку. Поначалу из широкой трубы раздавались лишь шорох и скрип, затем чарующие звуки симфонического оркестра заполнили комнату. О чем думала хозяйка дома, когда сидела за столом и слушала эту прекрасную музыку?

Между камином и одним из окон возвышался огромный книжный шкаф, который закрывал собой весь простенок. На трех верхних полках стояли Шекспир, Диккенс, Томас Гарди и Энтони Троллоп[6]. На нижних — собрания сочинений Блейка[7], Китса[8] и Джона Донна. Рядом тома Толстого, Бальзака и Гете. Обычно эти книги так и стоят на полках непрочитанными. Произведения Мери Уэбб[9], Комптона Макензи[10], Элизабет фон Арним[11], Констанс Холм[12] и Бенсона[13] указывали на то, что бывшая хозяйка дома была большой любительницей чтения.

На подоконнике обложкой вверх лежала раскрытая книга — роман Джона Мида Фолкнера[14] «Мунфлит», которым я когда-то зачитывалась. Это было более чем совпадение. Я закрыла глаза, пытаясь вызвать в воображении образ крестной Виолы. Глаза слезились, я не смогла увидеть ничего, кроме разноцветных пятен.

На полке между творением Кэтрин Мэнсфилд[15] «Блаженство» и романом Мередита[16] «Эгоист» зияло пустое место. Я поставила «Мунфлит» на место. Старушка до конца не утратила способности читать и понимать прочитанное. Или это был всего лишь рефлекс: держать книгу в руках и бездумно смотреть в сад?

Осмотрев внимательно комнату, я решила, что должна сделать все возможное, чтобы сберечь эту коллекцию разнообразных предметов, которую собирали в течение целой жизни. Я понимала, что рано или поздно вернусь в Лондон. Мой побег был эгоистичным и безответственным поступком. Я должна позволить Фэй, отцу и всем тем, кого ранило мое бегство, излить свою злость на меня. Я должна покорно выслушать упреки Алекса. Как только я об этом подумала, к горлу подступил комок. Я ведь могу отложить возвращение на несколько часов хотя бы для того, чтобы подробно рассказать Виоле о состоянии коттеджа. Она должна будет решить, как поступить с домом: оставить или продать.

Неожиданно раздался лай. Секундой позже я услышала пронзительный свист, и вскоре Джордж просунул голову в дверь.

— Меня прислала миссис Крич. Она желает знать, может, тебе что-нибудь нужно? Привет, старушка! Как поживаешь? — собака перестала лаять, узнав мальчика, и улеглась возле камина, поближе к тлеющим углям.

— Как мило! Кто такая миссис Крич?

— Она владелица магазина, а еще работает почтальоном. Не обольщайся, она просто сгорает от любопытства. Дедушка вчера рассказал ей о тебе. Она желает разведать как можно больше, чтобы потом рассказать посетителям магазина.

— О, боюсь, что ей нечего будет рассказывать. Я возвращаюсь в Лондон ближайшим поездом.

— Никогда! — Джордж, казалось, был поражен до глубины души. — Ты приехала сюда, разодетая, как кинозвезда, только для того, чтобы взглянуть на заброшенный дом и сразу же уехать обратно? Что случилось? У тебя приступ ностальгии?

— Совсем нет.

— Я могу трижды обежать вокруг земного шара и не буду испытывать ностальгию. Я смогу жить на Луне и буду только рад, что нахожусь так далеко отсюда.

— Не сомневаюсь. Скажи, пожалуйста, это не ты свистел в саду ночью?

— Может, старина Ник. — Джордж наклонился к собаке. — Что Клауи делает здесь? Почему она с тобой?

— Клауи? Какое странное имя! — Собака приподняла голову и добродушно зарычала в ответ. — Я думала, что она когда-то жила в этом доме.

— С какой стати! Клауи никогда не жила здесь. Собака принадлежит владельцам Гилдри Холла.

— О! — Я несколько смутилась: интуиция меня подвела. — Ты не мог бы принести мне кое-что из магазина? Думаю, что буду чувствовать себя гораздо лучше, если позавтракаю перед дорогой. Купи, пожалуйста, небольшую буханку хлеба, несоленого сливочного масла, пару пакетиков китайского чая. И что-нибудь для собаки… Как ты думаешь, она любит колбасу?

Джорджа чрезвычайно развеселил мой вопрос. Он корчился от смеха, его лицо покраснело, из глаз потекли слезы. Мне порядком надоело наблюдать за внезапным приступом дикого хохота.

— Ты совсем ничего не знаешь. Колбаса для собаки! Ты, ты… У тебя наверняка есть толстая чековая книжка и солидный банковский счет. Китайский чай и масло! Какое масло ты хочешь?

— Несоленое. Конечно, у меня есть и банковский счет, и чековая книжка… — Я вдруг замолчала, вспомнив, что мой банковский счет представляет не большую ценность, чем коллекция обычных перламутровых раковин или связка разноцветных бус. По настоянию Алекса я перевела все свои сбережения на общий счет для того, чтобы он мог «присматривать за деньгами». Поначалу я противилась, но в конце концов Алекс победил. Я была не в состоянии выдержать его напор. Через мгновение после того, как я сниму деньги с общего счета, Алекс будет знать, где я нахожусь, и свалится на голову как гром среди ясного неба. — Возьми один фунт. Думаю, ты сможешь купить все необходимое. Если останется сдача, возьми себе сладостей.

— Хорошо. Но не думаю, что стоит покупать колбасу или сосиски для Клауи. Ее от них стошнит. — Джордж свистнул. — Эй, девочка, пошли со мной!

Джордж выскочил на улицу, оставив входную дверь распахнутой. Клауи потрусила за ним. Температура в доме, и без того низкая, стала приближаться к абсолютному нулю. Я взяла остатки журнала, чтобы снова разжечь огонь. Следующим шагом было вскипятить чайник. На кухне была газовая печка, но я не удивилась, когда, повернув кран, поняла, что газа нет. Черный чайник висел на перекладине над очагом. Мне пришлось для растопки очага использовать бумагу, в которую был завернут ужин. Для того чтобы уберечь фрукты от вездесущей пыли, я положила их обратно в сумку, которая оставалась единственным относительно чистым предметом в коттедже. Я не включала себя в список чистых объектов. Дым из камина, вчерашние падения и ночь, проведенная на сыром диване, без сомнения, оставили след на моем теле и одежде.

Я открыла кран, чтобы дать ржавой воде стечь, затем сняла чайник и наполнила его до краев. Вода сквозь отверстие в раковине полилась на пол. Я шепотом выругалась. В это время в зеркале показалось мужское лицо.

— О Боже! Ты, оказывается, умеешь ругаться. Прошу прощения за то, что напугал тебя. Я окликнул с улицы, но никто не отозвался.

Передо мной стоял вчерашний незнакомец, тот, который гарцевал передо мной на лошади. Теперь, в утреннем свете, он казался гораздо моложе. Вероятно, ему было не больше тридцати. Мой незваный гость наклонился, чтобы вытащить крышку от чайника, которая закатилась под раковину. Его светлые прямые волосы упали на лоб и почти закрыли глаза. На нем были костюм для верховой езды и ботинки на толстой подошве. Одежда не бросалась в глаза, но незнакомец не производил впечатление человека, который боится выделиться из толпы. Я вдруг вспомнила о своей запачканной одежде и растрепанных волосах.

— Вы всегда врываетесь в чужой дом так бесцеремонно?

— Конечно.

— О!..

— Местные жители не придают большого значения формальностям. Я пришел узнать, не смогу ли чем-нибудь помочь?

— Как мило! — я почувствовала себя пристыженной. — Как вы узнали, что я нахожусь здесь?

— Я встретил Джорджа. Он шагал по дороге с важным видом, зажав деньги в руке. Джордж рассказал мне о ваших экстравагантных привычках. Вы, очевидно, давно не посещали деревенский магазин?

— Довольно давно, — я холодно улыбнулась. — Если вы действительно хотите помочь, разожгите огонь в камине. У меня ничего не получается.

— Скорее всего, в дымоходе галки свили гнездо. Как долго вы собираетесь оставаться здесь? Я могу вызвать трубочиста.

— Спасибо, не стоит беспокоиться. Я уезжаю сегодня.

— Так быстро? Зачем вообще было приезжать сюда?

Незнакомец смотрел на меня вопросительно. Я не могла обвинить его в излишнем любопытстве. На самом деле постороннему наблюдателю я могла показаться взбалмошной, если не сумасшедшей. Глаза моего собеседника были светло-карими, почти золотыми, ресницы — длинными и пушистыми. Его верхняя губа напоминала женскую — хорошо очерченная, похожая на букву «v».

— Хм… Попытаюсь объяснить. Мне хотелось исчезнуть из Лондона на несколько дней. Моя подруга, девушка, которой принадлежит этот коттедж, предложила пожить здесь. Она понятия не имела, в каком ужасном состоянии он находится. Крестную Виолы увезли отсюда, когда она заболела. В коттедже никто не жил гораздо дольше, чем мы предполагали.

— Крестная Виолы?

— Хозяйка дома. — Незнакомец довольно туго соображал, хотя и не выглядел идиотом. — Я даже не знаю ее имени. Может, вы знаете?

— Боюсь, что нет. — Незнакомец продолжал улыбаться. — Знаете, несмотря на черные полоски на лице, вы чертовски привлекательны.

Я боялась взглянуть на себя в зеркало, но всегда держалась с достоинством, даже если выглядела не самым лучшим образом.

— Вам не кажется, что девять часов утра — не самое подходящее время для флирта?

— Возможно. — Циничные нотки исчезли из его голоса. Он выглядел приветливым, почти виноватым. — Давайте найдем кастрюлю для воды, а затем я поджарю тосты. После завтрака вы скажете, в котором часу считаете возможным начать флиртовать с вами… А вот и вилка для тостов! — Мужчина снял вилку с крючка над очагом. — Где может быть нож для хлеба? Ага! — Он взял нож со стола и вручил мне. — Разделочную доску следует помыть. Нам понадобятся заварной чайник и две чашки.

— Две чашки?

— Вы полагаете, что я позволю вам давиться завтраком в одиночестве и проливать слезы, тоскуя по мемориалу Альберта? Кстати, я добавил молоко и мармелад в список покупок.

— Как вы узнали, что я живу в Лондоне?

— Мне сказал Ролливер. Ролливер работает носильщиком на станции. Вчера, когда я увидел, как прекрасная незнакомка, нагруженная двумя чемоданами, выходит из тумана, не мог сдержать любопытства. Ролливер подтвердил мои подозрения. Он сказал, что вы приехали на лондонском поезде… Я попытаюсь оживить огонь в камине. Вы, кажется, никогда не проводили летние каникулы в скаутских лагерях, не правда ли? — а затем тоном заправского Дон Жуана: — Я накрою на стол…

Мой гость уверенным шагом отправился в гостиную. Я проводила его взглядом, а затем украдкой посмотрела на себя в зеркало. Черная полоса сажи, вероятно от чайника, пересекала лоб. Мне с трудом удалось оттереть ее под струей ледяной воды. Я не была уверена, что этому человеку стоит позволять вести себя подобным образом — бесцеремонно, по-хозяйски. Положа руку на сердце, я вынуждена была признать, что рада появлению живой души. Я была так одинока!

Чувство одиночества не часто посещало меня. Художник-портретист обычно устанавливает довольно тесные отношения со своими клиентами. Подавляющее большинство людей, оставшись наедине с художником, забывают о привычной сдержанности. Почти у всех развязываются языки. Я всегда наслаждалась редкостной привилегией иметь возможность быть поверенной человеческих душ. Заурядный банковский клерк неожиданно оказывался заядлым авантюристом, а гламурная светская львица таила в душе целый клубок комплексов и страхов. Я чувствовала себя психиатром и священником одновременно. Мне никогда не было скучно.

— Я все принес, — в кухню ворвался Джордж.

Клауи забежала следом, радостно бросилась к моим ногам и стала энергично скрести грязными когтями мои колени, словно успела ужасно соскучиться за четверть часа разлуки. Я почувствовала себя польщенной таким проявлением привязанности.

— Миссис Крич сказала, что никто никогда не спрашивал у нее несоленое масло. Я лучше не буду говорить, что она ответила, услышав о китайском чае. — Джордж ухмыльнулся и вручил мне несколько бумажных пакетов. — Она сравнила тебя с царицей Савской. В ее устах эти слова не звучали как комплимент.

— Миссис Крич, может… Забудь об этом, — спохватилась я вовремя. Джордж был слишком юн, чтобы выслушивать то, что вертелось у меня на языке. — Это ветчина для Клауи? — Я открыла пакет, в котором находились водянистые лиловые ломти. — Ветчина не внушает доверия. Я боюсь отравить собаку.

Клауи проигнорировала мои опасения. Она проглотила почти четверть фунта ветчины в три приема.

— М-м, новозеландское масло и чай «Брук Бонд»! А это что? — Передо мной на столе появился горшочек бледно-розового джема и банка сгущенного молока. — Спасибо. Хватило денег, чтобы купить что-нибудь для себя?

Джордж раскрыл рот, демонстрируя ярко-красную жевательную резинку.

— Я купил две упаковки, не страшно?

— Все в порядке. Хочешь остаться позавтракать?

— Отлично, Джордж, можешь быть свободен, — раздался голос из гостиной. — По дороге зайди к Дикону и скажи: пусть займется изгородью у подножия холма, не дожидаясь меня. Если отправишься прямо сейчас, получишь пять пенсов. — Джордж раздумывал. Было видно, что ему не очень хочется идти. Мой незваный гость появился в дверях кухни. — Беги немедленно, или у тебя будут проблемы.

Джордж не стал больше раздумывать. Деспот наколол на длинную вилку кусок хлеба и поднес к огню. Деревенский воздух, наполненный ароматами диких растений, совершил чудо — я ощутила зверский аппетит. Запах тоста казался таким заманчивым, что я готова была съесть его прямо на месте, без масла и мармелада. Клауи подошла и села у моих ног. Мы обе не отрывая взгляда следили за тем, как хлеб, переворачиваясь на вертеле, покрывается золотистой корочкой.

— Привет, собачка! Это не для тебя, прожорливая псина, — предупредил мой гость, затем, повернувшись ко мне: — Я вижу, что ты способна очаровать даже собаку.

— Клауи появилась здесь ночью, когда я спала.

— На самом деле собаку зовут Хлоя, — засмеялся мой гость. — Помните, у Мередита есть «Рассказ о Хлое». Госпожа девушки задумала бежать с негодяем обольстителем. Для того чтобы предотвратить побег, Хлоя в отчаянии повесилась на крыльце. Я называю подобный поступок чрезмерной реакцией. Она ведь могла запереть свою госпожу в доме и спрятать ключи. А вот эта Хлоя позволит вынести из дома все за сахарную косточку.

— Я не читала это произведение, но заметила его на книжной полке. Это ведь совпадение, не правда ли?

— Совпадения иногда случаются. Если бы совпадений не существовало, то не было бы и самого слова «совпадение».

Я ласково погладила собаку.

— Мне почему-то показалось, что Хлоя жила здесь, но Джордж заверил, что нет. Интересно, а хозяева Гилдри Холла не будут волноваться, думать, куда это запропастилась собака?

— Вы, очевидно, не знакомы с местным диалектом. Правильно произносить Гилдерой. Отвечаю на ваш вопрос: нет, мы не будем волноваться.

— Значит, вы…

— Гай Гилдерой. — Он переложил вилку для тостов в левую руку и протянул мне правую. — Безумно рад с вами познакомиться.

Мне послышалась легкая ирония в его голосе.

— Эльфрида Сванн. Друзья называют меня Фредди.

— Я так и предполагал, что ваше имя будет изысканным: Розамунда, например, или Летиция. Мне нравится Фредди. Ваше имя очаровательно и бисексуально, как у героини Шекспира. Следуйте за мной, мисс Эльфрида Сванн, завтрак уже готов.

Гай успел вытереть пыль со стульев и стола и раздобыл где-то кувшинчик для молока.

— Необычный чай. Такой чай хорошо пьется из пустой консервной банки.

— В цыганском шатре…

— Я пришлю вам свежего молока с фермы, позднее.

— Очень любезно с вашей стороны, но я возвращаюсь домой сегодня. — Я вдруг вспомнила, что у меня нет больше дома, мне некуда вернуться. — Я вернусь в Лондон, как только сделаю опись имущества для Виолы. Некоторые вещи в доме достаточно ценные, жаль, если они рассыплются в труху или станут добычей мародеров. Дверь не была заперта.

— Неплохая идея. Я помогу тебе. А сейчас возьми хлеб и намажь на него масло и мармелад…

— Спасибо. — Я размазала тонкий слой масла по хрустящему тосту. — Уверена, что тебе и без меня хватает забот. Не могу себе позволить отнимать у тебя драгоценное время.

— Сегодня суббота. Даже фермеры иногда отдыхают. Никаких проблем…

Суббота. Я посмотрела на часы. Было половина десятого. К этому времени дома я уже уложила бы волосы и сделала маникюр. Шелковое платье цвета слоновой кости, отделанное жемчугом, должно было бы сверкать на мне. Тетя Виолы одолжила мне для церемонии бриллиантовую тиару и очень дорогие серьги. Свадебный наряд был прекрасен, но слишком тяжел. В нем я чувствовала себя как жертва, которую ведут на заклание.

Я не имела ничего против торжественной свадебной церемонии, но каждый новый штрих, внесенный Фэй, приводил меня в ужас. Побег в мгновение ока изменил всю мою жизнь: я превратилась в бездомную, одинокую, никому не нужную бродяжку. Неудобства, связанные с ночевкой в запущенном холодном коттедже, сыграли свою роль. Меня переполняло отчаяние. К своему ужасу, я почувствовала, что голос у меня дрожит, а по щекам катятся слезы. Я закрыла лицо руками и отвернулась.

— Я самая настоящая дура, — пробормотала я сквозь слезы. — Если б я только знала, что следует делать, как поступить! Мне остается только броситься под поезд вместо того, чтобы сесть в вагон.

Выплеснув отчаяние, я почувствовала себя еще хуже.

— Послушай, нет ничего, что стоит человеческой жизни, — в голосе Гая Гилдероя звучало сочувствие. Насмешливые нотки исчезли. — Почему ты не расскажешь мне обо всем? Обещаю, что не буду больше флиртовать и не воспользуюсь твоим положением в корыстных целях… И ради Бога, поешь. Тост остынет.

Теплота в голосе Гая стала последней каплей. Я разрыдалась в голос. Гай ничего не делал, чтобы успокоить меня, только крепко сжал мои руки. В состоянии депрессии, в котором я находилась, слезы оказались спасением. Я долго плакала навзрыд, позабыв обо всем. Немного успокоившись, я вытерла слезы рукавом и, всхлипывая, взяла остывший тост.

— Никогда не думала, что буду вести себя настолько глупо. Наверняка так случилось потому, что мы с тобой совершенно незнакомы, иначе этого бы не произошло.

— Ты так прекрасна, когда плачешь. Глаза становятся яркими и прозрачными, как озера, наполненные кристально чистой водой. Мне доставляет удовольствие вид плачущей девушки. Я чувствую благородные импульсы в душе. Выпей еще чашку чая. Надеюсь, твой поступок был по-настоящему сумасшедшим. Ты зверски растерзала свою старую добрую бабушку, чтобы завладеть ее бриллиантами? Или ограбила банк? Нет, я знаю: однажды ты закрутила бурный роман с мужем своей лучшей подруги и теперь угрожаешь все ей рассказать, если он не отдаст тебе свои сбережения? Я прав или нет?

Я грустно взглянула на тост и покачала головой.

— Все еще хуже, чем ты думаешь.

— Ты уже перестала плакать? Расскажи мне все. Уверен, ты почувствуешь себя гораздо лучше.

— Я должна была выйти замуж сегодня утром.

— Ты хочешь сказать, что твой жених будет стоять, наряженный, как рождественская елка, на виду у родственников и друзей, а ты так и не появишься? Должен заметить, что это жестоко.

— Все не так ужасно. Я сказала ему вчера… или позавчера. Я так запуталась, никак не могу собраться с мыслями. Но его действительно ожидает жуткое унижение. Ему предстоит обзванивать всех приглашенных и объясняться. А вечеринка, музыканты, продукты, шампанское!.. Друзья Алекса уступили нам на медовый месяц прекрасный палаццо в Умбрии. Бедный Алекс! Я знаю: то, что я совершила, непростительно.

— Много гостей?

— Более шестисот человек. Я не хотела такой свадьбы. Я предпочла бы свадьбу в компании родственников и нескольких близких друзей. Но Алекс и Фэй настояли, и…

— Погоди секунду. Дай мне разобраться, кто есть кто. Алекс — это, очевидно, несчастный жених. А Фэй?

— Моя мачеха. Она сумасшедшая, такая же, как и отец. Надеюсь, что хотя бы часть из заказанного будет оплачена. Одни только цветы обошлись в пятьсот фунтов. Конечно, я сожалею о расходах, но когда вспоминаю лицо Алекса, вспоминаю, как сказала ему, что не смогу выйти за него замуж…

Слезы вновь покатились по щекам. Я увидела глаза Алекса, полные боли и страха. Алекс попытался закурить, но дрожащие пальцы не слушались. Он так и не смог зажечь спичку. Смирившись, он смял сигарету в кулаке и швырнул в камин. Меня пронзила мысль: за восемнадцать месяцев нашего знакомства я ни разу не видела Алекса таким потерянным.

Глава 4

Я познакомилась с Алексом в переполненном баре в Ковент-Гарден. Только что закончился первый акт «Don Giovanni»[17]. Джайлс — блестящий историк искусства, жених Виолы, прорвался к стойке и пытался знаками привлечь внимание бармена. Мы с Виолой стояли у распахнутого настежь окна и болтали о пустяках. Был последний день сентября. Погода держалась на удивление жаркой, так что в тесном помещении можно было задохнуться. Генри, который должен был сопровождать нас, остался дома. Он неожиданно подхватил простуду и лежал с высокой температурой в одиночестве.

— Посмотри, вон тот тип пялится на тебя не отрывая глаз, — вдруг сказала Виола.

Я повернула голову и бросила быстрый взгляд в том направлении. Незнакомец стоял чуть в сторонке и держал в руке бокал, наполненный чем-то до половины. Когда наши взгляды встретились, он даже не попытался улыбнуться.

— Понятия не имею. Вижу его в первый раз. У него интересное лицо. Такое лицо невозможно забыть.

— Он смотрит так, словно мечтает сделать тебя экземпляром своей коллекции.

— Кто это собирается включать Фредди в свою коллекцию? — Джайлс вынырнул из толпы с шампанским.

— Вон тот мужчина буравит Фредди взглядом. Он, очевидно, телепат и увлеченно читает ее мысли.

Джайлс посмотрел поверх моего плеча.

— Это Алекс Монкриф. Мы пару раз встречались. Он коллекционирует рисунки Гейнсборо. Ничего особенно зловещего в его облике я не заметил.

— Он смотрит на Фредди, словно намеревается утащить ее с собой в преисподнюю прямо сейчас.

— Нет, как раз сейчас он с кем-то разговаривает. Думаю, что тебе стоит больше волноваться. Тебя скорее могут украсть, Виола. — Джайлс посмотрел на Виолу и улыбнулся. Выражение его лица показывало, насколько сильно он влюблен.

Я продолжала думать о Виоле и Джайлсе, когда свет в зале погас и начался второй акт. Джентльмен, который пялился на меня в антракте, вертелся в кресле, пока не нашел меня в зале. После этого он отвернулся от сцены и уже не сводил глаз с нашей ложи. Я не могла не обратить на него внимания, поскольку все зрители в зале увлеченно смотрели на сцену, где разворачивалось красочное действо. Хотя в темноте контуры его лица расплывались, было заметно, что оно не выражает мягкость. Увлеченная прекрасной музыкой в финальной сцене, когда Дон Джованни попадает в ад, я позабыла о незнакомце. Я не увидела его и по окончании спектакля.

На следующий день в студии я продолжила работу над портретом девушки. Мне никак не удавалось изобразить ее руки. Руки были слишком гладкие, бледно-розовые, без единой веснушки. Мне было скучно. Я была недовольна своей работой. Я ужасно устала, пытаясь написать холеные руки. Мне приходилось делать это так часто, что поневоле получалось, как по клише. Только мысль о неоплаченных счетах за электричество и воду заставляли меня наносить аккуратные мазки на холст. Неожиданно зазвонил телефон.

— Алло!

— Говорит Алекс Монкриф. Не хотели бы вы поужинать со мной сегодня вечером?

Несмотря на то что я видела его лицо не больше трех секунд, оно запечатлелось в моем воображении, словно было выгравировано на внутренней стороне век. Бледная кожа контрастировала с темными глазами и темными волосами, словно это была статуэтка из благородного дерева.

— Вы ошиблись номером. Я не знакома с Алексом Монкрифом.

— Не говорите глупости, Эльфрида. Вы прекрасно знаете, кто я. Вчера вы говорили обо мне с Виолой Отуэй. Фордайс сказал вам, кто я.

— О! — Я была несколько ошарашена таким напором и не могла сразу собраться с мыслями.

— Так что вы скажете по поводу ужина?

— Спасибо — нет. Я не ужинаю с незнакомцами.

— Сделайте для меня исключение.

— Нет. На самом деле, я не хочу. До свидания.

Я повесила трубку и вернулась к глупым розовым рукам на холсте. Руки по цвету были похожи на свежую куриную грудку. Я безуспешно пыталась изобразить подобие мускулатуры. Мне никак не удавалось сосредоточиться, мысли то и дело возвращались к странному телефонному звонку. Как он узнал, кто я? Я была уверена, что Джайлс никогда не стал бы давать номер моего телефона незнакомцу, не спросив предварительно моего согласия. Тогда каким образом он узнал мой номер? И что, черт побери, ему надо?

Час спустя позвонили в дверь. Курьер вручил мне большой бумажный конверт. Я ожидала получить фотографии своей натурщицы. Раскрыв конверт, я обнаружила карандашный рисунок. На листе бумаги была изображена церковь и два человека на огороженном церковном дворе. Вне всякого сомнения, рисунок вышел из-под руки настоящего мастера. В правом нижнем углу виднелась подпись: Гейнсборо[18]. Лист белой бумаги упал на пол. Я наклонилась подобрать его. На листе было написано: «Эльфриде. Алекс Монкриф».

Несколькими минутами позже телефон зазвонил вновь. Еще не подняв трубку, я знала, что звонит Алекс.

— Алло!

— Вам понравился рисунок?

— Рисунок прекрасен, но… я не могу принять его.

— Не огорчайте меня. Вы не кажетесь глупой.

— Спасибо, но разве не глупо принимать бесценный рисунок от мужчины, с которым абсолютно не знакома? Боюсь, что внешность обманчива. Пожалуйста, пришлите курьера, пусть заберет рисунок.

— Вам понравился рисунок?

— Конечно, но это ничего не значит.

— Это значит очень много. Я послал рисунок с единственной целью — доставить вам удовольствие. Вижу, что добился цели. Надеюсь, что смогу доставлять вам удовольствие еще очень долго…

— Я уже сказала, что не могу принять его.

— Что вы сейчас делаете? Разглядываете рисунок? Вы оценили красоту линий?

— Я вложила его обратно в конверт и жду курьера.

Алекс засмеялся.

— Вы лгунья. — Я виновато взглянула на мольберт. Рисунок находился на самом видном месте. Мне хотелось наслаждаться им как можно дольше. — Вы смотрите на него сейчас, не правда ли? — Мне показалось, что в шутке Виолы о телепатических способностях Алекса была большая доля истины. — Вы не решаетесь принять его, потому что боитесь быть мне обязанной.

Меня раздражало то, что Алекс прав.

— Я ничего не боюсь. Мне кажется не совсем честным принимать подобные подарки от человека, которого совсем не знаю. Словно я выманила рисунок обманом. Это слишком дорогой подарок.

— Это значит, что вы готовы принять дешевую безделушку?

— Нет. Дело ведь не в стоимости, а в том, что я не желаю знакомиться из-под палки.

— Отлично, сейчас вы мыслите здраво. У вас есть единственный шанс вернуть мне рисунок. Поужинайте со мной сегодня вечером.

— Ни за что. Я отвезу этот подарок в ближайший полицейский участок и объясню, что рисунок был отправлен мне ошибочно.

— Даже самый недалекий констебль сможет определить истинную ценность рисунка. Полиция обязательно пригласит экспертов-искусствоведов. На каждом экспонате из моей коллекции стоит невидимая маркировка. Эксперт обязательно свяжется со мной, а я снова отошлю вам рисунок.

— Вы принуждаете меня! — я рассердилась не на шутку.

— Совсем нет. Когда вчера я вас увидел, то понял, что, кроме вас, мне никто на свете не нужен.

— Что за чушь, вы ведь ничего обо мне не знаете!

— О Эльфрида! Мне совершенно не важно, любите вы рыбу или мясо и предпочитаете ли загорать на берегу, вместо того чтобы ловить соленые брызги на парусной яхте. Мне открылась ваша душа в ту самую минуту, когда я встретил вас. Пожалуйста, поужинайте со мной. Уверяю вас, меня не стоит бояться. Мы можем встретиться в ресторане. Для того чтобы вы чувствовали себя в безопасности, давайте встретимся в известном вам людном месте. Что, если в «Сент Джеймс отеле» в восемь часов? Я не прикоснусь даже к вашему мизинцу без вашего на то позволения. Если захотите, вернете рисунок. Обещаю, что не стану убеждать вас оставить его у себя.

— Это абсурд…

— Пожалуйста!

— Ну хорошо, — сорвалось с языка. Я пожалела о согласии почти в ту же минуту, как дала его.

Вот так и начался наш роман. Я не могла предположить, что наши отношения зайдут так далеко, но железная воля Алекса сломила мое сопротивление.

События недавнего прошлого пронеслись перед глазами, как кадры кинофильма. Я застонала и закрыла лицо руками.

— Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь забыть все, что со мной произошло, — наконец произнесла я.

Гай Гилдерой поглаживал мою руку и смотрел сочувственно. На секунду мне показалось, что в его глазах промелькнуло изумление. Но свет был слишком зыбким, чтобы я была уверена в этом.

— Совершенно очевидно, что ты до сих пор увлечена этим бедолагой, — сказал Гай. — Что он умудрился натворить, почему ты бросила его в последнюю минуту? Что-то, без сомнения, абсолютно ужасное. Бурный мальчишник? Он напился вдрызг и переспал со стриптизершей? Нет, должно быть, гораздо хуже.

— Он ничего не натворил. Все говорили, что его поведение было безупречным.

— Вспыльчивый нрав или скупость?

— Он никогда не терял контроля над собой и был более чем щедр.

— Он внешне похож на Квазимодо и наводил на тебя зевоту?

— Многие женщины находят его привлекательным, он, безусловно, остроумен.

— Тогда, моя дорогая Фредди, ты сошла с ума.

— Боюсь, что ты прав.

Я взяла сумку и стала в ней рыться.

— Вот еще одно подтверждение моей ненормальности. — Я положила на стол небольшую бронзовую фею, дешевую безделушку, одну из тех, что продаются в сувенирных лавках по всему Корнуоллу.

Гай поднес фигурку к глазам. У феи было круглое лицо, искривленное в глупой улыбке, и сузившиеся в ехидном прищуре глаза.

— О Боже, она удивительно уродлива!

— Ты прав, она уродлива, но является символом того, что мне дороже всего на свете.

Глава 5

— Не слишком ли долго мы едем? — Я всмотрелась в забрызганное грязью окно автомобиля. Мы тряслись в «ленд ровере» по разбитой проселочной дороге среди густо растущих деревьев. — Мне казалось, что от Падвелла до Торчестера только пятнадцать миль. Назвать эту тропинку дорогой было бы слишком смело. Вряд ли здесь смогли бы разминуться даже два велосипедиста.

Как будто в подтверждение моих слов из-за поворота показался дряхлый трактор. Гай резко крутанул руль влево. Машина съехала на обочину. Меня сильно качнуло. Хлоя, голова которой покоилась на моих ногах, ударилась о дверную ручку.

— Успокойся, Хлоя! Довольно, замолчи! — Хлоя продолжала рычать, обнажив черные десны и огромные желтые клыки. — Здравствуй, Пламроуз! Не видел тебя целую вечность. Как дела? — Гай заглушил мотор, чтобы услышать ответ.

Мое настроение, и без того мрачное, ухудшилось до предела.

— Доброе утро, мистер Гай, — Пламроуз говорил очень медленно, с трудом подбирая слова. — Я болел. Снова был у доктора по поводу своей груди. — Он похлопал ладонью по груди не без гордости. — Не был дома со дня Святого Михаила. Лежал в больнице как паинька. Кашель не давал мне дышать. Я боялся, что выплюну свои чертовы легкие по кусочкам.

Пламроуз разговорился. Он долго рассказывал о том, как его лечили, какая у него мокрота и прочие увлекательные подробности болезни. Мне стало скучно почти тотчас. Гай же выслушивал откровения Пламроуза, выражая искреннюю заинтересованность. Его кротости позавидовал бы приходской священник. Пламроуз закончил повествование о своих страданиях и плавно перешел к рассказу о болезнях миссис Пламроуз и о грустной истории о заболевшем отитом неизвестном мне Билли. Судя по словам Пламроуза, все члены его семейства вот-вот могли стать инвалидами. Я сидела прямо и глупо улыбалась. В действительности мне хотелось обхватить голову руками и застонать.

Нам понадобилось почти два часа, чтобы осмотреть коттедж. Многие вещи, особенно книги и фарфор, следовало тщательно обследовать. Восхищение вызвали у меня небольшие, выполненные во французском стиле часы, которые стояли на мраморной подставке. Подставка была украшена позолоченными фигурками: влюбленная парочка с одной стороны и малютка Купидон — с другой. Гай завел часы. Как только стрелки сошлись, Купидон поднял руку и ударил золотой стрелой в крохотный колокольчик. На стене над часами висела картина. На ней была изображена одинокая овца на зеленом холме. Я была почти уверена, что картина принадлежит перу Томаса Сиднея Купера[19]. За очень узкой, словно от шкафа, дверцей обнаружился лестничный пролет. Я пришла в странное возбуждение. Лестница вела в небольшую комнату со скошенной стеной и тремя полукруглыми окнами. Крашеная металлическая кровать стояла посреди комнаты под белым муслиновым балдахином. Под ним было полно паучьих гнезд. Одна подушка была примята, одеяло и простыни сброшены на пол, словно кто-то вскочил второпях и не успел привести постель в порядок. Изящный комод орехового дерева и платяной шкаф оказались пустыми. На вешалке возле двери висела прозрачная ночная рубашка ярко-розового цвета с множеством лент и бантов на груди. Очевидно, рубашку не заметил тот, кто собирал крестную Виолы в дорогу. На ночном столике стоял фужер для шампанского с засохшим на хрустальных стенках содержимым. Рядом — открытый томик стихов Данте Габриеля Росетти[20]. Старушка тянулась к прекрасному до последнего момента, несмотря на то что уже была не в состоянии запомнить, какой день недели.

Гай помогал, не жалея сил. Он сделал опись кухонных принадлежностей, не поленился пойти в сарай и переписать садовый инвентарь, выискивал подписи художников на картинах и клейма на фарфоре. Когда мы, наконец, закончили, я запаковала свою зубную щетку и гребень для волос и попросила Гая подбросить меня до станции Парсли Хилл.

— Конечно, я подвезу тебя, если хочешь, но станция — не самое подходящее место для ночевки. Поезд на Лондон будет только завтра в девять тридцать утра, — пояснил Гай загробным тоном.

У меня не было сомнений в том, что он смеется надо мной.

— Что? Ты хочешь сказать, что больше не будет ни одного поезда? Я не верю!

— Поездов очень много, но все идут или в Борнмут, или в Эксетер. Поезд на Лондон… — Гай посмотрел на часы, — только что ушел. Безобразие! Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Мы постоянно пишем депутату от нашего округа и просим сделать что-нибудь, но, как видишь, пока безрезультатно.

— Невероятно! Но почему ты мне ничего не сказал?

— Прости, я так увлекся, что забыл о времени. Я получал огромное удовольствие, наблюдая за тобой. Когда ты чем-то увлечена, твое лицо становится восхитительным. Эти две линии, — Гай указал пальцем на мой лоб, — сходятся и расходятся, когда ты хмуришься. Ты так прелестно выпячиваешь губы! Я еле сдержался, чтобы их не поцеловать.

Я вздохнула.

— Ты имеешь в виду, что я должна добираться до Торчестера на автобусе? Надеюсь, что до Торчестера ходит автобус.

— Я отвезу тебя в Торчестер, если ты твердо решила уехать.

— Отвезешь? Я буду обязана тебе до конца своих дней…

— Это то, чего я добиваюсь.

— Разве эта дорога ведет в Торчестер? — спросила я, когда машина свернула с шоссе на узкую колею, углубляющуюся в лес. — Дорожный знак показывал, что Торчестер впереди. Зачем ты свернул?

— По шоссе предпочитают ехать желторотые, лишенные воображения новички. Кроме того, по проселочной дороге добраться быстрее. Посмотри по сторонам, разве это не прекрасный вид?

Мне ужасно хотелось оказаться в городе, ощутить под ногами твердый асфальт, плюхнуться в горячую ванну. Но чудесный вид, который открылся передо мной, заставил меня на минуту забыть об этом желании. С обеих сторон деревья стояли стеной, образовывая коридор. Толстые нижние ветки нависали над дорогой. Легкий ветер раскачивал темно-зеленые кроны. Вдруг что-то рыжее, юркое, быстрое как молния промелькнуло между деревьями и исчезло за кустами.

— Посмотри! — закричала я. — Лисица, только что я видела лисицу!

Последний раз я видела живую лисицу в далеком детстве. Мне было лет десять. Дядя Сид разбудил меня рано утром, и мы отправились на прогулку. Мы неторопливо шли по дороге, и вдруг вдалеке увидели лисицу. Зверек стремглав мчался через поле по направлению к роще.

— Старушка. Я рад, что она пережила зиму.

Я спросила дядю, откуда он знает эту лису, как может быть уверен, что это она. Дядя Сид почесал макушку. Голова его была обрита наголо. Дядя Сид всегда брил голову. Он говорил, что таким образом экономит на парикмахерах.

— Не знаю. Уверен, и все. Думаю, что узнал по шерстке. Там, в роще, в норе, остались ее детеныши. Хочешь, я покажу тебе лисят, когда они подрастут и станут выбираться наружу?

Я была готова принять любое предложение дяди Сида, лишь бы только побыть с ним подольше. Обычай, который запрещал племяннице выходить замуж за дядю, казался мне ужасно несправедливым. Я знала это наверняка. Однажды я спросила об этом папу. Фэй подслушала наш разговор. Она ворвалась в комнату с разъяренным видом. Ее глаза сузились от гнева, а брови, которые она тщательно подрисовывала каждое утро, превратились в ряды черных точек.

— Что я тебе говорила? Видишь, как он ужасно влияет на ребенка!

«Нет, нет, нет», — повторяла я про себя, но не осмелилась ничего произнести вслух. Мне было понятно, что я не справлюсь с Фэй. Я хорошо помнила, что произошло с Еванджелиной.

— Ты охотишься? — Гай оторвал взгляд от дороги.

Он смотрел изучающе, в уголках губ затаилась улыбка. Я уже поняла, что ироничность естественна для него.

— Нет, я даже не умею ездить верхом.

— Я тебя научу.

— Разве ты забыл, что я возвращаюсь в Лондон?

— Да, ты возвращаешься, — Гай улыбнулся.

Этот разговор произошел за несколько минут до того, как нам повстречался словоохотливый тракторист. Беседа о всевозможных недугах продолжалась так долго, что я закрыла глаза и постаралась думать о чем-то приятном. Мне никак не удавалось успокоиться. О чем бы я ни подумала, мысли возвращались к больной теме. Очевидно, я задремала. Открыв глаза, я обнаружила, что трактор уехал, а я сижу одна в машине. Капот был открыт. Голова Гая вынырнула из-под капота.

— Думаю, что-то случилось с цилиндром. Мне не следовало глушить мотор.

— Ты сможешь починить?

— Боюсь, что нет. Цилиндр придется снять и почистить. У меня нет с собой инструментов.

— Что же нам делать?

— Я пойду к дороге. Надеюсь, кто-нибудь согласится отбуксировать машину в мастерскую. Хлоя составит тебе компанию. Собака будет тебя защищать.

— От кого? — Я осмотрелась несколько встревоженно. Вокруг не было ни души, только деревья шумели на ветру. Птичий крик раздался вдали. — Я пойду с тобой.

— Я справлюсь быстрее, если отправлюсь один. Не бойся, я скоро вернусь. Если хочешь, я закрою тебя на замок.

Я прикрыла колени плащом. Мотор не работал, и в машине стало холодно. Хлоя взобралась на переднее сиденье и прижалась ко мне. Я снова закрыла глаза. Через несколько часов я вернусь в Лондон. Где мне скрыться, чтобы Алекс не нашел меня? Мысли об Алексе заставили меня задрожать. Неужели я превратилась в трусиху, неужели так боюсь встречи с ним? Ответ напрашивался сам собой: да, я действительно боялась встречи с Алексом, боялась до потери сознания. Напрасно я убеждала себя, что это ребячество. Однажды, повинуясь вспышке гнева, Алекс ударил меня. Его глаза горели холодной яростью. В ту минуту мне показалось, что открылась его истинная сущность.

Глава 6

В тот памятный вечер я явилась в «Сент Джеймс отель» с чувством неуверенности и раздражения. Я нашла номер Алекса в телефонном справочнике и несколько раз пыталась дозвониться, чтобы отменить встречу. В трубке раздавались длинные гудки. «Что ж, — решила я, — просто не приду, вот и все. Он вел себя слишком самоуверенно, почти нагло. Не помешает чуть поубавить ему спеси. Но стоило мне взглянуть на рисунок, как решимость наказать наглеца растаяла как снег. Рисунок был прекрасен. Его чистые линии заставляли на время забыть о гордости. Алекс пытался доставить мне удовольствие, и он, безусловно, добился цели. Я просто обязана отблагодарить его.

Некоторое время я провела перед зеркалом, размышляя, что надеть на встречу. Никаких мини-юбок, никаких декольте. Он наверняка сексуальный маньяк, который рассылает десятки драгоценных рисунков Гейнсборо каждой смазливой девчонке, которая случайно оказалась в пределах видимости. В результате я выбрала строгое платье из серого шелка, украшенное серебряным шитьем. Платье было элегантным и прекрасно подходило к переменчивой осенней погоде. К платью я надела золотые серьги с изумрудами, которые унаследовала от двоюродной бабушки. Я так привыкла к восхищенным взглядам, что даже сегодня не могла отказать себе в удовольствии выглядеть наилучшим образом. Мне было стыдно за свою мягкотелость. Я безумно злилась на себя. Каждый раз, когда рисунок попадался на глаза, я говорила себе, что должна вернуть его без промедления.

Я пошла в холл гостиницы через вращающуюся дверь. Алекс встретил меня в холле.

— Добрый день, наш столик готов. Не возражаешь, если мы отправимся в ресторан незамедлительно?

Алекс не выказывал особой радости от встречи. Это меня задело, мое самолюбие было уязвлено. Ресторан оказался очень уютным. Большинство столиков были заняты. Раздавался приглушенный гул — посетители вполголоса беседовали. Мягкий свет свечей играл на бриллиантовых ожерельях, запах дорогих духов смешивался с ароматами изысканных блюд. Обстановка поражала роскошью. Метрдотель проводил нас к нашему столику. Я несколько успокоилась — волноваться, казалось, было абсолютно не из-за чего. Сев за стол, я немедленно вытащила из сумочки конверт с рисунком и положила его возле Алекса. Официант навис над нашими головами.

— Шампанское?

Алекс бросил, даже не взглянув на меня:

— Да, спасибо.

Алекс вертел головой по сторонам — разглядывал гостей, внимательно осмотрел содержимое тележки, которую провезли мимо нас, тщательно изучал лепку на потолке. Затем, выдержав паузу, обратил, наконец, внимание на меня.

— Что ты желаешь заказать? — Он явно избегал смотреть на меня, его взгляд был направлен в сторону.

Противоречивые мысли вихрем кружились в моей голове. Досада и раздражение боролись с любопытством. Я даже не взглянула в меню.

— Я закажу gnocchi à la Romana и côte de pork aux pruneaux, — я выбрала первое попавшееся наименование в каждом разделе.

Алекс заказал суп и тюрбо для себя, затем раскрыл винную карту и долго выбирал вино. Я смогла рассмотреть его внимательно. Алекс был старше большинства знакомых мне мужчин. Ему было лет сорок-сорок пять. У него был немного изогнутый нос, высокие брови идеальной формы, как у женщины, длинные и густые ресницы. Две вертикальные линии у рта придавали лицу высокомерный, даже зловещий вид. Длинные блестящие полосы закрывали шею до плеч. Свежевыбритые щеки были синеватого цвета. Намечающийся второй подбородок несколько портил лицо. Одежда Алекса была безупречной: сшитый на заказ костюм, рубашка в полоску и дорогой шелковый галстук. Алекс не носил украшений, только на манжетах сверкали золотые запонки. Наконец он выбрал вино, и официант удалился…

— Ну и что ты думаешь? — спросил Алекс, неожиданно устремив взгляд на меня.

Его глаза цвета черного шоколада были доминантной чертой лица. Кожа вокруг глаз была темнее, чем все лицо. Алекс не был похож на типичного англичанина. Позднее он рассказал, что одна из его прапрабабушек была мулаткой. Прапрадед Алекса, в то время член магистрата и крупный плантатор, не устоял перед чарами смуглой колдуньи. Большинство родственников Алекса были голубоглазыми блондинами, но один дядя родился с черными как смоль волосами.

— Думаю о чем?

Алекс усмехнулся:

— Ты не отрываешь глаз от меня с того момента, как мы вошли в ресторан. Я решил дать тебе возможность рассмотреть меня получше.

— Нет ничего необычного. Мне просто интересно, как выглядит мужчина, который настоял на свидании, совершенно не зная меня, — попыталась я отшутиться.

— Я понимаю и ничуть не удивлен. Но ты не ответила на мой вопрос. Что ты думаешь обо мне?

— Я не могу строить догадки на основании беглого взгляда.

— Ты лукавишь. Твоя работа в том и заключается, чтобы определять черты характера человека, лишь взглянув на его лицо.

Слова Алекса привели меня в замешательство.

— Откуда ты столько знаешь обо мне?

— Я знаю не больше, чем любой внимательный человек. Вчера ночью после спектакля я следовал за тобой до самых дверей твоего дома.

— Я не заметила тебя.

— Не удивительно. Я ждал в такси, пока ты вошла в дом.

— Не совсем по-джентльменски. Мне не очень нравится, когда за мной следят.

— Я вел себя как джентльмен. Как же иначе я мог узнать, кто ты и где живешь?

— Хорошо, и как ты узнал?

— На парадной двери оказалось три звонка. Я подумал, что ты вряд ли можешь быть «Проф. А. Дж. Халливелл» или «Мистер и миссис Снип-Монтегю». То, что ты мисс Эльфрида Сванн, казалось наиболее вероятным. На всех этажах горел свет, очевидно, чтобы отпугнуть грабителей. Мне захотелось узнать, на каком этаже ты живешь. Я наклонился и заглянул в окна цокольного этажа. Вязаный халат из верблюжьей шерсти валялся на кресле. На столе лежала трубка. Груды бумаг, которые занимали все пространство комнаты, убедили меня, что эта квартира не может быть пристанищем мисс Эльфриды Сванн. Беспорядок в комнате говорил о том, что квартира на цокольном этаже служила обителью профессора А. Дж. Халливелла. Ученый люд обычно презирает красоту и комфорт.

— Похвальная наблюдательность, — я удивилась выражению триумфа на его лице.

Нам подали шампанское. У меня появилась возможность продолжить наблюдение за своим собеседником. Уши у него были небольшие и хорошей формы, тонкие пальцы бледны и ухожены. Губы полные, а зубы идеальной белизны.

Алекс поднял бокал к свету, чтобы полюбоваться напитком.

— Мне оставалось выяснить, где ты живешь — на первом этаже или на втором. Случай помог мне. Я стоял возле дома и раздумывал, что же делать дальше. Незнакомый мужчина взбежал по лестнице, открыл дверь и скрылся в доме. Я перешел на другую сторону улицы. Сквозь неплотно задернутые шторы было видно все, что происходило в комнате. Мужчина стоял напротив стола и наливал себе что-то в стакан из высокой бутылки. Несколько минут спустя к крыльцу подкатил автомобиль. Из него вышла черноволосая девушка в красном платье. Она долго возилась с ключами, наконец вошла. Еще минута — и я увидел, как она и мужчина страстно целуются, позабыв обо всем. Он расстегнул молнию на ее платье. Вряд ли подобная сцена могла происходить в твоей гостиной, на твоих глазах. Я чувствовал себя несколько неловко, как вуайерист, но мне было чертовски интересно. Судя по страстности их поцелуя, красотка не могла быть миссис Снип-Монтегю. Мистер Снип-Монтегю, очевидно, решил воспользоваться отсутствием законной супруги, чтобы развлечься.

— Супруги Снип-Монтегю находятся в Кении уже больше трех месяцев. Думаю, что ты видел Джину, их няньку, и ее очередного дружка.

Алекс не скрывал, что раздосадован ошибкой. Я с трудом сдержалась, чтобы злорадно не захихикать. Я ничего не ела, не считая крохотной порции салата за ленчем, а сейчас пила шампанское слишком быстро.

— Признаюсь: я и не подумал о таком варианте. К тому времени я был абсолютно уверен, что ты живешь на втором этаже. Я решил подождать, надеясь, что смогу бросить на тебя взгляд напоследок. Я стоял на тротуаре. Чей-то кот, мурлыкая, подкрался ко мне и стал играть шнурками ботинок. Несмотря на накрапывающий дождь, я получал от всего этого удовольствие. Наконец мое терпение было вознаграждено. Ты подошла к окну, которое выходит на балкон. Меня посетила внезапная мысль: огромное окно, похоже на мастерскую художника. Может ли быть мисс Эльфрида Сванн художницей? Ты исчезла на минуту, а затем появилась вновь с кистью в руке. Probatum est.

— Вчера я решила немного поработать перед тем, как лечь в постель. Мои кисти хранятся на специальном столике рядом с окном. — Мне становилось все более интересно. — Но как ты узнал, что я художник-портретист?

— По дороге домой я позвонил товарищу-коллекционеру, попросил его навести справки. Сегодня утром он сообщил, что Эльфрида Сванн является членом Общества художников-портретистов. У моего друга нашелся список твоих бывших клиентов. Я связался с одним из них. Твой клиент оказался моим старым знакомым. Он описал тебя как девушку, которая знает, чего хочет от жизни, очень независимую, самодостаточную и успешную. Именно такой я тебя и представлял после того, как увидел в театре.

Я сделала еще один глоток. Мне принесли первое блюдо. Нежные гноччи, запеченные под слоем сыра. Блюдо выглядело чрезвычайно аппетитно, но размер порции был устрашающим.

— М-м. Понятно. Именно так посторонний и может подумать обо мне.

— Тебе снова что-то не нравится?

— А кому это понравится?

— Любому, кто искренен сам с собой Не понимаю, что угнетает тебя?

— Это вечная проблема отношений художника-портретиста и клиента… Приходится писать с оглядкой на вкус человека, сидящего напротив. — Я передернула плечами. Алекс откинулся в кресле, ожидая продолжения. Я вечно попадалась на эту удочку Годы социального тренинга заставляли поддерживать разговор. — Большинство людей имеют просто фантастические представления относительно своей внешности. Поначалу я не имела ничего против — мне так хотелось поскорее стать на ноги. Я охотно укорачивала длинные носы и выпрямляла искривленные губы. Но самое сложное — приукрасить человеческую сущность. Я вдруг почувствовала, что разучилась видеть сущность под обличьем, потому что стала писать слишком формально.

— Твое стремление к финансовой независимости вызывает уважение. Я немного знаком с твоим отцом. Последний раз мы встречались на вечеринке у французского посла. Фэй также присутствовала среди гостей. Она пригласила меня на обед Конечно, я тогда еще не был знаком с тобой и, конечно, принял приглашение.

— Похвально, что ты дружишь с Фэй, но, по правде, я очень редко навещаю отца.

— Я узнал это от друга, который давно знаком с Фэй. Она не идеальная мачеха. Всему виной ее хищнические инстинкты.

Я с трудом сдерживалась, когда кто-либо отзывался о Фэй не самым лестным образом. Накопившееся годами раздражение распирало меня изнутри. Так хотелось дать волю чувствам! Но опыт подсказывал, что облегчение будет кратковременным, а на смену ему обязательно придет стыд.

— Каким именно видом живописи ты желаешь заниматься? — спросил Алекс, не придав значения моему молчанию.

— Честно говоря, не знаю. У меня не было возможности определиться. Я предпочла бы писать нечто большое и отдаленное, вместо того чтобы сидеть в тесной комнате и изо дня в день рисовать все те же скучные лица. Я пыталась убедить клиентов помещать пейзаж на заднем плане, но они не готовы платить за что-то, не имеющее отношения к их драгоценной персоне. В наши дни заказ портрета стал сродни заказу костюма…

— Возможно, люди предпочли бы увидеть нечто символическое, то, что выявляет духовную сущность субъекта. Такой символизм присутствовал на картинах старых мастеров, когда псы служили символом супружеской верности, а жемчуг или попугай в клетке — символом непорочности. Как жаль, что никто, кроме историков живописи, не интересуется больше иконографией. Ты видела в Лувре автопортрет Пуссена?[21]

— Автопортрет Пуссена, на котором слева изображена женщина с диадемой? Мне было жутко интересно, что означает единственный глаз на диадеме.

Пелена настороженности спала. Я так увлеклась разговором, что позабыла о намерении держать дистанцию. Алекс поражал эрудицией. Кроме того, он был прекрасным слушателем и все понимал с полуслова. Он вновь заговорил о том, что меня разочаровывало в работе.

— Клиенты желают видеть себя на фоне ковров или портьер. Я постепенно превращаюсь в декоратора, — произнесла я мрачно. — Конечно, работа декоратора интересна, но только в том случае, если ты желаешь ею заниматься. Мне же хочется отразить свое видение мира на картинах. Мне есть что сказать окружающим. Амбиции мешают довольствоваться своей участью. Возможно, во мне говорит тщеславие. Возможно, мои амбиции ни на чем не основаны…

— Твои амбиции — ничто для мира и, безусловно, важны для тебя. Ты не должна пополнить бесконечные ряды разочарованных жизнью особ. Почему ты не обратишься к отцу? Он смог бы поддерживать тебя в течение года, пока ты найдешь свой путь.

— Я скорее стану красить заборы, чем обращусь к нему за помощью. Кроме того, мне уже двадцать восемь лет. Я слишком стара, чтобы возвращаться в родное гнездо.

— Полагаю, что все дело в Фэй.

Алекс, конечно, был прав. Фэй яростно сопротивлялась любым попыткам отца дать мне что-нибудь, и отец давно отказался от идеи стать на мою сторону. Мне было больно видеть его жертвой ее дурного настроения или вспышек гнева, которые случались с Фэй довольно часто. Почти каждый раз, когда я думала об отце, меня охватывало раздражение, граничащее с презрением, но иногда мне становилось жаль его. В годы юности я старательно выстроила барьер равнодушия между нами. Но затем любовь, которую я испытывала к нему в детстве, вспыхнула с новой силой.

— В чем дело? — спросил Алекс.

— Все в порядке.

Я понимала, что слишком много пью и слишком мало ем. Удивительно вкусные гноччи, казалось, удвоились на тарелке. Я почувствовала знакомые признаки: тошнота подступила к горлу, желудок сжался от боли. Паника охватила меня. Алекс подозвал официанта.

— Заберите это и принесите меню, — он повернулся ко мне. — Тебе лучше заказать что-нибудь другое. Свинина жирновата. К тому же ты не выглядишь слишком голодной.

Я была благодарна ему за заботу. Благодарность заставила забыть о настороженности. Я почувствовала, что Алекс заботится обо мне, словно о маленькой девочке.

— Спасибо. Я совершила ошибку, заказав столь сытные блюда. Ты прав. Я и не подумала…

— Нет. Когда ты делала заказ, то посматривала на меня с испугом. Очевидно, боялась, что я тебя укушу.

— Я чувствую себя как школьница, которую взрослые в первый раз привели в ресторан, — засмеялась я.

— Хотел бы я видеть тебя в школьные годы! Ты была пай-девочкой, и тебя ставили в пример всем девчонкам в классе? Или наоборот, тебя отчислили из школы за курение и за то, что сбивала с пути истинного примерных учениц?

— Я была довольно полной, носила очки и была усыпана веснушками с ног до головы.

— Мне нравится — не полнота, конечно, а веснушки. Даже сейчас веснушки видны у тебя на руках. — Алекс посмотрел на мои открытые по локоть руки.

Инстинктивно я спрятала руки под стол. Я всегда старательно избегала солнечных лучей. Даже скупое осеннее солнце щедро рассыпало веснушки по моей коже. В первый, самый ужасный год в школе девчонки прозвали меня Пятнистый Лебедь[22].

— Боюсь, что придется тебя разочаровать. Девочки смеялись надо мной. Я часто болела — не выдерживала нервного напряжения.

Алекс улыбнулся:

— У тебя не получится оттолкнуть меня, даже не пытайся. — Улыбка неожиданно исчезла с его лица. Он пристально посмотрел на меня. Недавнее беспокойство вновь вернулось ко мне. — Ты не была счастливым ребенком, не правда ли? — От Алекса не могло ускользнуть ничего. Не хотела бы я стать жертвой, которую он преследует. — Расскажи, почему ты не любила школу?

— Вряд ли тебе будет интересно. Совершенно обыкновенная школа-интернат. Каждый, кто учился в подобном учебном заведении, меня поймет. Нелегко поначалу, но затем, по мере того как становишься взрослее, неприятности отступают. Ужасная пища, обморожения зимой, скучные уроки… Я уверена, что ты прошел через то же самое…

— Не угадала, я учился в дневной школе. Каждый вечер я возвращался домой и попадал в ласковые объятия мамы. Когда мне исполнилось семнадцать, я стал проводить свободное время в квартире своей первой любовницы. Белинде было тогда двадцать восемь, как раз столько, сколько тебе сейчас. Она работала манекенщицей и была совершенно на тебя не похожа. Ей не хватало твоей яркости, ума и доброты. Белинда разбила мне сердце, она бросила меня и ушла к другому.

— Как ты перенес разлуку? Тебе было нелегко?

— Я грустил несколько недель, пока не закрутил роман с одной милой девушкой. Она зарабатывала на жизнь тем, что делала прически собакам. Бедняжка не блистала умом, но зато была очень мягкой и удивительно красивой. В этот раз я бросил ее. Белинда заставила меня выучить очень важный урок. Не так давно мы встретились снова. Жизнь сильно потрепала ее. Белинда успела трижды побывать замужем. Она просила защищать ее в суде, бесплатно, конечно, в память о наших прежних отношениях. Против нее выдвинули иск, ее обвинили в мошенничестве…

— И ты согласился?

— Я не могу рассказывать об этом, — Алекс улыбнулся.

— Не понимаю, почему я должна раскрывать свою душу, если ты не желаешь быть до конца откровенным?

— Потому что я тебе не интересен… пока не интересен. Вот почему.

Я промолчала. Алекс заинтересовал меня настолько, что я раньше не могла этого даже представить. Но я бы скорее вырвала себе язык, чем призналась в этом. Официант поставил на стол тюрбо для Алекса и камбалу, зажаренную на гриле, для меня. Мы пили замечательное белое бургундское. Алекс предложил попробовать тушеное мясо. Зеленый салат мы разделили на двоих. Алекс настойчиво выпытывал подробности моей жизни. Ему хотелось узнать обо мне как можно больше. Вопросы всколыхнули в моей душе воспоминания, которые я так долго прятала.

Мне было двенадцать. Я стояла в холле нашего дома и ожидала такси. Мне предстояло ехать на вокзал — поезд в первый раз увезет меня в школу. Сердце колотилось в груди от ужаса. Я перебирала вещи в дорожной сумке. Все ли на месте, ничего ли я не забыла? Огромный чемодан сдали в багаж, и он уже ехал к месту назначения. У меня осталась лишь красная сумка с умывальными принадлежностями. В сумке, завернутая в полиэтиленовый пакет, пряталась нога Еванджелины. Отец вернулся домой неожиданно рано, гораздо раньше обычного.

— Очень хорошо. Я так торопился — хотелось застать тебя дома. Все в порядке, малышка? — отец называл меня малышкой только тогда, когда Фэй не было в переделах слышимости.

— Да, все хорошо, — бодро ответила я.

Я старалась выглядеть как обычно, но в душе молила Бога о чуде. Я готова была погибнуть в автомобильной катастрофе, лишь бы не уезжать из дома.

— Моя девочка, я буду очень скучать…

Отец выглядел сконфуженным, произнося эти слова. Я прекрасно понимала, что он не искренен. Уже несколько недель Фэй рассказывала всем знакомым о том, что в сентябре отправляет меня в школу-интернат. Каждый раз, заводя разговор на эту тему, она закатывала глаза и глубоко вздыхала, словно давала понять, что ей нелегко будет выдерживать мое присутствие в оставшееся время. За день до моего отъезда Фэй приказала кухарке накрыть ужин на двоих в библиотеке. Она заказала шампанское, фуа-гра и телячьи котлеты — свои самые любимые блюда. Я случайно вошла в библиотеку и увидела пышный букет на столе.

— Фэй хочет подбодрить твоего отца, — мягко ответила кухарка на немой вопрос в моих глазах.

Мы обе понимали, что это неправда.

— Не забывай нас, пиши, — сказал отец. Он вытащил записную книжку. — Напомни, когда в школе первый родительский день, чтобы я смог навестить тебя?

— Третьего октября. Но ведь ты и Фэй собирались в гости к Чаттертонам в этот день.

— Очевидно, мы что-то перепутали.

— Я слышала, как Фэй договаривалась по телефону. — Я смотрела на отца с мольбой.

Мне так хотелось, чтобы он хотя бы на этот раз топнул ногой и отказался следовать планам Фэй в мой первый выходной в ненавистной школе. Я вытащила из сумки сандвич с курицей, который приготовила для ленча, и откусила огромный кусок. Мне нужно было сделать хоть что-нибудь, что могло бы утешить меня. Отец похлопал меня по плечу.

— Мы не можем всегда делать то, что нам хочется. — Слезы покатились у меня по щекам. Сандвич застрял в горле. — Что случилось? Ты же смелая девочка. — Отец торопливо огляделся. — Я заехал в «Underwood» по пути домой. — «Underwood» был любимым ювелирным магазином Фэй. — Я кое-что тебе купил. — Отец вытащил из кармана наручные часы с овальным циферблатом и ремешком из змеиной кожи. — Посмотри, какая прелесть! — Он застегнул ремешок на моем запястье.

Часы стали первым в моей жизни украшением. Как только я увидела их на своей полной, покрытой веснушками руке, сердце сжалось, я поняла, что смогу выполнить все, что от меня требуют. Я знала, что смогу покинуть отца, и добрую кухарку миссис Поуп, и кота, который жил в соседнем доме. Я поняла, что справлюсь, что смогу ужиться с сотнями незнакомых людей. Мне уже показывали эту школу. Я хорошо запомнила мрачные классные комнаты, голые стены с облупившейся краской и всепроникающий запах дезинфицирующего раствора — он ощущался везде, даже в спальных комнатах.

Фэй вышла из гостиной. Она увидела отца и не смогла скрыть раздражения.

— Ты не сказал, что вернешься домой так рано. Когда же, наконец, приедет это такси? Что это у тебя на руке, Эльфрида? — Я опустила рукав серого школьного форменного пиджачка, но, очевидно, не достаточно быстро. — Покажи мне, немедленно!

Я с мольбой взглянула на отца.

— Я купил ей эту безделушку. Она ничего не стоит.

Фэй взяла меня за руку и потянула рукав вверх.

— Чарльз, какой ты глупец! Часы разобьются в первый же день. Я не удивлюсь, если директор школы конфискует их. Часы слишком хороши, чтобы носить их в школе. Отдай их мне! Ты получишь часы обратно, когда приедешь домой на каникулы.

Фэй протянула руку. Я укусила ее. Капли крови выступили у Фэй на костяшках пальцев. Мое настроение заметно улучшилось. Фэй завизжала и ладонью ударила меня по щеке так сильно, что мои очки слетели, пролетели несколько метров по комнате и с хрустом ударились о пол. Стекло в одной из линз треснуло Мне было все равно. Будущее казалось настолько безрадостным и унылым, что терять было нечего. Кроме того, я знала, что уезжаю на шесть долгих недель, у Фэй не получится отомстить мне. Миссис Поуп прибежала взглянуть, что происходит. В эту минуту затрезвонил дверной звонок. Отец не двинулся с места. Он был в растерянности, не знал, что предпринять. Миссис Поуп вытолкала меня за дверь и посадила в такси.

— До свидания, Фредди. Я знаю, ты не виновата. Благослови тебя Господь…

— Я виновата, миссис Поуп! — прокричала я, прижав голову к еще открытой дверце. — Жаль, что не укусила ее сильнее. Зато у меня остались часы. Посмотрите!

— Красивые часы, дорогая. Ты уезжаешь далеко, веди себя там прилично. Бьюсь об заклад, что у хозяина будут проблемы. Не хотела бы я оказаться на его месте. — Затем миссис Поуп захихикала. — Она получила по заслугам. — Глаза миссис Поуп наполнились слезами. — А сейчас, детка, поцелуй меня на прощание!

Я крепко обняла миссис Поуп и поцеловала в щеку. Водитель нажал на газ. Миссис Поуп захлопнула дверцу, и машина тронулась с места. На станции я одиноко бродила вдоль перрона. День выдался на удивление жарким. Я здорово вспотела в плотном плаще из серого твида. Вдруг я заметила стайку девочек, одетых точно в такую же форму, как и у меня, но без плащей. В руках у девочек были деревянные сачки. Девочки играли, весело смеялись, громко визжали, бегали друг за другом. Мне было не по себе — девочки внушали непреодолимый страх. Я так и стояла в отдалении, опасаясь приблизиться, как вдруг хмурая женщина со свистком на шее подошла и спросила, как меня зовут. Девочки обращались к ней «мисс Тил».

— Тихо! Хилари, поправь шапочку. Жаннет, перестань разговаривать так громко! Не забывайте, вы здесь лицо школы.

Меня отдали на попечение высокой девочке с длинными темными косичками. Девочку звали Лидия Уоррингтон-Смит. Она посматривала на меня с плохо скрываемым презрением. Я представляла собой довольно жалкое зрелище: разбитые очки, красное из-за жары лицо, капли пота на лбу и на щеках. На голове у меня была серая войлочная шляпа с полями, загнутыми вверх по всей окружности, как у котелка. А вот у девочек поля шляпок были кокетливо опущены вниз.

— Посиди пока здесь, — сказала Лидия, когда мы забрались в вагон, и указала на место в углу. — Повесь плащ на крючок. Тебе следовало отправить его с остальными вещами. Все так делают.

Лидия не произнесла больше ни слова, пока поезд не прибыл в Рейгейт. Моя правая рука покоилась на запястье левой, я то и дело поглаживала пальцем часы. Девочки кричали на весь вагон высокими голосами. Они хвастались друг перед другом, в подробностях описывая, какие безобразия совершали летом. Я с недоумением прислушивалась к невероятным историям, не в силах уразуметь, какой в этом бахвальстве смысл.

Школьный автобус поджидал нас на вокзале. Я сильно отстала от всех. Дверь автобуса уже успела закрыться, когда я, запыхавшись, подошла к нему. Мисс Тил показалось, что я намеренно делаю все очень медленно для того, чтобы вывести ее из себя. Автобус, покачиваясь на ухабах, въехал в школьные ворота. Раздался общий громкий стон, затем девочки завопили с отвращением — меня стошнило, я испачкала юбку и туфли.

— Бедная Лидия! — произнесла одна из девочек.

— Неужели мне придется опекать эту отвратительную толстуху?! — возмутилась Лидия.

Меня быстро вывели из автобуса. Мисс Тил угрюмо молчала, пока я чистила одежду обрывком бумаги. Следующий час прошел как в тумане: я выкладывала вещи из сумки для осмотра, затем стелила кровать, затем перестилала, так как в первый раз застелила неправильно. Мисс Тил появилась в спальне.

— Эльфрида Сванн, — сказала она, — мисс Бессами желает поговорить с тобой. Немедленно.

Лидия проводила меня к кабинету старшей учительницы.

— Очевидно, мисс Бессами собирается дать тебе хорошую взбучку, — злорадно прошептала Лидия мне вслед.

Мисс Бессами оказалась настолько высокой, что мне пришлось вытягивать шею, чтобы рассмотреть ее. У нее были крашеные волосы, а под ними широкое плоское лицо с выдающейся вперед нижней челюстью.

— Твоя мама только что позвонила, Эльфрида. Она невероятно рассержена. Должна признаться, что я также шокирована твоим поведением. Шокирована! Школьные воспитатели привыкли к любым неожиданностям, но кусаться… Никогда еще, никогда нам не приходилось сталкиваться ни с чем подобным! — Мисс Бессами протянула руку. — Отдай часы, немедленно! — В эту секунду мне захотелось впиться в ее руку зубами, но здравый смысл победил, трясущимися руками я расстегнула ремешок. — Хм, эта вещица совершенно не подходит девочке.

Жгучая боль и обида за отца переполняли меня. Я уже открыла рот, чтобы сказать несколько слов в свое оправдание, но тут мисс Бессами подняла палец и указала на дверь. Я выскользнула из кабинета и остановилась в темном коридоре, чтобы прийти в себя. Мое лицо покрылось испариной, я дрожала как в лихорадке. Меня снова затошнило. К счастью, неподалеку стояла большая медная ваза. Я наклонилась над ней и вырвала…

Закончив свой рассказ, я взглянула на Алекса. Мои школьные злоключения, казалось, чрезвычайно заинтересовали его.

— Неужели ты не понимаешь: раз ты запомнила этот эпизод так хорошо, значит, он все еще мучает тебя?

— Это произошло так давно, что этот эпизод превратился в старый скучный анекдот.

— Почему тогда воспоминания преследуют тебя? Потому что они сидят глубоко в твоем подсознании. Я многое узнал о тебе из этого рассказа, — Алекс засмеялся, его лицо смягчилось. — Ты была беззащитной маленькой девочкой. Если бы ты только знала тогда, какой красавицей тебе суждено стать!

Я улыбнулась и покачала головой. Но большое количество выпитого шампанского и удовольствие из-за возможности рассказать о себе заинтересованному собеседнику наполняли меня оптимизмом. Я вдруг пришла к заключению, что Алекс прав.

Глава 7

— Просыпайся, Фредди! — кто-то осторожно тряс меня за плечо.

Я была безмерно удивлена, обнаружив себя скорчившейся на переднем сиденье «ленд ровера». Хлоя развалилась на коврике перед сиденьем, уткнувшись носом мне в лицо.

— Какая живописная пара прилегла отдохнуть в лесу! — Гай заглядывал в раскрытую дверь автомобиля. — К счастью, вас не засыпало листьями.

— Я бы не возражала, если бы нас укрыло листьями, — отозвалась я сонно. Тело затекло от неудобной позы. — Никогда в жизни я так не замерзала. — Который час?

— Скоро время ленча, — Гай плюхнулся на сиденье рядом со мной. — Я умираю от голода. Мы не можем заставлять миссис Дикон ждать.

— Миссис Дикон?

Незнакомое круглое багровое лицо с пышными бакенбардами появилось в окне.

— Это моя жена, — раздался хриплый голос с сильным акцентом. — Как поживаете, мисс Сванн? Жена обрадовалась возможности пошушукаться с женщиной. Она постоянно жалуется на то, что со всех сторон окружена мужиками. Мастер Гай, канат толстый и прочный. Скажите, когда будете готовы!

Мистер Дикон уселся в кабину грузовика, стоящего перед «ленд ровером».

Я с мольбой взглянула на Гая.

— А как же мой поезд?

— Нед, сын мистера Дикона, попробует починить машину после ленча.

Гай махнул рукой, давая понять, что уже готов. Грузовик покатился вперед по влажной земле. Колеса поднимали фонтаны брызг. Черный дым из выхлопной трубы проник в салон «ленд ровера» через открытое окно. Трос натянулся как струна. «Ленд ровер» дернулся. Из-за резкого рывка мне чуть не оторвало голову.

Коттедж Диконов находился довольно далеко от места поломки. Большую часть времени мы ехали по разбитой проселочной дороге. Мне казалось, что мой желудок вот-вот выскочит наружу вместе со всем содержимым.

Я не сразу пришла в себя, когда машина остановилась. Я увидела живописный, словно сошедший с картинки фермерский дом. Невысокие стены из красного кирпича обвивал плющ. Узкие окна проглядывали сквозь зелень. Высокая каминная труба вздымалась над черепичной крышей. Несколько любопытных куриц и большая свинья бродили по двору перед домом. В прихожей царил полумрак. Груда резиновых сапог и грязных фуфаек высилась у порога.

Мистер Дикон предложил снять верхнюю одежду и бросить сверху на кучу. Я с опаской стянула свой модный плащ из альпаки и неохотно положила его на матово блестевшую от грязи фуфайку. Толстый белый кот тут же вскочил на плащ и запустил длинные когти в дорогую ткань. Хозяйка дома мыла посуду, склонившись над раковиной. Увидев нас, она выпрямилась и вытерла мокрые руки о несвежий фартук. Миссис Дикон была крупной, ширококостной женщиной. На ее лице, как и на лице мужа, играл багровый румянец. Миссис Дикон была одета в цветастый комбинезон, волосы она стянула в пучок на затылке. Ее сердечная улыбка тотчас покорила меня.

— Проходите, мисс Сванн, добро пожаловать! Вы, должно быть, жутко проголодались. Нелегко провести несколько часов на холоде.

Я вежливо пробормотала, что ничуть не проголодалась, но миссис Дикон не обратила внимания на мои протесты. Пятеро мужчин уже сидели за столом. Они посматривали на меня и тихо переговаривались, посмеиваясь. Их звали: Билл, Боб, Нед, Тед и Джед. Я смогла запомнить имя только одного из них — Джеда, и то потому, что один глаз у него немного косил. Парня, который шмыгал носом и вытирался рукавом, кажется, звали Тед. Он выглядел простуженным, кашлял и время от времени подходил к раковине, чтобы сплюнуть.

— У меня припасено кое-что для такого случая, мисс Сванн, — миссис Дикон поставила на стол большую черную бутыль. — Сегодня неплохой повод выпить. Не желаете отведать моего лучшего шампанского?

— Спасибо. Пожалуйста, зовите меня Фредди.

Мое настроение несколько улучшилось.

Я считала, что в Дорсете сельское хозяйство — прибыльный бизнес, и с удивлением рассматривала закопченный потолок и облупившиеся стены. На стены были наклеены старые календари, на крючках висели зловещего вида капканы и силки, запасное автомобильное колесо стояло в углу, прислонившись к стене. Единственным ярким пятном в комнате оказалась фотография Дорис Дэй[23]. В камине тлели угли, едкий дым клубился над столом. Несколько крупных собак лежали у камина. Одна из них оскалилась и зарычала, когда я вознамерилась почесать ее за ухом.

— Шампанское прошлого года. Никогда еще не стояла такая жаркая погода, как минувшим летом. Сегодня мы попробуем, что получилось. — Миссис Дикон наполнила до краев большую оловянную кружку и протянула мне. — Пей до дна!

Я осторожно сделала глоток и громко чихнула — пузырьки попали в ноздри. Вкус напитка существенно отличался от привычного. Шампанское миссис Дикон было сделано из цветочных лепестков. Я наслаждалась свежим сладковатым запахом.

— Пей до дна и наливай еще, — сказала миссис Дикон, с удовольствием выслушав мою похвалу.

— Шампанское не очень крепкое?

— Не волнуйся, — произнес Гай, — миссис Дикон не причинит тебе вреда.

— О чем ты говоришь, какой вред? Мое шампанское дают младенцам, когда у них режутся зубы. Говорят, что оно облегчает боль. Садись за стол, дорогая, съешь тарелку супа.

Я села, где мне указали, слева от мистера Дикона. Миссис Дикон налила в тарелку густой жидкости коричневого цвета, на поверхности которой плавали золотистые капли жира.

— Выглядит аппетитно. Что это?

— Суп из овечьих хвостов. Тебе повезло, мы едим этот суп только раз в году. Джон режет ягнятам хвосты, когда им исполняется пять недель.

— Слышишь — ягнята блеют в сарае? — Мистер Дикон схватил огромный нож и направил его острие мне в горло. — Подай хлеб.

Я подала ему буханку. Мистер Дикон яростно вонзил в хлеб нож, словно тот был живым и мог убежать. Я осторожно, стараясь не втягивать носом запах, поднесла к губам ложку, а затем запила суп большим глотком шампанского. Мне вновь стало плохо. Я попыталась отвлечься и принять участие в разговоре, но, к сожалению, поняла, что вряд ли смогу сказать что-либо стоящее. Билл полагал, что следует кастрировать одного из баранов, чтобы он быстрее набирал вес, тогда как Тед настаивал на том, что барана стоит зарезать немедленно.

— Мы кастрируем его сегодня после обеда, — поставил точку в споре мистер Дикон.

— Извините меня, миссис Дикон, — сказала я и положила ложку на стол.

— Я доем суп, дорогуша, — миссис Дикон подхватила мою тарелку и доела остатки супа. Она громко причмокивала после каждой ложки. — Тебе обязательно понравится следующее блюдо, дорогуша.

Миссис Дикон поставила на стол большую миску, наполненную чем-то серым и водянистым. Блюдо издавало резкий неприятный запах. Я решила, что не стоит выяснять, из чего оно приготовлено.

— Что это такое? — Гай подозрительно рассматривал содержимое тарелки. — Я только что проглотил нечто похожее по вкусу на кожаную подошву. Что-то жесткое и эластичное, как резина.

Мистер Дикон нашел реплику Гая чрезвычайно смешной. Он захохотал в полный голос, так что открылся ряд пожелтевших зубов и пережеванная пища.

— Вы всегда знаете, что сказать, мастер Гай! — Миссис Дикон тоже засмеялась, но далеко не так искренне, как мистер Дикон. Я обратила внимание на то, что в обществе этих людей Гай держался, словно принц. Он не выбирал выражений и говорил все, что приходило ему в голову. — Это баранья голова. Для нас это блюдо — деликатес. Надеюсь, что вам понравится, мисс Сванн.

Я взглянула на добродушное лицо миссис Дикон и не нашла в себе сил отказаться от угощения.

— Очень вкусно, — пробормотала я.

— Если вам понравилось, то я расскажу рецепт. Правильно приготовить баранью голову несложно, хотя это и занимает немало времени. Для начала следует хорошенько вымочить голову в соленой воде, чтобы убрать мускусный запах изо рта и ноздрей. Я вырезаю глаза, но оставляю уши. Затем отвариваю голову в течение шести часов. Дикон обожает бараньи мозги. Он присыпает их мукой и обжаривает в масле до появления румяной корочки.

— Что это, черт побери?! — выругался Гай. Он поднял вилку, на которой болтался кусок мяса.

— Разрази меня гром, если это не бараний член! — заявил Боб, и все залились смехом.

Я с грустью думала о поезде. Я ужасно устала, мне было холодно. Огонь в камине почти догорел, угли едва мерцали. Вдруг из клубов зловонного дыма рядом с камином показалась рука. Из крепко сжатого кулака выглядывала трубка. Дым немного развеялся, и я смогла различить силуэт человека с трубкой во рту.

Миссис Дикон уловила мой взгляд.

— Это бабушка. Не обращай внимания, она ничего не видит и почти ничего не слышит.

— Ты слишком уж переборчива в еде, — рявкнул мистер Дикон, выставив свой нож в мою сторону. — На тебе мяса не больше, чем у худосочного цыпленка, который не годится даже для супа. С костлявой бабой холодно в постели, ха-ха-ха…

Вся компания забилась в конвульсиях. Гай, который сидел напротив меня, поймал мой взгляд и улыбнулся.

— Мы ведь все знаем, что мастер Гай задумал, не правда ли, ребята? — мистеру Дикону явно нравилась роль шутника. — Он хотел бы попробовать эту девицу на ощупь, ха-ха-ха…

— Джон, перестань, ты смущаешь молодую леди, — вступилась за меня миссис Дикон. — Она не привыкла к нашим деревенским шуткам.

— Ты ведь не обижаешься, детка? — Мистер Дикон в очередной раз поднес ко рту ложку и посмотрел на меня вопросительно. Я изо всех сил помотала головой. Мистер Дикон сунул ложку в рот и продолжил разговор: — Ты ничего не ешь. Вряд ли тебе удастся найти лучшее мясо, чем то, которое сейчас на столе. — Тонкая струйка подливы потекла по его подбородку. — Все, что ты видишь, выращено нами. Посмотри наверх. — Я подняла глаза. Копченая свиная нога, покрытая слоем паутины, одиноко покачивалась на крючке под потолком. — Бесси была самой умной на свете свиньей, гораздо умнее многих местных парней. Я угощал ее чаем, и она вежливо хрюкала перед тем, как набить брюхо. По вечерам, когда я возвращался домой, она бежала навстречу, словно успевала соскучиться за день. Бесси была очень чистоплотной. А когда я точил нож, чтобы ее зарезать, она смотрела на меня так, так… словно не верила своим глазам.

Я положила на тарелку вилку и нож. Мое сердце переполняла жалость к несчастной, предательски зарезанной Бесси.

— Хочешь после ленча пойти посмотреть, как я буду чистить коровник? — обратился ко мне Джед.

Он открыл рот в первый раз. До этого Джед все время сосредоточенно пережевывал пищу. Один его глаз пристально рассматривал меня.

Большое спасибо, я очень хотела бы посмотреть, но боюсь, что уже не успею. Я надеюсь попасть на поезд. Мне просто необходимо быть сегодня в Лондоне.

Я так и не поняла, почему моя реплика была встречена взрывом хохота. Тед толкнул Джеда локтем. Джед подмигнул в ответ. У них из глаз потекли слезы.

— Мисси, держи! — кусочек картофеля вывалился изо рта мистера Дикона, покатился по столу и свалился на пол. Собаки зарычали и наперегонки бросились к нему. — Послушайте совета, молодая леди. Мужчина никогда не выпустит из рук то, что успел схватить…

Билл и компания корчились на лавках от смеха. Я не могла выдавить даже улыбку.

Миссис Дикон благодушно улыбнулась.

— Не пугай девочку. — Она встала и убрала мою тарелку. Я была так благодарна ей! — Надеюсь, что ты любишь сладкое. Посмотрим, может, тебе понравится это.

Миссис Дикон поставила передо мной тарелку с покрытым патокой пудингом. Пудинг был величиной с хороший кирпич и плавал в маслянистом золотом сиропе. Капли пота выступили у меня на лбу.

После того как мистер Дикон доел мой пудинг, миссис Дикон и я уселись в кресла поближе к камину, а мужчины присоединились к Неду, который взялся починить «ленд ровер». Неожиданно я почувствовала себя пьяной. Меня смущало то, что бабушка не отрывала взгляда от моего лица. На старушке была серая домотканая одежда, под цвет жидких седых волос. Ее глаза были затянуты пленкой, губы плотно сжимали деревянный мундштук. Миссис Дикон похлопала ее по плечу.

— Хочешь чаю, бабушка? — миссис Дикон прокричала эти слова, нагнувшись к самому уху старушки.

Бабушкин кулак раскрылся и крепко сжал протянутую кружку. Я не представляла, каково это — жить отрезанной от мира, наедине со своими мыслями. Мозг отказывался служить мне. Комната поплыла перед глазами. Единственным, что не двигалось, были бабушкины немигающие глаза. Я почувствовала себя совершенно разбитой.

— А я знаю, что вам было бы интересно посмотреть, — произнесла миссис Дикон. — Мы только что получили фотографии, которые сделали во время праздников. Мы провели целую неделю в фургоне — ездили в Пензанц. Дождь лил не переставая. Я не могла никуда выйти и вязала с утра до вечера. Зато я связала джемпер Неду. Вязание очень кропотливая работа. А вы вяжете, мисс Сванн?

— Пожалуйста, зовите меня Фредди. — Я взяла пачку фотографий и попыталась сфокусировать на них взгляд.

На первом снимке миссис Дикон была поймана объективом в прыжке. Она зависла между небом и землей в пелене дождя. В обеих руках миссис Дикон сжимала пучки листьев. Она была полностью обнажена. Я посмотрела на ее ярко-красное лицо, но миссис Дикон не заметила моего взгляда. Она старательно распутывала клубок шерстяных ниток. На мгновение ее фигура поплыла в воздухе и раздвоилась. Я протерла глаза. На следующей фотографии был изображен мистер Дикон во всей красе. Комната вдруг изменила очертания. Я почувствовала непривычную легкость в голове. Мистер Дикон смотрел прямо в объектив. Он также позировал в чем мать родила. Его лицо, руки и шея были багрового цвета и резко контрастировали с белизной груди, живота и коленей, а животному напору позавидовал бы Приап[24].

— Конечно, поместье стало уже не таким, как было когда-то, — донесся до меня голос миссис Дикон. — У господ водились деньги, немалые деньги. Они были сказочно богаты не так давно, еще когда я выходила замуж за Джона. Я помню, когда родился мастер Вер, гости приехали со всех окрестностей и танцевали всю ночь напролет. Бедняжка миссис Гилдри! Она так любила потанцевать. Помяните мои слова: мастер Гай будет последним из них, кто станет ухаживать за землей, — миссис Дикон взяла спицы и начала новый рядок. — Вот что я хочу сказать, мисс Сванн. Остерегайтесь, не теряйте голову. Хороший мужчина не тот, кто красив, а тот, кто хорошо себя ведет. Еще никто не смог безнаказанно пойти против законов природы. Если кто-то совершил зло, то оно вернется к нему в десятикратном размере…

О чем, черт возьми, она говорит? Моя голова постоянно заваливалась на бок. Я просмотрела оставшиеся фотографии. На всех были засняты мистер и миссис Дикон возле костра в лесу. Супруги были полностью обнажены, только узкие тряпочки иногда прикрывали самые интересные места. Мне до этого всегда представлялось, что натуристами могут быть лишь сухощавые, средних лет интеллектуалы, убежденные вегетарианцы и пацифисты.

— Вы как будто немного не в себе, мисс Сванн. Все в порядке? — Фотографии веером упали с колен на пол. Комната стала кружиться вокруг меня. Миссис Дикон запричитала: — Я дала ей посмотреть не те фотографии! Что она теперь подумает о нас! Ты когда-нибудь видела такую дуру?

Я обдумывала тактичный ответ. Мне хотелось сказать, что обнаженное человеческое тело прекрасно, но язык вдруг перестал слушаться.

— Отдай фотографии, дорогая. Я не хочу, чтобы мастер Гай увидел меня в чем мать родила. Вот, посмотри, я хотела показать тебе эти. — Она подала другую пачку.

Я уставилась на спящего в фургоне мистера Дикона. Он лежал с открытым ртом, голова покоилась на вышитой подушке. Мои веки стали невероятно тяжелыми. Я на секунду закрыла глаза и прислушалась к уютному щелканью спиц и шипению углей в камине.

— Конечно, если мальчишки растут без матери, им суждено сбиться с пути… — это были последние слова миссис Дикон, которые я услышала уже сквозь сон. Я попыталась понять их значение, но мысли разлетелись в стороны, как чайки над морем…

Глава 8

— Думаю, что ты должен был меня разбудить.

Свет автомобильных фар окрашивал серебром густой подлесок. Мы ехали по ухабистой проселочной дороге от фермы Диконов.

— Во всем виновата миссис Дикон. Она отнеслась к тебе с поистине материнской заботой. Миссис Дикон полагает, что ты измождена и выглядишь нездоровой из-за плохого питания и загазованного городского воздуха. Она настояла на том, что тебя не следует будить, а нужно дать выспаться. Я пытался объяснить, что ты все время хочешь спать… Надеюсь, ты не принимаешь наркотики? — спросил Гай с самым невинным видом.

— Я не высыпалась несколько ночей подряд… Что же мне делать? Неужели после пяти из Дорсета нет ни одного поезда в Лондон?

— Вы, городские жители, не имеете понятия, насколько примитивную жизнь ведут простолюдины, неотесанные деревенские парни вроде меня. Подъем на рассвете и отбой на закате…

— Но что я буду делать?

— Ты можешь пожить у нас. Отец будет счастлив. Он до сих пор сходит с ума по красивым женщинам.

— Спасибо. Но я буду чувствовать себя не в своей тарелке. Мы ведь едва знакомы…

— Что?! Мы провели вместе практически целый день, почти не расставались после завтрака. Ты оставалась со мной все время, пока не заснула. Кстати, когда ты спишь, то выглядишь прелестно. Длинные ресницы трепещут, как крылья крохотных бабочек, а рот слегка приоткрыт. К счастью, ты не храпишь.

— Вот поэтому я не могу у тебя остаться. Тебе не стоит потакать. Что местные девушки думают о твоем стиле ухаживания?

— Я никогда не хвастаю своими победами.

— Несколько самодовольно звучит. Неужели никогда?

— Почти никогда. Кроме того, меня не укачивает на море, — произнес нараспев Гай.

Кое-что в поведении Гая казалось мне странным, даже пугающим. Может, он сумасшедший? Нет, безусловно, нет. Но мог ли он быть опасен? Я не знала ответа. Вне всякого сомнения, Гай был привлекательным мужчиной, но его изюминкой была не выдающаяся внешность, как-то белоснежные зубы или высокие скулы, а оптимизм и способность видеть во всем забавное. Рядом с Гаем было невозможно впасть в уныние. Я попыталась представить Алекса в подобной ситуации: сломанная машина, грязь, дождь и уставшая, растрепанная, угрюмая женщина рядом… Алекс вряд ли нашел бы все это забавным. Я вспомнила искаженное страданием лицо Алекса, и настроение стремительно ухудшилось.

— Извини за то, что подпорчу твой безупречный список побед, — сказала я довольно холодно.

— Разве я предлагал тебе лечь со мной в постель? Еще не время. Это произойдет, но позднее…

— Ты уверен? Что за глупый разговор! Меня больше интересует, что делать дальше.

— Я был почти уверен, что ты откажешься от предложенного убежища — не захочешь оказаться под крышей моего дома. Пока Нед ремонтировал «лендровер», я позвонил Сисси, нашей горничной, попросил сходить в Заброшенный Коттедж и постелить на диван чистые простыни. На всякий случай, если у меня не получится убедить тебя…

Я посмотрела на Гая с удивлением. Я никак не ожидала от него такой предусмотрительности.

— Спасибо, спасибо большое. Это самое лучшее, что ты мог сделать. Я надеюсь, что…

— Что… — повторил Гай, когда я замолчала.

— Это глупо, я знаю. Но вчера ночью я просыпалась несколько раз и слышала, как кто-то свистит в саду, невидимый за деревьями. Не хочу сказать, что испугалась, испуг — слишком сильное слово, но я была, была… несколько встревожена.

— Это, вероятно, соловей. Соловьи иногда поют и за пределами Беркли-сквера. Разве ты не знала?

— Я поначалу так и подумала. Свист был очень похож на соловьиный.

— Для девушки, которая не может отличить корову от быка, ты неплохо разбираешься в соловьином пении. Не уверен, что тебе доводилось видеть соловья за пределами магазина шляпок.

— Согласна, я не орнитолог, но в детстве я часто слушала соловьиное пение на пластинке. Это был дуэт соловья и женщины-виолончелистки. Может, помнишь, подобные записи часто звучали на третьем канале?

— Слишком сложно для меня. У нас в семье не слушают серьезную музыку. Правда, отец любит Вагнера. Вагнер был любимым композитором фюрера. Отец предан идеям Третьего рейха в части того, что касается расовой чистоты и тому подобного… Когда мы были детьми, отец заставлял нас заниматься физическими упражнениями с утра до вечера, до изнеможения. Он любил повторять, что здоровое тело — обиталище здорового духа. «Майн Кампф» была нашей настольной книгой.

— Ты говоришь правду? Ты неисправимый фантазер. Очевидно, невроз превратил тебя в патологического лжеца. Как грустно!

— А ты маленькая пьянчужка. Девушка, которая не спит ночами и засыпает на ходу. Не ест за столом и поедает пищу только в экстремальных условиях. Девушка, которая подозревает безобидного соловья в злостных намерениях, заявляет мне о неврозе. Ты сама находишься на грани нервного срыва.

Я вздохнула.

— Ты прав. Я вела себя ужасно, но в одном я уверена: вчера в саду свистел не соловей.

— Откуда такая уверенность?

— Насколько мне известно, соловьи не поют отрывки из «Cosi Fan Tutte».

— Ты смеешься?

— Нет, совсем нет. Я отчетливо слышала несколько тактов.

— Ну, тогда это пел жаворонок.

— Сейчас ты пытаешься пошутить. Говорю тебе: кто-то стоял за деревьями в саду в час ночи и насвистывал мелодию из оперы Моцарта.

— Если это тебе не приснилось, значит, в саду свистел лунатик, но безобидный лунатик.

— Ты меня не успокоил.

— Не возражаешь, если я переночую сегодня на твоем диване?

— Возражаю. Боюсь, что если ты останешься, я не смогу заснуть ни на секунду. Вдруг ты захочешь превратиться из защитника в соблазнителя?…

— Вы на самом деле считаете себя неотразимой, мисс Эльфрида Сванн?

— Даже если и не так, то ты дал мне повод так считать.

— Ты права, дорогая! — Гай схватил мою руку и прижал к губам.

Дорога в этом месте круто изгибалась. Автомобиль занесло, он выскочил на обочину. Мы чуть было не съехали на крутой откос.

— Еще немного, и мы бы свалились в реку. Прости. — Гай резко вывернул руль. — Шампанское миссис Дикон ударило в голову. Я почти не вижу дороги.

— Это еще один повод обвинять тебя. Ты ведь утверждал, что шампанское абсолютно безвредно. Да и миссис Дикон клялась, что даже грудные младенцы пьют ее пойло.

— Может быть, они его и пьют, но тогда это дети очень плохих матерей.

— Разве твоя мама не учила тебя, что врать нехорошо?

— Нет, она сбежала из дома с владельцем соседнего поместья, когда я был еще слишком мал, чтобы воспринимать такие абстрактные понятия, как правда и ложь.

— О, бедняжка! Мне очень жаль.

— Я не помню даже, чтобы мне пели «Спи малютка, засыпай» или другую колыбельную.

— Ты снова смеешься надо мной?

— Клянусь, это истинная правда! Мама сбежала с полковником Ле Местром, когда меня еще заворачивали в пеленки. Они поселились на острове Капри и провели вместе несколько счастливых месяцев. Потом ветреный полковник увлекся прелестной дочерью погонщика мулов, а мама в отчаянии бросилась с обрыва.

— Я уверена: ты только что все выдумал.

— Можешь перерезать мне глотку, если я говорю неправду, — Гай протестующе поднял руки, и автомобиль сделал очередной зигзаг. — Клянусь, все это правда. Отец долгие годы, изо дня в день, рассказывал о мамином побеге всем желающим. Слава Господу, ему в конце концов это наскучило. Я ничего не слышал о матери уже несколько лет.

— Если все, что ты говоришь, правда, то это ужасно. Мне так жаль твою маму! Какая страшная смерть.

— О, она не умерла. Обрыв, с которого она бросилась, был совсем не высоким. Ее вытащил из воды молодой рыбак и принес в дом своих родителей. Как только мама обсохла, они поженились. А затем заперлись от людей, как два ореха в скорлупе, и прожили в убогой рыбацкой хижине почти год.

— Я верю тебе, только, пожалуйста, следи за дорогой. Осторожней, не сверни в канаву. Кстати, в скорлупе не может быть двух орехов, только один.

— Ты забыла об арахисе, мой дорогой специалист по растениям.

— Да, забыла, — улыбнулась я и снова вернулась к разговору о несчастной матери Гая. — Что произошло дальше?

— В конце концов маме надоели морские пейзажи. Рыбак, хотя и был красавцем, не отличался образованностью и утонченностью чувств. Все его разговоры сводились к погоде, клеву и починке порванных сетей. Мама позволила похитить себя одному отвратительному принцу. Принц принадлежал к древнему роду и был сказочно богат, но имел одну неприятную привычку. Каждую ночь он спускался в семейный склеп и занимался любовью с почившими членами своей семьи.

— Ты думаешь, что я поверю этой болтовне?

— Это истинная правда, спроси у отца. Отец нанял частного детектива, чтобы выяснить, что случилось с мамой. Мама оставила принца, потому что, по ее словам, от него воняло мертвечиной.

— Больше ни слова! Мне жаль, что я начала этот разговор.

— Хорошо, хорошо, больше никаких подробностей. Чувствуя глубокое отвращение к мужчинам, мама отправилась в Неаполь и открыла приют для старых беззубых кошек.

— А сейчас?

— Умерла от столбняка пять лет назад.

— О Боже! — Я некоторое время молчала, размышляя над словами Гая. — Все это очень грустно, но ты почему-то пытаешься сделать рассказ веселым. Твоя мама, очевидно, не была счастлива, и это оставило глубокий след в твоей душе.

— Почему же?

— Ты даже не знал свою мать.

— Если ты имеешь в виду, что я испытываю жалость к матери, то могу заверить: ничего подобного. Думаю, что мама веселилась не меньше, чем другие. — Впереди показался знакомый горбатый мост. Я поняла, что мы находимся на окраине Падвелла. — По крайней мере, мама делала то, что хотела, и ей не было скучно. Я никого не жалею, включая себя. Если бы мама осталась с нами, мы бы возненавидели друг друга. А если бы я любил ее, то, возможно, страдал бы — ты же знаешь об эдиповом комплексе. Отец сделал все от него зависящее, чтобы восполнить отсутствие материнской заботы.

Уловив необычную горечь в голосе Гая, я поняла, насколько его ранило бегство матери.

— Вот мы и chez nous[25], — Гай затормозил возле отверстия в заборе.

— Ты, кажется, хотел сказать chez vous[26].

Хлоя выпрыгнула из машины и исчезла в темноте. Я испугалась, решив, что собака убежала далеко. Над нашими головами громко ухал филин. Таинственные шорохи раздавались со всех сторон. Мне вдруг захотелось почувствовать под ногами привычный городской асфальт, увидеть свет ночных фонарей.

— Спокойной ночи. Большое спасибо за все…

— Я иду с тобой.

Я не стала возражать, так как хорошо помнила крутой спуск. Луны еще не было видно в вечернем небе. К тому же я вчера потеряла фонарь. Сегодня утром я смогла вскарабкаться наверх, только держась за руку Гая.

— Я пойду вперед. — Гай исчез вслед за собакой. Мокрые ветки больно хлестнули по лицу. — Что ты там лепечешь? Немного сырости только на пользу организму. Вижу, тебе просто необходима небольшая встряска. Пробежка по холмам завтра утром улучшит твое настроение.

— Большое спасибо. Должна сказать, что если жизнь в деревне невозможна без грязи, холодных брызг и колкостей, то я вернусь в Лондон завтра утром, испытывая огромное облегчение.

— Боюсь, что у тебя ничего не получится: поезда в Лондон не ходят по воскресеньям.

— Что? О нет! Боже милостивый! Я словно попала в средневековье. Удивительно, откуда у тебя здесь взялся автомобиль с двигателем внутреннего сгорания. О Боже! — вскрикнула я, так как мы добрались до крутого спуска.

— Развернись и спиной вперед, не спеша, спустись, словно по лестнице. Если понадобится, я тебя поддержу.

Сегодня спускаться было гораздо легче, но все равно я чуть не упала, когда моя рука выскользнула из ладони Гая.

— Ненавижу высоту, — сказала я сердито, почувствовав землю под ногами.

Гай засмеялся.

— Здесь всего лишь восемь футов. Легко можно спрыгнуть, не опасаясь ушибиться.

— Я спрыгнула вчера по неосторожности. И ушиблась, ушиблась ощутимо. По крайней мере, мне было больно.

— Ты ушиблась, бедняжка? — Глаза Гая сверкнули в темноте, он ласково похлопал меня по руке. — Я пригляжу за тобой. Скоро будет мост. Осторожно, держись за мою руку!

Вероятно, я ухватилась за нее слишком сильно. Доска бешено закачалась, как только я на нее ступила.

— Неплохо, могло быть и хуже, не правда ли? — спросил Гай, когда мы оказались на другом конце мостика.

— Что может быть хуже? Только переход по скользким камням через Ниагарский водопад.

Мне хотелось сказать еще много чего, но слова моментально вылетели из головы: Заброшенный Коттедж стоял перед нами во всей красе. В доме горел свет. Четыре окна мягко светились в темноте, как глазницы, вырезанные в тыкве на Хеллоуин. Гай толкнул дверь, мы вошли в дом.

— Сисси, мы вернулись! — Гай окинул взглядом гостиную. — Я назвал бы это трансформацией.

Комнату освещали несколько газовых рожков, накрытых стеклянными плафонами, листья были сметены с пола, стол покрыт белой скатертью. На столе стояли свечи и букет цветов. Возле камина высилась охапка сухих дров. В камине жарко пылал огонь. Отсветы пламени отражались от металлической решетки. Диванные подушки были взбиты, коврики вычищены.

Высокая женщина с прямыми плечами вышла из кухни. Ее лицо казалось воплощением мечты художника-кубиста: квадратный лоб, абсолютно прямые брови и широкая переносица. Глубоко посаженные глаза, широкий рот и выпирающая нижняя челюсть дополняли картину. Ей было не больше тридцати. Гай представил нас:

— Мисс Глим, мисс Сванн.

— Как поживаете? Комната просто преобразилась! — Я протянула руку. Сисси с неохотой пожала ее. — Как вам удалось навести порядок так быстро?

— Вряд ли у кого-нибудь, в том числе и у вас, получится убрать три комнаты за пять часов, — раздалось в ответ. Голос был холодный и хриплый.

Решив не обращать внимания на грубость, я попыталась завоевать расположение Сисси. Подойдя к столу, я воскликнула:

— Какие красивые цветы! — и добавила: — Это анемоны? — Пальцем я прикоснулась к нежному лепестку. — А эти, небольшие, с крохотными волосками, похожи на анютины глазки.

— Так и есть, это анютины глазки. Цветы одичали, растут как бурьян. Я сорвала несколько в саду.

— Как мило, как предусмотрительно…

— Я только выполняла распоряжения мастера Гая.

Я сделала еще одну попытку:

— Замечательный запах из кухни. Чем это пахнет?

— Пирогом с цыпленком, который остался от ленча. А также супом с сельдереем и тортом с патокой. А еще я принесла кое-что для Хлои.

— Звучит прекрасно. Спасибо, спасибо большое! — улыбнулась я.

— Это всего лишь остатки от обеда. — Сисси абсолютно не трогали мои слова. Она повернулась к Гаю. — Это все, мастер Гай?

— Да, спасибо. Сисси, незачем говорить отцу, где я нахожусь.

Мисс Глим застегнула габардиновый макинтош, ее лицо исказила ухмылка.

— Насколько я знаю, ни у кого из членов семьи еще не было повода поставить под сомнение мою надежность.

Гай хохотнул.

— Перестань, Сисси. — Он подошел к ней и положил руку на плечо. — Не сердись. Ты хорошая девушка, и я безмерно благодарен тебе за все. — Гай понизил голос, но я, тем не менее, все слышала. — Я обязательно тебя отблагодарю, обещаю.

Мисс Глим взглянула на него с упреком, а может, и со злостью. Но это могла быть и затаенная любовь.

— Я ухожу. — Она резко дернула плечом, сбрасывая руку Гая. — Спокойной ночи, мастер Гай. — Сисси окинула меня взглядом, полным холодного презрения. — Мисс…

Затем она развернулась, вытащила из кармана плаща фонарь и скрылась за дверью.

— Тебе следовало подвезти ее домой. Ей предстоит нелегкая дорога в темноте. А эта предательская доска! К тому же снова пошел дождь…

— Дождь хорошо влияет на цвет лица. Кроме того, Сисси — деревенская девушка. Это расстояние для нее ничто. Пойдем, поедим супа.

Кухня была прибрана: паутина в углах обметена, раковина вычищена до блеска. Тлеющие угли мерцали в очаге. Бутылка вина, два бокала и штопор находились на столе. Кастрюля с супом стояла на очищенной от копоти печи.

— Как ей удалось включить газ?

— Думаю, что она нашла кран где-то снаружи. Не так много домов в наших местах остались без электричества. Такие дома освещаются газовыми фонарями. Давай выпьем за нас! — Гай поднял бокал.

— Давай, за тебя и за меня.

— Это незначительное уточнение ничего не меняет, не правда ли?

— Мне не понравилось то, что мисс Глим решила, будто ты собираешься провести ночь у меня.

— Не стоит переживать из-за нее. Она не любит женщин, вот и все.

— Ты имеешь в виду: ей не нравятся женщины, которые нравятся тебе?

Гай загадочно улыбнулся.

— И почему это пришло тебе в голову?

Мы перенесли еду в гостиную и сели за стол. Хлоя, лежа на коврике у камина, довольно урчала. Бледно-зеленый суп выглядел аппетитно. Я поднесла ложку ко рту:

— Она влюблена в тебя?

— Откуда мне знать.

— Перестань, не валяй дурака. Каждый человек прекрасно знает, когда кто-то в него влюблен.

— Совсем не обязательно. Люди могут божиться, что влюблены, пока их языки не покроются волдырями. Но это абсолютно ничего не значит. Они могут обманывать себя или врать окружающим. Что означает, когда кто-то влюблен в тебя? Обычно он или она не хочет, чтобы партнер трахался с кем-то еще. Я не могу назвать это чувство любовью. Обычный эгоизм.

— Как деликатно ты все разложил по полочкам. Предположим, кто-то жертвует чем-то дорогим для себя, чем-то очень важным. Или погибает ради тебя. Тогда ты поверишь в любовь?

— Конечно нет. Тот, кто жертвует собой ради тебя, надеется, что ты будешь чувствовать себя виноватым всю оставшуюся жизнь. Можно ли назвать это любовью?

— Ты не веришь, что люди способны любить другого человека если не больше, то хотя бы не меньше себя?

— Полагаю, что любовью мы называем собственнический инстинкт. Человек, которым ты обладаешь, не должен принадлежать никому другому. Ты всегда должен быть уверен, что получишь от него все, что захочешь. — В эту минуту я подумала об Алексе. Он так часто говорил, что никогда никого не любил так, как любит меня. Мне же хотелось вырваться, избавиться от тяжкого бремени. — Каждый богатей, — Гай ткнул в мою сторону ложкой, — должен понимать, что жена терпит его ночные потуги только из-за любви к наличным. Мне также не мешает помнить об этом.

— У тебя есть деньги? — Я не смогла сдержать улыбку, услышав чистосердечное признание Гая.

— У меня превышение кредита в банке. Но пусть это тебя не смущает. Попробуй лучше пирог…

— А что влечет женщин к небогатым мужчинам? Что, если не любовь?

— Похоть, неудовлетворенное тщеславие, погоня за развлечениями, желание стабильности, дети… Конечно, все это касается и мужчин. Я не собираюсь утверждать, что мужчины в большей степени альтруисты.

— Я тоже так не думаю. — Я размышляла над рассуждениями Гая об алчном эгоистичном мире, как вдруг раздался раскат грома. — Слышишь? Кажется, будет буря.

Угли в камине зашипели — дождь попал на них сквозь отверстие в трубе.

— Я люблю бурю, — сказал Гай. — А ты?

— Не очень. Возможно, это глупо.

— Буря прогонит вчерашнего свистуна прочь. Съешь еще немного пирога. Не знал, что ты можешь есть, как обычная смертная. Мне казалось, что ты обитаешь на небесах.

Я задумчиво уставилась на свою пустую тарелку.

— Да, я надеюсь, что свистун не захочет мокнуть под дождем.

— Разреши мне остаться, — Гай положил вилку и взял меня за руку. У него была горячая рука.

Но мне не был нужен любовник. В этот момент мне меньше всего хотелось брать на себя ответственность за чужое счастье. Гай увидел отказ в моих глазах, но вместо того чтобы отступить, продолжил беседу:

— Что случилось, тебе не понравилась еда?

— Я ужасно устала. У меня нервы на пределе. Я даже ни о чем не могу думать. Это невроз, такое может случиться с каждым.

— Для меня лучшее лекарство, когда я взволнован, — это секс, — произнес Гай торжественно.

— Не очень удобно заниматься сексом во время ужина.

— А почему бы не попробовать в лечебных целях… — Гай замолчал на полуслове — кто-то изо всех сил тарабанил в дверь.

Сильный раскат грома раздался прямо над головой. Хлоя покинула место у камина и прижалась к моей ноге. Гай поднялся, чтобы открыть дверь, но в комнату уже ворвалась мисс Глим, одетая в клеенчатый плащ и высокие сапоги. У нее в руке болтался фонарь.

— В семерых волов на нижнем пастбище ударила молния, — задыхаясь, прошептала она. — Дасти прибежал сообщить мне.

— О черт! Они мертвы?

— Четверо погибли. Дасти сказал, что остальные в тяжелом состоянии.

— Вы послали за ветеринаром?

— Телефон не работает. Дасти говорит, что можно позвонить с почты.

— Может Дасти привезти ветеринара?

— Проехать такое расстояние на велосипеде, в такую погоду! Ты хочешь, чтобы старик погиб, пока ты будешь тут забавляться?

Сисси взглянула на меня с плохо скрываемым злорадством. Капли воды стекали с клеенчатого капюшона на нос и повисали на кончике, словно бриллиантовые подвески.

— Черт побери! Хорошо, забирайся в «ленд ровер»!

— Вам стоит поторопиться. — Мисс Глим упрямо стояла в центре комнаты, высоко подняв фонарь, как аллегорическое воплощение добродетели.

— Конечно, поторопись! — воскликнула я. Судьба несчастных животных очень обеспокоила меня.

— Закрывайте крепче дверь, мисс, когда мы уйдем, — сказала Сисси. — Кто знает, что может случиться в такую темень…

— Не говори глупостей, Сисси! Только лунатику придет в голову бродить ночью под этим потопом.

Мисс Глим упрямо тряхнула головой. Капля воды с ее носа упала на пол. Вне всякого сомнения, она знала, о чем говорила.

Глава 9

— Это Джеффри Сирл, наш церковный староста, который трудится на благо общины в поте лица. Мы все перед ним в огромном долгу. — Мистер Виннакотт, приходский священник очертил в воздухе фигуру согнутыми пальцами. Его выпуклый подбородок дернулся несколько раз по направлению к старосте. Староста прервал разговор с одним из прихожан и посмотрел на меня. — Мисс Сванн, — продолжил мистер Виннакотт, — временно в нашей прекрасной деревне, к сожалению. Я имею в виду, что сожалею, оттого что мисс Сванн останется у нас на короткий промежуток и не сможет пожить с нами подольше… — мистер Виннакотт разволновался. Его длинные скошенные зубы покусывали нижнюю губу. Он отчаянно пытался подобрать нужные слова.

— Как поживаете, мисс Сванн? — Джеффри Сирл перехватил инициативу. Он крепко сжал мою руку и энергично встряхнул ее несколько раз. — Огромное удовольствие увидеть новое лицо. Особенно такое очаровательное, как ваше. — Он сложил влажные полные губы в улыбку. Возможно, темной ночью его улыбка выглядела бы устрашающе. — Познакомьтесь, перед вами Роджер Винденбанк, — мистер Сирл указал на человека, который стоял рядом с ним, — наш местный солиситор. А я бухгалтер, церковный староста и член местного совета в одном лице.

Я раздумывала, как мне представиться. Художник-портретист, студентка-заочница или бессердечная стерва? Но Джеффри, не останавливаясь, рассказывал о своей работе секретаря в Торчестерском районном гольф-клубе. Мне оставалось только слушать. Рукопожатие Роджера оказалось теплым и влажным.

— Вы приехали навестить кого-то в наших краях, мисс Сванн? — Роджер вежливо вклинился в разговор, как только Джеффри сделал короткую паузу, чтобы перевести дыхание.

Его глаза за стеклянными линзами буравили мое лицо, взгляд опустился по шее и остановился на груди.

Мужчины были одеты в одинаковые костюмы из серого твида и держали в руках бокалы с темно-коричневым шерри. Мистер Виннакотт подал мне бокал. Я взглянула на содержимое с сомнением. Я не очень люблю шерри, даже если оно очень сухое. По моему мнению, шерри годится только для рождественского пудинга.

— Я остановилась в коттедже, который принадлежит моей подруге. Боюсь, завтра утром я уже уеду в Лондон. Я гуляла во дворе, когда услышала колокольный звон.

Буря утихла только под утро. Этой ночью я не слышала таинственного свиста в саду. Мисс Глим принесла матрац, две простыни и одеяло. Каким наслаждением было вновь улечься на чистые простыни! Они оказались довольно ветхими, даже заштопанными в некоторых местах, но удовольствие от того, что после стольких мытарств я могла как следует отдохнуть, подняло настроение. Я наслаждалась, лежа в постели, и поглядывала на мерцающие в камине огоньки. Из отверстия в крыше капала вода. Мисс Глим заботливо подставила под капли кастрюлю. Даже отдаленные раскаты грома не могли напугать меня. Будучи оторванной от всех, кто был мне близок, чувствуя себя одинокой и заброшенной, я вдруг ощутила облегчение. Первый раз за многие дни я перестала мучить себя, приводя аргументы «за» и «против» замужества. Я позволила своим мыслям уплыть далеко, попыталась забыть об Алексе. Проснувшись, я не могла вспомнить, что мне снилось.

Солнечный луч играл на стене. Я сбросила одеяло и подошла к окну, чтобы осмотреться. Подоконник находился почти на уровне пола, так что мне пришлось нагнуться. Саду был нанесен значительный ущерб — некоторые кусты были вырваны с корнем. Однако другие стояли ровно, словно солдаты в строю. Солнце скрылось на минуту, и над домом нависла тень, но налетевший ветерок быстро прогнал тучу. Яркие лучи высветили царапины на стекле, которые пересекали его сверху донизу. Присмотревшись, я обнаружила, что царапины образовывают буквы. Неизвестный, выцарапавший надпись на стекле, по-видимому, под конец устал — первые слова были вырезаны глубже, их легко можно было прочесть. Странная надпись гласила: «Анна, ты убиваешь меня».

Неожиданно меня осенило: «Я уже где-то видела эти слова». На ночном столике лежала раскрытая книга стихов Росетти — перевод с итальянского на английский. Мне немедленно бросилось в глаза:

Госпожа, ты убиваешь меня,

Ты причиняешь мне невыносимую боль.

Разве ты не видишь,

В каком смятении я нахожусь?

На столике, рядом с книгой, стояли шкатулка и бокал, на которых была выгравирована буква «а». Очевидно, Анной звали крестную Виолы. Вероятно, когда-то давно у нее был бурный любовный роман. Я очень надеялась, что все так и было. В воображении возникла расплывчатая картина: давно ушедшие люди, предающиеся мучительной страсти. Солнце соскользнуло за холм. В комнате немедленно потемнело, словно кто-то невидимый плотно закрыл шторы. Мне пришлось вернуться к реальности.

Я оделась и спустилась вниз. Хлоя встретила меня в гостиной звонким лаем. Искренняя радость в глазах животного немедленно улучшила мне настроение. Как только я поздоровалась, собака подбежала, уселась у моих ног и вежливо уткнулась головой мне в колени. Ее хвост энергично стучал о пол. Мы разделили тост на двоих. Я наскоро умылась. Необычное желание выйти из своего добровольного заточения навстречу людям переполняло меня.

Хлоя пулей выскочила в сад, я с трудом поспевала за ней. Холодный ветер шевелил высокую, доходящую почти до колен траву. Недалеко от дома, за деревьями, пряталось небольшое кирпичное строение. Двери не было, густая паутина, свешиваясь с потолка, образовывала подобие занавеса. Низко наклонившись, я проскользнула внутрь и огляделась. Деревянное сиденье с двумя круглыми отверстиями подсказало, что я нахожусь в туалете, который так долго искала. Я попятилась, и паутина укрыла мою голову и плечи, словно мантилья. Хлоя поглядывала с любопытством на то, как я, визжа, трясла головой и размахивала руками. Мне показалось, что по шее ползет длинноногий хладнокровный убийца-паук с ядовитыми челюстями.

В это время над коттеджем порхали птицы. Некоторые несли в клювах соломинки. Мне стало интересно: сколько времени понадобится птицам, чтобы унести всю солому и оставить дом без крыши. С одной стороны дома крыша под острым углом опускалась до самой земли. Из огромного резервуара знаний, которые бесполезно хранились в мозгу, всплыло название. Подобные крыши назывались «кошачий спуск». Темное прохладное пространство под ней использовалось для хранения молочных продуктов.

Тропинка петляла между деревьями, устремляясь то вверх то вниз. Птичьи трели раздавались из зарослей. Вдруг к птичьему пению присоединился посторонний звук. Я вышла на высокий берег. Мутная река неслась у моих ног. Крупные валуны преграждали путь потоку. Вода вокруг камней поднималась, кружила в водоворотах, кипела, превращалась в пену. Мелкие брызги наполняли воздух, играя на солнце всеми цветами радуги.

— Что вы думаете о проповеди? — Джеффри Сирл поднялся на носках, а затем качнулся назад, став на пятки. Выпятив грудь, он пялился на меня, ожидая ответа. Убедившись, что его никто не услышит, добавил: — Священник — настоящая задница. К тому же у него нетрадиционная ориентация. Понимаете, о чем я говорю? Кажется, церковь притягивает всех извращенцев.

Я с удивлением взглянула на Джеффри. Он подмигнул мне. Его маленькие глазки продолжали меня оценивать, а лицо с толстыми щеками и большим курносым носом светилось самодовольством. Хотя мне не очень понравилась проповедь (некоторые двусмысленные обороты вызывали похотливое хихиканье мальчишек из хора), я была впечатлена искренностью, звучавшей в голосе священника.

Я познакомилась с мистером Виннакоттом на церковном дворе. Чтобы добраться до церкви, мне пришлось взбираться на вершину холма по тропинке, которая огибала холм по часовой стрелке. Я запомнила, что тропинка против часовой стрелки ведет в Гилдерой Холл. Мне было любопытно взглянуть на особняк, но я не хотела, чтобы кто-нибудь решил, что я ищу Гая. Церковь представляла собой красивое здание с высокой башней. Я любовалась изящным портиком, опирающимся на колонны, как вдруг кто-то окликнул меня со двора. На вершине холма свистел ветер, я не услышала большую часть обращенных ко мне слов.

— Простите, что вы сказали?

Священник помчался через двор навстречу мне. На нем была коричневая вязаная шапка с длинными «ушами», а поверх сутаны был надет клеенчатый плащ. Хлоя угрожающе зарычала. Я отвела взгляд, чтобы не рассмеяться. Из-под длинного козырька шапки поблескивали любопытные выпуклые глаза.

— Здравствуйте, мое имя Свитен Виннакотт. Я только собирался звонить в колокол. В нашем приходе возникли небольшие проблемы, мне приходится выполнять работу священника, звонаря и церковного сторожа. Вы остаетесь жить в деревне?

— Я уезжаю завтра утром. — Внезапный порыв ветра заглушил мои слова.

— Вы сказали завтра? Как жаль. Но вы посетите службу сегодня утром?

— М-м, я не собиралась, на самом деле…

— О, скажите, что придете! А если вы будете столь любезны, что согласитесь звонить в колокола, у меня появится время навести порядок в ризнице. Один мой помощник по телефону сообщил, что задерживается, другой уехал к сестре в Брайтон[27].

— Но я не знаю, как…

— В этом нет ничего сложного. Мистер Шафто обычно читает газету, когда звонит в колокола. Это не значит, что я одобряю его поведение, но мне не пристало быть ограниченным и узколобым. Боюсь, что мистер Шафто стал притчей во языцех. Говоря по правде, человек не может не посплетничать о своем ближнем. Мистер Шафто сбежал из дома с молодой леди. Его жена никак не может оправиться от его предательства. — Мистер Виннакотт выпятил нижнюю губу и виновато потупился. — Бедняга Шафто! Он замечательный парень, но не смог противостоять влечению плоти. Кто из нас без греха, повторяю я часто. К сожалению, Мэри Филкинс, юная леди, которая сбежала с Шафто, была нашим лучшим сопрано.

— Как жаль, но, боюсь, ничем не смогу вам помочь. Не думаю, что у меня что-то получится…

— О, умоляю вас, скажите «да»! — Мистер Виннакотт схватил мой локоть и стал на одно колено. — У меня больная спина. Звонить в колокола губительно для моего здоровья.

Звонить в колокола оказалось не настолько легким занятием, как его описывал мистер Виннакотт. С одной стороны, требовалось тянуть канат изо всех сил, с другой — длинная пауза между рывком и звоном приводила меня в замешательство. Я никак не могла попасть в такт. Прихожане, которые собирались на мессу, бросали на меня любопытные взгляды. Закончив эту нелегкую работу, я уселась на скамью перевести дыхание. Мне было жарко, пот стекал по спине ручьями. Хлоя не могла уразуметь, за что ее исключили из общего веселья. Она лаяла и скреблась в дверь в течение всей службы. Мне так и не удалось сосредоточиться на проповеди.

Мистер Виннакотт оказался ходячим несчастьем. Перед проповедью он, взбираясь на алтарь, уронил облатки на пол. Мальчик из хора махнул кадилом и задел лицо мистера Виннакота, когда тот открыл рот, чтобы произнести благословение, — несчастный священник чуть не задохнулся от дыма. Когда он взобрался на кафедру, то зацепился рясой за гвоздь. Ему пришлось повозиться, прежде чем он смог, наконец, освободиться. Мальчики из хора корчились от смеха, когда Хлоя завыла, прервав растерявшегося мистера Виннакотта. По окончании службы мистер Виннакотт, все еще бледный из-за проглоченного дыма, уговорил меня присоединиться к остальным прихожанам и отведать «предобеденного шерри».

— Он кажется таким милым, — пробормотала я в ответ на реплику Джеффри.

Мистер Виннакотт обходил гостей с тарелкой печенья. Даже не обращая внимания на его нелепую шапку, можно было заметить несуразность в его облике: лицо походило на тыкву — узкое на уровне ушей и широкое на уровне лба и подбородка. Когда он двигался, казалось, что все его суставы живут собственной жизнью — каждый двигался самостоятельно. Я заметила, что никто не прикасается к печенью. При очередном отказе лицо мистера Виннакотта становилось еще мрачнее.

— Он, конечно, преисполнен благих намерений, — сказал Роджер снисходительно. — К тому же готов на многое ради своих прихожан. Жаль, что они не ценят его заботу. Но все же он такая безмозглая задница.

Мне было сложно понять, что мистер Виннакотт совершил, чем заслужил всеобщее презрение. Я предпочла бы иметь дело с ним, а не с Роджером или Джеффри. По крайней мере, викарий не был таким заносчивым.

— Вы сказали, что собираетесь завтра в Лондон? — Роджер поправил узел галстука. Он показался мне похожим на павлина. Подобным образом самец павлина распускает пышный хвост при виде самки. — Я также собираюсь в Лондон. Могу вас подвезти.

— Доброе утро, Джеффри, Роджер! — молодая женщина прервала наш разговор. Роджер наконец отвел взгляд от моей груди. — Мое имя Примроуз Ярдли. Друзья называют меня Прим. А вы, очевидно, мисс Сванн? — Я не успела открыть рот — Примроуз затарахтела дальше: — Миссис Крич все мне рассказала. Если вы попросите у нее даже щепотку соли, об этом будет знать вся деревня…

— Зовите меня Фредди, — удалось вставить мне.

Примроуз Ярдли была женщиной лет тридцати, очень высокой, с огромным бюстом и ярко накрашенными губами. Ее длинное лицо казалось еще длиннее из-за прямых каштановых волос, которые спускались ниже плеч. Большой курносый нос резко выделялся на фоне маленького подбородка. Лицо было совершенно ординарным, если бы не прекрасные глаза цвета полированной бронзы. На Примроуз было дырявое джерси, а костюм из дорогого твида казался мятым и не очень свежим. На ладонях и под ногтями темнела грязь. Зато чудесная бриллиантовая брошь сверкала на лацкане жакета. Примроуз курила тонкую сигару.

— Не вздумайте принимать предложение Роджера. Он самая большая потаскушка в Южном Дорсете. Его мысли постоянно вертятся вокруг секса. Ни одна девушка не может чувствовать себя в безопасности с ним наедине.

— Вы, кажется, не скучаете, мисс Сванн? Позвольте мне присоединиться к вашей компании, — произнес мистер Виннакотт, стоя за моей спиной. — Попробуйте печенье. Жена испекла его специально для воскресной встречи прихожан.

Я взяла печенье с подноса, хоть и не любила подобного рода выпечку. Меня преследовало видение: миссис Виннакотт самоотверженно трудится в кухне у раскаленной плиты, чтобы поддержать мужа. Ее усилия оказались никому не нужными, ее преданность вызывала всеобщее презрение.

— Ты не права, Прим. — Роджер громко высморкался в носовой платок. — Потаскушками бывают только женщины.

— Времена изменились, — заявила Прим. — Сейчас ответственность за сексуальную распущенность ложится на человека независимо от пола. Принадлежность к мужскому полу более не является оправданием разврата.

— Какой интересный разговор! — мистер Виннакотт насторожился. — Я полностью поддерживаю тезис о равноправии полов. В англиканской церкви все громче звучат голоса тех, кто требует разрешить женщинам быть священниками. Хотя многие сомневаются в том, что женщина-священник будет иметь такой же авторитет…

— В церкви и так полно старых баб, — Джеффри подмигнул, сделал глоток шерри и поставил бокал на небольшой столик. Несколько капель упали на полированную поверхность.

Мистер Виннакотт подхватил графин с шерри со стола, поставил его на поднос с печеньем и попытался вытереть столик полой рясы, балансируя на одной ноге.

— Никто не знает лучше меня… В кладовой нет даже ветоши вытирать пыль… Джеффри, не суди слишком строго… Женщины трудолюбивы и искренни… О Боже! — мистер Виннакотт схватился за спину. — Моя поясница!

— Позвольте мне помочь вам. — Прим вытащила из сумочки носовой платок и протерла столик. — Джеффри не имел в виду ничего такого. Не обращайте внимания.

Я отважно откусила от печенья. Оно тут же рассыпалось в руке. Большая часть упала на пол в виде жирных крошек. Белый кот с черными пятнами на боках мгновенно выскочил из-под лавки. Он слизал упавшие крошки и сразу же вернулся в свое укрытие. Я наклонилась, чтобы подобрать остатки крошек с ковра. Мы больно столкнулись лбами с мистером Виннакоттом, который наклонился одновременно со мной. Печенье прилипло к деснам. По консистенции оно напоминало дешевую жевательную резинку.

— Иди сюда, Макавити! — Прим присела на корточки и позвала кота. Макавити снисходительно разрешил почесать себя за ухом. — Думаю, что ты плохо кормишь кота, Свитен. Посмотри, какой худышка…

— Ты так думаешь? Берил всегда кормит его. Она не любит, когда я вмешиваюсь в домашние дела. При случае скажи ей сама… — В глазах мистера Виннакотта промелькнул страх.

Я тайком выплюнула остатки печенья в носовой платок:

— Кот довольно упитанный, — промямлила я, чувствуя, что все уставились на меня. — Его, очевидно, назвали в честь героя Элиота[28].

— Макавити[29], волшебный кот. Его еще зовут Незримой Лапой, — нараспев продекламировала Прим. — Я не помню больше ничего.

В отличие от литературного персонажа, лапа живого Макавити постоянно находилась на виду. Он запускал ее в блюдо с орехами, в отвороты брюк Роджера и даже в бокал с недопитым шерри, который поставил на стол Джеффри. Кота явно мучил голод — он находился в беспрестанном поиске съестного.

— Я обожаю кошек, — продолжила Прим. Она попыталась поманить Макавити орешком. — У меня дома живет чудесная пушистая кошечка.

Джеффри и Роджер переглянулись над ее головой и захихикали, словно школьники. Я сделала вид, что ничего не заметила. Мистер Виннакотт растерянно улыбнулся. Прим посмотрела на меня, повернула голову и окинула взглядом мужчин, а затем подмигнула мне.

Женщина с землистым лицом и седыми волосами, собранными в тугой узел, втиснулась в круг.

— Почему такая грязь на ковре, Свитен? — спросила она строго.

— Небольшой несчастный случай с печеньем, дорогая. Познакомьтесь: мисс Сванн, моя жена Берил.

— Доброе утро, Берил, — произнес Джеффри. Он вдруг перестал смеяться. — К сожалению, мне пора. Теща ждет меня к ленчу. Старуха не любит, когда я опаздываю. — Джеффри натянуто улыбался.

— Разве это смешно? — Берил Виннакотт окинула Джеффри ледяным взглядом. — Ты, очевидно, полагаешь, что можно насмехаться над людьми преклонного возраста?

Джеффри открыл было рот для ответа, но передумал. Он кивнул всем на прощанье и торопливо удалился. Берил повернулась к Роджеру.

— Я только что посмотрела счет, который ты выставил за починку церковной изгороди. Это смешно, Свитен не собирается платить по этому счету.

— Но, дорогая…

— Свитен, помолчи!

— Обычно мне платят гораздо больше, — вкрадчиво произнес Роджер. — Так как речь шла о церковной изгороди, я решил пожертвовать своим свободным временем и…

— Боже мой, что еще тебе оставалось делать? Но сумма несоразмерна. Тебе стоит обсудить ее с епископом.

— Хорошо, договорились, — сказал Роджер и вышел из комнаты с недовольным видом.

— До свидания, Фредди, — улыбнулась мне Прим. — Надеюсь, мы еще увидимся.

— До свидания. Было очень приятно познакомиться.

— Кстати, Примроуз, — Берил явно игнорировала меня. — Я заметила, что из церковной кладовой исчезло моющее средство.

— Я использовало его в пятницу, когда наводила порядок в зале. Оставалось совсем немного.

— Понятно. Придется поднатужиться, чтобы купить еще. Бережливость, кажется, чужда представителям буржуазии.

— Я пожертвую на моющее средство! — сердито бросила Прим в спину удаляющейся Берил. — Реплика Берил была предназначена мне, — шепотом пояснила Прим. — Мой отец владел пивоварней, а ее был деревенским священником. Бедняжка Берил носила одежду с чужого плеча, а карманные деньги жертвовала на помощь голодающим Африки. Она никогда не простит мне того, что я имела нарядные платья и горный велосипед с несколькими скоростями. Не понимаю, почему я так раздражаюсь? Я не успела предупредить тебя по поводу выпечки. Печенье хранится у Берил уже несколько лет. Мы все знаем это и не прикасаемся к нему, чтобы не отравиться. Берил достает печенье из морозильника каждую субботу и кладет обратно в воскресенье после ленча. Несколько месяцев назад я обнаружила прилипшую муху на одном кусочке. Можешь проверить — этот кусок и сейчас на блюде.

Я с ужасом подумала о тех нескольких крошках, которые проглотила.

— Жизнь в деревне не так легка, как может показаться. Берил похожа на миссис Прауди[30], не правда ли?

— О, ты любишь Троллопа! Как жаль, что ты уезжаешь! В этой части света любители чтения — редкий и вымирающий человеческий вид. Почему бы тебе ни прийти ко мне на чай сегодня вечером?

— С удовольствием.

— Ярдли Хаус, Милл Лэйн. Как раз напротив моста. Если не сможешь найти, спроси — любой подскажет тебе дорогу. В четыре часа?

— Спасибо.

— А сейчас, мисс Сванн, — произнес мистер Виннакот, подходя ко мне быстрым шагом, вернее, он почти бежал, — оставайтесь на ленч с нами. Жена будет очень рада.

Я посмотрела ему за спину. Прим стояла у раскрытой двери и энергично мотала головой. Порыв холодного ветра заставил меня задрожать.

— Сожалею, но думаю, что обойдусь без ленча сегодня. Я совершенно не голодна, — ответила я.

При одном воспоминании о проглоченном печенье желудок сжался, пытаясь вытолкнуть содержимое. Я чувствовала себя отвратительно.

Мистер Виннакотт совершенно упал духом.

— По воскресеньям мы наслаждаемся холодными закусками. Следует добавить, что мы обходимся без слуг. Можете себе представить, что еще в начале столетия в доме прислуживали несколько лакеев и пара горничных, — он повел рукой, приглашая меня осмотреться.

Мы стояли в тени лестничной клетки. Массивная, покрытая орнаментом лестница из черного дуба нависала над паркетным полом. Когда мы выходили из церкви, пошел дождь. На полу то здесь то там виднелись влажные следы. Стены были выкрашены в красновато-каштановый цвет. На стене висел выцветший рисунок, изображавший птичью стаю над синей рекой. В шкафу из черного эбенового дерева в беспорядке стояли книги. На нижней полке притаилась крохотная бутылка, наполненная желтой жидкостью. Содержимое бутылки походило на мочу, собранную для анализа.

— Конечно, мы счастливы иметь столько свободного места, тогда как другие семьи ютятся в тесных каморках. Только вчера я навещал подобное жилище. Мать умерла, остались пьяница муж и шестеро детей. Я пытался утешить несчастного у могилы покойной супруги. Он спросил, зачем Господу понадобилось забирать у него единственную опору в жизни? Вопрос, на который я так и не смог ответить, — мистер Виннакотт пожевал губами и задумчиво уставился в пол. — Все мы бродим в потемках, мисс Сванн, в потемках…

Раздался щелчок. В комнате загорелся свет. Темнота, сгущавшаяся над нашими головами, отступила.

— Свитен, не задерживай мисс Сванн, — вступила в разговор Берил. — Она должна успеть домой, пока снова не начался дождь.

— Дорогая, — мистер Виннакотт сжал мой локоть, — я пригласил мисс Сванн разделить с нами ленч. Уверен, что если ты присоединишься к моему приглашению, мисс Сванн не сможет отказаться.

— Очень мило с вашей стороны, мистер Виннакотт, но вы не должны менять свои планы из-за меня. — Я надеялась смягчить гранитный взгляд Берил.

Берил прикрыла глаза и недовольно выдохнула:

— Конечно, если Свитен настаивает… Вы, очевидно, хотите вымыть руки, мисс Сванн. Следуйте за мной.

«Ах, если б только было возможно незаметно улизнуть!» — мечтала я, намыливая руки куском черного дегтярного мыла. Выражение благодарности на лице мистера Виннакотта несколько смягчило ужас, который я испытывала перед предстоящим событием.

Поначалу все шло довольно сносно. Свитен (мы перешли на «ты») спрашивал, а я отвечала. Берил сохраняла молчание. Она отклонила мое предложение помочь в кухне и самостоятельно накрыла на стол. В тарелке передо мной колыхался ломтик водянистой ветчины, еще там были столовая ложка холодного картофельного пюре и ложка натертой свеклы с уксусным соусом. Я отказалась от нарезанных овощей в маринаде, которые стояли в миске в центре стола. Свитен разлил воду в бокалы. Снаружи раздался вой. Хлоя выражала недовольство моим отсутствием. Мы сложили руки и склонили головы, чтобы поблагодарить Господа за щедрость.

Молитва затянулась. Я почувствовала, что с непривычки у меня затекла шея. В комнате было очень холодно, мне хотелось вскочить, попрыгать на месте и похлопать себя по бокам. Стул, на котором я сидела, был ужасно твердым. Обои в столовой были отвратительными. Я не могла благодарить Господа за свеклу, от которой поднимался зловонный уксусный запах. Кто-то осторожно прикоснулся к ноге. Я опустила глаза и увидела Макавити. Он не отрываясь смотрел на меня своими круглыми светящимися глазами. Букет увядших цветов скрывал мою тарелку от остальных. Свитен и Берил все еще молились, ни на что не обращая внимания. Я украдкой сбросила ветчину на пол. Макавити уничтожил кусок с яростным урчанием.

После молитвы я заставила себя съесть пюре. Чтобы не есть свеклу, я спрятала ее, положив сверху вилку и нож. На десерт Берил подала сливы с заварным кремом. У меня разболелась голова, руки и ноги отяжелели. Меня бросало то в жар то в холод.

Свитен заговорил о стихах Джорджа Герберта — богослова, который жил в семнадцатом столетии.

— У этого человека была вера, абсолютная вера. В жестоком мире, когда продолжительность человеческой жизни была коротка, свирепствовали болезни и голод, а люди подвергались немыслимым страданиям, он сумел сохранить веру незыблемой.

— Этому может быть простое объяснение, — сказала я, согнувшись на стуле так, чтобы можно было погладить кота. — И в жестоком мире человек хочет верить во что-то прекрасное и доброе.

Берил, недовольно поморщившись, сплюнула сливовую косточку в тарелку.

— Иными словами, люди принимали желаемое за действительное?

— Я нисколько не сомневаюсь: обычный самообман. Никто не может быть уверен в существовании Бога, — попыталась я пояснить свою мысль.

— Мне очень приятно говорить о подобных вещах. Никто из моих прихожан не интересуется вопросами мироздания. Даже епископ… — Свитен замолчал и с тревогой посмотрел на жену.

Берил гневно швырнула на стол салфетку. Ее лицо покраснело, глаза сузились.

— Ты полагаешь, что можно вести подобные разговоры? Мисс Сванн озвучила свои нетрадиционные, я бы сказала порочные воззрения, но ты не должен был поддерживать эту тему. Помни о своем сане!

— Но, моя дорогая, у Фредди есть право на собственное мнение. — Ресницы Свитена задрожали — его охватил ужас. — Должен заметить, что ее слова резонны и она искренна.

— Не верю своим ушам! — Берил рывком отодвинула кресло и вскочила на ноги с видом оскорбленного достоинства. — Ты смеешь утверждать, что если я не подвергаю сомнению существование Создателя, то неискренна и неразумна? Я ухожу в свою комнату. До свидания, мисс Сванн. Не хочу кривить душой, говоря, что надеюсь снова с вами увидеться. — Она яростно хлопнула дверью.

В этот момент Берил была настолько похожа на миссис Прауди, что я не смогла сдержать улыбку.

— Простите ее, дорогая Фредди! Это я во всем виноват. Берил немного разнервничалась.

— Ничего страшного. — Сейчас меня абсолютно не волновало состояние Берил. Тело словно налилось свинцом, все суставы ломило. — Мне очень жаль, но я должна возвращаться домой. Я имею в виду в Заброшенный Коттедж. Я неважно себя чувствую. Кажется, я простудилась…

— Вы плохо себя чувствуете? Тогда вам необходимо немедленно лечь в постель. Как жаль, наша машина в ремонте. Я провожу вас.

— Очень мило с вашей стороны, — пробормотала я. — Не стоит волноваться, я справлюсь сама.

— Я настаиваю! Вы еще не освоились в наших краях. Я должен сопровождать вас!

Через полчаса Свитен, я и Хлоя стояли на развилке двух дорог.

— Я почти уверен, что нам нужно повернуть направо, — заявил Свитен и двинулся по тропе. Она была узкой, ноги утопали в грязи. Несколько раз, чтобы не промочить ноги в глубоких лужах, мы были вынуждены пробираться сквозь густой кустарник. — Фредди, вот мы и на месте. — Свитен поджидал меня с виноватым выражением лица. — Я узнал домик Барбары Уоткинс. Видишь, вон там ярко-розовое в просвете между деревьями? Мы могли бы срезать путь, если бы я не оказался таким идиотом и не заблудился.

Хлоя бегала взад-вперед, громко лаяла и махала хвостом. Она принимала наши злоключения за игру.

— Ничего страшного, — хрипло сказала я — горло ужасно болело. Я с трудом могла глотать. — Давай продолжим путь.

К сожалению, продолжить путь не получилось — дорогу преграждал ручей, чересчур глубокий и широкий для того, чтобы перейти его вброд. Черные тучи висели низко над землей, словно выжидали момент, чтобы обрушить на нас холодные потоки. Мы наконец нашли место, где ручей сужался. Свитен прыгнул неудачно и оказался по пояс в воде. Я промокла насквозь, помогая ему выбраться на берег. Опавшие листья, которые лежали на земле с прошлой осени, липли к подошвам и делали их скользкими. Я чувствовала себя как на катке. Когда мы наконец добрались до отверстия в изгороди у Заброшенного Коттеджа, моя кожа покрылась пупырышками, а волосы намокли настолько, что их можно было выкручивать.

— Заходи в дом поскорей! — заботливо вскрикнул Свитен. — Я позову кого-нибудь на помощь.

— Со мной все будет хорошо. Иди, ты весь промок, — хрипло бросила я в ответ, протискиваясь через отверстие.

Я проковыляла по тропе, соскользнула вниз по склону и на цыпочках пробежала по доске. У меня едва хватило сил открыть входную дверь. С трудом взобравшись по лестнице на второй этаж, я стянула с себя одежду и, полностью обнаженная, свалилась на кровать. Меня всю трясло. Казалось, тело вот-вот развалится на куски. Я вся горела, как на костре. Я сбросила на пол одеяло, но лишь для того, чтобы через несколько минут начать искать его. Мое тело стало холодным как лед. Было такое ощущение, что кто-то пытается разрезать меня на части острым как бритва ножом.

С ужасом я осознала, что Алекс находился в комнате рядом со мной.

— Как ты нашел меня? — спросила я, едва шевеля пересохшими губами. Алекс подал стакан воды. Я сделала глоток. Он пригладил мои волосы и набросил на грудь одеяло. — Мне так жаль! — Я заплакала. — Мне очень жаль!

— Сейчас это не имеет значения, — сказал он, затем крепко обнял меня, так что я не могла вздохнуть.

Его лицо превратилось в древнегреческую трагическую маску. Глаза сузились, а уголки рта опустились в гримасе отчаяния. Вдруг маска отступила и растаяла в воздухе. Я заснула.

Время от времени Алекс появлялся, чтобы взглянуть на меня. Иногда его лицо оказывалось надо мной, иногда он смотрел на меня снизу, иногда сбоку. Он то хмурился, то улыбался. Как-то он набросился на меня с поднятым кулаком. Я закричала в испуге. Я кричала долго, пока мое горло не охватило пламя…

Затем я парила над кроватью, ощущая себя невесомой, словно пушинка. Порыв ветра вынес меня через окно и опустил в реку. Я превратилась в каплю воды, которая неслась с течением, растворяясь в бесчисленном множестве таких же капель. Алекс схватил меня за запястье и потянул вниз. Я отчаянно сопротивлялась, пытаясь освободиться, но вода постепенно заполнила легкие. Я пошла ко дну.

— Видишь, Фредди, ты не доверяла мне, а сейчас посмотри, куда попала, — сказал Алекс. Его лицо казалось огромным. Он смотрел на меня с сожалением.

Я не могла ни видеть, ни слышать, но чувствовала сильные руки, которые тянули меня, толкали вниз, под воду.

— Фредди, проснись!

Я открыла глаза.

Глава 10

Лицо Примроуз Ярдли было спокойным и доброжелательным, рука, которой она поддерживала меня, — мягкой и прохладной.

— Выпей это! — Я послушно сделала несколько глотков. Вкус напитка был резким и освежающим. — Вода с лимоном. Нет ничего лучше для восстановления сил. Эдвард настаивал на антибиотиках, но я сказала, что антибиотики не потребуются. Зачем тебе побочные эффекты? — Я открыла рот, чтобы спросить, кто такой Эдвард, но не смогла вымолвить и слова. Губы пересохли и потрескались, а язык словно прилип к нёбу. Я попыталась приподняться, но почувствовала, что слишком слаба.

— Поднимись, я поправлю подушку, — сказала Прим, поддерживая меня.

Затем она расправила простыню и одеяло.

На решетке перед камином высилась стопка сухих поленьев. Огонь ярко горел и отбрасывал причудливые тени на стены и потолок. Вода размеренно капала с крыши в большую кастрюлю на полу. Я чувствовала себя рядом с этой малознакомой женщиной в безопасности, защищенной от всех невзгод. Мне очень хотелось сказать, насколько я благодарна ей, но вместо этого я провалилась в глубокий сон.

Когда я снова открыла глаза, то поняла, что прошло уже немало времени. Масляная лампа потрескивала на столе. Надо мной склонился мужчина. Поначалу я подумала, что это Алекс, и заслонилась рукой, но затем разглядела широкое лицо, обрамленное густыми вьющимися волосами. Вне всякого сомнения, со мной в комнате находился кто-то другой.

— Здравствуйте, мисс Сванн. Вы выглядите намного лучше. Прим оказалась права. Вам не понадобились антибиотики. Подержите термометр под языком.

Я собрала все силы, чтобы удержать термометр. Теперь я вспомнила голос доктора Гилдкриста. Он уже навещал меня несколько раз. Но сны и действительность так тесно переплелись в моем сознании, что я не могла отличить одно от другого.

— Очень хорошо. Чуть выше ста. Намного, намного лучше! Я еще понаблюдаю за вами. Но вы в хороших руках. Я всегда говорил Прим, что ее призвание — медицина.

— Верно, но я не чувствую, что это и есть мое призвание, — подала голос Прим. Она сидела в кресле у камина. — Прости, но боюсь, что мне не хватит терпения мириться с вопиющим идиотизмом национальной системы здравоохранения. У меня неподходящий характер.

— Насколько мне известно, с твоим темпераментом все в порядке, — Эдвард улыбнулся и вытащил из кожаного саквояжа стетоскоп. Я повернулась спиной и задрала на голову ночную рубашку. Холодное прикосновение заставило меня вскрикнуть. — Прошу прощения. У вас жар, поэтому стетоскоп кажется таким холодным.

— Согрей его, дружище! — отрывисто бросила Прим. — Разве у тебя не осталось хоть капли сочувствия к пациентам?

— Извини. — Эдвард подышал на стетоскоп. — Так лучше?

— Намного, спасибо, — прохрипела я.

— Не понимаю, что ты надеешься услышать? Ей гораздо лучше. Она на пути к выздоровлению. Еще день-два, и она сможет встать.

— Как скажешь. Я покорно склоняюсь перед твоими прогнозами.

— Запомни, если станешь слишком сладким, тебя сожрут осы.

— Но я говорю искренне! Что еще остается сказать мужчине, чтобы признать свою неполноценность?

— Если вы уже закончили выяснять отношения, — вмешалась я, — то я снова лягу.

Прим поправила простыни и бросила со свирепым видом:

— Проваливай поскорее, дай мне заняться своей пациенткой.

Я хотела поблагодарить доктора, но меня охватил жестокий приступ кашля. Прим подала чашку с водой, заставила сделать несколько глотков и велела лежать молча. Доктор Гилдкрист ушел. Он пообещал зайти на следующий день.

— Ты так обо мне заботишься! — я с трудом узнала собственный голос. К моему изумлению по моим щекам покатились слезы. — Я наверняка кажусь полной идиоткой…

— Ты слишком слаба, вот и все. Через несколько дней с тобой все будет в порядке. Я заставлю тебя соблюдать строгий режим. Предупреждаю, я не потерплю непослушания. Хорошая еда и здоровый сон. Эдвард сказал, что еще немного — и у тебя началась бы пневмония.

— Сколько времени я в постели, какой сегодня день?

— Среда.

— Я совершенно запуталась. Я ведь заболела в воскресенье, не правда ли?

— Ты разве не помнишь: ты должна была прийти ко мне на чай? Свитен прибежал и попросил помочь. Большую часть времени ты была без сознания, бредила во сне. В деревне все переполошились. Все хотят знать, как ты себя чувствуешь, — Роджер Винденбанк, Свитен, Джордж, миссис Крич…

— Но я даже не знакома с ней…

— Тем не менее она приходила навестить тебя. Она полагает, что должна заботиться о своих клиентах. Лишь Берил ни разу не поинтересовалась состоянием твоего здоровья, — Прим засмеялась. — Не знаю, что ты умудрилась натворить, чтобы заслужить ее порицание? Если не хочешь говорить, то хотя бы намекни. Я мучаюсь в догадках.

Я собиралась засмеяться в ответ, но вместо этого снова закашлялась.

— И, конечно же, Гай. Просто наваждение! Гай появлялся здесь по два раза на день. Несколько раз мы чуть не подрались — он пытался ворваться в дом. Эти цветы — подарок от Гая. — Я бросила взгляд на стол. Там в вазе стоял пышный букет. — Гай, очевидно, ездил за цветами в Торчестер. Ты, наверное, еще не можешь почувствовать аромат, но я им наслаждаюсь. Во всяком случае, тебе должны больше понравиться цветы Гая, чем Роджера. Букет, который прислал Роджер, стоит внизу. Его хризантемы не так хороши, как розы, принесенные Гаем.

Я взяла Прим за руку.

— Спасибо, ты так добра ко мне!

— Честно говоря, я получила огромное удовольствие, ухаживая за тобой. Не потому, что ты была больна, а потому что почувствовала себя нужной. Я присматривала за родителями, пока оба не умерли. У папы было больное сердце, он угасал в течение года. Мама была прикована к постели более десяти лет. Признаюсь, я часто сетовала на судьбу за то, что моя свобода ограничена. Когда мама умерла, я оказалась свободной. Я могла делать все, что заблагорассудится. Однако вместо того чтобы почувствовать облегчение, я впала в депрессию. Я уехала в Париж, а затем в Рим. Мне давно хотелось повидать мир. Я селилась в самых дорогих отелях, посещала самые лучшие рестораны, но совсем не получала удовольствия. Я не могла примириться с мыслью, что стала никому не нужной. Мне некуда больше спешить, не осталось неотложных дел. Быть самой собой, жить для себя — это потребовало больше навыков и способностей, чем я предполагала.

Я сжала большую руку Примроуз.

— Думаю, что у тебя есть талант, очень важный талант — дарить себя другим.

— Чепуха! А ты умудрилась произнести длинную фразу, не закашлявшись. Теперь попробуй заснуть, а я спущусь вниз и приготовлю ужин. О, не беспокойся! — воскликнула Прим, увидев, что я собираюсь возразить. — Я тоже проголодалась, мы поужинаем вместе. Знаешь, я нахожусь здесь с воскресенья. Я соорудила себе постель на куче тряпья. Думаю, что устроилась неплохо, — Прим вышла из комнаты, не дав мне возможности снова поблагодарить ее.

Присутствие Алекса в комнате оказалось галлюцинацией. Тем не менее, стоило мне остаться одной, как знакомое чувство тревоги вновь охватило меня. Я понимала, что мои страхи имеют иррациональную природу. Даже если бы Алекс нашел меня, я бы подтвердила, что не могу выйти за него замуж и что осознанно приняла это решение. Я беспокойно ворочалась на кровати, пытаясь понять, что заставило меня принять это решение. Причина была во мне, я отчетливо понимала это.

Месяц спустя после встречи с ним я вдруг почувствовала, что начинаю влюбляться. Меня изумляло то, насколько стремительно Алекс вошел в мою жизнь и сделал свое присутствие совершенно необходимым. Я с нетерпением ожидала его ежевечерних телефонных звонков. Он интересовался, как прошел день, чем я была занята, довольна ли сделанным. Алексу было мало стандартного ответа «все хорошо», его интересовали мельчайшие подробности. Я понимала: он пытался заставить меня сконцентрироваться, хотел, чтобы я стала дисциплинированной и целеустремленной. Алекс обнаружил то, что я давно подозревала, но в чем боялась себе признаться: я писала механически, не вкладывая душу. Человеческое лицо перестало таить загадку, перестало интересовать меня. Спустя две недели после нашей встречи Алекс предложил финансовую помощь. Он говорил, что мне необходимо забыть о зарабатывании денег и поэкспериментировать. Я не согласилась принять его предложение, Алекс и так был более чем щедр. Когда я наотрез отказалась от рисунка Гейнсборо, Алекс не стал возражать. Но на третьем свидании подарил мне крохотные карманные часы. На голубом циферблате сверкал цветок, выполненный из бриллиантов, на стрелках поблескивали жемчужинки. Я осознавала, что мы стали друзьями и будет невежливо отказаться от этого щедрого подношения. Я приняла часы и уже не расставалась с ними. Две недели спустя Алекс принес миниатюру восемнадцатого столетия, выполненную Ричардом Косвэйем[31]. На этот раз я заупрямилась.

— Ты доставишь мне удовольствие, если примешь это. Я вижу, что миниатюра тебе нравится. Почему же ты не желаешь сделать мне приятное? — спросил Алекс.

— У меня нет ничего такого же ценного взамен…

— На самом деле тебя беспокоит, что я попрошу взамен то, что обычно просит мужчина у женщины после того, как пару раз сводит ее в ресторан. Как тебе не стыдно, Фредди! Что за глупые мысли?

— Можешь быть спокоен, я и не думала об этом, — ответила я сурово.

Алекс стал близким мне человеком. Мы были знакомы уже почти месяц и виделись каждый день. Алекс не делал никаких попыток к сближению. Я мучилась в догадках, строила теории. Может, он гомосексуалист и нуждается в женщине только для прикрытия? А может, его вообще не интересует секс? А что, если он недееспособен? Ничто в поведении Алекса не свидетельствовало в пользу той или иной версии. Он никогда не говорил мне комплиментов, не рассыпался в похвалах по поводу моей внешности, зато выражал одобрение, если мне удавалось проявить себя в споре. Однажды я пригласила его к себе, чтобы показать портрет, над которым работала. Алекс долго его рассматривал, а затем сказал, что, несмотря на ограничения, которые накладывают требования клиента, работа наполнена воздухом и светом. Правда, отметил недостатки, которые следовало устранить. Осмотревшись в мастерской, Алекс попросил показать всю квартиру. Я повела его в спальню, затем в кухню. Алекс внимательно осмотрел комнаты и удалился, не вымолвив ни слова.

— Это значит, что если бы я имел удовольствие насладиться твоим телом, ты бы чувствовала себя раскованней и приняла миниатюру? — выспрашивал Алекс. — Но ведь я сказал еще в день нашего знакомства: я не прикоснусь к тебе, пока ты не попросишь об этом сама. Чтобы сдержать обещание и случайно не прикоснуться, я даже не подаю тебе руку, когда ты выходишь из машины, и не помогаю надеть плащ. Не знаю, может, это кажется странным?

Мне ничего не оставалось, кроме как принять миниатюру. Вечером, когда мы расставались, я прижалась к нему и поцеловала в щеку. Алекс не сделал ни малейшей попытки поцеловать меня в ответ, лишь слегка наклонил голову и улыбнулся. Я поняла, что если хочу перейти от дружеских отношений к любовным, то должна взять инициативу в свои руки, соблазнить его. Я наслаждалась чувством свободы: Алекс был готов отдать все, ничего не требуя взамен. Я была благодарна ему. Мне казалось, что подобное отношение ко мне говорит о том, что он любит меня. Контраст между Алексом и другими мужчинами был разителен. Я абсолютно не приняла во внимание, что на самом деле именно таким способом Алекс меня и добивался.

Я лежала в постели под пуховым одеялом в Заброшенном Коттедже и наблюдала за причудливой игрой теней на стене. Меня не оставляли мысли о будущем, о том, что мне предстоит принять решение. Еще через мгновение я оказалась в лодке посреди широкой реки. Лодка плыла по течению, покачиваясь на волнах. Я наклонилась и опустила руку в воду. Рыбы покусывали меня за пальцы. Поначалу их укусы не тревожили меня, но затем стало по-настоящему больно. Я с криком проснулась. Желтые светящиеся глаза смотрели на меня в упор. Я вскрикнула от ужаса. Сердце перестало бешено биться после того, как я узнала черно-белого кота, которого видела в доме священника. Я протянула руку, чтобы погладить его. Макавити отреагировал мягким урчанием.

— Как это несчастное создание попало сюда? — нахмурившись, спросила Прим. Она внесла в комнату поднос и помогла мне сесть. — Кот был здесь уже в воскресенье, когда Свитен привел меня. Очевидно, он тайком следовал за вами. С тех пор кот спал у порога. Он, кажется, предан тебе больше, чем хозяевам.

— Если кот чему-то и предан, так это ветчине.

— И любой другой пище. Посмотри: следы лап на масле, а буханка хлеба обгрызена со всех сторон.

— О дорогая! Знаю, никто не должен кормить чужих животных, но, думаю, мы сможем…

— Не беспокойся. Сегодня у него на обед была банка кошачьего корма со вкусом кролика, треть пинты молока, остатки рыбы, которую я приготовила для него вчера, и половина ужина Хлои.

— Я совсем забыла о Хлое. Что с ней?

— Собака бегает вверх-вниз по лестнице — так ей хочется посмотреть на тебя. Но, кажется, ее деморализовало шипение Макавити. К счастью, она подружилась с Бальтазаром, моим спаниелем. Я взяла его с собой, надеюсь, ты не будешь возражать? Бальтазар тоскует, когда остается надолго в одиночестве.

— Как я могу возражать, ведь ты была так добра ко мне! Кроме того, я обнаружила, что люблю собак. Я хотела бы увидеть Хлою.

Прим окликнула Хлою, и та тут же появилась в комнате. Она подвывала от избытка чувств и энергично виляла хвостом. Однако к кровати собака подошла с опаской, не спуская глаз с Макавити. У кота шерсть встала дыбом. Он выгнул спину и стал угрожающе перебирать лапами, словно крутил невидимые педали. Хлоя немедленно отступила и покорно улеглась на коврике у каминной решетки.

— Как трогательно, не правда ли? Блохи Хлои познакомятся с блохами Макавити. — Прим поставила поднос мне на колени. — Картофельный суп с пореем. У миссис Крич в магазине не оказалось других овощей.

— Боже, петрушка в марте! — меня привели в восхищение темные крошки, которые плавали на поверхности.

— Боюсь, что нет. Это хлопья ржавчины. Я держала кран открытым целую вечность, но вода все равно не стала чище. Возможно, я чуть пересолила. Мне трудно сориентироваться при свете газового фонаря. Жить под газовым фонарем — все равно что в палатке. Романтично в некотором роде, но я, кажется, утратила вкус к романтике за эти годы.

— Женщину, которая жила здесь, звали Анна?

— Да. — Прим удивленно взглянула на меня поверх тарелки. — Откуда ты знаешь?

— Я увидела ее имя, нацарапанное на оконном стекле. Она тебе нравилась?

— Нет, не очень. Но справедливости ради стоит заметить, что она была довольно привлекательной. Она выглядела, словно героиня романа Вальтера Скотта: длинные черные волосы, темные глаза, идеальной формы нос. Единственным ее недостатком был голос — очень высокий, как у детей. Меня всегда раздражала ее манера говорить.

Теперь образ Анны, который сложился в моем воображении, кардинально изменился. Мне почему-то казалось, что Анна шатенка, тихая безобидная старушка, типичная представительница своего поколения. Старая дева, которая, несмотря на одиночество, пытается во всем придерживаться высоких стандартов, стремится посвятить жизнь служению людям. Хорошие книги, трудолюбие и безупречная репутация.

— Естественно, мужчины были от нее без ума. В ее внешности было нечто кукольное. Терпеть не могу подобных женщин. Удивительно, но даже умные мужчины предпочитают видеть рядом не равных по интеллекту женщин, а хорошеньких глупышек.

— Разве?

Интересно, кого видел во мне Алекс? Мы были настолько разными, что мысль об этом никогда не приходила мне в голову.

— Мужчины обожают женщин, на которых могут произвести впечатление. Со мной этот фокус не проходит. Меня не так-то просто удивить.

— Никогда не поверю. Мне кажется, доктор Гилдкрист не равнодушен к тебе.

— А, Эдвард!

— Он тебе нравится?

— Конечно, конечно, он мне нравится. Он такой, такой… хороший человек. Но он не герой моего романа. Его волосы… Не люблю расхлябанности в мужчинах. Не выношу мужской слабости.

— Слабости?

— Он пьет. Конечно, Эдвард является к больному абсолютно трезвым, но пьянство ни к чему хорошему не приводит. Недавно я встретила Гилдкриста на вечеринке. Он напился так, что хозяйке пришлось отвезти его домой. А на рождественском ужине у Виннакоттов! Справедливости ради стоит заметить, что на столе практически отсутствовала еда: несколько сандвичей с сыром и печенье, вот и все. Эдвард явился туда уже навеселе. Он захрапел на диване во время выступления школьного хора. Поначалу я приняла его храп за звуковые эффекты. Миссис Багшот до сих пор не может прийти в себя. Она позвонила Эдварду, чтобы узнать результаты теста на беременность, в ответ услышала пьяный смех и непристойные анекдоты. Подобные случаи не идут на пользу его репутации. Если он уже не может держать себя в руках на вечеринках, то скоро начнет выпивать рюмку-другую перед тем, как идти к больному. Раз ты уже ступил на скользкую дорожку, то с нее нелегко сойти…

— Бедный Эдвард, он наверняка несчастен…

— Даже если с ним все в порядке сейчас, то вскоре, без сомнения, он почувствует себя несчастным.

Прим сидела на стуле по-мужски, широко расставив ноги. На ней были вельветовые бриджи с шнуровкой по бокам до колена. Волосы были зачесаны за уши, на лоб падала короткая челка. Худое лицо казалось слишком узким.

— Думаю, что существует кое-что похуже, чем слабость. Грубость, например.

— О да, конечно. Но разве, когда любишь, задумываешься об этом? Если ты влюблена, то не обращаешь внимания на недостатки, поначалу, по крайней мере. А затем для женщины важней всего становится привычка. Когда страсть отступает и ты видишь в избраннике обычного смертного, то просыпается материнский инстинкт. Насколько бы ужасно ни вел себя мужчина, ты все будешь прощать ему и защищать от неприятностей. Мама так относилась к отцу. Он был подвержен беспричинным приступам ярости. Его ужасно раздражало, когда в доме что-то находилось не на своем месте. Отец никогда не уставал подчеркивать, что является главой семьи. Хотя мама была гораздо ярче как личность и умнее, она прощала отцу все. Она говорила, что никогда не сможет рассердиться на отца. Мама считала своим долгом делать все, чтобы отцу было комфортно. Женщины мазохистки по природе. Они с готовностью впрягаются в ярмо.

— Ты на самом деле считаешь, что мужчины уступают женщинам? Что браки возможны лишь потому, что женщины сознательно жертвуют собой?

— Черт побери, я не знаю. В наше время совершенно непонятно, почему разрушаются браки. Не успевают утихнуть звуки свадебного марша, а молодожены уже занимают очередь в суд для того, чтобы развестись.

— Ты когда-нибудь была влюблена?

Возникла короткая пауза.

— Однажды, много лет назад. Но у меня не было густых черных волос, которые красиво ниспадали бы на плечи. Я слишком бесцветна, чтобы рассчитывать на взаимность.

— Несправедливо называть себя бесцветной. Хотя бы потому, что твои глаза необыкновенной глубины.

— Спасибо. Самое смешное то, что он говорил эти же слова. Знаешь, это одна из немногих фраз, которые я хорошо запомнила. Ты можешь гордиться своей проницательностью. В свое оправдание могу сказать, что он не был слишком говорлив.

— Наверняка именно это качество и привлекало тебя в нем? — Я была изумлена: каким образом болтушка Прим влюбилась в молчуна? — Если считаешь, что я слишком любопытна, не отвечай.

— О, не имею ничего против того, чтобы посудачить о нем. Есть нечто волнующее в воспоминаниях. Они заставляют сердце биться сильней. — Прим откинулась на спинку кресла. Поднос на коленях угрожающе накренился, тарелка с супом сдвинулась к краю подноса. — Но мне нечего сказать: я была влюблена в него, он был влюблен в… другую. Вот и все, ничего интересного.

— Он так и не узнал?

— Однажды он подвозил меня домой после танцевального вечера. Мы знали друг друга всю жизнь, в этом не было ничего необычного. Дорога пролегала сквозь густой лес. Было довольно темно, на небе светила луна. Думаю, что выпила больше, чем следовало. Он, не отрываясь, смотрел на дорогу. А я, не отрываясь, смотрела на него. Я думала, что с радостью позволила бы разорвать себя на мелкие кусочки ради него. Очевидно, на меня подействовала атмосфера. Он, не поворачивая головы, спросил, что со мной. Кровь забурлила у меня в жилах, как у солдата-новобранца при встрече с королевой. Я положила ладонь на его руку. Не знаю, чего я ожидала. Наверное, что он немедленно остановит машину и заключит меня в объятия. Он же никак не отреагировал. Судя по его реакции, он ничего не понял. Я убрала руку через несколько секунд. Остаток пути мы ехали в абсолютном молчании. — Прим улыбнулась и принялась за остывший суп.

— Так что, ничего не было сказано? Ты, должно быть, чувствовала себя уязвленной.

— Было бы лучше, если бы он совсем ничего не сказал. Когда мы добрались до Ярдли Хаус, он заглушил мотор. Мои надежды воспарили лишь для того, чтобы оказаться вдребезги разбитыми. «Дорогая Прим, — сказал он, бережно взяв меня за руку. — Ты мне очень нравишься. Для меня было бы большой честью находиться рядом с такой милой, очаровательной женщиной. Мы знакомы с детства…» Какое успокоение в его словах, не находишь? — Прим нервно засмеялась. — Я полностью утратила контроль над собой. Меня подвела интуиция. В глубине души я понимала, что близкие отношения между нами невозможны. Когда он заговорил о моих глазах, я не смогла сдержать слез.

— Ты, очевидно, чувствовала себя совершенно подавленной?

— О, я успешно играла свою версию древнегреческой трагедии в течение нескольких месяцев, а потом вдруг поняла, что не случилось ничего страшного. Единственной проблемой было то, что у меня уже вошло в привычку любить его. И когда он ушел… Ты снова раскашлялась. Немедленно ложись!

Прим наотрез отказалась продолжить рассказ о своей старой любви. Вместо этого принесла зубную щетку, кружку и миску, куда я могла бы сплевывать. Когда Прим предложила ночной горшок и сказала, что не видит ничего страшного в том, чтобы вымыть его после меня, я оказала яростное сопротивление. Однако ноги отказывались подчиняться. Мне понадобилось не менее получаса, чтобы спуститься по лестнице и добраться до туалета. Тропинку в укромное место уже не заграждали кусты крапивы, а в самом туалете появились сверкающее металлическое ведро и рулон бумаги. Я вспомнила, что нужно наклониться при входе. Паучок был слишком занят. Он плел новые узоры. Я заметила, что он перебирает ножками, сидя в самом центре ажурной паутины. Когда я направила на него свет фонаря, паучок замер — притворился мертвым. Мне стало интересно: а способен ли он испытывать эмоции? Чувствовал ли он ярость, когда его многодневную работу разрушили в один миг? А может, он испытывал радость, когда муха попадала в расставленные сети, или ужас, когда птица проносилась над ним? Мне казалось абсолютно немыслимым то, что живое существо может есть, размножаться, убивать, сохраняя полное равнодушие к происходящему, повинуясь лишь могучему инстинкту.

Порыв холодного ветра прервал размышления. Я подумала о том, что нелегко будет проделать весь путь наверх, к постели. Суставы ломило от усталости. Голова кружилась. Вдруг кусты зашевелились. Капли воды с мокрых веток брызнули в лицо. В темноте рядом со мной раздался знакомый свист. Я пулей метнулась наверх.

— Что, черт побери, случилось? — Прим, которая в этот момент расправляла простыни, смотрела на меня с изумлением.

Я никак не могла отдышаться и стояла в проходе с раскрытым ртом.

— Снова этот проклятый свистун. Если это будет продолжаться, то я не доживу до старости. Какой ужас, я знаю, что он поблизости, но не вижу его!

— Наверное, это черный дрозд летел к гнезду, — предположила Прим, не глядя в мою сторону. Она возилась с моим халатом. — Это твоя ночная рубашка? — Прим держала в руке струящийся розовый шелк. — Какая изысканность!

— Нет, не моя.

— Тогда, должно быть, это рубашка Анны. Я постираю рубашку завтра, и ты сможешь ее надевать. Нехорошо, когда замечательная вещь лежит без дела.

— Почему бы тебе самой не пользоваться ею? Не думаю, что у меня есть право на это…

— Потому что у меня плечи, как у гренадера, к тому же маленькая грудь. Рубашка замечательно подойдет под цвет твоих волос.

Я подумала, что Анна не стала бы возражать. Я бы на ее месте не имела ничего против того, что мои вещи будет носить кто-то другой, если я не в состоянии надевать их сама. Я размышляла так: если что-то и будет связывать человека с этим миром, то это оставшаяся кому-то в наследство красивая одежда.

— Ты выглядишь слишком серьезной. — Прим укрыла меня одеялом. — Может, хочешь, чтоб я позвонила твоим знакомым, кому-нибудь, кто ждет тебя в Лондоне?

— Меня никто не ждет. — Прим с удивлением подняла брови. Ее смутил резкий тон. — На самом деле я сбежала. Знаю, что поступила трусливо, но у меня не было времени на раздумья, — я засмеялась, затем закашлялась. — Джордж подумал, что я ограбила банк. Могу тебя заверить, что ничего подобного я не совершила.

— Ты не должна ничего рассказывать. — Прим наводила порядок на прикроватном столике. Она посмотрела на меня своими огромными ясными глазами. — На самом деле, не должна. Не думай, что, если я рассказала так много о себе, ты обязана вывернуть душу наизнанку в ответ. У меня не так много знакомых, с которыми я могу поговорить по душам. Я просто поддалась минутной слабости.

— Я бы доверила тебе любой секрет. Боюсь только, что ты подумаешь обо мне плохо. Обстоятельства сложились так, что я и один мужчина стали близки. Но мы не знаем абсолютно ничего друг о друге. — Прим уселась на краешек кровати рядом с Макавити. Кот лежал на боку, вытянув лапы, и тихо посапывал. — Алекс и я должны были сочетаться браком в субботу. Я неустанно повторяю себе, что сделала это ради нас обоих. О Господи! У меня до сих пор перед глазами стоит его лицо. Он никак не мог поверить в то, что я покидаю его. Мне становится плохо, когда думаю о том, как сильно ранила его душу. Что он сейчас делает, чем занимается? Скорей всего, сидит в доме, ненавидит меня, ненавидит себя, пьет, чтобы как-то заглушить боль. Несчастный одинокий Алекс, я разрушила в нем уверенность в себе. Прости, не могу больше говорить, слезы душат меня…

— Какая жуткая история! Я не очень верю в то, что все обстоит именно так, как ты описала. Не забывай — он все-таки мужчина, — слова, произнесенные Прим резким тоном, подействовали на меня, как холодный душ. Я постепенно успокоилась. Прим похлопала меня по плечу и дождалась, пока слезы перестанут течь из моих глаз. — Я сразу поняла, что у тебя какие-то проблемы. В бреду ты постоянно повторяла: «Мне жаль, мне так жаль!» Еще ты несколько раз произносила имя Алекс. Я так и не поняла: ты звала его с любовью или гнала с ужасом. Вероятно, оба предположения верны. — Прим предложила свой носовой платок. Я прижала платок к глазам. У меня не осталось сил говорить, я была слишком измучена. — Хорошо, ты уже чувствуешь себя гораздо лучше. Наклонись вперед, а я поправлю подушки… Теперь ляг и постарайся не думать ни о чем. Мы поговорим обо всем завтра утром, если ты, конечно, захочешь. Я погашу свет. Если что-нибудь понадобится, позови меня. А сейчас никаких мрачных мыслей. Знаешь, Черчилль в особенно тяжелые минуты повторял: «Пусть все катится к черту!» А после этого ложился в постель и засыпал, как младенец.

Я безропотно последовала советам Прим. Никто так по-матерински не заботился обо мне с тех пор, как миссис Поуп покинула отцовский дом. Напоследок миссис Поуп заявила, что рабство давно вне закона и что она не собирается превращаться в рабыню. Час спустя миссис Поуп вернулась, сказала, что была неправа и попросила Фэй взять ее обратно. Фэй наотрез отказалась. Я молча наблюдала за этой сценой с лестничной площадки. Миссис Поуп грустно посмотрела наверх и промолвила: «Мне очень жаль, мисс Фредди. Мне очень жаль, моя крошка. Я не должна была позволить ей довести меня до такого состояния. Я совсем не хочу покидать вас, но у меня не осталось сил все это терпеть».

После того как умерла мама, я не могла больше плакать. Меня настолько потрясла ее смерть, что я наглухо закрыла от всех свое сердце. Первые несколько месяцев после страшного события я ходила не помня себя от горя, крепко, до боли, сжимая челюсти. В горле постоянно стоял комок. Грудь ныла, словно была набита чем-то тяжелым и колючим, как металлические опилки. Мне не хватало дыхания. Ладони все время были холодными и влажными. Время от времени одинокая слезинка катилась по щеке, несмотря на все усилия не плакать. Когда я оставалась одна, то начинала бегать по лестнице вверх-вниз. Это на время помогало, боль отступала. Когда в доме был еще кто-то кроме меня, я брала книгу и долго смотрела на разбегающиеся буквы, не понимая смысла прочитанного. Только неотложные дела, школьные уроки на короткое время возвращали меня к реальности. Я стала похожа на маленькую куклу с бледным лицом, на котором совершенно отсутствовали эмоции.

Фэй явилась в наш дом на следующий день после маминых похорон. Я сразу же узнала запах. От отца несло этими духами несколько последних месяцев. Фэй наклонилась поцеловать меня и проворковала:

— Бедная, бедная маленькая девочка!

Золотистые завитки обрамляли ее лицо. Мне показалось, что Фэй с трудом сдерживает ликование. Я впилась ногтями в ладони и молча стояла, уставившись на ее черные блестящие лакированные туфли на высоком каблуке. Фэй окинула взглядом холл, посмотрела на лестницу — мою лестницу.

— Господи, Чарльз! — воскликнула она. — Сколько всего предстоит сделать! Дом хорош, но слишком уж викторианский.

Миссис Поуп вышла из кухни. Отец представил их друг другу.

— Я собираюсь кое-что изменить в доме. Мистер Сванн просил меня об этом, — отчетливо произнесла Фэй. Она, очевидно, полагала, что миссис Поуп глуха, или глупа, или глупа и глуха одновременно. — Уверена, что вы сможете мне помочь. — Миссис Поуп тяжело взглянула на отца, перевела взгляд на Фэй, затем обняла меня и быстро вывела из комнаты, словно защищая от враждебных сил. — Боже, что за мрачная старая ведьма! — сказала Фэй за нашими спинами.

Лишь четыре года спустя, после того как миссис Поуп покинула нас, я позволила себе заплакать. Слезы помогли затянуться глубокой ране в душе, заглушить нестерпимую боль, которая изо дня в день разрывала сердце.

— Что это? — Я приподнялась на локтях. Звонкие трели раздавались в темном саду.

— Это соловей. Слушай! — Прим подняла руку. — Какая прелесть! Помнишь у Томпсона[32]: «Сладкоголосый певец. Стада овец в мутной дымке, плывущие в небе». Как ты думаешь, что он имел в виду?

— Ты уверена, что это соловей? — я слушала прекрасную арию.

Ни один человек на земле не способен воспроизвести подобное. Мысли в голове закружились, как в хороводе. Хаотичные образы беспорядочно сменяли друг друга. Я заснула под аккомпанемент соловьиного пения. Так крепко я не спала уже в течение нескольких месяцев.

Глава 11

— Дай-ка я это сделаю, — предложил Гай, когда я наклонилась поставить чашку на стол.

Прим не успела подойти к кровати, как Гай уже поправил подушку подо мной. На столе рядом с диваном стояли графин с лимонной водой и стакан, лежали термометр, пачка аспирина, стопка бумажных салфеток, журнал «Сельская жизнь». Там же находилась корзинка с виноградом, который Гай привез из Торчестера.

Прошло еще три дня. Меня со всеми предосторожностями перенесли вниз, в гостиную. В книгах, да и в реальной жизни, болезнь ассоциируется с очищением и искуплением. Благодаря своему упрямому характеру я болела очень редко, последний раз очень давно. Сейчас я чувствовала, что со мной произошли существенные изменения. Во-первых, все это время я полностью зависела от доброй воли людей, которые за мной ухаживали. Во-вторых, я была беспомощна, как младенец, и наслаждалась тем, что меня избавили от забот, хотя бы на время. Жизнь казалась не такой уж мрачной.

Именно Гай настоял на том, что меня необходимо перенести в гостиную. Он на руках снес меня вниз по лестнице, даже не запыхавшись. Прим оборачивала меня простынями и массировала ступни. Она сказала, что ступни слишком бледные, а массаж усиливает циркуляцию крови. Соперничество между Гаем и Прим у моей постели разгоралось все сильней. В какой-то момент они даже перестали разговаривать друг с другом. Забота подействовала на меня лучше любого лекарства.

Гай совершенно не умел готовить. Прим была вынуждена подолгу возиться в кухне, занимаясь стряпней. В это время Гай развлекал меня разговорами. Он садился на краешек дивана, а я клала ноги ему на колени. То, что я болела, придавало нашим отношениям оттенок непорочной близости. Хлоя и Бальтазар — черный спаниель Прим — лежали бок о бок на коврике перед камином. Макавити оставался наверху. Он спал, свернувшись калачиком на моей постели. Сырое полено шипело в камине. Букет хризантем на столе светился синим.

— Жаль, что ты все-таки поправишься.

— Довольно жестоко, не находишь?

— Ты ведь не слишком страдаешь? Небольшая слабость и головокружение. Ты переболела гриппом или подхватила сильную простуду. Но зато теперь дело идет на поправку. Думаю, что это случилось из-за неудачного замужества. Ты слишком переживала. Когда тебе станет лучше, я тебе кое-что покажу.

— Кое-что?

— Разрушенные замки, живописные гроты, высокие мосты, которые висят над водой, шумные водопады, черные, как безлунное небо, озера…

— На самом деле?

— В Истберри сохранилось несколько старинных замков. Вокруг них теперь пасутся овцы. Некоторые из этих замков принадлежат нашей семье.

— Ты совсем не похож на человека, которого интересуют достопримечательности и которому есть дело до земли, — сказала я, любуясь симметричным лицом Гая.

Огонь отражался в его глазах. Очень редко бывает, когда две части лица абсолютно симметричны. Губы Гая были идеальной формы, как у девушки.

Гай поморщился.

— Я не люблю сельское хозяйство. В фермерском деле не бывает середины между авралом и безнадежной скукой. Животные часто гибнут из-за болезней, а техника постоянно ломается. Погода не балует. Время от времени случаются ураганы, льет дождь. На смену дождю приходит засуха. Зимой почва промерзает, урожай не желает вызревать. Приходится копаться в грязи, наслаждаться запахами коровника.

— Разве ты не можешь нанять управляющего?

— Не могу себе это позволить. Мы с трудом поддерживаем тот порядок, который установлен давно. Большая часть земли в долине не годится даже для выпаса скота.

— А кем бы ты хотел стать? Можешь ли ты делать что-нибудь еще?

— Я хотел бы работать фотографом.

Я удивилась. Мне было сложно представить Гая, который крадется по уничтоженному войной городу и фотографирует опустошенные страданием лица детей на фоне сгоревших дотла зданий.

— Однажды я поработал на компанию, которая занимается пошивом дорогой спортивной одежды для джентльменов — участвовал в моделировании непромокаемых плащей и другого походного снаряжения. Довольно скучное занятие, но зато хорошо оплачиваемое. Я тогда понял, что человек, который находится по другую сторону фотообъектива, развлекается больше, чем остальные. Чтобы стать хорошим фотографом, необходимы талант, темперамент и способность к творчеству. Кроме того, фотограф проводит большую часть времени, если не всё, в окружении прекрасных женщин-моделей.

— А, я все поняла! Ты хотел бы стать кем-то наподобие Девида Бэйли[33]. Ты уже делал нечто подобное?

— Как только ты встанешь с постели и сможешь хотя бы ковылять, я сделаю несколько твоих снимков. Лучше всего в обнаженном виде. Обнаженная натура — мой конек. Я собираюсь устроить студию в своей спальне. Тебе должен понравиться наш дом. Он обычно нравится девушкам… Кстати, совсем вылетело из головы: отец приглашает гостей на ужин в субботу. Правда, наш дом провонял нафталином и лавандовым освежителем воздуха. Это как раз тот случай, когда хочется плотно прижать ко рту носовой платок, чтобы не закричать. У нас недостает одной женщины, поэтому я предложил твою кандидатуру. Я рассказал отцу, насколько ты прекрасна. Он заинтересовался. Пообещай, что придешь. Я смогу выдержать все это только с твоей помощью.

— Спасибо. Предложение звучит заманчиво. Разве тебе обязательно присутствовать на этом злополучном ужине?

— Я обязан заботиться об отце, делать его довольным и счастливым. Он ведь может изменить завещание. — Гай прикурил сигарету. В эту минуту он выглядел серьезным как никогда. — Отец не устает повторять, что, когда умрет, все состояние перейдет Веру. Хочешь затянуться, милая?

— Нет, спасибо. — Я разогнала рукой сигаретный дым, который окутал меня, как облако. — Кто такой Вер?

— Мой старший брат. Он смотался отсюда двенадцать лет назад. Это наша фамильная черта…

— Что значит — смотался?

— Убежал в возрасте двадцати трех лет с одной, одной… Я уже не помню ее имени… По правде говоря, я не имел бы ничего против того, чтобы сбежать с тобой, Фредди. Тем более, что у тебя уже есть подобный опыт.

Я нащупала кочергу, которая лежала на полу рядом с диваном, и пригрозила, потрясая ею:

— Еще одно слово и получишь по уху. Лучше расскажи мне о Вере.

— Около десяти лет назад мы получили письмо, в котором говорилось, что Вер погиб в железнодорожной катастрофе в Индии. Отец сделал вид, что не верит, — это потому, что он жаждет мщения. И еще потому, что отца забавляет моя реакция, когда он дразнит меня по поводу наследства. Я должен буду доказать, что Вер погиб, прежде чем смогу претендовать хотя бы на пенни. Мне придется попотеть.

— Ты опять все придумал. Я хотела бы, чтобы ты отделял правду ото лжи.

— Клянусь, все, что я тебе рассказал, — чистая правда!

— В наши дни отцы уже не мстят сыновьям, не так ли? Твой рассказ похож на мелодраму из жизни викторианской аристократии. Только не говори, что выдал тщательно скрываемый фамильный секрет.

Гай минуту молчал.

— Хорошо, если бы я не рассказал тебе, то кто-нибудь другой восполнил бы этот пробел. Женщина, с которой Вер сбежал, была любовницей отца.

— Гай! — Я подняла кочергу. — Говори правду! Или мне придется выбивать правду из тебя кочергой.

— Что вы здесь делаете? — в комнату вошла раскрасневшаяся от кухонного жара Прим.

Гай вырвал кочергу у меня из рук и поднял ее над головой. Мы оба заливались смехом.

— Фредди, обещай, что ударишь меня изо всех сил. Знаешь, выпускники частных школ испытывают экстаз при одной мысли о побоях. Ты самая безжалостная на свете садистка.

Прим забрала у Гая кочергу.

— Теперь у всех нас черные от копоти руки. Фредди, не поощряй его. Ему это не нужно. Посмотри, одеяло испачкано сажей. Вы оба хуже, чем дети. Кстати, некоторых засидевшихся гостей давно ждут дома. — Прим выразительно посмотрела на Гая.

— Некоторые люди обладают редким талантом: они способны испортить любое веселье. Бьюсь об заклад, что Прим была ужасной занудой в школе. Она следила за дисциплиной, шпионила за другими девочками и докладывала обо всем директору.

— Бьюсь об заклад, что Гая исключили из школы за то, что он пытался соблазнить ученика младших классов. Я еще не встречала никого, кто был бы так помешан на сексе.

— Разве присутствие второго человека в моей комнате запрещено или нежелательно? — возразила я. — Почему бы вам не помириться и не начать разговаривать друг с другом? Вы оба так добры ко мне. Я очень благодарна обоим. Пожалуйста, давайте будем друзьями.

Прим и Гай еще некоторое время посматривали друг на друга враждебно. Вдруг Гай подмигнул ей. Прим не могла сдержать улыбку.

— Хочешь немного тушеного мяса, ты, жуткий развратник?

— Спасибо, старая ханжа. Пойдем в кухню, я помогу тебе.

Я слышала, как Гай и Прим переругиваются в кухне. Они никак не могли решить, кто будет нести поднос с едой для меня. Я огляделась. С краев потрепанных штор свисали нити. Но шторы уже не развевались при каждом порыве ветра — Прим закрыла пробоины в стеклах листами картона. Ветер завывал в каминной трубе и хлопал дверью. Голова Бальтазара покоилась на хвосте Хлои. Дрова потрескивали в камине, медленно оседая. По комнате растекался аромат яблоневого дерева. Купидон на часах ударил стрелой в крохотный колокольчик восемь раз. На книжной полке фарфоровые пастух и пастушка изнывали от тоски среди фарфоровых овец. «Бедная Анна, — подумала я. — Ей пришлось покинуть все это».

— А вот и ужин, — Прим поставила передо мной тарелку. — Ты должна съесть все.

— Знаешь, тебе не очень идут бриджи, особенно если смотреть сзади, — Гай посматривал на Прим критически. — Хотя в этом почти мужском наряде, да плюс командирские повадки, ты вполне могла бы играть роль грозного сержанта в армии.

— Мне все равно. — Прим выстрелила глазами исподлобья. — В бриджах удобно ухаживать за садом. В отличие от тебя, я не считаю внешний вид таким уж важным для человека.

— Достойный подражания подход. Конечно, если ты говоришь искренне, — Гай саркастически улыбнулся.

— Мне лучше знать, насколько я искренна…

— Пожалуйста! — простонала я. — У вас же получалось не ругаться какое-то время. Я не смогу проглотить ни кусочка, если вы будете продолжать в том же духе.

— Я ведь не серьезно, — сказал Гай. — Мы так забавляемся. — Гай приобнял Прим. — Поцелуй меня, старушка, ради нашей многолетней дружбы.

Прим покраснела до корней волос и отпрянула от Гая.

— Ты ведешь себя неподобающим образом, совсем не как джентльмен. Садись, поешь и заткнись, наконец.

Я сделала вид, что ничего не заметила.

— Прим, ты наверняка была знакома с Вером. Гай рассказывал о нем ужасные вещи.

Прим сидела в кресле по другую сторону от камина.

— Да, я знала его…

— Это больше, чем я собирался рассказать, — промолвил Гай. — Мне было двадцать, когда Вер ушел из дома. После начальной школы его отправили в Винчестер, а меня в Харроу[34]. Каникулы никогда не были для нас слишком длинными, мы с радостью заново знакомились друг с другом. Я любил охотиться зимой и играть в крикет летом. Вер катался в одиночестве на велосипеде или, запершись в комнате, читал книги. Он был настоящим отшельником, темной лошадкой.

Прим засмеялась.

— А помнишь тот злополучный турнир по теннису? — спросила она. — Парчменты проводили турнир ежегодно. Это был гвоздь сезона: клубника, вино, танцы до полуночи после соревнований. Твой отец заставил Вера принять участие в соревнованиях, когда нам с ним было по шестнадцать. Я никогда не видела, чтобы кто-то играл так плохо. Не думаю, что Вер вообще знал правила. Каждый раз он умудрялся попадать в сетку или выбивать мяч далеко за пределы корта. А один раз ударил так сильно, что мяч взлетел высоко в воздух и наверняка не вернулся на землю. С тех пор никто не предлагал Веру играть в теннис.

— Я помню этот турнир очень хорошо. Поли Парчмент было пятнадцать, а мне тринадцать. Мы заперлись во флигеле и сняли с себя всю одежду. Ее задница была как два теплых персика. Сейчас она разжирела до безобразия. Ее бедра стали похожи на две толстые колоды. Вер прекрасно знал правила. Он играл в теннис в команде нашей начальной школы. Вер играл совсем неплохо. Затем ему взбрело в голову, что теннис — не то, чем он желал бы заниматься.

— Оглядываясь назад, я вижу, что Вер не был счастлив, не так ли? — произнесла Прим задумчиво.

— Они с отцом не сошлись характерами. Наверняка нелегко быть белой вороной в семье. Мы все не ангелы, но Вер умудрялся вести себя хуже всех. Помню, как однажды на Рождество он напился в стельку. Кажется, это было его последнее Рождество в Англии. Вер умудрился вылакать самостоятельно бутылку кларета. Горели свечи, коньяк маслянисто поблескивал в наших бокалах. Вдруг Вер встал, наклонился над столом и вырвал прямо на пудинг. Он погасил все свечи. Мы тут же оказались в темноте. Когда свечи вновь зажгли, Вер присел и обратился к пожилой леди Фриск, которая сидела рядом с ним: «Прошу прощения, миледи. Вы рассказывали что-то о вашей лошади. Прекрасная породистая морда, длинные ноги и поджарый зад. А может, вы говорили о своей дочери?» После этих слов Вер свалился лицом в блюдо с орешками и изюмом. Слуги отнесли его наверх, в спальню. Летом он сбежал…

— Все это правда? — обратилась я к Прим.

— Не могу поручиться, что история с пудингом произошла в действительности.

— Отец относился к своей любовнице как к последней шлюхе. Большую часть времени он оставался холодным и язвительным, но он не мог без нее в постели. Когда отец узнал, что Вер забавляется с его подружкой по ночам, то его хватил удар. Он лежал, онемевший, не способный двигаться, в течение нескольких месяцев. Постепенно ему стало лучше. Насколько я помню, отец рыдал по ночам. Очевидно, она все же была ему небезразлична.

— Сомневаюсь. — Прим с яростью затушила сигарету. — Думаю, что он рыдал от бессилия. Ненависть — самое большое удовольствие, сказал один поэт. Твой отец знает, что такое ненависть. Хотя я сочувствовала ему в то время. Насколько это унизительно, должно быть, когда тебя предают так явно.

— Ты превратилась в циника, Прим, — засмеялся Гай и страстно ущипнул меня за бедро. — Но правда в том, что родственные отношения не такие уж идеальные при ближайшем рассмотрении.

Я хранила молчание. Меня беспокоило собственное предательство. Слова Прим больно жалили в самое сердце. Мой побег выставил Алекса дураком. Я не дала ему ни единого шанса, не объяснив причину моего поступка. Я решила, что должна вернуться в Лондон и встретиться с ним сразу же, как только почувствую себя достаточно хорошо, чтобы перенести долгое путешествие. Не может быть и речи, чтобы остаться здесь до уик-энда. Я задолжала Алексу достойное объяснение.

Раздался стук в дверь. Сердце подпрыгнуло в груди. Так как я думала об Алексе в эту минуту, то была абсолютно уверена, что это он разыскал меня. Улыбающаяся физиономия Джорджа показалась в дверном проеме.

— Кто сделал это, тот продал. Тот, кто купил это, не хотел покупать. Тот, кто использовал это, никогда его не видел. Отгадайте, что это?

— Не знаем, сдаемся, — сказал Гай с нетерпением. — Что ты хочешь, мальчишка?

Джордж погрозил кулаком Гаю.

— Не называй меня мальчишкой. Если будешь продолжать в том же духе, я не отдам тебе письмо.

— Отдай письмо, ты, задница! И больше не наглей!

Джордж подошел к Гаю и сказал, нахмурившись:

— Я не задница. Я в сто раз умнее, чем ты, мистер Гай. Это ты тупица. Дед говорит, что именно из-за тебя так мало родилось ягнят. У тебя остался только старый козел, и он уже не справляется со стадом. Дед сказал, что ты худший фермер в Дорсете и не можешь самостоятельно даже починить изгородь. Он говорит, что другие должны исправлять твои ошибки. Вот так! — Джордж смотрел Гаю прямо в глаза.

Гай опешил.

— Он такое сказал? Не может быть! — Гай расхохотался. — Старый черт всегда был таким подобострастным. Да, он совершенно прав. О Джордж, перестань глазеть на меня, как королева трагедии. Тебе следует играть в театре — ты ведь обожаешь шумовые эффекты.

Джордж снова поднял кулак.

— Ты опять смеешься надо мной, мистер Гай. Больше так не шути, я могу одним ударом сбить тебя с ног. Посмотри, какой я сильный, — Джордж согнул в локте худенькую ручку, чтобы продемонстрировать едва заметные мускулы.

— Хорошо, ты настоящий силач. Возьми десять пенсов и можешь идти.

— Письмо адресовано не тебе, — сказал Джордж после того, как сунул монету в карман. — Если, конечно, твое имя не… — он посмотрел на конверт —…мисс Эльфрида Сванн.

— Кто отправитель письма? — я попыталась разглядеть конверт. Я до смерти боялась увидеть аккуратный почерк Алекса.

— Ты не отгадала загадку, — Джордж смотрел на меня умоляюще. — Тот, кто сделал это, тот и продал. Тот, кто купил это, не хотел покупать. Тот, кто использовал, никогда не видел этого.

Я старалась изо всех сил.

— Тросточка для слепого?

— Неплохая догадка, — протянул Джордж недовольно. — Тросточка может быть разгадкой, но я имел в виду другое. Сдаетесь?

— Сдаемся! — хором воскликнули мы.

— Разгадка — гроб!.. Вот твое письмо.

Взглянув на большие, слегка вытянутые буквы, я сразу узнала почерк Виолы.

— Думаю, что ответ Фредди был более интересным, — сказал Гай.

— О, помолчи хотя бы минуту, Гай! — оборвала его Прим. — Джордж, ты уже ужинал? У нас остался вареный картофель и немного тушеного мяса. Если ты, конечно, не возражаешь.

— Я не буду возражать, мисс Ярдли.

Тем временем я открыла письмо.

Глава 12

Дорогая Фредди!

Большое спасибо за открытку. Я почувствовала настоящее облегчение, узнав, что ты благополучно добралась до места. Надеюсь, что все в порядке, а коттедж в приличном состоянии. Всем не терпится узнать, куда ты сбежала. На многочисленные вопросы я отвечаю, что ты уехала в Бразилию. Когда раздался первый телефонный звонок, я ела орешки, слово Бразилия непроизвольно сорвалось с языка. В любом случае, Бразилия неплохое место для того, чтобы спрятаться от любопытных глаз. Вряд ли кто-нибудь отважится поехать туда вслед за тобой. Неожиданно я стала невероятно популярной. Даже Жаннета Кингсли (помнишь ту смуглую худощавую девушку, похожую на персонаж картины Эль Греко?) позвонила сегодня утром, чтобы выведать, не знаю ли я чего-нибудь. Она призналась, что невероятно сочувствует Алексу и хочет пригласить его на обед. Без сомнения, она собирается запустить коготки в него. Если ты вдруг передумаешь и захочешь вернуться, ее не опасайся — у нее нет шансов.

Еще один болезненный удар по моей самооценке. Меня навсегда заклеймили как непостоянную и капризную особу. Я это заслужила…

Фэй звонила дважды. Она едва могла говорить от злости. Когда я заикнулась о Бразилии, Фэй швырнула трубку. Вчера я случайно столкнулась с Уной Фитцпатрик. Она полагает, что Алекс загипнотизировал тебя. Уна откровенно издевалась над ним и подчеркнуто тепло отзывалась о тебе. Она пыталась выведать подробности, разузнать, где ты находишься на самом деле. Я прекрасно понимаю, что не смогу долго хранить тайну. Я слишком доверяю людям. Но поверь, стараюсь изо всех сил. Генри присутствовал при нашем разговоре. Он выглядел довольным, почти счастливым. Я не видела его в таком прекрасном расположении духа уже давно. Что бы ты ни говорила, а он до сих пор не разлюбил тебя. Не удивлюсь, если он помчится в аэропорт и купит билет в Рио де Жанейро (это в Бразилии?). Смешно, но единственным человеком, который не пожелал ко мне обратиться, был Алекс. Но самое интересное то, что за мной следят. Можешь не верить, но я неоднократно сталкивалась со своим преследователем. Это маленький лысый человечек в дешевом сером макинтоше. Он торчит под окнами часами, когда я работаю дома. Несколько дней назад я встретила его в «Харродсе» возле прилавка со свежей рыбой. Поймав мой взгляд, он сделал вид, что рассматривает осьминога. Я поднималась по лестнице в грузинский ресторан, чтобы пообедать со Стеллой Партингтон, а он уже поджидал меня на площадке.

Не понимаю, почему Стелла любит обедать со мной. Я просто ошарашена ее бахвальством. На этот раз она поведала, что путешествовала на яхте со своим новым другом, судостроительным магнатом, в компании Рудольфа Нуриева, Марии Калласс и отпрыска румынской королевской династии. Услышав все это, я могла только произнести: «Боже…» Джайлс говорит, что Стелла поэтому и любит общаться со мной. Ей нравится моя реакция.

Вчера я снова заметила пожилого сыщика — это было в отделе бытовой химии в «Бутс». Он шпионил за мной, спрятавшись за стеллажом с зубными щетками. Мне следует быть осторожней. Я не хочу, чтобы несчастный Пинкертон выудил это письмо из почтового ящика.

Не поверишь, но я шокирована. Никто, кроме Алекса, не догадался бы приставить ко мне шпиона. Ситуация по крайней мере двусмысленная и довольно зловещая. Как-то ты сказала, что Алекс — господин, он лишь позволяет думать, будто ты принимаешь решения. Ты тогда находила это невероятно сексуальным.

Я на минуту оторвала глаза от письма. Неужели я когда-то так считала? Насколько иллюзорным и обманчивым является сексуальное влечение! Что стало причиной, что обезоружило меня, что разрушило стену недоверия? Алекс был первым мужчиной в моей жизни, который точно знал, чего хочет, контролировал себя и внушал уверенность в том, что может контролировать других. Это качество казалось мне достаточно редким в мужчинах. Отец даже не догадывался, что Фэй управляет им, словно марионеткой. Она внушала ему свои мысли, а отец затем искренне полагал, что принимает решения самостоятельно. Излишняя эмоциональность Алекса была единственной женской чертой его характера. Он умело скрывал свои слабости. Его самообладанию позавидовал бы любой. Я не понимала, почему, но считала самообладание Алекса крайне соблазнительным. Теперь, после долгих раздумий я осознала: меня привлекала возможность снять с себя ответственность и вручить бразды правления в чьи-то руки. Алекс дал мне возможность вновь почувствовать себя ребенком. Некоторое время я наслаждалась беззаботностью. Но затем, наигравшись вдоволь, вспомнила, что давно уже выросла и стала взрослой. Меня раздражала докучливая опека. Я попыталась сбросить заботливую руку, разжать объятия. И тогда я почувствовала, как мягкая кошачья лапа выпустила острые когти.

— Джордж, милый, учись вести себя за столом. Ты не должен использовать столовый нож как ложку. — Джордж вращал рукой, словно пропеллером. Он зачерпывал картофельное пюре лезвием ножа и отправлял его в рот. Прим придержала руку Джорджа. — Выпрями спину и держи нож правильно, не как карандаш. — Прим попыталась придать кисти Джорджа правильное положение. — Ты выглядишь очень голодным. Разве ты не обедал?

— Поел немножко, — ответил Джордж с набитым ртом. — Дед открыл банку свиного фарша, но мне не досталось. Все равно я не люблю свиной фарш. Фарш был черного цвета, с клочками шерсти. Кроме того, банка была вздутой. — Я заметила, как Прим плотно сжала губы. — Зато я стащил немного изюма из кладовки, — добавил Джордж, ощущая всеобщую симпатию.

— Красть нехорошо, — сказала Прим и вышла в кухню.

Джордж поймал мой взгляд и подмигнул мне. Он выглядел бравым, неунывающим. В голове шевельнулось воспоминание: я уже видела нечто подобное.

— А сейчас, — Прим поставила перед Джорджем глубокую миску с покрошенным ревенем с кремом, — возьми в руку вилку или вилку и ложку. Неприлично есть десерт одной только ложкой…

— Почему? — спросил Джордж. Несколько крошек вывалились у него изо рта.

— Потому что… Не знаю, почему. Так принято. Когда ты будешь учиться в Торчестере в школе, то не захочешь, чтобы учителя наказывали тебя за неумение вести себя за столом.

— Наплевать! — Джордж нахмурился. Капля крема скатилась с его подбородка.

— Тебе наплевать, пока ты не пошел в школу. Я не хочу, чтобы тебя наказывали. Прижимай ложку большим пальцем к косточке среднего…

— Но тогда я буду держать ее, как карандаш. Вы только что велели не держать ее таким образом.

Я оставила Прим сражаться с непокорным Джорджем, а сама вновь углубилась в чтение.

Конечно же, сексуальность — это бОльшая загадка, чем улыбка Сфинкса. Я не жалуюсь, но, кажется, на свете осталось так мало по-настоящему сексуальных мужчин. Если, не дай Бог, что-нибудь случится с Джайлсом (я гоню от себя саму мысль об этом), то я скорее останусь в одиночестве, чем заведу роман с кем-нибудь еще. Вокруг столько прекрасных женщин и столько уродливых мужчин, что наиболее разумным кажется стать лесбиянкой. Но когда вчера Уна ласкала мою грудь, я не испытывала ничего, кроме желания расхохотаться. Является ли гомосексуализм врожденным качеством или можно воспитать в себе страсть к особам своего пола?

Я не знала ответа на этот вопрос.

Прости, я отвлеклась. Мои глупые вопросы не имеют никакого отношения к твоим сегодняшним проблемам. Хотела бы я знать, о чем ты думаешь, что чувствуешь. Надеюсь, что не чувствуешь себя одинокой и подавленной.

Меня поразило вот что: я не ощущала себя ни подавленной, ни одинокой. По крайней мере, не в такой степени, как предполагала Виола.

Обязательно сообщи, если тебе понадобится помощь. Я сделаю все, что смогу. Пожалуйста, не затягивай с ответом.

С любовью, Виола.

Перевернув страницу, я увидела объемный постскриптум, написанный чернилами другого цвета. Я поняла, что между написанием письма и постскриптума прошло некоторое время.

Вчера мне наконец-то удалось избавиться от своего преследователя. Утром я бродила по Бонд-стрит. В витрине небольшого обувного магазина красовалась пара самых изящных на свете туфель. Они стоили намного больше, чем я могла позволить себе потратить. Чтобы собраться с мыслями, я зашла в кафе, выпила чашку кофе и быстро, чтобы не передумать, помчалась обратно. Продавщица уложила туфли в картонную коробку. Ты бы видела, что это за чудо: светло-зеленая замша, высокий, в четыре дюйма, каблук. Не очень практичные, но какие замечательные… Вдруг, словно вспышка молнии, в голове пронеслась мысль: «Я уже видела этого человека!» Его огромный лиловый нос невозможно было забыть. Лиловый Нос сидел за соседним столиком в кафе и вертелся у входа в обувной магазин. Сейчас, когда я пишу, Лиловый Нос прячется за деревьями в парке. Вероятно, стоит предупредить незадачливого Шерлока Холмса, что это место облюбовали псы для отправления естественных надобностей. Слежка, должно быть, стоит Алексу бешеных денег. С его стороны неразумно пытаться разыскать тебя подобным образом. Вероятно, он полагает, что ты сошла с ума и можешь причинить себе вред. Ведь любовь означает доверие. Если ты кого-то любишь, то в первую очередь должен думать о счастье своего любимого, не правда ли?

С любовью, Виола.

Я сложила письмо. Виола под любовью понимала чувство, испытывая которое каждый из влюбленных остается самим собой и волен делать все, что ему вздумается. Но мне кажется, что на свете существует столько же разных типов любви, сколько и влюбленных. И каждый из этих бесчисленных типов обладает миллионом сложных, противоречивых оттенков. Принуждение в любви не обязательно означает нечто плохое.

Человек может измениться к лучшему, пытаясь завоевать одобрение предмета своей любви.

— Ты выглядишь уставшей, Фредди. — Прим склонилась надо мной и приложила холодную ладонь к моему лбу. — Я так и думала. У тебя поднялась температура.

— Я отнесу тебя наверх, — заявил Гай, которому явно не терпелось втиснуться между мной и Прим.

— Очень мило, но мне необходимо сходить в одно место. Я доберусь туда самостоятельно, — добавила я решительно. Прим подала пару резиновых сапог и фонарь. — Очень любезно с вашей стороны так заботиться обо мне. Вы оба словно ангелы-хранители. Не знаю, как мне отблагодарить вас.

— Я знаю, — прошептал мне в ухо Гай, когда Прим вышла, чтобы принести мне плащ.

— Перестань немедленно! Скажи, ты когда-нибудь думаешь о чем-нибудь, кроме секса?

— Дорогая Фредди, тебе должно быть стыдно! Это твои мысли направлены в одну сторону. Я только хотел пригласить тебя к нам на обед в субботу.

— Хорошо, конечно, спасибо.

Я в очередной раз убедилась, что не в состоянии принимать окончательные решения. Еще полчаса назад я жаждала вернуться в Лондон как можно скорей, но письмо Виолы заставило меня увидеть все в другом свете. Алекс был полон решимости вернуть меня. Я боялась, что, окажись я в Лондоне, он заставит меня выйти за него замуж. Мне необходимо было окрепнуть морально и физически перед тем, как снова встретиться с ним.

На улице похолодало. Тропинка к туалету, которую расчистила Прим, ускользала из-под ног. Светила луна, ее мягкий свет заливал долину. В небе мерцали звезды, похожие на прекрасные кристаллы льда. Паучок убежал в центр своей паутины, как только я осветила его фонарем. Он, кажется, так никого и не поймал за сегодняшний день. Он, пожалуй, выглядел более худым, чем вчера. Интересно, а пауки чувствуют холод? Не знаю, почему, но мысли вернулись к таинственному свистуну. Я не слышала свист уже достаточно долго. Мне хотелось надеяться, что зловещий свистун прячется от холода вдалеке от меня, за закрытой дверью.

— До свидания, мисс Ярдли. Спасибо за ужин. До свидания, мисс Сванн. Спасибо за тепло. До свидания, мистер Гай, вам я не говорю спасибо — не за что, — Джордж ухмыльнулся и выскочил на улицу, хлопнув напоследок дверью.

— Чертов мальчишка. Зачем я только дал ему десять пенсов?

— Его вызывающее поведение — только средство защиты, — пояснила я и с гримасой отвращения проглотила лекарство от кашля.

Прим налила сироп в ложечку, словно я была маленьким ребенком, не способным позаботиться о себе. Дождавшись, когда Прим отправилась в кухню с остатками грязной посуды, я спросила:

— Он ведь Гилдерой, не правда ли? Удивительно, как я не разглядела это сразу. У него твой рот и твои черты лица.

— Откуда такая проницательность у юной леди из Лондона? Как много успели заметить твои прекрасные зеленовато-серые глаза!

— Если ты не желаешь об этом говорить, я не буду настаивать. Но, пожалуйста, перестань флиртовать, я еще слишком слаба.

— Понятно, ты хочешь сказать, что со временем мои ухаживания будут приняты. Ты абсолютно права: Джордж — ублюдок Вера. Дочь Дасти Лиззи была хорошенькой девушкой, приятной на ощупь.

— Что с ней случилось?

— Утонула, попала под мельничное колесо. Когда Вер сбежал, жизнь для нее потеряла смысл.

— Бедная, бедная девушка! — простонала я. — И несчастный Джордж. Смышленый мальчуган, ты не находишь? Удастся ли ему поступить в школу? Образование станет спасением для него. Он выглядит таким несчастным, живя на мельнице с дедом. Ты можешь ему помочь стать на ноги?

— Знаешь, я не социальный работник.

— Но ведь ты его дядя! Разве ты не чувствуешь ответственности за него?

Гай задумчиво посмотрел на меня, затем ответил:

— Да, ты в чем-то права. Я должен помочь Джорджу. Но мне нельзя углублять пропасть, которая разверзлась между Вером и отцом. Ситуация очень деликатная. Разве я могу сделать что-нибудь для Джорджа, не признав родство?

— О каком родстве идет речь? — Прим вошла в комнату. В руках она держала бутылку с горячей водой, завернутую в шаль. — Честное слово, я не собиралась подслушивать, но в доме такие тонкие стены!

— Никто не сумеет сохранить секрет в доме размером со спичный коробок. Как хозяева умудрялись делать детей, если их стоны были слышны всей округе? — Гай, очевидно, намеревался сменить тему разговора. — Это все равно, что заниматься сексом на площади.

— Очевидно, воскресные школы были придуманы для того, чтобы не дать зачахнуть человеческому роду. — Прим тактично не стала настаивать на продолжении нечаянно подслушанного разговора.

Но я решила продолжить:

— Мы говорили о Джордже. Мне его от души жаль. Он не наедается досыта, а все свободное время проводит с дедом на мельнице. Не лучшее времяпрепровождение для ребенка, не так ли?

— Ты абсолютно права. Я уже думала об этом не один раз. Джорджу необходима помощь. Но не думаю, что Дасти согласится потратить хотя бы пенни на его образование. К тому же не известно, кто отец Джорджа.

В воздухе повисла пауза. Я старалась не смотреть на Гая.

— Хорошо, — наконец произнес он мрачным тоном. — Это уже не имеет значения. Уверен, что могу довериться вам. Джордж — сын Вера.

Гай взглянул на Прим с вызовом. Я поняла, что, хотя Гай пытался говорить о брате шутливым тоном, в глубине души он был к нему привязан. Несмотря на легкое отношение ко всему, Гай был серьезнее, чем я предполагала. Мне нравилась эта его вдруг открывшаяся серьезность.

— Вер? — Прим выглядела озадаченной. Она закрыла глаза и задумалась. — Никогда не поверю. Не может быть!

— Разве я говорил невнятно?

Прим крепко сжала бутылку с горячей водой.

— Вер и Лиззи? Не может быть ничего более странного, чем такой союз.

— Но почему? Лиззи была настоящей красоткой. Конечно, ей далеко было до Симоны де Бовуар[35], когда она раскрывала рот.

— О, ради Бога, Гай! Я не говорю о том, любил ее Вер или нет, — оборвала его Прим раздраженным тоном. — Я думаю о другом. Покинуть Лиззи в беде было подлостью со стороны Вера. Я удивлена, что Вер… Конечно, он был так молод… Бедняжка Лиззи! Я прекрасно помню тот день, когда из реки выловили ее тело, опутанное зелеными водорослями. Прошло уже столько лет, но я все еще не могу вспоминать об этом без содрогания. — Прим передала мне бутылку, а сама зажгла сигарету. Было очевидно, что ее мысли витают где-то далеко. Прим резко встряхнула головой, словно отгоняя неприятные воспоминания. — Что, что ты собираешься предпринять, мистер Гай, как поможешь маленькому сорванцу?

Гай выглядел совершенно потерянным.

— Полагаю, вы не дадите мне покоя, пока Джордж не станет министром или Архиепископом Кентерберийским. Но разве вы не понимаете: если я стану помогать малышу, всем захочется узнать, почему? Вер взял с меня клятву, что я не расскажу ни единой живой душе об этом. Разве мое слово ничего не стоит?

— Об этом не беспокойся, — твердо сказала Прим. — Ты сможешь использовать меня как посредника. Мы будем заботиться о мальчике вдвоем, но когда он станет звездой, вся слава достанется мне.

— Подожди секунду, что ты имеешь в виду? Ты же знаешь: мои ресурсы ограничены.

— У тебя хватит денег, чтобы заплатить репетитору. Я буду в доле. И старый Дасти… Что ты скажешь о его недавних откровениях по поводу твоих способностей землевладельца? Ты обязан позаботиться о том, чтобы старый ворчун разрешил Джорджу спокойно выполнять домашние задания.

Гай уныло покачал головой.

— Я хотела бы помочь, — сказала я. — Но у меня осталось всего сорок фунтов наличными. Я боюсь воспользоваться чековой книжкой:

Мне пришлось объяснить Гаю и Прим, что такое общий счет.

— Ты хочешь сказать, что после всего того, что между вами произошло, после того как ты сказала «нет» и сбежала со свадьбы, он все равно попытается заставить тебя выйти за него? — полюбопытствовала Прим. — По мне, его любовь похожа на преследование.

— Возможно, ты права. Но я настолько сбита с толку, что не могу понять, что хорошо, а что плохо. Все, что мне известно, — это то, что он разыскивает меня.

Я зачитала вслух некоторые отрывки из письма Виолы.

— О Господи! Этот человек — настоящий тиран! — воскликнула Прим. — Не волнуйся, Гай и я придем тебе на помощь, если что. Правда, Гай? — Гай отсалютовал, с сарказмом глядя то на меня, то на Прим. — Ты не должна волноваться по поводу денег, которые я потратила. — Прекрасные карие глаза Прим светились теплотой. — Благодаря тебе меня вновь охватили давно забытые чувства. Я снова кому-то нужна. Кому-то необходима моя помощь. Я не смогу уснуть ночью, буду строить планы.

Гай тяжело вздохнул.

Глава 13

— Очень рад с вами познакомиться, мисс Сванн. — Амброуз Гилдерой с трудом поднялся с кресла и заковылял навстречу, опираясь на два костыля.

Он тяжело переносил свой вес с одной ноги на другую, чтобы сделать очередной шаг. Когда он приблизился ко мне, то переложил костыли в одну руку, чтобы пожать мне руку. — Замечательно, что вы решили поучаствовать в нашей скромной вечеринке. Боюсь, вы найдете нашу компанию ужасно скучной. За столом не будет ваших ровесников, кроме моего непослушного мальчика и Вернера, сына моей старинной приятельницы баронессы.

Несмотря на дряхлость, было ясно, что когда-то отец Гая был очень привлекательным мужчиной. Седые, зачесанные строго назад волосы и высокий лоб делали его несколько старомодным. Глаза смотрели смело и цинично, как и у Гая. Парализованная правая часть лица придавала улыбке сардоническое выражение. Амброуз потрепал Гая по плечу дрожащей рукой. Другая рука была скручена болезнью и с трудом удерживала костыль.

— Не хочу, чтобы вы составили ложное представление о нем, моя дорогая. Его непредсказуемость и капризность пройдут со временем. Молодые люди часто подвержены этим болезням.

Учитывая, что Гаю уже исполнилось тридцать два года, назвать его молодым человеком было большим преувеличением.

— Спасибо за столь лестную характеристику, — произнес Гай отсутствующим тоном. В его голосе не чувствовалось сердечности.

— Проходите, моя дорогая, — мистер Гилдерой взял меня за локоть. — Позвольте представить вас остальным гостям.

Раздался хруст коленей и скрип позвонков — несколько пожилых мужчин нехотя привстали с кресел. Я тотчас забыла все имена, которые были названы. Мне вручили бокал шампанского и усадили в кресло рядом с пожилой леди с седыми волосами и небрежно закрепленным шиньоном. Она самодовольным тоном поведала, что ее имя леди Фриск. Это имя я уже где-то слышала. В памяти всплыла история о Вере и рождественском пудинге. Леди Фриск спросила, не охочусь ли я. Когда я отрицательно покачала головой, она разразилась длинной тирадой о пользе охоты для молодой леди, рассказала, как предохранять с помощью крема кожу лица от ветра и описала особое удовольствие окунуться в горячую ванну после дня, проведенного на морозном воздухе. Ничто так, как охота, поведала леди Фриск, не способствует здоровому образу мыслей. Ее высокий пронзительный голос неприятно резал слух.

— Вам просто необходимы физические упражнения на свежем воздухе, мисс Сванн. Вы слишком бледны. Надеюсь, вы не страдаете анемией? Рекомендую есть сырую печенку, перетертую в пасту. Щепотка мускатного ореха, черный перец и соль сделают блюдо вполне съедобным. Секретарь пришлет рецепт вашему повару. — Я открыла рот, чтобы отказаться от столь трогательной заботы, но леди Фриск уже продолжала: — С вашей комплекцией не стоит увлекаться жирной пищей и злоупотреблять алкоголем. Мне еще не приходилось видеть столь блеклой кожи. — Я отдвинулась — глаза леди Фриск просто буравили мое лицо. — Лучшее украшение девушки — это чистая кожа. Большой ошибкой является желание спрятать изъяны под слоем косметики…

— Я не пользуюсь косметикой.

— Я так и думала. — Шиньон леди Фриск задрожал — она довольно качнула головой. — Немного румян на щеках преобразит вас. Моя дочь Шарлотта с детства спит с маской из овсянки и белка на лице, а руки держит в хлопковых перчатках, чтобы не запачкать простыни смесью вазелина с лимонным соком. Ее руки удивительно белые…

— Это, должно быть, чертовски неудобно. — Я решила, что пришло время постоять за себя. Меня раздражали непрошенные советы. Кроме того, обвисшие, покрытые пятнами щеки леди Фриск и крохотные сосудики на ее носу давали повод сомневаться в ее компетентности. — А если бы она была замужем? Стал бы муж терпеть такой беспорядок на подушке?

— Ах да! — Леди Фриск драматично всплеснула руками и мотнула головой, словно находилась на сцене. — Если вы практикуете дурную привычку спать с мужем в одной спальне, нам не о чем разговаривать…

Меня не очень расстроили слова леди Фриск. Сделав глоток шампанского, я посмотрела в противоположный конец комнаты. Гай шептал что-то на ухо женщине в ярко-рыжем парике, с розовыми щеками. Она похлопывала рукой по изящной дамской сумочке и выглядела чрезвычайно довольной.

Гостиная в Гилдерой Холле представляла собой красивый зал с лепкой на потолке. Стены были украшены позолотой и резьбой по черному дереву. Мебель представляла собой хорошо подобранную коллекцию XVIII–XIX веков. Зеленые бархатные шторы закрывали окна. Диваны и кресла, покрытые коврами, стояли вдоль стен. Неплохой пейзаж, который, безусловно, принадлежал руке художника XVIII века, висел над камином. Зал не был большим, но поражал элегантностью убранства. Детали интерьера, очевидно, собирались в течение длительного времени. Здесь ощущалось доминирование мужского начала. Не только потому, что в зале не было цветов, но и потому, что в глаза сразу бросался бар с разнообразными напитками, на подставке рядом с журнальным столиком высилась стопка газет, стойкий запах сигарного дыма пропитал стены, а кресла лоснились, создавая впечатление некоторой запущенности.

— Перестаньте хандрить, мисс Сванн, — леди Фриск больно хлопнула меня по костяшкам пальцев футляром от очков. — Терпеть не могу видеть рядом с собой кого-либо с унылым видом. Вам следует смирить гордыню и прислушаться к советам тех, кто повидал в жизни гораздо больше, чем вы. — Леди Фриск проследила за моим взглядом. — Эта женщина не может служить вам примером. Она злоупотребляет косметикой. В своем рыжем парике она похожа на циркового клоуна.

Мне ужасно хотелось сказать, что эта женщина ничто без косметики. Даже с расстояния в десять шагов было видно, что у нее фальшивые ресницы. Она, вероятно, будет весить на несколько фунтов меньше, если смоет с лица макияж.

— Я всегда говорю Шарлотте: немного пудры, чтобы скрыть блеск кожи, и чуть-чуть румян — вот и все, что может позволить себе приличная женщина. Красота идет изнутри. Шарлотта выпивает сырое яйцо с молоком каждое утро перед завтраком.

Я решила, что Шарлотта — абсолютная дурочка, если позволяет втирать себе в кожу жуткие зелья и пить по утрам отвратительную бурду.

— Чем занимается Шарлотта? — спросила я, надеясь отомстить.

— Она пишет докторскую диссертацию по астрофизике в Кембридже, — последовал немедленный ответ. — Кто эта женщина? — леди Фриск не сводила глаз с рыжего парика. — Очевидно, она принадлежит к кругу друзей Амброуза. Я, конечно же, признаю необходимость иметь более тесные отношения с нашими соседями с континента, но совсем не обязательно терпеть их присутствие в гостиной. О, она так похожа на француженку! — вымолвила леди Фриск с презрением. — Ах, баронесса, как поживаете?

Леди Фриск грациозно поклонилась женщине средних лет, которая вошла в комнату. Женщина шла так медленно, словно несла на плечах непосильную ношу. Она присела на краешек стула и прикрыла глаза. В ответ на приветствие леди Фриск баронесса приподняла ресницы и тут же опустила их вновь. У нее было суровое, абсолютно бескровное, как на портрете ван Эйка[36], лицо и туго стянутые в косы волосы.

Молодой человек с белокурыми курчавыми волосами, который вошел вместе с баронессой, поклонился леди Фриск:

— Какое невероятное счастье видеть вас вновь, миледи. Надеюсь, вы получаете удовольствие от погоды?

Леди Фриск нахмурилась.

— Конечно же, нет. Сейчас слишком холодно для этого времени года. И дождь льет не переставая…

— Ах да, английская погода… Она настолько плоха, что даже не вызывает желания шутить по этому поводу, — молодой человек засмеялся, обнажив сверкающие белизной зубы.

— Прошу прощения, — леди Фриск вскипела не на шутку. — Думаю, что климат в Великобритании гораздо лучше, чем где бы то ни было. Наше главное преимущество — близость Гольфстрима. Германии нечем хвастаться. То, что Британия остров, не раз и не два спасало нас от вторжений. — С этими словами леди Фриск встала и удалилась, оставив молодого человека в недоумении.

Он еще не усвоил, что только англичанам разрешено подшучивать над английской погодой.

— Вернер фон Вюнзидел к вашим услугам, фройляйн.

Я представилась. Вернер галантно поклонился и прижался губами к моей руке. Его подбородок оказался колючим. Я поняла: то, что выглядело как пятно грязи, оказалось куцей бородкой.

— Хочу признаться: вы являетесь украшением сегодняшнего вечера, — сообщил он. — Вечеринки у Амброуза всегда очень милы, но гости… слишком стары. Разрешите, я присяду рядом на диван?

— Конечно.

Мне показалось, что баронесса сверкнула глазами в мою сторону, но когда я бросила взгляд на нее, ее лицо вновь приняло бесстрастное, как у греческой статуи, выражение.

— Мне очень карашо говорить к прекрасной английской леди. Мы, кто родился после войны, должны забыть все проблемы, которые существовали между нашими странами, не правда ли?

— Конечно, мы должны! — воскликнула я.

— Наши родители были врагами, но мы, молодой кровь, — граждане мира! — Вернер театрально выбросил руку вперед и сбил монокль с носа пожилого краснолицего джентльмена. — Тысяча извинений, благородный сэр. Надеюсь, очкам не нанесен ущерб? — Пожилой джентльмен удалился, беззвучно чертыхаясь. — Так о чем я говорил, дорогая мисс Фредди?

— Что-то по поводу того, что мы стали гражданами мира…

— Ja, ja, нам уже не нужно спорить о границах…

Мне показалось, что, несмотря на миролюбивый тон, Вернер думает о границах постоянно. Я позволила наполнить свой бокал шампанским. Мне стало ясно, что вечер обещает много сюрпризов.

Вернер выпил шампанское одним глотком и вновь уставился на меня. Может, мне показалось, но баронесса смотрела на нас из-под опущенных ресниц, не отводя взгляда.

— Какой сюрприз — две родственные души встретились в прекрасном старинном замке, который спрятался в английской глуши! Давай выпьем за судьбу!

— Вернер! — На этот раз баронесса широко раскрыла глаза. — Принеси, пожалуйста, мою меховую накидку.

— Сейчас, мамочка! — Вернер вскочил с места и послушно куда-то умчался.

Через минуту он появился в гостиной с горностаевым палантином в руках. Баронесса не успела еще раскрыть рта, как Вернер вновь плюхнулся на диван рядом со мной.

— Спасибо, мой мальчик. А теперь найди мадам дю Вивье и скажи, что я надеюсь услышать ее чудную игру на фортепиано…

Вернер удалился с недовольным видом. Баронесса повесила палантин на ручку кресла.

— Нас не представили друг другу, — обратилась она ко мне, не поднимая головы. Ее глаза буравили носки моих туфель. Тонкие голубые вены пульсировали на веках. — Мое имя — баронесса фон Вюнзидел. Вернер — мой сын. Вы надолго прибыли в Дорсет?

— Нет, через несколько дней я возвращаюсь в Лондон.

Баронесса скривила губы. Очевидно, эта гримаса обозначала улыбку.

— Вернер хороший мальчик, но несколько ребячлив для своего возраста. Я чересчур оберегала его в детстве, — баронесса слегка наклонила голову, признавая материнскую ошибку. — Он мой единственный наследник, последний представитель древнего рода, вы понимаете? Его следует ограждать от дурного влияния. Мальчик своенравен, может быть легко вовлечен в неприятную ситуацию… Он вскоре должен обручиться с принцессой Пренцлау. Я думаю, вам следует это знать, мисс Сванн. — На секунду баронесса подняла на меня серо-свинцовые глаза.

Вернер вернулся и доложил о выполнении задания:

— Мадам дю Вивье ответила, что будет счастлива сыграть для тебя. Но, по правде говоря, — Вернер понизил голос, — она играет ужасно. Она бьет по клавишам, словно молотком по дубовой доске.

— Мисс Сванн, вы бледны, — сказала баронесса, игнорируя слова Вернера. — Вам стоит пересесть поближе к огню. Здесь сильный сквозняк. А Вернер сядет рядом со мной.

Я рассвирепела. Меня раздражал командный тон. Но, с другой стороны, я до чертиков устала от общества баронессы.

— A-а, ми-из Сванн! — Женщина в рыжем парике оказалась мадам дю Вивье собственной персоной. Она окликнула меня, когда я проходила мимо. — Уверена, что ви прибиль издалека. Ви так не похожи на местную уроженку! — В глубине души я надеялась, что мадам дю Вивье не станет сокрушаться по поводу моего изможденного вида. — В вас чувствуется стиль. У вас очаровательное платье. — Она понизила голос. — Женщины здесь имеют привычку носить оконные занавески вместо платьев, — мадам дю Вивье кивком головы указала на леди Фриск, на которой было пышное платье из фиолетового шелка.

Мне понравилась мадам дю Вивье, хотя при ближайшем рассмотрении у нее был довольно устрашающий вид. Пудра лежала на лице толстым слоем. Слишком длинные искусственные ресницы отслаивались, когда она моргала. Запах духов был настолько сильным, что я стала чихать.

— О, ви плохо себя чувствуете! Позвольте порекомендовать пилюли, которые я храню наверху, в своей комнате.

Во время обеда меня усадили между пожилым джентльменом с моноклем, лордом Дирингом, и джентльменом помоложе по имени Монтегю Барст. Соседи немедленно начали разговаривать между собой, буквально поверх моей головы. Мне было все равно. Я ела суп из протертой цветной капусты со сливками. Суп был довольно вкусным. Леди Фриск обратилась к Монтегю Барсту. Лишившись собеседника, лорд Диринг снизошел до беседы со мной. Он спросил, не охочусь ли я. После того как я в очередной раз ответила отрицательно, лорд Диринг потерял ко мне всяческий интерес, но правила этикета обязывали его поддерживать разговор.

— Мы неплохо поохотились вчера. Подняли зверя три раза, два раза подстрелили. Моя старушка кобыла перелетала через изгороди, как птица. Мы проскакали через несколько полей, а затем свернули и понеслись вдоль дороги. Лисица пыталась улизнуть, но мы загнали ее в угол. Чертово отродье заставило нас попотеть. Я чуть было не выпал из седла, когда лошадь прыгала через канаву. Эти фермеры не понимают, что к чему, нарыли канав, где в голову взбрело…

Все мои симпатии были на стороне несчастной лисицы. Я перестала прислушиваться к его рассказу и принялась думать об Алексе. Алекс обожал подобные мероприятия. Ему доставляло удовольствие оттачивать свои социальные навыки. Он полагал, что скука является признаком несостоятельности. Чем менее привлекательным казалось предстоящее событие, тем большим мог быть триумф. Алекс не любил деревню. Он терпеть не мог грязь, холод, отсутствие удобств. Он презирал это особое братство охотников и рыбаков, потому что считал убийство беззащитных животных бессмысленной забавой. Как-то Алекс сказал, что если бы зайцев, фазанов и лисиц вооружили и научили стрелять, то только тогда бы он увидел в охоте смысл. Лишь наличие сильного соперника вызывало у него интерес.

Но Алекс получал удовольствие от общения с теми представителями английского высшего общества, которые скептически относились к способностям людей творческих и интеллектуалов показать себя на высоте в традиционных забавах. Аристократам казались подозрительными его незаурядный ум и красноречие. Алекс всегда вел себя как настоящий джентльмен: одевался неброско, избегал хвастовства, был вежлив с сумасшедшими старушками и добродушен с собаками. Тем не менее он не был одним из них. Он был слишком умен, обладал слишком быстрой реакцией и схватывал все на лету. Кроме того, оливковая кожа считалась тревожным намеком на экзотичность происхождения…

Алекс прекрасно все понимал и наслаждался возможностью развеять предрассудки. Обычно первыми сдавались женщины среднего возраста. Алекс не злоупотреблял комплиментами, не рассыпался в похвалах их внешности. Их красоту уже вполне можно было назвать былой. Женщинам льстил сам факт интереса к ним привлекательного умного мужчины. Долгие годы замужества при отсутствии внимания со стороны мужей делали женские сердца особенно восприимчивыми. Алекс как никто другой умел находить нужные слова. Даже самая неприступная крепость не могла устоять перед ним.

Молодые девушки, которые привыкли к восхищенным возгласам по поводу своей внешности, были приятно удивлены тем, что Алекса интересовал их внутренний мир. После беседы с Алексом даже безголовые школьницы ощущали себя средоточием мыслей и чувств. Несколько раз я случайно подслушала, как женщины делились с Алексом подробностями, которые никогда бы не доверили даже своим матерям или мужьям. Я была поражена.

Мужчины обычно держались дольше, чем женщины. Они предпочитали не замечать неприятную правду. Но профессиональный опыт Алекса помогал найти выход и здесь. Он умел заставить человека совершить поступок. Его жертва даже не догадывалась, что ее действиями руководят. Малейший намек на сомнение, затаенный страх, который обнаруживал Алекс, позволяли ему подобрать особый ключ.

Когда я спросила Алекса, зачем он делает это, Алекс ответил, что пытается сделать скучных людей интересными. Его ответ показался мне неискренним. Алекс создавал атмосферу иллюзорной близости, когда откровенность предполагалась только с одной стороны. Таким образом, Алекс играл роль наставника. Это льстило его самолюбию.

Когда я обвинила его в манипулировании людьми, он сказал, что я слишком наивна, все мы манипулируем людьми время от времени. Я возразила: разница в том, что чаще всего это происходит неосознанно, к тому же нельзя недооценивать роль мотивации. Существует огромное различие между инстинктом и осознанным действием. Алекс в ответ на это заявил, что мои слова лицемерны и ничего не значат. Что, собственно, мне не нравится? Должен ли он молчать в присутствии других? А может, я ревную его за то, что он интересуется кем-то еще, кроме меня? Идея посвятить всего себя нашим отношениям кажется ему прекрасной, но он боится, что спустя некоторое время я стану скучать и мне надоест его общество.

Этот разговор произошел спустя шесть месяцев после нашего знакомства, вскоре после того, как Алекс решил на мне жениться. Меня поразило, как легко Алекс заставил меня сомневаться в своей правоте. Я обнаружила, насколько сложно отстоять свою точку зрения в споре с ним. Позже, раздумывая над его словами, я поняла, что Алекса чрезвычайно рассердила моя критика. Он немедленно повернул разговор таким образом, чтобы показать, как несправедливы мои упреки и насколько я эгоцентрична, когда требую уделять мне время и внимание.

— Моей старушке скоро исполнится восемнадцать. Она высохла и уже не так резво скачет, как прежде. Но только однажды она сбросила меня с седла. Тогда мы галопом скакали между деревьями и наткнулись на широкий ров. Я не могу обвинять лошадь в том, что свалился. Никто бы не смог перепрыгнуть через эту чертову канаву — слишком уж она была широка. — Я заглянула в налитые кровью глаза лорда Диринга. Он так увлекся рассказом, что позабыл обо всем. Лорд Диринг стал ковыряться пожелтевшим ногтем между передними зубами. Он пытался выковырять застрявший кусочек мяса (мы как раз ели утку). Я спешно отвела взгляд. — Идиоты егеря забыли оцепить местность. Нам пришлось пустить собак с одной стороны и поджечь камыш с другой. Ха-ха-ха! Лисица металась, как сумасшедшая…

Слушать это было выше моих сил.

— Нельзя поступать так по-свински. Мне тоже хочется поговорить с прекрасной соседкой, — Монтегю Барст повернулся спиной к леди Фриск и окинул меня затуманенным взглядом.

Леди Фриск даже привстала. Она выглядела не на шутку обиженной.

Я ожидала дальнейших расспросов о том, охочусь ли я, где и с кем это делаю. Но Монтегю Барст оказался человеком, слепленным из совершенно другого теста. На нем был костюм-тройка с ярким жилетом и галстук-бабочка. Монтегю гордился тем, что гораздо умней своих деревенских соседей. Он жеманно кривил губы, когда подбирал mot juste[37]. Мы долго обсуждали игру сборной по крикету. Так как я не видела ни одной игры, разговор казался мне невероятно скучным.

Я сожалела, что мне попались столь неинтересные собеседники. Правда, столовая оказалась очаровательной — светло-голубые стены и высокий потолок. Еда была очень вкусной. Подобные блюда готовила миссис Поуп, пока Фэй не пожелала кулинарных изысков. Еда была простой, сытной, к тому же свежеприготовленной. Я ела очень много, наверняка потому, что чувствовала себя если не счастливой, то, по крайней мере, умиротворенной. Так спокойно мне не было уже очень давно.

— Клянусь всеми святыми, это было выше моих сил, — сказал Гай, подавая мне бокал с шампанским.

Мы оказались вдвоем в бильярдной. Гай вызвался принести бутылку бренди и забрал меня с собой. Он сказал мадам дю Вивьер, которая висела на его руке все время после обеда, что хочет показать мне замечательный вид на долину. Мадам дю Вивьер недоверчиво улыбнулась и шлепнула меня по заднице своей сумочкой. От неожиданности я пролила кофе из чашки, которую держала в руках. Викторианское окно в бильярдной оказалось широким. На улице уже было темно. Луна спряталась за тучи. Я видела только черную шевелящуюся массу деревьев на фоне темно-синего неба.

— Ты, кажется, не скучал. Напротив, был вполне доволен.

— Мадам дю Вивьер забавная старушка. Мы разговаривали о тебе. Мадам сказала, что ты du chic[38]. Очертания твоих губ говорят о том, что ты должна быть страстной женщиной.

— Насколько обманчивой может быть внешность! Я могу сказать то же самое о ней, но уже на основании линии бровей.

— Есть небольшая разница. Ее брови нарисованы карандашом и будут смыты вечером, а твоим губам вода не страшна. — Гай наклонился и быстро поцеловал меня. — Видишь, губы на месте.

— Не смей!

— Но почему? Ты думаешь, что твой жених где-то здесь, прячется в кустах и рассматривает нас в мощный полевой бинокль?

Сама мысль об этом ужаснула меня. Я немедленно отступила от окна.

— Думаю, что с моей стороны было бы отвратительным флиртовать с другим мужчиной после того, как я так жестоко ранила Алекса.

— Получается, что ты думала об этом. Очень хорошо! Теория мадам дю Вивьер позволяет распознать женщину чувственную. Если женщина постоянно касается своего тела и лица, играет с волосами, в ней скрыта недюжинная страстность. Мы заметили, что за столом ты постоянно поигрывала с мочкой уха.

— Это потому, что я пыталась не слышать отвратительных подробностей, которыми делился со мной старик. Должна заметить, что, судя по всему, мадам дю Вивьер очень нервничала, когда говорила о моей чувственности. Она так и раздевала тебя взглядом.

— Не только взглядом. Я поначалу подумал, что одна из собак уткнулась носом мне в пах. Когда я опустил руку под стол, чтобы отогнать животное, то нашел там горячую руку мадам дю Вивьер.

— О, что за чушь! Ты лжешь!

— Клянусь Богом, это правда. Я нашел вот это на молнии брюк, — Гай показал кусочек лилового искусственного ногтя.

— Как приятно видеть, что ты неплохо проводишь время, — в дверном проеме стоял Амброуз Гилдерой. Я подумала о том, сколько времени он находился там, наблюдал за нами и смеялся. — Я только хотел посмотреть, почему ты так долго не несешь бренди. Хотя кто знает, может, и не надо спешить — Барст и Диринг уже и так еле стоят на ногах.

Когда Амброуз попросил леди Фриск увести женщин в гостиную, лорд Диринг, покачиваясь, доковылял до дверей. Его пьяный взгляд бессмысленно перебегал с места на место. Очень громко, чтобы все слышали, он прокричал:

— Как всегда, опытные полковые лошади вперед!

Непонятно, по какой причине леди Фриск посчитала меня ответственной за эту фразу. Пока мы пили кофе, леди Фриск не сводила с меня строгого взгляда и долго объясняла, что ее дочь Шарлотта хорошо понимает, как опасно потакать мужчинам и бездумно разжигать их аппетиты.

— Sacrebleu![39] — воскликнула мадам дю Вивьер. Она обращалась к пожилой женщине с плоским лицом и выпуклыми, как у пекинеса, глазами. — Что ей вообще известно о мужских аппетитах?

— Мужчины обожают пудинг, — ответила «пекинес». — И побольше джема.

Мадам дю Вивьер казалась обескураженной.

Глава 14

Амброуз взял меня за руку и подвел к окну.

— Гай, выключи свет. Тогда мисс Сванн сможет лучше рассмотреть долину.

Когда глаза привыкли к темноте, я разглядела волнистую линию холмов на другой стороне долины и звезды, которые мерцали на темном небе в разрывах между тучами. С этой точки долина казалась шире, а холмы выше, чем из Заброшенного Коттеджа. Реки не было видно — она спряталась за деревьями.

— А сейчас смотрите внимательно! — Амброуз крепко сжал мой локоть.

Луна вышла из-за туч и на миг осветила окрестности. Величественные руины возникли на противоположном холме. Призрачный лунный свет играл на узких окнах.

— О, как прекрасно!

Наполовину крепость, наполовину дворец с арочными готическими дверями — это здание представляло собой прекрасный образец творения человеческого гения. Не покрытые крышей стены говорили о его уязвимости. Мрачное величие замечательного сооружения тронуло меня до слез.

— Чудесно, не правда ли? — старик Амброуз, казалось, разделял мое волнение. Его голос дрожал. — Споукбендерское аббатство. Один из древнейших замков в Англии. Сейчас здание превратилось в руины. Помните бахвальство тщеславного Озимандиаса: «Мое имя Озимандиас, король королей. Смотрите на мои творения, великие, и пусть оставит вас надежда!»[40].

Внезапно в комнате загорелся свет. Прекрасный вид, который простирался перед нами, исчез. Мисс Глим стояла в дверном проеме. Мои глаза, которые ослепил яркий свет, воспринимали ее лицо как сочетание темных и светлых пятен.

— Прошу прощения, сэр. Я не знала, что вы здесь. Я искала еще одну бутылку бренди для мужчин.

— Ты права, Сисси. Я пренебрегаю обязанностями хозяина и забыл о гостях. — Сентиментальные нотки исчезли из голоса Амброуза. Слова звучали отрывисто и резко. — Ты приготовила прекрасный ужин. Вы согласны, мисс Сванн?

Я улыбнулась мисс Глим.

— Ужин был великолепен.

Сисси даже не взглянула в мою сторону.

— Я вам понадоблюсь еще вечером, сэр? Посуду ведь можно помыть завтра утром. Я бы хотела сегодня пораньше лечь.

— Конечно, конечно. Ты, должно быть, устала. Отнеси бренди в гостиную и можешь быть свободна. Я иду за тобой. Давай оставим этих двоих молодых людей наслаждаться видом. Как романтично, не правда ли?

Мисс Глим вскинула на Гая несчастный, укоряющий взгляд, словно птица, грудь которой пронзил колючий шип. Амброуз пошаркал к выходу и скрылся за дверью. Сисси последовала за ним, громко хлопнув дверью напоследок.

— Думаю, что мы тоже должны идти. Твой отец не понимает, что эта женщина в тебя влюблена.

Гай засмеялся:

— Отец прекрасно все понимает. Он специально старался задеть Сисси. Ему нет равных в подобных вещах.

— Я тебе не верю. Твой отец показался мне таким милым!

Целый вечер я размышляла над вопросом, почему Гай так ненавидит своего отца. Амброуз казался заботливым хозяином. Он старательно вовлекал гостей в разговор и делал вид, что слушает. Было совершенно очевидно, что в его душе не умерла романтика. Когда Амброуз рассказывал о Споукбендерском аббатстве, в его голосе слышалась неподдельная страсть.

— Я расскажу тебе одну историю. Сядь поудобнее. — Гай мягко усадил меня в кресло, которое стояло рядом с окном, а сам примостился на подлокотнике. — Ты готова? Тогда я начинаю. Только не рассчитывай услышать добрую сказку. Споукбендерское аббатство было фамильным гнездом семейства Ле Местров на протяжении четырех сотен лет. Мы, Гилдерои, — выскочки. Наши предки поселились в этих местах в 1746 году. Тогда и был построен этот особняк. Представители обоих семейств соперничали и дружили, враждовали и сочетались узами брака. Последний Ле Местр, Гарри, полковник, был одного возраста с моим отцом. Они росли как братья. Вместе учились рыбачить, стрелять и ездить верхом. Ходили в одну школу. Отец был умнее, ему лучше давались школьные предметы. Гарри был непревзойденным в спортивных играх, стрельбе и верховой езде. По окончании школы отец поступил в Кембридж, а Гарри в Сандхерст[41]. По выходным они вдвоем шатались по Лондону в поисках приключений.

Отец и Гарри одновременно влюбились в певицу по имени Джорджиана. Они так привыкли к соперничеству, что просто не могли не выбрать одну и ту же женщину. Джорджиана была красавицей, но отец говорил, что ее голос напоминал крик совы. Молодые люди самоотверженно сражались за то, чтобы привлечь внимание прекрасной певицы, но чаша весов никак не склонялась ни в ту, ни в другую сторону. Гарри был выше ростом, а отец красивее. Гарри был более напористым, а отец считался мастером комплиментов. Вероятно, Джорджиана намеренно стравливала молодых людей, чтобы выжать побольше денег из каждого.

Началась война. Гарри был призван в армию в первый же день. Отец получил отсрочку — в детстве он перенес ревматизм, и врачи опасались за его сердце. Бедняга Гарри подставлял голову под пули во влажных джунглях, а отец тем временем наслаждался обществом Джорджианы в затемненном Лондоне. Извещение о свадьбе отца и Джорджианы стало для Гарри настоящим шоком. Возможно, Джорджиана приняла такое решение, рассудив, что Гарри могут убить. А может, ей на самом деле отец нравился больше. Он ведь мог очаровать любого. Вер родился в 1942 году, а я в 1945. После войны Гарри, тогда уже полковник Ле Местр, герой, покрытый шрамами с ног до головы, вернулся в Споукбендерское аббатство, и все снова вернулось на круги своя.

Как я уже говорил, Гарри и отец были очень похожи характерами — оба заносчивые, безрассудные, оба привыкли ходить по краю. Присутствие моей мамы придало старому соперничеству новый импульс. Отец и Гарри презирали любого, кто не разделял их образа жизни — практически всех жителей округи. Тогда в этих местах стали поговаривать, что отец и Гарри отъявленные распутники. Вечеринки, которые устраивались в замке, поражали воображение. Конечно, никого из местных на них не приглашали. Думаю, что большая часть историй была выдуманной.

Вскоре после того, как Гарри вернулся, любовь между ним и моей матерью вспыхнула вновь. Мать проводила большую часть времени в Споукбендерском аббатстве. Это был классический любовный треугольник. Могу представить, как отец метался в одиночестве, ждал мать и втайне наслаждался подобной ситуацией. Отец терпеть не мог рутину. Ему были необходимы препятствия. Без них жизнь казалась ему скучной.

По воскресеньям отец и Гарри играли в покер и напивались до чертиков. Они делали невероятные ставки, чтобы придать игре интерес. Однажды отец предложил поставить на кон фамильные поместья. Гарри был достаточно пьян, чтобы согласиться. Отцу выпал флеш, и он выиграл Споукбендерское аббатство. На следующий день отец пригрозил Гарри судом, если тот не отдаст долг. Очевидно, Гарри полагал, что все это было неудачной шуткой. Разразился скандал. Адвокаты обеих сторон взялись за дело. Гарри мужественно перенес процесс. С его лица не сходила улыбка.

Отец обещал Гарри, что тот сможет жить в замке столь долго, сколько захочет. Но как только отец получил документы, подтверждающие передачу собственности, он прислал людей сорвать с замка крышу. Рабочие сорвали всю черепицу, все железо. Дом оказался беззащитным перед непогодой. Гарри не имел возможности остановить вандалов.

Шампанское в моем бокале вдруг стало кислым.

— Не могу поверить, что кто-то может быть таким… злопамятным.

— Как мало ты знаешь людей, дорогая! Конечно, Гарри не мог оставаться в доме без крыши. Ты можешь себе представить, насколько он был зол! Удивительно, как он не убил отца. Однако у него возникла идея получше. Отец полагал, что Гарри с потерей поместья лишился источников дохода, а у мамы не было собственных сбережений. Отец недооценил истинную страсть. Мама от всего сердца сочувствовала несчастному Гарри. А может, она просто не одобряла того, что сотворил отец. Я ведь не знаю, какой она была на самом деле. В конце концов Гарри уехал и прихватил маму с собой.

— Даже не знаю, кому больше досталось, — сказала я задумчиво. — Пострадавшей стороной в итоге оказались твой брат и ты.

— Я бы больше расстроился, если бы нас покинула няня. Мама не слишком баловала нас вниманием. Большую часть времени мы проводили в обществе слуг, лошадей и собак. Мы не чувствовали себя обделенными. На самом деле мы были счастливее, чем многие наши ровесники. Мы были свободнее, чем многие дети. Няня пыталась приучить нас к дисциплине, но была слишком доброй. — Гай засмеялся. Его красивое лицо загорелось. Мне казалось абсолютно бессмысленным сострадать Гаю. — Мои первые воспоминания связаны с собакой Вера. Пса звали Раффл. Однажды он проглотил нянину перчатку. Через некоторое время собака вырвала перчатку. Исчезли только две пуговицы, с помощью которых перчатка застегивались у запястья. Вер подошел к няне через несколько дней и сказал, что нашел пуговицы в саду. Няня закричала, чтобы он немедленно выбросил пуговицы. Вер забросил пуговицы в рот и проглотил. Он сказал, что хочет понять, что чувствовал Раффл, когда глотал пуговицы. Поднялся страшный переполох: вызвали доктора, а Вера отлупили. Много лет спустя Вер сказал, что никогда не находил пуговицы. Он проглотил два кусочка шоколада. Когда я спросил, почему он не признался в этом взрослым, Вер ответил: чтобы проверить себя. Я не мог тогда понять, зачем это ему. Вера постоянно ругали, лупили, лишали подарков, но он оставался самим собой.

К этому времени мама уже покинула нас. Отец пережил первый инсульт, когда обнаружил, что мама сбежала с Гарри. Но его желание победить было сильнее паралича. Отец быстро встал на ноги, и на этот раз болезнь отступила, не оставив последствий. Когда двумя годами позже отец узнал, что Гарри умер от алкогольного отравления в захолустной гостинице на итальянской Ривьере, то еле сдерживал ликование. Отец любил повторять, что мама была вульгарной проституткой, которая вернулась к своим корням. Вер помнил маму гораздо лучше, чем я. Когда отец так отзывался о матери, Вер бледнел и сжимал зубы. Думаю, что он плакал по ночам. Или мне это только казалось? Няня была очень добра к нам и называла нас заблудшими ягнятами. Странно, мы росли вместе, но Вер, в отличие от меня, был молчаливым и скрытным. Думаю, что таким образом он защищался.

— Все, что ты рассказал, очень печально.

— У тебя доброе сердце, и это делает тебе честь, дорогая. Но все это происходило много лет назад. Детские раны больше не тревожат меня.

Мне стало интересно: был ли Гай искренен со мной?

— Я должна идти домой.

Мы нашли Хлою в кухне. Она обрадовалась, увидев меня. Собака с радостным лаем бросилась навстречу и стала облизывать мне пальцы. Кухня была большой и несколько старомодной. Высокий холодильник стоял в углу. По обеим сторонам от газовой печи на стене висели выкрашенные в кремовый цвет шкафчики со стеклянными дверцами. Пахло приготовленной пищей, сапожным кремом и глаженым бельем. На полу возле двери, на газете, стояли в ряд вычищенные и отполированные мужские ботинки. Влажные рубашки сушились на плечиках над электрическим обогревателем. Стопки мытых тарелок, частично прикрытых полотенцем, высились на столе. Ничто не говорило о присутствии мисс Глим, только одинокая кружка висела на крючке. Я надеялась, что мое появление не сделало чай мисс Глим слишком горьким.

Амброуз был в холле. Он прощался с гостями, которые не оставались ночевать. Леди Фриск нахмурилась, увидев меня. Гай проворно подал ей потрепанный меховой палантин. Амброуз со старомодной галантностью наклонился поцеловать ей руку. Я снова засомневалась: был ли правдивым рассказ Гая? Вдруг я заметила портрет молодой женщины. Портрет висел на стене в тени и был почти не виден. У женщины были светлые волосы и такой же, как у Гая, изгиб губ. Несмотря на несовершенную технику письма, художнику удалось передать характер молодой особы. Амброуз повернул голову, чтобы понять, что привлекло мое внимание. Заметив, что мой взгляд прикован к портрету, он издал легкий вздох и опустил голову, словно показывая: потеря жены все еще наполняет его сердце болью.

— Благодарю за прекрасный вечер, — сказала я и наклонила голову.

— Гай, поднимись в гостиную. Мадам дю Вивьер и баронесса скучают. Я хочу поговорить с мисс Сванн несколько минут. Ты же не откажешь старику?

Я пыталась выглядеть польщенной, хотя тело ломило от усталости. Амброуз оперся на мою руку. Мы проследовали через обеденный зал в комнату, скрытую бумажным экраном. Амброуз открыл дверь и включил свет.

Порыв холодного, наполненного ароматами растений воздуха защекотал ноздри. Мы находились в оранжерее. Здесь не было ни пальм, ни папоротников, только две длинные песчаные клумбы высились вдоль стен. Десятки цветочных горшков были зарыты в песок по самые ободки. Цветы радовали глаз многообразием оттенков. Они казались россыпью драгоценных камней.

— Какая красота! — воскликнула я. — Мир за стенами замка все еще серый и скучный, зима никак не хочет уходить, а здесь играет красками лето.

— Это растение называется «канадский кровяной корень», sanguinaria canadensis, — Амброуз протянул костыль по направлению к цветку с шарообразной белоснежной головкой. — У него корни кроваво-красного цвета. А вот это люпиновые, lyallii. Лепестки цветов небесно-голубого цвета… — Амброуз переходил от цветка к цветку. Я внимательно слушала. Было слишком сложно запомнить названия цветов из-за многообразия. — Я хочу подарить вам вот это, моя дорогая. — Не успела я сказать и слово, как Амброуз вручил мне горшок с растением, похожим на анемону. — Держите цветы в прохладном помещении. Они живут не более двух дней. И не благодарите меня. Ничто не подойдет вам более. Эти цветы единственные в своем роде, совсем как вы.

— Я хотела бы нарисовать их, — сказала я, притронувшись к лепестку. — Как жаль, что они умирают так быстро.

— Мимолетная красота ценится больше всего. — Глаза Амброуза остановились на моем лице. — В мире столько всего грубого, некрасивого, неприятного… У вас лист запутался в волосах, мисс Сванн. Позвольте мне…

Амброуз коснулся рукой моих волос и мягко провел ладонью по щеке. Я ощутила в его жесте неприкрытое сексуальное желание. Амброуз улыбнулся. Это была улыбка Гая, но более темная, более опасная.

— Позвольте показать вам мое последнее изобретение. — Он приподнял большой стеклянный купол, который был прикреплен к стене длинной резиновой трубой. — Видите мотылька? — Я разглядела крохотные трепещущие желтые крылышки. — Они откладывают яйца на листьях. Отвратительная привычка. — Амброуз поставил купол на полку, накрыв мотылька и цветы, и открыл кран. — Пускаем газ. Насекомое ощутит, как крылья становятся тяжелее. Посмотрите, мотылек пытается ими взмахнуть. Его головка падает. Он медленно задыхается. Воздух, в котором насекомое так свободно летало, стал причиной его смерти, — Амброуз засмеялся. Он посмотрел мне в глаза, довольно улыбаясь. — Не правда ли, забавно наблюдать за этим?

Гай включил зажигание, выжал сцепление и переключил рычаг скорости. Машина рванула с места. Мы обогнали «Остин Принцесс» леди Фриск на крутом повороте. Дорога огибала холм. С одной стороны склон обрывался отвесно.

— Разве необходимо ехать так быстро?

Зажженные фары выхватывали из темноты кусты, деревья, участки дороги и головокружительные обрывы. Все это сменялось молниеносно, словно кадры ускоренной съемки.

— Я всегда пытаюсь побить собственный рекорд. Не волнуйся. Я могу вести автомобиль с завязанными глазами. Смотри! — Гай закрыл глаза. — Хорошо, хорошо! Пожалей мои барабанные перепонки. С твоими легкими все в порядке, раз ты можешь так кричать. Видишь, я уже открыл глаза.

Остаток пути до Заброшенного Коттеджа Гай вел автомобиль подчеркнуто осторожно. Услышав шорох шин, Макавити выскочил навстречу. Кот с мурлыканьем терся о мои ноги, всем своим видом показывая, что ужасно проголодался. Плащ был настолько грязным, что я съехала вниз по склону без малейших колебаний. Гай настаивал на том, что должен поддержать меня при переходе по узкой планке, но я, кажется, перестала бояться. В коттедже не горел свет. Прим покинула меня — она вчера вернулась домой. Я очень по ней скучала. Прим говорила, что мне необходимо побыть в одиночестве. Очевидно, она предполагала, что я хочу побыть наедине с Гаем. Гай наддал плечом, дверь с натугой отворилась. Она скрипела, несмотря на то что Прим тщательно смазала петли. В камине тускло мерцали огоньки. Гай нашел спички и зажег газовые светильники.

— Спокойной ночи, — сказала я. — Спасибо за чудесный вечер.

Гай обнял меня.

— Поцелуй меня… О да, я совсем забыл: ты считаешь себя нераскаявшейся грешницей. Ты еще не готова к легкой интрижке с худшим из мужчин. Но ты выглядишь так соблазнительно в своей покрытой пеплом власянице! Прикоснись губами к моим губам, как сестра, вознагради меня за терпение.

Я подставила щеку для поцелуя. Гай страстно обнял меня и прижался губами к моим губам. Поначалу я пыталась оттолкнуть его, потому что думала об Алексе. Затем стала сопротивляться более энергично: я вдруг поняла, что думаю уже о Гае.

Гай неожиданно отпустил меня и сказал:

— Признайся, тебе понравилось.

— Да, да, мне понравилось. К сожалению…

— Почему «к сожалению», моя маленькая покорительница сердец? — Гай попытался снова обнять меня, но я попятилась от него.

— Потому что мне теперь придется уехать. Очень жаль. Несмотря на протекающую крышу, плохую погоду, грязь, туалет во дворе, пневмонию, мне будет не хватать тебя, Прим и доктора Гилдкриста. Я буду часто вспоминать о коте и собаке. Но я вынуждена уехать завтра, чтобы не очутиться в еще большем дерьме, чем то, в котором уже нахожусь. Кто-то сказал, что чистая совесть дороже всего на свете. Думаю, что именно сейчас я поняла истинный смысл этой фразы. Если я окажусь с тобой в постели, то возненавижу себя.

— Ха-ха! Завтра воскресенье, не будет поездов, — Гай довольно улыбнулся. — Значит, нам предстоит война до полного истощения. Этот поцелуй будет служить мне утешением. Спокойной ночи, дорогая Эльфрида.

Гай закрыл за собой входную дверь. Я слышала, как он удаляется, что-то насвистывая. Проблема заключалась в том, что я получала удовольствие, целуясь с ним. На краю стола лежал белый конверт. Я раскрыла его. В нем оказалось письмо от Виолы. Вероятно, Джордж принес его, когда я находилась в Гилдерой Холле. Я придвинула лампу и погрузилась в чтение.

Дорогая Фред!

Думаю, что должна немедленно предупредить тебя. Я едва сдержала крик, когда увидела твою фотографию на автобусной остановке в Марбл Арч. Под фотографией красовалась подпись: «Пропала женщина!» и приводилось описание твоей внешности. Качество снимка оставляет желать лучшего, но все же ты узнаваема. Не могу себе представить, как тебя возвращают в Лондон под конвоем двух дюжих констеблей. Я собиралась немедленно отправиться в Падвелл, но неожиданное препятствие заставило меня изменить планы. Джайлсу предложили написать несколько статей о небольшой церкви во Флоренции, которая доверху набита работами Рафаэля. Он хочет, чтобы я поехала с ним. Творчество Рафаэля — тема моей диссертации. В любое другое время я бы с радостью последовала за Джайлсом, но сейчас не могу оставить тебя в одиночестве. Я решила никуда не ехать, пока не удостоверюсь, что с тобой все в порядке. Ты не могла бы мне завтра позвонить? Под окнами дежурит очередной детектив с обвисшими щеками и мясистыми губами — вылитый Альфред Хичкок. Надеюсь, что Алекс не добился прослушки телефона. Интересно, если мы поедем во Флоренцию, поедет ли «Хичкок» вслед за нами? Пожалуйста, не забудь позвонить! Сохраняй хорошее расположение духа и не поддавайся депрессии.

С любовью, Виола.

Я совершенно не была угнетена, напротив, меня переполнял гнев. Как смеет Алекс относиться ко мне подобным образом?!

Я улеглась на кровать. Макавити, свернувшись клубком, урчал у моих ног, Хлоя тихо посапывала. Вода капала с крыши — снова пошел дождь. Мыслями я опять унеслась в прошлое. Гнев помог избавиться от чувства вины, остудил немного мой пыл. Я совершила непростительную ошибку, поверив в то, что на самом деле хочу выйти замуж за Алекса. Как только я стала сомневаться, единственным правильным решением было не торопиться. Было бы гораздо хуже, если бы я вышла замуж, а потом сожалела об этом поступке. Но свадьба казалась настолько важным и неотвратимым событием, что никто из нас не хотел посмотреть правде в глаза. Сиюминутные проблемы, такие как: сколько приготовить бутербродов на завтрак, кого из гостей оставить ночевать в доме, а кому заказать номера в отеле, чем отвлечь собаку тетушки Мины во время церемонии, занимали все мысли. Истинная причина замужества была погребена под грудой рутинных забот. Свадьба надвигалась на меня, как колесница Джаггернаута[42]. Я готова была бросить себя под ее тяжелые колеса.

Сейчас я была абсолютно уверена, что поступила правильно. Я ведь не пыталась разлюбить Алекса. Длительное время я пыталась подавить дурные предчувствия, которые охватывали меня время от времени. Я готова была обманывать себя, чтобы продолжать любить его. Каждый раз, когда я задавалась вопросом, искренни ли его чувства, то замирала от ужаса. Мне казалась невыносимой сама идея жить без любви Алекса. Сейчас я спрашивала себя: зачем мне все это было нужно? А может, чувства Алекса таковы, что в основном устраивали меня?

Я повернулась на другой бок. Макавити уперся лапой мне в спину. Хлоя зарычала во сне. Капли дождя размеренно падали с потолка. Я не находила ответа…

Глава 15

— Если именно это заставило тебя изменить свое решение и остаться, то я рада, — сказала Прим, склонившись над раковиной в кухне в Ярдли Хауз, — она чистила картошку. — Хотя я согласна, что размещение постеров с твоим изображением ничем не оправдано. Но ты должна признать: Алекс изо всех сил старается вернуть тебя. Он, без сомнений, любит тебя безумно.

— Не думаю, что это любовь. — Я сидела за столом и клеила этикетки на банки с мармеладом, джемом и солеными огурчиками, которые Прим приготовила для продажи на церковном базаре. Я получила огромное удовольствие, изображая на этикетках фрукты и овощи. — Не заставляй меня описывать недостойные эмоции. Я абсолютно уверена, что если ты кого-то любишь, то должен уважать право любимого оставаться самим собой. Если ты не доверяешь любимому, сомневаешься в его способности принимать правильные решения, то значит, твои чувства к нему — вовсе не любовь. Я не слишком все усложнила? Надеюсь, ты поняла. Почему нельзя говорить о любви, Боге или вечных ценностях, не запинаясь от смущения? Потому что мы не смеем раскрыться даже перед самыми близкими людьми, боимся говорить о том, что по-настоящему важно.

— Погоди-ка. Ты смешала в одну кучу несколько разных вещей. — Прим убрала челку со лба. Луч света из распахнутого окна освещал ее лицо. — Итак, ты говоришь об идеальной любви. Признаю, это замечательно — разрешить своей второй половине жить собственной жизнью. Но представь: ты полюбила простого смертного, а не полубога. Простые смертные время от времени совершают ошибки. Если ты любишь его, то обязана позаботиться, чтобы твой любимый не попал в какую-нибудь передрягу. Например, супружеская измена, которая всегда становилась яблоком раздора между мужем и женой. Миллионы женщин изо дня в день напоминают мужьям об ужасных последствиях безрассудной погони за первой попавшейся юбкой. Если разрешить мужчине делать все то, что он хочет, девяносто человек из ста позабудут обо всем на свете, включая долг, супружеские обязанности и клятвы, которые давались перед алтарем. Стоит ли предоставлять им свободу поступать подобным образом?

— Ты, кажется, слегка преувеличиваешь.

— О’кей! Сколько ты знаешь мужчин, которые откажутся от возможности прыгнуть в чужую постель, будучи уверенными, что жена или подруга ничего не узнают?

— М-м… Да… Я знакома в основном с художниками, писателями и актерами. Творческие люди обычно чрезмерно похотливы. Не думаю, что стоит принимать их поведение за эталон. Они постоянно сомневаются в себе, как женщины, и уверены, что обязаны испить чашу жизненных удовольствий до дна.

— Так сколько? — упорствовала Прим.

Я не могла вспомнить ни одного. Генри, который был моим любовником до того, как я встретила Алекса, клялся, что не может написать и строчки, если не будет уверен, что я всегда рядом. Он называл меня своей музой, своей Лаурой и Беатриче. Так как Генри был довольно неплохим поэтом, я серьезно относилась к его словам и чуть было не уступила настойчивым просьбам поселиться вместе. Хотя перспектива видеть, как Генри мечется по комнате и постоянно бубнит о том, что хочет заняться сексом, в то время как мне необходимо работать, безмерно пугала меня.

Когда я случайно узнала, что Генри каждый полдень проводит в постели у гардеробщицы из ночного клуба, то вздохнула почти с облегчением. Генри оправдывался как мог. Он говорил, что затеял интрижку ради эксперимента. Ему хотелось выяснить, сможет ли он испытывать чувства к женщине, которая настолько отлична от него по интеллекту и темпераменту. Когда я спросила о результатах эксперимента, Генри со вздохом признался, что результаты оказались разочаровывающими. Мелоди, так звали гардеробщицу, оказалась особой до предела вульгарной. Она называла Генри Здоровяком, а его достоинство Большим Мальчиком. Подобные эпитеты претили утонченной натуре поэта. Генри обиделся, когда я расхохоталась и долго не могла успокоиться. Комичность ситуации помогла справиться с болью, которую причинил факт измены.

— Думаю, что отец отказался бы, — сказала я наконец. — Отец так боится Фэй. Он не смог бы изменить, потому что опасается ее реакции.

— Замечательно! Твоя мачеха четко обозначила, что позволено делать, а что нет. В этом случае речь не идет о доверии или уважении.

— Свитен Виннакотт, возможно?

— М-м, — Прим раздумывала минуту, поигрывая недочищенной картофелиной. — Ты, пожалуй, права. У Свитена напрочь отсутствует мужской, хищнический инстинкт. Хорошо, исключение только подтверждает правило.

— А Эдвард Гилдкрист? Не думаю, что он способен опуститься до банальной измены.

Я уже встречалась с доктором Гилдкристом несколько раз. Чем больше я его узнавала, тем больше он мне нравился. У меня не было иллюзий, я прекрасно понимала, почему доктор Гилдкрист зачастил ко мне. Его интересовало отнюдь не состояние моих легких. Было совершенно очевидно, что Эдвард по уши влюблен в Прим. То, как доктор смотрит на нее своими огромными голубыми глазами, не оставляло никаких сомнений. Эдвард разговаривал со мной бодрым, обыденным тоном. Но стоило ему обратиться к Прим, как его голос менялся. Считается, что любовь позволяет раскрыть лучшие качества даже в самом заурядном человеке, но мой опыт говорил об обратном. Неразделенная любовь может сыграть с человеком злую шутку. Самые гордые из нас начинают вести себя, как побитые собаки, которые несмотря ни на что надеются получить свою кость. Доктор Гилдкрист, в отличие от многих, вел себя достойно, лишь голос и некоторая скованность в движениях выдавали его.

— Возможно, нет. Я не могу утверждать. — Прим яростно вонзила нож в картофелину. — Думаю, что он такой, как все мужчины.

— Я так не думаю. Он намного умнее, чем большинство мужчин. И он ни с кем не флиртует.

— Ни с кем, кроме бутылки…

— Бедный Эдвард! — после короткой паузы произнесла я. — Думаю, что не смогу, как и ты, осуждать привычку выпивать. Причиной смерти моей мамы стал алкоголь, но все равно я люблю ее больше всех на свете.

Прим выглядела ошеломленной. Она опустила нож.

— Если я нечаянно сделала тебе больно, говоря об Эдварде, прошу прощения. Мне очень жаль. Я и понятия не имела…

— Ничего страшного. Как ты могла знать? Но именно поэтому я не могу считать пьянство пороком. Слабость — да. Но я смогла бы полюбить человека, чья слабость является его злейшим врагом. Это не сожаление… скорей, симпатия.

Прим уставилась на кастрюлю с картошкой.

— Проблема в том, что человеческие слабости пугают меня. Слабость говорит о ненадежности. Парадоксально вот что: чем более стабильно твое положение, тем более ты боишься. А ты не боишься слабостей, потому что никто не испытывал тебя на прочность.

— Возможно. Я должна поблагодарить за это Фэй. Из-за нее я решила стать независимой.

— Неужели она настолько ужасна? Расскажи о ней.

Я изо всех сил старалась быть объективной, рассказывая, как Фэй влияла на формирование моего характера. Только теперь я стала понимать, насколько нелегко было молодой женщине справляться с молчаливым, замкнутым, вечно угрюмым ребенком, каковым я была в те годы. Фэй занималась дизайном интерьеров. Она никогда не принимала во внимание чувства клиентов. Когда я стала старше, Фэй часто брала меня с собой и поручала записывать в блокнот гениальные мысли. Обычно она, заходя в гостиную, брезгливо морщила свой острый нос и говорила: «Какой ужас! Все это необходимо убрать. Я вижу только ампир!» После этого начиналась работа. Дом, к которому Фэй имела счастье приложить руку, становился очередным памятником эпохи Наполеона: позолоченные колонны из красного дерева, массивная мебель, шторы с вышитыми лавровыми венками. Клиенты просто боялись признаться, что им всего лишь хотелось посоветоваться по поводу цвета обоев. После вмешательства Фэй обстановка выглядела великолепно, но жильцов мучила постоянная боль в спинах из-за сидения на массивных креслах с прямыми спинками и боль в глазах из-за необходимости читать в полумраке. Фэй ненавидела яркий свет. Она считала яркое освещение исторически некорректным.

Как только Фэй появилась в нашем доме, на следующий день после похорон моей мамы, она тут же принялась за перестановку. Меня переселили на верхний этаж. Новая комната оказалась довольно милой. Из окна открывался прекрасный вид на реку. Комната была украшена в стиле рококо. Кровать представляла собой lit à la Polonaise[43] в белую и желтую полоску. К стене прижимался изящный комод chinoiserie[44], но мне не разрешалось класть в него вещи — Фэй страшно переживала за его лакированную поверхность. Ковер на полу был нежно-кремового цвета. Мне приходилось снимать обувь внизу, в прихожей, чтобы ненароком не запачкать его. Мою спальню часто показывали посетителям, поэтому комната всегда должна была оставаться аккуратно прибранной. Даже нечаянно забытый на ночном столике гребень приводил Фэй в дикую ярость. Оглядываясь назад, я понимаю, что комната была прекрасной, но ребенком я скучала по своей старой комнате со скрипучей металлической кроватью. Потрепанный полосатый матрац я использовала как батут. На нем было так весело прыгать! А на старом кресле можно было уютно свернуться клубочком и укрыться с головой розовым стеганым одеялом, не опасаясь нагоняя.

Когда я лежала на спине на элегантной новой кровати (я не могла улечься иначе — на вышитых наволочках было больно щекам), мне чудилось лицо ужасного старика, который пристально смотрит на меня из-под опущенных штор. Я часами не могла заснуть и дрожала от ужаса под дорогими простынями. Простыни холодили тело и казались скользкими как лед.

— Когда я была маленькой, то выдумала старика с огромными садовыми ножницами. Мне казалось, что он живет под кроватью, — рассказывала мне Прим после того, как я описала свои ночные кошмары. — Я иногда прыгала с кровати на середину комнаты, так как боялась, что он отрежет мне ноги до самого колена. Если бы ты не заговорила о своих кошмарах, то я бы и не вспомнила о своих. Все это осталось в прошлом. Думаю, что все дети выдумывают нечто подобное. Твоя мачеха поступила жестоко, ей не следовало менять все так радикально. Черт, опять телефон!

Прим побежала в соседнюю комнату, чтобы взять трубку. Я же тем временем вернулась к воспоминаниям о Фэй. Выйдя замуж за отца, Фэй опустилась на ступеньку ниже по социальной лестнице. То же случилось и с отцом, когда он женился на моей матери. Фэй, без сомнения, любила отца. Большая часть ее знакомых были представителями высшего общества. Благодаря связям Фэй отец добился продвижения по службе. Его назначили директором. Теперь мы не нуждались в деньгах. Мне стали покупать дорогие вещи, но никто никогда не интересовался моим внутренним миром. Большую часть времени я проводила в кухне в компании миссис Поуп. Дядя Сид навещал меня лишь изредка. Я старалась, чтобы дядя и Фэй не встречались. Даже ребенку было понятно, что они никогда не найдут общего языка. Однажды я выглянула из окна своей спальни и увидела дядю Сида. Он вразвалку шел по направлению к нашему дому. На его голове была широкополая шляпа. Дядя всегда надвигал шляпу на самые брови. Я помчалась к дверям, но Фэй в этот раз опередила меня. Дядя Сид держал в руках объемный мешок.

Увидев дядю Сида, Фэй сказала:

— У нас уже есть постоянный продавец рыбы. Вам не стоит больше приходить сюда. — Фэй, очевидно, унюхала запах креветок, которые были в мешке.

— Я пришел повидаться со своей племянницей, маленькой Фредди, — пояснил дядя и мотнул головой, словно отгоняя назойливую муху.

— Здравствуй, я очень скучала! — Я оттолкнула Фэй и прижалась к дяде.

— Проходите, пожалуйста. — Фэй даже не пыталась скрыть удивление и отвращение.

Мы втроем прошли в гостиную. Дядино лицо казалось слишком красным на фоне светло-зеленых стен и кремовых диванов. В доме было жарко. Усевшись поудобней, дядя вытер пот носовым платком.

— Тепло для этого времени года, не так ли? — сказал дядя.

— Разве? — Фэй зажгла сигарету и бросила на дядю скучающий взгляд.

— Не могу здесь ничего узнать. — Дядя Сид с любопытством вертел головой. — Дом стал похож на отель. Сильвия умела подбирать вещи со вкусом. Ей удавалось, сэкономив деньги, сохранить стиль. Я помню старый диван с обивкой в розах. Тебе нравилась прежняя мебель, Фред?

— Да, мебель была очень милой…

— Если вы, мадам, храните где-то старые вещи, я бы хотел забрать их. Мне дорого все, что связано с Сильвией.

— Вы имеете в виду то викторианское барахло, которое обветшало до предела? — Фэй пренебрежительно махнула рукой. — Я отдала все старьевщику.

Всем нам больше нечего было сказать. Дядя Сид вскоре попрощался и ушел. Пару дней спустя жуткий запах в гостиной напомнил о мешке с креветками, который дядя оставил под диваном.

Через несколько дней после этого случая я заболела скарлатиной. Несмотря на высокую температуру и боль в горле, я наслаждалась тем, что болею. Фэй наняла еще одну женщину, и теперь та занималась уборкой, а миссис Поуп посвящала все время заботе обо мне. Мы играли, вырезали из бумаги кукол, читали и рисовали. Мое тело покрылось красной сыпью, я изо всех сил старалась не чесаться. Старая кожа слезала с меня, как со змеи. Фэй ни разу не навестила меня. Она никогда не болела и полагала, что все суетятся из-за пустяков. Отец приходил раз или два в неделю и, испытывая неловкость, стоял у моего изголовья не более пяти минут. Нам не о чем было говорить. Полагаю, что, находясь в постели, я напоминала отцу о часто болевшей маме.

В то время скарлатина считалась тяжелой болезнью. Как только мне стало лучше, доктор приказал продезинфицировать комнату. Вещи, которые было невозможно подвергнуть обработке, следовало сжечь.

— Только не Еванджелину! — заявила я.

Я ни на минуту не расставалась с куклой, которую сшила мама, каждый день брала ее с собой школу, а ночью Еванджелина спала на моей подушке.

— Конечно же нет, дорогуша, — миссис Поуп поцеловала меня. — Я скорее позволю сжечь дом, чем куклу.

Но когда на следующий день я спустилась в холл с куклой в руках, Фэй уже поджидала меня.

— Отдай немедленно куклу! Я ведь приказала миссис Поуп быть понастойчивей. Эта женщина никак не может взять в толк, что я говорю.

— Нет! — я сжала куклу в руках. — Мама сшила ее для меня. Ты не смеешь к ней прикасаться.

— Ты ужасный ребенок!

Так долго скрываемые эмоции вырвались наружу. Разгорелась перепалка. На этот раз Фэй не сдержалась. Она изо всех сил ударила меня по лицу. Я упала и стукнулась головой о лестничные перила. В эту минуту отец вышел из гостиной, чтобы посмотреть, что происходит. Я вытерла кровь, которая стекала по лбу и заливала глаза, и умоляюще посмотрела ему в глаза. Отец попятился и закрыл за собой дверь. В этот момент меня охватило отчаяние, и Фэй удалось выхватить Еванджелину у меня из рук. Она побежала вниз, в подвал. Я с визгом помчалась следом. Фэй открыла бойлер и швырнула куклу в огонь.

— Ха! — триумфально выкрикнула она. — Я научу тебя подчиняться.

— Ты уродина, ты плохая! Я ненавижу тебя больше всех на свете. Каждый вечер я молюсь, чтобы ты умерла, но Господь не желает забирать тебя к себе на небеса, потому что не желает видеть тебя рядом с мамочкой.

Хотя глаза Фэй яростно горели, на ее губах появилась презрительная усмешка.

— Твоя бесценная мамочка была горькой пьяницей. — После этих слов Фэй мотнула головой, глубоко вдохнула несколько раз, чтобы успокоиться, выпрямила спину и поднялась по ступенькам.

Я помчалась к бойлеру и открыла дверцу. Голубые глаза Еванджелины смотрели на меня с болью и ужасом. Языки пламени лизали ей лицо. Позолоченный рот сморщился и почернел. Я опустила руку в огонь и схватила куклу. Мне удалось вытянуть только ногу. Туловище упало вниз и было поглощено пламенем. Я опустилась на колени. Слезы ручьем лили из глаз. Я целовала ногу куклы, ее крохотную туфельку и свою руку, которая была обожжена.

Была зима. Через час или полтора стало смеркаться. Мое бунтарское настроение постепенно сошло на нет. Я была опустошена от горя. Крадучись, я пробралась наверх, размышляя над тем, какое наказание придумает Фэй. Дверь в гостиную оказалась приоткрытой. Несколько человек — гости Фэй — находились в комнате. Они пили, курили, болтали и весело смеялись. Отец стоял напротив камина и с улыбкой слушал рассказ молодой женщины. Женщина повернула голову, увидела меня и вскрикнула от испуга.

Я побежала в свою спальню и заперла дверь изнутри дрожащими пальцами. Мое отражение в зеркале напугало меня. Волосы были растрепаны, лицо запачкано кровью, слезы оставили полоски на щеках, руки тряслись, как в припадке. Я легла на кровать. Кровь и сажа испачкали наволочку, но меня это мало тревожило. Лежа в темноте, я ждала неотвратимого наказания.

Никто так и не пришел. У миссис Поуп был выходной в этот день. Когда я открыла дверь на следующее утро, миссис Поуп пришла в ужас. Она едва не разрыдалась, увидев шрам у меня на лбу, распухшую от ожога руку и измятую одежду. Когда я показала то, что осталось от Еванджелины, миссис Поуп покраснела от ярости.

— Хозяин должен знать об этом, — мрачно заявила миссис Поуп и спустилась в гостиную.

Я не знаю, о чем она говорила с отцом, но ее слова возымели эффект. Позднее отец зашел в кухню и вручил мне нечто в фирменной упаковке «Харродса».

— Не стесняйся, Фредди, разверни пакет, — произнес отец со вздохом.

В картонной коробке лежала кукла с длинным красными волосами. На ней было нарядное синее платье. Между полуоткрытыми губами виднелись жемчужно-белые зубы. Отец погладил меня по голове, причинив боль, — он задел шрам на лбу. Я не стала на него обижаться. Я ведь знала, что отец сделал это нечаянно.

— Красавица, не правда ли? Гораздо красивее, чем старая. — Я смотрела на отца с отчаянием. Как ему объяснить, что истинную красоту порождает лишь любовь? — Постарайся быть хорошей девочкой. Моя жизнь становится невыносимой, когда ты ссоришься с Фэй. Она пытается быть с тобой ласковой. Разве ты не хочешь, чтобы папа был счастлив? — Отец сжал мою руку. Я вскрикнула. — О Господи! Прости. Послушай, Фредди, ты должна уживаться с Фэй. В отношениях двух людей кто-то всегда должен идти на уступки. Ты не можешь думать только о себе. Ты поняла?

Я все поняла. Я получила очень ценный урок. Бога не волнует справедливость. Он не становится на сторону правого. Фэй чувствовала себя превосходно, а моя мама умерла. Какими бы отвратительными ни были поступки взрослых, дети будут всегда беззащитны. Разочарование, связанное с этим открытием, обожгло меня сильней, чем огонь руку.

Глава 16

— Звонила Берил, — сказала Прим, вернувшись в кухню. — Она хотела узнать, куда подевалась ветошь для полировки медных изделий в церкви. Я выбросила тряпье, потому что оно почернело и рассыпалось в клочья. Берил считает, что если она принесла эти тряпки, то она и должна решать, когда их выбрасывать. Эта женщина устроила такой переполох, словно я выбросила бесценную копию библии Гутенберга[45]. Она просто дура набитая. Извини, но то, что мне приходится тратить время на выслушивание идиотских упреков… — Прим сочно выругалась. Я не была шокирована этим. Выражения Прим казались довольно забавными по сравнению с теми, которыми любили щеголять мои друзья художники. — Так о чем мы говорили? Ах да, о Фэй. Кстати, как складывались ее отношения с Алексом?

— Это довольно странно, но Алексу удалось очаровать Фэй. Она не уставала повторять, что Алекс исключительный мужчина и что мне невероятно повезло. Думаю, что сейчас Фэй испытывает нечто похожее на горькое удовлетворение — ее предсказания в точности сбылись. Кроме того, поведение Алекса после моего побега доказывает, что он действительно отличается от других мужчин. Я всегда это знала. Встретив его, я была так увлечена, что даже не задумывалась, чем могут обернуться странности Алекса. Алекс оказался настолько властным человеком, что я перестала существовать как независимая личность. Я была счастлива, и до поры до времени не обращала на это никакого внимания.

Тяжело вздохнув, я приготовилась выслушивать нравоучения. Прим наполнила вином мой бокал.

— Хотела бы я научиться рисовать так, как ты. Этикетки настолько хороши, что годятся для выставки. Ты давно рисуешь?

— Я всегда получала удовольствие от рисования. Я ненавидела школу, поэтому рисовала на переменках, чтобы не скучать. Поступление в школу искусств стало для меня чем-то вроде глотка свежего воздуха. Я словно вырвалась на свободу. Хотя поначалу приходилось нелегко. Но, по крайней мере, я знала, что делала. А затем, закончив учиться, почувствовала, что становлюсь свободной…

— Расскажи, как это было, — Прим провела рукой по волосам.

— Мне досталось от мамы немного денег по завещанию. К тому времени, когда мне исполнился двадцать один год и я могла распоряжаться деньгами, сумма значительно выросла благодаря разумному инвестированию — этим занимался отец. Денег хватило на съем квартиры и остальные траты в течение нескольких месяцев. В то время как мои сверстники развлекались и экспериментировали с ЛСД, я очень бережливо тратила свой первый заработок. У меня была репутация разумной, здравомыслящей особы. Уверена, что не была разумнее остальных. Жизнь заставляла меня организовать себя и тяжело работать. Большинство мужчин, которых я встречала на своем пути, в основном были дилетантами и позерами, они просто искали эмоциональное и духовное пристанище. Я чувствовала себя скорее матерью, чем подругой. Алекс был старше меня на двенадцать лет и во много раз мудрее. В отличие от меня, он знал мир. Я безоговорочно доверяла ему. Он стал для меня непререкаемым авторитетом. Я знала, что мне больше не стоит ни о чем волноваться — Алекс побеспокоится обо всем.

— Прости мое любопытство. Знаешь, я хочу добраться до первопричины. Каким он был в постели?

Я замолчала на минуту, мысленно возвращаясь к тому дню, когда мы занялись любовью в первый раз. Шесть недель… Шесть недель пролетели как миг. Мы проводили вместе каждую минуту. Вместе ходили в театры, на концерты, в кино. Мы посещали выставки, музеи, частные собрания картин, поэтические чтения. Алекс водил меня во все свои любимые рестораны. Он хотел ошеломить меня щедростью. Алекс заявил, что мои проблемы с поглощением пищи связаны с комплексами, которые глубоко укоренились в моем сознании с детства. Алекс намеревался распутать этот узел, избавить меня от комплексов. Когда я отказывалась что-то есть, Алекс немедленно просил заменить блюдо. Он не говорил мне ни слова, напротив, винил себя в том, что сделал неправильный выбор. Я почувствовала, что стала понемногу набирать вес. Мой давнишний страх перед едой стал исчезать.

Я не помню тот момент, когда вдруг заметила, что нам стало нечего сказать друг другу. Мы часто спорили, и Алексу всегда удавалось настоять на своем. Я была влюблена, поэтому не придавала этому значения. Я гордилась тем, что была рядом с ним, что он выбрал именно меня. Мужчины ценили мнение Алекса, даже если он им не нравился. Женщины восхищались им. Хладнокровие Алекса сводило их с ума. Алекс был слишком умен, чтобы хвастаться. Я же ловила со всех сторон завистливые взгляды.

Я думала о том, насколько все были бы удивлены, если бы узнали, что Алекс еще даже не коснулся моей руки. Он поступал очень умно. Так как Алекс не торопил события, я желала его все сильней и сильней. Он позволял мне поцеловать себя в щеку в конце каждой встречи, но никогда не целовал меня в ответ. Мысль затащить его в постель стала преследовать меня. Алекс прекрасно понимал, что со мной происходит. Сердце выпрыгивало из груди, если мне казалось, что он смотрит на меня с вожделением. Я описала бы свое тогдашнее состояние как неопределенность и ожидание. Разочарование охватывало меня каждый раз, когда Алекс уводил разговор в сторону.

Проблема состояла в том, что я никогда до этого не соблазняла мужчину и не имела ни малейшего понятия, как это делается. Только гордость удерживала меня от того, чтобы броситься на него, расстегнуть пуговицы, вытянуть ремень. Кроме того, я опасалась, что такой напор оттолкнет Алекса, он разочаруется во мне.

Когда напряжение между нами достигло пика, Алекс пригласил меня на танцевальную вечеринку, которую организовал один из его приятелей. Нас посадили за один стол, но не рядом. Вечеринка оказалась довольно скучной — неинтересные гости, невкусная еда, но я была счастлива: ведь Алекс был со мной. Во время обеда, когда оркестр играл хиты шестидесятых, а гости вяло подергивались в такт музыке, мы старательно занимали беседой соседей по столу. Подали десерт и скверно сваренный кофе. Оркестр заиграл мелодию Кола Портера. Свет в зале погас. Гостей охватило романтическое настроение. Я помахала Алексу рукой через стол: мне хотелось танцевать. Алекс позволил взять себя под руку. Мы прошли к танцевальной площадке. Когда Алекс положил руку мне на спину, у меня похолодела кожа и я почувствовала дрожь в коленях. В течение двадцати минут мы кружили по залу, ни на кого не обращая внимания. Мы дрожали от желания. По крайней мере, я дрожала. Наконец Алекс нарушил молчание.

— Пойдем, — сказал он сдавленно.

Пока мы ехали в такси, Алекс сохранял молчание и смотрел в окно на пробегающие дома. Алекс поднялся ко мне, не дожидаясь приглашения. Я подумала, что сейчас он уже не сможет сдерживать свою страсть, но, как оказалось, недооценила железную силу воли Алекса. Он стал спиной ко мне и засунул руки в карманы. Я принесла стакан воды. Алекс повернулся и грустно сказал:

— Я лучше пойду. Ты ведь не хочешь меня, не правда ли?

Меня настолько потряс его несчастный вид, что я крепко обняла Алекса и прижалась лицом к его груди.

— Пожалуйста… — простонала я. — Пожалуйста…

Алекс сжал мое лицо ладонями и стал медленно целовать. Искра промелькнула между нами. Как сумасшедшие, мы начали срывать друг с друга одежду, теребя пальцами пуговицы. Алекс уложил меня на пол — нам не хотелось терять драгоценное время на то, чтобы добраться до спальни. Наше желание, усиленное ежедневными попытками сдерживать себя, было настолько яростным, что мы одновременно добрались до вершины всего за несколько секунд. Десять минут спустя мы вновь занялись любовью, уже на кровати в спальне. Мы не могли оторваться друг от друга всю ночь напролет.

Даже сейчас, вспоминая об этом, я почувствовала легкое томление. Я взглянула на Прим. Она наблюдала за мной с любопытством.

— Таким же, как все мужчины…

— Я не верю ни единому твоему слову. Пока ты раздумывала над ответом, твое лицо выражало сладострастие. На самом деле, исходя из сказанного тобой, я могу сделать вывод, что Алекс был довольно симпатичным мужчиной. Возможно, потому, что мне, как и всем женщинам, ужасно хочется стильно одеваться, ездить в шикарной машине и обедать в дорогом ресторане… Не стесняйся, скажи, если сочтешь меня слишком любопытной. Я всегда задавала прямые вопросы. Мама укоряла меня за прямоту и ужасную грубость. Бедная мама! Она так желала, чтобы жизнь была вокруг чистой, светлой и благоухающей. Ей почти удавалось этого добиться. К сожалению, болезнь не красит человека. Я очень старалась, но мама так и не простила мне плохо выглаженных простыней и ненакрахмаленных наволочек.

— Она была счастлива иметь такую дочь и такой дом.

Я огляделась. Ярдли Хауз был построен в начале века из кирпича, камня и дуба в стиле раннего Средневековья. Дом не был красив, но я восхищалась мастерством его создателей, оригинальностью архитектурного решения и прекрасными пропорциями. Мама Прим позаботилась об удобстве существования — и своего, и будущих обитателей. Гостиная и столовая были обставлены дубовой мебелью, сделанной по заказу, специально для этих комнат. Мне очень понравилась комната Прим, небольшая, с множеством книг, с пушистым ковром на полу. Дом был наполнен звуками тикающих часов и запахом лаванды. Фэй сказала бы, что дом неинтересный или буржуазный, но мне он казался олицетворением английской жизни, английского стиля, который остается неизменным на протяжении веков. Будь то рождение или смерть, война или мир, лейбористы или консерваторы у власти, вы всегда найдете в таком доме теплый прием и искреннее радушие.

Было заметно, что о лужайке перед домом заботились не один год. За ней виднелся круглый пруд с рыбами, за ним высилась обвитая колючими розами беседка. В фруктовом саду на земле, между деревьями, были насыпаны кучи желтых ссохшихся листьев, которые остались здесь с осени.

Кухня всегда была моим излюбленным местом. Свет заливал помещение — здесь были широкие окна. За окнами шумел сад. Рядом с окном к стене была прикреплена белая раковина. Деревянная сушилка для посуды висела над ней. В огромных шкафах могло поместиться все что угодно. Красная мраморная плитка на полу сверкала как новая. Прим, наверно, полировала ее ежедневно. Для Бальтазара было отведено место в нижней части дубового шкафа. Поначалу я испугалась, увидев блеснувшие, словно угольки, глаза собаки. Пес пристально смотрел на меня. Бальтазар самоотверженно защищал свое логово от непрошеных гостей. Стоило Хлое подойти слишком близко к нему, как Бальтазар начинал глухо рычать, несмотря на то, что очень с ней подружился. На полке был расставлен прекрасный чайный сервиз из тончайшего фарфора. Искусно выполненные рисунки раковин и морских водорослей украшали его. Я никак не могла отвести взгляд от изящных чашек.

— Замечательно, не правда ли? — спросила Прим. — Я купила сервиз вскоре после того, как умерла мама. Мне нужно было хоть как-то утешить себя.

— Ты прекрасная хозяйка.

Я взглянула на газовую печь. На белой поверхности не было ни единого пятна. Оконные стекла сияли чистотой. На накрахмаленной скатерти стояла ваза с нарциссами. Я не могла понять, почему Прим уделяет столько внимания чистоте в доме и совершенно не заботится о своей внешности. Ее волосы всегда были всклокочены, одежда неряшливой. Казалось, что Прим никогда не смотрит на себя в зеркало. Очевидное отсутствие самовлюбленности у Прим заставило меня задуматься над тем, как я отношусь к своей внешности. Я не страдала нарциссизмом, но пренебрежение Прим так называемыми женскими хитростями вынудило меня стыдиться любого проявления тщеславия.

— Проблема в том, что мне нечем заняться. — Прим наклонилась, чтобы вытащить жаровню из духовки. — Знаю, что глупо убивать время на чистку и полировку, но я ненавижу сидеть без дела. Чтение средь бела дня кажется почти преступлением. Чем бессмысленнее твоя жизнь, тем более тщательно ты приводишь все вокруг себя в порядок. Я посещаю больницу по понедельникам, средам и пятницам. Во вторник у меня урок рисования, а в четверг я еду в Торчестер за покупками. В этот день я также иду в кино, смотрю очередную новинку. Четверг — кульминация недели. Конечно, время от времени случаются и другие события: ежемесячные собрания жителей, прихожан, заседания комитета Красного Креста. Не могу сказать, что испытываю удовольствие, наблюдая за мышиной возней на церковном дворе, но считаю, что должна поддерживать Свитена. Кроме того, меня иногда приглашают на обеды, коктейли и прочие мероприятия. Не слишком весело, не правда ли?

Прим сняла крышку с жаровни.

— Я ужасно проголодалась. Что ты приготовила?

— Фазана с тертыми каштанами и сельдереем. На самом деле я немного схитрила — использовала гороховое пюре вместо каштанов. В это время года каштаны большая редкость. Обычно я отвариваю каштаны в крепком мясном бульоне, растираю в однородную массу, а затем добавляю сливки и немного шерри. Несколько долек апельсина придают блюду особый вкус… Думаю, еще полчаса, и мы сможем попробовать.

— Я чувствую себя невероятно испорченной. Тебе следовало бы кормить до отвала мужа и выводок симпатичных малышей. Твои таланты остаются невостребованными.

— Есть кто-нибудь дома? — голова доктора Гилдкриста показалась в дверном проеме. Короткий нос придавал его лицу почти мальчишеское выражение, хотя возраст доктора приближался к сорока. — Здравствуйте. Меня вызывали к миссис Уошборн. Бедняга страдает из-за трофических язв на обеих ногах. Проходя мимо, я решил заглянуть на огонек. Вы замечательно выглядите, мисс Сванн. Не сочтите за хвастовство, но мое лечение возымело-таки эффект.

— Заходи, не стесняйся, — сказала Прим.

Эти слова прозвучали уже после того, как доктор Гилдкрист вошел и закрыл за собой дверь.

— Спасибо, конечно, зайду. О Боже, какой чудесный запах!

— Мы как раз собирались обедать, — пробормотала Прим.

— О, тогда не смею вам мешать.

Я была тронута выражением безграничного обожания в глазах доктора. Лицо Прим, напротив, оставалось холодным.

— Я принес вам кое-что, — добавил доктор. — Я нашел это сегодня утром, когда возвращался из больницы. Мне показалось, что вам должно понравиться. — Доктор положил на стол связанный в узелок носовой платок. В платке оказалась горстка странных грибов с ноздреватыми морщинистыми головками. — Сморчки, — сказал доктор не без гордости.

— Должно быть, очень вкусно! — воскликнула я. — В Лондоне сморчки считаются большим деликатесом. Я думала, что они растут только во Франции.

— О нет! — доктор Гилдкрист заметно оживился. Интерес доктора к не касающейся его профессии информации был довольно необычен. — Это потому, что французы, немцы и итальянцы гораздо больше любят грибы. Жаль, что англичане так мало используют грибы в своей кухне. В грибах содержится больше протеина, чем в овощах. Кроме того, они богаты витамином D. Конечно, в грибах отсутствует хлорофилл, поэтому они не способны вырабатывать карбогидраты. Вот поэтому грибы паразитируют на других живых организмах.

— Я и не догадывалась, что ты так много знаешь о грибах. — Прим подняла гриб со стола и осторожно понюхала.

Доктор Гилдкрист улыбнулся. Его волосы были несколько длиннее, чем следовало. Завитки лежали поверх засаленного воротника.

— Мы не знаем друг о друге много чего. Я бы даже сказал — ничего.

Мне показалось, что доктор хотел сказать: «Я знаю достаточно, чтобы любить тебя, Прим». Он, вероятно, признался бы ей в любви, не будь меня рядом.

— Я думала, что грибы растут только осенью, — сказала я.

— Большинство растет осенью. Но некоторые виды сморчков прекрасно чувствуют себя и весной. Они растут всю зиму. Их желто-оранжевые головки можно увидеть на стволах деревьев. В следующем месяце появятся грибы святого Джорджа — большие белые шляпки и прекрасный насыщенный вкус.

— Как вы можете быть уверены, что грибы съедобны?

— Это один из немногих случаев, когда унция опыта перевешивает фунт прочитанного. Грибы следует тщательно рассматривать. Иногда стоит прибегнуть к помощи знатока. Грибы разнятся запахом, внешним видом и вкусом. Но чтобы научиться отличать их друг от друга, потребуется время.

— Вы научите меня, если, конечно, не слишком заняты?

— С удовольствием. Больше всего на свете я люблю собирать грибы. Вы, оказывается, уважительно относитесь к матушке Природе? — доктор произнес последнее слово с пафосом, решив подшутить над моим городским невежеством.

— Пожалуй. Я хотела бы остаться здесь еще на какое-то время, чтобы познакомиться с матушкой Природой поближе.

— Замечательно! Мы будем рады этому.

— Спасибо. Поскольку мне еще не скоро предстоит расстаться с вами, то настаиваю: зовите меня Фредди.

— С удовольствием! Для вас я Эдвард. — Доктор пожал мою руку.

— Единственной проблемой является то, что у меня не осталось денег. Только тридцать фунтов на все про все. Не думаю, что долго протяну, питаясь одними сморчками.

Эдвард взглянул на меня с участием.

— Может, поделитесь, что с вами стряслось? — Он украдкой взглянул на Прим, которая пробовала вилкой готовность картофеля. — Прим подтвердит — на меня можно положиться.

— Думаю, что Фредди и сама сможет решить, стоит ли тебе все выкладывать, — отозвалась Прим. Затем, поняв, что это прозвучало резко, добавила: — Тебе только на пользу пойдет, если ты все расскажешь Эдварду.

— Хорошо, ничего не буду скрывать. Я повела себя не слишком порядочно и поэтому не хочу, чтобы об этом стало известно, — и я вкратце рассказала историю своего бегства.

Эдвард в раздумье поднял глаза к потолку.

— Понятно, мисс Сванн, — произнес он и замолчал.

Он молчал так долго, что я стала сомневаться в правильности своего решения. Возможно, мой рассказ оттолкнул доктора? Возможно, его возмутил мой поступок?

— Знаю, что наломала дров, — сказала я обреченно. — Меня следовало бы наказать за то, что не могла справиться с эмоциями. Я и сейчас не могу объяснить, что заставило меня поступить подобным образом, как же посторонние поймут, что меня толкнуло на это?

Эдвард явно был удивлен.

— Конечно, вы сожалеете об этом. Но если вы осознали, что выйти замуж — это ошибка, что еще могли вы предпринять? Готов биться об заклад: у вас были достаточно веские основания поступить подобным образом. Вам не стоит оправдываться. Достаточно и того, что вас побудили к этому чувства! — Эдвард с сомнением покачал головой. — Часто, когда у человека слишком строгие родители, он привыкает винить во всем себя… — Эдвард мягко мне улыбнулся и не закончил фразу. — Давайте лучше подумаем, каким образом поправить ваше финансовое положение. Ага, я, кажется, придумал. Вы можете написать для меня портрет Прим?

— Конечно, нет! — Прим яростно толкла картошку для пюре. — Ты становишься смешным, Эдвард. Я лучше займу Фредди какую-то сумму.

— Спасибо, дорогая Прим. Если бы я решила занять у кого-то деньги, то обратилась бы только к тебе. Но знаешь, не хочется, чтобы денежные вопросы мешали дружеским отношениям. Нет, я должна найти работу. Возможно, я смогу работать официанткой или продавцом в Торчестере. Хотя не знаю, как буду добираться на работу каждое утро. Я продала свой старый автомобиль, когда Алекс подарил мне «мерседес», — это был свадебный подарок. Я считаю, что не могу теперь пользоваться «мерседесом». Автомобиль по праву принадлежит Алексу. Если бы автобусы всегда ходили по расписанию…

— Автобусы не так уж и плохо ходят.

— Два рейса в день? Это смешно! Автобусы ходят даже хуже, чем поезда. Удивительно, что вы с этим миритесь. Никакого транспорта после шести, ни одного поезда по воскресеньям. Почему ты смеешься, Прим?

— Это Гай тебе сказал? — Прим вытащила лист бумаги из комода и подала мне. На листе было напечатано расписание движения поездов. — Прошу прощения, Гай, конечно же, ублюдок, однако ты должна признать, что ему не откажешь в чувстве юмора.

Я кипела от возмущения.

— Посмотрите на это! Поезда ходят каждый час с полшестого утра до одиннадцати вечера. Целых семь поездов в воскресенье! — Меня поражала способность Гая лгать с таким серьезным выражением лица. Мне бы никогда не пришло в голову усомниться в его словах. — А что касается его матери, он тоже соврал? Она действительно сбежала с лучшим другом его отца, затем вышла замуж за рыбака и умерла от столбняка в Неаполе?

— Насколько мне известно, все это правда. Амброуз рассказывал то же самое. Не печалься, Гай всегда был редким мерзавцем. В этом секрет его обаяния. Ты еще легко отделалась, — в голосе Прим слышалась не свойственная ей язвительность. — Куда подевались рукавицы? Черт побери, Бальтазар утащил их к себе! Он как ворона, тащит к себе в гнездо все подряд. Вчера я нашла в его логове свою ночную рубашку и старые отцовские носки для гольфа. — Прим подошла к шкафу, протянула руку и тут же отдернула ее — Бальтазар оскалил зубы и зарычал. — Хорошо, хорошо, глупый пес. — Прим достала кусочек печенья и выманила собаку наружу. Пока Бальтазар хрустел печеньем, Прим нащупала рукавицы. Оглянувшись, она заметила, что Хлоя не сводит с нее своих печальных карих глаз. Прим вернулась к коробке с печеньем. — Не понимаю, почему мирюсь с ужасным поведением Бальтазара. Я должна относиться к нему построже.

— Это любовь, — сказал Эдвард. — Терпимость — это не слабость и не умственное расстройство. Напротив, я считаю ее признаком душевного здоровья.

Прим нахмурилась и склонилась над печкой. Она чувствовала, что Эдвард метил в нее, и злилась. Но, глядя в невинные глаза Эдварда, я была уверена, что он не имел в виду никого конкретно.

— Проклятье! — Прим споткнулась о неподвижно лежащую на полу кошку. — Чуть не уронила чертову жаровню!

— Тебе никогда не приходила мысль пойти служить в армию? — мягко спросил Эдвард. — Только в армии каждое нормальное слово сопровождается ругательствами.

— Я люблю ругаться, — сказала Прим, вызывающе выпятив подбородок. — Я чувствую себе молодой и опасной, когда выражаюсь грубо.

— Ты для меня всегда молода и опасна, даже без чертыханья, — произнес Эдвард.

Прим поморщилась, а затем неожиданно рассмеялась.

— Оставайся, пообедаешь с нами, — сказала она и сняла крышку с жаровни.

Аппетитный запах жареной птицы наполнил кухню.

Глава 17

Хлоя трусила за мной, пока мы шли к Заброшенному Коттеджу. Эдвард должен был навестить нескольких пациентов перед вечерней операцией, а Прим ожидала к чаю Джорджа. Она предложила мне остаться, но я знала, что Прим не терпится поскорее превратить юного дикаря в воспитанного школьника. Мне казалось, что Прим лучше справится с задуманным без посторонней помощи. Кроме того, мне хотелось побыть одной и подумать о будущем.

— Фредди! — кто-то окликнул меня издалека.

Я подняла глаза и увидела Свитена Виннакотта. Он ковылял в мою сторону по тропинке.

— Здравствуй, Свитен! — Я дождалась, пока Свитен восстановит дыхание. Лицо священника раскраснелось и лоснилось от пота. Свитен приподнял шляпу и промокнул лоб. — Как поживаешь?

— Немного простужен, но в остальном прекрасно. Я как раз собирался навестить миссис Уошборн.

— Я знаю. Трофические язвы на ногах.

— Вижу, что ты понемногу осваиваешься в деревне. Бедная женщина! Боюсь, что она не слишком счастлива.

— Язвы очень болезненны?

— Дело не в этом. Последний раз, когда я навещал ее, она танцевала под граммофон. Я хорошо видел в окно, как больная прыгала под музыку. Услышав звонок в дверь, она громко пригласила меня войти. Когда я вошел в комнату, миссис Уошборн уже лежала на кушетке. Она жалобно простонала и заявила, что не могла стать на ноги целую неделю. Музыка играла так громко, что мы вынуждены были кричать. Миссис Уошборн сказала, что музыка поднимает ей настроение, а еще что она находится в глубокой депрессии из-за того, что прикована к постели. Конечно же, я не подал виду, что знаю ее секрет. Ей не хватает общения. Я всегда полагал, что это очень грустно. Вероятно, ее близкие не уделяют несчастной женщине достаточно внимания.

— А может, родственники не желают за ней ухаживать, так как прекрасно знают, что она здорова? Кстати, она получает пособие по болезни?

— О Господи, я и не подумал об этом! — Свитен потупил взор.

Его расстроила мысль, что миссис Уошборн может жульничать.

— На какие только преступления люди не пойдут ради денег!

— Ты права, Фредди. Мы все поддаемся искушению. Кто знает, что на уме у миссис Уошборн?

Так как я ни разу с ней не встречалась, то не могла ответить на его вопрос.

— На самом деле я сама отчаянно нуждаюсь в деньгах. Ты Должен знать всех в округе. Не слышал, никто не предлагает работу, что-нибудь не требующее профессиональных навыков?

— Это означает, что ты собираешься остаться здесь еще на некоторое время? Я так рад! А работа… Нам нужен могильщик, но это всего лишь пятьдесят фунтов в год.

— Вряд ли у меня получится вырыть могилу кому-нибудь, кто был бы крупнее, чем морская свинка. А что еще входит в обязанности могильщика, кроме рассуждений о пользе червей и бренности людского бытия?

— В обязанности могильщика входит звонить в колокола, надзирать за церковным имуществом. У нас никогда не хватает денег, поэтому могильщик должен всегда быть на подхвате. Что касается могил, то в наши дни их роют экскаватором. Получается намного быстрее, но зато слишком шумно. Исчезает таинственность, присущая кладбищу. — Свитен посмотрел на часы. — Должен бежать. Вечером мне необходимо быть на попечительском совете школы. Берил готовит ужин. Она будет в ярости, если я задержусь. Не волнуйся, Фредди. Я подумаю над тем, что можно сделать. Помни, Господь никогда не оставит свое чадо в беде.

Свитен резво рванул с места. Я посмотрела ему вслед. Полы длинного плаща путались у него между колен. Я заметила, что на одной ноге Свитена был черный ботинок, а на другой — коричневый.

Я решила, что вряд ли у меня получится выполнять обязанности могильщика. Удивительно, насколько неприспособленной к жизни я оказалась! Я не умела печатать, вести делопроизводство или бухгалтерию. Более того, я с огромным трудом складывала цифры — математика никогда мне не давалась. У меня не было ни малейшего представления о том, как работает коммерческая организация. Такие слова, как оборот, маркетинг, розница, прибыль, звучали для меня словно магические заклинания, я совершенно не понимала их значения. Только теперь я осознала, насколько бессмысленным было мое существование. Я намеренно пренебрегала богатством и разнообразием мира в погоне за деньгами.

Ветер гнал темные тучи по серому свинцовому небу. Холодные капли дождя упали на лицо.

— Фредди, — сказала я себе, — ты была полной дурой!

Сдавленный смешок раздался за моей спиной. Я обернулась и уставилась на деревья, которые густо росли по обе стороны тропинки. Слева от меня раздался треск веток. Хлоя зарычала и угрожающе оскалилась.

— Эй, там! — крикнула я с напускной яростью. — Выходи! Хватит играть со мной в эти глупые игры! — В ответ раздался шум листвы.

Я рванула в ту сторону. Крохотный кролик выскочил у меня из-под ног и дал деру в заросли. Я стала громко звать Хлою, рванувшую за кроликом, пока не сорвала голос. Наконец собака вернулась. Внезапный порыв ветра поднял воротник плаща и на минуту закрыл мне глаза. Я устало поплелась домой (я уже стала называть Заброшенный Коттедж домом), размышляя по дороге, как наполнить свою бесполезную жизнь смыслом.

Внезапно большая коричневая птица, шумно хлопая крыльями, пролетела надо мной. Я даже подпрыгнула на месте от неожиданности. Слова из Библии пронеслись в голове: «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы…» Этот отрывок я заучила еще в младших классах. В целом смысл стиха заключался в том, что не следует мучиться в заботах о завтрашнем дне. Человеку пристало жить беззаботно, как птице, а Господь позаботится о своем чаде. Но как понимать пассаж о том, что следует наполнять лампаду маслом и приумножать таланты? Это казалось слишком противоречивым. Кроме того, птицы (насколько мне удалось заметить за время недолгого пребывания в деревне) трудились изо всех сил — строили гнезда, добывали пропитание. «Станет ли Господь заботиться обо мне?» — размышляла я. Стыд и чувство вины, которые переполняли меня, подсказывали: «Наверняка нет».

Вернувшись домой, я зажгла огонь в камине и накормила Хлою остатками фазана, которые дала мне с собой Прим. Я хотела накормить Макавити, но кот исчез и не отзывался на мой зов. Это было так на него не похоже! Дождь лил как из ведра, но обычно ничто не могло задержать отважного кота, когда пахло едой. Я вышла в сад. Ветер стих. Где-то вдалеке я услышала нечто, напоминающее мяуканье. С трудом перебравшись через высокую изгородь, я увидела небольшую деревянную беседку, обвитую диким виноградом. В центре беседки возвышался стол. Я замерла от удивления — на столе стояла полная до краев тарелка. У меня задрожали колени в благоговейном трепете. Я подошла поближе и уставилась на гору овощей и клецок. Клубы горячего пара поднимались в прохладном воздухе над тарелкой. Несмотря на мой скептицизм, Господь таки позаботился о пище для меня, он не стал терять время даром. Пища оказалась как нельзя кстати.

На секунду я пожалела о том, что богохульствовала. Но затем, постояв и поразмыслив, решила, что если бы Господь захотел послать мне манны небесной, то вряд ли стал бы заботиться о зеленой фабричной тарелке и вилке с ножом. Я наколола на вилку боб и с удовольствием его проглотила. Бобы были очень вкусные и еще не успели остыть. Из эмалированного чайника доносился сладкий аромат настоянной травы, вероятнее всего, это была ромашка.

Невнятный шум в углу, слева от меня, на минуту отвлек внимание. Я снова позвала Макавити, и он наконец отозвался — издал утробный вопль. Неподалеку со всех сторон окруженное мокрыми кустами стояло невысокое строение. Подойдя к нему, я рывком распахнула дверь. Пол в помещении был устлан мятыми газетами, комками грязи, камнями и увядшими листьями. В углу притаилась картонная коробка, туго перевязанная веревкой. Именно оттуда раздавалось мяуканье. Я распутала узлы и выпустила кота. Макавити был безмерно счастлив, оказавшись на свободе. Он подпрыгивал на месте как мячик, терся головой о мои ноги и радостно урчал.

Кто мог сотворить подобное с животным? Я была в ярости. К счастью, Макавити плотно позавтракал сегодня утром, но я боялась подумать о том, что бы с ним произошло, если бы я не нашла его. Человек, который затолкал кота в коробку, не мог уйти далеко. Все указывало на то, что он страдал психическими расстройствами. Испуганная, я побежала обратно в коттедж, прижимая Макавити к груди.

Кот за несколько секунд расправился с остатками фазана, затем по-хозяйски растянулся на диване. Он чувствовал себя невинно пострадавшим и желал насладиться безопасностью и уютом. Я осторожно устроилась рядом и стала думать о том, как раздобыть деньги.

В комнате было удивительно тихо. Только потрескивание дров в камине да посапывание спящих животных нарушало тишину. Время от времени вспышки пламени и яркие искры говорили о том, что огонь добрался до влажной коры. Птицы за окнами не прекращали своих звонких песен. Река была слишком далеко, ее шума не было слышно. Дождь почти прекратился. Я взяла чашку, налила чаю и уставилась на горящий огонь. Тишина стала раздражать. В Лондоне меня постоянно преследовал уличный шум, особенно раздражало громыхание транспорта. Я была окружена людьми с утра до вечера. Небо стало темнеть, а я сидела в абсолютной тишине, которая начинала давить мне на уши. Мне предстояло провести еще один вечер в одиночестве. Время будет медленно тянуться, а я попытаюсь что-нибудь прочитать при тусклом свете газовой лампы. Возможно, я приготовлю скромный ужин: тост с сыром или омлет. Я могу готовить только то, что позволяет мой исхудавший кошелек. В конце концов я лягу в постель, потому что мне нечем заняться, а читать в потемках довольно утомительно. Одиночество выявляет, высвечивает самые неприятные черты человеческого характера. Одиночество сродни диете, которая позволяет телу избавиться от вредных шлаков.

Внезапно я ощутила, что должна наконец разобраться в себе, поставить все точки над «i». Обрывки мыслей кружили в голове, вызывая беспокойство. Вероятно, я не была таким уж хорошим товарищем. Вне нашего круга человеческие отношения казались исключительно гармоничными, но это никоим образом не касалось меня. Хуже того, я была эгоистичной и жестокой. Я заслуженно стала неприкасаемой, опустилась до статуса парии.

Когда я позвонила отцу, намереваясь рассказать, что решила не выходить замуж за Алекса, Фэй выхватила у отца трубку и закричала, что я сошла с ума. Возможно, она была права. Какое удовольствие она испытала бы, если бы узнала, что меня охватило отчаяние!

Фэй случайно встретила нас с Алексом в Беркли, когда не прошло и десяти дней с момента нашей с ним первой встречи. Фэй уставилась на нас с недоумением, которое вскоре сменилось любопытством. На следующий день она позвонила мне и устроила допрос с пристрастием. Ее интересовало, где я встретила Алекса и как часто мы с ним видимся. Когда я ответила, что едва с ним знакома, Фэй, как мне показалось, успокоилась. Я не сообщила о том, что виделась с Алексом трижды на протяжении последней недели. Спустя два месяца мы с Алексом оказались на танцевальной вечеринке, которую устраивал отец. Ни у кого уже не оставалось сомнений, что мы влюблены. Увидев нас вместе, Фэй поперхнулась шампанским и кисло улыбнулась, словно ее вынудили пить уксус. Она сразу как-то сникла, постарела. Дорогой макияж не скрывал более ее возраста. Алекс сказал мне как-то, что Фэй звонила ему несколько раз после той памятной встречи в Беркли и приглашала пообедать. Ему приходилось каждый раз придумывать подходящий повод для отказа. Когда я спросила, почему он не рассказывал этого раньше, Алекс довольно резонно пояснил, что не хотел расстраивать меня.

Алекс, как всегда, взял инициативу в свои руки и пригласил отца и Фэй пообедать с нами. Я удивилась тому, что Фэй сразу же согласилась. Я поняла, что она не может ничего с собой поделать — ее тянуло к моему жениху. Алекс моментально очаровал Фэй. Мы с отцом могли бы пересесть за другой столик, потому что практически не принимали участия в разговоре. Поведение Алекса нельзя было назвать флиртом. Словом «флирт» нельзя описать тот уважительный флер, которым Алекс окружил Фэй. Он умело играл словами, позволяя ее надеждам воспарить до небес. К окончанию ужина я уже с трудом сдерживала зевоту. Фэй, напротив, сияла. Ее глаза сверкали, она была крайне возбуждена.

После этого Фэй время от времени писала Алексу короткие записки, звонила ему по телефону. Они обедали вместе раз в две недели. Не было сомнений в том, что Фэй влюблена в Алекса. Отец прекрасно все понимал, но прибегнул к испытанному средству, к которому часто прибегают стареющие мужчины: он старательно делал вид, что ничего не замечает. Фэй стала относиться к отцу, как к престарелому родственнику, от которого мало проку, но с которым все же стоит считаться. Она теперь относилась к нему гораздо мягче.

Я спросила у Алекса, как долго он сможет играть с Фэй. Алекс ответил, что подобная игра может продолжаться бесконечно. Фэй принадлежала к тому типу женщин, которые восхищение и преклонение предпочитали сексу, так как была слишком холодной и эгоцентричной по натуре. Алекс убедил Фэй, что считает ее своей ровесницей (Фэй была старше его на десять лет). Он давал ей понять, что у них схожие вкусы и опыт, тот же уровень интеллекта, а я была для него красивым ребенком — Спящей Красавицей, утешением за то, что он слишком щепетилен и не может позволить себе вступить в противоестественную связь с Фэй. Ситуация напоминала странную комедию с тайными намерениями и обманчивым удовлетворением.

Мне было непонятно, почему Алекс считает, что должен продолжать игру. На прямо поставленный вопрос Алекс без малейшего стеснения пояснил, что мой отец — богатый человек, а он, Алекс, обязан помешать Фэй убедить отца лишить меня наследства. Когда я сказала, что прекрасно проживу и без отцовского наследства — Алекс и так взял на себя все расходы, а мои заработки значительно возросли (Алекс настоял на том, чтобы я подняла цены на свои картины), Алекс ответил, что денег никогда не бывает слишком много.

Он вел себя с Фэй очень разумно. Когда она выпивала чуть больше, чем следовало, и была на грани того, чтобы признаться ему в любви, Алекс всегда умудрялся избежать объяснений, хотя всем своим видом показывал, что испытывает такое же томление. Фэй стала эмоционально зависимой от него. Алекс давал ей иллюзию сексуального возбуждения без грязи и похоти реального полового акта. Думаю, что Алекс испытывал удовольствие от осознания своей власти над Фэй. Я не имела ни малейшего представления, находил ли он ее привлекательной на самом деле.

Раздумья о Фэй, которая, без сомнений, не была образцом гармоничной личности, помогли осознать: я была не так уж безнадежна по сравнению с другими. Мрачные мысли, которые терзали меня, отступили. Проблема была в том, что я никогда не оставалась по-настоящему одна. В Лондоне у меня всегда находилось какое-нибудь занятие. Рядом всегда был кто-то, с кем я могла пообщаться. Может, это и звучит глупо, но человек нуждается в развлечениях. Любительская пьеса, частный показ мод, ужин в компании друзей помогали заполнить время. В деревне у меня было море свободного времени, и я не знала, что с ним делать. Я чувствовала, что должна организовать себя и заняться чем-то полезным. Мне представилась прекрасная возможность прочесть «Историю упадка и разрушения Великой Римской империи» Гиббона[46]. Я давно давала себе обещание сделать это. Кроме того, я могла начать читать «В поисках утраченного времени»[47]. Здесь, в уединении, никто не смог бы помешать мне насладиться прекрасными книгами. Но всеми фибрами своей души я жаждала общения, мне хотелось вести себя как можно легкомысленнее.

Я нехотя признала, что скучаю по Алексу. Я так нуждалась в человеке, который находился бы рядом и думал в первую очередь обо мне! Я уже успела привыкнуть к вниманию Алекса, а сейчас остро ощущала его нехватку. Но если я не могла быть счастлива в одиночестве, то значит, со мной что-то не в порядке? Я попыталась представить себя балансирующей между шумным миром и уединением, полной автономией, позволяющей освободиться от иллюзий. На мгновение я нашла точку опоры. Я поняла, что следует делать, чтобы освободиться от лжи, неудовлетворенности самой собой и окружающим миром. Мне следовало привести мысли в порядок и не позволять себе предаваться пустым мечтаниям.

Раздался громкий стук в дверь. Хлоя с рычанием подскочила, я тут же спрыгнула с кровати. Я была настолько обрадована перспективой увидеть кого-нибудь, что почти подбежала к двери. Мою радость нисколько не омрачил тот факт, что я увидела перед собой Дасти Миллера. Дасти приподнял над головой кепку, приветствуя меня, и протянул лист бумаги.

Дорогая Фредди!

Так как ты решила остаться еще на некоторое время, в доме следует сделать небольшой ремонт. Для начала стоит подлатать крышу. Дасти лучший мастер в округе.

Я должен ненадолго уехать в Бексфорд, на сельскохозяйственную выставку. Мы собираемся продать несколько коров. Скоро вернусь.

Гай.

— Вы собираетесь отремонтировать крышу? Как любезно с вашей стороны! — Меня удивляла скорость, с какой весть о моем решении остаться распространилась по деревне.

— Дело не в любезности. Мастер Гай — мой босс. — Дасти с досадой сплюнул в кусты. Если мастер Гай скажет: «Прыгай с обрыва», я буду обязан подчиниться. — Глаза Дасти загорелись. — Как будто я и так не надрываюсь с утра до вечера! Мастер Гай приказал дать объявление в газете: на мельнице срочно нужен помощник. Джордж не будет больше работать по вечерам. — Дасти снова сплюнул. — Мастер Гай решил, что парню нужно образование. Вы видали такое? — Дасти откашлялся и сказал с презрением: — Я никогда не получал никакого образования.

— Я сожалею, что вам приходится выполнять дополнительную работу из-за меня. — Мои сожаления не были искренними, но я полагала, что должна приложить усилия, чтобы наладить с Дасти дружеские отношения.

— Ремонт камышовой кровли — не самое легкое занятие, — ныл Дасти.

Я попыталась изобразить сочувствие.

— Одну минуту, — сказала я, когда Дасти сдвинул кепку на затылок и развернулся, чтобы уйти. — Вы сказали, что нуждаетесь в помощнике на мельнице. Почему бы мне не попробовать? Думаю, что я не слабее Джорджа.

Дасти развернулся и посмотрел на меня с сомнением.

— Вы — помощник? Вы не доживете до конца рабочего дня. — Дасти тряхнул головой. Облако мучной пыли поднялось над ним. — Хотя, думаю, что даже вы сможете наблюдать за механизмами. Кроме того, у вас есть пара ног. — Дасти уставился на мои ноги с ехидной улыбкой. — Какого черта вам все это нужно?

— Мне нужны деньги.

— Только не рассказывайте, что такая красавица не может найти денег. Не верю! — Дасти снова улыбнулся, обнажив розовые десны и несколько желтых зубов, которые сиротливо торчали в разные стороны.

— Я действительно нуждаюсь в деньгах.

— В деньгах? Сколько вам нужно? — Дасти хитро прищурился.

— Сколько вы собирались платить, давая объявление?

— Я еще не решил.

Я не поверила ему.

— Что, если два фунта в час?

Дасти скорчился от смеха.

— Один фунт.

— Один фунт и пятьдесят центов.

— Идет. По рукам!

Дасти не мог сдержать довольную улыбку, и я поняла, что продала свой труд слишком дешево. Но, в любом случае, это была работа. После того как Дасти ушел, я с удивлением обнаружила, что все мои тревоги испарились. С восьми утра вторника (я попросила выходной в понедельник, чтобы успеть купить спецодежду) я стану совершенно другим человеком. Перед глазами возникали образы женщин в ниспадающих одеждах, которые размалывали зерно жерновами. Мельница являлась центром деревенской жизни с момента зарождения сельского хозяйства вплоть до наших времен. В песнях и притчах мельник всегда изображался как лживый и нелюдимый мизантроп. Старая поговорка гласила: платок на шее у мельника каждый день обвивается вокруг горла вора. Дасти, казалось, полностью подходил под традиционное описание.

Я чувствовала, что вот-вот окунусь в самую гущу деревенской жизни. С нетерпением я ждала момента, когда смогу испытать пусть примитивное, но зато с налетом романтики удовольствие от того, что работаю помощником на мельнице. К тому же я буду наслаждаться пасторальной идиллией с раннего утра до позднего вечера, до тех пор, пока не наступит время сна.

Глава 18

— Честно говоря, Фредди, боюсь, что жизнь в Заброшенном Коттедже плохо повлияла на твой рассудок, — сказала Прим, она вместе со мной чистила деревянную хижину, которая стала местом заточения Макавити.

Сегодня был понедельник — последний день моего беззаботного существования. Уже завтра мне предстояло начать работать.

— Дасти вредный старик, — продолжала Прим. — Ты надорвешься, работая на него. Кроме того, ты все еще кашляешь. Не думаю, что Эдвард одобрит твой поступок, скорее всего он запретит тебе работать.

— Послушай! — я театрально вскинула руку. — Работа на мельнице станет первым шагом на пути к независимости. А ты пытаешься запугать меня рассказами о зловредном старикане. Я безмерно уважаю Эдварда, но он не имеет права вмешиваться в мою личную жизнь.

— Ты права. Прости, пожалуйста. Я бываю слишком властной. Не обращай внимания, — выражение раскаяния ненадолго задержалось на лице Прим, Спустя секунду ее взгляд приобрел привычную остроту. — Но ради бога, не позволяй старому хрычу обманывать себя. И помни: всегда сгибай колени и держи спину прямо, когда будешь поднимать что-то тяжелое. — Прим заметила мою улыбку и, не удержавшись, рассмеялась. — Знаю, мне следует найти занятие, когда тирания является достоинством. Может, стать, например, старшей надзирательницей в тюрьме или сержантом в армии. Работа в комитете при церкви — не мой масштаб. Ты только представь, как я буду выглядеть с моими бедрами в униформе…

— Ты совсем не тиран. Наоборот, невероятно добра и бескорыстна. Как бы я справилась со всем этим без тебя?

К длинному списку добрых дел Прим добавилось еще одно. Прим отвезла меня в Торчестер, чтобы я смогла купить все необходимое для работы. Торчестер оказался симпатичным городком с аккуратными каменными домами старинной постройки с редкими вкраплениями современных магазинов из стекла и бетона. Мы нашли в одном из закоулков небольшой магазин уцененных товаров. Я купила пару свободно сидящих джинсов, не очень элегантных, зато удобных; дешевые башмаки на толстой резиновой подошве; теплый морской бушлат и рыбацкий джемпер крупной вязки. Кроме того, я приобрела очаровательный зеленовато-кремовый эмалированный чайник. Я отвергла сверкающий чайник из стали и выбрала именно этот, потому что он лучше всего подходил к причудливой, романтичной обстановке коттеджа.

Затем мы пообедали в местном кафе. Лазанья оказалась довольно приличной. Думаю, что любой итальянец, отведав ее, остался бы доволен. Мы некоторое время спорили, кто заплатит за обед. Я пригрозила, что отправлюсь пешком домой, если Прим не позволит заплатить за себя. Я аргументировала это тем, что скоро начну зарабатывать и хочу отпраздновать предстоящее событие.

Когда мы вернулись, я рассказала Прим о заточении Макавити, и она захотела увидеть хижину. Теперь у меня было достаточно времени разглядеть это строение повнимательней. Хижина была выполнена в стиле бельведер. Она стояла на самом краю утеса, прекрасный вид на долину открывался из окна. Склон утеса круто уходил вниз, к реке. Домик был шестиугольной формы. Входная дверь когда-то была выкрашена в голубой цвет. Стекла были разбиты, окна зияли дырами.

— Знаешь, хижину можно сделать красивой. — Я топталась в кустах ежевики, чтобы проверить на прочность балкон, который нависал над самым обрывом. — Деревянные конструкции местами успели сгнить, но их легко можно заменить на новые. Удивительно, насколько здесь все заросло.

— Это жимолость, — уверенно сказала Прим.

— Теперь понятно, почему вокруг нет цветов. Давай разведем костер и сожжем весь мусор. Интересно, откуда в хижине столько грязи? И что это за небольшие кучки, украшенные камнями и перьями? И вот еще что: в саду я обнаружила нечто похожее на место поклонения — небольшой квадрат, обнесенный изгородью, и беседку. Вчера я нашла там тарелку с едой. Сегодня утром все исчезло, даже вилка и нож. Не могу себе представить, что это может быть.

Прим улыбнулась.

— Нет ничего таинственного в твоей вчерашней находке. Это открытая столовая.

— А, так ты знаешь о ней?

— Барбара Уоткинс ежедневно оставляет здесь еду для Лемми.

— Лемми?

— Он довольно эксцентричен, не любит закрытых помещений. Лемми не похож на других людей. О, не волнуйся! — быстро добавила Прим, увидев испуг на моем лице. — Лемми никогда никого не обидит. Он добрейшая душа. Иногда я думаю, что он самый лучший человек из всех, кого я знаю. Он, без сомнения, не сумасшедший. Он просто… другой. Лемми живет в лесу возле аббатства, но любит этот сад по ряду причин. Бар подкармливает его последние несколько лет, даже после того, как переехала в Хинток Коттедж. В изгороди между вашими участками есть отверстие. Бар спросила меня несколько дней назад, не будешь ли ты возражать против того, что она пользуется отверстием. Я ответила, что ты, без сомнения, не скажешь и слова.

— Конечно, я не стану возражать! — воскликнула я и задумалась. — Так это Лемми тот таинственный свистун, который преследовал меня?

Прим кивнула.

— Лемми обладает удивительной способностью имитировать звуки. Однажды я поставила магнитофон на подоконник. Я слушала Моцарта. Лемми сидел на дереве неподалеку. Он внимательно слушал. А когда музыка закончилась, воспроизвел мелодию, все, до единого звука, не сделав ни одной ошибки.

— Какого черта ты мне ничего не сказала?

— Я уже собиралась рассказать, но ты выглядела настолько зажатой и несчастной, что я побоялась усугубить твое состояние. Не всякий спокойно воспримет новость о человеке, который живет в лесу и может появиться из ниоткуда в любую минуту. Лемми выглядит довольно необычно. Он не стрижет волосы, а его ногти отросли до невероятных размеров. Бар необыкновенно добра с ним и время от времени пытается его приодеть. Но Лемми одевается, только когда у него соответствующее настроение.

Абсолютно голый человек, который бродит поблизости… Я боялась оглянуться, чтобы случайно не встретить сумасшедший взгляд, увидеть сквозь кусты горящие глаза. Я уже не считала, что владею садом безраздельно. Насколько я поняла, любой житель деревни волен был прогуливаться здесь, как у себя дома. Сама мысль о том, что за мной наблюдают, казалась невыносимой.

— Ты уверена, что он не агрессивен?

— Абсолютно. Если вы случайно встретитесь, то больше испугается Лемми. Не обращай внимания на его внешность. Постарайся говорить с ним ласково, тогда он, возможно, станет тебе доверять. Не волнуйся, все в порядке. Я очень люблю его.

— М-м, постараюсь. Думаешь, это Лемми посадил Макавити в коробку?

— О нет! Лемми обожает животных. Кроме того, Лемми никогда не зашел бы в хижину. Я уже говорила, у него фобия — он боится закрытого пространства.

— Ты хочешь сказать, что он живет в лесу даже зимой? Абсолютно голый?

— У него есть одеяла. Бар сшила ему накидку на курином пуху. Мне понадобился почти месяц, чтобы собрать достаточное количество этого чертового пуха.

Я засмеялась:

— Знаешь, это место замечательно подходит тому, кто изнемог от городских излишеств. Ну что ж, я буду говорить с ним как можно более мягко и постараюсь завоевать его расположение. Надеюсь, что он не набросится на меня внезапно и не поставит этим под угрозу нашу будущую дружбу.

По дороге к дому (я отправилась туда, чтобы взять спички для костра) я с опаской поглядывала по сторонам. Внезапно Макавити вышел из-за кустов мне навстречу. Я так высоко подпрыгнула от неожиданности, что напугала нас обоих. Предварительно очистив от паутины старую плетеную корзину, я положила в нее две чашки, молоко, сахар, плитку шоколада и несколько яблок. Внезапно воспоминание об Алексе пронзило меня. Я знала, что он презирает подобную простоту.

Находиться рядом с Алексом было сродни быстрому спуску на лыжах по снежному склону — очень весело, захватывающе, но чертовски опасно. Как все влюбленные, я до смерти боялась, что мое счастье недолговечно. Наши отношения дали крохотную трещину спустя всего лишь несколько недель после того, как Алекс сделал мне предложение. Эту размолвку нельзя было даже назвать ссорой.

В тот день стояла прекрасная солнечная погода, но Лондон задыхался от жары и выхлопных газов. Я решила взять альбом для набросков, корзину с провизией и поехать к морю, в Норфолк, просто чтобы насладиться прогулкой по побережью. Я позвонила Алексу и предупредила его, что вернусь поздно. Голос Алекса звучал раздраженно:

— Какого черта ты собираешься делать так далеко? Почему бы нам не проехаться в Кью, если тебе так хочется насладиться природой? Тогда мы сможем попасть к Стендингам на обед.

— Это не одно и то же. Я хочу видеть небо, облака, воду, чаек…

— Насколько я помню, за Кью сохранилась квота на облака и чистое небо. — Я услышала, как Алекс сказал несколько слов кому-то в комнате, а затем вновь заговорил со мной. — Моя секретарша говорит, что в парке в Кью плавают гуси и черные лебеди. Думаю, что там будет намного интереснее, чем в Норфолке.

— Я хочу повидаться с дядей Сидом.

— Ты не говорила, что у тебя есть дядя в Норфолке.

— Я тебе о нем рассказывала. Он брат моей мамы, владеет небольшой фермой.

— Ах да, я вспомнил.

Возможно, мне показалось, но я уловила ноту неодобрения в голосе Алекса.

— Мне хочется пройтись босиком по песку и поискать раковины, почувствовать запах соли и увидеть, как волны разбиваются о берег. Это может показаться ребячеством, но это именно то, что соответствует моему теперешнему настроению. Уверена, что вернусь вовремя, чтобы успеть переодеться к обеду.

— Ты права, твое желание действительно кажется ребяческим, даже несколько странным…

— Мне нужен глоток свежего воздуха.

— Но ты ведь не любишь деревню.

— Я никогда этого не говорила. У меня просто не было времени поехать туда.

— Мне не нравится то, что ты собираешься бродить где-то в одиночестве. Думаю, что мне стоит проехаться с тобой.

— Ты станешь скучать. Честное слово, со мной все будет в порядке.

— Я буду у тебя через полчаса…

Мы отправились в Норфолк на «роллс-ройсе», за рулем которого сидел Бакс — водитель Алекса. По дороге мы остановились пообедать в дорогом отеле. Ни я, ни Алекс больше не обмолвились о том, что я собиралась навестить дядю Сида. Когда мы доехали до соснового леса, который граничил с пляжем, Бакс остановил машину и вытащил из багажника два складных стульчика, раскладной столик и серебряное ведерко со льдом для шампанского. Как только мы прошли несколько сотен ярдов по направлению к воде, Алекс вспомнил нечто важное и немедленно вернулся к машине сделать пометку в блокноте. Я побрела в сторону моря в одиночестве. Под ногами хлюпала холодная вода. Влажный песок менял свой цвет под солнечными лучами от розовато-лилового до розового и золотого…

Когда я вернулась, Алекс был полностью поглощен работой. Я сократила прогулку, потому что чувствовала себя виноватой перед Баксом. Он сидел в машине, читал «Дейли Миррор» и, без сомнения, невероятно скучал. Интересно, слышали ли Алекс и Бакс крики чаек, видели ли они хоть что-нибудь вокруг себя? Бакс не снимал с головы фирменной фуражки. Его лицо загорело и обветрилось. По дороге домой Алекс ворчал не переставая. Он набрал песок в башмаки и чувствовал из-за этого дискомфорт. Оба, и Бакс, и Алекс, провели время бесцельно лишь для того, чтобы удовлетворить мой каприз. Кому я могла предъявить претензии?

Я возвращалась в бельведер очень медленно, держа в руках горячий чайник с чаем. Очевидно, крестная Виолы полагала, что термос слишком современен для нее. Прим разожгла огромный костер. Мы пили чай и смотрели на высокие языки пламени. Наши лица горели, а спины стали влажными под моросящим дождем и покрылись мурашками от холода. До появления центрального отопления подобные ощущения были знакомы каждому на протяжении холодных весенних месяцев. Лицо Прим казалось удивительно красивым при свете костра. Яркие блики играли у нее на щеках, заставляли искриться глаза и окрашивали волосы во все оттенки каштанового. Над коттеджем нависал огромный утес. По мере того как солнце садилось, голые ветви деревьев становились черными. Детали предметов казались зыбкими в призрачном свете заката. Хлоя и Бальтазар весело носились взад-вперед. Ужасный шум заставлял птиц подниматься в воздух и громкими криками выражать свое недовольство. Я наслаждалась прекрасным видом и сожалела о том, что потратила столько времени вдали от этих мест.

— Я не видела Гая уже два дня, — сказала я задумчиво, наблюдая, как картонные коробки меняют цвет в огне с красного на черный, а затем на серый. — Он написал в записке, что отправляется в Бексфорд продавать коров. Не уверена, что коров продают по воскресеньям.

— Я тоже сомневаюсь, но это так похоже на Гая. Он часто куда-то исчезает без предупреждения. — Прим колебалась. — Не сердись за то, что вмешиваюсь не в свои дела, но на твоем месте я бы не стала так близко подпускать Гая к себе. Он может очаровать любую — все Гилдерои таковы, — но его шалости всегда кончаются плохо. Иногда мне кажется, что Гай полностью лишен моральных устоев, иногда — что он безнадежно поверхностный. Но вдруг Гай ошеломляет проявлением чувствительности и понимания. Вероятнее всего, он осознанно избегает излишних волнений.

— Думаю, что он получил серьезную душевную травму в детстве, когда мать оставила их.

— Возможно, ты права. Но возможно, Гай просто заставляет тебя думать подобным образом. Странно, не правда ли? Большинство мужчин просты и прозрачны, но Гай — исключение из общего правила. Поэтому он и опасен.

— Он представляет опасность лишь для той женщины, которая попала под его чары. Я же его не боюсь.

— Но ты уже обезоружена… О, вижу, что ты не нуждаешься в совете. Я снова вмешиваюсь не в свои дела. Хочу тебе кое-что рассказать. У меня была короткая интрижка с Гаем. — Я изо всех сил старалась казаться удивленной, хотя с первого взгляда поняла, что между Гаем и Прим что-то было. — Я не была в него влюблена. Я ведь рассказывала тебе о своей любви, о крушении всех надежд.

— Надеюсь, что ты смогла излечиться. Ты ведь была так молода! У тебя должны были появиться другие мужчины.

— Нет. Я спала с несколькими, но никогда никого не любила. Никто из них не мог сравниться с ним. Я никогда не могла избавиться от мысли, что он был единственным мужчиной в моей жизни. Эта мысль стала настоящим наваждением. Вероятно, то, что он отверг меня, причинило слишком сильную боль.

Я немедленно подумала об Алексе. А если он не может разлюбить меня лишь потому, что я отвергла его? Как ужасно, если я навсегда лишила его способности любить. Я сразу же отогнала эту мысль прочь как заносчивую и глупую. Прим была ранимой невинной девушкой, Алекс, напротив, — опытным, зрелым и в меру циничным. А если бы Алекс отверг меня? Я даже не могла представить, что бы чувствовала в этом случае. С первой минуты нашего знакомства я видела, что его страсть ко мне является важным элементом наших отношений. То, что кто-то желает меня так страстно, казалось необычайно соблазнительным. Я покраснела, обнаружив в себе непростительную слабость, отвратительную черту под названием тщеславие.

Я склонилась над огнем, чтобы согреть руки.

— Думаешь, что неразделенная любовь является дополнительным стимулом для влюбленного?

— Ты имеешь в виду, что объект твоей любви кажется выше всех остальных? Но я действительно считаю, что он намного выше всех остальных, — Прим засмеялась. — Это и есть любовь. Ты никогда не смиришься с мыслью, что твои чувства могут быть отвергнуты. Ты убеждена: однажды он поймет, что не может жить без тебя. Это кажется настолько очевидным, предопределенным. Ты злишься из-за того, что он настолько слеп и ничего не замечает. Думаю, что я была близка к тому, чтобы возненавидеть его.

— Кажется, еще Ларошфуко сказал, что если смотреть на любовь со стороны, то она похожа на ненависть.

— А Овидий заметил, что любовь — это разновидность войны. Скорее всего, наши желания вызваны необузданным эгоизмом… Между нами ничего не было. Он был влюблен в другую женщину, а я старалась справиться с чувствами всеми доступными способами. Я испробовала все: пила; писала стихи о любви; переспала с Гаем. В конце концов, именно интрижка с Гаем оказалась наиболее эффективным лекарством.

В этот раз мое изумление было искренним:

— Как тебя понимать?

— Гай заставил меня волноваться о другом… Я спала с ним лишь однажды. Гай преследовал меня неделю, обволакивал комплиментами и беззастенчиво льстил. За мной никогда никто не ухаживал подобным образом. Я чувствовала себя одинокой, покинутой и от всей души желала забыть обо всем. Кроме того, я была невинной девушкой и хотела поскорее лишиться девственности. Я подумала: какого черта, что я теряю? Думаю, что Гай сделал все правильно. Я была слишком неопытна, чтобы оценить его умения, но возненавидела себя за то, что случилось. Я чувствовала себя так, как будто была жестоко отброшена на огромное расстояние от всего того, что любила, от всего того, во что верила. Гай нежно целовал меня и говорил, что я была необыкновенно хороша и доставила ему невероятное удовольствие. Он говорил искренне, с энтузиазмом. Мне же хотелось выть от отчаяния. Я подумала, что чувствовала себя так плоха лишь потому, что это был мой первый сексуальный опыт.

Я сказала себе, что должна выбросить из головы старую любовь и посвятить всю себя без остатка новому чувству. Кроме того, Гай был самым привлекательным мужчиной на много миль вокруг. Но у меня ничего не получилось. — Прим посмотрела на меня. В ее глазах затаилась усмешка. Я не понимала, она смеялась над собой или над Гаем. — Гай неожиданно уехал в Шотландию в гости к родственникам. До его отъезда мы строили грандиозные планы. Я с нетерпением ждала его возвращения. Местные парни приглашали меня составить компанию на ежегодном охотничьем балу. Но я отвечала, что появлюсь там лишь вместе с Гаем. Я убедила отца увеличить мое денежное довольствие, чтобы я смогла купить билеты для нас обоих. Время шло невероятно медленно. Я вся превратилась в ожидание.

Мне не терпелось похвастаться победой над самым привлекательным холостяком в Южном Дорсете. До этого момента моя репутация оставалась незапятнанной, чистой как слеза. Я купила новое платье, в котором выглядела удивительно стройной и красивой. В модном салоне в Торчестере мне подстригли челку и завили волосы. — Прим снова засмеялась. — Помнишь эту ужасную моду? День шел за днем. Я не отходила от телефона, потому что боялась пропустить звонок. Чертов телефон все никак не звонил. Отец сказал, что заплатил за билеты, и настоял на том, что подвезет меня. Я вошла в зал с замиранием сердца, чувствуя себя разгневанной и несчастной одновременно. Первым, кого я увидела, был Гай. Он мило ворковал в углу с Таней Хэйтроп. Чувство унижения, которое я испытала, трудно передать словами. Остаток вечера я провела в одиночестве, отбиваясь от пьяных ухаживаний Джеффри Сирла.

— О, Прим, какое это мучение — быть молодой и неопытной!

Прим согласно кивнула.

— Это все было… Я плакала часами и долго не могла избавиться от наваждения. Гай вконец обнаглел — он попытался подобраться ко мне еще раз. Это произошло спустя пять лет после случая на балу. Он выглядел настолько потерянным после того, как я послала его куда подальше, что мне не удалось сдержать смех. Это обескуражило Гая еще больше.

Я тоже засмеялась. Рассказ о юношеских страданиях тронул меня до глубины души. В то же время я понимала, что Прим хочет предостеречь меня, чтобы я не попалась в ловушки, расставленные Гаем. Холодный ветер поднял искры и горящие куски картона высоко вверх, угрожая самому существованию хижины. Мы разгребли поленья из центра костра и собрали вещи в корзину. Спасительный дождь затушил тлеющие угли. Прим должна была уходить. Она пообещала заменить Свитена, который лежал в постели с тяжелой простудой. Ей предстояло провести урок библейского чтения.

— Это пустая трата времени. Только миссис Морис и Том Брауз приходят послушать. Каждый из них знает Библию от Бытия до Откровения назубок. Им нравится демонстрировать свои знания друг перед другом. Но Свитен просил так жалобно, что я не могла отказать. Берил могла бы прекрасно справиться, но по понедельникам она гладит облачение Свитена и другое церковное тряпье. Кажется, в Книге Плач Иеремии говорится о злоключениях, страданиях и горечи. Это точь-в-точь о Берил.

— Боюсь, что плохо знаю этот раздел. Это мне нужны уроки по изучению Библии больше, чем кому бы то ни было. Но… — я запнулась и быстро добавила: — Я хочу пораньше лечь, чтобы чувствовать себя свежей завтра утром.

— Мы заканчиваем в восемь. Как рано ты собираешься ложиться? Нет, нет, я просто пошутила. В твоем присутствии я бы не смогла сохранять серьезное выражение лица. Представляю, как миссис Моррис с триумфом говорит: «Извините меня, мистер Брауз», и не могу удержаться от смеха.

Мы вернулись в коттедж, вымыли чашки и в сопровождении собак направились к телефонной будке. Прим и Бальтазар пошли в Ярдли Хауз, в то время как я пыталась убедить Хлою спокойно Меня ждать, Лежа на зеленой траве. Одно из стекол в будке было выбито. Дождинки попадали мне на спину. Кто-то прилепил кусок Жевательной резинки к телефонной трубке. Набирая номер, я старалась держать трубку как можно дальше от лица. На том конце линии долго никто не отвечал, слышались только протяжные гудки. В тот самый миг, когда я уже собиралась уходить, Виола наконец взяла трубку.

— Алло!

— Здравствуй, дорогая. Это я, Фредди.

Некоторое время Виола молчала, а затем сказала изменившимся голосом:

— А, это ты, Марджори. Как поживаешь?

— Это Фредди! — произнесла я громче. Жевательная резинка оказалась в опасной близости от моих губ. — Я получила твое письмо и хочу сказать, что обо мне не стоит беспокоиться. Отправляйся во Флоренцию с Джайлсом, ни о чем не переживай. Мне нравится здесь. Дорсет — самое странное и прекрасное место из всех, где я побывала. Жаль, что ты не видишь эту красоту…

— Хорошо. Понятно, — голос Виолы звучал странно, как бы издалека и без эмоций. — Рада, что ты довольна… — пауза. — Извини, Марджори, я не могу сейчас разговаривать, — Виола делано рассмеялась. — У меня гости…

В ту самую минуту, когда я поняла, что Виола собирается сказать, раздался шум борьбы и крик Виолы:

— Нет, отдай немедленно!

В трубке раздался мужской голос:

— Фредди! Это ты? Что за черт, во что ты играешь со мной? Где ты?

Я выронила трубку и будто зачарованная смотрела, как она размеренно качается на длинном шнуре. Голос Алекса приглушенно звучал в тесноте телефонной будки. Я оцепенела — это был шок. Немного придя в себя, я с силой повесила трубку, выскочила наружу, хлопнула дверцей и бегом помчалась к коттеджу. Действительно, какого черта я играю с Алексом? Эта мысль не давала мне покоя.

Сердце билось так сильно, что я едва не потеряла сознание. Я была в ужасе. Но почему? Нас с Алексом разделяло расстояние в сотни миль. У него не было ни малейшего шанса проследить, откуда был сделан звонок. Не так давно с этим мужчиной я собиралась провести остаток своих дней, но сейчас звук его голоса пугал меня, словно это был голос самого Сатаны, который раскрыл дверь в преисподнюю и приглашал меня прыгнуть в кипящее варево.

Я вернулась в Заброшенный Коттедж. Деревья махали ветвями и стонали, уклоняясь от порывов холодного ветра. Вдалеке раздался отрывистый лай лисицы. Я чувствовала себя разбитой, изможденной и злой одновременно, но не могла понять, на кого больше злюсь, на Алекса или на себя…

Глава 19

Я не знаю, как долго сидела у окна и смотрела на ночную долину. Нотки отчаяния в голосе Алекса не давали покоя. Но теперь сомнения, которые мучили меня, отступили. Я уже твердо знала, что поступила абсолютно правильно, порвав с Алексом. Если бы я уступила и вышла за него замуж, то наша совместная жизнь превратилась бы в ад. Вырваться из этого ада было бы неимоверно трудно.

Когда совсем стемнело и уже невозможно было ничего разглядеть, я разожгла огонь в камине и поднесла спичку к газовому фонарю. Комната немедленно наполнилась мягким светом. Даже если я вернусь в Лондон, то долго не смогу привыкнуть к холодному свету электрических ламп.

Я разложила остатки мяса в мисочки для животных. Хлоя умяла свою порцию в несколько глотков, но Макавити снова куда-то исчез. Помня о событиях вчерашнего дня, я не на шутку встревожилась. Открыв заднюю дверь, я громко позвала кота несколько раз. Ответа не последовало. Я позвала громче. На этот раз в ответ раздался кашель. Я напряженно уставилась в темноту.

— Это не кашель виновен в том, что она покинула дом. Ее положили в гроб и вынесли, — раздался из-за куста напротив высокий голос, а затем хихиканье.

Моей первой реакцией был испуг. Я не рассчитывала встретиться с Лемми в темноте. Чтобы осветить пространство перед домом, я распахнула дверь пошире. Прим сказала, что с Лемми следует разговаривать спокойно, не повышая голоса. Так как мне не каждый день встречались голые незнакомцы, я предпочла не опускать глаз.

— Пожалуйста, выходи. Не веди себя, как глупец. Я очень хочу с тобой познакомиться.

— Пажялюста, виходи, — передразнил он меня.

Меня начала утомлять его манера поведения.

— Не веди себя, как глупец! — произнесла я более настойчиво. — Если ты будешь продолжать прятаться, то я вернусь в дом. Мне холодно.

В ответ раздалось хихиканье. Я чувствовала, что начинаю злиться. Решительным шагом я направилась к кусту и резко раздвинула ветви. Три пары глаз смотрели на меня. В одних глазах читался нескрываемый страх. Их владелец открыл рот и заплакал.

— Хорошо, хорошо, — сказала я успокаивающе. — Пойдемте отсюда.

— Это наш сад, — сказал самый старший ребенок, выпячивая нижнюю губу.

— Но теперь сад принадлежит мне, — ответила я и тут же спохватилась, поймав себя на невольной лжи. — Идите за мной. И ради Бога, заставьте его замолчать.

— Это не он, — пояснил третий ребенок. — Это она.

— Очень хорошо. Как ты думаешь, она хочет печенья?

Плач прекратился как по команде. Все трое, ломая ветви, вылезли из кустов.

— У тебя только одно? — спросил старший.

Белки его глаз сверкнули на темном от грязи лице. У него был плоский, как у боксера, нос и большие, торчащие в стороны, уши.

— Одно печенье? Нет, у меня хватит на всех.

— Печенье! — всхлипнула девочка.

Она выглядела довольно странно. Детская шерстяная шапка, маленькая для нее, была завязана под подбородком. Козырек скрывал лоб. Видны были только нос и блестящие глаза. На девочке было мешковатое, не по размеру, джерси. Длинные рукава свободно болтались, потрепанная юбка свисала до колен.

— Печенье, — еще раз повторила она.

В ее голосе было столько отчаяния, что я немедленно спрятала улыбку.

— Сначала вы должны рассказать, что сделали с моим котом, — обратилась я к мальчику.

— Ничего. Мы не видели вашего кота.

— Разве это не вы посадили его в картонную коробку вчера вечером?

— Он был нашим пленником, — сказала вторая девочка. Она была такой же растрепанной, как и другие дети, но говорила спокойно. — Мы собирались отпустить его, через некоторое время…

— Вы поступили плохо. Животные не любят, когда их сажают в картонные ящики. А если бы вы забыли о коте? Он мог бы погибнуть от голода и жажды.

— Кот был нашим пленником, — снова сказала девочка. — Мы играли в ковбоев.

— Мы не видели никакого кота, — настаивал мальчик.

Он поднес большой палец ко рту, а затем быстро спрятал руку за спину.

— Отлично, — я постаралась изобразить на лице свирепость. — Никакого печенья, пока вы не скажете, где кот.

Младшая девочка стала рыдать так громко, что мне пришлось закрыть уши руками.

— Честное слово, мы не видели кота сегодня! — сказала девочка постарше и потянула меня за рукав. — Мы пришли позже, чтобы выпустить его, но все наши вещи уже вынесли из хижины, а кот исчез.

Я не знала, верить ей или нет, но малышка рыдала так отчаянно, что я сдалась. Я пригласила детей в дом и заставила всех вымыть руки. Чайник горячей воды и неоднократное намыливание понадобились, чтобы привести ладони детей в относительно чистое состояние. Мне пришлось держать малышку под мышкой и насильно намыливать ее красные, покрытые трещинами руки. Она отчаянно сопротивлялась и вопила изо всех сил, требуя печенье. Пот заливал мне глаза, я едва с ней справлялась.

— Пожалуйста, — я высыпала горсть шоколадного печенья на тарелку. Мальчик схватил сразу два, запихнул в рот и посмотрел на меня с вызовом.

— Это невежливо, Уилл. Ты ведь не грузчик, — сделала ему замечание старшая девочка. — Это тебе, Титч, — добавила она и подала кусочек печенья малышке. Малышка перестала визжать, поднесла печенье к губам и стала сосать его, посматривая на меня округлившимися глазами. Голые ноги ребенка от щиколоток до колен были покрыты толстым слоем грязи.

— Спасибо большое, мисс, — сказала старшая девочка и взяла печенье для себя.

Она проглотила его очень быстро и уставилась на тарелку.

— Хочешь еще? — спросила я.

Она посмотрела на меня с недоверием.

— Можно?

— Конечно, — меня тронули неприкрытое желание в ее глазах, а также нетерпеливое движение рукой над тарелкой, пока она ждала моего разрешения.

Мне не часто доводилось общаться с детьми, но даже мой скудный опыт подсказывал, что поведение этих детей не было типичным.

— Могу я погладить вашу собаку, мисс? Какая она милая! — девочка наклонилась и похлопала Хлою по спине.

Шоколадные пятна отпечатались на блестящей шерсти собаки. Хлоя сделала шаг по направлению к ребенку. Она не сводила глаз с печенья, но отчаянный вопль остановил собаку.

— Угощайся, Уилл, — сказала я мальчику.

Он взял одно печенье, проглотил его и стал молча смотреть на меня.

Малышка плюхнулась на пол и вытянула ноги. Она продолжала сосать печенье, пока оно не превратилось в коричневую массу. Девочка завопила вновь. Хлоя скрылась в гостиной. Испытывая чувство вины, я дала малышке еще одно печенье, хотя вместо печенья ей следовало бы предложить протертое яблоко или морковное пюре — все то, что едят малыши в этом возрасте.

— Надеюсь, что ваша мама не станет сердиться, когда узнает, что вы съели так много сладкого? — спросила я, протягивая тарелку очередной раз.

— Она не будет возражать, — сказала девочка. — Маме все равно, что мы едим, особенно, если нас угощают.

— У всех у вас одна мама?

— Да, — хором ответили дети, не отрывая взглядов от последнего печенья.

— Хотите тост?

Двое старших с готовностью кивнули. Малышка была погружена в собственные мысли. Она была измазана шоколадом с ног до головы, шоколад был даже у нее на бровях. Я отрезала кусок хлеба от буханки, которую купила сегодня в Торчестере, и насадила его на вилку.

— Вы обедали сегодня?

— Не-а. Мама снова больна. Она не выносит запаха еды, когда болеет. Она говорит, что чувствует, словно кто-то вставляет ей пальцы в глотку.

Возникла пауза.

— Что с вашей мамой? Ее навещает доктор?

— Мама не любит докторов. Она говорит, что доктора приходят лишь для того, чтобы все вынюхивать. Точно так же, как и эта странная леди…

— Ты имеешь в виду социального работника?

— Мама говорит, что мы не должны пускать ее в дом. Она хочет разогнать лучших маминых друзей.

— Я не пущу ее в дом, — заявил Уилл. Он широко расставил ноги, поднял кулак и скривил лицо в устрашающую гримасу. Я дала ему намазанный маслом тост. Уилл откусил порядочный кусок со свирепым рычанием. — У тебя нет джема? — спросил он и вытер лоснящиеся губы и щеки тыльной стороной кисти.

— Нет, а ты не делай так. Постарайся откусывать меньше хлеба, тогда масло не будет размазываться по всему лицу.

Я попыталась вытереть его лицо влажной салфеткой, но Уилл увернулся, сделал несколько шагов назад и доел тост на безопасном расстоянии.

— Кто лучший друг вашей мамы? — спросила я у девочки.

— Вод Ка. Мама должна пить водку для здоровья. Только она осталась верным другом…

— Как тебя зовут?

— Френки. Это сокращенное имя от Франсез. Мама была влюблена в парня по имени… — девочка запнулась на минуту, пытаясь освежить в памяти имя, — …Френки Уорн. Она хотела назвать Уилла в его честь, но отец запретил. Ему нравилось имя Уильям. Тогда мама назвала меня в честь Френки, потому что отец ушел к этому времени из дому. Спасибо большое, — она взяла тост, который я предложила.

Я чувствовала себя немного виноватой, расспрашивая девочку. Она слишком охотно выдавала семейные тайны. Девочка съела тост, аккуратно откусывая крохотные кусочки и облизывая губы, затем посмотрела на меня, словно рассчитывая увидеть в моих глазах одобрение. У нее были длинные грязные волосы, острый нос, выступающий вперед подбородок и глубоко посаженные глаза. Оторвав взгляд от меня, девочка с любопытством осмотрела кухню. Она фиксировала взгляд на каждой мелочи, словно собиралась все тщательно запомнить. Выражение тревоги в ее глазах придавало привлекательности маленькой лисьей физиономии. Я улыбнулась.

— Как вас зовут, мисс?

— Фредди.

Уилл захохотал.

— Не обманывайте. Фредди мужское имя.

— Ты грубиян, Уилл, — осадила его Френки. — Ну и что? У меня тоже мужское имя. Как звучит ваше полное имя, мисс?

— Эльфрида.

— Эль-фри-да, — произнесла Френки нараспев. — Это имя для леди. А разве этот дом годится для леди? — Она озадаченно обвела взглядом кухню.

— Не думаю. Это обычный коттедж. Как ты думаешь, какой должна быть настоящая леди?

— Мама однажды видела настоящую леди. Она ехала в автомобиле. На ее голове была шляпа, а на руках белые перчатки. Мама была вынуждена слезть с велосипеда и прижаться к обочине, чтобы большая черная машина могла проехать. Леди приветственно помахала ей рукой. Мама сказала потом, что если б она была рождена в перчатках и шляпе, то ей не понадобился бы лучший друг.

Уилл снова захохотал.

— Большая машина! Ты, глупая девчонка! Машина называлась «роллс-ройс». — Уилл скрестил руки на груди и скорчился от смеха. — Большая машина! Ха-ха-ха…

— Заткнись, ты! — закричала Френки. Ее лицо потемнело от гнева. — Ты ужасный мальчишка, ты ничего не знаешь. Ты думаешь, что самый умный. — Она открыла рот и показала Уиллу язык, затем взглянула на меня и прикусила губу.

— Давайте не будем ссориться, — сказала я, автоматически копируя тон старой школьной учительницы. — Кто желает еще тост? О Господи! Что происходит с малышкой?

Малышка слегка наклонилась вперед и устрашающе покраснела. Уилл сказал:

— Фу, она воняет, — и открыл входную дверь.

— Она наполнила пеленку до краев, — Френки посмотрела на меня, удивленная моим невежеством. — Мы не взяли запасной. Не думаю, что у вас есть пеленки.

— Нет, — растерянно протянула я. — Что мы будем делать?

— Нам нужно снять с нее грязную пеленку. Малышке придется возвращаться домой с голой задницей. У вас есть пластиковое ведро?

Я нашла ведро и вручила его Френки. Та стала возиться с малышкой, которая снова начала визжать и брыкаться. Уилл вышел на улицу. Я хотела было последовать за ним, но подумала, что нечестно оставлять Френки одну в такой ужасной ситуации. В конце концов нам удалось стащить с малышки пеленку и обмыть ее красную попку в раковине под струей теплой воды. Когда мы закончили, я чувствовала себя постаревшей и вымотанной до предела.

— Почему бы тебе не выбросить эту жуткую пеленку? — Я указала на пеленку, всю испачканную испражнениями.

— Рут убьет меня за это. У нас и так не хватает пеленок.

— Кто такая Рут?

— Моя старшая сестра. Она не выходит играть с нами, а ухаживает за мамой. Маму преследуют страхи. Только Рут может: ее успокоить.

Бедный ребенок! Ухаживать за мамой, которая страдает белой горячкой, — что может быть ужасней?

— Сколько лет Рут?

— Двенадцать. Уиллу десять, мне восемь, а Хелен исполнилось восемнадцать месяцев. Мы называем ее Титч.

— Элен… Какое красивое имя.

— Не Элен, Хелен. Имя начинается на букву «х».

— Понятно, Хелен. Давай подумаем, как вам добраться домой.

Губы Френки задрожали.

— Я не хочу уходить, мисс. Мне нравится здесь. Даже если у вас нет холодильника, тостера. Думаю, что и маме очень бы у вас понравилось.

— Хорошо, когда твоей маме станет лучше, она сможет прийти ко мне и увидеть, как я живу. — Я ненавидела себя за то, что выдавила приглашение с такой неохотой.

— О, мама никуда не выходит. — Я почувствовала укол совести, так как девочка пыталась меня успокоить. — Она не встает с кровати уже несколько дней.

— Кто же заботится о вас тогда?

— Рут.

— А ваш отец?

— Мама выставила его навсегда. Последний раз, когда он приходил, мама забеременела Титч. Она сказала, что отец не годится ни на что, кроме как осеменять женщин.

Мы завернули Титч в старое махровое полотенце, которое я нашла в кладовой. Я попыталась отчистить девочку от шоколада и поправила шапку на ее голове.

— Не знаю, как нам удастся пронести малышку по мостику и взобраться на крутую насыпь.

— Мы никогда так не ходим. Есть проход между деревьями.

— Ты хочешь сказать, что вы молчали каждый раз, когда я рисковала сломать шею, взбираясь и опускаясь по склону и на цыпочках передвигаясь по узкой доске? Почему вы не подсказали мне, что существует другая дорога?

Я поняла почему спустя несколько минут, когда луч фонарика осветил тоннель между деревьями. Дно тоннеля представляло собой зловонное русло ручья, покрытое липкой грязью.

— Мы сами прорубили тоннель, — сказала Френки не без гордости. — Уилл срезал ветки. Теперь, чтобы пройти, нужно лишь немного наклониться. Летом здесь сухо и прохладно.

Мне пришлось наклониться довольно низко. Колючки царапали лоб. Короткие ветки норовили хлестнуть по глазам. К счастью, глубина ручья не превышала нескольких дюймов. Я прижала Титч к себе и балансировала с ней на зыбкой поверхности. Хорошо, что Титч не предпринимала попыток вырваться и вела себя довольно спокойно. Расстояние было в три раза длинней привычного пути. Я вспоминала о препятствиях, к которым уже привыкла, почти мечтательно.

Когда мы достигли вершины холма, мои мышцы были напряжены и болели. Я передала Титч Френки. Уилл куда-то исчез. Хлоя игнорировала уговоры Френки и держалась рядом со мной. Ночь была темной — клубящиеся тучи закрывали луну. Фонарик осветил лужу, которая покрылась рябью под порывами ветра. Мы ускорили шаг. Вскоре Френки стала задыхаться, и мне снова пришлось взять ребенка. Нежные маленькие ручки обвились вокруг шеи. Время от времени я чувствовала ее влажные губы на своем лице. Малышка пыталась сосать мою щеку. Френки шла рядом, освещала фонарем дорогу и болтала без умолку.

— Уилл говорит, что на этом холме живут крокодилы, но я ему не верю. — Тем не менее Френки придвинулась ко мне ближе, когда от порыва ветра зашумели деревья. — Можно я приду к вам еще раз? Я не возьму с собой Уилла, но мне придется прихватить с собой Титч. Рут не справится с мамой и Титч одновременно.

— Думаешь, Уилл захочет прийти?

— Не знаю. Наверное, если будет что пожрать. Я думала, что ты не любишь мальчишек.

— Я не имею ничего против них.

— Можно нам прийти завтра?

— Завтра я ухожу на работу. У меня новая работа. — Затем, вспомнив, что дети голодны, добавила: — Хорошо. Завтра в пять часов. Я куплю что-нибудь к чаю.

— Здорово, — и через паузу: — Мы ничего не делали с твоим котом, честно. Я больше не позволю Уиллу трогать его. Мне так жаль, что мы засунули его в коробку!

— Ничего страшного. Замечательно, что ты поняла: так поступать нехорошо…

— Мы здесь живем, — прервала меня Френки. Я не увидела ни огней, ни других признаков обитания человека.

— Проводить тебя до двери?

— Нет, мама услышит твои шаги. Мама приходит в ярость, когда кто-то слоняется поблизости. Ей кажется, что люди приходят, чтобы разнюхивать. Отдай мне Титч.

Я передала спящую малышку на руки Френки:

— Тогда до свидания.

Френки не ответила. Она молча скрылась со своей ношей в темноте. Я поплелась домой, обдумывая на ходу услышанное от девочки. Ее жизнь казалась невыносимой: мать, которую преследуют кошмары, и старшая сестра, щедро раздающая тумаки, стоит только выбросить грязную пеленку. Брат Уилл агрессивный мальчик и занят только собой. Его не беспокоило, как сестра доберется домой с тяжелой ношей. Слишком много проблем для восьмилетней девочки. Я пыталась вспомнить, какой была в этом возрасте. Единственное, что пришло в голову, — это что я вряд ли смогла бы так заботиться о себе и о других, не считая мою несчастную маму.

Мне необходимо немедленно сообщить обо всем социальным службам. Вероятно, детей заберут и поместят в приют. В газетах я читала жуткие истории о сиротских приютах: родственников разделяли; немногочисленный персонал не справлялся с воспитанниками; дети подвергались физическому и сексуальному насилию… Но, с другой стороны, в приюте достаточно еды и всегда чистая постель. Что более важно? Инстинкт подсказывал, что для детей нет никого лучше матери, если только их не избивают по поводу и без. Я решила, что не стану ничего предпринимать, пока не посоветуюсь с Прим.

После ужина я снова вспомнила о Макавити. Судьба кота теперь меня тревожила меньше, чем судьба детей. Я почти поверила Френки. Но в таком случае куда запропастился кот? Радостное мяуканье приветствовало меня, когда я стала подниматься по лестнице. Предо мной предстала такая картина: лоснящееся тельце кота свернулось клубком на кровати, голова покоилась на подушке. Когда я наклонилась, кот заурчал и лениво вытянул лапу. Его глаза оставались закрытыми. Он просто не был голоден. Характер животного изменился. Из вечно голодного худого проныры кот превратился в избалованного домашнего любимца. Его животик округлился, пушистая шерстка блестела. Я решила: ни за что не отдам его в суровые руки Берил. В крайнем случае заберу кота с собой в Лондон.

Глава 20

— Фредди, сюда!

Я стремительно бросилась на зов, ломая упругие ветки кустов.

Алекс стоял, прислонившись спиной к могучему стволу. Зеленая крона нависала над его головой, легкий ветерок играл волосами. Он выглядел помолодевшим и счастливым. Никогда я не видела столько радости в его глазах. Ягненок играл у его ног, птицы со щебетанием кружились над ним. Алекс ослепительно улыбался.

— Иди ко мне, дорогая!

Мое сердце сжалось от сострадания. Сколько горя я ему доставила! Алекс протянул руки, и я оказалась в его объятиях. Он наклонил голову поцеловать меня, но в тот самый момент, когда наши губы встретились, Алекс со стоном отпрянул. Я с ужасом наблюдала, как его губы покрылись волдырями, а кожа вздулась и стала слазить, словно кто-то облил его кислотой. Его глаза были полны страдания. Он ссохся и уменьшился до размеров ребенка. Стон превратился в пронзительный визг, который трансформировался в звон будильника…

Ужас, который внушил мне сон, не отступал еще три четверти часа, пока я мылась, одевалась и грела воду для чая. Дасти ничего не сказал о ленче. Я завернула несколько сандвичей, пару яблок и, немного подумав, прихватила упаковку шоколадного печенья. Рыбацкий свитер царапал тело, а плащ казался довольно тяжелым. Я почесала за ухом спящего Макавити и отправилась на мельницу в сопровождении Хлои.

Утро было холодным после морозной ночи. Покрытый инеем гравий хрустел под ногами. Лужи замерзли и сверкали на солнце. Птиц не было слышно, ни одной не было видно в белом холодном небе. Стебельки примулы склонились под тяжестью намерзшего льда. Когда часы пробили восемь, я стояла перед дверью мельницы. Никто не отозвался на стук. Я вошла внутрь.

Шум бегущей реки, которая текла рядом, здесь был слышнее. Эхо отражалось от каменных стен и пола. Металлические колеса — одно вертикальное и два горизонтальных — со скрежетом вращали деревянную ось обхватом с туловище человека. За колесами темнела невысокая каменная стена, а за ней виднелся массивный, пятнадцати футов в диаметре вал. Вал был сердцем мельницы. Его черная влажная поверхность была густо укрыта водорослями. Ревущий поток вращал колесо. В воздухе стояло облако из сверкающих водяных брызг.

Мучная пыль делала краски мутными. Воздух, казалось, состоял из движущихся частиц. Крутая лестница без перил вела на второй этаж. Я посмотрела наверх. Нога Дасти показалась на верхней ступеньке. Несмотря на свою кажущуюся неловкость, Дасти спустился с невероятной быстротой и посмотрел на часы. Затем он увидел Хлою.

— Ты привела собаку. Если она будет охотиться на крыс, то пусть остается.

Я пристально посмотрела на Хлою, пытаясь внушить ей, что если она станет ловить крыс, то сделает доброе дело для нас обеих.

— Пожалуй, начнем, — Дасти указал на деревянный желоб, который шел от вращающихся колес. — Мука сыплется очень быстро. Пристегни мешок к желобу. Когда мешок наполнится, перекроешь подачу муки, — Дасти указал на рычаг, — и поставишь мешок на тележку. Полные мешки складывай возле двери. Возьмешь шило и, пока будет наполняться мешок, зашьешь предыдущий. Ты должна шевелиться и не зевать. Понятно?

— Когда мешок наполнится, я должна перекрыть подачу муки этим рычагом? — Мука уже покрыла меня с ног до головы, пристала к ресницам, проникла в ноздри и щекотала глотку.

— Дернешь его вверх, и желоб перекроется, — рявкнул Дасти, откашлявшись. — Не дергай рычаг резко — вся мука окажется на полу. Опускай его постепенно. — Я пыталась отряхнуться от муки, но она намертво въелась в мою одежду. — Не стоит беспокоиться из-за этих лохмотьев, — сказал Дасти. — Я пока пойду наверх и начну молоть…

Дасти потянул за металлическую рукоятку. Колесо стало крутиться быстрее, вода еще больше вспенилась. Рев вращающихся механизмов больно отдавал в ушах. Я потянула рычаг вниз. Поначалу по желобу потекли тонкие струйки муки, но вскоре это уже был поток. Мешок мгновенно раздулся.

Как только мука наполнила мешок, я перекрыла желоб и подкатила тележку. Пот заливал глаза, пока я с натугой катила тачку по неровному полу в другой конец комнаты. Потом я узнала, что тележка весит около ста килограммов. Я побежала назад, пристегнула к желобу очередной мешок и опустила рычаг. Не успела я зашить первый мешок, как второй уже был полон до краев. Намучившись с тележкой, я кое-что придумала: тележку следует подставлять под мешок, пока он еще пустой.

Мне стало жарко от напряжения. Я сбросила плащ и продолжила работать налегке. Но я плохо справлялась с шилом. Я не успевала зашивать мешки. Из переполненного пятого уже выбегала наружу мука, а я все еще зашивала второй. Разнервничавшись, я проколола палец острым шилом. Когда Дасти спустился вниз Посмотреть, как идут дела, я сгорала от стыда. Меня смущали рассыпанная мука на полу и пятна крови из пораненного пальца.

Дасти, казалось, получал удовольствие, видя мою растерянность.

— Ты проколола руку? Я так и знал. Я знаю, что бывает, когда оставляешь бабу одну, без присмотра.

Дасти замедлил движение жерновов. Те завизжали. По желобу катились тонкие струйки.

— Пусть пока постоит. Разве зашивать мешки так сложно?

Дасти взглянул на два мешка, которые я кое-как зашила.

— Делай большие стежки. Посмотри, вот так, — ловкими движениями Дасти соединил мешковину. — Возьми совок и подмети. Высыпь муку с пола в следующий мешок. — Дасти подал мне метлу.

— А как же кровь на полу? Ты не боишься, что она запачкает муку?

— Это фуражная мельница. Мука пойдет на корм скоту. Уже более двух лет мы не поставляем муку для пекарен. Люди в наше время хотят покупать муку без пшеничных зародышей, мягкую, белую, упакованную в пластиковые пакеты. Сейчас только большие мельницы поставляют муку для пекарен. Мастер Гай поговаривает о том, чтобы закрыть мельницу. Когда был жив мой дед, мельница была сердцем деревни, а церковь — душой… Женщина опять заставляет меня бесполезно тратить время! Когда я спущусь в следующий раз, пол должен быть чистым. Или мне придется остановить мельницу…

Следующие два часа я работала не разгибая спины. Я, приловчившись, стала зашивать мешки гораздо быстрее. В какой-то момент я поняла, что совсем не обязательно концентрироваться мыслями на работе. Я позволила мыслям уплыть далеко. Я улыбнулась, представив, в какой ужас пришел бы Алекс, увидев меня раскрасневшейся, растрепанной, в скверной одежде и покрытой с ног до головы мукой. Он, вероятно, решил бы, что я сошла с ума.

Когда я впервые мысленно обвинила Алекса в высокомерии, то вынуждена была признать, что он, будучи старше меня на двенадцать лет, гораздо опытней и знает намного больше, чем я. Мне казалось, что его властолюбие предопределено свыше. На самом деле я находила его властность привлекательной. Но время шло, его чары постепенно теряли силу.

Поначалу наши стычки носили настолько тривиальный характер, что я даже не обращала на них внимания. Однажды Алекс дал нагоняй клерку в моем присутствии за то, что у того были недостаточно чистые ногти. Тед всегда был дружелюбен и развлекал меня разговорами каждый раз, когда я приходила навестить Алекса. Он явно чувствовал себя униженным. Позднее, когда мы садились в такси, я выразила несогласие с деспотическими замашками Алекса. Он ответил, что старается быть требовательным к персоналу не более, чем к себе, и отметил, что уделяет намного больше времени работе, чем его сотрудники, но никогда не позволяет себе явиться в офис с грязными ногтями. Отчитать служащего было просто необходимо. «Но не в моем присутствии», — возразила я. Алекс взял меня за руку и со вздохом пояснил, что как раз мое присутствие заставило незадачливого клерка запомнить урок навсегда. После этого случая наши отношения с Тедом изменились. Мы оба чувствовали себя несколько скованно. Словно мы пытались забыть дружеские отношения. Тед никогда больше не осмеливался посмотреть мне в глаза.

Нельзя сказать, что Алекс бесчувственный или эмоционально глухой человек. Он старался контролировать себя, но в основном его усилия были направлены на то, чтобы контролировать поведение других людей. Стремление к успеху настолько поглощало Алекса, что все, кто имел с ним дело, должны были становиться идеальными, превосходящими по всем качествам заурядных людей. Поначалу я восхищалась стремлением Алекса к совершенству. Он разбирался во всем, начиная от музыки Генделя и заканчивая рисунками на спичечных коробках. Но когда его требовательность была направлена не на себя самого, а на других, я ощущала беспокойство.

Я замечала: наши отношения казались безупречными лишь потому, что Алекс управлял ими. Он решал, куда мы пойдем, с кем будем встречаться и как проведем время. Алекс вроде бы и советовался со мной, лишь высказывал свое мнение, но в такой форме, что я не могла настаивать на своем. Его друзья были интересными людьми, места, которые мы посещали, были великолепны, вместе нам никогда не было скучно. Кроме того, Алекс полагал, что новые знакомства пойдут мне на пользу, расширят мой кругозор. Но главной причиной наших многочисленных визитов было стремление Алекса показать себя во всей красе. И конечно, наши развлечения требовали огромных расходов. Мне было приятно получать дорогие украшения и туалеты в подарок. Мне нравилось жить в дорогих отелях, но я все же не чувствовала себя комфортно в роскошных апартаментах.

Алекс часто повторял, что неотъемлемой частью любовных отношений является знакомство с прошлым партнера. Для меня его откровения послужили настораживающим сигналом, к тому же мне совершенно не хотелось выслушивать рассказы о его бывших подругах. Алекс полагал, что я буду ревновать его к прошлому, поэтому старался выпячивать недостатки своих старых пассий, выставлял их на посмешище. Я не сразу поняла, почему его рассказы казались мне отвратительными. В последние недели перед свадьбой, когда я пыталась разобраться в себе, осознать, почему сама мысль о свадьбе приводит меня в такой ужас, я поняла: все дело во впечатлении, которое производил Алекс, когда описывал отношения между мужчиной и женщиной, в его реакции относительно разрыва таких отношений, в его поведении в тот момент, когда бурная страсть уступала место обыденности.

— Закрывай чертов желоб! — прорычал Дасти сверху. Он просунул голову в проем. От неожиданности я подпрыгнула на месте. — Пришло время отдохнуть.

С выпяченной грудью, длинными, кирпичного цвета волосами, которые нависали над серыми, покрытыми мукой бровями и красным, широко раскрытым ртом, Дасти напоминал средневековую горгулью. Он сбежал с лестницы и поманил меня за собой в темную, мрачную кухню. Все здесь, включая потолок, было выкрашено в темно-красный цвет. Дасти снял с крюка кастрюлю с застывшими на стенках каплями жира и поставил ее на огонь.

— Красный — мой любимый цвет, — пробормотал Дасти. Очевидно, его смутило мое удивление, поскольку такой выбор краски в кухне большая редкость. — Кроме того, мне после войны досталась целая бочка дешевой краски. Я заварю чай. Надеюсь, ты не будешь морщить нос.

Я замотала головой. Мне ужасно хотелось пить, но чай был настолько отвратителен, что я с трудом сделала несколько глотков. На дне моей кружки плавало два пакетика чая, которые издавали неприятный запах распаренного веника. Дасти осушил кружку в два глотка и потянулся за новой порцией кипятка.

— Ты все время работаешь на мельнице? — спросила я, чувствуя, что обязана поддержать разговор.

— С самого детства. Прошло почти пятьдесят пять лет. Старый мистер Гилдерой тогда управлял поместьем, Джулиан Гилдерой, дед мастера Гая. Дьявольски крепкий мужик, с тяжелым характером, — Дасти покачал головой и сплюнул сквозь сжатые зубы. — Сэр Джулиан каждый день объезжал окрестности на черной кобыле. Из рук он никогда не выпускал хлыст. Однажды он наткнулся на пастуха, который забавлялся в кустах со служанкой из особняка. Сэр Джулиан хлестал его до тех пор, пока рубашка у бедняги не покраснела от крови. На следующий день после смерти лесничего сэр Джулиан приказал его вдове убираться вон. Ей некуда было идти с пятью малышами, каждому из которых было меньше десяти.

— Судя по рассказу, сэр Джулиан был настоящим монстром.

— Он таким и был, но мы уважали его. Когда его хоронили, церковь была переполнена. Все пришли выразить свое соболезнование. Сэр Джулиан был для местных жителей королем. Мастер Амброуз сделан совершенно из другого теста. Он был всегда слишком слабым, еще до того, как с ним случился удар. Он не желал иметь дело с простыми ребятами вроде меня. Мы потом и кровью зарабатывали для него деньги, а он их тратил на выпивку и баб. Когда он умрет, мало кто придет почтить его память. Его ненавидят гораздо больше, чем мастера Джулиана.

— Мне кажется это несправедливым. Думаю, что мистер Гилдерой… — я запнулась, вспомнив, как Амброуз отравил газом мотылька, — …учтивый и любезный человек.

— Ага, и дьявол кажется любезным, когда приходит по твою душу. Как иначе он может вытянуть у тебя самое святое? — Дасти шумно высморкался и вытер мясистый нос рукавом. — Не увлекайтесь общением с Гилдероями, юная леди. В противном случае даже близкие родственники не узнают вас. Говорят, что сэр Амброуз — мастер перевоплощений. По ночам он стоит на вершине холма и воет, как волк… А сейчас пора заканчивать разговоры и приступать к работе. Оружие женщины — ее язык, и он не знает усталости.

К часу дня моя спина ныла, а пальцы распухли из-за того, что мне приходилось иметь дело с грубой мешковиной. Дасти снова потащил меня в кухню, на этот раз для ленча. Я умирала от голода. Я проглотила сандвичи, яблоко и банан еще до того, как Дасти разогрел свой ленч — консервированный суп, в котором плавали лохмотья кислой капусты. Еще не менее десяти жестяных банок стояли в шкафу на полке.

— Довольно необычная еда, — заметила я.

— Я покупаю суп на распродажах в Торчестере. Хозяин магазина делает неплохие скидки на товары, которые не пользуются спросом. Местные парни, наверное, не очень любят такую еду.

— Не удивительно. Суп выглядит отвратительно.

— Зато он стоит копейки. — Дасти жевал круговыми движениями, как овца. Он старался, чтобы пища попадала на редкие зубы. — Слишком много уксуса, а так ничего. — Дасти встал и внимательно осмотрел ржавые банки на полке. — Сладкий перец. Думаю, что пригодится для пудинга.

Наблюдать, как Дасти самодовольно пережевывает пищу, в то время как мой желудок ныл от непреодолимого голода, было выше всяческих сил.

— Я пока проведаю мистера Виннакотта. Он лежит в постели — сильно простудился. К двум я вернусь.

Я натянула на плечи плащ. В правом кармане оказался пакет с шоколадным печеньем. Я неторопливо шла через лес и жевала печенье. Под лучами солнца земля уже оттаяла. Распустившиеся молодые листочки шумели над головой. Оранжевая бабочка порхала между кустами крапивы. Поваленные стволы деревьев были густо покрыты изумрудным мхом. Одинокие белые цветы сиротливо выглядывали из-под голых прутьев плетеной изгороди. Хлоя гонялась за мохнатой пчелой, пока та не скрылась из виду. Рыжая белка выскочила на тропинку передо мной, махнула пушистым хвостом и вспрыгнула на дерево.

Спальня в доме священника являла собой грустный контраст с дикой красотой леса. Комната была обставлена массивной викторианской мебелью из красного дерева, которая поглощала солнечный свет. Обои на стенах уже выцвели, а пол был покрыт коричневым линолеумом. Бледное лицо Свитена сливалось с оливкового цвета наволочкой и простынями. Только лиловый нос выделялся на общем фоне.

— Как мило, Фредди! — произнес Свитен слабым голосом и протянул костлявую, холодную как лед руку.

Легкий ветерок поднял коричневые шторы. Они захлопали, как паруса бригантины.

Несмотря на толстый рыбацкий свитер, я дрожала от холода:

— Хочешь, я закрою окно?

— Пожалуйста, — Свитен виновато посмотрел на дверь. — Берил любит, когда в доме много воздуха. Но, должен признаться, я немного замерз. — Свитен уныло кашлянул.

Одеяло, которым он был укрыт, казалось слишком тонким, а блестящее зеленое покрывало годилось только как украшение.

— Бедняга! — Мне показалось, что Свитен нуждается в сочувствии. — Откуда такой противный кашель?

— Это ужасно. Не помню, чтобы когда-либо чувствовал себя настолько плохо. Пару дней назад температура поднималась до ста.

— О боже! Как тебя прихватило!

— Не хочу утомлять тебя рассказами о своих недугах, — Свитен посмотрел на меня с надеждой.

Я стала расспрашивать его о симптомах болезни, вскоре щеки Свитена порозовели, а голос приобрел былую силу.

— Как ты чувствуешь себя сейчас?

— Я чувствую ужасную слабость. Берил полагает, что я должен голодать, чтобы поскорее поправиться. Не думаю, что здоровый мужик сможет встать на ноги, съев сухой тост и выпив чашку жидкого супа в течение дня. — Я вытащила из кармана остатки печенья. — О Фредди, это мое любимое печенье. Спасибо, спасибо тебе большое!

Мы разделили печенье пополам. Пока мы жевали, я рассказала Свитену о своей новой работе, а он посетовал на трудности, которые испытывает, общаясь с местной паствой.

— Проблем, которые стоят перед Церковью Англии, не становится меньше, — сказал Свитен. — Люди более не считают, что посещение воскресной службы придает им респектабельности. Нам приходится полагаться на иные стимулы. К сожалению, игра на гитаре, чашка холодного кофе во время собраний и распевание баллад на празднике урожая не слишком действенные приемы. Кто в наши дни желает быть кротким и смиренным и унаследовать Царство Божие? Ведь всегда есть возможность выбраться в местный паб и выпить пинту-другую пивка.

— Ты полагаешь, что торжество материализма является проблемой?

— В какой-то мере. Проблемой является то, что наша культура предлагает все и сразу. Кроме того, люди стали больше знать. Телевидение убедило их, что земля круглая, а все мы — продукт длительной эволюции. В этой модели не остается места змею-искусителю и вселенскому греху. Если вы набиваете головы людей рассказами об инопланетянах и снежном человеке, глупо рассчитывать на то, что они будут задумываться о последствиях своих деяний. — Я онемела, слушая неожиданную исповедь. — Прости меня, дорогая Фредди. Мне не следовало говорить об этом. Я просто еще не совсем выздоровел. И… немного расстроен…

— Ты можешь говорить обо всем, что считаешь нужным. Обещаю, я не стану докладывать епископу.

Свитен слабо улыбнулся.

— Я уже говорил с епископом об этом. Он посоветовал больше молиться. Но пойми, я не могу больше молиться! — голос Свитена зазвенел от отчаяния. — Я пытался, я десять лет умолял Господа помочь мне, но он отказался. Почему? Есть два ответа: или Господь садист, или его не существует. Вот так, именно к этому выводу я пришел, — Свитен слабо улыбнулся.

На его глазах заблестели слезы. Я присела на кровать, похлопала его по руке и протянула рулон туалетной бумаги, который стоял на прикроватном столике.

— Мне так стыдно! — всхлипнул Свитен. — Я веду себя как ребенок.

— Во всем виновата болезнь. Когда я болела, то рыдала с утра до вечера, несмотря на то, что Прим по-матерински ухаживала за мной, в доме было тепло, а еда всегда была вкусной, — я сделала паузу, осознав, что могу показаться бестактной. — Когда человек болеет, он чувствует себя несчастным и беспомощным. Хотя если вдруг когда-нибудь я приму решение, что никогда более не возьму в руки кисть и краски, то не смогу сдержать рыданий. Потеря профессии гораздо более тривиальное событие, чем потеря священником веры в Бога…

— Тебе не кажется, что наш разговор слишком уж в викторианском духе? — прервал меня Свитен. Он делал невероятные усилия, чтобы взять себя в руки. — Помнишь парня из романа миссис Гаскелл[48], которого мучили сомнения? Кажется, роман назывался «Север и юг». Он вынужден был бежать и жить среди дымящих труб Севера. Для него это стало настоящим испытанием. Грязный воздух убил его бедную невинную жену. Каждый день я говорю себе, что должен оставить пост. Но, боюсь, мой поступок убьет Берил. Может быть, лучше продолжать служить людям без веры в сердце? Но ведь это лицемерие! — Свитен застонал и натянул простыню на лицо.

— Проблема частично и в том, что у тебя депрессия. Депрессия — это состояние, которое намного серьезней, чем ты полагаешь. Вера, по большому счету, — это из области интуиции, не правда ли? Когда у тебя депрессия, то не можешь ни во что верить. И конечно, не можешь полагаться на интуицию.

Свитен престал плакать и посмотрел на меня.

— Знаешь, в твоих словах чувствуется здравый смысл. Конечно, каждый имеет право на сомнения, но смысл веры в том и состоит, чтобы отбрасывать их. Мне понравились твои рассуждения, Фредди. — Я ободряюще улыбнулась. Свитен снова нахмурился. — Но в чем тогда смысл веры, если она оставляет тебя тогда, когда ты более всего в ней нуждаешься? Почему Господь бросает тебя тогда, когда тебе одиноко?

— Должна признаться, что не знаю ответа. Я не теолог. Понятия не имею, в чем смысл. Как мне кажется, вера должна быть стержнем человеческого существования. Если она искренна. В противном случае это лицемерие. Человек должен верить, несмотря ни на какие передряги. Вера не должна уходить под напором невзгод. Если ты продолжаешь молиться, не обращаешь внимания на трудности, сомнения и депрессию, только тогда я назову твою веру истинной.

— Ты хочешь сказать, что я верю, но депрессия не дает мне осознать этого?

— А как ты сам считаешь?

Свитен задумался. Своими длинными зубами он покусывал нижнюю губу. Затем он поднял на меня покрасневшие глаза.

— Не знаю почему, Фредди, но сейчас я чувствую себя гораздо лучше. О, дорогая, какой позор! Это ведь я должен утешать тебя.

— Я случайно узнала, что такое депрессия. Когда я сбежала из Лондона, то не находила себе места.

— Каким образом ты смогла собраться и прийти в себя? Что помогло тебе?

— Было несколько причин. Моя дружба с Прим стала, пожалуй, решающим фактором. Удивительно, насколько мы стали близки, учитывая то, что познакомились всего несколько недель назад. — Я не упомянула Гая. Он, без сомнения, внес свою лепту в мое выздоровление. — Кроме того, нельзя недооценивать красоту окрестностей, да и сам коттедж. Только не смейся, но я чувствую некую связь, что у меня с предыдущей владелицей есть что-то общее. Полагаю, что обязана ухаживать за коттеджем, потому что бывшая владелица была не в состоянии это делать. — Круглые карие глаза Свитена смотрели на меня вдохновенно, без всякого намека на насмешку. — Не стоит забывать еще кое о чем, что заставляет меня думать, что я принадлежу этому месту. Я имею в виду животных — Хлою и Макавити. Они полностью зависят от меня. А сейчас добавились дети…

— Дети? Расскажи поподробней. Моя дорогая, я чувствую себя намного лучше.

Внезапно хлопнула дверь.

— Кто закрыл окно? — Берил выглядела точь-в-точь как моя старая классная руководительница — само воплощение укора. Она широким шагом пересекла комнату и рывком распахнула окно. — Что это? — Двумя пальцами Берил подняла бумажный пакетик от печенья. Она держала его с непередаваемым отвращением, словно змею или паука. — Вы, очевидно, не желали ничего плохого Свитену, мисс Сванн, — Берил холодно взглянула на меня. Но желудку больного человека вредно печенье. В шоколаде содержится множество вредных веществ. И… — ее глаза уставились в пол, — …крошки.

Глава 21

К четырем часам, когда Дасти объявил об окончании рабочего дня, я чувствовала себя так, словно прошагала целый день по песчаным дюнам под раскаленным солнцем. Язык высох, распух и с трудом помещался во рту. Мне ужасно хотелось пить. Дасти предложил пинту пива, но я отказалась, потому что терпеть не могла этот напиток. Я так жаждала опрокинуть стакан холодного лимонада, что едва сдерживала свое нетерпение.

Сначала я направилась в магазин, который находился за углом, недалеко от мельницы. Магазин представлял собой аккуратный домик с большими арочными окнами и колокольчиком над дверью, который звенел, стоило вам только войти внутрь. За прилавком стояла не очень мной любимая миссис Крич. Она оценивающе разглядывала меня с ног до головы. Я мельком взглянула на себя в зеркало, которое висело на стене. То, что я увидела, ужаснуло меня: волосы сбились и торчали в разные стороны, одежда сверху донизу была покрыта мучной пылью. Выражение лица миссис Крич не оставляло сомнений: она испытывала ужас, смешанный с отвращением.

— Я слышала, что вы устроились работать на мельницу, мисс Сванн. Думаю, что вы приняли правильное решение. Что еще остается делать молодой леди в нашей глуши? Я никогда не обращаю внимания на сплетни. Вот и сегодня утром я оборвала миссис Хоппер, когда та стала разглагольствовать по поводу того, что вы сможете зарабатывать на жизнь, развлекая одиноких мужчин.

Я слишком устала, чтобы возмутиться. Миссис Крич знала жизнь в деревне до мельчайших подробностей. Когда я в первый раз зашла в ее магазин, миссис Крич осмотрела меня оценивающе. Дорогая одежда и украшения убедили ее, что я могу стать выгодным покупателем. Сейчас, когда она увидела меня растрепанной, испачканной в муке, ее отношение ко мне изменилось от навязчивой льстивости до подозрительности, граничащей с презрением.

Я купила большую буханку хлеба, пачку сливочного масла, клубничный джем, пакетик шоколадного печенья и сетку яблок. Немного подумав, прихватила карамельки. Затем поинтересовалась, что любят пить дети. Миссис Крич, которая упаковывала покупки, сказала, что все зависит от того, к чему дети привыкли.

— Чьи это дети? — спросила она.

— На самом деле я не знаю их фамилии. — Миссис Крич сунула руки в карманы своего кардигана персикового цвета и нависла большой грудью над прилавком. Ее глаза буравили меня с холодным любопытством. — Их четверо. Старшую девочку зовут Рут. Имя мальчика Уильям, а младшую девочку зовут Френки.

Лицо миссис Крич скривилось в презрительной гримасе.

— Это Рокеры. Думаю, что из всех напитков они предпочитают джин. — Она с сожалением посмотрела на мои покупки. — Послушайте моего совета: вам стоит обшарить их карманы перед тем, как они пойдут домой. Их мать не хуже и не лучше других. Без сомнения, ей пришлось нелегко. Я не собираюсь обсуждать ее поведение. Только вчера я сказала миссис Хоппер: «Давайте не будем судить чужие грехи». Нелегко самостоятельно поставить на ноги четверых детишек. — Миссис Крич перегнулась через прилавок. Ее глаза хищно заблестели. — Четверых детишек от разных отцов, если то, что я слышала, правда. Неудивительно, что она ищет утешения на дне бутылки. Я должна предупредить вас, мисс Сванн: эти дети — настоящие дикари. Мистер Крич недавно распекал меня за излишнюю доброту. Он заявил, что я слишком мягка с детьми. Действительно, никто в окрестности не любит детей больше, чем я. Но, клянусь всеми святыми, я не позволю этим детям переступить порог магазина. У мальчика уже были проблемы с полицией…

Я была слишком бесхребетной, чтобы возразить. Кроме того, я понимала, что не могу поссориться с ней окончательно и бесповоротно. Магазин миссис Крич был единственным в округе источником продовольствия. В знак несогласия я с презрением отказалась от покупки дешевого сока, который миссис Крич мне предложила. Вместо него я купила лимонад, молоко, какао-порошок и пачку сахара.

Я заковыляла вдоль дороги. Хлоя бежала впереди, радостно повизгивая после долгого сна. Я с трудом удерживала голову прямо. Каждый мускул дрожал от невыносимой усталости. Когда я подошла к дому, Френки уже сидела на ступеньках перед дверью. Титч спала у нее на коленях. Увидев меня, Френки широко улыбнулась.

— Я сказала Уиллу, что не будет никакой еды до пяти. Он отправился в лес ставить силки на кроликов. — Я вздрогнула и из последних сил толкнула дверь. — Конечно, он никогда никого не поймает. Он просто глупый мальчишка.

— Я счастлива слышать это.

— Разве плохо ловить кроликов?

— Хм-хм… Думаю, если ты очень голодна… Не знаю… Я не могу ловить кроликов, но мне кажется, что должен существовать другой способ убийства животных, менее жестокий, чем силки. Например, в них стреляют из ружья…

— А сворачивать шеи цыплятам тоже жестоко?

Я была тронута тем, что Френки относилась ко мне как к безусловному авторитету в вопросах морали. Я надеялась, что не подведу ее.

— Думаю, что это ужасно. Цыплятам, должно быть, очень больно. Я лучше съем что-нибудь другое, но не стану сворачивать шеи несчастным птицам.

— А если у тебя не будет выбора?

— М-м, я не знаю. Думаю, что скорей умру вместе с цыплятами долгой мучительной смертью от голода, — улыбнулась я. Я не рассчитывала, что Френки поймет мое отвращение к убийству живых существ. — Люди, которые выросли в городе, отличаются от тех, что провели всю жизнь в деревне.

— Уилл принес нам цыпленка на Рождество. Он сказал, что поймал его в силки и свернул ему шею. Но позднее мы узнали, что Уилл стащил цыпленка в мясной лавке в Торчестере. Мама отругала его. Что лучше: украсть цыпленка или поймать его в силки и свернуть шею?

— Воровать всегда плохо, — я попыталась уйти от ответа. — Знаешь, я умираю от жажды. Я готова все отдать за чашку крепкого чая. Давай поскорей поставим чайник.

Френки последовала за мной на кухню. Ей удалось хранить молчание почти минуту.

— Даже если нам понадобятся лекарства, чтобы спасти жизнь Титч? Разве нельзя будет украсть лекарства ради этого? — Френки повернула ко мне бледное лицо и испытующе посмотрела мне в глаза.

— Думаю, что в этом случае украсть не грешно. Всегда возможны исключения.

— А если Титч больна, мучается от боли в животике, но не умирает?

— О Френки, я не знаю. Думаю, что лучше украсть лекарства, чем позволять ребенку мучиться. Боюсь, что у меня нет ответов на все твои вопросы. Существует множество всего такого, в чем я не уверена. Давай попробуем найти ответ в общем виде: воровать плохо, но иногда возможны исключения. Я имею в виду, иногда мы не можем поступить иначе.

Френки выпятила нижнюю губу и наморщила нос. Задумавшись, она отвела взгляд от моего лица.

— Но ты ведь взрослая. Сколько лет надо прожить, чтобы знать ответы на все вопросы?

— Даже старики не могут знать все на свете. Взрослые, даже самые умные, то и дело совершают ошибки.

— А ты когда-либо совершала ошибки?

— О, конечно! Сотни, тысячи раз…

— Расскажи мне о своих ошибках!

Френки тесно прижалась ко мне. Кончиками пальцев девочка теребила края бумажного пакета, в котором был хлеб. Я заметила, что ее расчесанные на прямой пробор волосы вряд ли можно было назвать эталоном чистоты.

— Это будет очень долгий рассказ, а я очень устала. Будь хорошей девочкой, помоги мне накрыть на стол.

Френки оказалась добросовестной помощницей. Она беспрекословно согласилась вымыть руки, протерла клеенчатую скатерть влажной тряпкой и расставила на столе бело-голубые чашки с нарисованными мельницами и тюльпанами — самый дорогой сервиз в коттедже. Френки расставляла посуду бережно и внимательно следила за тем, чтобы рисунки на чашках и блюдцах совпадали. Я зажгла два фонаря, порезала хлеб, намазала его маслом и выложила джем в фарфоровую мисочку. Серебряная ложка для джема, которую я обнаружила на дне в ящике комода, оказалась как нельзя кстати. Едва дождавшись, пока чай в чайнике настоится, я залпом выпила две чашки обжигающего напитка. Френки захотела лимонада. Титч крепко спала на диване. Она не открыла глаза, даже когда я укутывала ее одеялом. Ее щеки раскраснелись от ветра, слюна засохла на верхней губе. Во время сна Титч посапывала и делала сосательные движения ртом.

— Ее до сих пор кормят из бутылочки? — спросила я Френки.

— Да, она все еще сосет соску. Но мы вчера потеряли бутылку — она упала в реку. Бутылка покатилась по склону, Уилл попытался поймать ее, но бутылка утонула. Вот поэтому Титч такая уставшая. Она не спала всю ночь, потому что привыкла засыпать с соской. Нам пришлось закрыть Титч в ванной, чтобы мама немного успокоилась, но Титч орала так громко, что ее было слышно даже из ванной.

Домашних проблем Рокеров, пожалуй, стало слишком много. Я решила оказать практическую помощь незадачливому семейству. Вытащив из сумки кошелек, я сказала:

— Я закончу накрывать на стол, а ты сбегай в магазин и купи новую бутылочку.

Выложив печенье и яблоки на тарелку, я собралась было взбить подушки, но кресло манило, обещая мягкость и уют. Я присела на секунду и закрыла глаза. Хлоя устроилась у моих ног.

Я мчалась вдоль длинной пустынной дороги. Указатели расстояния сменяли друг друга с невероятной быстротой. Перед моим взором открылась река, наполненная белой как снег мукой. Река бурлила так грозно, что я боялась ступить в нее. Поток закружил меня. Я спотыкалась и падала, не в силах противостоять стихии. Страшный шум заглушал все вокруг. Вдруг на другом берегу я увидела Алекса. Он устанавливал на склоне огромный капкан со стальными зубьями. Я отчаянно махала руками, пытаясь привлечь его внимание, но Алекс был слишком занят, он даже не поднял глаз на мой призыв…

— Просыпайтесь, просыпайтесь, мисс! — Я открыла глаза. Френки склонилась надо мной и дергала за рукав. — Вам приснился страшный сон? Я тоже иногда вижу страшные сны. Тогда я зову Уилла.

Я выпрямилась в кресле. Мои веки казались тяжелей свинца, сердце бешено колотилось.

— Уилл? — переспросила я. — Разве он успокаивает тебя?

— Он кричит, чтобы я заткнулась и снова шла спать. Но я чувствую себя гораздо лучше, услышав его голос. Посмотри, какую милую бутылку я купила, — Френки с гордостью протянула бутылочку. Затем она окинула взглядом стол. — Можно я поем чего-нибудь?

— Намазывай джем, не стесняйся.

— Разве этой ложкой можно намазать джем? — Френки с сомнением поглядывала на крохотную ложечку.

— Возьми немного джема из миски, положи его на край тарелки, а затем используй нож для того, чтобы намазать джем на хлеб.

Френки старательно следовала моим инструкциям. Чтобы не капнуть джемом на стол, она держала под ложкой раскрытую ладонь. Френки высунула язык, ее лицо покрылось испариной от напряжения.

— А у меня нет ни братьев, ни сестер. Я всегда чувствовала себя слишком одинокой.

— Я так хотела бы, чтобы у меня никого не было. Рут постоянно командует, а ведь она старше меня всего лишь на четыре года. Она заставляет меня делать то, что сама не любит. Например, Рут заставляет меня прочищать забитую раковину в кухне. Из раковины всегда ужасно воняет. Рут во всем копирует маму. Она орет на меня: «Скорее подними задницу с кресла и помоги мне!» Рут кричит так, потому что так обычно выражается мама. Мне надоело каждый день выслушивать ее упреки. Иногда, когда Рут кричит, я готова ее убить. А еще я ненавижу Уилла… Печенье выглядит аппетитно. — Когда я предложила Френки его попробовать, она с жадностью схватила печенье с тарелки и сорвала блестящую обертку. — О, как вкусно! — Хлоя зарычала. Малышка засучила ножками и заплакала, не открывая глаз. — Посмотри, что ты наделал, Уилл! Ты разбудил ее! — Уилл ворвался в комнату без стука. Он проигнорировал упреки сестры и уставился на угощение. Уилл протянул руку к печенью, но Френки выхватила тарелку. — Нет, ни за что! Сначала ты должен съесть хлеб с маслом. Мисс не разрешит больше приходить в гости, если ты меня не послушаешь!

Между братом и сестрой разгорелась нешуточная перепалка. Уилл назвал Френки глупой коровой. Хлоя громко лаяла. Малышка расплакалась. В эту минуту я пожалела о том, что вообще связалась с детворой.

— Привет! — в дверном проеме появился Гай. — Это частный сумасшедший дом? Могу ли я присоединиться к вашей милой компании? Фредди, дорогая, ты выглядишь, как присыпанная мукой булочка. Кто эти замурзанные дети?

— Подожди секунду, — я обхватила голову руками. — Френки, отправляйся в кухню и наполни бутылочку молоком. Хлоя, замолчи!

Увидев Гая, Уилл замолчал и попятился, обходя вокруг стола и направляясь к двери в кухню.

— Я ведь знаю тебя, не правда ли? — сказал Гай. — Ты тот самый сорванец, который выпустил нашего быка из загона. Я поймал тебя, когда ты резал проволоку на ограде. Хорошо, хорошо, не распускай сопли.

Уилл начал тереть кулаками глаза. Я была поражена. Мне казалось, что Уилл не подвержен обычным человеческим слабостям.

— Если ты собираешься реветь, то уходи, — продолжал Гай. — Я не поддаюсь на шантаж. Если нет, то садись и веди себя тихо.

— Возьми хлеб и намажь его джемом, — предложила я.

Меня тронул вид упавшего духом Уилла. Уилл нахохлился на краю кресла и, как затравленный зверек, смотрел по сторонам. После моих слов он схватил два куска хлеба, плюхнул на каждый по ложке джема, сложил хлеб вместе джемом вовнутрь и этот толстый сэндвич всунул в рот. Уилл быстро жевал и с опаской поглядывал на нас, словно боялся, что кто-то набросится на него, разожмет челюсти и вытащит содержимое. Джем и хлеб выглядывали из плотно набитого рта.

— Ради Бога! — воскликнул Гай, повернулся к Уиллу спиной и склонился над моим креслом.

Я не успела отреагировать — Гай поднял меня на ноги и заключил в объятия. Затем крепко поцеловал в губы.

— М-м, ты на вкус как пшеничные хлопья для завтрака. Посмотри, как ты запачкала мою одежду. Я знаю, ты вертела жернова вместе с Дасти. Ты скучала по мне, неверная женщина?

— Я теперь занятой человек. Я начала работать на мельнице, — сказала я и высвободилась из жарких объятий Гая.

Затем я подхватила малышку Титч, которой удалось выпутаться из одеяла. Малышка чуть не упала на пол. Я поймала ее на самом краю дивана.

— Надеюсь, ты шутишь?

— Нет, нисколько. Я нуждалась в деньгах. Эта работа сама свалилась на меня. Мне приходится нелегко, но уверена, что справлюсь.

— Это совершенно недопустимо. Нельзя так безрассудно жертвовать красотой и мозгами.

— Не будь глупцом. Вряд ли в Падвелле у меня получится стать моделью или кинозвездой. Каким еще образом я могу использовать достоинства своей внешности? При всем моем желании мне также не удастся расщепить атом или открыть ДНК. Я счастлива уже тем, что удалось найти хоть какую-то работу, которая не требует особых знаний и навыков.

Гай продолжал смотреть на меня с неодобрением, но меня отвлекла Титч, которая зажала в кулачок мои волосы и пыталась засунуть их в рот. Френки вернулась из кухни с бутылочкой, полной теплого молока. Титч схватила бутылку обеими руками и припала к соске. Ее глаза блаженно закатились. Она жадно сосала, время от времени причмокивая.

— Ребенок умирает от голода. — Я снова уселась в кресло. Титч лежала у меня на коленях. — Она ела что-нибудь сегодня?

— Я пыталась всунуть ей в рот консервированную сардину, но Титч плевалась и кричала. Она требовала свою бутылочку.

— Сардины? Консервированные сардины не годятся в пищу малышам.

— Мама иногда кормила ее овсяной кашей, но у нас закончилась крупа. Кладовка опустела, потому что у мамы нет денег купить продукты. Остались только сардины, пара банок говяжьей тушенки и маринованный лук. Еще на полке стоит что-то под названием «Тысяча островов». Не знаю, что это такое, что-то очень жидкое, ярко-розовое…

— О Гай! — Гай разглядывал меня с ухмылкой. — Мы обязаны им помочь. Их мама… не совсем в порядке. Старшая сестра приглядывает за детьми, а ей всего лишь двенадцать. Как ты думаешь, что мы можем сделать?

Я попыталась взглядом изобразить крайнюю степень тревоги. Мне не хотелось, чтобы Френки заметила мое волнение.

Гай нахмурился.

— Существуют специальные службы, обязанностью которых является помощь обездоленным. Социальные работники или кто-нибудь еще…

— О нет! — испуганно вскрикнула Френки. — Пожалуйста, нет! Мама говорит, что они нас заберут. Эта женщина, которая приходит к нам, очень злая. Она не очень любезна с мамой, а мама сердится на нее. Последний раз, когда она к нам приходила, мама швырнула в нее пепельницей. Леди убежала с окурком в волосах. Она так перепугалась, что не заметила этого. — Френки потянула меня за рукав. — Пожалуйста, Фредди, не говори ничего этой леди. Я знаю, она захочет отомстить маме за пепельницу.

В глазах Френки стояли слезы.

— Хорошо, Френки. — Я взяла горячую, липкую от пота руку девочки в свою, чтобы ее успокоить. — Не волнуйся. Мы не позволим ей обидеть вас. — Безрассудные слова. Я поняла это сразу, как только их произнесла. — Но ты должна понимать, необходимо что-то сделать. Я пойду с тобой и поговорю с твоей мамой.

— Не советую, — сказал Гай. Он вальяжно развалился на диване, элегантно перебросив одну ногу на другую. Гай затянулся сигаретой. — Не забывай о пепельнице.

Как советчик Гай был абсолютно безнадежен. В первый раз я пожалела об отсутствии телефона. Я уже было собралась отправиться к Прим, но вспомнила, что та сегодня должна быть в Торчестере. По вторникам Прим брала уроки игры в бридж. Свитен был прикован к постели простудой. Я не сомневалась, что Берил, не колеблясь ни минуты, предпочтет подключить к этому делу официальные инстанции. Эдвард Гилдкрист будет занят в больнице до семи и не появится дома еще около часа.

— Уилл! — громко окликнула я мальчика, который привлек мое внимание. — Куда подевалось печенье?

Опустевшая тарелка блестела — мальчик съел печенье и слизал крошки. Только остатки глазури на губах указывали на то, что именно он проглотил лакомство.

— Ты жадный ублюдок! — Френки не помнила себя от ярости. — Я съела только два!

— А я не съел ни одного. — Уилл вытянул руки ладонями вверх. Мальчик являл собой оскорбленную невинность.

— Конечно, ты съел все. — Я почувствовала раздражение. — Я и так собиралась угостить тебя, но не рассчитывала, что ты слопаешь все печенье без остатка. Кроме того, ты съел весь хлеб и все масло. Если будешь набивать живот всем без разбору, то заработаешь расстройство желудка.

— Я никогда не болею, — гордо парировал Уилл.

— Неправда! — возразила Френки. — Помнишь, что случилось, когда ты съел мамины таблетки от головной боли? Ты не мог подняться с постели. А еще ты испачкал штаны. Мы должны были держать окна и двери открытыми, чтобы избавиться от вони.

Уилл вскочил с места, сжал кулаки и направился в сторону Френки.

— Уилл, если ты обидишь сестру, я немедленно отправлю тебя домой! — сказала я со всей строгостью, на какую только была способна. Уилл схватил Френки за волосы и дернул изо всех сил. Френки завизжала. — Прекрати немедленно, ты скверный мальчишка! — Я попыталась встать, но младенец на руках затруднял движения.

— Убери от нее руки, маленький негодяй, — произнес Гай лениво, — иначе я стукну тебя по спине палкой.

Уилл немедленно оставил Френки и бегом вернулся на свое место. Вид у него был испуганный, он даже побледнел. Стало ясно, что мальчик признавал только мужской авторитет. Гай весело посмотрел на меня.

— Ты действительно собираешься работать на Дасти? — Видимо, тяжелое положение детей совершенно его не трогало. — Это означает, что теперь я твой босс. Ты должна беспрекословно выполнять то, что я велю, или будешь уволена без выходного пособия. Для начала я повышу тебе зарплату. Сколько старый мошенник обещал платить тебе?

— Один фунт пятьдесят пенсов в час… Гай, мы должны сделать что-то…

— Бьюсь об заклад: он скажет, что платит тебе два фунта в час, а разницу будет оставлять себе. Отлично, с завтрашнего дня ты будешь получать еще один фунт в час. Время от времени я буду посещать мельницу, чтобы убедиться, что ты не отлыниваешь от работы. Наказанием за безделье станут сеансы корректировки поведения с хозяином мельницы на сеновале. Вероятно, придется прибегнуть к помощи хлыста. М-м-м, жду не дождусь этой минуты…

— Ты не имеешь права лупить ее хлыстом! — Френки с яростью взглянула на Гая. — Она мой друг! Я тебе не позволю!

— Он шутит, — успокоила я девочку. — Он также мой друг.

— Он твой друг? — Френки перевела взгляд с моего лица на лицо Гая. Она выглядела озадаченной. Затем ее губы скривились в презрительной ухмылке. — Вы любовники? Я думала, что у тебя никого нет.

— Разве имеет значение, любовники мы или нет? — спросила я. Меня заинтересовало, почему девочка так отреагировала.

— Нет. Только… мужчины не любят детей, не правда ли? Когда отец приходит к маме, они запирают дверь спальни и выставляют нас на улицу. Пока отца нет дома, я и Рут спим в одной постели с мамой, потому что она боится темноты. А дядя Билли, мамин друг, когда навещает ее, всегда дает мелочь, чтобы мы погуляли и оставили его с мамой вдвоем. — Френки вздохнула. — Никто не хочет связываться с нами.

— Они просто глупцы. — Я обняла Френки за талию и прижала к себе крепко, но осторожно — этому мешала Титч. Она лежала у меня на коленях и, причмокивая, сосала молоко. — Я очень люблю детей и с удовольствием провожу с ними время.

В тот самый момент, когда я закончила фразу, Титч срыгнула. Я оказалась залитой молоком.

— Титч всегда срыгивает, когда ей достается полная бутылка. О Господи, она облила весь твой свитер! — сокрушалась Френки. — Я во всем виновата. Мне следовало за ней присматривать.

— О, помогите! Найди тряпку! — Я оцепенела от ужаса: Уилл встал, наклонился над столом и вырвал на скатерть.

— К сожалению, я должен покинуть вашу милую компанию, — сказал Гай. — Ваше собрание напоминает древнеримские оргии. Ты можешь организовать рвотную по примеру древних и регулярно тешить народ этим зрелищем за небольшую плату. Я собираюсь пропустить пару стаканчиков. Увидимся позднее, Фредди.

Я проводила Гая взглядом. Он так торопился, что не удержался на шаткой доске и ступил в воду. Мы с Френки занялись уборкой. Прим оставила в доме бутылку дезинфицирующей жидкости. Вскоре в комнате пахло, как в больничной палате. Уилл и Титч поначалу скулили и всем своим видом показывали, что очень сожалеют о случившемся. Но как только дети немного пришли в себя, а их щеки порозовели, они снова захотели есть. Я дала Титч пососать намазанную маслом хлебную корку. Уилл сказал, что ненавидит помидоры, и я отделила их от тушеной говяжьей голени. Собственно, голень предназначалась Хлое и Макавити. Я оказалась перед моральной дилеммой: кому отдать тушеное мясо. Уилл по своему развитию находился на ступень выше животных, но собаке и кошке также необходима была пища. Кроме того, Уилл вел себя неподобающим образом. Проблема решилась неожиданно с возвращением Гая. В руках Гай держал три бумажных пакета. Волшебный запах чего-то жареного поплыл в воздухе.

— Рыба с жареным картофелем! — с восторгом завопили дети.

Я чуть было не завопила вместе с ними: под мышкой Гай зажал бутылку шампанского.

— Я возвращался домой в надежде найти что-нибудь выпить в подвале, как вдруг на дороге показался фургон, из которого торгуют рыбой и картофелем, — объяснил Гай. Френки тем временем ринулась за тарелками. — Я подумал, что рыба поможет решить проблему кормежки оголодавших сорванцов, — Гай излучал скромность, пока я изливала на него благодарность. — У тебя будет возможность отблагодарить меня позднее. Давай поскорей накормим детей и отправим их домой.

После того как мы доели угощение, я вспомнила о Рут и ее Матери, которые сидят в темноте и давятся просроченной говяжьей тушенкой и маринованным луком.

— Теперь послушай меня, Фредди, — сказал Гай сурово, когда я поделилась с ним своими мыслями. — Ты не можешь быть ответственной за каждого сирого и заблудшего. Я отказываюсь финансировать всех бродяг в Дорсете. Вспомни о проблемах Африки. Давно доказано, что подачки не помогают людям справляться с трудностями. Насколько я понимаю, необходимо стимулировать тягу к независимости, — добавил Гай, заметив, что я не согласна с его словами. — Пусть эта жареная треска станет моей скромной лептой. И запомни, я делаю это в последний раз.

Двадцать минут спустя Френки, Уилл и Хлоя сидели на заднем сиденье «ленд ровера», а я на переднем вместе с Титч. Френки держала на коленях два бумажных пакета с рыбой, за которые я заплатила. Гай сказал, что я пытаюсь морально уничтожить его за проявленную скупость. Но я ответила, что потраченные мною девяносто пять пенсов не справятся с такой задачей.

— Разве это не здорово? — пробормотала Френки с заднего сиденья. — Я получила огромное удовольствие.

Я была рада услышать эти слова. Я так устала за день, что не чувствовала под собой ног. Кроме того, я замерзла. Гай велел открыть все окна в машине — он боялся, что кому-нибудь снова станет плохо. Френки показала, где припарковать машину. Я поплелась вслед за детьми к домику из рифленого железа с круглой крышей. В призрачном лунном свете дом выглядел настоящей развалиной. Горы мусора, включая старую чугунную ванну и ржавый остов кровати, высились перед входом. Я постучала в дверь.

— Проваливай, кто бы ты ни был! — ответил хриплый женский голос. — Или получишь по шее.

— Это мы, мама! — закричала Френки и отворила дверь.

Ужасный запах немытого тела, сырости и нечистот ударил в нос.

— Кто это с тобой? — завизжала женщина. — Мы никого не звали в гости и никого не ждем. Мне нехорошо, и я не желаю, чтобы меня беспокоили.

— Не волнуйтесь. Все в порядке. Я пришла узнать, не смогу ли чем-нибудь помочь.

В комнате было настолько темно, что я почти ничего не видела. В углу мне удалось разглядеть несколько пеленок, которые сушились над плитой.

— Нам не нужна ничья помощь. Проваливай, или я швырну в тебя ботинком!

Я увидела фигуру женщины с растрепанными волосами. Она угрожающе замахнулась.

— Мы принесли вам ужин, — пробормотала я и сделала шаг вперед, чтобы поставить на стол пакеты с едой.

В воздухе что-то мелькнуло и больно ударило меня в бровь. Мать обласканных мною детей таки швырнула тяжелый ботинок.

— Ты ничего не поняла, мам! Она моя лучшая в мире подруга, а ты обидела ее, — заплакала Френки. — О, Фредди, у тебя идет кровь!

— Ничего страшного. — Я отдала пакеты Уиллу, который стоял в дверном проеме с широко раскрытым ртом. — Объясни маме, что все в порядке. Не беспокойся, Френки, увидимся завтра.

Второй ботинок настиг меня, когда я, развернувшись, уже выходила из дома. Я побежала по тропинке к «ленд роверу».

— Вижу, что тебе не оказали радушный прием, — спокойно сказал Гай и выжал сцепление. — Но я не удивлен. Теперь ты знаешь, что чувствуют миссионеры, когда их благие намерения вызывают откровенную враждебность. Возможно, в будущем ты не станешь тратить время, пытаясь помочь несчастным заброшенным детишкам, и обратишь внимание на молодых мужчин, которые заслужили некоторую благодарность. Давай вернемся и откроем шампанское.

— Я сама решу, на что мне тратить время. Меня больше беспокоит голова, — сказала я и прижала руку ко лбу. Что-то теплое и влажное сочилось между пальцами.

— Мой бог, ты ранена! — воскликнул Гай, когда увидел меня при свете фонарей в Заброшенном Коттедже. — Чертова мамаша. Сиди спокойно, я принесу полотенце.

Когда Гай увидел, что из моего затылка также сочится кровь, то предложил вызвать полицию.

— Нет, нам не следует это делать. Я сама во всем виновата. Несчастная женщина чувствует себя абсолютно беспомощной. Тебе стоило посмотреть на их жуткое жилище. — Внезапно я разрыдалась. — О, не обращай внимания. Я просто ужасно устала, а голова раскалывается от боли.

Гай постарался успокоить меня, прижал мокрое полотенце к ранам и подал бокал шампанского. Затем присел на диване рядом и взял меня за руку. Несколько минут мы сидели молча. Я чувствовала, что мне становится легче на душе.

— Как поживают твои коровы?

— Коровы?

— Те, которых ты собирался продавать.

— Пошли беспрекословно, как ягнята, на убой.

Слова Гая разрушили хрупкую гармонию.

— Скажи, в тот день, когда мы обедали у Диконов, «ленд ровер» не ломался? Ты придумал поломку, чтобы заставить меня остаться?

Гай улыбнулся, вытащил сигарету и зажег ее.

— Ты и теперь сожалеешь о случившемся?

— Ты вел себя возмутительно!

Гай выдохнул колечко дыма и улыбнулся еще шире. Его совершенно не волновало, что другие думают о его поступках. Бранить его не имело смысла. Кроме того, в итоге я была ему благодарна за результат, хотя и не одобряла методов, с помощью которых он этого результата добился.

— Больше всего мне нравится в этом месте то, что реальный мир с его проблемами, ужасами и жестокостью кажется очень далеким. Конечно, я становлюсь старше, время течет, но ничто не напоминает мне об этом. Ощущение давления общества, стремление к успеху, неотложные дела — все, что тяготило меня в Лондоне, ушло навсегда.

— На самом деле? А меня, наоборот преследуют странные мысли. Если я не получу вознаграждение сейчас, на этом самом месте, то не отвечаю за последствия. — Гай взял меня за подбородок и повернул мое лицо к себе. Я отвела его руку и встала.

— Спасибо за все, что ты для меня сделал. А сейчас я собираюсь лечь в постель. Одна.

Гай пристально посмотрел на меня. В его взгляде, как мне показалось, промелькнул гнев.

— Я начинаю привыкать к роли няньки. Не хотелось бы домогаться кого-то, чересчур ослабленного физически и духовно, но я хочу, очень хочу… Как бы это выразиться помягче… Переспать с тобой. Мне кажется, что сама идея не слишком отталкивает тебя. Я не имею ничего против, когда девушка нервничает и немного ломается, но мне надоело видеть угрюмую тень Алекса в твоих глазах каждый раз, когда я пытаюсь тебя поцеловать.

— Мне очень жаль. Я не хотела бы напрасно обнадеживать тебя. Ты был необычайно внимателен, и я хочу, очень хочу… О черт, это невозможно! Я еще не готова к любовным отношениям. Мне еще предстоит разобраться в себе, в своих чувствах. То, что я натворила, непростительно. Я ранила Алекса, ему теперь так больно! Разве ты этого не понимаешь?

Гай вскочил на ноги. Сейчас трудно было ошибиться — он был разъярен.

— Дай мне знать, если изменишь свое решение. Ты должна поскорее найти ответы на все вопросы, Фредди. Ты очень мила, но рано или поздно твои потуги обрести душевный покой станут раздражать. Все это ужасно скучно. Спокойной ночи!

Глава 22

— Ты хочешь сказать, что задумалась над словами Гая? — сурово спросила Прим двадцать четыре часа спустя.

Мы уютно устроились у огня и допивали шампанское. Перед этим мы благополучно проводили детей домой. Прим зашла проведать меня и принесла полдюжины яиц в подарок. Она осталась, чтобы помочь приготовить ужин. Ужин прошел более спокойно, чем накануне. Мне уже не приходилось так напрягаться. У Прим не хватало опыта общения с детьми, так же как и у меня, но она была гораздо строже. Уилл охотнее выполнял ее распоряжения.

— Я подумала, что, возможно, в его словах есть смысл, — ответила я. — Пожалуй, я даже уверена, что он прав. Я стала до отвращения эгоистичной. Меня не интересует ничего, кроме собственных переживаний. Я навожу смертельную тоску на всех, кто хоть однажды терпеливо согласился выслушать мою историю. Как будто мои переживания имеют значение для кого-то, кроме меня. Мне было ужасно больно, словно меня ранили в самое сердце. Кроме того, я буду тосковать о нем. После того как он ушел, я подумала: «О черт, зачем я прогнала его, ведь он мне нравится!»

— Дорогая Фредди, в этом нет ничего странного. Гай очаровашка. Но ты должна знать, что он редкостный мерзавец.

— Мерзавец? — задумчиво повторила я. Меня интересовало, каким образом огрызок банана, который жевала Титч, оказался на подошве моих туфель. — Мне кажется, что ты неправа. Конечно, он самовлюбленный и заносчивый человек. Но когда ты окончательно разочаровываешься в нем, Гай делает нечто необыкновенное, то, что не соотносится с представлением о нем. Вчера он вдруг принес рыбу с картошкой для детей, а затем отвез их домой.

— Ага! Но делал ли он это ради детей? А может, потому что рассчитывал произвести на тебя впечатление, смягчить твое сердце?

Прим затянулась сигаретным дымом. Я с трудом сдержала улыбку. Прим выглядела какой-то несуразной: крупные зубы, здоровый цвет лица, блестящие волосы и сигарета во рту. После того как Эдвард прочитал ей длинную лекцию об опасности заболеть раком гортани, Прим назло в его присутствии старалась чаще курить.

— Все дело в том, Фредди, что Гай захотел обидеть тебя за то, что ты его разочаровала. Вчера он рассчитывал на быстрый успех. Когда ты ему отказала, первое, что пришло ему в голову, — это отомстить. Ты сейчас в таком состоянии, что любой упрек ранит до слез. Какого черта, почему ты должна чувствовать себя виноватой за то, что не хочешь лечь с ним в постель?

— А если он подумает, что я нарочно играла с ним? Завлекла, а потом отказала?

— Мне еще никогда не приходилось слышать подобную чушь. Даже после начала так называемой сексуальной революции, появления противозачаточных таблеток и всего остального женщина продолжала испытывать невероятное давление; от нее ждали, что она уляжется на спину по прихоти любого хвастуна, который изъявит желание воспользоваться ее прелестями. А перед этим женщина была невольницей родителей и боялась прослыть дешевкой, а также опасалась заиметь незаконнорожденного ребенка. Ты не хочешь спать с ним? Это веская причина, и ее достаточно. Гай не имеет права возмущаться.

Я улыбнулась.

— Теперь я чувствую себя гораздо лучше. Конечно, ты права. Я должна, наконец, взять себя в руки и стать разумной. Все ненужные мысли я постараюсь выбросить из головы. Надеюсь, это будет не слишком сложно. А теперь давай сменим тему. Мы должны как-то помочь детям. — Я рассказала Прим, в каких ужасных условиях обитают Френки, Уилл и Титч. Ее первой реакцией было немедленно сообщить обо всем в службу опеки. Я постаралась объяснить свое нежелание связываться с официальными органами. — Френки говорит, что мама не ела ничего с тех самых пор, как заболела. Ее рацион — одна лишь вода. Уже две недели, как она не притрагивается к пище. У нее нет возможности приглядывать за детьми самостоятельно. Разве справедливо разрушать семью? Мать ведь не абсолютно безответственная особа.

— Мне не приходилось общаться с миссис Рокер, но я встречалась с ней пару раз в деревне: неестественно белые крашеные волосы, высокие каблуки и слишком открытая грудь. Бедняжка, думаю, что физическая привлекательность является единственным достоинством, которым она может похвастаться. Не стоит думать, что социальные работники только и мечтают, как ворваться в дом и забрать детей. Разве не в их интересах постараться сохранить семью? Кроме того, они обладают большими возможностями.

— Это справедливо, но Френки сказала, что их уже грозились забрать.

— А если здоровье младенца находится под угрозой из-за постоянного недоедания?

— Думаю, что Рут прокормит ребенка, если только будет чем. — Мы отправили детей домой, нагрузив их продуктами — хлебом, молоком и овсяной крупой для завтрака. — Френки говорит, что Рут невероятно строга, заставляет семейство мыться и регулярно чистить зубы. Кстати, я должна купить пару тюбиков зубной пасты завтра после работы. Френки сказала, что у них паста закончилась.

Прим произнесла удивленно:

— Ты на самом деле приняла злоключения детишек близко к сердцу. Гм, в целом я поддерживаю тебя. Давай поможем Рокерам преодолеть кризис. К счастью, в это время года куры несутся как сумасшедшие. Назавтра я испеку пирог к чаю.

— О Прим, ты молодчина! Я была уверена, что смогу на тебя положиться.

— Морозильная камера в моем холодильнике набита фазанами. Жена Роджера Винденбанка наотрез отказывается есть дичь, а бедняга Роджер упорно ходит на охоту. Он таким образом надеется пробиться в высшее общество. — Прим с сомнением посмотрела на меня. — Думаешь, дети будут есть фазанов?

— Понятия не имею. Не думаю, что они имели дело с фазанами.

— Кажется, нас ожидает неудача.

— Было бы гораздо проще, если б мы могли войти в дом и поговорить с миссис Рокер. Если, конечно, можно назвать эту лачугу домом. Так называемый дом представляет собой округлую конструкцию, сделанную из рифленого железа.

Прим не видела жилища Рокеров. Опасаясь очередной атаки, мы проводили детей лишь до вершины холма.

— Вижу, ты настоящая горожанка, никогда не видела ниссеновских бараков. Когда-то здесь их были тысячи. Они стояли вокруг временных, полевых аэродромов. У меня появилась идея. Барбара Уоткинс, которая живет стена к стене с тобой, преподает искусство и драму в Торчестерской начальной школе. Детишки посещают именно эту школу. Возможно, миссис Рокер доверится ей. Я не знаю никого, кто сможет устоять перед чарами Бар. Ее невозможно не любить. Почему бы нам не поговорить с ней?

— Замечательная идея! Когда?

— Прямо сейчас. На улице дождь, захвати на всякий случай плащ.

Восемь часов вечера не самое подходящее время для неожиданного визита, но я подчинилась. Я была уверена: Прим знает, что делает. Мы взяли фонарик и отправились в путь. Хлоя последовала за нами. В промежутке между деревьями я разглядела выкрашенный ярко-розовой краской дом. Уже было слишком темно, чтобы я могла разглядеть его в деталях. Через несколько минут мы уже стояли напротив входной двери.

— Кто там? — раздался певучий голос в ответ на наш стук.

— Прим.

— Дорогая, замечательно, что ты пришла! Заходи, дверь не заперта.

Резкий запах ладана заставил меня закашляться. В комнате стояла тропическая жара, горели все лампы, их покрывали цветастые абажуры. Оранжевые стены сверкали, они были украшены рисунками деревьев, цветов, животных и птиц. Огромный тигр осторожно выглядывал из-за зеленых пальмовых ветвей. Цвета были настолько яркими, что только спустя несколько секунд я обратила внимание на хозяйку. Она лежала, свернувшись клубочком, в тени, возле стены. Ее колени касались подбородка, а задница была выставлена на всеобщее обозрение. Она была полностью обнажена.

— Пять, четыре, три, два, один… — бормотала она, словно была ракетой и готовилась к полету.

— Надеюсь, что мы не помешали, — сказала Прим. — Я привела Фредди. Она хочет с тобой познакомиться.

Не успела я сказать и слова, как Хлоя ворвалась в дом и по-дружески облизала голые ягодицы Бар. Та немедленно выпрямила ноги, стала на колени и встряхнула своими длинными, до талии, волосами. Ее волосы были странного цвета, нечто среднее между абрикосом и апельсином.

— Привет, Хлоя, привет, девочка! — Бар наклонилась, чтобы потрепать голову Хлои. — Рада видеть тебя, собачка.

Мне сразу понравилось лицо Бар — круглое, розовое, с большими сверкающими глазами, крохотными пухлыми губами с ямочками на щеках. Грудь Бар была крепкой, высокой, правильной формы… Я вспомнила, что явилась не для того чтобы оценивать достоинства Бар, и решила осмотреть комнату. В ней не было никакой мебели, только небольшой столик. Вокруг него на полу мелом был начерчен круг. По краям круга теснились странные фигурки. В центре стола высилась большая, черная от копоти кастрюля, похожая на старинный котел.

— Я праздную Остару[49]. Я была цыпленком в яйце и уже вот-вот должна была вылупиться. Надеюсь, что это произошло, я успела. Давайте выпьем по стакану вина. О, подожди! — вскрикнула Бар, когда Прим сделала шаг вперед. — Ты не должна входить в круг. Это опасно. Ты можешь получить страшные ожоги. Подождите секунду, я сейчас выйду. — Бар взяла со стола нож, коснулась им пола и подняла вверх. — Вы не видите этого, но круг сделан из голубого пламени. Я прорубила в пламени дверь этим освященным клинком. Нож подвергался магическому очищению…

Бар осторожно вышла за пределы круга через воображаемую дверь. Я смотрела во все глаза, но не заметила и намека на пламя — ни искр, ни дыма. Хлоя с любопытством обнюхивала столик. Особый интерес у нее вызвала буханка хлеба. Магическое пламя не нанесло ей ни малейшего вреда.

— Как я рада видеть тебя, Прим! — Бар протянула руки и заключила Прим в объятия. Затем протянула горячую ладонь мне. — Рада познакомиться, Фредди. Я уже много слышала о вас. Сгораю от любопытства. Нам давно пора познакомиться поближе.

— Очень приятно слышать это. Боюсь, что я не настолько интересна, какой меня описала миссис Крич.

— Она не сказала, что у вас замечательные рыжие волосы. Бьюсь об заклад, они натуральные. Открою вам секрет: мои волосы крашеные. — Я высоко подняла брови, всем своим видом показывая, что невероятно удивлена. — Я крашу волосы в разные цвета, в зависимости от времени года. Телесный цвет волос означает, что год только родился. Естественный цвет слишком скучен — серый, словно шкурка полевой мыши. — Я не могла не заметить, что волосы на лобке Бар также крашеные. — Пойдем на кухню и выпьем чего-нибудь.

Мы обогнули меловой круг, пересекли комнату и оказались в кухне. Стены здесь были выкрашены темной краской. Их украшали рисунки солнца, луны и звезд. Планеты солнечной системы смотрели на нас с потолка. Комета с длинным цветастым хвостом начинала свой путь у современной электрической печки и заканчивала на противоположном краю кухни, у тостера. Бар наполнила три стакана густой коричневой жидкостью из бутылки с наклейкой «Солодовый уксус» и отрезала несколько ломтиков толстого зеленого пирога тем же ножом, которым прорезала щель в священном пламени. Нож оказался незаменимым в обиходе — его можно было использовать для магических обрядов и повседневной стряпни.

— Что это? — Прим озвучила мои мысли.

— Это особый пирог, испеченный из яиц, яблок и листьев пижмы. В Средние века деревенские жители боялись есть рыбу, так как полагали, что в рыбе водятся черви. Крестьяне пекли пироги с листьями пижмы, чтобы избавиться от червей. А сейчас попробуйте по кусочку пирога и осушите до дна свои стаканы.

— Разве можно пить неразбавленный уксус? — с сомнением спросила Прим. — Я слышала, что лорд Байрон пил уксус, но он заедал его картофелем.

Бар засмеялась. Ямочки у нее на щеках заиграли.

— Это вино из березового сока, и я его сама приготовила. Старую бутылку я одолжила у Дасти. Не волнуйтесь, бутылка хорошо вымыта.

Я осторожно сделала глоток. Вино было сладким и довольно приятным, но чувствовался легкий кисловатый привкус.

— Если мы останемся здесь больше, чем на пять минут, мне придется снять с себя кое-что. — Прим стащила плащ и свитер. — Иначе я расплавлюсь и поплыву. Не понимаю, как ты выдерживаешь эту жару, Бар?

— Удивительно, на что способна жизненная энергия человека! — Я заметила в углу электрический обогреватель с раскаленной спиралью. — Снимай с себя все. Чего ты стесняешься? — Бар широко развела руки, ее грудь колыхнулась. Я отметила, что Бар прекрасно сложена. У нее не было ни капли лишнего жира. Кожа Бар была бледной, на локтях и коленях виднелись ямочки. — Вы не представляете, насколько лучше почувствуете себя наедине с Матерью Природой.

— Мне этого мало, чтобы ощутить себя наедине с Природой. Раздеться догола недостаточно, — произнесла Прим язвительно. — Существует слишком много проявлений природы, которые я не одобряю. Например, старость и смерть. Я также не люблю ос. Мне не доставляет удовольствия любоваться на горы дряблой плоти. Особенно если плоть моя, — из вежливости добавила Прим.

— Мы, ведьмы, обожаем колдовать обнаженными. — В больших глазах Бар не было и намека на улыбку. — Одежда препятствует движению энергии. Мы называем это «быть одетой в небесную синь».

— Прекрасное замечание. Но Бар, дорогая, несмотря на заманчивость твоего предложения, я не представляю, что почувствую, если случайный посетитель увидит меня голой.

— Не волнуйся, никто не придет, — вздохнула Бар. — Вы первые гости у меня в доме за неделю. Конечно, заманчиво посвятить себя без остатка служению Рогатому Божеству, но я хотела бы схлестнуться с кем-нибудь, желательно близкого к моему возрасту, с полным набором мужских достоинств. Я наслаждаюсь жизнью в деревне, но, черт возьми, мне иногда так одиноко.

— Схлестнуться — что это значит? — спросила я.

— На языке ведьм это слово обозначает выйти замуж.

— Я никогда до этого не встречала ведьм.

— Все потому, что у тебя плохая физическая форма. Это одно из самых строгих наших правил, — Бар встала, вытянула руки, закатила глаза и нараспев продекламировала. — Пускай тот, кто никогда не ходил босиком, не чувствовал кожей прикосновение земли, не найдет дорогу к этому жилищу.

Бар стояла некоторое время с закрытыми глазами и опущенной головой, словно молилась неведомому божеству. Мы с Прим вежливо хранили молчание. Это был один из тех случаев, когда я оценила всю важность уроков хорошего тона. Молчание длилось довольно долго. Мне показалось, что Бар забыла о нашем существовании. Я не смела взглянуть на Прим. Нога затекла, ее жгло от близости электрического обогревателя, но я боялась сменить позицию. При малейшем движении старое плетеное кресло подо мной визгливо скрипело. Режущий ухо звук нарушал торжественность момента. Вдруг из-под стола раздалось громкое чавканье. Я опустила голову. Хлоя с довольным видом доедала хлеб, который умудрилась стащить в гостиной.

— А-а-х-х! — наконец выдохнула Бар. Она подняла голову, опустила руки, открыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула, словно пыталась отдышаться после длительного бега. — Теперь мне понятно, Великая Богиня все рассказала. — Бар посмотрела на меня. В ее глазах я прочитала сожаление, смешанное с удивлением. — Тебя избрали невестой Повелителя Смерти и должны были принести в жертву на его алтаре. Но Богиня слишком сильно любит тебя, чтобы отдать на растерзание. Она отправила тебя ко мне, чтобы я вернула тебе радость жизни. Ты позволила сексуальному желанию стать подавляющей силой. Ты была его сексуальной игрушкой.

— Я бы не стала выдвигать столь серьезные обвинения… — начала было я.

— Естественно, ты еще не осознала это до конца. Очевидно, у тебя крепкая психика. Но лорд Смерти избрал тебя потому, что ты являешься созданием света. Сейчас ты только начинаешь стирать с себя пятна, которые оставил на тебе Повелитель Смерти. Ты освобождаешься от извращенного желания соединиться с Богом Охотником. — Бар торжественно взглянула на меня.

— О, хорошо, — пробормотала я.

— Тебе оказана огромная честь. Должна сказать, что я испытываю зависть. Но и мне доверена великая миссия. Я поняла это сразу, как только астральные силы привели тебя к моей двери.

— Вообще-то это была идея Прим — привести меня к тебе.

Бар мягко улыбнулась:

— Конечно, Прим была избрана как инструмент для осуществления цели.

— Замечательно! Я рада, что оказалась нужной, — отрывисто сказала Прим. — Давай оставим астральные планы на некоторое время. Мы пришли поговорить с тобой о другом. Ты знакома с семейством Рокеров?

— Рут Рокер ходит в общеобразовательную школу. Френки обучается по третьей форме. Есть еще мальчик. Сейчас вспомню… Уильям. Не принадлежит к числу моих любимцев. Он постоянно рисует людей, которых пытают, режут ножами или взрывают. Кроме того, он ворует кисти и холсты. Когда я задала детям вопрос, кем они желают стать, когда подрастут, все ответили: принцессами или астронавтами. Лишь Уильям сказал, что желает стать террористом. Рут также довольно странная девочка — очень замкнутая, но в ней есть изюминка. Она неплохо рисует. Ничего оригинального: дома и цветы вокруг. Не многие дети в ее возрасте способны так изображать предметы. Безнадежна на сцене. Произносит монологи деревянным голосом…

— Мы обеспокоены их судьбой. Ты когда-либо встречалась с миссис Рокер на родительских собраниях?

— Блондинка. Злоупотребляет косметикой. Пьет. Мне ее немного жаль. Однажды ее в бессознательном состоянии отвозил домой мистер Баттс, учитель труда.

— Это она. Дети не получают должного ухода. Только благодаря Фредди они не умирают с голода. Необходимо что-то срочно предпринять. Мы должны решить: подать заявление в социальную службу или поговорить с миссис Рокер, выяснить, она на самом деле больна или у нее постоянно похмельный синдром? Она швырнула ботинки в Фредди. Мы подумали: если она знает тебя, то, возможно, тебе удастся выяснить, в чем проблема.

— Я постараюсь, дорогуша. Конечно, я постараюсь. Завтра, сразу после окончания уроков. — Бар повернулась ко мне, ее глаза сияли. — Заниматься любовью с Повелителем Смерти, должно быть, нечто невообразимое? Но ты потеряла слишком много энергии… Не думай, что я задаю вопросы просто из любопытства. Любопытство — дело второе. Ведьмы считают сексуальность священным даром. Секс является актом поклонения и утверждением земного плодородия. — Бар нахмурилась. — Как жаль, что секса так мало.

— А как же Рогатое Божество, о котором ты говорила? — спросила я в надежде отвести внимание от своей скромной персоны. — Это то же самое, что и дьявол? Или Рогатое Божество и есть Повелитель Смерти? — я совсем запуталась.

— Сатана является частью христианского вероучения. Я язычница. Рогатое Божество наполовину человек, наполовину животное, как греческий Пан или кельтский Цернуннос[50]. Повелитель Смерти является частью божества, которая умирает вместе со старым годом. Повелитель Смерти отвечает за насилие и жестокость, которых много в нашем мире. Сатанисты поклоняются именно ему. Сатанисты, но не ведьмы. Ведьмы совершают только добрые дела.

Я почувствовала себя абсолютной невеждой. Сочетание оккультизма и алкоголя после тяжелого рабочего дня закружили мою голову. Я не ожидала, что спокойная деревенская жизнь может изобиловать элементами нонконформизма.

— Поднимайся, Фредди, нам пора, — сказала Прим. — Ты выглядишь совершенно обессиленной.

— Это последствия сексуального соития с силами тьмы, — объяснила Бар с сочувствием. — Вторичное проявление интуитивного эго ужасно утомляет.

Мы ковыляли домой, спотыкаясь под тяжестью пакетов и бутылок, которыми щедро нагрузила нас Бар. Я не была уверена, что дети захотят попробовать ведьмину стряпню и напитки.

— Думаю, что это Гай рассказал ей об Алексе, — произнесла я со вздохом. — Уверена, что ни Эдвард, ни ты не стали бы распускать сплетни. Гай, кроме вас, — единственный человек, который знает мою историю.

— Сомневаюсь. Боже, эти бутыли невероятно тяжелы! — Прим взяла корзину в другую руку. — Гай и Бар некоторое время встречались, потом разошлись. С тех пор они не разговаривают.

— Тогда все, что говорила Бар, не более чем совпадение — вероятно ладан, которым было окурено жилище, обладает наркотическим действием. Я почти поверила прорицаниям деревенской ведьмы.

— Конечно, это совпадение, — строго сказала Прим.

После этого вечера я не видела Бар два дня. В пятницу вечером Френки, как обычно, на крыльце перед домом ждала, когда я вернусь с работы. Титч сидела у Френки на руках. Увидев меня, малышка радостно вскрикнула.

Титч была восхитительна. Она любила взбираться ко мне на колени и пристально разглядывать мое лицо. У нее были выразительные глаза и длинные ресницы, пухлые щечки и нежная кожа с легким румянцем. Девочка имела привычку исследовать мое лицо своими тонкими пальчиками. Я вслух произносила названия частей тела, к которым прикасалась малышка, а она с удовольствием повторяла: нос, рот, глаза, уши… Затем, повинуясь неведомому импульсу, девочка широко улыбалась. Я не могла устоять перед ангельской улыбкой и начинала целовать бархатные щечки. Титч заливалась звонким смехом.

— Она выглядит лучше, не правда ли? — Френки встала и прижалась ко мне. — Рут вымыла ей голову. — Вчера я отдала Френки остатки шампуня, который привезла из Лондона. — Титч ни разу не заплакала, даже когда пена попала ей в глаза.

Я подмигнула и подумала, что должна купить для нее детский шампунь.

— Как думаешь, Френки, твоей маме стало лучше?

Уши и кончик носа Френки покраснели. Я заметила, что Френки краснеет подобным образом, когда очень волнуется. Девочка поднялась на носочки, приблизила губы к моему уху и прошептала:

— Мама сказала, чтобы я ничего не говорила. Она боится, что ты перестанешь кормить нас. Мама не поверила, что ты совсем не богачка и работаешь на мельнице. Она где-то достала деньги. Сегодня у нас на ужин будут хот-доги и гороховое пюре, а на десерт мороженое.

Для меня было странным то, что Уилл не захотел добавки картофеля. Как я и предполагала, дети наотрез отказались от здоровой натуральной пищи, которую предложила Бар. Проросшим зернам они предпочитали томатный кетчуп и сосиски в пластиковой обертке. Уилл ушел сразу, как только очистил тарелку. Он сказал, что должен проверить силки. Удовольствие от общения с детьми перевесило досаду из-за того, что миссис Рокер намеревалась сделать из меня дойную корову.

— Рада, что вашей маме лучше, — сказала я и поцеловала Френки.

Мне хотелось показать, что я совершенно не сержусь. Френки обняла меня в ответ и поцеловала так крепко, что на щеке остался синяк.

— Значит, мы сможем и впредь приходить? — все так же шепотом спросила Френки.

— Мне будет очень грустно, если вы забудете меня. — Френки прижалась ко мне и положила голову на мое плечо.

Я была настолько тронута этим проявлением любви, что чуть не заплакала.

— Пойдем, — сказала я. — Давай выберем длинную дорогу. Может, нам посчастливится увидеть лисят.

Лисят мы так и не увидели, зато удалось разглядеть летучую мышь. Кроме того, Френки чуть не наступила на спящего ежа. Таким образом, детская тяга к природе была удовлетворена.

На обратном пути к Заброшенному Коттеджу я морально готовила себя к сорока восьми часам безмятежного отдыха. После четырех дней тяжелой работы я чувствовала себя невероятно уставшей. Обычно после рабочего дня я направлялась в Ярдли Хауз, чтобы принять душ или понежиться в ванной, но сегодня мне хотелось попробовать помыться в большом корыте, которое висело на стене снаружи, под навесной крышей. Навыки, полученные на работе, пригодились. Я без труда затащила корыто в гостиную. Прошло еще полчаса, и корыто на три четверти было наполнено горячей водой. Я бросила в воду щепотку ароматической соли. Огонь в камине горел, входная дверь была плотно закрыта. Я поставила пластинку со скрипичным концертом Мендельсона, сбросила одежду и забралась в импровизированную ванну. Ощущение невыразимого блаженства охватило меня. Хлоя попыталась напиться воды, но быстро от этого отказалась. Очевидно, ее оттолкнул вкус ароматической соли. Я закрыла глаза и погрузилась в сладостную дрему.

Я просидела в горячей воде около четверти часа. Вся умственная активность сосредоточилась в крохотном фрагменте мозга, который отвечал за восприятие музыки.

Вдруг раздался звук падающего полена. Я нехотя открыла глаза. Бар сидела на диване, поджав под себя ноги. Она внимательно слушала музыку. В правой руке Бар держала бокал с вином. Мой размягченный мозг и притупленные чувства сочли ее призраком. Я легко могла поверить, что Бар материализовалась из клуба дыма или звездной пыли.

— Я налила себе немного вина. Ты ведь не возражаешь?

Я всегда чувствовала себя неуютно, когда кто-то наблюдал за мной без моего ведома. Ощущение беззащитности под чужими взглядами гораздо сильней, когда на тебе нет одежды.

— Нет, не возражаю. — Я прикрыла руками грудь. — Как долго ты находишься здесь? Я, должно быть, выглядела глупо.

— Ты выглядела замечательно. Состояние транса идет на пользу, очищает мысли. Мне прекрасно видно, как неустойчива твоя аура. Я не смогла войти через парадную дверь, пришлось воспользоваться задней.

— Отчего Хлоя не залаяла?

— Ведьмы умеют общаться с животными. Кроме того, у меня в кармане случайно оказался кусочек печенья. — Я посмотрела на Хлою. Собака стыдливо отвела взгляд. — Я пришла, чтобы успокоить тебя и рассказать о своем визите к Рокерам. Вчера вечером я навестила это семейство. Рут поначалу не хотела меня пускать, но все же не осмелилась перечить учительнице. Бедная девочка, она изо всех сил старалась защитить мать! Миссис Рокер, весьма бодрая, сидела на кровати и грызла плитку шоколада. — Я передала три плитки с Френки. Мне хотелось угостить детей. — Поначалу миссис Рокер приняла меня довольно прохладно, но затем смягчилась. Ей, кажется, доставляла удовольствие возможность с кем-то поболтать. Она сказала, что простудилась, но сейчас чувствует себя гораздо лучше. Косвенные признаки указывали на то, что она бросила пить: я не увидела ни одной бутылки. Она больше всего нуждается в чае из одуванчиков. Одуванчики помогают избавиться от избытка желчи.

— Полагаешь, ей не нужен доктор?

— Конечно нет. Она нуждается в хорошей диете и свежем воздухе, а не в куче химических препаратов с ужасными побочными эффектами.

Я отдавала себе отчет в том, что взгляды на жизнь, которые исповедовала Бар, соответствуют ее верованиям. Это простое правило является универсальным и касается всех. Но я почувствовала огромное облегчение, услышав от Бар, что миссис Рокер чувствует себя неплохо. Да и разве способна больная женщина съесть целую плитку шоколада?

Вода в ванне быстро остывала.

— Ты не могла бы принести бутылку и еще один бокал? — попросила я.

Пока Бар возилась в кухне, я выскочила из ванны, быстро вытерлась, натянула халат и успела застегнуть пуговицы. Раздался громкий стук. Я отодвинула кресло, которым подпирала ручку двери, и дверь со скрипом отворилась.

— Добрый вечер, мисс Сванн. — Передо мной стола миссис Крич. Она была слегка растрепанной и тяжело дышала. — О Боже, как нелегко до вас добираться! Если б я знала, что придется так тяжело, то ни за что не пришла. Я чуть не утонула в грязи. Посмотрите на мои ноги. — Только теперь я поняла, насколько полезным был ров перед домом. Он прекрасно ограждал меня от нежеланных посетителей. — Надеюсь, что не помешала? — Миссис Крич вытянула шею, пытаясь разглядеть, что происходит в гостиной.

— Конечно нет. Хлоя, замолчи, перестань лаять!

Собака старательно имитировала действия тренированного полицейского пса, который готовился наброситься на кровожадного преступника. Она слегка присела и широко расставила передние лапы. Шерсть на загривке встала дыбом, верхняя губа поднялась, обнажив клыки.

— Какая у вас злая собака! Неужели вы можете чувствовать себя в безопасности с ней наедине? Хотя вы ведь живете одна, возможно, в этом есть смысл…

Глаза миссис Крич застыли на моем халате. Я открыла дверь пошире, чтобы непрошеная гостья могла убедиться: я не развлекаю женатых мужчин Падвелла втайне от их законных жен.

— Я собираю пожертвования — сейчас ведь недели христианской помощи. — Миссис Крич протянула мне небольшой конверт. — Кроме того, собираю подписи под просьбой к местным властям. Пусть, наконец, выселят этих цыган отсюда! — Ее тонкие губы искривились от отвращения. — Они оставляют за собой мусор и портят общую атмосферу в деревне. С тех пор как их дети стали посещать школу, участились случаи педикулеза. Хотя вас вряд ли можно назвать жителем деревни, но надеюсь, что вы поддержите наше общее стремление.

— Не думаю, что смогу вам помочь. Я еще не успела освоиться здесь. Цыгане ведь тоже должны где-то жить. Не ночевать же им в мусорных баках!

Глаза миссис Крич остановились на Хлое. Собака перестала лаять, но продолжала угрожающе рычать.

— А знаете ли вы, что цыгане воруют котов и собак и пожирают этих несчастных животных?

По выражению лица миссис Крич, с каким она смотрела на собаку, я сделала вывод, что старушка не стала бы возражать, если бы незавидная судьба погибнуть в цыганском желудке постигла мою защитницу.

— Боюсь, что для того, чтобы принять решение, мне понадобится больше времени. — Я прикрывала дверь до тех пор, пока она не уперлась в ступню миссис Крич. — Я привыкла рано ложиться. Вы застали меня как раз в тот момент, когда я уже собиралась ложиться в постель.

— А вот и я, дорогая! — Из кухни с подносом в руках появилась Бар. Ее обнаженные груди колыхались при ходьбе. — Я также решила снять с себя одежду. Мне хорошо известно, как неуютно чувствует себя обнаженный человек поначалу.

Глаза миссис Крич вылезли из орбит, челюсть отвисла. Она судорожно замахала руками, словно пыталась отогнать видение Содома и Гоморры. Конверт с пожертвованиями выпал из ее раскрытой ладони и медленно, словно осенний лист, упал на пол.

Глава 23

Наступившее утро радовало свежестью. Молодые листья трепетали на ветру. Восходящее солнце окрашивало их в золотистый цвет. Птицы исполняли замысловатые серенады, порхая в прозрачном голубом небе. Зацвели яблони в саду. Розовые и белые бутоны покрывали деревья сверху донизу. Даже Макавити, который любил допоздна валяться в теплой постели, изменил своей привычке и оправился слоняться по саду.

— Я пришел ремонтировать крышу. — В дверном проеме показался Дасти. Он стоял, согнувшись под тяжестью деревянной стремянки. — Опять куда-то запропастился Джордж! Он должен был мне помогать. — Дасти сбросил свою ношу на землю и раздраженно сплюнул в крапиву. — Я с трудом добрался до вас. Сам черт сломает ногу на этой дороге. Ниже, у перекрестка, стоит совершенно пустой дом. Но некоторые предпочитают выбирать жилье подальше. Я принес инструменты.

Дасти исчез за дверью и появился вновь со старинными ножницами для металла, граблями, молотком, гвоздями, плоскогубцами и прочей утварью. Подобные инструменты часто демонстрируют в музеях старинного сельского быта. Затем Дасти притащил несколько охапок чего-то. Поначалу я приняла то, что он принес, за обычную солому, но Дасти объяснил, что это не солома, а разновидность местного тростника.

— Нет ничего лучше для кровли, чем этот тростник, — самодовольно произнес Дасти и пнул охапку ногой. — Сначала покроем крышу, а затем займемся коньком.

Я не имела ни малейшего представления о работе кровельщика, но когда Дасти вручил мне связку заостренных колышков, вспомнила Марти Саут из романа Гарди «В краю лесов». Марти работала с утра до ночи, чтобы прокормить больного отца. Она соглашалась на любую работу, в том числе и возилась с заостренными кольями. Связь между литературой и жизнью тронула меня. Я поделилась мыслями с Дасти, но он остался к этому равнодушен.

— Помню, как-то раз беседовал с парнем, который любил читать. Он жил неподалеку от Бокхемптона. Гости из самой Америки приезжали только для того, чтобы взглянуть на старый дом, в котором он вырос. Не понимаю я этих любителей чтения. Какой, скажи мне, толк в книгах? А вот и ты, юный мошенник! Где тебя носило все это время? — Было совершенно очевидно, чем занимался Джордж: его глаза отекли, под ними красовались синяки, а губа кровоточила. — Ты опять подрался, маленький хулиган! И снова получил на орехи. Зачем, скажи на милость, ты связываешься с парнями намного старше?

— Уильям Рокер назвал меня калекой. — Глаза Джорджа свирепо блеснули, когда он повторил оскорбление. — Но я разбил ему нос в кровь. Не удивлюсь, если сломал ему переносицу.

— Хватит болтать! Начинай связывать тростник в пучки, или я сломаю твою переносицу.

Джордж нехотя принялся за дело. Судя по его уверенным движениям, я поняла, что он не в первый раз занимается этой работой.

— Как твои дела в школе? — я не знала, как выразить мальчику сочувствие.

— Неплохо. Не имею ничего против школьных занятий. Учитель занимается со мной дополнительно. Мистер Гилдри платит за это. — Джордж на минуту оторвался от работы и взглянул на меня. — Как ты думаешь, зачем он это делает?

— Понятия не имею, — соврала я. — Думаю, что он не желает видеть, как ты зря растрачиваешь свои таланты. — Джордж недоверчиво пожал плечами и сплюнул. — Если ты снова сделаешь это, я разозлюсь. Разве ты не знаешь, что плеваться невежливо? Тебя еще не научили этому?

— Я знаю. Я знаю очень много того, о чем ты не имеешь понятия. Ты ведь обычная девчонка…

Я едва сдержалась, чтобы не залепить Джорджу пощечину.

— Девушки ничуть не глупее парней, разве не так?

— Конечно, нет. Если ты такая умная, попробуй ответить на вопрос: пока его не использовали, он большой и твердый, а когда дело сделано, то становится маленьким, мягким и дряблым? — Джордж ухмыльнулся, увидев мою реакцию. — У тебя грязные мысли. Это не то, что ты думаешь. Я имел в виду тушеный кабачок.

Я предоставила Джорджу и Дасти заниматься крышей, а сама решила посидеть на старой деревянной скамье, которая стояла в дальнем углу сада. Здесь все заросло травой, но зато с этого места открывался чудесный вид на верхнюю часть долины. Несколько минут я обрывала колючие стебли, а затем уселась и стала смотреть, как меняется цвет холма напротив. Медленно плывущие тучи бросали тень на крутой склон. Из-за туч выглядывало солнце, и краски немедленно оживали под действием ярких лучей. За скамьей стоял высокий дуб. Я восхищалась причудливыми тенями, которые отбрасывала его густая зеленая крона. Малиновка прыгала по траве в тени дуба и бесстрашно смотрела по сторонам крохотными глазками. Мне показалось, что птичка рассматривает меня, но, как оказалось, это была всего лишь уловка с ее стороны. Птица вспорхнула, молнией спикировала на землю и полетела к сараю, зажав в клюве червяка. Через некоторое время малиновка вернулась. На этот раз ее жертвой стал зазевавшийся жук. Я поднялась и отправилась посмотреть, что так притягивает пернатого охотника в сарае. Коричневая птица, очевидно, подруга первой, с шумом хлопая крыльями, вылетела навстречу. На полке в пустой консервной банке малиновки свили гнездо. Пять серовато-белых яиц с коричневыми крапинками, заботливо укутанные сухой травой, выглядывали из гнезда. У стены я обнаружила разнообразный садовый инвентарь. Я взяла лопату, глубоко вонзила ее в землю и перевернула ком. Мне хотелось помочь заботливым родителям найти побольше земляных червей. В этот миг мне в голову пришла идея. Я подумала о том, что могу засадить участок овощами. Сочная морковь, нежные бобы, хрустящий салат, молодой картофель — все свежее и безумно вкусное. Кроме того, овощи обойдутся мне почти даром. Но сколько времени предстоит ждать урожая? Как быстро окупятся затраты? Я выращивала овощи лишь однажды. В подготовительной школе нам дали задание прорастить бобовое зернышко в стакане, наполненном песком и бумажной пульпой. Мне запомнилось, как бледный отросток стал коричневым и завял — я налила в стакан слишком много воды.

Пока я размышляла, солнце достигло зенита. Я раскраснелась, лицо покрылось испариной. Ручка лопаты, отполированная множеством прикосновений, скользила в руках. Я чувствовала прилив вдохновения. Почему бы и нет? И не страшно, что у меня нет опыта. Я ведь могу воспользоваться знаниями других людей.

Малиновка вернулась и с опаской уставилась на меня. Тонкие, толщиной со спичку ножки, казалось, с трудом удерживали плотное тельце с кораллового цвета грудкой. Я стала работать с удвоенной энергией. Лопата с хрустом входила в податливый грунт.

Я вскопала участок рядом с дубом, двигаясь к более открытому месту. Перед глазами стояла картина предстоящего пиршества. Во время ленча я прочитала несколько страниц из книги «Искусство выращивать овощи и фрукты», которую нашла в шкафу в гостиной. Неизвестный автор гарантировал овощное изобилие независимо от способностей и знаний в такой деликатной сфере деятельности, как огородничество.

В два часа пополудни мы с Хлоей побежали в магазин. Я с трудом сдерживала возбуждение. Мне было знакомо подобное состояние. Каждый раз, когда я бралась за очередную картину, волнение от того, что вновь предстоит совершить мистический акт творчества, переполняло душу, заставляло сердце биться сильней. Когда миссис Крич увидела меня, ее лицо приняло мстительное выражение. Она стала с жаром рассказывать что-то единственной посетительнице, причем обе то и дело поглядывали на меня. Глаза их раскрывались все шире и шире. Я уловила обрывки фраз: «…голая, в чем мать родила…» — очевидно, это относилось к Бар — и «…женщина с ненасытной похотью…» — это, вероятней всего, относилось ко мне. Я купила бобы, горох, семена свеклы, моркови и латука, а кроме того, вялые клубни картофеля, на которых красовалась этикетка «Саттонский передовой». Еще я прихватила веревку, бамбуковые прутья и еще один пакет сладкого горошка. Когда, задыхаясь под тяжестью покупок, я наконец добралась домой, то увидела странного человека, который одиноко маячил в саду. Я сразу поняла, кто он такой.

Лемми стоял в двух шагах от импровизированного мостика и внимательно наблюдал, как Дасти карабкается вверх по приставной лестнице с охапкой тростника в руках. Лемми был человеком очень высокого роста, с прямой спиной и широкими плечами. Выпуклые мышцы, безусловно, являлись результатом нелегкой жизни на открытом воздухе. Его темные волосы лоснились от грязи и свисали до плеч. К счастью, сегодня Лемми был одет. На нем были черные, покрытые жирными пятнами штаны. Сквозь прорехи светились голые колени. Темно-красная рубашка болталась на плечах. Из дыр в парусиновых туфлях выглядывали пальцы. Мне удалось подобраться к нему незаметно. Я помнила слова Прим о том, что с Лемми нужно разговаривать тихо и спокойно.

— Привет, — промолвила я с другой стороны моста.

Я постаралась придать голосу максимальное дружелюбие. Я все еще не восстановила дыхание и с трудом издавала звуки. Лемми немедленно повернулся и уставился на меня с испугом. А может, мне показалось и он смотрел на меня с удивлением? Понять, что выражало лицо Лемми, было трудно — черная нечесаная борода полностью покрывала щеки и нижнюю челюсть.

— Не беспокойся, — быстро добавила я. — Я хочу стать твоим другом. Надеюсь, что ты будешь заходить в сад так часто, как захочешь. Мне известно, что Бар оставляет тебе еду.

Я покраснела от смущения. При слове «еда» Лемми зарычал, словно раненый зверь. Если бы я знала, что Лемми выглядит таким мужественным и агрессивным, то не чувствовала бы себя расслабленно, укладываясь в постель каждую ночь. Я ведь догадывалась, что он бродит в потемках по саду и, скорее всего, рассматривает меня. Выражение глаз Лемми изменилось. Сейчас его глаза излучали крайнюю степень беспокойства. Но, по крайней мере, он не пытался бежать. Из-за бороды я не могла сказать, был ли он испуган или враждебно настроен, или испуган и враждебно настроен одновременно. Я медленно подошла ближе. На моем лице застыла напряженная улыбка. Лемми смотрел, как я приближаюсь, находясь в замешательстве. Прим утверждала, что он вполне адекватен и осознает свои действия, но я начала в этом сомневаться.

— Прим много рассказывала о тебе, — вкрадчиво продолжила я. Чтобы придать словам бОльшую убедительность, я улыбнулась еще шире. — Мне кажется, что сад принадлежит в большей мере тебе, чем мне. Я имею в виду, что ты знаешь эти места гораздо лучше меня.

Наступила пауза. Хлоя, которая отстала от меня, погнавшись за кроликом, огромными прыжками мчалась вниз по склону. Она перепрыгнула через мост и уже готова была броситься на незваного гостя, но когда до Лемми оставалось лишь несколько шагов, собака остановилась и стала жалобно скулить, совсем как маленький ребенок. Я ужасно испугалась: мне показалось, что Хлоя заболела, у нее сердечный приступ. Вдруг собака улеглась на землю и, продолжая скулить, принялась извиваться всем телом. Я поняла, что она вне себя от радости.

— Хлоя! — Лемми легко поднял собаку на руки, словно Хлоя была маленьким щенком. — Моя старушка! Дорогая старушка!

Прим говорила, что Лемми обожает животных. Я теперь убедилась, что животные отвечают ему тем же, но в десятикратном размере. Хлоя облизывала лицо Лемми, все еще повизгивая. Он поставил собаку на землю и стал гладить по спине. Хлоя рвалась к нему снова и снова. Лемми опустился на колени и крепко обнял ее. Его глаза наполнились слезами. Я была тронута до глубины души.

— Я тоже очень люблю животных, — заявила я. — Но, к сожалению, у меня нет опыта общения с братьями нашими меньшими. Хлоя — первая собака, с которой мне приходится иметь дело. Прим сказала, что ты чувствуешь родство с животными.

— Неужели? — бросил Лемми.

Он, кажется, не понял, что я имела в виду. Вероятно, я изъяснялась слишком вычурно. Лемми был изолирован от общества на протяжении многих лет. Выражение «родство с животными», возможно, для него пустой звук.

— Ты любишь животных, а они отвечают взаимностью, — попыталась я донести свою мысль более доходчиво. — Я никогда не видела Хлою в таком состоянии. — Мне было сложно поддерживать баланс: с одной стороны, я старалась говорить предельно просто, с другой — не хотела использовать покровительственный тон. — Разве не замечательно, что уже наступила весна? — продолжила я, пытаясь найти тему, которая заинтересует Лемми. Возможно, если мой собеседник живет в лесу, то погода должна вызывать у него живой интерес.

— Замечательно? Да.

Мне показалось, что в черной вьющейся бороде появилась расщелина — Лемми широко улыбнулся. Я осторожно ступила на доску и сделала несколько шагов. Я двигалась очень медленно, мне не хотелось его спугнуть. Лемми выпрямился. Его рука покоилась на голове Хлои. Собака прижалась к нему всем телом и продолжала повизгивать от удовольствия. Руки Лемми были грязными. Под ногтями чернели ободки грязи.

— Я решила восстановить небольшой участок сада, — продолжила я. Лемми трудно было назвать хорошим собеседником, но, по крайней мере, он стал смотреть на меня более дружелюбно. — Мне хочется вырастить овощи. Я обязательно угощу тебя, когда соберу урожай.

— Вы очень добры, — прозвучало в ответ. Голос Лемми оказался на удивление низким и приятным. — Вы очень добры, мисс?..

— Мисс Сванн. Но, пожалуйста, зови меня Фредди.

— Спасибо, — Лемми учтиво поклонился.

— Надеюсь, ты разрешишь мне называть тебя Лемми?

— Конечно.

Теперь я была уверена, что увидела улыбку, спрятанную в густой бороде.

— Тогда до свидания, — произнесла я.

Разговор окончательно зашел в тупик. Лемми снова поклонился, развернулся и направился в сторону леса. Хлоя последовала за ним, даже не бросив взгляд в мою сторону.

Я равняла граблями вскопанный участок и думала о встрече с Лемми. Я так боялась спугнуть его, что держалась неловко и застенчиво. В следующий раз следует быть более естественной и не пытаться навязать разговор. Я должна позволить Лемми определять направление наших отношений. Воткнув бамбуковые прутья в землю в центре вскопанного участка и связав их вместе, я опустила в лунки семена сладкого горошка — по три у каждого прута. Затем щедро полила их принесенной водой. Отступив несколько шагов назад, я долго любовалась плодами своего труда. Работа на земле оказалась самой лучшей терапией. Я не чувствовала себя такой счастливой в течение долгих месяцев.

Час спустя я уже посеяла свеклу, латук и морковь. Закончив работу, я выпрямилась и вздохнула с удовлетворением. Чьи-то ладони закрыли мои глаза так быстро, что я не успела обернуться. Я стояла неподвижно, пытаясь угадать, кто мог находиться за моей спиной. Должна признаться, с самого детства я терпеть не могла эту игру. Лемми? Совершенно точно, что это не мог быть Дасти. Вдруг ужасающая мысль о том, что сзади может быть Алекс, пронзила меня. Я изогнулась и бешено рванулась, чтобы освободиться.

— Привет, дорогая!

— Гай!

— Рада видеть меня?

Я не стала отрицать того, что действительно обрадовалась. Гай выглядел превосходно в розовой полосатой рубашке и голубых джинсах. Солнце окрасило его мягкие волосы в бронзовый цвет. В отличие от бедняги Лемми, холеные руки Гая были чисты, ногти аккуратно подстрижены, а туфли начищены до блеска. Я не сомневалась, что обувь Гаю чистила мисс Глим.

— Мне показалось, что ты решил отправить меня в отставку, — вместо ответа сказала я с напускной строгостью.

— Не знаю, что на меня нашло.

Гай взял мою руку и поцеловал внутреннюю поверхность запястья. Я попыталась проигнорировать эффект, который произвел его поцелуй на мою центральную нервную систему, — меня словно ударило током.

— Я вел себя недопустимо: эгоистично и глупо. Я понял это сразу, как только захлопнул за собой дверь. Но проклятое упрямство не позволило вернуться и попросить прощения. — Гай смотрел на меня с непривычной серьезностью. — Я так виноват, Фредди. Конечно, я хотел бы заняться с тобой любовью. Но даже если ты позволишь просто держать себя за руку и восхищаться твоей красотой, я буду счастлив.

Я была поражена. Опыт подсказывал, что обычно мужчины не довольствуются дружбой с женщиной. Если вы не привлекаете мужчину сексуально, то он и не подумает предпринять попытку сблизиться. Если же вы ему нравитесь, он постарается втереться в доверие, притворится, что без ума от богатства вашего внутреннего мира, и станет терпеливо ждать своего часа.

Гай обнял меня за талию и крепко прижал к себе.

— Я прощен? Скажи, что я прощен, Фредди. Быть с тобой, держать тебя в объятиях, как сейчас, — разве это не счастье? Но все же я не могу удержаться от нескромных мыслей, время от времени они приходят в голову. Тебе не следовало иметь такое лицо. Я не в силах сдержать желание. — Гай отпустил меня так же внезапно, как и обнял. Я отошла на шаг. — Отлично. Хорошее поведение. Давай поговорим о другом. Как тебе работается на старого дьявола? Я мучаюсь, когда представляю, как ты надрываешь спину, таская тяжелые мешки.

— Я неплохо справляюсь. Мне уже намного легче, чем поначалу. Не имею ничего против этой работы. Она скучна, но я могу думать о своем. Единственное, к чему пока не удается привыкнуть, — это крысы. Вчера я подняла мешок, а огромная крыса выпрыгнула из него прямо на меня. Я завизжала и бросилась наверх. Знаю, крысы не причинят мне вреда, но не могу ничего с собой поделать. Дасти ставит силки вокруг, но я ужасно боюсь, что кто-то попадется в них. Мне это кажется ужасно несправедливым. Ведь крысы хотят жить, так же, как и мы.

— Дасти бессердечный негодяй, не правда ли?

— Я счастлив, что вы называете меня разбойником и негодяем, мастер Гай, — голова Дасти показалась из отверстия в крыше. Он все это время, пригнувшись, стоял на чердаке и, вероятно, слышал наш разговор до последнего слова.

Гай засмеялся.

— Продолжай заниматься делом, ты, старый лентяй! Фредди, отставь, наконец, мотыгу, давай прогуляемся. У меня появилась идея.

Гай повел меня через сад, и вскоре мы оказались в лесу. Мы стали спускаться по длинной извилистой тропинке, которая огибала коттедж Бар и доходила до самой реки. Черный дрозд выводил волшебные трели. Он прыгал на тонких ножках прямо перед нами. Птица казалась чем-то взволнованной. Вдруг неподалеку, в кустах, я заметила желтые горящие глаза Макавити. Кот притаился в засаде и не отрывал хищного взгляда от дрозда.

— Где Хлоя? — спросил Гай. — Мне казалось, что вы неразлучны.

— Она покинула меня и куда-то отправилась с Лемми, — я старалась не выказать обиду.

— А, так ты уже видела таинственного свистуна! Надеюсь, он не испугал тебя.

— Совсем нет. Лемми оказался более цивилизованным, чем я предполагала. Сегодня он был полностью одет.

— Однажды я видел, как миссис Крич пыталась отхлестать голые ягодицы Лемми своим зонтом. Вместо того чтобы бежать, бедняга Лемми стал вертеться на месте и прикрывать руками самые уязвимые места. При желании он мог бы уложить миссис Крич на землю одним щелчком. У него полностью отсутствует инстинкт самосохранения.

— Что ты сделал, как помог безобидному существу?

— Вырвал зонтик из рук миссис Крич и забросил его за ограду. У Лемми появился шанс бежать, и он им воспользовался.

— Вижу, что нагота не выходит из моды в Падвелле.

— Я хотел бы, чтоб наготы было в два раза больше.

Прогревшаяся земля издавала острый запах. Колокольчики высоко подняли темные бутоны, готовясь к цветению. Дикие цветы самых разнообразных оттенков выглядывали из травы. На деревьях появились нежные листики. Папоротники широко раскрывали зеленые листья. Солнечные зайчики, пробиваясь сквозь густую листву, играли на могучих стволах. Тропинка была слишком узкой, мы не могли идти рядом. Мне пришлось следовать за Гаем. Довольно часто колючки вонзались в мою длинную хлопковую юбку. Я останавливалась и вытаскивала шипы из тонкой ткани. Вскоре я сильно отстала и вынуждена была бежать, чтобы не потеряться. Гай терпеливо ждал. Он стоял, скрестив руки на груди, опершись спиной о дерево.

— Ты поняла, где мы находимся? — Гай взял меня за руку.

Мы достигли лона долины. Перед нами лежала река. Здесь ее течение замедлялось, зыбь не беспокоила зеркальную поверхность. Вода текла размеренно, не закручиваясь в водовороты. Только опавшие листья или полузатонувшие ветви, которые проплывали мимо, указывали на то, что вода действительно движется. Слева и справа от нас поднимались крутые утесы. Возле них река ускоряла бег, поднималась высоко, бурлила, покрывалась пеной. Прозрачные брызги переливались в воздухе, как бриллианты безупречной чистоты.

— Гилдерой Холл находится практически над нами, но отсюда его не увидеть. А вот и лодочная, — Гай указал на большую хижину с украшениями в готическом стиле. Деревья почти скрывали хижину от любопытных глаз. Одинокая лодка качалась у пристани. — Хочешь прокатиться?

— Замечательная идея! — Я довольно неуклюже прыгнула в лодку. — Как ты здорово придумал!

Гай не стал возражать. Наличие на сиденьях подушек в голубых брезентовых чехлах подсказало, что наша прогулка к реке тщательно планировалась заранее. Гай отвязал канат. Лодка, покачиваясь, двинулась вниз по течению. Гай опустил весла, и мы стали быстро отдаляться от берега. Невозможно, сидя в крохотном ботике, отказать себе в удовольствии прикоснуться к воде. Вода была теплой на поверхности, но стоило опустить руку на пару дюймов глубже, как она обжигала холодом. Изумрудно-зеленые водоросли колыхались в глубине. Весла тревожили безмятежную воду. Солнечные лучи преломлялись в брызгах и слепили глаза. Гай греб уверенно, со знанием дела. Мне доставляло удовольствие наблюдать за ритмичными движениями его плеч и рук. Гай наклонялся вперед, опускал весла и рывком бросал лодку вперед. Он поймал мой взгляд и подмигнул. Я решила, что, согласно правилам хорошего тона, должна проявить интерес к окружающему пейзажу.

— Что это за белые цветы на крохотных стеблях? Они такие красивые!

— Водяные лютики. Через несколько недель поверхность реки станет белой и зеленой.

— Почему река так спокойна здесь и бурлит ниже по течению, рядом с коттеджем?

— Река разделяется на два рукава чуть выше лодочной. Этот рукав перекрыт шлюзами. Отсюда вода попадает на мельницу. Ниже рукава соединяются, образуя огромную петлю. А потом река несет свои воды к морю.

— Ты специально учился грести в детстве?

— Вер и я большую часть времени проводили на берегу. Атмосфера в доме всегда была напряженной. Для нас было счастьем сбежать к реке. Мы не упускали этой возможности даже зимой, когда прибрежный тростник покрывался инеем, а морозный ветер обжигал кожу. Каждое лето мы целыми днями плавали, гребли и рыбачили. Со временем Вер забросил рыбалку. Он не мог видеть, как рыба задыхается на берегу. Мой брат был слишком сентиментальным. Вниз по течению есть три острова. Мы иногда разбивали на острове палатку и ночевали вдали от людей. Вер как-то построил пиратский корабль. На самом деле это был плот из дубовых досок. Старая простыня служила парусом. Вер сказал, что собирается отправиться в открытое море и посвятить себя добрым делам. Я всем сердцем поверил ему. Мне ужасно хотелось отправиться вместе с ним, но Вер сказал, что приключения ждут только одиночек. Да, в конце концов он добился всего, чего хотел.

Гай задумался.

— Ты очень по нему скучаешь?

— Да.

Мы не сказали больше ни слова. Мои мысли лениво блуждали вокруг скрипа весел, плеска воды, солнечного света, который пробивался сквозь листву, ритмичных движений тела Гая: вперед-назад, вперед-назад… Я вспомнила ужасное путешествие по реке Мэгги Тулливер и Стивена Геста[51]. Воспитание и кодекс поведения требовали от Мэгги, чтобы она не заходила слишком далеко и не разрушала счастье тех, кого любила. Но очарование бегущей воды, волшебное скольжение по прозрачной поверхности, всеобъемлющее могущество дикой природы сковали волю, вызвали временную потерю сознания и привели к неприятным последствиям.

Я вытащила из воды руку. Подушки на сиденьях манили прилечь. Деревянные борта издавали легкий запах смолы. Потоки теплого воздуха поднимались над рекой. Я закрыла глаза. Голубь ворковал на дереве. Вдалеке закуковала кукушка.

— Фредди! Дорогая, Фредди!

Я открыла глаза. Гай наклонился надо мной и протянул руки. Внутренний голос подсказывал, что я должна сопротивляться. Гай очень нежно поцеловал меня. «Ты должна немедленно прекратить все это. Ты должна остановить его», — возмутился внутренний голос.

— Не могу больше сдерживать себя. Я люблю тебя, люблю безмерно, — низкий голос Гая дрожал.

Мы поцеловались со все возрастающей страстью. Я с трудом оторвалась от него и отвернулась. Из моей груди вырвался вздох разочарования — я считала это проявлением слабости.

— Гай, нет, нет… Я не хочу…

— Замолчи.

— Разве ты не понимаешь, насколько безнадежной и запутанной становится моя жизнь?

— Мне все равно.

— Конечно, ты ведь не должен заботиться обо мне, но…

— Если ты не замолчишь, я утоплю тебя в реке…

Я замолчала. Секунду спустя я обнаружила, что занимаюсь любовью с человеком, которого подозреваю в лживости, эгоизме и бессердечии. Не слишком для разумной, осторожной и всегда просчитывающей последствия Фредди? Но я наслаждалась каждым мгновением.

Глава 24

— Алло!

— Алло, Фэй. Это Фредди!

Я услышала тяжелый вздох. Затем Фэй произнесла:

— Дай мне сигарету, Чарльз. Это Эльфрида.

Я услышала в трубке шорох разрываемого целлофана и щелчок зажигалки. В телефонной будке пахло чем-то затхлым. На полу у моих ног валялись обрывки газет, пустая бутылка и шкурка от банана.

— Где ты? — наконец спросила Фэй.

— В телефонной будке, рядом с Па… с железнодорожной станцией.

— Понятно. Очень хорошо, что ты решила дать о себе знать, — Фэй говорила с сарказмом, растягивая слова.

Мне показалось, что в ее голосе звучало торжество. Еще бы, ведь я наконец совершила поступок, который мог оправдать ее нелюбовь ко мне. Я прекрасно понимала ее. Я ведь и сама иногда желала, чтобы Алекс совершил нечто такое, что дало бы мне возможность оправдаться перед самой собой и окружающим миром.

— Полагаю, тебе надоело скитаться и ты решила снова встретиться с теми, кого так внезапно покинула. Боюсь, что тебя ожидает шок, Эльфрида. Ты развлекалась и вела себя как самодовольная эгоистичная бродяжка, но никто не нашел твой поступок забавным.

— Я никогда не думала, что мой поступок будет казаться забавным кому бы то ни было. А что ты подразумеваешь, называя меня бродяжкой?

— Я ни за что не поверю, что в злополучном побеге не замешан другой мужчина. Непризнанный гений, который читает нараспев свои стихи и полагает, что ты лучше всех в постели. Конечно, ведь ты единственная женщина, которая позволила ему залезть рукой под юбку. Ты не заслуживаешь того, чтобы иметь настоящего мужчину, такого как Алекс. Не стоит полагать, что мужчина его возраста и жизненного опыта удовлетворится редкими целомудренными поцелуями и обещаниями чего-то большего в туманном будущем. Конечно, он захочет исполнения всех своих желаний. Ты настоящая дура, Фредди!

Я понемногу стала понимать, что происходит. Конечно, Алекс и Фэй детально проанализировали мое поведение до мельчайших подробностей. Очевидно, Фэй испытывала сладострастное возбуждение оттого, что говорит о сексе с Алексом. Никогда еще она не подбиралась так близко к осуществлению своей мечты. Они обсуждали мое странное поведение еще до свадьбы.

За шесть недель до торжественного события нам вручили ключи от нашего будущего дома на Мелбори-стрит. Хотя дом был абсолютно пустым (ремонт должен был начаться только через неделю), Алекс сказал, что хочет прояснить несколько моментов, которые раньше упустил из виду. Дом был прекрасен. Я же не могла понять, почему при виде его впала в столь глубокую депрессию, еще более глубокую, чем та, что мучила меня до этого. Когда я думала о том, что мне предстоит провести остаток жизни в этом прекрасном особняке вместе с Алексом, я испытывала удушье.

— Зайдем в столовую на минуту, — предложил Алекс. Он закрыл дверь и стал целовать меня. Я сразу поняла, что он хочет заняться сексом прямо здесь, на полу. Я поцеловала его в ответ. Поцелуй дался мне с огромным трудом из-за растущего беспокойства. — Давай вступим во владение особняком прямо сейчас, — сказал Алекс. Я испытывала все большее отвращение, пыталась вырваться из его объятий. — Не будь ханжой, — пробормотал Алекс, крепко прижал меня к себе и стал покрывать поцелуями мою шею. — Никто не увидит, а если увидит, то что сможет сделать?

— Дело не в этом, я просто не хочу, вот и все…

— Ты захочешь. — Алекс расстегнул молнию на брюках и поднял мою юбку.

Отвращение росло с каждой последующей лаской. Я попыталась вырваться, но Алекс засмеялся и обхватил меня крепче. Мне было больно. Боль придала мне сил, мы буквально начали драться. Алекс рывком разорвал на мне блузку и отшвырнул ее к стене. Его возбуждало мое сопротивление. Чем яростнее я вырывалась, тем большее желание возбуждала в нем. В конце концов я прекратила сопротивляться и позволила ему сделать все, что он хотел. Мне было невыразимо стыдно.

— Видишь, я был прав, — сказал Алекс после того, как слез с меня. Мы сидели рядом на пыльном полу. Я молча смотрела в потолок. Алекс взял меня за подбородок и повернул лицом к себе. — Не думай, что я позволю тебе играть со мной в кошки-мышки, Фредди. Даже не рассчитывай на это. — На лице Алекса не было и тени улыбки.

Я заставила себя посмотреть ему в глаза. На секунду мне показалось, что смотрю в глаза заклятого врага.

В этот же вечер Алекс улетел в Цюрих. У меня появилось время поразмыслить в одиночестве, не заостряя внимание на мелочах. Через несколько дней я встретила Алекса в аэропорту и мы поехали домой. Стоило мне вновь увидеть его, как предательское чувство, которое я долго пыталась прятать в самых дальних уголках сознания, вылезло наружу, словно попрыгунчик из детской шкатулки. Меня охватила паника. Я отчетливо поняла, что больше никогда не захочу заниматься с ним любовью.

Мы поднялись в квартиру Алекса. Он захлопнул дверь и принялся меня целовать.

— Алекс, думаю, что мне понадобится некоторое время, чтобы прийти в себя. Это все из-за предсвадебной суматохи. Как жаль, что мы не устояли. Фэй смогла навязать нам весь этот цирк. Я провела все утро, подписывая благодарственные открытки людям, с которыми даже никогда не встречалась.

— Бедняжка! Какая скукота. — Алекс снял пиджак и галстук. — Но дело уже сделано. Нам все равно не удалось бы отвертеться. Свадебная церемония сводится к белому платью, букету невесты и торжественному проходу к алтарю. Какая разница, будут на нас пялиться много людей или мало, суть та же. Ты ведь не хотела бы регистрировать брак в мрачном офисе, а затем съесть ленч в компании нескольких друзей?

— На самом деле именно этого я и хотела. — Я выскользнула из рук Алекса и переместилась к окну. — Я хотела бы, чтобы на свадьбе были только те, кто мне по-настоящему дорог. Я не желаю напрягаться из последних сил, не желаю хвастаться. Мне кажется, все приготовления сводятся именно к этому. Фэй хочет, чтобы наша свадьба стала украшением года — самые красивые цветы, самый длинный список гостей. Даже органист должен быть самым знаменитым. Она желает, чтобы ее друзья завидовали самой зеленой завистью. Ей хочется произвести на тебя впечатление. Это не имеет никакого отношения к двум людям, которые решили провести вместе остаток жизни, потому что любят друг друга.

Алекс подошел и стал расстегивать на мне блузку.

— Ты совсем еще ребенок. Это замечательная возможность поразвлечься. Все равно мы уже ничего не сможем изменить. Будь хорошей девочкой, помолчи и давай займемся любовью. — Я крепко прижала руки к груди. Я пыталась найти объяснение, почему уже не хочу спать с ним. Алекс нахмурился. — Полагаю, что это попытка внести элемент драмы в наши отношения. Фэй предупреждала, что ты любишь ломаться, тебе всегда хочется быть в центре внимания.

Я с размаху влепила ему пощечину. Меня начало трясти. К чувству отвращения и гнева примешалась обида от несправедливости обвинения. Алекс схватил меня и повалил на пол. К своему стыду, я полностью утратила контроль над собой и стала бить, кусать и царапать его. Мое сопротивление только возбудило Алекса, довело его до неистовства. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что Алекс осознанно вспомнил слова Фэй. Он прекрасно понимал, что таким образом разозлит меня. Алекс вошел во вкус, ему явно нравился агрессивный секс. Снова знакомое чувство унижения заставило меня уступить. Алекс добился всего, чего хотел, и чувствовал полное удовлетворение победой.

После секса Алекс долго извинялся. Он был так нежен, что обижаться на него казалось настоящим свинством. Гордость запрещала раздувать пожар. Сексуальные игры — неотъемлемая часть любовных отношений, особенно если эти отношения длятся достаточно долго. Но меня беспокоило то, что я не чувствую ничего, кроме отвращения. Хуже того, пытаясь разобраться в своих чувствах, я поняла, что начинаю испытывать страх при виде Алекса. Я говорила себе, что всему виной усталость, нервное напряжение, суета. Я знала, что Алекс любит меня, но во время наших любовных игр ненавидела его от всей души.

Я проводила долгие часы, копаясь в себе. Мне было непонятно, почему его возбуждает то, что отталкивает меня. Вероятно, я стала чересчур скрытной. Мне ужасно не хотелось ранить его. Иногда, когда мы не занимались любовью, я чувствовала, как отголоски былой страсти просыпаются во мне и наполняют жаром тело. Любовь умирает медленно. Нелегко избавиться от привычки любить.

Реакцией Алекса стало заявление, что я полностью запуталась, противоречу сама себе и совершенно не права. Я признала два первых обвинения, но третье вывело меня из себя. Мне казалось, что я должна наконец отстоять свою точку зрения. Наши споры всегда заканчивались одинаково. В ту самую минуту, когда я теряла терпение, Алекс заставлял меня заняться сексом. Чем больше я протестовала, тем большее удовлетворение он получал. Я старалась оставаться с ним наедине, что, безусловно, не добавляло гармонии в наши отношения.

Нахлынувшие воспоминания вызвали тошноту. Конечно, Алекс находил приемлемые объяснения моему нежеланию спать с ним. Он и здесь старался выставить себя в самом выгодном свете. Ему, очевидно, доставляло удовольствие описывать себя Фэй как мужчину с неуемной тягой к сексу и безудержными фантазиями.

— Ты не права, Фэй, если думаешь, что я оставила Алекса из-за склок на сексуальной почве. У меня нет другого мужчины. Я пыталась объяснить ему…

— О, перестань! Не заводи старую песню. Мне надоело слушать, как ты изображаешь из себя маленькую, но ужасно принципиальную девочку. Я мирилась с твоим жеманством на протяжении многих лет. Мне надоело слышать от знакомых, что ты прелесть и как мне повезло с приемной Дочерью. Повезло? Ха-ха-ха! — Фэй почти визжала. Я представляла, какие в ее голове роятся эпитеты, знала, что они вот-вот сорвутся с языка. Самым разумным казалось дать ей выговориться. — Хочешь знать, что я думаю о тебе? Тебе никогда не приходило в голову, что я не хотела вешать на шею дополнительную обузу? Мне не нужен был чужой ребенок, который постоянно вертится перед глазами и из-за которого нет ни минуты покоя. Я была вынуждена терпеть твое упрямство, неблагодарность, твой вечно осуждающий взгляд. Иногда мне хотелось задушить тебя. О Господи, если б я только все знала заранее, то никогда не согласилась бы выйти замуж за твоего отца, — голос Фэй дрожал. Она, без сомнения, живо вообразила картину, которую только что описала. Ей хотелось представить себя жертвой. — Ты никогда не упускала возможности сделать что-нибудь назло… — Я отодвинула трубку от уха и стала смотреть, как голубь с измазанным томатным соусом клювом сражается с остатками гамбургера, который кто-то выбросил на обочину дороги. — …полное безразличие. Я приложила максимум усилий для того, чтобы свадьба прошла безупречно. Мне так хотелось, чтобы все позеленели от зависти… — Голубю надоело возиться, он схватил кусок котлеты и улетел, громко хлопая крыльями. — …месяцы приготовлений. Я не знаю, куда деваться от стыда… — Голубь вернулся и подобрал кусок булочки. Розовая жевательная резинка прилипла к его лапке. Голубь клювом старался избавиться от нежелательной помехи. — …знакомые смеются мне в глаза. А расходы? Тысячи фунтов выброшены на ветер! — Голубь снова взлетел.

— Мне так жаль, Фэй. Я знаю, что приготовления вылились в кругленькую сумму…

— В кругленькую сумму! Это все, что ты можешь сказать? Тебе жаль! Одна моя шляпка стоит три сотни фунтов!

— Отлично, ведь шляпка осталась у тебя, — заметила я. — Явишься в ней на скачки в Аскоте[52].

— Я больше не могу! У меня нет слов! — Фэй стала всхлипывать. — Эта девчонка уничтожила абсолютно все, что я для нее сделала, и смеет говорить об Аскоте! Я скорее разорву шляпку в клочья, чем хоть раз надену ее.

— Могу я поговорить с отцом?

— Нет, не можешь! — взвизгнула Фэй. На том конце линии раздались голоса. Вдруг Фэй закричала: — Я не позволю унижать себя, Чарльз! Если я тебе хоть немного дорога, не смей подходить к телефону. После того, что она со мной сделала, ей нельзя сочувствовать. Ты всегда был с ней слишком мягок. Ты виноват во всем, что произошло. Предупреждаю, если ты и теперь встанешь на ее сторону, то я не буду больше с этим мириться! — Затем послышалось невнятное бормотание, после чего Фэй снова обратилась ко мне: — Отец не желает с тобой разговаривать, Эльфрида. Он ужасно расстроен из-за твоего поведения. Ну что, довольна?

Я молча положила трубку.

— Все решили, что ты укатила в Бразилию с этим идиотом Гидеоном Даффом. Помнишь того беднягу из Шотландии с большим носом и мозгами подростка? Я же говорила, что ты никогда не решишься на подобную глупость.

Уна Фитцпатрик поднесла к губам бокал, до краев наполненный бренди, и опустошила его на три четверти. Она вытащила из коробки сигару и затянулась. Было воскресенье, пять часов вечера. Не так давно я неудачно пыталась поговорить с отцом по телефону. Мы сидели в неуютной холодной студии Уны в Баттерси[53]. Единственным источником тепла служил старый масляный обогреватель. Я не могла понять, каким образом Уне удается сохранить здоровье, энергию и свежесть. Я никогда не видела, чтобы Уна ела. Напротив, она много пила, курила с раннего утра до позднего вечера и всегда, когда рисовала, жевала гашиш. Тем не менее ее кожа оставалась чистой и свежей, а глаза излучали свет.

— Даже у мелкой рыбешки в голове больше содержимого, чем у этого парня. Если хочешь знать мое мнение, тебя не мучает раскаяние, скорей, это говорит в тебе уязвленное самолюбие.

Уна и я вместе учились в школе искусств и продолжали дружить после ее окончания, несмотря на различия в характерах. Было трудно понять, что сближало нас. Я восхищалась ее принципиальностью, смелостью и нонконформизмом. Уна же… я не знала, что ее привлекало во мне. Уна была остра на язык, даже грубовата. Она не сдерживалась в выражениях, но никогда не переходила черту в общении со мной. Ее внешность шокировала многих. Уна была высокого роста, с короткими выбеленными волосами, грубоватым лицом и длинным костлявым носом. Она была настолько худа, что ее грудь была совершенно плоской. Уна предпочитала носить мужскую униформу. На этот раз она была одета в костюм офицера люфтваффе. Она говорила, что является бисексуалкой. Монокль на носу должен был подчеркивать ее сексуальные предпочтения. Уна всегда пользовалась мужскими уборными. «Из принципа», — говорила она. Но никто не мог понять, что это за принцип.

Уна была дочерью ирландского аристократа. Однажды мне довелось гостить несколько дней в их фамильном замке неподалеку от Таллирина. Вернувшись домой в Лондон, я долго не могла прийти в себя, вспоминая влажные, хоть выкручивай, простыни, холодную гостиную, в которой цветы замерзали в вазах, неопрятную кухню и испытываемый мною голод. Меня чуть не стошнило, когда я увидела, как повара ставят тарелки на пол, чтобы собаки могли брать с них остатки пищи. Уна утверждала, что собаки исключительно опрятные существа, а их слюна обладает антисептическими свойствами, но я не могла притронуться к еде после этого случая.

Я решила повидаться с Уной, потому что только она могла знать, где можно было разыскать Алекса. Уна имела широкий круг знакомств и обожала сплетни. Ничто не могло пройти мимо ее ушей. Меня ужасно тревожило то, что случилось вчера на реке между мной и Гаем. Мне казалось, что я предала Алекса, и это не давало мне покоя. Мне было мучительно стыдно.

Дополнительную боль причиняло поведение Гая. Добившись своего, он стал относиться ко мне, как к опостылевшей игрушке. Я понимала, что заслужила такое обращение.

Мы с Гаем вернулись в коттедж уставшие, разморенные от солнца, свежего воздуха и физических упражнений. Гай заставил меня грести обратно к лодочной станции. Он объяснил это тем, что всегда чувствует себя разбитым после секса. Так как я была неопытным гребцом, то для того, чтобы преодолеть обратную дистанцию, нам потребовалось в два раза больше времени. Кроме того, мне пришлось грести против течения. Гай разлегся на корме и разглядывал меня с таким выражением лица, которое мне не очень нравилось. Когда я назвала его самодовольным типом, он заявил, что любуется мной. Но его глаза светились торжеством, он почти ликовал. Мы шли к дому рука об руку. Френки, как всегда, ждала у двери. На ее коленях безмятежно спала Титч.

— Избавься от них, — бросил Гай.

— Нет. Здравствуй, дорогая! — Я поцеловала Френки и втолкнула ее внутрь.

Френки внимательно посмотрела на меня, затем окинула тяжелым взглядом Гая. В ее глазах я прочитала несвойственное девочке понимание.

— Он не хочет видеть нас. Он не любит нас, — говорила Френки, идя за мной в кухню. — Он желает остаться с тобой наедине.

— Не волнуйся. А где Титч?

— Я уложила ее на диване…

Из гостиной раздался визг. Мы обе бросились на помощь. Титч скатилась с дивана и теперь лежала лицом в пол. С ее подбородка капала кровь. К счастью, рана была небольшой.

— Ты мог бы присмотреть за девочкой, — упрекнула я Гая, который стоял у окна и читал томик стихов, не обращая ни малейшего внимания на всхлипывания ребенка.

— Мне не очень нравится Киплинг. Слишком много суеты вокруг рифмы, — Гай недовольно нахмурился. — Этот ребенок способен на что-нибудь еще, кроме крика?

Такое начало не предвещало ничего хорошего. Гай отказался от чая и пирога, который испекла Прим.

— Думаю, мне стоит отправиться домой и переодеться. Этот идиот, Роджер Винденбанк, собирался прийти в гости. Отец снова объявил, что будет вносить изменения в завещание. Я должен удостовериться, что они не сделают ничего безрассудного. Если отец вычеркнет Вера, он обязан оставить меня. Прощай, моя волшебная речная нимфа, — Гай поцеловал меня в губы, фамильярно прижав к себе за ягодицы. Затем удалился, даже не оглянувшись.

— Он еще вернется? — спросила Френки.

— Не знаю, — мрачно ответила я. Меня вдруг охватила тоска.

— Они ублюдки, не правда ли? Они ублюдки, эти мужчины. — Френки шмыгнула носом. Без сомнения, девочка научилась этому у матери.

— Настоящие ублюдки! — согласилась я, но затем взяла себя в руки. — Конечно, не все. Среди мужчин иногда встречаются умные, смелые, благородные…

Френки с недоверием покачала головой.

— Что ты об этом думаешь? — Уна подняла с пола картину и поставила ее на мольберт, затем отошла, оценивая.

Картина представляла собой нагромождение красных, желтых, синих, зеленых и оранжевых пятен, которые местами сливались друг с другом. Произведение Уны напоминало открытую гноящуюся рану.

— Я думала о том, как назвать картину все утро, даже тогда, когда занималась любовью с Фергусом.

Фергусом звали садовника. Уна подцепила его несколько месяцев назад. Фергус имел смазливую внешность и был глухонемым. Уна говорила, что эти качества делают его идеальным любовником. Когда ей хотелось секса, Уна направлялась в Гайд-парк, где Фергус работал, и подзывала его кивком. Насладившись любовью, Уна немедленно выпроваживала любовника, а Фергус подбирал брошенную мотыгу и безропотно удалялся.

— М-м. Очень интересно. Картина заставляет думать о чем-то грубом, агрессивном, горячем и влажном. Безусловно, о сексе. Вероятно, присутствует военная тема…

Уна с упреком взглянула на меня.

— Удивительно, откуда взялась эта идея? Картина называется «Ледоход».

— Прости, — виновато промямлила я. Старое правило гласило: ни один художник не устоит перед комплиментом. — Думаю, что это лучшая твоя работа.

— На самом деле? Хорошо. Так о чем мы с тобой говорили? Ах да. Откуда это стремление к самоистязанию? Неужели из-за того, что ты бросила Алекса? Не понимаю, почему ты должна испытывать чувство вины? Ты сделала ошибку и теперь боишься признаться себе в этом. Тебе не дает покоя мысль о том, что всем стало известно, что красивая, талантливая, умная Фредди Сванн позволила сделать из себя дурочку пройдохе с хорошо подвешенным языком.

— Ты несправедлива к Алексу.

— Почему несправедлива? Все адвокаты пройдохи. Система права основана на убеждении. Хороший адвокат должен полагаться на красноречие, а не на откровенность и прямоту. Алекс — первоклассный адвокат.

— Хорошо. Я не стану защищать его профессию, но я на самом деле не желала причинить ему боль. Какая-то часть меня все еще любит Алекса. Я благодарна ему за то удовольствие, которое он мне дарил. За то, что мне было весело, когда я находилась рядом с ним. Ты права, говоря о том, что это унизительно для меня, но это еще не все. Мне нравилось быть с Алексом. До тех пор, пока не возникли сложности и нам не нужно было отстаивать свои убеждения, мы прекрасно подходили друг другу.

Уна пожала плечами.

— Другими словами, ваши отношения были удручающе поверхностны. Подобные отношения достаточно распространены. Ты полагаешь, что сейчас Алекс пытается заглушить тоску опиумом или заливает ее вином? А может, он уже зарядил револьвер или накинул на шею петлю? Нет, он набил карманы камнями и стоит на мосту, готовясь к прыжку в воду. Или насыпал ложку мышьяка в кофе и ждет, когда яд растворится…

— Не знаю, где он сейчас. Не знаю, как его найти. Алекса нет в доме на Мелбори-стрит. На дверях его старой квартиры висит табличка с чужим именем. Я должна увидеть его. Я не дала ему шанс рассказать, что он думает обо мне. Я уверена, что должна это сделать.

Мне вспомнился вечер за два дня до свадьбы. Тогда я окончательно решила, что никогда не выйду за него. Причина не была до конца понятна мне. Просто сама мысль о свадьбе причиняла мучительную, почти нестерпимую боль. Я поняла, что должна положить этому конец.

Я отправилась в дом на Мелбори стрит. Мы договорились встретиться, чтобы обсудить, как украсить холл. Я была очень взволнована. Удивляюсь, как никого не сбила по дороге. Даже тогда часть меня не верила, что я готова пойти на разрыв, готова к ужасным последствиям своего шага. Алекс открыл дверь. Его взгляд был наполовину серьезным, наполовину насмешливым. Он обнял меня и поцеловал.

— Как твои дела, маленькая несчастная капризная девочка?

Мы поругались за день до этого. Я понимала, что поцелуем Алекс демонстрирует раскаяние, но из-за ужаса от его прикосновения у меня подогнулись колени. Я едва устояла на ногах.

Мы вошли в гостиную. Я поразилась, насколько преобразился дом после ремонта. Я с чувством глубокого сожаления любовалась мраморным камином и окнами в французском стиле, которые выходили в сад.

— Прости, но я не выйду за тебя замуж.

Я заранее не планировала, что скажу, не подбирала нужных слов. В этом не было никакого смысла. Стоило только открыть рот, и слова потекли сами. Кровь стучала в висках, сердце судорожно сжималось.

— Не говори глупости, — Алекс нахмурился и вздохнул. — Давай не будем ссориться из-за пустяков. Если для тебя это так важно, давай его пригласим. Хотя не думаю, что он будет чувствовать себя в своей тарелке среди наших гостей.

Под ним Алекс подразумевал дядю Сида. Дядя написал незадолго до свадьбы, что не сможет приехать, так как у него нет подходящего костюма. Добавил, что будет безмерно счастлив увидеть меня уже после церемонии и что я дорога ему больше всего на свете. Он собрался осуществить старую мечту и выйти в море на несколько месяцев с рыбаками. Дядя уверял, что мне не о чем беспокоиться, с ним все будет хорошо. В качестве свадебного подарка дядя приготовил бронзовую русалку и вложил в красиво завернутый пакет поздравительную открытку.

Я предложила пригласить дядю у нас погостить некоторое время, сразу после того, как он вернется в Норфолк, но Алекс заупрямился. Он уже встречался с дядей однажды. Тогда дядя Сид вел себя настороженно, а Алекс откровенно скучал.

— Что мы будем с ним делать? Я не представляю, как он будет чувствовать себя в «Рице». А еще мне не хочется, чтобы гостиная пропахла коровьим навозом.

Мы поссорились. Ссора, как всегда, привела к потасовке, закончившейся сексом.

— Не могу устоять перед твоими чарами. Даже когда ты сердишься, остаешься в высшей степени очаровательной. — Алекс протянул ко мне руки и улыбнулся.

— Нет, — я оттолкнула его. — Я не шучу. Я на самом деле не хочу выходить за тебя замуж. Я сделала ужасную ошибку и знаю, что ты никогда не сможешь простить меня. Но я не смогу пойти на это.

Я с трудом заставила себя взглянуть на него. Алекс попытался зажечь сигарету. Зажигалка никак не срабатывала. Алекс с размаху швырнул ее в камин. Затем некоторое время нервно расхаживал по комнате, прижав ладони к вискам. Глаза Алекса казались огромными и темными на необычно бледном лице. Снова какая-то часть меня начала сомневаться: а может, у нас все получится, может, мы сможем быть счастливы вместе? Ведь никто не знает, что такое счастье. Разве я ожидала встретить безупречного принца на белом коне? На минуту мне показалось, что я схожу с ума.

Алекс подошел ко мне и прижал свое лицо к моему. Свет из окна падал прямо на нас. Я заметила капельки пота над его верхней губой.

— Ради бога, Фредди, это не смешно! Не зли меня. — Алекс тяжело дышал. Он покраснел, на шее обозначились сухожилия. — Если бы я поверил, что ты на самом деле так решила, то… то… — Алекс сжал руку в кулак и медленно поднес его к моему лицу.

Я совсем растерялась, закрыла глаза и попыталась собраться с мыслями.

— Я решила. Я на самом деле так решила, — сказала я.

В следующий момент я оказалась на полу. Так как удар был слишком сильный, я очень больно ударилась. Мне казалось невероятным, что Алекс смог ударить меня. Я с трудом поднялась. Из разбитой губы капала кровь. Несмотря на боль, я была благодарна Алексу за этот удар. Сомнения, которые мучили меня до последней секунды, отступили. Я знала, что заслуживаю большего наказания. Но после удара уйти мне было гораздо легче.

Пошатываясь, я вышла из комнаты и что было сил побежала через холл к входной двери. Рванув дверь, я оказалась на ступеньках крыльца. Мой автомобиль был припаркован напротив. Я запрыгнула внутрь, хлопнула дверцей и заперла ее. Руки дрожали, я с трудом смогла вставить ключ в замок зажигания. Алекс выбежал вслед за мной. Он наклонился и заглянул в окно. Поняв, что дверца машины заперта, Алекс кулаком забарабанил по стеклу.

— Фредди, дорогая, ради Бога, не поступай так со мной!

Я выжала сцепление и помчалась вперед, даже не взглянув на него. Горячие слезы жалости и страха обжигали щеки.

Теперь, склонившись над обогревателем в студии Уны, я чувствовала боль в груди: бледное лицо Алекса стояло перед глазами.

— Как видишь, я убежала. Я боялась, что он сможет убедить меня изменить решение. Какая глупость, какое ребячество!

— Ага. Ты верно назвала причину. Ребячество, конечно. А почему? Алекс заменил тебе отца. Признайся, с тех пор как родной отец отказался от тебя, ты нуждалась в опеке. Ты подсознательно искала мужчину, который стал бы непререкаемым авторитетом, направлял тебя, оберегал от опасностей. Алекс был идеальным отцом. Он держал тебя на эластичном поводке, отпускал довольно далеко, позволял невинные шалости. Но стоило ему почувствовать опасность, как он тут же подтягивал тебя к себе. Он управлял тобой и молился на тебя. Он был господином и рабом в одном лице. Маленькие девочки всегда жаждут отеческого одобрения. В отце они видят героя. Очевидно, в таком отношении к отцу присутствует и сексуальная составляющая.

Я нахмурилась. В трактовке Уны наши с Алексом отношения казались отвратительными. Была ли она права?

— Ты знаешь, где Алекс сейчас?

— Возможно. Позволь мне сделать несколько телефонных звонков. Пойдем пока к Джо.

«Джо» назывался клуб с сомнительной репутацией. Его завсегдатаями были те, кто желал прослыть эксцентричным. Старый знакомый по имени Джаспер, едва увидел меня, стал нудно и долго рассказывать о грандиозном плане по восстановлению отдаленных районов. Джаспер разводил шелковичных червей. Его фантастической целью было перепрофилировать сельское хозяйство всего Северного Уэльса на производство шелка. В конце концов он признал, что холодный ветреный климат не совсем подходит капризным насекомым.

Я облокотилась о барную стойку и неторопливо потягивала белое вино. Вино быстро нагревалось в руке. Оно почему-то отдавало ацетоном. Я поддакивала Джасперу, улыбалась и вдруг вспоминала, что вчера в это время каталась на лодке с Наем. Острый приступ ностальгии охватил меня. Я тосковала по Заброшенному Коттеджу и обитателям Падвелла. Больше всего мне хотелось увидеть Прим. Даже миссис Крич не вызывала обычной неприязни. Может, потому, что там я была далеко от городского шума, запаха выхлопных газов, копоти, которая въелась в стены, и вездесущего бетона. Огромное количество совершенно незнакомых людей вокруг нагоняло смертную тоску.

— Правда, что вы с Монкриффом разбежались? — Джаспер неожиданно сменил тему.

— Правда… Так что происходит с гусеницей после окукливания?

— Из куколки выползает мотылек. Мотыльки рвут нити, поэтому мы убиваем их — окуриваем дымом. Получается, Гидеон Дафф добился всего, чего хотел?

— Нет. По крайней мере, мне ничего об этом неизвестно. Мы с ним едва знакомы.

Я говорила правду. Мне приходилось встречаться с ним несколько раз на вечеринках. Гидеон старательно делал вид, что без памяти влюблен в меня. У него золотые вьющиеся волосы и высокий голос. Даффа исключили из Харроу за нетрадиционные сексуальные наклонности. Он был заносчив, испорчен вседозволенностью и почти постоянно пьян. Однажды он вызвал Алекса на бой. Алекс холодно заявил, что драка — удел идиотов. После этого мы повернулись и спокойно ушли. Гидеон брызгал слюной от гнева. С таким мужчиной, как он, может быть легко.

— Должен признаться, что удивлен, услышав это. Я всегда полагал, что бедняга Гидеон голубой. В любом случае, он не был достаточно мужественен для тебя. — Глаза Джаспера покрылись пеленой. — Я бы никогда не поступил с тобой так, как этот ублюдок Монкрифф. — Джаспер сжал потной ладонью мою руку. — Не желаешь прокатиться? Давай съездим ко мне в гости. Я покажу тебе коконы.

Уна присоединилась к нам. Она успела сделать несколько телефонных звонков. Я потянула ее за рукав, чтобы привлечь внимание.

— Думаю, что мне пора. Я должна идти.

— Ты не можешь уйти. Я договорилась пообедать кое с кем в «Il Coccolo». Пойдем, нас уже ждут. Пока, Джаспер!

Мы оставили Джаспера в одиночестве. Он тотчас же принялся рассматривать полутемный зал в надежде найти кого-нибудь, кто будет готов поехать к нему любоваться коконами. Такси яростно завизжало тормозами, когда мы переходили дорогу. Водитель другой машины смачно выругался. Нищий с облезлой собакой на поводке ковылял к тротуару. Два парня со стрижками «ирокез» что-то кричали вслед бродяге и пытались пинать ногами пса.

— Господи, Уна! Не думаю, что готова к обеду в компании.

— Глупости. Тебе понравится, как только ты там очутишься. Перестань вести себя, как ребенок.

«Il Coccolo» был полон. Алекс и я часто бывали здесь. Тогда ресторан внутри просто сиял, вызывал радостные эмоции. Почему тогда я не чувствовала запаха несвежей еды, который ощущался снаружи возле подвальных окошек, не слышала слишком громкую музыку, не обращала внимания на грубость официантов?

— Фредди! — Мелани Шафт бросилась мне на шею, как только мы с Уной вошли.

Было очень приятно видеть, как искренне тебе рады. Мелани была приглашена на свадебное торжество. Она, вероятно, почувствовала жуткое разочарование, когда узнала, что долгожданная свадьба отменена, а ее ожидает скучный уик-энд в одиночестве. Мелани была белокурой, коренастой, у нее был легкий характер.

— Мы не знали, что и думать. Это произошло так неожиданно, так драматично! Все только и говорят о твоем побеге. О дорогая, надеюсь, что вы уже помирились… — Мелани с опаской посмотрела на другой конец зала.

Все столики были заняты. Зеркала на стенах и потолке создавали обманчивое впечатление большого пространства. Я не сразу поняла, что мужчина, который сидел к нам спиной, — это Алекс.

Шок, вызванный неожиданной встречей, привел к мгновенному выбросу адреналина в крови. Я почувствовала себя так, словно меня с головой погрузили в ледяную воду. На секунду все вокруг потемнело. Тепло стало возвращаться в тело волнами. Алекс увлеченно рассказывал что-то рыжеволосой девушке со стильной прической. Он размахивал руками и, казалось, не видел ничего вокруг. Я узнала его спутницу. За столиком напротив Алекса сидела Зара Дракс-Идс. Я никак не ожидала увидеть их вместе. Зара всегда давала мне понять, что недолюбливает Алекса. Она обладала сильным характером и вспыльчивым нравом. Кое-кто считал ее наглой особой. Однажды Зара швырнула стакан с вином в Алекса, обидевшись на невинную шутку. Алекс всегда отзывался о Заре в уничижительной форме. Для него она была безмозглым созданием, которое изо всех сил старается показать окружающим наличие интеллекта и остроумия в пустой голове. Очевидно, за это время Алекс успел изменить мнение о Заре. Каждое ее слово он встречал громким хохотом. Алекс взял руку Зары в свои руки и стал нежно целовать пальцы, один за другим. Он уже добрался до мизинца, как вдруг, подняв глаза, увидел в зеркале мое отражение.

Не знаю, сколько времени понадобилось ему, чтобы повернуться в кресле. За эти секунды я успела добежать до двери и выскочить на улицу. Спрятавшись в узком переулке, я стала обдумывать свои дальнейшие действия. Я не могла разговаривать с Алексом в присутствии Зары — мы никогда не были с ней подругами. Что и говорить, ситуация была весьма пикантной.

Алекс выбежал наружу и стал смотреть по сторонам. Я уже собралась выйти из своего убежища, но увидела, что вслед за Алексом из ресторана вышла Зара. Я отпрянула и затаилась в тени. Переполненные мусорные контейнеры, которые стояли вдоль стены, отвратительно воняли.

— Ты негодяй, Алекс! — голос Зары, всегда высокий, срывался на визг. — Никогда больше так не поступай со мной!

— Как — так? — раздраженно спросил Алекс. Он прошелся взад-вперед, разглядывая припаркованные автомобили. — Черт побери! Куда она подевалась?

— Предупреждаю тебя, Алекс! — Я прекрасно видела профиль Зары из своего укрытия. У нее был курносый нос и почти отсутствовал подбородок. — Если у тебя еще остались какие-то чувства к этой женщине, то я порву с тобой, порву навсегда. Выбирай: или она, или я! Если Фредди до сих пор у тебя в голове, скажи прямо. Я не привыкла играть роль второй скрипки. И я не привыкла, чтобы мужчины бросали меня одну во время ужина. Если бы только папа узнал об этом, то пришел бы в ярость. — Папой Зары был сэр Перси Дракс-Идс, судья Апелляционного суда. Голос Зары смягчился. — Папе понравилось, когда он увидел нас вместе. Ты ведь понимаешь, насколько он может быть полезен тебе. Я как раз собиралась тебе рассказать, но она пришла и все испортила. Так вот, папа собирается купить дом в центре. Это значит, что если мы поженимся, то сможем жить в Чивли. — Я поняла, что Чивли — это родовое гнездо Дракс-Идсов, которым Зара частенько хвасталась. — Подумай о вечеринках, которые мы сможем там устраивать. Неужели необходимо жертвовать всем ради той, которой ты совершенно безразличен? Ведь мы можем быть счастливы вместе. — В голосе Зары вновь появилась жесткость. — Я возвращаюсь в ресторан, сажусь в кресло и начинаю считать до десяти. Если ты не вернешься на счет десять, — Зара холодно улыбнулась, — между нами все кончено. Надеюсь, что ты знаешь меня достаточно хорошо и уже усвоил, что я никогда не играю словами. — Зара замолчала. — Алекс!

— Да! — раздраженно бросил Алекс.

— Я возвращаюсь в ресторан и начинаю считать. Если ты позволишь ей сделать себя несчастным, тогда ты осел. А я не желаю связывать свою жизнь с ослом. Запомни: считаю до десяти…

Я вдыхала удушающий запах гнилой рыбы и пыталась привести мысли в порядок. Мне нечего было предложить Алексу взамен. Предложение Зары, которое включало в себя патронаж сэра Перси, особняк в Чивли и иные преимущества, звучало куда заманчивей. Алекс постоял некоторое время в одиночестве, засунув руки в карманы, затем громко выругался и вернулся в ресторан.

Глава 25

— Был ли этот случай простым совпадением? Я имею в виду: ваша встреча выглядит довольно странной.

Был вечер понедельника. Я находилась в кухне в Ярдли Хауз. Прим взбивала яичные белки для пирога.

— Уверена, что все подстроила Уна, — сказала я, раскатывая тесто для коржей.

— Прости за то, что осмеливаюсь критиковать твою подругу, но разве она не должна была предупредить тебя заранее?

— Она знала, что я откажусь встречаться с Алексом в присутствии Зары. Уна обожает скандалы. Без них жизнь кажется ей скучной.

Прим стала взбивать белки с удвоенной энергией. Всем своим видом она показывала, что слишком хорошо воспитана и не желает употреблять слова, которые вертятся на языке.

— Он не терял времени даром. С тех пор, как вы расстались, прошло две недели? Больше? Месяц? А он уже почти обручен с другой. Думаю, что тебе не стоит жалеть его, считая, что у него разбито сердце. — Прим взглянула на меня. — Что такое? Почему ты выглядишь, как побитая собака? Фредди, нет! Неужели Гай? После всего того, что я о нем рассказала? Какая же ты дурочка!

— Это еще мягко сказано. Если я находилась в некотором замешательстве сразу после того, то сейчас пребывала в полном смятении. Но… — я подняла скалку, — …ты не должна выражать мне сочувствие. Запомни, я решила больше не жалеть себя. Чувство вины — детская реакция, нежелание оценивать последствия своих поступков. Сейчас, когда я удостоверилась, что с Алексом все в порядке, огромный груз свалился с моих плеч. Он должен быть счастлив с Зарой. Она такая же амбициозная, как и он. Кроме того, у нее рыжие волосы. Алексу рыжие всегда нравились, — я улыбнулась. Мне хотелось убедить Прим, что я полностью удовлетворена. — Вероятно, в основе нашего выбора лежат тривиальные причины. Я позволила Гаю переспать со мной лишь потому, что у него красивое лицо и широкие плечи. Знаю, что он эгоист. Вероятно, он никогда в жизни не заботился о женщине. Сразу после того, как все произошло, Гай попрощался и ушел. Он объяснил свое бегство тем, что должен срочно встретиться с Роджером Винденбанком, и обещал вскоре вернуться.

— Как жаль, что мы не можем иметь детей без их помощи! — Прим всыпала в миску немного сахара и продолжала взбивать белки. Они сразу загустели, и их поверхность стала блестеть. — Боюсь, что превращаюсь в наседку. Бывало, я просыпалась по ночам и думала о том, какой след на земле оставлю. Я как та глыба мрамора, которая ждет, когда ее превратят в прекрасную скульптуру. Сейчас я думаю о том, что Джордж и маленькие Рокеры захотят к чаю.

— Как дела у Джорджа?

— Он в этом не признается, но мне кажется, что ему очень нравится поэзия. Когда Джордж сбрасывает с себя маску бандита, то оказывается, что он на удивление тонко чувствует Лонгфелло[54]. Гайавата — хороший пример для мальчика: сильный и нежный воин, придерживающийся кодекса чести.

— О ком вы говорите? — Эдвард Гилдкрист просунул голову в дверь. — Не знаю никого в Падвелле, кто бы соответствовал данному описанию. Ах, если бы викторианский живописец мог вас увидеть! Вы вдвоем словно олицетворение домашнего уюта.

Было не трудно догадаться, что Эдвард мечтает увидеть Прим в роли хозяйки в своем доме.

— Мы говорили о Джордже, — ответила я. — Это внук моего работодателя. Прим взяла его под свое крыло. Джордж умный мальчик, но долгое время был предоставлен сам себе. Сейчас с ним занимаются репетиторы по математике и истории. А Прим читает мальчику стихи и пытается приручить дикаря.

Эдвард бросил на Прим нежный взгляд.

— Надеюсь, ты не очень перегружаешь ребенка?

— После Гайаваты мы возьмемся за Джона Клера[55]. — Прим вылила взбитые белки на противень, покрытый пергаментной бумагой. — Возможно, и за Хаусмана[56]. Красота природы и все такое. Джордж, кажется, устал от положительных героев и не упускает случая показать характер.

— Все дело в искалеченной ноге, — сказала я, нарезая тесто. — Как жаль, что мальчик не может о ней забыть. Он напоминает взбунтовавшегося ангела. Очень красивый ребенок, когда не хмурится и не гримасничает. Прим, может, стоит почитать ему Байрона? Прекрасная ролевая модель. Хромая нога не помешала ему прославиться, ведь он стал великим поэтом.

— Прекрасная идея! Обязательно почитаю. То, что женщины сходили с ума из-за Байрона, придаст Джорджу уверенности в себе. Думаю, что женщинам импонирует слабость, в них слишком силен материнский инстинкт.

Я подумала о привычке Эдварда к выпивке. Неужели настанет день, когда Прим увидит в слабости Эдварда положительную сторону и наконец-то ее материнский инстинкт найдет применение?

— Не этого ли мальчугана я видел в деревне? — спросил Эдвард. — Я не знаком с ним. Он не входит в число моих пациентов. Знаете, его ногу возможно исправить. Конечно, лечение необходимо было начать гораздо раньше, желательно с двух лет. Ему необходимо было пользоваться костылями, массажировать ногу и накладывать тугие повязки. Лучший эффект дает комбинирование этих приемов. Но обязательна пересадка сухожилия. После операции нога стала бы полноценной, он лишь слегка прихрамывал бы.

— Ты уверен, Эдвард? — Прим забыла о стряпне. — Операция может полностью изменить жизнь мальчика. Он ужасно страдает. Однажды, когда мы читали у камина, я принесла ему чай. Я сделала бы это для любого гостя, но Джордж пришел в ярость. Он подумал, что я отношусь к нему, как к калеке. — Прим не сводила глаз с Эдварда. В руках она держала ложку. Жидкий белок капал с ложки на пол.

Розовое лицо Эдварда стало багровым.

— Конечно, я сделаю все, что смогу. Но существует профессиональная этика. Доктора не имеют права навязывать лечение. Вы должны будете убедить его родителей согласиться на операцию.

— Его родители мертвы, — задумчиво произнесла Прим. — Грустная история: мать утонула, а отец… Джорджа воспитывает дед. Дасти упрям и невежественен, но Фредди постарается уговорить его.

Краем глаза я увидела Бальтазара. Пес с невинным видом ковылял к своему убежищу в шкафу. В зубах у собаки болтались ключи от машины Эдварда.

— Конечно же, я постараюсь, — сказала я после того, как мы с невероятными усилиями отобрали у Бальтазара ключи и вытащили из его логова мою сумку — Бальтазар сумел незаметно утащить ее и спрятать. — Отношения между внуком и дедом оставляют желать лучшего. Джордж ведет себя вызывающе. Дасти лупит его за это, но мальчик не становится послушней. Но, с другой стороны, не так много мужчин, которые взялись бы самостоятельно воспитывать внука-сироту. Думаю, что мы сможем найти с ним общий язык. — Я довольно убедительно зевнула. — О Господи, как я устала! Думаю, что пора идти спать. Эдвард, ты заменишь меня, поможешь Прим с тортом? Она покажет, что надо делать. Спасибо за ужин, — я поцеловала Прим.

Прим посмотрела на меня подозрительно.

— Как жаль, что не смогу проводить тебя домой, — сказал Эдвард, но при этом совершенно не выглядел расстроенным. — Если нужно, я помогу с выпечкой…

— Я справлюсь сама. До свидания, уходите оба.

Ночное небо было прозрачным. Звезды смотрели на меня с высоты. Я подумала: «А вдруг ударит мороз?» Ночные заморозки — кошмар для любого фермера. Уилл Дейви, таксист, который подвозил меня из Падвелла минувшей ночью, много рассказывал о нелегкой работе на ферме. Уилл с сентября по ноябрь давил яблоки на своем прессе и делал домашний сидр. Он прекрасно знал, о чем говорил.

Удивительно, насколько менялся знакомый пейзаж вслед за изменениями погоды. Лес сейчас казался огромным черным пятном. Там птицы вьют гнезда, кроты сидят в норах, лисы гоняются за кроликами. Вечное противостояние жизни и смерти. Жизнь животных, как и людей, зависит от смены циклов природы, но мне казалось, что в некотором смысле наши меньшие братья приспособлены к этим изменениям гораздо лучше нас. В процессе развития того, что так гордо называется цивилизацией, мы перестали жить сегодняшним днем и полагаться на инстинкты. Мы все еще беспомощны перед лицом природных катаклизмов и экологических проблем, созданных нашими же руками. Великие научные открытия и технологические достижения только высветили зыбкость и кратковременность нашего бытия.

Большая сова с шумом пролетела надо мной. Если бы рядом находилась Хлоя, то она разразилась бы громким лаем — она всегда меня защищала. Я ужасно скучала по собаке. Вдруг позади раздались трели. Было довольно поздно, птицы не поют в такое время. Я ускорила шаг. Переливчатый свист не отставал. Я чувствовала некоторое беспокойство. Даже одетый Лемми внушал… нет, не страх, скорей опасение. Длинную бороду, грязную, всю в дырах одежду можно было терпеть при свете дня, но ночью, в лесу, вдали от людей… Знакомые звуки из оперы «Севильский цирюльник» заставили меня побежать. Кто-то мчался следом. Я уже готова была закричать, как вдруг увидела Хлою. Собака радостно виляла хвостом и казалась довольной тем, что я нахожусь в хорошей форме, быстро бегаю. Хлоя, очевидно, решила, что я играю с ней.

Только подперев креслом входную дверь и осветив все помещения газовыми лампами, я поздоровалась с собакой. Хлоя подпрыгнула и облизала мне лицо влажным шершавым языком. Я насыпала в миску немного еды, но заметила, что собака притронулась к ней только из вежливости. Хотя Лемми жил в лесу, в его жилище, очевидно, находилось достаточное количество еды для собак. Хлоя выразила готовность проводить меня в спальню. Я поставила свечу на ночной столик. Успокоившееся было сердце снова начало бешено колотиться. В полумраке комнаты отчетливо раздавалось чье-то глубокое дыхание. Я высоко подняла свечу. Кто-то лежал на моей кровати. Крадучись, я подошла поближе. На покрывале лицом вверх лежал Гай и крепко спал. Макавити свернулся клубком на его груди так, что они лежали нос к носу.

— Кто? Что? Когда? О Господи, что это такое? — спросонья бормотал Гай, когда я расталкивала его.

— Не волнуйся. Это просто кот.

— Черт побери! Я подумал, что сам дьявол пришел, чтобы утащить мою душу в ад.

— Если даже и так, то именно это ты заслужил.

— Где, черт побери, ты была все это время?

— То же самое я хочу спросить у тебя.

— Погоди, погоди. Дай мне окончательно проснуться. Ты почему-то разозлилась. Но должен заметить, выглядишь превосходно. Когда ты вот так стоишь, уперев руки в крутые бедра, ты напоминаешь мне Брунгильду[57].

— Разозлилась? Это слишком мягко сказано! Ты подонок! Ты ушел, не сказав ни слова, сразу после того, как я совершила огромную ошибку — согласилась переспать с тобой. А теперь, спустя два дня, ты появляешься как ни в чем не бывало. Что ты о себе возомнил? Неужели ты полагаешь, что я буду рада любому знаку внимания с твоей стороны?

— Погоди. Сядь и помолчи. Позволь все объяснить. — Гай схватил мою руку и потянул ее вниз. Я уселась рядом с ним на кровать. — Знаю, что все это выглядит не самым лучшим образом, но если б ты знала, что произошло, то не была бы так строга ко мне. Я еще вчера собирался прийти к тебе, но по дороге встретил миссис Крич. Она сказала, что ты уехала в Лондон и вернешься поздно.

— Откуда, черт побери, она об этом узнала?

— Легче сказать, чего не знает эта женщина, чем перечислить все, что она знает. Теперь ты согласна, что не было никакого смысла проделывать длинный путь до коттеджа, а затем зевать, изнывая в одиночестве. Сегодняшний день я провел в Бексфорде. Тебя ведь все равно не было дома, ты зарабатывала на жизнь, тяжко трудясь на мельнице. Сразу, как только освободился, я примчался к тебе и провел более трех часов, сидя на софе и любуясь пятнами на стенах. Затем решил немного вздремнуть…

— Очевидно, мы разминулись. Я отправилась на ужин к Прим. По поводу сегодня и вчера вопросов больше нет. А что случилось в субботу? Разве не должна была я подумать, что после того, как ты добился всего, чего хотел, сразу утратил ко мне интерес?

— Ты так прекрасна, когда сердишься. Сверкающий серебряный шлем с рогами был бы тебе к лицу. Конечно, мой субботний поступок мог быть истолкован именно так. При обычных обстоятельствах я никогда бы так не поступил, но мысль о том, что отец может лишить меня наследства, не давала покоя. Ты совершенно не права, я всей душой жаждал повторить то, что произошло между нами. Но, вернувшись домой, я понял: случилось нечто такое, что не позволит быть рядом с тобой этой ночью.

— Звучит очень правдоподобно, — все еще сердито заметила я. — Но запомни: мне прекрасно известно, что ты искусный лжец.

— Если ты мне не веришь… — горячо произнес Гай. — Черт! Я смогу доказать. Приходи в Гилдерой Холл в четверг. В четверг у отца день рождения. Каждый год он устраивает по этому поводу прием. В этом году отец приготовил настоящий сюрприз… Господи, как я соскучился! — Гай обнял меня и прижался губами к моим губам.

Я сопротивлялась, но не слишком активно.

— О Гай, перестань играть со мной! О каком сюрпризе ты говоришь?

— Помнишь историю о возвращении блудного сына? У тебя есть шанс увидеть, как это происходит. Тем вечером в гостиной я наткнулся на своего давно пропавшего брата Вера.

Глава 26

— Бокал шампанского, дорогая? — Амброуз взмахнул тростью, указывая на поднос, который держала мисс Глим.

Служанка приоделась ради такого случая. На ней был черно-белый фартук и колпак. На ногах у нее были огромного размера ботинки с высокой шнуровкой. Я взяла с подноса бокал и поблагодарила ее. Мисс Глим опустила голову и что-то невнятно пробормотала в ответ. Амброуз расхохотался.

— Я счастлив, Фредди, что вы пришли. Гай последнее время говорит только о вас. Думаю, то, что он решил почтить всех нас своим присутствием, целиком ваша заслуга. — Лицо мисс Глим выражало глубокое страдание.

— С днем рождения, — я поцеловала Амброуза в щеку.

— Спасибо, но я не стану делать вид, что день рождения — главная причина сегодняшнего торжества. Вы знаете, по какому поводу мы на самом деле собрались?

Кажется, о подлинной причине праздника знала вся округа. К утру вторника новость о возвращении старшего сына Гилдероя распространилась по деревне. Кухонные фартуки были заброшены, маленькие дети оставлены одни в колясках, пироги сгорали в духовках, а деревенские кумушки мчались к соседкам поделиться сногсшибательной новостью. Счета за телефонные переговоры выросли до заоблачных высот; почта работала допоздна; народ толпился в магазине у прилавка. Каждому хотелось внести свою лепту в обсуждение чрезвычайной новости. Такого оживления Падвелл не знал с тех пор, как Марлен, дочь миссис Батт, обручилась с Миком Джаггером. Правда, потом выяснилось, что слухи об этой помолвке были сильно преувеличены — Марлен обручилась с сантехником, который недолго работал в доме у Джаггера.

— Вы, должно быть, счастливы вновь видеть сына?

Амброуз прикрыл ладонью глаз.

— А как вы думаете, Фредди? Я чувствую… у меня не хватает слов, чтобы выразить свои чувства. Старший сын, которого все считали мертвым, вернулся, чтобы я спокойно провел свои последние дни. Как поэтично, вы не находите? Аналогии с библейским сюжетом напрашиваются сами собой. Сегодня столько говорили о заблудшей овце, которая возвращается в родное стойло. Что значат двенадцать лет разлуки, неизвестности и молчания, если он наконец дома, а мы можем радоваться счастливому исходу?

На мгновение глаза Амброуза гневно сверкнули, но он тут же овладел собой, улыбнулся и нежно погладил мою руку.

— Как вы замечательно выглядите. — Амброуз улыбался, но его глаза оставались холодными. Я вдруг увидела, каким станет Гай через сорок лет. — Вы, очевидно, желаете увидеть этого молодца. Сейчас он окружен возбужденной толпой, но вы сможете бросить на него взгляд поверх голов.

Мы вошли в гостиную. Так как мы передвигались очень медленно, я успела достаточно хорошо рассмотреть заблудшую овцу. Вер стоял посреди комнаты. Со всех сторон его окружали гости, но он был одинок. Никто не осмеливался подойти ближе, его приветствовали издалека. Я поступила так же.

Вер был крупным мужчиной, выше Гая и шире его в плечах. На нем был вечерний костюм, без сомнения, с чужого плеча: брюки и рукава были слегка коротковаты, а пиджак узок в плечах. Время от времени Вер вертел головой и поправлял воротник рубашки. У него были темные волосы. Вопреки моде, волосы были коротко подстрижены. Вид у него был довольно суровым, обычно с такими парнями никто не желает связываться.

Поражало сходство между братьями. Лицо Вера было коричневым от загара. На лбу и в уголках рта пролегли глубокие морщины. Пожалуй, Вер был старше Гая не больше чем на три года. У них были одинаковые фигуры и красиво изогнутые губы. Только глаза у братьев были разными. Я заметила это, когда подошла ближе. Глаза Гая были проницательными, оценивающими, дразнящими. Глаза у Вера были немного темней, взгляд казался отсутствующим. Мысли Вера витали где-то далеко. Он, безусловно, желал побыть один, подальше от шумных гостей.

— Мой сын Вер. Наша очаровательная новая соседка, мисс Фредди Сванн. Простите, я должен вас покинуть. Обязанности хозяина не оставляют времени на разговоры.

Амброуз направился к выходу, оставив нас вдвоем. Вер бросил на меня равнодушный взгляд. Неожиданно в его глазах зажглась искра интереса. Я протянула руку, он протянул свою.

— Мы знакомы, хотя и не были представлены друг другу. Вы были настолько добры, что обещали мне свежие овощи, как только соберете урожай, — Вер улыбнулся и стал выглядеть гораздо моложе.

Как только я услышала голос, фрагменты сложились в голове в целостную картину. Я узнала его.

— Но борода, одежда, волосы!

Я была поражена. Мне никак не удавалось вспомнить, что я говорила ему при встрече. Я дала ему carte blanche — он мог посещать сад в любое время. А эти идиотские рассуждения об овощах! Я не смогла сдержать стон.

— Вы, очевидно, подумали, что имеете дело с сумасшедшей?

— О нет! Я сразу понял, что вы приняли меня за кого-то другого.

— Я думала, что вы Лемми.

Вер нахмурился.

— Лемми? Он… вспоминаю: бродяга и отшельник. Гм, никто не сможет сказать, что вы неискренний человек или льстец.

— Вы должны меня извинить, но вы выглядели… довольно дико. А я ожидала встретить Лемми.

— Дико — слишком мягкое слово, учитывая обстоятельства. Когда я пытался убедить мисс Глим, что имею право войти в дом, она пригрозила, что вызовет полицию. Даже отец не узнал меня поначалу. Я сошел на берег с ледокола утром в субботу после двенадцати недель плавания в открытом море. На борту не было достаточно воды, чтобы можно было бриться, а климат там настолько суров, что и в голову не пришло стричь волосы. Я сразу же сел на автобус и доехал до Саутхемптона. Пассажиры старались держаться от меня подальше, на случай, если я пьян. За годы скитаний я забыл, какая чистота в Англии.

— Вы прокладывали путь во льдах. Это ваша профессия?

— Нет, я просто хотел увидеть Арктику. Думаю, что и в метафорическом смысле мне плохо удается разбивать лед. — Вер обвел взглядом гостиную. Гости толпились поодаль, поглядывали на нас и перешептывались. — Не знаю, почему я ожидал чего-то другого.

— Люди скрытны и чаще всего неуверенны в себе. Они не знают, что сказать человеку, который отсутствовал так долго. Разговор о пустяках не соответствует важности момента, а серьезные вопросы никто не решится задавать, не желая попасть в неловкое положение.

— Да, конечно.

Вер нахмурился и уставился на свои коричневые растоптанные туфли. Вряд ли это были туфли Гая, они должны быть ему малы. Вер поднял голову. Его взгляд снова стал отсутствующим. Мы помолчали. Манера вести разговор Вера и Гая разительно отличалась. Вер был очень вежлив, холоден и слегка зажат.

— Если вы поняли, что я приняла вас за другого, то почему сразу не поправили меня?

— Я не спал сорок восемь часов и впал в состояние легкого шока, когда увидел родные края. Не ожидал никого встретить по пути. Я собирался пройти короткой дорогой, вдоль реки. И… — Вер улыбнулся и замолчал.

— Вижу, что вам не скучно вдвоем, — сказал Гай, подойдя к нам. — Здравствуй, Фредди, свет моих очей, — он поцеловал меня в щеку и обнял за талию. Краем глаза я заметила, как оживились гости. — Ты ведь не станешь с ней флиртовать, Вер? Ты ведь не станешь разрушать вновь обретенную братскую любовь? — Гай приветливо улыбался, но его глаза смотрели на брата скорее изучающе, чем нежно.

Я знала, что Гай очень редко показывает свои истинные чувства. Когда он сообщил, что Вер наконец вернулся, было похоже, что он искренне рад этому. Однако внезапное появление брата могло разрушить планы Гая — ведь он надеялся получить наследство. Мисс Глим подошла к нам с подносом, на котором стояли тарелки с канапе. Я взяла одно, только чтобы сделать ей приятное. На самом деле я не была голодна.

— Спасибо, Сисси. — Гай выбрал бутерброд, который был украшен лепестками, сделанными из редиса. — У тебя невероятное количество талантов.

Мисс Глим бросила на него взгляд, полный любви и отчаяния.

— Благодарю, мисс Глим. — Вер взял фаршированную сливу.

Мисс Глим в ответ растянула рот в улыбке так, что тот стал квадратным, и удалилась.

— Боюсь, что в сердце мисс Глим есть место только одному мужчине, — сказала я.

— Меня совершенно не принимают в расчет! — весело произнес Вер.

— Ты сегодня особенно хороша, Фредди, — Гай провел рукой по моему бедру, словно я была лошадью, а он проверял у меня тонус мышц. — Прекрасное платье. Давай убежим в Заброшенный Коттедж, как только закончится ужин! Я так хочу стащить с тебя это платье!

Две женщины, которые стояли рядом, высоко подняли брови и обменялись многозначительными взглядами. Я покачала головой. Вер, казалось, ничего не слышал. Он отвернулся и смотрел в окно напротив. В ладони Вер сжимал фаршированную сливу.

— Так вот ты где, Вер! — театрально-взволнованный возглас леди Фриск и ее вид говорили о том, что она провела последние двенадцать лет в безуспешных поисках Вера. Приблизившись, леди Фриск ткнула пальцем в живот Вера. — Противный мальчишка! Чем же ты занимался все это время? — Вер открыл было рот для ответа, но леди Фриск не дала ему заговорить. — Думаю, что так долго не давать знать о себе родному отцу абсолютно безответственно. Вся нынешняя молодежь такая. Вас волнует лишь собственное удовольствие. Если бы я всегда поступала, как хочется, то страна пришла бы в упадок. Мои обязанности председателя Консервативной ассоциации, Женского института и школьного попечителя не оставляют времени для развлечений. Кроме того, я занимаюсь благотворительностью. Смею тебя уверить: мои обязанности требуют столько сил, что пришлось взять на работу секретаря. В этот поздний час она все еще работает — составляет письмо местному мэру. Но и я не щажу себя.

Голос леди Фриск звучал так громко, что перекрывал шум в комнате. Гости, которые до этого шушукались по углам, теперь жадно прислушивались к разговору. Вер опустил голову и молча смотрел на леди Фриск. Он время от времени открывал рот, очевидно рассчитывая на то, что она позволит ему ответить.

— Моя Шарлотта была в шоке, когда узнала, что ты не умер, как все полагали. Я с трудом смогла ей объяснить, что иногда молодые люди ведут себя не по правилам и думают не о других, а только о себе. Но, боюсь, тебе придется изрядно попотеть, чтобы восстановить свое доброе имя в глазах Шарлотты.

Вер вертел ножку бокала между большим и указательным пальцами. Я была уверена, что он не слушает. Баронесса фон Вюнзидел подошла сзади и похлопала меня по плечу.

— Здравствуйте, баронесса! Как ваше здоровье?

Баронесса была в великолепном платье из серого шелка и соболином палантине. Она слегка кивнула, давая понять, что ценит мою заботу о своем здоровье, но не соизволила поинтересоваться моим.

— Мы так рады снова видеть вас, мисс Сванн. Мы не ожидали, что это произойдет скоро. Вы ведь собирались вернуться в Лондон.

— Я передумала, — у меня не было желания оправдываться.

Баронесса приподняла тяжелые веки, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Вернер здесь. Он также будет очень рад вас увидеть. Его помолвка с принцессой Пренцлау состоялась.

— Надеюсь, что они будут счастливы.

— Несомненно. Я ведь желаю счастья своему сыну. Из них получится прекрасная пара. Ее здравый смысл уравновесит его юношеские порывы.

— Надеюсь, что между ними много общего. — Меня раздражали навязчивые страхи баронессы. Она полагала, что я мечтаю запрыгнуть в постель к ее сыну.

Баронесса нечеловеческим усилием раскрыла глаза полностью, метнула в меня враждебный взгляд и выпалила:

— Принцесса скромна и добродетельна. Ей незачем кокетничать. Главное — благородная кровь…

— Мне всегда казалось, что добрый нрав важнее…

— Безусловно, мисс Сванн. Было бы странно, если бы вы думали иначе.

Пока я раздумывала, что сказать баронессе в ответ, всех пригласили к столу.

— Почему ты хмуришься? — Гай взял меня за руку, и мы вместе вошли в столовую. — Тебя что-то смущает? Разве ты не наслаждаешься общением с такими важными особами?

— Конечно, наслаждаюсь. Но наслаждалась бы гораздо больше, если бы смогла врезать баронессе от всей души.

— Мне всегда было жаль барона. Думаю, что бедняга скончался от обморожения репродуктивных органов.

— Ты когда-нибудь думаешь о чем-нибудь, кроме секса?

— Мужчины обязаны думать только о сексе. Для секса мы и появляемся на свет.

— Интересно, о чем думает Вер? Уверена, что о другом.

Вер стоял во главе стола. Более двадцати гостей расположились вокруг. Вер оперся о спинку стула и разглядывал сервировку: дорогую посуду, букеты бледно-желтых тюльпанов и снежнобелых нарциссов, которые стояли между тарелками. Прекрасный аромат волнами плыл по столовой. Алекс, который относился к таким мероприятиям очень серьезно, не одобрил бы сервировку. Я была рада, что наконец могу думать об Алексе без привычного чувства вины и гнева.

— Я все устроил, — прошептал Гай. — Ты будешь сидеть рядом со мной. Я смогу гладить твои бедра в перерывах между блюдами.

Вернер фон Вюнзидел оказался по другую сторону от меня. Вне всякого сомнения, Гай намеривался подразнить баронессу.

— Какая приятный сюрприз, мисс Фредди! — Вернер схватил мою руку и крепко прижался к ней губами. — Должен признаться, что воспоминания о вашем прекрасном облике не оставлять меня ни на минуту. Даже дома, в Берлине, я вспоминать о вас. — Голубые глаза Вернера мечтательно закатились.

Я была рада тому, что он сбрил козлиную бородку.

— Спасибо. Как вы нашли Берлин?

Вернер в недоумении захлопал ресницами.

— Я долетел на самолете. Ах, нет, вы имели в виду, насколько мне понравилось. Очень скучно. Постоянно длинные обеды. Очень сковано… Английский язык также может быть довольно формальным, но в вашем языке всегда найдется место шутке. А английские девушки намного красивее. — Вернер окинул меня взглядом и фыркнул.

Я поняла, что он уже пьян.

— Как поживает принцесса?

С лица Вернера исчезла улыбка.

— Она здорова, очень здорова. Спасибо. Она ест только овощи и совершенно не употребляет алкоголь. В шесть утра принцесса уже на ногах. Сначала она долго молится, а затем обязательно делает зарядку. Когда никто не приходит в гости, принцесса ложится спать в восемь. Перед сном она всегда выпивает чашку травяного чая.

— О Господи, принцесса, должно быть, весь день скачет от переизбытка энергии.

— Принцесса не скачет, никогда не скачет. Она не терпит фривольностей, особенно шуток. — Вернер выпятил нижнюю губу и задумался.

Меня отвлекла мадам дю Вивьер, которая сидела чуть поодаль, ближе к другому концу стола. Она энергично махала мне рукой, которую обтягивала шнурованная перчатка. Длинный, каштанового цвета локон упал ей на глаза. Я помахала рукой в ответ.

Вспомнив, что Вернер интересуется политикой, я решила продолжить разговор:

— Как ужасна эта Берлинская стена.

— A, ja! Коммунисты заперлись в клетке, как крысы. Они не умеют ничего, кроме пропаганды. — Вернер стал читать мне длинную лекцию.

Две среднего возраста женщины, сидевшие по обе стороны от Вера, разговаривали между собой поверх его головы. Вер сидел, потупившись, и лепил фигурки из хлебного мякиша.

— Разделение сделало Германию слабой, — Вернер никак не мог остановиться. — Открою вам секрет… — Льняные локоны Вернера задели мой висок. Вернер наклонился и зашептал мне на ухо: — Новое движение набирает силу. Кто-то скажет: не такое уж новое. Так Феникс когда-то восстал из пепла… Вы понимаете, о чем я?

— На самом деле? Новое движение? — я не имела ни малейшего представления, о чем он говорит. — Суп превосходен, не правда ли? Кажется, огурец…

Вернер залпом осушил бокал белого вина.

— Неплох. Вы ведь одна из нас, мисс Фредди? Вы думаете о будущем Германии, как и наш благородный хозяин?

— Вы имеете в виду Общий Рынок? Я не очень хорошо в этом разбираюсь.

— Вы слишком, слишком скромны. Это все английские манеры. А ваше сердце, — Вернер постучал кулаком по груди, — не болит о судьбе Германии?

— Ну конечно, мы все надеемся на лучшее будущее, на понимание между нашими странами и на мир в Европе.

Вер снова раскатал хлебный мякиш, а затем принялся лепить из него кубик. Где он скитался все эти годы? Что случилось с женщиной, с которой он убежал?

— Таким образом, дорогая мисс Сванн… — Вернер поставил бокал и взял мою руку двумя своими. Краем глаза я заметила, что этот жест Вернера привлек внимание Вера. — Давайте будем поньять друг друга, милая Фредди! Мне так хочется поньять вас хоть немного, — Вернер провел языком по тонким мальчишеским губам. — Вы не будете слишком удивлены, если я скажу, что Феникс вновь возрождается? — Вернер, кажется, был намного пьяней, чем я предполагала.

Его взгляд сфокусировался на кончике моего носа. Я отрицательно покачала головой и улыбнулась. Я так и не поняла, о чем он ведет речь. Вернер всунул свой длинный нос мне в ухо, как птица всовывает клюв в клювики птенцов, и зашипел: — Третий рейх, как Феникс, возрождается из пепла.

Я подпрыгнула на месте от ужаса.

— Мистер фон Вюнзидел…

— Вернер, Вернер.

— Хорошо, Вернер. Думаю, что мы должны сменить тему. — Я с опаской посмотрела по сторонам.

За столом сидели в основном представители поколения, которое еще помнило «Фрицев» и «Джапов»[58], которые ничего не простили, ничего не забыли. Вероятно, общение с лишенной чувства юмора фанатичкой здорового образа жизни повлияло на психику Вернера.

— Нет, не вольноваться! Мы окружены друзьями. Мне хотелось поделиться с вами радостью.

Я убрала руку. Ладонь, накрытая ладонью Вернера, стала влажной. Мне с трудом удалось не показать, что я шокирована неприятным открытием. Вернер дал понять, что Амброуз… Я не могла в это поверить. Однажды Гай что-то такое рассказывал, но я решила, что это обычная болтовня. Амброуз внимательно слушал рассказ женщины с лицом пекинеса, которая сидела справа от него. Он почувствовал мой взгляд, посмотрел на меня и вопросительно поднял брови. Я отвела взгляд. Вернер провел пальцами по моей руке, чтобы привлечь мое внимание.

— Вы когда-нибудь слышали о Бабельсберге?

— Кажется, это замок в Германии, из которого Гитлер собирался сделать нечто наподобие Камелота?

— Ja, ja, вы правы. Но историю о Камелоте христиане украли у моего народа. Священный Грааль — это арийский рыцарский орден. История Грааля гораздо древней, чем история короля Артура и рыцарей Круглого стола. Я сейчас все объясню.

Вернер энергично взмахнул рукой и опрокинул бокал с красным вином, который только что для него наполнили. Алое пятно растеклось по белоснежной скатерти. Поднялась суматоха, кто-то стал сыпать на пятно соль, кто-то лил белое вино. В результате на скатерти образовался ужасный беспорядок. Повинуясь всеобщему порыву, я чуть было не высыпала на пятно крутоны, которые подали к супу.

— О чем это вы говорили с Вернером? — спросил Гай, обернувшись ко мне. Суп убрали, гостям подали рыбу, запеченную с помидорами. — Маленький философ, не правда ли? — Гай придвинул голову к моей и прошептал: — Sieg heil!

— Ты все знаешь? Я поражена! — Вернер переключился на соседку справа. Добросердечная женщина пыталась оттереть винное пятно с его брюк. — Этот человек неонацист, — сказала я, понизив голос.

— Я знаю, что он неонацист. О, рыба просто тает во рту!

— Ты не находишь это шокирующим?

— В тебе замечательно уживаются серьезность и детская наивность. Почему я должен быть шокирован?

— Но Вернер намекнул, что и твой отец принадлежит к числу сторонников неонацистов.

— Слишком мягко сказано. Если бы у него появился шанс, отец очистил бы Англию от евреев, цыган, славян, коммунистов и душевнобольных к завтрашнему утру. Одно время он считал и инвалидов нежелательными особами, но по известным причинам переменил точку зрения.

— Неужели твой отец полагает, что Гитлер был прав?

— Дорогая Фредди, сотни тысяч людей полагали, что Гитлер прав. Неужели ты думаешь, что после поражения Германии в войне они расстались со своими убеждениями? Почему вдруг? Война продемонстрировала преимущества одной военной силы над другой. Это не имело ничего общего с триумфом идеологии. Нацизм должен был уйти в подполье на некоторое время, но всегда найдутся те, кому близки положения евгеники, кто выступает за чистоту расы. Этому существуют весьма разумные объяснения.

— Неужели и ты… — я не осмеливалась произнести эти слова вслух.

— Не будь глупышкой. Конечно же нет. Я не нацист. Единственное, во что я верю, — так это в свое собственное благополучие. Обычно фанатикам, ущербным или просто слабым людям необходима какая-либо идея, чтобы они могли поверить в себя. Тебя же смущают рассказы священников о небесах и аде, о хождении по водам или воскрешении. Все это такие же фантазии, как и те, в которые верят нацисты.

— Но христиане не требуют уничтожения инакомыслящих. — Гай скептически улыбнулся. — Ну, хорошо, — сказала я, осознав зыбкость этого аргумента. — По крайней мере не сейчас.

— Ты забыла о Северной Ирландии. Никто не сможет точно сказать, сколько крови пролили во имя Христа.

— Но Христос не понукал своих последователей проливать кровь.

— Придумывая утопию, немецкие романтики даже вообразить не могли концентрационные лагеря и газовые камеры. Люди забывают о благих намерениях, поддавшись искушению раз и навсегда расправиться с врагами.

— Но твоему отцу близки идеалы нацизма?

— Так же, как и трем четвертям присутствующих здесь гостей. Тебе не близки? И мне, и Веру тоже, если его взгляды не изменились за последнее время. Думаю, что лорду Дирингу дорого только ясное морозное утро, которое идеально подходит для охоты. В этот список смело можно включить и леди Фриск. Единственное, во что она верит, — это в превосходство английского правящего класса над другими. Представь, в какой ужас она придет, если узнает, что обедает вместе с членами ФОА.

— ФОА?

— Фашистское общество Англии. Я придумал это название ради смеха, но отец считает, что оно вполне годится.

— Не понимаю, как ты можешь так легко к этому относиться!

— Посмотри на них. Большинство из новоявленных фашистов, кроме Вернера, на полпути к могиле. Все они настолько своенравны и капризны, что не могут прийти к единому мнению даже в мелочах. Они опасны не более, чем слепые котята. Отец стал фашистом под влиянием баронессы. Он никак не мог прийти в себя после бегства мамы. Фашизм дает отцу иллюзию могущества и силы.

Я взглянула на Вернера. Он вилкой катал по тарелке печеный помидор. Вернер казался совсем мальчишкой. Возможно, ему было года двадцать два — двадцать три, не больше. Когда я училась в школе искусств, мы, студенты, обожали говорить об анархизме, нигилизме, революции и других интересных материях, которые приближали нас к заманчивому миру взрослых. Я окинула взглядом остальных гостей. Их увлечение фашистской идеологией нельзя было оправдать юностью и отсутствием опыта. Все, кроме баронессы, казались бодрыми и веселыми. Кудри мадам дю Вивьер касались скатерти.

— Ты слишком далека от реальности, — продолжил Гай. — Большую часть жизни ты провела в Лондоне, общаясь с либерально мыслящими художниками и поэтами. Все знают, что представляют собой такие люди. Быть модным и современным для них важнее всего. Они не верят в отжившие идеалы и смело ниспровергают кумиров былых эпох. Бьюсь об заклад, твои друзья — противники цензуры, смертной казни и апартеида. — Я вынуждена была признать, что Гай прав. — Некоторые из них зашли так далеко, что объявили себя марксистами. Упоминание о любой религии вызывает у них презрительную ухмылку, они считают, что лишь католицизм с его строгими ритуалами достоин уважения. Разве не так?

— Ты хочешь сказать, что вопросы этики волнуют деревенских жителей?

— Конечно же нет. Я говорю о другом. Ты полагаешь, что люди, чьи взгляды расходятся с твоими, не могут быть нравственными. Нет, они моральны, но в соответствии со своими нормами. Кроме того, в городах хватает правых радикалов и расистов. В деревне не приветствуется индивидуализм. В городе люди собираются в группы по интересам. В деревне, в силу обстоятельств, все общаются со всеми. Не думаю, что здесь найдется еще хоть одна либерально мыслящая, артистичная особа, кроме тебя.

— А Прим? Возможно, она не слишком артистична, но, безусловно, не расистка и не фанатичка. Она истинная христианка, таким образом, я не могу включить ее в список. А еще Бар Уоткинс. — Здесь я немного слукавила. Я надеялась, что Гай не знает об увлечении Бар магией и колдовством.

Гай хохотнул.

— Бар верит в ерунду с упорством, доходящим до мании. Думаю, что мы должны исключить из списка ведьм.

— Она не так проста, — промямлила я. У меня не оставалось аргументов, чтобы выиграть спор. Я решила сменить тему. — А какая у нее прекрасная кожа! Я хотела бы нарисовать Бар. Меня восхищает отсутствие в ней комплексов.

— Меня тоже, — согласился Гай.

Я вспомнила, что Гай имел с Бар короткую интрижку. Оставалась ли хоть одна женщина в округе, которую Гай не одарил своим вниманием? Мисс Глим поставила передо мной тарелку с noisettes[59]. Запах жареной баранины смешался со сладким запахом нарциссов. Я почувствовала легкую тошноту.

— А вот и я, мисс Фредди, — Вернер наклонился ко мне. — Замечательно! Какой прекрасный особняк! Чудесная страна! Вы не желаете прогуляться со мной завтра утром? Мы пройдемся к реке и отпразднуем наступление весны. У птичек брачный сезон, а цветы пахнут так сладко… — Вернер закрыл глаза и восторженно вздохнул.

Рядом с нами появилась мисс Глим с кувшином мятного соуса. Вернер наморщил нос, открыл глаза и отшатнулся.

— Мне очень жаль, но я должна работать. Я занята практически целый день.

— Что за работа, которая так бездушно разлучает нас?

— Я работаю помощником на мельнице.

— Что? Вы шутите?

— Нет, я действительно работаю на мельнице. Наполняю мешки мукой.

— Grosser Gott![60] — Вернер схватил мою руку и крепко ее сжал. Я хотела высвободиться, но хватка у него была железной. — Как могут эти нежные пальчики заниматься столь грубой работой?

— Надеюсь, что не буду долго этим заниматься, — пробормотала я.

Вер поглядывал на нас. В уголках его рта затаилась улыбка. Вернер выбросил руку в нацистском приветствии. Разговор за столом немедленно стих. Несколько человек привстали с кресел и неуверенно повторили этот жест.

— Да! — указательный палец Вернера вонзился в воздух. — Луна восходит! — Сквозь неплотно задернутые шторы пробивался серебристый свет. — Это не первая Луна, как полагают невежественные астрономы. Нет, эта Луна четвертая по счету. Три первых Луны упали на землю. После падения третьей и перед восхождением четвертой ушел в пучину населенный могучими воинами материк Атлантида…

Вернер увлекся и забыл обо мне. Его разглагольствования представляли собой компиляцию старинных мифов и псевдонаучные построения. Я предпочитала не вникать в суть сказанного. Мои мысли свободно блуждали. Noisettes на столе сменил crème caramel.

— Как ты себя чувствуешь, детка? — Гай опустил руку мне на колено.

— Уже не голодна, но буквально валюсь с ног. Тяжелый рабочий день, забота о приемных детишках и, наконец, беседа с этим господином, — движением глаз я указала на Вернера, — почти прикончили меня.

— А я ведь сам хотел нанести coup de grâce[61].

Глава 27

После ужина я старалась держаться как можно дальше от леди Фриск. Баронесса выбрала тяжелое кресло в отдаленном углу гостиной. Ее глаза закрылись, а голова упала на грудь. Последовав примеру баронессы, я тоже задремала. Очнувшись, я обнаружила, что кофе остыл. Рядом со мной присела мадам дю Вивьер.

— Дорогой друг, — произнесла она с французским прононсом, — Вернер посвятил вас в нашу тайну, n'est-ce pas?[62] Мы полагаем, что вы с пониманием отнесетесь к нашим воззрениям.

— Думаю, что меня не правильно поняли…

— Нет, нет. Вы совершенно правы. Мы не должны быть слишком подозрительными. К сожалению, еще не все осознают, насколько грандиозны наши планы.

— Гм, но боюсь, что со времен войны…

— Ха, это! — мадам дю Вивьер махнула рукой, словно отогнала надоедливое насекомое. — Война — лишь незначительный эпизод, а мы говорим о тысячелетней истории.

— Мисс Фредди! — надо мной наклонился Вернер. — Амброуз желает побеседовать с вами.

Глаза баронессы внезапно открылись.

— Вернер, поднимись в комнату и принеси книгу о франко-прусской войне, которую я читаю.

— Ganz bestimmt, Mutti[63]. Пойдемте, мисс Фредди.

Я последовала за Вернером в холл. По дороге я остановилась на минуту, чтобы бросить взгляд на портрет мамы Гая. В зрелом возрасте миссис Гилдерой была спокойной, властной, абсолютно уверенной в себе женщиной. Ее красоту несколько портили жесткие складки у рта. На противоположной стене висел портрет мужчины в военной форме — темном кителе и красных брюках. Он сидел в расслабленной позе, закинув ногу на ногу. Шрам на левой стороне лица, который тянулся от виска до подбородка, придавал его облику суровости. Его глаза были черного цвета и горели отвагой. Надпись под портретом гласила: «Генри Ле Местр. Полковник 11-го гусарского полка».

— А, мисс Глим! — Вернер остановил служанку, которая проходила мимо. — Не могли бы вы принести баронессе книгу, которая лежит под подушкой в ее комнате? Баронесса ожидает в гостиной.

Мисс Глим, казалось, запыхалась. Ее лицо раскраснелось, колпак на голове съехал набок. В руках она держала поднос, заставленный грязными тарелками. Мисс Глим многозначительно посмотрела на Вернера, но покорно поставила поднос и стала подниматься по лестнице в комнату баронессы.

— Пройдемте, мисс Фредди, — Вернер смущенно указал пальцем вниз.

Я несколько встревожилась. Внизу находился винный погреб: деревянные решетки вдоль стен, плотно уставленные пыльными бутылками. В погребе было холодно, неуютно и пахло чем-то кислым. «Не самое подходящее место для соблазнения», — подумала я, но Вернер вдруг захихикал. Его глупый смех усилил мои подозрения.

— Послушайте, Вернер, — начала я сурово. — Не верю, что Амброуз находится здесь, хотя бы потому, что он вряд ли смог самостоятельно спуститься по лестнице.

Всем своим видом Вернер показывал, как он страдает.

— Дорогая, мисс Фредди, в чем вы меня обвиняете? Я всего лишь хочу показать вам кое-что.

Вернер толкнул дверь, и мы оказались в комнате, где не было ни винных бочек, ни бутылок. В центре находился круглый стол, вокруг него стояли двенадцать стульев. Стены были украшены изображениями рун и иероглифами. Над столом висел большой портрет Гитлера.

— Перед вами цитадель нашей веры, — сказал Вернер приглушенно. — Дань памяти освященному залу в Бабельсберге. Вы знаете историю о короле Артуре и рыцарях Круглого стола? Артур был тевтонским королем, пока англичане не сделали его символом христианского рыцарства. Здесь, на столе, место для Священного Грааля. Когда Грааль будет найден, возродятся древние добродетели: бесстрашие, мужество, благородство, чистота крови…

Я изо все сил старалась не расхохотаться, чтобы не оскорбить чувств Вернера. Я знала, что он будет стыдиться этого по прошествии нескольких лет:

— Спасибо за то, что показали вашу тайную обитель. А теперь давайте присоединимся к остальным гостям. Мне кажется, ваша мать подозревает меня в намерении испортить незапятнанную репутацию своего мальчика.

Громкий звук заставил меня вздрогнуть — Вернер включил магнитофон, который стоял на столе. Современный магнитофон плохо сочетался с покрытыми пылью атрибутами старинной легенды. Звучала музыка Вагнера. Вернер торопливо подошел к двери, запер замок и спрятал ключ в карман.

— Вернер, не будьте идиотом! Откройте дверь, немедленно!

— О, мисс Фредди, не сердитесь на меня, пожалуйста. Вы даже не представляете, как мне хочется обнять такую нежную и красивую девушку, как вы, — уныло произнес Вернер. — Конечно, принцесса принадлежит к знатному роду, но она холодна и бесчувственна, как камень. Ее подбородок выступает вперед, как у всех Габсбургов. Каждый день она жует чеснок, чтобы очистить кровь. Даже моя лошадь симпатичней принцессы. Когда я думаю о первой брачной ночи, то мне хочется покончить с собой. — Вернер глубоко вздохнул, поднял руки, после чего они безвольно упали. — Мисс Фредди, позвольте мне поцеловать вас, прижать к себе ваше прекрасное тело…

— Нет!

— Хо-хо, не стоит стесняться, прекрасная Liebling[64]!

Вернер приблизился ко мне и раскрыл руки для объятия. За моей спиной раздался приглушенный шум, он доносился из-за раздвижной двери. На секунду мне стало страшно. Вдруг дверь открылась и в комнату вошел Вер.

— Проваливай отсюда, Вернер! — Чтобы не удариться головой о притолоку, Веру пришлось наклониться. — Мадам дю Вивьер жаждет услышать твое пение. Она даже согласилась аккомпанировать тебе на фортепиано. Давай, пошевеливайся! — добавил Вер, увидев, что мой незадачливый кавалер раздумывает.

Вернер вошел в лифт, который только что покинул Вер. Раздался уже знакомый приглушенный звук работающего мотора. Лифт поднялся.

— А что, если мы выключим музыку?

— Вы не любите Вагнера?

— Нет, не люблю. Не люблю, когда музыка слишком сильно воздействует на меня.

— Спасибо за то, что спасли меня. Я поступила необдуманно, последовав за Вернером в эту западню.

— Думаю, что вы были в абсолютной безопасности. Вернер всего лишь романтично настроенный мальчишка. Вот его мать — совсем другое дело.

— Обычно я вступаюсь за матерей, которые попадают под огонь критики, но мне совсем не хочется защищать баронессу.

Вер улыбнулся и посмотрел по сторонам.

— Когда-то здесь был превосходный винный погреб. Вам повезло — я только сегодня утром обнаружил этот лифт.

— Дом очень изменился с тех пор, как вы его покинули? — спросила я, испытывая некоторое волнение.

Нечто в облике Вера говорило, что он не любит праздных вопросов.

— Почти не изменился, — Вер, хмурясь, уставился в пол.

Наступила тишина. Я уже собиралась предложить ему подняться и присоединиться к другим гостям, как вдруг Вер, не поднимая глаз, сказал:

— Я надеялся на перемены, надеялся… — Вер не закончил фразу. — Очевидно, я ожидал слишком многого. Люди не меняются с возрастом. Наоборот, их недостатки усугубляются. Отец… — Вер вновь замолчал.

Так как по роду своей работы мне довольно часто приходилось выслушивать исповеди, я знала, как можно разговорить молчуна. Теперь я должна была перейти к самому главному. Нельзя было позволить Веру вновь замкнуться.

— Почему ты вернулся домой?

— Ностальгия, — засмеялся Вер. — Банально, не правда ли? Я не был дома целых двенадцать лет. Не было и дня, чтобы я не вспоминал родные места, их особенную красоту. Я видел почти все чудеса света, но ни одно не могло сравниться с Падвеллом. Думаю, что никакие красоты мира не могут сравниться с родиной. Здесь я впервые узнал, что такое надежда, страсть, вера, радость. — Вер взглянул на меня и передернул плечами. — Как глупо, должно быть, звучат мои слова.

— Нет, не глупо. Грустно.

— Грустно? — Вер растерянно улыбнулся, повернулся ко мне спиной и принялся рассматривать портрет Гитлера.

— Ты ведь не собирался возвращаться? — продолжила я, осмелев.

— Когда я покинул Англию, то сказал себе, что не вернусь никогда. Это была та цена, которую я должен был заплатить за боль, причиненную близким. — Вер неожиданно засмеялся. — Гай сказал, что ты рисуешь. Что ты думаешь об этом уродстве?

Мы обсудили зализанную челку, короткий нос и абсурдные усики.

— Ужасно, хотя, вероятно, это и послужило толчком для массового сумасшествия и всего, что за этим последовало, — я указала на крохотные безумные глаза. — Он словно играет на сцене. Пытается избавиться от ненавистного образа маленького, серого, скучного, некрасивого человечка.

— Ты считаешь, что низкая самооценка послужила причиной безумных поступков?

— А что еще остается думать о человеке, который возводил гигантские арены, устраивал грандиозные парады, страдая гигантоманией? Многие полагают, что Гитлер мог гениально манипулировать толпой, но когда я вижу его лицо, то понимаю, что безумная эйфория не имеет ничего общего с расчетливым манипулированием. Он на самом деле верил в то, что говорил. До тех пор, пока не остался наедине с таблеткой цианида.

— Если б только нельзя было так легко обманывать себя!

— В этом случае ты бы вернулся домой гораздо раньше?

Вер обернулся и с удивлением посмотрел мне в глаза.

— Да, именно об этом я и подумал.

— Что же изменило твою точку зрения?

— Не знаю, на самом деле не знаю. Шесть месяцев назад я занимался тем, что высаживал саженцы красного дерева: ровные ряды маленьких деревьев под палящим тропическим солнцем и высоким прозрачно-синим небом. Я думал о величественных дубовых лесах, поросших влажным мхом, о небе Англии, затянутом низкими свинцовыми тучами, — темное грозное небо, которое через мгновение преображается и начинает мягко светиться. Я вспоминал реку, мою реку. Я жаждал увидеть холмы, долину; услышать пение птиц по утрам. Желание вернуться не оставляло меня ни на секунду. Мне понадобилось немало времени, чтобы продать дом, завершить накопившиеся дела и попрощаться с друзьями. Путешествие на ледоколе стало последней попыткой доказать себе, что именно я являюсь хозяином своей судьбы, что я никуда не тороплюсь, ничто меня не гонит. Но все это время единственным моим желанием было… — Вер сделал паузу. — Знаешь, нацистам не помешало бы привлечь тебя на свою сторону. Им не понадобились бы пытки и жестокие допросы. Ты смогла бы разговорить и спартанца, — когда Вер иронизировал, его сходство с Гаем было разительным.

— Спартанцы? Это не те ли спартанцы, которые выражали свои мысли лаконично?

— Спартанцы знамениты содержательной и краткой манерой разговора. Филипп Македонский[65] угрожал им в послании: «Если я вторгнусь в Лаконию[66], то разрушу ее до основания». Спартанцы ответили одним словом: «Если». — Веру удалось отвлечь мое внимание. — Кажется, я отнимаю у тебя время. Пора выбираться из этой духовной Голгофы, — голос Вера был почти не отличим от голоса Гая, лишь немного глубже.

— Но мне на самом деле интересно.

— Я слишком много говорил о себе. Ты, должно быть, замерзла, и я тебе наскучил. Воспользуемся лифтом?

— У нас нет выбора — ключи у Вернера в кармане.

Так как лифт был очень тесным, мы стояли, прижавшись друг к другу. Жемчужная пуговица на груди Вера находилась на уровне моего носа. Мне пришлось поднять голову и смотреть в потолок, чтобы пуговица не отпечаталась на коже. Вер смотрел поверх моей головы.

Я почувствовала, что должна продолжить разговор.

— Ты собираешься остаться здесь надолго?

— Надеюсь, навсегда. А ты, ты собираешься остаться надолго?

— Не знаю, честное слово, не знаю. Поначалу я планировала переждать здесь лишь несколько дней. Я все еще не могу собраться с мыслями.

— Ты не выглядишь растерянной.

— Да. — Воцарилась тишина. Вер опустил глаза, а потом быстро взглянул на меня. Я подумала, что будет справедливо немного рассказать о себе. — Я потеряла веру в то, что способна принимать решения.

— Неужели?

— Я гордилась тем, что решительна и хорошо разбираюсь в людях. Ошибка, которую я совершила, — не хочу утомлять тебя деталями — до основания разрушила уверенность в себе.

— Думаю, ты прошла через мучительный процесс духовной эволюции. Честертон[67] как-то сказал: «Только сумасшедший абсолютно уверен в себе». В этих словах я часто находил успокоение.

— Надеюсь, что я не выгляжу сумасшедшей?

— Не более, чем я.

Лифт медленно поднимался, мотор тарахтел. Я заметила, что Вер оставил часть подбородка небритой. Треугольник колючей щетины контрастировал с воротником накрахмаленной рубашки. Вер, очевидно, почувствовал мой взгляд. Он поднял руку и прикрыл подбородок.

— Я уже позабыл о подобных вещах. Последние несколько лет я провел в Венесуэле, помогал создавать сельскохозяйственный кооператив. Смокинг, цилиндр и галстук-бабочка не являлись там предметами первой необходимости.

— Тебе понравилось в Венесуэле?

— Прекрасные люди, замечательная страна, но было нелегко.

— Чем ты собираешься заняться дома?

— Мы несколько раз беседовали с Гаем о том, что мне следует взять бразды правления в свои руки. Эта идея целиком принадлежит Гаю. Меня волновало, как Гай воспримет мое возвращение. Не увидит ли он во мне помеху. Я никоим образом не желал бы, чтобы брат видел во мне угрозу. Но Гай настаивал, он говорил, что только старший брат должен управлять поместьем. Кажется, мой младший брат стал святым. — Я вспомнила, как Гай говорил о своем нежелании заниматься сельским хозяйством и работать вообще. — Я постараюсь, чтобы брат никогда не испытывал финансовых трудностей.

Гай ни за что не поверит, что на него свалилась такая удача. Я решила, что должна сменить тему разговора.

— Хлоя была твоей собакой?

— Мне нелегко далось решение оставить ее. Гай обещал присматривать за собакой. Я не ожидал увидеть ее живой. Удивительно, что Хлоя помнит меня. Кажется, и ты ей не безразлична.

С тех пор как Вер вернулся, Хлоя делила свое время между нами поровну. Она прибегала в коттедж на несколько часов, а затем мчалась обратно в Гилдерой Холл.

— Думаю, что она разрывается между нами, — посетовал Вер. Я впервые подумала о том, что Хлоя никогда не выказывала привязанности к Гаю. Вер замолчал на несколько секунд, а затем продолжил: — Мы должны убедить собаку остаться с тобой. Ты ведь нуждаешься в защите. Сможешь открыть дверь?

Лифт наконец-то оказался наверху. Двери никак не открывались. Нам пришлось искусно маневрировать, чтобы поменяться местами. Вер старался не слишком прижиматься ко мне. — Здесь должен быть особый рычаг. А, вот и он…

Выйдя из лифта, мы оказались в кухне. Мисс Глим стояла, низко наклонившись над раковиной. Ее руки были по локти опущены в мыльную пену. Каково это — провести свою жизнь, так и не разогнув спины, обслуживая более удачливых и богатых? Каково это — не иметь ни малейшей возможности распоряжаться собственным временем? Каково это — безнадежно любить человека, который демонстрирует привязанность и благодарность лишь изредка, повинуясь минутной прихоти? Мне стало жаль несчастную мисс Глим. Я надеялась, что она не заметила того, что я почти не притронулась к двум последним блюдам.

— Благодарю вас за прекрасный ужин, мисс Глим, — начала я. — Могу себе представить, как вам тяжело управляться одной. — Сисси усердно терла мочалкой тарелки, словно не слышала меня. — Вер, согласись, еда была изумительной. — Я обернулась в надежде на поддержку. Но Вер уже исчез…

Глава 28

— Почему ты не сказал Веру, что не любишь возиться на ферме? Твой брат полагает, что ты — воплощенное благородство.

В субботу утром я сидела на подоконнике, подставив лицо солнечным лучами, и штопала шторы. Работа была деликатной: тонкий шелк и вышитые золотом дубовые листья не оставляли права на ошибку. Гай расположился за столом и уплетал тост, который принесла Прим, намазав его маслом и джемом.

— Если Вер думает обо мне хорошо, то и я начинаю так думать. В чем проблема?

— Но ведь это неправда. Ты не имеешь права его обманывать.

— О Боже, ну и неуемная у тебя совесть! Знаешь, тебе суждено закончить жизнь старой девой. Ни один мужчина не сможет соответствовать твоим завышенным моральным стандартам. Будь гуманней, Фредди. Мы все врем и лукавим ежедневно и ежечасно. Ты демонстрируешь симпатию к Дасти, но уверен, что терпеть не можешь старого негодяя. Ты боишься, что Дасти не закончит ремонтировать крышу, если не будешь угощать его чаем и осыпать похвалами. Как только Дасти завершит свое дело, ты потеряешь к нему всяческий интерес.

Над головами раздались тяжелые удары. Штукатурка посыпалась на пол. Я не знала, как деликатней попросить Дасти не шуметь, чтобы не обидеть его. Конечно, Гай прав: толика лицемерия неизбежна в отношениях между людьми.

— Но ведь он твой брат. Ты говорил, что любишь его. В какой-то мере твой поступок — это предательство.

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Вер и отец обожают поиграть в жестокую игру под названием правда. Я стараюсь держаться подальше от всего этого. Сегодня за завтраком отец спросил, собирается ли Вер вытаскивать поместье из того затруднительного положения, в котором оно оказалось. Отец втирается к Веру в доверие.

— Что ты имеешь в виду?

— С тех пор как мы решили, что Вер станет всем управлять, он работает не разгибая спины. Ночи напролет Вер изучает бухгалтерскую документацию. Затем отец спросил, сможем ли мы позволить себе содержать прихлебателей, которые испытывали удачу не единожды и каждый раз у них ничего не выходило. Отец никак не решит: вычеркнуть из завещания Вера или все же оставить, назло мне.

— Неужели ваш отец любит подобные игры? Мне показалось, что он счастлив вновь увидеть утраченного сына.

— Ты не знаешь нашего отца.

Я была вынуждена признать, что Гай прав.

— Что же ответил Вер?

— Вер сказал, что сейчас его мысли занимает только поместье. А решение, к которому придет отец, будет целиком лежать на его совести. Вера не особенно волнует расположение отца. Он ни капли не изменился, к тому же он слишком горд, чтобы идти на уступки. Думаю, что тебе нравится такое поведение.

— Перестань дразнить меня, — я сердито посмотрела на Гая, который намазывал на ломоть хлеба желе бордового цвета. Он успел проглотить уже четыре тоста. — И оставь в покое джем. Прим принесла его для детей.

— Этот парень, Уилл, скоро будет есть джем за счет ее величества[68]. Дикон поймал его, когда он пытался стащить аккумулятор от трактора. Парень прирожденный воришка.

— Ты не звонил в полицию?

— Я поручился за твоего протеже. Дикон ограничился хорошим подзатыльником. Но в следующий раз дело закончится наручниками.

— Мне так жаль Уилла. Он кажется потерянным. Мальчик совершенно никому не нужен. Я пыталась войти к нему в доверие, но он презирает женщин.

— А у меня болит сердце за всех обездоленных. Повесь скорей эти шторы и давай займемся любовью.

— Но скоро ленч.

— Тогда не забудь захватить в спальню пару сандвичей.

— Я имела в виду нечто другое: сейчас не самое подходящее время заниматься любовью.

— Почему нет?

— Во-первых, Прим придет ко мне на ленч, а во-вторых, у меня куча разнообразных дел.

— Тогда нам придется поторопиться.

— Я не могу заниматься любовью второпях лишь для того, чтобы заполнить паузу. Я буду чувствовать себя, словно на приеме у дантиста. Кроме того, Дасти может заглянуть в окно в любой момент.

— Ну и что? Что произойдет, если он заглянет?

— Для тебя имеет значение еще что-нибудь, кроме секса?

Гай опустил голову и задумался. Его подбородок опирался на сложенные руки. Гай выглядел невероятно привлекательно, когда был серьезен.

— Хорошая игра в крикет никого не оставит равнодушным, — совершенно обыденным тоном ответил Гай.

С трудом сдерживая улыбку, я покачала головой.

— Это ведь неправильно. Ты мне очень нравишься, но у нас слишком разные интересы.

— Ты говоришь о детях? — мрачно произнес Гай. — Никогда не смогу понять, почему женщины все время думают о детях. — Плохо пахнущие, капризные и, наконец, скучные существа.

— Нет, не это. Не только это. Я хочу верить, полагаться, рассчитывать на своего избранника. Я должна быть уверена, что он позаботится обо мне, что всегда будет рядом. Мне нужно знать, что мужчина, которого я полюблю, никогда не совершит подлости, не будет жесток, жаден и глуп.

Гай посмотрел на меня с сожалением.

— Как жаль: такая приятная девушка, но немного не в себе.

Я распрямилась, чтобы втянуть нитку в иголку. Чьи-то горящие глаза смотрели на меня из-за кустов.

— О Боже! Ты напугала меня своим визгом. Я даже уронил тост от неожиданности, — возмутился Гай. — Испачкал брюки джемом.

— Черт, я порезала руку ножницами! — Кровь струилась из раны между указательным и большим пальцем, растекаясь по ладони.

— Побыстрей найди чистый кусок ткани! — требовательно сказал Гай.

— Рана не глубока. Носового платка будет достаточно.

— Мне нужна чистая ткань, чтобы привести в порядок брюки.

Кое-как перевязав руку, я вышла в сад. Гай остался в доме, он все еще что-то ворчал по поводу испорченных брюк. Я нашла таинственного незнакомца там, где и предполагала. В квадратной беседке почти голый мужчина склонился над тарелкой. Его длинные каштановые волосы спускались до плеч. Он стоял ко мне спиной, сквозь туго натянутую коричневую кожу выступали позвонки. Мужчина жадно поглощал пищу, его ребра вздымались и опускались. Его тело было густо покрыто шрамами, царапинами и синяками.

— Лемми! — тихо позвала я.

Мужчина резво, как перепуганный кот, запрыгнул на стол. Теперь он смотрел на меня. В правой руке он сжимал нож, который использовал, когда ел. На костлявых бедрах болтались изорванные в клочья джинсы.

— Все в порядке, — я сделала шаг назад и улыбнулась. — Я друг.

Некоторое время мы смотрели друг другу в глаза. Лицо Лемми было запоминающимся: нижнюю часть покрывала спутанная темная борода, лоб был на удивление широким, надбровные дуги — высокими. Небольшой рост и острые торчащие уши придавали ему озорной вид. Лемми был похож на ожившего фавна или сатира. Его темные, почти черные глаза блуждали по моему лицу, затем внимательно, дюйм за дюймом, изучили тело.

— Знаю, ты приходишь в сад, — сказала я. — Мне очень хотелось с тобой познакомиться. — Лемми продолжал пялиться на меня, но упорно избегал моего взгляда. Я не осмеливалась приблизиться, меня пугал нож в его руке. К сожалению, Прим не говорила, насколько хорошо Лемми понимает смысл сказанного. — Друг, — произнесла я вновь. — Красивый сад. Лемми в безопасности. — Кажется, я не могла найти нужного тона. Лемми держался настороженно. Я сделала еще одну попытку. — Красивые цветы, — движением подбородка я указала на веронику, которая пробивалась сквозь траву.

На лице Лемми появилось осмысленное выражение. Он спрыгнул со стола и подошел к голубым цветам.

— В народе ее называют вероника. Латинское название Veronica chamaedrys, семейство Scrophulariaceae. Многолетнее растение. Довольно распространено на Британских островах. Достигает в высоту десяти дюймов. Цветет с мая по июль. Настойка вероники помогает при подагре, ревматизме, экземе. Кроме того, вероника очищает кровь, — Лемми произнес это на одном дыхании.

Он шаг за шагом приближался ко мне. В руке он все еще сжимал нож. Когда расстояние между нами сократилось до двух шагов, Лемми замер и вновь внимательно окинул меня взглядом с ног до головы, остановившись на моих волосах.

— Ах! — воскликнул Лемми и шепотом произнес: — Апельсин, мандарин, мармелад. Абрикос, персик, морковь, тыква, каштан. Коралл, топаз, сердолик. Прекрасные волосы. Лемми хочет к ним прикоснуться.

Лемми поднял правую руку и нежно погладил мои волосы. Затем взял прядь и стал перебирать волосы пальцами, тщательно рассматривая. Я чувствовала невероятное нервное напряжение. Вдруг Лемми вложил локон в рот и стал его посасывать.

— Лемми! — Прим вломилась через отверстие в изгороди. — Не делай этого. Люди не любят, когда кто-то жует их волосы.

Лемми немедленно выпустил волосы изо рта и сделал шаг назад.

— Лемми не знал.

— Положи нож. Ты пугаешь Фредди.

— Прости, прости, Лемми не обидит тебя. — Лемми швырнул нож на землю. Он увидел носовой платок, которым я перевязала рану. На белой ткани проступили пятна крови. — Лемми вылечит тебя. Он сделает тебе лучше…

Лемми отправился вглубь сада. У него была странная подпрыгивающая походка. Он становился на вытянутый носок. Его колени были полусогнуты, а руки свободно болтались. Вдруг Лемми сорвал что-то с изгороди и, довольно повизгивая, помчался назад. В ладони он сжимал обрывки паутины, которую смял в небольшой серый шарик.

— Сними платок, — сказал Лемми и аккуратно, кончиками пальцев, приложил паутину к ране. — А сейчас листья подорожника.

Подорожник рос неподалеку. Мясистые листья укрывали землю, как ковер. Лемми сорвал несколько, вложил в рот и тщательно разжевал. Затем выплюнул темно-зеленые шарики и уложил их поверх паутины. В завершение Лемми вновь перевязал мою руку носовым платком.

— Увидишь, это поможет, — уверила меня Прим. — Лемми смог бы кое-чему научить даже Эдварда… Лемми, помнишь, что я говорила: ты должен держать спину прямо. Когда ты сгибаешься и крадешься, то похож на неандертальца. Подними голову, расправь плечи. — Лемми немедленно выполнил приказ и сразу стал более походить на человеческое существо. — Где новая рубашка, которую тебе подарила Бар?

Лемми рассеянно посмотрел по сторонам.

— Оставил дома.

— Нехорошо, не правда ли? Фредди может подумать, что ты немного не в себе. А ведь это не так. Ты ведь знаешь, насколько важно выглядеть похожим на остальных людей. Что у тебя на ленч? — Прим наклонилась, чтобы увидеть содержимое тарелки. — Похоже на омлет со свеклой. Бар не откажешь в оригинальности. А эта зелень съедобна или она упала в тарелку с дерева?

— Дикий чеснок. Alliaria petiolata. Семейство Cruciferae, родственник капусты. Двухгодичное растение. Помогает при абсцессах, естественный антисептик.

— Отлично. Спасибо за лекцию. Я оставлю тебе немного пирога сегодня вечером. Не забудь, иначе птицы все склюют.

— Благодарю за заботу о моей руке, — улыбнулась я.

Лемми не обратил внимания на мои слова, его глаза не отрывались от моих волос. Медленным движением он поднес нож к губам и стал сосать лезвие.

— Откуда Лемми появился в деревне? Неужели он здесь родился? — спросила я, тщательно очищая лук-порей от грязи.

На ленч мне хотелось приготовить пирог с пореем. Для этой цели я купила четверть фунта бекона. Пирог с пореем и беконом в это время года казался чем-то необыкновенным. Прим сидела за кухонным столом. Гай ушел, не оставив даже записки. Я старалась отгонять грустные мысли. В который раз я напоминала себе, что не мужчины делают нас несчастными. Несчастными нас делают завышенные требования, ожидание невозможного.

— Он был младенцем, когда его усыновили школьный учитель и его жена. В те времена в Падвелле еще была школа. Лемми очень хорошо образован. В его голове содержится огромное количество информации. Он обладает фотографической памятью. Лемми может пересказать наизусть любую книгу, один раз прочтя ее. Думаю, что приемные родители специально натаскивали его с раннего детства. Они, конечно, не были идеальными родителями: слишком стары и немного не в себе. Старики были чрезмерно требовательными, даже жесткими по отношению к маленькому Лемми, но я не могу винить их за это. Лемми и тогда отличался от всех, не был похож на других. Я помню его еще ребенком. Дети не давали ему прохода, осыпали насмешками. Вероятно, он был для них слишком умен. Когда Лемми исполнилось четырнадцать, школьное здание сгорело. Приемные родители Лемми погибли в огне. Лемми удалось спастись. Но после этого случая он ни за что не соглашался войти в помещение. Его многократно пытались отправить в приют, но Лемми всегда удавалось сбежать. Когда ему исполнилось восемнадцать, власти махнули на него рукой. С тех пор он живет, как ему хочется, и совершенно одичал. Бедный Лемми! Он не выглядит особенно несчастным, но жаль, что такой блестящий мозг не нашел применения. Кроме того, Лемми замечательный человек. Когда ты узнаешь его получше, то поймешь, насколько он мягок и сердечен. Что это?

Прим подняла с пола лист бумаги.

— Вероятно, список покупок для магазина.

— «Не имею ни малейшего желания обедать с гауптштурм-фюрером Ярдли. Я сегодня не в настроении выслушивать бесконечные лекции о своих обязанностях и ответственности…» Это записка от Гая. Прочитай сама. — Прим положила записку на стол. — Тот, кто любит подслушивать, никогда не услышит ничего лестного о себе. То же самое можно сказать и о том, кто читает чужие письма. — Прим засмеялась. Но легкая дрожь губ и грустный взгляд указывали на то, что Прим уязвлена.

— Прошу тебя, не обращай внимания на Гая.

— Думаю, что слишком часто стараюсь высказать свое мнение. Мне хочется сделать как лучше, но я должна помнить, что многие не желают слышать моих советов.

— Прим, не позволяй этому неуемному бабнику расстраивать тебя. Он злится, потому что однажды ты ему отказала. Я не считаю тебя ни назойливой, ни властной, напротив, очень доброй и чрезвычайно рассудительной. Если бы мне понадобилась помощь, то ты была бы первой, к кому я обратилась бы.

— Спасибо. Пирог должен получиться превосходным. Что еще ты в него добавляешь?

— Яйца, сметану и лавровый лист. Утром я замесила тесто. Рецепт напечатан в старинной книге, которую издали в 1845 году. Разве не романтично думать обо всех тех женщинах, которые переворачивали эти страницы в поисках вдохновения? Вероятно, крестная Виолы также любила печь этот пирог.

Прим рассеянно переворачивала страницы. Ее мысли где-то блуждали.

— Самое обидное: я полагала, что между нами существует некая связь, основанная на общих воспоминаниях. Знаю, что слишком критично отношусь к Гаю, но, честно говоря, всегда была рада его видеть. Каждый хочет чего-то светлого в жизни. Я прекрасно понимаю, что не принадлежу к тем женщинам, в которых мужчины влюбляются без памяти. Я слишком прозаична, слишком обыденна и, безусловно, слишком деспотична. Ты же прекрасна, загадочна и ранима. Гай не должен любить меня, ведь я являюсь досадной помехой, нелепым препятствием, которое стоит между вами.

— Неправда. Мужчины влюбляются в тебя. Вспомни Эдварда. Он любит тебя всем сердцем, всей душой. Не думаю, что Гай вообще способен кого-то любить. Даже привязанность к особам своего пола ему недоступна. — Я тут же вспомнила, что Гай готов обманывать и родного брата. А может, все мужчины таковы? Мой опыт общения с ними нельзя было назвать богатым. Единственный мужчина, который испытывает теплые чувства ко всем без исключения людям и даже животным, — это дядя Сид. Поэтому многие считают его эксцентричным. — Иногда Гай кажется мне в высшей степени эгоистичным, но затем, вспомнив, что он платит за обучение Джорджа, я меняю мнение. Не каждый согласится взять на себя ответственность за чужого ребенка.

— Я до сих пор не могу поверить, что Вер бросил родного сына. Это так на него не похоже!

— Но ведь Гай молодец, что согласился платить?

— Ты видела его на вечеринке у Амброуза?

— Кого, Гая?

— Нет, Вера.

Во вторник утром миссис Крич самостоятельно проделала долгий путь к дому Прим. Поводом для столь необычного поступка являлась доставка бакалейных товаров, которые Прим заказала. Истинной же причиной было желание миссис Крич сообщить сногсшибательную новость: Вер восстал из могилы и вернулся домой. В полдень того же дня Прим сидела на крыльце вместе с Френки и Титч, ожидая, когда я вернусь с мельницы. Мы обсудили новость во время ленча, а затем и за ужином. Лицо Прим пылало, но голос оставался спокойным. Она говорила о том, как будет рада вновь увидеть Вера, встретиться со старым другом. Я пришла к выводу, что первой безответной любовью Прим был именно Вер. В отличие от прочих обитателей Падвелла, Прим не выказывала признаков нетерпения от того, что Вер не показывался на улицах деревушки. Я не могла не заметить, что Прим стала пользоваться косметикой.

— Да, я видела его.

— Как он выглядит теперь?

— Не знаю, как он выглядел ранее. У меня сложилось впечатление, что он строго контролирует свои эмоции.

— Он никогда не был болтуном. — Прим потянула за нитку, которая свисала с потертого рукава. — Когда мы пыжились изо всех сил, пытаясь самоутвердиться, Вер упрямо отмалчивался. Если кто-то хотел выяснить его мнение, он всегда отшучивался. Но если удавалось пробить защитную оболочку, то становилось ясно, насколько чистым и открытым человеком он был. — Прим улыбнулась. Повлажневшие глаза выдали ее секрет. — Я верю, что он… Кто это?

Кто-то громко стучал в дверь. Прим резко повернулась на стуле.

— Наверняка Дасти желает выпить чашку чая, — сказала я. — Открой ему дверь, а я пока поставлю чайник.

Прим встала и открыла дверь. Я услышала голос Гая:

— Прим, какая удача! — Я наклонилась, чтобы поприветствовать Хлою, которая, словно вихрь, ворвалась в кухню и всем своим видом показывала, что рада видеть меня. — Я был у тебя дома, но никого не застал. Я так и подумал, что ты здесь.

Я вдруг поняла, что это не Гай. Голос был более глубоким, более сильным. Вдруг раздался смущенный смех. Прим обернулась.

Она стояла у раскрытой двери, ее лицо пылало.

— Привет, — сказала она наконец. На этот раз ее голос звучал непривычно мягко. — Заходи.

Комната, казалось, стала меньше, когда Вер вошел. Его голова почти доставала до потолка. Вер обнял Прим, слегка привлек ее к себе и неловко коснулся губами щеки.

— Ты замечательно выглядишь, — произнес он. — Замечательно.

— Спасибо.

— Здравствуй, — сказала я. — Осторожно, не ударься головой о притолоку. Сегодня прекрасный день, не правда ли? — добавила я. Глупой фразой я попыталась отвлечь внимание Вера — Прим необходимо было некоторое время, чтобы прийти в себя.

— Да, ты права. — Вер наклонился и посмотрел в окно. — Хотя как раз сейчас начинается дождик.

— О! — Я не знала, что сказать, умные мысли покинули меня.

— Как твои дела? — спросила наконец Прим. — Мы не виделись столько лет.

— Неужели, неужели прошло столько времени? — Вер казался растроганным. — О Боже, ты что-то сделала с волосами?

— Я подстригала волосы несколько раз с тех пор, как ты уехал.

— И, кажется, стала совсем большой. Ты выросла?

— Только внешне. — Прим постепенно приходила в себя. В ее голосе появилась привычная язвительность.

— Как я рад вновь увидеть тебя! Это замечательно. — Веру, кажется, не хватало слов.

Чтобы старые друзья не смущались под моим взглядом, я отвернулась и сделала вид, что пристально наблюдаю за луком-пореем, который жарился на сковороде.

— Гм, — Вер продвигался на ощупь. — А чем ты занималась все это время? Как поживают твои родители?

— Родители умерли.

— О, прости. Мне очень жаль.

— Не извиняйся, ведь ты не виноват в их смерти.

Я решила прийти Веру на помощь.

— Ты не смог бы открыть бутылку? — Я подала консервный ключ. — Мы с Прим собирались выпить по бокалу вина. Составишь нам компанию?

— Спасибо.

— Я принесу еще один бокал, — Прим выбежала из кухни.

— Ты привела старый дом в порядок, — сказал Вер, окидывая взглядом кухню.

Здесь действительно все сверкало — чашки, стопки тарелок на полках, выскобленный стол.

— Значит, ты знал крестную Виолы. — Увидев на лице Вера недоумение, я продолжила: — Хотела бы я пообщаться с Анной. Ты, очевидно, не знаешь: у бедняжки была болезнь Альцгеймера, умерла она не так давно. Это прозвучит довольно глупо, но я умываюсь в ее раковине, готовлю ужин в ее кастрюлях, читаю ее книги и сплю в ее постели, и поэтому иногда мне кажется, что мы с ней хорошо знакомы.

— Кто такая Виола?

— Крестница Анны. Анна оставила коттедж Виоле. Это замечательный маленький домик, полный прелестных вещей. Наши вкусы на удивление схожи. Я не преувеличу, если скажу, что мы с Анной родственные души.

— Разве сходство во вкусах гарантирует совместимость?

— Не обязательно. Но разве тебя не привлекают люди, которые любят то, что любишь ты?

— Никогда об этом не думал. Пожалуй, ты права.

Вер стоял слегка согнувшись, держал руке на поясе потертых хлопковых брюк и смотрел на меня сверху вниз. Его глаза казались большими, чем глаза Гая, из-за более темных ресниц. Я заметила дырку на рубашке, а нагрудный карман был полностью оторван. Сегодня Вер казался более расслабленным, чем на вечеринке в Гилдерой Холле.

— А вот и я! — Прим принесла бокал и налила вино. — Давайте выпьем за твое возвращение.

— За дружбу — новую и старую, — Вер поднял свой бокал. — И за встречу родственных душ.

Прим быстро взглянула на меня, затем перевела взгляд на Вера.

— Что ты здесь делаешь, Вер? Ты хотел увидеть Фредди?

— Я хотел увидеть Дасти. Но дело касается и Фредди. Боюсь, что у меня плохие новости. Ты наверняка не знаешь, Прим, но Гай проявил благородство и дал мне carte blanche на управление поместьем. Я проверил бухгалтерские документы и пришел к выводу, что необходимо немедленно кое-что предпринять. Мельница приносит убытки уже много лет. Я полагаю, что ее следует закрыть. Только что я сообщил об этом Дасти.

— Как он воспринял новость? — спросила Прим.

— На удивление спокойно. Очевидно, Дасти понимал, что все идет к этому. Я пообещал, что работы ему хватит на ближайшие двенадцать месяцев, — несколько коттеджей в поместье нуждаются в срочном ремонте. Затем он выйдет на пенсию и будет получать неплохие деньги. Таким образом, мне удалось подсластить пилюлю.

— А что будет с мельницей?

— В ближайшее время ничего. Дасти будет оставаться там столько, сколько пожелает. За это он будет поддерживать механизмы в рабочем состоянии. К сожалению, ты теряешь работу, — Вер виновато улыбнулся.

— Не знаю, что и сказать. Я огорчена и рада одновременно. Работа на мельнице нелегка и скучна, но она давала мне возможность хоть как-то существовать. Кроме того, у меня есть подопечные, о которых я должна заботиться.

— Какая же я тупица! — воскликнула Прим. — Я напрочь забыла. У меня есть превосходная работа для тебя. Совет больницы принял решение сделать подарок своему старейшему и самому заслуженному члену. Было решено написать ее портрет и повесить в холле больницы. Я дала тебе такие рекомендации, что решение было принято единогласно.

— Но ведь ты ни разу не видела моих работ!

— Ты права. Но я уверена, что ты сможешь разместить глаза и уши в положенных местах, не правда ли? Никакого кубизма и сюрреализма. Никто не хочет, чтобы леди Фриск выглядела более уродливо, чем она есть на самом деле.

— Леди Фриск? О Боже! Как она отнесется к этой затее? Боюсь, что она недолюбливает меня.

— Ее ужасное величество было настолько польщено предложением Совета, что смогло пробормотать лишь несколько слов о тяжком бремени, гражданском долге и о том, что надеется помочь тебе не скатиться по наклонной.

— Ты ведь не шутишь? Я так тебе благодарна! Ты столько для меня сделала!

— Прим нисколько не изменилась, — сказал Вер, поглядывая на Прим с теплотой. — Думаю, что ты должна стать премьер-министром. Только ты сможешь наладить эффективную работу правительства и заставишь бездельников-министров ходить по струнке. — Я заметила, как изменилось лицо Прим. — Именно такой ты мне и запомнилась. Нужно ли было организовать крикетный матч, чайную вечеринку, собрание садоводов, Прим всегда была главной. Все остальные оказывались слишком ленивыми или слишком заносчивыми. А тот случай! О, мне так стыдно! Помнишь конкурс талантов в муниципальном зале, когда пианист взял на две октавы выше, а сопрано вынуждена была пищать? — Вер засмеялся. — Прим вскочила на сцену и строго отругала зрителей за смешки. Тебе тогда не было и восемнадцати, но даже самые суровые мужики вжались в кресла от ужаса. Ха-ха-ха! Я совсем забыл об этом…

— Рада, что ты развеселился, — голос Прим был обманчиво мягок. — Продолжай.

Вер перестал смеяться, он понял, что сказал что-то не то.

— М-м, да… Я, кажется, не даю вам приступить к ленчу. — Прим словно окаменела. — Я должен идти. Спасибо за вино. Рад был снова вас увидеть. Прим, мы должны как-нибудь встретиться, поболтать. Я хочу узнать все новости.

Вер взглянул на меня. Каждое его движение выдавало замешательство. Мне пришло в голову, что Вер, несмотря на юношеские проступки, стал достойным мужчиной, не способным на хитрость, обман и подлость. Прим сложила губы в подобие улыбки. Точно так улыбаются политики, узнав, что проиграли выборы с незначительной разницей голосов.

— Я пока отнесу ножи и вилки, — сказала я, вытащила приборы из ящика комода и направилась в гостиную.

Вернувшись через несколько минут, я увидела, что Прим одна и плачет. Вера уже не было.

Глава 29

— Фредди, Фредди! — кричала Титч, протягивая ко мне руки.

Я усадила ее к себе на колени. Френки вошла и при жалась ко мне.

— Привет, дорогая, как твои дела? Ты запачкалась. У тебя грязь на носу.

— Мы хотели приготовить тебе сюрприз. Пришлось повозиться в хижине. — Френки махнула рукой. — Пойдемте, и все увидите.

— Погоди, дай нам допить кофе. А это кто? — Место у окна, где сидели Прим и я, было залито солнечным светом, дальняя же часть гостиной оставалась в тени. Рядом с дверным проемом стояла незнакомая девочка. Она заложила руки за спину, опустила голову и смотрела на нас исподлобья.

— Рут! — окликнула ее Прим. — Подойди поближе. Мы хотим разглядеть тебя.

Рут впервые появилась в коттедже. Она медленно приблизилась. Ее темные брови были нахмурены. Девочка явно была смущена. Темные, почти черные волосы Рут разделял прямой пробор. Сзади болтались две косички, перевязанные потрепанными ленточками. Кожа у Рут была оливкового цвета, да и черты лица говорили о примеси латинской крови. Я поняла, что она приходится сестрой малышам лишь по матери. Рут была одета в лиловое сатиновое платье. Длинный подол был в грязи.

— Это ее лучшее платье, — прошептала Френки.

Шепот Френки звучал громче, чем чей-либо полный голос. Рут нахмурилась еще больше и повернулась, собираясь уходить.

— Очень красивое платье, — осторожно заметила я. — Как мило, что ты решила заглянуть к нам.

Рут опустила глаза и ничего не ответила.

— Садись за стол, — сказала Прим. — Я помню тебя по воскресной школе. Ты замечательно нарисовала Ноев ковчег.

Рут с опаской посмотрела на Прим, осторожно подошла и уселась на подоконник. Добрых три фута отделяли ее от нас.

— Ты плакала? — спросила Френки, обратившись к Прим. Ничто не могло укрыться от ее пристального взгляда. — У тебя потекли глаза, тушь размазалась на щеках.

После того как Вер ушел и Прим всплакнула, она быстро успокоилась, однако тушь потекла.

— Я была ошарашена, увидев его, — оправдывалась Прим. — Я не была готова. Ненавижу себя за то, что была с ним саркастична и холодна. Мы ведь должны были говорить о другом.

Щадя чувства Прим, я ни разу не произнесла имя Вера, но во время ленча Прим неоднократно тяжело вздыхала и повторяла:

— Какая же я дура! Какая дура!

— Ты совсем не дура, — успокаивала ее я. После пятого или шестого раза я произносила эти слова уже автоматически.

— Ненавижу воскресную школу, — Френки сморщила носик. — Ненавижу петь псалмы. Это так скучно. Постоянно рисовать овец то еще удовольствие. А от миссис Виннакотт плохо пахнет.

— Чепуха! — заявила Прим. — Не ковыряйся в носу, у тебя грязные пальцы. Ты можешь занести инфекцию. И не смей затаскивать козявок в рот.

Я не могла сдержать улыбку. Прим, как суетливая наседка, совала носовой платок нераскаявшейся Френки.

— Она воняет. От нее исходит запах, как от жидкости, которой моют туалеты в школе. Дизи… дезинфекция.

— Замечательно! Это ведь приятный, свежий запах.

— Она пахнет не только этим, — не сдавалась Френки. — Когда миссис Виннакотт склоняется надо мной, я слышу запах какашек.

— Это ужасно! — Прим оставила роль строгой воспитательницы и звонко рассмеялась. — А тебе нравится ходить в воскресную школу, Рут?

Рут кивнула.

— Я люблю звонить в колокольчики, — осторожно сказала девочка.

Я заметила, что после того, как Прим сделала замечание Френки по поводу грязных ногтей, Рут спрятала руки в карманы.

— Мама заболела. Поэтому я не могу больше посещать школу, — пояснила она.

— Не можешь? Но ваша мама выздоровела, не правда ли? Обязательно приходи завтра.

Рут обреченно пожала плечами. Я заметила, что у девочки нервный тик: она вздрагивала каждые несколько секунд. Было очевидно: ее что-то угнетает.

— Ненавижу эти дурацкие колокольчики! — вмешалась в разговор Френки. — У меня болит голова от колокольного звона. Бом, бом, бом, — очень громко нараспев произнесла она прямо мне в ухо.

Присутствие Рут плохо влияло на поведение Френки. Девочка чувствовала, что перестала быть центром внимания.

— Пойдемте прогуляемся, — предложила я. — Я понесу Титч.

Малышка лежала, полузакрыв глаза, и сосала палец.

— Да, да, пойдемте в хижину! — Френки подпрыгнула на месте. — Я пойду впереди. Можно, мы завяжем тебе глаза? — В руке Френки держала носовой платок Прим.

— Боюсь, что у меня не получится спуститься по извилистой тропинке с завязанными глазами. Я свалюсь на землю и скачусь со склона в реку. Обещаю, что закрою глаза, как только мы подойдем к двери.

— Идите за мной! Идите за мной! — кричала Френки.

Ее крик напугал Титч. Малышка заплакала.

— Здравствуйте. Можно войти? — в комнату вошел Эдвард. — Я долго стучал, но вы не слышали. Мы должны идти за тобой? Покажешь нам дорогу, юная леди? — Эдвард тепло улыбнулся и посмотрел сверху вниз на Френки.

— Я не собиралась приглашать никаких мужчин, — резко ответила Френки.

— Очень грубо, Френки! — сказала Прим. — Ты должна извиниться перед доктором Гилдкристом.

— Все в порядке. — Эдвард присел на корточки. Его голова оказалась на одном уровне с головой Френки. — Когда маленькие девочки приходят в больницу, я прошу их высунуть язык. Давай проверим твой. — Френки высунула язык. — О, какой ужас! Как грубо! Высунь еще. Ого, очень хорошо! А теперь делай так, — Эдвард приложил большие пальцы к ушам и помахал остальными пальцами.

Френки захихикала. Титч залилась звонким смехом. Только Рут даже не улыбнулась.

— Эдвард, прекрати! — Прим встала со стула и натянула плащ.

— Секундочку! — Эдвард вытащил платок и провел по ее щеке. — Или сажа, или косметика. — Большая красная рука Эдварда легла на плечо Прим. Он наклонился и нежно посмотрел ей в лицо. — Что с тобой? Успокойся, старушка.

— Ты мог бы сказать: тпру, лошадка, — сказала Прим угрюмо. Затем, сделав над собой усилие, добавила: — Не обращай внимания. Я самая настоящая идиотка.

— Я знаю огромное количество эпитетов, которые тебе подходят. Среди них нет слова идиотка.

Лицо Эдварда лучше всяких слов говорило о любви, которую он испытывал к Прим. Я отвернулась. У меня возникло чувство, что я стала свидетелем чего-то очень личного, очень интимного.

— Пойдемте! — нетерпеливо крикнула Френки.

Под массивными фиолетовыми тучами небо стало желтым. На мгновение показалось солнце, и сад огласился птичьими трелями. Френки бежала впереди и напевала что-то под нос. Рут замыкала процессию. Я закрыла глаза перед дверью в хижину. Потная ручонка ухватила мою руку и затащила меня вовнутрь. Открыв глаза, я издала возглас удивления. Стены хижины были украшены цветами: оранжевыми тюльпанами, ярко-красными пионами, белыми и голубыми ирисами и охапками зеленых листьев. Хижина преобразилась. Эффект был потрясающим, хотя некоторые цветки уже начали увядать.

— Мои дорогие, где вы раздобыли эти прекрасные цветы? И как вам удалось прикрепить их к стене?

Присмотревшись внимательней, я обнаружила следы клея, стекавшие по стене.

— Я нарвала цветов с наружной стороны заборов, — промямлила Френки несколько виновато. — Честное слово, я не лазила в чужие сады. А Рут испекла печенье.

Скатерть из красного бархата, украшенная цветами, покрывала стол. На самодельных тарелках из листьев лежали темные и розовые в полоску сосиски, а также крохотные кусочки серого цвета печенья с ягодами смородины посредине. В центре стола стояло блюдо с зеленого цвета желе, которое слегка растеклось по краям.

— Прекрасно! — Я поцеловала Френки. Девочка крепко обхватила меня руками за шею, вне себя от радости. — Спасибо большое за то, что ты сделала. Молодчина!

Я также поцеловала Рут, которая все еще держалась скованно и ни на что не реагировала.

Френки с ликованием подпрыгивала на месте.

— Скатерть мы сделали из маминого вечернего платья. — Прим и я обменялись взглядами. — Чашки слепили из глины, которую выкопали на берегу. Из дома мы принесли чайник и несколько пакетиков чая. У нас не оказалось молока, но зато есть сахар. Я пока разожгу огонь.

— Может ли мужчина предложить свою помощь? — смиренно спросил Эдвард.

— Пойдем со мной.

Френки выскочила наружу. Она волновалась, вероятно, ей приходилось устраивать вечеринки не так часто. Когда чайник закипел, Прим, я и Рут уселись за стол.

— Какое вкусное печенье, Рут, — сказала я и переложила Титч с одной руки на другую. Малышка закрыла глазки и стала засыпать. — Ты любишь готовить?

Рут повела плечами.

— В рецепте написано добавить в тесто яйца, но в доме не оказалось ни одного. Мама не очень хорошо себя чувствует, она не пошла сегодня за пособием.

Я не стала спрашивать Рут, начала ли мама снова пить.

— У тебя не получится убедить маму поговорить с нами? Мы смогли бы устроить так, что кто-то другой будет получать за нее пособие, пока она болеет.

— Не знаю, наверное, нет…

— Но Рут, дорогая, что вы будете есть? Нельзя жить так, как вы. Просыпаясь по утрам, вы не имеете понятия, кто сегодня вас накормит, чем и где. Малышка может заболеть, если не будет получать достаточного количества здоровой свежей пищи.

Рут выглядела абсолютно несчастной и обессиленной. Кожа под ее глазами была темного, почти лилового цвета. Мне хотелось обнять девочку, но я знала: ей это не понравится.

— Вы, ублюдки! — Уилл ворвался в хижину. Он был в грязи с головы до ног. — Вы должны были мне сказать! Умираю от голода. Я почти поймал форель, огромную форель. В следующий раз я сплету сеть. Ей уже не уйти от меня.

— Здравствуй, Уилл.

Уилл проигнорировал мое приветствие, подошел к столу и протянул черную от грязи руку.

— Не смей ни к чему прикасаться, Уильям Рокер! — в голосе Прим звучали металлические нотки. Уилл послушно отдернул руку назад. — Девочки тяжело работали, чтобы сделать нам сюрприз. Ты не имеешь права все испортить.

Наконец чайник закипел. Мы тут же стали пить чай, хотя Прим и я лишь час назад закончили ленч. Глиняные чашки начали распадаться, как только их наполнили горячей водой. Чай на вкус был похож на жидкую грязь. Я с трудом сделала несколько глотков. Сосиски оказались сырыми внутри. Мне пришлось проделать жонглерский трюк — и сосиска незаметно исчезла в кармане. Лишь Эдвард выпил чай до дна и теперь пережевывал сосиску с показным удовольствием. В моей порции желе неизвестно каким образом оказался прутик.

— Фу, дерьмо! — Уилл открыл рот и выплюнул содержимое в тарелку, затем ладонью смел полуразжеванную пищу с тарелки на землю.

— Вы не правы, молодой человек! — Эдвард нахмурился. — Лично я не помню, когда ел такую вкусную еду и наслаждался столь приятной компанией.

Он улыбнулся и взъерошил волосы Френки. Улыбка Эдварда была ободряющей, а голубые глаза смотрели с теплотой. Я не понимала, как Прим удается устоять перед ним. Хотя, конечно же, сексуальное влечение не подвластно разуму и воле. Прим оперлась подбородком о согнутую в локте руку и не отрываясь смотрела на Эдварда. Эдвард поймал ее взгляд. Легкая тень омрачила его лицо.

Прим встала из-за стола.

— Давайте немного пройдемся.

Лес стоял во всей красе: зеленые кроны, аромат весенней травы, звонкое пение птиц. Дикие голуби нежно ворковали, порхая среди ветвей. Я остановилась послушать невидимого за деревьями дятла. Невесомые пылинки кружили в полосках света бесконечные хороводы. Колокольчики яркими пятнами мерцали над землей. Сладкий запах цветов смешался с острым запахом дикого чеснока под нашими ногами.

Хлоя, Бальтазар и Френки бежали впереди. Френки заметила колокольчики и стала собирать букет.

— Мы не должны позволять ей рвать цветы, — сказала Прим.

— Она так счастлива. Не будем портить ребенку настроение, — задыхаясь, ответила я — Титч с каждым шагом становилась все тяжелее.

— Позволь мне помочь. Я возьму малышку, — сказал Эдвард и осторожно забрал девочку.

Титч на секунду открыла глаза, но немедленно заснула после того, как Эдвард стал нежно гладить ее по головке.

— Фу! Здесь воняет! — крикнул Уилл. — Жаль, что у меня нет ружья. Я бы перестрелял всех птиц.

Было очевидно, что Уилл совершенно равнодушен к красотам природы.

— Разве здесь не прекрасно? — обратилась я к Рут. — Смотри, как белки бегают друг за другом.

Рут в ответ, как обычно, передернула плечами. Но когда мы приблизились к дикой яблоне, которую сверху донизу укрывали белоснежные цветы, лицо Рут засияло от удовольствия.

— Я оставлю за собой дорожку, как Гензель и Гретель[69]. — Френки нарвала охапку листьев и стала разбрасывать позади себя.

— Дура, ты никогда не сможешь найти их, — засмеялся Уилл. — Листья засохнут или сгниют.

— Никто не смог бы найти и крошки хлеба, — ответила Френки. — Сам дурак. Жирная свинья.

— Дети! — строго произнесла Прим. — Ведите себя хорошо или отправляйтесь домой. Давайте попробуем наслаждаться природой без шума и ссор.

Френки немедленно замолчала, но Уилл, топая за моей спиной, бормотал:

— Ду-ра, ду-ра.

У Уилла, безусловно, был тяжелый характер.

— Послушайте! — Френки резко остановилась. Я чуть было не врезалась в нее. — Что это за странный звук?

Раздался вой, который сменился пронзительным визгом. Птицы с шумом поднялись в воздух, белки спрятались в кронах.

— Это старая ведьма пришла, чтобы испечь тебя в духовке, — низким голосом тихо произнес Уилл.

Френки испуганно схватила меня за руку. Предположение Уилла оказалось недалеким от истины. Мы свернули на тропинку и обнаружили Бар, которая легко подпрыгивала, размахивая руками над головой, как пловец, и издавая громкие звуки. Теперь ее волосы были окрашены в очаровательный цвет топленого масла. На Бар была яркая юбка, сшитая из разноцветных квадратных лоскутов, и полосатый джемпер. Я подумала: «Какое счастье, что сегодня Бар одета, ведь с нами Эдвард». Затем вспомнила, что Эдвард, будучи врачом, вряд ли удивился бы, увидев обнаженное женское тело, а вот Уилла пришлось бы увести отсюда.

— Осторожней, не вступите в круг! — закричала Бар, когда увидела нас. — Я праздную день летнего солнцестояния. Сегодня происходит сексуальное соитие бога Солнца с богиней Лета. Присоединяйтесь ко мне.

— Не думаю, что мы должны в этом участвовать, — начала было Прим, но Френки и Уилл уже направились к двум кучкам горящего хвороста, вокруг которых танцевала Бар.

— Я вырежу для вас дверь.

Френки осторожно переступила черту, которую нарисовала на земле Бар. Меня удивило выражение восторга на ее лице.

— А где дверь, я ее не вижу?

— Это магическая дверь, вырезанная в круге из голубого пламени. Ты не видишь ее, потому что не была инициирована. Но я вижу ее отчетливо.

— Я иду, — сказал Уилл и, высоко поднимая ноги, переступил невидимый порог.

Рут попятилась.

— Не бойся, — сказала я. — Это добрая магия. С тобой ничего не случится.

Бар хлопнула в ладони.

— А сейчас попробуйте сконцентрироваться. Мы, взявшись за руки, пойдем по часовой стрелке вокруг котла с вином, — Бар кивком указала на глиняный горшок, наполненный лиловой жидкостью, который стоял на земле между двумя кострами.

Я вспомнила, как в школе танцевала на уроках пластики.

— Положите малышку на землю, тогда Богиня поймет, что вы пришли с добром.

Титч, к нашему удивлению, не стала сопротивляться. Она спокойно улеглась на спину, сунула в рот большой палец и стала разглядывать качающиеся ветви. Хлоя и Бальтазар увидели кролика и с громким лаем помчали вдогонку. Мы выстроились гуськом.

— А теперь давайте споем в честь Великой Богини и Бога: Вот священный кубок, который вручила Богиня. Споем три раза… — руководила нами Бар.

Мы покорно затянули гимн нестройными голосами. Бар пела высоким голосом, почти визжала, затем резко переходила на глубокий грудной тембр. Мы никак не могли приноровиться. Прим пела слишком низко, Френки слишком высоко. Я с огромным трудом сдерживала смех.

— Уилл, пой, а не кричи, — сказала Прим. — Тебя слышно даже в Торчестере.

— Очень хорошо, а теперь следующая строка: Бог отправляется в плавание к далекому острову Возрождения. Эти слова поются живее. Сейчас нужно будет прыгать. Мы будем молить Бога Солнца избавить землю от всех разрушительных сил, войны, жадности и жестокости… Молитесь от всего сердца, пойте от души, прыгайте изо всех сил.

Я старательно выполняла указания Бар, но дети все равно прыгали лучше. Казалось, пышная грудь Прим провозгласила независимость. Прим с трудом удерживала ее руками.

— Замечательно. Громче, громче! — задыхаясь, кричала Бар. — Быстрее, быстрее! Пусть голоса воспарят к небесам. Прыгайте выше! А теперь поворачивайтесь вокруг своей оси и думайте о загрязнении окружающей среды и молите богиню об избавлении. Вытяните вверх руки, обнимите Солнце, а затем Луну! Запасы ядерного оружия должны исчезнуть с лица земли…

Я запуталась — было столько всего, о чем мне хотелось попросить богиню. Я энергично подпрыгивала, пела и кружилась на месте. Рядом со мной широко открывал рот, высоко подбрасывал ноги и махал над головой руками Эдвард. Он низким голосом ревел что-то о Боге Солнца и острове Возрождения. Лицо Эдварда стало багровым, глаза готовы были вылезти из орбит. Френки вертелась, как юла. Наконец голова у нее закружилась, она упала навзничь. Уилл изображал паровоз. Он надувал щеки, издавал трубные звуки и двигал согнутыми в локтях руками. Первоначальная скованность ушла. Мы старались превзойти друг друга в изобретательности. Даже Рут стала улыбаться. Она бегала по кругу на цыпочках и махала руками, как гигантская лиловая бабочка.

— Здорово! — Бар замерла на месте. Разве вы не чувствуете, как высвобождается энергия? А сейчас становитесь в круг вокруг котла, мы выпьем в честь богини.

Мы стали вокруг горшка. Я тяжело дышала. У Френки так сильно кружилась голова, что она вынуждена была прилечь. Титч не шевелилась, она продолжала смотреть на деревья, хихикать и сосать палец. Чувство радостного возбуждения охватило меня, словно я выпила бокал хорошего шампанского.

— Серотонин, — сказал Эдвард. — Физическое напряжение плюс упражнения для легких изменяют химический состав мозгового вещества. Тонизирует, не правда ли? Мы должны проделывать это почаще.

— Должна признаться, — сказала Прим, — я получила огромное удовольствие.

Она выглядела прекрасно. Ее лицо светилось, глаза горели.

Бар сделала глоток и произнесла нараспев и очень серьезно:

— Пью за исполнение наших желаний.

Затем передала горшок мне. Странная жидкость плескалась перед моим лицом. Я отпила немного. Чувствовался привкус незнакомых фруктов. Френки отхлебнула, состроила недовольную гримасу и, схватившись рукой за живот, воскликнула:

— Фу, воняет!

Уилл случайно выплюнул вино на юбку Прим, чем привел ее в ярость. Эдвард выпил и торжественно, копируя Бар, низким вибрирующим голосом произнес:

— Пью за исполнение…

— Нам предстоит завершить церемонию. Сядьте на землю и скрестите ноги. — Мы покорно уселись на пружинящий мох. — Думайте о приятном, о том, что наполняет ваши сердца радостью. Думайте о чем угодно: о музыке, хороших фильмах, книгах. Вспоминайте прогулки с друзьями, развлечения, секс.

— Бар, думай, что говоришь! — Прим нахмурилась и мотнула головой в направлении Уилла.

— Вашей судьбе в угоду великому Богу Солнца суждено безвозвратно измениться. Попытайтесь представить неотвратимые изменения, постарайтесь увидеть их воочию. Подумайте, что вы должны сделать, чтобы мечты осуществились. Откройте Богине самые затаенные желания, и она обязательно их исполнит. Это не значит, что ваше желание исполнится тотчас, что вы сможете сразу же ощутить волю Великой Богини…

Знакомая оправдательная риторика, но сегодня мне не хотелось быть циничной. Я никак не могла найти ответ на вопрос: «Каково же мое самое заветное желание?» Мне следовало хорошенько подумать над этим. После длительных безуспешных раздумий я только и смогла пожелать счастливой совместной жизни Алексу и Заре. Безусловно, в первую очередь это желание было вызвано эгоистичными мотивами.

— А сейчас пусть каждый возьмет в руки волшебную палочку. Подойдет любой прутик. Взмахами прутиков мы призываем благословение, мир и изобилие на Землю. Энергия солнца унесет злые мысли прочь.

— Солнце унесет злые мысли прочь, — эхом повторили мы.

Уилл выхватил из огня головешку и стал вертеть ее над головой. Он чуть было не подпалил волосы Френки. Но даже Уилл не смог разрушить восторженное состояние, которое нас охватило. Церемония приближалась к концу, мы ощущали непостижимое, неподдающееся объяснению воодушевление. Оно охватило всех, всех, кроме Уилла.

— Когда все это наконец закончится? — капризным тоном спрашивал Уилл. — Мне послышалось, ты сказала, что нам предстоит секс с Богом или Богиней. Я бы никогда в этом не участвовал, если б знал, что дело ограничится глупыми танцами и размахиванием палочками.

Уилл поднялся на ноги и скорчил гримасу разочарования.

— Спасибо, Бар. — Эдвард встал и предложил руку Прим, а потом и мне. — Не помню, когда получал такое удовольствие. Языческий праздник гораздо веселей, чем Рождество. В прошлом году я чуть не умер от тоски в компании своей старой тети. Мы ели жесткую, пересушенную индейку и запивали ее сладким мартини. Сегодня я чувствую себя полным сил и энергии. Я хотел бы остаться, но в половине пятого у меня операция. Кроме того, заболела администратор. Бедняжке вырезали аппендицит рано утром. У сотрудницы, которая ее подменяет, выходной, мне придется везде успевать самому. Вне всякого сомнения, вечер предстоит нелегкий.

— Я могла бы помочь тебе, — неожиданно сказала Прим. — По крайней мере у меня получится отвечать на телефонные звонки и записывать пациентов на прием в порядке очереди.

— Прим! Неужели ты поможешь мне? Я не осмеливался тебя об этом просить.

— Ты и не просил. Я сама предложила помощь и буду счастлива оказаться полезной.

Эдвард спрятал довольную улыбку. Он наклонился, поднял Титч и поцеловал девочку в щечку.

— Тогда пойдем прямо сейчас. Нам стоит поторопиться. Тебе предстоит рассортировать медицинские карточки пациентов, привести все в порядок. До свидания, юные леди. До свидания, Фредди. До свидания, Бар.

Никто, кроме меня, не заметил, что Эдвард подпрыгнул на месте, вскинул руку и отсалютовал небесам, словно благодарил богов за что-то. Я прекрасно знала, каким было его самое заветное желание.

— Мне понравился этот мужчина, — скрепя сердце призналась Френки.

— Я пройдусь с вами к Заброшенному Коттеджу, — сказала Бар. — Не хочется сидеть дома одной, мне нужна компания. Подождите, я принесу пирог с фенхелем, который испекла утром.

После того как Бар скрылась из виду, Френки скорчила гримасу.

— Мы обязаны есть пирог? Ненавижу фенхель.

— Стряпня Бар оригинальна, у нее все получается и очень вкусным, — ответила я. Френки поглядывала на меня с недоверием. Мне стало жаль девочку. — У меня в буфете остались сладкие бисквиты и жидкий шоколад.

Френки схватила меня за руку.

— Я очень, очень тебя люблю, — горячо прошептала она и крепко прижалась ко мне всем телом.

Вскоре Бар вернулась. В руках она держала несколько коричневых бумажных пакетов, наполненных неизвестной едой. Мы подхватили Титч за обе руки и очень медленно двинулись вперед. Малышке были необходимы физические упражнения. Прогулка пешком ей совсем не помешала бы. Титч норовила повиснуть на наших руках, волоча ноги. Все, включая меня, относились к малышке как к плохо упакованному свертку: ее постоянно таскали на руках и опускали на землю при первой возможности. В результате у девочки почти отсутствовали навыки ходьбы, она стала вялой и довольно пассивной. Френки и Рут получили задание собирать хворост. Они с энтузиазмом взялись за дело. Солнце скрылось за тучами. Работа не давала девочкам замерзнуть. Вдруг деревья зашумели, капли дождя забарабанили по листьям.

— Какие прекрасные звуки! — Бар остановилась послушать. — А запах земли!

Несколько капель упали ей лоб и покатились по щекам.

Вскоре дождь превратился в ливень. Ревущие потоки воды заливали все вокруг. За секунду мы промокли до нитки. Хлоя не выдержала первой и стрелой помчалась к дому. Мы едва за ней поспевали — Титч изрядно тормозила наше движение.

— Мне нравится дождь! — воскликнула Френки. — Прогулка под дождем — это ведь тоже приключение.

— Молодец, хорошая девочка, — похвалила ее Бар. — А давайте споем! Пение согреет нас.

Мы стали топать по лужам, грязи и мокрой траве и орать во всю глотку песню, которую Бар помнила с детства. Мы повторяли куплет снова и снова. Рут уже не смущалась и пела так же громко, как и остальные.

Whether the weather be cold, whether the weather be hot

Well weather the weather whatever the weather, whether

we like it or not[70].

— Какой чудесный день! — сказала со вздохом Френки после того как мы напились горячего чаю, а я проводила детей домой. — Интересно, получится волшебство у мисс Уоткинс? Я загадала, чтобы Шарон Ловлак больше никогда не сидела со мной за одной партой в школе. Мне так хочется, чтобы Богиня превратила ее в огромную бородавчатую жабу. Я с нетерпением жду понедельника.

— Бар не занимается черной магией. Она старается не навредить людям. — Френки выглядела разочарованной. — Вспомни, как все были счастливы сегодня. Разве это не волшебство?

— Это не считается, — упрямилась Френки. — А что ты загадала, Рут?

Но Рут наотрез оказалась отвечать.

Глава 30

Когда я вернулась, купидон на часах пробил семь. Бар ушла домой, ей еще предстояло подготовиться к завтрашним урокам. Я разожгла огонь, налила в бокал немного вина из кленового сока, которым меня угостила Бар. На вкус вино оказалось лучше, чем я предполагала. Усевшись в кресло у камина, я предалась раздумьям. Макавити взобрался ко мне на колени, Хлоя улеглась у ног. Не так давно я чувствовала себя совершенно одинокой, заброшенной и плывущей по течению в неизвестность. Сейчас, несмотря на то что осталась без денег, собственной крыши над головой и профессии, чувствовала себя счастливой, как никогда прежде.

Я совсем не верила в колдовство. Мне казалось, что Природа сама по себе чародейка. За это время я научилась многому. Я не могла назвать то, что происходило со мной, полным освобождением: освобождение всегда в какой-то степени иллюзия. Человеческое существование предполагает наличие оков. Мы заключены в телесные оболочки, которые часто сдерживают порывы души. Нам остается лишь мечтать о свободе. Но я просто наслаждалась тем, что со мной происходило. Я обожала минуты полного одиночества. Мне нравилось наблюдать, как все вокруг меняется, на смену старому приходит неизведанное.

Я думала: придет сегодня Гай или нет? Я надеялась на то, что он больше никогда не появится. Мне стало совершенно очевидно: наши отношения должны прекратиться раз и навсегда. Гай был привлекателен и забавен, но я совсем не любила его. Честно говоря, он даже мне не нравился. Я могла простить ему ложь в мелочах. Я не сердилась за то, что он наврал о расписании поездов. Но его холодная расчетливая ложь Веру казалась шокирующей. Я опасалась неизбежной ссоры, но знала наверняка, что больше никогда не буду заниматься с ним любовью. Мысль о том, что мы можем остаться друзьями, даже не приходила в голову.

Я размышляла, как сказать ему об этом, какие слова подобрать. В голове кружились лишь обрывки фраз. Вдруг Хлоя подняла голову и с лаем подбежала к двери. Я услышала несмелый стук. Макавити протестующее зашипел, когда я сняла его с колен. С тех пор как Дасти смазал петли маслом, дверь открывалась легко. На улице было слишком темно, я никак не могла разглядеть лицо позднего гостя.

— Мисс Сванн? Простите за то, что беспокою вас в столь поздний час, но, думаю, нам необходимо поговорить.

Голос принадлежал женщине, молодой женщине. Юношескую звонкость приятно смягчал местный акцент, но голос слегка дрожал. Девушка вошла в дом. Я смогла лучше рассмотреть ее при свете фонарей: худенькие, немного сутулые плечи; руки, скрещенные на груди; длинные тонкие ноги в туфлях на неимоверно высоких каблуках. Прядь светлых волос упала ей на глаза. Незнакомка смахнула волосы со лба и осмотрела комнату. Время от времени она искоса поглядывала на меня. Я заметила, что девушка ужасно нервничает.

— Проходите и садитесь, — я указала на кресло у камина. — Вы, должно быть, замерзли?

— Я превратилась в ледышку. Не думала, что дорога окажется настолько длинной. Я несколько раз поскользнулась и упала. — Девушка повернулась, я увидела, что ее плащ в грязи.

— Снимите плащ, он быстрее высохнет у огня.

Я обратила внимание на то, что девушка удивительно красива. Она была очень молода, почти подросток. Большие глаза обрамляли длинные ресницы. На пухлых губах сохранились следы оранжевой помады. Светлые вьющиеся волосы ниспадали на плечи. Ее одежда представляла собой дешевую имитацию высокого стиля: воротник из искусственного меха, яркая ткань плаща, стоптанные, потертые остроносые туфли. Под плащом короткое черное платье едва прикрывало плоскую, почти детскую, грудь.

— Вы думаете, что я совсем обнаглела, заявившись сюда? Но я так расстроена… — девушка прижала пальцы с обкусанными ногтями к губам.

— Что произошло, зачем вы здесь? — спросила я, улыбаясь.

— Тетушка Рода сказала, что он видится с вами слишком часто. Настолько часто, что я испугалась. Тетушка Рода ничего не знает, никто не знает, но у меня есть причины волноваться. Мне не следовало позволять ему… — Девушка растерянно посмотрела по сторонам и сунула в рот большой палец.

Несмотря на неуклюжие попытки казаться искушенной, в облике ее чувствовалась очаровательная невинность. У меня возникло некое подозрение, я стала догадываться, по какому поводу она пришла.

— Меня зовут Фредди. А тебя?

— Корин. А разве Фредди не мужское имя?

— Фредди — сокращенно от Эльфрида.

— Очень мило, шикарно.

Корин продолжала грызть ногти и поглядывала на меня большими, как блюдца, глазами. Она никак не решалась перейти к сути. Мы топтались на месте.

— Хочешь выпить немного вина? — предложила я, чтобы разрядить обстановку.

— Нет, спасибо. Я не люблю вино. В пабе я пью только сок. Сок приятен на вкус, и он сладкий. Мне очень нравится, но Гай говорит, что сок дерьмо.

— Ты пришла поговорить со мной о Гае?

На Корин было жалко смотреть. Теперь она напоминала мне затравленного зверька.

— Я думала, что ты другая. Если б я знала, какая ты на самом деле, то никогда бы не пришла. Тетя не сказала, какая ты. Я думала, раз ты живешь в небольшом коттедже, то должна быть обычной девушкой, как и я. Я думала, что смогу говорить с тобой на равных. Мне казалось, что ты сможешь войти в мое положение. Но… — голос Корин задрожал. — Я, наверное, выгляжу полной дурой.

Девушка спрятала лицо в ладонях и громко заплакала. Ее худенькие плечи подрагивали в такт рыданиям. Остроносые туфли смотрели друг на друга, как две акулы, которые вот-вот сойдутся в битве. Я нащупала чистый платок в кармане джинсов и присела на подлокотник кресла, в котором сидела девушка.

— Успокойся, не плачь, милая девочка. Ты можешь довериться мне. Поверь, он не стоит твоих слез.

Корин подняла голову и посмотрела на меня влажными глазами.

— Ты ведь не любишь его? Ведь так? Он собирается на тебе жениться, а его отец не имеет ничего против. Я знаю, его родственники недолюбливают меня. Тетя говорит, что они большие шишки и каждый вечер ужинают при свечах. — Корин всхлипнула. Я приобняла ее и терпеливо ждала продолжения рассказа. — Гай утверждает, что его не интересует мнение отца. Но я столько читала об аристократах, о сыновьях, которых лишают наследства из-за того, что они посмели жениться на простой девушке.

— Ты хочешь сказать, что Гай предложил тебе выйти за него замуж? — Я была поражена беспринципностью Гая.

— Видишь кольцо? — теперь в голосе убитой горем Корин звучал триумф.

Она подняла руку. На безымянном пальце блестело колечко. Даже при тусклом свете газовых фонарей было видно, что рубины и бриллианты в оправе — грубая подделка. Очередная ложь Гая заставила меня закипеть от возмущения.

— Послушай, Корин. Я хочу, чтобы ты немедленно перестала плакать. Я заварю тебе чай. Пойдем, поможешь мне на кухне. Ты любишь шоколадные бисквиты?

Корин послушно последовала за мной. Она поставила чашки на поднос и выложила печенье на тарелку. Отвлекшись, Корин немного пришла в себя.

— Здесь так мило! Я имею в виду, смешные старые вещи делают дом уютным. А эта печь — какая красота!

Мы вдвоем перенесли чайные принадлежности в гостиную, поближе к камину. Корин выпила чай и съела все печенье, которое было на тарелке. Лишь после этого она окончательно перестала плакать.

— Очень важно, чтобы ты поверила мне: я решила порвать с Гаем. Все кончено. Даю честное слово.

Корин вздохнула:

— Вы так добры. Знаю, что с моей стороны было дерзостью прийти сюда. Но все зашло слишком далеко. Я много раз говорила себе, что у нас с ним не выйдет ничего хорошего. Но Гай утверждал, что я делаю его счастливым. Как простая девушка может сделать счастливым такого мужчину? В первый раз я увидела его гарцующим на лошади. Я подумала тогда, что он выглядит точь-в-точь как юный король Артур. Мы рисовали портрет короля Артура в школе. У Гая такие же прекрасные золотистые волосы, как у легендарного короля. Я не верила своим глазам, когда он остановился и заговорил со мной. Мы с тетей в тот день пололи огород. Мне было ужасно скучно. Гай обратился ко мне через ограду…

— Как зовут твою тетю? — прервала я монолог Корин.

— Тетя Рода, миссис Крич, она заведует почтой и у нее есть магазинчик. Я остаюсь с ней иногда, когда отец уходит по делам. Тетя Рода была абсолютно права. Она строго-настрого запретила мне разговаривать с Гаем. Она называла его почтительно мистер Гилдри, но при этом утверждала, что он плохой человек и девушке следует быть с ним поосторожней. Если б я ее тогда послушала, то избежала бы многих проблем. — Корин фыркнула. — Я ведь не строила ему глазки. Он сам подъехал и вежливо осведомился, который час. А затем я сказала ему кто я такая и где живу, потому что он выспрашивал, но вежливо, как джентльмен.

— Где ты живешь?

— В Бексфорде. Плат Плэйс, сорок пять. Небольшой дом с террасой, не слишком уютный, хотя я изо всех сил стараюсь содержать его в чистоте. Отец работает по ночам. Я часто остаюсь одна на хозяйстве.

Я легко могла представить ликование Гая в тот момент, когда он узнал об этом. Итак, он одновременно имел отношения с двумя женщинами.

— Дорогая Корин, конечно, Гай очень привлекательный мужчина, но не тот, в кого следует влюбляться. Он в высшей степени эгоист и неисправимый лжец. И, очевидно, не способен быть верным ни одной женщине.

— То же самое сказала и тетя. Она сказала, что мне посчастливилось не завести роман с мистером Гилдри, потому что у него уже есть другая женщина. Кроме того, он только что разорвал отношения с девушкой из Лондона, с которой долго был помолвлен. От тети ничего не может укрыться. Она знает все. Ей пока не удалось разнюхать, что мы с Гаем встречаемся. Мне так хотелось закричать после тетиных слов. Вместо этого я спросила: «Неужели он такой испорченный?» Тогда тетя рассказала о тебе. О том, что ты недавно приехала и поселилась в полуразрушенном коттедже. Тетя сказала, что ты работаешь на мельнице, но держишься, словно герцогиня. О, не принимай тетины слова близко к сердцу! — Очевидно, Корин прочитала в моих глазах возмущение. Она немедленно прервала скороговорку и принялась меня успокаивать. — У тети никогда ни для кого не найдется доброго слова. Она обо всех отзывается с неодобрением. Когда я сказала, что не знаю, где находится Заброшенный Коттедж, тетя объяснила, что это возле леса, по дороге к реке. Мальчик с усохшей ногой проводил меня. Я дала ему пятьдесят пенсов. — Корин посмотрела по сторонам и покачала головой. — Не понимаю, почему тетя назвала коттедж полуразрушенным. Он, скорее, кажется изящным и старомодным.

— Спасибо. А разве то, что Гай большую часть времени проводит со мной и только изредка встречается с тобой, тебя не оттолкнуло?

— Ты совершенно права, но я не смогла отказаться от него. Я боялась, что никогда уже не встречу такого мужчину. Такого красивого, умного, такого веселого. Когда он поддразнивает меня, я не могу удержаться от хохота. Знаешь, больше всего я ценю в нем чувство юмора. Нет ничего лучше, чем вместе посмеяться и забыть на время о проблемах. Ты не согласна?

— Но ты ведь совершенно не знаешь Гая! Не знаю его и я. Его интересует лишь удовлетворение собственных желаний, на остальных ему наплевать. — Кажется, мои слова не произвели на Корин ни малейшего впечатления. — Конечно, это не мое дело, но если ты будешь встречаться с ним какое-то время, сможешь хорошенько все обдумать и увидишь его со стороны. И тогда ты поймешь, что Гай недостоин любви.

— Слишком поздно, — прошептала Корин, потупив глаза. — Я ожидаю…

— Что? О нет! — Смятение в моем голосе заставило Хлою привстать и вопросительно посмотреть мне в лицо. — Бедная девочка!

— Увы, самое худшее уже произошло. — Корин попыталась улыбнуться, но ее лицо исказилось в болезненной гримасе, она вновь разрыдалась. — Прости, — всхлипывала она. — Ты единственный человек, которому я доверилась. Отец убьет меня, если узнает. Скорей всего, он выставит меня за дверь. Тетя Рода будет лупить меня до полусмерти. У нее невыносимый характер.

— Ты уверена? Ты уверена, что беременна?

Корин громко высморкалась в носовой платок и кивнула.

— Я ходила на прием к доктору, потому что почувствовала себя неважно. Каждое утро меня мучила тошнота. А месячные вдруг прекратились. Я представить себе не могла, что могу забеременеть. Гай говорил, что обо всем позаботится, все будет в порядке.

— Ты рассказала ему?

— Я собиралась рассказать, но никак не могла решиться. Гай был очень мил и заботлив. Я боялась, что он разозлится.

— Сколько тебе лет, Корин?

— В следующем месяце исполнится семнадцать.

Я была настолько рассержена, что если бы Гай вдруг вошел, то ударила бы его кочергой. К счастью, он так и не появился. Я поняла, что знаю, как помочь несчастной девушке.

— Сегодня ты ночуешь у тетушки?

— Да, я сказала, что хочу прогуляться. Мне уже пора, иначе она заподозрит неладное. У тети ужасно подозрительный характер.

Как жаль, что тетиной подозрительности было недостаточно, в противном случае она не позволила бы племяннице оказаться в объятиях Гая. С другой стороны, я понимала, что даже заперев Корин на ключ, удержать ее было невозможно. Гай был для женщин словно пламя для мотылька. К счастью, мне удалось уцелеть и не опалить крылья.

— Я провожу тебя. Сейчас уже очень темно.

— В самом деле? Я так боялась переходить через доску-мостик. Она слишком неустойчива. В деревне по вечерам довольно страшно, не правда ли?

С помощью фонаря мы вполне удачно преодолевали препятствия. Корин то и дело теряла равновесие, подворачивала ногу и спотыкалась о камни. Мне несколько раз приходилось вытаскивать ее из канавы. В гостиной миссис Крич горел свет. Шторы были раздвинуты. Миссис Крич сидела напротив телевизора и внимательно наблюдала за разыгрываемой актерами воображаемой драмой, в то время как в жизни ее племянницы произошла драма реальная. Когда мы подошли, миссис Крич как раз выловила шоколадную конфету из коробки и отправила ее в рот.

— Лживая сука! — воскликнула Корин. — Я купила ей эту коробку конфет. Тетя сказала, что сохранит конфеты для особого случая.

— Приходи завтра, — предложила я девушке. — Подумаем, что мы сможем сделать.

Голос Корин прозвучал мне вдогонку из темноты:

— Ты была так добра! Как жаль, что я все испортила — и ему, и тебе.

Было очевидно: Корин так и не поверила, что я решила окончательно порвать с Гаем. Я неторопливо возвращалась домой. Рядом лениво перебирала ногами Хлоя. Дождь прекратился. Воздух был насыщен запахами влажной земли и мокрых листьев. Мне хотелось поскорей вернуться домой, отрезать ломоть пирога с фенхелем и открыть следующую главу «Уэссекских рассказов» Томаса Гарди. Мне доставляло удовольствие находить аналогии между литературой и реальной жизнью. Уже добравшись до деревянного мостика, я услышала, как кто-то зовет меня по имени.

— Фредди, Фредди! Куда ты исчезла, свет моих очей? — В темноте возле дома меня поджидал Гай.

Луч фонарика метнулся в моем направлении. Я едва успела спрятаться за дерево. Мне совершенно не хотелось встречаться с Гаем. Не только из-за необходимости объяснить, почему между нами все кончено, но и из-за неожиданно открывшихся подробностей его приключений в Бексфорде. Мне хотелось все хорошенько обдумать. Я еще не решила, как лучше разрешить проблему Корин. Знакомый свист раздался прямо у моего уха.

— Лемми! — Близлежащий куст зашевелился. — Ты меня напугал, — прошептала я.

— Ты прячешься от него? Он опасен?

— Нет, не опасен. Я устала и не хочу с ним разговаривать.

— Он дал Лемми банкноту в десять шиллингов. Прекрасно. Лемми надежно спрятал деньги.

— Ш-ш-ш…

Мы с Лемми молча присели. Через минуту или две я услышала, как Гай стал быстрым шагом удаляться по тропинке. Его шаги гулко отдавались на зыбкой доске, а затем затихли. Гай скрылся из вида. Я вышла из своего укрытия.

— Все чисто. Никого нет.

Лемми поднялся из-за куста. Его тело казалось голубовато-белым в темноте. Лемми поднял голову. Мягкий свет луны выхватил из темноты его нос, щеки и брови. Я подумала, что совсем недавно видела очень похожее лицо.

— Отправляйся домой. Лемми будет охранять тебя. Лемми станет свистеть, если он вернется.

Лемми вновь скрылся в кустах. Он передвигался, подпрыгивая, словно заяц. Луна, выглядывая из-за туч, покрывала серебром его голые ягодицы.

Письмо от Виолы ожидало меня на столе. Я сунула в камин полено, уселась за стол и приступила к чтению.

Дорогая Фредди!

Флоренция прекрасна, работа доставляет удовольствие, погода замечательная, а музеи великолепны. Джайлс шлет горячий привет. Теперь о тебе. Беспощадная Фортуна распорядилась таким образом, что ты звонила как раз в тот момент, когда ко мне заявился Алекс. Я сказала, что не имею ни малейшего понятия, где ты находишься. Что бы я ни говорила, Алекс мне не верил. Его глаза сузились и потемнели, он стал тяжело дышать. Я ужасно испугалась. Алекс продолжал расспрашивать, но я все отрицала. С каждой минутой Алекс все больше мрачнел. Затем он уставился на Маузера с таким видом, словно собрался разорвать его на части. Ты ведь знаешь, что Маузер, кот наших соседей, большую часть времени проводит со мной, потому что я не жалею для него лакомств. Кот удивительно красивый: рыжий, пушистый, с каштановой полоской вдоль спины, очень толстый, с круглой мордочкой. Я подумала: если бы Алекс стал его пытать, то я немедленно призналась бы, где ты находишься. Какое счастье, что никто никогда не пытался вербовать меня в КГБ! Даже угроза разрубить дождевого червя напополам заставила бы меня выдать все на свете тайны. К снастью для меня и для Маузера, Джайлс вернулся домой раньше обычного. Он предложил Алексу виски. Мужчины оставили меня и принялись обсуждать новую выставку в галерее Тейт[71]. После того как Алекс ушел, я рассказала Джайлсу о своих подозрениях. Джайлс не воспринял мой рассказ всерьез, наоборот, громко расхохотался. Я ужасно рассердилась, что, как ты знаешь, со мной происходит крайне редко. Джайлс извинился и был очень мил, но я заметила, что он поглядывает на меня и с трудом сдерживает смех. Стоит ли выходить замуж за человека, который не воспринимает меня всерьез?

Мы уехали из Лондона во Флоренцию. Пока я не замечала слежку. Но, Фредди, теперь я абсолютно уверена, что ты правильно поступила, отказавшись связать свою судьбу с Алексом. Он может казаться очаровательным и цивилизованным, но уже через минуту его глаза вдруг наливаются кровью, а из-под маски приличного человека выглядывает звериная сущность. А вскоре он вновь становится обаятельным душкой. Тебе не кажется, что Алекс в некотором смысле сумасшедший? Недавно по Лондону пронеслась весть о том, что Алекс собирается жениться на Заре Дракс-Идс. Зара — твоя полная противоположность. Только безумец осмелится посмотреть в ее глаза любящим взглядом, не опасаясь мгновенно превратиться в камень.

Джайлс говорит, что мы уже опаздываем на ленч, поэтому заканчиваю. Я очень рада, что тебе нравится коттедж. Он твой настолько долго, насколько ты захочешь. Как только мы вернемся в Англию, я приеду повидаться.

До встречи, Виола.

Был ли Алекс сумасшедшим, или просто пытался идти своим путем? Я не знала ответа на этот вопрос. Искры поднимались зигзагами и исчезали в каминной трубе. Собственные поступки зачастую казались мне иррациональными. Сегодня я пряталась в темноте, сжавшись за деревом, лишь для того, чтобы избежать встречи с Гаем. Не так давно я скрывалась в тени вонючих мусорных баков, чтобы не попасться на глаза Алексу. Разве способен нормальный человек на такие поступки? И более существенно: разве не сбежала я от всех, кого знала, вместо того чтобы не побояться ответить за свои поступки? Меня ужасно угнетала мысль о том, что я жестоко ранила Алекса. Чувство вины отступило после того, как я увидела Алекса с Зарой. Мысль о том, что сердце Алекса не разбито, наполняла меня оптимизмом. Но теперь меня более всего тревожило то, что я являюсь беглецом по своей сути.

Я пыталась найти оправдание своим поступкам, убеждала себя, что мне необходимо время, чтобы во всем разобраться. Но суровая правда говорила: я готова на все что угодно, лишь бы избежать конфронтации. Мне не хватало мужества отстаивать свои убеждения. Я ужасно боялась вызвать гнев других людей.

Я поднялась и стала вышагивать по комнате. Мне хотелось найти аргументы, которые смягчили бы суровость приговора, но в конце концов я вынуждена была признать, что таковых не имеется. Я не собиралась давать себе поблажку. После окончания школы искусств я пыталась протоптать собственный путь, стремясь к независимости и не принимая эпикурейские склонности толпы. Но мое поведение было, скорее, реакцией на диктат Фэй, а не осознанной необходимостью. Всю свою жизнь с восьми лет мне, беспомощной, приходилось уступать, и так до подросткового возраста. Я яростно сопротивлялась, не желая подчиняться суровым требованиям Фэй. К своему стыду, я вынуждена была признать, что до сих пор порабощена, — нет, не самой Фэй, а чувством глубокой ненависти к ней. Но кем она была, в конце концов? Пустой, заносчивой и глупой женщиной. Я наделила ее могуществом, которым она никогда не обладала.

Я снова оглянулась назад, снова проанализировала свои поступки. Осмысление пришло только сейчас. Я ненавидела Фэй за то, что считала ее виновной в смерти мамы и отступничестве отца. Но ведь на самом деле ее нельзя винить. Родители сами ответственны за свою счастливую жизнь. Слезы покатились по щекам. Я думала о родителях, о том, что они не смогли защитить меня, но я понимала, что все равно продолжаю любить их. Неожиданно вспомнилось старое изречение: «Мы не становимся взрослее до тех пор, пока не научимся прощать своих родителей».

Я поднялась наверх и вытащила чемодан из платяного шкафа. В кармане на дне нащупала ногу Еванджелины. За годы, которые прошли после смерти матери, тряпичная нога успела потерять бОльшую часть набивки, ткань протерлась, обожженный конец истрепался до дыр. Даже туфелька, казалось, стала тоньше. Я спустилась в гостиную и бросила ногу в огонь. Она вспыхнула ярко, осыпалась черным пеплом, который вместе с дымом вылетел в трубу.

Глава 31

Я оставила работу на мельнице, чувствуя одновременно и сожаление, и облегчение. Но все же больше облегчение. Мне нравилось это старое сооружение. Теперь я наслаждалась долгим беспробудным сном, это была награда за тяжелый физический труд. Но я была счастлива покинуть помещение, в котором хозяйничали крысы. То, что я вскоре начну рисовать, приятно будоражило меня. Дасти воспринял известие о предстоящих переменах с философским спокойствием.

— Новый хозяин — новые путы, — повторял он время от времени и покачивал головой, но его глаза подозрительно блестели.

Джордж торжествовал:

— Ненавижу мельницу. Никогда больше не желаю слышать шум вращающихся жерновов. Я хочу, чтобы мы поскорей переехали в Торчестер. Ненавижу деревню и всех ее обитателей. Всех, — Джордж на секунду запнулся, — кроме тебя и мисс Ярдли. Не имею ничего против мисс Уоткинс, хотя она немного не в себе. Правду говорят, что она любит скакать по лесу нагишом?

— Не следует доверять сплетням. Ты ведь не испытываешь ненависти к мистеру Гилдерою? В конце концов, он оплачивает твое обучение.

— Думаю, что нет. Хотя он производит впечатление человека, который облапошит тебя при первой же возможности. — Джордж наморщил лоб и сжал кулаки. — Но я не позволю ему обманывать себя.

Я еще раз попыталась уговорить Дасти разрешить Джорджу пойти на прием к Эдварду. Дасти был непреклонен:

— Когда мальчик родился, врачи сказали, что ничего нельзя сделать, медицина бессильна. Думаю, что это Господь послал нам наказание за грехи его матери.

— Какая чепуха! Даже если Господь был так несправедлив, мы сможем все исправить. Доктор Гилдкрист рекомендует показать Джорджа специалистам в Лондоне.

Дасти разинул рот с таким видом, словно я предлагала отправить мальчика на Луну.

— Ты в своем уме, девушка? Думаешь, я могу позволить себе такую роскошь? Поездка в Лондон будет стоить больше, чем я зарабатываю за несколько месяцев.

— Дасти, сейчас не время думать о деньгах!

— Так может говорить только тот, у которого денег куры не клюют. А я должен поставить парня на ноги. — Дасти свел присыпанные мукой брови вместе. — Мне приходится возиться с Джорджем почти с самого рождения. Почему некоторые полагают, что получили особые права на ребенка?

— А если я найду деньги, ты покажешь его докторам?

— Мне надо подумать, — Дасти хитро ухмыльнулся. — Не уверен, что смогу принять чужие деньги. У меня еще есть гордость! То, что не получается вылечить, следует терпеть.

— Ты глупый упрямый старик, — я не смогла сдержать гнев. — Разве ты знаешь, что такое терпеть?

— Можешь называть меня как угодно, но Джордж мой внук и у меня все права на него. Я уже подумываю над тем, стоило ли ему разрешать посещать школу, как посоветовала мисс Ярдли. Чему его там научат — стыдиться своего деда? Его мать закончила школу, что это ей дало? Она согрешила, а затем бросилась в воду. С тех пор мое сердце навсегда разбито.

Я поняла, что Дасти получает удовольствие, изображая себя жертвой обстоятельств. Я взяла себя в руки и молча принялась за сандвич. Дасти тем временем доедал третью жестяную банку с супом.

Я могла бы попросить Гая надавить на старого мельника, но Гай перестал разговаривать со мной. Корин пришла в Заброшенный Коттедж в воскресенье, как мы и договаривались. Я пыталась убедить ее рассказать Гаю о будущем ребенке, но она была слишком напугана.

— Но ведь он когда-нибудь увидит, что ты беременна? Ты должна будешь признаться ему раньше или позже.

Корин ответила, что будет лучше, если Гай узнает обо всем как можно позже. Она была очаровательной девушкой, очень светлой и мягкой, но туговато соображала. В ее ситуации каждая минута промедления могла обойтись слишком дорого. Судьба благоволила мне: Гай собственной персоной явился в коттедж. Корин как раз изливала очередную порцию слез.

— Что за черт! — Гай злобно посмотрел на меня, а затем на нее. — Что ты здесь делаешь?

Бедняжка Корин замерла от страха. Я не могла винить ее. Глаза Гая уже не светились и не поблескивали игриво, а налились кровью. Корин схватила меня за рукав и стала что-то несвязно бормотать. Я решила, что должна дать Гаю шанс объясниться:

— Я пойду поставлю чайник, а вы пока побеседуйте. Успокойся, Корин. — Девушка крепко вцепилась в мой джемпер. — Тебе нечего бояться. Он не кусается. — Я надеялась, что так оно и есть. Гай обнажил острые зубы в зловещей ухмылке.

— По-моему, это плохо пахнет, Фредди. — Гай попытался меня остановить. — Я не знаю, что эта маленькая шлюшка наговорила тебе. Не верь ни одному ее слову. Она сходит с ума из-за меня. Понимаешь, что из этого следует?

Я отправилась в кухню и довольно долго заваривала чай. Хотя дверь была плотно закрыта, до меня долетали обрывки фраз. Когда я услышала, как Корин застонала от отчаяния, то с огромным трудом заставила себя остаться на месте и не броситься немедленно на помощь. Я заняла себя приготовлением сандвичей с сыром и помидорами для детей, которые должны были прийти позже к чаю. В который раз я вспоминала высказывание Ницше: «То, что не убивает, делает тебя сильнее». Корин получала ценный урок, она постигала природу человеческих отношений, но я чувствовала себя ужасно, переживая за нее. Когда голоса за дверью умолкли, я вышла из кухни.

— Где она? — спросила я, ставя поднос на стол.

Гай посмотрел на меня поверх книги, которую небрежно листал.

— Ушла. Не желаешь прогуляться к реке? Замечательная погода, мы сможем покататься на лодке. И заняться еще кое-чем. — Гай невинно улыбнулся.

— Но что вы решили? Что ты собираешься делать с ребенком?

Улыбка немедленно исчезла с лица Гая:

— О Господи! Каким же я был дураком, когда связался с ней. Эта маленькая потаскушка несмотря на юный возраст уже успела переспать со всеми мужчинами в Бексфорде. Ее ублюдок — не моя проблема. Да и не твоя, дорогая Фредди.

— Она ведь совсем еще ребенок. За ней никто не приглядывает, кроме этой ужасной миссис Крич. Корин утверждает, что ты единственный мужчина, с которым она спала.

— Она лгунья!

— О Гай, не тебе обвинять людей во лжи.

— Хорошо. Давай не будем ссориться из-за нее. — Гай подошел вплотную и обхватил меня руками. — Она меня не слишком заботит. Ребенок не мой, но я готов заплатить за аборт, если это сделает тебя счастливей.

Я выскользнула из объятий Гая.

— Это не сделает меня счастливей. Я хочу, чтобы ты присматривал за ней, был с ней мягок. Узнай, что она решила в отношении ребенка. Почему тебе хотя бы раз не быть искренним с собой? Дело ведь не в ребенке. Ты полагаешь, что жизнь — игра, а люди достойны лишь того, чтобы ими манипулировали. Тебя не волнуют их чувства. Тебя не волнует правда.

— Ты, полагаю, имеешь непосредственный доступ к резервуару с добродетелью.

— Думаю, что есть нормы, в соответствии с которым мы обязаны себя вести.

Гай сунул руки в карманы и задумался.

— Ты права, — сказал он наконец. — Совершенно права. Пришло время посмотреть правде в глаза. Я был ленивым и эгоистичным. Если ты мне поможешь, я обещаю исправиться, — Гай уныло взглянул на меня, затем взял за руку и произнес: — Ты нужна мне, Фредди. Ты поможешь мне измениться. Дай мне еще один шанс, — на губах Гая появилась не по-мальчишески игривая улыбка — это была горькая улыбка раскаяния. Он в этот момент был чрезвычайно привлекательным.

— Должно быть, ты полагаешь, что я полная дура?

Гай отпустил мою руку.

— Боже, у Корин мозгов не больше, чем у гусыни, но она не утомляет меня бесконечными разговорами об этике и нормах морали. — Гай откинул голову и громко рассмеялся. — Конечно, она не знает, что обозначает слово «этика». Она всего лишь маленькая шлюшка, очень темпераментная и всегда покорная. Думаю, что не стану рвать с ней.

— Оставь ее в покое! Ты и так много чего натворил!

Гай поднял руку для удара, но увидев, что я даже не шевельнулась, раздумал. Он ушел, громко хлопнув за собой дверью. Большой кусок штукатурки свалился на пол.

Я присела за стол и стала автоматически жевать печенье. Мои мысли были далеко. Я была совершенно спокойна. Ни на минуту я не верила, что Гай сможет ударить меня. Он не был страстным человеком, который в ярости забывает обо всем. Я отвергла его, разорвала наши отношения и ни капли об этом не жалела. Почему же я не ощущаю триумф? Странно, насколько обидным может быть обвинение в ханжестве.

Я вспомнила, как однажды Гай прошелся по моде на либерализм. В шестидесятые, когда европейская молодежь убедилась в том, что старые правила и ограничения — просто блеф, молодые люди с головой погрузились в разного рода экзотические учения. Любой сумасшедший, одетый в рваную робу, мог прослыть великим учителем. Новыми идолами стали анархия, естественность, опыт и толерантность. Слово «этика» навсегда исчезло из нашего лексикона… Громкий стук в дверь прервал бесконечный поток размышлений.

— Надеюсь, что не очень помешал? — Свитен вошел в комнату. Он неловко передвигался в своей особой расхлябанной манере, словно длинноногая птица, которая бредет на тонких ногах через болото. — Ты о чем-то задумалась? Боюсь спугнуть музу.

— Очень рада видеть тебя. Будешь чай? Я размышляла над высказыванием: «Не судите, да не судимы будете».

Глаза Свитена за толстыми линзами очков загорелись в предвкушении теологического спора.

— Очевидно, эта фраза означает: не спеши порицать другого, ведь ты сам можешь оказаться неправ. Никто ведь не знает, что есть правда, а что ложь. Лично я считаю, что мы не должны бояться осуждения, наоборот, приветствовать его. Естественно, человек мечтает о снисхождении, но какой ценный опыт мы можем приобрести, если станем барахтаться в океане нравственного безразличия?

— Молоко? Сахар?

— Молоко и сахар, пожалуйста. О, что я вижу — печенье!

Я протянула тарелку.

— Ты уже выздоровел?

— Да, но стараюсь быть осторожным. Ложусь пораньше в постель и пью на ночь горячий травяной чай. Берил перебралась в смежную спальню. Теперь я могу закрывать на ночь окна. Замечательно просыпаться по утрам и не чувствовать боли в груди. Берил связала мне для сна шерстяную жилетку.

— Правда? — я не могла скрыть изумления. Неужели Берил способна на подобные акты милосердия?

— Берил замечательная женщина, но превыше всего она ставит долг. Комфорт для нее не имеет значения. Когда Берил увидела, насколько лучше я себя чувствую при закрытых окнах, то искренне извинилась. Она полагала, что спать с закрытыми окнами вредно для здоровья. Берил не привыкла отказываться от своих убеждений.

— Насколько мы с ней разные! Я практически не способна верить во что-либо. Всегда ведь существует иной ракурс.

— Посмотри на это с другой стороны. Ты не боишься сомневаться. Думаю, что это неплохое качество. Довольно часто наши суждения служат бастионом, который не пропускает новых идей. Мы не осмеливаемся признать, что наше существование — это лишь хаос.

— Неужели?

— Боюсь, что так, — Свитен задумчиво посмотрел на меня. — Как хорошо, что я наконец могу говорить об этом открыто. Тебе покажется странным, но сомнения лишь укрепляют веру. В моменты, когда убеждения выдерживают испытания сомнением, я чувствую гордость и счастье. Я чувствую себя, словно молодой священник, которому впервые открылось величие слова Божьего. Спасибо за то, что выслушала меня. Я не могу говорить об этом с прихожанами. Они ведь ожидают от меня другого. Им нужен пастырь, нужен поводырь. На епископа подобные темы нагоняют скуку. Он полагает, что я должен бессловесно выполнять свои обязанности и не беспокоить его по пустякам.

— А что думает Берил?

— Ей кажется кощунственным любое сомнение в том, что Господь сидит на небесах и внимательно наблюдает за нами. Берил все еще верит в чудо. — Я предложила Свитену еще одно печенье и стала терпеливо ждать, когда он продолжит. Свитен медленно жевал, о чем-то думая. — Берил всегда хотела иметь ребенка. Это желание стало стимулом ее жизни. Поначалу, когда мы только поженились, нас переполняли радостные ожидания. Я был захвачен врасплох ее… ее энтузиазмом в постели. Ты не возражаешь, если мы поговорим об этом? — Я отрицательно покачала головой. — Не знаю, чего я ожидал. Мы вдвоем были совершенно неопытны. Я напрасно относил порывы Берил к чрезмерной чувственности. Время шло, а ребенок так и не появился. Наши отношения постепенно утратили радость. Мы с каждым днем все больше отдалялись друг от друга. — Свитен прикрыл глаза и вытянул губы, воспоминания овладели им.

Бедный Свитен! В голове пронеслись картины: унылая спальня и лишенный страсти, механический секс.

— Я не предполагала, что Берил настолько разочарована. Мне очень жаль.

— Утраченные надежды лишили ее теплоты и радушия. Ее отчаяние превратилось в своего рода тигель, в котором она плавит простые человеческие эмоции, мир и комфорт, любовь и дружбу до тех пор, пока они не превращаются в суровые обязанности. — Свитен вздохнул. — Но ведь сострадание идет нога в ногу с любовью. Эти два чувства неразделимы. Думаю, что сострадание и участие — это то, что связывает пожилых супругов. Страсть уходит, на ее место приходит теплота и забота. Я видел, как год за годом, месяц за месяцем рушатся надежды Берил, но от этого моя любовь становилась все сильнее.

— Но Берил… Я хочу сказать, что в ее возрасте еще не поздно…

— О, ей уже пятьдесят два. Поэтому ей остается верить только в чудо, — Свитен издал короткий смешок. — Если бы молитвы Берил достигли цели, то она давно родила бы тройню.

— О Свитен, мне так жаль! Бедная Берил.

— Да уж. — Свитен угрюмо уставился в пустую тарелку, на которой уже не было ни одного печенья. Вдруг его лицо прояснилось. — Не верю, не может быть! Неужели это Макавити?

Свитен не отрываясь смотрел на кота. Макавити лениво спустился по лестнице и приблизился к столу. Его шерсть лоснилась, глаза блестели. Кот хорошо выспался и находился в прекрасном расположении духа.

— Представь себе. Я ужасно виновата, Свитен. Мне следовало сообщить тебе, где находится кот. Я так полюбила его, что боялась: а вдруг ты заберешь кота обратно. — Это была только часть правды. Мне не хотелось говорить, что Берил морила его голодом.

— Привет, старичок! — Свитен щелкнул пальцами. Макавити искоса взглянул на него и впился в меня немигающим, гипнотизирующим взглядом.

— Конечно, конечно. Сейчас дам. — Я налила молоко в блюдечко, стоявшее на полу.

Продолжительное мурлыкание вырвалось из широкой груди Макавити. Он прижал уши к голове, блаженно зажмурился и стал жадно лакать.

— Я уже успел позабыть, какое же ты очаровательное существо. — Свитен оценивающе разглядывал кота. — Кажется, дружок, ты прибавил в весе.

С тех пор прошла неделя. Я встала ранним утром. Моя сумка была полна красок и кистей, а голова — свежих идей. Меня слегка подташнивало. Тошнота не имела ничего общего со вчерашним ужином. Накануне мне пришлось съесть полную тарелку маринованных почек, которыми меня угостила Бар. Дети наотрез отказались даже попробовать странную закуску. Мне пришлось съесть все самой, чтобы не обидеть Бар. Я была в возбужденном состоянии. Меня переполняли сложные чувства: комбинация жгучих амбиций и боязнь, нежелание начинать.

Мы долго не могли решить, где леди Фриск станет позировать. В коттедже не хватало света, а особняк леди Фриск лежал в стороне от автобусного маршрута, слишком далеко, чтобы можно было добраться пешком. Прим великодушно предложила свой дом, но леди Фриск не согласилась. Она объяснила это тем, что боится собак, так как однажды ее покусал спаниель. Прим не могла скрыть радости. Я прекрасно понимала ее чувства. Остальные члены Совета больницы отказывались под самыми разнообразными предлогами: к одному приезжали гости; у второго дома в разгаре ремонт; у третьего на попечении родственники-инвалиды, которые требуют абсолютной тишины. Наконец, леди Фриск сама предложила Гилдерой Холл. Она была уверена, что Амброуз не будет возражать.

— Мы ведь не займем много места, — резонно заметила она. — Кроме того, живопись — это не слишком шумное занятие.

Я не была удостоена услышать мнение самого Амброуза. Тем не менее, комната была предоставлена в наше распоряжение. Леди Фриск заявила, что будет свободна последующие три недели с десяти до двух часов дня кроме суббот и воскресений. Она полагала, что этого времени достаточно даже для самого медлительного художника.

Меня немного беспокоила перспектива находиться во владениях Гая, учитывая, что мы с ним больше не разговаривали. Но я надеялась, что особняк достаточно велик, чтобы мы с Гаем не пересекались. Я покорно уступила требованию леди Фриск входить в особняк и выходить из него только через заднюю дверь, чтобы не нарушать покой владельцев. Меня неприятно поразило то, что сама она прошла через парадный вход. Ее водитель припарковал роскошный «роллс-ройс» прямо напротив крыльца. Особняк стоял на вершине холма. Даже постоянные обитатели были обязаны парковать автомобили ниже, на специально устроенной стоянке. На стоянке перед домом для всех не хватало места.

В комнату, которую нам отвели, сквозь огромные окна проникали потоки света. Но, очевидно, здесь давно никто не жил: когда-то красивая мебель теперь была изрядно ободранной и покрытой слоем пыли.

— Замечательно! — леди Фриск смахнула рукой шмеля, который бился о стекло над ее головой в отчаянной попытке выбраться наружу. — Должна сказать, что обстановка достаточно убогая. Можно подумать, что хозяева больше всего опасаются, как бы брызги краски не испачкали мебель. Ты должна работать очень аккуратно, Фредерика. Надеюсь, мне не придется сидеть на этом, — леди Фриск пнула палкой диванное покрытие. Столб пыли заставил ее закашляться. — Не очень хорошо для моей груди. Я должна поговорить с горничной. — Леди Фриск с сомнением посмотрела на звонок. Затем, решившись, дернула за шнурок. Тот оторвался. — Все совершенно прогнило. Амброуз не в состоянии уследить за всем в доме. Мужчины беспомощны без женщины. Утром Амброуз не вышел поздороваться. Очевидно, приступ подагры не позволил ему подняться с постели. Он жаловался на сильные боли вчера, когда разговаривал со мной по телефону. Я предложила ему немного телячьего студня. Нет лучшего средства от подагры. Мой повар часто готовил студень для сэра Освальда. Сэр Освальд любил повторять, что ничто так не облегчает его страдания. Больному подагрой необходимы студень и полная изоляция. Я пообещала Амброузу, что постараюсь по возможности не тревожить его. Мне понадобится лишь легкий ленч — ничего жирного и, конечно, ни сыра, ни яиц. Я могу обойтись кусочком сухого печенья и чашкой кофе в одиннадцать. В отличие от некоторых, я не привыкла потакать вредным привычкам, не привыкла баловать себя, — говоря это, леди Фриск сурово посмотрела на меня.

Я сосредоточенно устанавливала мольберт таким образом, чтобы большое окно, выходящее на восток, находилось прямо за моей спиной. Прим проявила чудеса терпения, когда вчера отвезла меня в Салисберри и ждала, пока я куплю все необходимое для работы. Из Лондона я привезла только краски, кисти и блокноты. Прим сама приготовила ужин и накормила детей. Я тем временем натягивала и укрепляла холст на деревянной раме и занималась грунтовкой. Затем Прим на автомобиле отвезла подготовленный холст в Гилдерой Холл. Холст оказался слишком велик, чтобы я могла дотащить его вручную.

— Я позабыла, как зовут служанку.

— Мисс Глим.

Леди Фриск открыла дверь и громко, во весь голос, закричала:

— Глим, Глим! Ты мне нужна! Почему в доме такой беспорядок? Мне еще долго ждать?

Голос леди Фриск слышался все слабей — она отправилась на розыски служанки и скрылась за поворотом коридора. Я тем временем выдавливала понемногу белой и черной краски из тюбиков и смешивала их на палитре. Вдруг за дверью раздались быстрые шаги. Я с некоторым волнением обернулась, ожидая увидеть Гая. Дверь распахнулась: передо мной стоял Вер.

— Привет. Не ожидал тебя здесь увидеть. — Вер нахмурился. Сегодня он выглядел намного лучше, чем во время нашей последней встречи. Вер успел хорошо отдохнуть, а его волосы отросли, и это ему шло. — Что, черт побери, здесь происходит? Кто эта женщина, которая переполошила криками весь дом?

— Леди Фриск. Я рисую ее портрет по заказу Совета больницы. Мне не хотелось доставлять вам беспокойство. Это целиком ее идея.

— Я успел позабыть, что ты художница. Надеюсь, эта комната подходит? — Вер посмотрел по сторонам. — Здесь все довольно запущено.

— Прекрасная комната. Замечательный свет. Ты не мог бы помочь мне с этим креслом? Оно довольно хлипкое, но зато красивого лилового цвета.

— Кресло старинное. Его давно стоило починить, но у меня все никак не доходили руки — столько всего надо было сделать.

— Как ты со всем справляешься?

Вер пожал плечами.

— Еще слишком рано говорить — справляюсь. По крайней мере, я смог пресечь бессмысленное разбазаривание средств. Если бы мы совсем ничего не делали, а пустили все на самотек, то были бы в лучшем положении. У нас пятьдесят коров и около пятисот овец. Я собираюсь продать скот и отдать землю в аренду. Мы сразу же станем получать прибыль, впервые за десять лет. Лесом долго никто не занимался, он слишком зарос. Но я не хочу выкорчевывать старые деревья, жаль разрушать естественную красоту. Мне удалось заинтересовать несколько организаций, которые занимаются сохранением дикой природы. Мы вместе будем вырубать поросль, учитывая десятилетний цикл воспроизводства. Свет будет проникать в чащу и способствовать росту деревьев. Гусеницам хватит зелени для пропитания. Несколько редких видов бабочек, типичных для этих мест, скоро могут исчезнуть. — Глаза Вера сияли. Его переполнял энтузиазм. Меня поражало, как столь сильный мужчина может интересоваться такой мелочью, как бабочки. — Коммерческое садоводство и огородничество станут еще одним источником доходов. Почва в долине прекрасно подходит для выращивания фруктов и овощей. Она достаточно влажная, насыщенная необходимыми химическими элементами. Думаю, что стану выращивать необычные для этих мест растения специально для лондонских ресторанов: скорцонеру, спаржу и прочее. А картофель! Знаешь, что здесь когда-то выращивали более двухсот сортов картофеля? Выше по склону я разведу сады с редкими сортами яблонь, груш и слив…

— Я поражена. Каким образом ты до всего этого додумался?

— О, несколько месяцев назад в Рио я познакомился с одним французом. Он собирался открыть в Лондоне ресторан. Очевидно, Англия находится на пороге кухонной революции. Я успел переговорить с французом уже после того, как вернулся домой. Мы набросали план. Надеюсь, что мой знакомый окажется прав. В любом случае, мои прожекты требуют минимальных вложений капитала.

Мысль о том, что моя долина (я уже давно считала долину своей) превратится в райское место, укромную обитель посреди дикой природы и цветущих садов, переполняла меня счастьем.

— Как здорово, что ты вернулся!

На щеках Вера под загаром проступил румянец.

— Боюсь, что с тобой многие не согласны.

— Это вы, мисс, подняли такой переполох и орали так громко, что даже мертвые поднялись из могилы? — лицо мисс Глим пылало от гнева.

— О нет, это леди Фриск…

— А вот и вы, Глим! — воскликнула леди Фриск, врываясь в комнату. — У меня разболелось горло от крика. Я опасаюсь обострения астмы. Думаю, что вам не следует поднимать здесь пыль до окончания сегодняшней сессии. Но, по крайней мере, уберите эти журналы, — леди Фриск указала палкой на стопку старых газет и журналов в углу. — И пожалуйста, позаботьтесь, чтобы звонок привели в порядок. Я не привыкла бегать за слугами по всему дому. А сейчас принесите мне стакан холодной воды и не забудьте о ленче в одиннадцать. Мистер Гилдерой может не помнить: бокал полусухого шерри и немного печенья. Я приверженка здорового образа жизни. Ах да, я принесла телячий студень для Амброуза, — леди Фриск указала на сумку, которую оставила на столе. — Немедленно поставьте его в холодильник. Очень важно сохранять баланс в организме. Проследите, чтобы студень не превратился в лед. Да не стойте на месте, пошевеливайтесь!

Лицо мисс Глим покрылось красными пятнами. Она и не собиралась шевелиться, наоборот, стала вытаскивать студень из сумки с подчеркнутой медлительностью.

— Что мне следует сделать в первую очередь? Я совсем запуталась. Не желает ли мадам записать все задания для меня?

— Что ж, если вы не умеете самостоятельно организовать свою работу, думаю, что… — леди Фриск замолчала и подозрительно уставилась на мисс Глим. — Если бы я заподозрила вас в дерзости, Глим, то это меня очень бы разочаровало. — Мисс Глим упрямо дернула головой и с гордым видом удалилась. Леди Фриск стащила с себя твидовую накидку и мягкую фетровую шляпу, украшенную перьями фазана. — Вер, я собиралась поговорить с тобой о больнице, — она повернулась и обнаружила, что Вер уже ушел. — Опять исчез… — сказала леди Фриск задумчиво.

— Мадам, давайте начнем, пока достаточно светло, — я указала рукой на кресло.

— У кресла слишком прямая спинка. Уверена, что у меня разболится спина. Но человек должен уметь приносить себя в жертву ради других. Когда ты станешь старше, Фредерика, то поймешь, что жизнь состоит не только из радостей и утех.

— У меня нет сомнений в вашей правоте, — пробормотала я в ответ.

Я немного передвинула мольберт. Теперь, убедившись, что правильно выбрала расстояние, я пометила место на полу, где стояли мольберт и ножки кресла, липкой лентой. Затем подошла к окну и полностью подняла жалюзи. Западная стена особняка стояла на самом краю холма. Передо мной открывалась прекрасная панорама Дорсета, бескрайние поля и леса. Несколько секунд я любовалась дымчатым коллажем из коричневых, зеленых и голубых пятен. Вдруг из соседнего окна вылетела странная субстанция золотистого цвета и, обдавая все вокруг брызгами, плюхнулась на землю. Даже с высоты я смогла узнать пресловутый телячий студень.

Глава 32

Работа над портретом продвигалась довольно быстро. То, что я много времени провела вдали от Лондона, даже не вспоминая о рисовании, сослужило хорошую службу. До этого мне никогда не удавалось сфокусировать мысли лишь на работе. Сейчас мне ничто не мешало, ничто не отвлекало от процесса творчества.

Поначалу лицо леди Фриск на холсте немного напоминало карикатуру. Курносый нос с высокой переносицей, впалые щеки, которые давно потеряли упругость, и слегка выступающая верхняя губа придавали леди Фриск вид властолюбивой черепахи. Возраст раскрасил ее кожу в разнообразные оттенки розового, лилового, желтого и красного. В глазах застыли надменность и высокомерие. Казалось, что всем своим видом леди Фриск подчеркивает, что окружающий мир не достоин ее особы.

На первом сеансе леди Фриск поначалу с заносчивым видом молчала. На ее лице застыло выражение патрицианского презрения. Я попыталась ее разговорить. Мне нужно было, чтобы она проявила себя, раскрыла свою сущность. Я стала задавать вопросы о Шарлотте. Леди Фриск не смогла удержаться от того, чтобы не поставить мне ее в пример, и вскоре от ее высокомерия не осталось и следа.

— Я не видела свою девочку целых три месяца. Работа занимает почти все ее время. Она рассчитывает на стипендию с осени. Мне кажется удивительным, что такая красивая девушка настолько поглощена наукой. Пример Шарлотты является хорошей отповедью тем умникам, которые полагают, что единственное предназначение женщины — это поначалу завлечь мужчину, а затем, когда возраст постепенно уничтожает былую красоту и привлекательность, горько плакать, осознавая былую ошибку, — леди Фриск нахмурилась. — Думаю, что стану льстить себе, если скажу, что сама вела себя, как типичная женщина. Сэр Освальд часто повторял: я не похожа на других и презираю обычную женскую фривольность.

Леди Фриск распространялась на тему красоты, благочестия и хорошего поведения дочери так долго, что, окажись Шарлотта здесь, я бы с удовольствием сбросила бедную девушку со склона холма вслед за телячьим студнем. Моего вмешательства больше не потребовалось, леди Фриск теперь перевела разговор на свое детство. Она обрушила на меня массу примеров собственной прозорливости, трудолюбия и благочестия. Леди Фриск была так увлечена, что безостановочно проговорила почти два часа. Даже сухое печенье, которым она набила рот, не стало препятствием бурному потоку нравоучений.

К концу первой недели на холсте появились узнаваемые очертания лица.

— Ты сделала мой нос несколько длинноватым, но в целом получилось неплохо, — оценила работу леди Фриск. — В молодости я хорошо рисовала. Все нахваливали мои акварели. Без сомнения, я могла сделать неплохую карьеру, но сэр Освальд не желал, чтобы его жена стала художницей. Он не любил женщин, которые лезут вперед, выпячивают себя. Ты когда-нибудь поймешь, Фредерика, что немногие мужчины готовы это терпеть. Скромность является главной чертой воспитанной женщины.

— Честное слово, эта женщина способна утомить любого, — жаловалась я Прим в пятницу вечером во время ужина. — Единственное, что ее волнует, о чем она может говорить бесконечно, — это о своем уме и других достоинствах. Кроме того, она возносит Шарлотту до небес. Матери делают огромную ошибку, когда чрезмерно расхваливают детей. Дети от этого часто страдают. Не имеющее оснований самомнение отталкивает людей.

— Насколько мне известно, любимое занятие леди Фриск — раздражать окружающих. Она никогда ничего не сделала для больницы, не пожертвовала и пенса больным. Зато она обожает раздавать советы и лучше всех знает, как следует поступить. Не удивительно, что ее советы всегда оказываются бесполезными. Не обращай внимания. Думай о деньгах, которые получишь за портрет. За триста фунтов ты сможешь отдыхать полгода. — Прим потянулась за очередной порцией рисового пудинга. — Знаю, что пудинг — не самая лучшая еда при моей фигуре, но не могу устоять. Должна заметить, что твой стиль приготовления блюд существенно изменился. Раньше ты довольствовалась парой листов салата, на которых живописно располагалось филе анчоусов и половина помидора. Только не подумай, что я тебя критикую. В каждом стиле есть своя изюминка.

— Все дело в детях. Рисовый пудинг — одно из немногих кушаний, которые с удовольствием ест Титч. Завтра ведь суббота, не правда ли? Я попытаюсь еще раз поговорить с миссис Рокер. Кажется, она снова начала пить. Френки говорит, что она не получала пособие больше двух недель.

— Хочешь, чтобы я пошла с тобой?

— Да, пожалуйста. Давай попросим Бар войти первой и подготовить нам путь. Какая необычная кепка!

Я сразу же обратила внимание на кепку цвета хаки с длинным козырьком, которую Прим не снимала во время ужина. На самом деле я хотела спросить, почему Прим вдруг решила надеть ее. Кепка неплохо смотрелась бы с грубыми вельветовыми бриджами, но не совсем подходила к belle-laide[72] чертам Прим.

— Отец был капитаном отряда местной самообороны. Думаю, что должна пойти по его стопам. Армейская кепка придаст мне больше авторитета. Люди охотнее станут выполнять мои приказы.

— Прим, дорогая, не стоит придавать значения словам Гая. Не стоит думать о нем.

— Ты уже перестала о нем думать?

— Абсолютно… Ну хорошо — почти. По крайней мере не испытываю страданий от того, что не вижу его.

— Ты часто встречаешься с ним, когда бываешь в Гилдерой Холле?

— Однажды видела его издалека. Гай сторонится меня. Он знает, что я хочу поговорить с ним о Корин.

— Он еще больший мерзавец, чем я предполагала. Как малышка Корин выйдет из ситуации? Что с ней будет?

— Меня настолько беспокоит ее судьба, что сегодня я разговаривала с Вером.

Я искала способ поговорить с Вером уже несколько дней. Наконец, когда леди Фриск отправилась в туалет, я воспользовалась этим. Мы встречались с Вером каждое утро — каждое утро он приходил справиться, все ли у нас в порядке, не нуждаемся ли мы в чем-нибудь. Вер не забывал извиняться за отсутствие отца.

Как только мы остались наедине, я прошептала, что хочу поговорить с ним с глазу на глаз. Естественно, моя просьба застала Вера врасплох, он очень удивился, но твердо пообещал, что придет, как только леди Фриск уедет домой.

Леди Фриск была особенно утомительна сегодня. Она, кажется, чувствовала, что в воздухе что-то витает. Поначалу мы, как всегда, поспорили по поводу длины ее носа. В конце каждого сеанса, повинуясь наставлениям леди Фриск, я немного укорачивала нос на портрете. Иногда укорачивать приходилось настолько, что нос превращался в пуговицу. На следующий день первым делом я возвращала носу привычную длину, надеясь, что леди Фриск ничего не заметит. Всегда существует различие в том, как мы видим себя и как видят нас другие. Это была одна из самых сложных сторон моей профессии. Я не очень люблю соскребать краску. На холсте вокруг носа появились заметные выпуклости из краски. Если бы так шло и дальше, то вместо портрета получился бы барельеф.

Меня волновало то, что Вер мог передумать и уйти, не повидавшись со мной. Я настояла на том, чтобы мы с леди Фриск сегодня закончили пораньше. Леди Фриск с моей помощью надела пелерину и шляпку и направилась к выходу. Я тем временем сделала вид, что ухожу через заднюю дверь. К несчастью, в холле леди Фриск встретила Вера, который слонялся из угла в угол, поджидая меня. Я проскользнула в тень арки под лестницей, которая вела в винный погреб и «пародию на Бабельсберг».

— Вер, вот ты и попался! — произнесла леди Фриск таким тоном, словно целую вечность ожидала этой встречи. — Пожалуйста, передай Глим, чтобы та добавляла больше соли в consommé. Как отец? Уверена, что студень ему помог.

На стене напротив моего укрытия висело зеркало. Я отчетливо видела высокий гребень из перьев на шляпе леди Фриск и над ним лицо Вера. Вер выглядел удивленным, но ничего не сказал в ответ. Я уже заметила, что Вер не умеет поддерживать разговор. Он с удовольствием говорил только о том, что его интересовало. Эта черта казалась мне достойной восхищения. Я сожалела, что не обладаю достаточной волей, чтобы следовать его примеру.

— На прошлой неделе я рассказывала тебе о письме Шарлотты. — Перья на шляпе леди Фриск подпрыгивали, когда она говорила. — Я старалась исправить то негативное впечатление, которое у нее сложилось о тебе. Я писала ей, как быстро ты взял все в свои руки и избавил больного отца от невыносимого бремени. — Леди Фриск повела плечами. Вер сохранял молчание. На его лице застыла вежливая полуулыбка. Он делал вид, что внимательно слушает. — Когда Шарлотта вернется, я приглашу тебя на обед. Надеюсь, что вы найдете общий язык. — Вер продолжал улыбаться. — Союз между семьями, которые знают друг друга долгие годы, должен быть особенно крепким. Что ты думаешь по этому поводу? — О Боже, леди Фриск практически делала ему предложение от лица Шарлотты! — Помнишь, ты катал ее на лошади, когда она была девочкой? Я никогда не забуду эту прекрасную картину: она, маленькая и светловолосая, и ты, высокий, с темной шевелюрой. Тогда Шарлотта нравилась тебе, не правда ли? — леди Фриск делано засмеялась, словно пыталась превратить все в шутку. — Ей ведь было не больше двенадцати, а ты уже учился в университете. Но мужчинам необходимо время, чтобы перебеситься, — в голосе леди Фриск послышались игривые нотки. — Ты уже успел перебеситься?

— Перебеситься? — вопрос привел Вера в замешательство.

— Перебеситься, дорогой Вер, — леди Фриск снисходительно улыбнулась. — Не сомневаюсь, что ты уже понял, что к чему в этом мире, и готов осесть в своем поместье. Ты уже не попадешь в ловушку, не поддашься на уловки женщин, которые готовы на все, лишь бы завлечь в свои сети мужчину твоего уровня и положения. Современные девушки не останавливаются ни перед чем, чтобы привлечь внимание к собственной персоне: обнаженная грудь, непристойно короткая юбка и слишком, слишком много губной помады. Курение, алкоголь, стрельба глазами… К счастью, моя Шарлотта не из таких.

— Не из таких? — Вер нахмурился, затем поймал мое отражение в зеркале. Я прижала палец к губам и посмотрела на него умоляюще. — Кто стреляет глазами?

— Я не имела в виду ни одну конкретную девушку, — сказала леди Фриск уклончиво. — Но если ты сам заговорил об этом… Я обратила внимание на то, что мисс Сванн из кожи вон лезет, лишь бы привлечь твое внимание. — На самом деле во время наших утренних встреч я практически не произносила ни слова. Наоборот, было довольно забавно наблюдать за неуклюжими попытками леди Фриск привлечь его внимание. — И это после того, как она буквально вцепилась в твоего брата на дне рождения Амброуза, на виду у всех. Я уж не говорю о том, как она буквально предлагала себя юному немцу. Никто не знаком с ее родителями. Человек должен быть терпимым. Признаюсь, что довольна ее работой и получаю удовольствие от наших бесед. Но что касается мужчин, бедняжка просто ненасытна. Мне рассказывали — конечно, все это может оказаться пустыми сплетнями, — что наша скромница оставила богатого и респектабельного мужа и сломя голову помчалась за любовником, который живет где-то в наших краях. Шокирующая история, не правда ли?

— Ужас! А я слышал, что она, к тому же, бросила пятерых детей, оставила беспомощных сироток на попечение несчастного мужа. — Вер смотрел сверху вниз на леди Фриск, явно испытывая удовольствие.

— Нет, не может быть! Еще хуже, чем я ожидала. Как это ей удается? Я не нахожу ничего привлекательного в ее внешности: слишком бледная кожа и жуткие рыжие волосы. Уверена, что она не может тебе нравиться.

— Конечно же нет. Настоящее страшилище, а не девушка, — ехидно ухмыльнулся Вер.

— О, не будь таким жестоким! Осмелюсь утверждать, что некоторым нравятся рыжеволосые. У них трогательно нежная кожа, покрытая веснушками. Но молодые мужчины беспощадны, — заключила леди Фриск. — Черты ее лица не так уж и плохи. Будь ее волосы богатого золотого цвета, как у Шарлотты, то, вероятно, она казалась бы более привлекательной. Конечно, приятных манер и таланта к малеванью недостаточно, чтобы привлечь тебя, дорогой Вер.

— Меня скорее привлечет Медуза Горгона.

— Да? Надеюсь, — в замешательстве пробормотала леди Фриск. Было очевидно, что она не слишком хорошо знакома с мифологией. — Я уже должна идти. Мне предстоит встретиться с несколькими претендентами на место повара. Мой старый повар увольняется. Представители рабочего класса в наше время не горят желанием трудиться. До свидания, дорогой мальчик. Я передам привет от тебя Шарлотте на следующей неделе.

— Перестань смеяться, послушай меня, — сказала я Веру, когда леди Фриск умчалась на автомобиле домой. — Каждую минуту мне казалось, она вот-вот поймет, что ты ее дразнишь.

— Я не мог удержаться…

— Разве ты не понимаешь? Новость о том, что я оставила голодных беспомощных малышей и убитого горем мужа, разнесется по деревне в мгновение ока.

— Тебе не все равно?

— Что я могу предпринять, если это уже случилось? Теперь местные кумушки станут обсуждать мои похождения и на время забудут о тебе.

— Именно на это я и рассчитывал.

— Давай оставим шутки и поговорим серьезно. — Я начала упаковывать кисти и краски в сумку. — Мне нужно тебе кое-что рассказать.

— Надеюсь, ты не собираешься читать мне лекции. — Вер уселся на подоконник. — На мгновение ты мне напомнила леди Фриск. Правда, нос у нее все-таки длиннее.

— То, что я собираюсь сказать, можно воспринять как очередную лекцию. Тогда остается лишь извиниться. Все очень серьезно, — и я рассказала Веру о Корин.

Улыбка немедленно сползла с его лица.

— Почему ты рассказываешь это мне?

— Потому что Гай отказывается со мной разговаривать. Он злится, потому… потому… не имеет значения, почему. Бедная девочка нуждается в помощи. Думаю, что ты должен позаботиться о ребенке Гая, раз он заботится о твоем, — я смущенно потупилась. — Честная сделка, не правда ли?

Мне не хотелось ничего усложнять, но как только слова вырвались наружу, я поняла, что ошиблась. Лицо Вера мгновенно изменилось.

— О чем ты говоришь, что ты имеешь в виду?

— О Боже, знаю, что это не мое дело, но я не могу оставить несчастную девушку…

Вер перебил меня.

— Что ты хотела сказать? О каком ребенке заботится Гай?

— Гай сказал, что Джордж твой сын. Он не хотел говорить. Я просто заметила фамильное сходство. Гай заставил меня пообещать, что я никому ничего не скажу. Прим организовала для мальчика частные уроки. У Джорджа светлая голова, он далеко пойдет. Никто ведь не думал, что ты вернешься. Мы попросили Гая оплачивать уроки.

— Очень благородно с его стороны, — произнес Вер с сарказмом.

Он взял со стола карандаш и стал машинально перекатывать его между пальцами. Я поняла, что отвратительно справилась с задачей.

— Пожалуйста, не сердись. Знаю, что могу показаться занудой, но Корин всего лишь шестнадцать. Она недостаточно взрослая, чтобы заботиться о себе, не говоря уже о ребенке.

— Я не сержусь. — Вер смотрел куда-то в сторону.

— Прости. С моей стороны было бестактностью заговорить о Джордже. Мы все совершаем ошибки в юности, как ни банально это звучит.

— Да.

Вер больше не слушал меня. Он задумчиво играл с кусочком красного воска. У него на щеках перекатывались желваки. Лицо Вера казалось точной копией лица Гая, но было немного шире. В уголках глаз залегли глубокие морщинки. Очевидно, он постоянно на солнце прищуривал глаза. Вдруг большая черная птица, громко хлопая крыльями, приземлилась на подоконник. Мы оба вздрогнули от неожиданности. Птица постучала клювом о стекло и улетела. Вер отложил воск и холодно улыбнулся.

— Я обязательно поговорю с Гаем, — сказал он. — Думаю, что ты должна дать мне ее адрес. Не волнуйся, я сделаю все, что смогу.

Я написала адрес на листе бумаги.

— Думаю, что мне лучше уйти.

— Я провожу тебя.

— Не стоит беспокоиться…

Но Вер все же проводил меня до дверей.

— До свидания, — улыбнулась я. — Я буду здесь в понедельник к десяти. Мне очень жаль. Кажется, в этом деле не обошлось без жульничества.

— Да, пожалуй. До свидания, — Вер не стал улыбаться в ответ.

Дойдя до поворота, я оглянулась. Вер все еще стоял на крыльце. Я подняла руку, но, увидев, что Вер не собирается отвечать, уронила ее. Я чувствовала себя полной дурой.

Глава 33

— Не вижу в этом ничего страшного, — сказала Прим. — Да, не легко рассказать человеку о неприглядных поступках его брата.

— Как жаль, мы так хорошо общались до этого. Несколько дней назад, когда Вер рассказывал о своих планах, он был дружелюбно настроен и полон энтузиазма.

— Ничего не слышала о его планах.

Я рассказала, что Вер собирается предпринять для сохранения зеленых насаждений и лесных бабочек, что он намерен посадить. Прим явно расстроилась.

— Должна сказать, я очень надеялась, что Вер теперь здраво мыслит, после двенадцати лет скитаний. Боюсь, что он остался таким же фантазером и мечтателем, каким был прежде. Бабочки и цветная капуста! Интересно, сколько спаржи съедается во всей Британии в течение года? Каким образом он собирается содержать такой особняк, как Гилдерой Холл, выращивая лишь экзотические овощи и фрукты? Боюсь, что ему не хватит денег оплачивать счета за уголь для отопления здания.

— Я и не подумала об этом. Конечно, ты права. О Господи! Как жаль. Он говорил об этом с таким воодушевлением, словно у него наконец появилась возможность реализовать тайные амбиции. — Мне стало жаль Вера. Жаль из-за неизбежного разочарования, которое должно было его постигнуть. — Какая ужасная вещь деньги.

— Деньги ужасны сами по себе. Но научиться зарабатывать не помешало бы. Если бы родители не оставили мне приличное наследство, я к этому времени уже овладела бы престижной специальностью и чувствовала себя совсем по другому. — Прим неторопливо помешивала кофе. — Знаешь, Фредди, я вела себя как идиотка. Сейчас мне тридцать четыре и мне абсолютно нечего вспомнить, нечем похвастаться. Я растратила юные годы, будучи безнадежно влюбленной в человека, который не обращал на меня внимания. — Прим посмотрела на меня. Она слегка покраснела. — Это был Вер. Я была влюблена в него.

Я изо всех сил старалась показать, что поражена.

— Думаю, что понимаю, почему, — все, что я смогла вымолвить.

Прим зажгла сигарету, бросила спичку на пол и виновато посмотрела на меня.

— Извини, вредная привычка, — Прим наклонилась поднять спичку. — Только теперь я стала понимать, что к чему. Я почти довольна тем, что судьба так жестоко со мной обошлась. То, что мне пришлось ухаживать за больными родителями, спасло меня от неминуемого столкновения с миром и обязанности прокладывать дорогу самостоятельно. Я продолжала любить Вера и не желала никого видеть рядом. Я не была обязана оправдывать ничьи надежды, соответствовать ничьим ожиданиям, — Прим взглянула на меня и смущенно засмеялась. — Вот как мы поступаем с мертвыми. Можно фантазировать сколько угодно и не бояться, что с тобой не согласятся.

Я сразу же подумала о своей несчастной маме. О том, что так и не смогла полюбить ее такой, какой она была, со всеми ее достоинствами и недостатками. Мне казалось, что реальный образ может повредить моей любви. Прим подняла голову и продолжила:

— Прости, что утомляю тебя, раскрывая свои секреты. Я начала этот разговор, потому что должна выговориться. Только сейчас я поняла, что не желаю снова испытать то, через что когда-то прошла.

— Я не чувствую себя утомленной, наоборот…

— Ты стала мне ближе, чем кто бы то ни было, — сказала Прим сдавленно. — Кажется, я становлюсь слишком сентиментальной.

— Можешь мне довериться. Расскажи, что заставляет тебя копаться в себе?

— Встретив Вера после долгой разлуки, я сразу поняла, что у меня не было ни малейшего шанса. Он никогда бы не полюбил меня. В этот момент я поняла также, что и сама больше не люблю его.

— Он очень изменился с тех пор?

— Нет, он остался почти таким, как прежде, разве что теперь выглядит более мужественным. Вер стал сильнее и крепче, раздался в плечах. Я до сих пор полагаю, что Вер является нашим дорсетским ответом Гарри Гранту[73]. Его характер также не изменился. Изменилась я. Я больше не та романтически настроенная юная школьница. Сейчас я понимаю, кто такой Вер, понимаю, что никогда не смогу предложить ему то, что он ищет в женщине. Он остался романтиком и Дон Кихотом. Он всегда таким был и всегда таким будет. Ему нужна неземная красавица с мечтательным взором, готовая идти за ним на край света. Я стала понимать себя лучше. Я никогда не смогу последовать за ним. Я слишком приземлена, слишком прагматична. Вер желает утонченности, загадочности, неопределенности, страсти. Мне хочется стабильности, уверенности в завтрашнем дне, обеспеченности. Одна из причин, по которой люди влюбляются, — это то, что они видят зеркальное отражение себя в объекте любви. Любовь заставляет людей дышать и мыслить в унисон. Рядом с Вером я чувствую себя громоздкой, неуклюжей и немного смешной. Мы слишком разные. Мы никогда не сможем быть вместе. — Прим замолчала и затянулась сигаретой. «Кажется, у Эдварда появился шанс», — подумала я. Прим выдохнула идеальное кольцо дыма изо рта и стала смотреть, как дым растворяется в воздухе. — Прощай, старая любовь, — помолчав, сказала она.

«Здравствуй, новая любовь!» — сказала я про себя.

На следующий день я, Прим и Бар отправились навестить миссис Рокер. Стоял прекрасный майский день. Грачи громко переговаривались между собой на ветвях деревьев. Разноцветные бабочки порхали вокруг и собирали нектар с цветов вместе с пчелами. Бар помчалась вперед и стала собирать букет. Длинная юбка сковывала ее движения. В конце концов Бар подвернула юбку почти до бедер, обнажив круглые с ямочками колени и очень грязные ступни. Прим была одета в простые бриджи. Вместо привычного джерси сегодня на ней была старая клетчатая рубашка. На мне болтались рабочие джинсы, не очень чистые, зато очень просторные и поэтому удобные.

Мы втроем, должно быть, выглядели довольно странно. И если бы Вер был повнимательней, то, безусловно, заметил бы, как мы несуразно одеты. Он встретился нам на тропинке. Хлоя, которая трусила вслед за ним, с громким лаем бросилась ко мне. Птицы, потревоженные шумом, поднялись в воздух. Хлоя провела ночь в коттедже, рядом со мной, а наутро убежала в Гилдерой Холл. Было очевидно, что ее преданное собачье сердце разрывается надвое.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Прим.

В руке Вер держал книгу и открытый блокнот.

— Исследую типы деревьев для Общества охраны дикой природы. Они должны вскоре приехать. Мне хочется подогреть их аппетит. Я обнаружил несколько дубов, которые имеют явные признаки гибридов.

— Думаю, что все дело в тех двух турецких дубах, которые растут ниже по реке.

Вер в первый раз с интересом взглянул на Бар.

— Ты разбираешься в растениях?

— Немножко, — ответила Бар с напускной скромностью.

Сегодня она была на удивление хороша: ниспадающие выбеленные волосы, румяные щеки и живописный букет в руках. Наклонившись, она погладила собаку, а я стала размышлять о том, кто из нас троих больше всего подходит под описание идеальной женщины, которое дала Прим. Меня пронзила мысль: никто не может сравниться с Бар. Вне всякого сомнения, она была необычной, не похожей на других. Вер смотрел на нее, не отрываясь. В его глазах читалось нечто большее, чем обычный интерес.

— Вы не знакомы? — Прим взяла инициативу в свои руки. — Вер Гилдерой. Барбара Уоткинс.

— Я могу показать вам в лесу множество любопытных растений, — сказала Бар. Ямочки заиграли у нее на щеках.

— Вы можете показать?

Теперь шли по тропинке парами: мы с Прим впереди, позади Бар без умолку тарахтела что-то Веру. Хлоя металась от одной пары к другой. Мы сделали крюк, чтобы полюбоваться на одинокое дерево, которое стояло чуть в стороне. Могучий ствол подпирал пышную зеленую крону.

— Как красиво, не правда ли? — сказала Прим.

— Это дерево посвящено Богине, — пояснила Бар. — Богиня дает нам добрый знак. Она благословляет наш путь.

Вер немало удивился, когда Бар с высоко подобранной юбкой, под которой были видны трусы, начала прыгать вокруг дерева и причитать:

— О великая Богиня, благородная Богиня, окажи нам милость! Одари нас плодородием. Наполни наши закрома зерном, а наши матки семенем…

— Думаю, нам пора идти, — сказала Прим.

До домика Рокеров оставалось совсем немного. Мы оставили Вера одного изучать многообразие лесной жизни.

— Добрый день, миссис Рокер! Это я, мисс Уоткинс, — пропела Бар, когда мы приблизились.

Я услышала плач Титч. Рут открыла дверь. Ее глаза были полны слез.

— Мама плохо себя чувствует.

— Можем мы войти, дорогая? — спросила Прим.

— В доме не убрано, — Рут характерным жестом передернула плечами. — Я вынуждена была ухаживать за мамой ночь напролет, поэтому спала допоздна.

Сказать, что в доме было не убрано, значило не сказать ничего. Одежда и посуда валялись по полу. Титч лежала в кроватке, простыня и одеяльце выбивались сквозь деревянные прутья. Френки и Уилл сидели рядом на разваленном диване и то и дело пинали друг друга ногами. Увидев меня, Френки бросилась навстречу.

— Он настоящая свинья. Я хочу, чтобы Уилла бросили в глубокую яму, как Иосифа[74], и никогда не выпускали оттуда.

— Дети, — сказала нахмурившись Прим, — вы слишком шумите. Мы пришли проведать вашу маму. Ведите себя хорошо и немного помолчите.

Я взяла на руки Титч. Ее лицо было мокрым от слез, к подбородку прилепились засохшие кусочки рвотных масс. Титч уткнулась носом мне в волосы и стала всхлипывать. Прим и Бар последовали за Рут в соседнюю комнату. Я стала ходить по комнате, качая Титч. Френки вцепилась мне в рукав и не отходила ни на шаг. Уилл выковыривал набивку из дивана и подбрасывал ее в воздух.

— Уилл, ты создаешь ужасный беспорядок.

— Я создаю шоу. Отстань от меня! Это мой дом. Делаю что хочу.

Встревоженная Бар выскочила из соседней комнаты.

— Ты можешь позвонить Эдварду? Он должен прийти немедленно. Потише, дети, вашей маме очень плохо.

— Я пойду с тобой, — сказала Френки.

— Хорошо. Давай прихватим Титч. Уилл, хочешь пройтись с нами?

Уилл согнул руку в локте и стукнул по изгибу ребром ладони. Затем показал нам средний палец. Мы с Френки побежали, передавая друг другу Титч.

— Я думала, что маме становится лучше. Она перестала вскрикивать по ночам. А вчера вообще не произнесла и слова. Это ведь хороший знак?

— Не знаю, милая. Мы должны узнать мнение доктора.

— Мы можем отправиться сегодня на пикник? Ты говорила, что мы обязательно устроим пикник летом. Разве лето еще не наступило?

— Почти наступило. Осталось совсем немного. Давай пока подождем…

— Мама не любит пикники. Она говорит, что всегда роняет крошки за пазуху, на сиськи. Что произошло?

— Ничего. Передай мне Титч на минуту.

— Я увидела, что ты нахмурилась. Тебе не нравится слово «сиськи»? Мисс Мэйби в школе однажды наказала Дженис Вилкинс, когда та произнесла это слово. А как говорить правильно?

— Думаю, что слово «груди» звучит приличней.

Она шла некоторое время молча, затем обернулась и сказала:

— Я увидела в гнезде птичку с голубыми грудями. — Френки посмотрела на меня, хитро прищурившись.

— Ты дразнишь меня? — я вымученно улыбнулась в ответ.

Все это время я молила Бога о том, чтобы не случилось ничего плохого.

Наконец мы добрались до телефонной будки. Я усадила Титч на травку рядом с Френки.

— Фредди! — радостно воскликнул Эдвард, услышав в трубке мой голос. — Чем обязан? Такой неожиданный сюрприз! Помнишь, мы собирались сходить по грибы в мае? В ма-е, жарком ма-е, — нараспев протянул он.

— О Эдвард, ты пьян!

— Чуть-чуть, самую м-малость. Сегодня у меня выходной. Кто может зап-п-ретить мне слегка расслабиться?

— Эдвард, миссис Рокер очень больна. Знаешь, где она живет? В ниссеновской хижине вниз по реке. Дежурит кто-то из докторов?

— Да-а. Сегодня очередь Пот-тера Пит-тера… Я имел в виду Питера Потера. Он отправился по вызову к миссис Симпкинс, — он икнул. — И что с ней с-случилось? Миссис Рокер? Что с-сслучилось с миссис Р-рокер?

— Не знаю. Прим и Бар остались с ней. Бар напугана. Мне кажется, что-то очень серьезное. Френки говорит, что она не открывала рта целый день.

Некоторое время стояла полная тишина.

— Я немедленно выезжаю, — голос Эдварда изменился. — Пусть кто-нибудь ждет меня, чтобы показать дорогу к дому.

— Но Эдвард, — попыталась возразить я, — ты не можешь вести машину в подобном состоянии! — В ответ раздались короткие гудки…

Как только мы приблизились к тропинке, которая вела к ниссеновской хижине, из-за деревьев вышел Вер. В руке он сжимал карандаш.

— Привет еще раз. Я только что нашел очень редкие орхидеи. — Вер посмотрел на меня и запнулся. — Что случилось?

— Ты не мог бы дождаться доктора Гилдкриста и показать ему, где живут Рокеры? Мама Френки не очень хорошо себя чувствует.

— Сожалею, — Вер улыбнулся Френки. — Можешь не волноваться. Я не оставлю пост.

В хижине Рут выкручивала мокрые пеленки. Она пропускала их через валик стиральной машины. Девочка выглядела изможденной. Бар и Прим находились в спальне, дверь туда была закрыта.

— Я помогу тебе, — предложила я и мягко оттеснила Рут к дивану. — Есть чем накормить Титч?

— Осталось немного хлеба и заварной крем, которым ты нас угощала вчера.

— А ты что-нибудь ела?

— Я не помню.

Пока дети выясняли, кто что ел сегодня, я выкрутила белье и повесила его сушиться.

— Давайте во что-нибудь поиграем, — предложила я.

— Я не смогу играть, — ответила Рут. — Ничего не лезет в голову.

— А я хочу поиграть! — завопил Уилл и дернул Френки за волосы.

— Немедленно прекрати, Уилл! Ты ведешь себя, как грудной младенец, — состояние тревоги заставило меня повысить голос.

— Не смей называть меня младенцем! — рявкнул Уилл и поднял кулак к моему лицу.

Титч громко заплакала. Я почувствовала, как капли пота стекают по моей спине.

— Если ты ее ударишь, я оторву тебе член! — взвизгнула Френки.

Я не успела вмешаться — Уилл с размаха ударил Френки по лицу. Кровь потекла из разбитого носа девочки.

— Вот это да! — Вер пересек комнату в два шага, схватил Уила за воротник и отшвырнул в сторону. — Только трусы обижают маленьких и слабых.

Эдвард вошел в комнату вслед за Вером. Я поначалу не узнала его. Влажные волосы были зачесаны назад, с них капала вода.

— Привет всем. Где больная?

Я указала ему на дверь спальни, и Эдвард скрылся там.

— Я не трус, — Уилл пытался высвободиться из цепких рук Вера. — Отпусти, ты меня душишь.

— Мужчина никогда не позволит себе ударить женщину. Немедленно извинись.

— Не буду.

— Хочешь, чтобы я тебя заставил?

— Ты не сможешь меня ударить, я ведь меньше и младше тебя, — насмешливо заявил Уилл.

— Конечно, я не стану бить глупого мальчишку. — Вер развернул Уилла и неуловимым движением швырнул его на землю. — Вот это и есть достойный бой. Борьба называется джиу-джитсу. Вставай! — Уилл поднялся. Он стал хныкать и костяшками пальцев тереть глаза. Вер снова швырнул его на землю. — Вставай!

— Не буду, — Уилл, лежа на спине, отползал от Вера.

— Поднимайся! — Вер поднял мальчика на ноги и снова швырнул. Уилл смотрел на него озадаченно. — Теперь ты знаешь, каково это — чувствовать, что ты не в состоянии дать сдачи. Неприятное чувство, не правда ли? Теперь ты извинишься?

— Извини, — наконец пробормотал Уилл сквозь слезы.

— Хорошо. Если ты пообещаешь никогда больше не обижать девочек, я научу тебя драться по-настоящему, — сказал Вер, поднимая Уилла на ноги.

— Уилл никогда не выполняет обещаний, — вмешалась в разговор Френки.

Слезы на ее лице смешались кровью. Уилл сжал кулаки, но затем посмотрел на Вера и тут же разжал их.

— Вижу, что ты к тому же еще и лгун.

— Нет, я не лгун. — Уилл опустил голову.

Грязные волосы упали ему на лицо и закрыли его почти до подбородка. Мальчик вытер нос рукой, которая была покрыта многочисленными шрамами и царапинами.

— Надеюсь. Давай пожмем друг другу руки как мужчины.

Уилл с сомнением посмотрел на Вера. Затем, убедившись, что Вер серьезен, протянул ручонку и пожал большую, загорелую ладонь Вера.

— Отлично. А теперь выйди на улицу и проверь, не загораживает ли автомобиль доктора Гилдкриста проезжую часть.

Уилл беспрекословно подчинился.

— Невероятно! — воскликнула я. — В тебе умер великий педагог.

Вер провел рукой по волосам и заправил в брюки выбившуюся рубашку:

— Мальчишки просты по натуре, как, впрочем, и мужчины. Внутри мы все еще дикари, все еще поклоняемся силе. Возьмите мой платок, юная леди, — обратился Вер к Френки.

— Ты собираешься научить его драться? — Френки отказалась от платка и уставилась на Вера. — У нас тогда будет постоянная война.

— Я научу и тебя, — пообещал Вер. — Если он будет тебя обижать, ты сможешь в тот же миг бросить его на пол.

— Правда? — Френки посмотрела на Вера с большей теплотой.

— Что это за клочья разбросаны по всей комнате? — Вер посмотрел по сторонам. — Похоже, что диван взорвался.

Бар вышла из спальни в разгар всеобщего веселья. Она выглядела очень расстроенной.

— Может кто-нибудь вызвать скорую помощь?

— Я вызову, — откликнулся Вер и поднялся.

— Они заберут маму в больницу? — спросила Рут испуганно.

Френки прижалась ко мне. Бар обняла Рут за плечи и печально посмотрела на меня.

— Давай уведем детей.

Мы сытно поужинали яйцами с беконом, затем пили чай с печеньем и джемом, а после этого стали играть в салки. Дети, включая Рут, были настолько поглощены игрой, что, казалось, забыли обо всех невзгодах. Прим подошла позднее. Ее лицо выражало страдание. Как только игра закончилась, я вызвалась приготовить горячий шоколад и попросила Прим помочь мне.

— Рассказывай, что случилось, — сказала я и плотно закрыла за собой дверь кухни.

— О Боже! — Прим всхлипнула. — Это и наша вина. Несчастная миссис Рокер! Эдвард ничего не сказал, но я догадываюсь, что дело плохо. Кажется, у нее рак. Ее правая грудь превратилась в огромную твердую глыбу, а под ребрами прощупывается еще одна опухоль. Миссис Рокер то приходит в себя, то впадает в кому. Фредди, если бы мы вмешались раньше…

— Ты хочешь сказать, что ее нынешнее состояние не имеет ничего общего с пьянством?

— Не знаю. Эдвард поехал с ней в больницу. Санитары с трудом дотащили ее на носилках до машины, так как миссис Рокер крупная женщина. Как только тропинка заворачивала, она сползала с носилок. Мне никогда еще не приходилось чувствовать себя такой бесполезной. Я пыталась ей растолковать, что мы позаботимся о детях, но не уверена, что она меня поняла. Фредди, что мы будем делать с детьми?

Глава 34

— Это и есть материнство? — Прим всхлипнула, прижала ладони к вискам и устало свалилась на диван в моей гостиной. Прошла неделя с тех пор, как миссис Рокер забрали в больницу. — Я больше не могу. Мне нужен отдых, — Прим не была похожа на саму себя. Она была бледной, под глазами образовались темные мешки.

— И да и нет. — Я выкручивала пеленки и развешивала их сушиться на веревке у камина. — Я люблю этих детей от всего сердца, но, очевидно, испытывала бы нечто другое, если бы они были моей плотью и кровью. Мы ведь знаем, что рано или поздно нам придется расстаться…

Через три дня миссис Рокер умерла в торчестерской клинике. Как только ее привезли туда, она погрузилась в глубокий сон и уже более не приходила в себя. Эдвард объяснил, что кроме рака груди у нее еще обнаружили опухоль печени. Спасти ее было уже невозможно. Короткий период воздержания от спиртного дал лишь небольшую передышку организму, это была видимость выздоровления. Но проблемы со здоровьем у миссис Рокер начались давно, задолго до того, как я познакомилась с детьми. Даже если бы рак удалось обнаружить на более ранней стадии, ей ничто уже не смогло бы помочь. А если бы я сообщила властям о домашних проблемах семейства, то миссис Рокер забрали бы в больницу несколькими неделями раньше. Без сомнения, социальные службы сочли бы условия в ее доме неподходящими для умирающей. Сами того не осознавая, мы подарили детям несколько недель общения с матерью, а матери — радость общения с детьми. Эдвард пытался нас успокоить. Он сказал, что больные раком печени не испытывают особых страданий. Они становятся слабее день ото дня, а затем теряют сознание, и тогда наступает конец. Мне очень хотелось верить ему.

— Не думаю, что буду сожалеть о разлуке с Уиллом. — Вспомнив об Уилле, Прим застонала. — Если бы не Бар и Эдвард, я уже чахла бы в тюрьме за убийство несовершеннолетнего. Смягчающим обстоятельством для меня служило бы только то, что я совершила убийство в состоянии аффекта. Сегодня утром я решила почистить столовое серебро. Я прихватила с собой Рут, девочка с удовольствием помогает мне по хозяйству. Каково было мое удивление, когда я заметила, что подсвечники и подстаканники бесследно исчезли. Уилл исчез вместе с Ними. Я бросилась к машине, чтобы догнать маленького мошенника, но он слил весь бензин из бака. К счастью, Эдвард нашел Уилла. Мальчик прятался от дождя на автобусной остановке. Все мое добро было при нем. Ни один лавочник в Торчестере не стал с ним связываться. Уилл все равно не смог бы продать фамильное серебро, но он нашел покупателей на бензин. Местные цыгане купили четыре галлона. Знаешь, за сколько? За десять пенсов! Уилл — типичный воришка-неудачник.

Прим приглядывала за Рут и Уиллом, а я взяла на себя заботы о Френки и Титч. Работники социальных служб все же пошли нам навстречу. Так как у детей не оказалось родственников, то такой вариант сочли временным, но лучшим на данный момент. Дети не ходили в школу в течение двух недель. За это время они немного свыклись с потерей матери. Пока я писала портрет леди Фриск в Гилдерой Холле, Прим и ее дневная прислуга миссис Хоппер следили за всеми детьми. К счастью, миссис Хоппер вырастила шестерых своих и поэтому знала, как управляться с детьми. Даже Уилл не мог вывести ее из себя. По ночам Френки спала со мной, а Титч рядом, в детской кроватке, которую пришлось позаимствовать у соседей. Иногда она поднимала крик и просилась к нам. Тогда мне приходилась проводить бессонную ночь — на кровати втроем было тесно. Я ложилась посередине, потому что Френки спала беспокойно и лягалась во сне.

— О, бедняжка, вижу, что тебе приходится тяжелей всего.

— Нет, совсем нет, — возразила Прим. — У меня, по крайней мере, круглые сутки есть горячая вода. А еще у меня есть ванна и стиральная машина. Рут — девочка очень чувствительная. Мое сердце разрывается, когда я вижу, как она старается держать себя в руках и не плакать. Она такая молодец! Иногда по ночам я слышу ее всхлипы. Очевидно, это случается, когда Рут полагает, что я крепко сплю и ничего не слышу. Думаю, что девочка должна иметь возможность побыть одной. Ей необходимо выплакаться, дать волю чувствам. Я только боюсь, что затем не смогу успокоить ее.

— Не уверена, что кто-либо сможет помочь ей, — сказала я, вспомнив, что произошло со мной много лет назад. Тогда, казалось, ничто не могло меня утешить. Я никак не хотела свыкнуться с мыслью, что осталась совершенно одна, одна на целом свете.

— Рут не отстает от меня ни на шаг в течение дня. Она готова браться за любую домашнюю работу. Вероятно, подобным образом девочка пытается избавиться от кошмаров, которые не дают ей покоя. В этом она чем-то похожа на меня. Я тоже стараюсь налегать на работу, когда впадаю в депрессию. Рут рассказала мне немного о своем детстве. Однажды в ее день рождения мать воткнула в именинный пирог семь свечей вместо девяти. Она была настолько пьяна, что забыла, сколько лет исполнилось девочке. К счастью, Рут посчитала это забавным. То немногое, что я узнала от Рут, говорит о том, что она была лишена детства. Но Рут продолжает глубоко любить мать, несмотря на то, что миссис Рокер часто впадала в ярость, когда была пьяна, и не скупилась на подзатыльники. Что поделаешь — родная плоть и кровь.

— Меня больше беспокоит, что Френки и Титч совершенно не скучают по маме. Френки плакала поначалу, но, кажется, ей больше не хватает Рут.

— Конечно, дети невероятно привязались к тебе, и это помогает им справиться со стрессом.

Я глубоко вздохнула, подумав о девочках. Сейчас они вдвоем мирно спали наверху, в спальне. Я взялась опекать детей, но их будущее не казалось мне безоблачным.

— А где сейчас Уилл? Ты, очевидно, ужасно на него рассердилась?

— Как я могу на него сердиться? Ведь этот маленький негодник только что потерял мать. Увидев испуганные глаза Уилла, когда Эдвард привез его обратно, я начисто забыла обо всем. Эдвард сказал, что серьезно поговорил с мальчиком. Он замечательно ладит с детьми, гораздо лучше, чем я. Ты ни за что не догадаешься, как поступил Эдвард. — Прим засмеялась. — Он купил цветной телевизор! Я бы никогда до этого не додумалась. Мне кажется, что не следует поощрять плохие поступки детей. Но если бы ты видела лицо мальчугана! С тех пор он прилип к телевизору и не отходит от него даже чтобы поесть. Вчера я принесла ему ужин на подносе в гостиную. Уилл съел все на месте, ни на минуту не отрывая взгляд от голубого экрана.

— Полагаю, что Эдвард поступил правильно. Уилл должен чувствовать, что небезразличен окружающим, что кому-то до него есть дело. Эдвард — молодец!

— Если бы не Эдвард, то социальные службы давно забрали бы у нас детей. Даже эта старая ведьма Бренда Биккерстаф становится вкрадчивой и льстивой, разговаривая с ним. Думаю, все дело в том, что он доктор. Хотя, если вспомнить, сколько маньяков и серийных убийц были докторами, вряд ли можно чувствовать себя с ними в безопасности, — Прим ненавидела социальных работников. Они отвечали ей тем же. — Бренда должна прийти завтра. Пойду-ка я наведу порядок в доме. А вдруг ей придет в голову обвинить меня в том, что я содержу детей в антисанитарных условиях? Этого можно от нее ожидать. Я оставила Бар на хозяйстве. Она все умеет делать, но почему-то после ее хозяйничанья дом выглядит как после урагана.

Бар на самом деле была замечательной помощницей. Она с удовольствием гуляла с детьми, знала развивающие игры. Ее богатый учительский опыт пришелся как нельзя кстати. Последней выдумкой Бар стали самодельные фигурки, которые должны были изображать людей разных национальностей. В ход пошли лоскутки ткани, обрывки картона и нитки. Прим вспылила, когда обнаружила, что ее подушку в желтой шелковой наволочке распотрошили для изготовления фигурок японцев, а перламутровые пуговицы от лучшего плаща приспособили вместо глаз. Бар в каком-то смысле сама была ребенком. Мне было интересно: виделась ли она с Вером?

— Если уж мы завели разговор о Вере, то почему бы тебе не обратиться к нему за помощью? Вер запросто найдет общий язык с Уиллом.

— Разве мы говорили о Вере? — удивилась Прим.

— О нет, прости. Я так устала, что совсем запуталась. Но думаю, что Вер сможет поставить Уилла на место довольно легко. Он знает, чем привлечь мальчишку. Вер научит его драться, разбирать следы в лесу, покажет, как разводить костер и строить шалаш…

— Вер? Ты шутишь! Он, должно быть, на самом деле изменился. Конечно, мы не виделись с того самого дня, когда были в доме у миссис Рокер. Кажется, он сторонится меня. Ты уверена? Я всегда представляла Вера праздным мечтателем, который только и знает, что вглядывается в звездное небо с книгой стихов в руке.

— Если Вер когда-то был таким, то он действительно очень изменился.

Я встретила Вера на следующее утро, когда явилась в Гилдерой Холл. Я прекрасно понимала, что наше с леди Фриск присутствие в доме доставляет хозяевам определенное беспокойство, вносит в их жизнь дискомфорт. Настойчивые требования леди Фриск обеспечивать ее здоровой пищей делали и без того нелегкую жизнь мисс Глим поистине невыносимой. Мы так ни разу не встретили Гая или Амброуза. Очевидно, отец и сын прятались в укромных местах при появлении громкоголосой старухи. Я же, наоборот, прилагала все усилия, чтобы никого не потревожить, не выходила лишний раз из комнаты. После окончания работы я старалась незаметно выскользнуть через заднюю дверь.

Вер продолжал навещать нас каждое утро и терпеливо выслушивал наставления леди Фриск. Старуха теперь относилась к нему как к без пяти минут члену семьи. Она изматывала его бесконечными рассказами о Шарлотте. Вер делал вид, что ничего не понимает. Мне казалось, что он сознательно пропускал мимо ушей глупую болтовню. Я получала огромное удовольствие, присутствуя при утренних разговорах леди Фриск с Вером, хоть сама никогда в них не принимала участие. Мне казалось, что Вер делает над собой усилие, чтобы не выбежать из комнаты. Но в это утро Вер ждал меня в коридоре.

— Погоди минуту, Фредди. Мне нужно с тобой поговорить. Зайдем сюда.

Библиотеку заливал яркий солнечный свет, который попадал в комнату через три высоких узких окна. Лучи играли на потертых красках ковра и окрашивали медные решетки на дверцах книжных шкафов в золото.

— Как красиво! — воскликнула я, глядя по сторонам.

В углу прижался к стене набитый бумагами старинный секретер из орехового дерева. Чашка с остатками кофе стояла на подоконнике. Пара довольно грязных туфель валялась у входа.

— Я всегда очень любил это место. Боюсь, что за время моего отсутствия библиотека окончательно пришла в упадок. Трое мужчин, живущих в одном доме, — непомерная нагрузка для мисс Глим. Впрочем, Гай большую часть времени проводит вне дома. — Вер пожал плечами. Было заметно, что он волнуется. — Мы поругались, поругались из-за девушки. Гай утверждает, что ребенок не его. Тогда я отправился к ней, чтобы разобраться во всем.

— Как мило с твоей стороны…

— Она совсем еще девочка, ребенок, как ты и говорила. Не думаю, что она способна так искусно лгать. Мне показалось, что ей можно верить.

— Я рада! — я почувствовала облегчение.

— Я вынужден был объяснить девушке, что Гай никогда на ней не женится. Мне показалось, что будет лучше, если она сразу избавится от иллюзий. Бедняжка горько плакала, она действительно на что-то надеялась. Выплакавшись, она сказала, что не хочет оставлять ребенка. Ее тетя очень строгих правил, девочка вне себя от страха. Я пообещал, что буду заботиться о ребенке, выделять денежное содержание вплоть до его совершеннолетия. Корин сможет стать независимой и жить, не опасаясь тетиного гнева. Я отослал девушку к доктору Гилдкристу. Он с пониманием относится к подобного рода проблемам. Самое малое, что мы можем сделать, — это обеспечить бедняжке достойное существование. Она заслуживает этого. Я предложил ей деньги на первое время, но она сказала, что ни в чем не нуждается — она работает и может сама себя обеспечить. Дом, в котором она живет, не блещет роскошью. Большинство девушек на ее месте взяли бы деньги, не раздумывая.

— Ты не самого лестного мнения о представительницах женского пола. Возможно, ты прав. Но Корин так мила, так невинна! Боюсь, что ей суждено притягивать к себе беспринципных мужчин.

— Вижу, что и ты не самого лучшего мнения о мужчинах.

Я пропустила мимо ушей замечание Вера и заметила:

— Как жаль, все мы учимся лишь на своих ошибках! Почему бы нам не перенять чужой опыт?

— Некоторые не способны извлекать уроки даже из собственных неудач. Надеюсь, что последняя пассия Гая уже успела закончить школу.

Очевидно, Вер осторожно намекал, что Гай закрутил очередной роман. Я отправилась работать. Мне было радостно осознавать, что новость об очередных любовных похождениях Гая оставила меня совершенно равнодушной. Леди Фриск опаздывала, что было на нее совсем не похоже. В ее отсутствие я решила поработать над задним планом. Рисовать голубое небо было сплошным удовольствием. Конечно, небо меняло цвет каждый день, каждый час, каждую минуту, но я наслаждалась экспериментами с импасто[75]. Мне было интересно густо накладывать краску и смотреть, что получается. Сегодня небо было прозрачным, глубоким, лазурно-синим — прекрасный фон для кресла лилового цвета.

Когда наконец леди Фриск явилась, я сразу заметила, что она чем-то расстроена. Ее плечи были уныло опущены, а руки заметно дрожали. Лицо леди Фриск было изможденным, словно она не спала ночь напролет. Под глазами образовались синие круги, губы были крепко сжаты, словно она изо всех сил сдерживала слезы. Даже перья на шляпе утратили бравый вид, обвисли и потускнели. Леди Фриск уселась в кресло и сохраняла молчание в течение долгих десяти минут. Я тем временем изучала новые линии, которые появились на ее лице вслед за изменением настроения.

— Сколько тебе лет? — вдруг спросила она.

— Двадцать восемь.

— Шарлотте двадцать четыре. Как ты полагаешь, она достаточно взрослая, чтобы отвечать за свои поступки?

Я задумалась. Сегодня леди Фриск вела себя очень необычно. Она никогда до этого не интересовалась моим мнением, никогда не задавала вопросов.

— Все зависит от человека. Думаю, что мы не часто осознаем последствия своих поступков. Если вы имеете в виду, как наши поступки отразятся на нашем будущем…

— Да, именно это я имею в виду, — в голосе леди Фриск звучали незнакомые нотки, в нем чувствовалась не былая самоуверенность, а, наоборот, сомнение.

— Думаю, что наши решения — производные от темперамента, а не здравого смысла. Жестокий человек будет подсознательно искать ситуацию, в которой проявит свою жестокость, а трусливый — ситуацию, которая кажется наиболее безопасной. Большинство людей действует наугад, повинуясь порыву, а не голосу рассудка. Но надеюсь, что Шарлотта к двадцати четырем годам уже успела разобраться со своими идеями и желаниями. Кроме того, полагаю, что человек зачастую бывает подвержен чужому влиянию, и это, к сожалению, не уберегает его от нелепых ошибок, — добавила я с чувством.

— И я как раз об этом говорю, — с воодушевлением подхватила леди Фриск. — Я прожужжала ей все уши о том, что она еще молода и не понимает, что делает. Я говорила, что сделаю все возможное, чтобы уберечь ее от ужасных последствий.

— И что она вам ответила? — спросила я. Мне все еще не было понятно, о чем идет речь.

— Шарлотта сказала, что прекрасно осознает последствия своих действий, что уже взрослая и что я не смогу остановить ее. Согласно законодательству она действительно достигла совершеннолетия. Наши законодатели столь недалекие люди, раз могли допустить такое безобразие? Я звонила своему адвокату, он подтвердил, что Шарлотта права. Я не могу ничего предпринять, чтобы уберечь дочь от этого губительного поступка. Все Мои надежды, все мои мечты пошли прахом.

— Что же произошло?

Леди Фриск пристально посмотрела на меня.

— Могу ли я тебе довериться? Могу ли я быть уверенной, что никто ни о чем не узнает? — Леди Фриск торопливо начала рассказывать еще до того, как я успела ответить. — Шарлотта приехала навестить меня вчера вечером. Она явилась без предупреждения. Когда я вышла на крыльцо, то увидела ужасающе вульгарный американский автомобиль с большими крыльями и блестящим хромированным бампером. За рулем сидел мужчина, внешний вид которого был под стать автомобилю: яркий костюм, словно у клоуна в цирке, огромные кольца на пальцах и серьги в ушах. — Леди Фриск закрыла глаза и вытянула руки, словно отгоняла ужасное видение. — Он… Он… Негро! — последнее слово было произнесено громким шепотом. — Я лишена многих предрассудков, но увидев, как это животное протягивает огромную черную лапу, чтобы помочь моей дочери выбраться из машины, я пришла в ярость. — Леди Фриск выудила носовой платок из сумочки и прижала его к губам. — Его имя — Элмер Голайти. Элмер — что это за имя? Я оцепенела от ужаса, когда Элмер крепко пожал мою руку, словно мы ровня. Шарлотта проводила его в дом, а я так и осталась стоять на крыльце, пытаясь собраться с мыслями. Элмер осмелился сделать мне комплимент! Он сказал, что наш дом милое местечко.

Я с трудом сдержала улыбку, представив, насколько потрясена была леди Фриск.

— Что собой представляет Элмер?

— Представляет? Не знаю. Шарлотта сказала, что он занимается ядерной химией. Понятия не имею, что это такое. Я всегда утверждала, что чрезмерное увлечение точными науками не доведет девочку до добра. Я умоляла ее заняться чем-нибудь более соответствующим ее статусу: историей, литературой, искусством. С самого рождения Шарлотта доставляла мне одни лишь неприятности: безрассудная, непослушная, упрямая девчонка, которую так и тянуло к униженным и оскорбленным!

Любопытный поворот — эта Шарлотта нравилась мне гораздо больше.

— Они ведь могут быть просто друзьями.

— Нет, Шарлотта имела наглость заявить — у меня язык не поворачивается произнести эти слова вслух — что собирается выйти замуж за Элмера в следующем году. Замуж! Ты слышала — замуж! А Элмер в это время сидел напротив и скалил свои белые зубы. О, я не могла себе такого представить даже в страшном сне. Лучше бы она умерла в детстве, — заявила леди Фриск и разразилась слезами.

— А если вы ошибаетесь, миледи? Элмер может быть прекрасным человеком. Кроме того, он, должно быть, невероятно умен. — Я тоже не знала, что такое ядерная химия, но понимала, что это серьезная наука.

— Шарлотта сказала, что Элмер читает лекции…

— Он преподает в Кембридже?

— Не могу в Это поверить. Конечно, Кембридж не Оксфорд, но ведь и в Кембридже должны придерживаться стандартов…

— Он наверняка любит Шарлотту…

— Чушь, сентиментальная чепуха! Он сделает ей ребенка, а сам уплывет к себе в Африку или на Ямайку. А я останусь с цветным внуком на руках. Наша жизнь будет разрушена до основания. Какое счастье, что сэр Освальд не дожил до этого дня! — Огромные слезы катились по морщинистым щекам леди Фриск.

— О мадам, постарайтесь успокоиться. Вы должны понять, что для нашего поколения расовые отличия перестали играть роль. Уверена, что супруги в смешанных семьях не менее счастливы. — Я вдруг подумала, что счастье Шарлотты не главное для леди Фриск. Ее больше беспокоила реакция окружающих. — Кроме того, мало ли что может случиться за год.

— Да, да, ты права. Она молода и ветрена. Без сомнения, Элмер, — леди Фриск с ненавистью произнесла это имя, — ненасытен в сексе и не знает, что такое мораль. Я немедленно напишу ректору университета и попрошу его как-то повлиять на ситуацию. Шарлотта должна приехать домой на каникулы. Возможно, и Вер что-нибудь предпримет. Бедный мальчик, боюсь, он будет шокирован.

Следующие полчаса леди Фриск рассказывала о том, что собирается предпринять, чтобы убедить Шарлотту в пагубности такого решения. То, что я не поддержала ее намерения, не имело никакого значения — леди Фриск готовилась привлечь половину населения королевства для выполнения поставленной задачи. Уже к окончанию сеанса леди Фриск излучала надежду, а ее глаза воинственно сверкали.

— Сегодня я хочу удалиться незаметно. Не думаю, что после всего, что случилось, смогу как ни в чем не бывало разговаривать с Вером. Но уверена, что общими усилиями мы сможем раскрыть глаза упрямой девчонке. — Леди Фриск несколько смягчила тон. — Скажи Глим, чтобы она не лила столько масла в салат. Глим неплохо готовит, но и за ней нужен присмотр. Посмотри, она опять забыла вытереть в комнате пыль! — взгляд леди Фриск остановился на стопке старых журналов и газет, которые лежали в углу. — Какой беспорядок! Что это за бумага? — Леди Фриск надела на нос очки и прочитала: «Фашисты Англии. Обращение к членам фашистских организаций… Приближается время, когда мы сможем открыто заявить о себе. Нацизм в Германии возрождается из пепла…» — Леди Фриск изумленно взглянула на меня. — Скажи, что это? Это розыгрыш, неудачная шутка? «В Голландии и Бельгии созданы небольшие, но активно действующие организации, которые пропагандируют идеи национал-социализма. Цветная иммиграция в Европу остается нашей главной проблемой. Мы обязаны остановить эрозию белой расы…» Фредерика, что это такое? Неужели я вижу свастику? — Леди Фриск подняла лист бумаги, который был испещрен нацистскими символами.

— Боюсь, что Амброуз нацист, — промямлила я с виноватым видом.

Лицо леди Фриск загорелось от негодования.

— Ты хочешь сказать, что Амброуз предатель? — Леди Фриск в бешенстве мотнула головой. — Не могу в это поверить. Сэр Освальд любил играть с Амброузом в бильярд в офицерском клубе. Как же я ошибалась!

Глава 35

— Знаешь, мне жаль ее, жаль от всей души. — Я стояла в кухне в Ярдли Хауз и гладила детскую одежду. Бар согласилась присмотреть за девочками в мое отсутствие. Прим зашивала дырки на штанах Уилла. — Мы с трудом дотащили ее безжизненное тело до машины. Конечно, она невежественная высокомерная особа, но таких, как она, миллионы. Она типичный представитель своего класса и своего поколения.

— Мои родители не вынесли бы, если бы я привела в дом чернокожего жениха. — Прим откусила нитку. — Они были уважаемыми, порядочными людьми, но никогда не видели представителя иной расы. Не думаю, что чернокожие появлялись в Дорсете до шестидесятых. Что касается фашистов, отец ни за что бы не поверил в то, что Амброуз поддерживает их идеи. Кто это звонит в дверь? — Прим скорчила недовольную гримасу. — Бренда Биккерстаф. О, не дай мне сказать что-нибудь, о чем я впоследствии стану жалеть!

Бренда оказалась невысокой пухлой женщиной с круглым лицом и коротко подстриженными волосами. Синий макинтош был тщательно застегнут на все пуговицы. Прошло немало времени, пока Бренда справилась с ними. Прим предложила повесить макинтош в шкаф, но Бренда отказалась. Она вытащила объемную тетрадь из сумки, надела очки и сняла колпачок с шариковой ручки, затем взглянула на часы и записала в тетрадь дату и время. Бренда делала все медленно и очень старательно. Ее лицо не выражало никаких эмоций. Бренда избегала смотреть нам в глаза, словно опасалась, что мы можем наброситься на нее, как поступают в этом случае дикие звери.

— Скажите, леди, как дети себя ведут?

— Не желаете выпить, Бренда? Вы, должно быть, устали? Я, например, еле стою на ногах. — Прим пыталась расположить ее к себе.

— Нет, спасибо. Я не прикасаюсь к алкоголю.

— Вы много теряете. Бутылка хорошего вина способна доставить массу удовольствия.

Бренда изучающе посмотрела на Прим и записала что-то в тетрадь.

— Расскажите об Уильяме, — попросила она и отложила ручку в сторону.

— О, с тех пор как в доме появился цветной телевизор, мальчика просто не узнать. Он стал вести себя гораздо лучше. Я не могу оторвать его от экрана.

— Сколько часов в день ребенок проводит перед телевизором? — Бренда оживилась и вновь взялась за ручку.

— Гм… точно не скажу, — Прим почувствовала ловушку. — Уилл очень любит смотреть передачи с: природе.

Бренда вряд ли в это поверила.

— А его поведение?

— Неплохое для мальчика его возраста. Вы же знаете этих мальчишек! — Прим хохотнула. — Они иногда любят пошалить…

Бренда поджала губы и вновь сделала запись, затем подняла голову и сказала:

— Нам сообщили из полиции, что неизвестный мальчик пытался продать драгоценности в Торчестере. Ювелир, к которому он обратился, заподозрил мальчика в краже. Он позвонил в полицию и попытался задержать ребенка, но мальчик успел убежать. Покупатель, который находился в это время в магазине, сумел опознать мальчика как Уильяма Рокера. Вы это имели в виду, когда говорили о шалостях? — Лицо Бренды приобрело угрожающее выражение. — А может, вы не знали, что ребенок слоняется по улицам без присмотра?

— Конечно, я знала.

— Неужели вам не пришло в голову, что воровство — это серьезный проступок и вы должны связаться с социальными работниками немедленно?

— Нет, нет! На самом деле вещи принадлежали мне. Я получила все обратно, а доктор Гилдкрист поговорил с мальчиком по душам.

Когда я откидывалась на спинку кресла и слегка поворачивала голову, то видела, что пишет Бренда. «Демонстрирует слишком мягкое, снисходительное отношение к мальчику. Легкомысленно относится к проступкам, даже к воровству», чуть выше было написано: «Возможны проблемы с алкоголем».

— Как ведет себя Рут?

— Довольно неплохо, учитывая все обстоятельства. Рут с удовольствием помогает мне по хозяйству.

Бренда немедленно вцепилась в последнюю фразу Прим:

— Сколько часов ежедневно девочка выполняет домашнюю работу?

— Откуда я знаю? — Прим начала злиться. — Я не бегаю за детьми с секундомером и не засекаю время.

Бренда аккуратно записала: «Агрессивна по отношению к представителю органов надзора».

— Думаю, что Прим прекрасно справляется с детьми, — я решила вмешаться в разговор.

Бренда сурово взглянула на меня и развернула кресло. Теперь я не могла видеть, что она пишет.

— У меня хорошие новости для вас, леди. Мы нашли семью, живущую неподалеку, которая готова взять на воспитание всех четверых сирот. — Бренда взглянула на нас поверх очков и продолжила: — Мы очень благодарны вам за участие в судьбе малышей. Но все знали, что ваша опека временна. Мы не хотели бы, чтобы вы считали, что обоснованная критика порядков в вашем доме… — Бренда попыталась изобразить подобие улыбки, — послужила причиной такого решения. Органы опеки настаивают на скорейшей передаче детей приемным родителям.

— Вы не должны разговаривать с нами, словно являетесь верховным судьей. — Кажется, Прим разъярилась не на шутку. — Мы не собирались похищать детей или удерживать при себе силой. Что касается меня, то мне давно пора хорошенько отдохнуть от детского визга, шума и гама.

Бренда опять что-то записала. Я смогла разглядеть лишь жирный восклицательный знак в конце строки.

— В таком случае, мисс Ярдли, мы постараемся все сделать быстро. Я хотела бы увидеть детей прямо сейчас.

Уилл вошел в комнату нахмурившись.

— Вы оторвали меня от самого интересного. Мужик с автоматом ворвался в дом и искрошил всех чертовых гангстеров. — Уилл направил на нас палец и осыпал градом воображаемых пуль. — Два мужика сбежали от главного гангстера, переодевшись в женское платье. Они видели, как он расправлялся с врагами в гараже. Кровавый маньяк устроил настоящую бойню…

Бренда назидательно подняла пухлую руку.

— Существует строгое правило: детям запрещено смотреть телевизор после семи. Они не должны смотреть подобные фильмы.

— Мне показалось, что это комедия… — начала было я.

— Это мой дом. Только я устанавливаю здесь правила, — одновременно со мной произнесла Прим.

— Плевать. Я буду смотреть все, что захочу, — перебил ее Уилл.

— Ты не должен так говорить. — Бренда строго посмотрела на Уилла. — Маленький разбойник, немедленно извинись перед этими двумя женщинами!

— Это нечестно! — закричал Уилл. — Почему я должен извиняться? Сегодня утром она, — Уилл указал пальцем на Прим и хитро ухмыльнулся, — уронила себе на ногу ведро с углем. Она выругалась в моем присутствии, а это гораздо хуже.

Одутловатое лицо Бренды покрылось пятнами. Она схватила тетрадь и энергично заскрипела ручкой. Я поймала взгляд Прим, и мы обе рассмеялись. Бренда подняла на минуту голову, сделала глубокий вдох и стала писать с удвоенной скоростью.

— Нет, нет, нет! — всхлипывала Френки, прижимаясь ко мне. — Ненавижу ее! Я ни за что не пойду к ней.

— Но, милая, она желает окружить вас теплом и заботой. Вы все будете вместе.

— А я не хочу жить с Уиллом. Мне нравится жить с тобой.

— И мне нравится жить с тобой. Ты сможешь приходить ко мне, когда захочешь.

— Каждый день?

— Поначалу у тебя не получится приходить ко мне слишком часто. Тебе предстоит узнать получше мистера и миссис Виннакотт, научиться ладить с ними.

— Я хочу остаться здесь. — Губы Френки задрожали. Она умоляюще смотрела на меня, едва сдерживая слезы.

Не буду утверждать, что предложение отдать детей на воспитание Свитену и Берил привело меня в восторг. Очевидно, для Бренды подобное развитие событий казалось подарком судьбы. Она испытывала глубокое почтение к служителям церкви и была уверена, что священник и его жена станут образцовыми приемными родителями. Прим и я пытались убедить ее в обратном. Мы настаивали на том, что дом священника не самое подходящее место для воспитания детей, особенно таких своенравных, как Рокеры. Но Бренда лишь угрюмо отмалчивалась и без устали строчила в тетради. Неприятный осадок усилился с появлением Бальтазара. Пес схватил синий плащ Бренды и потащил к себе в логово. Попытки вырвать плащ из его пасти не приносили результата. Наконец Прим пришлось силой разжать собаке челюсти.

Прим, Бар, я и четверо детей медленно плелись в сторону жилища Виннакоттов. Хлоя и Бальтазар носились взад-вперед по тропинке. В месте, где пересекались две тропы, собаки покинули нас и помчались в сторону Гилдерой Холла.

— Побежали в логово дьявола, — пробормотала Прим. — Старик Амброуз — сущий сатана.

— Никогда не могла понять, почему Амброуза так ненавидят, — сказала Бар. — Я встречала его несколько раз. Гай приглашал меня в Холл на вечерний чай. Амброуз произвел самое лучшее впечатление.

Прим рассмеялась.

— Несколько дней назад я слышала в магазине, как миссис Крич сообщила миссис Хоппер, что Амброуз — тайный трансвестит. Когда миссис Хоппер с недоумением спросила, что такое трансвестит, миссис Крич пояснила, что трансвеститом называют мужчину, который испытывает нездоровое возбуждение, одеваясь в женскую одежду. Я делала над собой невероятные усилия, чтобы сохранять серьезное выражение лица. Миссис Хоппер так ничего и не поняла. Ей казалось странным, что мужчина может испытывать возбуждение, натягивая на себя шелковые панталоны с кружевами и платье…

— К нам в школу приезжал театр. Один актер был одет в женское платье. Он был этим самым… тран… трансвитом? — Френки слушала Прим разинув рот.

— Не спектакль, а дерьмо! — с чувством произнес Уилл и смачно сплюнул.

Остаток пути мы дружно объясняли Френки, что такое театр, и выговаривали Уиллу за плохое поведение. Впереди показался дом священника. Свитен стоял на крыльце и напряженно вглядывался вдаль.

— Они уже здесь, Берил! — закричал он.

Берил немедленно выбежала из дома. Даже издалека было заметно, насколько она изменилась. Исчез седой пучок на голове, покрашенные в приятный каштановый цвет волосы были связаны сзади в хвост. На ней было темно-красное платье, без сомнения, абсолютно новое. Берил вышла нам навстречу.

— Здравствуйте, мои дорогие. — Берил улыбалась. Я обратила внимание на то, что она очень взволнована. — Заходите в дом. Заходите, пожалуйста.

Мы вошли в холл. Изменения коснулись не только внешнего вида Берил, но и обстановки. Холл уже не был таким мрачным, как прежде. Он был украшен яркими восточными коврами и букетами цветов. Прим по очереди представила детей. Свитен и Берил широко улыбались, но дети не обращали внимания на улыбки. Титч уткнулась лицом мне в грудь, а Рут и Френки глазели по сторонам. Уилл сосредоточенно ковырялся в носу. Прим схватила его за руку.

— Надеюсь, вам здесь понравилось? — спросила Берил.

— Нет, — ответила Френки.

— А у вас есть цветной телевизор? — спросил Уилл.

— Несколько темновато, — сказала Рут, разглядывая мебель из эбенового дерева и лакированную дубовую лестницу.

— Да, — согласилась Берил. — Ты права. Здесь действительно темно. Молодец, сразу заметила, что у нас не в порядке. Мы заново все покрасим. Какой цвет ты предпочитаешь?

— Розовый! — закричала Френки.

— Думаю, что белый подойдет лучше всего, — задумчиво ответила Рут.

— Договорились. Свитен, звони малярам, пусть перекрасят холл в белый цвет уже сегодня!

— А я хочу розовый, — Френки упрямо выпятила нижнюю губу.

Берил мягко улыбнулась.

— Давай выкрасим в розовый цвет твою спальню. Твоя комната наверху. А Рут мы разместим рядом, чтобы тебе не было одиноко.

— У меня будет собственная комната? Я буду спать одна?

— Да. В твою комнату нужно будет повесить новые шторы. Надеюсь, ты поможешь их выбрать?

— Помогу, — согласилась Френки.

— А цветной телевизор? — настаивал Уилл.

— У нас его пока нет. Свитен, мы должны немедленно купить телевизор. Может, тебе стоит проехаться в Торчестер?

— Не надо торопиться, — вмешалась Прим. — Вы можете забрать тот, который привез доктор Гилдкрист, ведь Эдвард покупал телевизор для детей.

— У вас будет общая детская комната для игр. Мы поставим телевизор туда, — продолжила Берил. — Когда-то комната служила Свитену кабинетом, но он готов ее уступить вам. Правда, Свитен? Кстати, это самая теплая комната в доме. — Свитен открыл было рот, чтобы возразить, но Берил не дала ему вымолвить и слова. — Как насчет ленча? Идите в ванную и хорошенько вымойте руки. Я приготовила сосиски, бобы и грибы. Вы любите такую еду?

— А я хочу жареной картошки и ненавижу мыть руки! — завопил Уилл и опять засунул палец в нос.

— Жареной картошки? Конечно, мы приготовим ее на ужин. Но Свитен настаивает на том, чтобы дети вымыли руки. И еще он не любит, когда мальчики ковыряются в носу. Свитен очень строгий, он полагает, что это вредная привычка.

Уилл с удивлением уставился на Свитена. Свитен смущенно отвел глаза.

— Что ж, нам пора идти. — Я подумала, что посторонние зрители мешают детям освоиться в доме. — Возьмите Титч, — я передала малышку на руки Берил. — Она умеет ходить, но постоянно просится на руки. После ленча ей следует вздремнуть.

Берил прижала девочку к груди. Титч всхлипнула и наморщила личико, собираясь заплакать.

— Не плачь, малышка, — Берил нежно погладила девочку по голове. — Тетя Берил будет очень тебя любить. Не плачь, не плачь, девочка. — Неожиданно Титч улыбнулась. Берил посмотрела на Свитена. Ее лицо покраснело от нахлынувших эмоций, по щекам покатились крупные слезы.

Свитен беззвучно бормотал молитву и тер покрасневшие глаза рукавом.

— А я хочу мороженого и кока-колы, — заявил Уилл. Он сообразил, что сейчас любая, даже самая невероятная просьба будет исполнена.

Глава 36

— Да ты действительно талантлива, Фредерика! — сказала леди Фриск, внимательно разглядывая портрет. — Тебе удалось передать… серьезность, которая является основной чертой моего характера. Некоторые называют это чувством собственного достоинства, некоторые считают, что это гордость.

К леди Фриск вернулась былая уверенность. Я взглянула на холст. Изображенное на нем стало привычным, как собственное отражение в зеркале. Холодное высокомерие взгляда странным образом сочеталось с уязвимостью рта. Портрет леди Фриск я считала лучшей своей работой. Впервые я не позволила заказчику выдвигать условия. Рука с кистью двигалась свободно и уверенно.

— Да, — пробормотала леди Фриск, — очень реалистичный портрет, но сколько в этом облике поэзии! Сэр Освальд часто называл меня поэтической натурой…

— Очень рада, что портрет вам понравился.

— Только мой нос, дорогая, нос все-таки длинноват. Я обязательно буду рекомендовать тебя своим друзьям. На следующей неделе я уезжаю — старая подруга пригласила меня на свадьбу сына. Лорд Персиваль Бирс женится, — леди Фриск понизила голос до шепота, — на компаньонке своей матери. Мезальянс, безусловно, но его мать, герцогиня, безмерно счастлива. Лорд Персиваль славится необузданным нравом. Молодая жена — говоря по правде, не совсем молодая, ей чуть больше тридцати — поможет обуздать его порывы, справиться с порочными наклонностями. Герцогиня души не чает в Веронике. Вероника — так зовут невесту. Девушка абсолютно ничем не примечательна. Она бесцветная, словно серая мышка, типичная представительница среднего класса. Но герцогиня так натерпелась от покойного герцога и непослушного сына, что готова на все ради мира и спокойствия в доме. Я предложу герцогине твои услуги. Ты нарисуешь портрет невесты.

— Спасибо.

— Конечно, после этого шедевра, — леди Фриск махнула рукой в сторону портрета, — тебе будет скучно рисовать обычные портреты, но ты ведь должна зарабатывать на хлеб, дорогая.

— Завтра ты последний раз придешь сюда, — сказал Вер. — Ты замечательно справилась с работой. — Мы случайно встретились в коридоре. Леди Фриск уже отправилась домой. — Знаешь, меня всегда удивляло, насколько проницательными могут быть женщины. Ты сумела отразить ее хрупкость, разглядеть душевность в этой ужасной женщине. Только вглядываясь в портрет, я понял, что таится у нее внутри, под внешней грубой оболочкой.

— Ты мне льстишь.

— Я всегда говорю то, что думаю, совершенно не умею делать комплименты. Из меня получился бы плохой льстец.

— Но ты проявляешь чудеса дипломатии в течение последних двух недель.

— Слава Богу, теперь мне не придется этого делать, а отец перестанет прятаться, сможет выйти из укрытия.

— Иными словами, он не так уж плохо себя чувствует? Подагра не мучает его?

— Мы решили, что будет лучше, если я стану исполнять роль хозяина, пока леди Фриск находится в особняке. Отца ужасно раздражает ее манера поведения, ее привычка всеми командовать. Не стоит ему волноваться лишний раз. Еще один инсульт убьет его.

— Ему повезло — ты вернулся и стал заботиться о нем.

Вер хмуро уставился в пол.

— Чувствую, что задолжал отцу, задолжал немало, — вымолвил Вер.

Я поняла, что его до сих пор терзает чувство вины за побег с любовницей отца.

— Что нового у тебя? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Защитники природы приезжают на днях. Их обещание относительно гранта остается в силе. Я нашел заросли диких орхидей в долине. Цветы не очень красивы, но это очень редкий вид. На следующей неделе мы начнем косить траву на нижних лугах, а через месяц вспашем землю и засадим редкими овощами. Я успел заключить договора еще с двумя владельцами ресторанов в Лондоне и с одним ресторатором из Дартмута.

— Да… Вер, — я сомневалась, стоит ли продолжать, — полагаешь, садоводство и огородничество позволят содержать особняк? Конечно, это не мое дело, но ты уверен, что сможешь заработать достаточно, выращивая экзотические фрукты и овощи? — Мои щеки горели. — Ты подумал о расходах на горючее, удобрения, воду; о бесконечных счетах, накладных, налогах и страховке? Тебе ведь придется кормить трех человек, даже четырех, включая мисс Глим. Интересно, грант, на который ты рассчитываешь, сможет покрыть все расходы? Только не сердись на меня. Мне не хочется, чтобы ты в конце концов разочаровался. Я хорошо знаю, каково это — увлечься и броситься в бурлящий поток сломя голову. В эти минуты отрезвляющий голос разума совершенно не слышен.

— Да… — протянул Вер, глядя на меня как-то странно. — Увлечься легко, — теперь он смотрел мимо меня и, кажется, думал о своем. — Вот что удивительно: ты почти забываешь о том, что случилось давно, но тревожные видения вдруг настигают тебя в самый неподходящий момент.

Я вспомнила, как чувствовала себя в первые дни после того, как оставила Алекса. Тогда воспоминания об умершей матери ни на секунду не покидали меня. Мысли о ней сплетались в тесный клубок с воспоминаниями о перекошенном от боли лицом бывшего жениха. Мучительное чувство вины не давало покоя.

— Ее величество леди Фриск заказала крабовое суфле к завтрашнему ленчу, — мисс Глим появилась в коридоре и прервала наш разговор. В руках она держала лист с распоряжениями. — Леди Фриск приказала ни в коем случае не использовать яйца. Но как можно приготовить суфле без яиц?

— Не обращайте внимания. Делайте все, как обычно, — сказала я. — Леди Фриск все равно ничего не заметит.

— Она заявила, что крабы должны быть свежими, а не консервированными, — продолжала мисс Глим. — Продавец рыбы не появится у нас до следующего вторника.

— Используйте консервированные. Леди Фриск не ощутит разницу. Мне так жаль, мы практически перевернули дом вверх ногами. — Я обернулась, ища поддержки у Вера, но он уже ушел.

Я не решалась проведать детей целых три дня. Френки, завидев меня, выскочила на крыльцо, кубарем скатилась по ступенькам и бросилась мне на шею. Она очень изменилась с тех пор, как мы не виделись: волосы были коротко подстрижены, поэтому лицо казалось круглее и симпатичнее. Френки была одета в полосатый джерси и плиссированную клетчатую юбку. От нее веяло чистотой и свежестью. Но мне почему-то стало грустно, когда я вспоминала милую замарашку, какой Френки была совсем недавно.

— А я думала, что ты уже не придешь. Я даже собралась убежать.

— Очень хорошо, что ты не сбежала. Мистер и миссис Виннакотт очень бы расстроились.

— Они больше любят Титч и Рут.

— Наберись терпения. Им необходимо время, чтобы узнать тебя получше.

— А я хочу жить с тобой.

— О, милая! Я ведь не замужем. У меня нет ни своей крыши над головой, ни копейки денег.

— Ты можешь выйти замуж за мистера Гилдкриста. Он такой милый!

— Он очень милый, но, увы, не хочет жениться на мне.

— Я найду тебе жениха, найду тебе богатея.

— Спасибо, а пока давай оставим все как есть. Ты не покажешь мне свою комнату? Мне не терпится ее увидеть.

Свитен открыл дверь. Он осунулся и похудел, его лицо стало серым.

— Не ожидал такого, — пробурчал он, когда я спросила, как он поживает.

Свитен проводил меня в кухню. Он сутулился и прихрамывал, как дряхлый старик. Берил выглядела не менее уставшей, чем Свитен: растрепанные волосы, пуговицы на кардигане попали не в свои петли. Но, несмотря ни на что, было очевидно: Берил счастлива. Рут стояла в кухне и размешивала что-то в миске.

— Здравствуй, — сказала она, увидев меня, и застенчиво улыбнулась, затем нахмурилась и вернулась к стряпне.

Титч сидела за маленьким столиком и возилась с двумя деревянными игрушками.

— Фледи! — радостно завопила она и протянула ко мне ручонки.

Я прижала ее к себе. От девочки пахло детской присыпкой. Личико было чистым, а волосики аккуратно причесаны. Розовое платье было украшено фигурками прыгающих кроликов. Трусики, натянутые поверх пеленки, были белоснежными. Черные кожаные туфельки туго сидели на пухлой ножке.

— Ты такая красавица! — Я поцеловала девочку. — Покажи мне свои игрушки.

Титч протянула деревянную корову.

— Му-му, — произнесла она и стала стучать лошадкой по столику.

Изящный детский столик был нежно-голубого цвета, с яркими рисунками утят. Стульчик, на котором Титч сидела, был раскрашен так же.

— Очень хорошо, что ты зашла именно сейчас, — произнесла Берил. В ее голосе слышались гордость и удовольствие. — Хелен уже пора вздремнуть. Думаю, тебе будет интересно увидеть ее комнату.

— Хелен? О да, конечно. — Я позабыла, что на самом деле девочку звали Хелен. — Спасибо. Мне очень интересно.

— Пойдем, сначала я покажу тебе свою комнату! — Френки потянула меня за юбку. — Тетя Берил сшила шторы, а на них нарисованы коты, толстые, как Макавити.

Берил пристально на нас посмотрела.

— А что ты делаешь, Рут? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Волшебное печенье, — Рут кивнула, указывая на содержимое миски.

Ее черные блестящие волосы были заплетены сзади в косичку. Новая прическа была девочке к лицу. На Рут, как и на остальных детях, была новая одежда.

Я вместе с Френки поднялась наверх. Ее комната оказалась небольшой, но солнечной, из окна открывался прекрасный вид на долину.

— Очень мило, — сказала я.

Мое внимание привлекло постельное белье. Простыни и пододеяльник были с рисунками добродушных, улыбчивых медведей. На прикроватном столике стояла лампа с красным пятнистым абажуром, похожая на гриб-мухомор. Под лампой лежала толстая книга с картинками о приключениях Маленького Серого Кролика. В детстве я мечтала о подобной обстановке. Я бы с удовольствием променяла элегантную мебель lit à la polonaise и простую викторианскую вышивку на веселых медведей.

— Посмотри, какой у меня плащ! — Френки распахнула дверцу шкафа и вытащила плащ из плотной шерстяной ткани в красную полоску. — Плащ совершенно новый. Все новое. Тетя Берил и дядя Свитен повезли нас в Торчестер в огромный магазин. Там мы купили все эти вещи. А затем мы отправились в парикмахерскую и книжный магазин. После того как мы все купили, тетя Берил угостила нас чаем с пирожными в кафе.

— Вижу, что вы повеселились на славу.

— Нам было бы весело, если бы не Уилл. Он наговорил дерзостей официантке. Тетя Берил долго извинялась. Она объяснила, что мы сироты и еще не научились себя вести как следует. После этих слов Рут заплакала. Тогда и мне стало грустно, а Титч стала всхлипывать. Уилл убежал. Дядя Свитен с трудом нашел его.

— Бедный дядя Свитен!

— По дороге домой дядя Свитен отругал Уилла, а тот в ответ лягнул его ногой, поэтому Уилла отправили раньше в постель. Уилл вылез из окна, но не удержался, упал на землю и разбил голову до крови. Тетя Берил вызвала доктора Гилдкриста. Доктор наложил Уиллу на голову швы. Уилл плакал от боли. Я тоже плакала, мне было его очень жалко. Дядя Свитен сказал непонятные слова, что-то о тяжком испытании, которое свалилось ему на голову. Не понимаю, что он имел в виду…

— Могло быть и хуже, — сказала я, обращаясь к Бар и Прим. Мы втроем собрались в экзотической кухне в доме Бар и уже готовы были приступить к ужину. — Снимаю перед ними шляпу. Свитен так мягок с ними и терпелив! Берил, кажется, искренне полюбила их. Вы теперь не узнаете ее, она просто преобразилась. Я пришла в восторг, когда увидела спальню Титч. В комнате не хватает места — все заставлено разнообразными игрушками и музыкальными шкатулками. В углу стоит аккуратная кроватка. На полотенцах вышито слово «Хелен». Как жаль, что Титч быстро растет и кроватка вскоре станет ей мала.

Прим осторожно поднесла к губам ложку супа с хреном.

— Уф! — она стала хлопать ладонью по губам. — Бар, дорогая, очень вкусно, но слишком остро.

— Я экспериментирую с овощами, — сказала Бар. — В следующий раз добавлю в суп больше картофеля.

Я последовала примеру Прим и проглотила ложку горячего густого варева. Глаза немедленно наполнились слезами. Казалось, что во рту разожги огонь.

— Берил на руках отнесла Титч в комнату и уложила спать.

Я больше всех не хотела, чтобы именно Виннакотты усыновили детей, но вынуждена признать: я была растрогана, увидев, как нежно Берил целует Титч, как ласково разговаривает с ней, с каким удовольствием играет. Титч кажется абсолютно довольной. Малышка спокойно, без капризов и возражений, заснула. Я не удержалась от похвалы, сказала, что меня восхищает то, как Берил справляется с детьми. На это она ответила, что почитает за честь ухаживать за детьми, кроме того, забота о малышах доставляет ей удовольствие.

— Неужели ей доставляет удовольствие заботиться об Уилле? — недоверчиво покачала головой Прим.

— Я спросила, как ей удается найти общий язык с мальчиком. Берил сказала, что Уиллу необходимы любовь и твердая рука. Уилл не относится к ней с уважением, а Свитен слишком мягок, чтобы справиться с ним. Меня изумило то, что Берил так рассудительна. Только сейчас я поняла, как была к ней несправедлива. Я предложила обратиться за помощью к Веру. Берил сказала, что Вер уже заходил навестить детей. Вер пообещал, что как-нибудь возьмет Уилла с собой на реку и научит ловить рыбу.

— Как мило! — лицо Бар порозовело. Свет свечей отражался от слез на пухлых щеках. — Вер — идеальный мужчина. Именно таким я представляю Зигфрида[76]: высокий, красивый, сдержанный, умный и, безусловно, интересующийся многим. Большинство мужчин слишком глупы, их ничего не интересует, кроме машин и футбола. Я могу легко представить, как Вер сражается с гигантскими змеями или пробивается сквозь пламя. Хотела бы я стать его Брунгильдой!

— Кажется, история Зигфрида закончилась не слишком весело. — Прим нащупала в сумке носовой платок и промокнула глаза. — Не думаю, что тебе захотелось бы оказаться в погребальном костре героя.

— Берил сказала, что Вер пожертвовал немалую сумму на покупку одежды и игрушек детям. Очень благородно с его стороны, но меня не оставляет мысль: как он все-таки собирается зарабатывать на жизнь? Спаржа слишком ненадежный источник дохода. Я пыталась предостеречь его, но Вер не стал слушать. Впрочем, я не удивляюсь. Он поступал так всегда.

Прим фыркнула, как лошадь.

— Простите, это суп. Я сама попытаюсь поговорить с Вером, если представится возможность. Хотя я буду занята в ближайшее время. Мисс Бриссел, администратор в клинике Эдварда, уволилась. Ее возмутило то, как я реорганизовала систему учета документации. Тем не менее настаиваю: моя система гораздо проще в использовании, чем ее. Эдвард предложил мне какое-то время поработать администратором. Он собирается открыть бесплатный диспансер и детскую клинику. Должна признаться, работа доставляет мне огромное удовольствие.

— Прим, ты молодчина! — Бар захлопала в ладоши, затем не сдержалась и несколько раз чихнула. — У тебя все получится. Я терпеть не могу мисс Бриссел. Даже если у вас в животе торчит нож, а в голове зияет открытая рана величиной с блюдце, мисс Бриссел ни за что не поверит, что вам срочно нужна медицинская помощь.

— Завидую тебе, — пробормотала я и откинулась на спинку кресла. Бар забрала у меня тарелку с супом. Я часто дышала, пытаясь охладить обожженный рот. — Так как я закончила портрет леди Фриск, мне нужно снова искать работу. Не думаю, что уже готова вернуться в Лондон. По крайней мере, не собираюсь возвращаться, пока не буду уверена, что с детьми все в порядке.

— Даже не думай об этом, не смей уезжать. Мы будем так по тебе скучать! — сказала Бар и принесла блюдо с содержимым странного вида. — Не волнуйтесь, — улыбнулась она, заметив наше смущение. — Это грибы. Налетайте, девочки. Не скромничайте, хватит на всех…

Возвращение в Лондон стояло в моих планах последним пунктом. Прим перечислила деньги, причитающиеся мне за работу, на свой счет в банке. Таким образом я могла получать наличные у нее по мере необходимости. Я питалась очень скромно и не нуждалась в новых вещах. Мне не нужно было тратить деньги на транспорт — по деревне я передвигалась исключительно пешком, правда, иногда Прим катала меня на своем автомобиле. У меня были книги, а количество иждивенцев на шее сократилось до кота и собаки. Я чувствовала себя почти богатой.

Пытаясь занять себя во время вынужденного простоя, я купила краску для стен и затеяла небольшой ремонт в коттедже. Мне удалось подобрать цвета, которые соответствовали изначальным. Прим любезно одолжила мне швейную машинку. Я починила обшивку дивана и кресел, зашила шторы. Дасти полностью перестелил крышу и по указанию Вера привел в порядок рамы на окнах, дверные петли, а также заложил отверстия в стенах кирпичами. Я посеяла еще овощей, очистив площадку между мостиком и дверью от сорняков, и высадила вдоль тропинки кусты роз с поэтическим названием «Souvenir de la Malmaison». Приятный пожилой джентльмен, владелец питомника в Падвелле, подарил мне саженец яблони и кустик крыжовника. Я отдавала себе отчет в том, что к тому времени, когда яблоня начнет плодоносить, уже не буду жить в Падвелле, но меня согревала мысль, что будущие жильцы Заброшенного Коттеджа станут вспоминать меня с благодарностью. Вместо плюща и ежевики, которые густо разрослись напротив входной двери, я посадила еще один сорт роз под названием «Phyllis Bide». Копая землю под окном, я обнаружила небольшой бронзовый бюст Наполеона. Я сделала вывод, что великий полководец когда-то по неосторожности выпал из окна. Я отмыла бюст и поставила его на книжную полку.

Лемми оказал мне неоценимую помощь. Он был невероятно силен, вынослив и любил возиться в земле. Кроме того, у Лемми был острый взгляд, он несколько раз показывал мне растения, которые я по невнимательности или недомыслию собиралась выкорчевать, принимая их за дикую поросль. Мы разрыхлили землю вокруг них и обрезали лишние ветви. Растения немедленно пустили новые побеги. То, что я принимала за связку деревянных прутьев, оказалось беседкой из стеблей вьющихся роз, которую Лемми восстановил по моей просьбе. Он сплетал стебли с поразительной ловкостью, он чувствовал, как наилучшим образом использовать естественные изгибы ветвей. Я дала Лемми молоток и гвозди, но он с презрением отбросил инструменты. Лемми использовал гибкие ивовые прутья, чтобы скрепить жесткие розовые стебли.

Когда я показала ему бельведер, Лемми запрокинул голову и завопил от восторга. За несколько дней Лемми оторвал все старые доски, обнажил основание и полностью все переделал. Он останавливался лишь для того, чтобы поесть.

Я с удивлением наблюдала, как Лемми ворочает огромные бревна.

— Лемми, у тебя, должно быть, огромный опыт строительных работ. Ты так лихо со всем справляешься!

— Лемми построил себе дом. Лемми так всему и научился.

— Где находится твой дом? — Лемми махнул рукой в сторону холма, который возвышался на том берегу реки. — Ты покажешь мне?

Лемми продолжал молча работать. Я пришла к выводу, что он или не расслышал, или не понял меня. Так и не дождавшись ответа, я установила мольберт на лужайке и стала делать наброски тростниковой крыши. Мне хотелось запечатлеть на память коттедж, реку, сад, долину. Я уже завела альбом, в который успела зарисовать фрагменты интерьера. Между страницами альбома я клала засушенные цветы из сада. Пройдут годы, я буду находиться вдалеке от этих мест, окруженная другими людьми. Как здорово будет раскрыть альбом и вновь окунуться в волшебный мир, где я была так счастлива.

Естественно, мне хотелось оставаться в Падвелле как можно дольше. Вне всякого сомнения, Виола разрешит мне занимать коттедж столько, сколько я захочу. Но на что я буду жить? Теперь, когда Алекс обручился с Зарой Дракс-Идс, будет справедливо потребовать у него свою часть за дом на Мелбори-стрит, который мы купили вместе. Кроме того, на нашем общем счету лежало несколько тысяч фунтов, которые принадлежали мне. Разумное ведение хозяйства поможет мне продержаться на плаву некоторое время. Мне доставляло удовольствие рисовать обстановку в доме и замечательные пейзажи, но я прекрасно понимала, что в финансовом плане эта работа не сулит больших дивидендов. Мне придется вновь заняться портретами и проводить время в компании с людьми, которые могут быть мне не очень приятны, но которые достаточно богаты, чтобы заплатить мне за работу.

— Лемми покажет свой дом. У тебя такие красивые волосы, — сказал Лемми, неслышно подкравшись сзади. — На солнце волосы горят, как костер. — Лемми прикоснулся к моим волосам и стал клацать зубами, словно собирался меня укусить. — Пойдем, если ты не передумала.

Как только какая-то мысль приходила Лемми в голову, он немедленно приступал к ее осуществлению. Небо нахмурилось, начал накрапывать дождик. Я собиралась укрыться в доме, но Лемми, не обращая внимания на непогоду, уже резво топал вниз по тропе. Мне пришлось бежать, чтобы не отстать. Вскоре мы вышли на берег реки. Я задыхалась от быстрой ходьбы. Лемми взобрался на валун, перепрыгнул на другой и так, по камням, перебрался на противоположный берег. Увидев, что я все еще не решаюсь последовать его примеру, Лемми вернулся, протянул руку и буквально перетащил меня через реку.

Дорога, которой вел меня Лемми, вилась между деревьями. Через несколько ярдов тропа резко пошла вверх. Мне пришлось цепляться за толстые корни, чтобы не съехать по скользкому склону вниз. Вскоре дорогу перегородил ручей. Ноги вязли в мокрой глине. Я совершенно выбилась из сил. Лемми удивительно ловко карабкался вверх. Я видела лишь его босые грязные ноги.

— Подожди, не торопись! — завопила я, но он, кажется, не обратил внимания на мой крик.

Я исцарапала руки о колючие ветки, ноги налились усталостью. В придачу ко всему камень, который столкнул Лемми, больно ударил меня по голове. Я решила повернуть назад. Когда я посмотрела вниз, то пришла в ужас — подо мной зияла бездна, реки не было видно за деревьями. Выше виднелась более или менее пологая площадка. Я могла взобраться туда лишь вопреки закону притяжения. Земля под моей тяжестью стала осыпаться. С ужасом я почувствовала, как камень, на который опиралась правая нога, зашевелился. Перед глазами поплыли круги, голова закружилась.

— Помогите! — отчаянно крикнула я.

Пчела с жужжанием приземлилась мне на лоб и стала ползать по лицу. У меня не было шансов спастись. Еще немного — и я свалюсь вниз и разобьюсь об острые камни. Я закрыла глаза и приготовилась умереть. Мысленно я обращалась к Богу, просила его простить меня за все прегрешения и позаботиться о дяде Сиде, Френки и Макавити. Я надеялась, что все произойдет быстро, я не буду мучиться.

Внезапно над головой раздался лай. Низкий голос произнес:

— Успокойся. Держись крепче.

Я хотела объяснить, что не в силах держаться крепче, но страх лишил меня голоса. События прошлого стали проноситься перед глазами, как кадры киноленты. Так мало кадров, я еще слишком молода, чтобы умереть. Кто-то крепко схватил меня за руки. Еще миг — и я взлетела над пропастью, а затем приземлилась на спину. Что-то влажное коснулось подбородка — это Хлоя энергично вылизывала мне лицо.

Глава 37

— Ты в безопасности. Можешь не волноваться.

Мне никак не удавалось прийти в себя. Окружающие деревья плыли перед глазами, во рту стоял металлический привкус, по губам текла кровь. Только сейчас я поняла, что человек, который склонился надо мной, — это не Лемми, а Вер. Он был очень сердит.

— Что, черт побери, ты здесь делаешь? Ты ведь могла погибнуть! — Вер сунул мне в лицо что-то белое. — Ты поцарапала нос. Прости. Я должен был вытащить тебя как можно быстрее. Я не смог сделать это более аккуратно. Зачем вообще ты полезла на этот откос?

— Не ожидала, что придется взбираться так высоко, — сказала я, с трудом отдышавшись.

Хлоя продолжала вылизывать мое лицо. Я отвернула голову и прикрыла лицо руками. Мы находились на самой вершине холма. Пьянящее ощущение жизни переполняло меня. Колени дрожали. Я села.

— Ты могла сорваться вниз и погибнуть, — снова упрекнул меня Вер. — Неподалеку есть хорошая дорога. Что заставило тебя карабкаться по почти отвесной стене?

Из ранки на носу снова потекла кровь.

— Можно я снова воспользуюсь твоим платком? — спросила я с дрожью в голосе.

— Да, конечно. — Вер казался встревоженным. — Успокойся, — он обнял меня за плечи, — все уже позади. Я больше не буду ворчать.

Вер похлопывал меня по плечу — так жокей на ипподроме успокаивает испуганную лошадь. К своему удивлению, я обнаружила, что прикосновения Вера доставляют мне удовольствие.

— Я шла за Лемми, а когда поняла, что не могу его догнать, было уже слишком поздно. Я успела позабыть, как сильно боюсь высоты. Кажется, я снова попала в дурацкую ситуацию.

— Не думаю, что эту ситуацию можно назвать дурацкой, скорее, опасной. Я сам много раз попадал в подобные ситуации. Ты уже пришла в себя, сможешь встать?

У меня еще кружилась голова, но с каждой минутой становилось все лучше. Я сделала глубокий вдох. Если не брать в расчет расцарапанный нос, то я уже чувствовала себя вполне сносно.

— Попытаюсь, — ответила я. — Мне повезло, что ты оказался рядом.

Мысль о том, что могло бы произойти, заставила меня вздрогнуть.

— Не желаешь пройтись со мной и посмотреть руины аббатства? С тех пор как я вернулся домой, было все недосуг. Знаю, что это зрелище не из приятных.

Мы по лесной тропе направились в сторону Споукбендерского аббатства. Солнце выглянуло из-за туч. Капли росы сверкали на траве, как драгоценные камни. Птицы звонко щебетали. Где-то, невидимая за густой листвой, куковала кукушка.

— Как прекрасно! — воскликнула я.

Нос уже перестал кровоточить. Меня переполняло чувство восторга: как здорово жить!

— Посмотри! — Вер указал на растение с крохотными алыми цветками, которое росло на опушке. — В Гималаях я видел холмы, сплошь покрытые цветущими рододендронами, ковры из эдельвейсов в Альпах, поля цветущих лилий в Африке, но ничто на свете не сравнится со скромными цветами родины. А вот и Лемми!

Лемми бежал в нашу сторону, высоко размахивая руками и неуклюже выбрасывая ноги.

— Только не ругай его, — попросила я.

— Я и не собирался. В этом нет никакого смысла. Он ведь не понимает, что ты не можешь того, что ему кажется естественным. Привет, Лемми! Ты нашел траву, которая мне нужна?

— Да, конечно. Лемми покажет тебе. Очень редкая трава. — Лемми уставился на меня. — Кровь. Поцарапала нос?

— Ничего страшного. — Нос ужасно болел, но я не хотела, чтобы Лемми, как в прошлый раз, приложил к ране паутину. — А как же твой дом?

— Лемми ничего не забыл. Заходи в гости. — Лемми поклонился и отсалютовал, словно Лоуренс Оливье в роли Ричарда III.

Вер опустил руку на плечо Лемми.

— Выпрями спину, опусти плечи, расслабь руки.

Лемми покорно выполнил все так, как сказал Вер. Теперь его походка почти не отличалась от походки обычного человека. Будь на нем одежда, никто бы не заметил его странностей. Лишь глубокие черные глаза, которые избегали встретить чужой взгляд, могли его выдать.

Руины Споукбендерского аббатства производили гнетущее впечатление. Мы вошли внутрь через массивные дубовые двери, которые выдержали непогоду, нашествия мародеров и вандалов. Дом встретил нас голыми стенами, на которых кое-где еще висели клочья обоев. Дорогие изразцы были сорваны с каминов, окна разбиты. Потолок в гостиной провалился. Прекрасный, семнадцатого века орнамент разбился вдребезги, его осколки лежали на прогнившем паркете. Лемми неотступно следовал за нами. Очевидно, из-за открытого неба над головой он полагал, что находится не в помещении.

— В последнее мое посещение эта комната была еще в сносном состоянии, — сказал Вер, когда мы очутились в трапезной. — Прекрасные фрески украшали стены, а пол был выложен плитами белого и черного мрамора. Стены постепенно разрушались, но комнаты внизу можно было сохранить, — Вер провел рукой по красиво изогнутой бронзовой ручке. — Я мечтал когда-то спасти аббатство. К сожалению, теперь слишком поздно, ничего нельзя вернуть. — Вер глухо застонал. — Нельзя было этого допускать. Это непростительно. Я должен был вернуться гораздо раньше.

— Пойдем домой, — произнес молчавший до этого Лемми.

— Хорошо, давайте уйдем отсюда.

Мы прошли через разграбленную библиотеку и вышли из дома.

— Посмотри на этот лишайник, — Вер опустился на корточки и стал рассматривать ярко-оранжевое пятно. — Знаешь, для того чтобы лишайник образовал круг диаметром десять сантиметров, необходимо не менее ста лет.

Лемми исчез, нырнув в отверстие в стене. Мы последовали за ним. Перед тем как покинуть аббатство, Вер бросил взгляд на оранжерею. Металлический каркас еще был цел, но все до единого стекла были разбиты. За оранжереей находился питомник. Вер тщательно исследовал густые зеленые заросли.

— По крайней мере, питомник можно будет спасти. Придется срезать с деревьев ненужные побеги и выкорчевать поросль. Взгляни на эти сосны. Они чахнут, подавленные дикорастущими сикоморами и бузиной. Хотелось бы выяснить, что это за порода?

— Македонская сосна, — внезапно появился Лемми и вмешался в разговор. — Pinus peuce. Редкое растение. Природный ареал — Западные Балканы. У него цилиндрические, заостренные на концах почки. Растет на склонах гор…

— Ты просто ходячая энциклопедия! — сказал Вер. — Спасибо, ты очень помог.

Нечто похожее на удовольствие промелькнуло на обычно бесстрастном лице Лемми.

— Надеюсь, что восстановление не потребует больших затрат, — сказала я. — Тебе, безусловно, будет необходима материальная помощь. Не забывай и о трудовых затратах.

В отдаленной части питомника, среди зарослей крапивы, где было темно, находилось жилище Лемми. Туда вела лестница: толстые сучья, скрепленные гибкой ивовой лозой. Я последовала за Лемми наверх и просунула голову в узкое отверстие.

— Очень мило! Словно гигантское гнездо.

Жилище представляло собой плетеную из ветвей деревьев корзину. Половину ее покрывала самодельная крыша. Солнечный свет проникал в гнездо между неплотно подогнанными ветвями. Под крышей несколько бревен образовывали подобие кровати. На кровати в беспорядке валялись одеяла и вышитые подушки. Я сразу узнала руку Бар. Рядом с кроватью аккуратной стопкой были сложены книги, покрытые голубой полиэтиленовой пленкой.

Вер вскарабкался вслед за мной.

— Я бы с удовольствием жила здесь, — сказала я. — Слышишь, дерево скрипит, словно корабль. Какая прелесть!

Я указала на яркие цветы шиповника, побеги которого обвивали бревна и тянулись к солнцу.

— Ты безнадежный романтик. Представь, каково находиться здесь под холодным ноябрьским дождем.

Вер с любопытством осмотрел коллекцию костей животных и яиц диких птиц, которую собрал Лемми. Я растрогалась, увидев, что небольшая птица свила гнездо прямо у Лемми над головой. Лемми, казалось, забыл о нашем присутствии. Он уселся на кровать, скрестил ноги и принялся листать книгу. Когда мы стали прощаться, он даже не взглянул в нашу сторону.

Пока мы спускались в долину, шли по заросшей лесной дороге и переходили через реку по узкому навесному мостику, Вер не вымолвил ни слова. Он шел вразвалку, засунув руки в карманы, и о чем-то думал. Я любовалась красотами, которые меня окружали, и представляла, как когда-то по этой пустынной дороге двигались вереницы паломников, скрипели груженые телеги, скакали всадники и важно вышагивали монахи. Хлоя, счастливая тем, что два человека, к которым она была привязана, были вместе, трусила впереди. В зубах она держала корягу и наотрез отказывалась отдать ее мне. В такой приятной компании я могла позволить себе поразмышлять о будущем.

Мне необходимо было найти работу до конца месяца. Придется купить краски и холсты на деньги, которые я заработала, нарисовав портрет леди Фриск. В Торчестере я заприметила небольшое кафе, в котором местные художники-любители выставляли свои работы. Я могла бы сделать несколько эскизов аббатства и выставить их на продажу. Но мне необходим был постоянный источник дохода. Я была согласна на любой физический труд, желательно на свежем воздухе, учитывая прекрасную погоду.

— На следующей неделе, во вторник, мы начинаем косить сено, — голос Вера прервал поток моих мыслей. — Не желаешь помочь? Два фунта в час и питание…

— Знаешь, ты можешь сколотить целое состояние — у тебя неплохо получается читать мысли.

— Это означает, что ты согласна? Отлично! — Вер повернулся и посмотрел на меня. — Похвальная твердость характера для такой деликатной особы. — Я была польщена. Настроение сразу же улучшилось. Вер продолжал смотреть на меня. — Давай зайдем в Гилдерой Холл, — произнес он странным тоном. Я готова была поклясться, что его голос звучал нежно. — Я найду аптечку. Твой нос начинает распухать…

— Спасибо. Принимаю приглашение.

Мы оба замолчали. Настроение упало так же внезапно, как и поднялось. Я представляла, как сейчас выглядит мой нос. Наверняка стал красным и большим, как груша. Мне казалось, что Вер, поглядывая на меня, давится от смеха.

— А что, если отремонтировать оранжерею? Лемми мог бы там жить.

Вер, оказывается, совершенно не думал обо мне.

— Прекрасная идея. Но это, должно быть, дорогое удовольствие.

Вер улыбнулся.

— Мне нравится твоя практичность.

— Доход двадцать фунтов, расходы — девятнадцать фунтов, девятнадцать шиллингов и шесть пенсов. Результат — счастье.

Вер засмеялся.

— Правильно, мисс Счетовод. У меня пока получится отремонтировать лишь одну секцию. Но этого будет достаточно, чтобы у Лемми появилось приличное убежище на зиму. Обещаю, что перед тем как тратить деньги, выясню, захочет ли он спуститься с дерева на землю.

В прихожей в Гилдерой Холле у входной двери стояли два объемных чемодана. Над чемоданами суетился Гай.

— Привет, Вер. Здравствуй, Фредди, — Гай окинул меня холодным взглядом. Было ясно, что он меня не простил. — Хотя скорее до свидания. Я ненадолго уезжаю в Ирландию. Вернусь через пару недель.

— Довольно неожиданно. Очень жаль. — Вер нахмурился. — А как же сенокос?

— Дикон этим займется. Дасти также должен помочь. Надави на Пламроуза, он задолжал ренту.

— Пламроузу никогда не удастся погасить долг, если я стану отрывать его от работы на своей земле и заставлять помогать мне. Дикон не умеет управлять сенокосилкой, а Дасти слишком стар, чтобы учиться. Ты не можешь отложить поездку до тех пор, пока мы не подгоним дела? Я собираюсь продавать скот через три недели. Мне понадобится твоя помощь.

— Фредди тебе обязательно поможет. — Гай снова взглянул на меня и нахмурился. — Что у тебя с носом? Ты подралась с Вером? — спросил он, ехидно ухмыляясь. — Меня пригласили погостить в замке Фитцпатриков. Отказаться было бы невежливо.

— Замок Фитцпатриков в Туллирине? — удивленно спросила я.

— Ты знакома с Фитцпатриками?

— Я знакома с Уной Фитцпатрик много лет. Мы вместе учились в школе искусств.

— А я никак не дождусь встречи с Мойрой, — Гай самодовольно ухмыльнулся.

Мойрой звали младшую сестру Уны, самую младшую и самую красивую в семействе. Ее отличал необузданный, даже дикий нрав, она обожала всякие проделки. В первый день моего пребывания в замке Мойра собрала все ключи от туалетов и ванных комнат и забросила их в ров с водой. В доме находилось двадцать человек гостей. Мы были вынуждены толпиться в бесконечной очереди в одну оставшуюся незапертой уборную.

Тусклый свет в столовой не позволил увидеть мелкие камешки, которые Мойра перемешала с орешками. Несколько гостей выплюнули зубы прямо на тарелку. К счастью, шуткам Мойры скоро пришел конец. Во время ужина она ворвалась в гостиную с ружьем в руках и в балаклаве, которая скрывала лицо. На ее майке было написано крупными буквами «IRA»[77]. Один из гостей, отставной майор, которому удалось выжить во влажных джунглях Бирмы во время Второй мировой, не собирался погибнуть от рук сумасшедшего ирландца. Он подкрался сзади и с размаху ударил горе-террориста бронзовой статуэткой Веллингтона по голове. Мойра свалилась замертво. Перепуганные гости пригоршнями глотали успокоительные таблетки, а доктор, которого срочно вызвали, зашивал кровоточащую рану…

— Уверена, что ты будешь долго вспоминать эту поездку, — сказала я с сарказмом.

— Спасибо, я тоже так думаю.

— Ты была к нему слишком добра. Он этого не заслужил, — сказал Вер, когда машина с Гаем умчалась по извилистой дороге.

Нотка сочувствия в голосе Вера заставила меня заподозрить неладное.

— Если ты полагаешь, что я хоть немного ревную его, то глубоко ошибаешься.

— Рад это слышать.

— Что Гай наговорил тебе?

Вер явно был смущен. Он пробормотал едва слышно:

— Совершенно естественно, что, узнав о Корин, ты… расстроилась.

— Это неправда, — ответила я спокойно, хотя внутри у меня все кипело от злости. — Я решила порвать с Гаем намного раньше, чем познакомилась с Корин. Причина в том… в том, что он лжец. Мне неприятно говорить тебе об этом, ведь он твой брат.

— Хорошо, я верю тебе.

Я едва сдерживала раздражение.

— Думаю, он сказал тебе, что разбил мое сердце. — Я презрительно пожала плечами. — Единственное, что я почувствовала, — так это досаду из-за уязвленного самолюбия. Какое это имеет значение, в конце концов?

Вер посмотрел на меня, раскрыл рот, словно собирался что-то сказать, но передумал. Мы прошли через холл. Я снова увидела портрет матери Вера. Очевидно, Амброуз испытал удовольствие, повесив портреты любовников один напротив другого, ведь смерть разлучила их навсегда. Глаза полковника Ле Местра казались совершенно живыми.

— О! — воскликнула я. — Как глупо, что я не замечала этого раньше. Конечно же, Лемми!

— Что? — Вер посмотрел на меня так, словно я сошла с ума.

— Взгляни на эти заостренные уши, широкие скулы, высокие изогнутые брови и карие глаза. Как только я взглянула на Лемми, то поняла, что где-то уже видела это лицо. Лемми — Ле Местр, я абсолютно уверена!

За моей спиной раздался хриплый смех. Амброуз ковылял к нам, размахивая костылями. Его лицо выражало злобное удовольствие.

— Умная девочка! — Амброуз костлявыми пальцами схватил меня за руку и крепко сжал. — Почти двадцать лет никто не мог разгадать эту тайну. Насколько же люди ненаблюдательны! Кроме тебя, дорогая. — Амброуз окинул меня леденящим взглядом. — Вер, как тебе нравится новоявленный братец? — Вер ничего не ответил. — Гордость семейства, не правда ли? — Амброуз обнажил в улыбке острые зубы. — Твоя мать утверждала, что носит моего ребенка. Гарри в это время в своем клубе в Лондоне тосковал по родным стенам и проигрывал последние оставшиеся деньги в рулетку. Я всегда полагал, что деньги для нее важнее чувственных удовольствий. Я и не предполагал, что она тайком встречается с Гарри, ведь он лишился крыши над головой и последнего источника дохода.

Как только ребенок появился на свет, я сразу осознал свою ошибку. Новорожденный был точной копией Гарри. Он родился очень слабым. Никто не думал, что он выживет. Никто и не хотел, чтобы он остался в живых. Твоя мать невзлюбила его с первой минуты. Гарри никогда не видел сына. Спустя месяц после рождения ребенка твоя мать собрала одежду получше, меха, прихватила фамильные драгоценности и умчалась в неизвестном направлении. Плод своей запретной любви она оставила на мое попечение. Очень на нее похоже, не находишь? — Амброуз запрокинул голову и засмеялся.

— Отец, если бы ты только слышал, как горьки твои слова! Твой мозг был отравлен годами одиночества, — сказал Вер глухо со страдальческими нотками.

Я поняла, что должна немедленно покинуть Гилдерой Холл — мне не пристало находиться здесь во время семейной ссоры. Однако старик Амброуз крепко держал меня за руку. Его лицо постепенно желтело и наливалось злостью.

— Какое мне дело до тебя? Какое мне дело до твоего мнения? Ты явился сюда подобрать то немногое, что осталось от былой роскоши. Если ты беспокоился обо мне, почему ты уехал и не давал о себе знать? Ни единой весточки в течение долгих двенадцати лет! И разве не ты сбежал с женщиной, которую я безумно любил, которой отдал свое сердце?

Амброуз тяжело навалился на меня. Он наверняка бы упал, если бы я сделала шаг в сторону. Глаза Вера затуманились.

— Знаю, я заслужил твои упреки.

Амброуз снова коротко хохотнул.

— Ты всегда был мягким сентиментальным дурачком. Я не любил ее ни капли. Я не открывал ей ни свое сердце, ни свой кошелек. Она была такой же шлюхой, как и все остальные. Для меня она ничего не значила.

— Не знаю, правда ли то, что ты говоришь, — медленно произнес Вер. — Надеюсь, что правда. Но даже если это так, моему поступку нет оправдания. В нашей семье не привыкли отвечать за свои слова. Меня это угнетает. Пришло время вести себя, как подобает нормальным людям. Пора понять, что такое ответственность.

— Лицемер! Ханжа! Мошенник!

— Отпустите меня, — я попыталась высвободить руку. — Не хочу выслушивать все это.

— О, ты не хочешь это слышать? А я называю вещи своими именами. — Амброуз ехидно ухмыльнулся. — Вероятно, ты уже видишь себя миссис Гилдерой. Мысленно считаешь себя владелицей поместья. Это большая ошибка. Хочу тебе сказать, что этот молодой человек, — Амброуз ткнул пальцем в Вера, — не получит ничего, ни единого пенни. Завтра я собираюсь снова пригласить Винденбанка и переписать завещание в пользу Гая. Вер останется нищим.

— Думаю, что ты сказал достаточно, — Вер побледнел от гнева. — Фредди, прости нас за то, что втянули в семейную склоку. Я провожу тебя домой.

Амброуз отпустил мою руку.

— Когда увидишь того деревенского дурачка, передай ему привет. — Амброуз просто задыхался от накопившейся злости. Я направилась к выходу. Солнечный свет казался особенно ярким после полумрака холла. — Я имел в виду твоего брата, Вер. Все-таки родная кровь.

— Обязательно, — сказал Вер, кажется, даже с некоторым удовольствием. — Ты прав. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы убедить Гая возвратить Споукбендерское аббатство Лемми. Справедливость должна восторжествовать. Мы завладели поместьем бесчестно. Мне всегда было стыдно за это, но зачем было что-то менять? Я ведь думал, что последний Ле Местр умер. Но теперь…

Я стояла на верхней ступеньке лестницы, когда услышала, как Амброуз завизжал:

— Ты идиот!.. — Костыли застучали по полу. — Я не позволю!..

Я повернулась на крик. Лицо Амброуза налилось кровью, он пошатнулся и упал навзничь.

Я помчалась через холл по узкому коридору к телефону, чтобы вызвать скорую помощь. Мои глаза слезились, я с трудом видела, что происходит. Вер наклонился над лежащим отцом. Холодная телефонная трубка обожгла мою щеку.

— Думаю, что это инсульт, — сказала я.

— Не волнуйся, дорогуша, — отозвался оператор. — Высылаю машину немедленно.

Я присела на корточки рядом с Вером. Вер поддерживал голову отца рукой.

— Во всем виновата я. Мне не следовало говорить о Лемми.

Лицо Амброуза казалось необычно умиротворенным. Слюна пенистой струйкой вытекала из полуоткрытого рта. Амброуз начал хрипеть.

— Нет, — возразил Вер, убирая со лба отца прядь волос. — Я разозлился и хотел досадить отцу. Если он умрет, я уеду, уеду навсегда. С моей стороны было большой ошибкой возвратиться сюда. На этот раз я убил его.

— Но Вер, ты нужен здесь, нужен больше, чем когда-либо. Гаю наплевать на поместье. Ты должен был уже это понять.

— О да! — Вер холодно улыбнулся. — Но он сможет продать особняк и жить на проценты.

Больше я не сказала ни слова. Отношения Гая и Вера меня не касались. Мы стояли над лежащим Амброузом, а меня не оставляли мысли о Гае, который бездарно потратит деньги и закончит свои дни банкротом, и Вере, который снова будет скитаться по свету, лишенный надежды когда-либо вернуться в родные места. Я беззвучно молила Бога, чтобы Амброуз остался жив.

Глава 38

Начался сенокос. Солнце ярко светило на голубом безоблачном небе. Сочная трава доходила почти до пояса. Зеленый ковер простирался на многие мили вокруг. Слева травяной ковер окаймляла река. Она величаво несла свои воды. Вдали виднелся Заброшенный Коттедж. Он казался почти игрушечным с такого расстояния. Громыхание допотопного трактора заглушало жужжание насекомых. За рулем сидел Вер. Я не видела его с того дня, как у Амброуза случился приступ.

Вер заметил меня, улыбнулся и спрыгнул на землю. Мотор продолжал тарахтеть вхолостую. Хлоя, проведшая ночь в коттедже вместе со мной, оторвалась от кроличьей норы, которую тщательно вынюхивала, и помчалась к Веру. Дасти и Дикон неуклюже выбрались из трейлера. Дасти небрежно кивнул, Дикон поднял глаза, подмигнул мне и отсалютовал. К счастью, подсохшая корка сегодня утром отвалилась с моего носа, так что теперь ничто не уродовало мое лицо. Совместными усилиями мы отцепили от трактора трейлер и прицепили к нему сенокосилку. Шум мотора заглушал все звуки, разговаривать не представлялось возможным.

Вер снова уселся за руль и направил трактор в зеленое море. Мы последовали за ним с вилами в руках. Запах свежескошенной травы пьянил, как наркотик. Кролики, испуганные шумом, разбегались во все стороны. Поначалу Хлоя пыталась преследовать зверьков, но их обилие сбивало собаку с толку. Над нашими головами порхали разноцветные бабочки. У меня закружилась голова — было очень жарко. Я подумала о тех давно ушедших людях, которые также занимались этой работой, каждое лето, из года в год.

Мои ладони покрылись волдырями, но я уже давно не была той изнеженной горожанкой, которая впадала в панику и поддавалась унынию по любому поводу. Перед тем как отправиться на работу, я позаимствовала у Прим широкополую шляпу, которая предохраняла лицо от загара, а также прихватила ножницы и рулон лейкопластыря. Когда подошло время первого перерыва, я обмотала пластырем обе ладони.

Вер открыл капот трактора и стал возиться с мотором. Дикон, Дасти и я сели в тени огромного дуба и стали пить лимонад. Хлоя положила голову мне на колени. Собаку разморило от жары, ей было лень отмахиваться от мух, которые густо облепили живот. Мужчины сделали себе самокрутки. Тонкие полоски дыма повисли в неподвижном воздухе. Дасти хмыкнул и предложил мне самокрутку. Я отказалась. Дикон закряхтел, морщась, и стал растирать ногу.

— Что с вашей ногой, мистер Дикон? — решила я прервать молчание.

— Я кастрировал теленка, но проклятое животное никак не соглашалось терять самую ценную часть своего тела. — Я успела позабыть грубоватые манеры Дикона. Он ухмыльнулся, обнажив пожелтевшие от никотина зубы. — Эта скотина высоко подпрыгнула и лягнула меня, попала по ноге.

Дикон стал подробно описывать свои ощущения. Я закрыла уши и отвела взгляд. Я любовалась вздымающимися холмами, каменистыми вершинами, волнующейся на ветру травой. Жаркое солнце окрашивало долину в интенсивные цвета.

Вер прервал поток моих мыслей. Он посигналил, и это значило, что перерыв подошел к концу. Мы приступили к работе. Я подхватывала вилами скошенную траву. Вилы мелькали перед моими глазами вверх-вниз, вверх-вниз. За работой я утратила чувство времени. Пот стекал по лицу, заливал глаза. Я вытирала его рукавом. Солнце палило невыносимо. Небо превратилось в раскаленную добела сферу. Краем глаза я заметила, что в нашу сторону движется нечто черное. Я прищурила глаза, поднесла ко лбу руку и тогда разглядела мисс Глим, которая, оставив черный «ленд ровер» на обочине, направилась к нам с плетеной корзиной в руке. Вер остановил трактор и бросился ей навстречу. Мисс Глим передала ему корзину и быстро зашагала обратно. Она даже не посмотрела в нашу сторону, не обратила внимания на окружающую красоту. Мне было от души ее жаль: женщина страдала от одиночества — мужчина, которого она любила, теперь был далеко.

— Если что-нибудь не придумать, то к вечеру ты не сможешь даже пальцем шевельнуть, — сказал Вер, когда увидел мои руки. Лейкопластырь на ладонях порозовел от сукровицы. — Очень больно?

— Нет, совсем нет, — соврала я.

На самом деле волдыри на ладонях просто пекли. Но мне не хотелось уподобляться Дасти и Дикону, которые не переставали ворчать и жаловаться на боль в руках, ногах, пояснице и других частях тела.

— Руки городской девушки не приспособлены к тяжелой работе, — сказал Дасти и сплюнул на землю рядом с моим пакетом с сандвичами. Он с гордостью выставил на всеобщее обозрение свои мозолистые загрубелые ручищи.

Вер заглушил мотор, и сразу стало слышно птичье пение и стрекот сверчков.

— Чибис, — Вер указал на птичку с хохолком, которая прыгала по скошенной траве. — Чибисы в наших краях становятся редкостью. Всему виной интенсивное сельское хозяйство. Нам следует подумать о потомках. Когда историки станут изучать нашу эпоху, им будет сложно понять, почему мы ничего не сделали, чтобы предотвратить уничтожение множества видов живых существ.

Дасти и Дикон уминали вареные яйца и холодные сосиски. Проблемы окружающей среды их нисколько не волновали. Я лениво наблюдала за тем, как лучи солнца играют на кончиках моих туфлей, и пыталась заставить мозг работать.

— Как здоровье отца?

— Без изменений. Он в коме.

— Мне так жаль!

— Доктора утверждают, что он не чувствует боли. Они считают маловероятным, что отец когда-нибудь придет в сознание. В таком состоянии он может находиться месяцы, а то и годы. Ничего нельзя сделать. На следующей неделе его переведут в Борнмут, в специализированное отделение по уходу за коматозными больными.

— Ты теперь не намерен уезжать?

— Нет. Я позвонил Гаю, рассказал, что случилось с отцом. Он заявил, что не видит причин прерывать отдых. Ради чего мчаться обратно, преодолевать сотни миль? Чтобы часами бесцельно просиживать над бессознательным телом? — Вер неожиданно рассмеялся. — У Гая множество недостатков, но нет никаких сомнений в том, что он не лицемер. Я рассказал ему, что собираюсь покинуть поместье, но Гай с этим категорически не согласен. — Я подумала о тех деньгах, которые Вер еженедельно выделяет Гаю на расходы. На его месте я бы тоже стала возражать. Вер продолжил с сарказмом: — Безусловно, Гай прав. Я уже слишком стар, чтобы вновь штурмовать неведомые вершины. В этом есть нечто мелодраматическое, оскорбительное для меня.

— Кроме того, старушка Хлоя не вынесет разлуки с тобой.

Собака, услышав свое имя, вопросительно подняла голову, затем устремила молящий взгляд на кусок сыра. Я одолжила у Дикона нож и отрезала Хлое кусочек. Собака расправилась с угощением в считанные секунды и опять улеглась спать. Вер смотрел на свой наполовину съеденный сандвич с отсутствующим видом. Рисовать портрет Вера было бы непростой задачей. Вер был неразговорчив, сдержан в проявлении эмоций. Невозможно было разгадать его характер за маской, которую он носил не снимая. Брови у Вера, как и у Гая, были высоко приподняты. Темные волосы придавали лицу Вера некий драматизм. Сейчас, когда его волосы отросли и касались воротника, сходство между братьями бросалось в глаза. Но лицо Вера было более мужественным: челюсти крепче, прямой нос длиннее…

— «Кот мог посмотреть на короля, — сказала Алиса», — произнес Вер и обернулся ко мне так быстро, что я не успела отвести взгляд.

— Ты любишь «Алису в стране чудес»? Странно, почему так мало людей любят эту книгу? Думаю, что ее слишком навязывают всем в детстве. — Меня смутило то, что Вер поймал мой взгляд. — «Алиса» — единственная книга, которую читает мой Дядя Сид. Он может цитировать Льюиса Кэрролла часами. Дядя утверждает, что книга содержит всю мудрость, которая необходима человеку.

— Хорошая книга, — согласился Вер, а затем спросил: — О чем ты думала, когда смотрела на меня?

— Мне интересно, как тебе удается ладить с мисс Глим.

— Я сам застилаю кровать и мою за собой посуду. Правда, она все равно перемывает ее. Мисс Глим считает, что следует гладить носки, даже те, которые истерлись до дыр. Я ужинаю в полном одиночестве в столовой под ее холодным взглядом. Иногда мне кажется, что мисс Глим может меня отравить, настолько враждебно она на меня смотрит.

Вер улыбнулся. Я подумала, что ему, должно быть, чертовски одиноко в огромном особняке. Что случилось с женщиной, с которой он имел несчастье сбежать?

— Бедняжка мисс Глим! Она относится к тому типу женщин, которые не способны делить свое сердце между несколькими мужчинами. Ты не пробовал быть с нею строже?

— Когда я предложил закрыть некоторые комнаты, чтобы избавить ее от излишней работы, она стала визжать, как плохо смазанное колесо, и принялась демонстративно драить дом сверху донизу, включая крыльцо. Вечерами у нее свободное время, но в тот день, вернувшись с прогулки, я увидел, как она яростно выбивает ковры. Ужин состоял из пяти блюд и был подан на старинном серебре. Я больше не смею предложить ей отдохнуть. Боюсь, что вместо этого она снова устроит показательную уборку. Я истинный британец. Когда я вижу, что собака машет хвостом, принимаю это за приветствие. Когда слышу рычание, принимаю его за угрозу. Женщины говорят на совершенно незнакомом мне языке. Меня сбивает с толку женская логика. Вероятно, потому, что я так мало общался с женщинами.

— Нет-нет, дело не в этом, — возразила я. — Это касается всех. Мужчины не понимают женщин, женщины не понимают мужчин. Очевидно, состояние влюбленности требует непонимания. Ясность лишает отношения романтического покрова.

Вер рассматривал ярко раскрашенного жука, который с жужжанием ползал по его запястью. Лицо Вера было в тени, в глазах отражался солнечный свет. Очень осторожно Вер коснулся прозрачного крылышка насекомого.

— И все же я верю, что возможно узнать душу другого человека, оставаясь при этом самим собой… — Дасти громко захрапел посреди фразы. Вер встал. — Пора браться за работу.

Мужчины с ворчанием взялись за вилы. Солнце пекло. Земля, казалось, плавилась под яркими лучами. Я с трудом фокусировала взгляд. Волосы под шляпой намокли от пота, но я упрямо не снимала ее, так как боялась, что на лице появится множество веснушек. Неожиданно состояние транса, в которое я впала, было прервано дикими криками. Дикон свалился на землю, его лицо скорчилось от боли.

— Чертова нога! Нога подвернулась, я упал и напоролся на нож. О-о-о!!! — вопил Дикон.

Вер увидел, что что-то не так, и заглушил двигатель. Кровь окрасила штаны Дикона в красный цвет, а его лицо стало серым. Вер вытащил нож из кармана Дикона и резанул штанину. Мне стало дурно, когда я увидела кровь, которая била фонтаном из открытой раны. Вер оторвал полоску ткани и наложил на рану тугую повязку.

— Так-то будет лучше. А теперь, Дикон, подними ногу повыше. Похоже, ты повредил артерию. Я отвезу тебя в больницу. Фредди, помоги ему, поддерживай ногу.

Дикон был высоким и неимоверно грузным мужчиной. Вер взял его под руки, мы с Дасти — за ноги, и общими усилиями нам удалось затолкать Дикона в трейлер. Вер подогнал трактор и прицепил трейлер.

— Я отвезу его на почту и оттуда по телефону вызову такси. Меня не будет около часа.

Я помчалась открывать ворота. Мы лишились помощника, едва начав работу. Вернувшись, я обнаружила, что Дасти топчется на месте и совершенно не горит желанием работать.

— Я приду помогать в среду, — заявила Прим, когда я рассказала ей о случившемся.

Вер приехал на луг только после того, как отвез в больницу сердитую миссис Дикон. Она была вне себя — в этот день ей предстояла большая стирка, а несчастье с мистером Диконом отвлекло ее от работы. Дикон был необычно молчалив под градом упреков, которыми она его осыпала.

— В среду у меня выходной, — пояснила Прим. — Почему бы не помочь старому другу?

— Я приду завтра после обеда, как только закончу уборку в классе, — сказала Бар. — Надо поторопиться. Погода вскоре может испортиться. У нас есть только пара дней, потом начнется буря. В пятницу ожидается проливной дождь и гроза.

— Откуда ты знаешь? — Я представила, как Бар определяет погоду по рунам или изучая пучки сухой травы.

— Я слышала прогноз погоды по радио.

Мы сидели в саду в Ярдли Хауз. Сад был наполнен ароматами цветов. Прим говорила, что ухаживать за цветником невероятно трудно, эта работа сродни ГУЛАГу.

— Будет очень жаль, если сено пропадет, — сказала я. — Оно стало бы для Вера серьезным подспорьем.

— Он такой интересный мужчина! — произнесла Бар задумчиво. — Кроме внешней привлекательности в нем чувствуется какая-то загадка. Другие мужчины пытаются произвести впечатление, поэтому кажутся смешными. Они много говорят и совершенно не умеют слушать. Но Вер не такой, он слушает так, словно для него действительно важно, что ты думаешь. Он долго расспрашивал меня, что означает быть ведьмой, почему ведьм так жестоко преследовали в Средние века, в чем различие между ведьмами и язычниками. Вер много знает, его голова набита интересными фактами. Например, в Индии в первый день весны принято возносить молитвы богу Любви. Это празднество сродни нашей Остаре. Все вокруг желтое: желтая еда, желтые цветы, желтая одежда, желтые декорации. Для индусов корова — священное животное, ведь она дает пять основных продуктов, которые необходимы ежедневно: молоко, творог, масло, мочу и экскременты. Представляете?

— Не совсем. — Прим брезгливо поморщилась. В руке она держала вилку с куском курицы в дрожащем золотистом желе.

— Где ты видела Вера? — спросила я.

— В лесу, это было на прошлой неделе. Время приближалось к полуночи. Полная луна придает сил. Полночь — лучшее время для колдовства. Я хотела попросить Богиню о новой любви. Я устала до чертиков от одиночества. Небо было покрыто тучами, в лесу было ужасно темно и мрачно, но я не боялась, потому что знала: деревья охраняют меня. Я смазала серебряный колокольчик розовым маслом и стала слушать, как он звенит, посылая звуковые волны в астральное царство. Вдруг раздался треск ломаемых кустов, огромная тень нависла надо мной. Я закричала от ужаса.

— Тебе не пришло в голову, что это новая любовь попала в твои волшебные сети, торопясь на зов колокольчика? — спросила Прим.

— Вынуждена признать, что нет. Я подумала, что из чащи вышел сам Рогатый Властитель. Какое облегчение я испытала, когда увидела, что передо мной стоит Вер! К счастью, я еще не успела стащить с себя одежду, было довольно холодно. Конечно, я не прочь была встретить Лорда Тьмы — это одно из имен Рогатого Бога, — но для этого я не должна быть одна и обязана была хорошенько подготовиться к встрече. Рогатый Властитель наполовину козел, наполовину человек, но не имеет ничего общего с сатиром. Его интересует лишь секс и все, что с ним связано.

— Твой бог совершенно не отличается от обычных мужчин, — подала реплику Прим.

— Вер наблюдал за барсуками. Он находился в лесу уже несколько часов, с заката, и ему удалось понаблюдать за тем, как возятся возле норы барсучата. Мама-барсучиха принесла малышам на ужин остатки осиного гнезда. Осиные гнезда — любимое лакомство барсуков. Вер рассказал немало интересного о выдрах. Выдры — близкие родственники барсуков. Вер собирается восстановить популяцию выдр в наших краях. Я, в свою очередь, рассказала, чем занимаюсь. Мы долго беседовали о магических ритуалах.

— А ты успела закончить колдовской обряд? — поинтересовалась я.

— Я спросила у Вера, не желает ли он присоединиться ко мне, но Вер ответил, что его аура недостаточно чувствительна, и поэтому он не видит смысла в этом участвовать. Я уверена, что он поскромничал. К счастью, после того как Вер ушел, в лесу появился Лемми. Он стал играть на тростниковой свирели, а я танцевала до упаду. Мне кажется, что у Вера чистые помыслы. В следующий раз я попрошу Богиню расширить его чувственные познания.

— А может, стоит все же его предупредить? — спросила Прим. — Вер будет шокирован, когда узнает о твоих манипуляциях.

Бар с сомнением взглянула на Прим. Она поняла, что Прим подразнивает ее. К счастью, в этот момент наше внимание отвлекло появление Френки. Девочка радостно бросилась ко мне и чуть не свалила меня вместе со стулом. От нее исходил запах детского мыла. Я нежно поцеловала ее и погладила по голове, как кошку. Френки очень любила такие ласки. Рут стояла в стороне и терпеливо ждала своей очереди. Она с удовольствием подставила щеку для поцелуя. Теперь она выглядела гораздо лучше: глаза светились, а кожа стала чище. На Рут было полосатое хлопковое платье салатного цвета, которое необычайно шло ей. Внимательно присмотревшись к девочке, можно было заметить зарождающуюся красоту.

— Уилл! — меня несказанно удивило появление Уилла.

Мальчика невозможно было оторвать от телевизора. Лишь потом я узнала, что Свитен пообещал мальчику фунт, если тот придет навестить нас.

Уилл прошел мимо, не обращая на меня внимания. Его руки были глубоко засунуты в карманы новых серых фланелевых брюк.

Пока Прим возилась с пирогом с крыжовенным вареньем, Френки уселась мне на колени и крепко обхватила руками за шею. Рут скромно пристроилась в кресло и сложила руки на коленях. Она покорно ждала приглашения сесть за стол, где Уилл уже по-хозяйски расположился. Взмахом локтя он сбил стакан с яблочным соком на пол.

Нам с трудом удалось уговорить Берил отпустить детей. Когда Прим сказала, что накормит детей ужином, Берил нахмурилась. Безусловно, она ревновала сирот к нам. Чтобы разрядить обстановку, я предложила детям прийти после ужина, незадолго до того, как им пора будет готовиться ко сну. Я знала, что мне не удастся увидеть Титч. Я очень скучала по малышке. Но в столь поздний час Берил ни за что не отпустила бы ее с другими детьми. В это время малышку купают, а затем укладывают спать в милую кроватку, украшенную разноцветными фигурками цыплят и утят.

— Как вам живется у мистера и миссис Виннакотт? — спросила Бар.

— Неплохо, — ответила Рут. — Сегодня я помогала тете Берил рвать крыжовник. Завтра мы будем варить варенье.

Френки оторвала голову от моей груди.

— Я смотрела фильм по телевизору: очень грустная история про лошадку, которую звали Черная Красавица. Я долго плакала, — призналась она. — Тетя Берил сказала, что это полезная история для детей и пообещала прочитать ее перед сном. Если она станет читать, я закрою уши. Я не хочу ее слушать…

— Тетя Берил, очевидно, считает, что тебе будет полезно послушать.

— Но люди так жестоко относились к несчастной лошадке! Она упала и сломала ножку… — Глаза Френки наполнились слезами.

— Чепуха какая-то, — Уилл решил вставить свое слово.

— Как поживает Титч?

— Тетя Берил сказала, что нам следует называть ее Хелен, — Френки скорчила недовольную гримасу. — Она моя сестра, я знаю ее гораздо дольше, и мне ясно, какое имя ей подходит.

— Тетя Берил считает, что учителям в школе не понравится имя Титч, — сказала Рут. — Нам следует привыкать называть ее по-новому.

Я заметила, что Рут была готова подчиниться правилам, которые приняты в доме священника. Я была рада за девочку.

— Что ты делаешь, Уилл? — возмутилась Прим. Уилл проглотил свою порцию пирога, развалился в кресле и стал расстегивать и застегивать молнию на брюках. — Это крайне неприлично!

— Уилл никогда не носил штаны с молнией, которая бы работала, — сказала Френки. — Мама всегда покупала поношенную одежду. Молнии на брюках никогда не застегивались.

Когда заговорили о матери, Рут побледнела. Я прекрасно понимала, что она чувствует. Не так давно я сама не могла вспоминать о своей умершей матери без слез.

— Угадай, что со мной сегодня произошло? — спросила я, чтобы отвлечь девочку.

— Ты встретила прекрасного мужчину, который предложил тебе выйти за него замуж, — сказала Френки.

— И ты у него отсосала член, — ухмыльнулся Уилл.

— Не будь идиотом, Уилл, — обыденным тоном произнесла Бар. — Ты ведь не понимаешь, что говоришь.

— Конечно я знаю.

— Чушь! — заявила Бар.

Я с удивлением отметила, что Бар, которая была ненамного старше Рут и казалась воплощением доброты, может проявить твердость характера и настоять на своем в нужную минуту.

— Я собирала сено.

— А можно и я пойду с тобой? — спросила Френки. — Я тоже хочу помочь.

— Если миссис Виннакотт разрешит, почему бы и нет.

Френки наморщила личико. Слезы покатились по щекам.

— Я пойду все равно. Она меня не купила. Я принадлежу только себе.

Я не знала, как мне реагировать на слова Френки. С одной стороны, мне нравилась тяга девочки к независимости, с другой — не хотелось настраивать ребенка против приемных родителей. Появление Эдварда прервало мои раздумья. Френки широко улыбнулась, завидев доктора, и немедленно позабыла о своих печалях.

Ворота скрипнули снова. На этот раз в саду появился Вер. Я взглянула на Бар. Щеки девушки слегка порозовели.

— Я пришел просить о помощи. У меня не осталось людей! — Глаза Вера остановились на Бар. Бар покраснела еще больше, ее щеки стали пунцовыми. Затем Вер перевел взгляд на меня. — Миссис Дикон только что позвонила из госпиталя. У Дасти пищевое отравление. Кажется, он съел какую-то просроченную дрянь из жестяной банки. Сейчас Дасти лежит на больничной койке рядом с Диконом…

— О нет! Бедный глупый старик. Мы ведь предупреждали его, предупреждали не один раз! — Прим не на шутку разволновалась. — А Джордж? За мальчиком некому теперь приглядывать. Я заберу его к себе. Пусть пока поживет у меня.

— Не волнуйся, — Вер ковырял носком туфли мох. — Я забрал мальчика в Гилдерой Холл. Сейчас он ужинает в компании мисс Глим.

— Очень благородно с твоей стороны, — сказал Эдвард.

Он откупорил бутылку вина, которую принес с собой, налил вино в бокалы и отсалютовал своим Веру.

— Дело не в благородстве, — возразил Вер. — В Холле достаточно места. К тому же… — Вер запнулся, — …кто, кроме меня, позаботится о мальчугане? Ведь я его отец.

Глава 39

На следующий день, придя на луг, я обнаружила, что Вер и Джордж копаются во внутренностях трактора и с интересом обсуждают конструкцию топливного насоса и карбюратора стальной машины. Увидев меня, Вер приветливо улыбнулся. Джордж не обратил на меня ни малейшего внимания. Его красивое лицо было измазано машинным маслом, брови задумчиво сдвинуты. Джордж перебирал болты и гайки, разложенные на ладони.

Накануне вечером, когда Вер заявил, что берет на себя ответственность за судьбу Джорджа, никто не мог вымолвить и слова. Даже Френки онемела на время. Я испытала чувство огромного облегчения, словно неимоверно тяжелая ноша наконец-то упала с плеч.

— Неожиданное решение, — хрипло произнесла Прим.

Эдвард схватил руку Вера и стал с силой ее трясти. Затем смутился и посмотрел по сторонам в поисках поддержки. Эдвард не был уверен, уместны ли поздравления в данном случае.

— Считаю поступок Вера чрезвычайно романтичным, — мечтательно протянула Бар, когда Вер ушел. — Каково будет Джорджу проснуться однажды утром и обнаружить себя богатым наследником семейства Гилдероев! Похоже на сказку…

— Это чертовски несправедливо! — завопил Уилл.

Возбуждение, вызванное игрой с молнией на брюках, ушло, уступив место разочарованию. Уилл откровенно завидовал неожиданной удаче, которая привалила Джорджу.

— Думай, что говоришь! — одернула мальчика Прим.

Уилл в ответ показал ей средний палец.

— Фредди! — Френки мчалась мне навстречу через поле.

За ней, отстав на пару шагов, бежала Рут. Уилл шел не спеша. Он держал руки в карманах и что-то насвистывал. Джордж поднял голову и неприветливо посмотрел на Уилла, когда тот подошел к трактору.

— Спорим, даже если ты считаешь себя самым умным, то не сможешь заставить трактор поехать? — сказал Уилл и пренебрежительно сплюнул на землю.

— Справлюсь получше тебя, — задиристо ответил Джордж. — А ты не сможешь починить сломанный велосипед.

— Может быть, я и не смогу починить велосипед, — согласился Уилл, — но я смогу ездить на нем, а ты нет, калека.

Джордж бросился на Уилла. Мальчики, сцепившись, закружили на месте, поднимая вокруг себя клубы пыли. Уилл был больше ростом и сильнее, Джордж — более ловким и дрался с ожесточением. Рут и Френки завизжали. Я отвернулась, не в силах наблюдать за происходящим.

Вер подождал минуту-другую, затем разнял драчунов.

— Хватит, на этом закончим. Того, кто полезет в драку, я немедленно отошлю домой. Понятно? — Джордж и Уилл, у которого набухал синяк под глазом, покорно кивнули. — Теперь пожмите друг другу руки.

Мальчики нехотя подчинились. Похоже, инцидент был исчерпан.

Я дала детям вилы и показала, как с ними обращаться. Рут схватывала все на лету, она принялась старательно ворошить сено. Френки болтала не переставая. Девочка часто останавливалась, когда хотела донести до меня нечто, как ей казалось, очень важное. Уиллу работа показалась скучной. Он кое-как ворочал вилами до тех пор, пока я по-настоящему не разозлилась и не накричала на него. Джордж работал не покладая рук. Мальчику хотелось доказать, что он чего-то стоит. Но несмотря ни на что, мы никак не могли догнать трактор.

— Ты можешь отправляться домой, Уилл, — сказала я недовольно — меня раздражали жара и мошки, которые кружили над нашими головами. — Ради бога, положи вилы на землю. Ты чуть не проколол Френки насквозь.

Вер подошел, чтобы оценить, каковы наши успехи.

— Хочешь сесть за руль трактора, Уилл?

— Ты шутишь?

Со стороны Вера было очень неосмотрительно посадить маленького хулигана за руль. Но произошло чудо: взяв в руки штурвал, Уилл преобразился. Он вел трактор медленно и осторожно, стараясь выдерживать линию. От напряжения Уилл покрылся испариной и высунул язык. Удостоверившись, что мальчик неплохо справляется с поставленной задачей, Вер присоединился к нам и стал разбрасывать скошенное сено. Дело пошло гораздо веселей.

— Ты неплохо придумал, как занять Уилла, — сказала я Веру во время ленча. — Интересно, что сказала бы Бренда Биккерстаф, если бы увидела его на тракторе, — я передернула плечами.

— Гай и я в возрасте Уилла уже умели управлять трактором. В этом нет ничего сложного. Уиллу скучно. Мальчик нуждается в особом подходе.

— Какое счастье, что ты обладаешь педагогическим даром.

Вер улыбнулся.

— Ничего особенного. Ты переоцениваешь мои таланты.

— Я так рада, что ты взял Джорджа под свое крыло. Думаю, что не пожалеешь об этом поступке.

— Уверен, что не пожалею. Джордж толковый мальчишка и был очень несчастлив все эти годы.

У меня подступил комок к горлу. Я наклонилась и стала распаковывать сумку с провизией, которую собрала неутомимая мисс Глим.

После ленча к нам присоединилась Бар. Она выглядела очень мило в легком цветастом платье. Ее голову покрывал прозрачный шарф, украшенный по краям медными монетами. Бар замоталась шарфом, чтобы защититься от мошек, но блестящие монеты лишь притягивали любопытных насекомых. Плечи и нос Френки покраснели и покрылись волдырями, несмотря на то что были неоднократно смазаны кремом от загара. Я приказала девочке посидеть пока в тени рядом с Хлоей. Пластырь слез с моих ладоней, но я не обращала на это внимания. Мы поработали на славу — скосили всю траву на лугу. Оставался еще один нескошенный луг, а затем нам предстояло сгребать сено.

Когда мы уселись, чтобы в очередной раз отдохнуть, Френки принялась рассказывать историю о сказочной принцессе, которую только что придумала:

— Злобное чудовище с пятью головами проглотило красавицу-принцессу. Но принцесса была волшебницей, она могла надолго задерживать дыхание. Принцесса стала щекотать горло монстра изнутри. Монстр не выдержал и чихнул. Таким образом принцесса смогла выбраться наружу. Домой принцессе пришлось добираться по морскому дну, которое было выложено жемчугом. На пути красавице повстречалась русалка, которая жила в огромной раковине и ела только зеленое мороженое из морских водорослей…

Я лежала на спине, смотрела вверх и вслушивалась в тихий шелест листвы над головой. Уилл пристроился рядом с Вером и торопливо ел фруктовый пирог — мальчику не терпелось вновь усесться за руль.

— Здесь так хорошо! — вымолвила Рут.

Нам всем было действительно хорошо. Вдалеке жаворонки выводили свои звонкие трели. Высокие лиловые холмы нависали над утопающей в яркой зелени долиной.

— Можно я спрошу тебя кое о чем? — вкрадчиво обратился Уилл к Веру.

— Конечно, — ответил Вер добродушно.

— Что значит отсосать член?

Джордж презрительно рассмеялся.

На следующее утро к нам присоединился один неожиданный помощник. В кабине трактора рядом с Вером я увидела молодого человека в коротких шортах. Солнечные блики играли в его светлых волосах, выпуклые мускулы выпирали из-под одежды. Это был Вернер.

— Дорогая мисс Фредди! — Вернер спрыгнул на землю и грациозно склонился к моей руке. — Кажется, мы не виделись целую вечность.

— Что ты здесь делаешь, Вернер? Я полагала, что ты собирался жениться.

— Ach, wirklich[78]! Я тоже так полагал. Но не смог отказать себе в удовольствии еще раз напоследок приехать в Англию, где я чувствую себя совсем как дома.

— Бар, познакомься, Вернер фон Вюнзидел.

— Хо-хо-хо! — вскричал Вернер, уставившись на Бар.

Бар больше не рискнула надеть свой экзотический шарф. На ней были шорты, почти такие же короткие, как и шорты Вернера. Светлые волосы были стянуты в узел. Бар выглядела соблазнительно, как королева эльфов. Вернер беззвучно щелкнул каблуками, словно на нем были сапоги со шпорами, и склонил голову.

— Какое счастье, мисс… — Вернер захихикал, — …Бар. Вы знаете, что ваше имя обозначает на немецком, ja? Бар обозначает голяя, без одежди… Ach, wie herrlich! Простите, пожалуйста, мою вольность…

Мы начали работать. Вернер проявлял чудеса ловкости и силы. Когда он подбрасывал траву вверх, его тело изгибалось с грацией балетного танцора. Бар не сводила с юного немца глаз. Благодаря помощи неутомимого Вернера мы не отставали от Уилла и к полудню участок был закончен.

Во время ленча Вернер уселся рядом с Бар, и они принялись обсуждать достоинства английской живописи. Его ноздри трепетали всякий раз, когда Бар улыбалась, а на ее щеках играли аппетитные ямочки. Когда Бар потянулась поправить прическу, ее грудь поднялась под легкой полупрозрачной блузкой. Вернер разволновался так, что проглотил целиком вареное яйцо и закашлялся. Пришлось долго хлопать его по спине, пока бедняга не пришел в себя. Вер с изумлением поглядывал то на Вернера, то на Бар.

После ленча Вер некоторое время раздумывал: достаточно ли высохла трава для того, чтобы собирать ее в скирды. Он переходил с места на место и мял скошенные стебли пальцами. Решающим фактором оказался прогноз о приближающейся непогоде. Вер сказал, что медлить не стоит. Упаковочный пресс оказался таким же древним, как и сенокосилка. При работе он издавал громкие кашляющие звуки. Казалось, еще раз кашлянув, агрегат замолкнет навсегда. Уилл направлял трактор, а мы сгребали сено, чтобы агрегат мог поглотить его. Из отверстия в задней стенке пресса с пугающей нерегулярностью вылетали кубы сена. Мы связывали их тонкой оранжевой бечевкой, которая то и дело запутывалась.

Джордж разобрался с капризами машины быстрее всех. Он терпеливо распутывал бечевку, которую пожирал непокорный агрегат. Вер стал называть мальчика старшим инженером. Я заметила, что Вер несколько раз ласково трепал Джорджа по голове, когда был уверен, что за ними никто не наблюдает.

Стайка легких облаков появилась в небе. Солнце то пряталось за облаками, то выглядывало вновь. Работать стало гораздо приятней. Я сняла шляпу и запустила ее вверх. Круглая шляпа закрутилась, словно диск для метания. Мы стали по очереди петь деревенские песни, какие знали. Френки выводила тоненьким голоском громче всех. У нее абсолютно не было слуха, но круглое личико порозовело от удовольствия, а глаза горели. Девочка энергично потряхивала головой и махала руками в такт. Я была настолько тронута ее стойкостью, позволившей ей справиться с несчастьем, что некоторое время не могла издать ни звука из-за наплыва чувств.

Джордж работал усердно, не покладая рук. Вер не отходил от мальчика. На Вере были протертые на коленях джинсы и светлая рубашка с короткими рукавами. Рубашка резко контрастировала с дочерна загорелым лицом. Несмотря на некоторую небрежность, в нем чувствовались жесткость и целеустремленность, внушающие доверие. Юношеский задор Вернера казался чем-то лишенным сердцевины по сравнению с суровостью Вера.

Я механически сгребала траву граблями. Облака, которые величаво плыли над скошенной травой, бросали причудливые тени на изнывающую от жары землю. В небе над головами пара стрижей показывала фигуры высшего пилотажа. Упаковочный пресс кашлял не переставая. Вечер принес долгожданную прохладу и успокоение…

На следующее утро я была первой, кто появился на лугу. Хлоя бросилась вынюхивать кроличьи норы. Вдали раздался звук мотора — к лугу приближался трактор. За рулем сидел Вер.

— А где все остальные? — спросила я, когда Вер заглушил двигатель.

— Джордж вызвался проводить Вернера на почту. Вернер должен позвонить домой, предупредить мать о том, что останется в Англии еще ненадолго. С тех пор как Вернер увидел Барбару, он и думать не хочет о возвращении домой.

— Вернер слишком досаждает тебе?

— Нет, совсем нет. Я под страхом немедленного изгнания запретил ему говорить о политике. Вернер изо всех сил старается быть полезным. Все свободное время он проводит на заднем дворе, пилит и колет дрова. Очевидно, девушка, на которой Вернер собирается жениться, заставляет его соблюдать режим и не забывать о физических упражнениях. Судя по рассказам Вернера, она настоящее чудовище. Вернер не уверен, что сможет исполнять супружеский долг, если она станет его женой. Я сочувствую бедняге от всей души.

— Какие новости от Дасти и Дикона?

— Я навещал их вчера в больнице. Рана Дикона начала гноиться. А Дасти с подозрением на ботулизм перевели в отдельную палату.

— Какой ужас!

— Случаи ботулизма достаточно редки. Думаю, что врачи перестраховываются. Если бы у Дасти обнаружили что-нибудь серьезное, его давно бы перевели в лучшую больницу.

— Почему Вернер решил позвонить с почты?

— Телефон в Гилдерой Холле отрезали за неуплату.

— О нет, не может быть! Ты не слишком обидишься, если я предложу тебе немного денег взаймы?

— Спасибо. Очень мило с твоей стороны, но в этом нет необходимости. Телефон вот-вот должны подключить. О черт! Извини. — Вер, который все это время копался во внутренностях упаковочного пресса, глубоко порезал большой палец.

— Дай взглянуть.

— Ничего страшного, небольшая царапина. Хорошая девочка, — последняя фраза относилась к Хлое. Собаке надоело вынюхивать норы. Она подбежала к нам и стала радостно лаять.

— Мне кажется, что рана глубокая. Тебе стоит перевязать палец. — Я вытащила из кармана новую упаковку лейкопластыря. — Мы же не хотим, чтобы ты оказался в больнице рядом с Дасти и Деконом.

— Я восхищен! Предусмотрительная, бережливая, артистичная, хозяйственная, умеет находить общий язык с животными и детьми — все ли твои достоинства я перечислил?

— Закрой рот и не шевелись. — Я держала Вера за руку и раздумывала над тем, какой длины понадобится кусок пластыря, чтобы закрыть рану. — Где ножницы? — спросила я, хлопая себя по карманам.

Стриж как молния пронесся мимо и отвлек мое внимание. Я взглянула вверх. Вер смотрел на меня с удивлением. Я неодобрительно нахмурилась. Небо отражалось в его темных с поволокой глазах. Меня словно сковал паралич. Руки и ноги перестали слушаться. От запаха свежескошенного сена кружилась голова. Солнце палило все сильней. Пульсация лучей волшебным образом совпала с пульсацией сердца. Синий купол неба навалился на меня всей своей тяжестью. Мое дыхание было затруднено, сердце билось неравномерно…

— Фредди, — прошептал Вер.

Я почувствовала, что его рука легла на мою.

— Фредди, Фредди! — Рут и Уилл приближались к лугу.

Френки обогнала их и мчалась ко мне по траве.

— Опля! — Вернер легко перепрыгнул через изгородь.

Джордж неловко ковылял следом.

Бар, Прим и Бальтазар двигались по тропинке в нашем направлении. Рабочий день начинался.

Глава 40

— Заходите, — Вер пригласил всех в холл.

Холодные струйки стекали по лицам. Мы промокли до нитки. Ливень начался внезапно, как раз в тот момент, когда мы закончили скирдовать сено. Над головами загремел гром, начали сверкать молнии. Мы, невзирая на непогоду, складывали брикеты сена в кучу под брезент. Сено было спасено. Вер вызвался отвезти всех домой. Мы во весь голос пели в трейлере, не обращая внимания на дождь.

— Вот так ураган! — сказала Френки. Она посинела, кожа у нее покрылась пупырышками от холода. — А правда, что гром грохочет из-за того, что Господь передвигает мебель в небесных чертогах?

— Конечно же нет. Это все девчачьи сказки, — насмешливо бросил Уилл.

— Тогда что происходит на самом деле?

— Тучи наливаются водой и взрываются.

— Идиот, — улыбнулся Джордж. Он поднял палец с назидательным видом и пояснил: — Гром возникает при электрическом разряде.

Уилл в ответ вскинул кулак.

— Довольно, вы, двое, — прикрикнул Вер. — Вернер, мне понадобится твоя помощь, чтобы закатить трейлер на задний двор, а затем загнать коров в стойло. Фредди, попробуй найти мисс Глим и попроси приготовить горячую ванну. Надеюсь, что все останутся на ужин. Я вернусь через час.

Мне не понадобилось искать мисс Глим. Она спустилась со второго этажа, когда я стаскивала с себя мокрый джерси. Увидев нас, мисс Глим недовольно скривилась. Очевидно, мы выглядели не очень привлекательно: красные носы, дрожащие от холода губы, мокрые волосы. В руках мисс Глим держала два объемных кожаных чемодана. На ней были серый непромокаемый плащ и шляпка.

— Вы куда-то уезжаете, мисс Глим? — спросила я.

— Я уезжаю в Ирландию, чтобы заботиться о мастере Гае. Он звонил сегодня утром и просил о помощи. «Сисси! — жалобно обратился он ко мне. — Все пошло кувырком в этой стране туманов, болот и леприконов[79]. Только твои ловкие руки смогут навести порядок в том хаосе, в котором я очутился». Вы слышали, какие слова произнес мастер Гай? — Сисси свысока взглянула на меня. В ее глазах светился триумф. — Вы думали, что навсегда завладели им? Вы полагали, что он не устоит перед городскими ужимками? Но это совсем не то, что требуется мужчине. Только я способна окружить его теплом и заботой, только я способна сделать его жизнь комфортной. Мужчины ценят домашний уют гораздо больше, чем томный взгляд и умение флиртовать.

Я молчала, не зная, что сказать в ответ. Мне не хотелось оскорблять ее чувств рассказом о Мойре Фитцпатрик. За дверью просигналил автомобиль.

— Это, должно быть, Уилл Дьюи, — сказала мисс Глимм. — Не могу больше разговаривать, я должна успеть на вечерний паром. Между прочим, я еду первым классом…

Мы молча смотрели, как мисс Глим вышла через парадную дверь, села в автомобиль и укатила, ни на кого не взглянув.

— Да… — наконец вымолвила Прим. — Наглая особа. Но ее можно пожалеть.

— Вы бы еще больше ее жалели, если бы знали, что ей предстоит, — с чувством сказала я.

— Думаешь, Гай спит с ней? — спросила Бар.

— Он не разуверял меня в этом.

— Почему он это делает? — недоуменно наморщила лоб Френки.

Мы позабыли, что дети находились рядом и все слышали.

— Она имела в виду, что мастер Гай занимается сексом с горничной. Теперь поняла, дурила? — сказал Уилл.

Френки захихикала.

— Но она же совсем старуха.

— Дурила! — снова подал голос Уилл. — Мужчине все равно, сколько женщине лет. Мужчина будет трахать все, что…

Прим ладонью закрыла мальчику рот.

— Уильям, где ты нахватался таких гадких слов?

— Мама всегда так говорила.

Прим замолчала, не зная, что сказать.

Меня беспокоило другое.

— Как Вер будет справляться без прислуги? И кто приготовит ужин? — спросила я.

— Не волнуйся, мы сами приготовим что-нибудь на скорую руку. — Прим смахнула каплю с подбородка. — Только дай мне немного согреться и прийти в себя.

— Сколько, черт побери, стоит путешествие первым классом от Дорсета до Туллирина? — мрачно спросила я.

Час спустя мы чувствовали себя превосходно в чистой сухой одежде. Я натянула на себя джерси и джинсы, которые принадлежали Гаю. Прим оказалась слишком крупной, чтобы воспользоваться гардеробом Гая. Надевать вещи Вера она отказалась наотрез. У Прим оставался выбор — либо плестись домой под проливным дождем, либо попытаться завести старенький «ленд ровер». От идеи проехаться на автомобиле пришлось сразу отказаться. Лысые покрышки не оставляли шансов выжить при спуске с крутого холма по скользкой от грязи дороге. В конце концов Прим, чертыхаясь, позаимствовала платье и кардиган из гардероба мисс Глим.

Маленькие Рокеры, несмотря на яростное сопротивление, были отправлены домой. Несколько дней назад Вер расчистил проход в ограде, через который можно было попасть на церковный двор. Дорога домой заняла у детей всего лишь несколько минут. Джордж схватил чашку горячего какао и тост и отправился в библиотеку. Я незаметно поднялась следом и обнаружила, что мальчик уселся с ногами в кресло и увлеченно разглядывает картинки в книге. Судя по всему, Джордж чувствовал себя здесь как дома. Прим, Бар и я отправились в кухню. Мы собирались, проявляя чудеса изобретательности, использовать все, что попадется под руку, чтобы приготовить ужин. К нашему удивлению, на плите стояла большая кастрюля супа и две нафаршированные утки — их оставалось только запечь. В кладовой на блюде красовался бисквит, пропитанный вином и залитый взбитыми сливками. Мы не могли поверить собственным глазам. Еды оказалось более чем достаточно.

Разгадка таинственных приготовлений к пиршеству пришла полтора часа спустя. Я направилась в столовую, чтобы найти арманьяк для соуса. Внимание привлек лист бумаги, который лежал на обеденном столе рядом с телефонной книгой. Записка, очевидно, была написана рукой мисс Глим: «Леди Фриск позвонила утром и сообщила, что собирается прийти с Шарлоттой в гости сегодня в 7-30. Она уже звонила несколько раз, но телефон упорно не отвечал. Ее величество были вне себя от возмущения. Я ответила, что ремонт телефонов не входит в мои обязанности».

Я сообщила новость Веру, когда он вошел в дом вместе с Вернером.

— Что? О Господи! Я совершенно забыл. Она прислала записку вчера. Я собирался позвонить и отменить встречу. Черт побери, очевидно, она предполагает, что я предложу ей остаться на ужин. Чего хочет эта женщина? Как можно являться без приглашения, да еще и тащить с собой эту девчонку?

— Она желает видеть Шарлотту миссис Гилдерой.

Вер посмотрел на меня с удивлением.

— Ты ведь пошутила?

— О Вер, ты когда-нибудь слушаешь, что тебе говорят? Леди Фриск прожужжала тебе все уши, рассказывая о своей девочке. Неужели ты ничего не понял? Неужели настолько слеп? Неужели не способен видеть дальше своего носа?

— Я вижу тебя рядом со своим носом, — улыбнулся Вер. — Я вижу, что ты пытаешься излечить меня от неприспособленности. Не скрою, что тронут такой заботой.

— А, вот ты где, Вер! — Прим вошла в холл. — Стоит ли накрывать на стол как положено, если за ужином будет только пятеро?

— Семеро, — я показала записку.

Прим нахмурила брови.

— Это означает, мы должны накрыть стол à toute outrance[80].

— Черт побери! — выругался Вер. — Почему нас должно волновать присутствие леди Фриск?

— Мужчины ничего не понимают, — сказала Прим и направилась в столовую.

Я вынуждена была с ней согласиться.

Мы нашли ножи, вилки, тарелки, соль, перец и бумажные салфетки. Пока Бар, Прим и я чистили картофель, резали листья салата и лущили горох, Вер и Вернер спустились в подвал и принесли несколько бутылок вина. Затем мужчины разожгли огонь в камине. Яркие блики прыгали по стенам. Пламя в камине создавало ощущение тепла и уюта. А за окнами в это время бушевала буря — лил дождь, грохотал гром и сверкали молнии.

Звучный сигнал автомобиля возвестил о прибытии непрошенных гостей. Сквозь широко распахнутые двери я увидела сверкающий желтый автомобиль, пробивающийся сквозь потоки дождя.

— Что за погода, я промокла насквозь! — раздался хорошо знакомый голос.

Леди Фриск вошла в холл. На ней был широкий плащ из водонепроницаемой ткани. Леди Фриск швырнула плащ Веру на руки, затем стащила с головы мокрый платок.

— К счастью, ливень начался, когда церемония уже подходила к концу. Я ведь рассказывала о свадьбе сэра Персиваля Бирса. Было очень много гостей. Собрались все коронованные особы континента. Я встретила старых друзей, которых не видела долгие годы. Герцогиня была особенно рада видеть меня… Шарлотта, пошевеливайся, заходи поскорей! Я вся дрожу. Ты ведь не хочешь, чтобы мать подхватила пневмонию?

В холле уже было очень тепло — Вер и Вернер доверху набили очаг сухими дровами.

— Как здесь красиво! — произнесла Шарлотта, как только вошла в дом.

После этих слов я почувствовала к девушке симпатию. Шарлотта подала руку Веру со словами:

— Рада снова увидеть тебя. Сколько лет прошло с тех пор, как мы виделись последний раз?

Шарлотта покраснела. Очевидно, она вспомнила обстоятельства отъезда Вера. Дочь леди Фриск выглядела моложе своих двадцати четырех лет. У нее были светлые вьющиеся волосы и большие невинные глаза. Ее можно было назвать скорее хорошенькой, чем красивой. На ней были голубые джинсы и потертая джинсовая куртка. На лице отсутствовали даже следы косметики.

— Надеюсь, ты не станешь возражать против того, что я пригласила друга. Познакомься: Элмер Голайти.

Элмер был мужчиной высокого роста, даже выше, чем Вер. У него были длинные курчавые волосы и худощавое нескладное тело. На Элмере был облегающий костюм из синего вельвета, на шее висел крупный медальон на толстой золотой цепи. Элмер приветствовал нас ослепительной белозубой улыбкой.

— Привет, мужик! — Элмер схватил руку Вера обеими своими длинными черными руками с унизанными перстнями пальцами и энергично встряхнул. — Вау, неплохая хижина!

Леди Фриск побледнела.

— Спасибо, — Вер мастерски скрывал удивление. — Позвольте представить вам…

— О, вот это да! — в выразительных глазах Элмера заплясали чертики, когда он взглянул на нас. — У тебя здесь настоящий гарем. Привет, милашки. Рад познакомиться.

Леди Фриск закрыла глаза и лишь беззвучно шевелила губами.

Вер пригласил всех в гостиную.

— Ничего не скажешь, — снова подал голос Элмер. — Вы, аристократы, умеете жить. Этот парень крутой художник, — Элмер указал на картину Ватто[81] «La Gamme d’Amour», которая висела на стене.

— Это только копия, — ответил Вер.

— Конечно, дружище. Я видел подлинник в Национальной галерее. Да, моя кожа темнее, чем твоя, но это не значит, что я абсолютный невежа, — засмеялся Элмер, обнажив крупные белые зубы.

Рядом с ним все мы казались немыми и вообще неживыми.

Вернер внес в комнату поднос, на котором стояла бутылка вина и бокалы. Леди Фриск встретила появление Вернера холодной улыбкой.

— Как поживает баронесса? Она расстроится, когда узнает о болезни Амброуза. Ваша небольшая… компания может после этого развалиться. — После этих слов леди Фриск замолчала и больше не обращалась к Вернеру до конца вечера.

— Расскажи, чем занимаются ядерные химики, — обратилась я к Элмеру, так как неловкая пауза затянулась.

— Подруга, я занимаюсь Солнцем. — Элмер откинулся в кресле и выбросил вперед руки, чтобы подчеркнуть величие объекта, который изучал. — Глубоко под поверхностью Солнца беспрерывно происходят ядерные реакции. Они-то и являются предметом моего интереса, милашка. — Я заметила, как на лице леди Фриск появилось выражение отвращения. — Шарлотта и я пытаемся выяснить, не изменился ли состав Солнца. Ты когда-нибудь слышала о космической радиации?

Я отрицательно покачала головой. Мои познания о космосе ограничивались скудной информацией, которую я почерпнула на уроках астрономии в школе. Мне было невероятно сложно представить, что эта огромная звезда состоит в основном из водорода и гелия, понять, что такое пульсация ионов и электронов, сталкивающихся в бесконечном пространстве. Элмер попытался восполнить пробел в моем образовании. Из его эмоционального рассказа я с трудом поняла лишь десятую часть. Прим подала мне знак. Мы отправились в столовую, чтобы завершить приготовления к ужину. Бар увлеченно беседовала с Вернером. Она не заметила нашего отсутствия.

— Мне понравился Элмер, — сказала я, помешивая яблочный соус деревянной ложкой. Прим тем временем возилась с утками и картофелем. — Хватит ли двух уток на восемь человек?

— Утки большие. Давай приготовим рулеты из бекона на всякий случай. Интересно, что он нашел в Шарлотте: довольно мила, но ничем не примечательна. Возможно, потому что всю жизнь была у матери на поводу.

Вспышка молнии осветила кухню. Удар грома заставил Хлою задрожать и тесно прижаться к моим ногам. Бальтазар занял место под раковиной и встречал всех непрошеных гостей злобным рычанием.

— Очевидно, его привлекает научный склад ума. А она таким образом восстает против назойливой опеки.

— Хотела ли я восстать?.. — Прим потянулась губами к подливке в ложке, пробуя, достаточно ли птица посолена. Прим выглядела восхитительно в старомодном, зеленом в горошек платье мисс Глим и без своей привычной кепки. В первый раз я увидела ее такой женственной. — Мне было двадцать, когда поколение цветов заявило о себе. Я чувствовала себя слишком старой, чтобы отправиться в Непал и присоединиться к коммуне хиппи. Кроме того, я терпеть не могу хаоса. Мне всегда нравился порядок. Жизнь среди оборванных философов и обкурившихся мечтателей приводила меня в ужас. Очевидно, я родилась не в свое время.

— Восстать против общепринятых норм — роскошь, которую не каждый может себе позволить. Я знакома с несколькими художниками, которые бросили школу искусств и стали хиппи. Коммуны не в состоянии обеспечить себя, там всем приходится тяжело работать. Мир и любовь не производят денежных знаков. Время от времени находится кто-то достаточно богатый, кто обеспечивает других. Прекрасная идея, которая приводила в восторг молодежь в шестидесятые, превратилась в обман.

Прим вздохнула:

— Боюсь, что молодежные увлечения обошли стороной Южный Дорсет. Мальчики, бывало, отпускали волосы до плеч, а девочки носили индийские сари, но идеологическая составляющая при этом отсутствовала. Ты заметила, какие длинные ногти у Элмера? А жемчужный лак на ногтях? Мне никогда не удавалось отрастить ногти такой длины. — Прим вытянула пальцы и хмуро осмотрела свои квадратные с заусеницами ногти. — Думаю, что пижонство Элмера — это вызов. Он желает показать, что не собирается считаться со стереотипами. Мне нравится эта черта…

— О ком вы говорите? — спросил Эдвард, входя в кухню. Плащ на его плечах и спине потемнел от влаги. — Я начинаю ревновать.

— О черт! Из-за тебя я пролила горячую подливку на руку. Что ты здесь делаешь?

— Я не смог войти через парадную дверь, потому что вплотную к дверям припаркованы «ленд ровер» и этот желтый монстр. Мне пришлось парковаться на заднем дворе и пройтись пешком. Вер позвонил полчаса назад и пригласил на ужин. Он сказал, что не хватает еще одного мужчины. Что вы делаете на кухне? Что случилось с Сисси Глим? — Эдвард подошел поближе, наклонился и поцеловал Прим. Бальтазар глухо зарычал, но сразу же успокоился. — Ты сегодня замечательно выглядишь.

Прим была беззащитна — она держала в руках тяжелую чугунную сковороду с шкварчащей птицей.

— Ты задница! — воскликнула она. — Нет, ничего не трогай. — Эдвард попытался взять сковороду. — Сковорода раскалена добела. Ты чуть было не сжег свои нежные пальцы хирурга.

— Мисс Глим отправилась в Ирландию ухаживать за Гаем, — пояснила я, тщательно перемешивая листья салата с шалотом и зеленым горошком.

— Хорошо, что напомнила мне о хирургии, — сказал Эдвард и наклонился погладить Хлою. Собака была настолько напугана бурей, что лишь коротко тявкнула и отказалась вылезать из-под стола. — Я договорился со специалистом в Лондоне. Мы покажем Джорджа хорошему врачу. Вер желает сохранить все в тайне, поэтому визит придется отложить до каникул в школе.

Прим подняла голову.

— Он совершил огромное количество ошибок в прошлом, но, видит Бог, пытается их исправить. Разве не к этому мы должны стремиться? Кто из нас не совершал ошибок?

— Совершали все, — пробормотала я. — Но ведь операция стоит кучу денег.

Прим несколько приуныла.

— Если Вер решит кому-то помочь, то он отдаст все до последнего пенни. Расчетливость никогда не была его сильной стороной.

— Думаю, что Вер значит для тебя больше, чем ты хочешь показать. Больше, чем мне хотелось бы. — Эдвард улыбнулся, но в его глазах загорелся огонек тревоги. Он не отводил взгляда от Прим.

— Не говори глупостей! — Выражение лица Эдварда не изменилось. — И не смотри на меня так. Ну, хорошо. Я была влюблена в Вера в молодости. Он же воспринимал меня лишь как товарища, подругу юности и не более.

Эдвард покраснел. Капли дождя дрожали в его кудрявых волосах. Костяшками пальцев он нервно постукивал по столу.

— Понятно. А сейчас, когда он вернулся?

— Я сразу поняла, что мы совершенно не подходим друг другу. Фантазия умерла. Я никогда не смогу стать его beau idèal, а он никогда не станет моим. Но он навсегда останется дорогим мне человеком, потому что с ним связаны воспоминания юности.

Эдвард не стал выглядеть более счастливым.

— Я пойду скажу гостям, что ужин готов, — объявила я.

Когда я проходила через холл, зазвонил телефон. Я подняла трубку.

— Алло!

— Кто это?

— Привет, Гай. Это Фредди.

— Фредди? — Последовала пауза. — Ты, кажется, не теряешь времени даром.

— Как поживает Мойра?

— Маленькая надоедливая сучка. Она нуждается в хорошей порке. Но мне нет до нее никакого дела. — Я улыбнулась, уловив затаенную обиду в голосе Гая. — У нас с ней все кончено. Изабель намного привлекательнее. По крайней мере, она более опытна.

Сказать, что леди Изабелла Фитцпатрик опытна, значило не сказать о ней ничего. Перед моими глазами стояло бледное лицо с сильно подведенными глазами в ореоле развевающихся волос. Леди Фитцпатрик меняла любовников с периодичностью в несколько дней. Она подкарауливала мужчин с хитростью лисицы, которая ждет в засаде дичь.

— Надеюсь, что ты получаешь удовольствие, — сказала я искренне.

— Где Вер?

— Вер развлекает гостей. Сказать, пусть позвонит?

— Нет, скажи, чтобы прислал пару сотен фунтов. Я не могу спокойно заснуть. Кажется, ирландцы набивают подушки камнями. Я хочу купить здесь пару подушек. Кроме того, у лорда Фитцпатрика довольно странные вкусы. То, что он называет вином…

— Знаю, это не мое дело, но разве тебе не приходило в голову, что Вер сам может нуждаться в деньгах? Сейчас он должен быть особенно бережлив, чтобы удержать поместье на плаву. Не думаю, что сено, которое мы только что убрали, сможет покрыть твои расходы на подушки и хорошее вино. Вер едва наскреб необходимую сумму, чтобы оплатить телефонные счета.

На другом конце провода раздался приглушенный смех.

— Хорошо, хорошо. Ты, кажется, принимаешь проблемы брата слишком близко к сердцу. Уж не влюблена ли ты? Как мило! Очевидно, ты на самом деле чиста помыслами и не притворяешься святошей. Дорогая Фредди, Вер при желании сможет купить десять таких поместий, как Гилдерой Холл, и у него еще останутся деньги, чтобы приобрести океанскую яхту. Я пытался убедить его сделать это. Мне хотелось бы совершить круиз по Средиземноморью в компании Изабель. Но Вер всегда оставался пуританином.

— О чем ты говоришь?

— Вер богат как Крез. Он сделал состояние в Южной Америке.

— Не верю не единому твоему слову.

— Спроси у него. Ты ведь знаешь, что Вер никогда не лжет. Он страдает болезненной совестливостью, почти как ты. Он рассказал мне о своем богатстве лишь потому, что я спросил его об этом. — Гай снова засмеялся. — Отец постоянно угрожал вычеркнуть Вера из завещания, в то время как Вер мог купить поместье гораздо большее, чем Гилдерой Холл. Смешно, не правда ли?

— Я умираю от смеха.

Гай повесил трубку, как только добился от меня обещания поговорить с Вером и добиться от него пересылки денег. Я неторопливо направилась в гостиную, чтобы пригласить всех к ужину. Вер подкладывал дрова в огонь. Когда я вошла, он обернулся. Увидев выражение моего лица, Вер перестал улыбаться и посмотрел на меня вопросительно.

В столовой было очень тепло и уютно. Я поставила на стол свечи и вазу с темными розами. Еда, благодаря стараниям мисс Глим, была восхитительна. Хлоя, развалившись на полу у моих ног, спала. Мы с Прим и Бар по очереди подносили новые блюда и собирали грязную посуду. Чувствовалась некоторая напряженность: леди Фриск абсолютно игнорировала Элмера и Вернера и была язвительна с остальными гостями. Бар и Вернер сидели рядом и увлеченно спорили о значении Святого Грааля. Для тех, кто не был посвящен в таинства магии и не имел представления о древних тевтонских ритуалах, их спор казался тарабарщиной. Эдвард делал над собой невероятные усилия, чтобы поддерживать общую беседу, но когда замолкал, его лицо становилось хмурым. Вер принес из подвала несколько бутылок неплохого бургундского. Эдвард пил вино стакан за стаканом и, кажется, напился вдребезги. Элмер никак не мог понять, почему до нас не доходит то, что для него является азбучной истиной.

— Видишь ли, дружище, — после каждой фразы Элмер обводил взглядом всех сидящих вокруг стола и собирался с мыслями, — мы не можем с уверенностью сказать, какие именно процессы происходят внутри ядра. Это всего лишь гипотеза.

Выпуклые глаза Элмера остановились на мне. Я снова почувствовала себя юной школьницей, которая не выполнила домашнее задание и сейчас робко стоит у доски, виновато поглядывая на сурового педагога.

— Сама идея кажется довольно провокационной, — пришел мне на помощь Вер. — Неужели мы единственные существа, которым дано познать и оценить Вселенную? Не в этом ли смысл нашего существования?

Неудивительно, что у каждого был свой ответ на этот вопрос. Леди Фриск перекричала всех. У нее не было сомнений, что Вселенная — дело рук Творца. Бог, по ее версии, был христианином, протестантом и, конечно же, представителем английского правящего класса. Леди Фриск была абсолютно уверена в собственной правоте. Ее рассуждения сводились к тому, что небеса похожи на землю. Представители низших классов преображаются после смерти, теряют присущую плебсу грубость и нахальство и становятся высококультурными, обладающими утонченным вкусом личностями.

— Отлично, мама, — произнесла Шарлотта с обманчивой кротостью. — Как ты полагаешь, где находятся небеса? Не так давно многие считали, что небеса начинаются сразу над облаками. Но сейчас на этих высотах летают пассажирские самолеты.

— Вольтер однажды произнес замечательную фразу: «Если Бог создал человека по своему образу и подобию, то человек отплатил Богу тем же», — вмешался в разговор Вер.

Я взглянула на его потрепанную рубашку и дешевые часы на запястье. Неужели Гай говорил правду? Если это так, то я выглядела сущей идиоткой, когда пыталась предложить Веру деньги в долг. Он ведь никогда не говорил, что в чем-то нуждается. Я сама почему-то так решила. Но ведь он мог обо всем мне рассказать! Мое представление о Вере претерпело значительные изменения: все еще мечтатель, романтик и идеалист, но, безусловно, вдумчивый и предусмотрительный. Второй раз я ошиблась в нем. Он был слишком неразговорчивым, даже скрытным. Вер поймал мой взгляд. Я нахмурилась.

Элмер устремил вверх невероятно длинный палец.

— Дидро говорил об одиноком путнике, который бредет по темному лесу со свечой в руке. Призрачный дрожащий свет едва освещает дорогу. В это время путник встречает незнакомца, который убеждает его погасить свечу: «Друг мой, свет мешает тебе видеть дорогу». Этот незнакомец — теолог.

— Думаю, что дискуссия на эту тему не слишком соответствует моменту, — леди Фриск выглядела оскорбленной.

— Но мама, ведь это ты заговорила о религии! — заметила Шарлотта. Девушка росла в моих глазах с каждой минутой.

— Я никогда не подвергала сомнению существование Создателя, Шарлотта. Я даже в мыслях не могла позволить себе нечто подобное. Образование дает ответы на многие вопросы, но излишняя образованность пагубно влияет на неокрепшие умы. — Леди Фриск наклонила голову и сердито посмотрела на Элмера.

Элмер выдержал взгляд и громко рассмеялся.

— Полагаю, что все в мире является иллюзией, кроме рая и ада, — сказала Бар. — Все мы лишь порождение физической энергии, которая свободно льется в пространстве и мечтает о воплощении в королевстве реальности. Мы неразрывны с деревьями, луной, животными и птицами. Даже грязь под ногами — отражение нашей сущности. После смерти мы воссоединяемся в единое целое с Богиней Любви…

— Чепуха! — сурово отрезала леди Фриск.

Вернер не произнес ни слова. Он неторопливо жевал, пристально смотрел на Бар и глупо улыбался.

— А сейчас я р-р-расскаж-жу вам, что думаю, — Эдвард рывком поднял стакан. Капля вина пролилась на скатерть. — Д-дум-м-маю, что все вокруг стыд, стыд и срам. Я в-верю в ад. Я живу в аду, — Эдвард наморщился, словно собирался заплакать. — Вокруг лишь мучения и боль. А вместо людей д-демоны…

— Эдвард! — Прим явно была шокирована. — Ты безнадежно пьян.

— Ну и что, ну и ч-что, пусть я пьян! — Эдвард качал головой, пытаясь сфокусировать взгляд на Прим. — Женщина, которую я люблю больше жизни, не обращает на меня никакого внимания. Она полагает, что я слишком слаб. Если бы она меня полюбила, то я стал бы сильнее льва. У меня бы появилась причина больше никогда не пить. Я почувствовал бы себя в раю, если б только оказался в ее объятиях. Рядом с ней мне не был бы страшен сам дьявол. — Эдвард ткнул трясущимся пальцем в строну Прим. — Я хочу сказать вам кое-что, мисс Ярдли. Я действительно слаб. Я с готовностью признаю это. Но вы также слабы. Вы так напуганы жизнью, что готовы мучиться сами и мучить меня, вместо того чтобы отдаться нормальному человеческому чувству. Я желал бы заботиться о вас всю свою жизнь, потому что вы — самое прекрасное, дорогое, близкое мне существо… — Эдвард, кажется, окончательно запутался и потерял мысль. Слезы заблестели на его щеках. С огромным усилием он поднялся на ноги. — Леди и джентльмены, предлагаю тост. Давайте выпьем за Люцифера, принца бездны!

Вспыхнула молния, раздался оглушительный удар грома, в комнате погас свет. Хлоя испуганно заскулила и попыталась взобраться мне на колени.

— Ты все-таки добился своего! — закричала Бар.

Глава 41

— Эдвард, помоги мне, пожалуйста. Нам понадобятся еще свечи. — Вер схватил Эдварда за руку и практически вытолкал из столовой.

Столовая, освещенная лишь свечами, казалось, стала меньше размером, в ней воцарилась более интимная атмосфера. Бар и Вернер о чем-то переговаривались вполголоса. Их светловолосые головы почти соприкасались. Элмер положил руку Шарлотте на плечо. Леди Фриск безостановочно тараторила, словно пыталась отвлечь Прим и меня от происходящего в комнате.

— В целом мой портрет был принят довольно неплохо, Фредерика. Хотя многие заметили, что нос слишком длинный, не такой, как на самом деле. Только Эрнест Рингроуз сказал, что, по его мнению, нос коротковат. Эрнест — тупица. Его дедушка женился на дочери портного. Такая наследственность всегда дает о себе знать, люди забывают о своих обязательствах перед обществом. Генриетта Бартлеми-Парр вышла замуж за местного ветеринара. Их первенец родился идиотом. Спасибо, я выпью еще бокал. — Я наполнила бокал леди Фриск. Судя по всему, она уже была немного навеселе. — Сэр Освальд часто повторял, что в наших краях лучший винный погреб находится в Гилдерой Холле. Бедняжка Вер вскоре будет вынужден занять место отца. Думаю, что он прекрасно справится. В отличие от отца, Вер понимает, как важна порода. Я была приятно удивлена, когда выяснила, что в этом вопросе его взгляды абсолютно совпадают с моими. Кроме того, Вер выглядит как настоящий аристократ. Из него получился бы замечательный лорд-лейтенант[82]. Нынешний староват и едва волочит ноги. А лицо Вера, а его манеры? Не думаю, что в округе найдется девушка, которая способна устоять перед ним.

Стрелы леди Фриск не достигали цели. Элмер откинулся в кресле и широко улыбался. Шарлотта не отрывала от него влюбленного взгляда и совершенно не слушала, что говорила ее мать. Я посмотрела на Прим, которая сидела напротив меня. Она неподвижно смотрела в одну точку. Ее глаза были наполнены слезами.

— В чем дело, мисс Ярдли? — леди Фриск с очаровательной бестактностью привлекла всеобщее внимание к Прим. — Надеюсь, вы не станете принимать слова незадачливого эскулапа слишком близко к сердцу? Я собираюсь обсудить его поведение на Совете больницы. Профессионал обязан уметь держать себя в руках. Вы ни в чем не виноваты, мисс Ярдли. Доктор Гилдкрист безобразно напился.

— Вы не правы. Я виновата, я во всем виновата, — глаза Прим загорелись яростью.

— Я видел пианино в гостиной, — Элмер поднялся из-за стола. — Не желаете устроить небольшой jam session[83]?

— Прекрасная идея! — воскликнула я и подхватила подсвечник, который стоял рядом со мной.

— Кто-нибудь объяснит, что этот мужчина собирается делать? — проворчала леди Фриск и потрусила за мной в гостиную.

Буря разыгралась с новой силой. Потоки дождя с силой барабанили по окнам. Каждые несколько секунд долину освещали яркие вспышки молний. Я задвинула шторы и бросила несколько поленьев в огонь. Элмер поставил подсвечник на пианино, присел и пробежался пальцами по клавишам.

— Что вы хотите услышать, Шарлотта, маам? — спросил он, пародируя акцент, с которым разговаривают чернокожие в южных штатах США.

— Сыграй «Му Melancholy Baby»[84], — Шарлотта подошла сзади и нежно положила руки на плечи Элмера.

— Слушаюсь, мэм.

Элмер начал играть.

— Come to те ту melancholy baby — затянул он низким голосом. — Snuggle up and don’t be blue. All your fears are foolish fancy, maybe, You know, dear, that I’m in love with you[85].

Прим вышла, чтобы сварить кофе. Леди Фриск сидела рядом со мной на диване. Ее прямая спина и страдальческое выражение лица говорили о том, что происходящее причиняет ей невыносимые муки. Бар и Вернер встали и начали танцевать.

— Что сыграть для вас, леди Мама? — спросил Элмер, закончив «Melancholy Baby» триумфальным аккордом.

— Боюсь, что ты не знаком с тем, что я называю настоящей музыкой, — пробурчала леди Фриск. — С раннего детства мама приучала нас к Моцарту, Баху, Бетховену… — леди Фриск в сердцах махнула рукой.

Элмер стал играть сонату Моцарта. Леди Фриск явно была потрясена. Она пыталась скрыть свои чувства под маской презрения, но это плохо ей удавалось. Постепенно усталость сморила ее. Лицо леди Фриск разгладилось, глаза закрылись, она откинулась на спинку дивана и стала дышать равномерно и глубоко. Когда Элмер играл последние аккорды, леди Фриск уже тихо похрапывала.

Прим вошла в гостиную с подносом, на котором стояли чашки с кофе. Мы осторожно размешивали сахар, стараясь не звенеть ложечками о чашки. Элмер снова прикоснулся к клавишам. На этот раз он играл: «You’ve Got Me Crying Again»[86]. Вернер и Бар прижались друг к другу и стали медленно двигаться под нежные звуки.

— От всего сердца прошу извинить меня, — из темноты как привидение появился Эдвард. Его волосы были влажными и прилипли к голове. Большие уши торчали в стороны. Эдвард выглядел вполне протрезвевшим. Он виновато поглядывал на Прим. — Я вел себя как настоящий глупец.

— Нет, это я вела себя неподобающе. — Прим протянула руку. Эдвард неуверенно протянул свою. — Предлагаю забыть обо всем. Ненавижу просить прощения. Ты должен знать об этом. — Прим поднялась с кресла. — Я не танцевала целую вечность. — Эдвард смотрел на нее недоверчиво. — Думаю, что ты заслуживаешь на большее, но если ты все еще хочешь меня — я твоя.

Глаза Эдварда загорелись, он никак не мог поверить своему счастью. Музыка заиграла громче. Эдвард и Прим поплыли в танце. Леди Фриск фыркнула, но так и не открыла глаз. Я почувствовала чью-то руку на своем плече.

— Не желаешь сказать мне, что я сделал не так? — Неяркий свет падал лишь на часть лица Вера.

— О чем ты говоришь?

— В течение всего вечера ты смотришь на меня, словно я совершил нечто ужасное: отобрал ужин у котенка или выбросил в окно любимого плюшевого мишку.

— Не говори глупостей, — засмеялась я.

— Как странно — дом стал похож на притон в Коста-Рике, все танцуют. Почему бы и нам не потанцевать? Короткое замыкание и полная темнота заставила англичан забыть о традициях и укоренившихся комплексах.

Мне стало интересно, что Вер успел повидать за годы отсутствия. Почему земляки кажутся ему подавленными и закомплексованными? Я поняла, что почти ничего не знаю о нем. Он все еще оставался для меня полным загадок незнакомцем.

— Хорошо.

— Хорошо — что?

Мы находились в самом дальнем от пианино углу комнаты, поэтому могли разговаривать, не опасаясь быть услышанными. Вер двигался очень осторожно. Между нами сохранялось расстояние в добрых девять дюймов.

— Так что же я совершил: утопил щенка или пинком ноги сбросил пожилую леди с лестницы?

— Оказывается, ты совсем не бедняк.

Вер засмеялся:

— Ты так не похожа на других женщин. Любая другая была бы только рада узнать, что мужчина, в чьих руках она находится, платежеспособен. Ты разговаривала с Гаем?

— Он попросил прислать пару сотен фунтов.

— Понятно.

— Почему ты ничего мне не сказал?

— Думаю, что разговоры о деньгах — признак вульгарности.

— Tears in my heart. Oh, how my soul cries for you[87], — пел Элмер.

— Возможно, ты прав. Но ты вообще не любишь рассказывать о себе. Ты слишком замкнут, слишком закрыт. Лаконичен — не совсем подходящее слово. Слово «немой» подходит больше.

— Возможно, ты права.

— Once there were moonbeams that used to dance around my heart. You brought the storm clouds, the lightning flashed and the thunder crashed[88].

Раздался удар грома.

— Ураган усиливается. Бедная Хлоя!

— Я прощен?

— Сейчас не самое подходящее время выяснять отношения.

Девять дюймов превратились в два.

— Am I your love or not? Please, make it clear. Why don’t you tell me what I long to hear[89]?

— Как называется эта музыка — джаз или свинг? — спросил Вер.

Темнота не помогла справиться с собственными комплексами. Я чувствовала, что со мной происходит нечто странное: дыхание стало прерывистым, тело наливалось сладким томлением. Я теряла над собой контроль.

— Обожаю Билли Холлидей[90]. Всегда любил Эллу Фитцджеральд[91].

— I’m just a fool to love you so, what is your answer, yes or no[92]?

— А мне кажется, что никто не сравнится с Бесси Смит[93], — сказала я, чувствуя себя на краю пропасти.

Вер промолчал. Между нами уже не оставалось преград. Ничто более не сдерживало меня. Я с головой бросилась в стремительный поток. Вер крепко прижал меня к своей груди. Его сердце билось в такт с моим. Я таяла в его объятиях… Вдруг в комнате загорелся свет. Мы поспешно отпрянули друг от друга.

— О, как жаль! — воскликнула Бар. Она выразила общее мнение. — Электричество иногда может стать помехой.

Хотя горело всего лишь несколько ламп и их не хватало, чтобы осветить большую комнату, после неяркого света свечей резало глаза. Леди Фриск, которая полулежала на диване, запрокинув голову, потянулась и окончательно проснулась. Потревоженная Хлоя взвизгнула и спряталась за креслом.

— Очень милая пьеска, — сказала леди Фриск, ногой нащупывая туфлю, которая упала на пол во время сна. — Хотя любительское исполнение не идет Моцарту на пользу. — Леди Фриск встала и, зевнув, изрекла: — Замечательный вечер, Вер. Обожаю импровизации. Думаю, что Шарлотта задумается кое о чем.

— Нам пора собираться, леди Мама, — Элмер поднялся из-за пианино. — Ты выглядишь уставшей.

Леди Фриск фыркнула.

— Попрошу не называть меня этим идиотским именем. К тому же я нисколько не устала.

Я услышала, что она говорила Веру, когда все вышли в холл.

— Некоторая своенравность естественна для молодой девушки. Она вскоре поймет что к чему и обязательно исправится. Не знаю, как выразить тебе благодарность за терпение. Непросто выносить выходки этого жуткого существа.

— Подожди минуту, я отвезу тебя домой, — обратился ко мне Вер. — Только удостоверюсь, что Джордж заснул.

— О, мы подвезем Фредди, — сказала Прим. — Эдвард пообещал развезти всех. Поехали с нами, Бар.

— Я провожу Бар, — заявил Вернер. — Мы решили пройтись пешком, полюбоваться на звезды и лунный свет.

— Но дождь льет не переставая, — заметила Прим.

— В таком случае, я воспользуюсь «ленд ровером», если Вер не станет возражать.

— Вот ключи, — Вер удивленно улыбнулся.

Мы обменялись любезностями с хозяином. Гости поблагодарили хозяина за радушие, хозяин гостей — за прекрасно проведенное время. Элмер укатил первым. В его машине на заднем сиденье расположились Шарлотта и леди Фриск. Эдвард, Прим и я двинулись к автомобилю доктора. Впереди, весело помахивая хвостом, трусил Бальтазар. От пса исходил сильный запах жареной утки. Хлоя выскочила было за мной, но, увидев, что погода не улучшилась, вернулась в дом. Эдвард осторожно покатил вниз по мокрой дороге. Вслед за нами бешено скрипел тормозами «ленд ровер» с одной разбитой фарой.

— Какой приятный вечер! — вздохнула Прим. — Высади меня первой, Эдвард. Так ты сэкономишь время.

— Первой я высажу Фредди, — заупрямился Эдвард.

Прим не стала возражать.

Я улеглась на кровать рядом с Макавити. Сегодня как никогда я чувствовала себя никому не нужной и абсолютно одинокой.

Я проснулась довольно поздно. Буря закончилась, вымытое дождем небо было голубым и безоблачным. Пьянящий запах жасмина проникал в раскрытое окно. В саду сладко пели дрозды. Ночью мне снились странные, пугающие сны. Но как только я открыла глаза, сны распались на скрытые туманной дымкой фрагменты. Простыни были смяты. Я чувствовала себя разбитой, словно тяжело работала ночь напролет.

Наспех одевшись, я спустилась вниз. Купидон на часах пробил десять. Я открыла кран, чтобы набрать в чайник воды, но раздалось лишь унылое шипение. Горстка ржавой пыли осыпалась в раковину. Я не знала, что предпринять. Очевидно, в такой ситуации я не могла обойтись без помощи Прим, но мне не хотелось ее тревожить. А что, если позвонить в компанию, которая снабжает этот район водой? В справочнике должен быть телефон. Я схватила яблоко из вазы на столе и направилась вниз по тропинке к телефонной будке. Как только я обогнула длинную изгородь, раздался радостный лай.

— Привет, девочка! — Я опустилась на колени и обхватила Хлою за шею.

— Доброе утро!

Я подняла глаза — передо мной стоял Вер.

— Здравствуй. — От неожиданности я выронила яблоко. — Я собиралась позвонить по телефону, выяснить, почему пропала вода.

— Вряд ли кто-то сможет тебе помочь. Вода в коттедж поступает из источника. Думаю, что после урагана водосток забился камнями. Это случается время от времени.

— О Боже, я понятия не имею, где находится источник.

— Его скрывают деревья, но думаю, что смогу разыскать его. Рядом с источником растет дуб с причудливо искривленным стволом. Когда-то давно в дуб попала молния.

— Хорошо, что ты все это знаешь. Наверняка вы дружили с крестной Виолы.

— Вероятно, мы встречались. Не помню. Думаю, что ты на меня рассердишься. Я должен был рассказать тебе обо всем раньше. Коттедж, в котором ты поселилась, никогда не принадлежал крестной Виолы.

— Что?!

— Этот коттедж никогда не принадлежал крестной Виолы, — повторил Вер с улыбкой.

— Ты, конечно, дразнишь меня. — Я посмотрела на Вера, не понимая, что, черт побери, он имел в виду. — Виола прислала записку, в которой описывала коттедж. — Я оглянулась и рывком отодвинула ветку, которая скрывала табличку. — Посмотри, номер девять, Плаши Лэйн!

Вер перевернул табличку.

— Плаши Лэйн, шесть. Очевидно, выпал гвоздь, которым номер крепился к забору.

Я онемела. Это казалось совершенно невозможным. Мне и в голову не могло прийти подобное. Получается, что все это время я жила в чужом доме? Все мое существо, чувство глубокой привязанности к этому месту восстали. Я пригляделась повнимательней: сейчас, при свете дня, отверстие от выпавшего гвоздя было отчетливо видно.

— Но тогда, тогда чей это дом?

— Боюсь, что мой. — У меня отвалилась челюсть. Я была ошарашена. — Коттедж является частью поместья. Когда мне исполнилось восемнадцать, я перебрался сюда из Гилдерой Холла. Мы с отцом постоянно ругались, и коттедж стал моим убежищем.

— Но… — Я прижала ладони к вискам, не в состоянии осознать услышанное. — Погоди минуту. Кто такая Анна?

— Анной звали любовницу отца. Ты ведь знаешь о ней. Анна часто прибегала ко мне за помощью. Отец отвратительно вел себя по отношению к ней. Она приходила, рассказывала, в какой кошмар превратилась ее жизнь, и горько плакала. Со временем мы стали любовниками…

«Анна, ты убиваешь меня», — вспомнила я слова, выцарапанные на оконном стекле. Так значит, Вер написал это. Значит, сборник стихов Росетти, который покоился у меня на прикроватном столике, принадлежит Веру. Я обедала за его столом, сидела на его диване, грелась у его камина, читала его книги, слушала его музыку. Я спала на его кровати в ночной рубашке, в которой когда-то спала Анна…

— Тебе стоит застывать с раскрытым ртом почаще, — сказал Вер. — Так ты выглядишь очень мило.

Мило? Очевидно, он имел в виду безнадежно глупо.

— Почему? — наконец выдавила я. — Почему ты не сказал об этом раньше?

— А сейчас ты сердишься.

— Почему ты позволил мне стать посмешищем?

Я вспомнила, как приглашала Вера заходить в гости в любое время. Тогда я приняла его за Лемми. И я рассказывала ему, что меня связывает с предыдущей владелицей. Я закрыла глаза и попыталась вспомнить, что еще успела ему наговорить.

— Даже рассерженной ты выглядишь прекрасно.

— Но я не… Почему ты… Разве ты не мог сразу обо всем рассказать?

— Попробуй посмотреть на происходящее моими глазами. Я мечтал снова оказаться в коттедже на протяжении долгих двенадцати лет. В этом месте я впервые испытал райское наслаждение и прошел муки ада. По приезде в Падвелл я немедленно направился именно сюда, а не в родительский дом. Я даже не знал, сохранился ли коттедж или уже разрушен до основания. Отец обещал, что не оставит камня на камне от места своего позора. Можешь представить мое удивление, когда я обнаружил, что дом стоит как ни в чем не бывало, а в нем заправляет самая прекрасная девушка, которую мне когда-либо приходилось видеть. — Мой гнев слегка улегся. — А затем я понял, что ты полюбила коттедж. Было бы непростительно все испортить. В конце концов, не имеет значения, кто проживает в коттедже. Я ведь принял решение обосноваться в Холле, помочь отцу привести поместье в порядок. Я не имею ничего против того, чтобы ты оставалась здесь.

— Но почему никто другой не сказал мне? — Я все еще была сконфужена. — Гай или Прим?

— Гай знал, что ты совершила ошибку, но у него были личные причины оставить все как есть.

— О да, конечно.

— А Прим, вероятно, думала, что ты арендуешь коттедж у нас. Отец сдает дома в аренду время от времени. Один из таких домов арендует Бар.

— Понятно… — протянула я. — Но мы с Прим неоднократно говорили об Анне… — Я сделала паузу, пытаясь вспомнить наши разговоры. Очевидно, после того как я несколько раз упомянула имя Анны, Прим сочла, что я знакома с историей семейства Гилдероев. Оставался еще один вопрос, который требовал ответа. — А что случилось с Анной?

— Отцу стало известно о наших отношениях. Обычно Анна приходила ко мне по утрам, пока отец находился в постели. Он никогда не поднимался раньше десяти. Я умолял ее бросить отца и позволить мне заботиться о ней, но Анна всегда находила отговорки. Однажды отец выследил ее. Последовала жуткая сцена. Отец часто приходил в ярость, но я никогда не видел его в таком гневе. — Вер невесело рассмеялся. — То, что произошло далее, было больше похоже на фарс. Я только выскочил из постели и был абсолютно голый. Правда, тогда мне было не до смеха. Мне казалось, что наступает конец света. Отец с размаху кулаком ударил Анну и разбил ей губы в кровь. Затем он схватил бронзовый бюст Наполеона и попытался ударить меня. Я выхватил бюст у отца и выбросил в окно. Конечно, я был намного моложе и гораздо сильней, я мог с легкостью скрутить отца, но, несмотря ни на что, не осмелился поднять на него руку. Анна стояла и плакала, кровь заливала ей лицо. Отец вдруг задрожал и свалился на пол. С ним случился инсульт. Мы отвезли его в больницу и решили уехать. Наверняка может показаться, что наш поступок был бесчувственным, но лицо у Анны распухло и посинело, а я так любил ее!

— Мне ваш поступок не кажется бесчувственным.

— Мы решили больше не расставаться. Я чувствовал себя невероятно счастливым и виноватым одновременно. У нас совершенно не было денег. Я продал все что мог: машину, лошадь, часы. Если бы у меня была возможность, я продал бы и коттедж. Анна сводила меня с ума. Она была мне дороже всего на свете. Я мог совершить любой сумасшедший поступок ради нее. — Вер снова засмеялся. — В двадцать три года я был неисправимым идеалистом, слишком наивным и доверчивым. Анне было сорок пять, она прекрасно знала, что делала. Спустя три недели после того, как мы прибыли в Париж, она бросила меня и связалась с банкиром, которого встретила, пока я пытался найти работу. Анна оставила прощальную записку и прихватила все мои деньги. У меня не осталось ничего. Я даже не мог позволить себе купить чашку кофе. Я сжег за собой все мосты и не мог вернуться домой, поэтому мне не оставалось ничего другого, как отправиться скитаться по миру.

Вер иронично улыбался. У меня же защемило сердце при мысли о молодом человеке, который остался совершенно один на чужбине и которого предал самый близкий ему человек. Слезы подступили к глазам.

— Не стоит расстраиваться, — Вер взял меня за руку. — Это происходило много лет назад. Я уже успел обо всем позабыть.

— Ты знаешь, что случилось с ней?

— Я проработал три месяца официантом, чтобы не умереть с голоду. Несмотря ни на что, я верил, что она вернется. Я готов был простить ее и начать все сначала. Я был тогда романтичным идиотом. Однажды в газете я случайно увидел заметку: Анна и банкир погибли в автомобильной катастрофе. Они мчались по трассе в Монте-Карло, банкир не справился с управлением на повороте, машина пробила ограждение и свалилась в пропасть. Все было кончено. В письме отцу я сообщил, что Анна мертва, и попросил прощения за причиненные мной страдания. Через неделю я нашел работу кочегара на корабле, который отправлялся в Индию.

Все это время Вер не отпускал мою руку. Я снова почувствовала, что проваливаюсь в бездонную пропасть.

— Фредди!

— Да.

— После того, что мне довелось испытать, я более никогда не позволял себе глубоких чувств. Я думал, что так будет лучше. И я не мог даже представить, что со мной случится нечто подобное…

На вершине холма появился автомобиль. Он мчался в нашем направлении на огромной скорости и с визгом затормозил в нескольких сантиметрах от нас. Окно со стороны водителя медленно опустилось.

— Не подскажите, где находится Плаши Лэйн? — Юное лицо водителя побледнело от страха, когда он поймал разгневанный взгляд Вера.

— Фредди, дорогая, я думала, что никогда не найду тебя! — Узкая рука с накрашенными ногтями высунулась из раскрытого окна.

Я наклонилась. В автомобиле сидела Виола.

Глава 42

— Бедняжка тетушка Нетта! — вымолвила Виола. Мы стояли напротив коттеджа под номером девять по Плаши Лэйн. — Дом производит удручающее впечатление.

Полуразрушенное строение было скрыто от посторонних глаз высокой изгородью, поэтому я никогда его не замечала. Дом был построен в период между двумя мировыми войнами, а в шестидесятые его капитально отремонтировали. Крыша была покрыта кедровой дранкой. По дорожке, вымощенной камнями, сквозь которые пробивались пучки травы, мы подошли к узкой двери с веерообразным окном над ней. Желтый черепичный карниз отражался в наполовину разбитых стеклах.

— Полагаю, что за дом можно будет выручить немалую сумму, — сказал Вер. — По крайней мере, он стоит дороже, чем Заброшенный Коттедж. Сюда подведены электричество, — я заметила пучки проводов, которые свисали с потолка, — и водопровод, — серые пластиковые трубы опоясывали стены. — К тому же к этому дому проще добираться.

Я размышляла над тем, что произошло бы, если бы злополучный гвоздь не выпал из гнезда. Одного часа, проведенного здесь, было бы достаточно, чтобы забыть о решении начать новую жизнь. Я нашла бы дерево повыше и в порыве отчаяния повесилась бы на ветке. По спине пробежал холодок. Неужели такой мелочи, как гвоздь, достаточно, чтобы кардинально изменить нашу жизнь?

— Ты не можешь здесь оставаться, в этом нет сомнений, — сказала я и потянула Виолу за рукав. — Рада тебя видеть, но почему ты не сообщила о своем приезде заранее?

— Разве ты не получила мою телеграмму? Как только я поняла, что свадьба Перси и Вероники состоится практически у тебя под носом, то решила, что обязательно должна заехать повидаться.

Понемногу все становилось ясно.

— Ты говоришь о свадьбе лорда Персиваля Бирса? — Я начинала понимать, почему в сельской глуши в одиннадцать утра на Виоле был дорогой шелковый плащ, а ее голову венчала замысловатая прическа. Виола выглядела замечательно, но чересчур шикарно на фоне деревенского пейзажа.

— Я знакома с Перси всю свою жизнь. Герцогиня — моя крестная. Вероника была моей соседкой по съемной квартире до тех пор, пока я не стала жить с Джайлсом. Именно благодаря моей протекции Вероника получила работу в доме герцогини. Перси всегда был неисправимым бабником, но проникся к девушке уважением, когда получил отказ. С тех пор он боготворит мою подругу. Она, безусловно, заслуживает такого отношения. Вероника замечательная девушка. Все влюбляются в нее с первого взгляда. Я так горжусь собой за то, что успешно сыграла роль Купидона. Не часто мне удается сделать что-нибудь стоящее.

Я улыбнулась: нельзя было отрицать тот факт, что Виола имела повышенную склонность к несчастным случаям.

— Как долго ты можешь побыть здесь?

— Только до завтра. В понедельник я должна быть на лекции о раннем Гейнсборо. Я без ума от его творчества. Как жаль, что Гейнсборо ассоциируется у меня с Алексом! Джайлс говорит, что я выдумала все от начала и до конца, но у меня нет сомнений: Алекс следовал за мной по пятам. — Виола замолчала и взглянула на Вера. — Впрочем, какое это имеет сейчас значение?

— Можешь остаться у меня, в Заброшенном Коттедже. Правда, мне следует спросить разрешения у его владельца. — Теперь я взглянула на Вера.

Вер, задумавшись, сдвинул брови.

— Что? Ты ведь прекрасно знаешь, что коттедж твой настолько долго, насколько пожелаешь. Но нам просто необходимо что-то решить с водой.

В радостной суматохе, связанной с приездом Виолы, я позабыла о проблеме с водоснабжением. Вдвоем с Вером мы провели Виолу по узкой тропинке к коттеджу. Вер раздвигал заросли колючей ежевики, которые могли порвать дорогой наряд Виолы, и на руках переносил ее через особенно глубокие лужи.

— Мне так жаль, что я причиняю вам неудобства, — шептала Виола каждый раз, когда Вер подхватывал ее на руки. — Все, что на мне надето, принадлежит тете. Она не жалеет для меня ничего. Самое малое, что я могу сделать, — вернуть ей все в целости и сохранности. О Боже! — Мы подошли к крутому спуску перед домом. Скользкая грязь блестела на солнце.

— Как здорово, что у тебя нет багажа, — сказала я после того, как Вер осторожно опустил Виолу на землю.

— Вынуждена признаться, что у меня, конечно, был багаж — небольшой чемодан со сменной одеждой. Но на вокзале я встретила очень милого пожилого джентльмена, который попросил купить ему чашечку кофе. У бедняги не было ни копейки денег. Я пошла в близлежащее кафе, а когда вернулась, мой новый знакомый исчез, прихватив мои вещи. Старик оказался совсем не таким милым, каким я его представляла. К счастью, в чемодане были только джинсы, легкий свитер и ночная рубашка. А еще пара туфель без каблуков. Больше всего я жалею о пропаже туфель. Те, которые на мне сейчас, ужасно тесные.

— Вы обе заходите в коттедж, — сказал Вер, — а я тем временем постараюсь найти источник.

— Черт возьми! Мужчины здесь все как на подбор: сильные, стройные, высокие и красивые, — произнесла Виола, как только Вер скрылся из виду. — Надеюсь, я не сделала ошибку, заговорив об Алексе. Только сейчас я поняла, что Вер является причиной твоего довольного, как у сытой кошки, выражения лица. Я уже не вижу того тревожного, как у бездомного ребенка, взгляда, которым я всегда восхищалась. Признаюсь, что новая, уверенная в себе Фредди нравится мне гораздо больше. — Виола снова обняла меня. Сладкий запах «Диориссимо» защекотал ноздри. — Я вижу, ты наконец счастлива?

— Да, — коротко ответила я. Без сомнений, Виоле хотелось разузнать побольше о наших отношениях с Вером, но мне нечего было рассказывать. — Вот мы и на месте, — я с гордостью окинула взглядом свое жилище.

Виола пришла в восторг. Она не упустила ни единой детали, рассмотрела дом со всех сторон, восхищалась крыльцом, окнами и наклонной крышей. Комплимента удостоилась даже уборная в саду.

— Ах! — воскликнула Виола, когда мы вошли внутрь. — Превосходно! Эти шторы, а часы! — Купидон пробил очередные полчаса. — А кот! Обожаю кошек! — Виола аккуратно положила шляпу на кресло, присела на диван и взяла Макавити на руки. Кот не сопротивлялся, он лишь довольно заурчал. Виола подняла голову. Ее глаза блестели. — Фредди, ты никогда не сможешь покинуть эти места. Лондон больше тебя не увидит. О’кей, постараюсь не быть эгоисткой, но ты сделала абсолютно правильный выбор.

— Мне нравится деревня. Я наслаждаюсь отсутствием суеты, вечного шума и толкучки. Но не думаю, что смогу провести всю жизнь, перебиваясь случайными заработками. Я должна быть реалисткой. Это всего лишь сон, сладкая мечта, а мне не хочется просыпаться. Но рано или поздно жизнь швырнет меня навстречу реальности. Я должна быть к этому готова.

Виола раскрыла рот, чтобы возразить, но передумала. Она посмотрела вокруг и довольно улыбнулась:

— Забавно, что ты прожила все это время в чужом доме. Я с первой минуты поняла, что ты приняла другой дом за коттедж тетушки Нетты. Я встречалась с ней лишь однажды. Тетушка показалась мне ужасно сварливой. Больше всего ее раздражало то, что отец курит трубку в помещении и не покупает молочные продукты. Нетта была старшей сестрой отца. Она была не более романтичной, чем мешок с песком. На самом деле тетушка не была моей настоящей крестной, но ее так обидело известие о том, что кто-то другой оказался в этой роли, что Дженкинс и я, чтобы исправить ситуацию, предложили ей стать почетной крестной.

— Дженкинс? — удивилась я.

— Дженкинс, садовник тети Пусси, — мой отец. У мамы с ним была короткая интрижка в молодости. В результате на свет появилась я. Отец мне дороже всех на свете. Тетя вырастила меня и дала воспитание, так как мама никогда не интересовалась детьми. Учти, все, что я рассказала, — большой секрет. Тайну моего происхождения, кроме тебя, знает только Джайлс.

— Конечно, конечно, я никому ничего не скажу. Приятно, что ты настолько мне доверяешь. Но как твоей тете удавалось мириться с присутствием Дженкинса, ведь он проработал садовником долгие годы?

— Тетя Пусси необыкновенная женщина. Она была по-своему привязана к Дженкинсу. Отец, в свою очередь, платил ей безграничной преданностью. Тетя желала, чтобы я знала, кто мой отец. Она очень добра, ты знаешь. — Виола наклонилась, чтобы поцеловать Макавити в пушистую мордочку.

Только сейчас я поняла, как соскучилась по Виоле, по ее очаровательному лицу, детской восторженности, немного эксцентричной манере говорить. Было приятно осознавать, что и в моей прежней жизни имелось нечто ценное для меня, дорогое и близкое. Я решила сменить тему.

— Как прошла свадьба?

— Вероника выглядела очаровательно. Я едва сдерживала слезы умиления. Даже Перси в этот день был похож на человека: в хорошем костюме, дорогих туфлях и с гладко выбритой физиономией. Перси всегда был приверженцем богемного образа жизни: писал стихи о сексе и рисовал голые задницы. Веронике удалось приручить его вопреки всем законам природы. На свадьбе было много гостей. Большинство из них мне хорошо знакомы. Я выпила четверть бутылки шампанского и неплохо повеселилась. Лишь отсутствие Джайлса несколько омрачало настроение. У Джайлса сейчас много работы. Он готовит цикл лекций о средневековой живописи. Я прекрасно знаю, что ему эта тема не очень нравится, но работа есть работа. Гости вели себя довольно раскованно, я бы сказала, развязно. Я с удовольствием притворялась, что мое сердце не занято, а, как известно, любовь не знает пощады. В отсутствие Джайлса весь свет мне не мил. Глупо, не правда ли?

— Совсем нет. А кто этот бледный молодой человек, который привез тебя?

— Ферди Фенвик. Бедняга мучается похмельем, поэтому и выглядит с утра, как заплесневевший сыр. Мы познакомились на свадьбе. Он казался абсолютно безобидным, хоть и пытался несколько раз заговорить о чувствах. Когда он предложил подвезти меня, я с радостью согласилась. Но Ферди оказался самым большим на свете распутником. Он пытался приласкать меня по дороге. Один раз мы чуть не врезались в дерево. Только мой отчаянный крик заставил его посмотреть на дорогу.

— Не хочешь чаю? О Боже, я совсем забыла: в доме нет ни капли воды.

В комнату, тяжело дыша, ворвалась Хлоя. Собака подбежала к Виоле и положила грязную лапу ей на колени.

— Пожалуйста, не брани ее! — умоляюще сказала Виола. — Собака лишь хотела поздороваться. Я постараюсь замыть пятно на платье, как только появится вода.

— Я нашел источник, — сообщил Вер, войдя в комнату вслед за Хлоей. — Боюсь, что у меня неприятное известие. Камни забились в трубу слишком глубоко. Нет никакой возможности вытащить их руками. К тому же труба проржавела насквозь. Ее следует выкопать и заменить на новую. Я позабочусь об этом в понедельник.

Я попыталась взглянуть на Вера глазами Виолы, глазами незнакомки. В тесной комнате Вер казался еще выше, чем был на самом деле. В его темных волосах запутался зеленый лист. Выцветшая рубашка открывала загорелую шею, на груди не хватало пары пуговиц. Лицо Вера излучало сдерживаемую силу. Когда Вер улыбался, то становился похож на Гая, но обычно казался отчужденным, недоступным, лишенным эмоций. Я так часто изучала его черты, смотрела ему в глаза, пытаясь понять, о чем он думает, что без труда могла написать его портрет по памяти. Вер бросил на меня вопросительный взгляд.

— Я приглашаю вас перебраться в Гилдерой Холл.

Я упаковала чемодан. Содержимое кладовки поместилось в походной сумке. Виола переоделась в рубашку и юбку, еще я дала ей пару своих сандалий. Вер закрыл ставни на окнах и затолкал Макавити в корзину. Смутные сомнения терзали меня. «Конечно, я сюда вернусь. Вернусь, как только в доме появится вода», — говорила я себе. Раздумья были прерваны Виолой. Она никак не могла найти свою нарядную шляпу. После долгих поисков шляпу удалось обнаружить. Она непонятным образом оказалось в корзине с котом. Макавити вальяжно развалился на ней, сплющив ее в лепешку.

— Мне очень жаль. Я накажу этого хулигана, — сказала я виновато.

— Он такой милый! — встала на защиту кота Виола. — Форму можно восстановить. Шляпу нужно недолго подержать над горячим паром. Я займусь этим, как только мы доберемся до воды.

Я оставила Вера с Виолой и ушла вперед, держа в руке корзину с Макавити. Кот жалобно завывал внутри. Мне надо было зайти на почту.

— Миссис Хоппер сообщила, что у вас гости. — Миссис Крич упаковывала буханку хлеба очень медленно, с излишней аккуратностью, чтобы задержать меня подольше. — Она видела машину, которая проехала по деревне и остановилась у вашего дома. Ваша гостья молодая леди, очень нарядно одетая. Как долго она пробудет в наших местах?

— Только до утра. — Погода была превосходной, а встреча с Виолой так обрадовала меня, что я решила быть великодушной с миссис Крич и дать ей пищу для размышлений. — Мы переночуем в Гилдерой Холле. В коттедже нет воды. — Я вспомнила, что Виола большая любительница поесть. — Взвесьте, пожалуйста, четыре свиные отбивные, упаковку чернослива и полпинты сметаны.

— Мясник привез свежее мясо рано утром. Он заколол свинью вчера вечером. Очевидно, отбивные предназначаются Джорджу, мастеру Веру и двум юным леди. Мне уже сообщили, что Сисси Глим умчалась в Ирландию вдогонку за мастером Гаем. Она всегда предпочитала делать покупки в магазинах в Торчестере. Когда же дело касалось иного, то не брезговала получать желаемое по месту жительства. Я бы сказала, не выходя из дома, — миссис Крич злорадно ухмыльнулась.

— Добавьте еще капусту, пожалуйста. — Я уже готова была отказаться от намерения быть дружелюбной.

— Капусту срезали сегодня. — Судя по пожелтевшим верхним листам, миссис Крич лгала, но у меня не было желания вступать в перепалку. — Довольно неожиданно, что мастер Вер решил усыновить Джорджа. — Миссис Крич складывала покупки в пакет, не сводя с меня взгляда. — Я сказала миссис Хоппер, что никак не ожидала от члена этого семейства христианского поступка. Кто-то говорил, что мастер Вер собирается заплатить за операцию на ноге мальчика. Помяните мои слова: это добром не кончится. — Миссис Крич удовлетворенно кивнула. — Миссис Хоппер уверена, что мастер Вер — отец Джорджа. Я на это ответила: вы, очевидно, сошли с ума, Алиса Хоппер. Разве вы забыли, кто путался с Лизи? Разве не Гай вечерами торчал у нее под окнами? Я видела их вместе на реке много раз, пока Лизи не забеременела. — Миссис Крич сощурила глаза и сурово взглянула на меня. — О чем думают горе-любовники, когда залазят в лодку? Неужели полагают, что никто их не видит? Если Джордж — ублюдок Вера, то я Софи Лорен.

Заглянув в коричневые, цвета грязи, глаза миссис Крич, я поняла, что на этот раз она говорила правду.

Мы пообедали в столовой. Французские окна были распахнуты настежь. Перед нами открывался прекрасный вид на долину. Мы доели суп, который приготовила еще мисс Глим, и закусили чеддером. Джордж развлекал нас загадками:

— Чего ты часто хочешь, но не замечаешь, когда получаешь?

Так как загадки Джорджа всегда были философскими, мы стали по очереди предлагать ответы: разум, счастье, богатство, смирение, но Джордж всякий раз отрицательно качал головой.

— Сон, — наконец догадалась Виола.

— Что ты обязан держать после того, как дал другому? — спросил Вер.

— Это не трудно, — ухмыльнулся Джордж. — Слово. Я угадал, папа?

Первый раз я услышала, как Джордж назвал Вера отцом.

— Чем займемся после обеда? — спросила я. — Предлагаю пойти прогуляться.

— Я должен заниматься поэзией с мисс Ярдли, — недовольно скривился Джордж. — А затем иду на рыбалку с Рокером.

— Мне казалось, что вы заклятые враги, — сказала я:

— Рокер теперь хочет со мной дружить, ведь я живу в Холле. Он подарил мне перочинный ножик. Конечно, это ничего не значит, он стащит себе еще. Я тоже могу что-нибудь стащить при желании.

Вер засмеялся.

— Конечно, сможешь, но лучше не делай этого. Хорошо, что у тебя нет иллюзий по поводу дружбы с Уиллом. — Джордж встал, намереваясь выйти из-за стола. Вер остановил мальчика движением руки. — Попрощайся со всеми. И не опаздывай к ужину, — попросил Вер и нежно потрепал Джорджа по голове.

Джордж послушно повернулся ко мне.

— О, я совсем забыл! — мальчик опустил руку в карман и вытащил три помятых конверта и телеграмму. — Пока, Фредди. До свидания, мисс… простите, забыл ваше имя. Чао, папа, увидимся! — Джордж заковылял к двери.

В телеграмме сообщалось о прибытии Виолы. Первая записка была от Прим.

Мы с Эдвардом уезжаем в Блендфорд — пообедать и купить подарки к обручению Бар. Понятия не имею, что согласно этикету следует дарить ведьме. Вероятно, длинную метлу или черного котенка. Думаю, что увижу тебя вечером, но не могу удержаться, чтобы не сообщить: ты была права, Эдвард необыкновенный!!!

— Ты улыбаешься, словно получила известие о наследстве в миллион фунтов, — сказал Вер.

— Я получила известие о чем-то гораздо более важном, — ответила я.

Записка Вернера оказалась длиннее.

Дорогая мисс Фредди!

Я наконец набрался смелости и позвонил в Германию, чтобы сообщить, что никогда не женюсь на принцессе. Думаю, что она не любит меня, поэтому не станет слишком страдать. Это был бы брак по расчету.

Я полюбил Бар. Мы счастливы вместе, как пара голубков, которые парят высоко в небе над перистыми облаками и не думают о земных заботах. Пожалуйста, не рассказывай Бар о принцессе (эти слова были подчеркнуты). Я расскажу все сам, когда мы узнаем друг друга поближе. Она настолько чиста, что может не понять. Mit freundlichen Grüssen[94],

Вернер.

Третья записка была от Бар.

Милая Фредди!

Я так счастлива! Никогда не думала, что любовь может быть настолько прекрасной. Я наконец-то чувствую себя удовлетворенной, нахожусь в полной гармонии с окружающим миром. Пожалуйста, не говори ничего Вернеру о Гае. Я до сих пор не могу прийти в себя. Мне стыдно оттого, что плакала по ночам из-за этого негодяя. Естественно, я обязательно расскажу Вернеру обо всем, когда придет время. Он такой идеалист, и я боюсь все испортить. Помнишь, когда мы праздновали летнее солнцестояние в лесу, я просила Богиню о новой любви. Богиня милостиво удовлетворила мою просьбу. Вернер и я — две половинки одного целого. Знаю, что он участвовал в ужасных фашистских собраниях, которые организовывал Амброуз, но Вернер объяснил, что для него это было скорее развлечением, попыткой уйти от скучной реальности. Мой мальчик так романтичен! Сейчас, когда он узнал о моем увлечении магией, ему не терпится пройти инициацию. Мы решили соединить обряд инициации с помолвкой и просим друзей прийти поздравить нас. Приглашение касается тебя, дорогая Фредди, в первую очередь. Вернер без ума от тебя. Кроме того, он не знаком ни с кем в округе, за исключением тебя и Вера. Было бы замечательно, если б ты смогла убедить Вера прийти к нам на праздник. Приходи в лес к одиннадцати часам. Я проведу обряд сама, но присутствие остальных ведьм приветствуется. Чем больше гостей, тем веселее. Мы будем безмерно огорчены, если ты проигнорируешь приглашение.

С любовью, Бар.

Я опустила послание на стол и взглянула на Виолу.

— Моя знакомая ведьма обручается сегодня ночью в лесу. Не желаешь присутствовать на церемонии?

Виола восторженно взвизгнула.

— Попробуй только запретить мне туда идти. Как интересно, совсем как в «Макбете»! Мы будем раздеваться догола?

Несмотря на то что Виола производила впечатление по-детски наивной девицы, ей нельзя было отказать в умении выхватывать из контекста самое интересное.

— Я не собираюсь раздеваться. Уверена, что Вер тоже не захочет расстаться с одеждой.

— Погоди секунду. Ты полагаешь, что я собираюсь принимать участие в этом действе? — Вер явно был шокирован. — Неужели в старой доброй Англии больше нет ни одного человека, у которого осталась бы хоть капля здравого смысла? Неужели все сошли с ума?

— Похоже, что все действительно сошли с ума. Но разве это не замечательно? — засмеялась Виола.

— Бар настаивает на твоем присутствии, — я протянула записку Веру. — Думаю, что ты кажешься ей величественным. Ты должен будешь сыграть роль покровителя, роль отца. Должна признаться, эта роль тебе к лицу. — Вер взглянул на меня настороженно. — Твоей задачей будет лишь стоять в центре круга вместе с остальными и довольно улыбаться.

Я намеренно ничего не сказала о песнопениях и ритуальных танцах. О таких вещах следует упоминать лишь в последний момент.

— Как жаль, что Джайлса нет с нами, — протянула Виола. — Хотя уверена, будь Джайлс здесь, он, несомненно, принял бы сторону Вера. А что мы будем делать сейчас?

— Пойдемте к реке, — предложил Вер.

— Ты права, Фредди, — Виола выпрыгнула из кресла и принялась собирать грязные тарелки со стола. — Это сон, после которого не хочется просыпаться.

Вер вопросительно взглянул на меня.

Вода в реке была покрыта жирными водорослями. Лодка оставляла за собой извилистый след. Вер греб, а Виола и я расслабленно разлеглись на войлочных подушках, которые лежали на корме. Я вспомнила, что произошло со мной на этих подушках во время последней лодочной прогулки. Очевидно, причиной того, что случилось, было расслабляющее действие жары, усиленное выпитым за ленчем вином. Но, по правде говоря, давнишний эпизод почти меня не тревожил. Гай исчез из моей жизни так же легко и безболезненно, как в нее ворвался. Лишь легкая тоска сопровождала наш разрыв, все это казалось не более чем недоразумением. Меня больше не мучило чувство вины. Было приятно осознавать, что моя жизнь изменилась в лучшую сторону, как изменилась и я сама.

Мошки весело скользили над поверхностью реки. Круги расходились по воде в тех местах, где рыбы пытались поймать беззаботных насекомых. Высокие берега зеленели густой травой. Пестрые дикие утки безмятежно плавали среди белоснежных лилий. Вытаскивая весла из воды, Вер каждый раз внимательно рассматривал прилипшие водоросли.

— Водяной пастернак. Канарский канареечник. Ежеголовник, — информировал он нас. — Как жаль, что я не захватил блокнот для записей.

— Замечательно! — Виола потянулась на подушке и закрыла глаза. — Надеюсь, вы простите меня. Вчера я легла довольно поздно. Мне необходимо немного вздремнуть.

Вер и я продолжили научные изыскания.

— Смотри, зимородок, — Вер указал на яркую, плотно сбитую маленькую птичку с белой шейкой. — Зимородки редкость в наших краях.

Я подняла голову и заметила Джорджа и Уилла. Мальчишки появились на вершине холма. Я вспомнила, что сегодня Прим и Эдвард уехали в Бленфорд. Таким образом, Джордж был освобожден от обязательного урока поэзии. Обычно Прим очень серьезно относилась к взятым на себя обязательствам. Любовь делает нас непредсказуемыми.

— Джордж ведь не твой сын. — Я не собиралась говорить об этом, слова сами сорвались с языка.

— Нет, но я буду благодарен, если ты сохранишь это в тайне.

Я бросила взгляд на Виолу. Она, казалось, спала: голова была запрокинута назад, глаза закрыты, а рот полуоткрыт. Крохотное перышко лежало у нее на губах. При каждом вдохе перышко исчезало во рту, при выдохе появлялось снаружи.

— Клянусь, что никому не скажу, — ответила я шепотом. — Неудивительно, что ты на меня рассердился, когда я завела разговор о Джордже. Но поверь, у меня и в мыслях не было тебя в чем-то обвинять.

— Я никогда не сердился на тебя. Скорее, я тогда испытал шок. Как только ты указала на наше сходство, я сразу понял, что Джордж — сын Гая. Когда-то Гай и дочь мельника, не помню сейчас ее имени, были довольно близки. Гаю тогда было двадцать, ей что-то около шестнадцати. Очевидно, Джордж родился сразу после моего отъезда. Я не имел ничего против того, что мне приписывают роль холодного соблазнителя и злостного негодяя, но бросить мальчика на попечение старого скряги Дасти казалось верхом бессердечия. Но даже с учетом этого Гай остается моим братом. — Вер замолчал и с силой опустил весла в воду.

— Ты расскажешь обо всем Джорджу?

— Не знаю. Вероятно, нет. Думаю, что лучшим решением будет оставить все как есть. Какое имеет значение, кем я ему прихожусь, — дядей или отцом? Только ты, благодаря острому взгляду художника, смогла раскрыть нашу тайну. К счастью, подобный талант большая редкость.

Я не знала, что сказать в ответ. Пожалуй, Вер очень расстроится, если узнает о сплетнях, которые ходят по деревне. Сказать или не сказать? В конце концов я решила, что чистота помыслов искупит молчание.

— М-м.

— Ты от рождения такая наблюдательная или все дело в практике?

— Думаю, и то и другое.

— Жители Падвелла недостойны иметь по соседству столь неординарную личность.

— А сейчас ты меня дразнишь?

— Вовсе нет. — Вер поднял весла. — Ты кажешься мне настолько отличной от окружающих, словно принадлежишь к другому миру. Я никогда не встречал женщину, подобную тебе. Даже теперь, после нескольких недель знакомства, я не могу понять, как ты оказалась в моем коттедже, — Вер улыбнулся и покачал головой. — Признаться, в первый раз увидев тебя в саду, я подумал, что передо мной стоит ангел. Я до сих пор не понимаю, что ты здесь делаешь. Почему красивая, умная, современная женщина прячется в деревенской глуши и водится с простаками вроде меня?

Я снова взглянула на Виолу. Моя подруга растянулась на скамеечке. Перышко на ее губах ритмично колебалось в такт дыханию.

— Я убежала.

— Убежала от мужчины?

— Да, и в какой-то мере от себя. — Лодку подхватило течение и понесло вниз. — Я думала, что люблю его. Когда поняла, что совершила ошибку, то пришла в смятение. Мне нужно было побыть одной, попытаться понять, что происходит.

Вер наклонился над веслом. Солнечный свет отражался от гладкой поверхности реки и прыгал зайчиками по его лицу.

— Ты уверена, уверена, что больше не любишь его? Что произойдет, если вы встретитесь снова?

— Абсолютно уверена. К тому же он уже успел обручиться с другой. Я чувствую невероятное облегчение. Мне так не хотелось видеть его несчастным!

Вер опустил весло и стал наблюдать за следом, который оно оставляло на воде.

— Что же вынудило тебя бежать?

— Думаю, я убежала, чтобы найти себя. Знаю, мои слова кажутся лишенными смысла, но после смерти матери я чувствовала себя растерянной, испуганной и совершенно одинокой. Я пыталась спрятаться, укрыться от холодного, враждебного мира. Мне так хотелось быть защищенной! Успех казался самым надежным щитом, и я поставила себе цель стать успешной. Алекс вполне соответствовал моим устремлениям. Он имел все необходимые качества: острый ум, привлекательную внешность, хорошие манеры. Алекс казался воплощением силы, был чрезвычайно уверен в себе. Я думала, что наконец-то буду чувствовать себя в полной безопасности. Но, при всех своих достоинствах, Алекс лишен самого главного. — Я порылась в кармане джинсов. — Эта вещица всегда со мной. Она напоминает мне о том, о чем я чуть было не забыла. — Я протянула руку и показала Веру маленькую медную фею. — Эта дешевая безделушка должна приносить счастье. Мама подарила ее своему брату, когда тот отправлялся во Францию воевать. Она купила фею за день до свадьбы. Безделушка казалась настолько уродливой, что вызывала умиление. Мама говорила, что даже самое некрасивое на земле существо желает счастья. И что красота не самое главное в жизни, есть кое-что и поважнее. Дядя Сид больше не расставался с феей. Он единственный из взвода вернулся домой живым. Дядя прислал мне фею на свадьбу. Он сказал, что я должна осознать истинную ценность дешевой безделушки, иначе подарок не будет иметь смысла. Медная вещица давно вышла из моды и не является образцом вкуса, но была для дяди бесценной. Я пыталась объяснить значение подарка Алексу, но он назвал это сентиментальным вздором. Я поняла, что Алекс напрочь лишен нежности, доброты, человечности. Слабые, уязвимые, беспомощные казались ему досадной обузой, балластом, который не стоит внимания, которым можно с легкостью пренебречь. Именно это пытался сказать дядя Сид своим подарком. Я всегда полагала, что дядя прав, но боялась себе в этом признаться. Надеюсь, что не выгляжу абсолютно сумасшедшей?

— Нет, совсем нет. — Лодка мчалась вниз по течению. Вер наклонился ко мне и взял за руку, в которой я держала фею. — Я очень хочу поверить, что Алекс ничего не значит для тебя сейчас. Потому что я…

— Осторожней! — изо всех сил завопила Виола.

Вер резко наклонился. Над его головой пронеслась ветка, которая вытянулась низко над водой. Вер бросился вперед и толкнул меня. Лодка дернулась и закружилась на месте. Медная фея выпала из моей руки и, последний раз сверкнув на солнце, навсегда скрылась в мутном потоке.

Глава 43

— Слава Богу, что ты проснулась вовремя. — Я протирала бокалы после ужина. Виола складывала вымытую посуду в шкаф. Вер и Джордж отправились в конюшню накормить лошадь Гая. — Если бы не ты, Вер размозжил бы себе голову. Не понимаю, как я умудрилась ничего не заметить.

— Должна тебе кое в чем признаться, — смущенно пробормотала Виола. — Я не спала ни единой минуты. Когда мы забрались в лодку, я обратила внимание на то, как Вер смотрит на тебя. Что-то должно было произойти, но ты ничего не замечала и продолжала любоваться пейзажем. Я поняла, что стала третьей лишней. Мне очень не хотелось мешать вам, но что я могла сделать? Ведь мы уже находились в лодке, посредине реки… Не решаясь прыгнуть в воду, я вынуждена была притвориться спящей.

Я от души расхохоталась.

— Ты притворялась виртуозно!

— На самом деле? — Виола выглядела довольной. — Я чувствовала себя неловко из-за того, что стала свидетельницей вашего разговора. Но ведь я не могла силой воли заткнуть уши. Все равно я и так знала немало о твоих отношениях с Алексом, поэтому посчитала, что мое присутствие для тебя не помеха. Но когда Вер начал произносить свой монолог, я стала испытывать определенное беспокойство. Осознавая торжественность момента, я уже открыла глаза и приготовилась вежливо чихнуть, чтобы предупредить о том, что проснулась. Вдруг я заметила, что лодка несется прямо на раскидистую ветку. Ты ничего не видела, потому что была занята другим.

Я поставила бокал и вздохнула. Весь день меня разрывали противоречивые чувства. Тяжелые мысли не давали покоя. Кажется, мое настроение передалось остальным. Во время ужина атмосфера за столом менялась каждую секунду. За взрывами веселого смеха следовали минуты напряженного молчания. Изредка мне удавалось поймать взгляд Вера. Вер казался холодным, отстраненным и немного смущенным одновременно.

— О, как бы я желала…

— Чего? — спросила Виола.

— Нет, ничего.

— Тебя очень расстроила потеря счастливого талисмана?

— Совсем нет. Надеюсь, что успела выучить важный урок. А медная фея была просто очередным суеверием, ненужным бременем, от которого я наконец-то избавилась.

— Я бы с удовольствием куда-нибудь убралась до того, как появится Вер. Очевидно, он хотел бы, чтобы я сейчас находилась как можно дальше от Дорсета, где-нибудь на краю света. Никогда еще я не чувствовала себя настолько лишней, настолько ненужной.

Я крепко обняла Виолу.

— Очень рада, что ты здесь. Не забивай голову чепухой.

Виола не успела ответить — в кухню ворвалась Френки и бросилась ко мне.

— Фредди, ты обязательно должна помочь мне, иначе мы убежим без разрешения. — Девочка смотрела на меня умоляюще.

— Что случилось?

— Мисс Уоткинс пригласила нас на свадьбу с этим, как его зовут… Вурнером. Тетя Берил говорит, что уже слишком поздно. Но ведь завтра мы не идем в школу! В такие дни мама всегда разрешала ложиться спать попозже.

Рут застенчиво переминалась с ноги на ногу на пороге.

— Фредди, пожалуйста, поговори с ней. Я хочу надеть свое новое платье.

— А я хочу посмотреть, будут ли они и вправду заниматься сексом, — сказал Уилл, ссутулившись войдя в кухню. Мальчик схватил зеленый персик с блюда, откусил один раз, наморщился и с отвращением швырнул надкушенный плод в мусорное ведро. — Пламроуз сказал, что секс — неотъемлемая часть церемонии.

— Для тебя он мистер Пламроуз, Уилл. И не хватай персики, если ты их не любишь. Что вообще Пламроуз может знать об обряде?

— Он тоже колдун.

Я встречала мистера Пламроуза несколько раз в деревне. Общение с ним ограничивалось вежливыми кивками и пожеланиями приятного дня. Почти каждую нашу встречу Пламроуз сидел за рулем трактора. Он был костлявым, замкнутым, угрюмым человеком с вечно недовольным выражением лица. Пламроуза постоянно одолевали проблемы, каждый раз он жаловался на слабое здоровье. Очевидно, его волшебство не всегда действовало.

— Перед тем как обращаться с просьбами ко мне, вы должны были поздороваться с Виолой.

— Здравствуй, — сказала Френки, сверкнув глазами в сторону Виолы.

Рут что-то едва слышно пробормотала. Неожиданно для всех Уилл подошел к Виоле и крепко пожал руку. Я была рада видеть, что уроки хороших манер не пропали даром. Но Виола чуть позже рассказала, что Уилл во время рукопожатия подмигнул ей, хитро ухмыльнулся и плотоядно облизал губы. Подобное поведение казалось странным, даже пугающим для десятилетнего мальчика.

— Слушайте внимательно. Я беру на себя ответственность за вас. Это значит, что если во время церемонии начнет происходить нечто… не совсем приличное, вы беспрекословно отправитесь домой.

— Я не желаю наблюдать, как люди занимаются этим, — сказала Френки.

— Я тоже! — искренне воскликнула я.

К счастью, на телефонный звонок ответил Свитен. Я объяснила, что хочу познакомить детей со старинным деревенским обрядом, немного эксцентричным, но абсолютно безвредным. Дети ни при каких условиях не станут свидетелями того, что может навредить их неокрепшей психике.

— Не беспокойся, Фредди. Я полностью доверяю тебе. Честно говоря, Берил давно заслужила выходной. Признаюсь, забота о детях доставляет огромное удовольствие, но это довольно… утомительно. Будь уверена, я сумею настоять на своем. Пожалуйста, не своди глаз с Уилла. Ни в коем случае не разрешай ему прикасаться к спиртному. Мальчик вчера пробрался в кладовую и вылакал вино и шерри, которые я приготовил для завтрашнего обеда.

— Спиртного быть не должно. На празднике мы будем только петь и плясать.

— Странно, почему тогда Уилл так стремится туда попасть?

Я возвратилась в кухню и продолжила возиться с посудой.

— Вам разрешили побывать на празднике, — наконец сообщила я. В ответ раздался торжествующий вопль. — Но помните, я пообещала, что вы вернетесь домой сразу после полуночи.

— Я так люблю тебя, люблю больше всех на свете! — Френки крепко обхватила меня и поцеловала.

С появлением детей причина, по которой Виола желала уехать, перестала быть актуальной. Френки не отходила от меня целый вечер. Мне никак не удавалось остаться с Вером наедине. Френки, Виола и я сели играть в «монополию» в гостиной. Уилл и Джордж тем временем смотрели телевизор в комнате мисс Глим, а Вер, который вернулся в дом позднее, уединился в углу с томиком Монтеня.

Рут вошла в гостиную сразу после того, как часы пробили половину одиннадцатого. Девочка была удивительно миловидной в темно-красном платье с белым стоячим воротничком.

— Вы выглядите очаровательно, мисс Рокер, — сказал Вер, встав с кресла и поклонившись.

Рут смущенно захихикала и покраснела, затем обратилась к Веру:

— Пожалуйста, пойдемте с нами, мистер Вер! Иначе Уилл опять все испортит. Он никого больше не боится. Если вы не приструните его, наш брат снова начнет хулиганить. Это ведь несправедливо по отношению ко мне и Френки.

Вер снова уселся в кресло.

— Ради вас, мисс Рокер, я готов на все, почти на все. Но, пожалуйста, не заставляйте меня прыгать ночью в лесу абсолютно голым в компании обнаженных друзей и односельчан. Вы просите слишком многого. Относительно этого я непоколебим.

— Тебе не придется раздеваться, — сказала я Веру, когда мы спускались с холма. — Я, например, раздеваться не собираюсь.

— Я тоже, — заявила Виола.

Даже Уилл сказал, что останется в одежде. Луна сияла высоко в небе, заливая окрестности таинственным серебряным светом. Несмотря на то что до полуночи оставалось менее часа, воздух не успел остыть и благоухал сладкими ароматами трав и цветов.

— Послушайте! — Вер вдруг остановился. — Козодой. Слышите этот приглушенный звук? Мало кому удавалось увидеть козодоя в естественных условиях. Птица стала настоящей редкостью. Обычно козодой летает с широко раскрытым клювом, собирая зазевавшихся мошек.

— А я однажды видел гнездо козодоя. Птица откладывает яйца на земле, — сказал Джордж.

Мальчик решил пойти с нами в самую последнюю минуту.

— Если б я увидел гнездо, то раздавил бы яйца, — заявил Уилл.

— Это потому, что ты идиот, — с презрением бросил Джордж. — Только идиот станет убивать ни в чем не повинных птенцов.

— Послушайте, вы, оба, — строго сказал Вер после того, как мальчики успели обменяться парой оплеух. — Вы заставляете Хлою лаять понапрасну. В следующий раз виновник ссоры немедленно отправится домой.

После слов Вера все сохраняли торжественное молчание. Даже Хлоя притихла на время и перестала путаться под ногами, как бестолковый щенок. Лес казался темным по сравнению с освещенной лунным светом долиной. Лишь одинокие светлячки таинственно мерцали среди деревьев. Над головами, бесшумно махая крыльями, пролетела сова. Френки испуганно взяла меня за руку.

Мы почувствовали запах дыма и увидели отблески отдаленного костра. Затем послышались голоса. Эдвард и Прим, взявшись за руки, смущенно поглядывали на нас. Наш приход они встретили с нескрываемой радостью. Неподалеку топтались миссис Дикон, мистер Пламроуз и, как я догадалась, жена мистера Пламроуза. Миссис Хоппер — бессменная наперсница миссис Крич и дневная прислуга в доме Прим, одарила меня приветливой улыбкой. Пять человек, которых я не знала, стояли в тени вокруг выложенного камнями круга. Френки начала хихикать. Ночные гости, кроме Прим и Эдварда, были в чем мать родила. «Нет ничего смешного или постыдного в наготе», — сурово напомнила я себе, но сама не смогла сдержать смех. Прим окинула меня любопытным взглядом. Вскоре все вновь прибывшие давились от скрытого хохота. Виола была вынуждена отойти на время за деревья. Только Вер сохранял торжественное молчание. Его взгляд оставался суровым, даже агрессивным. Неожиданно спазм перекосил лицо Вера. Он развернулся и отошел за деревья вслед за Виолой.

Из-за высоких кустов вышла Бар. На ней было длинное белое платье, голову покрывала прозрачная вуаль. Выражение счастья на ее лице заставило нас забыть о веселье. Торжественная церемония началась.

— Духи леса, духи воды, земли и огня, вызываю вас! — Бар бросила что-то в огонь. Вверх взмыли голубые и зеленые искры. В воздухе поплыл аромат ладана. — Во имя Тройственной Богини в Священном Кругу Возрождения заклинаю вас стать свидетелями торжественных клятв на нашей свадьбе.

Гости стали медленно передвигаться по кругу, напевая вполголоса невнятную мелодию. Вернер опустился на колени в центре круга. Бар извивалась вокруг него со свечой, палочкой и цветком в руках.

Всеобщее воодушевление постепенно передалось и мне. Кто-то наполнил кубок сладким вином, и он пошел по рукам. Каждый из гостей делал небольшой глоток и отдавал соседу. Заминка возникала всякий раз, когда кубок попадал в руки Уилла. Мальчика невозможно было оторвать от пьянящего напитка. Вспомнив об обещании, данном Свитену, я решила вмешаться, но меня опередил Вер.

— С тебя хватит, — сурово сказал он, когда Уилл пытался сделать очередной глоток.

Вер забрал кубок у мальчика и передал его Прим. Уилл обиженно насупился, вышел из круга и уселся в тени под кустом. Огонь отсвечивал от его голых коленок.

— А теперь возьмитесь за руки и по очереди прыгайте через метлу, — сказала Бар, кладя длинную метлу в центр круга. — Чем выше вы прыгнете, тем большее удовольствие доставите богине.

Груди, заплывшие жиром бока и прочие, более интимные части тел смешно колыхались в такт прыжкам. Виола с грацией балерины пролетела высоко над метлой. Френки неловко споткнулась о рукоятку и упала на землю.

— Ничего страшного, — безмятежно улыбаясь, прошептала Бар. В руках она держала сосуд с остро пахнущей жидкостью. Бар окунала пальцы в емкость и щедро мазала лбы участников оргии. Жидкость стекала, заливая глаза. — Это молоко Священной Матери. — Жидкость пахла прогорклым маслом. — Сейчас я буду петь гимн в честь Великой Богини, а вы должны будете танцевать и думать о вечных узах любви. Сексуальный акт священен. Представьте, что каждый из вас занимается любовью с тем, кого любит.

Уилл немедленно вернулся в круг. Гости стали кружиться на месте. В этот момент я забыла обо всех тревогах, обо всем, что беспокоило меня. Я просто получала удовольствие от танца и всеобщего веселья, наслаждалась тем, что освободилась от обычных комплексов и внутренних запретов.

— А сейчас станьте на колени и закройте глаза. Полная тишина. Нам предстоит сеанс коллективного транса. Вы должны слышать только мой голос.

Разгоряченные гости никак не могли успокоиться. Со всех сторон раздавались тяжелые вздохи, кашель и недовольное фырканье. Бар терпеливо ждала, пока все замолчат. Затем, когда воцарившуюся тишину нарушали лишь шипение углей в костре и отдаленное уханье совы, Бар монотонно заговорила:

— Магический узел прочно затянут, еще одно звено добавилось к волшебной цепи. Пусть эта нерушимая цепь станет цепью любви. Ты, путник, который отправляется в далекое путешествие вниз по широкой холодной реке к Авалону, ты стремишься попасть на таинственный Остров Благословенных Душ. Серебряная лодка бесшумно скользит над прозрачной водой и несет тебя вдоль высоких, покрытых розами берегов. Богиня ведет тебя за собой. Чувствуешь ее нежные прикосновения на своих щеках? — Я действительно ощутила чье-то прикосновение. Вероятно, это был ночной мотылек. — Розы, которые укрывают землю, темно-красного цвета, цвета матки, цвета запекшейся крови. — Слева от меня заерзала на месте Прим. — Поднимись над водой, взмахни руками, взлети навстречу лунному свету! Ты будешь танцевать с Великим Охотником. Великий Охотник един и многолик. Его знают под именем Рогатого Бога, Лорда Жизни и Смерти. Он представляет собой сгусток чистой энергии, поэтому опасен. Но сегодня ты находишься под защитой Священного Голубого Пламени, которое не даст тебя в обиду…

Я уже не слушала Бар. Мысли произвольно блуждали в туманном эзотерическом пространстве. Мне казалось, что я балансирую на самой грани сознательного, пока бессознательное полностью не поглотило меня. Чувство невыразимого счастья переполняло все мое существо.

— Рогатый Бог приглашает всех женщин заняться любовью. — От этих слов я пришла в себя, словно от толчка. — Каждой позволено окунуться в бездонный омут. Каждая может испытать счастье совокупления с великим языческим Богом Любви.

«Несправедливо по отношению к мужчинам, — подумала я. — Чем они будут заниматься, пока Бог Любви ублажает женщин?» Я полностью вернула утраченный было контроль над чувствами. Ноги затекли из-за неудобной позы. Я открыла глаза и посмотрела по сторонам. Уилл деловито ковырялся пальцем в носу и зевал во весь рот.

— Тишина! — Бар смазала серебряный колокольчик маслом и сурово оглядела присутствующих.

Когда наши глаза встретились, я виновато отвела взгляд.

— Вызываю тебя, Рогатый Бог! Умоляю, приди на мой зов. Ветер будет свистеть тебе вслед. Ничего не бойся, Великая Богиня защитит тебя. — Я посмотрела на Прим. Та, нахмурившись, шептала что-то себе под нос. С огромным трудом мне удалось подавить приступ смеха. — Тихо, ни звука! О Повелитель дня и ночи, Пан, Козлиная Нога, Отец всего живого, приди к нам, яви свое могущество, наполни нас своим семенем! Услышь наши мольбы, одари своей милостью!

Раздался мелодичный звон колокольчика. Мы стояли на коленях и терпеливо ждали. Вдруг вдали раздался треск ломающихся сучьев. Из-за деревьев стали приближаться тяжелые шаги. Напряжение росло.

— Не смотрите, не открывайте глаз! — испуганно завопила Бар. — Что бы ни случилось, не смейте поднимать голову. Вы не должны видеть его лицо!

Френки судорожно вцепилась в мой локоть. Шаги раздавались уже практически рядом со мной. Я опустила голову и крепко зажмурила глаза. Ноздри защекотал знакомый запах. Было время, когда я ощущала его часто.

— Что, черт побери, здесь происходит? Неужели все сошли с ума? Фредди!

Я открыла глаза. Передо мной стоял Алекс.

Глава 44

— Свадьба? Ты утверждаешь, что оргия в лесу была свадьбой? — Алекс сидел рядом со мной на заднем сиденье «роллс-ройса». Бакс, как всегда молчаливый, крутил баранку. Машина уверенно поднималась вверх по холму. — Деревенская жизнь повлияла на твои способности мыслить здраво, Фредди, — Алекс начал смеяться. — Не знаю, что ожидал увидеть, но, без сомнения, не это.

Алекс приоткрыл окно и, все еще хихикая, выбросил окурок сигары. Я понемногу стала приходить в себя после шока, который вызвало появление незваного гостя.

Тогда, на поляне, я открыла глаза и увидела Алекса, который стоял в центре круга. Я вскрикнула от неожиданности. Мой крик заставил открыть глаза всех остальных. Каково же было удивление собравшихся, когда они обнаружили, что таинственный Рогатый Бог одет в дорогой костюм из тонкой шерсти и курит толстую кубинскую сигару. Алекс оказался единственным из нас, кто не утратил способности рассуждать здраво.

— Вижу, что, не желая того, помешал вам. Я блуждаю по этому чертову лесу уже несколько часов. Рад обнаружить признаки цивилизации в этой глуши. Фредди, ты представишь меня своим друзьям?

Я с трудом поднялась с колен. Ноги отказывались повиноваться, сердце бешено колотилось в груди. Обрывки мыслей мелькали в голове. Я чувствовала себя настолько растерянной, что не могла вымолвить и слова.

— Минуту… Ах да… Познакомьтесь, Алекс Монкриф.

Я представила Алекса тем гостям, с которыми была знакома. Мое лицо горело. К счастью, в ночном сумраке, при затухающем свете костра охватившее меня смятение не было заметно. Вер не смотрел в мою сторону. Алекс расцеловал Виолу в обе щеки, затем пожал руки остальным. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда к нему подошла обнаженная, огромная как скала миссис Дикон.

— Но Алекс… Я не вижу… не понимаю, что ты здесь делаешь, — удивленно произнесла я.

— Я приехал повидаться с тобой.

— Но, но… Я думала, что ты в Лондоне, — запинаясь, пробормотала я.

— Как видишь, — Алекс поднес руку к моему лицу, — я не в Лондоне, а здесь, рядом, на расстоянии вытянутой руки.

— Но как… почему… что ты делаешь в лесу?

— Я никак не мог найти твой коттедж. Мне было известно, что коттедж находится где-то среди деревьев, чуть в стороне от дороги. В окрестностях на несколько миль вокруг не горело ни огонька. Мы с Баксом ездили взад-вперед весь вечер. В конце концов мне надоело. Я решил выйти из машины и немного пройтись пешком. — Алекс улыбнулся. — После стольких злоключений не мешало бы чего-нибудь выпить.

— Да… конечно. Но послушай, я сегодня не собиралась оставаться в коттедже.

В эту минуту в разговор вмешался Вер. Он все еще не смотрел на меня. Его взгляд был устремлен в сторону.

— Вы можете заночевать в Холле, — сказал он.

Без сомнений, церемония бракосочетания подошла к концу. Дрожащим голосом я поздравила Бар и Вернера и по очереди расцеловала молодоженов. Бар ободряюще пожала мне руку.

Прим неуверенно подошла ко мне.

— Мы уходим. — Она наклонилась, поцеловала меня и прошептала на ухо: — Если понадобится, звони.

Прим взяла Эдварда за руку, и они удалились.

— Спокойной ночи, Фредди! — раздался голос Эдварда из-за деревьев.

Гости разбрелись к кучам одежды, которые лежали под деревьями, и стали молчаливо одеваться.

— Как поживаешь, Виола? — Кончик сигары, которую курил Алекс, разгорался при каждом вдохе. — Что нового? Я недавно купил несколько рисунков. Думаю, что Джайлс придет в восторг. Ведь ему нравится Лоуренс[95], не правда ли?

Алекс пытался вести светскую беседу в лесу, у затухающего костра. Ситуация выглядела настолько неправдоподобно, что мне показалось: еще немного, и я сойду с ума.

Добраться до Гилдерой Холла оказалось не так просто. Выйдя на дорогу, мы обнаружили «роллс-ройс» Алекса, который стоял на обочине с включенными габаритными огнями.

— Фредди, садись в машину. Будешь показывать дорогу, — сказал Алекс.

— О нет! — Мысль остаться наедине с Алексом приводила меня в ужас. — Вер покажет тебе дорогу, а я вместе с Виолой позабочусь о детях.

— Не говори глупостей, Фредди, — отозвался Вер. — Садись в машину. Мы вас быстро догоним.

Увидев меня, Бакс выскочил из машины и открыл дверь.

— Счастлив видеть вас снова, мисс, — произнес он с искренней теплотой в голосе.

— Спасибо, Бакс. Как поживаешь? Как здоровье миссис Бакс?

— Неплохо, благодарю, мисс.

Бакс уселся, завел двигатель, положил руки на баранку, и автомобиль тронулся с места. Алекс на минуту включил свет в салоне. Я поняла, что он хочет рассмотреть меня получше. Через окно я увидела Френки, шагающую по тропинке. Почувствовав мой взгляд, девочка повернула голову и помахала рукой. Свет фар освещал Хлою. Собака, виляя хвостом, бежала перед автомобилем.

— Не волнуйтесь, мисс, мы ее не задавим.

— Как называется место, в котором мы будем ночевать? — Алекс казался совершенно спокойным, словно ему предстояло провести ночь в обычном придорожном мотеле. — Надеюсь, хозяин предложит что-нибудь перекусить.

— Поместье называется Гилдерой Холл. Если ты голоден, я поджарю яичницу. К сожалению, больше ничего нет. Кухарка покинула дом вчера.

— Кажется, в Холле ты чувствуешь себя почти как дома. По крайней мере, по-хозяйски распоряжаешься в кухне. — Хотя в словах Алекса не звучала вопросительная интонация, я поняла, что эта фраза — вопрос.

— Мне иногда приходится помогать хозяину. Он сам не справляется, — попыталась отшутиться я.

— Понятно, — бросил Алекс. — Вот что я называю настоящим холмом.

Склон перед нами поднимался под углом в сорок пять градусов. Тем не менее «роллс-ройс» продвигался вперед без видимых усилий. Мощный мотор равномерно гудел. Наконец мы добрались до широкой площадки перед домом. Бакс остановил машину и выключил зажигание.

— Особняк достаточно большой, — заметил Алекс. — Надеюсь, здесь найдется место и для Бакса. Ему необходимо хорошенько выспаться.

— Конечно. В доме уйма свободных комнат. Я найду простыни и одеяла. — Алекс снова изучающе посмотрел мне в глаза. Мы вошли в прихожую. — Думаю, что следует дождаться хозяина, — сказала я.

— Хорошо, — согласился Алекс и принялся рассматривать портреты матери Вера и полковника Ле Местра. — Как фамилия парня, который всем этим владеет? Кажется, Гилдерой?

— Вер Гилдерой.

— Имя ни о чем мне не говорит.

— Он довольно долго прожил за границей, лишь недавно вернулся в Англию.

— Женат?

— Нет.

Алекс продолжал изучать портрет Джорджианы Гилдерой.

— Не очень приятный рот, — сказал он наконец.

— Алекс! Мне очень жаль, что все так произошло. Прости, если сделала тебе больно…

— Больно? — Алекс резко повернулся ко мне. Его глаза казались темными, почти черными на фоне бледного как снег лица. Я уже успела позабыть, насколько красив мой бывший возлюбленный. — Черт побери, ты чуть не убила меня! Никогда не думал, что смогу пережить такую боль. Вероятно, жаловаться, стонать, плакаться не совсем по-мужски. — Алекс пожал плечами. — Но ты должна знать, какой эффект произвел на меня твой побег.

По моим щекам заструились слезы.

— Прости меня, если сможешь. Я виновата перед тобой, — стандартное словесное клише не передавало всей глубины моего раскаяния.

Алекс окинул меня долгим взглядом, затем произнес:

— Ты изменилась… Немного поправилась, а кожа стала смуглой. Тебе очень идет…

— Спасибо.

Угрызения совести терзали меня. Я, в свою очередь, отметила, что Алекс сильно похудел. Намечающийся двойной подбородок безвозвратно исчез.

Хлоя распахнула дверь носом, ворвалась в прихожую и бросилась ко мне. Алекс выглянул, чтобы узнать, что происходит снаружи. Виола, Джордж и Вер неторопливо поднимались по ступенькам.

— Тем не менее рад увидеть тебя снова.

Я не успела ничего предпринять, как Алекс крепко прижал меня к себе и поцеловал в губы. Судя по выражению широко раскрытых глаз Виолы, она это видела. Кажется, Вер тоже видел.

— Джордж, ложись в постель. Уже очень поздно, — сказал Вер.

У Джорджа был невероятно уставший вид. Мальчик покорно отправился в спальню. Вер повернулся к Алексу.

— Не желаете выпить?

— Не откажусь от стакана виски без содовой и безо льда. Спасибо за то, что приютили меня.

Мужчины, продолжая беседовать, направились в гостиную.

Мы с Виолой помчались в кухню, словно дети, которые убегают при виде опасности.

— О Боже! — воскликнула Виола. — Что он здесь делает?

— Не знаю, — простонала я. — Кажется, хочет удостовериться, что со мной все в порядке. Как любезно с его стороны, ты не находишь?

Виола подняла брови.

— Не забывай о том уроке, который ты выучила с таким трудом. Алекс ничего не делает просто так. Человеческие побуждения ему несвойственны. Когда я вспоминаю, как кровожадно Алекс смотрел на моего кота… — Виола замолчала и с ужасом уставилась на меня.

Я от души расхохоталась.

— Абсурд, — сказала я. — Просто события сегодняшнего вечера не дают тебе покоя. Магию, мистику и прочую чертовщину непросто выкинуть из головы. Мне не о чем беспокоиться. Мы с ним оба взрослые цивилизованные люди.

— На всякий случай я возьму Макавити с собой в постель, — мрачно заявила Виола. Затем остановилась и задумалась. — Каким образом Алекс смог найти тебя?

— Благодаря Ферди Фенвику, он мой старый товарищ, — чуть позже ответил Алекс на вопрос Виолы.

Мы сидели в гостиной. На коленях Алекс держал тарелку с беконом и яичницей. Атмосфера казалась спокойной, даже умиротворяющей. В камине жарко пылал огонь. Я и Виола пили шампанское из высоких бокалов. Вер налегал на виски. Макавити свернулся клубком на коленях у Виолы. Хлоя разлеглась у моих ног. Я знала наверняка, что Алекс не стал бы добиваться дружбы с Ферди Фенвиком. У Ферди отсутствовали качества, которые Алекс более всего ценил в людях. Ферди был неловким, неуклюжим и не очень умным. Хотя, с другой стороны, он мог быть хорошим актером. Так или иначе, причина появления Алекса стала ясна. Услышав о Ферди, Виола виновато потупилась.

— Отец передает тебе большой привет, — с улыбкой сказал Алекс.

— Правда? А я думала, что отец ужасно рассержен на меня. — Я не смогла сдержать вздоха облегчения.

— Совсем нет. Тебе ведь хорошо известно, что проблема в Фэй. Отец любит тебя, впрочем, как и все мы.

— Пожалуй, я покину вас. Мне нужно еще разобрать кое-какие бумаги в библиотеке, — заявил Вер, отвесил общий поклон и удалился.

Хлоя лениво поковыляла за ним.

— А я, пожалуй, пойду лягу, — потянувшись, сказала Виола и направилась к двери. Макавити она прижимала к груди. — Уже слишком поздно. Спокойной ночи.

Алекс поставил на стол тарелку и подошел к камину.

— В этих деревенских домах всегда жутко холодно, даже сейчас, в разгар лета. Думаю, что все дело в сырости. Иди ко мне. — Увидев, что я не сдвинулась с места, Алекс произнес более мягко: — Ты ведь не боишься меня, не правда ли?

— Конечно нет. Не говори глупостей.

— Разве мы не старые друзья? Думаю, что ты так до конца и не осознала, насколько сильно ранила меня. Конечно, все это уже в прошлом. Я прощаю тебя.

— Прощаешь?

— Конечно. Мы ведь живые люди, а не герои дешевой мелодрамы. Давай попробуем обо всем забыть.

— Счастлива это слышать! Ты не представляешь, какое облегчение я испытываю после твоих слов. Мне так жаль, что я заставила тебя страдать.

— Надеюсь. Никто не знает лучше меня, что ты чувствуешь. Никто никогда не сможет понять тебя лучше, чем понимаю тебя я.

— Я слышала, что ты обручился с Зарой Дракс-Идс.

— Ах да, ты ведь видела нас вместе в ресторане. — Алекс грустно улыбнулся. — Скажи мне, Фредди, что я сделал не так, чем заслужил подобное отношение? Что толкнуло тебя бросить все и убежать? Я ведь любил тебя, любил больше всех на свете. Я никого никогда не любил так, как тебя.

— Тебе не в чем себя винить. Это я во всем виновата. Я просто поняла, что мне необходимо нечто другое. Не думаю, что смогу тебе это объяснить.

— Попытайся.

— Боюсь, что тебе это покажется чем-то глупым, даже нелепым. Мне не хватало сочувствия, нежности, сострадания… Ни один из этих эпитетов не отражает ту гамму чувств, которые испытывала я.

Алекс скептически пожал плечами, сунул руки в карманы, а затем вытащил одну, сжатую в кулак:

— Чуть не забыл. Я привез тебе подарок, прощальный подарок.

— Как мило с твоей стороны! — Угрызения совести мучили меня все сильней. — Вряд ли я заслужила…

— Подойди взгляни.

Алекс протянул руку. Я нехотя подошла и взяла крохотную, покрытую эмалью табакерку. Ее украшал рисунок старинного замка, который стоял на поросшем лесом холме.

— Как красиво! — воскликнула я. — Обожаю подобные вещицы.

— Конечно, я знаю, что ты любишь! — Алекс взял меня за подбородок и повернул лицом к себе.

Я посмотрела в его большие грустные глаза. В эту минуту раздался бой часов.

— О Господи, уже так поздно! — Я отшатнулась и почти побежала к двери. — Я отправляюсь спать. День выдался тяжелым, я еле стою на ногах. Твоя спальня находится дальше по коридору, с правой стороны. Бакса разместили в соседней комнате. Спокойной ночи. Боюсь, что завтрак будет довольно поздним.

Алекс не произнес ни слова. Он неподвижно стоял и, не отрываясь, смотрел на меня. Я прошла мимо библиотеки. Узкий луч света пробивался из-за плотно затворенной двери. Кажется, Вер и не собирался приходить мне на помощь. Я вошла в комнату, закрыла дверь на замок и вытащила ключ. Быстро раздевшись, я улеглась в постель и погасила свет. Лунный свет пробивался в комнату сквозь полупрозрачные шторы. В коридоре раздались неуверенные шаги. Кто-то подошел к двери и несколько раз дернул ручку. Убедившись, что дверь заперта, неизвестный удалился.

К своему удивлению, я спала крепко, спокойно, почти не видела снов. Однако, проснувшись, я ощутила странное чувство — нечто среднее между неуверенностью и тревогой. Несколько минут я лежала в постели и разглядывала спальню. Изящная мебель, голубой ковер, прекрасный вид на долину из окна частично вернули мне уверенность в себе. Ночные страхи отступили при свете еще одного прекрасного безоблачного дня. Я умылась, оделась и спустилась вниз.

Еще не было восьми, но Алекс уже был на ногах. Он выглядел свежим, хорошо отдохнувшим и полным энергии. Алекс был гладко выбрит, на нем был тщательно выглаженный костюм, а на отполированных туфлях играли солнечные зайчики. Алекс стоял в кухне у окна. Бакс жарил сосиски и помидоры.

— Я не видел Виолу. Должно быть, она еще в постели, — ответил Алекс на мой вопрос об остальных домочадцах. — Вер просил передать, что его не будет дома целый день, сказал, что не стоит о нем беспокоиться, — он найдет, где пообедать.

Алекс не скрывал, что доволен таким поворотом событий. Напротив, мое сердце болезненно сжалось: кажется, Вера не очень заботило происходящее.

Бакс приготовил завтрак, поставил на стол тарелки, масленку и вазочку с мармеладом, разлил горячий кофе по чашкам. Мне ничего не оставалось, кроме как сесть за стол и приняться за еду. За завтраком Алекс пространно описывал достоинства особняка.

— Конечно, здесь нужен капитальный ремонт, — заключил он, указывая на потрескавшуюся плитку на стенах и пятна сырости вокруг окон.

Все это время Бакс сохранял вежливое молчание. Мои настойчивые попытки вовлечь его в общий разговор потерпели неудачу.

— Если увидишь отца, передай ему большой привет, — прервала я Алекса.

— Обязательно. Я обедаю с Фэй на следующей неделе.

— В самом деле? — Я удивилась, услышав, что Алекс сохранил теплые отношения с Фэй, несмотря на то что более не был в ней заинтересован.

— Я неплохо отношусь к Фэй. У нее есть черты, которые мне симпатичны. Тебе не стоит ее ненавидеть. Фэй замечательно подходит твоему отцу.

— В самом деле? — повторила я, и это прозвучало довольно глупо.

— Он слабый, она сильная. Вместе они прекрасная пара. Они идеально дополняют друг друга.

— Неужели? — пробормотала я и подумала, что Алекс, пожалуй, прав.

Бакс надел фартук мисс Глим и принялся мыть посуду. Алекс поставил чашку с кофе на стол.

— Пойдем в гостиную, мне нужно с тобой поговорить.

В гостиной мы обнаружили Джорджа. Мальчик развлекался тем, что бренчал на пианино. Я предложила Алексу пройти в библиотеку. Библиотека была моим излюбленным местом, но сегодня здесь веяло унынием и запустением. Грязные сапоги Вера для верховой езды сиротливо прижались к камину. На письменном столе высилась беспорядочная груда бумаг. Несколько листов упали на пол. В центре стола лежал конверт. Перочинный нож, положенный сверху, не дал ветру сдуть конверт со стола. На конверте крупными буквами было написано слово «Фредди» и несколько раз подчеркнуто. Мое упавшее было настроение немного улучшилось.

— Фредди, дорогая! — Алекс подошел сзади и обхватил меня руками за талию.

Я попыталась освободиться.

— Все кончено, Алекс. Не надо театральных сцен. — Я делано рассмеялась. — Не думаю, что Зара придет в восторг, когда узнает, что ты обнимаешь другую.

— К черту Зару! — воскликнул Алекс. Он покраснел и задышал чаще.

— Алекс, не заставляй меня думать о тебе плохо. Я хочу, чтобы в памяти остались лишь счастливые моменты.

— Мы снова будем счастливы вместе. Я ведь нужен тебе. Я знаю о тебе все. Я смогу дать тебе то, чего не сможет дать никто другой.

— Мне очень жаль, — с трудом произнесла я, так как Алекс сильно прижал меня к стене. — Ты больше не знаешь меня. С момента нашей последней встречи я очень изменилась. Теперь я уже не та испуганная нерешительная Фредди, какой ты меня когда-то знал. Сейчас я сама принимаю решения.

Алекс рассмеялся. На одну руку он намотал мои волосы и потянул вниз. Другой стал расстегивать ремень на моих джинсах.

— Я так не думаю.

Слева от меня находился стол. Я схватила перочинный нож.

— Убери прочь свои руки, или я проткну тебя ножом.

Алекс колебался несколько секунд. Я тем временем выскользнула из его объятий. Замешательство Алекса было еще одним подтверждением того, что он не знал меня совершенно. Иначе он бы не поверил, что я способна ударить его. Я же продолжала сжимать в руке нож.

— Ты не любишь меня, — сказала я почти спокойно. — И никогда не любил. Все твои поступки продиктованы лишь себялюбием. Ты всегда желал добиться своего, добиться любой ценой. Когда я бросила тебя, была уязвлена твоя гордость, чувство собственного достоинства, самолюбие. Ты хочешь вернуть меня лишь для того, чтобы сказать миру: смотрите, она снова со мной, моя власть над ней нисколько не уменьшилась. Лучше позаботься о Заре. Постарайся сделать ее счастливой. Вероятно, она научится любить тебя так, как хочешь ты. Но я не смогу полюбить тебя никогда.

— Фредди! — Джордж ворвался в библиотеку. Мальчика привлек наш разговор на повышенных тонах. Джордж заметил нож, который я держала в руке. — С тобой все в порядке?

Я опустила руку с ножом.

— Да, со мной все хорошо. — Я прижала Джорджа к себе и вышла с ним из библиотеки.

Я окликнула Хлою и побрела вниз по тропинке. Алекс уехал пять минут назад. Я не выходила из гостиной, пока не услышала звук работающего мотора его «роллс-ройса», а потом этот шум стал отдаляться.

— Этот джентльмен и есть Рогатый Бог? — спросил Джордж.

— Нет, — ответила я.

Легкий порыв ветра остудил лицо. Я оставила Виоле записку, в которой сообщала, что решила прогуляться и что вернусь через час.

— Неужели Рогатого Бога не существует?

— Боюсь, что нет. Никто ведь его не видел. Скорей всего, он существует лишь в нашем воображении.

— Я ни за что не стану терять времени на глупые фантазии. — К Джорджу вернулось его обычное презрительное отношение к происходящему вокруг. — Но мне понравилась его машина. Обязательно куплю себе такую тачку, когда разбогатею.

Чумазое лицо Уилла появилось в отверстии изгороди, которая разделяла Гилдерой Холл и подворье священника.

— Я построил шалаш на реке. Хочешь посмотреть?

— Конечно! — Джордж и Уилл помчались наперегонки к реке. — Я вернусь к ленчу! — прокричал Джордж издалека.

Мы с Хлоей продолжили прогулку в одиночестве. Вдруг из-за деревьев раздался свист. Я узнала увертюру к «Аиде».

— Лемми! — позвала я неуверенно. — Где ты, отзовись! — В ответ раздался треск. Вскоре из-за кустов показался Лемми. — Что ты делаешь? Пойдем прогуляемся вместе.

Лемми отрицательно покачал головой.

— Лемми не может уйти. Лемми охраняет гнездо дроздов. Смотри. — Я наклонилась и увидела птичку, которая сидела на яйцах. — Первый выводок птенцов сожрал этот жирный пятнистый кот…

— Макавити? Боюсь, что это мой кот, — виновато прошептала я.

— Огонь, — пробормотал Лемми, протянул покрытую шрамами руку и прикоснулся к моим волосам. — Пламя, ожог, жар…

— Не стоит бояться. Это всего лишь волосы.

— Волосы, — как зачарованный повторил Лемми. Вдруг его глаза загорелись. — Иди домой.

— Что?

— Иди домой. — Лемми улыбнулся и приставил палец к губам, затем повернулся и скрылся в кустарнике.

Я решила воспользоваться его советом. Хлоя стрелой полетела вперед по тропинке, словно увидела цель. Мне пришло в голову, что собака так может мчаться только к хозяину. Искрой вспыхнула мысль: теперь я знала точно, где находится Вер. Я с трудом протиснулась в узкое отверстие в заборе, спрыгнула с откоса и бегом пробежала по навесному мостику. Дверь в коттедже была закрыта. Я сильно толкнула ее плечом и ворвалась в гостиную. В комнате никого не было. Увядающие лилии, которые стояли в вазе на столе, распространяли сладкий аромат. Комок подступил к горлу. Глаза наполнились слезами разочарования.

За дверью раздавался радостный лай Хлои. В какой-то момент я поверила, нет, я была практически уверена, что он здесь, что он ждет меня. Что написала Виола в своем письме? «Сущность любви заключается в доверии, в том, чтобы позволить любимому самому принимать решения». Я поняла, что Вер оставил меня одну, чтобы я смогла разобраться в своих чувствах. Хлоя влетела в комнату, подпрыгнула и стала лизать мне лицо. Я вытерла слезы с глаз. Вдруг позади меня раздались шаги.

— Фредди!

Я выпрямилась и закрыла глаза.

Его сильные руки обхватили меня. Я откинула голову и прижалась затылком к его груди. Любовь переполняла меня, делала слабой и податливой, как воск.

— Ты… я… я не смею надеяться…

Он повернул меня лицом к себе. Я наконец открыла глаза. Вер улыбался, но в его взгляде читался вопрос. Я же не могла произнести ни слова. Очевидно, Вер прочел ответ в моих глазах, он наклонился и стал нежно целовать меня.

— Если бы ты не пришла… Если бы уехала с ним… Если бы мне не довелось больше увидеть тебя, держать в объятиях, заниматься с тобой любовью… — Вер замолчал, не в силах справиться с чувствами.

— Если бы… — в ответ прошептала я.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Джон Клер (John Clare, 1793–1864) — английский поэт. (Здесь и далее примеч. пер.).

2

Фитцперс, Грэйс, Юстазия Вай, Вилдев — герои произведений Томаса Гарди (1840–1928), английского романиста, новеллиста и поэта.

3

Чейн Уолк — район в Лондоне.

4

Челси — престижный район в Лондоне.

5

Ватто — Жан Антуан Ватто (Jean Antoine Watteau, 1684–1721) — французский живописец и рисовальщик.

6

Энтони Троллоп (Anthony Trollope, 1815–1882) — английский писатель.

7

Блейк — Уильям Блейк (William Blake, 1757–1827) — английский поэт и художник.

8

Китс — Джон Китс (John Keats, 1795–1821) — знаменитый английский поэт-романтик.

9

Мери Уэбб (Mary Webb, 1881–1927) — английская писательница.

10

Комптон Макензи (Sir Edward Montague Compton Mackenzie, 1883–1972) — шотландский романист и националист.

11

Элизабет фон Арним (Elizabeth von Arnim, 1866–1941) — английская писательница.

12

Констанс Холм (Edith Constance Holme, 1880–1955) — английская писательница и драматург.

13

Бенсон — Эдвард Фредерик Бенсон (Edward Frederic Benson, 1867–1949) — английский писатель, автор мемуаров и биографий. Признанный мастер короткого рассказа.

14

Джон Мид Фолкнер (John Meade Faulkner, 1858–1932) — английский писатель.

15

Кэтрин Мэнсфилд, настоящее имя Кетлин Мансфилд Мери (Katherine Mansfield, 1888–1925) — выдающаяся новозеландская писательница.

16

Мередит — Джордж Мередит (George Meredith, 1828–1909) — английский писатель и поэт.

17

«Don Giovanni» — «Дон Жуан», опера Моцарта, 1787 г.

18

Томас Гейнсборо (Thomas Gainsborough, 1727–1788) — английский живописец, график, портретист и пейзажист.

19

Томас Сидней Купер (Thomas Sidney Cooper, 1803–1902) — английский живописец.

20

Данте Габриель Росетти (1828–1882) — итальянский поэт-романтик.

21

Николя Пуссен (Nicolas Poussin, 1594–1665) — основатель французского классицизма, знаменитый французский исторический живописец и пейзажист.

22

Пятнистый Лебедь — игра слов: фамилия героини Сванн, swan — лебедь.

23

Дорис Дэй (Doris Day, 1924–1998) — американская киноактриса.

24

Приап — древнегреческий бог плодородия, полей и садов у римлян. Изображался безобразным, с чрезмерно развитыми половыми органами в состоянии вечной эрекции.

25

Chez nous — у нас (фр.).

26

Chez vous — у вас (фр.).

27

Брайтон — город на южном побережье Англии.

28

Томас Элиот (Thomas Eliot, 1888–1965) — англо-американский поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе 1948 г.

29

Макавити — персонаж цикла стихотворений Томаса Элиота «Популярная наука о кошках, написанная старым опоссумом» («Old Possum’s Book of Practical Cats»), 1939 г.

30

Миссис Прауди — персонаж романа Э. Троллопа «Барчестерские башни», 1857 г.

31

Ричард Косвэй (Richard Cosway, 1742–1821) — английский художник-миниатюрист.

32

Джеймс Томпсон (James Thompson, 1700–1748) — английский поэт.

33

Девид Бэйли (David Baily, родился в 1938 г.) — известный английский фотограф.

34

Винчестер, Харроу — престижные частные школы в Англии.

35

Симона де Бовуар (Simone de Beauvoir; 1908–1986) — французская писательница, философ, идеолог феминистского движения. Жена Жан-Поля Сартра.

36

Ян ван Эйк (Jan van Eyck, ок. 1390–1441) — фламандский живописец эпохи Раннего Возрождения, мастер портрета, автор более ста композиций на религиозные сюжеты.

37

Mot juste — правильное слово (фр.).

38

Du chic — шикарная (фр.).

39

Sacrebleu — черт возьми (фр.).

40

Строка из стихотворения Перси Бите Шелли «Я Озимандиас», 1814 г.

41

Сандхерст — элитная военная академия в Англии.

42

Джаггернаут (Джаганнатха — «владыка мира». Встречается также Ягернаут.) — безрукий и безногий бог. Согласно одному из мифов, был создан из пепла, оставшегося после кремации Кришны. Культ Джаганнатхи включал в себя ритуальные самоистязания и самоубийства верующих, бросавшихся под колесницу, на которой возили изображение бога. Отсюда пошло известное выражение «колесница Джаггернаута», которое обозначает проявление слепой непреклонной силы.

43

Lit à la Polonaise — кропать в польском стиле (фр.).

44

Chinoiserie — китайский (фр.).

45

Иоганн Гутенберг (Johannes Gutenberg, между 1397 и 1400–1468) — немецкий изобретатель книгопечатания.

46

Эдуард Гиббон (Edward Gibbon, 1737–1794) — знаменитый английский историк.

47

«В поисках утраченного времени» — роман французского писателя Марселя Пруста (1871–1922).

48

Миссис Гаскелл — Элизабет Клегхорн Гаскелл (Elizabeth Cleghorn Gaskeil, 1810–1865), английская романистка.

49

Остара — колдовской праздник, отмечается в день весеннего равноденствия, 21 марта. Остара — это начало астрономической весны, когда снег и лед уступают место траве. Праздник весны, пробуждения природы, а также гармонии и равновесия (день равен ночи).

50

Цернуннос — кельтское божество, изображается в виде человека или получеловека с оленьей головой.

51

Мэгги Тулливер, Стивен Гест — персонажи романа писательницы Джордж Элиот «Мельница на Флоссе», 1860 г.

52

Скачки в Аскоте — традиционные ежегодные скачки на ипподроме в Аскоте. Визитная карточка скачек — дамские шляпки.

53

Баттерси — район в Лондоне.

54

Генри Уодсворт Лонгфелло (Henry Wadsworth Longfellow, 1807–1882) — американский поэт, автор «Песни о Гайавате».

55

Джон Клер (John Clare, 1793–1864) — английский поэт.

56

Альфред Эдуард Хаусман (Alfred Eduard Housman, 1859–1936) — английский поэт.

57

Брунгильда (Brunhild) — одна из главных героинь древнегерманского героического эпоса.

58

Фриц, Джап — презрительные клички немцев и японцев в годы Второй мировой войны.

59

Noisettes — шарики из баранины (фр.).

60

Grosser Gott — Великий Боже (нем.).

61

Coup de grâce — последний удар, которым добивают раненого, чтобы прекратить его страдания (фр.).

62

N'est-ce pas? — Не правда ли? (фр.).

63

Ganz bestimmt — конечно (нем.).

64

Liebling — милая, дорогая, любимая (нем.).

65

Филипп Македонский — Филипп II (382–336 гг. до н. э.) — македонский царь, правивший в 359–336 г. до н. э. Отец Александра Македонского.

66

Лакония — историческая область Греции.

67

Гилберт Кит Честертон (Gilbert Keith Chesterton, 1874–1936) — английский христианский мыслитель, журналист и писатель.

68

Есть джем за счет ее величества (англичане говорят «питаться за счет ее величества») — это означает находиться в тюрьме.

69

Гензель и Гретель — персонажи одноименной сказки братьев Гримм.

70

Будет погода холодной, будет погода жаркой,

Она все равно остается погодой, нравится нам это или нет (англ.).

71

Галерея Тейт (Tate Gallery) — художественный музей в Лондоне, самое крупное в мире собрание английского искусства XVI–XX вв.

72

Belle-laide — красиво-некрасивый (фр.).

73

Гарри Грант (Gary Grant, 1904–1986) — английский актер, звезда Голливуда.

74

Иосиф — библейский персонаж.

75

Импасто (impasto, дословно тесто (итал.)) — густая, сочная накладка масляных красок, нередко употребляемая в живописи, в особенности для усиления светового эффекта.

76

Зигфрид — один из важнейших героев древнегерманского эпоса, герой саги о нибелунгах. В скандинавской мифологии — Сигурд (Зигурд) из цикла сказаний про нибелунгов.

77

IRA — Ирландская Республиканская Армия — военизированная ирландская группировка, в своей деятельности опирающаяся на поддержку части католического населения Северной Ирландии.

78

Wirklich — действительно, в самом деле (нем.).

79

Леприконы — сказочный символ Ирландии. Часто изображаются в виде гномов.

80

Toute outrance — полностью, целиком (фр.).

81

Антуан Ватто (Jean Antoine Watteau, 1684–1721) — французский живописец и рисовальщик, основоположник и крупнейший мастер стиля рококо.

82

Лорд-лейтенант — глава судебной и исполнительной власти в графстве.

83

Jam session — джем-сейшен, особый тип джазового мероприятия, на котором музыканты импровизируют совместно.

84

«Му Melancholy Baby» — популярная джазовая композиция, написанная в 1912 году Эрни Барнеттом на стихи Джорджа А. Нортона.

85

Прижмись ко мне и не грусти. Все твои страхи — лишь глупые фантазии. Ты ведь знаешь, дорогая, что я люблю тебя (англ.).

86

«You’ve Got Me Crying Again» — известная лирическая джазовая композиция.

87

Слезы в моем сердце. Душа плачет и зовет тебя (англ.).

88

Было время, когда мое сердце купалось в потоках лунного света. Ты вызвала ураган, гром и молнию (англ.).

89

Ты любишь меня? Пожалуйста, признайся. Почему ты не скажешь того, что я жажду услышать? (англ.).

90

Билли Холлидэй (Billie Holliday, настоящее имя Eleanora Fagan, 1915–1959) — джазовая певица, оценивающаяся критикой как непревзойденная вокалистка и стилист, которую дал джаз 1930-х годов.

91

Элла Фитцджеральд (Ella Fitzgerald, 1917–1996) — великая джазовая вокалистка XX века.

92

Я тот глупец, который любит тебя. Скажи мне или да, или нет (англ.).

93

Бесси Смит (Bessie Smith, 1894–1937) — американская вокалистка, исполнительница джазовых композиций.

94

Mit freundlichen Grüssen — с дружеским приветом (нем.).

95

Томас Лоуренс (Thomas Lawrence, 1769–1830) — английский художник, писал преимущественно портреты.

Content

Виктория Клейтон
Дикие сердцем

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Примечания