Иван Васильевич Бодунов, Евгений Самойлович Рысс

Черные вороны

I

1924 году в Ленинграде так же, как в прежние времена, цокали по торцам копыта лошадок и лихачи на дутиках стремительно проносились по солнечному Невскому. До утра гремели оркестры в ресторанах с экзотическими иностранными названиями. Снова торжествовало богатство. Новые торговцы и фабриканты только посмеивались, вспоминая патетические лозунги семнадцатого года. Как от бога было устроено, к тому и пришли. Конечно, большие заводы еще в руках государства, но и это, мол, со временем образуется. Собравшись по вечерам в дорогом ресторане или хорошо обставленной спокойной квартире, нэпманы фантазировали об акционерных обществах, о горячих битвах на бирже, об игре на повышение и на понижение, об альянсе с иностранным капиталом.

Да, богатство торжествовало. Однако оно не властвовало. Можно было нажиться на торговле или открыть небольшую фабричку, но мечты об акционерных обществах, больших заводах и биржевой игре оставались одними мечтаниями. Только поверхностному наблюдателю казалось, что страна вернулась к тому же положению, которое было до революции. На окраинах Ленинграда, за Нарвской и Выборгской заставами, на Васильевском острове, на Петроградской стороне возводились огромные здания дворцов культуры. Улица за улицей сносились убогие. домики петербургских окраин и строились для рабочих современные дома, по тем временам казавшиеся великолепными. Совсем иначе выглядела толпа студентов, каждое утро заполнявшая аудитории университета. Осенью собирались приемные комиссии. Председательствовал обычно немногословный большевик в традиционной кожаной куртке и потертой кепке блином. На заседаниях обсуждались биографии и происхождение каждого абитуриента. Кто его родители? Не дворяне ли? Не буржуи ли? Не кулаки ли? Не состояли ли в буржуазных партиях? Кто он сам? И если он рабочий или сын рабочего — зажигайте зеленые огни, поднимайте семафоры, все льготы ему, широкая дорога ему к образованию, к науке.

Издержки были и большие издержки. Не всегда пролетарское происхождение могло заменить хорошую подготовку. И все-таки именно в эти годы учились те люди, которые позже открыли тайны атома и тайны недр страны, построили заводы-гиганты, создали космические корабли.

Великолепно выглядел владелец магазина, одетый во все заграничное, гладко выбритый и пахнущий духами, едущий в солнечный день по Невскому на стремительном лихаче. Но все это великолепие на поверку оказывалось одной только видимостью. Этого богатого, властного человека не только не пустили бы на заседание организации, имеющей власть и решающей государственные вопросы, — он не имел права даже подать голос на выборах, сказать речь «за» или «против» какого-нибудь кандидата. Государство решало важные вопросы, разрабатывало гигантские планы, намечало неслыханные работы, и нэпманы, сами того не желая, помогали молодой республике осуществлять эту грандиозную переделку страны. Преследуя свои корыстные цели, они возрождали и развивали торговлю. А развитие торговли неизбежно вело к укреплению экономических связей между городом и деревней, между промышленностью и сельским хозяйством, между рабочим классом и крестьянством. Только во имя этого и только временно предоставлялась богачам возможность наживать деньги, ужинать в ресторанах, кататься на лихачах. Власть же была отнята у богатых твердо и навсегда.

Это понимали умные люди, привыкшие размышлять и анализировать факты. А человек не очень умный завидовал заграничному костюму, услужливой улыбке официанта, пушистым коврам в квартире, — всем этим проявлениям кажущейся значительности и влияния.

Именно в это время стал очень распространен термин «красивая жизнь». Одеться во все заграничное, небрежно поздороваться с метрдотелем, сесть на пододвинутый официантом стул, выпить шампанского, съесть суфле «Аляска». Вот она, красивая жизнь!… А рядом была жизнь другая, некрасивая, бедная. Нахлобучив кепки, перли в институты заводские и крестьянские пареньки, срочно, за три года, обученные на рабфаках основам наук. По вечерам они пили чай в общежитиях и спорили о сроках мировой революции, о зловещих интригах акул капитала. Они бушевали на комсомольских собраниях, проходили десятки километров пешком, за отсутствием денег на трамвай, донашивали отцовские брюки и от всей души, искренне и глубоко, презирали богатство. Несмотря на свое упорство и удивительное трудолюбие, кое-как, с грехом пополам, переползали они с курса на курс. Им все давалось очень трудно. Они поздно научились читать, выросли в бедных рабочих квартирах, и привычку к занятиям, к чтению, к математическим формулам им приходилось приобретать на ходу. Кто бы поверил тогда, что именно им, мальчишкам в потертых штанах, предстоит читать доклады на мировых конгрессах, ошеломлять открытиями известных всей планете ученых, бывать на дипломатических приемах, создавать удивительные машины, выпускать серьезнейшие труды по сравнительному языкознанию? Кто бы поверил, что именно им, оборванным, неинтеллигентным, малограмотным людям, предстоит красивая жизнь в самом высоком и подлинном смысле слова? Нет, только мечтатели могли это предвидеть, мечтатели и люди, сразу и до конца поверившие мечтателям. А люди недалекие рассуждали просто: во, красиво живут! И относилось это, конечно же, не ко вчерашним рабфаковцам.

С подобных-то рассуждений о «красивой» жизни и началось падение Володи Климова, рабочего литографии в пригороде под Ленинградом. Падение, завершившееся в гостинице чужого, незнакомого города безнадежной, бессмысленной перестрелкой и пулей, посланной себе в лоб.

II

ыла в небольшом поселке, километрах в тридцати от Ленинграда, маленькая литография. Существовала она давно, хотя работало в ней только человек пятьдесят, была известна и в Петербурге, и в других городах страны. Так уж сложилось, что в течение многих лет работали здесь подлинные мастера своего дела, люди, которых ценили художники, знавшие, что ни одна линия рисунка не будет изуродована и омертвлена. Литографирование — ремесло, которому можно выучить каждого, но есть степень умения, достигнув которой, литограф становится художником, а работа его — искусством.

В двадцатых годах в поселке оставался только один знаменитый мастер — Федор Сергеевич Тихонов. К нему наезжали художники из Ленинграда и из Москвы, только ему доверяли они переносить на литографский камень свои рисунки. Подолгу сиживали в маленьком его домике, пили чай, чашку за чашкой, и рассуждали о секретах рисунка, о неповторимых приемах графики и о литографии, которая и ремесло, и искусство.

Знаменитый этот мастер был человек невысокого роста, худенький и незаметный, носил он много лет один и тот же потертый пиджак с аккуратно залатанными локтями. Только глаза у него были необыкновенные: светлые, ясные, восторженные. Он всегда был готов каждого, кто захочет, обучить своему делу. Но случайный любознательный паренек, который с интересом выслушивал его, потом нередко забывал все сказанное. Тихонов же искал того единственного ученика, который станет его наследником, который отдаст свою жизнь любимому делу учителя, приумножит и разовьет его удивительное умение.

И вот присмотрел он молодого рабочего Володю Климова, умного и веселого парня лет девятнадцати-двадцати. Стал поручать ему все более сложные работы и сдержанно иногда похваливал, а сам удивлялся и радовался, видя, какие быстрые успехи делает Володя, какими точными становятся у него глаз и рука.

Был Климов сиротой, и начал Тихонов приглашать Володю к себе домой и за чашкой чая рассказывал о стиле разных художников, о том, как по характеру линии знающий человек, не поглядев на подпись, назовет автора, о том, как литограф обязан сберечь и передать манеру создателя рисунка. Володя слушал, схватывал очень быстро и скоро уже высказывал мысли, которые позволяли Федору Сергеевичу надеяться, что, наконец, он нашел себе настоящего ученика. Стали Володю ценить, стал он зарабатывать лучше, чем раньше, одеваться наряднее и с каждой получки покупать себе то модные брюки, то ботинки с узкими носками, то яркие гетры, такие же точно, как те, которые носил приезжавший из Ленинграда инженер. И, глядя на единственный костюм старого мастера, на вытертые до блеска лацканы его пиджака, начал подумывать Володя о том, что если и стоит чему-нибудь учиться у старика, то только умению работать, потому что хорошему специалисту и платят хорошо. А уж умению жить пусть он у него, у Володи, поучится. Зарабатывает столько, что мог бы десять костюмов сшить, — так нет же, все деньги изводит на редкие литографии, которые выискивает у букинистов и коллекционеров.

Этими мыслями Володя со стариком не делился, и тот продолжал думать, что заветная мечта его о преемнике превращается-таки постепенно в явь.

Очень скоро Володя Климов был с ног до головы одет по тогдашней моде и все реже и реже посещал по вечерам Федора Сергеевича, потому что увлекся танцами. А потанцевать было где. Если отменялись танцы в поселке, где жил Климов, всегда можно было поехать в Ленинград. Не в один рабочий клуб, так в другой, — их много появилось тогда в городе. В этих клубах проводили свой досуг рабочие, служащие, студенты. И чего греха таить, — многие из них мечтали о «красивой» жизни и во всем стремились походить на «золотую» нэпма-новскую молодежь, вселившуюся в ресторанах и игорных домах. Впрочем, стоило ли упрекать рабочего паренька в излишнем увлечении танцами? Мало ли чем люди в молодости не увлекаются! Проходит время, человек становится серьезней, начинает заниматься делом, и нередко из него получается хороший работник.

Чаще всего Климов ездил на Выборгскую сторону, в дом культуры, помещавшийся в особняке когда-то знаменитого нефтяника Нобеля.

Здесь, в клубе на Выборгской, Климов и познакомился со студентом-медиком Ладыгой и его приятельницами Михайловой и Мещаниновой, тоже студентками медицинского института.

Девушки курили, что было очень элегантно, сильно красились, что тоже нравилось Климову, и танцевали с ничего не выражающими, брезгливо равнодушными лицами. И это тоже, конечно, было очень шикарно.

Климову льстило, что новые его знакомые — студенты. Казалось ему, что если уж и они ходят сюда танцевать, то, наверное, здесь на самом деле место очень хорошее.

Так он думал до тех пор, пока однажды, когда девушки пошли в туалет напудриться и намазать губы, у него не произошел разговор с Ладыгой, очень Климова огорчивший.

III

икарное здесь все-таки место, — сказал Климов.

— Здесь? — переспросил Ладыга и пожал плечами, давая понять, что разные могут быть точки зрения на вещи, но у него, у Ладыги, точка зрения твердо установившаяся.

— Можно и сюда сходить, когда денег нет.

Климов понял, что свалял дурака. Это для него, рабочего загородной литографии, — шик. А настоящие люди ходят сюда только в периоды временного безденежья.

В это время вернулись припудренные, заново накрасившиеся девушки.

— Володя говорит, что здесь шикарное место, — сказал Ладыга.

— Здесь? — удивилась Мещанинова, и Климов покраснел.

— Сколько надо нам четверым, чтоб поплясать в настоящем месте? — спросил он.

— На вечер рублей тридцать хватит, — сказала Мещанинова.

— Завтра поедем. У меня получка.

На следующий день они вчетвером сидели за столиком в ресторане «Квисисана». Вот уж где был действительно шик! Такого Климов даже представить себе не мог. На каждом столике стояла лампа с абажуром, крахмальные скатерти, крахмальные салфетки пирамидками, и на них можно было даже разобрать царскую монограмму. Недавно прошла распродажа бельевых Зимнего дворца, и многие рестораны обновили свои запасы.

В ресторане было полутемно. На маленькой эстраде расположился настоящий джаз, отбивавший на немыслимых инструментах неслыханные ритмы. Горели только настольные лампы, а во время танца по стенам и потолку бегали лучики, быстрые тонкие лучики, создававшие настроение, как объяснила Мещанинова.

А какая публика здесь была! Это тебе не жалкие девчонки и пареньки из рабочего клуба. За столами сидели настоящие интеллигентные люди. Метрдотель, почтительно кланяясь, встречал их и провожал к столикам. Они равнодушно оглядывались вокруг, — видимо, все здесь было для них обычно и неинтересно. Вообще Климову стало ясно, что удивляться и восторгаться нельзя. Здесь это не принято. И если ему, Климову, не повезло — он родился в рабочей семье и сам стал рабочим, — то надо скрывать истинную свою сущность и делать вид, что роскошь для него вещь знакомая и даже чуть надоевшая.

Несложное это искусство Климов освоил быстро. Он взял от Мещаниновой равнодушное выражение лица, от Ладыги — манеру морщить нос, от Михайловой — привычку щурить глаза, и к концу вечера ничем не отличался от своих спутников.

Назавтра отправились в «Трокадеро», еще через день — в «Ша Нуар». Прокутили зарплату Климова, стипендию Ладыги, деньги, которые Мещанинова выпросила у отца. Когда, наконец, все деньги были истрачены, поехали опять в рабочий клуб на Выборгскую сторону. Каким же вульгарным, дешевым местом показался он Климову! Он покраснел, вспомнив, что только неделю назад ему казалось, что здесь «шикарно». Танца три станцевали, а потом и танцевать стало скучно.

— Нет, здесь невозможно, — сказала Мещанинова, оглядывая танцующую толпу.

— По одежке протягиваем ножки, — процедил Ладыга.

— Конечно, — пожала плечами Мещанинова, — мир делится на богатых и бедных. Богат тот, кто может придумать, как разбогатеть. А беден тот, у кого куриные мозги.

Постояли. Помолчали. Решили уходить. Молча шагали по проспекту Карла Маркса. Шел снег, идти было холодно и противно.

— Сколько стоит котиковое манто? — спросила вдруг Мещанинова.

— Тысячи полторы, — ответил Ладыга. — Собираешься купить?

— Нет, продать, — холодно отрезала Мещанинова. — Вы его добудете, а я продам. У папы есть знакомый скорняк. Не за полторы, так за тысячу двести. Хоть будет, на что сходить поужинать.

В следующее воскресенье Ладыга и Климов прогуливались по Невскому проспекту. Денек был морозный, солнечный, и по проспекту толпами валили гуляющие. Ладыга и Климов шли порознь, не обращая друг на друга никакого внимания. Каждый из них искал в толпе одинокую дорогую шубу. Но, к сожалению, хорошие меха, как правило, гуляли не одни. Котики, шиншиллы, каракули шли в окружении нарядных кавалеров и были попросту недоступны для знакомства. На углу Садовой Климов заметил, наконец, выходящий из парикмахерской ТЭЖЭ одинокий каракуль и взглянул на Ладыгу. Ладыга, делая вид, что даже не видит Климова, наклонил голову. Это означало: каракуль приличный, действуй. Через десять минут Климов уже болтал с владелицей каракуля. Одет он был хорошо, впечатление производил солидное, да и развязности у него для знакомства хватало Впрочем, и владелица каракуля была, видно, не прочь познакомиться с интеллигентным молодым человеком. Климов поведал ей, что кончает Политехнический институт и будет, наверное, работать на Путиловском заводе. Он мог говорить о себе все, что угодно: встречаться в будущем с владелицей каракуля, которую, как выяснилось, звали Ириной, он не собирался.

Ирина же рассказала, что учится в институте истории искусств и что ее отец — известный адвокат. Может быть, она тоже врала, но уж каракуль-то был настоящий: Ладыга в этом кое-что понимал.

Климов повел себя, как серьезный кавалер. Он пригласил ее не в ресторан, не на танцульки, а в Мариинский театр, на оперу Шрекера «Дальний звон».

В назначенное время Климов поджидал Ирину у театра. Они разделись в гардеробе, и Климов еще успел угостить свою даму в буфете пирожным и лимонадом. Первый антракт они очень весело проболтали. Несколько анекдотов из жизни артистов, которые рассказал Климов, создали у Ирины представление, что и сам он не чужд искусству.

Во втором антракте Климов извинился перед Ириной и пошел в уборную, попросив ее сидеть на месте, чтобы они не потеряли друг друга.

В это время Ладыга стоял внизу, в гардеробе. Дождавшись второго антракта, он, не торопясь, вышел на улицу. У входа прохаживалась Мещанинова в своей потертой беличьей шубе. Народу вокруг почти не было. Люди, хотевшие продать или купить билет, уже разошлись, извозчики еще не съехались. Мещанинова скинула шубу на руки Ладыге и проскользнула внутрь театра. Климов уже спускался в гардероб. Вдвоем они подошли к гардеробщику. Климов небрежно отдал номерок и двадцать копеек чаевых. Гардеробщик любезно подал Мещаниновой каракулевую шубу, а Климову его модное пальто, напоминавшее по форме этрусскую вазу. Дальше все было совсем просто. Они вышли, сели вместе с Ладыгой на извозчика, доехали до Невского, извозчика отпустили и дошли пешком до дома Мещаниновой. Скорняк, знакомый ее отца, дал за пальто хоть не тысячу двести, но тысячу сто. Это все равно было неплохо.

А Ирина тем временем волновалась, поджидая своего кавалера. Ничего не видя и не слыша просидела весь третий акт. Потом прошла в администрацию и вместе с администратором простояла у выхода, пока вся публика не разошлась, потом ей дали салоп из костюмерной, и они с администратором отправились в уголовный розыск.

Дежурившему в этот вечер Васильеву пришлось выслушать прерываемый всхлипываниями рассказ маникюрши из парикмахерской ТЭЖЭ о том, как она три года копила деньги на каракулевый сак. А когда, наконец, купила его за полторы тысячи рублей, пальто украл какой-то молодой человек, с которым она только сегодня познакомилась. Он назвался студентом Политехнического института и вероятно не чужд искусству, потому что рассказывал ей много случаев из жизни артистов.

Васильев вынужден был объяснить Ирине, что шансы вернуть каракулевый сак невелики.

— Сами виноваты, — сказал он. — Как же так: впервые видите человека и отдаете ему номерок. Мы, конечно, объявим по комиссионным и проследим, но особенно не надейтесь. Шубу могут продать скорняку, а скорняк так переделает, что и не узнаешь. Будете гулять по Невскому, посматривайте, может встретите своего кавалера.

— Такой интеллигентный! — всхлипнула еще раз Ирина и, оставив свой адрес, ушла.

Конечно, никто в комиссионку украденный сак не принес. И как постовые, стоявшие у театров, ни всматривались отныне, они не увидели ни одной женщины, которая сняла бы пальто у входа и вошла в театр раздетая. Тем не менее, недели через три в Александрийском театре подобным же способом украли котиковое манто. Его обладательница накануне познакомилась на Невском с молодым человеком с усиками, совершенно не похожим на того вора, которого описала Ирина. Он тоже был хорошо одет и показался девушке очень интеллигентным. Он повел ее к «Де Гурмо», где они выпили кофе с пирожным. Девушка, единственная дочь владельца парфюмерного магазина, оказалась не очень строгой к интеллигентному молодому человеку, который так мило болтал с ней в кафе. Он предложил ей пойти на следующий день в Александринку, на пьесу Луначарского «Яд», и она с удовольствием согласилась. Об этой пьесе много говорили: все хвалили Вольф-Израэль, игравшую разложившуюся дочку наркома.

На следующий день Ладыга зашел к новой своей знакомой домой, произвел прекрасное впечатление на родителей, и увел пальто, не дожидаясь второго антракта, так что потерпевшая не успела даже насладиться его обществом. На этот раз в гардеробе, очень далеко от того места, где висело роскошное котиковое манто, осталось не востребованным дешевое, сильно поношенное пальтишко, которое на толкучке можно было купить рублей за десять-пятнадцать.

Может быть, эти случаи никак не связаны между собой? Ведь кавалеры — если верить пострадавшим девушкам — совершенно не похожи друг на друга. Но еще через неделю в Михайловском театре таким же точно способом снова украли каракулевый сак.

Теперь ленинградская милиция была поставлена на ноги. Наряды у театров были усилены, гардеробщики предупреждены, велено было до конца спектакля не выдавать никому пальто, не проверив, что за люди и почему уходят раньше времени. При следующей попытке преступники обязательно были бы задержаны. Васильев каждый вечер ждал их к себе. Но никого не приводили. Прошел месяц, другой. Стаял снег, наступила весна, меховые шубы были пересыпаны нафталином и спрятаны в укромные места. Девушки начали носить драповые пальто, потом летние, потом стали ходить в одних платьях, а в городе не совершалось ни одного преступления, которое хоть чем-нибудь напоминало бы нераскрытые кражи.

Зато уже через три дня после похищения шубы в Михайловском театре на одной из глухих улиц Новой деревни был обнаружен труп с пулевой раной в затылке. По документам установили, что убитый работал слесарем на заводе, а по вечерам прирабатывал, водя частную машину.

Частных машин тогда было много, и все заграничные. В России, на московском заводе АМО, только налаживали выпуск первых полуторатонных грузовичков. По улицам Ленинграда ездили и форды, и рэно, и фиаты, и странные помеси, собранные из нескольких машин. Чтобы создать такого ублюдка, ведущего родословную от пяти-шести автомобильных фирм, нужна была частная инициатива. Только частник будет лазить по свалкам и толкаться по рынкам, находя и покупая по дешевке выброшенные, никуда не годные части. Только частник будет подбирать эти отбросы, подгонять их друг к другу, скоблить, подпиливать, чистить наждаком, штопать сиденье и обивку и добиваться, наконец, чтобы машина тронулась с места. Руководящие работники государственного аппарата ездили в то время на лошадке, впряженной в качающуюся на рессорах пролетку, или — это уж самое большое начальство — на импортных машинах. Зато разгульные молодые люди считали высшим шиком усадить своих дам в лимузины, собранные из старой рухляди, и повезти их кататься по городу, заплатив пятерку за час катания. Клиенты попадались и днем, и ночью, и хозяин за адский труд, который он вложил в машину, хотел получить как можно больше денег. Поэтому днем он водил автомобиль сам, а на ночь нанимал шофера. И вот молодой слесарь, человек хороший, трудолюбивый, решил наняться к такому «капиталисту», чтоб подработать, купить мебель и повезти молодую жену на юг, посмотреть, что за штуки такие магнолия и олеандр.

Теперь он лежал в морге с пулевой раной в затылке, а невеста, не успевшая даже стать его женой, плакала горько и безнадежно.

Машина исчезла. Очевидно, из-за нее и убили шофера, потому что в кармане у него лежало пятнадцать рублей, деньги по тем временам не малые, которыми убийцы даже не поинтересовались.

Со слов владельца автомобиля составили подробное его описание. Но чем оно могло помочь? Ясно было одно: машина являла собой невероятное собрание самых разных частей, совершенно не подходящих друг к другу. Сообщили постовым милиционерам номер. Но и на это было мало надежды.

Думал Васильев, думал, и ни разу не пришло ему в голову связать эту историю с женскими шубами. Трудно было представить себе, что столь разные преступления совершены одними и теми же людьми.

IV

ретья из украденных шуб еще не была оплакана ее бывшей владелицей, когда четверо молодых людей пришли вечером поужинать в недавно открытый ресторан «Ша Нуар». Столик они заказали по телефону. Метрдотель, поклонившись, сразу провел их через зал и дамам сам отодвинул стулья.

На вновь пришедших оглядывались. Это была солидная, богатая компания. За последнее время их видели в ресторанах часто, и никому, конечно, не приходило в голову, что трое из них простые студенты, а четвертый — рабочий маленькой литографии. Климов за несколько последних недель изменил не только одежду. Он стал уверенным и спокойным, в нем появилась барственность и небрежная величавость, которая казалась ему бесспорным доказательством аристократического происхождения.

Разлили вино. Подняли бокалы.

— За трех дур, — провозгласил тост Климов.

Четверо, чуть улыбнувшись, чокнулись и выпили.

— За будущих дур, — предложила Мещанинова.

Климов, не отхлебнув, поставил бокал на скатерть.

— А зачем они?

— Мне нравятся тысячи рублей, — сказала Мещанинова.

— А тюрьма тебе нравится? — спросил Климов.

Все четверо были уже на ты, и разговор велся запросто, без церемоний.

— Шуб больше не будет, — сказал Климов. — Третья шуба тоже была, в сущности, лишней. В первый раз думают, что это случай, после второго — настораживаются и принимают меры. Твоя мысль, Верочка, гениальна, но она уже исчерпала себя.

Климов поднял бокал и чокнулся с Верой.

— И все же эта мысль помогла нам завести оборотный капитал. Сколько у нас в запасе?

— Тысяча двести, — сказал Ладыга.

— Для начала достаточно, но вообще сумма ерундовая. Месяц поужинать, и мы без денег. Значит, надо работать дальше.

Заиграл оркестр. Климов пригласил Мещанинову, Ладыга — Михайлову. Они танцевали молча, с равнодушными лицами, когда оркестр кончил, поаплодировали музыкантам и вернулись к столу.

— Итак, — снова заговорил Климов, — продолжаем военный совет. Когда удобнее всего грабить? Конечно, вечером. Темно, и народу меньше. Где больше всего денег по вечерам? В магазинах и ресторанах. Но ресторан закрывается под утро, когда люди уже идут на работу. Значит, пока наша цель — касса магазина. Теперь средства. Прежде всего нужно, конечно, оружие. А точнее, — револьверы. Из-под полы они, наверное, продаются. Как, господа?

— Говорят, на Александровском рынке, — сказал Ладыга.

Прошло то время, когда студент Ладыга чувствовал себя высшим существом по сравнению с простым рабочим Климовым. Даже упрямая, своевольная Мещанинова не спорила теперь с Климовым, а только все чаще смотрела на него неподвижным, затуманенным взглядом.

— Значит, — продолжал Климов, — завтра мы отправляемся на Александровский рынок за покупками. Пока нам достаточно двух револьверов. Следующим шагом будет приобретение машины. Предприятие должно расти. Ну, об этом будет еще время поговорить. Ближайшие задачи ясны Да, еще одно: как назовем нашу организацию?

— «Черные вороны», — не раздумывая, предложила Мещанинова.

— Возражения есть? — спросил Климов. — Принимается. Итак, за новую фирму.

Подали горячее. «Черные вороны» ели, немного пили, танцевали, курили и не говорили о деле. Рядовая в те годы компания молодых людей, уверенных в себе, богатых, хорошо одетых, привыкших к красивой жизни.

Кроме Гостиного двора в Ленинграде есть торговые каменные ряды и попроще. Гостиный двор в то время представлял собой средоточие частных складов и магазинов. Здесь торговали серьезные купцы, дорожащие именем фирмы, если и нарушающие закон, то осторожно, солидно, ради крупных выгод Всякая шушера, мелкие спекулянты и просто жулики торговали, мошенничали, кричали и ссорились на Александровском или Никольском рынках. Рынки эти, расположенные вдоль той же Садовой улицы, на которую выходила боковая линия Гостиного двора, были подальше от центра, в местах невидных. Здесь торговали книгами и костюмами, сапогами дореволюционного времени и штанами, сшитыми по последней моде. Здесь продавались тульские и бельгийские охотничьи ружья, патроны, медвежьи пули — «жаканы», дробь и порох. Продавались и недозволенные товары — наркотики, самогон, контрабандная косметика, краденые чулки, поддельные редкости. Здесь кричали зазывалы, тайно играли в азартные игры, — словом, кипели, бурлили, разорялись и богатели снова люди мелкие, ерундовые, не привыкшие к труду, но любящие наживу.

Торговец охотничьим оружием считался среди этого отребья почтенным коммерсантом. У него был настоящий порох и настоящие пули, а иногда даже действительно хорошие охотничьи ружья, привезенные когда-то из Бельгии. Он не лебезил перед посетителями рынка и не всучивал за бельгийское ружье старую поломанную тулку. Покупатели к нему подходили не часто, и он спокойно, не суетясь, показывал им ружья, объяснял их достоинства, не скрывал и их недостатки. Чуть поодаль от его лотка целые дни терся какой-то оборванец, ничего как будто не продававший. Изредка к продавцу оружия подходил покупатель и, делая вид, что осматривает ружье, негромко шептал несколько невнятных слов. Тогда продавец окликал загадочного оборванца и кивал на пришельца. Покупатель и оборванец уходили в дальний конец рынка, в угол, куда никто не заглядывал и где можно было — поговорить спокойно. Там они торговались, осматривали тайный товар, и один получал деньги, а другой — купленное. И снова стоял оборванец, глядя равнодушными глазами на кипучую жизнь рынка. И казалось, что он стоит просто так, от нечего делать. Просто любуется, как торгуют другие.

Пошептавшись с Климовым и Ладыгой, торговец ружьями переправил их к этому удивительному оборванцу. Они удалились с ним в невидимый угол, опять пошептались, дали ему деньги и унесли два нагана с пятьюдесятью патронами каждый. В общем шуме и гвалте, среди тысяч крупных и мелких торговых сделок эта, совершенно незаконная, не привлекла ничьего внимания. Двое модно одетых молодых людей вышли из рынка, пешком прошли по Садовой и Невскому до кондитерской «Де Гурмо» и, подсев к столику, за которым их ждали Михайлова и Мещанинова, заказали себе по чашке какао и пирожному со взбитыми сливками.

— Все в порядке? — спросила Мещанинова.

— От капитала осталась половина, — ответил Климов. — Зато можно приступать к приобретению автомобиля. Надо только найти шофера без предрассудков. У меня есть один на примете. Правда, пьяница и бездельник, но если его держать в руках, то пригодится.

Шофер Пермяков работал когда-то в той же литографии, из которой только недавно уволился Климов. Так как Пермяков был каждый день пьян, а через день очень пьян, и так как после целого ряда мелких аварий он, наконец, ухитрился разбить вдребезги единственный, принадлежавший литографии, автомобиль, его не только уволили, — это бы еще полбеды, — но и передали в прокуратуру дело о привлечении его к уголовной ответственности. Пермяков понял, что теперь самое время менять местожительство и, отказавшись от тихих радостей жизни в пригороде, переехал в Ленинград. Здесь он встретил на Невском Климова. Тот дал ему в долг пятнадцать рублей и помог найти недорогую комнату на Выборгской стороне, в Нейшлотском переулке. Теперь, когда Черные вороны приобрели оружие и могли приступить к дальнейшим операциям, Климов отправился по этому адресу и долго ждал Пермякова, который пока что, конечно, не удосужился отдать пятнадцать рублей. Климову повезло: Пермяков, ввиду отсутствия работы, а значит, и средств, вернулся в полпьяна, то есть в том состоянии, когда он еще мог, в общем, соображать, что ему говорят.

— Есть работа, — сказал Климов.

— Я готов, — бодро ответил Пермяков, слегка, впрочем, покачиваясь.

После длительной беседы у него в закутке Пермяков согласился быть шофером Черных воронов, получая по десять рублей в сутки в тех случаях, когда Вороны его приглашали. Он обязался не пить в эти дни или пить умеренно, ничему не удивляться и не задавать никаких вопросов.

V

т Нейшлотского переулка до центра расстояние не маленькое. Деньги на извозчика у Климова были, однако он пошел пешком. Ему надо было подумать.

Интересно все-таки получилось. Жил рабочий парень. Работал. Ходил на танцульки. Одалживал до получки, чтоб купить пару туфель. И вдруг оказалось, что и одалживать не надо, и получки ждать не надо, да и работать вовсе необязательно.

Далеко же он ушел от пригородных парней, своих товарищей по работе! Вот они, бывшие его товарищи, склонились над литографскими камнями и тщательно проверяют, точно ли лег на камень рисунок. Кончится рабочий день и, надев просаленные пиджачки, пойдут они по домам, чтобы пить чай, нянчить детей или читать газету.

Нет, Климов уже не может так жить. Он даже не подумал об этом, он это почувствовал. Огромные, казалось ему, страсти кипели в нем, и огромные, на его взгляд, силы ощущал он в себе.

Опять выплыла мысль о том, что надо будет завтра же сказать остальным Черным воронам. Он уже все предвидел и на все решился. Что-то скажут его друзья? Шоферу Пермякову они добавят к десятке трешник, и он будет молчать. Мещанинова, эта гиена в юбке, небось, будет даже довольна. Ладыга? Черт его знает, что такое Ладыга. Еще испугается, побежит доносить.

Михайлова, пожалуй, на убийство не пойдет. Но ей и не надо идти. А молчать и получать деньги ее Ладыга уговорит. Если, конечно, сам не струсит.

Климов подумал, что они справятся и вдвоем с Ладыгой. Фу ты, черт! Жалко шофера? Но он не знает, кто такой этот шофер. Может быть, он окажется бандитом, скверным, злым человеком.

Убийство шофера представлялось такой мелочью, что о ней не стоило и говорить.

Шел Климов по проспекту Карла Маркса от Выборгской стороны к Финляндскому вокзалу, и казалось ему, что выбился он из бедной рабочей жизни на большой путь.

У Финляндского вокзала он позвал извозчика и, не торгуясь, за тридцать копеек, хотя красная цена была двугривенный, поехал к себе на Петроградскую сторону, к дому, в котором он снимал комнату.

В ресторане «Кахетия» начался второй, очень важный для дальнейшего разговор.

— Завтра, — сказал, почему-то радостно улыбаясь, Климов, — мы приобретем автомобиль. Шофера придется заменить. Понимаете?

— Я понимаю, — спокойно сказала Мещанинова.

— Ну, вот, — продолжал Климов, — я думаю, мы справимся вдвоем с Ладыгой.

— Нет, — возразила Мещанинова. — Я еду с вами. Я ведь авантюристка. Я хочу видеть, как это все произойдет.

Краем глаза Климов поглядывал на Ладыгу. Ладыга молчал. На верхней его губе непонятно, с каким выражением, топорщились маленькие усики. Взбунтовался, однако, не он, а маленькая Михайлова, которая, как казалось Климову, от природы была неспособна противоречить людям.

— Мы с Ладыгой на это не можем пойти, — начала она, страшно волнуясь. — Шубы красть, и то было страшно, а шофера ведь придется убить? Да? Ведь за это расстрел полагается. И потом, убийство — это… Это ужасно, — убийство!

Тут, наконец, заговорил Ладыга.

— Тамарочка, — сказал он ласково, стряхивая пепел с папиросы, — а на что же ты будешь жить, девочка моя? Мы ведь с тобой в институте месяца три не были. Что же ты думаешь, придем, и нам за все три месяца стипендию выложат? А если нас уже исключили? К родителям отправишься?

Он еще раз затянулся папиросой, выпустил дым и торжествующе посмотрел на Климова: вот, мол, как я ей все изложил.

Михайлова вся раскраснелась, в глазах у нее показались слезинки.

— За красивую жизнь надо платить, Тамара, — усмехнулся Климов. — Да и что такое какой-то шофер?

В эту минуту кто-то хлопнул сзади Ладыгу по плечу. Все четверо вздрогнули. У Ладыги вся кровь отхлынула от лица, больно уж серьезный шел разговор.

— Вот вы где, оказывается, — радостно сказал подошедший к ним красивый молодой человек. — Прожигаете жизнь? То-то, я смотрю, на лекциях вас не видать.

Не спрашивая разрешения, он придвинул стул и подсел к столику.

— Знакомьтесь, — спокойно сказала Мещанинова. — Это Петя Кулябко, наш товарищ по институту.

Климов протянул новому гостю руку и назвал себя. Он испугался не меньше, даже, может быть, больше других, потому что видел Кулябко первый раз в жизни, и все-таки улыбка не сошла у него с губ, и рука, державшая папиросу, не дрогнула. Он с удовольствием отметил это.

— Ты в «Кахетии» уже бывал? — спросила равнодушно Мещанинова. — Мне здесь, в общем, нравится. Хотя в «Ша Нуаре», пожалуй, публика элегантней.

Ладыга тем временем извлек платок, вытер пот со лба и, наконец, заставил себя улыбнуться.

— Как видишь, — сказал он, — прожигаем жизнь.

— А деньги где берете? — поинтересовался Кулябко.

— У моего отца в Москве большой магазин, — торопливо вмешался Климов. — В добрые минуты папаша бывает щедр.

Заказали еще вина. Выпили.

— Здесь, конечно, мило, — сказал Кулябко, — но вообще кутить лучше в частных домах. Во-первых, народ проверенный, никто за тобой не наблюдает. Во-вторых, интересные дамы. В-третьих, можно сыграть в картишки и выиграть.

— В Москве я знаю такие дома, — небрежно сказал Климов, — а в Ленинграде не запасся адресами.

Расстались поздно ночью, подружившись окончательно. Кулябко был сын известного петербургского адвоката, у которого и сейчас в приемной толпились клиенты. Отец сам в молодости принадлежал, как говорили когда-то, к «веселящемуся Петербургу», поэтому и сыну не жалел денег на развлечения. Молодому Кулябко, конечно, и в голову не пришло, что его друзья и этот уверенный в себе, хорошо одетый Климов — просто воры. Он признавал только небольшие нарушения закона, не грозящие крупными неприятностями: посещение притонов, покупка наркотиков, что-нибудь такое изящное и, в общем, безопасное.

Расставаясь, договорились, что встретятся в ближайшую субботу, и Кулябко поведет их в одну частную квартиру. Кулябко сначала предложил пойти туда завтра же, но Климов попросил отложить на пару дней этот интересный визит. Тем более, что завтра они все четверо должны быть на скучном дне рождения у его, Климова, тетушки. Старая дама будет очень обижена, если гости не придут.

На следующий день в первом часу ночи и ресторана «Ша Нуар» вышла подвыпившая компания. Здесь были Черные вороны в полном составе и с ними шофер Пермяков. Михайлову посадили на извозчика и отправили домой одну. Потом перешли улицу и остановились. У подъезда гостиницы «Европейской» стояло несколько частных машин, и шоферы зазывали пассажиров. Климов оглядел их. Почти все пожилые люди среди них только один веселый на вид молодой человек.

— Пожалуй, вот этого, веселого, — решил Климов. — Наверное, не женат. По крайней мере, семья не останется без кормильца.

Он не хотел и думать о том, что у намеченного им в жертвы шофера может быть любимая девушка, могут быть какие-то свои планы на будущее. Ему казалось, что, подумав с семьях пожилых шоферов, проявив тем самым заботливость и доброту, он уже искупил предстоящее убийство.

Все было условлено заранее. Рядом с шофером сел Пермяков, чтобы перехватить руль, когда упадет убитый. За спиной шофера устроился Климов, здесь же — Мещанинова и Ладыга. Делали вид, что провожают домой Мещанинову, Она указывала дорогу, выбирая самые глухие и темные переулки. Климов почти не волновался. На одной из узеньких улочек он огляделся. Вокруг было пусто. Он вынул наган и направил его в затылок шоферу. Спустил курок, но наган дал осечку. Шофер увидел в висящее впереди зеркало, что пассажир целится ему в затылок, затормозил и испуганно обернулся:

— Что вы, гражданин?!

— Да я же шучу, — сказал, смеясь, Климов. — Он не заряжен.

Шофер снова пустил машину. Пассажиры были веселые, могли хорошо заплатить, а до свадьбы оставалось всего две недели. Тогда Климов нажал курок вторично, на этот раз — без осечки.

Выстрел в закрытой машине не произвел большого шума. На улице по-прежнему было пустынно и тихо. Труп вытащили и выбросили прямо на мостовую. Карманы обыскивать не стали, — надо было скорее уезжать. Пермяков взялся за руль.

Долго колесили по переулкам. Заехали в какую-то подворотню и повесили фальшивый номер, — он был приготовлен заранее. Машину загнали во двор дома Мещаниновой, Пермякову дали пятнадцать рублей.

Условились встретиться завтра. Из ювелирного магазина артельщик выносил деньги около девяти часов. До инкассаторского пункта ему предстояло пройти километра полтора. Тут и должна была подъехать машина. Климов с Ладыгой, выскочив из нее, оглушат артельщика, отберут мешок с деньгами и уедут.

Днем катались по городу, пообедать решили в гостинице «Астория». Пермяков остался в машине. Когда вышли после обеда. Пермяков оказался вдребезги пьян. Машину он все-таки кое-как повел, но часов в семь она запыхтела и остановилась. Пьяный шофер полез копаться в моторе и вскоре объявил, что нужен капитальный ремонт. Пермякова прогнали. Чтобы отвязаться, дали ему десятку.

Машину бросили на одной из улиц Выборгской стороны. Обидно было, что убивали зря, но Климов сказал, что на ошибках учатся и что артельщика можно взять и без автомобиля. Еле успели на трамвае доехать до нужного места, — маршрут инкассатора был выслежен заранее. Стояли в подворотне, прикидываясь пьяными. Качались и говорили ерунду. Артельщика оглушили рукояткой нагана, выхватили мешок и убежали. Через два квартала их ждала Мещанинова с чемоданчиком. Деньги пересыпали в чемоданчик, спокойно дошли до большой улицы, сели в трамвай и уехали. На следующий день сошлись у Климова и пересчитали добычу. Денег оказалось много, больше восьми тысяч. Вечером встретились с Кулябко и пошли на его «частную квартиру». Каждый взял с собой на первый случай по двести рублей.

VI

старой России артельщики — речь в данном случае идет о членах артели инкассаторов — были своеобразным народцем, жившим по своим житейским правилам, имевшим свои традиции, свои устойчивые понятия о хорошем и о плохом. Каждый член объединения вносил залог, и из всех залогов получалась немалая сумма. Вот этой суммой артель отвечала за каждого своего члена. Если среди инкассаторов оказывался растратчик или жулик, убежавший с казенными деньгами, артель покрывала убыток. Поэтому принимали сюда не каждого. Кандидат должен был быть человеком проверенным, не замеченным ни в чем дурном, таким, чтобы товарищи могли на него полностью положиться. С годами в инкассаторских артелях подобрались люди солидные, трезвые, честные, им без опаски можно было доверить любую сумму.

До революции артельщики выполняли поручения частных магазинов и фирм, а теперь с такой же добросовестностью выполняли поручения государственных предприятий и учреждений.

Вечерком получал инкассатор выручку магазина, под утро — выручку ресторана и, безоружный, без всякой охраны, тихонько, не торопясь, нес деньги до ближайшего банка. Было, правда, несколько попыток нападения, но грабители, видно, оказались неопытные, а артельщики поднимали такой отчаянный крик, что даже глухой ночью на защиту сбегались люди.

И вдруг дважды подряд их ограбили. И в первом, и во втором случае обстоятельства были совершенно одинаковы. Из подворотни, мимо которой шел артельщик с деньгами, неожиданно выскакивали два щеголеватых молодых человека — один с тоненькими усиками, другой с бритым лицом. Последнее, что вспоминали оба ограбленных, — занесенную над их головой тяжелую рукоятку нагана. В себя они приходили уже в больнице. И оба раза неподалеку от места нападения находили пустую сумку, в каких инкассаторы носят деньги. Очевидно, грабителей поджидал соучастник, чтобы переложить деньги из сумки в чемодан или мешок.

После второго ограбления Васильев поехал в ОГПУ. Он рассказал обстоятельства дела и предложил немедленно вооружить всех артельщиков. В ОГПУ спорить не стали. И польза была несомненная, да и оружия как раз сейчас было много. Только что закупили в Германии большую партию немецких маузеров, ими вооружили сотрудников ОГПУ и милиции, и поэтому оказалось много свободных наганов.

Сложности начались там, где их никто и предполагать не мог. Категорически отказались вооружаться сами артельщики. Все они были немолодыми людьми, со сложившимися привычками, и им представлялось очень страшным не только стрелять, но даже ходить с револьвером.

Неделю их уговаривали, действовали и добром, и строгостью. Наконец, они согласились, но своим печальным видом свидетельствовали перед богом и перед людьми, что все это делается против их воли.

Пока их уговаривали, ограбили еще одного артельщика. Снова два молодых человека неожиданно выскочили из подворотни, и один из них был с тоненькими усиками, а другой — бритый. Снова инкассатор был оглушен и пришел в себя только в больнице, и снова неподалеку была брошена его пустая сумка.

Теперь артельщики испугались всерьез и стали беспрекословно ходить на стрельбище. Некоторые, впрочем, очень немногие, научились даже неплохо стрелять. Зато большинство не обнаружило никаких снайперских дарований. Только начиная поднимать наган, они уже плотно зажмуривались от страха. Руки прыгали у них так сильно, что инструкторы отступали подальше назад. Тем не менее, дело постепенно налаживалось, и пули даже стали время от времени навещать мишень.

Только у одного, самого старшего и всеми уважаемого артельщика Амфилохиева все еще ничего не получалось. Перед каждым выстрелом он долго крестился. Пуля, как правило, попадала в совершенно неожиданное место, которое заранее никак нельзя было предугадать. А Амфилохиев начинал снова креститься, потому что даже сам выстрел не мог, по его мнению, совершиться без участия высшей силы. Хотели уж признать его непригодным и освободить от обучения, но Васильев взялся за него сам и добился, в конце концов, что старик перестал жмуриться и попадал не очень далеко от цели. Но и это было лучше, чем ничего. На выстрел, может быть, люди сбегутся, да и бандитам будет все-таки пострашнее. И надо же было так случиться, что именно на Анфилохиева было совершено следующее нападение.

Шел он в час ночи посередине улицы, — инкассаторы теперь из осторожности ходили подальше от домов, — и вдруг из подворотни выскочили два молодых человека.

Амфилохиев сразу, конечно, закричал, — это средство старое и проверенное, — но потом все-таки вспомнил про револьвер и начал его вытаскивать. К сожалению, бандиты бежали быстрее, чем револьвер вылезал из кармана. Однако же, когда тот из них, что был повыше, занес зажатый в кулаке наган над головой Амфилохиева, артельщик успел выстрелить. Больше он ничего не помнит.

К этому времени были предупреждены все милицейские посты, и специальные патрули ходили по улицам.

Когда Амфилохиев очнулся в больнице, ему рассказали, что милиционеры и патрульные с разных сторон побежали на выстрел. Грабителей издали видели, вслед им стреляли, но попали или нет — неизвестно. Брошенной сумки поблизости не нашли. Очевидно, сообщник, обычно поджидавший бандитов с чемоданом или мешком, чтобы переложить деньги, на этот раз не дождался их.

Артельщиков охватил боевой подъем. Они сами настояли, чтобы занятия на стрельбище происходили чаще. Они старались изо всех сил и понемногу начали попадать приблизительно туда, куда целились. Выйдя через неделю из больницы, Амфилохиев явился на стрельбище и тоже потребовал, чтобы его учили дальше.

Кроме того, принимались более серьезные меры. Увеличили количество патрулей. Круглосуточно дежурила специальная бригада в угрозыске. Васильев спал на клеенчатом диване в кабинете, готовый мчаться по первому звонку.

Прошла неделя, и две, и три. Инкассаторы спокойно носили по улицам полные сумки денег. Но ни разу никто даже не попытался их ограбить.

VII

одит Васильев по кабинету и без конца размышляет. Сначала три одинаковым способом украденные шубы. Потом убийство шофера и угон машины. Через день она брошена на Выборгской стороне. Пока преступники ею владели, ни в городе, ни в пригородах ничего не произошло. Зачем же понадобилось угонять машину, да еще убивать из-за этого человека? А после того, как машина найдена на пустынной Чугунной улице, вдруг подряд идут четыре ограбления артельщиков. В первый раз — восемь тысяч, во второй — двенадцать, в третий — семь, в четвертый — восемь. И затем опять молчание. Будем рассуждать: шубы уведены, конечно, одной компанией. Убийство шофера, вероятно, — дело рук других людей, а ограбление инкассаторов- это, наверное, третья шайка. И у каждой группы свой собственный почерк.

Что такое почерк преступника? Излюбленный метод, неповторимые детали. Есть преступники, которые, ограбив квартиру, садятся обязательно закусить или выпить чаю. Есть преступники, которые вскрывают кассу всегда одним, только им свойственным способом. Не проявить своей излюбленной манеры, своих индивидуальных черт преступник не может. Эту «свою» манеру, «свой» стиль, то, что укладывается в емкое понятие «почерк», можно всегда узнать.

В случаях, с которыми имел сейчас дело Васильев, почерк разный. Почерк похитителей шуб — это одно. Почерк убийц шофера — совсем другое. Между прочим, никак нельзя догадаться о цели и смысле этого преступления… Наконец, почерк двух молодых людей, выскакивающих из подворотни, оглушающих артельщиков и уносящих сумку с деньгами, — это третий почерк. Неужели в городе появилось одновременно три шайки преступников? Случай мало вероятный.

Представим себе, что какая-то компания молодых людей — то, что они молодые, — бесспорный факт: женщины, потерявшие шубы, говорят об этом единодушно, — так вот, компания молодых людей, чтобы разжиться деньгами, решает проделать эту изящную операцию и, пофлиртовав с незнакомыми девушками, приобретает три дорогие шубы. Аппетит приходит во время еды. Продолжать знакомиться с молодыми девицами и отбирать у них шубы опасно. Что делать дальше?

И вот именно в ту минуту, когда расставлены все капканы и все глаза нацелены на театральные гардеробы, они говорят себе: довольно! И начинают в темных переулках оглушать артельщиков рукояткой нагана. Три случая проходят благополучно. И вдруг… Оказывается, инкассаторы насторожились. Оказывается, они теперь вооружены. Во время последнего нападения один из них хоть неудачно, но выстрелил. Со стариком, даже и вооруженным, справиться можно. Но, значит, угрозыск насторожен? Угрозыск поджидает ударов? Стоп! Пора переходить на новое пастбище. Артельщики могут спокойно нести свои запечатанные сумки с деньгами. Преступник продумал новый метод. Времени у него хватает. Денег достаточно.

Вот только машина путает. Похоже, что ни к шубам, ни к инкассаторам она отношения не имеет. Просто балованные сынки торговцев решили испытать сильные ощущения.

Ходит Васильев по кабинету и думает.

Может быть, конечно, и так. Но возможно и другое. Что, если придуман был план, для которого нужен автомобиль? Машину заполучили, а план не удался. Шоферы угрозыска проверили мотор. Мелкое повреждение, которое знающий шофер устранит в полчаса. Но откуда мы знаем, что у них был знающий шофер? А если это был любитель? А если это был пьяный?

Нет, скорее всего, это просто перемена адресов. В главном, в психологии преступников, — много общего. Вот я, допустим, преступник. Я высматриваю открытую дверь, дверь, о которой не подумали. Ведь советский розыск только еще создается, и просто ужасно, как многое еще не продумано и не предусмотрено… И вот находится дверь, которую еще не догадались или не успели закрыть. Три, четыре быстрых удара. Как только мы спохватываемся, как только мы настораживаемся, как только мы готовы их схватить — они уже далеко, они уже высмотрели новую незакрытую дверь.

Так это же и есть почерк!

Суметь вовремя покинуть театральные гардеробы. Суметь забыть про сумки с большими деньгами, которые так легко отнять у артельщиков… Это очень одинаково. За этим один замысел и одна воля. Но перемены сами по себе материал для опознания. Правы были классики криминалистики. У каждого преступника своя манера и свой стиль. И если у кого-то из них они чуточку похитрей, значит, и розыску надо быть похитрей.

Но если это так, то должен быть совершенно неожиданный удар, где-то в области, ничем не напоминающей прежнее. Предусмотреть? Но как? Можно грабить ювелирные магазины, отбирать выручку у торговок молоком, раздевать мужчин в шубах с бобровыми воротниками.

Ювелирные магазины? Для этого нужно уменье. Да и специальные инструменты, которые так просто не достанешь. А эти грабители, видимо, дилетанты. Они интеллигентней обычных бандитов, у них больше выдумки, но инструментов у них нет, и уменья тоже. Торговки молоком, мужчины с бобровыми воротниками? Мелко. Риск большой, а выручки мало. Что же остается?

Ходит Васильев по кабинету, думает. Не как работник угрозыска, а как главарь таинственной шайки, неведомый его противник.

Все ищет он, где просмотр угрозыска, где незакрытая дверь, где затаилась возможность внезапно и смело сразу взять большую сумму. Из магазинов и ресторанов деньги в банк доставляют артельщики. Ну, а из банка, зарплату на заводы и предприятия? Кассир с двумя охранниками едет днем на извозчике. Кругом людные улицы, постовые, телефоны. А в пригород? В пригородах немало предприятий. Кассир с двумя охранниками занимает отделение в дачном вагоне. В соседних отделениях едут пассажиры- люди мирные, их легко запугать, а места между станциями пустынные, и стоп-краном поезд можно остановить…

Зарплата у Васильева невелика, но дорогие папиросы он иногда себе позволяет. Он открывает ящик, достает «Жемчужины Крыма» и закуривает толстую, желтого цвета папиросу.

…Да, сегодня же надо распорядиться. Пусть, кроме охранников в форме, с завтрашнего же дня в каждом вагоне, в котором везут деньги, едут два сотрудника угрозыска, вооруженных, но в штатском. Может быть, Васильев ошибается, и неведомый его противник рассуждает иначе, задумывает совсем другое, но поймать его удастся, только предусмотрев и предупредив его планы. Главарю неизвестной шайки почти наверняка должна придти в голову мысли о тихом дачном поезде и о внезапной стрельбе, которая парализует сопротивление.

Светится окно в бывшем здании Главного штаба. Стоит у окна Васильев. Смотрит на Дворцовую площадь. Думает.

Начало марта. Холодный и резкий ветер. Мало у кого в такую погоду появится желание шататься по городу без нужды. Но вот человек в дорогом пальто, подняв меховой воротник и засунув руки в карманы, медленно, очевидно, прогуливаясь, переходит Дворцовую площадь. Обойдя Зимний дворец, он выходит на набережную. Сразу налетает на него ветер с залива, холодит уши, нос, щеки. Но хорошо одетому человеку он не страшен. Климову удается даже закурить, повернувшись к ветру спиной. Медленно идет он по набережной, попыхивая папироской, богатый бездельничающий человек. Год с небольшим прошел с тех пор, как молодой рабочий встретился с тремя студентами в танцевальном зале рабочего клуба, который казался ему очень шикарным местом. Сейчас Климов мог бы купить себе десять шуб, дорогие бриллиантовые кольца, золотой портсигар. Мог бы ходить каждый вечер в лучшие рестораны. Но ему все это не нужно. Он не какой-нибудь маленький спекулянт, сегодня разбогатевший, чтобы разориться завтра. У него большие деньги, солидное состояние. Он мог бы войти компаньоном в торговую фирму или открыть свое собственное дело. Но зачем все это ему нужно? Он избалован богатством, ему доступно все.

Кокетничает Климов. Даже наедине с собою, сейчас, когда на набережной не видно ни одного человека, все равно кокетничает Климов. Деньги у него есть, и много. Это верно. А все остальное неверно. Скверные сны снятся ему по ночам. Несколько раз за ночь просыпается он в холодном поту. Вдруг налетит на него где-нибудь на Невском та самая Ирина, с которой когда-то сидел он в голубых бархатных креслах Мариинского театра? Или кто-нибудь из ограбленных артельщиков вспомнит усики Ладыги, или покажется ему знакомым профиль Климова? Улики? Да начни только проверять, улик найдется сколько угодно. Метрдотели всех ресторанов покажут, что он бывал у них постоянно и не стеснялся деньгами. А откуда деньги?

Каждый раз, ограбив инкассатора, в ту же ночь делили они деньги, и Климов с Ладыгой уезжали в другие города. Ладыга не знал, где Климов, Климов не знал, где Ладыга. Выбирали они обычно курорты. Туда приезжают разные люди, и не надо искать причин приезда: приехал погулять, отдохнуть, повеселиться. Михайлова и Мещанинова в нападениях не участвовали. Когда артельщиков грабили, они поджидали неподалеку с чемоданчиком, чтобы переложить деньги, а сумку выбросить. Значит, их не могли опознать. Они оставались в Ленинграде, а недели через две, видя, что все спокойно и, значит, следы не замечены, одна из них давала в «Красной газете» заранее условленное безобидное объявление о том, что, мол, ищу родственника, Колесникова Ивана Петровича. Прошу его написать до востребования: Ленинград, почтамт, И.П.К. И Ивана Петровича Колесникова на свете не было, и таинственный И.П.К. не заходил на почтамт спрашивать письмо до востребования, а просто в Одессе или Батуме Климов и Ладыга, купив очередной номер вечернего выпуска «Красной газеты», прочитывали это объявление и знали, что могут спокойно возвращаться в Ленинград.

И все же опасность разоблачения не исчезала. Можно многое предусмотреть. Можно рассчитать каждый шаг, все предвидеть и все предугадать, все, кроме случая, которого по теории вероятностей не должно быть и который вдруг все-таки произойдет.

Даже здесь, на пустынной, безлюдной набережной, Климову было страшно. Еще одно дельце покрупнее, и надо будет толком подлечиться и отдохнуть. Но сейчас отдыхать еще рано. Слишком быстро вооружились артельщики. Еще не набралась сумма, на которую можно прожить всю жизнь или, чем черт не шутит, накупив золота и бриллиантов, перейти глухою ночью границу. Нужно еще одно дело. Какое же? Ему, Климову, надо выдумать. Не Ладыга же выдумает, не Михайлова же.

План за планом перебирает Климов. Этот слишком опасен, тот сулит очень уж мало выгоды. Прежде всего — внезапность. Нападать надо днем, на людях. Стрельба, паника и — удирай. И тут вспоминает Климов свою литографию. День получки. Кассир с двумя охранниками выходят из вагона дачного поезда, а в вагоне едет народ не боевой, трусоватый…

VIII

Ленинграде в то время было свободно с квартирами. Бежали за границу владельцы особняков. В голодное время многие жители города уехали на юг, где можно было прокормиться на кубанских или украинских хлебах. Наконец, правительство переехало в Москву, за ним потянулись учреждения, опытные работники и специалисты. А всякого смутного народа крутилось тогда в Ленинграде немало. И нередко в прежних богатых квартирах устраивались притоны. Они ничем не напоминали суматошные недавние притоны, где аристократы встречались с бандитами, пили самогон, дулись в очко и составляли заговоры. Время заговоров прошло. Теперешние притоны выглядели как вполне приличные частные квартиры. Здесь бывали только хорошо одетые, воспитанные люди, которые навещали красивых дам, пили дорогое вино и играли не в грубое бандитское очко, а в модный американский покер. Владелец колбасного магазина встречался здесь с бывшим гвардейцем, окончившим в прошлом Пажеский корпус. Известный частнопрактикующий врач или адвокат играл в карты с крупным советским работником, директором треста или специалистом.

Да, советские работники здесь тоже бывали. Государственный аппарат создавался в условиях войны и разрухи. Специалистов было ничтожно мало, и особенно разбираться в них просто не хватало времени. На посты, в том числе и на крупные, попадали порой люди бесчестные, неискренние.

И угар нэпа был. Человек, случайно оказавшийся в партии и случайно занявший крупный пост, завидовал богатым и независимым нэпманам. Почему, если торговец может сидеть в хорошо обставленной квартире, в обществе изысканно одетых людей, пить дорогое вино и крупно играть на зеленом сукне ломберного стола, — почему же он, большой начальник, руководитель, должен отказывать себе в этом? Появляться в публичных местах ответственному работнику было опасно. Приметят, и начнутся неприятности. А в уютных частных квартирах все шито-крыто, никто не узнает. Ведь торговцу выгодно быть хорошо знакомым с ответственным работником и даже проиграть ему в покер сотню-другую. Придет в трест — свои люди. Отказать неудобно. И контракт ему подпишут, и авансируют, в общем, пойдут навстречу. Тут и выигрыш не на сотни, а на тысячи.

В такой дом Кулябко в свое время и привел Ладыгу с Климовым. В квартире было много ковров, бархатных портьер, фарфора и торшеров. Можно было заказать вина или сыграть в карты. Словом, Климову и Ладыге здесь очень понравилось. И они тоже пришлись ко двору: одеты хорошо, вежливы, денег много, не скупятся.

Через три дня после прогулки по ночной набережной Климов заглянул сюда. Было поздно, но в этот дом приходить позволялось, когда угодно. Он позвонил условным звонком: три коротких, два длинных, и ему открыли. Народу было сегодня много и все люди, с которыми Климов здесь не раз встречался. Все шло как обычно: пили вино, играли в карты. Ладыга увивался вокруг красивой, но несколько громоздкой дамы. Усики у него топорщились, и этим он как бы восполнял недостаток собственного роста. Ладыга был в ажиотаже. Ему казалось, что он блестящий, умный собеседник и находится в роскошной приемной Санкт-Петербурга, где все им восхищены и где он совершенно свой человек.

Только через полчаса Климову удалось вызвать его в переднюю.

У посетителей квартиры случалась порою нужда поговорить наедине. Для этого была отведена передняя. Там стояли два кресла, столик, пепельница. Мешать разговаривающим было не принято. Ладыга и Климов уселись, закурили.

— Ездил сегодня в Бабино, — заговорил негромко Климов, — Чудаки все-таки там живут! По-прежнему на собрания ходят, курсы какие-то открыли. Они там думают, что я на Путиловском работаю. Пришел к одному, Вася такой. Ну, сказал, что, мол, хочу жениться, попросил двадцать рублей на неделю. Не дал. Нет, говорит, денег, но завтра в двенадцать получка… Теперь так. Встречаемся завтра на перроне, часов в девять. Думаю, что деньги повезут десятичасовым.

Ладыга сидел, забросив ногу на ногу, откинув голову, и пытался выпустить изо рта хотя бы одно-единственное колечко дыма. Хотел научиться делать это не хуже Климова.

— Договорились? — спросил Климов.

Ладыга молча кивнул. Оба поднялись и не спеша прошли в гостиную. Посидев немного с дамами, Климов решил поиграть в карты.

В игорной комнате стояли два ломберных стола. За одним сидели винтеры, люди все пожилые, серьезные, молчаливые. Перед ними лежали щеточки и мелки: игра строилась на расчете и опыте. За вторым столом играли в покер — игру азартную, дерзкую, основанную на обмане, который входит в ее правила и культурно называется блеф. Когда Климов вошел в комнату, жизнерадостный молодой человек, которого все здесь звали Петенькой, вел торговлю с солидным ответственным работником Окуджавой. Два других партнера, владельцы галантерейного магазина братья Чикины, играли вяло и все время пасовали. Вероятно, они уже проиграли Окуджаве, сколько считали нужным. Сразу уходить было неудобно, а проигрывать больше не хотели. Настоящая цена была уплачена, а дороже Окуджава не стоил. Что до Петеньки, то он появлялся здесь, когда ему удавалось вытянуть у отца, зубного протезиста, имевшего дело с золотом, приличную сумму. Тогда он врывался, возбужденный и радостный, заказывал вина и садился играть. Так как глуп он был непроходимо, партнеры поумней быстро обыгрывали его, и Петенька часа через два уходил с видом щенка, которого неизвестно за что побили.

И на этот раз Петеньку обчистили дочиста. Он встал, огорченный, пробормотал, что ему пора уходить, и исчез.

— Будете играть? — спросил Окуджава.

— Можно, — сказал Климов и занял свободное место.

Климов сегодня был взвинчен. Завтра им с Ладыгой предстояло ограбить кассира, везущего зарплату в Бабино. Проделать всю операцию нужно было днем, в вагоне, полном пассажиров. Климов считал, что шансы на успех почти верные: на их стороне внезапность и быстрота. И все-таки он нервничал. Только игра, казалось ему, может ускорить томительный ход времени.

Окуджава же думал о том, что сегодня у него необыкновенно удачный день. Ну, братья галантерейщики проиграли сознательно, это он понимал. А вот уж Петеньку просто судьба подкинула. За вечер Окуджава выиграл много. Но как все азартные игроки, он верил во множество примет, в том числе и в то, что до конца игры подсчитывать выигрыш не к добру. И еще верил он, что бывают счастливые и несчастливые дни. Сегодня у него счастливый день. Такой день нельзя упускать. «Сейчас обыграю этого Климова, — думал он, — а уж тогда подсчитаю».

Окуджава недавно еще занимал пост в областном суде. Он вступил в партию года три назад, и так как имел юридическое образование, а юристами партия была небогата, то быстро выдвинулся. Речи он произносил хорошо и бить себя кулаком в грудь умел. Брал он взятки или не брал никто не знал, но, во всяком случае, несколько дел решено было неправильно. Решения эти в Верховном суде отменили, на Окуджаву стали коситься. Начальству показалось подозрительным, что все эти дела решены были в пользу частных торговцев.

Конечно, рассуждало начальство, может быть, что он просто не сумел политически правильно оценить факты. С другой стороны, — юрист же! Должен понимать. А если…

Дальше председатель суда не хотел идти в своих рассуждениях. Слишком уж страшно было, даже в мыслях, обвинить коммуниста во взяточничестве.

Посоветовались в обкоме партии и решили, что, берет он или не берет, а лучше из облсуда его самого убрать. Слишком горячее дело. И назначили Окуджаву на пост директора треста водоочистки.

По протокам Невы, по Фонтанке и Мойке, по каналам и канавкам медленно двигались большие, неуклюжие землечерпалки. С грохотом, стуком и свистом поднимали они со дна ил, наносы, тину. Работа была спокойная и медленная, но необходимая для города. Все эти землечерпалки подчинялись тресту, который и возглавлял теперь Окуджава. Конечно, это не областной суд, где человек не станет скупиться, если знает, что завтра в открытом судебном заседании решается его судьба. Но и в тресте все-таки были выгодные подряды, и от Окуджавы зависело, кому их передать и с кем подписать договор. Кое-что покупалось у частных фирм, и Окуджава мог выбрать продавца. Словом, детишкам на молочишко… Впрочем, детишек у него не было, и молочишко он не любил. Окуджаву неудержимо влекло к дорогому вину и картам. Денег ему всегда не хватало. И вот, наконец, сегодня выпал его день.

Игра сразу пошла крупная. Банк рос на глазах. Открыли карты. У Климова была старшая, он небрежно пододвинул весь банк к себе. Роздали карты снова. Братья галантерейщики спасовали сразу. Климов и Окуджава торговались до прикупа, потом прикупили, и тут торговля пошла совсем крупная. Окуджава решил, что проигрыш был только случаем. Ему же везет сегодня! Он должен выиграть. Да и карта была хорошая. Он поднимал и поднимал банк, и Климов тоже с охотою все повышал ставки. И уже слух о том, что идет большая игра, распространился по квартире. Пришли гости полюбоваться, и даже винтеры повернули головы к покеристам. Наконец, Климов замирил. У Окуджавы дрожали руки, он разложил свои карты на столе.

— Все? — спросил Климов, выложил свои карты и довольно усмехнулся, потому что его комбинация опять была старше.

Часу не прошло с той поры, как Климов сел к столу, а Окуджава уже проиграл и те деньги, которые он принес с собой, и те, которые ему нарочно проиграли хитрые братья галантерейщики, и те, которые спустил ему сдуру радостно улыбавшийся Петенька. Среди пачек банкнотов, которые Климов после игры небрежно рассовывал по карманам, последней была заветная пачка, которой Окуджава собирался на следующий день покрыть свой должок в бухгалтерии. Бухгалтер давно уже требовал погашения долга, а был он такой человек, что мог устроить и неприятность.

— Черт знает что, — сказал Окуджава. — Не захватил с собой больше денег. Давайте до завтра под честное слово одну игру?

— Нет, — усмехнулся Климов. — На наличные, если хотите, пожалуйста.

— Выйдем на минуточку, — сказал Окуджава просительно. Очень уж хотелось ему отыграться.

Они вышли в переднюю, но не сели, а встали у стены.

— Маузер вам нужен? — тихо спросил Окуджава.

— Он у вас с собой?

Окуджава молча вынул из кармана маленький вороненый маузер.

— Патроны? — деловито спросил Климов.

— При себе двадцать пять, — сказал Окуджава.

— За сколько пойдет?

— Сколько предложите?

Сторговались за двести. Климов вернул их в две игры. Отвлек Ладыгу от его дамы, и вдвоем они вышли на улицу.

Было три часа ночи. Решили, что Ладыга заночует у Климова. По Дворцовскому мосту зашагали на Петроградскую сторону. На середине моста остановились, закурили.

— Завтра нас ждет удача, — сказал Климов. — Вот увидишь, постреляем немного, заберем деньги и скроемся. Как, поддерживаешь мою идею?

Ладыга молчал.

— Ты что, не уверен? — спросил Климов. — Ты же видел, как мне сегодня везло. Выиграл не меньше тысячи. Да еще пистолет получил, как раз накануне дела. Маузер просто конфетка, новенький, только что привезен из Германии. Так что же ты думаешь, судьба зря нам все это дарит? Кстати, сбрей себе усики. Лишних примет не надо. Небось, артельщики про них уже рассказали…

IX

тром на перроне Николаевского вокзала стоял железнодорожный состав, и жители пригородов, не торопясь, заполняли грязные, тесные вагоны. Все это были бедно одетые люди, крутившие самокрутки из обрывков газет и нагруженные таким количеством вещей, что, казалось, одному человеку их и унести невозможно. В вагонах пахло нечистой одеждой, махоркой, смазанными дегтем сапогами.

Два молодых человека резко отличались от остальных пассажиров. Они были одеты хорошо, даже нарядно. Один, хотя ростом был невелик, вышагивал по перрону с необыкновенной важностью. Другой держался попроще, но тоже был одет не для загородной поездки. В его остроносых ботинках, пожалуй, не пройдешь по заваленным снегом немощеным улочкам маленьких поселков, к которым отправлялся поезд… Придя почти за час до отправления, молодые люди безмятежно прогуливались по перрону. Весна уже чувствовалась, воздух был теплый и свежий, и им, видимо, нисколько не хотелось лезть в вагонную духоту.

Минут за двадцать до отхода поезда по перрону прошли три человека. Два стрелка военизированной охраны шагали по сторонам, между ними шел немолодой кассир, неся в руке маленький чемодан. Все трое вошли в четвертый от паровоза вагон и заняли целое отделение. Кассир сел у окна, стрелки — друг против друга, поближе к выходу.

Франтоватые молодые люди продолжали гулять по перрону и, кажется, даже не заметили кассира со стрелками. Тем временем, пыхтя и пуская струи пара, подошел и прицепился к составу паровоз. И вот уже он, в ответ на свисток дежурного по станции, загудел простуженным басом, дернулся, по всему составу зазвякали буфера… Молодые люди уже на ходу вскочили на подножку того вагона, в котором ехал кассир.

Поезд шел медленно, часто и подолгу стоял. Расположившись в середине вагона, франтоватые молодые люди разглядывали проползавший за окном заснеженный весенний пейзаж, прислушивались к разговорам пассажиров. Прислушивались равнодушно, просто так, чтобы скорее прошло время.

Поезд шел уже час, а отъехал от Ленинграда недалеко, километров двадцать или двадцать пять. Кассир дремал. Стрелки закурили, не потому, что им хотелось курить, а просто очень тянуло в сон. Хотя днем в вагоне, полном пассажиров, никакая опасность не угрожает, но порядок есть порядок, охране спать не положено. Без самокрутки же, неровен час, можно и заснуть.

В отделении, соседнем с тем, в котором сидел кассир, расположились два человека, судя по одежде, — скромные служащие какого-нибудь загородного предприятия. На деле это были сотрудники угрозыска, неприметно сопровождавшие кассира. Васильев, по приказанию которого они ехали, предупредил их, что у одного из бандитов тоненькие усики. Но Ладыга сбрил их накануне, поэтому, оглядев всех пассажиров, сотрудники не опознали «Черных воронов» и решили, что эта поездка зряшная.

После одной из остановок, когда паровоз, поднатужившись, сдвинул состав с места и в окнах медленно поплыли назад перрон и деревянный вокзальчик, тот из молодых людей, что был повыше, встал и, лениво потянувшись, сказал своему товарищу: «Пошли, что ли?»

Маленький тоже встал, и оба, не торопясь, прошли по вагону в ту сторону, где сидел кассир.

Никто не обратил на это внимания. Может, они такие сознательные, что идут на площадку покурить, хотя все курят прямо в вагоне. Может, им сходить на следующей остановке…

И никто ничего не понял, когда в вагоне неожиданно поднялась стрельба.

Только что было спокойно и тихо. Постукивали колеса на стыках, велись негромкие разговоры и вдруг — стрельба, крики… Один из стрелков повалился на бок, держа винтовку в руках, другой — вперед, загораживая путь к кассиру. Но тот, с пулей в голове, лежал уже мертвый, так, наверное, и не поняв, что случилось.

Маленький вскочил на лавку, переступил через убитого стрелка, схватил чемоданчик кассира и ловко, как-то даже по-балетному, перескочил обратно. Второй резко дернул ручку стоп-крана. Сразу заскрежетали колеса, поезд стал замедлять ход. Два молодых человека кинулись к выходу. Первым бежал маленький, вторым тот, что повыше.

Собственно говоря, только теперь в вагоне началась паника. Сотрудники угрозыска, опомнившись, бросились к площадке. Поезд уже стоял. Метров на двести шло голое поле, покрытое твердым снежным весенним настом. По этому насту быстро бежали два молодых человека, направляясь к видневшейся вдали сосновой роще. Из других вагонов тоже выскакивали люди. Они не знали, что произошло, и просто хотели выяснить, почему вдруг остановился поезд.

Сотрудники угрозыска, выхватив на бегу наганы, начали стрелять в грабителей, но те уже скрывались за стволами сосен. Из рощи раздалось несколько ответных выстрелов. Одного из сотрудников ранило в руку, но оба продолжали преследование.

В роще, они, конечно, никого не нашли. Были следы, но сразу за леском начиналось шоссе- следы обрывались. Вышли на шоссе, осмотрелись. Никого не видно. Бегом вернулись к поезду, и он сразу тронулся дальше. На первой же станции работники угрозыска бросились к телефону.

Тем временем Климов и Ладыга, пробежав метров сто по шоссе, свернули на проселок. Климов места эти знал прекрасно. Тем более, что, задумывая ограбление, он заново прошагал тут все дороги и все продумал. Расчет был точный. Наст выдерживал человека, Климов убедился в этом. На шоссе терялись следы. Да и на проселке их не оставалось. Он вел к кирпичному заводу и был основательно изъезжен телегами.

Шли быстро, но не бежали, чтобы не выдохнуться. Через километр сделали еще одну перебежку по снежному насту и вышли на другой проселок, который вел к станции. Климов посматривал на часы и торопил: скоро должен был пройти поезд на Ленинград. Важно было доехать до города прежде, чем объявят розыск. Они подходили к вокзалу, когда дым паровоза был уже виден. Но… от платформы навстречу им шли стрелки, оповещенные уже по телефону. Климов и Ладыга поспешно повернули назад. Стало ясно, что на станциях им показываться нельзя. Решили вскочить на ходу в товарный поезд.

Долго плутали по лесу. Устали так, что ноги не шли. Чемодан с деньгами несли по очереди. Встретили какого-то мужичонку. Напуганный Климов хотел его пристрелить, но Ладыга стал доказывать, что это лишняя улика, что стрельбу могут услышать, и ударил Климова по руке, в которой тот держал оружие. Маузер упал в снег.

От страха Ладыга осмелел и решился спорить с атаманом! Климов вознамерился было проучить его, но в это время загудел паровоз. Не видная за деревьями, железная дорога шла, оказывается, совсем рядом. Забыв обо всем, они кинулись к поезду. Климов с чемоданом вскочил на пустую площадку, следом за ним взлетел на нее Ладыга.

Отдышались, привели себя в порядок. Не доезжая до товарной станции, соскочили с поезда, прошли до города пешком и сели в трамвай. Доехали до Николаевского вокзала, миновали тяжеловесный памятник Александру III и смешались с толпой, гулявшей по солнечной стороне Невского.

Здесь уже ничто им не угрожало. За ними никто не шел. Ограбление можно было считать удавшимся.

«Теперь опять надо сделать перерыв, — думал Климов, — и подыскать что-нибудь новое. Кассирам теперь, наверное, усилят охрану, а мы неожиданно ударим в другом месте, где нас не ждут…»

Климову стало весело. Преступников ловят, когда их хватает только на то, чтобы выдумать один какой-нибудь способ. А если выдумка неограничена? Если каждый удар наносится в неожиданном месте? Как тогда? Нет, ему — Климову — все удается не по глупому везению, не по счастливой случайности, а потому, что он хитрей, изобретательней, чем угрозыск.

«Первое время, — думал он, — будут нас искать по приметам. А мы возьмем да уедем. Я в одно место, Ладыга в другое…»

Они зашли к Климову. Надо было успокоиться, и Климов достал бутылку французского коньяку. Откупорил, разлил по маленьким рюмочкам. Коньяк был хорош, острый виноградный запах разошелся по комнате. Выпили, потом Климов подошел к письменному столу и открыл ящик. Он извлек из кармана наган, переложил его в ящик, сунул руку во второй карман, и лицо у него изменилось.

— Что с тобой? — спросил Ладыга.

— Маузер потерял, — сказал Климов. — Вот не повезло!

В сущности, особых оснований для тревоги не было. Маузер, конечно, упал, когда они ссорились с Ладыгой из-за того мужичонки. Может проваляться месяц в снегу, пока его кто-нибудь найдет. Да и потом неизвестно, откуда он у Окуджавы. Если он его получил официально — тогда плохо. Номер зарегистрирован, и до Окуджавы по номеру доберутся. Но скорее всего — он купил маузер так же, как купили наганы Ладыга и Климов. С какой стати ему будут давать оружие? Подумаешь, трест очистки каналов!…

Бригада Васильева выехала на машине сразу же, как только взволнованный голос прокричал по телефону, что убит и ограблен кассир, убита охрана и, главное, — между какими станциями это произошло.

Сошли на шоссе, примерно там, где преступники соскочили с поезда. Куда они могли направиться? Скорее всего — в сторону Ленинграда.

На всякий случай разделились. Васильев с одним из сотрудников пошли по направлению к Ленинграду. Они двигались по краям шоссе, тщательно вглядываясь, не сошли ли преступники с шоссе на снег.

Нет, на снегу следов не было. Дошли до проселка. Была ли у них машина? Вряд ли. Машин в те дни было не так уж много, а случаев угона автомобилей в последнее время не отмечалось. Шоссе идет параллельно железной дороге до самого Ленинграда. Добираться до города пешком? Можно, конечно, но, зная, что наверняка догонят. Ходу самое меньшее часа четыре…

Васильев с помощников пошли по проселку. Снег по сторонам был чист, с дороги ничто не сходил. Сам проселок был укатанный, твердый, следов здесь тоже нельзя было разобрать. Дошли до развилки. Остановились. Куда идти — направо или налево? В сторону Ленинграда должен вести левый проселок, но черт их знает, эти проселки, они иногда так петляют.

Васильев осмотрелся Навстречу им неторопливо шагал маленький бородатый мужичок в лаптях и в куртке солдатского сукна. Двигался он спокойно, не торопясь, и дошел бы до Васильева еще не скоро, если бы тот не поспешил к нему.

— Здравствуй, — сказал Васильев. — Не скажешь ли, куда ведет дорога?

Мужичок остановился, снял шапку, поклонился и ответил, что дорога ведет на станцию.

— И далеко до станции?

— Версты две.

— А не встречал ли ты двух человек с чемоданчиком?

— Видел, — спокойно сказал мужичок и как-то странно посмотрел на Васильева. То ли не решался что-то сказать, то ли хотел что-то спросить.

— Где видел? — поторопил его Васильев.

— У самой чугунки. — Старичок помялся. — А вы, граждане, из милиции?

— По форме не видишь разве?

— Украли что?

— Хуже, — сказал Васильев. — Трех человек убили, мерзавцы.

Мужичок пожевал губами, подумал.

— Где я их видел, там их теперь нет, а вот нашел я одну штуку, так, может, это ихняя.

Он вытащил руку из кармана и протянул Васильеву маленький черный маузер. Васильев нетерпеливо схватил его. Да, конечно, это был маузер из той партии, которую недавно правительство закупило в Германии. У него у самого был точно такой же. Васильев посмотрел на номер. Он виднелся отчетливо.

— К машине, — сказал Васильев. — Спасибо, — поблагодарил он мужичка и быстро зашагал к шоссе.

X

лан Ивана Васильевича, можно сказать, не удался Вооруженные сотрудники, которых он направил сопровождать кассиров, развозивших зарплату, не опознали преступников и упустили их И все-таки песня шайки была спета. Впервые в руках у Васильева появился кончик ниточки. Теперь можно начинать стремительный, оперативный розыск.

И еще одно обнадеживало Васильева. До сих пор бандиты диктовали правила игры, ошеломляя неожиданностями, которые невозможно было предусмотреть. Но вот очередной их ход оказался предугаданным. Неудача тут уже не играла роли. Шайка совершила именно то преступление, которого ждал угрозыск, и именно там, где он ждал.

Уже через двадцать минут Васильев с маленькой станции дозвонился в Ленинград и спросил, за кем зарегистрирован маузер № 485996. Ему сообщили: маузер с этим номером принадлежит Окуджаве, бывшему заместителю председателя Ленинградского областного суда, ныне директору треста по очистке каналов и рек. Где он живет? На улице Жуковского.

Да, кончик ниточки, наконец, в руках. Но как ему легко оборваться! Ведь может же быть, что Окуджава просто потерял маузер? Если его из облсуда перевели в такой ерундовый трест, так, наверное, человек с грехами. Потерял спьяну, может быть, даже продал. Сообщить об этом побоялся. А потом маузер попал на рынок, и ищи-свищи, кто там купил его из-под полы!

Машина ехала уже по окраинам Ленинграда, и Васильев с трудом сдерживал нетерпение. Теперь, когда появилась надежда, ему хотелось полностью рассчитаться за время вынужденного бездействия.

Машина остановилась на улице Жуковского. Васильев и два сотрудника бегом поднялись по лестнице. Дверь открыл невысокий человек с опухшим, одутловатым лицом.

— Я Окуджава, — ответил он на вопрос Васильева. У него забегали глаза, когда он увидел милицейскую форму. Он пошел вперед, показывая дорогу, и ввел Васильева в большую неубранную комнату. На письменном столе, накрытом газетой, стояла бутылка пива, лежало кольцо колбасы и крупно нарезанный хлеб.

— Где ваш маузер? — спросил Васильев быстро и резко. Нельзя было давать Окуджаве время придумывать оправдания.

— У меня, — удивленно сказал Окуджава.

— Покажите, — потребовал Васильев.

Окуджава пожал плечами и вынул из ящика письменного стола большой маузер старого образца, совсем не похожий на тот новенький, аккуратно вычищенный и смазанный, который лежал у Васильева в кармане.

Иван Васильевич посмотрел на номер. Номер был правильный, — 485996. Но что-то странное было в цифрах. Не очень ровно они стояли, как будто их выбивали поодиночке.

— Где вы взяли это старье? — резко спросил Васильев. — И куда дели ваш? — Окуджава молчал. — Отвечайте!… Пропили, продали, проиграли?

— Проиграл, — сказал Окуджава.

— Кому, когда, где?

— В одном доме, вчера вечером, Климову.

— Кто такой Климов?

— Не знаю.

— Где этот дом?

— На Бассейной.

— А откуда у вас этот маузер?

— Землечерпалка подняла. На Крюковом канале. Рабочие мне и отдали.

— Номер сами перебивали?

— Сам.

Ни о каком характере у этого человека не могло быть и речи. Так же, как он не мог устоять перед предложением выпить, поиграть в карты, не мог он противиться и резкому, требовательному тону Васильева. Иван Васильевич не сомневался, что теперь, когда угроза стала реальной, он без сопротивления ответит на все вопросы, чтобы выторговать этим меньшее наказание.

— Одевайтесь, — сказал Васильев. — Поедете с нами в этот дом.

В машине Васильев предупредил:

— И помните, Окуджава. Там есть, конечно, условный звонок. Не пытайтесь нас обмануть.

Надо сказать, что хозяйка притона держалась довольно спокойно. Она давно была готова к тому, что, открыв дверь, увидит людей в милицейской форме. Ее утешало то, что в далеком южном городе у ее двоюродной тетушки — старушки, не вызывающей никаких подозрений, — лежит запечатанный ящик, в котором хранится достаточное количество драгоценностей, чтобы, отсидев года два или три, прожить беспечально остаток жизни. Муж ее, который об этом ящике ничего не знал, был перепуган ужасно. У него дрожали руки, он лепетал что-то невнятное об интеллигентном обществе, которое здесь собирается, о литературных беседах, и даже дошел до того, что утверждал: за этим ломберным столом, конечно, играют в карты, но только так, для развлечения, и не больше, чем в подкидного дурака. Впрочем, сказав про это, он густо покраснел.

Дом жил круглые сутки, днем здесь тоже бывали гости. Хозяйка, добросовестно выполнявшая все приказания Васильева, как было условлено, взялась за медальон, висевший у нее на груди, когда вошел Петя Кулябко. Васильев сразу отвел его в отдельную комнату.

— Где вы познакомились с Климовым?

— В ресторане, — сказал Кулябко.

Он был очень спокоен. В сущности, он виноват только в том, что посещал притон. Он понимал — за это в тюрьму не посадят. Но даже если получатся неприятности, отец всегда сумеет выручить.

Узнав, что Климов бывал в ресторане со студентами мединститута Ладыгой, Мещаниновой и Михайловой, Васильев позвонил в милицию и выяснил адреса всех четырех. После этого два сотрудника остались в засаде, сам же Иван Васильевич помчался в угрозыск за подкреплением. Он не рассчитывал, что найдет преступников дома, но все-таки надо было проверить.

Климова дома, конечно, не оказалось, и обыск не дал ничего. Было подозрительно, что нигде не записано ни одного адреса, ни одного телефона. Видимо, Климов ждал обыска, настороженный потерей маузера.

Не было дома и Ладыги. И у него не нашли никаких записей. Лежала, правда, бумага со столбиками цифр, но хозяин, у которого студент снимал комнату, показал, что это квартирант подсчитывал сколько он должен за свет, за телефон и за домработницу.

Поехали к Мещаниновой. Она жила на Загородном проспекте в большом пятиэтажном доме. Квартира была на втором этаже. Рядом с дверью висела старая вывеска: «П.Н.Мещанинов — обувной мастер. Поставщик Двора Его Императорского Величества».

Открыл дверь сам поставщик двора. Это был сухонький старичок с маленькой бородкой клинышком. Он сказал, что дочери нет дома, и непонятно было, то ли он в самом деле не удивился появлению работников милиции, то ли просто его лицо никогда ничего не выражало. У Мещаниновой Васильев оставил двух человек, а сам поехал к Михайловой. Надежды застать ее дома у него почти не было. По-видимому, потеря маузера заставила всю шайку сняться с места. Но, к его удивлению, Михайлова оказалась дома.

Она очень испугалась. Так испугалась, что даже не смогла говорить, — у нее прыгали губы, и вся оча дрожала.

После обыска, который и здесь ничего не дал, Васильев повез ее в угрозыск. Там сами стены действуют на преступника, а Иван Васильевич хотел, чтобы Михайлова была как можно больше напугана. Впрочем, особых мер для этого даже не требовалось. Она, очевидно, сразу решила, что все погибло и что лучше всего говорить правду.

Она рассказала, в сущности, то, что уже знал или подозревал Васильев. Да, и кража шуб, и убийство шофера, и ограбление артельщиков, и вчерашнее дело — все это они, «Черные вороны».

— Как? — переспросил Васильев, — Что это за «Черные вороны»?

— Ну, это мы себя так называли. Это Вера предложила, Мещанинова. Ведь у нас вроде как шайка была, ну, а шайка должна иметь название.

Она рассказала, как после каждого преступления «мальчики» разъезжались по разным городам, а они с Верой ждали неделю или дней десять, а потом давали объявление в вечерней «Красной газете».

— Деньги они вам оставляли перед отъездом? — спросил Васильев.

— Да, они брали себе две трети, а треть давали нам с Верой на двоих. Но зато в ресторанах платили они.

— А когда они вам должны были передать деньги за вчерашнее?

— Сегодня, в пять часов.

— Где?

— На трамвайной остановке на Невском, возле улицы Марата.

— Кто?

— Климов.

— Дайте карточку Климова.

— У меня нет.

Впрочем, словесное описание наружности Климова дали уж и Кулябко, и Окуджава, и хозяйка притона. Васильев оформил ордер на арест Михайловой и занялся другими неотложными делами. Если, как утверждала Михайлова, до назначенного свидания «мальчики» и «девочки» не должны были видеться и, значит, Климова никто предупредить не успел, тот мог сегодня прийти на трамвайную остановку.

XI

ихайлову Васильев решил с собой не брать. Она была, очевидно, не самой страшной преступницей из шайки. Судя по тому, как она испугалась и как сразу все откровенно стала рассказывать, — это была просто слабовольная девчонка, которую затянули в шайку более сильные товарищи. Иван Васильевич ей верил. Но бог ее знает, может быть, есть у них какие-то условные знаки, может быть, все-таки она захочет и сумеет подать Климову понятные ему и непонятные другим сигналы опасности?

Словом, Михайлову решили не брать. Пошли втроем. Надели штатские костюмы, положили в карманы маленькие маузеры, точно такие же, как тот, из-за которого потянулась ниточка, и поодиночке, на разных трамваях, без четверти пять прибыли на остановку. В помощники Васильев взял двух ребят из своей бригады, толковых парней, накопивших уже опыт розыскной работы и, к тому же, достаточно сильных.

Народу на остановке скопилось порядочно. Только что закончилась работа, и были те часы, которые потом получили красивое название «часы пик».

Никто, конечно, не обратил внимания на трех человек, очевидно, не знакомых друг с другом. Они с нетерпением смотрели вдоль по Невскому, поджидая нужный им номер. Если бы кто-нибудь за ними понаблюдал, то, вероятно, заметил бы, что уже все номера прошли, а они все не садятся. Но кому бы пришло в голову следить за ними? Люди торопились после работы домой. Климова среди них не было. Не было никого среди ожидавших, кто хотя бы приблизительно подходил под описание Климова.

Без десяти пять. Без пяти пять. Ровно пять.

Как бы ни был опытен работник угрозыска, сколько бы раз ни приходилось ему вот так поджидать в засаде преступника, все равно каждый раз он волнуется, как волновался во время первой своей операции. Придет или не придет? Узнаем или не узнаем? Может быть, заметит опасность и скроется… Да, наконец, сумеем ли удержать, ведь маузеры-то взяты только так, для испуга? Нельзя же, в самом деле, открывать стрельбу днем на многолюдном проспекте.

Две минуты шестого, пять минут шестого, семь минут шестого. Неаккуратен. Видно, плохая у них дисциплина в шайке. Удобно ли так часто смотреть на часы? Это может навести на подозрение. А впрочем, почему? Человек опаздывает, а нужного трамвая все нет. Естественно, человек нервничает.

Десять минут шестого. Двенадцать минут шестого. Четверть шестого. Неужели не придет?

Первым увидел его Васильев. Посторонние люди не заметили, не почувствовали, как насторожился Васильев, но свои-то сотрудники думали о том же, и хотя Иван Васильевич был внешне совершенно спокоен, сразу поняли, что Климов идет. С равнодушным, может быть слишком равнодушным видом они повернулись к тротуару.

Да, если бы не описание, которое все трое заучили назубок, никогда бы им не пришло в голову, что этот хорошо одетый молодой человек — бандит, только сегодня убивший трех человек. Он шел спокойно, им даже показалось, что он что-то напевает или насвистывает. На ногах у него были бежевые гетры, которые единодушно вспоминали все те, кто описывал его внешность. Пальто у него было, очевидно, заграничное, очень просторное, такое, какие, если верить модным журналам, носили в то время члены английской палаты лордов. Может быть, он и волновался, но внешне это было никак не выражено. Идет молодой человек, прилично одетый, в прекрасном настроении. Деньги у него есть, вечер ему предстоит приятный…

Васильев рассчитал довольно точно. Он так прогуливался по остановке, что, когда Климов подошел, Васильев оказался как раз у него за спиной. И два сотрудника подошли, как будто случайно, и стояли рядом, поглядывая, не идет ли, наконец, нужный им трамвай.

«Почему он не ищет Михайлову? — подумал Васильев. — Может быть, он еще с тротуара увидел, что ее нет? У них, наверное, в обычае опаздывать на свидания». Тут Иван Васильевич быстрым движением просунул сзади руки под локти Климова, крепко зажал их и упал на спину. Климов смешно задрыгал ногами. Руками он шевелить не мог, но ноги у него были свободны. Бежевые гетры на секунду мелькнули в воздухе, но сразу же на Климова навалились сотрудники. Догадливые ленинградцы, читатели отделов происшествий в газетах, тотчас поняли, что берут опасного преступника. Не каждый день увидишь такое! Какой-то мальчишка, за хлебываясь от волнения, кричал, надрываясь, своим друзьям:

— Сюда, сюда скорее, скорей же!… — Он был, видно, хороший товарищ и хотел, чтобы его друзья тоже насладились зрелищем, которое в награду не известно за что послала ему судьба.

Впрочем, зрелище оказалось очень коротким.

Взяв Климова за руки, сотрудники подняли его и поставили на ноги. Выдержка у Климова была крепкая. Он с интересом посмотрел на сотрудников, на поднимавшегося с мостовой Васильева и легкомысленно присвистнул, как будто не понимая, что теперь ему уже не отвертеться. С улицы Марата выехала машина, которая неприметно стояла там, у подъезда, будто поджидая пассажира. Она подъехала вплотную к остановке. На заднее сиденье посадили посередине Климова, по сторонам сели сотрудники. Васильев устроился рядом с шофером, и машина тронулась.

Толпа, оставшаяся на Невском, была сначала разочарована. Как будто начался спектакль, дорогой, хороший спектакль, и вдруг, в самом интересном месте, опустили занавес. Впрочем, через несколько минут каждый из зрителей уже вспоминал мельчайшие подробности. Надо же было все и как следует рассказать родным и знакомым. А так как не все были скрупулезно правдивы, да и фантазия у людей не спит, то на следующий день в городе уже рассказывали о перестрелке на Невском, о ловле отчаянного бандита, который бежал, отстреливаясь, а кое-кто добавлял даже, что милиция привезла пулемет.

Климов в машине вел себя необыкновенно развязно. Он поглядывал то на одного сотрудника, то на другого, попросил разрешения закурить, иногда почему-то даже посмеивался. Приехали в угрозыск, прошли в кабинет к Васильеву. Климова обыскали. Оружия при нем не было.

— Ваши документы! — сказал Васильев. Климов вытащил из кармана корреспондентский билет газеты «Вечерний Ленинград».

— Федоров Павел Андреевич, литературный сотрудник, — прочел Васильев про себя и понял, что произошла нелепейшая ошибка. Фотография была, безусловно, Федорова.

«Черт с ним, с Федоровым, — думал Иван Васильевич, не отрывая глаз от корреспондентского билета. — Ну, извинимся перед ним, объясним, в чем дело. Но Климов, Климов ушел! Он, может быть, даже смотрел, как мы Федорова брали. Только дурак после этого останется в Ленинграде…»

— Подождите меня, — буркнул Васильев и вышел.

Из соседней комнаты он позвонил в редакцию газеты «Вечерний Ленинград». Да, Федоров Павел Андреевич там работает. Живет на углу улицы Марате и Невского. И даже гетры носит. Проклятые гетры! Если бы не они, может быть, и не спутали бы его с Климовым.

В свой кабинет Васильев вернулся довольно-таки смущенным.

— Вы уж извините, товарищ Федоров, — сказал он. — Опасного бандита ловим, Такой же молодой, как вы, хорошо одевается и тоже носит бежевые гетры.

Федоров, впрочем, оказался неплохой парень. Он рассмеялся и стал утешать огорченного Ивана Васильевича.

— Да вы не волнуйтесь, — говорил он. — Мне было даже интересно. И вы не думайте, в газете я ничего писать не буду. Что ж тут такого? Ошибка естественная. Жаль только, что бандита вы упустили.

Федорова отправили в редакцию на машине. Чтобы не возвращаться к нему, скажем, что через несколько дней в газете «Вечерний Ленинград» все-таки появился хлестко написанный маленький фельетон. Там рассказывался случай на трамвайной остановке, происшедший с автором фельетона, и в ироническом плане описывалось поведение детективов, которые действовали в лучших традициях сыщицкой литературы… Васильев имел по этому поводу не очень приятный разговор с начальником угрозыска и, расстроенный разговором, даже не удержался и позвонил в редакцию

— Что же вы, товарищ Федоров, — упрекнул он, — обещали не писать и все-таки написали.

Федоров виновато рассмеялся.

— Ничего не мог поделать, соседи заставили. Они из окна видели, как вы меня брали. Прихожу домой, а на меня все смотрят испуганно, разбегаются по комнатам и запираются. Решили, что, значит, я и есть самый главный бандит. Вот и пришлось написать. Уж извините…

Впрочем, все это было потом, когда дело шайки «Черных воронов» завершилось. А в тот день оно еще далеко закончено не было.

Почти сутки сидела засада в квартире у обувного мастера, но дочь его все еще не появилась. Может быть, и она узнала об опасности?

На условный стук Васильеву открыл дверь сотрудник. Он сообщил, что в засаду пока попало три сапожника, которые, вероятно, работают на старика по домам. Пришел его сын совершенно пьяный.

Положили его на диван, и он лежит, отсыпается. Старик молчит, любезен, обедать приглашал, но они отказались, — у них бутерброды были, так они поели и водой запили.

Васильев вошел в комнату старика. Тот сидел в кресле и дремал. Услышав шаги Васильева, он проснулся и встал.

— Сидите, сидите, — сказал Иван Васильевич, опускаясь в кресло напротив. — Что же это вашей дочери так долго нет?

Очень стар был Мещанинов. У него слезились глаза, дрожали руки, и почему-то перед тем, как заговорить, он долго шевелил губами.

— Плохие у меня дети, гражданин начальник, — начал он каким-то вялым, бесцветным голосом. — Вон, на диване спит сын. Видали оболтуса? Ведь месяцами пьет, и все на мои деньги. Ничего не делает, нигде не работает. А я в свое время пять тысяч за этого дурака отдал, чтобы его, мещанина, сына сапожника, произвели в офицерское звание. И вот имею благодарность. Пьет беспробудно, деньги берет не считая, да еще меня же срамит. Вы, мол, папаша, мещанин и сапожник, а я офицер русской армии. И не поспоришь. Все правильно.

— Ну, а дочь? — спросил Васильев.

— Дочь! — старик махнул рукой. — Дочь я, гражданин начальник, даже и понять не могу. Ну, деньги у меня просит… Дело молодое, одеться хочется. Хороший жених требует, чтобы и туфельки были по моде, и платьице от хорошей портнихи. Я ведь не нищий, могу и подбросить сотняжку, другую. Ну, а она для чего одевается? Женихов не видать. Все какие-то молодые люди, так, для гуляния. Иногда ночует дома, иногда нет. Иногда по три дня домой не приходит. И замечаю — вином попахивает. Будь я помоложе да покрепче, я бы ей раз, другой сделал выволочку, она бы и успокоилась. А так что же, разговор один? Толку никакого. Начнешь говорить, а она: «Вы, папаша, современной жизни не понимаете, вы свое жили, да отжили, дайте и нам пожить». А я и вправду не понимаю, что это за жизнь? Я в свое время уже богатый был и то, что себе позволял? Схожу в воскресенье в трактир с канарейками, — был недалеко тут такой трактир. Посидишь, послушаешь, как божьи птички заливаются, выпьешь чайку, руб целковый заплатишь и за целую неделю отдохнешь, А тут невесть что! На доктора поступила учиться. Ну, думаю, хорошо. Так представьте себе недавно говорит: мы с Ладыгой больше учиться не будем и документы из института возьмем. Теперь, говорит, образование ни к чему, мы, говорит, и без образования богатые будем…

— Простите, папаша, — остановил старика Васильев. — Мне сейчас надо поехать по делу, а потом я приду, и мы еще с вами побеседуем.

Он подумал, что, может быть, действительно Ладыга придет в институт за документами и что этот случай упускать нельзя.

XII

Климов, и Ладыга делали вид, будто ничего не изменилось. Потеря маузера — в сущности, ерунда. На всякий случай некоторое время не нужно ходить в этот уютный притон. Но, в конце концов, это уж не такое большое лишение. В ресторанах тоже бывает неплохо, тем более, если к тебе привыкли, что ты щедр на чаевые.

А на самом деле оба чувствовали, что полоса удач кончилась, и настало время расплачиваться.

Им и правда необыкновенно везло. Ни разу не встретились они с ограбленными женщинами, ни разу, когда они ограбили артельщиков, не оказались на улице посторонние люди… И это случайное стечение обстоятельств делало их уверенными и смелыми. А в настоящей смелости, которая проявляется при обстоятельствах неблагоприятных, они пока еще не нуждались. Она понадобилась им в первый раз.

Как обычно, они сначала пересчитали деньги. Их было много. Восемнадцать тысяч четыреста рублей. Треть полагалась девушкам. Они отсчитали шесть тысяч сто. И по шесть тысяч сто взяли себе.

— Кто передаст деньги? — спросил Ладыга небрежно.

— Я, — сказал Климов. — У меня условлена встреча с Михайловой.

Они разговаривали так, будто подробности, о которых они говорили, не имели особенного значения, и о них надо было условиться просто затем, чтобы не получилось путаницы. Но за этими фразами таился другой разговор, в котором оба не признавались, оба скрывали, но который оба понимали прекрасно. Каждый из них твердо решил бежать, бежать немедленно и обязательно в одиночку. Как-то сразу между этими, казалось бы, близкими друзьями появилось взаимное недоверие. Каждый понимал, что другой его предаст, если только сможет этим хоть немного помочь себе. В сущности, когда Ладыга говорил: «А то я взял бы эти деньги. Я, может быть, успел бы к Вере зайти», на самом деле звучало: почему, собственно, ты получаешь двенадцать тысяч, а я — только шесть? Мне ведь тоже придется бежать неизвестно куда и, наверное, на всю жизнь.

Когда Климов ему отвечал: «Нет, лучше делать, как условлено. Раз сговорились с Михайловой, я ей и передам», он на самом деле думал совсем о другом: черта с два я тебе отдам эти шесть тысяч. Я, в конце концов, атаман.

Можно было, конечно, просто разделить по три тысячи на брата, но для этого надо было признаться в том скрытом разговоре, который они вели друг с другом, а на это ни один из них не решался. Они уже друг другу не верили, и они уже друг друга боялись.

У Климова воля была сильнее. Ладыга понял, что ничего не добьется и что придется ему довольствоваться шестью тысячами.

Они вышли; Климов сказал, что ему направо, Ладыга сказал, что ему налево. Они простились, договорившись, что встретятся завтра вечером в ресторане «Ша Нуар», и разошлись, зная, что ни один из них в ресторан не придет.

Ладыга отбыл бы с первым поездом, но рассудил, что ехать придется на всю жизнь или, по крайней мере, на много лет, что надо устраиваться на работу, чтобы не вызвать подозрений, и надо иметь, по крайней мере, хоть аттестат об окончании школы. А аттестат этот лежал в канцелярии медицинского института. Он сразу поехал в институт. Но опоздал — канцелярия уже не работала. Он привязался к какому-то бывшему своему товарищу, повел его в ресторан, напоил и, наврав что-то очень путанное, напросился к нему ночевать. Утром он встал, когда товарищ еще спал, не прощаясь, ушел и на извозчике поехал в институт. Он попросил свои бумаги, объяснив, что учиться больше не может, так как вынужден поступить на работу. Его заставили написать заявление, затем секретарша пошла, чтобы получить резолюцию начальства. Вернулась с резолюцией и отдала Ладыге бумаги.

Ожидая ее возвращения, Ладыга думал и передумывал — велика ли опасность? И получалось по его расчетам, что совсем невелика. Во-первых, могли не найти маузер, во-вторых, если даже нашли — может быть, Окуджава купил его на рынке, и тогда концы обрываются, по маузеру ничего не узнаешь. Но если даже маузер зарегистрирован, то все равно путь от маузера до него, Ладыги, долгий. Суток еще не прошло с ограбления, за это время не доберутся. Получалось по логике, что бояться ему совершенно нечего.

А сердце все-таки билось у него очень тревожно. Каждый человек, входивший в канцелярию, казался ему работником угрозыска, пришедшим специально за ним. Немного полегчало, когда он получил бумаги. Туг он даже стал хвастать перед самим собой своей смелостью, минуты две улыбался и благодарил. Наконец он вышел. Лекции уже начались и коридор был пуст. «Кажется, пронесло», — подумал он.

Какая-то машина стояла у подъезда. Не обратив на нее внимания, Ладыга повернулся и пошел вдоль по улице. Но дойти даже до угла ему не удалось. С двух сторон его взяли под руки.

— Тихо, — сказал Васильев.

Ладыга рванулся, но почувствовал, что держат его крепко и вырваться не удастся. У него зашумело в голове. С трудом передвигая ноги, он дошел до машины. Подумал, что сейчас был бы уже на третьем курсе, скоро предстояло бы перейти на четвертый, и проклял в душе Михайлову, Мещанинову, Климова, которые втравили его, как теперь ему казалось, в дурацкую эту шайку. Во всяком случае, уж он-то, Ладыга, конечно, ни в чем не виноват и страдает совершенно безвинно…

И снова сидит Васильев у Мещанинова. Проснулся сын-офицер. Застонал от головной боли, нашарил в буфете бутылку водки и выпил, закусив корочкой хлеба. Ему не стали мешать. И он заснул снова, бормоча во сне что-то невнятное.

А старик Мещанинов продолжал изливать душу.

— Вы вот поймите, — говорил он Васильеву, — я человек трудовой. Если стал поставщиком двора, то это ведь все по труду, потому что шить умел лучше, чем другие. А началось со случая. Работал я подмастерьем у одного сапожника. Там, в мастерской, и жил. Шил-то я уж тогда хорошо, и хозяин меня отмечал, да средств я не имел открыть свою мастерскую. И вот как-то в воскресенье остался я, чтобы пару одну дошиты в понедельник заказчик должен был придти, человек солидный, богатый.

Ну, сижу я, работаю. Один сапог кончил и поставил на подоконник, чтобы не мешался. Второй дошиваю. Вдруг дверь раскрывается, и входит офицер. Вижу, хоть и молодой, а держит себя важно.

— Кто, говорит, сапог шил?

— Я, говорю, шил, ваше благородие.

— Сшей мне, говорит, к тому воскресенью пару сапог. Вот тебе десять рублей задатку, а сошьешь, еще дам.

Конечно, не имел я права в мастерской хозяина брать заказ для себя, но подумал, может быть, мне бог за мое трудолюбие случай такой посылает. Всю неделю по вечерам шил, таясь от хозяина. В воскресенье опять остался. Ну, пришел офицер, дал еще пятнадцать рублей, а сапоги в училище своем расхвалил, — так они ему понравились. Представьте себе, через два месяца открыл свою мастерскую! И пошло. Сперва офицеры, потом генералы, а после уже я самому военному генерал-губернатору сапоги шил. Он меня и ко двору представил. Стал я поставщиком. Со двора-то я наживал немного, всем приходилось давать, а то, знаете, долго ли лакею ножичком кожу надрезать или лак поскрести. Глядишь, и потеряешь звание. А оно мне большие деньги девало! Ведь вот уже и государя императора нет, и двора нет, и вывеска поржавела, а на эту ржавую вывеску, знаете, сколько ко мне заказчиков ходит? Отбоя нет… И вот, понимаете, — продолжал Мещанинов, глядя на Васильева слезящимися старческими глазами, — отец, понимаете, из грязи да в князи, а дети, знаете, из князей да в грязь. Вон, смотрите, храпит сынок. Ну, что из этой дряни сделаешь? И Верка, наверное, наделала делов, раз вы ее поджидаете. И откуда они у меня такие — не пойму…

Вот в эту минуту и раздался звонок. То ли звучал он по-хозяйски энергично, то ли просто это было совпадение, но все трое сидевших в засаде работников бросились к дверям в твердой уверенности: это она.

Мещанинова сразу сообразила, в чем дело.

Когда она сняла пальто, то ее и обыскивать не стали. Было видно, что оружия у нее нет.

— Первый вопрос, — сказал Васильев. — Куда уехал Климов?

— Гражданин следователь, — спокойно ответила Мещанинова, с удовольствием затягиваясь папироской. — Я сама не хочу терять лишнего времени и ваше время хочу сберечь. Раз вы меня арестовали, значит мальчишки что-то проворонили, и тут торговаться уже бессмысленно…

— Куда уехал Климов? — повторил Васильев.

— Вот видите, гражданин следователь, вы меня не дослушали. Все, что я знаю, я вам с удовольствием расскажу. Мне все равно не миновать расстрела. Мальчишек тоже все равно расстреляют. И черт с ними. Но я действительно не знаю, куда уехал Климов…

XIII

адыга тоже не знал, куда уехал Климов. «Черные вороны», очевидно, и впрямь не очень доверяли друг другу. Понимая, что вина бесспорна и запираться не имеет смысла, каждый из них давал подробные показания. Васильев заинтересовался, куда уезжали прежде Ладыга и Климов. Ладыга перечислил — Батуми, Сочи, Новый Афон, Севастополь, Феодосия, Одесса.

«Все курортные города», — подумал Васильев. Это понятно. Там и пожить можно красивее, с точки зрения «Черных воронов», и приезжий человек там незаметнее. Приехал отдохнуть, повеселиться, — объяснять ничего не надо.

В курортные города Крыма и Черноморского побережья Кавказа полетели телеграммы с запросами, не приехал ли, не остановился ли Климов, молодой ленинградец лет двадцати пяти. Оставалось ждать.

Тяжелое это было дело — шайки «Черных воронов». Тяжелое потому, что много и долго приходилось ждать. Труднее всего следователю, когда ход событий обрекает его на бездеятельность. Правда, сутки от находки маузера до ареста Мещаниновой угрозыск действовал энергично, а если бы не идиотская история с сотрудником газеты «Вечерний Ленинград», можно было бы сказать, что и хорошо. Теперь же снова оставалось только думать и передумывать — пришел бы Климов на свидание с Михайловой, если бы угрозыск не выдал себя, или, почуяв опасность, он просто сел на первый поезд и уехал? Что ему, в конце концов, за дело до его товарищей по шайке?! Пропади они все пропадом…

Время шло. Одна за другой поступали ответные телеграммы с курортов. Все одинакового содержания. Климова нигде не значилось, никто похожий на него не появлялся. И только на девятый день на стол Васильева легла та единственная телеграмма, которой он с таким нетерпением дожидался. Из Ялты сообщали, что в гостинице «Франция» остановился двадцатипятилетний Климов из Ленинграда.

В тот же вечер два сотрудника из бригады Васильева выехали скорым в Севастополь. Еще через два дня они с тремя работниками севастопольского угрозыска ехали на служебной машине в Ялту. Все были в штатских костюмах. Никто не смотрел ни на Байдарские ворота, ни на Ласточкино гнездо. Всю дорогу шел жаркий спор, когда брать Климова — днем или ночью. Ленинградцы доказывали, что только днем, когда это можно сделать совершенно внезапно, не дав ему даже вытащить наган. Севастопольцы же настаивали на том, что брать нужно ночью. Они считали, что ночью со сна человек растеряется, его легко будет обмануть каким-нибудь убедительным предлогом. Севастопольцев было трое, и они были хозяевами. Ленинградцам пришлось согласиться. Они стояли в вестибюле гостиницы, когда Климов прошел мимо них. Администратор мигнул им, что это, мол, и есть Климов. И позже они поняли, какую ошибку допустили, не взяв его тут же.

…Расставшись с Ладыгой, Климов шел по улице и думал о том, что ему делать. Климов считал, что если даже угрозыск и добрался до Окуджавы, несколько дней в запасе все равно есть. Придется, наверное, переменить квартиру, может быть, подыскать фальшивые документы на другую фамилию, но уйти все-таки удастся. Тем более, что у него есть деньги. Подумав о деньгах, Климов вспомнил и о предстоящей встрече с Михайловой. Но он не пошел на это свидание: ему стало жалко тех шести тысяч, которые придется ей передать. Почему, собственно, он должен лишаться половины своего капитала? Климов вдруг подумал, что именно сейчас пришла минута круто повернуть судьбу. Ну их к дьяволу, этих «Черных воронов», пусть они попадаются и отвечают за сделанное! Он, Климов, всех обманет. Он поедет сейчас на вокзал, возьмет билет и первым же поездом укатит куда-нибудь, скажем, в Ялту. Действовать надо неожиданно и быстро. Тогда успех обеспечен…

Первый поезд уходил, как оказалось, в семь часов вечера. Климов купил себе чемодан, летний костюм, белье, бритву, — словом все то, что могло ему понадобиться в Ялте. Он сдал чемодан на хранение, в половине шестого сел у вокзала в трамвай и проехал по Невскому мимо улицы Марата. Ехать в трамвае безопаснее всего. Если на остановке и есть засада, то кто же будет проверять пассажиров идущего трамвая?

Засады как будто не было. Но не было и Михайловой. И это встревожило Климова. Михайлову не упрекнешь в недостатке терпения, она должна было дождаться… Климов пересел во встречный трамвай, пообедал в вокзальном ресторане и перед самым отходом поезда, помахивая новеньким чемоданом, вошел в международный вагон.

Курортный сезон еще не начался, поезда шли полупустые, и Климов в купе оказался один. Мимо окна вагона промелькнуло здание литографии, в которой он работал всего полтора года назад. Вспомнил Климов старика-литографа, вспомнил его потертый костюм, залатанные локти и подумал — если даже случайно старик и увидит проносящийся мимо поезд, то уж наверное не придет ему в голову, что в международном вагоне сидит и покуривает дорогие папиросы богатый молодой человек, которого он когда-то обучал тайнам литографского искусства.

Несколько дней Климов пробыл в Севастополе, а затем нанял частную машину, чтобы добраться до Ялты. Брезгливо морщась, посматривал он на море, на скалы, на Байдарские ворота, на Ласточкино гнездо. Шофер, казалось Климову, думает: вот это человек, ничем его не удивишь! Небось, по заграницам катается… И поглядывал шофер на своего пассажира как будто с почтительным уважением.

На деле же водитель отлично понимал, что это обычный ленинградский пижон, которому очень хочется казаться преуспевающим и загадочным. Но платил он хорошо, а сезон был не курортный, когда машина нарасхват, и шофер делал вид, что смотрит на Климова уважительно и серьезно.

В гостинице «Франция» Климова тоже приняли хорошо. Постояльцев было мало, а он взял дорогой номер, с балконом на море.

И вот ходит по пустынной Ялтинской набережной молодой человек, задумчиво смотрит на море, заходит в ресторан «Орианда», где брезгливо потыкает вилкой в шашлык и потом долго сидит, одинокий, загадочный, попивая вино редкой и дорогой марки «Черный мускат».

Вечерами он стоял на балконе, слушал, как шумит море, и думалось ему, что прохожие, которые спешат по своим маленьким житейским делишкам и подсчитывают в уме, сколько нужно каждую получку откладывать на новый костюм, — смотрят с завистью на шикарного незнакомца, стоящего на балконе дорогого гостиничного номера, и вздыхают: эх, пожить бы нам так хотя бы недельку!

Впрочем, тяжкие мысли все-таки возникали. Но он их гнал от себя, гнал. И с успехом.

Шли дни. Он вроде бы совсем успокоился. Намечал взять машину и покататься по южному берегу, посмотреть Ливадию и Алупку. И если бы ленинградцам удалось настоять на своей точке зрения, они взяли бы его в это время безо всякого труда. Но ленинградцы уступили севастопольцам…

И вот однажды ночью, когда он уже крепко спал после долгой вечерней прогулки, в дверь номера тихо постучали. Он проснулся сразу же. Вероятно, он только делал вид, что так спокоен и уверен в своей безопасности, — на самом же деле все время ждал этой минуты, когда, наконец, случится то страшное, о чем не хотелось думать. Он сразу вскочил, быстро надел брюки, носки и туфли, на цыпочках выбежал на балкон и посмотрел вниз. Два милиционера стояли на тротуаре. По ночам здесь не было поста, он это заметил раньше. Так же тихо, на цыпочках, он пробежал к чемодану, открыл его и достал наган. В дверь стучали все громче. Теперь он мог откликнуться.

— Да, — сказал он сонным голосом, как будто только что проснулся. — Кто там, в чем дело?

— Гражданин Климов, — негромко сказали за дверью. — Наверху лопнула труба, у вас начнет сейчас протекать потолок.

Климов торопливо надел пиджак и переложил деньги из чемодана в карманы. Он ни на что не надеялся и уже не обманывал себя. Мышеловка захлопнулась.

В дверь постучали, более громко и более настойчиво.

— Гражданин Климов, откройте! — крикнули из коридора.

Климов, не отвечая, выстрелил в дверь. Это было глупо. Даже если пуля пробьет дверь, то мало вероятно, чтобы она попала в кого-нибудь. Он, собственно, выстрелил только для того, чтобы не думать, не потерять голову, не завизжать от ужаса.

В нагане было семь пуль, теперь осталось шесть. В чемодане у него имелся хоть и маленький, но запас, однако перезаряжать наган не было времени. Могли ведь ворваться, как только он начнет перезаряжать… Он выстрелил еще раз и еще три раза подряд. Конечно, неразумно было так тратить заряды, но, в конце концов, что бы он ни делал, все было теперь бессмысленно. И он выстрелил снова. Оставалась одна пуля, последняя.

Ночь была лунная, и даже при тусклом лунном свете были видны дырки в белой двери, пробитые его наганом. И почему-то снова вспомнил Климов бедного старичка-литографа, и залатанные его локти, и его радостную улыбку, когда он рассказывал про секреты своего искусства… Может быть, он позавидовал теперь этому старичку?

Климов поднес наган к виску. Он все-таки медлил. Ему очень хотелось жить. Никогда еще он не думал, как хотелось жить тем людям, в которых он стрелял… И вот тут-то, когда ему самому осталась минута, может быть, две, он вдруг понял, что прожитое безрадостно и глупо, что за эти страшные полтора года он отдал самое дорогое на свете — ум и талант, которые у него, наверное, были, вот честное же слово, были!…

И была у него секундочка — а это немалое время, если вся жизнь исчисляется несколькими минутами, — была у него секундочка, когда он подумал о том, с чего же началась эта путаница так изменившая все. Как получилось, что он, любимый ученик знаменитого Тихонова, стал грабителем и убийцей? С чего начался этот путь? Может быть, с танцев? С франтовства? С любви к модным штанам и остроносым ботинкам? Вздор. Тысячи людей танцуют в рабочих клубах, в ресторанах, на танцплощадках. Тысячи людей носят модные, иногда до уродливости модные брюки… А не в том ли он был, рок, загнавший его в чертову эту ловушку, что слушал он мудрые советы мастера с одной только мыслью: выучиться надо потому, что тогда будут больше платить?

Думать дальше не было времени. Дверь затряслась. Снаружи на нее налегали плечом, вот-вот мог не выдержать замок. Или сама дверь могла соскочить с петель…

Дверь номера взломали уже после выстрела. Так закончилась бездумная жизнь бывшего рабочего из литографии под Ленинградом,

Content

Иван Васильевич Бодунов, Евгений Самойлович Рысс
Черные вороны

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII