Валерий Страхов

Флаг Родины

Рисунки А. Кирпикова

Символ на причале

Возможно, за несколько лет плавания бывалым моряком стать не удалось, но мир повидал. Куба, Канада, Гана, Гвинея, Берег Слоновой Кости — вот неполный перечень стран, где пришлось побывать.

Мне, сибиряку, открылся иной, сложный и не всегда просто объяснимый мир… Может быть, желание поделиться впечатлениями и потянуло к перу, определило дальнейшую судьбу — стал профессиональным журналистом.

Сейчас много езжу по родному краю, встречаюсь с нашими людьми, уральскими, которых глубоко почитаю за трудолюбие, искренность и прямоту. И после таких встреч острее вижу и родное, и то, заокеанское…

Тропическое солнце поднимается в зенит, листья бамбука никнут, закручиваются трубками, и слышно, будто от удара мачете, лопаются перезревшие бананы. Грузчики-кубинцы ищут тень поближе к борту трюма, разморенно ложатся прямо на мешки с тростниковым сахаром. Отдыхают.

Но в каюте отдыхать лучше… За ее переборками круглосуточно молотят установки «Кондишен», нагнетая охлажденный, живительный воздух. После обеда, дожевав выданные на десерт ананасы, приятно лечь на диван, закрыть глаза и помянуть добром современную компрессорную технику за прохладный среди раскаленного железа уголок.

Но боцман не дает долго нежиться. Строг особенно к нам, практикантам: скоро, мол, сами станете штурманами, будете командовать людьми, так что испытайте на себе тяжесть рядового матросского труда.

Одеться в тропиках пара пустяков: прямо с дивана сунешь ноги в тапочки, надвинешь соломенное сомбреро — подарок кубинца — и бегом на палубу. Немало пройдет времени, прежде чем тело привыкнет к безжалостному солнцу, продубится океанским муссоном и станет принимать загар ровно, красиво. Пока же — сплошные рыжие пенки.

…И на этот раз пришлось, как часто бывает, сидеть за бортом на десятиметровой высоте, ощущая ненадежную зыбкость подвешенной доски, и однообразно скоблить и скоблить острой металлической скрябкой ржавые места под покраску. Пришел на развод старший помощник, по-английски — чифмейт, а на морском жаргоне почти всех торговых флотов земного шара просто — чиф. Он посмотрел на причал, раскрашенный картинками, словно на выставке изобразительных искусств, повернулся к боцману:

— Сколько раз мы бывали на Кубе, а памяти не оставили. Что, у нас нет художников?

— Были, Павел Сергеевич, да не художники, а мазилы. Вот Васильев разве… Васильев, я у тебя в каюте портрет Олега Попова видел. Сам рисовал?

— Сам.

— А на причале нарисовать сумеешь? — деловито вмешался в разговор старпом.

— Смогу, Павел Сергеевич, — поспешно ответил я, смекнув, что новая работа сулит полную творческую бесконтрольность и персональный плотик из плотно закупоренных железных бочек и деревянного настила — с него так приятно сигать в освежающую воду бухты.

— Что ж, выдайте, Титович, две новых кисти, белила, ультрамарин и прочее… Пусть потрудится во славу теплохода «Русское чудо», — распорядился чиф. — А остальных, как до обеда, на покраску кормы…

Когда сокурсники-практиканты, матросы команды, что-то пошутив на счет преимуществ высокого положения художника при судне, ушли на корму, я неожиданно почувствовал всю ответственность персонального заказа. Можно кое-где отложить, огрызнуться на боцмана, в конце концов, пролить случайно щи на камбузе, но нарисовать плохо нельзя! Картинки на причале — не просто плод развлекательных упражнений по рисованию, а символ дружбы двух народов, самобытная, красивая традиция, возникшая после первых заходов судов. Больше ни в одном порту Кубы нет разрисованных причалов, только в Сантъяго… Здесь началась революция, породнившая наши народы. В окрестных горах, на каменистых склонах Сьерры-Маэстры, среди колючих тропических зарослей с сотней повстанцев высадился бородатый Фидель…

Я привязал плотик к рыму причала, присел на корточки перед серой шершавой стеной бетона. Что же должно возникнуть на ней в результате моего творческого воображения? Рисовать свое судно с натуры, как на большинстве картинок, — не оригинально. А что если обыграть само название нашего теплохода? «Русское чудо» — в этом сочетании целый кладезь творческих моментов!

Сколь живучи бывают порой в человеке детские впечатления! Память услужливо предоставила мне, восемнадцатилетнему мореходу, только-только попавшему в первое плавание, образы из давно прочитанных сказок. Они — не символ ли чуда? Кисть мазнула по шершавой поверхности камня. Часа через два я изобразил основную фигуру своего замысла… бабу-ягу. На роскошной, видимо, только что вырубленной метле красноносая старуха барражировала над деревенской, скособоченной от навалившего на крышу снега избой. А верхом моего изобразительного мастерства были зубы ведьмы — пара страшных, саблевидных клыков, олицетворяющих, по моим расчетам, все мировое зло.

Два бородатых моряка с финского сухогруза с легким недоумением, сочетаемым с таким же легким безразличием, рассматривали появление моего «чуда» среди рисованных красавцев-теплоходов всех систем.

— Са-а-тана?! — догадался один моряк, недоуменно передернув плечами, заторопился едоль портовых складов…

— Са-а-тана, — передразнил я. — Что вы понимаете, скандинавы холодные!

Подошли греческие моряки. Этих-то нельзя было обвинить в северном хладнокровии. Сыны Эллады, пожалуй, слишком горячо воспринимали мое творение, они громко смеялись, указывали на взмывшую выше трубы бабу-ягу…

Подняв голову, я наткнулся взглядом на парусиновые ботинки негра, который стоял прямо передо мной на самом краешке причала. На его черном, как антрацит, плече проступал удивительно белый, располосованный безжалостным куском осколка рубец. Может быть, этот негр даже штурмовал с Фиделем казарму Монкада — главный оплот Батисты.

На Кубе русских часто называют комиссарами. Так обратился и негр.

— Руссо комиссаро, — позвал он.

— Да, синьор, — ответил я. На этом все мои неглубокие познания в испанском языке кончились, но то, что объяснял негр, было понятно без слов.

— Но гут, компаньеро. Но гут… — он показывал рукой на махину нашего теплохода с красным гербом на трубе, с одноместными, комфортабельными каютами для всего экипажа, с автоматической системой управления стрелами, люковыми закрытиями, а потом непонимающе переводил взгляд на примитивный способ колдовского передвижения — метлу…

И я понял ошибку замысла. О нашем государстве все нации судят по могуществу индустрии, по гагаринскому полету в космос, по высоким достижениям культуры. Россию же с лучинами, с беспросветной убогостью быта за границей уже не знают.

Когда негр ушел, я перечеркнул охрой бабу-ягу, бревенчатый домик и на этом месте нарисовал свой теплоход, а над ним в розовом ореоле огней, рвущихся из сопла, трехступенчатую космическую ракету, устремленную к звездам.

…Больше никто не удивлялся. Этот символ был понят всеми!

Финские ландыши

Суоми. Страна тысячи озер. Но, пожалуй, в одинаковой степени правомерно назвать ее страной тысячи островов. Почти три часа наш теплоход с финским лоцманом на борту осторожно пробирался в хитросплетениях Абовских шхер до порта Турку мимо залесенных скалистых клочков суши.

А вот, наконец, и Турку — третий по величине город Финляндии. Со стапелей верфи «Вярт силя» десять лет назад спустили на воду наш теплоход. Время берет свое, за десять лет чуть постарели не только рабочие, сотворившие «Русское чудо», но и наши моряки, принявшие от них теплоход, да и сам он поизносился в дальних странствиях по свету — ремонта требует.

Майские ночи здесь светлы и коротки. В два часа ночи восток уже бледнеет. Недалекий купол лютеранской церкви принимает четкие формы. Еще не видно круглого циферблата часов на башне, неразличим серый цвет ее камней, а крест на фоне заалевшего неба уже отпечатался, как на негативе.

В такую тихую утреннюю минуту из машинного отделения на свежий воздух вылез пожилой финн. Закурил, поглядел на брызнувшую по небу зарю, подошел к трапу. Протягивает руку:

— Тойвонен.

Тойвонену, наверно, очень хочется излить накопившиеся за немалую жизнь мысли.

— Сталин, Маннергейм. Бум-бум! — он машет руками, изображая взрывы, в показном ужасе хватается за голову. Так Тойвонен рассказывает русскому моряку о минувшей войне. Лопотание финна похоже на журчание быстрой воды среди камней.

— Сауа… Перкеле «бум-бум». Гуд русски.

Но и этого небогатого набора слов достаточно, чтобы понять: Тойвонен воевал лыжником, он проклинает войну…

Не один десяток лет существует советско-финский договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи. Это, так сказать, официальная сторона вопроса о мире, а когда видишь сам благожелательно протянутую руку истинного суомца, видишь и конкретно добро человеческих отношений.

В сказаниях Калевалы и в русских былинах об Илье Муромце есть много общего. Кузнец Ильмаринен, как и добрый молодец Илья, борется против зла, хочет утвердить на земле справедливость. И прекрасно, что у Ильмаринена теперь есть достойный продолжатель — весь финский народ.

Мы пришли в Финляндию ремонтировать судно, когда береза еще не распускала своих коричневых почек, а кручи утесов стояли без единой травинки, и уходим через два месяца среди свежей зелени. На судне пахнет цветами. В кагатах появилась сирень.

Моих друзей вдруг взял азарт.

— Я привезу жене в Ленинград букет финских ландышей, — говорит один.

— Ваня, ландыш есть ландыш, он везде одинаков, — шутя урезонивают его.

— Не скажи. Этот ландыш особый. Финский ландыш!

…Мне нравится думать, что, вопреки законам ботаники, мой друг прав.

Покинутые…

Канадский ноябрь такой, что если разверзнулись хляби небесные, то надолго. Второй месяц стоим в порту Галифакса, а обширные трюмы теплохода не были еще заполнены и наполовину. Только начнут подавать подъемы с мукой, как с хмурого неба опять закапает. Приходится закрывать люки, прекращать погрузочные работы, чтобы не подмочить груз.

Тихо на причале. Лишь изредка пройдет вдоль закрытых портовых складов канадский полицейский, молчаливый, сосредоточенный. Зная, как трудно и скучно торчать в такую пору у трапа, я вышел в наружный коридор к вахтенному. Поговорим о возвращении в родной порт, вспомним Урал, где оба родились…

К удивлению, вахтенный был не один. С трудом подбирая английские слова, в основном с помощью жестов, он объяснялся с каким-то посторонним, плохо одетым человеком. Смуглое лицо, вьющиеся волосы. Наверняка грек или итальянец.

— Моряк с «Лючии», — пояснил вахтенный. — Просит хлеба.

В разных портах мира мы и раньше встречали нищих, которые клянчили для себя еду на судах, но на этот раз кусочек хлеба просил не безработный бродяга, а итальянский моряк, которому положено жалование и питание.

— Что, их не кормит капитан? — спросил я Николая.

— Он говорит, что у них нет капитана.

— ?!

К трапу подошло еще несколько наших моряков, вахтенный штурман. Сообща выяснили, что капитана на «Лючии» действительно нет. Продукты на судне кончились.

«Лючия» принадлежала обанкротившемуся судовладельцу. Уже два месяца судовая касса была пуста. Не имея средств на содержание экипажа, капитан бросил «Лючию». Итальянцы пытались найти в чужом порту человека, который принял бы их беспризорное судно под свою опеку, но кому нужна полуголодная, оборванная команда.

— Вакантная должность есть. Не пойти ли к ним капитаном — примут без диплома! — пошутил кто-то из наших матросов, но никто не засмеялся. Все смотрели на стоящую неподалеку «Лючию» как бы другими глазами. Только теперь мы обратили внимание на ее сиротливый, запущенный вид. Борта проржавели, на палубе давно не крашено. Тяжело пришлось людям, оставшимся на беспризорном судне без пищи и денег за границей.

До конца своей стоянки в Галифаксе мы помогали покинутым, чем могли.

— Советико ноу бизнес. Советико хорошо, — благодарили они.

Да, на советском судне такого случиться не могло.

Бермудский треугольник

После толчеи яхт, траулеров, танкеров и сухогрузов в узком Ламанше плавание на большой воде в открытом океане походило на отдых. Простор! Редко-редко в дрожащем мареве водных испарений далеко на горизонте покажется силуэт одинокого судна. Свобода маневра полная: хочешь поверни влево, хочешь вправо. А чаще и поворачивать никуда не надо. Автоматический рулевой с железной бездумностью вот уже неделю ведет судно по одной заданной прямой.

Океан… Веером разлетаются из-под форштевня судна стайки летучих рыб. Пролетят сотню метров, как стрекозы шелестя прозрачными, быстро-быстро мелькающими крылышками, и опять кучно шлепаются в синь океанской воды. Много ужасных слухов ходит про пресловутый Бермудский треугольник: и корабли в нем исчезают бесследно, как облака в небе, и экипажи порой гибнут, скошенные внезапной, таинственной смертью. Капитан Нефедов вообще-то в происшествия не верил, но как человек, не раз бывавший в роковом районе и, вопреки распространенным суждениям, приятней места не находивший, склонен был объяснять причины трагедий не таинственными силами природы, а вполне земными проделками преступных людей, техническими неисправностями судов. А океан почти всегда ласков, спокоен. Вон какая безбрежная, теплая гладь расплеснулась до горизонта! Завтра утром откроются взору утонувшие в роскошной зелени берега Флориды — любимое место отдыха американских миллионеров. Крыльями парящих чаек забелеют на воде невесомые паруса их роскошных прогулочных яхт…

И все же капитан не верил беспечно идиллическому сочетанию света, красок в тропическом океане, настороженность не покидала его.

Вот почему, услышав доклад вахтенного матроса о встречном судне, Нефедов, не доверяя штурману, сам включил радиолокатор, определил пеленг, расстояние до встречного незнакомца, а потом еще вышел на левое крыло мостика, чтобы своими глазами убедиться в безопасности расхождения. В другом месте он бы вполне доверил проведение этих в общем-то обычных навигационных предосторожностей молодому штурману и, вероятно, тогда пропустил бы интересную для себя встречу.

Линзы бинокля приблизили корпус «англичанина». Отчетливо стали видны желтые пятна ржавчины на бортах, зачехленные шлюпки на ботдеке, лебедки по-походному… Тысячи таких металлических скитальцев бороздят голубые дороги планеты. Однако капитан английского теплохода показался Нефедову знакомым. Где-то он уже встречал это худощавое, со вздернутым подбородком лицо. И Нефедову вспомнился серый, кипящий белой пеной неспокойных волн Бискайский залив. Шла первая послевоенная зима. Он вел в самостоятельный рейс теплоход типа «Либерти». Горькую славу снискали себе у моряков эти суда, построенные союзниками специально на два-три рейса для обеспечения северных военных перевозок. Удобств никаких, только корпус да слабосильная машина. Если и топила его немецкая субмарина, убытки были невелики. Долго еще и после войны буравили воды многих морей и океанов своими хиленькими винтами эти «полуфабрикаты» союзной постройки. Про них говорили, что движутся они по шесть километров в… неделю, только кустики мелькают. Тогда в Бискайе «кустики» мелькали в обратную сторону. Машина от непомерных усилий пыхала жаром, как деревенская печь в блинный день, однако мощь встречного штормового ветра и волн была сильнее ее тысячи лошадиных сил. Теплоход помалу сносило назад.

Как было измученным качкой и бессилием морякам не позавидовать чужому судну, которое шло наперекор стихии легко и ходко, как байдарка движется в умелых руках мускулистого, тренированного спортсмена. Соблюдая морской церемониал, русские спустили флаг до половины. Английский капитан не пошевелился, не отдал приказания ответить на приветствие. Нефедов сквозь забрызганные каплями соленой воды стекла бинокля отчетливо видел его равнодушный взгляд; примерно так, безынтересно и вяло, смотрят на бесполезную букашку, переползшую дорогу. Штурман же «англичанина» смеялся открыто, тыкал пальцем в сторону не справляющегося со штормом корабля.

Нефедов отвернулся. Обидно. Многие английские, американские капитаны не считали нужным оказывать необходимые почести советскому торговому флоту, только-только выходившему на международный простор. Но Нефедов почему-то запомнил именно этого. Может, потому, что пришлось встретиться с ним еще раз.

…Словно черная сутана итальянской монахини, лежала тогда над Средиземноморьем южная, парная ночь. Вода была еще темносмоляной, но небо уже слегка засинело и стал заметен огонек семафора. Кто-то просил оказать медицинскую помощь заболевшему матросу. В двадцати кабельтовых от судна Нефедов перевел ручки машинного телеграфа на «стоп», приказал спустить на воду шлюпку. Лениво покачиваясь на спокойных, будто спящих волнах, она ушла навстречу зарождающемуся утру с врачом, матросами, с рулевым, выше всех сидящим на кормовой банке. В белесом сумраке рассвета уже было видно, как шлюпка, попыхивая бензиновым дымом, подошла к борту теплохода, палуба которого была по-прежнему пуста. Никто не спустил штормтрапа, никто не встретил гостей. Потом на мостике вдруг появился человек в белом кителе, очевидно, капитан, и, наклонившись через поручни, недовольно замахал рукой.

Шлюпка сразу развернулась, махнув на прощание англичанам, как женским платочком, красным кормовым флагом.

«С дикарями, коммунистами и неграми не желаю иметь ничего общего. Сэр Джо Фред. Капитан», — высказал суть своих жизненных убеждений человек в белом кителе. Потом семафор замигал совсем часто, посылая людям, предложившим помощь, отборную британскую ругань, переложенную на световой, международный язык точек и тире.

— Они будут нас уважать. Будут, — сказал Нефедов расстроенному доктору, когда шлюпку уже подняли на борт и закрепили талями.

…Тридцать лет спустя, недалеко от Бермудских коварных и райских островов, Нефедов опять смотрел в бинокль на своего давнего знакомца. Так и постарел тот в ожидании скорого развала большевизма…

Теплоходы, вздымая форштевнями, как плугами, белые борозды следов, расширяющиеся к корме, шли навстречу друг другу. Английский флаг с красными лучами на синем фоне первым пополз вниз по фалу, приветствуя советский теплоход-красавец, воплотивший в себе самые современные технические, экономические и даже эстетические достижения мирового судостроения.

— Я говорил, что вам придется нас уважать, — тихо сказал Нефедов, а громко приказал ответить на приветствие. В войну он предпочел бы гибель спуску флага перед врагом, а сейчас он спокойно исполнил ритуал морской вежливости. Сильные всегда великодушны.

Content

Валерий Страхов
Флаг Родины

Символ на причале

Финские ландыши

Покинутые…

Бермудский треугольник