Лион Фейхтвангер

СТИХИ

ОТРЫВКИ ИЗ КНИГИ

…По песку чертить он начал.

Вскоре женщина нагая

Получилась. С томным видом

На полу она сидела,

Подогнув колени… Быстро

Гойя стер изображенье

И нарисовал вторую,

Тоже голую, девицу,

Танцевавшую фанданго.

Снова стер. И вот возникла

Женщина с осанкой гордой.

На плече кувшин… Но снова

Обратил ее в песок он.

Карандаш схватил, бумагу,

Набросал портрет четвертый:

Женщина с высоким гребнем,

В черной кружевной мантилье,

Оттенявшей мрамор тела.

Но, внезапно обессилев,

Засопев сердито носом,

Гойя разорвал рисунок.

…Августин меж тем был полон

Нескрываемого счастья.

Шутка ли? Ведь он товарищ,

Друг такого человека!

Да, пускай не очень ловко,

Но ведь он помог Франсиско,

Своему родному Франчо,

Верное найти решенье,

И, сияя от восторга,

На художника глядел он,

Как отец глядит на сына,

От которого он может

Ожидать любую шалость,

Все ему простить готовый.

И себе сказал он твердо,

Что сносить отныне будет

Терпеливо все причуды

Необузданного друга.

…Эту ночь провел он скверно,

Также скверно и вторую.

Но на третий день явился

Человек из дома Альба.

Он вручил билет, в котором

Дон Франсиско приглашался

На семейный праздник ново —

Селья. Герцогиня Альба

Переезд свой отмечала

Во дворец Буэнависта.

А в конце стояла фраза:

«Возвратите ли вы скоро

Мне мой веер, дон Франсиско?»

Глубоко дыша, с улыбкой,

Посмотрел Франсиско Гойя

На кудрявый, мелкий почерк:

Это было одобреньем,

Высочайшею наградой

Потому что пересилить

Самого себя сумел он

Для испанского народа,

Для спасенья дон Гаспара.

…Он смотрел не без испуга

На гробницы. В строгом стиле

Литеры обозначали

Имена усопших предков.

Тут же рядом дожидались

Коронованных владельцев

Два еще свободных гроба.

На одном из них стояла

Надпись: «Дон Карлос Четвертый»,

На другом: «Мари-Луиза».

Пять минут стоял он в склепе,

Подчиняясь этикету,

С жаром до трехсот считая.

А затем, что было духу,

Прочь бежал из Пантеона

По ступенькам; через церковь,

Через двор бежал он, мимо

Иудейских властелинов.

Наконец он добирался

До веселых, светлых комнат,

Где висели гобелены

И приятные картинки.

Сбросив черные одежды,

Тотчас переодевался

Для охоты…

…Вдалеке, на заднем плане,

Поднялся любимый город:

Куполов неразбериха,

Башни, белые соборы

И дворец… А на переднем

Мирно плещет Мансанарес.

И, собравшись над рекою,

Весь народ, пируя, славит

Покровителя столицы.

Люди веселятся. Едут

Всадники и экипажи.

Много крошечных фигурок

Выписано со стараньем.

Кто сидит, а кто лениво

На траву прилег. Смеются,

Пьют, едят, болтают, шутят.

Парни, бойкие девицы,

Горожане, кавалеры.

И над всем над этим — ясный

Цвет лазури… Гойя словно

Всю шальную радость сердца,

Мощь руки и ясность глаза

Перенес в свою картину.

Он стряхнул с себя, отбросил

Строгую науку линий,

Ту, что сковывала долго

Дух его… Он был свободен,

Он был счастлив, и сегодня

В «Ромерии» ликовали

Краски, свет и перспектива.

Впереди — река и люди,

Вдалеке — на заднем плане

Белый город. И все вместе

В праздничном слилось единстве.

Люди, город, воздух, волны

Стали здесь единым целым,

Легким, красочным, и светлым,

И счастливым.

…Вот что день за днем рисует

Гойя. Делает наброски.

Выпускает на бумагу

Из пылающего мозга

Демонов, драконов, духов

С их крысиными хвостами,

Головами псов и жабьим

Взглядом. И все так же Альба

Среди них. Ее он пишет

С яростным остервененьем.

Сладостно ему и больно

Рисовать ее. Но это

Новое безумство лучше

Прежнего, что зверской болью

Грудь и мозг его терзало

В дни, когда сидел он, думал

И не мог уйти от страшных

Мыслей… Нет, пока он пишет,

Можно быть безумным, ибо

Радостно и прозорливо

Это исступленье. Счастлив,

Кто его сполна изведал.

И потому так жадно

Он рисует.

…Ну, а сам решил другое:

Да, как раз теперь священный

Трибунал он нарисует.

В тишине, в своей эрмите,

Он изобразит монахов,

Обожравшихся фрайлукос,

Тех, что смотрят сладострастно

Как в немыслимых мученьях

Жертва дрыгает ногами

На помосте. По-иному

И правдивей он напишет

Гаротированных. Также

Нарисует он эль коко

Пугало, кошмар, виденье

Омраченного рассудка,

Черную и злую буку,

Ту, которой нет на свете

И что все же есть.

(Перевод Л. Гинзбурга)

ОТРЫВКИ ИЗ КНИГИ «ИСПАНСКАЯ БАЛЛАДА»

Die Judin von Toledo

…И отправился в Толедо

Дон Альфонсо с королевой,

Со своей красивой, юной

Королевой. Но известно,

Что любовь сбивает с толку,

Ослепляет. И влюбился

Он в прекрасную еврейку

По прозванию Фермоза.

Да, звалась она Прекрасной,

И недаром. И вот с ней-то

Позабыл король Альфонсо

Королеву.

…На семь лет король Альфонсо

Со своей еврейкой в замке

Заперся. Не расставался

Ни на миг. Ее любил он

Так, что бросил все заботы

О Кастильском королевстве

И себе самом.

…И тогда решили гранды

Положить предел кощунству,

Недостойному монарха.

Пробрались они в тот замок,

Где жила его еврейка,

И ее на возвышенье

Умертвили. И погибли

Также все, что были с нею.

…Бертран пел:

Ни пир веселый, ни любовь

Мне так не растревожат кровь,

Как гул военной вьюги.

A lor! A lor! Руби! Коли!

Пусть падают на грудь земли

И рыцари и слуги!

Ржут кони, сбросив седоков.

«Сюда! На помощь!» — слышен зов.

Кровь обагряет зелень трав.

Со всех концов, со всех сторон

Предсмертный раздается стон.

Хрипит изранненый, упав,

Заря победы — впереди!

А у поверженных в груди,

Насквозь пробив надежный щит,

Копье безжалостно торчит.

У слушателей дух захватывало от восторга. A lor! Аidatz! Руби! Сюда! На помощь! Весь старый замок гудел кровожадным вдохновением рыцаря Бертрана, сладострастием убийства.

Каноник дон Родриго лучше остальных мог оценить воодушевляющую силу звучных провансальских стихов. Но не восхищение, а ужас возбуждали они в нем.

Содрогаясь, смотрел он на лицо короля, которого любил, как родного сына. Да, vultu vivax — Родриго метко обрисовал дона Альфонса, его лицо с ужасающей ясностью отражало движения души. И сейчас оно отражало неприкрытую жажду убийства, разрушения, то злое начало, о котором постоянно толковал Муса.

Дон Родриго закрыл глаза, чтобы не смотреть больше на лица этих рыцарей и дам. И тут к нему пришло ошеломляющее сознание, что лучше бы его духовному сыну Альфонсо еще месяцы и годы пребывать в греховном союзе с упорствующей в своей ереси еврейкой, нежели быть заодно с благочестиво алчущим крови воинством божим.

….. «Часто слышал я свист стрел над моей головой и не дрогнул ни разу; но когда я слышу шелест ее платья, трепет проходит у меня по всему телу. Часто слышал я трубы наступающего врага, но оставался холоден телом и душой; когда же я слышу ее голос, всего меня обдает жаром.»

…В голове у него звучали слова Абеляра: «То были дни, когда я познал, что значит — страдать; что значит — стыдится; что значит — отчаятся».

(Перевод И. Горкиной и Р. Розенталь)

ОТРЫВКИ ИЗ КНИГИ «ЛЖЕ-НЕРОН»

Falsche Nero 1936

…В произведениях поэтов и философов были прекрасные стихи, возвышенные изречения, слова, звучавшие глубоко и красиво: «Восток, глубина, красочность, гуманность, мудрость, фантазия, свобода», — но слова и стихи не утешили его. В действительности ко всем этим понятиям примешивались грязь и кровь. Гордые, утешительные слова поэтов были только покровом, за которым скрывались кровь, грязь, горе. Слишком тонким покровом: взор мудрого проникал сквозь него.

….Откуда исходит страдание и зло и зачем существует оно в мире?… Подобно тому как один человек должен испытать немало зла, чтобы стать воистину добрым, так и человечеству необходимо пройти через царство зла, чтобы подняться в царство добра. Без сатаны, без антихриста немыслим христос, без тысячелетнего царства греха, без кары за грехи не может осуществится обетованное спасение…. Те, что стояли за этим горемыкой Теренцием, хотели объединить обе половины мира ради своих низких, ничтожных целей. Но все, что осталось от них и их жалкого орудия — это идея объединения, не зло, а ожидание мессии в конечном счете, если взглянуть с высоты, безумие одного служит лишь разуму, который движет времена; без тьмы не было бы понятия о свете. Для того чтобы свет осознал себя, он должен иметь перед собою свою противоположность — тьму.

….Суета сует. Царство антихриста. Антихрист принял крайне опасный облик, облик актера, спекулирующего на глупости мира. Что за век наступил! Раб играет императора, плохой актер — плохого актера, а мир верит этому комедианту, копирующего другого комедианта, рукоплещет ему, открывает в его честь шлюзы, и страшные воды поглощают храмы, города, самое человечество. Какой мерзостный триумвират: этот горшечник, копирующий, как обезьяна, императора, по правую руку от него — жирный, страдающий манией величия фельдфебель, по левую — маленький, продувной, снедаемый тщеславием мошенник, черпающий всю свою силу в убеждении, что люди еще глупее, чем думает самый закоренелый скептик! И самое безобразное: перед этим трехглавым адским псом мир в экстазе склоняется в прах.

Почему бог создал мир таким жалким? Может быть, из желания позабавиться, как этот сенатор Варрон забавляется своим Лже-Нероном? Но тогда мы — печальные, беззащитные игрушки. Частичка этого балагана — я, Иоанн, и Алексай, мой сын. О Алексай, юный, нежный, робкий и все-таки сильный Алексай! Он растоптан, он брошен на свалку, как падаль, и кровь его выпущена из жил, как прокисшее пиво из бочонка. Что есть человек?

(Перевод И. Горкиной и Р. Розенталь)

Content

Лион Фейхтвангер
СТИХИ

ОТРЫВКИ ИЗ КНИГИ

ОТРЫВКИ ИЗ КНИГИ «ИСПАНСКАЯ БАЛЛАДА»

ОТРЫВКИ ИЗ КНИГИ «ЛЖЕ-НЕРОН»