Арнольд Ольга

Агнесса среди волков

Все события, описанные в данной книге, — плод фантазии автора, а персонажи ее никогда не существовали в действительности и не имеют ничего общего с реальными людьми.

Волк — свирепый и опасный хищник. Среди всех зверей, известных человеку, волк занимает одно из первых мест по тому страху и ненависти, которые он, с вполне достаточными основаниями, к себе внушает.

Старинное руководство

…Освященное веками общечеловеческое представление о характере волка — чистая ложь. Трижды на протяжении недели моя жизнь целиком зависела от милости этих «беспощадных убийц». И что же? Вместо того чтобы разорвать меня на куски, волки каждый раз проявляли сдержанность, граничащую с презрением, даже когда я вторгся в их дом и, казалось, являл собой прямую угрозу детенышам.

Ф. Моуэт. Не кричи: «Волки!»

ОСОБНЯК НА ОРДЫНКЕ

Вся эта история началась в один из таких знакомых каждому москвичу дней ранней осени, когда ждешь бабьего лета, а вместо этого хмурое серое небо вот-вот прольется дождем. В тот день я проснулась с мыслью о том, что нужны деньги. Где бы их раздобыть? Я потянулась в постели и тихо рассмеялась. Давным-давно прошли те времена, когда я занимала десятку до получки и ее едва хватало на хлеб и колбасу. Мне были нужны деньги, потому что накануне я позарилась на роскошный итальянский костюм. Соблазн был слишком велик, и я его купила. Я посмотрела на часы — девять, еще слишком рано, чтобы обзванивать редакции. Встала, накинула халат, пошла на кухню, приготовила себе яичницу. Пока закипал кофе, я стояла у плиты, то и дело поглядывая в окно. Дождь все-таки начался, тоскливый осенний дождь.

Как хорошо, что у меня в кошельке вчера лежала только пятитысячная бумажка! Я отдала ее Пете, когда он накануне вечером уходил от меня. Мне было бы трудно отказать ему, если бы там было еще что-нибудь. Конечно, я бы все равно ему больше не дала, но возникла бы неловкость. Он собрался вчера уходить раньше обычного и на прощание, уже в дверях, обернулся и произнес со своей очаровательной улыбкой:

— Да, кстати, ты сегодня при деньгах?

— А сколько тебе надо?

— Двадцатка бы меня выручила.

— А может быть, тебе нужен ключ от квартиры, где деньги лежат?

— Ключ-то у меня есть, вот только деньги в этой квартире что-то не лежат… — И расхохотался.

От кого-то я слышала, что любая женщина, познакомившись с Венечкой Ерофеевым, тут же, немедленно готова была сбегать в магазин и притащить ему бутылку водки. Петя принадлежит к той породе донжуанов, для которых обычная баба готова не только бежать в магазин за водкой (Петя, кстати, предпочитает дорогие коньяки), но и отдать все, что у нее есть. Просто от Пети исходит какое-то особое обаяние. Не скажешь, что он писаный красавец, хотя внешностью его Бог не обидел — рост метр восемьдесят пять, шапка каштановых вьющихся волос, мягкие усики под когда-то тонким, но, увы, слегка изуродованным еще в школьной драке носом, большие карие глаза, бархатный взгляд которых проникает женщине прямо в душу. Когда он на тебя так смотрит, то кажется, что ты единственная на свете, и самая невзрачная дурнушка ощущает себя желанной красавицей. Наверное, в этом и заключается секрет его успеха у женщин. Женщины в его жизни занимают особое место, они значат для него куда больше, чем работа или деньги. По крайней мере значили до тех пор, пока он не встретил меня. Я думаю, что он не только обратил на меня внимание, но и привязался ко мне именно потому, что на меня его чары не действовали, и когда он бросал на меня самые томные взгляды из-под длинных темных ресниц, я только смеялась и его передразнивала. Во всяком случае, наши отношения длятся уже два года, и он даже говорил о браке. Петя — и брак — да это просто смешно! И я высмеивала его каждый раз, когда он заявлял, что хочет переселиться ко мне окончательно.

Увы, на самом деле у меня нет никакого иммунитета против него. Я всего лишь играю равнодушие, а внутри таю, когда он на меня так смотрит. Я давным-давно в него влюбилась по уши, и меня спасает только то, что я прекрасно понимаю, какой из него получится муж. Я буду трудиться в поте лица, зарабатывая деньги, чтобы он их проматывал со своей очаровательной улыбкой и при этом еще гулял налево. Нет уж, спасибо! Ради такой любви не стоит жертвовать своей свободой. Впрочем, свобода дороже всякой любви, уж я-то точно знаю. Мои тридцать четыре года меня научили. Когда-то у меня был муж, и очень неплохой, и любовь была — и все равно из этого ничего не вышло.

Но интересно, куда же он отправился от меня так рано, в семь часов вечера? У Пети всегда есть алиби. Он живет за городом вдвоем со старенькой мамой, у которой больное сердце, и телефона у них нет. Но я уже давно научилась различать, когда он действительно едет к маме, а когда собирается гульнуть с друзьями (а может быть, с бабами), хотя врет он классно. Но ведь моя профессия — видеть, когда человек говорит правду, а когда лжет. Вернее, одна из моих профессий. А вчера, когда он мне сообщил, что едет домой, он явно нервничал, даже отводил взгляд. Это выглядело странно, потому что обычно он врет, уставясь прямо тебе в лицо своими правдивыми глазами, так что стыдно даже его в чем-то подозревать.

Впрочем, пока я пила кофе и размышляла о Пете, прошло еще полчаса, и, пожалуй, пора было заняться делом. Я взяла записную книжку и села на телефон. Через сорок минут напряженной работы мне удалось выяснить в двух редакциях, что переводы мои напечатали, но денег у них нет, в одной гонорар мне уже выписали, но деньги бухгалтерия выдает только два раза в месяц, значит, надо ждать еще десять дней. Еще в одном месте грубый мужской голос ответил, что издательство здесь давно не живет. Пожалуй, тут дело абсолютно безнадежное. И, наконец, до двух контор я просто не дозвонилась.

Итак, на гонорары рассчитывать нечего, придется заняться другой работой. Я люблю переводить художественную литературу, особенно рассказы и эссе — для больших форм мне не хватает усидчивости. В конце концов, когда-то я окончила Институт иностранных языков по специальности английский и французский. Но за переводы мало платят, во всяком случае, если заниматься только этим, то на итальянскую одежду лучше не заглядываться. И я решила позвонить брату в офис. Там было занято. Перезванивать я не стала, а начала приводить себя в порядок. И уже через полчаса была готова — одета, накрашена, причесана. Конечно же, я надела тот самый костюм, который проделал такую брешь в моем бюджете. Темно-зеленый, очень строгих линий, он подчеркивал талию, и я сама себе в нем казалась стройной.

Уже схватив сумочку, я остановилась перед зеркалом в передней, чтобы бросить на себя последний взгляд перед тем, как выйти на улицу. Из глубин слегка замутненного стекла на меня смотрела молодая женщина с ямочкой на левой щеке, и эта женщина мне понравилась. Серые глаза, в которых отражались жакет и блузка цвета морской волны, приобрели зеленоватый оттенок (когда я ношу синее, они кажутся голубыми). Волосы собраны на затылке в узел, наверняка это немодно, но зато подчеркивает плавный изгиб шеи и гордую посадку головы. Грим почти незаметен, но главное, почти неразличимы подушечки под глазами — они совсем недавно стали появляться по утрам, и я прихожу от них в ужас, чувствуя, что старею.

Но сегодня кожа под глазами казалась если не детской, то вполне гладкой и молодой, и, напевая, я набросила на себя плащ и выскочила на лестничную площадку. Заперев дверь на оба замка, я вприпрыжку, несмотря на высокие каблуки, бросилась вниз по лестнице, не дожидаясь лифта, — столько я чувствовала в себе энергии и сил!

Но мое настроение, увы, долго не продержалось. Забравшись в потрепанный, старый «москвичок», стоявший в углу двора, я с грустью убедилась, что он не заводится. Это машина моего брата — он дал мне на нее доверенность, когда дела его пошли в гору, а сам он пересел на «вольво» предпоследней модели. «Москвичку» уже тринадцать лет, и что еще можно от него ожидать… Кляня все на свете, я выбралась наружу, от злости сильно хлопнув дверцей, и с гордым видом направилась к метро.

Я коренная москвичка и больше всего в своем родном городе люблю Замоскворечье. Офис фирмы моего брата расположен в старинном купеческом особняке на Большой Ордынке. Именно мимо этого дома проезжали «такси с больными седоками», как вечерами тут когда-то пели под гитару молодые, но уже бородатые младшие научные сотрудники. Я всей душой привязана к этому дому, я люблю его закоулки и темные закутки, его деревянные лестницы со скрипучими ступеньками, его комнаты абсолютно неправильной формы, со сглаженными углами. Снаружи он выгладит как обычное трехэтажное здание, но изнутри кажется запутанным лабиринтом, темный подвал его незаметно переходит в низкий первый этаж, а находится ли контора фирмы «Компик», которую возглавляет Юрий, на втором этаже или на третьем, мне даже сейчас трудно сказать.

Так случилось, что когда-то, много лет назад, еще до перестройки, при «перестройке и ускорении», я тут работала. Сейчас, когда входишь в поросший заброшенным кустарником дворик, идешь к парадному подъезду и открываешь широкие двустворчатые двери, уже отреставрированные, перед тобой открывается великолепная белокаменная лестница на второй этаж. Раньше эта лестница была тоже каменной, но ступеньки ее так стерлись от времени, что сотрудники НИИ, который здесь тогда располагался, то и дело с них падали и калечили себе ноги. По счастью, парадная лестница — это единственное, что «Компик» и еще несколько поселившихся здесь фирм успели заменить. Конечно, в особняке идет ремонт, но как-то лениво, и о нем свидетельствует в основном пара работяг с ведром и лестницей в руках, внезапно появляющаяся ниоткуда и исчезающая в никуда как привидения. Но черные лестницы, два запасных выхода, откуда рукой подать до боковых флигелей — в них когда-то жила дворня, люки в полу первого этажа, откуда деревянные сходни-трапы, как на корабле, ведут в глубокие подвальные помещения, полные крыс, сохранились. Кстати, крысы здесь тоже особенные — не только серые, но и белые с розовыми хвостами, белые с черными хвостами и даже чепрачные — потомки сбежавших обитателей вивария, который располагался в одном из флигелей в те времена, когда эти помещения занимал Научно-исследовательский институт экстремальной психологии человека и животных.

Институт не выжил в новых условиях, которые оказались для него чрезмерно экстремальными. Сначала он начал сдавать свои помещения различным фирмам и СП, потом распался на составные части, некоторые отделы тихо вымерли, а часть сотрудников вместе с оборудованием нашла себе другую крышу и переехала куда-то на окраину, в громадное здание из стекла и бетона. Остались фирмы, которые так же энергично начали делить полуприватизированный особняк, как когда-то враждовавшие между собой «человечьи» и «животные» отделы. Впрочем, то, что происходит на Большой Ордынке сейчас, касается моего брата, а не меня. Я устала от этих войн мышей и лягушек, хватит того, что я присутствовала здесь, когда врачи, психологи, физиологи и чистые биологи воевали за комнаты и переделанные в экспериментальные камеры туалеты с такой страстностью, какую никогда не вкладывали в свою работу.

Я тогда работала здесь сначала секретарем директора, потом — лаборанткой. Это было не самое лучшее время моей жизни, я только что рассталась с мужем и на некоторое время замкнулась в себе. На работу ходила как автомат. Собственно говоря, я служила здесь только потому, что для института (я училась тогда на вечернем отделении психфака) требовалась справка о работе по специальности, к тому же той малости, что мне платили, хватало на то, чтобы не умереть с голоду и даже изредка покупать себе колготки.

Больше всего я любила проводить здесь зимние вечера, когда сумерки наступали еще днем и приятная полумгла окутывала все дальние закутки. Я не боюсь темноты, с детства воспринимаю мрак как защиту от злых людей и недобрых духов. Научные сотрудники уходили домой рано, и мне казалось, что весь особняк, со всеми его темными комнатами, зигзагообразными переходами, которые язык не поворачивался назвать коридорами, и узкими скрипучими лестницами, ведущими то ли на третий этаж, то ли на чердак, принадлежит мне и я здесь одна. Конечно, это было не так — в здании оставались дежурные, в звукоизолированных камерах на первом этаже какие-нибудь отчаянные экспериментаторы продолжали свои опыты, но мне это не мешало. Собственно говоря, я оставалась для того, чтобы не болтаться на улице до начала лекций на Моховой и позаниматься — спешить мне было некуда, но на самом деле меня манил таинственный полумрак, и я бродила по пустынным этажам, переходя из одного холла в другую проходную комнату, поднималась и спускалась по рассохшимся лестницам, представляя себе, что я — дочь большого семейства, когда-то обитавшего здесь, и выдумывая биографии привидевшихся мне людей, которые порой казались более реальными, чем окружавшие живые современники.

Теперь забор починили и покрасили в ярко-зеленый цвет, фасад подновили, но душа дома осталась, и я по-прежнему его люблю. Собственно говоря, я могла бы здесь проводить все рабочее время каждый божий день, и тогда не пришлось бы думать о деньгах, но на это я никогда не соглашусь — слишком мне дорога с таким трудом завоеванная свобода.

Открыв отделанную под старину дверь, я кивнула вахтеру, погруженному в чтение какого-то журнала и не поднявшему головы (вахтера держали лишь для видимости, из глубины холла меня внимательно оглядели два охранника в пятнистой маскировочной одежде и, узнав, пропустили без звука), и быстро поднялась на второй этаж. Там повернула налево, еще раз налево, поднялась на пол-этажа и оказалась перед дверью, на которой мерцала табличка с крупными буквами АО «КОМ ПИК», такая же, как у парадного подъезда, а чуть пониже надпись — «Ю.А. Ивлев, Генеральный директор». Я толкнула ее и вошла в приемную, где за столом, заставленным телефонами, пишущей машинкой, клавиатурой и двумя мониторами и заваленным ворохом бумаг, восседала новая секретарша — я с ней почти не была знакома.

— Привет, Мила. Юрий у себя?

— Здравствуйте, Агнесса Владимировна, — произнесла она, делая акцент на отчестве, как будто подчеркивая мой возраст, давно, по ее мнению, переваливший за ту грань, когда женщина еще может на что-то рассчитывать. — Я узнаю, свободен ли он.

Я взглянула на нее с некоторым интересом, отметив про себя и пустой взгляд круглых глаз на хорошеньком личике с пухлыми губками, и деловой костюм с претензией на нечто большее, и туфельки с блестками — туфельки явно не из той оперы, как будто они попали сюда из бальной залы. Она была очень похожа на девушку из известной рекламы — ту, которой молодой человек долго объясняет суть одной деловой операции, а потом спрашивает, поняла ли она, на что красотка отвечает: «Не-а».

Она взялась за трубку внутреннего телефона, но тут открылась дверь кабинета и появился Юрий. Он расплылся в улыбке и, обняв меня, затащил внутрь.

Мы с Юрием не родные, а двоюродные, но так близки, что кажется, будто мы не кузены, а настоящие брат и сестра. Мы выросли фактически вместе, нас воспитывала бабушка, и я не могу вспомнить, чтобы мы с ним когда-нибудь ругались или дрались. Он на три года старше и всегда вел себя со мной именно так, как полагается старшему брату, и при этом никогда не доводил меня до слез. Зато мне хорошо помнится, как я ревела, когда он расшибался до крови — а такое случалось с ним часто, потому что он был по натуре искателем приключений, а я, само собой разумеется, принимала активное участие в его выходках. И сейчас мне приятно вспомнить, как замечательно скакать верхом на баране, воображая себя индейцем, или какое счастье испытываешь, перелетев через речку на тарзанке и промокнув при этом только до пояса. В детстве мы были два сапога пара, и он ласково прозвал меня «авантюристочкой». В память о тех счастливых днях нашего детства я ношу на безымянном пальце правой руки кольцо с авантюрином, которое Юрик подарил мне на восемнадцатилетие. Впрочем, зеленый камень из амазонской сельвы говорит не только о юношеских увлечениях — я и сейчас в душе авантюристка, да и Юрий любит рисковать не меньше, чем в детстве, только область применения сил теперь у него другая — он увлечен бизнесом так же, как увлекали его проказы и буйные игры в школьные годы или байдарочные походы и горные маршруты в студенческой юности.

Мы с ним совсем не похожи — я многие черты своей внешности унаследовала от матери, в которой смешалась украинская, румынская и еврейская кровь, к тому же в детстве и юности я отличалась склонностью к полноте, так что меня даже называли «Пышечкой»; Юрик же поджар, долговяз, худ, со светлыми волосами и таким курносым носом, что самый ярый патриот не смог бы приписать ему происхождение от Богом избранного народа — а есть, есть у нас с ним такая общая прабабушка родом из Одессы! Наши с ним отношения всегда давали и дают много пищи для пересудов — еще бы, люди, которые живут на ножах с родными братьями и сестрами, не могут себе представить, как можно так обожать родственников дальних, если, конечно, тут действительно родственные связи, а не нечто совсем другое… Тут голос «доброжелателя» обычно понижается до шепота, и выразительная мимика досказывает то, чего не в силах выговорить язык… Но мы с братом только смеемся над этими блюстителями морали, и их грязные намеки нас не раздражают, а забавляют. О нас рассказывают небылицы, нам завидуют — значит, есть чему завидовать.

— Я тебя не видел вечность! — заявил он, закрывая за мной дверь. Теперь эта комната казалась в два раза просторнее, чем в те времена, когда тут сидел ученый секретарь института; тогда стены были окрашены мрачноватой серо-зеленой масляной краской, теперь же они отделаны светлыми панелями, которым соответствует светлая, почти белая офисная мебель.

Я сняла плащ, небрежно бросила его на стул и уселась на столе, болтая ногами; он развалился передо мной в кресле и окинул меня критическим взглядом.

— Прекрасно выглядишь. Пышка! Ты похожа скорее на плоскую лепешку, чем на пышку! Неужели соскучилась?

Разве можно дождаться комплимента от любимого братца?

— Когда соскучусь, приду к тебе домой. Я здесь по делу.

— Догадываюсь. Ты на мели?

— И на очень большой.

— Слушай, давай я тебя оформлю консультантом по договору, а на работу ты будешь ходить только тогда, когда будешь нужна.

Юрий предлагает мне это при каждой нашей встрече, и я каждый раз отказываюсь. Я поклялась себе, что не буду ни на кого работать: ни на государство — оно уже съело у меня несколько лет жизни, ни на хозяина, ни на мужа, ни даже на брата, — только на себя. Я хочу сама распоряжаться собой. Уж такая у меня натура — я индивидуалистка, терпеть не могу трудовые коллективы и ненавижу, когда кто-то мне отдает приказания.

— Нет уж! Знаю я тебя, тогда тебе буду нужна каждый день. Тебе никакие бумаги не надо перевести?

— Нет, переводить пока ничего не требуется, но ты удивительно вовремя. У меня для тебя есть работа. Я уже собирался тебе звонить.

И он принялся рассказывать, что завтра из Нижнего Новгорода к нему приезжают потенциальные партнеры из очень солидного банка и через неделю, если они обо всем договорятся, у них состоятся переговоры с французами — для этой цели он уже снял загородный пансионат. Я ему жутко необходима во всех моих ипостасях — и как переводчица, и в обычном качестве, и как женщина, потому что банкир из Нижнего всюду таскал за собой свою очаровательную жену и уже намекал, что та нуждается в компании.

Я вздохнула. «Мое обычное качество» — это наблюдать за партнерами во время переговоров, составлять о них мнение и потом сообщать его Юре. Он говорит, что я уже несколько раз спасала его от больших неприятностей, может быть, даже от банкротства, вовремя предупредив, что с данными людьми не стоит иметь дела — они ненадежны. Я знаю, что во многих фирмах есть такие же, как я, специалисты по человеческим отношениям, консультанты-психологи. Но мне кажется, что мои способности — а я действительно умею различать истинное лицо человека под маской, и, кстати, вижу саму маску, и определять, когда собеседник врет, когда сомневается, когда внутренне не согласен, но держит свое мнение при себе, — совсем не связаны с полученным на вечернем психфаке образованием и, уж конечно, никак не основаны на каком-нибудь нейро-лингвистическом программировании. Кажется, это звучит чересчур самонадеянно. Но это правда. Просто я всегда, еще с детства, отличалась необыкновенной наблюдательностью и к тому же наделена фотографической памятью — это мне дано от Бога.

Обычно Юрий представляет меня на переговорах как консультанта или, смотря по обстоятельствам, как компаньона. Если ему почему-либо хочется выдать свою фирму за семейное предприятие, то я выступаю уже как его сестра и совладелица, благо я тоже Ивлева. В любом случае на переговорах я обычно молчу и только делаю кое-какие пометки в блокноте (для вида, конечно). Сотрудники Юрия не совсем понимают, какие функции я выполняю, но не обсуждают этого вслух. Эта часть работы мне нравится; вообще я прекрасно понимаю, что бизнес может увлечь и затянуть человека со всеми потрохами, поэтому я специально заставляю себя смотреть на все дела со стороны, как чужая, и лишь иногда наедине выдаю Юрию то, что подсказывает мне чутье. Что мне не нравится, так это всевозможные банкеты и презентации, на которые брат берет меня вместо своей жены, недавно родившей ему третьего ребенка. Ненавижу рестораны, полупьяный угар, масленые взгляды. Мне скучны разговоры после хорошего разогрева на все темы на свете, которые сводятся к одной-единственной — деньги и то, что можно на них приобрести. Но с женами наших бизнесменов мне еще скучнее и муторнее.

Поэтому я наморщила нос и заявила:

— Это мне не подходит.

Юрий прищурился:

— А как поживает наш «Москвич-бенц»?

Всегда он находит у меня самое уязвимое место!

— Кстати, я договорился насчет него со знакомыми работягами со станции техобслуживания.

Тут постучали и в дверях появилась Мила. С преувеличенно деловым видом она заявила, что шофер уже приехал из аэропорта и ждет.

— Ты бы, Мила, могла догадаться принести нам с Агнессой по чашечке кофе.

Мила, насупившись, окинула меня недобрым взглядом, и на губах у нее появилась деланная улыбка. Но прежде чем она успела что-нибудь сказать, я поспешила заявить:

— Нет, спасибо, ничего не надо, я только на минуточку. Не хочу тебя задерживать.

Дверь за Милой закрылась, и я в упор посмотрела на Юру. Он покраснел. Для меня вообще не составляют тайны отношения между мужчиной и женщиной, я всегда вижу те невидимые нити, которые соединяют двоих и притягивают друг к другу, даже тогда, когда они сами еще этого не замечают. Но уж своего-то брата я вижу насквозь!

— Так, значит, это она?

— Хороша, правда?

— Ничего. Молода и свежа, но это быстро пройдет. Кстати, в каком медвежьем углу ты ее откопал?

— А откуда ты знаешь, что она из провинции? Ведь говор у нее московский.

Пора бы ему уже усвоить, что я все всегда знаю!

— Увы, это видно невооруженным глазом. Кстати, ты как работодатель и просто как близкий человек мог бы ей объяснить, что с деловым костюмом не носят бальные туфли.

Юрий по натуре не волокита и не бабник. Просто он женат на идеальной женщине. Его жена Алла настолько совершенна и правильна, что с ней страшно общаться. С таким подавляющим совершенством жить невозможно, и чтобы немножко от нее отдохнуть, Юрий и заводит романы на стороне. Это ему необходимо, чтобы чувствовать себя мужчиной. Впрочем, сердце его в таких увлечениях почти не участвует.

Он покраснел еще сильнее и поспешил перевести разговор на другое:

— Слушай, мне действительно пора ехать, у меня совещание в банке. Жду тебя завтра к двенадцати. Мне интересно узнать твое мнение об Аргамакове, к тому же познакомишься с его женой.

— Я еще не сказала «да».

— Мысленно уже сказала, я не такой провидец, как ты, но тоже кое-что умею определять. Чао. — И с этими словами он поднялся, вытащил из внутреннего кармана бумажник, вынул оттуда крупную купюру и сунул мне в руку. Потом схватил дипломат и, обняв меня за плечи, повел, чуть ли не понес к двери — таким стремительным был его шаг. Я еле-еле успела забрать со стула свой плащ.

— Тебя подвезти куда-нибудь? Я в центр.

— Нет, спасибо, не надо.

Но в приемной нам пришлось остановиться — из кресла перед столом Милы поднялся высокий темноволосый молодой человек и сделал шаг нам навстречу. Юрий нахмурился:

— Я же сказал, Аркадий, что ничего не выйдет. Извини, мне сейчас некогда.

Аркадий замялся и неуверенно проговорил:

— Я думал, что стоит еще раз обговорить этот вопрос…

— Нет, не стоит… — Юрий был категоричен, почти груб, что на него не похоже. Впрочем, он никогда не питал слишком нежных чувств к моим поклонникам, а именно к этой категории мужского населения страны относился Аркадий Шипелов.

Он быстро пришел в себя после неприлично резкого ответа и, улыбнувшись, произнес:

— Ну тогда я поговорю с твоей сестрой, и на более приятные темы, если ты не возражаешь. — И с этими словами он взял меня за обе руки.

Юра, конечно, возражал, но вслух этого произнести не посмел. Он прекрасно знал мой бунтарский нрав и понимал, что если он сейчас утащит меня с собой, то я не устрою никакой сцены — не в моем духе, — а просто завтра не появлюсь. Я ему действительно очень нужна, и он вынужден был оставить меня буквально в руках у потенциального неприятеля.

Аркадия, как мне кажется, я знаю всю жизнь. Я его называю «мой вечный жених», потому что на протяжении последних пятнадцати лет он делал мне предложение раз двадцать. Он предлагал руку и сердце за неделю до моей свадьбы с Марком и на следующий день после развода; он терпеливо пережидал мои очередные увлечения; он регулярно, по крайней мере раз в полгода, просил меня выйти за него замуж, так что это у него превратилось просто в привычку. И надо сказать, бывали времена, когда я от отчаяния и одиночества чуть было не соглашалась, но потом трезвый разум брал верх, и я отдавала себе отчет в том, что даже для брака по расчету необходим не расчет, но и кое-какие чувства, а их и не было. То есть я всегда относилась к Аркадию с нежностью: он в любую минуту был под рукой, при этом умудряясь не слишком надоедать. Полупрезрительное отношение к нему моего брата и его друзей меня не слишком трогало. Хуже было другое: я не испытывала к нему абсолютно никакого влечения, не чувствовала в нем мужчину, его холодные влажные поцелуи меня не волновали, хотя и не отталкивали. Но разве может идти речь о супружестве без секса?

Кстати, другие женщины очень даже видели в нем мужчину. У него хороший рост, правильные — на мой взгляд, слишком правильные — черты лица. Портит его малоподвижная мимика. Впрочем, некоторым такие лица, похожие на лица античных статуй, нравятся. Он два раза был женат, правда, совсем недолго, с девочкой Тамарой они даже не успели расписаться, расстались перед самым походом в загс. Но никакие жены и никакие романы не мешали ему ухаживать за мной и ждать того момента, когда он все-таки добьется своего.

На фоне блестящих «звездных» мальчиков из компании моего брата, окончивших, как и он, Физтех, Аркадий выглядел неудачником — выпускник всего лишь института инженеров транспорта, из аспирантуры вылетел, простой инженер на 120 рэ, перекладывающий на своем столе бумажки. Но и он два года назад организовал свою фирму, и, как ни странно, дела у него пошли. Правда, в отличие от Юрия и его друзей он занялся не компьютерным бизнесом, а торговлей сникерсами и прочей дребеденью. Но факт остается фактом: теперь он стал преуспевающим бизнесменом и мог предложить мне не просто совместное проживание под единым кровом с совместным добыванием пищи, а уютное гнездышко, куда он будет таскать в клювике все, чего я ни пожелаю, а я могу при этом позволить себе нежиться в тепле и праздности. Временами такая перспектива казалась мне очень даже заманчивой…

— Привет! Ты сегодня великолепна! Никогда не думал, что тебе так идет зеленое!

Чего у Аркадия не отнять, это умения видеть не только саму женщину, но и ее обрамление. Девять из десяти мужей никогда не смогут сказать, в чем сегодня из дома вышла жена. Мой брат сумел заметить, что я неплохо выгляжу, но оказался не в состоянии определить почему. Аркадий же сразу оценил мое последнее приобретение, и я почувствовала, как в груди пробуждаются теплые чувства. Я улыбнулась ему, и улыбка была действительно искренней.

— Ты умеешь делать комплименты — в них всегда есть частичка правды, поэтому хочется верить. А что ты здесь, собственно говоря, делаешь? Вот уж не знала, что у тебя общие дела с «Компиком»!

— Никаких общих дел, как видишь, нет. И вообще никаких дел сейчас нет, просто я сегодня не завтракал и умираю с голоду, а голодный мужчина не может думать о делах. Но еще больше, чем есть, я хочу пообщаться с тобой. Поэтому мне хотелось бы совместить приятное с полезным и пригласить тебя на обед.

Я вздохнула, вспомнив о неоконченном переводе для издательства «Греза», о том, что дома мне нечем будет кормить Петю, если он соизволит сегодня явиться, и согласилась.

Он повернулся к Миле, нервно вертевшей в руке только что им же подаренную шоколадку, очень сердечно с ней распрощался, взял меня под руку, и под ее пристальным взглядом мы направились к лестнице.

АРКАДИЙ И ЕГО ТЕТУШКА

На улице мы остановились и посмотрели друг на друга. На лице у Аркадия появилась улыбка, медленно распространявшаяся от губ к щекам, но до глаз она так и не дошла. Он сказал:

— Сегодня я безлошадный. Куда направимся?

Честно говоря, есть мне совсем не хотелось. Но не пропускать же такой случай — не в «Макдоналдс» же мне с ним идти!

— Конечно, к «Яру»!

Он поймал машину, и мы поехали в гостиницу «Советская». Было еще рано, только несколько бизнесменов деловито поглощали пищу, да в углу сидела группа «качков». Официант принес нам меню, но я и так знала, что выберу, — лангет с салатом. Когда-то, еще в студенческие годы, меня пригласил сюда один поклонник, и меня поразило, как вкусно здесь готовят вырезку. В те годы, которые теперь называются «застойными», я иногда бывала в ресторанах, и у меня сложилось твердое убеждение, что прилично кормят только в «Советской». От десерта, естественно, я отказалась, попросив только чашечку кофе. Я уже давно внушила себе, что не люблю сладкое. Ко всяким гербалайфам я отношусь с подозрением и предпочитаю просто не позволять себе лишнего.

Мне нравится это старинное помещение с высоченными расписными потолками и колоннами. В нем создается ощущение огромного пространства, но пространства не холодного, а какого-то теплого. Может быть, тут виновато мое воображение — именно днем, в полупустом зале мне легко себе представить, как тут когда-то гуляли купцы и цыгане с песнями подходили к каждому столику, как надрывалась гитара… Но, впрочем, это все фантазии. Я отвлеклась от них и переключилась на своего спутника. Мне показалось, что сегодня он не такой, как всегда. Впрочем, я давно его не видела. Несомненно, дорогой фирменный костюм-тройка очень ему шел. Раньше он всегда ходил в свитерах и потертых джинсах, сейчас же он был одет как новый русский. И вел себя он тоже по-другому, его движения казались более замедленными, чем раньше, во всем облике сквозила какая-то солидность. С этой недавно приобретенной солидностью контрастировало внутреннее напряжение. Внезапно он посмотрел на часы, извинился и пошел звонить. Мне показалось, что он нервничает. Пока его не было, я пыталась понять, что же в нем действительно изменилось, но так и не нашла ответа. Да, конечно, он набрал вес, от юношеской худощавости ничего не осталось, но ведь он давно уже зрелый мужчина. Интересно, сколько ему сейчас лет? Тридцать пять, тридцать семь?

Аркадий вернулся с помрачневшим лицом и сел за столик. Но, очевидно, что-то для себя решив, отбросил мрачные мысли в сторону и принялся меня развлекать. Нельзя сказать, чтобы он был блестящим собеседником. Подливая в бокалы чересчур кислое, на мой вкус, вино, он рассказывал о своих, абсолютно мне неинтересных делах, о том, что у него только что сорвалась выгодная сделка, и добавил:

— Ты знаешь, я нисколько не жалею, что недонажил сегодня эти триста тысяч. Зато мне не надо никуда лететь. Давай проведем сегодняшний день вдвоем. Помнишь, как нам раньше было хорошо вместе?

Я прыснула. Я не помнила, чтобы мне когда-нибудь с ним было слишком хорошо, но «недонажил» — это уже кое-что! Но он не понял, почему я рассмеялась, и перевел разговор на свою квартиру. Как он ее обставил, какую достал по случаю мягкую мебель — со скидкой, как у него сейчас уютно. Какой он недавно приобрел альбом Ренуара. Как он мечтает жить своим домом, и чтобы в доме его встречала хозяйка, улыбаясь и радуясь его приходу, такая женщина, как я.

Тут я удивилась. Конечно, меня поразили не его слова насчет хозяйки в доме, просто я не могла припомнить, чтобы Аркаша когда-нибудь увлекался искусством. Может быть, это сейчас модно среди новых русских? Но его слова навели меня на одну мысль, и я произнесла:

— Кстати, сейчас в новой Третьяковке выставка Сальвадора Дали. Пойдем?

— Конечно, если ты хочешь!

Мне удалось перевести разговор на живопись, и тут Аркадий оживился. Он сказал, что я ему напоминаю ренуаровских женщин. Мне стало совсем смешно, я рассмеялась, а он захохотал в ответ. Я вообще смешлива и к тому же смеюсь очень заразительно. Иногда во время переговоров, когда партнер ляпает с чрезвычайно серьезным и умным видом очередную глупость, мне трудно сдержать себя и не рассмеяться. Во всяком случае, остаток обеда прошел более оживленно, и, расплатившись с официантом, мы отправились на Крымскую набережную.

Билетов, как всегда бывает в таких случаях, не было, а очередь людей с билетами, как всегда, была часа на три. Я заставила Аркашу купить билеты у перекупщиков за двойную цену и, вспомнив студенческую юность, отправилась к служебному входу. Там стоял симпатичный молоденький милиционер в новой форме. Я состроила ему глазки, улыбнулась, вытащила из сумочки какое-то старое удостоверение, помахала им перед его носом, заявила, что я представитель прессы, и паренек не смог устоять. Аркашу я протащила с собой как фотокорреспондента. Мальчишка-милиционер (мне даже не хочется называть его ментом) остался стоять с раскрытым ртом — у фотокорреспондента не было с собой аппаратуры, да и на выставках такого рода фотографировать запрещено. Впрочем, чем абсурднее, тем убедительнее.

В деловых, строгих костюмах мы с Аркадием выглядели неуместно среди разношерстной публики, одетой по-богемному красочно или по-интеллигентски небрежно. Впрочем, Аркадий этого просто не заметил, а я сразу же позабыла. Выставка меня захватила. Я вообще люблю атмосферу музейных залов, вернисажей. Но тут было другое. Дали для меня значит больше, чем просто гениальный сюрреалист. Испанская речь, которая звучала в зале, рисунки и картины на стенах вызвали у меня острым приступ ностальгии. Дело в том, что мой бывший муж Марк был «испанцем» — он учился в нашем институте на романском отделении. Я давно о нем ничего не слышала, знала только, что он много мотался по Латинской Америке, а несколько лет назад уехал в Испанию. Его гордостью был роскошный альбом Сальвадора Дали, который он когда-то за бешеную цену достал у спекулянтов. Когда я с ним рассталась, мне пришлось распрощаться и с этим альбомом.

Я сделала по залам три полных крута, таща за собой уставшего и слегка обалдевшего Аркадия. Наконец он нерешительно потянул меня за руку и направился к выходу, и я молча последовала за ним. Я еще была под впечатлением от увиденного, и мне не хотелось говорить. Он тоже молчал. На улице начинался дождь, Аркадий вытащил из дипломата зонт и раскрыл его.

— Куда теперь, Аркадий? — спросила я ласковым тоном.

Мне почему-то не хотелось возвращаться домой, в пустую квартиру, и ждать, придет или не придет Петя. Я не хотела расставаться сейчас с Аркадием — он как бы вписался в атмосферу Дали. К тому же что такое наши отношения, как не сплошной сюр? Пятнадцать лет ухаживать за женщиной, за все пятнадцать лет получить от нее только несколько поцелуев и при этом упорно желать на ней жениться — на это способен либо романтик, либо импотент, либо глупец. Мне хотелось думать, что Аркадий — романтик.

По лицу Аркадия было видно, что он колеблется. Наконец он медленно произнес:

— Вообще-то я хотел повидать свою тетушку. Я договорился с ней, что заеду сегодня вечером. Уже седьмой час…

Тетушка Аркадия — вернее, сестра его бабушки — Анна Сергеевна давно овдовела и жила одна в роскошной трехкомнатной квартире на Ленинском, оставленной ей покойным мужем-академиком. Как-то раз несколько лет назад мы с Аркадием к ней заходили, и она очень мне понравилась. Родом из старинной дворянской семьи, прошедшей через испытания лагерями и ссылками, она не склонилась и даже в старости сохранила царственную осанку. К тому же она говорила на изумительно правильном и чистом русском языке — меня, нередко делающую элементарные ошибки в ударениях, всегда это восхищало.

— Пойдем к ней вместе!

Он замялся, как будто хотел отказать, но было видно, что ему неудобно сказать «нет» мне, которой он только что в завуалированной форме сделал очередное предложение, и нехотя ответил:

— Хорошо, пойдем!

— А она не больна ли, часом?

— Нет, она на ногах, но сердце у нее плохое, стенокардия. Мы за нее беспокоимся. Врачи говорят, что положение серьезное. Впрочем, ей ведь уже семьдесят шесть.

Разговаривая, мы дошли до Ленинского, сели на троллейбус и через двадцать минут были на месте. Зашли в булочную в том же доме, где жила Анна Сергеевна, купили кое-какие гостинцы и поднялись на третий этаж. Дверь нам открыла сама старушка: на ней был невообразимый наряд из потерявшего от ветхости всяким вид коричневого шелка, на морщинистой сухой шее висела нитка крупных янтарных бус. За то время, что я ее не видела, она сморщилась и пожелтела, и даже спина ее не казалась больше прямой. Самое поразительное, что она меня тут же узнала, хотя видела только раз. Видно, я произвела на нее тогда сильное впечатление.

— Агнесса, вы ли это, детка? Проходите, проходите! — И она отступила, пропуская нас в мрачную, заваленную ненужными вещами огромную прихожую. Мы разделись и прошли не на кухню, как это принято в современных домах, а в захламленную, темную гостиную; недалеко от двери, наполовину загораживая проход, стояло древнее пианино, о которое я чуть не споткнулась. Хозяйка усадила нас за антикварный круглый столик с витыми ножками: стулья были настолько старинными, что я боялась, как бы они под нами не рассыпались. Все в этом доме дышало затхлостью, заплесневелостью; впрочем, подобный запах часто бывает в квартирах старых людей, какими бы чистюлями они ни были. Может, так пахнет старость?

Анна Сергеевна между тем суетилась, накрывая на стол: она расстелила пожелтевшую и кое-где продранную ажурную скатерть, вытащила чашки тончайшего китайского фарфора, старинный чайничек явно из дрезденского сервиза, сахарницу, отделанную почерневшим серебром; и серебряные щипчики для сахара. Интересно, неужели есть еще дома в Москве, где подают щипчики для сахара?

После этого она направилась на кухню; я поднялась, чтобы ей помочь, но она заставила меня сесть на место:

— Нет, молодые люди, сидите и отдыхайте. — И при этом окинула любимого племянника таким взором, что мне стало ясно: он для нее свет в окошке.

Наконец она поставила на стол нарезанный кекс, с помощью Аркадия разлила чай, уселась и принялась щебетать, обращаясь ко мне, как будто Аркадия вообще не было в комнате. Я узнала, какой Аркадий замечательный, какой внимательный, как ухаживает за скучной и немощной старой теткой, как прекрасно разбирается во всем — от политики и спорта до бизнеса, какой из него выйдет домашний и работящий муж, как часто он обо мне рассказывает. Как она мечтала выдать меня за своего племянника! Старушка очень любила поболтать, а Аркадий хмурился, явно считая, что она говорит лишнее, и украдкой посматривал на часы.

Мы просидели у нее почти полтора часа и наконец встали, собираясь уходить; Анна Сергеевна жалобным голосом умоляла нас выпить еще чашечку, но Аркадий был непреклонен, чувствовалось, что он исполнил свой долг и на сегодня с него хватит. Перед уходом он открыл свой дипломат и вынул оттуда бутылку золотистого «Чинзано»: меня удивило, что он таскал ее с собой — в каждом из коммерческих киосков, мимо которых мы проходили, стояли точно такие же бутылки. Я заметила на этикетке то ли кляксу, то ли размытый торговый знак в виде небольшой фиолетовой звездочки.

Анна Сергеевна в восторге всплеснула руками:

— Милый, как приятно, когда молодой человек так заботится о старой тетке! Именно такой вермут мы пили в Италии, когда были там с Мишей в шестьдесят восьмом… нет, в шестьдесят седьмом году. Нас тогда угощал сам принц, владелец всех виноградников… А как его звали, я позабыла.

Аркадий с недовольной миной потянул меня к двери: очевидно, тетушка могла до бесконечности пересказывать все перипетии их с мужем-академиком редких, но оттого незабываемых поездок за границу.

Она взяла бутылку в руки и выразительным жестом прижала ее к себе. Я с удивлением поняла, что она радуется вермуту как дитя. Что ж, могу ее понять — я тоже люблю хороший вермут.

Пока мы спускались вниз по лестнице, Аркадий рассказывал о неожиданной слабости своей старой тетки.

— Я специально не вытаскивал бутылку до тех пор, пока мы не ушли. Тетушка, конечно, не алкоголичка, но перед итальянским вермутом она устоять просто не может. Для нее это как валерьянка для кошки. Уверяю тебя, сейчас она уже раскупорила бутылку и потягивает помаленьку «Чинзано»… Не уверен, что у нее хватит духа остановиться на нескольких рюмках, а не выпить сразу пол бутылки.

Мы вышли в темный двор, нырнули под арку и тут же попали на залитый светом Ленинский проспект; по контрасту он показался нам особенно ярким.

— Куда теперь? — спросил Аркадий, пристально глядя мне прямо в лицо.

В обычно тусклых, нет, выразимся изящнее — матовых глазах его появился подозрительный блеск. Я почувствовала, как сердце запрыгало у меня в груди — я испугалась. По тому, как крепко он сжал мне руку, по его повлажневшим ладоням я поняла, что он явно намеревался проводить меня домой и там остаться. Пригласить меня к себе в такое время он не мог — он только что мне рассказал, что, поссорившись со своим вторым мужем, к нему в его такую долгожданную и лелеемую им, как любимое дитя, однокомнатную распашонку в пятиэтажке приехала погостить мать с его маленькой сестричкой. Я ему надавала сегодня столько авансов… Но пойти на близость была не готова. К тому же ключ от моей квартиры у Пети. Хотя интуиция подсказывала, что мой любовник сегодня не придет, но все же… Идиотка! Нашла кому давать ключи!

Я взяла себя в руки, улыбнулась и сказала:

— А чем мы хуже твоей тетушки? Почему бы нам с тобой тоже не выпить? Не знаю, как ты, но я тоже не против «Чинзано», хотя предпочитаю «Кампари».

Оказалось, что я сделала гениальный ход, который сохранил мне и моего вечного поклонника, и наши отношения в их изначальной целомудренности. Я прекрасно понимала, что стоит ему очутиться на пороге моей квартиры, как передо мной встанет дилемма: или я прогоняю его и тем самым смертельно обижаю — я столько раз его обижала, что этот может оказаться последним, — или падаю в его объятия. В этом случае я должна буду согласиться на его предложение, иначе меня замучает совесть — у меня свои комплексы, и один из них запрещает принадлежать двум мужчинам одновременно. У меня пару раз в жизни были такие ситуации, и кончались они неизменно одним и тем же: я избавлялась от обоих, и притом немедленно.

Но он не смог проводить меня до дома. Через два часа я с трудом запихала его в машину и отправила домой; он лыка не вязал, и я сама заплатила шоферу из тех денег, что выдал мне брат в качестве аванса, несколько раз для верности повторив Аркашин адрес. Я даже попыталась отобрать у Аркадия дипломат, чтобы он не потерял его по дороге, но он так вцепился в ручку, что разогнуть его пальцы не было никакой возможности. Тогда я добавила шоферу еще пятерку, чтобы он доставил пассажира домой в целости и сохранности, и, достав из сумочки блокнот и ручку, демонстративно записала номер машины.

Меня удивило, насколько быстро Аркадий умудрился напиться в маленьком баре, недавно открывшемся поблизости от универмага «Москва». Собственно говоря, мы просто наткнулись на него, когда шли по Ленинскому в поисках чего-нибудь подходящего. Вроде бы мы выпили только по два коктейля, когда я почувствовала, что ему трудно фокусировать взгляд на одном предмете, даже если этот предмет — я. Он внезапно разговорился, обещал мне, что скоро станет миллиардером и построит для меня такой же замок, как Дали построил для своей Галы; в этом замке я буду бродить по залам и для души переводить поэзию трубадуров. Он целовал мне руки, говорил, что любит меня всю жизнь. Меня бы это тронуло, но он слишком часто и слишком красиво говорил мне о своей любви, так что я на это уже давно не реагирую. Тем более что, подвыпив, с развязанным галстуком и расстегнутой у ворота рубашкой, он потерял свой презентабельный вид, и когда его влажные губы коснулись чувствительной кожи у меня на запястьях, внутри что-то сжалось и я испытала отвращение. Может, мне просто вообще не нравятся пьяные мужики?

А он был действительно пьян, и я бдительно следила, чтобы его бокал не оставался пустым. Хотя могла бы и не стараться: его развезло на удивление быстро. Я до этого только раз в жизни видела его в таком виде.

Это было двенадцать лет назад, когда я в первый раз появилась в компании вместе с Марком на дне рождения моей лучшей подруги Кати. Среди гостей был и Аркаша, и когда я знакомила его с Марком, в шутку представила Шипелова как моего жениха.

Конечно, я вела себя как холодная кокетка. На самом деле я не такая. Просто моя мама — красавица, она всегда была красавицей — и в юности, и сейчас, в пятьдесят восемь лет. Я же родилась гадким утенком и совершенно трезво понимала, что далеко не все гадкие утята превращаются в прекрасных белых лебедей, надо же кому-то оставаться на всю жизнь серой уточкой. Моя мама это тоже осознавала и, может быть, ощущала это слишком сильно. Поэтому она решила, что если я дурнушка, то пусть буду хотя бы умной дурнушкой, и с детства занималась моим образованием: нанимала преподавательниц по английскому, даже заставляла учиться играть на фортепиано, пока моя учительница музыки, добрая душа, популярно не объяснила ей, что слуха у меня нет и не будет. Увы, я слишком часто видела сожаление в ее взгляде, брошенном на меня исподтишка, а когда мы шли куда-нибудь, мне казалось, что все вокруг шепчутся: какая красивая мать и какая некрасивая дочь! Поэтому в юности мне было очень важно нравиться мужчинам, разным мужчинам, желательно многим мужчинам — пусть я некрасива, но все равно нравлюсь! Потом я избавилась от большинства комплексов, хотя это уже совсем другая история.

Так вот, я, конечно, поступила отвратительно, представив Аркашу как своего жениха. Но Марк повел себя еще хуже. Не моргнув глазом он со своей обаятельной, дерзкой, почти наглой улыбкой заявил, левой рукой обняв меня за талию и властно притягивая к себе, а правой пожимая ему руку:

— Я много слышал о вас от Агнессы. И всегда, когда она говорила о вас, подчеркивала, что вы — ее жених.

После этого Аркадий мгновенно напился, ему стало нехорошо, и он заявил, что пойдет подышать свежим воздухом. Оказывается, он пошел не просто прогуляться, а решил отправиться домой. Если бы мы знали об этом, то не отпустили бы его одного. На следующий день к Кате пришла соседка по лестничной площадке с жалобой на него. Выяснилось, что Аркадий нехорошо приставал к собачке, которую она выгуливала возле автобусной остановки. Как именно нехорошо, она не объяснила, но ей все равно поверили…

Довольная и немного подшофе, я поздно добралась до дома — мне пришлось долго идти до метро. Естественно, после таких трат я не могла позволить себе взять машину. Но настроение у меня все равно было прекрасное. Отличный день, размышляла я: Юрий предложил работу, которая, возможно, будет не столь уж обременительной, и дал аванс; я пообедала в ресторане, что не так уж часто со мной случается; побывала, главное, на выставке Дали и получила очередное предложение руки и сердца…

Пети дома, разумеется, не было. Судя по его настроению, он не появится еще несколько дней. Мне начинали надоедать эти его настроения…

А что, если действительно выйти замуж за Шипелова? Тогда я смогу не думать о деньгах и заниматься любимым делом — переводить с французского стихи, за которые не платят… Скорее всего из Аркадия получится хороший муж, как и предсказывала Анна Сергеевна. А уж сохранить себя, свою независимость и индивидуальность я с ним сумею, не тот у него характер, что у моего бывшего мужа…

С такими мыслями я разделась, залезла под душ, легла в постель и мгновенно уснула, как провалилась.

ЗНАКОМСТВО С АРГАМАКОВЫМИ

На следующее утро я встала раньше, чем обычно, чтобы привести себя в форму — и физически, и морально. Все мысли о пропавшем Пете и о своем вечном женихе я выкинула из головы до лучших времен, когда у меня будет время о них думать. Я прекрасно понимала, что несколько ближайших дней буду целиком принадлежать брату, вернее, его фирме, и мне следовало соответствовать. Вообще-то я привыкла держать себя в форме всегда, что бы ни делала, но два последних дня я ленилась и с утра не танцевала, как я это делаю уже не помню сколько лет, почти с момента нашей с Мариком свадьбы. Собственно говоря, это Марк приучил меня заниматься собой, и с тех пор мне практически всегда доставляет удовольствие смотреть на себя в зеркало.

Итак, я потанцевала в бешеном ритме, приняла контрастный душ, накрасилась более тщательно, чем обычно, прорепетировала перед зеркалом разные виды улыбок — деловую, обаятельную, сердечную, ироническую (интересно, какие мне сегодня понадобятся?), положила в сумочку запасную пару колготок, надела пальто — на градуснике было плюс три градуса — и вышла из дома. Погода испортилась окончательно, но я бодро шагала, не обращая внимания на мокрый снег.

Я добралась до особняка на Ордынке ровно в двенадцать, как и просил Юрий, но тем не менее опоздала — финансист из Нижнего уже сидел у него в кабинете. Мила с кислой улыбкой сообщила Юрию по телефону обо мне, и меня тут же пригласили войти.

Гостей из Нижнего Новгорода было двое, но я сразу поняла, кто из них главный. Аргамаков был невысоким мужчиной лет пятидесяти, интеллигентного вида, его седые длинные волосы были зачесаны назад; глаза внимательно смотрели на меня из-за круглых стекол очков в немодной оправе; подстриженные седые же усики очень шли к его округлой физиономии; он был бы похож на профессора, если бы не энергия и сила, которая угадывалась в его холодном взгляде; к тому же жесткая складка у рта говорила не только о силе воли — нет, эта складка свидетельствовала и о том, что ее обладатель может быть при случае и жесток и безжалостен. В общем, именно таким должен быть в наше время процветающий банкир.

Спутник его, молодой, но уже какой-то потрепанный человек, которому на вид можно было дать лет тридцать с небольшим, не вызвал у меня интереса. С нашей стороны присутствовали Женя Войтенко, старый друг Юрия и его компаньон, к тому же муж моей лучшей подруги, и главный экономист, по совместительству бухгалтер Эльвира Львовна — женщина необъятных размеров, ярко и пестро одетая, что придавало ей весьма забавный вид, спасало ее только великолепное чувство юмора.

На этот раз Юрий представил меня просто как консультанта, не называя по фамилии и не подчеркивая нашего родства: я извинилась, села и приготовилась молчать, слушать и наблюдать. Речь шла о большом и выгодном заказе — нижегородский финансовый магнат, глава Верхневолжского банка настроен организовать свою компьютерную сеть, ему нужны компьютеры и программное обеспечение к ним. До меня очень быстро дошло, что этот заказ, если его не упустить, сделает владельцев «Компика» миллионерами, теперь надо говорить — миллиардерами. С нижегородской стороны говорил один Аргамаков. Слова его, произнесенные тихим голосом, звучали очень веско: чувствовалось, что предварительные переговоры уже проведены, обе стороны в курсе абсолютно всех деталей, и теперь дело за малым — за окончательным решением.

Но вскоре нас прервали — дверь распахнулась, и в кабинет вошла молодая женщина замечательной красоты. В каждом романе непременно действует поразительно красивая героиня, но эта женщина действительно была так красива, что у Юрия и Жени перехватило дыхание.

Ей — а это была жена Аргамакова — суждено сыграть важную роль в моем повествовании, поэтому я постараюсь описать ее подробнее. Она была младше мужа лет на тридцать; с первого же взгляда я поняла, что она относится к той категории красавиц, которые весьма выгодно вкладывают свой основной и единственный капитал под очень большие проценты. У этих дам в головке изумительно изящных пропорций вместо мозгов компьютеры; они улыбаются, расточают свои чары, а внутри счетное устройство беспрерывно рассчитывает варианты: то, что мужчины принимают за выражение искренних чувств, — не больше чем запрограммированные эмоции роботов.

Не думайте, что я так сурова к ней потому, что сама не отличаюсь излишней привлекательностью. Конечно, я бы ни за какие деньги не вышла замуж за человека настолько старше меня, но и сама я никогда не была обделена вниманием мужчин, даже богатых. Просто я органически не выношу хищниц, которые своего ни за что не упустят, — ни светских дам в элегантной упаковке, ни шумных толстых баб из торговой мафии.

Говорят, сейчас в моде блондинки, но эта брюнетка была так хороша собой, что могла бы посрамить любую длинноногую модель с подиума. Она была не слишком высока — около ста шестидесяти пяти сантиметров, как я оценила на глазок, то есть примерно моего роста, и очень стройна, но при этом не выглядела худой. Нет, у нее все было на месте: и тонкая талия, и крутой изгиб бедер, и загадочная ложбинка меж грудей, видневшаяся в глубоком V-образном вырезе ее элегантного и слишком тонкого для холодного осеннего дня платья, — такой она предстала перед нами, когда скинула пальто прямо на руки вошедшему вслед за ней охраннику.

Но, конечно, самое лучшее в ней было лицо. Идеальный овал его напомнил мне знаменитый портрет шумерской царицы Шуб-ад из Ура, какой ее увидела жена археолога Вулли. Но вместо парадного парика и диадемы ее украшали собственные живые волосы — блестящие и пышные, как с рекламы шампуня, они как бы сами по себе укладывались в модное каре, и кончики их загибались внутрь. Черты ее лица были почти совершенно правильны, как у какой-нибудь мисски с конкурса красоты: нос, рот, лоб — все укладывалось в классические каноны. Индивидуальность ей придавали глаза — огромные, черные, обрамленные пушистыми ресницами. Такие глаза, завистливо заметила я про себя, индусы называют «глазами коровы».

Неудивительно, что наши мужчины остолбенели при виде ее, а когда она улыбнулась и, по очереди окинув томным взором изумительных бархатных глаз поднявшихся на ноги мужнин, совершенно при этом проигнорировав меня и бухгалтершу, произнесла:

— Коля, может быть, ты нас познакомишь? — то все они невольно сделали шаг ей навстречу.

Аргамаков — его звали Николай Ильич — слегка нахмурился: еще бы, она ворвалась в кабинет в самый неподходящий момент и чуть было не сорвала совещание, — но и он не смог противостоять ее чарам и сказал, заранее не сомневаясь в нашем снисхождении:

— Это моя жена Виолетта. Она думает, что ей все позволено, и почему-то все мои знакомые против этого не возражают. Надеюсь, и вы не будете исключением.

После того как Виолетте представили присутствующих, все замолчали, как бы размышляя: а что теперь с ней делать? Уж больно явно не вписывалась она в атмосферу деловых переговоров.

Но тут она заговорила сама:

— Понимаю, что я появилась в самый неподходящий момент. Но что делать, мне было так скучно! В Москве у меня нет ни родственников, ни друзей, это не Рим. — Тут она засмеялась, и совершенно непонятно было, шутит она или говорит всерьез: вполне возможно, что Аргамаков при его-то капиталах купил ей виллу где-нибудь на Апеннинах. К тому же я сразу поняла, что она одета во все итальянское: все на ней, от закрытых осенних туфелек на пряжках до дорогой заколки в волосах, так выгодно подчеркивало внешность, что казалось неотъемлемой ее принадлежностью, а на русских женщинах так могут сидеть только итальянские вещи.

Аргамаков, казалось, был в затруднении — если банкиры могут быть в затруднении, — но тут я перехватила взгляд Юрия и внутренне приготовилась. Мы с братом научились понимать друг друга без слов еще с детства. Я сделала несколько шагов вперед и, надев на лицо самую сердечную улыбку, вплотную подошла к Виолетте, а Юрий при этом произнес:

— Рекомендую вам, Виолетта: Агнесса не только член нашей компиковской семьи, но и моя сестра. Собственно говоря, у нее сейчас в офисе нет срочных дел. Насколько я знаю, она собиралась сегодня пробежаться по магазинам. Не хотите ли к ней присоединиться?

Тут красотка наконец обратила на меня внимание. Когда она улыбнулась, обращаясь ко мне, даже я прочувствовала на себе обаяние этой улыбки:

— Я всегда говорила, что мне везет! Подумать только, встретить среди этих зануд интересную женщину! — Она говорила со мной чуть ли не как с давно пропавшей и вдруг объявившейся подругой, как будто признавая за мной кое-какие достоинства и включая в свой интимный круг, тем самым причисляя Эльвиру к лишенным пола «занудам». — Что вы можете делать здесь, в таком унылом месте! Поедемте со мной! — И тут она протянула ко мне обе руки якобы умоляющим жестом, на самом деле этот жест был явно рассчитан на мужское внимание — она таким образом продемонстрировала свои изящные, тонкие запястья; надетые на них браслеты, хотя и дорогие, только подчеркивали грациозность ее жестов, не выделяясь сами по себе.

Тут она повернулась к выходу, и все мужчины потянулись вслед за ней, как бы притянутые магнитом; за столом осталась сидеть одна только побагровевшая от злости Эльвира, я никогда не видела ее такой, сегодня чувства юмора ей явно не хватило. Пока Аргамаков подавал жене пальто и что-то говорил ей тихим голосом, Юрий успел сунуть мне заранее приготовленный конверт с деньгами, который я положила в сумочку.

Как только я увидела знойную красавицу с томным взором, до меня сразу дошло, какая роль мне предназначена — быть при ней дуэньей! Теперь понятно, почему Аргамаков заранее обговорил этот вопрос с Юрием по телефону, — как можно оставлять без присмотра молодую своевольную девицу, уверенную, что все в мире существует для удовлетворения ее прихотей! Что ж, придется все вытерпеть, хотя бы ради брата.

Куда я с ней поеду? В какие еще магазины? Что за унизительное положение — у меня-то нет ни гроша. Кстати, что может найти в наших магазинах эта Виолетта, у которой есть все?! И на чем мы поедем? Я сегодня не видела Толика, Юриного водителя.

В растерянности я остановилась у парадной лестницы, поджидая банкиршу. Я заметила, что мы остались втроем — две женщины и охранник, который держался на полшага позади хозяйки. Это был симпатичный светловолосый парень лет тридцати в цивильном костюме, в руках он держал «выключатель» — тяжелую дубинку в виде старомодного зонтика, которая на первый взгляд казалась совсем легкой. Он старался держаться в тени, но я успела заметить, что на его слегка веснушчатой физиономии видны кое-какие проблески интеллекта.

— Я сейчас выясню, где наш шофер, — сказала я.

— Не беспокойтесь, — она кивком показала на охранника, — Витя все сделает.

Витя молча направился к лестнице, а мы с Виолеттой остались в полутьме на втором этаже. Она обвела взглядом высокий потолок с лепниной, кое-где по углам осыпавшейся, — до него еще не добрались реставраторы, — и, понизив голос, сказала:

— Какое странное место для фирмы! Вам не кажется, что тут должны жить люди, а не компьютеры? Мраморная лестница, высокие потолки… Наверное, прямо над нами когда-то был расписной плафон… И в то же время, — тут она импульсивным движением схватила меня за руку и потащила направо, в темный коридор, который из освещенного новомодной люстрой холла вел в противоположное крыло здания, — посмотрите на эту темную лестницу на чердак! Деревянная, почерневшая, изъеденная временем! И половицы скрипят, я пробовала. Она как будто из другой оперы, так и кажется, что здесь водятся привидения.

Она смотрела на меня в упор; в темноте зрачки ее глаз казались бездонными. Мало сказать, что она меня удивила, она меня просто поразила — подумать только, она знает, что такое плафон! Может быть, в ее хорошенькой головке действительно что-то есть? А что касается привидений — значит, я ошибалась, считая, что никому, кроме меня, не могли прийти в голову такие фантазии.

По-видимому, я невольно улыбнулась, потому что она спросила нетерпеливым тоном:

— Разве я сказала что-нибудь смешное?

— Нет, что вы, я просто улыбнулась своим воспоминаниям. Видите ли, мне тоже часто приходило в голову, что этот особняк — прекрасное место для привидений. А я ведь знакома с ним очень давно — я тут когда-то работала. Но единственное настоящее явление призрака тут было только однажды, и притом целиком по моей вине. Все произошло как раз здесь, на этой лестнице. На самом деле она ведет не на чердак, а на третий этаж: думаю, при прежних хозяевах, до революции, он назывался мансардой, и там жила прислуга. Еще несколько лет назад тут находился один НИИ, и я работала лаборанткой в отделе, который располагался именно там. В мои обязанности входило приводить животных на эксперименты, а после опытов уводить их обратно в виварий. Как-то раз я вела назад одну своевольную собаку по кличке «Ведьма». Ее назвали так не случайно: она была вся черная, худющая, в ее родословной явно были доберманы, а может быть, даже и доги. Так вот, ей в тот раз очень захотелось домой, в родной вольер. Когда мы с ней были у самой лестницы, она дернула за поводок и помчалась вниз. Ростом и силой она тоже пошла в своих предков, поэтому удержать я ее не смогла, но поводка не выпустила и покатилась вниз вслед за ней, считая ступеньки. На свое несчастье, в этот самый момент именно здесь, где мы с вами сейчас стоим, проходила одна дама, толстая и важная, ученый секретарь института. Тогда было так же темно — тут всегда было темно. Мы скатились с лестницы прямо на нее — сначала со всего маху сверху прыгнула собака, похожая на баскервильское привидение, и опрокинула ее, а сверху на них упала я. Мадам перепугалась до смерти, порвала себе юбку и не могла меня простить. Она так и не поверила, что это не было специально подстроено.

Мы дружно расхохотались, и между нами протянулась тонкая ниточка взаимопонимания. Очень хорошо — ведь в ближайшее время нам с ней придется провести много времени вместе. Тут снизу раздался голос Вити, зовущего нас, и мы с Виолеттой осторожно двинулись на свет, стараясь не споткнуться о расшатанные и кое-где выступающие половицы.

Мы с Виолеттой сидели за столиком в итальянской пиццерии на Кутузовском, и я с тревогой всматривалась в нее, с ужасом сознавая, что моя задача оказалась гораздо сложнее, чем я себе представляла. Виолетта пьянела на глазах.

Отправились мы в поход по магазинам на «опеле» с нижегородскими номерами, за рулем сидел Витя. Целый день Виолетта без устали носилась от прилавка к прилавку и измотала меня в конец. Надо отдать ей должное: она отличалась безупречным вкусом и покупала только очень дорогие вещи, такие, которые и я сама бы с радостью приобрела для себя. К тому же она была так красива, что смотреть, как она примеряет что-нибудь сногсшибательно элегантное, было сплошным удовольствием. Но от всех этих валюток и фирменных магазинов, от шума и бесконечных диалогов с продавщицами, которых явно раздражали привередливые покупательницы, и они так и норовили нахамить нам отнюдь не по-капиталистически, а по-старому, по-советски, — от всего этого у меня разболелась голова. К тому же мы выпили только по чашечке кофе в каком-то захудалым кафетерии. И когда она наконец заявила, что не прочь перекусить, то я в пику ей предложила пиццерию, где мы с подругой не раз потягивали сухое, а проще сказать, кислое кьянти, посмеиваясь над пузатыми официантами, переодетыми неаполитанцами. К моему удивлению, Виолетта, явно привыкшая к роскошным ресторанным залам и безупречному обслуживанию, согласилась.

И вот теперь я поняла почему. Элегантная красавица, венец творения, существо, которое создано, чтобы повелевать, — эта женщина после первой же рюмки не владела собой. Если бы я только знала об этом заранее! Но как я могла знать?

Мы подъехали прямо к входу, и Витя должен был отъехать подальше, чтобы припарковаться. Виолетта прошла мимо швейцара как королева и небрежным жестом сбросила пальто на руки подбежавшему гардеробщику. Потом она направилась в зал и выбрала столик на двоих в углу за кадкой с каким-то растением. Официант с выпирающим из-под пиратского красного шарфа-пояса брюшком подошел к нам, ускорив шаг — в этом кафе это означало высшую степень почтительности. Я совершила ошибку, не обратив внимание на то, что она заказала водку со льдом в качестве аперитива, сама я выбрала мартини. Вначале все было нормально, мы вели легкую светскую беседу; пиццу все не несли, и она небрежным жестом подозвала официанта и попросила принести еще водки. Увы, за короткое время от второй рюмки до прибывшего вместе с пиццей кьянти ее развезло окончательно. В глазах появился нездоровый блеск, она заговорила так громко, что немногочисленные посетители пиццерии тут же обратили к нам головы. Боже, о чем только она не говорила! Позже я убедилась, что в пьяном виде она почти всегда возвращается к одной и той же теме: ей надо было сообщить всем окружающим, что муж — сволочь каких мало и испортил ей жизнь. Странным при этом было то, что в трезвом виде она вела себя по отношению к нему совершенно лояльно, чуть ли не ласково, называла его нежно Коля (в состоянии опьянения он был исключительно Аргамаков) и казалась если не преданной женой, то довольной жизнью содержанкой.

Когда она говорила, было плохо, но еще хуже, чем ее монолог (меня она уже совсем не слушала), был ее смех — громкий, визгливый, истерический. К тому же юбка ее почти вечернего платья задралась так, что ноги были видны чуть ли не до трусиков, что немедленно превратило ее из элегантной дамы в вульгарную девицу. Опьянение придало ее жестам какую-то развязность, и меня очень обеспокоило пристальное внимание двух мужчин весьма подозрительного вида, стриженных ежиком и с перекачанными бицепсами, сидевших у окна. Я нервничала, и, судя по всему, Витя, занявший место за стойкой бара недалеко от выхода, тоже чувствовал себя неспокойно. Он не отрывал от нас взгляда; я надеялась, что он вот-вот придет к нам на выручку. Но развязка оказалась совсем иной.

Внезапно Виолетта вскочила и потребовала, чтобы я пошла с ней в дамскую комнату. Она направилась к выходу, но походка ее показалась мне неверной, и я быстро догнала ее и подхватила под руку. Я боялась, что ей будет плохо, но ничего страшного не произошло: она умудрилась не только намазать губы помадой, но и обвести их контуром — это мне обычно не удавалось сделать с первого раза даже в самом трезвом виде.

Перекалывая заколку перед зеркалом, она вдруг обратилась ко мне:

— Агнесса, а не хотите ли вы прогуляться пешком?

Я посмотрела на ее элегантные осенние туфельки и хмыкнула — они явно не предназначались для прогулки по московским лужам. Хотя кто знает, может быть, десять минут на свежем воздухе — и она более или менее придет в себя?

— Хорошо, давайте предупредим Витю и выйдем подышать.

— При чем здесь Витя? — Она уже тащила меня к выходу. Гардеробщик кинулся к ней с пальто и не прогадал: я видела, как она, открыв кошелек, сунула ему зеленую бумажку (в магазинах за нее расплачивался Витя). Я тоже оделась, и мы вышли.

Как выяснилось, в намерения Виолетты вовсе не входило дефилировать взад-вперед на пятачке перед пиццерией. Оказывается, ей захотелось удрать от охранника. Я забеспокоилась и пыталась уговорить ее вернуться, но она меня и слушать не желала. В конце концов я поняла, что если не хочу шумного скандала, то лучше всего смириться и проводить ее до дома, где Аргамаков снимал квартиру специально для своих наездов в столицу. Конечно, совсем небезопасно идти по вечерним московским улицам столь разодетой красавице с бриллиантами в ушах и на пальцах — в таком виде дамы должны ездить только в иномарках, но если держаться освещенного пространства и людных мест, то все еще может кончиться благополучно. К тому же я надеялась, что она скоро устанет и позволит мне поймать машину.

Тем более что Аргамакова, казалось, протрезвела. Мокрый снег кончился, но воздух все еще был насыщен влагой. Мы бодро шагали по лужам, направляясь к набережной Москвы-реки; оказывается, квартира Аргамаковых находилась в престижном месте, неподалеку от гостиницы «Славянская». Было еще не поздно — чуть больше восьми, в сентябре как раз в это время темнеет, и я надеялась, что мы доберемся до ее дома без приключений. Виолетта, казалось, приходила в себя на глазах, походка ее становилась все более уверенной, а голос — все тише. Увы, надежды мои оказались тщетными. Когда мы уже подходили к гостинице «Украина», со стороны Украинского бульвара на проспект вдруг высыпала толпа цыганок. Очевидно, они как раз окончили трудовой день и возвращались домой со своего рабочего места на Киевском вокзале.

В мгновение ока нас окружила галдящая толпа женщин и чумазых ребятишек; с криками: «Постой, красавица, погадаю!» и «Позолоти ручку!» — они принялись хватать нас за рукава пальто.

Инстинктивным движением я крепко зажала свою сумочку под мышкой. Но больше всего меня волновала Виолетта — в том состоянии, в котором она находилась, она была доступной добычей. Я знала, что у нее в кошельке есть доллары, видела в пиццерии. Дама в сверхмодном пальто и бриллиантах — какая находка для настырных попрошаек!

Но тут вперед выступила пожилая цыганка, видно, главная среди них, — ее товарки попритихли и перестали за нас цепляться. Черты лица ее в резком свете уличных фонарей казались особенно заостренными, а подол длинной юбки был забрызган грязью.

— Дай я тебе, красавица, погадаю, всю правду расскажу. — Цыганка обращалась прямо к Виолетте, не обращая на меня внимания, она совершенно точно почувствовала, кто из нас слабое звено.

Виолетта еще не слишком хорошо соображала и только захихикала. Я дернула ее за рукав:

— Виолетта, пойдемте быстрее!

Но в ней взыграл дух противоречия, и она заартачилась:

— Я все равно собиралась идти к ясновидящей, так пусть она мне тут погадает, раз встретилась на дороге!

Дальше мы услышали стандартные призывы позолотить ручку. Виолетта уже собиралась открыть висевшую у нее через плечо сумочку, но я успела перехватить ее руку и сунула старухе смятую десятку, которую на всякий пожарный случай положила в карман пальто. Мне не жаль было ее денег, но вспомнит ли она назавтра, куда дела свои баксы?

Цыганка смерила меня презрительным взглядом и снова переключилась на Виолетту; мельком взглянув на ее ладонь, она речитативом завела обычную речь:

— Вижу, красавица, ждет тебя червонный король, и будет у тебя с ним взаимная любовь, но кто-то черный стоит на вашем пути… — Тут она исподтишка снова оглядела Виолетту с головы до ног и добавила: — Это твой муж, он из ревности причинит тебе много зла.

При этих словах Виолетта заметно вздрогнула, и обрадованная прорицательница, попавшая в точку, продолжала:

— Не скупись, красавица, позолоти еще ручку — я расскажу тебе, чем все закончится.

Виолетта не сделала даже попытки дотронуться до сумочки, вместо этого она расстегнула золотой браслет на левом запястье и протянула его цыганке; старая гадалка протянула уже за ним руку, но не успела его схватить — я оказалась быстрее и выхватила дорогую вещицу у нее из-под самого носа. Реакция у меня до сих пор превосходная — недаром в юности неплохо стреляла по тарелочкам.

Мне, естественно, было плевать на драгоценности Аргамаковой, но кто их знает, этих богатеньких буратино! Что ей взбредет в голову завтра, что она расскажет о сегодняшнем вечере своему мужу-«злодею» и как он посмотрит на то, что его жену ограбили при моем попустительстве? Нет, я не имела права рисковать. Я вцепилась в Виолетту и с силой потащила ее за собой назад, поближе к мостовой и к свету, одновременно показывая левой рукой куда-то в глубь проспекта и не слишком убедительно, на мой взгляд, приговаривая:

— Не приставайте к нам и убирайтесь, вон идут милиционеры!

По счастью, мимо действительно проходили молодые ребята в форме, похожей на форму муниципалов; кто они были на самом деле, я не имела ни малейшего понятия, но цыганки испугались и отступили в темень скверика; не отстала от нас только старуха в заляпанной юбке. Она оставила Виолетту, и теперь уже я стала объектом ее «благосклонного» внимания. Крепко и больно ухватив меня за руку, она зашипела:

— Думаешь, умнее всех? Думаешь, все знаешь? Я тебе и бесплатно предскажу судьбу: тебя ждет смерть, и скоро. И причинит ее тебе тот, кого любишь. Ты примешь смерть от любимого. И когда будешь мучиться, умирая, ты вспомнишь меня и пожалеешь, что пожадничала…

Лицо старой цыганки было искажено злобой и ненавистью; она, казалось, не собиралась дожидаться предсказанной мне кары и готова была испепелить меня взглядом. На нее было страшно смотреть, и Виолетта, не выдержав напряжения, громко вскрикнула; несколько прохожих повернули к нам головы, и гадалка поспешила ретироваться. Я потащила Виолетту к краю тротуара и отчаянно замахала, не зная, чего опасаться больше: что никто не остановится или остановится развеселая компания на иномарке. По счастью, к бордюру подъехали «Жигули»-шестерка с молодым светловолосым водителем, который ни о чем меня не спрашивал, пока я затаскивала внутрь Виолетту, и молчал всю дорогу — пять минут до ее дома на набережной. Виолетта тоже молчала — она была очень напугана. Позднее я узнала, что она почти по-детски верит в возможности разных экстрасенсов, ясновидящих и прочих шарлатанов. Она совсем присмирела, и мне удалось без приключений доставить ее до дверей квартиры. На мой звонок дверь открыл сам Аргамаков, чему я удивилась — мне казалось, что привратниками у людей такого ранга должны служить охранники, в нашей стране по крайней мере. Выражение его лица, когда он нас увидел, показалось мне странным; я быстро распрощалась, повернулась и ушла, впрочем, войти меня и не пригласили.

Так прозвенел первый звонок, но я тогда этого не поняла; я не из тех людей, кто придает значение словам злобной цыганки, да еще и рассерженной из-за того, что от нее ускользнула богатая добыча. Приму смерть от любимого? Какая чушь! Как она могла придумать такое?

Только много позже я вспомнила об этом пророчестве.

ЗАГОРОДНАЯ ИНТЕРЛЮДИЯ

Я стояла на берегу Москвы-реки и всматривалась в воду. Наконец-то настало бабье лето, которого мы заждались. Погода стояла великолепная, только под Звенигородом бывает в сентябре такое высокое синее небо, только в этом чудном месте в реке так красочно отражаются прибрежные деревья: золотистые кроны берез, среди которых кое-где яркими красными пятнами выделяются клены, зеркально повторяющиеся на поверхности лениво текущей воды. Когда-то в такой же ясный и теплый день золотой осени я повстречалась в этом самом месте с одним художником. Мы долго стояли рядом на берегу, наслаждаясь и буйством красок, и необыкновенным бодрящим, как будто вливающим в тебя свежие силы воздухом, и всей атмосферой этого уголка подмосковной Швейцарии — какое глупое и грубое сравнение! Художник пытался передать словами все очарование этого момента, и я еще раз убедилась, что талантливый человек обычно талантлив во всем — из него вышел бы прекрасный писатель. Но художник несколько лет назад умер, и остались одни воспоминания, окрашенные грустью.

У меня было странное настроение — и умиротворенное, и одновременно слегка печальное. Умиротворенное — потому что в такой момент и в таком месте только слепой, глухой и бесчувственный мог не поддаться чарам великолепного дня. А грустно мне было потому, что слишком многое связывало меня в прошлом с этим уголком Подмосковья, и я ощущала груз прожитых лет, что со мной бывает довольно редко. Меня, конечно, можно назвать женщиной с прошлым, но живу-то я обычно в настоящем.

Но сегодня меня одолела ностальгия по прежним временам. Я подошла поближе к воде и, засучив рукава свитера, умылась. Почему-то я убеждена, что стоит умыться водой из Москвы-реки (не в черте города, конечно), и кожа тут же станет упругой и гладкой.

Я вытерла носовым платком руки, оставив лицо сохнуть на легком ветерке, и неспешным шагом пошла по тропинке вдоль реки. В голове пробегали отрывочные образы: вот я, совсем еще малявка-школьница, сплавляюсь вниз по реке на байдарке вместе с братом и его взрослыми друзьями-студентами; вот мы с Марком идем по этой же самой тропинке, только в июле, и он ловит изящных голубых стрекозок со странным названием «красотка-девушка» и сажает их мне на голову, как будто скрепляя мои волосы живыми блестящими заколками…

Стоп! Почему это я вспомнила о Марке? Ну конечно же, потому, что с Петей мы расстались очень нехорошо, да и Аркадий мне так больше и не позвонил.

Петя за неделю, прошедшую с момента приезда в Москву нижегородских партнеров до нашего отъезда в Звенигород, появился только один раз. Он был явно не в настроении и даже не просил у меня денег. Отчужденный, рассеянный, он не смотрел мне в глаза и только все время посвистывал. Даже с трудом поддерживал разговор, что случалось с ним крайне редко. В конце концов он сообщил, что у него неприятности на работе, мама его чувствует себя плохо, и попросил, чтобы я к нему не приставала.

Я. конечно, ему не поверила. Да, мама у него действительно не отличается крепким здоровьем, но она находится в болезненном состоянии более или менее постоянно, в течение по крайней мере десяти последних лет, и Петя давно к этому привык, а неприятности на работе его прежде никогда не волновали. Охотно верю, что на работе у него несладко, но разве есть сейчас хоть одно научное учреждение, где дела идут хорошо? Петя по образованию химик и после Менделеевки работал в каком-то НИИ, где числится и поныне, хотя сильно сомневаюсь, что наука его когда-нибудь увлекала. Но в недавнем времени, да и сейчас считается, что настоящие интеллигенты, не променявшие служение истине на служение Мамоне, остались только в таких богоугодных заведениях. Я с этим не согласна — прожить на жалкие деньги, которые платят сейчас нашим ученым, просто невозможно, и все, кто действительно обладал какими-то талантами и не хотел бросать излюбленное поприще, либо давным-давно разъехались по стажировкам и заграницам, либо в крайнем случае обзавелись грантами на родине и живут если не в достатке, то хотя бы не в унизительной нищете. Энергичные молодые люди, которые подались в науку случайно или просто не ее фанаты, нашли себя в бизнесе. В тех же захудалых лабораториях, которые постепенно умирают без финансирования, остались в основном околонаучные дамы неопределенного — а на самом деле предпенсионного — возраста, жены богатых мужей, которые приходят на работу как в дамский клуб, и такие охламоны, как мой Петя, — эти в большинстве своем в рабочее время сражаются в компьютерные игры, пьют пиво и иногда затевают кое-какие предприятия.

Петя с одним приятелем тоже попытались организовать свою фирму и при этом были совершенно уверены, что скоро станут «вот такими миллионерами!», не прикладывая для этого никаких усилий. Пока они занимаются какими-то непонятными аферами, денег у них нет и никто им ничего не дает, и потому просаживают они совсем немного.

Так как безденежье — хроническое Петино состояние, то оно никак не могло служить причиной его дурного настроения. Нет, тут дело было совсем в другом. Скорее всего наш роман клонится к закату. Он даже попытался спровоцировать ссору; если бы я была чуть-чуть моложе, ему бы это удалось, но в последнее время я очень хорошо научилась держать себя в руках — повзрослела, видно.

Даже в постели что-то изменилось. Как любовник Петя, конечно, великолепен — он принадлежит к той породе донжуанов, которые действительно любят женщин и умеют доставлять удовольствие и себе, и партнерше. На этот раз техника — блестящее мастерство, блестящий секс — явно превалировала над эмоциями; мне показалось, что я в постели не с любимым, который со мной вот уже два года, а с незнакомцем, которого я вряд ли еще когда-либо увижу. Смешно, но я даже вздохнула облегченно, когда он утром наконец ушел, мрачный, потому что так и не нашел повода ко мне прицепиться, пробормотав на прощание: «До скорого».

Я даже не сказала ему, что еду в командировку под Звенигород, — не хотелось. И вот я здесь, погода великолепная, сегодня у меня выходной, мне остается только радоваться жизни, а я переживаю из-за Петьки! Ведь когда я затевала с ним шашни, прекрасно понимала, что долгим наш роман быть не может, что рано или поздно мы расстанемся. И вот этот момент настал, так неужели я буду по этому поводу плакать!

Разозлившись на себя, я с силой пнула попавшийся мне под ногу гриб, и с него слетела красная шляпка: выяснилось, что это вовсе не мухомор, как мне сначала показалось, а крепенький симпатичный подосиновик. Я нагнулась и взяла его в руки; от него пахло прелой листвой и особой грибной свежестью. После холодов наступили теплые и влажные ночи, и грибов высыпало видимо-невидимо; даже стены подсобок во дворе нашего пансионата поросли опятами и вешенками. Самое время для грибных походов! Но, увы, это тоже все в прошлом.

В нескольких километрах ниже по течению Москвы-реки расположена биостанция МГУ; я сейчас направлялась прямо к ней. Когда-то мы с Марком провели там самые прекрасные дни нашей жизни, хотя, может быть, мне следует говорить только за себя. На биостанции жил и работал друг его детства, Витя Соколов, симпатичный очкастый паренек с окладистой бородой, которая должна была придавать ему солидный вид, но на самом деле только подчеркивала младенческую пухлость его физиономии, Витя, несмотря на птичью фамилию, занимался не птицами, а летучими мышами и среди друзей-биологов был известен под гордым именем хероптерятника (хероптера по-латыни значит рукокрылый). Так вот, в то самое замечательное лето моей жизни Витя уступил нам с Марком свой полуразвалившийся вагончик, а сам ушел в палатку рядом с вольерами своих любимцев и теперь не покидал их ни днем, ни ночью — собственно говоря, именно ночью ему и полагалось за ними наблюдать, потому что летучие мыши, как известно, днем спят.

Итак, мы с Марком остались полными хозяевами в его развалюхе, где дуло из всех щелей, крыша протекала, а комары разгуливали внутри так же свободно, как и снаружи. Вагончик стоял на отшибе, в низине среди деревьев, и Марику приходилось ходить по воду чуть ли не за полкилометра. Но я там чувствовала себя гораздо комфортнее, чем сейчас в номере «полулюкс» в бывшем санатории ЦК комсомола, теперь именовавшемся пансионатом «Кедр» — вдоль забора кто-то давным-давно посадил два ряда сибирских кедров. Этот пансионат Юрий выбрал для переговоров с французами, и я уже успела переругаться сначала с администратором, а потом с водопроводчиком из-за того, что в душе плохо работал смеситель. В вагончике же, продуваемом всеми ветрами и без малейших признаков современных удобств (даже еду мы чаще готовили на костре, чем на допотопной электроплитке), мы были счастливы.

Нам было хорошо и в солнечную погоду, и в проливной дождь, когда мы сидели под импровизированным пологом у дымившего костра. Если погода портилась и нельзя было загорать и купаться, то мы, натянув сапоги и закутавшись в плащ-палатки, притащенные откуда-то со склада нашим любезным хозяином, бродили по лесу и собирали грибы, которые потом до темноты приходилось чистить и готовить. А вечерами бродили по биостанции, нередко заглядывая на огонек к Мариковым знакомым. Мне они тогда все как один казались людьми сердечными и простыми, с ними было очень легко, даже если они слегка перебирали по случаю очередного праздника (у биологов их оказалось множество: открытие и закрытие сезона — эти памятные даты иногда приходились на одну и ту же неделю; день полевого работника, день рыбака — эту дату отмечали ихтиологи — и так до бесконечности).

Тогда же Витя познакомил нас и с художником, жившим со своей семьей в аккуратном деревянном домике с резными коньками на крыше; во дворе у него был целый зверинец — от летучих белок в вольерах до скульптурных портретов зверей на самодельном рабочем столе под раскидистой рябиной.

Но почему же я все время вспоминаю о Марике? Все было так давно, что уже кажется неправдой! Интересно, когда у меня неприятности на любовном фронте, я вспоминаю не о своей первой любви, не о своих победах — нет, на память приходят эпизоды из жизни с Марком. Пора выкинуть это из головы!

Что толку вздыхать о прошлогоднем снеге? У меня есть более важные дела. В конце концов, нечего пялиться на поганки и ностальгически вздыхать, я тут по делу, и пора вернуться мыслями к тому, за что мне платят.

Мы жили здесь почти неделю, и мне приходилось трудиться по своей первоначальной специальности — в качестве переводчицы. На этот раз Юрий и Женя затевали альянс с французской фирмой. Чтобы поразить предполагаемых партнеров, они арендовали целый этаж в бывшем элитном санатории «в лучшем уголке подмосковной Швейцарии, на высоком берегу древней Москвы-реки» (пока я переводила эту фразу в адресованном в Париж факсе, меня передергивало).

На самом деле все было гораздо проще: намного дешевле снять номера в подмосковном санатории с полным пансионом, чем тратиться на приличную гостиницу, транспорт, рестораны и каждодневную культурную программу в Москве. Поэтому французов во главе с некой мадам Одиль Альтюссер прямо из аэропорта повезли сюда; французы, что бы о них ни говорили, люди очень деловые, и работа закипела.

Особенно деловой оказалась сама мадам Альтюссер, среднего роста, очень худощавая, одетая в непременный элегантный серый костюм, она их меняла каждый день, но могла бы и не трудиться — настолько они походили один на другой. Она сама работала без роздыха и другим не позволяла никакой передышки. Иной раз, сличая русские и французские тексты документов в пол-одиннадцатого вечера, я, случайно оторвавшись от бумаг, встречалась взглядом с мадам; мне тогда она казалась надсмотрщицей, погоняющей своих рабов, еще немного — и в руке у нее появится бич.

Мадам была самой яркой личностью среди наших иностранных гостей. Кроме нее, приехала также ее секретарша Моник, очень плоская и некрасивая девица, державшаяся с нашими мужчинами с непринужденностью истинной француженки и считавшая, очевидно, что обладает знаменитым французским шармом, и двое относительно молодых людей, Жак и Пьер-Франсуа. Мадам держала их в таком страхе божьем, что у них и мысли не возникало пококетничать с аборигенками: по правде говоря, у меня тоже таких мыслей по отношению к ним не возникало, было достаточно забот и со своими мужчинами, чтобы воспринимать этих французов как объект для легкого флирта.

Честно говоря, я и представления не имела, что французы тоже занимаются компьютерами. Впрочем, хочу немного посвятить вас в предысторию всего этого. Несколько лет назад моему брату надоело просиживать штаны на работе за мизерную зарплату, и он вдвоем со своим приятелем Алексеем Свешниковым одними из первых занялись компьютерным бизнесом. Начинать им пришлось с нуля: не было ни денег, ни связей, за ними не стояла никакая мафия, единственное, чего у них нельзя отнять, это светлые головы. Поэтому они не в состоянии были конкурировать с крупными фирмами, но постепенно нашли свою нишу — набрали толковых ребят, сделав упор на программное обеспечение, и дело пошло.

Этой весной Алеша по собственной вине попал в аварию на кольцевой автодороге. Машина разбилась вдребезги, сам он чудом остался жив, получив осложненный перелом двух позвонков; теперь он лежит дома на спине, разрабатывает пальцы ног, злится на весь мир — врачи говорят, что перспективы у него хорошие, но на восстановление всех функций должно уйти не меньше года — и, чтобы окончательно не взбеситься, придумывает какие-то гениальные программы. Периодически Юра и Женя, который пришел в фирму незадолго до несчастья с Алешей, ездят к нему домой совещаться, но теперь вся основная работа лежит только на плечах двоих.

Одно время компьютеры стали необходимой мебелью для всех престижных офисов, но мебелью, да и только: не так просто какого-нибудь нувориша с десятиклассным образованием научить осмысленно нажимать на клавиши. С другой стороны, даже там, где это было необходимо, персоналки использовались совершенно несерьезно — больше для игр, чем для дела. Если обучать работе на PC отставных полковников, то уж играть в последнюю модную игру типа «Принца-2» они научатся, а составить балансовый отчет — шиш! Той революции в сознаний всего общества, которую произвел персональный компьютер на Западе, в нашей стране еще не произошло, и фирма моего брата старалась, как могла, приблизить переворот в умах. А для этого она разрабатывала программное обеспечение именно для наших компьютерных систем, чтобы наши бухгалтерши и счетоводы постепенно осознали, что на персоналке работать комфортнее и удобнее, чем на допотопных счетах (русской ЭВМ) и арифмометрах. Поэтому надо создать для них такие же простые в обращении и доступные программы, как, например, «лексикон» для редакторов.

Для такой работы не нужны самые современные и дорогие компьютеры, которые наши бизнесмены любят выбирать, как престижную иномарку и какую-нибудь редчайшую собаку для дома, и в которых используется не более чем сотая часть их возможностей. Нет, для такой сети подойдут более примитивные машины; главное, чтобы их было достаточно и чтобы самое слабое звено в этой цепи — какая-нибудь простая, обремененная заботами баба с техникумом за плечами, а не длинноногая референтка с двумя европейскими и тремя компьютерными языками свободно разбиралась в клавиатуре и компьютер разговаривал с ней на русском языке.

Аргамаков как раз собирался вывести свой Верхневолжский банк в первую десятку банков страны и открыть филиалы как в крупных городах, так и в райцентрах Нижегородской губернии. Его финансовая империя и скромная фирма «Компик» прямо-таки нашли друг друга. Нельзя сказать, чтобы Аргамаков был скуп, но денег на ветер бросать не собирался: он считал, что для его сети гораздо важнее, чтобы в каждом самом захолустном отделении стоял пусть простой компьютер, но зато связанный со штаб-квартирой. К тому же в нашей стране, где воруют все, такую машину гораздо легче уберечь, чем могущественную и дорогую 486-ю модель.

Именно поэтому новые партнеры и вышли на малоизвестную французскую фирму, торгующую компьютерами «желтой» сборки; я не стала разбираться в разных тонкостях, но выяснилось, что от сделки при посредничестве этой фирмы мы получим очень солидные скидки.

Французы явно не собирались нас обманывать, но зато делали все, чтобы не обманули их. Насколько я понимаю, французы вообще не любят лишнего риска. На этот раз они выверяли все до тонкостей, из четверых приехавших двое были юристами. Иногда их дотошность меня просто бесила. Все документы сличались и проверялись по многу раз; не однажды мадам Альтюссер заставляла нас переделывать ту или иную бумагу, если ей чудилось, что на чьей-нибудь подписи не так выведена закорючка. Казалось, наши французские партнеры просто ошалели от собственной смелости, от того, что они сунули свои европейские головы в пасть русского медведя, и жалели об этом, и единственное их желание — остаться целыми и невредимыми; но о возможных барышах они все же не забывали.

Впрочем, может быть, я зря так сужу о французском характере. На второй день выяснилось, что мадам Альтюссер по матери русская и если и говорит на нашем языке с небольшим акцентом, то понимает все прекрасно; она просто не желала говорить по-русски, и ее знание языка скорее затрудняло мне жизнь, чем облегчало: то она требовала в документах заменить одно слово другим, то поправляла меня при переводе — чаще всего невпопад.

Зато именно благодаря ей я получила выходной. На сегодня была запланирована экскурсия в Звенигородский монастырь с заездом в этот старинный город, который когда-то чуть не стал столицей Руси, а также посещение имения Голицыно. Но микроавтобус нашей фирмы сломался, и французам подали «вольво», в котором могли разместиться только четверо пассажиров: еще несколько человек должны были ехать в старом «жигуленке» Жени. Я приготовилась сесть в его машину, когда мадам Альтюссер, окинув взглядом собравшихся, скомандовала:

— С нами поедут господин Ивлев и господин Войтенко. Госпожа Ивлева все эти дни трудилась не выкладывая рук и может отдохнуть. (Она очень гордилась своим знанием идиом и, очевидно, хотела сказать «не покладая».)

Я понимаю, что она хотела указать мое место, но все равно была ей благодарна: для меня прогулка вдоль реки действительно лучший отдых. Впрочем, я уже дошла до самой биостанции; на лодочной пристани никого не было, не было и самих лодок, давным-давно упрятанных в лодочный сарай. Я решила, что мне пора возвращаться, и повернула назад.

Но, к сожалению, мое уединение было скоро нарушено. Навстречу неспешной походкой шел Аргамаков и, приблизившись на расстояние нескольких шагов, поздоровался со мной.

Я удивилась: я знала, что Виолетта с утра собиралась в Москву по своим делам, а так как Аргамакова я сегодня нигде не встречала, то решила, что он тоже уехал вместе с ней.

Разговор наш начался весьма банально.

— Какая чудесная погода! — сказал он. — И какое замечательное место! Я уж думал, что так не бывает: и людей достаточно много, и природа почти дикая, незатоптанная.

— Как жаль, что у нас не было возможности полюбоваться природой в предыдущие дни, — сухо заметила я.

— Да, мне тоже жаль, что вы заняты с нами с утра до вечера. Вам, должно быть, очень скучно.

— Это моя работа. — Эти слова я произнесла уже таким ледяным тоном, что он должен был бы заморозить любое продолжение разговора на подобную тему, но Аргамаков не смутился:

— Не обижайтесь, я вовсе не считаю, что женщины не созданы для бизнеса. Просто вы не из того теста, что мадам Одиль или эта сушеная вобла Моник.

Видно, французы его тоже достали, подумала я.

Он наклонился, машинально подобрал с земли какую-то веточку с засохшими листьями и продолжал:

— В моем представлении, Агнесса, вы живая женщина, вы должны жить, чувствовать, ходить по лесной тропинке, вот как сейчас, а не корпеть над бумагами и переводить разные банальности с русского на французский и наоборот. И если бы вы видели, какая была у вас вежливая улыбка, когда эта стерва Одиль заставляла вас по десять раз повторять одно и то же, вы не удивились бы моему замечанию.

Вот тут я действительно удивилась: неужели я так в эти дни уставала, что даже выходила из роли деловой женщины, сама того не замечая?

— А это было так видно?

— Не волнуйтесь, не слишком. Просто я хорошо понимаю женщин. К тому же вы чем-то напоминаете мою жену. Кстати, вы знаете, что очень ей понравились?

Он не переставал удивлять меня. На следующий день после той памятной встречи с цыганкой Виолетта уехала на несколько дней в Нижний, а потом вернулась и поселилась в пансионате в большом и неуютном номере рядом с «люксом» ее мужа; мы с ней только вежливо здоровались — я все время была занята. Еще в Москве мы с Юрием крупно поговорили, и мой брат вынужден был признать, что в няньки к алкоголичке я не нанималась. Откуда же такая любовь?

— Спасибо за добрые слова.

— Не думайте, что я говорю это из вежливости, я слишком деловой человек, чтобы терять время на пустые, ничего не значащие фразы. Нет, вы действительно ей понравились, что очень странно, она редко проникается добрыми чувствами к женщинам. Но в вас есть что-то такое… Сочувствие, что ли. Видите ли, Виолетта пережила страшную трагедию — она потеряла ребенка, нашего ребенка… И с тех пор она так и не пришла в себя. Врачи говорят, что это депрессия. Я, честно говоря, рассчитывал, что в Москве ее подлечат. — Все это он произносил, глядя куда-то в сторону и покусывая веточку, но тут обернулся и посмотрел прямо мне в глаза: — Агнесса, мне ваш брат говорил, что вы профессиональный психолог. Вы нам поможете?

— У меня в самом деле есть диплом психолога, но это совсем не значит, что я умею лечить депрессию. Депрессия — это болезнь и входит в компетенцию психиатров; я же, хоть и кончала психфак, никогда не занималась практической работой.

— Вы меня не поняли. Я совсем не это имел в виду. У вас должны быть связи, вы знаете, к кому обратиться, вы можете понять, какой врач или экстрасенс внушит ей доверие к себе. У нас в Горьком тоже есть неплохие специалисты, но ни один не смог найти к ней подход. Иногда я просто боюсь за нее…

Все понятно, алкоголизм он называет депрессией — так ему легче. Ну что я могу тут сделать? Алкоголизм у женщин почти не лечится.

— Я очень ценю ваше отношение, Николай Ильич, но знаете ли…

— Давайте сейчас больше не будем говорить об этом, ладно? Зачем портить себе настроение в такой чудный день?

Тропинка вдоль реки была совсем узкой, моя нога соскользнула с нее, и я потеряла равновесие, но не успела упасть — он меня поддержал; руки у него оказались на удивление сильными, я не ожидала этого от человека его возраста и профессии.

Подождав, пока я выпрямлюсь, он очень вежливо предложил мне свою руку и повел меня наверх, по дорожке через лес к нашему пансионату. Мне было не слишком удобно идти — он был намного ниже меня, к тому же хватка его оказалась слишком крепкой, но отказаться было неудобно. Он перевел разговор на другое и почему-то вспомнил Левитана. Он говорил, что не любит знаменитые осенние пейзажи этого художника — они навевают грусть, а настоящая золотая осень, вот как сейчас, — торжество красок и жизни.

Я шла с ним рядом, охваченная дурными предчувствиями, уже представляя себе, как вожу Виолетту по приемным наркологов, но параллельно с неприятными мыслями в голове закавыкой вертелся еще один вопрос: с чего бы это наши новые русские стали все как один художественными критиками и особенно полюбили живопись?

* * *

К вечеру французы явились очень оживленные и за ужином громко обсуждали свои впечатления. Больше всего, по-моему, они остались довольны самодельными крестиками и небольшими иконами, приобретенными ими у мастеров у ворот монастыря. Мадам Одиль купила расписное пасхальное яичко с изображением младенца Христа, оно ходило по рукам, а она следила за ним с таким выражением лица, будто оно было настоящим и могло разбиться.

После ужина мадам Альтюссер устроила небольшое совещание, на которое я не была приглашена, зато мне опять пришлось кое-что переделывать. Я сидела у себя в номере и составляла черновик, потом решила сходить к Юрию за его портативным компьютером, чтобы, не откладывая на утро, набрать текст, а распечатать его завтра — в пансионате была специальная комната с железной дверью и решетками на окнах, где стояли компьютер устаревшей модели, но в рабочем состоянии, и принтер. «Кедр» изо всех сил старался приспособиться к требованиям рынка, цены в пансионате были по карману только очень богатым людям, но, увы, силенок оказалось маловато, и обслуживание оставалось в основном совковым. Вообще не знаю, как во времена ЦК ВЛКСМ, но сейчас пансионат выглядел неуютно: длинный-длинный коридор, стены которого окрашены ядовито-зеленой масляной краской; в него выходили двери всех номеров, независимо от класса.

Я вышла из своей комнаты и постучалась в дверь напротив. Юрий специально поселил меня рядом с собой, чтобы никто не смог у него под носом ломиться ко мне в номер. Было уже полдвенадцатого.

Мне ответили не сразу, и только через минуту я услыхала хриплый голос Юрия:

— Войдите.

Я открыла дверь и вошла; навстречу мне вспорхнула Мила, с преувеличенно деловым видом собрала со стола какие-то папки, сухо пожелала нам спокойной ночи и, окинув меня злобным взглядом и поджав губки, вышла. Ее жакет был застегнут на все пуговицы, обычно она застегивала только две.

— Ну как, только приятно смешивать приятное с полезным или полезно тоже? Много наработали?

— Ну и язва же ты, Пышка!

— Посмотри на меня и признай, что я давно уже не пышка!

— А как же мне тебя называть? Не ягненочек же! Тоже мне ягненок!

— Ладно, Юра, я тебя предупреждаю, добром это не кончится: Алла уже что-то подозревает.

Алла, его жена, идеальная женщина, всегда была готова к худшему, так что я не кривила душой.

Я рассказала ему про разговор с банкиром и заявила, что ни за что не буду возиться с его женой.

— Агнесса, но ведь она действительно больна!

— Это меня не касается!

— Нет, касается. Ты даже не представляешь себе, как это тебя касается!

И он прочел мне целую лекцию, минут на пятнадцать. Из нее я поняла, что «Компик» в кризисной ситуации: что он всегда мечтал о таком партнере, как Аргамаков и его банк; что сейчас он все поставил на карту, и если Аргамаков, не дай Бог, аннулирует сделку, то фирма обанкротится, и он вынужден будет забрать у меня древний «москвичок» и даже снова пойти на государственную службу. Неужели его дорогая сестрица столь жестокосердна, что согласна пустить по миру и брата, и его компаньонов, и ни в чем не повинных сотрудников? Разве так уж трудно повезти к врачу больную красавицу?

— Юрий, да пойми ты, у нее вовсе не депрессия, а самый вульгарный алкоголизм.

— Как ты можешь говорить такое? На таком уровне благосостояния люди болеют только теми болезнями, которые благородно называются!

Лицо его было серьезно, но углы рта подергивались; я рассмеялась вслух, схватила note-book и вышла в коридор, захлопнув за собой дверь. Но к себе я войти не успела: мое внимание привлекли крики, раздавшиеся в дальнем конце коридора, возле лестницы. Лампочки в коридоре частично перегорели, их никто не менял, так что я с трудом в темноте различила гибкую фигуру черноволосой красавицы, бившейся в мускулистых руках охранника; лица ее не было видно, на него падали спутанные темные пряди. Она то истерически смеялась, то вопила:

— Отпусти меня! Отпусти!

Но Витя был явно сильнее, он скрутил ее и затащил в какой-то номер. Через мгновение в коридоре никого не осталось. Я вошла к себе, бросила на кровать note-book, тут же выскочила, заперла дверь и направилась к лестнице. Все было тихо. Куда же Виктор уволок Виолетту? Сюда, где за солидной дубовой дверью находился «люкс» Аргамакова? Или в 312-й номер, который Аргамаков просил предоставить для жены, чтобы ей не мешали хождения сотрудников в его «люксе»? Где жил охранник Виолетты, я не знала, но, совершенно очевидно, его комната должна была находиться рядом. Что означала эта сцена? Куда он ее тащил? Выполнял ли охранник свой служебный долг или, наоборот, решил позабавиться с хозяйкой? Какие отношения их связывают? Впрочем, меня это не касается, решила я, и, подавив любопытство, вернулась к себе и к своей работе.

Виолетту на следующий день с утра я не видела, все остальные находились в приподнятом настроении. Переговоры подошли к концу, оставались кое-какие формальности, вечером предстоял банкет, а наутро все разъезжались: мы — в Москву, а французы — в Шереметьево и оттуда прямо в Париж. Сразу же после завтрака Женя повез сотрудников мадам Одиль в Москву, чтобы показать за полдня столицу. Сама мадам совещалась с Юрой и Аргамаковым и снисходительно терпела мое присутствие. Дела были закончены, и работать не хотелось; мне показалось, что у всех, кроме, конечно, неугомонной мадам Альтюссер, было такое же ощущение и все думали только о предстоящем приеме и расставании.

Днем работы у меня не было, и я прошлась по своему любимому маршруту, спустилась к реке и дошла по берегу до биостанции. Стало значительно холоднее, бабье лето на исходе. Что ж, подышим напоследок свежим воздухом!

К вечеру все разбрелись по своим номерам, чтобы привести себя в порядок, даже неутомимая мадам Одиль и ее ассистентка, «сушеная вобла», как ее прозвали наши мужчины. Наконец подошел отремонтированный микроавтобус, мы расселись и отправились в старинный русский городок Пнин. В этом городе был один-единственный ресторан с довольно приличным интерьером и кухней и умеренными ценами, как повсюду в провинции, но не это привлекало туда московских гостей. Там через день играли замечательные музыканты, и кто знал об этом, тот ездил сюда издалека. Основу этой группы составлял костяк разогнанной группы «Шахматы», этим музыкантам было уже за сорок, и именно они определяли лицо «Русской сказки».

Юрий не раз уже возил сюда своих гостей; один из музыкантов, ударник, учился вместе с ним в Физтехе. Мне здесь тоже нравилось; особенно мне импонировала игра клавишника, высокого, худого человека с лицом фанатика. Когда он целиком отдавался игре, то закрывал глаза, и мне казалось несправедливым, что кто-то в эти моменты, когда звучит такая вдохновенная музыка, может есть, разговаривать, смеяться. Поистине, не мечите бисер перед свиньями. Но на что же тогда жить бедным музыкантам?

Юрий был хорошо знаком с клавишником и заодно художественным руководителем ансамбля Мишей. Он с группой зарабатывал в ресторане, в общем, неплохо и вполне мог позволить себе некоторую роскошь типа мебели на кухне. Но он всегда мечтал о новом синтезаторе, занимал деньги у друзей и наконец покупал себе новый роскошный инструмент и был счастлив; проходило время, он сочинял и записывал музыку, постепенно расплачивался с долгами, но к тому времени, когда со всеми рассчитывался, его синтезатор устаревал, и ему необходимо было новое, более совершенное оборудование — и все начиналось сначала, и его преданная жена безропотно прощалась с мыслью о кухонном гарнитуре.

Наконец мы добрались до «Русской сказки», одновременно с нашим микроавтобусом прибыл и Аргамаков на своем «мерседесе» с Виолеттой и охранниками. Все дамы оказались в вечерних нарядах. На француженках туалеты были скорее смелыми, чем элегантными. Они обе бесстрашно обнажили свою грудь почти до сосков, но — увы! — нечего было обнажать, кроме торчащих ключиц. Во всяком случае, их соотечественники, Жак и Пьер-Франсуа гораздо больше внимания уделяли за столом русским дамам — Виолетте и мне.

Я надела свое старое платье из вишневого бархата, по настоянию мамы мне сшили его еще тогда, когда я училась в институте иностранных языков. Не могу сказать, что моя фигура с тех пор не изменилась, но раньше у меня просто не было поводов его надевать, и после небольшой переделки оно снова сидело на мне как влитое.

Виолетта же была одета в черно-белые тона, но как! Под элегантнейшим черным удлиненным пиджачком на ней была белая блуза из какого-то воздушного материала, распахнутая вплоть до ложбинки между грудей. Шейка у нее была белая и изящная, но на всякий случай, чтобы наблюдатель не ошибся, куда смотреть, ее подчеркивала цепочка из блестящего белого металла филигранной работы, надетая в несколько рядов; так же четко был указан и предел, за который заглядывать запрещалось, — как раз на уровне последней застегнутой пуговицы блузки висел большой полупрозрачный иссиня-черный камень в красивой оправе. Юбка тоже была черная, но совершенно минимальной длины, на ногах строгие черные лосины, что ли, но когда она села, стало видно, что это не совсем так — между краем юбочки и верхним краем этих лосин виднелась розовая полоска кожи, обтянутая тонким нейлоном. От этой полоски мужчины не могли оторвать глаз. Я рядом с ней почувствовала себя устаревшей, но тут же утешилась: зато в своем бархате я выгляжу более женственной.

Наша группа расселась за тремя столиками, составленными вместе. Я быстро оглядела зал. Народу было немного. В противоположном углу зала еще какая-то компания сидела за составленными столами; судя по всему, это тоже были бизнесмены. Двое немолодых мужчин за маленьким столиком у окна, да еще две-три парочки — вот и все посетители.

Столы к нашему приезду уже были накрыты, и Аргамаков произнес первый тост; я переводила, от души надеясь, что на этом мои функции толмача закончатся. К тому же я все время нетерпеливо посматривала на часы; но вот наконец музыканты забрались на помост, настроили инструменты — и началось. Солист пел по-английски что-то из репертуара «Битлов». Публика в зале попритихла: за нашими столиками все замолчали. Концерт — это был настоящий концерт — продолжался; сегодня музыкантами овладело особенное настроение, и они превзошли себя. Я была поражена, увидев слезы на глазах мадам Одиль. Наверное, я все-таки к ней несправедлива, подумала я.

Музыканты сделали перерыв, и мы вернулись к еде и питью: разговор вертелся вокруг оркестрантов; Юрий на своем ломаном английском бодро рассказывал их историю. Виолетта наклонилась к мужу и что-то ему прошептала, она вертела в руке бокал с грейпфрутовым соком. Сам Аргамаков как ястреб следил за тем, что она пила. Банкир жестом подозвал одного из своих охранников — их было двое, и они вместе с Витей как-то незаметно разместились позади нас, в глубине зала. Тот подошел к банкиру и получил от него указания, потом направился к музыкантам, протянул им несколько купюр и что-то сказал. Музыканты заиграли старую мелодию, мелодию моей юности: «Strangers in the night…»

Я снова очутилась мыслями на берегу Москвы-реки; в темноте с проплывающей мимо лодки доносится сильный женский голос, поющий эту песню… Меня поразило, что Виолетта, эта капризная и истеричная красавица, выбрала именно ее. К тому же это песня моей юности — она же в то время была еще ребенком.

Неужели люди могут жрать и одновременно слушать такую музыку? За столом, где сидели бизнесмены, грузная дама в черном платье-балахоне с трогательными оборочками произнесла тост, и они дружно чокнулись. Музыканты сыграли еще кое-что по заказу и уже собирались идти на перекур, тут какой-то большой и громогласный новый русский встал из-за стола, где сидела теплая компания, и подошел к возвышению; в ладони у него была зажата зеленая бумажка. Клавишник, похожий на аскета-пустынника, нагнулся к нему, принял зелененькую и согласно кивнул. Большой мужчина еще не успел отойти, как ансамбль грянул залихватскую мелодию, и запел уже не только солист, но и все музыканты:

А мы — нарко-наркоты-наркоманы,

И на повестке дня один вопрос:

А где побольше взять марихуаны

И мак посеять там, где он не рос.

Зал взвился в восторге. Нувориши за составленными столиками подпевали в голос, жестикулируя. Многие из подошедшей позже публики тоже были в восторге и аплодировали в такт.

Как только вечер кайфа наступает,

Наркоты собираются в кружок,

А кто себя иголками ширяет,

А кто-то забивает косячок.

Я смотрела на эти сытые хари и чувствовала к ним почти классовую ненависть. Подумать только, это они-то воображают себя крутыми! Как сладко сидеть тут и воспевать наркоту, ощущая себя хозяевами жизни! Вот их уровень — днем делают миллионы, а вечером тешат себя примитивными иллюзиями…

Я посмотрела на тех, кто сидел за нашим столом. Юра и Женя старались смеяться беззвучно, у Аргамакова на лице застыла улыбка, Виолетта закатывалась в хохоте. Французы не понимали, в чем дело, даже мадам Одиль — ее русский не имел ничего общего с языком этой песенки — явно были изумлены, а руки и ноги самого молодого из французов, Пьера-Франсуа, непроизвольно дергались в такт музыке. Почему я не могу относиться к этому с юмором, как мои сотрапезники, почему мне так противно? Ведь песенка действительно очень смешная. Мне Юрий потом рассказал ее историю — один из музыкантов сочинил ее в шутку, и как-то под настроение они ее сбацали, совершенно не ожидая, что она станет хитом.

Я встала и вышла из зала. В небольшом холле слева была раздевалка, где сидел гардеробщик, грузный старик; сюда же выходили двери мужской и женской туалетных комнат. Я вытащила из сумочки сигареты и закурила; курю я редко, но тут был как раз такой случай. Припев меня достал и здесь:

Она, она меня кончает, автострада.

Тащусь: мне в жизни ничего не надо.

Лечу-лечу в зеленый сад к своей любимой,

А километры пролетают мимо.

И тут я увидела Виолетту, выбегавшую из дверей зала; бежала она смешно, выбрасывая ноги в стороны, как будто ей мешала юбка, высоченные каблуки подвертывались, казалось, она вот-вот грохнется. Глаза ее, и так огромные, были навыкате, она хохотала, но по лицу ее текли слезы, оставляя черные следы на щеках.

— Ах, какой кайф, какой кайф! — повторяла она.

За нею выскочил Витя и схватил ее за руку, но, заметив меня, отпустил. Она выпрямилась и замолкла, потом почти спокойным тоном заявила, что хочет курить. Я протянула ей пачку «Пьера Кардена», она дрожащими пальцами вытащила из нее сигарету, а Витя поднес ей зажигалку.

Я не могла себе представить, каким образом под бдительным присмотром мужа ей удалось так напиться.

— Вы знаете, Агнесса, я пью потому, что Аргамаков импотент. У нас никогда не будет ребенка, потому что он импотент. — Тут она нагнулась ко мне и прошептала в ухо так громко, что показалось, будто я глохну: — У меня никогда не будет детей, потому что Аргамаков меня убьет, вот увидите!

Но в этот момент из зала вышел сам Николай Ильич; они с охранником обменялись понимающими взглядами, после чего он подхватил жену под правую руку: слева за нее взялся Витя, и они вместе вывели ее и усадили в стоявший перед входом «мерседес»; через мгновение Витя вернулся, взял их верхнюю одежду, дал гардеробщику на чай и ушел, так и не произнеся ни слова.

Тут я окончательно поняла, что не люблю новых русских.

ПОЯВЛЯЮТСЯ ПРЕСЛЕДОВАТЕЛИ

И вот я снова в Москве. Сегодня я хорошенько выспалась, потанцевала, позавтракала и снова занялась телефонными переговорами. На этот раз мне повезло — в одном из издательств ответили, что гонорар меня ожидает. Но что это была за сумма по сравнению с теми деньгами, что ждали меня в конторе у брата!

Я оделась и бодро отправилась в офис. В лифте я спускалась вниз вместе с соседкой по лестничной площадке, по какому-то курьезному совпадению тоже Агнессой Владимировной. Это пожилая приятная женщина, в прошлом учительница, а ныне пенсионерка; то, что мы двойные тезки, нас особенно сблизило. Я храню у нее запасные ключи от моей квартиры.

На этот раз, очевидно, хорошее настроение было написано у меня на физиономии, потому что Агнесса-соседка сделала мне комплимент — сказала, что я прекрасно выгляжу.

Обменявшись с ней парой любезных фраз, я пешком направилась к метро, бросив по привычке взгляд на то место, где раньше стоял мой «Москвич» — сейчас его утащили куда-то в автосервис: Юра сдержал свое слово. Я живу недалеко от метро «Юго-Западная», пешком до него минут пятнадцать, но можно за пять минут доехать на автобусе, если только он подойдет. Срезая угол, я вошла в скверик, где многочисленные собаки нашего микрорайона прогуливали своих хозяев; но сейчас было около двенадцати, и в поле моего зрения был только один-единственный пес, но зато какой!

Это был огромный бобтейль со своей миниатюрной хозяйкой Людой. Так как не все, по-видимому, знают, что такое бобтейль, то поясню: это создание похоже на помесь пиренейской овчарки с овцой: оно двухцветное — спереди белое, а спина и задние лапы у него серого цвета; вьющаяся густая шерсть, покрывающая все туловище и голову, у него такой длины, что с трудом можно отличить передний конец тела от заднего — на голове из-за кудряшек не видно ни ушей, ни глаз, ни кнопочки носа. Тем не менее сам бобтейль прекрасно видит все. Данный экземпляр по имени Леша увидел меня издалека и тут же подбежал, встал на задние лапы и начал облизывать мне лицо, опираясь передними мне на плечи; я едва удержалась на ногах. Какое счастье, что с утра было сухо и легко удастся стряхнуть грязь с плаща!

Тут к нам подскочила, извиняясь, Люда и попыталась оттащить от меня Лешу; наконец тот решил, что на сегодня достаточно, и соизволил меня отпустить. Люда пристегнула к затерявшемуся в шерсти ошейнику поводок, и пес потащил ее за собой в дальний конец скверика, где ему почудилось что-то интересное.

Я люблю собак, и они обычно ко мне относятся прекрасно, чувствуя мое отношение. Но, к сожалению, из-за своего образа жизни не могу позволить себе завести дома пса, что я, например, делала бы с ним неделю назад, когда уезжала в командировку? А как бы я его выгуливала утром, если часто полночи провожу за переводом и только к рассвету засыпаю? Поэтому мне приходится довольствоваться общением с чужими собаками. Собственно говоря, с Людой и с ее еще более миниатюрной дочкой Светой мы познакомились именно благодаря Леше. Однажды я наблюдала, как он дрессирует и мать, и дочь. Они пытались научить его выполнять команду «лежать», а Леша упорно лежать не желал. Он садился, бодался, вставал на задние лапы, сердито лаял — словом, делал все, чтобы заставить хозяек дать ему угощение даром. И они не выдерживали и отдавали ему лакомые кусочки, тем самым подкрепляя в нем убеждение, что он своим лаем и непослушанием может добиться от них чего угодно.

Обе, и мама, и дочка, были очень милыми, но совершенно безвольными созданиями, и из них мог вить веревки не только добродушный Леша, но вообще кто угодно, так что с Лешей им еще повезло. Леша был в их семье полновластным господином, заменяя им блудного мужа и отца; подозреваю, что и свое имя он получил в честь дезертировавшего главы семейства.

Отряхиваясь и смеясь, я продолжила свой путь, и даже толкотня в метро сегодня не раздражала. Замоскворечье показалось сегодня милее, чем всегда, и быстрый ритмичный стук моих каблуков по асфальту отражал, казалось, мое жизнерадостное настроение. Сегодня настал час расплаты! Не в апокалиптическом, а в самом прямом смысле этого слова. Конечно, я не люблю новых русских и не завидую им, но деньги — это хорошо, вернее, не деньги, а то, что на них можно купить.

Мне показалось, что я не поднялась, а взлетела на второй этаж, а потом еще на пол-этажа, и вот я уже пролетаю мимо недовольной Милочки, сегодня с утра почему-то обвешанной крупными ядовито-зелеными камнями (наверное, малахит, а может быть, нефрит), и врываюсь в кабинет к улыбающемуся Юрию.

Мы оба довольны жизнью. Прекрасное расположение духа — обычное мое состояние, и нужно что-то очень серьезное, чтобы испортить мне настроение; а у него сегодня радостно на душе потому, что очередная его авантюра увенчалась успехом, и перед ним открылись многообещающие перспективы. Нам никто не мешает: мы точно договорились о времени моего прихода, и в кондуите на столе у Милы этот час отмечен как деловое совещание. Я наконец-то могу пообщаться с братом без посторонних, да и без близких тоже.

Он напоминает мне, что в следующую среду день рождения у их младшего сынишки, Кирюши. Не могу сказать, чтобы я любила бывать у него дома: Алла не одобряет моего образа жизни и считает, что я дурно влияю на ее мужа; хотя она ничего этого не произносит вслух, но я все время чувствую скрытый упрек в вежливом и даже дружелюбном тоне ее голоса. Но мои племяшки действительно ребята замечательные, хотя такие шумные, что в больших дозах я их не переношу.

С детей разговор переходит на родителей; наши родители, отец и мать Юры и моя мама, сейчас гостят у родственников в Америке. Я считаю, что это хорошо и для них, и для нас — всем нам надо отдохнуть друг от друга, — но у Юры другое мнение, что совершенно естественно: попробуйте справиться с тремя детьми без бабушки! Мать и отец Аллы еще молоды и работают.

Выясняется, что последним говорил с Америкой Юра, его родители вчера прозвонились ему, но слышимость была очень плохой. Единственное, что он смог выяснить, — это что все здоровы и счастливы и пока домой не собираются; последнее сообщение его, как я видела, сильно огорчило.

После смерти отца — а он умер, когда мне было шестнадцать лет, — моя мама, несмотря на свой непростой характер, сумела сохранить хорошие отношения с родственниками покойного мужа, возможно, под моим влиянием. В конце перестройки, когда поднялся железный занавес, вдруг выяснилось, что родная тетка наших с Юрой отцов давным-давно живет в Америке и, более того, замужем за миллионером; в ней вдруг проснулись родственные чувства, и она с удовольствием пригласила к себе погостить до того незнакомых родственников. Более того, она прислала приглашение на всю нашу разветвленную семью, включая меня и Юру с женой и детьми и даже согласилась внести за нас за всех залог. Наивный человек! Если бы даже нас и выпустили свои — а это уже вполне было возможно, — то всех нас никогда бы не впустил Госдепартамент.

Приглашение было встречено в нашей семье без особого энтузиазма, и все долго судили-рядили, кто должен ехать в гости в первую очередь, а кто во вторую. Во время первого путча, в августе 1991-го, все дружно схватились за голову — вот идиоты, такая была возможность, а мы остались в этой стране дураков! — но через три дня успокоились — до октября 1993-го. В этот путч все повторилось, и вскоре после того, как перестали стрелять, старшее поколение отважилось на визит за океан. Так как все трое — наши мамы и Юрин отец — были уже в пенсионном возрасте, а самые близкие их родственники оставались в Москве, то все прошло без сучка без задоринки, и они легко получили гостевые визы на полгода.

Вот уже три месяца, как они уехали; сначала они жили у тетушки в Нью-Джерси, а потом переехали в городок Цинциннати, штат Огайо, где поселились в семье своего кузена Ньютона, профессора университета. Насколько я понимаю, жизнь в университетском городке понравилась и моей маме, и Юриным родителям гораздо больше, чем в доме миллионерши. Очевидно, и атмосфера там оказалась более интеллигентной, и русских больше. Вообще, насколько я поняла из наших кратких телефонных разговоров, им в Америке все очень нравится, и особенно нравится потому, что они скоро вернутся домой, где жизнь далеко не так совершенна, но куда ближе сердцу.

Я рада, что моя мама выбралась в эту поездку. Может быть, она найдет себе там какого-нибудь миллионера? Хотя я с трудом представляю, чтобы самый улыбчивый американец с бесконечным количеством зубов мог прийтись ей по вкусу. И в свои пятьдесят с приличным хвостиком она красавица, и притом очень капризная. Я люблю свою маму, но жить с ней рядом не могу — она меня подавляет. Как только я уехала из родительского дома, наши отношения с ней наладились, а теперь, когда она на другом конце света, они просто идеальны.

Мы с Юрой обсудили последние новости из Огайо, а потом он вдруг спросил:

— Кстати, ты в курсе, что у твоего поклонника Шипелова умерла тетка?

— Анна Сергеевна? Как жаль! Знаешь, мы с Аркадием совсем недавно у нее были. Она выглядела не очень здоровой… А откуда тебе это известно?

— Да у него какие-то дела с «Пересветом» — ну знаешь, это фирма такая, у них контора тут на первом этаже — они еще задержали арендную плату, и их собираются выселять. Паршивая фирмочка, и деньги у них тоже какие-то подозрительные!

— Сам знаешь, еще один римский император говорил, что деньги не пахнут. Ты просто придираешься к Аркадию — все, с чем он связан, кажется тебе подозрительным.

— Он вроде бы наконец действительно занят делом: получает наследство. Думаю, ему сейчас не до тебя, Пышка. Но теперь он жених с приданым и ты вполне можешь выйти за него замуж! — И тут он расхохотался.

— Вот назло тебе и выйду… — Но я не успела дать гневную отповедь братцу относительно того, чтобы он не смел лезть в мои личные дела и учить меня жить. Дверь кабинета неожиданно отворилась, и вошел Женя. Женя очень похож на большого, добродушного и слегка усатого медведя: у него, очевидно, было к Юрию какое-то дело, но он мне обрадовался, как если бы мы встретились у них дома, и его физиономия засветилась от удовольствия:

— Как хорошо, что мы можем наконец пообщаться без всяких банкиров и злокозненных француженок!

Я соскочила со стола — когда мы с Юрием одни в кабинете, я всегда сижу на этом столе, — подбежала к Жене и чмокнула его в щеку, пропев при этом:

— Давай соплом прижмемся к соплу!

Это строчки из его любимой физтеховской песни. Из всех друзей Юры Женя наиболее стойко держался научной стези до той поры, пока в течение полугода сотрудникам не выдавали даже ту нищенскую зарплату, что им причиталась, и ему буквально не на что было кормить Катерину и младенца. Тогда он не выдержал и перешел в фирму к Юрию. Но до сих пор стесняется, что вынужден был стать предпринимателем, и представляется следующим образом:

— Вообще-то я старший научный сотрудник, но жизнь сложилась так, что мне пришлось стать заместителем генерального директора фирмы «Компик».

Господи, действительно, как хорошо нам втроем без всяких посторонних! И чтобы подольше побыть в устраивавшем нас всех обществе, мы отправились во вполне плебейскую закусочную на Пятницкой — приближалось время обеда.

В этот день я задержалась у Юрия в офисе. После обеда он торжественно вручил мне два конверта; один за проделанную работу — он оказался тоньше, чем я рассчитывала, но я обнаружила в нем зеленоватые бумажки с портретами американских президентов, что меня очень устроило, а второй с русскими деньгами на текущие расходы. Как выяснилось, Аргамаков улетел на несколько дней в Париж, прихватив с собой жену, и они с Юрием договорились, что, как только они вернутся, Виолетта со мной начнет свой поход по врачам.

Я могла бы сразу после этого уйти, но Юрий попросил меня заняться документацией, и я не смогла ему отказать. Я уселась за компьютер в Жениной комнате и всласть поработала, потом немного пообщалась с братцем, и когда собралась домой, на улице было уже темно.

Я вышла из ворот, зябко кутаясь в плащ. Что это сегодня на меня нашло, почему я надела плащ, а не пальто? Конечно, еще не зима, но и не лето тоже. Крупными хлопьями вдруг стал падать снег; снежинки красиво кружились в свете фонарей и, оседая на мокрый тротуар, тут же таяли. И вдруг меня осенило: я же сегодня при деньгах, почему бы не начать тратить их прямо сейчас! И вместо того чтобы направиться к метро, я свернула в один из темных переулков, соединяющих Большую Ордынку и Пятницкую. На Пятницкой всегда было много разных магазинов и магазинчиков, а теперь их стало еще больше, хотя часть из них и закрылась, зато появилось много частных лавочек.

И вот тут-то мне впервые почудилось, что за мной кто-то идет. Я шла очень быстро — практически всегда так хожу, — и мне вдруг очень захотелось оглянуться. Рядом со мной никого не было; сзади на расстоянии метров пятидесяти я увидела смутные фигуры — в переулке было совсем темно, как будто освещенная огнями цивилизация осталась далеко. Кто это? Случайные прохожие? Или целенаправленные преследователи? Хулиган, насильник или, может быть, грабитель? Я веду себя неосторожно: ведь сейчас не прежние времена, элегантно одетая женщина, одна, в темном переулке — это опасно. И я заторопилась, мои каблучки отбивали «цок-цок-цок» в темпе крещендо — быстрее, быстрее на залитую светом Пятницкую. Я понимала, что бежать нельзя, это может спровоцировать нападающих, если это действительно нападающие, но когда я выскочила из переулка, то почти бежала и, задыхаясь, рванулась в первую попавшуюся открытую дверь. Это оказался продуктовый магазин, и в нем, на мое счастье, народ если не толпился, то по крайней мере присутствовал.

Я вообще-то не из пугливых и не так-то легко впадаю в панику. Что это на меня нашло? Вряд ли преследователи мне почудились, не сошла же я с ума! Хотя, может быть, на меня так повлияло редкое в моей жизни событие — наличие денег в кошельке, и поэтому мне все время кажется, что кто-то стремится их у меня отобрать… Уж лучше их побыстрее израсходовать самой!

И я пошла по всем магазинам, магазинчикам, лавочкам и бутикам… Этот шоп-тур по Пятницкой значительно облегчил мои карманы. Главным приобретением оказалась английская теплая накидка из твида с аппликациями из кожи — последний писк моды! К ней я купила еще шляпку с умеренно широкими полями и в таком обновленном виде, со свернутым плащом в пакете, отправилась наконец домой.

В метро я уже успела позабыть про гипотетических преследователей, но когда вышла на поверхность на своей остановке, у меня снова появилось неприятное чувство, будто кто-то идет за мной по пятам. Я не стала дожидаться автобуса, а пошла по освещенной улице, стараясь все время держаться среди людей — прохожих было еще довольно много, и я шла в людском потоке почти до самого дома, непрестанно оглядываясь. Ничего и никого конкретного я не заметила, но тем не менее, свернув в свой двор, я побежала. Мне оставалось пробежать метров сто по темной аллее вдоль моего дома, когда за спиной послышался топот — или это разыгралось мое воображение? Тут я припустила изо всех сил, влетела в подъезд, нажала на кнопку лифта — на мое счастье, он оказался внизу — и добралась до своего этажа, совершенно запыхавшись.

В квартире было тепло и уютно, и все происшедшее со мной по пути домой показалось мне каким-то дьявольским наваждением. Неудивительно, что кто-то с недобрыми намерениями шел за мною в одном из глухих переулков Замоскворечья, принимая в расчет всяческое отребье, которое развелось в последнее время в Москве. Но трудно поверить в то, чтобы кто-то незаметно брел за мной по Пятницкой, поджидал меня у освещенных витрин, среди людей, потом ехал за мною в метро, вышел вместе со мною на поверхность и преследовал меня по пятам, дожидаясь момента, когда я сверну в темный двор, где на меня можно легко напасть. Нет, это уже бред сивой кобылы! Просто глюки какие-то!

К черту все это! Лучше полюбоваться на себя в своем новом наряде! И, бросив все свои сумки и пакеты на диван, я подошла к трюмо. Из глубины зеркала на меня глядела романтической внешности дама, как будто сошедшая со страниц готической мелодрамы, темная накидка, ниспадавшая мягкими складками, и черная шляпка придавали мне таинственный вид, даже взгляд у меня как будто изменился, в нем читалась не усталость, как это было на самом деле, а какая-то загадочная печаль. Я и сама себя почувствовала романтической героиней — как мало надо женщине, чтобы преобразиться! Я зажгла верхний свет — и таинственная незнакомка исчезла, уступив место элегантной и вполне современной женщине, но, увы, без всякой загадочности во взоре.

Но недолго довелось мне любоваться собой, то включая верхний свет, то гася его и оставляя зажженной только настольную лампу: прозвенел звонок в дверь, и сквозь глазок я увидала моего почти пропащего Петю. В руках у него был букет цветов. Поистине, у него сегодня тоже было романтическое настроение!

Но как бы романтически ни был настроен мужчина, он всегда помнит о желудке. Петя вошел и первым делом сообщил мне, что голоден, и вечер покатился дальше по давно знакомой, накатанной колее: я на скорую руку приготовила ужин, он извлек из дипломата бутылку хорошего сухого вина, мы включили магнитофон, и под Джо Дассена наш ужин постепенно перешел в интимную вечеринку, очень скоро мы очутились в постели. Оказалось, нас обоих мучил голод не только желудочный — мы набросились друг на друга с такой жадностью, как будто не виделись вечность.

И все-таки что-то в наших отношениях изменилось кардинально: мы наслаждались телами друг друга, но души наши не соприкасались. Этой ночью мы были просто любовниками, зато физическое наслаждение достигало наивысшего накала, и ощущения, которые я тогда испытала, были интенсивными как никогда; я почти потеряла сознание, взлетая куда-то в поднебесье, а потом уйдя в глубины мироздания, но там я была одна, без него. Когда я вынырнула обратно и снова очутилась в собственной постели, на смятых простынях, Петя уже спал.

Я уже засыпала, когда мне в голову пришла странная мысль: почему Петя пришел через пять минут после меня? Что это — просто совпадение или?.. Или его шаги я слышала за собой? Но эта мысль мелькнула и исчезла, и я погрузилась в глубокий сон — его так жаждало мое истомленное любовью тело.

Наутро мы встали очень рано, часов в семь, — Петя куда-то торопился. Я накормила его завтраком и проводила, а потом снова улеглась и наслаждалась чтением, лежа в постели. Настроение у меня было абсолютно праздное, мне не хотелось ничем заниматься, было только одно-единственное желание: валяться весь день в постели и читать какие-нибудь легкие романы. Но дела есть дела: зазвенел телефон, и Юрий сообщил мне, что Аргамаковы вернулись вчера поздно вечером и ждут меня сегодня в час. Поэтому я заставила себя встать, лениво оделась, еще более лениво попила кофе, привела себя в порядок и вышла из дома.

К моему глубочайшему изумлению, со скамейки возле подъезда, на которой обычно собираются посудачить старушки, мне навстречу поднялась знакомая фигура — Аркадий. На лице его было нетипичное для него выражение, очевидно, он волновался.

— Я давно тебя тут поджидаю, — сообщил он вместо приветствия.

Погода соответствовала моему настроению: от вчерашнего мокрого снега не осталось и следа, солнышко заметно пригревало, небо было ясным, если можно назвать ясным небо над дышащей всякими испарениями Москвой. Мне в новой накидке стало жарко, а Аркадий вряд ли мог замерзнуть в такой теплый день, даже если ждал меня больше часа. Так что это ожидание вряд ли могло сказаться на его здоровье.

— Очень приятно, но почему ты не позвонил? Я могла сегодня не выйти вообще.

— Если бы ты не вышла еще в течение часа, я бы набрался храбрости и позвонил тебе в дверь.

Набрался храбрости? Это что-то новое. Он действительно волнуется, иначе он не преминул бы заметить мою обновку.

— Жаль все же, что ты не догадался мне позвонить, я сейчас спешу, у меня свидание.

— Разумеется, деловое?

— Увы…

Но он не поддержал моего игривого тона.

— Нам обязательно надо поговорить!

— Тогда тебе придется проводить меня до метро.

Он пошел рядом, заглядывая мне в глаза.

— Извини, что я тебе не позвонила, но я не знала, что Анна Сергеевна умерла, меня не было в Москве. Мне действительно очень жаль…

— Главное, что она не мучилась. Она прожила хорошую жизнь и не такую уж короткую.

Человек умирает, и те, кто его знал, говорят вежливые, ничего не значащие фразы, делая вид, что скорбят. Но я практически была незнакома с Анной Сергеевной, а Аркадия она явно раздражала, несмотря на его игру в любящего племянника. К тому же, насколько я знала, он был единственным ее наследником — а вдова академика была женщиной не бедной даже по нынешним временам.

— Что ж, все мы там будем…

Мы помолчали для приличия, и наконец он задал вопрос, ради которого и пришел:

— Агнесса, ты выйдешь за меня замуж?

Мое тело еще помнило ласки Пети, а душа не остыла после столкновения с нравами новых русских в ресторане. Я ответила прежде, чем успела подумать:

— Нет!

Нет, я не смогу жить и спать с человеком, к которому не чувствую ни малейшего влечения и который все время будет думать о том, сколько он сегодня «недонажил».

Аркадий переменился в лице, и я поспешила смягчить резкость своего ответа:

— Аркадий, мы знаем друг друга столько лет, и мы с тобой такие хорошие друзья… Через некоторое время, может быть, что-нибудь изменится — и тогда, в другой раз…

— Другого раза не будет.

Он остановился, и я остановилась вместе с ним.

— Извини, Аркаша, я действительно опаздываю, я должна идти.

— Прощай! — Голос его прозвучал драматически, он повернулся и зашагал от меня прочь.

Куда? Не оставаться же ему вечно в моем спальном районе, все равно ему надо спускаться в метро, да и поймать машину гораздо легче на проспекте Вернадского, чем в глубине квартала. Дурачок, надо же ему было выбрать для очередного предложения такой момент, когда я тороплюсь! Вечером я бы вывернулась как-нибудь, и мой отказ прозвучал бы не так обидно. Но ничего, ему не в первый раз, оклемается. Но, боюсь, в течение полугода я его не увижу.

Как раз именно в этом я оказалась не права.

ЭКСТРАСЕНСИХА ЛОЛА

И с этого дня началась наша с Виолеттой эпопея — наши хождения по всевозможным врачам, ясновидящим, экстрасенсам, колдунам и магам.

Николай Ильич казался мне человеком, бесконечно влюбленным в свою жену. Ему было пятьдесят шесть лет; насколько я поняла, у него до Виолетты была семья. Встретив однажды Виолетту, он потерял голову, бросил все: дом, жену, с которой прожил много лет, двух детей — и нырнул в омут вниз головой.

А Виолетта и была как омут, в котором исчезало все: деньги, страсти, обычная человеческая жизнь. Но ее нельзя было назвать жадной, нет, она была естественной во всех своих потребностях: она прекрасно понимала, какое она сокровище, и требовала для себя соответствующего обрамления.

Я много узнала о ней за дни, проведенные с нею вместе. Иногда, под настроение, она охотно рассказывала о себе, но, бывало, резко обрывала разговор. У меня создалось впечатление, что замолкала она не потому, что боялась поведать мне слишком много, а из-за того, что не хотела копаться в каких-то своих болезненных воспоминаниях.

Иногда она меня просто поражала. Как-то раз мы с ней зашли в офис к Юрию — Аргамаков позвонил ей с утра домой и попросил что-то ему туда подвезти. На Ордынке царили суета и беспорядок — начальству в тот день предстояло важное совещание, и бумаги пришлось срочно переделывать. Но у Милочки вдруг разболелся зуб, и она отправилась к врачу, а Лена, секретарша Жени, вообще не пришла — она лежала дома с больным горлом и высокой температурой. За компьютером в приемной расположился Юрий, отчаянно чертыхаясь и пытаясь найти в Милочкиных файлах нужную ему форму. Тут же стоял Женя, озадаченно почесывая затылок. В кабинете у Юрия сидел Аргамаков с хмурым лицом; весь его вид — поджатые губы, взгляд исподлобья — свидетельствовал о неодобрении, с которым он относился к суматохе, устроенной его молодыми и неорганизованными компаньонами.

Я, как всегда, не смогла удержаться и отпустила язвительное замечание насчет сильных мужчин, которые никак не могут справиться с такой простой женской работой, и, вздохнув, приготовилась сменить брата за секретарским столом. Но мне не пришлось этого делать: Виолетта подошла к Юрию, при виде нас поднявшегося на ноги, и, небрежным жестом подвинув его, уселась на его месте. Пальцы ее, унизанные дорогими кольцами, так и замелькали, браслеты на тонких запястьях зазвенели в такт быстрым движениям; казалось, клавиатура в ее руках ожила. Это было необычное зрелище — богатая холеная женщина в распахнутом, чересчур элегантном для этой конторы пальто, под которым виднелось тонкое платье самого неделового вида, за компьютером, с серьезным видом углубленная в работу. Милочке и не снилась та скорость, с которой работала Виолетта. Через полчаса все необходимые документы были подготовлены заново и напечатаны; в них не было ни единой ошибки, хотя, как мне показалось, она ни разу не проверила набранный текст.

В этот день, когда мы с ней ушли, оставив наших мужчин в состоянии легкого обалдения, я прекрасно поняла, каким образом Аргамаков, человек хладнокровный и опытный, мог влюбиться в нее по уши, — она не только была до неприличия красива, но и обладала тем качеством, которое по-английски называется «efficiency». Мне всегда было трудно передать смысл этого выражения на русском языке, для этого приходилось использовать слишком много понятий: компетентность, умение, проворство, — словом, она оказалась в высшей степени профессиональным референтом. Я считаю себя профессионалом и уважаю профессионалов, чем бы они ни занимались, и после этого случая стала относиться к Виолетте намного лучше.

К тому же она была, несомненно, умна и образованна. Ей было уже двадцать шесть, хотя на вид можно было дать меньше, пьянка еще не успела отразиться на ее внешности. С утра с ней можно было говорить о чем угодно, от поэзии трубадуров (моя маленькая слабость) до особенностей конструкции двигателя «роллс-ройса». Этот вопрос она как-то раз со знанием дела обсуждала с нашим ангелом-хранителем Витей, который по совместительству был еще и нашим шофером и водил ее «опель»; как я поняла, Витина любовь к автомобилям доходила чуть ли не до фанатизма, он даже принимал участие в викторине «Автошоу».

Словом, с утра и всю первую половину дня она была если не милейшей женщиной, то, во всяком случае, человеком, с которым приятно и интересно общаться. Но к обеденному времени на нее нападало беспокойство, глаза начинали лихорадочно блестеть и бегать, пальцы рук судорожно сжимались и разжимались. Если мне удавалось не дать ей в этот момент от меня ускользнуть, то настроение у нее резко портилось, она становилась сварливой и раздражительной. Менялось и ее поведение: она переставала считаться с кем-либо, кроме себя самой, держала себя дерзко и вызывающе, и если с нами был Витя, он не сводил с нее в это время глаз, пытаясь предотвратить очередную дурацкую выходку.

Но чаще всего ей удавалось скрыться хоть на несколько минут, и она возвращалась к нам сияющая и довольная собой и жизнью. Вначале алкоголь оказывал на нее стимулирующее действие: глаза сверкали, речь становилась быстрой и эмоциональной, она часто и громко смеялась. Это все еще довольно терпимо, хотя справиться с ее капризами было непросто. Но обычно она на этом не успокаивалась и добавляла еще: как она умудрялась добывать и хранить спиртное — уму непостижимо, насколько я знаю, Витя и сам Николай Ильич с утра осматривали всю квартиру на предмет спрятанных емкостей с чудодейственной жидкостью, но тем не менее она регулярно напивалась, как бы бдительно за ней ни следили. Ей было достаточно нескольких рюмочек — и она уже собой не владела. Громким голосом она начинала рассказывать о своей жизни, выдавая такие подробности, которыми бы никто, тем более обладатель ее интеллекта, не стал бы делиться с другими в трезвом уме и здравой памяти.

Так, любимой темой ее откровений была импотенция мужа. Она об этом говорила столько, что я перестала уже ей верить, если о таких вещах говорят вслух и во всеуслышание, значит, для чего-нибудь нужно. В данном случае половое бессилие Николая Ильича было оправданием как ее пьянства, так и ее поведения в пьяном виде. А как я поняла, любимым ее занятием в таком состоянии было вешаться на первых попавшихся мужчин; чаще всего первым попавшимся оказывался Витя, который утаскивал ее из-под носа у возможных претендентов на ее тело, души у нее в такие моменты не существовало.

Отношения этих троих: мужа, жены и телохранителя — оставались для меня загадкой, над которой я не раз ломала себе голову. Я вообще обожаю разные интеллектуальные игры, но гораздо больше, чем решать какие-нибудь заумные кроссворды, мне нравится разгадывать тайны взаимоотношений между людьми. Это мое любимое времяпрепровождение. Мне доставляет огромное удовольствие незаметно, краем глаза наблюдать за каким-нибудь человеком, просто наблюдать и делать для себя выводы: кого он любит, кого ненавидит, кого боится. Даже наблюдая за поведением какого-нибудь служащего на обычном деловом совещании, можно сказать о нем очень многое. Почему он сел именно на это место, а не на тот стул, что ему предложила услужливая секретарша? В чьем направлении незаметно для него самого потянулась его рука, пока он внимательно слушает докладчика? Почему он весь напрягся, встретившись взглядом с приятной особой напротив? Зачем он после этого придвинулся, едва заметно, к своей соседке слева? Подобные вопросы я задаю себе автоматически, а ответы на них дают мне довольно ясную картину тех чувств, которые в данный момент испытывает выбранный мною объект.

Так вот, несмотря на все мои усилия, мне не удалось докопаться до сути взаимоотношений этих троих. Одно было ясно: Витя не просто охранник из «Алекса», нет, он работал непосредственно на Аргамакова и приставлен им к своей жене. Был ли он только телохранителем или, как и Кевин Костнер в известном фильме, играл еще и другую, более важную роль? После знаменательного эпизода в подмосковном пансионате я не раз встречала его в комнате хозяйки в самое неподходящее время. Какие обязанности он там выполнял? И если он действительно был ее любовником, то была ли это целиком ее инициатива или сам Аргамаков скрепя сердце согласился на это, предпочитая меньшее зло? Могло быть и так, если, конечно, он на самом деле страдал бессилием, как утверждала Виолетта. Тогда вся ситуация очень походила на завязку классического французского фильма с криминальным сюжетом. Там жена и любовник убивают мужа-импотента, а потом выясняется, что жена ни в чем не виновата, ее обожаемый муж сам привел к ней в постель молодого негодяя ради ее же здоровья и благополучия. Или нет, я что-то спутала, жена и любовник пытаются убить мужа-импотента, но у них ничего не получается, и муж вылечивается, но все равно погибает… Ах нет, это уже другой фильм, с Роми Шнайдер. В любом случае такая ситуация чревата трагедией — или я слишком много насмотрелась фильмов?

Наутро, проспавшись, Виолетта опять выглядела свежей как ясное солнышко, и с ней снова было приятно общаться как с нормальным человеком. Казалось, она ничего не помнила о вчерашнем — или делала вид, что не помнит. Она снова бывала блестящей и обворожительной, и именно в эти светлые моменты она чаще всего рассказывала о себе.

Эту информацию она мне выдавала, конечно, не просто так, ей было крайне любопытно узнать кое-что и обо мне, я ей явно представлялась натурой загадочной, она никак не могла меня классифицировать, а у нее в трезвом состоянии мышление было четким и логическим, недаром она собиралась поступать на мехмат. Я была ей непонятна: не замужем и в то же время не произвожу впечатления несчастной, работаю в фирме брата — и вроде бы не работаю, да и брат ли он мне? Я уже преуспела в том, чтобы увертываться от разговоров обо мне самой, — я их не люблю, но с ней даже мне было справиться сложно, и кое-что обо мне: о моем кратком замужестве, двух институтах, смерти папы, маме в Америке — она смогла выведать. Я же узнала о ней гораздо больше.

Семья Виолетты переехала в Горький вскоре после ее рождения; до сих пор ее родители с младшим братом, очень болезненным мальчиком, жили в паршивой квартире типа «хрущобы» на пятом этаже без лифта. Насколько я поняла, Аргамаков обещал улучшить их жилищные условия, но ничего предпринимать в этом отношении не спешил — очевидно, считал, что таким образом, через близких, держит Виолетту в своих руках. Собственно говоря, Виолетта не была от рождения Виолеттой, родители назвали ее Валентиной, но уже девочкой она была хороша, как экзотический цветок, и кто-то из родственников прозвал ее Виолочкой; это имя прижилось, и, получая паспорт, она официально переменила имя.

Семья ее жила очень небогато, хотя родители баловали Виолетту и изо всех сил старались получше одеть свою красавицу дочь. Тем не менее она с детства поняла, что так, как они, она жить не хочет, и единственное, что ей может в этом помочь, — ее внешность. С раннего возраста она привыкла ухаживать за собой, понимая, что умных женщин много, а красивых — единицы. На что она рассчитывала? Трудно сказать. Профессия валютной проститутки тогда еще не была в моде, да и какие иностранцы могли быть в закрытом городе Горьком? О фотомоделях и конкурсах красоты тогда еще никто не слышал. Ранняя юность ее пришлась на годы застоя, когда у красивых женщин еще не было такого выбора профессий, как сейчас. Стать актрисой? Но только романтики считают, что смазливая мордочка и идеальная фигура могут заменить талант, а Виолетта четко себя оценивала и зря не обольщалась. К тому же жизнь актрисы не сахар. Ей оставалась только одна профессия — жены. Собственно говоря, женою богатого человека она в конце концов и стала, но счастья, правда, это ей не принесло.

Но, прежде чем пуститься на поиски мужа, она решила получить образование. Данные у нее к тому были — в школе она училась блестяще. Но с мечтой о Москве и об университете пришлось проститься — когда ей исполнилось шестнадцать лет, в семье появился еще один ребенок. Родители ее к тому времени были далеко не молоды, и мальчик родился больным, у него оказался детский церебральный паралич. Мать посвятила себя уходу за сыном, и материальное положение семьи резко пошатнулось. Виолетта вынуждена была пойти работать и поступила в вечерний институт.

Но наступила перестройка, открылись первые кооперативы, а вслед за ними — совместные предприятия: филиал одного из таких СП открылся и в закрытом городе Горьком, и ему потребовалась секретарь-референт. Виолетта стала в родном городе одной из первых представительниц этой новой для нас профессии, и я охотно верю, что она идеально подходила для такой работы. Она быстро переходила из одного престижного офиса в другой, еще более престижный — до тех пор, пока три года назад не повстречалась с Аргамаковым.

Такова была внешняя канва ее жизни; что же касается жизни души, то тут она была куда менее красноречива. Конечно, с детства в нее влюблялись мальчики, а потом — юноши и зрелые мужи, но как реагировала на них она сама? Была ли она неприступной красавицей с холодным умом и ледяным сердцем, снежной королевой, или ей были знакомы обычные женские страсти? Что у нее было до Аргамакова, которого она, конечно, никак не могла любить?

Судя по всему, в ее жизни был тайный возлюбленный, но эта история окончилась чуть ли не трагически — во всяком случае, был аборт. Кто был героем ее романа, она так ни разу и не проговорилась. С ее ребенком от Аргамакова тоже было не так ясно. Иногда Виолетта говорила, что не хотела этого ребенка и пыталась от него избавиться; иногда намеками она давала мне понять, что ребенка она ждала не от мужа и потому он был нежеланным. Во всяком случае, мальчик родился совсем слабеньким и умер на вторые сутки после появления на свет, а она с тех пор испытывала сильнейшее чувство вины — она была совершенно уверена, что если бы не пыталась прервать беременность народными средствами и не желала бы ему смерти, то младенец остался бы в живых. Во всяком случае, с тех пор она начала пить.

Меня удивляло, какая смесь здравых идей и нелепых верований царила в ее изящной головке. Человек с прекрасным образованием, женщина, хладнокровно поймавшая на крючок самого богатого мужчину из своего окружения, — и рядом с железной логикой и расчетом соседствовала по-детски наивная вера в потусторонние силы, в колдунов и магов, в экстрасенсов и ясновидящих. Виолетта не была верующей в истинном смысле этого слова, хотя считала себя православной и иногда ходила в церковь — все ходят, теперь это стало модно. Нет, Бог для нее был или Боженькой раннего детства, милостивым и добрым дядюшкой, когда он спасал ее от всяких неприятностей или опасности, или Иеговой наивных древних людей из Ветхого Завета, грозным и беспощадным, когда он карал за грехи. Она обращалась мыслью к Богу именно в такие моменты, а в остальное время о нем и не вспоминала.

Она очень удивилась, услышав от меня, что православная церковь считает всякие волшебные исцеления с помощью экстрасенсов и магов бесовством, она об этом и не подозревала. Но это не поколебало ее уверенности в том, что на нее наслали порчу по заказу неких завистниц (думаю, у нее их было немало), и снять эту порчу должен кто-то из того же колдовского цеха, как и тот, кто ее сглазил.

В тот первый день, когда мы в их квартире на набережной — огромной, холодной, заставленной какой-то неудобной и разностильной мебелью и потому безликой — намечали план действий, я поняла, как мне будет с ними сложно. Аргамаков упорно считал, что у его жены расстроены нервы, что это депрессия, вызванная смертью ребенка, и что она должна лечиться у тех специалистов, которые ее поймут и к которым она почувствует доверие, у врачей или у экстрасенсов — ему было все равно. Было забавно наблюдать, как этот железный банкир, которого его подчиненные считали единоличным диктатором, человек, распоряжающийся миллионами и миллиардами мановением руки, готов был плясать под дудочку этой своенравной и испорченной девчонки. Но я-то не согласна выполнять любое ее желание, поэтому наш разговор оказался бурным. Аргамаков понял, что у меня тоже есть характер, и не слабее, чем у его жены, и то и дело вытирал носовым платком вспотевший лоб. Я наотрез отказалась водить Виолетту по гадалкам и знахаркам, предложив Николаю Ильичу нанять вместо меня какую-нибудь бабку. Я произнесла это в запальчивости: Аргамаков насупился и явно обиделся, а я почувствовала, что подвожу брата.

Положение спасла, как ни странно, сама Виолетта. Она громко расхохоталась, глядя на наши хмурые лица, и в смехе ее послышались визгливые истерические нотки: но не успела я насторожиться, как она утихомирилась и совершенно спокойным тоном заявила:

— С вами все ясно. Давайте поступим так, чтобы и овцы были целы, и Агнессину шкурку брат бы не содрал, и волки сыты. Мы с Агнессой будем ходить через день — то к ее врачам, то к моим экстрасенсам. Идет?

И мы согласились — Аргамакову казалось, что, чем больше денег он потратит на свою обожаемую и слишком молодую для него жену, тем лучше будет итог; было очевидно, что в их отношениях не все гладко, даже если он и не страдал половым бессилием, как утверждала Виолетта, и он боялся, что она уйдет. Я, конечно, сильно сомневалась в результатах такой комбинированной терапии, и мне все время приходилось напоминать себе: кто платит, тот и заказывает музыку.

Наш первый визит пришелся на ясновидящую, которую рекомендовала Виолетте ее приятельница из Горького.

Ясновидящая, некая Лола Клименко, «академик народной медицины, доктор белой магии и член Ассоциации колдунов России», как она себя рекомендовала, принимала в обычной московской квартире на окраине города. Чтобы попасть к ней на прием, нужно было предварительно записаться, но нас она приняла на следующий день после звонка самого Аргамакова — деньги производят впечатление и на колдунов.

Нам открыла дверь скромно, чтобы не сказать бедно, одетая в серое девица неопределенного возраста с изможденным лицом, которая представилась как ассистентка Лолы. Очевидно, ученики волшебников сейчас выглядят именно так. Она впустила нас в прихожую, сильно пропахшую кошками; мы разделись, она повесила наши пальто на хлипкую, рассыпающуюся на глазах вешалку и сказала:

— Пройдемте в холл.

Холлом оказалась большая проходная комната неуютного вида, в которой сидели пожилая женщина в темной одежде и мальчик, державший в руках костыли, — очевидно, они, также как и мы, ожидали своей очереди. В холл вели еще две двери, кроме той, в которую мы вошли. Одна из них открылась, и из нее вышла молодая женщина с заплаканным лицом; под глазами у нее были потеки черной туши, которые она стирала на ходу платочком. Пожилая женщина встала и помогла подняться мальчику; они застыли в напряженном ожидании. Ассистентка, не обращая внимания на зареванную пациентку, прошла к своей хозяйке, тут же вернулась и позвала следующих клиентов. Потом она уселась за видавший виды письменный стол и раскрыла большую конторскую книгу.

— Вы, очевидно, Аргамакова? — обратилась она к Виолетте, безошибочно определив, кто из нас нуждается в услугах целительницы. — А это ваша сестра?

— Подруга, — поправила ее Виолетта. — Мы войдем к Лоле вместе.

Неприветливая обстановка сильно на нее подействовала, и на лице у нее не осталось и следа того энтузиазма, с которым она сюда шла.

— Платить здесь. Сама целительница не может прикасаться к деньгам, иначе она потеряет свой дар. Пятьдесят долларов или рублями по курсу, пожалуйста. — Голос ее звучал деловито.

Так как Витя остался внизу, в машине, то Виолетта расплатилась сама.

Мы уселись и стали ждать; изможденная девица предложила нам ознакомиться с литературой — на ее столе в беспорядке валялись потрепанные иллюстрированные журналы, три совершенно разные книги под одинаковым названием «Оккультизм» и какие-то проспекты.

Я взяла в руки один из журналов, он назывался «Vita», открыла и прочла оглавление:

«— Китайская медицина — от истоков до VII в.

— Цифры говорят: телепатия существует.

— Астрология и здоровье.

— Степень родства колдовства и современного целительства.

— «Я просто работаю» — интервью с Александром Сабировым, гипнотизером, телепатом и народным целителем».

Ассистентка увидела, что я просматриваю журнал, и засуетилась; она протянула мне другое издание — журнал, раскрытый на странице, где на глянцевой бумаге выделялся крупный заголовок: «Записки ясновидящей». Под заголовком я увидела крупную цветную фотографию, на которой пухлая женщина в ажурной шали закатывала глаза, будто в экстазе.

С нескрываемой гордостью в голосе серая мышка произнесла:

— Это она, Лола, и статью она сама написала!

Я поблагодарила и взяла журнал. Виолетта сидела на стуле неподвижно, сжимая и разжимая ладони: физически ощущалось, как она нервничает. Я сначала хотела передать ей журнал, чтобы отвлечь, но потом передумала — пусть попереживает немного, если ей нравится таскаться по таким местам.

Собственно говоря, а куда же мы попали? Я огляделась хорошенько. Обычная московская квартира в «хрущобе», так называемая «распашонка» — судя по всему, эти двери ведут в крошечные семиметровые комнатки. Потолок давным-давно нуждается в побелке, обои пора было переклеивать лет десять назад. Интересно, она тут живет или просто снимает квартиру для работы? На тусклом фоне стены ярким пятном выделялся большой, украшенный золотом с красным орнаментом диплом «международной академии» на английском языке. Я подошла поближе, чтобы прочесть, что там написано, и тут же обнаружила ошибку в правописании — слово «physician» (врач) было написано не через «ph», а через «f». Интересно, в какой Жмеринке его делали?

Кроме того, на стенах были развешаны яркие цветные акварели, явно любительские, выполненные в абстрактной манере. Заметив мой интерес к ним, ассистентка пояснила:

— Это работы Лолы. К ней приходит информация из космоса, и она ее изображает. Она и стихи пишет, тоже замечательные, космические. — Казалось, серая мышка ждет не дождется, когда сама будет получать сигналы из глубин мироздания, и, воодушевившись, она продекламировала:

Будет расти и цвести трава.

Будут вихри звучать во Вселенной.

Перестанет болеть у меня голова,

В озареньи я стану нетленной.

И настанет счастливая эта пора,

Потекут с синих вершин ручьи,

И когда к горе подойдет гора,

Загорятся в небесах глаза — Ничьи.

Мы ждали довольно долго. Так как мы с Виолеттой не отреагировали должным образом на гениальные творения Лолы, то девица в сером потеряла к нам всякий интерес. Наконец дверь, ведущая в кабинет целительницы, открылась, и на пороге появился ковыляющий на костылях мальчик. За ним следовала его то ли старая мама, то ли молодая бабушка; она шла, почти полностью обернувшись назад, и жарко благодарила невидимую нам ясновидящую. Ассистентка твердо взяла ее под руку и потащила в прихожую.

Наконец нас пригласили. У дверей я остановилась, чтобы пропустить Виолетту вперед, но она оробела и как маленькая девочка попыталась за меня спрятаться; почувствовав небольшую заминку, ценительница позвала нас ласковым голосом:

— Входите, входите и ничего не бойтесь. Я-то вас не сглажу.

Мы вошли. В комнатушке было жарко, если не сказать душно. Обои здесь были веселые, цветные, на стене висел ковер, другой лежал на полу. Сама Лола сидела на кушетке, напротив нее стояло глубокое уютное кресло, в которое жестом она пригласила сесть Виолетту; я опустилась на обычный стул, стоявший у двери.

Я во все глаза рассматривала целительницу. Это была маленькая полная женщина средних лет. Несмотря на жару, на ней был яркий красный свитер из ангорки, который делал ее еще толще, но гармонировал с румяными щечками и темными волосами и глазами; на плечи был наброшен пуховый оренбургский платок — очевидно, тот же, что и на фотографии. Пухленькое ее личико было ярко накрашено — так, как обычно это делают продавщицы (позже я узнала, что в своей мирской жизни Лола была парикмахершей). В общем, внешность у нее была довольно приятная и располагающая, хотя, на мой взгляд, чересчур вульгарная.

Лола жеманно повела плечиками, поправляя платок, и сказала:

— На что жалуетесь, моя красавица?

Виолетта смешалась и смогла промямлить только:

— Нервы… Нервы у меня расстроены.

— Вижу, на вас навели порчу. У такой, как вы, должно быть много завистниц.

Виолетта молча смотрела на нее. Я подумала, что не надо быть провидицей, чтобы сделать выводы относительно того, кто мог бы желать Виолетте зла. К тому же Аргамаков человек известный, и собрать о нем информацию за сутки не составило бы труда.

Лола встала, протянула к Виолетте руки и закрыла глаза. Не касаясь Виолетты, она плавными движениями делала какие-то странные пассы, потом открыла глаза и сказала:

— У вас повреждена аура.

— А что это значит? — Виолетта была озадачена.

— Раньше это называли порчей, сглазом. Но теперь мы уже вышли на научный уровень и можем точно сказать, что это такое. У вас повреждена биоэнергетическая оболочка, я это чувствую. Вот здесь и вот здесь. — Она сделала неопределенный жест рукою.

— Вы мне поможете?

— А зачем же тогда ко мне ходит народ, голубка? Конечно, помогу! Но это дело непростое. Люди думают, что стоит прийти к экстрасенсу на один-два сеанса, как наступит полное выздоровление. Это абсурд! А у вас бытовая порча, самая сложная.

Тут я не выдержала:

— А разве другие порчи бывают?

Лола замолкла, как бы раздумывая, то ли ей обидеться и выгнать меня, то ли снизойти и объяснить невеже основы ее паранауки. Наконец она склонилась в сторону последнего и заговорила:

— Порчи бывают разные, в общем и целом их четыре вида. Первая — это из прошлых жизней. Это когда на человеке грехи его прошлых перевоплощений. Она встречается нередко, но чаще ко мне приходят люди с наследственной порчей. Это порча по линии близкого родства — родителей, бабушек и дедушек. Тут недавно ко мне на прием пришел мужчина с целым букетом заболеваний. Я провела сеанс ясновидения, и что, вы думаете, увидела? Стоит дед с топором, мимо проезжает телега с мужчиной и женщиной, и он их убивает! Из него в это время выходит сгусток отрицательной энергии в виде огненного шара, он взрывается над головой женщины — его дочери, матери моего пациента. Так дед-убийца наградил порчей и свою дочь, и всех внуков! Вместе с порчей на них напали болезни и неприязнь близких.

Лола раскраснелась и в порыве вдохновения прошлась по комнате: мы с Виолеттой слушали как зачарованные, хотя меня так и подмывало хихикнуть — очень уж она была забавна, точь-в-точь больная с маниакальным бредом, которую нам показывали в студенческие годы в Кащенко.

— Бывает еще земная порча. Это когда Земля сердится. Например, когда человек, побывав на месте землетрясения, начинает пить запоем. Когда Земля волнуется, она нарушает биологическое поле всего человечества. Земля обновляется и выделяет в свою оболочку ядовитую энергетику, а это пагубно влияет на человека.

Тут она победно оглядела нас, облизнула пересохшие губы и продолжила:

— Но у вас бытовая порча. Я это почувствовала. Это о вас кто-то думает плохо. Это женщина. И сейчас я ее увижу.

При этих словах Лола закатила глаза, подняла руки вверх, видимо, вводя себя в состояние некоего транса: потом она подошла вплотную к Виолетте и, уже с закрытыми глазами, каким-то загробным голосом, с завываниями, как в плохих фильмах, начала говорить:

— Вижу женщину… Она не молода, но и не стара… Где-то сзади прячутся двое детей… Я не могу их четко рассмотреть… У нее что-то в руках. Ближе, ближе — это фотография. Да, это фотография твоя, и на ней еще какой-то пожилой мужчина… Она желает тебе недоброе… Я чувствую, — тут она актерским жестом схватилась за сердце, — как ее злость выходит в атмосферу… Больно, больно! Какой у нее злой взгляд! Как ее зовут? На букву М… Майя… Марина… Нет, нет, Мария! — Тут ее как будто что-то толкнуло, она вышла из транса, открыла глаза и захлопала густо накрашенными ресницами.

Виолетта продолжала сидеть в кресле; выражение лица у нее было непроницаемое, но мне показалось, что ее страх куда-то испарился и она так же, как и я, чувствует комичность ситуации. Эта маленькая пухленькая женщина могла, конечно, быть ясновидящей, но больше походила на плохую актрису. Лола перешла на деловой тон.

— Вы крещеная?

— Да. — В голосе Виолетты звучало удивление.

— Дома у вас есть иконка?

— Дома — да, но здесь, в Москве, я не дома.

— Это плохо… Я буду вас лечить, но вам необходимо позвать священника, окропить все углы в жилище святой водой. Я могу рекомендовать вам батюшку…

Тут я не выдержала:

— Извините меня, Лола, но как вы можете работать со священником? Православная церковь, как известно, анафемствует всех колдунов и магов и считает, что все ясновидение — от лукавого…

Я прикусила себе язык. Вот уж поистине, черт дернул меня открыть рот. Но было поздно — Лола уже переключилась на меня:

— У вашей подруги плохое поле, тяжелое. Берегитесь, Виолетта, берегитесь! Вам нельзя с ней общаться — у вас и так аура повреждена, а она повредит вам еще больше. Если она на вас разозлится, вам не станет от нее житья! То-то мне так сегодня было тяжело работать — она мне мешала! Нехристь!

В этом она попала в точку: я некрещеная, и хотя не могу назвать себя убежденной атеисткой — я скорее всего верую во Всеобщий Разум, в высшее духовное начало, — но в церковь креститься, потому что это модно, я не пойду. Но в каком же дурацком положении я оказалась: первый же поход к экстрасенсу — и меня уже отлучают от Виолетты!

Но тут заговорила Виолетта. Она спокойно поднялась с кресла и сказала:

— Спасибо, Лола, за все, что вы для меня сделали. Если я надумаю, то приду к вам еще. До свидания.

Поправив юбку, она уверенной поступью направилась к двери и взяла меня под руку; Лола осталась стоять с открытым ртом. К нам бросилась ассистентка, но Виолетта отстранила ее и, схватив наши пальто, потащила меня на лестницу, с силой захлопнув за собой дверь. На лестничной площадке она наконец остановилась и посмотрела мне в лицо; встретившись взглядами, мы дружно расхохотались.

Мы стояли и смеялись очень долго; на меня снизошло чувство великого облегчения — слава Богу, она не держит на меня зла и не поверила этой невежественной истеричке. Отсмеявшись, Виолетта с трудом произнесла:

— Маша! Подумать только. Маша! Это мог быть кто угодно, но только не Маша!

Наконец мы пришли в себя и оказались в состоянии спуститься вниз по лестнице — лифта, естественно, в пятиэтажке не было. «Опель» и Витя ждали нас у подъезда.

Мы уже сидели в машине и направлялись к центру, когда Виолетта снова заговорила:

— Агнесса, пойми (мы с ней перешли на «ты», она сказала, что ей так намного проще), она несла такую чушь! Она говорила, что порчу наслала на меня первая жена моего мужа! Это женщина уже не первой молодости — тут Лола была права, ее действительно зовут Мария, и у нее от Коли двое детей. Только Аргамаков ей совсем не нужен. Это правда, что они разошлись, когда он в меня влюбился. Но до этого они много лет жили как кошка с собакой. У нее был любовник, и Аргамаков об этом знал. Теперь, после развода, они лучшие друзья. Она снова вышла замуж — не за прежнего любовника, нет, за одного подающего надежды бизнесмена, и у них своя фирма. Хотя ее старший сын и учится в Гарварде на деньги Аргамакова, она сейчас совершенно независима. Они с новым мужем — люди отнюдь не бедные. Более того, это тот редкий случай, когда, разойдясь, бывшие супруги не становятся врагами, а совсем напротив — у них с Колей отношения теперь гораздо лучше, чем когда-либо. Она благодарна мне за то, что я появилась, — из-за этого они смогли разобраться в своих чувствах и избавиться от опостылевшего семейного фарса. Она с дочкой периодически заходит к нам, и даже по магазинам мы нередко ходим вместе. Так что если бы не ее новый муж, это был бы идеальный menage-a-trois! — Тут она снова расхохоталась. — И еще. Она говорила про мрачную женщину со злым взором. Но Маша — человек очень открытый и общительный, и я не верю, что она может желать мне зла, это мне-то, которая помогла ей освободиться от прежней жизни! Она как-то говорила, что никогда не была счастлива так, как сейчас, она просто создана для бизнеса. Нет, кто угодно может меня ненавидеть и насылать на меня порчу: предыдущая секретарша Аргамакова — она пыталась залезть к нему в постель, кто-нибудь из моих так называемых подруг, у кого я увела поклонника, но только не она.

— Значит, Лоле передали недостоверную информацию. Надо же, так попасть пальцем в небо!

— Зато мы теперь знаем, какого вида бывают порчи!

— Подумать только, как это космические силы так ошиблись!

— А зарабатывает она неплохо. — Тут Виолетта посмотрела на часы. — Мы пробыли у нее около 40 минут, из них непосредственно общались минут 20. 50 баксов за двадцать минут… ну за полчаса. Когда я работала референтом, то получала немало, но такие деньги мне и не снились!

Я была очень рада, что Виолетта проявила здравомыслие и оказалась далеко не такой легковерной, как я опасалась. Возможно, эта блажь с экстрасенсами у нее пройдет, и мне удастся вытащить ее к хорошему врачу. Кто знает, всякое бывает, может быть, ее действительно удастся вылечить?

Тут она нагнулась и прошептала мне прямо в ухо:

— Если кто и желает мне зла, так это Аргамаков! Это ему я нужна мертвой!

Я посмотрела на нее. Даже в полумраке салона видно было, каким фанатичным блеском сверкают ее глаза. Поистине, живи и ничему не удивляйся.

НА АГНЕССУ НАЧИНАЮТ ОХОТИТЬСЯ…

Ночью меня разбудил телефонный звонок. Продрав глаза, я посмотрела на часы — было два. Я подняла трубку, но она молчала. Я грохнула ее обратно на рычаг: телефон тут же зазвонил снова. На этот раз молчала я, выслушивая грязные оскорбления, произнесенные грубым мужским голосом. Не стоит и упоминать, что этот голос был мне незнаком — среди тех, с кем я обычно общаюсь, нет мужчин, которые могут говорить женщине такие гадости. Я отключила телефон, но еще долго не могла заснуть, а когда наконец задремала, то мне снились какие-то кошмары. Собственно говоря, это не были кошмары в прямом смысле этого слова, просто я видела во сне ясновидящую Лолу, говорившую грубым мужским голосом и выкрикивавшую нецензурные слова в адрес мой и моей ауры. После этого все утро я пребывала в дурном настроении, что бывает со мной очень редко.

На это утро у нас с Виолеттой был запланирован визит к гинекологу; я повезла ее в хозрасчетную поликлинику к своему личному врачу, пожилой даме с серебряными волосами. Мы расстались с ней, довольные друг другом — у Виолетты все оказалось в порядке, а моя Маргарита Петровна всегда радовалась, когда к ней приходили женщины до того, как у них возникали серьезные проблемы, а не после.

После обеда нас ждал мой старый приятель Рафаил Израилевич, психотерапевт и нарколог, мужчина лет 40 с очень приятным, располагающим к себе лицом и огромными глазами чуть навыкате, в которых при разговоре с больным всегда отражалось сочувствие, — словом, типичный семейный доктор, все понимающий и успокаивающий одним своим видом. Я с ним познакомилась, еще когда работала в Институте экстремальной психологии. У него не было никаких титулов и званий, но почему-то руководство нашего института, даже закоренелые антисемиты, знакомые со всеми светилами советской медицины, в тяжелых случаях обращались только к нему.

Он был принципиальный бессребреник и, в отличие от большинства знакомых мне медиков, все еще вел бесплатный прием, принимая неимущих так, как будто они были миллионерами, и затрачивая на них много времени; на своих обожаемых троих дочек он зарабатывал деньги частной практикой по вечерам и выходным. Я договорилась, что мы с Виолеттой приедем к нему на прием в его кабинет, расположенный в обычной районной поликлинике, но обстоятельства сложились так, что мне не удалось в тот раз поехать с ней.

Мы должны были заехать на Ордынку, чтобы взять с собой Аргамакова, он почему-то настаивал на том, чтобы лично познакомиться с врачом. Но когда мы поднялись в помещение «Компика», меня уже ждали Юра с Женей. Юра распорядился:

— Агнесса, ты нам нужна. Николай Ильич согласен с тем, что они вполне могут обойтись сегодня без тебя. В конце концов, если он сам может сопровождать жену к врачу, то зачем ему ты?

У меня были сомнения на этот счет, но я промолчала. В конце концов, если Юрий считает, что я ему больше нужна в другом месте, то у него должны быть на это серьезные основания.

Виолетта и Аргамаков отправились к Рафаилу, а меня Юрий и Женя, предварительно проинструктировав, повезли с собой. Нам предстоял визит в фирму «ММД» — с ее банком, считавшимся очень солидным учреждением, была предварительная договоренность об инвестициях. Как всегда, моя роль заключалась в том, чтобы следить, наблюдать и делать выводы.

Этот месяц моей жизни, о котором я пишу, выдался настолько бурным, в нем так перемешались радостные и грустные события, причем печального и даже опасного было намного больше, что в моих воспоминаниях от этих дней остался какой-то сумбур. И только сейчас, излагая все на бумаге (фигурально говоря, на самом деле я набираю текст на компьютере), я расставляю случившееся за это время по полочкам. Но даже сейчас эпизод, не имеющий никакого отношения к моей истории, вызывает у меня смех до колик, и поэтому я никак не могу о нем умолчать. Впрочем, он непосредственно касается совсем другой истории — истории нравов нашего зарождающегося капитализма, которая когда-нибудь будет написана.

Итак, нам была назначена встреча на пять часов дня. Центральная контора банка была расположена отдельно от операционных залов и находилась в центре в здании бывшего административного здания вместе с другими службами «ММД». Собственно говоря, переговоры в тот день мы должны были вести не с банкирами, а с неким Леоновым, носившим громкое звание «директора по развитию и инвестициям». Мы поднялись на нужный нам этаж и отыскали комнату номер 315: это оказалась приемная, где сидела скучающая секретарша, явно собиравшаяся домой. При виде нас она удивилась:

— Вам к Георгию Ивановичу? — Пожав плечами, она встала, открыла дверь, которая вела в кабинет босса, и вошла туда. Мы услышали ее голос, потом неясное бормотание, и наконец она вышла и пригласила нас войти — без особого энтузиазма.

В кабинете нас ждал сам директор по развитию и инвестициям Георгий Иванович Леонов. Несмотря на раннее время, он был вдрызг пьян. При виде дамы он попытался было встать, но это ему не совсем удалось; он наполовину приподнялся и тут же шмякнулся обратно в кресло. Волосы у него были взъерошены, галстук съехал на сторону, верхняя пуговица дорогой итальянской рубашки расстегнута. Измятый пиджак валялся рядом на спинке стула.

— А, вы из «Компика»? Как же, ждем-с, — сказал он и показал широким жестом на стоявшие рядом с его столом кресло и стулья.

Мы уселись. Ребята были ошарашены, но Юрий тем не менее попытался осуществить процедуру представления, а Женя вытащил из дипломата папку с нашим проектом и положил на стол. Но диалога не получилось, был один монолог.

— Компьютеры — это хорошо. Это мне нравится. А издательскими программами вы тоже занимаетесь?

Юрий пробормотал в ответ, что мы не совсем по этой части.

Но представитель славной фирмы «ММД» не слушал, а протянул нам роскошно иллюстрированный буклет, лежавший перед ним на столе:

— Это издано в Швейцарии. Пусть это стоило нам полмиллиона долларов, зато какое качество! Самая современная полиграфия, один компьютерный набор каков — полюбуйтесь! Это имидж нашей фирмы! Реклама — вот двигатель прогресса! Я непосредственно руковожу издательским отделом «ММД», у нас там стоит четыре четыре-че-тыреста восемьдесят шестых. — Тут он икнул. — Мы издаем даже свой журнал, притом элитарный! Имидж стоит тех денег, которые мы в него вкладываем! Устойчивый положительный имидж!

Тут он сделал паузу, достал носовой платок и громко высморкался. Юра решил воспользоваться моментом и перевести разговор на непосредственную цель нашего визита, хотя я и дергала его исподтишка за рукав. Но остановить раздухарившегося директора было невозможно.

— А вы, каков ваш имидж? Вот вы, молодые люди, — тут он сделал над собой гигантское усилие, пытаясь сфокусировать взор, — вот вы, двое в белых пиджаках, кто за вами стоит?

Тут я должна сделать небольшое отступление. Я, как всегда в таких случаях, была одета по-деловому: темно-красная юбка, блузка, черный пиджак, — но владельцы фирмы «Компик» еще не совсем отказались от того стиля одежды, к которому привыкли за годы работы в науке. Правда, джинсы и свитера уже были исключены из их обихода, кое-как они смирились и с галстуками, но до строгих деловых костюмов-двоек или троек они еще недозрели. Собственно говоря, им это и не было нужно — в компьютерный бизнес пришло много людей из интеллигентной среды, и за светлые головы им прощалась некоторая небрежность в одежде: в этом был даже некоторый шик, эпатаж, но вместе с тем и отличительный знак, вроде гарвардского галстука, по этой манере одеваться они узнавали своих в чуждой для них среде новых русских. Так вот, на Юре в этот раз была черная кожаная куртка, а на высоком и большом Жене, который сидел ближе к хозяину кабинета и загораживал своей массой от него нас с братом, — светло-серый пиджак. Меня директор по развитию то ли не замечал, то ли счел не стоящей внимания секретуткой.

Ребята онемели, по лицу Жени пошли красные пятна под стать румянцу, украшавшему физиономию любителя имиджа, а я почувствовала, что еще немного — и я захихикаю вслух; впрочем, по лицу Юрия я видела, что и ему стоит большого труда сдерживать смех.

— Так кто же за вами стоит? Какие деньги? Вот кто за мной стоит, я могу сказать. Я женат на дочке бывшего первого секретаря, — тут он сделал выразительный жест, показав на пустой стул рядом с собой. — Вот тут сам патриарх сидел.

Тут Юрию наконец удалось вставить свое слово:

— За нами никто не стоит. Мы — это мы сами. Давайте вернемся к проекту…

— Проект? Какой проект… Ах да! Оставьте его мне, мы его изучим с членами Совета директоров. Но я не верю, что за вами никого нет. Вы что-то от меня скрываете…

Я с силой наступила Юре на ногу, он посмотрел на часы, поднялся и сказал:

— Мне жаль прерывать нашу беседу, но, к сожалению, нам предстоит еще одна деловая встреча…

Мы с Женей тоже встали, но тут радушный хозяин спохватился:

— Куда же вы так рано? Может, коньячку?

Компаньоны в один голос отказались и распрощались. Леонов снова сделал попытку оторвать свой зад от кресла, но на этот раз еще более неудачную, чем в начале нашего визита. Я заметила, что папка с нашим проектом осталась лежать на столе — растерявшийся Женя не догадался ее забрать, и, извернувшись, схватила ее.

Не успели мы выйти за дверь, как расхохотались. В приемной уже никого не было, и мы хохотали, пока пересекали приемную и шли по коридору, хохотали, пока спускались в лифте, хохотали, когда уселись в наше «вольво», — до слез, до колик, до поросячьего визга. У меня защипало в глазах — потекла тушь с ресниц. Мы смеялись весь путь назад, в офис. Мы еще долго смеялись и в офисе, в лицах пересказывая эту историю задержавшейся на работе Миле и двум заглянувшим на огонек составителям программ, тоже физтеховцам.

— Ну как, не жалеешь, что поехала с нами, хоть ты нам и не понадобилась? — сквозь смех выговорил мой двоюродный брат.

— Нет, не жалею. С такой работой не надо ходить ни в цирк, ни в театр!

Как потом выяснилось, мое присутствие в этот день было необходимо совсем в другом месте, но я все равно не жалела — такого зрелища я бы не пропустила ни за что в жизни.

Я совсем не удивилась, когда через полгода банк «ММД» лопнул.

Какое счастье, думала я, что владельцы фирмы «Компик», мой брат и мой друг, совсем не такие, как эти новые русские старых номенклатурных кровей, что они делают бизнес чистыми руками и за ними нет никаких партийных денег!

Но в этот вечер меня ждало еще одно испытание. Юра предложил доставить меня домой на машине, но я по легкомыслию не согласилась. Дело в том, что Юрий живет у черта на куличках — в Кузьминках, а наш шофер сегодня бурчал, что должен быть дома не позже девяти. У Юры не так давно отобрали права, и садиться за руль иномарки, которую проверяют на каждом шагу, он не рискует. Значит, ему либо самому пришлось бы ехать домой на метро и на автобусе, либо ловить для меня машину и расплачиваться из своего кармана, а он положил себе зарплату всего шестьсот тысяч, меньше, чем у всех его специалистов, и мне вовсе не хотелось вводить его в ненужные расходы. В конце концов, это не поклонник, а всего лишь брат.

Напевая и позабыв обо всех неприятностях, я вышла из метро и, все еще посмеиваясь, пошла домой. Я совершенно вычеркнула из памяти своих преследователей и храбро направилась к скверу. Но когда я была готова покинуть освещенный проулок и свернуть в темноту, что-то меня насторожило. Обернувшись, я увидела за собой два мужских силуэта. Я снова вернулась на тротуар и ускорила шаг. Наверное, это несерьезно, думала я, но чем черт не шутит? А если это не плод моего воображения? Я снова оглянулась, но увидела далеко позади себя только одинокую женскую фигуру. Успокоившись, я продолжала свой путь, стараясь не выходить из полосы света.

Они подстерегали меня на повороте к моему дому. Когда я вступила на вымощенную бетонными плитами дорожку, из темноты вдруг вышли двое — типичные качки из фильмов про нашу мафию. Свет от фонаря бросил на них слабый отблеск, и поэтому у меня осталось от них очень смутное впечатление. Один, стриженный ежиком и с невыразительным лицом, на котором выделялся кривоватый нос, явно когда-то сломанный, был в кожаной куртке и темных штанах-бананах, таких, которые были модны два-три года назад, перегородил мне дорогу. Второй, более высокий, стоял сбоку, в тени, и лица его я не видела. Я не стала ждать, что они собираются делать дальше. Еще тогда, когда я увидела их силуэты позади себя, я перевесила сумочку на левое плечо и прижала ее локтем к телу, а правую руку опустила в карман пальто. Теперь я с диким визгом вытащила эту руку с баллончиком и направила струю газа CS прямо в физиономию стоявшему у меня на пути крепышу; от неожиданности он отстранился, а я, не дожидаясь, пока он закашляется, метнулась в сторону и, изогнувшись, пнула ногой второго. Я целилась каблуком ему в пах, но, очевидно, промахнулась. Нападавшие не ожидали такой реакции и на мгновение растерялись; этого было достаточно, чтобы я прорвалась между ними и с громкими воплями «Караул! Пожар!» помчалась вдоль своей шестнадцатиэтажки, проклиная про себя тех, кто не удосуживается менять перегоревшие лампочки у подъездов.

Я даже не знаю, гнались ли за мной эти доморощенные мафиози, я не слышала за спиной ни топота, ни кашля, ни возгласов — я не слышала ничего и никого, кроме себя. Скорее всего они испугались моего дикого крика и отступили. Тем более что нервно-паралитический газ не мог не подействовать, и по крайней мере один из нападавших должен был на некоторое время выйти из строя.

Когда я добежала до своего подъезда, навстречу мне выступила какая-то высокая фигура; это оказалась перепуганная Агнесса Владимировна, которая спустилась вниз за почтой и тут услышала мои вопли. Храбрая старушка выскочила на улицу в чем была, то есть в домашнем байковом халате, Я обняла ее и, ничего не объясняя, потащила ее обратно и вскочила вместе с ней в кабину лифта, которая, к счастью, оказалась на первом этаже. Только приехав к себе на седьмой, я отдышалась настолько, чтобы объяснить ей, что на меня напали. Моя тезка, казалось, переживала больше, чем я; она возмущалась и собиралась позвонить в милицию — мне с трудом удалось ее отговорить. Но она настояла на том, чтобы я зашла к ней и выпила рюмочку ее фирменной домашней наливки в качестве успокоительного. Правда, успокаивать пришлось больше ее, даже ее муж, лысенький старичок на голову ее ниже, оторвался от телевизора, чтобы мне в этом помочь. Несмотря на мое взбудораженное состояние, я успела подметить, что он сердится на меня за то, что я расстроила его обожаемую жену. Поистине, вот где таится святая супружеская любовь!

Я, конечно, не сказала ей, что меня преследовали. Она осталась в убеждении, что это были либо грабители, либо просто хулиганы, насильники, считала она, действуют поодиночке.

Когда я наконец добралась до своей квартиры, то почувствовала, что одной рюмки настойки мне мало. Я достала из бара бутылку коньяка, налила себе не стопку — нет, целый фужер и выпила его одним махом. Потом я поставила чайник и закурила, размышляя.

Страха я не чувствовала. Я была очень рада, что действовала в опасной ситуации автоматически — недаром я так долго отрабатывала это движение, совсем непросто в один миг вытащить из кармана баллончик с газом так, чтобы палец лежал на кнопке и отверстие было направлено в сторону нападающего, а не себе в глаза. Мой дикий визг — а мне кажется, что я в состоянии издавать ультразвук, настолько этот вопль режет уши мне самой, — сбил парней с толку. Да, с данной ситуацией я справилась. Но ведь сегодняшнее происшествие — лишь часть чего-то более сложного и запутанного. Я оказалась замешанной в странную, мне самой непонятную историю. Меня преследуют, за мной гоняются. Те же люди, что шли за мной несколько дней назад, или другие? Кто звонил мне сегодня ночью? Кто стоит за всем этим? У меня, очевидно, есть враги. Кто они?

Завтра. Я буду думать об этом завтра, сказала я себе словами своей любимой героини. Сегодня у меня голова раскалывается. Лучше я сейчас выпью чаю и лягу спать.

Утро я провела на телефоне. В первую очередь я позвонила Юрию и рассказала ему и о вчерашнем нападении, и о том, что за мной следили ранее. Он встревожился и попросил меня быть поосторожнее: мы договорились, что теперь он будет присылать за мной машину, а вечером меня обязательно кто-нибудь будет провожать до дверей квартиры. Потом я созвонилась с Виолеттой и сообщила ей, что у меня дела и сегодня мне некогда с ней встречаться. Попыталась дозвониться Пете на работу, но сначала никто не подходил к телефону, а затем незнакомый мне голос ответил, что он здесь человек случайный, а из постоянных сотрудников никого нету.

Выходить из дома мне не хотелось — не то чтобы я была слишком напугана, просто желания никакого не возникало. Кофе у меня был, несколько яиц в холодильнике завалялось — что еще мне надо? К черту все переживания, мне надо работать!

Я включила компьютер — у меня дома старенькая икстишка, подарок брата (они списали ее у себя на работе), и уселась за письменный стол. Пальцы мои привычно заскользили по клавиатуре, я почти автоматически нашла нужный мне файл и только тут поняла, как соскучилась по любимому делу. К сожалению, незаконченный перевод новеллы малоизвестного французского писателя прошлого века, который появился у меня на мониторе, я делала практически для себя; издательство, которое мне его заказало, было все в долгах и никак не могло расплатиться за работу, которую я выполнила еще три месяца назад. Нет, никак мне сейчас не обойтись без фирмы брата и без супругов Аргамаковых.

Но на переводе сосредоточиться мне не удалось, в голову постоянно лезли посторонние мысли. Тогда я пошла на кухню, сварила себе еще кофе и закурила. От такой жизни снова начнешь дымить как паровоз! Решительно я никак не могла отключиться от вчерашнего происшествия и от всего, что ему предшествовало. Сначала цыганка с ее дурацким предсказанием, потом преследователи, шедшие за мной чуть ли не по всему городу, и, наконец, настоящее нападение — все это никак не могло быть плодом моего воображения!

Но ведь и те, кто преследовал меня по пятам, и те, кто пытался на меня напасть, — реальные люди из плоти и крови, возможно даже, одни и те же. Если на время забыть про гадалку, то совпадений все равно слишком много — скорее всего последние события как-то связаны между собой. Значит, кому-то это нужно, но кому? Неужели у меня есть такие враги, которые готовы разделаться со мной при помощи темных личностей? Есть ли у меня враги? Конечно, есть, но не думаю, чтобы кому-нибудь из них пришло в голову причинить мне столь реальный, ощутимый вред. Конечно, они бы порадовались, если бы со мной случилась какая-то неприятность, но подстраивать пакость самим — стоит ли трудиться? Не такого ранга у меня недоброжелатели.

И я забыла на время про перевод, забыла про Виолетту, забыла даже про Петю и стала вспоминать своих врагов, причем врагинь своих я смогла насчитать больше, чем противников мужского пола.

Враг номер один — это, конечно, Николай Баринов, комсомольский секретарь факультета в моем родном институте. Многие из моих знакомых регулярно захаживают в свои Alma Mater, но меня в дом на Метростроевской и калачом не заманишь. И не в последнюю очередь — из-за Кольки-барина, как его прозвала моя подруга Катя.

Дело в том, что я имела несчастье ему понравиться, да еще на последнем курсе. Не могу сказать, что в студенческие годы я вела слишком целомудренный образ жизни. У меня было несколько поклонников, а двое из них были больше чем поклонниками. Витю Смолова я даже одно время рассматривала как возможного жениха. Но все это на самом деле было не слишком серьезно, как я поняла позже. Тем не менее тогда я придерживалась принципа, который и сейчас считаю нелишним, — ни поцелуя без любви.

Колька был мне отвратителен — и как мужчина, и как личность. Может быть, именно потому, что я знала, как он ничтоже сумняшеся закладывает своих знакомых, имевших несчастье в чем-то перейти ему дорогу, он мне и казался таким отталкивающим. На собраниях его масленые глазки так и шарили по женским прелестям, особенно тогда, когда он вел речь о морали человека светлого будущего.

Естественно, я не могла в те времена учиться в таком престижном и полукэгэбэшном институте и не быть комсомолкой, но я была совершенно неактивной комсомолкой и предпочитала не высовываться. Я всегда была слишком большой индивидуалисткой для того, чтобы быть как все и думать как все. И мне удавалось оставаться в стороне — до самого последнего курса.

И тут на меня обратил внимание Баринов. До него никак не могло дойти, что я действительно не только не польщена оказанной мне честью, но и не собираюсь ложиться с ним в постель. А когда он наконец понял, что я посмела отказать ему да еще в весьма недвусмысленных выражениях, он просто взъярился.

Так как объяснение наше происходило вечером, когда институт уже почти опустел, в одной из маленьких аудиторий пятого этажа, то он не постеснялся применить силу, но свои силы он явно переоценил. Он был чуть повыше меня и значительно шире в плечах, но недаром я с детства занималась спортом, к тому же в некоторые моменты моя энергия просто удесятеряется так, как это произошло вчера. Словом, я здорово поцарапала ему физиономию, а сама отделалась всего лишь надорванной по шву юбкой. С этого момента он возненавидел меня лютой ненавистью и, очевидно, тогда же решил отомстить, но я еще усугубила ситуацию. Через три дня, когда царапины немного зажили, он появился в институте и как на грех встретил меня в коридоре в перерыве между лекциями. Криво улыбаясь, он подошел ко мне и прошептал на ухо какую-то гадость; я, недослушав, развернулась и со всего маху залепила ему пощечину на глазах у всех.

Раньше со мной это случалось довольно часто — сначала я делала, а потом думала. Таким образом, я нажила себе смертельного врага, который делал все, чтобы если не сжить меня со свету, то хотя бы сломать мне жизнь.

Хотя больше, чем он, усердствовала его любовница Лера Петрова, аспирантка кафедры научного коммунизма. Уж для нее-то я точно стала противником номер один! Это была внешне довольно привлекательная девица, во всяком случае, до тех пор, пока она не открывала рот. Зато когда она заговаривала, то несла такую чушь, что хоть уши затыкай, недаром же она преподавала такой предмет! На семинарах она вела себя так, как будто в аудитории были одни мальчики, девушек не видела в упор, а разговаривала только с ними. Насколько я знаю, двоих ребят — из нашей группы и из параллельной — она каким-то образом даже вынудила провожать себя домой: оба на следующий день плевались. Словом, это была сексуально озабоченная особа, и она имела на Баринова свои виды, которые, впрочем, впоследствии не оправдались. Именно она, судя по всему, и задумала ту провокацию, после которой меня чуть не выгнали из института, во всяком случае, вопила больше всех она.

До сих пор не понимаю, почему они не подсунули мне в сумку «Архипелаг ГУЛАГ» — после этого на мне можно было сразу же ставить крест. Но они остановились на порнографии, вероятно, они хотели приклеить мне именно аморалку, сразить меня тем самым оружием, которым я воспользовалась против Николая, — я обозвала его подлецом без стыда и совести, что его почему-то оскорбило, он-то, наверное, считал себя мерилом нравственности. На следующей же неделе во время своего семинара Лера медленно прошествовала по аудитории по проходу между столами и как бы случайно столкнула локтем мою сумку, висевшую на спинке стула, на пол. Она упала с диким грохотом, покатилась косметика, треснуло зеркальце пудреницы, книжки и тетрадки рассыпались по полу. Лера тут же извинилась за свою неловкость и кинулась мне помогать; но, нагнувшись, она схватила с пола только одну книгу, тут же выпрямилась во весь рост и завизжала:

— Это что такое?! Подумать только, какое бесстыдство! Что вы носите на занятия? Это же порнография! — В руках она держала богато иллюстрированное издание «Камасутры», которую я, конечно же, просматривала, как и все в нашей группе, эта книга принадлежала Лене Беляевой, чьи родители-дипломаты привезли ее из-за границы. Но я ее только держала в руках, в моей сумке она оказаться никак не могла, пока ее туда не подложили. Я медленно обвела взглядом аудиторию — все молчали, никто не промолвил ни слова. Заметно побледневшая Леночка Беляева склонилась над тетрадкой, делая вид, что что-то записывает. Может, им и было меня жаль, все читали «Камасутру», все прекрасно знали, что это такое, но никто не пожелал и слова сказать в мою защиту. Все было понятно: последний курс, распределение на носу, никому не хотелось рисковать карьерой, связываясь с Лерой и комсомольской организацией, — о моей стычке с Бариновым все уже были наслышаны.

— Порнография, чистая порнография! Я этого так не оставлю!

И она действительно не оставила.

Куда только меня не таскали! Где только мне не читали нотации! Местком, партком, еще какой-то ком, деканат… Не хочу об этом вспоминать. Конечно, из института меня не выгнали, не выгнали даже из комсомола, дали «строгач» за «недостойное поведение». В конце концов, все же знают, что такое «Камасутра»! Но зато какой грязью меня облили! Какие сплетни обо мне распустили! Одну из них мне для очистки совести пересказал парень из моей группы: дескать, я любовница Баринова, делала от него аборт, а пощечину ему дала за то, что он отказался на мне жениться, а не женился он, в свою очередь, потому, что я шлюха… Мерзость! Нет, не осталось у меня добрых чувств по отношению к Alma Mater.

Конечно, ни о какой карьере после этого и речи быть не могло, причем мне не светило приличное место даже в Москве — о какой загранице могла идти речь! Оставалось только пойти учителем в среднюю школу — и это после переводческого факультета! Мне собирались к тому же сделать еще одну гадость: я прознала через сочувствовавшую мне секретаршу из деканата, что меня собираются засунуть по распределению в какую-то Тмутаракань, и вовремя подсуетилась — достала справку о болезни мамы, а так как я была ее единственным чадом и вообще единственным членом семьи, то деканатская комиссия удовлетворилась тем, что направила меня учителем французского в маленький поселок возле Мытищ, сорок пять минут на электричке с Ярославского вокзала. Я целый год там отработала, и это был самый тяжелый год в моей жизни. После того как, воюя с малолетними хулиганами, я прямо на уроке сломала парту, директриса согласилась меня отпустить подобру-поздорову. Учительница из меня вышла аховая. Мне совсем неинтересно было учить шалопаев, которым что французский, что эскимосский — все едино. К тому же я не выносила шума, который производят собранные вместе двадцать детей, даже если они и стараются вести себя тихо. Уйдя из школы, я пыталась найти себе интересное место по специальности, но это было бесполезно — слишком я подпортила себе анкету. Тогда я перестала биться лбом о стенку и поступила на вечерний психфак, о чем никогда не жалела. Но все это было позже. А из комсомола я выбыла по собственной воле и без скандала: просто за неуплату членских взносов.

Ни с Лерой, ни с Бариновым я после окончания института не встречалась; я слышала только, что Лера так и не вышла замуж, хоть и защитила диссертацию. Конечно, никакие моральные соображения не помешали бы ей нанять рэкетиров, чтобы меня изуродовать, но зачем, если она и так когда-то уже расправилась со мной, и очень успешно? В конце концов, это было уже десять лет назад… Интересно, в какой партии ныне состоит Баринов? Скорее всего громогласно защищает моральные принципы современного капитализма… Нет, столько времени с тех пор утекло, эти мои враги уже в далеком прошлом.

Кто же еще может ненавидеть меня так сильно, чтобы решиться на физическую расправу? Многие женщины меня не любят и завидуют мне, но не до такой же степени! До знакомства с Марком я вела себя как синий чулок: я была настолько не уверена в своей женской привлекательности, что предпочитала вести с мужчинами умные разговоры и слыла книжным червем. Жизнь с Марком совершенно меня изменила: я избавилась от своих комплексов и научилась нравиться мужчинам. Сейчас это моя вторая натура, я сознаю, что даже по телефону говорю с мужчинами совершенно иным тоном, нежели с женщинами. Я прекрасно отдаю себе отчет, что это в основном заслуга Марка и я должна быть ему вечно благодарна. Но как только я осознала свою привлекательность и это почувствовали окружающие, как меня вдруг невзлюбили представительницы одного со мной пола. Впрочем, слово «вдруг» тут неуместно, такого и следовало ожидать… Но факт остается фактом — женщины меня не любят, за очень редкими исключениями.

Были женщины, которые ненавидели меня без всякого повода, просто за то, что я существую. Ну, например, за то, что мужчины обычно встают, когда я вхожу в комнату. Или за то, что мне всегда уступали место на всяческих собраниях, куда у меня был обычай приходить самой последней. Или за то, что всегда находился желающий поднести мне до метро тяжелую сумку… А может быть, за то, что я никогда не унывала и не жаловалась на судьбу, как бы трудно мне ни приходилось. Никто не мог догадаться, что кроется за моей улыбкой, хотя бы в тот тяжелый для меня период, когда я приходила в себя после расставания с Марком.

Как раз в то время у меня появилась очень влиятельная недоброжелательница. Нина Евсеевна Сорока была в то время ученым секретарем Института экстремальной психологии, и именно в предбаннике ее кабинета сидела я тогда за пишущей машинкой. Говорят, что толстые люди обычно добры; Нина Евсеевна служила живым опровержением общепринятого мнения. Женщина ниже среднего роста, очень похожая на снеговика, слепленного из черного снега (она всегда носила черное, считая, очевидно, что это ее худит, и волосы у нее тоже были черные), состояла она из трех шаров: нижний большой шар — выпирающий живот и обтянутый черным сукном такой же круглый зад, средний шар — пышная грудь над перетянутой талией, и верхний шар, отделявшийся от среднего едва заметной шеей: круглое лицо, круглые глаза за круглыми же толстыми стеклами очков, волосы собраны в круглый пучок на округлой голове. Тогда ей было лет тридцать пять — сорок; она была профессорской дочерью и сделала неплохую карьеру: говорили, что она собирает материал на докторскую. К тому же она была замужем. Еще ходили сплетни, что у нее есть любовник — наш молодой заместитель директора по науке Карасин. Но я в это не верила: Карасин, молодой доктор наук, интересный и интеллигентный мужчина с хорошим вкусом, вряд ли опустился бы до Сороки, к тому же я слышала, что жена у него — красавица. Скорее всего Нина Евсеевна сама выдавала желаемое за действительное и распускала эти слухи.

Говорила Нина Евсеевна со всеми свысока, как будто читала нотацию, занудным и монотонным голосом: она была убеждена, что владеет абсолютной истиной в высшей инстанции. От нее исходила такая уверенность в себе, что не надо быть психологом, чтобы понять, что все это — от комплексов. Трудно дурнушке не озлобиться… Меня она сначала не замечала, я для нее была всего лишь очередной девчонкой на побегушках. Обратила она на меня внимание по весьма курьезному поводу: я печатала очередную победную реляцию института, адресованную в высокие сферы Академии наук, и машинально исправила ошибку в тексте. Прочитав докладную, она прибежала ко мне разъяренная:

— Вы допустили в тексте целых три ошибки, а я же вам говорила, что здесь это недопустимо. Перепечатывайте!

Тут возмутилась я. Я не профессиональная машинистка и вполне могу сделать одну-две опечатки на странице, но ткнула она меня носом как раз в свою собственную ошибку. Спокойным тоном я произнесла:

— Извините меня, Нина Евсеевна, но в этом случае ошиблись вы, а не я. В данном контексте слово «кампания» пишется через букву «а», поверьте мне как дипломированному филологу.

Она не знала, что сказать, прошипела что-то нечленораздельное и, схватив бумаги, скрылась у себя в кабинете. Докладную мне так и не пришлось перепечатывать. Зато теперь она цеплялась ко мне по любому поводу: я, дескать, слишком много времени провожу в разговорах (когда она заставала у моего стола молодых ребят из научных отделов); я слишком вызывающе, чуть ли непристойно одеваюсь (в летнюю жару, когда все девочки-лаборантки надевали белые халаты на голое тело, я позволила себе появиться на работе в платье с большим декольте, выгодно подчеркивающим грудь); всякие недоучки думают, что разбираются в сложных вещах, которые требуют специальных знаний (в связи с тем, что я отредактировала неудачно сформулированный абзац). Судя по ее замечаниям, она прекрасно была знакома с фактами моей официальной биографии, очевидно, сочла за благо с ней ознакомиться после той стычки из-за исправленного слова.

Но хуже всего было то, что она стала следить за мной как самый бдительный кадровик: стоило мне опоздать на пять минут, пойти покурить в середине рабочего дня или даже задержаться в каком-нибудь отделе, куда я относила бумаги, она была тут как тут, со змеиным выражением на жирном лице (эти понятия трудно сочетаются, но было именно так) и змеиным же шипением:

— Как я вижу, вы не имеете ни малейшего понятия о трудовой дисциплине!

Я быстро поняла, что травля должна, по ее замыслу, окончиться моим увольнением, и при первой же возможности сменила «чистое» место секретарши на менее почетную, но куда более меня устраивавшую должность лаборантки. Работать со зверями мне понравилось гораздо больше, чем с людьми. Хотя с Ниной Евсеевной мне приходилось иногда встречаться — мы ведь работали в одном здании. Особенно памятной для нас обеих оказалась та встреча под лестницей, когда я налетела на нее сверху на черной Ведьме — и сама при этом выглядела как ведьма.

Но это было так давно… Я развелась с Марком десять лет назад, значит, с тех пор прошло девять лет. Она меня терпеть не могла, но не настолько же, чтобы нанимать рэкетиров! Я не так давно видела ее на улице — еще более похожая на три шара, положенных один на другой, она катилась на своих коротких толстеньких ножках по тротуару, держа в обеих руках набитые продуктами сумки. Мы встретились как раз посередине улицы, на переходе: она посмотрела на меня, явно узнала, глаза ее на мгновение вспыхнули, но она тут же отвела взгляд в сторону. Постарела, в черных волосах показалась седина, чуть сгорбилась, но в ее взгляде я прочитала ту же самую старую злость.

Но все это глупости… Конечно, меня могут преследовать и враги моего брата, но для этого нужны очень серьезные основания. Насколько я знаю, он никогда не вел никаких дел с мафией, никогда не брал сомнительных кредитов, но мафия часто сама ищет и находит себе жертвы. И все же я только сестра, и притом двоюродная, для современных гангстеров гораздо большую ценность в качестве заложницы должна была бы представлять жена Юрия Алла, к тому же у него трое маленьких мальчишек. И все же надо еще раз обговорить все с братом.

Нет, ни до чего более-менее разумного я не могу додуматься… Может, у меня действительно аура такая, с порчей? И что еще там говорила цыганка? «Погибну от рук любимого!» Какая чушь!

Надо немедленно выбросить все это из головы и сесть за работу.

ЦЕЛИТЕЛИ И ПРЕКРАСНЫЕ ДАМЫ

Следующие несколько дней мои преследователи не давали о себе знать, и постепенно мысли о них выветрились у меня из головы. Я вообще легко забываю о неприятном. В эту неделю я много времени сидела за своим компьютером и переводила. С Виолеттой мы изредка встречались, но уже не проводили вместе целые дни.

Петя регулярно звонил и сообщал, что очень занят. Один раз он даже заскочил с бутылкой грузинского вина — интересно, где он достал настоящую «Хванчкару»? — но на ночь не остался, заявив, что дела его «фирмочки» пошли в гору и у него с компаньонами назначена встреча «с очень важным человеком».

— Вот подожди, мы с тобой это еще отпразднуем! — Он нежно чмокнул меня в щечку, облапил напоследок, и дверь за ним закрылась.

Что же за встреча такая, на которую можно пойти вечером и слегка навеселе? В глубине души я уже не сомневалась, что у меня появилась соперница, но ничего не хотела об этом знать. Как ни странно, но его поведение не доставляло больше мне боли: наступила душевная анестезия, и я радовалась, услышав его голос по телефону, и была почти счастлива, увидев его на пороге своей квартиры, но когда его не было, мысли о нем меня не тревожили.

Такая спокойная неделя оказалась для меня всего лишь короткой передышкой перед очередным бурным всплеском, но я об этом тогда не знала. Просто жила.

Виолетта беспокоила меня мало. И она, и Николай Ильич были от Рафаила в полном восторге: он беседовал с ней два часа, проникся, прописал ей лекарства и договорился, что они заглянут к нему дней через десять.

Я посмотрела на рецепты и удивилась: это были те средства, что обычно прописывают при депрессии. Неужели я не права и основное в болезни Виолетты — не алкоголизм, а непреходящее горе? Тем не менее Аргамакова стала регулярно принимать желтенькие таблеточки амитриптилина. Пить она, казалось, перестала, и я действительно подумала было, что она небезнадежна. К тому же я ее устроила по знакомству на массаж, и Витя каждое утро возил ее в престижную поликлинику, бывшую вотчину партократов, а теперь место паломничества новых русских.

Но это не значит, что она отказалась от своих идей относительно лечения у экстрасенсов. Нет, она все время продолжала меня дергать и, невзирая на мое отчаянное сопротивление, таскала меня по разным доморощенным магам и гипнотизерам. Многие из них действительно занимались гипнозом, и по крайней мере один даже имел медицинское образование. У меня создалось впечатление, что она их просто коллекционировала — из спортивного интереса. Что ж, у людей бывает разное хобби: одни собирают марки, другие — банки из-под пива, а третьи — колдунов и ясновидящих.

Я как-то у нее спросила, где она достает координаты этих целителей. Неужели среди объявлений в «Московском комсомольце»? Виолетта отвечала уклончиво — некоторые, мол, адреса она действительно взяла из объявлений, но в основном действует по рекомендации своих приятельниц, таких же, как она, жен богатых бизнесменов; а к нескольким экстрасенсам ей посоветовали обратиться в офисе моего брата.

Один из этих деятелей, очень невысокий, хотя и крепкий мужчина средних лет с черной, скорее всего крашеной бородой и густыми бровями над темными непроницаемыми глазами, которые, казалось, пронизывали тебя насквозь, явно работал под Свенгали[1]. Бархатный голос с густыми обертонами и бархатный же черный пиджак — имидж у него действительно был демонический, думаю, он немало этим занимался. Соответственно имиджу был у него и гонорар — он принимал только богатых пациентов. Он действительно был очень известен, о его школе гипноза напоминали рекламные объявления практически во всех московских газетах. Очень возможно, что многие пациенты по-настоящему впадали в гипноз от одного его вида и звука голоса, но Виолетта не относилась к разряду дурочек, готовых слушать любого мага и волшебника с открытым ртом. К несчастью для всех этих горе-специалистов, у нее были мозги, и если ей и можно было внушить что-то, то только тогда, когда она сама хотела в это поверить.

Гипнотизер принимал нас в одной из комнат своей квартиры, превращенной в кабинет; окна были занавешены плюшевыми темно-бардовыми тяжелыми шторами, мебель прикрыта покрывалами в тон, впрочем, потертыми. Григорий Николаевич — так звали этого доктора (я точно знаю, что у него было медицинское образование) — усадил Виолетту в кресло посреди комнаты, я же примостилась на стуле в дальнем углу. Сначала врач попытался сослать меня, за неимением приемной, на кухню, но Виолетта наотрез отказалась оставаться с ним наедине.

Увы, как потом выяснилось, Виолетта не поддалась чарам магического голоса гипнотизера, а вслушивалась в слова. А Григорий Николаевич даже не стал расспрашивать пациентку, на что та жалуется, а перешел прямо к делу. Он немедленно стал внушать Виолетте, какой он крутой, как он замечательно проводит гипноз, какие изумительные исцеления случались в этом кабинете… Монолог его продолжался минут сорок, не меньше; иногда он задавал Виолетте вопрос, но только она пыталась открыть рот, чтобы ответить, тут же ее перебивал, и снова убаюкивающе звучал его бархатистый баритон.

Не знаю, как сам гипнотизер не обратил внимание на то, что отлично было видно мне: сначала Виолетта расслабилась в глубоком уютном кресле, но по мере того как его речь продолжалась, она все более и более напрягалась, спина ее выпрямилась, и она даже начала от нетерпения покусывать губы (сбоку мне это было заметно особенно хорошо). Поэтому к тому моменту, когда он решил перейти непосредственно к сеансу, терпение у нее окончательно лопнуло, и она просто не вошла в транс.

— Ваши глаза закрываются сами собой… Приятное тепло разливается по телу… — журчал голос гипнотизера.

Виолетта сидела, откинувшись на спинку, с закрытыми глазами. Губы у нее все так же были плотно сжаты, а плечи слегка подрагивали — я сначала не могла понять, почему, пока не почувствовала, что и меня трясет от еле сдерживаемого смеха.

— Вам хорошо… Вам хорошо…

Какими бы разными мы с Виолеттой ни были, нас все-таки кое-что объединяло: у нас обеих было чувство юмора, и мы обе прекрасно ощущали комизм ситуации. Хорошо, что сеанс продолжался недолго, — еще немного, и мы бы расхохотались вслух. Наш доморощенный Свенгали так забавно размахивал руками, проделывая гипнотические пассы! На наше счастье, он быстро выдохся и разрешил Виолетте открыть глаза (впрочем, я и так прекрасно видела, что она подсматривает за ним из-под опушенных ресниц). Виолетта тут же встала и заявила, что ей уже хорошо, что она чувствует себя прекрасно и очень благодарна за «чудесный сеанс» — да, именно так она и выразилась.

Мы покинули кабинет гипнотизера примерно с той же скоростью, что и приемную экстрасенсихи Лолы: казалось, все повторилось — за тем только исключением, что в доме гипнотизера был лифт, и поэтому мы хохотали в лифте, а затем на улице — погода стояла прекрасная.

— Когда он все повторял: «Вам хорошо, вам хорошо», я чуть не сказала: «Мне плохо!» Вот был бы скандал, представляешь себе? — говорила Виолетта, вытащив пудреницу и поправляя макияж — от смеха у нее потекли слезы.

— Хорошо, что ты этого не сделала, мне стало бы его жалко. Очень милый дядечка, хотя и много дерет, — отвечала я. — Кстати, если ты и дальше собираешься водить меня по таким местам, нам пора обзаводиться несмываемой косметикой. Ну знаешь, такой, какой пользуются спортсменки в синхронном плавании.

— Слушай, Агнесса, это правда, что у всех мужчин маленького роста комплекс Наполеона? Или только у гипнотизеров маленького роста?

— Я думаю, он подался в гипнотизеры именно потому, что ростом не вышел и зациклился на этом. Знаешь, еще в СССР была такая странная статистика — средний рост милиционера на пять сантиметров ниже, чем среднестатистического мужчины, а психиатра или психотерапевта, что, собственно говоря, одно и то же, — на семь. Ведь эти профессии дают ощущение власти.

— Откуда ты это знаешь?

— От Рафаила. Ты заметила, что он тоже не слишком высок?

И мы продолжали хохотать.

За три недели мы успели побывать у множества всяких хилеров, а как-то даже умудрились посетить двух экстрасенсов в один день. Все визиты спрессовались в моей памяти, и с тех пор в голове сохранился собирательный образ целителя как существа странного, экзальтированного, вроде бы не от мира сего и вместе с тем корыстного.

Среди прочих мы были у двух бабок-гадалок, то бишь народных целительниц; одна из них, настоящая знахарка, действительно мне понравилась. Она долго смотрела на Виолетту в упор своими водянистыми от старости голубыми глазами, потом ушла в кладовку и через минуту вышла, держа в руках какой-то пакетик: она протянула его Виолетте со словами:

— Помоги себе сама, детка. Все дело только в тебе самой. Если ты себе сама поможешь, то эти травки тебе не помешают.

Была еще одна немолодая женщина-экстрасенс, с изможденным лицом; про нее ходили слухи, что когда-то она была «экстрасексом», а когда по возрасту пришлось выйти на пенсию, то сменила одну прибыльную профессию на другую. Самое смешное, что дама действительно производила благоприятное впечатление и, казалось, думала не о деньгах, а о том, как помочь своим клиентам. Говорили еще, что особенно хорошо она влияет на детей — своих у нее не было, а она их обожала и годами лечилась от бесплодия; возможно, любовь действительно может исцелять.

Еще мне запомнился визит к экстрасенсу Ивану Пантелееву, подвизающемуся в качестве и хилера, и эстрадного гипнотизера, и руководителя школы «целителей-имажинистов»; что это такое — не знаю, но уверена, что отношения к литературному направлению не имеет никакого. Его я когда-то видела на выступлении в одном из кинотеатров; это было давно, когда он только завоевывал Москву, но хорошо помню, что тогда мне его представление не понравилось. Сейчас, судя по всему, он Москву уже завоевал.

Офис в самом центре, на Кутузовском, ковры в приемной, улыбчивая то ли секретарша, то ли медсестра за компьютером… Я про себя подумала: зачем ему компьютер, ведь он, кажется, и десяти классов не окончил. Впрочем, положение обязывает… Присмотревшись повнимательнее, я узнала в этой женщине за столом ту молодую особу, которая ассистировала Пантелееву на его концертах. Конечно, она постарела, но на ее потерявшей былую миловидность мордочке было то же самое решительное выражение, что когда-то меня поразило на сцене.

В приемной мы почти не задержались, нас тут же пригласили в кабинет к экстрасенсу. Все здесь: самая современная мебель, картина на стене, шторы в тон — выглядело очень элегантно, чего нельзя было сказать о самом Пантелееве. С тех пор как я его видела в последний раз, он еще больше растолстел: он был уже не просто полным, он был болезненно толстым — у меня на языке так и вертелось не слишком элегантное выражение «жирный боров». При всем при этом с круглого лица херувима из-под шапки густых каштановых кудрей на нас смотрели серые внимательные глаза.

— А, так это вы жалуетесь у меня на тоску?

Что ж, перешел прямо к делу.

— Сейчас мы введем вас в состояние транса, и вы мне все расскажете под гипнозом! — Меня он просто не замечал.

— Вы знаете, мне кажется, что я не очень внушаема. — Виолетта повторила мои слова, сказанные после визита к Великому гипнотизеру.

— У других вы можете быть не особенно внушаемой, но у меня вы тотчас впадете в гипноз! Впрочем, вы сейчас сами в этом убедитесь. Какие ваши самые любимые духи?

— «Пуазон». — В голосе Виолетты прозвучало удивление.

— Сейчас вы почувствуете аромат «Пуазона»! — Он произнес это слово именно так — «Пуазона», и я громко икнула, чтобы не захихикать.

Жестом фокусника Иван вытащил из кармана большой белый платок и начал размахивать им перед Виолеттиным носом.

— Вы ощущаете этот запах?

— Нет! — Тут Виолетта резко встала, демонстративно посмотрела на часы и добавила: — Боюсь, я вынуждена извиниться, но произошло недоразумение: меня сейчас ждут в другом месте. Мы встретимся как-нибудь в другой раз.

Слова ее прозвучали почти вежливо, но выглядело все так, как будто она отказывает от места нерадивому слуге. Отчеканив свое извинение, она повернулась и царственной походкой направилась к двери, не забыв кивком показать мне на выход. Мне ничего не оставалось, как только молча последовать за ней.

Захлопнув за собой дверь, она тут же заявила:

— Если он такой всемогущий, почему он сам не похудеет? Он же отвратительно, до безобразия толст!

— Он всегда был более чем упитанным. Когда он выступал на эстраде, у него был такой трюк: он раздевался и ложился голой спиной на битое стекло. Это выглядело не слишком эстетично.

— Воображаю себе! Он производит такое отталкивающее впечатление! Откуда же все — имя, деньги, помещение? Кстати, он требует предоплаты, прямо как Колины контрагенты.

— Cherchez la femme![2] Ты заметила ту даму за компьютером! Это его жена, ассистентка, менеджер и еще Бог знает кто — едина во всех лицах. Когда-то он, деревенский парнишка, приехал покорять Москву. У него были кое-какие не совсем обычные способности, он с большим или меньшим успехом повторял на эстраде некоторые трюки из репертуара Вольфа Мессинга. Он никогда бы ничего не добился, если бы не она. Это она его сделала. Возможно, она его даже любит.

— А откуда ты все это знаешь?

— Я ведь училась на психфаке, а там всегда крутилось много странных типов и просто чудиков. Люди типа Пантелеева часто бывают прекрасными практическими психологами, и бывает, они тянутся к психологам-теоретикам. Я думаю, с нами ему просто не повезло.

— Или нам не повезло с Пантелеевым… Как, впрочем, и со всеми остальными. Интересно, а бывают ли настоящие экстрасенсы, или я зря еще надеюсь?

Вопрос я оставила без ответа. Действительно, пока нам встречались либо шарлатаны, либо люди, мягко говоря, странные. Я всегда считала, что такую профессию выбирают или откровенные мошенники, или сумасшедшие, но промолчала, потому что встретилась однажды в жизни с исключением из правила, но не хотела рассказывать о нем Виолетте.

Его звали Денис, работал он спортивным психологом, и познакомилась я с ним во время курсовой работы. Это был необычный парень, внешне неброский, но в нем таилось скрытое обаяние. Со спортсменами, по слухам, он творил чудеса, так что после Московской Олимпиады получил квартиру в столице (родом он был из Белоруссии). Сам он говорил, что лечит даже рак, но хотел бы понять, как он это делает; и еще он утверждал, что у него в гипноз впадают абсолютно все. Я сначала пропускала все мимо ушей, но впоследствии до меня дошло, что он действительно обладает необычайными способностями и может воздействовать даже на меня. У меня был с Денисом короткий роман, который прекратился по моей инициативе: очень скоро я осознала, что он меня использует, причем в очень нетрадиционном смысле. Я всегда отличалась своеволием и огромным запасом энергии. Так вот, он заставлял меня делать не то, что я хочу, а то, чего хотел он, например, знакомить его с нужными людьми, и только потом я спохватывалась, что совершенно неосознанно выполняла его желания. Кроме того, я заметила странную закономерность: после наших встреч наедине — надо сказать, крайне редких — я испытывала ощущение полной разбитости. Я не верила (и сейчас на уровне сознания не верю) в энергетических вампиров, но все было слишком подозрительно… Я серьезно с ним поговорила, и он подтвердил: да, когда он совершенно вымотан, то берет у меня энергию — у меня ее все равно слишком много. Это было концом наших отношений. Но зачем об этом знать Виолетте?

Неудачный опыт общения с целителями Виолетту не остановил. Она исправно пила таблетки, судя по всему, не употребляла алкоголь, меньше жаловалась на тоску и продолжала собирать свою коллекцию. Мне она рассказала, что в деревне, где она бывала в детстве у бабушки, жила старая знахарка, полуцыганка, к которой обращались в случае нужды все местные жители: она снимала порчу и с людей, и с коров, лечила, заговаривала, привораживала. На ее глазах знахарка вернула жениха ее дальней родственнице, засидевшейся в девках дурнушке. В двадцать пять та наконец нашла себе суженого, обходчика с железной дороги, хоть и пожилого, и пьющего, но в мужья годящегося. Увы, он недолго крутился возле нее, уехал в город и загулял; несколько месяцев от него не было ни слуху ни духу. Тогда девушка пошла к знахарке — и на следующий же день блудный жених возвратился. Потом он признался, что накануне возвращения в родные места ему приснилась брошенная невеста и неодолимая сила потянула его домой. Этот случай произвел на Виолетту сильнейшее впечатление, и детская вера в приворот не покидала ее до сих пор, хотя разумом она все понимала и все-таки надеялась найти кого-то настоящего, под стать той старой знахарке.

Мне Виолетта нравилась все больше и больше. Я люблю красивых людей, мне нравится любоваться ими как произведениями искусства, это доставляет — мне чисто эстетическое наслаждение, а на Виолетту смотреть было более чем приятно. Постепенно я разглядела в ней и незаурядный ум, чего не заметила вначале, ослепленная, что греха таить, почти классовой ненавистью — неприязнью женщины, зарабатывающей себе на жизнь, к бездельнице, которой все дается даром. К тому же Виолетта под влиянием таблеток вела себя значительно спокойнее, а когда она не пила и не устраивала дикие эскапады, то превращалась в интересную собеседницу. Наши отношения можно было назвать приятельскими. Правда, Виолетта предпринимала кое-какие шаги, чтобы сойтись со мной поближе, но я предпочитала держать ее на расстоянии.

Виолетта с самого начала приняла меня как равную и все время пыталась узнать обо мне побольше. Как-то раз она напросилась ко мне домой; это была не первая ее попытка, но мне почему-то не хотелось приглашать ее к себе. Я привыкла к своей квартире, она мне кажется уютной, хотя мебель совершенно разностильная и старая, и никакой роскошью никогда и не пахло, если не считать старого болгарского ковра на полу — он мне причиняет массу хлопот, когда я вспоминаю, что его пора чистить. Мне не хотелось, чтобы на лице Виолетты при виде моего убогого по ее меркам жилища появилось столь знакомое выражение высокомерного превосходства, не знаю, как бы я среагировала и в каких отношениях мы бы после этого остались. По счастью, Виолетта вела себя в моем доме совершенно по-другому; ей явно у меня понравилось, хоть она и не могла скрыть своего любопытства.

В этот день у нас сорвалась поездка к очередной бабке; я об этом не жалела, у меня были свои планы, и я с радостью принялась за давно отложенный перевод. За окном шел дождь, на балконе появились две галки, темпераментно беседовавшие между собой. Я отвлеклась от работы, с удовольствием за ними наблюдая; так, считая галок, я предалась сладким мечтаниям о том, как Юрий сказочно разбогатеет и я уговорю его открыть при фирме издательство — совсем небольшое, только чтобы печатать мои переводы. Мои праздные размышления были прерваны телефонным звонком: Виолетта сообщала, что ей скучно и что они с Витей направляются ко мне, — она звонила прямо из машины. Мне ничего не оставалось, как сообщить свой точный адрес, но этого не потребовалось, она и так его знала. Решительно, она считала, что я нахожусь в ее полном распоряжении!

Она вошла ко мне одна, Витя проводил ее до двери и снова спустился вниз. Мне показалось неприличным, что он должен сидеть в машине, пока хозяйка находится в гостях, но только я об этом заикнулась, как Виолетта заявила, что так всем удобнее, и Вите тоже — куда ему деваться в однокомнатной квартире, чтобы не мешать женским разговорам? В который раз я задала себе вопрос: что же их связывает? Только ли сексуальные аппетиты молодой и психически неуравновешенной богачки или что-то большее? Иногда, когда я ездила с ними в «опеле», мне казалось, что Виолетта и ее охранник чрезвычайно странным образом понимают друг друга — не с полуслова, а даже с полувзгляда.

Впрочем, если мне было интересно узнать побольше о Виолетте, то сама Виолетта, попав наконец ко мне, не скрывала своего любопытства. Не слишком заботясь о хороших манерах, она осмотрела все: ванную, семиметровую кухню, чуть ли не обнюхала туалет. Я порадовалась про себя, что недавно занималась генеральной уборкой, — одна из моих прабабушек, та, которая училась в Институте благородных девиц и ненавидела «жидов» (а все три ее дочки вышли замуж за евреев), всегда говорила, что хозяйка дома оценивается не по состоянию кухонной плиты или блеску полировки, а по чистоте унитаза.

В ванной Виолетта открыла и понюхала все флаконы и флакончики, понимающим взглядом окинула две зубные щетки в стаканчике и Петины бритву и крем для бритья. На кухне сунула нос в холодильник и шкафчик для посуды. Я медленно закипала, но оттаяла, как только она добралась до комнаты и в восхищении остановилась перед книжными полками.

— Я об этом мечтала всю свою сознательную жизнь, — сказала она. — Мы с родителями жили слишком бедно для того, чтобы заводить библиотеку, или, может быть, они в первую очередь занимались другим… Сейчас я пытаюсь собирать книги, но это, конечно, совсем не то.

Я промолчала: не могла же я ей сказать, что это жалкие остатки нашей с Марком библиотеки, что большая часть книг после развода осталась у него — впрочем, по праву, он их в основном доставал всеми правдами и неправдами, а не я.

Ее внимание переключилось на компьютер, и она внимательно его осмотрела, прошлась по клавиатуре: после этого она стала перебирать валявшиеся на столе книги и бумаги. Конечно, она вела себя просто невежливо, но ее интерес к моим делам выражался так непосредственно, что мое сердце не могло не смягчиться.

— Юрий сказал мне, что ты переводишь поэзию трубадуров. Это правда? — спросила она, перелистывая французскую книгу.

— Не совсем так. Я действительно люблю куртуазную поэзию, но перевожу не трубадуров, а труверов.

— Какая между ними разница?

— Трубадуры — это Прованс, это Прекрасные дамы, рыцари и куртуазная платоническая любовь. Труверы писали на старофранцузском, они жили севернее, и среди них нет таких звезд, как, например, Бертран де Борн. Но мне их стихи нравятся больше — они человечнее, что ли, и любовь у них более земная. К тому же их гораздо легче переводить.

— Прочитай мне что-нибудь!

— Ну, например, анонимная песня — правда, еще из трубадуров, но по духу близко к моим любимым труверам:

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, любовь его постыла.

Не слишком ли судьба ко мне сурова?

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, любовь его постыла.

Свою мечту я вам открыть готова.

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, любовь его постыла.

Хочу любить я друга молодого

Я так бы с ним резвилась и шутила!

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, любовь его постыла.

Наскучил муж! Ну как любить такого?

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, любовь его постыла.

Сколь мерзок он, не передаст и слово.

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, любовь его постыла.

И от него не надо мне иного,

Как только бы взяла его могила.

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, любовь его постыла…[3]

И так далее — еще много-много куплетов.

— Это ты сама перевела?

— Нет.

— Почему ты мне это прочла?

— Не знаю, почему-то захотелось.

Виолетта слегка покраснела и закусила губу. Если она обиделась, то так ей и надо. Нечего совать свой нос в то, что ее не касается.

— Наверное, несчастливое замужество во все времена одинаково тягостно для женщины, как ты думаешь, Агнесса? Ведь ты тоже была замужем.

— Сейчас можно развестись.

— Ты думаешь, это всегда возможно?

— А разве нет? Конечно, если женщину держат в браке дети, или квартира, или, например, деньги — ну если она боится, что в одиночестве пропадет в этом чертовом рынке…

— Тебе не приходило в голову, что могут быть и другие причины? Что и сейчас женщина может быть рабыней — если она сделает хоть шаг в сторону, то ее просто убьют?

В первый раз Виолетта говорила на эту тему, будучи совершенно трезвой. Мне стало интересно, но в этот момент раздался телефонный звонок, и я поспешила снять трубку. Телефон молчал. Я сказала:

— Ошибка, — и положила трубку на рычаг.

— А ты ждала, что тебе позвонит твой трубадур?

— Трувер, — поправила я. — Я не средневековая женщина и не могла бы жить с одним, а любить другого. Мне нужен возлюбленный и любовник в одном лице.

— И чтобы он слагал в твою честь стихи?

— Ну вот это совсем необязательно.

— Понимаю, тебя бы больше устроило, если бы он появлялся чаще, чем в Москве проводятся рыцарские турниры?

Она ударила не в бровь, а в глаз. Пока я собиралась с силами для ответа, она продолжала:

— Мне очень хочется понять тебя, но это трудно. Я все время за тобой наблюдаю. Кажется, что ты живешь в двух разных мирах: один из них — настоящий, реальный, и ты к нему прекрасно приспособлена. Ты чувствуешь себя в этом мире как рыба в воде: но иногда — это действительно бывает редко — ты отключаешься, уходишь в себя, и тогда кажется, что ты просто присутствуешь физически, здесь твое тело, но тебя нет. Это выглядит так, как будто ты только наблюдаешь за всеми нами со стороны, но не участвуешь в этой жизни. Ты уходишь куда-то далеко, в свой собственный мир. Может быть, в тот мир, где ты — Прекрасная дама, а вокруг тебя рыцари, твои трубадуры и… как их… труверы?

Я была поражена. Мне казалось всегда, что я изумительно приспособлена к реальности. Я никогда не жалела, что я родилась в двадцатом веке. Меня бесконечно раздражают старые девы, называющие себя «тургеневскими девушками» и вздыхающие о том, что не вовремя появились на свет. Я не одну такую экзальтированную девицу вывела из себя, предположив, что в тургеневские времена она могла бы оказаться крепостной у матери ее любимого писателя, которая, как известно, из всех методов обращения со своими рабами предпочитала розги. Я рациональна, я спортивна, я не могу представить своей жизни без компьютера — и тем не менее в Виолеттиных словах что-то было… Иногда полезно взглянуть на себя со стороны глазами умного человека. Она разглядела во мне внутреннюю неудовлетворенность, которую я сама от себя тщательно скрывала. Да, мне чего-то не хватает. Чего? Может быть, игры? Как, одетая в красивое длинное платье, я любила собирать у себя друзей и поклонников, оправившись после развода! Правда, воображала я себя не Прекрасной дамой, а хозяйкой великосветского салона. Нет, все пустое! Любви мне не хватает, вот чего! После Марка не было человека, которого я бы действительно любила и совершала бы ради него глупости и который любил бы меня. Были романы, были увлечения, но настоящего — не было. Взять, например, Петю — разве это можно назвать серьезным чувством? До поры до времени мне с ним было просто удобно… Никакая куртуазная поэзия, никакая самая интересная работа мне любви не заменит. Хотя, когда мы разводились с Марком, мне казалось, что только в одиночестве я смогу по-настоящему расправить крылышки.

Пока все эти мысли пробегали у меня в голове, мы обе молчали. Виолетта глядела на меня в упор. Наконец я пришла в себя и разозлилась: о чем я думаю в свои тридцать четыре? Настоящей любви ей, видите ли, захотелось! Вслух я произнесла:

— Может быть, в чем-то ты и права, Виолетта. Но мне кажется, что мы, женщины двадцатого столетия, не годимся в Прекрасные дамы. Уж больно мы расчетливы. Хотя… Ведь все эти идеальные и благородные возлюбленные поэтов были женами богатых, владетельных сеньоров, ну а платонические их поклонники могли быть и без гроша в кармане.

— И они не претендовали на богатство мужей своих Прекрасных дам, — с горечью добавила Виолетта: видно, это было выстраданное. — Насколько я знаю, в те времена жиголо еще не были распространены.

— Зато нелюбимые мужья были очень ревнивы, и часто романы их жен кончались трагически и для женщины, и для воспевающего ее трубадура.

— Знаешь, Агнесса, тогда речь шла о любви и ненависти: убивали жену за измену, а не за то, что она знает номера счетов мужа в швейцарском банке.

— О чем ты? — Но я не успела закончить фразу: вновь зазвонил телефон. В трубке раздавалось какое-то сопение, явно мужское, но снова никто не произнес ни слова. Я опустила трубку и устало сказала: — Опять то же самое. Пока молчат, скоро начнутся угрозы, потом будут нападать хулиганы…

Виолетта явно встревожилась. Последующие ее слова меня очень удивили:

— Ты думаешь, это те же люди? Но я уверена, что они охотятся не за тобой, а за мной! Мы с тобой примерно одного роста, в одном стиле одеваемся, издали нас нетрудно спутать. Разве сложно было проследить, куда Витя меня сегодня повез? Зачем тебе угрожать, непонятно, кому ты мешаешь? Я — другое дело. Я слишком много знаю. Знаю, например, что происходит с моим мужем, когда он в постели с женщиной. Или, вернее, чего не происходит. Знаю кое-что о его делах, куда больше, чем ему хотелось бы. Отпустить меня он не может — я слишком много знаю. Жить вместе… Ты видишь, что это за жизнь, в какую тоску она меня вгоняет. Но все равно я хочу жить! Ему не удастся со мной разделаться! — Глаза ее вновь запылали фанатичным блеском; я не могла понять, чего в выражении ее лица, в словах, в интонации было больше — страха или ненависти.

Я попыталась ее успокоить, предложила попить чаю, но она вдруг заторопилась, накинула на себя пальто и выскочила на балкон с громким криком:

— Витя! Витя! Поднимайся!

Но потом она сообразила, что охранник ее не слышит, и вызвала его по телефону. Вскоре раздался звонок в дверь, и Виолетта, посмотрев в глазок и убедившись, что это действительно Витя, открыла дверь и поспешила прочь. Напоследок она мне сказала:

— Проверь за мной все запоры и будь осторожна. — И исчезла, оставив меня в смятении чувств.

ИГРЫ В МАФИЮ

Ночью около трех меня разбудил почти непрерывный зуммер. С трудом проснувшись, я наконец сообразила, что это межгород. Действительно, это оказалась мама — как всегда, она не смогла подсчитать, какой час сейчас в Москве, и радостным голосом поинтересовалась, утро у нас или вечер. Но когда я ей сообщила, что на московском меридиане сейчас ночь, она не расстроилась, а продолжала щебетать. Оказывается, она нашла замечательный автомат, из которого смогла дозвониться до меня бесплатно. Мама была в прекрасном настроении — минут сорок рассказывала о своем житье-бытье; в данный момент она находилась не в Цинциннати, а на Великих озерах — поехала проветриться с «друзьями Ньютона», как она сказала. Она в подробностях принялась рассказывать мне, как чудесно там осенью, в каком прекрасном мотеле они остановились возле озера Эри, что завтра они снова отправятся в путь… Меня заинтересовало, кто же сопровождал ее в поездке, но она предпочла выражаться туманно, единственное, что я уловила, что спутников было трое: супружеская пара из университета и профессор по имени Годфри. Почему с ними не поехали родители Юрия, я так и не поняла, скорее всего поездка была затеяна ради мамы и этого самого Годфри. Милая мама, она не стареет — дай Бог ей счастья! И выглядит она сейчас ничуть не хуже меня… Во всяком случае, декольте у ее платьев не скромнее моих, и мужчины до сих пор не сводят с нее глаз — когда она этого хочет.

Я не стала посвящать маму в детали своей жизни и работы, просто порадовалась за нее. Так приятно было услышать ее голос и узнать, что у нее все хорошо! Нельзя сказать, чтобы мы с мамой сильно ссорились, когда жили вместе, но наши отношения существенно улучшились с того момента, как я уехала из родительского дома. А теперь, когда она на другом конце света, я, как ни странно, даже без нее скучаю. Поистине, родительская любовь и забота хороши на расстоянии!

Я долго не могла заснуть после разговора; закрывая глаза, я почему-то видела перед собой маму не на берегу озера, а на фоне географической карты Северной Америки и изрезанных очертаний Великих озер, как мы проходили в школе. Интересно, кто же такой этот Годфри? С мыслями о маме я и уснула.

Встала я поздно, но это не имело никакого значения — мы должны были встретиться с Виолеттой во второй половине дня в «Компике», чтобы оттуда ехать к очередному экстрасенсу. День был солнечный и ясный, и я с удовольствием прошлась пешком, просто не верилось, что в такую погоду на меня могут напасть какие-то бандиты, да и в само существование их, откровенно говоря, не верилось.

Когда я вошла в знакомый особняк на Ордынке, сразу поняла, что что-то не так. Всюду бегали люди, сновали озабоченные охранники, незнакомый мне мужчина в сдвинутом на сторону галстуке орал на вахтера. Было уже полшестого: я поднялась в наши помещения, где в кабинете Юрия обнаружила сотрудников «Компика» почти в полном составе; тут же сидел мрачный Аркадий.

— В чем дело? У кого сбежала жена? — спросила я уже с порога.

— У нас сбежала не жена, а целая фирма, причем со всеми потрохами, — с усмешкой ответил мне Женя.

Дальше они говорили все сразу, перебивая друг друга, но я довольно быстро поняла, что речь шла о фирме, которая арендовала помещения на первом этаже. АО «Пересвет» уже три месяца не платило за аренду, и его генеральный директор клятвенно обещал внести деньги как раз сегодня, но именно сегодня с утра выяснилось, что от «Пересвета» не осталось даже следа. Оказывается, вчера вечером, после того как все сотрудники «Компика» и других фирм ушли домой, приехали дюжие молодцы, сунули охранникам некую бумагу, разрешающую вынос тридцати предметов, и вынесли из трех комнат фирмы практически все — не только ящики с товарами, но и всю мебель, которая сдавалась вместе с помещениями. Директор объединения «Финист», ведущего с «Компиком» жестокую войну за помещения особняка, был вне себя от ярости.

С арендой дело было очень неясное. Вначале и «Компик», и «Финист», и ряд других фирм — тогда еще они назывались кооперативами — снимали помещения у стремительно нищавшего НИИ. Потом институт переехал, и аренду продолжали платить муниципалитету; нет, в то время это еще был райисполком. Потом вмешался Моссовет, арендную плату подняли, кого-то выгнали, но и «Финист», и «Компик» умудрились задержаться на Ордынке. Но у директора «Финиста» оказались связи в мэрии, и постепенно всех старожилов выселили, главным арендатором оказался «Финист»; директор объединения, некий господин Поливанов (тот самый взбешенный мужчина в сбившемся на сторону галстуке) теперь сам распоряжался помещениями — всеми, кроме тех, где издавна поселился «Компик»; Юрий продолжал платить за аренду муниципалитету и надеялся с помощью Божьей и юридической отвоевать весь второй этаж.

Так вот, этот господин Поливанов был далеко не дурак и закрыл на свой замок ту комнату, которую «Пересвет» использовал как склад; тогда мошенники подсунули ему на подпись бумагу о вывозе трех ящиков со скоропортящимися продуктами, а потом дописали лишний нолик. Итак, когда сегодня утром охранники подняли тревогу, то в занимаемых «Пересветом» комнатах не оставалось ничего, кроме забытой десятилитровой канистры с чистым спиртом; конечно, в целости она долго не останется.

Ни Женю, ни Юру это совсем не расстроило, даже наоборот, как не порадоваться неприятностям конкурента? Зато Аркадий Шипелов, который пришел в «Пересвет» по своим делам и наткнулся на совершеннейшую пустоту, был мрачнее тучи. Как он сказал нам, «Пересвет» исчез не только с казенной мебелью, но и с его личными деньгами, правда, сумму он не назвал. Внизу его встретила Мила и привела к нам наверх отпаивать кофе.

Как оказалось, в тот день нас ждал не только кофе — у одного из наших компьютерных богов, Миши, был день рождения, и по этому случаю уже был накрыт стол. До сих пор в «Компике» начальство и подчиненные по праздникам собирались вместе: как психолог, я считала, что это неправильно — очень трудно жестко спрашивать с сотрудника, с которым ты вчера вместе пил, но как человек компанейский, наслаждалась этими чае-, кофе- и прочими питиями.

Тут появились супруги Аргамаковы, и Виолетта сообщила мне, что наш визит к экстрасенсу переносится на вечер, на девять часов. Был конец рабочего дня, и Аргамаковых тоже усадили за общий стол, причем Николай Ильич некоторое время сопротивлялся, Виолетта же согласилась сразу и с удовольствием. Она о чем-то пошепталась с Витей, и он исчез, вернувшись через двадцать минут с двумя бутылками шампанского и тортом «Птичье молоко».

За столом сидели все наши компьютерщики, Мила, Светлана, милейшая девушка с длинной светлой косой, студентка, приходившая к нам убираться, начальство в лице моего брата и Жени и Аргамаковы: Витя скромно устроился в уголке, несмотря на все наши уговоры. Был еще один гость — друг именинника Стас, социолог, приятный парень с немного отсутствующим взглядом, выделявшийся на фоне наших сотрудников своей элегантностью. Расстроенного Аркадия тоже усадили за стол: я заметила, что он постарался сесть от меня подальше — видно, свежая рана никак не заживала.

Застольная беседа, естественно, вертелась вокруг сегодняшнего происшествия, и постепенно разговор перешел на все крупные аферы, случившиеся в последнее время. Очень скоро мы уже говорили о мафии и о том, как трудно в этой среде выжить честному предпринимателю. Нашлись среди нас и сторонники жесткой руки, считавшие, что бандитов надо отстреливать. Тут слово взял Стас.

— Вот вы, Александр, — обратился он к одному из сотрудников, неплохому программисту, но при этом откровенному поклоннику Сталина, — считаете, что с мафией надо разбираться на месте. Я предлагаю вам сыграть в «мафию», и тогда многие из вас на собственном опыте узнают, что это такое.

Все оживились: оказывается, только я из всех присутствующих была знакома с этой игрой. Впрочем, это было неудивительно — многие психологи используют в работе с людьми специальные игры, а я так просто страстная их сторонница. Но эти игры — не просто развлечение, в них часто выявляются те особенности личности, которые человек обычно старается не афишировать; у меня появилась идея, которую мне захотелось проверить.

Принесли чью-то шапку, нарезали бумажки, часть из которых Стас пометил, потом каждый листочек он скрутил и предложил каждому из присутствующих вытянуть по одному и не разворачивать его, пока он не объяснит условия игры.

— За столом нас двенадцать человек, — начал он. — Из них двое — мафиози, один — страж порядка, капитан Копейкин, все остальные — честные люди. Задача честных людей — по каким-то признакам сообща выявлять бандитов и отстреливать их по одному. Решение принимается открытым голосованием большинством голосов. Только мафиози знают друг друга и во мраке ночи расправляются с честными людьми; они особенно стараются избавиться от своего злейшего врага, капитана Копейкина. Впрочем, давайте начинать, в ходе игры вы быстрее усвоите ее правила. Разверните свои бумажки и прочитайте, кто вы. Все успели? А теперь четыре часа дня, и при дневном свете честные люди — а все мы априори честные — пытаются вычислить первого подозреваемого.

Поднялся базар, как всегда, когда в эту игру играют впервые, и присутствующие так и не смогли ни до чего договориться. Более того, Саша даже предложил первым отстрелить самого Стаса, и тот не выдержал:

— Я — ведущий, и если вы меня сейчас отстрелите, игры не будет. Ведущий стоит над схваткой Что ж, придется нам начать с ночи. Вечер, все укладываются спать и закрывают глаза. Только просьба к честным людям — ведите себя честно и не подглядывайте! А теперь полночь, бандиты просыпаются и выходят на свой черный промысел. Мафиози, открывайте глаза и сговаривайтесь, кого вы убиваете, только тихо.

Я открыла глаза и встретилась взглядом с улыбающимся Женей. Стас тоже улыбнулся — когда он увидел бандитов, то, так же как и я, понял, что мафия бессмертна, во всяком случае, на этот раз. Я обвела взглядом присутствующих и остановила свой взор на Миле, потом быстро перевела глаза на Женю; усмехаясь, он согласно кивнул. Насколько я слышала, они в тот день крупно повздорили — у Милы в памяти ее рабочего компьютера пропал важный файл. Оба мы одновременно ткнули в нее пальцем, и Стас тут же продолжил:

— Час ночи. Мафия уходит с охоты в свои норы. (Мы с Женей послушно закрыли глаза.) Четыре часа ночи. На вахту выходит честный страж порядка капитан Копейкин… А теперь настало утро, и все просыпаются. Я с прискорбием должен сообщить, что от рук бандитов этой ночью погиб честный человек Мила, а от рук капитана Копейкина — также честный человек Юра. Что ж, решайте, кто из вас наиболее подозрителен и от кого следует избавиться в первую очередь.

Снова началось шумное обсуждение, причем наиболее громко звучали голоса Саши и успевшего хорошо нагрузиться именинника. Миша считал, что главный мафиози — Аргамаков, потому что все банкиры — бандиты. Тут вступила Виолетта:

— Правильно, такой богатый человек, как мой муж, должен ходить по трупам! — В голосе ее звучало нескрываемое злорадство.

Николай Ильич смутился и, по-видимому, обиделся на жену. После этого он почти все время молчал и ни разу не высказался за смертную казнь.

Мы с Женей вступились за Аргамакова и поспешили перевести внимание присутствовавших на другую кандидатуру. Конечно, мы бы с удовольствием избавились от Саши, но Миша вел себя более шумно, и общественное мнение путем открытого голосования приговорило его к смертной казни.

Когда наступила ночь, мы с Женей, естественно, отстрелили чересчур бойкого Сашу. По иронии судьбы именно он и оказался капитаном Копейкиным.

Далее сообщество праведных граждан отстрелило Аркадия — все понятно, он чужой. Постепенно ряды честных граждан таяли, и они начали нервничать. Мы с Женей вели себя очень мирно, единственный человек, который мог бы всерьез заподозрить меня в связях с мафией, — Мила была вовремя выключена из игры, а загробными голосами по условиям обладали только те, кто был выбит последним и соответственно не имел представления о том, кто же является бандитом. Постепенно нас осталось четверо — мы с Женей, Света, которую даже самый отъявленный кэгэбэшник не смог бы заподозрить ни в чем предосудительном, и еще один парень. Так как Света принципиально не могла голосовать за смертную казнь, даже в шутку, то мафиози праздновали победу.

Результаты борьбы с мафией ошарашили всех, кроме нас со Стасом. Все совершенно естественно — сначала отстреливают самых активных и шумных (Миша и Саша), потом чужих (Аркадий и Николай Ильич), а заодно и лично неприятных (я не могу хорошо относиться к Миле из-за брата, а Саша в тот день крупно поругался с начальством в лице Юры). Но меня больше всего интересовали те нюансы отношений, которые выявляются в ходе игры незаметно для ее участников.

У меня в голове все время звучали слова Виолетты: «Ему не удастся со мной разделаться!» Но в игре именно она предложила своего мужа в качестве очередной жертвы, он же ее имя не называл ни разу и даже пытался ее защищать. Кстати, как бы Аркадий ни был на меня обижен, но тем не менее бросился на мою защиту, будучи уже убитым, так что ему пришлось напоминать, что он лишен права голоса. Я убеждена, что даже понарошку невозможно желать смерти тому, кто тебе близок; так, в этой компании никакие силы не заставили бы меня поднять руку на брата. Убийство в игре — это все равно убийство, хотя и в символической форме, в отношении таких вещей у нас срабатывает система древних архетипов — на уровне подсознания это все равно что действительно хотеть смерти ближнего, то есть строго запрещено, табу. Нет, я не верила, что Николай Ильич может желать зла Виолетте; зато ее отношение к нелюбимому мужу тут проявилось в полной мере. Не за ней охотились настоящие бандиты — это все ее фантазии, — они гонялись за мной!

За разговорами и игрой незаметно пролетело время, и нам пора было поторапливаться. Через полчаса мы уже были на месте, опоздав только на пятнадцать минут — более чем простительное опоздание для красивой и богатой женщины.

Очередного экстрасенса звали Владимир Петрович. Он произвел на меня странное впечатление. Это был мужчина неопределенного возраста — ему можно было дать и сорок, и пятьдесят пять — со спутанной шапкой темных с проседью волос, сквозь которые на макушке просвечивала лысинка, в клочковатой его бороде застряли хлебные крошки. Мятый его костюм явно нуждался если не в химчистке, то хотя бы в платяной щетке. Но каким бы странным он ни был, красота Виолетты поразила и его. Он усадил ее в глубокое колченогое кресло и тут же начал обаять. Речь его была какой-то разорванной, говорил он рублеными фразами, мало связанными друг с другом по смыслу, и уследить за ходом его мысли было непросто, тем более что его мысли витали где-то в заоблачных далях. И это вовсе не метафора — он сообщил нам, что является носителем космической энергии, что прекрасно знает прошлое, но еще лучше предсказывает будущее. Оказывается, он являлся обладателем 119 патентов на изобретения в совершенно разных областях — от скафандра для прогулок по Марсу до гениального способа поддержания мужской потенции. От эрекции он как-то сразу перешел к своему методу ясновидения и стал объяснять нам, каким образом может предугадывать то, что еще только должно произойти. Для этого он пользуется всего-навсего одним выводом из теории относительности Эйнштейна. Тут он схватил лист бумаги и карандаш и стал наглядно показывать нам, как это делает.

— Вот это событие, которое происходит с вами в будущем. — Он нарисовал какую-то загогулину на поверхности круга, который должен был изображать собой земной шар. — Вот тут нахожусь я, приемник телепатической энергии. — На листе бумаги появился примитивный человечек, каким его рисуют дети. — Это событие вас сильно взволнует, и от вас будет исходить особая биологическая энергетика. Это тот же эффект Кирлианов, но в десятки раз сильнее… Если воспользоваться выводом из теории относительности — эти биологические лучи распространяются со скоростью, равной корень квадратный из мс два с отрицательным знаком, — то исходящие от вас лучи обогнут земной шар и придут ко мне раньше, чем это произойдет в вашем времени. Таким образом, я увижу образ того, что еще только должно случиться…

Виолетта улыбалась: ей явно нравился этот чудик с его околонаучной терминологией. Я же для себя поставила диагноз, как много раз делал на моих глазах Рафаил: разорванность мышления, бред изобретательства, идеи переоценки собственной ценности… Словом, шизофрения, как и было сказано.

Впрочем, может быть, я слишком сурова? В конце концов, я же ничего не понимаю в теории относительности! Я сужу только с позиции здравого смысла, но что такое здравый смысл в нашем уникальном государстве?

Владимир Петрович между тем никак не мог остановиться. Он неправильно истолковал улыбку Виолетты и решил, что она сомневается в его способностях, а потому попросил ее подняться, развернул кресло боком к столу и снова ее усадил: после этого он попросил ее положить руку на стол и подсунул под ее ладонь все тот же исчерканный листок бумаги.

— Внимательно смотрите на свою руку, — приказал он, надувая щеки. — Увидите, что сейчас произойдет.

И он стал пыжиться, что-то нечленораздельно бормотать и производить над безвольно лежащей на столе рукой какие-то пассы; через несколько минут он взялся за листок и безо всякого сопротивления вытащил его из-под Виолеттиной ладони, ее рука свободно парила в воздухе в каком-то миллиметре над поверхностью стола.

Виолетта пришла в восторг как малое дитя: я понимала, отчего она так бурно радуется, — наконец-то ей показали чудо, хоть один из так называемых экстрасенсов оказался не шарлатаном!

— А теперь перейдем к делу, — сказал Владимир Петрович. — Вы принесли фотографии, как я просил?

К моему удивлению, у Виолетты в сумочке действительно оказались фотографии. Она разложила их веером на столе. Да, эта женщина никогда не была гадким утенком! Очаровательная девчушка в воздушном платье; очаровательная школьница с бантом в косе; очаровательная девушка в мини-юбке. Потом пошли свадебные фотографии — Виолетта в широкополой кружевной шляпе и полупрозрачном наряде асимметричного кроя, а где-то на втором плане за ней — Николай Ильич. Еще одна фотография: сосредоточенный Николай Ильич с дипломатом и Виолетта в темном платье, выходящая из «мерседеса». Маленькая карточка Аргамакова — явно для загранпаспорта: на ней он выглядел намного моложе, чем сейчас.

— К сожалению, у меня с собой очень мало фотографий, если бы я заранее знала, что они нужны, я захватила бы их из Горького, — извиняющимся тоном произнесла Виолетта.

Но Владимир Петрович ее не слушал. Он брал фотографии по одной и тщательно в них вглядывался, даже обнюхивал их; при этом его губы непрестанно двигались, и слышалось неясное бормотание:

— Какая аура… От этой фотографии пахнет несчастьем… Муж у вас такой замкнутый, у него очень сильное биополе… Его биополе вас подавляет. Понятно, почему вы такая невезучая. Чтобы наладить ваши взаимоотношения, надо заниматься психокоррекцией — надо скорректировать его биополе и привести в соответствие с вашим…

— Неужели ребенок Виолетты умер оттого, что у ее мужа не такая аура? — Я была слишком резка, он этого не заслуживал; я готова была прикусить себе язык, но было уже слишком поздно.

Экстрасенс обиделся и обрушился на меня:

— Да что вы в этом понимаете? Да, именно оттого, что у родителей не совпадают биополя, их ребенок оказался нежизнеспособным! Это на языке малообразованных целителей называется порчей, но это реальный факт! Моя клиентка не сможет жить со своим мужем, пока мы не исправим его ауру — или не снимем порчу, что одно и то же! Вы мне не верите? Так я вам скажу точную дату — ребенок умер 21 ноября 1991 года!

Виолетта молча открыла и закрыла рот; если бы Владимир Петрович на этом остановился, он остался бы в ее глазах настоящим магом и волшебником. Но, к несчастью, он уже завелся, и дальше его просто понесло:

— Вы думаете, что я шарлатан? Вы хотите меня унизить и растоптать? Но это я вас могу растоптать! Я все знаю о вас! Знаю, что вас предал человек, которого вы считаете самым своим надежным другом, а вы об этом и не подозреваете! Знаю, что у вас у самой тяжелая аура! Это именно из-за вас умер ваш отец совсем молодым, а теперь вашей матери грозит рак, если вы ничего в себе не измените! И если вы извинитесь передо мной, то, может быть, я соглашусь исправить ваше биополе — за десять сеансов.

— Боюсь, что моя аура не дойдет до моей мамы — она очень далеко.

— Не так далеко, чтобы я это не увидел. — Он уставился на меня своими немигающими блестящими глазами. — Я сейчас скажу вам, где она. — Он продолжал сверлить меня взглядом и, помолчав, добавил: — Ваша мать в данный момент находится в Цинциннати, штат Огайо, Соединенные Штаты Америки! — В голосе его звучало торжество.

Виолетта смотрела на него как зачарованная, у меня же внутри все похолодело. Еще мгновение назад какая-то часть моей души готова была ему поверить, хотя рациональный разум уже приводил доводы в пользу того, что не так трудно было ему получить кое-какую информацию обо мне и Виолетте. Теперь же я не сомневалась — кто-то снабдил его нужными сведениями, и он мне угрожал. Что это — тоже часть заговора против меня? Но кто бы ни был его информатором, он не мог знать того, что в Москве не было известно никому, кроме меня: моя мама уехала из Цинциннати. Она сейчас путешествует по Великим озерам.

Собственно говоря, я собиралась сегодня рассказать о мамином звонке Юре, но из-за праздничного застолья забыла. Кто же мог дать этому полусумасшедшему экстрасенсу подлинные сведения одновременно обо мне и о Виолетте? Скорее всего кто-то из «Компика». Но кто именно? Очевидно, именно тот человек, который как-то связан с моими преследователями. Кстати, то, что бросил мне в лицо разъяренный Владимир Петрович — а он говорил о близком мне мужчине, который меня предал, — по смыслу совпадало со словами старой цыганки.

Вслух же я произнесла:

— Вы ошибаетесь, и притом ошибаетесь злонамеренно. — Повернувшись к Виолетте, потянула ее за руку и сказала: — Пойдем.

Виолетта сначала было заартачилась, но, посмотрев мне в лицо, встала и пошла за мной. Видно, в тоне моего голоса и в выражении лица было нечто такое, что заставило ее забыть о своей привычке командовать, впервые на моей памяти она подчинилась без звука.

Мы молча спустились по лестнице, и когда уже вышли из подъезда, она спросила меня:

— В чем дело, Агнесса?

— Этот человек — шарлатан и к тому же сумасшедший. — И я рассказала ей о поездке мамы.

— Но все остальное, что он говорил про меня, — правда.

— Обо всем этом мог знать только тот, кто знаком и с тобой, и со мной. Скорее всего кто-то из сотрудников моего двоюродного брата. Кто дал тебе координаты этого Владимира Петровича?

— Хоть ты и имеешь право, Виолетта, считать меня непроходимой дурой, но с того момента, как мы закрыли за собой дверь, я пытаюсь это вспомнить и никак не могу. Я помню, как-то у вас в офисе был общий разговор, и на следующий день мне дали два адреса… Один из них принес Миша — он сказал, что этого экстрасенса посещала его тетка. А второй мне дал кто-то из девочек — то ли Мила, то ли Света… Скорее Света. И при этом сказала, что этот телефон мне оставил кто-то из сотрудников. Дело в том, что я переписала данные в свою записную книжку, а листочки выбросила.

Значит, это мог быть кто угодно… Мы стояли рядом с «опелем», Витя вышел из машины и курил. Мною овладели дурные предчувствия, я пыталась улыбаться, но чувствовала, что у Виолетты тоже портится настроение. В голосе у нее появились столь знакомые мне истеричные, визгливые нотки. Если бы я не была в тот момент занята своими мрачными мыслями, то это должно было бы меня насторожить.

— Хорошо, я понимаю, что он все о нас заранее разузнал. Но моя рука? Она ведь действительно поднималась! Как ты это объяснишь, Агнесса?

— Очень просто. Ты сидела в удобном кресле, в удобной позе, сосредоточила свое внимание на руке… Ты ведь чувствовала, что кисть прогревается, правда? Я видела, что твои пальцы покраснели, значит, к ним прилила кровь.

— Да, ты права, я чувствовала в руке тепло. Я подумала, что это из-за его пассов.

— На самом деле твоя рука расслабилась, а мышцы, которые поднимают руку, сильнее, чем те, что прижимают ее к телу, поэтому она и поднялась. Вспомни, в какой позе находятся космонавты в невесомости — руки у них как бы летают на уровне груди, полусогнутые в локтях. Я когда-то, правда, совсем недолго, работала ассистенткой у одного психотерапевта, доктора Ройтмана, он сейчас в Израиле, как и многие хорошие врачи. Так он иногда на сеансах аутогенной тренировки добивался того, что у всех его пациентов «летали» руки. Целые депутации врачей ходили смотреть.

— Да, сеанс белой и черной магии с разоблачением.

— Увы, с разоблачением… — Голос мой звучал совсем невесело, на душе у меня было скверно.

— Подумать только, ты работала у гипнотизера ассистенткой! Это, должно быть, так интересно, почему ты никогда не рассказывала? Ты и сама, наверное, умеешь это делать?

— Да, мне приходилось работать с его больными.

— Почему же ты этим не занимаешься?

— Это, конечно, интересно, но нужно очень многое. Например, кое-какие способности. И еще много энергии. Но, предположим, у меня все это есть, но надо еще любить людей. Очевидно, я людей люблю недостаточно.

В тот момент людей я не любила совсем. Уж лучше вокруг меня были бы волки… У меня появилось странное чувство: будто я окружена со всех сторон и не знаю, с какой стороны ждать нападения. К тому же никто мне не может сказать, кто именно поджидает меня во тьме: люди… или оборотни, волки в людском обличье.

— Или очень любить деньги, — задумчиво добавила Виолетта.

— Или деньги. Кстати, сколько берет за сеанс Владимир Петрович?

— Пятьдесят зелененьких.

Пятьдесят долларов… Он предлагал мне десять сеансов, значит, рассчитывал на мне нажить пятьсот долларов. Может быть, зря я думаю о заговоре? Это вполне могло оказаться тонким психологическим расчетом — запугать меня, чтобы заставить выложить денежки. Какой нормальный человек откажется отдать последнее, если его близкому грозит страшная опасность, пусть даже призрачная? Гениальный ход — надавить на мое чувство вины, а какая женщина моего возраста не виновата в чем-то перед матерью? Видно, Владимир Петрович не такой уж сумасшедший, как мне показалось с первого взгляда.

— Как весело было сегодня в «Компике» и как плохо заканчивается день… Может быть, заедем куда-нибудь, посидим? Скучно, господа… — предложила Виолетта. Глаза ее смотрели куда-то в сторону, руки нервно сжимали ремешок сумочки.

— Нет, завезите меня, пожалуйста, домой. Я устала.

Я действительно устала, и еще мне надо было подумать. Сегодняшняя игра в мафию навела меня на кое-какие мысли. Если я хочу остаться целой и невредимой и при этом не сойти с ума от страха — чувства, доселе мне малознакомого, надо было действовать. И за этот вечер я продумала три возможных варианта, как и с чего начинать. Засыпая, я решила приступить к выполнению своих планов прямо с завтрашнего утра. Но все задумки вылетели у меня из головы, когда в три часа ночи меня разбудил телефонный звонок. Срывающимся голосом Николай Ильич сообщил мне, что Виолетта в реанимации.

СКОЛЬКО НЕПРИЯТНОСТЕЙ МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ В ОДИН ДЕНЬ

Следующие сутки мне показались сплошным кошмаром. Приемное отделение обычной городской больницы «Скорой помощи», суета, стонущие пациенты на носилках, врачи в несвежих халатах с красными от бессонницы, воспаленными глазами… Тут же, в углу, на грязном кафеле копошились две подозрительные личности, все в крови, — это наша доблестная милиция подобрала двух жертв пьяной драки и привезла их вместо вытрезвителя в больницу, от греха подальше. Но оказать им первую помощь все равно было невозможно — при приближении санитара или медсестры они возбуждались, размахивали руками и выкрикивали сквозь зубы нечленораздельные угрозы. Их так и оставили валяться до тех пор, пока не протрезвеют.

Именно в этом чистилище я и встретилась с ошарашенным Николаем Ильичом. Когда наконец, с трудом поймав машину, я добралась до больницы, было уже полпятого утра. Николай Ильич, рядом с которым стоял неизменный Витя, пытался пробиться через заслон из трех медсестер и дежурного врача, требуя, чтобы его пропустили к жене, но не тут-то было. В больнице свои правила — в реанимацию посетителей не пускают. Я оттащила Аргамакова в сторону, усадила его на обитую клеенкой кушетку рядом с рыдающей девушкой и сама отправилась на переговоры с обозленным врачом, который, как выяснилось, дежурил уже вторые сутки подряд. Он уселся за телефон, и наконец мы узнали, что состояние Виолетты средней тяжести.

Оказалось, что вчера, после того как мы расстались, Виолетта потребовала от Вити поехать в ресторан. Витя, строго придерживаясь инструкций, данных ему хозяином, отказался и привез ее домой. Тогда она улучила момент, чтобы добыть спиртное: она послала его за своими любимыми сигаретами, а пока он отсутствовал, приобрела две бутылки коньяка в ближайшем коммерческом киоске. Впрочем, ей хватило и одной. Когда Николай Ильич в первом часу вернулся домой и заглянул в спальню жены (меня еще в самом начале поразило, что они спали в разных комнатах), то обнаружил, что та спит. Но что-то показалось ему неестественным, и он решил посмотреть на нее поближе. В какой-то момент ему почудилось, что Виолетта не дышит; он попытался ее разбудить, но без толку. Он позвал на помощь Витю, и они вместе попробовали привести ее в чувство, они уже поняли, в чем дело, — рядом с ее постелью валялась пустая бутылка. В конце концов Аргамаков, боясь потерять Виолетту, вызвал «скорую», которая приехала на удивление быстро. Фельдшер померил ей давление, которого практически не было, присвистнул, сделал укол, и ее увезли в больницу чуть ли не в коме.

В реанимацию, где Виолетта лежала под капельницей, нас так и не пустили. В восемь утра в холле перед отделением интенсивной терапии, где мы временно разместились, появился срочно вытребованный невыспавшийся Рафаил. Мы оба прекрасно понимали, что произошло: психотропные лекарства, которыми Рафаил лечил ее от так называемой депрессии, несовместимы с алкоголем. Аргамаков на него накричал: мы с Рафаилом в угрюмом молчании пережидали бурю. Рафаил действительно был в чем-то виноват: он недооценил состояние своей пациентки и неверно поставил диагноз, но у него были смягчающие обстоятельства. Улучив момент, я отозвала его в сторону:

— Не переживай так, ничего серьезного не произошло. Давление у нее уже почти в норме. Иногда такое состояние даже психологически полезно — это может послужить толчком к тому, чтобы она действительно начала лечиться.

Рафаил хватался за голову:

— Как я мог так ошибиться! Но ведь все ее жалобы были типичны для депрессии. Ни она, ни ее муж не скрывали, что она иногда пьет — когда тоска становится невыносимой.

— Иногда пьет! Ты просто не видел ее пьяной, тогда бы у тебя не было сомнений. Это я виновата — я не должна была отпускать их к тебе без меня или хотя бы по телефону дать тебе объективные сведения.

— Подумать только, такая обаятельная, такая красивая и холеная, кожа чистая, глаза не бегают, никаких отеков… Красивая, богатая, все при ней — я никогда не видел таких алкоголиков…

Конечно, когда я училась на психфаке, алкоголики были совсем другие. Такие алкоголички нам встречались только в романах Ирвинга Шоу. У бедных свои проблемы, у богатых — свои. Большинство пациентов Рафаила до сих пор относилось к неимущим слоям общества — как я уже писала, у него были твердые принципы: медицина должна существовать для всех.

Рафаил продолжал убиваться:

— Я должен был разглядеть алкоголизм за этим блестящим фасадом. Но она сразу вызвала у меня симпатию — женщина, потерявшая ребенка…

— Ты не представляешь, как пуста ее жизнь. Она пьет вовсе не из-за того, что потеряла ребенка, тем более еще неизвестно, чей он был. Она не любит мужа, говорит, что он импотент, у нее все есть, кроме того, что ей действительно надо… Впрочем, чего ей надо, она сама не знает. Повторяю, ничего страшного не произошло.

В полдевятого в отделении появилась заведующая, приятная женщина лет пятидесяти; уже в девять Аргамаков потребовал от нее, чтобы ему выдали на руки жену, как только она слегка оклемается, — он хочет перевести ее в приличную клинику. Заведующая спокойным тоном, выработанным за долгие годы общения с родственниками больных, возразила ему, что она не собирается рисковать здоровьем, если не жизнью своей пациентки и выпишет ее только тогда, когда сочтет нужным. В ее плавной, слегка монотонной речи можно было уловить термины типа: «алкоголизм», «сочетанное лекарственно-алкогольное отравление», «дезинтоксикация», — от которых Аргамаков заметно вздрагивал. В конце концов заведующая, несмотря на свои немалые габариты, грациозно развернулась и, взмахнув фалдами халата, скрылась за запретной дверью. К полудню Виолетта уже почти пришла в себя; сошлись на том, что ее подержат в отделении еще сутки на дезинтоксикации (об этом Рафаил договорился приватно) и затем вручат мужу, который далее может лечить ее, как хочет.

Я думала, что после такого фиаско Аргамаков откажется от услуг Рафаила, да и от моих заодно тоже. Ничуть не бывало! Как только банкир убедился, что Виолетта вне опасности, он сообщил Рафаилу, что тот может и дальше пользовать свою пациентку «с учетом вновь открывшихся обстоятельств», и даже извинился перед ним за слова, произнесенные в запальчивости.

— Я понимаю, что сам неосознанно ввел вас в заблуждение, но я и сам обманывался, — добавил он.

Со мной же он с того момента говорил очень сухо и холодно; это происшествие не добавило тепла и в мои отношения с Юрой.

Как назло, в тот день у партнеров было назначено важное совещание, и Аргамаков отказался перенести его, когда понял, что ничем сейчас не может помочь Виолетте, «дело есть дело», как он выразился. В убийственном настроении мы на его машине поехали на Ордынку; Юра с Женей уже обо всем знали. Первым делом брат отвел меня в маленькую темную комнатушку без окон, служившую нам кладовкой (когда-то здесь была павловская «камера молчания»), и устроил мне разнос. Естественно, в ответ на его обвинения я накричала на него как базарная торговка; вообще-то мне это несвойственно, тем более по отношению к Юре. У меня даже появились слезы на глазах. Единственное, что могло бы послужить мне извинением, это постоянное напряжение последних дней и бессонная ночь.

В мрачном расположении духа я машинально отправилась домой и только там поняла, что не могу сегодня оставаться одна. Мне надо было сделать то, что я давно собиралась сделать, — поехать к моей лучшей (и, кстати, единственной) подруге Кате и рассказать ей обо всем. Туда можно было отправиться даже без звонка: у Кати с Женей годовалый ребенок, и она никуда далеко от своей квартиры не отлучается. Но лучше было бы предупредить о своем приезде, и я как раз собиралась снять трубку и набрать ее номер, когда раздался резкий зуммер. Я вздрогнула: нервы мои были напряжены до предела, и я почувствовала, что еще немного — и разобью аппарат вдребезги, столько неприятностей он мне принес в последнее время!

Тем не менее я подняла трубку и сказала: «Алло». Это был Юра, но я его едва узнала, настолько неестественно звучал его голос. Он сказал только:

— Приезжай. От меня уходит Алла.

Я мигом забыла и про все свои неприятности, и про совсем свежую обиду. Когда я нужна брату — это святое. Тем более что Алла уходит от него всерьез уже третий раз, и предыдущие два мне кое-как удалось их примирить.

Я вдруг обнаружила, что страшно проголодалась: в холодильнике нашлась пачка пельменей, я приготовила себе обед на скорую руку — вряд ли мне удастся перекусить у Юры, сварила и выпила крепкий кофе и отправилась.

Через полтора часа я позвонила в дверь их большой трехкомнатной квартиры; Юра молча впустил меня внутрь. Сначала меня поразила тишина — у Юры и Аллы никогда не бывает тихо, но потом я поняла, в чем дело: Алла, как и в предыдущих случаях, отправила сорванцов к своим родителям. Она не только идеальная женщина, но и идеальная мать: ей никогда не придет в голову выяснять отношения с мужем при детях.

Алла сидела на диване в большой комнате, перед ней стоял раскрытый чемодан, куда она складывала вещи — не бросала, а именно аккуратно складывала. На глазах у нее были слезы, хотя она не плакала и нос у нее не покраснел.

Я не могу сказать про Аллу ничего плохого, но она мне не нравится. Может быть, она настолько хороша во всем, что я по сравнению с ней кажусь сама себе недостойной. Впрочем, все рядом с ней кажутся недостойными.

Меня она явно не одобряет, хотя никогда не высказывала этого вслух. Я кажусь ей легкомысленной и циничной, что в какой-то степени верно: она абсолютно не приемлет мой стиль существования и считает, что я распоряжаюсь своей жизнью самым бездарным образом. К тому же ей не нравится то влияние, которое я оказываю на ее мужа: она догадывается, что я не просто закрывала глаза на роман Юры с моей приятельницей Диной, но и поощряла его. Впрочем, это все в прошлом: психологиня Дина, очень яркая и своевольная особа, четыре года как в Америке и уже второй раз там вышла замуж.

И все-таки мне кажется, что все это второстепенное, просто она ревнует Юру ко мне. Я принимаю своего брата таким, как он есть; со мной он не должен стараться быть хорошим.

Алла — природная блондинка (правда, в последнее время волосы ее приобрели пепельный оттенок, что тоже ей идет), у нее стройная фигура и подтянутый живот, несмотря на все беременности и роды, и многие, в том числе мой брат, считают ее красавицей. У нее мелкие правильные черты лица, высокий лоб, который таки хочется назвать «ясным», прямой точеный носик. Зато нижняя часть лица, на мой взгляд, подкачала, ротик у нее маленький, губы узкие, и улыбка у нее получается какой-то бессердечной. Но сегодня ей было не до улыбок.

Говорят, браки заключаются на небесах; мне же кажется, что боженька там, на небесах, развлекается, бросая жребий и соединяя в пары абсолютно не подходящих друг другу людей. По крайней мере так обстоит дело с Юрой и Аллой. Мой брат — умница, обаятельный авантюрист и легкий человек; Аллу же сама судьба готовила на роль идеальной женщины, и ей мог подойти только такой же идеальный мужчина или отвратительный негодяй, как это бывает в мелодрамах; мой брат же — не то и не другое.

Алла с детства выделялась среди сестер красотой, умом и послушанием. За что бы она ни бралась — все ей удавалось. Ее считали вундеркиндом; еще девочкой она получила взрослый разряд по шахматам, а сейчас она запросто обыгрывает в преферанс компьютер. Естественно, она поступила в самый престижный вуз, которым считался в те времена Физтех, и училась там гораздо лучше многих парней. Кстати, мой братец так и не удосужился сдать кандидатский минимум, Алла же написала диссертацию между первым и вторым ребенком, и прямо с защиты ее увезли в роддом, где она произвела на свет Антона.

Но не надо думать, что она синий чулок; нет, она прекрасная хозяйка, в ее доме всегда вкусный обед, все расставлено по полочкам, все трое мальчишек выглядят с утра пай-мальчиками (вечером, конечно, о них этого не скажешь), а у Юры все пуговицы на месте и рубашки отглажены. Кроме того, она еще вяжет своим мужчинам свитера, а абажуры в их доме выполнены в технике макраме тоже ею самой. Не сомневаюсь, что и в бизнесе она бы тоже достигла больших высот, если бы не младший сын, Кирюша, из-за которого она пока прикована к дому. Впрочем, она без Юры не пропадет, никто в этом не сомневается, и Юра тоже.

Единственная слабость Аллы — ее привязанность к моему брату, которую я никак не могу объяснить психологически. Ей приходится с ним нелегко — она относится к нему всерьез (она ко всему относится всерьез), а с ним нельзя иметь дело, не обладая чувством юмора. Ей приходится его часто прощать — и это она тоже делает всерьез. Самое ужасное для Юры заключается в том, что, все время причиняя ей огорчения, он ее безумно любит и при этом понимает, что в любой момент может переступить ту грань, за которой она его уже не простит. Алла — не из тех женщин, что будет цепляться за мужчину, даже за самого любимого. И трое детей ее тоже не остановят, хотя у меня есть подозрение, что третьего она рожала не из-за страстного желания иметь еще одного ребенка, а из-за неприятия аборта как такового, скорее всего из религиозных соображений. Она вообще склонна к христианству в его идеалистической форме — не путать с православием; она воспринимает божественное как волю провидения, как стезю, по которой начертано идти человеку, и не любит всего, что идет от дьявола, даже если это булгаковский Воланд. Кстати, вот на этом я сейчас и сыграю!

Алла, казалось, смотрела сквозь меня, но тем не менее предложила:

— Садись.

Я села на стул лицом к ней, а Юра, повиливая хвостиком, отправился на кухню. Алла сразу взяла быка за рога:

— Я понимаю, что ты явилась с лучшими намерениями, но на этот раз ты ничем не можешь ему помочь. Твоя миссия здесь бесполезна.

— Алла, я пришла просто поговорить.

— Нам не о чем говорить. Он опять меня обманул, и теперь уже я его не прощу.

— Прощать или не прощать — это твое дело но ты же человек разумный и должна повиноваться не эмоциям, а расчету. Я понимаю, что ты оскорблена в лучших чувствах, ты можешь не иметь никаких отношений с моим братом как жена, но, боюсь, ты сейчас думаешь только о себе, а не о детях…

— И ты, и твой брат — вы всегда думаете только о себе!

Дверь слегка отворилась, и в просвете показалась голова Юры; я помахала ему рукой — мол, неси сейчас же кофе!

Мы действительно понимаем друг друга без слов. Через минуту дверь отворилась, и Юра, вся фигура которого выражала покорность, вкатил в гостиную сервировочный столик с маленькими кофейными чашками и кофе в турке. Я разлила кофе, нарезала на тонкие ломтики рулет; это дало мне необходимую передышку — Аллу надо было сбить с выбранного ею тона, а для этого ее следовало переключить на что-нибудь другое, хотя бы на кофе. Алла машинально взяла чашку и поднесла ее ко рту. Я воспользовалась моментом:

— Хотя бы расскажите мне, что случилось! Я же ничего не знаю!

И они заговорили оба разом, перебивая друг друга. Им обоим так надо было выговориться! Я хорошо знала Аллу — я была уверена, что с того момента, как она поймала мужа на месте преступления, она не сказала ему ни слова.

— Это все из-за Милы… — начал Юра.

— Мила — только одна из многих. — Негромкий голос Аллы заставил Юру опустить голову. — Если он может променять меня на такую или подобную ей девицу, то пусть обходится без меня.

Постепенно у меня сложилось представление о том, что произошло. По словам Аллы, она давно подозревала, что у Юры появилась пассия на работе. Методом исключения, учитывая даже сотрудниц фирм-соседей по особняку на Ордынке, она вычислила, что ею может быть только Мила, и никто больше. Она тогда серьезно поговорила с Юрой, и он клятвенно заверил ее, что ничего между ними нет, не было и, главное, не будет, тем самым выдав себя — зачем же ему было иначе говорить о том, чего не будет? (Да, Алла все-таки женщина, этого у нее не отнимешь, — и почуяла, и вычислила, и поймала на оговорке!) Алла в очередной раз предпочла поверить мужу и заняться своими делами, отбросив подозрения. И так было до сегодняшнего утра. Сегодня, против обыкновения, Юра отправился на работу пораньше, в восемь часов утра, сказав, что ему нужно подготовить кое-какие бумаги к совещанию в банке. Примерно в полдевятого в квартире раздался телефонный звонок; звонила незнакомая женщина, которая издевательским тоном предложила Алле поинтересоваться, чем занимается ее муж в рабочее время в квартире у своей секретарши по адресу Грайвороновская, 3, квартира 4 — на первом этаже. Алла положила трубку, посоветовав незнакомке не совать нос не в свое дело. Естественно, Алла была выше каких-то анонимных телефонных звонков. Но и на старуху найдется проруха, и желание все узнать, даже самое худшее, пересилило гордыню. Промучившись с час, Алла наконец решилась. Может быть, она ничего и не предприняла бы, если бы в соседнем доме на Грайвороновской не жила ее родная тетка. Это совпадение и решило все дело. Старшие мальчики были в школе; она одела Кирюшу и повела его гулять, предложив навестить тетю Надю. Малыш с восторгом согласился — тетя Надя всегда его угощала шоколадом. Они сели на автобус и быстро доехали до нужной остановки. Медленным прогулочным шагом Алла повела своего младшего отпрыска мимо дома номер три; она бы ни за что не задержалась там дольше, но этого и не потребовалось — как раз в это время из первого подъезда вышли Юра с Милой. Они направлялись к метро. Юра нежно и недвусмысленно обнимал девицу за плечи. Аллу они не заметили — так они были поглощены друг другом. От Кирюши блудного отца Алла загородила своим телом, и мальчик ничего не заподозрил. Они действительно пошли потом к тетке и посидели у нее часок; тетя Надя — сестра Аллиной мамы, у нее полиартрит, она всегда дома и рада гостям. Потом, приехав домой, Алла собрала кое-какие детские вещи, объявила мальчишкам, что они на несколько дней отправляются к бабушке с дедушкой, и отвезла их на такси к родителям — предварительно она позвонила маме на работу и попросила прийти домой пораньше, ничего не объясняя. Впрочем, так как сегодня была пятница и Юра с Аллой нередко подкидывают внуков ее родителям на уик-энд, то никто не удивился. Когда Юра пришел с работы, раньше, чем обычно, Алла уже опустошала шкафы и складывала вещи в третий чемодан.

Юра признался во всем, то есть в том, что он изменял жене с Милой, но все это осталось в прошлом — после того серьезного разговора он прекратил эту связь, оставшись, впрочем, с Милой в добрых отношениях. Мила — не москвичка, она здесь снимает квартиру: недавно она переехала на новое место и попросила Юру помочь ей повесить зеркало и полочки в ванной. Юра долго отнекивался и тянул, но наконец выбрал время с утра, чтобы у нее не возникло никаких вольных мыслей. Это было как раз сегодня…

— Ну и как, они у нее все равно возникли? — прервала я его.

Бедный Юра покраснел до корней волос. Хорош донжуан, игрушка в руках наглой девицы, а я должна расхлебывать эту кашу…

И я ее честно расхлебывала. Я сидела у них четыре часа. Я пустила в ход всю свою хитрость, все свое искусство, все свои способности. Я пустила бы в ход и свое обаяние, но на Аллу оно не действовало. В какой-то момент мы даже плакали с ней вдвоем, обнявшись. Мы растерли с ней в порошок всех блудных мужей и всех слабых мужчин вообще. Мы рассматривали проступок Юрия со всех сторон, в том числе как добрые христианки — слабый человек, поддавшийся искушению, раскаявшийся грешник, который все же заслуживает христианского всепрощения. Обе мы настолько хорошо знали Юру, что, без сомнения, поверили в то, что сегодня он действительно попался в силки, расставленные Милой, — он не мог не откликнуться на мольбу слабой женщины, которая попросила сильного мужчину проделать кое-какую мужскую работу в ее новой квартире… Точно так же мы не сомневались и в том, что происходило в новой квартире на самом деле.

В конце концов Алла сдалась. Несмотря на все ее совершенство, в ней было все же что-то человеческое — любовь к моему брату. Но кроме этой ее очевидной слабости, помогло мне в моей нелегкой задаче и еще кое-что — она, как и я, понимала, что сегодняшняя встреча была подстроена. Ей было противно думать, что она сыграла на руку какой-то анонимной мерзавке, какой-то стерве, которая то ли завидует чужому счастью, то ли ненавидит ее мужа. Одна мысль о том, что она оказалась на одной стороне с врагами Юры, была ей невыносима.

Когда все было сказано и напряжение спало, на Аллу вдруг напала непреодолимая сонливость. Она начала зевать, глаза у нее закрывались сами собой. Положив голову на диванный валик, через мгновение она уже спала, свернувшись калачиком. Удивленный Юрий склонился над ней, потом взял ее на руки — она не проснулась — и отнес в самую маленькую комнату, служившую супружеской спальней. Вернувшись, он сказал мне:

— Ты же знаешь, что я не буду благодарить тебя, Пышка. Просто ты в очередной раз меня спасла.

— Все-таки ты порядочная свинья. Больше не буду тебя выручать.

— Может, ты останешься? Уже поздно. У нас у всех был длинный день, а у тебя в особенности.

— Нет. Она будет спать очень долго, но желательно, чтобы она увидела тебя рядом, когда проснется. Воспользуйся случаем, пока нет детей. И вот еще что. Разбери чемоданы, пока она спит.

— Ты, наверное, как всегда, права. Это ужасно, когда твоя маленькая сестричка всегда права. Губы его не улыбались, но в глазах его я увидела такие знакомые мне шаловливые искорки; мне показалось, что рядом со мной не взрослый мужчина, а подросток, с которым мы снова вышли сухими из воды после очередной проказы. — Я тебя провожу.

Мы оделись и вышли; на улице было холодно, дул сильный ветер. Я поежилась. Мы пошли к метро — только там можно было поймать машину, я не в силах была ехать домой на общественном транспорте.

— Не понимаю, кому было нужно все это подстраивать, — сказал он.

— Очевидно, Миле, кому же еще?

— Но зачем? Ведь она прекрасно знала, что у нас с ней нет будущего, я ее честно обо всем предупредил. Кстати, все началось по ее инициативе… И когда мы с ней расстались, она вроде бы приняла это как должное. Не понимаю, зачем ей нужна была эта инсценировка.

— Может быть, она надеялась выиграть — если бы Алла тебя бросила, не все ли равно было бы тебе с кем?

— Только не с ней.

— Это знаешь ты, знаю я, но она судит обо всем со своей колокольни, весьма примитивной, надо сказать. А вообще раньше вкус у тебя был лучше.

— Конечно, теперь ты можешь пинать меня ниже пояса, сестричка. Неблагородно с твоей стороны.

— Или она хотела тебе отомстить, что ей удалось почти в полной мере.

— Рискуя всем?

— А чем она рисковала? Твоим добрым расположением? Нужно ей оно, если ты на ней не женишься! Карьерой? Секретарь-референт — тоже мне карьера! Такие деньги она может получать и в любом другом месте.

— Ты не любишь ее, поэтому к ней несправедлива. Мне кажется, это какая-то ее недоброжелательница. Алла утверждает, что голос по телефону был совершенно незнакомый, пронзительный, с налетом провинциальности.

— Это не могла быть Мила, слегка изменившая свой голос?

— Нет. Ты же знаешь, у Аллы абсолютный слух, она бы ее все равно вычислила.

Мы помолчали. Абсолютный слух — еще одно достоинство, с которым трудно смириться.

— Почему она сняла квартиру на Грайвороновской? Кто знал, что в соседнем доме живет ваша родственница?

— Агнесса, не надо строить из себя Шерлока Холмса. Это наверняка простое совпадение. Во всяком случае, откуда могла об этом знать Мила? В понедельник я с ней серьезно поговорю, припру ее к стенке. Мне надо выяснить, что же произошло на самом деле и кто мог проведать о моем визите.

Я молчала. О наивные мужчины! Юра не верит, что его любовница, женщина, которая ему нравилась, могла его так подставить. Через день она уговорит его, что она такая же невинная жертва злодейского заговора, как и он сам.

Простое совпадение? Хотя, может быть, и так. Что бы сделала обыкновенная русская женщина и жена на Аллином месте? Тотчас бы помчалась по указанному адресу, ворвалась бы в квартиру, застала бы неверного супруга с дамой на месте преступления и устроила бы скандал. Я, кстати, поступила бы точно так же, только устроила бы не скандал, а спектакль и наслаждалась бы каждым мгновением этого действа. Надо знать Аллу и ее высокие идеалы, чтобы понять, что она на это не способна. Она мучилась час, прежде чем решиться только на то, чтобы пройти мимо названного ей дома… А вот то, что Юра с Милой как раз в это время вышли, действительно простое совпадение. Может быть, я слишком усложняю ситуацию? Но то, что Мила виновна, для меня было бесспорно.

Незаметно для нас самих мы дошли до метро, еще минут десять ушло на то, чтобы поймать машину. Наконец Юра остановил какого-то древнего «жигуленка», договорился с водителем и усадил меня в теплый салон, нежно поцеловав на прощание.

Неразговорчивый водитель — я была благодарна ему за молчание — доставил меня прямо к подъезду. Лифт работал, и через минуту я уже была у двери своей квартиры. Мое внимание привлек цветной шнурок, привязанный к ручке; на нем висела записка:

«Агнесса, как только придете, позвоните, пожалуйста, в 88-ю квартиру. Это очень важно.

Галина».

Я посмотрела на часы — было пять минут второго. Важные сообщения могут и должны подождать до завтра, то есть уже до сегодня. Я чувствовала себя так, как будто была на ногах несколько суток подряд. У меня оставалось только одно желание — провалиться в сон и забыть обо всем на свете… хотя бы часиков на двенадцать.

ДЛЯ ЧЕГО НУЖНЫ ЛУЧШИЕ ПОДРУГИ

Но двенадцать часов подряд мне проспать так и не удалось. Меня разбудил звонок в дверь. Сначала я решила не реагировать, но кто-то настойчиво продолжал трезвонить, и я, накинув халат, пошла к двери. В глазок я увидела голову моей соседки Гали. Пришлось отворить; на пороге стояли Галя с двумя своими сыновьями, Митей и Васей. Лицо у нее было расстроенное.

Впрочем, Галя часто бывала расстроенной, и виной тому были ее отпрыски, самые хулиганистые мальчишки из всех, с кем я была знакома начиная со школьных времен. Они и сейчас стояли рядом с ней, с притворно скромным видом опустив головы, но в глазах у них играли бесенята; у старшего, Мити, была разбита губа.

Что бы ни случилось в нашем подъезде: горели ли кнопки в лифте, пропадала ли у какой-нибудь старушки хранившаяся на лестничной площадке картошка, выскакивали ли вдруг из почтового ящика белые мышки — всегда все шли к Галине, и она первым делом извинялась, даже не спрашивая, что на этот раз совершили ее сорванцы. Она соглашалась возместить любой ущерб и умоляла соседей только об одном — не заявлять в милицию. Мальчишки ее вели себя как беспризорники, хотя Галя из сил выбивалась, чтобы держать их в руках. За ними водились и более серьезные грехи: так, подозревали, что именно они подожгли у нас под окнами случайно забредший во двор бульдозер. Единственным человеком, которого они если не боялись, то хотя бы уважали, был их отец, но он был летчиком и летал где-то далеко в Сибири, а в Москву залетал не чаще двух раз в год — видно, этих кратких визитов ему вполне хватало для общения со своей буйной семейкой.

Увидев, что вид у меня совершенно заспанный, Галя тут же по привычке принялась извиняться:

— Ой, Агнесса, извините, пожалуйста, я думала, что вы уже встали…

— Ничего страшного, я уже проснулась, — благородно солгала я.

— Я никогда бы не стала вас беспокоить так рано, но мои сорванцы опять напроказили…

Я вспомнила про вчерашнюю записку и удивилась про себя: почтовый ящику меня не сгорел, руки я вчера не испачкала ни в лифте, ни об ручку двери… Что еще они там натворили?

Галя подтолкнула локтем старшего:

— Хватит шмыгать носом, давай рассказывай!

Митя шмыгал носом вовсе не потому, что его душили слезы раскаяния, нет, просто нос пострадал в той же схватке с неизвестным мне противником, что и губа. Довольно-таки гнусавым фальцетом он принялся за свой рассказ:

— Мы вчера часов в восемь с Васей возвращались домой, вот… У вас на двери висела на ручке перевязанная ленточкой коробочка. — Он показал рукой на привязанный к ручке шнурок. — Ну вот… Такая красивая коробочка, квадратная, маме недавно как раз такой набор шампуней на день рождения подарили… И еще за ленточку были засунуты цветы.

— Какие цветы? — Я ничего не понимала.

— Ну они немного похожи на ромашки, с белыми лепестками такие…

— Голанские хлизантемы, — вмешался младший, с гордым видом выговаривая это сложное название.

— Так где же это все?

Галя покраснела до корней волос, а Митя, нимало не смутившись, продолжал:

— Мы решили посмотреть, что там. Честное слово, мы взяли только посмотреть, мы бы потом вернули…

Из дальнейшего его рассказа, прерываемого постоянным шмыганьем и восклицаниями Гали типа «Как вам не стыдно!» и «Вы же знаете, что брать чужое нехорошо!», выяснилось, что мальчишки не решились вскрыть мой презент на лестничной площадке, куда в любой момент могли выглянуть соседи или мама. Тем более они не могли отнести коробочку домой. Тогда они схватили добычу и направились с ней в дальний конец двора, туда, где после недавно завершенной стройки валялись кучи мусора и неубранной земли. Насколько я знала, это было любимое место всех мальчишек нашего микрорайона; оттуда они возвращались к мамашам, все перепачканные, нередко с поцарапанными забытой строителями арматурой руками и ногами, но страшно довольные.

Но спокойно вскрыть коробочку им не удалось и там — как только они принялись за дело и развязали ленточку, появилась ватага мальчишек из девятого дома. Этот дом служил когда-то общежитием для метростроевцев, и до сих пор люди жили там в коммуналках, по нескольку семей в малогабаритных, тесных квартирках. Его обитатели пылали прямо-таки классической, по Марксу, Энгельсу и Ленину, классовой ненавистью к жильцам из более благополучных и благоустроенных домов. Так вот, на пустыре откуда ни возьмись материализовалась пятерка малолетних хулиганов из метростроевского дома, ведомых всем нам хорошо известным конопатым Гошей, которого от тюремной решетки спасало только малолетство. Сразу же началась неравная схватка, и в пылу ее коробочка переходила из рук в руки, покуда Митя, изнемогавший от наседавшего на него противника, не решил, что лучше она не достанется никому, и не забросил ее в глубокую канаву, оставленную после себя строителями. И тут…

— И тут она как рванет! — В голосе Мити слышалось восхищение.

Младший добавил:

— Трах-тарарах — и в клочья!

Я казалась себе совершенно спокойной, но почувствовала, как на спине рубашка прилипла к голому телу — меня прошиб холодный пот.

— То есть как это взорвалась? Как хлопушка?

— Не, как настоящая бомба! Земля так и полетела во все стороны!

Оказывается, именно благодаря этому обстоятельству Галя и узнала о происшествии — мальчишки пришли домой перемазанные с ног до головы и к тому же порядком перепуганные: на допросе, который тут же учинила им обозленная мать, Митя молчал, как советский разведчик в лапах гестапо, зато семилетний Вася не выдержал и раскололся.

— Хоть кусочек от этой коробки остался? — Я пыталась говорить ровным голосом, как будто случилось нечто совершенно обыденное.

— Не-а, ничего не осталось, зато воронка — класс!

— Галя, не волнуйтесь так, ничего не случилось, просто кто-то решил надо мной подшутить. А вы, сорванцы, слушайте: я не надеру вам уши, хотя стоило бы, и даже мама ваша с этим согласится, если вы покажете мне, где все это произошло.

Мальчишки тут же предложили мне свои услуги: они явно не ожидали, что так легко отделаются, а, впрочем, по большому счету это им было все равно. Я вернулась к себе и на скорую руку оделась, сунула несколько шпилек в свою нечесаную гриву, и мы с мальчишками отправились на место взрыва. Идти было совсем недалеко, и через три минуты мы уже были на пустыре.

Увы, это была уже далеко не та захламленная строительным мусором и перекопанная площадка, к которой мы привыкли. Несмотря на субботнее утро, тут кипела жизнь. Распоряжались здесь рабочие в ярких оранжевых жилетах, трезвые как стеклышко: никаких канав и ям не осталось и в помине, и часть площадки была уже заасфальтирована. Зазевавшись, мы с сорванцами чуть не попали под поезд-асфальтоукладчик, и нам досталось от водителя; впрочем, на этот раз я не обратила никакого внимания на густой солдатский мат, а Митя с Васей лишь присвистнули от восхищения.

Мне нравится, что дороги в Москве стали походить на дороги, а не на полосу препятствий. Когда мой «Москвич-бенц» на ходу, то я очень хорошо чувствую разницу между московскими мостовыми и загородными «автострадами», так похожими на проселочные грунтовки. Например, когда ты по ямам и колдобинам выбираешься из какого-нибудь Одинцова и наконец доезжаешь до реконструированной и залитой светом кольцевой, то в благостном настроении благодаришь Бога и нашего мэра. Но это уж слишком — работать в субботу, и так быстро! У Лужкова какая-то патологическая страсть к дорожным работам! Нечего и говорить, что от взорвавшейся коробки не осталось и следа.

Разочарованная, я вернулась домой одна — мальчишки куда-то убежали. Конечно, Галя постарается забыть об этом взрыве, тем более что я еще раз попытаюсь ее успокоить, подтвержу, что речь шла о розыгрыше, что в коробке была всего лишь хлопушка и что невинная шалость ее сыновей избавила меня от неприятного опыта. У Гали и так полно забот, а милиции она боится больше всего на свете.

Милиция… А могу ли я вообще обращаться в милицию? Что я им скажу: что меня преследовали неизвестные личности, шли за мной по пятам, что по телефону мне угрожали, а вчера вечером к ручке моей квартиры подвесили бомбу в нарядной упаковке, и она взорвалась… Если бы они мне даже и поверили — а все это слишком похоже на бред, мне самой трудно было бы в это поверить, если бы это случилось с кем-нибудь другим, — то где свидетели, где доказательства? Адская машинка — что это: настоящая бомба или всего лишь дефектный образец китайской пиротехники? В любом случае для милиции гораздо проще будет свести все к фантазиям неуравновешенной особы, чем иметь на руках нераскрытый террористический акт, связываться с ФСК…

Что такое наша милиция, я знаю очень хорошо. Около года назад в нашем универсаме у меня из сумочки украли кошелек, в котором почти не было денег, зато был паспорт. Ну и намучилась же я, пока его восстанавливала! Началось с того, что никто у меня не желал принимать заявление о краже кошелька и документов: дежурный заявил, что это не его дело, об этом надо говорить с моим участковым, и «приходите в пятницу». В пятницу я действительно застала моего участкового, но он сообщил, что принимать меры по этому поводу должен не он, а тот участковый, в ведении которого находится универсам, а он сейчас на опорном пункте. Я ринулась на опорный пункт, но уже на выходе молоденький дежурный крикнул мне вслед:

— Вы ищете Васильева? Вот он!

Я вцепилась в сержанта Васильева, но даже моя хватка не помогла: он послал меня к участковому по месту жительства. Тогда я направилась к начальству; его не было, и я устроилась ждать на лестнице, закурив от злости. Тут же ко мне подошли двое парней с интеллигентными лицами, разительно отличавшимися от физиономий тех, с кем я до этого имела дело, и поинтересовались, что делает такая симпатичная девушка в таком неподходящем для нее месте. У меня рефлекс: как бы я ни была расстроена, как только на меня обращают внимание мужчины, я не могу удержаться от кокетства. Со смехом я объяснила, в какую идиотскую ситуацию попала. Мне повезло: ребята оказались оперативниками, это были начальник угрозыска и один из его подчиненных. Мне даже повезло гораздо больше, чем я решила в момент знакомства: у оперов был праздник — День угрозыска, они все были в прекрасном настроении, и поэтому им захотелось сделать доброе дело. Начальник, черноволосый красавец с серебристыми висками, необыкновенно похожий на героя полицейского боевика, быстро сварганил нужную мне справку, популярно объяснив при этом, что я неправильно себя вела: по факту кражи надо заводить уголовное дело, значит, еще один висяк, мне же нужно было заявлять о потере — раз посеяла, значит, сама раззява, к милиции никаких претензий. Я получила свою справку, ребята отправились праздновать, и на прощание начальник дал мне свой телефон и предложил в случае чего звонить ему. Может быть, сегодня именно такой случай?

Я нашла нужный номер, он не отвечал; тогда, сообразив, что сегодня суббота, я позвонила дежурному и спросила, как мне связаться с капитаном Филоновым. Мне сообщили, что Филонов здесь больше не работает — ушел на повышение. Значит, не судьба. Мне надо разбираться во всем самой.

Эти цветы… Голландские хризантемы. Осень, всюду полно цветов — к привычным нам розам, гвоздикам и оранжерейным растениям из Нидерландов добавились астры, пионы и гладиолусы, которые продают бабки на каждом углу. Огромный выбор — почему же именно хризантемы? Как-то раз в офисе у Юрия я долго рассуждала на тему, почему я их люблю: во-первых, они стоят в вазе месяц, во-вторых, у них необыкновенно нежная форма венчика, в-третьих, этим летом, вернувшись из отпуска, я обнаружила, что какой-то крохотный паучок оплел лепестки стоявших на столе хризантем тончайшей серебристой паутинкой — изумительное зрелище… Вообще-то многие знают, что это мои любимые цветы.

Мои размышления прервал телефонный звонок. Это был Юрий, сдавленным голосом он произнес прямо в трубку:

— Звоню тебе, пока Алла в ванной. У нас все хорошо, мы сейчас уезжаем за город. Ты молодец, Пышка, целую. — И повесил трубку.

Это означало: ты сделала свое дело, теперь ты не нужна и не суйся, пожалуйста. Уже не в первый раз после примирения Алла переадресовывала свой справедливый гнев по отношению к Юрию мне, что вовсе несправедливо, но так уж мы устроены. По крайней мере ближайшие полгода я буду в доме брата нежеланной гостьей. Что ж, такова судьба сестер: в какой-то момент отступать на задний план.

Собственно говоря, если меня не убили вчера, то почему сегодня я должна сидеть дома? Сегодня суббота, у убийц тоже должен быть выходной, сделаю-ка я то, что давно собиралась сделать, — съезжу к моей лучшей подруге Кате.

У таких женщин, как я, по определению, не может быть много подруг. Женщины меня, как правило, не любят. Женщины, с которыми я обычно общаюсь, — это в основном жены моих и Юриных друзей. Катя — единственное исключение, и то, что она жена Жени, только подтверждает правило: они познакомились в нашей компании. Кстати, Женя не первый ее муж.

Катерина — моя ровесница, мы с ней познакомились еще в девятом классе и с тех пор привыкли полагаться друг на друга, как на саму себя. К тому же мы по контрасту очень хорошо смотримся вместе: она высокая, рыжая, белокожая (только весной ее слегка вздернутый носик осыпан еле различимыми веснушками), зеленоглазая, как и полагается рыжей. Она некрасива в классическом смысле слова, но выглядит очень пикантно. До ее второго замужества она была моей постоянной компаньонкой и спутницей; впрочем, у нее не столь авантюрный характер, как у меня, так что она всегда охлаждала мои не всегда благоразумные порывы. Вообще хладнокровие ей присуще от природы, и с поразительной стойкостью она принимала все неприятности и неудачи, выпадавшие на ее долю, в отличие от меня, я только к тридцати годам научилась кое-как обуздывать свои эмоции.

До Ясенева, где живут они с Женей, от моего Юго-Запада совсем близко — всего лишь полчаса езды на двух автобусах. Я ехала по столь знакомому мне маршруту и ломала себе голову, почему я не поделилась с ней своими неприятностями раньше? Катерина такая разумная, она непременно что-то придумает, хотя бы заставит меня посмотреть на события с другой стороны, глазами трезвого и здравомыслящего человека.

Катя была дома одна, вернее, со своим полуторагодовалым карапузом. Войтенко-младший — вылитый отец, такой же большой, солидный и уравновешенный, как и от Жени, от всего облика Кости так и веет доброжелательным спокойствием, Не знаю, когда в ребенке развивается личность, но Костя уже и в год проявлял свои редкие особенности характера: когда у мамы были важные дела, он, почувствовав это каким-то тайным чутьем, никогда к ней не приставал, а если мама была расстроена, то немедленно лез к ней ластиться. К тому же он почти никогда не плачет — на мой взгляд, просто идеальное качество для ребенка!

— Прекрасно, что ты наконец до меня доехала! — Катя встретила меня на пороге. — Женя уехал в офис — ты же знаешь, когда Юры нет, кто-то должен заниматься делами.

Каждый раз, когда Катерина упоминает в разговоре мужа, глаза ее улыбаются. Мне это немножко смешно — не может же она после четырех лет замужества быть в него влюбленной так же, как и в начале их романа! К тому же Женя изумительный парень, но совершенно не похож на героя-любовника. В последнее время Катя ненавязчиво пытается внушить мне, что пора бросать «всяких Петек», то есть завязывать с ненадежными вариантами (ее любимое выражение), выходить замуж и заводить детей. Впрочем, пока она была замужем за Олегом (они поженились еще на втором курсе), у нее были совсем другие взгляды на семейную жизнь.

Первым делом мы пошли на кухню пить кофе. Костя нас сопровождал, захватив с собой свои любимые игрушки — немного, штук десять, не больше.

— Слушай, мне столько надо тебе рассказать! — начала я.

— Мне тоже надо много о чем тебе рассказать, — проговорила она, нахмурясь.

Я говорила первая; Катя слушала меня, не перебивая, только иногда кое-что уточняя. Мой монолог продолжался почти час; когда я кончила, лицо ее было очень серьезно.

— Ты ведь не думаешь, что я сумасшедшая и все это мне привиделось?

— Нет, конечно. К тому же есть некоторые детали, которые не могли бы прийти в голову человеку с самой буйной фантазией. Нет, я тебе верю. Вопрос заключается в следующем: что же теперь делать? Уж больно неправдоподобно все выглядит.

— Да, эта история не для нашей милиции…

— Агнесса, как ты с этим справляешься? Жить все время с ощущением, что тебя могут убить… Брр!

— Если я скажу, что неприятно, это не то слово. Я до сих пор не знала, что такое страх, когда все тело покрывается липким холодным потом…

— Ты немного преувеличиваешь. Помнишь Генуэзскую крепость?

Я вспомнила. Я боюсь высоты, но почему-то все время получается, что кто-то затаскивает меня в горы против моей воли. Сколько раз я сидела на каком-нибудь Эльбрусе, боясь взглянуть вниз, зная, что мне все равно сейчас придется спускаться, что никто за меня этого не сделает! Как я тогда ругала себя, что я сейчас здесь, среди снегов, ноги мои в туристских ботинках превратились в ледышки, хотя я могла бы в это время греться на песочке и плавать в море, как все нормальные люди. В горах я часто ощущала страх, но это было преодолимое чувство, с которым вполне можно жить. Но раз в жизни я испугалась по-настоящему — в ситуации, которая на первый взгляд не предвещала ничего страшного. Это было в Крыму; мы с Катей в компании нескольких знакомых парней отправились пешком из Коктебеля в Новый Свет. Вышли мы рано и довольно скоро оказались возле знаменитой Генуэзской крепости. Выяснилось, что вход в развалины платный. Это нас возмутило: это было почти то же самое, что брать деньга за осмотр Провала, пример Остапа Бендера заразителен. К тому же денег у нас с собой было мало, отпуск подходил к концу, а наши кавалеры стали говорить, что достаточно посмотреть на стены, чтобы получить представление об этой местной достопримечательности, и вообще, пора идти дальше. Да и чего можно было ожидать от них — от курортников из Дома творчества, племянников и зятьев признанных советских писателей, известных нам не под своими скромными фамилиями, а под именами прославленных в советском истеблишменте родственников! Впрочем, надо сказать, что и эти громкие псевдонимы нам с Катей тоже ничего не говорили…

Так вот, если бы не нытье наших спутников, я бы, может быть, и согласилась продолжать дальше наш путь. Но тут мы с Катей не выдержали — переглянулись и полезли на крепостную стену. Покажем этим мужчинам! Карабкаться наверх было не слишком тяжело — за много столетий кирпичи кое-где осыпались, и было куда поставить ногу. Неприятности начались потом, при спуске. Когда мы, облазив все уголки руин и удовлетворив свое любопытство, стали спускаться, выяснилось, что путь вниз куда труднее, чем наверх. Собственно говоря, мы могли выйти из крепости как люди, мимо билетера, но нас охватил азарт, и пойти на попятную было уже просто невозможно. Кате было проще — она была одета в шорты и майку, на ногах у нее были кроссовки; на мне же была юбка чуть ли не до щиколоток, модная в том сезоне, и босоножки на манной каше. Подошва у них была удобная, нескользкая, но тут случилось непредвиденное — ремешок на левой ноге расстегнулся, и я случайно наступила на него правой. Когда я попробовала двинуться дальше, то чуть не потеряла равновесие и не грохнулась с пятиметровой высоты. Я вцепилась в какой-то колючий куст, торчавший меж древних камней, и застыла на месте; минут пять я находилась в такой позе, вжавшись в стену и опираясь обеими ногами о крошечный выступ. Наконец мне кое-как удалось сбросить провинившуюся босоножку и медленно, очень медленно, чуть ли не ползком добраться до земли. Мужчины, мирно прохлаждавшиеся неподалеку в тенечке, ничего не заметили, но Катя, которая ждала меня внизу, все поняла. Когда я наконец кое-как приземлилась, она схватила меня за оцарапанные руки; лицо ее было бледно даже под загаром. Как выглядела я, не имею ни малейшего представления; помню только, как я бросилась на траву, пытаясь отдышаться; сердце у меня колотилось в бешеном ритме, блузка и юбка, насквозь мокрые, прилипли к телу; я не в силах была их снять и остаться в бикини. Минут через пять я смогла расстегнуть пояс юбки и обнаружила, что у меня на животе во впадинке пупка целое озерцо из пота; когда я приподнялась, оно пролилось. Я пришла в себя минут через десять и смогла произнести только:

— Кажется, я нашла надежный способ быстро похудеть!

Да, я, конечно, знала, что такое страх. Я могла бы припомнить и еще кое-какие случаи из моей жизни. Но это не поможет делу.

— Не надо о страхе, Катя. А что делать — по этому поводу я хотела как раз с тобой посоветоваться. Сначала я хотела хорошенько обговорить все с Юрой и заставить его действовать…

— Но теперь ему не до тебя.

Как быстро в нашем мирке все становится известным! Правда, Катя — жена лучшего друга Юры, да к тому же компаньона.

— Да, сейчас на него не приходится рассчитывать. Я подумываю о том, чтобы связаться с Сергеем — старшим братом Марка…

— Я хорошо его помню, мы с ним плясали на твоей свадьбе.

— Он сейчас вице-президент детективного агентства «Ксант». Я с ним не ссорилась, и вообще он очень приличный парень. Думаю, он не откажется мне помочь.

— Что ж, здравая идея.

— И еще… Я все время думаю об этих парнях в кожаных куртках. Типичные рэкетиры. Одного я бы даже узнала… Знаешь ведь, какая у меня память на лица. Не может быть, чтобы они были сами по себе — они обязательно должны принадлежать к какой-нибудь группировке. Они преследовали меня по Ордынке и пытались напасть у самого моего дома, и все же, как мне кажется, их скорее надо искать в Замоскворечье. — Я рассуждала вслух, и Катя меня внимательно слушала. — Знаешь, скорее всего они из местной банды. В наше время это были всего лишь безобидные мальчишечьи шайки…

Мы с Катей — москвички вдвойне. Мы росли в Замоскворечье, купеческом сердце столицы. В школьные годы я жила на улице имени Александра Николаевича Островского, а Катерина рядом, в Голиковском переулке; там до сих пор живут ее родители. Обе мы давно переехали в комфортабельные квартиры на окраинах, ностальгии особой не испытываем, но тем не менее относимся к родным замоскворецким улочкам особенно нежно.

— Помнишь, у нас был такой парень рыжий — Генка? Фамилии его я не помню, все его звали Генка-рыжий, а ты еще обижалась, потому как тоже рыжая. Он был на год младше нас, его из десятого класса выгнали, какое-то время он работал в овощном магазине. Я не так давно встретила его на улице — он живет все там же, чуть ли не в том дворике, где жил Островский. Все такой же рыжий. Он похвалялся мне, что он теперь совсем крутой и связан с такими важными людьми!

— Что ты имеешь в виду?

— То, что он связан с местной мафией.

— Ну и что?

— Уж замоскворецкая мафия должна знать, кто эти двое.

— Она, возможно, за тобой и гоняется.

— Тогда они хотя бы знают из-за чего. Я хочу связаться с их главным.

— По-моему, это слишком рискованно и ни к чему не приведет.

— Может быть, но попытаться стоит. Ты поддерживаешь отношения с некоторыми нашими одноклассниками, может быть, ты сможешь достать мне телефон Генки, не искать же мне его по всем дворам?

— Хорошо, попробую это сделать, иначе с тебя станется, ты действительно можешь обойти все старые дома.

— Постарайся, а я сегодня же позвоню Сереже. Кстати, а о чем ты мне хотела поведать?

— Сначала ответь мне — как у тебя обстоят дела с Петей?

— Да никак. Он пропал, но, честно говоря, мне сейчас не до него.

— Я долго думала, надо ли тебе об этом говорить, но ты же всегда утверждала, что лучше знать все самое худшее, чем пребывать в сладком неведении. Я недавно встретила Петю на улице, и не одного — с ним была Анита Далакян. — Увидев по выражению моего лица, что я не понимаю, о ком идет речь, она пояснила: — Это младшая дочь академика Далакяна. Он обнимал ее за плечи.

Я прислушалась к себе — обидно, да, но не больно! Я даже ткнула себя в левую сторону груди — нет, не больно. Я уже это пережила.

Катя с беспокойством следила за мной. Убедившись, что я не изменилась в лице, она продолжала:

— Я бы на твоем месте не стала расстраиваться. Тебе следовало бы выгнать его давным-давно! Ты же всегда знала, что это не вариант!

Я вдруг расхохоталась и с трудом смогла, обращаясь к недоумевавшей Кате, выдавить из себя:

— Это не истерика! Представь себе, что это за вариант для дочери академика!

Катя тут же прыснула. Действительно, трудно было представить себе более придирчивого к ухажерам дочерей отца, чем академик Далакян. Далакяны были обрусевшими армянами и очень интеллигентными людьми. Но это не мешало им сохранять в семье некоторые патриархальные традиции, в частности, претенденты на руку дочерей (а их было трое) должны были получить полное и безусловное одобрение главы семейства. Девочки были хорошо воспитаны, послушны, не чурались никакой работы и помыслить не могли о том, чтобы скрывать что-то от родителей. Катя училась вместе с Машей Далакян, старшей дочерью академика, и поддерживала с ней приятельские отношения. Какие невероятные усилия должен был приложить Петя, в каком выгодном свете себя представить, чтобы заслужить право положить руку на плечо Аниты! Или ему удалось расшатать ее моральные устои?

Когда мы отсмеялись, Катя посерьезнела и заявила:

— Прекрасно, что ты это так воспринимаешь. Давай поставим крест на прошлом. И в знак того, что ты покончила с прежними увлечениями и заблуждениями, давай я тебя постригу! Новую жизнь надо начинать с новой прически!

Я хотела прокомментировать — если она будет, эта жизнь, но промолчала. Зачем думать о грустном? Катя давно мечтала меня постричь, но я все не давалась ей в руки. В те тяжелые времена, когда Женя был еще научным сотрудником, она окончила курсы парикмахеров, чтобы хоть у одного члена семьи был верный заработок. Много она не заработала — клиенты ее были сплошь такие же нищие интеллигенты, как и они сами. Но зато теперь Катя всей душой отдавалась любимому занятию — она стригла и завивала всех родственников, друзей и просто знакомых. Несмотря на мои протесты, Катя поволокла меня в ванную, заставила вымыть голову, расчистила место на кухне и принялась священнодействовать. Через час она поднесла к моему носу зеркало; я действительно узнала себя с трудом. Волосы мои, ниспадавшие до плеч, были уложены в каре: лицо приобрело немного другое выражение — чуть более современное, что ли. Я долго рассматривала свое отражение, решая, нравится мне это или нет: вздохнув, решила, что скорее да. Все равно теперь ничего не поделаешь — до прежней длины волосы надо теперь отращивать несколько месяцев.

Катя же была явно удовлетворена творением своих рук. Потом мы с ней пообедали, погуляли с малышом в Битцевском парке — дождь, ливший с утра, перестал, и дышалось как-то по-особенному легко, снова попили чай… Я бы осталась у нее еще надолго, но побоялась поздно возвращаться домой, поэтому уехала засветло. Когда я подходила к своему дому, на меня напала неприятная дрожь, лифта я ждать не стала, а поднялась по лестнице, пристально вглядываясь в темные углы, ручку своей двери чуть ли не обнюхала, но все обошлось благополучно.

Я чувствовала себя свежей, полностью отдохнувшей и готовой к бою. Где вы, киллеры, посмотрим еще, кто кого! Телефон Генки Катя обещала достать, значит, остается только связаться с Сережей Крутиковым. Я вытащила свои старые записные книжки и принялась за поиски нужного номера. Пока я была замужем за Марком, мы довольно часто виделись с его старшим братом. Трудно было себе представить, что братья могут так разниться по характеру. Правда, они были братьями только по отцу… Мы с Сергеем испытывали друг к другу взаимную симпатию. Мне (и своей жене) он казался неудачником — окончил медицинский, а работал спортивным врачом в обществе «Динамо». Особой тяги к этой работе он не испытывал, но получал он, надев погоны лейтенанта внутренних войск (половина сотрудников «Динамо» принадлежала к МВД, а вторая половина — к КГБ), раза в три больше, чем больничный ординатор. При его требовательной жене это было вовсе не лишнее. Кто мог тогда предположить, что он станет одним из организаторов первого частного сыскного агентства, героем августовской обороны Белого дома, членом комиссии по правам человека? Впрочем, я следила за его блестящей карьерой в основном только по газетам и телевидению; в прошлом году мы случайно встретились на «Фаусте» в Большом театре и поговорили в антракте. Я узнала, что он тоже развелся. Расставаясь, он сказал мне, чтобы я не стеснялась обращаться к нему при первой же необходимости. Ну вот наконец его визитка… Собственно говоря, мне давно надо было связаться с ним. Но встречаться с Сергеем — это вспоминать о Марке. Тогда он мне сообщил, что Марк в Испании, работает в туристском агентстве… Марк… В какой безопасности я бы сейчас себя чувствовала, если бы он был рядом!

Зазвонил телефон, и я машинально сняла трубку.

— Привет, Агнесса. — Это был голос моего бывшего мужа.

В ПОВЕСТВОВАНИЕ ВХОДИТ МАРК

Марк… Ну что мне сказать о Марке? Когда-то, когда мы с ним десять лет назад расстались, мне казалось, что я его ненавижу. Теперь от этой ненависти не осталось ни следа, более того, мне кажется, что это единственный мужчина, которого я по-настоящему любила.

Но обо всем по порядку. Марк учился на нашем же факультете, на курс старше меня, он был «испанцем». Как ни странно, познакомились мы уже после окончания института. Мне в тот год приходилось по многу раз бывать в деканате, добывая ту или иную справку, — меня в институте так не любили, что умудрились потерять кое-какие мои документы, так что я обречена была оставаться пленницей в стенах ненавистной мне школы, если бы не удалось их восстановить. Во время одного из этих визитов один из моих сокурсников, Витя Смолов, потащил меня в буфет пить кофе — там к нам и подошел Марк, оказавшийся его приятелем. С Витей я всегда общалась с удовольствием — он относился ко мне как к своему парню и не испытывал при этом никаких слишком нежных чувств, но его друг мне с первого взгляда не понравился. Вернее, не он сам, а то, как он на меня смотрел: пристально и, как мне тогда показалось, враждебно. Мне все время хотелось спрятаться от этого взгляда, и я старалась подвинуть свой стул так, чтобы между нами оказался Витя, да и поддерживала разговор я исключительно с Витей. Марк мне тогда показался самодовольным и высокомерным: слишком хорошо одет, светлые волосы чуть длиннее, чем диктовали обычаи нашего богоугодного заведения, из элегантной спортивной сумки выглядывает рукоятка адидасовской теннисной ракетки — теннис тогда еще только входил в моду как элитарный спорт. Словом, я решила, что он относится к той самовлюбленной «золотой» молодежи, которой заслуги папочек проложили в наш институт прямую дорожку и которая ни в чем не привыкла получать отказ.

Впоследствии выяснилось, что кое в чем я оказалась права, в других же отношениях просто попала пальцем в небо. Так, то, что я восприняла как враждебность и агрессивность, было всего лишь желание, самое обыкновенное плотское желание. Я ему давно нравилась. Оказывается, он заприметил меня еще с третьего курса и несколько раз даже искал повода познакомиться со мной, но случай все как-то не представлялся, а недостатка в бабах он никогда не испытывал. Не то чтобы он был донжуаном, но нравился женщинам и не проходил мимо представившихся возможностей. Институтские девицы говорили про него, что он очень милый мальчик, но всегда опаздывает на свидания.

Но к «золотой» молодежи он не относился, потому что был отнюдь не бездельником, и голова у него соображала хорошо. Он был сыном советского разведчика, что помогло ему поступить в наш институт, но в роскоши никогда не жил: у настоящих разведчиков, в отличие от всякой околопартийной и кагэбэшной дипломатической шушеры, обычно достаточно тяжелая жизнь, так что Марк с детства привык полагаться на свои силы. Хотя, правда, это не помешало ему быть в какой-то степени самовлюбленным эгоистом, но это открылось мне уже позже. Что же касается его на первый взгляд чрезмерной для мужчины элегантности, то тут я тоже оказалась не права — просто он был обладателем счастливой внешности: не писаный красавец, но с приятными чертами мальчишеского лица и заразительной, хотя отнюдь не голливудской улыбкой — когда он улыбался, то вовсе не показывал все тридцать два зуба и голые десны, зато глаза у него смеялись, и морщинки собирались веером у уголков глаз и рта, придавая его физиономии, как ни странно, особую моложавость и привлекательность. Фигурой он тоже был не Аполлон и не Шварценеггер: худощавый и стройный, он был ненамного выше меня, зато компенсировал невеликий рост и отсутствие рельефной мускулатуры гибкостью и пластичностью движений. Одевался он со вкусом, но не выпендриваясь, на нем все смотрелось элегантно; впоследствии, живя со мной, он сильно повлиял на мою манеру подбирать одежду и подавать себя.

Как я уже сказала, я давно привлекла его внимание, и он решил меня заполучить. Правда, сразу это у него не вышло. Тогда в кафетерии он выцыганил у меня номер телефона и несколько раз звонил, чтобы пригласить меня в театр, но я все время по каким-то причинам не могла с ним пойти. Нарвавшись несколько раз на отказ, он надолго замолк и вдруг случайно позвонил мне уже через полгода после встречи в кафетерии.

Это было летом; стоял жаркий июнь, и москвичам в такие дни очень трудно работать, так и хочется уехать куда-нибудь за город, на речку. Меня в тот день томил зной, болела голова, и главное, я испытала очередное разочарование в любви, то есть не в любви, а в конкретном молодом человеке. Я рано пришла с работы и валялась на диване с книжкой, пытаясь отключиться от своих невеселых мыслей. И когда позвонил Марк и не слишком уверенным голосом предложил встретиться, я тут же согласилась. Голос Марка сразу повеселел, и он спросил: когда и где? Я набралась наглости и заявила, что ровно через час подъеду на двенадцатом троллейбусе к Манежной площади и надеюсь, что он в это время там будет — я не буду его ждать ни одной лишней секунды. Он тут же согласился, и мы одновременно положили трубки. Времени на раздумья не оставалось, пора было собираться.

Когда мой полупустой троллейбус наконец добрался до центра, он уже стоял на остановке и подал мне руку, бережно помогая спуститься со ступенек. Впрочем, не отпустил он мою руку и потом, когда по улице Герцена мы шли к Никитским воротам. Он тут же признался мне, что чуть ли не первый раз в жизни не опоздал на место встречи, а, наоборот, пришел на десять минут раньше. Глаза у него блестели, настроение было прекрасное.

Позже я убедилась, что это одно из замечательных свойств его характера — быстро приходить в хорошее настроение при малейшей удаче и по мельчайшему поводу. Зато когда он был не в духе, то не успокаивался до тех пор, пока все окружающие не приходили в столь же плачевное состояние. Целых два года этим единственным окружающим была я.

Возле Кинотеатра повторного фильма мы с ним зашли в кафе, где подавали зажаренных на гриле цыплят и коктейли; есть я не хотела, и он взял нам по коктейлю с шоколадкой. Мы долго цедили бесцветную и довольно отвратную на вкус жидкость через соломинку, рассуждая на общие темы, не опускаясь, правда, до разговоров о погоде. Он был интересным собеседником, но уже на втором коктейле поскучнел, явно что-то обдумывая… Мне было смешно: я-то прекрасно понимала, что он разрабатывает план действий с одной-единственной целью — каким образом затащить меня к себе? Я готова была ехать с ним хоть сейчас, но надо же соблюдать правила игры! Он завел речь об альбомах, которые лежат у него дома; он называл чуть ли не самые модные и запретные в то время в Москве имена (мы жили тогда то ли при Андропове, то ли при Черненко): Босх, Кандинский, Сальвадор Дали… Я проявила живейший интерес к этим художникам, и мы долго говорили о сюрреализме и о том, чем искусство психически нормальных (ой ли?) сюрреалистов отличается от творчества душевнобольных. Нельзя было сказать, что эта тема слишком волновала Марка; видно было, что думает он вовсе не о сюре, а о самой банальной реальности. Увидев, что в моем бокале показалось дно, он предложил взять еще по коктейлю. Я отказалась; у меня и так кружилась голова, я боялась, что опьянею, а кофе в кафе, как водится, не было. Я рвалась на поиски приключений и сочла, что раз мы оба втайне мечтаем об одном и том же, то этот этап игры можно считать завершенным. Медовым голосом я произнесла:

— Слушай, мне тут надоело… Поедем лучше к тебе — я давно мечтала увидеть Дали в естественных красках, а не его жалкую имитацию!

Тут Марк на глазах расцвел. Я никогда до того не видела, чтобы у мужчины так в одно мгновение изменилось настроение. Он сразу же вскочил, помог мне подняться и вывел на улицу.

Солнце, чуть склонявшееся к горизонту, било в глаза. Как только мы вышли из прохладного полуподвала, Марк схватил меня за руку. И тут произошел один из самых смешных эпизодов в моей жизни. Попробуйте поймать в Москве машину, если голосовать вам мешает дама, от которой вы боитесь отойти хоть на шаг! А он действительно боятся выпустить мою руку, и мы так и ловили такси вдвоем. В те времена москвичи в основном ездили на такси, а не на частниках. Я сохраняла на лице пристойное выражение, внутренне помирая от смеха, а он с самым озабоченным видом высматривал зеленые огоньки среди проносящихся мимо нас на полной скорости машин. Увы, как только он, таща меня за собой, как баржу на буксире, добегал до свободной машины, она уже уезжала далеко вперед. Естественно, вытащить меня на мостовую он не мог, а на поднятую на тротуаре руку водители не реагировали. Марк метался со мной с одного угла на другой, с улицы Герцена на Тверской бульвар, то и дело пересекая газон перед громадиной ТАСС. Бедняжка! Он так боялся выпустить из рук добычу, за которой столько времени гонялся, что сразу не мог сообразить, что она сама, добровольно, идет в его сети!

Эта охота на такси продолжалась минут пятнадцать, пока к нам сама не подъехала машина с зеленым огоньком. С облегчением вздохнув, Марк открыл заднюю дверцу, усадил меня на сиденье и только после этого на мгновение выпустил мою руку. Впрочем, усевшись рядом со мной, он тут же снова схватил меня за запястье. Ехать было недалеко. Вышли мы в том порядке, который гарантировал, по мнению Марка, то, что я не убегу: он расплатился, не выходя из такси, потом вышел сам, подал мне руку и повел, вернее, потащил меня к себе. Мы вошли в подъезд, где было совершенно темно — очевидно, перегорели пробки или мальчишки вывернули лампочки, — и на ощупь кое-как добрались до второго этажа. В кромешной тьме он умудрился одной рукой попасть ключом в замочную скважину (ключ он приготовил заранее) и открыть дверь; только впихнув меня внутрь, он выпустил мою руку. На лице у него была счастливая улыбка — как у кота, который искусными маневрами загнал мышку туда, где она оказалась в полной его власти; мне очень хотелось рассмеяться, и пришлось собрать всю силу воли, чтобы удержать на лице серьезное выражение.

Я огляделась; это была небольшая двухкомнатная квартира, как она была обставлена, я даже не поняла, потому что первое, что бросалось в глаза, были книги. Книги были повсюду, даже небольшая передняя вся была заставлена ими — вдоль одной из стен и под потолком шли стеллажи. Позже я узнала, что книги были страстью всей его семьи, причем здесь их не только собирали, но даже читали. В большой комнате, где обитали родители Марка (в тот момент, как впоследствии выяснилось, они работали за границей), книги валялись повсюду — на столах, табуретках, стульях, разве что не на полу: видно было, что в шкафах они давно не помещаются. Когда я зашла в ванную, чтобы привести себя в порядок, то даже удивилась, что там не было никакой литературы.

Вслед за Марком я вошла в его комнату; меня приятно удивило, что здесь было прибрано и уютно. Одну стену целиком занимала красивая книжная стенка, забитая дорогими книгами в хороших переплетах. Я села в стоявшее у письменного стола кресло. Марк вытащил откуда-то альбомы, о которых шла речь, это действительно было чудо полиграфии, которое простым смертным в Союзе не могло и присниться. Меня позабавило, что он не положил их передо мной на стол, а унес в дальний угол комнаты, где стояла широкая софа, накрытая строгим зеленым покрывалом, как бы призывая меня присоединиться к нему на этом просторном ложе. Я улыбнулась и перешла на софу.

Так состоялось мое первое знакомство с Дали: полулежа, голова к голове, мы с Марком медленно перелистывали страницы альбома. Он смотрел в основном на меня, а не в книгу и изредка отпускал какие-то замечания насчет Гала[4]. Я заметила, что дыхание у него постепенно учащается. Он встал и принес с кухни бокалы, куда налил «клюковку» — это был единственный напиток, оказавшийся у него в баре. Потягивая на удивление крепкую настойку, я поняла, что это для меня слишком, и попросила кофе. Марк вздохнул: чувствовалось, как ему не хочется уходить из комнаты, где его стараниями уже была создана интимная атмосфера и все располагало к дальнейшему сближению. Я сдержала улыбку, встала и пошла за ним на кухню: мне нравилось слегка его мучить и держать в состоянии неуверенности — удастся или не удастся? — я-то для себя давно решила, что раньше утра из этого дома не уйду.

Кофе немного прояснил мне голову — не то чтобы она не кружилась, нет, кружилась, но теперь уже не от алкоголя, а только от присутствия Марка и какого-то особого присущего ему запаха — очень мужского. Я вдруг вспомнила, что мы еще ни разу не поцеловались, и решила, что это немедленно надо исправить. В общем, когда мы снова вернулись в комнату, нам уже было не до Босха. А софа оказалась действительно очень уютной и, главное, удобной… Последнее, что мне ясно запомнилось из событий того вечера, — это торжествующее выражение на лице Марка, ликование мужчины, одержавшего победу. Он так никогда и не узнал, какая легкая это была победа, — ведь еще в тот момент, когда я услышала его голос в телефонной трубке, мне стало понятно, чем кончится наша встреча. Но уже тогда я обладала частичкой женской мудрости — я знала, что для мужчины ценно только то, чего он долго и упорно добивается.

Как вы уже поняли, я не из тех, кто вечно ждет своего волшебного принца, отвергая всех обычных мужчин, которые обращают на них внимание. К чему и для кого хранить свою добродетель? Как говорит одна моя любимая литературная героиня, люди сильно переоценивают состояние непорочного девичества[5]. Мне уже исполнилось двадцать два года, и я давно рассталась с той преградой, которая одна только и отличает девушку от женщины. Конечно, я могу показаться легкомысленной особой, да, наверное, я такая и есть. Но в одном я убеждена: любовь часто приходит не до, а после. Во всяком случае, именно так произошло тогда с нами.

Эта была феерическая ночь… Нам казалось, что мы просто созданы друг для друга — во всяком случае, наши тела. Все было так изумительно… Никакого стеснения, никаких колебаний или сомнений, почти никаких слов, только иногда: «А если попробовать так?». Это был, как его назвали бы ревнители общественных нравов, «голый секс», но сколько счастья он нам принес! Чистая радость — и мы хохотали вдвоем, потому что нам было так хорошо, что мы не могли не смеяться! Не было ни прошлого, ни будущего, мы существовали только здесь и сейчас, наши тела сливались, принося нам обоим взаимное наслаждение, и нам это «низменное занятие» казалось величайшем благом, доступным человеку. Более того, у меня было крамольное ощущение, что в момент наивысшего экстаза сливаются не только наши тела, но и наши души — души до того совершенно незнакомых друг с другом людей. Я не выношу, когда в моем присутствии утверждают, что секс есть нечто низшее и второстепенное по сравнению с высшими духовными отношениями, я убеждена, что тот, кто не испытал высочайшего взлета чувств при чисто физическом акте, когда, кажется, слившиеся тела и души растворяются в бесконечном океане блаженства, не может знать, что такое настоящая любовь.

Утром выяснилось, что если у нас нет прошлого, то будущее все-таки есть. Я не пошла на работу, мне это было просто — я считала себя там человеком временным, Марк же куда-то позвонил и долго и убедительно врал что-то про срочный перевод. Этот день мы так и провели у него дома, разгуливая голышом по квартире в те редкие перерывы, когда не находились в горизонтальном положении, и до бесконечности принимая вдвоем прохладный душ — духота в Москве стояла неимоверная. Кстати, тогда же я впервые поняла, насколько наши ванны неудобны для нормальной человеческой жизни — в них так тесно даже просто сидеть, прижавшись друг к другу, а если еще при этом и двигаться, то надо проявлять чудеса акробатики. Впрочем, мы были тогда молоды, здоровы и спортивны…

Как-то само собой получилось, что через день я к нему переехала. Моя мама проводила свой отпуск в доме отдыха, так что контролировать меня было некому, да и никакими силами меня дома было не удержать. У родителей Марка была длительная командировка, и о них мы не беспокоились. Мы просто жили бок о бок и занимались любовью, хотя о ней никогда не говорили, — и все было прекрасно. Я так и не поняла, когда наше исключительно плотское влечение друг к другу перешло в любовь, да это и не важно.

О женитьбе, как ни странно, заговорил первым он. Мы прожили вдвоем уже полгода, и о том, что будет дальше, я предпочитала не думать — в конце концов, разве важен штамп в паспорте, если любимый человек рядом с тобой? Но у его родителей кончался срок пребывания за границей, они собирались возвращаться в Москву, и Марк начал серьезно задумываться о будущем, что в данном контексте означало: а где мы с ним будем жить? Не у моей же мамы на семиметровой кухне нашей однокомнатной квартиры!

Я предложила оставить все как есть, но Марк посчитал это неприличным — продолжать жить вместе с родителями в их собственной квартире в нерасписанном состоянии — или, скорее, боялся, что его родители сочтут это неприличным. Подозреваю, что он даже ездил советоваться по этому поводу к своему старшему брату Сергею — тот был сыном рано умершей первой жены его отца и, несмотря на то, что всегда жил отдельно, был для Марка авторитетом. О том, чтобы снова разъехаться по разным домам, мы и помыслить не могли, и в конце концов Марк в приказном порядке потащил меня в загс. Не думаю, чтобы он сам был от этого в восторге — покажите мне мужчину, который добровольно и с песнями идет терять свою драгоценную свободу, — просто он не видел другого выхода.

Я-то, конечно, была в восторге, потому что еще не слишком хорошо представляла себе, что такое брак. Была, правда, одна деталь, которая меня смущала. Я уже писала, что на моей карьере можно было ставить крест, и, беря меня замуж, Марк ставил под удар свое будущее. Надо сказать, что и его биография была несколько подмочена — любой человек с маломальски независимым характером не мог не столкнуться с нашими комсомольскими деятелями. Не помню уже, из-за чего первоначально он с ними поругался, но приписали ему общение с «нежелательными иностранцами». Самое смешное, что нежелательные эти иностранцы были знакомыми его отца, абсолютно необходимыми ему по роду деятельности. Не знаю уж, кто по этому поводу звонил в деканат, скандал замяли, но совсем стереть его следы не удалось, и Марк остался в Москве, несмотря на все связи отца, хотя и на приличной работе, связанной с языком.

Я боялась, что если он женится на мне, то заграница для него будет навсегда закрыта — а зачем же тогда люди кончают наш институт? Я не считала себя вправе требовать от него такой жертвы. Но он отнесся к этому как-то легкомысленно: сказал, что через несколько лет все забудется, а впрочем, ему все равно — с милой рай и в советском шалаше. То ли он все же надеялся на влиятельных знакомых отца, то ли предчувствовал, что в стране скоро многое изменится — в отличие от простых смертных его отец мог уже кое-что знать, а об остальном догадываться… Мне хотелось думать, что он так меня любит, что в ситуации выбора: я или карьера — он выбрал меня. Сейчас я в этом сомневаюсь: слишком уж он оказался большим эгоистом; впрочем, так сложно разобраться в мотивах, которые движут человеком, заставляя его совершать те или иные поступки, настолько противоречивы они подчас бывают.

В общем, Марк принял решение, и все как-то быстро закрутилось-завертелось, так что к тому времени, как родители Марка приехали в Москву, они попали с корабля на бал — прямо на нашу свадьбу. Саму свадьбу я вспоминаю как-то смутно — уж очень неудобно и скованно ощущала я себя при его родственниках, особенно смущала меня его мать, которая смотрела на меня явно неодобрительно. Не могу сказать, чтобы и мои родные все как один хорошо отнеслись к Марку: если моя мама приняла его всей душой — он принадлежал к тому типу мужчин, которые ей всегда нравились, — то Юра сразу его невзлюбил, хуже того, у них с Марком с первого взгляда возникла взаимная антипатия.

Но вот свадьба осталась позади, и выяснилось, что поторопились мы зря: отца Марка почти тотчас же снова послали в загранкомандировку, на этот раз в Турцию, и мы снова остались одни в квартире. Сначала все шло хорошо, мы любили друг друга так же, как и до свадьбы, хотя с того момента, как мы расписались, Марк постепенно становился все более требовательным и придирчивым. Но сначала меня это мало волновало; мы открывали друг друга, и хотя часть того, что я узнавала, меня не радовала, все равно это было страшно увлекательно.

С Марком я первый раз в жизни почувствовала себя привлекательной женщиной — до встречи с ним мне лишь изредка удавалось забыть о своих комплексах, и я всегда считала, что мужчины ценят во мне скорее ум, чем внешность. Но Марку я понравилась сначала именно и только как женщина, он проявил ко мне чисто плотский интерес, и я всегда, до самого нашего расставания, неизменно его привлекала и возбуждала. Он вдохнул в меня уверенность в себе, по его взгляду даже в самые бурные моменты наших ссор я видела, что он меня хочет. С тех пор я веду себя как красивая женщина, так, как вела бы себя на моем месте моя мать, истинная красавица, и, как ни странно, окружающие верят в то, что я красива, хотя объективно это совсем не так.

Но мало того, что благодаря Марку я избавилась от комплексов, — он заставил меня измениться не только душевно, но и телесно, что, наверное, было труднее. Как только он почувствовал свою власть надо мной, то есть понял, что может делать мне замечания, не опасаясь, что я сбегу, то принялся меня изводить. Собственно говоря, замечания — это слабо сказано. Он действовал, исходя из принципа «цель оправдывает средства», и взаправду заставил меня исправить в своей внешности все, что можно было исправить. Он буквально издевался надо мной, заставляя каждое утро заниматься зарядкой — и я похудела на пять килограммов за два месяца и с тех пор уже двенадцать лет сохраняю свой вес. Какие слова он только не находил, чтобы я привыкла ходить с прямой спиной — и с тех пор у меня великолепная осанка, я не горблюсь даже тогда, когда мне совсем плохо. А как он, с его великолепной пластикой, передразнивал меня, имитируя некоторые мои неуклюжие движения, так что я, даже рассерженная, не могла удержаться от смеха — и научилась изящно ходить и двигаться, как фея — по крайней мере так называлась на языке пантомимики та походка, которую со мной отрабатывал Марк, — он в детстве занимался в самодеятельной студии.

Но дело не ограничивалось только этим — он безжалостно высмеивал мою, надо честно признать, не всегда безупречную манеру одеваться. Как он вышучивал мои новые вельветовые брючки — последний писк моды, — в которых мои ноги казались кривоватыми (что имело под собой реальное основание), чуть ли не кавалерийскими! С тяжелым сердцем я выбросила эти штаны и с тех пор все время следила за тем, как я хожу, как ставлю стопы при ходьбе, — и сейчас всем знакомым мужчинам мои ножки кажутся чуть ли не идеальными. А моя любимая шляпка-таблетка, которую он с самыми лучшими намерениями швырнул прямо в лужу! Согласна, что она была слегка претенциозна и явно меня старила, но мне до сих пор ее жалко. А как он издевался над моими неумелыми попытками заняться макияжем — и я в конце концов научилась краситься так, чтобы выглядеть лучше, а не хуже, чем я есть в действительности.

Когда я каждое утро смотрю на себя в зеркало и нравлюсь себе, когда я иду по улице и ловлю на себе то восхищенные, то откровенно похотливые взгляды мужчин, я прекрасно понимаю, что во многом это заслуга Марка. Казалось, ему нравилось это занятие — окончательная отделка уже не совсем гадкого утенка, завершающая его заключительное превращение в лебедя, и особенно ему нравилось любоваться достигнутым результатом.

Я могла смириться со всеми его шуточками и довольно-таки язвительными замечаниями только потому, что мы обладали великолепным чувством юмора, и оно нас спасало. Оно очень долго спасало наш брак — до тех пор, пока спасать стало нечего.

Сейчас, когда с момента нашей встречи прошло двенадцать лет и почти десять лет, как мы расстались, я понимаю, что мы оба в этом виноваты, но моя доля вины все-таки больше. Марк оказался очень требовательным мужем — нет, не в том аспекте, в котором об этом говорят фригидные дамы, — в этом плане мы удовлетворяли друг друга до самого последнего момента. Просто он требовал, чтобы жена была дома, когда он приходит с работы, чтобы на столе всегда был обед и чтобы жена понимала и принимала его маленькие прихоти. Я тогда считала его поведение эгоистическим, сейчас я понимаю, что нормальная жена сочла бы его чуть ли не идеальным мужем.

Но я не могла быть нормальной женой — я еще тогда до этого не дозрела. Сейчас, может быть, все было бы по-другому, но в то время я считала, что замужество не должно быть более деликатным названием рабства, а под рабством я понимала прикованность к дому. Нет, я и тогда не была ярой феминисткой, я просто считала свое право на реализацию своих стремлений более важным, чем мир в семье. Я всегда была энергичной, и мне не трудно было убрать в доме, приготовить обед и так далее. Но я совершенно не понимала, почему муж не может сам подогреть себе обед, если жена поступила на вечерний факультет. Не гуляю же я в конце концов, а учусь!

Конечно, Марк тоже был хорош — он-то не желал считаться с моими прихотями! Он считал, что жена — это то, что целиком принадлежит ему; пока мы жили с ним в гражданском браке, он старался не показывать свои собственнические инстинкты — тогда я могла еще уйти в любой момент, теперь же я была его вещью… Во всяком случае, именно эти слова я как-то бросила ему в лицо во время ссоры.

А ссорились мы гораздо чаще, чем мне это доставляло удовольствие. Когда у Марка было плохое настроение, он бывал просто невыносим. К сожалению, был один фактор, который неизменно приводил его в дурное расположение духа: он ненавидел рано вставать, а ему приходилось каждое утро приходить на работу в свое издательство к десяти утра, вообще-то к девяти, но на это его уже никак не могло хватить. Я сама сова, но Марк — сова в квадрате, если не в кубе. Каждое утро повторялось одно и то же: я вставала по звонку будильника, тормошила его, умывалась и пыталась его разбудить, делала зарядку — танцевала под очень громкую музыку — и одновременно стаскивала с него одеяло, наконец готовила завтрак и буквально тащила его, заспанного, едва продирающего глаза, на кухню.

Как-то раз мне не удалось его поднять: он пробормотал что-то вроде: «Мне сегодня к двум», зарылся поглубже под одеяло, прикрыл голову моей подушкой и уже ни на что не реагировал. Я в тот день торопилась, поэтому оставила его досыпать, а сама убежала. Вечером он устроил мне разнос: оказывается, у них в отделе была с утра проверка, и его ожидали крупные неприятности; виноватой во всем, естественно, оказалась я.

Кормить его завтраком было адской мукой: он беспрерывно ворчал: это невкусно, в этом слишком много холестерина, очевидно, я пытаюсь его отравить… Я все стоически терпела и молчала, но как-то раз, когда он заявил, что оладьи сгорели и несъедобны, я схватила сковородку и швырнула их ему прямо в лицо. Сейчас, наверное, я бы их просто выкинула и быстро поджарила яичницу, но в то время я еще не умела справляться со своими эмоциями. Кстати, это не самое худшее воспоминание моей жизни: Марк успел увернуться и схватить меня за руку, я отбивалась и чуть не умудрилась его укусить. Словом, мы просто подрались, а физический контакт неизбежно приводил нас к одному и тому же… Очень скоро мы забыли и о злосчастных оладьях, и обо всем на свете вообще. В этот день мы оба опоздали на работу, но ничуть об этом не жалели.

У меня было очень мало времени — с утра на работу, потом на психфак, приходила домой я поздно и бросалась делать домашние дела, а Марка это выводило из себя — он жаждал моего общества, чтобы обсудить со мной свои проблемы. Мои проблемы его волновали мало. Несколько раз он предлагал мне уйти с работы и только учиться, но разве могла я согласиться быть содержанкой, пусть даже собственного мужа? (Сейчас я понимаю, какой я была дурой.)

К тому же он начал меня ревновать. Так как они с Юрой сразу не понравились друг другу, то я перестала брать его с собой, отправляясь в гости к брату, а видеться с ним я привыкла часто и менять свои привычки ради Марка не собиралась. Естественно, что у Юры, который тогда еще не был женат, я всегда встречала его друзей — вернее, наших общих с ним друзей. Несколько раз Марк заходил за мной к брату и видел, что я провожу время в веселой компании; ему это очень не нравилось. Особенно ему не понравился один из Юриных друзей, Виталик, который смотрел на меня слишком нежными глазами. Не могу отрицать, что Виталик был в меня влюблен: после встречи с Марком и замужества я расцвела, и меня заметили многие, кто до того не замечал, в том числе и Виталик, который знал меня с детства. Не то чтобы я его поощряла, но редкая женщина может отказаться от лишних поклонников, а Марк совершенно не понимал разницу между легким флиртом и серьезным увлечением. Как-то раз он устроил мне скандал по этому поводу и запретил бывать у брата, но разве тогда я, со своим стремлением к независимости, могла смириться с какими-либо запретами?

Сейчас, вспоминая всю эту историю, я ругаю себя — какие же я делала глупости! Неужели я не могла пореже встречаться с братом и изредка брать к нему Марка, только чтобы его душа успокоилась? Теперь-то я, рассматривая ту ситуацию с высоты своего жизненного опыта, прекрасно вижу, как мне надо было поступить, чтобы и овцы были целы, и волки сыты. Увы, в то время я, несчастный ягненочек, не уберегла свою шкурку…

Как-то я должна была быть на лекции, но на меня напала дикая лень. Идти домой тоже не хотелось, и я направилась прямиком к Юре, который жил тогда на Полянке, не так далеко от старых зданий университета — всего лишь несколько остановок на троллейбусе. Попала я к нему как раз вовремя: мои тетя и дядя отправились в театр, а Юрины приятели, воспользовавшись случаем, устроили импровизированную вечеринку. Меня тут же сослали на кухню, как единственную женщину, а Виталик вызвался быть моим добровольным помощником. На кухне нас и застал Марк в весьма двусмысленной ситуации: в руках я держала большое блюдо с пирогом, только что вытащенным из духовки, а Виталик пытался меня поцеловать, пользуясь тем, что руки у меня были заняты.

Марк осторожно взял у меня блюдо, поставил его на стол и влепил мне пощечину, так что я даже пошатнулась. Виталик попытался было за меня заступиться, но в эту минуту прибежал Юра, оценил ситуацию и начал всех успокаивать. Но не тут-то было — Марк заставил меня одеться и тут же уйти. По дороге домой мы молчали, зато потом проговорили весь вечер и всю ночь. Щека у меня пылала, и первый раз за все время нашего знакомства я просто ненавидела Марка. Он обвинял меня в измене, я все отрицала, а потом мне это надоело, и я согласилась: да, я была любовницей Виталика. Под утро он ушел курить на кухню и сидел там, мрачно глядя в окно, а я прикорнула в комнате родителей. Я очень устала и незаметно для себя заснула, а когда проснулась, Марка уже не было. Я собрала свои вещички и вернулась к маме.

На следующий день Марк ко мне приходил, но я за это время уже решила, что лучше всего нам расстаться сейчас, пока мы еще друг друга окончательно не возненавидели. Он хотел помириться, но я сказала ему единственное, что могло его оттолкнуть: да, этот Виталик — мой любовник, и я собираюсь продолжать с ним отношения. Марк ушел, не оглядываясь, а через три месяца мы легко и просто развелись через загс. За неделю до того дня, на который был назначен развод, я, вернувшись из университета, застала у нас дома Сергея — они с мамой пили чай. Сергей явно мне симпатизировал и надеялся, что нас еще удастся примирить: я еще тогда подумала, насколько у старшего брата характер лучше, чем у Марка. Так что в новую квартиру, которую нам дали от маминой работы для молодой семьи, я въезжала уже одна, хотя ордер был на нас двоих. Это та самая квартира, где я сейчас живу.

С Марком после того памятного выяснения отношений мы виделись только один раз: в здании загса. Это был неприятный момент для нас обоих, но мы его пережили.

Мой развод никого особенно не расстроил, кроме, конечно, меня самой: мама восприняла его так же спокойно, как и мое замужество, Юра откровенно радовался, Катя считала, что так лучше. Виталика после того рокового вечера я просто не могла видеть; он и не предполагал, какую роль он сыграл в моей судьбе. Сейчас он уже несколько лет как в Новой Зеландии.

Вскоре после нашего развода Марк уехал за границу, в свою драгоценную Испанию. Пришел Горбачев, и кое-что у нас стало меняться: так, развод уже не ставил на человека клеймо «невыездного» на всю жизнь. Я изредка слыхала о нем от наших общих знакомых, в частности от того же Вити Смолова. Марк так и не женился; после Испании он долго жил в Латинской Америке, а в последнее время работал в фирме, организующей туры в Испанию, — это мне уже сказал Сережа, когда мы с ним встретились в театре. И вот теперь не прошло и десяти лет, как я слышу его голос в телефонной трубке:

— Привет, Агнесса. — Потом, после небольшой паузы: — Аньес (он любил в хорошие моменты называть меня так, на французский манер), как дела?

Я долго молчала — не могла собраться с мыслями. В трубке послышалось вопросительное:

— Алло?

— Я тут.

— Я уже думал, что нас разъединили.

— Ты откуда?

— В данный момент — из Москвы.

— Это очень странно, но я как раз о тебе думала. Наверное, телепатия все же существует.

— Приятно слышать, что ты обо мне думаешь. Это мне льстит. Я-то боялся, что ты просто положишь трубку, как ты это делала десять лет назад.

— Не задирай нос. Я вспоминала о тебе, потому что попала в непростое положение, и мне нужна помощь твоего брата Сергея. Я как раз собиралась ему звонить.

— Ну вот, теперь ты все испортила — я-то было решил, что ты иногда вспоминаешь обо мне просто так, чисто ностальгически… А что случилось, Аньес, действительно что-нибудь серьезное?

— Да, серьезнее некуда. Мне угрожают, меня хотят убить. Поверь, это вовсе не фантазии слабонервной девицы.

— Правда? Слушай, может, мне приехать?

— Я рада буду с тобой встретиться, особенно если ты приедешь с братом.

— Тогда я сейчас вытащу его из постели, и мы будем у тебя через час.

Неужели я его сейчас увижу? Я почувствовала, как у меня запылали щеки. Нет, я сейчас к этому не готова! Я посмотрела на часы — было полдвенадцатого.

— Марк, я думаю, что сегодня ночью меня уже не убьют, и мы вполне сможем встретиться завтра с утра. Дай брату отдохнуть.

— Вообще-то говоря, я как раз завтра с утра должен везти группу испанцев по Золотому кольцу. Мы возвращаемся только во вторник. Но я сейчас постараюсь найти себе замену.

Я уже успела справиться с собой, сердце перестало колотиться как сумасшедшее, и мой голос прозвучал вполне твердо:

— Наше дело может вполне подождать до вторника. Может быть, это только мои фантазии.

— На тебя это не похоже. Ты уверена, что мне не надо сейчас приезжать?

— Да.

— Тогда завтра с тобой свяжется Сергей, я поговорю с ним перед отъездом.

— Это было бы прекрасно.

— Я сам позвоню тебе во вторник, когда приеду. Можешь рассчитывать на меня, Аньес. Я это серьезно. — В его голосе звучали какие-то интимные нотки.

— Спасибо. Я это тоже серьезно.

Положив трубку, я на некоторое время забыла о всех реальных и мнимых опасностях — я думала только о своем бывшем муже, который проявил такое искреннее желание мне помочь. С чего бы это?

БЕЛАЯ ИНОМАРКА

Во вторник я посетила наш офис. За те несколько дней, что меня не было в «Компике», тут произошли заметные изменения. За столом в приемной на месте Милы восседала теперь Света; она заметно нервничала, краснела и бледнела. Лена, секретарь Жени, после болезни так и не вышла на работу: по ее словам, она решила посвятить себя семье. Как мне сказал Женя, которого я встретила на лестнице, Свету повысили в должности, несмотря на все ее отговорки: она пока еще очень боялась персоналки на своем рабочем столе, но компаньоны уверяли ее, что она справится. Люди, рассматривающие компьютер как продолжение себя, совершенно не могут поверить в то, что далеко не все способны после краткого обучения найти общий язык с умной машиной. Во всяком случае, Света ни в коем случае не будет заниматься интригами и крутить романы — уж в этом все были убеждены.

Что же касается Милы, то ее временно перевели на другой участок работы — она теперь сидела в закутке, который выделили для нее в комнате программистов. Конечно, ее нельзя было уволить за грехи генерального директора — это было бы несправедливо, и Юра с Женей никогда бы на это не решились, особенно Юра, но поверить в ее полную невиновность в ситуации с анонимным звонком было трудно даже им.

Я же считала, что мой брат и Женя слишком мягкосердечны. Я с жаром доказывала им, что девушка, приехавшая из провинции завоевывать Москву, должна соблюдать правила игры, а если она их нарушила, то пусть пеняет на себя. Конечно, жестоко выбрасывать ее на улицу, но в данном случае нужно думать не о чувствах, а о фирме — пока она была в более чем хороших отношениях с директором, процветание «Компика» было в ее интересах, но теперь ей может взбрести в голову ему мстить. Честно говоря, я достаточно хорошо понимала Милу, чтобы утверждать, что теперь она будет вредить Юрию, как только сможет.

Но мужчины — большие идеалисты, и я ничего от них не добилась. Наоборот, я даже немного перестаралась, и после моего горячего монолога они стали защищать Милу, эту святую невинность, которая с трудом пытается выжить в каменных джунглях Москвы… Ну почему у специалиста по человеческим отношениям всегда только совещательный голос?

В тот день Юра с Женей решали еще один кадровый вопрос. Речь шла об одном из программистов, Толе. Он давно работал с Юрой, и хоть звезд с неба не хватал, на него всегда можно было положиться — рабочая лошадка, которая тянет свой гуж. Конечно, у него были свои сложности — не так просто работать среди небольшой группы людей, каждый из которых если не гений, то признанный талант, сознавая, что ты сам — человек весьма средних дарований. Но в последнее время с Толей что-то произошло. Он практически перестал работать, занимаясь в конторе чем угодно, но только не своим прямым делом. В офис он приходил с самого утра и начинал бесконечные разговоры, отвлекая от дела тех, кто приходил сюда действительно работать. В последнее время он увлекся медитацией и всем рассказывал о том, как он медитирует. Он решил, что не надо сидеть часами за компьютером, составляя программу, достаточно помедитировать на эту тему, и на тебя снизойдет решение, тебе просто приснится что-то новое и совершенно гениальное. Кроме того, он увлекся поисками третьего глаза; он был уверен, что, открыв в себе третий глаз, он прозреет во всех отношениях — научится читать пальцами и познает мудрость вселенной. Он всех уже затрахал этим своим третьим глазом. Коллектив тихо бурчал. Недавно он умудрился вывести из себя даже многотерпеливую Свету. Женя в мягкой форме пытался сделать ему замечание и достиг лишь того, что Толя на него дико обиделся.

Надо было что-то делать, но что? Как можно избавиться от сотрудника, который не желает работать и не дает другим? Я резонно считала, что ему надо сделать последнее предупреждение, дать небольшой срок для возвращения к нормальной деятельности — не больше месяца, а если это не поможет, уволить. Но начальство думало иначе. Как же можно выгонять на улицу человека, у которого жена и дети? Вместо этого партнеры попросили меня провести с ним душеспасительную беседу — ты, мол, психолог, тебе и карты в руки.

— Толя — это не твоя Аллочка, Юра, с ним просто невозможно говорить разумно. Если он свихнулся, его надо лечить. Если же он не может работать из-за каких-то своих психологических проблем, пусть он либо решает их и работает, либо уходит.

— Ты что, думаешь, он сошел с ума?

— Вряд ли. Скорее всего это его комплексы.

— Точно, комплексы, — пробасил Женя. — Помните, это именно он принес в офис эротический тетрис. Наверное, он сексуально озабочен, нелады с женой…

Тут я возмутилась. Действительно, именно Толя тогда принес этот самый порно… то есть эротический тетрис, но дулись в него все. Вовсе не из-за Толи фирма целых два дня не работала. Насколько я знаю, эту игру Юра даже притащил домой, и даже его Аллочка не воротила от нее нос. Правда, Юра постарался поставить на особый тетрис пароль от детей, но дети компьютерщиков очень быстро обучаются взламывать всяческие замки, и его мальчишки наверняка скоро до него доберутся. Что же касается Жени, то он тоже поставил эту игрушку на свой домашний компьютер, Костик еще до нее, слава Богу, не дорос, и мы с Катей с удовольствием в нее поиграли.

— Не те комплексы, дорогой. Вы все тут сексуально озабочены, раз не могли оторваться от этого эротического тетриса. Я говорю о комплексе неполноценности. Он всю жизнь пахал как лошадь, а тот же Миша изредка приходит на работу на два часа, а то и просто перегоняет свое новое творение в офис по модему — и все уже в восторге: абсолютно уникальная программа! Да и взять вас с Женей. Чем вы лучше его? Закончили институт позже, а уже разъезжаете на иномарках, и жены ходят в мехах…

— Ты же знаешь, Пышка, что «вольно» мы купили по дешевке, а машина нам жизненно необходима…

— Я-то все знаю, ты передо мной не оправдывайся, а Толя на все смотрит со своей точки зрения. Ты ему платишь немало, почти столько же, сколько берешь себе, но ты в его глазах капиталист, который наживается на его труде, в общем, кровопийца-эксплуататор. С другой стороны, тот же Миша получает больше всех вас — слава Богу, вы понимаете, что за гениальные идеи надо платить. Что остается Толе? У него нет капитала, и…

— У него нет не капитала, а качеств, необходимых для бизнесмена, — пробасил Женя.

— Совершенно верно. Но он думает, что мог бы руководить фирмой не хуже вас, только у него нет для этого денег. С другой стороны, чем он хуже Миши, которому, как он считает, все дается само собой, что совершенно несправедливо? Мишу осеняют гениальные идеи, вот и Толя ждет, когда его озарит.

— Подумать только, он всегда был таким надежным парнем, на него всегда можно было положиться.

— Это было тогда, когда мы все работали от и до и за одинаковую зарплату. А теперь капитализм, ребята.

— Все равно, мы не можем выбросить его на улицу. — Брат уже забыл, что я только накануне спасла его семейное благополучие, и явно на меня сердился. — Мы в конце концов за него отвечаем.

— Да, а еще вы отвечаете за фирму и за тех, кто действительно работает, а не занимается пустыми разговорами или, еще того хуже, интригами, как наша милейшая Милочка.

— Ты рассуждаешь, как акула капитализма.

— Это вы с Женей акулы капитализма, только смотрите, чтобы вас не съели маленькие рыбешки-прилипалы, это будет очень смешно… Не стоит злиться, лучше подумайте. А я пошла. Пока.

И я развернулась на каблуках и вышла, хлопнув дверью. Не громко, а так, слегка акцентировала свой уход со сцены. Пусть сами разбираются.

Но из-за этих разборок я не смогла рассказать брату о последнем покушении на мою жизнь и о разговоре с Сергеем Крутиковым. Хотя о том, что Сергей и его агентство «Ксант» занялись моим делом, я его предупредила по телефону, но без всяких подробностей. Что ж, придется действовать самой.

Я вышла из особняка и поплотнее запахнула на себе пальто — моросил дождик, нормальный осенний дождик. Я терпеть не могу ходить под зонтом, так что не стала его доставать, решив, что моя шляпка с широкими полями — достаточная защита. К тому же зонтик мог мне помешать: я была настороже и готова мгновенно отреагировать на любого подозрительного человека, показавшегося в моем поле зрения.

Честно говоря, в воскресенье я обещала Сергею, что не буду никуда ходить одна, без сопровождения. Он даже предложил мне прислать охранника (собственно говоря, его агентство начиналось как детективное, на самом деле они занимались почти исключительно охраной, причем работали только для крупных фирм). Я отказалась, сказав, что охрану мне может дать и брат, а вообще-то я езжу с телохранителем Аргамаковых. И так он оказывал мне большую любезность, взявшись за мое дело — естественно, о деньгах речь не шла, — я не собиралась навешивать на него еще лишние расходы. Конечно, он брат моего мужа, но мужа бывшего.

Сергей действительно отнесся ко мне по-семейному. Его звонок разбудил меня в воскресенье в девять, и в десять он был уже у меня дома, отложив все свои дела. Мне было неудобно — в конце концов, родственниками мы были каких-то неполных два года. Сергей всегда был предупредителен по отношению ко мне, впрочем, он вообще был обязательным человеком.

В отличие от Марка Сережа всегда был очень серьезен, и фирма у него тоже была очень серьезная — ее организовали еще во времена Советского Союза несколько бывших офицеров МВД. Сергей сначала внимательно меня выслушал, потом открыл дипломат, вынул оттуда диктофон и стал задавать мне вопросы; отвечая на них, я изложила всю историю заново, стараясь говорить кратко и четко. Сергей с самого начала отмел версию о том, что я все нафантазировала, очевидно, он до сих пор был обо мне, вернее, о моих умственных способностях, хорошего мнения. Его интересовало все: и как выглядела старая цыганка, и от кого мог получить обо мне информацию экстрасенс Владимир Петрович, и даже в какую сторону был изогнут сломанный нос того из нападавших, кого я смогла рассмотреть. Сергей знал про мою фотографическую память — впрочем, все мало-мальски меня знавшие были знакомы с этим фактом — и заставил меня использовать ее на все сто. Я, например, сама не представляла, что запомнила того типа в кожаной куртке гораздо лучше, чем мне казалось, хотя видела его только мгновение. Сейчас, закрыв глаза, я обнаружила, что, сосредоточившись, могу мысленно вызвать его образ. Я снова как наяву увидела это удлиненное лицо с отклоненным вправо носом неправильной формы, причем на этот раз разглядела его лучше: у наружного края левой брови у него было какое-то темное образование — то ли прыщ, то ли бородавка, то ли родинка.

Сергей долго расспрашивал меня про «Компик» и его сотрудников; я чувствовала себя неудобно, потому что не считала себя вправе выдавать информацию о фирме брата без его ведома. В конце концов мы договорились, что я поговорю с Юрой, и Сергей сам с ним свяжется. Зато о Миле я говорила совершенно свободно — ведь это не было связано ни с какими коммерческими секретами, а всего лишь с личной жизнью моего брата, а что может быть для него более ценным, чем жизнь обожаемой сестрички?

Да, Сергей отнесся ко всей ситуации весьма серьезно. Но я не хотела бы, чтобы люди из «Ксанта» знали, с кем я сегодня встречаюсь.

Я шла, оглядываясь через плечо чуть ли не каждую секунду. Еще немного такой жизни — и я стану настоящей невротичкой! Но улицы были пустынны, изредка мне встречалась старушка, возвращавшаяся из магазина с полной сумкой, да ярко одетые дети с ранцами спешили домой из школы. Ноги сами меня несли на улицу моего детства, мне показалось даже, что не нужно было заставлять Катю искать рыжего Генку, я бы сама нашла его дом по наитию.

Но, как оказалось, Генка все-таки переехал — от того типично замоскворецкого двухэтажного домика, где он когда-то жил, остался лишь фасад, а его семью переселили в близко стоящее здание сталинской постройки. Это я узнала уже от него самого. Накануне мы договорились встретиться с ним в том самом дворике, где жил когда-то Островский. Я обычно не опаздываю на деловые свидания — а это свидание было чисто деловым, — и было без пяти три, когда я подошла к месту встречи, но Генка уже меня ждал.

Он явно не ожидал встретить такую хорошо одетую и холеную даму, какой я ему показалась, и заметно оробел. На людей, которые меня знали когда-то, я произвожу именно такое впечатление — они меня часто просто не узнают. Я к этому привыкла — я здорово изменилась с юности, и, кажется, в лучшую сторону.

Генка же изменился мало, разве что волосы его уже не пылали огнем, а заметно потускнели. Генка — из тех людей, которые всегда хотят не быть, а казаться; в детские годы ему льстило мое внимание, ему нравилось, что на него обращает внимание девочка, хотя я относилась к нему в те давние времена только как к товарищу по проказам — я тогда презирала девичьи жеманные игры и предпочитала общаться с мальчишками. У меня на левой ладони до сих пор сохранился шрам: это во время игры в войну я бежала из плена и, выпрыгивая из разбитого окна полуразрушенного дома, сильно порезалась осколками стекла; Гена, который был со мной в одной команде, сиганул из окна вслед за мной, но ему повезло больше: он только поцарапался.

Теперь он как будто забыл о существовании разбитых окон и использует в качестве входа и выхода только двери, как и положено, правда, нередко вышибая их ногой. Он был одет так, чтобы любой мог увидеть, какой он крутой: черный плащ, как у мафиози из какого-нибудь Чикаго, длиной чуть ли не до сапог, скрывал всю остальную одежду, темная кожаная кепка была надвинута на самый нос, так что глаз было почти не видно, и лишь за ушами из-под кепки выбивались пряди давно немытых волос. На запястье у него были часы, как мне показалось, аж с двумя компьютерами, в руке он крутил какой-то брелок с ключами якобы от машины — все это я заметила сразу, но он постарался привлечь мое внимание, когда, якобы разминая закоченевшие мышцы, продемонстрировал несколько движений из арсенала у-шу.

— Ты молодец, Агнесса, вовремя, — сказал он в качестве приветствия, — а то погода такая, что можно запросто окоченеть.

Мне лично казалось, что на улице достаточно тепло, но нужен же был ему какой-нибудь предлог для демонстрации своей мощи! Пусть хорохорится, это мне на пользу, так мне легче будет добиться от него того, чего я хочу. Такой бросающийся в глаза прикид мог означать только одно: он старательно работал под крутого, на самом деле это был все тот же чуть повзрослевший Генка-рыжий, не очень далекий и неуклюжий, но зато безобидный. Что ж, если он действительно связан с мафией, то лишь в качестве самой последней шестерки. Мне от него надо было одно: выйти на главного. Я достаточно разбираюсь в криминальной психологии и слишком ценю себя, чтобы связываться со всякой мелкотой. Мне мог помочь только сам дон, или как еще там эта должность называется у наших отечественных мафиози?

Генка сам дал мне повод направить разговор по нужному руслу. Я стала восхищаться точностью его движений и спросила, какому виду восточных единоборств он отдает предпочтение. Он тут же начал похваляться своими достижениями, в частности, стал красочно описывать позавчерашнюю схватку с превосходящими силами противника, когда на него одного напали сразу трое.

— Ты не представляешь себе, Агнесса, как трудно себя контролировать, чтобы невзначай кого-нибудь не убить. Вот позавчера я не сдержал себя и боюсь, что у одного из этих парней треснула черепушка.

Я улыбнулась про себя: первое, чему учат мастера любого вида восточной борьбы, это как раз искусству самоконтроля. У каких доморощенных тренеров занимался наш Генка?

— А кто же на тебя напал? — не преминула я воспользоваться моментом; глаза мои выражали участие и восхищение его доблестью.

— Ну как тебе сказать… В общем, была небольшая разборка. Они никак не хотели понять, что им тут делать нечего, пришлось это наглядно показать.

Это было уже тепло. Прилагая незначительные усилия, я скоро выведала у него, что он действительно принадлежит к компании крутых парней, которые защищают местных частников и не пускают в свой район чужих, иными словами, он был рэкетиром, в чем я не сомневалась с самого начала. Впрочем, про нашу замоскворецкую мафию я слышала в основном хорошие отзывы — за свою мзду ее боевики, если их можно так назвать, действительно защищали местных предпринимателей, и притом гораздо лучше, чем более дорогие наемные охранники, к тому же они нередко помогали хозяевам — то разгрузить машину, то договориться о найме грузовика, то еще что-нибудь в таком роде… И еще, насколько я знала, они не любили насилия — если кто-нибудь не желал платить, они просто переставали его прикрывать, а разоряли незадачливого бизнесмена уже менее совестливые бандиты из других группировок. Словом, я сделала для себя вывод, что местный дон — это кто-то вроде дона Вито Корлеоне или вполне реального покойного Отари Квантришвили, глава разветвленной семьи и отец своих подданных, и только поэтому решилась на него выйти.

Но когда я дошла до дела, то столкнулась с непредвиденными трудностями: Генка заявил, что в состоянии помочь мне сам, и упорно не желал знакомить ни с кем из старших. У меня закралось даже подозрение, что он никого и не знает. Я настаивала на своем: у меня дело к самому главному, и говорить я буду только с ним, вероятнее всего, это ему будет интересно, так как речь пойдет о конкурентах, действующих на его территории. Это был чистый блеф с моей стороны, но не настолько же я глупа, чтобы рассказывать Генке о своих преследователях! В конце концов мне удалось его уговорить — я сыграла на его самолюбии, сделав вид, что я сомневаюсь в его принадлежности к почетному клану мафиози. Этого он выдержать не смог и пообещал сделать все, что в его силах, и в ближайшее время позвонить.

Я дала ему свою визитную карточку, отпечатанную на лазерном принтере, и заговорщическим голосом сообщила код: три звонка, потом отбой, и номер набирается снова — и тогда уже я беру трубку. Он понимающе мне подмигнул. Боже мой, этим кодом мы пользовались еще в детстве, к тому же Сергей в ближайшее время обещал прислать мне телефон с определителем номера, но благодаря коду Генка почувствовал себя посвященным в тайну, моим доверенным лицом. Что ж, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы сделало то, что от него требуется.

Весь разговор занял минут пятнадцать; я снова вышла на Ордынку и направилась не к станции метро, а от нее. Распогодилось, дождик перестал, появились клочки ясного неба, и даже выглянуло солнышко. Было еще рано, и мне не хотелось возвращаться домой. Я решила пройтись по старому знакомому маршруту и зайти в церковь в Вешняках, куда я нередко заходила в мою бытность лаборанткой в особняке на Ордынке.

Купеческое Замоскворечье всегда славилось великим множеством церквей. Многие из них сохранились и при коммунистах, одни из них использовались как склады, другие как клубы… Перед замечательной церквушкой, выходящей фасадом на Пятницкую, той самой, в которой молился Островский, построили общественный туалет. И лишь одна церковь действовала — та самая церковь в Вешняках.

Сейчас открыли церковь на Большой Ордынке, восстанавливают и передают епархии много других церковных зданий… Но меня туда не тянет. В этих храмах царит такое же лицемерие, как повсюду, где власть перешла к официальному православию. Церкви заполняют люди, которые истово крестятся, на них на всех крестики. Но где они были тогда, когда для посещения храма Божьего требовалось некоторое мужество и за участие в Крестном ходе могли вызвать в партком? Да и священники под стать пастве — алчные, как попы в русских народных сказках, они больше заботятся о церковном имуществе и расширении своих земельных владений, нежели о душах своих прихожан. Это те, которые травили отца Александра Меня при жизни и теперь не прочь лягнуть его и после смерти.

Но изредка встречаются и достойные пастыри, с честью несущие свой крест. Один из таких священников служит в той церкви, к которой я направлялась: по слухам, раньше он был психотерапевтом и работал с самоубийцами, а теперь занимается тем же самым — спасением душ своих прихожан — уже в рясе священника. Поистине неисповедимы пути Господни, недаром ведь говорят, что «психотерапевт — это исповедник атеистического века».

Не могу сказать, что я атеистка: но если Бог есть, то, я убеждена, для него важнее наши мысли и поступки, а не демонстративное ритуальное поклонение в специально отведенных местах. Тем не менее раньше я нередко заходила в церкви. Для меня храм — это место, где можно сосредоточиться и подумать.

Быстрым шагом я, непрестанно оглядываясь, шла по тому же Большому Маратовскому переулку, где я впервые заметила преследователей. На этот раз за мной никто не шел. Я пересекла Пятницкую и по Вишняковскому проезду быстро дошла до такой знакомой мне церкви — я здесь не бывала лет семь.

Храм был открыт. Как всегда, на паперти стояли нищенки, я им подала. Внутри было пустынно: я купила свечку и поставила ее своей любимой святой — Марии Магдалине. Среди аскетичных, незнакомых с мирскими страстями христианских мучеников и апостолов мне как-то ближе всех грешница.

Вдыхая приторный запах ладана, я мысленно перенеслась на несколько лет назад. Закончив работу, я нередко заходила в соседний отдел, где работала моя подруга Марина, и мы с ней шли сюда. Марина действительно верила в Бога, а я составляла ей компанию.

Марина была незаурядной личностью. Простая лаборантка, она нередко делала переводы за научных сотрудников… Она была настоящей красавицей — в ней много польской крови, и она всегда гордо несла свою изящную головку с аккуратной прической из пышных белокурых волос, и притом некрашеных.

Перед входом в церковь мы обычно занимались своим гардеробом, чтобы не выделяться среди прихожанок и не привлекать к себе неприязненные взгляды богобоязненных старушек. Брюки мы завертывали до колен, чтобы их не видно было из-под пальто (до сих пор не понимаю, почему Бог не может простить дамам ношение штанов, насколько я знаю, во времена Иисуса в штаны не одевались ни мужчины, ни женщины), на голову накидывали шарфик, придирчиво оглядывали друг друга — и заходили в храм. Ставили свечки и долго слушали песнопения, там был прекрасный хор.

Я нередко отвлекалась от службы и любовалась Мариной. Я уже говорила, что мне нравятся красивые лица; я любила наблюдать за ней — ее лицо, повернутое ко мне в профиль, было классически прекрасно, весь ее облик с обращенным вверх взглядом, черной ажурной косынкой, наброшенной на светлые волосы, заставлял вспоминать Марию Магдалину с картины Жоржа Латура.

Как-то раз я искоса следила за Мариной; на ее лице читалась работа мысли, губы слегка шевелились. Интересно, размышляла я про себя, в каких горних высях бродят ее мысли, о чем она так сосредоточенно молится? И тут она повернулась ко мне и громким шепотом произнесла:

— Агнесса, я все это время пытаюсь вспомнить, — куда я дела дохлую крысу, которую мы должны были выбросить по дороге. Кажется, я оставила ее на лестнице!

Под косые взгляды и угрожающее бормотание молящихся мы выбрались на улицу, не дожидаясь, пока нас изгонят из храма, и долго хохотали на морозе.

Крысу мы действительно нашли на следующий день на лестнице, на той самой мраморной лестнице: лаборантки обязаны были после острых опытов выбрасывать трупы экспериментальных животных — относить их в специальный морозильник, но проще было дойти до первой попавшейся урны на улице. Очевидно, уборщицы в институте так же халатно относились к своим обязанностям, как мы — к своим.

Да, Марина была по-настоящему верующей, она однажды чуть не вышла замуж за выпускника семинарии, но побоялась испортить жизнь своему избраннику — ведь православные священники женятся только один раз. Наши с ней пути постепенно разошлись, а жаль.

Я улыбнулась и отогнала от себя эти воспоминания. Я пришла сюда, чтобы как следует подумать. Вроде бы о спасении своей жизни я уже позаботилась. Сергей действует, а я, со своей стороны, делаю все, что могу, и не сегодня-завтра я уже буду знать, кто эти крутые ребята, пытавшиеся меня убить. О том, что дальше делать с Виолеттой, я буду думать позже, когда ее выпишут из больницы (несмотря на возражения Аргамакова, врачи настояли на своем и задержали ее в клинике на несколько дней). С субботнего вечера мои мысли занимало совсем другое. Что бы я ни делала, с кем бы ни говорила, что бы ни планировала — все время где-то рядом присутствовал образ Марка.

Сегодня вечером я снова услышу его голос… Почему я так испугалась, когда он предложил приехать? Откуда во мне этот страх? Почему бы мне не разговаривать с Марком, как со старым другом, который несколько лет отсутствовал, — это было бы лучше всего. Но, боюсь, мне это не удастся. Я никогда не смогу относиться к Марку ровно и спокойно — слишком сильные чувства он во мне вызывает даже сейчас.

Скоро, очень скоро мы с ним встретимся… Интересно, чего я так нервничаю? Может быть, он стал старым, толстым и лысым, вот будет смешно!

Спокойнее, Агнесса, расслабься, уговаривала я себя. Будь что будет, а Бог, если он есть, не даст тебя в обиду…

Я вышла из церкви в каком-то умиротворенном состоянии. Снова заморосил дождик. Во дворе я остановилась в нерешительности: до какой станции метро мне идти? Ближе всего — «Павелецкая», но она мне вроде бы ни к чему… Чуть подальше — «Новокузнецкая» и «Третьяковская». Но я выбрала на этот раз «Полянку» и снова пошла по старой проторенной дороге. Пятницкая, Ордынка, тихие замоскворецкие переулки… Наверное, все-таки атмосфера храма на меня подействовала излишне расслабляюще, и я потеряла бдительность. Впрочем, в такую погоду даже собаки не выводят гулять своих хозяев — народу на улицах было совсем мало, и я бы сразу заметила, если бы за мной кто-нибудь шел. Было еще рано, но хмурое небо так низко нависло над Москвой, что начало смеркаться. Вздрогнув, я прибавила шаг. И вот тут-то все и произошло.

Я уже пересекла Ордынку, когда что-то заставило меня оглянуться. По пустой мостовой мчалась на огромной скорости большая белая машина; почти поравнявшись со мной, она вдруг резко повернула направо, как бы вспрыгнула на тротуар и понеслась прямо на меня.

Эта картина много раз потом прокручивалась у меня в голове. В такие моменты время как будто останавливается, ты все видишь, как на замедленном киноповторе, и успеваешь передумать многое, только твои движения такие же замедленные, как в кино, и руки и ноги не успевают за мыслями. Во всяком случае, так было со мной. Я отчетливо помню — первое, что пришло мне в голову, было: «Какая нелепая смерть!» Потом я подумала, что Марка я так и не увижу… И уже в прыжке, в полете я решила, что лучше умереть после свидания с Богом…

Можно сказать, что меня спасло чудо, но на самом деле — моя отличная реакция и выставленные на тротуар из подворотни мусорные баки. Как только я осознала — нет, не осознала, я не успела ничего осознать, — как только я увидела, что машина едет на меня, совершенно инстинктивно взвилась в воздух. Я умудрилась с места сделать огромный прыжок вперед и в сторону и приземлилась за мусорными баками: тут же белая иномарка промчалась рядом, опрокинув на меня один из них.

Какое-то мгновение я лежала как оглушенная. Происшедшее меня ошеломило — первый раз в жизни я действительно была на волосок от смерти, а это ощущение, которое трудно передать словами — его надо пережить. Но надо было действовать, убийцы могли вернуться. Я кое-как поднялась, прихрамывая, добралась до ближайшего подъезда и прислонилась к двери. Теперь я могла не опасаться, что меня раздавят, — при малейшей угрозе я бы проскользнула внутрь.

В переулке по-прежнему никого не было. Я начала подсчитывать свои потери. Оказалось, что я отделалась сравнительно легко. Даже каблуки были целы, хотя на правом сапоге каблучок шатался. Колготки были разорваны вдрызг, но это — невелика утрата. Я упала на правый бок, и правая коленка оказалась разбитой, саднила, но крови было немного. С пальто дело обстояло хуже — мало того что я свалилась в лужу, так на меня еще сверху падал мусор из бака, и мое пальто, черное роскошное длинное пальто итальянского дизайна, которое выглядело гораздо дороже, чем стоило, было все перепачкано, но, как выяснилось, хотя бы не порвано. Сумочка — элегантная сумочка, сшитая гонконгскими умельцами из кусочков кожи, — разорвалась в нескольких местах, у нее оторвалась ручка, но это было поправимо. А вот шляпка каким-то чудом удержалась на голове и практически не пострадала.

В таком виде ехать на общественном транспорте, конечно, было нельзя. Но как мне добраться домой? В любом случае надо выбираться из этого глухого переулка туда, где люди и машины. Машины… Брр! До Полянки было ближе, чем до Ордынки, и, стараясь не хромать, я поплелась туда.

Но не успела я сделать и нескольких шагов, как увидела идущего мне навстречу мужчину в плаще; в руке у него был полиэтиленовый пакет. Я остановилась, решая, спрятаться мне в подворотне или нет, как вдруг поняла, что в этой фигуре есть что-то знакомое. Прохожий подошел поближе и вдруг воскликнул:

— Агнесса, Боже мой, что с тобой? — Это был Петя.

Интересно, что он здесь делает? Но мне некогда было раздумывать — Петя был уже совсем рядом, каштановые его кудри намокли, по лицу катились, как слезы, капли дождя, и это придавало ему такое выражение, как будто он мне сочувствует. Он схватил меня за плечи и слегка потряс:

— Что с тобой?

Я попыталась высвободиться и сказала, что только что чуть не попала под машину.

— Давай я отвезу тебя в больницу.

— Нет, не надо, это только царапины.

— Ты не знаешь, может быть, у тебя внутренние повреждения, ты сейчас в шоке и ничего не чувствуешь. Поехали в больницу! И потом, надо сообщить в милицию.

— Нет!

Мне с трудом удалось его убедить, что моя одежда пострадала гораздо больше, чем тело, и что единственное, в чем я нуждаюсь, — это в том, чтобы побыстрее добраться до дома. Что же касается машины, что на меня чуть не наехала, то я о ней не имею никакого представления, так что милицию беспокоить незачем. Мы вышли на Полянку, которая оказалась совсем рядом, и Петя довольно скоро остановил новый «Москвич». Водитель смотрел на меня с ужасом, это был симпатичный на вид пожилой дядька. Пока Петя осторожно усаживал меня на заднее сиденье, я для себя решила, что водитель никак не может принадлежать к мафии и я спокойно с ним доеду домой, поэтому сказала:

— Петя, не надо меня провожать!

Он пытался меня отговорить, но не слишком пылко; в конце концов я настояла на своем, и мне показалось, что он облегченно вздохнул. Он попросил водителя отвезти меня на Юго-Запад и, не торгуясь, расплатился с ним. Господи! Петя платит! Ради этого стоит даже попасть под машину.

Вечером, отмокая в ванне, я разрешила себе поплакать, вместе со слезами из меня выходило страшное напряжение, которое мучило меня несколько последних часов.

Этой ночью мне приснился страшный сон.

МАРК ПРИХОДИТ НА ПОМОЩЬ

Я шла по замоскворецким улицам, но они казались мне какими-то странными: это была не Москва моего детства, а совсем чужой и чуждый мне город, населенный не людьми, а чудовищами, как в ужастиках Стивена Кинга. По улицам носились белые зубастые иномарки, они гонялись за мной, я бежала, бежала что было сил, но выхода не было. Проснулась я вся в поту, зажгла свет и пошла на кухню. Поставив на плиту чайник, прикурила сигарету; руки у меня дрожали. Я боялась снова лечь, нашла в аптечном шкафчике валерьянку, выпила три таблетки и пожалела, что не держу в доме транквилизаторов.

Под утро я решила, что достаточно успокоилась и снова легла в постель. На этот раз мне приснились волки; я попала в волчью стаю. Эти волки были совсем не похожи на тех добродушных животных, которых можно увидеть в зоопарке; нет, это были хищники с оскаленными мордами, их было много, они нападали на меня, а я отбивалась от них палкой, прекрасно сознавая при этом, что недолго смогу продержаться. Наконец огромный вожак, подпрыгнув, попытался вцепиться мне в горло, но я как-то умудрилась сбить его на лету, и он впился клыками мне в колено. С диким криком я проснулась. Я лежала на животе среди смятых простыней; колено слегка саднило — очевидно, отбиваясь во сне от моих призрачных волков-оборотней, я задела ногой валявшуюся в постели книгу в твердом переплете — это был Кретьен де Труа, я читала его ночью, пытаясь отключиться.

Я посмотрела на часы: было уже девять. Пора вставать. Надо срочно привести себя в порядок, мысленно приказала я себе, иначе превращусь в истеричку. Я посмотрела в зеркало и то, что там увидела, мне совсем не понравилось, — бледная немочь, зеленоватые круги под глазами. Я сварила крепкий кофе и съела пару бутербродов, после чего занялась зарядкой — до изнеможения, до пота. Приняв душ, я тщательно накрасилась, оделась, уложила феном волосы — они еще не привыкли к новой прическе и пытались выбиться из аккуратного каре, над которым столько потрудилась Катя. Теперь я уже была похожа на человека и могла приниматься за дела.

Первым делом я подключила телефон, и он тут же зазвонил. Накануне меня еще раз удивил Петя — он позвонил мне в тот самый момент, как я вошла в квартиру. Он всего лишь поинтересовался, как я себя чувствую. Это было на него совсем непохоже. Я сказала, что со мной все в порядке; слышно его было плохо — по его словам, он говорил из автомата, и я с облегчением положила трубку.

Потом я сама позвонила Сергею и рассказала о покушении. Он очень встревожился и долго мучил меня, требуя описать машину. Ну что я ему могла сказать? Это была иномарка, большой автомобиль, больше, чем наши отечественные легковушки, и на «Волгу» тоже не похожий — линии не плавные, а заостренные. Я видела машину сначала спереди — перед у нее был острый, какой-то хищный, недаром я видела во сне хищные морды. Потом она промелькнула мимо меня, и я успела только увидеть ее удлиненный силуэт. Что это было: «БМВ», «мерседес» или какой-нибудь «шевроле» — я не имела ни малейшего понятия. Я женщина, у меня нет пристрастия к автомобилям, я просто в них не разбираюсь!

Сергей сказал, что Марк еще не вернулся домой, из чего я поняла, что он временно живет у старшего брата. Странно, подумала я, у Марка, насколько мне известно по агентурным данным, должна быть своя квартира. Впрочем, он ведь мне говорил, что только недавно вернулся в Москву…

Поговорив с Сергеем, я тут же отключила телефон. Я в тот вечер не собиралась больше вздрагивать от каждого телефонного звонка, да и разговаривать с Марком у меня не было настроения.

Поэтому я не удивилась, услышав наутро в трубке голос Марка. Прежде чем поздороваться, он недовольным тоном осведомился, почему я вчера не дождалась его звонка, я в ответ отшутилась, а про себя подумала: кажется, Марк принимается за прежнее. Стоит ли мне с ним встречаться? Тут он, как бы подслушав мои мысли, заявил, что сейчас приедет. За прошедшие после нашей разлуки десять лет я очень хорошо научилась говорить слово «нет» и воспользовалась этим и сейчас. В конце концов мы договорились, что он встретит меня в четыре часа у ворот фирмы «Компик».

— Я обязательно должна сегодня появиться в офисе. Знаешь адрес? Большая Ордынка, дом…

— Знаю, — прервал он меня и повесил трубку. Я пожала плечами. Что ж, Марк в своем репертуаре. Я позвонила в «Компик» и договорилась, чтобы за мной прислали машину.

Мне действительно надо было отвезти кое-какие бумаги и дискеты в офис, тут я не врала, но никакой срочности в этом не было. Просто я не хотела оставаться дома и тем более принимать у себя Марка. Кроме того, у меня еще были кое-какие соображения, и если Марк так упорно предлагает свои услуги, то почему бы мне его не использовать?

Пальто, еще одна жертва вчерашнего нападения, высохло и оказалось в лучшем состоянии, чем можно было рассчитывать, но его нужно еще чистить и чистить. Поэтому я надела только что приобретенную накидку, радуясь, что у меня хватило ума ее купить. Тем более что на улице распогодилось — день выдался на удивление теплым, светило и даже грело солнышко, прогоняя воспоминания о ночных кошмарах. Казалось, снова наступило бабье лето. Садясь в машину, я пожалела, что мне нельзя сейчас прогуляться пешком.

В кабинете брата я застала компаньонов в весьма мрачном расположении духа. У них сидел какой-то невзрачный на вид усатый мужчина в цивильном, которого они представили мне как сотрудника фирмы «Ксант». Сергей Крутиков поручил ему вести мое дело. Как я поняла, он задавал им много неприятных вопросов, к тому же именно от него они впервые услышали о вчерашнем покушении на меня, что отнюдь не улучшило им настроения. Я хотела улизнуть, но не тут-то было. Николай — так звали детектива — вцепился в меня как клещ и, окончив разговор с Юрой и Женей, попросил дать ему возможность поговорить со мной наедине. Руководители «Компика» тут же с облегчением дезертировали, оставив меня ему на съедение.

В общем, я даже пожалела, что приехала на Ордынку. Мне надо было внутренне подготовиться к встрече с когда-то близким мне человеком, а все мне, как нарочно, мешали. Минуты и часы бежали просто с бешеной скоростью, а тут еще у Юры нашлась для меня срочная работа, которую, естественно, надо было сделать еще вчера. Было уже без десяти четыре, когда я оторвалась от компьютера и побежала в туалет приводить себя в порядок.

Я была готова ровно в назначенное время, но заставила себя ненадолго задержаться, и было уже десять минут пятого, когда я выходила из ворот. Знакомую фигуру Марка я сразу узнала — он ждал меня как раз напротив особняка, на противоположной стороне улицы у черной «шестерки», очевидно, той самой, на которой ко мне приезжал Сергей. С некоторых пор я стала отмечать для себя подобные мелочи.

Он тоже увидел меня и пошел ко мне прямо через мостовую, не обращая внимания на машины, правда, их было немного. Солнце било ему в глаза, он щурился, пытаясь получше меня разглядеть. Мне показалось, что он идет очень долго, как в замедленном кино; наконец он подошел ко мне и взял меня за руки. На лице у него было какое-то странное выражение — скорее всего замешательство. В конце концов он обрел дар речи, и первое, что он выпалил, было:

— Вот уж никогда не думал, Аньес, что возраст так идет женщине!

Я рассмеялась, почувствовав, как с души у меня свалился камень. Ждать от Марка комплиментов — напрасное занятие, и слова, которые у него невольно вырвались, могли означать только одно: он ожидал увидеть меня постаревшую и подурневшую, и мой вид его приятно поразил.

Он как будто застеснялся своего неожиданного признания и даже смутился — невиданная вещь для Марка!

— Знаешь, ты тоже неплохо выглядишь.

И это было правдой. Он сохранил свою юношески стройную фигуру и мальчишеское выражение лица, только морщинки у него на лице — у глаз и уголков рта — прорезались четче. И когда он улыбнулся, мне показалось, что все возвращается.

Он взял себя в руки и произнес, небрежным жестом указывая на «жигуленок»:

— Мадам, машина подана.

— Нет, я не хочу никуда ехать. В такой чудесный день неплохо бы прогуляться, тем более что в последнее время я была лишена такой возможности. Надеюсь, что когда я с тобой, я под надежной защитой?

Что он мог на это ответить? Я подхватила его под руку, и прежде чем он опомнился, мы уже пересекли Ордынку и шли по переулку. Он все еще был слегка ошарашен, и я захватила инициативу в разговоре:

— А теперь расскажи, как ты живешь и чем занимаешься. Что же касается меня, то о моих делах ты наверняка наслышан от Сергея.

Он отвечал мне, что в последние годы жил в Испании и работал для одного туристского агентства, но недавно решил с этим завязать и сейчас перебрался в Москву. Здесь он еще выполнял кое-какие задания для своих прежних хозяев, но со следующей недели он совершенно свободный человек, и брат зовет его работать в свою фирму.

— Интересно, сейчас все стремятся правдами и неправдами уехать за границу, а ты возвращаешься в Москву. Голодную и холодную — так нас показывают по телевидению на Западе.

Он произнес только одну емкую фразу:

— Мне там надоело.

— Понятно, и ты решил начать работу в «Ксанте» с расследования моего дела? Поэтому тебе известно, где расположен офис моего брата?

— Я еще не решил, стоит ли мне работать у Сергея. Хочется немного осмотреться. А что касается «Компика», то мне прекрасно известен этот адрес, потому что ты работала тут раньше, сразу же после нашего развода. Ты можешь мне не верить, но тогда я как-то раз приходил сюда, хотел с тобой поговорить. Но так и не подошел: ты вышла из ворот под руку с каким-то молодым человеком, и вам явно было очень весело вдвоем.

Марк меня удивлял все больше. Куда делся его обычный сарказм? Зачем он мне говорит подобные вещи? Вслух же я сказала только, пожав плечами:

— Не представляю, кто бы это мог быть. Наверное, Андрей Птицын, инженер из соседней лаборатории. Мы с ним дружили. Но ничего серьезного не было: он был женат на очень красивой и умной стерве, и я ему была нужна, чтобы выговориться.

Господи, ну почему это я вдруг вздумала перед ним оправдываться?

— Слушай, куда ты меня ведешь?

До него внезапно дошло, что мы не просто гуляем, а идем куда-то с определенной целью. Я была рада переменить тему разговора.

— Сейчас — на улицу Островского. Не будем терять время попусту, может, тебе суждено еще стать великим детективом. Мы сейчас повторяем мой вчерашний путь. Я хочу понять, откуда появилась эта белая иномарка и где они меня выследили. Ведь никто не знал, куда я направляюсь, даже я сама не всегда об этом догадывалась.

Он посмотрел на меня в почтительном изумлении:

— Все такая же предприимчивая и энергичная, как десять лет назад! Слушай, Шерлок Холмс, может, вернемся, пока нас еще не задавили? Хотя я до сих пор не могу понять, как с таким характером ты до сих пор жива. Другая бы на твоем месте давно валялась в истерике и носу не смела бы показать из дому.

— Но я не такая! — Я гордо вскинула голову и поняла, что попалась на его удочку: он искренне расхохотался.

— Точно такая же, как раньше: все так же любишь задирать нос и доказывать, что ты лучше всех! Ягненочек мой, боюсь, что ты доказываешь это волкам, которые только и думают о том, как бы тебя слопать.

Я терпеть не могла, когда он называл меня ягненочком. Я Агнесса, а отнюдь не какой-нибудь бессловесный барашек. Он это знал и всегда издевался над тем, насколько мое имя мне не подходит.

— Что ж, надеюсь, в твоем присутствии они этого сделать не посмеют.

— А кстати, с чего бы тебе вздумалось вчера тут гулять?

На этот вопрос ответить было непросто. Я наврала сначала Сергею, а потом и Николаю, что встречалась с одноклассником, который знает всех крутых парней в округе, с целью расспросить его о том, знает ли он кривоносого, стриженного ежиком. Судя по тому, как долго детективы расспрашивали меня о визите к Генке, они мне не поверили. Я повторила это и Марку, но он только подозрительно посмотрел на меня и пожал плечами.

Я заметила, что он ведет меня по краю тротуара вдоль самых домов. Я хотела бы сказать, что он бережно поддерживал меня под руку, но это было не так — он крепко прижимал к себе мой локоть, а несколько раз, когда ему казалось, что какая-то машина приближается к нам с недобрыми намерениями, он резким толчком бесцеремонно прижимал меня к стене, не считаясь с моими возмущенными воплями.

Так мы дошли до Генкиного двора и подошли к мальчишкам, которые перебрасывались мячом во дворе. Нет, они не видели никакой белой иномарки. Единственный приличный автомобиль, который к ним заезжает, это черный «шевроле», на котором приезжает любовник Тамарки из седьмой квартиры.

Господи, сколько дворов, проулков и тупиков мы обошли в тот день, в каких только грязных подворотнях не побывали! С мальчишками, мамашами, прогуливавшими детишек, и бабками у подъездов обычно заговаривала я, а с автомобилистами, возившимися у своих машин, беседовал Марк. Мы заходили в гаражи, спускались в какие-то подвалы, но ни одной подозрительной белой иномарки так и не нашли. Мы обнаружили только потрепанную «тойоту-кароллу», но у нее была разбита правая фара — это явно было не то. У одного из подъездов стоял серебристый «мерседес», в нем сидели накачанные мальчики, но я точно помнила, что та машина не блестела. Наоборот, бока у нее были тусклые — вчера было очень мокро и грязно, но разницу между металликом и белым цветом я все-таки знаю. В старых домах бывшего богатейшего купеческого Замоскворечья теперь жили люди в основном бедные, они ездили чаще всего на «Москвичах» и старых «Жигулях», кое-где попадались и «Запорожцы», теперь тоже иномарки, но совсем не то, что мы искали. Ясно было, что владельца чуть не прикончившей меня машины надо было искать не здесь. Чужого же белого и роскошного автомобиля никто не видел. Впрочем, это было и неудивительно — погода накануне была просто мерзкая, и только крайняя необходимость могла выгнать людей на улицу.

В общем, детектив из меня вышел аховый. Мы так ничего и не нашли. Впрочем, судя по всему, Марк другого и не ожидал. У меня было такое чувство, что он забавляется игрой в сыщиков. Каждый раз, когда мы спускались в очередную дворницкую и разговаривали с небритыми, полупьяными мужиками, я ловила на себе его заинтересованный взгляд. В нем было что-то такое, что начинало меня смущать. Что это было? Восхищение? Желание?

Особенно забавный эпизод произошел с нами, когда нас послали к сторожу автостоянки в дом номер тринадцать по какому-то тупику, о котором я, уроженка этих улиц, ничего не слыхала. В типичном замоскворецком дворике было несколько строений — то ли сараев, то ли чудом уцелевших пристроек от разрушенных зданий, и все они числились под номером тринадцать. Какая-то чертовщина!

Когда мы наконец выбрались на улицу, где мужики в спецовках, по виду водопроводчики, резались в бильярд на роскошном, затянутом чистейшим зеленым сукном столе, уже смеркалось. Я вздохнула полной грудью после спертого, пропитанного табачным дымом воздуха в странной бильярдной. Марк смотрел на меня в упор, в глазах его мерцали подозрительные искорки:

— Тебе не кажется, Аньес, все это нереальным? Какая-то черная магия. Ты в этой накидке, этакая дама, среди небритой шушеры… Три дома номер тринадцать! Тут не обошлось без Воланда. А ты, как Маргарита, разыскивающая своего Мастера… Только современных Маргарит интересуют не возлюбленные, а иномарки, — добавил он с язвительной улыбочкой.

А я уже было растаяла, представила себя современной Маргаритой… Нет, с Марком невозможно расслабиться!

Не сговариваясь, мы повернули и пошли обратно к его машине. Говорить почему-то не хотелось, зато я очень хорошо ощущала жар его руки — он, казалось, прожигал мне рукав. Я почувствовала, что сердце у меня забилось быстрее, и тут же мысленно себя отругала.

Естественно, он повез меня домой, и, совершенно естественно, мне пришлось пригласить его к себе в квартиру. Марк здесь так ни разу и не был и с любопытством ее оглядел; он ничего не сказал, но видно было, что ему у меня понравилось. Действительно, почему-то в его присутствии моя маленькая квартирка показалась мне еще уютнее.

Я полезла в холодильник; обеда у меня, конечно, не было — не буду же я готовить для себя самой, — зато я вытащила колбасу и быстренько сделала салат с кальмарами: он наблюдал за мной с улыбкой и наконец сказал:

— Рад, ты не забыла, что я люблю.

Марк готов питаться салатами три раза в день. Впрочем, он вообще любит вкусно поесть, особенно когда еду ему подают, и желательно — на блюде с золотой каемочкой.

Он поставил на стол купленную по дороге бутылку шампанского, и мы уселись. Меня опять охватило чувство нереальности, как будто я вернулась на десять… нет, на двенадцать лет назад — в те дни, когда мы были влюблены друг в друга. Я и думать забыла о своих убийцах.

Марк рассказывал мне об Испании, о пляжах и теплом море, об испанских женщинах, которые далеко не все похожи на Кармен. Я почему-то не ревновала, но все-таки перевела разговор на более нейтральную тему. Некоторое время мы говорили о старинных замках испанских королей и картинных галереях, но светская беседа продолжалась недолго. Вдруг Марк взглянул на большие керамические часы в виде чертика, висящие у меня над плитой, и заявил, что уже восемь и ему обязательно надо посмотреть «Вести», ну просто необходимо. Судя по тому, как он при этом улыбался, ему действительно не терпелось перебраться из кухни в комнату — на кухне у меня телевизора нет, зато в комнате мой «Рубин» стоит так, что я обычно смотрю на экран, лежа на диване.

Невзирая на мое слабое сопротивление, Марк перенес наши бокалы в комнату и включил телевизор. Мы чинно уселись на диване, довольно далеко друг от друга. На журнальном столике валялся Кретьен де Труа. Марк взял книжку в руки, поморщился:

— Боже мой, опять ты читаешь этого кретина, — и зашвырнул академически изданный томик в дальний угол.

Я не возмутилась, только улыбнулась про себя. В этом весь Марк. Когда мы жили вместе, он терпеть не мог, если я читала в его присутствии, и особенно — в постели. Как же, я читаю и не обращаю внимания на него, драгоценного! И почему-то он особенно невзлюбил именно Кретьена де Труа, которого я тогда только что достала. Он обзывал несчастного трувера кретином, он вырывал книгу у меня из рук, один раз он ее даже запрятал. Наверное, он бы ее и выбросил, но этого я бы ему не простила. За время нашего брака я так и не дочитала последнюю поэму Кретьена, мне удалось это сделать только после развода.

«Вести» мы, разумеется, смотреть не стали. Когда на экране появилась милейшая Арина Шарапова, Марк заявил, что она, может быть, и красива, но недостаточно сексуальна, а политика ему осточертела, и стал щелкать переключателем. По кабельному шла какая-то порнушка, то, что видеопираты называют «эротикой». Обычно меня такие вещи не волнуют, но в тот момент я возмутилась — подумать только, детское время, куда только смотрят наши блюстители нравов! Переводчик тоже не стеснялся, и когда я поморщилась от особо крутого выражения, Марк рассмеялся:

— Может быть, убрать звук?

— И изображение тоже.

— Зачем? Тебя это смущает? Или возбуждает?

— Ты же прекрасно знаешь, что я не люблю пошлятину. И потом, я никак не могу понять, какой кайф заниматься сексом совершенно одетыми — почему-то американцы любят снимать постельные сцены именно так. Или их пуританские взгляды разрешают им показывать сам акт, но не голые тела?

Боже мой, как я позволила ему завести разговор о сексе! Дура, не просто позволила — сама заговорила на эту тему. Я попыталась выключить телевизор, но он не отдавал мне дистанционное управление, и я предприняла попытку его выхватить. Лучше бы я этого не делала — в следующее мгновение обе мои руки оказались у него в плену, и он повалил меня на диван.

Нельзя сказать, что я не сопротивлялась — нет, я пыталась высвободиться изо всех сил, я отбивалась ногами и той рукой, которую он не смог удержать, я извивалась как змея, стараясь сбросить его с себя. Тогда Марк сменил тактику — если вначале он хотел меня поцеловать, но ему это не удалось — я успела увернуться, — то теперь он, придерживая меня одной рукой, стал меня раздевать, не стесняясь обрывать наподдававшиеся пуговицы на моей, нарядной блузке.

Конечно, эта схватка закончилась именно так, как она должна была закончиться. Даже когда много лет назад мы с Марком расстались, мое тело долго по нему тосковало. Что бы там между нами ни произошло, я всегда привлекала его как женщина, а он меня — как мужчина. И теперь от близости его тела, от его такого знакомого запаха, от его не слишком нежных прикосновений у меня закружилась голова. Я почувствовала, как сильно забилось сердце, как что-то сжалось внизу живота. Когда в пылу борьбы он прижал меня всем своим весом к дивану и я ощутила, как он возбужден, просто стала задыхаться. Волны желания одурманили и мое тело, и мой разум, и я была как в тумане до тех пор, пока не услышала его смех и не почувствовала, что он приподнялся надо мной.

Сначала я решила, что Марк меня отпускает, и вместо удовлетворения почувствовала страшное разочарование, а напряжение внизу живота перешло в боль. «Если он не возьмет меня сейчас, я умру», — совершенно непоследовательно подумала я. Моргая, я открыла глаза и увидела прямо над собой его лицо, для того чтобы сфокусировать взор и понять, что на физиономии у него написано торжество, мне потребовалось некоторое время. Я проследила за направлением его взгляда и с ужасом осознала, что поистине моя левая рука не ведает, что творит правая. Пока длинными ногтями левой руки я царапала тонкую кожу на внутренней стороне его предплечья, правой я расстегивала молнию на его брюках!

После этого, естественно, дело пошло гораздо быстрее, и уже через минуту на полу возле дивана в беспорядке валялись мои юбка и блузка, его брюки и рубашка, наше нижнее белье… Мы оба не понимали американцев, которые могут заниматься сексом… нет, любовью в одежде.

Сначала мне показалось, что ничего не изменилось и к нам вернулось все то, что мы с Марком испытывали в первые месяцы нашей совместной жизни. Я ощущала его такое знакомое тело, теми же нескромными ласками он за считанные мгновения доводил меня почти до самой вершины наслаждения, задавал тот же узнаваемый и легко подхватываемый ритм, и мы все так же понимали друг друга без слов. Но постепенно до меня дошло, что то равноправие в постели, к которому я привыкла за годы нашего брака, осталось в прошлом. Теперь хозяином положения был Марк, и он делал все, чтобы подчеркнуть это. Ох уж это пресловутое оскорбленное мужское самолюбие! Если по ходу игры я и оказывалась сверху, то только в чисто позиционном смысле — он явно не собирался отдавать бразды правления в мои руки и хотел до конца оставаться на высоте положения. Он сам вел нас к желанной цели, не давая мне проявлять инициативу, и контролировал все мои движения. Несколько раз я даже недовольно вскрикивала, когда он из меня выскальзывал, но каждый раз оказывалось, что он делал это намеренно, чтобы понаблюдать за моей реакцией. Увидев у меня на лице разочарование, он удовлетворенно усмехался, несколькими уверенными движениями заставлял меня изменить позу, и мы продолжали свой сладостный путь дальше, до тех пор, пока радость, которую нам дарило соприкосновение самых сокровенных уголков наших тел, не переходила в пик едва переносимого наслаждения, чуть ли не до потери сознания, после которого наши души медленно возвращались в обессилевшие тела.

Через некоторое время мы каким-то образом оказались в разобранной постели. Кажется, мы еще вместе ходили в душ, и еще он принес мне в кровать рюмку шерри, раздобытого в баре. Остальное затянуто для меня туманом — от этой ночи в памяти осталось только воспоминание о таком накале чувственной радости, когда чисто физические ощущения незаметно переходят в высшее духовное наслаждение, дарованное слитностью тел и душ.

В какой-то момент, когда мы лежали, обнявшись, и возвращались на грешную землю после очередного волшебного полета, я сказала ему:

— Знаешь, Марк, у меня ничего не было с Виталиком. — Мне было тяжело шевелить вспухшими от поцелуев губами.

— Да, знаю. Я узнал об этом вскоре после развода. Но мы расстались не из-за него, просто мы оба были слишком молодые и глупые. Я мог бы сказать, что жалею об этом, но не стоит жалеть о прошлогоднем снеге.

Да, нечего жалеть о прошлогоднем снеге. Надо радоваться тому, что происходит здесь и сейчас. В эту ночь мне ничего не снилось.

ГОЛУБЫЕ ИГРЫ

Меня разбудил требовательный звонок в дверь. Открыв глаза, я некоторое время не могла понять, что происходит: рядом со мной спал Марк, и на моей груди лежала его отяжелевшая от сна рука: он обнимал меня таким знакомым мне подсознательным движением — жестом хозяина.

Звонок не унимался. Марк пошевелился и тоже открыл глаза. Очевидно, вспомнив вчерашнее, он улыбнулся и ласково поцеловал меня в щечку:

— Доброе утро, Аньес.

— Доброе утро. Хотела бы я знать, какому идиоту и зачем понадобилось трезвонить в такую рань. — Я посмотрела на будильник: было пять минут девятого.

— Ничего, позвонят и перестанут.

Но — не перестали. В конце концов я встала, взяла в ванной халат и отправилась открывать дверь, но по дороге меня перехватил Марк, успевший натянуть трусики:

— Агнесса, ты с ума сошла! Вдруг это киллеры? Ты спроси, кто, не открывая, а я буду рядом. Где у тебя баллончик?

Мало чего соображая, я отыскала баллончик со слезоточивым газом в кармане накидки и вручила ему. Потом мы оба на цыпочках отправились к входной двери, но он не дал мне встать перед ней, а оттащил вместе с собой в сторону, чтобы злоумышленник, если паче чаяния именно он окажется в холле, не мог меня подстрелить через дверь. Надо ли говорить, что дверь у меня фанерная и глазка в ней нет — до последнего времени я и предположить не могла, что кому-то может прийти в голову меня ограбить — у меня в квартире нет никаких ценностей, а тем более убить.

Откашлявшись — в горле у меня пересохло, — я спросила:

— Кто там?

Мне ответил знакомый голос:

— Агнесса, не бойся, это я, Сергей Крутиков. Марк у тебя? Я должен забрать у него машину и ключи от квартиры — он, кроме своих, захватил еще и мои.

Я выругалась про себя и открыла дверь. На пороге стоял Сергей. Вид у него был смущенный.

Зато Марк не растерялся.

— Привет, Сережа. Где же ты ночевал?

— В офисе. Ничего страшного, у меня было много дел. Отдай мне ключи, и я пойду, не буду вам мешать.

Бедный Сережа! Мне стало его жаль — так ему было неловко. Он изо всех сил старался не замечать ни моего растерзанного вида, ни того, что брат его был почти голым, но это ему плохо удавалось. Я разозлилась на себя — я-то почему смущаюсь, в конце концов, мы с Марком все-таки супруги, хоть и бывшие.

Марк вернулся в комнату и принялся быстро одеваться.

— Нет, Сережа, я поеду с тобой. Агнесса, не обижайся, мне действительно надо идти. — Уж он-то ни капельки не смутился, наоборот, от него так и разило самодовольством.

— Тогда я пойду приготовлю кофе.

Я пошла на кухню, пригласив Сергея следовать за собой, но он предпочел зайти в комнату и о чем-то там шептался с Марком.

Закрыв дверь, я варила кофе, стараясь ни о чем не думать. Мне было слышно, как спустили воду в туалете, потом заструилась вода в ванной. Наконец в кухню вошел Марк, лицо его сияло, а глаза смеялись. Вид у него был совсем свежий, а то, что он небрит, не бросалось в глаза — как у всех блондинов, щетина у него на лице растет, медленно и притом совсем светлая. Он залпом выпил чашку только что вскипевшего кофе — меня удивило, как он при этом не обжегся, — нежно чмокнул меня в нос и сказал:

— Пока, Аньес. Скоро объявлюсь. Не делай без меня глупостей, — и был таков.

Сережа попрощался со мной уже с лестничной площадки.

Закрыв за ними дверь, я сладко потянулась. Все мое тело пело, на душе было безоблачно, будто не было этого кошмара и никакие убийцы за мной не охотились. Сейчас я об этом совершенно забыла. Я уже давно не пребывала в таком чудесном настроении, мне даже показалось, что на улице светит солнышко, хотя на самом деле моросил мелкий противный дождик. Господи! Много ли мне нужно для счастья — всего лишь провести ночь с бывшим мужем! Я пыталась отругать себя — подумаешь, встретились двое когда-то близко знавших друг друга людей и переспали вместе, но здравые слова сегодня меня не отрезвляли — я все равно пребывала в эйфории, я летала и никак не могла опуститься на землю.

Зайдя в ванную, я рассмеялась: в стаканчике, где стояли зубные щетки, осталась только одна — моя, красная, а Петина бесследно исчезла. Присмотревшись повнимательнее, я обнаружила, что пропали и Петины безопасная бритва и тюбик с кремом для бритья. Пропавшие вещи я обнаружила в мусорном ведре под мойкой, причем Петина зубная щетка была к тому же еще и сломана. Подумать только, я даже не заметила, как Марк успел все выбросить! Да, мой милый Марк в своем репертуаре.

Кстати, как он догадался, какая щетка моя, а какая чужого мужчины, чье пребывание в моем доме он явно посчитал лишним? Значит, он не забыл про мое пристрастие к ярким краскам и особенно к красному цвету. Может быть, работа в детективном агентстве как раз для него, размышляла я, развалившись в кресле и медленно цедя кофе из своей любимой чашечки.

Но долго нежиться в этом приятнейшем состоянии духа и тела мне не дали. Этот проклятый телефон снова зазвонил, и я поняла, что мои каникулы кончились. Меня вызывали к Аргамаковым.

Виолетту наконец выписали из больницы, и Николай Ильич решил приняться за лечение жены всерьез, а для этого пригласить лучших профессоров. Сегодня ожидался первый такой визит, и по его высочайшему повелению должны были присутствовать и мы с Рафаилом.

Профессорша, светило, как сказали Аргамакову, мировой величины, должна была приехать в двенадцать. Поэтому и я, и Рафаил ожидались в их квартире на набережной в полдвенадцатого.

К тому времени, как за мной заехал Витя, я уже была готова. Витя, как всегда неразговорчивый, был особенно угрюм. В апартаментах же Аргамаковых царила мрачная, угнетенная атмосфера, но сегодня на меня это не подействовало — если уж я в таком великолепном настроении, то ничто не может мне его испортить.

В передней меня встретил помятый и небритый Рафаил; в свое оправдание он сообщил мне, что жена его и старшая дочь подхватили какую-то инфекцию и лежат в постели с температурой под тридцать девять, и только прямой приказ Аргамакова вытащил его сегодня из дома. Да, банкир умел командовать.

Виолетта, одетая в небрежно запахнутый бархатный темно-вишневый халатик, валялась на софе в своей комнате. Она была бледна, под глазами у нее были темные круги, но это ее ничуть не портило, наоборот, придавало ее красоте какой-то трагический, чуть ли не демонический оттенок. Смотрела она на меня исподлобья, так что я почувствовала себя неуютно, настолько мое внутреннее состояние не гармонировало с ее страдальческим видом, впрочем, она скорее не страдала, а злилась на весь мир. Перебросившись с ней парой вежливых, но ничего не значащих слов, я уткнулась в валявшийся на столе французский журнал мод.

Профессорша, естественно, опоздала больше чем на час. Это была очень пожилая, но хорошо сохранившаяся женщина; видно было, что когда-то она была красива, но теперь она так молодилась и на лице у нее было столько грима, что выглядела смешно. Дорогое черное трикотажное платье слишком тесно облегало ее пышные, но давно потерявшие привлекательность формы, выставляя напоказ то, что следовало бы скрывать. Она была увешана тяжелыми золотыми украшениями: огромный перстень с лазуритом на безымянном пальце левой руки, кулон из того же камня на груди поверх тонкой золотой цепочки с крестиком, крупные серьги — это придавало ей вульгарный вид, перечеркивавший все претензии на интеллигентность, которая должна была соответствовать ее профессии и статусу.

Она вошла — вернее, вплыла — в апартаменты легкой походкой, которая когда-то сводила с ума мужчин. (Рафаил шепотом успел мне поведать, что о ее знаменитых и высокопоставленных любовниках в свое время говорил весь медицинский мир. К тому же ходила легенда, что когда во время войны она работала психиатром в полевом госпитале и проходила по палатам, то даже у умирающих приподнималось одеяло.) Сейчас же вид этой постаревшей, но не желавшей смириться с годами женщины внушал жалость.

Вслед за ней вошел мужчина невысокого роста с пышной шевелюрой, которого она представила нам как своего сотрудника доктора Забегалова. Его присутствие озадачило Аргамакова, но я-то знала, в чем дело: этот Забегалов был не столько врачом (как сказал Рафаил, он просто поражал коллег своей удручающей некомпетентностью), сколько ее личным шофером. Очевидно, ее ждали еще где-то, и поэтому она отказалась от машины, которую предлагал прислать за ней Аргамаков.

Усевшись на роскошный, обтянутый темно-красным американским велюром диван в гостиной, она кокетливо закинула ногу на ногу, так что в разрезе платья — там, где кончался чулок, — показалась полоска голой кожи. Грациозным, как ей казалось, движением руки она его подтянула, демонстрируя изрядно располневшую ножку, чем привела в замешательство Николая Ильича — он даже покраснел, а я с трудом удерживала на лице серьезное выражение. Очевидно, банкир, в отличие от меня, не был знаком с психиатрическим миром и со странностями его адептов.

Николай Ильич представил ей нас с Рафаилом. Царственным жестом профессорша — ее звали Ирина Петровна — выслала Аргамакова из комнаты (я чуть не прыснула — думаю, никому другому и в голову бы не пришло так обращаться с финансистом-миллиардером) и обратилась к Рафаилу. Тот подробно, как на медицинской конференции, доложил ей анамнез, то есть рассказал о предыстории заболевания Виолетты и настоящем положении дел.

Потом Ирина Петровна осведомилась, где же больная. Я пригласила ее следовать за мной, собираясь провести ее в спальню Виолетты, но неожиданно ученая дама заявила, что все мы здесь коллеги и она посмотрит пациентку при нас. Так что к Виолетте нас вошло сразу четверо, что ее мало обрадовало. Особенно, по-моему, ей не понравилось присутствие доктора Забегалова — впрочем, он и мне не внушал никакого доверия.

Виолетта была скована, отвечала на вопросы профессорши односложно; было совершенно ясно, что Ирина Петровна не смогла подобрать к ней ключ, да, впрочем, особенно и не пыталась. Иногда банкирша откровенно врала, иногда говорила полуправду, и я ее не осуждаю. О некоторых подробностях своей жизни нелегко рассказывать при посторонних. Тем более что профессорша явно отнеслась к ней клинически, и Виолетта сразу это поняла — с интуицией у нее все в порядке — и не захотела быть экспонатом, который любопытные исследователи рассматривают через микроскоп. При всех ее недостатках и пороках она была личностью, и личностью яркой; она просто не могла позволить обращаться с собой свысока.

Консультация продолжалась достаточно долго, минут тридцать, и чувствовалось, что, несмотря на нежелание больной общаться, Ирина Петровна составила о ней свое мнение. Потом она сказала:

— Что ж, Виолетта, будем тебя лечить. Все будет хорошо, вот увидишь, если будешь меня слушаться. — Эти слова прозвучали в ее устах убедительно, но совершенно неискренне.

В том же порядке: впереди Ирина Петровна, за ней свита — мы вернулись обратно в гостиную, где нас поджидал заметно нервничавший Аргамаков, забросивший на сегодня все свои дела. Удобно усевшись, она «научным» тоном обратилась к нам:

— Несомненно, это микст. Эсцеха, осложненная алкоголизмом. — Что в переводе с психиатрического языка на простой человеческий означало: шизофрения вкупе с неумеренным потреблением алкоголя.

Потом она перевела взгляд на Аргамакова:

— Ваша жена очень больна. Будем лечить.

— Что с ней?

— Затянувшаяся депрессия, и на этом фоне у нее развилась алкогольная зависимость.

— И каков ваш прогноз?

— Состояние сложное, но если вы будете придерживаться моих рекомендаций, то возможна ремиссия. — Я видела, что Аргамаков, задавленный потоком научных терминов и так и не пришедший в себя после демонстрации ножек, находится в состоянии обалдения, если такое слово я посмею применить к уважаемому финансисту.

— Простите?

— Я считаю, что Виолетту надо лечить в стационаре. Я могу устроить ее в свое отделение хоть сегодня.

— Вы хотите, чтобы я положил свою жену в сумасшедший дом?!

— Ну что вы! У вас устаревшие представления о современной психиатрии, может быть, вы считаете, что мы приковываем своих пациентов к стене цепями?

— Нет, ну что вы…

— У нас современные удобные палаты, в каждой — цветной телевизор, вечером у больных танцы…

— Нет, я все равно не согласен. Я никогда не положу жену в больницу против ее воли, а она ненавидит больницы.

Даже Ирина Петровна с ее апломбом поняла, что настаивать бесполезно, — решение банкира окончательное и пересмотру не подлежит. Она пожала плечами и сказала:

— Ну что ж, будем тогда лечить амбулаторно… Насколько я понимаю, у вас лечащий врач Рафаил Израилевич?

И она повернулась к нему, игнорируя присутствие всех остальных, и расписала такую схему приема лекарств, которая могла бы превратить в бессловесное, забитое и бестолковое существо не то что относительно субтильную Виолетту, но самого здоровенного бугая. Пока она говорила, Забегалов согласно кивал головой и говорил: «Да-да». Ошеломленный Рафаил молчал.

Потом Ирина Петровна встала и, запихивая на ходу в сумочку толстый конверт, полученный от Аргамакова, выплыла из квартиры точно так же, как и вплыла в нее. За ней семенил доктор Забегалов, стараясь, не забегая вперед, заглядывать ей в глаза.

Проводив профессоршу и ее ассистента, Николай Ильич вернулся и вопросительно поглядел на нас с Рафаилом. Я молчала. Я считала, что место Виолетты — в наркологической лечебнице, и там она должна была бы провести месяца три, не меньше. Но то лечение, которое ей прописала Ирина Петровна, могло бы убить лошадь. Впрочем, кто я такая, чтобы вмешиваться?

Выход из положения нашел Рафаил. Он сказал:

— Вы знаете, при всем моем уважении к профессору Бориславской я бы на вашем месте не остановился на одном консультанте. На мой взгляд, взгляд практика, те лекарства, которые только что прописала Ирина Петровна, слишком сильны, тем более что делать инъекции в домашних условиях и без должного контроля, на мой взгляд, достаточно опасно.

Аргамаков улыбнулся и облизнул пересохшие губы:

— Я понимаю, что вы имеете в виду какого-то конкретного специалиста. Кого именно?

— Ну хотя бы профессора Дорфмана. Он известный психиатр, заведует клиническим отделением в Кащенко, и к тому же он необыкновенно умеет расположить к себе пациентов.

Сказано — сделано. Через пять минут Рафаила усадили за телефон, и уже через полчаса профессора отловили и уговорили приехать, причем как можно раньше — в конце концов договорились, что Аргамаков пришлет за ним машину послезавтра.

На сегодня я была свободна: оставаться и общаться с Виолеттой мне не хотелось, ехать домой было еще рано, работать над переводом у меня сегодня не лежала душа — так что я попросила Витю отвезти меня в офис, чтобы закончить кое-какие дела.

В «Компике» все были возбуждены. Компаньонам в последние дни приходилось несладко — история с Виолеттой выбила Аргамакова из колеи, и получение инвестиций под совместный проект затянулось на неопределенное время. Хотя Женя с Юрой и молчали, но я прекрасно понимала, что они считают виноватой именно меня — это я недосмотрела за Виолеттой. Я же была виновата и в том, что в фирму пришли детективы и задавали неприятные вопросы. Конечно, они меня любили и им совсем не хотелось меня потерять, но почему эти чертовы убийцы прицепились именно ко мне? К тому же Юре не понравилось, что я пошла за помощью к Сергею Крутикову — он не любил и Марка и все, что было с ним связано, и поэтому злился на меня, почему я не обратилась в фирму «Рейнджер». (Юрий, как и остальные фирмачи, арендовавшие помещение в особняке на Ордынке, пользовался услугами этой частной охранной фирмы.) Я огрызалась, заявляя, что эти «рейнджеры» и охранники-то хреновые — проворонили «Пересвет» со всем имуществом, а какие уж из них сыщики? И, наконец, сегодня Юру вызвали в налоговую полицию!

Когда я пришла, у Юры в кабинете сидели Женя и Эльвира Львовна. Шло последнее совещание перед визитом в это страшное учреждение — и, главное, никто не мог понять за что? Всю ночь накануне Эльвира сидела за отчетами — к ним было не подкопаться. Компаньоны не чуяли за собой никакой вины, и все-таки было страшновато. Я, как оказалось, приехала вовремя, мы тут же спустились вниз, сели в наш старенький, доставшийся Юре по случаю «вольво» и поехали в это учреждение, поселившееся, оказывается, в здании районного суда.

Собственно говоря, вызывали только Юру, но на всякий случай он захватил с собой и Эльвиру с ее отчетами, и меня с Женей — для моральной поддержки. Первой, кого мы встретили в коридоре, была крашеная блондинка средних лет, явно из торгового сословия, которая бросилась к Юре в объятия с таким видом, будто он был ее давно исчезнувшим возлюбленным. Дама оказалась некоей Калерией Ивановной, компаньонкой Юрия по одному из его канувших в Лету предприятий под названием «Балтинвест» — в общем, по делам давно минувших дней.

Как выяснилось, нас и вызвали по поводу этого самого «Балтинвеста». Когда мы вошли в страшный кабинет номер 13, Калерия Ивановна тут же стала выдавать все свои коммерческие тайны, но чиновник, сидевший за столом — по виду явно отставной офицер, — резко ее прервал:

— Нас не интересуют дела вашего магазина. Вы здесь совсем по другому поводу.

Когда-то этот самый «Балтинвест» был создан как дочернее предприятие первого Юриного кооператива; в состав учредителей тогда, кроме Юры, вошли гражданин почти независимой Латвии (или Эстонии, не помню точно) некто Валерий Петров, который подрядился ввозить через Прибалтику в Москву супер дешевые компьютеры, и та самая Калерия Ивановна — как реализатор. Первая партия компьютеров действительно пришла — ее привез некий накачанный мальчик по имени Олег, которого Петров представил как своего компаньона и близкого друга. Но очень скоро выяснилось, что компьютерами ни Олег, ни Валерий заниматься не желают, а занимаются они какими-то странными делами. Как-то раз Валерий пришел к Юре в великолепном настроении и показал газету, где была фотография Олега в чем мать родила! Он сообщил брату и его тогдашнему компаньону Алексею, что Олег занял второе место на конкурсе мужского стриптиза в отеле «Пента», его огорчало только, что не первое, а второе.

Как раз в этот момент у Юры лопнуло терпение. Он заявил, что стриптиз — это, конечно, хорошо, но где деньги? Петров сказал, что деньги будут послезавтра. Но Юрий и Алеша Свешников до послезавтра ждать не стали, а решили действовать на следующий же день. Взяв с собой самых крепких сотрудников, они нагрянули на квартиру, которую, по их сведениям, снимали прибалты. Увы, квартира была пуста… Там не было ни людей, ни компьютеров. По рассказам соседей, здесь был притон, куда сходились «голубые» со всех концов страны. Бабка, жившая напротив, плевалась, вспоминая о буйных жильцах, музыка у которых не умолкала до утра, и даже перекрестилась с облегчением, узнав, что они смылись. Увы, по другим адресам и телефонам найти их тоже не удалось. Компаньоны вынуждены были смириться с потерей — украли «голубые» друзья не так много, каких-нибудь двести тысяч, но если учесть, что все это происходило еще до гайдаровских реформ, то это были деньги.

И до сегодняшнего дня о них никто не слышал; Юра думал, что они свалили за границу. Но, как поведал нам налоговый инспектор, они никуда не делись, а, наоборот, процветали: разъезжали с гастролями «Звезды стриптиза» (так было и на афишах, которые нам показали: «Звезда стриптиза») по всем городам и весям бывшего Союза и пользовались давным-давно украденной печатью «Балтинвеста». Задолжали они государству около десяти миллионов. Вызвали же Юру и Калерию Ивановну только для того, чтобы выяснить, не могут ли те подсказать налоговым органам, где разыскивать удачливых деятелей шоу-бизнеса.

Увы, тут мы помочь ничем не могли. Юра честно рассказал, как было дело, Калерия Ивановна изредка ему поддакивала. Напоследок, бросив внимательный взгляд на компаньонов и оценив выражения их лиц, инспектор добавил:

— Только не мешайте правоохранительным органам. Мы найдем их сами.

Когда мы вышли на улицу, то, распрощавшись со смущенной Калерией Ивановной, которая явно приняла вызов в налоговую полицию слишком близко к сердцу, дружно расхохотались.

— Звезда стриптиза! Подумать только! — покатывался со смеху Юра.

— Представляю, какой антрепренерской деятельностью занимается этот Петров! Вот уж не знал, что сутенеры в России обязаны платить налоги! — вторил ему Женя (хотя официально он и не работал тогда с Юрой, тем не менее хорошо помнил «сладкую парочку»).

— А вы тоже хороши, связались с такой компанией! Небось сами с ними сюсюкали: «Ах, какой роскошный бицепс»… — Я встречала в своей жизни немало геев и неплохо их имитирую.

— А что, отличная компания, — огрызнулся Юрий. — Про этого Петрова даже ты не могла бы сказать ничего плохого, он одевался и держал себя, как самый нормальный мужчина, по крайней мере сначала. Что касается пресловутой «звезды стриптиза», то он, конечно, выглядел подозрительно, но принадлежность к сексуальным меньшинствам считалась преступлением только в нашем уголовном кодексе. В конце концов, у них, в этой «Голубой устрице»[6], я встречал и твоего хорошего приятеля — Аркадия Шипелова. — И он мне выразительно подмигнул: что, уел?

Аркадий среди «голубых»? Это что-то новенькое! Хотя это объяснило его вечную и довольно нетребовательную привязанность ко мне. Но одевается он всегда не слишком броско, без выпендрежа, манеры его никак нельзя назвать чересчур женственными… Может быть, он играет в гомосексуальных отношениях активную роль? Зачем ему тогда я… Но, впрочем, у него могли быть с этими мошенниками чисто деловые отношения. В конце концов, судя по всему, его так и тянет к жуликам.

Смех на фоне полного расслабления и мои размышления о природе сексуальной ориентации Аркадия привели к тому, что я совершенно забыла — что у меня дома кончились все продукты и в холодильнике хоть шаром покати. Только когда компаньоны высадили меня у дверей моего подъезда и поехали дальше, я сообразила, что мне просто необходимо сходить в магазин. Конечно, хлеб можно занять у соседей, но не хлебом же единым сыт человек, тем более что сегодня пообедать я так и не успела.

Что делать? Было уже около семи, и стремительно темнело, на дворе стоял октябрь, и стрелку часов перевели на зимнее время. И Сергей Крутиков, и Юрий, и даже Марк категорически запретили мне выходить из дома одной, а уж после наступления темноты… В конце концов, не могу же я все время жить на положении заключенной: шаг вправо, шаг влево — расстрел. Конечно, я боюсь, что меня могут убить, но нельзя же вечно бояться! И бросив свою сумочку и папку с документами, я схватила хозяйственную сумку и, сжимая в руке газовый баллончик, рванула в универсам.

До универсама у нас минут семь хода, если идти быстрым шагом, причем большая часть пути проходит по освещенной улице. Самое главное — перебраться через темный двор. На пути туда я справилась с этим весьма успешно. В универсаме народа уже практически не было, и я быстро набрала полную сумку продуктов и пустилась назад.

Первую часть пути я проделала благополучно, но когда я свернула в наш проулок, у меня появилось чувство, что за мной следят, — совершенно неосознанное, инстинктивное чувство, от которого по спине у меня побежали мурашки. Что делать? Вернуться обратно, на освещенную улицу, и подождать, пока кто-нибудь направится в мой двор? Или побыстрее добежать до подъезда?

Я выбрала второй вариант и, окунувшись в темноту, помчалась, не чуя под собой ног. И тут я услыхала за собой топот, как будто за мной гнался кто-то очень тяжелый. Шаги приближались, и вот уже мне на плечо легла чья-то рука. Ужас придал мне сил, я вырвалась, истошно закричала и понеслась еще быстрее, надеясь только на чудо, и чудо свершилось. Внезапно передо мной появился какой-то большой мохнатый клубок и с громким лаем пронесся мимо, направляясь к кому-то за моей спиной. Я, не оглядываясь, продолжала бег, пока чуть не сшибла миниатюрную фигурку, оказавшуюся на моем пути. Это была моя соседка Люда, которая гналась за своей собакой с громким криком:

— Леша! Леша, назад!

Огромный бобтейль на кого-то кидался в темноте. Я знала Лешин характер — он не слушался Люду в условиях самых мирных, а сейчас он ей не подчинится ни за что.

Задыхаясь, я попыталась ей объяснить, на кого напал Леша. Она остановилась, и тут я схватила ее за руку и потащила к ближайшему подъезду, над которым горела тусклая лампочка. Леша умчался куда-то далеко, и его лай доносился до нас с другой стороны двора. Наконец минут через пять он вернулся, гордо неся свою кудлатую голову, все еще потявкивая густым басом. Я обняла его за шею, и он принял мою благодарность как должное.

— Леша, Лешенька, спаситель мой…

Мы медленно пошли вдоль дома к моему подъезду, причем на этот раз Леша держался возле нас, как будто выполнял команду «рядом», которую при других условиях он бы просто не слышал. Сердце у меня бешено колотилось, дыхание никак не успокаивалось, и я мысленно ругала себя за безрассудство — могла бы вполне обойтись сегодня и без еды, ничего бы со мной не стало. Внезапно Леша опять с лаем бросился вперед, мы побежали вслед за ним и увидели, что он уже положил лапы на плечи высокого мужчины в длинном плаще, который стоял возле моего подъезда. Люда с криком:

— Фу! Назад! — отважно вцепилась в его шерсть, оттаскивая здоровенного пса, и тут же оправдывающимся тоном добавила: — Не бойтесь, он не кусается. У него сегодня нервы не в порядке.

Свет фонаря упал на лицо мужчины, и я его узнала: это был Аркадий. Лицо его в полумраке казалось очень бледным.

Люда продолжала извиняться:

— Вы не думайте, вообще-то он воспитанный, но просто сейчас возбужден. Вообще-то он герой — только что спас Агнессу от каких-то хулиганов… Вообще-то…

Ей наконец удалось прикрепить поводок к затерявшемуся в густой шерсти строгому ошейнику, и она потащила его прочь. Леша упирался и грозно рычал, поглядывая на Аркадия, — или мне так казалось, потому что глаз как таковых у него совсем было не видно.

Взволнованная и смущенная, Люда попыталась увести пса, но не тут-то было — Леша упирался изо всех сил и, сильно дернув, заставил Люду выпустить поводок и прыгнул на Аркадия; тот отбросил его и скрылся в подъезде. Я подняла Людмилу, которая не удержалась на ногах, и попыталась успокоить Лешу — возбуждение не помешало ему вылизать мне лицо; он был явно горд собой. Наконец, уверив Людмилу, что Леша не только не причинил Аркадию никакого ущерба, но, наоборот, проявил себя как истинный телохранитель, я тоже вошла в подъезд.

Здесь я застала не только Аркадия, но вездесущую Агнессу Владимировну; воинственная старушка, услыхав шум, спустилась на лифте — вид у нее, в бумазейном цветастом халате и со шваброй в руках, которую она захватила на всякий случай, был очень забавный. Ее тоже пришлось успокаивать — я не стала посвящать ее во все подробности, а просто сказала, что соседский пес сначала отогнал от меня каких-то хулиганов, а потом, перевозбужденный, накинулся заодно и на моего приятеля, поджидавшего меня возле подъезда. Убедившись, что со мной все в порядке и что я явно не собираюсь приглашать ее к себе, она нехотя вернулась домой.

На этот раз на ручке моей двери ничего не было, никаких веревочек и презентов — я теперь за этим тщательно следила. Мы с Аркадием вошли в квартиру; я, конечно, была не в восторге, но что я могла поделать? Отправить его сейчас домой было бы по меньшей мере невежливо.

Аркадий совсем не пострадал, только на плаще его оказалось много собачьей шерсти. Тем не менее вид у него был неважный, да я и сама чувствовала себя не в своей тарелке. Поэтому, проигнорировав принесенную им бутылку сухого вина, я вытащила из бара едва початую бутылку коньяка, которую я всегда держу для таких случаев, и стопки; прежде чем поставить ее на стол, я налила себе полную рюмку и тут же опрокинула. Я не алкоголичка, но коньяк меня успокаивает куда лучше, чем любые транквилизаторы. Вот и сейчас я почувствовала, как по жилам у меня разливается приятное тепло, и тут же пришла в себя и начала придумывать, как бы побыстрее избавиться от Аркадия. Выгнать его, даже не напоив чаем, было бы неприлично, и я поставила чайник на плиту.

Аркадий казался очень взволнованным. Неужели он пришел опять делать мне предложение? Он приступил сразу к делу:

— Агнесса, что бы я ни говорил, я все равно люблю тебя и мечтаю о том дне, когда ты согласишься стать моей женой.

О Боже, все с самого начала, подумала я про себя, но промолчала и постаралась придать своей физиономии самое внимательное и понимающее выражение.

— Я понимаю, у тебя могут быть какие-то обстоятельства, которые мешают тебе выйти за меня замуж, но в любом случае я хочу оставаться твоим другом и надеюсь, что ты пересмотришь свое решение.

Я торжественно поклялась ему, что всегда буду его другом, чуть ли не до гробовой доски. А потом вдруг сменила тему:

— Скажи, ты приехал на машине?

— На машине? На какой машине? Свою я продал тогда, когда лопнул «Пересвет». У меня сейчас небольшие финансовые затруднения. Нет, я приехал на метро.

Убей меня Бог, не могу вспомнить, какой марки была машина у Аркадия и какого она была цвета. Кажется, белая. Но вряд ли иномарка. Не спрашивать же его сейчас об этом?

Аркадий сказал, что, не застав меня на работе — он заходил днем в особняк на Ордынке, надеясь получить какую-нибудь информацию о сбежавшей фирме, — решил без предупреждения нагрянуть ко мне домой, потому что иначе у тебя нашлись бы важные дела, и ты отложила бы встречу на неопределенный срок. Позвонив в дверь и убедившись, что меня нет дома, он решил спуститься и подождать меня у подъезда. Не успел он выйти на улицу, как услышал лай и крики: пока он соображал, что ему делать в этой ситуации, появились мы с Людой и бобтейлом.

— А теперь расскажи, кто на тебя напал, — потребовал он.

— Не знаю, какие-то хулиганы, или, вернее, один хулиган, но с меня и этого было вполне достаточно, — ответила я.

Обычно я довольно откровенна, но последние события заставили меня быть осторожной. Аркадий — не тот человек, которого я бы стала посвящать в подробности своих последних приключений.

На этот раз мне удалось от него отделаться удивительно легко — уже через час он надел на себя почищенный мною плащ и собрался уходить, до последней минуты уверяя меня в постоянстве своих чувств. Напоследок он склонился и поцеловал меня в губы; мне понадобилась вся моя выдержка, чтобы не отшатнуться.

Этот поцелуй оставил у меня самый отвратительный осадок. Когда его губы дотронулись до моих, я вдруг представила, как он вот так же нежно целует мужчину — и мне стало почти физически нехорошо. Мой опыт и интуиция подсказывали мне, что если он не чистый гомосексуалист, то, во всяком случае, бисексуал, и я ничего не могла поделать с чувством омерзения. Зачем я нужна ему? Зачем он сегодня ко мне пришел? Не стоит ли он за теми неприятностями, которые выпали на мою долю в последнее время? И почему Леша так сегодня на него набрасывался — был ли он просто перевозбужден или Аркадий и есть тот, кто напал на меня в темноте? Успел бы он добежать до моего подъезда, пока мы с Людой звали к себе пса? Конечно бы, успел…

Боже мой, ну что только приходит мне в голову? Я понимаю, что Аркадий мне физически неприятен, но зачем ему меня убивать? Что ему это даст? Конечно, я всю жизнь обращалась с ним отвратительно, но если в нем заговорило оскорбленное самолюбие, то почему именно сейчас, а не много лет назад? Тем более что я всегда держала его на расстоянии, так что ему не в чем меня винить. Нет, из-за этого не убивают. Просто ситуация сейчас у меня настолько напряженная, что я готова подозревать всех и каждого. Выбрось эти фантазии из головы, приказала я себе, пусть в этом разбираются профессионалы — такие, как Сергей Крутиков.

ВИЗИТ К ДОНУ

На следующий день у меня особых дел не было, и я решила взяться за перевод, но не удалось: опять зазвонил телефон, и Генка-рыжий таинственным шепотом сообщил мне, что Дон меня ждет. Мы договорились с ним встретиться у него во дворе, а оттуда, по его словам, до резиденции Дона рукой подать. Времени у меня оставалось мало, я привела себя в самый лучший вид, вышла, схватила машину и отправилась в родное Замоскворечье, никому ничего не сказав. Если кто-нибудь из тех, кто за меня беспокоится, будет мне звонить, то я скажу, что увлеклась переводом и отключила телефон, чтобы мне не мешали.

В пути я пыталась сосредоточиться на предстоящей встрече и вспоминала все, что я знала об этом Доне — в мирской жизни Артуре с труднопроизносимой кавказской фамилией. «Доном» его называли многие, потому что у очень многих он ассоциировался с крестным отцом из романа Марио Пьюзо.

Собственно говоря, все мои сведения я выпытала в основном у охранника «Компика», кое-что мне порассказал о нем и Генка. Итак, Дон был настоящим крестным отцом, выходцем из преступного мира и очень богатым человеком. О происхождении его капиталов говорили разное: некоторые считали, что он отмывает деньги, полученные весьма сомнительным путем, другие — что за ним стоят весьма влиятельные круги из южных республик. У Дона, как ни странно, была хорошая репутация. Его шестерки давным-давно положили автоматы на полку, а мокрых дел он чурался всегда. Такие вещи, как рэкет, тоже были в далеком прошлом. В настоящее время Дон устремился в легальный бизнес и организовал фирму по производству лазерных дисков. Говорили еще, что Дон всеми силами пытается вести дело цивилизованно и не терпит пиратов. Тем не менее его уважали и боялись; самые отъявленные жулики подумали бы десять раз, прежде чем попытаться обмануть Артура.

Кто-то — по-моему, даже сам Юра — рассказывал мне историю о том, как Дон наказал пойманного с поличным конкурента. Этот незадачливый пират умудрился издать диск одной малоизвестной, но достаточно модной звезды рэпа, не имея представления о том, что права у ее агента купила фирма Дона. Пирата схватили телохранители Дона и привезли в офис в одном из замоскворецких переулков; там он и просидел двое суток, пока его партнеры не собрали деньги на штраф, который поглотил всю полученную ими прибыль. Обращались с ним исключительно вежливо, однако с тех пор никто не решался перейти дорогу фирме «Каппа».

Говорили еще, что он поставил под жесткий контроль всех представителей преступного мира в своем районе и не давал им развернуться; действительно, Замоскворечье считалось одним из самых спокойных мест в Москве. На это я и рассчитывала. Дон не из тех, кто может натравить своих людей на беззащитную и ни в чем не повинную женщину, даже если за это ему хорошо заплатят; с другой стороны, его должно возмутить, что у него под носом действуют какие-то пришлые молодчики. В любом случае он может дать мне ценную информацию, если только я найду к нему подход, а это уж зависит от меня самой. Что ж, буду действовать по обстоятельствам.

Генка ждал меня возле своего дома, как и было условлено; сегодня он был особенно похож на чикагского мафиози тридцатых годов. С видом скрывающегося от представителей закона преступника, поминутно оглядываясь, он дворами повел меня в офис, где, как он торжественно мне сообщил, нас ждут.

Фирма «Каппа» располагалась на первом этаже обыкновенного жилого дома за металлической дверью, на первый взгляд ничем не примечательной. Но это только на первый взгляд: я сразу заметила над подъездом глазок телекамеры — такая система охраны была принята и в «Рейнджере», куда как-то раз я ездила с братом по делам. Итак, нас видели. Поэтому я не удивилась, когда в ответ на звонок Генки дверь немедленно открылась. На пороге стоял усатый мужчина явно восточного вида.

Увы, здесь нас явно не ждали. Вместо приветствия усач бросил Генке, не обращая на меня внимания:

— Зачем пришел? Тебе же ясно сказано, чтобы тебя здесь больше не было.

— У меня встреча с Игорем. — Генка пытался придать своему голосу уверенность, но весь как-то сник.

— Игорь, этот рыжий говорит, что ты его ждешь, — произнес усач, обращаясь к кому-то нам невидимому.

— Пусть войдет, — ответил грубый голос, добавив нецензурное выражение.

Мы вошли. Да, все было не так, как я себе представляла. Очевидно, Генка был тут не просто шестеркой, а шестеркой в квадрате, да еще проштрафившейся.

Усач провел нас в комнату, где стояло несколько компьютеров; за одним из них сидел светловолосый молодой человек и работал, игнорируя наше присутствие. Игорь оказался малоприятным субъектом с лицом, которое поминутно искажалось нервным тиком. Он был похож на бандита, да и был им, — как я узнала впоследствии, он был правой рукой Дона, и его действительно боялись.

— Зачем ты ее привел? — без всяких предисловий и приветствий спросил он Генку.

— У нее к тебе дело.

— Ну? — Теперь Игорь уже обращался ко мне, так и не удосужившись ни встать, ни предложить мне сесть.

— Нет, у меня дело не к вам, а к самому Артуру. — Я решила не уступать ему в наглости.

— Да кто ты такая, чтобы идти к нему? Тебе что, назначено? — Его цепкие глаза оглядывали меня с ног до головы; видно было, что он пытается меня классифицировать: для девушки, с которой можно приятно провести время, я уже немолода, а деловая женщина вряд ли придет в компании Генки-рыжего.

Тут нас прервали: в комнату вошел темноволосый паренек с унылыми глазами и сообщил:

— Игорь, только что звонили из Краснодара, они сказали, что денег у них нет.

Игорь мгновенно забыл про нас и схватился за телефон, стоявший перед ним на столе. Грязно выругавшись, он пытался дозвониться куда-то по межгороду, но это ему не удалось. Но с кем-то он все-таки связался, и последовал монолог, из которого я запомнила одну фразу: «Чтобы деньга были завтра». Когда он положил трубку, руки у него тряслись.

«Психопат», — подумала я про себя.

— Ну, что надо?

— У меня к Артуру личное дело, — ответила я, повышая голос с тем расчетом, чтобы меня услышали в соседних помещениях. Мой расчет оправдался, потому что тут же кто-то с заметным кавказским акцентом спросил:

— Игорь, кто там?

— К вам тут какая-то дамочка.

— Пусть войдет! — Всего два слова, но произнесенные так, что спорить Игорь не посмел. Но провожать меня к Дону тоже было ниже его достоинства. Он позвал усача и велел отвести меня к главному.

Мы вышли в коридор и вошли в просторное помещение, где трое молодых людей с накачанными мышцами — двое явно выходцы со знойного юга, третий же с физиономией обычного деревенского ваньки — смотрели телевизор, уткнувшись в экран. Как позже я узнала, это были личные телохранители Дона. На меня они внимания не обратили — шла «Дикая Роза», и они всей душой были там, где живут необыкновенно красивые мужчины и женщины и кипят бурные страсти. Когда я проходила через комнату, на экране крупным планом появилось лицо актрисы, очевидно, в очередной раз расставшейся с возлюбленным; по щеке у нее катилась крупная глицериновая слеза. Мне показалось, что один из охранников тоже смахнул слезу…

Краем глаза я заметила, что на одном из столов валяются потрепанные, видно, читаные-перечитаные женские романы из любовной серии. Что ж, чтиво под стать мексиканским мыльным операм… Подумать только, чувствительные мафиози, забросившие все свои дела и отложившие в сторону автоматы, чтобы сопереживать страданиям какой-нибудь Марианны!

Усач — его звали Ашот — открыл дверь в кабинет и пропустил меня вперед. Навстречу мне поднялся крупный мужчина неопределенного возраста — ему можно было дать и сорок лет, и пятьдесят — с лицом, изборожденным морщинами; но это его не старило, а, наоборот, оставляло ощущение внутренней силы. Он был некрасив, но тем не менее внешность его произвела на меня приятное впечатление; более того, я сразу почувствовала к нему симпатию, как будто он распространял вокруг себя какую-то положительную ауру.

Очевидно, и Артур тоже сразу же почувствовал ко мне расположение. Улыбаясь, он протянул мне руку и представился:

— Артур.

— Агнесса Ивлева.

В отличие от своих пешек Артур вел себя вполне цивилизованно — он пригласил меня сесть и велел Ашоту принести кофе.

Я уселась в удобное кресло напротив Дона и стала ждать, когда он предложит мне рассказать, что меня привело к нему, а пока продолжала его рассматривать. Одет он был в новый, с иголочки, костюм, дорогую рубашку, на нем был яркий галстук; на шее висела толстая золотая цепь, свидетельствовавшая, как и перстень с печаткой на безымянном пальце правой руки, о его происхождении. Среди прочих бумаг на его столе я заметила книгу Карнеги с закладкой. Видно, он шагал в ногу со временем.

Ждать мне пришлось недолго. Ашот тут же принес кофе, — видно, у них работала кофеварка — и, поставив на стол две маленькие чашечки и сахарницу, удалился. После небольшой паузы Артур спросил:

— Так что же привело вас ко мне?

Я принялась за свой рассказ. Еще дома я постаралась сформулировать все, о чем я хотела поведать Дону, ясно и четко, чтобы уложиться в пять минут. Дольше говорить нельзя — если ты, конечно, не желаешь утомить собеседника и привести его в раздражение. Когда я наконец замолчала, он спросил меня:

— Так чего вы хотите от меня?

— Артур, я совершенно уверена, что вам не трудно узнать, кто меня преследовал и кто меня пытался убить на вашей территории.

— Почему вы сами обратились ко мне, а не ваш брат?

— У него и так полно забот. Я способна сама о себе позаботиться.

— Может быть, у него неважно идут дела, и ему не до вас?

Я возмутилась. Если Дон хочет что-то узнать о «Компике», то узнает не от меня.

— Дела его фирмы идут великолепно, но дел слишком много.

Дону, видно, понравилась моя лояльность, он улыбнулся, но продолжал допрос:

— Хорошо, почему вы тогда пришли ко мне, а не в фирму «Рейнджер», например?

Надо же! Прекрасно знает, под какой крышей находится фирма брата. Но надо рассказать ему про «Ксант» — надо говорить все, ложь тут не прощают. И я рассказала.

Он нахмурился и сказал:

— Тогда я совсем не понимаю, почему вы пришли ко мне.

— Потому что я слышала о вас только хорошее, и я верю, что вы разберетесь гораздо успешнее, чем детективы. — Тут я решила, что пора включить в дело грубую лесть. — Я вообще много слышала и о вас, и о вашей фирме, но то, что я увидела здесь, меня просто потрясло! Какая у вас роскошная аппаратура!

Я действительно заметила, когда проходила по коридору, что одна из комнат была заставлена аппаратурой, стационарными магнитофонами и стереосистемами, в них я не разбираюсь. Кроме того, там стояло и несколько компьютеров — очень дорогих «макинтошей». Я, конечно, не специалист по компьютерам, но работа в «Компике» не прошла для меня даром, и я верю брату, который считает, что «Эппл» — хорошая фирма, но слишком дорогая, а для наших условий идеально подходят более дешевые «IBM». Я была уверена, что мощность компьютеров используется самое большее на тридцать процентов. Но в этом заведении, естественно, все должно быть самым лучшим — на меньшее бы Дон не согласился. Впрочем, у наших богатых свои причуды. Как рассказывал при мне Юре и Жене один из наших реализаторов, «им подавай компьютеры с золотыми клавишами».

Артур расплылся в улыбке:

— А вы видели то, что мы выпускаем? — И он протянул мне ярко оформленные буклеты, лежавшие перед ним на столе. Я их взяла с самым заинтересованным видом.

Насколько я поняла, «Каппа» выпускала не только диски, но и красочные конверты для них и рекламные буклеты. На лице Артура, любовно вглядывавшегося в то, что я вертела сейчас в руках, было написано выражение чуть ли не детского восторга: он явно гордился делом рук своих. Впрочем, точно такое же выражение я не раз наблюдала на физиономиях самых крутых бизнесменов, любовавшихся продукцией своей фирмы. Деньги деньгами, но выпускать что-то стоящее в наших обстоятельствах — это вам не сникерсами торговать. Это действительно и приятно, и льстит самолюбию.

— Замечательно! — воскликнула я. — А нельзя ли послушать?

Естественно, Дон тут же поставил диск на проигрыватель. Это был диск французской певицы с очень приятным голосом, о которой я, к стыду своему, никогда не слышала.

— Интересно, о чем она поет? — задумчиво произнес Артур, вслушиваясь в мелодию.

— О том, как хорошо было дружить с мальчиком в детстве и как трудно теперь с ним, когда он стал ее возлюбленным, — тут же ответила я на почти риторический вопрос и чуть не прикусила себе язык: не дай Бог, Артур подумает, что «они свою образованность показать хочут». Люди из такой среды, учившиеся в основном чему-нибудь и как-нибудь, часто болезненно воспринимают тех, кто кичится своим интеллектом или знаниями, и особенно их раздражают умные женщины.

По счастью, Артур оказался не из таких. Он просто спросил:

— Вы знаете французский?

— Да, я профессиональная переводчица.

— Тогда, может быть, вы переведете мне это? Мои орлы владеют только английским, да и то со словарем. — И он протянул мне французский журнал со статьей о последних парижских хитах.

Я не ударила в грязь лицом и быстро перевела текст с листа — на мое счастье, он оказался легким. Дон был явно доволен.

И тут, как мне показалось, настал момент, подходящий для вручения моего дара. В сумочке я на всякий случай всегда ношу маленькую книжечку из серии «Любовный роман» с моим переводом. Не могу сказать, чтобы я гордилась этой моей работой, наоборот, мне за нее стыдно. Я взялась за перевод исключительно ради денег — роман был слабый, а героиня его — отвратительная ханжа. Но в отпечатанном виде получилось еще хуже: мало того, что в тексте была масса ошибок, так еще кто-то, вероятно имевший в школе тройку с минусом по русскому, в самом конце вписал отвратительно пошлую постельную сцену! Я пошла к редактору и устроила скандал, но уже ничего нельзя было изменить… Больше я для этого издательства не работаю. Но иногда книжка меня выручает — как ни странно, она имеет успех не только у гардеробщиц и регистраторш, но даже и у милиционеров. Если литературные вкусы Дона хоть немного похожи на вкусы его подчиненных, то подарок может ему понравиться.

Я вытащила из сумочки претенциозную книжечку под названием «Дар небес» и торжественно, с подходящими к случаю словами вручила ее Артуру. Тот был польщен; тут же без всякого перехода он сказал что пора переходить к делу, и вызвал Игоря.

— Игорь, кто из наших ездит на белых машинах?

— Никто. У Миши была белый «ниссан-санни», да он разбил его на прошлой неделе.

Когда именно? Впрочем, это не важно — судя по размерам и форме, меня пыталась сбить отнюдь не японская машина.

Потом Артур заставил меня при Игоре описать того из нападавших, приметы которого я запомнила. Игорь злился, но противоречить Дону не смел. Мне было удивительно, что Дон с его обаянием и умом — а чтобы управлять такой империей, нужен незаурядный ум, — держит при себе этого типа, явного психопата с криминальными наклонностями. Впрочем, путь от преступника до почтенного члена общества трудно пройти за одну человеческую жизнь, чаще для этого нужно несколько поколений. Судя по всему, Дон должен был полагаться на многих из тех, с кем когда-то начинал свой бизнес. Впоследствии я узнала, что Игоря он держал при себе за ту храбрость, с какой он защищал своего босса при вооруженном налете. Кроме того, сам Артур производил впечатление человека если не доброго, то доброжелательного, и ему просто необходим был для контраста кто-то, игравший роль «плохого полицейского» и «очень плохого» при «хорошем». Дон был высоко и далеко, его уважали и боялись, Игоря не уважали, но зато боялись, и даже очень.

Игорю я не понравилась, и он этого не скрывал. Я хорошо понимала, почему: я пришла с улицы — Генка-рыжий, естественно, не в счет — и посмела через его голову обратиться прямо к Дону. Интересно, может быть, ему что-то известно о моих преследователях? С него станется. В любом случае одним врагом у меня больше. Но это не страшно. Против своего босса он пойти не посмеет.

Расстались мы с Артуром как лучшие друзья. Я дала ему на прощание свою визитку: он сказал, что сообщит мне, если ему удастся что-то выяснить. Я не сомневалась, что если Дон захочет, ему все удастся.

Когда я шла назад, то телохранители все также не могли оторваться от телевизора. Не задерживаясь, я поспешила к выходу — на своей спине я чувствовала злой взгляд Игоря. Генка, переминаясь с ноги на ногу, ждал меня у самой входной двери; я посочувствовала ему — ему из-за меня пришлось несладко, к тому же он потерял лицо на моих глазах, а что может быть хуже для парня, изо всех сил желающего казаться крутым?

Собственно говоря, мой «Дар небес» предназначался именно для него. Ну что ж, придется ему обойтись без дрянного романчика. И я постаралась сгладить впечатление от неприятной сцены, приключившейся с ним в «Каппе», и наговорила ему кучу комплиментов: и как он меня выручил, и что без него я бы никогда в жизни не попала к Самому, и какое великолепное впечатление произвел на меня Дон… Я упорно делала вид, что не заметила, как его там встретили. Генка сначала был мрачен, но постепенно под воздействием моей жизнерадостной болтовни пришел в себя, выпрямился, так что стал даже выше ростом, и улыбнулся. Я попросила проводить меня до Пятницкой, где надеялась поймать тачку. Но Пятницкая вся была забита машинами — сплошная пробка, — так что нам пришлось выйти на Ордынку. Тут ко мне подъехала «Волга» с зеленым огоньком (вот удивительно, в Москве снова появились такси!), и я с ним распрощалась.

Подсчитывая свои ресурсы, чтобы расплатиться с шофером, я поняла, что мои запасы стремительно тают. Еще бы, если каждый день ездить по городу на такси, надо работать не в «Компике», а в каком-нибудь «Менатепе»! Но спуститься в метро после вчерашнего приключения я не решилась. Господи, когда я смогу спокойно, ничего не опасаясь, пройти по улице! Или хотя бы мой «москвичонок» был на ходу…

И Господь услышал мою молитву. Первое, что я увидела, когда мы въехали во двор, — мой ярко-оранжевый, только что вымытый автомобильчик, прямо-таки сверкавший в лучах осеннего солнца. Ну конечно, он блестел не так, как серебристый «мерседес» Дона, который я заметила возле входа в «Каппу». Но не нужны мне всякие «мерседесы», для меня машина действительно не роскошь, а средство передвижения!

Не чуя под собой ног от радости, я не стала дожидаться лифта, а прямо-таки взлетела к себе на седьмой этаж, схватила запасные ключи от машины и помчалась вниз. Усевшись на потрепанное сиденье, я запустила мотор и попробовала тронуться с места; сцепление, рукоятка переключения скоростей, ручной тормоз — все было в полном ажуре. Я захотела прокатиться, но вспомнила, что техпаспорта у меня нет, и благоразумно решила отложить поездку. В качестве компромисса я доехала до ближайшего овощного, накупила яблок и вернулась домой. Наконец-то я на коне!

Я человек абсолютно не технического, а гуманитарного склада. Есть только две машины, которые я считаю родными: это мой компьютер и мой автомобиль. Я отношусь к ним не как к неодушевленным предметам, а как к живым существам, я изучила их характер, обращаюсь с ними нежно и ласково, и они в общем-то редко меня подводят. Мой «Москвич-бенц» довольно-таки упрямая личность, весь в хозяйку: если он не хочет куда-то ехать, то ни за что не поедет, как бы его ни уговаривали. Особенно он не любит сырую погоду — тогда он не желает заводиться; наверное, при высокой влажности у старичка ноют кости.

Как бы то ни было, я чувствовала себя прекрасно: вместе с машиной ко мне вернулась свобода передвижения, и у меня появилось ощущение безопасности. Я прекрасно понимала, что чувство это ложное, что подложить бомбу в автомобиль элементарно просто, а подстроить аварию еще проще, но тем не менее не желала об этом думать.

Вернувшись к себе, я тотчас же позвонила Юрию, чтобы его поблагодарить, и в ответ услышала от любезного братца:

— Где ты шлялась?

— Я не шлялась, а отключила телефон и работала, а потом выходила в магазин за хлебом.

Он пробурчал в ответ что-то невразумительное и сказал, что ключи от машины и техпаспорт у него, и он отдаст их мне, если буду себя хорошо вести. Я сразу поняла, что настроение у него подавленное — очевидно, финансовые дела его складывались не блестяще, Аргамаков явно не оправдывал тех надежд, которые на него возлагались. Он подтвердил это, заявив мне, что скоро я ему понадоблюсь: появились новые потенциальные инвесторы, и я должна буду присутствовать на переговорах.

— А пока занимайся этой алкоголичкой, — добавил он. Аргамаковы вышли у него из милости.

Положив трубку, я облегченно вздохнула. Брату я ничего не рассказала о вчерашнем происшествии, но Сергею-то я сообщить обязана. И решив про себя, о чем говорить и о чем нет — о визите к Дону я решила умолчать, вряд ли его сыщики меня выслеживали, — я набрала номер «Ксанта». Мне повезло: я застала Сергея на месте.

Оказывается, Сергей тоже пытался связаться со мной и был обескуражен моим отсутствием. Выслушав историю о неизвестном преступнике и чудесном спасителе, явившемся в образе кудлатого бобтейла, он долго молчал. Я понимала, что ему с его деликатностью трудно задать мне ту трепку, которую я заслуживала. Наконец он нашел нужные слова:

— Агнесса, я не понимаю, как такая умная женщина, как вы, может вести себя так безрассудно…

Выслушав нотацию и клятвенно пообещав, что больше не совершу ни одного безрассудного поступка, я положила трубку на рычаг, улыбаясь во весь рот: что бы сказал Сережа, если бы узнал о моем визите к Дону?

А Марк, паршивец, в этот день так и не объявился.

ПСИХОАНАЛИЗ КАК ВЫСШАЯ СТУПЕНЬ МЕДИЦИНЫ

«Занимайся этой алкоголичкой», — сказал мне Юра, и я честно занималась. На следующий день Рафаил привез к Аргамаковым Семена Ароновича Дорфмана, известного психиатра, принадлежавшего к старой, ныне вымирающей профессорской гвардии. От самого его вида, от негромкого голоса и сдержанных манер так и веяло интеллигентностью. При самом богатом воображении трудно было себе представить большую противоположность Ирине Петровне, чем этот пожилой невысокий человек с палочкой. Основной его дар, по-моему, заключался в том, что он умел слушать. Говорил ли он с Виолеттой, с Аргамаковым, с Рафаилом или со мной — он говорил с нами как равный, и чувствовалось, что ему действительно интересны наши ответы. Меня он просто очаровал. Виолетта тоже к нему прониклась доверием и нормально с ним беседовала. А может, дело в том, что она уже вышла из того подавленно-злобного состояния, в котором находилась сразу после больницы.

Семен Аронович подтвердил правильность лечения, назначенного Виолетте Рафаилом, но добавил в схему еще кое-какие препараты, дорогие и редкие, как он пояснил Николаю Ильичу:

— Их надо еще поискать, может быть, даже отправлять курьера на Запад.

Когда Рафаил показал профессору рекомендации, оставленные Бориславской, он только поморщился и ничего не сказал. А на прямой вопрос Аргамакова, чем же все-таки больна его жена, ответил уклончиво:

— Не все ли равно, как это назвать? Дело не в диагнозе, а в лечении — а все депрессии, в общем, лечатся одинаково, — если врач хорошо чувствует состояние пациента. Вам повезло, Рафаил Израилевич обладает такой интуицией. — И отпустив этот комплимент Рафаилу, который даже зарделся от смущения, он продолжал: — Но в любом случае химия химией, но не стоит забывать и о психотерапии. Рафаил Израилевич — опытный психотерапевт, если рассматривать психотерапию в традиционном для нашей медицины смысле. Но Виолетта Дмитриевна пережила серьезную психологическую травму — мы о ней знаем — и, возможно, какие-то еще нервные стрессы, о которых она сама не помнит, но они сыграли свою роль в развитии ее заболевания. Поэтому я вам рекомендую параллельно обратиться к хорошему психоаналитику. Сейчас откроешь любую газету, тот же бульварный «Московский комсомолец», и видишь объявление: «психоаналитик», «психоаналитик»; хорошо еще, если у этих так называемых психоаналитиков есть хоть десять классов образования. Настоящий врач не будет давать объявлений в газете, у него и так обычно обширная клиентура.

Тут я взглянула на Виолетту — она мне в ответ криво усмехнулась, признавая свое поражение.

— По поводу Виолетты Дмитриевны я поговорю со своим другом профессором Сурковым. Под его началом действует Международная независимая психоаналитическая ассоциация, в которую входят опытные специалисты, стажировавшиеся в Англии. Он порекомендует нам кого-нибудь стоящего, и мы договоримся, чтобы этот психоаналитик, если, конечно, он понравится Виолетте Дмитриевне, приезжал к вам домой несколько раз в неделю. Тут не выдержала Виолетта:

— Почему домой? Я вполне сама могу ездить на прием. — Она, видимо, боялась, что если муж и не запрет ее в сумасшедший дом, то посадит под домашний арест.

— Или ваша жена сама будет ездить к ним. У них офис недалеко от Белорусского вокзала.

Итак, все стороны были явно удовлетворены, и когда профессор поднялся, сам Николай Ильич поспешил подать ему пальто. Распрощавшись с банкиром и Виолеттой, Семен Аронович обратился к нам с Рафаилом:

— А теперь, молодые люди, не сочтите за труд проводить старика до машины.

И мы вышли из квартиры, поддерживая старого профессора под обе руки. Как только дверь за нами захлопнулась, Семен Аронович обратился к нам:

— Молодые люди, вы, очевидно, еще не совсем усвоили психологию богатых, просто вы с ними мало сталкивались. Так что учитесь у меня, старика. Вот вы, Рафаил Израилевич, что вы ей назначили? Амитриптилин — так ведь его можно купить в каждой аптеке, им лечатся даже уборщицы! Или феназепам — мы-то с вами отлично знаем, что это единственный советский препарат мирового уровня и он во многих отношениях лучше западных аналогов, но ведь он стоит копейки! Это несолидно как-то. Богатые хорошо лечатся только тогда, когда лечатся очень дорого. А вот я ей выписал флуанизон — пусть поищут! Сами знаете, лекарство это слабое, оно ей особо не поможет, да ведь и вреда не принесет. А привезут они его откуда-нибудь из Германии, так одно сознание, что другие его достать не могут, окажет такое воздействие! Так что в следующий раз не стесняйтесь, выписывайте этим новым русским самые дорогие лекарства, не жалейте их денег, и тогда будет толк.

Когда мы выходили из лифта, профессор добавил:

— И вот еще что. Сам я в психоанализ не верю, у меня консервативные взгляды, наверно, я просто устарел. Но пусть она будет хоть чем-нибудь занята. Ребята у Суркова славные, почему бы не дать им подзаработать? Кто знает, вдруг ей это и поможет. Сами понимаете, не пить ей не для чего — все у нее есть, зачем ей быть трезвой? Разве что какой-нибудь жутко ученый хлопец придумает, отчего она пьет, и докажет ей, что если она прекратит это занятие, то ее ждут золотые горы… Впрочем, золотые горы и так у нее есть. А жаль, очень жаль, уж больно красивая женщина. И ножки хороши.

Внизу нас ждал Витя; Семен Аронович с нами любезно, по-старомодному распрощался, и мы передали его с рук на руки шоферу.

* * *

Таким образом мы попали в Психоаналитическую ассоциацию. Старый профессор сдержал слово, и нас пригласили туда уже на следующий день. Я их понимала — ну как не схватиться обеими руками за такую выгодную клиентку?

Международная независимая психоаналитическая ассоциация снимала несколько комнат в огромном Дворце культуры какого-то завода, который теперь жил тем, что сдавал свои помещения в аренду.

Поднявшись по широкой мраморной лестнице на второй этаж и довольно долго проблуждав по коридорам, мы попали в левое крыло здания, в котором принимали психоаналитики. Рядом с ними обосновался еще ряд организаций, занимавшихся целительством: «Ассоциация народной медицины», «Фонд Рекки», «Трансперсональный институт глубокого дыхания» и еще несколько, чьи названия я не запомнила.

Мы появились вовремя, минута в минуту, к назначенному сроку — часу дня, но когда я сунула нос в нужный нам кабинет со словами «Мы от Дорфмана», нас попросили подождать. У психоаналитиков шло совещание. За длинным столом, покрытым зеленым сукном, как две капли воды похожим на стол в кабинете ученого секретаря в Институте экстремальной психологии, сидели человек шесть с очень серьезными лицами. Мой тренированный слух выхватил несколько знакомых терминов из общего разговора: «трансцендентный анализ», «проблема трансфера», «лэнгианцы». Ничего не поделаешь, пришлось ждать, и мы с Виолеттой уселись на стулья в коридоре. Мимо нас то и дело проносились какие-то люди, на больных они были непохожи — молодые, хорошо одетые, энергичные. Очевидно, целители, подумала я.

Наконец дверь в нужную нам комнату открылась, и совещавшиеся стали выходить, доставая на ходу сигареты. Нас пригласили зайти. В кабинете оставались трое: строго одетая женщина чуть постарше меня — судя по всему, она была тут главной, — лысоватый молодой человек в очках и высокий бородатый красавец, похожий на всех библейских пророков, вместе взятых.

Женщина представилась:

— Здравствуйте. Меня зовут Лилия Андреевна, я исполнительный директор ассоциации. А Виолетта, очевидно, вы? — И она безошибочно повернулась к Виолетте. Странно, подумала я, еще никто ни разу не ошибся и не принял меня за больную. Неужели то, что я абсолютно психически здорова, написано у меня на лице? Или просто хорошо заметно, насколько я беднее одета, чем миллионерша?

Нас усадили: Виолетту пригласили сесть за стол, я, как всегда, устроилась на заднем плане. Разговор вела Лилия Андреевна. Впрочем, мужчины на первых порах не могли принять в нем участие при всем желании: пораженные красотой их потенциальной клиентки, они пытались прийти в себя.

Зато на российскую Лилию «Фрейд» внешность Виолетты не произвела никакого впечатления. У нее самой было интересное лицо с экзотическими монголоидными чертами и большими миндалевидными черными глазами, но она не показалась мне ни красивой, ни даже привлекательной: на ее физиономии не отражалось никаких движений души. Изредка заглядывая в лежавший перед ней на столе блокнот, она говорила с Виолеттой бесстрастно, как будто рассматривала ее как объект, который предстояло изучить; она задавала ей вопросы и выслушивала ответы (Виолетта была сегодня в форме и старалась отвечать спокойным тоном) с таким видом, как будто ее отгораживал от пациентки невидимый барьер. Ни сочувствия, ни сопереживания — нет, только естественнонаучный интерес. Видно было, что она погружена в себя и за ее высоким лбом идет напряженная работа мысли, но в каком направлении работала эта мысль: как помочь конкретной пациентке или к какой категории ее отнести? Я убеждена, что верно было второе.

Постепенно мужчины тоже начали принимать участие в разговоре. Володя — так звали молодого человека в очках — задал ей вопрос относительно ее отношений с мужем и тут же покраснел до корней волос. Виолетта бросила на него гневный взгляд и не удостоила ответом. Библейскому красавцу повезло несколько больше: он расспрашивал Аргамакову о более нейтральных вещах, и в голосе его звучало неподдельное сочувствие. Поэтому, когда Лилия Андреевна заявила, что предварительная беседа на сегодня закончена и отныне с ней будут работать один на один, я не удивилась, услышав слова Виолетты:

— А кто будет моим психоаналитиком? Я бы предпочла Вадима Анатольевича.

На лице главного психоаналитика не отразилось ни удивления, ни обиды. Она на несколько секунд задумалась и таким же ровным тоном произнесла:

— Хорошо. Я хотела предложить вам поработать со мной: я кандидат психологических наук, и опыта у меня побольше, но если вы предпочитаете Вадима Анатольевича, то я не возражаю. — И добавила малопонятную для пациентки фразу: — Может быть, это и к лучшему: отношения трансфера легче установятся у вас с мужчиной. — И с этими словами она нас отпустила.

Вместе с нами в коридор вышел и явно польщенный Вадим Анатольевич: я удивилась этому странному сочетанию — типично русские имя и отчество при ярко выраженной иудейской внешности. Он пригласил Виолетту пройти в его крохотный кабинет и извинился передо мной за то, что мне придется подождать.

Оставшись одна в коридоре, я предалась мрачным размышлениям. Трансфер трансфером, но это весьма опасное сочетание — психически неустойчивая и испорченная красавица и слишком привлекательный для того, чтобы быть хорошим врачом, мужчина. Трансфер, по Фрейду, — это установление особых отношений между врачом и пациентом; как полагал гениальный австриец, нуждающийся в помощи человек проецирует на психоаналитика свои чувства, он становится ему как бы самым близким, самым любимым человеком. В переводе на обычный русский язык, если речь идет о пациентках-женщинах и врачах-мужчинах, это означает, что пациентка просто-напросто влюбляется в своего терапевта, даже старого и некрасивого. Если же психотерапевт молод и похож на героя девичьих грез, это может иметь самые непредсказуемые последствия… Неписаный кодекс чести психоаналитиков и психотерапевтов гласит, что в процессе лечения исключаются любые контакты между ними и пациентами, кроме чисто терапевтических. Но этика этикой, а человек слаб: что делать рядовому специалисту, если сам Юнг не смог удержаться от соблазна? Я уже с ужасом представила себе, как между Виолеттой и Вадимом завязывается роман, как она уходит от Аргамакова, как вместе с Виолеттой уходят всякие надежды на инвестиции, и разъяренный Аргамаков, а вместе с ним и владельцы «Компика» обвиняют во всем меня… Как я ненавидела в этот момент навязанную мне роль дуэньи!

Хотя в общем сотрудники Международной ассоциации произвели на меня благоприятное впечатление, я никак не могла отделаться от предубеждения — не против психоанализа как такового, а против недоучившихся психоаналитиков российского разлива. Недавно Рафаил поведал мне отвратительную историю, которую рассказала ему пришедшая на прием вдова. У нее, довольно молодой женщины, трагически погиб муж. Ее семнадцатилетний сын тяжело переживал смерть отца, и родственники посоветовали ей обратиться к психоаналитику. Этим психоаналитиком оказался молодой мужчина с кудрявой шапкой волос, которая придавала ему артистический вид. Мальчик стал регулярно посещать доктора Тархана (так звучала его фамилия, я постаралась ее на всякий случай запомнить), и его самочувствие на глазах стало улучшаться. А потом он вдруг резко изменился: стал кричать на мать, заявлять, что она испортила ему жизнь, что его состояние связано с психическими травмами, которые она нанесла ему в детстве, пусть она уходит из дома и оставляет ему квартиру… Более того, видно было, что он просто влюблен в своего доктора, и, хуже того, он стал приносить домой ценные подарки. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы в дело не вмешался дядя мальчика. Он пошел к Тархану, пригрозил ему одновременно налоговой полицией, Главным управлением здравоохранения, а также небезызвестной статьей Уголовного кодекса, карающей за совращение несовершеннолетних. Насмерть перепуганный «последователь Фрейда» отступился, а с юношей после этого долго работал Рафаил, и душевная травма, нанесенная ему «лечением», оказалась гораздо серьезнее, чем депрессия, вызванная гибелью отца.

Впрочем, при расследовании, проведенном самим Рафаилом, выяснилось, что медицинского начальства «доктор» мог не бояться: не было у него медицинского диплома, за его плечами только пединститут. В квалификации же местных специалистов сомнений у меня не было.

Но может, зря я себя накручиваю и все совсем не так страшно, как я себе это нафантазировала? И чтобы развеяться, я решила пройтись по зданию и посмотреть, чем тут занимаются. Я спустилась по лестнице — не такой широкой, как та, по которой мы поднимались, но тоже мраморной — и оказалась в просторном холле, где расположился магазин под весьма странным названием «Дорога от себя». Я уже разобралась, что все эти целители, хилеры и психоаналитики группировались вокруг ассоциации «Дорога от себя». Собственно говоря, это была большая тусовка, такой же тусовкой, несмотря на громкое название, мне показалось и это сборище психоаналитиков.

Ассоциации принадлежал и этот необычный магазин. Тут торговали всем, что имело хоть какое-нибудь отношение к мистике, эзотерическим учениям, экстрасенсорике и подобным экзотическим вещам.

Первое, во что упирался взгляд, были книжные ряды — два больших прилавка и полки за ними, сплошь уставленные разными изданиями. Я нашла там и «Индийскую философию», и «Суфизм», и работы Елены Рерих, наряду с этим покупателям предлагались всевозможные книжки для «завернутых» — «Исцеление через освобождение» или «Путь на тот свет». Рядом продавались кассеты и пластинки с музыкой для медитации, а также видеокассеты с записями сеансов медитации в исполнении знаменитых учителей.

Отдельно располагался небольшой прилавок, к которому покупателей притягивали сильные приторные ароматы, от них у меня даже закружилась голова, я так и окрестила его про себя — «восточная лавка пряностей». Здесь распоряжалась пышная молодая женщина в аккуратном передничке, торговавшая всевозможными ароматическими веществами — тут был и самый банальный ладан, и индийские сандаловые свечки, и какие-то совершенно неизвестные мне восточные благовония. Ладан и самые дешевые ароматические порошки продавались на вес — тут же на прилавке стояли аптекарские весы. Но для более состоятельных покупателей на стеллажах были выставлены красивые сосуды с благовониями, изящные амфоры из цветного матового стекла, очень похожие на те флаконы, в которых античные матроны хранили свою парфюмерию, и вазы из полупрозрачного алебастра и еще какого-то камня, кажется, яшмы. При мне хорошо одетый мужчина с восточными чертами лица купил такой миниатюрный кувшинчик, выложив за него приличную сумму. Тут же на полках стояли вазы и большего размера из синего стекла всех оттенков — от нежно-голубого до цвета южного ночного неба, к ним была приставлена табличка: «Вазы для медитации».

Но больше всего меня заинтересовал отдел, где продавались всевозможные талисманы, статуэтки Будды и украшения работы восточных мастеров. Маленькие слоники из слоновой кости и кулоны-амулеты на серебряных цепочках грубой работы, резные китайские изображения драконов и рядом женские бусы из индийских самоцветов, витые браслеты в виде змеек и перстни с явно магическими надписями — все это можно было рассматривать до бесконечности. Я и чувствовала себя, как в музее, моем любимом Музее восточных культур.

Медленно двигаясь, я шла вдоль стеллажей, в другом конце торгового зала были выставлены уже не подделки и украшения из полудрагоценных камней, а сами минералы — большие роскошные друзы горного хрусталя, массивные, частично обработанные куски малахита, розовые и нежно-фиолетовые россыпи кристалликов аметиста на кварце… Тут же продавались прозрачные и полупрозрачные шары разного диаметра. В своем невежестве я решила, что все эти предметы предназначены просто для ценителей — они были, на мой взгляд, прекрасны и, кстати, вполне доступны по цене, только не для меня в данный момент. Борясь с искушением, я стояла перед красиво подсвеченными кристаллами, как вдруг услышала следующий разговор.

— А чем отличаются друг от друга эти шары? — спросил продавщицу один из покупателей, коренастый молодой человек в зеленом плаще. — Они почти одного размера, но этот стоит всего шестьдесят тысяч, а тот — сто пятьдесят?

Продавщица, очень похожая на ту, что продавала благовония — вообще, как я заметила, в магазине работали только приветливые женщины не старше сорока и совсем еще молодые улыбчивые мужчины, — тут же ответила:

— Дешевый шар — из обычного стекла, он просто для медитаций. Тот же шар, что на верхней полке, — из настоящего горного хрусталя. Это магический шар, он предназначен для ясновидящих.

— Слушай, а как у тебя с магическими шарами? Ты ими пользуешься? — спросил у коренастого его товарищ, невысокий паренек в кепке; по виду оба они явно были провинциалами.

— Зачем мне они? У меня в мозгу свой магический кристалл — как щелкнет, так я сразу все знаю, — совершенно серьезно ответил мужчина в зеленом плаще.

Экстрасенсы, подумала я. До чего ж старший уверен в себе! Впрочем, для них это бизнес. А в этот магазин они, заезжая в Москву, заходят, чтобы ознакомиться с новинками в своей области — как обычные командировочные посещают ВДНХ, чтобы узнать, насколько продвинулся технический прогресс за то время, что их не было в столице.

Вообще меня заинтересовала публика, которая заполняла холл под лестницей. Народ здесь сильно отличался от посетителей книжной лавки «Эзотерика» на Шаболовке и подобных разделов крупных магазинов, где продаются различные издания по мистике, астрологии, уфологии и прочим не совсем ясным предметам, — здесь практически не было сумасшедших с горящими глазами, изможденных мужчин и женщин в нищенской одежде, которые тратят последние гроши на такого рода книжки с умопомрачительными названиями. Покупатели были в основном молодые, хорошо одетые, уверенные в себе, с энергичными манерами, которые прекрасно знали, что им надо; было совершенно очевидно, что это не случайная публика — скорее всего все они так или иначе профессионально были связаны с ассоциацией «Дорога от себя». Попадались, конечно, и случайно забредшие зеваки, но их было немного, и в основном они толпились возле стенда фотографа, над которым висел броский плакат: «Сфотографируйте свою ауру». Именно здесь меня и отыскала Виолетта, вышедшая из кабинета Вадима слегка раскрасневшейся.

Я хотела ее расспросить, но она от меня отмахнулась:

— Он очень приятный, мы мило побеседовали… А это что такое?

— Тут фотографируют ауру. Хочешь?

Виолетта внимательно разглядывала плакат, на котором были изображены две головы, окруженные многоцветными нимбами: черты лица различить трудно, они стерты, неясно даже, мужчины это или женщины. Похоже на компьютерную графику.

— Интересно, почему на верхнем снимке эта самая аура зеленая, а на нижнем — красная? Какая лучше?

— Ей-богу, не знаю. Спроси у специалистов.

И она пошла к фотографу, не обращая внимания на небольшую очередь, тут же, впрочем, расступившуюся, — Виолетта всегда оказывала такое воздействие на мужскую часть населения; две женщины, затесавшиеся в толпу стремившихся запечатлеть свою ауру навечно, с интересом прислушивались к разговору.

Я же не смогла услышать, о чем Виолетта говорила с фотографом, молодым человеком в светлой рубашке с закатанными рукавами, тот настолько близко склонился к ее уху, что его слова до меня не долетали. Беседа кончилась тем, что фотограф посадил ее на стул и взялся за свой «Полароид»: через минуту он торжественно вручил Виолетте снимок — ее аура оказалась в красно-синих тонах, по его словам, прекрасная аура. Он предложил ей также сфотографировать кисть, чтобы посмотреть, как светятся кончики ее пальцев, — эффект Кирлианов, как он объяснил, но Виолетта со смехом отказалась под предлогом, что ее ждут.

Нам действительно пора было уходить — мы провели в этих стенах больше двух часов. Виолетта была записана к модному парикмахеру — после больницы ее волосы потеряли привычный блеск, и не мешало привести их в порядок, меня же ждал гонорар в одном из маленьких издательств, еле сводивших концы с концами. Витя забросил меня туда по дороге в косметический салон.

С этого дня мы с Виолеттой регулярно, как на работу, стали ездить на Тверскую-Ямскую на свидания с Вадимом. Виолетта постепенно оттаяла и пришла в приличную форму. С ней изредка случались истерические всплески, как и раньше; она сейчас вроде бы не пила — за ней следили очень пристально, но ее поведение во время таких срывов нельзя было приписать влиянию горячительных напитков, оно казалось просто болезненным. На посторонних в таких случаях она производила впечатление сумасшедшей, но я-то понимала, что это результаты отвыкания от алкоголя, болезненной ломки и ей приходится очень несладко.

Впрочем, разряжалась она только в кругу семьи, то есть при Аргамакове, Вите и мне. Как-то раз я вошла в квартиру в тот самый момент, когда в Аргамакова летели одна за другой книжки и журналы. Странно было видеть финансового магната в такой ситуации, под каблуком жены-фурии; впрочем, при виде меня он тут же, не обращая внимания на град сыпавшихся на него предметов, схватил ее за руки и утащил в ванную. Виолетта сопротивлялась, и не так-то легко было с ней справиться; меня поразило, что Николай Ильич обладает, оказывается, недюжинной силой. Кроме того, было видно, что такие сцены ему привычны.

Она вернулась минут через двадцать совершенно успокоившаяся и свежая, с чуть влажными волосами, и мы немного опоздали на сеанс психоанализа.

В другой раз я была свидетельницей того, как она спустила собак на Витю — он отказался везти ее в кафе без санкции Аргамакова. Она кричала и визжала как базарная торговка до тех пор, пока Витя с каменным выражением лица не дал ей пощечину. Она мгновенно успокоилась и затихла; не думаю, что роман между ними продолжался, непохоже было на то.

У нас с ней постепенно восстановились те отношения, что были до больницы, — не слишком откровенные, скорее приятельские. Вернее, она-то старалась сократить между нами дистанцию, я предпочитала многое держать про себя. Так, я ничего ей не сказала о возвращении Марка, только упомянула, что расследованием моего дела занимается детективное агентство, где работает брат моего бывшего мужа. Кстати, я сама не была уверена, как откоситься к этому второму появлению Марка в моей жизни: не была ли та бурная ночь для него всего лишь эпизодом, может быть, он не намерен возвращаться ко мне и решил всего лишь поддержать меня в трудную минуту? С той поры он не давал о себе знать.

Я ей вкратце рассказала о том, что произошло за то время, пока она лежала больная. Она слушала меня с широко открытыми глазами и под конец заявила, что, по ее глубокому убеждению, охотились не за мной, а за ней.

— Пойми, Агнесса, если уж Аргамаков нанял каких-то людей, чтобы меня убить, то через посредников. Откуда киллеры могли узнать, что я попала в больницу? И ты, и я бываем в офисе на Ордынке: тебя нередко, даже в мое отсутствие, возит Витя в моем «опеле». И наконец, посмотри в зеркало — когда на тебе это пальто, нас можно различить только с самого близкого расстояния! Как будто мы из одного детского сада!

Мы в этот момент как раз вошли во Дворец культуры и ступили на беломраморный пол. Виолетта схватила меня за руку и потащила к одному из огромных зеркал, оставшихся в фойе еще на память о сталинской эпохе. Я посмотрела в помутневшее от времени зеркало и готова была расхохотаться: мы с Виолеттой действительно выглядели чуть ли не как близнецы. Я внимательно вглядывалась в наши изображения: обе обуты в невысокие сапожки со шнуровкой на крючках, только ее были куплены в Риме, а мои — на барахолке в Коньково, на обеих модные длинные черные пальто полуприталенного силуэта, у меня — произведение швейной фабрики «Салют», а у нее — от «Валентино», с какими-то модными прибамбасами, но издали этого не заметишь; наконец, у нас оказались совершенно одинаковые прически! Мне показалось, что мое новое каре — Катиных рук дело — ничуть не уступает прическе Виолетты, которой занимался дорогой визажист. Но самое смешное заключалось в том, что в полумраке зала наши головы казались совершенно неразличимыми: черты лица в замутненном зеркале выглядели нечеткими, расплывчатыми, а волосы — иссиня-черные у Виолетты, темно-каштановые у меня — при таком освещении выглядели просто темными. В Виолеттиных словах явно что-то было, только я не верила, что Николай Ильич может ее убить. То есть он, конечно, способен на убийство — любой крупный банкир, по моему мнению, на это способен, иначе он не смог бы пойти так далеко, но он слишком трепетно относился к Виолетте, хотя она и была далеко не идеальной женой, мягко выражаясь.

Мне нравились эти визиты к психоаналитику, хотя я и играла роль компаньонки и надсмотрщицы, которую ненавидела. В глубине души я прекрасна понимала, что Виолетту никуда нельзя отпускать без сопровождающих и Витя один с ней не справится — алкоголики, разлученные со спиртным, пускаются во все тяжкие, лишь бы только его раздобыть, а уж о Виолетте с ее умом и хитростью и говорить нечего. К тому же как это будет выглядеть со стороны, если охранник станет провожать Виолетту от машины до кабинета Вадима и обратно, будто конвоир, ведущий заключенную? Нет, это не годилось.

Так как я не могла избежать этих посещений, то постаралась отыскать в них что-то приятное, и мне это легко удалось. Пока Виолетта находилась у Вадима, я либо читала — в одном из издательств мне дали массу дамских романов на рецензию, — либо шаталась по магазину «Дорога от себя» и иногда заходила в конференц-зал, который арендовала эта ассоциация; там довольно часто проходили семинары и тренинги, естественно, платные, и тогда зал закрывался, но иногда собирались обитатели этого крыла здания, просто чтобы пообщаться, и мне было очень интересно слушать их разговоры как профессионалу. Я обычно усаживалась в уголок и молчала; постепенно ко мне привыкли, а потом и заинтересовались мной. Через некоторое время со мной уже здоровались двое парней из «Фонда Рекки», трое последователей Грофа и парочка экстрасенсов. Это были приятные и умные ребята, и если они мне порой и казались странными, то я держала свое мнение при себе и не пыталась вступать с ними в дискуссии.

Сеанс у Вадима обычно продолжался около часа; после того как Виолетта выходила из кабинета, Вадим нередко приглашал меня зайти к нему — под предлогом того, что ему нужно обсудить со мной какую-то деталь. На самом деле ему было просто приятно со мной общаться. Я заходила в его кабинет, усаживалась в удобное кресло — классическая психоаналитическая кушетка в этой крохотной комнатке просто бы не поместилась, как, впрочем, и второе кресло, — сам Вадим сидел на жестком стуле. Я как-то в шутку заметила, что лечить страдающих клаустрофобией[7] в этом кабинетике невозможно, скорее она у них тут расцветет пышным цветом, но Вадим почему-то обиделся. Он был еще очень молод — двадцать четыре года — и относился к своей профессии, вернее к своему призванию, всерьез.

И кстати, он был действительно хорошо эрудированным и не по возрасту компетентным психологом. Когда Дорфман прислал нас сюда, я боялась, что Виолетта попадет в руки горе-специалиста, который будет уверять, что все ее беды исходят от бабушки по материнской линии и двоюродного дядюшки по отцовской, и чтобы разрешить ее сегодняшние проблемы, надо вспомнить свои чувства и ощущения в нежном возрасте двух лет. Но, по счастью, у Вадима был уже немалый клинический опыт, и он не ограничивался одним каким-либо методом. Он начал занятия с Виолеттой с тестов, но не перегружал ее, так что она не потеряла к ним интерес: большую часть времени он с ней просто беседовал, и ей это нравилось. Результаты тестов он, с ее ведома, обсуждал со мной. Они его ужасали: всюду совершенно ясно проглядывала «тенденция к самодеструкции» — «инстинкт смерти», как назвал его Фрейд. Виолетта разрушала себя намеренно и целенаправленно; казалось, ничто в этой жизни не представляло для нее никакой ценности. Она не видела смысла жизни, а найти его и не пыталась.

Вадим воспринимал это как личную трагедию. Я понимала его: он хотел помочь всем своим пациентам, даже тем, кто этого не хотел. С возрастом это обычно проходит.

— Подумать только, такая красивая, такая умница… И так губить свою жизнь.

— Вадим, не пытайтесь пробить лбом стену, если вам даже удастся, то что вы будете делать в соседней камере? Это не мои слова, а Станислава Ежи Леца. А если серьезно — вы же прекрасно понимаете, что она никогда не вылечится от алкоголизма, потому что ей этого не хочется, и не в вашей власти заставить ее захотеть.

Он не согласился со мной; в его огромных глазах, в которых, казалось, отражались все тысячелетние страдания древнего народа, появлялся какой-то особый блеск. Мне в такие моменты становилось его жалко: чуть ли не каждый день встречаться с Виолеттой наедине и не потерять голову было бы трудно любому, даже умудренному опытом мужчине, а не то что недавнему выпускнику университета. Интересно, думала я, может, она развлекается, влюбляя в себя умненького мальчика?

Но в любом случае Вадим действовал на нее гораздо лучше, чем я ожидала. Она выходила от него порой окрыленная, порой задумчивая, но почти всегда с раскрасневшимися щеками. В ее жизни появилось занятие, которое ее хоть ненадолго увлекло. Правда, я не знала, что именно ее увлекало: то ли сам психоанализ, то ли игра в кошки-мышки с молодым и красивым человеком, игра, в которой она была столь искусна.

Наши разговоры с Вадимом становились все продолжительнее. Виолетта не возражала — она весело проводила это время, скупая в огромных количествах всевозможные самоцветы и амулеты в той самой лавочке под лестницей. Надо сказать, что соблазн был на самом деле велик, даже я купила там кое-какие мелочи, а ведь мой тощий кошелек не снабжался из такого неиссякаемого источника, как состояние Аргамакова. Так что все были довольны.

Я по натуре человек замкнутый, хотя умею и люблю общаться. Но тем, что у меня в душе, я делюсь крайне неохотно — недаром одна преподавательница с психфака обозвала меня «интровертом, притворяющимся экстравертом». С Вадимом же я с каждым днем становилась все откровеннее. Тем более что Виолетта, как оказалось, во время сеансов говорила с Вадимом не только о себе, но и обо мне — так, она рассказала ему историю с моими преследователями. Он попросил меня рассказать об этом поподробнее; я так и сделала, не знаю только, поверил он мне или приписал все моему буйному воображению. Во всяком случае, сделал вид, что поверил. Интересно, поверила бы я сама на его месте? Далеко не убеждена. Я сама чувствовала, что мой рассказ о странных происшествиях звучал очень неубедительно. Но ведь это же было, было!

Конечно, кое о чем я умолчала. Так, я рассказала ему о моем закончившемся романе с Петей, но ни словом не обмолвилась о Марке. Кстати, выговорившись, я наконец сама разобралась, почему эта связь с самого начала была обречена на неудачу — и во многом по моей вине. Вадим был прекрасным слушателем, и я чувствовала себя с ним совершенно свободно. Взамен он делился со мной рассказами о своей работе, о стажировке в Англии, о российских психоаналитиках и об интригах в местном психоаналитическом сообществе — начиная с кружка Фрейда повсюду, где появляются психоаналитики, появляются и интриги.

Мне казалось, что я обрела нового друга.

АКУЛЫ КАПИТАЛИЗМА

Беседы с психотерапевтом были мне очень кстати в эти дни. Беда никогда не приходит одна. Мало мне было своих кошмаров, так еще сгущались тучи над фирмой «Компик». В эти дни компаньоны были сами на себя не похожи: Женя, большой, полный увалень Женя нервничал, что ему очень не шло — представляете себе нервничающего медведя, — а Юра настолько был не в себе, что даже покрикивал на подчиненных, чего раньше с ним никогда не случалось, он мог позволить себе сорваться только со мной. Впрочем, это было взаимно.

Инвестиции нужны были фирме как воздух, и притом не сегодня, а вчера. Рассчитывая исключительно на Аргамакова и на богатые нижегородские финансовые группы, стоявшие за Верхневолжским банком, партнеры все поставили на кон. Они поздно поняли, что нельзя ставить только на одну лошадь, хотя бы и явного фаворита.

Аргамаков медлил и выжидал. Скорее всего он прекрасно понимал, что положение «Компика» далеко не блестяще, и спокойно дожидался того момента, когда он сможет диктовать свои условия. Возможно даже, он рассчитывал прибрать фирму к рукам, заплатив ее долги. Как-то раз его шофер приболел, и Юра тут же, естественно, предоставил ему нашу машину на целый день. Вернувшись на Ордынку, наш шофер Толик доложил начальству, что они с Аргамаковым были в шести местах Москвы, в том числе и в «Аргусе», фирме, специализировавшейся на поставках компьютеров «красной сборки» (то есть из бывших стран соцлагеря), где банкир провел около часа. Естественно, все это было точно рассчитано — финансист таким образом прозрачно намекал, что партнерам пора стать поуступчивее.

Как и во всех маленьких, почти семейных фирмах, настроение начальства тут же сказывалось на подчиненных. Программисты ходили мрачные — им в первый раз за все время задержали зарплату. Миша, наш компьютерный гений, на работе вообще не появлялся, он говорил, что угрюмый вид начальства действует ему на нервы и замораживает творческую составляющую его личности, поэтому он сидел дома за личным компьютером и заявлял нам, что на Ордынке появится только тогда, когда хозяева снова станут нормальными людьми.

Но если с Мишей все было ясно, то все остальные почти не работали. Назревал бунт. Как ни странно, компаньоны пропустили этот момент. Они настолько привыкли полагаться на своих подчиненных, что не ожидали от них никакого подвоха.

Я этот момент тоже чуть не прозевала, что было неудивительно — слишком много времени я проводила с Виолеттой. Но беспокойство, охватившее сотрудников «Компика», постепенно передалось и мне. Я вовремя вспомнила, за что мне платят, вернее, уже не платят деньги: в конце концов я специалист по человеческим отношениям, и мое дело — разобраться, что испортилось в Датском королевстве. А в нашем маленьком и когда-то дружном королевстве явно что-то испортилось.

В тот самый день, когда мы с Виолеттой первый раз поехали на сеанс к Вадиму, я почувствовала первые грозные признаки надвигающейся беды. После визита Витя отвез меня на Ордынку и, взбежав по привычке по мраморной лестнице и чуть не попав в ведро с краской, оставленное в темном коридоре, ведущем к нашему офису, нерадивыми малярами — ремонт все еще продолжался, попала в предбанник, где за компьютером восседала Света. В прошлый раз я заметила, что у нее заплаканные глаза, и потому спросила:

— Ну как сегодня настроение?

— Еще не знаю, — ответила она и в ответ на мой недоуменный взгляд добавила, кивнув на дверь Юриного кабинета: — Они еще не прибыли.

Бедная Светлана! Как ужасно, когда твое настроение зависит исключительно от расположения духа начальства!

Выяснив, что Юра с Женей и Эльвирой в банке, но ожидаются очень скоро, я прошлась по комнатам. Один из программистов за компьютером был погружен в какую-то самую последнюю игрушку: на мониторе мелькали сказочные персонажи неземного происхождения, и картавый голос за кадром быстро произносил английские фразы. Он кивнул мне, не отрываясь от экрана. Мила сидела в своем закутке, демонстративно делая себе маникюр; в помещении резко пахло жидкостью для снятия лака, так что я даже закашлялась. Она зыркнула на меня своими сильно подведенными глазищами и даже не поздоровалась; на лице у нее была написана нескрываемая неприязнь. Я поспешила ретироваться, отметив про себя, что заниматься на рабочем месте своими ногтями — уж чересчур, это подходит для государственного предприятия — что взять с бюджетников? — но никак не для частной фирмы.

В соседней комнате сотрудники пили чай. Когда я вошла, общий разговор прекратился, и я поняла, что они обсуждали начальство. Пауза затянулась, пока наконец Володя, молодой парень, работавший в «Компике» без года неделю и занимавшийся реализацией, не встал и не предложил мне сесть на его место. Я уселась, он налил мне чаю — очень слабого, я такой не люблю — и принес себе табуретку из дальнего угла. Я не нашла ничего лучшего, как заговорить о погоде; еще немного, и я произнесла бы сакраментальную фразу: «В Лондоне прекрасная погода, но в Ливерпуле идут дожди». Эта мысль меня развеселила, и я постепенно перевела разговор на общие темы; программисты оживились, и чаепитие стало походить на чаепитие, а не на поминки по былым временам, когда фирма процветала, и по тем еще более давним временам, когда при Брежневе каждый мог быть спокоен за свой кусок хлеба с маслом… Наш искатель третьего глаза Толя в беседе участия не принимал, но смотрел на меня с подозрением. Я не сомневалась, что именно он мутит воду, вместе с Милой, конечно.

Пол конец Саша пустился в ностальгические рассуждения о «железной руке»: обычно его не слушали, но на этот раз его никто не прерывал. Я поняла, что с меня хватит; на мое счастье, приехали Юра с Женей, и я пошла в Юрин кабинет. Да, если нападения на меня начались бы сейчас, а не тогда, когда внешне в фирме все обстояло хорошо, можно было бы предположить, что меня пытается убить кто-то из наших сотрудников.

Но серьезно поговорить нам не удалось: у Юры нашлась для меня срочная работа. Из Франции наконец-то пришел длиннющий факс: мадам Альтюссер сподобилась наконец с нами связаться, и я уселась за перевод. Разговор состоялся на следующий день, и я никогда еще не видела брата таким мрачным. Мы втроем сидели у него в кабинете, я, как всегда, примостилась на его рабочем столе, подвинув в сторону бумаги.

— У Эльвиры серьезно заболел внук, и ей срочно нужны деньги. Конечно, она подождет, займет, она в конце концов на проценте, но такой классный бухгалтер, как она, в любой большой фирме получал бы миллионы… — начал Женя.

— Что делать, надо всем подтянуть пояса. — Голос Юры звучал сурово.

— Может, отправить людей в отпуск? — Женя, наоборот, держался неуверенно. Чувствовалось, что он в бизнесе недавно. — У нас есть в запасе кое-какие программы, и если сейчас их продать, можно расплатиться с сотрудниками…

— Нет, ни в коем случае. Мы не можем подарить своим конкурентам ноу-хау, эти программы нужны нам для дальнейшего развития. — Интересно, откуда в моем брате такая жесткость? Что-то я ее раньше не замечала.

— Боюсь, если дела и дальше пойдут так, половину сотрудников придется просто уволить… Тут в разговор вступила я:

— Двоих уволить надо прямо сейчас; твою возлюбленную Милочку — не красней Юра, — и Толю. Если вы этого не сделаете сегодня, то через два месяца вам не придется никого увольнять: сами уйдут. Милочка, насколько я понимаю, занимается интригами, нашептывает всем на ухо что-то исподтишка, а Толя в последнее время вообще не работает, а только разглагольствует. Я уже вам говорила об этом раньше, но вы меня не послушали.

— Ну и пусть все уходят… Миша останется, а это самый ценный кадр. Когда наши дела наладятся — а я убежден, что это будет скоро, — мы наберем новых сотрудников, а может быть, кто-нибудь из них попросится назад.

— Они уйдут не просто на все четыре стороны — они уйдут прямо в «Аргус», к вашим конкурентам. Это ведь классные программисты, все сплошь хакеры, они живут не в нашем мире, а в виртуальной реальности. Когда ваши дела наладятся — я сделала акцент на слове «ваши», сегодня я старалась отделить себя от «Компика», — «Аргус» наберет обороты, а вы останетесь без специалистов.

— Что же ты предлагаешь? Уволить этих двоих прямо сейчас?

— Нет. Давайте сделаем маккиавеллевский ход. Уменьшим им жалованье. Конечно, это несправедливо, но все равно, насколько я понимаю, сейчас денег у вас нет, и вы никому ничего платить пока не собираетесь. Они обидятся и уйдут сами.

Тут в дверь постучали, и появился Толя — как будто почувствовал, что речь шла о нем. Я слезла со стола, схватила свою сумочку, папку с документами и заявила, что мне пора идти. Я была зла на брата, а заодно и на Женю — пусть сами занимаются таким неприятным делом, как выставление сотрудников за дверь. Тем более что Толя, судя по выражению его физиономии, пришел с претензиями, что облегчит им задачу.

Толя покинул «Компик» в тот же день, громко хлопнув дверью. Мила ушла сама через неделю: перед уходом с ней долго разговаривал Женя. Юра с ней так и не попрощался.

Так в «Компике» произошло сокращение штатов.

Финансовые неурядицы «Компика» я тут же прочувствовала на себе: так как я была своя, то Юра перестал мне платить первой. Мне смешно вспоминать, как я ждала свой любимый «Москвич» из ремонта, теперь разъезжать на нем я все равно бы не смогла: бензин для меня слишком дорог. Меня спасало то, что за мной регулярно приезжал Витя на «опеле» Аргамаковых, даже если мы с Виолеттой никуда не направлялись, он отвозил меня на Ордынку, где теперь во мне нуждались практически каждый день.

Я вынуждена была ограничивать себя во всем. Еще счастье, что в изобильные времена я запаслась колготками. Когда-то, в юности, я любила повторять, что мой будущий муж разорится на колготках. Увы, всю жизнь, даже в короткий период замужества, я вынуждена была приобретать эту деталь туалета сама. Я принадлежу к тем женщинам, у которых чулки рвутся каждый день и в самых неподходящих ситуациях: раньше — в театре, теперь — на деловых переговорах. С ужасом я ожидала того момента, когда у меня останется последняя целая пара на самый пожарный случай и мне придется переодеться в брючный костюм, не самую любимую мою одежду. А что будет, когда у меня кончится вся косметика?

Вот они, превратности нашей жизни. Еще две недели назад, когда брат только привлек меня к работе с Аргамаковыми, я надеялась после окончания переговоров слетать на недельку в Эмираты. А теперь светлое будущее опять откладывается на неопределенное время, как всегда в этой стране…

Я снова обзванивала редакции, надеясь, что хоть где-нибудь разживусь пусть мизерными, но все же деньгами. Я снова согласна была браться за любую халтуру, чтобы подработать. Теперь мне уже некогда было размышлять о том, что за мной по пятам ходят убийцы, некогда думать о Марке. Дома мой бедный компьютер просто перегревался от слишком интенсивной работы, даже несколько раз зависал.

Перегревался и телефон — мне пришлось включиться в игру Юры и Жени, слишком высока была ставка. Я уже говорила, что пыталась отгородиться от дел моего брата — я хотела быть и оставаться свободной, а бизнес затягивает. Увы, я не могла бросить брата и наших общих друзей на произвол судьбы. Сейчас все работали с полной отдачей, прорабатывая всевозможные, даже самые маловероятные варианты добычи денег — и коротких, и по возможности длинных.

Поясню, что это такое на жаргоне деловых людей. «Короткие деньги» — это те баксы, которые перехватывают на месяц-два, чтобы заткнуть дыры, обычно под бешеные проценты, и их обязательно надо отдавать. «Длинные деньги» — это инвестиции, которые вкладывают в дело очень богатые корпорации, настолько уверенные в себе, что согласны ждать прибыли по полгода и больше. Их, естественно, тоже надо отдавать, но нескоро, так что самые ловкие бизнесмены успевают их несколько раз прокрутить. Но так как обстановка в России мало располагает к стабильности, то очень немного находится тех, кто желает рисковать, вкладывая свои кровные даже в самые прибыльные проекты.

Итак, я сидела на телефоне и обзванивала всех своих приятелей и знакомых, у которых могли быть какие-нибудь деньги или связи. Сергей сдержал свое слово, и у меня теперь стоял телефон с автоматическим определителем номера. Естественно, как только он у меня появился, звонки с угрозами сразу же прекратились.

У одних удавалось перехватить тысячу «зелененьких», у других — три. Увы, те, у кого могли быть деньги, уже вложили их в дело или подарили безвозмездно «МММ» или какому-нибудь «Горному Алтаю», но у большинства людей моего круга денег не водилось и раньше, а теперь и подавно.

Я не одна занималась поисками денег. На это дело были призваны и брошены все дальние и ближние. Юра уже подумывал побеспокоить наших американских родственников, но его останавливало то, что у них гостили наши родители, так что наша семья уже встала им в копеечку. Катя не слезала с телефона и умудрилась-таки перехватить пару тысяч баксов у академика Далакяна — через его дочь Машу. Даже Аллочка, наша идеальная Аллочка, обзвонила всех своих родственников, пытаясь как-то помочь мужу, и кое-что нашла.

Помню, как-то раз, когда я встречалась в центре с одной из троюродных тетушек, которая передана мне тысячу долларов в конверте в обмен на расписку Юрия, украшенную печатью фирмы «Компик», у меня сломался каблук. Прижимая к себе сумочку с этой немалой суммой, я кое-как доковыляла до нашей машины, решив про себя, что мне придется в этом сезоне окончательно перейти на сапоги — у меня не было денег на обувную мастерскую.

Я умудрилась озадачить поисками денег даже Марка, когда он ко мне наконец прозвонился, Я ошарашила его, предложив ему вложить деньги в «Компик» на самых выгодных условиях и без всякого риска! Сначала он не нашелся что сказать, онемев от моей наглости, но потом все же вымолвил:

— Агнесса, но у меня нет свободных денег. И несвободных не так уж много, не обольщайся.

— Зато у тебя могут быть друзья и знакомые, которые просто не знают, как получше пристроить свои сбережения…

Ошеломленный моим напором, Марк обещал что-нибудь разузнать, позабыв, как он не любит моего двоюродного брата — владельца «Компика». Собственно говоря, он позвонил просто так — узнать, как я себя чувствую, и даже не предложил встретиться; от этого разговора у меня осталось чувство разочарования.

На крупных инвесторов мне выйти не удалось. Впрочем, не так легко было различить, кто из предполагаемых партнеров действительно богат, а кто предлагает тебе чужие деньга, надеясь на посреднические проценты.

С какими только колоритными типами нам не пришлось столкнуться в этот сложный период! Я неизменно присутствовала на всех переговорах, потому что Юра был убежден, что я с первого взгляда распознаю в сидящем напротив меня бизнесмене жулика. Я была не столь уверена в своих возможностях, но по мере сил старалась быть ему полезной.

Мне особенно запомнилась история с Дзе. Собственно говоря, настоящая фамилия этого человека была не Дзе, а какая-то очень древняя и длинная грузинская фамилия с окончанием на — дзе, но ее было трудно запомнить и еще труднее произнести, так что все его звали просто Дзе. Естественно, сам он утверждал, что происходит из старинного княжеского рода — я не знакома ни с одним грузином, который был бы из простых, очевидно, все они — потомки исключительно знатнейших фамилий. Интересно, куда деваются отпрыски обычных крестьян? Но это так, к слову. Нашла Дзе Катя, это был знакомый ее приятельницы по курсам парикмахеров, которая говорила, что он сделал себе капитал на торговле водкой.

Кате продиктовали четыре номера телефона, но ни по одному из них Дзе не удавалось застать в течение недели. По одним номерам просто никто не отвечал, по другим он ожидался через час или завтра. Наконец его отловили поздно вечером дома; встречу назначили через день, но подтверждения не поступило — по одному из телефонов какой-то мужчина, представившийся заместителем Дзе, объяснил, что, к сожалению, начальник отбыл в кратковременную командировку.

Наконец свидание все-таки состоялось. Партнеры были немало удивлены тем, где именно Дзе назначил встречу, — у подземного перехода на Славянской площади, бывшей площади Ногина. Мы поехали туда заранее, потому что боялись его не найти — как известно, там такое количество переходов, что в них запутался бы сам Тезей без нити Ариадны. Я, например, несколько раз там терялась. Единственное приемлемое объяснение такого странного места встречи, которое приходило нам в голову, было то, что офис Дзе находится где-нибудь в гостинице «Россия» и к нему невозможно подъехать.

Тем не менее мы его отыскали, узнав по светлому плащу и свернутому в трубочку иллюстрированному журналу, который он держал в руках. Против ожиданий Дзе оказался светлым блондином с довольно приятным, но никак не кавказским лицом и живыми глазами, слишком живыми для солидного человека, отметила я про себя. Вместо того, чтобы отвести нас к себе в контору, Дзе предложил поговорить в нашем автомобиле. В полном недоумении мы посадили его в «вольво». Толик деликатно вышел покурить. Прежде чем приступить к деловой части, Дзе минут пятнадцать объяснял нам, почему он сегодня без машины. По его словам получалось, во-первых, что ее угнали, во-вторых, что она в ремонте, в-третьих, что его заместитель поехал на ней в аэропорт. Почему он сегодня без офиса, он нам не сказал.

Дальнейшее уже не представляло интереса. Это была игра. Дзе выспрашивал, какие мы предоставим гарантии: Юра выговаривал более выгодные условия. Они перебрасывались короткими фразами, как мячиками, и видно было, что Дзе это доставляет удовольствие. Он явно чувствовал себя крутым магнатом.

Мы уже прекрасно поняли, что эти разговоры простое сотрясение воздуха. Поэтому когда он, пообещав подумать, сможет ли он на наших условиях предоставить нам двадцать тысяч баксов (первоначально мы хотели просить пятьдесят, но ясно было, что и эта цифра для него слишком велика), и перезвонить через пару деньков, вышел из машины и куда-то побежал, мы дружно расхохотались.

— Посредник, — сказал Юра. — У него никогда не было своих денег.

— И вряд ли будут, — добавил Женя.

— Ну почему же? — вдруг обиделся брат. — Ты через это не прошел, а мы с Лешей тоже, бывало, назначали встречи в подземных переходах. Все, у кого не было первоначального капитала, начинали именно так.

— Водочные деньги — дурные деньги, — занудным голосом произнес Женя.

— Ты же знаешь, что деньга не пахнут, — не согласилась с ним я.

Он в ответ прочитал мне целую лекцию о том, как нынче зарабатывают деньги на водке. Для этого закупается спирт, желательно, но не обязательно питьевой, завозится на водочный завод — это в лучшем случае, а в худшем — в какой-нибудь грязный подвал с крысами, там разбавляется и разливается по бутылкам с иностранными этикетками, которые развозят по коммерческим ларькам. Очень быстрое дело, и прибыль получается просто бешеная. Но есть одно «но». Такими делами нельзя заниматься без государственной лицензии, а у большинства водочных королей ее, естественно, нет. Поэтому весь процесс строится на доверии и контроле, иначе один из занятых в операции людей обязательно исчезнет либо с водкой, либо с деньгами, либо и с тем, и с другим. К тому же такие производства находятся под контролем мафии.

С водочным королем нам больше увидеться не довелось. Его телефоны не отвечали, а мы особенно и не старались дозвониться.

Сильное впечатление произвел на нас бизнесмен по фамилии Скряжников. Он не мог не произвести впечатление — мужчина почти двухметрового роста и весом двести тридцать килограммов! Эта колоритная личность приехала на Ордынку на черной «Волге» со снятым передним сиденьем — иначе в машине не помещались его ноги. Он нас очаровал с первого взгляда. Представьте себе — открывается дверь, и входит огромный детина, чуть не задевая головой за верхнюю планку. На румяном лице, украшенном усами а-ля запорожец, играла широкая приветливая улыбка: в его внешности проглядывало что-то восточное. Все мы вскочили, и после рукопожатия Юрий хотел предложить ему стул, но тут же, критически его осмотрев, отставил в сторону: Скряжников вряд ли уместился бы и на трех таких стульях, поставленных в ряд. Женя сориентировался быстрее: пока Юра смущенно извинялся, тот притащил из соседней комнаты огромное кожаное кресло, оставшееся нам в наследство от директора НИИ.

Усадив гостя и попросив Свету принести кофе, партнеры перешли к делу. Тут выяснилось, что восточные черты были не только во внешности Скряжникова, но и в его характере. Он был весь — доброжелательность; раскаты его хохота сотрясали стены в большом кабинете, казавшемся маленьким от одного его присутствия; но мы не могли не заметить, что он старался выпытать из нас как можно больше информации, ничего не говоря о своих ресурсах и возможностях. Когда наконец речь зашла о деньгах и о том, что их надо быстрее вкладывать в дело, Скряжников тут же поскучнел. Молча выслушав наши расчеты, он взял проект, положил его к себе в дипломат и сказал, что подумает.

Позже, когда мы познакомились с ним поближе, выяснилось, что он чуть ли не патологически не способен расставаться с деньгами. Для такого большого, толстого и болезненного человека — при его неестественной полноте он никак не мог быть здоровым — деньги, очевидно, представляли собой единственную защиту от внешнего враждебного ему мира, а кто же по доброй воле распрощается со своим единственным оружием?

И еще Скряжников — его звали Владимир Робертович — оказался блестящим собеседником. Мы это оценили через несколько дней, когда он пригласил нас для дальнейшего разговора к себе домой. Понятно, что самому передвигаться ему было затруднительно, поэтому, захватив с собой бутылочку коньяка из ближайшего киоска, мы отправились на Кутузовский проспект. Сам Владимир Робертович был родом откуда-то из Средней Азии и переехал в Москву недавно: представляю себе, сколько ему стоила квартира в таком престижном месте. Нас встретил его сын лет четырнадцати — точная копия папаши, только чуть менее полный, но у него все еще было впереди. Хозяин объяснил, что хозяйство ведут они вдвоем с сыном.

Хозяйство, надо сказать, было не слишком шикарное — нас угощали чаем с шоколадными конфетами, больше, очевидно, еды в доме не было, да и чего можно ожидать от двух мужчин? Но зато мы наслаждались застольной беседой.

Скряжников обладал потрясающим чувством юмора. Самую ординарную историю он мог рассказать так, что слушатели покатывались со смеху. А рассказывать ему было что — биография у него была богатая. Предпринимателем он стал еще при советской власти. Несмотря на свои внешние кондиции, он утверждал, что по натуре игрок, — я-то, начитавшись классики, считала, что азарт связан с лихорадочным блеском в глазах и с худобой. Он поведал нам занимательные истории о профессиональных игроках в карты, его близких знакомых: сам он играл на акциях «МММ» и оказался в результате в выигрыше, хотя и потерял в день краха несколько миллионов. Играл он всегда очень осторожно — только когда у него была полная уверенность в выигрыше. Мне трудно было представить, что он может поставить на кон все свое состояние.

Мне показалось, его раздирали две страсти: стремление к наживе и чуть ли не патологическая скупость. С одной стороны, он хотел нажить как можно больше и стать очень-очень богатым человеком, с другой — он дико боялся потерять те деньги, которые у него уже были. Это было почти диалектическое противоречие: чтобы стать богатым, надо рисковать, а если рискуешь, то можешь остаться без штанов. Но если на цивилизованном Западе человек может вести свое дело при минимальном риске, то в нашей стране бизнесмен просто обязан время от времени пускаться в авантюры, хотя и хорошо просчитанные, иначе тебя съедят.

Скряжникова до сих пор не съели потому, что он был очень хитер и вкладывал свои деньги только в самые выгодные и надежные предприятия, вовремя чуя, когда надо уносить ноги. Очевидно, он ждал от нас доказательств, что «Компик» — именно такой островок стабильности в бурном море бизнеса по-русски. Но он долго раздумывал, так что компаньоны потеряли терпение. Самое смешное было то, что он почти согласился нас инвестировать, был составлен договор, он выторговал себе превосходные условия, но все еще сомневался и колебался. Каждый день он нам говорил, что деньги будут завтра, а назавтра оказывалось, что они будут послезавтра. Мы этих денег от него так и не дождались.

Владимиру Робертовичу требовался компьютер для его офиса, и компаньоны предложили ему продать что-нибудь подходящее по дешевке за наличные (как нам были нужны наличные!). Он выбрал симпатичную миниатюрную PC с красиво оформленной передней панелью, с необходимыми дополнениями и лазерным принтером в придачу. Наверное, большим людям нравятся маленькие вещи. Так вот, мы договорились, что отправляем ему компьютер с нашей машиной, а он обратно с шофером пришлет нам деньги.

С утра реализатор Володя с Толиком отправились к Скряжникову с тщательно упакованными коробками, а обратно шофер привез нам тщательно перевязанный пакет. Надо было видеть выражение Юриного лица, когда он, раскрыв его и пересчитав деньги, выяснил, что Владимир Робертович прислал нам ровно половину! Он тут же сел за телефон и дозвонился до злостного неплательщика; Скряжников не отрицал, что прислал не все деньги, лепеча: «Но мы ведь договорились…» Женя с Юрой, прихватив с собой Володю — он показался им самым крепким из парней, — поехали к нему домой; тот отдал им недостающие деньги с таким видом, как будто отрывал от сердца самое дорогое.

Юра потребовал от него объяснений. С невинным выражением лица Скряжников заявил, что он именно так понял компаньонов — остальное он собирался отдать позже, одновременно с вложением денег в «Компик».

В конце концов он окончательно решил вложить в компьютерный бизнес капиталы, которые у него тогда действительно были. Но тут его черт попутал: старый товарищ предложил ему предварительно эти деньги прокрутить. Дело, о котором он говорил, казалось абсолютно беспроигрышным — речь шла о поставках шампанского, а навар ему пообещали огромный. Скряжников не выдержал искушения — слишком уж большая ожидалась прибыль. Увы, дело лопнуло, французское шампанское из Бердичева на русско-украинской границе вдруг повернуло в другую сторону и исчезло, просто растворилось в безбрежных пространствах СНГ, а вместе с ним и скряжниковские капиталы, и наши предполагаемые инвестиции…

Так что основные надежды компаньоны по-прежнему возлагали на Аргамакова. Поэтому они постоянно приставали ко мне с расспросами о лечении Виолетты и требовали чуть ли не бюллетень о состоянии ее здоровья, надеясь, что если она перестанет пить, то Николай Ильич на радостях все подпишет. Ей-богу, если бы я на самом деле не симпатизировала Виолетте, то могла бы ее просто возненавидеть — настолько Юра с Женей мне надоедали.

ЯВЛЕНИЕ ПЕТИ

В один из напряженных дней на мою голову свалился еще один алкоголик, на этот раз у меня дома, или, вернее сказать, у меня в доме. В тот вечер с Ордынки на родной Юго-Запад меня привез Витя, и не успела я войти в квартиру с полной сумкой продуктов (на этот раз, наученная горьким опытом, я попросила Витю подождать меня у магазина), как раздался требовательный звонок в дверь. На мой робкий вопрос «Кто там?» последовал решительный ответ:

— Это я, Марина!

И я открыла дверь, даже не сообразив, что она может быть не одна — чего стоит киллерам заставить слабую женщину сказать все что угодно, приставив ей нож к горлу?

Но это действительно была моя соседка Марина, миниатюрная женщина лет тридцати пяти с детской челочкой и хвостиком, и притом одна. Она вошла в прихожую и тут же вывалила на пол ворох одежды, которую держала в руках. При ближайшем рассмотрении куча тряпья состояла в основном из мужских брюк, из-под которых выглядывал случайно затесавшийся нечищеный ботинок.

Я не удивилась: я знала, что Марина не сошла с ума, а просто борется с очередным запоем мужа. Однако что-то, наверное, у меня на лице все-таки отразилось, потому что она тут же заявила:

— Извини, но это ненадолго: на день-два, не больше. Там еще кое-что осталось, сейчас принесу, — и, повернувшись, она быстро направилась к лестнице, не дожидаясь моего ответа.

Марина и Саша в обычное время — милая и интеллигентная супружеская пара, живут они дружно и почти неслышно — так они замкнуты друг на друге. Но периодически, несколько раз в год, Саша уходит в запои, и все меняется. Раньше с Мариной буквально на следующий же день после появления в доме бутылок происходило полное превращение: вместо счастливой и довольной жизнью женщины появлялась страдалица с мученическим взглядом и еле слышным голосом. Один ее вид вызывал сочувствие, и все ее жалели; кто-то из соседей и привел ее ко мне два года назад, во время одного такого «приступа Сашиной болезни», как деликатно выражалась Марина.

Марина тогда уселась на краешек стула и начала монотонным голосом рассказывать бесконечную историю Сашиных запоев; на глазах у нее были слезы. Послушав несколько минут, я прервала ее:

— Марина, в вашем изложении все выглядит как вселенская трагедия. Конечно, очень неприятно, что Саша пьет, но это не самое страшное на свете. Главное, он жив.

Дальше я ей объяснила, что из всех возможных вариантов поведения она выбрала самый неправильный, и связала ее с Рафаилом. Через некоторое время они справились с Сашей, и Марина снова радовалась жизни.

Только когда Саша запил снова, мне показалось, что мы с Рафаилом немного перестарались, работая с Мариной и разъясняя ей, как должна себя вести жена алкоголика, чтобы помочь мужу избавиться от алкоголизма. Вместо смиренной мученицы, которая покорно смотрит, как Саша продает последнее, и чуть ли не сама бегает за спиртным, Марина превратилась в суровую воительницу — другими словами, она вела себя с запившим мужем как самая отъявленная стерва. После двух дней запоя она отбирала у супруга все брюки и обувь, так что он просто физически не мог выйти из квартиры, и, не обращая внимания на все его мольбы, угрозы и проклятия, сторожила его до тех пор, пока он не соглашался на визит нарколога, прекращавшего приступ. Несколько раз она пыталась его закодировать, но этого хватало ненадолго.

А так как я принимала во всем этом участие, то мужнину одежду она сносила, естественно, ко мне — куда же еще? Что ж, придется выделить в стенном шкафу место для Сашиных вещей.

Пока я раздевалась, снова раздался звонок, и я открыла дверь в полной уверенности, что это Марина. Но на пороге стоял Петя, Петя, о котором я уже успела позабыть, с букетом в руках. Забыв поздороваться, он с изумлением уставился на брюки, в беспорядке валявшиеся у его ног. Наконец, обретя дар речи, спросил:

— Чье это?

Но ответить я не успела, потому что в прихожую влетела запыхавшаяся Марина со стопкой тренировочных костюмов и нижнего белья и бросила ее туда же, на пол.

— Я унесла из дома свои штаны тоже, в прошлый раз он умудрился натянуть на себя мои легинсы и выбежать в таком виде. Представляешь, что с ними стало! Агнесса, пойдем со мной, я хочу снять с него трусы, но одна не могу справиться. Иначе он доберется до Васи, алкаша со второго этажа.

Тут она заметила ошеломленно рассматривавшего ее Петю и, вместо того чтобы смутиться, обрадовалась:

— Как хорошо, что у тебя мужчина! Вас, кажется, зовут Петя?

Петя подтвердил, что он действительно Петя.

— А я Марина с девятого этажа. Пожалуйста, пойдемте со мной, вы здоровый парень, это как раз то, что надо.

Петя вопросительно на меня посмотрел и по выражению моего лица понял, что другого выхода у него нет. Нехотя он подчинился, и мы, игнорируя лифт, поднялись на два этажа по лестнице. Марина открыла дверь их однокомнатной квартиры своим ключом — недавно она сменила замки, так что теперь Саша не мог отпереть дверь изнутри, так же, как, впрочем, не мог и забаррикадироваться в квартире, когда Марина выходила.

Мы успели увидеть Сашу только мельком; он стоял на пороге комнаты, слегка покачиваясь, пытаясь сфокусировать взгляд. Его туманные, почти бессмысленные глаза равнодушно скользнули по мне и Пете и вдруг, когда остановились на Марине, в них появился ужас. С жалобным криком, скорее даже писком, который совершенно не соответствовал его атлетическому сложению и немалому росту, он кинулся в ванную и там заперся.

Минут пятнадцать мы с Петей оставались в их квартире, давясь от рвавшегося наружу смеха и наблюдая, как Марина через дверь уговаривает его выйти, на что он отвечал неизменно:

— Нет, ни за что.

— Открывай, или мы сейчас выломаем дверь!

Тут я испугалась, что она действительно заставит нас выламывать дверь, и сказала, что мы с Петей помочь, очевидно, ничем не сможем, но всецело в ее распоряжении на всякий пожарный случай. И мы ушли, скорее убежали.

Оказавшись у себя в квартире, мы наконец дали себе волю и всласть нахохотались. Я собрала Сашины вещи с пола и зашвырнула их в стенной шкаф. Я наконец обратила внимание на Петины цветы и поставила их в вазу. Это были гвоздики, обычные красные гвоздики, официальные цветы, которые дарят по формальным поводам. Не голландские хризантемы, которые я так люблю и которые были привязаны к адской машине на ручке моей двери. Интересно, неужели Петя уже успел забыть мои вкусы? Может, это и к лучшему?

Я была рада вмешательству Марины — если бы не она, мы с Петей чувствовали бы себя скованно. Эти гвоздики… Когда он в последний раз приходил ко мне с цветами? Его приход больше похож на официальный визит, чем на посещение близкой подружки, «моей герлфренд», как он любил меня называть.

Но пока все эти мысли проносились у меня в голове, мы продолжали смеяться. Я рассказала Пете предысторию Марининой героической борьбы с алкоголизмом мужа. Больше всего его поразил нескрываемый ужас Саши при виде своей миниатюрной жены:

— Подумай только, такой здоровенный мужик — и боится этой крошечной фурии!

— Марина не фурия, она отважная женщина, может быть, она просто чересчур энергично взялась за дело.

Я не знала, что делать — накрывать на стол? Предложить Пете чашку кофе, как посетителю, пришедшему по делу? Одно я знала твердо: я не хочу никаких выяснений и объяснений. Когда-то нам было с ним хорошо, а теперь мы расстались — и точка. Петя сам вывел меня из затруднительного положения, заявив, что он только что пообедал, но не откажется от чая.

Ах, да, я уже и забыла, что он предпочитает чай. Я поставила чайник на плиту.

Петя вытащил из сумки бутылку французского шампанского, моего любимого, мускатного. Открыв шампанское и наполнив принесенные мною бокалы, Петя провозгласил тост:

— За твои успехи, Агнесса!

Значит, в глубине души он нас уже разделил: мои успехи не его успехи. Что ж, тем лучше. Очень мило прощаемся, как цивилизованные люди. И тут во мне шевельнулся червячок ревности. Он мне не нужен, но я предпочла бы уйти первой. Неужели я хуже, чем Анита Далакян?

Я не удержалась и высказала это вслух:

— И за твои успехи, Петя. Говорят, Анита Далакян и молода, и умна, и хороша собой. Поздравляю.

Я попала в точку: Петя побледнел, на него было жалко смотреть. Поставив на стол нетронутый бокал, он выдавил из себя:

— Вечно до тебя доходят какие-то темные сплетни…

Я безжалостно продолжала:

— Почему темные? Для тебя — очень даже светлые. И не сплетни, а факты. Единственное, что мне непонятно, — как ты сумел очаровать ее родителей, так что они разрешили вам встречаться. Насколько я знаю, академик Далакян не слишком поощряет молодых людей без определенных занятий и с неопределенным моральным обликом…

Господи, какой черт дергал меня за язык? Какое мне дело до того, как отец Аниты отнесется к Пете? Неужели я превращаюсь в ревнивую и злобную бабу?

Петя побледнел еще больше, если это было возможно.

— А откуда он узнает про мой моральный облик? Уж не от тебя ли? — В его голосе не было язвительности, скорее отчаяние. Меня это поразило и тут же отрезвило.

Я покаянно заявила:

— Извини, Петя, я не то хотела сказать. Я не знакома с Далакянами и вовсе не собираюсь с ними знакомиться. Но если ты еще не слишком хорошо знаешь эту семью, то учти, что они люди серьезные, и тебе не удастся завести с Анитой легкий роман.

— А я и не собираюсь крутить с Анитой любовь, мы с ней просто приятели, и не больше. Но почему ты считаешь, что я не способен на серьезные чувства?

— Не уверена, что ты можешь любить кого-нибудь всерьез. Впрочем, может, я сужу по нашим отношениям…

— Конечно, ты можешь считать меня легкомысленным бабником, но сама-то ты хороша…

Боже мой! Если я что-то в этой жизни ненавижу, то это выяснение отношений! По счастью, нас прервал телефонный звонок, и Петя, сидевший рядом с аппаратом, то ли по привычке, то ли из ехидства снял трубку и с неприятной улыбочкой передал ее мне. Как назло, это оказался Марк.

— Хелло, Аньес, — прозвучал в трубке его бодрый голос, как будто он никуда не пропадал.

— Слушаю. — Я приняла самый официальный тон.

— Кто это у тебя в гостях? — Нет, я ошиблась, за бодростью скрывалось беспокойство.

— Соседи, — тем же сухим тоном соврала я.

— Ах, раз у тебя соседи, я перейду сразу к делу. — В голосе его послышались саркастические нотки. — Сережа поручил мне выяснить у тебя некоторые детали, если ты, конечно, можешь сейчас говорить.

— Конечно, могу! — поспешила я ответить и тут же поняла, в какую попалась ловушку: есть вещи, о которых я никак не могу рассказывать при Пете!

По счастью, эти детали касались в основном Милочки и подробностей Аллочкиной встречи с блудным мужем и его секретаршей, и после нескольких моих невразумительных ответов дело пошло на лад: Марк формулировал свои вопросы так, что я могла на них отвечать «да» или «нет». Петя наблюдал за мной с явным интересом и после пяти минут нашей содержательной беседы вдруг схватил пустой бокал и швырнул его об пол; послышался звонкий треск разбившегося стекла.

— Что у тебя там происходит? — тут же спросил Марк.

Я состроила довольно ухмылявшемуся Пете страшные глаза и поспешила ответить:

— Ничего особенного… Это просто соседка уронила чашку…

— Ах да, я и забыл, что у тебя соседи, — язвительно произнес Марк, задал мне еще пару вопросов и положил трубку, даже не попрощавшись. Как чужой человек… Нет, чужие более вежливы.

Я была расстроена: он мог сказать мне хоть что-нибудь ласковое! Мог бы сообщить, когда его светлость соизволит нанести мне визит, и тут же, очень непоследовательно, я разозлилась на Петю. Петя пришел в отличное расположение духа и улыбался во весь рот:

— Так-так, Агнесса, может, ты мне скажешь, кто из нас более легкомысленный? Кстати, кто это был? Такой приятный глубокий баритон!

Нет, сердиться на него было невозможно! Я расхохоталась, достала совок и веник и, собирая осколки, сказала:

— Мой бывший муж.

Петины брови поползли вверх, так что лба почти не осталось:

— Вот как? Я и не знал, что вы с ним поддерживаете отношения.

Если еще и Петя мне закатит сцену ревности, это будет слишком! Но Петя не собирался этого делать, наоборот, на его лице было написано явное облегчение. Он достал из шкафа еще один фужер, снова разлил шампанское и провозгласил:

— За твою личную жизнь!

— И твою тоже, — добавила я.

— И мою тоже, — согласился он, залпом осушил бокал, поставил его на место, подошел ко мне, обнял и поцеловал.

Нет, он не по-дружески клюнул меня в щечку — рот его жадно приник к моим губам. Я не могла сопротивляться, боясь совсем остаться без фужеров. Петя прижимал меня к себе все крепче, язык его все настойчивее и требовательнее касался чувствительных точек у меня во рту. Голова у меня закружилась, внизу живота, там, где наши тела соприкасались и я чувствовала его возбуждение, разлился жар… Меня трогал мужчина, и я реагировала как женщина. Это была чисто физиологическая реакция, не более того. Я вспомнила о Марке — и отстранилась. Нет, мне не нужен Петя, мне нужен только Марк.

Петя неохотно отпустил меня и отошел к окну. Когда его дыхание немного успокоилось, он сказал:

— Жаль… Нам было хорошо с тобой. Я хотел с тобой попрощаться именно так.

— Не надо.

— Понимаю. Что ж, давай пить чай.

Я совсем забыла о чайнике, и его пришлось доливать. Я заметила, что у меня дрожат руки. Петя тоже заметил, и это явно польстило его мужскому самолюбию.

Мы пили чай и вели легкую непринужденную беседу, как будто всю жизнь были только приятелями. Я собиралась предложить Пете забрать свои вещи — их накопилось у меня в квартире немало, — как нам опять помешали.

Это снова была Марина. Она похожа была на Афину Палладу после выигранной битвы, разве что покрыта была только потом, а не кровью. Не задумываясь о том, что может оказаться третьей лишней, она заявила:

— Ну теперь ему не выбраться. Я пришла к вам немного передохнуть. Агнесса, ты ведь меня не выгонишь?

Я рада была бы ее выгнать, но врожденная деликатность или внушенная воспитанием вежливость не позволила мне этого сделать. Зато Петя поднялся.

— Вы, милые дамы, пейте чай, а мне, к сожалению, пора… — Он собрался в мгновение ока, накинул куртку, повесил через плечо сумку, схватив мою руку, поднес ее к лицу и прикоснулся к ней губами, подмигнул — и был таков.

Я не успела ни забрать у него свои ключи, ни отдать ему его вещи.

На Марину его манеры произвели благоприятное впечатление.

— Он у тебя нормальный парень, — сказала она. — И, судя по всему, не пьет. — В ее глазах это было самое главное достоинство мужчины. — Наверное, и при деньгах к тому же.

— С чего это ты решила, что он богатенький?

— Ну как же, у него ведь роскошная машина! Я недавно видела, какой вылезал из нее возле Петровского пассажа. У меня хорошая память на лица.

— Ты уверена, что это был он?

— Да, с ним еще была девушка… Ой, я, кажется, говорю лишнее!

— Нет, мы с Петей просто друзья, а не то, что ты думаешь. А какая это была машина?

— Я в них не разбираюсь, но не наша, это точно, а какая-то иностранная.

— А какого цвета?

— Белая.

Я не спала почти всю ночь не от того, что меня мучили кошмары, а просто потому, что хотела разобраться в своих мыслях. Петя? Но почему? Чем я ему помешала?

Конечно, в последнее время наши отношения складывались не самым блестящим образом, но это еще не повод для убийства. Умирающая любовь, охлаждение чувств… В таком случае люди расходятся, и все. Что бы он выиграл от моей смерти?

С другой стороны… С другой стороны, кому, как не Пете, так хорошо знакомы мой характер, мои привычки? Я ему рассказывала про церковь в Вешняках, он знает, что я раньше любила туда заходить, не говоря уже о хризантемах, которые он не раз покупал для меня прямо на моих глазах (иногда на мои деньги, но это не так важно). К тому же именно его я встретила на Полянке после того, как меня чуть не задавили… Почему я тогда не задала себе вопрос — а что он там делал?

Но откуда у него может быть машина? Петя и автомобиль — две вещи несовместные, если у него заведутся лишние сто баксов, он тут же их или прокутит, или вложит в какое-нибудь «на сто процентов надежное» предприятие, которое с треском лопнет через неделю… Кстати, а умеет ли он водить машину? Да, когда-то он окончил курсы вождения вместе с приятелями из своего НИИ, но за руль моего «Москвича» он никогда не садился, боялся, что не справится с управлением. Впрочем, я бы ему и не доверила своего любимца.

Так откуда он мог взять иномарку? Одолжил у кого-нибудь из знакомых или… или Марина просто ошиблась. Зачем Пете меня убивать? Совершенно незачем, нет у него мотива, а по всем канонам детективного жанра без мотива убивают только сумасшедшие. Да, скорее всего так оно и было — Марина его с кем-то спутала.

Я заснула под утро и проснулась очень поздно; была суббота, и мне никуда не надо было идти — обычно по субботам мы с Виолеттой посещали Вадима, но вчера он отменил визит. Не могу сказать, что настроение у меня было особенно хорошее: размышления о том, не пытается ли меня убить мой любовник, и досада от вчерашнего неудавшегося разговора с Марком не способствовали веселому расположению духа. Я заставила себя хорошенько размяться и села за очередную халтуру, но переводить не хотелось, и работа не шла. Я поняла, что надо немедленно увидеть Катю — только разговор с ней поможет мне прояснить мои мысли.

Сказано — сделано: я тут же предупредила Катю, что еду, быстренько оделась и завела свой «москвичок». Может быть, я и рисковала, но не могу же я каждый раз, когда мне хочется высунуть нос из квартиры, звонить брату и говорить что-то вроде: «Юрочка, дорогой, пришли кого-нибудь, я хочу прогуляться и заняться кое-какими делами»? За десять минут я добралась до Катиного дома; никто меня не преследовал — я все время смотрела в зеркало заднего вида.

У Кати была гостья, и притом такая, которую я никак не ожидала у нее встретить. Это была Алла, приехавшая к Войтенкам просить политического убежища. Она убежала из дома — вернее, от взбешенного Юры. Видимо, даже у моего брата начали сдавать нервы.

Сегодня у компаньонов, к их величайшему сожалению, не было намечено никаких деловых встреч, только Женя должен был заехать к приболевшей Эльвире и взять у нее кое-какие документы, чтобы поработать над ними у Юры дома, — так они договорились, так как у брата оказались неотложные домашние дела. Когда Женя позвонил в их квартиру, то застал содом и гоморру: Юра кричал не своим голосом, младший мальчишка плакал, двое старших прятались по углам, а Алла торопливо натягивала на себя пальто. Она тут же вцепилась в Женю, заявив, что сам Бог прислал его к ним в эту тяжелую минуту. Окинув бурную сцену критическим оком, Женя предпочел отдать папку с документами Юре и, захватив с собой Аллу, повез ее к себе в Ясенево.

Оказывается, Юра с Аллой давно собирались приобрести книжную стенку, но все откладывали, надеясь, что скоро разбогатеют. Но богатство откладывалось на неопределенный срок, и Алла наконец купила самую дешевую, российскую разборную стенку. Позавчера ее привезли, а вчера вечером Юра принялся ее собирать. Руки у моего брата хорошие, но ему пришлось повозиться: стенка была сделана явно по-советски, отверстия на разных деталях не совпадали, шурупы не лезли в дырки… Он работал четыре часа и все-таки ее собрал и оставил на полу гостиной, сегодня ему оставалось только ее поднять и придвинуть к стене. Увы, с утра Алла его попросила сходить в магазин, а когда он вернулся и принялся поднимать стенку, она развалилась в его руках на множестве отдельных дощечек… Юра тут же провел расследование и выяснил, что дети играли в гостиной в лабиринт (а лабиринтом, естественно, служила злополучная стенка), причем с разрешения и ведома мамы. Они вывернули все шурупы… Женя явился в самый кульминационный момент разбирательства, когда Алла решила дезертировать, оставив напроказивших шалунишек одних на поле брани.

Алла никогда особенно не любила ни Женю, ни тем более Катерину, поскольку та была моей подругой, но прекрасно понимала, что ради мужа надо по крайней мере терпеть его друзей, а ради общего дела и стараться поддерживать с ними хорошие отношения. Когда она ставила перед собой какую-нибудь задачу, то выполняла ее прекрасно. По дороге она успокоилась, и я застала ее уже улыбающейся; мы втроем дружно посмеялись над происшествием, и даже серьезный карапуз Костя поулыбался вместе с нами.

Как же некстати приехала Алла! При ней я не могла поговорить с Катей. Мы с Аллой улыбались друг другу, как лучшие подружки, и я надеялась, что достаточно умело скрываю свое нетерпение. Но Алла приехала не просто получить передышку от справедливого мужнина гнева, она хотела поговорить о том, что ее в данный момент волновало, и, как выяснилось, это были вовсе не временные финансовые затруднения. Несколько раз она заговаривала о Миле, но ни Катя, ни Женя не желали поддерживать разговор на эту тему и тут же переключались на что-нибудь другое. Поговорить о секретарше Юры она смогла только со мной. Мы помогали Кате готовить обед и, улучив минуту, когда хозяйка вышла и мы остались на кухне вдвоем, Алла приступила к делу:

— Агнесса, как ты думаешь, сейчас между Юрой и этой шлюшкой что-нибудь есть?

Даже ангелы не могут называть соперниц уважительно, по имени-отчеству. Что ж, это грех простительный.

— Нет, Алла, руку даю на отсечение, что между ними сейчас ничего нет.

— Геращенко тоже руку давал на отсечение…

— Я, во-первых, не Геращенко и, во-вторых, сама терпеть не могу эту змею подколодную. Я совершенно уверена, что это она подстроила тот телефонный звонок… Ну ты знаешь, о чем я говорю. Но у нее теперь нет даже просто физической возможности общаться с Юрой. Она скоро уходит под предлогом сокращения штатов.

— И слава Богу… Конечно, это можно рассматривать и с такой точки зрения: жена хозяина вышвыривает на улицу бедную трудящуюся девушку, но у меня почему-то не возникает никаких угрызений совести.

— Если б не жалостливость наших мужчин, она была бы на улице давным-давно. Но не бойся, ее подберут там очень быстро.

— Просто не понимаю, как Юра мог иметь с ней дело, она же такая мерзкая… Агнесса, Юра мне рассказывал о покушениях на тебя. А тебе не кажется, что за ними тоже может стоять Мила?

Я пожала плечами:

— А зачем ей я? Она меня терпеть не может, ну и что: она ненавидит чуть ли не всю лучшую половину рода человеческого, а от всех так просто не избавишься. Не будет меня — что ей это даст? Вот если бы с тобой, например, что-нибудь случилось, тогда Юра был бы свободен, и, как считает эта дура, она могла бы его на себе женить. Если бы она хотела кого-нибудь убить, то в первую очередь тебя.

— И моих трех детей.

— Да вряд ли даже отъявленный злодей на это бы решился…

— И все-таки мне кажется, что Мила в этом тоже замешана…

Я ничего ей тогда не ответила: на кухню вернулась Катя с маленьким Костей на руках. Про себя я подумала, что Алла ослеплена ревностью и ненавистью. И все же в ее словах что-то было.

Только когда уже ближе к вечеру Алла собралась домой и Женя пошел провожать ее до метро, мы с Катей смогли спокойно поговорить. Я рассказала ей о визите Пети и о своих подозрениях.

— Мне кажется все же, что Марина ошиблась и возле Пассажа видела не Петю. Я просто не могу придумать ни одного мало-мальски правдоподобного мотива, который мог бы сподвигнуть Петю на такие действия, — закончила я.

— А может, он боялся, что ты приревнуешь его к Аните и расскажешь о ваших отношениях и о его денежных делах ее отцу?

— Катя, как ты можешь говорить такое? Ты же меня знаешь!

— Я-то тебя знаю. А вот ваши отношения с Петей отличались, извини меня, некоторой поверхностностью… Так что Петя вполне мог считать, что ты в состоянии устроить подобную сцену. Тем более что каждый судит по себе. Вспомни, может, ты раньше ему что-то неосторожно сказала… Чем-то пригрозила — в шутку, конечно.

— Да, я была в курсе некоторых его неприглядных делишек. Ты же знаешь, в бизнесе ему не везет. Нет, это неправильно сказано: просто бизнес — это серьезно, а Петя ленив, и бизнесмен из него вышел хреновый. Из одной аферы я его вытаскивала сама, по счастью, он задолжал немного — всего три тысячи долларов. Я достала ему деньги, но он потом расплатился со мной сполна. Я действительно ему тогда сказала, что теперь могу его шантажировать — в шутку, конечно!

— Ну вот видишь… Ведь он тебя вчера прямо спросил, собираешься ли ты рассказывать Далакянам про его моральный облик.

— Но как он мог всерьез подумать, что я на такое способна!

— Может быть, он сейчас все поставил на Аниту. Сама знаешь, Далакяны — люди далеко не бедные, к тому же для бизнесменов средней руки сейчас престижно жениться на дочерях академиков. Стоит тебе сболтнуть лишь слово — и его не подпустят к Аните и на пушечный выстрел.

— Слушай, а где живут Далакяны?

— Там же, где раньше. В одном из Голутвинских переулков.

Голутвинские переулки! Они же выходят на Большую Полянку — по крайней мере один из них, а именно там я и встретила Петю в тот день, когда чудом осталась в живых!

Катерина смотрела на меня с сочувствием:

— А теперь я скажу тебе самое печальное. Далакяны в прошлом году купили себе новую машину — подержанный «шевроле-каприз» белого цвета. Я хорошо запомнила — Маша как-то, смеясь, говорила мне, что это единственное капризное создание в их семье.

КАК ПОПАСТЬ В ЧУЖУЮ КВАРТИРУ БЕЗ ЛОМА И ОТМЫЧКИ

Весь недолгий путь до дома у меня в голове крутилась эта белая машина с хищной мордой. Неужели ею действительно управлял Петя, мой легкомысленный, донжуанистый Петя? И пытался убить меня только потому, что боялся, как бы я, ревнивая любовница, не расстроила его брак с девушкой из приличной семьи? Это уже похоже на сюжет какого-то авантюрного романа.

Только я не ревнивая любовница. Впрочем, Аниту Далакян тоже нельзя рассматривать как богатую и знатную наследницу, если бы Петя постарался, он мог бы найти невесту не хуже. Может, он на самом деле в нее влюблен? И все равно это не повод, чтобы вот так от меня избавляться… А те накачанные мальчики — как-то не укладывается у меня в голове, что он мог прибегнуть к их помощи, это совсем не в его характере, да и на какие шиши он бы их нанял?

Тут мне в голову пришла новая мысль: если действительно за заговором против меня стоит Петя, то после нашей вчерашней встречи он должен будет успокоиться и прекратить боевые действия. Ведь я ясно дала ему понять, что не собираюсь ничего предпринимать, к тому же его место в моей жизни (и в моей постели) уже занято… Ему нечего меня бояться, и если злодей — он, то покушения на меня должны прекратиться.

Посмотрим, посмотрим… В любом случае нужно немедленно сообщить о моих соображениях Сереже Крутикову. И умолять его, чтобы он ничего не говорил Марку, впрочем, такой деликатный человек, как Сергей, и так постарается сделать все от него зависящее, чтобы мой бывший муж как можно меньше знал о моем бывшем любовнике.

Размышляя таким образом, я поднялась к себе. По дороге меня никто не преследовал, возле подъезда собралась шумная компания слегка поддатой молодежи, с гитарой и пивом, так что я ощущала себя в полной безопасности — кто осмелится напасть на меня при стольких свидетелях? Я вошла в лифт вместе с бабушкой и внучкой с третьего этажа и спокойно доехала до родного седьмого. И тут меня ждал сюрприз.

Нет, не было никаких коробочек-сюрпризов подле моей двери. Просто дверь моей квартиры не была заперта. Вставляя ключ в замок, я оперлась на нее, и она подалась внутрь и распахнулась. У меня перехватило дыхание, но серьезно испугаться я не успела, так как услышала знакомый голос:

— Привет, Аньес.

Марк расположился у меня, как у себя дома, и хозяйничал на кухне. Он вышел в переднюю, вытирая руки, и помог мне снять пальто.

Все мысли о предательстве Пети выскочили у меня из головы, вместо приветствия я спросила:

— Как ты сюда попал?

Марк засмеялся:

— Это мой небольшой секрет. Главное, что я здесь!

Интересно, откуда у тебя возникло такое страстное желание здесь оказаться, подумала я. Не потому ли, что вчера тебе по телефону ответил мужской голос?

Я попробовала выяснить, каким образом он у меня очутился, но Марк отмахнулся от моего вопроса:

— Потом. Ты наверняка прямо с работы и голодна, пойдем поедим!

Я возмущенно ответила, что была у друзей и нисколько не хочу есть, но Марк тут же нашелся:

— Ну уж выпить ты наверняка не откажешься! Все вопросы потом!

На него невозможно было сердиться, и я пошла вслед за ним в комнату. К дивану был придвинут тщательно сервированный журнальный столик. Правда, он ничего не готовил сам — Марк никогда не умел готовить — на тарелочках аккуратно были разложены закуски, уже нарезанные и упакованные в целлофан, которые можно купить в любой лавочке. Наверное, так он привык питаться в своей Испании, подумала я. В большой вазе для фруктов лежала огромная связка бананов; машинально я взяла один, тут же очистила и стала есть. Марк следил за мной, глаза его совсем сузились и превратились в щелочки, смешливые морщинки собрались в их уголках.

Он не забыл, как я люблю бананы. Как-то в зоопарке он меня чуть не довел до истерики, отпуская язвительные замечания по поводу того, какими глазами я наблюдала за орангутаном, со вкусом, чувством и расстановкой поглощавшим банан за бананом на глазах у очарованной публики; у всех детей в толпе посетителей текли слюнки, и у меня тоже. Но хуже всего было то, что последний банан он бросил на пол и растер ногой, то есть задней лапой! У меня — впрочем, не у меня одной — вырвался невольный вздох сожаления.

— По-моему, ты готова поменяться с ним местами, — заявил мне тогда Марк.

— С удовольствием. Главное, что ему прямо на дом приносят уже приготовленную еду (в углу вольера стояла миска с пшенной кашей), и никто от него не требует, чтобы обед подавался на стол немедленно и в разогретом виде, — отпарировала я.

И вот теперь, когда я прихожу домой, меня встречает накрытый стол! Чудеса, да и только!

Мой любимый «Чинзано». Пористый шоколад — я его предпочитаю всем другим. Кисть черного винограда. Да, Марк постарался.

Он нажал на кнопку магнитофона, и запел Джо Дассен.

Я удобно устроилась на диване, решив на время обо всем позабыть. Не так часто в жизни встречаются такие минуты, когда, кажется, все желания исполняются и не хочется ни о чем думать, хочется просто жить, как бы существуя вне времени и пространства и наслаждаясь каждым мгновением.

Тем более что в последнее время мне было не до роскоши: не на что было купить не то что бананы и шоколад, но даже самые банальные яблоки.

Марк не торопился; он тоже уселся на диван, но не рядом со мной, а довольно далеко, повернувшись ко мне лицом, так что мы с ним глядели прямо друг на друга, Он не сводил с меня глаз, даже наливая в мою рюмку вермут — без всяких там тоников и кусочков льда, чистый вермут, именно так, как я люблю; даже перемотать назад магнитофонную ленту, когда я попросила еще раз поставить «Енисейские поля», он умудрился вслепую, потому что смотрел только на меня.

Мне вспомнилось наше первое свидание; Марк с удовольствием вошел в одну из своих любимых ролей — роль соблазнителя, и я с не меньшим удовольствием ему подыгрывала.

При этом он до меня еще даже не дотронулся, и мы оба оттягивали те минуты, когда легкие прикосновения разбудят желание и наши тела оживут, и еще более волшебные мгновения, когда для нас будет существовать только один мир — мир чувств и ощущений.

А пока мы вели почти интеллектуальную беседу; я откинулась на спинку дивана и закурила; говорил больше Марк, я слушала. Он рассказывал мне о годах, проведенных за границей.

Оказывается, он сразу после нашего расставания попал в «выездные»; каким образом он избавился от клейма, уму непостижимо. Правда, развелись мы очень тихо и в загсе, хотя от нас и не требовалось никакого объяснения по поводу развода — детей у нас не было, и разделом имущества мы не занимались, я громко заявила, что во всем виновата сама, надеясь, что кто-нибудь донесет мои слова куда надо.

Очень скоро из простого совслужащего, корпевшего за свои 120 рэ день-деньской за письменным столом, он стал переводчиком, сопровождавшим наши делегации за границу. Работал ли он только на тех, кто ему официально платил деньги, или на кого-либо еще, было из его рассказа понять очень сложно. Скорее всего он работал на разведку, наверное, на военную разведку, ГРУ, как и его отец, — такой вывод я могла сделать из некоторых его недомолвок и оговорок; впрочем, он не хуже меня знал Фрейда, и я не верю, что эти оговорки были случайными. Нет, скорее всего он сознательно пытался создать у меня такое впечатление, окутать себя атмосферой загадочности; я понимала, что он играет, и тем не менее ему верила — вряд ли без службы в некоторых структурах он мог бы так свободно разъезжать по заграницам. Тем более что через несколько лет работы в издательстве его послали в Латинскую Америку — сначала на Кубу, а потом в Аргентину, где он служил на маленькой дипломатической должности, вроде десятого атташе по культуре.

А потом, видно, это существование советских людей за границей, замкнутый мирок, где все думают только о приобретении материальных благ и каждый стучит на каждого, совсем ему осточертели, хотя он, судя по всему, и пользовался большей свободой, чем остальные члены советской колонии. А может быть, он оказался замешанным в каком-то скандале — зная Марка, я не могу этого исключить. Он плюнул на карьеру, ушел со службы и устроился в одно из первых совместных предприятий, которое занималось установлением связей между нашим нарождающимся бизнесом и Испанией. Испания! Эта страна всегда была мечтой Марка. Она привлекала его гораздо больше, чем Латинская Америка.

Как он рассказывал об Испании! Был он и в том самом замке Дали, где престарелый маэстро доживал свои последние годы и о котором ходит столько анекдотов. А уж сеньориты! Тут в его глазах появился лукавый блеск, но я не реагировала — я прекрасно знала, что он меня нарочно провоцирует.

Но все хорошее когда-нибудь кончается, и кончилось и его СП — попросту говоря, лопнуло. Тогда Марк стал работать в агентстве, которое занималось организацией международных бизнес-туров. Я так и не поняла, почему он решил окончательно вернуться в Москву — может быть, устав от благополучной и поэтому слишком скучной жизни на процветающем Западе, он захотел возвратиться на родину со всеми ее потрясениями, а может, просто ему надоела жизнь на чемоданах, или его постигло разочарование в любви и какая-нибудь испанская барышня наступила ему на любимую мозоль, но на этом я не стала заострять внимание. Главное, что он был у меня, здесь и сейчас.

Он ничего не говорил о своей личной жизни, единственное, что я поняла, — у него никогда не возникало и мысли о женитьбе. Я, разумеется, тоже не рассказывала ему о том, что было у меня за эти десять лет.

Марк был в превосходном настроении. Я уже и вспомнить не могла, когда он был таким остроумным и красноречивым. С каким блеском он рассказывал мне истории из жизни партийных бонз! Как я хохотала, когда он поведал, как в Аргентину привезли деньги и бумагу на печатание Манифеста коммунистической партии! С каким восторгом встречали визитеров из Москвы местные коммунисты и как быстро они прокутили зелененькие, предназначенные для публикации бессмертного произведения Маркса и Энгельса! Всего должны были напечатать миллион экземпляров этого самого манифеста; естественно, бумагу немедленно загнали, после чего у некоторых деятелей международного коммунистического движения выросли особняки в окрестностях Буэнос-Айреса. Далее отрапортовали в Москву с победном шествии классиков марксизма-ленинизма по планете и даже издали несколько тысяч экземпляров книги, чтобы показать товар лицом. Я смеялась, как сумасшедшая, хотя на самом деле было грустно — подумать только, это те деньги, которые мне недоплачивали, пока я горбатилась на государственной службе!

Мы говорили, мы смеялись, мы пили «Чинзано», а тем временем воздух в комнате, казалось, загустел от излучаемых нами флюидов. Становилось душно, хотя форточка была открыта. Марк расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. На мне было закрытое темно-красное платье без пуговиц, я не могла его расстегнуть, поэтому я сняла с себя часы и браслет. Мне захотелось забраться на диван с ногами, и тут я почувствовала, как мне мешают сапожки — когда я вошла, у меня не было времени и желания их снять. Тем более, что мои ноги хорошо в них смотрелись и подъем казался особенно изящным.

Очевидно, телепатия все-таки существует, потому что в этот момент Марк тоже обратил внимание на мои сапожки. Он отодвинул столик, благо он был на колесиках, и опустился передо мной на колени, Взяв в руки мою левую ногу, он медленно и осторожно принялся расшнуровывать сапог. Мне казалось, что я чувствую жар его ладоней, хотя он и не дотрагивался до моей кожи. Наконец он снял сапог и принялся целовать мою ногу прямо через тонкий капрон.

Марк никуда не торопился: казалось, он увлекся пальчиками стопы, но одна его рука тем не менее незаметно скользнула вверх по внутренней стороне бедра. Я почувствовала, как от его прикосновений меня будто пронизывает электричеством, и поджала освобожденную от сапожка ногу под себя, протянув Марку правую; ему ничего не оставалось, как заняться ею.

На лице его появилась самодовольная улыбочка: терпеливо расшнуровывая на мне высокий ботинок, он заметил:

— Все-таки это варварство — столько крючков!

— Может быть, это специально: последнее и решающее испытание для рыцаря, завоевывающего прекрасную даму. — Мои жалкие потуги сохранить хладнокровие блистательно провалились. Я вся дрожала; совсем некстати на ум мне пришел анекдот про чукчу, которого спрашивают, что он обычно делает после того, как переспит с женой, на что он отвечает: «Снимаю лыжи».

— Кажется, в данном случае это испытание больше для прекрасной дамы, чем для рыцаря. — Марк дразнил меня, дразнил и своим ироническим тоном, и понимающим взглядом чувственно прищуренных глаз, и чересчур дерзкими пальцами, которые успели забраться в такие места, до которых путь от моих щиколоток и стоп должен быть более долгим — и в пространстве, и во времени.

Да, сегодня он не торопился, он наслаждался моим нетерпением, он утверждал себя, он давал мне почувствовать, что именно он хозяин и моего тела, и моих чувств. Впрочем, насчет чувств не уверена — пока он занимался бренной телесной оболочкой моей бессмертной души, и очень успешно. Так успешно, что в тот вечер я уже ни о чем не могла думать — мои высшие психические функции начисто отключились, я просто жила в волшебном мире чувственных ощущений, как будто провалилась в четвертое измерение, где нет ни времени, ни пространства, только бесконечное наслаждение. Правда, иногда Марк возвращал меня на землю, но ненадолго — только для того, чтобы сменить позу или убедиться, что я еще здесь, а не где-нибудь на небесах.

Не уверена, что Марку той ночью было также хорошо, как мне. Мне кажется, он поставил себе такую задачу — всеми возможными способами вернуть меня себе, подчинить себе мое тело, и, следовательно, душу тоже. Конечно, он вместе со мной взлетал до звезд, но его космолетом управлял абсолютно трезвый пилот. Он не просто дирижировал любовной игрой, но и занимался особо моим телом, забывая порой о себе. Глупо, может быть. От знакомого сексопатолога я слышала, что в физической любви не стоит слишком много думать о том, что доставляет удовольствие партнеру, это убивает наслаждение — если хорошо тебе, то хорошо и ему. Наверное, это правильно, если люди просто спариваются. Но если они занимаются любовью, это не так. И, подчиняясь его ласковым рукам, его губам, его нежному шепоту, поднимаясь раз за разом на пик оргастической радости, интенсивной до муки, я чувствовала, что он хочет снова стать моим властелином, моим господином, моим единственным мужчиной.

Я могла бы возмутиться, взбунтоваться — когда мы были мужем и женой, меня больше всего в нем раздражали именно его чересчур выраженные собственнические инстинкты по отношению к моей особе, — но я и не подумала это сделать. Мне было хорошо, просто чудесно, к тому же прошедшие десять лет меня кое-чему научили. И, лежа с раскинутыми руками и ногами, бесстыдно подставляя самые интимные уголки, самые чувствительные места моего многогрешного тела его мало сказать нескромным, изощренным ласкам (поколение наших родителей назвало бы их извращенными), то и дело вскрикивая от переполнявшего меня и рвавшегося наружу наслаждения, я была счастлива ему подчиняться.

И все-таки перед тем как провалиться в глубокий сон-небытие, одна мысль у меня промелькнула: как хорошо, что Петя вчера снял телефонную трубку, — это заставило Марка поторопиться!

Ночью я проснулась и некоторое время лежала, наслаждаясь ощущением полноты бытия. Марк рядом со мной зашевелился, перевернулся на другой бок лицом ко мне и, не просыпаясь, слегка ущипнул меня за самое мягкое место, потом помял рукой мою левую грудь, как бы убеждаясь, что все это мягкое, теплое и приятное на ощупь действительно принадлежит ему, удовлетворенно вздохнул и продолжал спать, положив на меня руку жестом хозяина.

Меня душил смех; я боялась рассмеяться вслух и долго не могла заснуть. Поговорить мы смогли только утром, и то не сразу — некоторое время ушло на продолжение наших ночных занятий.

Утром я поняла, что в комнате что-то не так. Что именно, до меня дошло чуть позже, когда я обнаружила в мусорном ведре сломанные и помятые гвоздики.

За завтраком, который на этот раз приготовила я, я наконец смогла снова задать волновавший меня вопрос:

— А теперь расскажи, как ты сюда попал.

— Меня впустила твоя соседка Агнесса Владимировна.

— Не ври! Агнесса Владимировна — бдительная старушка и никогда не пустила бы в мою квартиру чужого!

— А кто тебе сказал, что я чужой? Я предъявил ей документы, и она не могла не пустить в свою собственную квартиру твоего законного мужа.

От неожиданности я поперхнулась кофе. Марк заботливо похлопал меня по спине и, явно наслаждаясь моим ошарашенным видом, достал свой дипломат — он валялся на кухонном диванчике, там, где он вчера его бросил, — вытащил оттуда паспорт и подал мне.

Это был обычный советский паспорт в красной кожуре с серпом и молотом на имя Марка Александровича Крутикова, выданный в 1979 году; со второй страницы на меня глядело его совсем юное лицо. Я стала переворачивать странички, и тут глаза у меня полезли на лоб. В графе «семейное положение» был штамп о браке — о браке со мной, гражданкой Ивлевой Агнессой Владимировной, но не было отметки о разводе. Я лихорадочно стала листать паспорт дальше. Дети… Детей нет, пусто. Воинская обязанность… Военнообязанный. Место жительства: последнее место прописки — Москва, улица 26 Бакинских комиссаров… Мой дом! Моя квартира!

Наверное, вид у меня был еще тот, потому что Марк искренне, с удовольствием расхохотался, на меня глядя. Наконец мне удалось выдавить из себя:

— Как тебе это удалось?

— Очень просто. Когда мы с тобой развелись, я взял и потерял паспорт. В новом паспорте я снова оказался прописанным у родителей и к тому же холостым. Это значительно облегчило мне жизнь. Конечно, были еще разные анкеты, но, как ты знаешь, на всякое действие есть свое противодействие. Кому надо было, тот знал, зато мелкие сошки ко мне не цеплялись…

Я мрачно молчала, представляя себе, как реагировала Агнесса Владимировна, когда Марк предъявил ей документы. Она уже давно умудрилась у меня выведать, что я была замужем, но много лет как развелась. Бедная старушка, наверное, была просто в шоке! Она считала меня свободной женщиной, а я оказалась обыкновенной прелюбодейкой, которая при живом муже обзавелась любовником. Так как дверь ее квартиры выходила в общий холл, то, естественно, она не могла не знать о Пете, с которым мне пришлось ее познакомить — однажды утром мы все трое столкнулись на лестничной площадке у лифта; час был столь ранний, что не могло быть сомнений в том, где Петя провел эту ночь.

Марк угадал ход моих мыслей:

— У старушки, конечно, был шокированный вид, но она быстро пришла в себя. Я пустил в ход весь свой шарм и объяснил ей, что некоторое время назад мы с тобой поссорились и разъехались, как леди Диана с принцем Уэльским, но теперь, когда я вернулся из-за границы, мы помирились и снова сошлись, и я просто забыл ключи.

— И она тебе поверила?

— Эта твоя тезка, человек старой закалки, живет по принципу: нет бумажки — нет человека. А если бумажка есть, так по ней и быть: я твой законный супруги здесь прописан, значит, имею право.

Тут он наклонился и обнял меня:

— Так что я теперь твой законный муж, и придется тебе с этим смириться, иначе прослывешь падшей женщиной.

Я не оценила юмор ситуации и попыталась отбиваться, но не тут-то было: он властно поцеловал меня в губы, как будто ставил на меня свое клеймо. Я все-таки вывернулась, и назревала небольшая стычка, которая должна была закончиться самым восхитительным образом, если бы не вмешался телефон. Господи, ну почему я его не вырубила? Собственно говоря, это ни к чему, когда есть определитель номера, и теперь я не могла не поднять трубку: на табло высвечивался телефон офиса Сергея.

В Сережином голосе мне послышалось смущение, как всегда, когда он вынужден был задавать мне неделикатные вопросы:

— Агнесса, доброе утро. Извини, пожалуйста, нет ли у тебя Марка?

Я передала трубку моему полузаконному супругу; Марк слушал брата молча, и постепенно лицо у него вытягивалось. Из его отдельных реплик я не могла понять, о чем идет речь, но, судя по всему, разговор ему не нравился. Когда он произнес:

— А ты уверен, что ехать надо сегодня? — Голос у него звучал почти жалобно. После этого он заявил: — Да, все понял, — и, положив трубку, обратился ко мне: — Аньес, я должен ехать. Мой сумасшедший брат требует, чтобы я немедленно отправлялся в аэропорт и поймал четырехчасовой рейс на Мадрид. Ему, видите ли, срочно нужно отыскать «испанский след» одной незаконной сделки, и эту работу могу выполнить только я.

— А билет? А виза? — слабым голосом протестовала я; несмотря на его дурацкую выходку, а может, благодаря ей, мне не хотелось его отпускать.

— Сотрудник Сергея ждет меня с билетом в Шереметьево, а виза у меня многоразовая. Не расстраивайся — мне тоже тошно тебя покидать, но это ненадолго.

— Насколько?

— На несколько дней, может быть, на неделю. — Тут он лукаво прищурился. — Не думай, что если «Ксант» — богатая фирма, то они не жалеют денег на командировочные. Еще как жалеют!

Он снова обнял меня, и на этот раз я не сопротивлялась.

— Аньес, мне страшно не хочется уезжать, но кто платит, тот заказывает музыку. Я тебя умоляю — будь осторожнее без меня, не стань, ради Бога, жертвенным ягненочком! И не ходи никуда одна!

— Хорошо, я буду выходить из дома только с поклонниками.

Наше прощание оказалось несколько смазанным тем, что он больно щелкнул меня по носу.

Уже в дверях я вдруг вспомнила:

— А где ключи? Ты отдал их соседке?

Нехотя Марк вытащил из кармана связку ключей и протянул ее мне.

Оставшись одна, я первым делом немедленно перезвонила Сергею и доложила ему о своих подозрениях относительно Пети. Я ничего не скрыла: рассказала и об Аните Далакян, и белом «шевроле» академика, и о Катиных домыслах насчет возможных мотивов Петиных действий, столь для меня нелестных. Сережа, как всегда, слушал внимательно, не перебивая, потом задал несколько уточняющих вопросов. Под конец я робко его попросила:

— Я была бы тебе очень признательна, Сережа, если бы ты не рассказывал об этом Марку без крайней необходимости…

— Ты могла бы и не просить, Агнесса. Если след ложный, то Марк ничего не узнает. Кстати, извини, что пришлось его услать, но это экстренный случай…

Закончив разговор и положив трубку, я невидящим взглядом уставилась на лежавшие прямо передо мной на столе ключи. Подумать только, Сергей еще и извиняется! Он всегда такой деликатный и внимательный, только вот глаза у него обычно грустные… До чего же не похож на него Марк! Эта дурацкая его затея с ключами — сколько мне еще предстоит ее расхлебывать! Хотя мне надо бы радоваться — судя по всему, Марк намеревается обосноваться у меня всерьез и надолго, и после восхитительной ночи, когда каждая клеточка моего тела все еще поет, я могу этому только аплодировать.

Но как он выцыганил у Агнессы ключи, наглец этакий! Штамп о браке, прописка… И тут я похолодела.

Если у кого и был мотив для моего убийства, то у Марка.

После свадьбы Марк прописался в нашей с мамой однокомнатной квартире, потому что при таком раскладе нам светила отдельная жилплощадь в течение двух лет: организация, где работала мама, строила свой дом. Дом сдали, когда мое заявление о разводе уже лежало в загсе. Мы с Марком договорились — через Сергея Крутикова, — что сразу при получении ордера мы оба прописываемся на новом месте, а потом, после развода, он выпишется и пропишется обратно к родителям. Так и вышло — ордер выдали на двоих, в марте мы оба прописались в новой квартире, а в мае, через неделю после развода, Марк официально выписался.

Или так я считала. Во всяком случае, коммунальные услуги я всегда оплачивала как одиночка. Я свою квартиру так и не приватизировала — зачем? В случае моей смерти она, как муниципальная собственность, должна была отойти государству. Если только… Если только в жэк, или в рэу, или как там еще это называется, не приходит безутешный супруг и не предъявляет свой паспорт с пропиской. С девочками из паспортного стола так легко договориться — может, хватит коробки конфет, а может, и скорее всего, потребуются баксы… Марк обладает природным обаянием, этого у него не отнимешь; если он сумел очаровать Агнессу, то чего ему стоит обкрутить этих серых мышек из домоуправления? И тогда Марк становится законным владельцем однокомнатной квартиры на Юго-Западе, чуть ли не в самом престижном районе Москвы, рыночная цена которой сорок тысяч «зелененьких».

Да, Марк — единственный человек, который может реально что-то выиграть от моей смерти. Я не виделась с Марком целых десять лет. Что я о нем знаю? То, что он привык добиваться того, чего хочет. То, что он абсолютно беспринципен — советскому человеку с принципами было почти невозможно выжить за границей под крылом всемогущего КГБ. А со спецслужбами Марк, без сомнения, был связан, что не говорит в его пользу. А эта история с манифестом — я хохотала, когда он ее рассказывал, но ведь он-то принимал в ней непосредственное участие… Так что высокой моралью тут и не пахнет. Способен ли Марк на убийство? Мне кажется, да. Но может ли он убить меня?

Все во мне кричало: нет, только не меня! Мои губы еще горели от его прощального поцелуя, а на груди остался более чувствительный знак его страсти большой синяк. Но если эта страсть — только притворство, чтобы обмануть моих соседей и своего собственного брата, что тогда?

Его брат… Сергей в моих глазах — зерцало доблести, один из немногих оставшихся в живых рыцарей. Ну не может человек, бескорыстно занимающийся правами человека и получающий за это одни только нагоняи и шишки, быть замешанным в убийстве! И брат его не может… Хотя брат за брата не отвечает.

Я нашла на холодильнике сигареты и закурила, судорожно втягивая в себя дым. Что я еще знаю о Марке? Что у него есть квартира в кооперативном доме, построенном МИДом, но сейчас временно он живет у Сергея, потому что из квартиры еще не съехали жильцы. Полноте! А существует ли квартира в реальности? Или это только плод воображения Марка — Сергей в разговоре со мной о ней не упоминал. Правда, и случая не было. Еще мне Марк говорил, что в Испании у него была машина, он ее там продал и собирается здесь купить другую, а пока пользуется автомобилем брата. Кстати, фирма «Ксант», как только что заметил Марк, действительно богатая фирма. Неужели среди принадлежащих ей автомобилей не найдется одной белой иномарки? Правда, Марк снова объявился в моей жизни уже после того, как покушения на меня уже начались, но откуда я знаю, когда он вернулся из Испании?

Стоп, сказала я себе, это все твои домыслы. У тебя нет ни малейших доказательств. Не может человек, который так тебя любил этой ночью, хладнокровно планировать твое убийство. И еще. Марк знает, что я люблю цветы, хотя он редко мне их дарил. Но когда мы с ним расстались, голландских хризантем в Москве и в помине не было…

А если это и Марк, что ты можешь сделать? Не расскажешь же ты его собственному брату о своих подозрениях. Ты все равно будешь ждать с нетерпением, когда он вернется из Мадрида. Несмотря на все свои подозрения, будешь ждать и надеяться… Потому что ты в глубине души влюблена в него, в нового, повзрослевшего Марка, точно так же, как ты была влюблена двенадцать лет назад.

ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ КОМЕДИЯ

А пока дни шли своей чередой. Днем я работала в офисе на Ордынке или сопровождала Виолетту, вечерами сидела за переводами. Я почему-то совсем перестала бояться — странное психологическое явление; наверное, я просто устала все время оглядываться через плечо, страшась неизвестно кого. Мне казалось, что мои преследователи, кто бы они ни были, прекратили свою охоту, хотя бы на время. Мне надоело ломать голову над этой загадкой, я вытеснила грозившую мне опасность куда-то на периферию сознания и ждала возвращения Марка. Несмотря на все мои умные рассуждения, из которых следовало, что именно у Марка больше всех шансов оказаться злодеем, я не желала в это верить.

Ночью кошмары мне больше не снились — нельзя же считать кошмаром один и тот же повторявшийся сон. Я у себя в квартире, у меня Петя с цветами; он наклоняется, чтобы меня поцеловать, и вдруг превращается в Марка. Я радуюсь, в моем сне Марк мне нравится гораздо больше, чем Петя, и я, уклоняясь от его объятий, отступаю назад, к уже разложенному дивану, заманивая его в постель. И вот наконец мы оба уже на диване, я протягиваю к нему руки и подставляю губы, и — о ужас! — Марк внезапно становится Аркадием. Меня охватывает отвращение, как будто я занимаюсь чем-то абсолютно неприличным, например, страстно целуюсь с женщиной, и я тут же просыпаюсь. Некоторое время мне требуется, чтобы понять, что я лежу в постели совершенно одна, и потом я долго себя мысленно ругаю, обзывая шлюхой. Не нужно читать Фрейда, чтобы истолковать этот сон.

Естественно, я о нем никому не рассказывала, даже Вадиму, который проводил со мной не меньше времени, чем с Виолеттой. Ему было со мной интересно, и под предлогом обсуждения проблем своей пациентки он задерживал меня в своем крохотном кабинетике все дольше и дольше. Я не возражала, Виолетта тоже; опустошив прилавки магазина под лестницей, она посвятила себя другому любимому занятию, не менее интригующему: она пополняла свою коллекцию экстрасенсов и ясновидящих.

Вадим старался строго выдерживать продолжительность сеанса психоанализа: ровно пятьдесят пять минут, как у великого Зигмунда, но это ему далеко не всегда удавалось. Не может наш человек, даже если это обученный по лучшим западным образцам психоаналитик, прерываться строго по звонку на полуслове, а тем более прерывать своего собеседника. И слава Богу. Но одного я никак не могла понять, как вообще ему и его свившим гнездо в этом дворце культуры коллегам удается заработать себе на жизнь: мне казалось, что в общении друг с другом они проводят гораздо больше времени, чем со своими пациентами. Вот и отработав положенное с Виолеттой, Вадим с удовольствием беседовал со мной, не считая минут. Поистине лозунг капитализма «время — деньги» еще не достиг этой тихой заводи. Сначала, обсуждая с ним свои собственные проблемы, я испытывала некоторую неловкость — мне-то за время, проведенное в общении с психоаналитиками, как раз платили, но потом я выкинула эти мысли из головы: если ему хочется психотерапевтировать меня бесплатно, то это его собственное дело.

По-моему, у него тоже была страсть к коллекционированию, как и у Виолетты, только собирал он сновидения. Я рассказала ему свой кошмар, где фигурировали волки-оборотни, гнавшиеся за бедной маленькой Агнессой. Я поведала ему еще один сон: я шла по лесу, осеннему красочному лесу; тропинка вилась вдоль реки, в которой отражались пылающие клены и пламенно-красные ивы, склонившиеся над самой водой. Скорее всего это было под Звенигородом. Во сне я упивалась красотой ожившей картины, мне казалось даже, что я вдыхаю запах осенней свежести и прелых листьев, этот лес в моем сне пах так, как пахнут грибные места. А потом впереди среди деревьев показался просвет, и я вышла на покатый берег реки, поросший травой и невысоким кустарником. Там паслась овца на длинной цепочке, привязанной к колышку. Вдруг эту идиллическую картину нарушила большая лохматая собака, выскочившая откуда-то из кустов и набросившаяся с громким лаем на несчастную овечку. Перепуганная жертва с громким отчаянным блеянием, пытаясь убежать от страшного пса, принялась бегать по кругу, удерживаемая цепочкой, а собака гналась за ней тоже по кругу. Я хотела вмешаться и отогнать собаку, но не могла пошевелиться: я окаменела, я не могла даже крикнуть. Так овца и собака и кружились, кружились… Бедная овечка, бедный маленький ягненочек… Тут вдруг то ли собака, то ли овечка стали издавать какие-то странные звуки, и я проснулась: зазвенел телефон…

Вадима очень заинтересовал этот сон. Он все допрашивал меня, какая была собака, не похожа ли она на волка. Нет, отвечала я, это была большая черная лохматая собака — то ли ризеншнауцер, то ли черный терьер.

— Ягненок и собака, Агнесса и волки… — задумчиво произнес он нараспев.

Я рассердилась: чего уж тут анализировать, и так все ясно, — а вслух сказала:

— Не надо, Вадим, делать из простого сложное. Символика тут прозрачна, как вода в реке осенью. А что касается вашего волка-оборотня, то не стоит делать из меня любимую пациентку, я вообще не ваша клиентка. Пациент-волк у Фрейда, как известно, лечился более двадцати лет и так и не вылечился[8].

— А вы уверены, Агнесса, что я вам не нужен?

Мне не понравился тон, которым он это произнес. Так не говорят с пациентом. Так говорят с женщиной, которая нравится. Но ведь он влюблен в Виолетту, он не в состоянии это скрыть, так при чем тут я?

— Не знаю, Вадим, нужны ли вы мне как человек, но как психоаналитик — не нужны точно.

— Не согласен с вами, но давайте не будем об этом, раз вам это неприятно. Поговорим лучше о нашей Виолетте. Я все больше и больше убеждаюсь, что в основе ее патологии лежит шизофрения.

Далась им эта шизофрения! Если в человеке что-то непонятно, можно попытаться разобраться, поставить себя на его место, взглянуть на мир его глазами, а можно поступить проще: сразу поставить диагноз. Шизофрения, и точка.

Впрочем, я догадывалась, почему Вадим хочет видеть в Виолетте сумасшедшую. А сама Виолетта, не подозревавшая о нашем разговоре, в это время наслаждалась жизнью — если человек в том состоянии, в каком была она в тот момент, в состоянии чем-то наслаждаться.

Она завела моду посещать всех целителей, которые снимали помещение в этом крыле здания, по очереди. Сначала она была у ясновидящей, некой Риммы Петровны Субариной, которая называла себя ясновидящей мирового класса и принимала по вторникам и средам с двенадцати до пяти с перерывом на обед.

Эта Римма Петровна оказалась дамой — а скорее сказать, бабой — неопределенного возраста с ярко-рыжими от хны волосами. Я как-то видела ее в коридоре: обычная раздобревшая русская баба с очень полными икрами, на которых лопались модные узкие сапожки из настоящей кожи, по виду парикмахерша или продавщица (как выяснилось, в прежней жизни, пока в ней не открылся дар, она стояла за прилавком). Надо сказать, что с самого начала даже Виолетта отнеслась к ней несерьезно, поскольку заранее прочла ее листовку-объявление, в которой говорилось, что эта женщина может:

«— путешествовать во времени и пространстве нашей вселенной, получая ответы на любые вопросы;

— заочно ставить точный диагноз и открывать людям методы лечения СПИДа, рака, бесплодия и других болезней практически без лекарств;

— просмотреть Вашу судьбу, судьбу Ваших близких и предупредить о возможных кражах имущества, травмах, несчастном замужестве, о грозящей беде, скорректировать на удачу».

Впрочем, мне Виолетта протянула этот листок, давясь от смеха, уже после визита. Прочитав его, я спросила:

— Ну как? Скорректировали тебя на удачу?

— Да, и еще как! Теперь мой возлюбленный в далеком краю будет без меня сохнуть и помчится ко мне в Москву со всех ног. Правда, насчет транспорта она не уточнила — может, на оленьей упряжке, а может, и самолетом.

— Вот уж не знала, что у тебя есть возлюбленный «там, в краю далеком».

— Да я и сама не знала, пока она мне не сказала. Я решила, раз она все видит и все знает, то должна знать, что меня мучает. Поэтому, когда я к ней вошла — а я записалась на прием позавчера, когда мы были у Вадима, — и она спросила, чего я от нее хочу, то я ответила: «У меня проблема, а какая, вы наверняка знаете». Тогда она бросила взгляд на мое обручальное кольцо, — тут Виолетта покрутила на пальце колечко, украшенное бриллиантами, — и сказала: «Знаю, ты живешь за мужем, которого не любишь, а где-то далеко живет парень, о котором все твои мысли». Я не возражала, и она сказала, что должна посоветоваться со своим астральным телом. Тут было самое интересное: Римма занавесила окно, отошла к столику в углу — представляешь, у нее стоит столик-о-трех-ножках, весь из себя резной, — зажгла свечки и какой-то порошок в курильнице. Запах у него был, прямо сказать, удушливый, зато дым поднимался очень красивый, какой-то фиолетовый — как в школе на уроке химии. На этом столике у нее стоял то ли магический шар, то ли магический кристалл — ну совсем как внизу в магазине, и она смотрела на него и что-то шептала, какие-то заклинания, наверное. В общем, все было как в плохом фильме. А потом она повернулась ко мне и заявила, что она его видела и теперь он стремится ко мне, потому как она его скорректировала.

— За хорошие деньги скорректировала?

— Да, за хорошие. А вообще-то она классом пониже, чем Лола. Видно, что образования у нее никакого, и стихи она небось не пишет. И говор у нее простонародный — «положь деньги сюда, девонька».

— Наверное, у нее хороший секретарь — в ее рекламке нет грамматических ошибок. А вообще-то, прочитав эту чушь насчет лекарства от СПИДа и вообще от всех болезней, я вспомнила одну мороженщицу со Смоленской площади. Она свихнулась и написала трактат о гриппе, о том, что у микроба гриппа есть зуб и он этим зубом вгрызается в человеческое тело, а она придумала способ, как его выгрызть обратно. С этим трактатом она пришла в Первый мединститут, а там ей посоветовали обратиться в организацию, где именно этим занимаются, и дали адрес. Так она своим ходом притопала в Кащенко, и ее тут же положили в отделение для буйных — она была тогда в мании. Нам ее показывали на лекции для студентов психфака. Она все еще пребывала в убеждении, что ученые там проверяли ее гениальную теорию, чтобы подтвердить ее правильность.

— Не думаю, что Римма Петровна — сумасшедшая. А впрочем, кто ее знает… Но в одном, мне кажется, она была права — она сказала, что мне грозит опасность, и если я переживу эту неделю, то буду жить долго.

Я не стада с ней спорить — ее невозможно было переубедить, что убийцы охотятся за мной, а не за ней.

Еще один экстрасенс из ее коллекции в моем представлении был похож на Акакия Акакиевича. Такой несчастный, замученный человечек, аккуратно, но бедно одетый, с аккуратными накладками-заплатами на рукавах пиджака. Мне было непонятно, куда он девает деньги — неужели жена все отбирает? Впрочем, ему было просто трудно сводить концы с концами: клиентуры у него было заметно меньше, чем у ясновидящей мирового класса, а арендную плату дворец брал немалую.

Одному я была рада — теперь Виолетта ходила по экстрасенсам без меня, я, честно сказать, порядком устала от личного общения с ними. Зато теперь я могла над ними смеяться заочно, не боясь кого-то обидеть, а что касается Виолетты, то она предпочитала смеяться вместе со мной.

Как-то раз я приехала к Аргамаковым с жуткой головной болью и попросила у Виолетты таблетку. Виолетта сказала мне, что у нее есть кое-что получше, чем эта химия, и торжественно распахнула дверцу секретера. Там, где должны стоять книги, выстроились в ряд аптечные пузырьки темного стекла; на каждую бутылочку была наклеена этикетка.

— Так, где у меня средство от головы? — произнесла вслух Виолетта, отыскивая нужный ей пузырек.

— Что это? — Я, конечно, плохо отношусь к химии, но еще хуже — к неопознанным, неизвестно откуда прилетевшим объектам.

Виолетта заметила, как я напряглась, и с улыбкой заявила:

— Не бойся, это не яд! Это всего-навсего настойка из лечебных трав, заряженная биологической энергией. Выпей — и через минуту у тебя все пройдет.

Она налила мне настойку в маленькую коньячную рюмочку, и под ее пристальным взглядом я выпила эту жидкость, чувствуя себя так, как чувствовала бы себя служанка Лукреции Борджиа, если бы ее госпожа милостиво решила бы ее полечить — не перепутала ли мадам Лукреция, где у нее хранятся яды и где панацеи?

Однако Виолетте не суждено было стать придворной отравительницей; жидкость оказалась солоноватой на вкус, но никак на меня не подействовала. Но голова болела все сильнее и сильнее, и я уже готова была бежать в аптеку, но меня спас Витя — у него в кармане оказался цитрамон, самый банальный цитрамон, и во Дворец культуры на свидание с Вадимом я отправилась с головой, прозрачной, как горный ручей (эту формулу из руководства по аутогенной тренировке я повторяла как заклинание, но без цитрамона она почему-то на меня не действует).

Выяснилось, что эти пузырьки наполнены жидкостью на все случаи жизни и попали к Виолетте прямиком от Акакия Акакиевича. Там было средство от бессонницы, от боли в животе, от раздражительности… Какие-то настойки надо было пить три раза в день, какие-то — только при недомогании. Виолетта утверждала, что ей они хорошо помогают.

— Просто ты себе внушила, что они тебе помогают, это эффект самовнушения. А я вот не верю, и мне это не помогает. Чувствую, энергии у этого Акакиевича недостает, небось жена ее всю у него высосала.

— Ты думаешь? Ты, наверное, права, у него действительно вид какой-то несчастный. Такой весь замученный жизнью… Кстати, это кое-что мне напомнило. Слушай, тут мне рассказали про потрясающего экстрасенса, только попасть к нему почти невозможно. Пока ты позавчера флиртовала с Вадимом, я познакомилась в «Дороге от себя» с одной женщиной, и она мне рассказала замечательную историю.

— Извини меня, мне-то казалось, что с Вадимом флиртуешь ты.

— Это не важно, в конце концов обе мы женщины, и ты меня не убедишь, что ты с ним не кокетничаешь. А если он в меня влюблен, это его личное дело и меня никак не касается. Но не отвлекай меня, а то я уже забыла, о чем это я… Ах да, так вот, примерно месяц назад эта дама шла по улице, и вид у нее был как у наших русских баб, таскающих бесконечные сумки, только еще более замученный, чем обычно. И вдруг ее остановил пожилой мужчина располагающей наружности и сказал, что ей необходимо отдохнуть, снять с себя стресс и он ей в этом поможет — он живет здесь недалеко. И ты представляешь, она забыла про своих голодных родных и отправилась за ним. Он действительно жил неподалеку, не ограбил ее и не изнасиловал, а вылечил, впрочем, она была в относительной безопасности — денег у нее при себе не было, только продукты, а что касается использования ее в другом смысле… Ты бы ее видела, страшна как смертный грех, может любого мужчину превратить в импотента. Так вот, он привел ее к себе домой, заставил снять плащ и поставить сумки, усадил в удобное кресло и попросил ее ничего не делать, просто отдыхать, а сам кружил вокруг нее и делал какие-то странные движения руками. И что ты думаешь, через двадцать минут она почувствовала себя так, как будто заново родилась, и готова была летать. Она обратилась к экстрасенсу — он ей представился как Антон Иванович — с предложением сбегать за деньгами, но Антон Иванович заявил ей, что за деньги он не лечит, а подошел к ней только потому, что увидел, как ей плохо. Та с тысячей благодарностей отправилась к себе домой, но заряда ей хватило только на несколько дней, и через неделю она отправилась по адресу, который постаралась запомнить. Но никто ей не открыл. Она снова зашла туда через несколько дней, и на этот раз в квартире оказался молодой человек. Он сообщил моей знакомой, что Антон Иванович здесь не живет, а только изредка останавливается, когда приезжает по делам в город. Живет же он в избушке в каком-то глухом лесу, чтобы на лоне природы черпать энергию из ноосферы. Как найти его, парень не знает, приема пациентов Антон Иванович не ведет; но тут моя болящая так взмолилась, что он обещал выяснить, что сможет, к велел прийти ей через неделю…

— Ну и как, сказал он ей, где прячется этот волшебник?

— Нет, выяснилось, что его адрес знает только один дальний знакомый, а на него этот парень, Никита его зовут, пока никак не может выйти.

Эта история нашла неожиданное продолжение в кабинете у Вадима. Виолетта где-то по дороге задержалась и влетела в комнату на несколько минут позже меня с возгласом:

— Представляешь, Агнесса, Антон Иванович нашелся!

Мужчины с трудом воспринимают женскую логику, даже если они психоаналитики. Мы с Виолеттой потратили минут пять, чтобы объяснить Вадиму, что к чему. Наконец он врубился, и на лице его появилась широкая улыбка.

— Я, кажется, понял, о ком идет речь. Этот Антон Иванович, между прочим, даже доктор наук, правда, химических. А эта ваша знакомая — она не сказала вам, Виолетта, сколько баксов запросил с нее за информацию Никита?

— Насколько я понимаю, этот Антон Иванович лечит бесплатно и поэтому сохранил свой дар…

— Да, он не берет, и Никита не берет, а вот тот, кто достает адрес Антона Ивановича, — вот он-то берет, и никак не меньше тысячи баксов. Этих мазуриков тут все знают. Аферу эту придумал Никита. Он одно время подвизался здесь в роли экстрасенса, но, очевидно, физиономией не вышел, заработки у него были не такие, на какие он рассчитывал. Тогда он и вытащил этого Антона Ивановича — профессор, доктор наук, нищета постсоветская. По-моему, Антон Иванович — отец Никитиного приятеля. Сначала он смущался, но деньги были нужны, а потом он вошел во вкус и даже поверил, что у него есть способности. Работают они так. Антон Иванович отлавливает на троллейбусных остановках самых усталых и замученных женщин, приводит их на дом к Никите, усаживает в кресло и начинает делать пассы. Внешность у него сугубо интеллигентная, располагающая, женщина сидит в кресле и полностью расслабляется — может быть, в первый раз за много месяцев, — и, естественно, ей становится хорошо. Так ее ловят на крючок. Дальше психологически все рассчитано очень точно. Чтобы найти Антона Ивановича, потенциальной клиентке надо прийти не раз и не два. Чем больше усилий она прилагает, тем больше у нее мотивация — если перевести это на нормальный человеческий язык, ей все сильнее хочется его найти. И наконец через целый ряд посредников ей это удается. К этому времени она уже согласна на все, и тысяча баксов кажется ей мелочью. Она готова продать последнее. Раз в месяц Антон Иванович действительно отправляется в свое имение в какую-то Тмутаракань, кажется, в Тверскую губернию, и занимается там целительством абсолютно бескорыстно — деньги он отвергает с ужасом.

Тут Виолетта вскочила и куда-то понеслась: мы с Вадимом понимающе переглянулись. Вернулась она очень скоро и тихо подтвердила:

— Все верно, тысяча баксов.

Впрочем, все эти экстрасенсы и ясновидящие превратились у Виолетты во вполне безобидное хобби. К психоанализу же, к моему удивлению, она отнеслась всерьез. Она без конца меня расспрашивала о психоанализе, о Фрейде и Юнге, о глубинной психологии и прочих умных материях. Правда, ее интерес к этим проблемам был весьма специфическим. Так, она меня спрашивала:

— А правда, что Фрейд женился девственником?

— Как звали любовницу Юнга, ну ту, еврейку из России?

— Из-за чего Фрейд поссорился с Адлером?

Я смеялась и отвечала, как могла, вспоминая, как я учила с учительницей английский язык в детстве — она обожала сплетни, и поэтому уже в весьма юном возрасте я знала, сколько раз женаты были известные английские писатели и какие скандалы были с ними связаны. Так как говорили мы с ней по-английски, то я знала язык не в пример лучше, чем мои сверстники, сдававшие стандартные темы по учебнику.

Виолетта не дошла до того, чтобы знакомиться с трудами самого Фрейда (впрочем, по некоторым ее репликам я поняла, что кое-что она все-таки прочла раньше), но однажды она достала из сумочки роман Эрики Йонг «Страх полета» и спросила, читала ли я эту книгу.

— Да, в оригинале. На твоем месте, Виолетта, я не стала бы читать этот роман сейчас, когда ты посещаешь сеансы психоанализа.

— Ну что ты, как раз сейчас самое время.

Эрика Йонг считается выдающимся мастером фрейдистской эротической прозы, кроме того, она отъявленная феминистка, но большинство ее эротических романов вряд ли будет издано на русском языке — ее эротика, на мой взгляд, сильно попахивает порнографией. В этом смысле «Страх полета» — исключение. Главная героиня романа, Айседора, замужем за психоаналитиком, причем у каждого из супругов свой психоаналитик, и все свои семейные проблемы они решают так: муж идет к своему психоаналитику, жена — к своему, каждый дает свои рекомендации, и с учетом этих рекомендаций они живут дальше… Дело осложняется тем, что Айседора заводит любовника — тоже, разумеется, психоаналитика. Нет, совсем неподходящее чтиво для того, кто пытается вернуть душевное здоровье при помощи психоанализа.

— И все же я бы сказала об этом Вадиму.

— Зачем? Если он читал Эрику Йонг, то будет возмущаться, если нет — почувствует себя неловко. Мне понравилась книжка, Агнесса, и, главное, вывод, который делает для себя эта Айседора: ни один психоаналитик не решит за тебя твоих проблем, если ты сама их не решишь.

— Мне показалось, что ты веришь в психоанализ.

— Я играю в то, что я в это верю. И в Вадима… Он такой милый парень, так хочет мне помочь. Но ты понимаешь, Агнесса, на самом деле, в глубине души я не верю, что кто-то может мне помочь.

— И напрасно, иногда надо заставить себя поверить.

— Зачем? Знаешь, в детстве моей любимой героиней была Жанна д’Арк. Как у героини Фейхтвангера, Симоны, которой снилось во время немецкой оккупации, что она в образе святой Жанны спасает Францию. Я, правда, в своих снах никого не спасала, я просто всходила на костер, и все мною восхищались… А в жизни ты не горишь на костре у всех на виду, ты просто упиваешься до смерти.

В ее голосе звучала такая горечь… Я смотрела ей прямо в глаза, и то, что я в них увидела, меня ужаснуло. Бесплодная, выжженная пустыня — вот что представляла собой душа этой молодой и прекрасной женщины. Мне показалось, что в ее голосе прозвучало предчувствие близкой гибели. Может, она все же права и охотятся не за мной, а за ней? А может, в ней просто говорит инстинкт смерти?

Вадим встречал нас обеих с радостью, хотя при Виолетте, как мне казалось, он смущался — так, как и должен смущаться молодой человек в присутствии девушки, в которую влюблен. Все-таки психотерапия — штука обоюдоострая. Мы с Виолеттой тоже об этом говорили. Она не видела в его поведении ничего экстраординарного — может, просто привыкла, что все встречающиеся на ее жизненном пути мужчины относятся к ней именно так.

— Ты не права, Агнесса, если он в кого-то и влюблен, то только в тебя.

— Виолетта, ты не понимаешь одного: в психоанализе между пациенткой и психотерапевтом образуются особые духовные связи. Да вспомни хотя бы знаменитые голливудские триллеры последних лет, все эти окончательные анализы и окончательные диагнозы там, в основе сюжета всегда лежит роман между психоаналитиком и пациенткой.

— Ты сама говорила, что на Западе психоаналитиков пруд пруди. У каждого мало-мальски приличного человека есть свой психоаналитик, это модно и престижно. Я даже, помнится, читала роман какой-то американской писательницы, так там молодые люди при первом знакомстве не находят лучшей темы для разговора, чем обсуждение своих психоаналитиков. У нас еще это не принято.

— По-моему, ты сознательно пытаешься перевести разговор на другое. И все-таки Вадим в тебя влюбился, а ты с ним совершенно бессовестно кокетничаешь…

— Чушь! Я со всеми так себя веду. Зато, когда наш сеанс кончается, с каким нетерпением он ждет тебя!

— Уж это точно твои фантазии. Он любит со мной поговорить на профессиональные темы, не отрицаю. Но говорит он в основном о тебе…

В конце концов выяснилось, что правы были мы обе.

Как-то раз Виолетта сразу после визита к Вадиму должна была срочно ехать в аэропорт Шереметьево — встречать каких-то родственников Аргамакова. Мне с нею было не по пути, и я осталась на Тверской-Ямской, сказав ей, что доберусь до дома самостоятельно. Виолетта с Витей уехали, а я осталась побеседовать с Вадимом. Была пятница, конец рабочей недели, и Вадим никуда не торопился. Впрочем, он и в другие дни особенно никуда не торопился. В этот день я решила оставить все свои дела и немного отдохнуть. Марк пока так и не появился, он позвонил из Испании и сообщил, что вынужден задержаться на пару дней. А общество Вадима меня развлекало.

Наш разговор начался с того, что Вадим вновь мне заявил — у Виолетты шизофрения. Я снова с ним поспорила, терпеть не могу, когда люди прилепляют ярлыки к тому, что им непонятно, и на этом успокаиваются. В таком случае почему бы ему не поставить диагноз шизофрении мне, да еще параноидной, с бредом преследования, — ведь он же не верит, что моей жизни угрожает опасность?

— У вас не шизофрения, Агнесса. Ваши представления о таинственных преследователях — плод патологического фантазирования. Это связано с вашим комплексом Электры[9].

Сказать, что я онемела, значит, ничего не сказать. Впрочем, я довольно быстро оправилась и расхохоталась; правда, боюсь, что мой смех звучал неубедительно:

— Вадим, по-моему, это у вас патологические фантазии!

— Нет, я совершенно серьезно! Послушайте меня внимательно. Я давно хотел поговорить с вами об этом. Мы так много с вами беседовали в последнее время, и вы мне страшно интересны. Я долго пытался понять, в чем ваша проблема.

— Ну и?

— Агнесса, я многое слышал от вас о матери, с которой у вас сложные отношения любви-ненависти, и ничего об отце. Мать вы до сих пор воспринимаете как соперницу. Знаю, что ваш отец умер, когда вам было шестнадцать, но вы о нем не вспоминаете. Зато в вашей жизни слишком много места занимает двоюродный брат. Это, очевидно, та фигура, которая в ваших бессознательных представлениях заменила отца. Вы слишком привязаны к нему, чтобы в вашей жизни оставалось место для других мужчин. Отсюда ваш неудачный брак. Отсюда ваши неудачи в отношениях с любовниками. На самом деле вам никто из мужчин не нужен, вам нужен только брат. Вам может казаться, что вы кого-то любите, но на самом деле это не так. Вы счастливы только тогда, когда у брата нелады с женой, тогда вы ему нужны. Когда его семейная жизнь налаживается, вы увядаете. Вы не можете построить ни с кем прочных отношений, потому что не умеете отдавать себя мужчине, вы нарцисстичны, вы застыли на стадии анальной фиксации…

— Довольно!

Если отбросить всю эту психоаналитическую терминологию, то, возможно, кое-что из того, что он говорил, и было правдой, но я не желала это слушать. Я неплохо справляюсь с жизнью и такая, какая есть.

Я встала и собралась уходить, но тут Вадим вскочил и схватил меня за руку:

— Постойте, Агнесса, я не хотел вас обидеть. Наоборот, я хотел вам помочь. Я уверен, что если вы избавитесь от детской фиксации, то научитесь любить, и это принесет вам счастье.

— Вот как! Это ты, ты научишь меня любить?! — В негодовании я не заметила, как перешла с уважительного «вы» на пренебрежительное «ты».

— Да, я! Мы пройдем этот путь вместе, я и ты! С самого начала, как только ты зашла в этот кабинет, я понял, что в моей жизни что-то свершилось! Я полюбил тебя не с первого взгляда — нет, я привязывался к тебе постепенно, когда смог оценить твой ум, твою проницательность… Ты замечательная женщина, Агнесса. — И он нагнулся, чтобы поцеловать мои пальцы.

Только тут до меня дошло, что мне признаются в любви. Я отдернула руку и произнесла спокойным, уверенным и в то же время ласковым тоном, как мать, утешающая ребенка:

— Вадим, я очень ценю твое отношение ко мне, но уверяю тебя, ты ошибаешься.

— Агнесса, дорогая моя, как я могу ошибаться? Я знаю, что ты мне необходима.

— Вадим, я уверена, что ты говоришь в аффекте: когда ты успокоишься, то поймешь, что твое отношение ко мне выдумано и идет от разума, а не от чувства. В конце концов, ты меня на десять лет младше…

— Я не ребенок, я слишком хорошо знаю, что такое любовь. Ты — та женщина, которая мне нужна. И если я тебе сейчас безразличен, то я сумею тебя завоевать. В конце концов, я тебе тоже нужен — без меня ты вряд ли справишься со своими проблемами.

Какая уверенность в собственной непогрешимости! Я разозлилась:

— Вадим, ты торопишь события. Ты меня совсем не знаешь, ты знаешь обо мне только то, что я сочла нужным тебе сказать. И если ты влюблен, то вовсе не в меня, а скорее в Виолетту!

Вадим покраснел — нет, даже побагровел до корней волос. Я поняла, что попала в точку, и тут меня охватило вдохновение:

— Откровенность за откровенность! Знаешь, почему ты упорно ставишь Виолетте диагноз шизофрении, хотя в трезвом состоянии эта женщина находится в абсолютно здравом уме? Да потому, что ты в нее влюблен! Это в нее ты влюбился с первого взгляда, с того момента, как она вошла в кабинет! Да и как в нее не влюбиться — красавица, каких немного, и умная при этом, а уж это совсем редкое сочетание. Но ты с самого начала знал, что твоя страсть абсолютно безнадежна. Виолетта для тебя была недосягаема. Даже если бы она и обратила на тебя внимание как на мужчину, то что ты, нищий аспирант, мог ей предложить, ей, которая жизни не представляет без «мерседеса» и норковой шубки? Ты ведь у нас идеалист, тебя бы никогда не устроила связь с замужней женщиной, то есть не просто с замужней женщиной, а той, которую ты любишь, ты не смог бы оставаться на втором плане и довольствоваться малым. Ты все это понимал — и вытеснил свою любовь. Здоровую Виолетту любить можно, пусть безнадежно, но это твоя беда. Но нельзя любить шизофреничку, нельзя любить сумасшедшую, это уже профессиональное табу. Как бывает смещенная агрессия — агрессия не по адресу, так, очевидно, бывает и смещенная любовь. И тебе показалось, что ты любишь меня. Очнись и посмотри правде в глаза!

Во время своего монолога я пристально следила за выражением его лица. Его мимика не отразила ни единой эмоции, как будто лицо его окаменело, он только бледнел на глазах.

Не дождавшись от него ни единой реплики в ответ, я схватила сумочку и вышла, сильно хлопнув дверью. Но за дверью меня ждало еще одно потрясение. По коридору мне навстречу шествовала — вернее, катилась — невысокая полная женщина. Это была Нина Евсеевна Сорока.

Мне показалось, что время повернуло вспять. Да, это была та самая дама, которая попортила мне столько крови, еще когда я работала в Институте экстремальной психологии. Казалось, она не изменилась: те же три шарика, посаженных один на другой, как в грубо слепленном снеговичке, только нос не морковкой, а тоже кругленький, его наполовину скрывала тяжелая оправа очков с огромными круглыми стеклами. Пожалуй, только шарики стали пообъемнее, да стекла в очках теперь тонированные. Когда она подошла ко мне поближе, я увидела, что и выражение лица у нее не изменилось: физиономия у нее была такая же злая, как в моих самых кошмарных воспоминаниях.

Коридор освещался лампами дневного света; часть из них перегорела, и было темно. Поэтому она узнала меня, только подойдя ко мне совсем близко. Остановившись, она долго в меня всматривалась, близоруко щуря глаза, казавшиеся за мощными линзами совсем щелочками, потом, хмыкнув, продолжила свой путь, осторожно меня обойдя как прокаженную — лишь бы не дотронуться. Она так и не произнесла ни слова.

Я снова вернулась в кабинет. Вадим сидел на своем стуле, беспомощно свесив руки. Казалось, кровь полностью отхлынула от его лица, и он был не просто бледен — кожа его приняла нездоровый зеленоватый оттенок, что особенно подчеркивалось розовым цветом рубашки. Видно было, что он не пришел в себя от шока; я бы пожалела его, но сейчас мне было не до того.

— Вадим, что здесь делает Нина Евсеевна Сорока?

Мой деловой, почти суровый тон пробудил его к жизни, и, не успев удивиться, он ответил:

— Она наш куратор.

— Куратор чего?

— Нашего хозрасчетного отделения.

— Какое отношение она имеет к психоанализу?

— Самое прямое. Она профессорская дочь, ее покойный отец дружил с Сурковым, нашим шефом, ей и карты в руки.

— Чем она тут у вас занимается? Насколько я помню, раньше она на всех семинарах критиковала психоанализ как извращенное порождение упаднической буржуазной культуры.

— Она и сейчас примерно так же в нем разбирается, хотя у нее есть какая-то бумажка, вроде бы она стажировалась где-то в Америке. Она курирует, то есть ходит по кабинетам, копается в наших историях болезни, вмешивается в беседы с пациентами. Я ее к себе не пускаю, когда у меня кто-то есть, поэтому она меня не любит, но немного уважает. В общем, она загребает деньги нашими руками, хотя и к ней кое-кто тоже обращается. Обычно ей спихивают маразматиков: им она не повредит.

— Ты вел записи относительно Виолетты?

— Да, конечно.

— А обо мне ты что-нибудь записывал?

Бедный Вадим, сколько раз за пятнадцать минут может у человека меняться цвет лица? Он опять начал краснеть. Видно, я совсем ему расшатала вегетатику.

— Так записывал или нет?

— Я… только для себя… в свой дневник…

— И где же ты хранил этот свой дневник?

— Здесь, в этом столе.

— Ящик запирается?

— Замок есть, но ключ от него давно потерян.

— Значит, она могла его прочитать.

— Агнесса, мы же все здесь цивилизованные люди!

— Просто ты ее знаешь не так хорошо, как я.

В свое время я однажды застала ее в тот момент, когда она рылась в ящике моего стола, в том самом, в котором я хранила свои личные вещи. Она тогда заявила, что ищет куда-то запропастившийся запрос из Академии наук, который там быть никак не мог.

Вадим начал приходить в себя и наконец поинтересовался, почему я об этом спрашиваю. Как хорошо, что я начала его допрашивать в тот момент, когда он был так ошеломлен, что не мог сопротивляться, иначе я бы не узнала, что моя врагиня номер один вполне могла иметь доступ к самым интимным фактам моей биографии. И знать о том, как я реагирую на нависшую надо мной угрозу.

Впрочем, о чем это я? Наша встреча скорее всего совершенно случайна, это просто чистой воды совпадение. Совершенно естественно, что она подрабатывает там, где может, в конце концов на Западе в психоанализ идут в большинстве своем психиатры. Может, у меня действительно развился бред преследования? Мы с ней не виделись лет восемь, не считая случайного столкновения на улице. Не может же она все эти годы холить и лелеять свою ненависть ко мне и ждать так долго, чтобы со мной расправиться! Чушь какая-то…

Вадим снова схватил меня за руки:

— Агнесса, я… — Тут голос его подвел, и я резко его прервала:

— Все в порядке, Вадим. Давай не будем сейчас ни о чем говорить, поговорим попозже, когда у нас в головах все уляжется. А пока — до свиданья. Всего тебе хорошего, я на тебя не сержусь. — И я на этот раз выплыла из комнаты, аккуратно и бесшумно прикрыв за собой дверь.

Я решила рискнуть и поехала домой на метро. Боюсь, в тот день я была невнимательна, и любому злоумышленнику ничего не стоило бы со мной разделаться, но пронесло. Мои мысли занимал один вопрос: какое отношение могла иметь ко всему со мной происшедшему Нина Сорока? Ответа я не находила, но все же решила позвонить и сообщить о сегодняшней встрече Сергею Крутикову — пусть он сам разбирается, случайность это или нет, в конце концов это его профессия.

Этот наш с Виолеттой визит на Тверскую-Ямскую оказался последним — дальше события закрутились и покатились как снежный ком, и нам было уже не до психоанализа.

Этой ночью мне не снились ни волки, ни оборотни, ни мои мужчины. Этой ночью я бегала с автоматом по бесконечно длинному составу; поезд шел неизвестно куда, а я все стреляла и стреляла долгими очередями, расстреливая Вадима и Нину Евсеевну, которые все никак не хотели умирать и прятались от меня по вагонам.

ДАЧА С МРАМОРНЫМ БАССЕЙНОМ

В субботу мне пришлось поехать в «Компик». То есть срочных дел у меня там не было, просто накануне я забыла оставить в офисе папку с бумагами, и мне надо было ее вернуть. На самом деле это могло подождать и до понедельника, но мне надоело сидеть взаперти в четырех стенах пленницей неизвестно чего… Своего страха, что ли?

К тому же у меня с утра было скверное настроение. Если у меня настроение портится, то я хожу действительно мрачнее тучи — правда, обычно это продолжается недолго. Наверное, на меня так подействовала эта беседа по душам с Вадимом… Меня злил его непрофессионализм — недаром классическому психоанализу полагается учиться шесть лет после института, да еще в качестве выпускного экзамена нужно проанализировать себя самого. У Вадима с самоанализом явно получается плохо, впрочем, он так еще молод… а Виолетта так хороша! Может быть, я поступила с ним слишком жестоко, открыв ему глаза, да еще в такой резкой форме?

Но больше всего меня злило то, что он мне рассказал обо мне самой. Никто не просил его лезть ко мне в душу! Ишь, анальная фиксация, комплекс Электры, нарциссизм… Значит, я не умею любить, потому что люблю одного только брата и еще себя саму? Это мы еще посмотрим!

Мне захотелось развеяться, просто пройтись по улицам… Конечно, лучше всего было бы поехать куда-нибудь за город, хотя бы в тот же Звенигород, но это сейчас было невозможно. Все такие серьезные, занятые, поехать в субботу отдохнуть в лес — и думать не моги… Я попробовала соблазнить на это Катю с Женей, но, к моему величайшему сожалению, телефонную трубку подняла не Катя, а Женя. Он сообщил мне, что сегодня занят, должен ездить по делам, и предупредил, чтобы я и думать не смела о поездке в лес только с Катей и малышом, без крепких мужчин. Итак, этот вариант отпал. Не звонить же мне в самом деле Аркадию? Он-то согласится с радостью, только мне от этого какая радость? Петя — уже отрезанный ломоть. А Марк меня бросил, он так и не вернулся из своей Испании или делает вид, что не вернулся.

Все эти мысли окончательно выбили меня из колеи, я совсем загрустила и, как заправский трудоголик, инстинктивно побрела на работу. На самом же деле я бросала вызов тем темным силам, которые за мной гонялись, — я храбро вышла из дома, дошла пешком до метро, правда, все время стараясь держаться в толпе, доехала до «Третьяковской», гордо прошлась по Ордынке… Хоть небо и хмурилось, но было сухо и довольно тепло: все было, как всегда по субботам, — ленивые прохожие, огромное количество детей на улицах, толпы возле магазинов, бабки у церкви Николая-святителя. Зато моих преследователей не было, и главное, у меня не было чувства, что меня преследуют.

В «Компике» я не задержалась. В офисе дежурил только один из программистов. Женю и Юру сегодня в конторе не ждали. Выйдя на Ордынку, я заколебалась — куда мне теперь идти? Возвращаться домой страшно не хотелось, прогуляться по замоскворецким переулкам было страшно — вдруг за мной погонится еще одна зубастая иномарка, — Третьяковка все еще была на ремонте… И я поняла, что у меня есть только один путь — домой. Увы, это не прибавило мне настроения. Я пошла к метро.

Но не успела я сделать и нескольких шагов, как возле меня почти бесшумно остановилась машина. Если бы это были злодеи, решившие меня похитить, то они успели бы сделать свое черное дело, прежде чем я бросилась бежать или хотя бы закричала, и никто бы ничего не заметил. Эти мысли вихрем проносились у меня в голове, пока я судорожно пыталась понять, как мне реагировать. Но машина показалась мне знакомой: это был тот самый серебристый «мерседес», который я видела во дворе у Дона. Задняя дверца распахнулась, и приятный мужской голос с легким акцентом пригласил меня сесть в машину — это был сам Артур.

Я не колеблясь залезла внутрь и уселась рядом с Доном, который один расположился на заднем сиденье. Впереди справа от незнакомого мне шофера сидел Игорь. Я видела только его затылок, он так и не соизволил повернуться ко мне лицом, пробормотав себе под нос нечто вроде приветствия.

Несмотря на необычность ситуации, я краешком сознания отметила, что в салоне было приятно свежо — работал кондиционер — и комфортно, мягкие подушки сиденья слегка прогнулись под моей тяжестью, и мне не надо было задумываться о том, куда делать ноги. Машина шла плавно, как будто скользила на воздушной подушке. Да, неплохо ездить в «мерседесе» — мне понравилось.

— На ловца и зверь бежит, — начал разговор Артур. — Я вас уже собирался искать. У меня есть для вас информация, Агнесса. Кстати, куда вас подвезти?

Я пробормотала, что до ближайшего метро.

— Судя по номеру телефона, вы живете где-то на Юго-Западе? Ну так это мне почти по дороге. Или, может быть, вы едете не домой?

Я редко смущаюсь, но эта неожиданная встреча выбила меня из колеи. Каким образом Артур так удачно меня отловил? Случайно? Странное совпадение! Вслух я подтвердила, что да, я направляюсь домой. Я сидела как на иголках, ожидая, что же мне скажет Дон о моем деле, и не решаясь прямо спросить его об этом. Он же, вместо того чтобы приступить к делу, сделал мне комплимент по поводу моего перевода. Я сначала не сообразила, о чем он говорит, но потом вспомнила о злосчастном «Даре небес».

— Что вы, Артур, это один из самых неудачных моих переводов, его испортили редактурой. — И, так и не выдержав нужную паузу, не вытерпела и задала вопрос: — Вы, кажется, сказали, что можете мне кое-что сообщить?

— Да, мои парни кое-что выяснили. Эти мерзавцы, которые на вас пытались напасть, — нездешние, но часто тут ошиваются. Они работали на одного местного, но тот уже давно хотел от них избавиться — убедился, что от них одни неприятности. Что ж, мы ему в этом помогли — наш район будет чище. Не бойтесь, вас они преследовать больше не будут. Их наняла одна дама за пятьсот баксов, сказала, что вы у нее уводите мужа, и попросила хорошенько вас напугать и изувечить, но не до смерти.

Холодок как будто пробежал по моему телу — зачем, собственно говоря, осенью включать кондиционер?

— Какая дама?

— Они ничего про нее не знают: ни фамилии, ни номера телефона, ни где живет. Не думаю, что они врут, если бы знали, то выложили бы как миленькие. Зовут ее Люсей, она черненькая, смуглая, среднего роста, средней полноты. Она как-то встретила их у винного магазина на Пятницкой и предложила подработать, они и согласились, идиоты. Тогда она пришла туда же через неделю, повела их на Ордынку и показала им вас, а также дала ваши координаты — номер телефона и адрес. Двести пятьдесят баксов она им выдала в качестве аванса, а остальные должна была заплатить уже после того, как они сделают свое дело, там же, у винного. Она сказала, что бывает там часто, потому что работает продавщицей в соседней лавочке. Но такой продавщицы на всей Пятницкой нет, мои ребята узнавали. Не думаю, чтобы она им потом заплатила. Словом, эти болваны… — тут Дон хотел, видимо, вставить нецензурное слово, но сдержался — дешевка.

Зато Игорь пробормотал себе под нос:

— Рэкетиры хреновы.

— И больше ничего об этой женщине они не знают? Среди моих знакомых таких нет, и мужа я ни у кого не увожу.

— К сожалению, я вам сказал все, что знаю. Будем надеяться, что ваши друзья-сыщики в этом вам помогут. Но, Агнесса, повторяю: не бойтесь. Ничего эти накурившиеся болваны вам теперь не сделают.

Холодок прошел, и меня захватило теплое чувство.

— Я вам так благодарна! Не представляю, что бы я делала без вас!

— Не стоит благодарности. Помочь вам мне доставило удовольствие. Не часто встречаются такие женщины, как вы, которые не боятся… как бы это выразить получше… войти в клетку со львом, если это им нужно. Мне было приятно с вами познакомиться.

Ну и сравнение — тщеславия ему не занимать! С прирученным львом, добавила я про себя, но все же львом. В облике Артура что-то почти неуловимо изменилось. Что? Такой же отлично пошитый костюм, яркий модный галстук, золотая печатка на пальце… Золотая цепочка — вот что исчезло. У Артура явно был более цивилизованный вид. Я слышала, что он из тех мафиози, которые пытаются отмыть деньги, забыть о прошлом и заняться исключительно легальным бизнесом. Но вряд ли ему это полностью удастся. Производство лазерных дисков теснейшим образом связано с шоу-бизнесом, а шоу-бизнес в нашей стране прогнил насквозь, и трудно найти более криминальную сферу, чем он, разве что убивают больше из-за рекламы, это бешеные деньги. По сравнению с нашими новыми бандитами выходцы из старого преступного мира с их понятиями о чести кажутся чуть ли не Робин Гудами. Да взять хотя бы тот же «Аргус» — его ведь организовали не воры в законе, а бывшая интеллектуальная элита, физики-лазерщики. Золотых колец с бриллиантами они не носят, и физиономии у них вполне интеллигентные. Зато их методы конкурентной борьбы можно назвать просто волчьими: подослать шпионов, чтобы выманить информацию и обскакать соперника на его поле, подставить ножку, ударить ниже пояса — все эти средства в их арсенале. Не удивлюсь, если выяснится, что они нанимают и киллеров. Нет, если уж выбирать, то я предпочитаю старую школу и Дона. Вслух я сказала:

— Мне тоже было очень приятно с вами познакомиться. И я с удовольствием что-нибудь сделала бы для вас, правда, боюсь, что мои возможности ограниченны. Тем не менее, если я вам понадоблюсь, я всецело в вашем распоряжении.

Услуга за услугу — так, кажется, принято в этом мире? Я теперь перед Доном в долгу, а свои долга полагается платить. Но чем я могу с ним расплатиться? Неужели он захочет что-нибудь от «Компика»? Надеюсь, что нет. В одном я была уверена: моя так называемая женская честь вне опасности. Я обратилась к нему прямо, по-мужски и готова отблагодарить за услугу как мужчина.

Впрочем, скорее всего это мои домыслы. Почему бы Дону не помочь мне просто так, из хорошего отношения, и заодно не избавиться от двух неприятных типов на своей территории? В конце концов, добрые дела всегда себя окупают.

Артур мне улыбнулся, эта улыбка осветила его некрасивое лицо, и я поняла, в чем заключалось его обаяние. От него исходили какие-то флюиды, чуть ли не сексуальные — они на меня явно действовали. Глаза его улыбались, но тем не менее взгляд его сохранил стальной блеск.

— Может быть, и вы сможете мне кое-чем помочь, Агнесса. В Москву приехал один французский продюсер. Мне бы очень хотелось, чтобы именно вы присутствовали на переговорах. Надеюсь, ваш брат сможет без вас ненадолго обойтись. Как я понял, вы хорошо умеете не только говорить по-французски, но и молчать.

Так вот что нужно от меня Дону! Найти переводчика с французского просто, но вот такого, чтобы умел молчать, задача потруднее. Во время нашей прошлой встречи он несколько раз пытался перевести разговор на дела «Компика», но я от этого успешно уклонилась. Когда-то я проработала полгода психологом-консультантом в семейной консультации и поняла, что для этой профессии главное — уметь хранить тайну; коммерческая тайна для меня почти так же свята.

— С удовольствием буду вам полезна! Только когда я вам понадоблюсь? Мне хотелось бы об этом знать заранее. — Про себя же я подумала: никакое это не случайное совпадение — то, что Дон сегодня перехватил меня на Ордынке.

— Сейчас выясним. — С этими словами он кивнул Игорю, и тот стал нажимать на кнопки радиотелефона. Дозвонившись, он повел разговор односложно, как будто не хотел меня во что-то посвящать. Как я поняла, речь шла о дате и времени встречи. Когда Игорь с вопросительной интонацией сказал в трубку: «Сегодня?» — Артур перебил его:

— Нет, сегодня слишком рано, мы не успеем подготовиться.

Игорь, прикрыв микрофон рукой, с сомнением произнес:

— Его могут перехватить эти пираты из «Венты».

Один из моих главных недостатков — то, что я вмешиваюсь туда, куда меня просят и куда не просят. Мне казалось, что я с возрастом от этого избавилась, но не тут-то было. Я влезла в их разговор, не успев прикусить язык:

— Если вам удобно встретиться с французом сегодня, то как раз сегодня я свободна, у меня нет никаких особых планов.

Артур обратил на меня свой взгляд, но смотрел он будто бы сквозь меня, что-то для себя решая. Потом он сказал Игорю:

— Хорошо, давай отбой ребятам со склада и этим, из магазина в Омске. Назначай встречу на шесть у меня на даче. Обеспечь все для шашлыка — ну ты сам знаешь.

Игорь соизволил обернуться и угрюмо кивнул, а Дон обратился ко мне и уже совершенно другим тоном, не приказным, а любезным, произнес:

— Вас это устраивает — в шесть часов вечера?

— Вполне. — Сначала отдает распоряжение, а потом осведомляется, удобно ли мне, прокомментировала я про себя.

— Тогда в полшестого за вами приедет Вася, — он кивнул на шофера, — на черной «шестерке». Он вас будет ждать у подъезда.

Тут я выглянула в окно и с изумлением поняла, что мы уже почти возле моего дома — машина проезжала мимо станции метро «Проспект Вернадского». Я попыталась сказать, что я отсюда доеду пешком, тем более что меня больше никто убивать не собирается, но Артур посмотрел на меня так, что я сочла за лучшее показать шоферу, как подъехать к моему подъезду.

Когда я наконец оказалась в своей квартире, от моего дурного настроения не осталось и следа. Я снова ввязалась в весьма сомнительное и рискованное предприятие, и дух авантюры меня исцелил. Каково это — работать для Дона, пусть даже один только вечер?

Время подготовиться к визиту у меня было, но терять его впустую я не собиралась. И пока я мыла голову, отглаживала свой новый итальянский костюм — одновременно и строгий, и достаточно нарядный, выбирала колготки, приводила в порядок ногти, в голове у меня крутился один и тот же вопрос: кто такая эта Люся?

Черная смуглянка, среднего роста. Все знакомые мне черноволосые женщины давно либо в Израиле, либо в Америке… Нет, определенно я не знаю никаких девиц, которые подходили бы к данному описанию. Конечно, можно надеть парик, но вряд ли белокожая женщина, надевшая черный парик, догадается нанести на лицо темный тон. Люся… Людмила… Имя тоже скорее всего придумано. Впрочем, нет у меня никого из ближних и дальних с таким именем, не считая крошечной и интеллигентной на вид соседки с бобтейлом. Людмилой могла быть разве что уволенная Мила, но я знала, что по-настоящему ее зовут Милицей — такое старинное русское имя, скоро оно будет очень модным, как и все русское. У Милы есть причины меня не любить, но она никак не подходит под описание, данное Доном. И все-таки мысль о Миле не оставляла меня в покое, что-то с ней было такое связано… Впрочем, что я буду ломать себе голову, на это есть, как правильно заметил Дон, сыщики. Пусть Сергей со своей командой докапывается до того, кто стоит за этой Люсей. И нечего себя обманывать, я все равно в опасности — этого моего «черного человека», этого волка-оборотня из моих кошмарных снов, остающегося в тени, скорее всего не остановит то, что первые наймиты не выполнили свое задание. Он найдет других… Но пока мне ничего не грозит, я выиграла время.

К тому же теперь у меня есть доказательство, что охотились именно за мной, а вовсе не за Виолеттой, таинственная женщина совершенно определенно дала бандитам мои координаты.

Но как это все-таки прекрасно — медовым голоском объяснить Сереже, что моих преследователей наняла некая женщина за пятьсот баксов, и в ответ на его недоуменный вопрос: «Откуда ты это знаешь?» — невинным тоном промолвить: «От Дона»!

Я так и сделала. Сергей, как всегда, оказался на работе. Когда я произнесла сакраментальное: «От Дона», в трубке надолго воцарилось молчание. Очевидно, Сережа пытался справиться с собой. При всей его симпатии ко мне ему явно казалось, что я кого угодно могу довести до отчаяния, особенно того, кто взялся меня охранять.

* * *

Загородная резиденция Дона находилась в ближайшем Подмосковье, в Усовке, почти таком же престижном месте, как пресловутая Жуковка. Этот поселок вырос среди чистого поля и состоял из больших и нарядных коттеджей… нет, особняков, а можно сказать, и дворцов. Как раз напротив Артура жил знаменитый певец, который во все времена умудрялся быть на коне: во все времена он был далеко не беден, чтобы не сказать богат, и при этом практически не имел врагов. Его любили все: и публика (он обладал прекрасным голосом), и коллеги, что большая редкость в этой среде, и власть и деньги имущие, кем бы они ни были — представителями партноменклатуры, депутатами Госдумы или новыми русскими, вне зависимости от происхождения их капиталов, да он и сам обладал редкими качествами: был щедр и великодушен. Его называли советским Фрэнком Синатрой. Он жил в великолепном доме, под стать его положению, богатству и титулам. Но дворец Артура был больше, огораживающий его забор — выше, а охранники — многочисленнее.

Сам Дон свою загородную резиденцию называл дачей, но странная это была дача — с колоннами и мраморным бассейном. Мы с Васей, шофером Дона с лицом типично русского ваньки, прибыли туда за несколько минут до шести — Усовка была совсем недалеко от кольцевой. Меня встретил сам любезный хозяин и познакомил со своим братом Тенгизом (тот выглядел намного старше Артура, и вид у него был какой-то обрюзгший и набрякший). В холле было еще несколько мужчин кавказского и абсолютно славянского вида, в том числе уже знакомый мне Ашот, но женщин не было ни одной. Я внутренне напряглась — неужели мне предстоит быть здесь единственной представительницей слабого пола? Несмотря на то, что Дон выбирал своих сподвижников явно по интернациональному принципу, порядки тут скорее всего были патриархальные, восточные.

Артур предложил показать мне свое уютное гнездышко, но я отказалась под предлогом, что эту честь я вполне могу разделить с его французскими гостями. Тем более что к воротам подъехал хорошо знакомый мне серебристый «мерседес», откуда вслед за Игорем вылезли черноволосый невысокий крепыш с подвижным веселым лицом, чем-то напомнивший мне композитора Мишеля Леграна, и высокий, молодой мужчина, как оказалось, его личный переводчик, потомок эмигрантов графов Лацких. Я почувствовала себя неловко: я явно была тут лишней, вряд ли природный француз будет стучать или передавать информацию конкурентам Дона, но, как выяснилось впоследствии, Дон предпочитал абсолютно надежных людей, своих, и почему-то считал меня таковой.

Первым делом мы отправились на экскурсию по дворцу. Действительно, в таких хоромах я никогда до того не была. До резиденции Дона я только один раз видела подобный коттедж изнутри, но это было совсем не то.

Я всегда считала, что подобные каменные домины, вырастающие в окрестностях крупных городов как грибы, могут принадлежать только очень богатым людям, но я ошибалась. Этим летом мы с Катей ездили на три недели отдыхать к ее родственникам в Темрюк, на Азовское море, и ее троюродный брат Алеша повез нас в гости к своим друзьям в крупную и богатую станицу недалеко от Краснодара, впрочем, в Краснодарском крае, кажется, нет бедных станиц. Мы приехали в район, где стояло множество недостроенных домов из белого и розового кирпича — как выяснилось, в этом месте были отведены участки для строительства бесквартирным демобилизованным офицерам. Нас ждал самый большой особняк, трехэтажный, с красивым крыльцом-портиком чуть ли не в античном духе и огромным восьмиугольным окном на лоджии. Этот дом строил себе на выходное пособие и ссуду вышедший в отставку летчик. Сидя где-то на далеком Сахалине, он долго вынашивал в голове план Своего Дома, дома, которого у него никогда не было за долгие годы службы. Он сам выполнил все чертежи, продумал все до малейшей детали и наконец приступил к претворению в жизнь своего великого плана. Государство помогло ему закупить стройматериалы, выделило даже каменщиков, но в основном он строил Свой Дом один, с помощью неженатого брата и в меньшей степени — других родичей. Причем желание иметь Свой Дом было в нем настолько сильно, что, возведя стены, он решил дальше строить и отделывать все одновременно, а не последовательно.

Коттедж был уже почти готов. Стены были сложены чуть ли не навечно, все окна застеклены, свет проведен, в просторном гараже даже сделаны стеллажи. Все семейство: его строгая супруга — теперь уже не просто офицерская жена, а служащая налоговой полиции, двое очаровательных мальчишек, младший брат — уже сюда вселилось. Они занимали комнаты на втором и третьем этажах, и это было бы прекрасно, если бы не одно «но»: лестницы как таковой еще не было. Вместо ступенек были только металлические уголки, в которые проваливалась нога; перил вообще не существовало в природе, не было даже страховочной веревки. Так что жить на третьем, впрочем, даже и на втором этаже было не слишком комфортно. К тому же имелось еще одно маленькое неудобство: канализация была уже проведена, но пока не работала, а сделать временный сортир во дворе братья не посчитали нужным. Они сами как-то к этому приспособились, но нам с Катей это показалось крупным недостатком. Мы приехали в гости на один день; Катин кузен тут же подключился к бетонным работам, а нам доверили в тот раз очень важное дело — обклеивать обоями супружескую спальню.

Через три недели, оставив маленького Костика с бабушкой до конца сезона на побережье, мы, накупавшиеся и загорелые как мулатки, возвращались в Москву на машине Алеши. Под Краснодаром с ней что-то случилось, и мы на скорости около двадцати километров в час еле-еле дотащились до знакомого трехэтажного дома с фонарем — он был самый большой в округе, и его легко было найти даже в сумерках. Нас встретили как родных, нам все так искренне радовались, от главы семейства до лопоухого Бима дворянской породы, не говоря уже о мальчишках, что мы тут же забыли все свои неприятности и поняли, что если нам суждено попасть в Москву даже на сутки позже, то это не повод для огорчения. Хозяин и его брат помогли Алексею починить машину, а потом они все скопом с гордостью показывали нам свои последние достижения. Они полностью закончили сауну, зацементировали для нее бассейн и смонтировали оборудование для ванной комнаты, причем душ пришлось переделывать три раза. Они отделали стены кухни кафелем и оклеили обоями еще три комнаты. Увы, они опять-таки не подключили канализацию и водопровод, а лестница все еще оставалась в виде недоделанного трапа. Впрочем, вечером нас это не очень волновало, зато ночью, спускаясь в темноте по призрачным ступенькам, для верности вцепившись друг в друга и рискуя каждую минуту сломать себе шею, мы с Катей проклинали все на свете — вполголоса, конечно. От выпитого шампанского кружилась голова, нарушая и так скверную со сна координацию, а арбуз стремительно рвался наружу, не считаясь с нашим подвешенным между этажами состоянием… Нечего и говорить, что когда под утро мы услышали, как наш гостеприимный хозяин загремел где-то между вторым и третьим этажом, в головах у нас промелькнули мысли весьма злорадные.

Но тот дом строили хозяева своим собственным трудом, как сказали бы раньше — потом и кровью… В отличие от него особняк Дона был готов почти полностью, не считая бассейна — его только начали выкладывать мраморными плитами. Бассейн, кстати, был не чета тому, который любовно для себя отделывал летчик, он был похож на те бассейны, в которых нежатся жители какой-нибудь Калифорнии на своих виллах, судя по голливудской кинопродукции, конечно. Что касается канализации и водопровода, то тут все было в полном порядке. Еще до приезда французов я попросила показать мне, где ванная, и меня провели в просторное помещение, больше похожее на туалетную комнату какой-нибудь напудренной маркизы, чем на современный совмещенный санузел. В высоких зеркалах на стенах я отражалась в полный рост, зеркальным был и потолок над огромной утопленной в полу ванной, в которой можно было не только мыться. Я где-то читала, что зеркальные потолки в ванных комнатах у наших новых богатых — это последний писк моды. Разве унитаз был не золотой, как у какого-нибудь султана Брунея, зато темным золотом отливали ручки и краны, очевидно, отлитые из бронзы. Словом, посещение ванной комнаты исполнило меня благоговением. Что же говорить обо всем остальном?

Хозяин сам провел нас с почетным гостем по всем помещениям. Переводил граф Лацкой, но, судя по всему, некоторые современные выражения ставили его в тупик, к тому же его смущал акцент Артура, и мне несколько раз пришлось прийти ему на помощь. Не буду описывать сам дворец — пусть читатель представит себе и выложенные красочными изразцами камины (авторская работа, гордо заметил Дон, и я сразу представила себе какого-нибудь современного Врубеля у печи для обжига) с огнеупорным стеклом, и отделанные панелями из темного дерева стены, и столы с мозаичными столешницами… Отмечу лишь, что на меня наибольшее впечатление произвел бронзовый медальон на стене каминной гостиной с портретом самого хозяина, а также маленький столик для игры в нарды, выполненный из полудрагоценных камней.

Пока мы ходили по лестницам и переходам, наши ноздри уже щекотали аппетитные запахи — подручные Дона, они же сотрудники «Каппы», готовили шашлык. Скоро мы все уселись за стол в огромном холле, двери которого выходили на террасу, где был установлен мангал. Шашлык наверняка был прекрасен, но я его почти не распробовала, хотя как единственная дама пользовалась особым вниманием со стороны мужчин, которые наперебой, с легкой руки Дона, предлагали мне лакомые кусочки. Попав в эту новую для меня ситуацию, я совершенно потеряла аппетит, но в любом случае наслаждаться едой мне в этот вечер не пришлось бы. Я не синхронистка, я не умею одновременно думать на двух языках, но даже с профессионалов высочайшего класса, двуязычных с раннего детства, во время трудных переговоров или узкоспециальных конференций, когда нельзя ошибиться ни в едином слове, сходит семь потов. Для меня же переводить на банкетах, в неформальной обстановке, гораздо сложнее, чем где-нибудь в офисе. За столом легко расслабиться, положить себе в рот что-нибудь вкусненькое, и вдруг совершенно неожиданно кому-нибудь понадобятся твои услуги — и тут самое главное вовсе не то, чтобы верно переложить чьи-то слова на другой язык, а не подавиться, поспешно пережевывая застревающий в горле кусок. Разумеется, то же самое относится и к спиртному — весь вечер держишь в руке один и тот же бокал шампанского, отхлебываешь из него миниатюрными глоточками и вежливо улыбаешься тому, кому адресована твоя речь в данный момент. Впрочем, можно и не улыбаться, но глядеть на собеседника обязательно, так уж я приучена. Словом, к концу таких деловых а-ля фуршетиков чувствуешь себя совершенно выжатой и почти всегда голодной.

Но у Дона я голода не чувствовала, настолько мне было интересно, к тому же я нашла для себя подходящую пищу — на столе стояло большое блюдо с черным виноградом без косточек, и даже если во рту у меня была большая виноградина, это не мешало мне свободно разговаривать. Я пила только сухое грузинское вино, завидуя пирующим, которые с удовольствием поглощали армянский коньяк. Впрочем, вначале мое участие почти не требовалось, но за потомка благородного дворянского рода усердно принялся Игорь, и вскоре граф Лацкой уже громко смеялся и стал быстро тараторить и на русском, и на французском. Улучив подходящий момент, Артур жестом отозвал продюсера в сторону и поманил меня пальцем. Мы поднялись по лестнице с резными перилами на второй этаж, в комнату, которую хозяин называл своим кабинетом. Дон разлил в рюмки вытащенный чуть ли не из ящика письменного стола «Ахтамар» и предложил мне и французу сигареты под тем же названием, которые, как я знаю, в самой Армении днем с огнем не найдешь. Тут как раз и состоялся разговор, ради которого все и затевалось. Не буду раскрывать его содержание, это неинтересно, да и не моя это тайна, но практически все переговоры одинаковы: каждая сторона пытается выторговать для себя самые выгодные условия, проще говоря, идет торг. Конечно, более цивилизованно, чем на базаре, тем не менее чувствовалось, что Артур, как человек восточный, занимается этим с удовольствием. В конце концов француз, сияя улыбкой, обещал подумать, и мужчины поднялись. Тут откуда-то появился Игорь и на московском диалекте великого английского языка пригласил гостя следовать за собой. Я сочла, что момент самый подходящий для того, чтобы посмотреть на часы и якобы подавить зевок — на самом деле я была скорее перевозбуждена, чем утомлена, но оставаться дольше в этой чисто мужской и уже веселой компании мне не очень улыбалось. К чести Дона, он не стал меня уговаривать, а отпустил без возражений, напоследок вручив мне конверт с гонораром — я хотела было от него отказаться, но, посмотрев на его лицо, замолчала и предложила свои услуги в дальнейшем.

Домой меня отвез тот же Вася, абсолютно тверезый. Откинувшись на затянутую мягким велюром спинку сиденья и наконец-то позволив себе расслабиться, я думала о том, какого могущественного союзника и защитника мне удалось заполучить. Моральные соображения меня трогали мало: уж лучше Дон с его уважением к традициям и понятиями о чести, чем какой-нибудь бывший партфункционер, начавший дело с капиталов КПСС, хорошо облапошивший уже в новые времена вкладчиков и теперь вопящий на всех перекрестках о соборности, духовности и высокой нравственности русского народа.

ВИОЛЕТТА ПОПАДАЕТ В БЕДУ

На следующий день, в воскресенье, у меня наступила реакция. Когда я проснулась, то поняла, что лучше бы мне спать дальше: голова тупая, делать абсолютно ничего не хочется, весь мир не мил. Видно, встреча с Доном не вытряхнула меня из депрессии, а, наоборот, усугубила ее. Это состояние мне хорошо знакомо; им я скорее всего расплачиваюсь за присущие мне энергию и прекрасное расположение духа. Зато периодически я проваливаюсь в такое мрачное настроение, когда на глаза сами наворачиваются слезы и кажется, что ты на свете совсем одна и все тебя бросили. Вот и сегодня: брату на меня наплевать… Петя гуляет где-то с молоденькой армяночкой, Марк в своей проклятой Испании (а может, приехал и просто не соизволил позвонить), даже Аркадий холит и лелеет свою оскорбленную гордыню и не объявляется. От всех известных мне депрессий моя отличается именно этим чувством обиды чуть ли не на весь мир и ощущением того, что меня бросили. Правда, на мое счастье, такое состояние обычно долго не длится, и я чаще всего из него как бы вылетаю: утром мне хотелось утопиться, а вечером я уже могу танцевать и хохотать как сумасшедшая. Помню, как-то раз я сидела дома и мрачно глядела в окно, размышляя о бренности всего земного: еще вчера я была центром маленького кружка, вокруг меня вились поклонники, а сегодня, когда мне так нужно хоть чье-то участие, все меня бросили, и телефон молчит… Телефон, как назло, полдня молчал, а потом вдруг заговорил голосом одного из моих тогдашних кавалеров: «Агнесса, в чем дело? Ты обещала позвонить с утра, и я уже полдня жду твоего звонка». И тут я вспомнила, что действительно на неделе никак не могла решить, как провести уик-энд, и пообещала позвонить этому парню, Андрею, и не только ему, чтобы сообщить, будет ли для них место в моих планах. В припадке острой жалости к себе я начисто об этом забыла! Мгновенно у меня откуда-то появилась энергия, я привела себя в порядок, сходила в кино с Андреем и попила чай у него дома, а от него умчалась в одну полубогемную компанию, где плясала и веселилась до поздней ночи.

Самой можно попытаться выйти из такой «депрессухи», как зовет это мое настроение Катя — у нее характер более ровный, и подобные состояния кажутся ей дикостью, — не раньше чем на третий день. До этого остается только ждать и терпеть. И я настроилась на ожидание, не пытаясь делать то, что делать совершенно не хочется. А больше всего не хотелось заниматься генеральной уборкой квартиры, которую надо было делать давным-давно и которую я все откладывала на воскресенье. Я нехотя прошлась пыльной тряпкой по книжным полкам и полированной поверхности стола, то есть там, где пыль была до неприличия заметна. Не хотелось мне садиться и за переводы — и я отставила их в сторону. Целый день я провалялась на неприбранной постели, читая наиболее идиотские любовные романы издательства «Греза». Именно они могут помочь выкарабкаться из депрессии. Одна деловая и умная женщина объяснила мне, почему она читает литературу такого низкого пошиба:

— Потому что мне всегда некогда и расслабиться я могу только в самолете, а эти романы настолько дурацкие, что уже со второй страницы я начинаю хохотать. Это ж надо придумать такой стандартный набор невероятных ситуаций, написать такие душещипательные сцены, состряпанные абсолютно из ничего! А страсти-мордасти, а герой-любовник! Героиня может быть артисткой, художницей или секретарем-референтом, а главный герой — не иначе как миллионер и только в исключительных случаях — лицо, что называется, свободной профессии. Я уж не говорю про язык! Персонажи изъясняются так, что кажется, будто читаешь «Сказки тысячи и одной ночи»! «Цветок ее страсти»! В одном из таких романов герой спрашивает в постели возлюбленную, девственница ли она, на что та отвечает: «А какое тебе дело?» Нет, Агнесса, ни один детектив или хотя бы криминальная мелодрама не сможет снять напряжение так, как это чтиво: там от тебя требуется хоть какая-то работа мысли, на второй странице какой-нибудь персонаж потеряет платочек или забудет кошелек, ты это пропустишь, а в этом окажется суть дела… Я предпочитаю романы для горничных!

Но меня сегодня массовая продукция «Грезы» не забавляла, а раздражала — и сами сюжеты, и действующие лица, и качество переводов. Под настроение я иногда собираю коллекцию дословно переведенных идиом и переложенных чуть ли не языком бульварной газетенки цитат из Шекспира, но сейчас это меня злило. Если я в порядке, то предпочитаю читать как раз криминальные мелодрамы — в качестве отдыха и отвлечения. Я и не предполагала, что уже реальный, а не придуманный криминал ожидал меня в тот самый день, который начинался так уныло и скучно.

К телефону я не подходила — впрочем, он меня особо и не тревожил, на табло высвечивались какие-то необязательные номера: соседи… школьная приятельница — не иначе как с просьбой, ну ее… редактор из «Калинки» — они мне столько должны, что работать для них я не буду, пока все не заплатят. И вдруг, уже вечером, когда было уже совсем темно и я раздумывала, как для моей депрессии будет лучше — включить телевизор или не включать, раздался странный зуммер — вроде бы междугородный звонок, а может быть, международный? Надеясь услышать голос мамы, я подняла трубку, но это была Виолетта:

— Агнесса, быстрее, меня хотят убить! Я в «Кедре»! Спаси… — Она говорила каким-то шипящим шепотом, скороговоркой, но последнее слово она так и не успела произнести до конца, в трубке раздались короткие гудки.

Спасите! Виолетта подала сигнал SOS!

Мою вялость как рукой сняло, я вскочила с дивана как подброшенная пружиной и забегала по комнате. Впрочем, я успела сделать только два круга, прежде чем начала действовать. Первым делом я набрала номер Аргамаковых: там никто не отвечал. Тогда я позвонила Юре — тот, к счастью, оказался дома — и сообщила о странном звонке Виолетты.

— Разыщи Аргамакова и действуй. Я сама сейчас туда поеду — не могу ее подвести, раз за помощью она обратилась именно ко мне. — И, не дожидаясь его ответа, я положила трубку. Он, конечно, приказал бы мне сидеть дома и не влезать в то, что должны делать мужчины, но раз я сказала, что еду, то хотя бы ради меня он будет действовать очень быстро.

Потом я позвонила Сергею Крутикову по прямому телефону в офис — никого. Звонить ему домой было немного страшно: вдруг Марк уже вернулся, и мне придется говорить с ним, — но в данном случае это было совсем не важно, и я храбро набрала номер. Мне ответил автоответчик, и я оставила сообщение на магнитофонной ленте, указав точные координаты пансионата «Кедр» — в отличие от Юры Сергей там вряд ли бывал. Впрочем, мой брат скорее всего будет действовать через «Ксант».

После этого я побила все рекорды, за минимально возможный срок приведя себя в относительно божеский вид — мне надо было не просто одеться и добавить несколько заключительных штрихов в прическу и макияж, но и умыться, расчесать нечесанные со вчерашнего дня волосы, хоть как-то обозначить глаза и губы… Я смотрела на часы — девять минут! На десятой я уже вылетала из квартиры, полностью экипированная для встречи с любой опасностью. Лосины, в которых удобно задирать ноги, плотно облегающие икры и щиколотки сапожки с устойчивыми каблуками, старая куртка, хоть и непрезентабельная, но не стесняющая движений и с удобными карманами, куда я положила старый газовый баллончик и новый, запасной. Как я жалела, что у меня нет газового пистолета! Юра обещал об этом подумать, но так все и думает. И еще очень нужна электрошоковая дубинка… Впрочем, не стоит жалеть о том, чего нет, обойдусь тем, что есть под рукой.

Я подбежала к своему оранжевому «москвичонку» и приготовила уже ключи, как вдруг вспомнила об осторожности. А вдруг звонок Виолетты — это ловушка? Вдруг ее заставили так со мной поговорить, чтобы заманить меня в западню? Я обошла машину со всех сторон, заглядывая под капот, — она стояла как раз под фонарем, но видно было прекрасно. Не обнаружив ничего подозрительного, я смело открыла дверцу, уселась за руль, включила зажигание… Мотор завелся чуть ли не с полоборота, и ничто не взорвалось. Слава Богу! Теперь можно ехать!

Почему я решила выручать Виолетту сама? Ну конечно, это очередная авантюра, а устоять перед новым приключением мне всегда было очень трудно. Кроме того, Виолетта позвонила не кому-нибудь, а мне. Но основное — это холодный расчет: никло не доберется до звенигородского пансионата так быстро, как я. Аргамакова с его охранниками надо еще найти, с «Ксантом» тоже нужно договориться. Так что мой «Москвич-бенц» получил значительную фору, тем более что я живу почти на самой окраине, и если очень постараться — а дороги должны быть сейчас пустынными, — то я доберусь до «Кедра» за сорок минут. Если я и не смогу помочь Виолетте кардинальным образом, то попытаюсь хотя бы выиграть время, а там подоспеют и основные силы…

Теперь самое главное — чтобы не подвела машина. Не снимая правой руки с руля, левой я любовно погладила панель — ты уж постарайся, старичок…

Я уже выехала за кольцевую, Ленинский проспект плавно перешел в Киевское шоссе. До Внукова трасса прекрасная, несмотря на мокрый асфальт, можно попробовать увеличить скорость. Сто, сто двадцать километров в час… Куда до нас какому-нибудь «БМВ»! Правда, на ста двадцати началась такая вибрация, что я побоялась, как бы мы не потеряли половину деталей, и немного снизила скорость. Тем более что с неба стала падать какая-то крупа, и видимость резко ухудшилась. Этого еще мне не хватало! Только бы не пропустить поворот на Крекшино… По счастью, я хорошо знала эту дорогу. Вот и нужный мне поворот, и передо мной стала дилемма: снижать ли мне скорость и ехать до Минского шоссе медленно, это все-таки извилистая бетонка, а не трасса, или не снижать, вряд ли какой-нибудь сумасшедший попадется здесь в такое время и в такую погоду. Пока я решала для себя этот вопрос, я со скоростью сто десять километров в час оказалась уже на Минке. Еще немного — и будет Голицыно, а там и поворот на Звенигород… Правда, мне предстоит преодолеть еще три железнодорожных переезда… нет, не три — пять, но два из них практически всегда открыты — надеюсь, они меня сейчас не задержат.

И я в тот вечер во второй раз побила все рекорды — на этот раз по автокроссу на машинах старше десяти лет. Юра мне как-то говорил, что мотор для 412-го «Москвича» был создан по образцу и подобию двигателя «БМВ», и я сегодня об этом вспомнила. Мой конь вел себя идеально, как будто чувствовал важность поставленной перед ним задачи. Вот уже и село Введенское, теперь главное — не проехать мимо нужного мне ответвления шоссе. Рытвины, ямы… Впрочем, такая дорога началась как раз тогда, когда мы съехали с основной трассы и нырнули в темноту.

Но вот уже и «Кедр» — глухой забор, одинокий фонарь горит у затворенных главных ворот, бледный свет от него почти ничего не освещает. Как я попаду внутрь? Где-то дальше, насколько я помню, должны быть еще одни ворота — не парадные, а служебные, куда заезжали грузовики, привозившие продовольствие для кухни и буфета.

Я доехала до них и припарковала свой автомобильчик под самым забором. Ворота были заперты на замок, но рядом с ними я обнаружила калитку и, без труда размотав проволоку, на которую она вместо замка была закрыта, вошла на территорию пансионата. Меня поразило то, что здесь было темно и пусто. Еще в сентябре в отдельном флигеле справа от основного здания работал круглосуточный бар, а рядом с ним три раза в неделю крутили дискотеку, на которой отрывались в основном не обитатели пансионата, люди солидные, а местные жители. Мы с Юрой, прогуливаясь перед сном, из любопытства как-то раз сунули туда нос — и тут же отпрянули, так там воняло «травкой». А по освещенным дорожкам-аллеям чинно прогуливались парочки и куда менее чинно — компании подвыпивших сопляков, с которыми всеми силами боролась администрация пансионата, но судя по всему, силы были не равны, правда, к отдыхающим местные хулиганы не приставали. Теперь же все как будто вымерло… Непроглядный мрак — ни звездочки, небо сплошь затянуто тучами, и главное, тишина, абсолютная тишина. Наверное, дела «Кедра» плохи, раз в октябре им пришлось закрыть бар, подумала я. Тем более что и в самом здании окон, в которых горел свет, было мало, слишком мало для процветания.

Где же может быть Виолетта? После тех сентябрьских переговоров с французами брат мне как-то между прочим сказал, что Аргамакову так понравилось под Звенигородом, что он забронировал в «Кедре» те самые номера на третьем этаже, в которых жили он и Виолетта. Действительно, насколько я помню, окна их «люксов» выходили на Москву-реку, и из них открывался вид на купола знаменитого монастыря, скрытого за очередным изгибом реки. Если Виолетта в «Кедре», то скорее всего она в одном из этих номеров. Однако не стоит спрашивать о ней у портье — тем более что его еще надо найти. Нет, лучше посмотреть на эти окна и проверить, горит ли в них свет.

Освещая себе дорогу маломощным фонариком — он лежал у меня в бардачке, — я по едва заметной тропинке добралась до основного здания и обогнула его. С этой стороны дома освещенных окон было еще меньше. Отойдя чуть подальше от стены, я попыталась охватить взглядом весь третий этаж. Какие же окна принадлежат комнатам Аргамаковых? Я напрягла свою память и принялась мысленно считать. Лестничный пролет… вот он. От него и будем плясать. В этом ряду справа от лестницы шли два номера — простые, в них должно быть по одному окну, затем самый роскошный «люкс», номер 311, из нескольких помещений с тремя окнами — эти окна слепы, значит, в номере Аргамакова никого нет… А следующие два окна принадлежат уже номеру 313, где жила Виолетта; одно из них выходит на балкон, и оно кажется совсем темным, а второе слабо светится, как будто там горит одна только настольная лампа. Я почувствовала, как в левой стороне груди у меня что-то громко застучало, как будто сердце слегка сбилось с ритма. Что происходит там, в этой комнате?

Я не собиралась, естественно, входить через парадный подъезд — не хотелось отвечать на вопросы портье, если он окажется на месте. В моей памяти сохранилось смутное впечатление, что лестница в левом от меня крыле здания вела куда-то в подвал: не может быть, чтобы в этот подвал не вел какой-нибудь черный ход, иначе пожарники бы закрыли пансионат.

Я медленно пошла вдоль стены, обшаривая все на своем пути тонким лучом фонарика. Было сыро, грязно и довольно мерзко. Наконец я наткнулась на низкую пристройку, за которой была жестяная дверь — даже при таком свете было видно, насколько она ржавая. Я попробовала ее потянуть на себя, потом толкнула; что-то скрипнуло, и я не поверила своему счастью: она была не заперта! Навалившись на нее всем телом — как хорошо, что я одела старую куртку, — я сумела приоткрыть ее ровно настолько, чтобы с трудом протиснуться внутрь, при этом согнувшись в три погибели; мне казалось, что отвратительный скрип проржавевших петель поднимет на ноги весь пансионат. Я попала на крошечную площадку, откуда узкая деревянная лестница вела в подвал. Опираясь свободной рукой о склизкую стену — перил не было, я осторожно спустилась вниз. Под ногами у меня раздался какой-то писк, кто-то с визгом шарахнулся в сторону, но я была готова к этому: в таком месте просто не могло не быть крыс.

Оглядевшись, я пожалела, что не вошла в пансионат, как все нормальные люди, через первый этаж. Низкие потолки, с которых кое-где капало, настолько здесь было сыро, какие-то жуткого вида трубы, спутанные провода — все это напомнило мне одно кошмарное воспоминание детства. Мне было восемь лет, когда жильцы нашего дома пригласили участкового, чтобы тот проверил, кто поселился у нас в подвале. Я увязалась вслед за мальчишками, которые вызвались быть его проводниками, — именно они обнаружили грубо сколоченные из ящиков деревянные лежаки с ветхим тряпьем. Мне казалось, что мы попали в подземелье из какой-нибудь страшной сказки и из-за угла на нас вот-вот нападут бродяги с дубинами (их тогда еще не называли «бомжами»). Вдруг милиционер со словами «Осторожнее!» остановился и показал на оголенный провод, предупредив, что нас может убить, если мы до него дотронемся. Потом он вместе с мальчишками быстро двинулся вперед, и они исчезли за каким-то поворотом, а я осталась одна во мраке и завыла не своим голосом… Мама после этого долго мне объясняла, что одно из различий между мальчиками и девочками заключается в том, что девочки не ввязываются очертя голову во всякие сомнительные и опасные предприятия.

Брр… Я почувствовала мерзкий холодок внутри, мурашки пробежали по спине, спускаясь от затылка чуть ли не до самых пяток: тот же самый ужас, что и в детстве, уже готов был охватить все мое существо, когда я решительно отбросила от себя детское воспоминание. Хватит, я на этом потеряла уже секунд пятнадцать. Виолетта меня ждет! (Я не допускала, не могла допустить мысли, что опоздала.) И я заставила себя собраться, подтянулась и выпрямилась, чуть не ударившись головой о низкую балку. После этого я осмотрительно нагнулась, и, освещая себе путь, направилась к тому месту, где, по моим подсчетам, должна была находиться лестница. Она там, на мое счастье, и оказалась. Но кроме нее, я обнаружила и еще кое-что: из подвала в сторону реки шел туннель. Я посветила в его отверстие фонариком, но, скользнув по бетонным стенам, его луч растворился в пустом пространстве. Интересно, ради чего был построен подземный ход? Неужели комсомольские деятели готовили себе убежище на случай атомной войны? Или, может быть, они заранее позаботились о путях отступления на черный день, когда народ восстанет и их сметет… Но, впрочем, это глупые фантазии — когда пансионат строился, ничто не могло казаться более надежным, чем Советский Союз, «оплот мира и социализма», — кто мог тогда догадаться, что это истукан на глиняных ногах? Скорее всего этот туннель соединяет между собой все здания и подсобные помещения пансионата и был построен для того, чтобы персонал мог свободно перемещаться зимой или во время дождя, а потом о нем позабыли, как и о подвале, об этом свидетельствовала оборванная электропроводка…

Но эти мысли не замедлили мой шаг, и я уже добралась до третьего этажа. На лестнице было темно, на площадках еле светились желтоватые плафоны, и я с трудом различала выщербленные от времени ступеньки. Я никого не встретила, впрочем, я никого и не ожидала встретить, припоминая свой предыдущий опыт, когда горничную приходилось разыскивать чуть ли не час. Коридор, погруженный в тусклый полумрак, тоже был пуст; на цыпочках подойдя к двери одиннадцатого номера, я прислушалась; внутри были слышны голоса. Тогда я постучала, не дожидаясь ответа, распахнула дверь — она оказалась незапертой — и вошла.

В комнате было двое: Виолетта и какой-то незнакомый мужчина. Несмотря на то, что здесь было почти также темно, как и в коридоре, мне бросилась в глаза разобранная постель со смятыми простынями и журнальный столик возле нее; на залитой чем-то, очевидно вином, скатерти стояли бутылка шампанского и бокалы. Виолетта сидела в кресле ко мне лицом; увидев меня, она вскочила и с радостным возгласом подбежала ко мне.

— Ах, Агнесса, какой сюрприз! Какими судьбами? — Голос звучал жизнерадостно, хоть и немного фальшиво, но на лице ее, обращенном ко мне, было выражение одновременно и тревоги, чуть ли не страха, и облегчения. Глаза ее горели, казалось, предупреждая меня о чем-то, но я не нуждалась в дополнительных предупреждениях.

— Представляешь, я возвращалась с прогулки, — затараторила я, — я сейчас живу здесь с мужем — и увидала свет в твоем окне. Я тотчас решила тебя проведать, но, кажется, я не вовремя? — С вопросительным видом я повернулась к постели, на которой сидел мужчина.

Он не спеша приподнялся и встал. Когда он подошел ко мне поближе, я смогла его рассмотреть — худой блондин среднего роста с невыразительным, но смазливым личиком. Мне показалось, что кончик его чересчур тонкого носа немного шевелится, что придавало его физиономии некоторую схожесть с лисьей мордочкой. Жиголо, определила я. Несмотря на то, что он поднялся с постели, недвусмысленно свидетельствовавшей о том, чем тут занимались, он был полностью одет, хотя и небрежно застегнут: в номере было холодно. Виолетта тоже была одета. Слава Богу, мне не надо было думать о том, чтобы привести ее в приличный вид, прежде чем спасать.

Виолетта повернулась к тому, кого я окрестила для себя жиголо, и с деланной улыбкой сказала:

— Познакомься, Артем, это моя лучшая подруга Агнесса. Агнесса, ты сказала мужу, что ты пошла ко мне?

Подхватив ключ, я тут же ответила:

— Конечно. Если я не вернусь через десять минут, боюсь, что он придет сюда меня искать, — и, пожимая вялую ладонь блондинчика, добавила специально для него: — Очень приятно.

Вблизи его лицо показалось мне старше, оно было изборождено преждевременными морщинами — следами порока, как написала бы моралистка. Я не моралистка, но он произвел бы на меня самое неприятное впечатление, даже если бы я его встретила не при этих инкриминирующих обстоятельствах, а просто у знакомых. Мне показалось, что у него физиономия наркомана.

Он спросил:

— А на каком этаже вы живете?

Он чуть не застал меня врасплох, но я вовремя вспомнила, что больше всего освещенных окон было на пятом этаже, и не задумываясь ответила:

— На пятом.

Туг Виолетта заговорила скороговоркой:

— Как прекрасно, Агнесса, что вы с Юрой тут оказались! Давайте устроим сабантуй вчетвером, — и, выразительно посмотрев на Артема, добавила: — Артем, не будь букой, пойди купи у горничной еще бутылку. И еще какие-нибудь шоколадки, пожалуйста.

Артем с сомнением переводил взгляд с меня на Виолетту и обратно: наморщив лоб, так что брови почти сошлись с линией волос — очевидно, подобным образом проявлялась работа его мысли — он нехотя застегнул верхние пуговицы плотной клетчатой рубашки и вышел за порог, закрыв за собой дверь.

Я посмотрела на Виолетту — теперь, когда ей не надо было играть, было видно, что она в панике. Как ни странно, она показалась мне совершенно трезвой, и как бы ей ни было страшно, одно уже было хорошо: она не впадала в истерику.

— Скорее, Агнесса! Он пошел за подмогой и сейчас вернется. У него тут сообщник. Он понял, что ты врешь, — весь пятый этаж сняла какая-то спортивная команда, там одни мужики.

С этими словами она бросилась к двери, но дверь была заперта.

Виолетта побелела еще больше, если это было возможно, и я заметила, что руки у нее дрожат.

— Ключ все время был у него, он его у меня отобрал. Теперь он нас запер, и мы в ловушке. Что делать?

— Главное — не поддаваться панике. Твой балкон, кажется, соединяется с лоджией в номере Николая Ильича? — Я говорила как можно более ровным голосом, надеясь, что ей частично передастся мое наружное спокойствие.

— По-моему, нет, но пойдем посмотрим. — И с этими словами она бросилась к балконной двери. Она была босиком; я подхватила ее валявшиеся возле кровати туфли и последовала за ней.

Действительно, лоджия номера Аргамакова сильно выступала вперед, и узенький балкон, на котором мы очутились, отделяло от ее балюстрады значительное пространство, чуть ли не около метра. С другой же стороны была голая стена, ни карниза, ни водосточной трубы — ничего. И высоких деревьев под окнами тоже не было.

— Виолетта, тут нам пути нет. Давай забаррикадируемся и будем дожидаться, пока нам придут на помощь. Я вызвала подмогу. Кстати, этот телефон в номере — он действует?

— Нет, он обрезал провод, когда — я не заметила.

Мы поспешили к входной двери. Круглая ручка в виде шара не давала никакой возможности за нее зацепиться, эту дверь можно было укрепить, только стащив сюда всю громоздкую мебель, на что сил у нас с Виолеттой явно бы не хватило. С другой стороны, как мы ни старались соединенными усилиями ее выбить, она не поддалась. Я подумала о том, чтобы через замочную скважину чем-нибудь заклинить замок, но и тут нам не повезло: изнутри дверь запиралась не на ключ, а только на сломанную задвижку (вот почему, очевидно, я так легко попала в комнату. Или Артем специально ее отодвинул, дожидаясь сообщника?). Тем не менее я умудрилась вставить в узкое отверстие шпильку, которая оказалась у меня в кармане куртки.

Я предложила:

— А что, если нам запереться в ванной?

— Нет, не выйдет, крючок там не работает.

Все по-советски: замок идиотский, задвижка сломана, крючок, и тот не работает… Попробуй тут спастись от бандитов! Моя голова лихорадочно работала, я перебирала все возможные и невозможные варианты, но времени у нас не было: в коридоре послышались шаги, и мы поспешили на балкон. Впрочем, я немного задержалась, кое о чем вспомнив: схватив бутылку шампанского, я разбила ею единственную горевшую лампочку в торшере, и комната погрузилась во тьму.

За дверью послышалось неясное бормотание, наверное, бандиты ругались, пытаясь открыть замок, моя шпилька их все-таки задержала. Сколько мы на этом выиграли? Пару минут? Пора было действовать, и я как можно спокойнее сказала:

— Что ж, нам остается только попытаться попасть в номер твоего мужа. Попробуем, Виолетта?

И, подавая ей пример, я залезла на перила, села на них и, вытянув руку, зацепилась за ограду на лоджии. Черт бы побрал эти фигурные пипочки, которыми какой-то дурак ее украсил! К сожалению, и на балконе, и на лоджии ограждение было сплошное, из какой-то плотной пластмассы, и снаружи ни здесь, ни там не оставалось места, чтобы поставить ногу хотя бы на носок. Поэтому перелезать мне пришлось чисто по-обезьяньи: я встала на перила на колени, это было если не больно, то крайне неприятно, и, протянув другую руку, тоже вцепилась ею в перила лоджии. Затем последовал крайне неприятный момент, пока я подтягивалась на руках и пыталась закинуть одну ногу на лоджию, а Виолетта крепко держала меня за вторую. Наконец мне это удалось, а остальное было делом техники.

Когда я очутилась на лоджии, то, забыв о своих саднящих коленках, тут же протянула руки Виолетте. Та не колебалась: в конце концов, мы были на высоте всего лишь третьего этажа, даже сорвавшись отсюда вниз, вряд ли кто-нибудь мог разбиться насмерть, а в дверь уже ломились злодеи… Может быть, убийцы? Мне показалось, что Виолетта успела перекреститься, прежде чем взобраться на перила — и через минуту она оказалась рядом со мной. Одежда ей не мешала. Мы опять как по заказу были одеты в одном и том же стиле: лосины, свободная блуза, перетянутая поясом, — идеальная амуниция для подобных гимнастических упражнений, не менее удобная, чем спортивный костюм. Очутившись, как нам казалось, в безопасности, мы прислушались: Артем и его товарищ уже ворвались в соседний номер и уже разыскивали нас по всем углам, судя по стоявшему там грохоту. Потом послышался густой мат, и голос, принадлежавший явно не жиголо, спросил:

— Куда же они подевались, эти чертовы стервы?

Чья-то голова высунулась на балкон, и мы с Виолеттой вжались в стенку.

— По-моему, они сбежали через балкон. — Это уже был Артем.

— Куда? Спрыгнули вниз?

Пожалуй, оставаться на лоджии было небезопасно. Я попробовала открыть балконную дверь и окна, но они были заперты изнутри. Тогда, жестом попросив Виолетту отойти подальше, я, выбрав момент, когда у злоумышленников что-то загремело, быстрым ударом ноги выбила одно из стекол. Этому движению мог бы позавидовать и заправский каратист! Потом, пожертвовав своей курткой, я с ее помощью вынула из рамы осколки, и мы с Виолеттой забрались внутрь.

Тут же мы обе в изнеможении повалились на диван. Теперь мы выдержим любую осаду, телефон здесь работает, а с балкона сюда перебраться они вряд ли решатся: слишком беззащитен был бы любой, кто отважился бы на это, в момент, когда он подвешен между балконом и лоджией. Постепенно дыхание успокаивалось, сердце мое вернулось к своему обычному ритму, как вдруг я услышала свист — он раздавался в соседней комнате, которая тоже относилась к номеру 311. Кто-то там ходил, светя себе фонариком, — дверь в прихожую была приоткрыта, и мы могли видеть какие-то тени. Мне показалось, что волосы у меня на голове встали дыбом, — такой меня пронзил ужас…

Виолетта почти бесшумно придвинулась ко мне и еле слышно шепнула на ухо:

— Ключ от этого номера был на связке…

Что делать? Через мгновение тот, второй, будет в этой комнате. Бежать опять на лоджию? Бесполезно. И тут меня осенило. Я схватила первую попавшуюся вещь — это была маленькая настольная лампа, светильник в виде керосинового фонаря, — выбежала на лоджию и с силой бросила в открытую дверь балкона соседнего номера. Раздался грохот, звон стекла, и, на наше счастье, крик Артема:

— Давай сюда! Эти б… здесь!

Сработало! В соседней комнате раздался топот, и приятель Артема выбежал из номера, чтобы помочь товарищу с нами разделаться. Я схватила Виолетту за руку, и мы выскочили в коридор почти вслед за ним, но направились не направо, как он, а налево — к лестнице, и побежали вниз.

Я хотела сначала выбежать наружу через первый этаж, но побоялась — было уже поздно, и входную дверь могли запереть. Поэтому я потащила Виолетту дальше, в подвал. Уже там, в его темной сырости, я вытащила свой фонарик — по счастью, я его не оставила в куртке, а заткнула за пояс.

— Куда теперь? — Голос Виолетты с трудом можно было узнать; она вдруг повисла на мне всей своей тяжестью. — Дай мне отдышаться!

— Мы сейчас выберемся через черный ход и уедем отсюда на моей машине — она стоит у дальних ворот. Но если ты хочешь немного передохнуть, то давай спрячемся сюда. — И я потащила ее в туннель. Мы прошли немного вглубь, чтобы нас не было видно, если паче чаяния нас начнут искать и здесь.

Я выключила фонарик; мы остались в полной темноте, но страха уже не было. Если мы дрожали, то не от ужаса, а от самых банальных холода и сырости — обе мы были без верхней одежды.

— А теперь рассказывай, — сказала я.

И она, запинаясь, начала рассказывать. Впрочем, я и так кое о чем догадалась — нетрудно было сложить в голове два плюс два — и она подтвердила мои догадки. Сегодня днем ей стало особенно тоскливо; Аргамакова в городе не было — он уехал на пару дней в Нижний, — а мой телефон не отвечал.

Она позвонила еще каким-то приятельницам, но у всех были свои дела. И она удрала от Вити, схватила такси и помчалась на Новый Арбат, где вошла в первый попавшийся бар. Было еще рано; она заказала себе рюмку коньяка и огляделась. Посетителей было мало, и первый человек, на которого упал ее взгляд, был Артем, глядевший на нее восхищенными глазами. Тогда она поняла, что ей вовсе не хочется напиваться, ей хочется любви и приключений. Через несколько минут симпатичный блондин уже сидел за ее столиком, они мило беседовали, но она пила только апельсиновый сок. Он пытался за ней ухаживать, но ей скоро надоела атмосфера бара, и она предложила поехать за город. Он слегка растерялся, но она сказала, что номер в пансионате под Звенигородом всегда в ее распоряжении, и они поехали — опять на такси. Естественно, таксист заломил дикую цену — сто баксов, — но Виолетта заявила, что она платит.

— Понимаешь, он мне так понравился, — с наивным бесстыдством заявила она, — у меня так давно не было ни нормального любовника, ни нормального секса…

Может, на нее подействовала работа с психоаналитиком? Впрочем, меня поразило другое: Вадим, скорее всего попал пальцем в небо, анализируя не только меня, но и ее, — никакого стремления к смерти я сегодня в ней что-то не заметила, наоборот, она так хотела жить, так боролась за жизнь, что дай Бог каждому здоровому. Хотя то, каким образом она очутилась в этой опасной ситуации, свидетельствовало о виктимном поведении — на психологическом языке это такое поведение жертвы, при котором она сама провоцирует преступника на преступление, — что тоже, конечно, далеко не нормально. Мало того, что хорошо одетая и ухоженная женщина, вся в драгоценностях, снимает в баре первого встречного она еще и демонстрирует, насколько она богата!

Но я отвлеклась, а Виолетта продолжала свой рассказ:

— После того как мы договорились ехать в Звенигород, он пошел кому-то звонить, но я не обратила на это внимание, как и на то, что он медлил, все придумывал какие-то предлоги, чтобы еще немного посидеть в баре. Когда мы приехали в «Кедр», я попросила ключи у женщины, сидевшей за стойкой, и она их мне дала — она меня запомнила. (Как будто Виолетту можно забыть!) Мы поднялись, и он сказал, что пойдет в бар, купит бутылку шампанского и шоколадку. Я попросила еще апельсинового сока, я хотела быть трезвой как стеклышко! А сама пошла в ванную комнату — как ни странно, горячая вода была. Меня спасло то, что я забыла вытащить из сумочки косметичку и хотела вернуться за ней в комнату, не выключив душ. Я услышала голоса и остановилась на пороге ванной. Представляешь мой ужас, когда я услышала, как они обсуждают, достаточно ли будет клофелина или для верности стоит меня придушить. Я вернулась в душ и долго мылась, соображая, что же мне делать. Я решила, что безопаснее всего будет разыграть из себя пьяную, а там посмотрим. Когда я вернулась, то несла какую-то чушь и слегка шаталась. Артем был один, и он ждал меня: шампанское было уже разлито по бокалам, и свой он держал в руке. Подойдя к нему, я неловко пошатнулась, опрокинув при этом столик, и все попадало на пол. Я глупо рассмеялась и потребовала еще шампанского. Он нахмурился, но послушно вышел. Я боялась, что вместо шампанского он войдет со своим сообщником, но терять мне было нечего. Его самого я не боялась: с таким хлюпиком я бы справилась. Как только он вышел, я кинулась к телефону, но смогла дозвониться только до тебя. Он вернулся раньше, чем я ожидала, и, по-моему, слышал, как я говорила по телефону. Я решила, что выиграть время я могу только одним способом, — в темноте ее лица не было видно, но я чувствовала, что она довольно улыбается, — я буквально опрокинула его на постель.

— Ну и как он?

— Что? А, в этом смысле? Но ведь он же профессионал, значит, обязан быть на высоте… Но я решила тянуть время всеми возможными способами и готова была сама его насиловать хоть несколько часов подряд. Бриллианты свои я сняла и небрежно бросила на тумбочку — совсем не хотелось из-за каких-то побрякушек оставаться без ушей и пальцев. Через несколько минут их там уже не было. В конце концов, думала я, может, ему достаточно будет драгоценностей и денег? Не выпускал из рук он и связку ключей, но я же была пьяная, я ничего не замечала! Периодически он предлагал мне выпить, но я старалась либо опрокинуть свою рюмку, либо взять его. Конечно, лучше всего было бы подсунуть бокал с клофелином ему самому, но это мне не удалось… А впрочем, может быть, клофелин был на этот раз в соке, я не знаю. Наконец он встал, пошел в ванную, потом оделся и сидел молча, явно чего-то ждал. Я несла всякий вздор и тоже ждала — знала, что ты меня не оставишь, но я все-таки ожидала увидеть мужчин. Ты молодец, Агнесса. Если бы не ты, меня к этому времени скорее всего не было бы в живых.

— Ты здорово преувеличиваешь. К тому же успокаиваться еще рано. Как ты думаешь, что нам сейчас лучше сделать — выйти отсюда и попытаться добраться до машины или прятаться здесь до тех пор, пока к нам не придут на выручку?

Этот вопрос крутился в моей голове все то время, пока она говорила. Мне самой больше всего хотелось выбраться из подвала и через заросший деревьями темный двор добежать до машины, чтобы с триумфом отсюда укатить, и пусть потом Юра или Сергей Крутиков попробуют мне что-нибудь сказать, — ведь победителей не судят! К тому же в таком варианте все должно решиться очень быстро, а я не люблю ждать. Но у этого плана было два существенных недостатка. Во-первых, Артем и его сутенер могли перехватить нас во дворе, и, во-вторых, судя по всему, сутенер приехал на машине, иначе было бы непонятно, каким образом он тут объявился так скоро. Если они за нами погонятся на автомобиле, то едва ли у нас будут шансы от них удрать. Мой «москвичок», к сожалению, вряд ли выиграет гонку даже у обычного «жигуленка» — по прямой я еще выжму из него сто двадцать километров в час, но на Звенигородском шоссе, особенно на отрезке до станции, масса крутых поворотов, закрытых подъемов и спусков, а разгоняемся мы, к сожалению, медленно. Конечно, можно попробовать снова подняться по лестнице — по другой лестнице, в правом крыле здания, — до пятого этажа и попросить защиты у поселившихся там спортсменов. Но нас могут перехватить злодеи. Рассчитывать же на персонал пансионата или отдыхающих нечего — с того момента, как я открыла калитку и вошла на территорию, я не видела и не слышала ни одной живой души, не считая, конечно, жиголо и его сообщника. Нет, лучше не рисковать, а остаться здесь, в относительной безопасности, но заодно и в холоде.

Не успела я сказать вслух, что мы остаемся здесь до лучших времен, как ситуация изменилась: почти над нашими головами раздался грохот, потом кто-то спустился в подвал по той самой лестнице, что и мы, и луч света стал шарить по стенам. На мгновение мы с Виолеттой оцепенели: шаги стали отдаляться от нас, и тогда я снова потащила за собой Виолетту — на этот раз в глубь туннеля. По счастью, бетонными были лишь стены его и потолок, пол же оставался земляным, поэтому мы передвигались сравнительно бесшумно, тем более я прошептала Виолетте, чтобы она старалась бежать на носочках. Мы уже отдохнули и поэтому бежали легко. Я молилась про себя, чтобы те, кто за нами охотился, не увидели свет моего фонарика. Наконец подземный ход свернул под прямым углом направо, а затем метров через десять от основного туннеля шло более узкое ответвление, похоже, в сторону реки. Может быть, где-нибудь в пойме этот лаз открывается наружу? Но, очевидно, я слишком начиталась готических романов: никуда этот ход не вел, а заканчивался тупиком, забитым какими-то досками. Мы вынуждены были повернуть обратно, и я ругала себя, чувствуя, что мы теряем драгоценное время.

Мы снова побежали по основному подземному коридору, и он привел нас в еще один подвал — то ли столовой, то ли одного из флигелей. Но перед входом в подвал туннель расширялся, и, судя по всему, эта часть его служила кладовой. Там стояли какие-то бочки и ящики, и я поняла, что в них — наш шанс на спасение: между бочками и стеной было небольшое свободное пространство. Я поволокла туда сопротивлявшуюся Виолетту, и мы спрятались за ними. Шепнув моей спутнице: «Молчи», я погасила фонарик — со стороны главного здания уже слышался отдаленный звук шагов, еще один поворот — и наши преследователи увидели бы свет. От бочки прямо перед моим носом шел сильнейший селедочный дух. Если меня и на этот раз пронесет, меланхолично подумала я, то во второй раз за две недели мне спасет жизнь обыкновенный мусор.

Шаги постепенно приближались. Артем и его приятель не спешили. Наконец мы услышали их голоса совсем близко от себя; луч фонарика скользнул по стене над нашими головами, прошелся по закрывавшим нас бочкам, но нас они не заметили.

— Даже если они и здесь, мы их и за несколько часов не найдем, — произнес тот, которого мы так и не видели, только слышали. — Пора сматываться.

— Пора. Эта девка, которая пришла на подмогу моей пьяной стерве, очень мне не нравится. Видно, профессиональная телохранительница. Боюсь, что она не одна, а привела за собой еще кого-то. — Это уже был голос Артема.

— Да, давай двигать отсюда. Бриллианты у тебя?

— Да. Но я не взял ее сумочку, а там столько «зелени»! Надо снова зайти в номер и захватить ее.

— Нет! Нечего было зевать, олух царя небесного! Если хочешь, возвращайся, но я тебя ждать не буду — мне еще моя голова дорога. — И старший (по тону чувствовалось, что он в этой парочке старший) повернулся и пошел обратно. Через мгновение за ним последовал и Артем — его шаги были более мелкими, какими-то семенящими.

Не двигаясь, мы просидели за бочками еще минут десять, пока не затихли все звуки, доносившиеся из туннеля. Наконец мы выбрались из своего убежища и молча принялись разминать затекшие руки и ноги. Наконец кто-то из нас сказал: «Пошли, пожалуй», — и мы пошли, пошли медленно, не торопясь, чтобы злоумышленники успели уйти как можно дальше, а еще лучше — и вообще отсюда уехать. Обратный путь показался нам намного короче; Виолетта все еще шарахалась в сторону, заслышав шорохи и шуршание, но я уже не обращала на крыс никакого внимания — подумаешь, безобидные создания, куда им до человека! Добравшись до ставшего уже знакомым и близким подвала, я стала искать запасной выход — это было не так просто, батарейка умирала на глазах, и бледный, тоненький луч еле-еле рассекал мрак.

И тут Виолетта снова отчудила. Воспользовавшись тем, что я сосредоточилась на поисках, она вдруг повернулась и побежала вверх по той самой лестнице, по которой мы совсем недавно спасались бегством, бросив мне на прощание:

— Агнесса, жди меня здесь! Я должна вернуться за сумочкой!

Проклиная все на свете, я помчалась следом за ней вверх по ступенькам с криком:

— Остановись! Там могут быть они!

— Нет, ты же слышала, они смотались. Не беги за мной, ничего со мной не случится, я сейчас!

Как я могла оставить ее одну? Телохранительница — так меня назвал один из бандитов… Вбегая вслед за Виолеттой в номер, я все еще улыбалась, Но, улыбка быстро испарилась: пока Виолетта подбирала с пола свою сумочку, в комнату ворвались Артем с приятелем и застали нас врасплох. Видимо, либо жадность пересилила благоразумие, либо тот разговор они затеяли специально, чтобы заманить нас в ловушку.

Артем с криком: «Ага, попалась, стерва!» — бросился к Виолетте и попытался отобрать у нее сумочку, но не тут-то было: банкирша изогнулась, прикрывая собой сей ценный предмет, и в красивом прыжке заехала жиголо каблуком прямо в пах. Тот с воем согнулся и обеими руками схватился за низ живота. Вдохновленная ее успехом, я пошла на своего противника, вернее, это он на меня пошел. Я наконец-то его увидела: высокий здоровенный бугай, с глазами навыкате и крупным ртом, черноволосый, с черными же бровями и бакенбардами — из-за них нижняя часть его лица, гладко выбритая, казалась странно голой. Он приближался ко мне с рычанием, высоко подняв правую руку; мне показалось, что он держит в ней кастет. Но у меня реакция оказалась лучше, и мне удалось избежать соприкосновения этого неприятного предмета с моим носом: схватив стоявший на прикроватной тумбочке графин с водой, я его разбила о его голову. Это слегка оглушило бугая, но не свалило: он остановился и покачнулся, вид у него был обалделый. По лицу его и шее текла розовая жидкость — кровь, смешанная с водой.

Виолетта между тем не дала своему противнику очухаться: ока вскочила на стоявший у окна письменный стол и с этой удобной позиции нанесла блондинчику, который начал было разгибаться, сокрушительный удар ногой по зубам. Я довершила ею начатое: пока наш основной неприятель еще не пришел в себя, я схватила стоявший на телевизоре бронзовый подсвечник и ударила им Артема по голове. Жиголо охнул и сполз на пол. Теперь я могла сосредоточиться всецело на бугае. Он с каким-то гортанным рычанием протянул ко мне руки и схватил меня за шиворот; думаю, он бы меня удушил, если бы я не успела за то мгновение, когда он был в состоянии грогги, вытащить из кармана туники баллончик с газом. Я прыснула из него прямо ему в лицо; он закашлялся, выпустил меня и закрыл лицо руками.

— Агнесса, сюда, ко мне! — крикнула мне со стола Виолетта; она уже открывала окно.

Я одним прыжком вскочила на стол. Если бы стол был на метр выше, я все равно бы на него запрыгнула с места, мне казалось тогда, что я все могу, даже летать. Сама схватка длилась всего несколько секунд, но время для меня как бы остановилось: казалось, что жиголо и его сообщник движутся, как при замедленной съемке, в то время как действия мои и Виолетты были быстрыми и точными. Пережитые сегодня унижения и страхи, ужас панического бегства — все вылилось в ту ярость, с которой я вступила врукопашную. Я была счастлива, нанося удары; сейчас я понимала фурий, терзавших тела своих жертв и наслаждавшихся видом крови.

Я посмотрела на Виолетту и увидела, что ее лицо пылает, а глаза горят боевым огнем. Она была в этот момент прекраснее, чем когда-либо. Я почувствовала, что она наслаждается схваткой точно так же, как и я.

«Есть упоение в бою…»

…И в таком виде нас и застали наши защитники, которые наконец пришли нам на помощь. Когда они ворвались в комнату, мы с Виолеттой стояли на столе в боевых позах, с оружием в руках: она держала наготове бутылку из-под шампанского, а я бронзовый канделябр, в то время как наш поверженный противник перегруппировывал свои силы, готовясь к новой атаке. Видимо, на наших мужчин это зрелище произвело неизгладимое впечатление, потому что они долго еще вспоминали, как мы с Виолеттой, в развевающихся свободных блузах и с растрепанными волосами, как амазонки из древних мифов, стояли плечом к плечу, сражаясь с презренными представителями низшего пола.

…Последнее, что мне ясно запомнилось из событий того вечера, — это торжествующее выражение на лице Марка, ликование мужчины, одержавшего победу. Он так никогда и не узнал, какая легкая это была победа. Но уже тогда я обладала частичкой женской мудрости — я знала, что для мужчины ценно только то, чего он долго и упорно добивается.

…Стащив меня со стола, он так и держал меня в объятиях, ругая самыми последними словами — в пределах приличия, конечно: нас слышали. Тут были и «куриные мозги», и «феминистский идиотизм», и даже «посмотри, на кого ты похожа, каратистка хренова». Вид у меня действительно был тот еще: вся в ссадинах и ушибах, волосы как спутанная конская грива… Но главным были не его слова и не тон, которым он их произносил, а нескрываемое восхищение, которое я читала в его взгляде, — этого было достаточно, чтобы почувствовать себя счастливой.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Свенгали — герой романа Джорджа дю Морье «Трильби», демонический гипнотизер, имя его стало нарицательным.

2

Ищите женщину! (фр.)

3

Перевод В. Дынник.

4

Гала — жена и возлюбленная Дали, Ольга Дьяконова, которую он изобразил на множестве своих картин.

5

Джудит — героиня одноименного романа Джейн Фэйзер.

6

«Голубая устрица» — название бара для мужчин-геев из популярной американской кинокомедии «Полицейская академия».

7

Боязнь замкнутого пространства.

8

Речь идет о любимом пациенте Фрейда, русском по происхождению, на основании анализа которого Фрейд во многом уточнил психоаналитическую концепцию; о его сновидении, в котором фигурирует волк, упоминается во многих его произведениях.

9

Комплекс Электры — по Фрейду, бессознательная ненависть дочери к матери (как Эдипов комплекс у мужчин — ненависть и ревность к отцу). Электра, в греческой мифологии, участвовала в убийстве своей матери Клитемнестры, мстя за отца.

Content

Арнольд Ольга
Агнесса среди волков

ОСОБНЯК НА ОРДЫНКЕ

АРКАДИЙ И ЕГО ТЕТУШКА

ЗНАКОМСТВО С АРГАМАКОВЫМИ

ЗАГОРОДНАЯ ИНТЕРЛЮДИЯ

ПОЯВЛЯЮТСЯ ПРЕСЛЕДОВАТЕЛИ

ЭКСТРАСЕНСИХА ЛОЛА

НА АГНЕССУ НАЧИНАЮТ ОХОТИТЬСЯ…

ЦЕЛИТЕЛИ И ПРЕКРАСНЫЕ ДАМЫ

ИГРЫ В МАФИЮ

СКОЛЬКО НЕПРИЯТНОСТЕЙ МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ В ОДИН ДЕНЬ

ДЛЯ ЧЕГО НУЖНЫ ЛУЧШИЕ ПОДРУГИ

В ПОВЕСТВОВАНИЕ ВХОДИТ МАРК

БЕЛАЯ ИНОМАРКА

МАРК ПРИХОДИТ НА ПОМОЩЬ

ГОЛУБЫЕ ИГРЫ

ВИЗИТ К ДОНУ

ПСИХОАНАЛИЗ КАК ВЫСШАЯ СТУПЕНЬ МЕДИЦИНЫ

АКУЛЫ КАПИТАЛИЗМА

ЯВЛЕНИЕ ПЕТИ

КАК ПОПАСТЬ В ЧУЖУЮ КВАРТИРУ БЕЗ ЛОМА И ОТМЫЧКИ

ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ КОМЕДИЯ

ДАЧА С МРАМОРНЫМ БАССЕЙНОМ

ВИОЛЕТТА ПОПАДАЕТ В БЕДУ

Примечания