Фрэнсис Скотт Кей Фиджеральд

Отбой на заре

Эхо века джаза

Серия «Все новеллы Фрэнсиса Скотта Кея Фицджеральда»

© Руднев А. Б., перевод на русский язык, комментарии, 2015

© Трофимов Б. В., художественное оформление, 2016

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2015

© Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

* * *

Предисловие

Краткая автобиография

(с признательностью – Натану)

1913

Четыре вызывающих порции виски «Канадиан клаб» в «Саскуэханна», Хакенсак.

1914

Шампанское «Грейт Вестерн» в «Трент-хаус», в Трентоне; обратно в Принстон ехал совершенно пьяный.

1915

Игристое бургундское у Бастаноби. Неразбавленный виски в Уайт Салфур Спрингс, Монтана – я залез на стол и спел ковбоям «Выходи со мной!»; «Колючки» в сиэтлском «Тэйт», под песню про Эда Малдуна, «этого умника».

1916

В гардеробной яхт-клуба «Уайт-Бэр» хлебнул кальвадоса.

1917

Впервые – бургундское красное с монсеньором X в «Лафайетт». Смородиновая настойка и виски с Томом в старой столовой «Нассау».

1918

Бурбон, который контрабандой проносили дневальные в комнаты офицеров в «Силбах», Луисвилль.

1919

Коктейли «Сейзерак», которые привезли из Нового Орлеана в Монтгомери, чтобы отпраздновать одно важное событие.

1920

Красное вино у Моллата. Коктейли с абсентом в герметично закупоренном номере отеля «Роялтон». Маисовая водка под луной на пустынном аэродроме в Алабаме.

1921

Оставили шампанское в баре «Савоя» на праздник Четвертого июля, когда поняли, что нам никак не отвязаться от двух леди родом с Пикадилли. Желтый «шартрез» на Виа Бальбини в Риме.

1922

Коктейли из ликера «крем-какао» у Калли в Сент-Поле. Моя первая и последняя попытка изготовить джин самостоятельно.

1923

Океаны канадского эля на пару с Рингом Ларднером в Грейт-Нек, на Лонг-Айленде.

1924

Коктейли с шампанским на «Минневаске», извинения пожилой леди, которая не могла из-за нас уснуть. «Грейвс» Крессмана на вилле «Мари» в Валескюр, с вытекающими отсюда спорами о британской политике с нанятой бонной. Белый портвейн в часы печали. Муссо, купленное в сумерках в саду у какого-то француза. Клубничный вермут из Шанбери с Селдсами в честь их медового месяца. Местный продукт, заказанный по мудрому совету дружелюбного священника из Орвието, когда мы спросили французского вина.

1925

Сухое белое вино, которое «не выдерживает перевозки», изготовленное к югу от Сорренто – я так и не понял где именно. Сюжет сгущается: трубят рога, стучат копыта! Изумительное вино из Арбуа в «Королеве Гусиные Лапы». Коктейли с шампанским в душном баре парижского «Ритца». Плохие вина в «Николя». Кирш от дождя с Э. Хемингуэем в бургундском трактире.

1926

Совершенно неинтересное «Сен-Эстев» в безлюдной дыре под названием Салье-де-Берн. Шерри на пляже в Гаруп. Коктейль Джеральда М. с гранатовым сиропом – единственный изъян в совершенстве самого совершенного дома на земле. Пиво и венские сосиски в компании Грейс, Чарли, Руфи и Бена на Антибе, еще до нашествия.

1927

Восхитительное калифорнийское «почти бургундское» вино в одном из коттеджей лос-анджелесского «Эмбассадора». Пиво, которое я сварил в Делавере, с темным осадком, от которого никак не удавалось избавиться. Прецеденты невнятного, резкого и некачественного виски в Делавере.

1928

«Пуйи» с буйабесом в «Прюнье» в часы уныния.

1929

Ощущение такое, что перепробовано уже все на свете спиртное и испытано все, что оно только может человеку дать; и все же… «Гарсон, “Шабли-Мутон” 1902 года; а для начала принесите-ка небольшой графинчик розового вина. Пока все… Благодарю!»

Бэзил

Охотники за скандалами

Стоял жаркий майский день, и миссис Бакнер решила: если принести ребятам кувшин фруктового лимонада, они не побегут объедаться мороженым в кафе. Она верила, что ее взаимоотношения с детьми были точно такими же, как и ее взаимоотношения с родителями. Для ее, уже ушедшего, поколения великая революция в американском семейном укладе была еще впереди: дело было двадцать лет назад.

Бывают поколения, близкие тем, что пришли им на смену, а между иными поколениями лежит бесконечный и непреодолимый разрыв. Миссис Бакнер – дама с характером, принадлежавшая к высшему обществу одного крупного города на Среднем Западе, – неся кувшин фруктового лимонада через собственный просторный двор, на самом деле преодолевала промежуток времени лет в сто. Образ ее мыслей был бы вполне понятен ее прабабке, а вот то, что сейчас происходило на втором этаже конюшни, было бы совершенно непонятно им обеим. В комнате, когда-то служившей спальней для кучера, сын миссис Бакнер и его приятель вели себя совсем не так, как полагается детям, а, если можно так сказать, экспериментировали в вакууме. Они производили первые пробные комбинации из идей и материалов, нашедшихся под рукой, – идей, самой судьбой предназначенных сначала появиться на свет, затем – ошеломить, а после стать «общим местом». В тот момент, когда миссис Бакнер позвала ребят, они, фигурально выражаясь, высиживали в умиротворяющей тишине тех еще не вылупившихся птенцов, появиться которым надлежало лишь к середине двадцатого столетия.

Рипли Бакнер спустился по лестнице и взял лимонад. Бэзил Дьюк Ли рассеянно на это посмотрел и произнес:

– Большое спасибо, миссис Бакнер!

– Вам там не слишком жарко?

– Нет, миссис Бакнер. Все в порядке.

Там было душно; но они едва замечали жару, и каждый выпил по два больших стакана лимонада, даже не заметив, что до этого им очень хотелось пить. Из выпиленного в полу люка они достали толстую, в красной обложке из искусственной кожи, тетрадь, которая с недавних пор почти полностью занимала все их свободное время. На первой странице (если вы, конечно, знали секрет чернил из лимонного сока) можно было прочесть: «Скандальная хроника. Составлена “Охотниками за скандалами” Рипли Бакнероммладшим и Бэзилом Д. Ли».

В эту тетрадь заносились все достигавшие ушей мальчишек отступления от незыблемых моральных устоев, совершенные их согражданами. Кое-какие ошибки совершили те, чьи головы уже покрыла седина, – эти истории гуляли по городу давно и оказались забальзамированы в тетради лишь благодаря неосторожной эксгумации за обеденным столом в кругу семьи. Были там и совершенные мальчишками и девчонками их возраста более волнующие грехи, о которых было известно наверняка, и те, о которых лишь поговаривали. Некоторые записи взрослые прочитали бы со смущением, иные записи могли бы вызвать у них гнев, и было там три-четыре свежие записи, чтение которых повергло бы в ужас и отчаяние родителей фигурировавших в них детей.

Одна из самых безобидных записей, по поводу включения которой у них имелись сомнения, хотя происшествие и шокировало их не далее как в прошлом году, гласила: «Элвуд Леминг три или четыре раза посетил стрип-шоу в клубе “Стар”».

Другая – ставшая, благодаря своей уникальности, одной из самых любимых – гласила о том, что «Х. П. Крамнер совершил на востоке страны кражу, за которую его могли бы посадить в тюрьму, вот почему ему пришлось сюда переехать». Этот Х. П. Крамнер теперь слыл одним из старейших и солиднейших горожан.

Единственным недостатком «Хроники» являлось то, что читать ее можно было лишь при помощи воображения, поскольку невидимые чернила хранят секреты до того самого дня, когда страницы поднесут поближе к огню – тогда записи проявятся. Чтобы определить, какие страницы уже исписаны, требовалось самое тщательное исследование, и одно довольно серьезное обвинение против одной пары уже успело наложиться на мрачноватые факты о том, что миссис Р. Б. Кэри страдала чахоткой, а ее сына, Уолтера Кэри, исключили из школы в Паулинге. Но не шантаж являлся целью этой работы. Информация сохранялась на случай, если герои этих историй вдруг «что-нибудь задумают» против Бэзила и Рипли. Обладание этими фактами давало им ощущение силы. Бэзил, например, никогда не замечал ни малейшей угрозы со стороны мистера Х. П. Крамнера, но стоило тому хотя бы намеком дать понять, что он что-нибудь задумал против Бэзила, как перед ним тут же развернулась бы летопись его собственных грехов.

Справедливости ради следует отметить, что «Хроника» в нашем рассказе более не появится. Много лет спустя тетрадь обнаружил под крышкой люка кто-то из слуг и, увидев, что все страницы пустые, отдал ее своей дочке; и все проступки Элвуда Леминга и Х. П. Крамнера в итоге оказались навеки скрыты под переписанной набело «Геттисбергской речью» Линкольна.

«Хронику» придумал Бэзил. От своего приятеля он отличался богатым воображением и избытком сил. Бэзилу было четырнадцать, глаза его всегда сияли. У него были каштанового цвета волосы, для своих лет он был не очень высок; в школе он считался способным, но ленивым. Больше всего ему нравились книжки про благородного грабителя Арсена Люпена – это был романтический феномен, недавно импортированный из Европы и вызывавший горячее восхищение подростков в первых скучающих десятилетиях двадцатого века.

Рипли Бакнер, носивший в то время, как и Бэзил, короткие «детские» бриджи, являлся немногословным и практичным членом партнерства. Его ум молниеносно реагировал на плоды воображения Бэзила, и никакой план не казался ему чересчур фантастическим для того, чтобы тут же не произнести в ответ: «Решено! За дело!» Поскольку третий состав школьной бейсбольной команды, где они играли за питчера и кетчера, распустили после неудачного апрельского сезона, ребята проводили вечера, силясь придумать для себя такой образ жизни, который соответствовал бы напору таинственной энергии, безвылазно циркулировавшей у них внутри. В тайнике под люком были спрятаны широкополые шляпы, пестрые шейные платки, шулерские игральные кости, сломанные наручники, легкая плетеная веревочная лестница, по которой можно было бежать на улицу через окно, а также ящик с гримом, в котором лежали два старых театральных парика и накладные бороды различных оттенков; все это дожидалось момента, когда ребята определятся, какие же именно незаконные предприятия им предстоит осуществить.

Покончив с лимонадом, они закурили по сигаретке «Хоум Ран» и повели бессвязный разговор о преступлениях, профессиональном бейсболе, сексе и местной театральной труппе. Разговор прервался, как только с примыкающей к дому улицы донеслись звуки шагов и знакомые голоса.

Они осторожно выглянули из окна. Голоса принадлежали Маргарет Торренс, Имогене Биссел и Конни Дэйвис, которые шли напрямик через улицу от двора дома Имогены до двора дома Конни в конце квартала. Юным дамам было, соответственно, тринадцать, двенадцать и тринадцать лет, и они не подозревали, что за ними кто-то наблюдает, поскольку в унисон своим шагам исполняли умеренносмелую пародию на модную песенку, прерываемую приглушенным хихиканьем и набиравшую силу в громком припеве: «Ах, моя любезная Клементина!»

Бэзил и Рипли вместе высунулись из окна, но, вспомнив, что из одежды на них только рубашки, тут же сползли за подоконник.

– Мы вас слышим! – крикнули они хором.

Девочки остановились и рассмеялись. Маргарет Торренс тут же старательно задвигала челюстью, чтобы показать, что у нее во рту жвачка и что не в жвачке дело. Бэзил тут же все понял.

– Откуда следуете? – строго спросил он.

– От Имогены!

Они ходили за сигаретами в дом миссис Биссел. Их предположительно легкомысленное настроение заинтересовало и взволновало ребят, и они продолжили беседу. Конни Дэйвис была девушкой Рипли во время последнего семестра в танцевальной школе; Маргарет Торренс играла определенную роль в недавнем прошлом Бэзила; Имогена Биссел только что вернулась после года, проведенного в Европе. За последний месяц ни Бэзил, ни Рипли вообще не вспоминали о девочках; это новое явление заставило центр вселенной внезапно переместиться из их секретной комнаты к стоявшим на улице особам.

– Поднимайтесь к нам! – позвали они.

– Лучше вы спускайтесь! И приходите на двор Уортонов!

– Хорошо!

Едва не забыв спрятать «Скандальную хронику» и ящик с гримом, мальчишки поспешили на улицу, оседлали велосипеды и поехали.

Собственные дети Уортонов выросли уже давно, но двор их дома по-прежнему оставался тем судьбой назначенным местом, где днем собираются дети. Этот двор обладал множеством достоинств. Он был просторным, не огороженным с обеих сторон, туда можно было въехать прямо с улицы на роликах или на велосипеде. Там были старые качели-весы, воздушные качели, пара летающих колец. Но местом встреч этот двор стал задолго до того, как все это там появилось, ведь для детей это место обладало притягательной силой, которая заставляет их вечно толпиться на неудобных ступеньках какого-нибудь крыльца и бегать с друзьями в скромный, принадлежащий непонятно кому уголок, собирающий всех окрестных ребят. Двор Уортонов уже давно являлся таким вот притягательным местом; дни напролет там стояла глубокая тень, все время что-то цвело, окрестные собаки были дружелюбными, в траве, то тут, то там, зияли куски вытоптанной бесчисленными колесами и ногами земли. В паре сотен футов оттуда в жалкой нищете под обрывом жили «маки» – прозвище досталось им по наследству, ведь в основном это были скандинавы; когда все остальные развлечения приедались, достаточно было нескольких криков, чтобы банда «маков» принялась карабкаться на холм, и можно было встретить их лицом к лицу и принять бой, если позволяло численное превосходство, или разбежаться по своим уютным домам, если дело грозило обернуться не столь удачно.

Было пять вечера, и на дворе в этот приятный и романтический час перед ужином собралась небольшая толпа ребят – лучше этого часа, пожалуй, лишь промежуток летних сумерек, наступающий вслед за ним. Бэзил и Рипли рассеянно объехали на велосипедах вокруг двора, периодически скрываясь под деревьями, останавливаясь то тут, то там, чтобы хлопнуть кого-нибудь по плечу. Они прикрывали глаза от блеска заходящего солнца, которое, как и сама юность, светит слишком ярко, чтобы на него можно было смотреть прямо, и требует, чтобы его свет приглушался, пока оно не погаснет совсем.

Бэзил подъехал к Имогене Биссел и от нечего делать продемонстрировал, как он умеет кататься на одном колесе. Видимо, его лицо в тот момент чем-то ее привлекло, потому что она посмотрела на него – посмотрела на него понастоящему – и медленно улыбнулась. Через несколько лет ей суждено было стать красавицей и королевой множества балов. Но в то время большие карие глаза, крупный, красивой формы рот и румянец на худощавых скулах делали ее похожей на эльфа, что раздражало тех, кто любит, чтобы дети выглядели самым обычным образом. На миг Бэзилу приоткрылось будущее, и он внезапно поддался чарам ее жизненной силы. Впервые в жизни он почувствовал девушку как нечто цельное, прямо противоположное себе, созданное для того, чтобы его дополнять, и почувствовал приятный озноб от смеси радости и боли. Это было абсолютно ясное переживание, и он воспринял его совершенно сознательно. Летний вечер внезапно растворился в ней одной: теплый воздух, тенистые живые изгороди, усыпанные цветами холмы, оранжевый солнечный свет, смех и голоса, доносившееся из дома через дорогу бренчание на фортепьяно, – все это вдруг словно утратило свой аромат, передав его лицу сидевшей Имогены, посмотревшей на Бэзила с улыбкой.

На мгновение Бэзил почувствовал, что переживание было для него чересчур сильным. Он постарался о нем забыть, потому что был не способен его воспринять, не осмыслив его сначала наедине с самим собой. Он принялся быстро наворачивать круги на велосипеде; проехал рядом с Имогеной, даже не взглянув на нее. Когда через некоторое время Бэзил вернулся назад и спросил, может ли он проводить ее сегодня домой, тот момент – если она вообще его почувствовала – был ею уже забыт, и она очень сильно удивилась. Они пошли по улице, и Бэзил повел свой велосипед рядом.

– Выйдешь сегодня вечером гулять? – волнуясь, спросил он. – На дворе Уортонов, наверное, будет много народу.

– Я спрошу у мамы.

– Я позвоню тебе по телефону! Если ты не пойдешь, я тоже не пойду!

– Почему? – Она опять ему улыбнулась, вселяя в него надежду.

– Потому что не хочу.

– Но почему ты не хочешь?

– Послушай, – быстро сказал он, – кто из ребят нравится тебе больше, чем я?

– Никто. Больше всех мне нравишься ты… и еще Хьюберт Блэр.

Бэзил не почувствовал никакой ревности, услышав рядом со своим именем еще одно. С Хьюбертом Блэром ничего нельзя было поделать – к нему можно было лишь отнестись философски, как и делали все ребята, занимаясь критическим разбором девичьих сердец.

– А мне больше всех нравишься ты! – отчаянно признался он.

Масса пестревшего розовыми облаками неба над головой теперь не казалась непреодолимой. Он стремительно погружался в океан невыразимого очарования, а внутри него вздымались теплые волны, которые он устремлял потоками – вместе со всей своей жизнью – к этой девушке.

Они подошли к воротам ее дома.

– Зайдешь в гости, Бэзил?

– Нет. – Он понял, что совершил ошибку, но сказанного не воротишь. Нечто неосязаемое только что от него ускользнуло. Но он все же не спешил уходить. – Хочешь, я подарю тебе кольцо своей школы?

– Да, если ты так хочешь…

– Я принесу его вечером. – И его голос слегка дрогнул, когда он добавил: – Но только в обмен!

– На что?

– Так, пустяки…

– Что? – Ее румянец усилился; она поняла.

– Ты знаешь. Будешь меняться?

Имогена смущенно огляделась вокруг. В медово-сладкой тишине, сгустившейся у крыльца, Бэзил затаил дыхание.

– Это просто неслыханно… – прошептала она. – Но, может быть… До вечера!

II

Настало лучшее время дня, и Бэзил был ужасно счастлив. Лето он с матерью и сестрой проведет на озерах, а осенью его отправят в школу-пансион. Затем он поступит в Йель, станет выдающимся спортсменом – если, конечно, эти две мечты расположить хронологически друг за другом, ведь сейчас они сосуществовали независимо, бок о бок, – а уже после этого пора будет становиться благородным грабителем. Все шло отлично. В его голове носилось столько заманчивых идей, что ему иногда с трудом удавалось уснуть.

И то, что сейчас он с ума сходил по Имогене Биссел, ничуть его не отвлекало, а было просто еще одной отличной идеей. Она пока не несла в себе никакой мучительной боли, а рождала лишь сверкающее и стремительное волнение, в котором он и несся в майских сумерках на двор Уортонов.

На нем была его любимая одежда: белые полотняные бриджи, крапчатая шерстяная куртка с поясом, воротничок марки «Бельмонт» и серый вязаный галстук. Вот такая симпатичная фигурка, со слегка взмокшими и блестящими черными волосами, свернула на знакомую и обретшую новое очарование лужайку, присоединившись к голосам в сгущающейся тьме. Там было три-четыре девочки из домов по соседству и почти вдвое больше мальчишек; теплым и далеким центром притяжения, на фоне падавшего из окон дома света, была украшавшая собой боковую веранду группа ребят постарше, изредка добавлявшая таинственного смеха уже и без того перегруженной ночи.

Перемещаясь от одной еле различимой группы к другой, Бэзил удостоверился, что Имогена еще не появлялась. Найдя Маргарет Торренс, он отвел ее в сторону и небрежно произнес:

– А мое старое колечко все еще у тебя?

Весь прошлый год в танцевальной школе Маргарет считалась его девушкой, что выражалось в том, что он пригласил ее на котильон в честь закрытия сезона. К этому времени роман уже дышал на ладан; тем не менее его вопрос прозвучал довольно бестактно.

– Да, где-то лежит, – беспечно ответила Маргарет. – А что? Хочешь забрать его?

– Ну, вроде того…

– Ладно. Мне оно и не нужно было! Ты же сам уговорил меня его взять, Бэзил! Завтра отдам.

– А сегодня не сможешь, а? – Его сердце подпрыгнуло, когда он увидел невысокую фигурку у задней калитки. – Мне оно очень нужно прямо сегодня!

– Ну ладно, Бэзил.

Она побежала к своему дому на другой стороне улицы, а Бэзил – за ней. На крыльце сидели мистер и миссис Торренс, и, пока Маргарет бегала к себе наверх за кольцом, Бэзил сумел преодолеть свое волнение и нетерпение, ответил на все вопросы о здоровье родителей, которые молодежи кажутся столь бессмысленными. Затем на него внезапно напала оторопь; он замолчал, а его взгляд остекленел – он заметил, что происходит на той стороне улицы.

Из густой тени, окутывавшей дальний конец улицы, внезапно появилась быстро движущаяся, почти летящая фигура, вплывшая в пятно света, отброшенное фонарем перед домом Уортонов. Фигура передвигалась туда-сюда зигзагами по четкой траектории, то устремляясь вперед и высекая роликами искры из брусчатки, то чудесным образом скользя назад, выполняя фантастические повороты, грациозно задрав ногу в воздух, – и из темноты к тротуару потянулись группы ребят, чтобы посмотреть на это чудо. Бэзил издал негромкий стон, осознав, что из всех возможных вечеров Хьюберт Блэр выбрал для своего прибытия именно этот.

– Так ты говоришь, что вы собрались этим летом на озера, Бэзил? Вы сняли там коттедж?

Через некоторое время Бэзил понял, что мистер Торренс повторяет этот вопрос уже в третий раз.

– Да-да, сэр, – ответил он. – То есть, я хотел сказать, нет! Мы остановимся в гостинице.

– Наверное, там будет здорово, правда? – сказала миссис Торренс.

На другой стороне улицы, под фонарем, стояла Имогена, а перед ней наворачивал круги Хьюберт Блэр в лихо заломленной набекрень кепке. Бэзил поежился, услышав, как Хьюберт фыркает от смеха. Бэзил даже не заметил Маргарет, пока она не оказалась рядом и не сунула ему в руку кольцо, словно фальшивую монету. Вымученным глухим голосом он попрощался со взрослыми и на непослушных от дурного предчувствия ногах побрел вслед за Маргарет обратно, на другую сторону улицы.

Остановившись в тени, он стал смотреть не на Имогену, а на Хьюберта Блэра. Без сомнений, Хьюберт выделялся среди остальных ребят. Отличительным признаком красоты для детей младше пятнадцати является форма носа. Внимание родителей могут привлекать красивые глаза, блестящие волосы или изумительный румянец, но подростки обращают внимание лишь на нос и на то, как он располагается на лице. Гибкий, элегантный и спортивный торс Хьюберта Блэра увенчивало вполне стандартное пухлое лицо, а на этом лице торчал пикантный вздернутый носик – почти что девичий, словно с картинки Харрисона Фишера.

Хьюберт вел себя уверенно; ни сомнения, ни капризы его никогда не мучили. Танцевальную школу он не посещал – его родители переехали в город всего лишь год назад, – но он и так уже успел превратиться в легенду. Хотя большинство мальчиков его недолюбливали, они не могли не отдавать дань его виртуозным акробатическим способностям, а для девушек каждое его движение, каждая шутка и даже его равнодушие были исполнены прямо-таки безмерного очарования. Бэзил уже несколько раз с этим сталкивался, а теперь перед ним вновь развернулась наводящая уныние комедия.

Хьюберт снял ролики, притворился, что один из них выскальзывает у него из руки, и тут же умудрился поймать его за шнурок, не дав ему упасть на брусчатку; Хьюберт выхватил ленточку из прически Имогены и бросился бежать; Имогена, в полном восторге, смеясь, побежала за ним вдогонку по двору, и он принялся от нее уворачиваться. Он поставил ноги крест-накрест и притворился, что сейчас облокотится о дерево, нарочно промахнулся, но удержался от падения и не без изящества устоял на ногах. Сначала мальчишки лишь искоса за ним наблюдали. А затем и они тоже пришли в движение, вытворяя все, что только придет в голову, – и даже сидевшие на крыльце стали вытягивать шеи, привлеченные внезапным всплеском энергии в саду. Но Хьюберт хладнокровно развернулся спиной к своему успеху. Он схватил шляпку Имогены и принялся примеривать ее разными уморительными способами. Имогена и все остальные девочки были в полном восторге!

Не в силах более выдерживать этот отвратительный спектакль, Бэзил подошел к ребятам и произнес самым небрежным тоном, на который оказался способен:

– О, привет, Хьюби! Хьюберт ответил:

– О, привет, старина Бэйзи-Крейзи! – И тут же надел шляпку на новый манер, да так, что и Бэзил не смог удержаться и захихикал.

– Бэйзи-Крейзи! Привет, Бэйзи-Крейзи! – Этот клич обежал весь сад. Среди прочих Бэзил услышал и голос предателя Рипли!

– Хьюби-Бубби! – быстро нашелся Бэзил; но его плохое настроение сказалось и на шутке, не снискавшей никакого успеха, хотя несколько ребят и повторили ее пару раз, отдав ей должное.

Бэзил загрустил, и в надвигающейся закатной тьме фигурка Имогены стала обретать новое, недостижимое очарование. Бэзил был романтично настроенным мальчиком, и его воображение уже успело наделить девушку всевозможными достоинствами. Теперь он ненавидел ее за равнодушие, но все так же упрямо продолжал держаться рядом с ней в тщетной надежде, что ему еще удастся выжать из нее хоть малую толику того бурного восторга, который был так бездумно растрачен днем.

С заманчивым оживлением он попытался было завести разговор с Маргарет, но Маргарет отвечала ему неохотно. Из темноты уже донесся первый голос, позвавший кого-то домой. Бэзила охватила паника; почти закончился самый блаженный час летнего вечера. Когда ребята расступились, чтобы пропустить пешеходов, ему удалось оттеснить в сторонку не слишком-то желавшую этого Имогену.

– Я принес его, – прошептал он. – Вот, смотри! Можно мне проводить тебя домой?

Она встревоженно посмотрела на Бэзила. Ее пальцы автоматически сомкнулись на кольце.

– Что? Ах, но я пообещала Хьюберту, что сегодня меня проводит он! – Взглянув на Бэзила, она вышла из своего гипнотического состояния и добавила с легким укором: – Я ведь видела, как ты убежал с Маргарет Торренс, как только я пришла во двор!

– Нет! Я просто бегал за кольцом!

– Нет, ты убежал! Я же видела!

Ее взгляд вновь устремился на Хьюберта Блэра. Хьюберт опять надел ролики и стал ритмично подпрыгивать и вставать на цыпочки, словно африканский знахарь, медленно погружающий племя в гипнотический транс. Бэзил все также продолжал объясняться и спорить, но Имогена отвернулась и ушла. Он обреченно последовал за ней. Из темноты стали доноситься новые голоса, звавшие детей домой, и неохотные отклики со всех сторон.

– Хорошо, мама!

– Сейчас иду, мам!

– Мама, ну можно еще хоть пять минуточек?

– Мне пора! – воскликнула Имогена. – Уже почти девять!

Помахав рукой и равнодушно улыбнувшись Бэзилу, она пошла вдоль по улице. Сбоку от нее гарцевал и выделывал разные трюки Хьюберт, кружась, обгоняя и описывая вокруг нее головокружительные пируэты.

Лишь некоторое время спустя до Бэзила дошло, что к нему обращается другая юная дама.

– Что? – рассеянно переспросил он.

– Хьюберт Блэр – самый лучший парень в городе, а ты – главный воображала! – повторила Маргарет Торренс тоном глубокого убеждения.

Он молча уставился на нее, словно получив неожиданный и болезненный удар. Маргарет наморщила носик и, повинуясь настойчивым крикам с другой стороны улицы, удалилась. Бэзил посмотрел ей вслед. Затем проводил взглядом исчезнувшие во тьме за углом фигуры Имогены и Хьюберта. И в этот момент со знойного неба раздался низкий раскат грома, а миг спустя на залитые светом фонаря листья над головой упала первая капля дождя, скатившись прямо на тротуар к его ногам. Этому дню суждено было кончиться дождем.

III

И начался ливень. Бэзил моментально промок до нитки, хотя всю дорогу бежал – до дома было целых восемь кварталов. Но перемена погоды, словно волна, перевернула его сердце, и он бежал вприпрыжку, ловя ртом дождевые капли и громко крича «Эге-гей!», сливаясь со свежим и диким хаосом ночи. Имогена исчезла, смытая, словно дневная пыль с брусчатки. Ее прекрасный образ вновь появится перед его мысленным взором в ясную погоду, но сейчас, среди бури, Бэзил остался наедине с самим собой. У него появилось ощущение безмерной переполнявшей его силы – такой, что его ничуть не удивило бы, если бы один из его диких прыжков унес его навсегда от земли. Он чувствовал себя одиноким волком, диким и непостижимым, ночным бродягой, демоническим и свободным. И только когда он добрался до дома, его эмоции – впрочем, исключительно умозрительные и почти бесстрастные – обратились против Хьюберта Блэра.

Он переоделся. Надел пижаму и халат, спустился в кухню, где ему на глаза попался свежеиспеченный шоколадный пирог. Он съел большой кусок и выпил почти целую бутылку молока. Душевный подъем немного уменьшился, он пошел к телефону и позвонил Рипли Бакнеру.

– У меня есть план, – сказал он.

– Какой?

– Как О. С. могут проучить Х. Б.!

Рипли моментально понял, что имелось в виду. Сегодня вечером Хьюберт был столь неосторожен, что очаровал не только мисс Биссел, но и других девушек.

– Нам понадобится Билл Кампф, – сказал Бэзил.

– Хорошо.

– Встречаемся завтра у тайника. Спокойной ночи!

IV

Четыре дня спустя, когда мистер и миссис Джордж П. Блэр заканчивали ужинать, Хьюберта позвали к телефону. Миссис Блэр воспользовалась его отсутствием, чтобы поговорить с мужем о том, что тревожило ее весь день.

– Джордж, эти мальчишки – или уж не знаю, кто они, – вчера вечером опять приходили!

Муж нахмурился:

– Ты их видела?

– Их видела Хильда и чуть не поймала одного из них! Видишь ли, я рассказала ей про записку, которую они оставили в прошлую среду, – ту, где было написано: «Первое предупреждение – О. С.»., так что она была наготове. На этот раз они позвонили в дверь черного хода, и она вышла к ним прямо из кухни. Если бы руки у нее были не мокрые, она бы точно поймала одного, потому что ей удалось его схватить за руку, когда он сунул ей записку, но руки у нее были в мыле, он вырвался и убежал.

– Как он выглядел?

– Она сказала, что он был очень маленького роста, и ей показалось, что это был загримированный мальчишка. Он увернулся от нее, как мальчишка, и еще она, кажется, заметила, что на нем были детские бриджи. Записка такая же, как и предыдущая. Там написано: «Второе предупреждение – О. С.».

– Она у тебя? Покажи мне после ужина!

Хьюберт, поговорив по телефону, вернулся за стол.

– Звонила Имогена Биссел, – сказал он. – Пригласила в гости. У нее сегодня собирается целая компания.

– Хьюберт, – спросил отец, – ты, случайно, не знаешь никого из мальчишек с инициалами О. С.?

– Нет, сэр.

– Точно?

– Да, точно. Когда-то я знал одного парня по имени Оливер Стоун, но я его уже год как не видел.

– И что он был за мальчик?

– Ну, хулиган такой. Он учился в школе 44, когда я туда ходил.

– Он что-то против тебя имел?

– Вряд ли.

– Как ты думаешь, кто бы это мог быть? Есть кто-нибудь, кто имеет что-то против тебя?

– Не знаю, папа. Думаю, что нет.

– Не нравится мне это, – задумчиво сказал мистер Блэр. – Может, это просто мальчишки, но кто его знает…

Он умолк. Позже он внимательно изучил записку. Буквы были красными, в углу были нарисованы череп и скрещенные кости, но, поскольку текст был напечатан на машинке, по почерку ничего определить было нельзя.

Хьюберт тем временем поцеловал маму, нахлобучил свою кепку набекрень и, пройдя через кухню, вышел на заднее крыльцо, собираясь по привычке пойти короткой дорогой через аллею. Ярко светила луна; он на мгновение задержался на крыльце, чтобы завязать шнурок. Если бы он только знал, что этот телефонный звонок был ловушкой, что звонили совсем не из дома Имогены Биссел, что говорящий был вовсе не девочкой и что прямо за калиткой в аллее прятались расплывчатые причудливые тени, он не стал бы столь грациозно и ловко соскакивать со ступенек, засунув руки в карманы и насвистывая модную песенку «Гризли» посреди этой, как ему казалось, мирной ночи.

В аллее его свист разбудил самые разные чувства. Бэзил удачно продемонстрировал свой смелый фальцет по телефону чуть раньше, чем было нужно, и «Охотники за скандалами», несмотря на спешку, не успели подготовиться как следует. Ребята только что разделились. Бэзил занял позицию прямо за воротами Блэров; в гриме он был похож на старорежимного плантатора с Юга. Билл Кампф, с длинными, как у цыгана, усами, крепившимися ниткой к его ноздрям, двигался к нему, скрываясь в тени забора. Рипли Бакнер с прямо-таки раввинской бородой все еще находился в сотне футов от условленного места, пытаясь свернуть длинную веревку. Эта веревка являлась существенной деталью их плана; после долгих размышлений они все же придумали, что можно сделать с Хьюбертом Блэром. Они решили его связать, заткнуть ему рот кляпом, а затем запихнуть его в стоявший около его же дома мусорный бак.

Идея поначалу показалась им ужасной – в баке ведь грязь, испачкается его одежда, и еще он там может задохнуться! И мусорный бак – символ всего самого противного – победил лишь потому, что все другие наказания по сравнению с этим стали казаться банальными. Место это было самое для него подходящее, и их сомнения быстро развеялись: одежду можно отстирать, а если не закрывать крышку, то он и не задохнется! Чтобы в этом убедиться, они провели разведку и осмотрели мусорный бак семейства Бакнеров – заглянули вовнутрь и восхитились, представив Хьюберта внутри, среди очистков и яичной скорлупы. Затем двое из них тут же выбросили эту часть плана из головы и сконцентрировались на заманивании жертвы в аллею, где им предстояло одержать над ней верх.

Радостный свист Хьюберта застал их врасплох, и все трое замерли, не сказав друг другу ни слова. Бэзила осенило: если придется нападать на Хьюберта в одиночку, без Рипли, который по плану должен был помочь засунуть в рот жертве кляп, то крики Хьюберта привлекут внимание грозной кухарки, которая чуть не поймала его вчера. Эта мысль погрузила его в состояние нерешительности. И именно в этот момент Хьюберт открыл калитку и вышел в аллею.

Двое оказались лицом к лицу, их разделяло всего лишь пять футов, и Бэзил внезапно совершил поразившее его открытие. Он вдруг понял, что Хьюберт Блэр ему нравится – нормальный парень, ничуть не хуже, чем все его приятели! У него напрочь исчезло какое-либо желание хватать Хьюберта Блэра и запихивать его, с его забавной кепкой и всеми заморочками, в мусорный бак. Он был готов даже встать на его защиту! Мгновенно подстроившись под изменившуюся ситуацию и впустив в свой разум эту столь несвоевременную мысль, он развернулся и бросился бежать по аллее к улице.

На мгновение внезапно возникшая прямо перед ним призрачная тень испугала Хьюберта, но после того, как тень развернулась и ударилась в бегство, он набрался храбрости и пустился в погоню. Сильно отстав, через пятьдесят ярдов он решил, что все равно уже никого не догонит, вернулся на аллею и опрометчиво направился на другую ее сторону, где оказался лицом к лицу с еще одним низкорослым и волосатым незнакомцем.

У Билла Кампфа, обладавшего, в отличие от Бэзила, не столь сложной душевной организацией, не было никаких сомнений. По плану следовало засунуть Хьюберта в мусорный бак; и пусть лично у него никаких претензий к Хьюберту не было, план действий уже отпечатался у него в голове и он намеревался ему следовать. Он был простым парнем – охотником, так сказать, – и, как только живое существо превращалось в дичь, он, не колеблясь, принимался его преследовать до тех пор, пока жертва не прекращала сопротивление.

Но необъяснимое бегство Бэзила он заметил и решил, что, по всей вероятности, на горизонте появился отец Хьюберта и пустился за ними в погоню, так что Билл тоже развернулся и устремился по аллее. Это заметил Рипли Бакнер и, не теряя времени на расспросы, с энтузиазмом устремился за Биллом. И Хьюберт был так ошеломлен, что пустился за ними в погоню. Но затем, решив, что лучше пусть себе бегут, он развернулся и на полном ходу устремился обратно домой.

А Бэзил тем временем обнаружил, что никто его не преследует. Стараясь держаться там, где потемнее, он пошел обратно к аллее. Он ничуть не испугался – он просто на время утратил способность действовать. На аллее было пустынно; не было видно ни Билла, ни Рипли. Он увидел, как во двор вышел мистер Блэр, подошел к забору, открыл калитку, посмотрел туда-сюда и вернулся в дом. Бэзил подошел поближе. С кухни доносился громкий разговор – можно было различить громкий и хвастливый голос Хьюберта, а также испуганный голос миссис Блэр, и еще изредка доносился веселый хохот пары слуг-шведов. Затем из открытого окна донесся голос мистера Блэра, говорившего по телефону:

– Позовите, пожалуйста, начальника участка… Господин начальник, говорит Джордж Пи Блэр! Господин начальник, у нас здесь объявилась какая-то банда, которая…

Бэзил молнией понесся прочь, на бегу срывая с себя фальшивые плантаторские усы.

V

Имогена Биссел, которой совсем недавно исполнилось тринадцать, еще не привыкла принимать гостей по вечерам. Сегодняшний вечер выдался скучным и одиноким – она рассматривала накопившиеся за месяц счета, разбросанные по столу в комнате матери, как вдруг из прихожей донеслись голоса вошедших в дом Хьюберта Блэра и его отца.

– Я подумал, что лучше уж приведу его сам, – говорил матери Имогены мистер Блэр. – Похоже, что сегодня вечером на аллее около нашего дома ошивалась какая-то банда.

Миссис Биссел никогда не бывала в гостях у миссис Блэр, поэтому этот нежданный визит застал ее врасплох. Ей даже закралась в голову немилосердная мысль о том, что это был всего лишь грубый предлог для завязывания отношений, изобретенный мистером Блэром ради его жены.

– Да что вы! – воскликнула она. – Я уверена, что Имогена будет счастлива увидеться с Хьюбертом… Имогена!!!

– Эти бандиты явно сидели в засаде и поджидали Хьюберта, – продолжал мистер Блэр. – Но он у меня храбрый парень и заставил их бежать! Но я все же не осмелился отпустить его к вам одного.

– Разумеется! – согласилась она.

Но она так и не поняла, с какой это стати Хьюберт вообще решил заявиться к ним в гости? Он, конечно, был очень милым мальчиком, но Имогена и так ходила с ним гулять вот уже три вечера подряд. Честно говоря, миссис Биссел рассердилась, и ее голосу явно не хватило тепла, когда она пригласила мистера Блэра пройти в гостиную.

Они все еще стояли в холле, и мистер Блэр стал понемногу замечать, что все идет не совсем так, как должно бы. И тут в дверь опять позвонили. Когда открылась дверь, на пороге стоял Бэзил Ли, раскрасневшийся и запыхавшийся.

– Добрый вечер, миссис Биссел! Привет, Имогена! – воскликнул он нарочито-бодрым тоном. – А где же остальные?

Бесстрастный наблюдатель счел бы приветствие слегка грубоватым и неестественным, но все присутствовавшие к тому времени были уже порядочно озадачены.

– А мы сегодня не ждали гостей! – удивленно ответила Имогена.

– Что? – Бэзил с преувеличенным ужасом разинул рот, его голос слегка дрогнул. – Хочешь сказать, что не звонила мне и не приглашала на вечеринку?

– Ну конечно же нет, Бэзил!

Имогену взволновало внезапное прибытие Хьюберта, и ей пришло в голову, что Бэзил, должно быть, явился нарочно и выдумал этот предлог, чтобы все испортить. Она одна из всех присутствовавших почти угадала правду; но она недооценила истинное побуждение Бэзила, которым сейчас владела не ревность, а смертельный страх.

– Но ведь мне-то ты звонила, правда, Имогена? – уверенным тоном произнес Хьюберт.

– Нет-нет, Хьюберт! Я никому не звонила.

Среди поднявшегося шума недоуменных восклицаний вновь раздался звонок в дверь, и щедрая на сюрпризы ночь исторгла из себя Рипли Бакнера-младшего и Уильяма Си Кампфа. Как и Бэзил, они выглядели несколько взъерошенными и запыхавшимися и тоже, не менее резко и категорично, стали интересоваться, где вечеринка, горячо настаивая на том, что их пригласила по телефону Имогена.

Хьюберт рассмеялся, затем стали смеяться все остальные, и натянутость исчезла. Имогена, поверив Хьюберту, поверила и всем остальным. Не в силах более сдерживаться в присутствии нежданных слушателей, Хьюберт принялся рассказывать о своем потрясающем приключении.

– Видимо, за всеми нами охотится какая-то банда! – воскликнул он. – Когда я вышел из дома, в засаде на нашей аллее меня поджидали какие-то парни. Один был здоровый, с седыми усами, но когда он увидел меня, то тут же бросился бежать. Затем я пошел по аллее, и там было еще несколько человек, иностранцы какие-то или что-то в этом роде, и я пошел прямо на них, а они пустились в бегство. Я попробовал их догнать, но они так испугались, что бежали слишком быстро – даже для меня!

История так захватила Хьюберта и его отца, что они не заметили, как трое слушателей вдруг стали пунцовыми, и их ничуть не смутил громкий смех в ответ на вежливое приглашение миссис Биссел пройти в гостиную, чтобы все-таки устроить вечеринку.

– Хьюберт, не забудь рассказать об угрозах, – напомнил мистер Блэр. – Видите ли, Хьюберт получал письма с угрозами. А вам, ребята, угрожали?

– Да, мне! – неожиданно произнес Бэзил. – С неделю назад я получил что-то вроде угрожающего письма на клочке бумаги.

На мгновение обеспокоенный взгляд мистера Блэра задержался на Бэзиле, и его охватило сильное не то чтобы подозрение, а какое-то неопределенное недоверие. Возможно, нечто непривычное в бровях Бэзила – там все еще оставались клочки щетины от парика – соединилось в его подсознании со странными событиями сегодняшнего вечера. Он озадаченно покачал головой. Затем его мысли успокоились, переключившись на храбрость сына и проявленное им присутствие духа.

А тем временем Хьюберт, исчерпавший свой запас фактов, изготовился к прыжку в чертоги воображения.

– И я ему сказал: «Так это ты посылал мне угрозы!», и он ударил меня левой, а я увернулся и дал ему с правой. Думаю, что попал, потому что он заверещал и побежал. Черт, как же быстро он бежал! Жаль, ты этого не видел, Билл, он бегает почти как ты!

– А он был высокий? – спросил Бэзил, громко шмыгнув носом.

– Еще бы! Ростом – как мой отец.

– А остальные тоже были высокие?

– Конечно! Они были ужас какие высокие! У меня не было времени их рассматривать, я просто крикнул: «А ну, пошли вон отсюда, бандиты, или я вам сейчас задам!» Они стали сопротивляться, но я влепил одному из них с правой, и они поняли, что лучше им бежать.

– Хьюберт говорил, что это, похоже, были какие-то итальянцы, – перебил его мистер Блэр. – Правда, Хьюберт?

– Они выглядели как-то необычно, – сказал Хьюберт. – Один из них был похож на итальянца.

Миссис Биссел пригласила всех в столовую, где на столе появился пирог и грейпфрутовый сок для гостей. Имогена села рядышком с Хьюбертом.

– Расскажи мне все подробно, Хьюберт! – попросила она, сложив руки и всем своим видом выражая внимание.

Хьюберт вновь поведал историю своего приключения. Теперь на ремнях преступников уже появились ножи; переговоры Хьюберта с бандитами стали более продолжительными, громкими и язвительными. Он стал грозить им тем, что могло их ожидать, если они не перестанут валять дурака; они было схватились за ножи, но тут же передумали и пустились в бегство.

В середине этого повествования с другой стороны стола раздалось забавное фырканье, но когда Имогена посмотрела в ту сторону, то увидела, что Бэзил с невинным видом просто сидит и намазывает варенье на кусочек пирога. Тем не менее через минуту звук повторился, и на этот раз ей удалось поймать довольно злое выражение у Бэзила на лице.

– Интересно, а что бы сделал ты, Бэзил? – язвительно поинтересовалась она. – Могу поспорить, что ты бы от них бежал, и только пятки бы сверкали!

Бэзил положил в рот кусок пирога и тут же подавился – этот инцидент Билл Кампф и Рипли Бакнер отчего-то встретили взрывом хохота. По мере продолжения истории Хьюберта казалось, что любые, даже самые мелкие, инциденты за столом вызывали у ребят все более громкое веселье. Аллея теперь просто кишела злодеями, а борющийся с неблагоприятными обстоятельствами Хьюберт стал вызывать у Имогены некое раздражение, но она никак не могла признаться себе, что рассказ ей попросту надоел. Напротив, каждый раз, когда Хьюберт припоминал новую деталь и начинал все сначала, она бросала на Бэзила враждебный взгляд, ощущая к нему все более глубокую неприязнь.

Когда все перешли в библиотеку, Имогена пошла к пианино, где и уселась в одиночестве, а мальчики сгрудились на кушетке рядом с Хьюбертом. К ее досаде, они явно были готовы слушать его рассказ снова и снова. Время от времени они издавали странные приглушенные смешки, но как только повествование начинало буксовать – они тут же начинали требовать продолжения:

– Ну же, давай, Хьюберт! А напомни-ка, который из них бежал быстрее, чем Билл Кампф?

Она была рада, когда через полчаса все встали и решили расходиться по домам.

– С самого начала и до конца – это крайне странное дело! – сказал мистер Блэр. – Не нравится мне все это! Надо будет завтра пригласить детектива и обсудить, что да как. И что им было надо от Хьюберта? Что они хотели с ним сделать?

Никто не решился ответить. Даже Хьюберт промолчал, с почтительным ужасом задумавшись о своей возможной судьбе. Во время перерывов в его повествовании разговоры переходили на такие косвенно связанные с делом предметы, как убийства и привидения, и этими разговорами ребята вогнали себя в состояние заметной паники. Все и на самом деле поверили – в разной, конечно, степени – в то, что в окрестностях завелась банда похитителей детей.

– Не нравится мне все это! – повторил мистер Блэр. – Пожалуй, провожу-ка я вас всех по домам, ребята!

Бэзил воспринял это предложение с чувством облегчения. Вечер, без всяких сомнений, удался, однако разбуженных однажды фурий не всегда удается удержать в узде. Сегодня вечером ему как-то не хотелось ходить по улицам в одиночестве.

В прихожей Имогена, воспользовавшись моментом слегка затянувшегося прощания матери с мистером Блэром, кивком поманила Хьюберта обратно в библиотеку. Немедленно приготовившись к самому худшему, Бэзил стал прислушиваться. До него донеслись шепот и приглушенный шум несильного сопротивления, за которыми последовали отнюдь не скромные и вполне узнаваемые звуки. Бэзил вышел из дверей, и уголки его губ грустно опустились. Он ловко сложил все карты, но в самый последний момент жизнь вдруг достала из рукава козырного туза!

Чуть погодя все пошли по домам, держась вместе, осторожно заглядывая за углы на поворотах и постоянно оглядываясь. Неизвестно, что ожидали увидеть Бэзил, Рипли и Билл, внимательно всматриваясь в зловещие пасти боковых улиц и заглядывая за казавшиеся во мраке огромными деревья и темные заборы; вероятно, им мерещились там те самые нелепые и волосатые головорезы, что поджидали сегодня вечером в засаде Хьюберта Блэра.

VI

Через неделю Бэзил и Рипли узнали, что Хьюберт с матерью уехали на все лето к морю. Бэзил почувствовал сожаление. Он надеялся перенять от Хьюберта некоторые изящные манеры, которые сверстники находили столь изумительными и которые могли бы пригодиться осенью, когда он поедет в школу-пансион. Вспоминая уехавшего Хьюберта, он стал тренироваться опираться о дерево и якобы промахиваться мимо, а также учиться скатывать по руке ролик, и стал носить свою кепку набекрень, таким же забавным манером, как Хьюберт.

Но все это продолжалось недолго. Он заметил: пусть мальчишки и девчонки были всегда готовы слушать все, что бы он ни говорил, и рты их при этом начинали двигаться буквально в унисон его словам, они никогда не смотрели на него так, как смотрели на Хьюберта. Поэтому он перестал вульгарно хихикать при каждом удобном случае – эта манера очень раздражала его мать – и вновь стал носить кепку ровно, как и раньше.

Но в нем произошла глубокая перемена. Он больше не был уверен, что ему хочется стать благородным грабителем, хотя он продолжал на одном дыхании и с восторгом читать книги об их похождениях. Стоя за калиткой дома Хьюберта, он на мгновение ощутил моральное одиночество; и тогда он понял, что, какие бы комбинации ни пришлось ему создавать из подбрасываемого жизнью материала, все они будут находиться в надежных рамках закона. А еще через неделю он обнаружил, что его больше не печалит тот факт, что он не завоевал сердце Имогены. Встречаясь с ней теперь, он видел перед собой всего лишь маленькую девочку, с которой был знаком с детства. Восторженный миг того дня был всего лишь преждевременным выкидышем – чувством, случайно замешкавшимся в воздухе от уже почти ушедшей весны.

Он и не подозревал, что испугал миссис Блэр так, что она бежала из города, и что из-за него еще много ночей подряд по тихим улицам ходили полицейские патрули. Он знал лишь одно – что все смутные и тревожащие стремления, мучившие его три долгих весенних месяца, куда-то улетучились. В ту последнюю неделю они достигли критической температуры: вспыхнули, взорвались и стали золой. И вот так, без всяких сожалений, он оказался лицом к лицу с полным бесконечных возможностей надвигающимся летом.

Наглый мальчишка

Глухая полночь. Подпольный ресторан на Бродвее, а в нем блестящая и таинственная публика из высшего общества – сплошь дипломаты и преступный мир. Минуту назад рекой лилось игристое вино, на столе весело отплясывала какаято девушка, но вдруг все утихли и затаили дыхание. Взгляды устремились на спокойно стоявшего в дверях человека во фраке и цилиндре; на лице у него была маска.

– Пожалуйста, не двигайтесь, – произнес он хорошо поставленным голосом, в котором звенел металл. – Эта вот штучка у меня в руке… Она может выстрелить!

Его взгляд блуждал от столика к столику – упал на сидевшего вдалеке злобного человечка с бледным угрюмым лицом, на Хизерли, вкрадчивого тайного агента иностранной державы; чуть смягчившись, задержался подольше на столике, где в одиночестве сидела темноволосая девушка с черными печальными глазами.

– А теперь, когда я достиг своей цели, вам, возможно, захочется узнать, кто я такой? – Во всех глазах сверкнул неподдельный интерес. Грудь черноглазой девушки взволнованно вздымалась, и в воздухе послышался легкий и тонкий аромат французских духов. – Я – не кто иной, как неуловимый джентльмен Бэзил Ли, более известный как Тень!

И, сняв с головы свой шикарный цилиндр, он отвесил всем присутствующим иронический глубокий поклон. А затем развернулся и, словно молния, исчез в ночном мраке.

***

– В Нью-Йорк отпускают всего раз в месяц, – ворчал Льюис Крам, – да еще приходится таскать с собой сопровождающего!

Тусклый взгляд Бэзила Ли медленно оторвался от амбаров и реклам индианской глубинки и обратился к купе экспресса «Бродвей Лимитед». Гипнотическое действие быстро мелькавших телеграфных столбов прекратилось, и на фоне белого чехла спинки противоположного сиденья нарисовалось глуповатое лицо Льюиса Крама.

– А я убегу от сопровождающего, как только попаду в Нью-Йорк! – сказал Бэзил.

– Ну да, конечно!

– Спорим?

– Попробуй – и он тебе покажет!

– Что ты хочешь сказать, все время повторяя «покажет» да «покажет», а, Льюис? Что он мне «покажет»?

В этот момент его смышленые синие глаза – со скукой и раздражением – уставились прямо на попутчика. Ребят не связывало ничего, за исключением одинакового возраста – обоим было по пятнадцать лет, – да еще давней дружбы их отцов; а это, как известно, даже чуть меньше, чем ничего. Кроме того, оба жили в одном и том же городе на Среднем Западе, и учиться их отправили в одну и ту же школу на востоке страны. Бэзилу предстояло учиться первый год, а Льюису – уже второй.

Но вопреки всем устоявшимся представлениям ветеран Льюис выглядел несчастным, а новичок Бэзил – чрезвычайно довольным. Льюис школу ненавидел. Он рос в тени бодрой и энергичной матери, и, чувствуя, как поезд уносит его все дальше и дальше, он все больше и больше ныл и тосковал по дому. Бэзил, напротив, всегда с большим энтузиазмом прислушивался к рассказам о жизни в школепансионе, живо представляя ее во всех деталях, поэтому по дому ничуть не скучал, а испытывал радостное предвкушение от скорого исполнения изученной во всех подробностях давней мечты. Вот почему он, безусловно считая, что именно так и следует поступать, вчера вечером, проезжая Милуоки, безо всякой причины взял и выбросил расческу Льюиса прямо в окно, заимствуя традиционные приемы воровской «малины».

Льюису был противен невежественный энтузиазм Бэзила, но его попытка несколько охладить этот пыл вызвала лишь взаимное раздражение.

– Я расскажу тебе, что будет, – зловещим тоном сказал он. – Тебя поймают с сигаретой и накажут!

– Ничего подобного! Я не собираюсь курить – я буду играть в футбол!

– В футбол! Ну да, конечно! В футбол!

– Скажи мне честно, Льюис, тебе что, вообще ничего не нравится, а?

– Мне не нравится футбол; в этой игре в любой момент кто-нибудь может взять и засветить тебе прямо в глаз, чего тут хорошего? – Льюис разговаривал агрессивным тоном, поскольку мать всегда возводила его слабости в разряд нерушимых и общепринятых правил.

Ответ Бэзила, который всего лишь хотел дать добрый совет, стал именно той фразой, после которой становятся врагами на всю жизнь.

– Наверное, ты был бы гораздо популярнее в школе, если бы играл в футбол! – свысока заметил он.

Льюис себя непопулярным не считал. Он вообще никогда об этом не думал. Он был ошеломлен.

– Ну, подожди же! – с яростью произнес он. – Всю твою наглость там из тебя выбьют!

– Замолчи! – ответил Бэзил, спокойно разглаживая складочку на своих первых «взрослых» брюках. – Просто замолчи!

– Да все уже знают, кто считался самым наглым мальчишкой в «Кантри-дей»!

– Замолчи! – повторил Бэзил, но уже не так уверенно. – Будь так добр, замолчи!

– И я отлично помню, что про тебя написали в школьной газете…

Спокойствие Бэзила тут же улетучилось.

– Если ты не умолкнешь, – мрачно сказал он, – я выброшу из окна все твои щетки!

Чудовищность этой угрозы возымела должный эффект. Льюис вжался в сиденье, фыркая и что-то бормоча себе под нос, но уже явно присмиревший. Его намек касался одного из самых позорных эпизодов в жизни попутчика. В газете, которая издавалась ребятами в школе, где учился Бэзил, под заголовком «Личные объявления» однажды появилось:

«Вся школа и я лично будем крайне обязаны, если кто-нибудь отравит юного Бэзила или найдет иное средство заткнуть ему рот».

Оба мальчика так и сидели, молча пыша гневом. Затем Бэзил попытался решительно и навсегда забыть этот прискорбный случай из прошлого. Все это было позади. Возможно, он действительно вел себя несколько нагло, но теперь у него начиналась новая жизнь. Миг спустя воспоминание улетучилось, а вместе с ним исчезли и поезд, и наводящий тоску Льюис, а на Бэзила вновь повеяло ветром с востока, наполнившим его безмерной ностальгией по будущему. Из придуманного мира до него донесся голос; рядом с ним возник мужчина, положивший руку на его затянутое в спортивный свитер плечо.

– Ли!

– Да, сэр!

– Теперь все зависит от тебя. Ясно?

– Да, сэр!

– Отлично, – сказал тренер, – тогда вперед – и принеси нам победу!

Бэзил рывком сорвал свитер, под которым оказалась полосатая майка, и бросился на поле.

До конца игры оставалось две минуты, счет был 3–0 в пользу противника, но при виде юного Ли, которого весь год не выпускали на поле из-за злодейских интриг Дэна Хаскинса, главного школьного забияки, и его прихвостня Уизела Уимса, по трибунам школы Св. Риджиса пробежала дрожь надежды.

– 33–12–16–22! – пролаял Миджет Браун, низенький и щуплый квотербек.

Это был сигнал, и…

– Черт! – произнес вслух Бэзил, уже забыв о только что случившейся ссоре. – Ну почему этот поезд не может ехать побыстрее? Как же долго ждать до завтра!

II

Школа Св. Риджиса, Истчестер. 18 ноября 19… года. Милая мама! Рассказывать сегодня особо не о чем, но я бы хотел поговорить о моих карманных деньгах. Все ребята здесь получают карманных денег больше, чем я, а мне ведь надо покупать много всяких мелочей – шнурки там и прочее. В школе мне все нравится, я отлично провожу время, но футбольный сезон кончился, и делать особо нечего. На этой неделе собираюсь в Нью-Йорк в театр. Еще не знаю, на что именно, но, скорее всего, на «Квакершу» или на «Пастушка» – обе постановки очень хорошие. Доктор Бэкон очень внимательный, а в деревне есть отличный терапевт. На этом заканчиваю, потому что надо еще доделать алгебру.

Твой любящий сын, Бэзил Дьюк Ли.

Он засунул письмо в конверт. В пустынный читальный зал, где он сидел, вошел щуплый маленький мальчик и остановился, пристально на него посмотрев.

– Привет, – нахмурившись, сказал Бэзил.

– А я тебя искал, – медленно и неприязненно произнес мальчик. – Везде искал – и в твоей комнате, и в спортивном зале; мне сказали, что ты, наверное, где-то здесь ошиваешься.

– Чего тебе надо? – спросил Бэзил.

– Полегче, генеральчик!

Бэзил вскочил. Мальчик сделал шаг назад.

– Ну, давай тресни меня! – нервно защебетал он. – Давай тресни – я же на голову тебя ниже… Генеральчик!

Бэзил поморщился:

– Еще раз так меня назовешь – получишь!

– Нет, не получу! Брик Уэйлс сказал, что если ты еще хоть пальцем кого-нибудь из нас тронешь…

– Да я к вам даже никогда не подходил!

– А разве не ты однажды за нами погнался и разве не Брик Уэйлс…

– Ох, да что тебе от меня надо? – в отчаянии воскликнул Бэзил.

– Тебя вызывает доктор Бэкон! Меня послали за тобой, и кто-то сказал, что ты, наверное, где-то здесь ошиваешься…

Бэзил сунул письмо в карман и вышел из читального зала – а мальчишка до самой двери провожал его бранью. Бэзил пересек длинный коридор, где стоял сырой запах, похожий на затхлый запах жженого сахара, который всегда чувствуется в школах для мальчиков, поднялся по лестнице и постучался в самую обыкновенную – но при этом такую страшную! – дверь.

Доктор Бэкон сидел за столом. Это был симпатичный рыжий священник епископальной церкви, лет пятидесяти. Когда-то он был искренне заинтересован в успехах и проблемах ребят, но под влиянием суетливого цинизма этот интерес уже давно почти угас – эта проблема, словно зеленая плесень, всегда рано или поздно появляется у всех директоров школ. Перед тем как Бэзилу было предложено сесть, была произведена определенная подготовка: из ниоткуда за черный шнурок было извлечено пенсне в золотой оправе; затем пенсне было наведено на Бэзила, словно его обладатель желал удостовериться, что перед ним не какой-нибудь самозванец; лежавшие на столе бумаги были нервно перетасованы, словно колода карт, но не для того, чтобы что-то найти, а просто так.

– Сегодня утром я получил письмо от твоей матери, м-м-м… Бэзил… – То, что его назвали по имени, Бэзила изумило. В школе его называли не иначе, как генеральчик или Ли. – Она считает, что у тебя плохие отметки. Сдается мне, что семья отправила тебя сюда учиться, принеся… м-м-м… определенные жертвы… И поэтому она рассчитывает…

Душа Бэзила корчилась от стыда, но муки были вызваны не плохими оценками, а столь прямо упомянутой финансовой несостоятельностью. Он отлично знал, что он – один из самых бедных учеников в школе для богатых детей.

Возможно, некое давно уснувшее чувство доктора Бэкона вдруг проснулось и подсказало ему, что Бэзилу сейчас не по себе; он еще раз полистал бумаги и продолжил более мягким тоном:

– Но сегодня я вызвал тебя отнюдь не по этому поводу. Неделю назад ты попросил разрешения съездить в субботу в Нью-Йорк, на театральное представление. Мистер Дэйвис сообщил мне, что практически впервые с начала учебного года завтрашний выходной день ты проведешь без наказаний.

– Так и есть, сэр.

– Ты плохо себя ведешь. Тем не менее я бы позволил тебе съездить в Нью-Йорк, если бы это можно было организовать. К сожалению, в эту субботу у нас нет свободных сопровождающих.

Бэзил разинул рот.

– Но я… Но, доктор Бэкон, я слышал, что уже собрано целых две группы. Разве мне нельзя поехать с одной из них?

Доктор Бэкон очень быстро просмотрел свои бумаги:

– К сожалению, одна группа состоит из ребят постарше тебя, а вторая группа организовала поездку заранее, несколько недель назад.

– А нельзя ли мне поехать с группой, которая идет на «Квакершу» и с которой едет мистер Данн?

– Именно об этой группе я и говорю. Они уже обо всем договорились и купили билеты.

Бэзил все понял. Взглянув ему в глаза, доктор Бэкон торопливо продолжил:

– Похоже, что есть лишь одно-единственное решение. Само собой разумеется, что в группе должно быть несколько человек, чтобы можно было разделить на всех расходы на сопровождающего. Если ты сможешь найти еще двух ребят, которые с тобой поедут, и до пяти вечера сообщишь мне их имена, я отправлю с вами мистера Руни.

– Благодарю вас! – сказал Бэзил.

Доктор Бэкон колебался. Под налетом застарелого цинизма зашевелился инстинкт, требовавший от него попытаться разобраться получше в этом необычном ребенке, чтобы понять, что превратило его в школе в предмет всеобщей ненависти? Среди учеников и преподавателей, кажется, существовала некая из ряда вон выходящая враждебность по отношению к Бэзилу, и хотя доктору Бэкону приходилось иметь дело с самыми разными пороками школьников, ему никак не удавалось докопаться до причины этой ненависти – ни самостоятельно, ни даже с помощью пользовавшихся его доверием информаторов из шестого класса. Видимо, причина была не одна, а сразу несколько; скорее всего, это было какое-то неуловимое личное качество. И все же он помнил, что поначалу Бэзил произвел на него на редкость благоприятное впечатление.

Он вздохнул. Иногда такие вещи проходят сами по себе. И он был не из тех, кто станет неуклюже торопить события.

– Очень надеюсь, Бэзил, что в следующем месяце мы сможем отправить домой более благоприятный отчет о твоей учебе.

– Да, сэр.

Бэзил быстро побежал вниз, в комнату отдыха. Была среда, и большинство ребят уже ушли в соседний городок Истчестер, куда Бэзилу, который все еще считался наказанным, ходить запрещалось. Оглядев тех, кто пока оставался у бильярдных столов и у школьного фортепьяно, он понял, что ему будет трудновато найти хоть кого-нибудь для этой поездки. Потому что Бэзил прекрасно знал, что он был самым непопулярным мальчиком в школе.

Началось все почти сразу, не прошло и двух недель после его приезда. Однажды младшие школьники окружили его толпой и принялись дразнить генеральчиком – возможно, их кто-то подговорил. В течение следующей недели ему пришлось дважды драться, и оба раза собравшиеся вокруг были целиком и полностью на стороне его противников. Вскоре после этого, когда он, толкаясь и пихаясь, торопился, как и все остальные, первым попасть в столовую, капитан школьной футбольной команды Карвер развернулся, схватил его за шею и, удерживая в таком положении, грубо при всех отчитал. Когда, ничего не подозревая, он подошел к собравшимся у фортепьяно, то ему сказали: «Иди отсюда! Нечего тебе здесь делать!»

Через месяц он осознал всю меру своей непопулярности. Это привело его в ужас. Однажды после особенно болезненного унижения он убежал к себе в комнату и разрыдался. Он попробовал было на некоторое время исчезнуть из поля зрения остальных, но и это не помогло. Его стали обвинять в том, что он шныряет то тут, то там, самым гадким образом что-то вынюхивая. Ошеломленный и жалкий, он глядел на себя в зеркало, пытаясь обнаружить там загадочную причину всеобщей неприязни – может, им не нравилось что-то в выражении его лица? Может, дело было в его улыбке?

Ему стало ясно, что он совершил определенные ошибки в самом начале – много хвастался, на футбольном поле слегка трусил, не стеснялся указывать одноклассникам на их ошибки, открыто демонстрировал на занятиях свою довольно приличную эрудицию. Но ведь потом он старался вести себя лучше; он не понимал, что же мешало загладить эти прегрешения в глазах окружающих. Возможно, был упущен момент. Что бы он теперь ни делал, все всегда вызывало неприязнь.

Разумеется, он стал козлом отпущения, превратился в школьного негодяя, в губку, впитывающую в себя всю окружающую злость и раздражение, подобно тому, как самый пугливый среди прочих всегда впитывает в себя страхи остальных и, кажется, даже боится вместо всех. В создавшемся положении не помогал даже очевидный для всех факт: та самоуверенность, с которой он прибыл в сентябре в школу Св. Риджиса, теперь совершенно исчезла. Его мог безнаказанно высмеять даже тот, кто несколько месяцев назад не осмелился бы с ним заговорить на повышенных тонах.

Так получилось, что эта поездка в Нью-Йорк стала означать для него все – и передышку от ежедневных страданий, и долгожданный визит в небесные чертоги романтики. Неделю за неделей она откладывалась из-за того, что он постоянно нарушал школьный распорядок – его, например, часто ловили, когда он читал под одеялом с фонариком после отбоя, побуждаемый своими несчастьями к таким вот безобидным побегам прочь от реальности, – и это лишь усиливало его ожидания, превратившиеся уже в жгучий голод. Было невыносимо думать, что поехать не удастся, и он мысленно повторил краткий список тех, кто, возможно, согласится составить ему компанию. Среди кандидатов были «Толстяк» Гаспар, Тредвей и Багс Браун. Быстро пробежавшись по их комнатам, он выяснил, что все они воспользовались своим правом провести остаток среды в Истчестере.

Бэзил ни минуты не колебался. Времени у него было ровно до пяти, и его единственный шанс заключался в том, что он сам их отыщет и с ними поговорит. Он уже не впервые нарушал запрет покидать школу, хотя последняя попытка окончилась неудачей и привела к увеличению срока его наказания. Оказавшись у себя в комнате, он надел толстый свитер – пальто выдало бы его намерения, – сверху надел пиджак и спрятал в задний карман брюк кепку. Затем спустился вниз и с наигранно-беспечным видом, насвистывая, промчался по лужайке к спортивному залу. Оказавшись у зала, он некоторое время постоял, словно бы заглядывая в окна – сначала в то, которое было ближе к дорожке, затем в то, которое было ближе к углу здания. Оттуда он быстрым – но не слишком – шагом направился к роще сирени. Затем бросился за угол, пробежал по длинному газону, который не просматривался из окон, и, раздвинув металлическую сетку забора, протиснулся на ту сторону, оказавшись на соседнем участке. Теперь он был на свободе. Он натянул кепку, защищаясь от холодного ноябрьского ветра, и направился пешком по дороге в городок, лежавший в полумиле от школы.

Истчестер представлял собой маленький провинциальный фермерский город, в котором была небольшая обувная фабрика. Все учреждения, предназначавшиеся для рабочих фабрики, посещались также и учениками школы: кинотеатр, ресторанчик быстрого питания в вагончике на колесах, известный как «Сосиска», и кондитерская «Бостон». Бэзил решил сначала попытать счастья в «Сосиске», и удача ему улыбнулась.

Там сидел Багс Браун – склонный к истерикам мальчик, страдавший конвульсиями, отчего все его старательно избегали. Годы спустя он превратится в блестящего адвоката, но в то время все ребята школы Св. Риджиса считали его чокнутым из-за периодически издававшихся им чередой своеобразных звуков, которыми он усмирял свои нервы дни напролет.

Он дружил с мальчишками младше себя, не обладавшими предрассудками старших ребят, и, когда вошел Бэзил, он как раз сидел со своими приятелями.

– Ду-да-да! – воскликнул он. – Йя-ия-йя! – Он прикрыл рот рукой и стал быстро теребить свои губы, издавая смешные звуки. – Да это же наш генеральчик Ли! Наш генеральчик Ли! Это же наш гене-гене-гене-генеральчик Ли!

– Минуточку, Багс! – с тревогой сказал Бэзил, испугавшись, что Багс окончательно сойдет с ума еще до того, как ему удастся уговорить его съездить в Нью-Йорк. – Эй, Багс, послушай-ка… Нет-нет, Багс, ну же, минуточку! Ты можешь поехать в Нью-Йорк в субботу?

– Виу-виу-уиу! – к огорчению Бэзила, заверещал Багс. – Виу-виу-виу!

– Ну, пожалуйста, Багс, ответь, а? Если ты можешь, поехали вместе, а?

– Мне надо к врачу, – ответил Багс, внезапно успокоившись. – Нужно проверить, насколько я ненормальный.

– А ты не можешь сходить к нему в какой-нибудь другой день? – расстроенно спросил Бэзил.

– Виу-виу-уиу! – опять заверещал Багс.

– Ну, ладно, – торопливо сказал Бэзил. – Случайно, не знаешь, где сейчас «Толстяк» Гаспар?

Багс зашелся в пронзительном шуме, но кто-то другой все же видел «Толстяка», и Бэзила направили в кондитерскую «Бостон».

Это был изобильный рай для любителей дешевых сластей. Аромат, тяжелый, тошнотворный и оседавший липким потом на руках у взрослых, удушливым облаком нависал над окрестностями и встречал посетителей прямо у дверей, служа самым лучшим безмолвным предупреждением. Внутри, под подвижным черным кружевом из мух, сидели в ряд дети и поглощали сытные десерты из кусочков бананов, кленового сиропа, шоколадного зефира и мороженого с орешками. За столиком сбоку Бэзил и обнаружил Гаспара.

«Толстяк» Гаспар для Бэзила являлся одновременно и самым бесперспективным, и самым многообещающим кандидатом. Все считали его добряком – и он на самом деле был так добр, что вел себя с Бэзилом почти нейтрально и даже вежливо разговаривал всю эту осень. Бэзил понимал, что так он ведет себя со всеми, но все же втайне надеялся, что «Толстяк» относился к нему хорошо – ведь раньше все к нему хорошо относились, – и ему отчаянно хотелось попробовать – а вдруг? Но он, без всяких сомнений, заблуждался – когда Бэзил подошел к столику и увидел повернувшиеся к нему из-за стола каменные лица двух других ребят, надежда почти исчезла.

– Послушай, «Толстяк»… – начал он и запнулся. А затем выпалил скороговоркой: – Я сегодня наказан, но сбежал – мне надо с тобой поговорить! Доктор Бэкон сказал, что я могу поехать в Нью-Йорк в субботу, если найду с кем; надо еще двух человек. Я пригласил Багса Брауна, но он не может, так что я подумал – может, сможешь ты?

Он внезапно умолк, сильно смутившись, и стал ждать ответа. Двое ребят, сидевших с «Толстяком», вдруг громко расхохотались:

– А Багс не такой уж и псих!

«Толстяк» Гаспар заколебался. В эту субботу в Нью-Йорк он поехать не мог, и если бы все было, как обычно, он бы просто вежливо отказался. Он не имел ничего против Бэзила, так же, как и против любого другого человека; но мальчишки лишь до определенной степени могут не идти на поводу у мнения окружающих, а на него сейчас подействовал заразительный смех приятелей.

– Нет, что-то не хочется, – равнодушно заметил он. – И с чего это ты решил просить именно меня?

Затем, слегка устыдившись, он издал негромкий смешок, как бы извинившись, и уткнулся в свое мороженое.

– Ну, я так… Подумал, что вдруг ты… – сказал Бэзил. Быстро отвернувшись, он подошел к стойке и глухим и незнакомым голосом заказал мороженое с клубничным сиропом. Он съел его механически, под периодически раздававшиеся со столика за спиной шепот и хихиканье. Все еще как в тумане, он пошел к выходу, забыв заплатить по счету, и его окликнул кассир, вызвав еще более громкий общий смех.

На мгновение он задумался – может, вернуться к столику и врезать одному из этих парней? – но тут же понял, что этим он ничего не добьется. Они ведь всем расскажут правду – что он это сделал потому, что не смог найти никого, кто согласился бы поехать с ним в Нью-Йорк. Сжав кулаки от бессильной ярости, он вышел из кондитерской.

И тут же натолкнулся на третьего кандидата – Тредвея. Тредвей начал учебу в школе Св. Риджиса после начала учебного года, позже остальных, и неделю назад его подселили в комнату Бэзила. Тредвей не видел постигших Бэзила осенью унижений, и это позволило Бэзилу вести себя с ним совершенно естественно; их отношения были если и не дружескими, то, по крайней мере, ровными.

– Эй, Тредвей! – окликнул он его, все еще волнуясь после приключения в «Бостоне». – Ты сможешь поехать в Нью-Йорк в субботу? Сходим в театр?

Он остановился, увидев, что Тредвей шел в компании Брика Уэльса – того самого парня, с которым он подрался и который теперь был его злейшим врагом. Переводя взгляд с одного на другого, Бэзил заметил на лице Тредвея раздражение, а на лице Брика Уэльса – отсутствующее выражение; он понял, что только что произошло. Тредвею, постепенно втягивавшемуся в школьную жизнь, только что открыли глаза на статус его соседа по комнате. Как и «Толстяк» Гаспар, вместо того чтобы найти в себе силы принять дружеское приглашение, он предпочел резко оборвать дружбу.

– Ни за что на свете! – коротко ответил он. – Пока!

Тредвей с Уэльсом прошли мимо него в кондитерскую. Подобное пренебрежение ощущалось еще больнее от того, что высказывалось без всякой страсти. Если бы Бэзил испытал подобное в сентябре, муки были бы невыносимы. Но с тех пор ему удалось отрастить себе довольно крепкий душевный панцирь, хотя и не добавлявший ему привлекательности, но зато оберегавший от излишней чувствительности к орудиям пыток такого рода. Хлебнув горя и отчаяния, жалея себя, он немного прогулялся по улице, пока его лицо не перестало судорожно подергиваться. Затем кружным путем он пошел обратно в школу.

Он решил вернуться тем же путем и дошел до соседнего со школой участка. У самого забора послышались приближающиеся с дорожки шаги; он неподвижно замер, опасаясь – вдруг это кто-то из преподавателей? Голоса приближались и становились все громче. Еще не совсем понимая, о чем речь, он вдруг испытал ужас, прислушавшись к разговору внимательнее.

– …и когда ему не удалось уговорить Багса Брауна, бедняга стал умолять поехать с ним «Толстяка» Гаспара, а «Толстяк» и говорит: «И с чего это ты решил меня просить?» И поделом ему будет, если он вообще никого не найдет!

Это был заунывный и исполненный торжества голос Льюиса Крама!

III

Поднявшись к себе в комнату, Бэзил обнаружил на кровати посылку. Он знал, что в ней, и уже долго и с нетерпением ее ждал, но так велико было его уныние, что он вскрыл пакет совершенно равнодушно. Внутри была серия из восьми цветных репродукций картинок Харрисона Фишера с девушками, «на глянцевой бумаге, без надписей или рекламы, полностью пригодных для помещения в рамки».

Картинки были подписаны: Дора, Маргарита, Бабетта, Люсиль, Гретхен, Роуз, Катрина и Мина. После беглого просмотра двоих – Маргариту и Роуз – Бэзил медленно порвал и выбросил в мусорную корзину, словно отбраковав больных щенков из помета. Шесть оставшихся он развесил на кнопках по стенам. Затем лег на кровать и стал их рассматривать.

Дора, Люсиль и Катрина были блондинками; Гретхен была шатенкой; Бабетта и Мина были брюнетками. Через несколько минут он отметил, что чаще всего смотрит на Дору и Бабетту, чуть меньше – на Гретхен, хотя голландский чепец последней выглядел совсем не романтично и исключал элемент загадочности. Бабетта, миниатюрная брюнетка с фиалковыми глазами, в маленькой шляпке, привлекала больше всех; в конце концов его взгляд так на ней и застыл.

– Бабетта, – негромко прошептал он, – прекрасная Бабетта…

Звучание этого имени, грустное и соблазнительное, словно доносящиеся из фонографа мелодии «Велия» или «Пойду к “Максиму” я…», лишило Бэзила твердости, и он расплакался в подушку, перевернувшись на живот. Он ухватился за прутья кровати, оказавшиеся у него над головой, и, всхлипывая и дергаясь, стал вслух отрывисто говорить сам с собой, как он их всех ненавидит, кого именно он ненавидит – назвал дюжину имен – и что бы он с ними сделал, если бы обладал силой и могуществом. Раньше в такие моменты он всегда вознаграждал «Толстяка» Гаспара за его доброту, но сегодня «Толстяк» оказался таким же, как остальные. Бэзил бросался на него, безжалостно лупил его кулаками или же презрительно смеялся, проходя мимо него, ослепшего и выпрашивающего на улице милостыню.

Он взял себя в руки, услышав, что вошел Тредвей, но даже не пошевелился – и ничего не сказал. Он прислушивался, как сосед ходит по комнате, и через некоторое время понял, что звуки открываемых шкафов и выдвигаемых ящиков комодов доносятся необычно часто. Бэзил перевернулся, прикрыв рукой заплаканное лицо. В руках у Тредвея была целая куча рубашек.

– Что ты делаешь? – спросил Бэзил.

Сосед бросил на него каменный взгляд.

– Переезжаю в комнату к Уэльсу, – ответил он.

– Что?!

Тредвей продолжил собирать вещи. Он вынес из комнаты один полный саквояж, затем – второй, снял со стены несколько вымпелов и потащил в холл большой чемодан. Бэзил глядел, как он собрал в полотенце зубные щетки и другие туалетные принадлежности, затем бросил последний взгляд на полупустую комнату, проверяя, не забыл ли он что-нибудь.

– Всего доброго, – сказал он Бэзилу, и ни один мускул не дрогнул у него на лице.

– До свидания.

Тредвей ушел. Бэзил вновь перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку.

– Ах, бедная Бабетта! – хрипло воскликнул он. – Бедная малышка Бабетта! О, бедная малышка Бабетта!

Стройная и обворожительная Бабетта кокетливо смотрела на него со стены.

IV

Доктор Бэкон, войдя в положение Бэзила и, возможно, осознав всю глубину его мучений, смог устроить так, что Бэзил все же поехал в Нью-Йорк. В сопровождающие ему выделили мистера Руни, тренера по футболу, заодно преподававшего историю. В двадцать лет мистер Руни некоторое время колебался, не в силах выбрать между службой в полиции и учебой в небольшом колледже в Новой Англии; характер у него был тяжелый, и доктор Бэкон собирался избавиться от него ближе к Рождеству. К Бэзилу мистер Руни относился с пренебрежением из-за подозрительного и не внушавшего доверия поведения мальчика на футбольном поле во время последнего сезона. Сопровождать его в Нью-Йорк он согласился лишь ради своих собственных целей.

В поезде Бэзил сидел смирно, поглядывая из-за могучего плеча мистера Руни на Зунд и пустынные по-осеннему поля округа Вестчестер. Мистер Руни закончил читать газету, сложил ее и погрузился в угрюмое молчание. Завтрак был обильным, а недостаток времени не позволил ему избавиться от избытка калорий с помощью физкультуры. Он вспомнил, что Бэзил был наглым мальчишкой и было время, когда он позволял себе дерзить, так что сейчас вполне можно было немного поучить его жизни. Повисшая укоризненная тишина его раздражала.

– Ли, – внезапно обратился он к нему, стараясь вложить в свой тон хоть немного напускного дружелюбия, – когда же ты за себя возьмешься?

– Простите, сэр? – Бэзил очнулся от нашедшего на него прямо с утра взволнованного ступора.

– Я говорю: когда же ты за себя возьмешься? – чуть более резко повторил мистер Руни. – Неужели тебе нравится, что над тобой все в школе издеваются?

– Нет, не нравится. – Настроение Бэзила тут же упало. Хоть на день-то можно обо всем этом забыть?

– Не надо все время вести себя нагло! Даже я пару раз в классе едва удержался, чтобы не свернуть тебе шею! – Бэзил не нашел, что на это можно было бы ответить. – А на футболе! – продолжил мистер Руни. – Тебе ведь просто не хватает мужества! Если ты захочешь, то сможешь играть лучше, чем большая часть команды, – как тогда, когда мы играли против второго состава «Помфре», – но ты трусишь!

– Не надо мне было идти во второй состав, – сказал Бэзил. – У меня веса не хватает. Надо было мне остаться в третьем составе…

– Да ты ведь просто трусишка, вот и вся проблема! Ты должен взяться за себя. В классе ты все время витаешь в облаках. Если не будешь учиться, в университет не поступишь.

– Я ведь самый младший в пятом классе! – не подумав, возразил Бэзил.

– И решил, что самый умный, а? – Преподаватель бросил на Бэзила свирепый взгляд.

Затем он отвлекся – что-то вдруг изменило ход его мыслей, – и некоторое время они ехали молча. Когда поезд стал пробираться сквозь плотную застройку нью-йоркских пригородов, мистер Руни вновь заговорил, уже спокойно, словно посвятил долгое время обдумыванию этого вопроса:

– Ли, могу я тебе доверять?

– Да, сэр.

– Ты сейчас пойдешь где-нибудь пообедаешь, а затем ты идешь в театр. У меня есть кое-какие личные дела, не терпящие отлагательств, и, когда я их закончу, я постараюсь появиться в театре. Если не получится, я в любом случае встречу тебя на улице после представления.

Сердце Бэзила подпрыгнуло.

– Хорошо, сэр!

– Мне бы не хотелось, чтобы ты рассказывал об этом в школе – я имею в виду, о том, что у меня тут кое-какие личные дела…

– Конечно нет, сэр!

– Посмотрим, сможешь ли ты хоть раз в жизни удержать свой рот на замке! – сказал он, попытавшись обратить все в шутку. А затем добавил суровым тоном моралиста: – И никакого алкоголя, ясно?

– Нет-нет, сэр! – Эта мысль прямо-таки ужаснула Бэзила. Спиртное он никогда еще не пробовал и даже не собирался – если не считать воображаемого и безалкогольного шампанского из его грез о полночных кафе.

По совету мистера Руни обедать он пошел в отель «Манхэттен», который был недалеко от вокзала. В ресторане он заказал «клаб-сэндвич», картошку фри и шоколадный парфе. Краем глаза он наблюдал за непринужденными, изящными и пресыщенными ньюйоркцами, сидевшими за соседними столиками, наделяя их романтическими чертами и отбрасывая от себя все мысли о том, что это, скорее всего, такие же, как и он, жители провинциальных городков Среднего Запада. Школа спала с него, словно тяжкий груз; теперь она представлялась ему чем-то вроде еле слышного, слабого и далекого шума. Он даже не торопился вскрывать полученное им с утренней почтой письмо, лежавшее у него в кармане, – потому что получил его в школе.

Ему захотелось еще одну порцию шоколадного парфе, но не хотелось снова отвлекать от работы крайне занятого официанта; вместо этого он вскрыл конверт и положил перед собой на стол письмо. Ему писала мама.

Милый Бэзил! Пишу в крайней спешке, поскольку боюсь испугать тебя телеграммой. Дедушка собрался в Европу на воды и хочет, чтобы мы с тобой поехали вместе с ним. В таком случае до конца учебного года ты будешь учиться в школе в Гренобле или Монтре, там можно будет подучить французский, а еще мы с тобой сможем проводить время вместе. Если ты, конечно, согласишься! Я, разумеется, знаю, как тебе нравится в школе Св. Риджиса, где можно играть в футбол и бейсбол, – ну а там, разумеется, ничего такого нет. С другой стороны, всегда полезно сменить обстановку, даже если из-за этого придется отложить на год твое поступление в Йель. Поэтому, как и всегда, я хочу, чтобы решение принял ты сам. Когда ты получишь это письмо, мы уже будем на пути в Нью-Йорк. Мы остановимся в гостинице «Уольдорф», и ты, даже если решишь не ехать, сможешь к нам присоединиться хотя бы на несколько дней. Хорошенько подумай, милый мой.

С любовью к моему дорогому мальчику, мама.

Бэзил вскочил со стула с бессознательным желанием тут же отправиться в «Уольдорф» пешком и запереться там в безопасности вплоть до приезда мамы. Затем, почувствовав необходимость совершить какой-нибудь поступок, он возвысил голос и впервые в жизни юношеским баском громко и уверенно позвал официанта. Конец школе! Конец Св. Риджису! Он едва не задыхался от счастья.

«Ах ты, черт возьми! Ах, черт! Черт! Черт!» – ликовал он про себя. Он больше не увидит ни доктора Бэкона, ни мистера Руни, ни Брика Уэльса, ни «Толстяка» Гаспара! Не будет больше Багса Брауна, не будет наказаний, и никто не будет звать его генеральчиком! Больше не надо будет их ненавидеть, потому что все они превратятся в бессильные тени в застывшем навеки мире, из которого он ускользнет, который он оставит позади, помахав ему рукой: «Прощайте, прощайте!»; ему даже стало их чуточку жаль.

Лишь грохот 42-й улицы смог немного умерить его пьянящую радость. Опасаясь вездесущих карманников и придерживая рукой кошелек, он с осторожностью двинулся по направлению к Бродвею. Что за чудесный день! Сейчас он расскажет мистеру Руни… Ах, да ведь ему не нужно даже возвращаться в эту школу! Хотя, может быть, лучше вернуться и рассказать им, что его ждет, в то время как всем им придется и дальше тянуть тугую и безрадостную школьную лямку.

Он подошел к театру и вошел в фойе, где стоял запах дамской пудры, как всегда бывает на дневных спектаклях. Вытащил билет; его взгляд прямо-таки зацепился за точеный профиль в паре футов от него. Профиль принадлежал спортивно сложенному блондину лет двадцати, с волевым подбородком и пронзительным взглядом серых глаз. Голова Бэзила на мгновение закружилась, и вдруг сверкнуло имя – больше, чем имя! – легенда, спустившаяся прямо с небес! Что за чудесный день! Этого молодого человека он никогда раньше не видел, зато видел тысячи картинок с его портретом – это был, без всяких сомнений, Тэд Фэй, капитан йельской футбольной команды, практически в одиночку победивший Гарвард и Принстон осенью этого года. Бэзил ощутил нечто вроде острой боли. Профиль отвернулся; его закружила толпа, и герой исчез. Но Бэзил точно знал, что следующие несколько часов он будет находиться рядом с самим Тэдом Фэем!

В наполненном шорохами, шепотом и сладкими запахами полумраке театрального зала Бэзил прочитал программку. Это была та самая постановка, которую он так долго жаждал увидеть, и до момента, пока не поднялся занавес, даже программка была для него священным предметом – ведь в ней было написано об этой столь желанной пьесе! Но когда поднялся занавес, программка стала просто бумажкой, которую вполне можно было небрежно швырнуть на пол.

АКТ I

Деревенская площадь маленького городка вблизи от Нью-Йорка.

Свет был слишком ярким и ослепительным, чтобы сразу все понять, и действие с самого начала пошло столь динамично, что Бэзилу стало казаться, что он что-то упускает; надо будет попросить маму сводить его еще раз, когда она приедет… через неделю… нет, завтра…

Прошел час. Стало очень грустно – грусть была светлой, но все же грустью. Девушка и мужчина. Что же разделяло их теперь? Ах, эти трагические ошибки и непонимание! Так грустно. Разве не могли они просто посмотреть друг другу в глаза и увидеть?

В ослепительном свете, в оглушающем шуме, в потоке решимости, предвкушения и неминуемых бед акт окончился.

Бэзил вышел из зала. Поискал глазами Тэда Фэя – ему показалось, что он заметил его, грустно облокотившегося на обитую плюшем стену в дальнем конце театра, но Бэзил не был уверен, что это был он. Бэзил купил пачку сигарет, закурил, но едва успел затянуться, как ему показалось, что из зала донесся рев оркестровых труб, и он помчался на место.

АКТ II

Вестибюль гостиницы «Астор».

Да, конечно, она была, словно песня, «Прекрасная роза ночная». Звуки вальса возносили ее вверх, все выше и выше, туда, где красота вызывает лишь боль, а затем плавно опустили вниз, в реальную жизнь, вместе с последними аккордами вальса, словно листок, который ветер, качая, уносит к земле. Ночная жизнь Нью-Йорка! Кто посмеет сказать ей хоть слово, если и ее увлек этот блеск, и она исчезала до первых лучей солнца, окрашивающих янтарным цветом рамы витрин, или скрывалась в вихре далекой и чарующей музыки, которая слышится, когда приотворяется на мгновение дверь в бальный зал? Виват сверкающему городу!

Прошло полчаса. Тот, кто любит ее по-настоящему, принес ей розы – прекрасные, как она сама, – а она с презрением швырнула их к его ногам! Она рассмеялась и повернулась к другому, и принялась танцевать – танцевать безумно, до изнеможения. Но, чу… Слышатся нежный дискант флейт и низкие вибрирующие звуки арфы. И вот опять эта музыка, острая и болезненная, проносящаяся по сцене, словно волна чувств, вновь увлекающая ее, беспомощную, словно лист на ветру:

Роза, роза, роза ночная…

Ты расцветаешь

под яркой весенней луной…

Через несколько минут, чувствуя непривычное потрясение и стремление улететь ввысь, Бэзил вышел постоять в толпе на театральном крыльце. И взгляд его тут же упал на почти забытый и претерпевший любопытную метаморфозу призрак мистера Руни.

Мистер Руни действительно до некоторой степени утратил свой привычный облик. Начать можно было с того, что у него на голове красовалась совершенно иная и гораздо меньшего размера шляпа, чем та, что он носил при расставании с Бэзилом в полдень. Кроме того, его лицо утратило обычный деловой вид, приобретя вместо этого оттенок наивности и даже нежную бледность; галстук и сорочка гордо торчали наружу, более не скрываемые невесть где вымокшим насквозь пальто. Каким образом за какие-то четыре прошедших часа мистеру Руни удалось привести себя в такой вид, можно было объяснить лишь тяжкими последствиями заточения пылкой и свободолюбивой души в школе-пансионе для мальчиков. Мистер Руни был рожден для трудов и подвигов под необъятным сводом небес и, даже не отдавая себе в этом отчета, продолжал уверенно двигаться навстречу своей судьбе.

– Ли, – глухо сказал он, – возьмись за себя! Я заставлю тебя взяться за ум!

Чтобы избежать зловещей перспективы быть заставленным взяться за ум прямо в театре, Бэзил совершил неуклюжую попытку сменить тему разговора.

– Вы пойдете смотреть спектакль? – спросил он, явно польстив мистеру Руни своим предположением, что тот еще способен дойти до кресла в зале. – Постановка просто замечательная!

Мистер Руни снял шляпу, продемонстрировав свои насквозь мокрые матовые волосы. Где-то в глубине его сознания на мгновение забрезжила картина окружающей действительности.

– Нам нужно ехать обратно в школу, – произнес он серьезным и неуверенным тоном.

– Но ведь там еще целый акт! – в ужасе возразил Бэзил. – Я должен досмотреть последний акт!

Покачнувшись, мистер Руни посмотрел на Бэзила, смутно понимая, что отдал себя целиком и полностью в руки этого мальчишки.

– Ну, ладно, – согласился он. – Я пойду пока где-нибудь поем. Встречаемся у бокового выхода!

Он резко развернулся, прошел, пошатываясь, по лестнице и, не раздумывая, завернул в соседний с театром бар. Потрясенный Бэзил пошел обратно в зрительный зал.

АКТ III

Сад на крыше дома мистера Ван-Астора. Ночь.

Прошло полчаса. Все в конце концов должно было кончиться хорошо. Выступал комик – после слез был самый подходящий момент посмеяться, – и яркое тропическое небо сулило скорое блаженство. Еще один красивый и жалобный дуэт, и внезапно долгий миг несравненной красоты закончился.

Бэзил вышел в фойе и задумчиво постоял, глядя, как мимо проходят зрители. Письмо матери и этот мюзикл очистили его разум от горечи и мстительности – он вновь стал самим собой, и ему захотелось поступать исключительно правильно. Он думал о том, будет ли правильно доставить мистера Руни обратно в школу? Он пошел к бару, убавляя шаг по мере приближения; дойдя до двери, он робко ее приоткрыл и заглянул внутрь. Увидеть удалось лишь одно – среди пьющих у стойки мистера Руни не было. Бэзил прошел немного по улице, вернулся и вновь попробовал войти. Чувствовал он себя так, словно дверь могла его укусить, поскольку он испытывал страх перед салуном – ведь его воспитали в старых традициях Среднего Запада. На третий раз попытка увенчалась успехом. Мистер Руни крепко спал за столиком в дальнем конце зала.

Вновь выйдя на улицу, Бэзил походил взад-вперед, задумавшись. Он, пожалуй, даст мистеру Руни полчаса. Если через полчаса мистер Руни не выйдет, то Бэзил сам поедет обратно в школу. В конце концов, по окончании футбольного сезона мистер Руни только и занимался тем, что постоянно на него нападал, и теперь Бэзил просто умоет руки, а еще через день или два навеки стряхнет школьный прах со своих ног.

Он уже несколько раз прошелся вперед-назад, когда заметил вывеску «Проход на сцену», взглянув на аллею у театра. Можно было понаблюдать за выходом актеров!

Он остановился. Мимо него потоком шли девушки, но это были времена, когда образы актрис в прессе прославлять было не принято; этих по-обычному одетых дамочек он принял за гардеробщиц или кого-то в этом роде. Затем вышла девушка, а с ней – мужчина, и Бэзил развернулся и даже пробежал несколько шагов по улице, словно опасаясь, что они его узнают, а затем побежал назад, дыша так громко, словно у него случился сердечный приступ, потому что девушка, блестящая юная девятнадцатилетняя красавица, была Она, а рядом с ней шел не кто иной, как сам Тэд Фэй!

Держась за руки, они прошли мимо, и Бэзил, не в силах удержаться, пошел за ними вслед. Она на ходу очаровательно прильнула к Тэду Фэю, и стало ясно – их связывают самые нежные отношения. Они перешли на другую сторону Бродвея и зашли в гостиницу «Никербокер», а отставший футов на двадцать Бэзил последовал за ними – как раз вовремя, чтобы увидеть, как они вошли в зал, где накрыли столики для вечернего чая. Они сели за столик для двоих, что-то сказали официанту, а затем, оставшись, наконец, наедине, подались поближе друг к другу. Бэзил заметил, что Тэд Фэй держит в своих ладонях ее затянутую в перчатку руку.

Комната, где пили чай, отделялась от главного зала только рядом декоративных елочек в горшках. Бэзил прошел вдоль горшков до дивана, который стоял практически напротив их столика, и сел там.

Она говорила негромко, слегка запинаясь, не так уверенно, как на сцене, и очень печально: «Ну, конечно да, Тэд!» Довольно долгое время на протяжении их разговора она повторяла: «Ну, конечно да!», или: «Но ведь это не так, Тэд!» Тэд Фэй говорил тихо, и Бэзил не мог ничего разобрать.

– …он сказал – через месяц, и он не намерен больше ждать… В каком-то смысле да, Тэд… Это нелегко объяснить, но ведь он сделал все и для моей мамы, и для меня… Какой смысл себя обманывать? С этой ролью справилась бы любая дурочка, и любая, кому бы он ее дал, была бы просто обречена на успех… Он ужасно заботливый… Ведь он сделал для меня все!

Бэзил прислушивался изо всех сил, захваченный сильными переживаниями; теперь он слышал и то, что говорил Тэд Фэй.

– Но ты говоришь, что любишь меня?

– Но разве ты не понимаешь, что я обещала выйти за него больше года назад?

– Скажи ему правду – что любишь меня! Попроси его тебя отпустить!

– Но это же не музыкальная комедия, Тэд!

– Да, здесь все пошлее, – с горечью сказал он.

– Прости, дорогой, милый мой Тэд, но ты сводишь меня с ума, продолжая в том же духе! Мне становится все тяжелее и тяжелее.

– Наверное, я брошу Йель и уеду из Нью-Хейвена.

– Нет, ни в коем случае! Ты останешься и будешь этой весной играть в бейсбол. Ты же идеал для всех этих мальчишек! И если ты…

Он отрывисто рассмеялся:

– Да уж! Кому, как не тебе, рассказывать мне об идеалах?

– А почему бы и не мне? Я живу, выполняя свои обязательства перед Бельтцманом; и тебе, как и мне, придется смириться с тем, что нам не дано быть вместе.

– Джерри! Подумай, что ты делаешь! Теперь всю жизнь, как только я услышу этот вальс…

Бэзил встал, быстро пошел по коридору, миновал вестибюль и вышел из гостиницы. Он находился в состоянии сильного эмоционального замешательства. Он понял не все, что услышал, но брошенный им украдкой взгляд на личные отношения этих двоих, у ног которых, как казалось ему со скромной высоты его жизненного опыта, был весь мир, показал ему, что жизнь для всех без исключения – это борьба, и пусть издалека она и выглядит блистательной, на самом деле она всегда трудная, на удивление нехитрая и немного печальная.

И они будут жить дальше. Тэд Фэй вернется в Йель, засунет ее портрет в ящик стола и вновь начнет выбивать свои знаменитые хоум-раны при полных базах будущей весной; в половине девятого вечера вновь поднимется занавес, но в ее жизни уже не будет чего-то теплого и юного – того, чем она обладала еще вчера.

На улице уже стемнело, огни Бродвея напоминали лесной пожар, и Бэзил медленно пошел туда, где свет горел ярче всего. Со смутным чувством одобрения и обладания он смотрел на огромные светящиеся пересекающиеся плоскости реклам. Теперь он будет видеть их часто, и его беспокойное сердце станет биться в унисон с огромным беспокойным сердцем нации – сюда он будет приходить всегда, когда бы ему ни удалось вырваться из школы.

Но теперь все изменилось – он едет в Европу! И тут Бэзил понял, что ни в какую Европу ему не хочется. Не мог он не послушаться зова собственной судьбы и получить взамен всего лишь несколько месяцев без боли. Последовательное покорение разных миров: сначала школа, затем университет, а после и Нью-Йорк – вот о чем он мечтал с самого детства, пронеся эту мечту с собой до самой юности. И неужели насмешки каких-то мальчишек смогут заставить его отказаться от настоящей мечты и с позором укрыться в тени? Он встряхнулся, как выходящий из воды пес, и тут же вспомнил о мистере Руни.

Спустя несколько минут он вошел в бар, поймал подтрунивающий взгляд бармена и прошел прямо к столику, где все еще спал мистер Руни. Бэзил потряс его за плечо – сначала осторожно, затем посильнее. Мистер Руни зашевелился и заметил Бэзила.

– Возьмись за себя, – сонно пробормотал он. – Возьмись за себя и оставь меня в покое!

– Я в порядке! – сказал Бэзил. – Честное слово, я – в полном порядке, мистер Руни! А вам нужно сейчас пойти со мной в туалет, умыться, в поезде еще сможете поспать, мистер Руни! Ну же, мистер Руни, пожалуйста, пойдемте…

V

Тяжелые времена, казалось, не кончатся никогда. В декабре Бэзил был опять наказан, и до самого марта ему не разрешали покидать школу. Снисходительная мать не привила ему привычки к труду, и с этим, пожалуй, не могла бы справиться никакая сила, кроме самой жизни; он много раз начинал все с чистого листа, у него ничего не получалось, но он пробовал снова и снова.

После Рождества он подружился с одним новичком, по имени Мэплвуд, но они поссорились из-за какой-то глупости; весь зимний семестр, когда школы для мальчиков превращаются в уединенный мирок, ограниченный стенами школьного здания, и дикая мальчишеская энергия лишь изредка находит себе выход в спортивном зале, Бэзил подвергался многочисленным насмешкам и унижениям за свои настоящие и придуманные грехи и проводил много времени в одиночестве. С другой стороны, теперь с ним всегда были и Тэд Фэй, и «Прекрасная роза ночная» на фонографе – «Теперь всю жизнь, как только я услышу этот вальс…», – и запечатлевшиеся в памяти огни Нью-Йорка, и мысли о том, как он будет играть в футбол будущей осенью, и очаровательный мираж Йеля, и скорая весна, несшая с собой надежду.

«Толстяк» Гаспар и еще несколько человек стали вести себя с ним вежливо. Однажды, когда ему и «Толстяку» случайно оказалось по пути по дороге с занятий, они вдруг разговорились об актрисах – и Бэзилу хватило ума впоследствии не хвастаться этим разговором. Младшие ребята вдруг неожиданно решили, что он – вполне хороший парень, а один из преподавателей, который до этого его не любил, как-то раз по дороге в класс вдруг дружески хлопнул его по плечу. Со временем все забудется – может, для этого хватит и одного лета? В сентябре появятся новые наглые мальчишки, ну а для него в следующем классе начнется новая жизнь.

В один из февральских дней, когда ребята играли в баскетбол, случилось нечто очень важное. Он и Брик Уэльс оказались впереди, на половине противника, и в пылу схватки в спортивном зале зазвенело эхо от резких хлопков и пронзительных криков.

– Эй, сюда!

– Билл! Билл!

Бэзил вел мяч по полю, а Брик Уэльс оказался свободен и дал сигнал, что готов перехватить мяч.

– Сюда! Ли! Эй, Ли! Ли!!!

Бэзил покраснел, дал ему пас и промахнулся. Его окликнули по фамилии! Замена была так себе, но все же лучше, чем обидная кличка или насмешка. Брик Уэльс продолжил игру, даже не заметив, что только что совершил или же поспособствовал свершению чего-то такого, что в итоге уберегло другого мальчишку от зачисления в легион озлобленных, эгоистичных и несчастных неврастеников. Нам не дано знать, в какой редкий миг человек открыт всему миру и от легчайшего прикосновения может угаснуть навеки либо полностью исцелиться. Пройдет этот миг – и, быть может, нам уже больше никогда не удастся до него достучаться. И не исцелят его уже никогда наши самые целебные средства, и не ранят его уже никогда наши самые острые мечи.

Ли!!! Всего лишь пара звуков. Но, засыпая в тот вечер, Бэзил повторял их про себя вновь и вновь, размышляя о них, чувствуя радость от того, что теперь они с ним навсегда; и он уснул со счастливой улыбкой.

Он думает, что он – просто чудо!

В июне, после вступительных экзаменов в колледж, Бэзил Дьюк Ли и еще пятеро других ребят из школы Св. Риджиса сели в поезд, следовавший на запад страны. Двое сошли в Питтсбурге; один пересел на поезд до Сент-Луиса, двое вышли в Чикаго; дальше Бэзил поехал один. Впервые в жизни ему захотелось спокойствия, и теперь он мог вдыхать его полной грудью; ближе к концу учебы все стало гораздо лучше, но в целом прошедший школьный год выдался крайне неудачным.

На нем была одна из тех исключительно нелепых шляп фасона «дерби», который вошел в моду в двенадцатом году двадцатого века, и синий строгий костюм, казавшийся на нем слегка коротковатым от того, что Бэзил уже успел из него вырасти. Что касается внутреннего содержания, то Бэзил представлял собой, по очереди, то бесплотный дух, практически не связанный с личностью и перемещавшийся в тумане впечатлений и эмоций, то крайне агрессивного индивидуума, отчаянно пытающегося контролировать поток событий, являвшийся ступенями его собственной эволюции от ребенка к мужчине. Он верил в то, что любой цели можно достичь, если приложить старания – таков принцип нынешней американской системы воспитания, – и его фантастическое честолюбие постоянно заставляло его желать слишком уж многого. Ему хотелось стать знаменитым спортсменом, популярным, блестящим и счастливым. В последний проведенный в школе год он был наказан за собственную наглость – за пятнадцать лет дома его совсем избаловали, так что теперь он вел себя излишне замкнуто, что, вкупе с наблюдениями за окружающими, обычно приводит к зарождению мудрости. Было очевидно: прежде чем достичь определенных успехов в общении с внешним миром, он поймет, что жизнь – это вечная борьба.

В Чикаго он провел целый день, гуляя по улицам и избегая вездесущих представителей криминальной среды. Купил детективный роман, называвшийся «В глухую полночь», в пять вечера забрал саквояж из вокзальной камеры хранения и сел в поезд линии Чикаго – Милуоки – Сент-Пол. И тут же столкнулся в вагоне со своей ровесницей, тоже ехавшей из школы домой.

Маргарет Торренс было четырнадцать; она была серьезной девушкой, которую все по привычке считали красавицей – в детстве она действительно была очень симпатичной. Полтора года назад после безмолвной борьбы Бэзилу удалось-таки поцеловать ее в лоб. Они были чрезвычайно рады видеть друг друга; каждый из них на некоторое время стал для другого воплощением давно не виданного голубого неба над родным домом и грядущих летних вечеров.

В тот вечер он ужинал с Маргарет и ее мамой в вагонересторане. Маргарет заметила, что перед ней уже совсем не тот сверхуверенный в себе мальчик, каким он был год назад; Бэзил уже не был столь безудержно оживлен, а задумчивость на лице, появившаяся у него после недавно сделанного открытия, что не только у него, но и у других имеются и желания, и возможности – и даже большие, чем у него, – понравилась Маргарет. В этой задумчивости она заметила очаровательную печаль. Он все еще излучал умиротворение после боя, который ему пришлось выдержать. Маргарет он всегда нравился – она была девушкой серьезной и совестливой, такие иногда его любили, но сам он был не способен ответить на их чувства, – и теперь она с нетерпением ждала момента, когда сможет всем рассказать, каким же он стал привлекательным!

За окном во мраке пролетали фермерские поля; поезд вез их на запад. После ужина они вернулись в смотровой вагон и уселись на пустынной задней площадке. Они болтали об общих знакомых, о том, куда они ездили на пасхальные каникулы, о пьесах, которые шли в Нью-Йорке.

– Бэзил, а мы покупаем автомобиль! – сказала она. – И я буду учиться водить!

– Здорово! – Он задумался: разрешит ли ему дед этим летом хоть иногда брать покататься их семейный электромобиль?

Свет из вагона упал на ее юное лицо, и он, понукаемый приливом счастья от того, что с каждой минутой он все ближе и ближе к дому, с чувством произнес:

– А знаешь… Знаешь, ведь ты – самая красивая девушка в городе!

В тот момент, когда эта фраза слилась с волнующей ночью, попав Маргарет прямо в сердце, откуда-то появилась миссис Торренс и увела дочь в купе ложиться спать.

Бэзил некоторое время посидел в одиночестве на обзорной площадке вагона, едва заметив, что Маргарет уже ушла, чувствуя полное спокойствие и удовлетворение от того, что теперь до самого утра все так и останется в беспорядке и хаосе.

II

Из всех возрастов именно пятнадцать лет – тот самый возраст, который очень сложно поймать; сложно вот так вот щелкнуть пальцами и сказать: «Вот таким я был в пятнадцать!» Меланхолик Жак даже не упоминает о нем, и все, что нам о нем известно, – это то, что где-то между тринадцатью, зенитом мальчишеского возраста, и семнадцатью, когда человек представляет собой нечто вроде пародии на юношу, существует такой период времени, когда молодой человек ежечасно перемещается между двумя мирами, его непрестанно бросает туда-сюда: то его влекут небывалые эксперименты, то – тщетные попытки вернуться в те дни, когда ни за что не нужно было платить. К счастью, сверстники не больше нашего помнят о том, как мы вели себя в пятнадцать; тем не менее вот-вот поднимется занавес, и мы увидим, как безрассудно повел себя Бэзил в то лето.

Все началось с того, что Маргарет Торренс, поддавшись тяге к идеализации, свойственной большинству рассудительных девушек, стала всем упоенно рассказывать, что Бэзил – это просто чудо! Привыкнув за прошедший в школе год верить всему, что говорят, и не найдя в тот момент больше ничего, во что бы можно было поверить, подруги восприняли эту информацию как непреложный факт. Бэзил внезапно превратился в легенду. Девушки на улице встречали его взрывами хихиканья, но он ни о чем не догадывался.

Однажды вечером, спустя неделю после приезда домой, он вместе с Рипли Бакнером после ужина пошел на традиционные посиделки на веранду к Имогене Биссел. Как только они показались на аллее, Маргарет и еще две девушки внезапно прильнули друг к другу, судорожно зашептались и стали носиться друг за другом по двору, издавая какие-то неразборчивые восклицания. Что это было, никто так и не понял, но кончилось все лишь с прибытием в лимузине Глэдис Ван-Шеллингер, которую с нежностью и помпой сопровождала горничная матери.

Все ребята немного отвыкли друг от друга. Те, кто учился в школах на востоке страны, чувствовали определенное превосходство, хотя оно более чем уравновешивалось их самым плачевным неведением относительно произошедших тут в их отсутствие романтических встреч и размолвок, сцен ревности и приключений.

В девять все съели по мороженому и расселись на нагревшихся за день каменных ступенях, храня смущенное молчание, отмечающее половину пути между детскими дразнилками и юношеским кокетством. Еще год назад мальчишки принялись бы кататься по двору на велосипедах; теперь же все просто сидели и ждали непонятно чего.

Они знали, что оно обязательно случится, это знали даже самые незаметные девочки и самые робкие мальчики; романтический мир летней ночи, сладко и крепко сжимавший их сердца, вдруг принял в себя и их самих, и тех, кто находился с ними рядом. Потоком отрывистых созвучий доносились их голоса до миссис Биссел, читавшей книгу возле открытого окна.

– Нет-нет, осторожнее! Сломается ведь! Бэзил!

– Рипли!

– И все-таки получилось! Смех.

…по Лунной бухте,

И они кричали нам…

– А ты видел…

– Конни! Нет, нет! Щекотно! Осторожно! Смех.

– Едешь завтра на озеро?

– Поеду в пятницу.

– Элвуд приехал…

– Разве? Элвуд приехал?

…ты разбила мне сердце…

– Да осторожнее же!

– Осторожней!

Бэзил сидел на балюстраде рядом с Рипли, слушая, как поет Джо Горман. Одной из вещей, о которых Бэзил сильно сожалел, была его неспособность петь так, «чтобы люди могли это выдержать». Поэтому он внезапно проникся восхищением по отношению к Джо Горману, приписав свойствам его личности захватывающую чистоту звуков, паривших в вечерних сумерках.

Эти звуки заставили Бэзила вспомнить другой, совершенно изумительный вечер, и других, находившихся вдали и оттого еще более очаровательных девушек. Ему стало жаль, что голос умолк; все стали меняться местами, наступила почти деловая тишина – пришло время древней игры «Говори правду».

– Билл, какой твой любимый цвет?

– Зеленый, – подсказывает кто-то из друзей.

– Тс-с-с! Пусть сам говорит.

Билл отвечает:

– Синий.

– А какое женское имя тебе больше всего нравится?

– Мэри, – отвечает Билл.

– Мэри Хаупт! Билл втюрился в Мэри Хаупт!

Эта девушка страдала косоглазием и считалась в кругу ребят олицетворением всего самого отвратительного.

– Кого бы ты хотел поцеловать больше всех? Возникшую в темноте паузу пронзил смешок.

– Маму!

– Нет! Кого из девушек?

– Никого!

– Нечестно! Штраф! Давай, Маргарет!

– Говори правду, Маргарет!

Она сказала правду, и мгновение спустя Бэзил с удивлением посмотрел с балюстрады вниз: он только что узнал, что нравится ей больше всех!

– Ну, надо же! – скептически воскликнул он. – Вот это да! А как же Хьюберт Блэр?

И возобновил дружеские пихания локтями с Рипли Бакнером. Оба тут же свалились с балюстрады. Теперь в процессе игры изучению подверглось тщательно опекаемое горничной сердце Глэдис Ван-Шеллингер.

– Твой любимый вид спорта?

– Крокет.

Это признание было встречено легким хихиканьем.

– Кто из мальчиков тебе больше всех нравится?

– Торстон Колер.

Раздался разочарованный ропот.

– А кто это?

– Так… Один мальчик с востока.

Это была уже явная отговорка.

– А кто тебе нравится из здешних мальчиков?

Глэдис замялась.

– Бэзил, – чуть помедлив, ответила она.

К балюстраде на этот раз обратились уже не столь насмешливые и игривые взгляды. Бэзил слегка смазал впечатление своими: «О, да! Неужели! Ну, конечно же!» Но внутри ощутил приятное чувство признания и знакомую радость.

Место Глэдис заняла Имогена Биссел – черноволосая миниатюрная красавица, самая популярная девушка в их компании. Гастрономические предпочтения вопрошающим успели надоесть, и к делу перешли на первом же вопросе:

– Имогена, ты когда-нибудь целовала мальчика?

– Нет! – Послышались недоверчивые возгласы. – Не целовала! – с негодованием подтвердила она.

– Хорошо. А тебя когда-нибудь целовали?

Порозовев, но не утратив самообладания, она кивнула и добавила:

– Я ничего не могла поделать!

– Кто?

– Не скажу!

– Ах-ах-ах! Наверное, это был Хьюберт Блэр?

– Имогена, какая у тебя любимая книга?

– «Беверлей Граустаргский».

– Кто из девушек нравится тебе больше всех?

– Пейшн Джонсон!

– Кто она?

– Ну, одна девушка из школы.

К счастью, миссис Биссел отошла от окна.

– А кто из мальчиков нравится?

Имогена ответила уверенно:

– Бэзил Ли!

На этот раз воцарилась изумленная тишина. Бэзил ничуть не удивился – мы ведь никогда не удивляемся тому, что вдруг обретаем популярность, – но осознал, что о нем говорили отнюдь не эфемерные создания, рождавшиеся в воображении из прочитанных книг и воспоминаний о замеченных мимоходом в толпе лиц, чьи голоса он на мгновение расслышал в песне Джо Гормана. И когда в тот же момент где-то внутри особняка раздался первый телефонный звонок, звавший домой кого-то из дочерей, и девушки, щебеча, все вместе втиснулись в лимузин Глэдис Ван-Шеллингер, он нарочно задержался в тени, чтобы никто не подумал, будто он рисуется. А затем – возможно, потому, что у него в голове забрезжила шальная мысль о том, что если он познакомится с Джо Горманом поближе, то, быть может, станет и петь, как он, – он подошел к Джо и предложил зайти в лавку Ламберта выпить по стаканчику содовой.

Джо Горман был высокого роста, с белесыми бровями и глуповатым лицом. Членом их компании он стал совсем недавно. Бэзил ему не нравился – он не забыл, что весь прошлый год Бэзил смотрел на него свысока, – но полезные знания он всегда впитывал с жадностью и сейчас был прямо-таки ошеломлен очевидным успехом Бэзила у девушек.

В лавке Ламберта было весело; большие мотыльки бились о проволочную сетку двери, везде за столиками сидели томные парочки в белых платьях и легких костюмах. Ребятам принесли содовую, и Джо пригласил Бэзила к себе в гости с ночевкой; Бэзил позвонил по телефону домой, и ему разрешили.

Выйдя из залитой светом лавки в темноту, Бэзил погрузился в мир воображения, в котором, как ему казалось, он мог взглянуть на себя со стороны, и приятные события сегодняшнего вечера обрели новую важность в его глазах.

Умиротворенный гостеприимством Джо, он приступил к обсуждению волновавшего его вопроса.

– Сегодня случилась довольно забавная вещь, – с небрежной улыбкой заметил он.

– Про что ты?

– Ну, все эти девчонки, говорившие, что я нравлюсь им больше всех. – Это замечание Джо счел слегка натянутым. – Забавно то, – продолжил Бэзил, – что в школе я некоторое время считался очень непопулярным, потому что вел себя, видимо, слишком нагло. Видно, все дело в том, что некоторые парни популярны среди парней, а некоторые – среди девчонок.

Он отдавал себя целиком и полностью в руки Джо, но не понимал этого; да и сам Джо чувствовал лишь неодолимое желание сменить тему разговора.

– Когда мне купят машину, – сказал Джо наверху в комнате, – мы будем кататься с Имогеной и с Маргарет!

– Отлично!

– Ты пригласишь Имогену, я – Маргарет, ну, или кого захочу. Я, конечно, понимаю, что нравлюсь им гораздо меньше, чем ты…

– Ну, да… Это потому, что ты в нашей компании недавно. Эта тема была больным местом Джо, и замечание ему не понравилось. Но Бэзил ничего не заметил.

– Если хочешь быть популярным, будь как можно более вежлив со старшими! Сегодня вот, например, ты не поздоровался с миссис Биссел.

– Что-то я проголодался, – быстро произнес Джо. – Давай сходим в буфетную, поищем чего-нибудь перекусить?

В одних пижамах они отправились вниз. Чтобы раз и навсегда заставить Бэзила больше не заводить разговоров, Джо принялся негромко напевать:

О, ты, чудесная игрушка,

Твои огромные… большущие…

Но после целого месяца унижений в школе события этого вечера подействовали на Бэзила слишком сильно. Он стал испытывать к себе глубочайшее уважение. На кухне, сочтя, что его совета и ждут, и просят, он вновь принялся за свое:

– Вот, кстати, не стоит тебе носить эти белые галстуки! Никто из ребят в восточных штатах их не носит! – Джо, слегка покраснев, отвернулся от ледника, и у Бэзила возникло легкое нехорошее предчувствие. Но он все же продолжил: – И еще: надо бы тебе сделать так, чтобы семья отправила тебя учиться в школу на восток. Для тебя это будет истинное благо! Особенно если ты собираешься поступать в какой-нибудь университет на востоке, тогда сначала лучше поучиться в тамошней школе. Там тебя быстро научат жизни!

Считая, что ничему особенному его учить не надо, Джо счел этот намек бестактным. Да и Бэзил в тот момент отнюдь не представлялся ему таким уж знатоком, хотя и прошел весь этот процесс.

– Ты будешь курицу или ветчину? – Они принесли стулья к кухонному столу. – А молока хочешь?

– Спасибо!

Чувствуя избыток калорий – сегодня после ужина он плотно ел еще целых три раза, – Бэзил разошелся. Малопомалу он разворачивал перед Джо картину будущей жизни, блистательно трансформируя его из банального недотепы со Среднего Запада в исполненного изящества и неотразимого для женщин жителя восточных штатов. Пройдя в буфетную убрать молоко, Джо задержался у открытого окна, чтобы немного отдышаться; Бэзил пошел за ним.

– Дело в том, что если парня не научат жизни в школе, то ему придется всему учиться уже в университете, – продолжал Бэзил.

От отчаяния Джо открыл дверь и вышел на заднее крыльцо. Бэзил пошел за ним. Дом стоял на краю обрывистого холма; внизу располагался жилой квартал, и двое мальчишек некоторое время стояли молча, глядя на разбросанные у подножия огни города в низине. Перед лицом загадочной и незнакомой людской жизни, протекавшей среди лежавших внизу улиц, Бэзил почувствовал, что смысл его слов вдруг как-то сжался и поблек.

Он задумался, о чем же это он говорил и почему это казалось ему столь важным, и, когда Джо принялся опять негромко напевать, им вновь овладело тихое вечернее умиротворение, и он почувствовал, что верх одержала его лучшая сторона, обладавшая мудростью и выдержкой. Самообольщение, тщеславие и толстокожесть, под властью которых он провел весь последний час, исчезли, и он очень тихо сказал:

– Давай прогуляемся по кварталу?

Тротуар под их босыми ногами был теплым. На часах было всего лишь двенадцать ночи, но площадь была пустой, если не считать их белевших фигур, почти невидимых во мраке под светом звезд. Они весело смеялись, чувствуя себя отчаянно смелыми. Лишь однажды, далеко впереди, улицу пересекла какая-то громко, по-человечески, топающая тень, но эти звуки лишь подчеркнули их собственную нематериальность. Быстро проскальзывая по освещенным газовыми фонарями полянкам среди деревьев, они обошли кругом весь квартал и прибавили шагу, как только впереди вновь замаячил дом Горманов, словно они и в самом деле потерялись посреди сна в летнюю ночь.

Поднявшись в комнату Джо, они улеглись в темноте, не засыпая.

«Я слишком много болтал, – подумал Бэзил. – Ему, наверное, показалось, что я его поучаю, – он, наверное, разозлился. Но, может, после прогулки по улице он уже все позабыл?»

Увы, Джо не забыл ничего, не считая совета, который Бэзил дал ему из самых лучших побуждений.

«Никогда еще не видел такого самодовольного типа, – с яростью думал Джо. – Он думает, что он – просто чудо! Считает себя прямо-таки чертовски популярным у девчонок…»

III

Это лето принесло с собой и новую, крайне важную веху: в компании Бэзила вдруг стало необходимо иметь в своем распоряжении автомобиль. Казалось, что все развлечения внезапно удалились на большие расстояния, концентрируясь у озер в пригородах или в загородных клубах. Прогулки по городу перестали считаться достойным времяпрепровождением. И даже единственный квартал до дома друга теперь считалось модным преодолевать исключительно на авто. Вокруг владельцев автомобилей стали формироваться группы иждивенцев, а счастливые обладатели средств передвижения вдруг стали приобретать обескураживающую – по крайней мере, по мнению Бэзила – власть.

С утра в тот день, когда на озере должны были состояться танцы, Бэзил позвонил Рипли Бакнеру:

– Привет, Рип! Собираешься ехать вечером к Конни?

– Да, поеду с Элвудом Лемингом.

– А у него местечко найдется?

Рипли, казалось, слегка смутился:

– М-м-м… Не думаю. Видишь ли, он пригласил Маргарет Торренс, а я – Имогену Биссел.

– Вот как…

Бэзил нахмурился. Видно, подготовкой надо было заняться еще неделю назад! Недолго думая, он позвонил Джо Горману:

– Джо, ты сегодня вечером едешь к Дэйвисам?

– Ну, да…

– А у тебя в машине место есть? Я хотел сказать – можно, я с тобой поеду?

– Ну, да, пожалуй… Да.

В тоне ощущался явный недостаток тепла.

– А у тебя точно место есть?

– Точно. Заедем за тобой в четверть восьмого. Приготовления Бэзил начал в пять часов. Второй раз в жизни он побрился, завершив эту процедуру небольшим ровным порезом прямо под носом. Ранка кровоточила, не переставая, но ему, по совету горничной Хильды, удалось остановить кровотечение с помощью кусочков туалетной бумаги. Бумаги понадобилось много, и, чтобы можно было свободно дышать, он подрезал получившуюся под носом подушечку ножницами; с такими вот неуклюжими бумажными усами и запекшейся на верхней губе кровью он принялся бродить по дому, не находя себе места от нетерпения.

В шесть вечера он опять занялся ранкой, отмочив засохшую бумагу и попробовав разгладить пальцами сильно побагровевший шрам. Через какое-то время ранка подсохла, но когда он по неосторожности широко открыл рот, чтобы позвать маму, ранка открылась опять – и вновь пришлось прибегнуть к туалетной бумаге.

В четверть восьмого, надев синий пиджак и белые фланелевые брюки, он нанес последнюю полоску пудры на шрам, тщательно размазал пудру носовым платком и торопливо выбежал к машине Джо Гормана. Джо водил сам; впереди, рядом с ним, сидели Льюис Крам и Хьюберт Блэр. Бэзил уселся на широком заднем сиденье один, и машина поехала, нигде не останавливаясь, из города по шоссе Блэк-Бэр; никто к Бэзилу не оборачивался, все тихо разговаривали между собой. Поначалу он думал, что они хотят подобрать по дороге еще каких-нибудь ребят; но, прислушавшись к разговорам, мало-помалу он пришел в ужас; в какой-то миг ему даже захотелось выйти из машины, но в таком случае они бы увидели, как он задет. Его душа, а вместе с ней и лицо окаменели, и до самого конца поездки он так и просидел молча, ни с кем не разговаривая, да и к нему никто не обращался.

Спустя полчаса в поле зрения показался дом Дэйвисов – высокий просторный коттедж, стоявший на небольшом полуострове у озера. Свет фонарей обрисовывал его колеблющиеся светящиеся очертания на водной глади, окрашенной в золотой и розовый. Чем ближе они подъезжали, тем громче доносились до них с лужайки низкие звуки басовых туб и барабанов.

Оказавшись внутри, Бэзил стал оглядываться, ища Имогену. Она была окружена толпой желающих записаться на танец к ней в книжку, но Бэзила она заметила; его сердце подпрыгнуло в ответ на ее мягкую, сердечную улыбку.

– Бэзил, я запишу тебя на четвертый, одиннадцатый и еще на второй из биса… Что с твоей губой?

– Порезался, когда брился, – торопливо ответил он. – А как насчет ужина?

– Ужинать я должна с Рипли, потому что он меня пригласил!

– Нет, не должна! – уверил ее Бэзил.

– Нет, должна! – вмешался оказавшийся поблизости Рипли. – Почему бы тебе не пригласить на ужин свою девушку?

Но никакой девушки у Бэзила не было, хотя он об этом еще и не подозревал.

После четвертого танца Бэзил повел Имогену на причал, где они нашли место в пришвартованной моторной лодке.

– И что теперь? – спросила она.

Он не знал; если бы он на самом деле в нее влюбился, то обязательно бы догадался. Когда ее рука на мгновение коснулась его колена, он ничего не заметил и принялся болтать. Он стал рассказывать ей, как здорово он играл в бейсбол во втором школьном составе, как однажды он выбил первый номер в игре из пяти подач. Он рассказал ей о том, что некоторые парни популярны среди парней, а некоторые – среди девушек, и вот он, например, популярен среди девушек. Короче говоря, Бэзил облегчил душу.

Наконец, он почувствовал, что слишком уж много говорит о себе, и вдруг сказал, что Имогена нравится ему больше всех.

Имогена сидела, тихо вздыхая, при свете луны. В соседней лодке, скрытой тьмой за причалом, сидело четверо. Джо Горман пел:

Моя любовь —

ее унес мой милый.

Он сердце девичье забрал…

– Я подумал, что ты, быть может, захочешь об этом узнать, – сказал Бэзил Имогене. – Подумал, что ты, быть может, думаешь, что мне нравится другая. Ведь когда мы вчера играли, до меня очередь так и не дошла…

– Что-что? – рассеянно переспросила Имогена.

Она уже давно забыла про вчерашний вечер, и про все вечера, кроме этого, и теперь думала о том, что в голосе Джо Гормана скрыта какая-то магия. Следующий танец она будет танцевать с ним; он научит ее петь новую песню. А Бэзил был какой-то странный – зачем-то рассказывал ей все эти вещи… Он, конечно, был красивый, неплохо выглядел и все такое, но… Пожалуй, пора заканчивать этот танец. Ей было вовсе не весело!

Внутри послышалась музыка, нервные дрожащие скрипки заиграли «Все делают это».

– Ах, ты слышишь? – воскликнула она, выпрямившись и щелкнув пальцами. – Ты умеешь танцевать под рэгтайм?

– Послушай, Имогена… – он едва осознал, как нечто только что от него ускользнуло, – давай еще посидим здесь… А Джо потом скажешь, что забыла.

Она стремительно встала:

– Ах нет, как же можно!

Бэзил неохотно проводил ее в зал. Все опять вышло неудачно – он опять слишком много болтал. С печалью стал он ждать одиннадцатого танца – он будет вести себя иначе. Теперь он убедил себя, что влюблен в Имогену. От самообмана, от притворной страсти и желания у него вдруг стало сухо во рту.

Незадолго до начала одиннадцатого танца он обнаружил, что что-то затевается, а его все намеренно избегают. Ребята перешептывались и тихо о чем-то переговаривались, а когда он подходил ближе, тут же повисала неестественная тишина. Он услышал, как Джо Горман сказал Рипли Бакнеру: «Нас не будет всего три дня. Если Глэдис не может, зови Конни! Все “дуэньи” будут… – И тут же, заметив Бэзила, сменил окончание фразы: – И все вместе сходим в лавку Смита, съедим по мороженому, выпьем содовой».

Чуть позже Бэзил отвел в сторонку Рипли Бакнера, но никакой полезной информации из него извлечь не удалось: Рипли не простил Бэзилу попытку увести у него Имогену.

– Да ничего такого особенного, – упрямо повторял он. – Честное слово, собираемся к Смиту, только и всего… А что с твоей губой?

– Порезался, когда брился.

Когда пришло время танца с Имогеной, та повела себя еще более рассеянно, чем раньше. Перемещаясь по залу в судорожно обхвативших ее медвежьих объятиях под песенку «Гризли», она прямо во время танца не переставала обмениваться загадочными полуфразами с другими девушками. Он снова повел ее к лодке, но там уже кто-то сидел, и они стали ходить туда-сюда по причалу; он пытался завязать разговор, но она в ответ лишь напевала:

Моя любовь – ее унес мой милый…

– Послушай, Имогена! Когда мы сидели в лодке, я хотел тебя спросить про тот вечер, когда мы играли в «Говори правду». Ты тогда сказала правду?

– Ах, да к чему вообще вспоминать про эту дурацкую игру?

До ее ушей, и не единожды, уже доходило, что Бэзил считает, что он – просто чудо; этот слух разнесся с такой же легкостью, как и слухи о невиданных достоинствах Бэзила, разнесшиеся пару недель назад. Имогена всегда со всеми соглашалась – и она уже успела согласиться сразу с несколькими охваченными эмоциями мальчиками в том, что Бэзил вел себя просто ужасно. Так что ей, благодаря ее собственной ветрености, было сложно не проникнуться к нему неприязнью.

Но Бэзил считал, что лишь неудачное стечение обстоятельств помешало ему достичь цели во время предыдущего перерыва между танцами, хотя чего ему хотелось – он и сам не знал.

Наконец, во время следующего перерыва, ему открыла правду Маргарет Торренс, которой он за весь вечер так и не уделил внимания.

– А ты едешь на прогулку к реке Сен-Кру? – спросила она, отлично зная, что его никто туда не звал.

– Что за прогулка?

– Джо Горман устраивает. Меня пригласил Элвуд Леминг!

– Нет, не еду, – угрюмо ответил он. – Я занят.

– А, ясно…

– И с Джо Горманом мы не дружим.

– Кажется, он тоже так считает!

– Да? А что он говорит?

– Да так, ничего.

– Но все же! Скажи – что он говорит?

Спустя некоторое время она ответила, как бы с неохотой:

– Ну… И он, и Хьюберт Блэр говорят, что ты… Что ты считаешь, что ты – просто чудо! – И у нее екнуло сердце.

Но она вспомнила, что сегодня он пригласил ее на одинединственный танец.

– Джо всем рассказал, как ты ему говорил, будто все девушки думают, что ты – чудо!

– Я никогда ничего подобного ему не говорил! – с негодованием ответил Бэзил. – Никогда!

Он все понял: это было дело рук Джо Гормана, который решил его погубить и воспользовался его болтливостью; настоящие же друзья Бэзила всегда прощали ему этот недостаток. Подлость окружающего мира вдруг сжала его, словно тиски. Он решил ехать домой.

В гардеробной с ним заговорил Билл Кампф:

– Привет, Бэзил! Что у тебя с губой?

– Порезался, когда брился.

– Слушай, а ты поедешь на прогулку через неделю? Все едут.

– Нет.

– Смотри, тут такое дело… Ко мне в гости приезжает кузина из Чикаго, и мама сказала, что хорошо бы, чтобы я пригласил на выходные кого-нибудь из ребят. Ее зовут Минни Библ.

– Минни Библ? – переспросил Бэзил, слегка разволновавшись.

– Я думал, что ты тоже едешь на эту прогулку, но Рипли Бакнер посоветовал сначала тебя спросить, так что я подумал…

– Мне надо быть дома, – быстро ответил Бэзил.

– Ах, да ладно тебе, Бэзил! – продолжил уговоры Билл. – Всего два дня, и она очень милая девушка! Она тебе понравится!

– Даже не знаю, – задумался Бэзил. – Вот что я тебе скажу, Билл. Мне сейчас надо успеть на трамвай, чтобы не опоздать домой. И если ты меня подбросишь на своей машине до Уайлдвуда, то я, пожалуй, поеду с вами на выходные.

– Ну, конечно!

Бэзил вышел на веранду и подошел к Конни Дэйвис.

– До свидания, – сказал он; несмотря на все старания, его голос прозвучал гордо и холодно. – Мне у тебя ужасно понравилось!

– Очень жаль, что ты так рано уходишь, Бэзил!

А про себя добавила: «Ну-ну, такому самодовольному типу и все понравилось! Он явно считает, что он – просто чудо!»

С причала до него донесся смех Имогены. Он молча спустился по лестнице с веранды и пошел по дорожке к Биллу Кампфу, стараясь держаться вдали от гуляющих, словно думая, что один его вид испортит им все удовольствие от прогулки.

Вечер получился просто ужасным.

Через десять минут Билл высадил Бэзила на остановке трамвая. Вместе с ним в вагон зашло несколько запоздавших гуляк, и трамвай, покачиваясь и гремя в темноте, повез его в Сент-Пол.

Две сидевшие напротив Бэзила девушки тут же стали его разглядывать и пихать друг друга локтями, но он не обратил на них внимания – он думал о том, как они все будут потом жалеть: и Имогена, и Маргарет, и Джо, и Хьюберт, и Рипли…

«Только подумать! – станут они с горечью повторять. – Всего двадцать пять, а уже президент Соединенных Штатов! Эх, и зачем же мы с ним так плохо обошлись в тот вечер!»

Он действительно думал, что он – просто чудо!

IV

Эрмини Гилберт Лабус Библ пребывала в изгнании. В мае родители привезли ее из Нового Орлеана в Саутгемптон, надеясь, что активная жизнь на свежем воздухе, наиболее подходящая для девушки пятнадцати лет, отвлечет ее от мыслей о любви. Но и на севере, и на юге – везде вокруг нее всегда вилась прямо-таки туча юнцов. Не прошло и месяца, как она и здесь уже была «помолвлена».

Из вышеизложенного отнюдь не следует, что свойственная двадцатилетней мисс Библ некоторая тяжеловесность проявилась уже в то время. Тогда она обладала лучезарной свежестью; иным юношам, во всех других смыслах отнюдь не слывшим невежами, ее лицо напоминало о покрытых росой голубых фиалках, среди которых на мир взирали голубые озера, за гладью которых скрывалась ясная душа и виднелись свежие, распустившиеся лишь сегодня утром розы.

Она пребывала в изгнании. Она следовала в национальный парк «Глейшер», чтобы забыть. Судьбой было предначертано, что на пути она встретит Бэзила, для которого эта встреча станет чем-то вроде обряда инициации, после которого он перестанет смотреть лишь на себя и впервые заглянет в ослепительно сияющий мир любви.

При первой встрече он показался ей тихим и красивым мальчиком с задумчивым лицом, что стало результатом недавнего повторного открытия им того факта, что и у других, а не только у него, имеются и желания, и возможности – и даже большие, чем у него. Минни, как и несколько месяцев назад Маргарет Торренс, сочла эту задумчивость очаровательной печалью. За ужином он вел себя крайне любезно по отношению к миссис Кампф – эту манеру он перенял от отца. Кроме того, Бэзил с таким интересом и вниманием слушал, как мистер Библ рассказывает о происхождении слова «креол», что мистер Библ подумал про себя: «Вот, наконец-то, юноша, в котором что-то есть!»

После ужина Минни, Бэзил и Билл поехали в поселок Блэк-Бэр смотреть кино, и мало-помалу воздействие очарования и личности Минни придало их роману и прелесть, и уникальность.

Так уж получилось, что на протяжении многих лет все романы Минни были похожи один на другой, словно близнецы. Она посмотрела на Бэзила – открыто, как ребенок; затем широко распахнула глаза, словно испытывая некое забавное опасение, и улыбнулась… Она улыбнулась…

Несмотря на всю чистоту этой улыбки, она всегда воспринималась, как зов, и била в голову, словно шампанское, благодаря очертаниям лица Минни и вне всякой зависимости от ее настроения. Как только улыбка появилась у нее на лице, Бэзил ощутил внезапную легкость и стремление ввысь, с каждым разом взмывая все выше и выше, спускаясь на землю лишь тогда, когда улыбка вот-вот грозила превратиться в оскал, но вместо этого просто тихо таяла. Она была словно наркотик. Чуть погодя ему уже ничего не было нужно – он хотел лишь смотреть и смотреть на нее, испытывая необъятную и вздымающую ввысь радость.

Затем ему захотелось узнать, насколько близко ему удастся подойти?

На определенной фазе романтических отношений между двумя молодыми людьми присутствие кого-то третьего действует как катализатор. На второй день, еще до того, как Минни и Бэзил успели миновать рубеж многословных и грубоватых комплиментов исключительной красоте и очарованию друг друга, оба уже принялись мечтать о том моменте, когда им удастся отделаться от общества пригласившего их в гости Билла Кампфа.

В конце дня, когда в воздухе стала чувствоваться прохлада надвигающегося вечера, Бэзил и Минни, искупавшись, ощущали себя свежими и открытыми всему миру; они сидели на мягких качелях, утопая в высоких подушках, в тени от опутавших веранду густых виноградных лоз. Рука Бэзила сплелась с ее рукой, он наклонился к ее щеке, а Минни сделала так, что вместо щеки он прикоснулся к ее влажным губам. Учился он всегда с охотой и очень быстро.

Так они просидели целый час, не обращая внимания на доносившийся до них голос Билла – он звал их то с причала, то со второго этажа, то из беседки в конце сада, – а три оседланных лошадки так и кусали в стойлах удила, и пчелки добросовестно трудились среди цветов. Затем Минни вернулась в реальный мир, и они позволили себя найти…

– Ах, мы тоже тебя потеряли!

И Бэзил, взмахнув руками, чудесным образом вознесся на второй этаж, чтобы привести себя в порядок перед ужином.

– Она просто потрясающая девушка! Черт возьми, она – просто чудо!

Он не должен терять голову! За ужином и после он с твердым и почтительным вниманием слушал, как мистер Библ рассказывает о долгоносике, который пожирает хлопок.

– Но я вам, наверное, уже надоел? Вам, молодым, наверное, хотелось бы побыть друг с другом…

– Вовсе нет, мистер Библ! Нам было очень интересно, честное слово!

– Ну ладно, давайте-ка собирайтесь и идите погуляйте. Я даже не заметил, что время-то уже позднее! Юноши с хорошими манерами и умной головой так редко встречаются в нынешние времена, что старики вроде меня готовы заговорить их до смерти!

Билл вместе с Бэзилом и Минни дошли до причала.

– Надеюсь, что завтра будет благоприятная для плавания погода. Слушайте, мне сейчас надо съездить в поселок и найти кого-нибудь себе в помощь на завтра. Поехали со мной?

– Я, наверное, еще немного тут посижу, а потом пойду спать, – сказала Минни.

– Ладно. А ты поедешь, Бэзил?

– Ну… Ну, да, конечно, если я тебе нужен, Билл!

– Но тебе придется сидеть на парусе, я везу его в починку.

– Мне бы не хотелось тебя стеснять, раз места нет…

– Да нет, ты не стеснишь. Пойду выведу машину.

Когда он ушел, они в отчаянии посмотрели друг на друга. Но прошел час, а он так и не вернулся – что-то там такое случилось с парусом или с машиной, и это его задержало. Была всего лишь угроза, что он вот-вот появится, это придавало всему остроту и заставляло сдерживать дыхание.

Они спустились к моторной лодке и сели там, шепча друг другу: «Этой осенью…» – «Когда ты приедешь в Новый Орлеан…» – «Когда через год я поступлю в Йель…» – «Когда я приеду в школу, на север…» – «Когда я вернусь из “Глэйшер”…» – «Поцелуй меня еще…» – «Ты потрясающий! Ты знаешь, что ты – потрясающий?.. Ты просто чудо…»

Плескалась вода; лодка глухо билась о причал; Бэзил отвязал канат, оттолкнулся, и они, покачиваясь, отплыли от причала, и лодка превратилась в уединенный островок в ночи…

…На следующее утро, когда он собирал чемодан, она пришла к нему в комнату и встала в дверях. Ее лицо сияло от волнения; на ней было белое накрахмаленное платье.

– Бэзил, послушай! Я должна тебе рассказать: папа после завтрака разговорился и сказал дяде Джорджу, что никогда еще не встречал столь вежливого, тихого и уравновешенного юношу, как ты; кузен Билл уезжает в лагерь на месяц, так что папа спросил у дяди Джорджа, как он считает, разрешат ли тебе родители поехать с нами на две недели в «Глэйшер», чтобы у меня там была компания? – Они взялись за руки и запрыгали по комнате от радости. – Только пока ничего никому не говори, потому что он, думаю, напишет твоей маме и все такое. Бэзил, ну разве это не чудесно?

Поэтому в одиннадцать, когда Бэзилу уже пора было уезжать, они попрощались без всякой скорби. До станции Бэзила взялся подвезти сам мистер Библ, как раз собравшийся в поселок за газетами. Пока автомобиль не скрылся из виду, глаза двух юных особ продолжали сиять, а их машущие на прощание руки хранили общую тайну.

Бэзил откинулся на сиденье; его переполняло счастье. Он расслабился – было приятно, что визит прошел так удачно. Он любил и ее, и даже ее отца, сидевшего рядом, – того, кто имел счастье всегда находиться рядом с ней и ощущать дурман ее улыбки…

Мистер Библ закурил сигару.

– Какой климат! – сказал он. – До конца октября тут всегда хорошая погода.

– Да, просто чудесная, – согласился Бэзил. – Я уже тоскую по здешним октябрьским дням, потому что мне придется учиться на востоке страны.

– Готовитесь поступать в университет?

– Да, сэр. Готовлюсь к экзаменам в Йель! – Ему пришла в голову новая приятная мысль. Он замялся, но решил, что мистер Библ, которому он понравился, наверняка разделит его радость. – Весной я сдавал предварительные экзамены, и мне недавно сообщили результат – я сдал шесть из семи!

– Неплохо!

Бэзил опять замялся, но все же продолжил:

– Я получил «отлично» по истории Древнего мира, «хорошо» по истории Англии и «отлично» по литературе. По алгебре у меня «удовлетворительно», по латыни – один экзамен «отлично», второй «хорошо». Провалил только французский!

– Очень хорошо, – сказал мистер Библ.

– Я бы сдал все, – продолжал Бэзил, – если бы не ленился поначалу. Я был самым младшим у себя в классе, так что по этому поводу слегка зазнался.

Было бы неплохо, если бы мистер Библ понял, что возьмет с собой в парк «Глейшер» отнюдь не дурака! Мистер Библ глубоко затянулся сигарой.

Подумав, Бэзил решил, что последнее замечание прозвучало не совсем так, как хотелось бы, и решил дать некоторые пояснения:

– Ну, я не то чтобы зазнался, просто мне никогда не нужно было много учить – по литературе, так уж получилось, я обычно читал все заранее, и по истории я тоже очень много читал. – Он умолк и попробовал высказаться иначе: – Я хотел сказать, что обычно, когда говорят «зазнался», на ум всегда приходит мальчик, который бегает весь такой надутый, как бы говоря всем: «Вот, смотрите, как я много знаю!» Но я не такой! Я хотел сказать, что вовсе не считаю, что знаю все, а просто вроде как…

Пока он подыскивал нужное слово, мистер Библ произнес:

«Гм!» – и указал сигарой на далекое пятнышко на озере.

– А вон яхта плывет, – сказал он.

– Да, – согласился Бэзил. – Но я плохо разбираюсь в яхтах. Как-то никогда не интересовался. Я, конечно, много раз плавал, помогал закладывать галсы и все такое, но большую часть времени, в сущности, там просто сидишь и ничего не делаешь. Мне больше нравится играть в футбол.

– Гм! – сказал мистер Библ. – А вот когда я был в твоем возрасте, я каждый день ходил на яхте по заливу.

– Наверное, это здорово, раз вам так нравилось, – уступил Бэзил.

– Лучшее время в моей жизни!

Показалась железнодорожная станция. Бэзил подумал, что хорошо бы было на прощание еще раз продемонстрировать свой дружеский настрой.

– Ваша дочь, мистер Библ, на редкость привлекательная девушка, – сказал он. – Девушкам со мной легко поладить, но обычно они мне не очень нравятся. А вот ваша дочь, по моему мнению, крайне привлекательная девушка! – Когда остановилась машина, его вдруг охватило легкое дурное предчувствие; оно побудило его с извиняющимся смешком добавить: – Всего доброго! Надеюсь, я не слишком много болтал?

– Вовсе нет, – ответил мистер Библ. – Желаю вам удачи. Всего доброго!

Через несколько минут поезд Бэзила тронулся, а мистер Библ остановился у газетного киоска, выбирая газету и вытирая пот со лба – июльский день выдался жарким.

«Да, сэр! Вот вам и урок – никогда и ничего не делайте в спешке! – с негодованием подумал он. – Только подумать, целых две недели пришлось бы слушать в “Глэйшере”, как этот наглый мальчишка тараторит о себе, любимом! Спасибо тебе, Господи, за эту недолгую поездку!»

***

Приехав домой, Бэзил в буквальном смысле сел и стал ждать. Ни под каким предлогом он не желал покидать дом, отлучаясь лишь в ближайшую лавку, чтобы освежиться лимонадом, но и оттуда он возвращался домой бегом. От звука телефонного звонка или звонка в дверь он подскакивал и замирал, словно от удара током на электрическом стуле.

Днем он написал дивное географическое стихотворение, которое отослал в письме Минни.

Из прекрасных парижских цветов,

из роз алых Рима, из венских

слез горьких печаль моя соткана.

И где бы я ни находился,

мне кажется – я под Луной

с тобою вдвоем, и лишь звезды

нам светят, и слышится тихая

гитары испанской мелодия,

что запахом скорби пропитана.

Но вот кончился понедельник, почти прошел вторник, а ничего не происходило. В конце второго дня ожидания он рассеянно блуждал из комнаты в комнату, глядя из окон на пустынную, безжизненную улицу. И вот по телефону позвонила Минни.

– Алло! – Его сердце отчаянно забилось.

– Бэзил, мы уезжаем завтра днем.

– Уезжаете… – беспомощно повторил он.

– Ах, Бэзил, мне так жаль! Папа передумал и не хочет никого с нами брать.

Ох!

– Мне так жаль, Бэзил…

– Я бы, наверное, все равно не смог…

На миг повисла тишина. Чувствуя, что там, на другом конце провода, – она, он с трудом дышал, да и говорить мог тоже лишь с трудом.

– Бэзил, ты меня слышишь?

– Да.

– На обратном пути мы, может быть, снова окажемся здесь. Как бы там ни было, помни – зимой мы увидимся в Нью-Йорке!

– Да, – сказал он, а затем добавил: – Возможно, мы больше никогда не увидимся…

– Разумеется, увидимся! Ах, меня зовут, Бэзил! Я должна идти. До свидания!

Он сидел рядом с телефоном, обезумев от печали. Полчаса спустя его нашла горничная – он сидел, уронив голову на кухонный стол. Он понял, что стряслось, хотя Минни ему об этом и не сказала. Он вновь совершил все ту же ошибку, уничтожив за какие-то полчаса все результаты своего трехдневного примерного поведения. И его бы нисколько не утешило, если бы он узнал, что этого все равно было не избежать. Во время поездки он обязательно перестал бы сдерживаться, и тогда вышло бы еще хуже, хотя, возможно, было бы и не столь грустно. Но сейчас он мог думать лишь о том, что она уезжает…

Он лежал на кровати, расстроенный, запутавшийся, несчастный, но не побежденный. Раз за разом все та же жажда жизни, подвергавшая его дух болезненным бичеваниям, давала ему возможность стереть с себя кровь, словно капли росы, но не затем, чтобы все забыть, а чтобы и дальше нести свои шрамы навстречу новым бедствиям и новым воздаяниям, навстречу неизведанной судьбе.

***

Через два дня мама сказала, что дед разрешает ему иногда брать покататься семейный электромобиль, если, конечно, машина никому не понадобится по делам и при условии, что батареи будут всегда заряжены, а раз в неделю машина будет вымыта. Два часа спустя Бэзил уже выехал из гаража и поехал по Крест-авеню. Он откинулся назад, словно сидел за рулем «Штутц Биркэт», и выжал из своей машины максимальную скорость. У особняка семейства Биссел он неуверенно остановился, увидев, что ему машет стоящая возле дома Имогена.

– Привет! У тебя есть машина?

– Это дедушкина, – скромно сказал он. – А я думал, что ты поехала со всеми на Сен-Кру?

Она покачала головой:

– Мама не разрешила – из девушек почти никто не поехал. В Миннеаполисе случилась какая-то страшная авария, и мама сказала, что разрешит мне кататься в машине, только если за рулем будет кто-нибудь старше восемнадцати.

– Слушай, Имогена, а как ты думаешь, к электромобилям это относится?

– Ну, я не знаю… Как-то не думала. Могу пойти и спросить.

– Скажи маме, что моя машина не может ехать быстрее двенадцати миль в час, – крикнул он вдогонку.

Спустя минуту она весело выбежала из дома.

– Мне разрешили, Бэзил! – воскликнула она. – Мама никогда не слышала, чтобы электромобили попадали в аварии. Куда поедем?

– Куда угодно! – беспечно произнес он. – Я чуть-чуть ошибся, когда сказал, что эта машина делает всего лишь двенадцать миль в час; из нее легко выжать все пятнадцать! Слушай, а давай съездим в лавку Смита и выпьем по лимонаду с кларетом?

– Ах, Бэзил Ли!

Тень плененная

Бэзил Дьюк Ли закрыл за собой входную дверь и включил свет в столовой. Со второго этажа донесся сонный голос матери:

– Это ты, Бэзил?

– Нет, мама, это грабитель!

– Мне кажется, что пятнадцать лет – не совсем тот возраст, когда можно запросто возвращаться домой в полночь!

– Мы зашли в лавку Смита выпить содовой.

Всегда, когда на Бэзила сваливалась какая-нибудь новая обязанность, ему говорили, что ему «уже почти шестнадцать»; когда же речь заходила о каких-нибудь льготах, ему всегда было «всего лишь пятнадцать».

Сверху донеслись шаги, и миссис Ли в пеньюаре спустилась на один пролет по лестнице:

– Понравилась ли вам с Рипли пьеса?

– Да, очень.

– И о чем она?

– Да так, про одного человека. Самая обыкновенная пьеса.

– А название-то у нее было?

– «Вы масон?»

– Ясно. – Она замешкалась, пристально вглядываясь в его настороженное и напряженное лицо, удерживая его тем самым на месте. – Ты пойдешь спать?

– Что-то есть захотелось…

– А разве ты не наелся?

Он медлил с ответом. Перед ним в гостиной стоял матово поблескивавший стеклами книжный шкаф, и Бэзил, бросив на него тусклый взгляд, стал рассматривать книги.

– Мы хотим поставить пьесу, – вдруг произнес он. – А я ее пишу!

– Что ж… Это очень хорошо. Пожалуйста, не засиживайся и ложись спать. Вчера ты лег слишком поздно, и у тебя уже появились темные круги под глазами.

Из книжного шкафа Бэзил извлек «Ван-Бибера и других», раскрыл и стал читать, одновременно поглощая большую тарелку клубники со сливками. Вернувшись в гостиную, он несколько минут посидел у фортепьяно, переваривая ужин и любуясь цветной картинкой на обложке нот песни из «Сыновей полуночи». На картинке были нарисованы трое мужчин в вечерних костюмах и цилиндрах, весело шагающие по Бродвею на фоне сверкающей огнями Таймс-сквер.

Бэзил с негодованием отверг бы любые попытки уличить его в том, что из всех произведений искусства именно это нравилось ему больше всего, хотя на сегодня дело обстояло именно так.

Он поднялся наверх. Достал из ящика стола толстую тетрадь и раскрыл ее.

БЭЗИЛ ДЬЮК ЛИ ШКОЛА СВ. РИДЖИСА, ИСТЧЕСТЕР, ШТАТ КОННЕКТИКУТ. ПЯТЫЙ КЛАСС,

ФРАНЦУЗСКИЙ ЯЗЫК.

На следующей странице, под заголовком «Неправильные глаголы», было записано:

Настоящее время je

connais – nous con

tu connais

Il connait

Он перевернул страницу.

МИСТЕР ВАШИНГТОН-СКВЕР Музыкальная комедия

Либретто: БЭЗИЛ ДЬЮК ЛИ Музыка: Виктор Герберт.

АКТ I

(Крыльцо «Клуба миллионеров», вблизи Нью-Йорка. Вступление исполняют ЛЕЙЛА и ХОР ДЕБЮТАНТОК.)

Поем мы вам не тихо и не громко,

Никто еще не слышал этой песни!

Вам с нами будет весело, поверьте!

Никто еще не слышал этой песни!

Мы – юные веселые девицы,

И скуки мы не ведаем, ведь мы

Совсем еще недавно в высшем свете.

Мы остроумны и прекрасны, и

Никто еще не слышал этой песни!

Лейла (шагнув вперед). Ну, девочки, скажите: заглядывал ли сегодня мистер Вашингтон-Сквер?

Бэзил перевернул страницу; вопрос Лейлы так и остался без ответа. Вместо него на новом листе большими буквами был записан новый заголовок:

БЭЗИЛ ДЬЮК ЛИ

ИК! ИК! ИК! Веселый фарс в одном акте.

Сцена

(Модная квартира недалеко от нью-йоркского Бродвея. На часах – почти полночь. Не успевает подняться занавес, как раздается стук в дверь, и чуть погодя дверь открывается; выходит красивый мужчина в вечернем костюме, в сопровождении приятеля. Мужчина явно пил весь вечер, поскольку бормочет нечто нечленораздельное, нос его покраснел, ему с трудом удается удерживаться на ногах. Он включает свет и выходит на середину сцены.)

Стьювесант. Ик! Ик! Ик!

О’Хара (его приятель). Бегора, ты весь вечер только это и повторяешь!

Бэзил перевернул страницу, затем еще одну, торопливо, но не без интереса, пробегая глазами написанное.

Профессор Пампкин. Итак, раз вы считаете себя образованным человеком, скажите мне, пожалуйста, как на латыни сказать «это»?

Стьювесант. Ик! Ик! Ик!

Профессор Пампкин. Верно. Разумеется, так. Я…

На этом месте текст «Ик! Ик! Ик!» обрывался. На следующей странице все та же решительная рука, словно не заметив, что две предыдущие попытки кончились ничем, начертала новый заголовок, жирно его подчеркнув.

БЭЗИЛ ДЬЮК ЛИ

ТЕНЬ ПЛЕНЕННАЯ Мелодраматический фарс в трех актах

Сцена

(Действие всех трех актов происходит в библиотеке нью-йоркского дома ВАН-БЕЙКЕРОВ. Библиотека богато обставлена, сбоку стоит красный торшер, на стене висят старинные перекрещенные копья, рыцарские шлемы и тому подобное, у стены – диван; обстановка напоминает пещеру в восточном стиле.

Когда поднимается занавес, за столом сидят МИСС САУНДЕРС, ЛЕЙЛА ВАН-БЕЙКЕР и ЭСТЕЛЛА КЭРРЕДЖ. МИСС САУНДЕРС – весьма игривая старая дева лет сорока. ЛЕЙЛА – черноволосая красавица. ЭСТЕЛЛА – блондинка. Вместе эти дамы представляют собой довольно неожиданное сочетание.)

«Тень плененная» занимала все оставшиеся листы и еще несколько дополнительных листков, вставленных в конце тетради. Дочитав до конца, Бэзил некоторое время задумчиво сидел. В Нью-Йорке в этом году был бум «криминальных комедий», и сейчас он вновь живо и ярко переживал ощущения и размах двух виденных постановок. Ему они казались исполненными громадного значения, открывая новый мир, гораздо более обширный и блестящий, чем мир за окнами и дверями его дома, и именно этот самый мир, а вовсе не желание создать некое подобие «Офицера 666», вдохновил его на лежавшее сейчас перед ним произведение. Он взял новый блокнот, написал сверху «Акт II» и принялся строчить.

Прошел час. Несколько раз он обращался к небольшой коллекции сборников шуток и прибегал к помощи потрепанной «Сокровищницы остроумия и веселья», в которой содержались уже успевшие мумифицироваться викторианские остроты епископа Уилберфорса и Сиднея Смита. В тот самый момент, когда по сюжету медленно открылась дверь, он услыхал громкий скрип лестничной ступеньки. В ужасе, дрожа, он вскочил, но все было тихо; о сетку двери с улицы бился белый мотылек, где-то вдали в городе пробили часы, птица на дереве шумно расправила крылья.

Оказавшись в половине пятого в ванной, он был потрясен – за окном уже начинало светать. Он не спал всю ночь! Ему вспомнилось, что те, кто не спит по ночам, сходят с ума, и у него прямо в коридоре замерло сердце. Он с мучительным томлением стал прислушиваться к себе, чтобы понять, сошел он уже с ума или нет? Все вокруг казалось каким-то необычным и нереальным; он лихорадочно бросился в свою комнату, судорожно срывая с себя одежду, пытаясь нагнать убегающую ночь. Раздевшись, он бросил последний грустный взгляд на свою рукопись; в голове у него оставалась еще целая сцена. Чтобы хоть немного отсрочить надвигающееся безумие, он лег в постель – и еще целый час писал лежа.

Поздним утром следующего дня его грубо разбудила одна из двух безжалостных скандинавок, которые, в теории, считались прислугой семейства Ли.

– Одиннадцать утра! – проорала она. – Пять минут двенадцатого!

– Оставьте меня в покое, – пробормотал Бэзил. – Что вам нужно, зачем вы меня будите?

– К вам пришли! – Он открыл глаза. – Вы вчера вечером съели все сливки! – продолжала Хильда. – Вашей маме не с чем было выпить кофе!

– Все сливки?! – воскликнул он. – Но я же видел – там еще были!

– Те скисли!

– Какой ужас! – воскликнул он, сев в постели. – Просто кошмар!

Миг она наслаждалась его смущением. Затем сказала:

– К вам пришел Рипли Бакнер! – И ушла, закрыв за собой дверь.

– Скажите ему, чтобы шел сюда! – крикнул он ей вслед. – Хильда, ну неужели нельзя хотя бы выслушать до конца? Были какие-нибудь письма для меня?

Ответа не было. Через секунду вошел Рипли:

– О, боже, ты еще в постели?

– Я всю ночь писал пьесу. Почти закончил второй акт. – Он показал на стол.

– Вот об этом я и хотел с тобой поговорить, – сказал Рипли. – Мама считает, что нам необходимо пригласить мисс Халлибартон.

– Зачем?

– Просто так.

Хотя мисс Халлибартон и была приятной особой, совмещавшей обязанности репетитора по французскому языку и тренера по бриджу, и считалась неформальной воспитательницей и другом детей, Бэзилу показалось, что под ее руководством проект приобретет оттенок непрофессионализма.

– Она не станет вмешиваться, – продолжал Рипли, явно цитируя мать. – Я буду продюсером, ты – режиссером, как мы и договаривались, а она нам пригодится в качестве суфлера и поможет поддерживать порядок на репетициях. Мамам девушек это точно понравится!

– Ну, ладно. – Бэзил неохотно согласился. – А теперь давай посмотрим, кого мы пригласим играть. Для начала решим, кто будет играть главную роль – это у нас благородный грабитель, по кличке Тень; только в конце выяснится, что на самом деле он – юноша из высшего общества, который все это делал, потому что поспорил, и вовсе он никакой не грабитель!

– Это будешь ты!

– Нет, ты!

– Да ладно тебе! Ты ведь отличный актер! – возразил Рипли.

– Нет, себе я возьму какую-нибудь небольшую роль – мне ведь еще придется работать с актерами!

– Ладно. Но мне тоже надо будет решать всякие деловые вопросы, я же продюсер!

Выбор актрис – подразумевалось, что все с радостью примут предложение, – оказался сложнее. В конце концов для главной роли была одобрена кандидатура Имогены Биссел, роль ее подруги решили отдать Маргарет Торренс, а роль «мисс Саундерс, весьма игривой старой девы», – Конни Дэйвис.

Рипли подумал о том, что некоторые девушки могут обидеться, если их не пригласят, поэтому Бэзил придумал роли горничной и кухарки, которые «будут просто выглядывать из кухни». Но он наотрез отказался выполнять дальнейшие пожелания Рипли о том, что хорошо бы ввести еще двухтрех горничных, «какую-нибудь белошвейку» и профессиональную сиделку. Даже самый ловкий из благородных грабителей испытывал бы определенные трудности с перемещением по столь переполненному женщинами дому.

– И я скажу тебе, кого мы точно не пригласим! – задумчиво произнес Бэзил. – Джо Гормана и Хьюберта Блэра!

– Если бы пришлось иметь дело с Хьюбертом Блэром, я бы вообще отказался участвовать! – уверенно заявил Рипли.

– И я тоже!

Успех Хьюберта Блэра у девушек был сродни чуду – и Бэзилу, и Рипли довелось испытать из-за него немало мук ревности.

Они приступили к обзвону предполагаемых кандидаток, и постановку тут же постиг первый удар. Имогена Биссел уезжала на три недели в Рочестер, штат Миннесота, где ей должны были удалить аппендицит.

Они призадумались.

– А как насчет Маргарет Торренс?

Бэзил отрицательно покачал головой. Лейлу Ван-Бейкер он представлял исключительной и пылкой натурой, не похожей на Маргарет Торренс. Не то чтобы образ Лейлы обладал какой-либо реальностью хотя бы в глазах Бэзила – нет, она значила для него даже меньше, чем девушки с иллюстраций Харрисона Фишера, пришпиленных по стенам его комнаты в школе. Но Маргарет Торренс для этой роли точно не годилась. Она не была той, кого он себе представил за полчаса до того, как взялся за телефон.

Он отвергал кандидатку за кандидаткой. В конце концов перед его мысленным взором замаячило лицо, словно бы связанное с чем-то иным, но столь настойчиво было видение, что у него с языка через какое время сорвалось имя:

– Эвелин Биби!

– Кто-кто?

Эвелин Биби было всего шестнадцать лет, но преждевременно расцветшее очарование вознесло ее в компанию молодых людей постарше, и для Бэзила она была представительницей поколения героини его пьесы Лейлы Ван-Бейкер. Думать о том, чтобы ее пригласить, было сродни надежде заполучить в свою пьесу Сару Бернар, но как только было произнесено ее имя, все остальные кандидатки в один миг лишились и живости, и яркости.

В полдень они позвонили в дверной звонок особняка семейства Биби, а когда дверь открыла сама Эвелин и с вежливостью, под которой скрывалось удивление, предложила им войти, ребят охватил паралич смущения.

За портьерами гостиной Бэзил вдруг заметил молодого человека в спортивных бриджах гольфиста – и узнал его.

– Мы, наверное, не вовремя… – торопливо произнес он.

– Зайдем в другой раз! – добавил Рипли.

И они поспешно двинулись к двери, но на пути у них встала Эвелин.

– Что за глупости! – сказала она. – Это ведь просто Энди Локхарт!

«Просто» Энди Локхарт! Чемпион по гольфу западных штатов в восемнадцать лет, капитан юношеской бейсбольной команды, красавец, добивавшийся успеха во всем, живой символ великолепного и чарующего мира Йеля! Целый год Бэзил пытался перенять его походку и безуспешно пытался научиться играть на фортепьяно без нот, со слуха, как это умел делать Энди Локхарт.

Поскольку отступление стало невозможным, пришлось пройти в комнату. Их план уже казался им чересчур самонадеянным и смехотворным.

Заметив, в каком они находятся состоянии, Эвелин попыталась их немного успокоить с помощью легкого подтрунивания.

– А вы как раз вовремя! – сказала она Бэзилу. – А то я вечера напролет сидела дома и все ждала, ну когда же вы придете, прямо с того самого вечера у Дэйвисов. И что же вы раньше-то не приходили?

Бэзил смущенно посмотрел на нее, не в силах даже улыбнуться, и пробормотал:

– Ну да, так мы и поверили!

– Но это действительно так! Присаживайтесь и расскажите мне, пожалуйста, почему вы меня бросили? Подозреваю, что вы оба были слишком заняты, ухаживая за прекрасной Имогеной Биссел!

– М-м-м, как я понял… – сказал Бэзил. – Н-да, я слышал, что она уехала, ей должны вырезать аппендицит, вот как…

На этом его голос превратился в неразборчивое бормотание, потому что Энди Локхарт стал наигрывать на фортепьяно задумчивые аккорды, сменившиеся матчишем – эксцентрическим пасынком аргентинского танго. Откинув назад шарф, чуть приподняв юбку, Эвелин плавно протопала несколько па, постукивая каблучками по полу.

Не подавая признаков жизни, они сидели на диване, словно подушки, и глядели на нее. Она была почти что красавица, с довольно крупными чертами лица и ярким румянцем, за которым, казалось, всегда чуть подрагивало от смеха ее сердце. Ее голос и гибкое тело пребывали в постоянном движении, безостановочно отзываясь забавным эхом на каждый звук и движение окружающего мира, и даже те, кому она не нравилась, вынуждены были признавать: «Эвелин всегда умеет рассмешить». Свой танец она завершила, нарочно споткнувшись и будто бы в испуге ухватившись за фортепьяно, и Бэзил с Рипли прыснули. Заметив, что их смущение прошло, она подошла к ним и села, и они опять рассмеялись, когда она сказала:

– Прошу прощения – не смогла удержаться!

– Хочешь сыграть главную роль в нашей пьесе? – спросил Бэзил, набравшись отчаянной храбрости. – Мы ставим ее в школе «Мартиндейл», а сборы пойдут в пользу Фонда помощи бедным детям.

– Бэзил, это так неожиданно…

Энди Локхарт отвернулся от фортепьяно и посмотрел на них:

– И что вы собираетесь ставить? Шоу с негритянскими песнями?

– Нет, мы ставим криминальную драму, она называется «Тень плененная». Под руководством мисс Халлибартон. – Он внезапно оценил все удобство этого имени, за которым можно было легко спрятаться.

– А почему бы вам не поставить, например, «Личного секретаря»? – перебил его Энди. – Очень хорошая пьеса для вашего возраста. Мы ставили ее в последнем классе.

– Нет-нет, все уже решено! – торопливо произнес Бэзил. – Мы ставим мою пьесу!

– Так ты сам ее написал? – воскликнула Эвелин.

– Да!

– О, боже мой! – сказал Энди. И вновь принялся наигрывать на фортепьяно.

– Послушай, Эвелин! – сказал Бэзил. – Репетировать будем всего три недели, и у тебя будет главная роль!

Она рассмеялась:

– Ах, нет! Я не смогу. Почему бы вам не пригласить Имогену?

– Она заболела, я же только что говорил… Послушай…

– Или Маргарет Торренс?

– Мне не нужен никто, кроме тебя!

Прямота этой просьбы тронула ее сердце, и она на мгновение заколебалась. Но в этот миг чемпион по гольфу среди западных штатов вновь посмотрел на нее с насмешливой улыбкой, и она покачала головой:

– Я не смогу, Бэзил. Мне, скорее всего, придется ехать с семьей на восток…

Бэзил и Рипли нехотя встали.

– Эх, как бы мне хотелось, чтобы ты согласилась, Эвелин!

– Мне очень жаль, но я не смогу.

Бэзил помедлил, пытаясь придумать что-нибудь на ходу; ему еще больше захотелось, чтобы она согласилась; стоило ли вообще продолжать всю эту историю без нее? И внезапно с его губ сорвалось отчаянное:

– Ты, без сомнения, смотрелась бы на сцене просто чудесно! Видишь ли, главную роль у нас будет играть Хьюберт Блэр…

И посмотрел на нее, затаив дыхание; она задумалась.

– До свидания! – сказал он.

Чуть нахмурившись, она проводила их до двери и вышла с ними на веранду.

– Так сколько времени, вы говорите, нужно будет репетировать? – задумчиво спросила она.

II

Три дня спустя, августовским вечером, на крыльце дома мисс Халлибартон Бэзил читал актерам свою пьесу. Он нервничал, и поначалу так и сыпались замечания вроде: «Погромче!» или «Помедленнее, пожалуйста!» В тот самый момент, когда остроумная перепалка двух бандитовкомиков вызвала у слушателей смех – шутки были проверены временем и обкатаны еще Уэбером и Филдсом, – читку прервало прибытие Хьюберта Блэра.

Хьюберту было пятнадцать лет; это был довольно ограниченный мальчик, от остальных его отличали лишь дветри способности, зато развиты они у него были в экстраординарной степени. А поскольку одно совершенство всегда подразумевает наличие и других совершенств, юные дамы никогда не могли оставить без внимания ни одного даже самого прихотливого его каприза, безмолвно терпели его ветреность и не могли поверить, что им никогда не удастся побороть лежавшее в глубине его натуры равнодушие. Их ослепляла его яркая самоуверенность, его прямо-таки ангельская непосредственность, за которой скрывался настоящий талант манипулятора, и его экстраординарная грация. Длинноногий, красиво сложенный, он обладал ловкостью и силой акробата, которая обычно наблюдается лишь у тех, кто, как говорится, «плоть от плоти земной». Его тело находилось в постоянном движении, смотреть на него было истинным наслаждением, и Эвелин Биби была не единственной девушкой из «взрослой» компании, которой мерещилось в нем некое таинственное обещание; не она одна подолгу наблюдала за ним, испытывая нечто большее, чем банальное любопытство.

И вот он появился в дверях, с выражением притворного почтения на округлом дерзком лице.

– Прошу прощения! – произнес он. – Это же Первая методистская епископальная церковь, не правда ли? – Все, включая Бэзила, рассмеялись. – Я просто был не совсем уверен. Мне показалось, что я попал в церковь, но здесь почему-то нет скамеек!

Все опять, уже слегка обескураженно, рассмеялись. Бэзил подождал, пока Хьюберт усядется рядом с Эвелин Биби. Затем он снова стал читать пьесу, а все остальные – восхищенно смотреть, как Хьюберт пытается удержать равновесие, балансируя на двух задних ножках стула. Чтение теперь сопровождалось этим скрипучим аккомпанементом. Внимание слушателей вновь обратилось к пьесе лишь тогда, когда Бэзил произнес: «А теперь на сцену выходит Хьюберт».

Бэзил читал больше часа. Когда он закончил, закрыл тетрадь и робко взглянул на слушателей, неожиданно раздался взрыв аплодисментов. Он очень точно описал своих героев, и, несмотря на все несуразицы, результат его трудов и в самом деле вызывал интерес – это была самая настоящая пьеса. Бэзил еще задержался поговорить с мисс Халлибартон, а затем, весь красный от смущения, пошел домой в августовских сумерках, чуть-чуть актерствуя по дороге – просто так, сам для себя.

Всю первую неделю репетиций Бэзил провел, бегая из зала на сцену и со сцены в зал, крича: «О, нет! Конни, ну посмотри же: ты должна стоять вот так!» А затем пошли неприятности. В один прекрасный день на репетицию пришла миссис Ван-Шеллингер. После репетиции она объявила, что не может позволить Глэдис участвовать в «пьесе о преступниках». Она считала, что от этого элемента действие можно легко избавить; например, пару бандитовкомиков легко заменит «пара веселых фермеров».

Бэзил с ужасом все это выслушал. Когда она ушла, он заверил мисс Халлибартон, что не изменит в тексте ни слова. К счастью, Глэдис играла кухарку, и эту вставную роль можно было легко убрать, но ее отсутствие сказалось в совершенно ином аспекте. Глэдис была спокойной и смирной девушкой, «самой воспитанной девушкой в городе», и с ее отсутствием поведение актеров на репетициях стало ухудшаться. Те, у кого были лишь реплики вроде: «Я спрошу у мистера Ван-Бейкера, сэр!» в первом акте и «Нет, мэм!» в третьем, стали демонстрировать свою неприкаянность в промежутках между выходами. Так что теперь на репетициях стало все чаще раздаваться:

– Прошу вас, уймите этого щенка или отправьте его, наконец, домой!

– Да где же эта кухарка? Маргарет, проснись, наконец, бога ради!

– И что же тут такого смешного, чтобы ржать как лошадь?

Мало-помалу главной проблемой стала необходимость исподволь и тактично управлять Хьюбертом Блэром. Не считая его нежелания учить реплики, актером он оказался вполне сносным, но вне сцены он превратился в настоящую проблему. Он без устали актерствовал лично для Эвелин Биби, что выражалось, например, в том, что он игриво гонялся за ней по фойе или же щелкал орешки и бросал скорлупки за спину так, что они самым таинственным образом всегда приземлялись прямо на сцене. Когда его призывали к порядку, он бормотал вполголоса себе под нос: «Ах, да сам заткнись!», и Бэзил вполне угадывал смысл слов, хотя толком ничего разобрать не мог.

Но Эвелин Биби полностью оправдала все ожидания Бэзила. Едва выйдя на сцену, она тут же приковывала к себе внимание зала, и Бэзил это отметил, добавив ей реплик. Он завидовал тому слегка сентиментальному удовольствию, которое она испытывала от совместных с Хьюбертом сцен, и даже ощущал неопределенную и обезличенную ревность, видя, как почти каждый вечер после репетиций Хьюберт подвозил ее домой в своей машине.

Однажды на второй неделе репетиций Хьюберт опоздал на целый час, вяло отработал первый акт, а затем объявил миссис Халлибартон о том, что ему пора домой.

– А что случилось? – спросил Бэзил.

– У меня дела.

– Что, очень важные?

– А тебе какое дело?

– Да такое! – запальчиво ответил Бэзил, но тут вмешалась мисс Халлибартон:

– Не нужно ссориться, ребята! Хьюберт, Бэзил ведь просто хотел сказать, что если это не слишком важное дело, то… Мы ведь все здесь жертвуем своим свободным временем ради того, чтобы у нас получилась успешная постановка!

Это замечание явно не вызвало у Хьюберта ничего, кроме скуки.

– Мне нужно съездить в центр и забрать отца.

Он бросил холодный взгляд на Бэзила, словно желая ему сказать – ну, попробуй скажи, что это ерунда!

– А почему же ты тогда опоздал на целый час? – спросил Бэзил.

– Потому что мне нужно было помочь маме.

Вокруг собралась уже целая группа, и он окинул окружающих взглядом победителя. Ведь причина была уважительная – и лишь Бэзил заметил, что это было вранье.

– Чепуха! – сказал он.

– Может, для тебя и так… Генеральчик!

Бэзил шагнул к нему, его глаза сверкнули.

– Что ты сейчас сказал?

– Я сказал «генеральчик». Разве не так тебя прозвали в школе?

Это было правдой. Кличка преследовала его и дома. И даже когда он прямо-таки побелел от ярости, на него тут же навалилось полнейшее бессилие от понимания того, что прошлое – оно всегда рядом, никуда от него не деться. На миг ему показалось, что вокруг – смеющиеся над ним его школьные недруги. Хьюберт засмеялся.

– Уходи! – натянутым голосом произнес Бэзил. – Ну, давай! Уходи!

Хьюберт опять засмеялся, но Бэзил внезапно к нему шагнул, и Хьюберт тут же сделал шаг назад:

– Да не очень-то и хотелось участвовать в твоей пьесе! Очень надо!

– Тогда уходи и не возвращайся!

– Успокойся, Бэзил! – безмолвно нависла над ними мисс Халлибартон; Хьюберт вновь засмеялся и стал искать взглядом свою кепку.

– Я в твоем дурацком погорелом театре участвовать точно не буду! – ответил он и медленно, с веселым видом, развернулся и, не торопясь, ушел.

В тот день реплики Хьюберта читал Рипли Бакнер, но казалось, что над репетиционным залом нависла туча. Игре мисс Биби не хватало привычной силы, все остальные актеры периодически собирались в группы и перешептывались, мгновенно умолкая с приближением Бэзила. После репетиции мисс Халлибартон, Рипли и Бэзил собрались на совещание. Поскольку Бэзил наотрез отказался играть главную роль, было решено пригласить некоего Мэйола Де-Бека, с которым Рипли был немного знаком и который уже прославился своей игрой в драмкружке городской старшей школы.

Следующий день ознаменовался новым беспощадным ударом. Эвелин, покраснев и смутившись, сказала Бэзилу и мисс Халлибартон о том, что у семьи изменились планы и они уезжают на восток страны на следующей неделе, так что у нее никак не получится сыграть премьеру. Бэзил все понял. Она была с ними до сих пор лишь из-за Хьюберта.

– До свидания, – печально сказал он.

Ей стало стыдно, когда она увидела его неприкрытое отчаяние, и она попыталась оправдаться:

– Но я, в самом деле, ничего не могу поделать! Бэзил, мне очень жаль!

– А если я за тобой присмотрю, ты не сможешь остаться дома еще на неделю? А потом поедешь к семье, – предложила ничего не подозревавшая мисс Халлибартон.

– Нет, не получится. Отец хочет, чтобы мы ехали вместе. Если бы не он, я бы осталась!

– Ладно, – сказал Бэзил. – До свидания.

– Бэзил, ты ведь не обиделся, правда? – Ею овладел порыв раскаяния. – Я буду помогать вам всем, чем только смогу! Я буду репетировать еще неделю, пока вы не найдете кого-нибудь мне на замену; я помогу всем, чем только можно. Но, к сожалению, отец сказал, что ехать мы должны вместе.

В тот вечер после репетиции Рипли тщетно взывал к боевому духу Бэзила, предлагая ему разные решения, которые Бэзил с презрением отвергал. Маргарет Торренс? Конни Дэйвис? Да они едва справляются с теми ролями, которые у них уже есть! Бэзилу казалось, что постановка попросту разваливается на глазах.

Когда он пришел домой, было еще совсем не поздно. Упав духом, он сидел у окна своей спальни, глядя, как сын Барнфильдов одиноко играет сам с собой в соседнем дворе.

Мама Бэзила пришла домой в пять и сразу почувствовала, как он подавлен.

– У Тедди Барнфильда свинка, – сказала она, пытаясь его растормошить. – Вот он и играет там один…

– Да? – равнодушно ответил он.

– Это не опасно, но болезнь очень заразная. Ты уже переболел, когда тебе было семь лет.

– Гм…

Она помолчала.

– Ты беспокоишься из-за своей пьесы? У вас там что-то случилось?

– Нет, мама. Я просто хочу побыть один.

Через некоторое время он встал и пошел на улицу, чтобы выпить солодового молока в кафе за углом. У него в голове бродила шальная мысль – а что, если взять и зайти к мистеру Биби и попросить его отложить отъезд на неделю? Эх, если бы только знать наверняка, что именно отъезд и есть единственная причина отказа Эвелин…

Его мысли нарушил шагавший навстречу по улице девятилетний брат Эвелин.

– Привет, Хем! Слышал, вы собрались уезжать?

Хем утвердительно кивнул:

– На следующей неделе. Поедем на море.

Бэзил задумчиво на него посмотрел, словно младший брат Эвелин в силу своей к ней близости владел неким секретом, с помощью которого можно было заставить ее передумать.

– А куда ты собрался? – спросил Бэзил.

– Иду играть с Тедди Барнфильдом.

– Что? – воскликнул Бэзил. – Да разве ты не знаешь… – И тут же умолк. Ему в голову пришла абсолютно безумная и преступная мысль; в голове вновь прозвучали слова матери:

«Это не опасно, но болезнь очень заразная». Если юный Хем Биби подхватит свинку, то Эвелин никуда не поедет.

Решение он принял быстро и хладнокровно.

– Тедди играет во дворе за домом, – сказал он. – Если хочешь пройти к нему побыстрее, не ходи через дом – можно пройти чуть дальше по улице, а затем свернуть на аллею.

– Ладно… Спасибо! – доверчиво сказал Хем.

Почти минуту Бэзил простоял, глядя ему вслед, пока мальчишка не свернул за угол на аллею; Бэзил знал, что в жизни еще не совершал поступка хуже.

III

Неделю спустя миссис Ли приказала подать ужин раньше обычного; на столе были любимые блюда Бэзила: гуляш, жаренная ломтиками картошка, нарезанные колечками персики со сливками и шоколадный торт.

Каждые несколько минут Бэзил говорил: «Боже! А сколько сейчас времени?» – и выбегал в холл посмотреть на часы. «А они не отстают?» – вдруг спрашивал он с подозрением. Раньше его никогда это не интересовало.

– Ни на секунду! Если будешь так быстро есть, начнется изжога, и ты не сможешь хорошо сыграть.

– Тебе понравилась афиша? – уже в третий раз спрашивал он. – «Рипли Бакнер-мл. представляет комедию Бэзила Дьюка Ли “Тень плененная”».

– Да, очень мило.

– Но на самом деле он ведь ничего не представляет!

– Зато звучит очень солидно!

– А сколько сейчас времени? – спросил он.

– Ты только что сам говорил, что сейчас десять минут шестого.

– Ну да. Мне, наверное, уже пора идти?

– Ешь персики, Бэзил! Если не доешь, не будет сил играть!

– Но мне ведь не нужно играть, – терпеливо объяснял он. – У меня лишь малюсенькая роль, и совершенно неважно…

Объяснять дальше уже не стоило.

– Мама, прошу тебя, не улыбайся, когда я выйду на сцену, – попросил он. – Веди себя так, словно ты меня совсем не знаешь.

– Что, даже «Привет!» нельзя будет крикнуть?

– Что?! – Он совершенно утратил чувство юмора.

Со всеми попрощался, и, стараясь изо всех сил заставить свой желудок переваривать еду, а не сердце, которое вдруг почему-то оказалось в районе живота, он отправился в школу «Мартиндейл».

Когда в сумерках показались освещенные окна школы, его волнение стало просто невыносимым; здание сейчас ничуть не походило на то здание, куда он ходил целых три недели подряд. Его шаги в пустынном вестибюле звучали гулко и зловеще; наверху был только смотритель, расставлявший рядами стулья, и Бэзил бродил один по пустой сцене, пока в зал не вошел кто-то еще.

Пришел Мэйол Де-Бек, высокий, умный, но не слишком приятный юноша, которого они импортировали из располагавшегося в нефешенебельной части Крест-авеню квартала для исполнения главной роли. Мэйол, который вовсе не нервничал, попытался завязать с Бэзилом непринужденную беседу. Ему хотелось знать мнение Бэзила относительно того, не будет ли Эвелин Биби возражать, если он станет изредка ее навещать после того, как они отыграют спектакль. Бэзил предположил, что не будет. Мэйол сообщил, что у него есть друг, отец которого владеет пивоварней, и еще у него есть машина с двигателем из двенадцати цилиндров.

Бэзил ответил: «Вот это да!»

В четверть седьмого группами стали прибывать другие участники постановки: Рипли Бакнер с шестью ребятами, которые должны были выполнять обязанности капельдинеров и билетеров; мисс Халлибартон, старавшаяся выглядеть спокойно и солидно; Эвелин Биби, которая вошла, словно принося себя в жертву неизвестно чему, и бросила на Бэзила взгляд, говоривший: «Ну что ж! Похоже, мне и в самом деле придется через все это пройти…»

Мэйол Де-Бек должен был гримировать ребят, а мисс Халлибартон – девушек. Вскоре Бэзил пришел к заключению, что мисс Халлибартон исполняет обязанности гримера впервые; он счел, что три недели репетиций крайне ее утомили, поэтому проблему следует решить дипломатично. Ничего не говоря, он стал водить каждую девушку к Мэйолу для внесения необходимых поправок в образ.

Восклицание Билла Кампфа, стоявшего у щели между полотнищами занавеса, заставило Бэзила немедленно туда подбежать. В зал вошел лысый мужчина в очках, его провели на место в середине, он сел и стал изучать программку. Это был первый зритель! Его ожидающий взгляд, внезапно ставший столь таинственным и непостижимым, таил в себе секрет успеха или провала пьесы. Он закончил читать программку, снял очки и огляделся. В зал вошли две старушки и двое мальчишек, за ними почти сразу явилась еще дюжина зрителей.

– Эй, Рипли! – тихо позвал Бэзил. – Скажи там, чтобы детей сажали в первый ряд!

Рипли посмотрел на него, втискиваясь в костюм полицейского, и длинный черный ус у него под носом с негодованием задрожал.

– Об этом я распорядился еще вчера!

Зал быстро заполнялся зрителями и оживал, жужжа разговорами. Дети в первом ряду ерзали, все болтали друг с другом и окликали сидевших впереди и сзади знакомых; чопорными и безмолвными парочками в разных местах зала сидело несколько дюжин кухарок и горничных.

А затем, внезапно, все было готово для начала. Это было невероятно! «Стойте! Стойте! – хотелось крикнуть Бэзилу. – Не может быть, чтобы все было готово! Что-то обязательно забыли – мы ведь все время что-то забывали!», но в зале уже погас свет, и заигравшие «Встретимся в тени» пианист со скрипачом из оркестра Гейера тут же опровергли эти так и не произнесенные слова. Мисс Саундерс, Лейла Ван-Бейкер и подруга Лейлы, Эстелла Кэрредж, сидели на сцене, а готовая суфлировать мисс Халлибартон с текстом пьесы в руках заняла место сбоку в кулисах. Музыка внезапно смолкла, и разговоры в первых рядах затихли.

«Боже! – подумал Бэзил. – Боже мой!»

Раскрылся занавес. Откуда-то донесся громкий голос. Неужели из той, совершенно незнакомой группы на сцене?

А я буду, миссис Саундерс! Буду, говорю я вам!

Но, мисс Лейла, я считаю, что современным юным леди не подобает читать газеты!

Мне все равно! Я жажду новостей об этом изумительном благородном грабителе, которого прозвали Тенью!

Это все происходило на самом деле! Он еще не опомнился, а по залу прошелестел смешок – это Эвелина передразнила мисс Саундерс у нее за спиной.

– Бэзил, твой выход! – шепнула мисс Халлибартон. Бэзил и Билл Кампф, бандиты, ухватили за локти Виктора Ван-Бейкера, гуляку и хозяйского сынка, и приготовились помочь ему попасть в дом.

Выйти на сцену, когда на тебя ободряюще смотрит сразу столько глаз, оказалось до странности просто. Взгляд матери скользнул куда-то на задник сцены; он узнал и навсегда запомнил и другие лица из зала.

Билл Кампф забыл свою реплику, но Бэзил тут же произнес свою – и действие пошло дальше.

Мисс Саундерс. Так это вы судья из шестого участка?

«Кролик» Симмонс. Да, мэм.

Мисс Саундерс (игриво покачивая головой). А что это такое – судья?

«Китаец» Руд. Судья – это нечто среднее между политиком и пиратом!

Этой репликой Бэзил гордился больше всего, но из зала не донеслось ни звука; никто даже не улыбнулся. Мгновение спустя Билл Кампф по рассеянности вытер лоб платком, а затем удивленно на него посмотрел – на платке остались красные пятна грима; в зале раздался хохот. Вот такой он, театр.

Мисс Саундерс. Так, значит, вы, мистер Руд, верите в спиритизм?

«Китаец» Руд. Да, мадам, спиритизм для меня – это все! Спирт – это ведь универсальное средство!

Настал черед первой большой сцены. На затемненных подмостках медленно открылось окно, и Мэйол Де-Бек в «элегантном вечернем костюме» залез в комнату. На цыпочках, соблюдая осторожность, он прошел из одного края сцены в другой, и в этот момент вошла Лейла Ван-Бейкер. На мгновение она испугалась, однако он уверил ее, что он – просто друг ее брата Виктора. Они стали беседовать. Она наивно, но с чувством, поведала ему о том, как она восхищается Тенью, о чьих похождениях она много читала. Она надеялась, что Тень не появится здесь сегодня – ведь в том сейфе, справа, сейчас лежат все их фамильные драгоценности.

Незнакомец был голоден. Он опоздал на ужин, так что поесть ему сегодня вечером так и не удалось. Нельзя ли предложить ему молока и печенья? Да, конечно, это было бы чудесно. Едва она удалилась из комнаты, как он уже стоял на коленях у сейфа, шаря в поисках добычи, ничуть не смущенный тем, что на передней дверце сейфа по трафарету было выведено слово «Духовка». Дверца открылась, но он услышал шаги снаружи и успел ее закрыть до того, как вернулась Лейла с печеньем и молоком.

Они медлили; их явно тянуло друг к другу. Вошла весьма игривая мисс Саундерс; ее представили. И вновь Эвелин передразнила ее у нее за спиной, и в зале раздался хохот. Появились и остальные обитатели дома; всех представили незнакомцу.

Что такое? Хлопнула дверь, и вбежал Маллиган, полицейский.

Нам только что сообщили из главного управления, что знаменитого грабителя по кличке Тень видели, когда он забирался в окно этого дома! Прошу всех не пытаться покинуть помещение!

Занавес. Первые ряды – там сидели младшие братья и сестры актеров – выражали свой восторг, ничуть не стесняясь. Актеры вышли на поклон.

Через мгновение Бэзил оказался на сцене наедине с Эвелин Биби. Она облокотилась на стол; в гриме она походила на изможденную куклу.

– Выше нос, Бэзил! – сказала она.

Она еще не совсем его простила, ведь он поймал ее на слове и потребовал выполнить обещание, когда ее младший брат подхватил свинку, что отложило отъезд всей семьи. До сих пор Бэзил старался тактично не попадаться ей на глаза, но теперь они оказались лицом к лицу, и от волнения и успеха у обоих по-хорошему кружилась голова.

– Ты изумительно сыграла! – сказал он. – Просто изумительно!

Он задержался. Ему никогда не удалось бы ей понравиться, потому что ей нужен был кто-то вроде нее, кто смог бы тронуть ее душу, действуя на чувства, – кто-то вроде Хьюберта Блэра, например. Интуиция ей подсказывала, что в будущем Бэзил займет некое – пока еще неясно какое, но точно важное – положение; но его постоянные попытки заставить окружающих думать и чувствовать вызывали у нее лишь скуку и утомление. А в пылу этого вечера они вдруг наклонились друг к другу и мирно поцеловались, и с этого момента – поскольку общего у них было так мало, что этого им не хватило бы даже для ссоры, – они стали друзьями на всю жизнь.

Когда в начале второго акта раскрылся занавес, Бэзил быстро пробежал вниз по лестнице, затем поднялся по другой лестнице в самый конец зала, где и встал в темноте, наблюдая за спектаклем. Он тихо смеялся, когда смеялись зрители, наслаждаясь пьесой так, словно раньше ее никогда не видел.

Во втором и третьем актах было две похожие сцены. В каждой из них взломщика, находившегося на сцене в одиночестве, заставал врасплох мисс Саундерс. Мэйол Де-Бек, репетировавший всего лишь десять дней, все время эти сцены путал, но Бэзил был совершенно не готов к тому, что случилось в тот вечер. При появлении на сцене Конни Мэйол произнес свою реплику из третьего акта, и Конни невольно ответила своей – и тоже не из того акта.

Все остальные на сцене тоже нервничали и смущались, и внезапно в середине второго акта актеры вдруг принялись играть сцену из третьего. Все вышло столь стремительно, что Бэзил лишь нутром ощутил, что что-то пошло не так. Затем он бросился вниз по одной лестнице, вверх – по другой, вбежал за кулисы и крикнул:

– Занавес! Опускайте занавес!

Охваченные ужасом ребята схватились за тросы. Через мгновение Бэзил, у которого перехватило дыхание, стоял перед зрителями.

– Дамы и господа! – произнес он. – В составе нашей труппы были замены, а то, что вы сейчас видели, произошло по ошибке. Приносим вам свои извинения! Сейчас эта сцена будет сыграна вновь!

Под смешки и аплодисменты он шагнул обратно за кулисы.

– Мэйол, внимание! – взволнованно выкрикнул он. – Сцену начинаешь один. Твоя реплика: «Просто хочу убедиться, что драгоценности на месте». Конни отвечает: «Пожалуйста, и не обращайте на меня внимания». Приготовились! Занавес!

И сразу все наладилось. Кто-то принес воды мисс Халлибартон, которая упала в обморок; по окончании акта актеры вновь вышли на поклон. Через двадцать минут пьеса окончилась. Герой прижал Лейлу Ван-Бейкер к груди, признался, что он – «Тень, но Тень уже плененная»; занавес поднимался вновь и вновь; на сцену против ее воли вытащили мисс Халлибартон, а по проходам между рядами сновали капельдинеры с охапками цветов. Затем воцарилась непринужденность, и счастливые актеры смешались со зрителями, улыбаясь и чувствуя себя героями вечера, осыпаемые со всех сторон поздравлениями. Какой-то незнакомый Бэзилу старик подошел к нему и пожал ему руку, сказав: «Молодой человек! Я уверен, что мы о вас еще услышим!», а репортер из газеты спросил, действительно ли ему всего пятнадцать лет. Все это могло бы повлиять на Бэзила очень дурно и расслабляюще, но Бэзил почувствовал, что все это уже прошлое. Еще не разошлись все зрители – к нему все еще подходили и поздравляли, – а он уже чувствовал, что в сердце у него воцарилась необъятная безучастность. Все кончилось, все уже случилось, и вот уже ничего не осталось – кончилась вся работа, весь интерес, поглощавшие его без остатка. Он ощущал пустоту сродни той, что обычно рождает страх.

– До свидания, мисс Халлибартон! До свидания, Эвелин!

– До свидания, Бэзил! Мои поздравления, Бэзил! До свидания!

– Где мое пальто? До свидания, Бэзил!

– Пожалуйста, оставляйте костюмы прямо на сцене! Завтра нам нужно их вернуть.

Он уходил одним из последних; перед уходом забрался ненадолго на сцену, оглядел опустевший зал. Его ждала мама, и они вместе пошли пешком домой. Впервые в этом году ночь выдалась прохладной.

– Ну что ж… Мне, разумеется, очень понравилось! Ты сам-то доволен? – Он медлил с ответом. – Разве ты не доволен, как все прошло?

– Доволен. – Он отвернулся.

– А в чем дело?

– Да так. – А затем добавил: – На самом деле никто ведь особо и не переживал, правда?

– О чем?

– Да обо всем.

– Все переживают о разном. Я вот, например, переживаю за тебя.

Она хотела потрепать его по голове, но он инстинктивно уклонился от протянутой к нему руки:

– Ах, не надо! Я вовсе не об этом.

– Ты просто переутомился, милый мой.

– Я не переутомился! Мне просто немного грустно.

– Не надо грустить. После пьесы мне многие говорили…

– Ах, да все это уже в прошлом! И давай не будем об этом говорить – никогда больше со мной об этом не говори, ладно?

– Тогда о чем же ты грустишь?

– Да так, об одном малыше.

– Каком еще малыше?

– Ну, о Хеме… я не могу тебе рассказать…

– Когда придем домой, примешь горячую ванну, чтобы успокоить нервы.

– Хорошо.

Но едва они вошли в дом, как он тут же крепко уснул прямо на диване. Она не стала его будить. Накрыла одеялом, пледом, подсунула под упиравшуюся голову подушку и ушла наверх.

Долго она простояла на коленях у кровати.

– Боже милостивый, помоги же ему, помоги! – молилась она. – Потому что нужна ему помощь, которой я ему дать уже не в силах.

Безупречная жизнь

Когда он, чувствуя легкую усталость и приятную прохладу свободной одежды на свежем после душа теле, вошел в столовую и стал пробираться на свое место, все вскочили на ноги и стали его приветствовать, хлопая в ладоши. Сидевшие за столом вытягивались вперед и улыбались ему:

– Отличная игра, Ли! Пусть мы и проиграли – но ты в этом точно не виноват!

Бэзил и сам знал, что матч он отыграл отлично. Вплоть до последнего свистка после каждого следующего рывка он чувствовал чудесный прилив сил. Но такой успех сразу не осознать; в памяти всплывали лишь отдельные эпизоды – например, когда огромный такл команды Эксетера встал во весь рост в линии прямо напротив и выкрикнул: «Все на этого квотера! Он – трус!» А Бэзил крикнул в ответ: «Да это папаша твой – трус!», и судья на линии добродушно осклабился, зная, что это – неправда. И на весь тот великолепный час тела противников утратили и массу, и силу; Бэзил лежал под огромной их грудой, бросался им прямо наперерез, совершенно не чувствуя ударов, желая лишь одного – поскорее оказаться вновь на ногах, чтобы отвоевать заветные два акра лужайки. К концу первой половины матча он вырвался вперед на шестьдесят ярдов – ура, тачдаун! Но раздался свисток, и тачдаун не засчитали. Для школы Св. Риджиса этот момент стал кульминацией всего матча. Игроки противника были тяжелее фунтов на десять; к концу последней четверти матча все вдруг пали духом, и команда Эксетера провела два тачдауна, одержав победу над командой школы, в которой училось всего сто тридцать пять человек!

Когда закончился обед и ученики толпой повалили прочь из столовой, к Бэзилу подошел тренер команды Эксетера и сказал:

– Ли, я видел много квотербеков из разных школ, но еще никогда не видел такой потрясающей игры!

Доктор Бэкон подозвал его к себе кивком головы. Рядом с ним стояло двое выпускников школы Св. Риджиса, приехавших на матч из Принстона.

– Игра была очень напряженной, Бэзил! Мы все гордимся нашей командой, и особенно тобой! – Словно похвала показалась ему чрезмерной, он поторопился добавить: – И всеми остальными ребятами, конечно!

Он представил Бэзила выпускникам. Об одном из них – Джоне Грэнби – Бэзил слышал. О нем говорили, что в Принстоне он считается «большим человеком»; это был серьезный, прямодушный и симпатичный юноша, с доброй улыбкой и большими честными голубыми глазами. Школу Св. Риджиса он окончил еще до поступления туда Бэзила.

– Отличная игра, Ли! – И Бэзил в ответ издал подобающий скромный смешок. – Не найдется ли у вас сегодня немного времени? Мне бы хотелось с вами немного побеседовать.

– Конечно, сэр! – Бэзил был польщен. – В любое время!

– Давайте тогда пройдемся погуляем – скажем, в три? Мой поезд отходит в пять.

– Буду очень рад!

Словно на крыльях, он взлетел в свою комнату в корпусе шестиклассников. Всего год назад он был, наверное, самым непопулярным парнем в школе – все звали его «генеральчик Ли». А теперь окружающие звали его генеральчиком лишь изредка, по забывчивости, и немедленно при этом извинялись.

Какой-то младшеклассник высунулся из окна корпуса Митчелл и, увидев Бэзила, крикнул: «Отличная игра!» Черный садовник, выравнивавший живую изгородь, усмехнулся, увидев его, и громко произнес: «Да ведь вы их почти побили, сэр, да еще и в одиночку!» Когда Бэзил вошел в здание, комендант общежития мистер Хикс воскликнул: «Они должны были засчитать тот тачдаун! Просто безобразие!» Стоял прохладный золотистый октябрьский день, слегка подернутый голубой дымкой бабьего лета, – в такую погоду всегда хорошо мечтается о будущей славе, о триумфальных прибытиях в большие города, о романтических встречах с таинственными, словно непостижимые богини, девушками. Оказавшись у себя в комнате, он погрузился в сон наяву, шагая из угла в угол и повторяя про себя обрывки фраз: «…никогда не видел такой потрясающей игры!», «…папаша твой – трус!», «Еще раз устроишь офсайд, и я надеру твою жирную задницу!».

Тут он повалился на постель от смеха. Ведь тот, кому предназначалась эта угроза, в перерыве был вынужден еще и извиниться – это был тот самый Порк Корриган, от которого в прошлом году Бэзилу пришлось бежать целых два лестничных пролета!

В три он встретился с Джоном Грэнби, и они отправились гулять на пик Грюнвальда, следуя по тропе вдоль длинной и низкой кирпичной стены; эта стена в солнечное утро всегда заставляла Бэзила задумываться о каких-то туманных и смелых исканиях, совсем как в книге «Широкое шоссе». Джон Грэнби много рассказывал о Принстоне, но, поняв, что в сердце Бэзила глубоко засел Йель, и только Йель, он сдался. Через некоторое время на его красивом лице появилось рассеянное выражение, он улыбнулся – и эта улыбка, казалось, была отражением иного, лучшего мира.

– Ли, я очень люблю школу Св. Риджиса! – вдруг сказал он. – Здесь я провел самые счастливые годы своей жизни. Я обязан ей стольким, что не смогу расплатиться никогда. – Бэзил промолчал, и Грэнби неожиданно повернулся и посмотрел на него: – Интересно, а ты сам понимаешь, что ты мог бы здесь совершить?

– Что? Я?

– Понимаешь ли ты, какой эффект могла бы иметь твоя великолепная игра?

– Ну, я не так уж и великолепно сыграл…

– Конечно, именно так ты и должен говорить, – с жаром объявил Грэнби, – но все же это неправда! Тем не менее я позвал тебя сюда вовсе не затем, чтобы возносить тебе хвалу! Мне захотелось узнать, понимаешь ли ты, какая у тебя появилась сила, чтобы творить добро. Я хочу сказать, что теперь ты можешь влиять на всех этих ребят – они все могут вести чистую, честную и достойную жизнь!

– Я как-то никогда об этом не думал, – произнес Бэзил, слегка огорошенный, – я никогда не думал о…

Грэнби энергично хлопнул его по плечу:

– С сегодняшнего утра у тебя появилась ответственность, от которой тебе не уклониться! С этого самого утра ты в ответе за любого ученика, прячущегося за физкультурным залом с сигаретой и воняющего табаком; ты в ответе за их ругань и грязные словечки и за то, что они учатся брать чужое, воруя молоко и еду по ночам из буфетной!

Он умолк. Бэзил, нахмурившись, смотрел прямо перед собой.

– Вот это да! – сказал он.

– Да-да! – подтвердил Грэнби; глаза его сияли. – У тебя есть возможности, которыми мало кто обладает.

Я расскажу тебе один случай. В Принстоне я познакомился с двумя ребятами, которые разрушали свои жизни пьянством. Я мог бы сказать: «Это не мое дело» – и позволить им и дальше катиться по наклонной, но когда я прислушался к голосу своего сердца, то понял, что я так не могу! Поэтому я пришел к ним с открытой душой и рассказал им все, прямо и откровенно, и эти ребята – по крайней мере, один из них – с тех самых пор и капли в рот не взяли!

– Но в нашей школе, кажется, никто не пьет! – возразил Бэзил. – Хотя был у нас один парень, его звали Бэйтс, но его исключили в прошлом году, и…

– Это неважно, – перебил его Джон Грэнби. – Курение влечет за собой пьянство, а пьянство влечет за собой… ну, всякие другие вещи…

Грэнби говорил целый час, а Бэзил слушал; кирпичная стена у дороги и склонившиеся под тяжестью плодов сучья яблонь над головой с каждой минутой все больше и больше утрачивали краски, а мысли его все больше и больше уходили куда-то вглубь. Его глубоко поразило полное отсутствие эгоизма у этого человека, который взвалил на свои плечи чужое бремя. Грэнби опоздал на поезд, но сказал, что это неважно, поскольку он видит, что ему удалось посеять семена ответственности в душе Бэзила.

К себе в комнату Бэзил вернулся, исполнившись трепета, отрезвленный и убежденный. До этого момента он всегда считал себя довольно скверным мальчишкой; последним героем, с которым ему удалось себя отождествить, был «Гарри-на-волосок» из комиксов, печатавшихся в воскресных приложениях, – Бэзилу тогда было десять лет. И хотя он довольно часто размышлял о жизни, все его мысли были мрачноваты и описанию не поддавались, и никогда не касались вопросов морали. Его дурные наклонности понастоящему сдерживал лишь страх – страх лишиться возможности чего-то достичь и обрести силу.

Но встреча с Джоном Грэнби произошла в знаменательный момент. После утреннего триумфа ему показалось, что в школьной жизни уже не осталось ничего, чего стоило бы добиваться, – и тут перед ним внезапно замаячила новая цель. Стать совершенством, прекрасным внутри и снаружи, как сказал Грэнби, попробовать вести безупречную жизнь… Грэнби вкратце обрисовал ему эту самую безупречную жизнь, не преминув сделать упор на ее вполне материальные преимущества, вроде всеобщего признания и влияния в университете, а воображение Бэзила уже давно пребывало где-то в далеком будущем. Когда на последнем курсе Йеля его выберут последним кандидатом в члены тайного общества «Череп и кости», а он с печальной и сентиментальной, совсем как у Джона Грэнби, улыбкой отрицательно покачает головой и укажет на кого-нибудь другого, кто больше, чем он, жаждет вступить в это общество, собравшаяся вокруг толпа разразится грустными возгласами… А затем, когда он вступит в настоящую жизнь и в возрасте двадцати пяти лет посмотрит в лицо нации с инаугурационной трибуны на ступеньках Капитолия, все собравшиеся у подножия граждане его страны будут смотреть на него снизу вверх с восхищением и любовью…

Размышляя, он рассеянно съел оставшиеся от ночного налета на буфет полдюжины крекеров и выпил бутылку молока. Где-то на краю сознания у него забрезжило, что эти ночные налеты – одна из тех вещей, от которых теперь придется отказаться, но ему очень хотелось есть. И он почтительно оборвал цепочку своих приятных мыслей, пока не покончил с едой.

Осенние сумерки за окном разрывались вспышками фар проезжавших мимо машин. В этих автомобилях ехали великие атлеты и прекрасные дебютантки, таинственные авантюристки и шпионы международного класса – богатые, веселые и очаровательные люди, спешившие в блестящий Нью-Йорк, к модным дансингам и тайным кафе, в украшенные зеленью рестораны на крышах небоскребов под яркой осенней луной. Он вздохнул: быть может, когда-нибудь потом и ему удастся стать частью всей этой романтической жизни? Прослыть великим остряком и великолепным собеседником и выглядеть при этом сильным, серьезным и молчаливым… Прослыть щедрым, открытым и не чуждым самопожертвования, но при этом всегда оставаться слегка таинственным, и вызывать у окружающих добрые чувства и даже легкую горечь меланхолии… Стать одновременно и светлым, и темным… Достичь этой гармонии, сплавить все это воедино в одном человеке – вот это была цель! Сама мысль о таком совершенстве выкристаллизовала его жизненную энергию в исступленный и стремительный порыв. Еще одно долгое мгновение душа его стремилась вслед быстро бегущим огням, туда – в мегаполис; затем он решительно встал, выбросил за окно сигарету и, включив настольную лампу, стал набрасывать для себя правила будущей безупречной жизни.

II

Месяц спустя страдальчески исполнявший свой долг Джордж Дорси и его мать, которой он показывал территорию школы, достигли относительно уединенных мест, где располагались теннисные корты; Джордж настойчиво предложил матери присесть отдохнуть на скамейке.

До сих пор его вклад в беседу сводился к немногочисленным отрывистым репликам вроде: «А вот это спортзал…», «Это “Ку-ку” Конклин, который преподает французский… Его у нас никто не любит…», «Пожалуйста, не называй меня “Брат мой” перед ребятами…». Теперь же его лицо приобрело озабоченное выражение, столь свойственное юношам в присутствии родителей. Он расслабился. Он ждал, что сейчас начнутся расспросы.

– Так, Джордж, а теперь давай-ка поговорим о каникулах на День благодарения. Кого ты к нам пригласил?

– Бэзила Ли.

– Ну, расскажи мне немного о нем.

– Да нечего особо рассказывать. Просто парень, учится в шестом классе, ему шестнадцать лет.

– Из хорошей семьи?

– Да. Приехал сюда из Сент-Пола, это в Миннесоте. Я его уже давно пригласил.

Мисс Дорси показалось, что в голосе сына прозвучала некая сдержанность.

– Ты разве жалеешь, что пригласил его? Вы с ним больше не дружите?

– Конечно, дружим!

– Просто я не вижу смысла звать к себе в гости того, с кем ты уже не дружишь. Можно просто сказать, например, что у мамы вдруг поменялись планы.

– Но мы с ним дружим! – настаивал Джордж, затем нехотя добавил: – Просто последнее время он стал какой-то чудной.

– А что такое?

– Ну, просто чудной…

– Но что с ним такое, Джордж? Я не хочу, чтобы ты приглашал в гости всяких сумасшедших!

– Он не сумасшедший. Просто теперь он как-то чудно себя ведет: бывает, отведет кого-нибудь в сторонку и давай разговаривать. А затем вроде как улыбается…

Миссис Дорси была заинтригована.

– Улыбается?

– Ну да. Все время норовит кого-нибудь увести и давай говорить без остановки, лишь бы только слушали, а затем улыбается… – он скривил губы, показывая, – вот так.

– А о чем он говорит?

– Ах, да все про сквернословие, и про курение, и про то, что надо писать домой почаще, и все такое. Никто его не слушает, один только мальчик у нас есть – он теперь ведет себя так же, как и он. Очень загордился – или что там такое с ним приключилось, ума не приложу! – оттого, что здорово играет в футбол.

– Ну, если ты не хочешь, давай не будем его приглашать?

– Нет-нет! – встревоженно воскликнул Джордж. – Как же я могу отказаться – я ведь его уже пригласил!

Само собой, Бэзил не подозревал об этом разговоре, когда утром неделю спустя встречавший ребят на Центральном вокзале шофер семейства Дорси принимал у них багаж. Город заливал сланцево-розовый свет, всех прохожих на улицах сопровождали маленькие шары выдыхаемого морозного воздуха. Вокруг множеством граней устремлялись в небо здания: внизу они казались ледяными, словно бесцветная улыбка старика, выше шли диагонали выцветшего золота, окрашенные пурпуром по краям – там, где над неподвижным небом плыли карнизы.

В длинном приземистом английском лимузине – такого автомобиля Бэзилу видеть еще не доводилось – сидела девушка примерно одного с ним возраста. Она небрежно подставила брату щеку для поцелуя, сухо кивнула Бэзилу и пробормотала «добрый день», даже не улыбнувшись. Больше она ничего не сказала и, казалось, полностью ушла в мысли о чем-то своем. Поначалу – возможно, по причине ее крайнего спокойствия – она не произвела на Бэзила никакого впечатления, но не успели они доехать до особняка Дорси, как Бэзил понял, что в жизни еще не видел такой красавицы!

Ее лицо приводило в замешательство. Длинные ресницы казались очень мягкими на фоне бледных щек, почти касаясь их, словно пытаясь скрыть бесконечную тоску в ее глазах, но, когда она улыбалась, глаза будто вспыхивали изнутри огнем чудесного дружелюбия, словно говоря: «Продолжайте же, я слушаю. Я очарована! Я… Я так ждала – целую вечность – и вас, и этого мига!» Затем она вспоминала, что застенчива или тоскует; улыбка исчезала, а серые глаза вновь прикрывались. Едва успев начаться, мгновение тут же завершалось, оставляя за собой лишь навязчивое и неудовлетворенное любопытство.

Особняк Дорси находился на 53-й улице. Поначалу Бэзила изумила кажущаяся узость его фасада из белого мрамора и максимально полное использование всего возможного внутреннего пространства. По всей ширине дома шли залы для приема гостей, в окнах столовой сияло искусственное освещение, пять этажей в почтительной тишине обслуживал небольшой лифт. Эта компактная роскошь показалась Бэзилу новым миром. Увлекательным и романтичным казалось то, что даже полы на этом островке выглядели роскошнее, чем весь огромный особняк Джеймса Дж. Хилла в родном городе. От волнения с Бэзила тут же спало школьное оцепенение. Им опять овладело томительное ожидание нового опыта, которое пробуждали в нем предыдущие краткие поездки в Нью-Йорк. В сильном и ярком блеске Пятой авеню, в этой красивой девушке, не проронившей всю дорогу ни единого слова, кроме механического «добрый день», в этом безупречном доме ничто не показалось ему знакомым, а он знал, что если он ничего вокруг не узнает – значит, впереди обязательно ждет приключение.

Но не так-то просто оказалось сбросить с себя настроение, владевшее им целый месяц. На первом месте для него теперь стоял идеал. Не должно было пройти ни единого дня, когда бы он не был, как говорил Джон Грэнби, «честен с собой», а это значило «оказывать помощь другим». За эти пять дней он сможет хорошо потрудиться над Джорджем Дорси; кроме того, могут подвернуться и другие кандидаты. Вот так, размышляя о том, что ему выпала возможность получить лучшее из обоих миров, он распаковал свой саквояж и переоделся к обеду.

Его усадили рядом с миссис Дорси, которая нашла его чуть более дружелюбным, чем было принято – так всегда вели себя уроженцы Среднего Запада, – но при этом вежливым и отнюдь не страдающим неуравновешенностью. Он рассказал ей, что собирается стать дипломатом, – и сам себе не поверил; но, увидев, что это вызвало у миссис Дорси интерес, он не стал больше ничего придумывать, чтобы исправить допущенную оплошность.

Остаток дня был распланирован заранее; они должны были идти танцевать. Ведь это было замечательное время! Морис танцевал танго в шоу «За рекой», Кастлы демонстрировали свой знаменитый шаг в третьем акте «Солнышка» – и этот шаг открыл обществу современный танец, открыл для девушек из хороших семей дорогу в кафе и стал причиной глубочайшей революции в жизни Америки. Великая и богатая империя почувствовала свою силу и пустилась в погоню за весельем – пусть и непритязательным, но и не вульгарным.

К трем часам собралось семеро; все уселись в лимузин и поехали в кабаре «У Эмиля». Компания состояла из двух бледных элегантных девиц лет шестнадцати – фамилия отца одной из них гремела в финансовом мире – и двух гарвардских первокурсников, обменивавшихся понятными лишь им обоим шутками и проявлявших внимание исключительно к Юбине Дорси. Бэзил ждал, что вот-вот все примутся друг друга расспрашивать: «А ты в какой школе учишься?», «А ты знаешь такого-то или такую-то?» – и тогда все в компании почувствуют себя посвободнее, но ничего такого не последовало. Повисла какая-то обезличенная атмосфера; он даже засомневался, запомнили ли остальные четыре гостя, как его зовут. «На самом деле, – подумал он, – это выглядит так, словно каждый только и ждет, что сосед вот-вот выставит себя в смешном свете». И вновь все вокруг показалось ему новым и неузнаваемым; он решил, что в Нью-Йорке, должно быть, принято себя вести именно так.

Они приехали в кабаре «У Эмиля». Лишь в некоторых парижских ресторанах, где все еще встречаются аргентинцы, без устали выписывающие ногами самой природой заложенные в них кренделя, сохранился хотя бы отблеск того танцевального безумия, что охватило мир в годы перед Первой мировой. В то время танцы не считались сопровождением пьянства, флирта или кутежей до рассвета – танцы что-то значили сами по себе. Ведущие малоподвижный образ жизни биржевые маклеры, шестидесятилетние бабули, ветераны армии Конфедерации, почтенные государственные мужи и ученые, страдавшие двигательной атаксией, – все они желали танцевать, причем танцевать великолепно! Самые фантастические устремления созревали в до того вполне трезвых головах, дичайшая потребность выставлять себя напоказ вдруг стала проявляться в семьях, славившихся своей скромностью на протяжении нескольких поколений. Длинноногие ничтожества наутро просыпались знаменитостями, открывались места, в которых, если было желание, можно было танцевать хоть до утра. Благодаря изяществу движений или же неуклюжей ошибке строились и рушились карьеры, заключались браки или разрывались помолвки – а долговязый англичанин и девушка в голландском чепце объявляли следующий танец…

Когда они вошли в кабаре, Бэзилом вдруг овладела тревога, ведь особенно яростно среди прочего Джон Грэнби клеймил современные танцы!

В гардеробной Бэзил подошел к Джорджу Дорси:

– У нас ведь есть свободный юноша? Как считаешь, ничего, если я буду танцевать только вальсы? Все остальное я танцую так себе…

– Разумеется, никаких проблем. – Джордж с любопытством посмотрел на Бэзила: – Черт возьми, да неужели ты вообще от всего решил отказаться?

– Нет, не от всего, – ответил Бэзил, чувствуя себя неудобно.

Там, где танцевали, было уже очень много народа. Люди всех возрастов и из разных слоев общества напряженно скользили под нервные и беспокойные ритмы модной песенки «Переборщил с горчичкой». Три образовавшиеся пары тут же встали и ушли, оставив Бэзила в одиночестве за столиком. Он сидел и смотрел на танцующих, пытаясь себя убедить, что ему все это не нравится и лишь вежливость не позволяет ему этого показать. Но когда взору открывалось столь много и сразу, было весьма тяжело сохранить этот настрой – и он, как зачарованный, сидел и смотрел на энергичные ножки Юбины. В этот момент к нему за столик сел хорошо одетый молодой человек лет девятнадцати.

– Прошу прощения, – с преувеличенной вежливостью произнес он. – Не за этим ли столиком сидит мисс Юбина Дорси?

– Да, за этим.

– Я так и подумал. Я – Де-Винчи. И не спрашивайте – с художником мы не родня!

– Меня зовут Ли.

– Очень приятно, Ли! Что будете пить? Что у вас там? – Подошел официант с подносом, и Де-Винчи с отвращением поглядел на то, что принесли. – Чай… Один только чай… Официант, принесите-ка двойной «Бронкс»… А вам, Ли? Тоже двойной «Бронкс»?

– О, нет, благодарю вас! – быстро ответил Бэзил.

– Официант, тогда несите один!

Де-Винчи вздохнул; у него был столь утомленный вид, что не оставалось никаких сомнений в том, что перед вами человек, не трезвевший вот уже несколько дней.

– Какая там под столиком красивая собачка! Разве можно позволять здесь курить, если сюда приводят собак?

– А что тут такого?

– Да ведь дым ест им глаза!

Бэзил в смущении принялся обдумывать эту мысль.

– Но только не говорите со мной о собаках! – с глубоким вздохом произнес Де-Винчи. – Я изо всех сил стараюсь не думать о собаках!

Бэзил послушно сменил тему разговора, спросив, учится ли он в университете.

– Две недели проучился. – Для большего эффекта Де-Винчи помахал двумя пальцами. – Йельский курс я прошел очень быстро. Первый вылетел из класса 15-го года в Шеффилде.

– Это плохо, – искренне посочувствовал Бэзил; глубоко вздохнул и изобразил губами добрую улыбку. – Должно быть, ваши родители очень огорчились, узнав об этом?

Де-Винчи уставился на него, словно глядя сквозь мутные очки, но не успел ничего сказать: танец закончился, и за столик вернулись остальные.

– О, привет, Скидди!

– Кого я вижу! Скидди!

Его знали все. Один из первокурсников уступил ему место рядом с Юбиной, и они принялись негромко разговаривать.

– Это Скидди Де-Винчи, – шепнул Джордж Бэзилу. – Прошлым летом они с Юбиной были помолвлены, но теперь, кажется, она с ним порвала. – Он покачал головой. – Все время катались в электромобиле его матери в Бар-Харбор, вели себя просто ужасно!

Бэзил внезапно покраснел от волнения, словно кто-то щелкнул кнопкой и зажег электрический фонарик. Он бросил взгляд на Юбину – ее лицо, бесконечно спокойное, на мгновение вспыхнуло, но на этот раз ее улыбка выглядела печальной; в глазах читалось глубокое дружелюбие, но отнюдь не радость. Он задумался: имело ли для Скидди Де-Винчи какое-либо значение то, что она с ним порвала? Быть может, если он исправится, бросит пить и вернется в Йель, она передумает?

Вновь послышалась музыка. Бэзил принялся сконфуженно разглядывать свою чашку.

– Это танго! – сказал Джордж. – Тебе ведь можно танцевать танго, правда? Это приличный танец, он же испанский!

Бэзил задумался.

– Ну конечно, можно! – настаивал Джордж. – Это же испанский танец, говорю я тебе! Разве могут быть какие-нибудь возражения, если танец – испанский, а?

Один из первокурсников с любопытством на них посмотрел. Бэзил наклонился над столом и пригласил Юбину потанцевать.

Перед тем как встать, она напоследок что-то тихим голосом сказала Де-Винчи; затем, чтобы компенсировать эту неучтивость, улыбнулась Бэзилу. И он с легким сердцем повел ее в зал.

Но вдруг она позволила себе совершенно возмутительное замечание; Бэзил вздрогнул и чуть не споткнулся, сомневаясь – не послышалось ли ему?

– Могу поспорить, что эти губы уже поцеловали целую тысячу девушек! – сказала она.

– Что?

– Разве не так?

– О, нет! – ответил Бэзил. – Я, честно говоря…

Ее веки и ресницы вновь равнодушно опустились; она стала подпевать оркестру:

Танго греет изнутри;

Ты качаешься, скользишь;

Нет на свете ничего, кроме…

Что она имела в виду? Что поцелуи в порядке вещей и что это даже восхитительно? Он вспомнил, что говорил Джон Грэнби: «Всякий раз, когда ты целуешь красивую девушку, ты толкаешь ее на дорогу, ведущую в ад!»

Он стал вспоминать свое собственное прошлое: вечер на крыльце дома Кампфов с Минни Библ, возвращение домой с озера Блэк-Бэр на заднем сиденье лимузина рядом с Имогеной Биссел, и еще раньше, когда играли в «почту», – вплоть до детских поцелуев, попадавших в неохотно подставляемые носик или ушко.

Теперь с этим было покончено; он больше не собирался целовать ни одной девушки до тех пор, пока не встретится та, которая станет его женой! Его обеспокоило, что эта девушка, которая показалась ему столь прекрасной, легкомысленно относится к подобным вещам. Неведомый трепет, который он испытал, когда Джордж сказал ему о том, что она «вела себя просто ужасно» со Скидди Де-Винчи в электромобиле, превратился в негодование – весьма стойкое и усиливающееся. Какой позор – ведь этой девушке не было и семнадцати!

Внезапно ему пришло в голову, что, быть может, это и была та самая кандидатка, взывавшая к его чувству ответственности? Если только ему удастся внушить ей мысль о том, что все это не стоит ровным счетом ничего, если она поймет, какие несчастья она сама на себя навлекает, то его приезд в Нью-Йорк не будет напрасным. В школу он вернется счастливый от того, что сумел принести этой девушке душевное спокойствие, которого ей раньше так не хватало.

На самом деле, чем больше он думал о Юбине и Скидди Де-Винчи в электромобиле, тем больше он терял голову.

В пять вечера они уехали из кабаре «У Эмиля» и поехали в танцевальную школу Кастлов. Моросил дождик, тротуары сияли огнями реклам. Оказавшись в сумерках и расчувствовавшись, Юбина быстрым скользящим движением взяла Бэзила под руку:

– В машине теперь тесно… Давай возьмем экипаж!

Она назвала адрес престарелому вознице, облаченному в выцветший сюртук бутылочного цвета; косые дверцы экипажа затворились, и они уселись внутри, оставив слякоть снаружи.

– Они меня утомили, – прошептала она. – У всех, кроме Скидди, такие пустые лица, да и с ним через час будет уже невозможно разговаривать! Начнет заводить плаксивые разговоры про своего пса, его звали Цыпленок, и месяц назад он сдох, а это уже верный знак… Чувствовал ли ты когда-нибудь очарование обреченности? Обреченный всегда идет и идет только вперед по дороге, для которой он был рожден, никогда не жалуясь, ни на что не надеясь; он просто принимает все как есть…

Его чистое сердце во весь голос кричало, что это не так!

– Никто не обязан сходить с ума, – уверил он ее. – Всегда можно начать все заново!

– Только не для Скидди!

– Это под силу любому! – не согласился он. – Ты просто берешь себя в руки и принимаешь решение о том, что отныне будешь вести безупречную жизнь, а потом сам удивляешься, насколько это просто и как много это приносит тебе счастья.

Кажется, она его не слышала.

– Разве не прекрасно – ехать в этом экипаже, когда в окна задувает влажный ветер, а мы с тобой здесь… – она повернулась к нему и улыбнулась, – вдвоем…

– Да, – рассеянно сказал Бэзил. – Главное, чтобы все на свете старались сделать свою жизнь безупречной! И начинать никогда не рано; можно даже сказать, что начинать надо лет в одиннадцать или в двенадцать, и тогда можно добиться полного совершенства!

– Да, это так! – сказала она. – В каком-то смысле жизнь Скидди безупречна. Он ни о чем не беспокоится, ни о чем не сожалеет. Его вполне можно отправить назад во времени, ну, скажем, в восемнадцатый век – или когда там жили щеголи и кавалеры? – и он отлично там устроится.

– Я говорил совсем не об этом, – с тревогой сказал Бэзил. – Я имел в виду совсем не это, когда говорил о безупречной жизни!

– А, ты говорил о тех, кто обладает силой и властью? – предположила она. – Я так и подумала, глядя на твой подбородок! Могу поспорить, что ты всегда берешь то, что хочешь!

И она вновь посмотрела на него и придвинулась к нему поближе.

– Ты не понимаешь… – начал было он. Она взяла его за руку:

– Подожди; мы уже почти приехали. Туда можно не торопиться. Тут так хорошо, вокруг так много огней, а там будет душно и тесно. Скажи ему, пусть едет дальше – еще пару кварталов. Я заметила, что ты почти совсем не танцевал; мне это понравилось. Ненавижу мужчин, которые вскакивают при первом же аккорде, словно на карту поставлена вся их дальнейшая жизнь! Неужели тебе действительно всего шестнадцать?

– Да.

– А выглядишь старше. В твоем лице так много можно прочитать…

– Ты не понимаешь… – уже с отчаянием повторил Бэзил.

Приоткрыв окошко, она сказала вознице:

– Поезжайте вперед, к Бродвею, мы вам скажем, где остановить. – Вновь откинувшись на сиденье, она мечтательно повторила: – Безупречная жизнь! Как бы я хотела, чтобы моя жизнь была безупречной! Я готова к страданиям, если найдется что-то, ради чего стоит страдать; я не желаю делать ничего низменного, мелкого или подлого – пусть у меня будут лишь великие грехи!

– Нет, только не это! – в ужасе воскликнул Бэзил. – Разве так можно? Что за болезненные мысли? Ты даже говорить об этом не должна – тебе ведь всего шестнадцать! Ты должна… Ты должна все обдумать… Ты должна больше думать о жизни вечной. – Он умолк, подсознательно ожидая, что сейчас она его перебьет, но Юбина молчала. – Еще месяц назад я выкуривал по двенадцать – пятнадцать сигарет в день, если только не было тренировок по футболу. Я сквернословил и ругался, писал домой лишь от случая к случаю, и родителям иногда приходилось посылать телеграммы, чтобы убедиться, что я жив и здоров. У меня не было никакого чувства ответственности. Я никогда не думал, что смогу вести безупречную жизнь, но стоило лишь попробовать…

Он сделал паузу, не в силах справиться со своими чувствами.

– Правда? – тихо спросила Юбина.

– Да! Я был как все, только хуже. Я целовал девушек и никогда об этом даже не задумывался.

– И что… Что заставило тебя измениться?

– Встреча с одним человеком. – Он внезапно повернулся к ней и не без труда изобразил на лице карикатурное подобие печальной и сентиментальной улыбки Джона Грэнби. – Юбина, у тебя… У тебя задатки изумительной девушки! Мне сегодня было очень грустно видеть, как ты поглощаешь никотин и танцуешь современные развратные танцы, похожие на дикарские пляски! Да еще твои разговоры о поцелуях… А если тебе встретится мужчина, сохранивший чистоту, никогда не целовавший никого, кроме своих родных, тебе ведь придется рассказать ему о том, как ужасно ты себя вела!

Она внезапно решительно отодвинулась и произнесла в боковое окошко:

– Теперь можете поворачивать обратно – адрес мы вам уже сказали!

– Ты должна покончить со всем этим навсегда! – Бэзил улыбнулся вновь, изо всех сил стараясь заставить ее воспарить в высшие сферы. – Обещай мне, что ты постараешься! Это совсем не сложно. И если в один прекрасный день ты встретишь какого-нибудь честного и прямого человека, который спросит: «Ты выйдешь за меня?», ты сможешь ему ответить, что никогда не танцевала современных развратных танцев, а танцевала лишь испанское танго и бостон, и никогда никого не целовала, ну, с тех пор, как тебе исполнилось шестнадцать, а может, тебе вообще не придется ему говорить, что ты кого-нибудь целовала…

– Но ведь это будет неправда? – сказала она каким-то странным голосом. – Разве я не должна буду сказать ему правду?

– Ты сможешь сказать ему, что просто вела себя неосторожно!

– Ну, да…

К огорчению Бэзила, экипаж подъехал к зданию танцевальной школы Кастлов. Юбина поспешила войти и, чтобы загладить свое затянувшееся отсутствие, остаток вечера посвятила исключительно Скидди и гарвардским первокурсникам. Но она наверняка напряженно размышляла – так же, как месяц назад размышлял он. Эх, еще бы немного времени, и ему бы удалось окончательно и наглядно подтвердить свою правоту, продемонстрировав влияние на окружающих того, кто живет безупречной жизнью. Завтра надо будет обязательно найти какую-нибудь возможность…

Но на следующий день он ее почти не видел. Завтракала она где-то в городе, на назначенной после дневного спектакля встрече с Бэзилом и Джорджем она так и не появилась; напрасно они прождали ее целый час в зале ресторана гостиницы «Билтмор». За обедом были гости, и Бэзил почувствовал досаду от того, что после обеда она сразу же кудато исчезла. Неужели его серьезность ее напугала? В таком случае становилось совершенно необходимо с ней увидеться, чтобы переубедить ее, чтобы связать ее с собой невидимыми нитями высокого предназначения. Быть может… Быть может, она и была той самой идеальной девушкой, которую он когда-нибудь возьмет в жены? Эта прекрасная мысль наполнила все его существо исступленным восторгом. Он стал думать о будущем: долгие годы ожидания, когда они станут помогать друг другу вести безупречную жизнь, и никто из них не станет ни с кем целоваться – на этом он будет настаивать, – да, никаких сомнений! Она должна будет пообещать ему больше никогда не встречаться со Скидди Де-Винчи, а затем будет свадьба и долгие годы служения людям, достижение совершенства, и слава, и любовь!

Вечером ребята опять пошли в театр. Домой они вернулись чуть позже одиннадцати, и Джордж пошел наверх пожелать маме спокойной ночи, а Бэзил остался внизу, чтобы исследовать содержимое кухонного ледника. Находившаяся между прихожей и кухней буфетная была погружена во тьму, и, когда он шарил по незнакомой стене в поисках выключателя, из кухни до него вдруг донесся голос, произнесший его имя:

– …мистер Бэзил Дьюк Ли!

– Показался мне вполне достойным парнем! – Бэзил узнал медлительную манеру речи Скидди Де-Винчи. – Обычный мальчишка…

– Вовсе нет, он мерзкий маленький ханжа! – решительно заявила Юбина. – Прочел мне старомодную лекцию о морали, о курении, о современных танцах и поцелуях, и еще рассказывал про честного и прямодушного человека, который встретится мне в один прекрасный день – ну, ты ведь знаешь, про каких честных и прямодушных людей они все время говорят! Он, видимо, имел в виду себя, потому что рассказывал мне, что ведет безупречную жизнь. Это было так кошмарно и говорилось таким елейным тоном, что меня чуть не стошнило, Скидди! Впервые в жизни мне вдруг захотелось выпить чего-нибудь крепкого!

– Ну он же просто мальчишка! – примирительно сказал Скидди. – Для него это просто очередной этап. Скоро пройдет.

Бэзил был в ужасе от того, что услышал; его щеки горели, рот приоткрылся. Больше всего на свете ему сейчас хотелось оказаться где-нибудь подальше от этого места, но смятение словно приковало его к полу.

– Мое мнение о праведниках вряд ли можно напечатать на бумаге, – произнесла Юбина спустя некоторое время. – Скидди! Я, наверное, от природы скверная; по крайней мере, сколько я ни общалась с прямодушными юношами, они всегда действовали на меня именно так.

– Тогда что скажешь мне, Юбина? Последовала долгая тишина.

– Что-то во мне изменилось, – наконец, произнесла она. – Еще вчера я считала, что порвала с тобой, Скидди, но с тех пор у меня перед глазами так и стоят тысячи мистеров Бэзилов Дьюков Ли, уже повзрослевших и молящих меня разделить с ними их безупречные жизни. А я отказываюсь – решительно и бесповоротно! И, если ты хочешь, я выйду за тебя завтра в Гринвиче!

III

В час ночи в комнате Бэзила все еще горел свет. Шагая взад и вперед по комнате, он придумывал для себя оправдание за оправданием, выставляя Юбину в роли злодейки, но все его оправдания разбивались о камни болезненного унижения. «Мерзкий маленький ханжа» – эти слова, произнесенные с глубоким убеждением и презрением, напрочь выбили из него все высокие принципы Джона Грэнби. Он был рабом своих восторгов, а за последние сутки личность Юбины оказала на него огромнейшее влияние; в глубине сердца он поверил, что услышал от нее правду.

В утро Дня благодарения он проснулся с темными мешками под глазами. Приготовленные для немедленного отъезда вещи, уложенные в саквояж, вновь напомнили ему о вчерашней катастрофе; он лежал, глядя в потолок, еще не совсем проснувшийся; к глазам подступали огромные слезы. Человек постарше обязательно утешился бы тем, что побуждения его были самые благородные, но Бэзил о таком утешении и не подозревал. Все свои шестнадцать лет он провел, двигаясь собственным курсом, без руля и без ветрил, руководствуясь присущей ему от природы стойкостью в борьбе; и ни одному человеку старше его, за исключением Джона Грэнби, до сих пор не удавалось овладеть его воображением. А теперь Джон Грэнби исчез вместе со вчерашним днем, и Бэзилу, естественно, показалось, что отвоевывать свои прежние позиции ему предстоит в одиночку, полагаясь лишь на собственные силы.

Твердо он знал лишь одно – Юбина не должна выйти замуж за Скидди Де-Винчи. Ответственность за это он принять на себя не мог. Если будет необходимо, он пойдет к ее отцу и расскажет ему все, что случайно узнал.

Выйдя из своей комнаты через полчаса, он столкнулся в холле с Юбиной. На ней был элегантный синий уличный костюм, с узкой юбкой и круглым льняным воротником. Она слегка округлила глаза и вежливо пожелала ему доброго утра.

– Мне надо с тобой поговорить, – быстро сказал он.

– Мне ужасно жаль. – Она улыбнулась ему так, словно ничего не случилось, и это усилило его дискомфорт. – У меня сейчас совсем нет времени.

– Это очень важно. Я знаю, что я тебе не нравлюсь…

– Что за глупости! – Она весело рассмеялась. – Конечно, ты мне нравишься. С чего это ты вбил себе в голову такую глупость?

Прежде чем он успел ответить, она торопливо помахала ему рукой и убежала вниз по лестнице.

Джордж уехал в город по делам, и Бэзил провел утро, гуляя по Центральному парку под крупными неторопливыми хлопьями снега, придумывая, что он скажет мистеру Дорси.

– Меня это не касается, но я не могу видеть, как ваша единственная дочь желает бросить свою жизнь к ногам беспутного человека! Если бы у меня была дочь, которая собиралась бы потратить впустую свою жизнь, то я бы хотел, чтобы кто-нибудь мне об этом вовремя рассказал. Поэтому я к вам и пришел. Разумеется, после нашего разговора я не смогу оставаться у вас в доме, поэтому теперь я с вами прощаюсь…

В четверть первого, с волнением поджидая мистера Дорси в гостиной, он услышал, как тот вошел в дом. Бэзил бросился вниз, но мистер Дорси уже успел войти в лифт, закрыв за собой дверцу кабины. Развернувшись, Бэзил бросился наперегонки с машиной по лестнице на третий этаж и догнал мистера Дорси в холле.

– Я касательно вашей дочери! – взволнованно начал он. – Касательно вашей дочери…

– Да? – сказал мистер Дорси. – И что же такое приключилось с Юбиной?

– Я хочу с вами о ней поговорить.

Мистер Дорси рассмеялся:

– Вы хотите попросить у меня ее руки?

– Нет-нет!

– Что ж, тогда давайте поговорим после обеда, когда наедимся индейки, наберемся сил и позабудем обо всех заботах!

Он хлопнул Бэзила по плечу и ушел к себе в комнату.

К обеду собралось много родственников и друзей, и под прикрытием разговоров Бэзил внимательно наблюдал за Юбиной, пытаясь определить по ее наряду и выражению лица, не исчезло ли ее отчаянное намерение. Как он убедился этим утром, она мастерски умела прятать свои настоящие чувства, но раз или два ему все же удалось заметить, как она бросает взгляд на часы и как после этого во взгляде появляется задумчивость.

Кофе после обеда подали в библиотеку; воцарилась нескончаемая, как показалось Бэзилу, болтовня. Когда Юбина внезапно встала и вышла из комнаты, Бэзил тут же подошел к мистеру Дорси.

– Ну что ж, юноша, чем могу вам служить?

– М-м-м… – Бэзил замялся.

– Сейчас самое время, если хотите о чем-нибудь меня попросить: я сыт и чувствую себя превосходно!

– Ну… – Бэзил никак не мог решиться.

– Не стесняйтесь! Вы ведь хотели поговорить о Юбине? Но странная вещь случилась с Бэзилом! Он вдруг увидел себя со стороны: увидел, как вот-вот тайком наябедничает мистеру Дорси – наябедничает на девушку, да еще и у нее в доме, где его принимают как гостя…

– Ну… – беспомощно повторил он.

– Вопрос в следующем: сможете ли вы ее содержать? – весело сказал мистер Дорси. – И второй вопрос: хватит ли у вас сил держать ее в узде?

– Я забыл, что я вам хотел сказать! – выпалил Бэзил.

Торопливо и в смятении он покинул библиотеку. Бросившись наверх, он постучал в дверь комнаты Юбины. Ответа не последовало, он распахнул дверь и заглянул внутрь. В комнате никого не было, но на кровати лежал наполовину собранный чемодан.

– Юбина! – с тревогой позвал он.

Ответа не было; проходившая по холлу горничная сказала, что мисс Юбина сейчас завивается в комнате у матери.

Он поспешил вниз, торопливо надел шляпу, пальто и изо всех сил попытался вспомнить адрес, по которому они отвезли Скидди Де-Винчи позавчера. Будучи уверен, что само здание он обязательно узнает, он сел в такси, поехал по Лексингтон-авеню, сделал три остановки и задрожал от волнения, увидев табличку с именем «Леонард Эдвард Дэвис Де-Винчи» у звонка. Он позвонил; внутри щелкнула дверная щеколда.

Плана у него не было. За неимением аргументов в голову Бэзила пришла лишь отдающая театром мысль о том, что надо свалить его одним ударом с ног, связать и оставить лежать в таком положении, пока все не уляжется. Учитывая, что Скидди весил фунтов на сорок больше, задача была не из легких.

Скидди собирался – и даже пальто, которое он торопливо набросил на чемодан, не могло скрыть от Бэзила этого факта. На заваленном какими-то вещами комоде перед зеркалом стояла початая бутылка виски, а рядом с ней – недопитый стакан.

Скрыв свое удивление, Скидди предложил Бэзилу садиться.

– Я пришел к вам, – Бэзил старался говорить как можно спокойней, – чтобы поговорить о Юбине.

– О Юбине? – Скидди нахмурился. – А что с ней? Это она вас сюда послала?

– О, нет! – Бэзил шумно сглотнул, желая потянуть время. – Я подумал… Может, вы сможете дать мне совет… Видите ли, мне кажется, что я ей не нравлюсь, и я не понимаю, в чем дело.

Лицо Скидди смягчилось.

– Ерунда! Конечно вы ей нравитесь! Хотите выпить?

– Нет. По крайней мере, не сейчас.

Скидди допил свой стакан, после недолгих колебаний убрал с чемодана пальто.

– Прошу прощения, но я продолжу собирать вещи, ладно? Я собрался уехать…

– Конечно!

– Может, все же выпьете?

– Нет, я сейчас пью только воду – никакого алкоголя.

– Когда беспокоишься по пустякам, лучшее средство – выпить!

Зазвонил телефон, он поднял трубку и покрепче прижал ее к уху:

– Алло… Я не могу сейчас говорить… Да… Тогда в половине шестого… Сейчас около четырех… Объясню при встрече… Пока! – Он повесил трубку. – Это с работы, – сказал он с наигранным равнодушием. – Так, может, все же немного налью, а?

– Нет, благодарю вас!

– Ни о чем никогда не беспокойтесь! Просто наслаждайтесь жизнью.

– Очень тяжело приехать в гости и узнать, что ты кому-то не нравишься.

– Но вы ей нравитесь! Она сама говорила мне об этом позавчера.

Они продолжали обсуждение этой ситуации, пока Скидди собирал вещи. Он был слегка навеселе и очень нервничал, поэтому один-единственный вопрос, заданный с достаточно серьезным видом, заставил его разглагольствовать без всякой надежды на остановку. А Бэзил так ничего и не придумал, кроме как остаться со Скидди и ждать подходящего повода, чтобы высказаться со всей откровенностью.

Оставаться со Скидди становилось все более и более затруднительным – навязчивость Бэзила уже стала его беспокоить. В конце концов Скидди захлопнул чемодан с нарочито-громким решительным щелчком, быстро выпил большую порцию виски и произнес:

– Ну, что ж… Мне, кажется, пора.

Они вышли вместе, и Скидди поймал такси.

– А куда вы сейчас поедете? – спросил Бэзил.

– В пригород… То есть в центр!

– Нельзя ли мне с вами? – стал напрашиваться Бэзил. – Мы могли бы… Могли бы немного выпить… В баре «Билтмора»?

Скидди задумался.

– Я вас подвезу, – сказал он.

Когда они доехали до «Билтмора», Бэзил даже не пошевелился, чтобы выйти.

– Вы ведь со мной, не правда ли? – с надеждой в голосе спросил он.

Нахмурившись, Скидди поглядел на часы:

– У меня совсем мало времени…

Бэзил поник и откинулся на сиденье:

– Что ж, одному мне туда идти не стоит – я очень молодо выгляжу, так что мне там точно не нальют, разве только я буду в компании кого-нибудь постарше…

Просьба была услышана. Скидди вышел из машины, приговаривая: «Мне надо торопиться», и они пошли в бар.

– Что будете?

– Что-нибудь покрепче, – ответил Бэзил, закуривая первую за месяц сигарету.

– Две «колючки»! – заказал Скидди.

– Может, еще крепче?

– Дайте две двойных «колючки»!

Краем глаза Бэзил посмотрел на часы. Было двадцать минут шестого. Дождавшись, когда Скидди поднесет свой бокал ко рту, он жестом попросил официанта повторить заказ.

– О, нет! – воскликнул Скидди.

– Но я же должен вас угостить!

– Но вы к своему даже не притронулись!

Бэзил пригубил свой коктейль, тут же его возненавидев. Он заметил, что с новой порцией алкоголя Скидди слегка расслабился.

– Мне пора бежать, – автоматически произнес он. – Важное дело!

И тут Бэзила посетило вдохновение.

– А знаете, я ведь подумываю о том, чтобы завести собаку! – объявил он.

– Не будем говорить о собаках, – скорбным тоном сказал Скидди. – Со мной только что произошло нечто ужасное, связанное с собакой. Я только-только пришел в себя!

– Расскажите мне!

– Мне не хотелось бы об этом вспоминать! Это было ужасно!

– А я считаю, что собака – лучший друг человека! – сказал Бэзил.

– Правда? – Скидди выразительно хлопнул рукой по столу. – И я тоже, Ли! Я тоже…

– Никто не любит человека так, как собака! – продолжил Бэзил, сентиментально уставившись вдаль.

Принесли вторую порцию двойных «колючек».

– Я расскажу вам о собаке, которую я потерял, – сказал Скидди, посмотрев на часы. – Я уже опаздываю, но что значит какая-то минута, если вы любите собак!

– Я люблю их больше всего на свете! – Бэзил поднял свой бокал – все тот же, первый, и он все еще не был пуст. – Давайте выпьем за лучших друзей человека – за собак!

Они выпили. В глазах Скидди показались слезы.

– Я вам сейчас все расскажу. Своего пса – его звали Цыпленок – я взял еще щенком, вырастил и выкормил. Он был красавец – эрдельтерьер, потомок Мак-Тавиша VI…

– Да, он не мог не быть красавцем!

– И он им был! Я сейчас расскажу вам…

Как только Скидди увлекся предметом своего рассказа, Бэзил подвинул второй бокал прямо под руку Скидди, и тот тут же схватил ножку бокала пальцами. Окликнув бармена, Бэзил заказал еще две порции. На часах было без пяти шесть.

Скидди продолжал говорить. Впоследствии один лишь взгляд на рассказ про собак в каком-нибудь журнале всегда вызывал у Бэзила острый приступ тошноты. В половине седьмого Скидди, покачиваясь, встал:

– Мне пора. Важная встреча. Не хочу расстраивать…

– Ладно. Сейчас дойдем до стойки и выпьем еще на посошок!

За стойкой работал знакомый со Скидди бармен, так что они немного поболтали, потому что время уже, казалось, не имело никакого значения. Скидди выпил со своим старым другом – пожелать ему удачи в каком-то очень важном деле. Затем выпил еще.

Без четверти восемь Бэзил вывел Леонардо Эдварда Дэвиса Де-Винчи из бара гостиницы, оставив чемодан на хранение у бармена.

– Важное дело, – бормотал Скидди, пока они ловили такси.

– Очень важное! – поддакивал Бэзил. – Я позабочусь, чтобы вы обязательно туда добрались!

Когда подъехала машина, Скидди ввалился в салон, а Бэзил назвал водителю адрес.

– Большое спасибо и до свидания! – с жаром крикнул Скидди. – Поехали со мной, выпьем еще разок за лучших друзей человека!

– Нет-нет! – сказал Бэзил. – Это ведь очень важное дело!

– Вы правы! Крайне важное!

Машина отъехала, и Бэзил проводил ее взглядом, пока она не скрылась за поворотом. Скидди поехал на Лонг-Айленд, к могиле Цыпленка.

IV

До этого Бэзил никогда не пил, а теперь в его и без того охваченную ликующей легкостью голову ударило еще и три коктейля, которые ему пришлось в себя опрокинуть. На обратном пути в особняк Дорси он запрокинул голову и во все горло расхохотался. Чувство собственного достоинства, утраченное вчера вечером, вновь оказалось на месте; его собственная уверенная сила внушила ему трепет.

Дверь открыла горничная, а шестое чувство подсказало, что в холле на первом этаже кто-то есть. Он дождался ухода горничной; затем шагнул к двери гардеробной и распахнул ее. Там стоял чемодан, а у чемодана стояла Юбина, выглядевшая и раздраженной, и испуганной. Обмануло ли его радостное возбуждение – или же, когда она его узнала, ее лицо и в самом деле вспыхнуло облегчением?

– Привет!

Она сняла пальто, повесила его, словно бы зашла сюда именно для этого, и вышла на свет. Ее лицо, красивое и бледное, стало спокойным, словно она уселась и сложила руки.

– Тебя Джордж искал, – равнодушно сказала она.

– Правда? А я был у друга.

Она с удивлением принюхалась к легкому запаху алкоголя.

– Но мой друг поехал на могилу своей собаки, так что я ушел домой.

Она внезапно застыла:

– Ты был у Скидди?

– Он рассказывал мне о своей собаке, – серьезным тоном сказал Бэзил. – В конце концов, лучший друг человека – это собака!

Она села и уставилась на него широко раскрытыми от удивления глазами:

– Скидди напился?

– Он поехал навестить могилу своей собаки!

– Вот дурак! – воскликнула она.

– А разве ты его ждала? Это же не твой чемодан, верно?

– Не твое дело!

Бэзил вытащил чемодан из шкафа и унес в лифт.

– Сегодня он тебе не понадобится, – сказал он.

В ее глазах сверкнули крупные слезы отчаяния.

– Не нужно тебе пить, – отрывисто сказала она. – Разве ты не видишь, во что он превратился из-за пьянства?

– Лучший друг человека – это «колючка»!

– Тебе всего шестнадцать! Видимо, все, что ты мне рассказывал позавчера, было шуткой? Я имею в виду, про безупречную жизнь?

– Да, это была шутка, – согласился он.

– А я подумала, что ты серьезно! Неужели никто на свете ничего не говорит серьезно?

– Ты мне очень нравишься, – тихо сказал Бэзил. – Вот это я говорю серьезно.

– Ты тоже мне нравился, пока не стал говорить о том, что я не должна целоваться.

Он подошел, склонился над ней и взял ее за руку:

– Давай перенесем наверх чемодан, пока не пришла горничная?

Они вошли в темную кабину лифта и закрыли дверцу.

– Тут где-то есть выключатель, – сказала она.

Все еще держа ее за руку, он притянул ее к себе и обнял в темноте:

– Свет нам сейчас совсем ни к чему…

***

В поезде, который вез их обратно в школу, Джордж Дорси внезапно принял решение. Его губы сжались.

– Я, конечно, ничего такого не хотел говорить, Бэзил… – Он запнулся. – Но все же… Ты, случайно, не пил в День благодарения?

Бэзил нахмурился и кивнул.

– Иногда меня тянет! – рассудительным тоном произнес он. – Сам не знаю, что с этим делать. В моей семье все умирают от алкоголизма!

– Ну и ну! – воскликнул Джордж.

– Но теперь это в прошлом! Я обещал Юбине, что не выпью больше ни капли, пока мне не исполнится двадцать один. Она считает, что я погублю себя, если и дальше продолжу вести столь беспутный образ жизни!

Джордж некоторое время молчал.

– А о чем это вы с ней все время болтали? Я ведь, черт возьми, думал, что ты приехал в гости ко мне, а не к ней!

– Да так, о всяких… О всяких духовных вещах, – безмятежно ответил Бэзил. – Слушай! Если опоздаем на ужин, давай попросим Сэма, чтобы не запирал на ночь окно в буфетной?

Жозефина

Первая кровь

– Я помню, как вы пришли ко мне в отчаянии, когда Жозефине было три года, – говорила миссис Брэй. – Джордж тогда безумствовал, потому что никак не мог найти подходящую работу и вымещал злость на маленькой Жозефине.

– Да, я тоже это помню, – сказала мать Жозефины.

– А вот и она – Жозефина!

И это была действительно Жозефина! Она улыбнулась миссис Брэй, и во взгляде миссис Брэй появилась какая-то тяжесть. Жозефина продолжала улыбаться.

– Сколько вам лет, Жозефина?

– Недавно исполнилось шестнадцать.

– Надо же! Мне показалось, что вы немного старше.

Как только представился случай вставить словечко в разговор, Жозефина спросила у миссис Перри:

– Можно, я схожу сегодня с Лилиан в кино?

– Нет, дорогая, ты должна сделать уроки.

И миссис Перри повернулась к миссис Брэй, как бы дав понять, что разговор окончен, но Жозефина вполголоса пробормотала: «Дура проклятая!»

Миссис Брэй тут же затараторила, пытаясь сменить тему разговора, но миссис Перри конечно же не смогла обойтись без выговора Жозефине.

– Как ты назвала маму, Жозефина?

– Я не понимаю, почему я не могу сходить в кино с Лилиан?

Казалось, что мама почла бы за благо закончить на этом разговор.

– Потому что ты должна учиться! Ты каждый день куда-нибудь ходишь, и твоему отцу это совсем не нравится.

– Вы оба сошли с ума! – заявила Жозефина и с жаром добавила: – Полнейший идиотизм! Наш папочка, наверное, просто маньяк. Скоро он начнет рвать на себе волосы и думать, что он Наполеон или что-то в этом роде.

– Нет! – рассмеялась миссис Брэй, в то время как миссис Перри начала краснеть от злости. – Хотя, может, она и права? Возможно, Джордж и сумасшедший – лично я уверена, что мой муж сошел с ума. Это все война!

Но на самом деле ей вовсе не было весело – она подумала, что Жозефину стоило бы выпороть розгами.

В разговоре прозвучало имя Энтони Харкера – ровесника старшей сестры Жозефины.

– Он восхитителен! – без всякого желания навязать свою точку зрения вмешалась в разговор Жозефина.

Она вовсе не была грубиянкой; она крайне редко переходила границы обычной светской беседы, хотя легко теряла беспечное расположение духа, встречаясь с какой-либо несправедливостью или глупостью со стороны собеседника.

– Он совершенно…

– Он пользуется большим успехом. Но лично я не вижу в нем ничего особенного. Он какой-то поверхностный.

– О, нет, мама! – сказала Жозефина. – Он вовсе не такой. Любой тебе скажет, что он – настоящая личность, не чета тем недотепам, которых хоть пруд пруди. Любая девушка была бы рада прибрать его к рукам. Я бы не раздумывая вышла за него замуж!

На самом деле она никогда не думала об этом раньше. Фраза предназначалась, вообще-то, для выражения ее чувств к Трэвису Де-Коппету. И вскоре, когда подали чай, она извинилась и ушла к себе в комнату.

Несмотря на то что дом был совсем новым, Перри вовсе не были нуворишами. Принадлежа к высшему чикагскому обществу (что предполагало весьма солидные доходы), они не выглядели невежами вроде тех, что вломились в высшее общество после 1914 года. Жозефина невольно стала одним из пионеров поколения, которому было суждено «отбиться от рук».

Она одевалась в своей комнате, собираясь пойти к Лилиан и думая время от времени то о Трэвисе Де-Коппете, то о том, как она вчера ехала домой с бала у Дэвидсонов. Трэвис носил под смокингом свободную накидку синего цвета, унаследованную им от какого-то старого дядюшки. Трэвис был высок, худощав, превосходно танцевал; его глаза часто описывались ровесницами противоположного пола как «очень глубокие и темные», хотя взрослые видели обыкновенные карие глаза, обведенные темными, похожими на синяки кругами. Область, их окружавшая, казалась то пурпурной, то коричневой, то малиновой; бросив мимолетный взгляд на Трэвиса, это было первым, что вы замечали, и – не считая ослепительно-белых зубов – последним. Как и Жозефина, он тоже был человеком нового типа. Хотя в Чикаго в те времена новым было все, в скобках, чтобы не потерять нити повествования, заметим: Жозефина была «новейшей из новых».

Одевшись, она спустилась вниз по лестнице и через приоткрытую дверь вышла на улицу. Стоял октябрь, деревья уже сбросили листву, и в спину ей дул суровый бриз. Она шла мимо холодных углов домов, мимо закоулков жилых кварталов, в которых прятался ветер. С этой поры и до начала апреля Чикаго становится городом, в котором жизнь прячется за стенами домов, где войти в дверь означает попасть в другой мир, потому что холод озера Мичиган всегда недружелюбен и не похож на настоящий северный холод; он служит лишь для того, чтобы акцентировать внимание на том, что внутри, а не снаружи. На улицах в это время не слышно музыки, там не наткнешься на влюбленных, и даже в благоприятное время года богатство, которое проезжает мимо в лимузинах, скорее раздражает, чем очаровывает тех, кто ходит по тротуарам. А внутри домов царит глубокая, полная тишина – или волнующий поющий шум, как будто те, кто живет внутри, все время заняты изобретением новых танцев. И все это – лишь часть того, что люди имеют в виду, произнося: «Наш Чикаго».

Жозефина собиралась встретиться со своей подругой Лилиан Хэммел, но посещение кинотеатра в их планы не входило. Если бы только матери знали, куда на самом деле собираются дочери, даже самый предосудительный, самый мрачный фильм показался бы им предпочтительней. Потому что девушки собрались на автопрогулку с Трэвисом Де-Коппетом и Говардом Пэйджем – и собирались уехать как можно дальше, чтобы успеть всласть нацеловаться. Все четверо вынашивали этот план еще с прошлого воскресенья, когда поездку пришлось отложить из-за неблагоприятных обстоятельств.

Трэвис и Говард уже ждали, олицетворяя собой готовность к действиям и безмолвно торопя девушек навстречу грядущему. Трэвис был одет в пальто с меховым воротником, в руках у него была трость с золотой рукояткой. Он полушутливо-полусерьезно поцеловал руку Жозефины, и Жозефина сказала ему «Здравствуй, Трэвис!» с теплотой политика, приветствующего электорат. Через минуту девушки уже обменивались новостями.

– Я видела его, – прошептала Лилиан, – только что!

– Честно?

Глаза обеих сверкнули.

– Не правда ли, он восхитителен? – сказала Жозефина. Все это относилось к двадцатидвухлетнему мистеру Энтони Харкеру, даже и не подозревавшему об их существовании, хотя Жозефину однажды представили ему в доме Перри как «младшую сестренку Констанции Перри».

– У него самый красивый в мире носик, – воскликнула Лилиан, неожиданно рассмеявшись.

Она нарисовала контур носика пальцем в воздухе, и обеим стало весело. Но Жозефина сразу же сделала серьезное лицо, потому что в проеме двери, выходившей в холл, показались темно-карие глаза Трэвиса, такие ясные, словно их создали накануне вечером.

– Ну же! – сказал он им с нетерпением.

Четверо молодых людей вышли на улицу, прошли нелегких пятьдесят шагов навстречу ветру и сели в машину Пэйджа. Все они были уверены в себе и точно знали, чего хотят. Две девушки сознательно не слушали своих родителей и, подобно солдату, бежавшему из неприятельского плена, не чувствовали никаких угрызений совести по этому поводу. На заднем сиденье Жозефина и Трэвис посмотрели друг на друга; она ждала, когда его лицо станет пунцовым от волнения.

– Смотри! – сказал он, достав билеты; его рука дрогнула. – До пяти утра! Варьете!

– Ах, Трэвис! – машинально воскликнула она, и впервые не получила никакого удовольствия от такого способа общения. Она взяла его за руку, удивляясь, что же с ней случилось.

Уже стемнело; он наклонился к ней, но она впервые от него отвернулась. Рассердившись, он напустил на себя циничный вид, кивнул головой и обеспокоенно отодвинулся от нее в дальний угол машины. Ему обязательно нужно было сохранить ту мрачную загадочность, которая заставляла ее его желать. Она заметила, что тайна появилась в его глазах и начала переползать на его лицо, грозя заполнить его целиком, но Жозефина никак не могла заставить себя думать только о нем. Романтическая загадка мира вдруг переместилась в другого мужчину.

Трэвис десять минут ждал ее капитуляции; затем вновь попытался ее поцеловать, и в это короткое мгновение она впервые подумала, что он некрасив. Этого было достаточно. Воображение и желания Жозефины могли работать лишь до определенного предела, по достижении которого ее начинала защищать присущая ей другая черта – импульсивность. Только что – совершенно неожиданно – она обнаружила в себе неприязнь к Трэвису, и ее голос наполнился глубокой печалью:

– Я слышала о том, что ты сказал вчера.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты сказал Эду Бементу, что остаешься на танцах допоздна лишь потому, что хочешь отвезти меня домой в своей машине.

– И кто же тебе об этом рассказал? – спросил он, не чувствуя за собой никакой вины.

– Сам Эд Бемент, и еще он сказал, что чуть не влепил тебе пощечину, когда это услышал! Он с трудом сдержался!

И вновь Трэвис удалился в дальний угол сиденья. Он принял этот инцидент за причину ее холодности, и в чем-то он был прав. По теории доктора Юнга бесчисленные мужские голоса, спорящие друг с другом в подсознании женщины, иногда говорят ее устами – по всей видимости, в этот момент устами Жозефины высказывался отсутствующий Эд Бемент.

– Я решила больше ни с кем не целоваться, иначе у меня не останется ничего, что я смогу подарить мужчине, которого полюблю по-настоящему.

– Чушь! – ответил Трэвис.

– Нет, это чистая правда. В Чикаго и так слишком много говорят обо мне. Мужчина не станет уважать девушку, которая позволяет себя целовать, когда бы ему этого ни захотелось! А я хочу, чтобы человек, за которого я когда-нибудь выйду замуж, меня уважал.

Эд Бемент был бы подавлен степенью своего влияния на Жозефину этим вечером, если бы только знал…

Идя пешком от перекрестка, на котором ее из осторожности высадили из машины, Жозефина ощущала ту приятную легкость, которая приходит после окончания какой-нибудь тяжелой работы. Отныне и навсегда она станет «хорошей девочкой», не будет встречаться с мальчиками, будет слушаться своих родителей и постарается стать тем, что в школе миссис Бенбовер называется «идеальной девушкой Бенбовер». А на следующий год, в школе Брирли, она станет «идеальной девушкой Брирли». Но в небе над шоссе Лейк-Шор показались первые звезды, и все вокруг напоминало ей о том, что Чикаго, вращаясь вместе с планетой, совершает свой путь по орбите со скоростью сотен миль в час, и Жозефина знала, что ей хотелось такой скучной жизни лишь в душе. На самом деле у нее не было ни малейшего желания совершать подобные чудеса аскетизма. Ее дед изменял этот мир, ее родители знали, что его можно изменить, – а она просто принимала его таким, какой он есть. Это был Чикаго – совсем не похожий на Нью-Йорк город-государство, где старинные семьи формировали особую касту, а интеллект был представлен университетскими профессорами, и не было никаких исключений из этого правила, благодаря чему даже Перри вынуждены были заискивать перед полудюжиной еще более богатых и влиятельных семей. Жозефине нравилось танцевать, а поле женской славы – бальный зал был тем, что ускользало из жизни девушки, как только рядом с ней появлялся мужчина.

Жозефина подошла к железным воротам своего дома и увидела на лестнице сестру, прощавшуюся с молодым человеком; затем парадная дверь закрылась, и молодой человек спустился вниз. Она знала, кто это был!

Он прошел мимо, бросил на нее рассеянный взгляд, но все-таки ее узнал.

– Добрый вечер! – сказал он.

Она повернулась так, чтобы он мог увидеть ее в свете фонаря; подняла голову, чтобы меховой воротник не помешал ему ее рассматривать, а затем улыбнулась.

– Здравствуйте! – скромно ответила она.

Они разошлись. Она, как черепаха, втянула голову в воротник.

«Ну, что ж, теперь он знает, как я выгляжу», – взволнованно подумала она, входя в дом.

II

Спустя несколько дней Констанция Перри решила серьезно поговорить с матерью:

– Жозефина так поглощена собой, что я уже беспокоюсь, все ли у нее в порядке с головой?

– Да, она действительно ведет себя странно, – признала миссис Перри. – Я поговорила с отцом, и мы решили, что после первого января отправим ее учиться в пансион на востоке страны. Но не говори ей ни слова, пока мы не обсудим все детали.

– Слава богу, мама, еще не слишком поздно! Она появляется повсюду с этим ужасным молокососом Трэвисом Де-Коппетом, который не расстается со своим кошмарным плащом, и устраивает настоящий цирк! На прошлой неделе они явились в кафе Блакстона, и я сама чуть от смеха не лопнула. Они выглядели как маньяки – крадущийся, словно вор, Трэвис и Жозефина, гримасничающая так, словно у нее началась пляска святого Витта. Говоря откровенно…

– А что ты там говорила об Энтони Харкере? – перебила ее миссис Перри.

– Что она свихнулась на нем! А он ей в дедушки годится!

– Ну, не совсем так…

– Мама, ему двадцать два года, а ей всего шестнадцать! Каждый раз, когда Жози и Лилиан проходят мимо него, они начинают хихикать, как две дурочки, и разглядывать его, как картину…

– Зайди, Жозефина! – позвала миссис Перри. Жозефина медленно, слегка раскачиваясь, вошла в комнату и облокотилась о дверной косяк:

– Что, мама?

– Дорогая, ведь ты же не хочешь, чтобы над тобой смеялись?

Жозефина обратила свой мрачный взор на сестру:

– И кто же надо мной смеется? Догадываюсь… Ты единственная, кому это могло прийти в голову!

– Ты так поглощена собой, что ничего не замечаешь! Когда вы с Трэвисом Де-Коппетом пришли в кафе Блакстона, у меня от смеха чуть не вылетели позвонки. Смеялись все, сидевшие за нашим столиком, и все остальные посетители кафе тоже – конечно, кроме тех, кто был просто шокирован.

– Предполагаю, что шокированных было больше, – с удовлетворением заметила Жозефина.

– Хорошенькая же будет у тебя репутация, когда придет пора выводить тебя в свет!

– Замолчи! – крикнула Жозефина.

На мгновение наступила тишина. Затем миссис Перри торжествующе прошептала:

– Придется рассказать об этом твоему отцу, когда он вернется домой!

– Давай расскажи ему! Неожиданно Жозефина заплакала:

– Почему никто, никто не может оставить меня в покое? Я хочу умереть!

Мать обняла ее, приговаривая: «Жозефина, ну-ну, Жозефина!», но Жозефина продолжала всхлипывать – казалось, что плач исходит прямо у нее из сердца.

– Всего лишь кучка некрасивых и завистливых девчонок, которые, стоит только кому-нибудь на меня посмотреть, сходят с ума и придумывают абсолютно ни на чем не основанные сплетни – и все потому, что я могу заполучить любого, кого только захочу! Наверное, Констанция бесится от того, что я вошла и просидела целых пять минут наедине с Энтони Харкером, пока он ждал ее внизу вчера вечером!

– Да, я ужасно заревновала тебя к нему! Я всю ночь сидела и плакала! Особенно из-за того, что он пришел поговорить со мной о Мэри Вэйли. Что ты! Ты просто с ума его свела за эти пять минут, так что он никак не мог успокоиться и прекратить смеяться, пока мы шли к Уорренсам.

Жозефина всхлипнула в последний раз и перестала плакать:

– Если хочешь знать, я решила дать ему отставку.

– Ха-ха-ха! – Констанция просто взорвалась от смеха. – Ты это слышала, мама? Она собирается дать ему отставку! Будто он хоть раз в жизни посмотрел на нее! Будто он вообще знает о том, что она существует! Из всех самовлюбленных…

Но миссис Перри не могла больше это терпеть. Она обняла Жозефину и попросила ее уйти к себе в комнату.

– Все, чего хочет твоя сестра, это чтобы над тобой никто не смеялся, – объяснила ей она.

***

– Ну, ладно, это он дал мне отставку, – с грустью произнесла Жозефина.

И она отказалась от него, отказалась от тысяч поцелуев, которых у нее никогда не будет, от сотен длинных, увлекательных танцев в его объятиях, от сотен вечеров, которые невозможно будет ничем возместить. Она вовсе не придавала значения письму, которое написала ему прошлой ночью и не успела еще отослать, а теперь уже не отошлет никогда.

– В твоем возрасте рано думать о таких вещах, – сказал мистер Перри. – Ты всего лишь ребенок.

Жозефина встала и подошла к зеркалу:

– Я обещала зайти к Лилиан. И я уже опаздываю.

***

Вернувшись в свою комнату, миссис Перри подумала:

«До января еще целых два месяца». Она была красивой женщиной, которая хотела, чтобы ее любили все окружающие; ей никогда не хотелось управлять другими людьми. В душе она уже аккуратно упаковала и отправила на почту сверток с Жозефиной внутри, адресовав его в безопасную и тихую школу Брирли.

***

Часом позже в кафе Блакстона Энтони Харкер и еще один молодой человек расслабленно сидели за столиком. Энтони был приятным парнем: слегка ленивым, довольно богатым и вполне удовлетворенным своим нынешним успехом в обществе. После того как он вылетел из одного университета на востоке страны, он перешел в один из известнейших университетов Виргинии, где и завершил свое образование в более благоприятной обстановке. Там он смог впитать в себя определенные привычки и манеры, которые девушки из Чикаго находили очаровательными.

– А вон и небезызвестный Трэвис Де-Коппет, – заметил приятель. – Интересно, что это такое он о себе возомнил?

Энтони посмотрел издалека на молодого человека, узнав Перри-младшую и остальных сидевших с ним рядом девушек, которых он часто встречал на вечерних улицах. Находясь почти что дома, они чересчур громко разговаривали и выглядели довольно глупо. Он отвел от них взгляд и стал искать себе партнершу на танец, но все еще сидел за столиком, когда комната – она была полутемной, несмотря на зажженные огни и тьму за окнами, – как бы проснулась, услышав громкую и волнующую музыку. Свободных девушек становилось все меньше. Мужчины в костюмах свободного покроя, выглядевшие так, словно они только что закончили какие-то зловещие дела, и женщины в шляпках, которые, казалось, были готовы сейчас же отправиться в полет, придавали всей окружающей обстановке особое, непередаваемое ощущение времени как непостоянной величины. Главным для Энтони было то, что это общество – вроде и не случайное, но и не тщательно избранное – могло мгновенно исчезнуть, как гости после званого обеда, а могло и провести вместе всю ночь, как гости на удачной свадьбе. Энтони забеспокоился, что не успеет ухватить свою долю веселья. Он все более и более пристально вглядывался в толпу, пытаясь найти хоть одно знакомое женское лицо.

И такое лицо неожиданно возникло в пяти футах от Энтони; на мгновение из-за плеча какого-то мужчины он поймал на себе печальнейший и трагичнейший взор. Это была улыбка – и не улыбка; большие серые глаза с яркими треугольниками теней под ними, губы, улыбавшиеся всему миру, в который можно было включить их обоих, и вместе с тем выражавшие не печаль жертвы, а скорее печаль Демона в состоянии нежной меланхолии. Впервые Энтони понастоящему увидел Жозефину.

Он немедленно отреагировал – посмотрев, с кем она танцует. Знакомый юноша. Окончательно в этом убедившись, он встал из-за стола, быстро одернул пиджак и вышел на танцплощадку:

– Позвольте пригласить вашу даму!

Жозефина почти прижалась к нему, когда они начали танцевать; заглянула ему в глаза и через мгновение отвела взгляд. Она молчала. Понимая, что ей никак не больше шестнадцати, Энтони все же надеялся, что дама, с которой он условился танцевать весь этот вечер, не прибудет совсем – или хотя бы задержится, пока не кончится этот танец.

А когда танец кончился, она опять посмотрела на него; им овладело чувство, что он ошибся – что она старше, чем он предполагал. Он проводил ее до столика, и что-то заставило его спросить:

– Нельзя ли пригласить вас еще раз?

– Пожалуйста! Благодарю вас!

Они видели лишь друг друга, и каждый взгляд был острым, как гвоздь – из тех, какими крепят рельсы железных дорог, на которых было основано благополучие их семей. Энтони почувствовал волнение, когда возвращался к своему столику.

Через час они покинули кафе вместе, в ее лимузине.

Все вышло очень просто и естественно: слова Жозефины о том, что ей пора домой, прозвучавшие по окончании второго танца, затем ее просьба и его собственная чрезмерная самоуверенность, когда он шел позади нее через опустевшую танцплощадку. Проводить ее до дома было просто любезностью по отношению к ее сестре; и еще он ощущал никогда не обманывавшее его чувство надежды…

Тем не менее, выйдя на улицу и слегка охладившись под резким ветром, он попробовал еще раз осмыслить свои поступки и свою меру ответственности. Но сделать это оказалось очень трудно, потому что на него давила темная, подобная слоновой кости, молодость Жозефины. Когда они сели в машину, он попытался стать хозяином положения – с помощью взгляда «настоящего мужчины», который он направил на нее, – но ее глаза, лихорадочно-блестящие, в одну секунду расплавили всю его фальшивую суровость.

Он лениво пожал ее руку, затем оказался в радиусе действия ее духов – и, затаив дыхание, он ее поцеловал.

– Что случилось, то случилось, – прошептала она через мгновение.

Изумленный, он подумал, что о чем-то забыл – о чем-то сказанном раньше.

– Какое жестокое замечание! – произнес он. – А я как раз уже начал в тебя влюбляться!

– Я имела в виду, что любая минута рядом с тобой может оказаться последней, только и всего, – горестно сказала она. – Моя семья хочет, чтобы я уехала в школу на восток; они думают, что я до сих пор ни о чем не догадалась…

– Это плохо.

– …а сегодня они собрались вместе и попытались меня убедить, что ты даже не подозреваешь о моем существовании!

После долгой паузы Энтони выразил слабое сочувствие:

– Я надеюсь, ты им не поддалась? Она улыбнулась:

– Я просто рассмеялась и поехала в кафе.

Ее руки покоились в его руках. Когда он сжал их, ее глаза, ставшие ослепительно-яркими, поднялись до уровня его глаз, и они вновь посмотрели друг на друга. Через мгновение он подумал про себя: «Грязный соблазнитель».

Он был уверен, что от него что-то зависело!

– Ты такая хорошая, – сказал он.

– А ты совсем как мальчишка. Больше всего на свете я ненавижу зависть, – неожиданно продолжила Жозефина, – мне не однажды приходилось с ней сталкиваться. И моя собственная сестра в этом плане хуже всех остальных.

– О, нет, – запротестовал он.

– Ведь я не виновата в том, что влюбилась… Я пыталась выбросить тебя из головы – я специально уходила из дома, когда узнавала, что ты должен был к нам зайти.

Сила ее лжи происходила от ее искренности и от простодушной и прекрасной уверенности в том, что она всегда получит ответ на свое чувство, кого бы она ни полюбила. Жозефина никогда не была стыдливой и никогда ни на что не жаловалась. Она жила в мире, в котором ей всегда приходилось стоять один на один лицом к лицу с мужчиной, и рассчитывать она могла лишь на свои собственные силы. В этом мире она уверенно ориентировалась с тех пор, как ей исполнилось восемь лет. Она никогда ничего не планировала: она просто с легким сердцем отпускала поводья, а всепобеждающая молодость доделывала остальное. Только когда юность проходит и опыт наделяет нас уже ничего не стоящей смелостью, мы начинаем понимать, как просты, в сущности, все эти вещи.

«Но когда ты успела в меня влюбиться?» – хотел спросить Энтони – и не смог! Он боролся с желанием поцеловать ее опять, еще нежнее, – и хотел сказать ей, что в ее поступке нет мудрости; но не успел он начать осуществлять этот благородный замысел, как она снова оказалась в его объятиях и прошептала что-то, с чем ему пришлось согласиться, потому что в придачу он получил поцелуй. А затем, уже в одиночестве, он отъезжал от двери ее дома.

С чем же он согласился? Все, что они сказали друг другу, звенело и билось в его ушах, словно у него внезапно поднялась температура: завтра в четыре, на углу.

«Боже мой! – подумал он, чувствуя себя как-то неуютно. – Вся эта ерунда о моей „отставке“… Это сумасшедший ребенок, и она обязательно организует какие-нибудь неприятности, если найдет того, кто их ищет. У нее просто миллион шансов встретиться со мной завтра!»

Но ни на обеде, ни на танцах, куда он пошел вечером, не мог Энтони выбросить ее из головы. Он с каким-то непонятным сожалением оглядывал танцплощадку – как будто искал кого-то, кто должен был здесь обязательно быть.

III

Две недели спустя, ожидая Мэри Вэйли в безликой, скудно обставленной гостиной, Энтони достал из кармана какието полузабытые письма. Три письма он сунул обратно, а четвертое, прислушавшись на мгновение к тому, что происходит в доме, быстро открыл и прочитал, встав спиной к двери. Это письмо стало третьим в серии писем, которые он получал от Жозефины после каждого свидания, и оно было точно таким же детским и смешным, как и все остальные. Как бы ни были сильны ее чувства, когда она выражала их лично, на бумаге они превращались в нелепость. В письме много говорилось о «твоем чувстве ко мне» и о «моем к тебе»; предложения начинались с «Да, я знаю, что выгляжу сентиментальной», или еще более неуклюже: «Я всегда была объектом преклонения для мужчин, и я ничего не могу с этим поделать»; там неизбежно попадались цитаты из популярных песенок – как будто они выражали состояние пишущего более полно, чем его собственные литературные потуги.

Письмо обеспокоило Энтони. Когда он дочитал до постскриптума, в котором ему холодно назначалось свидание «сегодня вечером, в пять», то услышал, как Мэри вышла из комнаты и начала спускаться вниз по лестнице; он быстро спрятал письмо обратно в карман.

Двигаясь по комнате, Мэри тихо напевала какую-то песенку. Энтони закурил.

– Я видела тебя в четверг вечером. Ты, кажется, весело провел время?

– В четверг? – как бы задумавшись, переспросил он. – Ах да… Я был на вечеринке и взял туда с собой нескольких детей. Было весело.

– Когда я тебя видела, ты был почти что один.

– К чему ты клонишь?

Мэри снова начала что-то напевать.

– Пойдем, а то опоздаем на спектакль.

По дороге Энтони пустился в объяснения, как случилось, что он оказался с «младшей сестренкой Констанции». Необходимость объяснения слегка рассердила его. Когда он закончил, Мэри очень живо сказала:

– Если уж ты решил украсть дитя из колыбели, зачем ты выбрал именно эту маленькую ведьму? Ее репутация уже так ужасна, что миссис Мак-Ри даже хотела отказаться давать ей уроки танцев и взяла ее лишь потому, что не хотела обижать Констанцию!

– Неужели и правда ее репутация столь плоха? – обеспокоенно спросил Энтони.

– Я бы предпочла это не обсуждать.

Во время спектакля у него на уме было только назначенное ему рандеву. Хотя замечания Мэри послужили лишь к тому, что ему стало ужасно жаль Жозефину, тем не менее он решил, что эта встреча должна стать последней. Он постоянно попадал в неловкое положение из-за того, что его замечали в компании Жозефины, хотя он честно старался ее избегать. Интрижка легко могла развиться в нечто совершенно хаотическое и опасное, что не принесло бы ничего хорошего ни Жозефине, ни ему самому. Негодование Мэри его совершенно не заботило; всю осень она только и ждала, чтобы он сделал ей предложение, и готова была для этого на все что угодно; но Энтони не хотел жениться: он вообще не хотел ничем себя связывать.

Солнце уже зашло, когда он освободился и повел машину по лабиринтам перестраиваемого Грант-парка к новому «Филантропологическому дому»; на часах была половина шестого. Мрачность места и времени угнетала его, придавая всему делу оттенок непреодолимой трудности. Выйдя из машины, он пошел вслед за молодым человеком, вышедшим из остановившегося «родстера», – лицо юноши на мгновение показалось ему знакомым – и встретился с Жозефиной в маленьком полутемном помещении, которое образовывали двойные «штормовые» двери вестибюля отеля.

Неопределенно хмыкнув в виде приветствия, Жозефина решительно устремилась в его объятия и запрокинула голову.

– У нас с тобой всего пять сек, – быстро заговорила она, как будто это он умолял ее о встрече. – Я должна идти вместе с сестрой на какую-то свадьбу, но мне необходимо с тобой поговорить!

Было холодно, и когда Энтони произносил слова, те сразу же превращались в белые клочки тумана, ясно различимые в темноте. Он повторил все то, что говорил ей раньше, но на этот раз он говорил твердо и решительно. Здесь, в этом месте, это было гораздо проще – потому что он едва различал в полумраке черты ее лица и еще потому что где-то в середине монолога она разозлила его, ударившись в плач.

– Я, конечно, знала, что ты отличаешься непостоянством, – прошептала она, – но такого я не ожидала; как бы там ни было, у меня хватит гордости, чтобы больше тебе не надоедать…

Она запнулась.

– Но я хочу встретиться с тобой еще раз, чтобы расстаться по-другому!

– Нет.

– Ты говорил обо мне с какой-то завистливой девчонкой?

– Нет.

Затем, отчаявшись, он нанес последний удар:

– Я не отличаюсь непостоянством, я никогда не был ветреным. Я никогда не любил тебя и никогда даже не заикался об этом!

Догадываясь о том беспомощном и покинутом выражении, которое появилось у нее на лице, Энтони отвернулся и сделал шаг в сторону. Когда он снова посмотрел туда, где она только что стояла, то увидел лишь закрывающуюся дверь – она ушла.

– Жозефина! – крикнул он с беспомощной жалостью, но никакого ответа не последовало. Он так и стоял, испуганный тем, что только что сделал, – сердце его ушло в пятки, когда он услышал звук отъезжающего авто.

Подъехав к дому, Жозефина отблагодарила маленьким пирожным и слабой надеждой любезно согласившегося стать на сегодня ее шофером Эда Бемента, вошла в дом с черного хода и поднялась в свою комнату. Надевая вечернее платье, она встала как можно ближе к открытому окну – чтобы простудиться и умереть.

Рассматривая себя в зеркале ванной комнаты, она не выдержала и расплакалась, присев на край ванны и издав такой звук, словно хотела подавить внезапно подступивший к горлу кашель, после чего занялась своими ногтями. Немного позже, в постели, у нее еще будет время, чтобы проплакать хоть всю ночь, когда заснут все остальные, но надо было пережить этот вечер…

На свадебной церемонии Мэри Джексон и Джексона Дилана сестры и мать стояли рядом. Это была печальная и сентиментальная свадьба – завершение прелестной юности очаровательной девушки, которую все любили и обожали. Хотя никакой посторонний наблюдатель не заметил бы ничего символизирующего окончание юности, с позиции текущего десятилетия некоторые черты церемонии были как бы припудрены вызывающей смех старомодностью и слегка отдавали лавандовым ароматом старины. Невеста подняла фату с лица и улыбнулась той очаровательно серьезной улыбкой, которая и делала ее «обожаемой». Когда она посмотрела на друзей и подруг, как бы обнимая их в последний раз, по щекам у нее потекли слезы. Затем она повернулась к мужу, такому же невинному и серьезному, как и она сама, как бы говоря: «Все кончено. Теперь я, отныне и навеки, принадлежу лишь тебе».

Констанция, которая училась в одной школе с Мэри Джексон, сидела на церковной скамье и, не таясь, от чистого сердца, прыгавшего и звеневшего внутри, рыдала. Лицо сидевшей рядом Жозефины выражало более сложные чувства – казалось, она пристально наблюдала за происходящим. Один или два раза – хотя лицо ее оставалось все таким же сосредоточенным – по ее щеке пробежали одинокие слезинки. Она была неприятно ими удивлена. Губы вызывающе-неподвижно сжались, словно у ребенка, которому строго предписано соблюдать тишину в доме. Лишь раз она позволила себе нечто большее. «Смотрите, а вон младшая дочка Перри, – не правда ли, симпатичная?» – услышала она из-за спины и тут же принялась внимательно изучать разноцветный витраж, чтобы неизвестный обожатель больше не увидел ее лица.

После венчания семья Жозефины направилась на банкет, поэтому обедать девушке пришлось в одиночестве – точнее, почти в одиночестве, ведь младшего брата и его гувернантку трудно было считать обществом.

Она чувствовала себя совершенно опустошенной. Сегодня вечером Энтони Харкер – «так глубоко любимый – так нежно любимый – так глубоко, нежно любимый!» – шел на свидание с другой, чтобы целовать ее отвратительное глупое лицо; и скоро он исчезнет навсегда – как и все остальные мужчины его поколения – в объятиях какой-нибудь женщины, вовсе его не любившей, оставив ей лишь миллиарды Трэвисов Де-Коппетов и Эдов Бементов – людей, которые до того неинтересны, что едва ли стоят хотя бы полуулыбки…

Когда она увидела свое отражение в зеркале ванной, на нее вновь нахлынули чувства. А что, если она умрет сегодня ночью, во сне?

– Какая глупость, – прошептала она.

Открыла окно и, держа в руке единственную вещь, оставшуюся на память об Энтони – большой полосатый носовой платок с его инициалами, – с грустью залезла под одеяло. Но не успели нагреться простыни, как послышался стук в дверь.

– Вам срочное письмо, – сказала горничная, войдя в комнату.

Включив свет, Жозефина распечатала письмо, и первым делом взглянула на подпись. Затем начала читать; ее грудь тяжело вздымалась и опускалась под ночной рубашкой.

Моя дорогая маленькая Жозефина, все бесполезно. Я ничего не могу с собой поделать, не буду тебе лгать. Я ужасно, отчаянно люблю тебя. Когда ты ушла сегодня, это нахлынуло на меня, и я понял, что никогда не смог бы с тобой расстаться. Я приехал домой и не мог ни есть, ни даже просто спокойно сидеть – я мог лишь ходить туда-сюда по дому, думая о тебе и твоих слезах в вестибюле. И сейчас я пишу это письмо…

Письмо было на четырех листах. Где-то ближе к концу Энтони заявлял, что разница в возрасте не имеет никакого значения, а последними словами были следующие:

Я знаю, что ты должна чувствовать себя совершенно несчастной, и я бы отдал десять лет своей жизни за то, чтобы оказаться сейчас рядом с тобой, поцеловать и пожелать тебе приятных снов.

Дочитав до конца, Жозефина просидела несколько минут в тишине; печаль неожиданно исчезла; она была так подавлена, что ей показалось, что на место печали пришла радость. Она подмигнула самой себе, но тут же нахмурилась.

– Боже мой! – произнесла она вслух. И перечитала письмо еще раз.

Первым побуждением было поделиться новостью с Лилиан, но она решила не торопиться. В памяти неожиданно всплыл образ невесты на свадьбе – невесты беспорочной, незапятнанной, любимой и почти святой, с легким румянцем на щеках. Чистота юности, множество друзей, затем появляется Он – идеальный и любимый. С некоторым усилием она покинула мир грез. Мэри Джексон определенно не стала бы хранить у себя такие письма… Встав с постели, Жозефина порвала письмо на мелкие клочки, положила обрывки на стеклянный столик и сожгла, заполнив комнату дымом. Ни одна хорошо воспитанная девушка не даст ответа на такое письмо; единственно верное решение – сделать вид, будто ничего не было.

Она смела пепел со столика большим полосатым носовым платком, который все еще держала в руке, затем рассеянно выбросила платок в мусорную корзину и снова легла в постель. Ей вдруг ужасно захотелось спать.

IV

В том, что последовало за этим, никто – даже Констанция! – Жозефину не обвинял. Если двадцатидвухлетний мужчина мог так унизить себя неистовыми ухаживаниями за шестнадцатилетней девушкой, да еще и вопреки желанию ее родителей, это могло означать лишь одно: уважающим себя людям не стоит даже здороваться с таким человеком! Когда Трэвис Де-Коппет на танцах позволил себе высказать мнение, целиком противоречившее общепризнанному, Эд Бемент избил его так, что лицо Трэвиса превратилось в кашу, а реноме Жозефины вновь поднялось и закрепилось на достигнутом уровне. В обществе ходили рассказы о том, как Энтони безуспешно названивал домой Жозефине, раз за разом получая ответ: «Ее нет дома»; о том, как он угрожал миссис Перри; как он пытался подкупить горничную, чтобы та передала Жозефине письмо; о том, как он пытался подкараулить Жозефину на пути из школы домой, – все указывало на то, что Энтони потерял голову. И его собственная семья настояла на том, чтобы он отправился подальше, куда-нибудь на запад страны.

Для Жозефины это время стало временем испытаний. Она увидела, как близка она была к катастрофе, и с помощью безусловного послушания и повышенного внимания попыталась вновь наладить отношения с родителями и заставить их забыть все невольно причиненные ею неприятности. Она даже решила не посещать никаких праздников и балов по случаю Рождества, но мать постаралась ее переубедить, считая, что общество вернувшихся домой на рождественские каникулы ровесников хоть немного отвлечет Жозефину. В начале января миссис Перри отправляла ее на восток страны, в школу Брирли; мать и дочь сблизились, когда по случаю отъезда им вместе пришлось заказывать платья и все необходимое. Миссис Перри буквально наслаждалась новыми качествами, появившимися у Жозефины, старавшейся стать как можно более ответственной и зрелой.

И действительно: Жозефина вполне искренне старалась измениться. Лишь раз она сделала то, о чем ей вовсе не хотелось бы рассказывать по радио. Первого января она надела новое платье, новое меховое манто и до боли знакомым образом – через черный ход – вышла на улицу. Пройдя пешком один квартал, она села в поджидавшую ее машину Эда Бемента. Доехав до центра, она оставила Эда в машине на углу и вошла в аптеку напротив старого вокзала, невдалеке от улицы Лассаль. Мужчина, выглядевший очень несчастным, с отчаянными, почти безумными глазами, уже ждал ее внутри.

– Спасибо, что пришла, – горестно сказал он.

Она ничего не ответила. Ее лицо выражало вежливую серьезность.

– Я хочу знать только одно, – быстро сказал он, – почему ты передумала? Что я сделал такого, что заставило тебя передумать так скоро? Что такое случилось, что я такого сделал? Неужели это из-за того, что я сказал тебе в вестибюле?

Молча разглядывая его, она пыталась придумать хоть что-нибудь, но все ее мысли вертелись вокруг того, каким непривлекательным – и даже страшным – он ей теперь казался; она изо всех сил старалась не дать ему понять, что она думает о нем на самом деле. Бесполезно было говорить простую правду – что она уже никак не могла изменить того, что сделала, что ее красота была почти обязана испытать свою силу, что ее вместительная чаша чувств сама собою переполнилась и что из-за этого по чистой случайности был разрушен он, а не она… Весть о том, что Энтони Харкеру теперь придется уехать на запад, могла бы, конечно, вызвать у нее жалость; но можно сказать, что сама судьба хранила Жозефину, когда она перешла улицу и села в припорошенную снегом машину Эда Бемента.

Они ехали, и она сидела тихо, перебирая в памяти мгновения встречи, все еще полная ужаса и благоговейного страха. Энтони Харкеру было двадцать два, он был красив, пользовался успехом, добивался от нее взаимности, был в нее влюблен – и ему пришлось бежать из города лишь потому, что она не могла ответить на его чувство. Она была поражена – но так, будто услышала чей-то рассказ, а не сделала все это сама.

Думая, что она хранит молчание из-за переживаний, Эд Бемент сказал:

– Ну что ж, эта история хотя бы положила конец всем тем сплетням, которые ходили про тебя раньше.

Она быстро повернулась к нему:

– Каким еще сплетням?

– О, да это всего лишь слухи!

– И что же ты слышал? – осведомилась она.

– Да так, ничего особенного, – сказал он, поколебавшись, – но говорили, что в прошлом августе вы с Трэвисом Де-Коппетом тайком поженились.

– Какая ужасная глупость! – воскликнула она. – Никогда не слышала столь неправдоподобной лжи! Ведь мы…

Она тут же умолкла, потому что чуть не сказала правду: они с Трэвисом действительно отправились в авантюрную поездку за двадцать миль, в Нью-Алм, но им не удалось отыскать священника, который согласился бы их обвенчать. Сейчас казалось, что эта история произошла столетия назад: все было очень по-детски и было давно забыто.

– Какая ужасная глупость! – повторила она. – Это одна из тех сплетен, которые придумывают завистливые девчонки, чтобы опорочить соперниц.

– Я знаю, – согласился Эд. – Не позавидую я тому, кто осмелится это при мне повторить! Да какая разница, этому и так никто не верит!

Это была работа безобразных, завистливых девчонок! Эд Бемент, чувствовавший, что она находится совсем с ним рядом, и видевший в полумраке ее прекрасное, словно огонь, лицо, подумал: ну разве это прекрасное создание способно совершить хоть что-то, достойное осуждения?

Тихое и приятное место

Всю ту неделю она никак не могла решить, кто же она такая: леденец на палочке или «римская свеча»? В ее мечтах, суливших ничем не нарушаемый утренний сон в дни каникул, вновь и вновь раздавался долгий непрерывный шепот признаний «Я тебя люблю, я тебя люблю!» под аккомпанемент «паф-паф-паф» гоночного мотора без глушителя. Вечером она написала:

Дорогой Ридж! Когда я думаю о том, что не смогла приехать к тебе на бал первокурсников в июне, мне хочется просто лечь и умереть! Но мама у меня в некоторых вопросах ограниченная и считает, что в шестнадцать еще рано ездить по балам; также думает и мама Лили Хеммел. Когда я думаю о том, как ты танцуешь с какой-нибудь другой девушкой, и представляю себе, что ты говоришь ей то же, что и всем, мне хочется лечь и завыть! Да, я все знаю, потому что одна девочка из нашей школы познакомилась с тобой после того, как я уехала из Хот-Спрингс на Пасху. Ну да ладно; но если ты примешься ухаживать за какой-нибудь другой малышкой, когда приедешь на день рождения к Эду Бементу этим летом, я ей – или себе – глотку перегрызу или сделаю еще что-нибудь безумное. И, наверное, никто не пожалеет, если я умру. Ха-ха…

Лето, лето, лето – ласковое солнце равнин и приятный дождик. Лейк-Форест с тысячами зачарованных веранд, танцами на уличной площадке у клуба, и всегда рядом парни, похожие в своих новых автомобилях на кентавров. С востока ее забирала мать, и, когда они вместе вышли из здания вокзала «Гранд-Сентрал», симфония манящих перспектив стала звучать так громко, что Жозефина сдвинула брови и прищурилась, словно ей в лицо светило яркое солнце.

– А у нас появился просто замечательный план! – сказала мама.

– Что? Что такое, мама?

– Все поменялось. Расскажу, когда приедем в отель.

У Жозефины дрогнуло сердце – она вдруг уловила явный диссонанс.

– О чем ты? Разве мы не поедем в Лейк-Форест?

– Мы поедем в другое место, получше. – Веселый тон матери звучал тревожно. – Ничего не скажу, пока не приедем в отель!

Перед отъездом миссис Перри из Чикаго родители Жозефины приняли решение: основываясь на собственных наблюдениях и откровениях старшей сестры Констанции, мать с отцом сочли, что Жозефина чересчур хорошо освоилась в Лейк-Форест. За двадцать лет место изменилось: раньше летом здесь отдыхали лишь жители фешенебельной части Чикаго, а теперь все чаще слышались не столь известные фамилии детей из «новых» семей. Как и все матери, миссис Перри считала, что ее дочь легко поддается дурному влиянию, хотя не столь пристрастные наблюдатели из числа проживавших в окрестностях уже давно считали самым главным фактором морального разложения именно Жозефину. Неважно, была ли это профилактика или наказание, но Жозефину потряс сам факт, что этим летом семья Перри поедет в «тихое и приятное место».

– Мама, но ведь я не могу уехать на «Фермерский остров»! Я не…

– Папа считает…

– А почему бы вам не отправить меня в исправительную школу, раз уж я так ужасно себя веду? Или, может, вообще в тюрьму? Почему я должна ехать на отвратительную старую ферму, где вокруг одни деревенские недотепы, никаких развлечений, никаких друзей и подруг, кроме деревенских остолопов!

– Но, милая, там совсем не так, как ты говоришь! «Фермерский остров» ведь просто название! На самом деле имение твоей тетки – вовсе не ферма, а небольшой приятный курорт в глубинке Мичигана, где многие проводят лето. Там можно играть в теннис, можно плавать… И ловить рыбу!

– Рыбу? – скептически переспросила Жозефина. – Это ты называешь развлечением? – Она молча покачала головой, потому что у нее не было слов. – Меня ведь просто забудут, вот и все! Когда придет время моего дебюта в обществе, никто не будет знать, кто я такая. Все станут спрашивать: «Да кто эта Жозефина Перри, черт возьми? Никогда ее тут не видел. А, это какая-то деревенщина с жуткой старой фермы в Мичигане! Давайте не будем ее приглашать». И как раз тогда, когда все станут веселиться…

– Никто не позабудет тебя за одно лето, милая.

– Еще как забудут! У всех появятся новые друзья, все будут танцевать новые танцы, а я буду сидеть в этой глуши, в которой одна «соль земли», и позабуду даже то, что уже знаю! Если уж там так прекрасно, почему не едет Констанция?

Лежа без сна в купе экспресса «Двадцатый век», Жозефина размышляла об этой ужасной несправедливости. Она знала, что мама согласилась на поездку из-за нее, а главной причиной были сплетни, распускаемые некрасивыми и завистливыми девчонками. Эти некрасивые и завистливые девчонки, ее безжалостные враги, существовали не только в воображении Жозефины. В неприкрыто-чувственной красоте девушки было нечто такое, чего не выносят обычные женщины; они всегда смотрели на нее с испугом и осторожностью.

Сплетни лишь недавно стали вызывать у Жозефины беспокойство. Сама она считала, что если в тринадцатьчетырнадцать лет она и была «легкомысленной» – это было очень удобное слово, в котором отсутствовал налет вульгарности, как в слове «фривольный», – то уж теперь-то она старается изо всех сил, а это было совсем непросто, даже если бы против нее не работало ее прошлое. Ведь, кроме любви и постоянного присутствия рядом с ней того, в кого она была сейчас влюблена, в этом мире ей больше ничего не было нужно!

Ближе к полуночи мама что-то тихо ей сказала – и обнаружила, что дочь уснула. Включив лампочку над вагонной постелью, она вгляделась в раскрасневшееся юное лицо, на котором сейчас вместо разочарования играла странная легкая улыбка. Она нагнулась и поцеловала Жозефину в лоб, за которым, без сомнений, сейчас проносились одна за другой картины незрелых и ожидавшихся с таким нетерпением оргий, которых она будет лишена этим летом.

II

Вперед, в Чикаго, где звучит пронзительный июньский шум; оттуда – в Лейк-Форест, где подруги уже кружатся в ореоле новых парней, новых мелодий, грядущих вечеринок и приемов. А ей придется довольствоваться единственной уступкой: с «Фермерского острова» она уедет как раз перед днем рождения Эда Бемента, то есть вернется домой к первому сентября – к приезду Риджвея Саундерса.

Затем – дальше, на север, оставляя все веселье позади, – в тихое и приятное место, где даже вокзальный полустанок говорил о многом: эта платформа явно никогда не видела ни горячих встреч, ни бурных прощаний. В доме жила тетка, а также пятнадцатилетний кузен Дик, глядевший с юношеской бессмысленной обидой на весь мир из-за очков; вокруг находилось с дюжину имений, в которых дни напролет дремали усталые люди, и еще в трех милях от дома находилась скучная деревушка. Все было гораздо хуже, чем думала Жозефина до приезда; окрестности для нее были буквально необитаемы, поскольку на всю округу она была единственным представителем своего поколения. От отчаяния она полностью погрузилась в непрерывную переписку с внешним миром, а для разнообразия играла в теннис с Диком, равнодушно поддерживая вялотекущую ссору, причиной которой была его нарочитая и недоброжелательная незрелость.

– Ты что, собираешься остаться таким навсегда? – спросила она однажды, не выдержав его тупости. – И ничего не можешь с этим поделать? Самому-то не тошно?

– Каким еще «таким»? – Дик обошел теннисную сетку, шаркая ногами – именно это ее и бесило.

– Вот зануда! Тебя надо отправить в какую-нибудь приличную школу!

– Уже собрался!

– Да уж… У большинства чикагских парней твоего возраста давно есть собственные автомобили!

– Слишком уж у многих! – ответил он.

– Это ты про что? – вспыхнула Жозефина.

– Я слышал, как моя тетя рассказывала, что там у вас этого более чем достаточно! Вот почему тебя сюда привезли! Слишком уж ты любишь подобные вещи!

Жозефина покраснела:

– Неужели ты не можешь не быть таким занудой, если постараешься?

– Не знаю, – признался Дик. – И даже думаю, что я, может быть, никакой не зануда!

– Да самый что ни на есть! Могу тебя в этом уверить!

Ей пришло в голову – хотя на успех особой надежды не было, – что при должном старании из него можно что-то сотворить. Может, ей удастся научить его танцевать или научить водить теткину машину? Она даже снизошла до того, что попыталась немного поднять его общий уровень, заставляя мыть руки хотя бы раз в два дня, а также научила причесываться, смачивая волосы и сооружая ровный прямой пробор. Она намекнула, что без очков он будет выглядеть красивее, и несколько вечеров он послушно провел, врезаясь во все углы в доме. Но когда однажды вечером у него разыгралась жуткая головная боль и он рассказал матери, почему в последние дни вел себя «совершенно ненормально», Жозефина отступила, ничуть об этом не пожалев.

Ведь ей было все равно, о ком заботиться! Ей хотелось слышать таинственные слова любви, хотелось чувствовать, как вздымается и томится душа в груди, как это бывало с ней во время каждого из дюжины пережитых ей романов. Конечно же она написала Риджвею Саундерсу. Он ответил. Она написала опять. Он ответил – спустя пару недель. Первого августа, когда миновал первый месяц и впереди оставался еще один, она получила письмо от Лилиан Хэммел, своей лучшей подруги в Лейк-Форест.

Дорогая Жози! Ты просила меня писать тебе обо всем, и так я и сделаю, хотя кое-что может стать для тебя смертельным ударом – я имею в виду новости о Риджвее Саундерсе. Эд Бемент гостил у него в Филадельфии и рассказал, что Риджвей там совсем голову потерял от одной девушки, даже собрался бросить Йель и жениться. Ее зовут Евангелина Тикнор, в прошлом году ее исключили из школы «Фокскрофт» за курение. Очень легкомысленная и, говорят, красивая – похожа на тебя, как я поняла. Эд сказал, что Риджвей так влюбился, что сказал, что не приедет к нему на день рождения в сентябре, если Эд не пригласит и ее тоже; так что Эд пригласил. Думаю, что тебе есть о чем подумать! У тебя там, наверное, куча поклонников – есть же там симпатичные парни…

Жозефина медленно прошлась туда-сюда по комнате. Итак, родители добились своего: заговор против нее увенчался успехом. Впервые в жизни ее бросили, и сделал это самый привлекательный, самый желанный парень – да еще и ради девушки, которая очень «похожа на нее»! Жозефина тут же страстно пожелала, чтобы и ее исключили из школы – и тогда семья, быть может, сдастся и оставит ее в покое?

Она чувствовала не унижение, а скорее гневное отчаяние; но гордость требовала свое, и она тут же села писать ответ. Когда она начала, в ее в глазах блеснули слезы.

Милая Лили! Меня ничуть не удивили новости о Р. С. Я знаю, что он не отличается постоянством, поэтому я о нем и не вспоминала с тех пор, как в июне кончились занятия в школе. Честно говоря, ты ведь знаешь, что постоянством не отличаюсь и я сама, так что, милая моя, сама понимаешь, что у меня и времени бы не нашлось, чтобы обо всем этом беспокоиться. Каждый имеет право делать, что ему вздумается, – вот что я всегда говорю! Живи и дай жить другим – вот мой девиз! Как бы мне хотелось, чтобы ты оказалась здесь со мной этим летом! Таких чудесных вечеринок…

На этом она остановилась, понимая, что необходимо представить более яркие свидетельства царящего тут веселья. Ручка замерла в воздухе, а Жозефина уставилась в окно на таинственную и неподвижную картину северного леса. Что-нибудь придумать – весьма тонкая работа, и ее воображение, обычно не простиравшееся далее реального мира, было плохо для нее приспособлено. Тем не менее через несколько минут перед ее мысленным взором стала вырисовываться некая неясная составная фигура. Она окунула ручку в чернильницу и написала: «Один из самых симпатичных…», затем остановилась и вновь обратилась за вдохновением к окну.

Внезапно она вздрогнула и вытянулась; слезы тут же куда-то исчезли. По дороге, футах в пятидесяти от ее окна, шагал самый красивый и обворожительный на свете парень!

III

Это был высокий блондин лет девятнадцати, похожий на викинга; солнце освещало свежий румянец на его впалых, почти костлявых, щеках. Она на мгновение встретилась с ним взглядом, и этого оказалось достаточно, чтобы понять, что глаза у него «печальные», на редкость сияющие и голубые. Словно вылепленные скульптором ноги были затянуты в галифе, а сверху на нем была мягкая синяя замшевая куртка. Он шел и резкими движениями кнута щелкал по нависавшим сверху листьям.

Видение длилось еще мгновение; тропинка сворачивала за деревья, и он исчез из виду, но от его шагов все еще продолжали хрустеть опавшие сосновые иголки.

Жозефина не двигалась. Таинственные зеленые деревья, только что не сулившие никаких перспектив, внезапно превратились в расступившуюся волшебную стену, за которой мелькнула тропа к возможному блаженству. От леса послышался громкий прерывистый шум. Еще мгновение она медлила, а затем бросилась дописывать письмо:

…обычно он носит костюм для верховой езды. У него очень красивые глаза. А его синяя замшевая куртка – ну просто потрясающая!

IV

Когда полчаса спустя в комнату вошла мама, Жозефина с оживленным и одновременно отсутствующим выражением как раз надевала свое лучшее вечернее платье.

– Я тут подумала: а не нанести ли визиты соседям? – сказала мама. – Но ты, наверное, не очень хочешь со мной?

– Да нет, я с удовольствием! – неожиданно ответила Жозефина.

Мама нерешительно сказала:

– Боюсь, что этот месяц дался тебе тяжело. Я и не подозревала, что здесь не будет ребят твоего возраста. Но произошла одна приятная неожиданность – я пока не стану тебе говорить, но тебя ждет чудесный сюрприз!

Жозефина, кажется, пропустила это мимо ушей.

– К кому пойдем? – с готовностью спросила она. – Давай обойдем всех, даже если придется ходить до десяти вечера! Начнем с ближайшего дома, а затем продолжим до победного!

– Не уверена, что стоит так уж стараться.

– Пойдем! – Жозефина надела шляпку. – Собирайся, мама!

Миссис Перри подумала, что это лето, возможно, и правда изменит ее дочь; возможно, ее поведение в обществе станет более спокойным? Везде, где они появлялись с визитом, Жозефина прямо-таки излучала радостное оживление и демонстрировала искреннее разочарование, когда кого-нибудь не удавалось застать дома. Когда мать решила, что на сегодня достаточно, свет в глазах дочери погас.

– Можно еще завтра попробовать, – с раздражением сказала Жозефина. – Познакомимся со всеми без исключения! Обойдем еще раз все дома, где сегодня никого не было.

Было почти семь вечера; этот час навевал ностальгические воспоминания, потому что в Лейк-Форест в прошлом году именно это время было самым прекрасным. После ванны, прямо-таки сияя, сидишь в одиночестве на веранде и думаешь о том, что принесет остаток дня, какие романтические перспективы таит в себе наступающий вечер, а вокруг в окнах превращающихся в неясные тени домов зажигается свет, и проносятся машины, в которых едут опаздывающие домой с вечернего чая…

Но сегодня приглушенные сумерки в индейской стране озер сулили что-то свое, особенное. Выйдя на лужайку перед домом, Жозефина вдруг преобразилась, всем своим видом выразив состояние своей души; этот образ до сих пор приберегался ею для более изысканных мест. Этот образ – парящая поступь, порывистые движения бедер, рассеянная улыбка и, наконец, взор, блуждающий в двадцати футах впереди – намекал, что эта девушка приготовилась пересечь некий осязаемый рубеж, за которым ее с нетерпением ждут; честно говоря, она уже пересекла его в своем воображении, оставив всю окружающую обстановку позади. И именно в этот самый момент она услышала впереди себя громкий отчетливый голос, и звук трости, со свистом рассекающей листву.

Привет, Фриско, привет!

Как там дела в милом Фриско?

Как я хотел бы, чтобы ты была рядом!

Сердце выдало знакомую барабанную дробь; она догадалась, что они встретятся именно в том месте, куда сквозь кроны сосен упал последний закатный луч солнца.

Привет, Фриско, привет!

***

А вот и он – четкий контур перед авансценой. Его прекрасное лицо, словно вычерченное одной непрерывной смелой линией, синяя замшевая куртка – она была так близко, что могла бы до нее дотронуться… А затем она увидела – и это был удар! – что он прошел мимо, ничем не показав, что заметил ее, – и даже грустным глазом не моргнул!

«Напыщенный зануда! – с негодованием подумала она. – Из всех напыщенных…»

За ужином она молчала; ближе к десерту заговорила с теткой, улыбнувшись в качестве вступления:

– Сегодня мне встретился один на редкость напыщенный молодой человек. Кто бы это мог быть?

– Возможно, племянник старого Дорренса? – предположил Дик. – Или тот парень, который приехал к Дорренсам. Кто-то мне говорил, что он – его племянник или какой-то там дальний родственник.

Мама с особенным выражением сказала Жозефине:

– Мы с Дорренсами не общаемся. Мистер Чарльз Дорренс считал, что папа поступил нечестно, когда несколько лет назад межевали границы имений. Это неудивительно – старый мистер Дорренс был крайне упрямым человеком.

Жозефина задумалась: не поэтому ли сегодня вечером он никак на нее не отреагировал? Очень глупая причина!

А на следующий день, на том же месте, в тот же час, он буквально подпрыгнул, услышав ее тихое: «Добрый вечер!», и уставился на нее с явным испугом. Затем его рука поднялась, словно он хотел снять шляпу, которой не было; он поклонился и пошел дальше.

Но Жозефина быстро развернулась и пошла рядом с ним, улыбаясь:

– Вам надо быть пообщительней! Не стоит держать себя так независимо – здесь ведь только вы да я, больше никого! Я считаю, что молодежи не пристало слушать стариковские глупости.

Он шагал так быстро, что она едва за ним поспевала.

– Честное слово – я очень милая девушка! – продолжала она, все еще с улыбкой. – На танцах у меня всегда куча поклонников, а однажды в меня даже влюбился слепой!

Они шли все так же быстро и дошли почти до калитки тетушкиного имения.

– А вот здесь я живу! – сказала она.

– Ну, тогда прощайте!

– Да что такое? – спросила она. – Разве можно вести себя столь грубо?

Его губы сложились, словно он хотел сказать: «Прошу прощения!»

– Вы, видимо, очень торопитесь домой – покрутиться у зеркала?

Она отлично знала, что это было не так. На его красивом лице отразилось почти сожаление. Но укол на него подействовал, потому что он вдруг остановился и тут же отодвинулся подальше.

– Простите мою грубость, – выпалил он. – Я не умею общаться с девушками!

Она слишком запыхалась, чтобы отвечать. Но, когда ее пошатнувшееся самообладание постепенно к ней вернулось, она заметила у него на лице странную усталость.

– Но я все же могу с вами немного поговорить? Я не стану подходить ближе.

Поколебавшись, он неуверенно забрался на забор и уселся на перекладине.

– Если уж вы так боитесь женщин, не пора ли вам принять какие-нибудь меры? – спросила она.

– Слишком поздно!

– Никогда не поздно! – уверенно сказала она. – Вы же теряете половину жизни! Разве вам не хочется жениться, завести детей и обладать чудесной женой, то есть, я хотела сказать, составить счастье какой-нибудь женщины?

В ответ он лишь пожал плечами.

– Я раньше тоже была ужасно робкой, – соврала она из жалости. – Но потом поняла, что теряю половину жизни!

– Сила воли здесь не поможет. Просто я немножко чокнутый, когда дело касается женщин. Минуту назад мне хотелось швырнуть в вас камнем! Я знаю, что это ужасно, так что я, с вашего позволения…

Он спрыгнул с забора, но она торопливо крикнула:

– Постойте! Давайте это обсудим! Он неохотно остановился.

– Знаете ли, – сказала она, – в Чикаго такой красивый мужчина, как вы, получит любую девушку, какую он только пожелает! Все будут за ним просто-напросто бегать!

Эта мысль, кажется, лишь усилила его испуг. Его лицо стало столь печальным, что она инстинктивно подошла к нему поближе, но он тут же закинул ногу на забор.

– Ладно, ладно… Поговорим о чем-нибудь другом! – отступила она. – Не кажется ли вам, что здесь – самое унылое на свете место? В Лейк-Форест я считалась легкомысленной, поэтому семья приговорила меня к ссылке, и вот уже месяц я просто умираю от тоски, сидя здесь и ничего не делая. А вчера я выглянула в окно и увидела вас!

– Вы легкомысленная? Что вы этим хотели сказать? – спросил он.

– Ну, что у меня все происходит быстро… Как бы это сказать… Я очень быстро увлекаюсь!

Он выпрямился – на этот раз уверенно и окончательно:

– Вы просто обязаны меня извинить! Я знаю, что веду себя как идиот, когда дело касается женщин, но ничего не могу с этим поделать.

– Встретимся здесь завтра?

– О, боже мой – нет!

Жозефина вдруг разозлилась; пожалуй, довольно с нее унижений за один-единственный вечер! Холодно поклонившись, она развернулась и направилась по лужайке к дому.

– Постойте!

Теперь, когда их отделяло друг от друга тридцать футов, его робость исчезла. Она с большим трудом удержалась от искушения развернуться и пойти обратно.

– Я буду здесь завтра, – не оборачиваясь, холодно произнесла она.

Медленно шагая к дому, она скорее почувствовала, нежели осознала, что было во всем этом нечто для нее непонятное. Обычно отсутствия уверенности у парня было вполне достаточно, чтобы она утратила к нему интерес: это был непростительный грех, это был белый флаг, говоривший об отказе вступать в борьбу. Но когда этот молодой человек скрылся с глаз, она вспомнила, каким он выглядел вчера вечером: раскованным, слегка высокомерным и, несомненно, жизнерадостным. Она опять задумалась – неужели плохие отношения между семьями могли стать причиной такого к ней отношения?

Несмотря на неудавшуюся беседу, она чувствовала себя счастливой. В мягком свете заката казалось, что завтра все, без сомнений, наладится. Гнетущее чувство напрасно потраченного времени уже покинуло ее. Парень, который вчера вечером прошел за окном, был способен на все: и на любовь, и на трагедию, и даже на отчаянное безрассудство, которое нравилось ей больше всего.

На веранде ее поджидала мама.

– Я хочу поговорить с тобой наедине, – сказала она, – потому что мне кажется, что тетя Глэдис обидится, если увидит, как ты сейчас обрадуешься! Завтра мы уезжаем в Лейк-Форест!

– Мама!

– Констанция завтра объявит о своей помолвке; через десять дней состоится свадьба. Малькольм Либби работает в министерстве иностранных дел, и его направляют за границу. Прекрасно, не правда ли? Твоя сестра сегодня переезжает в наш дом в Лейк-Форест.

– Это чудесно! – И миг спустя Жозефина повторила, уже более твердо: – Просто чудесно!

Лейк-Форест… Она уже чувствовала, как быстро и взволнованно забилось ее сердце. Но чего-то не хватало, словно какой-то трубач в оркестре играл, не слыша остальных. Пять недель она страстно ненавидела «Фермерский остров», но сейчас, оглянувшись вокруг в сумерках, ей вдруг стало жаль, что она покидает это место.

Весь ужин странное чувство не отступало. Она с головой погружалась в волнующие мысли, начинавшиеся с «Как будет здорово, когда…», а затем надвигавшееся сияние блекло и внутри нее вновь воцарялось безмолвие, подобное безмолвию ночей в этой мичиганской глубинке. В Лейк-Форест такого не было – там не было безмолвия, среди которого что-то могло случиться, в котором кто-то внезапно мог появиться.

– У нас будет ужасно много дел, – сказала мама. – На следующей неделе к нам начнут съезжаться подружки невесты и гости, а затем будет свадьба. Нам бы лучше вообще сегодня вечером уехать…

Жозефина тут же ушла к себе в комнату и села, глядя во тьму за окном. Как плохо; лето все-таки пропало зря! Если бы то, что случилось вчера, случилось бы чуть раньше, она бы уезжала с чувством, что провела здесь время не напрасно. Слишком поздно. «Но ведь будут и другие парни», – сказала она себе… Риджвей Саундерс…

Она представила себе их уверенные голоса, но почему-то они звучали для нее глуповато. Внезапно она поняла, что жалеет не о потерянном времени, а о том, что теряет в будущем, не о том, что было, а о том, чего никогда не будет! Она встала, учащенно дыша.

Несколько минут спустя она вышла из дома через черный ход и пошла по лужайке к боковой калитке в саду. Она слышала, как ее неуверенно окликнул Дик, но не отозвалась. Было темно и прохладно, и еще у нее было такое чувство, словно лето от нее убегает. Будто пытаясь его нагнать, она пошла быстрее, и за десять минут дошла до ворот имения Дорренсов; дом скрывался за зазубренными силуэтами множества деревьев. Когда она приблизилась, кто-то с веранды окликнул ее:

– Добрый вечер! Простите, я вас не узнаю – слишком темно.

– Я – та самая девушка, которая так дерзко вела себя сегодня днем!

Она услышала, как он внезапно затаил дыхание.

– Можно, я присяду тут на ступеньках, ненадолго? Вот здесь? Вы в полной безопасности, я от вас далеко. Я пришла попрощаться, потому что завтра уезжаю домой.

– Правда? – Она не поняла, что выражал его тон – тревогу или облегчение. – Здесь станет тихо…

– Я хотела бы объясниться по поводу сегодняшнего вечера, потому что не хочу, чтобы вы думали, будто я такая дерзкая. Обычно мне нравятся более опытные парни, но я подумала, что раз уж здесь, кроме нас с вами, никого нет, то мы с вами могли бы провести время весело, и мне было жаль терять время.

– Понимаю. – А через мгновение он спросил: – Что будете делать в Лейк-Форест? Опять станете вести себя… легкомысленно?

– Все что угодно, и не важно что именно! Я тут целых шесть недель потеряла!

Она услышала, как он рассмеялся.

– По вашему тону можно заключить, что кому-то придется за это заплатить, – сказал он.

– Надеюсь, – зловещим тоном ответила она.

Она почувствовала, как в глазах собираются слезы. Все шло не так. Казалось, что все на свете складывается не в ее пользу!

– Позвольте мне подняться и посидеть с вами на скамейке? – вдруг попросила она.

Раздался скрип – он перестал покачиваться.

– Пожалуйста, не надо! Мне очень неприятно это говорить, но я буду вынужден уйти, если вы подниметесь. Давайте поговорим о… Вам нравятся лошади?

Она быстро встала, поднялась по ступенькам и направилась в угол, где он сидел.

– Нет, – сказала она. – Но я думаю, что мне понравится, если вам понравлюсь я!

В свете только что появившейся из-за леса луны его лицо вновь показалось ей каким-то усталым. Он вскочил, затем схватил ее за руки и медленно притянул к себе.

– Ты просто напрашиваешься на поцелуй, – сказал он, едва двигая губами. – Я понял это сразу же, едва увидел твои губы – твою эгоистическую, самодовольную улыбку, которая…

И вдруг он уронил руки и с испуганным жестом отошел от нее на шаг.

– Не останавливайся! – воскликнула она. – Делай что угодно, говори что угодно, пусть это даже будет неприятно. Я не против!

Но он быстро перескочил через балюстраду террасы и, обхватив руками затылок, пошел по лужайке. Она тут же его нагнала и с умоляющим видом встала у него на пути; ее маленькая грудь вздымалась и опадала.

– Как ты думаешь, почему я оказался здесь? – внезапно спросил он. – Ты думаешь, я здесь один?

– Что…

– Со мной моя жена! Жозефина вздрогнула:

– Ах… А… Почему же никто об этом не знает?

– Потому что моя жена… Моя жена – цветная!

Если бы не было так темно, Жозефина заметила бы, что он при этом беззвучно и неудержимо расхохотался, но лишь на мгновение.

– Ах… – повторила она.

– Я же не знал, – продолжил он.

Несмотря на подсознательное недоверие, Жозефиной овладело жуткое чувство.

– Какие отношения могут быть у меня с девушкой вроде тебя?

Она принялась тихо плакать:

– Ах, мне так жаль… Если бы я только могла тебе помочь!

– Ты не можешь мне помочь! – Он резко развернулся.

– Ты хочешь, чтобы я ушла? Он кивнул.

– Хорошо. Я ухожу.

Все еще всхлипывая, она пошла, отступившись от него, запуганная, но все же с надеждой, что он ее окликнет. Подойдя к воротам имения, она бросила на него прощальный взгляд – он все еще стоял там, где они расстались, и его красивое худое лицо четко виднелось в струившемся свете внезапно появившейся луны.

Она прошагала четверть мили по дороге, когда услышала быстрые шаги у себя за спиной. Не успела она вздрогнуть и испуганно обернуться, как перед ней возникла какая-то фигура. Это был ее кузен Дик.

– Ах! – воскликнула она. – Ты меня напугал!

– Я следил за тобой! С какой это стати ты решила гулять по ночам в такую погоду?

– Какая низость! – с презрением ответила она. Они пошли рядом.

– Я слышал, как ты разговаривала с тем парнем. Ты в него втюрилась, да?

– Не вздумай никому рассказать! Разве такой ужасный зануда, как ты, может что-нибудь понять?

– Я много чего понимаю, – угрюмо сказал Дик. – И знаю, что в Лейк-Форест этого самого чересчур уж много!

Ответить ему она сочла ниже своего достоинства; в молчании они дошли до ворот теткиного имения.

– Скажу тебе лишь одно, – неуверенно произнес он. – Бьюсь об заклад, что тебе не хотелось бы, чтобы твоя мама об этом узнала!

– Ты что, собрался рассказать моей матери?

– Придержи коней! Я лишь хотел сказать, что ничего никому не скажу…

– Да уж, надеюсь!

– …при одном условии.

– Ну?

– Условие такое… – Он поежился; ему было неловко. – Ты мне как-то рассказывала, что многие девушки в Лейк-Форест целуются с парнями и ничего не имеют против?

– Да. – Внезапно она догадалась, что он сейчас скажет, и чуть не рассмеялась от изумления.

– Ну… Тогда… Поцелуй меня!

Перед глазами застыл образ матери – и картина возвращения в Лейк-Форест в цепях. Быстро приняв решение, она наклонилась к нему. И минуты не прошло, а она уже была у себя в комнате, почти в истерике – ей хотелось плакать и смеяться одновременно. Вот, значит, каким поцелуем судьбе было угодно увенчать это лето!

V

Сенсационное августовское возвращение Жозефины в Лейк-Форест стало причиной изменения общего мнения о ней. Это возвращение напоминало внезапное, исключительно по праву сильного, превращение грабителявзломщика в феодального сеньора.

К трехмесячному, начиная с Пасхи, накоплению нервной энергии под школьной формой прибавилось еще шесть недель обиды – в сумме получилось так, словно к пороху поднесли зажженную спичку. И Жозефина взорвалась с хорошо слышным и заметным издалека «бахом»; даже несколько недель спустя ее клочки все еще продолжали собирать с безукоризненных лужаек Лейк-Форест.

Все началось тихо; началом послужил долгожданный день рождения, в первый же вечер празднования которого за ужином ее усадили рядом с неверным Риджвеем Саундерсом.

– Мне стало по-настоящему плохо, когда ты меня бросил, – безразлично произнесла Жозефина, чтобы окончательно развеять у него любые иллюзии по поводу того, что это он бросил ее.

Как только она «остудила» его до того состояния, когда он стал задумываться, а он ли вышел победителем из этой ситуации, она развернулась и стала разговаривать с мужчиной, сидевшим от нее по другую руку. К тому времени, когда подали салат, Риджвей уже перешел к оправданиям. А его девушка с востока, мисс Тикнор, стала понимать, что за несносная особа была эта Жозефина Перри! И совершила ошибку, сообщив об этом Риджвею. Жозефина таких ошибок не делала; лишь ближе к концу ужина мимоходом задала ему невинный вопрос о том, как же зовут его подругу – вон ту, в высоких старомодных ботинках на кнопочках.

В десять вечера Жозефина и Риджвей уехали в чьей-то машине – уехали далеко, туда, где кончались дома и начиналась прерия. С каждой минутой ее все больше утомляла его мягкотелость, и его мучения лишь усиливались. Она позволила ему себя поцеловать, просто чтобы закрепить произведенный эффект; в хозяйский дом той ночью вернулся молодой человек в состоянии отчаяния.

Весь следующий день его жалкий взгляд следовал за ней. На следующий день мисс Тикнор неожиданно вызвали домой, на восток. Это было достойно жалости, но, безусловно, кто-то должен был заплатить за выпавшее Жозефине лето. И когда счет сравнялся, она переключила все свое внимание на свадьбу сестры.

Немедленно по возвращении она потребовала контрибуции в виде чести стать подружкой невесты и, воспользовавшись царившей в семье суматохой, умудрилась заказать себе платье, в котором выглядела старше и очаровательнее на целый год. Без всяких сомнений, это тоже послужило к изменению общего мнения относительно нее. Для девушки в платье школьницы внешняя эмоциональная зрелость Жозефины выглядела несколько неподобающе, а в более взрослом наряде она сразу же стала бесспорной юной красавицей, и в качестве таковой и была принята, по крайней мере, мужской половиной съехавшихся на свадьбу гостей.

Констанция демонстрировала неприкрытую враждебность. Утром свадебного дня она облегчила душу матери.

– Надеюсь, мама, что тебе удастся удерживать ее в руках после того, как я уеду! Она ведет себя просто невыносимо! Ни одна другая подружка невесты так не веселится!

– Не нужно беспокоиться, – стала уговаривать ее миссис Перри. – В конце концов, у нее ведь выдалось на редкость тихое лето.

– Я беспокоюсь вовсе не о ней! – с возмущением сказала Констанция.

Все прибывшие на свадьбу гости обедали в клубе, и за столом рядом с Жозефиной оказался какой-то веселый шафер, который как приехал «под градусом», так из этого состояния и не выходил. Однако час для него был слишком ранний, так что он еще был способен поддерживать беседу.

– Краса Чикаго, золотая куколка с золотого запада! Ах, как жаль, что меня не было здесь этим летом!

– Меня тоже здесь не было. Я отдыхала на «Фермерском острове».

– Ого! – воскликнул он. – Ага!!! Это многое объясняет! Вот что стало причиной внезапного паломничества Сонни Дорренса!

– Кого-кого?

– Знаменитого Сонни Дорренса – позора Гарварда и мечты любой юной девы! И не вздумайте мне рассказывать, что вы не обменялись ни единым страстным взглядом с Сонни Дорренсом!

– Но разве он… – тихо спросила она, – разве он не… женат?

Собеседник так и покатился со смеху:

– Женат? Ну, конечно женат! На мулатке! Вот уж не думал, что кто-то купится на это старье! Он всегда рассказывает эту историю, когда отходит от очередного бурного романа, чтобы на него не нападали, пока он не придет в себя. И вся его жизнь отравлена этой роковой красоткой!

Через некоторое время ей стала известна вся история. Кроме всего прочего, Сонни Дорренс был сказочно богат, и женщины преследовали его с пятнадцати лет – замужние дамы, дебютантки, хористки. Он стал своего рода легендой.

Составлялись целые заговоры, чтобы поймать его в силки брака, поймать его в самые разные ловушки. Одна девушка пыталась себя убить, одна пыталась убить его. Весной этого года вышла история с аннулированием брака, стоившая ему членства в гарвардском клубе «Порселиан» и, по слухам, обошедшаяся его отцу в пятьдесят тысяч долларов.

– И после этого, – с напряжением спросила Жозефина, – вы утверждаете, что он не любит женщин?

– Сонни? Могу сказать, что он – самый влюбчивый человек во всей Америке! Эта последняя история потрясла его до глубины души, так что он отпугивает от себя обожательниц, рассказывая им все что угодно. Но не пройдет и месяца, как он опять будет по уши влюблен!

И он продолжал говорить, а перед глазами Жозефины столовая плавно уходила в затемнение, словно на киноэкране, и она вновь оказывалась на «Фермерском острове» и сидела у окна, и из-за сосен опять появлялся юноша.

«Он меня испугался, – подумала она, и ее сердце застучало, как пулемет. – Он решил, что я – такая же, как и все остальные!»

Через полчаса она подошла к матери, не дожидаясь окончания последнего и самого бурного взрыва эмоций перед свадьбой.

– Мама, я хочу уехать на «Фермерский остров» до конца лета, – сказала она.

Миссис Перри смотрела на нее, ничего не понимая, и Жозефине пришлось повторить то, что она только что сказала.

– Зачем? До твоего отъезда в школу осталось меньше месяца.

– Я все равно хочу уехать.

– Я тебя не понимаю! Во-первых, тебя туда никто не приглашал; а во-вторых, я считаю, что немного веселья перед школой тебе не повредит; в-третьих, я хочу, чтобы ты была здесь, рядом со мной.

– Мама! – повысила голос Жозефина. – Что тут непонятного? Я хочу уехать! Ты увезла меня туда на все лето, когда я этого не хотела, а теперь, когда я туда хочу, ты хочешь, чтобы я осталась в этом ужасном месте! Позволь тебе заметить, что здесь у нас совсем не подходящее место для шестнадцатилетней девушки, если уж на то пошло!

– Зачем ты пристаешь ко мне с этими глупостями в такой важный день?

Жозефина в отчаянии всплеснула руками; по щекам у нее потекли слезы.

– Я здесь погибну! – воскликнула она. – Здесь все только и думают о парнях и о танцах с утра до вечера! Все только и делают, что разъезжают в автомобилях и с утра до вечера целуются!

– Но я уверена, что моя маленькая девочка ничего подобного не делает!

Жозефина запнулась, слегка захваченная врасплох.

– Ну что ж, тогда я буду! – объявила она. – Я ведь слабохарактерная. Ты сама мне говорила. Я всегда делаю то, что мне говорят, а эти парни все, как один, безнравственные, вот! Ты и не заметишь, как я окончательно погибну, и тогда ты пожалеешь, что не позволила мне уехать на «Фермерский остров». Ты пожалеешь…

Она довела себя до истерики. Сбитая с толку мать взяла ее за плечи и усадила на стул:

– Я еще никогда не слышала таких глупостей! Если бы ты не была почти взрослой, я бы тебя отшлепала! Если станешь продолжать в том же духе, я тебя накажу.

Слезы вдруг высохли, Жозефина встала и удалилась из комнаты. «Накажу»! Все лето ее наказывали, а теперь вдруг отказываются наказать – отказываются отправить ее отсюда! Ах, как же она устала от этого постоянного сопротивления… Придумать бы что-нибудь по-настоящему ужасное, чтобы они отправили ее отсюда навсегда…

Через пятнадцать минут в укромном уголке сада на нее наткнулся будущий новобрачный, Малькольм Либби. Он беспокойно вышагивал, пытаясь собраться с духом для репетиции церемонии, назначенной на четыре часа, и для самой церемонии, которая должна была состояться двумя часами позже.

– О, привет! – воскликнул он. – Что такое? Что с тобой? Ты плакала?

Преисполненный сочувствия к младшей сестренке Констанции, он присел на скамейку.

– Я не плакала, – всхлипнула она. – Мне просто очень горько.

– Из-за того, что Констанция уезжает? Думаешь, что я не сумею о ней позаботиться?

Склонившись, он похлопал ее по руке. Если бы он видел, как внезапно блеснули ее глаза, он бы встревожился – в тот миг ее лицо было точь-в-точь как у известного персонажа из «Фауста».

Когда она заговорила, голос ее был спокоен и холоден, но в нем звучала и нежная печаль.

– Нет, дело не в этом. Причина в другом.

– Расскажи мне! Может, я смогу помочь?

– Я плакала… – она тактично замялась, – я плакала оттого, что Констанции всегда достается все самое лучшее!

Когда через полчаса будущая новобрачная в ярости обшаривала сад – репетиция церемонии должна была вот уже двадцать минут как начаться – и неожиданно на них наткнулась, рука Малькольма Либби обнимала погрузившуюся в неудержимую печаль Жозефину, а на его лице читалось дикое смущение, которого невесте раньше видеть не доводилось. Констанция судорожно вскрикнула и осела на гравий дорожки.

Весь следующий час повсюду царил беспорядок. Вызвали врача, везде захлопали двери; мистер Малькольм Либби погрузился в болезненное состояние, на лбу у него выступила испарина, он снова и снова объяснял миссис Перри, что сможет все объяснить, если только ему разрешат увидеться с Констанцией. С молчаливой Жозефиной в доме холодно разговаривали разные члены семьи. Шумели прибывающие гости; последовало лихорадочное примирение, Констанция и Малькольм в последнюю минуту вновь обнялись, а непрощенную Жозефину второпях облачили в платье.

Наступила торжественная тишина, и подружка невесты, с наигранной скромностью склонив голову, под музыку последовала за сестрой через коридор, образованный заполнившими дом гостями. Свадьба была красивая и печальная; сестры, блондинка и брюнетка, создавали друг для друга красивый контраст; и та и другая пробуждали одинаковый интерес. Жозефина превратилась в восхитительную красавицу, и все наперебой пустились в пророчества, предрекая ей, стоявшей рядом с сестрой, блестящее будущее.

Было так много гостей, что Жозефины не хватились до самого окончания приема. Но задолго до девяти вечера, задолго до того момента, когда у миссис Перри проснулось бы материнское беспокойство, к дверям дома доставили со станции записку:

Милая мамочка! Эд Бемент привез меня сюда на своей машине, и в семь я сяду на поезд до «Фермерского острова». Я дала телеграмму экономке, чтобы меня встретили, так что не беспокойся. Я поняла, что вела себя просто ужасно, и мне стыдно смотреть всем в глаза, так что я решила сама себя наказать по заслугам и вернуться к простой здоровой жизни. В конце концов, я думаю, что это только на пользу девушке шестнадцати лет, и мне кажется, что ты со мной, подумав, согласишься.

С любовью, Жозефина.

В конце концов, подумала миссис Перри, может быть, это и к лучшему? Муж не на шутку рассердился, сама она очень вымоталась и прямо сейчас была не готова решать еще одну проблему. Может, тихое и приятное место – это лучший вариант?

Женщина с прошлым

Две юные девушки, медленно проезжая по улицам Нью-Хейвена, внимательно смотрели по сторонам. Жозефина и Лилиан, не таясь, бросали нежные взгляды на прогуливавшихся небольшими группами старшекурсников, на стоявшие на перекрестках группы побольше, и те, словно один человек, поворачивали головы, глядя им вслед. Решив, что в одиноком прохожем они узнали знакомого, девушки стали изо всех сил махать руками, а юноша в недоумении разинул рот и с опозданием, когда они уже скрылись за поворотом, поднял руку в ответ. Девушки рассмеялись: «Когда вернемся вечером в школу, пошлем ему открытку – проверим, правда ли это он?»

Адель Кроу, сидевшая на откидном сиденье лимузина, продолжала беседовать с мисс Чамберс, их «дуэньей». Искоса поглядывая на нее и ничуть не смущаясь, Лилиан подмигнула Жозефине, но Жозефина погрузилась в мечты.

Ведь это был Нью-Хейвен – город ее юных грез, город роскошных балов, на которых она будет парить среди мужчин, неосязаемых, как мелодии, под которые они будут танцевать. Город священный, словно Мекка; блестящий, как Париж; сокровенный, будто Тимбукту. Дважды в год сюда утекала вся юная кровь Чикаго, ее родного города, и дважды в год этот источник живительной силы возвращался обратно, неся с собой дух Рождества или наступающего лета. В точку, в точку, в точку, такая вот цепочка; любовь моя, я жду тебя, взгляни же на меня; по левую руку мой милый мальчик; мы встретимся под звездами ночными…

Увидев этот город впервые, она, к своему изумленно, ничего не почувствовала – все попадавшиеся на пути мужчины больше напоминали мальчишек и явно скучали, ничего не ожидая от грядущего дня, так и норовя с благодарностью уцепиться взглядом хоть за что-нибудь; им всем явно не хватало энергии и целеустремленности, а фоном этой картине служили голые вязы, сугробы из грязного снега и тесно прижимавшиеся друг к другу под февральским небом здания. Ее внимание привлек замаячивший на горизонте дымок надежды – хорошо одетый, увенчанный шляпой-котелком мужчина с тростью и портфелем, торопившийся к железнодорожной станции, – но в его ответном взгляде читалось изумление и простодушие. Жозефина сама удивлялась, до какой же степени она была разочарована!

Ей было всего семнадцать лет, но опыта ей было не занимать. Она уже становилась причиной и сенсаций, и скандалов; из-за нее взрослые мужчины теряли покой; это она, как поговаривали, свела в могилу своего деда, хотя ему к тому моменту было уже за восемьдесят и, возможно, он все же умер от старости. На географической карте по всему Среднему Западу то тут, то там были разбросаны разочарованные белые пятнышки, которые при ближайшем рассмотрении оказывались юношами, которым довелось разок сполна окунуться в ее зеленые задумчивые глаза. Но закончившийся прошлым летом роман разрушил ее веру в то, что само по себе существование мужчин – вполне достаточное оправдание существованию. Сентябрь шел на убыль, и ей становилось все скучнее – слишком уж часто все в ее жизни стало повторяться. Соблазнительно короткие рождественские каникулы, с обязательными гастролями студенческих хоров, не принесли с собой ничего нового. У нее оставалась лишь одна упорная надежда, которую она ощущала физически, словно боль в животе: надежда на то, что встретится кто-нибудь, кого она полюбит сильнее, чем он ее.

Они остановились у магазина спортивных товаров, и Адель Кроу, красивая девушка с честными глазами и точеными ножками, выбрала спортивный инвентарь, что и было целью их поездки – они были членами школьного хоккейного комитета, готовившегося к весеннему сезону. Адель, кроме того, была президентом старшего класса и считалась идеалом школы. В последнее время она стала замечать в Жозефине Перри перемену к лучшему; даже бесхитростный добропорядочный гражданин вполне может подружиться с отошедшим от дел казнокрадом, проживающим награбленное. А Жозефина была неспособна понять Адель: без сомнений, она заслуживала восхищения, но явно относилась к совершенно иному виду. И все же с очаровательным приспособленчеством, которое она до сих приберегала для мужчин, Жозефина изо всех сил старалась ее не разочаровывать, честно пытаясь войти во вкус мелкой, опрятной и упорядоченной школьной жизни.

Двое мужчин, стоявшие к ним спиной у соседнего прилавка, повернулись, собираясь покинуть магазин, но заметили мисс Чамберс и Адель, и тут же к ним подошли. Тот, который заговорил с мисс Чамберс, был худой и строгий на вид. Жозефина его узнала – это был племянник мисс Брейретон, студент из Нью-Хейвена, который провел несколько выходных у тетушки в школе. Второго мужчину Жозефина никогда раньше не видела. Он был высокий, широкоплечий, со светлыми вьющимися волосами и открытым лицом, в котором читалась приятная смесь целеустремленности и милой задумчивости. Обычно такие лица Жозефину не привлекали. В глазах не было совершенно никакой тайны, никакого намека на возможность какого-нибудь внезапного поворота, никакого отчаянного огонька, который показал бы, что их язык совсем не похож на тот, что доносится с губ. Сами губы были крупные, очертания рта – мужественные; улыбка демонстрировала добродушие и самообладание. Жозефина продолжала рассматривать его скорее из любопытства – как мужчину, который проявляет внимание к Адели Кроу, потому что его голос, который явно не умел лгать, приветствовал Адель так, словно эта встреча стала для него самым приятным сюрпризом за сегодняшний день.

Через мгновение Жозефину и Лилиан пригласили подойти поближе и представили.

– Мистер Уотербери! – Это относилось к племяннику мисс Брейретон. – И мистер Дадли Ноулетон!

Взглянув на Адель, Жозефина заметила у нее на лице выражение спокойной гордости – лучше сказать, обладания. Мистер Ноулетон был любезен, но было ясно: пусть он и смотрит на младших девушек, но он их совсем не замечает. Поскольку это были подруги Адель, он высказал подобающие случаю любезности и в ответ узнал, что обе собираются на следующей неделе на свой первый бал в Нью-Хейвене. Кто их пригласил? А, второкурсники; он их почти не знал. Жозефина подумала, что это было высказано с ненужным высокомерием. Ведь Риджвей Саундерс и Джордж Дейви были основателями тайного студенческого братства «Любящие братья», и во всех городах на гастролях студенческого хора девушки, за которыми они ухаживали, рассматривали себя как своего рода элиту, уступавшую лишь тем девушкам, которых приглашали в Нью-Хейвен.

– И вот еще что: у меня есть не очень приятная новость, – сказал Ноулетон Адели. – Возможно, на балу тебе придется идти первой. Джек Кой угодил в больницу с аппендицитом, и вопреки здравому смыслу получается, что я на время стал председателем бального комитета. – Он посмотрел на нее, словно извиняясь. – С учетом того, что я – король тустепа и других танцев каменного века, у меня у самого в голове не укладывается, как я вообще попал в этот комитет?

Машина повезла их обратно, в школу мисс Брейретон, а Жозефина и Лилиан стали забрасывать Адель вопросами.

– Он мой друг детства, из Цинциннати, – скромно объяснила Адель. – Капитан бейсбольной команды и последний, кого избрали в общество «Череп и кости».

– Ты идешь с ним на бал?

– Да. Видите ли, мы с ним дружим с детства.

Не скрывался ли в этой фразе легкий намек на то, что лишь те, кто знает Адель с детства, способны оценить ее в полной мере?

– Вы помолвлены? – спросила Лилиан. Адель рассмеялась:

– Избави боже, я об этом никогда и не думала! Нам рано думать о вещах в этом роде, не правда ли? («Да!» – мысленно поддержала ее Жозефина.) Мы просто хорошие друзья. Я считаю, что между мужчиной и женщиной может быть абсолютно нормальная дружба, без всяких там…

– Сюсюканий! – с готовностью подсказала Лилиан.

– Ну, да, хотя мне не нравится это слово. Я хотела сказать – без всяких там сентиментальностей и романтики; все это появится позже.

– Браво, Адель! – несколько поверхностно похвалила ее мисс Чамберс.

Но любопытство Жозефины еще не было удовлетворено.

– А он не говорит, что любит тебя, и все такое прочее?

– Избави боже, нет! Дадли не думает об этих вещах, как и я. У него есть чем заняться в Нью-Хейвене – куча комитетов и команда.

– Ну надо же! – сказала Жозефина.

Она почувствовала странный интерес. То, что два человека, которые друг другу нравятся, никогда даже не разговаривали об этом друг с другом и вполне себе довольны, «не думая об этих вещах», было для нее чем-то новым. Она знала девушек, у которых не было поклонников; знала и таких, у которых, кажется, не было чувств; и даже таких, которые врали о том, что они подумали или сделали. Но вот перед ней сидит девушка, рассказывающая о том, что к ней проявляет внимание последний, кого избрали в «Череп и кости», и рассказывает так, словно он и она – вытесанные из известняка химеры на только что открытой колокольне «Харкнесс-Холл», которых им показывала мисс Чамберс. И тем не менее Адель выглядела счастливой – и гораздо счастливей, чем Жозефина, которая всегда верила в то, что мальчики и девочки созданы исключительно друг для друга, и раз уж так распорядилась судьба, ее веление следует выполнять как можно быстрее.

В свете популярности и успеха Ноулетон стал казаться ей очень привлекательным. Жозефина задумалась, вспомнит ли он ее и пригласит ли потанцевать на балу – и не зависит ли это от того, насколько хорошо он знаком с ее кавалером, Риджвеем Саундерсом? Она попыталась вспомнить, улыбалась ли она ему, когда он на нее смотрел? Если улыбалась по-настоящему, тогда обязательно вспомнит и пригласит! Этот вопрос мучил ее весь вечер, пока она учила два французских неправильных глагола и заучивала наизусть десять строф из «Старого моряка»; но, даже ложась спать, она так и не смогла точно вспомнить, улыбалась она ему или нет.

II

Основатели тайного братства «Любящие братья», трое юных и веселых второкурсников, наняли дом для Жозефины, Лилиан, еще одной девушки из школы в Фармингтоне и их матерей. Девушки еще никогда в жизни не бывали на балу и ехали в Нью-Хейвен с опаской, словно осужденные. Но на состоявшемся ближе к вечеру приеме, устроенном студенческим братством из Шеффилда, они увидели много парней из родного города, а также бывавших у них в гостях парней, и друзей этих парней, и даже новых парней, суливших неизведанные перспективы, подкреплявшиеся их пылкими взглядами. И девушки вновь обрели уверенность, влившись в блестящую толпу, заполнившую к десяти вечера учебный манеж.

Их впечатлило то, что они увидели; Жозефина впервые попала на мероприятие, которое было организовано мужчинами по их, мужским, стандартам – она увидела внешнюю проекцию мира Нью-Хейвена, куда не допускались женщины и который за кулисами продолжал жить своей таинственной жизнью. Она заметила, что трое их кавалеров, которых они считали прямо-таки воплощением светского лоска, в этом безжалостном микромире таланта и успеха были лишь скромной мелюзгой. Мир мужчин! Оглянувшись вокруг на концерте студенческого хора, Жозефина почувствовала подспудное стремление к настоящей дружбе; у нее возникло очень хорошее чувство. В гардеробной мельком она заметила Адель Кроу и позавидовала тому положению, которое она заняла автоматически лишь потому, что сегодня вечером она была девушкой Дадли Ноулетона. И Жозефина позавидовала ей еще больше, когда Адель во главе «гранд-марша» удалилась под украшенный флагами и гортензиями вход в зал, очень скромная, почти не напудренная, в простом белом платье. На какое-то время она оказалась в центре всеобщего внимания, и при виде этого в Жозефине проснулось нечто давно уже дремавшее внутри – ощущение того, что перед ней вырисовывается новая задача, едва осознанная возможность…

– Жозефина, – начал Риджвей Саундерс, – ты даже представить не можешь, как я счастлив, что сбылись мои мечты. Я так долго ждал этого момента, так сильно мечтал…

Она механически ему улыбнулась, но продолжала думать о чем-то своем, и на всем протяжении танца эта мысль не давала ей покоя. С самого начала ее стали наперебой «перехватывать»; к мужчинам, познакомившимся с ней за чаем, добавилось с дюжину новых лиц, целая дюжина уверенных или робких голосов; как и все популярные девушки, она вскоре обзавелась собственной свитой, преследовавшей ее по всему залу. Такое случалось с ней не впервые, но чего-то не хватало. С ней танцевало впятеро больше мужчин, чем с Аделью, но Жозефина внезапно осознала, что здесь девушка могла занять какое-либо положение лишь благодаря тому положению, которое занимал пригласивший ее кавалер.

Эта несправедливость ее беспокоила. Девушка завоевывает популярность своей красотой и очарованием! Чем она прекраснее и очаровательнее, тем больше она может себе позволить, невзирая на общественное мнение. Казалось нелепым, что лишь потому, что Адель пригласил капитан бейсбольной команды – может, он вообще ничего не понимает в девушках и не способен судить о том, кто из них прекраснее? – Адель оказалась на вершине, несмотря на толстые коленки и чересчур яркий румянец.

Жозефина танцевала с Эдом Бементом из Чикаго. Он был ее самым первым поклонником, с которым они были знакомы еще с танцевальной школы, где она носила косички, белые шелковые колготки, кружевные панталончики с поясом и развевающиеся платьица с неизбежным шарфиком.

– Что со мной такое? – спросила она Эда, размышляя вслух. – Уже несколько месяцев я чувствую, будто мне сто лет, а ведь мне всего семнадцать, и мы с тобой танцевали в первый раз каких-то семь лет назад!

– С тех пор ты много раз влюблялась, – ответил Эд.

– Вовсе нет! – с негодованием возразила она. – Обо мне много разных глупостей рассказывают, но в них нет ни слова правды. Обычно это просто завистливые девчонки.

– Чему же они завидуют?

– Не дерзи! – язвительным тоном сказала она. – Нука, давай двигаться к Лилиан.

Дадли Ноулетон только что «перехватил» Лилиан. Жозефина что-то сказала подруге; затем, выждав, пока они в танце не окажутся лицом друг к другу, она улыбнулась Ноулетону. И на этот раз постаралась встретиться с ним взглядом, чтобы он увидел ее улыбку, чтобы попал в радиус действия ее чарующего аромата. Если бы эти духи выпустили во Франции несколько позже, их название наверняка переводилось бы как «Прошу тебя!». Он поклонился и улыбнулся в ответ; спустя минуту он ее «перехватил».

Произошло это в вихре в углу зала, и она стала танцевать медленнее, чтобы он смог приноровиться к такту, и мгновение спустя они медленно закружились по залу.

– Вы так красиво смотрелись, когда вместе с Адель открывали бал, – сказала она ему. – Вы были такой серьезный и добрый, и все вокруг выглядели словно дети малые! И Адель тоже очень хорошо смотрелась. – И, в порыве вдохновения, она добавила: – Я ведь выбрала ее для себя идеалом в школе!

– Неужели? – Она увидела, что он пытается скрыть внезапное удивление; затем он сказал: – Я не могу ей об этом не рассказать!

Он был красивее, чем она думала, а за его доброжелательной манерой скрывалась некая властность. Хотя он вел себя по отношению к ней с подобающим вниманием, она заметила, как его взгляд быстро обежал зал, чтобы убедиться, что все идет хорошо; проходя в танце рядом с оркестром, он тихо обратился к дирижеру, который почтительно подошел к краю своего возвышения. Последний избранный в «Череп и кости»! Жозефина знала, что это значило – ее отец был членом этого братства. Риджвей Саундерс и все остальные «Любящие братья» точно не попадут в «Череп и кости». Она задумалась, существовало ли такое же, как «Череп и кости», братство для девушек – туда могли бы избрать и ее… Или же Адель Кроу с ее коленками, которые были символом ее солидности!

Скорее приходите к нам,

Хотим, чтобы вы были с нами;

Идите же скорее к нам

И чувствуйте себя как дома!

– Интересно, сколько здесь парней, которые выбрали вас своим идеалом? – спросила она. – Если бы я была парнем, то я захотела бы стать именно таким, как вы! Правда, мне бы ужасно надоедало, что в меня все время влюбляются девушки.

– Не влюбляются, – просто ответил он. – И никогда не влюблялись.

– Конечно, влюбляются, но они это скрывают, потому что вы производите на них впечатление, и еще потому, что они боятся Адели.

– Адель вряд ли будет возражать. – И торопливо добавил: – Если когда-нибудь такое случится. Кажется, Адель такие вещи всерьез не воспринимает.

– Вы с ней помолвлены? Он слегка вздрогнул:

– Я считаю, что всему свое время, в том числе и помолвке.

– И я тоже так думаю, – с готовностью согласилась Жозефина. – Лучше иметь одного настоящего друга, чем сотню поклонников, все время увивающихся вокруг тебя с сюсюканьями.

– Так вот чем занимается вся эта толпа, бегающая за вами весь вечер!

– Какая еще толпа? – наивно спросила она.

– За вами бегает половина второкурсников!

– Ах, это всего лишь кучка щеголей! – неблагодарно отозвалась она.

Жозефина лучилась счастьем, красиво кружась в танце среди ставшего вдруг чарующим бала, в объятиях самого председателя бального комитета. Лишь трепет, который он вызывал у членов ее «свиты», стал причиной того, что ее так долго никто не «перехватывал»; но через некоторое время все же нашелся смельчак, и ее чувство гордости вдруг исчезло. Юноша был впечатлен тем, что с ней танцевал сам Дадли Ноулетон; он стал вести себя очень почтительно, и это сдержанное обожание скоро ей наскучило. Пройдет совсем немного времени, надеялась она, и Дадли Ноулетон опять ее «перехватит», но наступила полночь, затем прошел еще один скучный час, и она стала задумываться, а не было ли все это лишь любезностью по отношению к девушке из школы Адели? Адель уже, наверное, успела нарисовать ему хорошенькую картину прошлых подвигов Жозефины! Когда он, наконец, к ней приблизился, она напряглась и насторожилась – в таком состоянии она всегда выглядела податливой, слабой и тихой. Но вместо того, чтобы пригласить ее танцевать, он потянул ее за собой туда, где оканчивался ряд лож.

– С Адель произошла неприятность на лестнице из гардеробной. Она немного подвернула коленку и порвала чулок. Она просит вас одолжить ей чулки, потому что вы остановились тут недалеко, а до нашего клуба «Лаун» отсюда неблизко.

– Конечно!

– Я вас отвезу, моя машина на улице.

– Но вы ведь так заняты – прошу вас, не беспокойтесь!

– Ничего, я вас отвезу.

На улице была оттепель; казалось, будто слабая и прозрачная весна нависла над вязами и карнизами зданий, обнаженность и холод которых так не понравились ей неделю назад. Ночь казалась аскетичной, словно дух мужской борьбы за существование пронизывал весь этот городок, где три столетия подряд мужчины посвящали науке всю свою энергию и помыслы. Все это символизировал сидевший с ней рядом энергичный и могучий Дадли Ноулетон. Ей казалось, что она никогда еще не встречала таких мужчин.

– Прошу вас, входите, – сказала она, когда он поднялся по ступенькам к двери дома. – У нас тут очень уютно.

В неосвещенной гостиной горел камин. Спустившись сверху с чулками, она вошла в гостиную и встала с ним рядом, ничего не говоря и глядя вместе с ним на огонь. Затем она посмотрела на него, все еще молча, опустила глаза, а затем опять посмотрела на него.

Он пошевелился и спросил:

– Вы нашли чулки?

– Да, – ответила она, затаив дыхание. – Правда, я быстро? За это с вас поцелуй!

Он рассмеялся, словно она пошутила, и двинулся к двери. Она улыбнулась и глубоко упрятала свое разочарование. Они сели в машину.

– Чудесно, что мы с вами познакомились, – сказала она ему. – Передать вам не могу, как много новых мыслей я почерпнула из нашей беседы!

– Но разве я вам что-нибудь сказал?

– Конечно сказали! О том, что и помолвке нужно свое время! Мне раньше не доводилось разговаривать с мужчинами вроде вас. Иначе я бы, наверное, думала совсем подругому. Я только что поняла, что во многом заблуждалась. Мне вот всегда хотелось вызывать волнение. А теперь я хочу помогать людям.

– Да, – согласился он, – это очень хорошо.

Когда они прибыли в учебный манеж, ей показалось, что он хочет сказать ей что-то еще. В их отсутствие начался ужин; идя рядом с ним через большой зал, чувствуя, что на них смотрит множество глаз, Жозефина спрашивала себя – думают ли все эти люди о том, что между ними что-то было?

– Мы немного опоздали, – сказал Ноулетон, когда Адель ушла надеть чулки. – Ваш кавалер, наверное, давно уже вас потерял. Так что давайте я вам отыщу здесь что-нибудь перекусить, ладно?

– Это было бы просто великолепно!

А потом, когда вновь начались танцы, она двигалась, полностью погрузившись в свои приятные мысли. Поклонники нескольких уже уехавших с бала красавиц смешались с ее поклонниками, и вскоре ни одну девушку в зале не приглашали чаще, чем Жозефину. Даже племянник мисс Брейретон, Эрнест Уотербери, с ней потанцевал, выражая свое чопорное восхищение. Но разве она танцевала? Не успевая вновь поймать такт, она просто перелетала по всему залу от мужчины к мужчине – руку вправо, руку влево… Внезапно ей захотелось отдохнуть, и словно в ответ на это желание перед ней возник новый юноша: высокий, елейный южанин с вкрадчивым голосом:

– Ах, прекрасное создание! Я все глаза проглядел, любуясь твоим порхающим точеным профилем. Ты выделяешься здесь среди всех, словно прекрасная американская роза среди полевых маргариток!

Танцуя с ним второй раз, Жозефина вняла его мольбам:

– Хорошо. Пойдем подышим воздухом.

– Но я говорил совсем не об улице! – сказал он, едва они вышли за дверь. – Случилось так, что мне на время досталось одно гнездышко, прямо в этом здании.

– Хорошо.

Бук Чаффи, из Алабамы, пошел впереди, указывая путь: через гардеробную, затем на пролет выше, прямо к незаметной двери.

– Это квартира моего друга, сержанта Буна – он инструктор батареи. И он очень настаивал, чтобы сегодня вечером квартирку использовали только как гнездышко, а не как читальный зал и тому подобное!

Открыв дверь, он включил тусклый свет; она вошла, он прикрыл за ней дверь, и они посмотрели друг на друга.

– Как хорошо! – прошептал он.

Его высокая голова склонилась, длинные руки нежно обхватили Жозефину, и очень медленно – так, чтобы их взгляды как можно дольше оставались прикованными друг к другу, – он притянул ее к себе. Жозефина в это время думала о том, что никогда еще не целовалась с южанином.

Неожиданно в замке двери раздался звук вставляемого ключа, и они тут же отскочили друг от друга. Затем раздался приглушенный смех, за ним – звук удаляющихся шагов, и Бук, подскочив к двери, стал крутить ручку. В то же мгновение Жозефина заметила, что комната служила сержанту Буну не только гостиной; здесь же он и спал.

– Кто это был? – спросила она. – Зачем нас здесь заперли?

– Какой-то шутник. Пусть только попадется мне в руки…

– Он вернется?

Бук сел на кровать, чтобы все обдумать.

– Я не знаю. Я даже не знаю, кто это был! Но если здесь появится кто-нибудь из комитета, выйдет не очень хорошо, не правда ли?

Увидев, что она изменилась в лице, он подошел и обнял ее.

– Не волнуйся, солнышко! Мы что-нибудь придумаем. Она поцеловала его в ответ – наскоро, не теряя головы.

Затем отодвинулась и пошла в соседнюю комнату, которая была увешана сапогами, шинелями и другими деталями военной амуниции.

– Тут есть окно, – сказала она.

Окно располагалось высоко, его очень давно не открывали. Бук залез на стул и с трудом распахнул окно настежь.

– До земли футов десять, – сказал он миг спустя, – и прямо внизу лежит огромная куча снега. Ты можешь упасть, испачкаться и уж точно промочишь туфли и чулки.

– Но мы должны отсюда выбраться! – резко ответила Жозефина.

– Лучше подождем здесь и будем надеяться, что шутник…

– Я не стану ждать! Я хочу отсюда выбраться. Так… Бросай вниз все одеяла с кровати, а я на них спрыгну; или ты спрыгни первый и разложи их на куче снега.

После этого им стало весело. Бук Чаффи аккуратно вытер пыль с подоконника, чтобы она не испачкала платье; затем они замерли, услышав приближающиеся шаги, но шаги стали удаляться от двери. Бук спрыгнул, и она услышала, как он выругался, выбираясь из мягкого сугроба. Он разложил одеяла. В тот момент, когда Жозефина свесила ноги из окна на улицу, за дверью послышались голоса, и в замке вновь стал поворачиваться ключ. Она удачно приземлилась, протянула ему руку, и, содрогаясь от смеха, они пустились бежать. Промчавшись полквартала до угла здания, они оказались у входа в учебный манеж, остановились, тяжело дыша и вдыхая свежий ночной воздух. Бук не хотел идти внутрь.

– Почему ты не хочешь, чтобы я проводил тебя до твоей квартирки? Мы могли бы там немного посидеть, восстановить силы…

Она задумалась. Ее влекло к нему из-за только что пережитого совместно приключения, но что-то звало ее обратно в зал, словно там ее гордость ожидал некий триумф.

– Нет, – решила она.

В дверях она столкнулась с мужчиной, который очень куда-то спешил – приглядевшись, она узнала Дадли Ноулетона.

– Прошу прощения… – сказал он. – Ах, привет!

– Вы не могли бы протанцевать со мной до моей ложи? – порывисто попросила его она. – У меня платье порвалось.

Когда они начали свой путь, он рассеянно произнес:

– Дело в том, что тут только что произошла одна неприятность, а разбираться придется мне. Я как раз шел узнать, что там стряслось.

Ее сердце дико забилось, и она почувствовала, что хотела бы немедленно стать другим человеком.

– И передать вам не могу, как много для меня значит наше знакомство! Было бы чудесно, если бы у меня появился хотя бы один друг, с которым можно разговаривать серьезно, без всякого сюсюканья и сантиментов. Вы ведь не станете возражать, если я буду вам писать – Адель ведь не обидится?

– Ну конечно нет! – Его улыбка была для нее совершенно непостижима.

Когда они дотанцевали до ложи, ей пришла в голову еще одна мысль:

– А правда, что на пасхальных каникулах бейсбольная команда будет тренироваться в Хот-Спрингс?

– Да. Вы туда собираетесь?

– Да. Доброй ночи, мистер Ноулетон!

Но судьба назначила ей увидеть его сегодня еще раз. Это произошло рядом с мужской гардеробной, где она и еще целая толпа оставшихся до самого конца девушек и их еще более бледных матерей, чьи морщины за прошедшую ночь удвоились и утроились, ожидали кавалеров. Он что-то рассказывал Адель, и до Жозефины донеслось: «Дверь была заперта, а окно открыто…»

Внезапно Жозефине пришло в голову, что, встретив ее в дверях – мокрую и запыхавшуюся, – он мог догадаться, что на самом деле произошло, а Адель, без сомнений, подтвердила бы его подозрения. Опять перед ней замаячил призрак ее старого врага – безобразной девчонки. Сжав губы, она отвернулась.

Но они ее заметили, и Адель окликнула ее веселым звонким голосом:

– Иди сюда, попрощаемся! Ты так меня сегодня выручила с чулками! Дадли, смотри, вот девушка, от которой не стоит ждать дрянных и глупых поступков! – Она порывисто нагнулась и поцеловала Жозефину в щечку. – Ты еще увидишь, Дадли, как я сейчас права – через год она станет самой уважаемой девушкой в школе!

III

То, что случилось потом, в скучные дни начала марта, как обычно не заставило себя ждать. В один из насквозь пропитанных весной вечеров состоялся ежегодный бал старших классов в школе мисс Брейретон, и все ученицы младших классов никак не могли уснуть, прислушиваясь к доносившейся из физкультурного зала музыке. Между песнями, когда парни из Нью-Хейвена и Принстона гуляли по территории школы, из открытых окон темных спален на смутно различимые фигуры внизу устремлялись укромные взгляды затворниц.

Но Жозефина в этом не участвовала, хотя, как и все остальные, тоже лежала в кровати и не спала. Таким ненастоящим радостям не было места среди рациональных схем, день за днем прокручивавшихся у нее в голове; но с таким же успехом она могла бы находиться в первых рядах среди тех, кто окликал гулявших внизу мужчин, бросал им записочки и вовлекал в разговоры, поскольку от нее неожиданно отвернулась удача, и вокруг начала сплетаться черная паутина.

Не унывай и не грусти, малышка,

ведь мы с тобой сегодня в одной лодке…

В физкультурном зале, в каких-нибудь пятидесяти ярдах отсюда, находился Дадли Ноулетон, но близость мужчины не волновала ее, как год назад – по крайней мере, не волновала столь сильно. Жизнь, как она теперь считала, была серьезным делом, и в благопристойной темноте ей на ум пришла и никак не хотела уходить строчка из одного романа: «Это мужчина, который достоин быть отцом моих детей». И чего стоили по сравнению с ним все обольстительные манеры и остроумные слова целой сотни светских щеголей? Разве можно всю жизнь лишь целоваться с едва знакомыми людьми за прикрытыми дверями?

У нее под подушкой лежало два письма – ответы на ее письма. В них уверенным округлым почерком рассказывалось о начале тренировок по бейсболу; в них выражалась радость по поводу того, что Жозефина теперь думает обо всем именно так; автор явно ждал Пасхи, когда они смогут увидеться. Из всех писем, которые она когда-либо получала, эти были самыми сложными в том плане, что из них непросто было выжать хоть каплю сокровенного чувства, даже перед подписью стояло «Ваш», а не «Твой»! Но Жозефина выучила их наизусть. Они были бесценны, потому что он нашел время, чтобы их написать; красноречивы были даже конверты – ведь он наклеил так мало марок!

Она лежала в постели и не могла уснуть – в физкультурном зале вновь заиграла музыка:

Ах, я ждал тебя так долго, о, моя любовь!

Ах, пою я песню для тебя, моя любовь!

А-а-а-а!

Из соседней комнаты донесся тихий смех, а снизу с улицы – мужской голос, и последовал долгий разговор веселым шепотом. Жозефина узнала смех Лилиан и голоса двух других девушек. Она представила себе, как они лежат на подоконнике в ночнушках, высовывая головы из окна.

– Спускайтесь вниз! – несколько раз повторил один из парней. – Не нужно наряжаться – спускайтесь прямо так!

Вдруг воцарилась тишина, затем послышались быстрые шаги по хрустящему гравию, сдавленный смех, суета, резкий, негодующий скрип пружин нескольких кроватей в соседней комнате и звук хлопнувшей двери в холле внизу. Видимо, у кого-то будут неприятности. Через несколько минут приоткрылась дверь в комнату Жозефины; при тусклом свете из коридора она заметила мисс Квейн, затем дверь закрылась.

На следующий день Жозефину и еще четырех девушек, наотрез отказывавшихся признаваться в том, что они произнесли ночью хоть слово, отчитали и наказали. И с этим ничего нельзя было поделать. Мисс Квейн узнала лица в окне, и все эти девушки оказались из двух соседних комнат. Это было несправедливо, но по сравнению с тем, что случилось потом, это была ерунда. За неделю до начала пасхальных каникул вся школа отправилась на экскурсию на молочную ферму – поехали все, кроме тех, кого наказали. Мисс Чамберс, сочувствовавшая невезению Жозефины, назначила ее компаньонкой для мистера Эрнеста Уотербери, который в очередной раз проводил выходной у тетки. Это было немногим лучше, чем совсем ничего, потому что мистер Уотербери был весьма скучным и чопорным юношей. Он оказался настолько скучным и чопорным, что на следующий день Жозефину исключили из школы.

Произошло следующее. Они гуляли по территории школы, затем присели за столиком в саду выпить чаю. За несколько минут до того, как на аллею выехала машина тетки, Эрнест Уотербери выразил желание рассмотреть какую-то деталь убранства в часовне. К часовне нужно было спускаться по спиральной псевдосредневековой лестнице, и Жозефина, у которой после прогулки в саду еще не просохли туфли, поскользнулась на верхней ступеньке и пролетела пять футов, приземлившись прямо в неохотно раскрывшиеся объятия мистера Уотербери, в которых она беспомощно замерла, сотрясаемая неудержимым хохотом. Именно в этом положении их и застала мисс Брейретон вместе с сопровождавшей ее попечительницей школы.

– Но я тут совершенно ни при чем! – без всякой галантности объявил мистер Уотербери.

Его, смущенного и оскорбленного, тут же отослали обратно в Нью-Хейвен, а мисс Брейретон, приплетя к происшествию еще и прегрешения прошлой недели, потеряла голову. Униженная и взбешенная Жозефина в ответ потеряла свою, и в тот же вечер в школу прибыл мистер Перри, случайно оказавшийся в Нью-Йорке. Увидев его страстное негодование, мисс Брейретон сдалась и пошла на попятный, но исправить было уже ничего нельзя, и Жозефина пошла собирать вещи. Неожиданно и чудовищно, как раз в тот момент, когда школа вдруг обрела для нее смысл, ее школьная жизнь подошла к концу.

В тот момент все ее чувства были направлены против мисс Брейретон, и, покидая школу, она плакала лишь от гнева и злости. Вместе с отцом она отправилась в Нью-Йорк; хотя папа инстинктивно и от чистого сердца сразу же принял ее сторону, она заметила, что он был слегка недоволен ее невезучестью.

– Жизнь продолжается, – произнес он. – К сожалению, и для этой старой идиотки, мисс Брейретон, она тоже продолжается. Ей бы надо устроиться заведовать школой для малолетних преступников! – Он на мгновение задумался. – Ну да ладно; завтра приезжает твоя мать, и ты с ней поедешь в Хот-Спрингс, как мы и планировали.

– В Хот-Спрингс? – воскликнула Жозефина приглушенным голосом. – Только не туда!

– А почему? – с удивлением спросил отец. – Кажется, это будет самое лучшее решение. Пройдет время, все уляжется, а потом ты вернешься в Чикаго.

– Я бы лучше сразу в Чикаго, – затаив дыхание, сказала Жозефина. – Папочка, мне действительно лучше поехать сразу в Чикаго!

– Что за нелепость! Твоя мать уже выехала на восток, и все уже устроено. В Хот-Спрингс ты будешь гулять, играть в гольф и забудешь эту старую чертовку…

– А нельзя ли нам поехать в какое-нибудь другое место на востоке? Я знаю, что в Хот-Спрингс собираются и те, кто знает об этой истории, а мне не хотелось бы с ними встречаться – там будут девушки из школы…

– Жози, выше голову! Сейчас надо вести себя именно так! Мне жаль, что я только что сказал, что надо, чтобы «все улеглось». Если бы у нас уже не было все запланировано, мы вернулись бы домой и встретили бы с открытым забралом любую сварливую бабу и сплетницу в городе! Ведь когда забиваешься в уголок, все думают, что ты действительно совершил нечто плохое. И если вдруг тебе кто-нибудь что-нибудь скажет, просто расскажи им правду – я так и сделал, когда разговаривал с мисс Брейретон! Скажи им, что она говорила, что ты можешь остаться в школе, но я, черт возьми, не позволил тебе там остаться!

– Они не поверят.

Как бы там ни было, а в Хот-Спрингс у нее будет четыре дня передышки до того, как начнутся школьные каникулы. Это время Жозефина провела, занимаясь гольфом с профессиональным игроком, только что прибывшим из Шотландии и совершенно точно ничего не знавшим о ее горестях; в один из дней она даже совершила конную прогулку с одним юношей, и ей стало с ним почти легко после того, как он признался, что в феврале вылетел из Принстона, – правда, она не стала отвечать взаимностью на это признание. Но вечера, несмотря на назойливость юноши, она проводила с матерью, сблизившись с ней, как никогда раньше.

В один прекрасный день Жозефина увидела в фойе у стойки размещения две дюжины симпатичных парней, сваливших в кучу чемоданы и биты в чехлах, и поняла, что вот-вот произойдет то, чего она так боялась. Она убежала к себе наверх и под предлогом выдуманной головной боли поужинала в тот вечер в номере, а после ужина принялась мерить беспокойными шагами комнату. Она стыдилась не только того, что с ней произошло, но и своей реакции на эту ситуацию. Она никогда не испытывала жалости по отношению к не пользовавшимся популярностью девушкам, которые прятались по гардеробным потому, что не могли привлечь к себе партнеров в танцевальном зале, или к девушкам, которые не принадлежали к «обществу» Лейк-Форест. А теперь она сама им уподобилась – урод, стыдящийся показать свое лицо! Забеспокоившись, не случилось ли уже что-нибудь с ее лицом, она встала перед зеркалом, но, как обычно, ее очаровало то, что она там увидела.

– Чертовы дураки! – вслух произнесла она.

И как только она это сказала, ее голова гордо поднялась, а взгляд прояснился. Она вспомнила фразы из несметного количества полученных ею любовных писем; в конце концов, у нее ведь была надежная опора из сотен потерянных и умоляющих взглядов, из бесчисленных нежных и молящих голосов, вселявших в нее уверенность. Ее вновь переполняла гордость, и вскоре она увидела, как у нее на щеках опять заиграл теплый румянец.

Раздался стук в дверь; это был юноша из Принстона.

– Не хочешь сходить вниз? – предложил он. – Там танцы! Полно ребят из Йеля – вся их бейсбольная команда. Я тебя кому-нибудь из них представлю, и ты проведешь замечательный вечер. Пойдем?

– Хорошо, но я не хочу ни с кем знакомиться. Придется тебе танцевать со мной весь вечер.

– Ты же знаешь, что больше мне ничего и не надо!

Она торопливо надела новое вечернее платье – повесеннему голубое, хрупкое и иллюзорное. Увидев его на себе, она разволновалась – словно сбросила старую зимнюю кожу и превратилась в сияющую куколку без единого пятнышка; на лестнице она мягко ступала в такт доносившейся снизу музыке. Играли песню из пьесы, которую она смотрела неделю назад в Нью-Йорке; эта мелодия для нее олицетворяла будущее, сулила веселье, о котором она еще не думала, и любовь, которую она еще не встретила. Закружившись в танце, она вновь обрела уверенность в том, что жизнь дает бесконечные возможности начать все сначала. Не прошло и десяти тактов, как ее «перехватил» Дадли Ноулетон.

– Ну, надо же! Жозефина! – Раньше он никогда не называл ее по имени; он остановился, взяв ее за руку. – Вот это да! Как я рад тебя видеть! Я очень надеялся, что ты здесь появишься.

Словно на ракете удивления и радости, она воспарила прямо в небеса. Он был действительно рад ее видеть – его искреннее лицо не оставляло в этом никаких сомнений. Может, он еще ничего не знал?

– Адель писала мне, что ты, возможно, здесь появишься. Но она не знала точно…

…выходит, он все знал, но не придавал этому никакого значения; она ему все равно нравилась!

– Я теперь ношу дерюгу и посыпаю голову пеплом, – сказала она.

– Что ж, тебе идет!

– Ты ведь знаешь, что со мной случилось… – начала она.

– Знаю. Я не собирался об этом говорить, но все считают, что Уотербери выставил себя дураком – так что на выборах в клубы через месяц ему придется туго. Послушай! Мне бы хотелось, чтобы ты потанцевала с ребятами; им всем так не хватает в жизни красоты!

Немного погодя она уже танцевала, как ей показалось, со всей командой сразу. Дадли Ноулетон постоянно ее перехватывал, и юноша из Принстона тоже – слегка негодуя по поводу нежданной конкуренции. В зале было много девушек из разных школ, но студенты Йеля, с оттенком восхищения проявляя командный дух, все, как один, отдавали явное предпочтение Жозефине; на нее уже стали показывать пальцем со стоявших вдоль стены стульев.

Но она ждала того, что должно было вот-вот случиться; ждала того момента, когда вместе с Дадли Ноулетоном они выйдут в теплую южную ночь… Закончилась очередная песня, и все произошло совершенно естественно; они пошли вдоль по улице, среди рано распустившейся сирени, свернули за угол, затем опять свернули…

– Ты ведь правда рад меня видеть? – спросила Жозефина.

– Конечно!

– Я поначалу боялась. То, что случилось в школе, мучило меня в первую очередь из-за тебя. Я так сильно старалась измениться – из-за тебя!

– Не думай больше о том, что случилось в школе. Все, чье мнение хоть что-нибудь значит, считают, что с тобой поступили несправедливо. Забудь об этом и начни все сначала.

– Да, – безмятежно согласилась она. Она чувствовала себя счастливой. Легкий ветерок и запах сирени – это была она, прекрасная и неосязаемая; деревянная скамейка, на которую они сели, и деревья – это был он, грубоватый и сильный, с ней рядом, готовый ее защищать.

– Я много думала о том, как мы с тобой здесь встретимся, – через некоторое время сказала она. – Ты оказал на меня такое сильное и хорошее влияние, что я подумала: быть может, и я смогу открыть для тебя что-нибудь новое, в другом роде? Я хочу сказать, что я умею получать от жизни удовольствие, а ты не умеешь. Мы с тобой обязательно должны как-нибудь вечером поехать кататься на лошадях при луне. Будет очень здорово!

Он промолчал.

– Я могу быть по-настоящему милой, когда мне кто-нибудь нравится – а это случается совсем не часто. – И она тут же торопливо добавила: – И не серьезно. Я лишь хочу сказать, что если чувствую, что серьезно и по-настоящему подружилась с парнем, то считаю, что целая толпа парней, увивающихся вокруг, просто ни к чему! Мне все время, и днем и вечером, хочется быть только с ним, понимаешь?

Он пошевелился, сидя на скамейке; нагнулся вперед, положив локти на колени, и уставился на свои сильные ладони. Ее нежный ровный голос стал звучать чуть ниже:

– Когда мне кто-нибудь нравится, мне не хочется даже танцевать. Приятнее просто побыть с ним наедине…

На мгновение повисла тишина.

– Ну, знаешь… – он запнулся, нахмурившись, – у меня, честно говоря, вообще не будет свободного времени… У меня здесь живут друзья, и я им уже давно обещал заехать в гости… – Ему было очень грустно это говорить; он тщательно подбирал слова. – Меня и в гостинице-то с послезавтра уже не будет. Я должен ехать к друзьям за город – у них там будет праздник. А еще завтра приезжает Адель.

Полностью поглощенная своими мыслями, она поначалу его совсем не слушала, но от звука произнесенного имени у нее внезапно перехватило дыхание.

– Мы должны вместе ехать на этот праздник, и я так понимаю, что все наше время уже более-менее распланировано. Но днем я конечно же буду приезжать сюда на тренировки.

– Понимаю. – Ее губы дрожали. – Тебя не будет… Ты будешь с Адель!

– Думаю, что… большую часть времени… Ну, да… Она… Она, само собой, наверняка захочет с тобой увидеться.

Опять повисла пауза. Он сцепил большие пальцы, и она сокрушенно повторила этот жест.

– Тебе просто было меня жаль, – сказала она. – Тебе нравится Адель… Больше, чем я!

– Мы с Адель понимаем друг друга. Она была моим идеалом с самого детства!

– А девушки вроде меня тебе не нравятся? – Голос Жозефины испуганно дрогнул. – Наверное, потому, что я целовалась со многими парнями и у меня репутация легкомысленной и взбалмошной девчонки?

– Не в этом дело…

– Нет, в этом! – с чувством заявила она. – Мне приходится за все расплачиваться! – Она встала. – Проводи меня обратно в зал. Я буду танцевать с теми, кому я нравлюсь!

Она быстро пошла по дорожке, мучительные слезы текли у нее по щекам. Он догнал ее у лестницы, но она лишь покачала головой и сказала:

– Прости меня за то, что я вела себя так дерзко. Я повзрослею… Я ведь получила по заслугам… Все в порядке.

Немного позже она окинула взглядом зал, но Дадли уже ушел, и с ужасом Жозефина поняла, что впервые в жизни она попыталась добиться внимания мужчины, и у нее ничего не вышло. Лишь любовь порождает любовь, и только у совсем юных бывает иначе. А когда Жозефине стало ясно, что он проявлял к ней интерес лишь из доброты, она тут же поняла, что рана нанесена ее гордости, но не сердцу. Она быстро позабудет его самого, но никогда не забудет то, что от него узнала. Есть два типа мужчин: те, с кем флиртуют, и те, за кого выходят замуж. И с этой мыслью ее неугомонный взгляд небрежно скользнул по группе одиноких парней, чуть задержавшись на мистере Гордоне Тинсли, который на тот момент был одним из лучших игроков команды Чикаго и, по слухам, самым богатым юношей на всем Среднем Западе. До сегодняшнего вечера он никогда не обращал внимания на юную Жозефину. А десять минут назад он неожиданно пригласил ее покататься с ним завтра на автомобиле.

Но он ей не нравился – и она решила отказаться. Незачем жадно хвататься за людей, ничуть ими не дорожа, и ради романтического получаса лишать себя грядущих возможностей. Ведь когда придет время, они могут обернуться серьезной перспективой. Она и не подозревала, что это была ее первая в жизни зрелая мысль, но так оно и было!

Музыканты оркестра укладывали свои инструменты в чехлы, юноша из Принстона по-прежнему был рядом с ней, продолжая ее умолять пойти с ним прогуляться под луной. Жозефина без всяких размышлений знала, что он из себя представлял, но луна ярко отсвечивала на оконных стеклах… Чувствуя облегчение, она взяла его под руку, и они пошли к красивой беседке, из которой она так недавно вышла, и повернулись друг к другу, и их лица были словно две маленькие луны под одной большой белой, висевшей над Голубым хребтом; его рука мягко обвилась вокруг ее податливых плеч.

– Ну и? – прошептал он.

– Да…

Сумасшедшее воскресенье

Настало воскресенье – не день, а некое «окно» в череде будней. Позади остались съемочные площадки и дубли, долгие ожидания под студийными кранами со свисающими микрофонами, сотни миль в день во все концы округа на автомобилях, битвы изобретательных умов в переговорных, непрерывный компромисс, конфликты и перемирия множества индивидуумов в борьбе за существование… И вот наступает воскресенье, и снова начинается обычная жизнь, и снова в глазах, в которых накануне вечером читалось лишь утомление от будничного однообразия, появляется яркий огонек! Медленно, по часам, убывают будни, и оживают люди, будто «Фея кукол» в игрушечной лавке: по углам вспыхивают жаркие споры; любовники, нежно обнявшись и прильнув друг к другу, исчезают в коридоре. И у всех в голове звучит: «Торопись, еще не поздно, но, бога ради, поторопись, ведь эти блаженные сорок часов досуга кончатся так скоро!»

Джоул Коулз писал сценарии. Ему было двадцать восемь, Голливуд его еще не сломил. Он приехал сюда шесть месяцев назад; работа попадалась интересная, поэтому он с большим энтузиазмом выдавал свои сцены и эпизоды. Называя себя из скромности «писателем по вызову», он вовсе и не думал считать свою работу чем-либо подобным. Его мать была популярной актрисой; Джоул провел детство между Лондоном и Нью-Йорком, пытаясь не смешивать реальность с иллюзиями или хотя бы научиться угадывать разницу заранее. Он был красивым мужчиной с огромными карими глазами; точно такие же смотрели на бродвейскую публику с лица его матери в 1913 году.

Приглашение убедило его, что он уже чего-то достиг. Обычно он не ходил в воскресенье по гостям, а брал работу на дом и пребывал в полнейшей трезвости. Недавно ему выдали в работу пьесу Юджина О’Нила, предназначенную для одной весьма важной дамы. Все, что он до сих пор сделал, нравилось Майлзу Кальману, а Майлз Кальман был единственным режиссером на студии, который не работал под чьим-либо руководством и отчитывался непосредственно перед толстосумами. Карьера Джоула складывалась удачно. («С вами говорит секретарь Майлза Кальмана; он приглашает вас к себе в воскресенье, с четырех до шести… Адрес – Беверли-Хиллз, дом…»)

Джоул был польщен. На вечеринки в этом доме собиралось самое лучшее общество. Приглашение он счел наградой, врученной ему как многообещающему юному дарованию. У Кальмана, вероятно, соберется окружение Мэрион Дэвис, всякие «шишки», финансовые воротилы; возможно, появятся даже Дитрих, и Гарбо, и Дон Маркис – люди, которые вообще редко появляются на виду.

«Пить я не буду», – сказал он себе. Было общеизвестно, что Кальман не любил пьяниц и вслух сожалел, что без них при производстве фильмов не обойтись.

Джоул был согласен, что сценаристы чересчур много пьют, он и сам был такой, но только не в этот вечер! Ему хотелось, чтобы Майлз оказался поблизости, когда будут разносить коктейли, а он без лишних слов, скромно, скажет официанту: «Нет, спасибо».

Поместье Майлза Кальмана должно было производить неизгладимое впечатление: обычно казалось, что в молчаливых, простирающихся вдаль аллеях спряталась невидимая внемлющая публика, готовая вот-вот разразиться овацией; однако в этот вечер повсюду были люди, и казалось, что собрались они не по приглашению, а по обязанности. Джоул с гордостью отметил, что среди гостей было всего лишь двое других сценаристов со студии: один почтенный английский сквайр и, к его немалому удивлению, Нэт Кеог, который и был причиной высказывавшихся вслух недовольных замечаний Кальмана о пьяницах.

Стелла Кальман (Стелла Уолкер, само собой!) не стала спешить к другим гостям после того, как поприветствовала Джоула. Она задержалась рядом с ним и посмотрела на него своими прекрасными глазами – взгляд взывал, требуя поклонения, и Джоул тут же натянул на себя подобающую случаю маску; это умение он впитал с молоком матери.

– Боже мой, да ведь ты еще несовершеннолетняя! И где же твой малютка-пони?

Она явно была польщена; она не спешила. Ему нужно было сказать что-нибудь еще, что-нибудь бодрое и непринужденное, – они познакомились еще в ту пору, когда она в тяжелой борьбе добывала любые эпизодические роли в Нью-Йорке. Откуда ни возьмись, рядом возник поднос, и Стелла сунула ему в руку бокал с коктейлем.

– Все боятся, да? – сказал он, рассеянно глядя на бокал. – Все только и делают, что внимательно следят за чужими промахами и стараются общаться с теми, кто может быть им полезен. Конечно, это не относится к вашему дому, – торопливо поправил себя он. – Я говорю о Голливуде в целом.

Стелла согласилась. Она представила Джоулу несколько человек, будто он был очень важной персоной. Успокаивая себя мыслью о том, что Майлз находится в другом конце комнаты, Джоул выпил коктейль.

– У тебя же теперь ребенок? – сказал он. – Ну, держи ухо востро! Когда красивая женщина рожает первого ребенка, она становится очень уязвимой, потому что ей требуется постоянно напоминать о том, что ее шарм никуда от нее не делся. Ей необходима новая и беззаветная мужская любовь, которая докажет ей, что она ничего не утратила.

– А вокруг меня нет никакой беззаветной любви, – пожаловалась Стелла.

– Все опасаются твоего мужа!

– Думаешь, это из-за него? – Она наморщила лоб, задумавшись; разговор оборвался именно в тот момент, который выбрал бы сам Джоул, если бы его об этом спросили.

Ее внимание придало ему уверенности. Нет, не станет он пристраиваться к разным группам гостей, чтобы чувствовать себя в безопасности, не станет и искать убежища под крылом находившихся в этой комнате знакомых! Он подошел к окну и посмотрел на Тихий океан, бесцветный в лучах медлительного заката. Здесь было здорово: Американская Ривьера и все такое, лишь бы было время всем этим пользоваться… Красивые, прекрасно одетые люди в комнате, красивые девушки и… Ну да, красивые девушки. Что толку желать все и сразу?

Он взглянул на свежее, почти мальчишеское лицо Стеллы – у нее были усталые веки, одно всегда чуть опускалось на глаз; она ходила туда-сюда, общалась с гостями, а ему хотелось, чтобы она присела рядом и завела долгий разговор, как самая обычная девушка, чье имя не мелькает на экране; он следил за ней взглядом, пытаясь уловить, уделяет ли она кому-нибудь столько же внимания, сколько уделила ему. Он взял еще коктейль – не потому, что хотел почувствовать себя увереннее, а потому, что уверенность внушила ему она. Затем он присел рядом с матерью режиссера.

– Ваш сын уже стал легендой, миссис Кальман, его называют «Оракулом», «Избранником судьбы» и все такое прочее. Я лично против него, но я – в меньшинстве. А что думаете о нем вы? Вы рады? Вы удивлены, как далеко он продвинулся?

– Нет, я вовсе не удивлена, – спокойно ответила она. – От Майлза мы всегда ждали многого.

– Надо же, как необычно, – заметил Джоул. – А я думал, что матери всегда ведут себя, как мать Наполеона! Моя мама всегда хотела, чтобы я никоим образом не связывался с индустрией развлечений. Она желала, чтобы я поступил в академию «Вест-Пойнт» и всегда чувствовал себя уверенно.

– Мы всегда верили в Майлза…

Он остановился у бара в столовой и разговорился с добродушным, сильно пьющим и высокооплачиваемым Нэтом Кеогом.

– …я заработал сотню тысяч за год, сорок тысяч я проиграл, так что теперь я нанял себе управляющего.

– Хочешь сказать, агента? – переспросил Джоул.

– Нет, это у меня уже есть. Я говорю об управляющем! Я все отписываю своей жене, а затем он и жена собираются вместе и выдают мне деньги. Я плачу управляющему пять тысяч в год только за то, чтобы он выдавал мне мои же деньги!

– Ты хочешь сказать, твоему агенту?

– Да нет же, моему управляющему; и я не один такой, его многие безответственные люди нанимают.

– Слушай, но если ты безответственный, то откуда вдруг у тебя взялось столько ответственности, чтобы нанять управляющего?

– Я безответственный только в плане игры. Смотри…

Началось выступление какого-то певца; Джоул и Нэт, как и все остальные, пошли слушать.

II

Пение не произвело на Джоула никакого впечатления; он был рад, что он здесь, он был бы рад подружиться со всеми присутствующими: великолепными людьми, работавшими в киноиндустрии, стоявшими много выше буржуазии, превзошедшей их в невежестве и беспутной жизни, достигшими выдающегося положения в глазах нации, вот уже десятилетие жаждавшей лишь развлечений. Они все ему нравились – он любил их. Он плавал в накативших на него волнах симпатии.

Когда певец кончил песню и гости потянулись к хозяйке, чтобы поблагодарить ее за приятно проведенный вечер, у Джоула родилась идея. Он покажет им «Подинамичнее» – сценку собственного сочинения. Это был его единственный «светский» номер, он уже с успехом демонстрировался на нескольких вечеринках и, возможно, понравится Стелле Уолкер. Под властью момента по его сосудам беспорядочно забегали алые молекулы развязности, и он подошел к Стелле.

– Ну конечно! – воскликнула она. – Пожалуйста! Тебе что-нибудь понадобится?

– Нужен кто-то на роль секретарши, которой я буду диктовать.

– Я подыграю.

Молва разнеслась быстро; из холла, где некоторые гости уже успели надеть пиджаки, чтобы уходить, стали подтягиваться люди, и Джоул оказался лицом к лицу с толпой незнакомцев. Едва до него дошло, что выступавший перед ним человек был популярным радиоведущим, как у него тут же появилось нехорошее предчувствие. Кто-то зашикал, призывая к тишине, и он остался один на один со Стеллой; вокруг них зловещим полукольцом, как индейцы, выстроились зрители. Стелла выжидающе улыбнулась, и он начал.

Номер высмеивал известный недостаток образования и культуры, присущий независимому продюсеру мистеру Дэйву Зильберштейну; по сценарию Зильберштейн надиктовывал меморандум по сюжету рассказа, который он только что приобрел для переработки в сценарий.

– …рассказ о разводе, о молодежи и об Иностранном легионе… – произносил он с характерными интонациями мистера Зильберштейна. – Но надо подинамичнее, понимаешь?

Внезапно его пронзила острая боль сомнения. В нежно «выстроенном» свете на него смотрели внимательные и заинтересованные глаза, но ни на одном лице не виднелось и тени улыбки; прямо перед ним находился «великий любовник» экрана, но глядел он на него так, словно эти глазки находились на картофелине, а не на человеческом лице. Лишь Стелла Уолкер поглядывала на него снизу вверх с неизменно лучезарной улыбкой.

– Если мы его сделаем типа Менжу, то получится что-то вроде книжки Майкла Арлена, но в декорациях Гонолулу!

И вновь в первых рядах ни намека на смех, а на галерке послышался явственный шорох подошв, направлявшихся влево, к выходу.

– …затем она говорит: «У меня на тебя стоит», а он взрывается и говорит: «Конечно, валяй – разбейся в лепешку…»

В какой-то момент он услышал, как прыснул Нэт Кеог; кое-кто смотрел на него с одобрением. Однако когда он закончил, то до отвращения ясно осознал, что только что свалял дурака на глазах у важнейшей части киномира – людей, чья благосклонность являлась ключом его карьеры.

На некоторое время повисла сконфуженная тишина, нарушаемая лишь шорохом начавшегося исхода в направлении дверей. Он почувствовал, как его окутывают еще не видимые волны насмешки, ощущавшейся в воцарившемся шелесте разговоров; затем – все это длилось не более десяти секунд – «великий любовник», с глазками жесткими и пустыми, словно игольное ушко, неодобрительно зашикал, выражая обертонами подхваченное им общее настроение. Это было негодование профессионала по отношению к любителю, злоба общины, направленная на чужака, опущенные вниз большие пальцы старейшин рода.

Одна лишь Стелла Уолкер все еще стояла рядом и благодарила его, будто он снискал небывалый успех, будто она и не заметила, что номер никому не понравился. Влезая с помощью Нэта Кеога в пальто, он испытал глубочайшее отвращение к самому себе и отныне зарекся демонстрировать какие-либо низкие чувства как минимум до тех пор, пока не исчезнет их влияние.

– Провал! – как можно беспечнее сказал он Стелле. – Но вообще это хороший номер, если публика доброжелательная. Спасибо за помощь!

Улыбка не сходила с ее лица; пьяно покачиваясь, он откланялся, и Нэт потащил его к дверям.

III

Утром принесли завтрак, и он окончательно проснулся; мир вокруг был расколот и разрушен. Еще вчера он был самим собой: яростным бойцом с поточным методом кинопроизводства, ну а сегодня он чувствовал себя раздавленным под тяжким спудом неудачи – перед глазами стояли вчерашние лица, и каждое излучало презрение, и все, как один, над ним смеялись… Но самым печальным было то, что для Майлза Кальмана он теперь стал одним из этих бессовестных «пьяниц» – одним из тех, с кем Кальман был вынужден, скрепя сердце, работать. Ему было страшно представить, что теперь о нем думает Стелла Уолкер, которую он обрек на муки – ведь хозяйка дома не могла не изображать учтивость! Пищеварительная система отказалась работать и его стошнило яйцами всмятку прямо на телефонный столик. Он стал писать:

Дорогой Майлз! Ты вряд ли сможешь представить, как глубоко я сам себе противен. Я действительно страдаю пороком развязности – но, Боже мой, в шесть вечера, почти при свете дня! Передай мои извинения супруге.

Твой

Джоул Коулз.

Из рабочего кабинета на студии Джоул вышел лишь раз и, словно преступник, прокрался к табачной лавке. Выглядел он столь подозрительно, что попавшийся на пути дежурный полицейский попросил предъявить пропуск. Обедать он пошел «в город», но по пути столкнулся с Нэтом Кеогом, излучавшим уверенность и хорошее настроение.

– И с чего ты решил, что надо увольняться? Подумаешь, «щеголек» тебя освистал!

– Я тебе сейчас кое-что расскажу, – продолжил он, увлекая Джоула за собой в столовую на студии. – Однажды после премьеры в кинотеатре Граумана Джо Сквайрс пнул его ногой в зад прямо во время выхода к зрителям. Этот бездарь заявил, что с Джо он еще разберется, но когда на следующий день в восемь утра Джо позвонил ему и сказал:

«Ну что, когда будем разбираться – я готов!», он вместо ответа просто бросил трубку!

Нелепая история подбодрила Джоула, а угрюмое созерцание группы за соседним столиком слегка его утешило: там сидели работавшие на цирковой картине грустные и прекрасные сиамские близнецы, а также жалкие карлики и гордый гигант. Желтолицые красавицы с меланхоличными, подведенными тушью и оттого пугающими глазами, в вечерних платьях, казавшихся безвкусными при свете дня… За их спинами он вдруг заметил людей, которые были в гостях у Кальманов, и вздрогнул.

– Никогда и ни за что! – вслух воскликнул он. – Кто бы ни позвал – больше в Голливуде я ни в какие гости не пойду!

На следующее утро в кабинете его ждала телеграмма:

ТЫ САМЫЙ ЛУЧШИЙ ВСЕХ ГОСТЕЙ ВСКЛ БЫЛА ОЧЕНЬ РАДА ВИДЕТЬ ТЕБЯ У НАС ТЧК ПРИГЛАШАЮ ФУРШЕТ МОЕЙ СЕСТРЫ ДЖУН СЛЕДУЮЩЕЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ТЧК СТЕЛЛА УОЛКЕР КАЛЬМАН

Он вдруг почувствовал, что кровь по венам побежала быстрее и лихорадочней. Не веря, он прочитал телеграмму еще раз.

– В жизни бы не подумал, что бывают такие приятные неожиданности!

IV

И вновь настало сумасшедшее воскресенье. Джоул проснулся в одиннадцать, затем почитал газету, чтобы быть в курсе событий за прошедшую неделю. Позавтракал у себя в комнате, заказав форель, салат из авокадо и пинту калифорнийского вина. Надо было собираться на фуршет – он выбрал костюм в мелкую клетку, голубую рубашку, желтовато-красный галстук. Взгляд был усталым, под глазами – темные круги. В дом на Ривьере он прибыл на своем потрепанном автомобиле. Представился сестре Стеллы, и тут же подъехали Майлз и Стелла, прямо в костюмах для верховой езды; весь вечер они неистово ссорились, разъезжая по грязным дорогам за холмами Беверли-Хиллз.

Майлз Кальман – высокий, нервный, в ужасном настроении и с таким несчастным взглядом, какого Джоулу еще не доводилось видеть, – был целиком и полностью художником, начиная с головы неправильной формы и заканчивая грубыми, как у негра, ступнями. На них он стоял очень крепко: ни одну из сделанных им картин нельзя было назвать дешевкой, хотя временами ему и приходилось сполна расплачиваться за роскошь экспериментов кассовыми провалами. В его обществе было всегда легко и весело, но, проведя с ним какое-то время, любому бросалось в глаза: этот человек нездоров.

Как только они вошли, между ними и Джоулом установилась сложная и неразрывная связь. Он присоединился к собравшейся вокруг них группе гостей, и Стелла тут же отвернулась от них, в нетерпении прищелкнув язычком, а Майлз Кальман сказал рядом стоящему человеку:

– С Евой Гебель надо поосторожнее! В быту она обходится недешево. – И Майлз повернулся к Джоулу: – Очень жаль, что мы с тобой вчера на работе так и не поговорили. Мне пришлось весь вечер провести у аналитика…

– Ты ходишь к психоаналитику?

– Уже несколько месяцев. Сначала лечил клаустрофобию, а теперь хочу навести порядок в своей жизни. Он говорит, что за год управимся.

– Да брось ты! Нет у тебя никаких проблем, – возразил Джоул.

– Не скажи… По крайней мере, Стелла считает, что есть. Да спроси любого – тебе тут всякий обо мне расскажет, – язвительно ответил он.

Какая-то девушка уселась на ручку кресла Майлза; Джоул отошел и направился к Стелле, мрачно стоявшей у камина.

– Спасибо за телеграмму! – сказал он. – Чертовски мило с твоей стороны! Я и не подозревал, что столь красивая женщина может обладать такой добротой!

Сегодня она казалась ему красивой, как никогда, – возможно, это безмерное обожание в его глазах и подтолкнуло ее облегчить душу; она даже не задумывалась, потому что явно дошла до точки эмоционального кипения.

– …а Майлз уже два года с ней путается, а я ничего и не подозревала! Она же была моей лучшей подругой, приходила к нам чуть не каждый день! Ну а когда мне стали уже совершенно посторонние люди рассказывать, Майлзу пришлось признаться.

Она резко присела на ручку кресла Джоула. Ее галифе были того же цвета, что и кресло, и еще Джоул отметил, что копна ее волос состояла из прядей двух оттенков: червонного и белого золота, так что это была не краска; и еще она не пользовалась косметикой. Она была такая красивая…

Все еще дрожа от удара, которым стало для нее это открытие, Стелла не могла видеть, как очередная новая девушка вьется вокруг Майлза; она увлекла Джоула в спальню, и, усевшись по разные стороны большой кровати, они продолжили разговор. К ним заглядывали люди по пути в туалет, отпускали шуточки, но Стелла, которой необходимо было выговориться, не обращала на них никакого внимания. Через некоторое время в дверях показалась голова Майлза, который сказал: «Какой смысл пытаться за полчаса объяснить Джоулу то, чего я и сам не понимаю, а если верить психоаналитику, смогу понять не раньше чем через год?»

Она продолжала говорить так, словно здесь и не было никакого Майлза. Она любила Майлза, говорила она, и, несмотря на значительные трудности, она всегда была ему верна.

– Психоаналитик сказал Майлзу, что у него «материнский комплекс». Женившись в первый раз, он тут же стал ассоциировать свою жену с матерью, а затем его либидо направилось на меня. Но когда он женился на мне, все повторилось – меня он стал воспринимать как мать, а либидо направил на другую женщину.

Джоул понимал, что это, скорее всего, никакая не чушь – и все же звучало чудно. С Евой Гебель он был знаком: она была по-матерински заботливой женщиной, старше и, может быть, мудрее Стеллы, которая была, по общему мнению, «чудесное дитя».

В этот момент Майлз с раздражением предложил Джоулу ехать с ними домой, раз уж Стелле захотелось поговорить; и они поехали в особняк на Беверли-Хиллз. Под высокими потолками особняка ситуация вдруг обрела черты высокой трагедии. Вечер был жутко ясным, прямо за окнами стояла тьма, а по комнате яростно металась в истерике златовласая Стелла. Джоул не очень-то верил в горе киноактрисы. У них ведь совсем другие заботы – жизнь в их прекрасные златовласые тела вдыхают сценаристы и режиссеры, а по вечерам после съемок им самой судьбой суждено сидеть без дела и шептаться, хихикая и злословя, и на них, но не задевая их, должны оканчиваться множества приключений.

Иногда он притворялся, что слушает, а вместо этого думал о том, как хорошо она одета – гладкие галифе с соответствующей парой ног в них, свитер под горло в цветах итальянского флага, короткая куртка из коричневой замши. Он никак не мог решить, была ли она искусным подражанием английским леди или же это английские леди подражали ей? Она парила где-то между самой материальной реальностью и несомненнейшим из олицетворений.

– Майлз так ревнует, что не доверяет мне ни в чем, – презрительно воскликнула она. – Когда я ездила в Нью-Йорк, то написала ему, что ходила в театр с Эдди Бейкером. Майлз так ревновал, что звонил мне по десять раз на дню!

– Я был вне себя. – Майлз громко шмыгнул носом – эта привычка проявлялась у него при стрессе. – Аналитик за неделю не добился никакого результата.

Стелла безнадежно покачала головой:

– А ты хотел, чтобы я три недели безвылазно просидела в гостинице?

– Я ничего не хотел! Признаюсь: да, я ревную! Я стараюсь не ревновать, но… Мы с доктором Бриджбейном пытались над этим поработать, но ничего не вышло. Я и сегодня ревновал к Джоулу, когда ты сидела на ручке его кресла.

– Ты ревновал?! – Ее аж передернуло. – Надо же, он ревновал! А на твоем кресле, случайно, никого не было? Ты за два часа мне хоть слово сказал?

– Но ты ведь была в спальне и рассказывала Джоулу о своих проблемах!

– Когда я думаю о том, что эта… Эта женщина… – кажется, она решила, что если не называть Еву Гебель по имени, то от этого она быстрее дематериализуется, – приходила сюда…

– Хорошо, хорошо, – устало сказал Майлз. – Я во всем признался, и мне так же плохо, как и тебе. – Повернувшись к Джоулу, он стал говорить о кино, а Стелла беспокойно шагала туда-сюда в другом углу комнаты, засунув руки в карманы галифе.

– Они ужасно поступают с Майлзом, – сказала она, как ни в чем не бывало включившись в разговор, словно это не они только что обсуждали семейные проблемы. – Милый, расскажи ему, как старикан Бельтцер пытался испортить твою картину!

Она остановилась, всем своим видом демонстрируя, что готова тут же встать на защиту Майлза; глаза ее пылали негодованием по отношению к его врагам, и Джоул понял: да ведь он же любит ее! Не в силах от волнения ровно дышать, он встал и откланялся.

В понедельник неделя вновь вошла в рабочую колею, резко контрастирующую с воскресными умозрительными разговорами, сплетнями и скандалами; бесконечные подробности переписываемого сценария: «Вместо паршивого наплыва оставляем ее голос на звуковой дорожке и тут же монтируем средний план внутри такси, со стороны Белла; либо камера отъезжает назад, на экране появляется станция, какое-то время держим статичный план, затем панорамный план на стоянку такси…»; к вечеру понедельника Джоул уже забыл, что людям, чьей профессией было развлекать, тоже была доступна роскошь развлечений. Вечером он позвонил по телефону Майлзу домой. Он спросил Майлза, но к телефону подошла Стелла.

– Ну что, помирились?

– Не совсем. У тебя есть планы на вечер в следующую субботу?

– Да вроде бы нет…

– Перри приглашают на ужин и на вечеринку в театр, а Майлза не будет: он улетает в Саут-Бенд смотреть матч «Нотр-Дам» – «Калифорния». Я подумала: может, ты пойдешь со мной вместо него?

Джоул надолго задумался и сказал:

– Ну, что ж… Пожалуй. Если будет совещание, то на ужин я не успею, но в театр – точно получится.

– Ну, тогда я говорю, что мы будем.

Джоул пошел в свой кабинет. На фоне натянутых отношений в семействе Кальманов было непонятно, как отреагирует Майлз, – или же она и не собиралась ничего говорить Майлзу? Ну, об этом и думать было нечего: если не заговорит Майлз, то Джоул сам ему все расскажет. Но вернуться к работе после этого звонка ему удалось только спустя час.

В среду, в заполненной планетами и туманностями сигаретного дыма переговорной, уже четвертый час шел ожесточенный спор. Трое мужчин и одна женщина по очереди мерили шагами ковер, высказывая и отметая предложения, разговаривая то резко, то убедительно, то уверенно, то с отчаянием. По окончании совещания Джоул задержался, чтобы поговорить с Майлзом.

Он выглядел уставшим – не утомленным сегодняшним днем, а уставшим от жизни вообще; веки его набухли, а в отливающих синью складках у рта явственно проступала щетина.

– Я слышал, ты улетаешь на матч «Нотр-Дам»?

Майлз посмотрел куда-то мимо него и отрицательно покачал головой:

– Я передумал.

– Почему?

– Из-за тебя. – Он все еще избегал встречаться глазами с Джоулом.

– Какого черта, Майлз?

– Да, из-за тебя я и передумал. – Он небрежно рассмеялся сам над собой. – Боюсь представить, что может придумать Стелла мне назло – она ведь пригласила тебя сходить с ней к Перри, так ведь? Матч не доставит мне никакого удовольствия!

Чудесный инстинкт, всегда ведший его быстро и уверенно на съемочной площадке, становился слабым и беспомощным в обычной жизни.

– Послушай, Майлз, – нахмурившись, произнес Джоул. – Я к Стелле никогда даже не подкатывал. Если ты действительно собираешься отменить поездку из-за меня, то я не пойду с ней к Перри. Я к ней даже не подойду. Можешь мне полностью доверять.

Майлз посмотрел на него – на этот раз очень внимательно.

– Может быть. – Он пожал плечами. – В таком случае, найдется кто-нибудь другой. Мне там будет нехорошо.

– Кажется, ты не очень-то доверяешь Стелле. Она сказала мне, что всегда была тебе верна.

– Может, и была. – За последние несколько минут вокруг рта Майлза появились новые складки. – Но как я могу от нее чего-либо требовать после того, что случилось? Могу ли я ждать от нее… – Он умолк, и затем с ожесточением произнес: – Скажу тебе лишь одно. Прав я, не прав – неважно; что бы я ни сделал – тоже неважно. Но если вдруг у меня будут какие-либо доказательства против нее, я с ней разведусь. Я не могу позволить, чтобы она ранила мою гордость – для меня это станет последней соломинкой.

Джоула разозлил этот тон, но он сказал:

– Она уже успокоилась по поводу Евы Гебель?

– Нет. – Майлз пессимистично шмыгнул носом. – И я тоже никак не могу.

– А мне казалось, все прошло?

– Я стараюсь больше не видеться с Евой, но, знаешь ли, не так-то просто взять и просто выбросить ее из головы – мы ведь с ней не просто разок в такси поцеловались. Психоаналитик говорит…

– Знаю, – перебил его Джоул. – Мне Стелла рассказывала. – Ему было очень тяжело это слушать. – Ну что ж, что касается меня – обещаю не видеться со Стеллой, если ты улетишь на игру. И я уверен, что больше у Стеллы никого на уме нет.

– Может, и нет, – вяло повторил Майлз. – Неважно. Я останусь и пойду с ней на вечеринку. Слушай! – вдруг добавил он. – Мне бы хотелось, чтобы ты тоже пошел. Мне нужно, чтобы рядом был кто-нибудь сочувствующий, с кем можно было бы поговорить. Вот в чем проблема: Стелла во всем находится под моим влиянием. И особенно это касается людей – ей нравятся все, кто нравится мне. Тут все очень сложно.

– Без всякого сомнения, – согласился Джоул.

V

На ужин Джоул не успел. Стесняясь своего цилиндра и того, что рядом с ним – никого, он поджидал остальных перед входом в голливудский театр и смотрел на вечерний променад: перед ним фланировали грубые непохожие копии популярных кинозвезд, брели побитые жизнью мужчины в двубортных пальто, приплясывал дервиш, сложением напоминавший апостола, плыла пара нарядных филиппинок в студенческой форме, напоминавшие, что этот уголок республики омывается Мировым океаном; раздался долгий невообразимый шум, исторгаемый юными глотками: какое-то студенческое братство принимало новых членов. Толпа раздваивалась, огибая пару шикарных лимузинов, остановившихся у тротуара.

Рядом с ними стояла она; ее платье, напоминавшее поток ледяной воды, было соткано из тысячи бледно-голубых лоскутков, а ожерелье на шее, казалось, состояло из мелких сосулек. Он пошел к ней.

– Тебе понравилось мое платье?

– Где Майлз?

– Он все-таки улетел на матч. Вчера утром – по крайней мере, я так думаю… – Она умолкла. – Я только что получила телеграмму из Саут-Бенда: он написал, что едет домой. Извини, я забыла: ты со всеми знаком?

Все четыре пары пошли в театр.

Итак, Майлз улетел, и теперь Джоул не знал, стоило ли ему приходить? Но во время спектакля, поглядывая искоса на профиль Стеллы под шапкой безупречных светлых волос, он совсем забыл о Майлзе. Он повернулся и посмотрел на нее, и она ответила, улыбнувшись и глядя ему прямо в глаза, пока он сам не отвел взгляда. В антракте они курили в фойе, и она прошептала:

– Они все собираются идти на открытие ночного клуба Джека Джонсона, но я туда не хочу, а ты?

– А это обязательно?

– Думаю, нет. – Она замялась. – Я бы лучше с тобой поболтала. Думаю, что мы могли бы поехать ко мне… Если бы только знать наверняка…

Она снова умолкла, и Джоул спросил:

– Знать наверняка что?

– Ну, как… Ох, я не знаю. Может, я все чересчур близко к сердцу принимаю, но откуда мне знать, действительно ли Майлз улетел на игру?

– Хочешь сказать, что он может быть у Евы Гебель?

– Да нет, не до такой же степени… Но вполне могу представить, что он остался и наблюдает, что тут делаю я. Ты же знаешь, Майлз иногда творит странные вещи. Как-то раз ему захотелось выпить чаю в компании с бородачом, и он послал в актерское агентство, чтобы ему там подобрали кого-нибудь с бородой подлиннее, и потом весь вечер пил с ним чай.

– Ну, это другое. Он же послал тебе телеграмму из Саут-Бенда – это доказывает, что он на игре.

Выйдя на улицу по окончании пьесы, они попрощались со всеми остальными, ответившими им веселыми взглядами. Они ускользнули вдоль по безвкусно блестевшей золотом дорожке в толпе, начавшей собираться вокруг Стеллы.

– Видишь ли, телеграммы очень просто можно организовать, – сказала Стелла.

Это было действительно так. Джоул рассердился, подумав о том, что ее беспокойство могло иметь основания; но если Майлз «держал их на мушке», тогда у него не могло быть никаких обязательств по отношению к Майлзу. Вслух он сказал:

– Это глупость.

В витринах магазинов уже стояли наряженные елки, и полная луна над бульваром казалась нарисованной на заднике – она выглядела такой же декорацией, как и огромные фонари – торшеры на перекрестках. Под темной листвой Беверли-Хиллз, вспыхивавшей, будто эвкалипты днем, Джоул видел лишь проблески бледного лица чуть пониже его лица и изгиб ее плеча… Вдруг она отодвинулась и посмотрела ему в глаза.

– У тебя глаза, как у твоей матери, – сказала она. – У меня раньше был целый альбом с ее фотографиями из журналов.

– А твои глаза – только твои и ни на чьи не похожи, – ответил он.

Что-то заставило Джоула вглядеться в окрестности, когда они подошли к дому – будто где-то в кустах прятался Майлз. На столике в холле ждала телеграмма. Она прочитала вслух:

ЧИКАГО ТЧК ДОМА ЗАВТРА ВЕЧЕРОМ ТЧК

СОСКУЧИЛСЯ ЛЮБЛЮ ТЧК

МАЙЛЗ.

– Вот видишь, – сказала она, бросив бумажку обратно на стол, – он легко мог это подстроить.

Она попросила дворецкого принести напитки, сэндвичи и убежала наверх, а Джоул пошел в пустую гостиную. Совершенно случайно он набрел на пианино, у которого с позором стоял два воскресенья назад.

– И тогда у нас получится, – произнес он вслух, – рассказ о разводе, о молодежи и об Иностранном легионе.

Он вспомнил про другую телеграмму.

«Ты самый лучший из всех гостей…»

Вдруг в голову ему пришла новая мысль. Если телеграмма Стеллы была всего лишь вежливостью, значит, очень может быть, что ее придумал Майлз – потому что приглашал-то его Майлз! Возможно, Майлз сказал:

«Пошли ему телеграмму – ему, наверное, сейчас погано; он наверняка думает, что опозорился».

Такой поступок вполне соответствовал сказанному им:

«Стелла во всем находится под моим влиянием. И особенно это касается людей – ей нравятся все, кто нравится мне». Женщина могла бы поступить так из сострадания, но лишь мужчина мог поступить так из чувства ответственности.

Когда в комнате появилась Стелла, он взял ее руки в свои.

– У меня возникло такое странное чувство, будто я – всего лишь пешка в игре, которую ты ведешь против Майлза, – сказал он.

– Налей себе выпить.

– И что еще более странно – я все равно тебя люблю! Зазвонил телефон, и она высвободила свои руки, чтобы ответить.

– Еще одна телеграмма от Майлза, – объявила она. – Он отправил ее с самолета над Канзас-Сити – по крайней мере, они так сказали.

– Наверное, передает мне привет?

– Нет, он просто пишет, что любит меня. Я ему верю. Он такой слабый.

– Иди сюда, садись, – позвал ее Джоул.

Было еще рано. Когда спустя полчаса Джоул подошел к остывшему камину, до полуночи все еще оставалась пара минут; он отрывисто сказал:

– Я тебе совсем не нравлюсь?

– Вовсе нет! Меня к тебе очень тянет, и ты это знаешь. Но дело в том, что я, видимо, на самом деле люблю Майлза.

– Очевидно, так.

– А сегодня мне почему-то очень неспокойно.

Он не сердился – он даже был отчасти рад, что смог избежать возможных осложнений. И все-таки, глядя на нее, представляя, как тепло и мягкость этого тела растапливают лед голубого платья, он знал, что всегда будет с сожалением вспоминать этот миг.

– Ну, мне пора, – сказал он. – Я позвоню, вызову такси?

– Ни в коем случае – у нас есть машина и дежурный шофер.

Он вздрогнул от столь явной готовности его выпроводить; заметив это, она по-дружески его поцеловала и сказала: «Ты очень милый, Джоул». Затем вдруг произошло сразу три события: он залпом допил свой стакан, на весь дом затрезвонил телефон и стали бить трубным гласом часы.

Девять… Десять… Одиннадцать… Двенадцать…

VI

И вновь настало воскресенье. Джоул неожиданно осознал, что вчера вечером явился в театр, словно на работу, – работа окутывала его, будто саван. И Стеллу он соблазнял так, будто торопливо атаковал какую-то очередную проблему, которую нужно было решить до конца дня. Но наступило воскресенье, и перед ним развернулась приятная, исполненная ленивой неги перспектива ближайших двадцати четырех часов: к каждой минуте следовало подходить с усыпляющей уклончивостью, в каждом мгновении содержались ростки безграничных возможностей. Невозможное исчезло – все только начиналось. Он налил себе еще выпить.

Резко вскрикнув, Стелла неуклюже поскользнулась, выронив телефон. Джоул поднял ее и уложил на диван. Сбрызнул газировкой носовой платок и слегка похлопал им ее по лицу. В телефоне кто-то все еще продолжал усердно жужжать, и он приложил трубку к уху.

– …самолет упал совсем рядом с Канзас-Сити. Тело Майлза Кальмана было найдено и опознано…

Он повесил трубку.

– Лежи тихо, – сказал он, застыв, когда Стелла открыла глаза.

– Что случилось? – прошептала она. – Перезвони им. Что случилось?

– Я им сейчас позвоню. Как вызвать вашего врача?

– Они сказали, что Майлз умер?

– Лежи тихо… Кто-нибудь из прислуги еще не спит?

– Держи меня… Мне страшно. Он приобнял ее.

– Как вызвать вашего врача? – строго повторил он. – Возможно, это ошибка, но я все равно хочу, чтобы он приехал.

– Нужно вызвать доктора… Доктора… О, господи, неужели Майлз умер?

Джоул побежал наверх и стал искать по чужим аптечкам нашатырь. Когда он спустился вниз, Стелла сквозь плач вскрикивала:

– Он не умер! Я знаю, что нет. Это часть его плана. Он решил меня помучить! Я уверена, что он жив. Я это чувствую!

– Я хочу вызвать каких-нибудь твоих близких подруг, Стелла. Тебе сегодня лучше не оставаться одной.

– Нет, нет! – всхлипнула она. – Я никого не хочу видеть. Оставайся ты, у меня нет никаких подруг. – Она встала, по ее лицу катились слезы. – Майлз был моим единственным другом. Он не умер – он не мог умереть! Я поеду туда прямо сейчас, и мы во всем разберемся. Узнай, когда поезд. Ты поедешь со мной.

– Это невозможно. Прямо сейчас, ночью, ничего не выйдет. Скажи мне имя какой-нибудь женщины, которой можно позвонить. Лоис? Джоан? Кармель? Кого можно позвать?

Стелла ошеломленно посмотрела на него.

– Ева Гебель была моей лучшей подругой, – сказала она.

Джоул вспомнил Майлза, каким печальным и отчаявшимся он выглядел два дня назад, на работе. В ужасной тишине после его смерти он вдруг понял всю правду о нем. Майлз был единственным родившимся в Америке режиссером, обладавшим ярко выраженным характером и сознанием художника. Опутанный сетями киноиндустрии, он заплатил своей разрушенной нервной системой за то, что не умел быстро восстанавливать силы, не обладал здоровым цинизмом, не умел прятаться и оказался способен лишь на жалкий и рискованный побег.

У двери на улицу раздался какой-то шум – дверь открылась, и в холле послышались шаги.

– Майлз! – взвизгнула Стелла. – Майлз, это ты? Это ведь Майлз, правда?

В дверях показался посыльный с телеграммой:

– Простите, не нашел звонок. Услышал, как вы здесь разговариваете…

Телеграмма содержала тот же текст, который только что продиктовали по телефону. Пока Стелла перечитывала ее снова и снова, будто это была неправда, Джоул сел на телефон. Время все еще было не совсем позднее, поэтому он никак не мог никого найти; когда, наконец, ему удалось дозвониться до какой-то приятельницы, он налил джина и заставил Стеллу выпить, не разбавляя.

– Останься со мной, Джоул, – прошептала она, будто в полудреме. – Не уходи! Ты нравился Майлзу… Он говорил, что ты… – Она сильно задрожала. – О, боже, как же мне одиноко! – Глаза ее закрылись. – Обними меня. У Майлза был точно такой же костюм. – Она внезапно села прямо, вытянувшись стрункой. – Только подумай, что он чувствовал! Он ведь практически всего и всегда боялся.

Она изумленно помотала головой.

Неожиданно она схватила Джоула и притянула его лицо к себе:

– Ты не уйдешь! Я ведь нравлюсь тебе – ты ведь меня любишь, правда? Не надо никому звонить. Завтра времени будет достаточно. Останься сегодня у меня ночевать!

Он недоверчиво уставился на нее – затем его как громом поразило. В своем помраченном сознании Стелла пыталась сохранить Майлзу жизнь, не давая завершиться ситуации, в которой фигурировал он живой, как будто разум Майлза продолжил бы свое существование до тех пор, пока существовали беспокоившие его возможные события. Это была безумная и мучительная попытка отсрочить окончательное осознание того факта, что Майлз был мертв.

Джоул решительно взялся за телефон и позвонил доктору.

– О, нет! Только никому не звони! – воскликнула Стелла. – Иди же сюда и обними меня!

– Попросите, пожалуйста, доктора Бейлза.

– Джоул! – воскликнула Стелла. – А я-то думала, что на тебя можно рассчитывать! Ты нравился Майлзу. Он ревновал к тебе… Джоул, иди ко мне!

Да уж… Если он предаст Майлза, тот для нее еще какоето время не умрет – но только как его можно было предать, если он уже мертв?

– …испытала очень тяжелое потрясение. Прошу вас приехать как можно скорее – и еще, пожалуйста, пригласите сиделку.

– Джоул!

В этот момент дверной звонок и телефон стали трезвонить без перерыва, а к дому стали подъезжать автомобили, останавливаясь рядом.

– Только не уходи, – взмолилась Стелла. – Ты ведь останешься, правда?

– Нет, – ответил он. – Но я вернусь, если я тебе понадоблюсь.

Остановившись на крыльце дома, который теперь гудел и трепетал от жизни, которая всегда суетится вокруг смерти, будто защитная листва, он почувствовал комок в горле, а к глазам подступили слезы.

«Все, к чему он прикасался, волшебным образом менялось, – подумал он. – Ему даже удалось вдохнуть жизнь в этого гамена и создать из нее шедевр в своем роде».

А затем:

«Какую же чертовски огромную дыру он оставляет в этой проклятой пустыне – да что там, уже оставил!»

И затем с горечью: «О, да – я вернусь… Я-то еще вернусь!»

Злом зла не поправишь

– Ну, как ботиночки? – сказал Билл. – Двадцать восемь долларов!

Мистер Бранкузи посмотрел внимательно:

– Шикарно!

– Сделаны на заказ!

– Ну, ты у нас известный денди. Но ведь пригласил ты меня не только ради ботинок, а?

– Никакой я не денди! Это кто говорит, что я какой-то там денди? – возразил Билл. – Это все потому, что я образован гораздо лучше, чем большинство тех, кто занимается шоу-бизнесом!

– Ладно, но ты ведь не станешь отрицать, что ты – красивый молодой человек? – сухо сказал Бранкузи.

– Конечно нет, а по сравнению с тобой так уж наверняка! Девушки всегда думают, что я актер, пока не узнают правду… Есть сигаретка? Да что там: я еще и выгляжу как мужик – не чета всем этим приятным парнишкам, которые околачиваются у Таймс-сквер.

– Отлично выглядишь. Джентльмен. Дорогие ботинки. И удача преследует по пятам!

– Вот тут ты не прав! – возразил Билл. – Это все мозги! Три года, девять постановок, четыре хита – и всего один провал. И где же ты тут углядел удачу, а?

Слегка утомившись, Бранкузи просто молча посмотрел на него. И если бы его взгляд не стал непроницаемым и он бы не задумался о чем-то другом, то увидел бы он следующее: перед ним стоял нахальный молодой ирландец, распространявший вокруг себя агрессию и самоуверенность в таком объеме, что в кабинете от них уже дышать было нечем. Бранкузи знал, что чуть погодя Билл услышит собственный голос, устыдится и тут же переключится на свою другую манеру: скромное превосходство, чувствительность, этакий покровитель искусств по образу и подобию интеллектуалов из «Театральной гильдии». С манерой поведения Билл Макчесни еще окончательно не определился: такие противоположности редко находят баланс лет этак до тридцати.

– Вот возьми Эймса, возьми Хокинса, возьми Харриса – да любого возьми! – продолжал гнуть свое Билл. – Да кто они такие по сравнению со мной?! Что такое? Выпить хочешь? – Он увидел, как взгляд Бранкузи скользнул к шкафу у противоположной стены.

– Я не пью по утрам. Мне просто стало любопытно, кто же это там стучит? Надо бы как-то это прекратить. Меня всего аж передергивает, как психа, от таких вещей.

Билл быстро подошел к двери и распахнул ее.

– Никого, – сказал он. – Постой-ка. Эй, вам чего?

– Ох, простите ради бога! – послышался голос. – Извините! Я так разволновалась, что совсем забыла, что у меня в руках карандаш.

– И что вам здесь нужно?

– Я пришла к вам, а секретарь сказал, что вы заняты. У меня для вас письмо от Алана Роджерса, драматурга; я хотела вам передать его лично.

– Я занят, – сказал Билл. – Обратитесь к мистеру Кейдорну.

– Я обращалась, но он не очень-то любезен, а мистер Роджерс сказал…

Беспокойно выглянув из кабинета, Бранкузи ее оглядел. Она была юной, с чудесными рыжими волосами и читавшимся на лице, несмотря на доносившийся лепет, характером; Бранкузи не мог знать, что в Делани, штат Южная Каролина, откуда она была родом, все такие.

– И что же мне теперь делать? – спросила она, покорно отдавая свое будущее в руки Билла. – У меня было письмо для мистера Роджерса, а он дал мне письмо к вам.

– И что вы от меня хотите? Жениться мне на вас теперь, что ли? – взорвался Билл.

– Я хотела бы получить роль в одной из ваших постановок.

– Тогда сидите и ждите! Я занят. Да где же мисс Кохалан?

Он позвонил в звонок, бросил еще один, сердитый, взгляд на девушку и закрыл дверь кабинета. За время этого неожиданного вторжения им овладела его другая манера, и разговор с Бранкузи он продолжил в новом ключе – с позиции человека, который чуть ли не рука об руку с Рейнхардтом сейчас работает над будущим театральной сцены.

К 12:30 он забыл обо всем, за исключением своего намерения стать величайшим продюсером в мире и о том, что сегодня за обедом с Солом Линкольном он ему об этом и сообщит. Выйдя из кабинета, он вопросительно посмотрел на мисс Кохалан.

– Мистер Линкольн не сможет с вами встретиться, – сказала она. – Он только что звонил.

– Только что?! – повторил потрясенный Билл. – Ну ладно; вычеркните его из списка на четверг.

Мисс Кохалан послушно провела линию на лежавшем перед ней листе бумаге.

– Мистер Макчесни, вы не забыли обо мне? Он повернулся к рыжеволосой девушке.

– Нет, – рассеянно сказал он; затем обратился к мисс Кохалан: – Ладно, все отменяется. Пригласите его в четверг. Ну его к черту.

Обедать в одиночестве ему не хотелось. Теперь он уже ничего не желал делать в одиночестве, поскольку общение, как выяснилось, становится потрясающе интересным после того, как у тебя появляется выдающееся положение и власть.

– Если бы вы уделили мне пару минут… – начала она.

– Боюсь, я не смогу. – И вдруг он понял, что в жизни еще не видел такой красивой женщины!

Он уставился на нее.

– Мистер Роджерс мне сказал…

– Пойдемте перекусим вместе, – сказал он, а затем, сделав вид, что куда-то очень сильно торопится, выпалил мисс Кохалан несколько отрывистых противоречивых инструкций, после чего открыл и придержал дверь.

Они вышли на 42-ю улицу, и он вдохнул свой заранее застолбленный воздух – ведь воздуха там едва хватает лишь для небольшого количества одновременно находящихся там людей. Наступил ноябрь, и начало сезона с его традиционным оживлением уже кончилось, однако можно было взглянуть на восток – и увидеть светящуюся электрическими огнями рекламу одной из его постановок, бросить взгляд на запад – а там висела еще одна! За углом была еще одна, эту постановку он делал вместе с Бранкузи, но больше ни с кем и никогда, только самостоятельно!

Они пришли в «Бедфорд»; сразу же, как только он вошел, засуетились официанты и метрдотели.

– Очень симпатичный ресторан, – сказала она, находясь под впечатлением и желая сделать ему приятное.

– Мекка лицедеев. – Он кивнул нескольким людям: – Привет, Джимми… Билл… Здорово, Джек! Это Джек Демпси… Я тут нечасто появляюсь. Обычно я обедаю в Гарвардском клубе.

– О, вы учились в Гарварде? Я знакома с…

– Да. – Он замялся; у него было две версии рассказа про Гарвард, и неожиданно он решил рассказать ей правду. – Да; меня там считали деревенщиной, хотя теперь уже не считают. Неделю назад я был в гостях у Гувернира Хейтса, на Лонг-Айленде – у них всегда очень изысканное общество, – и парочка ребят с Золотого побережья, которые даже не слыхали обо мне, когда я был в Кембридже, стали петь свои обычные песни вроде: «Привет, Билл, старина! Ну, как делишки?» и так далее.

Он умолк и вдруг решил, что на этом историю можно завершить.

– Чего ты хочешь? Работу? – Он вдруг заметил, что у нее на чулках спустились петли. Спущенные петли на чулках всегда трогали и успокаивали его душу.

– Да. Или мне придется уехать домой, – сказала она. – Я хочу стать балериной – знаете, русский балет и все такое? Но уроки стоят дорого, так что мне необходима работа. И еще я подумала, что такая работа в любом случае сможет развить у меня сценическое обаяние.

– Танцовщица, значит?

– О, нет, я балетом занималась.

– Ну, так ведь и Павлова тоже танцовщица, разве нет?

– Конечно нет! – Ее потрясла столь низкая оценка высокого искусства, но через мгновение она продолжила: – Я занималась у мисс Кемпбелл… у Джорджии Берримен Кемпбелл… Там, у себя дома… Может, вы слышали о ней? Она училась у Нэда Вейбурна; она просто великолепна! Она…

– Правда? – рассеянно сказал он. – Что ж, это тяжелая профессия: актерские агентства переполнены людьми, умеющими делать все на свете, правда, лишь до тех пор, пока я не приглашаю их на просмотр. Сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

– А мне двадцать шесть. Приехал сюда четыре года назад без единого цента в кармане.

– Ого!

– А теперь могу совсем отойти от дел и жить в комфорте до конца своих дней.

– Ого!

– В следующем году собираюсь взять отпуск на год – женюсь, пожалуй… Слышала об Ирен Риккер?

– Еще бы! Она – моя самая любимая актриса!

– Мы помолвлены.

– Ого!

Когда спустя некоторое время они вышли на Таймссквер, он беспечным тоном спросил:

– Что собираешься делать?

– Ну… Попытаюсь найти работу.

– Я имею в виду, сегодня?

– Ну, так… Ничего.

– Хочешь, пойдем ко мне в гости – у меня квартира на 46-й улице? Выпьем по чашечке кофе?

Их взгляды встретились, и Эмми Пинкард решила, что в случае чего сможет за себя постоять.

Квартира была однокомнатная, большая и светлая, с десятифунтовым диваном; после того как она выпила кофе, а он – виски с содовой, его рука оказалась у нее на плече.

– Зачем мне вас целовать? – спросила она. – Я вас едва знаю, и кроме того, вы же помолвлены с другой женщиной!

– Да ну! Ей все равно!

– Нет, не может быть!

– Хорошая девочка.

– Уж по крайней мере, не дура!

– Ну и ладно, продолжай быть хорошей девочкой.

Она встала, но задержалась на мгновение – вся такая свежая и прохладная, и вовсе не расстроенная.

– Полагаю, что теперь мне можно не надеяться получить у вас работу? – вежливо спросила она.

Он уже думал о другом: об интервью и о репетиции, – но тут его взгляд вновь упал на спущенные петли у нее на чулках. Он позвонил:

– Джо, это «Нахал». А, так ты не знал, что мне известно, как вы меня прозвали? Да ладно, все в порядке. Слушай, вы уже подобрали трех девчонок для сцены на вечеринке? Ну, так вот, слушай: оставь там одну роль, есть у меня одна южаночка, я ее к тебе сегодня пришлю.

Он бросил на нее самодовольный взгляд, говоривший о том, какой же он хороший парень!

– Ну, даже не знаю, как мне вас благодарить… Вас и мистера Роджерса! – дерзко добавила она. – Прощайте, мистер Макчесни!

Сказать что-нибудь в ответ он счел ниже своего достоинства.

II

Он очень часто забегал на репетиции и просто стоял с умным лицом и наблюдал, словно читая мысли; но на самом деле он пребывал в полнейшем неведении насчет собственного везения, ничего не замечал и совсем ни о чем не задумывался. Выходные он проводил в основном на Лонг-Айленде, в светских компаниях, где его принимали «на ура». Когда Бранкузи говорил ему, что он – «ну прямо светский лев», он отвечал: «Ну и что? Разве я не учился в Гарварде? А ты, небось, думал, что я, как и ты, вырос в тележке с яблоками на Гранд-стрит?» Его новые друзья любили его за привлекательную внешность, доброту, а также за его успех.

Помолвка с Ирен Риккер вносила в его жизнь значительный диссонанс; они устали друг от друга, но были не в силах положить этому конец. Подобно тому как двое юных отпрысков самых богатых семей в городе связаны друг с другом самим фактом своего существования, Билл Макчесни и Ирен Риккер, скользя бок о бок на гребне волны успеха, не могли отказать друг другу в том, что выглядело приятным и достойным такого успеха последствием. Несмотря на все это, они устраивали все более исступленные и сложные ссоры, так что конец отношений был уже не за горами. И он материализовался в виде некоего Френка Луэлена – высокого красавца актера, игравшего в паре с Ирен. Сразу же оценив ситуацию, Билл стал относиться к ней с горьким юмором; на второй неделе репетиций в воздухе стало витать напряжение.

А между тем Эмми Пинкард теперь могла позволить себе покупать и печенье, и молоко, а на ужин ее всегда приглашал друг – и она была просто счастлива. Друг, Истон Хьюз, родом из Делани, учился в Колумбийском университете на дантиста. Иногда он приводил с собой других будущих дантистов, так что Эмми всегда была сыта, расплачиваясь, если можно так выразиться, лишь парой ни к чему не обязывающих поцелуев в такси. Однажды у служебного входа она познакомила Истона и Билла Макчесни, и с тех пор фундаментом их с Биллом отношений стала его шутливая ревность.

– Я вижу, этот зубодер опять меня обскакал! Ну, что ж… Прими хотя бы совет: не давай ему тебя охмурять веселящим газом!

Они нечасто встречались, но всегда внимательно присматривались друг к другу. Билл смотрел на нее так: сначала – ничего не выражающим взглядом, будто видит ее впервые в жизни; мгновение спустя – будто неожиданно вспомнив, кто она такая, и тут же начинал ее подкалывать. А когда на него смотрела она, ей всегда приходило на ум многое: солнечный день, толпы народа на улицах, и все куда-то спешат; у тротуара стоит прекрасный новенький лимузин; к нему подходит пара, оба – в модной одежде; они садятся в машину и куда-то уезжают – в какой-то город, похожий на Нью-Йорк, но много дальше и веселее. Она не раз жалела, что не поцеловала его тогда, но столько же раз хвалила себя за то, что не сделала этого; шли недели, и он, как и все остальные, уже не казался столь романтичным, все больше сливаясь с рутиной рождавшейся в муке постановки.

Премьера была назначена в Атлантик-Сити. У Билла все чаще стали случаться замечаемые всеми перепады настроения. Он грубил режиссеру и язвительно насмехался над актерами. Все это, по слухам, было из-за того, что Ирен Риккер приехала другим поездом вместе с Френком Луэленом. Сидя рядом с автором пьесы на генеральной репетиции, в полумраке зала он смотрелся почти зловеще, хотя не произнес ни слова до конца второго акта; на сцене остались только Луэлен и Ирен Риккер, и тогда он вдруг прокричал:

– Ну-ка, давайте-ка еще разок – и, пожалуйста, без соплей!

Луэлен подошел поближе к рампе.

– Ты про что? Какие еще сопли? – спросил он. – Это же текст такой – не так ли?

– Ты отлично знаешь, про что я! Давай работай!

– Я тебя не понимаю! Билл встал:

– Нечего там перешептываться!

– Мы не шептались! Я просто спросил…

– Проехали. Давай приступай.

Луэлен в бешенстве отвернулся, но не успел начать сцену, как Билл во всеуслышание добавил:

– Даже бездарность обязана работать!

Луэлен тут же обернулся:

– Я не позволю разговаривать со мной в подобном тоне, мистер Макчесни!

– Это почему? Ты ведь бездарность, не так ли? С каких это пор тебе вдруг стало стыдно быть бездарным? Я ставлю пьесу, и я желаю, чтобы ты четко выполнял свои обязанности. – Билл встал и пошел между рядами кресел. – И если ты этого не делаешь, я буду говорить тебе все, что сочту нужным.

– Следите за своим тоном!

– А то что?

Луэлен спрыгнул в оркестровую яму.

– Я этого так не оставлю! – заорал он.

Ирен Риккер со сцены крикнула: «Господи, да вы что, оба с ума сошли?» И тут Луэлен нанес сильный и резкий удар кулаком. Билл упал назад, проломил собой кресло и остался лежать, застряв в обломках. На мгновение воцарилась дикая суматоха, Луэлена схватили, затем побелевший автор пьесы помог Биллу подняться, помощник режиссера заорал: «Шеф, я его сейчас убью! Я расплющу его жирную рожу!» Луэлен тяжело дышал, Ирен Риккер перепугалась.

– По местам! – крикнул Билл, приложив к лицу платок, опираясь на руки автора пьесы и пошатываясь. – Все по местам! Еще раз эту сцену, и без трепа! Луэлен, на место!

Никто ничего не понял, но через мгновение все уже были на сцене, Ирен держала Луэлена за руку и быстро произносила свой текст. Кто-то включил свет в зале, затем торопливо приглушил его. Через некоторое время на сцену вышла Эмми, бросила быстрый взгляд в зал и увидела, что Билл сидит, практически полностью закрыв окровавленное лицо маской из носовых платков. Она возненавидела Луэлена и испугалась, что теперь труппа распадется и всем придется вернуться в Нью-Йорк. Но Биллу удалось исправить собственную глупость и тем самым спасти постановку: получилось, что Луэлен теперь мог покинуть труппу лишь по собственному желанию, а это нанесло бы непоправимый урон его профессиональной репутации. Акт кончился, и тут же без антракта последовал другой. Когда он закончился, Билла в зале уже не было.

На следующий вечер, во время премьеры, он сидел в кулисах, откуда ему были видны все выходы и уходы. Его лицо опухло и покрылось синяками, но он не обращал на это никакого внимания, и окружающие тоже молчали. Один раз он вышел в первые ряды, а когда вернулся, из уст в уста стали передавать, что пара нью-йоркских театральных агентств уже готовы заключить солидные контракты. У него получился хит – у них получился хит!

Увидев того, кому, как считала Эмми, все они были стольким обязаны, она почувствовала огромную признательность. Она подошла к нему и стала его благодарить.

– Да, рыжик, я умею выбирать, – сухо и с горечью согласился он.

– Спасибо, что выбрали меня.

И вдруг что-то подтолкнуло Эмми сделать необдуманное замечание.

– Вы ужасно поранили лицо! – воскликнула она. – Лично я думаю, что вы вчера поступили очень смело, не допустив, чтобы все пошло прахом!

Он бросил на нее тяжелый взгляд, а затем на его опухшем лице появилось подобие ироничной улыбки.

– Ты восхищаешься мной, детка?

– Да.

– И даже когда я упал на кресла, ты все равно мной восхищалась?

– Вам очень быстро удалось снова взять все под контроль!

– Плюс тебе! Даже в этом дурацком бардаке ты нашла, чем восхититься!

Ее безудержная радость вылилась в: «Неважно, но вы действовали просто изумительно!» Она была такой свежей и юной, что Биллу, у которого выдался ужасный день, захотелось тут же прижаться своей распухшей щекой к ее щеке.

На следующее утро и синяк, и желание он увез с собой в Нью-Йорк; синяк прошел, а желание осталось. Пьеса пошла в Нью-Йорке, и едва он заметил, что вокруг Эмми стали виться поклонники, отдававшие дань ее красоте, как она и эта пьеса стали для него одним целым, олицетворением успеха, и в театр он ходил, только чтобы посмотреть на нее. Постановка шла довольно долго и сошла со сцены как раз в тот момент, когда он запил и в серые дни похмелья не мог оставаться один. Они внезапно поженились в начале июня в Коннектикуте.

III

Двое американцев сидели в лондонском баре «Савой Гриль». До четвертого июля было еще далеко, а в мае темнеет рано.

– Он хороший парень? – спросил Хаббл.

– Очень хороший, – ответил Бранкузи. – Хороший, красивый, популярный. – И через мгновение добавил: – Хочу уговорить его вернуться домой.

– Вот чего я совсем не понимаю, – сказал Хаббл. – Здешний шоу-бизнес – ничто по сравнению с нашим. И чего ради он тут сидит?

– Он общается со всякими герцогами и леди.

– Что, простите?

– Когда я встретил его неделю назад, он был в компании трех леди – леди такая-то, леди сякая-то и леди еще какая-то.

– Но он же вроде как женат?

– Да, уже три года, – ответил Бранкузи. – У них ребенок, и сейчас ждут еще одного.

Он умолк, потому что вошел Макчесни. Его типично американская физиономия торчала из воротника плаща с широкими плечами; он обвел присутствующих нахальным взглядом.

– Привет, Мак! Познакомься: мой друг, мистер Хаббл.

– Добрый день, – сквозь зубы, на английский манер, произнес Билл. Он сел, все еще оглядывая бар в поисках знакомых.

Спустя несколько минут Хаббл ушел, и Билл спросил:

– Что за птица?

– Он тут всего месяц, так что титулом еще не успел обзавестись. Помни: ты-то ведь тут уже целых полгода!

Билл широко улыбнулся:

– Думаешь, я зазнался, да? Ну, что тут поделаешь, себято ведь не обманешь! Мне это нравится; это как раз по мне! Эх, хотелось бы мне стать маркизом Макчесни!

– Ну, что ж, может, еще допьешься до маркиза? – заметил Бранкузи.

– Заткни варежку! Кто это говорит, что я пью? Это что, теперь обо мне такие слухи распускают? Слушай: если ты мне назовешь хотя бы одного американского продюсера за всю историю театра, который за восемь месяцев добился такого же успеха в Лондоне, тогда я поеду с тобой в Америку прямо завтра. Если ты мне только скажешь…

– Так это были твои старые постановки, а в Нью-Йорке у тебя два провала.

Билл встал, его лицо ожесточилось.

– Да кто ты такой? – спросил он. – Ты сюда явился, чтобы разговаривать со мной в подобном тоне?

– Не надо злиться, Билл! Я просто хочу, чтобы ты вернулся. Ради этого я готов сказать все что угодно. Всего три таких успешных сезона, как в 22-м и 23-м, – и ты будешь обеспечен на всю жизнь!

– Меня тошнит от Нью-Йорка, – капризно сказал Билл. – Сегодня ты король, завтра у тебя два провала, и все уже твердят, что ты катишься под уклон!

Бранкузи покачал головой:

– Вовсе не поэтому все так говорили. Все из-за того, что ты поссорился с Аронштайном, твоим лучшим другом.

– Другом?! Черта с два!

– Твоим лучшим другом в бизнесе, что бы ты там ни говорил. А затем…

– Я не желаю об этом разговаривать. – Он посмотрел на часы. – Слушай, Эмми плохо себя чувствует, так что боюсь, что не смогу пригласить тебя сегодня к нам на ужин. Но непременно зайди ко мне в офис попрощаться перед отъездом!

Через пять минут, остановившись у прилавка в табачной лавочке, Бранкузи увидел, как Билл опять входит в «Савой» и спускается по лестнице в подвальное кафе.

«Каков стал дипломат! – подумал Бранкузи. – А раньше просто говорил, что у него свидание. Общение с герцогами и леди навело на него еще больший лоск».

Возможно, он немного обиделся, хотя обижаться было для него совсем не типично. В любом случае, в тот момент для себя он решил: Билл Макчесни катится под уклон; и он тут же навеки стер его из своей памяти, что было для него как раз типично.

Внешние признаки того, что Билл катится под уклон, отсутствовали: успех в «Нью Стренд», успех в «Принс Оф Уэльс», еженедельные сборы были почти такие же, как и два-три года назад в Нью-Йорке. Без всяких сомнений, человек действия имеет право менять свой плацдарм. И у того человека, что часом позже явился поужинать в собственный дом в районе Гайд-парка, жизненной энергии было ровно столько, сколько обычно и бывает у тех, кому под тридцать. Очень усталая и неповоротливая Эмми лежала на диване в гостиной наверху. Он на мгновение сжал ее в объятиях.

– Уже скоро, – сказал он. – Ты прекрасна!

– Не говори глупости.

– Но это правда! Ты всегда прекрасна! Сам не знаю почему. Возможно, от того, что у тебя есть характер, и он всегда читается у тебя на лице, даже когда ты такая.

Ей было приятно; она взъерошила его волосы.

– Характер – это самая главная в мире вещь, – объявил он. – И я не знаю никого, кому он отпущен в той же мере, что и тебе!

– Ты встречался с Бранкузи?

– Да! Вот же паршивец! Я решил не приглашать его к нам на ужин.

– Что случилось?

– Слишком задирает нос: сказал, что ссора с Аронштайном – моя вина.

Она не решилась заговорить сразу, поджала губы, но затем тихо произнесла:

– Ты подрался с Аронштайном потому, что был пьян. Он раздраженно вскочил:

– Ты что, опять начинаешь…

– Нет, Билл. Но ты стал много пить. И ты сам это знаешь. Прекрасно зная, что она права, он не стал развивать эту тему, и они пошли ужинать вниз. Раскрасневшись от бутылки кларета, он решил, что завтра же бросает пить до тех пор, пока не родится ребенок.

– Я всегда могу бросить, если захочу, да? Сказал – сделал! Ты еще ни разу не видела, как я бросаю!

– Да, действительно, ни разу.

Они выпили по чашке кофе, и он собрался уходить.

– Приходи пораньше, – сказала Эмми.

– Да, конечно… А что такое, детка?

– Мне просто тоскливо. Не обращай внимания. Ну, иди же, не стой тут, как дурак!

– Но я же, само собой, беспокоюсь! Я не люблю, когда ты хнычешь.

– Ох, я ведь даже не знаю, куда ты ходишь по вечерам; я не знаю, с кем ты общаешься. Да еще эта леди Сивилла Комбринк, которая все время звонит… Наверняка ведь ничего такого, но я просыпаюсь среди ночи, и мне так одиноко, Билл! Ведь мы всегда были вместе, правда, – до недавних пор?

– Но мы и сейчас вместе… Что с тобой, Эмми?

– Да, я знаю… Я сумасшедшая… Мы ведь никогда не предадим друг друга, правда? У нас никогда не будет…

– Конечно нет!

– Приходи пораньше. Как только сможешь.

Он заглянул на минутку в театр «Принс Оф Уэльс»; затем зашел в соседний отель и позвонил по телефону:

– Позовите, пожалуйста, ее милость! Говорит мистер Макчесни.

Леди Сивилла подошла к телефону не сразу:

– Какой сюрприз! Минуло уже несколько недель с тех пор, как я имела счастье вас слышать…

Голос в телефоне звучал равнодушно, словно плеть, и обдавал холодом, словно автоматический морозильник; такой обычай вошел в моду с тех пор, как настоящие английские леди стали подражать английским леди из книг. Некоторое время это приводило Билла в восхищение – но недолго. Он смог сохранить спокойствие.

– Ни минутки свободной не было, – непринужденно объяснил он. – Ты же не сердишься, правда?

– Разве я сказала, что сержусь?

– А я уже было испугался – ты не прислала мне приглашения на свой сегодняшний прием. Я думал, что после того, как мы все обговорили, мы оба согласились…

– Но говорил-то ведь только ты, – сказала она. – И возможно, чуть больше, чем требовалось.

И она, к изумлению Билла, повесила трубку.

«Решила продемонстрировать свой британский характер, – подумал он. – Подумаешь, дщерь тысячи графьев, маленькая титулованная кокетка!»

Пренебрежение разозлило его, а равнодушие разбудило угасший интерес. Обычно женщины прощали ему охлаждение чувств из-за его очевидной глубокой привязанности к Эмми, и множество леди вспоминали о нем, вздыхая с приятным сожалением. Но только что по телефону он не услышал ничего подобного.

«Надо разобраться», – подумал он. Если бы на нем был фрак, он заглянул бы на бал и там смог бы все выяснить; но идти домой ему не хотелось. Поразмыслив, он решил, что возникшее непонимание необходимо устранить как можно скорее, и им тут же овладела мысль пойти прямо в том, что на нем: американцам прощали нарушение традиций в отношении одежды. Все равно идти было еще рано, и он целый час обдумывал ситуацию в компании нескольких бокалов виски с содовой.

В полночь он вошел в ее особняк в районе Мейфэр. Прислуга в гардеробе неодобрительно поглядывала на его твидовый костюм, а лакей, конечно, не нашел его имени в списке гостей. На счастье, одновременно с ним прибыл его друг, сэр Хамфри Данн, убедивший лакея, что это, должно быть, ошибка.

Войдя, Билл тут же принялся искать взглядом хозяйку. Молодая дама высокого роста была наполовину американка и оттого особо тщательно подчеркивала свою английскую половину. В известном смысле именно она «открыла» Билла Макчесни обществу, став порукой его грубому обаянию; его отставка стала для нее одним из самых унизительных переживаний с тех пор, как она ударилась в разврат.

Она стояла рядом с мужем, приветствуя прибывающих гостей; раньше Биллу не доводилось видеть их вместе. Он решил представиться попозже, когда кончится официальная часть.

Но гости все продолжали и продолжали прибывать, и он чувствовал себя все более неуверенно. Попадались и знакомые, но их было немного; его костюм привлекал значительное внимание. Он знал, что леди Сивилла его заметила и могла бы вывести из затруднительного положения одним мановением руки, но этого не происходило. Он уже пожалел, что пришел, но уйти теперь было бы нелепо, поэтому, подойдя к сервированному столу, он взял бокал шампанского.

Обернувшись, он увидел, что рядом с ней, наконец-то, никого, и уже собрался было к ней подойти, как вдруг около него возник дворецкий:

– Прошу прощения, сэр! Позвольте вашу карточку?

– Я друг леди Сивиллы, – с раздражением ответил Билл.

Он отвернулся и пошел, но дворецкий не отставал:

– Простите, сэр, но я вынужден просить вас пройти за мной и уладить это недоразумение.

– Не трудитесь. Я как раз собираюсь представиться леди Сивилле.

– Мне даны другие указания, сэр, – твердо сказал дворецкий.

И не успел Билл осознать, что происходит, как его молча сжали с обеих сторон и провели в небольшую приемную за столовой.

Здесь его встретил человек в пенсне, в котором он узнал личного секретаря Комбринков.

Секретарь кивнул дворецкому, сказав: «Да, этот тот самый господин», и Билла отпустили.

– Мистер Макчесни! – обратился к нему секретарь. – Вы сочли уместным ворваться сюда без приглашения, и его светлость просит вас немедленно покинуть его дом. Соблаговолите отдать мне номерок из гардероба, где вы оставили ваше пальто.

Лишь теперь Билл понял, что произошло, и с его губ сорвалось единственное слово, которое у него нашлось для леди Сивиллы; после этого секретарь подал знак лакеям, и оказывавшего яростное сопротивление Билла вынесли через кухню, под молчаливые взгляды суетившихся поварят, в длинный коридор и вытолкнули в дверь на темную улицу. Дверь закрылась; минуту спустя она открылась снова, и из нее комком вылетело пальто, а вслед за ним и трость, пересчитавшая ступеньки.

Подавленный и уязвленный до глубины души, он стоял на улице; рядом остановилось такси, и из него послышалось:

– Приболели, командир?

– Что?

– Говорю, что знаю место, где можно похмелиться, командир! Всегда открыто.

Дверца такси отворилась, и машина унесла его прямо в ночной кошмар. Там было и кабаре, открытое всю ночь напролет вопреки закону; были и незнакомые собутыльники, подобранные неизвестно где; затем были споры, попытки расплатиться чеком среди ночи и внезапное объявление всем и не единожды, что он – Уильям Макчесни, продюсер, но никто ему не верил, и он сам себе не верил. Вдруг возникла жизненно важная необходимость сию же минуту увидеть леди Сивиллу и призвать ее к ответу, но мгновение спустя ничто уже не имело значения. Проснулся он в такси около дома от того, что его тряс за плечо водитель.

Когда он вошел, раздался телефонный звонок, но он с каменным выражением лица прошел мимо горничной и услышал ее голос, лишь ступив на лестницу.

– Мистер Макчесни, это снова звонят из больницы! Миссис Макчесни там, они звонят каждый час.

Все еще с трудом соображая, он поднес трубку к уху.

– Вас беспокоит больница «Мидланд», по поводу вашей жены. Сегодня в девять утра она родила; ребенок мертвый.

– Минуточку. – Его голос звучал сухо и надтреснуто. – Я вас не понимаю.

Через некоторое время до него дошло, что у Эмми случился выкидыш и что он ей нужен. Выйдя на улицу на подгибавшихся ногах, он поймал такси.

В палате было темно; со смятой постели на него смотрела Эмми.

– Ты! – воскликнула она. – Я думала, что ты умер! Где ты был?

Он встал на колени рядом с кроватью, но Эмми отвернулась от него.

– От тебя ужасно пахнет, – сказала она. – Меня сейчас стошнит!

Но она не стала убирать руку с его головы, и он долго так и стоял рядом с ней на коленях без движения.

– С тобой у нас все кончено, – пробормотала она, – но как мне было плохо, когда я подумала, что ты умер! Все умерли. И я тоже хочу умереть.

Ветер растворил шторы, и, когда он подошел к окну, чтобы задернуть их на место, она увидела его при утреннем свете: он был бледен, выглядел ужасно, костюм был мятый, на лице красовались синяки. На этот раз она возненавидела не тех, кто его отделал, а его самого. Она чувствовала, как он улетучивается из ее сердца, как стремительно пустеет то место, которое он занимал в нем раньше, и вот его уже там нет, совсем нет – и она теперь может и простить его, и даже пожалеть. Все это заняло считаные минуты.

Она споткнулась и упала на пороге больницы, пытаясь без посторонней помощи выйти из такси.

IV

Когда к Эмми вернулось и физическое, и психическое здоровье, ею завладела идея вернуться к балету; привитая еще мисс Джорджией Берримен Кемпбелл из Южной Каролины старая мечта вновь обрела для нее черты блестящей перспективы, ведущей вспять, в дни юности и первых надежд в Нью-Йорке. Танец в ее понимании представлял собой сложную комбинацию непростых позиций и традиционных пируэтов, впервые возникшую в Италии несколько столетий назад и достигшую своего расцвета в России в начале двадцатого века. Ей хотелось заниматься тем, во что она верила; балет ей представлялся женской ипостасью музыки: вместо сильных пальцев у нее были ноги, которыми тоже можно было исполнять и Чайковского, и Стравинского; в «Шопениане» ноги были столь же красноречивы, как и голоса в «Кольце Нибелунга». В самых своих низменных проявлениях танец находился где-то между мастерством акробатов и дрессированных котиков; в наивысшей же точке он был высоким искусством Павловой.

Как только они вернулись в Нью-Йорк и вновь поселились в своей квартире, она целиком и полностью, будто шестнадцатилетняя девчонка, отдалась работе: по четыре часа в день у станка, позиции, соте, арабески и пируэты… Это стало смыслом ее жизни, и беспокоилась она лишь о том, не слишком ли она стара для балета? Ей было двадцать шесть, предстояло наверстать десять лет, но она была прирожденной балериной, с прекрасным телом и красивым лицом.

Билл поддерживал ее новое увлечение; как только она будет готова выступать, он создаст для нее первый настоящий американский балет. Ее поглощенность вызывала у него временами зависть; его же дела с тех пор, как они вернулись, шли трудновато. В прежние дни, благодаря своей чрезмерной самоуверенности, он обзавелся множеством врагов; ходили преувеличенные слухи о его пьянстве, о его суровом обращении с актерами и о том, что с ним очень тяжело работать.

Против него работало и то, что он никогда не умел копить, поэтому на каждую новую постановку необходимо было клянчить деньги. А еще, как ни странно, он оказался в некотором смысле интеллектуалом, да еще и смелым – он доказал это несколькими некоммерческими экспериментальными постановками, – однако за ним не стояла «Театральная гильдия», поэтому коммерческие провалы ему приходилось компенсировать из собственного кармана.

Были и успехи, но для них теперь требовалось гораздо больше сил – по крайней мере, так казалось ему, поскольку пришло время расплаты за прежнюю беспорядочную жизнь. Он все время собирался взять отпуск или перестать курить одну за другой, но развелось так много конкурентов: появились новые люди, сформировались новые непогрешимые репутации, да и вообще, к упорядоченному укладу жизни он не привык. Ему нравилось работать «запоем», поддерживая бодрость черным кофе, что не редкость в шоу-бизнесе, но не идет на пользу тем, кому за тридцать. В каком-то смысле опорой для него стали отличное здоровье и жизненная энергия Эмми. Они были все время вместе, и если иногда он и чувствовал легкое недовольство от того, что теперь он нуждался в ней больше, чем она в нем, то всегда успокаивал себя тем, что все у него наладится через месяц – ну, или в следующем сезоне.

Однажды ноябрьским вечером Эмми вернулась домой из балетной школы, бросила свою серую сумочку, натянула шляпку пониже на еще не совсем высохшие волосы и предалась приятным размышлениям. Она знала, что в студию уже месяц специально приходят люди, чтобы посмотреть на нее: она была готова выступать. В жизни ей уже приходилось работать столь же напряженно и долго, когда она выстраивала отношения с Биллом, и все закончилось страданием и отчаянием, ну а сейчас подвести ее могла лишь она сама, и никто другой. Но даже теперь у нее в голове крутилось: а не слишком ли она забегает вперед, считая, что ей улыбнулась удача, что она будет счастлива?

Она очень спешила домой, потому что сегодня неожиданно случилось нечто, о чем нужно было поговорить с Биллом.

Обнаружив его в гостиной, она крикнула, чтобы он шел к ней, а она пока переоденется. Она стала говорить, даже не оглянувшись:

– Послушай, что я тебе сейчас расскажу! – Она говорила громко, чтобы было слышно, несмотря на льющуюся в ванной воду. – Поль Маков пригласил меня танцевать с ним в этом сезоне в «Метрополитен»; правда, это еще не точно, так что никому не говори; предполагается, что даже я об этом не знаю.

– Отлично!

– Осталось только решить – не будет ли лучше, если я дебютирую за границей? Как бы там ни было, но Данилов говорит, что я готова выступать на публике. А ты как считаешь?

– Я не знаю.

– Неужели ты не в восторге?

– Мне нужно с тобой поговорить. Чуть позже. Продолжай.

– Это все, милый! Если ты, как и говорил, все еще собираешься в Германию на месяц, то Данилов сможет устроить мне дебют в Берлине. Но я бы лучше дебютировала здесь и начала выступать с Полем Маковым. Ты только представь… – Она умолкла, внезапно почувствовав сквозь толстую шкуру своей бурной радости, что он ее совсем не слушает. – Ну, а ты что хотел мне сказать?

– Сегодня вечером я ходил к доктору Кернсу.

– И что он сказал? – Голос ее радости заглушал для нее абсолютно все. Периодические приступы мрачного настроения Билла ее давно уже не тревожили.

– Я рассказал ему про кровь этим утром, и он сказал то же, что и год назад, – что, наверное, это просто лопнул какой-то сосудик в горле. Но, поскольку у меня был кашель и я беспокоился, возможно, лучше на всякий случай сделать рентген, чтобы окончательно во всем разобраться. Ну вот, мы и разобрались. У меня больше нет левого легкого.

– Билл!

– К счастью, на правом пятен нет.

Ужасно испугавшись, она ждала, что он скажет дальше.

– Сейчас не самый подходящий момент, – размеренно продолжал он, – но ничего не поделаешь. Он думает, что мне нужно уехать на зиму в горы, в Адирондак, или же в Денвер – он считает, что лучше в Денвер. Тогда, возможно, месяцев за пять-шесть все пройдет.

– Ну, конечно, нам придется… – едва начав, она тут же замолчала.

– Я вовсе не жду, что ты поедешь, особенно теперь, когда у тебя появился шанс.

– Конечно, я поеду, – быстро сказала она. – Твое здоровье – прежде всего! Мы всегда и везде ездили вместе.

– О, нет!

– Само собой, да! – заявила она уверенно и решительно. – Мы всегда были вместе. Я не смогу остаться здесь без тебя. Когда тебе нужно ехать?

– Чем раньше, тем лучше. Я заскочил к Бранкузи узнать, не возьмет ли он у меня ричмондскую постановку, но кажется, он не в восторге. – Его лицо ожесточилось. – Конечно, временно нам рассчитывать больше не на что, но я смогу наскрести, сколько надо, если посчитать, что причитается…

– О, если бы я только зарабатывала какие-нибудь деньги! – воскликнула Эмми. – Ты так много работаешь, а я лишь трачу: на одни только уроки балета уходит по двести долларов в неделю – и это больше, чем я смогу зарабатывать еще минимум несколько лет!

– Конечно, через шесть месяцев я буду здоров, как прежде, – так говорит врач.

– Конечно, дорогой; мы тебя вылечим. Мы уедем сразу же, как только сможем.

Она обняла его и поцеловала в щечку.

– Я просто паразитка! – сказала она. – Как же я не заметила, что мой милый нездоров?!

Он машинально потянулся за сигаретой, но тут же отдернул руку:

– Да, забыл… Придется теперь как можно меньше курить. – Неожиданно он оказался на высоте положения: – Нет, детка, нет! Я поеду один. Ты там со скуки с ума сойдешь, а я буду все время думать, что помешал тебе стать балериной.

– Не думай об этом! Главное – вылечить тебя.

Всю следующую неделю они часами обсуждали дело, и каждый говорил все, кроме правды: что он хотел, чтобы она поехала с ним, а она страстно желала остаться в Нью-Йорке. Она осторожно поговорила с Даниловым, своим балетным наставником, и поняла, что любая отсрочка, по его мнению, станет ужасной ошибкой. Глядя, как остальные девушки в балетной школе строят планы на зиму, она была готова умереть, но не ехать – и Билл не мог не заметить косвенных признаков ее страданий. На какое-то время они сошлись на компромиссном варианте: в горы Адирондак можно было летать на самолете на выходные, но затем у него стала постоянно подниматься температура, после чего ему было строго предписано ехать только на Запад.

В один из пасмурных воскресных вечеров Билл все уладил – с присущей ему грубоватой и великодушной справедливостью, за которую она его поначалу и полюбила, из-за которой его несчастье воспринималось как трагедия и из-за которой его всегда можно было терпеть в дни, когда он смотрел на всех свысока, с вершины своего успеха.

– Я должен справиться один, детка. Все мои неприятности от того, что у меня отсутствует самоконтроль – кажется, в нашей семье он весь достался тебе, – так что теперь мне себя и вытаскивать. Ты три года трудилась изо всех сил, и ты заслужила свой шанс, и если сейчас поедешь со мной, ты не простишь мне этого до конца моих дней. – Он усмехнулся. – А я этого не вынесу. И кроме того, для ребенка там тоже нет ничего хорошего.

Постепенно она уступила – ей было стыдно и грустно, но одновременно и радостно. Потому что тот мир, где она трудилась, где она существовала без Билла, значил для нее теперь много больше, чем мир, где они существовали вместе. В одном было много места для радости, а в другом – одни лишь сожаления.

Два дня спустя, когда уже был куплен билет на вечерний пятичасовой поезд, они проводили последние часы вместе, строя радужные планы. Она все еще возражала, и делала это искренне; расслабься он хотя бы на мгновение, и она поехала бы с ним. Но от потрясения с ним что-то случилось, и теперь он стал демонстрировать характер, чего с ним не бывало уже долгие годы. Может быть, если он будет полагаться только на себя, это пойдет ему на пользу?

– Прощай, до весны! – говорили они друг другу.

Затем вместе с Билли-младшим они прибыли на станцию, и Билл сказал:

– Ненавижу эти похоронные прощания! Не ходите дальше. Мне еще надо позвонить, пока поезд не отошел.

За шесть лет они и ночи не провели по отдельности, если не считать того дня, когда Эмми была в больнице; кроме времени, когда они жили в Англии, они оба всегда были верными и нежными по отношению друг к другу, хотя его рискованное бахвальство поначалу тревожило и огорчало ее. Когда он в одиночестве вышел из вокзала на перрон, Эмми была рада, что ему еще нужно позвонить, и она попыталась себе представить, как он сейчас станет это делать.

Она была доброй женщиной; она любила его всем сердцем. 33-я улица, на которую она вышла, на какое-то время показалась ей вымершей, словно кладбище, и квартира, за которую платил он, будет казаться без него опустевшей; но она все равно останется здесь и будет заниматься тем, что принесет ей счастье.

Через несколько кварталов она остановилась и подумала: «Но ведь это же ужасно! Что я делаю! Я ведь его предаю; что за неслыханная низость! Он абсолютно раздавлен, а я его бросаю и иду ужинать с Даниловым и Полем Маковым, который нравится мне лишь тем, что красив и что у него глаза и волосы одного оттенка. А Билл сейчас поедет в поезде один!»

Она вдруг развернула Билли-младшего, будто собираясь бежать обратно, на вокзал. Перед глазами у нее возникла картина: он сидит в купе, один, бледный и усталый, и рядом с ним нет никакой Эмми!

«Я не могу его предать!» – выкрикнула она про себя под действием накативших волн сильного чувства. Но это было лишь чувство – разве он не предавал ее? Разве в Лондоне он не делал все, что ему было угодно?

– Бедный, бедный Билл!

Она остановилась в нерешительности и в одно мгновение, не пытаясь обманывать себя, поняла, что сможет очень быстро обо всем забыть и придумать для себя оправдания. Достаточно было хорошенько задуматься о Лондоне, и ее совесть тут же становилась чиста. Но думать так в тот момент, когда Билл сидел в поезде, совсем один, казалось ужасным. Даже сейчас она еще могла бы развернуться и пойти на вокзал, и сказать ему, что едет с ним, но она мешкала – новая жизнь не отпускала ее, настойчиво звала ее к себе. Там, где она остановилась, тротуар был очень узким; высыпавшая из театра толпа людей заполонила тротуар и увлекла ее вместе с Билли-младшим за собой.

В поезде Билл разговаривал по телефону до последней минуты перед отходом, оттягивая момент, когда придется войти в купе, потому что он был практически уверен, что ее там не будет. Когда поезд тронулся, пришлось идти – и, разумеется, в купе никого не было, лишь чемоданы на багажной стойке и журналы на сиденье.

И тогда он понял, что потерял ее. Он смотрел на ситуацию без всяких иллюзий: этот Поль Маков, месяцы сближения, одиночество – а потом ничто и никогда уже не будет, как прежде. После долгих размышлений обо всем этом, с чтением «Вэрити» и «Зит» в промежутках, всякий раз, когда он мысленно возвращался назад, все для него выглядело так, будто Эмми уже умерла.

«Она была прекрасной женщиной – одной из лучших. У нее был характер». Он отлично понимал, что сам стал причиной всего этого и что в жизни действует некий закон компенсации. Он также понял, что, уехав, он опять стал хорошим, как и она; наконец-то был достигнут баланс.

Отбросив все обстоятельства, отбросив даже свое горе, он чувствовал, как ни странно, спокойствие от того, что находится во власти кого-то или чего-то большего, нежели он сам; ему, слегка уставшему и утратившему уверенность – раньше он ни на мгновение не готов был мириться с этими двумя качествами, – уже не казалось ужасным то, что он едет на Запад, где его, без всяких сомнений, ждет конец. Он был уверен, что Эмми появится ближе к концу, что бы она ни делала и как бы ни был хорош ее ангажемент.

Ночь у Ченслорсвилля

Говорю же, что понятия не имела, во что ввязываюсь, а то разве ж я б поехала? Да пошли они со своей армией – по мне, так это была просто кучка желторотых юнцов! А моя подруга, Нэлли ее звать, и говорит мне: «Нора, Филадельфия просто вымерла, прям как Балтимор, а на что мы летом-то жрать будем?» Она только что получила письмо от одной девчонки, и та ей пишет, как они шикарно устроились в «старой доброй Виргинии». Солдатам много платят, а они думают, что, небось, просидят там все лето – ну, уж на крайний случай, пока «Джонни» с Юга не сдадутся. Жалованье у них регулярно дают, так что девчонка повидней и поаккуратней может просить хоть… Эх, позабыла уже… Да разве после всего, что с нами было, я вообще могу чего-нибудь помнить?

Я, почитай, привыкла к хорошему обращению – встречаюсь, например, с мужчиной, и как бы ни нахальничал поначалу, все одно потом зауважает, и никогда со мной такого не было, как с некоторыми, – ну, чтоб бросить там где-нибудь не пойми где или кошелек стибрить.

А, ну да, я ж тебе рассказываю, как съездила к солдатам в «старую добрую Виргинию». Да ни ногой туда больше! Ну, в общем, слушай дальше.

А я ж привыкла ездить как люди – помню, однажды, когда маленькая была, папаша даже возил меня на поезде в Балтимор, мы тогда жили в Йорке, Пенсильвания. Все удобства были, лучше некуда; подушки даже давали, а по вагону ходил мужик такой с корзиной, а там у него и апельсины, и яблоки. Ну, знаешь, орут они еще: «А кому апельсины, яблоки кто желает – или пивка холодного?»

Ну сам знаешь, чем торгуют… правда, я никогда пиво не беру, потому что…

А, ну да, я ж не об этом… А тебе бы только про войну, как и всем мужикам! Но если это, по-вашему, война, тогда…

Ну так вот, набили нас всех в один вагон, какой-то нахал давай проверять билеты, подмигивает такой и приговаривает:

– Ага, – говорит, – наши батальоны «по вызову» спешат в атаку!

В вагоне свет такой ужасный, лампы чадят, мухи летают, на кого ни взглянешь – ну точно мулатка какая, все желтые в свете этом… Да еще вагон этот старый такой, только что не разваливается…

Нас там, девчонок, было, почитай, под сорок, большинство из Балтимора и из Филадельфии. И только три или четыре не из наших – ну, короче, из богатых, впереди сидели. И все время офицер такой выскакивал из соседнего вагона, спрашивал у них, не надо ли чего. А мы с Нэлли прямо за ними сидели и слышали, как он шептал: «Понимаю, компания ужасная, однако через пару часов будем на месте. Я вас сразу же отвезу в ставку, а там уж вам обеспечат достойные условия».

Никогда не забуду эту ночь. Никто с собой еду не взял, только у девчонок за нами были сосиски и хлеб, вот они нас тем и угостили, что сами не доели. Кран поворачиваешь – а воды-то и нет! Часа через два – а ехали так: две минуты едем, две стоим, ну или мне так казалось – заходят из соседнего вагона два лейтенантика, пьяные в зюзю, и предлагают нам с Нэлли виски, прямо из горлышка. Нэлли чуть выпила, я тоже сделала вид, ну они и подсели к нам. Один давай кадриться к Нэлли, но тут как раз тот офицер, что с дамочками шептался, – а он не простой был, а вроде как майор или генерал, – появляется такой и спрашивает:

– Все в порядке? Не желаете ли чего?

Одна из дамочек этих пошепталась с ним, и он поворачивается к тому, который с Нэлли болтал, и уводит его в другой вагон. Потом с нами только один офицер остался; он и не такой уж пьяный был, просто укачало его вроде.

– Какая же веселая у вас тут компания! – говорит. – Как же хорошо, что здесь такой свет, что почти ничего не видно! А то вы все выглядите, будто у вас лучший друг помер.

– А может, так и есть, – быстро так его Нэлли осадила. – А ты бы как смотрелся, если б ехал прямо с Филадельфии да еще попал в эту клоповозку?

– Да я тут вообще-то прямо с «семидневки», сестренка, – отвечает он. – Может, конечно, я б тебе больше приглянулся, кабы не забыл глаз у Гейнс-Милль.

И тут мы только и заметили, что у него глаза не хватает. Он его вроде как прищуривал, вот мы и не заметили поначалу. Ну, тут он быстренько собрался и ушел, сказал, что попробует достать воды или кофе, вот чего нам больше всего хотелось-то!

Вагон все время покачивало, это так смешно было! Кое-кого подташнивало, а некоторые спали друг у друга на плечах.

– Да где ж эта армия-то? – Нэлли сказала. – В Мексике, что ли?

Я уж полусонная была, ничего не ответила.

Потом помню, что просыпаюсь от грозы, вагон опять стоит, я и говорю: «Дождь пошел».

– Какой еще дождь! – Нэлли говорит. – Это ж пушки – там сражение!

– Вот те на! – Тут я совсем проснулась. – Ну, после такой поездочки мне даже все равно, кто победит.

Грохотало все громче и громче, но из окна ничего не видно было, потому что был туман.

Где-то через полчаса заходит в вагон другой офицер – неопрятный такой, будто только что из постели вылез: френч расстегнут, штаны руками подтягивает, будто подтяжки позабыл прицепить.

– Так, дамочки, все на выход, – говорит. – Вагон нужен для раненых.

– Чего?

– Мы что, за билеты не заплатили, что ли?!

– Нам нужны вагоны под раненых, все остальные вагоны уже набиты битком.

– Чего? Мы ни на какие битвы не собирались, понял?

– Какая разница, куда вы собирались, – вы как раз в битву и попали!

Я так испугалась, ты себе не представляешь! Я подумала, а вдруг мятежники нас захватят и посадят в одну из этих их тюрем – там, говорят, морят голодом, если не поешь целыми днями «Дикси» и не целуешься с неграми.

– Живее!

Но тут заходит другой офицер, на вид поприличней.

– Леди, прошу оставаться на своих местах, – говорит. А затем говорит другому офицеру: – Ты чего делаешь? Хочешь высадить их прямо на рельсы?! Если корпус Сэджвика, как говорят, разбит, так мятежники могут ударить прямо сюда!

Некоторые девчонки начали реветь.

– И, в конце концов, это же северянки, – сказал.

– Это…

– Заткнись и ступай к командиру! Организовать перевозку раненых приказано мне, и я везу этих девушек с собой обратно в Вашингтон.

Я думала, они прям подерутся, но они вместе взяли и ушли. А мы все, девушки, сидели и думали: что же теперь делать-то?

Что было потом, я уже плохо помню. Пушки палили то очень близко, то подальше, зато прямо около нас стреляли, а у одной девушки даже окно разбилось, сначала дырка такая в центре, а потом все разлетелось – ну знаешь, не как стекло бьется, а больше похоже как лед зимой, дырка, потом трещины вокруг, вот примерно так. Еще слышала, как целый табун лошадей пронесся галопом прямо у окон, но видно все равно ничего не было.

И так еще полчаса – галоп, и опять выстрелы. Не поймешь, конечно, где, но вроде как ближе к паровозу.

А потом все стихло – и в вагон вошли двое. Мы все сразу поняли, что это южане, не офицеры – простые рядовые, с мушкетами. На одном надето что-то коричневое вроде кителя, а на втором – что-то синее, все в пятнах, – я сразу поняла, что ни за что бы не позволила такому ко мне даже подкатить. Все в пятнах, да еще и мало – и вообще, старье какое-то нацепил. Выглядело так мерзко! Я вообще удивилась, потому что думала, что они носят только серое. Они отвратительно выглядели, все в грязи; у одного была большая банка варенья, всю харю им вымазал, а у другого большой ящик с печеньем.

– Привет, дамочки.

– А что это вы тут, девчата, делаете?

– Ты чего, ослеп, Стив, это ж батальон генерала Шлюхельсона!

– Надо бы их к нашему генералу доставить!

Они так диковинно говорили – с таким акцентом, я едва разобрала, забавно так.

Одна девчонка ударилась в истерику с испугу, и они застеснялись. Они же были просто мальчишки, хоть и бородатые, и один даже честь отдал – руку так поднес к своей шапке, или это фуражка была – в общем, старье там какоето у него на башке было.

– Да мы вас не обидим!

И тут снова начались выстрелы впереди у паровоза, а мятежники развернулись и убежали.

Уж мы так обрадовались, куда там!

А минут через пятнадцать заходит один из наших офицеров. Мы его еще не видели.

– Быстро все нырнули вниз! – орет. – Сейчас по поезду стрелять будут! Отправимся сразу, как только разгрузим две последние санитарные кареты.

Половина из нас уже и так были на полу. Богатые дамочки, которые впереди нас с Нэлли сидели, пошли в передний вагон, где раненые, спросить, не нужна ли какая помощь. Нэлли хотела тоже туда сходить, но сразу вернулась, зажав нос. Сказала, там такой жуткий запах!

И хорошо, что она не смогла войти, потому что две девчонки из нашего вагона сходили. Больные же не могут уважать тех, кому повезло и кто здоров. Да и медсестры сразу же их прогнали, будто они грязь какую принесли.

Неизвестно сколько времени прошло, и поезд, наконец, тронулся. Пришел солдат, слил масло из всех ламп, кроме одной, и унес в вагон с ранеными. Так что мы теперь уже вообще ничего не видели.

Если туда мы ехали медленно, то обратно – еще медленней… Раненые стали так шуметь, стонать и все такое, что мы из-за них так и не смогли уснуть.

Останавливались мы почти что на каждом шагу.

Когда, наконец, дотащились до Вашингтона, на станции была огромная толпа, и всем надо было знать, как же там наша армия, но я всем говорила: «Понятия не имею». Все, чего мне надо, – моя комнатушка и моя кроватка. Со мной еще никогда в жизни так не обращались!

Одна из девушек сказала, что напишет жалобу президенту Линкольну.

А на следующий день в газетах не было ни слова о том, как напали на наш поезд, и вообще ничего про девушек не написали! Ну вот что тут скажешь?

Последняя южная красавица

Никто не оценил Тарлтон после того нарочитого и театрализованного южного шарма, которым отличается Атланта. В Тарлтоне было жарче, чем везде: в первый же день с дюжину новобранцев упало в обморок под солнцем Джорджии, а при виде бредущих по улицам делового квартала коровьих стад, понукаемых цветными пастухами, от жары и яркого света вы незаметно впадали в транс – хотелось пошевелить рукой или ногой, чтобы убедиться, что вы все еще живы.

Так что я проводил время в лагере, довольствуясь рассказами о девушках из уст лейтенанта Уоррена. Это было пятнадцать лет назад, и я уже забыл свои тогдашние ощущения – помню лишь, что дни протекали гораздо приятней, чем сейчас, а в моем сердце была пустота, потому что там, на севере страны, вышла замуж та, чей образ я любил целых три года. Я видел вырезки из газет и печатавшиеся фотографии. Это была «романтическая свадьба военного времени», очень богатая и печальная. Я живо ощущал мрачное великолепие небосклона, под которым она проходила; как и положено юному снобу, я чувствовал скорее зависть, нежели сожаление.

Однажды я поехал в Тарлтон, чтобы подстричься, и в городе столкнулся с Биллом Ноулзом – хороший парень, мы вместе учились в Гарварде. Он был в подразделении Национальной гвардии, стоявшем в лагере до нас; в последний момент он перевелся в авиацию и поэтому все еще оставался здесь.

– Очень хорошо, что мы встретились, Энди! – произнес он, очень серьезно. – Я передам тебе все свои наработки, пока меня не перевели в Техас. Так вот, на самом деле здесь всего три девушки…

Он меня заинтересовал; было что-то мистическое в том, что здесь было всего три девушки.

– …а вот и одна из них!

Мы стояли перед местной аптекой; он увлек меня внутрь и представил леди, которая тут же вызвала у меня неприязнь.

– Две другие – это Эйли Калхоун и Салли Кэрролл Хоппер.

По тому, как он произнес ее имя, я догадался, что ему нравилась Эйли Калхоун. Он размышлял, что она будет делать здесь без него; он определенно желал, чтобы жизнь ее стала тихой и неинтересной.

В моем возрасте уже не стыдно признаться, какие отнюдь не благородные мысли тут же возникли у меня по поводу Эйли Калхоун – что за прекрасное имя! В двадцать три такой вещи, как «чья-то» красавица, не существует; хотя, если бы Билл меня спросил, я, без всякого сомнения, поклялся бы – и совершенно искренне! – что стану относиться к ней, как к сестре. Но он не спросил; он лишь вслух переживал о том, что ему приходится уезжать. Три дня спустя он сообщил мне по телефону, что отбывает завтра утром, а сегодня вечером готов взять меня с собой к ней в гости.

Мы встретились в гостинице и пошли пешком к окраине города в жарких, благоухающих сумерках. Особняк Калхоунов с улицы смотрелся как четыре белые колонны, за которыми находилась темная, как пещера, веранда, со свисающими, переплетающимися, вьющимися стеблями лоз.

Когда мы ступили на ведущую к дому дорожку, из дверей выскочила девушка в белом платье, крича: «Простите, ради бога, я немного задержалась!», а увидев нас, добавила: «Ой, а мне показалось, что вы уже минут десять как…»

Она умолкла, потому что в этот момент скрипнул стул и из тьмы веранды возник еще один человек – авиатор из лагеря «Генри Ли».

– Ах, Кэнби! – воскликнула она. – Привет!

Билл Ноулз и Кэнби посмотрели друг на друга напряженно, словно адвокаты противоборствующих сторон в зале суда.

– Кэнби, милый, мне нужно тебе кое-что сказать, – промолвила она, выдержав паузу. – Билл, прошу прощения, мы ненадолго.

Они отошли в сторону. Тут же послышался мрачный и крайне разочарованный голос лейтенанта Кэнби: «Хорошо, пусть будет четверг – но только наверняка!» Едва кивнув нам, он ушел по дорожке, поблескивая в свете фонарей шпорами – ими он, должно быть, подгонял свой аэроплан.

– Входите… Простите, не знаю, как вас зовут…

Это была она: типичная южанка, без единой примеси! Я узнал бы Эйли Калхоун, даже если бы никогда не видел на сцене Руфь Дрейпер и не читал «Масса Чан». Она обладала ловкостью, прикрытой сахарной глазурью милой и непринужденной простоты, намекавшей на стоявшую за ней и уходившую в героическое прошлое американского Юга целую линию любящих отцов, братьев и поклонников; ее неизменное хладнокровие было результатом бесконечной борьбы с жарой. В ее голосе слышались нотки, от которых трепетали рабы и захлебывались атаки капитанов из янки, а затем вдруг этот голос начинал звучать мягко и вкрадчиво, соперничая в своем непривычном очаровании с самой ночью.

Я почти не видел ее в окружавшей нас темноте, но когда я поднялся, чтобы уходить – было ясно, что мне не стоило задерживаться, – она тоже встала, и на нее упал оранжевый свет из открытой двери дома. Она была небольшого роста, с очень светлыми волосами; густой слой румян придавал ее лицу лихорадочный оттенок, подчеркнутый напудренным до белизны, словно у клоуна, носом, но сквозь весь этот грим она сама сияла, как звезда.

– Когда уедет Билл, я буду сидеть здесь каждый вечер в полном одиночестве. Быть может, вы иногда будете приглашать меня на танцы в загородный клуб? – В ответ на это жалостное пророчество Билл рассмеялся. – Одну минуточку, – прошептала Эйли. – Ваши пушечки висят как-то криво!

Она поправила значок в моей петлице, почти целую секунду глядя мне в глаза – во взгляде читалось нечто большее, чем простое любопытство. Это был вопросительный взгляд, она будто спросила: «А может быть, это ты?» Как и лейтенант Кэнби, я крайне неохотно скрылся в потерявшей вдруг все свое очарование ночи.

Через две недели я сидел с ней на той же самой веранде – лучше сказать, она полулежала у меня в объятиях, при этом умудряясь едва касаться меня; как ей это удавалось, я уже не могу припоминить. Я безуспешно пытался ее поцеловать, и длилось это вот уже почти целый час. У нас с ней было нечто вроде шутки о том, что я веду себя неискренне. Я утверждал, что влюблюсь в нее, если она позволит мне себя поцеловать. Она возражала, что ей совершенно ясно, что я веду себя неискренне.

В перерыве между двумя моими попытками она рассказала мне о своем брате, который умер, когда учился на последнем курсе в Йельском университете. Она показала мне его фотографию: красивое, серьезное лицо с прядкой на лбу, как на рисунках Лейендекера, – и сказала, что выйдет замуж, как только встретит кого-нибудь, кто будет похож на брата. Такая идеализация семейного сходства показалась мне бесперспективной; даже с моей дерзкой уверенностью вряд ли имело смысл пытаться конкурировать с мертвецом.

Так у нас проходили и этот вечер, и все остальные вечера; я уходил обратно в лагерь, вспоминая запах цветов магнолии и чувствуя легкое неудовлетворение. Я так ее и не поцеловал. Я водил ее на водевили, а субботними вечерами мы с ней ездили в загородный клуб, где она редко танцевала хотя бы десяток тактов с одним и тем же мужчиной; она приглашала меня на барбекю и на буйные арбузные вечеринки, и ей никогда не приходило в голову, что наши с ней отношения стоило бы развить до романа. Теперь мне ясно, что это было бы совсем не сложно, но она была мудрой в свои девятнадцать лет и видела, что эмоционально мы с ней несовместимы. Поэтому вместо любовника я стал ее наперсником.

Мы разговаривали о Билле Ноулзе. К Биллу она относилась серьезно, поскольку, хотя она сама никогда бы в этом не призналась, один учебный год, проведенный в школе в Нью-Йорке, а также студенческий бал в Йеле заставили ее обратить взор на север. Она говорила, что вряд ли выйдет замуж за южанина. А я постепенно стал замечать, что она сознательно и нарочно старалась отличаться от других девушек, певших негритянские песни и резавшихся в кости за столами в баре загородного клуба. Вот почему и Билла, и меня, и всех остальных к ней так тянуло. Мы узнавали в ней «свою».

Весь июнь и июль, пока до нас доходили слабые и бесплодные слухи о сражениях и ужасах, творившихся в Европе, взгляд Эйли блуждал по залу загородного клуба, ища чего-то то здесь, то там, среди высоких молодых офицеров. Нескольких она приблизила к себе, выбирая с неизменной проницательностью – за исключением лейтенанта Кэнби, которого она, как говорила, «презирала», но при этом в свиданиях не отказывала, «потому что он такой искренний», – так что все лето мы все по очереди проводили с ней вечера.

Как-то раз она отменила все назначенные свидания: Билл Ноулз получил увольнение и должен был приехать. Об этом событии мы говорили с беспристрастностью ученых: сможет ли он сподвигнуть ее принять решение? Лейтенант Кэнби, наоборот, утратил всякую беспристрастность и надоел буквально всем. Он объявил ей, что если она выйдет замуж за Ноулза, то он поднимется на аэроплане на шесть тысяч футов, заглушит мотор и рухнет вниз. Он ее испугал: мне пришлось уступить ему мое последнее свидание накануне приезда Билла.

В субботу вечером она пришла в загородный клуб с Биллом Ноулзом. Они так хорошо смотрелись вместе, что я вновь почувствовал зависть и печаль. Они вышли танцевать, и оркестр-трио заиграл «Когда ты ушел»; я никогда не забуду, как мучительно-неполно звучала песня в том исполнении, словно каждый аккорд выцеживал по капле драгоценную минуту того вечера. К тому времени я уже полюбил Тарлтон и стал почти в панике оглядываться, не появится ли какое-нибудь лицо и для меня из теплой, поющей окружающей тьмы, откуда возникали пара за парой в серебристом органди и в коричневой униформе. Это было время молодости, военное время – и никогда вокруг меня не было так много любви.

Мы танцевали с Эйли, и вдруг она предложила выйти на улицу, к машине. Ей хотелось знать, отчего это сегодня никто не «перехватывает» ее во время танца. Они все что, решили, что она уже вышла замуж?

– А ты собираешься?

– Не знаю, Энди; иногда он обращается со мной как со святыней, и меня дрожь пробирает. – Ее приглушенный голос, казалось, доносился издалека. – А затем…

Она рассмеялась. Ее тело, столь хрупкое и нежное, касалось меня, она смотрела мне прямо в глаза – и вдруг, несмотря на Билла Ноулза в десяти ярдах от нас, я наконец-то получил возможность ее поцеловать. Наши губы соприкоснулись, будто на пробу; но из-за ближайшего к нам угла веранды появился какой-то авиатор, вгляделся во тьму и застыл.

– Эйли!

– Да.

– Ты слышала, что случилось сегодня вечером?

– А что? – Она вытянулась вперед; в ее голосе тут же послышалось напряжение.

– Гораций Кэнби разбился. Насмерть.

Она медленно встала и шагнула из машины.

– Ты хочешь сказать, что он умер? – переспросила она.

– Да. Никто не знает, в чем причина. Его самолет…

– Ах! – Режущий ухо шепот донесся сквозь руки, которыми она вдруг закрыла лицо.

Мы беспомощно смотрели, как она прислонилась щекой к машине, давясь и утирая слезы. Спустя минуту я пошел за Биллом, который стоял у стенки, взволнованно ища ее глазами, и сказал ему, что она хочет ехать домой.

Я присел на ступеньках крыльца. Кэнби я не любил, однако его ужасная, бессмысленная смерть была для меня более реальной, нежели ежедневные тысячные потери войск во Франции. Через несколько минут на улицу вышли Эйли и Билл. Эйли чуть всхлипывала, но, увидев меня, взяла себя в руки и подошла ко мне быстрым шагом.

– Энди, – тут же негромко сказала она, – само собой, ты не должен никому рассказывать о том, что я рассказала тебе вчера про наш разговор с Кэнби. Никому не говори, что он мне сказал!

– Ну, разумеется, не расскажу.

Она еще секунду смотрела на меня пристально, как бы спрашивая, можно ли мне верить. В конце концов, она решила, что можно. Затем странно вздохнула – так тихо, что я подумал, будто мне это показалось, – а на ее лице появилось выражение, которое можно было описать лишь как шуточное отчаяние.

– Эн-ди!

Мне стало неловко, и я уставился в землю, понимая, что она пытается привлечь мое внимание к непроизвольному и гибельному действию ее чар на мужчин.

– Доброй ночи, Энди! – крикнул Билл, когда они садились в такси.

– Доброй ночи! – ответил я, едва не добавив вслух: «Дурак ты несчастный!»

II

Конечно, мне следовало бы принять одно из тех высокоморальных решений, которые обычно принимают в таких ситуациях персонажи книг; я должен был тут же начать ее презирать. Но на деле я, без всяких сомнений, был готов бежать за ней хоть на край света, стоило ей лишь поманить меня пальцем!

Через пару дней она все объяснила, задумчиво сказав: «Знаю, о чем ты подумал: как ужасно было думать о себе в тот момент; но ведь для меня-то это совпадение было просто кошмарным!»

В свои двадцать три я был убежден лишь в одном: что есть люди сильные и привлекательные, которые могут делать все, что пожелают, и остальные люди – ущемленные и никому не нужные. Я надеялся, что я был из первых, и был уверен, что к ним принадлежала и Эйли.

Другие мои умозаключения по поводу нее мне пришлось пересмотреть. В процессе долгого разговора о поцелуях с одной девушкой – в те времена поцелуи были все еще темой для разговора, а не обычным развлечением – я упомянул о том факте, что Эйли целовалась лишь с двумя-тремя мужчинами, и лишь потому, что думала, что была в них влюблена. К моему немалому замешательству, девушка буквально чуть не надорвалась от смеха.

– Но ведь это правда! – уверял ее я, внезапно уверившись, что это не так. – Она сама мне сказала!

– Эйли Калхоун? О, боги, боги! Да в прошлом году, весной, на вечеринке у одного парня из Технологического института она…

Разговор происходил в сентябре. Вот уже несколько недель мы находились в ожидании срочной переброски в Европу, и к нам прислали последнюю партию офицеров из четвертого тренировочного лагеря, чтобы укомплектовать часть. Четвертый тренировочный был совсем не похож на первые три: все офицеры в нем были из низших чинов, а некоторые даже служили по призыву. У них у всех были имена, в которых начисто отсутствовали гласные, так что, за исключением нескольких свежеиспеченных офицеров из Национальной гвардии, про остальных можно было с уверенностью сказать, что это люди «из ниоткуда». К нашей роте был приписан лейтенант Эрл Шоен, родом из Нью-Бедфорда, штат Массачусетс; мне еще не доводилось видеть столь великолепно сложенного в физическом плане человеческого экземпляра. Ростом он был шесть футов три дюйма, брюнет, с ярким румянцем и блестящими темно-карими глазами. Не слишком толковый, явный невежда, он был хорошим офицером, в высшей степени сдержанным с подчиненными и умеющим приказывать, обладая при этом подобающей толикой тщеславия, которое так идет военным. Я сразу подумал, что Нью-Бедфорд располагается где-то в сельской глуши – вот чему он был обязан своей чрезмерной самоуверенностью.

Нас всех уплотнили, и его подселили в мою комнату в казарме. Не прошло и недели, как на стене нашей хижины появилась грубо прибитая гвоздем картонная фотокарточка какой-то тарлтонской девицы.

– Это тебе не какая-то деваха, ничего подобного! Она из общества, вращается тут в самых лучших кругах.

В следующее воскресенье, вечером, я смог лично познакомиться с этой дамой в небольшом бассейне, располагавшемся за городом. Когда мы с Эйли вошли, мускулистое тело Шоена в купальном костюме уже вздымало волны в дальнем конце бассейна.

– Привет, лейтенант!

Я помахал рукой ему в ответ, а он осклабился и подмигнул, кивнув головой в сторону девушки рядом с ним. Затем, легко ткнув ее под ребро, он кивнул, указав ей на меня. Вот так мы были представлены.

– Кто это с Китти Престон? – спросила Эйли; когда я ей сказал, она заметила, что он похож на кондуктора в трамвае, и тут же притворилась, что никак не может найти свой билет.

Спустя мгновение Шоен мощным и грациозным кролем пересек бассейн и уселся на бортик с нашей стороны. Я представил его Эйли.

– Ну, как тебе моя девушка, лейтенант? – осведомился он. – Я ведь говорил, что она – то, что надо, да? – Он резко повернул голову в сторону Эйли, на этот раз чтобы показать, что его девушка и Эйли вращаются в одних и тех же кругах. – Давайте все вместе как-нибудь соберемся и поужинаем в ресторане?

Я их практически сразу же оставил наедине, чуть не рассмеявшись, когда заметил на лице Эйли выражение, свидетельствовавшее о том, что она пришла к выводу, что перед ней, увы, не идеальный вариант. Но от лейтенанта Эрла Шоена было не так-то просто отделаться. Он окинул веселым, вполне безобидным взглядом ее привлекательную, изящную фигурку и тут же решил, что она, пожалуй, сгодится даже лучше, чем прежняя подруга. Несколько минут спустя я уже видел их обоих в воде: Эйли уплывала, рассекая воду характерными решительными взмахами, а Шоен шумно плескался вокруг, заплывая вперед, периодически останавливаясь и глядя на нее в полном упоении, словно мальчишка на куклу-неваляшку.

Весь вечер он так и провел рядом с ней. В конце концов Эйли подошла ко мне и прошептала со смешком:

– Он меня преследует! Наверное, решил, что я не заплатила за проезд.

Она быстро обернулась. Рядом остановилась, глядя нам в глаза, крайне взволнованная Китти Престон.

– Эйли Калхоун! Вот уж не думала, что ты тут появишься и станешь нарочно отбивать у девушки парня! – По лицу Эйли скользнула тень досады от надвигавшейся сцены. – Я всегда думала, что ты считаешь себя выше подобных вещей!

Мисс Престон говорила негромко, но в ее голосе было напряжение, которое передается даже тем, кто находится далеко и не может разобрать слов; я заметил, как прекрасные глаза Эйли в панике обвели все вокруг. К счастью, в этот момент Эрл весело и в полном неведении происходящего неторопливо двинулся по направлению к нам.

– Если он тебе так важен, то уж точно не стоит так унижаться прямо у него на глазах! – мгновенно парировала Эйли, гордо вскинув голову.

Она победила благодаря своему знакомству с традиционной манерой поведения, противопоставленной наивному и свирепому собственничеству Китти Престон – или, если вам будет угодно, победу над «вульгарностью» противницы одержала «порода» Эйли. Она тут же развернулась, чтобы идти.

– Минутку, малышка! – воскликнул Эрл Шоен. – Не дашь ли адресок? Я, может, захочу тебе однажды позвонить по телефону!

Эйли постаралась взглянуть на него так, чтобы показать Китти полное отсутствие какого-либо интереса.

– В этом месяце я очень занята в Красном Кресте, – сказала она; ее голос был прохладен, словно ветерок, обдувавший ее зачесанные назад светлые волосы. – Всего доброго!

По дороге домой она смеялась. Она больше не чувствовала себя нечаянно вовлеченной в презренное дело.

– Ей ни за что не удержать этого парня, – сказала она. – Он все время ищет что-то новенькое!

– Очевидно, теперь он ищет Эйли Калхоун? Эта мысль насмешила ее.

– А вместо значка своего студенческого братства он, наверное, подарит мне свой компостер! Вот будет потеха! Как только мама увидит, что к ней в дом заявился кто-то вроде него, она тут же сляжет и умрет.

Надо отдать Эйли должное: прошло почти две недели, прежде чем Шоен был приглашен к ней в гости, хотя бегал он за ней так, что на следующих танцах в загородном клубе она даже сделала вид, будто он ей надоел.

– Он ужасный наглец, Энди! – шепнула она мне. – Но он такой искренний!

Она использовала слово «наглец», даже не подозревая, что попадет в точку, ведь он не был южанином. Она просто угадала; по выговору она никогда не смогла бы отличить одного янки от другого. И каким-то образом миссис Калхоун удалось не испустить последний вздох прямо на пороге. Якобы «неискоренимые» предрассудки родителей Эйли были весьма удобным явлением, мгновенно исчезавшим по ее желанию. Изумились лишь ее друзья. Эйли, всегда парившая где-то чуть выше тарлтонского общества; та самая Эйли, чьими ухажерами всегда были лучшие кавалеры лагеря – та самая Эйли и лейтенант Шоен! Я устал всех уверять, что она всего лишь развлекается – действительно, каждую неделю или две появлялся кто-то новый: то моряк из Пенсаколы, то старый приятель из Нового Орлеана; но в промежутках между ними рядом с ней всегда присутствовал Эрл Шоен.

Поступил приказ: авангарду из офицеров и сержантов надлежало выдвинуться в порт отправления и садиться на корабль, следующий во Францию. Мое имя было в списке. Неделю я был на стрельбище, а когда вернулся в лагерь, тут же был взят в оборот Эрлом Шоеном.

– Мы решили устроить прощальную вечеринку в столовой. Ты, я, капитан Крейкер и три девушки!

Эрл и я должны были заехать за девушками. Сначала мы заехали за Салли Кэрролл Хоппер и Нэнси Ламарр, а затем поехали за Эйли; дверь открыл дворецкий, объявивший, что мисс нет дома.

– Нет дома? – тупо повторил Эрл. – А где она?

– Об этом она ничего не сказала, велела лишь передать, что ее нет дома.

– Черт возьми, что за шутки! – воскликнул Эрл.

Он ходил по знакомой тенистой веранде, а дворецкий стоял в дверях. Неожиданно ему в голову пришла мысль.

– Послушай-ка, – поделился он со мной, – кажется, она обиделась!

Я молчал. Он суровым тоном сказал дворецкому:

– Скажи ей, что мне надо с ней поговорить.

– Да как я ей скажу, если ее нет дома?

И снова Эрл задумчиво прошелся по веранде. Затем покивал головой и сказал:

– Она обиделась из-за одного случая в городе. Он в нескольких словах описал мне причину.

– Так, жди меня в машине, – сказал я. – Может быть, мне удастся все уладить. – И когда он неохотно удалился: – Оливер, скажи мисс Эйли, что с ней хочу поговорить я, только я один.

Немного попререкавшись, он все же доставил мое сообщение и вернулся с ответом:

– Мисс Эйли говорит, что больше никогда и ни по какому поводу не хочет видеть того другого джентльмена. Она сказала, что вы, если хотите, можете войти.

Она была в библиотеке. Я ожидал увидеть холодность и оскорбленное достоинство, но вместо этого на ее лице я прочитал смятение, беспокойство и отчаяние. Глаза покраснели, словно она провела несколько часов, медленно и мучительно плача.

– Ну, привет, Энди, – отрывисто произнесла она. – Давно не виделись. Он ушел?

– Послушай, Эйли…

– Послушай, Эйли! – передразнила она. – Послушай, Эйли! Это ты послушай! Он ведь со мной чуть не заговорил! Приподнял шляпу! Стоял в десяти футах от меня с этой ужасной… этой кошмарной бабой, держал ее за руку, разговаривал с ней, а когда увидел меня – приподнял шляпу! Энди, я не знала, что мне делать! Мне пришлось зайти в аптеку и попросить, чтобы мне дали стакан воды; я так испугалась, что он пойдет за мной, что даже попросила мистера Рича позволить мне выйти через черный ход! Я больше видеть его не хочу, даже слышать ничего о нем не желаю!

Я стал говорить. Я сказал все, что обычно в таких случаях говорят. Я говорил полчаса – и никак не мог до нее достучаться. Она несколько раз мне отвечала, бормоча что-то о том, что он «неискренний», и в четвертый раз я задумался: что же это слово для нее значило? Она определенно не могла иметь в виду «верность»; я подозреваю, что она, скорее всего, обозначала им некое особое к себе отношение, которого она ожидала.

Я встал, чтобы попрощаться. И в этот момент – я ушам своим не поверил! – снаружи трижды прозвучал нетерпеливый автомобильный гудок. Я был ошеломлен. Эти звуки прозвучали столь же ясно, словно Эрл находился в комнате и произнес: «Раз так, ну и катись к черту! Я не собираюсь стоять и ждать тут всю ночь».

Эйли с ужасом посмотрела на меня. И вдруг на ее лице появилось совершенно неожиданное выражение – тут же исчезнув, оно возникло вновь, сменившись затем печальной, истерической улыбкой.

– Ну разве он не ужасен? – воскликнула она с беспомощным отчаянием. – Это ведь просто кошмар!

– Поторопись! – тут же сказал я. – Не забудь плащ. Это ведь наша последняя ночь!

Я очень хорошо помню эту последнюю ночь; помню свет свечей, мерцавший на неотесанных деревянных стенах столовой, на потрепанных бумажных украшениях, оставшихся от вечеринки снабженцев; помню, как печально звучала мандолина где-то вдали между казармами, снова и снова повторяя мелодию «Мой дом в Индиане», звучавшую, словно вселенская ностальгия по уходящему лету. Три девушки, затерявшиеся в таинственном городе мужчин, тоже что-то почувствовали: непостоянство всего окружающего околдовало и их, будто они попали на зависший над южной глубинкой волшебный ковер, который мог в любой момент подняться и унестись по воле ветра. Мы подняли бокалы за нас и за Юг. А затем мы оставили на столе салфетки, пустые стаканы и немного прошлого и вышли, держась за руки, на улицу, прямо в лунный свет. Проиграли отбой; вокруг стояла тишина, слышалось лишь далекое негромкое ржание лошадей да чей-то громкий настойчивый храп, рассмешивший нас, и еще скрип кожаной портупеи часового у гауптвахты, взявшего оружие наизготовку. Крейкер был на дежурстве; мы, оставшиеся, сели в поджидавшую машину и проводили домой его девушку, доехав с ней до Тарлтона.

Затем Эйли и Эрл, Салли и я, усевшись парами на широком заднем сиденье, отвернувшись от соседей, полностью поглощенные друг другом, перешептываясь, поехали кататься в беспредельную тусклую тьму.

Мы ехали сквозь сосновый бор, где деревья густо заросли лишайником и бородатым мхом, затем – среди невспаханных хлопковых полей, где дорога стала белой, словно на краю света. Машина остановилась в неровной тени мельницы; до нас доносился шум бегущей воды и резкие птичьи крики, а над всем этим царил яркий лунный свет, стремившийся проникнуть, казалось, всюду: и в заброшенную негритянскую лачугу, и в автомобиль, и в колотившиеся сердца. Юг пел нам свою песню; не знаю, запомнилась ли она остальным? Мне запомнилась; серьезные бледные лица, сонные влюбленные глаза и голоса:

– Тебе хорошо?

– Да, а тебе?

– Точно?

– Да!

И вдруг всем одновременно стало ясно, что уже поздно, и это – все… Мы развернулись и поехали домой.

Наш отряд отправился в лагерь «Миллс» на следующий день, но я так и не попал во Францию. На Лонг-Айленде мы провели месяц, было очень холодно; маршем, со стальными касками по бокам, мы зашли на корабль, а затем снова маршем сошли на берег. Войны больше не было; я опоздал на войну. Возвратившись в Тарлтон, я попытался расстаться с армией, но, поскольку я был кадровым офицером, это заняло у меня большую часть зимы. Зато Эрла Шоена демобилизовали одним из первых. Он хотел устроиться на приличную работу, «пока есть хороший выбор». Эйли вела себя уклончиво, однако между ними подразумевалось, что впоследствии он, разумеется, вернется.

К январю военные лагеря, два года игравшие заметную роль в жизни маленького городка, уже стали прошлым. Лишь стойкий запах сжигаемого в печах мусора напоминал о былом оживлении и суете. Оставшаяся лагерная жизнь теперь с горечью концентрировалась вокруг здания штаба части, состоявшего из унылых кадровых офицеров, которые так же, как и я, опоздали на войну.

А в город со всех концов Земли стала возвращаться тарлтонская молодежь: кто в форме канадских подразделений, кто на костылях, кто с пустым рукавом. Промаршировал по улицам вернувшийся домой батальон Национальной гвардии, и вместо убитых в его рядах зияли пустые места, а оставшиеся в живых тут же сбросили с себя романтический флер и встали за прилавки местных лавчонок. На танцах в загородном клубе военная форма стала редкостью, теряясь среди смокингов.

Под Рождество неожиданно приехал Билл Ноулз – и уехал на следующий день: то ли он вручил Эйли свой ультиматум, то ли она, наконец-то, определилась. Иногда, когда она не была занята вернувшимися героями из Саванны или Огасты, я с ней встречался, но чувствовал я себя при этом неким пережитком прошлого – чем, впрочем, и являлся. Эрла Шоена она ждала со столь безграничной неуверенностью, что даже не хотела об этом разговаривать. Он прибыл за три дня до моего окончательного освобождения.

О его приезде я узнал, увидев, как они вместе шагают по Маркет-стрит; мне в жизни еще не доводилось видеть столь жалкой парочки, хотя я вполне допускаю, что такие ситуации повторялись сплошь и рядом во всех городах, где стояли военные лагеря. Это трудно представить, но во внешности Эрла практически все было не так. Из зеленой шляпы торчало «шикарное» перышко; костюм с укороченными брючками был украшен тесьмой по той гротескной моде, которой был положен конец благодаря усилиям общенациональной рекламы и кинофильмам. Он явно побывал у своего прежнего парикмахера, поскольку его волосы аккуратной скобочкой окаймляли розовую, чисто выбритую шею. Он не выглядел ни потрепанным, ни бедным, но этот шик «первого парня на деревне» и звезды «танцулек под гармонь» просто бросался в глаза – и особенно в глаза Эйли. Ведь она и представить себе не могла, как обстояли дела на самом деле; в таком костюме исчезала даже природная грация его изумительного телосложения. Сначала он хвастался своей отличной работой; она должна была их прокормить до тех пор, пока ему «не представится случай урвать хорошую деньгу». Но в тот самый миг, когда он возвратился в ее мир на своих условиях, ему следовало расстаться со всеми надеждами. Я не знаю, что ему сказала Эйли и что перевесило – ее печаль или ошеломление, но действовала она быстро: спустя три дня после прибытия Эрл уже ехал вместе со мной в поезде обратно на север страны.

– Ну что ж, вот все и кончилось, – уныло сказал он. – Она прекрасная девушка, но слишком уж ученая для меня. Наверное, выйдет замуж за какого-нибудь богатея, который даст ей положение в обществе. Терпеть не могу таких задавак! – И чуть позже: – Она мне сказала, чтобы я приезжал через годик, но я никогда не вернусь. Все эти барские замашки хороши, когда на них есть деньги, да только…

«…да только все это было ненастоящее», – хотел сказать он. Провинциальное общество, в котором он с таким удовольствием повращался в течение полугода, уже казалось ему жеманным, фатовским и искусственным.

– Слушай-ка, а ты тоже заметил, когда мы садились в поезд? – спросил он меня через некоторое время. – Две отличные девахи, и совершенно одни! Может, смотаемся в соседний вагон, позовем их пообедать? Чур, моя та, что в синем! – Прошагав полвагона, он вдруг обернулся. – Слушай, Энди! – сказал он, нахмурившись. – Хотел спросить у тебя одну вещь: откуда она узнала, что я водил трамвай? Я ведь никогда ей не говорил.

– Это я сказал!

III

В этом месте повествования зияет значительный пробел, о котором я знал с самого начала. В течение последующих шести лет, пока я оканчивал Гарвардскую школу права, вкладывался в коммерческие самолеты и в производство прочной дорожной плитки, которая выдерживала новые грузовики, Эйли Калхоун была для меня не более чем просто именем на рождественской открытке; теплыми ночами, вспоминая запах магнолий, я иногда вспоминал и о ней. Изредка кто-нибудь из армейских знакомых спрашивал:

«А что стало с той блондинкой, за которой все тогда бегали?», но я ничего не знал. Однажды вечером в нью-йоркском «Монмартре» я наткнулся на Нэнси Ламарр и узнал, что Эйли была помолвлена с одним человеком из Цинциннати, ездила на север страны в гости к его родителям, а затем разорвала помолвку. Она оставалась все такой же прекрасной, рядом с ней постоянно крутился какой-нибудь жутко влюбленный ухажер или даже сразу несколько. Но ни Билл Ноулз, ни Эрл Шоен больше уже не возвращались.

Примерно в это же время до меня дошла молва, что Билл Ноулз женился на девушке, с которой познакомился на пароходе. Вот, собственно, и все – не так уж и много за целых шесть лет.

Как ни странно, но увиденная мною в сумерках на какойто тихой платформе в Индиане девушка вдруг пробудила во мне желание вновь оказаться на Юге. Девушка в накрахмаленном розовом платье из органди заключила в объятия какого-то мужчину, сошедшего с нашего поезда, и увлекла его к поджидавшей машине – и я почувствовал что-то вроде внезапного укола. Мне показалось, что она унесла его прямо в навсегда утраченный мир того лета, когда мне было двадцать лет, где время замерло и очаровательные девушки, чьи черты я не мог различить, словно их скрывала пелена прошлого, все еще бродят по тенистым улицам. Мне кажется, что поэзия – это мечта о Юге уроженцев Севера. Но прошли месяцы, прежде чем я отправил Эйли телеграмму и тут же отправился вслед за ней в Тарлтон.

Стоял июль. Отель «Джефферсон» выглядел каким-то обветшалым и переполненным; в столовой, которую моя память населяла лишь офицерами и девушками, заседал местный клуб, члены которого периодически разражались песнями. Я узнал таксиста, который вез меня в дом Эйли, но его «И я вас тоже, лейтенант» прозвучало неубедительно. Нас таких там было двадцать тысяч.

Это были три очень любопытных дня. Я могу лишь предположить, что Эйли утратила часть юного лоска, как и полагается в этом мире, но поручиться за это я бы не смог. Внешне она была по-прежнему столь привлекательна, что вас тянуло к личности, рвавшейся с ее уст. Нет, произошедшая перемена была гораздо более глубокой.

Я сразу же заметил, что она теперь по-другому разговаривала. Из ее голоса исчезли гордые модуляции, звучно намекавшие, что ей известны секреты ушедшего яркого и прекрасного патриархального прошлого; теперь для всего этого не было времени, поскольку она стала разговаривать в полушутливой, полуотчаянной новой южной манере. И этой манере в жертву приносились все оттенки, поскольку только так она работала, не оставляя времени задуматься: ни о настоящем, ни о будущем, ни о ней, ни обо мне. Мы пошли на шумную вечеринку в доме одной молодой пары, и нервным и блистающим ее центром была Эйли. Ей было уже не восемнадцать, но в маске дерзкого паяца она смотрелась так же привлекательно, как и всегда.

– Эрл Шоен давал о себе знать? – спросил я ее на следующий день по дороге на танцы в загородный клуб.

– Нет. – Она вдруг ненадолго стала серьезной. – Я часто о нем вспоминаю. Он был… – Она умолкла.

– Болваном.

– Я вообще-то собиралась сказать «мужчиной, которого я больше всех любила», но это неправда. Я никогда его не любила – иначе я бы все равно вышла за него замуж, правильно? – Она вопросительно взглянула на меня. – По крайней мере, я бы с ним так не обошлась.

– Это было невыносимо!

– Конечно, – неуверенно согласилась она. Ее настроение поменялось: она стала насмешливой. – Как же эти янки морочили нам головы! Нам, бедным южным девочкам! Ой, боже ж ты мой!

Когда мы приехали в загородный клуб, она тут же, словно хамелеон, растворилась в незнакомой мне толпе. Танцевальный зал заполнило новое поколение, в котором не было достоинства, отличавшего тех, кого я знал; но никто из них не мог соперничать с Эйли, представлявшей собой частицу его ленивой, лихорадочной сути. Возможно, она заметила, что лишь она одна сохранила изначальное стремление покинуть провинциальный Тарлтон, двигаясь вслед за поколением, которое было обречено остаться без преемников. Когда именно она проиграла битву, разыгравшуюся за белыми колоннами веранды ее дома, я не знаю. Но что-то она рассчитала неверно, где-то промахнулась. Сама ее сумасбродная живость, которая даже сейчас привлекала мужчин, собирая вокруг нее толпу поклонников, не уступавшую свитам самых юных и свежих, была признанием поражения.

Я покинул ее дом все с тем же, часто посещавшим меня в том давно исчезнувшем июле чувством смутного неудовлетворения. Лишь несколько часов спустя, не находя себе места в гостиничной постели, я понял, в чем было дело и сегодня, и всегда: я был глубоко и неизлечимо в нее влюблен! Несмотря на всю нашу несовместимость, она все еще была и всегда останется для меня самой привлекательной девушкой на свете. Я так и сказал ей на следующий вечер. Стоял один из тех хорошо знакомых мне жарких дней, и Эйли сидела рядом со мной на диване в темной библиотеке.

– Нет-нет, я не могу за тебя выйти, – немного испуганно сказала она. – Я ведь не люблю тебя так… И никогда не любила. Да и ты не любишь меня… Я не хотела тебе говорить, но через месяц я выхожу замуж за другого. Мы даже не объявляли о помолвке, потому что я уже объявляла пару раз. – Неожиданно ей пришло в голову, что она могла сделать мне больно. – Энди, это ведь просто глупость, правда? Ты же понимаешь, что я никогда бы не вышла замуж за северянина.

– Кто он? – спросил я.

– Один человек, из Саванны.

– Ты его любишь?

– Конечно да! – Мы оба улыбнулись. – Само собой! Ты думал, я скажу что-то другое?

Не было никаких сомнений, как раньше с другими мужчинами. Она не могла позволить себе иметь какие-либо сомнения. Я был в этом уверен, поскольку передо мной она уже давным-давно не притворялась. Такая естественность, как я понял, объяснялась тем, что она не рассматривала меня в качестве возможного жениха. Под маской врожденных безукоризненных манер она никогда не отступала от познанной ею собственной сути и не могла поверить, что ее можно полюбить по-настоящему, не относясь к ней с безграничным обожанием. Вот что она имела в виду, говоря «искренний»; она чувствовала себя в полной безопасности лишь с людьми вроде Кэнби и Эрла Шоена, которые были неспособны осудить это якобы аристократическое сердце.

– Ну, ладно, – сказал я, словно она спрашивала моего разрешения выйти замуж. – А могу я попросить тебя об одной вещи?

– Проси о чем угодно.

– Давай съездим в лагерь.

– Но, милый, там ведь ничего не осталось!

– Это неважно.

Мы пошли в центр города.

Таксист в стоявшей перед гостиницей машине повторил вслед за ней:

– Там сейчас ничего нет, капитан!

– Неважно. Поехали.

Через двадцать минут он остановился посреди широкой незнакомой равнины, на которой белели свежие хлопковые поля, отделенные друг от друга сосновыми рощицами.

– Хотите, съездим вон туда, где дымок? – спросил таксист. – Там новая тюрьма штата.

– Нет. Поезжайте по этой дороге. Хочу найти место, где я жил.

Посреди пустыни вздымал свои обветшалые трибуны старый ипподром, который никто не замечал в те дни, когда здесь находился лагерь. Я тщетно попытался сориентироваться:

– Поезжайте по этой дороге вон до той рощи; затем поверните направо… Нет, налево!

Он подчинился, выражая всем своим видом профессиональную брезгливость.

– Ты ничего там не найдешь, милый, – сказала Эйли. – Подрядчики при сносе все вывезли.

Мы медленно ехали по краю поля. Может, здесь?

– Так, стоп! Я выйду, – вдруг сказал я.

Эйли осталась сидеть в машине; легкий теплый ветерок колыхал ее недлинные вьющиеся волосы; она была прекрасна.

Возможно, здесь? Вот тут вполне могли идти улицы между казармами, а на другой стороне была столовая, где мы ужинали в тот вечер.

Таксист снисходительно смотрел, как я, спотыкаясь то тут, то там, в траве по колено, искал свою молодость, подбирая то кусок дранки, то жестяной лист, то ржавую банку от томатов. Я пытался сориентироваться по смутно знакомой группе деревьев, но стало темнее, и я уже не мог разглядеть, точно ли это были те самые деревья.

– Старый ипподром собираются ремонтировать, – крикнула Эйли из машины. – Наш Тарлтон на старости лет вдруг решил приукраситься!

Нет. Поразмыслив, я решил, что это были не те деревья. Я мог быть уверен лишь в том, что когда-то в этом месте кипела жизнь, а теперь все напряжение исчезло, будто и не было его, и еще в том, что через месяц исчезнет и Эйли, и тогда Юг опустеет для меня навсегда.

Величество

Удивительно не то, что люди в жизни оказываются лучше или хуже, чем мы ожидаем; что касается Америки, то здесь как раз только этого и можно ждать. Удивительнее другое – что люди могут оставаться верными самим себе и добиваться своих целей, вопреки удерживающей их, словно якорь, неумолимой судьбе.

Я горжусь тем, что еще никто не смог меня разочаровать с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать и я научился отличать настоящее качество от искусной имитации, так что даже множество эффектных показушников из моего прошлого так и остались для меня показушниками, да и только.

Эмили Кастлтон появилась на свет в Гаррисберге, в средних размеров доме; когда ей исполнилось шестнадцать, она переехала в большой дом в Нью-Йорке, потом училась в пансионе Брирли, переехала в огромный дом, затем переехала в особняк в Такседо-Парк, уехала за границу, где занялась мельканием в обществе и на полосах светской хроники всех газет. В год ее дебюта один из этих французских художников, столь категоричных к американским красавицам, включил ее и еще одиннадцать светских и полусветских фигур в серию, представлявшую типы настоящих американок. В то время многие мужчины были с ним согласны.

Она была чуть выше среднего роста, с красивыми крупными чертами лица, а глаза были такими голубыми, что вы просто не могли их не заметить всякий раз, когда смотрели на нее, да еще густая копна светлых волос – выглядела она захватывающе и ярко. Мама и папа почти ничего не знали о том новом мире, в который они попали, поэтому Эмили пришлось узнавать все на собственном опыте – она периодически «влипала» в разные ситуации, и первая пыльца с ее крылышек уже облетела. Тем не менее главное, что эта пыльца была! Были помолвки и почти помолвки, короткие страстные романы, а затем продолжительный роман, когда ей исполнилось двадцать два, наполнивший ее горечью и побудивший ее отправиться блуждать по континентам в поисках счастья. Она решила «заняться искусством», как и большинство богатых незамужних девушек в этом возрасте, потому что люди искусства всегда кажутся обладателями какой-то тайны, какого-то внутреннего убежища, какого-то выхода. Но к этому времени большинство ее подруг были уже замужем, и ее образ жизни стал сильнейшим разочарованием для отца; в двадцать четыре, с мыслью о женитьбе – пусть не в сердце, но хотя бы в голове, – Эмили вернулась домой.

Это была низшая точка ее карьеры, и Эмили прекрасно об этом знала. Она проиграла. Она была одной из популярнейших и красивейших девушек своего поколения, обладала шармом, деньгами и даже определенной славой, но ее поколение ушло к новым горизонтам. Едва уловив первую снисходительную нотку в обращении старой школьной подруги, теперь уже юной матроны, она умчалась в Ньюпорт и позволила себя завоевать Уильяму Бревурту Блэйру. И тут же вновь превратилась в несравненную Эмили Кастлтон. В газетах даже появилась тень французского художника; самым обсуждаемым октябрьским событием в жизни праздного класса стал день ее свадьбы.

Роскошь отличает светские бракосочетания… Гарольд Кастлтон установил несколько павильонов, по пять тысяч долларов каждый, выстроенных как перекрывающиеся шатры бродячего цирка, в которых будут устроены прием, свадебный ужин и бал… Почти тысяча гостей, среди которых будут и флагманы промышленности, и сливки общества… Стоимость подарков приближается к четверти миллиона долларов…

За час до церемонии, которая должна была свершиться в соборе Св. Варфоломея, Эмили сидела у туалетного столика и разглядывала себя в зеркале. Она чувствовала, что немного устала от своего лица, и к тому же ее неожиданно поразила тоскливая мысль о том, что в ближайшие пятьдесят лет это лицо будет требовать все большего и большего ухода.

– Я должна быть счастлива, – вслух сказала она, – а в голову лезут сплошь печальные мысли!

Ее кузина Оливия Мерси, сидевшая на краешке кровати, кивнула:

– Невестам всегда грустно.

– Такая потеря, – сказала Эмили. Оливия негодующе нахмурилась:

– Потеря чего? Женщины обретают цельность, лишь выйдя замуж и родив детей!

Эмили медлила с ответом. Затем медленно сказала:

– Да, но чьих детей?

Впервые в жизни Оливия, всегда боготворившая Эмили, практически возненавидела ее. Любая из приглашенных на свадьбу, включая и Оливию, была бы счастлива заполучить Бревурта Блэйра.

– Тебе повезло, – сказала она. – Тебе так повезло, что ты сама этого не понимаешь! Тебя бы надо высечь за такие речи.

– Я полюблю его, – насмешливо заявила Эмили. – Любовь придет после свадьбы. Какая ужасная перспектива, правда?

– Где романтика, а?

– Напротив, никого романтичнее себя я еще не встречала. Знаешь, о чем я думаю, когда он меня обнимает? Мне кажется, что, подними я глаза, тотчас покажется лицо Гарланда Кэйна!

– Но тогда зачем…

– А однажды, сев в его самолет, я так и не смогла подумать ни о ком другом, кроме как о капитане Марчбанксе, и как однажды мы с ним в его маленьком двухместном самолетике летали над Ла-Маншем, и у нас у обоих просто сердца разрывались, а мы ни слова не говорили друг другу, потому что он был женат. Я не сожалею об этих мужчинах; я сожалею лишь о той части себя, которая их любила. Бревурту в розовой мусорной корзинке я могу вручить лишь оставшийся мусор. Должно же было хоть что-то остаться; я всегда думала, даже тогда, когда меня напрочь уносило чувство, что я все-таки что-то приберегла для того, единственного. Но, видимо, я ошиблась. – Она умолкла и добавила: – И все-таки я желаю знать!

От того, что все было ясно, негодование Оливии лишь возрастало – и если бы не положение бедной родственницы, она обязательно сказала бы все, что думает. Эмили была сильно избалована – восемь заполненных мужчинами лет убедили ее, что для нее все они недостаточно хороши, поэтому этот факт она приняла за аксиому.

– Ты нервничаешь. – Оливия пыталась скрыть свое раздражение. – Может, лучше прилечь на часок?

– Да, – задумчиво ответила Эмили.

Оливия вышла и спустилась вниз. В холле на первом этаже она столкнулась нос к носу к Бревуртом Блэйром, уже облаченным в свадебный костюм и даже с белой гвоздикой в петлице. Он находился в состоянии заметного волнения.

– Ох, прошу прощения, – извинился он. – Бегу к Эмили. Надо спросить про кольца – какое именно, понимаете? У меня четыре пары, она так и не решила – не могу же я вытащить их все в церкви и ждать, пока она выберет?

– Я совершенно случайно знаю, что она выбрала большое гладкое из платины. Но если она вам нужна…

– О, благодарю вас! Не буду ее беспокоить.

Они стояли и почти касались друг друга, и даже в этот момент, когда он был уже потерян для нее навсегда, Оливия не могла не думать о том, как же они с Бревуртом похожи. Волосы, кожа, черты – их можно было принять за брата с сестрой, – и характерами они тоже были похожи: одинаковая застенчивая серьезность, одинаковая простая прямота. Все это мгновенно промчалось у нее в голове вместе с мыслью о том, что ветреная, горячая Эмили, с ее живостью и большим размахом колебаний, была, по большому счету, лучшей партией для него; а затем, вопреки всему, огромная волна нежности, физически ощутимой жалости и желания захлестнула ее, и ей показалось, что сделай она лишь шажок вперед, и его объятия раскроются ей навстречу.

Вместо этого она шагнула назад, оставив его, словно коснулась его кончиками пальцев и вдруг неожиданно опустила руки. Возможно, какие-то волны ее чувств пробились к его сознанию, потому что он вдруг сказал:

– Мы ведь будем дружить, правда? Пожалуйста, не думайте, что я отнимаю у вас Эмили. Я знаю, что никогда не смогу ей обладать – никто не сможет, – да я и не хочу.

Не сказав ни слова, пока говорил он, она попрощалась с ним, с единственным мужчиной, которого она когда-либо желала.

Ведь она любила даже самопоглощенную нерешительность, с которой он искал свои пальто и шляпу; она так хотела бы стать той ручкой закрытой двери, за которую он ухватился по ошибке!

Когда он ушел, она прошла в громадную и великолепную гостиную. На потолке была нарисована вакханалия, по стенам висели массивные канделябры и портреты восемнадцатого века, на которых вполне могли бы быть нарисованы предки Эмили, но увы! – это были вовсе не они, хотя отчего-то это наделяло ее куда большими на них правами. Здесь она решила немного отдохнуть – как всегда, в тени Эмили.

Через дверь, выходившую на маленький и бесценный, окаймленный праздничными павильонами клочок травы прямо посреди 16-й улицы, вошел ее дядя, мистер Гарольд Кастлтон. В руке у него был бокал шампанского.

– Оливия, прекрасная и милая! – с чувством воскликнул он. – Оливия, дитя мое, она все-таки сделала это! Внутри она все-таки хорошая, так я и думал. Порода всегда побеждает; правда, настоящие аристократы? Я – только между нами – уже начал было думать, что Господь с моей помощью дал ей чересчур много, что она никогда не удовлетворится, однако вот и она сходит на землю, как… – он безуспешно пытался подобрать метафору, – как настоящий аристократ, и я уверен, что она поймет, что это, в сущности, не такое уж плохое место. – Он подошел ближе. – Ты плакала, маленькая Оливия?

– Немного.

– Ничего страшного, – великодушно сказал он. – Не будь я так счастлив, я бы тоже расплакался.

Позже, когда она отправилась вместе с двумя другими подружками невесты в церковь, торжественный пульс большой свадьбы, казалось, слышался уже в вибрации мотора авто. У дверей его подхватил орган, позже он будет подхвачен виолончелями и скрипками бала и утихнет, когда раздастся звук мотора лимузина, увозящего невесту и жениха.

В церкви собралось очень много народу, в воздухе уже за десять футов чувствовался сильный аромат духов, слабый аромат чисто вымытых человеческих тел и запах глаженой ткани нарядов «с иголочки». За многочисленными шляпами ближе к алтарю церкви на передних скамьях с обеих сторон сидели обе семьи. Блэйры – семейное сходство проявлялось в слегка снисходительном выражении лиц, причем эта черта наблюдалась как у родни, так и у урожденных Блэйров, – были представлены: Гардинером Блэйром, старшим и младшими; леди Мэри Боус Говард, урожденной Блэйр; миссис Поттер Блэйр; миссис Принсес Потоуки Пэрр Блэйр, урожденной Инчбит; мисс Глорией Блэйр; его преподобием Гардинером Блэйром III, а также бедными и богатыми представителями родственных семейств Смисов, Байклов, Диффендорферов и Хамнов. По другую сторону алтаря сидели не столь впечатляющие Кастлтоны: мистер Гарольд Кастлтон, мистер и миссис Теодор Кастлтон с детьми, Гарольд Кастлтон-младший, а также мистер Карл Мерси из Гаррисберга, и еще в уголке прятались две маленькие тетушки в возрасте, по фамилии О’Киф. Они еще никак не могли прийти в себя после того, как сегодня утром были спешно погружены в лимузин и отвезены к модному кутюрье, одевшему их с головы до ног.

В ризнице, где как птицы, в своих огромных шляпах с полями порхали подружки невесты, наносились последние штрихи помады и проверялись последние булавки – вотвот прибудет Эмили! Подружки представляли различные стадии жизненного пути Эмили: школьная подруга из Брирли, последняя незамужняя подруга из тех, что вышли в свет одновременно с ней, компаньонка по путешествию в Европу и девушка, у которой она гостила в Ньюпорте, когда повстречала Бревурта Блэйра.

– Они наняли Уэйкмана, – говорила последняя, стоя у двери и прислушиваясь к музыке. – Он играл у моей сестры, но себе я бы Уэйкмана не хотела.

– Почему это?

– Да ведь он все время играет одну и ту же вещь – «На рассвете». Он сыграл ее уже полдюжины раз!

В этот момент открылась вторая дверь, и показалось озабоченное лицо какого-то юноши.

– Все готовы? – осведомился он у ближайшей к нему подружки невесты. – У Бревурта уже легкое помешательство. Он стоит и меняет воротнички, один за другим, один за другим…

– Успокойтесь, – ответила юная леди. – Невеста всегда немного опаздывает!

– «Немного опаздывает»?! – возразил друг жениха. – Я бы не сказал «немного». Там уже начинают ногами топать и шикать, как в цирке, а органист уже полчаса наигрывает один и тот же мотив! Хоть бы немного разбавил эту скуку каким-нибудь джазом.

– Который час? – спросила Оливия.

– Четверть пятого… без десяти пять…

– Может, на дороге пробки? – Оливия замолкла, увидев, что мистер Гарольд Кастлтон вместе с обеспокоенным викарием находятся посреди праздничной толпы, пробиваясь к телефону.

А вслед за этим началось неожиданное движение к входу от алтарной части церкви: люди шли один за другим, потом пара за парой, и так – пока ризница не заполнилась толпой родственников, а в воздухе не повисло беспокойство.

– Что случилось?

– Кто-нибудь может объяснить, что случилось?

Вошел шофер и стал что-то взволнованно докладывать. Гарольд Кастлтон выругался и с пылающим лицом стал грубо проталкиваться к дверям. Раздалась просьба очистить ризницу, и затем, будто в противовес движению к входу, от дальнего угла церкви стала нарастать рябь разговора, стремившаяся дальше, к алтарю, усиливаясь и ускоряясь, становясь все более отчетливой, не затихая, заставляя людей вставать со скамей, превращаясь в нечто вроде приглушенного крика. Сделанное с алтаря объявление о том, что венчание откладывается, почти никто и не услышал, потому что к этому моменту уже каждый знал, что прямо у него на глазах разворачивается грандиозный скандал, который будет на первых полосах всех газет: Эмили Кастлтон, невеста Бревурта Блэйра, сбежала прямо из-под венца!

II

Оливия вернулась домой настолько погруженной в себя, что не заметила даже толпившихся у входа в особняк Кастлтонов на 60-й улице репортеров. Ей отчаянно хотелось пойти и утешить того, к кому она не должна была даже приближаться, и поэтому в качестве замены она пошла искать дядю Гарольда. Она прошла сквозь анфиладу пяти тысячедолларовых павильонов, в которых в подобающем случаю похоронном полумраке, среди блюд с икрой, жареной индейкой и пирамидального свадебного торта, все еще стояли официанты и слуги, ожидая неизвестно чего. Поднявшись наверх, Оливия обнаружила дядю сидящим на стуле перед туалетным столиком Эмили. Перед ним в беспорядке были разбросаны коробочки с косметикой – явное свидетельство женских приготовлений, делавшее его нелепое одинокое присутствие символом безумной катастрофы.

– А, это ты. – Его голос звучал глухо; он сильно постарел за прошедшие два часа.

Оливия положила руку на его согбенное плечо:

– Какой ужас, дядя Гарольд!

Неожиданно раздался поток богохульств, затем стих, и одна-единственная слеза медленно сползла по его щеке.

– Где мой массажист? – сказал он. – Пусть Мак-Грегор вызовет его.

Он издал долгий отрывистый вздох, как ребенок после истерики, и Оливия заметила, что его локти покрылись пудрой с туалетного столика, словно он, опираясь на него, плакал – сказалось выпитое заранее шампанское.

– Где-то тут была телеграмма, – пробормотал он.

– Да, где-то здесь…

Он медленно добавил:

– С этой минуты ты – моя единственная дочь.

– О, нет, прошу вас, не говорите так! Развернув телеграмму, она прочла:

НЕ МОГУ ТЧК БУДУ ДУРОЙ ЛЮБОМ СЛУЧАЕ ТЧК

ЧЕМ РАНЬШЕ КОНЧИТСЯ ТЕМ ЛУЧШЕ ТЧК

ЧЕРТОВСКИ ЖАЛЬ ВАС ТЧК ЭМИЛИ

Когда Оливии удалось вызвать массажиста и поставить слугу охранять снаружи дверь дядиной комнаты, она ушла в библиотеку, где растерянный секретарь старательно пытался не сказать ничего лишнего в ответ на настойчивые телефонные допросы.

– Я так расстроен, мисс Мерси! – чуть не расплакался он; голос его отчаянно дрожал. – Говорю вам, я так расстроен, что у меня разыгралась дикая головная боль. Уже с полчаса мне мерещится, что снизу раздается танцевальная музыка.

Оливии тоже показалось, что она понемногу впадает в истерику; в перерывах между шумом проезжавших по улице машин ей тоже явственно слышались звуки песни:

Она так прекрасна,

она так мила,

а мне все равно,

потому что ведь я

не пара ей, кто же…

Она быстро сбежала вниз, пробежала через гостиную – музыка становилась все громче. У входа в первый павильон она, остолбенев, остановилась.

По затянутому парусиной дощатому полу под музыку небольшого профессионального оркестра кружилось несколько юных пар. У бара в углу стоял еще один молодой человек, с полдюжины официантов были заняты смешиванием коктейлей и открывали шампанское.

– Гарольд! – властно позвала она одного из танцующих. – Гарольд!

Высокий молодой человек лет восемнадцати извинился перед партнершей и направился к ней:

– Привет, Оливия. Ну, как отец?

– Гарольд, ради всего святого, что тут…

– Эмили сошла с ума, – примирительно сказал он. – Я всегда говорил, что Эмили сумасшедшая. Шарики за ролики. И всегда такая была.

– А этим вы что хотите продемонстрировать?

– Этим? – он невинно огляделся. – А, да это просто мои приятели из Кембриджа.

– Но… танцы?!

– Ну, так ведь никто не умер? Я и подумал, что, раз уж все приготовлено, не пропадать же добру…

– Скажи им, что пора расходиться, – сказала Оливия.

– Почему? Что тут такого? Ребята ехали аж из Кембриджа…

– Это просто неприлично!

– Да все нормально, Оливия. У одного парня сестра сделала то же самое – правда, через день после, а не до. Сейчас многие так делают!

– Вот что, Гарольд. Музыку прекратить, все по домам, – оборвала Оливия, – или я иду к твоему отцу!

Он явно думал, что никакая семья не может быть опозорена событием столь изумительного масштаба, но все же неохотно подчинился. Крайне разочарованный дворецкий проследил за тем, как уносят шампанское, и слегка расстроенная молодежь равнодушно удалилась в более терпимую ночь. Оставшись наедине с тенью – тенью Эмили, повисшей над домом, – Оливия присела в гостиной, чтобы все обдумать. В тот же момент в дверях возник дворецкий:

– Пришел мистер Блэйр, мисс Оливия. Она вскочила на ноги:

– К кому?

– Он ничего не сказал. Просто пришел.

– Передайте ему, что я здесь.

Он вошел, скорее задумчивый, чем подавленный, кивнул Оливии и уселся на табурет у рояля. Ей хотелось сказать: «Иди сюда. Иди ко мне, бедный ты мой. Ничего, ничего…» Но в то же время ей самой хотелось расплакаться, и она промолчала.

– Через три часа, – тихо сказал он, – выйдут утренние газеты. На 59-й улице есть киоск.

– Глупости какие… – начала она.

– Я не тщеславен, – перебил он, – но тем не менее сейчас меня больше всего заботит, что напишут в утренних газетах! Конечно, позже еще придется терпеть вежливое, красноречивое молчание родственников, друзей и деловых партнеров. Что же касается самого происшествия, то, как ни странно, я не чувствую ровным счетом ничего.

– Я не обращала бы внимания вообще ни на что.

– Скорее я ей благодарен, что она сделала это вовремя.

– Может, вам уехать? – резко подалась к нему Оливия. – В Европу, пока все не уляжется?

– Уляжется? – Он рассмеялся. – Такие вещи люди никогда не забывают! Хихиканье за спиной теперь будет преследовать меня до конца моих дней. – Он застонал. – Дядя Гамильтон прямо из церкви отправился на Парк-Роу переговорить с газетчиками. Он из Виргинии, и в разговоре с одним редактором он неосторожно употребил старомодное слово «порка». Жду не дождусь этой газеты. – Он умолк. – Как мистер Кастлтон?

– Думаю, будет благодарен, что вы заглянули.

– Я не за этим пришел. – Он замялся. – Я хочу задать вам один вопрос. Вы выйдете за меня замуж завтра, в Гринвиче?

Целую минуту Оливии казалось, что она стремительно куда-то падает; она издала какое-то нечленораздельное восклицание; у нее просто отвисла челюсть.

– Я знаю, что нравлюсь вам, – быстро продолжил он. – Я даже как-то вообразил, что вы в меня немного влюблены, вы уж простите за такое предположение. Ну да ладно. Вы очень похожи на одну девушку, которая любила меня когдато, так что, вполне возможно, вы… – Он побагровел от смущения, но мужественно продолжал: – Так вот, вы мне безумно нравитесь, и что бы я ни чувствовал по отношению к Эмили, все это, если можно так сказать, уже улетучилось.

Ее сердце стучало так, что он должен был его слышать.

– Любезность, которую вы мне этим окажете, я вряд ли смогу переоценить, – продолжил он. – Господи, я знаю, что это звучит совершенно безумно, но что может быть безумнее, чем сегодняшний день? Понимаете, если вы выйдете за меня, в газетах появится совершенно другая история; они подумают, что Эмили сбежала, чтобы не стоять у нас на пути, и в дураках останется все-таки она.

На глазах Оливии показались слезы негодования.

– Я, конечно, понимаю, что это говорил ваш уязвленный эгоизм, но понимаете ли вы, что делаете мне оскорбительное предложение?

Его лицо осунулось.

– Прошу меня простить, – через некоторое время ответил он. – Понимаю, что с моей стороны было глупо даже думать об этом, но мужчина никогда не сможет смириться с потерей собственного достоинства из-за женского каприза. Я понимаю, что это невозможно. Прошу меня извинить.

Он встал и взял свою трость.

Он направился к двери, и сердце Оливии сжалось, а огромная неодолимая волна самосохранения накрыла ее, утопив и сомнения, и гордость. Его шаги уже звучали в холле.

– Бревурт! – окликнула она. Вскочила и побежала к двери. Он обернулся. – Бревурт, как называется газета – ну, та, куда ходил твой дядя?

– А что?

– Если я позвоню прямо сейчас, они успеют изменить статью. Я скажу им, что мы только что поженились!

III

Есть в Париже определенный круг высшего общества, который условно можно считать разношерстным продолжением американского «высшего света». Входящие в него люди привязаны сотнями нитей к родной земле, и все их развлечения, чудачества, взлеты и падения являются открытой книгой для всех их друзей и родственников в Саутгемптоне, Лэйк-Форест или Бэк-Бэй. Поэтому публика неизменно находилась в курсе всех предыдущих европейских похождений Эмили, следовавшей за переменчивой континентальной модой; но спустя месяц после несостоявшейся свадьбы, с того дня, когда она отплыла на пароходе из Нью-Йорка, она совершенно исчезла из виду. Были редкие письма отцу, иногда доносились слухи, что кто-то встречал ее в Каире, Константинополе или на безлюдной Ривьере – вот и все.

Год спустя мистер Кастлтон встретился с ней в Париже, но, как он рассказал Оливии, встреча вселила в него лишь беспокойство.

– Что-то с ней было такое… – никак не мог подобрать он слов, – ну, такое, будто она о чем-то таком своем все время думала, и мне этого было не понять. Она была очень любезна, но вела себя натянуто, словно автомат… Она и про тебя спросила.

Несмотря на солидное положение, о котором свидетельствовали трехмесячный ребенок и прекрасная квартира на Парк-авеню, Оливия почувствовала, как ее сердце подевичьи неуверенно дрогнуло.

– Что она сказала?

– Что очень рада за тебя и Бревурта. – А про себя добавил, не скрывая разочарования: «Еще бы, ведь тебе достался лучший жених Нью-Йорка, пусть и после того, как его бросила она…»

…В тот день, когда Оливии позвонил его секретарь и осведомился, не будут ли они так любезны нанести сегодня вечером визит мистеру Кастлтону, с той встречи миновало больше года. Приехав, они обнаружили, что старик в волнении меряет шагами библиотеку.

– Вот оно и случилось, – объявил он в ярости. – Люди никогда не стоят на месте; никто никогда не останавливается на достигнутом! В жизни всегда либо ползешь вверх, либо падаешь вниз. Эмили выбрала низ. Она уже где-то в районе дна. Вы когда-нибудь слыхали о человеке, которого мне описали как… – он заглянул в письмо, которое держал в руке, – «отпетого негодяя по имени Петрокобеско»? Сам он представляется как «принц Габриэль Петрокобеско», из ни пойми какого королевства, видимо. Письмо прислал Халлэм, мой представитель в Европе, и приложил вырезку из парижской газеты. Похоже, что этого джентльмена пригласили в полицию, где попросили немедленно покинуть Париж, и среди небольшой свиты, сопровождавшей его при отъезде, была одна американка по имени мисс Кастлтон, «по слухам, дочь миллионера». До станции процессию сопровождали жандармы. – Дрожащими руками он передал письмо и вырезку Бревурту Блэйру. – Что тут сказать? Вот до чего докатилась Эмили!

– Мало хорошего, – нахмурившись, сказал Бревурт.

– Это конец! Мне показалось, что с недавних пор ее счета стали больше обычного, но мне даже в голову не могло прийти, что она содержит…

– Возможно, это ошибка, – предположила Оливия. – Возможно, это какая-нибудь другая мисс Кастлтон.

– Нет, все верно, это Эмили. Халлэм изучил дело. Это действительно Эмили, которая когда-то побоялась нырнуть с головой в чистый омут нормальной жизни, а в результате плещется в сточной канаве.

Шокированная Оливия почувствовала горечь судьбы во всей ее остроте. Вот она и ее особняк в Уэстбери Хиллз, а вот Эмили, спутавшаяся с депортированным в результате позорного скандала авантюристом.

– Я не имею никакого права просить вас об этом, – продолжал мистер Кастлтон. – Безусловно, я не имею никакого права просить Бревурта о чем-либо, связанном с Эмили. Но мне уже семьдесят два, и Фрэйз говорит, что, если я прерву курс процедур хотя бы на пару недель, он тут же снимает с себя всякую ответственность, и тогда Эмили останется совсем одна в этом мире. Я прошу вас съездить за границу месяца на два, найти ее там и привезти домой.

– Вы считаете, что мы сможем ее убедить? – спросил Бревурт. – Я думаю, она вряд ли меня послушает.

– Время не ждет. Если не едете вы, тогда еду я.

– Только не это, – быстро ответил Бревурт. – Сделаем все, что в наших силах, правда, Оливия?

– Конечно.

– Верните ее любыми средствами – только верните! Если будет нужно, поклянитесь в суде, что она ненормальная.

– Хорошо. Сделаем все, что в наших силах.

***

Спустя десять дней после этого разговора супруги Блэйр нанесли визит парижскому представителю мистера Кастлтона, чтобы выяснить все известные подробности дела. Они были в изобилии, но все – неутешительны. Халлэм видел Петрокобеско в разных ресторанах – толстый коротышка с маслеными глазками и неутолимой жаждой. Он был родом из какой-то неизвестной страны и вот уже несколько лет болтался туда-сюда по Европе, на какие средства – одному Богу известно; возможно, источником его существования служили американцы, хотя, как понял Халлэм, не так давно для него закрылись двери даже самых отдаленных кругов международного общества. Об Эмили Халлэм знал чрезвычайно мало. Неделю назад была информация, что они в Берлине, а вчера сообщили, что в Будапеште. Скорее всего, Петрокобеско, как персона нон-грата, должен был всегда регистрироваться в местной полиции, так что Блэйрам посоветовали приступать к поискам именно в этом направлении.

Через сорок восемь часов в сопровождении американского вице-консула они переступили порог начальника будапештской полиции. Офицер по-венгерски отвечал вице-консулу, который немедленно передал основную суть беседы: Блэйры опоздали.

– Куда они уехали?

– Он не знает. Он получил приказ выдворить их из страны, и вчера вечером они уехали.

Вдруг начальник полиции написал что-то на листке бумаги и, что-то сказав, передал листок вице-консулу.

– Он сказал: «Ищите здесь». Бревурт посмотрел на бумажку:

– Стармдорп – а где это?

Снова начался разговор на венгерском.

– Ехать пять часов на местном поезде, который ходит по средам и пятницам. Сегодня – суббота.

– Мы возьмем машину в отеле, – сказал Бревурт.

Они выехали сразу после ужина. По ухабистой дороге, в ночи, сквозь безмолвные венгерские равнины. Оливия очнулась от тревожной дремоты и увидела, как Бревурт и шофер меняют шину; а затем снова проснулась, когда они остановились у мутной речушки, за которой виднелись редкие огни города. Двое солдат в незнакомой форме осмотрели машину и пассажиров; затем они пересекли мост и поехали по узкой, извилистой главной улице к единственной имевшейся в Стармдорпе гостинице; в неудобные постели они свалились, когда уже прокукарекали первые петухи.

Оливия проснулась с ничем не объяснимой уверенностью, что наконец-то они догнали Эмили; вместе с ней проснулось и старое знакомое ощущение беспомощности перед лицом причуд Эмили; на мгновение на нее опять навалилось далекое прошлое и господство в нем Эмили, и находиться в этом месте показалось ей почти наглостью. Но простодушная целеустремленность Бревурта освободила ее и вернула уверенность, когда они спустились вниз к хозяину гостиницы, который, как оказалось, бегло говорил по-английски: язык он выучил в Чикаго еще до войны.

– Вы уже не в Венгрии, – пояснил он. – Вы перешли границу и находитесь в Чех-Ганза. Это маленькая страна, у нас всего два города, этот и столица. Американцам виза не требуется.

«Наверное, поэтому они и приехали сюда», – подумала Оливия.

– Нас интересуют иностранцы, – сказал Бревурт. – Мы ищем одну даму… американку… – И он описал Эмили, не упоминая о ее предполагаемом спутнике; когда он закончил, лицо хозяина гостиницы изменилось.

– Прошу показать ваши паспорта, – сказал он; затем: – Почему вы ее ищете?

– Эта дама – кузина моей жены.

Хозяин гостиницы ненадолго задумался.

– Думаю, что смогу помочь вам ее найти, – сказал он. Он вызвал портье и что-то быстро произнес на непонятном диалекте. Затем:

– Идите за мальчиком – он покажет дорогу.

Их провели по грязным улицам к полуразрушенному дому на окраине городка. Мужчина с охотничьим ружьем, развалившийся у входа снаружи, встал и что-то резко спросил у портье, после обмена непонятными фразами им дали пройти, они поднялись по лестнице и постучали в дверь. Когда она открылась, оттуда показалась чья-то голова, стрельнувшая глазами туда и сюда; портье снова что-то сказал, и они вошли внутрь.

Они попали в большую грязную комнату, которая нашлась бы в любом пансионе для бедных в любом уголке западного мира, – выцветшие обои на стенах, разодранная обивка, бесформенная кровать и возникавшее, несмотря на пустоту, ощущение загромождения помещения призрачной мебелью последнего десятилетия, на присутствие которой указывали кольца пыли и пятна проплешин на полу. В середине комнаты стоял невысокий тучный человек с влажными глазками и выдающимся над сладострастным, порочным ротиком носом. Человек изучающе уставился на Бревуртов, когда они вошли в дверь, а затем, издав одно раздраженное «Чушь!», нетерпеливо отвернулся. В комнате находилось еще несколько человек, но Бревурт и Оливия смотрели лишь на Эмили, возлежавшую с полузакрытыми глазами в шезлонге.

Когда она их увидела, ее глаза чуть изумленно раскрылись; она сделала движение, словно собираясь подпрыгнуть, но вместо этого протянула руку, улыбнулась и громко произнесла их имена вежливым тоном – скорее в качестве объявления остальным их присутствия, чем в качестве приветствия. При звуках имен угрюмость на лице коротышки сменила вынужденная любезность.

Девушки расцеловались.

– Дуду! – произнесла Эмили, желая привлечь его внимание. – Принц Петрокобеско, позвольте вам представить мою кузину, миссис Блэйр, и мистера Блэйра!

– Весьма польщен, – сказал Петрокобеско.

Они с Эмили обменялись быстрыми взглядами, после чего он предложил: «Присаживайтесь!» и тут же сам занял единственный свободный стул, как в детской игре «музыкальные стулья».

– Весьма польщен, – повторил он.

Оливия присела у подножия шезлонга Эмили, а Бревурт уселся на стул, который принес от стены, по пути рассмотрев других присутствовавших в комнате. В одном с ними помещении находились: свирепого вида молодой человек в плаще, стоявший у двери скрестя руки и блестя зубами, а также два потрепанных бородача, сидевших бок о бок в углу, – у одного из них в руках был револьвер, а другой сидел, подавленно свесив голову на грудь.

– Давно вы здесь? – спросил принц.

– Приехали сегодня утром.

На мгновение Оливия не смогла удержаться и мысленно сравнила этих двоих: высокую красавицу американку и невзрачного славянина, которого вряд ли потерпели бы даже в лагере для эмигрантов на Эллис-Айленд. Затем она посмотрела на Эмили – все те же густые светлые волосы, которые, казалось, впитывали в себя солнечные лучи, глаза, напоминавшие о глубоких морях… Лицо ее немного осунулось, у губ появились небольшие морщинки, но это была все та же Эмили – как всегда, доминирующая, сияющая и масштабная. Позором казалось, что вся эта красота и яркая индивидуальность в итоге очутились в дешевом пансионе на краю света.

В дверь постучали. Мужчина в плаще открыл и передал Петрокобеско записку; тот ее прочитал, воскликнул «Чушь!» и передал листок Эмили.

– Как видишь, здесь нет экипажей, – горестно произнес он по-французски. – Все экипажи были уничтожены – все, кроме одного, который теперь находится в музее. Ну да ладно, я предпочитаю коня.

– Нет, – ответила Эмили.

– Да, да, да! – воскликнул он. – Мне решать, как ехать!

– Не надо устраивать сцену, Дуду!

– Сцену? – Он вскипел от злости. – Сцену?! Эмили повернулась к Оливии:

– Вы приехали на автомобиле?

– Да.

– Большая шикарная машина? С открывающимся верхом?

– Да.

– То, что надо! – сказала Эмили принцу. – Можно нарисовать герб на дверце!

– Ну-ну, полегче, – сказал Бревурт. – Машина принадлежит отелю в Будапеште.

Эмили ничего не слушала.

– Жаньерка умеет рисовать, – задумчиво продолжила она.

В этот момент их снова прервали. Понурый человек в углу неожиданно вскочил и попробовал метнуться к двери, но другой человек поднял револьвер и обрушил рукоятку прямо ему на голову. Мужчина обмяк и свалился бы на пол, если бы напавший на него не пихнул его обратно на стул, на который он и осел, потеряв сознание; на лбу у него показалась струйка крови.

– Вонючие бюргеры! Грязный, вонючий шпик! – сквозь сжатые зубы крикнул Петрокобеско.

– Чтобы я больше никогда не слышала от тебя подобных замечаний! – резко сказала Эмили.

– Тогда почему нет новостей? – воскликнул он. – Мы что, так и просидим всю жизнь в этом хлеву?

Не обращая на него внимания, Эмили повернулась к Оливии и стала непринужденно расспрашивать ее о Нью-Йорке. Сухой закон все еще действует? Что новенького в театре? Оливия старалась отвечать и одновременно пыталась поймать взгляд Бревурта. Чем скорее их цель будет объявлена, тем скорее они смогут забрать Эмили.

– Мы можем поговорить наедине, Эмили? – вмешался в разговор Бревурт.

– К сожалению, в настоящий момент мы не располагаем другими помещениями.

Петрокобеско как раз затеял оживленный разговор с человеком в плаще, и, воспользовавшись моментом, Бревурт тихо и торопливо заговорил с Эмили:

– Эмили, твой отец стареет; ты нужна ему дома. Он хочет, чтобы ты бросила эту безумную жизнь и вернулась в Америку. Он отправил нас, потому что не смог поехать сам, а никто не знает тебя так же хорошо, как знаем мы…

Она рассмеялась:

– Хочешь сказать, знает, «на какие пакости я способна»!

– Нет, – быстро вставила Оливия. – Любит тебя, как мы! Не могу передать, как ужасно видеть, что ты блуждаешь по свету, словно неприкаянная.

– Но мы уже не блуждаем, – возразила Эмили. – Эта страна – родина Дуду.

– Где твоя гордость, Эмили? – нетерпеливо произнесла Оливия. – Ты знаешь, что тот случай в Париже попал в газеты? Как ты думаешь, что подумали дома?

– То, что произошло в Париже, настоящее оскорбление. – Глаза Эмили метнули голубые молнии. – Кое-кому придется заплатить за тот случай в Париже!

– Но везде будет то же самое. Ты погружаешься все ниже и ниже, тебя затягивает трясина, а однажды ты останешься совсем одна…

– Остановись, прошу тебя! – Голос Эмили был холоден как лед. – Мне кажется, ты не совсем понимаешь…

Эмили замолкла, не договорив. Вернулся Петрокобеско, бросился на стул и обхватил лицо руками.

– Я этого не вынесу, – прошептал он. – Прошу тебя, проверь мой пульс. Кажется, мне стало хуже. Ты захватила с собой термометр?

Некоторое время она молча держала его запястье.

– Все в порядке, Дуду. – Ее голос теперь был мягким, почти баюкающим. – Сядь. Будь мужчиной.

– Ладно.

Он, как ни в чем не бывало, положил ногу на ногу и резко повернулся к Бревурту.

– Ну, как там, в Нью-Йорке? Рынок сейчас на подъеме? – спросил он.

Но Бревурт был уже не в состоянии и дальше выдерживать эту абсурдную сцену. На него накатило воспоминание об одном ужасном часе, который он пережил три года назад. Он не позволит сделать из себя посмешище второй раз – его желваки решительно напряглись, когда он поднялся на ноги.

– Эмили, собирай вещи, – коротко сказал он. – Мы едем домой.

Эмили не пошевелилась; удивление на ее лице постепенно сменилось весельем. Оливия обняла ее за плечи:

– Пойдем, дорогая. Забудем про этот кошмар! А Бревурт добавил:

– Мы ждем!

Петрокобеско что-то быстро сказал человеку в плаще, тот подошел и схватил Бревурта за руку. Бревурт раздраженно стряхнул его руку, мужчина отступил и схватился за пояс.

– Нет! – повелительно воскликнула Эмили.

Их снова прервали. Дверь без стука открылась, два тучных человека в длинных плащах и цилиндрах ворвались в комнату и бросились к Петрокобеско. Они улыбались, похлопывали его по плечу, что-то тараторили на непонятном языке, и он тоже заулыбался и стал хлопать их по плечам, они стали целоваться; затем, повернувшись к Эмили, Петрокобеско заговорил с ней по-французски.

– Все в порядке, – возбужденно сказал он. – Не было даже дебатов. Я получу титул короля!

Глубоко вдохнув, Эмили откинулась на спинку стула, ее губы разжались, а на лице появилась непринужденная спокойная улыбка.

– Очень хорошо, Дуду. Я выйду за тебя замуж.

– Господи, какое счастье! – Он захлопал в ладоши и в экстазе уставился на обшарпанный потолок. – Какое потрясающее счастье! – Он упал на колени рядом с ней и поцеловал ее ладошку.

– Какие еще короли? – спросил Бревурт. – Он что… Он – король?

– Он король. Правда, Дуду? – Рука Эмили нежно гладила его давно не мытую голову, а Оливия заметила, что ее глаза заблестели.

– Я – твой муж, – едва не плача, воскликнул Дуду. – Самый счастливый человек на свете!

– До войны его дядя был принцем Чех-Ганза, – пояснила Эмили; в ее голосе слышалась музыка. – С тех пор тут была республика, но в крестьянской партии захотели перемен, и Дуду оказался ближайшим наследником. Но я бы не согласилась выйти за него, если бы он не настоял на титуле короля, а не принца!

Бревурт провел рукой по вспотевшему лбу:

– Ты хочешь сказать, что это – факт? Эмили кивнула:

– Парламент проголосовал сегодня утром. И если вы дадите нам на время ваш шикарный лимузин, сегодня же вечером мы устроим торжественный въезд в столицу.

IV

Два года спустя мистер и миссис Блэйр, а также двое их детей стояли на балконе номера лондонского отеля «Карлтон» – именно так управляющий отелем рекомендовал наблюдать за шествием королевских кортежей. Вдали, со Стрэнда, слышались фанфары, а сейчас, наконец, показалась цепочка малиновых мундиров первых всадников гвардии.

– Мамочка, – спросил мальчик, – а тетя Эмили – королева Англии?

– Нет, солнышко, она королева маленькой далекой страны, но когда она приезжает сюда, то передвигается с кортежем королевы.

– А-а-а…

– Благодаря магниевым месторождениям, – сухо добавил Бревурт.

– А она была принцессой до того, как стала королевой? – спросила девочка.

– Нет, милая, она сначала была американской девочкой, а затем стала королевой.

– А почему?

– Потому что все остальное казалось ей слишком мелким, – ответил отец. – Представь себе, однажды она чуть было не вышла замуж за меня! А что бы сделала ты – вышла за меня или стала королевой?

Девочка задумалась.

– Вышла бы за тебя, – ответила она вежливо, но неуверенно.

– Хватит, Бревурт, – сказала ее мать. – Вот они!

– Я их вижу! – воскликнул мальчик.

Уличная толпа с поклонами расступалась перед кавалькадой. Показались еще гвардейцы, отряд драгун, всадники эскорта, а затем у Оливии перехватило дыхание, и она вцепилась в перила балкона, увидев между двойной цепью лейб-гвардейцев пару неторопливо перемещавшихся огромных малиново-золотых карет. В первой находились царственные монархи, их костюмы сияли от обилия лент, крестов и звезд, а во второй ехали их царственные супруги, старая и юная. Зрелище было подернуто романтическим ореолом, всегда источаемым древней империей, владевшей половиной мира, ее парусниками и церемониями, ее пышностью и символами; и толпа чувствовала это, и негромкий ропот восхищения катился перед кортежем, превращаясь в громкое приветственное ликование. Обе дамы раскланивались направо и налево, и хотя мало кто знал, что это за вторая королева, заодно приветствовали и ее. Через некоторое время великолепная процессия миновала улицу под балконом и скрылась из вида.

Когда Оливия отвернулась от окна, в ее глазах показались слезы.

– Довольна ли она, Бревурт? Счастлива ли она с этим ужасным коротышкой?

– Ну, она ведь получила то, что хотела, правда? А это уже кое-что!

Оливия глубоко вздохнула.

– Она так прекрасна, – расплакалась она, – так прекрасна! Она всегда трогала меня до слез, даже когда я была от нее в ярости!

– Глупости, – сказал Бревурт.

– Да, наверное, – прошептала Оливия. Но ее сердце, окрыленное беспомощным обожанием, летело за кузиной еще полмили, прямо до ворот дворца.

Семья против ветра

Двое мужчин ехали в автомобиле вверх по склону холма; впереди сияло кроваво-красное солнце. Окружавшие дорогу хлопковые поля были голые и поблекшие, сосны стояли неподвижно – ветра не было совсем.

– Когда я трезвый, – говорил доктор, – то есть абсолютно трезвый, я вижу мир совсем не так, как ты. Я словно один мой приятель, у которого один глаз видел хорошо, а второй – плохо; он заказал очки, чтобы и второй глаз видел лучше. В результате он стал видеть солнце в форме эллипса, по дороге пройти не мог, потому что все время падал в кювет, – пришлось ему эти очки выбросить. Учитывая, что большую часть дня я провожу под полным наркозом, я теперь берусь только за ту работу, которую точно смогу выполнить в этом состоянии.

– Ну, да, – согласился его брат Джин, чувствуя себя неловко.

Доктор сейчас был слегка навеселе, и Джин никак не мог придумать, что бы такое сказать, чтобы перейти к делу. Как и у большинства южан «из простых», он впитал с молоком матери глубоко сидевшую внутри него учтивость, характерную для всех жителей этого края вспыльчивых и страстных характеров; предмет разговора сменить было нельзя, пока не наступит хотя бы мгновение тишины, а Форрест все никак не умолкал.

– Я либо счастлив, либо в печали, – продолжал он. – Спьяну посмеиваюсь либо плачу, а когда замедляюсь, жизнь вокруг услужливо ускоряется; поэтому, чем меньше меня в ней, тем веселее становится это кино, в котором я участия не принимаю. Я навсегда утратил уважение своих собратьев, но отдаю себе отчет в том, что у меня наблюдается компенсирующий цирроз эмоций. И поскольку мои чувства и моя жалость более ни на что не направлены, они просто изливаются на все, что попало, так что я стал на редкость хорошим парнем – гораздо лучше, чем когда был хорошим врачом.

Когда после поворота дорога пошла прямо и Джин увидел вдалеке свой дом, он вспомнил лицо жены, когда она добилась от него обещания. Больше он ждать не мог:

– Форрест, мне надо с тобой поговорить…

Но в этот момент доктор неожиданно затормозил перед маленьким домиком, стоявшим за небольшой сосновой рощицей. На крыльце играла с серой кошкой девчонка лет восьми.

– В жизни не видел такой милой девочки! – сказал доктор Джину, а затем обратился к девочке серьезным тоном: – Элен, не нужны ли твоей кошечке какие-нибудь таблетки?

Девочка рассмеялась.

– Я даже не знаю, – с сомнением в голосе ответила она. Она только что играла с кошкой в совсем другую игру и к этому вмешательству была не готова.

– Кошечка звонила мне сегодня утром по телефону, – продолжал доктор, – и сказала, что мамочка совсем о ней не заботится; она попросила меня поискать для нее сиделку в Монтгомери.

– Она не звонила! – Девочка возмущенно прижала кошку к себе; доктор достал из кармана монетку и бросил ее на ступеньки.

– Прописываю хорошую порцию молока, – сказал он, заводя машину. – Доброй ночи, Элен!

– Доброй ночи, доктор!

Когда они отъехали, Джин попробовал снова.

– Послушай, остановись-ка, – сказал он. – Вон там, чуть подальше… Здесь!

Доктор остановил машину, и братья посмотрели друг другу в глаза. Они были похожи: оба обладали крепким сложением, аскетичными чертами лица, обоим было за сорок; отличие было в том, что очки доктора нисколько не скрывали слезящихся, с красными прожилками, глаз алкоголика, вокруг которых расходились густые городские морщины; у Джина же морщины напоминали о бескрайних полях, стропилах и столбах, подпирающих деревенский сарай. Глаза его были яркого и теплого голубого цвета. Но самое резкое отличие было в том, что Джин Дженни был «малограмотным», а доктор Форрест Дженни, несомненно, «образованным».

– Ну и? – сказал доктор.

– Ты ведь знаешь – Пинки вернулся домой, – сказал Джин, глядя на дорогу.

– Да, я слышал, – уклончиво ответил доктор.

– Он ввязался в драку в Бирмингеме и получил пулю в голову. – Джин умолк. – Мы пригласили доктора Берера, потому что подумали, что ты вряд ли… Ты вряд ли…

– Да, я вряд ли бы взялся, – вежливо подтвердил доктор Дженни.

– Но вот что, Форрест… Вот что я хотел тебе сказать… – В голосе Джина появилась настойчивость. – Ты ведь все знаешь – ты сам часто говорил, что доктор Берер ничего не смыслит. Черт! Я и сам всегда так считал! Он сказал, что пуля давит… Давит на мозги, и он не сможет ее извлечь, не вызвав кровоизлияния, и еще он сказал, что не знает, сможем ли мы довезти его до Бирмингема или Монтгомери, так он плох. Доктор ничем не помог. И мы хотели…

– Нет! – ответил брат, покачав головой. – Нет.

– Я просто прошу тебя взглянуть на него и сказать нам, что делать, – взмолился Джин. – Он без сознания, Форрест. Он тебя не узнает; ты его тоже не узнаешь. Просто мать очень уж убивается.

– Она находится во власти примитивного животного инстинкта. – Доктор достал из кармана фляжку, наполненную местной алабамской кукурузной водкой пополам с водой, и отпил глоток. – Мы с тобой оба знаем, что этого мальчишку следовало утопить сразу же, как только он родился.

Джин вздрогнул.

– Да, он плохой человек, – согласился он, – но… Не знаю, как объяснить… Представь, он лежит дома, без…

Как только кровь разнесла алкоголь по всему телу, доктор ощутил порыв: ему захотелось что-нибудь сделать; не идти наперекор своему убеждению, разумеется, а совершить некий жест, чтобы доказать себе, что его умирающая, но все еще не сдавшаяся воля обладает некоторой силой.

– Ладно, я его посмотрю, – сказал он. – Я ему не стану помогать, потому что он должен умереть. Хотя даже его смерти будет недостаточно, чтобы искупить то, что он сделал с Мэри Деккер.

Джин Дженни поджал губы:

– Форрест, а ты уверен?

– Еще бы! – воскликнул доктор. – Разумеется, я уверен. Она умерла от истощения; целую неделю она жила на паре чашек кофе. Видел бы ты ее туфли – по ним можно было точно сказать, что она шла пешком много миль.

– Доктор Берер говорит…

– Да что он может сказать? Вскрытие делал я, прямо в тот день, когда ее нашли на бирмингемском шоссе. С ней все было в порядке, единственной причиной смерти было истощение. А этому… – Его голос дрогнул от переполнявших его чувств. – А этому Пинки она, видите ли, надоела, и он ее выгнал, и вот она попыталась добраться домой! По мне так только справедливо, что спустя пару недель после этого он сам лежит при смерти у себя дома.

Разговаривая, доктор яростно надавил на педаль скорости и резко выжал сцепление; через мгновение они остановились перед домом Джина Дженни.

Это был обычный каркасный дом с кирпичным фундаментом и ухоженной лужайкой, изолировавшей его от фермы, – дом выглядел получше большинства домов городка Бендинг и ближайшей сельской округи, хотя не сильно отличался ни внешним, ни внутренним убранством. В этом углу Алабамы давно исчезли последние усадьбы плантаторов: гордые колонны не смогли устоять перед бедностью, гниением и дождем.

Роуз, жена Джина, встала им навстречу с кресла-качалки на крыльце:

– Привет, доктор. – Она поздоровалась несколько нервно, стараясь не смотреть ему в глаза. – Давненько вы у нас не появлялись.

Доктор несколько секунд смотрел ей в глаза.

– Здравствуй, Роуз! – сказал он. – Привет, Эдит! Привет, Юджин! – Это уже относилось к маленьким девочке и мальчику, стоявшим рядом с матерью; а затем: – Привет, Батч! – коренастому парню лет двадцати, который появился из-за угла, таща в руках большой круглый камень.

– Хотим сделать небольшую стеночку перед домом, чтобы смотрелось поаккуратнее, – объяснил Джин.

Они все по привычке относились к доктору с уважением. Про себя они упрекали его в том, что больше уже не могли хвастать им как знаменитым родственником: «Один из лучших хирургов Монтгомери – вот так вот, сэр!», однако для них он все же оставался образованным человеком, занимавшим когда-то положение в большом мире, пока не совершил профессиональное самоубийство, став циником и пьяницей. Два года назад он вернулся домой в Бендинг и стал владельцем половины местной аптеки, все еще имея лицензию врача, но практикуя лишь в случаях крайней необходимости.

– Роуз, – сказал Джин, – док сказал, что посмотрит Пинки.

Пинки Дженни лежал в постели, в затемненной комнате; под отросшей щетиной виднелись бледные, болезненно искривленные губы. Когда доктор снял бинт с головы, больной издал тихий стон, однако его пухлое тело не пошевелилось. Через несколько минут доктор вновь наложил повязку и вместе с Джином и Роуз вернулся на крыльцо.

– Берер отказался оперировать? – спросил он.

– Да.

– Почему его не прооперировали в Бирмингеме?

– Я не знаю.

– Гм… – Доктор надел шляпу. – Пулю нужно вынуть, и побыстрее. Она давит на оболочку сонной артерии. Это… Ладно, вам все равно не довезти его до Монтгомери, с таким-то пульсом!

– И что нам делать? – За вопросом Джина последовала недолгая тишина; он шумно выдохнул.

– Заставьте Берера передумать. Или найдите кого-нибудь в Монтгомери. Вероятность 25 процентов, что операция его спасет; без операции у него нет никаких шансов.

– Кого искать в Монтгомери? – спросил Джин.

– Любой хороший хирург справится. Даже Берер смог бы, если бы был посмелее.

Неожиданно Роуз Дженни подошла к нему поближе: взгляд был напряженным, в глазах горел животный материнский инстинкт. Она ухватилась за его расстегнутое пальто:

– Док, сделайте! Вы можете. Вы ведь когда-то были таким хирургом, что все остальные, вместе взятые, вам в подметки не годились! Прошу вас, док, сделайте!

Он отступил на шаг назад, чтобы освободиться от ее хватки, и вытянул перед ней свои руки.

– Видишь, как они дрожат? – сказал он с подчеркнутой иронией. – Посмотри внимательней – увидишь. Я не могу оперировать.

– Еще как сможешь, – торопливо сказал Джин, – если немного выпьешь для кондиции.

Доктор покачал головой и сказал, глядя на Роуз:

– Нет. Видишь ли, мои решения теперь подвергаются сомнению, и если что-то пойдет не так, виноватым выставят меня. – Он сейчас слегка играл, так что очень тщательно выбирал слова. – Я слышал, что мое заключение о том, что Мэри Деккер умерла от истощения, подвергли сомнению на том основании, что я пьяница!

– Я такого не говорила! – затаив дыхание, солгала Роуз.

– Разумеется, нет. Я рассказал об этом, чтобы было понятно, что теперь мне нужно вести себя крайне осмотрительно. – Он стал спускаться с крыльца. – Что ж, могу лишь посоветовать пригласить Берера еще раз, а если ничего не получится, пригласить кого-нибудь другого из города. Доброй ночи.

Но не успел он дойти до ворот, как Роуз его догнала – она была в бешенстве, глаза горели от ярости.

– Да, я говорила, что ты – пьяница! – воскликнула она. – Когда ты сказал, что Мэри Деккер умерла от истощения, то обставил все так, будто это Пинки виноват, – ты, который ежедневно напивается до потери сознания! Да разве кто-нибудь может поручиться, что ты вообще соображаешь? И вообще, с чего это ты так заинтересовался Мэри Деккер – она ведь тебе в дочери годилась! Все видели, как она ходила в твою аптеку и трепалась там с тобой до…

Джин, пошедший за ней, схватил ее за руки:

– Умолкни, Роуз! Форрест, уезжай.

И Форрест уехал, притормозив на следующем повороте, чтобы отхлебнуть из фляжки. За незасеянным полем виднелся дом, где раньше жила Мэри Деккер. Перенестись бы сейчас на шесть месяцев назад, и он обязательно сделал бы крюк: узнать, отчего она не зашла сегодня в аптеку, чтобы выпить, как всегда, стаканчик содовой «за счет заведения». Или вручить ей набор образцов косметики, оставленный заезжим коммивояжером сегодня утром… Он никогда не говорил Мэри Деккер о своих чувствах и никогда не собирался; ей было семнадцать, ему сорок пять, и категориями будущего он уже не мыслил, но лишь когда она сбежала в Бирмингем с Пинки Дженни, он понял, что значила эта любовь в его одинокой жизни.

Его мысли опять возвратились к дому брата.

«Если бы я был приличным человеком, – подумал он, – я бы так не поступил. И еще одним человеком пришлось бы пожертвовать ради этой сволочи, потому что умри он через какое-то время – и Роуз обязательно скажет, что это я его убил».

Однако, ставя машину в гараж, он чувствовал себя плохо: поступить иначе он не мог, но все это было так ужасно…

Он вошел в дом; не прошло и десяти минут, как снаружи раздался скрип тормозов останавливающейся машины, и вошел Батч Дженни. Его губы были сжаты, глаза прищурены, словно он старался не расплескать переполнявший его гнев, пока не представится возможность спустить его на намеченную жертву.

– Привет, Батч.

– Хочу вам сказать, дядя Форрест, что не позволю разговаривать с моей матерью в таком тоне! Я вас прибью, если вы еще когда-нибудь будете так разговаривать с мамой!

– А теперь умолкни, Батч, и присаживайся, – резко сказал доктор.

– Она и так чуть с ума не сошла из-за Пинки, а тут еще вы приехали и стали такое ей говорить!

– Это твоя мать стала меня оскорблять, Батч; я всего лишь слушал.

– Она сейчас сама не знает, что говорит, и вы должны это понять.

Доктор на мгновение задумался.

– Батч, а что ты думаешь о Пинки? Батч замялся; ему было неловко.

– Ну, я с ним не особо… – И дальше уже с вызовом: – Но, как бы там ни было, он ведь мой брат…

– Минуточку, Батч! Что ты думаешь о том, как он обошелся с Мэри Деккер?

Но Батч уже закусил удила и больше не сдерживал галопа своей ярости:

– При чем здесь это? Мы говорим о том, что, если кто обидит мою мать, будет иметь дело со мной! Разве справедливо, когда вы в семье один образованный, а…

– Свое образование я получил сам, Батч.

– Мне все равно. Мы собираемся снова пригласить доктора Берера прооперировать, или же пусть ищет нам кого-нибудь в городе. Но если ничего не выйдет, я приеду и увезу вас с собой, и вы достанете эту пулю, даже если мне придется при этом стоять рядом и держать вас на мушке дробовика. – Он кивнул, чуть задыхаясь, затем развернулся, вышел и уехал.

– Что-то мне подсказывает, – сказал доктор сам себе, – что кончились для меня мирные времена в округе Чилтон.

Он крикнул помогавшему по дому цветному мальчишке, что можно подавать ужин. Затем скрутил папиросу и вышел на заднее крыльцо.

Погода поменялась. Небо покрылось облаками, ветер трепал траву, затем внезапно пошел ливень, почти сразу закончившийся. Минуту назад было тепло, а теперь влага на лбу вдруг стала прохладной, и он вытер лоб платком. В ушах вдруг зашумело, он сглотнул и помотал головой. На мгновение ему почудилось, что он заболел; затем шум неожиданно отделился от него и превратился в нарастающий гул, который становился все громче и ближе, словно рев приближающегося поезда.

II

Батч Дженни был на полпути домой, когда увидел ее: огромная, черная надвигающаяся туча, нижним концом тащившаяся по земле. Он рассеянно поглядывал на нее, а она росла прямо на глазах, полностью закрыв все небо с южной стороны; виднелись вспышки молний, слышался нарастающий рев. Вокруг поднялся сильный ветер: мимо летали какие-то обломки, сломанные сучья, щепки, что-то крупное и неразличимое в наступившей вдруг темноте. Повинуясь инстинкту, он вышел из машины; к этому моменту устоять на ногах против ветра было уже невозможно, поэтому он побежал к насыпи – точнее, его бросило и прижало к насыпи. Следующую минуту или две он провел прямо в центре ада кромешного.

Сначала возник звук, и Батч стал частью этого звука, поглощенный им до такой степени, что он, казалось, не просто оказался в его власти, а полностью перестал существовать вне его. Это не был набор каких-то разнородных шумов; это был всепоглощающий и всеобъемлющий звук как таковой, словно по струнам Вселенной водили гигантским скрипучим смычком. Звук и сила стали единым целым. И звук, и сила вместе распяли его на том, что было, по его мнению, насыпью; он не мог даже пошевелиться. Приблизительно в этот первый момент его глаза, сдавленные с обеих сторон, увидели, как автомобиль, подпрыгнув, закрутился на пол-оборота и, подскакивая, понесся по полю огромными беспомощными прыжками. Затем началась бомбардировка, и звук разделился – непрерывный пушечный гул сменился треском гигантского пулемета. Батч почти потерял сознание, почувствовав, что становится частью одного из этих щелчков, почувствовав, как его поднимает с насыпи и уносит в пространство, прямо сквозь норовящую выколоть глаза массу летящих веток и сучьев, а затем, на неизвестно какое время, он перестал воспринимать окружающее.

Все тело болело. Он лежал на сучьях в кроне дерева; воздух, казалось, состоял сплошь из пыли и дождя, и он не слышал ни звука; прошло много времени, прежде чем он понял, что дерево, на котором он лежит, было опрокинуто ветром и его колющийся сосновыми иголками «насест» находится всего футах в пяти над землей.

– Ни хрена себе! – громко и с гневом воскликнул он. – Ну ни хрена ж себе! Вот это ветер! Обалдеть!

От боли и страха он стал соображать – и догадался, что случайно встал прямо на корень дерева, который и выбросил его вверх, словно гигантская катапульта, когда огромную сосну выворотило из земли. Ощупав себя, он обнаружил, что левое ухо забилось грязью, словно некто попытался сделать с него слепок. Одежда превратилась в лохмотья, пиджак разорвался по заднему шву, и Батч чувствовал, как он врезается ему в подмышки, когда случайный порыв ветра попытался завершить его раздевание.

Спустившись на землю, он пошел в направлении отцовского дома, но окружающий пейзаж теперь выглядел новым и незнакомым. Это – он не знал, что это называлось «торнадо», – прорубило на своем пути просеку шириной с четверть мили, и когда понемногу стала оседать пыль, он в замешательстве увидал невиданные ранее перспективы. Казалось невозможным, чтобы отсюда можно было увидеть церковь в Бендинге, ведь раньше вокруг росли высокие деревья.

Но где он вообще находился? Вроде бы сейчас он должен быть невдалеке от дома Балдвинов; и, лишь миновав огромные кучи досок, похожие на небрежно сваленные дрова, Батч сообразил, что дома Балдвинов больше не существовало; оглядевшись вокруг, он понял, что исчез и дом Некроуни на холме, и дом Пельтцеров, стоявший пониже. Нигде не было ни огонька, нигде не слышалось ни звука – лишь дождь стучал по поваленным деревьям.

Он бросился бежать. Когда вдали показалась громада отцовского дома, он издал вопль облегчения; но, приблизившись, он заметил, что чего-то не хватает. Исчезли сараи во дворе, а пристроенное крыло, в котором была комната Пинки, срезало, будто косой.

– Мама, папа! – позвал он; ответа не последовало.

Со двора навстречу выбежала собака и лизнула его руку…

***

…Когда двадцать минут спустя доктор Дженни остановил машину перед своей аптекой в Бендинге, вокруг была полная темнота. Электрические фонари не горели, но по улице ходили люди с фонариками, и через минуту вокруг него собралась небольшая толпа. Он торопливо открыл двери.

– Кто-нибудь, бегите, открывайте старую больницу Виггинса! – Он указал на другую сторону улицы. – У меня в машине шестеро тяжело раненных. Мне нужны люди, чтобы перенести их в помещение. Доктор Берер тут?

– Вот он! – раздались услужливые голоса из мрака, когда доктор с чемоданчиком в руке вышел к нему из толпы. Мужчины посмотрели друг другу в глаза при свете фонариков, забыв об обоюдной неприязни.

– Один бог ведает, сколько их еще будет, – сказал доктор Дженни. – Я пойду переоденусь и продезинфицируюсь. Будет много переломов… – Он громко крикнул: – Эй, несите сюда спирт!

– Я начну прием прямо здесь, – сказал доктор Берер. – Еще с полдюжины уже приползли сами.

– Какие меры предприняты? – спросил доктор Дженни у людей, последовавших за ним в аптеку. – Позвонили в Бирмингем и в Монтгомери?

– Телефонные провода оборваны, но удалось отправить телеграмму.

– Хорошо. Пусть кто-нибудь съездит за доктором Коэном в Этталу; скажите всем, у кого есть автомобили, чтобы проехали до Уиллард-Пак, затем пусть едут до Корсики, и пусть внимательно осматривают все дороги в том направлении. На перекрестках у негритянского квартала не осталось ни одного дома. Я по дороге видел множество людей, все шли сюда, все раненные, но у меня уже не было места, и некого было с ними оставить. – Разговаривая, он швырял бинты, пузырьки с йодом и лекарства в одеяло. – А мне казалось, что у меня тут запас гораздо больше! Эй, погоди! – крикнул он. – Пусть кто-нибудь съездит и посмотрит, что там в низине, где живут Вулли. Поезжайте прямо через поля – по дороге не проедете, все завалено. Эй, ты, в кепке, Эд Дженкс, так?

– Точно, док!

– Видишь, что у меня тут? Иди в лавку, собери там все похожее и неси на другую сторону улицы, понял?

– Да, док!

Когда доктор вышел на улицу, в город начали стекаться пострадавшие: женщина пешком с тяжелораненым ребенком на руках, коляска, набитая стонущими неграми, обезумевшие люди, обменивавшиеся ужасными историями… Повсюду в слабо освещенной тьме чувствовались нараставшие смятение и истерия. Проехал покрытый грязью репортер из Бирмингема в мотоциклете с коляской, колеса ехали прямо по упавшим проводам и веткам, загромоздившим улицу; слышались звуки сирены полицейской машины из участка, находившегося в тридцати милях отсюда, в Купере.

У дверей больницы, не работавшей вот уже три месяца из-за отсутствия пациентов, собралась плотная толпа. Доктор протиснулся сквозь мешанину белевших в темноте лиц и разместился в ближайшей палате, с признательностью посмотрев на ровные ряды железных коек, поджидавших пациентов. Доктор Берер уже вовсю работал в другом углу приемного покоя.

– Принесите сюда дюжину фонарей, – скомандовал он.

– Принесите доктору Береру йод и пластырь!

– Отлично, вот так… Эй, Шинкей! Ну-ка, встань у двери и никого сюда не пускай; пусть заносят только тех, кто не может сам ходить. Пусть кто-нибудь сбегает и посмотрит, нет ли в бакалейной лавке свечей.

С улицы теперь доносилось множество звуков: крики женщин, противоречивые указания бригад волонтеров, пытавшихся очистить шоссе, напряженные отрывистые голоса людей, искавших помощи. Незадолго до полуночи прибыла первая бригада Красного Креста. Но три врача, к которым теперь присоединились еще двое из ближайших деревень, потеряли счет времени задолго до этого момента. Ближе к десяти стали привозить мертвых; сначала их было двадцать, затем двадцать пять, потом уже тридцать, сорок – список все увеличивался. Им уже ничего не требовалось, и они ждали, как и подобало простым фермерам, в гараже на заднем дворе, а поток пострадавших – их были сотни – продолжал течь сквозь старое здание больницы, в котором задерживались лишь самые тяжелые; старое здание больницы было рассчитано лишь на пару десятков больных. Торнадо оставил людям сломанные ноги, ключицы, ребра и бедра, рваные раны на спинах, локтях, ушах, веках, сломанные носы; были увечья от ударов досок, осколки разной величины в самых неожиданных местах, был человек, у которого срезало кожу с головы и которому теперь придется долго отращивать вместе с кожей новые волосы. Живые, мертвые – доктор Дженни знал их всех в лицо, почти каждого – по имени.

– Так, а теперь не шевелись. С Билли все в порядке. Держи крепко, а я сейчас перевяжу. Люди подходят почти каждую минуту, но тут так чертовски темно, что они просто не могут их отыскать… Так хорошо, мистер Оуки? Ничего страшного. Сейчас вам тут смажут йодом… Так, давайте сюда этого человека!

Два часа. Пожилой доктор из Этталы выбился из сил, но на его место прибыли свежие люди из Монтгомери. Воздух в помещении был насквозь пропитан запахом йода, люди говорили без остановки, но голоса едва доносились до доктора сквозь накатывавшие на него волны утомления, становившиеся все сильнее и сильнее.

– …кружило, кружило – меня бросило на землю и давай кружить. Ухватился за куст, и куст так и несся вместе со мной.

– Джеф! Где Джеф?

– …бьюсь об заклад, что та свинья так и пролетела ярдов сто…

– …слава богу, поезд вовремя остановился. Все пассажиры вышли, стали помогать оттаскивать столбы…

– Где Джеф?

– А он и говорит: «Давай спустимся в подвал», а я ему: «Да нет у нас никакого подвала»…

– Если больше нет носилок, берите двери, только какие полегче.

– Пять секунд? Как же, скорее уж пять минут!

В какой-то момент он услышал, что где-то видели Джина и Роуз вместе с парой младших детей. По дороге в город он проехал мимо их дома; увидев, что дом на месте, он поспешил дальше. Семье Дженни повезло; дом самого доктора торнадо тоже обошел стороной.

Лишь увидев, как на улице внезапно зажглись электрические фонари, осветив очередь за горячим кофе перед машиной Красного Креста, доктор осознал, как сильно он устал.

– Идите отдохните, – сказал ему какой-то юноша. – Я беру на себя эту половину палаты. Со мной две медсестры.

– Ладно, ладно. Сейчас вот – только закончу этот ряд… Как только пострадавшим оказывали первую помощь, их тут же увозили в город на поезде, а на их месте сразу же появлялись следующие. Ему оставалось осмотреть только две койки – и на первой лежал Пинки Дженни.

Он приложил к его груди стетоскоп. Сердце слабо билось. Было удивительно, как он, столь слабый, находясь одной ногой в могиле, выжил в этот ураган. А уж как он сюда попал, кто его нашел и принес сюда, было отдельной загадкой. Доктор осмотрел тело; были небольшие синяки и раны, несколько пальцев было сломано, уши забиты грязью, как и у всех остальных, и больше ничего. Некоторое время доктор колебался, но образ Мэри Деккер, казалось, отступил в прошлое и больше не возникал, даже когда он прикрыл глаза. Внутри него сработало что-то чисто профессиональное, не имевшее ничего общего с обычными чувствами людей, и он не смог погасить этот импульс. Он вытянул руки; они слегка дрожали.

– Черт возьми! – пробормотал он.

Он вышел из палаты и прошел за угол коридора приемного покоя, где достал из кармана фляжку с остатками разбавленной водки, которую не допил этим вечером. Он выпил все до дна. Вернувшись в палату, он продезинфицировал пару скальпелей и вколол местное обезболивающее в квадратный участок кожи у основания черепа Пинки, где было уже затянувшееся входное отверстие от пули. Позвал медсестру и, взяв в руку скальпель, встал на одно колено у койки племянника.

III

Два дня спустя доктор медленно ехал по скорбной сельской местности. После первой отчаянной ночи он отказался продолжать прием, почувствовав, что его нынешнее положение обычного фармацевта может унизить бывших коллег. Но оставалось еще немало работы по линии Красного Креста – нужно было оценивать ущерб в отдаленных хозяйствах, чем он и занимался.

Легко было проследить путь дьявола. В своих семимильных сапогах он следовал неправильным курсом, напрямик через села, через леса, иногда любезно стараясь придерживаться дорог – до тех пор, пока они не поворачивали, и тогда он опять летел так, как ему заблагорассудилось. Временами след пролегал по хлопковым полям в полном цвету, но весь этот хлопок попал на землю из сотен стеганых одеял и матрасов, разбросанных торнадо по полям.

У кучи дров, которая еще недавно была негритянской хижиной, доктор ненадолго остановился, чтобы послушать разговор между двумя репортерами и парой робких негритят. Среди руин сидела старуха с забинтованной головой, непрестанно жуя челюстями и раскачиваясь в кресле-качалке.

– Но где же эта река, через которую вы перелетели? – спросил один из репортеров.

– Здесь.

– Где?

Негритята оглянулись на бабушку, ища помощи.

– Да вон она, прямо за вами! – сказала старуха. Газетчики с отвращением поглядели на мутный ручей в четыре ярда шириной.

– Разве это река?

– Это река Менада, мы всегда ее так звали, с тех пор как я была девчонкой. Да, сэр, это и есть река Менада! И этих двух парнишек перенесло прямо через нее, и приземлились они прямо на той стороне, и ничего с ними не случилось. А на меня упала труба, – закончила она, пощупав голову.

– И что, вы хотите сказать, что больше ничего не было? – с негодованием спросил репортер. – Ну, надо же, через какую реку их перенесло! Сто двадцать миллионов людей сидят и ждут подробностей, а оказывается, их водили…

– Да все правильно, ребята! – перебил его доктор Дженни. – Для этих мест это вполне себе река. И она разливается – это так же точно, как и то, что эти мальчишки вырастут!

Он бросил старухе четвертак и поехал дальше.

Проезжая мимо деревенской церкви, он остановился и посчитал, сколько новых свежих холмиков появилось на кладбище. Он приближался к эпицентру уничтожения. Там стоял дом Хоуденов, где погибло трое; от дома остались лишь одиноко торчавшая печная труба, куча мусора да пугало в огороде – торнадо, словно в насмешку, оставил его нетронутым. В руинах дома, стоявшего через дорогу, по крышке пианино важно расхаживал петух, горласто воцарившийся над грудой из сундуков, башмаков, банок, книг, календарей, дорожек, стульев, оконных рам, искореженного радиоприемника и безногой швейной машинки. Везде валялись постельные принадлежности, одеяла, матрасы, перекрученные пружины из диванов, клочки набивки; он раньше и не задумывался, какую огромную часть своей жизни люди проводят в постели! Как прежде, то тут, то там паслись в полях коровы и лошади – на боках многих виднелись пятна йода. Здесь и там виднелись палатки Красного Креста; у одной из них доктор набрел на сидевшую с кошкой на руках маленькую Элен Килрейн. Ставшая уже привычной куча досок, валявшихся, словно разрушенный малышом в припадке злости игрушечный домик, была красноречивей любых слов.

– Здравствуй, милая, – поздоровался он с ней; сердце его екнуло. – Понравился твоей кошечке торнадо?

– Не понравился!

– А почему ты так решила?

– Она мяукала.

– Да?

– Она хотела убежать, но я ее схватила, а она меня поцарапала – вот, смотрите.

Он поглядел на палатку Красного Креста:

– О тебе кто-нибудь заботится?

– Дама из Красного Креста и миссис Уэллс, – ответила она. – Папу ранило. Он закрыл меня собой, чтобы на меня ничего не упало, а я защищала котенка. Он в больнице, в Бирмингеме. Когда он вернется, то снова построит нам дом.

Доктор содрогнулся. Он знал, что ее отец уже никогда не построит дом: он умер этим утром. Она осталась одна, и она не знала, что она теперь одна. Вокруг нее простиралась мрачная Вселенная, безличная, ничего не сознающая. Ее симпатичное личико смотрело на него уверенно, когда он спросил:

– Элен, а у тебя есть родня?

– Я не знаю.

– Ну, как бы там ни было, у тебя ведь есть кошечка, правда?

– Но это же просто кошка! – спокойно сказала она, но тут же прижала котенка к себе, мучаясь от предательства любимого существа.

– Заботиться о котенке, наверное, непросто?

– О, нет! – торопливо ответила она. – Совсем не сложно. Она ведь ест совсем немного.

Доктор сунул было руку в карман, но вдруг передумал:

– Милая, мы с тобой еще сегодня увидимся – я заеду на обратном пути. А ты пока хорошенько заботься о кошечке, ладно?

– Ладно, – беспечно ответила она.

Доктор поехал дальше. Следующую остановку он сделал около дома, избежавшего разрушения. Уолт Каппс, хозяин, сидел на крыльце и чистил дробовик.

– Что такое, Уолт? Готовишься подстрелить следующий торнадо?

– Не будет больше никакого торнадо.

– Кто его знает? Взгляни сам на небо. Что-то слишком уж быстро оно темнеет.

Уолт рассмеялся и похлопал ладонью по ружью:

– Следующий раз будет лет через сто, не меньше. А это у меня для мародеров. Очень уж много их тут вокруг шныряет, и не только черные. Когда будешь в городе, скажи там – пусть пришлют сюда какие-нибудь патрули.

– Скажу, конечно. У тебя все хорошо?

– Слава богу, повезло! Всем шестерым. Унесло всего одну несушку – небось, так до сих пор и носит ее незнамо где.

Доктор поехал дальше по дороге в город; им овладело тревожное чувство, которое никак не уходило.

«Видимо, погода, – подумал он. – Чувствуется в воздухе что-то этакое, как в прошлое воскресенье».

Уже месяц доктора не отпускало навязчивое желание уехать отсюда навсегда. Когда-то эта деревенская обстановка, казалось, сулила ему мир и покой. Когда иссяк импульс, заставивший его временно покинуть скучное семейное гнездо, он вернулся обратно, чтобы жить тихо и мирно, наблюдая за тем, как из земли появляются молодые ростки и побеги, живя простой и приятной жизнью в согласии с соседями. Мир и спокойствие! Он отлично знал, что нынешняя семейная ссора не кончится никогда, и ничто уже не будет, как раньше; и горечь останется навсегда. И ему довелось увидеть, как мирный деревенский пейзаж превратился в край скорби. Не было тут никакого мира и спокойствия! Надо отсюда уезжать.

По пути он догнал Батча Дженни, который шел в город пешком.

– А я как раз иду к вам, – сказал Батч, нахмурившись. – Вы ведь все-таки прооперировали Пинки, да?

– Залезай… Да, прооперировал. А ты откуда знаешь?

– Доктор Берер нам сказал. – Он бросил на доктора быстрый взгляд, и от доктора не укрылось сквозившее в этом взгляде подозрение. – Уже поговаривают, что он и дня не протянет!

– Сочувствую твоей матери. Батч противно рассмеялся:

– Ну да, конечно!

– Я, кажется, сказал, что сочувствую твоей матери! – резко повторил доктор.

– Я вас слышал.

Некоторое время они ехали молча.

– Нашел свою машину?

– Машину-то? – с сожалением рассмеялся Батч. – Я нашел нечто – не уверен, что теперь хоть кто-нибудь назовет это машиной! А ведь я мог бы купить себе страховку от торнадо всего за двадцать пять центов! – Его голос дрожал от негодования. – Двадцать пять центов! Но кому могло прийти в голову покупать себе страховку от торнадо?

Стало темнее; издалека, с юга, донесся слабый раскат грома.

– Что ж, – сказал Батч, глядя на доктора с прищуром, – я надеюсь, вы не пили, когда оперировали Пинки?

– Знаешь, Батч, – медленно ответил доктор, – я, конечно, поступил крайне подло, наслав на вас этот торнадо!

Он не надеялся, что его сарказм будет оценен по достоинству, и ждал в ответ какую-нибудь грубость, но вдруг он увидел лицо Батча. Оно было мертвенно-бледным, рот приоткрылся, застывшие глаза широко распахнулись, а из горла донесся мяукающий звук. Он вяло поднял руку прямо перед собой, и тогда доктор увидел…

Меньше чем в миле от них огромная конусообразная черная воронка заполнила все небо и неслась прямо на них, опускаясь и закручиваясь, а перед ней плыл громкий воющий ветер.

– Он возвращается! – пронзительно крикнул доктор.

В пятидесяти ярдах впереди был старый железный мост через ручей Бильби. Доктор изо всех сил нажал на газ и поехал к нему. По полям в том же направлении бежало множество людей. Добравшись до моста, он выскочил из машины и схватил Батча за руку.

– Вылезай, балбес! Быстро вылезай!

Обмякшее тело, спотыкаясь, вылезло из машины; через мгновение они оказались среди полудюжины людей, сгрудившихся в треугольном пространстве между мостом и берегом.

– Идет сюда?

– Нет, поворачивает!

– Нам пришлось бросить деда!

– Спаси и сохрани! Господи Иисусе, спаси и сохрани! Господи, помоги!

– Господь всемогущий, спаси мою душу!

Снаружи чувствовался порывистый ветер, запускавший под мост небольшие щупальца, казавшиеся такими плотными, что по коже доктора побежали мурашки. Затем внезапно наступила пустота, ветер прекратился и вдруг пошел хлещущий дождь. Доктор подполз к краю моста и осторожно выставил голову наружу.

– Ушел! – сказал он. – Нас задело самым краешком; центр прошел далеко справа.

Он ясно видел его: целую секунду он мог даже различить находившиеся там предметы, кусты, небольшие деревья, толстые доски и комья земли. Он выполз чуть дальше, достал часы и попытался засечь время, но из-за плотной завесы дождя ничего не было видно.

Промокнув до нитки, он уполз обратно под мост. Батч, дрожа, лежал в самом дальнем углу, и доктор стал его трясти.

– Он пошел в направлении твоего дома! – крикнул доктор. – Возьми себя в руки. Кто остался в доме?

– Никого! – простонал Батч. – Все ушли к Пинки. Дождь теперь сменился градом; сначала градины были небольшими, затем побольше, затем еще больше, пока стук от их ударов по железному мосту не стал напоминать оглушительную барабанную дробь.

Спасшиеся под мостом бедняги медленно приходили в себя, послышались взрывы истерического смеха. Напряжение свыше определенного предела заставляет нервную систему совершать переходы из крайности в крайность без всяких причин и без оглядки на обычные правила. Даже доктор поддался общему настроению.

– Это похуже обычной катастрофы, – сухо сказал он. – Оно уже просто начинает надоедать!

IV

Той весной торнадо в Алабаме больше не появлялись. Второй – все думали, что это был первый, который вернулся, ведь для округа Чилтон стихия превратилась во вполне реального врага, в чем-то сродни языческому божеству – унес с собой дюжину домов, и среди них дом Джина Дженни, и нанес телесные повреждения тридцати жителям. На этот раз никто не погиб – возможно, потому, что каждый уже выработал для себя определенный метод спасения. Свой драматический прощальный поклон торнадо совершил, прогулявшись по главной улице Бендинга, опрокинув телеграфные столбы и вдребезги расколошматив витрины трех лавок, среди которых оказалась и аптека доктора Дженни.

К концу недели стали вновь подниматься дома, отстроенные из старых досок; не успело кончиться долгое и пышное алабамское лето, как на свежих могилах зазеленела трава. Но должны пройти годы, прежде чем жители округи перестанут говорить «это было до торнадо» или «это случилось после торнадо», а для многих семей прежний уклад не восстановится уже никогда.

Доктор Дженни решил, что для отъезда это время годится не хуже любого другого. Он распродал остатки запасов товара из своей аптеки, опустевшей из-за благотворительности и катастрофы, и временно переписал свой дом на брата, пока Джин не отстроится заново. Он уезжал в город на поезде, поскольку машина так разбилась об дерево, что доехать на ней теперь можно было разве что до станции.

Несколько раз на пути он останавливался у обочины, чтобы попрощаться – среди прочих навестил он и Уолтера Каппса.

– И до тебя он все же добрался, – сказал доктор, поглядев на наводивший уныние сарай, одиноко торчавший на участке.

– Да, и еще как, – ответил Уолтер. – Но ты только подумай: мы все шестеро были в доме или поблизости, и никто не пострадал! Хорошо хоть так; спасибо тебе, Господи, и за это.

– Да, тут тебе повезло, Уолт, – согласился доктор. – А ты, случайно, не слыхал, куда Красный Крест отправил маленькую Элен Килрейн – в Монтгомери или в Бирмингем?

– В Монтгомери. Знаешь, я ведь был тут, когда она пришла в город с этой кошкой, пытаясь найти кого-нибудь, кто смог бы перевязать кошке лапу. Она, должно быть, несколько миль прошла под дождем и градом, но для нее было важно только, чтобы оказали помощь ее котенку! Плохо мне было, но даже я не мог не рассмеяться, когда про это услыхал: какая же храбрая девчонка!

Доктор какое-то время помолчал.

– А не припомнишь, остался у нее кто-нибудь?

– Нет, не знаю, – ответил Уолтер, – но кажется, что нет.

У бывшего дома брата доктор сделал последнюю остановку. Вся семья была здесь, даже самые маленькие, и все работали среди руин. Батч уже успел поставить сарайчик, чтобы складывать туда спасенное добро. Не считая его, от прежнего аккуратного участка осталась лишь стеночка из белых круглых камней, которая должна была идти вокруг сада.

Доктор вытащил из кармана сто долларов разными банкнотами и сунул их Джину.

– Когда-нибудь потом отдашь, но особо не переживай, – сказал он. – Это деньги, которые я выручил за лавку. – Он не стал слушать благодарности Джина. – Хорошенько упакуй мои книги, когда я за ними пришлю!

– Собираешься опять начать практику, Форрест?

– Может, и попробую.

Братья пожали друг другу руки; рукопожатие длилось чуть дольше обычного. Двое самых младших подошли, чтобы попрощаться. Роуз стояла вдали, на ней было старое синее платье – у них не было денег, чтобы надеть траур по старшему сыну.

– До свидания, Роуз! – сказал доктор.

– До свидания, – ответила она и добавила безжизненным голосом: – Удачи тебе, Форрест.

На одно мгновение ему очень захотелось сказать что-нибудь в утешение, но он видел, что не стоило. Он ведь пошел наперекор материнскому инстинкту, а это была та же сила, которая отправила Элен в ненастье искать помощи раненой кошке.

На станции он купил билет в один конец до Монтгомери. Деревня выглядела серой и монотонной под светом запоздалого весеннего солнца, и, когда поезд тронулся, ему даже не поверилось, что полгода назад все здесь ему казалось не хуже, чем везде.

В отделении для белых сидячего вагона он оказался один; он тут же нащупал бутылку в кармане и извлек ее оттуда. «В конце концов, мужчина сорока пяти лет имеет право воспользоваться эликсиром храбрости, когда начинает жизнь заново». Он стал думать об Элен. «Родни у нее не осталось. Значит, теперь это моя маленькая дочка».

Он похлопал по бутылке, а затем поглядел на нее так, словно увидел впервые.

«Ну что ж, старый друг, придется мне тебя на время оставить. Любому котенку, которому уделяют столько внимания и заботы, наверняка нужно много обезжиренного молока».

Он устроился поудобнее на сиденье и стал смотреть в окно. Вспоминая ту ужасную неделю, он чувствовал, как вокруг него носится ветер, пытаясь добраться до него под видом сквозняка из коридора вагона, – все ветры мира: циклоны, ураганы, торнадо, серые и черные, внезапные и ожидаемые, дующие с небес, дующие из адской бездны.

Но он больше никогда не позволит им прикоснуться к Элен – он сделает все, что в его силах.

Он ненадолго задремал, но его разбудил навязчивый сон: «Папа закрыл меня собой, а я защищала котенка».

– Ладно, Элен! – произнес он вслух. – Думаю, что, каков бы ни был ветер, старый бриг еще подержится на плаву.

Каникулы дома

[1]

Я был рядом, держась позади, чтобы пройти с ней хотя бы несколько шагов от гостиной до входной двери. О большем я и не мечтал, потому что она вдруг внезапно расцвела, а я – подросток всего на год младше ее – цвести пока даже не собрался и едва осмеливался приблизиться к ней всю ту неделю, которую мы провели дома на каникулах. Я не собирался ни говорить с ней, ни даже касаться ее все предстоявшие нам десять футов пути; но была у меня смутная надежда, что она сама что-нибудь сделает, может быть, немного пококетничает, и я буду думать, что это – лично для меня, раз уж мы оказались наедине.

Внезапно меня околдовало мерцание ее коротко стриженных, до шеи, волос и спокойная неприкрытая уверенность, которая у привлекательных американок всегда становится глубже и заметней годам к восемнадцати. Свет лампы блуждал в ее светлых прядях.

Она уже почти перенеслась в другой мир – мир Джо Джелка и Джима Кэткарта, уже поджидавших нас в автомобиле. Еще год, и она навсегда оставит меня позади.

Я ждал, ощущая присутствие тех, кто находился снаружи в снежной ночи. Я чувствовал всегдашнее возбуждение рождественской недели и волнение оттого, что Элен здесь, рядом со мной, расцветшая и наполнившая комнату своей притягательностью – избитое слово, выражающее всегда новое качество, – и тут из столовой вышла горничная, что-то тихо сказала Элен и протянула ей записку. Элен прочитала, и ее взгляд внезапно потух, будто ток в проводах далеких сельских линий передачи, а затем тлеющий огонек вновь появился где-то далеко в пространстве. Она бросила на меня странный взгляд – скорее всего, она меня не заметила – и, не говоря ни слова, пошла вслед за горничной в столовую и вышла на улицу. Я присел и с четверть часа листал какой-то журнал.

Вошел Джо Джелк, румяный от холода, в белом шарфе, сиявшем под воротником его шубы. Он учился на последнем курсе университета в Нью-Хейвене, я – на младшем. Он был широко известен, состоял в братстве «Свиток и ключ» и, на мой взгляд, был весьма изысканен и красив.

– Когда, наконец, выйдет Элен?

– Не знаю, – ответил я осторожно. – Только что была готова.

– Элен! – позвал он. – Элен!

Он не закрыл за собой входную дверь, и внутрь ворвалось большое облако морозного воздуха. Он поднялся до половины лестницы – в этом доме он был своим – и позвал снова, пока сверху у перил не показалась миссис Бейкер и не сказала, что Элен внизу. Затем в дверях столовой появилась слегка взволнованная горничная.

– Мистер Джелк! – негромко позвала она.

Джо повернулся к ней и как-то сник, предчувствуя нехорошие вести.

– Мисс Элен просила передать, чтобы вы отправлялись на вечеринку. Она приедет позже.

– А в чем дело?

– Она не может ехать прямо сейчас. Она приедет позже. Он замолчал, ничего не понимая. Это был последний большой бал на каникулах, и он с ума сходил по Элен. Он пытался всучить ей в подарок на Рождество кольцо, но это не удалось, и тогда он с трудом упросил ее принять хотя бы плетеную золотую сумочку, стоившую, наверное, пару сотен долларов. И он был не единственным – еще трое или четверо находились в таком же неуправляемом состоянии, и все это случилось за те десять дней, что она провела дома, – но его шансы были чрезвычайно высоки, потому что он был богатым, любезным и самым желанным парнем в Сент-Поле в то время. Мне казалось невероятным, что она предпочла кого-нибудь другого, но, по слухам, она отзывалась о Джо как о «чересчур совершенном» для нее. Думаю, ей не хватало в нем тайны, а когда о тебе подобным образом думает юная девушка, еще не задумывающаяся о практической стороне брака, то…

– Она в кухне! – в сердцах сказал Джо.

– Нет. – Горничная отвечала твердо и немного испуганно.

– Да, она там!

– Она вышла через другую дверь, мистер Джелк.

– Хорошо, пойду проверю.

Я пошел за ним. При нашем появлении занятые работой посудомойки, шведки по национальности, стали бросать на нас косые взгляды, и любопытный перестук кастрюль отмечал наш путь. Задняя дверь, незакрытая, хлопала на ветру; выйдя на заснеженный двор, мы увидели лишь задние фары автомобиля, исчезнувшего за поворотом в конце аллеи.

– Я еду за ней, – медленно проговорил Джо. – Вообще ничего не понимаю!

Катастрофа слишком испугала меня, чтобы я мог спорить. Мы поспешили к его автомобилю и стали кататься бесполезными отчаянными зигзагами по всему жилому кварталу, пялясь на все машины, которые были на улице. Прошло полчаса прежде, чем он осознал тщетность всей затеи – в городе Сент-Поле проживает почти триста тысяч человек, – и Джим Кэткарт напомнил ему, что нам надо заехать за еще одной девушкой. Как раненый зверь, меланхоличной кучей меха он погрузился в глубь сиденья, ежеминутно дергаясь, выпрямляясь и немного покачивая головой взад-вперед в знак протеста и отчаяния.

Девушка Джима была давно готова и уже злилась, но после того, что случилось, ее раздражение не имело никакого значения. Несмотря на это, выглядела она очаровательно. Рождественские каникулы этим и отличаются: ажиотаж оттого, что все повзрослели, изменились и только что вернулись из каких-то других краев, всегда меняет даже тех, с кем знаком всю жизнь. Джо Джелк с ней был вежлив, но находился в трансе: за все время пути до отеля он издал одинединственный короткий, громкий и резкий смешок; так мы и доехали.

Шофер подвез нас не с той стороны – со стороны, где не было цепочки машин, из которых выходили гости, – и лишь благодаря этому мы неожиданно натолкнулись на Элен и увидели, как она покидает салон небольшого авто. Мы еще даже не остановились, а Джо Джелк уже успел выскочить из машины.

Элен повернулась к нам, бросила на нас слегка отстраненный взгляд – чуть удивленный, но нисколько не встревоженный; на самом деле она нас, кажется, и не заметила. Джо приближался к ней с натянутым, гордым, оскорбленным и, как мне показалось, абсолютно подобающим случаю укором на лице. Я пошел за ним.

В салоне сидел – он даже не вышел, чтобы помочь Элен! – какой-то неприятный тип лет тридцати пяти. На его вытянутом лице – кажется, со шрамом – играла легкая зловещая ухмылочка. Глаза казались насмешкой над родом человеческим – это были глаза животного, сонные и покойные в присутствии особей другого вида. Взгляд был беспомощным и одновременно жестоким, безнадежным и в то же время уверенным. Глаза, казалось, говорили о том, что сил для действия у него нет, но он всегда готов воспользоваться любым проявлением чужой слабости.

Я смутно отождествил его с парнями того сорта, который с самого раннего детства проходил у меня под названием «ошивающиеся» – всегда облокачивавшиеся на прилавки табачных лавок, занимавшиеся лишь рассматриванием сквозь узкие щелочки глаз входивших и выходивших, – одному богу известно, имелись ли у них хотя бы зачатки мозгов. Непременная принадлежность гаражей, где они занимались какими-то туманными «делами», о которых всегда говорили лишь вполголоса, а также завсегдатаи парикмахерских и театральных фойе. По крайней мере, именно об этих местах вспоминалось, когда появлялся такой тип – конечно, если его можно было отнести к «типу». Иногда его лицо появлялось на карикатурах Теда – из тех, что погрубей, – и с самого раннего детства я приучился всегда бросать нервный взгляд на тусклую границу, где он стоял, и я видел, что он рассматривает и презирает меня. Однажды – во сне – он сделал несколько шагов ко мне, отдергивая голову назад и бормоча: «Эй, парнишка!» – тоном, который должен был, наверное, меня успокоить, а я в ужасе бросился к двери. Это был парень как раз такого сорта.

Джо и Элен молча смотрели друг на друга; казалось, что она, как я уже говорил, находится в трансе. Было холодно, но она даже не заметила, что ее шубу распахнуло ветром; Джо протянул руки и запахнул полы, она автоматически придержала их руками.

Неожиданно молча смотревший на них человек в салоне автомобиля засмеялся. Это был почти беззвучный смех на вдохе – просто шумное дрожание головы, – но это было настоящее оскорбление, если я хоть что-то понимаю в таких вещах; самое настоящее, простить которое невозможно. Я не удивился, когда Джо, у которого был вспыльчивый характер, в гневе обернулся к нему и спросил:

– Есть проблемы?

Человек ничего не ответил, его глаза одновременно бегали и в то же время смотрели, все время смотрели. Затем он снова точно так же рассмеялся. Элен беспокойно поежилась.

– Кто это… Этот… – Голос Джо дрожал от гнева.

– Поосторожнее, – медленно произнес человек. Джо повернулся ко мне.

– Эдди, проводишь Элен и Катарину внутрь, ладно? – быстро сказал он. – Элен, иди с Эдди.

– Поосторожнее, – повторил человек.

Элен чуть слышно цокнула языком, но не стала сопротивляться, когда я взял ее за руку и повел к боковому входу отеля. Меня как громом поразило, я не мог понять, отчего она так беспомощна – ни слова не сказала, приняв неизбежные неприятности молча, как само собой разумеющееся.

– Не связывайся, Джо! – крикнул я, уходя. – Идем! Элен, повиснув у меня на руке, потянула нас оттуда. Замешкавшись у вращающейся двери, я краем глаза увидел, как мужчина выбрался из салона авто.

Через десять минут, когда я поджидал девушек у дверей женской гардеробной, из лифта появились Джо Джелк и Джим Кэткарт. Джо был чрезвычайно бледен, взгляд его был тяжел, глаза остекленели, со лба стекала темная струйка крови, на белом шарфе появилось пятно. Его шляпу, как и свою, Джим нес в руках.

– Он стукнул Джо латунным кастетом! – тихо произнес Джим. – Джо потерял сознание на минуту или около того. Надо отправить посыльного за гамамелисом и лейкопластырем.

Было поздно, в холле никого больше не было; шум танцев доносился до нас снизу фрагментами, будто ветер то раздувал, то оставлял в покое какие-то тяжелые занавески. Когда вышла Элен, я сразу же повел ее вниз. Мы не стали приветствовать хозяев, а прошли в тускло освещенное помещение, уставленное всклокоченными гостиничными пальмами, где иногда посиживали уставшие от танцев парочки; там я и рассказал ей, что случилось.

– Джо сам виноват, – услышал я совершенно неожиданный ответ. – Я же говорила ему – не вмешивайся!

Это было неправдой. Она не сказала ничего, лишь нетерпеливо цокнула языком.

– Ты убегаешь с черного хода и исчезаешь на целый час, – возразил я. – После этого ты вдруг появляешься с неким «крутым» типом, который смеется Джо прямо в лицо.

– Крутой тип, – повторила она, как бы пробуя слова на вкус.

– А что, не так? Да где ты его вообще откопала, Элен?

– В поезде, – ответила она. И сразу же стало ясно, что она пожалела об этом признании. – Эдди, не лезь не в свое дело. Ты знаешь, что случилось с Джо.

Я буквально задохнулся. Смотреть на нее, сидящую рядом со мной, с невинным румянцем на щеках, чувствовать, как ее тело волна за волной излучает свежесть и нежность, – и слышать, что она говорит…

– Да он же просто отморозок! – воскликнул я. – Ни одна девушка не может чувствовать себя в безопасности рядом с ним. Он ударил Джо кастетом – кастетом, ты понимаешь?

– А что тут такого?

Она сказала это так, словно говорила со мной несколько лет назад. Она наконец-то посмотрела мне в глаза, и я понял, что она действительно ждет моего ответа; на мгновение мне показалось, что она пытается снова ухватиться за свое прежнее мироощущение, которое было практически забыто; затем она опять стала бесчувственной. Я говорю «бесчувственной», потому что как раз тогда заметил, что всегда, когда в ее сознании всплывал тот человек, ее веки опускались, не давая видеть другие вещи, то есть все остальное.

Думаю, в этот момент мне надо было что-то сказать, но, несмотря ни на что, я никак не мог на нее напасть. Я находился под властью чар – ее красоты и ее действия на окружающих. Я даже стал подыскивать для нее оправдания – ну, может, этот парень был вовсе не тем, кем казался; а может – более романтическая версия, – она связалась с ним против своей воли, чтобы спасти кого-нибудь другого? Сейчас же в комнату стали заходить люди, стали подходить к нам поболтать. Мы не могли больше разговаривать друг с другом, поэтому вышли в зал и обменялись поклонами с «дуэньями». А затем я отпустил ее в яркое бурное море танцев, где она превратилась в центр водоворота, среди манящих островков выставленных на столиках разноцветных лакомств и выдуваемых медными трубами на другой стороне зала южных ветров. Через некоторое время я увидел сидевшего в углу с полоской лейкопластыря на лбу Джо Джелка, наблюдавшего за Элен так, будто это она лично его нокаутировала, но к нему я не пошел. Я и сам чувствовал себя «не в своей тарелке» – я чувствовал себя так, словно проспал весь вечер, все казалось мне таким странным и зловещим, будто за это время незаметно произошло что-то, полностью изменившее суть вещей.

Вечер шел своим чередом: картонные свистки, «живые картины», вспышки магния для светской хроники. Затем последовал «гранд-марш» и ужин. Около двух часов члены организационного комитета собрали взносы с публики, переодевшись налоговыми агентами, и в результате каждый получил по номеру шуточной газеты, высмеивавшей события сегодняшнего вечера. И все это время краем глаза я наблюдал за приколотой к плечу Элен сверкающей орхидеей, перемещавшейся по залу, как плюмаж Стюартов. Дурное предчувствие не оставляло меня – я наблюдал за ней, пока последние стайки сонных гостей не скрылись в лифте, чтобы, укутавшись с головы до ног в огромные бесформенные меховые шубы, исчезнуть в ясной сухой ночи Миннесоты.

II

Между жилым кварталом, что на холме, и деловым районом, который находится на уровне реки, лежит покатая средняя часть нашего города. Подъемы разбивают ее на треугольники и неровные участки – отсюда и названия вроде «Семи углов». Я уверен, что не найдется и дюжины людей, которые могли бы нарисовать точную карту этого неопределенного места, несмотря на то что практически каждый пару раз в день пересекает его на трамвае, автомобиле или просто пешком. Район считался деловым, но я вряд ли смог бы ответить, какими именно делами занимаются там люди. Там стояли длинные очереди трамваев, всегда готовых куда-то отправиться; там располагался большой кинотеатр и много маленьких, обклеенных снаружи афишами с именами «Клоун Гибсон», «Ученые собачки» и «Ученые пони»; были там и небольшие лавчонки с рекламами «Кинг Брейди-старший» и «Либерти Бойз, номер 76» в витринах, торговавшие стеклянными шариками, сигаретами и конфетами; а еще там – по крайней мере, в одном месте – располагалось модное ателье, которое каждый посещал хотя бы раз в году. Став мальчишкой, я неожиданно узнал, что на одной стороне одной темной улицы располагались дома терпимости, повсюду по кварталу были разбросаны ломбарды, дешевые ювелирные лавки, небольшие атлетические клубы и гимнастические залы, а также нарочито захудалые салуны.

Наутро после вечеринки клуба «Котильон» я поздно проснулся и лежал в постели, чувствуя себя счастливым оттого, что еще день или два не надо думать ни об утренних молитвах, ни об учебе – не надо думать ни о чем, можно просто ждать сегодняшнюю вечеринку, вот и все! Было свежо и солнечно – один из тех дней, когда забываешь о холоде до тех пор, пока не отморозишь щеку, – и события вчерашнего вечера, казалось, произошли давным-давно и подернулись туманом небытия. После завтрака я пошел пешком в центр города, прямо по мягкому свежему снегу – он падал мелкими хлопьями и не собирался прекращаться. Я прошел уже половину этого квартала – насколько я знаю, у него нет названия, – когда все мои легкие мысли, блуждавшие в голове, вмиг сдуло, как шляпу ветром, и я стал напряженно думать об Элен Бейкер. Я беспокоился о ней так, как никогда еще не беспокоился ни о ком, кроме себя. Я замедлил шаг, мне захотелось бежать обратно и поговорить с ней; затем я вспомнил, что она сегодня приглашена на чай, и я пошел дальше, все еще думая о ней, а мысли были все тяжелее и тяжелее. И тут история получила неожиданное продолжение.

Как я уже говорил, падал снег – в декабре в четыре часа вечера уже начинает темнеть, зажигаются уличные фонари. Я прошел мимо ресторана с бильярдной – в витрине располагался гриль с хот-догами, у двери ошивалось несколько бездельников. Внутри горел свет – неяркий, всего лишь несколько тусклых желтых лампочек под потолком, едва разгонявших морозные сумерки, не вызывая ни малейшего желания заглянуть внутрь. Так вот, проходя мимо и все время думая об Элен, я краем глаза заметил этот квартет бездельников. Я не отошел еще и на полдюжины шагов, когда один из них окликнул меня – не по имени, но так, что я понял, что обращались именно ко мне. Я подумал, что таким образом он решил отдать дань уважения моей енотовой шубе, и не стал обращать внимания, но через мгновение этот тип вновь меня окликнул, громче и наглее. Я разозлился и обернулся. Среди парней, футах в десяти от меня, стоял и презрительно – точно как вчера в лицо Джо Джелку! – ухмылялся человек с вытянутым лицом со шрамом.

На нем было черное щегольское пальто, воротник застегнут, будто ему было очень холодно. Руки он держал глубоко в карманах, на голове у него был котелок, на ногах – высокие ботинки на пуговицах. Я испугался и на мгновение замешкался, но я ведь разозлился, и к тому же был уверен, что дерусь лучше, чем Джо Джелк, так что я шагнул назад, к нему поближе. Остальные парни на меня не смотрели – думаю, они вообще меня не заметили, – но я был уверен, что этот тип меня узнал; я был совершенно уверен, что не ошибся.

«Ну, вот он я. И что ты теперь будешь делать?» – казалось, говорил его взгляд.

Я сделал еще один шаг к нему, а он рассмеялся – беззвучно, но с явным презрением – и скрылся за остальными. Я пошел к нему. Я хотел ему что-нибудь сказать – сам не знаю что, – но когда я подошел вплотную, он либо передумал и решил смыться, либо же захотел заставить меня войти за ним внутрь, потому что я вдруг его потерял, а трое оставшихся парней повернулись и стали с любопытством наблюдать за моим приближением. Они были того же сорта – «крутые», но, в отличие от него, скорее спокойные, чем агрессивные; в их взглядах я не обнаружил никакой направленной лично на меня злобы.

– Он пошел внутрь? – спросил я.

Они подозрительно посмотрели друг на друга, затем перемигнулись, и после долгой паузы один из них переспросил:

– Кто пошел внутрь?

– Я не знаю, как его зовут.

Они опять перемигнулись. Злой и решительный, я прошел мимо них прямо в бильярдную. У стойки сидело несколько человек, еще несколько играли в бильярд, но его среди них не было.

Я вновь замешкался. Если он хотел заманить меня в какой-нибудь темный угол в здании – вдали виднелось несколько приоткрытых дверей, – мне не помешала бы поддержка. Я подошел к бармену:

– Куда делся парень, который только что зашел? Он тут же насторожился – или мне показалось?

– Какой еще парень?

– Вытянутое лицо, в котелке.

– Давно вошел?

– Ну, с минуту.

Он снова помотал головой.

– Не видел такого, – сказал он.

Я подождал. Трое парней с улицы вошли внутрь и уселись за стойку рядом со мной. Я чувствовал, что все они как-то странно на меня поглядывают. Я почувствовал себя беспомощным, беспокойство нарастало, и тогда я повернулся и вышел вон. Чуть отойдя от дверей, я снова обернулся и хорошенько осмотрел это место, чтобы запомнить его и при случае найти. Свернув за угол, я резко бросился бежать, затем поймал такси у дверей отеля и поехал обратно.

***

Элен не было дома. Вниз поговорить со мной спустилась миссис Бейкер. Она была в хорошем настроении и гордилась тем, какая у нее прекрасная дочь. Вчера она не почувствовала ничего дурного и даже не догадывалась, что могло произойти нечто необычное. Все-таки хорошо, что каникулы заканчиваются, ведь это такое напряжение, а бедная девочка еще так мала! Мне стало гораздо легче, когда я услышал, что она сказала после этого. Хорошо, что я зашел, ведь Элен наверняка будет рада со мной увидеться – времени-то осталось совсем мало: она же уезжает сегодня вечером, в половине девятого.

– Сегодня вечером? – воскликнул я. – А я думал, что послезавтра.

– Она едет в гости к Брокуи, в Чикаго, – сказала миссис Бейкер. – Они пригласили ее на какую-то вечеринку. Мы только сегодня все решили. Так что она едет сегодня вечером с дочерьми Ингерсолов.

Я был так рад, что едва удержался, чтобы не пожать ей руку. Элен была в безопасности. Все это было лишь очередным маленьким приключением, не более. Я чувствовал себя набитым дураком, но теперь я понял, как много для меня значит Элен и как сильно я хочу, чтобы с ней не случилось ничего дурного.

– Она скоро вернется?

– С минуты на минуту. Она только что звонила из университетского клуба.

Я сказал, что зайду попозже: наши дома стояли почти рядом, а мне сейчас захотелось побыть одному. Выйдя, я вспомнил, что ключа у меня не было, так что я свернул на заднюю дорожку за домом Бейкеров, чтобы срезать путь через находившийся между нашими домами двор, как мы всегда делали в детстве. Снег продолжал падать, его хлопья в темноте казались больше; пытаясь найти заметенную снегом дорожку, я заметил, что задняя дверь дома Бейкеров была распахнута настежь.

Едва ли я смогу объяснить, почему мне вдруг захотелось зайти на кухню. Когда-то я знал всех слуг в доме Бейкеров по именам. С тех пор прошло много лет, но ведь они-то меня помнили, и я почувствовал, как все замерло, едва я появился. Утихли не только разговоры, но и какоето настроение – а лучше сказать, ожидание, – которое их переполняло. Они с преувеличенным рвением принялись за работу, стали как-то беспорядочно двигаться и галдеть – все трое. Горничная испуганно на меня посмотрела, и тогда я догадался, что она ждет момента, чтобы передать новую записку. Я кивком позвал ее за собой в буфетную.

– Я все знаю, – сказал я. – Дело очень серьезное. Выбирайте – или я прямо сейчас иду к миссис Бейкер, или вы сейчас же запираете заднюю дверь.

– Не говорите миссис Бейкер, мистер Стинсон!

– В таком случае я не хочу, чтобы кто-либо беспокоил мисс Элен. Если это произойдет – а если это произойдет, то я об этом узнаю… – И я жестоко пригрозил, что обойду все агентства по найму и прослежу за тем, чтобы она никогда не смогла найти себе работу в этом городе.

Она основательно перепугалась, когда я вышел; не прошло и минуты, как за мной захлопнулась и была закрыта на засов задняя дверь.

Одновременно я услышал, как перед домом остановилась большая машина, глухо звякнули зарывшиеся в мягкий снег колесные цепи; Элен приехала домой, и я пошел в дом попрощаться.

С ней вместе вошли Джо Джелк и еще двое, и никто из них не мог отвести от нее глаз – даже не поздоровались со мной. У нее была прелестная, подернутая нежным румянцем кожа – не редкость в наших краях, – правда, годам к сорока эту красоту начинают портить небольшие жилки; в данный же момент, румяная от мороза, она походила на букет нежно-розовых гвоздик. Они с Джо в каком-то смысле достигли примирения – по крайней мере, он был так в нее влюблен, что уже забыл о том, что случилось вчера. Но несмотря на то что она все время смеялась, я заметил, что на самом деле она ни на него, ни на остальных не обращала никакого внимания. Она хотела, чтобы они ушли, и тогда с кухни принесут записку, но я знал, что записку не принесут и что теперь она в безопасности. Некоторое время обсуждали бал «Башмак и туфелька» в Нью-Хейвене, бал в Принстоне, затем, в разном настроении, мы все вчетвером вышли на улицу и быстро разошлись. Я, расстроившись, пошел домой и целый час пролежал в горячей ванне, думая о том, что теперь, когда она уехала, каникулы для меня можно считать окончившимися. Я чувствовал гораздо глубже, чем вчера, что теперь она ушла из моей жизни.

И что-то еще все время ускользало от меня – какая-то незавершенная мысль, которую я потерял среди всех событий сегодняшнего вечера, пообещав себе вернуться и подобрать ее потом, а теперь вот никак не мог ее ухватить. Ее хвост показался примерно посреди потока разговора с миссис Бейкер – я смутно помнил, что мысль ассоциировалась именно с миссис Бейкер. Почувствовав облегчение по поводу Элен, я совершенно забыл задать ей какой-то вопрос, уточнить что-то из того, что она мне говорила.

Брокуи, к которым Элен едет в гости, – вот что это было! Я был хорошо знаком с Биллом Брокуи: он учился в моей группе в Йеле. Я вспомнил – и тут же сел в ванной, выпрямившись, как стрела: это Рождество Брокуи проводили не в Чикаго; они уехали в Палм-Бич!

Мокрый, я выпрыгнул из ванной, набросил легкий халат на плечи и побежал к телефону в своей комнате. Меня быстро соединили, но мисс Элен уже отправилась на вокзал.

К счастью, наша машина стояла в гараже, и, пока я, не успев толком вытереться, натягивал на себя одежду, шофер подал ее к двери. Ночь была морозной и сухой, по глубокому жесткому снегу мы очень быстро доехали до вокзала. В начале пути я было засомневался, так ли я все делаю, но, как только в холодной темной мгле замаячило новенькое, ярко освещенное здание вокзала, ко мне вернулась уверенность. Пятьдесят лет моя семья владела участком, на котором было выстроено это здание, и моя безрассудная смелость стала в моих глазах вполне оправданной. Я ни на секунду не забывал, что самонадеянно лезу в очень щекотливое дело, но чувство, что у меня есть прочная опора в прошлом, уверило меня в том, что я готов рискнуть, несмотря на риск выставить себя круглым дураком. Все это дело представлялось мне нехорошим – ужасно нехорошим. У меня исчезла всякая мысль о том, что происходящее не может причинить никому вреда; лишь я находился между Элен и какой-то неведомой всепоглощающей катастрофой, а если не я, оставались лишь полиция и скандал. Я вовсе не моралист, но здесь имелся какой-то иной оттенок, темный и страшный, и мне не хотелось, чтобы Элен пришлось в одиночестве противостоять всему этому.

Из Сент-Пола в Чикаго идут три поезда, и все они отходят с разницей в несколько минут, около половины девятого. Она ехала на барлингтонском, и когда я бежал по вокзалу, то увидел, что вход на перрон закрылся, а фонарь над решеткой погас. Но я был уверен, что она едет в купе с дочерьми Ингерсолов, потому что ее мать упомянула о том, что они брали билеты вместе, так что до завтрашнего утра она, можно сказать, находилась «под колпаком».

Экспресс «Чикаго – Милуоки – Сент-Пол» отходил с перрона на другом конце вокзала. Я успел туда добежать и вскочил в вагон. Но я не учел лишь одного, и этого было достаточно, чтобы я провел полночи без сна. Этот поезд прибывал в Чикаго на десять минут позже того, которым ехала она. У Элен была масса времени, чтобы раствориться в одном из самых больших городов на свете.

В Милуоки я через проводника передал телеграмму домой, и в восемь утра на следующее утро я уже проталкивался сквозь толпу пассажиров, крича, чтобы они убрали с дороги свои сумки, разбросанные по всему проходу, а затем я пулей выскочил из двери вагона, едва не придавив проводника. На мгновение меня оглушили суматоха огромного вокзала, громкие свистки, крики, звонки, клубы пара. Затем я бросился к выходу, чтобы не упустить единственный шанс ее найти.

Я угадал. Она стояла у окошка телеграфа, заполняя бог знает какой ложью бланк с адресом матери, и, когда она увидела меня, на ее лице показались испуг и удивление. И хитрость в глазах! Она лихорадочно обдумывала ситуацию – ей явно хотелось просто уйти по своим делам, сделав вид, что она меня не заметила, но она не могла. В ее жизни я являлся тем, через что было не так-то просто переступить. Поэтому мы молча стояли, глядя друг на друга, и оба думали, что же теперь делать.

– Брокуи во Флориде, – через минуту произнес я.

– Очень любезно с твоей стороны проделать столь дальний путь, чтобы сообщить мне об этом.

– Ну, раз ты теперь об этом знаешь, не лучше ли сразу отправиться в колледж?

– Оставь меня в покое, Эдди, – ответила она.

– Я провожу тебя до Нью-Йорка. Я решил, что тоже вернусь в университет пораньше.

– Оставил бы ты меня в покое!

Ее прелестные глазки сощурились, а на лице появилась звериная строптивость. Она с видимым усилием взяла себя в руки, в глазах снова мелькнула хитрость, затем все исчезло, и на лице засияла веселая, обезоруживающая улыбка, нисколько меня не успокоившая.

– Эдди, глупый ты мальчишка! Неужели ты думаешь, что я не в состоянии сама о себе позаботиться? – Я ничего не ответил. – Мне нужно встретиться с одним человеком, пойми. Я просто хочу с ним сегодня увидеться. У меня в сумочке билет на Восток, поезд уходит в пять вечера. Если не веришь, могу показать.

– Верю.

– Ты этого человека не знаешь, и – если честно – я считаю, что ты ведешь себя невообразимо нагло.

– Я знаю этого человека.

Она снова потеряла контроль. На лице опять показалось это ужасное выражение, и она почти что прорычала:

– Оставь меня в покое!

Я взял у нее бланк телеграммы и написал текст с объяснениями для ее матери. Затем повернулся к Элен и, не церемонясь, сказал:

– Поедем на Восток пятичасовым вместе. Весь день я буду с тобой.

Звук собственного уверенного голоса вселил в меня уверенность, и мне кажется, что на нее это тоже произвело впечатление; как бы там ни было, она – пусть на время – подчинилась и без возражений пошла за мной к кассе покупать билет.

Всегда, когда я пытаюсь собрать воедино фрагменты событий этого дня, у меня в голове возникает сумятица, как будто память не желает с ними расставаться, а сознание никак не хочет выстраивать кусочки в единое целое. Помню солнечное, ветреное утро, как мы ехали в такси, затем зашли в большой универмаг: Элен сказала, что ей нужно что-то купить, а затем попыталась ускользнуть от меня через черный ход. Около часа мне казалось, что за нами по Лейк-Шор-драйв неотступно следует какое-то такси, я пытался его поймать, быстро оборачиваясь или неожиданно уставясь в зеркало заднего вида, но никого так и не увидел, а когда отворачивался, то видел лишь лицо Элен, искаженное грустным принужденным смехом.

Все утро дул промозглый, холодный ветер с озера, но когда мы заехали на обед в «Блэкстоун», за окнами стал падать тихий снег, и мы, как ни в чем не бывало, вдруг стали разговаривать об общих друзьях и других совершенно обычных вещах. Неожиданно она сменила тон; она вдруг стала серьезной и посмотрела прямо мне в глаза, честно и откровенно.

– Эдди, ты мой самый старый друг, – сказала она, – и поэтому тебе не надо объяснять, почему мне можно доверять. Если я дам тебе честное слово, что не опоздаю на пятичасовой, ты отпустишь меня на пару часов?

– Зачем?

– Ну… – она замялась, чуть опустив голову, – мне кажется, у каждого есть право… попрощаться.

– Ты хочешь попрощаться с этим…

– Да, да, – торопливо ответила она. – Всего на пару часов, Эдди, и я даю честное слово, что уеду в этом поезде.

– Ну что ж, думаю, что за пару часов особо дров не наломаешь. Если ты действительно хочешь попрощаться…

В этот момент я неожиданно посмотрел на нее и был награжден столь лицемерным взглядом, что даже вздрогнул.

Она хитро поджала губы, глаза вновь превратились в щелочки; в ее лице не осталось ничего, хоть отдаленно напоминавшего о честности и откровенности.

Мы заспорили. Она спорила не очень уверенно, я – жестко, но сдерживаясь. Я не собирался дать себя снова уговорить, поддавшись слабости – ни своей, ни ее; вся атмосфера отдавала каким-то душком зла. Она пыталась настаивать – без всяких разумных аргументов, – что все будет хорошо. Но она была чересчур переполнена всем этим – что бы это ни было – и поэтому не могла придумать никакой правдоподобной истории, так что ей оставалось лишь надеяться, что в моей голове сама собой появится какая-нибудь удобная и все объясняющая логическая цепочка, на которой она и сможет выехать. Отбрасывая каждое мое возражение, она алчно поглядывала на меня, надеясь, что я вот-вот пущусь в высокоморальные рассуждения, которые завершатся обычным слащавым назидательным выводом, что в данном случае будет означать ее свободу. Но наша схватка ее вымотала. Два или три раза она была почти готова расплакаться – а этого мне, конечно, и нужно было, – но надо было еще чуть-чуть надавить, чего у меня никак не выходило. Я уже почти побеждал – почти овладел ее внутренним вниманием, – но затем она вновь ускользнула.

Около четырех я бесцеремонно заставил ее сесть в такси, и мы поехали на вокзал. Снова поднялся пронизывающий ветер, снежинки кололи лицо; на улицах стояли замерзшие, встревоженные и нерадостные люди, ждавшие автобусов и трамваев, слишком тесных, чтобы они все могли туда поместиться. Я старался думать о том, как же нам повезло, что мы сейчас удобно устроимся в вагоне, о нас будут заботиться, но весь теплый и уютный мир, частью которого я чувствовал себя до вчерашнего вечера, внезапно съежился и исчез. С нами следовало что-то, что являлось врагом и полной противоположностью всему этому благополучию; оно наполняло даже такси рядом с нами, даже улицы, которые мы проезжали. Поддавшись панике, я стал думать: не овладело ли это незаметно сознанием Элен? Пассажиры, ожидающие, пока подадут поезд, казались мне далекими, словно из иного мира, но я понимал, что это именно я сам понемногу отделяюсь от них и оставляю их позади.

У меня было место в том же вагоне, что и ее купе. Вагон был старомодным, свет немного тускловат, ковры и обивка хранили дух предшествующих поколений пассажиров. В вагоне ехало еще с полдюжины пассажиров, но никто не произвел на меня никакого особенного впечатления, не считая их общей нереальности, которую я теперь ощущал уже повсюду. Мы вошли в купе Элен, заперли дверь и уселись рядом.

Я вдруг обнял ее и как можно нежнее притянул к себе – так, будто она была маленькой девочкой, которой она и была. Она почти не сопротивлялась, через мгновение сдалась совсем и осталась лежать, напряженная и неподвижная, в моих объятиях.

– Элен, – беспомощно произнес я, – ты просишь, чтобы я тебе доверял. Гораздо лучше, если ты сама станешь доверять мне. Может, ты мне немного расскажешь обо всем и тебе станет легче?

– Я не могу, – очень тихо ответила она, – то есть мне не о чем рассказывать.

– Ты познакомилась с этим человеком в поезде по пути домой и влюбилась, не правда ли?

– Не знаю.

– Расскажи мне, Элен. Ты влюбилась в него?

– Я не знаю. Пожалуйста, отстань от меня.

– Что бы ты ни говорила, – продолжал я, – он какимто образом завладел тобой. Он пытается тебя использовать; он пытается что-то от тебя получить. Он не любит тебя.

– Какая разница? – слабым голосом возразила она.

– Большая. Вместо того чтобы бороться с этим – что бы это ни было, – ты пытаешься бороться со мной. А я люблю тебя, Элен. Слышишь меня? Я говорю это тебе только сейчас, но все началось не вчера. Я люблю тебя.

Она посмотрела на меня; на ее нежном лице появилась глумливая усмешка; такое выражение я видел только у пьяных, не желавших, чтобы их увозили домой. Но это было человеческое. Я все-таки достучался до нее – пусть слабо, пусть издалека, но она меня услышала!

– Элен, ответь мне на один вопрос. Он должен ехать этим поездом?

Она молчала; затем, на мгновение позже, чем нужно, она отрицательно помотала головой.

– Будь осторожнее, Элен. Я задам тебе еще один вопрос, и я хочу, чтобы ты очень хорошо подумала, прежде чем ответишь. Мы движемся на Запад – когда этот человек должен сесть в поезд?

– Я не знаю, – сделав над собой усилие, произнесла она. В этот момент я уже безошибочно знал – будто сам это видел, – что он находится прямо за дверью. Она тоже это знала; кровь отхлынула у нее от лица, потихоньку на нем стала проявляться самая низшая форма животного инстинкта. Я спрятал лицо в ладони и попытался привести свои мысли в порядок.

Должно быть, мы просидели так около часа, не проронив ни слова. Мой мозг машинально фиксировал, как мимо проносились огни Чикаго, затем Инглвуда, затем бесконечных пригородов, а затем огни кончились, и мы двигались сквозь тьму по равнинам Иллинойса. Казалось, поезд сам собой втягивается во мрак; казалось, что мы были одни в пространстве. В дверь постучал проводник и предложил постелить постель, но я сказал, что нам ничего не надо, и он ушел.

Через некоторое время я убедил себя в том, что приближающаяся схватка, которой было не избежать, будет мне вполне по силам, ведь я не окончательно потерял разум и веру в неизбежное торжество справедливости, являющейся неотъемлемым свойством мира людей и вещей. То, что намерения этого типа были криминальными, я считал само собой разумеющимся, однако не было никакой нужды приписывать ему какие-то выдающиеся умственные способности, необходимо присущие области человеческой, или нечеловеческой, деятельности высшего порядка. Я все еще думал, что это человек, и я пытался понять саму сущность его стремлений, что им двигало – что именно билось в нем вместо простого и понятного человеческого сердца? – но думаю, что уже тогда я почти догадался, с чем столкнусь, едва открою дверь.

Элен, кажется, даже не заметила, что я встал. Она сгорбилась в углу, глядя прямо перед собой, словно сквозь прозрачную пленку, сковывавшую движения ее тела и мысли. Я приподнял ее, подложил ей под голову пару подушек и накрыл ее ноги своей шубой. Затем встал на колени, поцеловал ее руки, открыл дверь и вышел в коридор вагона.

Я закрыл за собой дверь и около минуты простоял, опираясь на нее спиной. В вагоне было темно, если не считать ночников, горевших в тамбурах с обоих концов. Не было слышно ни звука – только скрип вагонных сцепок, ровный стук колес и чей-то громкий храп в другом конце вагонного коридора. Через некоторое время я увидел фигуру, стоявшую у бачка с питьевой водой, как раз у курительной комнаты, – на голове котелок, воротник пальто поднят, как будто ему было очень холодно, руки в карманах. Как только я его заметил, он повернулся и вошел в курительную, а я пошел за ним. Он уселся на дальнем конце длинной, обитой кожей скамейки; я занял единственное кресло у двери.

Войдя, я кивнул ему, а он издал в ответ один из этих своих ужасных беззвучных смешков. На этот раз смешок продолжался дольше – казалось, он никогда не закончится, – и, чтобы хоть как-то его оборвать, я спросил его: «Откуда вы?», стараясь говорить как можно непринужденнее.

Он прекратил смеяться и пристально на меня посмотрел, пытаясь понять, что у меня на уме. Наконец он решил ответить, и его голос зазвучал, будто он говорил сквозь шелковое кашне, а сам он находился очень далеко от меня:

– Из Сент-Пола, друг.

– Ездили домой?

Он кивнул. Затем он глубоко вдохнул и произнес резким, угрожающим тоном:

– Сошел бы ты лучше в Форт-Уэйне, друг.

Он был мертв! Он был мертв, как черт в аду, – и он все время был мертв, а та сила, которая текла сквозь него, как кровь по венам, благодаря которой он смог добраться до Сент-Пола и обратно, теперь покидала его. Новые черты – черты мертвеца – проступали сквозь осязаемую фигуру того, кто сбил с ног Джо Джелка.

Он снова заговорил, голос его прерывался:

– Сойдешь в Форт-Уэйне, друг, не то придется тебя прикончить. – Он пошевелил рукой в кармане, продемонстрировав контур револьвера.

Я покачал головой.

– Тебе меня не достать, – ответил я. – Видишь ли, я все знаю.

Его ужасные глаза быстро пробежали по мне, пытаясь оценить, действительно ли мне все известно. Затем он зарычал и притворился, что сейчас вскочит на ноги.

– Слезаешь тут или я доберусь до тебя, друг! – хрипло крикнул он.

Поезд замедлил ход, приближаясь к Форт-Уэйну, и в относительной тишине его крик показался громким, но он не двинулся с места – думаю, он был уже слишком слаб. Так мы и сидели, глядя друг на друга, пока за окном взад и вперед ходили обходчики, простукивая тормозные колодки и колеса, до тех пор, пока паровоз впереди не запыхтел громко и жалобно. В наш вагон никто не вошел. Через некоторое время проводник запер дверь в тамбур, прошел по коридору на свое место, и мы плавно переместились опять во тьму, покинув мутный желтый свет перронных фонарей.

То, что, как я вспоминаю, произошло затем, должно быть, тянулось пять или шесть часов, хотя мне всегда кажется, что это было вне времени – это могло продолжаться и пять минут, и целый год. Он начал медленную, хорошо обдуманную атаку на меня, безмолвную и ужасную, – я чувствовал, как нечто неведомое и холодное пытается мной овладеть, нечто подобное тому, что я чувствовал весь вечер, только еще более пронизывающее и сильное. Это было ни на что не похоже; я лишь чувствовал, как меня куда-то уносит, и я механически вцепился в подлокотники кресла, пытаясь удержаться хоть за что-то в реальном мире. Иногда я чувствовал, что от напряжения сейчас потеряю сознание. Я чувствовал, что сейчас вдруг станет легче, что теперь уже все равно; но затем, диким усилием воли, я возвращался обратно в реальный мир.

Вдруг я осознал, что некоторое время назад я перестал его ненавидеть, перестал чувствовать пропасть, отделявшую его от меня, и при этой мысли меня охватил озноб; с меня ручьями полился пот. Ему удалось прорваться сквозь мою ненависть – так же, как раньше ему удалось приблизиться к Элен, возвращавшейся домой с Запада. Именно так он и вытягивал из своих жертв ту силу, которая позволила ему воплотиться до степени, когда он смог совершить настоящее насилие в Сент-Поле, и которая, постепенно уменьшаясь и угасая, все еще позволяла ему бороться.

Наверное, он заметил трепет в моем сердце, потому что сразу же заговорил, тихо, спокойно и почти что нежно:

– Лучше уходи.

– Никуда я не пойду, – заставил я себя ответить.

– Ну, как знаешь, друг.

Он был моим другом, давал он понять. Он знал, каково мне было, и хотел помочь. Он жалел меня. Пока еще не поздно, мне лучше было уйти. Ритм его атаки стал успокаивающим, словно колыбельная: мне лучше уйти – и тогда он займется Элен. Издав слабый крик, все еще сидя, я выпрямился.

– Чего тебе надо от девушки? – дрожащим голосом произнес я. – Хочешь превратить ее в зомби?

Его взгляд выражал лишь тупое недоумение, как у животного, которое наказывают за то, чего оно не понимает.

На мгновение я заколебался, а затем наугад продолжил:

– Ты потерял ее! Она мне поверила!

Он почернел от злости, закричал: «Ты лжешь!», и от его голоса мне показалось, что у меня побежали мурашки по коже.

– Она доверяет мне, – сказал я. – Тебе ее не достать. Она в безопасности!

Он взял себя в руки. Его лицо вновь стало вкрадчивым, и я почувствовал, как у меня внутри опять появились ощущения неестественной слабости и безразличия. Что толку во всем этом? Что толку?

– У тебя осталось мало времени, – заставил я себя сказать, а затем у меня в голове вспыхнула догадка, и я выпалил правду: – Ты сдох, или тебя убили где-то здесь, недалеко от этого места! – И тогда я заметил то, чего не видел раньше: у него во лбу зияло небольшое отверстие, похожее на то, которое остается в гипсовой стенке от толстого гвоздя. – А теперь ты гибнешь. У тебя осталась лишь пара часов. Каникулы кончились!

Его лицо искривилось и перестало быть похожим на человеческое, даже на мертвое. Одновременно с этим воздух в помещении стал холодным, и с шумом, напоминавшим нечто среднее между приступом кашля и взрывом ужасного смеха, он встал на ноги, смердя грехом и кощунством.

– Еще посмотрим! – закричал он. – Я тебе покажу… Он сделал шаг ко мне, затем другой, и тут позади него будто внезапно растворилась какая-то дверь – дверь, за которой зияла немыслимая бездна тьмы и тления. Послышался вопль смертельной агонии – от него или откуда-то позади него, – и внезапно сила покинула его одним долгим хриплым выдохом, и он поник на пол…

Сколько я там просидел, полумертвый от испуга и изнеможения, я не знаю. Сразу вслед за этим в памяти сохранились начищенные ботинки сонного проводника в противоположном углу курительной, а за окном – стальные отблески Питтсбурга, нарушившие плоскость ночной панорамы. А еще на скамейке лежало нечто – слишком незаметное, чтобы быть человеком, и чересчур плотное, чтобы быть тенью. Прямо на моих глазах оно поблекло и окончательно исчезло.

Через несколько минут я открыл дверь купе Элен. Она спала там же, где я ее вчера и оставил. Ее прелестные щечки утратили румянец и стали бледными, но она лежала совершенно естественно – руки ее были расслаблены, дыхание ровное и чистое. Передо мной снова была сама Элен, пусть и похожая на выжатый лимон; то, что владело ею, теперь ее покинуло.

Я устроил ее поудобнее, подоткнул одеяло, выключил свет и ушел.

III

Приехав домой на пасхальные каникулы, первым делом я пошел в бильярдную у «Семи углов». Кассир за стойкой, само собой, ничего не помнил о моем кратковременном визите тремя месяцами раньше.

– Хочу вот найти одного типа, который здесь, кажется, когда-то часто бывал.

Я достаточно точно описал человека, а когда закончил, кассир окликнул какого-то замухрышку, сидевшего невдалеке с таким видом, будто у него какое-то важное дело – жаль только, что он забыл какое.

– Эй, Коротышка, поговори с этим парнем, ладно? Кажется, он ищет Джо Варланда.

Замухрышка бросил на меня подозрительный взгляд, как и положено всей этой братии. Я подошел к нему и сел рядом.

– Джо Варланд помер, приятель, – нехотя произнес он. – Помер прошлой зимой.

Я снова описал его: пальто, смех, обычное выражение глаз.

– Точно, это Джо Варланд, но он помер.

– Я хочу про него кое-что узнать.

– Что узнать?

– Чем он, скажем, занимался?

– Откуда я знаю?

– Слушайте! Я не из полиции. Мне просто нужны некоторые сведения о нем. Он мертв, и это уже не может ему повредить. И еще обещаю держать язык за зубами.

– Ну… – он задумался, оглядывая меня, – очень он любил путешествовать. Ввязался в драку на вокзале в Питтсбурге, и какой-то хрен укокошил его.

Я кивнул. В моей голове стали собираться разрозненные части головоломки.

– А почему он все время ездил поездами?

– А откуда я знаю, приятель?

– Ну, если десятка будет вам кстати, то я бы хотел узнать все, что вы слышали по данному поводу.

– Ну, слыхал кое-что… – неохотно признался Коротышка. – Поговаривали, что он работает в поездах.

– Работает в поездах?

– Была у него какая-то своя афера, про которую он никогда особо язык не распускал. Он работал с девчонками, которые одни катались на поездах. Никто ничего об этом особо не говорил – парень он был ловкий, – но иногда он появлялся тут с кучей бабла и давал всем понять, что это ему от бабенок перепало.

Я поблагодарил его, дал ему десять долларов и ушел в глубокой задумчивости, ни слова не сказав о последней поездке Джона Варланда.

Эту Пасху Элен проводила не на Западе, но даже если бы она и приехала, я вряд ли пошел бы к ней делиться информацией – по крайней мере, летом мы виделись с ней почти каждый день и подолгу болтали о чем угодно, но только не об этом. Но иногда она вдруг ни с того ни с сего умолкает и хочет быть поближе ко мне – и я знаю, о чем она думает.

Конечно, этой осенью она выйдет в свет, а мне осталось еще два года в Нью-Хейвене; но все уже не выглядит столь невероятным, как казалось несколько месяцев назад. Она принадлежит мне – даже если я ее потеряю, она все равно будет моей. Как знать? Как бы там ни было, я всегда буду рядом.

Интерн

По традиции концерт в клубе «Кокцидиан» устраивают в самый жаркий вечер весны, и тот год не стал исключением. Двести докторов и студентов заполнили гостиные тесного здания, и еще двести студентов давились у дверей, надежно изолируя внутренние помещения от любого ветерка из мэрилендской ночи снаружи. До этих последних доносились лишь слабые отголоски представления, зато по цепочке им исправно передавались прохладительные напитки из буфета. Внизу в подвале уборщики, как и каждый год, молились о том, чтобы прогнувшиеся полы выдержали публику и на этот раз.

Билл Талливер оказался самым холоднокровным в зале. Ничуть не стесняясь, он надел легкий халат и взял в руки посох в единственном номере, в котором принимал участие, – это была остроумная, грубоватая и неизбежная песенка, в которой описывались неудачи и чудачества медицинского факультета. Он сидел в относительном комфорте сцены и оглядывал горячее море лиц. Самые известные доктора сидели в первых рядах: доктор Раф, офтальмолог; доктор Лэйн, нейрохирург; доктор Джорджи, специалист по желудочно-кишечному тракту; доктор Барнет, алхимик внутренних органов; а с краю виднелось ангелоподобное лицо диагноста доктора Нортона, который, кажется, не замечал ручьев пота, стекавших с его куполоподобного черепа.

Как и большинство студентов, уверовавших в Нортона, Билл Талливер шел за ним безоговорочно, но не совсем так, как другие. Он эгоистично поклонялся ему как божеству, дарующему жизнь. Ему хотелось не завоевать его расположение, а заставить его это расположение подарить. Его карьера – которая, по большому счету, должна была начаться только тогда, когда в июле он поступит интерном в госпиталь, – заполняла всю его жизнь, стремившуюся к тому дню, когда его диагноз окажется верным, а диагноз доктора Нортона ошибочным. Только тогда он сможет стать свободным – ему больше не нужно будет оснований в виде арифмометра – вычислительной машины – вероятностной машины – машины святого Франциска Ассизского.

До этой степени эгоизма Билл Талливер дошел в состоянии полной готовности. Он был пятым в непрерывной серии докторов Уильямов Талливеров, практиковавших в городе, повинуясь призванию. Его отец умер прошлой зимой, и не было ничего неестественного в том, что еще со школьной скамьи этот последний отпрыск медицинской династии шумно требовал «свободы самовыражения».

Песня о медицинском факультете, популярная с незапамятных времен, шла дальше и дальше. Прозвучал куплет о кровавом докторе Лэйне, о названиях, которые доктор Брюн выдумывал для изобретенных им новых недугов, об отличительных «пунктиках» доктора Шварца и домашних скандалах доктора Гиллеспи. Доктор Нортон, один из самых популярных сотрудников, отделался легко. Было несколько новых куплетов, некоторые написал Билл:

Наш герр Зиглер, седой и усталый,

Вас прогонит или убьет,

Если вы позабудете малый

Ген, что в крови Бурбонов живет.

Бам-тидди-бам-бам,

Тидди-бам-бам.

Три тысячи лет назад,

Три тысячи лет назад.

Он внимательно смотрел на доктора Зиглера и заметил, как тот вздрогнул, рассмеявшись. Биллу хотелось знать, скоро ли в песне появится куплет и о нем, о Билле Талливере, – слушая припев, он стал придумывать текст.

После концерта старики удалились. На полу появились пивные лужи, и вечер превратился в традиционный шумный бедлам. Но у Билла было серьезное настроение, поэтому он надел свой полосатый костюм и, выждав для приличия десять минут, покинул жаркий зал. На крыльце стояла группа людей, вдыхавшая разреженный воздух, другая группа распевала песни у фонаря за углом. На другой стороне улицы возвышался громадный корпус больницы, вокруг которого и вертелась вся его жизнь. Между клиникой Св. Майкла и муниципальной больницей сияла круглая полная луна.

Девушка – она торопилась – поравнялась с гуляками у фонаря одновременно с Биллом. На ней было темное платье и темная шляпа с полями, однако у Билла возникло впечатление, что ее одежда была нарядной – об этом говорил, наверное, покрой, раз уж не цвет. Все произошло буквально за минуту; человек обернулся – Билл увидел, что он не принадлежит к великому братству, – и буквально рухнул к ней на грудь, как обиженный ребенок на мать.

Девушка отшатнулась, испуганно вскрикнув; вся группа немедленно отреагировала:

– Вы в порядке? Все хорошо?

– Да, – судорожно вздохнула она. – Он, наверное, отключился и даже не понял, что я его при всем желании не удержу.

– Оттащим его в реанимацию и посмотрим, сможет ли он проглотить желудочный зонд!

Билл Талливер пошел рядом с девушкой:

– Так вы в порядке?

– Да. – Она все еще тяжело дышала, ее грудь вздымалась, даря бесконечные обещания – словно глоток воздуха, который она сделала, был последним на всей земле.

– Не дышите… Не дышите – дышите… Не дышите… – выдохнула она. – Я только сейчас поняла, что это студенты. И зачем я сегодня решила идти этой улицей?

Ее волосы, темные и зачесанные за уши назад, падали ей на плечи. Она неожиданно рассмеялась.

– Он был такой беспомощный, – сказала она. – О, господи, видела я беспомощных людей – сотню, наверное, или больше, – но чтобы такое выражение лица, как у этого, когда он решил на меня… опереться…

В ее темных глазах сияло веселье, и Билл понял, что на самом деле она со всем всегда успешно справлялась сама. Он внимательно рассматривал ее, и ее красота действовала на него так, что он, не говоря ни слова, даже не представившись, почувствовал, что раскрывается навстречу ей, следя за изгибом ее губ и ямочками на щеках, когда она улыбалась…

Все это произошло за те три или четыре минуты, пока он шел рядом с ней; только потом он смог осознать, как глубоко было это впечатление.

Когда они миновали похожий на церковь административный корпус, недалеко от них затормозил открытый кабриолет, из которого выпрыгнул мужчина лет тридцати пяти. Девушка побежала к нему.

– Говард! – воскликнула она взволнованно и весело. – На меня напали! Перед клубом «Кокцидиан» были студенты…

Мужчина резко и угрожающе повернулся к Биллу Талливеру.

– Это один из них? – спросил он.

– Нет, нет… это не он.

И тут Билл узнал его – это был доктор Говард Дарфи, бриллиант среди молодых хирургов, имевший репутацию сердцееда и забияки.

– Надеюсь, вы не слишком «достали» мисс…

Она жестом остановила его, но Билл успел сердито ответить:

– Я никогда не «достаю» людей.

Так и не успокоившись, как будто Билла можно было хоть в чем-то обвинить, доктор Дарфи залез в машину; девушка села рядом с ним.

– Счастливо, – сказала она, – и спасибо вам.

Она посмотрела на Билла с дружеским интересом, и в тот миг, пока машина готовилась сорваться с места, она слегка прищурилась, а затем широко раскрыла глаза, будто подав ему знак, что их встреча для нее не просто пустяк.

«Я вижу тебя, – казалось, сказала она. – Ты взят на заметку. В жизни нет ничего невозможного».

Под негромкие фанфары нового мотора она растворилась в весенней ночи.

II

Билл должен был поступить в госпиталь в июле с первой группой свежеиспеченных докторов. Оставшиеся месяцы он провел в Марта-Вайнард, плавая и рыбача вместе с Шульцем, своим одноклассником; вернулся он, лучась здоровьем и горя энтузиазмом, мечтая приступить к работе.

Красная площадь буквально жарилась под мэрилендским солнцем. Билл вошел в административный корпус – гигантский мраморный Христос благословлял всех входящих в холл. Через те же самые двери тридцать лет назад, тоже интерном, вошел сюда отец Билла.

Неожиданно Билл почувствовал шок, его спокойствие раскрошилось на куски, и он вряд ли смог бы дать рациональное объяснение, почему он был там, где он был. Прямо из тени статуи возникла темноволосая девушка с большими ясными глазами, которые смотрели на него ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы нанести удар, а затем с громким «Привет!» она исчезла за дверью одного из кабинетов.

Он все еще глядел ей вслед, пораженный, взволнованный, рассеянный и расплавленный, когда его окрикнул доктор Нортон:

– Сдается мне, я имел честь обратиться к Уильяму Талливеру-пятому…

Билл был благодарен за напоминание о том, кто он такой.

– …проявившему такой неподдельный интерес к девушке доктора Дарфи, – продолжал Нортон.

– Она его девушка? – машинально переспросил Билл. А затем: – О, добрый день, доктор!

Доктор Нортон решил поупражняться в остроумии, которого у него было в избытке.

– Мы знаем наверняка, что дни они проводят вместе, а судя по сплетням, возможно, что и вечера тоже.

– Дни вместе? А мне казалось, что он должен быть сильно занят в это время.

– Так и есть. Дело в том, что мисс Синглтон вызывает у пациента состояние комы, необходимое художнику скальпеля для того, чтобы отсечь внутри все лишнее. Она анестезиолог.

– Понятно. Ну что ж, тогда они… обречены судьбой проводить дни вместе.

– Это можно рассматривать как романтическую ситуацию. – Доктор Нортон посмотрел на него внимательно: – Уже освоились? Можете прямо сейчас приступить к работе?

– Да, конечно.

– Я знаю, что вы должны приступить к работе только завтра, но, с вашего позволения, я дам вам задание прямо сейчас: отправляйтесь в Ист-Майкл, проведите осмотр и составьте анамнез.

– Хорошо.

– Палата 312. Вашего методичного приятеля Шульца я отправил на охоту за другой тайной в соседнюю палату.

Билл поспешил в свой кабинет на верхнем этаже корпуса, облачился в новую белоснежную униформу и разложил по карманам инструменты. В спешке он позабыл, что впервые самостоятельно – без посторонней помощи! – проводит обследование. Выйдя за дверь, он заставил себя успокоиться и придал лицу серьезное выражение. Когда он входил в палату, то выглядел почти как белоснежный ангел – по крайней мере, он очень старался.

В постели, покуривая сигарету, лежал пузатый болезненный мужчина лет сорока.

– Доброе утро! – сердечно поприветствовал его Билл. – Как себя чувствуете?

– Отвратительно, – ответил мужчина. – Вот почему я здесь.

Билл поставил портфель на пол и осторожно приблизился к постели, словно кот к своему первому в жизни воробышку:

– Что вас беспокоит?

– Все. Болит голова, болят кости, не могу уснуть, не хочу есть, меня знобит. Мой шофер переехал меня, то есть приехал меня, ну то есть привез меня, надеюсь, вы поняли.

То есть прямо из Вашингтона сегодня утром. Терпеть не могу этих вашингтонских врачей – только и знают, что разговаривать о политике.

Билл засунул термометр ему в рот и проверил пульс. Затем осмотрел грудь, живот, горло и все остальное. Резиновый молоточек вызвал вялую рефлекторную реакцию. Билл присел рядом с кроватью.

– Готов поменяться с вами сердцами хоть сейчас, – пошутил он.

– Да, все говорят, что сердце у меня превосходное, – согласился человек. – И что вы думаете о последней речи Гувера?

– Мне казалось, вы устали от политики.

– Точно, но, пока вы меня изучали, в голову лез только Гувер.

– Только Гувер?

– И я сам. Что вы выяснили?

– Нужно будет сделать анализы. Однако мне кажется, что вы практически здоровы.

– Я не здоров! – возмутился пациент. – Я не здоров! Я больной.

Билл достал карту и ручку.

– Как вас зовут? – начал он.

– Пол Б. Ван Шейк.

– Ближайший родственник?

В истории болезни не было ничего, что помогло бы поставить диагноз. Мистер Ван Шейк демонстрировал симптомы сразу нескольких детских болезней. Вчера утром он не смог встать с постели, слуга измерил ему температуру и обнаружил, что она повышенная.

Термометр Билла показывал нормальную температуру.

– А теперь мне придется чуть-чуть уколоть ваш большой палец, – сказал он, готовя стеклянные пластинки, и когда процедура завершилась под звук короткого заунывного стона пациента, он добавил: – Еще нам потребуется совсем маленький образец ткани из вашего предплечья.

– Вы добиваетесь, чтобы я расплакался? – возразил пациент.

– Нужно проверить все возможные варианты, – сухо ответил Билл, погружая иглу шприца в мягкую ткань предплечья, что вызвало новый взрыв негодования со стороны мистера Ван Шейка.

Билл автоматически убрал инструменты. У него не возникло ни единой догадки о том, что же может являться причиной болезни, и он укоризненно посмотрел на пациента. На всякий случай посмотрел, не увеличены ли гланды, спросил, живы ли родители, и бросил прощальный взгляд на горло и зубы.

«Глаза слегка навыкате, – записал он в полном отчаянии. – Зрачки округленные и ровные».

– Пока все, – сказал он. – Отдыхайте.

– Отдыхайте?! – негодующе воскликнул мистер Ван Шейк. – Если бы я только мог! Я не могу уснуть уже третий день подряд! Мне хуже с каждой секундой!

Билл вышел в холл – из двери соседней палаты вышел Джордж Шульц. Во взгляде читалась неуверенность, а на лбу выступил пот.

– Закончил? – спросил Билл.

– Ну да, вроде бы. Доктор Нортон тебя тоже озадачил?

– Да. Какой-то загадочный случай – взаимоисключающие симптомы, – солгал он.

– И у меня тоже, – сказал Джордж, вытирая лоб. – Лучше бы нам для начала дали что-нибудь более ярко выраженное, вроде тех случаев, которые нам описывал Робинсон в классе в прошлом году, – помнишь, где было две возможности и одна вероятность.

– И пациенты тут какие-то нелюбезные, – согласился Билл.

К ним подошла медсестра.

– Вы только что были в 312, – тихо сказала она. – Лучше уж я вам скажу. Я раскладывала вещи пациента и обнаружила одну пустую бутылку от виски и еще одну начатую. Он попросил дать ему выпить, но я решила, что сначала надо спросить доктора.

– Вы правильно сделали, – спокойно ответил Билл, хотя на самом деле ему хотелось расцеловать ее в знак признательности.

Передав биоматериал в лабораторию, интерны пошли в кабинет к доктору Нортону.

– Уже закончили? Ну и что обнаружили, Талливер?

– Он был в запое, а теперь у него похмелье, – выпалил Билл. – Результатов из лаборатории еще нет, однако я думаю, что это и есть диагноз.

– Согласен с вами, – сказал доктор Нортон. – Ну ладно, теперь Шульц. Что с леди из 314?

– Ну, что ж, если только причина не лежит слишком для меня глубоко, то с ней вообще все в порядке.

– И вы правы, – согласился доктор Нортон. – Нервы – и даже этого недостаточно для клиники. Что будем с ними делать?

– Выпишем сейчас же, – предложил Билл.

– Оставим лежать, – поправил доктор Нортон. – Они ведь могут себе это позволить. Они обратились к нам за защитой, которая им не нужна, так пусть уж лучше они заплатят за пару настоящих больных, которые попадут в муниципальное отделение. У нас места достаточно.

Выйдя из кабинета, Билл и Джордж внимательно посмотрели друг на друга.

– Опустил нас на землю, – с досадой сказал Билл. – Давай сходим в операционные; хочу снова убедиться, что это серьезная профессия. – И он выругался. – Видимо, следующие несколько месяцев нам придется щупать животы симулянтов и писать истории болезней, которые придумывают мнительные дамы.

– Не обращай внимания, – осторожно ответил Джордж. – Я лично даже рад, что нам пришлось начать с чего-то простого, совсем с…

– С чего же?

– Да совсем ни с чего!

– Тебе легко угодить, – сказал Билл.

***

Выяснив из висевшего на стене расписания, что доктор Говард Дарфи работает сегодня в № 4, они на лифте поднялись в операционные. Надевая халат, шапочку и маску, Билл осознал, что его дыхание участилось.

Ее он увидел сразу, еще не успев рассмотреть как следует обстановку помещения, если не считать ярко-алого пятна на операционном столе, нарушавшего универсальную белизну палаты. Все взгляды устремились на двух интернов, едва они вошли в галерею. Она сидела у газового аппарата рядом с невидимой головой пациента, и Билл поймал ее взгляд – глаза казались темнее обычного из-за контраста с белоснежной шапочкой и маской. Помещение было тесным. Платформа, на которой они стояли, возвышалась на четыре фута, их глаза оказались буквально в паре футов от рук хирурга, когда они встали вплотную к стеклянному экрану, похожему на ветровое стекло.

– Чистый аппендикс – не задет ни один мускул, – прошептал Джордж. – Парень уже завтра сможет играть в лакросс.

Доктор Дарфи, зашивавший кетгутом рану, услышал его.

– Только не этот пациент, – сказал он. – Слишком много швов.

Его руки, проверявшие шов, двигались уверенно и точно – нежные и одновременно сильные руки, которые могли принадлежать и пианисту, и питчеру. Билл подумал, что непосвященному могло показаться, будто больной в опасности и совсем беспомощен, но на самом деле эти уверенные руки гарантировали безопасность, и эта атмосфера безопасности лишь нарастала с течением времени. Время останавливалось у дверей операционной, чувствуя себя недостойным сюда войти.

Тея Синглтон стояла на страже у дверей сознания пациента – рука на пульсе, еще один поворот колеса газового аппарата, похожего на регистр безмолвного органа. Были и другие помощники – ассистирующий хирург, медсестра, подававшая инструменты, медсестра, отвечавшая за связь между операционным столом и шкафами с медикаментами, – но Билл был полностью поглощен лишь той неуловимой связью, которая существовала между Говардом Дарфи и Теей Синглтон; он чувствовал дикую ревность по отношению к маске и блестящим проворным рукам.

– Я пошел, – сказал он Джорджу.

***

Он снова увидел ее вечером, и снова это произошло в тени огромного каменного Христа в главном холле. Она была в обычной уличной одежде и выглядела отлично – свежей и дразняще-волнующей.

– Конечно! Мы с вами столкнулись в тот вечер, после концерта в «Кокцидиане». Так вы, оказывается, теперь интерн? А не вы ли заходили в 4-ю операционную сегодня утром?

– Да, я. Как все прошло?

– Отлично. Это же доктор Дарфи!

– Да, – с нажимом сказал он. – Я знаю, что это был доктор Дарфи.

В течение следующий пары недель он сталкивался с ней еще несколько раз, случайно и нарочно, и наконец решил, что теперь может просить ее о свидании.

– Ну что ж, пожалуй, да. – Она немного удивилась. – Так… посмотрим… Как насчет следующей недели – во вторник или среду?

– А может, сегодня?

– Нет, я не могу.

Когда во вторник он позвонил в дверь маленькой квартиры, которую она снимала вместе с подругой, работавшей в оркестре института Пибоди, то спросил:

– Хотите куда-нибудь? Может, в кино?

– Нет, – категорично ответила она. – Если бы мы были знакомы получше, я бы, пожалуй, предложила прокатиться за город, там можно поплавать в одном карьере – всего какая-то тысяча миль. – Она вопросительнонасмешливо посмотрела на него. – Вы же не один из этих чересчур импульсивных интернов, которым лишь бы выбить почву из-под ног бедных медсестричек?

– Наоборот, я сам вас до смерти боюсь, – признался Билл.

Ночь была жаркой, но белые дороги были прохладными. Они немного поговорили друг о друге: она была дочерью армейского офицера и выросла на Филиппинах, и в серебристо-черной воде брошенного карьера она удивила его, ныряя так, как ни одна девушка из тех, кого он знал до этого. Казалось, что в черной тени, окружавшей яркий лунный диск, летали призраки, и, когда они звали друг друга, их голоса подхватывало громкое эхо.

Потом, с мокрыми головами и горящими телами, они немного посидели, потому что им не хотелось назад. Неожиданно она улыбнулась, а затем посмотрела на него, не говоря ни слова – лишь слегка приоткрыв губы. В сияющей тьме был только лунный свет и ее бледные холодные щеки, и Билл почувствовал, что влюблен, как ему этого и хотелось.

– Пора ехать, – в тот же миг сказала она.

– Еще не пора.

– Пора – как раз пора – именно сейчас пора!

– Потому что, – сказал он, немного помолчав, – ты девушка доктора Дарфи?

– Да, – через некоторое время сказала она, – я девушка доктора Дарфи.

– Почему? – воскликнул он.

– Ты влюбился в меня?

– Да. Ты любишь Дарфи? Она покачала головой:

– Нет, я никого не люблю. Просто… я его девушка.

Вот так вечер, поначалу обещавший столь много, закончился ничем. Это чувство еще усилилось, когда он обнаружил, что своим свиданием обязан тому обстоятельству, что Дарфи уехал из города на несколько дней.

Когда наступил август и большинство докторов разъехались в отпуска, он оказался сильно загружен работой. Четыре года он только и мечтал о такой вот работе, которая была у него сейчас, но все удовольствие было испорчено постоянными мыслями о «девушке Дарфи». Напрасно искал он среди городских девушек в те субботы, когда он мог выехать в город, ту, что смогла бы приглушить боль его неразделенного чувства. Казалось, что в городе исчезли девушки, а на работе юные практикантки в коротеньких халатах не вызывали у него никаких эмоций. В действительности получилось, что его изначальный идеализм, центрировавшийся вокруг доктора Нортона, вдруг получил другой центр – Тею. Вместо бога появилась богиня, олицетворявшая для него славу и призвание избранной профессии; то, что запутанные обстоятельства отделяли ее от него, заставили его утратить спокойствие.

Диагностика стала рутинной работой – ну, почти что. Ему несколько раз удалось правильно угадать диагноз, и доктор Нортон это отметил.

– В девяти из десяти случаев прав буду я, – сказал Нортон. – Редкие болезни настолько редки, что я уже отвык их искать. И вот тут на сцену выступаете вы, молодежь; ваши глаза ищут что-то редкое, и в одном случае из десяти вы это находите.

– Это такое хорошее чувство, – сказал Билл. – Этот актиномикоз доставил мне настоящее удовольствие!

– Вы выглядите чересчур усталым для вашего возраста, – неожиданно сказал доктор Нортон. – В двадцать пять нельзя существовать только за счет нервной энергии, Билл, а вы именно так и делаете. Ваши хорошие знакомые говорят, что практически вас не видят. Почему бы вам не проводить хоть пару часов в неделю вне больницы, хотя бы ради ваших пациентов? Вы сделали мистеру Доремусу так много анализов крови, что нам едва не пришлось делать ему переливание, чтобы поставить на ноги.

– Но я оказался прав, – решительно ответил Билл.

– И сделали работу грубо! Все и так выяснилось бы через день-другой. Умерьте пыл, берите пример с вашего друга Шульца. Вы обязательно узнаете много нового о медицине, но не надо торопиться.

Но Билл был весь в работе; он попробовал провести еще несколько субботних вечеров с юными дебютантками, но обнаружил, что прямо посреди разговора его разум отключался и улетал к тем огромным корпусам из красного кирпича, олицетворявшим для него Идею, где он в одиночестве мог чувствовать пульс самой жизни.

Новость о том, что один известный политик покидает Западное побережье и направляется в их больницу на диагностику какого-то непонятного заболевания, послужила причиной его неожиданного интереса к политике. Он постарался узнать как можно больше об этом человеке и стал следить за его путешествием на восток страны, отчеты о котором ежедневно занимали полколонки в газетах; дела партии зависели от его лечения и последующего выздоровления.

И вдруг в один из августовских вечеров в колонке светских новостей появилось объявление о помолвке дебютантки этого года Елены, дочери миссис Траби Понсоби Дэй, и доктора Говарда Дарфи. Спокойствие примирившегося было Билла разлетелось в пух и прах. Испытав настоящее горе, он все-таки смирился с тем фактом, что Тея является любовницей известного хирурга, однако то, что доктор Дарфи мог от нее сбежать, показалось ему просто невообразимым.

Он немедленно отправился ее искать и обнаружил выходящей из сестринской в уличной одежде. Ее красивое лицо, с глазами, олицетворявшими для него все тайны человеческих усилий, все величие цели, все награды, всю любовь и всю радость, выглядело раздраженным; на нее смотрели, ее жалели.

– Если хочешь, – ответила она, когда он предложил подвезти ее домой, а затем: – Господи, помоги женщинам! Прозвучавшего за сегодняшний вечер количества стонов над моим бренным телом могло бы хватить на целую войну!

– Я готов тебе помочь, – сказал он. – Если этот парень тебя обманул…

– Замолчи! Еще несколько недель назад я могла бы выйти замуж за Говарда Дарфи, стоило мне лишь кивнуть, но этим женщинам сегодня я этого так и не сказала. Думаю, что у тебя есть деликатность, и она очень пригодится, когда станешь доктором.

– Я – доктор! – напыщенно сказал он.

– Нет, ты просто интерн.

Он негодовал, и они ехали молча. Затем, смягчившись, она повернулась и дотронулась до его руки.

– Ты настоящий джентльмен, – сказала она, – и иногда это очень кстати, хотя лично я предпочитаю искру гения.

– Это у меня есть, – упрямо сказал Билл. – У меня есть все, кроме тебя.

– Давай поднимемся ко мне, и я тебе расскажу то, чего не знает никто в этом городе.

Квартира была скромной, но обстановка говорила о том, что когда-то она жила в более просторном мире. Все было каким-то уменьшенным, как будто она ограничивалась небольшим числом любимых вещей – столик работы Дункана Файфа, латунная статуэтка Бранкузи, пара портретов 50-х годов.

– Я была невестой Джона Гришама, – сказала она. – Знаешь, кто это?

– Конечно, – сказал он. – Я организовывал подписку на его мемориальную доску.

Тело умиравшего Джона Гришама буквально развалилось на куски в результате его экспериментов с радиоактивными материалами.

– Я была с ним до конца, – быстро продолжала Тея, – и перед смертью он погрозил мне последним оставшимся пальцем и сказал: «Я запрещаю тебе терять себя по кусочкам. Это очень неприятно». Поэтому я, как послушная девочка, не сошла потихоньку с ума, но зато стала жесткой внутри. Вот почему я так и не смогла полюбить Говарда Дарфи так, как он хотел бы, несмотря на весь его шик и прекрасные руки.

– Понимаю. – Ошеломленный откровенностью, Билл попробовал ответить тем же. – Я всегда чувствовал в тебе какую-то отстраненность, что-то вроде… Ну, что у тебя есть что-то, о чем я не знаю.

– Да, со мной нелегко. – Она резко встала. – Ну вот, сегодня я потеряла хорошего друга, и я сердита, так что уходи, пока я не стала это демонстрировать. Можешь поцеловать меня на прощание, если хочешь.

– Сейчас это не будет ничего значить.

– Нет, будет, – возразила она. – Я хочу быть с тобой рядом. И еще мне нравится твой костюм!

Он послушно поцеловал ее, но, когда он шел к двери, ему показалось, что он очень далек от нее, отвергнут и очень юн.

На следующее утро он проснулся с чувством, что сегодня очень важный день; затем он вспомнил. Сегодня утром, передаваемый от первоклассного поезда к аэроплану, от аэроплана к санитарной машине, должен был прибыть сенатор Биллингс, и тяжелое тело, умудрившееся вместить и извергнуть столько чепухи за последние тридцать лет, должно было наконец поступить в распоряжение разумных людей.

«Я поставлю диагноз старикану, – цинично подумал он, – даже если для этого мне придется изобрести новую болезнь».

Этим утром обычная работа вызвала у него чувство утомления. Быть может, доктор Нортон оставит этот лакомый кусочек для себя, а Биллу не даст и взглянуть? Но в одиннадцать утра он встретил своего начальника в коридоре.

– Сенатор прибыл, – сказал он. – Я поставил предварительный диагноз. Идите запишите анамнез. Проведите осмотр побыстрее и сделайте ему стандартные анализы.

– Хорошо, – сказал Билл, но без особого рвения.

Кажется, весь его энтузиазм улетучился. Взяв инструменты и бланк медицинской карты, он отправился в палату сенатора.

– Доброе утро, – начал он. – Немного устали с дороги? Бочкообразный человек перевернулся и посмотрел на него.

– Вымотался, – неожиданно пропищал он. – Совсем. Билла это не удивило; он и сам чувствовал себя так, будто преодолел тысячи миль во всевозможных экипажах и его внутренности, включая и мозги, от тряски превратились в один взбитый ком.

Он взял медицинскую карту:

– Ваша профессия?

– Законодатель.

– Вы употребляете алкоголь?

Сенатор приподнялся на локте и разразился тирадой:

– Полегче, молодой человек, моим оппонентам этого никогда не дождаться! До тех пор, пока действует восемнадцатая поправка… – Тут он стих.

– Вы употребляете алкоголь? – терпеливо повторил Билл.

– Ну, да.

– В каких количествах?

– Несколько стаканчиков, ежедневно. Я не считаю. Кстати, загляните в мой портфель, там моя рентгенограмма легких. Делал несколько лет назад.

Билл достал снимок, посмотрел и почувствовал, что все вокруг неожиданно сошли с ума.

– Это снимок живота, и живот женский, – сказал он.

– Ох, они все перепутали, – сказал сенатор. – Это моей жены!

Билл прошел в душевую, чтобы вымыть термометр. Вернувшись, он стал проверять пульс сенатора и удивился, когда заметил, что сенатор как-то странно на него смотрит.

– В чем дело? – спросил сенатор. – Кто тут пациент – вы или я? – Он резко выдернул свою руку из руки Билла. – У вас ледяные руки. И еще вы засунули термометр себе в рот!

Лишь в этот момент Билл осознал, как ему плохо. Он нажал кнопку вызова медсестры, пошатнулся и осел на стул, а в его животе волна за волной закружила боль.

III

Очнулся он с чувством, что провел в постели много часов. В голове стучал лихорадочный пульс, во всем теле чувствовалась проникающая слабость, а разбудили его новые приступы боли в животе. На другом конце комнаты в кресле сидел доктор Джордж Шульц, у него на коленях лежал знакомый бланк медицинской карты.

– Какого черта, – слабым голосом сказал Билл. – Что за чертовщина такая со мной? Что случилось?

– Все в порядке, – сказал Джордж. – Просто лежи. Билл попытался сесть в кровати, но обнаружил, что слишком слаб.

– Лежи! – скептически повторил он. – Кто я, потвоему, такой – какой-то тупой пациент? Я спрашиваю тебя: что со мной случилось?

– Именно это мы и пытаемся выяснить. Кстати, сколько тебе полных лет?

– Сколько лет? – воскликнул Билл. – Сто десять в тени! Меня зовут Аль Капоне, я уже давно на игле. Нацарапай это на своей проклятой бумажке и пошли ее Санта-Клаусу. Я спрашиваю тебя: что со мной?

– А я отвечаю, что именно это мы и пытаемся выяснить, – твердо, но слегка нервничая, ответил Джордж. – А теперь успокойся.

– Успокойся! – воскликнул Билл. – У меня жар, а рядом сидит слабоумный интерн и спрашивает, сколько у меня пломб в зубах! Ставь мне градусник и выметайся вон отсюда!

– Ладно, ладно, – примирительно сказал Джордж. – Я как раз собирался…

Он засунул термометр в рот Биллу и стал отсчитывать пульс, но Билл промычал: «Я сам свой пульс проверю» – и выдернул руку. Через две минуты Джордж молча извлек термометр и пошел с ним к окну – и этот акт вероломства заставил Билла выскочить из постели.

– Я сам посмотрю термометр! – воскликнул он. – Эй, ты! Я желаю знать, что там на термометре!

Джордж быстро стряхнул ртутный столбик и убрал прибор в футляр.

– У нас здесь так не делается, – сказал он.

– Неужели? Ну что ж, тогда я пойду туда, где работают люди с мозгами!

Джордж приготовил шприц и две небольшие стеклянные пластинки.

Билл издал стон:

– Неужели ты думаешь, что я позволю тебе это сделать? Всему, что ты знаешь о биохимии крови, научил тебя я! О господи, да ведь я даже делал за тебя домашние задания, и вот ты здесь и собираешься проковырять дыру в моей руке!

Как всегда сильно потея от волнения, Джордж вызвал сиделку, надеясь, что присутствие женщины успокоит Билла. Но женщина оказалась не та.

– Еще одна идиотка! – воскликнул Билл, когда она вошла. – Думаете, что я так и буду тут лежать и терпеть весь этот бардак? Почему никто ко мне не идет? Почему никто ничего не сделает? Где доктор Нортон?

– Он будет днем.

– Днем? Да я уже в могиле буду днем! Почему его нет утром? Уехал на какую-нибудь светскую гулянку, а я должен тут валяться в окружении болванов, потерявших разум и даже не подозревающих об этом! Что ты там пишешь? Что мой «язык высовывается свободно, дрожь отсутствует»? Дайте мне туфли и халат! Я хочу всем сказать, что вас давно пора упрятать в психушку!

Они уложили его в постель, откуда он с бесконечным укором стал глядеть на Джорджа.

– Ты, которому я сам объяснял весь курс токсикологии, собираешься ставить мне диагноз? Ну что ж, давай! Что у меня? Почему мой живот как в огне? Это аппендицит? Каков уровень лейкоцитов?

– Да откуда я могу знать уровень лейкоцитов, когда ты… Издав вздох, исполненный бесконечного отчаяния по поводу глупости человеческой, Билл расслабился, исчерпав все свои силы.

В два часа приехал доктор Нортон. Его присутствие должно было подействовать благотворно, но к этому моменту пациент уже находился в сильном нервном возбуждении.

– Послушайте, Билл, – сухо сказал он. – До меня дошел слух, что вы не даете Джорджу осмотреть ваше горло?

– Потому что я чуть не задохнулся, когда он нарочно засунул стек поглубже, – воскликнул Билл. – Как только встану на ноги, я ему самому в глотку доску запихну!

– Ну, хватит. Вы в курсе, что юная мисс Кэри рыдает? Она говорит, что бросит работу. Она говорит, что еще никто никогда ее так не разочаровывал.

– Аналогично. Скажите ей, что я тоже брошу работу. После всего этого я хочу людей убивать, а не лечить. Никто даже не попытался мне помочь, когда потребовалось!

Через час доктор Нортон встал:

– Ну что ж, Билл, ловлю вас на слове и рассказываю, как обстоят дела. Я открою карты и скажу, что мы не знаем, что с вами. Только что принесли утреннюю рентгенограмму, и теперь мы уверены, что это не желчный пузырь. Имеется вероятность острого пищевого отравления, а также тромбоза брыжечных сосудов либо же это что-то иное. Потерпите, Билл.

Совершив усилие, не без помощи успокоительного, Билл обрел над собой относительный контроль, но на следующее утро снова вышел из себя, когда прибыл Джордж Шульц, чтобы сделать ему подкожную инъекцию питательного раствора.

– Но я не переношу капельницу! – пришел в ярость Билл. – Я терпеть не могу уколов, а давать тебе иглу в руки – это все равно что дать грудничку в руки пулемет!

– Доктор Нортон приказал не давать тебе ничего орально.

– Тогда давай внутривенно.

– Так лучше.

– Что я с тобой сделаю, когда выздоровею! Я буду набивать тебя чем попало, пока ты не станешь похож на бочонок! Я сделаю это! Я найму кого-нибудь, чтобы тебя держать!

Спустя сорок восемь часов доктор Нортон и доктор Шульц собрались на консилиум в кабинете последнего.

– Вот так вот, – без всякой жалости сказал Джордж. – Он прямым текстом отказывается от операции.

– Гм… – Доктор Нортон задумался. – Это плохо.

– Имеется явная опасность прободения.

– И вы говорите, что его основное возражение…

– …что диагноз поставил я. Он говорит, что я вспомнил фразу «заворот кишечника» из какой-то книжки и теперь пытаюсь узнать на нем, что это такое. – Джордж добавил, стесняясь: – Он, конечно, всегда доминировал, но такого я еще не видел. Сегодня он заявил, что у него острый панкреатит, однако никаких убедительных симптомов так и не указал.

– Он знает, что я согласен с вашим мнением?

– Похоже, что он никому не верит, – ответил Джордж, опять смутившись. – Он все время говорит о своем отце; он считает, что тот помог бы ему, если бы был жив.

– Хотелось бы мне, чтобы был кто-нибудь вне больницы, кому бы он верил, – сказал Нортон. У него появилась идея. – А что, если… – Он взял трубку телефона и сказал телефонистке: – Найдите миссис Синглтон, она анестезиолог доктора Дарфи. Как только она освободится, попросите ее ко мне зайти.

***

Билл устало открыл глаза, когда в комнату вошла Тея. Было около восьми вечера.

– Это ты, – пробормотал он.

Она присела на краешек кровати и накрыла рукой его руку.

– Привет, Билл, – сказала она.

– Привет.

Он неожиданно повернулся в кровати и накрыл обеими руками ее руку. Ее свободная рука коснулась его головы.

– Ты плох, – сказала она.

– А что делать…

Полчаса она молча сидела рядом с ним; затем изменила позу так, что теперь ее рука оказалась у него под головой. Наклонившись к нему, она поцеловала его в лоб. Он сказал:

– Впервые за четыре дня я хоть немного забылся, и то только потому, что ты рядом.

Через некоторое время она сказала:

– Три месяца назад доктор Дарфи прооперировал пациента с заворотом кишок, и все прошло успешно.

– Но это не кишки! – воскликнул он. – Заворот кишок – это когда кишки петлей обвились вокруг себя! Это дурацкая выдумка Шульца! Он хочет поставить сложный диагноз и прославиться!

– Доктор Нортон с ним согласен. Билл, ты тоже должен согласиться. Я все время буду рядом с тобой, как и сейчас.

Ее тихий голос действовал как успокоительное; он почувствовал, что его сопротивление слабеет; с его глаз скатились две большие слезы.

– Чувствую себя таким беспомощным, – признался он. – Откуда мне знать, есть ли у Шульца в голове мозги?

– Ты просто ребенок, – мягко ответила она. – Ты получишь больше, чем доктор Шульц, если его догадка окажется верной.

Он неожиданно вцепился в нее:

– Если все будет хорошо, ты станешь моей? Она рассмеялась:

– Какой эгоизм! Нашел, когда торговаться! Вряд ли ты будешь интересной партией, если так и останешься с перекрученными кишками.

Он помолчал.

– Вчера я написал завещание, – сказал он. – Я разделил все пополам: половину – моей старой тете, половину – тебе.

Она прижалась к нему лицом:

– Я сейчас расплачусь, хотя с тобой и не случилось ничего серьезного.

– Ну, хорошо. – Его бледное измученное лицо расслабилось. – Делайте что хотите.

***

Через час Билла на каталке отвезли наверх. Как только он принял решение, вся его нервозность исчезла, и он вспомнил, какое чувство уверенности вселили в него руки доктора Дарфи, когда он смотрел на его работу месяц назад, в июле, и вспомнил, кто будет находиться у его изголовья, наблюдая за ним. Последним его чувством до того, как начал действовать газ, стала неожиданная ревность по отношению к доктору Дарфи, который будет бодрствовать рядом с Теей, пока он будет спать…

…Когда он очнулся, его везли на каталке по коридору в палату. Доктор Нортон и доктор Шульц, оба очень довольные, шли рядом с ним.

– Привет, привет, – воскликнул Билл, еще не совсем очнувшись. – Слушайте, а что же вы все-таки обнаружили у сенатора Биллингса?

– Это была обычная простуда, Билл, – сказал доктор Нортон. – Его отправили обратно на запад дирижаблем, вертолетом и грузовым лифтом.

– Вот как, – сказал Билл; а затем, через некоторое время: – Чувствую себя ужасно.

– Все позади, – уверил его доктор Нортон. – Через неделю будешь как огурчик. Наш Джордж – отличный диагност.

– Операция была выполнена великолепно, – скромно сказал Джордж. – Еще шесть часов – и произошло бы прободение кишечной петли.

– Анестезия тоже была великолепная, – сказал доктор Нортон, подмигнув Джорджу. – Как колыбельная!

Тея забежала навестить Билла на следующее утро – он пришел в себя, рана стала чуть меньше болеть, он был еще слаб, но к нему вернулось самообладание. Она присела на кровать рядом с ним.

– Я вел себя как настоящий дурак, – признался он.

– Многие медики так себя ведут, когда сами впервые заболевают. У них нервы сдают.

– Наверное, все от меня отвернутся…

– Вовсе нет. Конечно, будут подшучивать. Один юный талант уже написал куплет для концерта в «Кокцидиане». – И она прочитала с бумажки:

Интерн Талливер под хлороформом

Видел сон, будто он в небесах.

Никому не поверив, он принял решенье:

Я себя оперирую сам!

– Кажется, это я вынесу, – сказал Билл. – Когда ты рядом, я вынесу все что угодно; я очень тебя люблю. Но мне кажется, что после всей этой истории ты будешь воспринимать меня как школьника.

– Если бы ты впервые заболел лет в сорок, все было бы точно так же.

– Я слышал, что твой приятель Дарфи провел операцию блестяще, как и всегда, – с досадой сказал он.

– Да, – согласилась она и через минуту добавила: – Он хочет расторгнуть свою помолвку и предложил мне выйти замуж на моих условиях.

Его сердце замерло.

– И что ты ему сказала?

– Я сказала: «Нет».

Жизнь снова к нему вернулась.

– Иди ко мне, – прошептал он. – Где твоя рука? Ты будешь ездить со мной плавать каждый вечер, пока не кончится сентябрь?

– Через вечер.

– Каждый вечер.

– Ладно, каждый вечер, пока тепло, – уступила она. Тея встала.

Он увидел, что ее взгляд на мгновение остановился на чем-то далеком и замер, будто ища там, вдали, поддержку; затем она наклонилась к нему и на прощание поцеловала его голодные губы, и снова исчезла, под покровом своей личной тайны, в тех лесах, где охотилась только она, вместе с прошлым страданием и памятью, которую она не могла ни с кем разделить.

Но сущность всего, что было в них ценного, она сумела извлечь; она знала, как ее можно передать, чтобы она не исчезла никогда. На мгновение Билл получил больше того, что ему полагалось, и он неохотно отпустил ее.

«Пока что это мой самый интересный случай», – засыпая, подумал он.

Он вспомнил песню из концерта в «Кокцидиане», и припев все повторялся и повторялся, погружая его в глубокий сон:

Бам-тидди-бам-бам,

Тидди-бам-бам.

Три тысячи лет назад,

Три тысячи лет назад.

Изверг

3 июня 1895 года на проселочной дороге, невдалеке от города Стиллуотер, штат Миннесота, Изверг выследил и убил миссис Криншоу и ее семилетнего сына Марка. Обстоятельства дела были настолько гнусны и отвратительны, что… К счастью, нам нет нужды их здесь описывать.

Криншоу Инджелс, муж и отец несчастных, держал фотостудию в Стиллуотер. Он очень любил читать и имел репутацию «слегка неблагонадежного человека», потому что совершенно откровенно высказывал свое мнение о железнодорожно-аграрных «баталиях» тех времен, приведших к экономическому кризису 1895 года. Но никто и никогда не отрицал, что он был примерным семьянином, и постигшая его катастрофа на много недель повисла мрачной тучей над городом. Слышались призывы линчевать преступника, посеявшего ужас в городе, так как законы штата Миннесота не позволяли применить к злодею высшую меру наказания, которой он, бесспорно, заслуживал; подстрекателей остановили лишь каменные стены городской тюрьмы.

Туча, висевшая над домом Инджелса, побуждала его гостей к невеселым мыслям о покаянии, страхе Господнем, преступлении и наказании – гости находили, что ответный визит Инджелса, если бы таковой последовал, послужил бы лишь тому, чтобы навсегда оставить и их самих под черным небом неудач. Фотостудия также пострадала: необходимость сидеть неподвижно, неизбежная тишина и паузы в процессе съемки вынуждали клиентов к чрезмерно длительному созерцанию постаревшего лица Криншоу Инджелса; школьники, молодожены и новоиспеченные матери всегда так радовались моменту, когда из этого затемненного помещения можно было снова выйти на свежий воздух, что иногда даже забывали забрать фотографии. Поэтому бизнес Криншоу развалился, в студию к нему никто не шел – и ему пришлось продать лицензию и аппаратуру; он лишился воли к жизни и продолжал существовать на вырученные от ликвидации дела деньги. Он продал свой дом за сумму лишь немногим большую той, что он сам за него когда-то отдал, и поселился в пансионе для стариков, устроившись работать клерком в универмаг Радамакера.

С точки зрения своих соседей, он выглядел человеком, которого сломило свалившееся на него несчастье: он был неудачником, он был совершенно опустошен изнутри. Но в последней части утверждения они ошибались – он действительно был опустошен, но внутри у него все же кое-что осталось. Его память была так же тверда, как память библейских «Сынов Израилевых», и хотя сердце его находилось в могиле, сам он оставался в здравом уме, как и в то самое утро, когда его жена и сын отправились на свою последнюю прогулку. На первом судебном заседании он потерял контроль над собой и схватил Изверга за галстук – но его вовремя успели оттащить, хотя он и затянул галстук так, что злодей почти задохнулся.

На втором судебном заседании Криншоу лишь раз разразился слезами. По окончании суда он подошел к судейской коллегии и подал судьям законопроект о введении в штате смертной казни; он написал его самостоятельно, и этот законопроект предусматривал «обратное действие» по отношению к ранее осужденным на пожизненное заключение преступникам. Законопроект не был принят в сенате; едва узнав об этом, Криншоу с помощью какой-то уловки проник в тюрьму и был схвачен как раз вовремя – при попытке пристрелить Изверга прямо в камере.

Под страхом ареста Криншоу дал подписку о том, что в будущем не предпримет никаких действий подобного рода, и через несколько месяцев притворился, что мысли о мести постепенно исчезли из его разума. Это ему удалось; и тогда он предстал перед директором тюрьмы в иной роли (это случилось, когда после преступления минул целый год), и чиновник с сочувствием отнесся к заявлению Криншоу о том, что сердце его смягчилось и он почувствовал, что выйти из долины теней он сможет, лишь простив злодея, и он хочет помочь Извергу и указать преступнику Путь Истинный с помощью хороших книг и неустанных обращений к похороненной под спудом злодейства лучшей части души преступника. Таким образом, после тщательного обыска, Криншоу было позволено раз в две недели проводить по полчаса в коридоре у камеры Изверга.

Но если бы директор догадывался об истинных причинах такого относительно быстрого обращения Криншоу, то вряд ли он разрешил бы эти визиты, потому что, далекий от всякой мысли о прощении, Криншоу решил отомстить Извергу нравственными муками взамен физических истязаний, которые отнял у него закон.

Оказавшись лицом к лицу с Извергом, Криншоу почувствовал, как зазвенело у него в голове. Из-за засовов на него неуверенно смотрел упитанный человечек, на котором даже халат заключенного неуловимо напоминал костюм бухгалтера; человечек в очках с толстой роговой оправой, опрятный, как страховой агент. Почувствовав внезапную слабость, Криншоу присел на принесенный ему стул.

– Воздух вокруг тебя смердит! – неожиданно закричал он. – Весь коридор, вся тюрьма – все смердит!

– Думаю, что вы правы, – признал Изверг. – Я тоже это заметил.

– У тебя было достаточно времени, чтобы это заметить, – пробормотал Криншоу. – Всю свою оставшуюся жизнь ты будешь мерить шагами эту вонючую маленькую камеру, и все вокруг будет становиться чернее и чернее. И даже после этого тебя будет ждать ад. Навеки ты будешь заперт в маленькой камере, но в аду она будет так мала, что ты не сможешь там встать во весь рост или лечь, чтобы выспаться.

– Так и будет? – озабоченно спросил Изверг.

– Да! – сказал Криншоу. – Ты останешься один на один со своими гнусными мыслями в этой маленькой камере – навеки! Ты будешь чесаться, ты будешь истекать гноем, и ты никогда не сможешь заснуть; ты будешь умирать от жажды, но никто не подаст тебе и капли воды.

– Так и будет? – повторил Изверг, еще более озабоченный. – Я помню, как однажды…

– Все время ты будешь дрожать от ужаса, – перебил его Криншоу. – Ты будешь сходить с ума, но никогда не станешь сумасшедшим! И все время ты будешь думать о том, что это будет продолжаться вечно.

– Какой ужас, – сказал Изверг, печально покачав головой, – это настоящий кошмар.

– А сейчас я расскажу тебе кое-что еще, – продолжил Криншоу. – Я принес несколько книг, чтобы тебе не было скучно. Я устроил так, что ты не будешь получать никаких книг, журналов или газет – кроме тех, что буду приносить тебе я!

Для начала Криншоу принес полдюжины книг, которые его прихотливое любопытство собирало долгие годы. Одна из них, написанная каким-то немецким доктором, называлась «Тысяча историй болезней на почве сексуальных извращений» – все случаи были неизлечимы, без всяких надежд, без всяких прогнозов, просто бесстрастно изложенные истории болезней; другая была сборником проповедей Джонатана Эдвардса, пуританского проповедника, описывавшего пытки проклятых душ в аду. Принес он и сборник рассказов о привидениях, и том эротических рассказов, причем из каждого рассказа были вырваны последние страницы с развязками; и еще том детективных рассказов, изуродованных таким же образом. Том «Ежегодника Ньюгейтской тюрьмы» с описаниями историй заключенных служил достойным завершением этой коллекции. Всю кипу Криншоу просунул через решетку – Изверг взял книги и положил их на железную тюремную койку.

Так прошел первый из визитов, которые Криншоу стал наносить регулярно, каждые две недели. Он всегда приносил с собой что-нибудь мрачное и грозное на словах и что-нибудь гнусное и ужасное на бумаге, исключая продолжительный период, когда у Изверга не появилось ни одной новой книги, зато потом он получил сразу четыре огромных тома с вдохновляющими названиями, в которых под обложками не было ничего, кроме чистой бумаги. В другой раз Криншоу притворился, что уступил просьбам Изверга принести ему хоть одну газету, – и принес ему десяток «желтых» журналов, повествовавших о преступлениях и арестах. Иногда он добывал медицинские атласы, которые в цвете показывали опустошения, производимые на человеческой плоти проказой, поражения от кожных болезней, злокачественные опухоли, пораженные червями ткани и коричневую гнилую кровь.

И не было таких клоак в мире печати, из которых Криншоу не добывал бы записей о том, что считалось грязным и гнусным в мире людей.

Он не мог бесконечно долго продолжать эту пытку из-за дороговизны и относительной редкости подобных изданий. Через пять лет он изобрел новую форму истязаний. Он заронил в душу Изверга надежду об освобождении, подкрепляя ее собственными протестами и маневрами в различных инстанциях, – а затем вдребезги эту надежду разбил. Иногда он делал вид, что принес с собой пистолет или емкость с бензином, который за пару минут мог прикончить Изверга, превратив его камеру в пылающий ад; однажды он даже вбросил внутрь камеры бутылку-обманку и с наслаждением слушал вопли Изверга, носившегося по камере взад и вперед в ожидании взрыва. А иногда он с суровым видом объявлял, что законодательное собрание штата приняло новый закон, в соответствии с которым Изверга должны были казнить через несколько часов.

Прошло десять лет. Первая седина пробилась у Криншоу к сорока, а в пятьдесят он уже был бел как лунь. Привычка к посещениям раз в две недели могил своих любимых и тюрьмы их убийцы стала единственной страстью его жизни. Долго тянувшиеся дни, проходившие на работе у Радамакера, казались ему лишь повторяющимся сном. Иногда он приходил и просто просиживал у камеры Изверга положенные полчаса, не говоря ни слова. Изверг также постарел за эти десять лет. Весь седой, в очках с роговой оправой, он выглядел очень респектабельно. Кажется, он глубоко уважал Криншоу, и когда тот в припадке внезапно в нем проснувшейся воли к жизни – которая, казалось бы, исчезла у него навсегда – однажды пообещал ему, что в следующий раз принесет с собой револьвер и закончит это затянувшееся дело, он с печальной серьезностью кивнул в ответ, соглашаясь, и сказал: «Да, я думаю, что вы совершенно правы» – и даже не заикнулся об этом охранникам. Когда пришло время следующего визита, он ждал Криншоу, положив руки на засовы камеры и глядя на него с надеждой и отчаянием. В определенных ситуациях смерть приобретает качества захватывающего приключения – это может вам подтвердить любой старый солдат.

Шли годы. Криншоу получил повышение по службе и стал управлять целым этажом в универмаге. Появилось уже целое поколение служащих, не имевшее представления о постигшей его трагедии и рассматривавшее его как обыкновенное ничтожество. Он получил небольшое наследство и обновил памятники на могилах жены и сына. Он знал, что скоро ему придется уйти на пенсию, и по истечении тридцатой белой зимы, тридцатого короткого, теплого лета ему стало ясно, что наконец-то пришло время прикончить Изверга – чтобы предупредить какое-нибудь препятствие, которое могло бы возникнуть на пути Мести и оставить Изверга доживать свой век уже без Мстителя.

Время, выбранное им для осуществления плана, пришлось как раз на тридцатилетний «юбилей». Криншоу уже давно приобрел револьвер, с помощью которого надеялся привести свой приговор в исполнение; он с любовью перебирал патроны и прикидывал, какие дыры должны остаться в теле Изверга от каждого из них, чтобы смерть наступила неизбежно, но все же не сразу – он внимательно изучал фронтовые репортажи в газетах о ранах в брюшную полость. Он заранее наслаждался агонией, которая заставила бы жертву молить о немедленной смерти без мучений.

После того как это случится, то, что произойдет с ним самим, уже не будет иметь для него никакого значения.

В решающий день он безо всяких проблем пронес пистолет в тюрьму. Но, к своему удивлению, он обнаружил, что Изверг вместо того, чтобы алчно ждать его прихода за дверью камеры, лежал, съежившись в комок, на железной тюремной койке.

– Я болен, – сказал Изверг. – У меня с самого утра жуткие боли в животе. Они дали мне лекарство, но сейчас мне еще хуже, и никто ко мне не идет.

Криншоу вообразил, что это было предчувствием тех ран, которые он собирался нанести злодею.

– Подойди к двери, – резко сказал он.

– Я не могу двигаться.

– Нет, ты сможешь.

– Я даже лежать могу, только согнувшись.

– Тогда иди, согнувшись.

С усилием Изверг заставил себя подняться, но сразу же охнул и упал боком на цементный пол. Он застонал и с минуту лежал тихо; затем, все еще согнутый в три погибели, он начал ползти фут за футом по направлению к двери.

Неожиданно Криншоу пустился бежать в конец коридора.

– Мне нужен врач! – крикнул он охраннику. – Там человек болен – болен, говорю я вам!

– Доктор уже приходил…

– Найдите его, найдите его немедленно!

Охранник колебался, но Криншоу был в тюрьме особым, привилегированным, посетителем, и через мгновение охранник снял трубку и позвонил в тюремную больницу.

Весь этот вечер Криншоу провел в ожидании, расхаживая взад и вперед у тюремных ворот. Время от времени он подходил к окошку в воротах и спрашивал у охранника:

– Новостей еще нет?

– Еще нет. Мне позвонят, как только что-нибудь станет известно.

Поздно ночью директор тюрьмы появился у ворот, выглянул на улицу и заметил Криншоу. Тот проворно подбежал к нему.

– Он умер, – сказал директор. – У него произошел разрыв аппендикса. Врач сделал все, что мог.

– Умер… – повторил Криншоу.

– Мне очень жаль, что я принес вам плохие вести. Я знаю, как…

– Все в порядке, – сказал Криншоу и облизал свои губы. – Итак, он мертв…

Директор закурил.

– Раз уж вы здесь, мистер Инджелс, мне бы хотелось, чтобы вы отдали мне обратно пропуск, который я вам выписал, чтобы вам не пришлось лишний раз ходить в контору. Я думаю, он вам больше не понадобится.

Криншоу достал синюю карточку из кармана и передал ее директору. Они пожали друг другу руки.

– Одну минуту, – попросил Криншоу, когда директор повернулся, чтобы уйти. – Отсюда видно окно больницы?

– Оно выходит во внутренний двор, вы не сможете его увидеть.

– Жаль.

Когда директор ушел, Криншоу еще долго стоял у двери, и по лицу его текли слезы. Он никак не мог собраться с мыслями и начал с того, что постарался вспомнить, какой сегодня был день; было воскресенье, тот день, в который он каждые две недели тридцать лет подряд приходил в тюрьму навестить Изверга.

Он не увиделся бы с Извергом еще целых две недели.

В отчаянии от внезапно обрушившегося на него одиночества он вслух пробормотал: «Итак, он умер. Он оставил меня». И затем, с глубоким вздохом, в котором слышались и печаль, и страх: «Итак, я потерял его – своего единственного друга, я остался один».

Он продолжал разговаривать с самим собой, когда проходил через внешние ворота, и его пальто зацепилось за огромную, расшатанную дверь, которую охранник открыл, чтобы выпустить его, и услышал повторенные эхом слова: «Я – один. Наконец, наконец я – один!»

***

Он зашел к Извергу через несколько недель.

– Но он же умер! – дружелюбно ответил ему директор.

– Да-да… Кажется, я просто запамятовал, – сказал Криншоу.

И он отправился обратно домой, и ботинки его утопали в белой и сверкающей, словно грани бриллианта, поверхности зимних равнин.

Снова в Вавилоне

– И где же мистер Кэмпбелл? – спросил Чарли.

– В Швейцарии. Мистер Кэмпбелл нездоров, мистер Уэйлс.

– Жаль. А Джордж Хардт? – опять спросил Чарли.

– В Америке, работает.

– Ну а Снежок?

– Заходил на той неделе. И его приятель, мистер Шаффер тоже в Париже.

Полтора года прошло, и всего два имени из длинного списка! Чарли написал в записной книжке адрес и вырвал страничку.

– Если мистер Шаффер появится, передайте ему, – сказал он. – Это адрес моего свояка. Я пока не знаю, в каком отеле остановлюсь.

На самом деле не так уж сильно он огорчился, найдя Париж опустевшим. Но в баре отеля «Ритц» было непривычно и зловеще спокойно. Бар больше не был американским – здесь надо было поневоле сдерживаться, ты больше не чувствовал себя здесь хозяином. Бар вновь отошел обратно французам. Это спокойствие он почувствовал, едва выйдя из такси: швейцар, у которого обычно в такой час не было ни минуты покоя, спокойно болтал у черного входа с посыльным.

Он шел по коридору, и из некогда шумной дамской комнаты до него донесся одинокий недовольный голосок. Вошел в зал; оставшиеся до стойки двадцать футов он по привычке миновал, глядя под ноги на зеленый ковер; затем почувствовал под ногами прочную металлическую подножку стойки, вскинул голову, обернулся, окинул взглядом зал – и встретил один-единственный взгляд из-за газеты в углу! Чарли попросил позвать Поля, старшего бармена, который в былые дни биржевого подъема прибывал на работу в собственном, собранном на заказ лимузине – правда, высаживаясь из скромности на соседней улице. Но у Поля сегодня был выходной, так что разговаривать пришлось с Аликсом.

– Нет-нет, достаточно, – сказал Чарли. – Я теперь сбавил обороты.

Аликс явно обрадовался за него:

– А пару лет назад вы крепко…

– Да, завязал теперь, – подтвердил Чарли. – Уже полтора года.

– Как идут дела в Америке?

– Я в Америке несколько месяцев не был. Работаю в Праге, представляю там пару концернов. Там меня никто не знает.

Аликс улыбнулся.

– Помнишь, как Джордж Хардт устраивал здесь мальчишник? – спросил Чарли. – Кстати, о Клоде Фессендене ничего не слышно?

Аликс ответил, понизив голос:

– Он в Париже, но больше сюда не ходит: Поль его выставил. Он задолжал здесь тридцать тысяч франков: больше года в долг пил, ел и даже угощал. А когда Поль все-таки попросил оплатить счет, он дал ему чек, который банк отказался оплатить!

Аликс удрученно покачал головой.

– В голове не укладывается – такой джентльмен! А теперь он еще и распух. – И он обвел руками широкую окружность в районе живота.

Чарли бросил взгляд на устраивавшуюся в уголке шумную группу педиков.

«А этих ничего не берет, – подумал он. – Акции будут взлетать и падать, людей будут нанимать и выбрасывать на улицу, а они как были, так и будут!» Это место стало действовать на него угнетающе. Он спросил кости и сыграл с Аликсом на выпивку.

– Надолго приехали, мистер Уэйлс?

– Четыре-пять дней, с дочкой повидаться.

– Ого! Не знал, что у вас есть дочь.

На улице сквозь редкий дождь тускло светились огненнокрасные, газово-синие, призрачно-зеленые огни рекламы. Наступил вечер, улицы пришли в движение, засветились витрины бистро. На углу бульвара Капуцинов он поймал такси. Мимо проплыла розово-величавая площадь Согласия, они пересекли неизменную Сену, и Чарли вдруг ощутил неотъемлемую провинциальность района Левого берега.

Чарли попросил проехать по Оперному проезду, хотя это и было не по пути. Но ему очень хотелось посмотреть, как сумерки расплываются по волшебному фасаду, и услышать трубы Второй империи в гуле автомобильных гудков, выдувающих первые аккорды «Медленного вальса» Дебюсси. Витрину книжного магазина Брентано закрывали железной решеткой, а за низенькой стриженой буржуазной изгородью ресторана Дюваля уже садились за ужин. Ему никогда не приходилось есть в дешевом парижском ресторане. Обед из пяти блюд, четыре с половиной франка и восемьдесят центов, включая вино. Он вдруг почему-то об этом пожалел.

Машина продолжала ехать по Левому берегу, провинциальность никуда не уходила, и ему пришло в голову: «Сам ведь испортил себе целый город! Ничего не замечал, жил себе день за днем – раз, и пролетело два года, и все ушло, и я ушел».

Ему было тридцать пять, он прекрасно выглядел. Поирландски подвижное лицо уравновешивалось глубокой морщиной на переносице. Он позвонил в дверь дома свояка на улице Палатин, и морщина углубилась, промежуток между бровями исчез, а сердце на мгновение ушло в пятки. Из-за спины открывшей дверь горничной вылетела симпатичная девочка лет девяти, взвизгнула: «Папа!» – и, подпрыгнув, как вытащенная на берег рыбешка, бросилась в его объятия. Схватив за ухо, пригнула его голову к себе и прижалась щекой к щеке.

– Ты мое солнышко! – сказал он.

– О, папа, папа, папа, папочка!

Она потащила его в гостиную, где ждала семья: девочка и мальчик одного с ней возраста и его свояченица с мужем. Он спокойно поздоровался с Мэрион, следя, чтобы в голосе не чувствовалось ни притворного воодушевления, ни неприязни, но ответ прозвучал неприкрыто холодно, хотя неизменное выражение недоверия она свела к минимуму, сразу же переключив внимание на его дочь. Мужчины обменялись дружеским рукопожатием, а Линкольн Петерс даже чуть дольше обычного задержал руку Чарли.

В комнате было тепло и по-американски уютно. На полу дорожкой выстроились желтые прямоугольники света, и трое детей по-домашнему играли в классики; звуки энергичного потрескивания дров в камине и типично французское оживление на кухне говорили о том, что уже шесть вечера. Чарли не расслаблялся; сердце в груди билось напряженно, но дочка придавала ему уверенности, подбегая к нему время от времени и не выпуская из рук куклу, которую он ей только что подарил.

– На редкость хорошо! – объявил он в ответ на вопрос Линкольна. – Дела у многих не идут вовсе, ну а у нас – гораздо лучше обычного. Честно говоря, просто чертовски здорово! Я даже пригласил сестру из Америки, чтобы вести хозяйство, она приедет через месяц. За прошлый год я получил даже больше, чем тогда, когда у меня были деньги в банке. Видишь ли, чехи…

Хвастался он не просто так; но, поймав косой взгляд Линкольна, тут же сменил тему:

– Какие у вас замечательные дети, как хорошо воспитаны! Прекрасно себя ведут…

– И Гонория тоже прекрасная девочка!

С кухни вернулась Мэрион Петерс. Высокого роста, с беспокойным взглядом – когда-то она была поамерикански свежа и очаровательна. Чарли это никогда не привлекало, и он всегда удивлялся, слыша, как говорят о том, какой она была красавицей в молодости. Между ними с самого начала возникла инстинктивная антипатия.

– Ну, как тебе Гонория? – спросила она.

– Потрясающе! На удивление выросла за десять месяцев. Все дети выглядят просто замечательно.

– Да, мы уже год как не вызывали врача. А как тебе Париж – сильно изменился?

– Так странно – почти не видно американцев.

– И отлично, – резко отозвалась Мэрион. – По крайней мере, теперь в магазине тебя уже не принимают за миллионершу. Мы, конечно, пострадали, как и все, но в целом все это было к лучшему.

– Но и тогда было очень здорово, – ответил Чарли. – Мы чувствовали себя здесь королями, практически небожителями, мы были окружены какой-то магической аурой. Сегодня в баре… – он прикусил язык, поняв, что заговорился, – я не встретил ни одного знакомого.

Она бросила на него изучающий взгляд:

– А мне казалось, что с тебя уже достаточно баров?

– Зашел на минутку. Каждый вечер выпиваю рюмку, и все.

– Может быть, коктейль перед ужином? – предложил Линкольн.

– Я каждый вечер выпиваю одну рюмку, а сегодня уже пил.

– Надеюсь, что так будет и впредь, – сказала Мэрион. Она сказала это таким холодным тоном, что ее неприязнь нельзя было не заметить, но Чарли лишь улыбнулся; у него был свой план. Ее агрессия давала ему преимущество, а еще он умел ждать. Ему надо было, чтобы они сами начали разговор о том, что – они это отлично знали – привело его в Париж.

За ужином он никак не мог решить, кого же больше напоминает Гонория: его самого или мать? Не дай ей бог получить от каждого из них то, что в сумме и привело их к катастрофе! Его охватило желание всеми силами укрыть и защитить ее. Он считал, что знает, что должен для нее сделать. Он верил в характер; нужно было отпрыгнуть на поколение назад и вновь поставить на характер как на вечную ценность. Все износилось.

Он ушел почти сразу после ужина, но в отель не пошел. Ему хотелось увидеть ночной Париж чистыми и трезвыми глазами – не так, как раньше. Он купил билет на откидное место в «Казино» и стал смотреть, как Жозефина Бейкер творит свои шоколадные арабески.

Спустя час он вышел и пошел пешком к Монмартру по улице Пигаль через площадь Бланш. Дождь перестал, на улице у кабаре высаживалась из такси немногочисленная публика в вечернем платье, поодиночке и парами рыскали кокотки, и еще было множество негров. Он прошел мимо светящейся двери, из-за которой доносилась музыка, и вдруг остановился, узнав: это же «Бриктоп», место, где он просадил так много времени и денег! Несколькими дверями дальше он наткнулся на еще одно знакомое местечко и неосторожно заглянул внутрь. Сейчас же грянул всегда готовый оркестр, вскочила пара профессиональных танцоров, а к нему бросился метрдотель, крича: «Как вовремя, вот-вот начнется веселье, сэр!» Но он поспешил удалиться.

«Да, тут надо быть чертовски пьяным», – подумал он. Ресторан «Зелли» был закрыт, окна расположенных вокруг мрачных и зловещих дешевых отелей не светились; вдали, на улице Бланш, было посветлее, оттуда доносилась французская речь. «Пещера Поэта» исчезла, но все еще разверзались две громадные пасти кафе «Рай» и «Ад», и даже поглощали у него на глазах скудное содержимое туристического автобуса: немцы, японцы и испуганно поглядевшая на него американская пара.

Вот результат всех монмартрских усилий и оригинальности! Такая сервировка порока и расточительности годилась разве что для детей, и неожиданно он осознал значение слов «прожигать, бесследно исчезать»: создавать ничто из нечто. После полуночи любое перемещение из точки в точку давалось лишь крайним напряжением человеческих усилий, постоянно повышавшейся платой за привилегию двигаться все медленнее и медленнее.

Он вспомнил, как оркестру совали тысячефранковые банкноты за одну-единственную песню, как портье совали стофранковые билеты, чтобы позвать такси.

Но все это было роздано не просто так.

Любые суммы, даже самые дикие, можно было промотать, лишь бы получить у судьбы за эту взятку шанс забыть то, что действительно стоило бы забыть, – то, что теперь он будет помнить вечно: ребенка, которого у него отобрали, и жену, навсегда скрывшуюся в вермонтской могиле.

В тусклом свете пивной с ним заговорила женщина. Он заказал ей яичницу с кофе, а затем, избегая ее призывного взгляда, сунул на прощание двадцать франков и на такси отправился в отель.

II

Он проснулся; стоял ясный осенний день – мечта футболиста. Вчерашняя подавленность ушла, люди на улице попадались исключительно приятные. В полдень он сидел напротив Гонории в «Ле Гранд Ватель», единственном ресторане, который не был для него связан с воспоминаниями об ужинах с шампанским и завтраками, начинавшимися в два и оканчивавшимися в рассеянном и неуверенном свете сумерек.

– А как насчет овощей? Ты ведь должна есть овощи?

– Ну, да.

– Есть эпинард, чу-флер, морковка и арикот.

– Давай чу-флер.

– Может, еще что-нибудь добавим?

– Обычно на завтрак у нас что-то одно. Официант притворился, что без ума от детей:

– Ку-эль э миньон ля петит?! Эль парль экзактмент ком ун франсэз!

– А десерт? Подождем пока?

Официант исчез. Гонория с интересом посмотрела на отца:

– Какой у нас план?

– Сначала идем в магазин игрушек на улице Сен-Онор и покупаем все, что ты хочешь. А затем пойдем в водевиль «Эмпайр».

Она задумалась.

– Водевиль – отлично, а магазин игрушек – нет.

– Почему?

– Ну, ты же подарил мне эту куклу. – Игрушка была у нее с собой. – У меня много игрушек. И мы ведь уже больше не богаты, да?

– Да мы и не были… Но сегодня ты получишь все что угодно.

– Ладно, – послушно согласилась она.

Когда у нее была мать и французская нянька, он старался вести себя построже; теперь он сильно расширил границы допустимого; он должен стать ей сразу и отцом, и матерью и не позволить оборваться ни единой связи между ними.

– Позвольте с вами познакомиться! – серьезно сказал он. – Для начала позвольте представиться. Меня зовут Чарльз Дж. Уэйлс, я из Праги.

– Ой, папочка! – Она чуть не лопнула от смеха.

– А как, простите, ваше имя? – продолжил он, и она тут же включилась в игру:

– Гонория Уэйлс, живу на улице Палатин в Париже.

– Замужем или свободна?

– Нет, не замужем. Я свободна. Он указал на куклу:

– Но я вижу, у вас есть ребенок, мадам?

Не в силах предать куклу, она прижала игрушку к сердцу и быстро нашла выход из положения:

– Да, я была замужем, но теперь уже нет. Мой муж скончался.

Он быстро перебил ее:

– Как зовут дитя?

– Симона. В честь моей лучшей школьной подруги.

– Мне очень приятно, что ты хорошо учишься.

– В этом месяце я третья в классе, – похвасталась она. – Элси, – так звали ее кузину, – на восемнадцатом месте, а Ричард где-то в самом хвосте.

– Ты дружишь с Ричардом и Элси?

– Да. Ричард хороший, и она тоже ничего. Осторожно и как бы между делом он спросил:

– А как тебе тетя Мэрион и дядя Линкольн? Кто тебе больше нравится?

– Наверное, дядя Линкольн.

Он чувствовал себя все ближе и ближе к ней. Когда они вошли, по ресторану пронесся шепот: «…прелестное дитя», а теперь сидящие за соседним столиком даже умолкли, откровенно разглядывая ее, будто она была не больше чем цветок.

– А почему я не живу с тобой? – неожиданно спросила она. – Потому что мама умерла?

– Ты должна быть здесь и учить французский. Папе будет тяжело так хорошо заботиться о тебе.

– Да обо мне не надо так уж сильно заботиться! Я уже могу сама о себе позаботиться.

Когда они выходили из ресторана, его неожиданно окликнули мужчина с женщиной.

– Вот это да, старина Уэйлс!

– А, привет, Лоррейн… Дунк…

Нежданные призраки из прошлого. Дункан Шаффер, приятель из университета. Лоррейн Карлс, красивая бледная блондинка лет тридцати; одна из той компании, что помогала им в тучные времена три года назад превращать месяцы в дни.

– Муж в этом году не смог приехать, – ответила она на его вопрос. – Мы бедны, как церковные крысы. Он дал мне две сотни на месяц и сказал: живи, как хочешь. Твоя девочка?

– Давайте вернемся и посидим! – предложил Дункан.

– Не могу. – Он был рад тому, что у него нашлась причина. Он опять почувствовал пылкую, вызывающую привлекательность Лоррейн, но теперь он жил в другом ритме.

– А может, поужинаем вместе? – спросила она.

– Увы, дела. Скажите мне ваш адрес, я вас обязательно навещу.

– Чарли, да ведь ты трезв! – с осуждением сказала она. – Дункан, я уверена, что он трезвый! Ущипни его и убедись, что он трезвый.

Чарли кивком указал на Гонорию. Оба рассмеялись.

– И где остановился? – со скепсисом произнес Дункан. Он замялся, не желая сообщать им название отеля.

– Я пока не решил… Лучше я к вам зайду. Мы опаздываем на водевиль в «Эмпайр»…

– О! И я тоже хочу! – ответила Лоррейн. – Хочу поглядеть на клоунов, акробатов и жонглеров. Идем сейчас же, Дунк.

– А у нас по дороге есть еще одно дело, – сказал Чарли. – Так что увидимся.

– Ну пока, сноб… До свидания, юная красавица!

– До свидания.

Гонория вежливо поклонилась.

Н-да, лучше бы не встречаться… Он привлекал их своей деловитостью, своей серьезностью; они хотели с ним общаться, потому что он был сильнее их, и они хотели получить подпитку от этой его силы.

В «Эмпайр» Гонория гордо отказалась сидеть повыше, на свернутом папином пальто. Она уже была личностью с собственными принципами, и Чарли все больше и больше желал вложить в нее немного от себя до того, как она окончательно сформируется. Нечего было и надеяться, что за столь короткое время он сможет хорошо ее узнать!

В антракте они вышли в холл, где играл оркестр, и натолкнулись на Дункана с Лоррейн.

– Выпьем?

– Ладно, но не в баре. Пойдемте за столик.

– Идеальный папаша!

Не слушая болтовню Лоррейн, Чарли наблюдал за Гонорией – ее взгляд оторвался от столика, и он тоже с тоской осмотрел помещение, пытаясь увидеть его ее глазами. Их взгляды встретились, и она улыбнулась.

– Вкусный лимонад, – сказала она.

Что она сказала? А чего он ждал? По пути домой в такси он притянул ее к себе, положив ее голову к себе на грудь:

– Милая, ты вспоминаешь маму?

– Да, иногда, – неуверенно ответила она.

– Прошу, не забывай ее. У тебя есть ее фотография?

– Да, наверное. У тети Мэрион точно есть. Почему ты хочешь, чтобы я не забывала ее?

– Она очень тебя любила.

– Я тоже ее любила. Они помолчали.

– Папа, я хочу уехать и жить с тобой, – неожиданно сказала она.

Его сердце дрогнуло; именно так он себе и представлял этот момент.

– Разве ты не довольна своей жизнью?

– Довольна, но тебя я люблю больше всех. И ты любишь меня больше всех, правда, раз мамочка умерла?

– Ну конечно! Но, милая моя, ты ведь не всегда будешь любить меня больше всех. Ты вырастешь, встретишь какого-нибудь ровесника, выйдешь за него замуж и забудешь, что когда-то у тебя был папа.

– Да, это правда, – спокойно согласилась она.

Он не стал входить в дом. В девять вечера он опять сюда придет – и для того, что он собирался сказать, лучше было сберечь свежесть и новизну.

– Когда поднимешься, выгляни в окошко.

– Ладно. До свидания, пап, пап, пап!

Он постоял в темноте на улице, пока она, теплая и лучистая, не показалась в окне верхнего этажа и не послала в сумерки воздушный поцелуй.

III

Его ждали. За накрытым кофейным столиком сидела Мэрион в величественном черном вечернем платье, слегка отдававшем трауром. Линкольн мерил шагами комнату с оживлением только что державшего речь человека. Им, как и ему, не терпелось перейти к главной теме. Так что он почти сразу к ней и перешел.

– Думаю, вы догадываетесь, зачем я к вам пришел – для этого я и приехал в Париж.

Мэрион перебирала пальцами черные звездочки своего ожерелья и нахмурилась.

– Мне очень хочется завести себе настоящий дом, – продолжал он. – И очень хочется, чтобы в нем жила Гонория. Я очень благодарен вам за то, что вы взяли к себе Гонорию и заменили ей мать, но теперь мое положение изменилось. – Он помолчал и затем продолжил более напористо: – Очень сильно изменилось, поэтому мне бы хотелось снова вернуться к этому вопросу. Было бы глупо отрицать, что три года назад я вел себя неподобающим образом…

Мэрион тяжело на него посмотрела.

– …но теперь это в прошлом. Как я говорил, уже год я выпиваю не более одной рюмки в день, и эту рюмку я пью исключительно для того, чтобы не давать воли мыслям об алкоголе. Вы понимаете?

– Нет, – процедила Мэрион.

– Это что-то вроде ритуала. Чтобы привычка не занимала мои мысли.

– А, понял, – сказал Линкольн. – Не признавать, что тебя вообще-то тянет.

– Что-то вроде. Иногда я забываю и вообще не пью. Но стараюсь не пропускать. Кроме того, в своем нынешнем положении я не могу себе позволить пить. Люди, чьи интересы я представляю, более чем довольны моей деятельностью; для ведения домашнего хозяйства я привезу свою сестру из Барлингтона, и мне ужасно хочется, чтобы Гонория была со мной. Вы знаете, что даже тогда, когда мы с ее матерью не очень ладили, что бы там у нас ни происходило, на Гонории это никак не отражалось. Я уверен, что она любит меня, и уверен, что способен о ней заботиться, и… ладно, хватит. Что скажете?

Он знал, что теперь ему предстоит трепка. Она будет продолжаться час или два, будет тяжело, однако если ему удастся спрятать свое неизбежное негодование под маской смирения раскаявшегося грешника, то он в конце концов одержит победу.

Держи себя в руках, повторял он про себя. Не нужно тебе никакой справедливости. Тебе нужна Гонория.

Первым заговорил Линкольн:

– Мы уже месяц только об этом и говорим – с тех пор, как получили твое письмо. Мы очень рады, что Гонория живет с нами. Она – милый ребенок, и мы счастливы, что можем ей помочь, хотя, конечно, речь сейчас не об этом…

Неожиданно его перебила Мэрион.

– И надолго твоя трезвость, а, Чарли? – спросила она.

– Надеюсь, навсегда.

– Неужто ты сам в это веришь?

– Ты прекрасно знаешь, что сильно я не пил до тех пор, пока не отошел от дел и не приехал сюда бездельничать. Тогда-то мы с Хелен и стали гулять с…

– Оставь в покое Хелен! Не могу слышать, когда ты говоришь о ней такие вещи.

Он сурово посмотрел на нее; не было у него уверенности, что сестры так уж сильно любили друг друга при жизни.

– Я пил всего полтора года… С тех пор, как мы приехали сюда, и до тех пор, пока я… не слег.

– И это долго!

– Это долго, – подтвердил он.

– Я чувствую себя обязанной только по отношению к Хелен, – сказала она. – Пытаюсь понять, что бы она хотела сейчас от меня. Честно говоря, с той ночи, когда ты устроил тот ужас, тебя для меня больше не существует. Ничего не могу с собой поделать. Это ведь моя сестра!

– Да.

– Когда она умирала, то просила меня присматривать за Гонорией. Если бы ты тогда не попал в лечебницу, было бы легче.

Он ничего не ответил.

– В жизни не забуду то утро, когда Хелен постучалась к нам в дом – дрожащая, промокшая до нитки! – и рассказала, что ты заперся в доме и оставил ее на улице.

Чарли ухватился обеими руками за сиденье стула. Оказалось тяжелее, чем он ожидал; он собрался было начать возражать и объясняться, но едва он успел произнести:

«В ту ночь, когда я заперся в доме…», как она его перебила:

«Я не хочу опять об этом разговаривать».

Наступившую после этого тишину нарушил Линкольн:

– Мы отклоняемся от сути. Ты хочешь, чтобы Мэрион отказалась от своего законного права опеки и отдала тебе Гонорию. Мне кажется, что для нее главное – решить, доверяет ли она тебе или нет.

– Я Мэрион ни в чем не виню, – медленно произнес Чарли, – но мне кажется, что мне она может полностью доверять. Не считая тех последних лет, ничего плохого обо мне сказать нельзя. Конечно, все мы люди, и я тоже в любой момент могу снова сорваться. Но еще немного – и я навсегда потеряю детство Гонории и свой единственный шанс обрести дом. – Он покачал головой. – Я просто ее потеряю, понимаете?

– Да, понимаю, – ответил Линкольн.

– А раньше ты не мог об этом подумать? – спросила Мэрион.

– Конечно, иногда я об этом думал, но мы с Хелен плохо ладили. Когда я согласился на опеку, я был прикован к постели в лечебнице, а биржевой кризис меня просто выпотрошил. Я знаю, что поступил плохо, но тогда я готов был согласиться на что угодно, лишь бы это успокоило Хелен. Теперь все иначе. Я в деле, веду себя чертовски хорошо, и что касается…

– Нельзя ли не выражаться? – перебила Мэрион.

Он изумленно посмотрел на нее. С каждым новым замечанием ее неприязнь становилась все глубже и очевидней. Она выстроила стену, вложив в нее весь свой страх перед жизнью, и ею пыталась от него отгородиться. Последний банальный упрек был, возможно, результатом ссоры с кухаркой несколько часов тому назад. Чарли боялся оставлять Гонорию в этой враждебной к нему атмосфере; рано или поздно это вырвется наружу – там словом, здесь жестом, – и что-то от этого недоверия обязательно укоренится в Гонории. Но он собрал все свои чувства и запрятал их с глаз долой, глубоко внутри; он выиграл одно очко, потому что смехотворность замечания Мэрион бросилась в глаза Линкольну, который пренебрежительно поинтересовался, с каких это пор Мэрион стала считать ругательством слово «черт».

– И еще, – сказал Чарли. – Теперь я могу себе позволить дать ей определенные преимущества. Я собираюсь взять с собой в Прагу французскую гувернантку. Я подыскал новую квартиру…

Он умолк, осознав, что допустил промах. Ну как можно было допустить, что они хладнокровно воспримут тот факт, что его месячный доход был снова в два раза больше, чем у них!

– Да, наверное, у тебя она будет купаться в роскоши – не то что у нас, – ответила Мэрион. – Пока ты швырял деньги направо и налево, мы с трудом сводили концы с концами и считали каждый франк… Видимо, все повторится.

– Нет, – сказал он. – Я теперь ученый. Пока, как и многим, мне не повезло на бирже, я десять лет работал не покладая рук. Ужасно ведь повезло! Мне тогда казалось, что работать больше смысла нет, и тогда я удалился от дел. Больше этого не повторится.

Последовала долгая пауза. Нервы у всех были напряжены, и впервые за последний год Чарли захотелось выпить. Теперь он был уверен, что Линкольн Петерс хочет, чтобы он получил своего ребенка.

Мэрион неожиданно вздрогнула; разумом она понимала, что Чарли теперь крепко стоит на ногах, а ее материнский инстинкт подсказал, что его желание совершенно естественно. Но она слишком долго прожила с предубеждением, неизвестно почему не веря в счастье сестры, и от испытанного в одну ужасную ночь шока это предубеждение превратилось в ненависть по отношению к Чарли. Тогда ее жизнь преодолевала порог в виде пошатнувшегося здоровья и неблагоприятных обстоятельств, и ей было необходимо уверовать в непридуманное злодейство и осязаемого злодея.

– Я не могу заставить себя думать иначе! – вдруг выкрикнула она. – Много ли твоей вины в смерти Хелен – я не знаю. Сам разбирайся со своей совестью!

Внутри него зашипел агонизирующий электроток; он чуть не вскочил, издав подавленный хрип. Но он сдержался и продолжал сдерживаться.

– А ну, прекратите! – почувствовав себя неловко, сказал Линкольн. – Я никогда не считал тебя в этом виноватым!

– Хелен умерла от разрыва сердца, – глухо произнес Чарли.

– Да, от разрыва сердца, – отозвалась Мэрион таким тоном, будто для нее фраза значила нечто иное.

А затем, когда на смену вспышке пришла вялость, она ясно осознала, что ситуация теперь у него под контролем. Взглянув на мужа, она не получила никакой поддержки, и тогда, будто дело шло о каком-то пустяке, она резко выбросила белый флаг.

– Делай что хочешь! – воскликнула она, вскочив со стула. – Это твой ребенок. Я не собираюсь стоять у тебя на пути. Была бы она моим ребенком, да лучше бы я ее… – Она смогла вовремя остановиться. – Решайте вы вдвоем. Я больше не могу. Мне плохо. Я пошла спать.

Она быстро ушла из комнаты; через некоторое время Линкольн произнес:

– У нее сегодня был тяжелый день. Понимаешь, для нее это больная тема… – Он почти оправдывался: – Если женщина вбила себе что-нибудь в голову…

– Ну, разумеется…

– Все будет хорошо. Думаю, она поняла, что ты… сможешь позаботиться о ребенке, и поэтому мы больше не имеем никакого права стоять на пути ни у тебя, ни у Гонории.

– Спасибо, Линкольн.

– Мне надо идти к ней.

– Ну, тогда и мне пора.

Выйдя на улицу, он еще дрожал, однако прогулка к набережной по улице Бонапарт привела его в норму, а перейдя через Сену, новую и свежую в свете фонарей набережной, он почувствовал ликование. Он не смог уснуть, вернувшись к себе в номер. Его преследовал образ Хелен. Той Хелен, которую он так любил до тех пор, пока они оба не стали бесчувственно пренебрегать своей любовью и не порвали ее в клочки. В ту ужасную февральскую ночь, которую так живо запомнила Мэрион, на протяжении нескольких часов медленно собиралась ссора. В кафе «Флорида» разразилась сцена, и он попытался увести ее домой, а она прямо за столиком стала целоваться с Уэббом-младшим; после этого она в истерике наговорила ему всякого. Приехав в одиночестве домой, он в дикой ярости запер дверь на ключ. Откуда было ему знать, что она появится через час, одна, и что пойдет сильный снег, и что она будет бродить по улицам в одних туфлях-лодочках, не сообразив даже поймать такси? А потом последствия – она лишь чудом избежала пневмонии, и весь этот сопутствующий ужас… Они «помирились», но это было начало конца – и Мэрион, воспринимавшая все это со своей колокольни, вообразила, что это был лишь единственный из множества эпизодов, составлявших мученический венец сестры, и так и не простила.

Воспоминания притянули к нему Хелен, и в белесом тусклом свете, который царит в полусне под утро, он обнаружил, что опять говорит с ней. Она сказала, что он абсолютно прав в том, что касается Гонории, и что ей хотелось бы, чтобы Гонория была с ним. Она сказала, что рада, что он стал хорошим и дела у него пошли в гору. Она еще много чего сказала, и все только хорошее, но она все время кружилась в белом платье, быстрее и быстрее, так что в конце он уже не мог разобрать все, что она ему говорила.

IV

Он проснулся и почувствовал, что счастлив. Мир снова распахнул перед ним свои двери. Он придумывал планы, рисовал перспективы и пытался угадать будущее для себя и Гонории, но вдруг ему стало грустно – он вспомнил, какие планы строили они с Хелен. Она не собиралась умирать. Надо жить настоящим: делать дела и кого-то любить. Но любить не слишком сильно, потому что он знал, какую рану может нанести отец дочери или мать сыну, слишком сильно привязав их к себе: во взрослой жизни ребенок будет искать в супруге такую же слепую нежность и, скорее всего, не сможет ее найти – и тогда он отвернется и от любви, и от жизни.

День опять выдался ясный и свежий. Он зашел к Линкольну Петерсу в банк, где тот трудился, и спросил, может ли он рассчитывать уже в этот раз забрать Гонорию с собой в Прагу. Линкольн согласился, что для задержки нет никаких причин. Остался единственный вопрос: опека. Мэрион желала еще на некоторое время ее сохранить. Она была крайне расстроена всем этим делом, так что лучше будет немного ее умаслить: пусть еще годик она будет уверена, что ситуация находится у нее под контролем. Чарли согласился, желая получить лишь ребенка, материального и осязаемого.

Теперь нужно было решить вопрос с гувернанткой. В унылом агентстве Чарли поговорил с сердитой уроженкой Беарна и упитанной деревенщиной из Бретани – и ту, и другую он вряд ли смог бы долго терпеть. Были и другие – их можно будет посмотреть завтра.

Обедал он с Линкольном Петерсом в ресторане «Грифон», с трудом скрывая свое ликование.

– Да, ничто не сравнится с твоим собственным ребенком, – сказал Линкольн. – Но ты должен понять, что чувствует Мэрион.

– Она позабыла, как я здесь семь лет вкалывал, – сказал Чарли. – А помнит она одну-единственную ночь.

– Тут дело не в этом, – Линкольн помолчал. – Пока вы с Хелен носились сломя голову по Европе, швыряя деньги направо и налево, мы едва сводили концы с концами. Бума мы даже не почувствовали, потому что моих заработков едва на страховку-то хватало. Думаю, Мэрион считает, что это как-то несправедливо – ты ведь ближе к концу уже даже и не работал, а лишь богател и богател.

– Ушло все так же быстро, как и пришло, – ответил Чарли.

– Да, а сколько осело в руках лакеев, саксофонистов и метрдотелей… Ну что ж, теперь праздник кончился. Я заговорил об этом лишь для того, чтобы объяснить, что думает Мэрион об этом сумасшедшем времени. Приходи сегодня вечером, часам к шести: Мэрион еще не успеет устать, там и обсудим все детали, не откладывая.

Вернувшись в отель, Чарли обнаружил письмо – его переслали из отеля «Ритц» парижской пневмопочтой. Чарли оставил там свой адрес в надежде найти одного человека.

Дорогой Чарли! Ты был так не похож на себя, когда мы встретились, что я даже испугалась: не обидела ли я тебя? Если так, то даже не представляю чем. Весь прошлый год я почему-то думала о тебе, и мне всегда казалось, что я встречу тебя, если сюда приеду. Так весело было той безумной весной – в ту ночь, когда мы с тобой угнали велотележку у мясника и когда мы пытались нанести визит президенту, а ты был в дырявом котелке и с тонкой тросточкой. Последнее время все стали какието старые, но я ни капельки не постарела! Может, соберемся опять вместе, как в добрые старые времена? У меня сейчас жуткое похмелье, но к вечеру полегчает, буду тебя ждать ближе к пяти в тошниловке у «Ритца».

Как всегда, с любовью, Лоррейн.

Первым чувством был благоговейный ужас: он, взрослый мужчина, действительно ведь угнал велотележку и катал в ней Лоррейн по площади Этуаль ночь напролет! Сегодня это выглядело как кошмар. Закрыться в доме и оставить Хелен на улице было на него непохоже, но вот случай с тележкой был вполне в его духе – подобных приключений было множество. Сколько же надо недель или месяцев разгула, чтобы достичь такого состояния полнейшей безответственности?

Он попробовал вспомнить Лоррейн такой, какой он ее видел тогда, то есть крайне привлекательной; Хелен это раздражало, хотя она ничего ему не говорила. Вчера, в ресторане, Лоррейн показалась ему самой обычной, бледноватой и постаревшей. Ему решительно не хотелось с ней встречаться, и он был рад, что Аликс не выдал его адрес. Чтобы отвлечься, он стал думать о Гонории, о том, как они будут проводить вместе выходные, как он будет говорить ей: «Доброе утро!», а по ночам знать, что она здесь, в его доме, и сейчас, ровно дыша, спит в темноте.

В пять он вызвал такси и съездил за подарками Петерсам: кокетливая тряпичная кукла, коробка солдатиков древнеримской армии, букет для Мэрион и большие полосатые носовые платки Линкольну.

Войдя в квартиру, он заметил, что Мэрион смирилась с неизбежным. Сегодня она приветствовала скорее неуживчивого родственника, нежели зловещего чужака. Гонории уже сказали, что она уезжает; Чарли обрадовался, видя, как она из чувства такта скрывает переполнявшую ее радость. Только у него на коленях шепнула, как она счастлива, и спросила: «Когда?» – перед тем, как убежать из комнаты с остальными детьми.

На какое-то время он остался в комнате один на один с Мэрион и во внезапном порыве откровенности произнес:

– Семейные ссоры крайне болезненны. Этот процесс не подчиняется никаким законам. Они не похожи ни на боль, ни на раны; их можно сравнить разве что с незаживающей язвой, которая не затягивается, потому что на теле не хватает кожи. Мне бы очень хотелось, чтобы наши отношения наладились.

– Некоторые вещи забыть нелегко, – ответила она. – Все дело в доверии. – И, поскольку ответа не требовалось, она тут же спросила: – Когда ты хочешь ее забрать?

– Как только подберу гувернантку. Надеюсь, что послезавтра.

– Это невозможно! Мне ведь надо привести в порядок ее вещи. Не раньше воскресенья!

Он уступил. Вернувшись в комнату, Линкольн предложил выпить.

– Можно. Я сегодня еще не принимал, так что давай виски, – ответил он.

Здесь было тепло, здесь был дом, семья у очага. Дети чувствовали, что здесь с ними ничего не случится, здесь они самые главные; мать и отец были серьезны и внимательны. Детские дела были для них гораздо важнее посетившего дом гостя. В конце концов, ложка лекарства для ребенка важнее напряженных отношений между ним и Мэрион. Они не были скучными людьми, просто жизнь и обстоятельства крепко держали их в своих тисках. Он стал думать: не может ли он как-нибудь помочь Линкольну вырваться из банковской рутины?

Раздался длинный звонок в дверь; экономка прошла по комнате и ушла в коридор. Еще один длинный звонок, дверь открылась, послышались голоса; трое в гостиной выжидающе прислушивались; Ричард пересел, чтобы коридор оказался у него на виду, Мэрион встала. Затем в коридоре снова послышались шаги экономки и приближающиеся голоса, материализовавшиеся на свету в Дункана Шаффера и Лоррейн Карлс.

Они были навеселе, им было весело, они просто лопались от смеха. Чарли на мгновение даже изумился: он не понимал, как им удалось разузнать адрес Петерсов.

– Ага! – Дункан шаловливо погрозил пальцем Чарли. – Ага!

И оба разразились новым каскадом смеха. В тревоге и растерянности Чарли быстро пожал им руки и представил Линкольну и Мэрион. Мэрион кивнула, будто проглотив язык. Она отступила на шаг к камину; ее дочь встала рядом, и Мэрион обняла ее за плечо.

С нарастающей досадой на нежданное вторжение Чарли ждал их объяснений. Дункану понадобилось некоторое время, чтобы собраться с силами и произнести:

– Мы зашли пригласить тебя на ужин. Лоррейн и я настаиваем: этим твоим таинственным пряткам необходимо положить конец!

Чарли подошел к ним поближе, будто собирался вынудить их отступить обратно в коридор:

– Прошу прощения, но я не смогу. Скажите, куда вы собираетесь, и я позвоню вам через полчаса.

Никакой реакции. Лоррейн вдруг уселась на подлокотник кресла и, сфокусировав взгляд на Ричарде, завопила:

«Ах, что за прелестный мальчонка! Иди ко мне, малыш!» Ричард посмотрел на мать и не сдвинулся с места. Демонстративно пожав плечами, Лоррейн снова обернулась к Чарли:

– Пошли ужинать! Твои кузены нас простят. Видимся так редко. Но метко!

– Не могу, – резко ответил Чарли. – Идите вдвоем, а я вам позвоню.

Голос Лоррейн вдруг стал скрипучим:

– Ну, ладно, мы-то пойдем… Но мне вспомнилось, как ты однажды барабанил в мою дверь в четыре часа утра – а я друзей не бросаю, и выпить тебе налила! Пошли, Дунк.

Двигаясь замедленно, с искаженными злобой лицами, покачиваясь, они двинулись по коридору.

– Доброй ночи! – сказал Чарли.

– И вам всего доброго! – с особенным выражением ответила Лоррейн.

Когда он вернулся в гостиную, Мэрион все еще стояла на том же месте, только теперь она прижимала к себе с другой стороны еще и сына. Линкольн все так же, как маятник, продолжал качать Гонорию взад-вперед.

– Какое безобразие! – выпалил Чарли. – Просто возмутительно!

Никто ничего не ответил. Чарли плюхнулся в кресло, взял свой стакан, поставил его обратно и произнес:

– Люди, которых я два года не видел, набрались поразительной…

Он умолк. Мэрион выдохнула одно короткое неистовое «Ох!», резко повернулась к нему спиной и вышла из комнаты.

Линкольн аккуратно поставил Гонорию на пол.

– Дети! Ну-ка, марш есть суп, – скомандовал он; как только они ушли, он обратился к Чарли: – Мэрион нездоровится, волноваться ей вредно. Такие люди вызывают у нее физическую боль.

– Я их сюда не звал. Они сами где-то разузнали ваш адрес! Они нарочно…

– Что ж, очень жаль. Делу это не поможет. Подожди минутку, я сейчас приду.

Оставшись один, Чарли в напряжении уселся на стул. В соседней комнате ужинали дети, время от времени коротко о чем-то переговариваясь, тут же забыв, что только что случилось у взрослых. До него донесся приглушенный шум голосов из кабинета, затем негромкий звонок снимаемой трубки телефона, и он в панике переместился к другой стене комнаты, чтобы не подслушивать.

Линкольн вернулся через минуту:

– Послушай, Чарли! Придется нам сегодня отменить ужин. Мэрион неважно себя чувствует.

– Злится на меня?

– Ну, в общем, да, – грубовато ответил он. – Сил у нее сейчас маловато, так что…

– Хочешь сказать, что она передумала насчет Гонории?

– Сейчас она очень злится. Не знаю. Лучше позвони мне завтра в банк.

– Прошу, объясни ей, что мне и в страшном сне не приснилось бы, что эти люди могут здесь появиться. Я так же зол на них, как и вы…

– Я ей сейчас ничего не смогу объяснить.

Чарли встал. Взял пальто, шляпу, пошел по коридору. Затем открыл дверь столовой и произнес не своим голосом:

– До свидания, дети!

Гонория встала из-за стола и подбежала к нему обняться на прощание.

– До свидания, любимая моя, – нерешительно сказал он, и затем, стараясь говорить нежнее, будто кого-то успокаивая: – До свидания, милые дети!

V

Чарли в ярости направился прямиком в бар отеля «Ритц», надеясь отыскать там Лоррейн и Дункана, но их там не было – и он осознал, что, как бы там ни было, от него теперь уже ничего не зависит. Он так и не выпил у Петерсов, так что сейчас заказал себе виски с содовой. В зал, поболтать с ним, вышел Поль.

– Все очень сильно изменилось, – печально произнес он. – У нас сейчас оборот где-то в половину от прежнего. Многие, о ком я слышал, у себя в Штатах потеряли все – не в первой, так во второй волне кризиса. Я слышал, ваш друг Джордж Хардт потерял все, до последнего цента. Вы теперь в Штатах?

– Нет, работаю в Праге.

– Слышал, вы много потеряли в кризис.

– Да. – И мрачно добавил: – Но главное я потерял во время бума.

– Играли на понижение?

– Вроде того.

И снова на него кошмаром нахлынули воспоминания о тех днях: люди, с которыми они знакомились в путешествиях; люди, которые были не в состоянии даже сложить числа в столбик или произнести связное предложение. Бал на корабле; коротышка, которому Хелен позволила пригласить себя на танец и который оскорбил ее, не пройдя с ней рядом и десяти шагов; напившиеся или нанюхавшиеся до визга дамы и девушки, уносимые на руках из общественных мест…

…мужчины, запиравшиеся дома и оставлявшие своих жен на улице в снегопад, потому что снег двадцать девятого года не был настоящим снегом. Если ты не хотел, чтобы он был снегом, нужно было просто заплатить.

Он пошел к телефону и назвал номер квартиры Петерсов; ответил Линкольн.

– Звоню, потому что никак не могу успокоиться. Мэрион что-нибудь сказала?

– Мэрион плохо, – коротко ответил Линкольн. – Я знаю, что винить тебя тут практически не в чем, но я не могу позволить, чтобы она из-за всего этого опять впала в депрессию. Боюсь, что нам придется выждать полгода; я не могу рисковать, чтобы потом ждать, когда она снова вернется в нормальное состояние.

– Понятно.

– Извини, Чарли.

Он вернулся за столик. Его стакан был пуст, но он отрицательно покачал головой, поймав вопросительный взгляд Аликса. Теперь он мало что мог поделать, разве что послать Гонории какие-нибудь вещи; завтра он пошлет ей кучу вещей. Он сердито подумал, что это были всего лишь деньги – он многим давал деньги…

– Нет, больше не надо, – сказал он подошедшему официанту. – Сколько с меня?

В один прекрасный день он вернется – нельзя же расплачиваться вечно! Ему был нужен его ребенок, а все остальное, кроме этого, теперь стало так себе. Он больше не был юношей с кучей прекрасных мыслей и мечтами для собственного употребления. Он был абсолютно уверен, что Хелен никогда не пожелала бы ему такого одиночества.

Комментарии

Отбой на заре (Taps at Reveille)

К подготовке этого сборника рассказов Фицджеральд приступил в мае 1934 года, после публикации романа «Ночь нежна». За десять лет, прошедших с выхода предыдущей книги рассказов, у Фицджеральда накопилось большое количество разноплановых произведений, поэтому он разработал целых четыре варианта состава сборника (первый – сборник новых рассказов с добавлением лучшего из прошлых сборников, второй – книга рассказов о Бэзиле и Жозефине, третий – сборник только новых рассказов, четвертый – сборник очерков и статей). Редактор Максуэлл Перкинс из издательства «Скрибнерс» выступил за второй вариант, но Фицджеральд передумал – перечитав рассказы о Бэзиле и Жозефине, он счел, что они «не так хороши, как казалось». Кроме того, эти рассказы в виде отдельной книги могли быть восприняты читателями почти как роман, что представляло собой определенный риск для Фицджеральда в художественном плане. Американский писатель Бут Таркингтон (1869–1946), высоко ценимый Фицджеральдом, работал по подобному плану при создании трилогии о Пенроде; по мнению Фицджеральда, риск заключался в том, что при выпуске такой книги публика могла счесть, что Фицджеральд пытается продать продукт «вроде разбавленного молока под чужой маркой» (из письма М. Перкинсу, 15 мая 1934 г.). Кроме того, объединение рассказов в единое целое потребовало бы довольно много времени. Поэтому Фицджеральд решил «разбить» эту серию и включить в свой новый сборник лишь часть из нее.

Таким образом, в работу пошел третий вариант – только новые рассказы. Рабочим названием книги стало «Новые сказки века джаза»; в июне 1934 года Фицджеральд выслал целый список других названий, из которых М. Перкинсу больше всего понравилось «Бэзил, Жозефина и другие», о чем он написал Фицджеральду, сделав оговорку: «Лучше было бы придумать название с намеком на то общее, что есть у всех вещей в этом сборнике».

С выбором рассказов Фицджеральд определился практически сразу; в первый вариант не входили рассказы «Тень плененная» и «Тихое и приятное место» (они попали в сборник по просьбе М. Перкинса), а также два рассказа из журнала «Эсквайр». Название «Отбой на заре» было придумано в августе, редактирование текстов шло с ноября 1934-го по февраль 1935 года.

В книгу попали как общепризнанные шедевры «позднего» Фицджеральда – «Последняя южная красавица» и «Снова в Вавилоне», – так и написанные в совершенно иной манере рассказы, опубликованные в журнале «Эсквайр» буквально накануне публикации в книге (рассказы «Ночь у Ченслорсвилля» и «Изверг»). Эти рассказы «не позволят людям сказать, что все это, мол, стандартные рассказики из “Сатердей ивнинг пост”, потому что эти две вещи совершенно точно не оттуда», писал Фицджеральд редактору 17 декабря 1934 года. Рассказы из «Эсквайра» особенно интересны тем, что после ряда творческих неудач 1936 года (около десятка написанных в то время текстов не опубликованы до сих пор, хотя Фицджеральд является общепризнанным классиком – эти тексты и в самом деле представляют собой очевидные творческие неудачи) Фицджеральд регулярно публиковался только в журнале «Эсквайр», разработав для него особый формат «сверхсжатого» рассказа и окончательно перестав создавать большие рассказы в формате «Сатердей ивнинг пост».

В самый первый вариант сборника входило еще два текста: «Лестница Иакова» и «Чистый лист» (в процессе работы над книгой он был заменен на рассказ «Последний пациент»). Но после просмотра гранок книги от этих текстов было решено отказаться, поскольку многие пассажи из этих текстов перекочевали в роман «Ночь нежна» и для включения в книгу тексты требовалось значительно переработать.

Для книги Фицджеральд подготовил следующее краткое предисловие:

«Еще до того, как был написан последний из этих рассказов, описанный в них мир ушел в небытие. Вот почему какой-нибудь рецензент может не устоять перед искушением и связать название этого сборника с его возможной судьбой. Но практически каждый из этих рассказов – а они были отобраны из пятидесяти с лишним! – в момент написания значил для автора очень много; каждый из них представляет собой попытку с наивысшим тщанием изобразить то героя, то чувство, то ситуацию – и это все, что можно сделать в малой форме».

Это предисловие Фицджеральд из текста книги убрал, опасаясь, что оно может каким-либо образом повлиять на рецензии.

Сборник вышел 20 марта 1935 года. Отзывы критиков на книгу были положительными, но публика раскупала книгу неохотно – допечаток первого тиража не потребовалось. Отчасти это объяснялось тем, что Америка в то время переживала период Великой депрессии, а актуальной литературной темой считались проблемы рабочего класса.

Охотники за скандалами (The Scandal Detectives)

Рассказ написан в марте 1928 года и опубликован в еженедельном журнале «Сатердей ивнинг пост» 28 апреля 1928 года.

Это первый рассказ из цикла о Бэзиле Дьюке Ли; прототипом главного героя стал сам Скотт Фицджеральд. Материалом для рассказов этого цикла стали события из жизни Фицджеральда начиная примерно с 1907 года, когда его семья переехала в Буффало (в штате Нью-Йорк), и вплоть до 1913 года, когда Фицджеральд поступил в Принстонский университет – в той части «Гроссбуха» писателя, где он вел нечто вроде ежемесячного дневника, имеются достаточно подробные и узнаваемые записи о событиях, легших в основу данных рассказов.

Композиционно каждый рассказ цикла, за исключением одного («Тень плененная»), построен таким образом, что герой дважды – в начале и в конце – попадает в похожие ситуации, но каждый раз реагирует на них по-разному, что позволяет сделать вывод о том, как изменяется (в лучшую, разумеется, сторону) его характер.

Рассказы о Бэзиле ярко демонстрируют творческий метод «двойного видения», когда писатель одновременно и принимает участие в повествовании, и анализирует это участие – этот метод Фицджеральд впервые применил в романе «Великий Гэтсби», где писатель одновременно действует в образе Гэтсби и анализирует в образе Ника. Возможно, в данном цикле этот метод проявился еще более ярко – мальчишеский романтический идеализм героя (по сути, самого себя) взрослый Фицджеральд часто уравновешивает с помощью иронии.

Цикл также наполнен деталями американской жизни начала XX века, до начала Первой мировой войны. Например, в одном из эпизодов, когда Бэзилу крайне важно выглядеть «на все сто», на нем «белые полотняные бриджи, крапчатая шерстяная куртка с поясом, воротничок марки “Бельмонт” и серый вязаный галстук» («Охотники за скандалами»); практически в каждом рассказе упоминается какая-либо остромодная песенка начала века.

Школа в Паулинге – частная подготовительная школа для мальчиков в г. Паулинг, штат Нью-Йорк. Основана в 1907 году бывшим директором школы Св. Павла на Лонг-Айленде Фредериком Лютером Геймеджем; школа находилась под покровительством американской Епископальной церкви.

«Геттисбергская речь» Линкольна – одна из известнейших речей в американской истории; она была произнесена Линкольном 19 ноября 1863 года на открытии Национального солдатского кладбища в Геттисберге (штат Пенсильвания). В речи президент обратился к принципам равенства и дал новую оценку Гражданской войне, назвав ее возрождением свободы, призванным даровать равноправие гражданам и создать единое американское государство; речь является образцовой и входит в американскую школьную программу.

Арсен Люпен – персонаж серии популярных романов французского писателя Мориса Леблана (1864–1941); английские переводы публиковались с 1907 года и завоевали огромную популярность (в России эти романы были не менее популярны среди подростков того же времени); Арсен Люпен действует во имя добра, но по другую сторону закона.

…питчера и кетчера… – бейсбольная терминология в России в силу достаточно малой распространенности этой игры обычно представляет собой прямую транслитерацию; питчер – это игрок, выполняющий роль подающего мяч нападающего, а кетчер – это игрок, который должен поймать поданный питчером мяч.

«Хоум Ран» – сорт сигарет, который ценился у подростков начала века из-за того, что в пачки этих сигарет вкладывались коллекционные карточки с изображениями игроков профессиональной бейсбольной лиги; это название представляет собой также бейсбольный термин (см. примечание к рассказу «Наглый мальчишка»).

«Ах, моя любезная Клементина!» – американская комическая народная песня, рассказывающая о том, как утонула дочь шахтера, оставив своего возлюбленного горевать (текст примерно такой: «В уголке у церковной оградки, где мирты сплели свои ветви, на косточках Клементины распускаются цветочки…»).

Двор Уортонов – Фицджеральд далее описывает реально существующее место – двор дома Эймсов (дом номер 501 по улице Гранд-Хилл в городе Сент-Пол); этот дом и двор рядом с ним существуют до сих пор, а двор сохранился практически в том же виде, что и во времена юности Фицджеральда.

«Маки» – в оригинале употребляется презрительное прозвище бедных ирландских эмигрантов; у ирландцев распространены фамилии, начинающиеся с приставки «Мак-» (например, Маккарти, Маккена и т. д.).

Харрисон Фишер (1875–1934) – американский иллюстратор эпохи модерна, прославившийся как создатель элегантных и узнаваемых женских образов в легком и воздушном стиле; созданные Фишером женские портреты («Девушки Фишера») публиковались в журналах начала XX века и являлись эталонами женственности, грации и изящества для подростков того времени, наряду с работами другого иллюстратора Чарльза Д. Гибсона (1867–1964) («Девушки Гибсона»); в 1927 году Фишер создал портреты Фицджеральда и Зельды в технике пастели, которые сегодня входят в коллекцию «Национальной портретной галереи» Смитсоновского института в Вашингтоне.

Модную песенку «Гризли» – мелодия, под которую исполнялся скандальный танец, впервые появившийся в Сан-Франциско в начале XX века (его скандальность состояла в том, что фигуры танца пародировали страстные, «медвежьи», объятия партнеров). Также упоминается в рассказе «Он думает, что он – просто чудо!».

Наглый мальчишка (The Freshest Boy)

Рассказ написан в апреле 1928 года и опубликован в еженедельном журнале «Сатердей ивнинг пост» 28 июля 1928 года.

Экспресс «Бродвей Лимитед» – роскошный железнодорожный экспресс начала XX века, курсировавший ежедневно по маршруту Чикаго – Филадельфия – Нью-Йорк (длина маршрута составляет около 900 миль); учившаяся в престижных колледжах на востоке США молодежь со Среднего Запада обычно ездила именно этим поездом.

«Кантри-дей» – здесь речь идет о подготовительной школе; течение «Кантри-Дей» появилось в системе прогрессивного образования США в конце XIX века. Школы «Кантри-Дей» (это транслитерация англ. слов «пригород» и «день») ставили перед собой задачу поддержания строгой дисциплины среди учеников, создания атмосферы товарищества и предпосылок для развития лучших аспектов характера, по примеру подготовительных школ-пансионов – с той разницей, что ученикам разрешалось покидать школу по окончании занятий, т. е. жить дома. Такие школы в начале XX века располагались в городских пригородах, где селились в собственных домах зажиточные семьи, пытавшиеся таким образом дистанцироваться от минусов жизни в городе (в английском языке того времени понятие «пригород» выражалось не нынешним словом «suburb», а словом «country» – букв. «деревня» или «за городской чертой»). Как ни странно, точно такая же тенденция наметилась сто лет спустя и в сегодняшней России – напр., знаменитая «Рублевка».

«Вся школа и я лично будем крайне обязаны…» – примерно такая заметка на самом деле появилась в школьной газете, когда Фицджеральд учился в школе Ньюмана; вместо имени «Бэзил», разумеется, стояло имя «Скотти» – об этом есть запись в «Гроссбухе» Фицджеральда.

Школа Св. Риджиса – придуманное Фицджеральдом название учебного заведения; его прототипом стала подготовительная школа Ньюмана в городе Хакенсак (штат Нью-Джерси), где учился Фицджеральд. В школе Св. Риджиса также учится герой первого романа Фицджеральда «По эту сторону рая» Эмори Блейн.

«Квакерша» – Бродвейский мюзикл, который Фицджеральд смотрел в 1911 году, во время учебы в школе Ньюмана. В «Квакерше» роль главной героини – юной англичанки, влюбляющейся в посетившего ее деревеньку американского туриста, – исполняла знаменитая в то время актриса Ина Клер (1893–1985).

«Пастушок» – эту оперетту (ее второе название «Лорд Пикколо»), по сюжету которой двадцатитрехлетняя актриса Гертруда Брайан (1888–1976) играла юную трактирщицу, выдававшую себя за наследника состояния шотландского лорда, Фицджеральд также смотрел в 1911 году; английское название оперетты «Little Boy Blue» восходит к детскому стихотворению из книги «Рифмы Матушки Гусыни» (в русском переводе И. О. Родина – «Пастушок»: «Звуков рожка не слышно в полях…»), но стихотворение с сюжетом оперетты никак не связано.

Генеральчик – в буквальном переводе кличка Бэзила звучала бы как «Шишка» или «Командир»; но Бэзил обладает значимой для любого американца фамилией «Ли», которая прямо-таки подсказывает отдать «дань уважения» всем известному генералу, проигравшему Гражданскую войну.

Епископальная церковь – см. примечание к рассказу «Богатый парень».

Харрисон Фишер – см. примечание к рассказу «Охотники за скандалами».

«Велия» или «Пойду к “Максиму” я…» – Песенки из оперетты «Веселая вдова» композитора Франца Легара (1870–1948); оперетта была впервые поставлена в Вене в 1905 году, а премьера в Нью-Йорке состоялась в 1908 г.

Зунд – имеется в виду Лонг-Айленд-Зунд, пролив между островом Лонг-Айленд и материком.

Клаб-сэндвич – бутерброд из трех ломтей хлеба и двух разных закусок между ними.

Парфе – замороженный сладкий десерт из взбитых с сахаром и ванилью сливок (слоеное мороженое); подается в высоком узком бокале на короткой ножке.

Гостиница «Уольдорф» – в период действия рассказа гостиница «Уольдорф» располагалась на перекрестке Пятой авеню и 33-й улицы; впоследствии на этом месте был построен небоскреб Эмпайр Стейт Билдинг. Гостиница «Уольдорф» была связана крытой галереей с расположенной рядом гостиницей «Астория».

Тэд Фей – прототипом этого героя стал Тэд Кой (1888–1935), фулбэк, игравший за Йельский университет с 1907 по 1909 год; в сезоне 1909 года он был избран капитаном йельской спортивной сборной; именно эта легендарная сборная выиграла все десять игр сезона подряд «всухую». Фамилия «Фэй» была позаимствована Фицджеральдом у монсиньора Сигурни Фэя (см. примечание к очерку «Краткая автобиография»).

Гостиница «Никербокер» – располагалась на перекрестке Бродвея и 42-й улицы, вблизи театрального квартала; в этой гостинице всегда останавливался знаменитый итальянский тенор Энрике Карузо.

Хоум-раны – разновидность игровой ситуации в бейсболе, когда бэттер и раннеры на базах успевают совершить полный круг по базам и попасть в «дом» (то есть совершить пробежку). Это один из самых зрелищных и любимых публикой моментов в игре; в рассказе «Охотники за скандалами» упоминается марка сигарет, названная в честь этого эпизода игры.

Он думает, что он – просто чудо! (He Thinks He’s Wonderful)

Рассказ написан в июле 1928 года и опубликован в еженедельном журнале «Сатердей ивнинг пост» 29 сентября 1928 года.

«В глухую полночь» – небольшой рассказ с таким названием действительно был опубликован в июле 1921 г. в журнале детективных историй «Манси», его автор – Френсис Ливингстон Монтгомери; в начале XX века в периодике появлялись и другие детективные рассказы этого совершенно забытого ныне писателя (он публиковался в период с 1908 по 1928 г.), но книги с таким названием у него нет; скорее всего, Фицджеральд просто использовал первое вспомнившееся «детективное» название из старой развлекательной периодики для подростков.

Линия Чикаго – Милуоки – Сент-Пол – железнодорожная ветка, открытая в 1874 году, шла через штаты Висконсин, Миннесота, Айова, Южная Дакота и Мичиган; именно по этой ветке Бэзил должен был проехать последний участок своего пути домой (от Чикаго до Сент-Пола).

Смотровой вагон – на американских железных дорогах начала века в поездах имелись пассажирские вагоны первого класса со специальными отделениями для осмотра местности.

Электромобиль – см. примечание к рассказу «Богатый парень».

Меланхолик Жак даже не упоминает о нем… – см. примечание к очерку «Ринг Ларднер».

«…по Лунной бухте…» – здесь и строчка далее – слова из популярной песни «По Лунной бухте». Эта песня впервые появилась в 1912 году, автор музыки – Перси Уэнрих (1887–1952), автор слов – Эдвард Мэдден (1878–1952), песня часто исполнялась «а капелла» вчетвером. Одно из самых известных исполнений – группа «Битлз» на телешоу «Морекомби и Вайз».

«Беверлей Граустаргский» – один из романов Джорджа Барра Маккатчена (1866–1928); роман экранизировался в 1926 году Сиднеем Франклином на студии МГМ.

«О, ты, чудесная игрушка…» – слова из популярной песни 1911 года, музыка Нэта Д. Эйера (псевд., наст. имя Натаниэль Дэвис, 1887–1952), слова – Сеймор Браун (1887–1945); песня была записана в 1912 году Биллом Мюррем и «Американским квартетом», став настоящим хитом.

Блэк-Бэр – поселок и озеро с таким же названием упоминается в рассказе «Зимние мечты».

«Моя любовь…» – слова из песни «Мой сладкий», слова и музыка Джозефа Маккарти (1885–1943). Песня была записана в 1912 году «Байсон Сити Фор», став хитом стиля регтайм; песня также была исполнена в 1950 году актрисой Бетти Грейбл в фильме «Уобаш-авеню».

«Все делают это» – хит 1911 года, написанный Ирвингом Берлином (1888–1989); эта песня в стиле регтайм была впервые исполнена Лидией Бэрри в «Уинтер-Гарден» в Нью-Йорке.

Песенка «Гризли»… – см. примечание к рассказу «Охотники за скандалами».

Река Сен-Кру… – небольшая река, впадающая в Миссисипи милях в двадцати к юго-востоку от Миннеаполиса и Сент-Пола; эти места считались тихими, живописными и идеально подходили для пикников.

Национальный парк «Глейшер» – расположен в Скалистых горах, в штате Монтана, на границе с Канадой; с момента основания в 1910 году это место приобрело статус модного из-за своей бурно развивавшейся инфраструктуры (в парке было открыто много отелей, шале, проложены удобные дороги). Парк знаменит своими озерами (их более 130) и ледниками.

Двенадцати миль в час – в США до сих пор принято указывать расстояние и скорость в милях и милях/час; 12 миль/ час – около 20 км/час, 15 миль/час – около 25 км/час.

Крест-авеню – придуманное Фицджеральдом название главной улицы города, под которым подразумевается реальная Саммит-авеню в городе Сент-Пол; это же название главной улицы упоминается и в других рассказах Фицджеральда, действие которых, как подразумевается, происходит в его родном Сент-Поле.

«Штутц Биркэт» – элегантный и дорогой открытый двухместный спортивный автомобиль, символ роскоши и свободы для подростков начала XX века; в рассказе «Вечером на ярмарке» эта же модель автомобиля упоминается под придуманным Фицджеральдом названием «Блатц Вайлдкэт».

Тень плененная (The Captured Shadow)

Рассказ написан в сентябре 1928 года и опубликован в еженедельном журнале «Сатердей ивнинг пост» 29 декабря 1928 года.

В сохранившейся рукописи рассказа, а также в варианте текста, опубликованном в журнале, у рассказа была иная концовка, измененная Фицджеральдом при подготовке текста для книги. В рукописи после реплики матери «– А в чем дело?» следовало:

– Да так. Мне просто грустно.

– Грустно? Почему, Бэзил?

– Не знаю. Просто грустно.

Они пришли домой. Мама ушла наверх, а Бэзил пошел на кухню, положил на тарелку клубники, насыпал хлопьев, налил полпинты сливок и размял все ложкой до состояния пюре. Закончив есть, он вдруг уронил голову на стол и заплакал так, словно сердце у него в груди вот-вот разорвется.

– Бедный малыш! Заболел свинкой! – бормотал он себе под нос, подрагивая и чувствуя себя, словно выжатый лимон. – Бедный мальчуган! Ему пришлось остаться дома, а ведь все остальные дети… они все были там!

«Вы масон?» – поставленная на Бродвее в 1901 г. комедия Лео Дитрихштейна (1865–1928), экранизированная в 1915 и 1934 годах.

«Ван-Бибер и другие» – сборник рассказов американского репортера и писателя Ричарда Хардинга Дэвиса (1864–1916), впервые опубликованный в 1892 году; главным героем книги является «стремительный» Ван Бибер, «Робин Гуд» из высшего общества, авантюрист и «благородный грабитель».

«Сыновья полуночи» – популярный бродвейский мюзикл сезона 1909–1910 года; в первом составе этого мюзикла одного из главных героев – нью-йоркского «прожигателя жизни» – сыграл танцор Вернон Кастл (1887–1918).

Виктор Герберт – Бэзил собрался сотрудничать не с кем иным, как со знаменитым дирижером и композитором Виктором Гербертом (1859–1924), автором музыкальных номеров для шоу Зигфилда (см. примечание к рассказу «“Сиротка” Мартин Джонс и Пр-нц У-льский»).

«Ик! Ик! Ик!» – этот драматический отрывок создан Фицджеральдом по мотивам реального мюзикла «Фу! Фу! Фи-Фи!», который ставился в Принстонском университете в 1914 году. Автором слов песен этого мюзикла был сам Фицджеральд; лишь из-за плохой успеваемости ему не удалось сыграть в постановке главную женскую роль; сохранилась опубликованная в газетах той поры рекламная фотография Фицджеральда в гриме и костюме главной героини.

«Тень плененная» – В 1912 году юный Фицджеральд действительно написал пьесу с таким названием. Пьеса была поставлена детским драматическим кружком «Элизабетинцы» (Фицджеральд принимал участие как автор и как актер) и представлена на публике 23 августа 1912 года на сцене «Женской школы миссис Бакус» в г. Сент-Пол, собрав примерно $60, которые были направлены на благотворительность (т. е. можно сказать, постановка имела успех). Далее в тексте рассказа и имена героев, и подробности действия пьесы позаимствованы Фицджеральдом именно из этого произведения (оно сохранилось).

«Офицер 666» – криминальная комедия драматурга Августина Мак-Хью (1877–1928), ставшая хитом в сезоне 1912 года на Бродвее. Пьеса несколько раз экранизировалась (в 1914, 1916 и 1920 годах).

Епископ Уилберфорс – Сэмюэль Уилберфорс (1805–1873), епископ Оксфордский англиканской церкви, считался одним из выдающихся ораторов своего времени; наиболее известен полемикой с Томасом Гексли (1825–1875), в которой епископ выступал против теории эволюции Дарвина.

Сидней Смит (1771–1845) – английский сатирик и проповедник, богослов по образованию, прославившийся остроумной серией писем в защиту веротерпимости и прав католиков в Англии.

«Личный секретарь» – фарс в трех актах, адаптированный с немецкого в 1883 году актером сэром Чарльзом Генри Хаутри (1858–1923); пьеса была очень популярна в конце XIX века, а к 1910 годам превратилась в стандартную постановку для любительских театральных трупп; в «Гроссбухе» Фицджеральда есть упоминание об этой пьесе, однако остается неясным, участвовал ли он в постановке как актер, либо просто смотрел пьесу как зритель.

Уэбер и Филдс – Дуэт комиков Джозефа Уэбера (1867–1942) и Лью Филдса (1867–1941), выступавших в водевильных программах и специализировавшихся на разговорных номерах с немецким и еврейским акцентами. В 1896 году комики открыли на Бродвее мюзик-холл, где показывали короткие музыкальные комедии и пародии на популярные бродвейские шоу. Им приписывается изобретение знаменитой фразы: «Это никакая не леди – это моя жена!» (фраза произносится с немецким акцентом).

«Встретимся в тени» – оркестр играет популярную мелодию «В тени сосен», написанную Хэтти Лумисом и Дж. О. Лэнгом в 1895 году.

Безупречная жизнь (The Perfect Life)

Рассказ написан в октябре 1928 года и опубликован в еженедельном журнале «Сатердей ивнинг пост» 5 января 1929 года.

В том варианте цикла о Бэзиле, который Фицджеральд включил в свой сборник, рассказ стал завершающим – остальные рассказы этого цикла при жизни Фицджеральда никогда не перепечатывались и приводятся в качестве дополнений к этому сборнику (см. далее).

В сохранившейся рукописи рассказа имеется расширенное описание Скидди в момент первой встречи с Бэзилом в ресторане и иной вариант их первого диалога; после слов «…человек, не трезвевший вот уже несколько дней», в рукописи следовало:

«Скажем, волосы у него на макушке были зачесаны строго назад, а чуть ниже макушки разлетались в стороны. Костюм и сорочка были безупречны; он явно недавно побывал у цирюльника, но руки были характерного бледно-серого цвета, который появляется в результате многодневного запоя.

– Отличная девушка, да? – ни с того ни с сего произнес он.

– Кто?

– Юбина! Пишет стихи, между прочим. Умна! А я вот вообще не соображаю. Мне даже никто никогда не говорил, что я соображаю!

Он опять громко вздохнул.

– Вы учитесь в университете?

– Две недели проучился.<…>».

Таклы – полузащитники в линии; в их задачу входит атака квотербека и предотвращение прорывов с мячом посередине линии.

Эксетер – команда школы Св. Риджиса играет против команды школы Филипса в Эксетере, штат Нью-Йорк; поскольку аналогичная школа Филипса также располагалась в городе Андовер, штат Массачусетс, эти школы обычно сокращенно называли, соответственно, «Эксетер» и «Андовер».

Квотер (Квотербек) – или, иначе, «распасовщик»; это основной игрок нападения, принимающий мяч в начале розыгрыша; принимает тактическое решение о разыгрываемой в данный игровой момент схеме.

Тачдаун – засчитывается, когда игрок с мячом забегает в очковую зону соперника.

«Широкое шоссе» – приключенческий роман английского писателя Джеффри Фарнола (1878–1952); герой романа – авантюрист английского исторического периода Регентства Питер Вайбарт.

«Гарри-на-волосок» – речь идет о герое комиксов Чарльза Уильяма Кахлесса (1878–1931); эти комиксы были очень популярны в начале XX века: по характеру Гарри – колеблющийся эгоист; сюжет комиксов заключается в том, что Гарри постоянно пытается спасти свою возлюбленную «Прекрасную Белинду» от ловушек злодея «Неутомимого Рудольфа».

Последним кандидатом в члены тайного общества «Череп и кости» – старейшее и самое знаменитое тайное общество (братство, или «фратернити») студентов Йельского университета; оно было организовано в 1833 году, членами общества могли стать лишь выходцы из американской аристократии; быть избранным в это общество последним, на последнем курсе университета, считалось большой честью.

Особняк Джеймса Дж. Хилла – особняк железнодорожного магната Хилла (о нем см. примечание к рассказу «Отпущение грехов») в г. Сент-Поле (Саммит-авеню, дом 240) состоял из тридцати двух комнат, двухэтажной картинной галереи и огромного танцевального зала.

Морис танцевал танго в шоу «За рекой» – в бродвейском шоу «За рекой», поставленном импресарио Зигфилдом в сезоне 1912 года, танцор Морис Мюве (1888–1927), известный под псевдонимом Морис, танцевал танго в паре с Флоренс Уолтон (1890–1981); эта пара в то время считалась соперниками пары Кастлов (о них см. далее).

Кастлы демонстрировали свой знаменитый шаг в третьем акте «Солнышка» – танцоры Вернон (1887–1918) и Ирен (1893–1969) Кастл изобрели особый стиль танца – разновидность фокстрота – названный в их честь «кастл-уолк»; британская музыкальная комедия «Солнышко», в которой исполнялся данный танец, с успехом демонстрировалась на Бродвее в 1913 году. Сохранившийся короткий видеофрагмент выступления этой пары можно увидеть по адресу: http://www.danceherItage.org/castle.html.

Кабаре «У Эмиля» – популярное в период до начала Первой мировой войны кабаре в театральном квартале Нью-Йорка; в этом кабаре часто выступали Вернон и Ирен Кастл.

Двигательной атаксией – довольно мрачная шутка; известное под латинским названием tabes dorsalis неврологическое заболевание выражается в утрате контроля над мускулами и нарушении координации движений; заболевание может развиваться вследствие сифилиса.

Долговязый англичанин и девушка в голландском чепце – речь идет о Верноне и Ирен Кастл.

«Переборщил с горчичкой» – популярная мелодия 1913 года в стиле регтайм, создана британским аранжировщиком Сесилом Маклином (1883–1944) по мотивам французской песенки «Tres Moutarde».

«Бронкс» – коктейль из джина, сладкого вермута и апельсинового сока; ингредиенты смешивались со льдом и подавались в охлажденном бокале, украшенном лимоном либо вишенкой; коктейль был очень популярен в период до начала Первой мировой войны.

Первый вылетел из класса ’15 года в Шеффилде – речь идет о «Научной школе Шеффилда» – одном из колледжей в системе Йельского университета; сокращенный трехлетний курс обучения подразумевал пониженные требования к студентам этого колледжа, и обучающиеся по этой программе считались в Йеле «низшей кастой»; тот факт, что Скидди умудрился первым из студентов «вылететь» из этой школы, нужно воспринимать как полнейшую противоположность упомянутой ранее в тексте студенческой чести стать «последним кандидатом в “Череп и Кости”».

Бар-Харбор – курортный городок на острове Маунт-Дезерт, в штате Мэн; был популярным местом отдыха богатых семей и светского общества в период «позолоченного века» (см. примечание к рассказу «Богатый парень»).

Озеро Блэк-Бэр – придуманное Фицджеральдом название (см. примечание к рассказу «Зимние мечты»).

Играли в «почту» – детская игра начала века; играющие разделяются на две группы (обычно группа мальчиков и группа девочек), одна группа уходит в другую комнату, которая становится «почтовым отделением»; играющие из второй группы по очереди проходят в «почтовое отделение», где их целуют все находящиеся в «отделении» «работники»; затем «посетитель» возвращается обратно к своей группе; по окончании посещений группы меняются местами.

Танцевальную школу Кастлов – этот клуб находился на 46-й улице, напротив отеля «Ритц-Карлтон», он был организован на деньги нескольких представительниц нью-йоркского «высшего общества» и предназначался для обучения членов высшего общества новейшим танцам. Вернон и Ирен Кастл выступали здесь в роли учителей и разрешили использовать свои имена для рекламы. В одном из залов обычно играл джаз в исполнении негритянского оркестра (что считалось очень смелым ходом в те времена – ср. замечание Джима Пауэлла в рассказе «Гитара, кости и кастет» о том, что ему в его положении черных музыкантов нанять невозможно), а в другом помещении стандартный струнный оркестр исполнял матчиш и танго. Подростки возраста Бэзила танцевали в этом заведении во второй половине дня; взрослая публика съезжалась по вечерам.

Испанское танго – скорее всего, Фицджеральд здесь имеет в виду бразильское танго, т. е. классический тустеп, чередующийся с элементами танго.

Бостон – вид вальса, гораздо более медленный и не столь выразительный, как танго.

Гостиница «Билтмор» – гостиница располагалась на перекрестке Мэдисон-авеню и 43-й улицы, вблизи Центрального вокзала; ресторан этой гостиницы считался самым удобным местом для утренних встреч за завтраком.

Гринвич – город Гринвич (штат Коннектикут) был основан в 1640 году; он расположен на берегу бухты Лонг-Айленд, в 28 милях от Нью-Йорка. Город был связан с Манхэттеном железнодорожной веткой и считался идеальным местом жительства для деловых людей, не желавших селиться в шумном Нью-Йорке.

«Колючка» – очень мощный коктейль из двух частей виски и одной части мятного ликера; подается как со льдом, так и теплым; дословно этот напиток иногда называется «стингер», но в русском языке название «стингер» традиционно закрепилось за американскими зенитно-ракетными комплексами.

Первая кровь (First Blood)

Рассказ написан в январе 1930 года и опубликован в еженедельном журнале «Сатердей ивнинг пост» 5 апреля 1930 года.

Прототипом образа героини этого цикла Жозефины стала первая любовь Фицджеральда – красавица из Чикаго Джиневра Кинг, являющаяся прототипом Джуди Джонс из рассказа «Зимние мечты» (см. комментарий выше). Вероятно, разрыв отношений между Фицджеральдом и Джиневрой прошел для Фицджеральда крайне болезненно – все рассказы этого цикла пронизаны недобрым чувством по отношению к героине, все ее предприятия заканчиваются неудачно; в отличие от героя предыдущего цикла – Бэзила – Жозефина так ничему и не учится и в конце концов терпит поражение.

Варьете – здесь упомянуто в собирательном смысле; это театральная программа с различными номерами; в оригинале Трэвис упоминает знаменитое шоу Зигфилда (см. примечание к рассказу «“Сиротка” Мартин-Джонс и Пр-нц У-льский»); выступавшие в нем девушки считались в то время эталонами красоты.

По теории доктора Юнга – вероятнее всего, Фицджеральд имеет в виду концепцию Юнга об архетипических образах, выраженных в терминах «анима» и «анимус»; во время написания рассказа Фицджеральд читал труды Юнга и Фрейда, пытаясь понять происходящее с его женой Зельдой.

Пляска святого Витта – старинное название хореи – нервного заболевания, симптомами которого являются беспорядочные нерегулярные движения и дрожь, сходные с нормальными движениями и жестами, но более гротескные.

Грант-Парк – большой общественный парк в центре Чикаго, назван в честь генерала армии северян и 18-го президента США Улисса Гранта (1822–1885).

Филантропологический – придуманное Фицджеральдом «наукообразное» название.

Нью-Алм – небольшой город на юге штата Миннесота, прославился пивоваренной фабрикой, открытой практически сразу же после основания города.

Тихое и приятное место (A Nice Quiet Place)

Рассказ написан в марте 1930 года и опубликован в еженедельном журнале «Сатердей ивнинг пост» 31 мая 1930 года.

Хотя второй рассказ цикла, продолжающий историю Жозефины, заканчивается открытой концовкой, нет никаких сомнений в том, что и этот роман завершится для героини неудачно, как и предыдущий. В сохранившейся рукописи Фицджеральдом вычеркнут один слишком смелый эпизод, нелицеприятно характеризующий Жозефину. После слов «Жозефина отступила, ничуть об этом не пожалев» в первой версии рассказа следовало:

«Именно тогда она на полном серьезе обдумывала, не стоит ли ей устремить вызывающий взгляд в сторону шофера – единственного молодого человека в ближайшей округе. Но ей тут же во всех подробностях вспомнился недавно прогремевший в Чикаго скандал с Джессикой Барнс, которую Жозефина однажды видела на конной прогулке в Лейк-Форест – ей тогда очень запомнилось бледное лицо Джессики. Нет, не стоит связываться с шофером, чтобы потом голодать, подвергаться побоям, и все ради того, чтобы впоследствии вернуться домой и с бледным лицом кататься в одиночестве вдали от любопытных глаз».

Экспресс «Двадцатый век» – этот роскошный пассажирский экспресс ежедневно курсировал по железнодорожной ветке «Нью-Йорк Сентрал» между Нью-Йорком и Чикаго.

Привет, Фриско… – Фриско – американское сленговое название г. Сан-Франциско; это отрывок из песни (музыка Луиса Хирша (1887–1924), слова Джина Бака (1885–1957), которая исполнялась в шоу Зигфилда сезона 1915 года и была посвящена открытию новой трансконтинентальной телефонной линии Нью-Йорк – Сан-Франциско.

Началом послужил долгожданный день рождения – в оригинальном тексте сбой хронологии: ранее в рассказе говорится, что день рождения Эда и визит Риджвея должны были состояться в сентябре, но в пятой части рассказа эти события происходят почти сразу после возвращения Жозефины, состоявшегося в начале августа.

Клуб «Порселиан» – основанный в 1791 году студентами Гарвардского университета клуб считался одним из самых престижных клубов университета; скандал, подобный произошедшему с Сонни, действительно мог стать причиной исключения из членов клуба.

Женщина с прошлым (A Woman with the Past)

Рассказ написан в июне 1930 года и опубликован в еженедельном журнале «Сатердей ивнинг пост» 6 сентября 1930 года.

В этом рассказе, завершающем цикл в том варианте, который Фицджеральд подготовил для сборника, Жозефина вновь терпит поражение, демонстрируя при этом тенденцию к исправлению и оставляя надежду на то, что впереди ее ждет успех.

Но не вошедшие в сборник рассказы цикла уже не оставляют никаких надежд на благоприятный исход; см. эти рассказы далее, в дополнениях к этому сборнику.

Нью-Хейвен – в этом городе располагается студенческий городок Йельского университета.

Тайного студенческого братства «Любящие братья» – это насмешка; в данном случае речь идет о второкурсниках, которые в настоящее «тайное общество» попасть никак не могли в силу возраста; престижными считаются лишь общества студентов последнего курса, а организацией новых «тайных обществ» обычно занимались те студенты, которых в существующие тайные общества не пригласили.

Общество «Череп и Кости» – см. примечание к рассказу «Безупречная жизнь».

Химеры на только что открытой колокольне «Харкнесс-Холл» – речь идет о скульптурах на верхнем ярусе готической колокольни в Йельском университете; скульптуры олицетворяют различные ипостаси студенческой жизни; в данном случае налицо анахронизм, так как здание было завершено в 1921 году, а события в рассказе происходят за пять лет до этого.

Десять строф из «Старого моряка» – здесь упоминается одно из самых длинных стихотворений сборника «Лирические баллады» С. Т. Кольриджа «Поэма о старом моряке» (книга опубликована в 1798 году).

Школа в Фармингтоне – здесь имеется в виду элитная «Школа мисс Портер», расположенная в г. Фармингтон, штат Коннектикут.

Шеффилд – см. примечание к рассказу «Безупречная жизнь».

Учебный манеж – был возведен в 1916 году на Главной улице г. Нью-Хейвенх для размещения учебного центра кавалерийских войск армии США. Во времена Фицджеральда гимнастический зал этого манежа использовался для проведения балов; в здании также находились раздевалки йельской футбольной команды.

Он инструктор батареи – анахронизм; скорее всего, здесь идет речь о том, что с осени 1916 года студенты Йельского университета проходили обучение артиллерийскому делу для дальнейшей службы в элитном армейском подразделении «Йельская батарея».

Не унывай и не грусти, малышка… – строчки из песни Джерома Керна (1885–1945) и Шайлера Грина «Младенцы в лесу», ставшей хитом бродвейского мюзикла «Отлично, Эдди!» сезона 1915 года; название этой песни стало заглавием одной из глав в первом романе Фицджеральда «По эту сторону рая»; кроме того, текст этой главы романа дважды публиковался Фицджеральдом отдельно, в виде рассказа.

Красноречивы были даже их конверты – в то время «хорошим тоном» между молодыми людьми считалось посылать письма ускоренной почтой, стоившей дороже; здесь речь идет о том, что Дадли посылал письма простой почтой, наклеивая на конверт мало марок.

Голубой хребет – так называется цепь горных хребтов на юго-восточной окраине горной системы Аппалачей от юга Пенсильвании до Джорджии, протяженностью более 1000 км; название было дано из-за того, что над горами часто наблюдается синеватый туман; в этих горах также происходит действие рассказа «Джемина, девушка с гор».

Сумасшедшее воскресенье (Crazy Sunday)

Рассказ написан в январе 1932 года и опубликован в журнале «Америкен меркьюри» в октябре того же года; рассказ включен в ежегодник лучших рассказов под редакцией Эдварда О’Брайена «Лучшие рассказы 1933 года» (Бостон и Нью-Йорк, 1933).

Сюжет рассказа основан на реальном событии из жизни Фицджеральда. В 1931 году голливудский продюсер Ирвинг Тальберг (1899–1936) пригласил писателя поработать над сценарием кинофильма «Рыженькая» («The Red-Headed Woman»). Из этого проекта ничего не вышло, созданный Фицджеральдом сценарий принят не был. На приеме, устроенном Тальбергом у себя дома в честь английского драматурга Фредди Лонсдейла (1881–1954), приглашенный Фицджеральд после нескольких крепких коктейлей решил исполнить под фортепьяно для развлечения гостей юмористическую песню «Собака» (с припевом: «Больше, чем крыса! Преданней кошки! Это – собака, собака, собака!»), которую он сочинил в 1924 году вместе с Эдмундом Уилсоном (1895–1972, американский критик и близкий друг Фицджеральда). Номер Фицджеральда был освистан актером Джоном Гилбертом (см. далее) и актрисой Лупе Велес (1908–1944). По воспоминаниям Уилсона, этот номер Фицджеральд обычно исполнял, изображая до дебилизма искреннего «любителя собак» с крайне оживленной жестикуляцией, так что в такой ситуации провал был неминуем. А на следующий день Фицджеральд получил телеграмму от жены Тальберга, актрисы Нормы Ширер (1902–1983): «СЧИТАЮ ВАС НАШИМ САМЫМ ЛУЧШИМ ГОСТЕМ».

Ирвинг Тальберг впоследствии стал прототипом главного героя последнего неоконченного романа Фицджеральда, выпущенного в свет под названием «Последний магнат».

В своем тексте Фицджеральд, безусловно, использовал собирательные образы; но рассказ был отклонен сразу несколькими популярными журналами из опасений «как бы кто не обиделся», поскольку черты персонажей были вполне узнаваемы.

В черновой рукописи рассказа имеется более подробный вариант анекдота о «великом любовнике». После слов «увлекая Джоула за собой в столовую на студии» Фицджеральд вычеркнул из рукописи:

«В вечер премьеры «Остывшего» мы с Джоном Сквирсом стояли в дверях кинотеатра Граумана, оба сильно пьяные, без фраков и даже небритые. Толпа за барьером кружила, все хотели на него посмотреть, потому что у него была главная роль. Когда он вышел из лимузина, послышался рев толпы, распорядитель выкрикнул его имя… Он вышел под софиты и снял цилиндр, чтобы фотографам ничего не мешало, а Джо потерял голову. Вот он, стоит перед ним, кланяется и улыбается! Джо зашел к нему сзади и дал ему ногой под зад так, что он потерял равновесие, чуть не рухнул лицом в грязь и выронил цилиндр. Подобрав цилиндр, он повернулся к Джо и сказал, что еще с ним разберется, – и ушел внутрь. А на следующий день в восемь утра Джо позвонил ему и сказал:

«Ну что, когда будем разбираться? Я готов!», а он вместо ответа просто бросил трубку!»

«Фея кукол» – одноактный романтический балет Йозефа Байера (1852–1913), впервые поставлен в 1888 году; по сюжету ночью, когда нет посетителей, в магазине игрушек оживают куклы и устраивают прощальный бал, потому что одну из кукол накануне купили и завтра ей предстоит покинуть магазин.

Мэрион Дэвис (1897–1961) – комедийная актриса немого кино, любовница газетного магната Уильяма Херста (1863–1951); в звуковых фильмах практически не снималась.

Дитрих – Марлен Дитрих (1901–1992) – немецкая актриса, работавшая в Голливуде с 1930 года.

Гарбо – Грета Гарбо (1905–1990) – шведская актриса, работала в Голливуде с 1925 года; ее кинообраз заслужил прозвище «Прекрасный Сфинкс». В 1926 году у нее был роман с упомянутым ранее актером Джоном Гилбертом (1897–1937), которого она бросила прямо у церковного алтаря, что привело к громкому скандалу и фактически поставило крест на актерской карьере Гилберта.

Дон Маркис (1878–1937) – американский журналист, писатель-юморист.

Ведут себя, как мать Наполеона – мать Наполеона Бонапарта, Летиция Рамолино (1750–1836), давала своим детям крайне суровое воспитание, существенно повлиявшее на психику Наполеона.

Академия «Вест-Пойт» – военная академия в США.

Иностранный легион – армейское подразделение, входящее в состав французских сухопутных войск.

Менжу – американский актер Адольф Менжу (1890–1963); в 1920-х годах считался «самым стильным мужчиной Америки» (после того как снялся в фильме Ч. Чаплина «Парижанка»).

Майкл Арлен (1895–1956) – английский писатель, автор считавшегося скандальным романа «Зеленая шляпа» (см. далее примечание к эссе «Эхо века джаза»).

Гонолулу – город на Гавайских островах, с 1898 года – столица американского штата Гавайи.

Кинотеатр Граумана – открытый в 1927 году на бульваре Голливуд кинотеатр, в котором традиционно проходят премьеры фильмов; именно перед ним расположена голливудская «Аллея славы».

«Материнский комплекс» – термин из аналитической психологии Юнга.

Эдди Бейкер (1897–1968) – популярный в то время американский актер.

«Нотр-Дам» – в данном случае имеется в виду университетская футбольная команда (см. далее примечание к эссе «Эхо века джаза»).

Последней соломинкой – имеется в виду происходящая с востока английская пословица «Последняя соломинка ломает спину верблюда».

Гамен – парижский уличный мальчишка; это намек на происхождение Стеллы из бедной семьи.

Злом зла не поправишь (Two Wrongs)

Рассказ написан в октябре – ноябре 1929 года и опубликован в еженедельном журнале «Сатердей ивнинг пост» 18 января 1930 года.

Название рассказа по-английски содержит отсылку к пословице «Two wrongs don’t make a right», аналогичной по смыслу вынесенной в заголовок русской пословице.

Сюжет отчасти автобиографичен: как и героиня рассказа, жена Фицджеральда Зельда приступила к профессиональным занятиям балетом в 1927 году, когда ей было 27 лет, устав находиться в тени мужа и решив стать профессиональной балериной; возможно, чрезмерно интенсивные занятия привели к перенапряжению и обострению ее нервного заболевания.

В сохранившейся рукописи текста Фицджеральд дает более очевидные характеристики причин проблем героя. Например, после слов «засуетились официанты и метрдотели» в рукописи содержится еще один абзац, не появившийся в журнальном тексте:

«– Два коктейля! – заказал он. – Сделайте три, я хотел сказать! А, вы не будете? Ну ладно, тогда делайте два!»

А предложение «Придется теперь как можно меньше курить» в рукописи звучало как «Придется теперь как можно меньше пить и курить».

«Театральная гильдия» – общество, основанное в 1918 году в Нью-Йорке с целью обеспечения постановок некоммерческих пьес американских и зарубежных драматургов; успех Бродвея как явления во многом связан с этой организацией.

Рейнхард – немецкий актер и режиссер Макс Рейнхард (1873–1943) был новатором: именно он первым применил вращающуюся сцену и вынес авансцену в зрительный зал, Рейнхард также много экспериментировал с театральным светом и звуком.

Джек Демпси (1895–1983) – спортсмен; был чемпионом по боксу в тяжелом весе с 1919 до 1926 года.

Кембридж – город в штате Массачусетс, в котором находится Гарвардский университет.

Гранд-стрит – улица на границе нью-йоркского рабочего и эмигрантского района «Нижний Ист-Сайд».

Колумбийский университет – см. далее примечание к рассказу «Чистый лист».

Премьера была в Атлантик-Сити – эта деталь автобиографична; премьера единственной «профессиональной» пьесы Фицджеральда «Размазня» прошла в 1923 году в городе Атлантик-Сити; постановка с треском провалилась.

«Нью Стренд» – скорее всего, имеется в виду лондонский театр на улице Элдвич, вблизи отеля «Уолдорф».

«Принс Оф Уэльс» – или, иначе, «Принц Уэльский» – театр в Лондоне на Ковентри-стрит, недалеко от площади Лейчестер.

Леди Сивилла Комбринк – в рукописи имя этой героини было «леди Керолайн Сибли-Бирс»; имя было изменено потому, что перекочевало в роман «Ночь нежна» (книга третья, глава V).

«Шопениана» – балет Михаила Фокина (1880–1942), поставленный в 1907 году по фортепианным произведениям Фредерика Шопена (1810–1849); другое название этого балета – «Сильфиды».

«Кольцо Нибелунга» – см. далее примечание к рассказу «Эмоциональное банкротство».

Адирондак – см. примечание к рассказу «Гитара, кости и кастет»; климат этой местности считался целебным для больных туберкулезом.

«Вэрити» – американский еженедельный журнал о театре, рассчитанный на профессионалов театрального мира.

«Зит» – американская еженедельная газета, театральный таблоид 1920-х годов: газета публиковала театральные сплетни и скандалы.

Ночь у Ченслорсвилля (The Night of Chancellorsville)

Рассказ написан в ноябре 1934 года и опубликован в журнале «Эсквайр» в феврале 1935 года; рассказ также опубликован в сборнике «Эсквайр на ночь» (Нью-Йорк, 1940).

В этом тексте Скотт Фицджеральд обратился к любимой с юности теме – истории американской Гражданской войны. В сборник рассказ был включен в самый последний момент, причем, как писал Фицджеральд редактору М. Перкинсу в конце декабря 1934 года, у него была идея увеличить объем текста, сделав его не столь «сжатым» по форме. Но Перкинс ответил, что рассказ в этом виде понравился не только ему, но и другим сотрудникам издательства «Скрибнерс», и в результате рассказ вошел в книгу без каких-либо изменений.

Джонни – прозвище солдат американской армии Конфедерации.

Ченслорсвилль (или, иначе, «Чанселлорсвилль») – небольшая деревушка, вблизи которой с 1 по 5 мая 1863 года состоялось сражение между армиями северян и южан; победа досталась армии южан генерала Ли; именно в этом сражении погиб генерал «Стоунуолл» Джексон.

«Семидневка» – речь идет о «Семидневной битве», длившейся с 26 июня по 2 июля 1862 года на реке Чикахомини (восточнее Ричмонда); северяне потерпели поражение и отступили к Вашингтону; сражение у Гейнс-Милль – произошло 27 июня 1862 года во время этой битвы и завершилось победой южан.

Корпус Седжвика – в сражении у Ченслорсвилля корпус генерала армии северян Джона Седжвика занимал позиции против высот Мари, на которых стояло относительно небольшое соединение южан. Седжвик получил приказ взять высоты Мари, чтобы выйти в тыл армии генерала Ли, полагавшегося на неприступность высот, и окружить южан. Седжвик выполнил приказ, взяв высоты Мари, но вместо того, чтобы сразу же начать наступление на противника, Седжвик решил действовать в предписанном приказом порядке и потратил три часа на перегруппировку войск для наступления. За это время перед его корпусом успела развернуться дивизия южан; кроме того, от командования поступил приказ – уходить назад, к Рапаханоку. Таким образом, Седжвик был вынужден отступить, имея все шансы уничтожить армию Ли ударом в тыл.

Последняя южная красавица (The Last of the Belles)

Рассказ написан в ноябре 1928 года и опубликован в еженедельном журнале «Сатердей ивнинг пост» 2 марта 1929 года.

Местом действия рассказа является южный город Тарлтон (где также разворачивается действие ранних рассказов Фицджеральда «Ледяной дворец», «Лоботряс» и «Цент на двоих»). Тематикой «тарлтонской» серии рассказов является сравнение обычаев американского Севера и Юга. Писать о Тарлтоне Фицджеральд перестал, скорее всего, из-за трагических событий, произошедших с Зельдой в 1930 году и последующей за ними утрате романтических иллюзий по отношению к американскому Югу, символом и квинтэссенцией которого для него являлась его жена.

Руфь Дрейпер (1884–1956) – известная американская актриса, прославившаяся исполнением пародийных скетчей.

«Масса Чан» – рассказ американского писателя Томаса Нельсона Пейджа (1853–1922) из сборника 1887 года «Старая Виргиния». Действие рассказа происходит на Юге до и во время Гражданской войны; повествование окрашено в романтические тона и ведется от лица слуги-негра, говорящего на виргинском диалекте.

Лейендекер – американский художник-иллюстратор Джозеф Лейендекер (1874–1951), знаменитый обложками «Сатердей ивнинг пост» и рекламными плакатами воротничков «Арроу»; в силу своей нетрадиционной сексуальной ориентации добился несомненных успехов в изображении мужских образов.

«Когда ты ушел» – эту песню в 1918 году исполняла Марион Харрис (1896–1944); из современных исполнителей ее не так давно перепевала Фиона Эпл.

Шесть футов три дюйма – приблизительно один метр девяносто сантиметров.

«Мой дом в Индиане» – скорее всего, имеется в виду песня «Вновь вернуться домой, в Индиану», написанная в 1917 году Джеймсом Ф. Хэнли на слова Балларда Макдональда (см. комментарий к рассказу «Богатый парень», в котором упоминается еще одна песня этих же авторов).

Лагерь «Миллс» – этот военный лагерь находился на Лонг-Айленде, вблизи Нью-Йорка; из него войска отправлялись к местам боевых действий, в Европу. В 1918 году поступивший на службу в армию Фицджеральд готовился к отправке на войну именно в этом лагере.

Гарвардская школа права – юридический факультет Гарвардского университета, основанный в 1817 году.

Величество (Majesty)

Рассказ написан в мае 1929 года и опубликован в еженедельном журнале «Сатердей ивнинг пост» 13 июля 1929 года.

Гаррисберг – столица американского штата Пенсильвания. Собор Св. Варфоломея – находится на Парк-авеню в Манхэттене, принадлежит Протестантской епископальной церкви США; здание построено в 1919 году, а орган этого собора входит в десятку крупнейших в мире.

Уэйкман – скорее всего, имеется в виду популярный композитор Чарльз Уэйкфилд (Уэйкман) Кэдман (1881–1946), автор упоминающейся далее песни «На рассвете».

Эллис-Айленд – на острове Эллис в бухте Нью-Йорка до 1954 года располагался крупный транзитный пункт, в котором оформляли документы приезжим для эмиграции в США.

Семья против ветра (Family In the Wind)

Рассказ написан в апреле 1932 года и опубликован в еженедельном журнале «Сатердей ивнинг пост» 4 июня 1932 года; рассказ также включен в ежегодный альманах «Рассказы, удостоенные премии им. О. Генри за 1933 год» (Гарден-сити, Нью-Йорк, 1933).

Во время написания рассказа Фицджеральд жил в Балтиморе, поскольку Зельда находилась на лечении в психиатрической клинике балтиморской «Больницы Джона Хопкинса». Видимо, примерно в это время Фицджеральду стало ясно, что дальнейшее воспитание Скотти целиком ляжет на его плечи. Не случайно местом действия рассказа выбрана родина Зельды, Алабама; в этом штате часто наблюдаются разрушительные торнадо, и рассказ вполне можно понять как расширенную метафору.

Каникулы дома (A Short Trip Home)

Рассказ написан в октябре 1927 года и опубликован в еженедельном журнале «Сатердей ивнинг пост» 17 декабря 1927 года.

«Мой первый настоящий рассказ о призраках» – писал об этом рассказе Фицджеральд своему литературному агенту Гарольду Оберу.

Примечание автора (см. сноску в тексте) относится к параграфу, начинающемуся со слов «Я смутно отождествил его с парнями того сорта…»; это описание в слегка переработанном виде Фицджеральд использовал в романе «Ночь нежна» (книга первая, глава XXI, второй абзац).

«Свиток и Ключ» – второе старейшее тайное общество старшекурсников Йельского университета, основанное в 1841 году.

Карикатуры Теда – иначе, «Тэд»; см. примечание к очерку «Ринг Ларднер».

Гамамелис – кровоостанавливающее средство.

Гранд-марш – танец-шествие.

Каждый получил по номеру шуточной газеты… – здесь описывается реальный «Бал невезения», устроенный при участии Фицджеральда в пятницу 13 января 1922 года в клубе «Юниверсити» в г. Сент-Пол; зал был украшен траурным крепом, а гостям раздавалась отпечатанная Фицджеральдами специально для бала юмористическая газета «Ежедневный плач Сент-Пола», состоявшая из абсурдных статей о придуманных «событиях» бала с заголовками вроде «Ужасная оргия в клубе “Юниверсити”».

Кинг Брейди-старший – персонаж популярной серии детективных журналов для молодежи «Сыскное агентство Кинг Брейди – старший и младший», выходивших в конце 1890-х – начале 1900-х годов.

Либерти Бойз, номер 76 – серия романов о приключениях капитана Дика Слотера и его шайки борцов за свободу «Либерти Бойз» издавалась с 1900-х и вплоть до 1920-х годов.

Клуб «Котильон» – передовицей в упомянутой выше газете с «Бала невезения» была статья «Котильон, к сожалению, провалился».

Интерн (One Interne)

Рассказ написан в августе 1932 года и опубликован в еженедельном журнале «Сатердей ивнинг пост» 5 ноября 1932 года.

Этот рассказ задумывался как начало цикла о враче Билле Талливере; в цикл также входят рассказы «Опасная зона» и неопубликованный текст «И что нам с этим делать?».

В части тиража книги в текст рассказа Фицджеральдом были внесены незначительные правки:

Стало: – ему больше не нужно будет оснований в виде арифмометра – вычислительной машины – вероятностной машины – машины святого Франциска Ассизского.

Вместо: – ему больше не нужно будет зависеть от этой человеческой смеси арифмометра и святого Франциска Ассизского. Стало: – Не дышите… Не дышите – дышите… Не дышите… – выдохнула она.

Вместо: – Да, такие вещи случаются, когда мужчины собираются вместе.

Клуб «Кокцидиан» – придуманное Фицджеральдом название, образованное от названия подкласса одноклеточных паразитов «кокцидии».

Лакросс – командная игра; пользуясь специальными клюшками, игроки должны забить резиновый мяч в ворота соперника.

Институт Пибоди – включает в себя консерваторию, библиотеку и галерею искусств, учрежденные в Балтиморе американским меценатом Джорджем Пибоди; в этой консерватории позже преподавал композитор Николай Набоков, двоюродный брат писателя В. Набокова.

Дункан Файф – знаменитый мебельщик; его мебель отличали ножки с окончаниями в виде звериных лап.

Бранкузи – румынский скульптор Константин Бранкузи (или, в иной транслитерации, Брынкуши) (1876–1957) работал в Париже; его работы отличают выразительные текучие стилизованные контуры и символические образы. Скандально известна работа 1916 года «Портрет княгини Бибеску» – работа напоминает то ли бюст склоненной женщины, то ли фаллос. В квартире у Теи, скорее всего, стояла статуэтка из не столь вызывающей серии Бранкузи «Птицы в пространстве».

Восемнадцатая поправка – этой поправкой к Конституции США в стране был введен «Сухой закон»; поправка запрещала производство, перевозку и продажу алкоголя, она вступила в силу 17 января 1920 года и была аннулирована «Двадцать первой поправкой» к Конституции, вступившей в силу 5 декабря 1933 г.

Изверг (The Fiend)

Рассказ написан в сентябре 1934 года и опубликован в журнале «Эсквайр» в январе 1935 года.

Рассказ попал в сборник на завершающем этапе работы над книгой. В конце ноября 1934 года Фицджеральд написал редактору М. Перкинсу:

«Не знаю, хорош ли этот рассказ, но он точно понравится читателям определенного рода; это рассказ не обвинишь в грехе “чрезмерной литературности”, как некоторые другие в книге. Сюжет я придумал давно, этот рассказ просился, чтобы его написали, и его включение позволит разбить череду моих коммерческих номеров, обладающих почти одинаковой длиной и композицией».

Чуть позже Фицджеральд вернулся к обсуждению текста:

«Думаю, что ты уже прочитал “Изверга” и он тебе понравился – пусть он короткий и скромный, но есть в нем что-то, приковывающее внимание. По крайней мере, сюжет сам по себе оказался достаточно едким, чтобы удерживаться у меня в голове целых шесть лет. Обработал ли я его как надо или испортил, лишив украшений, – сейчас сказать не могу».

Железнодорожно-аграрные баталии… – речь идет об экономической депрессии в США, начавшейся в 1893 году с обвального падения акций железнодорожных компаний.

Проповеди Джонатана Эдвардса – речь идет об американском проповеднике эпохи «Великого пробуждения» Джонатане Эдвардсе (1703–1758); в 1741 году он произнес знаменитую проповедь «Грешники в руках разгневанного Бога», испугавшую слушателей последствиями божественного гнева так, что присутствовавшие на проповеди буквально падали в обморок.

Ежегодник Ньюгейтской тюрьмы – в этой издававшейся регулярно книге печатались списки заключенных Ньюгейтской тюрьмы в Лондоне, а также их биографии.

Снова в Вавилоне (Babylon Revisited)

Рассказ написан в декабре 1930 года и опубликован в еженедельном журнале «Сатердей ивнинг пост» 21 февраля 1931 года; рассказ включен в ежегодный сборник под редакцией Эдварда О’Брайена «Лучшие рассказы за 1931 год» (Нью-Йорк, 1931).

Действие рассказа происходит в Париже; по ходу действия для создания колорита Фицджеральд в нескольких местах употребляет французские выражения, которые в английском тексте смотрятся вполне естественно – в английском и французском языках используются некириллические буквы; в русском переводе возникает проблема передачи этой речи адекватно замыслу писателя из-за использования кириллического алфавита. Поскольку иноязычные реплики в тексте не несут смысловой нагрузки, а служат лишь для создания колорита, представляется целесообразной передача звучания слов французского языка кириллицей – в таком случае, возможно, реплики будут восприняты читателем не как вкрапление чужеродной латинской графики в кириллицу, а как неотъемлемая часть русского текста, неглубокий смысл которого вполне угадывается.

Весной – летом 1940 года по заказу продюсера Лестера Коуэна (1906–1990) Фицджеральд написал сценарий по этому рассказу; сценарий называется «Космополитен». Фильм по нему поставлен не был, но сценарий Фицджеральда лег в основу сценария выпущенного в 1954 году режиссером Р. Бруксом фильма «Последний раз, когда я видел Париж» (с Элизабет Тейлор в главной роли).

Рукопись рассказа включает несколько вариантов, не вошедших в окончательный текст.

Предложение «Чарли бросил взгляд на устраивавшуюся в уголке шумную группу педиков» в исходном варианте звучало так:

«Жалкий мир, покоившийся на общей слабости, теперь облетал, как папиросная бумага. Чарли отвернулся; его взгляд упал на устраивавшуюся в уголке группу женоподобных юнцов».

После предложения «Все износилось» в рукописи следовал следующий текст:

«Родители всегда растят гениев или, по меньшей мере, незаурядных личностей. Но и заставлять детей что-то делать, и бояться заставлять их что-то делать, из боязни убить в них врожденные таланты, – все это одинаково плохая замена непрестанной и осторожной опеке, с вечными проверками, поисками баланса и тщательным расчетом, ради того, чтобы не дать уйти чувству долга и цельности, которые не должны падать ниже определенного уровня. Это было именно то, чего старшим никак не удавалось незаметно привить младшим с тех самых пор, как лет десять – двенадцать назад наметился разлом между поколениями».

После предложения «Он купил билет на откидное место в “Казино” и стал смотреть, как Жозефина Бейкер творит свои шоколадные арабески» в рукописи следовал следующий текст:

«Но он почувствовал, что это было уже не то. Да, все те же сложно искривленные па, но в них уже чего-то не хватает. Ей нужна была Америка, и ей не хватало свежести – цветы цвели лишь потому, что корни высохли…»

Вместо «…напившиеся или нанюхавшиеся до визга дамы и девушки, уносимые на руках из общественных мест…» в рукописи было:

«…человекообразная груда жемчужин, сидевшая прямо за ним на представлении русской балетной труппы и заметившая своему спутнику, когда на сцене поднялся занавес: «Шыкарно, просто шык! Хто-то объязан срисовать енто на картину!» В Париже он лично был свидетелем таких сцен, которые заставили бы покраснеть самого Петрония… Люди, чьи ценности легко уместились бы в сознании мидий, коз, кретинов и пекинесов…»

Этот удаленный пассаж в слегка измененном виде впоследствии вошел в текст в статьи «Эхо века джаза» (см. далее).

Вошедший в сборник текст рассказа включает ошибку. Фицджеральд при подготовке текста для книги хотел заменить параграф, начинающийся со слов «На улице сквозь редкий дождь тускло светились…», поскольку это описание было включено в текст романа «Ночь нежна» (первая книга, глава XVII, семнадцатый абзац), другим текстом и включил в наборную рукопись рассказа следующий параграф (он начинается со слов «Чарли попросил проехать по Оперному проезду…»). Но по ошибке в набор попали оба параграфа – и в результате такси, на котором едет Чарли с правого на левый берег Сены, попадает на левый берег дважды. Фицджеральд заметил ошибку при просмотре гранок (письмо М. Перкинсу 15 апреля 1934 года), но не стал ее исправлять.

Вторая Империя – речь идет о периоде правления (с 1852 по 1870 год) французского императора Наполеона III (1808–1873).

«Медленный вальс» Дебюсси – в то время автомобильные клаксоны чаще всего проигрывали первые ноты этого произведения французского композитора Клода Дебюсси (1862–1918).

Жозефина Бейкер – этим упоминанием подчеркивается ностальгическое настроение рассказа; пик славы американской танцовщицы-негритянки Жозефины Бейкер (1907–1975) к концу 1920-х годов уже миновал.

Эпинард, чу-флер, арикот – шпинат, цветная капуста, фасоль.

Ку-эль э миньон ля петит… – Какая милая малышка! Она говорит совсем как француженка!

Площадь Этуаль – (иначе, площадь Звезды) была переименована в 1970 году в площадь Шарля де Голля.

Бум – здесь идет речь о периоде американской истории от окончания Первой мировой войны и вплоть до биржевого краха 1929 года.

Примечания

1

Из этой сказки в минуту небрежной поспешности был извлечен целый параграф описания, впервые появившийся в ней и принадлежащий ей по праву; он был применен к совершенно иному герою в одном моем романе. Я – ни много ни мало – осмелился все-таки оставить его здесь, рискуя показаться скупым хозяином, который подает на стол пережаренное блюдо. – Примеч. автора.

Content

Фрэнсис Скотт Кей Фиджеральд
Отбой на заре
Эхо века джаза

Предисловие Краткая автобиография (с признательностью – Натану)

Бэзил

Охотники за скандалами

Наглый мальчишка

Он думает, что он – просто чудо!

Тень плененная

Безупречная жизнь

Жозефина

Первая кровь

Тихое и приятное место

Женщина с прошлым

Сумасшедшее воскресенье

Злом зла не поправишь

Ночь у Ченслорсвилля

Последняя южная красавица

Величество

Семья против ветра

Каникулы дома

Интерн

Изверг

Снова в Вавилоне

Комментарии

Примечания