Фридрих Евсеевич Незнанский

Дурная слава

Глава 1

ЭПОХАЛЬНЫЙ ДОКЛАД

Возле широко известного в узких кругах здания на Большой Дмитровке царило оживление. То и дело подъезжали служебные и частные иномарки, разбавляемые транспортными средствами отечественного разлива. В Генеральную прокуратуру на расширенное заседание ведомства должен был прибыть сам президент и члены правительства.

Подъехав к родному порогу, Турецкий едва нашел свободное место, дабы припарковаться, обратив внимание на стоящий возле здания реанимобиль. «С чего бы это? Ожидается разнос вплоть до инфарктов? — подумал он. — Ах да! Это не для нас, слуг государевых, это для самого! Не дай бог, мы его так огорчим своими «успехами», что потребуется срочная медицинская помощь!» На самом деле, и Александр это отлично знал, реанимобиль был обязательным реквизитом, сопутствующим выходу президента в люди. Турецкий не сразу вошел в здание. Закурив сигарету, с удовольствием подставил голову пушистому снегу, не по-зимнему легкому, теплому ветерку. Он тряхнул головой, пытаясь прогнать тяжелую дрему. Всего три часа назад он сошел с трапа самолета, выполнявшего рейс Воздвиженск — Москва. Собственно, вернуться Турецкий должен был накануне, дабы отоспаться и явиться на отчетное заседание в боевой форме. Но рейс откладывали то на час, то на два, то до маловразумительного: «Дополнительная информация будет позже». В итоге — бессонная ночь в ветхом, холодном здании аэропорта, бесконечные «по пятьдесят» с коллегами, исключительно дабы не замерзнуть степным ямщиком. И как следствие — покрасневшие глаза, «лепесток», вернее, насыщенный парами выпитого «выхлоп» изо рта, тяжесть в затылке и неукротимое желание забыться и уснуть.

Ладно, это все лирика. Глаза прикрыты очками с затемненными стеклами, лекарство от давления, которое впихнула в него заботливая жена Ирина, вот-вот должно подействовать, а лучшее средство от нарушения кислотно-щелочного равновесия в полости рта — кофейное зернышко. Саша нащупал в кармане пакетик, кинул в рот темную горошину, изящным броском закинул окурок в кольцо урны и направился к дверям. Как говориться, «ave, Cezar! Morituri et salutant!». Что в вольном переводе с языка древних звучит примерно так: «Здорово, брателло Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!»

Закончив таким образом сеанс аутогенной тренировки, призванной создать хорошее настроение и обеспечить боевой задор, Турецкий исчез в недрах здания.

Конференц-зал постепенно заполнялся народом. Многие были в форме, так что преобладала темно-синяя цветовая гамма. Однако среди присутствующих наблюдались и приглашенные чины из разнообразных силовых ведомств, а также неприметной наружности люди в штатском. Александр поглядывал на высокие распахнутые двери в ожидании верного друга, Вячеслава Грязнова. Заместитель директора Департамента уголовного розыска МВД генерал Грязнов должен был встретить на вокзале питерского приятеля и соратника Виктора Гоголева, возглавлявшего тамошний угрозыск. Конечно, не царское это дело по вокзалам шастать, но, когда речь идет о товарище, с которым связано совместное расследование сложных и зачастую опасных дел, торг, как говорится, неуместен.

Ага! Вот в дверях появилась округлая фигура Грязнова. На фоне возникшего следом осанистого Гоголева Вячеслав Иванович казался ниже своих ста семидесяти пяти и выглядел более домашним, что ли.

«М-да, а мы не молодеем!» — печально подумал Турецкий, словно увидев друга сторонним взглядом. Увидел обширную уже лысину, открывавшую сократовский лоб, седой венчик волос вокруг нее, глаза с набрякшими от усталости веками, серый цвет лица.

Вячеслав Иванович внимательно изучал зал. Турецкий находился в первом ряду, рядом с Меркуловым, — весь ряд предназначался для первых заместителей начальника ведомства. Александр махнул рукой, указывая на два свободных места позади себя:

— Гляди, Костя, вон наш орел прибыл! Вернее, два орла.

«Орлы» протискивались сквозь ряд кресел.

— Привет прокурорам! — грузно опустился на стул Грязнов.

— Здравствуйте, Константин Дмитриевич! Привет, Саня! — радостно поприветствовал москвичей Виктор Петрович Гоголев.

— Привет, Виктор! Как добрался?

— По высшему разряду. В поезде наконец-то удалось выспаться. А то ведь дома ни минуты покоя. А с вокзала мы с Вячеславом в его «мерсе» с мигалкой мчались птицей-тройкой. И вот я перед вами.

— А вот и начальство выдвигает свои телеса, — шепнул Турецкий, указывая глазами на сцену.

У длинного, покрытого бархатом стола появился генеральный прокурор.

— Здоровый все же он мужик! Его бы на эмблему партии власти, — усмехнулся Гоголев.

Действительно, в облике главного законника страны было что-то медвежье. Внушительная фигура, взгляд маленьких, прикрытых очками глаз исподлобья. И не поймешь, что этот взгляд выражает…

Хорошо поставленный, почти левитановский баритон откуда-то сверху, прямо-таки из-под небес, торжественно произнес:

— Президент Российской Федерации… Члены правительства Российской Федерации…

Президент вышел из другой кулисы, за ним гуськом следовали члены кабинета. Генеральный поспешил навстречу. Рукопожатие, вспышки фотообъективов.

Зазвучал гимн, все поднялись. Турецкий впервые видел президента столь близко. Отлично сшитый темно-серый костюм, белая рубашка, серый в крапинку галстук. Как всегда, подтянут. Но шевелюра изрядно поредела, а седины, напротив, заметно прибавилось.

Тяжела ты, шапка Мономаха! Да только никто от нее добровольно не отказывается. Предыдущий, правда, сложил полномочия, но это, как говорится, почти за час до импичмента. Занятый своими мыслями, Турецкий не заметил, как генеральный начал читать заготовленный текст.

— …Оценивая итоги уходящего года, следует отметить, что для большинства прокуратур главное, состояло в том, чтобы проверки исполнения законов, расследование уголовных дел, участие в судах стали максимально эффективными. Цифры хотя и скучная материя, но без них не обойтись. За год через руки прокуроров и следователей прошли свыше трех миллионов дел и материалов. Следственным аппаратом окончено расследование около ста восемнадцати тысяч уголовных дел, в том числе более двадцати семи тысяч — об убийствах, более семи тысяч — о коррупции и взятках…

«Расследуем, расследуем, а толку?» — думал Александр. По самым громким убийствам последних лет так и не вынесены приговоры. Депутаты Госдумы, вице-губернаторы, мэры, журналисты, деятели шоу-бизнеса… И ведь заказчики в основном известны. Но им дана возможность отсиживаться в теплых и не очень теплых странах. Руки у нас коротки? Или все еще действует охранная грамота, выданная предшественнику?

Турецкий взглянул на президента. Тот слушал, чуть склонив голову, с выражением предельного внимания и сосредоточенности. Иногда делал пометки в блокноте.

— …Уважаемые коллеги! Если вы заметили, — продолжал между тем глава ведомства, — до сих пор не прозвучали данные, которые характеризуют динамику и структуру преступных проявлений. Я бы и рад это сделать, но не стану. Не стану потому, что, как генеральный прокурор, не имею права обманывать руководство страны, президента России.

Турецкий скосил взгляд вправо. Президент недоуменно поднял брови домиком, отодвинул блокнот, взглянул на докладчика.

— …Уголовная статистика, к сожалению, отражает не истинное количество совершенных преступлений, а негодную практику их регистрации… Потому что часть преступлений вообще не регистрируется. А если нет регистрации, нет преступления. Следовательно, нет и правосудия!

Меркулов с Турецким едва заметно переглянулись: что это? Сама себя кума бьет, что нечисто жнет?

Генеральный тем временем строго взглянул поверх очков прямо на них, своих первых замов, и продолжил:

— Правосудия нет, а что есть? Есть издевательства над законностью и правами граждан! Есть весьма лукавые цифры, искажающие действительность. В рядах блюстителей правопорядка немало тех, кто либо ходит на грани преступления, либо давно ее переступил…

— Уничижение паче гордости, — едва слышно произнес Турецкий в сторону Меркулова. Тот лишь насупил мохнатые брови: мол, молчи, целее будешь. Генеральный вновь одарил их острым взглядом глаз-буравчиков и уткнулся в текст:

— Большой русский писатель как-то пропел подлинный гимн российскому полицейскому. И не просто полицейскому, а околоточному надзирателю. Разговор шел о том, кто важен для России. Университетский профессор, губернатор, министр? Цитирую: «Пустое! Полицейский — вот кто важен! Он знает вора, шулера, человека сомнительного поведения. Вся наша тревожная и практическая жизнь, тайная и преступная, ужасная и святая, находится в поле зрения этого державного человека службы». — Докладчик устремил глаза в зал и закончил мысль: — Чем, скажите, не портрет, не функция современного Анискина?

…Сотрудники кейтеринг-фирмы «Презент» быстро и бесшумно сновали в фойе второго этажа, предназначенного для проведения фуршета. Обслуживание презентаций, коктейлей и всяческих других праздничных мероприятий и являлось основным видом деятельности фирмы. Собственно, нынче подобных фирм немало, но «Презент» выгодно отличался от конкурентов высочайшим классом обслуживания, вышколенностью персонала, включающую в числе прочего умение держать язык за зубами не только в рабочее время, но и после него.

Столы были составлены буквой «т», короткая часть которой предназначалась для ВИПов.

Вдоль них, наблюдая за сервировкой, прохаживался молодой сотрудник общего отдела, ответственный за проведение мероприятия со, стороны прокуратуры. Рядом с ним шествовала очень красивая рыжеволосая девушка, которая непосредственно руководила командой одетых в черно-белую униформу официантов с затянутыми в белые перчатки руками. Молодые люди чуть слышно переговаривались.

— Та часть стола, где будут ВИПы, нас не очень интересует, там люди президента накрывают, — говорила девушка. — Нужно лишь проследить, чтобы ассортимент соответствовал тому, что будет стоять на остальной части стола. Насколько мне известно, президент в этом отношении очень щепетилен. Если увидит, что его потчуют омарами, а приглашенных — раками из подмосковной речки, — будет скандал.

— Я бы и от раков не отказался, — заметил молодой человек. — А вам, Дашенька, уже приходилось обслуживать подобные мероприятия?

— Разумеется, это моя работа, — бесстрастно ответила красавица.

— И доводилось видеть президента вживую, так сказать? — склонился к девушке прокурорский работник.

— Президента какой страны? — Даша заправила рыжие волосы за ушко. Прядь волос коснулась лица молодого человека. Тот жадно вдохнул волну легкого аромата духов. — Нашего не доводилось.

— И мне не доводилось. Какое счастье, что он сегодня к нам пожаловал!

— Вы его страстный поклонник? — чуть улыбнулась Даша.

— Я поклонник женской красоты. Тем более такой изысканной. Если бы президентская рать не изъявила желание присутствовать на нашем мероприятии, вряд ли грозный шеф расщедрился бы на такое угощение. И уж тем более не пригласил бы вашу замечательную фирму. Бегали бы вдоль столов девчушки из технического отдела, опрокидывая на себя миски с винегретом.

— Что это вы о них так… неуважительно? Чем же они плохи, ваши девчушки?

— Они у нас славные. Просто устают очень. Знаете, анекдот такой есть?

Даша надменно повела бровью.

— Ну-ну, извините. Конечно, вы таких анекдотов не знаете, — смешался Михаил под строгим взглядом и поспешил сгладить неловкость: — Девушки у нас действительно замечательные, но разве можно сравнить, скромную полевую ромашку с изысканной орхидеей?

— Ого! Какой слог! Наверное, так вы обольщаете фигуранток. Для получения нужной вам информации…

— Господь с вами! Я не разрабатываю никаких фигуранток. Здесь вообще-то не разведуправление, Дашенька.

Девушка не ответила, обратив взор полководца на поле брани.

— Дмитрий, поставь сюда соус, ты забыл. Внимательнее нужно быть! — строго выговорила она одному из подчиненных.

— Сейчас, Дарья Дмитриевна! Извините! — Молодой человек ринулся исправлять оплошность.

— Ого! А вы строгий руководитель!

— Но справный.

— Этого не отнять! Я-то думал, что мне придется бегать савраской, срывая голос и нервы, распутывать неизбежную в таких случаях неразбериху и путаницу: то салат не тот настрогали, то омара не тому генералу положили… А мне и делать нечего рядом с такими профи. Все четко, быстро, спокойно. Блеск! Уважаю профессионалов. Вы давно работаете в этой фирме, Дашенька?

— А вы давно, Михаил?

— М-да, похоже, что это вы из разведуправления неизвестной мне силовой структуры. Попробую угадать из какой…

— Не пробуйте, напрасный труд. Кстати, как напитки?

— Да вон в том углу, у дверей, как вы просили.

Даша обернулась. У входа в холл было организовано нечто вроде буфетной стойки. Официанты расставляли на ней подносы с бокалами.

— Замечательно! Через четверть часа можно разливать шампанское. Теперь давайте пройдемся по списку. Все ли на столах? Блюда с пирожными тоже вначале будут стоять на стойке, чтобы не смешивать композицию. Потом подадим их с кофе и чаем. Согласны?

— Разумеется, — кивнул распорядитель.

Доклад продолжался. Президент едва заметно кивал, благосклонно поглядывая на генерального. Тот, чувствуя, что песня поется правильная, перевел дыхание, перевернул пару страниц текста и, сделав небольшую паузу, выдал еще более неожиданный по форме пассаж.

— Давайте поговорим о стариках, — задушевно предложил он. — Есть такое рассуждение: странный народ эти старики. Они не родятся, а только умирают. Но все равно не переводятся. Те, кто рассуждает подобным образом, забывают, что сами пополнят их ряды. Говорю это для того, чтобы прокуроры никого не давали в обиду! Мы должны беречь наших стариков! Мы гордимся ими, их трудовыми и боевыми подвигами, их беззаветной преданностью Родине. Все, что задумало правительство по замене льгот денежными выплатами, — это пополнение зачастую слишком тонкого, если не сказать тощего, кошелька пенсионера. Уверен, старики скажут спасибо! За лишний рубль к пенсии, за путевку в санаторий, за дефицитное лекарство. Но нельзя допустить, чтобы закон о денежных компенсациях обернулся для граждан унизительным хождением по инстанциям. Мы должны вести разъяснительную работу, надзирать за исполнением каждого положения закона! Но и строго останавливать разного толка подстрекателей и провокаторов. С них следует спрашивать по всей строгости!

Что еще волнует? Не дает спокойно спать по ночам? Проблемы детей, подростков, молодежи…

Турецкий незаметно взглянул на наручные часы. Уже час вещает начальник. Доклад заявлен на полтора часа. Ладно, помучаемся еще. Детство, отрочество, юность… Что-то он в обратном порядке движется, от старости к младости… Александр прикрыл глаза под затемненными стеклами очков и задремал. В рваное, тревожное сновидение врывался громкий голос докладчика:

— …Подростки — самая беззащитная часть российского общества… Пьянство и побои со стороны родителей… Бездушие чиновников… Улица, объятия криминальной среды…

Саше привиделась «криминальная среда» в виде пышнотелой, декольтированной дамы с длинной сигаретой в фарфоровых зубах. Дама раскрывала объятия, к декольте припадали и исчезали в недрах необъятной груди прыщавые юноши порочной наружности. Он очнулся от весьма ощутимого толчка в бок.

— Ты с ума сошел! — шипел, не разжимая губ, Меркулов. — Храпишь как извозчик! Здесь не филармония!

Турецкий встрепенулся. Сзади, сдерживая смех, зашелся ненатуральным кашлем Грязнов. Александр почувствовал на себе взгляд самого, чуть было не покраснел, но твердо взглянул на президента. Тот тут же отвел глаза, губы чуть дрогнули от сдерживаемой улыбки.

«Все, высекут на конюшне! Как пить дать! — прикинул Александр. — Да и ладно. Двум смертям не бывать, а с одной как-нибудь справимся. Да когда же он иссякнет, златоуст наш? Дело, ей-богу, к обмороку…» Турецкий обратил взор на собственное руководство.

Но родник еще не иссяк.

— …Безнадзорна и молодежь! И зачастую попадает в руки то мракобесов сектантов, то лжепроповедников, лжемессий, пленяющих неокрепшие юношеские души искусной демагогией. Сайентологи, свидетели Иеговы, национал-большевики, скинхеды, прочие фашиствующие молодчики — вот какие сорняки взрастают в неухоженном, оставленном хозяином саду. Так кто же должен возродить, воскресить сад? У выдающегося русского философа Ильина вычитал, что править демократическим государством должны аристократы. «Аристос» по-гречески значит «лучший». То есть цитирую, «не самый богатый, не самый родовитый». Применительно к нашим дням — не самый привилегированный, не старший возрастом. Но именно — лучший.

В этом месте докладчик сделал небольшую паузу, как бы для того чтобы перевернуть страницу, и бросил короткий взгляд на президента.

«Ага, это он взглядом поясняет для тех, кто в танке: вот оно — удивительное! Рядом! — хмыкнул окончательно проснувшийся Турецкий. Взбодриться помог и друг Слава, который отбивал носком ботинка морзянку прямо об сиденье Турецкого. — Бедный Грязнов! Я-то уж привык к соловьиному пению. А ему, моторному и нетерпеливому, каково? Ну сколько там до финиша? — Турецкий опять скосил глаза на запястье. — Ага, всего ничего — минут пять. Ура!»

Действительно, судя по мощным модуляциям голоса, финал приближался. Завершение речи было не менее впечатляющим, чем все ее содержание:

— А что касается денежного вознаграждения, скажу следующее. Прокуроры — люди терпеливые и скромные. Юристы прошлого говорили: «Не за вознаграждение работаем, но на него живем».

И, поймав на себе удивленный взгляд с поднятыми домиком бровями, докладчик добавил:

— Мы делали и будем делать все, чтобы положение работников прокуратуры было стабильно, чтобы улучшались условия их работы и оплаты их нелегкого труда. Благодарю за внимание, товарищи!

«Вот и конец наконец бесконечной былине», — чуть было не пропел вслух Турецкий.

…После завершения доклада, выступления президента, порадовавшего присутствующих своей краткостью, заседание было объявлено закрытым. С трудом передвигая затекшие ноги, чиновники выползли Из зала. Прокурорских ждал фуршет, который должен был начаться через пятнадцать минут. Турецкий, Грязнов и Гоголев спустились в вестибюль покурить.

— Ну что, Санечка, остаешься стерлядки откушать? Да лебедей жареных? — язвил Грязнов, не получивший приглашения на праздник.

— Ой, Славка, как говорит наш Моисеев, оно мне надо? Ходи там с постной рожей и бокалом шампанского, которое я терпеть не могу. И улыбайся сахарной улыбкой и строй глазки начальству.

— Да… Ты, видно, у него на особом счету. Все-то он на тебя поглядывал… — заметил Гоголев.

— Ага, пока наш Санечка не уснул сном младенца, — хохотнул Грязнов. — Тут уж на него и сам «гарант» внимание обратил.

— Черт, неудобно вышло! Я ж из командировки! Только утром прилетел, едва успел домой заехать. Не спал ни черта…

— Это твои трудности, они начальство не волнуют… Ох и всыпят тебе, Санечка, за неуставное поведение в присутствии высших чинов Родины! — радовался Грязнов. — Ну не переживай. Если уволят, я тебя к себе опером возьму, так и быть! Будешь на «земле» работать, чистым воздухом дышать.

— Спасибо, Слава! Я тебя тоже люблю, — оценил предложение Турецкий. — Жаль, что вы сейчас уходите. Мне будет вас не хватать. Вы сейчас куда?

— В «Узбекистан», ясный перец! Нужно обсудить эпохальный доклад. Не здесь же…

— Без меня не начинайте! Я с полчасика покручусь здесь — и к вам!

— А на сколько времени ваша гулянка рассчитана?

— На два часа. Так что я по ускоренной программе вполне в полчаса впишусь. И сразу к вам.

— Ладно, обсуждать без тебя не будем, а насчет выпить-закусить — уж не обессудь. А то ты здесь в шампанском купаться будешь, а мы там голодовать должны?

— Тебе полчаса воздержания не повредят, — не преминул съязвить Турецкий. — Да и Виктору тоже.

— Это ты брось! Генералов живот украшает! — пробасил Гоголев.

В кармане Турецкого запиликала трубка.

— Алло? Да здесь я, Костя. Сейчас иду. Бегу! Даже лечу! — Саша сунул трубку в карман. — Все, груба зовет!

— Лети, лети, молодой орел! — хмыкнул Вячеслав.

— Жди меня, и я приду! — бросил напоследок Александр. — Я бы даже сказал: ты свистни, себя не заставлю я ждать!

Вокруг уставленных яствами столов, что называется, яблоку упасть было негде. Если бы не. Клавдия Сергеевна, даже показалось, что ему нет места на этом празднике, проходившем под девизом «Новый год к нам мчится, скоро все случится!». Одноименная песня лилась из динамика, утверждая, что «ждать уже недолго, скоро будет елка». Действительно, разряженная искусственная елка стояла в красном углу, то есть поблизости от поперечины стола, где в непринужденных позах с бокалами в руках стояли руководители ведомства и страны. Турецкий огляделся, выискивая своих. Ага, вон она, Клавдия, бессменный секретарь Меркулова и одновременно боевая подруга Турецкого! Машет серебряным крылом, вернее, широким рукавом ослепительно белой блузки. Александр поспешил навстречу, протиснулся между нею и Меркуловым.

— Не стыдно? Чуть не опоздал! — сердито буркнул Костя.

Собственно, отчитывать Турецкого у Константина Дмитриевича особых прав не было — оба они существовали в ранге первых замов генерального, но Костя привык считать себя начальником Александра, да, по сути, им и оставался. Что Турецкого вполне устраивало. Поэтому, смиренно склонив голову, он шепнул:

— Извиняйте, гражданин начальник!

— Тихо, молчи и слушай!

Музыка смолкла. Тут же установилась мгновенная тишина.

Слово взял президент. Он поздравил присутствующих с наступающим Новым годом, а также длительными каникулами (свалившимися на головы бедных, ни о чем таком не просивших россиян, тут же мысленно вставил Турецкий), пожелал прокурорской братии всего, что и полагалось пожелать. После чего застолье вступило в свои права.

Меркулова занял разговором прокурор Москвы, чем не преминула воспользоваться Клавдия Сергеевна. Она впервые попала на подобного ранга мероприятие и, судя по всему, очень волновалась. Густо подкрашенные глаза лихорадочно блестели, щеки пылали, пышная грудь вздымалась, едва умещаясь в облегающей блузке с довольно смелым вырезом. Турецкому даже показалось, что боевая подруга вот-вот хлопнется в обморок, и он поддержал Клавдию под локоток:

— Держись, Клавдия! Президенты — они тоже люди, ей-богу!

— Сан Борисыч, вам он нравится? — стрельнув глазами в президиум, шепотком осведомилась Клавдия.

— В каком смысле?

— Ну… Как мужчина?

— С чего бы это? Мне «как мужчины» нравятся женщины. Вон гляди, какая красотка рыжая возле стойки. Кто такая, почему не знаю?

— Это не наша.

— Ясное дело. Вон Мишка Козырев возле нее увивается. Нужно будет выяснить, что за объект.

— Турецкий, не стыдно тебе? Старый конь…

— Борозды не портит! — тут же отбил Турецкий.

— Ты, между прочим, в обществе дамы. И просто неприлично обращать внимание на других женщин.

— Ага, на президента пялиться всем своим декольте, это прилично…

— Я его первый раз в жизни вижу вот так живьем… И, наверное, последний.

— Типун тебе! Ты еще такая молодая — всего полтинник! Да и он нестар. Свидитесь! Какие ваши годы?! Может, он к нам теперь ежегодно в гости захаживать будет!

— Нет, он все-таки замечательный! — не унималась Клавдия. — А кто эти красавцы моряки? Вот бы с ними поболтать…

— С чемоданчиком?

— Ну да.

— Отдохни! У них первым делом чемоданчик. И вторым — тоже он.

— Ты думаешь, там…

— Конечно. Все мое ношу с собой, как говорится. Ентот чемоданчик завсегда возле президента, — слегка ерничал Александр, не спуская глаз с рыжеволосой девушки.

— Какой он обаятельный! Улыбается так… просто, так мило. Открытый такой… Турецкий! Очнись! Рыжая барышня не про тебя. На ней платье стоимостью в твою трехмесячную зарплату.

— Клавдия! Не ревнуй! Ты у меня одна, словно в ночи луна. И поговори с Еленой Николаевной, она жаждет твоего общества.

Спихнув Клавдию на следователя Самохину, также пожиравшую глазами ВИП-персон, Александр повернулся к Меркулову:

— Костя, я, пожалуй, минут через десять пойду. Между прочим, я из командировки, если ты не забыл. Все же ночь бессонная и все такое…

— «Все такое» — это поджидающие тебя Грязнов с Гоголевым?

— Ну… Не стану лгать, это мне несвойственно.

— И где стрелка?

— В «Узбекистане», разумеется. Айда вместе! Хоть поговорим по-человечески.

— Я бы с удовольствием, но положение обязывает, ты не находишь? Ладно, не вздыхай, тебя, так и быть, прикрою. Так что выдвигайся, но по-тихому, без лишнего шума. Если будут вопросы, скажу, что у тебя давление подскочило.

— И не согрешишь против истины! Оно и было подскочимши. Это Ирка мне его какой-то пилюлей снизила. Спасибо, Костя! Ты настоящий друг!

Глава 2

ЗАДУШЕВНЫЙ РАЗГОВОР

Легкий утренний снег, столь редкий в этом странном декабре, сменился привычным уже дождем, ударившим в лобовое стекло сердитыми, плотными струями. Александр включил «дворники», думая о том, что погода совсем сошла с ума: на дворе зима, а под ногами октябрьская слякоть. Землетрясения, цунами, наводнения, пожары, черт знает что! Апокалипсис какой-то! Гневим мы, видно, матушку-природу глупостью своей и раздорами.

«Рено» Перемещался по улицам с черепашьей скоростью, то и дело застревая в пробках. «Эх, надо было позвонить Вячеславу, чтобы прислал за мной свой «мерс» с мигалкой, — подумал было Турецкий, но тотчас устыдился своих мыслей: — Все-то нам привилегии подавай! Даже на пьянку — непременно со светомузыкой. Так это же для скорости, а не для выпендрежа, — попробовал он уговорить совестливый внутренний голос. — А остальные как? Простые, мирные граждане? Вопрос, впрочем, риторический, ответа не требует».

Вздохнув, Саша повернул ручку настроенной на радиоволны магнитолы. Салон наполнил хриплый голос известного барда. Саша вслушался в слова песни, что называется, на злобу дня: «Едет Главный по стране на серебряном коне, Главный всем людям поможет, дай ему здоровья Боже, всех бандитов перебьет, работягам он нальет…» И здесь он! Вот что значит харизма! Особенно в нашей стране. Турецкий крутанул ручку дальше, перескочив на другую радиостанцию.

«Да, скифы мы, да, азиаты мы, с раскосыми и жадными очами», — вспомнил Саша поэта и отчего-то опечалился.

Но вот наконец яркие огни любимого ресторана, отдельный кабинет, клубы табачного дыма, в которых раскрасневшиеся лица Грязнова и Гоголева кажутся слегка нереальными.

— А вот и Санечка! Не прошло и двух часов. Ну рассказывай! Что там подают на царских приемах?

— Привет, громодяне! Налейте скорей рюмку водки, а то впаду в кому! Можно стакан!

— Неужто там не наливали?

— Вина заморские, шампанское, правда, отечественное, но из самых дорогих. Только все это не моя группа товаров, как вы понимаете.

— А закусь? Ужасно интересно знать, чем вы эти компоты закушивали?

— Бутербродами: рыбка, икорка, буженинка. По штуке на брата. Ну и корзиночками с салатиками. Что там еще? Пирожные всякие, печенюшки, фрукты. Это же не кремлевский прием, а прокурорский. А мы, как вы слышали, живем за вознаграждение. Так что все было очень скромненько. Короче, я голоден как волк. Налейте, православные!

Грязнов немедленно наполнил внушительную граненую рюмку на толстой ножке, Гоголев накладывал на тарелку друга всевозможные закуски.

— Ужасно рад видеть тебя, Виктор!

— Взаимно!

— А меня не рад, что ли?! — воскликнул Грязнов.

— Боже мой, Славка! Что ж ты за ревнивец такой?! Нет, нужно тебя женить! Чтобы не обрушивал на друзей нерастраченные чувства.

— Господи сохрани! — аж перекрестился Грязнов. — Единственная особа женского пола, которую я скрепя сердце принял в свой дом, — кошка Муся, подсунутая Денисом. Да и то временно, пока племяш отъехал в отпуск.

И, увидев лица друзей, успокоил:

— Нет-нет, не в Таиланд — такое удовольствие ему не по карману. Да он, к счастью, и не любитель зимой на солнце жариться. В Болгарию укатил — на лыжах кататься.

— Тогда предлагаю немедленно повторить. Не вовремя выпитая вторая — напрасно выпитая первая! — воскликнул Александр.

— Ну это у тебя она вторая, — заметил Гоголев. — Но мы не против.

Друзья выпили, Турецкий все еще налегал на закуски, Слава закурил очередную сигарету и спросил:

— Ну и как тебе доклад главы вашего ведомства?

— А тебе? Я все же изнутри. А со стороны виднее.

— Надеюсь, не ты в подготовке эпохального доклада участвовал?

— Господь с тобою! У нас спичрайтеры есть. И референтов хватает. Я, конечно, мог бы представить материал по структуре преступности, по раскрываемости, по тенденциям. Но меня об этом никто не просил.

— Понятно. Ничего конкретного и не прозвучало. Вообще доклад произвел на меня неизгладимое впечатление: ярко, образно, остро, но ни о чем конкретно. Песня древних славян.

— Ну как же — ни о чем? Обо всем, — не согласился Турецкий.

— Поясни.

— Вернее, обо всем, о чем хотелось сказать. А о чем не хотелось — и не сказано. Как вам этот пассаж: «…я не буду приводить конкретных цифр о динамике и структуре преступлений»?

— Ага! Поскольку цифры эти лукавы, как-то так, да? Дескать, помощники подсунули мне приукрашенные цифири, но я президента обманывать не могу и не буду!

— Вот-вот! Цифры, я думаю, дали те, что есть. Просто неутешительны они, ну и зачем же державу огорчать? Лучше прикинуться простачком. Правды не знаю, зато врать не буду. Звиняйте, батьку. А повинную голову, как известно, меч не сечет. Так ловко и изящно удалось уйти от главной задачи совещания — отчета о деятельности прокуратуры. Зато сказано было многое другое. Нам доходчиво объяснили, ссылаясь на русских мыслителей, кто должен рулить и разруливать. Аристократ! Лучший из лучших. То есть царь-батюшка, единоначальник, добрый барин.

— Да, я тоже обратил внимание на эту сентенцию. Президиуму явно понравилось, — кивнул Грязнов.

— А об анискиных понравилось?

— Что именно?

— Именно то: вперед к полицейскому государству! Ура околоточным надзирателям! Я, Слава, может, сейчас против шерсти тебя поглажу, но разве можно нашей… неинтеллигентной, мягко говоря, милиции давать волю и неограниченную власть? Я не о сыщиках, не об угрозыске, я о простой милиции, той, что «меня бережет».

— Так я и не спорю.

— И правильно делаешь. Слава знает, а тебе, Виктор, расскажу, откуда я нынче утром вернулся. Из Воздвиженска. С прокурорской проверкой ездили.

— А что там случилось? Я краем уха слышал, но в деталях не знаю.

— В деталях и не нужно. А по сути вот что: погром! Четыре дня, с десятого по четырнадцатое декабря, ОМОН зачищал город.

— Причина?

— Вот и ты туда же… А какая может быть для этого причина? Впрочем, причина была: мэр города не поладил с группой бизнесменов, которые отказывались отстегивать ту сумму, на которую намекал им референт градоначальника. А город маленький, все друг друга знают. Успехом у населения глава города не пользуется. Так он решил показать, кто в доме хозяин. Направил троих милиционеров для проработки. А случилась потасовка. Блюстители порядка заработали по паре синяков на каждого. И вот ответ Чемберлена: четыре дня подряд вызванные из областного центра омоновцы избивали мужскую часть населения города, заставляя подписывать пустые протоколы. Мало того. Опьяненные безнаказанностью омоновцы хватали на улицах девушек, совсем юных девчонок, и насиловали… — Турецкий прикурил, жадно затянулся сигаретой, руки его дрожали.

— Ну… это уж… А это правда? — осторожно спросил Гоголев.

— Это правда! Я лично беседовал с пострадавшими. Есть акты судмедэкспертизы. Представь, девчонка лет восемнадцати, отвернувшись, чтобы я не видел ее лица, потому что ей стыдно… ей! стыдно! рассказывает, как трое бугаев в масках распластали ее на столе отделения милиции. Это как? И чему ты, Виктор, так уж удивляешься? А что, в славном городе Питере районные анискины не избили до полусмерти офицеров, курсантов Морской академии? Не довели другого офицера, врача Военно-медицинской академии до реанимации? За что? За то, что те слегка поддали и имели при себе деньги…

И вот таким бравым ребятам и петь гимн как российским полицейским? Это они знают каждого вора в лицо? Каждого шулера? Да такой блюститель каждого, кого захочет, сделает и вором, и шулером, и убийцей… — Александр налил себе полную рюмку и одним махом выпил.

За столом воцарилось молчание.

— Ладно, Саня, ты, как человек совестливый, готов и чужую вину на себя взвалить, но не все мы можем, к сожалению. Не все предотвратить, не все проконтролировать, — вздохнув, заметил Грязнов.

— Это точно! — воскликнул Гоголев. — Вот и я вам сейчас историю расскажу…

Виктор Петрович искренне сопереживал Александру, ему и самому не раз приходилось краснеть и негодовать по сходным поводам. И ведь не объяснишь рядовому гражданину, что «я не такая, я жду трамвая». Для них, сограждан, любой человек в милицейской форме — скорее олицетворение угрозы, чем защиты. Это все так. Но, с другой стороны, виделись они и с Грязновым и с Турецким крайне редко, да тут еще и канун Нового года… Так что Гоголев решил снизить пафос и перевести стрелки.

— Я тут недавно возвращался в Питер. У меня родительский дом есть в глухой деревне на самом краю области, почти в Вологодчине. И звонят нам, что дом, мол, обнесли. Нужно съездить, посмотреть, что да как. Ну и поехал. Поскольку деревня наша, как уже говорилось, глухая, да и морозы там нешуточные, надел я старый полушубок, в котором на охоту иногда выбираюсь, валенки с калошами — и в путь. Прибыл на место, воришек уже нашли. А кто воровать будет на триста шестьдесят пятом, богом забытом километре? Не свои же забулдыги деревенские: они-то знают, чья хата… Соседские. Решили, что в доме запас водки должен быть, ну и влезли. А там действительно запасец есть. Короче, ребятишки влезли, нашли — да на радостях там же и выпили. И стаканы оставили. Вот их по пальчикам и вычислили. Они из соседней деревни, голубчики.

— Это что же, у всей деревни отпечатки брали? — хмыкнул Грязнов.

— Нет, зачем — у всех? У тех, кто сидел. А у нас там половина деревни сидела.

— Здорово! Хорошее место отдыха для начальника угрозыска.

— Ну… Родители-то когда прикупили дом, меня не спросили. Места-то там дивные — река, лес, грибов, ягод прорва. Чего им еще? А то, что эти же места освобожденным из ближайшей колонии гражданам тоже приглянутся, — кто ж знал? Старики мои об этом как-то не подумали. Впрочем, там у нас много питерских. На соседней улице целая колония отставных вояк поселилась. Дома-то за бесценок продаются: до Бога высоко, до царя далеко, как говорится. Но не суть. Короче, возвращаюсь назад. Поезда все проходящие, стоянка две минуты. Беру билет, несусь по перрону к своему купейному вагону, а дверь в вагон закрыта. И никакого проводника не наблюдается. Бегу к соседнему вагону. Та же история. А стоянка, напоминаю, две минуты. Верите, я вдоль состава носился ошпаренной козой, пока наконец не обнаружил открытую дверь в самом конце состава. Влез, красный весь, шапка набекрень, глаза на ниточках болтаются… отдышался, прошел в свой вагон, захожу в купе.

Там сидят двое очень фактических пацанов. Увидели меня, и давай ржать. Ну, мол, ты, дед, спортсмен! С такой скоростью носился, любо-дорого смотреть. Мы на тебя ставки сделали: успеешь влезть или нет. Вот Толян проиграл, с него ящик пива. Так что ты, дед, молоток. То, что я для них «дед», — это ладно. Овчинный полушубок, валенки и трехдневная щетина никого моложе не делают. Но дальше! Я им жалуюсь, что вот, мол, все двери во всем составе закрыты, как же это можно? А если бы старуха какая на моем месте была? Она бы с инфарктом тут же на перроне и упала. А они мне в ответ, радостно так похохатывая, сообщают, что это шутка их собственного производства. Что они бригадиру пообещали сто баксов за это развлечение. И прикалываются так на каждой станции. Народу зимой ездит мало, поезд почти пустой, чего не пошалить? Нормально, да? Ну и что мне было делать? Убить этих уродов? Развернуть их к стенке, ноги на ширину плеч?

— Я бы так и сделал, — заметил Грязнов.

— Вот мерзавцы! — рассмеялся наконец Турецкий. — Твоя реакция?

— Какая у меня реакция… Дошел до бригадира, объяснил ему, чтобы он больше так не делал… Не надо, дескать… Бригадира, кстати, уже сняли. Это к слову. Ну вернулся я в купе. А там ящик пива и Вова, так второго звали, угощает. Мол, садись, дед, ты пару бутылок заслужил. Отказался я культурно, залез на свою верхнюю полку, достал детектив и углубился. На следующей станции заходит в наше купе молодой человек приятной наружности. Садится, наблюдает, как народ отдыхает, не замечает, что у них на ручищах татуировки вполне конкретные, и без спросу начинает соваться в разговор. Сами знаете, такое амикошонство братвой отнюдь не приветствуется. Но Вован и Толян пока терпят. Что-то сквозь зубы отвечают. Мол, возвращаемся из командировки, да-да, работники авиакосмической промышленности… Вот это начальник цеха, а я главный инженер…Тут молодого человека понесло. Он, как оказалось, сайентолог. И разъезжает по малым городам Ленобласти этаким миссионером, вербует паству. И давай он им и про дианетику, и про сайентологию, и про дедушку Хаббарда, и про клир… Вот в этом месте Толяна прорвало. Что ж ты, говорит, выражаешься, гаденыш? Клитор, а не клир — это раз! А во-вторых, мы люди православные и не позволим морочить голову ни себе, ни приличному деду, что отдыхает на верхней полке!

— А дальше что? — рассмеялся Грязнов.

— Ну что… Попутчики мои ухватили парня за шкирку и выволокли, благо рядом купе свободное. И так они после этого расслабились, словно беса изгнали. И пошел между ними очень задушевный и откровенный разговор. С именами, явками, паролями, как говорится. Сколько я узнал нового! За год оперативной работы столько информации не получишь, сколько за три часа базара двоих братков под ящик пива и сопение дремлющего наверху деда — он же начальник питерского угрозыска, чутко внимающий каждому слову криминалитета.

— Хорошая байка! — оценил Грязнов. — Информацией-то воспользовался уже?

— Да, кое-что интересное звучало. Узнал я, в частности, что имеется в нашем городе одна весьма престижная частная клиника, которую курирует некий авторитет и которая является этаким схроном. Если нужно кому затаиться, отлежаться на дне подводной лодкой, вперед — в отдельную палату белокаменную. Можно под псевдонимом. Лежи, лечись, пока тебя угрозыск ищет.

— Мораль сей басни какова? — осведомился Турецкий.

— Да никакой морали. Или нет… Мораль, пожалуй, та, что не стоит скорым быть на расправу. Или, как говорил Ключевский: «Если кошка хочет поймать мышку, она притворяется мышкой». А еще вот что: приезжайте-ка вы ко мне в Питер на новогодние праздники, благо целых две недели выходных! Съездим ко мне в деревню на охоту, в баньке попаримся, первачом побалуемся. Нигде такого отдыха нет, как в глухой русской деревне.

— А что? Это мысль. Я казак вольный, мне собраться — только подпоясаться, — задумался Грязнов. — А, Саня? Маханем в захолустье? А то все Париж да Вена…

— Ага, надоело, — поддержал шутку Турецкий.

— Нет, я серьезно! Приезжайте, буду ждать!

— Ладно, Виктор, подумаем, — пообещал Грязнов.

Официальная часть мероприятия в Генеральной прокуратуре подходила к концу. Президент чуть повернул голову в сторону личного охранника, тот кивнул, что-то произнес В мобильный. Глава государства, одарив присутствующих прощальной улыбкой, направился к выходу, охрана держала его в ненавязчивом, но плотном кольце. Генеральный прокурор отправился провожать высокого гостя. Президент со свитой покинули холл, но министры, замминистры, заместители замов и прочие приглашенные чиновники все еще находились в зале. Растянувшись цепочкой, они задерживались возле длинного стола, отвечая на вопросы, приветствия, напутствия прокурорских чинов. Некоторые застревали у выхода, возле стойки с тарелочками, на которых возвышались горки крохотных пирожных канапе. Похоже, внимание чиновного люда привлекали не сладости, а высокая рыжеволосая девушка, которая стояла за стойкой и улыбалась уходящим гостям. Покидавшие фуршет гости одаривали ее ответными, весьма благосклонными улыбками. Но вот с девушкой поравнялся невысокий, холеный господин в костюме от Готье. Он тоже улыбнулся очаровательной распорядительнице вечера.

Дальше произошло следующее: девушка подхватила одну из тарелок с пирожными и влепила ее прямо в лицо чиновника. При этом она громко выкрикнула: «Это тебе, мерзавец, за лекарства, которые ты у народа отнимаешь! За то, что ты больных людей на смерть обрекаешь!» В установившейся мгновенной тишине звонкий голос продолжал выкрикивать: «Вор должен сидеть в тюрьме! Интернационал-социалисты требуют суда над вором и гробовщиком инвалидов!»

В зале поднялся невообразимый крик, кто-то из стоящих поблизости бросился было к девушке, но был оттеснен группой людей в штатском, которые накинулись на нее стаей. Экстремистку повалили на пол, выкручивая руки. Щелкнули наручники, девушку выволокли из зала. Она продолжала выкрикивать проклятия и угрозы — в адрес чиновника в частности и существующего миропорядка в целом.

Лощеный господин стоял с заляпанным кремом лицом, нелепо озираясь и отплевываясь.

В зале, сквозь возмущенный рев голосов, отчетливо слышались смешки…

Застолье продолжалось. Поскольку Гоголев нынче же вечером возвращался в Питер, решено было проводить товарища на вокзал. А до той поры что делать прикажете? Завалиться нетрезвой компанией в дом Турецкого, на «радость» Ирине, которая утром отпаивала мужа лекарствами? Или в одинокое бунгало Грязнова, где, кроме кошачьего корма, поживиться нечем? Чем же плох отдельный кабинет ресторана, откуда их никто не выгоняет, никто не журит, никто не убеждает, что не следует распивать вторую бутылку, а, напротив, все стараются всячески угодить? Ответ очевиден. А потому были заказаны манты, которые делали здесь исключительно сочными и острыми. Да еще бутылочка холодненькой. Задушевный разговор не прекращался ни на минуту.

— Ну а как вам сам? — поинтересовался Гоголев.

— Держится безупречно, — отметил Грязнов.

Прямо как живой. То есть реагирует на все совершенно по-человечески.

Турецкий расхохотался:

— Славка, ты сам понял, что сказал? Он все же не из «Ночного дозора». Он ведь не иной. Что же ему не реагировать? Хотя согласен, что он весьма органичен, обаятелен. Гораздо больше, чем когда его по «ящику» видишь. С другой стороны, вспомним, кто он у нас по первой специальности. Чуткость и задушевность — это у них входит в профессию.

— М-да… не знаю, надолго ли его харизмы хватит, — заметил Гоголев.

— А что так?

— Да так. У вас в столице жизнь вообще другая, у вас, я слышал, надбавки всякие, льготы в полном объеме… Все-таки Кремль рядом, опасно людей до ярости доводить. А у нас — в городе стариков и ветеранов — совсем другая жизнь… Как, впрочем, и во всей остальной России. У меня жена, кандидат наук, работник одного из НИИ, заведующая лабораторией, получает три с половиной тысячи рублей.

— Как это? — изумился Грязнов. — Это без надбавок?

— Это с надбавками за ученую степень, за вредность — она у меня химик. Это за все про все.

— Быть не может! У нас по стране средний уровень…

— Ну да. Это как средняя температура по больнице — тридцать шесть и шесть, включая температуру тела покойников. Ольга моя работает в федеральном НИИ. Те, кто в учреждениях городского подчинения трудятся, те — да, получают в два-три раза больше. Тоже гроши, прямо скажем, но хоть как-то жить можно. А на федеральном уровне никакие НИИ никому не нужны. Хотя уникальные разработки ведут на десятилетия вперед. Но наши временщики вперед не смотрят. Им главное — успеть урвать здесь и сейчас.

— Ладно, мужики! Что-то совсем мы захандрили, не дело это! — воскликнул Турецкий. — Ну-ка, Слава, напомни из Ветхого Завета мое, любимое.

— Что? Грязнов увлекается Священным Писанием? — подивился Гоголев.

— А что такого? Ну почитываю в свободное от работы время, кому это мешает?

— Ну давай цитируй про грусть-печаль! — настаивал Турецкий.

— Пожалуйста! — Грязнов приосанился и назидательно произнес: — «Не предавайся печали душою твоею и не мучь себя мнительностью; ибо печаль многих убила, а пользы в ней нет»!

— Каково?

— Лучше не скажешь! Предлагаю увековечить сказанное! — воскликнул Гоголев.

— Нет возражений! — в один голос откликнулись сотрапезники.

— Ибо следует наслаждаться мгновениями отдохновения, которые дарит нам суетная жизнь. Здесь и сейчас! — окончательно впал в пафос Грязнов.

Но едва друзья опрокинули стопки, суетная жизнь ворвалась в уединение кабинета громогласным пиликаньем мобильного телефона. Турецкий извлек его из кармана.

— Это Костя, — угадал Грязнов. — Хочет к нам присоединиться, — опять угадал он.

Взволнованный голос Меркулова был слышен всем троим:

— Саша! У нас ЧП! Террористический акт!

— То есть? — мгновенно протрезвел Турецкий. — Где? Что?

— В прокуратуре, на фуршете. Некая дура-экстремистка залепила тортом прямо в ро… в лицо руководителя Фармацевтического федерального агентства.

— Кто такая? Откуда она там взялась? — ошалел Турецкий.

— Она фуршет и организовывала. Рыжая такая, у выхода стояла.

Турецкий вспомнил рыжеволосую красавицу:

— Не может быть… Зачем? Что за мотив?

— Протест против отмены льгот, понимаешь ли! Большевичка мамина! Влепят теперь дуре малахольной лет пять, а то и все десять!

Саша сначала решил, что его разыгрывают. Но взволнованный Константин Дмитриевич использовал столь несвойственный ему лексикон, что пришлось поверить.

— Ты где?

— Мы еще в… Я могу сейчас же приехать.

— Куда? Девчонка уже задержана. С ней «товарищи» беседуют. Вы еще в ресторане?

— Ну… Да.

— Я к вам! Пакостно на душе, сил нет!

— Ага, мы тебя ждем, Костя.

Мужчины переглянулись.

— Прямо в рожу… Смело! — покачал головой Грязнов. — Или глупо… — добавил он после секундного раздумья.

— За что это она его? — удивился Гоголев. — Хотя… Если копнуть, наверняка найдется за что. Готов поспорить!

— Кто же с тобой спорить будет? — хмыкнул Турецкий.

Глава 3

ПЛАТА ЗА ПРОЕЗД

Будильник надрывался пожарной сиреной. Наташа с трудом разлепила глаза. За окном черное, беспросветно черное питерское утро. Абсолютная, как квадрат Малевича, тьма. На часах половина седьмого утра. Нужно заставить себя подняться и доползти до ванной. Там станет легче. Там горячая вода, там возможна жизнь. Нужно только добраться, дойти, доползти. Уговаривая себя, словно тяжело раненный на поле брани боец, Наташа выползла из-под одеяла, не разлепляя глаза, на ощупь прошаркала в ванную. Упругие струи горячей воды действительно вернули к жизни довольно-таки молодое еще тело.

Очень легкий завтрак, состоящий из чашки кофе с молоком; быстрый, в три штриха, макияж: ресницы, пудра, помада — и вперед, навстречу стихии и трудностям грядущего дня.

Улица встретила грязной снежной мешаниной под ногами и мраком, который едва разрезали редкие, тусклые фонари. В воздухе висела мельчайшая водяная пыль.

Каждый год Наташа думала о том, что нужно психологически и материально готовиться к зиме. То есть к тому, чтобы ее пережить. Питерскую зиму приходится именно пе-ре-жи-вать. Как болезнь. Изнуряет даже не вечная слякоть, не злой ветер, бросающий в лицо горсти не то воды, не то снега. Самое страшное — темнота.

Питерская ночь длится с октября по февраль. Странно, раньше, в юности, она совершенно не замечала тьмы. Наташа существовала отдельно, тьма отдельно. В ее мире были друзья, музеи, театры, влюбленности, лыжные вылазки за город. Вообще в юности все внешнее было несущественным. Все озарялось собственным внутренним светом, ожиданием большой и чистой любви, предстоящим после окончания мединститута служением науке, созданием семейной ячейки. (Наташа успела захватить в учебном процессе основы марксистско-ленинской…), воспитанием исключительно смышленых и послушных детишек, летними поездками к морю. Короче, шаблонный набор мечтаний обычной ленинградской девушки из интеллигентной семьи. Но лодка мечтаний разбилась о суровую правду жизни…

Семья не сложилась, детей не народилось. Затем грянул молодой и наглый капитализм. И наука — ее прибежище и отрада — оказалась никому не нужной нахлебницей, старой перечницей, обузой семьи (читай: страны). И вся семья недоумевает: когда же старуха откинет копыта? Уж и паек ей урезали дальше некуда, уж давно сидит она на воде и хлебе, ан нет, все что-то еще трепыхается, чем-то еще интересуется, старая вешалка. Все что-то стране предлагает, изобретает чего-то. Да плевать на ее изобретения, разработки и перспективные планы! Кому оно надо? Все что нужно мы по тройной цене купим у Запада, он нам завсегда поможет. Тем более в перекупщиках те самые чиновники, которые в упор не видят достижений отечественных «кулибиных» и «Вавиловых». А чего с них, с родимых, взять-то, кроме… известно чего. И те, как говорится, плохие. Комиссионными здесь и близко не пахнет. Зато англоговорящие дядюшки с готовностью удовлетворят все личные запросы.

Привычные эти мысли прокручивались в русой голове, пока Наташа, чертыхаясь, перепрыгивала через ледяные буераки и лужи родного двора. Путь лежал неблизкий. По этой пересеченной местности до автобусной остановки минут двадцать пять, а то и полчаса. А летом, когда светло и сухо, дорога занимает десять минут.

Но это летом!

Лето — это маленькая жизнь. Летом можно жить, отменяя собственную никчемность, собственную ненужность партии власти, президенту и правительству. Летом можно питаться одними овощами, бесплатно загорать и плавать в Финском заливе или в озере, что рядом с садоводством. Летом можно бродить по городу белыми ночами, их-то никто пока не отнял (тьфу-тьфу-тьфу!). Можно собирать ягоды и грибы. Тоже пока бесплатно.

А как пережить зиму? Варианты есть: накупить билетов в театр, в филармонию, в оперу — и по будням каждый вечер после работы встречаться с прет красным. А по выходным валяться на диване, пить горячий глинтвейн, поедать хурму, читать книжки. Или выбраться в гости с бутылкой шампанского и пакетом фруктов.

И на все это нужны деньги. В сущности, не такие уж и небольшие. Но при заработной плате в три тысячи очень деревянных рублей и эти незатейливые мечтания становятся непозволительной роскошью. Уже восемь последних лет в голове настойчивым метрономом стучит, отстукивает одна и та же мысль: «Так жить нельзя!»

И вот буквально месяц тому назад жизнь изменилась самым неожиданным и серьезным образом. Ведущий сотрудник НИИ инфекционных заболеваний, без пяти минут доктор медицинских наук Наталия Сергеевна Ковригина покинула стены родного института, которому были отданы пятнадцать лет жизни, и перешла на должность врача-лаборанта в частную клинику «Престиж».

Народу на остановке было немного: все же четвертое января, страна еще дремлет в тревожном и прерывистом алкогольном сне. Наташа прикинула, что больше восьми минут ждать нельзя — опоздает. И приготовилась ловить маршрутку, но тут из-за поворота выплыл автобус, разрезающий тьму тусклыми бортовыми огнями.

Вскарабкавшись по скользким ступеням, Наташа с удивлением заметила, что почти все места были заняты. Следом за ней с трудом вполз старик с клюкой, в потертом черном пальто, с матерчатой авоськой в руке. Крупная, грудастая кондукторша тут же двинулась в их сторону.

— Оплачиваем проезд, предъявляем проездные билеты, — резкий, неприятный голос оглашал весь салон. — У вас, девушка? Ага. А у вас, мужчина?

— У меня? — удивился старик.

— Не у меня же! У вас, у кого еще? Я же возле вас стою. Проездной есть?

— Нет, я пенсионер.

— Опять двадцать пять! Достали вы меня! Нет никаких пенсионеров! Едешь — плати!

— Так как же… милая… Нам же еще не заплатили, прибавку-то еще не дали…

— Чихала я на твою прибавку! Мне из-за тебя зарплату урежут! Плати, старый пень!

— Как вы разговариваете?! — не выдержал мужчина в дубленке. — Перед вами старый человек, он вам в отцы годится!

— И что теперь? Мне всех таких отцов за свой счет катать? — орала билетерша.

— Я сам слышал распоряжение губернатора, что до получения надбавки пенсионеры могут ездить бесплатно! — не унимался мужчина.

— Да что ты? — подбоченилась кондукторша. — А ты дай мне эту бумажку, где это написано, разрешение это самое? Нет такой? А у меня есть! Вон, разуй глаза, гляди, кому что положено!

Она ткнула рукавицей в закатанный в пластик листок, висящий возле кабины водителя. И опять нацелилась на старика:

— Давай плати!

— Да нет у меня денег с собой, дочка! Ну не взял я денег!

— Не взял — высаживайся!

— Так как же? Я жене передачу везу. Она у меня после операции, ей нужно тепленького, домашнего. Спешу я к ней! Ты уж меня не высаживай, милая…

— Садитесь. — Мужчина в дубленке уступил место старику и успокаивающе произнес: — И не нервничайте. Никто вас не высадит.

— Ага! Сейчас! Высажу — и глазом не моргну. Чего же ты без денег ходишь? Привыкли на халяву жить!

— Это я-то? — Дед аж задохнулся, опустился на сиденье. — Я всю войну… И потом всю… жизнь работал… За что ж мне позор такой…

— Ничего не знаю! Я за тебя платить не собираюсь! У меня дети, их кормить надо!

Наташа бросилась к старику — тот сползал с сиденья.

Так, спокойно. Сначала пульс. Пульс был слабым, еле прощупывался. Наташа начала шарить по карманам.

— Ты что делаешь, лярва? — заорала кондукторша.

— Заткнись! — неожиданно рявкнула в ответ Наташа. — Лекарства должны быть…

Действительно, в одном из карманов обнаружилась упаковка нитроглицерина.

— Помогите, мужчина! — крикнула она «дубленке».

Тот помог поддержать голову старика.

— Успокойтесь, дедулечка, все обойдется, — ласково уговаривала она старика. — Давайте таблетку примем. Вот хорошо… — Наташа бормотала что-то еще ласково-успокаивающее, впихивая таблетку в старческий рот.

— Давайте я «скорую» вызову? — предложил мужчина, доставая мобильник.

— Это вы на улице вызывайте! Высаживайтесь со своим безбилетником и вызывайте! — нависла над ними кондукторша.

— Я тебя, сука, сейчас изуродую! — с тихой яростью произнес мужчина.

Тетка отшатнулась и перекинулась на старушку, которая вошла на следующей остановке.

Старик приходил в себя. Он тер ладонью левую сторону груди и растерянно улыбался.

— Вам лучше? — спросила Наташа.

— Да, доченька, — ответил тот и беззвучно заплакал.

— Куда тебе ехать, отец? — спросил мужчина.

— Я к жене в больницу. Мне еще две остановки. Так ведь не взял денег-то…

— Я за вас заплачу! — в один голос воскликнули Наташа и мужчина в дубленке.

— Спасибо, ребятушки, спасибо, родные!

Из автобуса они вышли втроем. Наташе нужно было бежать к метро, но бросить деда на улице она не могла.

— Я вас доведу до больницы, — все так же ласково произнесла Наталия, взяла старика под руку, подхватила его авоську. — И не расстраивайтесь из-за этой тетки чумовой, не стоит она того…

— Спасибо, милая! Дай тебе бог…

Старик навалился на Наташу, и женщина едва удержалась на ногах. Тщедушное тело оказалось неожиданно тяжелым. Так бывает, когда мышцы расслаблены.

— Позвольте, я вам помогу?

Мужчина в дубленке, повернувший было в другую сторону, нагнал их и буквально взвалил старика на плечо, попутно отобрав у Наташи авоську. Собственно, она могла бы и уйти, поскольку очень опаздывала, но бросить старика не решалась: он постоянно хватался за сердце. Наконец ветеран был доставлен до пункта назначения, и Наташа направилась к метро. «Дубленка» пристроилась рядом.

— Вам в метро? — глупо спросил мужчина.

Станция метрополитена находилась в ста метрах.

И Наташа шла к ней проторенной в снегу дорожкой.

— Ну да. — Она обернулась к нему и улыбнулась.

Мужчина оказался вполне приятной наружности.

Лет пятидесяти. С усами.

— И мне тоже. А вы видели в автобусе листок, на который кондукторша ссылалась?

— Нет, не разглядела.

— А я заглянул. И прочитал. Там перечень тех, кто может теперь пользоваться транспортом бесплатно. Герои войны, полные кавалеры орденов, которых раз-два и обчелся. Это ладно. Но последняя строчка меня просто потрясла. Правом бесплатного проезда могут пользоваться инвалиды без двух конечностей.

— Это как? — изумилась Наташа.

— Так. Инвалид без руки и ноги, или без двух ног, или без обеих рук… Если сумеет попасть в автобус, то может ехать бесплатно.

— Какие мерзавцы! — воскликнула Наташа. — Как же можно так ненавидеть собственный народ?!

— Получается — можно. Я бы тем сволочам, что такой закон сочинили, сам оборвал две конечности — на их выбор — и запустил бы в трамвай. Пусть бесплатно ездят.

Наташа взглянула на спутника. А что… Этот, пожалуй, может.

В вестибюле метро у окошка кассы толпилась длинная очередь. Наташа сунула руку в карман куртки. Черт! Накануне была в пальто и оставила карточку в кармане! Теперь стой в очереди до посинения. Нет, ее точно уволят…

— Я могу вам помочь? — Мужчина протянул жетон.

— Ой, спасибо большое! А то я совсем на работу опаздываю! Я вам отдам!

— Обязательно! — строго произнес усач. — Вот моя визитка. Жду звонка!

— Ага! Я позвоню. А сейчас побегу, ладно? Очень опаздываю!

Наташа не глядя сунула визитку в карман, проскочила турникет, побежала вниз по эскалатору, краем глаза успев заметить, что усатый гражданин повернулся и направился к выходу. Вот те на! Значит, метро ему не нужно? Неужели я ему понравилась?

Вопрос этот не был праздным. Последние дни Наталия Сергеевна выглядела загнанной лошадью. Качаясь в вагоне электрички, она думала о резкой перемене в своей судьбе, а именно о мучительно грудном решении оставить науку. Но зарплата действительно была несовместима с жизнью. Собственно, в НИИ остались работать лишь те, кого кормили мужья или взрослые дети. Остальные ушли в поликлиники, диагностические центры. И ее уговаривали: «Натка, ну чего ты корпишь над своей докторской? Кому она нужна теперь? Сбегала в поликлинику, в лабораторию, посмотрела скоренько мазки, написала чего-нибудь в заключении. Вот тебе и зарплата в два раза выше твоей. А можно и в двух-трех местах пристроиться».

Но, во-первых, Наташа не умела «скоренько» посмотреть и «чего-нибудь» написать. Все же школа, которую она прошла, серьезная научная школа, приучила к тщательности, ответственности. К тому, что ты головой отвечаешь за те результаты, под которыми подписываешься. И второе, вытекающее из первого, — ее многострадальная докторская. Потому и затянулось оформление диссертации: все-то ей качалось, что материала еще недостаточно, что нужно бы повторить вот этот эксперимент или добавить еще пару исследований. Но и любой эксперимент требовал денег. Нельзя сварить суп без кастрюли и продуктов. И кто-то должен помогать, условно говоря, чистить овощи. А все лаборанты давно уволились. Им-то зачем такое унижение — жизнь на полторы-две тысячи рублей? Во имя высоких идеалов науки?

Короче, диссертация застопорилась, вся научная карьера казалась напрасно прожитыми годами, а ведь жизнь дается человеку один раз… Далее по тексту.

В итоге она, Наталия Сергеевна Ковригина, продала, так сказать, свою бессмертную душу за пятьсот условных сребреников. Заплатила за проезд в более-менее пристойную жизнь. И то, что получила взамен, оказалось ношей почти непосильной…

Каждый день по дороге на работу Наташа все прокручивала в мозгу последние события своей непутевой жизни.

Глава 4

ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ОТ КОТОРОГО НЕЛЬЗЯ ОТКАЗАТЬСЯ

Где-то в октябре неожиданно позвонила Катя Игнатьева, лаборантка, с которой Наташа проработала вместе лет десять и которая года два тому ушла из института. Катерина обратилась к ней с неожиданным предложением: преуспевающая частная клиника, где она, Катерина, теперь работает, расширяется. Нужны специалисты. Есть вакансия… Руководство готово рассмотреть кандидатуру Ковригиной.

— Почему мою? — опешила Наталия.

— Я тебя рекомендовала.

Вообще-то в редких телефонных разговорах с бывшей подчиненной Наташа нередко жаловалась на свою тяжелую жизнь. Но это так, шутя. Во всяком случае, ни о какой протекции речи не вела. Да и какую протекцию может составить лаборант?

— А что это за клиника?

— Называется «Престиж».

— Не слышала.

— Ну… Это новое название. Раньше она иначе именовалась. Да какая тебе разница? Главное, чтобы деньги платили. А у нас платят. В баксах, между прочим.

— А ты там кто?

— Я медсестра, разумеется. Но мой врач курирует лабораторию. Ищет сотрудников.

— Катя, я же не работала в практике. То есть работала, но это было очень давно…

— Ну и что? Это практикующий врач далеко не каждый сможет работать в науке. А научные сотрудники прекрасно справляются. Вы же, профессора, нее вдумчивые, настырные, обучаемые. Если чего забыла, мигом вспомнишь. Справочники изучишь, по Интернету новинки посмотришь. Я тебя знаю — ты девушка ответственная. Я из лаборанта переквалифицировалась в медсестру. И ты сможешь. За пятьсот баксов-то? Это для начала. От такого предложения в твоем возрасте отказываться нельзя.

— Скажите пожалуйста! Что уж за возраст такой — сорок лет.

— Для легкого романа с ветераном Второй миро-ной, может, и не возраст. А для работы в частной клинике — критический. Через пару лет тебя, старую вешалку, вообще никуда не возьмут. Если откажешься, значит, ты полная дура.

— Ты все же выбирай выражения-то, — попробовала обидеться Наталия Сергеевна.

— Да ладно тебе! Сколько мы с тобой вместе проработали? Ты для меня как сестра. Младшая.

— Вообще-то я тебя на пять лет старше!

— Это по паспорту. А по жизни…

Вот вам результат демократических свобод, распространенных в научных учреждениях!

— Короче, подготовишь подробное резюме, форму я тебе дам, его рассмотрят, и я тебе позвоню.

Анкету на пяти листах Наташа заполняла часа два. Изумляли графы: «Имеете ли вы автомобиль?», «Есть ли у вас водительские права?».

«Ха, у меня в этой стране вообще никаких прав нет, кроме права помереть по-тихому», — комментировала она про себя. И зачем им автолюбители? Попутно заниматься извозом? Или это проверка уровня моего благосостояния? Впрочем, дальше шел конкретный вопрос о заработной плате на текущий момент. Кроме того, выяснялись финансовые запросы претендента. Катерина посоветовала завысить истинный уровень зарплаты раза в два, «а то даже неприлично» и требовать минимум тысячу долларов.

— Но ты говорила, что дадут пятьсот.

— Ну и что? А ты проси больше. Это как на рынке.

М-да, трудно человеку из времен социализма торговать своей квалификацией, которая к тому же пока еще не проверена в деле. Но Наташа послушалась. Катьке виднее.

Через неделю Ковригина вошла в вестибюль еще пахнущего свежей краской здания в самом центре города. Поднялась на второй этаж по отделанной мрамором лестнице, нашла ресепшн, как принято нынче наименовать всякого рода регистратуры, — и обомлела. Огромный зал представлял собой атриум высотой в три этажа сталинской постройки дома. Собственно, это и был внутренний дворик здания, выходящего фасадом на улицу. Дворик был закрыт голубоватым куполом, сквозь который серое питерское небо казалось неправдоподобно синим. По периметру обширного холла стояли уютные кожаные диванчики, журнальные столики. Между ними возвышались кадки с пальмами и другими, не менее дорогими растениями. Во «дворик», на высоту всех трех этажей, выходили окна кабинетов, под ногами сверкал плиткой ослепительно белый пол. То есть пол натянули во всю площадь двора, прикинула Ковригина масштабы перестройки.

Великолепие это как-то угнетало. Наташа вообще не любила помпезность. По этой причине она, человек не чуждый религии, не ходила в главный городской храм — Александро-Невскую лавру. Необъятный собор, суровые лики святых на огромных, в несколько метров, холстах — все это не вызывало желания помолиться. Напротив, ей всегда хотелось поскорее выйти на воздух. Но это ее личное ощущение. Кому-то, разумеется, именно помпезность внушает священный трепет.

То же желание — покинуть помещение — вызывал холл клиники «Престиж». Видимо, этот «Колизей» должен вызывать у посетителей робость и трепет маленького человечка, которому, так и быть, помогут обрести душевное и физическое здоровье здешние доктора-небожители, усмехнулась про себя Наташа. Ладно, прекрати! Настрой должен быть позитивным!

Она подошла к стойке. За компьютерами сидели девушки в синих пиджачках, с вышитым на карманчике логотипом «Престиж». Ковригина представилась.

Ее попросили подняться на шестой этаж, к медицинскому директору.

В коридоре, возле кабинета, ее поджидала Екатерина. Она беседовала с худощавым мужчиной в белом халате. Увидев Наташу, просияла:

— Вот, Иван Борисович, знакомьтесь. Краса и гордость Института инфекционных заболеваний. Без пяти минут доктор наук.

Наташа бросила на приятельницу возмущенный взгляд. Что это она ее как корову на рынке… Иван Борисович улыбнулся какой-то стеклянной улыбкой. Это и есть медицинский директор? Но доктор оказался непосредственным начальником Екатерины, тем самым, что курирует лабораторию.

— Что ж, пройдем к Стрельцову, он ждет. — Доктор жестом указал на открытую дверь приемной.

Просторный кабинет, стеллажи с медицинской литературой, внушительных размеров письменный стол, из-за которого поднялся мужчина лет сорока пяти с интеллигентным лицом. Ее еще раз представили по полной программе. С упоминанием незащищенной диссертации.

— Что вы говорите? Подготовили докторскую? Гак защищайте ее! — усмехнулся Александр Арнольдович Стрельцов.

Наташа смешалась. Рассказывать про беды пауки? Начиная с перестройки?

— Наталия Сергеевна сделала выбор в пользу практической работы, — пришел на помощь Иван Борисович.

Стрельцов начал подробнейшим образом расспрашивать, повторяя вопросы анкеты. «Не читал он, что ли, мое резюме? Там все ответы изложены», — недоумевала Наталия.

Стрельцова интересовали и личные моменты жизни Ковригиной: жилищные условия, где проводит отпуск, хобби.

Создавалось ощущение, что она, Наталия Сергеевна, собирается вступать в трудовую секту строгого режима. Выслушивая ответы, Стрельцов улыбался мягкой улыбкой земского врача и потирал руки, словно вытирая их невидимым полотенцем.

— Наталия Сергеевна, вы конфликтный человек? — неожиданно спросил Александр Арнольдович.

— Нет, абсолютно неконфликтный, — не задумываясь, ответила Наташа. И после секундной паузы с улыбкой добавила: — Иногда мне это мешает в жизни.

— А вы боец?

— Ну… Когда я понимаю расстановку сил — да, боец. Вернее, я командный боец.

Стрельцов задумался, все потирая руки.

Воспользовавшись возникшей паузой, Наташа спросила:

— А в чем будут заключаться мои обязанности? Вообще, если можно, расскажите, чем я буду заниматься… Если мы устроим друг друга; — торопливо добавила она.

Стрельцов чуть усмехнулся, давая понять, что выбор, безусловно, лишь за одной из сторон. То есть за менеджерами клиники.

— Что ж, думаю, вы нам подходите, Наталия Сергеевна… — задумчиво ответил он. — Думаю, вы завтра же можете подать заявление об уходе из своего НИИ.

— Как? Уже завтра?

— А что тянуть?

— Но… Вы мне не рассказали, чем я буду заниматься… С кем непосредственно работать?

— Чем заниматься? Лабораторной диагностикой в полном объеме. Возьмите у секретаря наш прайс-лист, ознакомьтесь с ассортиментом услуг, так сказать. Наша задача — всестороннее обслуживание пациента по месту обращения, то есть в клинике «Престиж». Диапазон очень широкий: от диагностики и терапии общих болезней до косметических услуг. В ближайшее время будет развернут операционный блок. Наши клиенты — люди состоятельные. Это и иностранцы: скажем, сотрудники консульств, сотрудники зарубежных фирм, и представители отечественного бизнеса, и люди искусства. Мы готовы прийти на помощь всем и каждому. Кто готов платить, разумеется. Но это накладывает обязательства. Высокий профессиональный уровень! Универсальность знаний и умений. Мы планируем перераспределить рынок медицинских услуг в масштабе города, а может быть, и всего Северо-Запада. Стать ведущей частной клиникой региона. Многофункциональной, объединяющей все лучшие мировые достижения медицинской науки. И разумеется, наша первостепенная задача — высокий уровень обслуживания!

Александр Арнольдович говорил все это тихим, даже будничным голосом, который никак не вязался с пафосом монолога. Словно проговаривал давно выученный и изрядно надоевший текст. Он смолк, потирая руки, как бы снова задумавшись о своем, великодержавном.

— В лаборатории большой штат сотрудников? — почти утвердительно спросила Наташа.

— Достаточный. Руководитель лаборатории, двое лаборантов… И вы.

Два врача и два лаборанта на все население города или даже региона, которое должно хлынуть в эти стены? Положим, хлынут только богатые. И иностранцы. Но и это не так уж мало. Особенно в туристический сезон. Ковригина растерянно взглянула на Ивана Борисовича. Тот ободряюще улыбнулся:

— Лишние люди ни к чему. Здесь принято считать деньги, Наталия Сергеевна. В том числе и выделенные на заработную плату.

— Хочу предупредить, что давно не работала в практике.

— Да-да, это указано в вашем резюме, — перебил се Стрельцов.

— Я пятнадцать лет в науке. В лабораториях появились новые методы диагностики, оборудование, с которым я не знакома. Я бы хотела посмотреть…

— Все новые методы — это усовершенствованные старые. Вы все увидите в свое время.

— А руководитель лаборатории… Я могла бы с ним познакомиться?

— Всему свое время, — поморщившись, повторил Стрельцов. — Заведующая лабораторией, Нина Павловна Баркова, сейчас в отпуске. — Он взглянул на часы. — Ну-с, меня ждет больной. Приятно было познакомиться.

На столе медицинского директора зазвонил телефон.

Александр Арнольдович потянулся к трубке, давая понять, что аудиенция закончена.

— Вам позвонят, — напоследок бросил он Ковригиной.

Едва дверь за посетителями закрылась, Стрельцов вполголоса, прикрывая трубку рукой, заговорил:

— Добрый день, мадам. Была. Ну что? Вариант подходящий. Понимаю, что любой неподходящий… Не перебивайте, пожалуйста! Постараемся вообще избежать. Но если припрет, лучше брать порядочную идиотку. Ну… Я не в прямом смысле. В данном случае прилагательное определяет существительное. Как известно, с порядочной справиться легче, по своему опыту знаю. Да и у вас он немалый по части сожрать кого-нибудь, не поморщившись… Ладно, шучу. Отдыхайте, родственница…

Глава 5

КРУТОЙ МАРШРУТ

Наташа недоуменно стояла во дворе клиники, поджидая Катерину, дабы покурить и обсудить ситуацию. Как только они вышли из кабинета Стрельцова, Иван Борисович умыкнул свою медсестру по делам службы. Но та успела шепнуть, что скоро освободится. И чтобы Наталья непременно ее дождалась.

Наташа и сама жаждала поговорить с приятельницей. Неулыбчивая девушка, секретарь Стрельцова, дала для ознакомления («читать только здесь, никуда не выносить») прайс-лист клиники. Перечень лабораторных услуг занимал восемь страниц и включал более пятисот наименований разнообразных исследований. От обычных рутинных — до самых современных методов, которыми владеют в городе несколько лабораторий, по пальцам пересчитать… И все это делали один врач и два лаборанта?

Во двор вылетела Екатерина, на ходу, словно гранату из чеки, выхватывая из кармана пачку сигарет.

— Ну, как настрой? — по-боевому спросила она.

— Ужасный! Куда ты меня втравливаешь? Я прочитала «прайс»… И общеклинические исследования, и биохимические… И гормоны, и онкомаркеры, и диагностика инфекций… И гистология. Господи, чего там только нет… Это же немыслимо: выполнять такой объем исследований втроем! Да и вчетвером!

— Наивняк! Кто тебе сказал, что все делается в нашей лаборатории?

— А где?

— Где угодно! Рассылается по городу. Есть специализированные лаборатории, которые выполняют один вид исследований, например биохимию. Но максимально широко. И так далее.

— А что же делают у вас?

— Ну… Клиническую кровь, мочу. Немного биохимии. Мазочки всякие. Ерунда, справишься! Борисыч сказал, что ты произвела благоприятное впечатление.

— Не знаю… Мне так не показалось. И зачем твой Борисович ляпнул про докторскую?

— А что он ляпнул?

— Что я подготовила диссер к защите. Это же неправда! Материал собран, но не оформлен.

— А что Стрельцов?

— Он резонно заметил, что раз подготовила, так и защищай, мол.

Катерина расхохоталась:

— Он прав: пришла в публичный дом, нечего из себя девственницу строить.

Наташа вскинула на Катерину расширившиеся глаза.

— Ну ладно-ладно, шучу… На чем расстались-то?

— Я так и не поняла. В середине разговора Стрельцов четко сказал, чтобы я подавала заявление об уходе. Завтра же. То есть получается, что меня берут.

— Ну?

— А когда уходила, кинул вслед: «Вам позвонят». И что это значит?

— Значит — позвонят.

— Интересно! Я завтра увольняюсь, а послезавтра мне звонят и говорят, что не берут?

— А ты пока не подавай никакого заявления.

— И не буду.

— Про зарплату говорили?

— Да.

— И что?

— Четыреста.

— Как? И ты не торговалась?

— Я не умею. Но Стрельцов сказал, что это на первые пару месяцев.

— Что ж, в конце концов, и четыре сотни баксов — это не три тысячи деревянных. На пару месяцев сойдет.

— Потом якобы прибавят. И премиальные будут. Врет?

— Нет, в этом не врет, — убежденно ответила Катерина.

— А в чем врет? — тут же вцепилась Ковригина.

— Ну… Ни в чем… Просто не все говорит. Имеет право. Тайна бизнеса и все такое.

Интересно! Он имеет право на тайну бизнеса, а я должна принимать решение вслепую!

— А что тебя пугает?

— Все.

— Ну тогда сиди на своих трех тысячах рублей и ничего не бойся, — сердито откликнулась Игнатьева. И, взглянув на расстроенное Наташино лицо, добавила: — Хуже не будет. Ты же видишь, это не лохотрон какой-нибудь. Ты на здание посмотри! Представляешь, сколько сюда вбухано? А аппаратура внутри знаешь какая?

— Откуда мне знать? Мне не показывали. И кстати! Обычно персонал подбирает руководитель подразделения. То есть в данном случае заведующая лабораторией. А вопрос, насколько я поняла, решается за ее спиной.

— Наташа! Это тебя не касается! Здесь совсем другие законы! — резко произнесла Катя.

— Ты сама-то в них разбираешься?

— Так, немножко. Ладно, мне пора, здесь вам, девушка, не бюджетный институт, куда поболтать приходят. Не журись! Все будет отлично! Я тебе позвоню.

Катерина убежала.

Ага, и эта позвонит… Это у них корпоративный слоган такой, что ли?

Наташа вышла, на улицу в полном смятении чувств. Вся ситуация вызывала неясное, на уровне подкорки, беспокойство. Впрочем, она действительно никогда не имела дела с частным бизнесом в любой форме его проявления. Конечно, там свои законы, отличные от других. Понятно, что Катя не может говорить всего, что знает, — ведь Ковригина пока не член команды.

«А хочешь ли ты им быть, Наталия?» — спросила она у своего отражения в витрине нарядного магазина. И не нашлась что ответить.

Наташа бегала по знакомым, работающим в диагностических лабораториях, освежая в памяти навыки практической работы. Оказалось, то, чем она владела когда-то — рутинная микроскопия крови и других, так сказать, биологических образцов, — вспоминалось достаточно легко. Опыт не пропьешь, как говорил ее первый научный руководитель — талантливый ученый и истый пьяница. А то, чем она не владела — работа на автоматических приборах, — требовало лишь внимательного изучения инструкции и четкого соблюдения оной. Как бытовая техника, к примеру.

Конечно, были и белые пятна — высокочувствительные генетические методы диагностики, требующие специальной подготовки. Но Наташа знала твердо: нельзя быть специалистом во всех областях. В любой диагностической лаборатории существует разделение по направлениям: кто-то занимается биохимией, кто-то иммуноферментным методом и гак далее. Клиническая лабораторная диагностика гак далеко шагнула вперед по сравнению с временами ее юности, что объять необъятное просто невозможно. Во всех отраслях знаний наступает время узких специалистов. Конечно, должна быть взаимозаменяемость, но до определенного предела. Терапевт никогда не заменит хирурга, невропатолог — окулиста и так далее. То же и в диагностике, успокаивали ее знакомые медики. «В конце концов, ты ведь не скрывала ничего из своей биографии, не утверждала, что всю жизнь работаешь врачом-лаборантом… Значит, работодатель понимает, что потребуется адаптация. Это нормально. Так происходит со всеми. В разных лабораториях разное оборудование. И нужно время, чтобы освоить конкретный прибор. Или компьютерную программу. Или новый метод диагностики. Всегда кто-то передает новичку свой опыт. А ты у нас девушка толковая и ответственная. Освоишь!» — утешали ее друзья.

В общем, она готовилась к новой работе, ощущая, что в равной степени хочет и не хочет, чтобы ее взяли в «храм здоровья» на улице Робеспьера. По вечерам сидела над справочниками, не признаваясь себе, что ждет звонка. Но Стрельцов не звонил. Не звонил и Иван Борисович, курирующий лабораторию. Куда-то провалилась Екатерина. Сама Наташа не звонила ей принципиально, из гордости. И от обиды. Во что втравила ее бессовестная Катька? А если бы она, Наташа, все же подала бы заявление об уходе, как приказал Стрельцов? Как бы она выглядела?

Ковригина решила поставить крест на всей этой затее.

Что ни делается, все к лучшему, утешила она себя старой как мир формулой.

Звонок раздался неожиданно, Наташа собиралась на работу.

— Наталия Сергеевна? Доброе утро! Это Стоянов.

— Кто? — не поняла Наташа.

— Иван Борисович Стоянов. Из клиники «Престиж».

— Слушаю, — покраснев от неожиданности, откликнулась Наталия.

— Рад сообщить, что ваша кандидатура прошла, гак сказать, конкурс.

— Но я… Честно говоря, я думала, вопрос уже закрыт.

— Напрасно. Вопрос как раз решен. Решен в вашу пользу.

— Видите ли, Иван Борисович… Прошло столько времени…

— Работодатель вправе отложить решение вопроса.

— Естественно. Но Александр Арнольдович обещал, что мне позвонят.

— Вот я и звоню.

— Через месяц.

— Сроки не оговаривались.

Возразить было нечего. Однако Наташа, оскорбленная столь длительным молчанием, произнесла:

— Знаете, Иван Борисович, боюсь, я вам не подхожу. И вообще, я передумала. Решила остаться в институте.

— То есть как? — изумились на том конце провода.

— Так. У вас ведь наверняка был конкурс. Значит, есть другие кандидатуры.

— Никаких других кандидатур нет! — ледяным тоном произнес Стоянов и, почувствовав заминку на другом конце провода, продолжил: — Я делал на вас ставку! Именно на вас! Вопрос решался по существу: открывать ли еще одну штатную единицу. Это вопрос финансов, я вам объяснял, что здесь принято считать каждую копейку. Решено штатную единицу открыть. А кандидатура имеется в виду именно наша. И теперь вы отказываетесь? В какое положение вы меня ставите? Как я буду выглядеть перед руководством? Перед генеральным директором? Вы подведете не только меня, но и всю клинику. Только что прошла рекламная кампания, ожидается наплыв клиентов, увеличение потока исследований. И вы отказываетесь!

Наташа растерянно молчала. Стоянов, чувствуя ос замешательство, отчеканил:

— Короче говоря, сегодня у вас встреча с генеральным директором клиники. Это значит, что вы приняты на работу.

— А-а…

— Никаких «а». Жду вас к тринадцати часам, — отрезал Стоянов.

— Хорошо, — вздохнула женщина.

«М-да, действительно, я всех подведу, если откажусь», — подумала Наташа, опуская трубку.

В небольшой комнате у офисных столов, выстроенных в две шеренги с компьютерами на каждом рабочем месте, сидели врачи клиники «Престиж». Стоянов проводил утреннюю конференцию. Молодой доктор со смешной фамилией Переходько сдавал суточное дежурство. Наташа сидела в углу ординаторской, чувствуя на себе настороженные взгляды, стараясь слушать доклад дежурного доктора. Получалось, что в клинике не так уж много пациентов. Врачи слушали, заглядывая в персональные компьютеры, где были зафиксированы истории болезни пациентов. Одна дама — средних лет, с тяжелым, как у бульдога, подбородком, серыми, навыкате глазами и раскиданными по плечам седыми волосами — сидела как бы отдельно от других. Дежурный доктор Переходько обращался больше к ней, чем к Стоянову, старшему, так сказать, по группе. Наташа отметила бравую выправку молодого врача. Развернутые плечи, прямая осанка выдавала бывшего военного. «Наверное, парень заканчивал Военно-медицинскую академию», — подумала Наташа, стараясь отвлечь себя посторонними мыслями. Она безумно волновалась, так как меняла место работы второй раз в жизни, почти вслепую, даже не познакомившись с непосредственным начальством. Вчера, когда ей сообщили, что нынче ее первый рабочий день, неведомая Нина Павловна все еще была в отпуске.

Переходько задавали вопросы, он толково и справно отвечал, врачи переговаривались, двигались стулья, дело шло к финишу.

— Еще пять минут, коллеги, — произнес Стоянов. — В нашем коллективе пополнение. На должность врача-лаборанта клинико-диагностической лаборатории принята Ковригина Наталия Сергеевна.

Наташа поднялась. Стоянов охарактеризовал вкратце ее творческий путь. Наташа не сразу поняла, что все взгляды устремлены не на нее, а на седую даму с властным подбородком. Лицо дамы покрылось красными пятнами. Она прошила Наташу исполненным ненависти взором. В аудитории воцарилась мертвая тишина.

— Конференция закончена. Прошу всех приступить к работе. Удачного дня, — произнес Стоянов.

Наташа прошла в помещение лаборатории, огляделась. Небольшая приемная, из которой сквозь распахнутые двери просматривались еще три кабинета. В одном из них сидела заведующая — та самая, с бульдожьей челюстью, женщина. Увидев Ковригину, женщина демонстративно отвернулась. Наташа храбро шагнула навстречу начальству:

— Здравствуйте, Нина Павловна! Очень рада вас наконец увидеть. Давайте знакомиться, — произнесла она как можно приветливее.

Баркова медленно повернулась к ней, прошипела, глядя в глаза:

— Кто ты такая, чтобы я с тобой знакомилась? Взяли рвань какую-то с улицы… Шелупонь… Да я тебя вышвырну отсюда в три секунды, козявка. Поняла?

Наталья окаменела.

— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Площадь Восстания», — объявил в микрофон басовитый женский голос. Электропоезд рванулся в тоннель.

Наташа продвинулась поближе к выходу. Ну вот, еще десять минут — и она на рабочем месте. Успевает вовремя. Правда, сегодня в клинике только дежурные врачи и медсестры, конференции не будет, но время ее прихода все равно зафиксируют верные клевреты Барковой. Наташа запретила себе вспоминать первый день работы в клинике — и все равно то и дело вспоминала.

Нет уж, лучше думать о чем-нибудь хорошем. Что у нас в меню? Во-первых, сегодня дежурит Катерина. Уже хорошо — будет с кем перекурить. И что-то еще приятное было прямо с утра… Ах да! Старичок, которого удалось доставить до супруги. И симпатичный усатый гражданин, проводивший ее до метро. Она, кстати, должна ему жетон! И он, кстати, оставил ей визитку!

Наташа вынула ее из кармана куртки. На кусочке картона значилось: «Туманов Виктор Алексеевич». И номер мобильного телефона. А больше ничего. Туманов… Красивая фамилия. И кто же он такой, этот туманный Туманов? Чем. занимается усатый защитник сирых и обездоленных?

— Станция «Площадь Восстания»… — пробасила микрофонная женщина.

Наташа сунула визитку в карман. Ладно, потом разберемся.

Глава 6

АРЕСТАНТКА

Из протокола допроса гр. Устюговой Д. Д.

(с применением звукозаписи):

Следователь отделения по борьбе с экстремистскими группировками УБОП г. Москвы Белокопытов С. Н. в своем кабинете с соблюдением требований ст. 157, 158 и 160 УПК РФ допросил в качестве подозреваемой по уголовному делу № 123429 Устюгову Д. Д.

Вопрос. Назовите свое имя, отчество, возраст.

Ответ. Устюгова Дарья Дмитриевна, двадцать шесть лет.

Вопрос. Где вы проживаете? Ваш адрес по прописке?

Ответ. Город Москва, улица Профсоюзная, дом пять, квартира семь. Там же и прописана.

В о п р о с. С кем проживаете?

Ответ. Одна.

Вопрос. Ваше семейное положение.

Ответ. Не замужем. Детей нет.

Вопрос. Дарья Дмитриевна, расскажите, что вы делали двадцать восьмого декабря сего года в здании Генеральной прокуратуры?

Ответ. В составе фирмы «Презент» обслуживала фуршет, устроенный там по случаю доклада генерального прокурора и в связи с новогодними праздниками.

Вопрос. Вы знали, что на этом мероприятии будут присутствовать президент и члены правительства?

Ответ. Знала.

Вопрос. Когда вы узнали об этом?

О т в е т. В процессе подготовительной работы.

В о п р о с. От кого конкретно вы узнали, что на вечере будет присутствовать руководство страны?

О т в е т. От руководителя нашей фирмы. Мне была получена организация фуршета, и генеральный директор нашей фирмы дал понять, что на приеме ожидается появление высшего руководства.

Вопрос. Вам прежде приходилось обслуживать подобного уровня мероприятия?

Ответ. Да. Мы работаем на презентациях, на совещаниях самого высокого уровня, в том числе международных и правительственных приемах.

Вопрос. Вы давно работаете в фирме «Престиж»?

Ответ. Три года.

Вопрос. Как вы попали туда?

Ответ. После окончания института.

Вопрос. Какого института?

Ответ. Санкт-Петербурского инженерно-экономического института.

Вопрос. Вы родом из Санкт-Петербурга?

Ответ. Да. Там и сейчас живут мои бабушка и дедушка.

В о п р о с. А где живут ваши родители?

Ответ. Они погибли полтора года тому назад в автомобильной катастрофе.

Вопрос. Расскажите подробнее, как вы устроились на работу в фирму «Престиж»

Ответ. Меня устроил туда мой отец, Устюгов Дмитрий Геннадьевич.

Вопрос. Род деятельности вашего отца?

Ответ. Он работал в Министерстве энергетики. Заместителем начальника одного из департаментов. Устроил в «Престиж» по моей просьбе через своих знакомых, я их не знаю.

Вопрос. Вам нравилась ваша работа?

Ответ. На эту работу меня направила партия.

Вопрос. Какая?

Ответ. Интернационал-социалистическая партия Эдуарда Вениаминовича Кравченко.

Вопрос. Вы состоите в этой партии?

Ответ. Да. Пять лет.

Вопрос. Акция, которую вы предприняли в отношении руководителя Федерального фармацевтического агентства, господина Муравьева, являлась заданием партии?

Ответ. Да.

Вопрос. Опишите, пожалуйста, подробно ваши действия по отношению к господину Муравьеву во время праздничного фуршета в здании Генеральной прокуратуры двадцать восьмого декабря сего года.

Ответ. Когда члены кабинета покидали праздничное мероприятие, они проходили мимо меня. Я стояла за стойкой, на которой размещались блюда с пирожными. В тот момент, когда указанный чиновник проходил мимо, я взяла блюдо и влепила пирожные в лицо господину Муравьеву. И объяснила ему за что.

В о п р о с. За что?

О т в е т. За геноцид собственного народа.

Вопрос. Вы оскорбляли господина Муравьева?

Ответ. Наверняка.

Вопрос. Как?

Ответ. В не очень цензурных выражениях. Точно не помню. Кажется, я назвала его мерзавцем. Так он мерзавец и есть.

Вопрос. Чем вы мотивируете свои действия?

Ответ. Это акция протеста против антинародной политики правительства и, в частности, против нынешнего порядка распределения льготных лекарств. Разработкой и реализацией данного приказа занимается ведомство Муравьева.

Вопрос. Вы признаете, что во время акции протеста, как вы ее назвали, вы выкрикивали призывы к изменению существующего конституционного строя?

Ответ. Безусловно — да!

Вопрос. То есть партия в лице господина Кравченко дала вам задание, за которое вам светит лишение свободы на срок до пяти лет?

О т в е т. До трех лет. По статье 280 УК.

В о п р о с. А по статье 213 УК — до пяти лет.

О т в е т. Не надо меня запугивать! Это моим товарищам вы влепили пять лет за того же Муравьева. Но они действовали в составе группы. А я одна! Сопротивления при задержании не оказывала. Статья 213, часть первая: максимальное наказание — до двух лет лишения свободы. И до трех лет по статье 280. Меньшее поглощается большим. Итог: три года.

Вопрос. Меру наказания определяет суд.

Ответ. Это понятно. Как и то, что он политически ангажирован. Но больше трех лет не получится! Мы обратимся в Европейский суд;

В о п р о с. И вам не жаль этих трех лет? Ваши товарищи выходят из тюрем больными туберкулезом инвалидами.

О т в е т. А вам не жаль гноить в тюрьмах совесть нации?

В о п р о с. Я не понимаю, что привело вас, девушку из обеспеченной семьи, получившую хорошее образование, в ряды экстремистов, люмпенов, маргиналов? За кого вы хотите отдать часть своей жизни? Лучшие свои годы?

Ответ. Это кто люмпен и маргинал? Кравченко? Он великий русский писатель, интеллигентный человек. Мои товарищи по партии — люди с высшим образованием, или студенты, или высокоэрудированные, широко образованные рабочие. Зачастую — дети привилегированных родителей. А вы познаете, что наличие совести — это удел исключительно обнищавших слоев общества? Вы думаете, в среде властей предержащих не вырастают дети, отрицающие преступное благополучие отцов? Еще как вырастают! Поскольку знают об этом благополучии больше других! О бессчетных надбавках к заоблачным окладам, о привилегиях, льготах. О мздоимстве, взятках за каждую подпись… Обо всем этом рассказывается вечерами за ужином. Как выгодно удалось продать свою подпись под документом… Как удачно прикупилось разоренное предприятие. Как вырван пакет акций из горла успешной фирмы. Как славно удалось продаться аулам империализма, вытесняющим отечественное производство. И тебе, дочка, полагается пенка с моих сливок: поездка в Испанию или кольцо с бриллиантом… Вы думаете, что все можно купить? Что совесть можно утопить в море удовольствий? Она или есть, или ее нет! Если есть, ничем не вытравишь, понимаете? Вы можете понять, как стыдно бывает быть богатой в нищей стране? Зарплата министра — девяносто тысяч рублей! А льготы? Вы знаете, сколько льгот имеют гос-чиновники? Ознакомьтесь с соответствующим законом. Мы считаем, что ни один лидер не должен иметь привилегий, пока народ голоден! А кто-нибудь из вас, представителей законности, занимался персоной того же господина Муравьева? Вы имеете хоть малейшее представление о его преступно нажитых богатствах, вы знаете о его теневой деятельности? Нет! А мы знаем! Мы, а не вы! А вы и не хотите знать! Поскольку он плоть от плоти…

Вопрос. Дарья Дмитриевна, я прошу вас успокоиться! Поберегите эмоции для судебного процесса! Итак, уведомляю, что вы, Устюгова Дарья Дмитриевна, признаётесь обвиняемой по уголовному делу № 123429. Мерой пресечения выбрано содержание под стражей. Ознакомьтесь с постановлением и распишитесь.

Александр Борисович Турецкий отодвинул стопку листков, снял очки, потер переносицу. Он словно видел перед собой стройную красавицу с разметавшимися по плечам рыжими волосами, с гневно горящими карими глазами…

— Ну как тебе? — кашлянув, спросил Костя.

Они сидели вдвоем в кабинете Меркулова.

— Пламенно! Я бы сказал, страстно!

— Народоволка, понимаешь! Софья Перовская!

— Ну… Будем надеяться, что все не так драматично. Все же виселицы отменены, как антигуманная мера наказания. Кроме того, она кидала нс бомбу, а торт. И не в царя-батюшку, а в его боярина.

— Все ерничаешь, Саша? Между прочим, она устроила погром в здании Генеральной прокуратуры! Это неслыханно! Генеральный в ярости!

— Что ты говоришь? — сузил глаза Александр. — Какой же такой погром она устроила? Кремом в пакостную рожу залепила? Скажите пожалуйста! Да к ней бы полстраны присоединилось! Погром?! Никакого погрома не было. А могло быть! А то сначала мы мочили боевиков, теперь принялись за стариков и инвалидов! Нельзя воевать с народом, неужели непонятно? Народ — он везде! В клозете пол подтирает, в буфете коньяк наливает. Куда от него денешься? Он ведь все равно достанет!

— Что ты прям как акын.

— Ладно! Не цепляйся, я нынче злой! Ты видишь, что на улицах творится? С этими льготными лекарствами всю страну на уши поставили! Ты видел очереди в поликлиниках? В аптеках? Вот вам Новый год! Ешь, молчи и подавись, как наш Моисеев говорит. И Муравьев этот… Он же ни черта не знает! Он не знает, сколько в стране льготников! Не то двенадцать миллионов, не то пятнадцать.

— Все он знает, — буркнул Меркулов.

— Вот именно! Все знает! И считает, что все сойдет с рук. Сунем им закон о федеральных льготах на лекарства под новогоднюю елку, дадим две недели каникул. Они так все упьются, что никто ничего не поймет и не заметит…

— Саша, успокойся! Ты же не в пивной, ты сам государственный чиновник!

— Ну подай на меня рапорт, что ли… Или мне заявление об уходе написать?

— Прекрати! — хлопнул Меркулов ладонью по юлу. — Что за истерика?

— А то… — сбавил тон Турецкий и достал сигареты. — Я закурю? Вон Ирка письмо получила из Питера, от подруги. Подруга эта астмой страдает. Пишет как раз про эти льготные лекарства. Ей по болезни ингалятор какой-то полагается. Она без него не жилец. Действительно, раньше ее ингалятор по льготному рецепту было не получить. Его хронически не было. А в соседнем отделе за деньги был. Но жить-то надо, дышать-то хочется. И она покупала. И подруга эта ужасно обрадовалась нынешнему закону. Теперь-то, думает, наведут порядок. Будет ее ингалятор при ней бесплатно. И что? Он вообще исчез. Его не стало, как будто в кислоте растворили… неделю нет, другую. Женщина в панике: она со своей зарплаты больше одного баллончика не покупала — дорого. Через неделю закончится тот, что под рукой, и как дальше жить? А потом появляется ее лекарство, но опять-таки за деньги. Только раньше она за него четыре сотни платила, а теперь — девять. Хватает на месяц. Это ей, питерской училке, с зарплатой шесть тысяч, почти тысячу ежемесячно нужно тратить на то, чтобы не умереть от удушья!! Здорово?! Правильно девчонка говорит: государство устроило геноцид собственного народа! И мне нынче стыдно, что я у этого государства в чиновниках!

— Ты занимайся своими служебными обязанностями, вот и не будет стыдно, — буднично произнес Меркулов.

— То есть? — опешил Александр. — Ты хочешь сказать, что я ими не занимаюсь?

— Занимаешься. Но новые песни приносит нам жизнь.

— А конкретнее?

— Конкретнее могу сказать следующее: как ты знаешь, с Нового года вступила в действие новая система распределения лекарственных средств на отечественном рынке. Лица, имеющие право на бесплатное обеспечение лекарствами, разделены теперь на несколько групп: это федеральные льготники, региональные и так далее. И едва закон вступил в силу, началась полная неразбериха. Тот случай с ингалятором, что описан подругой твоей жены, он, так сказать, частный пример общей тенденции. Лекарства стали исчезать. Даже в крупных больницах, чуть ли не в Кремлевке. Исчезает импортный инсулин для диабетиков. Импортные сердечные средства… Короче, есть намерение разобраться и наказать виновных. То есть имеется негласное указание заняться сбором информации на господина… Фамилию с трех раз угадаешь?

— Неужели господина, пострадавшего от рук бесчинствующих экстремистов?

— Именно. Видимо, достал он по-крупному. И экстремисты почему-то именно в его харю целятся. Кроме того, как уже говорилось, нужен жертвенный агнец. Поводом послужила статья в одной из центральных газет о незаконных финансовых операциях, которые проводятся Федеральным фармацевтическим агентством. Журналистское расследование, так сказать. Приказано разобраться.

— Понятно. Что ж, это по-нашему: одного выпорем, другие продолжат его нелегкий труд.

— Ты чего это разошелся? Государство не устраивает? Поищи другое.

— Есть такое понятие — Родина, — буркнул Турецкий.

— Вот именно. И еще: президент дал указание Генпрокуратуре в порядке прокурорского надзора отслеживать ведение уголовного дела Устюговой на всех этапах предварительного и судебного следствия. Чтобы наказание было адекватным деянию.

— Не понял? Смертную казнь обратно ввести по такому случаю?

— Наоборот. Есть мнение, что с ее товарищами но партии переусердствовали. Помнишь, летом они учинили погром в служебном кабинете того же Муравьева? Кстати, это была первая акция протеста против закона о перераспределении льготных лекарств, который тогда только еще обсуждался.

— И получили по пять лет за обыкновенное хулиганство. А скинхеды у нас таджикских детей убивают. И никто их наказывать не спешит.

— Хулиганство, конечно, не обыкновенное, а политически окрашенное. Но в том-то и дело: чересчур строгая мера наказания привлекает к этим экстремистам излишнее внимание публики. Создает вокруг них ореол мучеников. Наш народ любит страстотерпцев. Так что поставлена задача: не ваять из экзальтированной барышни образ великомученицы. Условия содержания должны быть пристойными, все следственные действия — строго в рамках закона, а наказание — не чрезмерным.

— Так, может, ей и меру пресечения изменить? Она же из идейных, как я понял. Значит, от следствия скрываться не будет.

— Это дело следствия. Следствие ведет УБОП. Мы в данном случае надзорный орган.

— Понятно. Мне вот что интересно. Барышня три года отработала в фирме, куда ее внедрила партия. Это что же, они на три года вперед видели, что будет причина чиновничью ха… прошу прощения, лик… кремом измазать?

— Так они не вчера и сформировались в партию. Может, у них в каждой фирме по партийцу сидит, ждет своего часа.

— Прямо шахиды какие-то… Вот я и говорю, с народом воевать невозможно. Он везде.

Турецкий помолчал, затем спросил:

— А что о ней ее начальство говорит? Как характеризует? Что ж они не видели, кого пригрели?

— Директор фирмы «Престиж» в шоке. Он ведь знал ее отца, который не так давно погиб. Говорит, что относился к ней как к дочери. Тем более что девушка сирота. Характеризует Устюгову как отличного работника, прекрасного организатора. В коллективе ее все любили. Никто не знал, что она из социалистов. Создала она им проблемы! Можно сказать, она эту фирму похоронила.

— Мы все думаем, что молодежь наша выбрала пепси, а оказывается, у них там широкое разнообразие биологических видов.

— Ага, романтики революции, понимаешь… Вот такие романтические барышни и юноши и устраивают государственные перевороты. Только результат, как правило, далек от замысла. Желают увидеть «город Солнца», а видят колымские снега. Или еще чего похуже…

— Ладно, будем делать то, что в наших силах. Для начала прошу дать санкцию на допрос гражданки Устюговой, заключенной под стражу, — неожиданно улыбнулся Турецкий.

— Это зачем же? — улыбнулся в ответ Меркулов, радуясь, что раздражение Турецкого растаяло.

— Во-первых, девушка понравилась. Не буду лгать, мне это несвойственно. Во-вторых, это требуется в рамках прокурорского надзора. И потом, есть ведь еще одно задание — сбор компромата на подвергшегося нападению чиновника. Думаю, их партия уже собрала подробное досье на этого господина. Может, вотрусь в доверие, она со мной информацией поделится…

— Ты там поосторожнее втирайся… Как бы сам не получил…

— Обижаете, начальник! Мы люди смирные, порядок помним. Что не дозволено — не делаем. Мы про таких барышень понимаем. У них на первом месте партия. И на втором тоже.

— Ну-ну, — хмыкнул Меркулов. — Ладно, втирайся…

Александр Борисович Турецкий сидел почти в пустой, небольших размеров комнате для проведения следственных действий. Стены, выкрашенные угрюмой темно-серой краской, привинченные к полу стол и два стула, настольная лампа, закрепленная на столе, вмонтированные в стены глазки камер видеонаблюдения— все это производило гнетущее впечатление. Давненько не приходилось ему проводить допрос в СИЗО.

Женщина-контролер ввела подследственную Устюгову. Высокая красавица в шикарном черном платье, какой он увидел Дарью Дмитриевну на злополучном вечере, сейчас предстала перед Турецким в потертых джинсах и просторной, навыпуск, клетчатой рубашке. Рыжие волосы гладко зачесаны и собраны на затылке в узел. Отсутствие косметики делало лицо моложе. Рыжие пушистые ресницы оттеняли светло-карие глаза. Нос был усыпан веснушками. Выглядела она как-то по-домашнему и очень трогательно.

Контролер вышла, оставив их вдвоем.

— Присаживайтесь, Дарья Дмитриевна. Давайте знакомиться. Моя фамилия Турецкий. Зовут — Александр Борисович. Я следователь Генеральной прокуратуры по особо важным делам.

— Вот как? То есть мое скромное дело признано особо важным? — усмехнулась Устюгова.

— Ну… Есть дела и поважнее. Я здесь в рамках прокурорского надзора. У вас есть жалобы на условия содержания?

— Нет, — пожала плечами девушка. — Я знала, на что шла.

— Понятно. Из искры возгорится пламя.

— Надеюсь. А вы, значит, призваны проследить, чтобы мне, так сказать, влепили по максимуму? Чтобы мало не показалось? Генпрокуратура встала на защиту бедного чиновника Муравьева?

— Напрасно вы так. В прокуратуре тоже люди работают. И есть свое отношение к закону, вызвавшему ваш, так сказать, экстравагантный протест. И не всем из нас нравится тот или иной чиновник. Но тортами мы в них не кидаем, это правда. Моя же задача — надзор за тем, чтобы ваше дело велось строго в рамках существующего законодательства. Без какой-либо ангажированности.

— А-а, — усмехнулась Даша. — Что ж, надзирайте.

— Зря вы со мной таким тоном. Я читал протокол вашего первого допроса. И могу признаться, что многие ваши чувства разделяю. Вы мне интересны. Кроме того, у меня растет дочь. Мне хочется понять, что приводит девочку из благополучной семьи в стан бунтарей? У вас ведь в детстве было все чего желалось? Ваш папа, как я понял, был функционером?

— Мой отец был энергетиком. В молодости он строил гидроэлектростанции. Много ездил по стране. Вместе с мамой, разумеется.

— Почему разумеется? — улыбнулся Турецкий.

— Он очень красивым был. Мама его ревновала, — неожиданно улыбнулась и Даша.

— Значит, вы красотою в отца? А сами тоже с ними ездили?

— Нет, не ездила. — Девушка демонстративно пропустила комплимент мимо ушей. — Они строили Колымскую ГЭС. Там очень тяжелый климат. А я росла болезненным ребенком. И поэтому жила в основном у дедушки с бабушкой.

— То есть они вас и вырастили?

— Да.

— Они живы?

— Да, к счастью. Бабушка очень больна. У нее тяжелая форма диабета. А дед — ничего, держится.

Лицо Даши осветилось такой нежностью, что Турецкий невольно залюбовался.

— А кто он, ваш дедушка?

— Он ученый-физик. Академик Бобровников.

— Это ваш дедушка? — удивился Александр. — Что вы говорите?!

— Вы о нем слышали? — Даша вскинула карие глаза.

— Конечно, слышал! Он, кажется, занимался лазерами?

— Да. Надо же, не думала, что он известен за пределами ученого мира.

— Напрасно! Я читал о нем в газетах лет… пятнадцать назад.

— Да, их институт тогда много сделал для внедрения лазерной техники в медицину. Об этом тогда часто писали, это правда. Я еще маленькая была, в пятом классе училась. Но гордилась! — Даша даже порозовела. Было очевидно, что она очень любит деда, и то, что Турецкий знает о нем, явно повысило его акции.

— Сколько же ему сейчас лет?

— Восемьдесят. Он очень крепким был, до последнего времени работал. Но после катастрофы резко сдал. А бабушка совсем ослабла…

— Это когда погибли ваши родители? — осторожно спросил Александр.

— Да. — Даша сразу подобралась, добавила: — Погибли не только мои родители. Погибли и мой дядя с женой. Дед с бабушкой потеряли сразу обоих детей: свою дочь, мою маму, и сына, моего дядю.

— Какой ужас! — искренне воскликнул Турецкий. — Как же это…

— Так. Они вчетвером поехали отдыхать на Селигер. Ехали в одной машине, в папиной «хонде». На трассе в них врезался пьяный водитель КамАЗа. Неожиданно вылетел на встречку, лобовое столкновение. Все погибли.

— Бедные старики, — вырвалось у Турецкого. — И вы тоже, Даша. Это ужасно…

— Да, — промолвила девушка, опустила глаза и замолчала.

Пауза затянулась, Турецкий испугался, что девушка расплачется, и поспешил сменить тему:

— Расскажите о вашем детстве, Даша. Как вы росли?

— О, детство у меня было замечательным! К деду всегда столько людей приходило! Коллеги, ученики… Вечные посиделки, песни под гитару. И разговоры, разговоры… О светлом будущем, о покорении космоса, о стране, которой они так гордились. А вся номенклатура казалась им грязной пеной, которую обязательно смоет чистый поток. Романтики. Физики-лирики… — Даше явно не хотелось возвращаться в настоящее, и она продолжила, улыбаясь: — Бабушка у меня очень хлебосольная. Пироги пекла чуть не каждый день. Я этот запах сдобы, корицы, булочек — которым меня встречали из школы — на всю жизнь запомнила… — Она помолчала, ноздри тонкого, породистого носа словно вдыхали домашний запах детства. — И ко мне тоже ребята часто прибегали. Все любили наш дом. И бабушка очень старалась, чтобы я не тосковала по родителям. А я, честно говоря, родителей почти и не вспоминала…

— Вот откуда все… — вырвалось у Александра.

Она поняла его и с жаром ответила:

— Да! Оттуда! Все мы родом из детства. Наша семья была по тем временам очень состоятельной: у деда академический оклад. Бабушка у нас из дворян, ей по наследству много чего досталось: живопись, антиквариат, да и драгоценности… Но… Было просто немыслимо всем этим кичиться, понимаете? — Она посмотрела на Александра. — Я вижу, что вы сейчас подумали: это было попросту опасно, так ведь?

Саша улыбнулся, кивнул.

— В нашем случае нет. Дед был в фаворе у власти. И никогда с ней при этом не заигрывал. Он такой… Сам по себе, его с панталыку не собьешь, так бабушка говорит. Но при всех своих больших возможностях он всегда был очень неприхотлив, непритязателен в еде, в одежде. И мне с раннего детства внушали, что это неприлично: быть разряженной куклой среди скромно одетых сверстников. Я ходила в самую обычную школу, моими товарищами были самые обычные дети, из обычных семей. В Питере люди всегда жили скромно. Бабушка вечно совала деньги аспирантам, вечно они приходили к деду голодные, в одном и тот же пиджачке, в одной и той же курточке зимой и летом… И дед говорил мне: тебе повезло, что мы не считаем денег на еду, на одежду, на отдых. Но это просто везение. Это не твоя заслуга. Твоей заслугой будет твоя жизнь, если ты проживешь ее по совести, по законам справедливости, законам чести… Я так и стараюсь жить, — тихо закончила Даша.

— А ваши родители?.. — осторожно спросил Александр.

— Родители — это другое. Когда началась вся эта перестройка, отец неожиданно для нас вписался в новые реалии. Задружился с Чусовым… Тот перетащил их с мамой в Москву. Мама перетащила своего брата, ну… моего дядю с женой. Ну и пошло-поехало… Акции РАО ЕЭС, игра на дефолте… Знаете, сколько они на дефолте заработали? Даже говорить не хочется. Потом отец протиснулся в министерство. Я только одному радовалась, что дед с бабушкой не видят, как живут их дочь и сын… А теперь они одни остались…

— И из-за всякой… Из-за какого-то чиновника вы добавляете горя самым родным людям, у которых, кроме вас, никого не осталось? Разве оно того стоит? Как старики переживут ваше заключение?

— Кто-то должен начинать, — тихо, но твердо ответила Даша. — Невозможно смотреть на эту вакханалию зарвавшихся нуворишей. На истребление собственного народа, на то, как унижают других стариков. Разве нет? Дед меня понял.

— Он знал, что вы собираетесь…

— Да, я ему написала. Без подробностей. Но дала понять, что меня могут арестовать. Он ведь знает, в какой партии я состою.

— И как он к этому относится?

— С уважением. Он не разделяет всех принципов нашей партии, но относится с пониманием к идее протеста. Заметьте, достаточно мирного протеста. Не считать же вооруженной акцией испачканную физиономию чиновника. Он, по существу, весь измаран. Весь в грязи!

— А именно? Что вы ему, так сказать, инкриминируете?

— Ну он давно начал! Работал еще в команде предыдущего президента. Он уже тогда активно занимался фармацевтикой. Оттуда и начал наращивать свое благосостояние. Ну и брат его — президент известного банка — тоже времени даром не терял. Да что я вам рассказываю… У вас больше возможностей собрать на него информацию.

Даша как-то сникла, сидела бледная, глаза потускнели.

— Вы устали? — участливо спросил Турецкий.

— Да. Честно говоря, очень. Даже не пойму отчего…

— От всего. От пережитого стресса, от духоты камеры, от надоедливого «важняка»-прокурора.

— Ну, в общем, да. В проницательности вам не откажешь.

— Как у вас отношения в камере складываются? Может, изменить условия содержания?

— Вот этого не нужно. Товарищи меня не поймут.

— Понятно. Решат, что вы пошли на сговор с властью.

— Примерно так.

— Но я могу для вас что-нибудь сделать?

— Думаю — нет. — Даша пожала плечами.

— Все же я оставлю вам свою визитку. Если появятся жалобы или просьбы, вы сможете мне позвонить. Я дам соответствующее распоряжение.

— Собственно, для этих целей у меня есть адвокат… Но все равно спасибо.

Он протянул визитную карточку. Она чуть помедлила, но все же взяла, сунула в кармашек рубашки.

— А вы мне понравились, — серьезно произнесла девушка.

— Надеюсь, мне это зачтется, когда ваши товарищи поведут меня на расстрел, — откликнулся Турецкий самым серьезным образом.

Они взглянули друг на друга и рассмеялись.

Возникшая на пороге женщина-контролер изумленно взирала на «важняка» из Генпрокуратуры и подследственную Устюгову.

Глава 7

НА ВОЙНЕ КАК НА ВОЙНЕ

Наташа быстро натянула халат с логотипом «Престиж», включила компьютер. Пока он загружался, глянула на подкатной столик с табличкой «Для приема анализов». Там лежало несколько пробирок. Она взглянула на этикетки. Ага, кровь супругов Томпсонов, туристов из США, еще три пробирки… На что? Так, здесь липидный профиль, здесь гормоны, а здесь что? Определение уровня глюкозы… Кому? Бобровниковой. Зоя Михайловна Бобровникова находилась в клинике недели три. Поступила но поводу сахарного диабета. Значит, этот анализ первоочередной. С диабетом шутки плохи. А Томпсоны подождут, их уже на выписку готовят. Наташа кинулась к биохимическому анализатору. Пара минут — и результат налицо. Она взглянула на монитор анализатора и похолодела: там высветилась цифра 2,5. То есть у старушки гипогликемия, причем очень выраженная. Наверное, была передозировка инсулина! Она повторила исследование, результат тот же. Наташа кинулась к телефону, набирая номер дежурного врача. Сегодня дежурил Переходько.

— Антон Степанович, это Ковригина.

— Слушаю.

— У Бобровниковой очень низкий уровень глюкозы.

— А именно?

— Два с половиной миллимоля.

— Вы ввели результат в компьютер?

— Нет еще. Да я введу через три минуты. Я посчитала, что вы должны знать как можно раньше, наверное, нужно принимать меры!

— Это не вам решать, — грубо обрезал ее доктор. — Вы лаборант, вот и занимайтесь своим делом! Сделали анализ, введите результат в компьютерную историю болезни. А думать вас никто не просит. Тем более за других!

«Скотина! — выругалась про себя Наташа. — Это я — лаборант?! Вообще-то я врач, как и ты! И старше вдвое, мог бы и повежливее».

Но повежливее у Переходько не бывало, она это уже прекрасно знала. Как знала и то, что, как бы она ни поступила, он все равно скажет, что делать нужно было наоборот. Когда у больного Томпсона при поступлении был выраженный лейкоцитоз, Переходько обвинил Наташу в том, что она поленилась позвонить ему по этому поводу. А она сразу ввела результат в компьютер, как это и предусмотрено инструкцией. На утренних конференциях Стоянов ежедневно талдычит, что результат анализа считается полученным только после введения его в компьютерную историю болезни. И это правильно! Иначе можно захлебнуться в неразберихе. Пробирки несут пачками, один анализ наслаивается на другой, запутаться ничего не стоит. Но бывают и исключения. Когда цифры зашкаливают и нужны неотложные меры, конечно, следует звонить. Доктор, он ведь тоже не сидит у компа неотлучно. Нет, опять не угодила…

Она думала об этом, уже вводя результат в программу «Медиум», где собраны истории болезни всех пациентов клиники. Ввела, распечатала результат, сделала копию — просто так, неизвестно почему. Убрала листки в свой стол, еще раз повторила исследование. Цифры те же! Записала результат в журнал учета анализов. Что ж, все что нужно она сделала. Можно приступить к Томпсонам. Гематологический анализатор трудолюбиво жужжал, подсчитывая формулу крови госпожи Томпсон. Из принтера пополз испещренный цифрами лист бумаги. Наташа с удовольствием разглядывала цифры. Они радовали. Кровь нормализовалась. То же самое и у господина Томпсона. В общем, старички поправились.

А поступили в весьма тяжелом состоянии. И чего только им не ставили: от туберкулеза до атипичной пневмонии и «болезни легионеров» — есть такая жутко заразная зараза, как говорил когда-то преподаватель инфекционных болезней. Ситуация осложнялась тем, что супруги прибыли не из самой Америки, а из Юго-Восточной Азии. Устроили себе кругосветное путешествие и схватили пневмонию на одном из мировых сквозняков.

…С этими Томпсонами тоже была связана одна из глав «Саги о клинике «Престиж». Один из крупных боев, с применением тяжелой артиллерии. Даже, пожалуй, главный бой.

А вообще, с первых дней работы Ковригину поразило несколько вещей: абсолютное отсутствие какой бы то ни было организации труда лаборатории, полное пренебрежение мерами безопасности труда, отсутствие контроля качества работы автоматов-анализаторов, без которого, по большому счету, нельзя было верить ни одной цифре. И главное — удивительное, если не сказать унизительное заискивание врачей перед Ниной Павловной Барковой.

Наташа Ковригина, в девичестве Бойцова, в общем-то оправдывала родительскую фамилию. Она родилась в самом центре Ленинграда, росла в проходных дворах улицы имени композитора Рубинштейна, недалеко от воспетой известным бардом Литовки. Детство было боевым. Так уж случилось, что девчонок в их дворе не было вовсе, а пацанов — хоть отбавляй, И никто не делал скидку по половому признаку. Хочешь быть в стае, умей драться, отвечай на каждое обидное слово, давай сдачи, даже если противник — здоровенный Игорь Лютнев, по прозвищу Лютый, тремя годами старше и десятью сантиметрами выше. Он, конечно, побьет, но все будут знать, что Натка Бойцова не забоялась самого Лютого. И будут уважать. Во дворах ее детства уважали не столько силу, сколько отчаянную решимость постоять за себя. Поначалу ей часто доставалось — она была слабой, болезненной девочкой. Но доставалось и ее обидчикам. Она защищалась всеми доступными средствами, царапаясь и кусаясь, не чувствуя боли ударов. И столько ярости было в глазах этой маленькой кошки, что противник чаще всего ретировался с поля боя.

Она никогда не жаловалась родителям. Вернее, однажды, в самый первый раз, когда мальчишки извозили ее новое пальто в луже, она, горько плача, пришла за утешением к отцу. И он сказал ей, уткнувшейся в его колени, плачущей и несчастной, он сказал, гладя русые волосы: «Дочка, я могу сейчас выйти и разобраться с твоими обидчиками. Но после этого тебя будут бить постоянно. Поверь мне, я сам вырос в этом дворе. Ты должна научиться сама себя защищать. И никогда не жалуйся! Улица не прощает доносчиков. Доносчику — первый кнут».

Она запомнила эти слова как молитву. И билась за свое достоинство и свое место под скудным солнцем двора-колодца. И пришло время, когда Игорь Лютнев зауважал ее, приблизил к своей царственной особе. Они даже в милицию вместе попадали. В детскую комнату. За то, что лазали по крышам высоких сталинских домов. Однажды она поскользнулась на обитой жестью крыше, скатилась с нее, как с горки, успев уцепиться за самый край карниза, глядя, как очень далеко внизу отчаянно лают собаки. «Не шевелись!» — рявкнул Игорь. Они с пацанами вытащили ее и потопали дальше, гремя ботинками по жести, как будто ничего не случилось. Как будто и не была она на волосок от смерти. Как будто никто и не думал спасать ее жизнь. О них стали ходить легенды. Потом он стал ее личным защитником. И однажды заметил, что у нее длинные ресницы…

А потом родители получили отдельную квартиру в новостройках, и боевое детство кончилось, началась юность. Игорь остался в прошлом, у нее появились поклонники. Натка Бойцова превратилась в хорошую девушку, почти отличницу. Благовоспитанная барышня из благополучной семьи.

Но когда Наташу пытались «обесточить» откровенным хамством, бранью, «взять на понты», как говорили хулиганы ее детства, она собиралась в кулак.

И шла в бой, сжав зубы, как это бывало в детстве. Это давно забытое ощущение чужака в сбитой, злобной стае она в полной мере ощутила в частной клинике «Престиж». Непосредственное начальство в лице Нины Павловны Барковой объявило ей войну на поражение. И она пока не могла понять за что.

Первые два дня начальница попросту визжала, отталкивала Ковригину от приборов, от компьютера, от микроскопа, жалуясь при этом каждому входящему, что «эта… она ничего не хочет делать!». А входящих было огромное количество. Почему-то в данном учреждении высокой культуры быта и не менее высокого профессионального уровня — как было заявлено в соответствующих документах — в лабораторию шастали все кому не лень.

Наташа пусть и научный, но лабораторный работник, с ужасом глядела, как толпа врачей нависала над анализаторами, лезла в компьютер, вставала в очередь к всесильной, чтобы узнать тот или иной результат. Они ходили в уличной обуви, хватали пробирки из штативов, совали их в руки Барковой. Нина Павловна кого-то била по рукам, а кому-то поощрительно улыбалась… Пробирки с кровью летели в переполненные контейнеры, орошая по пути стол и стены. Перчатки сбрасывались в обычную корзину для бумаг, и Наташа даже думать боялась, куда они попадают потом. И сколько гепатитов разлетается вирусными частицами из уличных мусорных баков…

Наташа, сцепив зубы, освоила за два дня компьютерную программу «Медиум», а в те минуты, когда Баркова бегала сплетничать, освоилась и с анализаторами. Ничего сложного не было.

На третий день ее вызвали к генеральному директору. Молодой мужчина, лет тридцати с небольшим, еще при первой встрече произвел на Ковригину очень приятное впечатление. Он не был врачом, но был безусловно умен, а главное — беспристрастен. И когда Баркова, визжа и брызжа слюной, обвиняла Ковригину в профнепригодности, он молчал и слушал. Так же молча он выслушал Наталию Сергеевну. И затем очень спокойно расставил точки над соответствующими буквами. В том смысле, что нельзя судить о работе человека, которому не дают работать. И Баркова на время притихла.

Вернее, изменила тактику. Разговор с генеральным состоялся в пятницу, а в следующий понедельник Баркова взяла больничный. Наташа оказалась в положении расстрельного полка, из тех, что безоружными кидали под танки. И сразу увидела, что в клинике существуют две коалиции: группа Нины Павловны, которая травила Ковригину сворой гончих псов, и «нейтралы».

Барковой не было две недели. Предполагалось, что за это время Ковригина завалит всю работу — и ее с позором вышвырнут. Наташа поднималась в шесть тридцать утра, возвращалась домой в десять вечера, падала без сил, чтобы утром снова подняться и идти в бой. Ее заваливали анализами, результаты которых оказывались никому не нужны, или, напротив, со стола «для приема анализов» исчезали пробирки, едва она успевала отвернуться. Наталия Сергеевна, где результат? Как — пропала пробирка? Как это возможно? Исчезло стекло с мазочком? Как это? Ну, знаете…

Жизнерадостная, синеглазая лаборантка Галя весело улыбалась и божилась, что она не брала, не видела, не знает. Потом Наташа находила пробирки сброшенными в контейнер, с вылитой, бесполезной уже кровью. Стекла с мазками — в мусорном ведре, разбитыми вдребезги. Ковригина стала следить за Галей неотступно, за каждым ее движением. Пробирки исчезать перестали.

Но запропали куда-то тест-системы, необходимые для проведения других анализов. На вопрос: «Где они хранятся?» — угрюмая кареглазая лаборанта Вера отвечала, что это знает только Нина Павловна. Мол, звоните ей домой. Домашний телефон Барковой хранил зловещее молчание. Ковригина рылась в столах, взламывала запертые ящики, тест-системы находились. Можно было работать дальше. Наступала новая беда: ночью доступ в лабораторию был свободен, биохимические исследования делали дежурные врачи. Для этого использовались тест-полоски.

И если вечером их запаса хватило бы на целый полк больных, то по утрам Наташа обнаруживала пустые коробки. И тут же делались назначения: широкий спектр биохимических показателей. Как — нет тест-полосок? А куда смотрит Ковригина?

Она обрывала телефоны, заказывала проклятые полоски в тройном количестве, стала делать НЗ, о котором никто не знал. Заткнула и эту брешь.

Тогда вперед шагнули урологи Римский и второй, фамилию которого она никак не могла запомнить и звала его про себя Неримский.

Римский и Неримский очень хотели, чтобы мазки всех мужчин, что приходили к ним на прием, были сначала очень плохими, а после лечения — очень хорошими. Но так получалось далеко не всегда. Иногда и мазков-то никаких на стекле не было. Наташу это поначалу пугало, она грешила на себя: плохо смотрит. Вызывала консультантов — двое ведущих спецов в этой области были ей хорошо знакомы. Спецы подтверждали: материал взят плохо! Ладно, всякое со всеми бывает. Но и в хорошо взятых образцах зачастую не было того, что хотелось увидеть урологам. Нормальные были мазки! А Римский с Неримским утверждали, что они должны быть плохими. Что там должна быть вся известная миру патология от «а» до «я». Желательна гонорея. Или, на худой конец (здесь они хихикали), трихомониаз. Но ни гонококков, ни трихомонад не было, хоть застрелись! Доктора злились: очень хотелось содрать с испуганных мужиков большое количество хорошеньких, сладеньких у. е. Они шипели, что не верят ее результатам. Ковригина настояла, чтобы материал направляли в другие лаборатории, проверяли другими тестами. Проверочные результаты были идентичны ее собственным.

Затем вперед выдвинулись гинекологи. Схема та же: где нарушение микрофлоры? Как — нет? Должно быть! Или — как есть? Не должно быть! Ковригина снова вызывала консультантов. И не выдавала результатов исследований, пока мазки не были просмотрены еще двумя парами глаз. И хранила их письменные заключения. Но и это не устраивало:

Ковригина сама ничего не видит! За нее в микроскоп смотрят какие-то пришлые самозванцы.

Назревал большой скандал, Наташа чувствовала это кожей.

Каждое утро она шла на работу как в последний бой. И каждый вечер, падая в постель, думала: «На черта мне все это надо?»

Катерина, видя ее состояние, советовала: «Да плюнь ты, находи то, что им нужно. Пиши в заключении то, что они хотят. Хотят, чтобы у пациента был хламидиоз? Ну и пиши ему хламидиоз. Баркова так и делает. Это же деньги! Это частная клиника, дурочка! Здесь свои законы».

«Это ужасные законы, — тихо отвечала Наташа. — Я не хочу лгать. Тем более людям, которые пришли за медицинской помощью. Кроме морального аспекта есть и другой: любой пациент может проверить результаты в другом учреждении. Учитывая стоимость здешнего обследования и лечения, ты представляешь последствия? Но и это не все. Меня просто-изводят. Что бы я ни делала и как бы ни старалась. Они все равно хотят сожрать меня, я же чувствую это ежедневное: распни ее!»

Они — это стая Барковой, обеим было ясно без слов. Конечно, были и вполне симпатичные люди, замечательные врачи, как, например, терапевты Мариночка Самосвалова или Петр Смоленский, но их участливый и сочувствующий взгляд растворялся в злобной ауре барковской стаи.

Она ушла бы, ее звали назад в институт, да и в другую клинику. Но что же, сдаваться вот так сразу, на радость Барковой? Это во-первых. Вернее, во-вторых. А во-первых, она чувствовала скрытую симпатию, поддержку генерального директора, о чем свидетельствовала история с Томпсонами. И тогда ей на минуту показалось, что стиль работы Барковой можно изменить.

Томпсоны поступили в клинику в тяжелом состоянии. И то, что супруги приехали в Питер из региона, где была возможна атипичная пневмония, и то, что они уже долго путешествовали и жили в гостиницах, то есть могли подхватить «болезнь легионеров», которая передается через вентиляционные трубы, и общая тяжесть заболевания — все это определило план обследования. Когда в лабораторию принесли мокроту больных, Наташа приняла решение отправить материал в ту лабораторию, которая была оснащена соответствующими мерами безопасности при работе с особо опасными инфекциями.

К счастью, ничего страшного у стариков не нашли. Обычная пневмония. Но на следующий день Ковригину вызвали на разбор полетов к генеральному директору.

В кабинете присутствовали Стрельцов и Стоянов. Медицинский директор Стрельцов заявил, что Ковригина необоснованно отправила биологические образцы Томпсонов в другую клинику, тогда как Нина Павловна всегда сама проводит микроскопию такого материала. А из-за Ковригиной клиника заплатила деньги другому учреждению. А мы считаем каждую копейку! Это вам не НИИ!

Все это было лукавством чистой воды. Большинство анализов и так делалось на стороне, и как раз Баркова необоснованно отправляла материал от больных диареей в больницу напротив: не царское его дело под микроскопом фекалии разглядывать. Больница брала за это копейки. А клиенты клиники «Престиж» платили за результат сотни рублей.

— Но у Томпсонов подозревали такие инфекции, которые относятся к группе особо опасных. Этот материал можно смотреть только в защитных костюмах, в защитных боксах, — объяснила Наташа.

— Бросьте, — поморщился Стрельцов. — Чушь какая!

— Да какая же это чушь? Если бы у больных подтвердился хоть один из предварительных диагнозов, а я бы исследовала этот материл в тех условиях, в каких работаю, инфекция распространилась бы по всей клинике! Вас попросту закрыли бы. Я уж не говорю о том, что могла бы заразиться сама и заразить другиx…

— Какая ерунда! — морщился Стрельцов. — И вообще, на вас поступили докладные записки от врачей.

И он начал перечислять жалобы. Наташа и так прекрасно знала, кто на что жалуется, и отбивала мячи, отвечая на каждый пункт обвинительной речи. Стрельцов заводился, Наташа и сама нервничала, удивляясь этой неприязни человека, который всего две недели тому назад лично принял ее на работу.

— Вы не работали в практике, вы ввели нас в заблуждение!

— Разве я что-нибудь скрывала? У вас моя анкета, где подробнейшим образом все расписано: где я работала, чем занималась, чем владею…

— Вы задерживаете выдачу результатов…

— Но я работаю практически одна!

Что он, не знает, что Баркова попросту сбежала на больничный? При этом вечерами ее видят в клинике, она обсуждает что-то с врачами. Говорят, прекрасно выглядит. Лаборанты работают не каждый день, а поток анализов ежедневно растет. Да все он знает! Чего же унижать себя объяснениями?

Перепалку прекратил генеральный директор, который, по обыкновению молча и внимательно, выслушал каждую сторону. Затем попросил Наташу выйти.

Она вернулась в лабораторию, угрюмая медсестра Вера бросила на нее быстрый вопрошающий взгляд:

— Вы домой?

— Почему? — удивилась Ковригина. — Рабочий день не кончился.

Лаборантка разочарованно отвернулась.

Ага! Получается, Вера знала о том, что Ковригину вызвали на ковер, хотя никто ей об этом не говорил. Значит, через Баркову, которая руководит процессом по телефону, так, что ли? И предполагалось, что результатом будет увольнение, поняла Наташа.

Спустя полчаса Стоянов вызвал ее покурить. Он вообще вел себя достаточно отстраненно, этот доктор, курирующий лабораторию. Предоставляя Наташе полную свободу самой отбиваться и выживать. Или жертвою пасть в борьбе роковой…

Наташа спустилась во двор клиники. Стоянов был уже там, прохаживаясь с сигаретой в зубах.

— Ну, как настроение? — мирно спросил он.

— Какое может быть настроение? Хочется все бросить и забыть это учреждение как кошмарный сон.

— Перестаньте! Это все эмоции! Почему вы не пишете докладные записки?

— Зачем?

— Как — зачем? Это ваш оправдательный документ. Или обвиняющий, как хотите. Вот вы сейчас давали убедительные объяснения по каждому пункту. Но ведь вы могли нанести упреждающий удар, если бы обо всем писали в докладных записках. Это ваше оружие!

— А работать когда? — буркнула Ковригина. — Или меня уже уволили?

Она все же не удержалась от слез и сердито сморкалась в платок.

— Нет. Считайте, что танк проехал. Идите и спокойно работайте.

Докладные записки! Ну не умела Ковригина их писать. Не потому, что не владела слогом. Просто еще с детства сидело в ней крепко вбитым гвоздем: «Никогда не жалуйся. Улица не прощает доносчиков».

Вот так прошли первые недели ее работы. Теперь, спустя месяц, ей казалось, что танк действительно проехал, что самое страшное позади. Сразу же после достопамятной беседы у генерального Баркова вышла на работу. Хамство и неприязнь сохранялись, но Наташа научилась не реагировать. Или старалась убедить себя, что не реагирует…

Она направилась к микроскопу..

Глава 8

НЕДУГ

Часам к двенадцати первый наплыв анализов иссяк, Наташа связалась по телефону с Катериной и позвала ее выйти на перекур. Они встретились в крытом дворе клиники в отгороженном уголке, оборудованном скамейками и урнами.

— Ну как дела? — осведомилась приятельница.

— Как сажа бела, — в тон откликнулась Наташа.

Они разговаривали отрывистыми фразами, словно в окопе под снарядами.

— Как там Бобровникова?

— Не знаю, возле нее Переходько. А что?

— У нее сахар низкий. Я ему позвонила, он нахамил, как обычно.

— Жлоб, что с него возьмешь? А какой сахар-то?

— Два с половиной.

— Может, анализатор врет?

— Теоретически все может быть. Ты же знаешь, Баркова не разрешает проверку делать. Вон калий неделю шел низкий у всех подряд. Я ей говорю, что нужно провести калибровку, она шипит: «Не ваше дело!»

— В принципе действительно не твое. И потом, ты ж понимаешь, когда калий низкий, нужно еще полечить, правильно? Продлить пребывание с стационаре, провести еще пару консультаций с кардиологом… Сколько денежек набегает? Ты наш прайс помнишь?

— А когда поступил анализ кого-то из ее знакомых, сразу провели калибровку. Противно!

— Ничего, привыкнешь.

— А как в глаза людям смотреть? Тем, кто волнуется, что у них анализы плохие?

— Так ты же не смотришь. Она за все отвечает.

— Ага. Это когда она на месте.

— Сегодня нет, что ли?

— Ну да. Мы же с ней теперь по очереди.

— По двенадцать часов, что ли?

— Ага. Но это только на каникулы новогодние. Вообще так удобнее. Я ее не вижу, что само по себе праздник. И есть целый следующий день, чтобы восстановиться. А что касается Бобровниковой, так сейчас анализатор в порядке. Потом еще несколько «кровей» на сахар было. У других — норма. Так что не знаю… Может, инсулин ей передозировали?

— Все может быть. Ладно, Переходько разберется. А вообще, я слышала, у Бобровниковой в семье несчастье.

— Какое?

— Внучку посадили.

— За что?

— Не знаю. Муж ее…

— Академик-то? Высокий такой, симпатичный? Он ведь, кажется, тоже в стационаре у вас?

— Ну да, они в одной палате. Так он вчера домой уходил зачем-то. И, видимо, получил известие. Потому что, когда вернулся, они заперлись в палате. А потом она очень плакала. Мне Танька утром смену сдавала, рассказывала.

— А, вот оно что… Так и на нервной почве сахар тоже может упасть. Муж сейчас с ней?

— Ушел опять. Еще утром. Сказал, что ему нужно с юристом встретиться. До сих пор не возвращался.

— Понятно. Значит, наверное, действительно что-то у них случилось.

— Жаль стариков. Детей потеряли…

— Ну да…

Наташа знала, что дочь и сын Бобровниковых погибли в автокатастрофе. Об этом говорилось на одной из конференций.

— Внучка единственная?

— Вроде да.

— Жалко…

В кармане Катерины зазвонил мобильный.

— Алло? Что? Бегу!!

Она швырнула окурок, бросилась к двери в клинику.

— Что случилось? — вслед приятельнице крикнула Наташа.

— Бобровниковой худо совсем… — на ходу крикнула та.

…Зоя Михайловна Бобровникова умерла. В клинику был вызван медицинский директор. Стрельцов довольно долго беседовал с доктором Переходько наедине. Затем персонал хлопотал вокруг академика Бобровникова, который, вернувшись в клинику, не застал супругу в живых.

Старику стало плохо, потребовалась интенсивная терапия. Наташу закидали пробирками с кровью, она носилась по лаборатории от одного аппарата к другому. В конце концов старика откачали, у постели был организован сестринский пост в виде Екатерины, которая так же не имела возможности хоть на секунду покинуть палату.

Тем временем скопились стекла с мазками, Наташа засела у микроскопа. Потом все результаты нужно было вбить в компьютер. За весь день она не съела ни крошки, даже в туалет было не выйти. Главное — ее ужасно расстроила смерть Бобровниковой. Но обсудить обстоятельства кончины старушки было не с кем.

Наташа возвращалась домой около полуночи, выжатая как лимон. Она качалась на сиденье в вагоне метро, проваливаясь в сон, вздрагивая на остановках, снова засыпая на перегонах. Кто-то осторожно тронул ее за рукав.

Вскрикнув, она открыла глаза. Над нею нависал какой-то смутно знакомый усатый мужчина.

— Это судьба! — весело воскликнул он.

Мужчина был явно навеселе. Наташа узнала наконец автобусного защитника пенсионеров. Того самого, которому она задолжала жетон. Господи, это было всего лишь сегодня утром, а кажется, минимум неделю назад…

— Вы из гостей? Я — да!

Мужчина плюхнулся рядом, обдав ее запахом коньяка. Эх, вот чего ей сейчас так не хватало: рюмки хорошего коньяка.

— Нет, я с работы, — еле вымолвила она.

— Как? Вся страна отдыхает, а вы работаете?

Наташа молча кивнула, полезла в карман, вытащила жетон, протянула мужчине.

— Спасибо, вы меня очень выручили.

— Ну… Это не к спеху. Вообще-то я надеялся, что возврат жетона пройдет отдельным мероприятием. А так неинтересно! Не, я не возьму. — Он решительно отвел ее руку.

Она устало пожала плечами, опустила руку в карман.

— Что с вами? — вглядевшись в ее лицо, посерьезнел мужчина. — Вам плохо?

— Устала очень, — еле вымолвила Наташа. — У нас сегодня больной умер, вернее, больная, — неизвестно почему добавила она.

С чего это она разоткровенничалась? С незнакомым мужчиной… Она даже имени его не помнит… Не лезть же в карман за визиткой.

— Вот как… — Мужчина сочувственно вгляделся в ее лицо. — Вам нужно выпить! — решительно произнес он.

Наташа отрицательно замотала головой:

— Мне нужно домой, и как можно скорее!

— Тогда я вас провожу! И не отказывайтесь!

Да не было у нее сил отказываться. Вообще никаких сил не было. Они вышли на улицу, и Наталья буквально повисла на руке спутника.

— М-да, — только и произнес он. — Нам куда?

Она назвала адрес, он деловито кивнул. Они шли по мокрой мостовой мимо нарядных витрин с мишурой, мимо искусственной елки, установленной недалеко от метро, мимо оживленных людей, все еще отмечающих Новый год.

— Постойте минуту! Можете?

Она опять тупо кивнула. Мужчина исчез в дверях магазинчика, сквозь стеклянную витрину Наташа видела, что он покупает коньяк и что-то еще. Ну уж нет! Домой я тебя не поведу! Она оторвала уставшее тело от стены и поплелась вдоль улицы. Он нагнал се через минуту:

— Это что еще такое? Побег? Расстрел на месте!

— Слушайте, я ведь не прошу вас провожать меня. У меня нет сил общаться, ей-богу!

— А кто с вами общается? Тоже мне… Принцесса Диана!

— Почему Диана? Выгляжу покойницей, что ли?

— Просто у нас не принято раненых бойцов на поле боя бросать, понятно? Доведу вас до дома, и идите в свою однокомнатную квартиру, общайтесь с кошкой.

— Почему — с кошкой? — изумилась полному совпадению Наташа.

— У вас на лбу написано, что вы одинокая женщина с кошкой наперевес.

— Да вам-то какое дело? — взревела вдруг Наташа и рванулась в сторону.

— Стоять! — рявкнул усач и крепко ухватил ее за рукав. — И молчать, — уже мягче добавил он и осторожно прижал ее локоть к себе.

И почему-то мгновенно по руке пробежал ток. Наташа даже приостановилась, но спутник мягко, но твердо повел ее дальше. Когда они подошли к подъезду, он сунул ей в руку пакет:

— Вот, не вздумайте отказываться! Выпьете рюмку — и спать! А завтра я буду ждать вас в три часа дня у метро, понятно? Возражения есть? Возражений нет!

Наташа собралась как раз-таки возразить, но у подъезда возникла соседка:

— Наташенька? Привет, с Новым годом!

— Ага, и тебя, Надюша, — слабо улыбнулась Ковригина.

— Ну идем? Мужчина с нами?

— Нет, я пока отдельно, — с достоинством ответил усач и растаял в темноте.

— Интересный мужчина, — уже в лифте произнесла Надя, оценивающе разглядывая при этом Ковригину.

— Что, Надюша, я очень страшная? — улыбнулась Наташа.

— Господь с тобою! — замахала руками Надя. — Уставшая очень, это правда. Тебе бы сейчас на юг, в Египет.

— Самое время, — усмехнулась Наташа.

Они вышли — Надя направо, Наташа налево. Щелкнули замки, двери захлопнулись.

Войдя в квартиру, Наташа покормила кошку Дусю, которая «написана у нее на лбу», выпила коньяку — и не одну, а две рюмки. Закусила бутербродом с красной рыбой, поскольку в пакете обнаружился кусок семги, запила это добро валериановыми каплями и рухнула в постель.

Ночью мучили кошмары, она часто просыпалась, чувствуя, что ее знобит, пытаясь укрыться получше. Голова раскалывалась, но не было сил дойти до кухни и выпить таблетку. Утром она поняла, что заболела. Ртутный столбик поднялся до отметки 39,1.

Наташа откопала завалявшийся с прошлой зимы пакетик фервекса, жадно выпила горячий, пахнущий искусственным лимоном напиток и вернулась в комнату. «Хорошо, что сегодня не моя смена», — успела подумать она и заснула.

Ее разбудил звонок в дверь. Звонили настойчиво, подолгу давя на кнопку звонка.

«Какого черта?» — сердито думала Наташа, натягивая халат. Судя по тяжести в голове, температура опять полезла вверх.

— Кто? — хрипло спросила она.

— Наташа, ты жива? Это я, Надя. — Голос соседки звучал обеспокоенно.

— Ох, Надь, я заболела, — жалобно простонала Наташа и открыла дверь.

За спиной Надежды возвышался давешний усач с букетом хризантем. Наташа судорожно запахнула полы халата.

— Натусь, ты не сердись на меня, — тараторила Надя, — я вышла из парадного, смотрю, мужчина стоит. Я его узнала, он тебя вчера провожал. Он и спросил меня о тебе, вы же должны были встретиться, правильно? Вот… Он тебя не дождался и подошел к дому, не выбрасывать же цветы, смотри, какие красивые, а тут я выхожу. Он и спрашивает…

— Да что же мы ее на холоде держим? — строго произнес усач и решительно вошел в квартиру. Надя шагнула за ним. — У вас, Наташа, температура! Это видно невооруженным глазом! — пристыдил ее усач.

Господи, да как же его зовут-то…

— Виктор, вы раздевайтесь, — гостеприимно предложила Надя.

Однако! Что же это делается, люди добрые? Есть ни где-нибудь место, чтобы забыться и уснуть? Уснуть не дали. Сунули градусник, заставили лечь. Тем временем Надя обшмонала, выражаясь слогом Виктора, холодильник и аптечку, был составлен список необходимых покупок. После изучения градусника в список добавили еще пару лекарственных препаратов. После чего Виктор надел куртку и строго велел Наде не уходить до его возвращения. Надя поклялась.

Она сидела возле постели больной, выспрашивая, где это Наташка отхватила такого классного мужика? Ответы «отстань, я его знать не знаю, может, он маньяк», «ничего я не отхватывала», «да он небось женат» не удовлетворяли соседку.

— Не женат, я спросила.

— Когда это ты успела?

— Пока в лифте ехали.

— И он тебе паспорт показал?

— Дурочка, такие не врут.

— Всякие врут.

— Это тебе просто попадались «всякие». А этот, сразу видно, мужик что надо!

— Кому надо?

— Тебе!

— Мне уже ничего не надо. То есть мне завтра надо на работу, а я вся как мочало… Надя, дай поспать.

— Не спи, замерзнешь, — отвечала суровая Надя, — я ему обещала, что ты его дождешься.

— Это ты его дождешься…

Наташа отключилась.

Потом ее тормошили, впихивали в рот лекарство. Она послушно пила, захлебываясь, кто-то заботливо вытирал ее губы. И снова сон…

Когда она проснулась, в комнате горела настольная лампа, прикрытая платком, с кухни доносился запах вареной курицы.

Наташа поднялась, накинула халат, прошла на кухню. На плите тихо булькала кастрюля.

На столе были разложены таблетки. Стопками, как боеголовки. За столом сидел Виктор. Кошка Дуся нежилась у него на коленях, глядя желтыми глазами, как Виктор разгадывает кроссворд.

Славная картина! Не успеешь заболеть, как твое место в кошачьем сердце займет какой-то проходимец…

— Есть хочешь? — ласково спросил Виктор.

— Хочу, — удивилась Наташа.

— Садись, девочка, сейчас мы тебя покормим, правда, Дуся?

Кошка мурлыкнула. Интересно, это она сама ему сказала, что ее Дусей зовут?

Наташа сидела на кухонном диванчике, глядя, как почти незнакомый мужчина накрывает на стол, наливает бульон в бульонные чашки (откуда он знает, что они у нее есть и где стоят?), выкладывает на блюдо толстобокую курицу (и блюдо взял то, которое нужно), нарезает ее красивыми порциями. Кладет кусок Наташе, тут же что-то перепадает и Дусе, которая трется о его ноги, потеряв всякое кошачье достоинство и девичью честь…

Что, вообще, происходит в моем доме? Может, это вор? Может, пока я спала, он облазал ящики и стибрил единственное богатство: серьги да колечко, общей стоимостью три тысячи рублей? Впрочем, плевать! Так хорошо сидеть на диване, когда за тобой ухаживают, подкладывают кусочки, заглядывают в глаза. Три единицы дешевого золота за такое редкое удовольствие — это недорого!

После ужина (или обеда?) снова измерили температуру. Но Наташа и так уже чувствовала себя гораздо лучше.

— Ну вот, тридцать семь и две! Почти норма! Все равно прими еще на ночь колдрекс и не вставай завтра, ладно? Продукты все есть, лекарства тоже.

— Мне завтра на работу, — улыбнулась Наташа.

— Никакой работы! Речи быть не может! Хочешь, и позвоню твоему начальству?

— Пожалуй, еще не время, — стараясь быть учтивой, заметила Наташа.

— А, ну ладно. Так… Ну я тебя покормил, пойду, пожалуй.

Он аккуратно обошел ее и направился в прихожую.

— Жена ждет? — не удержалась Ковригина, провожая гостя.

Виктор спокойно зашнуровывал ботинки.

— Не то чтобы жена… Но сука редкая…

Наташа опешила.

— Редкой породы, — пояснил Виктор, надевая куртку, — брюссельский гриффон. Характер жуткий. Ревнивая, как десять тысяч братьев. Вернее, сестер. Но обаятельная, зараза. Думаю, вы подружитесь. Пока! Завтра позвоню.

Он исчез. На всякий случай Наташа проверила ящик, где хранились документы, три единицы золота и двести долларов — ее благосостояние. Все было на месте.

Странно…

Глава 9

ТРУДОВЫЕ БУДНИ

На следующий день она все же собралась на работу. Температура нормализовалась, ни кашля, ни насморка не наблюдалось — не брать же больничный неизвестно по какому поводу. Кроме того, она на испытательном сроке, болеть не рекомендуется. И, наконец, накануне она не предупредила начальницу, что захворала, и сообщать об этом утром, когда у той наверняка есть какие-то собственные планы, не очень-то…

Умиляясь собственному человеколюбию, Ковригина быстро, по-боевому собралась и двинулась в путь. Сегодня канун Рождества, будем надеяться, что наплыва посетителей с улицы не будет; а среди стационарных больных особо острых нет. Кроме Бобровникова. Опять-таки хотелось верить, что ему стало получше.

Но по большому счету, что же хорошего в его жизни? Остался один-одинешенек. Внучка и та за решеткой. За что ее, интересно знать, арестовали? Вообще-то так бывает, что в очень приличных семьях вырастают неблагополучные дети. Наркоманы встречаются… Занятым карьерой родителям не до отпрысков, спихивают их на нянюшек, дедушек, бабушек, а потом ужасаются результату… Хотя Бобровников не производит впечатления слабохарактерного человека, идущего на поводу у капризной, избалованной внучки. Но это так, поверхностное впечатление. Много ли она его видела? Пару раз они разговаривали, когда она ходила в отделение определять некоторые показатели крови. Те, что делаются у «постели больного», как пишут в специальной литературе.

Высокий, подтянутый, моложавый человек, с умными, ясными глазами — ни за что не дашь ему восьмидесяти. «А я и не возьму!» — рассмеялся он, когда Наташа сделала комплимент. Он шутил і ней, мотом завязал разговор о театре, оказалось, что оба они поклонники Мельпомены. Академик помнит нею труппу товстоноговского БДТ от истоков до наших дней, что-то даже процитировал из «Лисы и винограда». Наташа поразилась его памяти. Ему бы еще работать и работать. Хотя он и в больничной палате выстукивал что-то на ноутбуке. Тоже показатель! М-да, это все хорошо, но что он будет делать теперь? Чем и для кого жить? Известно ведь, что люди, прожившие вместе полжизни, часто уходят в мир иной друг за другом…

От Бобровникова мысли снова перекинулись на Паркову.

Вопрос, за что начальница так ее не любит, сидел в Наталье острой занозой. Положим, она рассердилась на то, что Ковригину приняли на работу без ее ведома. Но Стоянов утверждал, что Нина Павловна сама просила взять сотрудника, так как лаборатория зашивается (при том бардаке, который так любит Нина Павловна, лаборатория будет зашиваться, даже если штат ее размножить на ксероксе, попутно подумала Наташа). Скорее уж завлаба Баркову оскорбило то, что кандидатуру новенькой с ней не согласовали. Что ж, это мотив — Ковригина поставила себя на место Барковой. Да, она бы тоже рассердилась, если бы в ее лабораторию приняли человека за ее спиной. И что бы делала? И пошла бы разбираться с начальством, то есть с тем же Стрельцовым. Не с новенькой же! Она-то чем виновата?

Тем более она изо всех сил старалась облегчить труд премьерши. А что Баркова именно премьерша в ном государстве — сомнений не вызывало. Может, она боится конкуренции в связи с возрастом? Шестьдесят — это многовато даже для государственного учреждения, не говоря уже о частной клинике, где молодые таланты дышат в затылок. Это опять-таки не тот случай. Видно же, что позиции Нины Павловны весьма устойчивы, а она, Ковригина, новее не стремится в начальники.

На фига эта головная боль? Так что и этот мотив не проходит. Положим, работает подкорковое «кто на новенького» — то самое стайное желание унижать, давить как клопа всякого вновь прибывшего? Топтать его до тех пор, пока не появится другой новенький? Но все же это психология люмпенов и уголовников, а не представителей интеллигентной профессии… Впрочем, что я о ней знаю? Может, она как раз из уголовников, пошутила про себя Ковригина, подходя к стеклянным дверям учреждения. Двери мягко разъехались в стороны, Наташа вошла, поздоровалась с охранником Михаилом, весьма дружелюбным мужчиной. Тот кивнул, как-то странно глядя на Ковригину, и сказал:

— Торопитесь, Наталия Сергеевна, вас ждут на конференции.

Почему на конференции? Какая сегодня конференция? Говорили же, что до десятого января конференций не будет… И почему ей Баркова вчера не позвонила, не предупредила?

Наташа взбежала по мраморной лестнице на второй этаж, почти бегом пролетела огромный холл атриума, натыкаясь на странные взгляды девушек из ресепшн. Те жадно оглядывали Наталию и тут же отворачивались.

Турецкий сидел в своем кабинете. Стол его был завален папками с документами. Все-таки хорошо, что придумали каникулы эти дурацкие! В здании тишина, прокуроры намерены отдыхать вместе со страной вплоть до десятого января, Ирина с Ниночкой проводят каникулы в подмосковном пансионате, так что и дома никто не ждет. Впереди несколько дней, когда можно спокойно поработать в тишине и покое, не отвлекаясь на суматоху будней. И как славно, что он успел получить в архиве материалы на господина Муравьева, напрячь по этому же поводу ребят из экономического отдела, задействовать представителя «конторы» Самойловича, человеки дружественного Генпрокуратуре в общем и Меркулову с Турецким в частности. Материала набралось предостаточно.

Теперь можно не спеша изучать путь фигуранта к вершинам власти.

Турецкий пробежал глазами исписанный им лист бумаги — краткую биографическую «справку», касающуюся жизнеописания руководителя Федерального фармацевтического агентства, или сокращенно ФФА.

Родился в Москве, в середине прошлого века. В середине семидесятых успешно окончил фармацевтический факультет одного из московских вузов. Затем несколько лет работал на незначительных должностях в различных НИИ. В восемьдесят восьмом неожиданно занялся экономической деятельностью: вошел в совет директоров АО «Бизнесбанк». В девяносто втором наш герой сменил кресло банкира на должность заместителя руководителя некой фармацевтической компании «Стас». И вот из недр малоизвестной в те годы компании весной девяносто восьмого попадает, в должности одного из заместителей министра, прямиком в Министерство здравоохранения. В те годы он совмещает основную работу с деятельностью в ЗАО «Медицинский центр «Замоскворечье», а также медицинской фирме «Стас-фарма». Просто многорукий Шива какой-то! Да и вся его семья тоже при деле, у каждого свой бизнес. Турецкий нарисовал на отдельном листке схему семейно-деловых связей клана. Впечатляло!

Летом девяносто девятого многорукий Муравьев занял заметный пост в руководстве Пенсионного фонда. Ну а что это за Клондайк в стране, где полонина населения не доживает до пенсии, объяснять не надо. Пенсионный фонд — организация уникальная! Через нее ежегодно проходят миллиарды долларов, движение которых полностью проконтролировать практически невозможно. А кто будет контролировать? У нас ведь нет права наследования пенсии. Вот, скажем, Петр Иванович Сидоров, токарь шестого разряда, работал с шестнадцати лет, получал вполне приличную зарплату, часть которой сорок лет поступала в означенный фонд.

А на пятьдесят восьмом году жизни бедняга Сидоров скончался, так как у нас средняя продолжительность жизни мужского населения — пятьдесят семь плюс-минус год. И кто спросит, куда и кому ушли его пенсионные отчисления. Никто…

Ладно, вернемся к нашим, так сказать, баранам… Что потом? Затем произошла очередная реорганизация министерств и ведомств, в результат^ которой образовалось ФФА — Федеральное фармацевтическое агентство. Образцовому чиновнику Муравьеву стало, видимо, тесно в одежке вечного «заместителя заместителя». И было ему счастье: вышел господин Муравьев на первые роли. Старшие товарищи доверили руководство ФФА именно Максиму Юрьевичу.

Его размышления прервал телефонный звонок.

— Алло? Александр? Ты на работе? — раздался в трубке глуховатый голос Меркулова.

— Естественно: Где еще отдохнешь по-настоящему? Я по анекдоту: жене говорю, что пошел к любовнице, любовнице — что к жене, а сам на чердак — и чертить, чертить…

— Вот-вот. Аналогично.

— То есть ты у себя? Так я зайду? Можно?

— Что за вопрос? Нужно!

Турецкий подхватил бумаги и направился к товарищу и соратнику. Меркулов встретил его радостной улыбкой, бутылочкой коньяка и целым блюдом бутербродов. Отдельно на маленьком столике уютно шумел самовар.

— Ого! Кучеряво живем! — встрепенулся Александр. — Что ли, праздник какой?

— Вообще-то один прошел, другой еще не наступил. Но нужно же скрасить безвременье.

— Ага! У нас эти две недели от Нового года до старого Нового года — вообще пора безвременья. До четырнадцатого января мы все как бы между тем и этим. Как, впрочем, и в остальное время года.

— Между Западом и Востоком?

— Ну да. В том числе. Наливай, а то уйду! — пошутил Турецкий.

Крохотные рюмочки емкостью тридцать граммов были наполнены твердой рукой Константина Дмитриевича.

— А откуда дровишки? — кивнул на бутерброды Турецкий.

— Остатки злополучного банкета с участием рыжеволосой революционерки. Не выбрасывать же. Они в холодильнике стояли, под пленкой! — торопливо добавил Меркулов.

— Выбрасывать? Еще чего! Им от силы семь дней! И такое добро на помойку? Жамэ, что в переводе с неизвестного тебе языка галлов означает — никогда и ни за что! Будем травиться!

— Что ж, пожалуйста!

Друзья чокнулись, Александр опрокинул стопочку, Меркулов аккуратно пригубил свою.

— Чем занимаешься? — Константин Дмитриевич кивнул на ворох папок и бумаг, сваленных Турецким в угол стола.

— Не чем, а кем. Кем приказывали, герр начальник. Хотя, можно сказать, и чем. У нас ведь как в песне поется: «Кто был ничем, тот станет всем». Тот самый случай.

— Понял. Много накопал?

— Думаю, лет на пять потянет. Как минимум. С конфискацией.

— Не томи. А то у нас героев много, все про всех не упомнишь. Так что освежай мою память, а я пока чай заварю.

Турецкий вкратце пересказал Косте анкетные данные Максима Юрьевича Муравьева.

— И обрати внимание, Костя, как замечательно наш герой пристроил всех своих родственников. Папа нынешнего руководителя ФФА с конца девяностых возглавляет некое ТОО «Интерплюс», что владеет фармацевтическими оптовыми базами. Мама героя тоже преуспевает на ниве фармацевтики, возглавляя сеть аптек. Супруга — Инга Андреевна — импортирует в страну медицинское оборудование. Естественно, и у нее есть своя фирмочка под названием «Оптима». И главное — брат нынешнего руководителя ФФА, Александр Юрьевич, в конце девяностых стал президентом коммерческого Московского инновационного банка. Или сокращенно МИБ. И представь, счета всех вышеперечисленных коммерческих структур семейства Муравьевых хранились именно в МИБ. Вот как надо делать бизнес: солидно и без лишних коммерческих рисков. Всюду свои люди. Это только ближний круг. Есть еще двоюродные, троюродные — и все пристроены. Ну как не порадеть родному человечку? У кого сеть частных аптек, у кого частная клиника. Дружные ребята!

— Ну это все литература. А где факты лет на пять с конфискацией? Которая, впрочем, как известно, отменена.

— Глядишь, назад отменят. На радость трудящимся. Сейчас будут и факты. Но сначала прошу налить. Соловья баснями не кормят.

Глава 10

СВОРА

Конференц-зал, где проходили врачебные конференции, был заполнен. За центральным столом сидели генеральный директор и Стрельцов. За их спиной был натянут экран для демонстрации слайдов и проекции компьютерных данных.

Остальные сотрудники занимали расставленные рядами стулья. Все обернулись на Ковригину. Она поздоровалась, ей никто не ответил. Наташа опустилась на свободный стул, стоящий как-то отдельно от остальных. В первом ряду она увидела Переходько, сидящего рядом с Барковой. Абсолютно осязаемое предчувствие беды засосало под ложечкой.

— Ну-с, все в сборе, начнем, — произнес Александр Арнольдович Стрельцов. — Сегодняшняя внеочередная конференция связана с весьма прискорбным событием. Четвертого января в клинике скончалась Зоя Михайловна Бобровникова. Это само по себе как бы кладет пятно на репутацию клиники. Мы позиционируем наше учреждение как заведение, где работают профессионалы высочайшего класса. Но, как говорится, люди смертны, и не всегда врачам удается предотвратить самое худшее. В данном же случае речь идет о непростительной халатности, если не сказать более: о должностном преступлении! Доктор Переходько, прошу вас, доложите нам обо всех обстоятельствах, сопутствующих смерти Бобровниковой.

Переходько поднялся, начал ровным, монотонным голосом:

— Я заступил на дежурство в девять утра. Смену сдавала Екатерина. Баринова. Она обратила мое внимание на Зою Михайловну, состояние которой под утро ухудшилось. Было решено проверить уровень глюкозы, так как основной диагноз Бобровниковой, как все здесь знают, инсулинозависимый сахарный диабет. Немедленно была взята кровь, и пробирка была доставлена в лабораторию в девять десять. Врач-лаборант Ковригина, которая дежурила в этот день, провела исследование крови только в девять тридцать…

— Неправда! В девять пятнадцать! И я вам тут же позвонила! — громко перебила Наташа.

— Помолчите, Ковригина, — оборвал ее Стрельцов.

— Мне никто не звонил, — невозмутимо продолжил Переходько. — В девять тридцать в компьютерной программе «Медиум» появились результаты анализа крови на сахар. По данным Ковригиной, показатель составлял двадцать один с половиной, то есть имела место гипергликемия, выраженное повышение уровня глюкозы в крови.

— Как — двадцать один с половиной? — ахнула Наташа. — Два с половиной!

— Я приказываю вам молчать! — рявкнул Стрельцов. — Вам еще дадут слово.

Наташу накрыло жаром. В висках стучало. Она чувствовала, что лицо заливает краска.

Переходько так же монотонно и невозмутимо продолжил:

— Исходя из результатов лабораторного исследования, я дал указание ввести Бобровниковой инсулин в дозе, соответствующей уровню глюкозы. Медицинская сестра Игнатьева, сделав укол, самовольно покинула рабочее место, отправилась на перекур той же Ковригиной. Тем временем оставшаяся без присмотра женщина впала в коматозное состояние. Реанимационные мероприятия оказались бесполезными. Бобровникова скончалась.

— Ну-с, Ковригина, теперь прошу вас объяснить, каким образом вы выдали результат, который привел к смерти больной? — саркастически ухмыльнулся Стрельцов.

Наташа поднялась, изо всех сил стараясь не разрыдаться.

— Антон Степанович говорит неправду, — произнесла она звенящим от напряжения голосом. — Уровень глюкозы в крови Бобровниковой был два с половиной! Два с половиной, а не двадцать один с половиной! Я тут же сообщила об этом Переходько телефонным звонком.

— Ложь, — невозмутимо перебил ее Переходько. — Вы мне не звонили.

— Что же это такое, коллеги? В наших стенах слово «ложь» не звучало ни разу! Что у нас происходит? — гневно вскричал Стрельцов. — Что ж, придется продемонстрировать наглядно, кто здесь лжец! Николай, компьютер включен? Дай нам на экран историю болезни Бобровниковой.

На экране с заставкой «Медиум» началось движение, поползли фамилии пациентов. Указатель уткнулся в Бобровникову, мигнул, и история болезни Зои Михайловны открылась взору присутствующих. За эти несколько мгновений Наташа почти успокоилась: сейчас все станет на свои места! Но когда курсор дошел до четвертого января и застыл возле таблички в две строки, она обомлела. Там значилось: «Вид исследования — уровень глюкозы в крови. Показатель — 21,5 ммоль/мл». Строкой ниже было написано: «Исследование проводила врач-лаборант Ковригина Н. С.».

Этого не может быть! Потому что этого не может быть никогда! Она же повторила исследование еще раз, прежде чем ввести цифры в «Медиум». Ошиблась при вводе? Вбила лишнюю единицу? И. эта ошибка стоила Бобровниковой жизни?

Теперь только повеситься…

Зал шумел в негодовании, на нее оглядывались, взирая как на прокаженную. Казалось, еще минута — и стая набросится и раздерет ее когтями и зубами… Спокойно, держи себя в руках. Наташа зажмурилась, отчаянно вспоминая, как она вносила результат… Нет же! Ничего она не перепутала! Никто ее не отвлекал, она была сосредоточена и обеспокоена низким уровнем сахара. И тщательно следила за тем, что внесено в компьютер, так как исправления в программе были невозможны! При описке можно было лишь сделать другую запись и указать, что предыдущая — ошибочна. И если бы она вбила не ту цифру, то конечно же сделала бы новую запись. Но она все записала правильно! Опомнившись от первого потрясения, Наташа была в этом уверена. Кроме того, она внесла результаты в «лист учета результатов проведенных анализов», который велся постоянно, изо дня в день!

— Здесь какое-то недоразумение! — вскричала Ковригина. — Я вносила в компьютер цифру два и пять! Я помню это совершенно точно!

Зал негодующе гудел. Слышались выкрики:

— Да гнать ее надо поганой метлой!

— Под суд, вот куда!

Стараясь перекрыть шум, Наташа кричала:

— Кроме того, я внесла результаты в «лист учета результатов анализов», можно посмотреть там! Я четко помню, что запись была та же — два и пять!

Здесь, как будто по заранее написанному сценарию, вскочила Баркова:

— По поводу «листов учета» могу сообщить следующее: «лист учета» за четвертое января исчез. Его нет в папке. За третье и пятое января есть, а за четвертое — нет! — Она торжествующе взглянула на побледневшую Наташу и продолжила: — Я думаю, Ковригина, узнав, что Зоя Михайловна скончалась, и боясь ответственности за содеянное, уничтожила лист «учета анализов». Куда вы его дели, Наталия Сергеевна? Спустили в унитаз? Сожгли во дворе, там, где имеете обыкновение курить в рабочее время?..

Наташа взглянула в лицо генерального директора. Оно, как всегда, было непроницаемо, но глаза… От этого взгляда можно было выброситься в окно.

Наташа выскочила из зала, не среагировав на грозный окрик Стрельцова: «Куда вы? Вас пока никто не отпускал!»; она скатилась по лестнице на второй этаж, кинулась в лабораторию… Только бы найти! Только бы не пропало. Руки дрожали, ящик стола никак не поддавался. Наконец она выдвинула его, сбросила на пол пару справочников, которыми был прикрыт ее тайник: копии распечаток всех исследований, которые она делала. Лист за четвертое января лежал сверху. Она впилась в него глазами. Четко и ясно черным по белому было написано:

«Пациент: Бобровникова 3. М.

Вид исследования — уровень глюкозы в крови. Показатель — 2,5 ммоль/ мл.

Исследование проводила врач-лаборант Ковригина Н. С.».

Прижимая бумагу к груди, Ковригина понеслась наверх, перепрыгивая через ступени. Прямо в горле ощущалось бешеное биение сердца.

Когда она влетела в зал, Баркова громко обличала курирующего лабораторию Ивана Борисовича Стоянова, который «…взял на работу черт-те кого, аферистку и прощелыгу… И теперь всей клинике век не смыть позор!..».

Увидев Ковригину, она вдохнула было, чтобы продолжить, но смолкла под взглядом Наталии Сергеевны. Наташа чувствовала, что в данный момент готова убить Баркову.

И для этого ей достаточно просто взгляда.

В полной тишине она прошла к столу, где сидела верховная власть. Не глядя на Стрельцова, словно его не было вообще, протянула листок генеральному директору и, стараясь быть спокойной, проговорила:

— Вот! Посмотрите, пожалуйста! — и задохнулась от неожиданного спазма, перехватившего горло.

В кабинете генерального директора находился сам хозяин, Стрельцов, Стоянов, Переходько и Баркова. А также руководитель службы безопасности фирмы.

— Ну и как вы все это объясните? — спросил генеральный. — Антон Степанович, прошу вас, объяснитесь.

— Но… — Переходько был явно растерян. — Но в «Медиуме» были другие цифры, может быть, она их исправила?

— Она — это кто?

— Ковригина.

Генеральный повернулся к начальнику службы безопасности:

— Сергей Андреевич, Ковригина может вносить изменения в «Медиум»?

— Нет, у нее не тот уровень доступа. Она могла бы внести новую запись, но исправить существующую — нет, не могла. Правом вносить изменения в истории болезни пациентов наделены лечащие врачи и руководители подразделений. То есть внести изменения в результат анализа Бобровниковой мог и доктор Переходько, и какой-либо другой врач, и заведующая лабораторией Баркова. А вообще, каждый «вход» в историю болезни фиксируется. И фиксируется фамилия «входящего». Так что можно легко вычислить…

— Понятно. Что ж, пока все свободны. Доктор Стоянов, задержитесь, пожалуйста.

Когда все вышли, генеральный распорядился:

— Позвоните Ковригиной, отпустите ее домой, какой из нее сегодня работник… В состоянии, до которого ее нынче довели, немудрено и в самом деле напутать что-нибудь. Баркова на месте, пусть заменит Наталию Сергеевну…

— А дальше?

— Что — дальше?

— Что с ней дальше делать?

— С Ковригиной? А вы как считаете?

— Я?.. Я как вы.

— Я считаю, пусть продолжает работать. Если, конечно, сама не решит уйти. На ее месте многие бы так и решили… Ладно, посмотрим.

Стоянов названивал Ковригиной по мобильному. Телефон молчал. В лаборатории ее не было, но пальто висело в шкафчике. Значит, Наталия Сергеевна в клинике. Но где? Курит во дворе? Плачет, запершись в кабинке туалета?

Баркова злобно прошипела, что подчиненной, как всегда, нет на месте. «Что же ты, вешалка старая, на каждом шагу врешь? Это тебя вечно нет на месте. Постоянно камарилью свою обегаешь. Как Мороз-воевода с дозором…» — подумал Стоянов и вслух с удовольствием передал распоряжение генерального. Баркова поджала губы, выпятила бульдожий подбородок, смерила Стоянова взглядом, исполненным тайных страстей, направилась к микроскопу. «Давай-давай, плыви, поработай чуток, — мысленно напутствовал ее Стоянов. — Но куда все же делась Ковригина? В принципе она могла и на обед уйти. Имеет право на часовой перерыв. Правда, никогда им не пользуется, но нынче день особый». С этими мыслями он спустился во двор.

Во дворе ее не было, там сидела на лавочке расстроенная Екатерина Игнатьева.

— Ковригину не видела?

— Откуда?

— Вы же с ней вместе курите?

— Гос-с-поди! — Катерина всплеснула руками. — Мы что, одни на всю больницу курим? Вы посмотрите на урну, вся в окурках. Урологи каждые пять минут…

— Ты чего это разошлась-то? — сердито буркнул Стоянов. — И вообще… В отделении делать нечего?

— В данный момент — нечего. Вы и сами курите! И когда я курю-то? Когда пауза есть. И так по двенадцать часов без продыху. Пятнадцать минут на обед… Сидишь весь день в этих стенах гипроковых, дышать нечем! Так хоть на воздух выйти покурить. Больше двух раз и не получается…

— Успокойся! На воздух она, видите ли, покурить пошла… И из-за своего курева бросила умирающую женщину!

— Это кого? — взвилась Екатерина.

— Бобровникову. У нее кома начиналась, а ты ее бросила после укола.

— Что-о-о? Да я и не вводила ей инсулин, если хотите знать! Переходько сам ввел. И еще прогнал меня: шла бы ты покурить, что ли. Болтаешься под ногами… А мне что? Я человек маленький. Сказали уйти, я и пошла.

— Он сам тебя отправил? — Стоянов вцепился в ее рукав. — И сам вводил инсулин? Это точно?

— Че я врать вам буду? Гос-с-поди! Столько лет меня знаете…

— А потом что?

— А потом… Мы здесь с Натальей перекуривали. И вдруг он звонит мне на мобильник, орет, что Бобровниковой худо. Я и полетела туда. Только поздно уже было… Судороги, пена и все такое… А он смотрит, блин! Я что-то вякнула, так он меня из палаты выгнал.

— Интересное кино! — задумчиво произнес Стоянов. — А где сейчас Наталия Сергеевна? Вы же…

— Откуда я знаю? — сердито огрызнулась Екатерина. — Гос-с-поди, раз в день пересекаемся здесь на пять минут, а разговоров…

«Быстро работает сарафанное радио, — отметил Стоянов, отходя от злобной помощницы и закуривая сигарету. — Значит, заперлась в туалете и плачет», — решил Стоянов.

«Вот-вот, покури, угомонись… А то ишь — подай ему Наталию Сергеевну! Ага, счас! Потерпишь!» С этими мыслями Екатерина демонстративно закурила следующую сигарету и отвернулась.

Ковригина не плакала в туалетной кабине, как предположил ее куратор. Вернее, она плакала, но совсем в другом месте. Наташа хотела было сразу уйти домой — и будь что будет, но внезапная мысль прошила ее: «Академик Бобровников будет думать, что это она, Ковригина, повинна в смерти его жены!!» Эта мысль буквально ошпарила ее. Наташа кинулась в отделение геронтологии, куда, со слов Катерины, перевели академика.

Бобровников сидел в одноместной палате возле стола, выстукивая что-то на ноутбуке.

— Юрий Петрович! К вам можно?

Мужчина обернулся, снял очки:

— А, это вы, голубушка… Почитательница Мельпомены, простите, так и не знаю, как вас звать-величать…

— Наталия Сергеевна.

— Что, Наталия Сергеевна, опять у меня кровь брать будете?

— Нет. Я хочу… Я пришла выразить соболезнование… Я понимаю, словами не скажешь…

— А и не говорите ничего, — тихо остановил ее академик. — А что это у вас глаза на мокром месте? А ну-ка садитесь, рассказывайте! Я не настолько наивен, чтобы думать, будто вас до такой степени расстроило мое горе. Ошибаюсь? Вы не виноваты? В чем? Да не плачьте же! Садитесь и рассказывайте. Или нет. Сначала пройдите в ванную и умойтесь. А я пока дверь запру, чтобы нам не мешали…

Через пять минут, сжимая пальцы в кулаки, чтобы снова не расплакаться, Наташа рассказала Бобровникову о злополучном анализе крови.

— Я понимаю, нехорошо выдавать коллегу; должна, наверное, быть корпоративная солидарность или как там у них… Но я не виновата в смерти вашей жены и не хочу, чтобы вы Думали, что это случилось из-за моей рассеянности или халатности! Хотите, я принесу вам распечатку анализа?

— Успокойтесь, — он ласково похлопал ее по руке, — я и не думаю вас упрекать. Даже если бы вы внесли не ту цифру, врач не мог не отличить гипергликемию от гипогликемии просто по клинической картине. Это два совершенно разных состояния. Я не доктор, но прожил с болезнью жёны двадцать лет и прекрасно видел разницу без анализа крови. При низком содержании сахара в первую очередь страдает мозг. Больной делается беспокойным, бывает и агрессивным, словно пьяным. То есть неадекватным. И действительно, Зоенька была очень… неуравновешенна, когда я покинул ее в девять утра… — Он надолго замолчал, затем, вздохнув, продолжил: — Мне не следовало ее оставлять. Но я решил, что она расстроена известием об аресте Даши, нашей внучки, и не придал должного значения. У меня была назначена встреча с юристом, как раз по поводу Даши, я очень спешил. И передал Зоеньку на попечение дежурного доктора… А он человек молодой, что ж, ошибся…

Бобровников опять вздохнул. Наташа вдруг увидела, как он изменился за эти дни. В народе в таких случаях говорят: «Почернел от горя». Так и было. Академик взглянул на нее, попытался улыбнуться:

— Бывают, голубушка, врачебные ошибки. Но в данном случае ошиблись не вы, вам себя винить не в чем. Но что уж теперь… Кто виноват и что делать?.. Я и сам виноват, что не остался с ней в то утро. А теперь ее не вернешь. Ну, платок-то есть? вытирайте нос! А то я и сам, глядя на вас, заплачу.

— Как же вы будете дальше? — вырвалось у Наташи.

— Как буду? Плохо мне будет, очень плохо, — просто ответил Юрий Петрович. — Но… надо жить, ничего не поделаешь. Жизнь — это испытание. Мое пока не кончилось… Да и потом, моя помощь нужна внучке. Вот как раз пишу письмо… — Он кивнул на экран.

— А… что с ней? — осторожно спросила Наташа, сморкаясь.

— С Дашей? В тюрьму угодила! — с гордостью заявил академик. — Она у меня большевичка. Вернее, социалистка. Защитница беззащитных. Я ею горжусь! Вот побуду здесь до девятого дня, съезжу к Зоеньке на кладбище — и отправлюсь в Москву. Нужно быть поближе к Даше, следить за процессом, чтобы не засудили ее!

— Как же вы? Дорога и там… Ой, хотите, я вам адрес дам? У меня в Москве подруга живет. У нее большая квартира и комната свободная есть.

— Спасибо, милая. Я у Даши и остановлюсь. Ее квартира совершенно свободна.

Он замолчал, задумавшись. «Вот дура! — ругнула себя Наташа. — Чего лезешь с бесполезными предложениями?» Она поднялась: пора прощаться.

— А вам я вот что скажу, Наталия Сергеевна: уходите отсюда. Увольняйтесь.

Наташа снова опустилась на стул:

— Почему?

— Это же ненормально. То, что вы мне рассказами. Ошибки у всех бывают, но сваливать на другого, подставлять коллегу… Это непорядочно. Здесь вообще странные вещи происходят. Какие-то личности с татуировками в соседней палате поселились. Здоровые, как гиппопотамы. Отдыхают, видимо, от трудов праведных… Понимаю, деньги не пахнут, и все же… Я-то здесь из-за Зоеньки находился. А ей нравились условия содержания, так сказать. Да и лечащий док-юр ее околдовала прямо…

В дверь постучали. Громко, настойчиво.

— Юрий Петрович! Вы меня слышите? Откройте, пожалуйста!

— Вот! Легка на помине! — улыбнулся Бобровников, медленно поднимаясь из-за стола.

— Я открою, — поспешила на помощь Ковригина.

Она отперла замок, дверь тут же рванули снаружи. На пороге стояла худая невысокая женщина с выкрашенными в желтый цвет волосами и выпирающим вперед острым подбородком. Заведующая отделением геронтологии, вспомнила Наташа. Дама эта редко появлялась на конференциях, Наташа ее почти не видела. Как же ее звать-то…

— Вы… Вы что здесь делаете? — опешила доктор, меряя Наталию взглядом, который не предвещал ничего хорошего.

— Елена Вячеславовна, голубушка, не ругайте Наталию Сергеевну! Я сам ее пригласил поболтать. Мы с ней подружились на почве любви к театру.

— Как это? Как вы могли ее пригласить? Когда это вы подружились?

— Пригласил по телефону. Позвонил в лабораторию и пригласил. А что такого? Она и пробыла-то здесь пять минут, не более. Ну-с, милая Наталия Сергеевна, всего доброго!

— До свидания, Юрий Петрович, — откликнулась Наташа, не зная, что бы сказать ему на прощание доброго…

— Идите, голубушка, я все и так понимаю, — мягко улыбнулся ей Бобровников.

Наташа вышла, затылком ощущая взгляд Елены Вячеславовны Никитенко. Словно двустволка нацелена в мишень. А мишенью всей этой своры является она — Ковригина.

Глава 11

ИЗ ВАРЯГ В ГРЕКИ

За окном темнело зимний день короткий. Меркулов щелкнул выключателем, мягкий свет настольной лампы под зеленым абажуром очертил на столе круг, сделав служебное помещение уютным, почти домашним.

Александр наполнил свою рюмочку, капнул в почти полную еще рюмку Меркулова.

— Разве так пьют? — ворчал Турецкий. — Мы с тобой уже больше часа выпиваем, а бутылка еще почти полная. Эх, жаль, Грязнова нет! Просто-таки нарушается кислотно-щелочной баланс. Или, наоборот, не нарушается. Даже не пойму с непривычки.

— Ладно, успеешь еще и нарушить, и восстановить. Давай я тебе чайку свеженького налью. Вот так. Ну-с, рассказывай дальше. Картину продвижения господина Муравьева из варяг в греки ты живописал мастерски. Ярко, крупными мазками. А где факты?

— Теперь по фактам: год девяносто восьмой. Преддефолтные игры с ГКО. Среди участников глава МИБ, то есть Московского инновационного банка, Александр Муравьев и его родной брат, милый нашему сердцу Максим Муравьев.

— На этом народном горе нажились многие чиновники самого высокого ранга, — вздохнул Меркулов.

— Что не отменяет преступного, по сути, характера этой деятельности. Идем дальше. Год девяносто девятый. Фармацевтическая компания «Стас», детище Максима Муравьева, внедряется в сферу обязательного медицинского страхования, и вместе с известной «Рондо», ну та, что «за все заплатит», они контролируют до семидесяти процентов всех медицинских страховых услуг города. И, следовательно, распоряжаются многомиллионными средствами, поступающими на обязательное медицинское страхование москвичей. Попутно в Москве регистрируется акционерное общество открытого типа «Меномед», специализирующееся на оказании медицинских услуг. Частная клиника, попросту говоря. И вот богатейшая компания «Стас» ни с того ни с сего выплачивает «Меномеду» почти миллион долларов на реконструкцию здания клиники, которая не имеет никакого отношения к системе обязательного медицинского страхования. То есть налицо факт нецелевого использования миллиардов рублей Пенсионного фонда, что противоречит действующему законодательству и подлежит уголовной ответственности. И пикантная деталь: в первых учредителях частной клиники «Меномед», столь щедро профинансированной Максимом Юрьевичем Муравьевым, значится он сам. То есть он произвел реконструкцию собственной частной клиники за счет пенсионеров.

— Подожди, подожди! Насколько я помню, по этому поводу был тогда шум и даже дело собирались возбуждать.

— Верно. Но Муравьев быстренько избавился от столь компрометирующей собственности, продал ее. Я лично думаю, подставным лицам. А потом начался скандал с нашим начальником, человеком, похожим на генерального прокурора. И «мелкие» грешки чиновников других ведомств отступили на задний план. Но мы калачи тертые: собака лает, ветер носит, а караван идет. И на Муравьева ребята наши наковыряли еще тогда много интересного.

— Например?

— Например, система распределения льготных лекарств в Москве в том же девяносто восьмом. Тогда Муравьев навязал мэру столицы распределение лекарств для льготников через свою фармацевтическую компанию. И к чему это привело? Компания получала деньги за лекарства от государства. И первым делом брала четыре процента за так называемое «обслуживание», то есть на зарплаты, премии, аренду офисов и так далее. Дальше она проводила конкурс на определение фирмы-дистрибьютера. Или не проводила конкурс, что еще выгоднее. Дистрибьютер закупал лекарства на рынке, оговаривая с ней форму оплаты. В девяносто восьмом году компании платили по счетам через три месяца после поставки лекарства. Значит, фирмы-дистрибьютеры вынуждены были кредитоваться, чтобы купить лекарства. Понятно, что банковский процент при этом включался в стоимость лекарства. А это еще плюс сорок процентов. Потом фирма привозила лекарства на оптовый склад, где их фасовали и распределяли по аптекам, — это еще плюс десять процентов к стоимости. Аптека, как торговое предприятие, накидывала свои тридцать — сорок процентов. Итоговая стоимость лекарства становилась минимум в два раза выше рыночной. Если учесть, что и коммерческий банк, кредитующий дистрибьютера, и оптовые склады, и сеть аптек — все это части одной и той же империи — империи Муравьевых, понятно, куда идут наваренные деньги? А платило за удовольствие московское правительство. Мэр, правда, быстро сориентировался и отказался тогда от услуг предприимчивого чиновника Муравьева. Москва стала закупать льготные лекарства напрямую, на рынке. Но эту песню не задушишь, не убьешь! Спустя пять, лет Муравьев воссоздал свою птицу феникс. Согласно нынешнему закону, льготные лекарства будут закупаться регионами через ФФА. То есть покупать льготные лекарства мы будем у того же господина Муравьева. И опять с накрутками по той же схеме. Навар — более ста процентов. Это только по Москве за текущий год может составить до полутора миллиардов рублей. И опять-таки нецелевое использование средств федерального бюджета. Пять лет лишения свободы. Как минимум!

— Размечтался!

— Вот именно! — горько вздохнул Турецкий и закурил. — Вон сколько материала собрано за восемь лет активной деятельности господина фармацевта, — он потряс папками. — И что? И ничего. Нынче дали команду собирать камни, а завтра дадут отмашку разбрасывать. Дым из трубы, пельмени разлепить, дрова в исходное… Разве не проходили мы этого раньше? С делом Аэрофлота? С другими громкими делами? Надоело так работать, Костя!

— Опять двадцать пять! Налей себе еще стопку, глядишь, полегчает. А у меня еще есть, мне много нельзя.

— Где ж здесь много-то? Ты и тридцати граммов еще не осилил.

— Больше и не нужно. Моя норма теперь такая. Я вот лучше еще «Чайковского» себе налью. А ты на меня не смотри. Ты молодой и здоровый. Ну давай!

Они выпили, взяли по бутерброду.

— Вода камень точит, есть ведь и такая народная мудрость, — задумчиво произнес Меркулов, прихлебывая чай. — Во всяком случае, мы должны делать свою работу. Как говорится, делай что должен — и будь что будет. А что за ним числится? Какое имущество?

— О, наш герой роскоши не чурается. Живет на широкую ногу. Несколько лет тому начал строительство на Рублевке. Шестьдесят соток землицы оттяпал. Выстроил целый дворец в итальянском стиле. Еще один участок присмотрел. Это уже под Питером, в Комарове.

— И что? Сторговались?

— Вроде сторговались. Это, как ты понимаешь, материал свежий — газетные публикации. Но газеты серьезные. Что там еще за ним на сегодняшний день числится — будем проверять. С налоговиками я связался. А девочка-то не зря на Муравьева руку подняла, — без паузы произнес Турецкий.

— Какая девочка? — не включился Меркулов.

— Революционерка. Дарья Устюгова.

— A-а. Ты с ней беседовал?

— А как же! Неужели я не воспользуюсь случаем побывать в СИЗО? Тем более женском? Да это любимое мною времяпрепровождение!

— И как она тебе?

— Хорошая девочка из хорошей семьи. Дед у нее замечательный, как она сама говорит. Академик Бобровников. Физик такой был. Может, ты о нем слышал? Не помнишь?

— Почему — был? Он и сейчас есть. И даже письмо мне написал. Где о себе и напомнил.

— Что ты говоришь? — изумился Турецкий. — Что за письмо?

— Если хочешь, прочти.

Меркулов протянул Турецкому конверт. Тот извлек лист бумаги с набранным на компьютере текстом.

«05.01.05 г. Санкт-Петербург.

Уважаемый Константин Дмитриевич! Извините за беспокойство, за то, что отвлекаю Вас от безусловно важных дел. Я понимаю, как дорого Ваше время, так как сам всегда дорожил каждой минутой, стараясь отдать все силы и все мгновения своей жизни служению Родине. Было бы неуместно и неучтиво распространяться о себе. Вы можете навести необходимые справки, — я всю жизнь был открытым и публичным человеком. Многие достойные люди могут стать моими поручителями. Пишу это потому, что выступаю в данный момент в роли просителя.

В канун Нового года в вашем ведомстве был испорчен праздник. Был совершен противоправный, противозаконный поступок. И мне очень больно сознавать, что этот поступок совершила моя внучка, Дарья Дмитриевна Устюгова.

Не хочу объяснять мотивов этой акции, надеюсь, следствие и суд разберутся во всем, примут во внимание все «за» и «против». Я же обращаюсь с нижайшей просьбой: изменить Даше меру пресечения на подписку о невыезде. Я только что потерял жену, мои дети — дочь и сын — погибли в автокатастрофе. Смерть супруги, с которой мы прожили более полувека, сломила меня. Я остался один, мне восемьдесят лет, и, поверьте, я нуждаюсь в уходе. Я готов переехать в Москву на время проведения предварительного следствия. Я отвечаю собственной честью за то, что Даша будет находиться при мне неотлучно и ни в каких экстремистских выходках более принимать участия не будет. Суд определит меру наказания, но, до того как моя внучка, моя девочка, отправится отбывать его, прошу Вас дать мне возможность побыть с нею. Кто знает, дождусь ли я ее возвращения из мест лишения свободы? Чувствую, что нет.

Понимаю, что мое письмо носит частный характер. Адвокат уже подал ходатайство следователю. Но и опасаюсь, что следствие нацелено на максимальную строгость в отношении Дарьи как члена партии социалистов. Вы — человек весьма уважаемый и авторитетный, — как мне кажется, могли бы повлиять на решение вопроса. Я надеюсь, Вы понимаете, что мотивом хулиганской выходки Даши является обостренное чувство справедливости чистой девочки с незапятнанной совестью. У вас не будет оснований опасаться, что моя внучка злоупотребит доверием следственных органов.

Она человек чести. Я тоже.

Р. S. И не удивляйтесь, что я, незнакомый Вам человек, обращаюсь за помощью именно к Вам.

Москва — город маленький. Молва о достойном уважения служителе Закона расходится куда дальше ее границ. Очень надеюсь на Вашу помощь.

С наилучшими пожеланиями, Юрий Петрович Бобровников».

Турецкий отложил листок.

— Да, сильно написано. А почему именно тебе адресовано все же? — ревниво произнес он. — У нас в прокуратуре много порядочных людей с активной жизненной позицией…

— Например, Сан Борисыч Турецкий, — усмехнулся Меркулов.

— Ну… В том числе и я, не буду лгать, мне это несвойственно. Почему тебе-то?

— Я пытался на этапе следствия повлиять на судьбу ее соратников. Тех, что еще летом устроили погром.

— Я бы им, честно говоря, всем по медали выдал. За отвагу. И что? Что твое вмешательство?

— Как видишь, не помогло. Спецслужбы как с цепи сорвались. Но видимо, кто-то кому-то что-то обо мне рассказал. Вот академик и обратился ко мне, а не к самой яркой звезде Генеральной прокуратуры «важняку» Турецкому. Так ты не завидуй. Давай помоги девушке. Повлияй на следствие в лице следователя Чистопятова… Или Белоногова? Вот черт, запамятовал…

— Я и сам не помню. Нужно в протоколе допроса посмотреть. Ладно, чего уж я буду вмешиваться? Кто я академику? Никто и звать никак. Давай попробуй ты. Повлияй на следствие, выпусти девушку. Временно, правда. А уж если у тебя не получится, я, так и быть, подключусь.

— Ну и нахал же ты, Саня! — рассмеялся Меркулов.

— Зато какой обаятельный! — в тридцать два белоснежных зуба улыбался Турецкий.

— Ладно, Санечка, не будем перья распускать, не перед кем. Мы-то друг другу цену и так знаем, ее преувеличить трудно.

— Совершенно согласен, — кивнул Турецкий. — Ты, да я, да Грязнов Слава — вот она, слава Отечества! — с самым серьезным видом произнес Турецкий. Мужчины переглянулись и рассмеялись.

— А где наш Грязнов? — поинтересовался Меркулов. — Почему твой верный друг не коротает с тобой длинные выходные?

— А он их с Гоголевым коротает.

— С кем?

— С начальником Питерского угрозыска. Виктор нашего Грязнова соблазнил поездкой куда-то в глушь на охоту. Медведя брать собираются.

— Шутишь? Медведи зимой спят, насколько мне известно.

— Ну, значит, лисицу. Или зайца, на худой конец. Кого-нибудь возьмут, это точно! Вячеслав туда сразу после Нового года и дернул. Надоели мы ему. Правда, Виктор и меня приглашал…

— И что же ты?

— Интересно! Как бы я поехал, кто бы тебе всю эту кучу материала проработал? Это раз. Кроме того, Ирина меня нипочем бы не отпустила. Заставила бы ехать в пансионат на четырехразовое питание, отбой в десять вечера, по утрам лыжные прогулки вокруг территории. И ни грамма спиртного! Нет уж, нет уж…

— Так сказал бы, что в командировку едешь, как ты раньше и делал, — подначил товарища Меркулов.

— Знаешь, Костя, лениво стало врать. Старею, видно, — вздохнул Александр.

— Мудреешь, — поправил Меркулов.

— Можно и так. И потом, Ириша ведь женщина невредная, просто боится за меня, за мое здоровье драгоценное. А посему давай по последней за наших близких: за семью, за друзей!

— Возражений нет, — чокнулся Меркулов своей все еще полной рюмочкой.

Глава 12

ЦАРСКАЯ ОХОТА

Вячеслав Иванович Грязнов действительно попал на охоту. Но, против ожидания, охота проходила не и глухом лесу Ленинградской области, где она, собственно, намечалась, а непосредственно в городе Петра Великого. Гоголев не смог оставить пост: в новогоднюю ночь был убит известный спортсмен, олимпийский чемпион Окулов, прекрасный парень, любимый всеми, кто его знал. Его расстреляли в упор двое отморозков, убили прямо на улице, когда парень гулял с молодой женой недалеко от дома, среди других мирных жителей, отмечающих праздник. Чем он не понравился бандитам, было совершенно неясно. Многочисленные свидетели происшествия утверждали, что Окулов открыл бутылку шампанского, поздравил всех с Новым годом, приглашая выпить вместе с ними: женщина держала в руках пластиковые стаканчики. То ли браткам не понравилось излишне громкое, как им показалось, поздравление, то ли чужое счастье «глаз кололо» — было видно, что молодые люди влюблены друг в друга (действительно, они поженились буквально в канун праздника). Так или иначе, пьяные бандиты утроили пальбу по живой мишени, с Гоготом наблюдая, как с визгом разбегается толпа, как люди падают в грязный, мокрый снег, опасаясь пуль, выпущенных уродами, как отчаянно кричит молодая женщина возле распростертого, залитого кровью тела мужа.

Дело было взято под контроль губернатором. Но и без этого вся питерская милиция встала на уши. Найти и обезвредить — эту задачу и выполняло ведомство Виктора Петровича Гоголева. Преступники скрылись с места происшествия на «вольво», номер машины запомнил один из свидетелей. Въезды-выезды из города были блокированы, но план «Перехват» ничего не дал. Брошенный автомобиль нашли в одном из дворов в центре города, недалеко от того места, где произошла трагедия. Внутри салона валялись раздавленные сапогом и бесполезные уже мобильники.

Со слов свидетелей составили подробные фотороботы и вскоре установили личности преступников, выявили круг связей; везде, где они могли появиться, была выставлена наружка, номера телефонов, куда могли позвонить, были поставлены на кнопку, то есть прослушивались. Но телефоны молчали. Оперативники замерли в ожидании.

Гоголев почти не вылезал из кабинета, анализируя все сведения, что поступали в течение последних суток. Грязнов находился рядом, наблюдая, как работают питерские коллеги.

Итак, на шестые сутки после убийства никаких существенных подвижек в ходе следствия не наблюдалось.

В настоящий момент в кабинете Гоголева проходил так называемый мозговой штурм, то есть следователи пытались вычислить, где могут скрываться преступники. Соображения высказывались самые разнообразные. Грязнов слушал, ероша шевелюру. Неожиданно он прогудел:

— А помнишь, Виктор Петрович, ты нам с Турецким байку рассказывал, как из деревни своей возвращался?

— Какую байку, когда? — не врубился с ходу Гоголев.

— Ну в твой последний приезд в Москву. Когда мы в рес… Когда мы обсуждали доклад генерального прокурора. Байка про то, как ты с двоими братками и одном купе ехал.

— Ну… И что?

— И вроде они про какую-то больницу говорили. Частная клиника, где в случае нужды отлежаться можно.

— Точно! Ну, Вячеслав Иванович, ты молоток! Правильно, именно про больничку они и вспоминали.

— Название звучало?

— Нет, этого не было. Они улицу называли… Тихо, дайте вспомнить…

Гоголев напряженно замолчал, присутствующие так же напряженно следили за его мысленными потугами.

— Ага! Ну-ка дайте карту!

Ему придвинули карту города, где были помечены место преступления и двор, в котором был обнаружен «вольво», адреса и возможные «явки».

— Смотрите, убийство произошло на Лиговке, машину нашли во дворе на Пушкинской, а параллельно идет эта самая улица! Ремизов, быстро звони в справочное…

Но шустрый Ремизов уже и так крутил телефонный диск. Выяснилось, что на искомой улице действительно расположена частная клиника с громким названием «Престиж».

— Ага! — радостно повторил Виктор Петрович. — Здание клиники выходит тылом во двор, который через систему проходников заканчивается тем самым двором на Пушкинской. То есть преступники, бросив машину во дворе, уже через две минуты могли оказаться в больнице. И все. Частные клиники у нас никто не проверяет. Там они могли залечь под другими фамилиями: И отлеживаются, ждут, когда пыль уляжется.

— Если их еще на больничной машине из города не вывезли, — вставил некий оптимист.

— Но-но, не каркай! — оборвал его Гоголев. — Сколько времени прошло попусту…

И словно в награду за долготерпение, в кабинете Гоголева зазвонил телефон внутренней связи.

— Виктор Петрович! — послышался возбужденный голос Тани Смысловой, дежурной связистки. — Один из преступников вышел на связь! Он только что звонил подруге, сообщал, что отдыхает «в больничке», и интересовался жизнью города. В смысле: приходили ли менты и что делается дома. Получив ответ: не приходили, и вообще все тихо, абонент спросил, не хочет ли Надюша навестить друга, совместно отметить наступающее Рождество? Надюша ответила согласием. Заключительная фраза звучала так: «И Маринке позвони, она тоже пусть приходит, Ачик просил. Адрес ты знаешь, я вас в вестибюле встречу». Сейчас я принесу вам запись.

— Спасибо, Танюша! — обрадованно вскричал Гоголев.

После того как запись была дважды прослушана, Виктор Петрович возбужденно воскликнул:

— Ну что, Вячеслав Иваныч, ты как в воду глядел, понимаешь! Мне тебя Бог послал! Но каковы братки-то? Сидят у нас под носом и в ус не дуют! Они, стало быть, нынче Рождество отмечать собирались со своими шмарами? Лады, мы им устроим Рождество по полной программе, понимаешь!

Он оглядел подчиненных и произнес:

— Значит, так: принимаем к разработке версию, согласно которой убийцы скрываются в клинике «Престиж». То есть нам туда дорога, как в песне поется. Но днем идти не стоит: Гарантий, что братки именно там, все-таки нет. Адрес с пленки не звучал. А если мы попусту потревожим это частное заведение, вони потом не оберешься. Посему пойдем на обход нынешней ночью. Ждать нам нечего, да и терять тоже. Как говорит мой сосед по даче: возражения есть? Возражений нет.

Дежурные врачи клиники находились в ординаторской, коротая Рождество за историями болезни пациентов. Тихо шипели компьютеры, время от времени кто-то выходил во двор покурить. Вот и сейчас один из врачей стоял с сигаретой в руке, жадно вдыхая свежий ночной воздух.

Дежурные медсестры, сбившись в кучку, тоже перекуривали, расположившись в отгороженном старым шкафом закутке. Многие из них совмещали работу в муниципальных больницах с работой в данном учреждении. Обсуждались плюсы и минусы. Плюсом клиники «Престиж», безусловно, была зарплата.

— Ну не такая уж она высокая, за то что имеют тебя в хвост и гриву все двадцать четыре часа в сутки. Я думала, больше будет, — заметила одна из девушек.

Видимо, новенькая, из хирургии, прикинул врач, который невольно слышал каждое слово.

— Зарплата высокой не бывает, — философски отметила вторая.

У кого-то зазвонил мобильный. Голосок новенькой прокричал в трубку:

— И тебя с праздником! Шампанское? Ты что, у нас нельзя! Ладно, пока. Это подружка звонила, она в Елизаветинской работает, тоже сегодня дежурит, — тараторила девушка. — Так у них там такое разгулялово… Машка, а у вас здесь это совсем не принято?

— Ты что! И не заикайся, — откликнулась невидимая Маша. — Вот скоро будет день рождения клиники, там и погуляешь.

— А где?

— В ресторане.

— Понятно. А у нас, в нашей тридцатке, на праздники такая гульба бывает… В Новый год врачи вообще не просыхали. Мой хирург забыл, как меня зовут, представляете? Мы с ним два года вместе работаем и уже год, как… Ну сама понимаешь, а он кричит мне: «Эй, забыл как звать-то тебя… Иди ко мне, поцелую!»

Девушки рассмеялись.

Врач тоже улыбнулся, направился к урне, чтобы выбросить окурок, и обомлел. Во внутренний двор, выходящий через проходные дворы на соседнюю улицу, въезжал автобус с выключенными фарами. Врач, близоруко щурясь, пытался разглядеть, кто же въехал на территорию, так сказать с тыла, минуя пост охраны, стоящий на страже запертых ворот.

Ни черта не видно. Автобус остановился. Никакого движения. Доктор повернулся, направился к проходной, чтобы сообщить… Через мгновение его нагнали люди в камуфляже и масках, которые тихо, но доходчиво объяснили, что суетиться не следует. Не надо.

Грязнов тоже решил поучаствовать в операции захвата. Дома-то, в столице, в такие игры не поиграешь: не царское это дело. А хочется, понимаешь, молодость вспомнить, закусить удила, чтоб ретивое взыграло… Здесь он в гостях, а гостю кто ж откажет? Тем более была обещана охота… Замена, конечно, неадекватная, но на безрыбье…

Бледный от ужаса врач вел строгих мужчин по этажам клиники. Часть из них была в камуфляже, с автоматами наперевес. Вячеслав Иванович наряжаться отказался. Бронежилет, правда, надел и вооружился «Макаровым». Гоголев тоже был в штатском. Он шел чуть впереди, рядом с доктором, убеждая того не волноваться. «Лучше будет для всех, если вы откровенно признаетесь, находятся ли данные личности в вашем заведении», — тыча фотографии преступников в белое лицо врача, увещевал Гоголев. Врач попугаем повторял, что он ничего не знает, что он занимается семейной, медициной, что эти «клиенты» ему не знакомы… вот, мол, приедет Александр Арнольдович Стрельцов, ему уже позвонили, он все про всех знает… И вообще, это элитная клиника, здесь находятся ВИП-персоны… «Что ж, придется побеспокоить ваших ВИПов», — огорчил врача Гоголев. Они шли по длиннющему коридору третьего этажа. Еще три группы захвата одновременно осматривали другие этажи клиники.

В это время в ординаторской другой дежурный доктор названивал по телефону. Первый звонок был, естественно, Стрельцову. Доложив обстановку и выслушав указания, доктор набрал другой номер.

— Нина Павловна? Извините, что разбудил, но вам необходимо немедленно явиться на работу. Это распоряжение Александра Арнольдовича. — И, понизив голос, прошептал: — У нас здесь ОМОН работает!

Работа действительно шла полным ходом. Открывались двери палат, зажигался свет, приносились извинения… Среди разбуженных пациентов искомых лиц не наблюдалось. Аналогичные сведения поступали с других этажей. Виктор Петрович начинал нервничать: неужели промашка?

— В этой палате лежит академик, очень старый и больной человек. Может быть, вы все же не будете?.. — нервно проговорил доктор, заслоняя спиной вход в палату.

— Будем, — категорично ответили Грязнов и Гоголев.

Врач, тяжело вздохнув, нажал какую-то кнопку на стене, зашел, щелкнул выключателем. Просторная одноместная палата озарилась светом. Худой старик с запавшими щеками проснулся, изумленно озирая вошедших.

— Что происходит? Что за маскарад? Мне сегодня решительно не дают спать! — плаксиво воскликнул он.

— Извините, — смущенно проговорил Грязнов, — мы ищем опасных преступников, — добавил он неизвестно почему.

— Так ищите! — все так же плаксиво воскликнул старик.

— Вам знакомы эти лица? — тут же включился Гоголев, показывая фотографии.

— К сожалению! Они в соседней палате… И так шумно что-то отмечали, словно здесь ресторан… Мне пришлось обратиться к дежурному…

— Извините, что потревожили, но вы нам очень помогли, спасибо! — произнес Грязнов.

Следующая палата была пуста. Гоголев устремил грозный взгляд на врача:

— Что же вы, батенька, голову нам морочите? Занятых людей задерживаете? Не стыдно?

Врач заблеял что-то про корпоративную и врачебную тайну, про то, что у него будут неприятности… Но был решительно прерван Виктором Петровичем, который пообещал эскулапу еще. большие и вполне конкретные неприятности, соответствующие некоторым статьям УК.

После чего дело пошло на удивление споро. Дважды завернув за угол коридора, огибающего палаты четырехугольной галереей, в самом конце очередного «колена» послышалась музыка, мужские голоса, женский хохот.

Собровцы распахнули двери, раздался окрик:

— Всем на пол, руки за голову!

Один из мужчин успел-таки открыть огонь, прикрываясь как щитом сидевшей на коленях женщиной. Потребовалась пара лишних минут, чтобы обезвредить преступников, в течение которых одна из шальных пуль задела по касательной генерала Грязнова. Он дотронулся до виска, по которому струилась кровь, и удивленно проговорил:

— Это же надо! Вот дура!

— Ага! А ты думал, что заговоренный! — сердито откликнулся Гоголев, который изначально был против участия Вячеслава в операции.

Правда, местный медперсонал с готовностью и даже угодливостью оказал Грязнову необходимую помощь.

Тем временем Гоголев беседовал с медицинским директором клиники, господином Стрельцовым. В общем-то разговор этот был, что называется, в пользу бедных, Гоголев это прекрасно понимал. Директор, правда, очень нервничал, но это и понятно — ситуация не из приятных. На вопрос, почему частная клиника укрывает бандитов, Стрельцов тут же ответил, что клиника ни сном ни духом…

— Откуда мы могли знать, что они преступники! — горячился Александр Арнольдович. — У них на лбу не написано!

— Когда они поступили в вашу клинику?

— Первого января.

— В какое время?

— Нужно посмотреть по истории болезни.

— Посмотрите, я подожду, — исключительно вежливо произнес Гоголев.

Стрельцов повернулся к компьютеру, стоящему на отдельном столике, нажал кнопку на системном блоке.

— Придется подождать, пока он загрузится.

— Я в курсе, — усмехнулся Гоголев.

«Только бы она успела! Только бы успела!» — как заклинание, повторял про себя Стрельцов. На его столе зазвонил аппарат внутренней связи.

— Александр Арнольдович? — послышался спокойный женский голос. — Я вам еще нужна?

«Успела!» — облегченно вздохнул Стрельцов.

— Пожалуйста, не уходите пока, Нина Павловна. Может быть, товарищи захотят с вами побеседовать, — придав голосу начальственные ноты, распорядился Стрельцов.

Он повернулся к компьютеру и уже спокойно продолжил разговор:

— Пациенты поступили к нам в четыре пятьдесят утра первого января.

— И на что же они жаловались?

— Я не обязан отвечать на этот вопрос до официального запроса. Существует понятие врачебной тайны… Но, учитывая, что имею честь беседовать с руководителем серьезного ведомства, я отвечу, что у них были жалобы урологического характера. Острые были и так далее. Первичный осмотр показал, что пациенты нуждаются в госпитализации и срочном проведении курса лечебных процедур.

— То есть пациенты поняли, что им нужно срочно пролечиться, именно в пять утра первого января, я правильно вас понял? И это Не вызвало удивления?

— Наша клиника работает круглосуточно, это одно из основных наших достоинств, выгодно выделяющих нас на рынке медицинских услуг, — как-то даже надменно произнес Стрельцов. — Врач должен оказывать помощь больному тогда, когда его об этой помощи просят. И не наше дело задаваться вопросом, почему больной пришел в четыре утра или в двенадцать ночи. Задайте этот вопрос больным. Что касается интересующих вас пациентов, то и лабораторное исследование, проведенное сразу же после обращения, подтвердило необходимость принятия срочных терапевтических мер. Анализы были ужасными! Вот полюбуйтесь. — Он ткнул карандашом в табличку на экране монитора.

Гоголеву эта табличка, разумеется, ничего не говорила, он понял лишь, что медицинский директор как-то разом успокоился.

— Я попрошу вас распечатать мне эти данные, — произнес он. — Запрос вы получите утром. Кроме того, мне кажется странным, что ваши пациенты проходят лечение с оружием в кармане. Им здесь что-то угрожало?

— Это не мой вопрос. Мы обыском больных не занимаемся.

— Они устраивают Шумную рождественскую ночь. И как это вяжется со статусом лечебного заведения?

— У нас частная клиника. Мы делаем все, чтобы пребывание больных в наших стенах было максимально комфортным.

И так далее и тому подобное… Было очевидно, что дальнейшая беседа не имеет смысла.

— Если у нас возникнут к вам дополнительные вопросы, вы будете вызваны для дачи показаний, — напоследок заявил Виктор Петрович и покинул стены заведения.

Когда милицейский «мерседес» отчалил наконец от здания клиники, Стрельцов достал бутылку коньяка, наполнил бокал и выпил одним махом изрядную порцию. Что делать дальше? Формально они ни и чем не виноваты. Но информация о задержании лих уродов наверняка поступит в прессу. Завтра все городские газеты будут кричать, что убийц обнаружили в клинике «Престиж»! Это непоправимый удар по репутации заведения! Нужно предотвратить утечку! Хорошо, что у него хватило выдержки не просить этого долбаного Жеглова не давать информацию прессе. У того на роже написано, что он с удовольствием поступит наоборот. Тем более что кого-то там еще и ранило… Нет, на уровне города проблему не решить. Если в теме сам начальник угрозыска, а дело об убийстве спортсмена курирует губернатор… Да они такой крик поднимут, мама не горюй! Вот, мол, нашли! Обезвредили! С риском для жизни. Есть раненые. И где обнаружили? В больнице! Разумеется, платной, где же еще скрываться преступникам? В этой нищей стране любой успешный бизнес вызывает ненависть…

Стрельцов прямо-таки видел газетные заголовки: «Платная медицина на службе криминала» или еще что-нибудь в этом роде. Черт! Нужно звонить в Москву! Он взглянул на часы. Половина пятого утра. Придется часа три подождать, не будить же его и это время! Но он доложен пригасить ситуацию до того, как информация пройдет в прессу!

Телефонный звонок оторвал Стрельцова от размышлений.

— Ну как дела? Менты отчалили? — поинтересовался женский голос.

— Да, уехали. Просят распечатку истории болезни. И анализов.

— Ну и что? Там теперь все в порядке.

— Да-да. Спасибо, дорогая! Вы так меня поддерживаете. Что бы я без вас…

— Это точно. Без нас ты ноль без палочки, — усмехнулся голос. — Так я домой?

«Стерва!» — злобно подумал Стрельцов и ласково откликнулся:

— Да, конечно, спокойной ночи. Кто там у вас утром выходит?

— По графику я. Но я и так вчера за Ковригину работала, ее же, бедняжку, домой отпустили, — злобно произнесла Нина Павловна.

— Так пусть она и выходит утром! Дай распоряжение, чтобы ее вызвали.

— Нет уж. Я тоже выйду. — В голосе зазвучал металл. — Отосплюсь и выйду после обеда. Пока эта шваль путается под ногами, у меня минуты спокойной нет!

— Мы это решим, — устало произнес Стрельцов.

— Когда?

— Когда момент представится. История с Бобровниковой не прошла, кто ж виноват? Во всяком случае, не я. А теперь она под контролем сверху. Сами прокололись, придется ждать.

— Я долго ждать не намерена! — ледяным тоном произнесла Баркова.

— Ладно, родственница, дайте передохнуть! И сами идите-ка и отдыхайте! — почти грубо прервал ее Александр Арнольдович.

Сидя на диване, он забылся недолгим, тревожным сном. Рядом на столике дымилась чашка чаю.

Глава 13

СЧАСТЬЕ ЕСТЬ!

В семь утра в спальне шикарной квартиры, расположенной в одном из элитных московских домов, зазвонил телефон.

— Тебе звонят, — сонно пробормотала женщина и тронула мужа за плечо.

— Какого черта? — Мужчина взглянул на часы. — Кто в такую рань?

Он откашлялся, снял трубку, проговорил бодрым, деловым, но доброжелательным голосом:

— Алло?

— Макс! Это я. Извини, что так рано…

— Алик? В чем дело? — Интонация сразу изменилась. Теперь в голосе мужчины слышалось явное недовольство.

— У нас неприятности.

— Какие еще неприятности?

Мужчина довольно долго выслушивал ответ, затем взорвался:

— Какого черта? Какого черта ты имеешь дело с гопниками?.. Не знал? Мне, честно говоря, плевать, знал ты или нет!.. Что-о?! Я должен пригасить? Ну уж нет, мой милый. На меня не- рассчитывай! С какой стати?!.. Ладно, я через пару часов перезвоню.

Он бросил трубку.

— Что там еще? — спросила женщина. Она окончательно проснулась и, сидя в постели, расчесывала щеткой темные волосы. Мужчина молча щелкнул «лентяйкой» телевизора, перескакивая с канала на канал.

— Ну вот, пожалуйста!

В выпуске утренних новостей одного из столичных каналов сообщалось, что рождественской ночью и Санкт-Петербурге при задержании опасных преступников ранен заместитель директора Департамента уголовного розыска МВД. Сообщалась также история вопроса и некоторые подробности задержания. С указанием места встречи криминалитета и органов правопорядка.

— Все! Клинику нужно скидывать, и немедленно! — прокомментировал услышанное мужчина и потянулся к телефону.

В семь утра была разбужена и Ковригина. Звонили с ресепшн, сообщалось, что Наталия Сергеевна должна выйти на работу, подменить Нину Павловну, которая выйдет после обеда. «Хорошо», — прохрипела в трубку Наташа. У нее отчаянно болело горло. Видимо, ее все-таки настигло острое респираторное заболевание. Была у организма такая особенность: заболевать ОРЗ не после переохлаждения, например, как все нормальные люди, а после неприятностей, как реакция на стресс. А то, что пришлось ей пережить накануне, отбиваясь от несправедливых обвинений, было для Наташи серьезнейшим стрессом. За всю ее трудовую деятельность никто и никогда не возводил на нее напраслину, никто не сомневался в ее порядочности. А Баркова, во всеуслышание заявив, что Ковригина вырвала и уничтожила запись из журнала «учета результатов анализов», обвинила ее именно в непорядочности. Об этом выкрике Барковой на конференции Наташа вспомнила уже позже, дома, когда снова и снова прокручивала в памяти события ужасного дня. Ей категорически не хотелось идти на работу. Просто, что называется, ноги не шли. Но деваться некуда, надо собираться.

В девять утра она была на месте. Возле компьютера лежала целая груда бумаг: результаты исследований, которые проводились на стороне. Результаты эти нужно было вбить в истории болезни и распечатать уже с логотипом «Престиж». Якобы исследования проведены в клинике. Ковригина включила компьютер, ввела свой пароль, ожидая загрузки, задумалась, глядя на груду бумажек.

Дурят народ без зазрения совести! Граждане считают, что они платят бешеные деньги за анализы, которые делаются в клинике на каком-нибудь супер-пупер-оборудовании, такими же тест-системами. На самом деле пробирки с их кровью или баночки с другим добром развозятся по лабораториям муниципальных больниц, где эти исследования и проводятся. Причем за копейки. Вот на эту разницу, на эти три процента и живем, как говорится в известном анекдоте. Ладно, ты сама в этой системе оказалась. Так что сиди и не чирикай, пристыдила она себя моралью из другого известного анекдота. Одно утешение, что в муниципальных лабораториях работают прекрасные специалисты, им можно доверять на все сто…

Ладно, начнем работу, помолясь… Ковригина придвинула к себе первый листок. Это были результаты исследования на функцию щитовидной железы гражданина Иванова. Причем без инициалов. Замечательно! Очень редкая фамилия. Предстоит большая поисковая работа. Ивановых в клинике как минимум пятеро. Придется искать, кому было назначено исследование на гормоны. Она набрала фамилию, на мониторе выскочило восемь Ивановых. Первым был Иванов Ачик. Дивное сочетание! Наташа выделила курсором Ачика, нажала «enter» и обомлела…

Помнится, она уже забиралась в его историю болезни, когда искала какого-то другого Иванова, тоже без инициалов. И удивилась тогда, что неведомый Ачик поступил первого января ранним утром, то есть, видимо, по «скорой», но ни жалоб больного, ни результатов осмотра, ни назначений, ни плана лечения — ничего, что составляет любую историю болезни, в его электронной карте не было! Только фамилия и имя больного да еще фамилия лечащего врача.

Лечащим доктором Ачика Иванова была Елена Вячеславовна Никитенко, заведующая отделением геронтологии, то есть специалист по болезням людей преклонного возраста. Ачик Иванов был мужчиной тридцати двух лет. Ладно, это все ерунда, может, богатых стариков не хватает. Но то, что в карте Ачика Иванова не было никаких записей, Наташа помнила четко, так как ее это очень удивило. Теперь же история болезни Ачика едва умещалась на трех страницах. Были и жалобы, и данные осмотра, и назначения. И все это под датой «1 января 2005 года». Неслабо! Дальше шли результаты лабораторного обследования: клиническая кровь, урогенетальные мазки… Это от второго января! И клиническая кровь и мазки делаются здесь, в лаборатории клиники. Второго января дежурила она, Наташа. Но она не делала этих анализов!

Ковригину бросило в жар, лицо запылало. Что же это такое? Очередная подстава?

Судорожно распечатав лист анализов А. Иванова, Ковригина отправилась на шестой этаж, где размещалась администрация. Срочно показать это генеральному! Именно ему, а не Стрельцову. Медицинский директор явно не на ее стороне в этой непонятной войне…

Наташа влетела в приемную. Темноволосая девушка-секретарь подняла на нее строгий взгляд.

— Я могу увидеть генерального директора? — срывающимся голосом спросила Ковригина.

— Его нет.

— Нет? А когда он будет?

— Точно не знаю. Он только что улетел в Москву. А что случилось? Александр Арнольдович на месте. Доложить о вас?

— Нет, спасибо.

Наташа вышла. Вместо того чтобы вернуться на рабочее место, она вышла во двор, чтобы покурить и успокоиться. В отгороженном шкафом закутке шушукались две медсестры. Наташе не хотелось ни с кем общаться. Она остановилась, жадно затянулась, пытаясь решить, что делать дальше, невольно слыша обрывки фраз, доносившиеся из-за шкафа. Разговор шел про какую-то ночную облаву, про каких-то «бандосов», которых взяли, а они открыли огонь… И ранили важного дядьку из Москвы, ему башку зашивали, а Ритка накладывала повязку. И что теперь будет с клиникой? А ничего не будет, отмажутся. Здесь такие деньжищи крутятся, любого купят. А откуда у них деньжищи-то? Тебе-то что? Зарплату платят? И молчи в тряпочку.

Наташа погасила сигарету. Сколько у нас на часах? Десять тридцать. Ладно, Баркова выйдет часам к двум, и нужно будет с ней поговорить. Что, в конце концов, происходит?

Она решительно направилась к стеклянным дверям. В лаборатории, гневно сверкая глазами, ее встретила Баркова. Не спится юному ковбою, отметила про себя Наталия и произнесла, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно:

— Здравствуйте, Нина Павловна.

— Наконец-то! — вместо приветствия с места в карьер завопила заведующая. — Вас, как всегда, нет на месте!

— Меня не было в лаборатории ровно тринадцать минут, — посмотрела на часы Наташа.

— Пришли две срочных крови! А вас не было «всего тринадцать минут»?! За это время вы должны были выдать результаты! Все, хватит! Я долго терпела!

Баркова вылетела, хлопнув дверью. Наташа взяла пробирки. Липидный профиль, общий белок… Что уж такого безумно срочного? Она направилась к центрифуге, ткнула пробирки в гнезда. Три минуты центрифуга будет отделять сыворотку от сгустка. Ковригина вернулась к компьютеру, шевельнула мышью. История болезни Ачика Иванова вновь предстала ее взору. Нужно было закрыть ее, прежде чем уходить! Баркова, ясное дело, поняла, что ее уличили. И помчалась к Стрельцову с жалобой на Ковригину: оставила рабочее место и так далее. Молодец, Нина Павловна, действует на опережение! Прав был Стоянов, говоря: пишите докладные записки! Только кому писать? Стрельцову? Бессмысленно. Генеральный в отъезде… Стоянов выходной. Наташей вдруг овладела апатия. Будь что будет, ей все это осточертело!

Центрифуга остановилась, Наташа извлекла пробирку, достала пипетку, надела пластиковый наконечник, аккуратно отобрала надосадок, капнула на гест-полоску, вставила ее в гнездо анализатора. Она делала все это автоматически, уже ни о чем не думая, ожидая, когда ее вызовут. Телефон действительно зазвонил. Приветливая девушка Алена, менеджер по персоналу, или, говоря по-русски, начальник здешнего отдела кадров, пригласила Ковригину к себе.

— Можно чуть позже? Я в данный момент не могу. У меня кровь на исследовании, — объяснила Наташа.

— Ничего страшного. Сейчас вернется Нина Павловна и заменит вас, — заверили на другом конце провода.

Что ж, прекрасно! Вызов в отдел кадров, а не на разбор полетов к Стрельцову означает одно: ее увольняют. И действительно, симпатичная Алена, с состраданием глядя на абсолютно спокойную Ковригину, сообщила, что руководство клиники решило расторгнуть с ней трудовой договор. Ей предлагается написать заявление по собственному желанию.

— Руководство в чьем лице? — решила уточнить Наталия.

— В лице медицинского директора. Если вы возражаете, можно дождаться генерального, он сейчас в отъезде. Конечно, вы можете оспорить решение… По не думаю, что из-за вас генеральный будет ссориться… И вообще, тогда в трудовой книжке будет другая запись, — краснея, сообщила Алена.

— Я не возражаю, — улыбнулась Наташа. — Дайте лист бумаги, пожалуйста.

Алена с облегчением вздохнула, протянула заготовленный шаблонный бланк.

— Знаете, Наталия Сергеевна, мне очень неприятно, что с вами так обошлись. Еще и меня впутали… Странно, что Александр Арнольдович не поговорил с вами сам…

— Ничего странного, — снова улыбнулась Наташа, заполняя бланк.

— В общем-то, раз вы не понравились Нине Павловне, ваше дело изначально было гиблым, — вздохнула Алена.

— А ей можно понравиться? — подняла бровь Наталья. — Это вообще возможно?

— Ну… В общем-то… Как вам сказать… И все же не понимаю, за что они вас… Вы так стараетесь…

— За что? За честность, — весело откликнулась Ковригина. — Когда я могу получить расчет? Или меня, так сказать, без выходного пособия?

— Что вы! — замахала руками девушка. — Вы получите зарплату в полном объеме, тут и разговора нет, я так и сказала Стрельцову…

— Значит, все же были варианты? — усмехнулась Ковригина. — Спасибо, что вы за меня заступились, Алена.

— Мне очень жаль, что так получилось, — пробормотала та. — Как же вы теперь будете? Куда пойдете?

— Куда? Домой, — весело откликнулась Наташа. — А может быть, в кино. Сто лет в кино не ходила!

…Она вышла на улицу. В руке был портфель со справочниками, компьютерными распечатками — все ее нехитрое имущество. Над головой сияло синее-синее небо. Красное зимнее солнце сидело пузатым самоваром на крыше противоположного дома, распуская в стороны золотые лучи. Наташа посмотрела направо, туда, где манил нарядными витринами и праздной толпой Невский проспект. Она глубоко вдохнула воздух, густо насыщенный автомобильными выхлопами, и произнесла:

— Какое счастье!

Глава 14

ИСХОД

Бобровников проснулся, ощущая неприятную тяжесть в голове. За окном было светло, даже птахи какие-то щебетали и гукали. Воробьи, или как их… Что-то случилось с памятью! Он катастрофически стал забывать названия предметов… Имена людей. И вообще… Он ведь собирался предпринять что-то очень важное… А что? Вся информация, хранившаяся в клеточках мозга, словно провалилась куда-то… Ну ничего, доктор говорит, все будет хорошо…

Академик поднялся, натянул на пижаму бархатную куртку. Что-то нужно делать дальше, а что? В палату вошла девушка в белом халате.

— Доброе утро, Юрий Петрович! — улыбнулась девушка. — Вы уже умывались?

Ах да! Вот что нужно было сделать — умыться! Академик радостно улыбнулся:

— Нет, еще не умывался… Простите, как вас зовут, милая?

— Катя, — голосом, исполненным бесконечного терпения, ответила девушка.

— Очень хорошо! Очень славное имя!

— Ну, пойдем умываться? Давайте-ка я вам помогу.

Они прошли в ванную комнату.

— Бриться будем?

— Бриться? — Бобровников задумчиво смотрел в юркало. Там отражалось лицо старика со впалыми щеками и бессмысленным взором. На щеках выступала седая поросль. — Даже не знаю…

— Я думаю, нужно побриться. Вы ведь три дня уже не брились!

— Да? Ну хорошо, давайте побреемся. Кстати, деточка, как вас зовут?

— Катя.

— Очень мило! У кого-то еще такое же имя. Не помню у кого…

— А вы и не напрягайтесь. Зачем память тревожить? Сидите смирно, а я буду вас брить. Вот так. Нот и хорошо… Вот и умник…

Через полчаса умытый и выбритый старик сидел за столиком, поедая овсяную кашу. Медсестра сидела рядом с полотенцем в руке.

— Вот как мы хорошо кушаем, — приговаривала она. — То-то доктор наша будет довольна…

— А кто у нас доктор? — спросил Бобровников.

— Елена Вячеславовна у нас доктор, — приговаривала девушка, вытирая замазанный кашей подбородок.

— Елена Вячеславовна, — повторил старик, пытаясь запомнить трудное, длинное имя. — А вас как зовут?

— А меня Катя.

— Очень красивое имя!

Наконец с завтраком было покончено. Девушка поставила посуду на поднос.

— Ну вы полежите немного, отдохните, скоро доктор придет.

— А кто доктор? — спросил Бобровников, укладываясь поверх одеяла.

Но девушка, не ответив, уже исчезла. И тут же в палате чем-то запахло. Он уже чувствовал этот запах, который шел откуда-то сзади, обволакивал голову, словно пробивался сквозь пластиковую панель на стене, прямо за кроватью. Он еще, кажется, пожаловался кому-то, что в этой палате, куда его перевели, чем-то пахнет. И вроде бы на время перестало пахнуть. А чем ему не нравился этот запах? Вполне приятный… И почему его перевели в эту палату? Непонятно. А где он был раньше? Черт его знает… Что-то такое с ним случилось нехорошее… Но что? То есть не с ним самим… А с кем? Господи, как он устал от этой своей забывчивости! Нужно будет пожаловаться этому… Этой… Ну как их?..

Академик заснул, всхрапывая, шевеля губами, словно разговаривая с кем-то. Он проснулся от скрипа двери.

В палату вошла моложавая, худая женщина в белом халате:

— Юрий Петрович, добрый день! Как дела, голубчик?

— Благодарю вас, хорошо, — учтиво ответил академик, пытаясь вспомнить, кто эта женщина. У кого-то еще такие же желтые волосы и хищный подбородок.

— Вы меня не помните? — ласково улыбнулась она.

— Честно говоря, не припоминаю, — смущенно ответил Бобровников.

— Я ваш лечащий доктор, Елена Вячеславовна.

— Ах, ну как же, ну как же! — закивал Бобровников. — День добрый, Елена Вячеславовна! Рад вас видеть!

— Как вы себя чувствуете?

— Очень хорошо! Очень… Хотя… Нет, не очень… Что-то я хотел вам сказать… Что-то… Нет, не помню, — смущенно проговорил он.

— А когда вы родились, Юрий Петрович?

— Родился?.. Ну как же! Сейчас скажу, это-то я помню! Господи… Ну как же? — начал сердиться он.

— Пятнадцатого января, верно?

— Ну конечно! Именно пятнадцатого! Января! — облегченно вздохнул Бобровников.

— Одна тысяча девятьсот тридцать восьмого года, верно?

— Ну да! Ну да!

— А вы помните, что мы с вами сегодня должны написать завещание?

— Да? Разве? — удивился академик.

— А вы забыли? Как же так? Я уже и нотариуса пригласила! Вы же сами просили! — Женщина явно рассердилась. Так, по крайней мере, показалось Бобровникову.

— Ну конечно, конечно, помню! А как же! У меня с памятью все хорошо, — не желая ее огорчать, торопливо заговорил он. Почему-то он не мог ее огорчить, расстроить. Нужно было ей подчиняться. — Конечно, я помню, голубушка! Простите, запамятовал ваше имя-отчество?

— Елена Вячеславовна, — напомнила женщина. — Так нотариус скоро: приедет. А мы пока с вами начнем писать, да?

— Конечно, конечно!

— Я буду диктовать, а вы — писать, хорошо?

— Хорошо, очень хорошо, Елена Васильевна!

— Прекрасно. Садитесь к столу, давайте я вам помогу. Так, хорошо. Ну вот вам лист бумаги, вот авторучка, пишите: «Я, Бобровников Юрий Петрович, родившийся четвертого апреля одна тысяча девятьсот двадцать четвертого года, дату можно цифрами, так, хорошо… Находясь в здравом уме…»

Женщина диктовала текст, мерно роняя слова, академик Бобровников, высунув кончик языка, как школьник во время диктанта, старательно выводил их на бумаге.

В этот момент он действительно казался себе школьником, маленьким мальчиком Юрой, который очень боится строгой учительницы и очень старается ей угодить.

Наташа наслаждалась болезнью. Она все же свалилась с ангиной. Праздный день, день ее увольнения, был торжественно отмечен прогулкой по Невскому, последующим походом в кино и поглощением трех порций мороженого. Кроме того, вечером, когда она возвращалась домой, поднялся страшный ветер, чуть ли не ураган. Ее жутко продуло. Ну и какое горло устоит? Летит прахом собственная теория, согласно которой она, Наталия Сергеевна, отвечает простудными заболеваниями на стрессовые состояния, ибо какой же это стресс, увольнение? Это освобождение от стресса. Ладно, организм, видимо, еще не осознал, что худшее позади.

Впрочем, не важно. Она свободна! И может валяться в постели хоть целую неделю. А уж потом думать о дальнейшей жизни. А пока Наташа приказала себе начисто забыть прошлое и… нежась в постели, поглаживая шелковистую шерстку примостившейся рядом Дуси, просматривала «Корпоративный кодекс клиники «Престиж». Менеджер Алена вручила ей этот талмуд еще при поступлении на работу. У Наташи просто руки не доходили пролистать данный шедевр. Теперь же она с упоением изучала сентенции, изложенные под заголовком «Наши ценности». Вот, например, славный подзаголовок: «Умение работать в команде». Ну-ка, ну-ка… Читаем:

«Наши сотрудники — это сплоченная и дружная команда единомышленников, несмотря на то что все мы очень разные по возрасту и характеру люди. Мы приветствуем в наших сотрудниках умение работать в команде, что способствует благоприятной рабочей атмосфере в компании…»

Интересно, Баркова знакома с этим документом? Вопрос, впрочем, риторический, ответа не требует. Что там дальше?

«…Сотрудники нашей компании уважительно относятся друг к другу. Если возникает конфликтная ситуация, всегда есть возможность привлечь третью сторону и найти компромиссное решение, которое удовлетворит обе стороны и будет наилучшим образом служить интересам компании. Мы стараемся выходить из конфликтных ситуаций путем переговоров».

Вона как! А что? Так и. есть! Возникла между Барковой и Ковригиной конфликтная ситуация, подключили менеджера Алену — и в результате переговоров Ковригина написала заявление об уходе. Конфликт исчерпан: нет человека — нет проблемы. Интересно, а если бы она отказалась писать заявление, дождалась бы возвращения генерального, что бы было? Да какая разница? Наташа представила себе, что завтра снова нужно идти в нарядное здание на улице Робеспьера, и поперхнулась чаем. Ну уж нет! Ладно, почитаем дальше.

«…Каждый сотрудник нашей компании имеет равные возможности для осуществления своих профессиональных обязанностей и одинаково объективную оценку своей работы со стороны руководства…»

Ха-ха-ха!! Наташа перевернула страницу. Следующий лист был посвящен внешнему виду сотрудников. Может быть, я не устраивала их внешним видом, а они стеснялись сказать? — ерничала про себя Наташа. Ну-с, что там? Каким таким особенным внешним видом должны привлекать клиентов сотрудники клиники? Жирным шрифтом было выделено: «Не допускается носить!» И что же именно? «…Галстуки ярких цветов и с крупным рисунком…» Не носила, видит бог! «…Водолазки, джинсовую одежду, одежду спортивного и пляжного стиля, белые носки к темному костюму…» И этого не было!

«…Платья и юбки с воланами и бахромой на подоле, прозрачные платья, юбки и блузки, ажурные колготки, декольте…» Да кому же придет в голову одеваться на работу подобным образом? «…Каблук женской обуви не должен превышать пяти сантиметров…» Не превышал! «…Сотрудники должны приходить на работу с чистыми волосами, аккуратной прической и ухоженными ногтями…» Ага! И с аккуратной, как у доктора Переходько, прической мошенничать, лгать, наговаривать на другого сотрудника.

Или руками с ухоженными, как у Барковой, ногтями вырывать лист из журнала, и тоже оговаривать, лгать, травить, как таракана, сотрудника, имеющего равные с ней возможности. Наташа вспомнила родной институт, где безо всяких «Корпоративных кодексов» никто не ходит на работу замарашкой, не смущает коллег короткими юбками и блузками с декольте, не носит белых носков к темному костюму. И вместе с тем люди работают единой командой, поддерживая друг друга в трудные минуты, радуясь успехам, своим и чужим, вместе переживая горечь неудач. Как же она могла променять этот бесценный дар настоящей дружбы, это золото высшей пробы — на фальшивые монеты клиники «Престиж»?! На показушность, нарочитый лоск и ложь, злобу, клановость. Какое счастье, что она ушла!

Наташа откинулась на подушку, пробормотав: «Нужно попробовать поспать, раз уж я беззаботная безработная».

Но уснуть не удавалось. Мысли все лезли в голову. Что делать дальше? На деньги, которые она получила при увольнении, месяц-другой продержаться можно. И искать работу. Может, вернуться назад? Стыдно. Ее так уговаривали остаться! Все — от директора до препаратора. Она твердила, что больше не может жить на копейки. И это правда! Нищета угнетает, она унизительна. Но, оказывается, ей не все равно, как зарабатывать деньги. И есть вещи, которые она не будет делать и за миллион долларов…

Зазвонил мобильный телефон. Наташа потянулась к трубке:

— Алло?

— Наташка? Ты где? — раздался испуганный голос Катерины.

— Дома.

— А тебе звоню, звоню, никто трубку не берет!

— Ой, у меня же телефон отключен, — вспомнила Ковригина. — Перезвони, я сейчас включу.

Телефон она отключила шестого вечером: не хотелось ни с кем общаться после злополучной конференции. Седьмого утром ее вызвали на работу по мобильному. И о том, что аппарат бездействует, Наития благополучно забыла. Едва связь была восстановлена, телефон задребезжал.

— Наташка? Ты что, уволилась? — испуганно проговорила Катерина.

— Да, — откликнулась Ковригина.

— Ничего себе… А я вышла сегодня на сутки, июню в лабораторию, а грымза с таким сладострастием сообщает, что, мол, Ковригина здесь больше не работает.

— Она и не работает, — весело откликнулась Наталья.

— А что она делает?

— Валяется в кровати с ангиной.

— Господи, Наташа, ну зачем ты написала заявление? Может, все рассосалось бы. Может, она бы к тебе привыкла.

— Не может! Мы с ней разных биологических видов. В одну узду запрячь не можно… Ты бы смогла работать, каждую минуту ожидая удара в спину? И потом, у нее какая-то непонятная власть над теми. Даже генеральный…

— Генеральный директор уволился, — сообщила Катя.

— Как?

— Так. Съездил в Москву, вернулся и уволился.

— Ничего себе…

— Мой Стоянов тоже уходить собирается. Значит, и мне придется работу искать.

— Почему это? Ты-то при чем? Ты хорошая медсестра, никому не мешаешь… А Стоянов чем провинился?

— Так его генеральный привел. А теперь его нет, значит, и Стоянова уберут. Вон и повод есть: Бобровников умер. Теперь на Стоянова шишки повалятся — плохо лечил. Хотя не он его лечил, а…

— Как — умер? — ахнула Наташа. — Я же с ним говорила буквально три дня тому…

— Сегодня ночью умер. Вот так. Правда, умер он на отделении Никитенко, но кто же спросит с жены Стрельцова? Не Стрельцов же!

— Никитенко — жена Стрельцова? — удивилась Наташа.

— Ну да, а ты что, не знала?

— Откуда? По радио не объявляли. Как жаль Бобровникова! Какой был замечательный человек! Умница такой… — вздохнула Наташа.

— Видно, не пережил смерти жены. Знаешь как у них, у стариков? — Один другого за собой тянет.

— Да, это верно… А кто теперь вместо генерального?

— Стрельцов. Говорят, он теперь будет всем руководить.

— Что ж, получается, что я приняла правильное решение. А почему генеральный ушел?

— Не знаю… Говорят, из-за облавы.

— Какой облавы?

— Рождественской ночью у нас облава милицейская была, и каких-то бандитов взяли, даже перестрелка была, какого-то мента крутого ранили… — Катя на мгновение замолчала и продолжила совершенно другим тоном: — Да, Елена Вячеславовна. Нет-нет, он в седьмой палате…

Запиликали короткие гудки. Наташа опустила трубку. Облава, милиция… Да ведь о том же говорили медсестры! Когда Наталия курила во дворе, переживая подделку в истории болезни Ачика Иванова, они шептались про облаву и бандитов, обнаруженных в клинике. Да не Ачик ли тот самый бандит? Уж больно смешное и нелепое сочетание имени и фамилии. Фамилия, значит, вымышленная. В тот момент Наталия не вникла в разговор медсестер, а сейчас представила себе весь ужас ситуации: ее могли вызвать для дачи показаний, ведь под фальшивыми анализами стояла дата ее дежурства! Этого только не хватало!

Наталия выскочила на кухню, бросила на стол «Кодекс», который почему-то так и держала в руках, схватилась за сигарету, закурила, тут же закашлялась — больное горло категорически возражало против никотина. Лучше выпить чаю с медом!

И коньяку! Если бы он был в доме. Постой, так ведь есть в нашем доме коньяк! Его принес странный усатый мужчина по имени Виктор. Она достала едва початую бутылку, налила на дно бокала. Что ж, светлая память академику Бобровникову! Хороший ныл человек! Жаль, что ушел. Земля ему пухом!

Наташа выпила. Мягкая, густая жидкость приятно обожгла горло. В голове слегка зашумело. Хорошая вещь хороший коньяк! Спасибо Виктору!

Кстати, а где он, Виктор? Собирался позвонить… Когда? Не то шестого, не то седьмого января… Шестого не звонил, она весь вечер провела дома. А седьмого, в знаменательный день жизни бывшего врача-лаборанта Ковригиной, может, он и звонил, да не застал: кто ж знал, что ее вызовут на работу? Да еще и уволят. И что вернется она поздним вечером, когда порядочные люди уже стесняются звонить малознакомым женщинам. А может, и не звонил? Сегодня-то уже десятое. Два дня она лежала, не вставая, — никто не звонил. Ха! Так телефон-то был исключен! Можно было бы позвонить самой, хотя бы поблагодарить за медицинскую помощь, безвозмездно оказанную мужчиной… Но его визитка куда-то запропастилась в суматохе последних дней. Все, связь оборвалась.

Ну и ладно! Забудем! Хотя, если честно, жалко… Как говорит соседка Надя, хорошие мужики на дороге не валяются. Ну да, они валяются на диванах. А вокруг них хлопочут нехорошие женщины… А мы обойдемся, не такие потери переживали. Еще неизвестно, кто он такой и чем занимается… Отрезав от себя таким образом воспоминания о загадочном Викторе, Наташа налила еще стопку коньяка. Чтобы выпить, забыться и уснуть.

И тут же раздался настойчивый звонок в дверь.

Глава 15

ПОДРОБНОСТИ

Наталия заметалась, выхватывая из шкафа юбку и свитер, одновременно причесывая растрепанные волосы, подкрашивая губы и припудривая нос. Почему-то она была уверена, что длинной, настойчивой трелью в квартиру названивает Виктор. Его стиль!

Наконец она подошла к двери, заглянула в глазок. На площадке действительно стоял Виктор с пакетом в руке.

— Кто? — на всякий случай спросила Наташа.

— Вы же видите кто, — проворчали из-за двери.

Наташа открыла.

— Не стыдно? — вместо приветствия поинтересовался усач, отстраняя Наташу, заполняя собой прихожую, закрывая дверь и начиная снимать куртку. Словно муж после работы.

— Не поняла, — изумилась натиску Наталия.

— Я звоню, звоню, ты где пропадаешь?

— А что? Во-первых, это не я пропадаю… И никто не звонил…

— Разговорчики!

— И вообще… Я должна отчитываться? — начала заводиться Ковригина. Что это, в самом-то деле? Родная мать так себя не ведет, боится Наташиного гнева. Но усач ее гнева, похоже, ничуть не боялся, так как спокойно ответил:

— Не должна, но обязана! Если о тебе беспокоятся, ты, как человек воспитанный, обязана это учитывать! Зачем я тебе визитку оставил? Чтобы ты ее потеряла?

Наташа как-то даже испуганно посмотрела на мужчину. Ясновидящий, что ли? Может, пришелец? Посланец внеземной цивилизации, призванной облегчить жизнь отдельно взятых землян? Или землянок.

Пришелец тем временем снял ботинки, сунул ноги в гостевые шлепанцы, подхватил пакет и направился на кухню:

— Ого! Выпиваем в одиночестве?

Наталия мысленно чертыхнулась: занятая своим внешним видом, она забыла спрятать бутылку. И что он о ней подумает?

— Я думаю, данное времяпрепровождение тебе не очень свойственно, — тут же откликнулся Виктор. — Что случилось?

Противостоять телепатии бессмысленно. Лучше сдаваться сразу, без боя.

— Садись и рассказывай, все равно не отстану, — подтвердил Виктор. — Возражения есть? Возражений нет!

Он вынул из пакета фрукты, помыл их, положил и вазу, достал две тарелки, вторую рюмку, стаканы, открыл пакет сока, сел напротив Наташи, налил себе и ей и уперся взглядом умных серых глаз в Наташино лицо. И она, непонятно почему, начала рассказывать ему все с самого начала, с того момента, как приняла решение уйти из института. Он слушал ее внимательно, предлагая ей фрукты, подливая коньяк и сок. Она рассказала про смерть Бобровниковой, про бандитов, скрывающихся в клинике, про фальшивые анализы…

— И Баркова, и Стрельцов — они с самого начала хотели от меня избавиться. Я только одного не понимаю: зачем было принимать меня на работу?

— Постой, Стрельцов — это кто?

— Медицинский директор. Ну если переводить на язык муниципальной больницы — начмед.

— А как его зовут?

— Александр Арнольдович.

— Возраст?

— Лет сорок пять. А что?

— Да так. Служил я с одним Стрельцовым. Тоже Александр. Отчества не помню. Мы тогда без отчеств обходились… Он не из бывших военврачей?

— Не знаю, не докладывал. А вы что, из них?

— Во-первых, мы давно на «ты», — назидательно произнес Виктор. — Во-вторых, я не из них. Я из летчиков.

— Вы летчик?

— Ты! Повтори: ты летчик? А то заставлю пить на брудершафт со всеми вытекающими…

— Хорошо, хорошо, ты летчик? — торопливо поправилась Наташа.

— Да. Летчик. Подполковник запаса Туманов к вашим услугам! В прошлом — командир эскадрильи. Но не «Нормандии — Неман». Поздно родился. Сорок семь лет тому. В настоящее время работаю в компьютерной фирме, занимаюсь веб-программированием. На жизнь хватает.

— Вот и познакомились, — язвительно улыбнулась Наташа, изящно, как ей казалось, намекнув на то, что давно бы пора представиться по полной форме.

— Еще не совсем, — невозмутимо продолжил Туманов. — Разведен, имею взрослую дочь Машу и брюссельского гриффона Матильду. У первой характер ангельский, вторая — сущий дьявол! Но, как это часто бывает в жизни, живу не с ангелом, а с дьяволицей. Проживаем мы с ней в двухкомнатной квартире на соседней улице. Так что строгий и постоянный надзор тебе обеспечен.

— Зачем мне надзор? Я взрослая девочка и подписку о невыезде не давала…

— По поводу первого: взрослая не значит умная. По поводу второго: это временно! Запросто могут потребовать.

— Что?

— Подписку о невыезде.

— Кто?

— Тот, кто займется этой камарильей. У меня сосед по даче — начальник уголовного розыска, можно и его подключить…

— На предмет?

— Ну как же! Ты говорила, что там была облава милицейская, значит, и расследование будет. И всплывет твоя фамилия под липовыми анализами. И все будут на тебя валить как на покойника.

— И что же мне делать? — не на шутку испугалась Наташа.

— Положиться на меня. Считай, что я тебе послан Богом. И, так сказать, хранитель твой. Я тебе, часом, в сновидениях не являлся?

— Нет, Бог миловал, — слегка огрызнулась Наташа.

— Ладно, расслабься. Шучу. Думаю, милиция удовлетворилась тем, что поймала преступников. А па каждую частную клинику оперов и следаков не напасешься. Это что у тебя? — Он взял в руки буклет и прочитал: — «Корпоративный кодекс клиники «Престиж». Ого! Красиво издано. Бумага хорошая.

Открыв первый лист, Виктор пробежал его глазами, удивленно хмыкнул, затем надел очки, прочел еще раз, более внимательно.

— Чудны дела твои, Господи! — воскликнул он.

— Что? Что там? — Наташа протянула руку к буклету.

— Ты первую страницу читала?

— Нет.

На первой странице была изложена история создания клиники. Наташа ее пропустила.

— Читай вслух! — приказал бывший летчик.

Удивляясь и даже сердясь на себя, Наташа почему-то подчинилась.

— «…Хороший солдат хочет стать генералом, одаренный архитектор надеется построить дворец, талантливый врач мечтает об идеальной клинике…» — читала Наташа. — Ну и что?

— Дальше читай. То есть ниже. Четвертый абзац.

— «…Доктор Александр Арнольдович Стрельцов в условиях Крайнего Севера руководил медицинской службой летных войск…» — Наташа вопросительно взглянула на Виктора.

Тот кивнул, воскликнув:

— Что меня больше всего поражает — это размеры планеты! Вот нам кажется, что она такая большая… Вон как далеко, скажем, Владивосток или Курилы. Не говоря уж о какой-нибудь Индонезии. На самом деле мир на удивление мал. Особенно в пашей стране, где на фоне постоянно снижающейся численности населения скоро будет просто некуда друг от друга деться! Люди, с которыми ты пересекался сто лет назад и которых надеешься более никогда не увидеть, выпрыгивают из небытия как черт из табакерки!

— Так вы вместе служили?

— Ну да! Он у нас медслужбой заведовал. Служили, как в песне поется, два товарища в однем и тем полке… Правда, мы с Сашей Стрельцовым в друзьях не ходили.

Наташа испытала мгновенное облегчение.

— А что ж так? — спросила она. — Одного возраста, положения…

— Положение у нас было разное. Я, как говорится, слуга царю, отец солдатам. А доктор наш… Впрочем, не его вина… Время было такое… Хотя…

— А попонятнее можно?

— Нельзя, — сурово ответил Виктор. — Военная тайна! Надо же, он и воинами — «афганцами» успел заняться, — хмыкнул Виктор, снова заглянув на первую страницу. — Ладно, я об этом подумаю позже.

Он захлопнул буклет, решительно отложил, как бы давая понять, что эта тема исчерпана.

— Я считаю, очень хорошо, что ты оттуда ноги унесла!

— Только куда мне их теперь направить, вот в чем вопрос, — усмехнулась Наташа.

— Ну… Будем думать. А если назад вернуться, в институт твой?

— Стыдно.

— А что же тебе стыдно-то?

— Что ушла, что не получилось у меня на новом месте… Не знаю, как объяснить.

— В том, что ушла, ничего зазорного нет. Крепостное право давно отменили. И каждый человек может испытать себя на новом поприще. Что не получилось — понятно. У тебя там ничего и не могло получиться. Думаю, ты была просто пешкой, разменной фигурой, извини уж за откровенность. И твои деловые качества в их играх ничего не значили. Если у них там бандюганы отдыхают, зачем им в лаборатории чужой человек, сама-то подумай. Все диагнозы ставятся на основе лабораторных данных, ну и там рентгенах всяких, томографиях… У них там, я думаю, своя крепко сколоченная банда.

— Так зачем же они меня брали-то?

— Ну не они сами, — наверное, брали.

Виктор снова придвинул буклет, начал листать:

— Вон гляди, что написано: «…В апреле 2003 года пост генерального директора занял… Имеющий опыт работы в банковской сфере и в. инвестиционпых компаниях, а также в подготовке и реализации проектов реорганизации и запуска новых предприятий». Когда они новое здание отстроили?

— В августе переехали.

— Сколько там вначале врачей работало? Пять, — уткнувшись в текст, пересчитал Виктор, — її теперь пятьдесят. Ну вот! Решили расширяться, наняли топ-менеджера, а он, видимо, дал указание нанимать наивных гражданок, падких до легких денег и преступно нажитых капиталов…

— Нет, деньги тяжелые, а он хороший, — серьезно ответила Наташа.

— Кто?

— Генеральный директор.

— Сколько лет? — напрягся Виктор.

— Молодой, — отмахнулась Наташа.

— Тогда ладно… Однако! — Он снова углубился в текст… — Инвестиции-то составляют больше десяти миллионов баксов. И кто у них учредитель? Чьи дровишки?

— Нигде не написано, я тоже внимание обратила.

— Ладно, не наша печаль. Не горюй, Наташа, устроим тебя на работу. Ты как с компьютерами, ладишь?

— На уровне пользователя.

— А английский у тебя как?

— На уровне переводов.

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Что у тебя есть шансы. В нашей конторе, где я человек не последний…

— Я больше в незнакомый коллектив работать не пойду, хватит! И потом, спасибо, конечно, за участие, но… Как бы это выразиться…

— Не лезь не в свое дело?

— Ну я не хотела так резко, но… Мне нужно в себя прийти и самой определиться, что дальше делать. Самой, понимаешь?

— А-а, — протянул Виктор. — Ну ладно, определяйся. Не буду мешать.

Он встал, направился в прихожую. Наташа и хотела его удержать, но в то же время и не хотела. Раздражал он ее своей чрезмерной опекой… Или отвыкла она от этого за десять лет холостой жизни? Так или иначе, она заставила себя остаться на Месте.

Из прихожей послышалось короткое:

— Пока!

Хлопнула дверь. Дуся, дремавшая на диване, распахнула желтые глаза, уставилась на Наталию.

«Ну и дура!» — прочитала Наташа в ее взгляде.

— Сама знаю! — огрызнулась Ковригина.

Сама знаю, что похожа на вздорную кошку, которая хочет подружиться с котом, но едва его вводят в дом, бьет наотмашь лапой… Что за характер? Расстроенная, она прошла в прихожую, чтобы погасить свет. На столике лежала визитка. Под фамилией «Туманов» и номером телефона была сделана приписка: «Поумнеешь, позвони».

Понятно, продолжаем телепатировать… Ладно, жди, когда поумнею.

Настроение тем не менее улучшилось.

Вячеслав Иванович Грязнов заявился на Большую Дмитровку вскоре после возвращения из Питера. Едва разобравшись с неотложными делами, он заехал к Турецкому, дабы продемонстрировать свежий шрам — украшение настоящего мужчины и отчитаться о путешествии из Петербурга в Москву. То есть наоборот.

— Господи, Славка, как тебя угораздило? — разглядывая шрам, с некоторой даже завистью спросил Турецкий.

— Так ведь на охоту ездил! — весело откликнулся Грязнов, извлекая фляжку с коньяком. — Соскучился я по тебе, черту! Давай дернем по малой! За начало петушиного года.

— Без возражений! А то здесь без тебя и выпить не с кем, у меня прямо-таки кислородное голодание…

Друзья чокнулись, выпили.

— Ну рассказывай! Я пока кофе сварю.

— Отлично! Я уж соскучился по твоему кофе. Где Ириша его покупает?

— Это к ней, я не в курсе.

— Как они отдохнули с Ниночкой?

— Спасибо, хорошо. Ладно, ты мне голову не морочь, рассказывай. И в подробностях!

— Ну что? Можно сказать, охота вышла удачной…

Вячеслав начал живописать питерские события, Гурецкий слушал и колдовал над кофеваркой.

— В итоге за шесть дней раскрыли преступление, поймали и изобличили преступников. А все благодаря кому? Благодаря мне!

— Естественно! — хмыкнул Турецкий. — Ты самим фактом своего присутствия способствовал раскрытию… Не мог же Гоголев позволить себе оплошать.

— Дело не в тем, а в тем… Твой покорный слуга вовремя вспомнил ключевое слово! Вернее, разговор. Помнишь, Гоголев рассказывал о своем возвращении из деревни? Как он в одном купе с бандюганами ехал?

— Помню, — улыбнулся Турецкий. — Это те братки, что его по перрону бегать заставили?

— Ну да. Гоголеву нашему как видение было свыше: не связывайся, це раскрывай себя! Прикинься мышкой. Что он и сделал. И услышал из пьяного разговора о существовании некой клиники, где «наш брат бандос завсегда отлежаться может». Я ему об этом разговоре и напомнил. Нашли эту клинику! С громким именем «Престиж». А что? Укрывать бандитов — это нынче весьма престижно!

— М-да. — Александр разлил кофе, закурил. — Как говорит моя жена моей дочери, когда Нинка манкирует геометрией, лишних знаний не бывает!

— Особенно в нашем деле!

— Так тебя прямо в клинике и ранило?

— Ну! Там и зашивали, не отходя от кассы, так сказать. Кстати о кассе. Я просмотрел их прайс-лист, так те три шва, что они мне наложили, тянут на мою квартальную зарплату. Правда, учтено все, от первого взгляда медперсонала до заключительного «Приходите еще». Но с меня, честно скажу, денег не взяли. Видимо, в надежде на снисхождение угрозыска. Ладно, что мы все обо мне да обо мне. Вы-то здесь как без меня? Как Костя? Я ему еще не звонил.

— Мы что? Мы в облавах не участвовали. Пока. Мы собирали крупицы информации. Крупицы, правда, вышли довольно внушительные. Костя озадачил меня чиновником Муравьевым, а заодно и девицей, покусившейся на его честное имя.

— Это ты про барышню, что въехала в его честную рожу пирожными?

— Тортом, — уточнил Александр.

— Твоя поправка повлияет на ее судьбу?

— На судьбу Дарьи Устюговой повлияет, ясное дело, суд. А на решение нашего самого беспристрастного и справедливого суда — установка сверху. Пока есть установка шибко сильно не наказывать. Но года два впаяют как минимум. А жаль. Славная девушка, она мне понравилась.

— Ты с ней встречался?

— Ага, допрашивал. Мы надзор осуществляем за следствием. Жаль ее еще и потому, что она сирота. Родители погибли пару лет назад. А вот только что, буквально днями, умерли друг за другом старики. Дед-то у нее был известной личностью — академик Бобровников.

— Это… Математик, кажется?

— Физик… Вот ведь как жизнь непредсказуема: он нашему Меркулову письмо написал с просьбой изменить внучке меру пресечения на подписку о невыезде. Мотивировка: смерть жены, то, что он в уходе нуждается. Очень толковое письмо. Было это… Числа пятого. А через несколько дней и старика не стало. И осталась Даша полной сиротой.

— Что-то очень уж ты о ней печалишься, с чего бы это? — пытливо взглянул на друга Грязнов.

— Господи, что вам с Костей мерещится всякое… Я старый и больной, у меня жена хорошая…

— Ой, ну вот этого не надо! Не кокетничай, как Паниковский. А хорошая жена тебя раньше не останавливала…

— Ленивый я стал, Слава. А что до Устюговой, так она меня интересует с позиций отца, у которого дочь подрастает. Хочется понять, на какой почве революционный задор формируется. Или фашиствующий беспредел. Или религиозный фанатизм.

— И?

— На почве свойственного юности максимализма, обостренного чувства справедливости, которое страдает при взгляде на действительность. По причине заброшенности наших детей, на которых у нас никак не хватает времени. Мы думаем, они ничего не видят и не слышат, заняты поп-группами, Днем святого Валентина, тряпками и борьбой с прыщами. А все совсем не так. Видят, слышат и уходят кто в скинхеды, кто в юные бизнесмены, а кто в революционеры. Устюгова пошла в революцию. Мирную, заметь! Меркулов пытался было изменить ей меру пресечения, да не удалось.

— Что так?

— Следователь… все фамилию забываю — не то Белоногов, не то Чернопятов… короче, он заявил, что не видит оснований. Дескать, поскольку старики умерли, ухаживать более не за кем и, кроме того, теперь никто не гарантирует, что Устюгова не скроется от карающей десницы закона.

— А кто же ее стариков хоронил? Вернее, старика?

— Ну похоронили… У нас непохороненный только один гражданин на всю страну, как известно. Похороны Бобровникова больница организовала, где он умер, так Костя говорил. Он интересовался. Ну и друзья, наверное, подключились.

— А ты ее после смерти деда видел?

— Дашу? Нет. Честно говоря, не хватило гражданского мужества. Помочь я ей ничем не смог, а пустые слова утешения от человека незнакомого, да еще и представителя прокуратуры, ей вряд ли нужны.

— Ладно, давай еще по полрюмки, да хватит разговоры разговаривать. Пора дела делать, — взглянув на часы, произнес Грязнов.

— Это верно, — откликнулся Турецкий. — Всех разговоров не переговоришь.

Глава 16

ПОТРЯСЕНИЕ

Супруги Ратнеры возвращались из гостей. Джип «чероки» степенно вез своих пассажиров по скупо освещенным питерским улицам. Супруги то замолкали, то вновь начинали переругиваться.

Вернее, свару затевала женщина, мужчина стоически пытался не раздражаться в ответ.

— Ну, что стоим? Кого ждем? — высоким, резким голосом осведомилась дама.

— Ждем, когда зеленый загорится.

— Так ведь нет никого! Пешеходы давно по домам сидят, им утром на работу. Нет, твоя осторожность просто убийственна!

Он посмотрел в зеркало, где отражалось оплывшее, с двумя лишними подбородками, лицо. А ведь нестарая еще баба — полтинник. А так себя распустила! Думает, если положить на рожу килограмм косметики, это ее спасет!

— Что так смотришь? — перехватила его взгляд женщина. — Не нравлюсь?

— Ну что ты, Инночка, чушь несешь! Как ты можешь? — отвел глаза Борис Львович Ратнер.

— Ладно, не надо песен! Я этот твой взгляд очень хорошо знаю! Ты всегда так на меня смотришь, когда думаешь, что я не вижу…

— Какой взгляд? Как смотрю?

— Как на жабу.

«Да ты и есть жаба», — едва не вырвалось у Бориса Львовича.

— Инна, ну в чем дело? Почему ты так раздражена последнее время? Это становится невозможным…

— Почему раздражена? — со сладострастием подхватила тему Инна Яковлевна. — А ты не знаешь? С тех пор как ты перевез к нам своего папашу, у меня минуты нет спокойной! Сейчас мы вернемся, и окажется, что он перевернул крупу на кухне или выбросил одежду из шкафа… Ты ляжешь спать, а я буду все это убирать.

— Можно было пригласить на ночь сиделку, я тебе предлагал.

— И оставлять ее в квартире? Чтобы она слушала, что у нас в спальне делается? Вернее, слышала, что у нас там ничего не делается…

— Можно подумать, это по моей вине!

— По твоей! Потому что я не могу оставаться женщиной в таких условиях! Я не могу через силу, когда за стеной стоит то храп, то хрип какой-то…

— О господи… Хорошо, я предлагал тебе другой вариант: ехать к Самойловичам одной, а я бы остался с отцом.

— Еще чего! Я что, вдова? Или брошенка, чтобы одной по гостям шляться? Ладно бы еще, на машине…

— Чем тебе эта не машина?

— Женщина за рулем джипа — это пошло. Мне нужна своя машина! Я хочу «вольво», сороковушку!

— Мы только что закончили с дачей…

— Ее надо перестраивать, это не дом, а скворечник!

— Но ты сама утверждала проект!

— А что мне оставалось? Если бы я его не утвердила, деньги бы вообще растворились. Мы считаем каждую копейку, когда ты сидишь на мешке денег!

— Это не мои деньги, это деньги моего отца!

— Слабоумного старика, которому каждый день мерещится, что его обокрали! Я только и слышу: «Инночка, где моя валютная книжка? Да не эта, другая…» Словно я уличная воровка. У него этих книжек как собак нерезаных. Стены оклеивать можно!

— Он старый, больной человек. У тебя тоже были родители…

— Мои родители умерли быстро, в здравом уме, как приличные люди. Они ни меня, ни тебя собой не обременили.

— Что ты предлагаешь? Мне что, сдать его в дом для престарелых? Где доживают свой век несчастные, одинокие люди?

— Почему в дом для престарелых? — оживилась Инна Яковлевна. — Есть вполне приличные места. Мы разговаривали сегодня с Танечкой Самойлович…

— И ты ей с удовольствием нажаловалась, что муж-изверг посадил тебе на шею своего маразматика папашу.

— Она просто спросила, как мы живем. И я ей рассказала как.

— И что она?

— Она сказала, что так жить нельзя.

— А как можно? Из окна его выбросить, что ли? Он скоро умрет, и все его добро перейдет ко мне.

— К нам! — поправила женщина, яростно взглянув на мужа. — И кто тебе сказал, что он скоро умрет? Да он сначала нас обоих в гроб вгонит! Сердце как пламенный мотор, пищеварение как у крокодила. У него, кроме мозгов, все в глубокой норме! Мне такое здоровье и не снилось. Я два шага прошла — у меня одышка…

— Жрать меньше надо!

— Не смей так со мной разговаривать!

— И ты не смей! В нашем роду не принято бросать стариков! И если ты меня поставишь перед выбором, я выберу не тебя!

— Да кто остался в вашем роду, кроме вас двоих? И нечего меня пугать! Он, видите ли, не меня выберет! У нас все имущество общее! Устанешь делиться!

— Все, приехали! — рявкнул Борис Львович, останавливая машину перед подъездом. — Поднимайся, а я на стоянку.

Он С ненавистью смотрел, как бесформенная фигура жены, которую не красила даже роскошная шиншилловая шуба, выползает из машины.

— Не задерживайся! — бросила она ему через плечо и направилась к подъезду.

Борис Львович поставил машину в бокс, перешел улицу, задержался взглядом на вывеске «Ночная птица». Это был вполне приличный ночной бар, где его знали, где подавали хороший коньяк и джин. Домой идти категорически не хотелось. Конечно, это малодушие, потому что весь яд, который его законная супруга накопит к его возвращению, он получит сполна. Но прежде следует, пожалуй, выпить пару рюмок, чтобы, так сказать, повысить толерантность и не заехать кулаком в ненавистное Инночкино лицо. Она будет орать, что он черт знает где болтается, ну да наплевать. Минуту поколебавшись, Борис Львович вошел внутрь.

В уютном, полутемном помещении было немноголюдно. За стойкой наблюдался бармен Игорь. Он перетирал бокалы и разговаривал с сидевшей у стойки стройной барышней с переброшенной на грудь пшеничного цвета косой. Не красавица в строгом смысле слова, но чрезвычайно миловидна, отметил про себя Борис Львович. Он вообще побаивался красавиц, их надменности, холодности. Этого выражения лица, с которым они идут по жизни: мол, любуйтесь, так и быть, но руками не трогать!

Девушка чему-то рассмеялась. На щеках заиграли ямочки. Блеснул ровный жемчужный ряд. У Бориса Львовича заныло внизу живота. Он давно, месяца два, не спал с женщиной. С тех пор как в их доме появился его отец, жена объявила сексуальный бойкот.

— Борис Львович! Добрый вечер! Рад вас видеть! — приветствовал постоянного посетителя Игорь.

— Здравствуй, Игорек! — Ратнер подошел к стойке.

— Что будете пить?

— Коньяк есть?

— «Хенесси».

— Давай сто граммов.

Ратнер не сводил глаз с белокурой барышни. Она потягивала какой-то коктейль, стреляя смеющимися глазами то в Игоря, то в Ратнера.

— А это моя одноклассница, Марина, — представил девушку бармен.

— Очень приятно, — смутился Борис Львович.

— Представляете, она теперь живет по соседству. Переехала в наш район. Я вчера иду по улице, глядь: Маринка собственной персоной! Три года не виделись. С тех пор как школу закончили.

— И не страшно вам здесь одной? — охрипшим от волнения голосом спросил Ратнер.

— А чего бояться? Я в гостях у Игоря. А живу прямо напротив. Вон мой дом. — Она указала тонким пальчиком в окошко.

— А что же, на работу утром не нужно?

— Я учусь. Завтра у парней военная кафедра, а девушки свободны.

— И где же учатся столь обворожительные девушки?

— В институте связи.

— Боже! Я, признаться, думал, что познакомился с будущей актрисой. Или тележурналисткой.

— Увы! — весело улыбнулась Марина. — А где работают серьезные джентльмены, коротающие ночь возле барной стойки?

— Так… Бизнес.

В бар ввалилась группа молодых людей. Они облепили стойку, шумно изучая меню заведения.

— Мариночка, можно я приглашу вас за столик, пока Игорь занят посетителями? — неожиданно для себя брякнул Борис Львович. И испугался до одури: что, если она откажется? Но девушка весело кивнула. Они пересели за маленький столик на двоих возле окна. В кармане Бориса зазвонил мобильный телефон. Он отключил его, не вынимая. Звонит, ясное дело, Инна. И черт с ней!

Инна Яковлевна вошла в квартиру. В прихожей валялись вещи. Ее дубленка, дубленка мужа, его куртки, ее белое кашемировое пальто, бирюзовый шелковый шарф, ее шляпы — все было свалено кучей. Сверху на куче сидела канарейка Синька. На белом кашемире и бирюзовом шелке отчетливо виднелись следы пребывания птицы на свободе.

— Боже! — вскричала женщина. — Лев Давидович!

В квартире стояла тишина. Женщина оглядела замки. Все было в порядке. Да и дверь открылась без проблем. Она шагнула в комнату старика. Свекор сидел в дальнем углу с ножом в руке.

— Лев Давидович! Что с вами? — ахнула Инна.

— Тише! Здесь люди! — пробормотал старик, приложив палец к губам.

— Где? — ошалела от страха женщина.

— Вон за тобой двое стоят, за спиной у тебя. Не шевелись, порежут!

Инна застыла. Она стояла в полном оцепенении бессчетное количество секунд. Стояла, ожидая удара и спину. Ну вот и все, кто-то навел на квартиру норов! И убийц! Перед глазами пронеслась калейдоскопом вся жизнь. Школьная золотая медаль, ранний аборт, лишивший ее возможности стать матерью, замужество с нелюбимым человеком, которого навязали родители. Семейная жизнь — однообразная, как утренняя каша, и пресная, как маца. Единственная, короткая и яркая, как фотовспышка, любовная связь на стороне — и снова годы скуки и хандры. И все это сейчас кончится! Но это несправедливо! Я же еще и не жила, хотела вскрикнуть Инна Яковлевна. Не убивайте, подождите!

Но никто не торопился ее убивать. Более того, за спиной не было слышно ни единого шороха или вздоха. Не ощущалось ни запаха, ни чего-либо иного, что выдавало бы присутствие чужого человека. Сцепив зубы, она заставила себя обернуться. Сзади никого не было. Инна Яковлевна посмотрела на старика:

— Где люди?

— Стоят за тобой! С ножами! Ты лучше молчи, а то убьют!

Инна вздохнула, повернулась, пошла по комнатам. Все ясно! Если бы воры были здесь, они давно бы расправились со свидетелем. Связали бы, кляп в рот сунули… Что там еще полагается? Могли и убить. Во всяком случае, не позволили бы старому идиоту вооружаться самым большим кухонным ножом.

Действительно, в квартире никого не было. Был лишь фундаментальный беспорядок. Вещи выброшены из шкафов, птичья клетка распахнута настежь. Инна все же проверила запертые ящики стола, сейф, еще пару укромных мест. Все, что должно было там находиться, находилось на своих местах. Женщина вернулась в комнату старика. Тот все так же сидел в углу на диване с ножом в руке.

— Лев Давидович, — стараясь быть ласковой, произнесла Инна, — а кто разбросал вещи в комнатах?

— Я! — ответил старик.

— Зачем?

— У меня пропали деньги! А потом пришли люди, сказали, чтобы я их искал. Что деньги в шкафу. В каком — не сказали. Вот я и искал.

— Что за люди?

— Так эти… Они что, ушли уже?

— А зачем вы птицу выпустили?

— Она кричит громко!

Инна Яковлевна чувствовала, как голова наливается кипятком, как стучат в висках молоточки. Ее любимое пальто, ее любимый шарф изгажены птичьим пометом, потому что птица, видите ли, громко кричит! Она только что пережила минуты смертельного ужаса из-за того, что у старого маразматика появились галлюцинации! А если завтра эти же «люди» прикажут ему убить ее, Инну? Или их обоих? Нет, с этим нужно кончать!

Она захлопнула дверь в комнату свекра, повернула ручку. Пусть посидит взаперти, я его разоружать не собираюсь! Голова отчаянно болела. Это давление. Нужно немедленно выпить коньяку. Иначе я убью его! Или их обоих! И старика и мужа! Где он, кстати? Куда он делся, этот кретин? Она достала из сумки мобильник, яростно защелкала кнопками.

— Вы ешьте, Мариночка, ешьте. Вы такая худенькая!

— Я не худенькая, я стройная! Но все равно спасибо, что вы сделали заказ. Если честно, я проголодалась. И очень люблю рыбу, как вы угадали?

— У вас глаза цвета морской волны. И имя морское — Марина.

— А! Понятно. А вон мои окна, видите? — Она указала вилкой в окно. — Девятый этаж, лоджия не застеклена.

— Вижу, вижу. Два темных окна.

— Да. Комната и кухня.

— И с кем же вы там проживаете?

— Одна. Разъехалась с родителями. В двадцать лет пора жить самостоятельно.

— И они вас отпустили в свободное плавание? Такую юную и прекрасную?

— Они разводятся, у каждого новая семья. И что же мне, переходить в разряд падчериц?

— Как печально, — вслух огорчился за девушку Борис Львович.

«Как прекрасно! Живет одна! И живет рядом!» — пронеслось в его голове.

— Ничего печального, — тряхнула она хорошенькой головкой. — Лучше разойтись с миром, чем клевать друг другу печень — то, чем они занимались последние лет десять. Я так устала от их ссор, передать невозможно! Всю мою подростковую жизнь родичи были заняты только собой — своими изменами, разборками. До меня им и дела никакого не было. Правда! Просто удивительно, что я не сбилась с праведного пути, — рассмеялась Марина, демонстрируя свои жемчужные зубы. И ямочки на щеках.

«Господи, до чего же она славненькая и хорошенькая», — умилялся про себя Борис Львович.

— А теперь все свободны, все дружат, все меня любят, — продолжала девушка. — И я наконец свободна от чужих проблем.

— Но на что же вы будете жить, извините за нескромный вопрос. Вы же еще учитесь.

— Ну и что? Я вечерами работаю. Менеджер по продажам бытовой техники. Продавец-консультант, если угодно.

— Где именно? С этого момента я стану покупать технику только у вас!

— В «Форуме».

— Это же здесь недалеко?

— Ну да. Я этот район потому и выбрала, что и институт недалеко, и работа близко.

— Но это временная работа? Вы же не собираетесь стоять всю жизнь за прилавком? — несколько ревниво спросил Ратнер. Такое очарование долго не простоит — умыкнут!

— А что в этом такого? У моего прилавка всегда многолюдно, — подтвердила его мысли Марина. — И по объему продаж я в отделе лидирую!. Кроме того, там вполне возможен карьерный рост. Я учусь на факультете менеджмента, так что и работаю почти по специальности. Ой, извините, что я все о себе да о себе. Вам, наверное, неинтересно.

— Что вы! Еще как интересно! — воскликнул опьяненный коньяком и вожделением Ратнер.

— Правда? Я совершенно не привыкла, что мои дела могут быть кому-то интересны…

— А что же, у вас нет подруг? Друга? — запинаясь от волнения, спросил Борис Львович.

Вот сейчас она ответит: «Друг есть! А как же?» И все…

— Подруги есть, а как же? Но у них те же проблемы, такая же жизнь, что же им рассказывать? А друг… Нет, друга нет. Парни пытаются ухаживать, но… Они такие мальчишки! Обидчивые, ревнивые, неуравновешенные. Мне этого в семье хватило выше крыши. Хочется, чтобы рядом со мной был человек много старше меня. Чтобы он мог дать мне нужный совет, позаботиться обо мне, утешить, приласкать, побаловать… Чтобы он был и мужем, и любовником, и отцом, и другом… Но это только мечты! Где же такого возьмешь?

Она опять весело улыбнулась. Борис смотрел в ее серо-зеленые глаза, любовался пухлыми губами, которые, наверное, так сладко целовать, пшеничной косой, которую, наверное, так сладко расплетать… И чувствовал, что влюбился по уши. Что погиб!

— Марина, а можно мне?.. Я могу надеяться?.. Я хотел бы стать вашим другом… Это возможно?

— Ну… Надо подумать, — весело тряхнула она челкой.

Сердце Бориса Львовича упало куда-то вниз и гулко забухало.

Борис Львович Ратнер вернулся домой в три часа ночи. Инна Яковлевна сидела возле кухонного стола, на котором стояла почти пустая бутылка коньяка. Рядом лежала телефонная трубка. Из комнаты отца слышался тоненький плач.

— Что у вас происходит? — нарочито спокойно спросил Борис Львович.

— У нас? Что у нас происходит?! Да!! У нас происходит! Твой отец окончательно рехнулся, он встретил меня с ножом в руке! Ты пропал на всю мочь. Я обзвонила все морги и больницы. Действительно, что у нас происходит?

— Инна, прости, что заставил тебя волноваться! Я попал в ДТП. Совершил наезд на человека.

— Что?! — закричала Инна. — Ты кого-то убил?

— Нет, слава богу! Но нужно было отвезти девушку в больницу, убедиться, что с ней все в порядке.

— Девушку? Это была девушка?

— Ну да. И что? Какая разница? — заорал вдруг Ратнер. — Девушек сбивать нельзя? Или им нельзя оказывать помощь?

— Не кричи на меня, я чуть с ума здесь не сошла, — разрыдалась вдруг жена. — Ты отключил мобильник, я не знала, что думать!

— Ну что ты? Не плачь, Иннуся, я жив, все в порядке… А почему отец плачет? — прислушался Борис Львович и направился к двери.

— Я заперла Леву! Он меня чуть не зарезал! — крикнула вслед Инна Яковлевна.

Лев Давидович, которого супруги называли между собой по имени, скулил за дверью. Когда Борис вошел, нож все еще был зажат в узловатой старческой руке.

— Папа! Что ты делаешь?

— Боря? Ты пришел? Слава богу, она меня обижает, Боря…

— Ну что ты, папочка… Никто тебе ничего не сделает, отдай ножик… Вот молодец, вот умница. Ну что ты плачешь, папочка? Не плачь, все будет хорошо, — прижав к себе лысую голову отца, приговаривал Борис Львович.

…Они легли наконец в постель. За стеной, накачанный снотворным, громогласно храпел Лев Давидович Ратнер, в прошлом известный всей Москве «цеховик», директор меховой фабрики, подпольный миллионер.

Борис Львович поглаживал вздрагивающие плечи жены.

— Боря, так больше продолжаться не может!

— Но что же делать, Инночка? Я не могу пренебречь сыновним долгом! У каждого свой крест!

— Но это мазохизм! Через некоторое время Лева попросту перестанет нас узнавать. И эти голоса… А если они прикажут убить нас? Он убьет, можешь не сомневаться! Он не просто старый человек. Он душевнобольной. Он невменяем и опасен! И если ты не согласишься принять адекватные меры, я попросту вызову «скорую» и его отправят в «скворечник».

— В дурдом для наркоманов и пьяниц? Ты с ума сошла! Ты не посмеешь!

— Еще как посмею! Он угрожает моей жизни. Ты весь день на работе, а я здесь с ним один на один. Я не хочу быть зарезанной из-за твоих ложных Представлений о порядочности. Гораздо более порядочно вызвать хорошего врача и поместить Леву в хорошую частную клинику, где будет оказываться квалифицированная медицинская помощь, где будет обеспечен должный уход…

Борис Львович слушал жену — и не слышал ее. Он все еще был там, в скромно, но мило обставленной однокомнатной квартирке блочной многоэтажки.

Он был потрясен. Потрясен юной девочкой, отдавшейся ему так ярко, так страстно, так бескорыстно, так доверчиво…

Борис Львович, несмотря на вполне вальяжную внешность, был человеком застенчивым и затурканным своей властной Иннусей. Он давным-давно разлюбил ее, но не имел ни смелости, ни времени полюбить кого-либо другого. Если бы в семье были дети, разумеется, он отдал бы им всю свою душу — он был чрезвычайно чадолюбив. Но детей Бог не дал. Инна не могла родить, хотя убеждала его, что у нее все в порядке и причина бездетности на нем. Но он знал, что это неправда. Его секретарша Анечка лет десять назад забеременела от него. Но тогда он не посмел уйти от Инны и не разрешил Ане сохранить ребенка. И горько сожалел об этом и сожалеет до сих пор. Аня его не послушалась. Она тут же выскочила замуж, у нее двое детей, один из них — его сын, как две капли воды похожий на него, Бориса. Но он не имеет права встречаться с ребенком, вообще каким бы то ни было образом обнаружить свое к нему отношение. Анна запретила, и он не посмел нарушить запрет.

Как скучна, монотонна и однообразна его жизнь! довольно успешный бизнес, связанный с подведением подземных коммуникаций к бензозаправкам, — этот бизнес последние пару лет стал приносить куда меньше дохода, но требовать гораздо больше времени и нервов из-за постоянных разборок между группировками, курирующими бензиновый ноток города.

Работа, дом, дача, друзья… Впрочем, это не его, а ее друзья. Все их окружение — это ее окружение. Так получилось, что он осел в Питере и все друзья юности, настоящие, близкие друзья, остались в Москве. У него — лишь отец, одряхлевший, ополоумевший старик, которого пришлось забрать из столицы, дабы он не спустил свои подпольные миллионы на сторону. Инна сама настояла на том, чтобы перевезти его в их дом, так как боялась, что овдовевшего свекра приберет к рукам какая-нибудь предприимчивая дамочка. Сама настояла, а теперь не дает никому жизни…

— Согласен? Ты что, спишь? — Жена трясла его за плечо.

— Нет, что ты…

— Так ты согласен?

— Прости, Иннуся, я все в себя прийти не могу… авария, отец… Еще раз, пожалуйста.

— О господи! — Женщина раздраженно вздохнула, но повторила: — Таня Самойлович рассказала, что здесь, в Питере, открылась замечательная частная клиника, где есть отделение геронтологии. Ее родная тетка лежала там, пока не умерла.

— Что значит, пока не умерла? Уморили, что ли?

— Да ей уже под сто лет было! «Уморили»… Скажешь тоже! А хоть бы и уморили… Кому такая жизнь нужна: башка не варит, перспектив никаких… Может, лучше уснуть навеки, освободить себя и других…

— Ты что несешь? — приподнялся на локте Борис Львович.

— Да это я так, к слову! Никто твоего драгоценного папашу не обидит, не волнуйся. Но врача-то мы можем пригласить? Пусть посмотрит его, что-нибудь порекомендует. А если предложат госпитализацию, нужно соглашаться! Условия там царские. Палаты одноместные, со всеми удобствами. Центр города, сообщение удобное. Конечно, это недешево. Но ведь ты на родного отца денег не пожалеешь? Еще не факт, что его возьмут! Кому такое добро нужно?

Борис откинулся на подушку. А что? Это мысль. Теперь, когда у него появилась Мариночка, он должен располагать своим временем. Больница — хорошее алиби! Кто проверит, сколько он там пробыл: час или три часа? Это мысль! А то, не дай бог, Мариночка забудет его, отвлечется на кого-нибудь другого. Она такая прелесть, а вокруг столько соблазнов… Нужно быть рядом постоянно!

— Что ж, это хорошая идея. Я понимаю, что ты устала от отца. И он действительно становится опасен. Хорошо, я согласен.

— Вот и славно, завтра же позвоню в клинику.

Довольная исходом беседы, Инна Яковлевна прижалась толстым боком к мужу. Тот резко отодвинулся, отвернулся:

— Извини, Иннуля, я так вымотался. Эта авария…

— Да кого ты сбил-то? Расскажи хоть! — Она тронула его за плечо.

— Откуда я знаю? Просто девушка. Выскочила на проезжую часть, я не успел остановиться, крутанул руль, ушел влево, но задел ее слегка… Да, в общем, ничего страшного, испугался только. Спокойной ночи…

Он лежал, закрыв глаза, боясь пошевелиться, стараясь дышать ровно, как спящий человек. А перед глазами стояла обнаженная Марина: длинные, стройные ноги, светлый пушок внизу плоского живота, маленькая грудь с торчащими сосками, нежная, атласная кожа, белокурые волосы, струящиеся по спине. Вся она, гибкая, стройная в его объятиях, ее губы раскрываются навстречу его поцелую, сильные ноги охватывают его бедра, впуская в себя, отдавая себя… Ее стон, ее страсть, ее волосы, в которые она заворачивает его член и тихонько вытирает и массирует… И он снова обретает силу, и снова проникает в упругое лоно… Неистовость, с которой она покрывает его поцелуями… Господи, да с ним никогда не было ничего подобного… Ее забота о том, чтобы у него не было неприятностей дома.

Авария — это ее выдумка, ему бы и в голову не пришло ничего подобного. Она сказала, что хочет продолжить отношения, и поэтому ему нужно научиться немножко лукавить. Именно так и сказала — лукавить. Смягчая смысл, не желая, чтобы он чувствовал себя низким лжецом. Она позаботилась не только о его теле, но и о душе… За что ему такое чудо? Не по заслугам… Но раз уж оно, это чудо, упало ему в руки, раз уж эта удивительная девушка оказалась в его объятиях, он никому ее не отдаст!

Инна Яковлевна завернулась в свое одеяло, отодвинулась к стенке. Ладно, пусть спит, не больно и хотелось! Главное — Борис практически согласился на госпитализацию! Пусть не впрямую, пусть пока только на визит врача, но это самый первый и наиболее важный шаг к цели! Врач уговорит мужа положить Леву в клинику, наверняка уговорит! А там…

Таня намекнула, что, если сговориться, старик, что называется, не залежится…

И тогда все его имущество: три московские квартиры, прекрасная дача на Николиной Горе, коттедж в Нарве, две иномарки, два гаража, валютные и рублевые вклады, драгоценности покойной свекрови — все это перейдет в руки Борюсика. То есть в ее собственные руки! Тогда и начнется настоящая жизнь!

Глава 17

ЗАСЕДАНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

— К черту! Невозможно работать! — Стрельцов отшвырнул газету с броским заголовком «Престижная клиника для криминала».

— Что ты психуешь? — подняла бровь Баркова. Она сидела на диване в углу кабинета, спокойно прихлебывая кофе.

— Вот оно, началось! Теперь затравят! Мало мне ежедневных проблем… Я даже не представлял, сколько на меня свалится заморочек! То выходит из строя теплоцентраль, то лифты останавливаются!.. Я же не могу заниматься всем этим сам!

— Ты и не должен этим заниматься! Твой предшественник этим не занимался, он поручал всю эту техническую возню другим и требовал выполнения!

— Я тоже поручаю…

— Но тебя никто не слушается, — как бы сочувственно произнесла Баркова. Но сквозь сочувствие явно слышалась насмешка.

Александр Арнольдович, будучи человеком слабохарактерным и нерешительным, любил пожаловаться на свою трудную судьбу. Но насмешливо-покровительственный тон, с которым Нина Павловна Баркова демонстрировала пренебрежение по отношению к нему, причем делала это еще и публично, в присутствии подчиненных, — этот ее тон доводил его до исступления.

— Я врач, в конце концов! Я выполняю ответственное и трудное дело! Мне и сегодня еще предстоит…

— Ах боже мой, никто не умаляет твоих заслуг… Из-за чего ты так нервничаешь?

— Макс нас бросил.

— И слава богу! На кой черт он нам теперь нужен? Он вложил средства, его топ-менеджер раскрутил нас. Чего еще? Мавр сделал дело и может уходить. В конце концов, если ты настолько не способен управлять клиникой, наймем другого топ-менеджера. Мало ли их, молодых и голодных? — мирно проговорила Баркова, прекрасно предвидя реакцию.

— Что? Опять посторонний человек? Мы и так потеряли кучу денег. И так снизили доход ниже всякого допустимого уровня!

— Тогда соберись и управляй сам! Или, может, сделаешь гендиректором меня? Или Елену? А что? У нас получится, — усмехнулась женщина.

Стрельцов бросил на нее злобный взгляд, но, не отреагировав на реплику, продолжил:

— И этот налет милицейский!

— А что — налет? Ну налетели. И улетели с добычей. Они свою задачу выполнили, им не до нас. Думаешь, ты так уж всем интересен?

— Мы! Мы, а не я! — злобно поправил он. — Если что случится, всех за горло возьмут.

— Ну что за паника? К нам поступили больные, мы их лечили. Лечили на основе лабораторных данных. А анализы делала Ковригина. Ну какие у нас проблемы? Если они и будут, то у нее, а не у нас.

— А пресса? — Он потряс в воздухе газетными листами. — Ты хоть читала статью?

— Читала. Между прочим, реклама в центральной прессе стоит дорого, а это бесплатный пиар. Ты думаешь, данная публикация отпугнет клиентов? Черта с два! Во-первых, там очень красочно расписан наш атриум, сверкающий кафель, персонал в безупречно белых халатах… Далее, народ знает, что криминалы в состоянии выбрать для себя лучшее лечение. И если выбор пал на нас, значит, мы лучшие. И, в конце концов, можно оплатить другую публикацию: о высочайшем профессионализме, о комплексности услуг… Это же элементарно! Так что не дергайся, работай спокойно. Что ни делается, все к лучшему. Макс нас бросил? Прекрасно — у нас больше свободы!

— От Макса — да, но не от братвы.

— Ну… Это твои… То есть наши проблемы. Но не бывает розы без шипов. Думаю, этот инцидент получил свою оценку там, где следует. И вряд ли в ближайшее время нам следует опасаться чего-либо подобного. Ладно, хватит воздух сотрясать! Скоро в приемной люди соберутся. И твоя жена в том числе. Возьми себя в руки, тебе конференцию проводить!

Стрельцов едва не заскрежетал зубами. Она его бесила своей уверенностью в том, что управляет им словно тряпичной марионеткой. И от сознания того, что дело именно так и обстоит, он бесился еще сильнее.

— Начало через двадцать семь минут, — холодно заметил он. — Вам, Нина Павловна, тоже следует покинуть мой кабинет и прийти на конференцию вместе со всеми.

Баркова хмыкнула, поднялась, надменно выставила вперед массивный подбородок и поплыла к двери. Уже взявшись за ручку, бросила через плечо:

— Я собираюсь перебраться в квартиру Бобровникова. Вернее, мы с Надей.

— А не рано ли? — прошипел Стрельцов. — Может, все-таки полгода подождете со своей Надей?

— Не подождем. Чего ждать? В живых никого не осталось, кроме девчонки, которая в тюряге сидит…

— Она сидит в СИЗО, ее еще не осудили.

— Осудят, с этим, уверена, проблем не будет. И вообще… Я полжизни в коммуналке прожила, потом…

— Что было потом, я в курсе, — прервал ее Стрельцов. — Потом коммуналка стала отдельной квартирой.

— Но в совершенно запущенном, дореволюционном доме, где каждый день то водопровод прорывается, то канализация засоряется. И я жить там далее не намерена! И заметь: сначала мы решали ваш квартирный вопрос. Теперь и я имею право на нормальную жилплощадь!

Не дав ему ответить, она вышла, аккуратно закрыв дверь.

Величавая старуха в шелковом, расшитом драконами халате полулежала на софе, вытянутая рука с бугристыми венами покоилась на покрытой белой салфеткой подушке. Из вены торчала игла с «бабочкой», флакон с раствором был закреплен на штативе. Звучали «Времена года» Чайковского. Молодой, симпатичный доктор следил за тем, как мерно капает жидкость, и слушал медленную, слегка заторможенную речь старухи.

— Да, Антоша, были люди… Николаша Ханоев… Вон два Малевича висят, видишь? Это подарок Николаши. Дивный был человек! Старше меня лет на тридцать, а помер всего лет пять тому… Царство ему небесное. — Старуха перекрестилась свободной рукой и продолжила монотонную речь: — Николаша родом из Одессы был. Одессит, но совершенный петербуржец! Потом уже, правда, голландец. Да-a, о чем я?

— О Малевиче.

— Ну да. Николаша дружил с ним. И с Хармсом, и с Заболоцким. С Хлебниковым… Формализм понимал как никто… Собиратель и хранитель русского авангарда.

Затворник. Какая коллекция живописи! А архив! Вы себе представить не можете, Антоша, какие бесценные бумаги! Рукописи Хлебникова, письма Малевича, бумаги Оси Мандельштама, Анны Ахматовой… Редчайшие документы по истории русского футуризма. Как он хранил все это! Как берег. Пережил и сталинскую чуму, и хрущевский маразм и брежневских гэбистов. Подозрителен был как мавр… В дом не пускал никого. На двери квартиры было написано мелом «Прошу не беспокоить», представляете, Антоша? Я приходила к нему в гости, стучала условным стуком, потом он чуть не четверть часа разглядывал меня в глазок… Женщину, которая пришла к нему на любовное свидание! Представляете, Антоша?

— Нет, не представляю, — улыбнулся доктор, внимательно изучая глазами убранство комнаты. Антикварную мебель орехового дерева, множество картин в дорогих рамах, статуэтки на изящных круглых столиках, бронзовые лампы в виде полуобнаженных пастушков и пастушек, массивные напольные часы с маятником…

— А это было именно так. Никого близко к себе не подпускал, так берег свое сокровище. И что вы думаете? Почти все попало в чужие руки!

— Как?

— Так. Доверился авантюристке, бессовестной мошеннице. Как говорится, на всякого мудреца довольно простоты. Дочь его умершего товарища, эмигранта первой волны, прилетела из Амстердама, обворожила его самого, его жену, наобещала им покойную старость и сохранность коллекции. И Николаша поверил. Здесь-то он всю жизнь на каждый стук вздрагивал: и гэбистов боялся, и воров, и убийц… И согласились они на переезд. А голландка эта обобрала его до нитки. И архив и коллекция рассеяны по свету… Какое счастье, что у меня остались оттуда кое-какие вещицы. Малевич — эти две картины, да еще гуашь в спальне. Папка с рисунками Ларионова, два полотна Филонова… Все это подарки Николаши.

— Он вас любил? Я бы на его месте непременно влюбился!

— Ну… Был влюблен, не скрою. Я в молодости хороша была.

— Хороша? Да вы были просто красавица! — указывая глазами на портрет молодой девушки, воскликнул Антон.

— А-а-а… Это работа Митеньки Долина. Очень талантливый был мальчик. Погиб на фронте. А что до Николаши, он в меня действительно был влюблен, но… Не сложилось. Я была еще очень молода, а он уже тогда — человеком в возрасте, да еще с этой своей подозрительностью, которая казалась мне тогда паранойей… Что я понимала, глупая девчонка-натурщица? Это уж потом, когда начала писать сама, когда поступила в академию, когда стала изучать живопись, тогда оценила подарок, который сделал Николаша. Оценила масштаб его личности. Но он уже был женат. Я вас утомила, Антоша? — Старуха попыталась переменить позу, шевельнула рукой. — По правде, я и сама утомилась.

— Все, Лидия Ивановна, уже прокапали! — Доктор придержал ее руку, вытянул иглу, придавил ранку ватой. — Согните в локте, подержите минуту-другую. Я пока давление измерю.

Он приладил к запястью автоматический тонометр.

— Ну что? — Лидия Ивановна скосила глаза на прибор.

— Неважно… Понизилось немного, но все равно высокое. Сто семьдесят на сто. Лидия Ивановна, голубушка, вам нужно лечиться стационарно! Необходимо подобрать лекарства под постоянным врачебным контролем.

— Нет-нет, не уговаривайте, милый Антоша. Я за семьдесят шесть лет привыкла в этому дивану и к этим стенам… Нет, я не смогу в больнице, где смрад, духота, трескотня больных над ухом. Потом, я ненавижу общество дурных старух, каковой являюсь сама. Дурных, но гораздо менее образованных.

А я, знаете ли, ненавижу еще и серость. И как я смогу обходиться без музыки?

— Да ведь у нас не убогая государственная больница, как вы не поймете! Вы будете лежать в отдельной палате со всеми удобствами, с видом из окна на внутренний дворик, где устроен зимний сад. В палате музыкальный центр, вы можете взять с собой любимые записи. У нас прекрасная кухня, вы сможете выбирать любое блюдо из тех, что разрешит лечащий врач. Наш повар — он просто кудесник! Мы сто из лавры переманили.

— Ну это высшая похвала, — улыбнулась старуха.

— А что? Так оно и есть. Священники в еде прихотливы. И главное — в условиях стационара мы сможет провести комплексное обследование, подобрать адекватную терапию, которая поможет вам дожить до ста лет вполне дееспособным человеком! Вы сможете работать дальше!

— О, Антоша, это было бы счастьем! Но мои глаза…

— И глаза ваши обретут вторую жизнь! У нас прекрасные офтальмологи! Сейчас мне пора идти, а завтра утром я вас непременно навещу. Но если ночью станет хуже, немедленно вызывайте нашу «скорую», не тяните время! Номер телефона я вам написал. Договорились?

— Договорились, Антоша, — ласково промолвила старуха. — Деньги возьмите в ридикюле. Может, чайку выпьете?

— Нет-нет, к сожалению, спешу, — отсчитывая пятисотенные бумажки, пробормотал врач. — Но завтра обязательно приду. А вы, чтобы не скучать, ознакомьтесь с буклетом. Там все о нашей клинике в подробностях.

Он положил на круглый столик орехового дерева толстенькую глянцевую книжицу.

— Ладно, попрошу Варю, она мне почитает.

— Вот и прекрасно! До завтра! Варвара Ильинична, я ухожу! — крикнул молодой человек, выходя в коридор.

Из глубин квартиры вышла средних лет женщина в фартуке и косынке.

— А чайку-то, доктор, не выпьете? Я пирожков напекла.

— Некогда, сегодня совершенно некогда. Увы! Доктор накинул на халат куртку, вышел во двор, где его поджидал роскошный реанимобиль марки «Мерседес» с логотипом «Престиж» на борту. Антон озабоченно глянул на часы. До конференции оставалось тридцать минут. Успею, прикинул Переходько, усаживаясь в салон.

На шестом этаже клиники «Престиж» началась врачебная конференция. Надо отметить, это было не то ежедневное утреннее собрание, где собирались все врачи клиники, обсуждались события минувших суток и намечался план ведения больных на сутки предстоящие.

В кабинете Александра Арнольдовича Стрельцова в этот предвечерний час собрался узкий круг специалистов, круг доверенных лиц. Присутствовали заведующая отделением геронтологии Елена Вячеславовна Никитенко, заведующая лабораторией Нина Павловна Баркова, доктора, работающие на выезде, по квартирным вызовам: врач «скорой помощи» Антон Степанович Переходько, семейный врач Николай Михайлович Ручников, педиатр Надежда Юрьевна Моргалкина. Кроме медперсонала на совещании присутствовал начальник службы безопасности Владимир Викторов.

— Ну-с, начнем, — потирая глаза, произнес Стрельцов. — Кто чем порадует? Или огорчит?

— Почему — огорчит? Что это вы, Александр Арнольдович, все неприятностей ждете? Мне кажется, все неприятности позади, — заявила Баркова.

— У вас лично, может, и позади, а у меня…

— А что — у вас?

— То, что генеральный директор оставил свой пост и на переднем фланге теперь именно я! Я отвечаю за все, за каждый прокол, за каждую оплошность…

— А мы-то на что? Неужели мы вам не помогаем справляться со сложными ситуациями? — насмешливо произнесла Баркова.

— Ладно, об этом потом. Сейчас давайте по делу! — оборвал ее Стрельцов.

Он постарался придать голосу сухой, начальственный тон. Но выдерживать амплуа начальника удавалось недолго — Стрельцов был классическим примером подкаблучника.

— Итак, кто начнет? Елена Вячеславовна? — обратился он к жене, взглядом ища поддержки.

— Что ж, мне кажется, я могу порадовать присутствующих. В разработку попал очень перспективный больной — Лев Давидович Ратнер. Это человек преклонного возраста с прогрессирующими нарушениями психики. Живет с сыном и невесткой.

— Что за ним числится? Владимир, какие сведения?

Начальник службы безопасности фирмы, невысокий, щуплый молодой человек с мелкими, крысиными чертами лица, заглянул в записи, начал докладывать:

— По нашим сведениям, Ратнер прописан в Москве, где имеет недвижимость — три квартиры в престижных районах города, небольшой автопарк, дачи в Подмосковье и в Эстонии. На его имя оформлены довольно крупные валютные и рублевые вклады. Это то, что лежит на поверхности, так сказать.

— А что за семья?

— Сын, Борис Львович, пятидесяти двух лет, предприниматель средней руки. Его жена — неработающая дама, ровесница мужа. Других родственников нет.

— Ваше впечатление от семьи, Елена Вячеславовна?

— Старик им осточертел, — сообщила Никитенко.

— Что ж, коротко и ясно, — улыбнулся Стрельцов.

— Думаю, в данном случае речь может идти об оказании известной платной услуги. Хотя Борис Львович и высказывал сомнение в целесообразности госпитализации отца, этот вопрос я отрегулировала. Полагаю, можно закладывать старика через пару дней, когда освободится палата. Затем можно взяться за сына. Мне показалось, его жена не слишком огорчится, став вдовой… Ну и так далее.

— Прекрасно! А что у вас, Антон?

— У меня дивная старуха! Художница Лидия Сташевская! — радостно сообщил Переходько. — Квартира-музей! Как на Мойке, двенадцать, побывал, ей-богу! Мебель антикварная, все стены картинами увешаны, бронза, хрусталь, кузнецовский фарфор…

— Близкие, родня?

— Практически одинока. Единственная родственница — двоюродная племянница, выписанная из Новгорода. Она и ухаживает за Сташевской.

— Так… Следует направить туда Пал Палыча, пусть оценит достояние профессиональным оком, так сказать, — наметил Стрельцов. — Контакт с больной установлен?

— Полнейший! Я ей как сын родной. Практически уговорил на стационарное лечение. Еще пара сердечных приступов — и она наша.

— Ну-ну, не переусердствуй. Чем порадует педиатрическая служба?

Маленькая, кукольной внешности, женщина, с плоским лицом и неживыми, словно стеклянными, глазами, виновато прощебетала:

— На этой неделе у меня ничего интересного… Обычные семьи, зацепиться не за что…

— Очень жаль! Вы второй месяц работаете вхолостую, Надежда Юрьевна! Это ни в какие ворота…

— У Надежды особый сорт пациентов — дети! — вступилась за подругу Баркова.

— И что? У каждого свой круг пациентов. У каждого свои трудности, — раздраженно ответил Стрельцов. — Столько состоятельных людей гибнет в автокатастрофах, под пулями при разборках! Остаются же у них дети…

— К сожалению, никому не нужные сироты преобладают в другой социальной среде. А у богатых сирот тут же появляются опекуны.

— Меня не интересуют подробности! Никому не нужны специалисты, которые ничего не приносят в копилку… Кто еще не докладывал? Николай Михайлович, что у вас?

— Есть один вариант. Семья уезжает в Австралию на ПМЖ, оформляют через нас медицинские документы. Здесь пока остается мать мужа. Когда молодые обустроятся на новом месте, сын собирается вернуться, продать все имущество, забрать мать с собой. У них две квартиры, дача в Комарове, вполне приличный «БМВ». Будет промежуток в несколько месяцев, когда старуха останется одна. Я уже занимаюсь ею, контакт полнейший. Думаю, сразу после отъезда детей можно будет госпитализировать.

— Хорошо. Вот, Надежда, обратите внимание: у доктора Ручникова тоже особый контингент: полные семьи. Но он находит варианты! Когда человек хочет сделать дело, он ищет возможность, чтобы его сделать, а когда не хочет, ищет причину, чтобы не делать.

Моргалкина как ни в чем не бывало хлопала пустыми «стеклянными» глазами, всем своим видом демонстрируя, что ей начхать на претензии начальника.

— Что ж, господа, я призываю работать активнее. Совещание окончено.

Кабинет опустел. Стрельцов отпустил секретаршу, выключил люминесцентные лампы, освещающие помещение мертвенным искусственным светом, включил настольную лампу, озарившую комнату мягким светом, плеснул коньяку в бокал, опустился в кресло, нажал на клавишу магнитолы. Зазвучала печальная музыка Вивальди. Сделав глоток, прикрыл глаза, отдаваясь нежным звукам, настраивая себя на нужный лад. Все хорошо, все правильно. Он освободитель, открывающий дорогу в вечный покой, где нет боли, страданий, забот. Он благодетель, дающий успокоение, невыразимую легкость небытия…

Через полчаса он вошел в одну из палат клиники. На постели полулежала изможденная женщина с огромными темными глазами. Взгляд этих глаз был несфокусирован, они словно жили отдельно от тела, плавая по комнате, рассеянно переходя с предмета на предмет. Ее возраст невозможно было определить. Ей могло быть и сорок, и шестьдесят.

— Добрый вечер, Нелли Владимировна, — мягким, бархатистым голосом произнес Стрельцов.

— Добрый вечер, доктор, — едва слышно ответила женщина.

— Ну, как наши дела?

— Я жду вас. Присядьте рядом, пожалуйста.

Стрельцов опустился на край постели, взял ее руку, согревая своими ладонями.

— Расскажите мне все снова, я боюсь…

— Ну что вы, Нелечка? Чего же бояться? Мы все это обсуждали с вами не раз.

— Еще раз! Я хочу слышать ваш голос, мне не хватает уверенности…

— Что ж, это понятно. Неизвестность страшит нас. Из-за своей робости, из-за страха перед неизведанным мы отказываемся от возможности избавления от страданий. Мы удлиняем наш путь к близким, которые так ждут нас, протягивая невидимые руки, убеждая нас словами, которых мы не слышим. Но ведь они приходят во сне, правда?

— Да, сегодня мне опять снился Игорь. И мама с отцом. Мы все вместе гуляли по берегу какого-то озера… Мы были веселы, нам было так хорошо…

— Вот видите! Они ждут вас! Наше тело — это лишь временное пристанище души, наша земная жизнь — период испытаний, потерь, утрат, разочарований. Период болезней, боли и страданий.

— Но вдруг там нет ничего… Вдруг меня не станет окончательно, бесповоротно… И я сама, своим решением, падаю в пропасть, где ничего нет…

— Есть! Помните книгу, которую я вам приносил? Вернувшиеся к жизни после перенесенной клинической смерти говорят одно и то же: они видели перед собой тоннель с серебристым светом в конце, их тянуло туда, там звучала дивная музыка, там их встречали ушедшие раньше родные, близкие люди. Там, в этом неведомом мире, совсем не страшно. Перед глазами проплывают картины прошедшей жизни, оставшейся позади, мелочной, суетной, бестолковой. Люди, пережившие это состояние, говорят о нем со сладким волнением, их тянет туда. Но инстинкт сохранения человеческого вида работает сильнее: на земле нас держат наши дети. Мы не может их бросить, так устроено природой.

— Но мне не для кого жить, — прошелестела женщина.

— Да, вам не для кого жить и незачем страдать. Вас ждут там, в Зазеркалье, где душа ваша отдохнет и оправится от горестей. Где она наберется сил и желания вернуться на землю, чтобы в следующей жизни, в следующем своем воплощении, вы не потеряли любимого мужа, чтобы ваша семейная жизнь не оборвалась, едва начавшись. Чтобы вы смогли родить детей, дожить до старости, не страдая от опухоли, пожирающей ваше тело. Чтобы вы могли стать великой актрисой, как мечтали, в детстве… Вы ведь хотите этого?

— Да, я хочу! Я так устала…

— Я понимаю вас и помогу вам, Нелечка! Не пройдет и часа, и вы встретитесь со своими любимыми, вы вспомните, что значит счастье.

— Я все-таки боюсь… Вдруг мне будет больно…

— Ну что вы! Вы просто уснете. Представьте, что возвращаетесь домой после безумно тяжелого, бесконечно длинного дня. О чем вы мечтаете? Добраться до постели, лечь и уснуть. Ну вот вы и добрались, моя милая.

Он говорил еще что-то, ласково перебирая ее пальцы своими мягкими, теплыми руками. Он смотрел ей в глаза, и прежде плавающий ее взгляд был теперь сосредоточен на нем, вбирая в себя выражение его лица: сопереживающего ей, сострадающего. Она шевелила бескровными губами, повторяя его слова.

— Вы написали расписку? — тихим, ласковым голосом спросил Стрельцов В середине очередной фразы о вечном покое.

— Да, — откликнулась женщина. — Она в ящике тумбочки.

Стрельцов достал лист бумаги, пробежал глазами текст.

— Вот и славно, это дает мне формальное право помочь вам. Расслабьтесь, Нелечка, и ни о чем не думайте.

Он взял со столика шприц, наполненный жидкостью, перехватил жгутом руку женщины выше локтя, быстро и ловко ввел иглу.

— Не надо! Я передумала! Я не хочу!! — закричала вдруг она, рванувшись, пытаясь выдернуть руку из цепких пальцев. Но мужчина опрокинул почти невесомое тело, край подушки закрыл лицо с распахнутым в крике ртом.

Пальцы тем временем давили на поршень шприца. Постепенно тело женщины обмякло, рука, пытавшаяся оторвать от себя мужчину в безупречно белом халате, безвольно упала.

Глава 18

РЕКЛАМНАЯ КАМПАНИЯ

Кончился влажный, теплый январь. Февраль выдался ветреным, вьюжным, как и полагается февралю. Хлопья снега вились в свете фонаря, освещавшего вывеску «Ночная птица». В очерченный на снегу световой круг шагнула из темноты женская фигурка в короткой дубленке. Женщина вошла внутрь, опустила капюшон, светлые волосы рассыпались по плечам.

В баре было тепло, уютно. Пожалуй, излишне накурено, но Марину запах табака не раздражал.

— Привет, одноклассник! — весело крикнула она бармену.

— Маринка? — пригляделся Игорь. — Давно не захаживала. Ну иди сюда, красота моя, гордость десятого бэ!

Марина стряхнула с меховой опушки хлопья снега, вынырнула из дубленки особым грациозным движением, перекинула ее через руку, направилась к стойке бара. Мужчины, сидевшие за столиками заведения, проводили ее единым движением глаз.

— Гляди, как мужики на тебя западают! — подмигнул ей Игорь.

Марина лишь фыркнула. Она сидела на высоком стуле возле стойки, потягивая коктейль, который соорудил Игорь. Посетителей было немного, бармен с удовольствием заварил себе чашку кофе и теперь отхлебывал крепкий, ароматный напиток, болтая с подружкой.

— Ну, как успехи на личном фронте? — поинтересовался он.

— Это я у тебя хочу спросить, — улыбнулась девушка.

— Не понял. Ты о ком?

— О Борисе Львовиче, естественно. Или ты думаешь, у меня кто-то еще в обороте? Нет, я девушка серьезная и целеустремленная. Ставка сделана на папика Борюсика.

— Так ты с ним захороводилась? То-то, я думаю, пропал клиент! И сколько времени ты с ним колбасишься? Когда вы здесь познакомились-то? Недели три тому?

— Ровно месяц.

— Вот-вот, с тех пор и пропал. То, бывало, чуть не каждый вечер заскакивал рюмашку перехватить, а с тех пор, как попал под твои чары, исчез клиент! Заведение терпит существенные убытки! Как успехи?

— Сережки видишь? — Девушка повернулась, демонстрируя изящные золотые серьги.

— С брюликами, что ли? — пригляделся Игорь.

— Ну да! — гордо ответила Марина.

— А когда он тебе кольцо подарит с предложением руки и сердца?

— Ну… не знаю… Думаю, пора бы уже. Да только он что-то не телится. Смотрит бараньими глазами, клянется в вечной любви… И все.

— Ты, Маринка, не будь дурой, хватай мужика! А то скольких уже упустила? — воспитывал приятельницу Игорь. — Они же привыкают, что можно на халяву типа: не берите меня замуж, я и так уж вам уж дам уж.

— Ну… Как я его заставлю? Силком, что ли, в ЗАГС потащу? Я вот и пришла к тебе за информацией. Раз уж он у тебя постоянный клиент, может, знаешь, где Кощеево яйцо спрятано? Чем его взять можно?

— Скажи, что беременна.

— Да я не беременна!

— Помочь, что ли? — ухмыльнулся Игорь.

— Помочь, конечно, можно… Но у меня другой способ есть: кинуть своему гинекологу тысчонку-другую, она и про беременность напишет, и кто отец ребенка, укажет. Но еще не факт, что он на это клюнет.

— Факты в уголовном деле. Кто не рискует — не пьет шампанское. Ладно, пришла за информацией, слушай. Дарю бесплатно. Я этого мужика два года наблюдаю. Бабу он свою терпеть не может. Детей у них нет. А мы, евреи, очень детишек любим. У нас генетически заложена страсть к размножению. Следствие многовековых гонений и преследований.

— Думаешь, сработает?

— Думаю, да. И нажимай на то, что любишь его беззаветно и аборт ни за что делать не будешь. Во! Чего я вспомнил: он как-то по пьяному делу разоткровенничался… Давно это было, год тому или около этого. Тема такая: была у него чувиха, секретарша, которая от него залетела. Он хотел к ней уйти, да не решился. Она родила, да еще и замуж выскочила. Так что чувиха при всех делах, а Борюсик в полной ж… остался. Так говорил, что до сих пор жалеет, что не ушел к ней в свое время.

— До сих пор? — задумалась Марина.

— Это когда было-то… А теперь он в тебя втюрился. Так или нет?

— Втюрился, что да, то да. По самое некуда. Облизывает сверху донизу, пузыри пускает, плачет даже от умиления, прикинь!

— Ну еще бы! Я его жену видел. Корова коровой. И возраст: лет сто в обед. Так что преимущество на твоей стороне. Если упустишь мужика, значит, ты полный бесперспективняк. И я тебя больше бесплатно не обслуживаю!

— Ничего себе! Так это ты что, мною приторговываешь, что ли? — решила оскорбиться Марина.

— Конечно! Выйдешь замуж, станешь крутой телкой, может, собственное кафе откроешь. А я у тебя буду управляющим.

— Ага! Так Борюсик тебе и даст мое кафе в управление! Размечтался!

— Ладно, Маруся, шучу. Люблю я тебя, дурочку, по школьной памяти.

— Ага, любишь! А чего же от меня в девятом классе к Люське Головановой переметнулся?

— Так ты не давала! Хрен ли было таскаться за тобой попусту?! У меня гормоны из всех пор лезли, а ты ходила вся такая неприступная, как Марлен Дитрих. Пока Пал Дмитриевич не дефлорировал.

— Что? — не поняла Марина.

— Пока он тебя, курицу, не трахнул.

— A-а. Ну так сравнил: ты — босяк босяком и он — учитель математики! Умен и красив как бог. Одни глаза чего стоили. Как у демона.

— И где он сейчас, твой демон?

— А черт его знает. Как школу закончили, так и пропал. Не звонит, не пишет. Какую-нибудь другую дуру дефлорирует… Мало ли их, нетоптаных, по школе бегает. А где твоя Люська?

— Люська в Германии. Замуж по переписке вышла.

— Да ты что?

— То самое. Мужик на тридцать лет старше. Но состоятельный. Так что хватай Борюсика — и вперед, пока другие не ухватили.

— Ну тогда помогай! Сделай мне рекламу. Не могу же я сама себя расхваливать. Ему толчок нужен!

— Сортир, что ли? — пошутил Игорь.

— Да ну тебя! Я серьезно! Понимаешь, Борюсик и вправду попривык ко мне, успокоился. Нужно как бы заново открыть ему на меня глаза. А ты у нас по этой части мастер. Помнишь, на уроках по риторике всех забивал?!

— Я и сейчас, когда стакан вмажу, бываю очень убедителен. Любого переговорю. Только ты-то чего ко мне? А подруги на что?

— В таком деле подруг не бывает. Не успеешь на кухне чайник вскипятить, а подруга уже на коленях у чужого жениха ножками болтает. Плавали, знаем.

В сумке девушки послышалась мелодичная трель.

— Это он звонит, — доставая мобильник, сообщила Марина, — так что? Берешься за рекламную акцию?

— Лады, тащи его сюда, так и быть, буду тебя пиарить, — хмыкнул Игорь. — Только у меня такса: сто баксов в час.

— Что ж, годится, — вздохнула Марина.

Борис Львович появился в баре с букетом роз, тщательно укутанных в целлофан. Ему не очень понравилось предложение Мариночки посидеть в баре, на людях. Будучи человеком осторожным, он боялся случайных встреч, ненужных свидетелей. Но Марина настаивала: она хочет отметить их первую дату, их первый «медовый месяц» там, где они познакомились, а уж потом продолжить праздник в более интимной обстановке. Поскольку он и так никуда не выводил девушку по причине все той же маниакальной осторожности, отказать возлюбленной в таком пустяке, как легкий ужин в месте знакомства, не смог.

Сняв запотевшие очки, Борис Львович, подслеповато щурясь, огляделся. Мариночка, в белом, обтягивающем грудь свитерке, в короткой кожаной юбочке, сидела, прекрасная как богиня, возле барной стойки, выставив вперед длинные стройные ножки в белых же сапожках. Водрузив очки на нос, Ратнер устремился навстречу возлюбленной.

— Игорь, добрый вечер! — смущенно поздоровался он с барменом, невольным свидетелем их счастья и даже в некотором роде посредником.

— Рад вас видеть, Борис Львович! — приветливо откликнулся бармен.

— Мариночка, это тебе!

Он судорожно сдернул обертку, выпущенные из плена пунцовые розы выпрямились, расправили лепестки.

— Боже, какая прелесть! Спасибо, Борюсик!

Марина с чувством чмокнула Ратнера в щеку, тот порозовел от удовольствия.

— Игорек, у нас сегодня праздничный ужин. А поскольку мы. встретились с Боренькой благодаря тебе, приглашаем тебя отужинать с нами. Или хоть немножко посидеть, порадоваться нашему счастью. Идет?

— Спасибо, Мариша. Мне неудобно, я буду мешать… — Он вопросительно глянул на Бориса Львовича.

— Что вы, Игорь! Друзья Мариночки — это мои друзья! Пожалуйста, составьте нам компанию, мы будем очень рады!

— Хорошо, вы присаживайтесь и начинайте, а я к вам попозже присоединюсь. Алексей! — крикнул он в глубину кухни. — У нас ужинают мои друзья, покажи класс обслуживания!

Влюбленные выбрали то же место возле окна, где сидели в первый вечер знакомства, розы были помещены в вазу и украшали стол. Предельно предупредительный официант зажег свечу, откупорил шампанское, разлил по бокалам.

Борис Львович взял тонкую девичью руку, взволнованно заговорил:

— Мариночка! Я не знал, что такое счастье. Я ничего не знал про любовь. Я даже не воображал, насколько желанна может быть женщина! Все это открыла мне ты, моя маленькая, нежная птичка. Я пью за тебя, мое счастье!

— А я за тебя! — отозвалась Марина, мерцая очами.

Они пригубили вино, он нежно целовал ее пальчики, каждый в отдельности. Она томно смотрела на него сквозь густо подкрашенные ресницы.

— Что ты со мной делаешь, Боренька… Я слабею… Боже, как я хочу тебя! Каждую минуту! Горько… — пролепетала она и подалась вперед.

Проходившая мимо бара женщина спортивного вида бросила рассеянный взгляд на освещенное свечой окно, где полыхал пожаром роскошный букет пунцовых роз. Приглядевшись, женщина остолбенела. Надвинув на глаза кепку с длинным козырьком, она достала сигареты, закурила, наблюдая, как сосед по лестничной площадке, степенный и положительный Борис Львович, самозабвенно лобзает руки юной белокурой бестии.

Бестия отвечает ему призывными взглядами. Вот они приблизились друг к другу и слились в длительном страстном поцелуе…

Понятно… А соседка, милейшая Инна Яковлевна, небось жарит в это время котлеты для любимого муженька.

…— Ах, как я вам завидую, Борис Львович! — с чувством воскликнул Игорь.

— Я, признаться, и сам себе завидую, — смущенно улыбался Ратнер.

— Маринка… Она такая… В нее все были влюблены, все, все! — заливался соловьем Игорь, хлебнувший «за кулисами» изрядную порцию коньяка для вхождения в образ. — Мало того что все наши пацаны только на нее и смотрели, ее и училки любили, представляете? Они же вообще никого не любят. А уж красивых девчонок ненавидят как класс. Им красивые девчонки живое напоминание о бесперспективности их собственной жизни.

— Это правда, — пьяно улыбался Ратнер, поглядывая на скромно молчавшую Мариночку.

— А Маринку любили! Потому что она простая, как три копейки…

Почувствовав под столом весьма ощутимый укол острого каблучка, Игорь поправился:

— Я что имею в виду… Ведь красивая девчонка — она, как правило, зазнайка. Она думает, весь мир для нее одной и создан. И потом, они жуткие кривляки. А Маринка… Она такая бесхитростная, искренняя… И знаете, как она ухаживала за больными?

— За больными? — заинтересовался Ратнер. — Как?

— Что вы! Это песня! У нас практика была в больнице, в отделении неврологии. Там знаете какие больные? Старичье безмозглое…

Почувствовав новый укол шпильки, Игорь поправился:

— Не в том смысле, что совсем безмозглое. А в смысле, что старые люди, забывчивые, рассеянные, капризные и все такое… С ними никто не хотел возиться. А Маринка с ними как с детьми. Кормила с ложки, умывала их, судна из-под них таскала… Они ее ждали как Снегурочку. Так и звали ее: где, мол, наша Снегурочка? Или еще: где, мол, наша королевишна?

Ратнер умильно взглянул на королевишну своего сердца. Та краснела, отмахивалась ручками:

— Ну что ты, Игорек, болтаешь? Мне неудобно…

— А что? Неправда, что ли? — вскипал в благородном гневе Игорь.

— Правда, конечно, — смущенно шептала красавица, — но зачем об этом вслух? Я же не для рекламы…

— При чем здесь реклама? — взревел пиарщик, пуча на объект разработки гневный взгляд. — Реклама-то при чем? Хороший товар в рекламе не нуждается, как говорится… И вообще, ты, женщина, молчи, когда джигиты разговаривают.

— Ну зачем вы с ней так? — вступился за подругу Борис Львович.

— Потому что пусть не мешает! От кого вы узнаете, какое вам счастье выпало? Она же вам сама не расскажет!

— Не расскажет, — согласился Ратнер, любовно поглаживая девичью руку.

— Вот! А я расскажу! А как ее мелюзга любила! Всякие там первоклашки. Она же им как мать родная…

— Да что вы? Мариночка любит детишек? — снова умилился Ратнер.

— Любит? Не то слово. Все бабы детишек любят. Да не все детишки отвечают им взаимностью. Маринка так с ними управляться умела, это что-то с чем-то! Они у нее по струнке ходили. Как слет какой-нибудь нужно готовить или выступление ко Дню танкиста, предположим, так нашу Маринку вперед выдвигают. И вся малышня вокруг нее с визгами и писками. Они ж все в нее влюблены были поголовно!

— Да что вы, Игорь? Что же вы со мной делаете? Я и так был влюблен без памяти, а теперь… Да я не достоин такого совершенства… — опечалился вдруг Борис Львович. И опустил лысеющую голову на грудь. И скупая мужская слеза скатилась по щеке.

Марина кинула на пиарщика полный смятения взгляд.

— Ништяк, не писай в рюмку! — приободрил ее школьный друг.

— Что? Что вы сказали? — поднял глаза Ратнер.

— Да Маринке нужно типа носик попудрить, а она сказать стесняется…

— Мариночка, детка, иди, конечно! Женщинам терпеть вредно. Тебя проводить?

— Не надо, я сама. Ты только не грусти, милый, ладно? — нежно пропела Марина.

— Не буду, солнце мое, не буду… — грустно проговорил Ратнер, целуя ее руку.

Марина отчалила, бросив на Игоря выразительный взгляд.

— А что это вы загрустили вроде, Борис Львович? — обеспокоился Игорь.

— Конечно… Конечно, загрустил. Я ей не пара. Не ровня. Она само совершенство. А кто такой я? Старый, толстый еврей. К тому же безнадежно женатый.

— Да вы что говорите-то? Вы сами себя слышите? Да Маринка же влюблена в вас без памяти!

— Правда? — Близорукие глаза распахнулись, как у пятилетнего ребенка.

— Конечно! Она со мной делилась. Мы ж с ней как подружки, еще со школы. Она мне и тогда все свои секреты доверяла. Мы ж с ней типа на одной парте сидели.

— И что она вам обо мне говорила? — затрепетал Ратнер.

— Говорила, что встретила настоящего мужчину, надежного, порядочного, заботливого. Что типа она о таком всю жизнь мечтала.

— Она меня разлюбит, — вздохнул Ратнер. — Вокруг так много молодых…

— Не, Маринка никогда ровесниками не интересовалась. Она и в школе в учителя математики влюбилась, представляете? Он ее на двадцать лет старше!

— И что? — обеспокоился Борис Львович. — У них что-то было?

— Ничего у них не было! А может, и было… Не знаю. Знаю, что Маринка на выпускном вечере жутко плакала… Он ведь женат был… Да, кстати, он недавно развелся.

— Да что вы? — испугался Ратнер. — Откуда вы знаете?

— Так мне Маринка говорила. Он ей теперь чуть ли не каждый день названивает, прямо преследует ее. Типа теперь мы оба свободны и можем типа слегка поджениться.

— А Мариночка? — ахнул Ратнер.

— Она его посылает куда подальше. Говорю же, она в вас влюблена. Только и вам нужно решение принимать. А то смотрите, старая любовь… И все такое…

— Да-да, я тоже об этом думаю. Но понимаете, Игорь… Я женат, двадцать лет. Меня, в сущности, женили родители. Но Инна не виновата, что я давно ее разлюбил. И кому она нужна, кроме меня? Есть определенные обязательства…

— А ребенок? Как же ребенок? Это разве не обязательство? Вы что, хотите бросить Маринку с ребенком? Да как вы смеете… — до театрального шепота повысил голос Игорь.

— Какой ребенок? — совершенно обалдел Ратнер.

— Как — какой? Не какой, а чей! Ваш! Разве Марина вам не сказала?

— Нет, — тряс головой ошеломленный Борис Львович.

— Вот видите! — горько произнес Игорь и выдержал долгую театральную паузу. — Она не хочет ставить вас перед выбором. Она не рассчитывает на вас. Она решила растить его одна! Только напрасно вы думаете, что она останется одна. Это ваша Инна никому не нужна. А Маринка еще как нужна! И будет у вашего сына другой отец! И вы его никогда не увидите!

— Нет!! — закричал Ратнер. Закричал так громко, что посетители обернулись на них.

— Тихо, успокойтесь, — миролюбиво проговорил Игорь. — Все еще можно поправить, все можно устроить. Вот вы говорите, что у вас обязательства по отношению к супруге. Эти слова делают вам честь, это слова порядочного человека. Но вы же не бросите ее на произвол судьбы! Есть масса распавшихся семей, где бывшие супруги сохранили прекрасные отношения. Не думаю, что женщине в возрасте вашей жены нужен секс, правильно? А вам он нужен. И будет нужен всегда. Марина даст вам то, в чем нуждаетесь вы, а вы дадите бывшей жене то, что она попросит. Ну там типа квартира… Разве вы виноваты в том, что слушались родителей? Не хотели их огорчать? Были почтительным сыном? Это их вина, что они выбрали для вас не ту девушку, с которой вы могли бы быть счастливы. И сколько же можно платить своей жизнью за их ошибки?

— Господи, как вы правы, Игорь как вы правы… — Ратнер ронял на скатерть слезы. — Со мной никто никогда так не говорил… Действительно, они все решали за меня. Они выбрали мне институт, потом заслали меня из Москвы в Питер, считая, что здесь мне легче сделать карьеру — конкуренции меньше. Они оторвали меня от друзей моего детства и подсунули вместо них Инну, дочь своих друзей. Но разве можно полюбить по приказу? Я всю жизнь слушался сначала родителей, потом Инну… Я никогда не жил так, как хотел сам…

— Вот! Сейчас судьба дала вам последний шанс! — гипнотизируя Ратнера взглядом, отчеканил Игорь. — Если вы не воспользуетесь им, не женитесь на Маринке, вы никчемный, ни на что не годный мужик. И ваш ребенок будет расти без вас! — прозвучало грозным завершающим аккордом.

Борис Львович исступленно тер платком вспотевший лоб. Игорь поднялся из-за стола, лучезарно улыбаясь вернувшейся подружке:

— Марин, я пойду на рабочее место, а то у Ольги затор уже из клиентов. Классный у тебя мужик! Держись за него двумя руками! А чего же ты не призналась, что ребенка ждешь? Борис-то Львович знаешь как обрадовался?! — подмигнул он будущему отцу.

И с чувством выполненного долга оставил одноклассницу наедине со своим счастьем, шепнув напоследок в розовое ушко:

— Клиент готов. С тебя сто баксов.

— Хорошо, Игорек, я позвоню, — небрежно отозвалась девушка.

Она была уже не здесь. Мысленно она была во Дворце бракосочетаний, вся белая и пушистая, в длинном платье и нарядной фате. И пусть эту фату откинет с лица пожилой господин с плешью и животиком — это всего лишь начало большого пути, это только путевка в настоящую жизнь.

Глава 19

СМЯТЕНИЕ ЧУВСТВ

— Черт! Застрял! — Баркова ожесточенно дергала ключ.

— Нина, спокойно, не нервничай! Давай потихоньку, — увещевала ее маленькая женщина в норковой шубке. — Может, вообще не тот сунула? Смотри, на связке еще один похожий. Попробуй его.

— Как попробовать, когда я этот вытащить не могу?! Сейчас непременно какой-нибудь придурок на лестницу выкатится…

— Не нервничай, ты, можно сказать, у себя дома.

— А теперь объясни это соседям, — буркнула Баркова и дернула ключ. Он выскочил наконец из скважины замка со «свернутой шеей». — Ну вот! Ключ согнула! Черт!! Теперь не попадем! Надо было Антона взять…

— Попробуй вот этим, Нина!

Баркова раздраженно вставила в скважину другой ключ, тот неожиданно легко повернулся, дверь отворилась, за наружной обнаружилась внутренняя дверь.

Баркова на всякий случай толкнула ее, дверь оказалась незапертой.

— Фу! Ну слава богу, вошли!

Женщины шагнули в прихожую.

— Где у них свет включается? — бормотала Баркова, шаря рукой по стене.

Наконец она нащупала выключатель, широкий длинный коридор озарился светом.

— Ну, птичка моя, посмотрим, что нам послала судьба, — произнесла Нина Павловна. — Раздевайся, смотри, какая прелесть, — она дотронулась до закрепленных на стене развесистых оленьих рогов, выполняющих, видимо, роль вешалки. — Интересно, чьи это рога: его или ее? — пошутила она. — Надюша, давай свою шубку, вот так.

Баркова повесила легкую норку подружки, скинула дубленку, бросила на обширное, накрытое пледом кресло возле, темного столика из мореного дуба.

— Ну, пойдем осматривать владения твои, — усмехнулась Надежда.

— Наши, любовь моя, наши, — поправила ее Нина Павловна и отворила первую дверь. — Это, видно, кабинет старика.

Две стены небольшой комнаты были сплошь под книжными полками, третью занимал обширный кожаный диван, впрочем весьма потертый. У окна стоял старинный письменный стол, затянутый зеленым сукном. На столе — компьютер одной из последних моделей.

— Боже, какая древность, — кивнула она на стол. — А комп вроде приличный. Я, правда, в них не разбираюсь, но на вид… Слышь, Надя?

— Ага… — Надежда подошла к книжным полкам.

Баркова попыталась выдвинуть ящики стола. Но все они были заперты.

— Черт, где же ключи? Я бы под лампой спрятала.

Она подняла настольную лампу, ключей не было.

— Придется потом устроить обыск. Я думаю, в столе должны ордена храниться и медали всякие. Его же награждали… Сейчас все это очень дорого стоит… Ты чего там?

Надежда разглядывала книги.

— Боже, какие здесь фолианты… Я не очень разбираюсь, но даже судя по переплетам…

— Сдадим букинисту, — откликнулась Баркова, открывая створки шкафчика, притулившегося сбоку к столу. — О, да здесь у старикана бар. Гляди-ка, небось запирался в кабинете от своей старушки и попивал втихомолку… Коньячок вполне приличный, ликеры… Выпить хочешь?

— Можно, — лениво откликнулась женщина.

Баркова плеснула коньяк в два бокала, протянула подруге:

— Ну-с, выпьем? За что? — Она заглянула в светло-серые, как всегда, непроницаемые глаза Надежды. — Странные все же у тебя глаза… Словно ледяные… И ведь не подумаешь, глядя в них, какой ты горячий чертенок! — Она наклонилась и поцеловала женщину в губы.

Поцелуй длился достаточно долго. Нина Павловна прижимала к себе хрупкое тело подруги все сильнее, пока Надежда не отстранилась:

— Ладно, Нинуль, пойдем дальше! Интересно же, что там дальше!

— Что ж, пойдем, командирша моя, — усмехнулась Баркова.

Следующая комната совмещала, видимо, функции супружеской спальни и, если можно так выразиться, будуара. Широкая кровать, две тумбочки по сторонам, на них две настольные лампы. Стены украшали картины в дорогих рамах. Огромный платяной шкаф едва не упирался резной верхушкой в потолок. Трехстворчатое трюмо отразило лица вошедших женщин в разных ракурсах. На его столешнице стояло множество шкатулок, коробочек, флакончиков. Пока Баркова разглядывала вещи, развешанные на плечиках в шкафу, Надежда открыла одну из шкатулок, наполненную нитками бус.

— Закрой! — неожиданно зло рявкнула Баркова, обернувшись на подругу. — Не смей ничего без меня ворошить!

— Да я просто посмотрела! Чего ты рычишь, как овчарка? — окрысилась Надежда и, нарочито громко захлопнув крышку, отошла к окну.

— Так… Здесь барахло одно… Шелка бабкины пошива середины прошлого века. Дедовы костюмы, тоже в его годах… Ага! Смотри-ка, меха: лиса и две норочки. Кажется, вполне приличные. Нафталином воняют, но это не беда… А лиса-то роскошная, целая шкура, и выделана неплохо…

Она перекинула шкурку через локоть, рыжий мех заструился, заиграл в лучах солнца.

— Эту шкуру я себе беру! А тебе из норок берет сделаем. Как раз к шубе будет. Надя, ты что молчишь?

Надежда все так же стояла каменным изваянием у окна. Баркова бросила мех на кровать, подошла к подруге, обняла узкие плечики:

— Надюша, ну не сердись! Ты сама знаешь свой недостаток. Не удержишься, стащишь что-нибудь, и мне будет неприятно! Я не укоряю тебя, но мне эта твоя слабость очень не нравится! И потом, мы еще не вступили в права и, наконец, есть еще Елена. Я обязана все согласовать с ней. Возможно, она захочет что-то взять себе. У нас общий котел, ты же знаешь…

— Ну да, у вас семейный бизнес. А я так, сбоку припека…

— Ты… Ты — моя единственная, желанная, ты моя маленькая фея, — зашептала Нина Павловна, прижимая к себе ее плечики, зарываясь лицом в коротко стриженные каштановые волосы.

— Ну ладно, ладно, не надо! — отстранилась Надежда. — Я не фея, я женщина, которая тоже имеет свои желания и претензии. И права! И я не собираюсь давать использовать себя…

— Да разве я не стараюсь угодить? Кто тебе шубку подарил? И эта квартира — она для нас двоих!

— Где это написано? — устремила Надежда на подругу свои холодные глаза-льдинки.

— Боже мой! Пока нигде. Ты прекрасно знаешь: пока не прошло полгода со дня смерти, мы официально в права наследования не можем вступить. Какие же сейчас могут быть бумаги?

— Но потом будут?

— Будут, конечно, я же тебе обещала. Ну что ты раскапризничалась, как маленькая? Идем дальше, мы еще и половины не осмотрели.

Надежда поджала губки, но промолчала и направилась вслед за Барковой.

Они осмотрели гостиную, где царил беккеровский рояль. Лакированная поверхность была уставлена множеством фотографий в рамках. Женщины принялись рассматривать снимки.

— Смотри, старикан вместе с Хрущевым! Это должно дорого стоить, есть же любители…

— А вон, гляди, Брежнев ему вручает что-то…

— Да… И это можно будет загнать.

— Кому это надо?

— Как — кому? Представь, приезжает какой-нибудь сибирский валенок, устраивается здесь, распальцовывается… Все у него вроде есть, кроме биографии. А вот тебе и биография. И можно поставить в офисе и этак небрежно партнерам лапшу на уши вешать: «Вот это мой дед, ровесник Октября, лауре-ат, орденоносец»… Ну и все такое. Да чего далеко ходить… И у нас в клинике найдутся желающие прикупить этот архивчик как пить дать!

— Возможно, — рассмеялась наконец Надежда.

— Ну-с, что там еще? Президент Рейган, Чарли Чаплин, Юрий Гагарин не просматриваются?

— Увы! Больше ничего интересного нет, все больше семейная хроника. А смотри-ка, что это за фотография? — Надежда уцепилась взглядом за большую фотографию в хорошей рамке, висевшую на стене над роялем.

— Где? Это? Обычный групповой снимок. Семейный потрет в интерьере… Видимо, десятилетней давности, судя по тому, как выглядят старики.

— Интересно… Стрельцов говорил, что родственников не осталось?

— Почему — не осталось? Осталась внучка. Вон она на фото, дылда худосочная с косичками.

— Ну да. Она сидит между своими родителями. Потом идут старики, — Надежда тыкала пальцем в снимок, — потом дочь с мужем… или сын с женой… У них же двое детей было, так?

— Ну да. Вот это дочь академика со своим мужем. Между ними их дщерь — дылда с косичками, — теперь уже Баркова тыкала пальцем в снимок. — Они сидят слева от стариков. А справа — сын с женой. И обе семьи погибли в автокатастрофе. Осталась худосочная дылда, которая вряд ли побеспокоит нас раньше, чем года через три, а то и пять. Сколько там ей суд определит.

— Я в курсе.

— Да только зря беспокоиться будет, против завещания не попрешь.

— Да подожди, Нина, не тарахти! А кто это стоит за спиной старика Бобровникова?

— Где? — Баркова полезла за очками, нацепила их на нос, разглядывая высокого, широкоплечего молодого человека, как две капли воды похожего на академика Бобровникова. — Этот?

— Этот, — кивнула Надежда.

— А черт его знает, — после продолжительной паузы произнесла Баркова. — Может, ухажер дылды?

— Это семейное фото, девчонке здесь от силы лет десять. Какой ухажер? Ты посмотри, как он на старикана похож! Одно лицо!

— Ну… Не знаю. Может, внук. Значит, тоже погиб в аварии. Нет никого больше! Не морочь мне голову!

— Ладно, как скажешь, — пожала плечами Надежда.

Потом они устроились на большущей кухне, где казался абсолютно уместным солидный старинный буфет. В нем опять-таки был найден бар со множеством бутылок коллекционных вин, дорогих коньяков, ликеров. После некоторых споров они откупорили бутылочку кьянти, Нина Павловна, на правах, так сказать, мужчины, разлила вино в бокалы.

— Что ж, милая, есть повод выпить! Предлагаю выпить за нас в новом качестве — совладельцы весьма достойной недвижимости! И не возражай! Если ты чувствуешь себя неуверенно, я готова дать письменные гарантии. Типа брачного договора, — пошутила она.

— Не возражаю, — подняла Надежда выщипанную бровь.

Они чокнулись, Баркова, прихлебывая вино, задумчиво проговорила:

— Добра здесь, конечно, негусто… Мебель хоть и старинная, но небось жучком подъедена. Нужно будет специалиста вызвать, чтобы оценил, стоит ли реставрировать или так загнать… Картин много, но я в них не очень разбираюсь. Нужно будет пригласить оценщика. Главное достояние — сама квартира. Сто квадратов в центре города, в доме после капитального ремонта — это очень хорошие деньги! Заметь, сантехника в отличном состоянии, кухня бытовой техникой нашпигована… Позвоню Антону, пусть завтра подойдет с утра, ключ выправит, он, видно, от внутренней двери. И можно въезжать! Переночуем здесь, да, моя радость?

— Ну… Не знаю, Маркиза не любит, когда я дома не ночую.

— Что с ней сделается, с твоей Маркизой? Не помрет до утра, родственники приглядят. Не капризничай, я этого не люблю, ты же знаешь, — злобно взглянула на нее Баркова.

— Ладно, останемся, — тут же кивнула Надежда.

Она знала, что на Нину накатывали порой приступы необузданной злобы, даже ярости. И в таком состоянии она могла бог знает что устроить. Бывало, на теле Надежды оставались синяки. Правда, потом Нина горько раскаивалась, и на этом раскаянии можно было сыграть: потребовать дорогой подарок. Вот и норковая шуба досталась ей после бурной сцены ревности с мордобоем и битьем посуды… Париж, конечно, стоит мессы, но никогда нет уверенности, что очередной приступ ярости подруги не закончится для нее, Нади, слишком плачевно.

Собственно, они заранее договаривались, что переночуют здесь: у Надежды гостили родственники из Пскова, к Нине могла заявиться ночью Елена: квартира Барковой была практически напротив клиники, и во время суточных дежурств та часто приходила, чтобы поспать пару часов. И не то чтобы они скрывались от Елены и Стрельцова, но афишировать отношения тоже не хотелось: люди ханжи по сути своей, считала Баркова.

Поэтому Нина прихватила сумку с постельным бельем и прочими причиндалами.

Когда Баркова ушла принимать душ, Надежда кинулась в спальню, к шкатулкам. В одной из них она наткнулась на дивный гарнитур: золотое кольцо с сапфиром и тяжелые серьги, мерцающие тем же глубоким синим светом. Она стремительно сгребла украшения, сунула их в сумочку.

— Надя! Ну где же ты? Я тебя жду! — раздался из глубин квартиры требовательный голос Барковой.

Надежда направилась в ванную. Проходя мимо гостиной, снова увидела висевшую на стене семейную фотографию.

«Все-таки что это за парень?» — с непонятным беспокойством подумала женщина, разглядывая снимок.

— Граждане встречающие! Поезд номер четыре Москва — Санкт-Петербург прибыл на пятую платформу, левая сторона. Нумерация вагонов со стороны Москвы, — объявил через репродуктор женский голос.

Зазвучал «Гимн великому городу», состав замер, открылись двери вагона СВ, степенная проводница протерла поручни, шагнула в сторону, освобождая дорогу пассажирам.

— Спасибо за поездку, — улыбнулся ей высокий моложавый мужчина, выходя на перрон.

— На здоровьечко, — пропела проводница, провожая его взглядом.

Мужчина был вылитый иностранец, причем европейского разлива. У нее-то глаз наметанный. И костюм, и обувь, и добротная куртка, и манера поведения: сдержанно-доброжелательная, и то, как свободно он болтал по-английски с соседом по купе, — все это указывало на иностранное происхождение гражданина. Однако он так же свободно и без акцента говорил и по-русски. Акцента не было, но некий выговор в его речи присутствовал. Так говорят эмигранты, надолго лишенные возможности общения на родном языке среди его исконных носителей. Появляется в речи некая особенность — проводница, дама, намотавшая по железке не один миллион километров, причем именно в поездах высшего разряда, этот выговор знала хорошо. Она задумчиво смотрела вслед импозантному пассажиру, которого, похоже, никто не встречал. Но вот он затерялся в толпе, и женщина переключилась на пару японцев, забывших что-то в своем купе и вернувшихся назад.

Игорь Андреевич Бобровников шел по перрону, вслушиваясь в голос из репродуктора:

— Граждане! Обращайте внимание на оставленные без присмотра вещи и сообщайте о них дежурному по вокзалу! Во избежание краж не распивайте спиртные напитки с незнакомыми людьми. Будьте бдительны: железная дорога — место повышенной опасности.

«Будьте бдительны!..» Этот призыв военных времен приобрел в современной России новый смысл. Терроризм — эта беда свалилась и на его родину.

Вдоль перрона тянулась череда старушек с табличками на груди, предлагавших комнаты и квартиры. Дюжие мужики настойчиво рекомендовали воспользоваться такси. Малый бизнес, кажется, развивается… Он уже подходил к стеклянным дверям зала ожидания, когда за рукав куртки дернул невнятной внешности мужчина, спросивший на скверном английском, не «желает ли господин девочку. Есть совсем молоденькие: по тринадцать лет, — и, увидев расширившиеся глаза незнакомца, торопливо добавил: — Есть и мальчики».

— Я тебя сейчас сдам в милицию, вот там предложишь и девочек и мальчиков, — мрачно пообещал Бобровников.

— Так ты русский, что ли? Ну и вали отсюда, козел, — ничуть не испугался сутенер и растаял в толпе.

Настроение испортилось. Игорь Андреевич прошел сквозь зал, оглядывая множество кафе со стеклянными витринами, бюст Петра, сменивший Ильича; вслушиваясь в разговоры снующих мимо людей, хорошо и разнообразно одетых, веселых или озабоченных, но, надо признать, незаторможенных, несонных, небезликих — какими они представлялись постороннему взору раньше, во времена его молодости. «Вот вы идете густой толпой, все как один, на один покрой…» — вспомнились Игорю строки загубленного во времена сталинизма поэта. Теперь его соотечественники отчетливо разнятся по «покрою жизни» — это видно даже на первый, поверхностный взгляд. Но хорошо ли это? Трудно ответить…

Он вернулся в свой город, «знакомый до слез»… Но как будто попал в другой город, в другую страну. В сущности, так оно и было.

Глава 20

РЕШЕНИЕ ПРОБЛЕМЫ

Площадь Восстания была забита машинами, в большинстве своем иномарками. Он вышел на Старо-Невский проспект. Когда-то здесь, совсем рядом с вокзалом, была рюмочная, где можно было выпить рюмку водки и закусить бутербродом с килькой и яйцом. Или взять на закуску другой бутерброд: кусок хлеба с котлетой, вылепленной из того же хлеба и лишь согласно чьему-то богатому воображению называвшейся «Пожарской». Подразумевался, видимо, пожар в желудке, возгоравшийся после употребления неприхотливой закуски.

Проспект, пустынный в ранний воскресный час, поразил его чистотой, обилием нарядных витрин и рекламных щитов. Напротив горела неоновая вывеска магазина «24 часа».

Игорь Андреевич зашел внутрь, с любопытством оглядывая прилавки. Боже, чего там только не было! Он оценил взглядом колбасные ряды, копчености, изобилие сыров, прекрасный набор дорогого алкоголя. Вспомнились длиннющие очереди пятнадцатилетней давности за единственным сортом вареной колбасы, произведенной, судя по серо-зеленоватой окраске, из сомнительной породы зверя; битвы мужчин с талонами в руках за бутылку водки и две пачки сигарет «Прима» — ежемесячную норму излишеств, призванных сделать жизнь веселее… Толпы женщин в очередях за крупой и мукой. Господи, да неужели все это было? Было, он помнил все это отчетливо, ибо именно из такой страны — нищей, полуголодной, застывшей в бесконечных очередях — уезжал он пятнадцать лет тому назад. Но было и другое: сила единой державы, союз нерушимый…

Разделить шестую часть суши на удельные княжества оказалось не такой уж сложной задачей. Ломать — не строить.

…Все три продавщицы, скучавшие за пустыми прилавками, ринулись к импозантному мужчине, который в глубокой задумчивости разглядывал прилавки. Игорь Андреевич приобрел бутылку французского коньяка и шотландского виски, принял из рук улыбчивой девушки нарядный пакет, вышел на улицу и увидел прямо напротив рюмочную, ту самую, где выпивались стоя сто граммов водки с неприхотливой рыбно-котлетной закуской. Правда, нынче заведение носило другое название, а высокая, добротная дверь указывала на изменившийся статус, что подтверждали и мраморные ступени, ведущие внутрь. И что же там, за этой дверью? Ужасно любопытно узнать!

Бобровников, перехватив дорожную сумку, смело шагнул внутрь.

Место круглых столов-грибов с изъеденной столешницей заняли столики, покрытые чистыми клетчатыми скатертями; за стойкой стояла полненькая женщина средних лет с аккуратной прической. Меню существенно обогатилось, а кильки и «Пожарские» котлеты исчезли. Взяв, в память о былом, сто граммов водки, а в качестве закуски — селедку под шубой и солянку, Бобровников занял столик у окна.

Водку принесли в высокой граненой рюмке. Таких рюмок нет за границей. Такие рюмки были в доме деда. И Игорь Андреевич любовно охватил толстую ножку, ополовинил содержимое, отметив, что водка в меру холодная и довольно приличного качества.

В это кафе, бывшую привокзальную забегаловку, он захаживал с коллегами по работе. Они занимали один и тот же стол-гриб, стоящий в дальнем углу помещения, и под выпивку-закуску обсуждали свои проблемы на особом эзоповом языке, непонятном сторонним наблюдателям. Здесь обсуждались назначения, тактика предстоящего «дальнего и ближнего боя», здесь они, молодые и задорные бойцы невидимого фронта, обсуждали в тесном дружеском кругу и свои личные дела. Отдаленность заведения от известного здания на Литейном, приближенность к вокзалу, подразумевавшая поток случайных посетителей, — все это делало их междусобойчики практически безопасными: кому же придет в голову, что грозные сыновья Железного Феликса балуются водочкой в скверной рюмочной.

Где они теперь, друзья-однополчане… Стас погиб в Афгане, Коляша плотно сидит в одной из африканских стран, а лучший друг Димка-Беленький погиб прямо на его руках, здесь, в центре города, после первой своей операции.

Еще он вспомнил свою большую любовь, Ларочку. Так она проходила в их застольных беседах, под кодовым именем: Большая Любовь. Тоненькая, хрупкая девушка-одуванчик, с легкими льняными волосами. Она не нравилась его родителям, вернее, она не нравилась матери, но ей не нравилась ни одна его девушка. Зато в доме деда их принимали с чистой душой, радостно и радушно. В этом доме всем было тепло и уютно. Бабушка находила ласковое слово для любого гостя, дедушка умел разглядеть в каждом, даже самом невзрачном, человеке божью искру. Был у него такой талант. Дед говорил ему: «Твоя Ларочка — нежное, верное, трепетное существо. Она будет любить тебя всю жизнь, не потеряй ее!»

Он ее потерял, он ничего не успел решить, слишком внезапным оказался его отъезд. Он даже переписываться с ней не мог — ведь она не была его женой. Он просто пропал на пятнадцать лет. И где она теперь? И что с ней? Наверное, благополучная мать большого семейства, оставшаяся в душе нежной, трепетной девочкой-подростком. Ему хотелось думать, что ее жизнь сложилась благополучно. Что она разлюбила его, ведь невозможно любить пятнадцать лет фантом, призрак… Ему хотелось, чтобы она нашла свое женское счастье. Но… И не хотелось. Потому что до сих пор сладко и больно было вспоминать, как отчаянно целовались они в подъезде ее дома, когда он уже знал, что это их последняя встреча, а она только догадывалась об этом…

Потом, в эти длинные пятнадцать лет, у него, разумеется, были женщины, даже много женщин, это входило в профессию. Но воспоминания о возлюбленной, словно чистый, тоненький перезвон колокольчика, поднимались в его душе в минуты самых искренних и глубоких переживаний: когда он слушал музыку или любовался природой…

Бобровников тряхнул головой и заказал еще сто граммов, сделав поправку на смятение чувств.

Ладно, все это в прошлом. А что в настоящем? Родители погибли в автокатастрофе, и он не смог приехать на похороны. Умерли старики, причем совсем недавно, буквально месяц тому назад. Ушли один за другим. Он не смог похоронить и их. Единственная родственница попала в беду. Получается, в роду Бобровниковых он остался за старшего, единственным мужчиной, ответственным за… что? За все.

Игорь допил водку, доел остывшую уже солянку, выкурил сигарету под чашку кофе, вышел на проспект, повернул направо, завернул в ближайшую подворотню. Вторая парадная, третий этаж, из лифта налево. Там, возле двери, должна висеть медная табличка с надписью: «Юрий Петрович Бобровников».

Никакой таблички на двери не было. Дверь не была опечатана, как он мог бы ожидать, учитывая «отсутствие присутствия» наследников. Он позвонил, сам не зная зачем. Неожиданно из глубины квартиры послышались шаги, легкий женский смех… Дверь распахнулась. На пороге стояла немолодая дама с бульдожьим подбородком и серыми, навыкате, глазами, облаченная в шелковый халат.

— Антоша? — весело спросила женщина и, не услышав ответа, подслеповато прищурилась: — А… вам кого?

— А вы, простите, кто? — в свою очередь поинтересовался Игорь.

— Вы кто? Что вам надо? — теперь уже резким, неприятным голосом осведомилась дама.

— Я?.. В этой квартире проживали мои родственники, дед и бабушка. А вы, простите, кто? — растерялся Бобровников.

— Я хозяйка, а вы пьяный мужик, который лезет в чужую квартиру! — Женщина повела носом и добавила: — Если не уберешься вон, я сейчас милицию вызову!

Дверь захлопнулась. Игорь Андреевич ошеломленно застыл. Вот тебе и сходили за хлебушком. Как говорится, здравствуй, Родина! М-да… Определенно неладно что-то в Датском королевстве…

Супруги Ратнеры подъехали к зданию клиники на улице Робеспьера. Борис Львович долго искал место для парковки — в выходной день вся улица была запружена автотранспортом.

Наконец джип удалось пристроить в одном из близлежащих переулков, супруги направились к нарядному фасаду, выкрашенному в бело-персиковые тона.

Лечащий врач Льва Давидовича, доктор Никитенко, дежурила по клинике. Инна предложила совместить еженедельное совместное посещение Левы и беседу с его лечащим врачом. Благо в выходной день у Елены Вячеславовны достаточно времени для обстоятельного разговора.

В палату их проводила миловидная барышня с ресепшн, там находилась приветливая медсестра. Лев Давидович, чистенький, благообразный, полусидел в постели, глядя в окно бессмысленно-тоскливым взором. У Бориса сжалось сердце при виде отца. Несмотря на внешнюю ухоженность, Лева стремительно худел и уходил в полное безумие.

— Лев Давидович! К вам пришли, — ласково окликнула старика медсестра.

— Кто это? — Ратнер недоуменно разглядывал вошедших.

— Папа, это мы с Инной, — поспешил ему на помощь Борис.

— Здравствуй. А кто это с тобой?

— Инна.

— Инна? А кто это?

— Моя жена, папочка, твоя невестка.

— Невеста? Чья невеста?

— Я не невеста, я жена вашего сына, Лев Давидыч, вы что, не узнаёте меня?

— А… Ты уборщица, да?

— Какая уборщица?

— Ну… Ты где-то что-то убираешь, я помню…

— Ну… В определенном смысле я, конечно, уборщица, — съязвила Инна, глянув на мужа.

Тот ответил ей полным ненависти взглядом: и здесь не может удержаться, стерва!

— А ты уборщицын муж?

— Я твой сын, папочка.

— Сын… Не помню.

— Ты хорошо выглядишь, молодцом! Мы тебе вкусненького принесли… Инна, достань!

Инна Яковлевна полезла в сумку, начала выставлять на тумбочку пластиковые контейнеры.

— Не надо! — взвизгнул старик. — Убери! Я знаю, ты хочешь меня отравить!

— Папа! Ну что ты такое говоришь? — Борис погладил старика по руке.

— Не трогайте меня! — снова взвизгнул тот и забился в угол кровати.

Борис беспомощно взглянул на медсестру. Та только сочувственно вздохнула:

— Вы не обращайте внимания, это болезнь.

— Как — не обращать… Я не могу не обращать…

— Позовите мне Софу! Где Софа?

— Папочка, мама давно умерла…

— Неправда! Она утром здесь была. А потом пришли эти люди… И она исчезла. А они все хотят меня убить! И вас подослали! Я знаю, ты отравить меня хочешь! И уборщица хочет! Она злая, я помню! Уходите все!!

Он отвернулся к стене, натянул на голову одеяло и замолк.

Потом они прошли в кабинет доктора Никитенко. Елена Вячеславовна сидела возле включенного компьютера, указывая карандашиком на цифры, что высвечивались на мониторе:

— Общие биохимические показатели в норме. Отличный клинический анализ крови и мочи. С учетом возраста, разумеется. Функциональные пробы также вполне… Хорошая кардиограмма, легкие без выраженной патологии. Уролог сообщает о наличии небольшой аденомы простаты, но она не угрожает жизни Льва Давидовича. У многих молодых мужчин дела в этом смысле обстоят куда хуже. В общем, физически Лев Давидович вполне крепкий мужчина… Однако неутешительно заключение психиатра: налицо прогрессирующий инволюционный психоз.

— Что это?

— Попросту старческое слабоумие. Причем мы наблюдаем, к сожалению, достаточно острое течение психического заболевания, которое протекает по типу пресениального параноида. Налицо прогрессирующий бред отравления. Причем активная фаза часто сменяется депрессивным синдромом… Очень тяжелый клинический случай.

Елена Вячеславовна замолчала, задумчиво глядя в компьютер. Молчание затягивалось.

— И что же дальше? — не выдержал Борис Львович.

— К сожалению, порадовать вас нечем. В таких случаях медицина пока бессильна. Инволюционные психозы необратимы. Лев Давидович уже никогда не будет тем человеком, каким вы его знали. Он будет уходить от вас все дальше, скоро совсем перестанет вас узнавать, вы будете представляться ему в лучшем случае незнакомцем, в худшем — коварным отравителем, который хочет его убить. Ваш отец в прошлом мог опасаться за свою, жизнь?

Борис вспомнил десятилетия подпольной деятельности отца на ниве легкой промышленности, деятельности, которая в любой момент могла закончиться в лучшем случае длительным заключением, в худшем — расстрелом, и утвердительно кивнул.

— Вот видите! Все эти страхи, с которыми справляется молодой организм, дают о себе знать в старости. Лев Давидович отказывается принимать пищу. Пока только иногда, но, как я уже сказала^ болезнь прогрессирует. Скоро мы будем вынуждены перевести его на насильственное или парентеральное питание.

— Как это?

— Придется вводить ему пищу через зонд. Сначала это будет помогать. Потом он усилием воли станет извергать ее обратно, так как бред отравления никуда не денется, он будет лишь усиливаться. И мы перейдем на парентеральное питание через капельницы. Придется давать ему сильные седативные средства, чтобы он не выдергивал иглу из вены, так как такие больные в своем параноидальном бреде очень агрессивны и настойчивы. Учитывая хорошую физическую форму Льва Давидовича и прекрасный уход, который обеспечивает наша клиника, такое положение может длиться не один год. Он будет жив, но сознание оставит его, этот процесс мы, к сожалению, остановить не в силах. Он будет жив, но практически мертв. Это будет растение, понимаете?

— Что же делать? — На глаза Бориса Львовича навернулись слезы.

— Есть возможность избавить его от лишних страданий, а вас от душевной боли при виде его страданий, — осторожно промолвила Никитенко.

— Какая? — воскликнул Ратнер.

— На первый взгляд вам она может показаться страшной, но это единственный способ облегчить участь вашего отца. Да и вашу тоже. Я говорю об эвтаназии, — мирно, как о новом лекарстве, произнесла Никитенко. И замерла. От этой минуты зависело очень много. Если Ратнер вскочит, закричит, затопает ногами — дело проигрышное. Надежда была на то, что подготовительные беседы, которые по ее совету вела с мужем Инна Яковлевна, оказали свое воздействие. И, видимо, оказали! Потому что вместо бурной протестной реакции Борис Львович лишь глухо зарыдал.

— Не плачьте, голубчик, — увещевала его Никитенко.

— Это… Это ужасно… Родного отца… Усыпить как собаку… Это же дикость! — сквозь слезы приговаривал он. Но Никитенко ясно услышала фальшь в его голосе. Ему было нужно лишь выстроить систему оправдания решения, на которое он внутренне согласен!

И она повела свою партию, подыгрывая Ратнеру:

— Вы не правы! Это не дикость, это цивилизованный способ избавления от страданий. Если бы ваш отец предвидел свой конец, думаю, он сам попросил бы вас оказать ему подобную услугу. Помните, у Пушкина: «Не дай мне Бог сойти с ума…»? Действительно, это самое страшное несчастье. Человек не владеет собой, он превращается в животное… Недаром среди больных, скажем, шизофренией так много самоубийц. Человек приходит в сознание после обострения болезни, понимает, как он был отвратителен в параноидальном приступе ревности, скажем… Какое страдание причиняет он своим близким…

— У папы нет приступов ревности, — прорыдал Ратнер.

— Я это к примеру, — вздохнула Никитенко. — Вашему папе предстояла мучительная смерть от голода в любой другой клинике. А в нашей — годы растительного существования, которые, учитывая расценки, попросту разорили бы вас. И во имя чего? Конец-то один и тот же. Бессмертия пока никто не придумал, — тихо закончила она.

Инна Яковлевна гладила мужа по рукаву, Ратнер сморкался в клетчатый платок, Никитенко молчала, тайком поглядывая на часы.

— Мы согласны, — произнесла наконец Инна Яковлевна.

— Это осознанное решение?

— Да, — твердо ответила Инна Ратнер.

— Тогда ознакомьтесь, пожалуйста, с прайс-листом.

Она протянула лист бумаги, на котором была обозначена сумма.

У Инны Яковлевны глаза слегка вылезли из орбит.

— Вам кажется, это дорого? Но, милые мои, подсчитайте, какую сумму вы израсходуете на попечение отца за годы, что он будет здесь находиться! Ведь вы не сможете перевести его в дом для престарелых, где старики гниют заживо и умирают от побоев персонала, правда?

— Конечно, мы не будем экономить на последних минутах жизни отца, — прорыдал Ратнер.

Инна Яковлевна закусила губу, молча кивнула.

— Но… Как это будет? Отец не будет страдать?

— Ну что вы! Мы солидное учреждение, у нас есть опыт оказания подобных услуг. Ваш отец заснет мирным сном. Просто заснет и не проснется. Если хотите, вы можете присутствовать…

— Нет, нет!! — вскричал Борис Львович. — Нет, увольте!

— Хорошо, хорошо, это лишь предложение, не более того! Осталось обговорить день…

— Я и этого не хочу знать!

— Но это для вашего удобства, чтобы вы заранее могли подготовиться к похоронам…

— Я ничего не хочу знать! Избавьте меня от деталей, это невыносимо!

— Думаю, удобно будет во вторник, — взглянув в календарик, деловито проговорила Инна Яковлевна.

— У меня во вторник важное совещание… Ах, боже, что я говорю… Делайте как хотите, и прекратим этот невыносимый разговор…

— Собственно, мы почти закончили. Осталось подписать договор. Ознакомьтесь с текстом и распишитесь.

Инна Яковлевна углубилась в бумаги.

— Договор подразумевает полную предоплату, гак я понимаю?

— Совершенно верно, — мило улыбнулась Никитенко.

— Но… Могут быть сбои, непредвиденные обстоятельства…

— В случае сбоя процедура будет проведена повторно, хотя у нас сбоев не бывает, — успокоила ее Елена Вячеславовна.

— Прошу вас скорее закончить этот разговор, речь идет о моем отце! — взвыл Ратнер.

— Но мы должны все обсудить, речь, кроме всего прочего, идет о больших деньгах! — возмутилась Инна Яковлевна.

Наконец после некоторых препирательств и уточнений Инна Яковлевна протянула договор мужу:

— Подписывай, милый. — Она постаралась придать голосу ласковость.

Отупевший от переживаний Борис Львович, вытирая платком глаза, поставил подпись.

— Вот, этот экземпляр вам, а этот остается у меня. Кажется, все. После внесения суммы мы приступим к делу. И не переживайте, Борис Львович, вы приняли тяжелое, но правильное решение. Отец сказал бы вам спасибо.

— Оставьте в покое моего отца, откуда вы знаете, что бы он мне сказал? — взвизгнул Ратнер и выскочил из кабинета.

— Муж — совершенный истерик, — извиняющимся тоном проговорила Инна Яковлевна.

— Да, ему не мешало бы подлечить нервы. Я вам сочувствую, госпожа Ратнер. Когда все это закончится, мы могли бы заняться здоровьем Бориса Львовича. — Никитенко выразительно смотрела на женщину.

— М-м-м… Думаю, это неплохая мысль, — задумчиво произнесла госпожа Ратнер. — Определенно мне эта мысль нравится! С вами очень приятно иметь дело, Елена Вячеславовна!

— И мне приятно иметь дело с умным человеком, — откликнулась доктор. — Что ж, до скорого свидания.

Борис Львович ждал ее, нервно вышагивая по огромному, пустынному коридору, огибающему здание по периметру. Инна Яковлевна увидела его спину, исчезнувшую за углом, засеменила следом.

Ратнер шел, слезы все еще струились по его щекам, но решение было принято: он пожертвовал отцом ради Мариночки. Отец был единственной нитью, связывающей его с прошлым. Не мог же он обременять сумасшедшим стариком молодую женщину, почти девочку. Больница больницей, но отца нужно было бы навещать и все такое… А Марина готовится стать матерью, зачем ей отрицательные эмоции? Он, Борис, отвечает за ее здоровье, за здоровье будущего ребенка. Господи, он должен стать отцом! Эта мысль пронзала его восторгом, счастливым смятением. Подумать только, на пятьдесят втором году жизни у него родится сын! Или дочка… Маленькое существо, которое будет любить его просто за то, что он, Борис Львович, — папа. Какое замечательное, уютное слово. И Мариночка будет его любить, он все для этого сделает. Все, все! За это свое счастье он душу дьяволу продаст!

«Да ведь, собственно, уже продал!» — неожиданно осознал Ратнер и замер как вкопанный.

— Наконец-то! Догадался остановиться! Я за тобой вторую стометровку бегу! И не окликнешь: больница все-таки, — злобно тараторила Инна Яковлевна, вцепившись в рукав мужа. — А все же они мерзавцы! Цены запредельные! За какой-то укол пустяковый!.. Ну что, котик, как ты? Машину вести сможешь, лапусик? — тут же пропела она фальшиво-ласковым голосом.

Ненавижу! Как я ее ненавижу! Еще несколько дней, и все — свобода! И счастье!

Борис Львович глубоко вдохнул и почти спокойно ответил:.

— Смогу.

«Я, оказывается, много чего могу», — подумал он про себя.

Глава 21

«ТОЛСТОВСКИЙ ДОМ»

Игорь Андреевич подошел к высокой арке дома, открывавшей анфиладу дворов с разбитыми в центре сквериками и видневшейся вдали набережной Фон-ганки. Здесь снимали один из самых любимых половиной России фильм про романтическую женщину, доведенную легкомысленным женатым любовником до состояния замороженной ягоды. Здесь же, в этой анфиладе дворов, прошли детские годы Игоря.

Правда, родители жили не в знаменитом «толстовском доме», как называли его аборигены, а чуть ближе к Невскому проспекту; но игры в войнушку, велосипедные ралли и прочие детские забавы проходили именно в этом необъятном дворе. Кроме того, здесь жил давний друг деда, Аркадий Семенович Шварц, дядя Каша, как звал его маленький Игорь Бобровников. И к нему всегда можно было закатиться с компанией друзей попить чаю и слопать пару батонов с маслом. Дом Шварца был таким же открытым и гостеприимным, как и дом деда, Бобровникова-старшего. Они дружили со школьной скамьи, пронесли эту дружбу через всю жизнь. По крайней мере, ту ее часть, свидетелем которой был Игорь. Конечно, за пятнадцать лет многое могло измениться, Игорь не очень надеялся найти Шварца. Но выяснилось, что старик жив, относительно здоров и живет там же, в «толстовском доме» на улице Рубинштейна.

Бобровников вошел в подъезд, поднялся по широкой лестнице на второй этаж, позвонил. Из глубины квартиры залаяла собака, послышались шаркающие шаги.

— Тише, тише, Анкор, свои!

Дверь отворилась, огромный пес невнятной породы стоял у ног хозяина, вернее можно было бы сказать, что они стояли плечом к плечу, ибо дядя Каша, прежде солидный, весьма упитанный мужчина с львиной гривой черных кудрей превратился в маленького, худенького старца с внушительной лысиной, которую обрамляли редкие седые волосы.

«М-да, трудно выпадать из жизни на пятнадцать лет, — в который раз с грустью подумал Игорь. — Трудно привыкать к новым, так сказать, реалиям». Но грусть улетучилась, едва Аркадий Семенович заговорил живым, бодрым, совсем молодым голосом.

— Боже мой, Игорек, какой же ты красавец! — воскликнул Шварц. — Ну проходи, милый, проходи! Я уж чайник пятый раз подогреваю. Анкор, это Игорь, знакомься. Дай ему руку понюхать. Ну вот видишь, он ее уже лижет. Он у нас добродушный и гостеприимный, порода-то дворянская!

Его глаза — живые карие глаза — оставались такими же молодыми, как и прежде. И уже через минуту Игорю казалось, что никакой разлуки не было. Тем более что убранство квартиры оставалось практически тем же, что запечатлелось в его памяти. Только спальня Веры Павловны, супруги старика, имела нежилой, музейный вид. Концертные афиши, веера, фотографии…

— Да, потерял я Верочку, — вздохнул Аркадий Семенович на пороге ее комнаты. — Но я здесь ничего не трогаю, ничего не меняю. Знаешь, Игорек, прихожу сюда вечерами, сяду на диванчик и разговариваю с ней, голубкой моей.

На стене напротив дивана висел портрет красивой молодой женщины в вечернем платье.

— Какая же она красавица была, я до сих пор помню, — заметил Игорь.

— Да, для меня она всю жизнь именно такой и оставалась: «Капризная, упрямая, вы сотканы из роз…» Моложе была на двадцать лет, если ты помнишь. Мог ли я думать, что переживу ее? Рак, голубчик, рак, — ответил он на безмолвный вопрос Бобровникова. — Чего только не делали. Я ее пять лет тянул. Но увы… Вот уже три года один.

— И как же вы управляетесь, Аркадий Семеныч?

— Ну, дружочек мой, Верочка у нас никогда хозяйством не занималась, она у нас в филармонии пела, правда не очень успешно, если ты помнишь… Но я ее самолюбие всегда щадил, для меня она была талантливее Марии Каллас. А что до хозяйства, приходит женщина-соседка, помогает. Много ли мне, старику, надо? Но помощница все равно нужна, я медь все еще работаю, Игорек. Что мне одному делать-то? Засядешь дома — захиреешь по-стариковски. Я еще молод душой. Да и телом хоть и худ, но не дряхл! — гордо заметил он.

— И где работаете? — рассмеялся пафосности Игорь.

— Как — где? В своей юридической консультации на Невском. Она, правда, теперь не очень государственная, но оно и к лучшему: кто бы меня на государственной службе держал? А партнеры держат: башка-то еще варит, хоть и лысая… И опыт опять же. Его, как говорится, не пропьешь. А кстати, что это мы все стоя? Соловья баснями не кормят. Идем, дружок, стол накрыт, коньяк ждет. Ты, я надеюсь, не за рулем?

— Нет, — рассмеялся Игорь, — машина на таможне. Так что я пока безлошадный ковбой.

— Это не умаляет твой неотразимости, — заметил Шварц.

— Аркадий Семенович, это грубая лесть!

— Во-первых, с каких пор ты со мной столь официально? Настаиваю на прежнем «дядя Каша». Во-вторых, никак не могу согласиться с определением. Какая же она грубая? Отнюдь! Если я польстил, то лишь малую толику. А в гомеопатических дозах лесть никому не вредит.

— Все-все, сдаюсь! Спорить с блестящим оратором бессмысленно.

— То-то! Ну-с, давай к столу!

Они разместились в гостиной, где был уставлен закусками накрытый белой скатертью стол. Игорь водрузил свою бутылку коньяку.

— О-о, — взглянув на этикетку, оценил хозяин. — Достойный экземпляр. Только зря ты, Игорек, тратился: неужто в доме дяди Каши тебя не угостят как положено? Слава богу, на бутылочку коньяку и бутерброд с севрюжкой зарабатываю.

— Так и я зарабатываю, — рассмеялся Игорь. — Сколько же можно эксплуатировать ваше гостеприимство? И так все детство за вашим столом прошло.

— Ну-ну, торг здесь неуместен. Но коньяк, так и быть, откроем твой. Наливай, Игорек, будем выпивать, закусывать и беседовать. Господи, радость-то какая! Игорек вернулся! Да, Анкор?

Пес жизнерадостно вильнул мохнатым «калачом», глядя на пришельца с доброжелательной заинтересованностью: давно его хозяин так не радовался гостю! А что может быть важнее радости хозяина? И пёс в порыве благодарности лизнул Игорю руку, затем уткнулся носом в колени старика.

— Ты совсем вернулся, Игорек? — поглаживая пса, спросил Шварц.

— Ну… Наверное. А что?

— Да вот думаю, кому Анкора после смерти оставить. Соседка, что по хозяйству мне помогает, она бы и взяла, да он к ней не пойдет. Он ее в грош не ставит, разбойник. Ему мужская рука нужна. А ты, я вижу, ему приглянулся. Так что, пожалуй, я его тебе завещаю. Он хоть и не голубых кровей, но товарищ надежный и смышленый. Да, Анкор?

Собака, преданно глядя в глаза хозяину, легонько заскулила.

— Ну что за скулеж? Я пока помирать не собираюсь. Но о завещании подумать следует. Ты не против такого наследства, Игорек?

— Я не против, — улыбнулся Игорь, — но действительно, рано вам о завещании хлопотать, Аркадий Семеныч!

— Не скажи, дружок. Все нужно делать не спеша, обдуманно и вовремя. И кстати, у меня ведь завещание деда твоего хранится. Он из больницы ко мне приехал, чтобы его составить. А в это время Зоенька умерла… уж так он себя казнил, что оставил ее в то утро. А через пять дней и его не стало… Получилось, что я его в последний раз живым видел в тот день, когда заверял его последнюю волю… А ведь тоже думалось: куда спешить? Юра казался таким крепким, могучим стариком, куда здоровее меня. И вот пожалуйста… Пути Господни неисповедимы… Давай помянем родных твоих. На кладбище был?

— Нет еще. Я ведь только приехал.

— Я с тобой съезжу, покажу могилы. И твоих родителей, и Дашиных, и Зоеньки с Юрой — царствие им небесное!

Они выпили, на несколько минут над столом воцарилось молчание, каждый думал о своем.

Игорь, например, думал, правильный ли выбор сделал он по жизни, пропав «без вести» на столь долгий срок?..

— Ну о работе я тебя не спрашиваю — понимаю, что рассказывать права не имеешь. А ты спрашивай, милый, все что хочешь. Я на все ответить постараюсь. Ты ведь как из космоса вернулся, — грустно улыбнулся Шварц. — Словно на другую планету метал. Вернулся, а родных нет, да и страна другая…

Бобровников кивнул, удивляясь про себя, как легко ему с Аркадием Семеновичем. Словно с собственным дедом.

— Расскажите, как погибли родители?

— Ой, страшно вспоминать… Когда Люсенька, тетка твоя, перебралась с мужем в Москву, они и твоих родителей туда перетащили. Юра с Зоей очень переживали, что дочь и сын решили перебраться в столицу. Но мешать не стали. Одно у них счастье ныло: что Дашу здесь, в Питере, оставили. Она, правда, сама отказалась с матерью уезжать. Все же привыкла к деду с бабкой, в их доме выросла. Ну а отец твой, папа Андрей… Помнищь, ты его так в детстве звал? Так вот, папа Андрей согласился на уговоры Люси и ее мужа: сестра боялась в зрелые годы круто менять жизнь, да без близких людей рядом. Так они в столице двумя семьями и обосновались. И все хорошо было, у Люсиного мужа дела шли в гору, он и Андрею помог с работой устроиться. А потом эта поездка на машине на Селигер… Еще и Дашку хотели взять, она в последний момент отказалась. И осталась жива. А Люся с мужем и твои родители погибли на месте. Шли на большой скорости, там местность холмистая… И откуда ни возьмись пьяный урод на КамАЗе прямо на них из-за бугра вылетел. По встречке шел. Лобовое… В общем, на трупы страшно смотреть было… Пришлось кремировать… Как Юра с Зоей смерть детей пережили, одному Богу известно. Дашка их, конечно, на этом свете удержала… Кабы не она… Не вынесли бы.

— Кто хоронил родителей, я не спрашиваю, ясно, что дед с бабушкой. А кто хоронил деда? Он ведь умер вслед за бабушкой.

— Юра место на кладбище купил заранее, рядом с твоими родителями. С этим проблем не было. Транспорт обеспечила клиника, где он скончался. Оттуда, кстати, на похоронах была лечащая врач. Академия организовала гражданскую панихиду и поминки, все было очень торжественно. Жаль, никого не было из родных, — вздохнул Шварц.

— А что Даша? — тут же спросил Игорь.

— А ты ничего не знаешь? — встрепенулся старик.

— Знаю по своим каналам, что она под следствием находится в московском СИЗО. Что она натворила-то, взбалмошная моя кузина?

— Зря ты так о ней. Дашенька — девушка отнюдь не взбалмошная, как ты изволил выразиться. Она человек, сознательно выбравший свою дорогу и твердо по ней идущий.

— И все-таки что она сотворила?

— Да ничего особенного. Заехала одному чиновному мерзавцу кондитерским изделием в физиономию. Так к ней вся страна присоединилась бы в едином порыве. Жаль, у других возможности не было или смелости не хватило.

— Вы ее одобряете, что ли, дядя Аркаша? — невольно улыбнулся Игорь.

— Ну… по крайней мере, не осуждаю.

— Ну да, понятно. Осудит ее суд. Года на два-три, — вздохнул Бобровников. — Что ж, узнаю свою отчаянную сестру. Да только стоит ли чиновный мерзавец нескольких лет заключения?

— Надеюсь, удастся добиться условного. Кстати, Юра еще и потому торопился с завещанием, что не был уверен, дождется ли ее освобождения. А о твоем возвращении вообще ничего не было известно. Квартира завещана вам обоим. Без права продажи в отсутствие одного из наследников.

— Вот как? Знаете, дядя Аркаша, я ведь там был. Мне открыла средних лет дама, одетая в пеньюар, по-домашнему так… И она заявила, что квартира принадлежит ей. И чтобы я убирался вон. Именно так и выразилась.

— Как?! Что ты такое говоришь?! — воскликнул Аркадий Семенович. — Такого быть не может! Один экземпляр завещания хранится у меня, пойдем, я его тебе покажу.

После того как завещание академика было прочитано вслух, недоумение Бобровникова-младшего лишь усилилось. Все имущество стариков было завещано внукам: Даше и Игорю. В таком случае что за дама воцарилась в квартире деда?

— Вы говорите, дядя Аркаша, дед провел последние дни в клинике?

— Да, это очень дорогая частная клиника, там, насколько я понимаю, должны быть хорошие специалисты. Но после смерти Зои состояние Юрия резко ухудшилось. Я ему звонил по мобильному, он меня очень удивил резким ухудшением памяти. Он не мог меня узнать, представляешь? Постоянно путал мое имя. То Витей называл, то Колей. По нескольку раз переспрашивал, кто я такой… Это после полувека дружбы, представляешь? А последние два дня телефон не отвечал. Я помчался в клинику, чтобы увидеться с ним. Но мне не позволили пройти, сослались на какой-то карантин. Хотя мимо меня проходили другие посетители. Очень ругаю себя, что я тогда не настоял на своем… А потом известие о смерти. Видимо, горе оказалось для него непосильным…

— А свидетельство о смерти вы видели?

— Нет. Я ведь не родственник, кто же мне его покажет?

— Но вскрытие проводили?

— Да, конечно. В заключении, насколько я знаю, основной причиной смерти указывается выраженный атеросклероз, что, с одной стороны, неудивительно, учитывая возраст… С другой… Юрий до последних дней не производил впечатления склеротика и на давление не жаловался. Хотя… я, конечно, не специалист, мне трудно судить. И не станут же врачи врать?..

Произнеся эти слова, Шварц глубоко задумался.

— Что? Что вас встревожило, дядя Аркаша?

— Понимаешь, я тогда значения не придал, а теперь…

— Ну-ну? Рассказывайте обо всем, что вас смущает.

— На похоронах, как я уже говорил, была женщина-врач из клиники, где скончались Юра и Зоя. Мы с ней разговорились, я расспрашивал о последних днях Юры, она отвечала… А потом, узнав, что я человек одинокий, стала как-то очень рьяно уговаривать меня подлечиться в их клинике…

— Ну что же в этом плохого? Клиника частная, они заинтересованы в клиентах.

— Видишь ли… я ведь нотариус, душеприказчик. Через меня проходит море человеческих судеб. Я научился читать по лицам, по выражению глаз. Вот приходит дюжий молодец, тащит как на аркане старушку, божий одуванчик. Старушка пишет на бугая завещание, отписывает ему квартиру — все, что у нее ценного осталось. Я ее предостерегаю: стоит ли? Подумайте, кому завещаете: он ведь вам даже не дальний родственник! Она квохчет, как курица на насесте: он обещал за мной ухаживать по гроб жизни, я за ним, кормильцем, как за каменной стеной… Смотришь на этого «кормильца», а у него в глазах нетерпение и алчность! Прямо на лбу крупным шрифтом написано: мол. скорее, бабка, подписывай! А уж копыта откинуть я тебе помогу. И сколько таких случаев: едва завещание составлено, скоропостижная смерть. Была старушка, и нет ее. Человека по глазам видно, поверь мне.

— К чему вы это?

— Не знаю. У докторши той глаза тоже были алчные, звериные какие-то. Словно на охоту вышла. Но это так, впечатление… М-да… Но что же за женщина в вашей квартире?

— Женщины. Их там две было. Будем разбираться. Для начала я хочу побывать в этой клинике… Как она называется?

— «Престиж».

— Громкое название. Хочу получить свидетельство о смерти, с врачом поговорить. Где же этот «Престиж» находится?

— В центре… — Шварц назвал адрес. — Давай я с тобой схожу.

— Что ж, спасибо, не откажусь. Только не «схожу», а «съезжу». Как у вас завтрашнее утро?

— Свободно, — заглянул в ежедневник Шварц.

— Прекрасно. В девять утра машина будет стоять у дома, не рано?

— Что ты, в самый раз! Я ведь живу по-стариковски: ложусь рано и встаю рано. А ты где остановился-то, Игорек?

— В гостинице.

— Так живи пока у меня! Места полно, — оживился старик.

— Спасибо, дядя Аркаша, — откликнулся Игорь. — В следующий раз. Сейчас я всего на пару дней: получил предложение работать в столице.

— Значит, оставишь меня, старика? — грустно заметил Шварц.

— Ни в каком случае, мессир! — с улыбкой процитировал Бобровников. — Вы будете находиться под самым бдительным наблюдением спецслужб! В сущности, что такое Москва? Всего лишь окраина Санкт-Петербурга.

— Ты только там этого не ляпни, — испугался Шварц.

— Не бойтесь, не ляпну, — рассмеялся Бобровников.

— Что ж, может, оно и к лучшему, — размышлял вслух Аркадий Семенович. — Это, я так понимаю, карьерный рост? Ага, ага. Что ж, это прекрасно! Там и квартиру дадут?

— Квартира есть.

— И то верно! Что ж, замечательно! Вот и женишься наконец! Давно пора!

— Так я и не возражаю. Дело за малым: найти невесту.

— Невест у нас полно, найдешь. Столица — это хорошо! — все не унимался Шварц. — Может, тебе удастся Дашеньке помочь. Юра-то письмо писал заместителю генерального прокурора, просил, чтобы Даше изменили меру пресечения до суда. Мотивировал тем, что нуждается в уходе.

— И что?

— Так он умер. Следствие решило, что больше никто в уходе не нуждается. Может, тебе удастся как-то повлиять…

— Влиять права не имею, а помочь двоюродной сестре пережить трудное время — это моя обязанность.

— Да-да… И все-таки кто же находится в вашей квартире? Что за женщина? Мне эта мысль покоя не дает… — пробормотал Шварц.

— Будем выяснять, — повторил Бобровников.

Глава 22

ЛЮТЫЙ И КОВРИЖКА

Наташа Ковригина шла по широкому проспекту одного из спальных районов Питера, сгибаясь под порывами совершенно неистового северного ветра, который швырял в лицо горсти плотного, колючего снега. Видимость — два метра. Продвигаться приходилось почти на ощупь. Хорошо бы не свалиться в какой-нибудь люк, открытый по случаю бесконечных аварий теплосетей.

Оно конечно, февраль — месяц метелей, но не до такой же степени! И чья, скажите на милость, идея выстроить сплошную стену высоченных многоэтажек, превращая улицу в аэродинамическую трубу? Если повернуться к ветру спиной, того и гляди, подхватит и унесет… Хорошо бы сейчас в теплые, цивилизованные страны, но ведь, согласно закону Мэрфи, реализуется самое нежелательное из возможных событий. Значит, швырнет на Северный полюс или к людоедам амазонских джунглей…

Размышления Наташи прервал визгливый собачий лай. Оказывается, она наконец подошла к универсаму, который выплыл из снежной мглы этаким пока не утонувшим «Титаником». К перилам ступенек была привязана бородатая собачонка цвета детской неожиданности. Желтоватые лохмы были собраны надо лбом в хвостик, засыпанный снегом. Мохнатые брови топорщились во все стороны вокруг круглых глаз, выражающих полное отчаяние. Собачонка даже не лаяла, а истерично визжала.

Какой изверг оставил ее на улице? Наташа присела возле бородатого существа. Где-то она эту персиковую малявку уже видела.

— Ну что ты? Что растявкалась? Придет твой хозяин, куда он денется? Не бросит же он такую красоту! — приговаривала Наташа, ярая защитница даже столь экстравагантных представителей мира животных. Собачонка прекратила визг, жалобно заскулила, переминаясь, поджимая то одну, то другую лапу.

— Замерзла? Я бы взяла тебя на руки, но ведь не поймут, решат, что украсть тебя собралась. Ты уж потерпи, ладно? А я пойду.

Наташа поднялась, собачонка снова отчаянно залаяла.

— Господи! Что мне делать с тобой? — Наташа опять присела возле несуразного существа, взяла в ладони поднятую лапку. — Холодающая какая! Душегуб твой хозяин! Мог в карман тебя сунуть и идти в магазин. Как звать-то тебя? Долли? Вряд ли. Мала ты слишком для такого имени. Каштанка? Нет, вряд ли. Но ведь не Муму, правда?

Собачонка навострила уши, хвост ее затрепыхался мелким бесом, визгливый лай огласил окрестности с новой силой. Но тональность его изменилась. Это был восторженно-радостный лай.

— Неужели Муму? — удавилась Наташа, ложно истолковав поведение персикового существа.

— Ее зовут Матильда, — услышала она за спиной смутно знакомый голос.

Наталия поднялась, обернулась. Перед нею стоял Виктор Туманов, тот самый случайный знакомый, который пытался угнездиться в ее одинокой холостяцкой жизни. И чьи ухаживания она отвергла, хотя, признаться, жалела об этом. В прихожей до сих пор лежала его визитка, но сначала она не звонила из вредности, а потом было уже неудобно: может, он забыл ее окончательно, перевернул, так сказать, страницу.

Виктор тем временем отвязал поводок, подхватил собачонку, сунул ее за отворот дубленки.

— Вот вы какой! Бросаете на произвол судьбы собак, женщин…

— Между прочим, здравствуйте! — широко улыбался Туманов.

— Здравствуйте! Что же вы животное морозите? — строго выговаривала Наташа.

— Да здесь такие держиморды работают! Ни за что не впускают Матильдочку. А боеприпасы-то надо пополнять, правда, маленькая? — Он тряхнул плотно набитыми пакетами.

Матильда тут же вынырнула из мехового полушубка, лизнула хозяина в щеку.

— Вот она, настоящая преданность! Собака — это вам не вздорная женщина, которая чурается собственного счастья, потому что характер такой!

— Ну ладно, рада была повидать, мне вообще-то тоже в магазин нужно.

Наташа направилась к дверям. Вот еще! Воспитывать ее будут! Нашел дуру!

Дура ты и есть, сказал ей внутренний голос. Чего ежом топорщишься? Обернись немедленно! И улыбнись!

Наташа послушно обернулась и улыбнулась. Виктор тут же просиял и пророкотал:

— Ну ты там недолго, а то мы замерзнем окончательно.

Потом они вместе дошли до ее дома, и как-то само собой получилось, что Виктор с Матильдой были приглашены на чай. Поскольку замерзли, поджидая ее у дверей универсама, и потому что Виктор помог донести покупки, и потому что… оказалось, что она соскучилась и действительно рада его видеть. И Матильда, отрекомендованная когда-то хозяином как редкая сука (то есть сука редкой породы), оказалась весьма милым существом. Даже кошка Дуся, вначале для приличия пошипев на необычную гостью, вскоре успокоилась, вспрыгнула на холодильник и оттуда с любопытством взирала на происходящее.

Чайник уютно шумел, Наташа сновала по кухне, расставляя чашки, заваривая чай, сооружая бутерброды. Матильда скакала вокруг нее, намекая, что и она не лишняя на этом празднике любви. Получив наконец косточку из борща, с упоением занялась добычей и оставила пару в покое.

— А ты за эти три недели, что мы не виделись, отчаянно похорошела! — отметил Виктор.

— Просто отоспалась и успокоилась, — улыбнулась Наташа, поправляя прядь русых волос.

— Да сядь уже, не суетись! Бутербродов настрогала зачем-то… Самый лучший бутерброд — рюмка коньяку. Тем более что я жутко замерз.

— Я тоже, — тряхнула челкой Наташа и достала бутылку.

— Ого! Это еще мой, что ли? С тех самых времен?

— Ну да. Я вообще-то одна не пью.

— Понятно, — обрадовался Виктор.

— Что — понятно? Что за радость?

— Значит, за прошедшее время здесь не было особей мужского пола, это радует!

«Почему же — не было? Здесь ухажеров толпы, просто они непьющие!» — хотела было соврать Наташа, но внутренний голос рявкнул: «Заткнись»!

— Если честно, не было. — И она неожиданно покраснела.

— Вот и отлично! А то я ревнив как мавр! Что ж, тогда наливаю! Давай за встречу! Нет, давай за судьбу, это она нас сводит. Сначала в автобусе, когда мы совместно защищали старика, потом в метро, когда ты, усталая, с работы возвращалась, теперь у магазина. Это же не случайно! А если некая упрямая зазнайка не хочет видеть указующего перста Фортуны, та поворачивается спиной и мстит зазнайке неудачами и невезением, понятно?

— Ну вот, уже и угрозы, и шантаж… — рассмеялась Наташа. — Ладно, я буду стараться не раздражать госпожу Фортуну. Если, честно, я очень рада тебя видеть.

— Ура! — провозгласил Туманов.

Они тянули коньяк, запивая его горячим чаем. И Наташа чувствовала, как сладостное тепло растекается по телу, как розовеют щеки.

— У тебя курить можно?

— Ага, я сама с удовольствием сигаретку выкурю.

Они закурили, Виктор спросил:

— Как у тебя с работой? Нашла что-нибудь?

— Нет, ничего не искала. Вернулась в институт.

— Назад? И как тебя встретили?

— Ой, замечательно! Купаюсь в народной любви. Это, оказывается, очень дорогого стоит.

— Вопрос! А зарплата?

— Что — зарплата? Разумеется, мне ее никто не повысил, ставки фиксированные, как ты понимаешь. Но, представляешь, едва я вернулась, пришел положительный ответ по одной заявке на конкурс, которую мы подавали аж в прошлом году. Наша тематика выиграла очень престижный грант с хорошим финансированием. Как-будто Бог помог, правда!

— Если просила, значит, помог.

— Я просила, — тихо улыбнулась Наташа.

— Что ж, очень за тебя рад! Ты и выглядишь по-другому. Была такая затравленная, замученная… А сейчас вон и плечи расправились, и взгляд стал помягче, и голос поласковее. Такая ты мне еще больше нравишься!

— Знаешь, удивительно, что я понравилась тебе тогда, когда была замучена, замотана, несчастна, больна… Мужчины редко ухаживают за несчастными женщинами. Я ведь на тот момент была действительно несчастна. Мне потом казалось, что ты вообще приснился мне, ей-богу, — так трогательно ты за мной ухаживал.

— Ага. Так трогательно, что ты меня из дому выгнала.

— Неправда! Ты сам ушел.

— Так мне дали понять, что в моей помощи не нуждаются. Я и ушел. Я себя вообще-то не на помойке нашел.

— Ладно, не злись! Просто я тогда была в совершенном смятении, мне нужно было отлежаться в закутке, как больной кошке. Отдышаться, подумать. А ты все: вперед! Заграница вам поможет! Встань и иди! Я все решил!

— Ну прости, коли так, — почесал макушку Виктор. — Хочешь как лучше, получается как у Виктора Степановича…

— Нет, это ты меня прости! Нужно было удержать тебя, а я не стала. Просто не было сил тогда объясняться. Но я почти каждый день тебя вспоминала, правда-правда!

— А что же не позвонила?

— Так ведь болела, — слукавила Наташа. — Сначала плохо себя чувствовала, потом как-то неудобно было: время прошло, думала, ты уж забыл меня… Ты ведь тоже не звонил.

— Дура ты! Мы с Матильдой под твоими окнами чуть ли не каждый день гуляли…

— A-а! То-то я думаю, где я этой поносный цвет видела?

— Но-но! Попрошу не оскорблять чистопородного брюссельского гриффона!

— Звиняйте, барин!

— То-то же! Это вам не Дуся помоечная…

— Что-о? Моя Дуся? Помоечная! Да как ты смеешь?

Наташа вскочила, накинулась на обидчика с кулаками. Одно неуловимое движение, и она оказалась у него на коленях, его руки крепко прижали ее к себе. И она услышала, как часто и гулко бьется его сердце. И почувствовала, что и ее собственное сердце колотится как сумасшедшее.

Они целовались долго и самозабвенно. Матильда, оставив косточку, села возле ног хозяина, озадаченно наблюдая за непривычной сценой. Сверху, с высоты холодильника, ее недоумение разделяла кошка Дуся. В конце концов Дуся на правах хозяйки громко мяукнула, а в дверь позвонили коротким, резким звонком.

Наташа и Виктор отпрянули друг от друга.

— Что это? Кто это? — воскликнули они одновременно.

Наташа кошкой спрыгнула с колен, торопливо поправила прическу. Звонок повторился. Более длинный и настойчивый.

— Ты кого-нибудь ждешь?

— Нет, никого, — пожала плечами Наташа и направилась в прихожую.

— Кто? — спросила она, приникнув к отверстию глазка.

— Наталия Сергеевна Ковригина здесь живет? — поинтересовались из-за двери.

Ее персоной интересовался высокий, моложавый мужчина. Абсолютно незнакомый.

— Здесь… — растерянно ответила Наташа.

— Я мог бы ее увидеть? — весьма учтиво спросил мужчина.

Наташа приоткрыла дверь. И едва не захлопнула ее перед носом незнакомца. Мужчина был как две капли воды похож на покойного академика Бобровникова, правда, минус лет сорок, вместо седины коротко стриженные, густые каштановые волосы. Но и стать, и черты лица, и цвет глаз… Словно призрак стоял перед нею.

— Позвольте представиться: Игорь Андреевич Бобровников. Ваш адрес мне дали в клинике «Престиж». Я хотел бы поговорить с вами, относительно смерти моей бабушки, Зои Михайловны Бобровниковой. Я могу зайти?

— Конечно. — Наташа отступила, пропуская неожиданного гостя.

Услышав ее напряженный голос, из кухни вышел Виктор.

— Кто это к нам пожаловал, Наташенька? — Он стал за ее спиной, положил руку ей на плечо.

Следом, с истошным лаем, выкатилась Матильда, решившая, видимо, охранять границы государства, с которым установились столь дружественные взаимоотношения.

— Тише, Мотя, успокойся. — Виктор взял собаку на руки. — Так кто к нам пожаловал?

— Это Бобровников… Простите, имя-отчество можно еще раз?

— Игорь Андреевич.

— Так вы внук академика Бобровникова?

— Да, я его внук. А вы, как я понимаю, та самая врач-лаборант-, из-за которой погибла моя бабушка?

— Это не так! Вы ничего не знаете! — вскрикнул Туманов. — Ее подставили! Я сейчас все объясню!

— Вот я и пришел, чтобы узнать подробности. Я могу пройти?

— Конечно, Игорь Андреевич! — торопливо произнесла Наташа. — Раздевайтесь, проходите. Я сама в состоянии все объяснить, — мягко, но твердо сказала она в сторону Виктора.

— Это ваш муж, Наталия Сергеевна? Познакомьте нас, пожалуйста.

— Это… мой…

— Виктор Алексеевич, жених, — весьма странно отрекомендовался Туманов.

«Что за идиотство? Что он несет?» — мысленно вскипела Наталия, но решила временно не возражать против самозванца. Мало ли как повернется разговор с внуком академика…

— Ах вот как! — чуть насмешливо улыбнулся Бобровников. — Вы, случаем, не военнослужащий?

— Да-с, подполковник запаса. Возражения есть?

— Разумеется, нет, — чуть улыбнулся гость.

— А у вас, простите, документы с собой? — не унимался Туманов. — А то Наталия по простоте душевной первому встречному все вывалить готова… А информация все же конфиденциальная.

«Это еще что такое? Прямо кот Матроскин какой-то», — негодовала про себя Наташа.

— Разумеется, есть. Понимаю вашу настороженность.

С этими словами Бобровников достал из кармана какое-то удостоверение и показал его Туманову.

— Ага… Вона что… Ага… — растерянно пробормотал тот. — Что ж, проходите, милости просим.

Широким жестом он пригласил гостя в комнату. «Совсем обнаглел! На минуточку, кто здесь хозяин?!» — подумала Наталия, но отстаивать права эмансипированной женщины было не время.

Мужчины сидели в комнате, друг против друга. Их разделял журнальный столик. Туманов молча буравил глазами Бобровникова, как бы давая понять, что ни пяди родной земли он в обиду не даст. «Родная земля», то бишь Наталия Сергеевна, рылась в ящиках секретера. Наконец извлекла оттуда тонкую пластиковую папочку, села рядом с Виктором на диван, протянула папку Бобровникову.

— Что это?

— Там внутри результат анализа, который я делала Зое Михайловне за час до ее смерти. Посмотрите компьютерную распечатку.

Бобровников достал листок, углубился в цифры.

— Но здесь указан очень низкий уровень глюкозы!

— Совершенно верно.

— А в клинике мне сказали, что вы дали неправильный результат: высокий уровень сахара вместо низкого. И доктор был вынужден ввести бабушке инсулин, что в данной ситуации оказалось роковым.

— Это неправда, — спокойно ответила Ковригина. — Я внесла в компьютер тот результат, который показал прибор, биохимический анализатор. Посмотрите на распечатку, там в верхнем углу указаны дата и время. Но мой результат через несколько минут был изменен, в компьютере появилась другая цифра: вместо два и пять появилось двадцать один и пять. Не имею понятия, как это произошло. Лично я исправить результат не могла: у меня был ограниченный доступ в компьютерную программу. Кто внес изменения, я не знаю. Видимо, врач опирался на измененную цифру и ввел инсулин по ошибке, но это не моя ошибка. Вместо того чтобы разобраться, медицинский директор Стрельцов и заведующая лабораторией пытались свалить вину за смерть Зои Михайловны на меня. Если бы я не сохранила эту распечатку… Даже не знаю, где бы я сейчас находилась.

— В камере бы находилась. В тюремной камере, — буркнул Виктор.

— Ну зачем так мрачно? — чуть улыбнулся Бобровников. — Насколько я понимаю, существует корпоративная медицинская солидарность. Один за всех и все за одного…

— Что вы! — замахала руками Наташа. — Какая солидарность? В моем случае коллектив частной клиники, сплотившись тесными рядами, всячески пытался меня из лаборатории выжить.

— Чем же вы им не нравились?

— Не знаю… Не вписалась я в их «малину».

И Наташа принялась рассказывать Игорю сагу о клинике «Престиж». Она говорила довольно долго, чувствуя, что ее снова начинает трясти от воспоминаний о самом жутком месяце своей трудовой жизни. Рассказывала о липовых диагнозах, которые ставились на основе липовых результатов анализов, о том, что все клиницисты находились прямо-таки в наркологической зависимости от заведующей лабораторией. О том, как ее, Наташу, постоянно пытались подставить то исчезнувшими пробирками с кровью, то пропавшими тест-системами.

— …В общем, повторяю, смерть вашей бабушки усиленно пытались свалить на меня, но не получилось. Это не моя ошибка, видит Бог!

— Да какая ошибка?! Уморили они ее! — вставил Виктор.

— Но-но! Какое ты имеешь право так говорить? — накинулась на него Наташа. — Уморили — это уж слишком, но вообще-то странная эта клиника… Короче, все, что я смогла сделать, — это уволиться. Что и сделала.

Бобровников помолчал, затем поднял на Наташу глаза и произнес:

— Вы знаете, что через несколько дней после смерти бабушки скончался и дед?

— Да, знаю. И выражаю вам бесконечное сочувствие. К моменту его смерти я уже уволилась. Но в тот день, когда на врачебной конференции Стрельцов во всеуслышание обвинил меня в смерти Зои Михайловны, я была у академика. Прибежала к нему в палату в слезах… Невыносимо было думать, что и он будет считать меня виновницей своей утраты… Он был так добр ко мне! Вообще он был необыкновенно мудрым человеком! Утешил меня, сказал, что сам чувствует себя виновным в том, что оставил ее одну в таком состоянии…

— В каком?

— Ну… Юрий Петрович сказал: мол, он сам должен был понять, что уровень сахара у Зои Михайловны резко упал — это было видно по ее состоянию, очень тревожному и, как он выразился, неадекватному. Но академик решил, что ее беспокойство связано с известием о внучке… С ее неприятностями. И не придал значения.

— Но врач-то должен был оценить клиническую картину! — вставил Игорь. — Я сам припоминаю пару таких приступов, когда она становилась словно невменяема. В те далекие времена, когда она еще не очень умела регулировать дозу инсулина. Действительно, человек словно пьян, он заговаривается, бывает и агрессивен. И что же, клиницист не мог оценить такой картины? Мог спутать ее с гипергликемией? Странно…

— То же самое сказал Юрий Петрович. Он считал смерть жены ошибкой молодого, неопытного доктора.

— А кто этот доктор? Как его фамилия?

— Ну… Разве в клинике вам не сказали?

— Нет. Мне дали только ваши координаты, сказав, что именно вы во всем и виноваты.

— Ага! Она еще виновата в том, что делала анализы бандитам, которых она не делала. Забыла, Наталия? — прогудел Виктор.

— Но может, это и не бандит, откуда я знаю? Но факт такой был: за моей подписью в компьютере появились результаты анализов, которые я не могла делать, Дак как не работала в тот день. Это как раз было последней каплей, после этого я и уволилась…

— Так как фамилия молодого, неопытного доктора? — настаивал Бобровников. Почти требовал. Наташа помолчала.

— Знаете, мне бы не хотелось ее называть. Но вы можете запросить официального расследования и все узнать — все фамилии, все, что сопутствовало кончине ваших родственников. Я могу рассказать только то, что связано со мной. Вы уж извините.

— Ну хорошо, я понимаю. Доносчику первый кнут, не так ли?

Наталия вылупила на гостя глаза. Откуда эта фраза времен ее детства? Почти пароль улицы Рубинштейна. Гость чуть улыбнулся, попросил:

— Расскажите еще о последних днях деда. Что вам запомнилось? Вы с ним общались?

— Ну, можно сказать, да. Я приходила к Юрию Петровичу делать анализы крови, определять параметры свертываемости. Это у постели больного делается. И мы с ним разговаривали. У нас оказалась общая страсть: театр. Боже, сколько он всего помнил! Всех актеров по именам, еще с послевоенных времен. Отрывки из спектаклей помнил, представляете? Читал мне монологи Эзопа из «Лисы и винограда», представляете? Я столько не помню, сколько он! Меня его память просто поразила!

— Вот как? — задумчиво произнес Бобровников. — А уже через пару дней от его памяти и следа не осталось… Он не узнал человека, с которым дружил полвека… скажите, Наталия Сергеевна, а кто-нибудь кроме вас может рассказать мне о его последних днях?

— Ну… Там работала медсестрой моя приятельница, Катя Игнатьева, по-моему, она как раз возле Юрия Петровича и дежурила.

— Мы можем с ней связаться?

— Давайте попробуем… Правда, после моего увольнения мы почти не перезваниваемся…

Наташа набрала номер:

— Алло, Катерина? Привет!

— Наташка? Ничего себе! Ты куда пропала?

— Никуда я не пропадала. Болела, трудоустраивалась и так далее. Как у тебя дела?

— Как сажа бела! Я из этого бардака тоже уволилась. Вернее, они меня, гады, просто вышвырнули…

Послушав пару минут пулеметную очередь, Наташа мягко остановила приятельницу:

— Кать! Здесь у меня в гостях внук академика Бобровникова. Ты не могла бы с ним поговорить?

— Какой внук? Разве у него есть внук? — моментально напряглась Катерина. — А чего мне с ним говорить? О чем? Ты вообще зачем кому ни попадя мой телефон даешь?

— Я? Я никому не даю, я тебе сама звоню. Ты же дежурила возле Юрия Петровича?

— Ну и что? Поставили дежурить, и дежурила. Извини, я сейчас не могу разговаривать, я к родителям спешу, мама заболела.

И она шмякнула трубку.

Наталия озадаченно взглянула на Игоря Андреевича.

— Разговор не получился? — улыбнулся тот. — Что ж, вы правы: будем следовать официальным путем. Спасибо вам за разговор, Наталия Сергеевна. Рад вас снова увидеть в добром здравии…

— Снова? — Наташа вглядывалась в лицо мужчины.

— Рад тебя видеть, Коврижка!

— Так это ты, Лютый?.. То есть вы?

— Я! Что, так изменился?

Виктор недоуменно переводил взгляд с одного на другого.

— Вы что, на «ты»? — ошалел он.

— Когда-то были на «ты», — весело сообщил Игорь Андреевич.

— Когда-то этот мужчина спас мне жизнь, — откликнулась Наталия. Лицо ее озарилось такой светлой улыбкой, что Виктор занервничал. — Правда, было это лет тридцать с лишком тому назад, когда мы совместно штурмовали крыши улицы Рубинштейна. И дрались чуть не каждый день. И было ему тогда лет примерно…

— Двенадцать, — напомнил Игорь.

— И фамилия, насколько я помню, была другая? Лютнев. Игорь Лютнев.

— Она у меня была двойная. Лютнев-Бобровников. Просто в школе звали по первой части, которая досталась от деда по материнской линии. Он был художником, не очень удачным правда, но фамилию, понимаешь, хотел увековечить. И ревновал к роду Бобровниковых, это род моего отца, где переплелись судьбы деда-академика и бабушки дворянских кровей. Поэтому «деда Лютик», как звал его ваш покорный слуга, настоял на двойной фамилии внука, — усмехнулся Игорь. — Я после его кончины сократился до Бобровникова. Двойная фамилия — это как-то напыщенно. Больше подходит натурам художественным, а не… Впрочем, ладно, не важно. Ужасно рад встрече, Наташа!

— И я! — живо откликнулась Наталия.

— По этому поводу предлагаю выпить! — встрял Виктор.

Возражений не последовало.

— Ладно, я на стол накрываю, это быстро! — вскочила Наталия и исчезла на кухне.

— Это же надо! Надо же так встретиться через тридцать лет! Я ж говорю, земной шар на удивление мал! А Питер — еще более малая его часть! Мне, правда, фамилия Лютнев до сей поры ничего не говорила, но фамилию Стрельцова, медицинского директора клиники «Престиж», знаю не понаслышке.

— Вот как? — удивился теперь уже Бобровников. — Откуда, если не секрет?

— Откуда — не секрет. Что могу — расскажу.

— Прошу к столу! — крикнула из кухни Наталия. Мужчины живо откликнулись на призыв.

Глава 23

МУШКЕТЕРЫ

В понедельник, в три часа пополудни, в приемную первого заместителя генерального прокурора Меркулова вошел высокий, худощавый, весьма импозантный мужчина, немного за сорок. Клавдия Сергеевна оторвалась от компьютера, взглянула на незнакомца. Щеки ее порозовели. Клавдия Сергеевна, личный секретарь Меркулова, была женщиной свободной и реагировала на любого интересного мужчину в возрасте от семи до семидесяти. Посетитель весьма учтиво поздоровался и попросил аудиенции замгенпрокурора.

— Константин Дмитриевич работает с документами, — сухим служебным голосом ответила секретарь. — Вообще-то к нему на прием запись. Могу записать вас на… март, — взглянув в ежедневник, сообщила Клавдия и опустила глаза в вырез блузки, который слегка обнажал пышные, зрелые формы.

Голос ее был весьма строг, но густо подведенные глаза в сеточке симпатичных морщинок выражали нечто иное, что Бобровников перевел следующим образом: «Это только с виду я строгая, по долгу службы. А в душе — белая и пушистая. Да и телом ничего».

Он чуть улыбнулся и протянул визитную карточку:

— Доложите, пожалуйста.

— Пожалуйста, — пробежав глазами текст, мигом подчинилась женщина и скрылась за дверью кабинета, обдав Игоря одуряюще-сладким ароматом духов.

В приемную влетел (именно влетел) спортивного вида мужчина с папочкой в руке.

— А где Клавдия? — по-свойски спросил он Игоря, словно они проработали под одной крышей добрый десяток лет.

— Она у Меркулова, — в тон ответил Бобровников.

— Одна?

— Пока да.

— Лады, я третьим буду. А вы чего здесь паритесь?

Игорь опять улыбнулся. Его явно с кем-то спутали.

— Жду аудиенции.

— Не ждите, идемте со мной. Вы ведь Бобровников? Игорь Андреевич?

— Да, — слегка растерялся Игорь, едва не добавив что-нибудь вроде: разве мы где-то встречались?

— Моя фамилия Турецкий. Следователь по особо важным делам. Зовут Александр Борисович. Можно по имени. Согласен?

Бобровников все не мог привыкнуть к той простоте, с которой в столице переходили на свойское «ты». Все же давало себя знать чопорное питерское воспитание. Но незнакомый Турецкий был так обаятелен и доброжелателен, что Игорь, улыбнувшись, пожал плечами:

— Ну… давайте попробуем.

— Мне Костя по внутрянке позвонил, сказал, что ты пришел уже. Мы тебя ждем.

В этот момент дверь кабинета распахнулась, выплыла Клавдия, игриво выпятив и без того выдающийся бюст.

— Константин Дмитриевич ждет вас, — стрельнув в посетителя глазами, проворковала секретарь, не заметив затаившегося за дверью Турецкого.

— Клавдия, коварная! Что это за тон?

— Ай! — закричала испуганная Клавдия. — Сан Борисыч, это вы? Что за шутки дурацкие? Что вы за дверью прячетесь, как пэтэушник какой-то!! — разгневалась она.

— А что это ты голосом модулируешь в рабочее время? За тобой, я вижу, глаз да глаз! — строго произнес Турецкий.

Бобровников недоуменно наблюдал сцену ревности. Ему казалось, что Генеральная прокуратура учреждение сугубо официальное… А здесь такие шекспировские страсти…

— Не обращайте внимания, — словно прочел его мысли Турецкий. — Мы с Клавдией Сергеевной как родные, это у нас просто стиль общения такой. Все же двадцать лет совместно боремся с преступностью, одна семья, понимаешь…

И, поймав сверкающий взор накрашенных глаз, торопливо добавил:

— А Клавдии Сергеевне все те же восемнадцать, что и двадцать лет тому.

И, не дожидаясь ответа вспыхнувшей от возмущения боевой подруги, он увлек Бобровникова в кабинет начальства.

— Что за переполох в приемной? — осведомился Константин Дмитриевич, поднимаясь из-за стола.

— Ничего-ничего, это я Клавдию Сергеевну пожурил слегка по-отечески.

— Понятно. Здравствуйте, Игорь Андреевич, — он протянул гостю руку. — Присаживайтесь. Как я понимаю, вы уже познакомились с Александром Борисовичем? Моя рекомендация: лучший следователь Генпрокуратуры, человек во всех отношениях достойный. Хоть и любит порой представляться этаким анфан терибль, то есть всеми любимым, ужасным ребенком..

— Ладно, Константин Дмитриевич, давайте перейдем к делу, — совершенно серьезно произнес Турецкий. — Пошутили, и будет.

Меркулов одарил Александра взглядом, в котором читалось одно слово: «Нахал!!» — но вслух произнес:

— Давайте перейдем. Как я понимаю, Игорь Андреевич, вас привело ко мне дело личное, сугубо семейное? Не удивляйтесь, что я пригласил на разговор Александра Борисовича, ибо, во-первых, если вашему делу будет дан ход, мы без него все равно не обойдемся, а во-вторых, он уже некоторым образом причастен к вашим семейным делам.

— Вот как? Каким же образом?

— В рамках прокурорского надзора за ведением уголовного дела, подследственной по которому проходит ваша двоюродная сестра, — отрапортовал Турецкий.

— Даша?

— Именно. Дарья Дмитриевна Устюгова.

— Вы с ней виделись? — взволнованно произнес Бобровников.

— Да. Я был в следственном изоляторе, беседовал с вашей кузиной.

— Я ее еще не видел, как она?

— Держится хорошо, жалоб не предъявляет. Но, надо отметить, условия содержания вполне приемлемые. Если хотите получить свидание с сестрой, я могу вам в этом помочь.

— Благодарю, буду рад помощи, — деликатно склонил голову Бобровников, не желая демонстрировать, что участие Турецкого в данном случае излишне. — Признаться, мой визит связан с другими обстоятельствами, которые, впрочем, касаются и Даши.

— Мы вас слушаем. — Меркулов положил на стол сцепленные в замок ладони, что являлось признаком сосредоточенности и внимания.

— С чего начать… Попробую быть лаконичным. Меня не было в стране в течение пятнадцати лет, и все это время я не имел никаких связей с семьей.

— Понимаю, — кивнул Меркулов.

— Оказавшись в Питере, я решил навестить дом стариков — дедушки и бабушки, которые, как я знал, умерли один за другим буквально за две-три недели до моего возвращения. Первое, что меня удивило, — квартира не была опечатана, как полагается в нашей ситуации. Возле двери отсутствовала табличка с фамилией деда. Красивая медная табличка. Впрочем, ее могли снять охотники за цветными металлами. Как мне объяснили, этот промысел нынче весьма популярен.

— Есть такой момент, — кивнул Турецкий. — Памятники воруют, не то что таблички.

— Мне так и сказали мои коллеги. Я нажал кнопку звонка, так, на всякий случай. Дверь отворила женщина в пеньюаре. Мелькнула мысль, что это, скажем, домработница, которая приглядывает за квартирой. Но дама заявила мне, что данная квартира принадлежит ей, добавила нечто весьма грубое и захлопнула дверь. Что ж, подумал я, может быть, действительно дед завещал квартиру этой хамоватой даме, чего в жизни не бывает?

— А может, он завещал ее Даше? А товарищи по партии убедили ее продать недвижимость на нужды партии? Или на оплату адвокатов, в конце концов? — предположил Турецкий. — Могла состояться передача денег до оформления документов. То есть фактическое вступление в собственность до завершения всех юридических проволочек. Такие случаи бывают.

— Возможно, бывают. Но, как оказалось, это не наш случай. Продолжаю. Я разыскал ближайшего друга своих стариков, Аркадия Семеновича Шварца, юриста по профессии, который, как оказалось, оформлял Завещание деда. Было это буквально за четыре-пять дней до его смерти. И согласно завещанию, все имущество стариков распределяется между внуками, то есть между Дашей и мной. Причем касательно квартиры есть особое распоряжение: ни один из наследников не может продать ее или распоряжаться ею в отсутствие другого. Я попросил Шварца рассказать о последних днях жизни деда. Впрочем, он мало что мог сказать, кроме того, что после смерти бабушки состояние деда резко ухудшилось, со слов Шварца, он резко терял память. Шварц хотел навестить деда в клинике, выразить свое сочувствие, вообще посмотреть на друга, состояние которого вызывало тревогу. Но ему категорически отказали в свидании, хотя вообще вход для посетителей абсолютно свободный. Ему это не понравилось, но спорить с врачами Аркадий Семеныч не посмел. Мы вместе отправились в больницу. Я хотел получить свидетельство о смерти стариков. Это частная клиника, в центре города, как теперь говорят, навороченная, с претензиями чуть ли не на кремлевскую больницу. Руководит ею некий Стрельцов.

Мы вошли, я представился. Я, знаете ли, по роду деятельности физиономист и увидел, как испугался господин Стрельцов, услышав мою фамилию. Испугался почти до обморока, словно привидение увидел. Рухнул в кресло, побледнел. Но все же взял себя в руки. Объясняю цель визита: хочу получить свидетельство о смерти родственников. Получаю. И что вижу: бабушка скончалась в больнице от гипогликемической комы. У деда причина смерти — атеросклероз. Прошу показать эпикриз: с чем поступили, как их лечили, результаты анализов. Стрельцова начинает колотить дрожь, он пытается сослаться на то, что история болезни уже в архиве, я настаиваю, обещаю неприятности. Дескать, буду жаловаться и все такое.

— Вы им сказали, кто вы по профессии?

— Нет, с этим решил повременить.

— Это правильно, — кивнул Турецкий.

— Короче; получаем эпикриз. Выясняется, что бабушка поступила в клинику по поводу диабета, от которого в итоге и скончалась. Как же так, удивляюсь я: клиника, которая заявляет себя как учреждение высочайшего уровня, оснащенная по последнему слову техники, эта клиника теряет больную с достаточно распространенным заболеванием, пусть и тяжелым, но несмертельным в условиях стационара. Оказывается, имела место ошибка врача-лаборанта, которая ввела в компьютер неверные результаты анализа. Перепутала цифры, объясняет мне Стрельцов. И где этот врач-лаборант? Я хотел бы ей в глаза посмотреть. Она уволена, можем дать вам ее координаты, отвечает Стрельцов и добавляет, что, мол, сейчас мы вызовем заведующую лабораторией, она объяснит вам все подробнее. Он звонит, заведующая занята, обещает прийти чуть позже. Я получаю адрес врача-лаборанта, Стрельцов тем временем выражает соболезнования и жарко уверяет меня, что вся клиника страшно переживала смерть моей бабушки. У них даже общее собрание было по этому поводу, разбор полетов, так сказать. Что ж, как ни прискорбно, врачебные ошибки бывают, никуда не денешься. Я прошу показать результаты вскрытия тела деда. Опять тихая паника, звонки, отговорки, затем приносят документ.

Читаю и понимаю, что или они не проводили вскрытия вообще, или это фальшивка. Дело в том, что во время войны дед получил осколочное ранение в легкое. И осколок так и сидел там всю его жизнь, поскольку находился слишком близко к легочной артерии и вынимать его было опасно. Не обнаружить осколок на вскрытии было невозможно, он просматривался даже на рентгеновских снимках. Я сам видел, дед мне как-то показывал. Довольно внушительная штука, сидит в соединительнотканной оболочке как в капсуле.

Но в результатах вскрытия ни слова об этом, легкие в соответствии с возрастной нормой. Спрашиваю, где проводили вскрытие? Оказывается, у них договор на этот вид услуг с врачом-патологоанатомом одной из муниципальных больниц. Мол, все вопросы туда. В этот момент появляется заведующая лабораторией, и я вижу ту даму, что стояла на пороге нашей квартиры. Дама, узнав меня, покрылась пятнами и начала с места в карьер говорить о завещании. Она решила, что я пришел по этому поводу, и на повышенных тонах вводит нас в курс дела: все имущество Бобровниковых завещано клинике. В этот момент в разговор вступает Шварц, выражает недоумение по поводу услышанного и демонстрирует завещание деда. Но Стрельцов вытаскивает из стола свой экземпляр, написанный дедом за день до смерти. И действительно, согласно этому документу, все имущество стариков завещано клинике «Престиж».

А поскольку оно написано позже, бумага, что хранится у Шварца, теряет силу. В общем, какой-то водевиль, трагифарс. Дело ведь не в квартире, как вы понимаете. В конце концов, и у меня, и у Даши есть жилье. Но квартира, картины, антиквариат, ордена и медали деда, драгоценности бабушки — все это могло стать причиной насильственной смерти стариков, вот о чем я думаю. Мое подозрение усилилось после встречи с Ковригиной, тем самым врачом-лаборантом, которая, со слов Стрельцова, повинна в смерти бабушки. И оказалось, что Ковригина вносила в компьютер совсем другие цифры, она показала мне компьютерную распечатку, которую сохранила. Следовательно, ее результат был кем-то исправлен.

Признаюсь, я все-таки проник в квартиру на следующий день, получив с помощью Шварца запасные ключи от соседей. В квартире никого не было, но вещи перерыты, в них явно копались… Должен сказать, это само по себе очень тяжело видеть.

— Из вещей, ценностей ничего не пропало? — спросил Турецкий.

— На первый взгляд — нет. То есть крупные ценности: картины и антиквариат — это на месте, так сказал Аркадий Семеныч, который бывал у деда достаточно часто. Ордена и медали деда тоже на месте. Но в шкатулках, где бабушка хранила драгоценности, нет части сапфирового гарнитура.

— А конкретнее?

— Нет сережек и кольца. Сохранился браслет. Тоже довольно странно. Во-первых, бабушка очень дорожила этим гарнитуром, она унаследовала его от своей матери. Трудно представить, чтобы она решилась его продать. Но, учитывая беду, в которую попала Даша, может, все-таки и продала для оплаты, скажем, услуг адвоката. Но почему оставила браслет, который носила гораздо реже, чем кольцо и серьги? И это свидетельство о смерти деда: выраженный атеросклероз сосудов мозга. При таком диагнозе он должен был быть полным маразматиком. А он работал до последних дней. Письма писал…

— Да, я одно его письмо читал, очень толковое, четкое письмо, — вставил Меркулов. — Академик обращался ко мне за помощью. Просил содействовать изменению меры пресечения для вашей сестры.

— А когда это было?

— Точно не помню, сразу после Нового года.

— Пятого января, — напомнил Турецкий. — Помнишь, я к тебе пришел с материалами на… Короче, письмо было написано, пятого января.

— А умер он девятого. И напоминаю, со слов Шварца перед самой смертью с дедом произошли стремительные перемены: он перестал узнавать старого друга, стал как будто невменяем. А всего, за три дня до этого писал вполне вразумительные письма, так?

Меркулов кивнул.

— Встает вопрос: почему врачи не обратили внимания на резкое ухудшение его состояния, не изменили куре лечения? Да и гибель бабушки от комы…

Это в стационаре, где под рукой и инсулин, и медперсонал… Вот я и думаю: не уморили ли их в этом заведении под громким названием «Престиж»? Уж очень запаниковал господин Стрельцов, словно кошка на раскаленной крыше, будто земля под Ним загорелась.

— Как… как называется клиника? — вскричал Турецкий.

— «Престиж».

— Где она расположена?

Бобровников назвал адрес.

— Точно! Возле Московского вокзала! Я-то думаю, почему мне эта фамилия знакома! Слышу Стрельцов, и что-то в голове отзванивается. Теперь понятно! Ничего себе…

— А поподробнее? — сухо попросил Меркулов.

— Так это та клиника, где ранили Грязнова, — это раз!

— Во время облавы на убийц питерского спортсмена?

— Ну да!

— А что «два»?

— А два… Помните, Константин Дмитриевич, вы меня озадачили сбором информации на одного чиновника…

— Ну… помню, — покосившись сначала на Бобровникова, затем на Александра, ответил Меркулов, давая понять, что данный разговор не для посторонних ушей.

— Сначала озадачили, потом, как. обычно у нас бывает, приказали убрать информацию в дальний ящик, до лучших времен. Это так, к слову, — торопливо добавил Турецкий, взглянув на густые брови начальника, которые рассерженно поползли вверх. — Что я хочу сказать… Чиновник этот когда-то уже вкладывал немалые деньги, причем не свои, в одну столичную частную клинику. Тогда клиника слишком на виду оказалась: все же столица, опять-таки Генпрокуратура глаза мозолит, пришлось пристроить заведение в другие руки. А нынче тот же вариант в городе на Неве повторился. Частная клиника, вложение огромных средств. Как говорится, и в гостях, и замужем: с одной стороны, недалеко от собственного контролирующего ока, с другой — культурный центр страны, Северная Венеция, туристическая Мекка, так сказать. Так что прибыль намечалась большая. А тут происшествие с бандитами, шумный газетный скандал и, как следствие, срочная продажа контрольного пакета акций бывшему медицинскому, а ныне генеральному директору, господину Стрельцову.

— Это за что же? За какие заслуги такой подарок? — вынужден был включиться в обсуждение вопроса Константин Дмитриевич. — То есть понятно, что в условиях текущего момента, так сказать, он должен был акции сбросить. Но кто такой Стрельцов? Кум, сват, брат?

— Именно. Брат. Двоюродный.

— Вона как! — озадаченно произнес Меркулов.

Обсуждение вопроса осложнялось. Не раскрывать же фамилию чиновника.

— Это вы о господине Муравьеве? — вдруг спросил Игорь Андреевич.

— Во! Наш человек, схватывает на лету, — одобрил Турецкий. — Ну что ты, Костя, бровями шевелишь? Наверняка полковник Бобровников знает ситуацию вокруг Муравьева не хуже нас. Учитывая, что его ближайшая родственница жертвою пала, так сказать…

— Я действительно кое-какой информацией располагаю, но не всей. В частности, о том, что Стрельцов и Муравьев — родственники, не знал. Но это обстоятельство ничего не проясняет в том вопросе, с которым я пришел, скорее наоборот, — задумчиво произнес Игорь. — Я исходил из того, что клиника делает какой-то черный бизнес на своих клиентах, опасался, что моих стариков попросту уморили. Но если они находятся под патронатом чиновника столь высокого ранга, зачем им криминал?

— Логично. Но криминал тем не менее имеет место, — возразил Турецкий. — Или имел, судя по тому, что в данном лечебном учреждении устроили лежбище отпетые уголовники, убийцы.

— Кстати, в связи с поимкой преступников в стенах клиники Гоголев там никаких следственных действий не проводит? — поинтересовался Меркулов.

— А мы сейчас узнаем! Позвоним начальнику Питерского угрозыска, то бишь генерал-полковнику Гоголеву, и узнаем. Или нет, лучше сначала Грязнову. А то Вячеслав обидчив с годами становится, как… Ладно, не будем сравнивать, — набирая телефонный номер, оборвал себя Турецкий.

Бобровников смотрел на баловня Генпрокуратуры, и ему казалось, что он уже лет десять знаком с Турецким. Так легко и просто было с ним разговаривать, да наверняка и работать. И Меркулов производил чрезвычайно приятное впечатление. Хорошая команда! Есть и пока неведомый Грязнов, чей звучный бас из телефонной трубки заполнил комнату:

— Грязнов слушает!

— Привет, Слава!

— Саня? Здорово! Как делищи?

— Работаем. Скажи, Друг мой Слава, все ли тихо в том лечебном учреждении, где ты получил последнее боевое ранение? Гоголев не заинтересовался, почему братки полюбили именно эту больницу? Он там никаким расследованием не занимается?

На другом конце провода повисла тишина.

— Алло! Вячеслав Иванович! Ты меня слышишь?

— Слышу, — озадаченно откликнулся Грязнов.

— И что не отвечаешь?

— Думаю.

— О чем? — начал терять терпение Турецкий.

— Ты ясновидящий, что ли? — прогудела трубка.

— Есть информация?!

— Ну…

— Можешь к нам подъехать, на Дмитровку?

— Не царское это… Конечно, могу! У вас тоже на них что-то есть? — маловразумительно, но возбужденно воскликнул Вячеслав.

— Ну да! Лети быстрей! — Трубка легла на рычаг. — Минут через пятнадцать примчится. Предлагаю пока по чашечке кофе. Клавдия, сооруди нам кофейку, — крикнул Турецкий в сторону двери.

— Вообще-то командую здесь я! — как бы строго напомнил Меркулов, но тут же улыбнулся.

— Извиняйте, гражданин начальник! — как бы подобострастно залебезил Турецкий.

«Мушкетеры, — с улыбкой глядя на них, думал Бобровников. — Каково распределение ролей? Меркулов — Атос; Турецкий, безусловно, Д’Артаньян; незнакомый пока Грязнов, судя по голосу, вылитый Портос. Хотелось бы вписаться в эту команду. Хотя бы в роли Арамиса. А что? Тот тоже не чужд был тайных обществ и борьбе за души паствы»…

Фигуристая Клавдия вкатила сервировочный столик, на котором умещался белоснежный кофейный сервиз, а также тарелочки с бутербродами, вазочка с печеньем. Клавдия разлила кофе, стреляя глазами в Бобровникова, осведомилась, не нужно ли чего-нибудь еще, услышав от Турецкого: «Чего-нибудь еще мы попозже…» — фыркнула породистой лошадкой и выплыла из кабинета походкой модели — нога от бедра.

— И как же вы расстались со Стрельцовым? — осведомился Меркулов, пытаясь переключить внимание мужчин с подчиненной. — Ситуация-то конфликтная.

— Я не стал ее обострять, — ответил Бобровников. — Сделал вид, что смирился с последней волей деда. А Стрельцов, после того как в бой вступила весьма напористая заведующая лабораторией госпожа Баркова, как-то сразу успокоился.

— Даже если признать последнее завещание академика действующим, они не имели права занимать квартиру вашего деда до истечения полугода, — заметил Меркулов.

— Баркова объяснила свое присутствие в доме деда как мимолетный визит с целью проверить, все ли в доме нормально, не текут ли трубы… Будто бы в клинику звонили соседи, жаловались на протечку. То есть дама проверяла целостность сантехники в шелковом пеньюаре. Бред какой-то… Но я не стал заострять внимание на этом факте. В конце нашей беседы Стрельцов заметно повеселел и даже пригласил меня на праздник — день рождения клиники. Дескать, там я узнаю от благодарных клиентов — ВИП-персон, это было подчеркнуто — об уникальности данного учреждения, об их достижениях на ниве негосударственного здравоохранения, и мое мнение изменится к лучшему. Кроме того, мне было предложено пройти бесплатное обследование. В качестве возмещения морального ущерба, так я понял. В частности, доктор Баркова настойчиво предлагала сделать спермограмму. Совершенно бесплатно.

— Зачем? — хмыкнул Турецкий.

— Чтобы оценить качество… продукта, так сказать.

— И ты что? — ухмыльнулся Александр.

— Я отказался. У меня… э-э… нет оснований сомневаться.

Мужчины рассмеялись.

— Но пригласительный билет на торжество на всякий случай взял, вдруг пригодится.

— Это правильно, — одобрил Меркулов.

За дверью послышался рокочущий бас:

— Клавдия, приветствую тебя, королева Генпрокуратуры! Вот тебе цветок!

— Боже, какая роза! Спасибо, Вячеслав! Ты единственный рыцарь в этом темном царстве!

— Заметь, это не я сказал!

С этими словами дверь распахнулась, в комнате появился невысокий, немного грузный человек и сразу заполнил собою пространство кабинета.

— Привет, громодяне! — громогласно возвестил он о своем появлении.

— А вот и Грязнов! — радостно воскликнул Турецкий.

Глава 24

ГРЕХИ И ГРЕШНИКИ

Инна Яковлевна Ратнер собирала посуду с поминального стола. Слава богу, все кончилось! И все прошло пристойно. Дорогой гроб, хорошее место на частном кладбище, где, по ее настоянию, Борис купил еще два места рядом с могилой отца. «Это для нас с тобой, Боренька, чтобы мы все лежали рядышком, в окружении высоких сосен. Смотри, как здесь красиво!»

Борис дергался от ее слов как от зубной боли, но спорить не стал. Он вообще последние дни был молчалив и послушен на удивление. Никаких истерик, столь ему свойственных, молчаливая сосредоточенность. Просто какая-то вещь в себе. Видимо, переживает утрату папаши, тем более что к утрате этой пришлось, так сказать, приложить руки… Ничего, пройдет время, все забудется. А если будет доставать ее своими истериками… Доктор Никитенко вполне определенно намекала… Ладно, об этом потом.

…И поминки организовали богатые. Икорка, фаршированная рыбка, балычок. Окорок запекли… Ну и блинки, и кутья, и кисель — все как положено. Накрыть стол помогла соседка по площадке Раиса, и теперь она же помогла убирать. Борис уединился в комнате отца. Видимо, сидит переживает. Ладно, пусть. От него сейчас толку как от козла молока. Женщины, убрав со стола, переместились на кухню. Инна мыла тарелки, Раиса вытирала их и складывала стопками.

— Какой красивый сервиз у вас, Инночка! Кузнецовский фарфор… — Перевернув тарелку, она задумчиво разглядывала клеймо.

— Это любимый сервиз моей мамы, — откликнулась Инна. — У нас почти вся посуда еще от моих родителей.

— Да… Жалко будет, если делить придется, — как бы про себя заметила соседка.

— Что значит — делить? — подняла бровь Инна. — Ты это о чем?

Соседка тяжело вздохнула:

— Можно я закурю? Я в форточку?

— Кури на здоровье! Так ты о чем? — не отставала Инна. — И что за вздохи такие?

— Даже не знаю, стоит ли тебе говорить, у вас и так горе…

— Говори! — Инна оставила посуду, села возле кухонного стола.

— Ты, Инночка, только не расстраивайся, дело, как говорится, житейское…

— Да что за дело-то? — напряглась Инна.

— У твоего мужа кто-то есть, — выпалила Раиса и жадно уставилась в лицо соседки.

— В смысле? — не поняла та.

— У него есть женщина!

— Быть не может, — выдохнула Инна. — С чего ты взяла? Да он ни на кого, кроме меня, в жизни глаз не поднимал…

— Все когда-то случается впервые, — как бы сочувственно произнесла Рая.

— Да говори толком!

— Не кричи, он услышит! — Женщина понизила голос, почти зашептала: — Значит, так. Иду я как-то раз вечером из гаража. Поставила машину, возвращаюсь домой. Прохожу мимо бара «Ночная птица», он как раз по дороге. И вижу в окне твоего муженька. Сидит он за столиком. На столике этом роскошный букет роз, я, собственно, сначала на розы и загляделась, а потом уже его с бабой увидела.

— Шутишь? Кому он нужен, старый козел?

— Видимо, нужен. Я, знаешь ли, специально остановилась, чтобы разглядеть как следует. Сидела напротив него молоденькая такая потаскушка, блондинистая, глазастая, лет двадцати.

— Быть не может!! — Инна сосредоточенно соображала. — А!! Так это, наверное, моя племянница Танька. Она как раз блондинка. И Боря ее очень балует, он к ней как к дочке, своих-то нет. А я это не приветствую. И Татьяну не очень жалую, в дом не приглашаю. Это когда было?

— Примерно в середине января.

— Ну! Точно! У Таньки день рождения восемнадцатого. Значит, он ее втайне от меня в кафе поволок! Ну я ему устрою!

— Знаешь, Инночка, не хочется тебя расстраивать, но с племянницами так не целуются, — с тайным. сладострастием заметила соседка.

— Как — так?

— Взасос. В губы. Они друг от друга две минуты оторваться не могли, я специально время засекла.

Инна замолчала. Вытянула из Раисиной пачки сигарету, закурила. Пальцы ее подрагивали.

— И что? С тех пор почти месяц прошел. Борис все время дома, только к отцу в больницу ходил, а так все время при мне… Я не верю, — выдохнула она. — Ты обозналась.

— Что ж, мое дело предупредить, — хмыкнула соседка. Она загасила окурок, поднялась. — Только учти, Инночка, у мужиков, когда им полтинник стукает, крыша съезжает. Им кажется, что каждый раз — как последний. Как говорится, седина в бороду… Мой-то, вспомни, ушел к мокрощелке какой-то. Отметили двадцать лет свадьбы, и через пару месяцев он мне ручкой сделал. А кто мог подумать? Золотой был мужик. Так что присмотрись к своему. Предупрежден — значит вооружен. Я тебе добра желаю.

— Ладно, Рая, спасибо, конечно, но у меня другой случай, — резко ответила Инна.

— Ну-ну. Я пойду, да? — Рая все не уходила.

— Да, спасибо за помощь. Извини, у меня голова болит. Мы с тобой потом еще потолкуем…

Она буквально выпроводила соседку и тотчас открыла дверь в комнату покойного свекра.

Муж шепотом говорил с кем-то по телефону. Увидев жену, бросив короткое «перезвоню», торопливо положил трубку.

— С кем это ты разговаривал? — Инна впилась в его лицо чекистским взглядом.

— На работу звонил… Там форсмажор.

— Какой форсмажор? Сегодня пятница, конец недели.

— И что? В пятницу проблем не бывает? Рабочий день, между прочим, — раздраженно ответил муж.

— Ты что кричишь на меня?

— Я кричу? Это ты рычишь бешеной собакой!

Инна опешила. Глаза покорного Борюсика были налиты лютой ненавистью.

— У тебя есть любовница! — тоном прокурора, огласившего смертный приговор, процедила она.

Но Борюсик, вопреки ожиданиям, не замахал в отчаянии руками, не стал отнекиваться, убеждать ее, что она ошибается, не стал подлизываться к ней, не зарыдал на ее плече. Ничего подобного он не сделал, он спокойно ответил, глядя ей в глаза, мерно роняя слова:

— У меня нет любовницы…

— Ха! Не ври! Мне только что открыли глаза! Ты, ничтожество, смеешь обманывать меня?! — сорвалась в крик Инна.

— …У меня есть любимая женщина, невеста. И я на ней женюсь, — спокойно закончил Борис.

Инна застыла соляным столбом. Борис поднялся, обошел ее как предмет мебели, открыл дверь, намереваясь выйти из комнаты.

— Стой! — Она вцепилась в его рукав. — Куда? Куда ты собрался, подонок?

— Я ухожу. Я не хотел делать этого сегодня, ты сама ускорила развязку.

Он выдернул руку, вышел. Инна слышала, как в спальне выдвигаются ящики. Она бросилась туда. На постели лежал чемодан. Борис бросал туда вещи.

— Я не позволю! Ты не посмеешь! Здесь нет ничего твоего! — кричала она.

— Но трусы и носки, надеюсь, мои?

Он насмешливо посмотрел в ее разъяренное лицо, продолжая укладываться.

С ним что-то случилось! Что-то непоправимое. Он взбунтовался… Инна не знала, как вести себя с новым Борисом. Наверное, ей следовало заплакать, упасть ему на грудь, напомнить, что она стареет и что порядочные мужчины не бросают стареющих женщин. Она могла бы найти слова, которые усовестили бы его. Но она не помнила таких слов. И зашипела с удвоенной злобой:

— Я не отдам тебе ничего, слышишь?

— Мне ничего от тебя и не нужно.

— Я не дам тебе делить квартиру!

— Я на нее не претендую.

— И дачу!

— И на дачу не претендую.

— И машину!

— Оставь ее себе. И гараж.

— Но ты не сможешь без меня! Ты ничего не умеешь! Ты не умеешь жить!

Он захлопнул крышку чемодана и, глядя ей в глаза с той же ненавистью, процедил:

— Напротив. Именно без тебя я и заживу наконец. Мне давно следовало уйти. Ты ведь тоже не любишь меня, Инна! Я раздражаю тебя каждую минуту. Раздражаю фактом своего существования! Я противен тебе как мужчина. Я всю жизнь выпрашивал у тебя то, на что имел полное право. Я даже не предполагал, как женщина может отдаваться, когда она любит! Если бы не отец, я сделал бы это раньше.

— A-а!! Так ты использовал меня как сиделку, как кухарку… Я обслуживала твоего сумасшедшего папашу, а теперь, когда ты его уморил, ты меня бросаешь?

Он шагнул, схватил ее за плечи, встряхнул так сильно, что у нее клацнули зубы, и прошипел:

— Это ты его уморила! Это была твоя идея! И если ты, мразь, где-нибудь что-нибудь вякнешь, я буду судиться с тобой за каждую вонючую тряпку. Я выселю тебя в коммуналку, ты будешь на старости лет бутылки собирать. Ты ведь ничего не умеешь делать, содержанка! Ты даже ребенка не смогла мне родить! Всю жизнь морочила голову, уверяла, что это я бесплодный урод. А я скоро стану отцом, поняла, курица?

Он швырнул ее на кровать, она упала, глядя на него с ужасом. Он окинул ее презрительным взглядом и закончил уже спокойно:

— Если будешь вести себя разумно, я обещаю заботиться о тебе до конца жизни. Своей или твоей. Я буду ежемесячно платить тебе алименты. Ты ни в чем не будешь нуждаться, если оставишь меня в покое. Это все!

С этими словами он взял чемодан, вышел из комнаты. Инна услышала, как захлопнулась входная дверь.

Все произошедшее было так чудовищно нереально, что она замотала головой, как бы пытаясь очнуться от страшного сна.

Она не спала всю ночь. Она рылась в ящиках его стола. Все свои документы он забрал. Он забрал сберкнижки отца. И свои, естественно, забрал. Осталась ее сберкнижка, на которую шла ее пенсия в две тысячи рублей…

Он ушел навсегда, вдруг осознала Инна. Ушел к молодой девке, которая получит теперь миллионы папаши Ратнера. За что? За какие такие заслуги? За то, что умеет раздвигать ноги, подставляясь плешивому, похотливому старперу? За то, что поспешила залететь от него… Да еще вопрос, от него ли… И на эти ноги, и на то, что между ними, и на беременность, к которой он, возможно, не имеет отношения, он променял всю их совместную жизнь?

Она выдвинула ящик, где хранились ее бумаги. Роняя слезы, вынула его письма, которые он когда-то ей писал… Были, оказывается, времена, когда он называл ее ласковыми словечками… «Целую каждую складочку моего любименького, пухленького тельца…» — писал он ей когда-то. А ее всегда раздражало это его сюсюканье. Это его почти порочное сладострастие…

Из-под письма выпал лист бумаги в пластиковом конверте. Инна подняла его, впилась глазами в текст, затем опустилась на стул, прижимая листок к груди. И торжествующе проговорила:

— Врешь! Не будет тебе счастья! Я тебя, гаденыш, вообще в тюрьму упеку! И все достанется мне!

«Будет людям счастье, счастье на века!» — напевал Туманов, подъезжая к спортивному комплексу курортного города Сестрорецка. Здесь, в нарядном, совсем недавно отстроенном комплексе, фирма, в которой Виктор Алексеевич был человеком далеко не последним, арендовала один из спортивных залов, сауну и небольшую, на десять номеров, частную гостиницу. На выходные Туманов забил сауну за собой, объяснив недовольным подчиненным, что намечается весьма важная и конфиденциальная встреча, так сказать, без галстуков, куда посторонним, пардон, мадам и мусью, вход воспрещен. И действительно, негоже видеть постороннему оку генерал-полковника Гоголева, начальника Питерского угрозыска, неглиже. Другое дело он, Виктор. Он-то каждое лето парился с Петровичем в деревенской бане, совместно ныряли они голышом в ледяную речку. Его-то, Туманова, голой попой генерала не удивишь. Но что дозволено Юпитеру, не дозволено быку, так кажется, говаривали древние римляне.

Встреча была назначена на пять часов пополудни. Все же у генерала и субботний день рабочий. А он, Виктор, приехал пораньше, чтобы на правах хозяина проверить порядок в танковых войсках, понимаешь!

Настроение было прекрасным. И погода соответствовала: вчерашняя снежная буря стихла, тучи разошлись, выпустив на небосклон яркое, почти весеннее солнце, озарявшее ослепительно белый снег, ледяную гладь залива. Одним словом, красота!

Туманов занял гостиничный номер, осмотрел соседний люкс, что предназначался генералу, заказал ужин, проверил, как топится русская парилка (они с Петровичем предпочитали русский пар всяким там финским сухожаровым шкафам), выяснил: хорошо топится! Есть ли в наличии веники? Есть! И березовые, и дубовый, и эвкалиптовый! Привезли ли пиво и какое? Натурально привезли, как заказывали: «Невское светлое», «Невское оригинальное» и «Триумф». И рыбу привезли? А то! Лещи вяленые, а также горячего копчения сиги и форель. Устраивает? Вполне! Сняв пробу, выпив бутылочку пива, Туманов решил пройтись по берегу залива. Благо время позволяло, солнце еще не опустилось к горизонту, освещая ледяные торосы, которые вспыхивали в его лучах ослепительно яркими драгоценными каменьями. Мираж, колдовство.

Он шел вдоль берега, вспоминая вчерашний вечер и минувшую ночь, и тихо улыбался.

Как странно оборачивается жизнь! Ты уже потерял надежду быть влюбленным, любимым, счастливым. Ты замкнут в привычной круговерти своей холостяцкой жизни — работа, дом, редкие встречи с друзьями. И, гуляя вечерами с Матильдой, с грустью думаешь о том, что единственная родная душа женского пола — маленькая бородатая собачонка.

Конечно, есть дочь Маша, у них прекрасные отношения, но у нее своя жизнь. Конечно, после развода у него были женщины… Но все как-то не складывалось. Одни очень хотели замуж, просто-таки нависали над ним с этой своей проблемой, и он в панике ретировался. Другие крутили параллельные романы, что непременно выплывало наружу, ибо все тайное когда-то становится явным. И он сразу разрывал такие отношения. Третьи были безупречны — и раздражали своей безупречностью. Впрочем, наверное, попросту не влюблялся он по-настоящему ни в тех, ни в других, ни в третьих. Не трогали они его сердца так, как это удалось сделать далеко не юной, и не ослепительно красивой женщине с независимым характером, открытой душой и удивительными, широко распахнутыми, как у девочки, карими глазами. Он влюбился в нее с первого взгляда, с того момента, когда она кинулась к беспомощному старику в автобусе. И столько сострадания было в ее глазах, и столько нежности в голосе, что он сам немедленно захотел оказаться на месте этого старика. И что бы она потом ни делала, как бы ни выстраивала преграду между ним и собой, он помнил тот ее взгляд и тот голос. Он все про нее понял: про ее затянувшееся одиночество, которое уже вошло в привычку, про страх привязаться и быть обманутой.

Это кошка, что гуляла сама по себе, хотела ласки и тепла, но шарахалась в сторону, едва он протягивал к ней руку. Обжегшись на молоке, она изо всех сил дула на воду. И за каждым кустом ей мерещился ворон. Он все это понял и по тому, как расцвело, озарилось улыбкой ее лицо, когда она узнала друга детства, которому можно довериться, которого не нужно опасаться. Она просто одинокая девочка в глухом, дремучем лесу.

Вчера они просидели на ее кухне до позднего вечера. Он ушел с Бобровниковым, посадил гостя в такси, добрался с верной Матильдой до своего одинокого бунгало и понял, что должен немедленно вернуться! Что этот вечер — его шанс!

Он примчался к ее дому, позвонил, и она тотчас открыла, словно ждала его в прихожей.

Как потом выяснилось, так оно и было.

Ах, как он стосковался по нежности и ласке… И какой нежной, ласковой оказалась она!

И на удивление молодой. Упругая, словно атласная, кожа, никаких лишних складок… И еще она замечательно пахла. Замечательное тело, созданное для любви. Это просто преступление, что оно так долго не использовалось по назначению! Впрочем, нам это только на руку, мы это обстоятельство исправим! Уже начали исправлять! И учтите, господа, мы это тело никому не отдадим! Ну и все, что к нему прилагается — всякие там женские штучки, вроде независимого характера, — тоже.

Дав таким образом решительный отпор невидимым соперникам, Виктор, насвистывая что-то бравурное, вернулся в гостиницу. Петрович должен был подъехать с минуты на минуту.

Влажный цар окутывал внушительную фигуру Гоголева, лежавшую на широкой лавке. Туманов настегивал спину генерала дубовым веником. Генерал охал, стонал, верещал и всхлипывал от удовольствия.

— Ну все; все, Лексеич! Тормози! А то уж душа вон!

— Лады, пошли окунемся, я тоже упарился. Больно широка спина у тебя, генерал!

— Ладно, какой я здесь генерал, без порток-то? Генералы с лампасами. А в бане просто мужики голые, вот и все.

— И то верно, — согласился Туманов.

Они выкатились из парилки и с размаху кинулись в голубую гладь бассейна, фырча и отплевываясь, поплыли параллельным курсом.

Через пару минут, завернутые в простыни, мужчины сидели за деревянным столом, где стояла батарея пивных бутылок и лежали на блюде золотистые красавицы рыбины.

— Эх, Витек, только у тебя здесь и отдыхаю, веришь? — прогудел Гоголев.

— Чего ж не верить? Верю. Где еще так оттянешься?

— Не где, а с кем! Места-то есть. Да только с кем я могу вот так в баню сходить? С городским прокурором? Начальником ГУВД? И базарить про дела наши, так сказать, скорбные… Это разве отдых? У нас по одному вопросу три разных мнения. Спорим до посинения. Какой уж тут отдых? Нет, отдыхать можно только с теми, с кем непосредственно не связан по профессии.

— А как же в Москве? Там же у тебя, Петрович, вроде хорошие товарищи из прокурорских, да из МВД тоже.

— Ну! Сравнил божий дар с яичницей. Мы с Саней Турецким и Славой Грязновым друг друга с полуслова понимаем! Сколько вместе дел перелопачено. Мы, как говорится, одного поля ягода. Вон Слава приезжал ко мне в гости на Новый год, я его хотел к нам в деревню на охоту затащить. Так он вместо охоты попал на расследование убийства. И работал со мной рука об руку все восемь собственных выходных дней. Отловили голубчиков! И тоже благодаря Грязнову. Он вспомнил про больницу платную, где отморозки могли скрываться. Там их и взяли.

— Это те, что спортсмена убили? Я читал в газетах. Убийц нашли в клинике «Престиж», так?

— Так. Наши газеты приврать любят, но на этот раз правду написали.

— А Грязнов-то откуда про это узнал?

— Ну… Это история со мной связана…

Гоголев рассказал про свое возвращение из деревни в компании братков.

— Это когда твою хату в декабре вскрыли?

— Ну да!

— Надо же! — покачал головой Виктор. — Бывают же такие наводки судьбы! Меня с этой клиникой тоже жизнь связала…

— Да? Это как же?

— Потом расскажу, длинная история. Пойдем-ка еще попаримся.

— Лады. Теперь я тебя веничком похлещу. Держись, тезка, мало не покажется!

Напарившись, отдохнув после бани, приятели сели ужинать. За бутылочкой водки под хорошую закуску шел неспешный разговор о том о сем.

— Да, кстати, ты обещал рассказать историю про клинику, — напомнил Гоголев.

Виктор подхватил маринованный белый гриб, с удовольствием прожевал, помолчав, начал:

— Я, Петрович, похоже, женюсь!

— Да ты что? Опаньки! Вот это новость! Что ж, парень ты хоть и не старый, но уже и не шибко молодой. Самое время. И кто невеста? Где откопал?

— В этой самой клинике «Престиж» и откопал.

И Туманов рассказал о знакомстве с Наташей, обо всем, что сопутствовало этому знакомству: о смерти стариков Бобровниковых, о визите к Наташе Игоря Бобровникова, о его подозрениях относительно смерти родных, об измененном в последний день жизни академика завещании.

— Ну… Знаешь, всякое в жизни бывает, — философски заметил Гоголев. — Если внук на пятнадцать лет исчез, внучка в тюрьме, а дети погибли, самыми близкими людьми могут оказаться врачи, что за руку держат, жалобы выслушивают, песни на ночь поют, фигурально выражаясь.

— Но есть явные подозрения, что их могли убрать, понимаешь?

— Ну женщину, положим, убрали, как ты выразился. Хотя, скорее всего, просто врачебная ошибка. А старик-то сам умер. И кто мог его заставить изменить завещание? Что они ему, иглы под ногти вгоняли? А то, что он память потерял, так чего с горя не приключается…

— Все так. Но есть еще одна история. И связана она с доктором Стрельцовым, тем, что нынче возглавляет это заведение.

— Ну видел я твоего Стрельцова, беседовал с ним, когда бандосов брали. Скользкий мужик и трусливый, сразу видно. А ты-то с ним каким боком?

— Когда-то служил Саша Стрельцов в нашем летном полку, на Северах. То, что я тебе сейчас расскажу, информация секретная, для служебного пользования. Но сдается мне, что пришло время кое-какие секреты раскрыть. Дело было в начале девяностых. Ты что-нибудь слышал про методы психотропного воздействия на людей? Так называемые пси-технологии?

— Нет, — удивленно отозвался Гоголев. — Это что за хренотень такая?

— Это методы программирования сознания человека с целью управления.

— Переведи.

— Ну нетрадиционные технологии с целью управления сознанием. Психотропное оружие.

— Уже понятнее. Дальше?

— Однажды, а было это в августе девяносто первого, приезжает в наш летный полк высокая комиссия: генералы Генштаба, КГБ, представители военной медицины, тоже в высоких чинах. Собирают командный состав полка, дают следующую вводную: нам выпала высокая честь испытать новый вид вооружений, равного которому нет ни у нас, ни за рубежом. Сотрудники некой секретной лаборатории микролептонных технологий, что занималась прежде космической медициной, так вот, эти ребята изобрели прибор, так называемый биоэнергогенератор, основанный на СВЧ-излучении. Было сказано, что вообще-то эти приборы разработаны для лечения некоторых заболеваний. Но в определенном режиме использования могут вызывать совсем другое действие. Какое, пока не очень ясно. Получены результаты лишь на животных. А это, как нам было сказано, модель неадекватная, так как мышки интеллектом не обладают. А если какие-нибудь обезьяны оным и обладают, то объяснить докторам свои ощущения не могут. И вообще, обезьян мало, они стоят дорого, а нас здесь вон сколько сидит! Вот нам и выпала высокая честь стать первыми подопытными кроликами для испытания этой бяки. В нашей стране, как ты знаешь, все на людях испытывают, будь то послереволюционный голод, индустриализация с лагерями, вакцина от чумы, шоковая терапия или психотропное оружие. Чего не испытать? Народу много…

— Ну… — Гоголев весь обратился во внимание. — Отчего именно вам такая честь?

— А это благодаря полковому доктору Стрельцову. У него родственник какой-то в Москве сидел. Может, посодействовал, чтобы именно нашему эскулапу доверили такое ответственное задание.

— И чего дальше?

— Дальше составили план испытаний: в воздух поднимаются несколько бортов — одно звено, с земли идут команды, экипаж выполняет. Мне, командиру эскадрильи, было приказано оставаться на земле. Взлетели ребята, направлен на них этот самый излучатель. И с экипажами начало твориться что-то невообразимое. Потеря ориентации, какие-то беспорядочные движения в воздухе… Я даю команды, по ответам старшего по группе чувствую: у парня крыша съехала напрочь — полная потеря способности логически мыслить. А ученые все записывают, фиксируют. Я кричу, что испытания следует прекратить, что есть прямая угроза жизни людей: они там в небе чуть друга на друга не натыкаются… А ведь все летчики первого класса. Просто бред какой-то. Генерал гэбэшный, что руководил экспериментом — так это у них, понимаешь, называется, — приказал выдворить меня с командного пункта на гауптвахту… Потом, как я узнал, старшему по группе была дана команда таранить своего ведомого…

— И что?

— Что… — Туманов тяжело вздохнул, опрокинул стопку. — Шесть трупов.

— Ничего себе, — присвистнул Гоголев. — Как же это? В наше время… Дикость какая! И что потом?

— Потом в полку просто бунт поднялся: лично я заявил, что на своей эскадрилье испытывать эту заразу не дам! Шесть парней полегло, это в мирное время! Ну генералы посовещались, поорали, всем сестрам по матюгам пораздавали… Лично меня гэбэшный генерал обещался расстрелять, перед тем как под трибунал отдать… Другие притихли, испытания продолжили. Правда, снизили, так сказать, мощность излучения. Стали выпускать самолеты по одному. Больше смертей не было. Но отработали они все, что им нужно было: дозу, время воздействия, расстояние. Каждый прибор проверили.

— Их что, несколько было?

— Шесть. Причем разной формы. Одни в виде каркаса, этакой рамки металлической, брезентом обтянутой, в середине которой и был прикреплен радиоизлучатель. Были в виде металлической антенны. Был еще прибор-капсула, в которую закладывали химиопрепараты, а затем подключали ее к генератору. Но эту часть испытаний уже на земле проводили.

— А вообще зачем в воздухе испытывали?

— В том числе дальность действия проверяли. Оказалось, до пятидесяти километров, представляешь? Основной результат: возможность управлять сознанием людей, подчинять их своей воле.

— Неслабое оружие! — оценил Гоголев. — И что дальше? Под трибунал тебя, как я понимаю, не отдали.

— Случай помог. Тут как раз случился переворот, ГКЧП на нас свалилось. Генералы подхватились и ринулись в Москву. Может, возникла идея применить это оружие там, на массах людей, что вышли на улицы.

— Так, может, и применили, — задумчиво произнес Гоголев. — Хотя тогда расклад другой бы был…

— Кто его знает… Так или иначе, обо мне забыли. Да и то — что со мной делать-то? Под расстрел не отдашь — не те времена, а дальше Крайнего Севера не сошлешь… К чему я все это рассказываю… Через пару недель сообщение из Москвы: мол, один из излучателей пропал. Паковались товарищи в спешке… Короче, хватились медики уже в своей секретной лаборатории, когда добро распаковали. И подняли кипиш.

— И что? Нашли?

— Нет, не нашли. Пропал излучатель.

— Как же так? А служебное расследование? Должна была комиссия к вам приехать, перешерстить там у вас все сверху донизу, отодрать вас, понимаешь, как Сидоровых коз…

— Должна была. Да только в это время как раз развал Союза грянул, формирование новых ведомств… Каждому генералу нужно было свою задницу пристраивать. Так все и заглохло. Да что ты, не помнишь те времена? Танки пропадали, зенитные орудия…

— Это так… — Гоголев задумчиво смотрел в окно. — Господи, чего только не творили отцы-командиры наши… И зачем? Ладно, наливай, а то уйду! — пошутил Гоголев.

— Это запросто!

Туманов вынул из холодильника холодную, непочатую бутылку.

— Это, как говорится, под горячее.

— А что у нас на горячее?

— На выбор: форель, запеченная в фольге, шашлыки по-карски, пельмени из медвежатины.

— Нехило! Откуда такие яства?

— Заказали в местном ресторане.

— Хорошо ты, я вижу, пристроился в своей фирме компьютерной…

— На шашлык хватает. Так что жрать-то будем?

— Я, пожалуй, пельмени, — решил Гоголев.

— И по шашлычку? — подмигнул Туманов.

— Ох-хо… Обжорство — тяжкий грех, между прочим!

— Там мы ж изредка. И кто без греха? — снова подмигнул ему Виктор.

Глава 25

ПОНЕДЕЛЬНИК НАЧИНАЕТСЯ В СУББОТУ

После того как внушительная миска вкуснейших пельменей была опустошена, а бутылка ополовинена, разговор о психотропном оружии возобновился.

— Зачем гэбистам такое вооружение? Чтобы из своего народа быдло делать? — произнес Гоголев.

— Как говорится, хороший вопрос. Можно сказать, риторический. Я потом исхитрился прочесть отчет об испытаниях, который Стрельцов должен был отправить в Москву. Им нужно было отдаленный эффект отследить, продолжительность воздействия, его обратимость, так сказать. Из отчета следовало, что действие излучения таково: сначала неясный дискомфорт, потом резкая потеря памяти, вплоть до того, что имя свое забывали, потом полная пассивность, подчинение самым нелепым и даже опасным для жизни приказам. Что говорить, если один экипаж протаранил другой…

Представляешь перспективы? Действительно, можно целым народом управлять. Или теми, кто у власти. Поставили излучатель, скажем, в кабинете президента — и вперед, пой пташечка, нашу песенку…

— Так ведь прибор этот инвалидов, поди, из людей делает? А инвалидность-то не скроешь. Вообще-то, помнится, бывший руководитель в конце своего правления именно так и выглядел: маразматик чистейшей воды. А сейчас как огурчик. Смотришь на него по телику и диву даешься, словно живой воды испил.

— Если вовремя прекратить воздействие, нарушения обратимы. Через некоторое время после испытаний у ребят все восстановилось: и память вернулась, и голова заработала как надо. Они, как при памяти стали, об ощущениях своих рассказывали. Мол, и миражи какие-то видели, и голоса слышали, а ничего не соображали. Где находятся, что делают — ничего не понимали. И еще — полная пассивность. Бери меня голыми руками и делай что хочешь. Это здоровые мужики, офицеры, многие из них Афган прошли, крепкие орешки, так сказать. А чувствовали себя под этими пси-лучами как детсадовские несмышленыши. Но слава богу, очухались. Хотя, если воздействовать на психику постоянно… Черт его знает…

— Нормальная история. Как потом дослуживалось?

— Конечно, все мы тогда пережили психологический шок. Все, кроме доктора Стрельцова. Он очень гордился тем, что полк стал, так сказать, пионером на пути внедрения столь замечательного оружия. Его тогда наградили даже, несмотря на человеческие жертвы и пропажу. С нас, конечно, взяли расписку о неразглашении. А вскоре полк расформировали. Ну вот, я более десяти лет молчал. А сейчас, по прошествии времени и в связи с текущим моментом решил душу облегчить. Где-то пропавший экземпляр существует!

— Так ты думаешь, что полковой доктор Стрельцов мог стибрить такую штуковину?

— Why not? Почему нет?

— А чего же ты душу не облегчил перед Бобровниковым-внуком? Ему это было бы интереснее послушать.

— Так он же из ФСБ. Откуда я знаю, чем он там занимается? Мужик-то вроде приличный, но все они на вид приличные. Что он пятнадцать лет за границей делал? Не семечки же щелкал.

Виктор лукавил. На самом деле он кое-что поведал Игорю. Просто начальнику угрозыска было сподручнее возбудить дело, чем инициировать расследование только что вернувшемуся из-за бугра Бобровникову.

— Ну хорошо. А как твой рассказ пришить к клинике? Кто-нибудь там этот излучатель видел?

— Нет, конечно. Но если возбудить уголовное дело по факту гибели стариков, можно в рамках следственных действий прошерстить это заведение…

— На каком основании дело-то возбуждать? Старушка померла? Так это врачебная ошибка, так они и скажут. И будут на твою невесту говно лопатами валить. Это же надо такую неблагополучную барышню выбрать! Нет бы спокойную домохозяйку подыскать!

— Скучно с ними, — вздохнул Туманов.

— Ага! А с этой весело будет! Вот обратится младший Бобровников в органы по поводу безвременной кончины бабули, и начнут твою невестушку полоскать… мало не покажется.

— Есть доказательства ее невиновности.

— Это радует. Значит, есть надежда, что медовый месяц вы с ней не в Крестах проведете.

— А он по поводу деда-академика заяву подаст. Придет к тебе в понедельник и подаст. Почему старик изменил завещание аккурат накануне смерти?

— А что касается деда, так тот вообще тихо помер. Даже если его уморили, они же не дураки, чтобы подставляться. Наверняка делали вскрытие, есть заключение патологоанатома, где все чин чина-рем: мол, помер, поскольку не мог не помереть на фоне столь жутких внутренних органов…

— А то, что бандюганы там скрывались?! Это же не просто так!

— Почему — не просто так? А Стрельцов уверяет, что именно просто так, случайно. Шли мимо, зашли пиписьки подлечить. А доктор, он клятву Гиппократа давал, он обязан каждому «конец» поправить: и сенатору, и бандиту.

— Но ты же сам в поезде слышал про больничку, где братки отлеживаются, вы же на этом их и вычислили.

— Мы их вычислили, это факт! Они у нас, голубчики, слава богу, на нарах парятся. Что смогли, то сделали. А с медициной завязываться… У них на каждую гайку свой болт. Так башку заморочат терминами да заключениями, мама не горюй! Это у них корпоративная солидарность называется. Знаешь, сколько врачебных ошибок, что к смертям приводят?! Немерено! И что, хоть один коновал попал на нары? Что-то я таких случаев не припомню. И вообще, сейчас такие средства есть, чтобы на тот свет отправить, — не подкопаешься. Введут в вену дрянь какую-нибудь, а весь состав распался на составляющие… Сколько через нас таких случаев прошло по липовым докторам, что приходят укольчик сделать и уходят с баулом вещей. А в квартире тихий труп, а на вскрытии, кроме острой сердечной недостаточности, ничего нет. Единственная улика — след от укола. Поди прикопайся… Плавали, знаем. Так что дохлое дело у твоего Бобровникова. Это я тебе авторитетно заявляю. И пусть он ко мне не ходит, ничего у нас не выйдет.

— М-да, не ожидал от тебя, Петрович, такой архипассивности, — голосом Ильича укорил приятеля Туманов.

— Ага! У меня куча дел нераскрытых, полно висяков и заказух. А ты мне мутотень какую-то подсовываешь. Миражи какие-то… Пси-технологии… Я и без них как псих полный. Вот если будут от граждан конкретные заявы на эту клинику, будем работать. А так — извини! Пусть чекист через свое ведомство ими занимается. Это его стариков уморили, ему и карты в руки.

— Ладно, закрыли тему, — вздохнул Туманов. — Пойдем в бильярд сыграем.

— Во! Это дело!

— А завтра поутру можем на рыбалку выйти. Лед сейчас крепкий.

— Поглядим. Можно и на рыбалку. А что? Давно меня вертолетом с дрейфующей льдины не подбирали. То-то веселья будет на весь город…

— Да ладно! Под тобой ни одна льдина дрейфовать не сможет: будет стоять как вкопанная, разве что ко дну пойдет…

— А что? Я мужик увесистый — что да, то да!

— Я бы сказал — весомый! И вес твой в масштабе города переоценить невозможно!

— Не льсти, не поможет, — буркнул Гоголев. — Я будто не понимаю, что, попади такая психотропная хреновина в чьи-то руки, последствия могут быть самыми ужасными! Но улики-то где? Без веских улик ни к одной клинике не под…гребешься!

— Так будем собирать улики, что за вопрос? Есть, понимаешь, время разбрасывать камни, а есть — собирать! — как ни в чем не бывало заметил Туманов. — Разрешаю использовать себя в любом качестве. Может, запихать меня туда как подсадную утку?

— Тьфу! Пошли в бильярдную. Сделаю сейчас тебя вчистую! И хватит о делах, суббота все же! — возмутился Гоголев.

Субботним утром Инна Яковлевна ринулась в прокуратуру города. Сначала подумала было о районной, но решила, что это не тот уровень. По опыту она знала, что пробиваться всегда следует к самому высокому начальству, ибо именно оно и способно принимать решения, не опасаясь, так сказать, критики сверху. Однако не тут-то было! У главного городского законника были четко обозначенные дни приема граждан, и субботы отнюдь не предназначались для встреч с населением. Кроме того, существовала запись на прием. Следовало прийти в понедельник, отстоять очередь за талоном, на котором и будет обозначена заветная дата.

— Прямо как в районной поликлинике! — вскипела госпожа Ратнер.

— А. что! Там надзор за здоровьем, здесь — за законностью, — меланхолично заметил дежурный, здоровенный веснушчатый детина. — А вы по какому вопросу, гражданка?

— Я? Я по вопросу убийства! — гордо заявила Инна Яковлевна.

— Явка с повинной, что ли? — невозмутимо предположил детина. — Так вам в милицию нужно.

Идите в районное отделение, в убойный отдел, — посоветовал он.

— С какой повинной? Вы что? Я свидетель!

— Тем более. Идите скорее, свидетель. А то мало ли… — задумчиво оглядел он женщину.

Ратнер выкатилась на улицу. Что за город? Убийством никого не удивишь! И куда теперь?

В РУВД? Нет уж, черта с два! Там один взяточник на другом сидит и бандитом погоняет… Если идти, то в ГУВД! Или, еще лучше, в угрозыск! Именно там работают Жегловы и Шараповы! Кроме того, у них, думается, режим круглосуточный, как в «Скорой помощи». И, уточнив адрес, Инна Яковлевна пошла в указанном направлении.

Ее выслушал очередной невозмутимый дежурный, прочел заявление, задумчиво посмотрел на Инну и направил в канцелярию.

— Зачем мне в канцелярию? Мне следователь нужен!

— Отдадите заявление, его зарегистрируют, потом вам позвонят.

— Потом — это когда?

— Когда время придет. У вас ведь покойник уже в наличии? То есть его жизни уже ничто не угрожает, так?

— Вы что, издеваетесь?

— Отнюдь. Просто сегодня суббота. Дежурные следователи на выездах. По субботам полно бытовух, так что все бригады в разъездах. А ваше дело долгое. Старика-то похоронили уже? Значит, эксгумация потребуется. Не сегодня же ее делать будут, правильно? Короче, гражданочка, оставляйте заявление в канцелярии.

— А кто ваш начальник? — ледяным тоном осведомилась Ратнер.

— Мой начальник начальник уголовного розыска, — усмехнулся дежурный.

— Я могу его видеть?

— Не можете. Он уехал на совещание. И сегодня уже не вернется. А завтра у него. выходной, он, между прочим, живой человек, в отдыхе нуждается…

— Понятно, — выдохнула Ратнер и направилась к выходу.

— Так будете заявление оставлять? — крикнул ей вслед дежурный.

— Чтобы он под сукно попало? И провалялось там до конца света? Нет уж!

Инна Яковлевна вышла во двор. Около здания были припаркованы машины с мигалками. Возле них курили двое мужчин. Инна направилась к ним.

— Э-э, простите, сигареткой не угостите? — игриво спросила она. — Представляете, дома пачку оставила! Я заплачу. — Она торопливо полезла в сумку.

— Еще чего, перестаньте, уберите кошелек! — остановил ее один из мужчин. Он протянул пачку, дал прикурить.

Инна затянулась, стараясь не закашляться, и непринужденно проговорила:

— А я к главному приехала, да опоздала…

— Опоздали, — кивнул мужчина. — Он минут пятнадцать как отъехал.

— Обидно ужасно! — очаровательно улыбалась Ратнер. — Я ведь из «Аргументов и фактов», должна была интервью брать — и так глупо опоздала! Главный редактор башку мне оторвет! В понедельник материал уже должен у него на столе лежать, представляете?

— Так приезжайте в понедельник. Виктор Петрович в девять уже на месте.

— Правда? Ой, вы мне просто жизнь спасли! Спасибо большое!

Инна погасила сигарету, улыбнулась мужчинам и поспешила прочь.

Из окна за ней наблюдали двое дежурных офицеров.

— Что за баба, Серега? Чего она хотела-то?

— Заяву на мужика своего принесла. Якобы он папашу своего убил, докторам каким-то заказал. Чушь полная. Он ее, я думаю, элементарно бросил, вот она и бесится. Оставлять заяву отказалась, потом начала к нашим водилам клеиться, видел?

— Ну! Не, бабье — это нация! Я бы их всех выселил в казахские степи! Сидели бы там с лошадьми и помалкивали.

— Чего это? — хмыкнул Серега.

— A-а! — махнул рукой напарник.

— Понятно. Опять с Томкой своей поскубался?

— Ну… Сапоги ей, видишь ли, новые нужны. Месяц назад уже купили одни. Нет, то были зимние, теперь давай осенние. А потом, говорю, весенние? А летние, говорю, не хочешь? Тут мамаша ее из кельи своей вылезла — и давай на меня Полкана спускать: типа не можешь жену содержать, нечего жениться было… Будто я набивался. Сами в четыре руки в ЗАГС тащили. Не, бабье — это нация!

Представительница ненавистной дежурному нации решила не терять времени даром. Если силовики и законники так любят отдыхать и так забюрократились, что простой российской женщине некуда прийти со своей бедой, она все равно найдет плечо, куда поплакаться, где ее выслушают и помогут. Есть у нас четвертая власть!

И Инна Яковлевна Ратнер направила стопы в редакцию одной из центральных газет. Филиал редакции находился недалеко от ее дома, она мимо этого здания чуть не каждый день ходила. И знала, что журналисты вкалывают и по выходным: волка ноги кормят.

Игорь Бобровников стоял воскресным днем на одном из городских кладбищ. Рядом с ним, опершись на палку, стоял Аркадий Семенович Шварц. Они молча смотрели на могилы, куда только что положили свежие розы.

— Ну вот, Игорек, и привез я тебя к твоим родным… Место невеселое, но куда ж без него? Все там будем. Смотри, какие памятники хорошие…

Два очень схожих, темного гранита, памятника действительно были простыми и строгими.

Людмила Юрьевна Устюгова… Андрей Юрьевич Бобровников…

Брат и сестра, рядом друг с другом и со своими половинками: Галина Николаевна Бобровникова-Дмитрий Геннадьевич Устюгов.

Разные даты рождения. И одна, общая для всех, дата смерти. Прямо-таки братская могила какая-то, снова ужаснулся Игорь. И смертельной тоской сжалось его сердце при мысли о последних мгновениях жизни родителей. Своих и Дашкиных. И подумалось о том, как безысходно печальны были последние годы жизни стариков — дедушки и бабушки. Ибо нет ничего страшнее, чем пережить собственных детей… И опять чувство вины за то, что его не было в это страшное время с ними рядом, захлестнуло его с такой силой, что Игорь невольно застонал сквозь плотно сжатые губы.

— Не вини себя, Игорек, — тихо произнес Шварц. — Работа у тебя такая. Есть такая профессия — служить Родине. Кто-то должен ее защищать…

— Эх, дядя Аркаша! Я с этой работой все потерял: родителей, тетку, стариков… Даже похоронить их не смог, последний долг не отдал. Семьи не завел, детей не родил…

— Ну… Семью еще заведешь, было бы желание. И дети народятся, куда они денутся? Жизнь, несмотря ни на что, продолжается, есть у нее такое свойство. А что до последнего долга…

— Теперь мой долг выяснить, кто повинен в смерти дедушки и бабушки. И добиться наказания виновных.

— Что ж, надеюсь, тебе это удастся. И желаю удачи. Смотри, как свечки горят! Огонь стоял ровнехонько, а как ты заговорил, пламя затрепетало. Слышат они тебя. Любят. И знаешь, о чем просят?

— О чем?

— О Даше. Чтобы не оставил ты ее.

— Да разве Бобровниковы своих в беде бросают?

— Ну и ладно, и хорошо, — успокоился Шварц.

— Я, дядя Аркаша, хочу и деду с бабушкой памятник поставить… Такой… Чтобы замечательный был памятник. Светлый, как они. Надо будет с Дашкой посоветоваться.

— Поставите, вы вдвоем много чего сможете. Ты из нее блажь эту революционную вытеснишь помаленьку, я уверен. Она тебя слушаться будет, ты ведь старший брат! Да еще такой умный и красивый. Как бы она в тебя не влюбилась по новой. Помнишь, в детстве как она в тебя глазами стреляла?

— Ну… Все девчонки влюбляются в старших двоюродных братьев. С возрастом это проходит, — улыбнулся Игорь.

В кармане его зазвонил мобильный телефон.

— Алло?

— Игорь? Это Туманов. Докладываю обстановку. Угрозыск считает, что дело твое бесперспективное. Я лично другого мнения. Советую в Москву рвануть, связи задействовать, так вернее будет. Что молчишь? Нет, ты не думай, он мужик хороший, просто стреляный воробей. Видит все «за» и «против». Считает, что пока нет хотя бы парочки заявлений от граждан, дело открывать бессмысленно.

— Понял. Спасибо. Ну пока, привет Наталии.

Бобровников сунул трубку в карман.

— Неприятности какие-нибудь, Игорек?

— Нет, дядя Аркаша, все нормально. Рабочий момент, так сказать.

— Ладно, пойдем милый, холодно. И почему на кладбищах всегда такой жуткий ветер?

По узкой заснеженной тропке они направились прочь. Уходящее за горизонт солнце освещало фигуры статного Мужчины и хрупкого старика с тростью. Мужчина поддерживал спутника, они медленно шли по длинной кладбищенской дорожке, пока не скрылись из виду. Сидевшие на березах воробьи тут же слетелись на могилы, где щедрой рукой были насыпаны крошки хлеба.

В воскресенье Игорь уехал в Москву и к вечеру следующего дня был в кабинете Меркулова.

Глава 26

СПОСОБ ЭКСПРОПРИАЦИИ

Итак, они сидели в кабинете Меркулова вчетвером. Константин Дмитриевич произнес:

— Что ж, теперь, когда все в сборе, позвольте я на правах хозяина познакомлю вас, так сказать, официально. Генерал Грязнов, начальник по расследованию особо опасных преступлений МВД.

— Вячеслав Иванович, — отрекомендовался Грязнов, разглядывая незнакомца.

— Полковник госбезопасности Бобровников, внук академика Бобровникова. — Меркулов указал на полковника.

— Игорь Андреевич, — отрекомендовался тот.

Мужчины обменялись рукопожатием.

— Так вы родственник Дарьи Устюговой? — воскликнул Грязнов.

— Да, купаюсь в лучах славы сестры, — скромно ответил Бобровников.

— А я? А меня кто представит? — обиделся было Александр.

— Ну и мой незаменимый помощник и соратник Александр Борисович Турецкий, первый замгенпрокурора по следствию.

— То-то! — удовлетворенно кивнул Саша.

— Так вы сюда по поводу сестры? Иди по другому?.. — поинтересовался Грязнов, буравя полковника внимательным взглядом.

— Игорь Андреевич, позвольте, я кратко введу Вячеслава Ивановича в курс дела. Полковник пришел к нам по поводу смерти академика и его супруги. Его родные скончались в той самой питерской клинике «Престиж», которую вы с Гоголевым штурмовали в рождественские каникулы.

— О-о! Удачная была охота! — Грязнов невольно коснулся шрама на лбу. Было очевидно, что он гордится боевым ранением.

— Не трогай лоб, все и так знают, что ты любитель под пули подставляться, — осадил его Меркулов. — Дело в следующем: есть подозрения, что смерть стариков Бобровниковых была насильственной…

Меркулов кратко пересказал то, что несколькими минутами ранее поведал Игорь.

Грязнов внимательно слушал, постукивая башмаком по полу — дурная привычка, свойственная нетерпеливому Вячеславу.

— А что? В этом омуте, судя по всему, такие черти водятся… — заметил он.

— Есть что-то от Гоголева? — встрял Турецкий.

— Ага. Звоню я ему нынче поутру по своим делам: у нас, судя по оперативным данным, один подозреваемый в Питере отсиживается, так я Виктора к этой теме подключил. Ну и спрашиваю о том о сем. Вдруг слышу через трубу, в кабинете Виктора шум, женский визг, возня какая-то. Гоголев обещает перезвонить и шмякает трубку. Спустя час перезванивает и сообщает, что к нему, минуя все кордоны, ворвалась дамочка с заявлением, в котором она показывает, что ее муж заказал собственного отца с целью получения наследства. И убрать старикана помогли в той самой пресловутой клинике «Престиж». И знаете как? Уговорили сына провести папаше эвтаназию, то есть умертвить старика, усыпить как собачонку.

— Бред! Это противозаконно!

— Разумеется. Но она предъявила Гоголеву договор, составленный между мужем и гендиректором клиники. Именно на этот вид услуг. С оплатой по прейскуранту. Самого слова «эвтаназия» в договоре нет, там другая формулировка. Сейчас попробую по памяти… «Прекращение патологической жизнедеятельности в связи с крайней тяжестью клинического случая»… Как-то так. И чек об оплате услуг принесла. В договоре указана дата прекращения… Дедок именно в этот день и скопытился, прости меня господи.

— Неслабо, — оценил Турецкий. — А фамилию усопшего Гоголев сказал?

— Ратнер его фамилия. Лев Ратнер. Был такой известный в Москве «цеховик», он в восьмидесятые процветал — подпольная. меховая фабрика. Этакий Корейко. Так что наследство, думаю, немалое. Есть за что бороться, понимаешь…

— Подожди, я прослушал, а заявление кто принес? — спросил Меркулов.

— Невестка усопшего. Жена его сына.

— С чего это она на своего мужа заяву накатала? — хмыкнул Александр.

— Ну сначала она поведала Гоголеву, что ее совесть замучила, что она молчать не может, потом выяснилось, что ее мужик к молодухе сбежал. Вот она в порыве чувств… Все несчастные семьи несчастны по-своему, как классик сказал.

— И что Гоголев?

— Взял заявление, вещдоки: договор и чек об оплате, — обещал разобраться. А когда позвонил, добавил, что в той же клинике, по его сведениям, при странных обстоятельствах скончались еще двое. И звучит фамилия Бобровниковых. Говорит, надо дело возбуждать…

— Костя! Это нам надо открывать дело! По факту смерти Бобровниковых и Ратнера! Это уже три случая! И наверняка покровитель и родственник Стрельцова в курсе всех событий.

— Все хочется тебе его крови?

— Мне хочется, чтобы вор сидел в тюрьме! — жестко ответил Турецкий.

— Оставим его на время. Будем делать то, что можем, — и будь что будет. Думаю, оснований для возбуждения дела достаточно. Игорь Андреевич, вы официальное заявление подготовили?

— Да. — Бобровников протянул папку.

Меркулов вытащил скрепленные листки, пробежал глазами текст.

— Хорошо. Создаем следственно-оперативную бригаду. Материалы, касающиеся кончины Ратнера, приобщим к делу. Старший по группе — Турецкий. Что там на тебе сейчас из текущих дел?

— Да ничего особенного. Перекину Левину.

— Сегодня же! Вячеслав, разумеется, в составе бригады.

— Ну еще бы! Как же без меня? Я эту клинику как родную знаю!

— Продумайте, кого еще включить, и собирайтесь в Питер.

— Я пару своих прихвачу, следователя и опера, идет? — прогудел Грязнов.

— Прихватывай, — кивнул Турецкий. — А я Безухова возьму.

— А там на месте ребят Гоголева подключим, у него народ шустрый, — добавил Грязнов.

— Игорь Андреевич, вы уже приступили к работе? — спросил Меркулов.

— Нет, у меня двухнедельный отпуск.

— Было бы неплохо, если и вы вернулись бы в Петербург и приняли участие…

— Я так и собирался сделать.

— Вы говорили, Стрельцов пригласил вас на праздник клиники?

— Да, в эту пятницу.

— Было бы здорово, если бы вы пошли. На неформальных встречах, когда люди раскрепощены и находятся в легком подпитии, можно услышать много ценной информации.

Бобровников лишь слегка улыбнулся. «Не учи ученого», — перевел про себя Турецкий.

Вообще полковник ему понравился.

— Хорошо, я пойду. Благодарю вас, Константин Дмитриевич, за то, что вы отнеслись к моему делу с вниманием. И позвольте мне считать себя внештатным членом следственно-оперативной бригады.

Оглядев присутствующих, которые откликнулись дружным «да!», он добавил:

— Теперь, когда расследование, по сути, началось, считаю нужным добавить к тому, что уже сказал, кое-какую информацию конфиденциального свойства…

На следующий день, во вторник, в здании на Садовой, где размещается Питерский уголовный розыск, было несколько оживленнее, чем обычно. Оживление было связано с работой прибывшей из Москвы следственно-оперативной бригады Генеральной прокуратуры. Сотрудницы ведомства Гоголева, принаряженные, насколько это допускалось строгим начальством, сновали по коридору одного из этажей, в кабинетах которого работали следователи. В коридоре, возле кабинетов, стояли ряды стульев, где ожидали вызова первые свидетели, проходящие по весьма необычному уголовному делу.

То, что расследование обещает стать необычным, явствовало хотя бы из статьи в одной из центральных газет, помещенной в номере за понедельник. Газета, развернутая на странице с мудреным заголовком «Эвтаназия как способ экспроприации», лежала чуть не на каждом рабочем столе. В том числе и на столе руководителя ведомства, генерала Гоголева.

В данный момент Виктор Петрович, нацепив очки, читал отдельные пассажи вслух, а внимал ему Вячеслав Иванович Грязнов.

«Петербург снова заявил себя как криминальная столица страны, — читал Гоголев. — Ранним субботним утром в питерское отделение редакции пришла взволнованная женщина, которая поведала нам душераздирающую историю. Оказывается, в Питере существует целый синдикат, который лишает жизни сограждан с целью обогащения. По сути, речь идет об умышленных убийствах. Уверен, вас, уважаемые читатели, не очень удивляет этот прискорбный факт. К сожалению, грабежи, разбойные нападения, заказные убийства — это те реалии, к которым мы почти привыкли. Но в данном случае речь идет о преступлениях, изумляющих своей циничностью. Убийства совершают врачи! Люди, призванные, используя все силы и средства, бороться за жизнь больных, эти люди за внушительное вознаграждение убивают доверившихся им пациентов! Убеждая обезумевших от горя родственников, что положение больного безнадежно, прикрываясь модным нынче словом «эвтаназия», уверяя, что это акт гуманизма и милосердия, они, прикрываясь белыми одеждами, делают свое черное дело. И происходит это в одной из элитных клиник города, название которой мы пока сохраним в тайне, поскольку надеемся, что правоохранительные органы все же займутся разоблачением преступной банды.

Совсем недавно Ростовским областным судом был вынесен первый, и, как всем нам казалось, последний, приговор по «делу об эвтаназии». Убийцами оказались две молодые девушки, которые совершили свое преступное деяние «из состраданий», так они заявили в суде. Им было очень жалко парализованную соседку, которую мучили невыносимые боли. Нам тоже очень жаль тяжелобольных людей. Но, как выясняется, на чужой беде, на чужом горе, на боли, страданиях можно делать неплохой бизнес. Девушки, которые «помогли» соседке избавиться от страданий, присвоили себе золотые украшения жертвы.

Мы убеждены, что и отечественные «доктора Смерть» делают свою грязную работу из корыстных побуждений.

Между тем правоохранительные органы не спешат заняться расследованием. Когда гражданка Юркова (фамилия вымышленная) пыталась подать официальное заявление в различные структуры, призванные стоять на страже закона, — от нее попросту отмахнулись. А ведь, возможно, она не одинока в своей беде. Мы призываем всех, чьи родные погибли при загадочных обстоятельствах в стационарах города, обращаться в милицию. Мы будем отслеживать ситуацию вокруг больницы, имя которой пока сохраняем в тайне. Но если эта публикация не найдет отклика, мы проведем собственное журналистское расследование».

Гоголев снял очки, потер переносицу.

— Нет, каково? Эта статейка, конечно, дело рук гражданки Ратнер! Получается, эта дура-баба понеслась сначала в редакцию газеты, а уж потом ко мне на прием! Не, бабье — это нация, как мой капитан Майоров говорит. Из-за этой стервы вся работа может пойти насмарку!

— Правильно ее мужик бросил!

— Почему? — мирно спросил Грязнов.

— Почему — бросил?

— Почему — насмарку?

— Как — почему? Затаятся теперь Стрельцов с командой…

— Ну, во-первых, у нас и так уже кое-что есть. По делу того же Ратнера. Во-вторых, в каждой неприятности всегда можно найти позитив. Очень вероятно, что дела Ратнера и Бобровниковых неединичны. Благодаря публикации могут появиться новые заявления. Тем паче, что газета призывает граждан обращаться в милицию.

— Ты представляешь, что сейчас в городе начнется? У нас в каждой больнице люди умирают. И каждому родственнику может казаться, что смерть произошла при загадочных обстоятельствах. От таких заяв захлебнуться можно будет.

— Вот и Стрельцов наверняка так подумает и успокоится, если мы его пока трогать не будем. А нам нужно сделать так, чтобы районные отделения информацию фильтровали. Чтобы тебе передавали только то, что связано с клиникой «Престиж». Это возможно? Или Турецкого подключать?

— Конечно, возможно, — обиделся Гоголев.

— И потом, в статье не указано ни название клиники, ни фамилия потерпевшей. Так… словеса. Газета с явным желтоватым оттенком. А кто воспринимает всерьез желтую прессу? Можно даже дать официальный комментарий: дескать, никто не обращался… Или еще как-нибудь. Надо будет вместе с Саней покумекать. Сегодня в семнадцать совещание по итогам первого дня работы, вот и обсудим.

В кабинете зазвонил телефон внутренней связи.

— Слушаю, — снял трубку Гоголев. — Ага, сейчас. Ратнера привезли на допрос. На работе взяли.

— Ну пойдем вместе побеседуем с отцеубийцей. Вообще-то, конечно, просто жуть какая-то, если вдуматься, — заметил Грязнов, поднимаясь.

Наташа сидела в коридоре, ожидая, когда ее вызовут к следователю. По коридору сновали люди, хорошенькие женщины весело переговаривались на ходу. Казалось бы, бояться ей было нечего, но Наташу все равно как будто знобило. Верный Туманов сидел рядом, сжимая ее холодные пальцы.

— Ну что ты так нервничаешь? Расскажешь все, что знаешь, ответишь на вопросы. Ты же ни в чем не виновата.

— Ой, Вить, не виновата, конечно, но все равно страшно. Это, наверное, в генах сидит, страх перед мундирами.

— Да здесь никого и нет в мундирах!

— А оперативники? Вон они еще и с оружием!

— Они не в мундирах, а в форме. И вообще, не боись, он тебя небольно застрелит. Надо же, как ты формы боишься! Буду знать! Я теперь дома только так и буду ходить, чтоб боялась. А здесь тебе бояться нечего. Игорь твой — товарищ в больших чинах, он тебя в обиду не даст. Я уж о себе не говорю.

— А о чем вы с ним в комнате разговаривали?

— Когда?

— Тогда… Можно подумать, он у нас каждый вечер на кухне проводит… Когда он к нам приходил?! Меня бросили одну посуду мыть, а сами…

— Это сугубо мужской разговор, тебя не касается. Твое дело…

— Киндер, киттен, кирхен… — закончила за него Наташа.

— Правильно говоришь, женщина: дети, кухня, церковь. Ты у меня девушка понятливая…

— Сейчас как стукну больно! — прошипела Наташа. — Смотри, Катю мою ведут.

По коридору, сопровождаемая двоими дюжими хлопцами в милицейской форме, шла на негнущихся ногах Катерина Игнатьева.

— Катя! — окликнула ее Ковригина.

— Наташка! — Катерина буквально кинулась к ней. — Что это? За что это нас?

— Что — за что? — моментально взяла себя в руки Наташа.

— Ко мне прямо утром, я как раз на работу собиралась, заявились эти двое, — она кивнула за спину, — показали повестку, заставили расписаться, подхватили под белы руки и увезли почти на «воронке».

Катерина старалась говорить в своей обычной небрежной манере, но глаза ее были широко раскрыты от страха.

— Ну й что? Скажи спасибо, что на машине привезли, за казенный счет. А то тряслась бы в трамваях.

— Ага… Я на трамвай зарабатываю. Мне казенный счет не нужен. Как и казенные харчи. И тебя вызвали? Чего им надо?

— Не знаю, — слукавила Наташа. — Да не бойся ты! Они тебя небольно съедят, — повторила она чужую шутку.

— Ага… Под наркозом, — кивнула Катя.

Открылась дверь одного из кабинетов.

— Ковригина Наталия Сергеевна здесь? — осведомился весьма симпатичный, спортивного вида мужчина чуть старше сорока и улыбнулся таращившимся на него перепуганным женщинам.

— Здесь, — почему-то сразу успокоилась Наташа.

— Прошу! — Сделав широкий жест, мужчина отошел в сторону.

— Наташа, я на улице подожду, — ревниво крикнул вслед Туманов.

Наталия даже не обернулась. Катя Игнатьева ухватилась за рукав Туманова:

— Вы Наташин знакомый? Посидите со мной, пожалуйста!

Но в этот момент отворилась дверь соседнего кабинета, высокий, худющий молодой человек с оттопыренными ушами пригласил Игнатьеву войти.

Катя, выпрямив спину, шагнула в чертоги кабинета, словно Мария-Антуанетта на эшафот.

Глава 27

ДОЗНАНИЕ

Из протокола допроса Ковригиной Н. С.

(с применением звукозаписи):

Следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры РФ государственный советник юстиции первого класса Турецкий А. Б. с соблюдением требований ст. 157, 158 и 160 УПК РСФСР допросил в качестве свидетеля по уголовному делу № Ковригину Наталию Сергеевну.

Вопрос. Наталия Сергеевна, вы работали в частной клинике «Престиж»?

Ответ. Да.

Вопрос. В какой должности и в какой промежуток времени?

Ответ. В должности врача-лаборанта клинико-диагностической лаборатории в период с первого декабря прошлого года по седьмое января текущего года.

В о п р о с. Вы работали четвертого января этого года?

Ответ. Да, это было мое дежурство.

В о п р о с. В лаборатории был кто-то, кроме вас?

Ответ. Нет, я работала одна. Это были праздничные дни, и мы работали с заведующей лабораторией Барковой по очереди.

В о п р о с. В этот день вы делали какой-нибудь анализ крови пациентки Бобровниковой Зои Михайловны?

Ответ. Да.

Вопрос. Расскажите об этом поподробнее.

Ответ. Когда я заступила на дежурство, а это было в девять утра, несколько пробирок с кровью уже лежали на столике для приема анализов, в том числе и пробирка с кровью Зои Михайловны. Я провела сортировку анализов по срочности выполнения. Зое Михайловне нужно было определить уровень глюкозы. Зная, что Зоя Михайловна страдает диабетом, я исследовала ее кровь в первую очередь. Это измерение проводится быстро, на автоматическом анализаторе, занимает буквально пару минут. Показатель глюкозы был низким: 2,5. Я повторила исследование, получила ту же цифру и тут же позвонила лечащему врачу, сообщила ему результат анализа.

В о п р о с. У вас было принято сообщать результаты по телефону?

Ответ. Нет. То есть сначала следовало внести результат в компьютерную историю болезни. Но я испугалась, что низкий уровень сахара связан с передозировкой инсулина, такие случаи бывают. И позвонила дежурному врачу, чтобы предупредить его.

Вопрос. Как имя, отчество и фамилия врача?

Ответ. Антон Степанович Переходько.

Вопрос. Вы позвонили дежурному врачу, и что он вам ответил?

Ответ. Он ответил, чтобы я не вмешивалась не в свое дело.

Вопрос. Что было дальше?

Ответ. Затем я внесла результат исследования в соответствующий учетный журнал и в компьютер. А компьютерную распечатку сохранила. Через час стало известно, что Зоя Михайловна скончалась.

В о п р о с. Вы знаете, отчего это произошло?

Ответ. Нет, в тот день я ничего узнать не могла. Врачи-лаборанты с больными не пересекаются. Лаборатория находится на втором этаже, стационар — на третьем, четвертом и пятом. Сотрудники лаборатории видят больных только в том случае, если делают анализы непосредственно у постели больного. Так что причины смерти Бобровниковой в тот день, четвертого января, мне были неизвестны.

Вопрос. Вы подчеркнули дату. То есть вы узнали о причине смерти Бобровниковой в какой-то другой день?

О т в е т. В следующее мое дежурство, шестого января, на врачебной конференции меня обвинили в том, что я ввела в компьютер неправильный результат: 21,5, на основе которого врач Переходько ввел больной инсулин, так как это очень высокий показатель уровня глюкозы. В результате инъекции больная скончалась. Действительно, в электронной карте Бобровниковой значилась цифра 21,5. Кроме того, из журнала учета анализов исчез листок за четвертое января, куда я вносила показатель прибора. И, наконец, доктор Переходько отрицал тот факт, что я звонила ему и предупреждала о катастрофически низком уровне глюкозы в крови Бобровниковой. Получалось, что я виновата в смерти Зои Михайловны.

В о п р о с. А вы не могли случайно внести в компьютер не ту цифру? Ну бывает же: много работы, вы одна, вас чем-то отвлекли… Вы только не бойтесь, это случается. В аэропортах диспетчеры ошибаются.

Ответ. Теоретически, конечно, могла. Потому что вы правильно все говорите: в лабораторию ходили все, кому не лень, толпами. Все нависали над лаборантами. Каждому врачу нужно срочно, каждый требует свое. В таком бедламе ошибиться не проблема. Но именно в то утро было очень СПОКОЙНО — все же праздничные дни, обращений мало, свежих больных не было. Я была очень внимательна, мне никто не мешал. Я не ошиблась, это точно! К счастью для себя, я сохранила компьютерную распечатку, где значился первоначальный результат. Я предъявила этот листок генеральному директору.

Вопрос. Стрельцову?

Ответ. Нет, тогда должность генерального директора занимал другой человек.

В о п р о с. Вы показали ему вашу распечатку, и что?

О т в е т. На этом разбор полетов для меня закончился. А генеральный директор провел какое-то совещание. Судя по тому, что со мной по данному вопросу больше бесед не проводилось, думаю, распечатка убедила гендиректора в моей невиновности. Вот эта распечатка. Прошу приобщить ее к делу.

В о п р о с. То есть кто-то исправил ваши показания прямо в компьютере?

Ответ. Получается так.

Вопрос. Как вы думаете, кто это сделал и зачем?

О т в е т. Я не знаю.

В о п р о с. А что за компьютерная программа использовалась в клинике для ведения историй болезни пациентов?

Ответ. Программа «Медиум». Она предусматривает несколько уровней доступа к информации. У меня был первый уровень, то есть минимальный.

Вопрос. Хорошо. Как я понимаю, на следующий день после этих событий вы уволились?

Ответ. Да, на следующий день после конференции.

Вопрос. Почему?

О т в е т. Но ведь невозможно работать, когда тебя так откровенно подставляют. В конце концов, это просто опасно. Последней каплей было то, что под моей подписью в компьютере появились результаты исследований, которые я вообще не проводила. Я в тот день вообще не дежурила, меня не было в клинике. Ну как же можно работать в таких условиях?

Вопрос. Почему к вам так относились? Вы плохо работали?

О т в е т. Я старалась хорошо работать изо всех сил, поверьте! Почти за двадцать лет рабочего стажа у меня в трудовой книжке только благодарности, грамоты и прочие знаки… внимания со стороны руководства. Но в этой клинике… Им не нужен был хороший работник, им нужен был свой человек, а я была чужая.

В о п р о с. Вы были свидетелем какой-либо противозаконной деятельности?

Ответ. Ну… Нет, не была. Хотя что считать противозаконным. Когда здоровому человеку ставят диагноз болезни, лечение которой существенно облегчит его кошелек… Не знаю, как это оценивать с позиций Уголовного кодекса, но с позиций нравственности — это безнравственно. Я очень рада, что ушла оттуда, так как всё равно не смогла бы там работать.

В о п р о с. Вы общались с Юрием Петровичем Бобровниковым?

Ответ. Да, несколько раз буквально по десять минут. Последний — шестого января, после конференции, накануне увольнения. Я очень мучилась тем, что академику предъявят меня, так сказать, как виновницу его горя. И пришла к нему, чтобы объясниться.

Вопрос. Какое он тогда произвел на вас впечатление?

О т в е т. Ну как — какое? Человека, потерявшего жену, с которой прожил полвека… Он был очень удручен, но нашел в себе силы успокоить меня, утешить. Это был человек удивительной мудрости и мужества.

Вопрос. Вам не показалось тогда, что у него возникли проблемы с памятью?

О т в е т. У Юрия Петровича? Что вы! У него была прекрасная память! И никаких изменений я не заметила. Впрочем, может быть, Катя Игнатьева что-нибудь заметила — она дежурила возле него последние дни. А я на следующий день уволилась.

Вопрос. Что ж, Наталия Сергеевна, спасибо. Прочтите, пожалуйста, протокол и распишитесь на каждой странице.

Ответ. Пожалуйста. Где расписываться? Здесь? Ага…

Катя Игнатьева, отделенная от приятельницы толстой стеной добротного кирпичного здания, беседовала с любимцем Турецкого, очень перспективным и немного застенчивым следователем Кириллом Сергеевичем Безуховым.

Именно беседовала, потому что Безухов умел создавать такую атмосферу, что допрашиваемый им человек совершенно не чувствовал себя лицом, дающим показания.

Для начала он угостил Катю чашечкой кофе, разрешил ей курить, завел разговор о прекрасном городе Петербурге, жить в котором, наверное, такое счастье… Екатерина, которую в начале разговора смущало потрескивание ленты диктофона, совершенно раскрепостилась.

— Скажите, Екатерина Семеновна, вы ведь работали в клинике «Престиж»?

— Да, работала.

— Кем?

— Медицинской сестрой.

— И как вам там, нравилось?

— Смотря что… Зарплата, конечно, неплохая. Но и заморочек хватало.

— А именно? — удивленно поднял белесые брови Безухов.

— Ну… Знаете, что такое частная клиника? Каждый подставляет каждого. Главная задача — все свалить на другого.

— А что же сваливать? Разве все так плохо работают?

— Ну… Плохо — не то слово. Работают хорошо, только на себя. В том смысле, что каждый старается побольше денег срубить. Врачи пациентов завлекают всеми средствами, диагнозы ставят такие, что на кладбище пора. Ну и лечение соответственно по стоимости такое, что тоже хоть в гроб ложись… А если что не так: жалобы от больных или летальный исход — виноваты стрелочники. Вот и меня практически заставили уйти после смерти одного больного. Как будто я его лечила!

— Это какого больного? Как фамилия? Имя, отчество?

— Бобровников. Юрий Петрович Бобровников. У него сначала жена в клинике умерла. Так ее смерть пытались на врача-лаборанта повесить, на Наташу Ковригину. Она в соседнем кабинете сидит.

— Не сидит, а дает показания, — с улыбкой поправил Безухов.

— Ну да, — улыбнулась в ответ Катя. — Только я вам прямо скажу: Наталия ни при чем! Подставили ее, да и меня пытались.

— А вас как?

— А так. Бобровниковой с утра худо было. Беспокойная была, агрессивная даже. А мужа при ней в тот момент не оказалось, он куда-то по делам ушел. Ну вот, из лаборатории звонит Наталия, говорит дежурному врачу, что у Зои Михайловны низкий сахар, а он ей в ответ нахамил: мол, не лезь не в свое дело.

— Вы слышали их разговор?

— Ну да, я рядом стояла. И ее голос слышала, она с перепугу почти орала в трубку. А он ей нахамил. И меня отослал: дескать, шла бы ты покурить, не путалась бы под ногами. Мне что? Сказали покурить, я и пошла. А вернулась минут через пятнадцать, она уже при смерти.

— Бобровникова?

— Ну да. И умерла.

— А как умер ее муж?

— Академик? Не знаю… Он после ее смерти очень резко сдал. То есть первые несколько дней еще держался, пока похороны, то да се. А потом его как раз на другое отделение перевели, и он прямо на глазах… Я такого раньше даже не видела…

— Что именно на глазах? Постарайтесь объяснить.

— Ну… На глазах впал в беспамятство полное. Я к нему прихожу завтраком кормить, он по сто раз спросит, как меня зовут. И Тут же опять забудет… И совершенно беспомощный, покорный, как овощ какой-то, прости господи…

— Как кто?

— Ну так в психушках полных идиотов зовут. Тихие, как растения. И ничего не соображают. Вот и он таким же стал. Причем буквально за каких-то три-четыре дня. Я и не думала, что горе может так изменить человека, правда!

— Вот вы, Екатерина Семеновна, говорите, что Бобровникова после смерти жены перевели на другое отделение. На какое и почему?

— На отделение геронтологии, там у нас старики лежат. Хотя и не только старики, бывают и молодые. Заведующая отделением — Елена Вячеславовна Никитенко, она как раз занимается проблемами старости. Она и Бобровникова вела.

— И что же она, не замечала, что состояние больного так резко ухудшается?

— Как — не замечала?! Она же его каждый день осматривала:

— Но может, какие-то препараты меняли, вы же ему лекарства давали?

— Препараты никакие не меняли. Так, витамины… Единственное, что ему делали, облучали чем-то.

— Облучали? — мирно спросил Безухов. — Кварцем, что ли? Типа солярия?

— Нет, — снисходительно улыбнулась Катя. — Какие-то особые лучи, типа УВЧ, что ли. Я даже не знаю, откуда они на него шли. Только мне всегда было велено: входишь в палату — выключай кнопку, выходишь — включай. Никитенко сказала, что это лечение сном. Что, мол, у старика такой стресс, что ему нужно больше спать. Заспать горе, как в народе говорят. А что? Может быть… Сон — лучшее лекарство. Только на Бобровникова лучи эти не действовали: спал он мало. Лежит в постели и в окно смотрит.

— Вы сказали, прибор включался кнопкой? А что за кнопка?

— Ну вроде электрического выключателя. Она за дверью палаты, снаружи.

— А вы не говорили врачу, что это облучение не помогает? Что больной не спит.

— Сказала один раз. Она на меня так зыркнула, что я заткнулась. Там медсестра — это не человек. Я вообще на этом отделении случайно оказалась: у Никитенко постоянная медсестра в больницу попала с аппендицитом, я ее заменяла. Она на меня и так волком смотрела. И потом, она жена Стрельцова, а я ноль без палочки, что я могу ей говорить? Только спрашивать: чего изволите?

— А кто такой Стрельцов? — улыбнулся Безухов.

— Генеральный директор клиники. До него другой мужик был, очень дельный. Но он в январе уволился, после истории с бандитами. Ну вы ведь эту историю знаете?

Безухов кивнул.

— И Стрельцов занял его место.

— Понятно. То есть там семейный бизнес, так сказать…

— Ну да. Стрельцов — гендиректор, жена его — завотделением. А сестра жены — завлабораторией. Но они это не афишируют. Я про то, что Баркова и Никитенко сестры, узнала, когда меня увольняли. Кадровичка проболталась.

— Как же это она?

— Ну сказала что-то вроде того, что меня за компанию с Ковригиной. Дескать, Наталия не глянулась Барковой, а я — ее сестре. Только я думаю, там все по-другому.

— А как?

— У них там кланы какие-то были. Один клан — это бывший генеральный директор, потом врач, с которым я туда пришла, ну несколько новых докторов, которые с генеральным пришли. А другой клан — это Стрельцов, его жена, сестра жены и другая группа врачей, те, что там раньше работали.

— И что же, воевали эти кланы?

— Ну воевали не воевали, а только на сегодня там осталась именно группа Стрельцова. Вернее, Барковой.

— Это кто?

— Заведующая лабораторией, сестра его жены. Она его в ежовых рукавицах держит.

— А вы-то, Катюша, откуда знаете?

— А медсестры все знают. Все слышат, все видят. Врачи нас в упор не видят, это как господа своих слуг не замечают. А мы все замечаем. И делимся друг с дружкой.

— Понятно. А в какой палате лежал Бобровников перед смертью?

— В тридцать третьей. На третьем этаже.

— Спасибо, Екатерина Семеновна. Должен предупредить вас, что существует тайна следствия. И за ее разглашение предусмотрена уголовная ответственность, я понятно выразился? — совершенно другим, строгим, официальным тоном произнес Безухов.

— Да, я понимаю, — пролепетала мигом испугавшаяся Игнатьева.

— Это я к тому, что никто из ваших подруг, друзей, родных, вообще никто, не должен знать ни слова из того, о чем мы с вами здесь говорили. Ни одного слова. Я ясно выразил свою мысль?

— Да, — совсем уж испугалась Катя.

— А теперь распишитесь, пожалуйста, на каждом листке протокола. А вот здесь напишите, что с ваших слов записано верно. Ну вот и все. До свидания, — строго посмотрел на нее Безухов.

— До свидания, — ответила Игнатьева, вышла и тихо притворила за собой дверь.

В коридоре было пусто, Наталии нигде не было видно. Катя в нерешительности потопталась на месте. Хотелось обсудить с приятельницей ход событий… Но тут дверь кабинета, следующего за тем, где исчезла Ковригина, открылась. Двое бугаев в форме почти вынесли оттуда бесчувственное тело грузного, лысоватого мужчины средних лет. Лицо мужчины было абсолютно белым, взгляд на мгновение сфокусировался на Кате и уплыл куда-то дальше. Со стороны входа по коридору топали санитары с носилками. Рядом семенила врач «скорой помощи».

— Ну что стоим? Кого ждем? — рявкнул на нее один из мужчин в камуфляже.

Катерина, не помня себя от ужаса, выкатилась на улицу, пролетела пару кварталов, забилась в какую-то подворотню, где жадно закурила. Чуть отдышавшись, полезла было в карман за мобильником, но, вспомнив бездыханное тело и строгий наказ следователя, тут же убрала трубку в карман.

— Я ничего не видела и никому ничего не скажу! — как заклинание прошептала Игнатьева.

В два часа дня в кабинет Гоголева принесли из буфета бутерброды и кофе. Виктор Петрович, Турецкий и Грязнов сидели втроем. Мужчины молча поглощали кофе, к бутербродам никто не притрагивался.

— Да что у вас там произошло? — не выдержал Турецкий. — Что вы с Ратнером сделали? Пытали его, что ли?

— Он сам себя на пытки обрек, — хмуро проговорил Грязнов. — На вот, послушай. — Он нажал кнопку диктофона, перемотал часть пленки. — Здесь общая лабуда… вот с этого места слушай.

С пленки послышался голос Грязнова:

«Борис Львович, вы вызваны сюда в связи с расследованием обстоятельств смерти вашего отца».

«Каких обстоятельств?» — послышался нервный, перепуганный голос.

«По заявлению вашей супруги, вы согласились на то, чтобы ваш отец был подвергнут эвтаназии. Это правда?»

«Она… Она лжет!! Она мстит мне! Я ушел к другой женщине, и она мне просто мстит!» — закричал мужчина.

«То есть вы отрицаете свою причастность к смерти вашего отца?»

«Я… Я ничего не знаю! Отец был в ужасном состоянии, он просто помешался, кидался на нас с женой с ножом! Его нельзя было держать дома, он мог квартиру спалить или еще что-нибудь… И чИнна предложила положить его в частную больницу, потому что там уход хороший».

«Какую больницу?»

«В клинику «Престиж».

«Именно жена посоветовала вам госпитализировать отца в эту клинику?»

«Да!! Я долго не соглашался. Но она настаивала! Говорила, что боится оставаться с ним наедине. Она не работает, весь день дома, и она его боялась! В конце концов я согласился».

«Почему выбор пал именно на эту больницу?»

«Я не знаю, это выбор жены».

«Вы всегда слушаетесь жену? Во всех вопросах?»

«Да, слушаюсь. То есть слушался. Пока не полюбил другую женщину. А что, у нас запрещается влюбляться?»

«Нет, конечно, вы успокойтесь. Может, вам воды дать?»

«Не нужно! Спрашивайте, что вас интересует, и давайте закончим! У меня дела на работе! Меня увезли прямо с рабочего места как преступника, я буду жаловаться…»

«Это ваше право. Продолжим. Сколько времени ваш отец провел в клинике?»

«Около месяца».

«Ему стало лучше?»

«Нет, ему становилось все хуже. Он перестал узнавать Инну, потом меня… Стал отказываться от пищи…»

«У вас не сложилось мнения, что ему проводу не то лечение?»

«Откуда я могу знать? Я не врач».

«Но вы беседовали с врачом?»

«Да. Мы пришли с Инной на беседу, это быловоскресенье, отец был совсем плох — просто сумасшедший какой-то».

«Какого числа это было?»

«Сейчас скажу… Тринадцатого февраля. Послесвидания с отцом мы пошли на беседу с врачом».

«Как фамилия врача?»

«Никитенко. Елена Вячеславовна. И она сказала, что у отца старческий маразм, что его состояние будет ухудшаться, что медицина здесь бессильна. все, что они могут сделать, это обеспечить хороший уход. И добавила, что он будет находиться в вегетативном состоянии еще очень долго, так как у негоздоровое сердце».

«В каком состоянии?»

«Ну в бессмысленном… В состоянии идиота если вам угодно».

«И что дальше?»

«Ничего… Я очень расстроился. Даже плакал…» — Послышались всхлипывания.

«Успокойтесь, пожалуйста, будьте мужчиной; Может, дать вам валерьянки?»

«Не нужно! Спрашивайте, что там у вас еще?»

«Борис Львович, ваш отец был состоятельным человеком?»

«То есть?.. Ну как сказать…»

«Скажите как есть. За ним числилась какая-нибудь собственность?»

«Да, конечно, он всю жизнь работал! У него квартира в Москве».

«Одна?»

«Кажется, да». — Голос звучал растерянно.

«Дача, машина?»

«Есть дача на Николиной Горе».

«И все?»

«Я не знаю других дач», — твердо ответил Ратнер.

«А в Нарве?»

«Ну да, еще в Нарве», — нервничал Ратнер.

«Машины?»

«Две иномарки».

«Кем работал ваш отец?»

«Он был директором меховой фабрики».

«Вы знали, что он занимался теневым бизнесом? Что на его фабрике работали подпольные цеха?»

«Откуда мне было это знать? Он меня в свои дела не посвящал. Мы вообще жили в разных городах, пока не скончалась моя мама. И какое я имею отношение к его делам? — явно приободрился Ратнер. — Тем более после его смерти».

«После его смерти вы становитесь его наследником».

«Что вы хотите сказать? Я ухаживал за ним до последнего дня. Мы ему продукты носили…»

«Борис Львович, как вы прокомментируете этот документ?

— Это я ему договор с клиникой показываю, — пророкотал Грязнов.

Турецкий кивнул. Слышалось тихое потрескивание пленки, затем снова голос Грязнова:

«Ну? Я жду ответа. Вы заключили договор с клиникой. В графе «Предмет договора» указано: «Прекращение патологической жизнедеятельности Л. Д. Ратнера в связи с крайней тяжестью клинических проявлений основного заболевания»… Дата выполнения — семнадцатое февраля. Ваш отец скончался в этот день, именно семнадцатого февраля, не так ли?»

Дальше слышалось нечто невообразимое. Вой, плач, сквозь которые с трудом можно было различить слова:

«Это все Инна! Она специально спрятала договор, чтобы шантажировать меня! Стерва!! Но это она, она виновата!! Она меня уговорила! Она меня почти заставила! Когда врачиха предложила нам это, я даже не успел подумать, а Инна уже ответила «да!». Она ненавидит меня!!»

«Что предложила вам врач? Называйте вещи своими именами!» — жестко произнес голос Грязнова.

«Врач предложила нам провести отцу эвтаназию, так как у него был очень тяжелый клинический случай, так она сказала. И Инна согласилась!»

«Повторите то, что вы сейчас сказали: фамилия врача, и что она вам предложила».

«Врач Никитенко предложила провести эвтаназию моему отцу, Ратнеру Льву Давидовичу. И моя жена сразу согласилась».

«А вы отказались?»

«Я… Я ничего не соображал…»

«Под документом стоит ваша подпись. Вполне четкий росчерк. Рука, похоже, не дрогнула».

«Вы не понимаете, — с новой силой зарыдал Ратнер. — Я… У меня должен родиться ребенок! Вы не по-ни-ма-е-те-е… — взвыл он. — Я всю жизнь мечтал стать отцом…»

«И для этого уморили своего отца?»

Повисло молчание, после которого Ратнер еле вымолвил придушенным голосов:

«Я… Я не хотел… У меня… не было… выхода, — зашептал он. — Я не мог бы уйти от Ин…»

Послышался звук падающего тела. Грязнов щелкнул клавишей.

— Сердечный приступ. Увезли в дежурную больницу. Предварительный диагноз: обширный инфаркт. Вот так… Может, мы его и уморили, но он нас с Виктором тоже чуть с ума не Свел этой историей…

Мужчины замолчали, говорить не хотелось. Турецкий взглянул на часы:

— На пятнадцать назначена госпожа Ратнер. Я сам ее допрошу, если не возражаете.

Возражений не последовало.

— Виктор, в ИВС есть место, куда мы можем поместить женщину приятной наружности? С соблюдением всех необходимых формальностей?

Гоголев кивнул.

— Отлично. В семнадцать рабочее совещание по итогам дня. У вас есть час, чтобы выпить по паре рюмок и прийти в себя.

Госпожа Ратнер явилась точно в указанное время. Она нашла нужный кабинет, легонько стукнула костяшкой пальцев, услышала доброжелательное: «Входите, пожалуйста», надела на лицо маску скорби и печали, которую должно было оттенять чувство собственного достоинства (плечи развернуты, голова гордо приподнята, ресницы слегка опущены), и вошла внутрь.

В небольшой комнате за столом сидел вполне еще молодой мужчина (сороковник с хвостиком, прикинула Ратнер), который тут же поднялся (сразу видно интеллигентного человека!), помог внушительных габаритов даме снять шубку из шиншиллы, предложил стул, чай, кофе и сигареты.

Вольготно расположившись на весьма облезлом, надо сказать, стуле, Инна Яковлевна согласилась на чашку чаю (какой уж здесь может быть кофе? Помои, ясное дело), отказалась от сигареты, покосилась на диктофон. Симпатичный мужчина представился, оказавшись следователем по особо важным делам из самой Генпрокуратуры (ну держись, Борюська), нажал кнопку диктофона, упомянул какие-то статьи УПК — и разговор начался.

— Инна Яковлевна, вас вызвали в связи с вашим заявлением, которое вы подали на имя начальника уголовного розыска Санкт-Петербурга. В этом заявлении вы обвиняете своего мужа, Бориса Львовича, в смерти его отца, вашего свекра, правильно?

— Да. Я считаю Бориса виновником смерти Льва Давидовича.

— Смерть произошла в больнице?

— Да. В частной клинике «Престиж».

— Как Лев Давидович попал туда?

— Ну… Это модная клиника, ее очень рекламируют.

— Борис Львович слышал рекламу?

— Борис? Он вообще ничего не слышит! Во всяком случае, последнее время… Эту клинику порекомендовала моя приятельница.

— Она там лечилась?

— Нет, там лечилась ее родственница.

— И она довольна лечением?

— Она умерла. Но… Она уже очень старой была, это неудивительно. К тому же у нее, кажется, была онкология. Ну и приятельница сказала, что там очень хорошие условия и уход. И я решила, что Льву Давидовичу будет там хорошо.

— А дома ему было плохо? — улыбнулся Турецкий.

— Дома нам было плохо! Он ведь совершенно безумен становился. Невменяем и опасен.

— Но существуют же, наверное, специализированные стационары для таких больных?

— Психушки, что ли? Да мы ни за что не отдали бы Леву в государственную больницу! Там черт знает что делается!

— Да, это верно. В Москве то же самое. Я был по делам службы. Десять человек в палате, кто поет, кто спит, кто мычит… Ужас! — подстраивался под посетительницу Александр.

— Вот именно! А здесь у Левы была отдельная палата со всеми удобствами.

— Вы свекра называете по имени? — излучал доброжелательность Турецкий.

— Да, он разрешал. Он ко мне как к дочери относился. Я ведь за ним ухаживала, Борис целыми днями отсутствовал…

— И как Лев Давидович чувствовал себя в больнице?

— Ну… Уход там был замечательный, это правда. Палата очень хорошая, двухкомнатная, светлая, со всеми удобствами.

— Какой номер, кстати?

— Палаты? Тридцать три. Он сначала в другой лежал, но эта у них палата люкс. Когда она освободилась, Леву туда перевели.

— Скажите, какие у вас отношения с мужем?

— А что? — моментально вспыхнула Инна.

— Есть сведения, что он. ушел от вас к другой женщине.

— И что? Ушел… Куда он от меня денется?! Как ушел, так и вернется! Эта женщина… Она просто шантажистка малолетняя!

— Она молодая?

— Не знаю. Конечно, нестарая… Взяла его на беременность!

— Она беременна?

— Врет! Если и залетела, то не от него! Он бесплоден, у нас из-за этого детей нет! И при чем здесь наши отношения? — Лицо Ратнер покрылось красными пятнами.

— Вообще-то вопросы здесь задаю я, — мягко напомнил Турецкий. — Вы часто навещали свекра в больнице?

— Каждую неделю. Я ему еду готовила тоннами… Так он не ел ничего, все небось медсестры жрали. Или выбрасывали.

— Как же так получилось, что Борис Львович ушел от вас? Вы ведь много лет вместе, да? Вы такая роскошная женщина… Умная, стильная… Я, как мужчина, просто очарован вами, и совершенно не понимаю.:. — Турецкий изображал полнейшее недоумение.

— Как. получилось?! — вскинула на него гневные глаза Ратнер. — Как это получается? Лепишь мужика, строишь его, как дом… Он ведь без меня слова вымолвить не мог, все решения я принимала, он за мной как за каменной стеной всю жизнь… Инночка, что с машиной будем делать? Продавать или нет? Продавать! Хорошо, милая, — передразнивала мужа Инна Яковлевна. До этого момента ей не перед кем было выплеснуть всю свою обиду, злость на мужа. И ее понесло… — Инночка, что с папой будем делать? В больницу! Хорошо, в больницу… Инночка, какой мне галстук надеть? Хорошо, вот этот. Папочку пойдем навещать? А что Инночка приготовила? Ах, какая вкуснятина! Какая ты у меня замечательная! Как мне повезло!.. — отвратительно кривляясь, сюсюкала женщина.

И закончила со злобой, которая выплеснулась в лицо Турецкому почти осязаемо:

— А потом приходит длинноногая шваль, которая забирает и мужа, и наследство!

— Но может быть, он влюбился без памяти? Бывает же такое в жизни…

— Влюбился?! — Инна Яковлевна даже задохнулась от возмущения. — Правильно, после того как я его убедила, что отцу лучше на том свете будет, после того как я его морально подготовила, всю эту тяжесть на себе вынесла, он влюбился, подонок! Козел похотливый! Он же тайком порнофильмы смотрел! А я делала вид, что не замечаю! Я ему столько всего прощала! От него в постели толку как от покойника. А я ему ни слова в упрек. Нет, все мало! Нужно было найти швабру, которая ноги шире плеч расставляет! А я что делать должна? Мне теперь куда? На помойку?

— Это вы дали согласие на эвтаназию? — едва успел вставить Турецкий.

— Конечно, я! Он молчал как баран. Хотя мечтал от папаши избавиться! Это ж обуза какая: Лева же просто в овощ превратился! И сколько это могло продолжаться? Годы! И сколько туда денег ухнули бы? Прорву! Как решение принимать, так он на Инночку глаза пялит…

— И вы сказали врачу «да»?

— Конечно! А кто еще скажет? Этот мешок с дерьмом, муженек мой, который только на девок заглядываться умеет, он, что ли? Срань болотная!! Дайте сигарету!

Турецкий предложил даме пачку, поднес огонь зажигалки, наблюдая, как жадно она затягивается, и произнес нейтральным тоном:

— Инна Яковлевна, вы только что признались в подстрекательстве к убийству вашего свекра, если таковое будет доказано, разумеется.

— Что? Какое подстрекательство? Вы что?! — Рука с сигаретой застыла в воздухе.

— Статья тридцать три УПК: «Подстрекателем признается лицо, склонившее другое лицо к совершению преступления…» Уголовная ответственность наступает по статье, предусматривающей наказание за совершенное преступление. То есть если убийство вашего свекра будет доказано, то по статье сто пять УК РФ — убийство, часть вторая, от восьми до двадцати лет лишения свободы.

— Не поняла? — обомлела Ратнер.

— Что же здесь непонятного? Можем прослушать звукозапись заново.

Глава 28

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Турецкий проводил совещание по результатам первого дня работы следственно-оперативной группы. В небольшой комнате, плотно уставленной стульями, присутствовали Грязнов, оперативники его ведомства — Владимир Яковлев и Галина Романова, следователь Кирилл Безухов и оперативник Шура Фонарев от Генпрокуратуры, начальник угрозыска Гоголев и пара его подчиненных, а также полковник Бобровников.

Были заслушаны отчеты о минувшем дне. Гоголев сообщил присутствующим, что к данному часу поступило еще два заявления от граждан по поводу кончины родных и близких в пресловутой клинике.

— Заявление гражданки Горбань по поводу смерти в «Престиже» ее родственницы, художницы Сташевской. Все имущество завещано клинике. Заявление от гражданки Асатрян по поводу смерти ее подруги, Нелли Хуцишвили, известного модельера. Все имущество завещано клинике. Обе допрошены, протоколы приобщаются к делу.

— А ведь это только первый день работы, то ли еще будет! — заметил Турецкий. — Спасибо, Виктор Петрович.

— Петрович, дай-ка мне протоколы посмотреть, — прогудел Грязнов.

Гоголев протянул ему листки.

— Продолжим. Кто у нас еще? Капитан Стройное? Прошу вас.

Сотрудник угрозыска капитан Стройное рассказал о допросе патологоанатома одной из городских больниц, который проводил вскрытие лиц, скончавшихся в клинике «Престиж». Вернее, как и предполагалось, не проводил.

— Смышленый тип оказался, молодой, еще тридцати нет. Как увидел удостоверение, спокойно так закурил и под протокол поведал, что да, сострит «на хлебах» «престижной», извиняюсь за каламбур, клиники. То есть формально договор заключен между двумя больницами, муниципальной, где он трудится-, и частной, то есть нашей. Но исполнитель как раз он. Дескать, работает согласно прейскуранту: каждое липовое заключение о вскрытии двести баксов.

— Че так дешево? — усмехнулся Яковлев.

— Так у нас не столица, запросы у людей скромные, — парировал Стройное. — А если вскрытие все же проводилось, то указывалась та причина смерти, что запрашивалась: например, онкологическое заболевание в четвертой степени или еще чего — за это удовольствие пятьсот баксов. Бобровникова он не вскрывал. Ратнера тоже. Последнее вскрытие — женщина с раком груди, как раз Нелли Хуцишвили. Как он сказал, вполне операбельный рак, могла жить и жить.

— Что ж его не интересовало, отчего она умерла?

— Я ему тот же вопрос задал. Он ответил, что у него своих проблем хватает.

— И что же он, на нарах оказаться не боится?

— Нет, не боится. У него вторая группа инвалидности «по голове». Он вообще не имеет права работать.

— Как же он работает?

— А это, как он мне сказал, вопрос не ко мне, а к руководству больницы. И добавил: ты, мол, следак, пойди найди желающих за такую зарплату в трупах ковыряться. Примерно то же самое произнес главврач больницы. И добавил, что он вообще про инвалидность не знал, что это вина отдела кадров. Кадровичка, что этого молодца на работу брала, давно уволилась.

— И где он сейчас?

— Сидит в КПЗ. Трое суток как-нибудь продержим, а там…

— Хорошо, спасибо, — кивнул Турецкий. — Товарищи, пока все свободны. Соберемся еще через час, наметим план на завтра.

Основная часть собравшихся покинула кабинет.

Помимо Турецкого там остались Гоголев, Грязнов и Бобровников.

— Давайте подводить итоги, — начал Александр. — Итак, совершенно ясно, что в клинике «Престиж» действительно существует преступная группа, которая теми или иными способами доводит пациентов до смерти. Для чего? Цель очевидна — обогащение. Как мы уже знаем, в клинике работает целый семейный подряд: генеральный директор Стрельцов, его жена, заведующая отделением геронтологии, сестра жены, заведующая диагностической лабораторией Баркова. Все умершие завещали свое имущество клинике, а именно Александру Стрельцову. Видимо, бизнес начался не сегодня, но в связи с приходом в клинику нового топ-менеджера и увеличением штата начались определенные трудности. Посторонних стали выживать — это явствует из истории Наталии Ковригиной, да и Екатерины Игнатьевой… Теперь… как убивали людей… Видимо, по-разному. Зое Михайловне Бобровниковой сделали не ту инъекцию, которую следовало. Кто в этом повинен, мы узнаем, когда вскроем компьютерную сеть клиники. Но это мероприятие впереди. На сегодняшний день нам необходимо установить, применялись ли для умерщвления больных какие-либо яды, которые можно обнаружить, или имеет место другое воздействие. Думаю, возможны оба варианта. Посему необходимо как можно быстрее произвести эксгумацию трупа гражданина Ратнера, так как этот труп самый, прошу прощения, свежий: прошло несколько дней после его кончины. Если в результате данного следственного действия мы получим сведения о том, что смерть Ратнера произошла от воздействия какого-либо яда, мы можем брать клинику тут же! Но я, честно говоря, в такой праздник не верю…

— Я тоже, — подал голос Бобровников. — Вещества, которые применяются сейчас для подобных целей, очень быстро распадаются в организме человека, и обнаружить их не представляется возможным. Существуют также прописи лекарств, каждое из которых вполне безобидно, продается в любой аптеке и по отдельности применяется для лечения многих заболеваний. Но собранные в определенных соотношениях в одну композицию — проще говоря, в один шприц, — они вызывают смерть. И никакое вскрытие, никакая эксгумация ничего не покажет.

— Спасибо за оптимистичное высказывание!

— На здоровье. Но ведь есть еще один вид воздействия…

— Да! Из показаний медсестры Игнатьевой следует, что академика Бобровникова облучали какими-то неизвестными лучами. Или известными, но у нас не урок физики, мы не станем сейчас выяснять их природу. Есть основания полагать, что под их воздействием человек полностью теряет контроль над собой, становился абсолютно пассивной игрушкой в чужих руках. Возможно, этим обстоятельством и объясняется тот факт, что перед смертью все пациенты добровольно писали завещания. Не под пытками же они это делали!

—. Заметьте, все умершие скончались в палате под номером тридцать три! — воскликнул Грязнов, внимательно просмотревший все протоколы допросов.

— Вот! И Игнатьева показала, что академик лежал в этой палате. И что она, по указанию врача Никитенко, включала некую кнопку, которая, видимо, инициировала воздействие. Что из этого следует? Мы можем обрушиться на клинику с отрядом СОБРа, влезть во все окна и щели, но, во-первых, этот прибор, как я понимаю, легко вынести или сломать и ликвидировать частями, так, Игорь Андреевич?

— Об этом вам лучше расскажет подполковник Туманов, но в принципе вы, Александр Борисович, правы.

— А второе. У нас нет прямых доказательств, что больные подвергались воздействию лучей.

— Так надо эти доказательства добыть, — вставил Бобровников.

— Ваш план весьма рискованный.

— Но, боюсь, единственно возможный.

— Какой план? — спросил Гоголев.

— Мы его вчера обсуждали в кабинете Константина Дмитриевича Меркулова, — повернулся к нему Игорь. — Я предлагаю себя на роль живца. Я ложусь в эту палату подлечить… ну мозоль на пятке, условно говоря. Меня там знают, мое имя связано со смертью моих родных, я встал на их пути, они заинтересованы в том, чтобы меня убрать.

— Они узнают, что вы из спецслужб, и ни за что не рискнут. У них ведь тоже служба безопасности работает, — тут же возразил Гоголев.

— Хорошо. Второй вариант: Виктор Алексеевич Туманов — человек абсолютно в этом отношении чистый. Кроме того, он знаком со Стрельцовым, они сослуживцы. И будет выглядеть вполне естественным намерение Туманова подлечиться у старого знакомого.

— Не знаю… Это вообще опасно — хоть для вас, хоть для Туманова, — покачал головой Турецкий.

— Если Виктор согласен, надо его использовать, — прогудел Гоголев, который чувствовал вину перед приятелем за то, что не отнесся всерьез к его словам. — Он парень фактический, его голыми руками не возьмешь. И потом, он эту хренотень уже проходил. Видел, как ее испытывали. Плавал, знает.

— Так познакомьте нас наконец с этим камикадзе, — взревел Грязнов. — А то только и слышу: Туманов, Туманов. То в кабинете у Меркулова, то здесь, понимаешь. Где он? Предъявите!

— Он недалеко, в двух шагах отсюда, в кафе сидит. Звонить? — улыбнулся Бобровников.

Вернувшаяся через час группа оперов увидела среди начальства незнакомого усатого мужчину приятной наружности, запросто, по-свойски, беседующего с, так сказать, генералитетом.

Александр Борисович объявил группе дальнейший план действий:

— Первое: проведение эксгумации тела гражданина Ратнера и заключение судмедэксперта. Собственно, от результатов вскрытия будет зависеть дальнейший ход событий. Как быстро мы сможем с этим управиться, Виктор Петрович?

— Так, сейчас восемнадцать тридцать. Двадцать второе, вторник. Учитывая, что завтра выходной и праздничный день, результат будет двадцать четвертого, часам к пятнадцати.

— Как — выходной? — не понял Турецкий.

— Так завтра у людей День защитника Отечества, — голосом кота Матроскина прогундосил Грязнов.

— Действительно… Вот черт, как некстати! У нас в камерах люди. Гражданка Ратнер одна чего стоит… Двадцать четвертого результат должен быть обязательно! Хотя можем со ссылкой на праздник и отодвинуть выход на свободу.

— Будет, Сан Борисыч, не сомневайся! — пообещал Гоголев.

— А зачем ее в КПЗ? — шепотом поинтересовался кто-то из оперов.

— Затем, чтобы не звонила по телефонам и не трещала чего не надо. И чтобы ей никто не звонил… И напоминание всем участникам концессии: ни одна живая душа не должна знать, что мы подбираемся к клинике «Престиж». Надеюсь, это понятно?

Праздничный день, День защитника Отечества, подаренный трудящимся массам как лишний выходной, да именно так ими и воспринимающийся, выпал на середину недели — ни богу свечка, ни черту кочерга. Стрельцова раздражало разбитое надвое рабочее время, тем более что и предстоящая пятница тоже выпадала из трудовых буден: день рождения клиники, праздник, который неукоснительно отмечался каждый год. Должны же быть у фирмы традиции!

Он сидел дома у телевизора, но руки сами тянулись к газете, лежавшей на журнальном столике. В публикации, подписанной неизвестной фамилией Моренко, речь шла именно о том, что составляло основной бизнес их семьи. Что это? Откуда информация попала в желтую прессу? Кто принес ее в своем поганом клюве? Сообщалось, что со своей бедой в газету обратилась женщина.

Какая женщина? Из последних «клинических случаев» участницей событий женского пола была лишь невестка Ратнера, пациента Елены. Жена и проводила всю операцию от начала до конца, она и беседовала с супругами Ратнер, заказавшими старика. И что же? Сами заказали — и сами пошли с заявой? Где логика? Он заставил Елену позвонить своим клиентам. Но ни домашний, ни мобильные телефоны супругов не отвечали… Куда они, к чертям собачьим, делись? Лена успокаивала его, предположив, что супруги «на радостях» могли попросту махнуть куда-нибудь за границу. На недельку, до второго… Возможно, конечно… А если это не так? Если они уже томятся в застенках? Но не самоубийцы же они — заявлять на себя самих! Ведь под договором стоит подпись Ратнера, то есть он прямой соучастник преступления! Составление официальных договоров на оказание «известной услуги», как именовали они между собой эвтаназию, — это было, с одной стороны, рискованно, но с другой — как раз обеспечивало безопасность. Кто же понесет в милицию договор, под которым стоит собственная подпись? Но в данном случае произошел какой-то прокол, что-то форсмажорное, он чувствовал это подкоркой. Но что? А может быть, это вовсе и не женщина обращалась, а мужчина, который не хотел себя обнаруживать? Попросил журналюг представить его бабой. Им-то что? Плати бабки, мы из тебя хоть кенгуру вылепим…

Тогда это Бобровников! Привидение, которое выползло неизвестно откуда… Это уже прокол службы безопасности, это Володька Викторов прокололся! Он отвечает за сбор данных на клиентов. Уверял, что старики совершенно одиноки. Не брать же в расчет сумасбродную девицу, что сидит в московском СИЗО. И вот нате вам, явился не запылился еще один наследничек… И Нина, стерва, черт ее понес в квартиру Бобровниковых, да еще со своей шлюхой. Все-то ей не терпится, все-то она спешит урвать от пирога. Впрочем, бабе шестьдесят, сколько ей там радостей осталось? Но из-за этой ее патологической жадности и нетерпения все дело может пойти насмарку. И ведь не убедишь…

Конечно, не убедишь, будешь слушаться как зайчик, вынужден был он признаться себе.

Есть у нее рычаги воздействия. Вернее, был когда-то…

Когда-то… Когда деревья были большими, он — молодым и честолюбивым и тоже жадным до денег, но бедным, как церковная мышь. Бедный полковой лекарь… Удача свалилась неожиданно. Испытания психотропного оружия, которые проводились в их богом забытом полку на краю земли, эти испытания стали началом новой жизни. Оттуда замаячил далекий и слабый огонек нынешнего процветания.

Спасибо Максу! Вот что значит родственные связи, вот что такое семейный клан. Кто он был для преуспевающей московской ветви? Бедный провинциальный родственник. Но в Военно-медицинскую академию устроил его-именно дядя, Юрий Вениаминович Муравьев, вернее, теткин муж, отец Макса. Оказавшись по распределению на Крайнем Севере, он решил было, что родня совсем забыла о нем.

Но нет, не забыла! Макс, который начинал трудовую деятельность именно в том военном институте, где появилась секретная разработка, Макс, который ко времени создания пси-оружия уже занимал заметные позиции в столичном истеблишменте, именно Макс рекомендовал кому следует испытать оружие в полку, где служил Стрельцов. А дальше просто его величество случай! Правительственный переворот, неразбериха и паника, следующий за этим бардак и вседозволенность — и он, Саша Стрельцов, стал обладателем мощнейшего вида воздействия на человеческую психику.

Инженер Гарин, так сказать. Он хранил свое приобретение в полной тайне, он хранил его бесконечно долго, но верил, что когда-нибудь сможет найти ему применение. Конечно, было расследование… Но удалось найти стрелочника — вечно пьяного сержанта Березина, на которого и повесили пропажу. И сгинул Березин в местах еще более отдаленных, чем Заполярье. А он, Александр Стрельцов, получил награду за успешно проведенные испытания и был переведен в Питер. Тот же Макс пристроил его в структуру, занимавшуюся воинами-«афганцами».

Было создано некое общество «Афган-мед», которому отвели пустующее здание на окраине Питера. Это было нечто среднее между реабилитационным центром и коммерческой структурой. Доктор Стрельцов как раз и возглавил небольшой стационар, в котором действовали кабинеты физиотерапии, рефлексотерапии, лечебной гимнастики и диагностическая лаборатория. В начале пути там действительно проходили курс лечения инвалиды-«афганцы». Но какое лечение у безруких, безногих? Так, санаторий в черте города.

Разумеется, деньги делались не на них. Они делались на постановлении правительства о беспошлинной торговле, разрешенной ряду организаций: Спорткомитету, служителям культа и структурам, представляющим интересы воинов-интернационалистов.

В их числе был и «Афган-мед». Они получили право беспошлинно ввозить спиртные напитки и бытовую технику, торговать икрой. Для виду к каждому празднику ветеранам войны выдавались продуктовые наборы: баночка красной икры, зачастую с истекшим сроком годности, бутылка водки, блок дешевых сигарет. И ему всегда смешно было наблюдать, как выстраивались очереди калек на костылях за пайкой «бесплатного сыра», а на заднем крыльце склада разгружались тем временем целые фуры с отборной, свежайшей черной икрой и французским коньяком. И другие — набитые телевизорами, стиральными и посудомоечными машинами, грилями и прочими бытовыми изысками самых престижных на мировом рынке фирм.

Хорошее было время. Деньги сами текли в руки. Текли широкой рекой. Тогда он почувствовал вкус больших денег, широчайшие возможности, которые они дают. Можно было слетать на выходные в Париж. И эта возможность для него, мальчика из семьи провинциального врача, была опьяняюще прекрасной. Он купил «БМВ», он приобрел квартиру… Все шло замечательно, но однажды в отлаженном механизме его благополучной жизни произошло нечто такое, что полностью перевернуло все его существование.

Стрельцов прикрыл глаза. Тот день он будет помнить до конца своей жизни. Ибо день этот разломил его жизнь надвое: до и после.

Глава 29

РАЗЛОМ

Была весна, он распахнул окна своего маленького кабинетика, свежий, теплый ветерок всколыхнул светлые шторы, яркие лучи ударили в глаза, он невольно зажмурился, подставляя лицо солнцу, слушая щебет птиц, и стоял так, радуясь приходу весны.

Неожиданно в кабинет ворвался дежурный врач, совсем юный Антон Переходько.

— Александр Арнольдович! Привезли раненого из Чечни. Состояние ужасное! Ранение в позвоночник, осколок сидит в спинном мозгу, он кричит как резаный!

— Кто привез? Почему к нам? — рассердился Стрельцов, с сожалением затворяя окно. И тут же услышал прямо-таки звериный вой, который доносился откуда-то из глубин здания. — Почему вы его приняли? — гневно спросил он.

— Его привез Тихомиров. Это сын его друга.

Тихомиров возглавлял «Афган-мед», это был непосредственный начальник Стрельцова. Человек этот не имел никакого отношения к Афганистану, но имел весьма большое влияние в Смольном. И не только там. Было известно, что Тихомиров связан с одной из самых мощных в городе преступных группировок. Стрельцов, правда, этим слухам не верил, настолько не вязались они с обликом ухоженного, всегда с иголочки одетого и неизменно доброжелательного Тихомирова, который разговаривал с подчиненными предельно вежливо и уважительно. Словом, интеллигентнейший человек.

Стрельцов, надев белый халат, стремительно вышел из кабинета. В смотровой на каталке лежал молодой парень. Он лежал на животе и истошно, ни на минуту не замолкая, кричал.

Прислушавшись, Стрельцов разобрал в монотонном крике одно и то же слово, которое повторял парень:

— У-бей-те, у-бей-те…

У Стрельцова мороз пошел по коже. Рядом с каталкой стояли Тихомиров и незнакомый пожилой полковник.

— Почему вы привезли его к нам? Ему нужно в нейрохирургию! В военный госпиталь! — спросил Стрельцов.

— Мы как раз оттуда, — сквозь зубы процедил полковник. — Они ничего не могут сделать. Они держат его на морфии. Вот и все. Он неоперабелен. Они ничем не могут помочь!! — сухо прорыдал отец. — Никто ничем не может помочь. Он кричит так уже месяц!

— Но я-то… Мы-то что можем?.. У нас вообще санаторий… Господи, да введите ему наркотики! — крикнул он Переходько.

Тот выскочил из смотровой.

— Выйдем покурим, — мрачно произнес Тихомиров.

Они вышли во двор, закурили.

— Вот что, доктор. Этот парень безнадежен, понимаешь? Он так и будет кричать, пока сердце не остановится, понимаешь?

— Понимаю. Но зачем вы его ко мне привезли, вот я чего не понимаю!

— Заткни хлебало и слушай, — рявкнул вдруг лощеный Тихомиров.

Стрельцов оторопел и замолчал.

— Этот парень не жилец, — продолжил Тихомиров. — И ты сделаешь так, чтобы он перестал мучиться.

— Как это?

— Так это! Целку из себя не строй! Введешь ему что-нибудь, чтобы он коньки отбросил. Понял?

— Я… Нет. Как это?

— Молча! Сделаешь укол, и все.

— Я не знаю, что надо вводить!

— Что же ты за доктор хренов, если не знаешь, как человека от мучений избавить? Все вы белохалатники только банки ставить умеете! — заорал Тихомиров.

— Но я действительно не знаю, я никогда этого не делал! Это же преступление! Там же его отец рядом!

— Отец об этом и просит. У него силы кончились смотреть и слушать. И парень просит, ты сам слышал!

— Но у меня нет ничего… Как это сделать?

— Мы привезли все что нужно, вплоть до шприца. Наберешь лекарства и введешь.

— Вы с ума сошли, — тихо произнес Стрельцов. — Почему я?

— А кто? Как на икре и теликах наживаться, так ты! Как обирать инвалидов, так тоже ты! Кто тебя сюда посадил? Думаешь, братец твой? Так он далеко, а я близко. Не сделаешь, я тебя «сделаю», понял? И найдут твою крутую тачку обгоревшей в овраге. И будет там лежать обугленный труп, понял? А теперь дуй в палату, падаль!

На негнущихся ногах Стрельцов вернулся в смотровую, которая соединялась общей дверью с лабораторией. Дверь была плотно закрыта. Парень продолжал кричать. Рядом топтался Переходько со шприцем в руке.

— Ты, малец, дуй-ка отсюда! — рявкнул на него Тихомиров.

Антона как ветром сдуло.

— Значит, так. Отошли свой медперсонал. Его у тебя немного, — распорядился Тихомиров.

Судорожно изобретая всевозможные поводы, Стрельцов распустил команду, состоявшую из троих терапевтов. «Это они специально. А потом меня убьют», — думал он при этом.

Полковник тем временем достал из «дипломата» ампулы, бумажку с прописью, протянул ее Стрельцову.

— Кто вам дал эту пропись? — спросил тот, пытаясь прорваться сквозь крик, который начинал сводить с ума его самого.

— Не твое дело! Набирай! — протянул он одноразовый шприц.

— Почему тот, кто дал пропись, сам не сделал? — в отчаянии прокричал Стрельцов.

— Молчать! — крикнул полковник. — Набирай!

Трясущимися руками он вытащил из-за поясного ремня ПМ. Стрельцов начал вскрывать ампулы и набирать смесь в шприц.

— Меня посадят, — обреченно произнес он в сторону полковника.

— Не ссы! Никто тебя не посадит!

— Вскрытие обнаружит…

— Ничего оно не обнаружит! — процедил полковник.

Движения Стрельцова были замедленными, он все надеялся, что этот кошмар как-то прекратится…

— Набирай скорей, парень. — Полковник взвел курок.

Стрельцов с наполненным жидкостью шприцем подошел к раненому. Глаза мальчишки выражали полное безумие, лицо искажено гримасой страдания.

— Я… я не могу. Сделайте это сами. — Стрельцов протянул шприц полковнику.

Тот отвел его руку и приставил пистолет к виску врача.

— Я сам своего сына убить не могу. А тебя — запросто, — очень спокойно ответил он.

Стрельцов нашел вену, вздувшуюся от крика, перехватил жгутом руку, ввел иглу. Он делал все это словно истукан, чувствуя виском холод металла. Игла вошла на удивление легко. Он распустил жгут, жидкость полилась в вену. Потом он вынул иглу, зажал ватой место укола и застыл. Он не помнил, сколько он так стоял. Помнил только ощущение тишины, звенящей, абсолютной тишины, которая заполнила комнату.

Потом они вызвали «скорую», была зафиксирована смерть. Причина — болевой шок, острая сердечная недостаточность. Отец тихо плакал, врач «скорой» утешала полковника, гладила его по плечу и приговаривала, что в данном случае смерть — это избавление.

Потом все уехали. На прощание Тихомиров похлопал Стрельцова по плечу и сказал, что никогда не забудет этой услуги.

Стрельцов остался в смотровой один. Он открыл сейф, достал бутылку спирта, налил полстакана, выпил его неразведенным, задохнувшись от ожога, и с изумлением увидел врача-лаборанта Баркову, которая стояла на пороге двери, разделявшей смотровую и лабораторию.

Он мало знал эту немолодую женщину. Она была достаточно неприметна. Он даже не мог вспомнить, кто ее рекомендовал. Как оказалось, Нина Павловна все это время находилась в лаборатории и слышала каждое слово, доносившееся из-за двери.

Стрельцов неожиданно для себя отчаянно громко зарыдал. Она принялась его утешать. Она говорила какие-то очень необходимые ему в тот момент слова, она гладила его по голове, словно мать или старшая сестра. Она сумела внушить ему, что у него не было выбора и что он совершил акт милосердия. И клялась, что никто никогда от нее ничего не узнает. Именно в тот день установилась ее власть над ним, власть, которую он не мог объяснить. И которой не мог противостоять. Очень часто он люто ненавидел ее, но перечить ей не умел.

Тихомиров отблагодарил его по-царски. Через какие-то липовые фирмы он спонсировал строительство небольшой частной клиники, которую возглавил Стрельцов. (Сам Тихомиров к этому моменту состоял на первых ролях при бывшем губернаторе, что позже не помешало ему весьма успешно прижиться при нынешнем.) Его профит заключался в том, что клиника Стрельцова стала своего рода лежбищем для нужных Тихомирову людей. Приходилось закрывать глаза на то, что люди эти зачастую были украшены татуировками, разговаривали на блатном жаргоне и пытались затащить в постель медсестер.

Баркова привела в клинику свою сестру, невзрачную, крашеную блондинку, которая трудилась ранее участковым врачом. И как-то так вышло, что он оказался у них на даче, где они крепко выпили. И, проснувшись, он обнаружил в своей постели Елену. То есть, учитывая место действия, скорее наоборот: себя в ее постели. Впрочем, это детали.

Нина Павловна торжественно внесла на подносе утренний кофе, благословив, так сказать, брачный союз. Ему, впрочем, было все равно. Он был достаточно равнодушен к женщинам. Его страстью были деньги. И однажды, за утренним чаем, Нина заговорила о том, что было запретной темой в течение нескольких лет. Она сумела убедить его, что в его руках изумительное средство обогащения. Состав, пропись которого он сохранил, не оставлял следов: он распадался, расщеплялся в крови мгновенно. Стрельцов молча слушал, думая о том, что пришло время вспомнить и об уникальном приборе, который так долго ждал своего часа.

И они начали семейный бизнес. Оказалось, это очень просто — вводить иглу, обрывающую жизнь. Теперь странно было вспоминать свои переживания, когда он сделал это впервые.

Все шло успешно, пока Максу не приспичило раскрутить их клинику, а попросту вложить, отмыть деньги, вырванные из слабых рук пенсионеров. Но не мог же он отказать Максу!

И понеслось: новый управляющий, новые люди, всевозможные проколы…

В конце концов Макс бросил их. Расстроившись в первый момент, Стрельцов понял, что это к лучшему. И опять-таки Нина растолковала, что после того, как могучий родственник руками своего лучшего топ-менеджера отгрохал им шикарное здание в центре города, оснастил это задние по последнему слову медицинской техники, после того как была проведена блестящая рекламная кампания, после всего этого Макс уже не нужен.

Они избавились от лишних людей, и все опять пошло хорошо.

Но теперь новая напасть: газетная статья! И что делать? Замереть, остановить конвейер?

А ведь так сладко делать деньги! Из ничего, из больных и не очень больных людей, которых вокруг так много…

— Саша, что ты сидишь? Помоги на стол накрыть. Скоро Нина придет!

Стрельцов даже не оглянулся на жену.

— Ну что ты? Опять с этой газетой? Да оставь ты ее! Праздник все-таки!

— Надеюсь, Нина придет одна, без своей прошмандовки?

— Ну перестать! Не будь ханжой! Нина так одинока, слава богу, что у нее появилась Подруга.

— М-да… Раньше с подругами мужчин обсуждали…

— Не будь занудой! Мы все равно ничего с этим не поделаем. Давай-ка тащи с кухни салаты, а я стол сервирую.

Стрельцов поднялся.

— И не забудь переодеться, — крикнула ему вслед жена.

Вскоре раздался звонок в дверь, ввалилась Нина с букетом омерзительно-лиловых хризантем.

— Ну привет, родственник! Поздравляю с праздником. Честно говоря, еле дошла. Голова разламывается, знобит. Заболеваю, наверное.

Она чмокнула Стрельцова накрашенными губами. Он едва сдержался, чтобы не отстраниться. С тех пор как ему стала известна нетрадиционная ориентация родственницы, Нина вызывала у него чувство брезгливости.

— Нинуля, здравствуй. Я слышу, тебе нездоровится? — вышла с кухни Елена. — Сейчас коньячку выпьем, и все пройдет!

— Будем надеяться. Лена, поставь цветы! — скомандовала Баркова. — Саша, помоги снять шубу!

Она явно чувствовала себя главой семьи.

Началась унылая семейная трапеза. Стрельцов потягивал коньяк, не принимая участия в беседе сестер.

— А что это Сашенька у нас сегодня такой хмурый? — насмешливо произнесла Баркова.

— Да он расстроен из-за статьи. — Лена указала глазами на газету.

— Ну там же не указано название, вообще ничего…

— И что? Если органы заинтересуются, они вычислят и название, и все остальное, — раздраженно ответил Стрельцов.

— Брось! Я тебе подарок принесла!

С этими словами она протянула Стрельцову свежий номер одной из самых серьезных и популярных у населения города газет.

— Смотри на третьей странице, там комментарий прокурора и одного медицинского светилы.

Стрельцов отыскал нужное место, углубился в текст. Прокурор города комментировал как раз ту статейку, что так расстроила Александра Арнольдовича. Говорилось, что некоторые журналисты, не обремененные чувством ответственности за свои слова, вызывают у горожан ничем не обоснованную панику. Что отделения милиции переполнены заявлениями граждан, которые в самых страшных смертных грехах обвиняют чуть ли не все стационары города. И, мол, спокойнее, товарищи, не теряйте головы! Известный в городе профессор в своем комментарии добавлял, что бессмертия еще никто не придумал, так что отдельно взятые смертные случаи все-таки имеют право на жизнь, так сказать…

Прочитав текст, Стрельцов внутренне повеселел, но все же произнес недовольным тоном:

— Все это прекрасно, но вопрос остается в силе: кто принес в газету жалобу? Варианта два: Ратнеры или Бобровников.

— За Ратнеров я ручаюсь головой, — категорично заявила Елена. — Они абсолютно заинтересованы в смерти папаши. Более того, Инна собиралась пристроить к нам своего мужа. С той же целью. Так что они отпадают начисто. Видимо, просто уехали на отдых.

— Значит, Бобровников.

— В статье указано, что обращалась женщина.

— Ну и что? Может, он им взятку дал за изменение пола. — Стрельцов невольно взглянул на свояченицу.

— Что смотришь? — зло спросила та.

Бывали у Нины Павловны такие внезапные и острые приступы злобы, которых приходилось опасаться.

— Ничего. Не следовало с квартирой спешить.

— Что ты все долдонишь одно и то же? Надоело! Что сделано, то сделано. Надо бы заложить этот «фантом,» в стационар, вот и все дела.

— Я предлагал ему госпитализацию, он отказался.

— Ну… В первый момент отказался… Ты его, кажется, к нам на праздник пригласил?

— Да.

— Вот там мы его и обработаем.

— Если он придет.

— Конечно, придет. Кто же от халявы отказывается? Я на него урологов напущу. Они страху нагонят, ляжет как миленький.

— Все же неясно, кто он такой. Володька никак не может найти на него никакой информации. Его нет ни в одной базе данных. Ни в ментовской, ни в фээсбэшной. Будто и вправду фантом.

— Потерялся. Мало ли. Вон Надя по ментовской базе данных на десять лет моложе своего возраста. Так что и у них ошибки бывают.

При упоминании о Наде у Стрельцова заходили желваки.

— Может, заяву вообще не на нас принесли, — как бы не заметила этого Баркова. — Мало ли в городе клиник… Может, это широко распространенная услуга. А что? У нас город стариков и нищих. Может, бедным детям ждать надоедает, когда предки освободят метры жилплощади…

— Ладно, закрыли тему! — повысил голос Стрельцов. — Надоело!

— Вот именно! И не кричи на женщин! — прошипела Баркова.

— Давайте лучше за нас выпьем! — попыталась разрядить обстановку Елена.

— За вас? За кого это?

— За женщин! За женщин твоей, семьи.

— С чего это?

— Ну мы тоже защитницы отечества. Нашего маленького отечества.

— A-а… Ну разве что! — согласился Стрельцов, поднимая бокал.

По-разному провели праздничный день члены оперативно-следственной группы Турецкого. Опера собрались на чьей-то даче, где славно попарились в баньке.

Кирилл Безухов вместе с Галиной Романовой, симпатичной, молодой женщиной из ведомства Грязнова, целый день прогулял по городу и извел две фотопленки.

Генералитет, в составе Турецкого, Грязнова, Гоголева, Бобровникова и примкнувшего к ним Туманова, встретился на конспиративной квартире, где остановились Вячеслав с Александром, и все проговаривали дальнейший ход событий. То есть вариант номер два, при котором эксгумация тела Ратнера не даст никакой информации. Бобровников настоял на том, что в этом случае в роли живца будет выступать он. Так как, первое — погибли его родные и это его личное дело разобраться с убийцами; второе — на него клюнет Стрельцов.

Туманову отводилась роль дублера.

В четверг, двадцать четвертого февраля, в шестнадцать часов стало известно, что никаких веществ, которые могли бы вызвать смерть Льва Давидовича Ратнера, при вскрытии его тела не обнаружено.

В действие вступал план номер два под кодовым названием «Банкет».

Глава 30

БАНКЕТ

В пятницу, к шести часам вечера, к ресторану «Князь Голицын», что на Петроградской стороне, начали съезжаться автомобили, преимущественно дорогие иномарки, из которых выпархивали принаряженные дамы и выходили степенные мужчины.

На пороге огромного зала, уставленного круглыми столами, их встречала очаровательная девушка. Она рассаживала гостей.

— Марина Игоревна, ваш столик восьмой, вы с кардиологами.

— Татьяна Геннадьевна, дерматологи с инфекционистами за шестым столиком. Вам туда.

— Добрый вечер! Рады вас приветствовать, Артем Михайлович!

— И я рад видеть вас, Анечка! Все цветете!

Сколько же можно хорошеть? Вы меня просто деморализуете!

— Ой, ну что вы, Артем Михайлович! Вы меня смущаете!

— Ладно, не буду! Но первый танец за мной, договорились?

— Хорошо, а сейчас прошу за стол! Вы, естественно, в центре, рядом с Александром Арнольдовичем. Вон тот центральный стол. Маша, проводи господина Тихомирова.

— Добрый день! Ваше приглашение? Замечательно. Могу я спросить вашу фамилию? Бобровников… Игорь Андреевич! Очень рады видеть вас на нашем празднике. Ваш столик под номером три, рядом с центральным.

Зал стремительно заполнялся. Как понял Бобровников, персонал клиники занимал столики согласно, так сказать, специализации, а два стола возле центрального были предназначены гостям. Его, однако, занимали не гости и не хозяева праздника. Только что он услышал голос, который был ему смутно знаком. Причем знаком с очень давних времен. Он попытался сосредоточиться, однако сделать этого не удалось — к нему подходил сам генеральный директор Стрельцов.

— О, Игорь Андреевич, очень рад вас видеть!

— Взаимно, — откликнулся Бобровников.

— Хорошо, что вы пришли! Надеюсь, мы вас не разочаруем.

— Совершенно в этом уверен! — откликнулся Игорь.

— А вот и наша прима, гордость петербургской сцены! — Он шагнул навстречу пожилой, некогда очень известной актрисе в длинном шелковом платье, которую сопровождала девушка в униформе клиники.

Дама благосклонно улыбнулась, позволила Стрельцову приложиться к ручке. Девушка, отодвинула кресло, помогая актрисе усесться. Бобровников занял место рядом, спиной к центральному столу. Кроме актрисы его соседями оказались бизнесмен-лесопромышленник с юной супругой, годившейся бизнесмену во внучки. И пожилая пара — как выяснилось, профессора одного из медицинских вузов.

Украдкой Бобровников взглянул на господина Тихомирова, который с кем-то беседовал, и попытался понять, кого же напоминает ухоженный, респектабельный господин…

Но тут слово взял Стрельцов. Стоя с бокалом вина, он поздравил соратников с коллективным днем рождения, пожелал всем присутствующим хорошего отдыха. И дал слово господину Тихомирову, «депутату Законодательного собрания, большому нашему другу, помощнику, а когда нужно, и защитнику!».

Отрекомендованный таким образом господин поднялся, заговорил звучным, довольно высоким голосом:

— Дамы и господа! Мне очень приятно присутствовать на этом празднике. Это тем более волнительно…

Игорь ненавидел это «волнительно» вместо вполне литературного «волнующее событие», или «я взволнован», или… да масса вариантов. Почему-то новомодное словечко, с которым он столкнулся по возвращении в родные пенаты, ассоциировалось у него с процессом пищеварения: волнительно — пищеварительно. Но внимание опять-таки привлекло не слово, а голос мужчины. Тембр этого голоса, излишне высокий и звонкий, не очень подходящий к наружности господина Тихомирова, тембр этот определенно был знаком! Ну вспоминай, разведчик! Тихомиров тем временем с трудом подбирался к финалу спича:

— Итак, мне выпала высокая честь наградить самых достойных, лучших из лучших, эксклюзивных специалистов… э-э… — Он никак не мог закончить с эпитетами и перешел наконец к фамилиям: — Почетными грамотами и денежными премиями награждаются…

Посыпались фамилии, нарядные женщины и мужчины, радостно улыбаясь, получали свои награды: грамоты и конверты. Бобровников отметил про себя, что среди награжденных были супруга гендиректора, его свояченица Баркова, «которая, к сожалению, приболела, но мы ей награду передадим, да, Александр Арнольдович?», доктор Переходько, семейный врач Ручников, молодая докторица-дерматолог Татьяна Зябликова…

— А ее-то за что? — послышалось из-за соседнего стола, где сидели педиатры.

— За то, что каждый вечер отчет приносит: кто, что, когда, где и как сказал, — прозвучал тихий ответ.

— Надя, а тебя что же не наградили? Ты все же завотделением, — удивился тот же тихий голос.

— A-а, нужны мне их подачки! Я сама себе подарки делаю.

— Ой, правда, какой дивный гарнитур! Девочки, посмотрите на Надежду: серьги и перстень… какие сапфиры, боже мой…

Бобровников, повинуясь безотчетному чувству, повернул голову, взглянул на миниатюрную женщину с кукольным личиком и странными, словно стеклянными, глазами. В ее ушах поблескивали серьги его бабушки! На тонком безымянном пальце сиял бабушкин перстень. Женщина, поймав на себе взгляд импозантного мужчины, поощрительно улыбнулась Игорю:

— Голубчик! Голубчик, налейте мне вина! Эта официальная церемония бесконечна!

Пожилая актриса дотронулась сухой лапкой до руки Бобровникова. Тот учтиво улыбнулся, выполнил просьбу.

— И себе! — игриво произнесла дама.

Бобровников налил и себе.

— Что Ж, теперь, когда награды нашли героев, прошу поднять бокалы и выпить за процветание клиники «Престиж»! За этот бриллиант чистейшей воды! — очень вовремя провозгласил Тихомиров.

И тут Игорь вспомнил! Это было его первое дело: ввоз в страну большой партии фальшивых бриллиантов. Изготовлены они были за границей, а реализацией занимался как раз господин Тихомиров со товарищи. Игорь участвовал в захвате банды. Брали на улице, возле Гостиного Двора. Была перестрелка, Тихомиров убил ближайшего друга Игоря и скрылся с места происшествия. Взять его так и не удалось, как в воду канул. Но носил он тогда другую фамилию: Деревянко. Правда, и лейтенант КГБ Бобровников тоже пользовался другой… Вот тебе и прокол. Прямо как в фильмах про разведчиков.

Надо бы уходить по-быстрому. Но ему не давали покоя бабушкины камни, мерцающие на кукольной женщине. Хотелось крикнуть: «Держите вора!» И схватить кукольную женщину за руку и заставить ее отдать фамильные драгоценности, которые передавались из рода в род, пережили революцию, блокаду, самые трудные времена. Эти вещи, которые бережно хранились в шкатулке, надевались изредка, по самым большим праздникам. Эти камни в золотой оправе, завещанные Даше, оказались замаранными тонкими наманикюренными пальчиками…

После пары выпитых бокалов и небольшого перерыва церемония возобновилась. На сцену выходили подразделения клиники, каждое из которых должно было поздравить любимое учреждение. Доморощенные поэты насочиняли стихов на злобу дня и теперь с упоением веселили друг друга.

— Замечательное выступление отделения «скорой помощи»! Поаплодируем, друзья! А теперь на сцену приглашаются урологи! — комментировал Стрельцов.

— Боже, какой кошмар, — громким театральным шепотом произнесла актриса, наклонившись к Игорю. — Знаете, терпеть не могу самодеятельность!

— Я тоже! — улыбнулся тот, с усилием отводя взгляд от миниатюрной женщины за соседним столом.

— Давайте поболтаем! Налейте мне еще вина! Благодарю. Могу ли я задать бестактный вопрос? Впрочем, все равно задам, я женщина и актриса — мне многое позволено. Вы пациент клиники?

— Нет, пока нет. Вообще-то хотелось бы заняться здоровьем. Отдать себя в хорошие руки, вот думаю — в чьи. Клиник в городе много…

— А уникальная клиника — одна! Это «Престиж»! Уверяю вас!

— Да? У вас собственное впечатление или понаслышке?

— Конечно, собственное! Я здесь на отделении пластической хирургии просто прописана! Я сделала уже три подтяжки!

— Вот как? — озадаченно произнес Игорь. Он полагал, что пластические операции — это тот вид оперативного вмешательства, который следует скрывать. Иначе в чем же его смысл?

— Сейчас очень модно, инвестировать средства во внешность, — пояснила актриса. — Разве мне дашь мои года?

— Конечно нет! — с жаром воскликнул Игорь, прикинув, что дама подбирается к восьмидесяти.

— А ведь мне скоро семьдесят! А разве дашь?

— Ни за что!!

— А чем вы, голубчик, занимаетесь? Вероятно, крупный бизнес?

Бобровников придал лицу неопределенно-загадочное выражение.

— Ну-ну, меня не обманешь. Костюм от «Rene Lezard», туфли от «Mersedes», «Rolex» на запястье — это все знаковые вещи. Вы олигарх?

— Господь с вами, Анна Игнатьевна! Я обычный брачный аферист, — подмигнул ей Игорь. — Охочусь за богатыми невестами, вступаю в брак, месяц счастья с любимой женой — и дальше в путь, с серебряной ложечкой в кармане.

— С ситечком! — поправила актриса.

— Ну да, простите, перепутал.

Они рассмеялись. Тем временем на помосте появился оркестр, Стрельцов объявил официальную часть законченной, предложил присутствующим начать бал. И показал пример: пригласил на вальс жену, доктора Никитенко, которая сидела за столом с терапевтами. Следом потянулась многочисленная публика. Тихомиров пригласил симпатичную Анну, они кружили где-то в другом конце зала. Игорь сделал пару туров с актрисой, которая, надо отдать ей должное, танцевала блестяще — легко, словно мотылек. На следующий танец его пригласила миниатюрная женщина-педиатр.

— Ничего, что я сама вас выбрала? — спросила она, улыбаясь фарфоровым ртом.

— Так всегда и бывает: это женщины мужчин выбирают, а не наоборот. И я очень рад вашему выбору. Надеюсь не разочаровать вас.

— Давайте знакомиться, меня зовут Надеждой.

— Прекрасное имя! Вселяет надежды. Игорь Андреевич. Можно просто Игорь.

— Тоже красивое имя! Князь Игорь! Вы, случаем, не князь?

— В определенном смысле. Я из княжеского рода.

— Вот как! То-то я вижу и стать, и воспитание, и умение танцевать! Что значит кровь! Игорь, я вас нынче никому не отдам! Потом буду хвастаться, что весь вечер танцевала с князем.

— Почему же только один вечер? Знакомство можно продолжить, если вы не возражаете. Я был бы счастлив. Собственно, мы можем уйти, не дожидаясь финала…

— Совершенно не возражаю! — рассмеялась Надежда.

Она пребывала в отличном расположении духа. Нины, слава богу, на банкете не было — свалилась с температурой. Так что можно отдаться легкому флирту с безумно интересным мужчиной. Может, из этого получится что-нибудь более серьезное… Не вечно же ей быть наложницей у старой карги…

Но в этот момент ее отвлекла приятельница, Алла Юрьевна.

— Надежда, не знаешь, где у них туалетные комнаты? Давай вместе сходим, у тебя помада вся съедена, — шепнула она на ушко с сапфировой сережкой.

Надежда, извинившись, отошла. Музыканты ушли на перерыв, публика, с бокалами в руках, перетекала от столика к столику, люди весело переговаривались. Бобровников тоже направился было в сторону туалетных комнат — он не хотел даже случайно попасть на глаза Тихомирову. Хоть и не виделись они лет семнадцать, но он-то узнал бывшего фигуранта… Значит, и тот может опознать Игоря.

Но тут его неожиданно взяли в кольцо двое мужчин, высокий и низкорослый, которым, почему-то хотелось выпить именно с ним. Мужчины оказались урологами. В течение следующих десяти минут Игорь узнал, что здоровых особей мужского пола не бывает вообще, всякие там хламидии, микоплазмы, какие-то уреаплазмы и гонококки поражают не только то, «что вы думаете», но и сосуды мозга, и легкие, и все, что встречается на их пути! И только недоразвитые дебилы пускают жизнь на самотек. А люди цивилизованные и ответственные дают решительный отпор этой нечисти. Не сами, разумеется, самолечение смерти подобно! Но есть, есть еще Ильи Муромцы и Алеши Поповичи, которые выходят на бой с многоглавой гидрой! Они перед вами! Короче, нужно лечь и обследоваться, мужик!

За этой сценой наблюдал Стрельцов. Кажется, окучивание Бобровникова проходило успешно. Тот внимал докторам с интересом.

К Стрельцову подошел Тихомиров:

— Ну, как настроение? По-моему, праздник удался!

— Да, Артем Михайлович. Все прекрасно! Спасибо за спонсорскую поддержку.

— Куда это ты смотришь?

— Да вон наши доктора работают над клиентом, — указал Стрельцов.

Тихомиров проследил глазами в указанном направлении и надолго замолчал. Затем спросил:

— А что за клиент? Как фамилия?

— Бобровников.

— Бобровников… нет, не то…

— Что — то? Вы знакомы?

— Не думаю. Хотя… А как его звать?

— Игорь Андреевич.

— Игорь Андреич? — переспросил Тихомиров таким тоном, что Стрельцов тут же взглянул на патрона. Лицо выражало напряженную мысль. — А кто он такой? Зачем он тебе нужен?

— Да вот под лечиться у нас хочет.

— Кем он работает? Откуда он? Ты его давно знаешь? — пулеметом выдавал вопросы Тихомиров.

— Он ниоткуда. У нас лежали его родственники…

Стрельцов рассказал трагическую историю стариков Бобровниковых. Перепутанные анализы… Нелепая смерть старухи. Непереносимое горе старика… Короче, они жили долго и умерли в один день. Несчастные одинокие старики… Тихомиров слушал как бы вполуха…

— То есть этот молодец появился ниоткуда?

— В общем, да.

— Надо же, бывает же…

Тихомиров отошел, позвонил кому-то по мобильному и направился к хорошенькой Анне, благо оркестр вернулся на рабочее место. Надежда плотно застряла в зеркальных чертогах. Игорь не мог себе объяснить, почему он с таким упорством хочет выяснить, откуда у нее драгоценности. Чего выяснять-то? Видимо, тоже была в квартире его родных и слямзила, стащила, украла… Но он хотел спросить ее об этом и посмотреть в ее стеклянные глаза, прежде чем услышит ответ.

…Тихомиров, услышав звонок мобильного, поцеловал Анне руку, отвел девущку к столу, затем вытащил трубку. По мере того как он слушал, лицо его становилось все более мрачным.

Это он! Тот самый гэбэшник, что вел «алмазное дело». Потом, когда бывший Деревянко вошел в силу уже под фамилией Тихомиров, когда он получил доступ к соответствующим архивам и узнал фамилии всех сотрудников КГБ, имевших отношение к его делу, он предпринял необходимые меры… никого из них уже нет в живых.

Из виду исчез только один, по фамилии Лютнев. Надо сказать, он почти не изменился за эти годы. Чуть раздался в плечах, заматерел. Приобрел лоск, но, вглядевшись, можно было без труда опознать бывшего лейтенанта. Это значит, его нужно убирать! Потому что, похоже, он тоже узнал Тихомирова. Увлеченно беседуя с докторами, он бросил всего один взгляд в его сторону, но взгляд очень конкретный… И если этот молодец начнет копать под нынешнего парламентария, человека, близкого к губернатору, — такое откроется, не миновать беды. Взять хоть недавнюю загадочную гибель теневого авторитета от силовиков, бывшего охранника самого. Именно он, Тихомиров, приложил руку… Правда, сама «смерть» произошла не у Стрельцова, а в другой, бывшей обкомовской больнице. Но по «скорой» к больному выезжали отсюда, из «Престижа»…

И кто выезжал? Антошка Переходько, исполнитель. И что, он будет молчать, если его за жабры возьмут? Конечно нет. Сдаст.

Бобровников тем временем освободился наконец от урологов и подхватил под руку появившуюся в зале Надежду:

— Так что? Может, скроемся? Не прощаясь, по-английски?

— А я и не против! Сто лет не убегала тайком, да еще с прекрасным рыцарем…

Они стали пробираться сквозь танцующие пары к выходу, спустились вниз, он помог женщине надеть шубку, они вышли на улицу. У входа томились в ожидании клиентов такси. Какой-то мужчина курил возле урны с букетом в руке, явно поджидая даму.

Игорь прошел со своей спутницей чуть вперед, стал ловить машину.

— У ресторана же стояли таксисты! Вы как разведчик: первые две пропускаете? — рассмеялась Надежда. Ей ужасно нравилось это приключение.

— Именно! — подмигнул ей Бобровников.

Перед ними замерла серебристая «девятка» с затемненными стеклами.

— Ничего, что модель отечественного разлива? — спросил спутницу Игорь.

— Я патриотка, — в тон ответила женщина.

— Тогда прошу! — Он распахнул заднюю дверцу.

— Нет-нет! Я вас не предупредила, но меня сзади укачивает!

— Но это же против правил! Я не могу позволить женщине сидеть впереди!

— Придется! Поверьте, это не блажь, у меня проблемы с вестибулярным…

— Командир, так вы едете или нет? — высунулся водитель.

— Ладно, едем! Придется уступить даме. Прошу!

Мужчина, стоявший возле ресторана, держал возле уха трубку мобильного и что-то говорил, наблюдая суету возле «девятки».

— Все, садятся. Через пару минут будут у перекрестка. Цвет — серебристый, номер…

Куда едем, командир? — обернулся к Игорю водитель.

— Пока вперед, здесь же одностороннее, на втором перекрестке налево. Адрес скажу чуть позже.

Надя, обернувшись с переднего сиденья, игриво спросила:

— Куда же вы меня везете, такую молодую и невинную?

— На место преступления, — как-то очень серьезно откликнулся кавалер.

В этот момент они выехали на перекресток. Справа из переулка на них на огромной скорости несся черный джип «тойота-лендкрузер». Он срезал переднюю часть машины, раздался скрежет металла, визг тормозов и крики прохожих.

«Девятку», как игрушку, откинуло в сторону. Джип, не снижая скорости, исчез в глубине переулка.

С противоположной стороны улицы к развороченной «девятке» бежали со всех ног одетые в штатское оперативники.

Глава 31

ОДНОПОЛЧАНЕ

В понедельник в нарядное здание на улице Робеспьера вошел хорошо одетый мужчина средних лет с густой щеткой черных усов. Он степенно поднялся на второй этаж, где размещалась ресепшн, оглядел огромный зал-атриум, одобрительно кивнул, прошел к стойке. Вышколенные девушки в униформах с логотипом «Престиж» на лацканах пиджачков любезно спросили, что беспокоит посетителя. Тот ответил, что хотел бы попасть на прием к терапевту. Для начала. А вообще он хочет обследоваться по полной программе…

— Это правильно, — одобрили его девушки. — Терапевт проведет общий осмотр, одновременно вам сделают первые клинические анализы, и врач определит дальнейший ход лечения. Давайте ваш паспорт, мы внесем вас в нашу базу данных.

— И сколько это будет стоить?

— Внесение в базу данных? Нисколько. Это даст вам возможность получить в последующем дисконтную карту.

Туманов протянул паспорт:

— А лечение?

— Это по-разному. Вот наш прайс, здесь указаны все расценки. В евро, разумеется. Вы можете присесть на диван и не спеша ознакомиться.

Мужчина выбрал один из кожаных диванов, стоящих по периметру зала, и углубился в достаточно толстый, упакованный в синий пластик буклет.

Пролистав его, мужчина воскликнул: «Ба! Ужели! Глазам своим не верю!» Девушки подняли на него изумленные взоры.

Мужчина, тыкая в последнюю страницу, радостно спросил:

— Как зовут вашего генерального директора? Господин Стрельцов?

— Да.

— А имя и отчество?

— Александр Арнольдович.

— Вот! А я вижу на последней странице его подпись: А. А. Стрельцов! Ну точно, думаю, он!!

— Вы знакомы? — осведомилась одна из девушек.

— Еще бы! Еще как знакомы! Позвоните-ка ему! — почти приказал незнакомец.

— М-м-м… Хорошо, как вас представить?

— Туманов! Виктор Туманов. Вы ему скажите заветное слово: летный полк, Севера, понимаешь!

— Хорошо… Вы посидите пока.

Туманов вернулся на диван, жизнерадостно улыбаясь и осматриваясь.

Девушка, поглядывая на усача, набрала номер, что-то сказала, выслушала ответ, кивнула, положила трубку и улыбнулась Туманову. Тот вскочил, подошел к барышне.

— Александр Арнольдович ждет вас! Вас проводят.

Из-за стойки выпорхнула другая барышня и повела Туманова за собой.

…Стрельцов поднялся навстречу кряжистому, усатому мужчине, который шумно радовался встрече.

— Саня! Стрельцов! Боже, как растут люди! Ну дай пять, давай обниму тебя, дружище!

Туманов явно прибавил в весе, слегка обрюзг, но в целом был вполне узнаваем.

— Здравствуй, Виктор! Рад тебя видеть. — Он ответил на крепкое рукопожатие, даже приобнялся с бывшим сослуживцем, недоумевая, какими ветрами занесло сюда это видение из прошлого.

— Какими судьбами? — тут же и спросил он, указав Туманову на кресло.

Тот плюхнулся, вытянул ноги, словно вернулся домой после долгой разлуки.

— Как — какими судьбами? Живу я здесь, понимаешь! Живу себе и живу, а тут как-то слышу по «Эху Петербурга» рекламу: появилась, мол, новая клиника в городе, такая вся из себя супер-пупер… Оснащение лучше, чем за границей, спецы высшего класса. «А сейчас, уважаемые слушатели, генеральный директор клиники, господин Стрельцов, расскажет вам все более подробно. Мы вас слушаем, Александр Арнольдович!» — пропел Туманов голосом дикторши. — Было такое?

— Было, — едва улыбнулся Стрельцов.

— Недели две тому, так?

— Так.

— Ну! Я аж чуть из кресла в своем офисе не выпал. Во, думаю, растут люди! И чего же я по поликлиникам платным бегаю — то в одну, то в другую? Там одно скажут, здесь другое. Те говорят лечитесь так, эти — ни в коем случае так не лечитесь! Это же мозгами тронуться можно! Вот и решил прийти в уникальное учреждение, единственную многопрофильную клинику… И что-то там еще. Главное, думаю, у меня ж там корешок в начальниках! Он-то проследит, чтобы все как надо, понимаешь!

— А что тебя тревожит? На что жалуешься?

— Господи! На что только не жалуюсь! Места живого нет! Ну кое-какие места еще о-го-го! Но боевое прошлое дает себя знать. И спирт неразведенный, который литрами глушили, и еда всухомятку как попало, и полеты… Чего тебе рассказывать, сам помнишь. Или забыл боевое прошлое и старых друзей?

— Не забыл, конечно. Так что у тебя? — Стрельцов явно не был расположен к воспоминаниям о прошлом.

— Давление. То вверх, то вниз, — начал перечислять Туманов, загибая пальцы, — печень пошаливает. Желудок такой иногда изжогой за горло возьмет, что хоть волком вой. Да и вообще. Надо бы организм проверить со всех сторон. А то сосед ходил-ходил, здоровый как бык, — и помер от рака кишечника. А обследовался бы вовремя, отмахнули бы ему хирурги метр-полтора, кишок-то у нас в животе немерено, так? Ну и был бы жив. И как-то мне этот случай не понравился… Короче, хочу пройти полное, комплексное обследование. Это реально?

— Конечно, реально. Но нужно делать это стационарно. Есть процедуры весьма неприятные, колоноскопия, ректороманоскопия. Да в стационаре и быстрее будет.

— Ну! Я так и скумекал.

— Виктор, у нас платная клиника.

— А то я не знаю! Обижаешь… Я уж весь ваш талмуд с ценами изучил, будь спокоен. Но можно же какую-нибудь скидку сделать? Так, небольшую, чтобы мне приятно было…

— Небольшую можно, но все равно наше лечение не из дешевых. Качество стоит дорого.

— А я не из бедных!

— Кстати, мы о тебе и не поговорили. Чем ты занимаешься?

— Имею фирму компьютерную. Веб-программирование. Ты знаешь, процветаем! Прибыль хорошая. Вот решил строить гостиницу. Небольшую, уютную, тихую. Сейчас на это большой спрос. Уже и кредит получил в банке. Вон гляди.

Виктор полез в «дипломат», вытащил глянцевый лист, протянул Стрельцову.

— Зачем это? Разве такие вещи показывают?

— Так ты ж свой человек! Мы же, можно сказать, из одного котла щи хлебали… Я к тому, что дела идут хорошо, раз банк отвалил пол-«лимона» «зелени».

— Что ж, поздравляю.

— Спасибо! Причем, учти, я все один! Все на мне! Единственный держатель акций фирмы! Вот так! — Виктор распустил губы в улыбке. — Могу я перед тобой похвалиться немного? А то ты вон какой крутой! Небось решил, что я вроде бедного родственника пожаловал? Типа подайте ветерану Куликовской битвы, — подмигнул он. — Не, у меня все путем! Могу и тебе одолжить, если надо.

— Не надо, — улыбнулся Стрельцов.

— Так вот. Я что решил: пока я в эту гостиницу не ввязался, надо организм проверить, прочистить, если там чего засорилось. У вас ведь камни лазером дробят?

— Да, мы лазерную технику используем.

— А то, сдается мне, что у меня в почках камни, ага. Ну вот, камни выгнать, капельницы всякие, сердечко подлечить, сосуды прочистить — бляшки там всякие вытрясти…

— Я смотрю, у тебя обширная программа.

— Так, а как же? Раньше-то, в советские времена, помнишь, нас каждый год на профилактику закладывали. Месяц пролежишь, доктора всего тебя вдоль и поперек излазают, все, что надо, подлечат, и выходишь как новенький. Ну вот у меня такая же задумка. Все же дело идет к полтиннику, а это для мужика возраст критический.

— Да, это верно. Как семья?

— Какая семья? Я уж пятнадцать лет в разводе. Дочка уже выросла, замуж выскочила и с мужем в Германию рванула.

— Чего это?

— Так он у нее еврей. По паспорту. Сам-то из Рязани, папа-мама Ивановы, но как-то. документы себе выправил… Видно, и вправду еврей. Короче, один я. Не, с бабами все в порядке, все работает. Хотя и это проверить нужно… Мало ли что. Говорят, сейчас жутко подняли голову скрытые инфекции! Просто небывалая агрессия со стороны микроорганизмов!

— Ладно, Виктор, я все понял. Сегодня же выясню наличие мест в стационаре и позвоню тебе. Если свободные места есть, завтра же и ложись, что время тянуть?

— Здорово! Вот это по-нашему, по-боевому: быстро и четко.

— Телефон для связи?

Виктор продиктовал мобильный.

— Жди звонка. А сейчас прости, у нас сегодня тяжелый день. Завтра хороним сотрудницу, погибла в ДТП.

— Что ты говоришь… Ай-я-яй… Молодая?

— Не очень, но какая разница.

— Это верно…

— Так что извини, у меня вот-вот совещание по этому поводу начнется. Панихида, отпевание и все такое… И все нужно проконтролировать.

— Я понимаю, извини, что в такой день попал, — вмиг посерьезнел Виктор.

Он встал, направился к двери. Стрельцов поднялся, чтобы проводить гостя.

— Ну ужасно рад тебя видеть, — еще раз проникновенно произнес Виктор и протянул руку.

Стрельцов пожал ее, чуть более внимательно, чем следовало бы, вглядываясь в глаза Туманову. Тот выдержал взгляд и воскликнул:

— Слушай! Так если тебя завтра не будет, как же?.. Кто же меня госпитализирует?

— Не волнуйся, все будет в порядке.

— Ага, ну ладно! Тогда до свидания, Александр Арнольдович. Буду ждать вашего звонка.

Туманов подмигнул, как бы давая понять, что он, естественно, в курсе, что с лечащим доктором следует быть на «вы».

Едва сослуживец удалился, Стрельцов связался с руководителем службы безопасности:

— Володя? У нас возможен новый пациент. Пробей: Туманов Виктор Алексеевич. Его паспортные данные на ресепшн.

— Есть! — откликнулся Викторов.

Глава 32

ФАБРИКА СМЕРТИ

Константин Дмитриевич держал телефонную трубку, то и дело отводя ее от уха: Саша так громко и возбужденно говорил, что голос его заполнял все служебное помещение Меркулова.

— Так ты представляешь, Костя, «девятку», в которую сел Игорь с барышней, на первом же перекрестке сшиб крутой джип. Переднюю часть снесло, словно крем с торта.

— Он погиб? — закричал Меркулов.

— Женщина погибла. Она впереди сидела.

— А Бобровников?

— Жив курилка. Успел сгруппироваться. Сотрясение мозга и ушибы. Но мы его держим в реанимации, под неусыпным контролем оперов Гоголева. Официально он у нас в коме.

— Кто же на него наехал?

— Это отдельная история. Потом расскажу. Короче, пришлось изменить план. В клинику на лечение отправился Туманов.

— Летчик, про которого говорил Бобровников?

— Он самый. Пока все без проблем. Его вчера положили. Какое-то обследование провели. А сегодня его лечащий дохтур, жена гендиректора, сообщила, что нашего Виктора переводят в палату тридцать три. Мол, ему там удобнее будет. От этого момента и пойдет отсчет.

— Вы там смотрите не загубите мужика!

— Обижаете, товарищ начальник! Я вот что. Хочу попросить тебя, Костя, вызвать парня, прежнего топ-менеджера этой клинки. Все же, сдается мне, связь между этой фабрикой смерти и небезразличным мне господином Муравьевым неформальная. Не вчера же они свой бизнес начали. Вот не верю я, что Муравьев не в курсе. У нас от граждан уже более сотни заявлений о кончине родных, еще с той поры, когда этот «Престиж» занимал два этажа в скромном особнячке. Игра давно ведется. Лет пять как минимум. Так что Муравьев, я думаю, в теме.

— Все не угомонишься?

— Конечно нет! И не надейся!

— Ладно, вызову, побеседую.

— Пиши телефоны его и московский адрес. Это мы уже надыбали. Ну бывай, начальник! До связи!

На следующий день в кабинете Меркулова сидел черноволосый мужчина лет тридцати пяти. Они разговаривали уже около получаса. И чем дольше говорили, тем больше нравился Меркулову бывший генеральный директор клиники «Престиж».

— Насколько мне известно, несколько лет тому назад вы занимались раскруткой одной из частных московских клиник? — спросил Меркулов.

— Вы имеете в виду клинику «Меномед»?

— Да.

— Занимался. Это был мой первый опыт в роли топ-менеджера.

— И весьма успешный, насколько я знаю.

— Да, оказалось, мне это удается.

— Что именно?

— Реализация инвестиционных проектов.

— В сфере медицины?

— Не важно, в какой сфере. Есть определенный алгоритм действий. Достаточно прийти в компанию, понаблюдать пару месяцев, как она работает, и из убыточного, никому не интересного предприятия сделать высококачественный продукт, имеющий высокий спрос на рынке.

— Ваша деятельность была связана с Максимом Юрьевичем Муравьевым?

— Да, — чуть помедлив, ответил мужчина. — Он мой работодатель. Он ставит передо мной задачу, я, как топ-менеджер, ее выполняю.

— Это сложная работа, быть топ-менеджером?

— Сложная. Ты приходишь в компанию, где тебя никто не знает. Где свои устои и правила игры. И ты вынужден заставлять людей работать более эффективно. Тебе доверяют огромные суммы инвестиционных средств, и ты следишь за тем, чтобы каждый доллар или рубль был израсходован по назначению, а не пропал в бездонных карманах подрядчиков. Что касается клиники «Престиж», огромное здание в центре города, здание, которое мы не строили заново, что гораздо проще, а встраивали в уже имеющийся архитектурный ансамбль, используя по максимуму то, что можно и нужно было сохранить, — это огромное здание было выстроено за год. Никто не верил, что ровно через год от начала строительных работ клиника переедет со своих ста метров площади и начнет работать. Но так и вышло. В части здания еще шли отделочные работы, а в другой уже принимали пациентов. Я умею максимально эффективно использовать каждый метр площади, каждую единицу оборудования, труд каждого работника и каждый вложенный доллар.

— Но как вы могли руководить медицинским учреждением? Вы же не врач.

— Я занимал должность генерального директора, а не медицинского. Конечно, я не врач. Я не разбираюсь в сугубо медицинских проблемах, но организация и реорганизация производства, запуск новых предприятий — это я умею делать хорошо.

— Почему вы ушли из клиники «Престиж»?

— Мой работодатель прервал контракт.

— То есть вы ушли оттуда по приказу господина Муравьева?

— В общем, да. У него появились новые идеи. «Престиж» уже состоялся, рекламная кампания дала свои плоды — к ним пошли пациенты. Собственно, моя миссия была на этом закончена.

— М-да… Жаль, что столь блестящие молодые люди работают на… преступников. Вы удивлены? А это именно так. Вы знаете, что нами возбуждено уголовное дело по факту смерти некоторых пациентов клиники «Престиж»? — Меркулов внимательно смотрел на своего визави.

Тот выдержал взгляд и, помедлив, ответил:

— Я этого, разумеется, не знал. Может быть, речь идет о врачебной ошибке?

— Может быть. Хотя вряд ли. Когда заявления об «ошибках» переваливают через сотню… Что тут говорить…

Мужчина молчал.

— У вас не было ощущения, что в клинике делается что-то противозаконное?

— Ощущения — это недоказательно. Положим, они у меня в определенный момент возникли. Но этот момент совпал с желанием моего работодателя прервать свои отношения с клиникой.

— Почему? Вы ему что-либо рассказывали? Может быть, вас смущали какие-то действия кого-либо из врачей? Вы, весьма умный и наблюдательный человек, не могли ничего не видеть.

— А что я должен был видеть? Вы задаете провокационные вопросы, Константин Дмитриевич. Я был очень плотно занят своей работой. И повторяю, я не врач. Если у вас есть ко мне более конкретные вопросы, я’ постараюсь ответить. Если нет… прошу простить, мое время расписано по минутам.

— Но ведь я могу задержать вас даже не на минуты, а на гораздо более долгий срок.

— Не думаю. На каком основании? И потом, у меня хорошие адвокаты. Да я и без них скажу вам, что совесть моя абсолютно чиста, ибо я не делал ничего противозаконного, я выполнял свою работу. Если ее результатами воспользовались… преступники, как Вы выразились, это не мой вопрос. Вести же беседу вообще, рассказывать, чем мне приятен тот сотрудник и неприятен этот, а вы ведь хотите спровоцировать меня на такой разговор, так вот — этого не получится. Если бы я поддерживал подобные разговоры, я был бы безработным. А на меня, смею вас уверить, очень большой спрос. И Потому время мое ограничено. Если у вас есть что предъявить мне — предъявляйте. Если нет, позвольте откланяться.

— Что ж, пожалуй, закончим. Мне нравится ваша четкая позиция, да и вообще вы, безусловно, человек незаурядный, а потому хочу предостеречь вас: выбирайте работодателей более тщательно. А то можно угодить с ними в общий котел уголовной ответственности…

— Спасибо, буду иметь в виду, — ответил неулыбчивый мужчина и удалился.

Вечером того же дня он связался с Муравьевым и объявил о своем уходе.

— Почему? — удивился тот. — Разве я мало плачу? У меня новый проект наготове. Как раз под тебя.

— Нет, Максим Юрьевич, благодарю, но я уже получил другое предложение.

— Я тебя чем-нибудь обидел?

— Нет, и поэтому хочу вас предупредить, что питерской клиникой интересуется Генеральная прокуратура. До свидания.

Муравьев почесал макушку, немедленно связался со своими людьми на Большой Дмитровке, получил информацию и тихо ошалел.

— Гаденыш… Я ему всю жизнь помогаю, а он… Это же под меня будет бомба! Он-то что? Так, плесень, а мое имя к его грязным делам пришьют суровой ниткой… И тогда конец карьере, это без вопросов… Не только карьере, вообще…

Он схватился за телефон.

В среду вечером в Питер выехал бронированный «Вольво S80» и неприметная «шестерка» с форсированным двигателем. Четверо мужчин, занимавшие автомобили, получили самые широкие полномочия.

Гоголёв вслух читал заявления граждан. На столе лежала высокая стопка исписанных листков.

— Однако, круто развернулись Стрельцов с компанией… даже если половина того, что изложено в заявлениях, правда, тянет эта народная правда на…

— Лет на пятнадцать, — прикинул Грязнов.

— Вплоть до пожизненного, — вставил Турецкий.

— Можно? — В проеме двери возник оперативник с видеокассетой. — Последняя запись из клиники. Вчерашняя.

— И как там? Все в порядке? — спросил Грязнов вошедшего.

— Да, Туманов выбрал лучший ракурс из возможных. Камера фиксирует все, что с ним происходит.

— И как он?

— Память теряет, это очевидно. Ну и головатого, плывет…

Мужчины переглянулись.

Зазвонил телефон.

— Гоголев. Слушаю, — строго произнес Виктор Петрович.

— Виктор Петрович, это Ковригина, — раздался жалобный голосок.

— Ковригина?.. Вы заявление подавали?

— Нет, не подавала.

— А кто вы? По какому вопросу? Почему звоните, минуя секретаря?

— Я… Я жена Виктора Туманова.

— Жена?.. A-а, Наташа! Ну так бы и сказала! Я твою фамилию еще не запомнил, прости уж, деточка. Ну чего звонишь? — Голос Гоголева звучал теперь ласково.

— Я… Я волнуюсь очень. Как он там?

— Все идет по графику, память теряет, крыша плывет, все хорошо! — оживленно докладывал обстановку Гоголев.

В трубке послышалось всхлипывание.

— А можно, я его навещу?

— Еще чего! Категорически нельзя! Тебе, понимаешь, оказали доверие, посвятили в ход операции, а тут бабские штучки всякие… Нельзя тебе к нему!

В трубке отчаянно зарыдали.

— Эй! Ты что там? Ты это брось, слезы всякие! Ты теперь жена.

— Ну… Мы еще не расписались, — сквозь слезы ответила женщина.

— Не важно! Назвалась груздем, полезай, понимаешь… Считай себя женой разведчика! И не хнычь, тебе не положено! У нас все под контролем!

— Да-а… А Игорь в коме!

— Какой Игорь?

— Бобровников!

— Бобровников? Кто сказал?

Поймав взгляды товарищей, Гоголев строго добавил:

— Ну да, в коме, ну и что? Из комов тоже выходят. То есть из ком… Тьфу ты, запутала ты меня. Поправится Игорь, у нас медицина чудеса делает. И Туманов поправится. Через пару дней операция закончится, получишь своего Виктора. И пока он в память не вернулся, тащи его в ЗАГС, чтоб не передумал, паразит!

И, довольный своей шуткой, он повесил трубку.

— Дурак!! — в сердцах воскликнула Наташа.

И это про начальника Питерского угрозыска!

— Волнуется девушка! — пояснил Гоголев товарищам по оружию.

— Ясный корень, — кивнул Грязнов. — Только нашла себе мужика — и вот тебе… почти потеряла. А баба-то славная, жаль будет, если что…

— Но-но, ты, Славка, не каркай! — одернул его Турецкий.

— А-а-а, это я от напряжения. Четвертый день ждем. СОБР под ружьем держим. Сколько ж томиться еще?

— Думаю, недолго. Может, уже сегодня все и закончится. Как нотариуса вызовут, так наша партия и начинается.

— Скорей бы! Ждать и догонять — хуже нет! — прогудел Грязнов.

Артем Михайлович Тихомиров направлялся на дачу. Пятница, дело к вечеру, пора подумать об отдыхе. Там, в Мельничном, где стояли по соседству два коттеджа: Тихомировых и Стрельцовых, — уже топилась банька, мариновались шашлычки, охлаждалась водочка.

Сидя в «мерседесе», он слушал магнитофонную запись вмонтированного в панель приемника. «Жучки» в кабинете Стрельцова были установлены недавно, с тех пор как прежний начальник службы безопасности ушел вместе с бывшим гендиректором. С тем мужиком контакт установить не удалось, ну и хрен с ним. Зато нынешний, Володька Викторов, тут же согласился сотрудничать. И теперь он, Тихомиров, был в курсе всех разговоров Сашки, слушал их, как теперь говорят, в режиме реального времени.

Какие-то он там проворачивал темные делишки в своей клинике. Нужно было выяснить, что именно и какой с этого навар может получить он, Тихомиров. Последняя запись касалась разговора Стрельцова с женой. Видимо, обсуждали какого-то больного.

«Ну, как он?» — спросил Стрельцов.

«Все идет своим чередом. — Это голос его жены. — Даже быстрее, чем нужно».

«Нам быстрее и нужно. Чего тянуть?»

«Собственно, нотариуса можно хоть сегодня вызывать».

«И вызывай. И где твоя Нина? Почему ее на работе третий день нет?»

«Ты же знаешь, она так переживает…»

«Плевать мне на ее переживания! И так спектакль на похоронах устроила: кидалась на гроб как умалишенная. Будто родню хоронила… Люди же все видят, разговоры пошли…»

«Ну какие теперь разговоры? Все кончилось. Дай ей время в себя прийти».

«Не дам! Хватит поблажек!»

«У нее официальный больничный — давление поднялось».

«Я сейчас сам к ней заеду, устрою патронаж. Всех людей из лаборатории разогнала, кто теперь работать будет? Там полтора лаборанта сидят, зашиваются. А она, видишь ли, скорбит! Звони нотариусу!»

Было слышно, как женщина набирает номер, затем ее голос:

«Моисей Израилевич? Это Никитенко. Не могли бы вы к нам завтра подъехать? Как — в отпуск? А вы меня не предупредили… Ну да, я понимаю, горящая путевка это дешевле… И надолго? Две недели… Послушайте, но это никуда не годится! Мы договаривались, что вы будете предупреждать заранее. Сегодня? Ну хорошо, давайте сегодня. Через час сможете? Я буду ждать. Палата та же. Вас проводят. Ну спасибо!»

«Слышал? Он уезжает».

«Ну потерпим пару недель. Туманова кончим и прервемся. Мне вообще что-то муторно. С Бобровниковым история странная…»

«На тебя не угодишь. Был Бобровников — плохо, нет его — опять плохо».

«Так он есть!»

«Но он же в коме! Ты видел машину? Там же места живого нет!»

«Машину я видел, а тело Бобровникова не видел».

«Его сразу же увезли, он еще жив был. Что-то ты все выдумываешь, усложняешь? Нет, с тобой только Нина может управиться…»

«Отвяжись от меня со своей Ниной! — закричал вдруг Стрельцов. — Иди и занимайся своим делом!»

«Нужно позвонить патологоанатому».

«Так иди в свой кабинет и звони! У меня здесь что, переговорный пункт?»

Были слышны быстрые шаги, затем громко хлопнула дверь.

«Достали, бабье…» — прошипел Стрельцов.

На этой мажорной ноте запись обрывалась.

…Стрельцов выехал за ворота клиники. Он все же решил навестить родственницу. И выгнать ее на работу. Это черт знает что творится. За спиной уже слышны шепотки: мол, генеральный директор носит фамилию Баркова, а не Стрельцов. Какой-то остряк предложил даже называть ее Пал Палыч Барков, учитывая некоторые особенности натуры…

Все эти сплетни приносила в клюве дерматолог Зябликова. Ну с остряками мы разберемся, но и с Ниной пора разбираться по-крупному.

Он звонил долго, раз шесть. Наконец за дверью послышались шаркающие шаги, она отворилась. Баркова стояла на пороге в засаленном халате, из-под которого торчала ночная рубашка, волосы ее были растрепаны, она покачивалась, глядя на Стрельцова мутными глазами.

— Нина! Ты что это? Да ты пьяна? — поразился Стрельцов.

— У меня больничный, — прохрипела родственница и попыталась было захлопнуть дверь.

Стрельцов едва успел сунуть в щель «дипломат».

— Прекрати сейчас же! Пусти меня! — закричал он.

Она медленно пошла в глубь квартиры. Стрельцов вошел, озирая замызганные, обшарпанные обои, протечки на потолке, истертый линолеум под ногами. Когда-то это была двухкомнатная коммуналка. Соседкой Нины Павловны была одинокая старушка, которая однажды в результате «известной процедуры» тихо скончалась. Процедуру проводила сама Нина Павловна, она делилась впечатлениями со Стрельцовым.

«Просто удивительно: такой тихий уход, я и себе бы такой пожелала», — говорила она.

Было это года три тому назад. И что же, за это время Нинка не могла привести квартиру в порядок? При ее-то деньгах? Он попал сюда впервые и был просто поражен.

Нина дошла до комнаты в конце коридора, Стрельцов направился следом.

Комната с разложенным диваном, на котором скомкано несвежее белье. Стол, заставленный остатками пищи, початая бутылка водки. Под столом он насчитал еще три пустые поллитровки.

— Ты что делаешь, Нина? Что ты творишь? — От гнева и изумления он никак не мог найти нужный тон.

— А что такое? Я больна и имею право болеть как хочу!

— Врач был?

— Был.

— И ты принимала врача в таком бардаке?

— Тебе-то что? Успокойся, здесь две комнаты, я принимала ее в другой.

— И что у тебя?

— Давление. Почти гипертонический криз.

— И ты снимаешь его таким образом? — кивнул он на бутылки.

— Тебе-то что? Чего ты приперся? Я больна, я потеряла… — Она как-то сухо всхлипнула.

— Это я вообще обсуждать не намерен, — ледяным тоном перебил ее зять.

— Не намерен? Скажите пожалуйста, какие мы чистоплюи! — злобно зашипела женщина.

На нее накатывал приступ злобы, неукротимой, бешеной злобы, свидетелем которых ему уже приходилось бывать. Следовало молчать, не связываться с ней в такие моменты. Он и молчал, пока Нину не понесло по новой:

— Я, значит, полное дерьмо, а ты весь такой белый и пушистый? А кто тебя, говнюка, утешал, когда ты солдатика на тот свет отправил? Забыл? Кто тебе сопли вытирал? Кто тебя женил, недоноска? Ты же без меня ничто, ноль без палочки! Кто тебе анализы липовые как блины печет? Нужен низкий калий — нате! Нужен высокий сахар — пожалуйста! Ты же ничего сам не можешь, сидишь за нами, за бабами! Ты даже в койке… Ленка рассказывала. Ты же вообще не мужик!

И он ударил ее. Изо всей силы, наотмашь. Он вложил в этот удар всю свою ненависть, все, что накопилось у него за десять лет. Потому что она была права почти во всем, она выкрикивала ему в лицо правду, уверенная в своей власти над ним. И эта власть, и эта правда — все было невыносимо!

Потом он тупо смотрел на неподвижное тело, лежавшее наискосок. Из-под спутанных волос растекалась кровь. Она ударилась о батарею, сообразил он. Наклонившись, он схватил запястье. Пульс едва прощупывался. Он увидел след от укола на сгибе локтя — участковая врачиха вводила что-то внутривенно… и вдруг осознал, как устал от этой женщины, от своей к ней ненависти. Устал невыносимо, до судорог…

Все, хватит. Он достал из «дипломата» наполненный раствором шприц с иглой, закрытой колпачком — что-то наподобие непременной составляющей индивидуальной аптечки спецназовца. Несколько таких шприцев он всегда носил с собой. Так, на всякий случай. Перехватив полотенцем ее руку выше сгиба, он ввел иглу в аккурат рядышком с тем местом, куда ввела ее врачиха, — это будет выглядеть вполне естественно. Не смогла попасть в вену сразу, сделала второй укол. Он думал об этом машинально, уже распустив полотенце и выпуская содержимое шприца в вену.

Через несколько секунд лицо Нины Павловны расправилось, смягчилось, сделалось почти привлекательным.

Вот и все. Хотела уйти так же тихо, как соседка, и ушла. А что касается незаменимости, это вопрос смешной. Нет у нас незаменимых людей. Вон Зябликова землю носом роет. Сделаем ей документы об окончании соответствующих курсов — и будет она у нас заведовать лабораторией. И все! Кончилась власть Барковой!

…Он спустился во двор, распахнул дверцу автомобиля. Тотчас же из-за угла, из соседнего парадного, откуда-то еще на него накинулось несколько человек в камуфляже и масках. Его закинули на заднее сиденье. Кто-то сел за руль, машина вылетела на улицу. Через пару минут они оказались во дворе клиники.

Глава 33

ДОЗОР

Елена Вячеславовна звонила патологоанатому из своего кабинета, думая попутно, что муж совсем взбесился… Климакс у него, что ли, наступает?

Оказалось, патологоанатом, с которым у них все было отлажено, находится на больничном. Она позвонила домой, выслушала автоответчик, который посоветовал перезвонить или оставить сообщение. Елена попросила автоответчик не придуриваться и взять трубку. Но трубку никто не брал. И что делать? Туманова уже хоть завтра в крематорий отправляй. Но без заключения нельзя. Любой другой специалист в данной области исключается — возникнет масса вопросов, типа от чего помер здоровый мужик?

Перенести нотариуса на другой день нельзя — он завтра уезжает. И что прикажете делать?

Позвонить в кабинет мужа, доложить обстановку? Ну уж нет, пошел он к черту, психопат! Позвонить Нине? Сестра третий день пьет как лошадь… Ладно, пусть нотариус заверяет завещание. В конце концов, это главное. А завтра решим, что делать с Тумановым. Может, съездим к прозектору домой, посмотрим, чем он так болен. Пьянством, наверное, чем еще? Все они алкаши, эти патанатомы. Два ведра холодной воды на голову — и он в строю. Такие случаи уже бывали.

Ладно, нужно дело делать. А этот муженек только на истерики способен.

Туманов лежал на кровати, глядя в окно. За окном чирикали воробьи. Там хорошо, за окном…

Дверь в палату отворилась, вошла женщина в белом халате с желтыми волосами и выпирающим вперед подбородком.

— Ну-с, как наши дела? — улыбнулась она.

— Дела… — медленно и бездумно повторил Туманов.

— Как вы себя чувствуете, Виктор Алексеевич?

— Хорошо, — безучастно ответил больной. — А вы кто?

— Я ваш врач, Елена Вячеславовна. Мы с вами должны написать заявление.

— Какое?

— Ну как же!. Разве вы забыли? Завещание. Вы сами просили. Я уже нотариуса вызвала, он вот-вот приедет. Давайте начнем, а то он у нас человек занятой…

— Занятой… — протянул Туманов. — А вы кто?

Лицо его выражало некую безразличную ко всему покорность.

— Садитесь за стол, будем писать, — поленилась отвечать доктор.

Мужчина поднялся, сел возле стола. Движения его были замедленны.

— Так, хорошо. Берите ручку, вот бумага. Пишите свою фамилию.

— Фамилию? — Мужчина глубоко задумался.

— Не помните? — ласково спросила доктор.

— Нет, я с утра помнил, правда! — словно школьник перед строгой учительницей, захныкал он. — Я даже повторял… Что я повторял? Мы о чем говорили? Я не помню ничего… — удивился он.

— Ну-ну, не расстраивайтесь, я вам помогу. Пишите: Я, Туманов Виктор Алексеевич, родившийся двадцатого июля тысяча девятьсот сорок восьмого года, дату можно цифрами, находясь в здравом уме и твердой памяти, завещаю все свое имущество клинике «Престиж» в лице ее генерального директора Стрельцова Александра Арнольдовича…

Туманов медленно и аккуратно выводил буквы. От старания он даже высунул кончик языка.

Несколько милицейских джипов остановились возле здания клиники. Другая часть въехала на территорию через проходные дворы. Из машин высыпало множество людей в камуфляже, с короткоствольными автоматами в руках. Собровцы мигом распределились по этажам. Каждую группу инструктировали по рации.

— Пятый, Пятый! Берете третий этаж! Палата тридцать три! Немедленно! И отключите кнопку у входа!

Когда Туманов дописывал завещание, в палату ворвались несколько мужчин. Никитенко развернули лицом к стене, следом за собровцами вбежали Гоголев и Грязнов.

— Ну как ты? — Гоголев с тревогой глядел на Виктора.

— Ничего… — меланхолично ответил тот. — Эта штука… Она вон там, за кроватью. Там пластик нужно отодрать…

Кто-то из мужчин отбил прикладом пластиковую панель. Взору присутствующих открылась довольно высокая, в палец толщиной, трубка.

— Оно? — спросил Гоголев.

Туманов кивнул и застыл молчаливой маской.

— Так. Виктора срочно эвакуировать! — распорядился Гоголев. — Там наша реанимационная у ворот, туда его.

— Ваша фамилия? — обратился к побледневшей Елене грузный мужчина лет пятидесяти.

— Никитенко. Что происходит? Вы кто такой?

— Я заместитель директора Департамента уголовного розыска МВД Российской Федерации генерал Грязнов. Я очень высокий чин, Елена Вячеславовна. Это к тому, чтобы вы спектаклей не разыгрывали.

— Я не понимаю… По какому праву… — лепетала Елена, глядя, как выдергивают из гнезда биоэнергогенератор.

— Сейчас все поймете. Проводите даму в соседнюю комнату для дачи показаний.

Казалось, все шесть этажей клиники были заполнены спецназовцами. Часть из них ворвалась в компьютерный центр клиники, где кроме компьютерщиков находился и руководитель службы безопасности, Владимир Викторов. Он что-то кричал в телефон.

— Брось трубку! К стене! Руки на стену…

Когда Стрельцов, в сопровождении дюжих молодцов, был доставлен в свой кабинет, там шел обыск. Ящики столов были выдвинуты, в них копались какие-то люди в штатском.

Один из них, видимо главный, увидев Стрельцова, жизнерадостно улыбнулся:

— А вот и Александр Арнольдович! Душевно рад. Позвольте отрекомендоваться: старший следователь Генеральной прокуратуры по особо важным делам, Турецкий. Александр Борисович.

— Что здесь происходит? — трясущимися губами спросил Стрельцов.

— Ну вы же видите — обыск. Присаживайтесь, вот соответствующее постановление, можете ознакомиться.

Стрельцов буквально рухнул в кресло, попытался прочесть лист бумаги. Буквы прыгали перед глазами.

— Ну что, доктор Стрельцов, давайте побеседуем.

Турецкий сел напротив.

— Или вас лучше называть «доктор Смерть»? Как давно вы начали заниматься своей преступной деятельностью?

— Какой? Я не понимаю…

— Вот ведь удивительно! Все сначала ничего не понимают, а потом как-то вдруг начинают понимать. Я говорю о вашем бизнесе. Об эвтаназии, которую вы практикуете в стенах своего заведения.

— Это ложь!

— Неужели? А как вы прокомментируете эти договора? — Турецкий тряхнул пачкой листков. — Вот, например, от господ Ратнеров. На оказание услуги под замысловатым названием «прекращение патологической жизнедеятельности ввиду крайней тяжести клинического течения основного заболевания»… И в каждом договоре дата выполнения услуг совпадает с датой смерти больного. Таких договоров я насчитал тридцать восемь. То есть вы убили как минимум тридцать восемь человек?

— Вы не понимаете! — закричал Стрельцов.

— Объясните.

— Эти люди… Они были безнадежно больны! Они невыносимо страдали! Разве я виноват, что в нашей жестокой стране не предусмотрена милость избавления людей от мук? Есть цивилизованные страны, в которых эвтаназия давно разрешена!

— То есть вы признаете, что делали это?

— Я… Я ничего не признаю! Я только избавлял безнадежно больных людей от мук! — повторял Стрельцов.

— И за это они завещали вам все свое имущество?

— Кто вам сказал? Это чушь!

— Мне сказал нотариус Моисей Израилевич Фридман, который дает сейчас показания в соседнем кабинете. Пусть не мне, а следователю, который ведет допрос. Это не важно. Он дает признательные показания. И они не в вашу пользу.

— Не знаю, что он там говорит… Люди сами делали завещания. Добровольно! Их никто не заставлял!

— Кстати об этом. Посредством скрытой камеры мы вели видеозапись в палате тридцать три. Там зафиксировано все, что происходит с вашими пациентами под воздействием психотропного облучателя…

Стрельцов уставился на следователя.

— …который вы украли из воинской части, где служили начальником медчасти. Было это лет десять с лишком тому назад. Так ведь, Александр Арнольдович?

Лицо Стрельцова побелело.

— Это Туманов… — еле слышно прошептал он.

— Да, не повезло вам. Так что советую сотрудничать со следствием. Это вам зачтется.

— Где моя жена?

— Она дает показания. Можно сказать, возле рабочего места.

В кармане Турецкого зазвонил мобильный.

— Слушаю? Вот как… Хорошо, работайте.

Турецкий разглядывал Стрельцова с каким-то новым выражением лица.

— Гражданин Стрельцов, в квартире четырнадцать дома номер пятнадцать по Гончарной улице, из которого вас привезли сюда, в этой квартире обнаружен труп женщины. Время смерти совпадает со временем вашего там присутствия. Как вы это прокомментируете?

— Я… Я все расскажу! — взвыл Стрельцов. — Я буду сотрудничать! Я много чего знаю… Я не один. У нас здесь вообще притон воровской. Это Тихомиров, он меня заставил убить. Он заставлял меня убивать людей… Все это время! Все эти годы! Он меня шантажировал!

— Тихомиров? Кто это?

— Депутат. Артем Тихомиров. У него связи с ОПГ… Я его боялся, я не мог сопротивляться… — Он зарыдал. — Мне… нужно в туалет…

— Где это?

— Там, в соседней комнате, — прорыдал Стрельцов.

— Что ж, проводите господина Стрельцова до сортира, — разрешил Турецкий.

Оперативник, поддерживая гендиректора, который шатался и едва переставлял ноги, провел его в смежную с кабинетом комнату отдыха. В нее выходили двери ванной и туалетной комнат.

Стрельцов скрылся в туалете, и оттуда послышался громкий характерный звук.

— Ничего себе! — хмыкнул оперативник и отошел чуть в сторону, ближе к кабинету, где с кем-то переговаривался по телефону Турецкий.

Стрельцов, запершись в туалете, звонил по мобильному.

Затем он прошел к задней стене туалета, в которую была врезана почти незаметная дверь, открыл ее, оказался в небольшом закутке, куда выходила шахта грузового лифта, нажал кнопку, двери бесшумно разъехались в стороны.

Елена Вячеславовна отвечала на вопросы следователя в палате тридцать четыре. Впрочем, ответы ее не отличались разнообразием. Скорее, наоборот: она монотонно твердила «не знаю». В коридоре у дверей палаты стоял собровец.

Антон Переходько, с чемоданчиком, на котором била в глаза красная надпись «Скорая помощь», быстрым шагом шел по коридору, заглядывая в палаты.

— Где Никитенко? — спрашивал он.

Дойдя до тридцать четвертой, он задал тот же вопрос.

— Ну здесь, тебе зачем? — преградил дорогу собровец.

— Мне зачем? У меня больной в приемном покое помирает, мля! Ему ремифентанил вводить нужно, так без подписи Никитенко аптека не выдает! Понаехали тут, вашу мать! А больные пусть подыхают?

Незнакомое, мудреное название лекарства, выпученные глаза врача произвели впечатление. Антон ворвался в палату, минуя обомлевшего от напора парня, стремительно подошел к следователю, попутно удивившись, что это женщина, ткнул в ее руку электрошокером, подхватил Елену, выволок ее из палаты, держа пистолет у виска Никитенко.

— Только шелохнись, я ей башку разнесу! — страшно улыбаясь, проговорил Переходысо и уволок помертвевшую женщину за угол, где их ждали гостеприимно распахнутые двери грузового лифта.

…В гараже клиники в одной из машин «скорой помощи» сидел Стрельцов. На голове его была синяя фельдшерская шапочка, на глазах затемненные очки.

Переходько открыл заднюю дверь. Елена почти рухнула на сиденье. И тут же двери салона заблокировались.

— Это что? — закричал Переходько. — Что ты делаешь? Открой сейчас же! Ты меня кинуть решил? Я на тебя работаю, жену твою выволок…

— Не ори! Надо разбегаться! Садись в мою тачку и лети в Мельничный. Встречаемся на даче! — приказал Стрельцов.

«Мерседес» рванул с места, вылетел во двор, пролетел через проходные дворы на Лиговку. И под вой включенной сирены помчался по городу.

Господа, что скучали в «вольво» в ближайшем переулке, имели возможность увидеть форсирование подразделением СОБРа здания клиники «Престиж». Они, разумеется, не могли видеть всего, что происходило внутри, несмотря на бинокли и работающую на прием рацию. Информация шла благодаря «жучкам», которые удалось понатыкать где ни попадя, когда они под видом посетителей прошерстили все шесть этажей, включая приемную директора. Затем связь внезапно оборвалась.

Посовещавшись, группа товарищей разделилась: двое подошли к зданию клиники с тыла, со стороны Пушкинской, и заняли наблюдательный пункт в недостроенной подсобке. Через окна прекрасно просматривалась вся задняя часть здания, включая гараж.

Именно эти наблюдатели и были свидетелями того, как «скорая помощь» вылетела с территории словно ракета, освобожденная из ракетоносителя. Вскинув бинокли, мужчины успели опознать в фельдшере знакомый облик Александра Стрельцова.

Двое плюхнулись в незаметную «шестерку» с форсированным двигателем, которая стояла в проходном дворе и мимо которой полминуты тому назад промчался Стрельцов. На Лиговке их догнала «вольво». Обе машины вели ничего не подозревавшего водителя «скорой».

— Сейчас въедем во двор, там парадная проходная, — на ходу говорил Стрельцов. — Войдем в парадняк, выйдем на Кузнечный. Там поймаем тачку — и на дачу. Поняла?

— Поняла, — еле вымолвила Никитенко.

«Скорая» въехала во двор. Следом въехала «шестерка», затем степенно и спокойно в тесную арку двора вкатилась «вольво».

Через пару минут мужчина и женщина сели в такси на Кузнечном, а еще через некоторое время из двора на улицу вышла группа мужчин, которые оживленно переговаривались. Они сели в трамвай, доехали до вокзала и успели на «Аврору», которая увезла их в Москву.

Артем Михайлович Тихомиров вынужден был затормозить, съехать на обочину и заглушить мотор. Радиоприемник выдавал такое, что, если бы он, Тихомиров, не был уверен, что слышит голос Сашки Стрельцова, подумал бы, что идет радиоспектакль из жизни современной криминальной России. Но, вслушавшись в текст, он понял, что спектакль этот касается его самого, даже очень касается…

— Ах ты рвань… Заморыш… ах ты падаль вонючая, — бормотал Тихомиров, слушая, как Стрельцов оговаривает его и сдает оптом и в розницу. — Сучонок… Что же делать-то?

Но тут с пленки послышалась ругань, было очевидно, что возник какой-то переполох, форсмажор какой-то… Приникнув к приборному щитку, Тихомиров вслушивался в каждое слово, заглушаемое бесконечными помехами. Главное он понял: Сашка сбежал!

Сбежал со своей бабой! Во дает! Что ж, это хорошо. Куда он побежит? На дачу? Она оформлена на какого-то чуть ли не покойника, про нее органы ничего не знают. Санька туда и рванет. Да еще небось за защитой ко мне сунется, гаденыш, — растравливал себя Тихомиров. Сдал своего защитника, иуда, в пять минут и по полной программе!

— Что ж, Санечка, такое не прощается! Платить придется!

Он достал мобильник:

— Мертвец? Дело есть. Помнишь доктора, у которого на больничке лежал? Да, главного. Он сейчас к себе на дачу приедет, в Мельницу, соседняя с моей. На такси. Но потом когти рвать будет. Учти, ни его, ни его бабу с дачи живыми не выпускать. Тачка у него «БМВ». Скорее всего, на ней скрыться попытается. Понял меня? И молодец. А я завтра приеду…

Глава 34

ВРЕМЯ ЛЮБИТЬ

Возле здания суда одного из районов Москвы стояла толпа молодежи. Они явно кого-то поджидали. Но вот из здания выскочил молодой человек с микрофоном в руке и крикнул:

— Условно! Два года условно!

— Ура-а-а! — закричали молодые люди.

Спустя некоторое время из здания вышла высокая рыжеволосая девушка. Ее крепко держал под руку также высокий, очень хорошо одетый господин.

— Дашка! Ур-ра!

Толпа бросилась к девушке. Мужчине едва удавалось удерживать ее возле себя.

— Дашка, поехали в штаб!

— Не, сегодня никак!

— Дашка! Это кто?

— Брательник мой, кузен. Пятнадцать лет не виделись!

— Ой, это беда…

— Значит, не поедешь?

— Сегодня никак!

— Она не поедет, — повторил мужчина, усаживая девушку в иномарку.

— Крутая тачка! Он у тебя кто?

— Я у нее полковник ФСБ! — отчеканил мужчина и сел за руль.

Немая сцена. Машина скрылась из виду. С полсотни голов повернулись ей вслед.

— Я не понял, ее что, опять на Литейный? — спросил кто-то.

— Сказала про пятнадцать лет… Ей что, пятнаху впаяли? А в зале голову всем запарили?

И толпа ринулась в зал заседаний.

— Потеряли мы Дашку, — скорбно заметил юноша с чубом под Лимонова.

— Может, наоборот? Может, мы нашли союзника в рядах «конторы»! — задорно предположила пухленькая девушка.

И толпа направилась куда-то по партийным делам.

Квартира встретила Дашу образцовым порядком, букетом роз, бутылкой шампанского и обедом.

— Кто готовил? — заглядывая в кастрюли, осведомилась бывшая узница.

— Я готовил! Марш в ванную, я пока на стол накрою.

— Слушаюсь, мой старший брат!

Они ели, пили шампанское и болтали без умолку.

— Господи, Дашка, какая ты стала взрослая, умная, красивая и смешная! И как я тебе ужасно рад!

— А я, а я! Я тебе столько всего расскажу… про родителей — про твоих и своих, про дедушку с бабушкой, все-все про все пятнадцать лет, что тебя не было…

— Дай-ка лапу!

Она протянула ему руку. Он вытащил из кармана бархатную коробочку, надел ей на палец кольцо с сапфиром.

— Это же бабушкино! Это не мое…

— Теперь твое! Я, как старший по званию, наказываю тебе носить его и не снимать! И вообще, я намерен выдать тебя замуж! За приличного, серьезного разведчика. Он будет уезжать на задания, а ты будешь прясть свою пряжу.

— Что? Шутишь?

— Нет, — сохраняя самый серьезный вид, ответил Игорь. — Я тебе больше не позволю кидаться тортами. Хватит! Детей пора рожать! Завтра же и займемся. Есть у меня кандидатура…

— Ой не могу… — Даша опрокинулась на диван и задрыгала ногами. — А сам-то? Сам?

— Что — сам?

— Ты чего же не женишься?

— Я… Не успел еще.

— А помнишь, Игорь, помнишь, как ты был влюблен? — Она села, схватила его за руку. — Это уже перед отъездом твоим. Даже я помню! Ты был… Ты был особенный, ты светился весь… Я так ей завидовала! Где она?

— Откуда я знаю?

— Ты ей не звонил?

— Через пятнадцать лет?

— А давай позвоним?

— Она в Питере, ты что?

— Ну, по междугородному позвони. Струсил?

— Нет, но…

— Телефон забыл?

— Помню. Так его могли сто раз поменять. Она могла переехать.

— Звони! — Даша протянула ему трубку.

— А что я скажу? Здравствуй, я вернулся? Глупость какая-то…

— Звони! Давай, разведчик. Не робей! Что, слабо? — Она прищурила зеленые глаза.

Он медленно набирал номер.

— Не соединяется.

— Подожди, у нас всегда долго.

В трубке послышались длинные гудки. И у Игоря вдруг вспотели ладони. Хоть бы никто не ответил… Зачем я? Она замужем и все такое… И вдруг он услышал ее голос. Совершенно такой же, как пятнадцать лет назад.

— Лариса? Лариса, это ты?

— Да… Господи… Игорь? — быстро, не веря себе, воскликнул голос.

— Лариса! Я вернулся! — закричал в трубку Бобровников.

Кабинет первого заместителя генпрокурора освещала настольная лампа. В желтом круге стояла бутылка коньяка, блюдце с двумя аккуратно порезанными яблоками. Вокруг сидели все трое: Меркулов, Турецкий и Грязнов. Друзья делились впечатлениями от питерской операции. Говорил Александр:

— Представляешь, Костя, сколько людей через них прошло? У Гоголева более двухсот заявлений! Пять лет трудились на ниве «избавления от мук». Прямо фабрика смерти! Сволочи! Стрельцов-то сначала в благородство играл: мол, я могучий избавитель… Прекращаю мучения, освобождаю от страданий. Пока не приперли его к стенке…

— Ты лучше расскажи, как он от тебя из сортира сбежал, — посмеивался Грязнов.

— Ну бывает и на старуху Проруха: у них там лифтов в этом здании чертова туча. Чуть не упустили.

— Не чуть, а упустили, — поправил безжалостный Грязнов.

— Ладно! Эти пауки в банке, они сами себя жалят. Меньше хлопот. А то дали бы ему наши присяжные лет восемь, вышел бы он по амнистии и начал бы сначала. А так: Стрельцов убил Баркову.

— Это заведующая лабораторией?

— Ну да. Она им нужные результаты анализов клепала. Переходько застрелили братки Тихомирова.

— Переходько — это кто?

— Это, с позволения сказать, врач. Он убил Зою Михайловну Бобровникову. Депутат Тихомиров, правда, в бега ударился. Ищем его. Найдется, я думаю.

— А кто же расстрелял самого Стрельцова и его жену?

— Есть у меня соображения… — нехотя ответил Саша. — Главное, что мы эту свору обезвредили! Благодетели, понимаешь…

— А Верховный суд США на днях разрешил провести эвтаназию парализованной женщине… — заметил Меркулов.

— Так она пятнадцать лет в коме провела! И то сколько шуму было: сам президент выступил, высказался против.

— Я вот тоже иногда думаю, что не хотел бы в старости никому обузой быть… — вздохнул Константин.

— Прекрати! Что значит — обузой? Возможность ухаживать за близкими — это возможность грехи свои перед ними искупить… А то ведь после смерти совестью мучаешься: когда-то обидел, когда-то не пожалел… И вообще, когда любишь, разве об этом думаешь? Конечно, бывают случаи, когда невольно смерти пожелаешь… Если страдания невыносимы, конечно, всякое подумаешь… Но если узаконить эвтаназию, ты представляешь себе последствия, Костя? В нашей-то стране?.. Семейный бизнес Стрельцова — Никитенко — Барковой знаешь какую прибыль приносил? Сколько они добра нахапали! Квартиры, дачи, антиквариат, банковские счета… Там счет на миллионы идет! И все нажито на смерти!

— Это верно, — прогудел Грязнов. — Если такое и возможно, то не в нашей стае и не в наше время, как говорила Багира. Или Акела? Не помню. Важен смысл.

— Ладно, давайте не брать в свои головы то, что нам решать не предназначено! — резюмировал Костя. — Расскажите лучше, как Бобровников? Что это за наезд был?

— Наезд устроил Тихомиров, так считает Игорь. Это отдельная история. Они раньше пересекались, Бобровников вел дело депутата, когда тот ходил в членах ОПГ. Ну и опознали друг друга в самый неподходящий момент.

— А что вы его не привели? Все же член группы, хоть и внештатный.

— Он нынче сестру воспитывает, — широко улыбнулся Турецкий.

— Да! Сегодня ведь суд был! — воскликнул Меркулов. — Ей условно дали?

— Ага. Два года условно с освобождением в зале суда. Он ее оттуда на машине и увез, еле отбил от товарищей по партии. Говорит, ни на шаг теперь не отпустит.

— Ну я очень рад! Мне и полковник понравился, да и сестра его — девушка, судя по отзывам Турецкого, славная.

— Славная? Да будь я не я, а молодой, красивый и свободный, я бы сей же миг на коленях просил руки ея…

Мужчины молча воззрились на Александра.

— Это граф Лев Толстой. Из «Войны и мира». Монолог Пьера Безухова. Не дословно, но близко к тексту. Впрочем, вы все равно не читали.

И он лихо опрокинул стопку коньяка под дружный мужской смех.

— Увы, я женат, — трагически развел руки Александр, заканчивая таким образом мизансцену.

— У нас и без тебя жених есть, — напомнил Грязнов.

— О да! Туманов! Вот кого следует представить к награде! — уже серьезно воскликнул Александр. — Сунуть башку под эти психотропные лучи, причем зная, чем это может закончиться, это я вам скажу поступок…

— Что ж, может, и представим. Как он, оклемался?

— Да. когда мы уезжали, еще не очень. А давайте ему позвоним? Костя, разрешаешь?

Тот кивнул. Александр достал записную книжку, нашел номер, набрал.

— Позвони на мобильный, он же тебе давал, — прогудел Грязнов.

— Не, на мобильный неинтересно. Мобильный он сам возьмет…

— Алло? Это гражданка Ковригина? Или Туманова? — Саша включил громкую связь.

— Кто это? — раздался испуганный голосок, огласивший кабинет.

— «Кто», «кто»! Замгенерального прокурора в пальто!

— Ой, Александр Борисович! — послышался звонкий смех.

— Как там жертва врачей-садистов? Что с памятью?

— Если честно, еще не очень, но динамика положительная, — тихо произнесла Наташа. И добавила громко и весело: — Он забыл, что обещал жениться!

— А мы ему напомним!

— И нечего мне напоминать, — послышался баритон Виктора. — Точно помню, что женюсь первого июня, не помню только на ком.

И они оба рассмеялись.

— Мы вас всех ждем на свадьбу! И Игоря пригласим с Дашей. Приедете?

— А как же, Наталия? Обязательно! А что так поздно? Два месяца ждать!

— Витя завтра ложится в клинику. Ему подлечиться нужно.

— Наташа! Ели что нужно из лекарств, только скажи! Или, может; лучше сюда, в Москву? Мы в любую больницу устроим.

— Спасибо! Будет нужда, позвоним. Но думаю, справимся! Мы вместе со всем справимся! До свидания, ребята!

Звонкий голосок пропал в коротких гудках.

— Вообще, он сам говорил, что на восстановление пара месяцев уходит, — не очень уверенно произнес Грязнов.

— Все будет в порядке, я уверен! С такой женщиной он не может не поправиться. А насчет награды ты, Слава, прав. Нужно будет подумать.

— Его главная награда — Наташа.

— Это точно, — заметил Грязнов.

— Ну одна награда хорошо, а две лучше. Ты посмотри, какая зараза, лучи эти! Ты, Слава, заметил, что у Вити и тембр голоса другой? Немного замедленный… вот сволочи, что с пациентами делали!

— Я на видеозапись насмотрелся, — мрачно произнес Грязнов. — Между прочим, интересно, где, кем и против кого эти пси-лучи применяются. Не все ж аппараты Стрельцов украл.

Костя взглянул на задумчивые лица товарищей.

— Ладно, этот вопрос мы сейчас не решим. Давайте о своем, о девичьем. Кто у вас по этому делу обвиняемыми пойдет? Всех поубивали, понимаешь…

— Ну не всех. Вот доктор Ручников, семейный врач. Тоже в теме был. Обеими руками дает признательные показания. Руководитель службы безопасности, Викторов, тот тоже исполнен раскаяния. Ратнеры под суд пойдут за соучастие. А что? За все платить надо! А в общем, сами себя съели, как я уже сказал. Я в этом отношении фаталист: если закон не достанет, судьба сама накажет.

— Так, может, нам вообще на пенсию свалить? Пусть судьба работает? — предложил Грязнов.

— Ну нет! Пока каждый вор в тюрьму не сядет, я на пенсию не собираюсь.

— Это ты к чему? — Меркулов взглянул на Александра. — Все покоя не дает тень руководителя ФФА, господина Муравьева?

— Не дает!

— Он не имел отношения к этой клинике, Саша. Вернее, к тому, что там творилось. Я в этом уверен!

— Но он имел отношение к тому, чем все кончилось…

И, выдержав паузу, Александр добавил:

— Есть сведения, что киллеры, которые ликвидировали Стрельцова с супругой, что эти ребятишки посланцы… кого бы вы думали?

Костя и Вячеслав с некоторой даже опаской смотрели на друга.

— У тебя невроз навязчивых состояний! Может, ты тоже под облучение попал?

— Не пройдет и недели, Костя, и я представлю тебе первые улики и соображения.

— Хорошо, но это уже будет другое дело, договорились?

— Принято!

Меркулов облегченно вздохнул.

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Дурная слава

Глава 1 ЭПОХАЛЬНЫЙ ДОКЛАД

Глава 2 ЗАДУШЕВНЫЙ РАЗГОВОР

Глава 3 ПЛАТА ЗА ПРОЕЗД

Глава 4 ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ОТ КОТОРОГО НЕЛЬЗЯ ОТКАЗАТЬСЯ

Глава 5 КРУТОЙ МАРШРУТ

Глава 6 АРЕСТАНТКА

Глава 7 НА ВОЙНЕ КАК НА ВОЙНЕ

Глава 8 НЕДУГ

Глава 9 ТРУДОВЫЕ БУДНИ

Глава 10 СВОРА

Глава 11 ИЗ ВАРЯГ В ГРЕКИ

Глава 12 ЦАРСКАЯ ОХОТА

Глава 13 СЧАСТЬЕ ЕСТЬ!

Глава 14 ИСХОД

Глава 15 ПОДРОБНОСТИ

Глава 16 ПОТРЯСЕНИЕ

Глава 17 ЗАСЕДАНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Глава 18 РЕКЛАМНАЯ КАМПАНИЯ

Глава 19 СМЯТЕНИЕ ЧУВСТВ

Глава 20 РЕШЕНИЕ ПРОБЛЕМЫ

Глава 21 «ТОЛСТОВСКИЙ ДОМ»

Глава 22 ЛЮТЫЙ И КОВРИЖКА

Глава 23 МУШКЕТЕРЫ

Глава 24 ГРЕХИ И ГРЕШНИКИ

Глава 25 ПОНЕДЕЛЬНИК НАЧИНАЕТСЯ В СУББОТУ

Глава 26 СПОСОБ ЭКСПРОПРИАЦИИ

Глава 27 ДОЗНАНИЕ

Глава 28 ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Глава 29 РАЗЛОМ

Глава 30 БАНКЕТ

Глава 31 ОДНОПОЛЧАНЕ

Глава 32 ФАБРИКА СМЕРТИ

Глава 33 ДОЗОР

Глава 34 ВРЕМЯ ЛЮБИТЬ