Всеслав Соло

АСТРАЛЬНОЕ ТЕЛО

КНИГА ПЕРВАЯ

СКОМОРОХ ИЛИ НАЧАЛО МАГИИ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НАЧАЛОСЬ

МЕРТВЕЦ

Я вскочил с дивана полусонный, внезапно потяжелел всем телом и ощутил высоту пятого этажа. Казалось, что моя крохотная комната и весь крупнопанельный дом сейчас вот-вот растворятся в июльской ночи и я упаду на землю. Несколько секунд я стоял и пошатывался на месте. Потом сделал два стремительных шага к распахнутому окну и оторопел.

На уровне живота в меня в одно мгновение вонзилась ослепительная лента молнии. Обдало прохладой…

Через минуту облепившее меня светоносное облако отплыло в сторону и рассеялось.

Прямо от моего подоконника, улетая в ночную глубину, начиналась прозрачная радуга. Она напоминала тонкую, довольно широкую и разноцветную полосу из хрусталя, на ощупь жесткую, но покрытую невидимой воздушной мягкостью, и была холодна, как снег. Моя ладонь озябла, пальцы покрылись инеем, и я отдернул руку. Вдруг мои глаза как бы совершенно самостоятельно от тела медленно поплыли в нескольких сантиметрах над радугой в сторону кладбища. Радуга вдалеке зависла низко над ним.

Невероятными усилиями я заставил себя оглянуться и увидел позади себя, в черном квадрате окна, силуэт человека, замершего, как манекен. В этом манекене я узнал очертания своей фигуры.

Ощущая какую-то устремленность своего необычного состояния, я равнодушно отвернулся от удаляющегося манекена в окне. Я уже рассматривал совсем низко под собой металлические кресты, ограды, черные деревья, кустарник… Так, я постепенно узнавал кладбище, залитое дымным светом полнолуния. Но одновременно с этим я видел начало радуги у подоконника, чувствовал, что стою у себя в комнате у окна. Эта двойственность, объемность моего зрения, ничуть не смущала меня. Наоборот, казалось, что вот так я видел всегда!..

Где-то на уровне человеческого роста от земли, едва не касаясь стройного тополя, радуга оборвалась, и мой взгляд как бы остановился, завис…

Я захотел пощупать ствол дерева, прикоснуться к ограде. Я отчетливо видел глубокие трещины коры, острые наконечники ограды, казалось, шарил по ним рукою, но понимал, что дрожащими пальцами все-таки ощупываю подоконник!..

Земля, внизу, подо мной, как-то картинно, всей плоскостью пошатнулась, шевельнулся один из могильных холмов…

От испуга мои глаза как бы отпрянули назад, на середину радуги. Я всмотрелся в даль и вскоре увидел, как некий крохотный, черный комочек клейко вскарабкался по тополю на радугу и стал быстро увеличиваться в размерах, приближаться ко мне. В следующее мгновение мои глаза были уже со мной, как бы во плоти, и я отшатнулся за штору, чтобы меня не было видно.

В спичечную щель между шторой и стеной сквозь стекло я рассмотрел черный силуэт человека, беззвучно шагающего по радуге. Еще через несколько мгновений человек подошел вплотную к моему окну и остановился, словно прислушиваясь. Немного помедлив, он шагнул на подоконник осторожно, точно боялся, что подоконник сделан из картона. Я затаил дыхание и замер мертвея…

Человек плавно спрыгнул с подоконника в комнату и, будто зная, где я, резко повернулся ко мне лицом…

Я тут же узнал его. Это был Саша — друг моей юности. Но он же давно умер?!

— Ты же мертвый! — выпалил я.

— Не кричи, — сказал он, — да, я действительно умер, но ты же меня сам позвал.

Я постарался вспомнить, когда?.. В памяти что-то смазано промелькнуло, но я так и не понял что и лишь неловко пожал плечами в ответ.

— Ты позвал — я пришел…

И тут страх, доселе обуявший меня, исчез, испарился, словно был сдут с меня какой-то неведомой вспышкой ветра, и, подхваченный радостью, я бросился здороваться. Мы крепко пожали друг другу руки. Приятно было, после стольких лет разлуки, снова, плечо к плечу, заговорить с другом, и тут же я заговорил о самом главном:

— Саша, есть ли Бог на свете?

— Я не могу тебе ответить на этот вопрос…

— И все-таки, ты мне ответь: есть ли Бог на свете?!

— Понимаешь… Как тебе ответить, — он словно подыскивал подходящие слова…

— Да как есть, так и говори, — мне не терпелось услышать эту великую тайну…

— Тьфу… — сплюнул Саша, — что ты сразу с такими вопросами пристаешь! Мы с тобою столько лет не виделись, можно о чем-нибудь и другом поговорить! — и он улыбнулся.

— Нет уж… Ты мне зубы не заговаривай! Я ведь тебя серьезно спрашиваю.

— Хочешь, я тебе покажу, как мы живем? — перебил меня Саша.

— Конечно хочу, покажи! — обрадовался я.

— Ну, пойдем со мной.

— Далеко?

— Спустимся во двор.

— Но ведь тебя увидят соседи. Ты же мертв. Будет переполох!

— За это не волнуйся, идем…

Мы спустились по лестничной клетке и оказались во дворе. Яркий солнечный день обступил нас со всех сторон. «Но ведь сейчас ночь…» мысленно возразил я сам себе и тут же забыл об этом, потому что удивился еще больше, навстречу мне шла соседка Вика. Я поздоровался с нею, но она как-то особенно плавно проплыла мимо, совершенно не обратив на меня внимания… А ведь мы не так уж безразличны друг другу!

— Это что за чертовщина?! — возмутился я и вслух обвинительно окрикнул девушку: — Вика!.. — Но она продолжала удаляться, не оборачиваясь. — Вика… Вика! — выкрикнул я раздраженно. Однако девушка уже скрылась в подъезде.

— Ты опять кричишь, — подчеркнул Саша. И тут я распсиховался.

— Но это же невероятно! Пройти мимо! Почему она не поздоровалась?

— Посмотри вокруг по-внимательнее, — спокойным тоном предложил Саша. — Мы живем так же, как и вы. Только вы нас не видите и не ощущаете…

Я зло и недоверчиво огляделся по сторонам. И действительно: прямо на футбольном поле нашего двора стояли какие-то ветхие хижины.

«Что за хлам навезло сюда домоуправление?» — подумалось мне.

Повсюду бегали полуголые детишки. У одной из хижин сидели на деревянной лавке старики в белых полотняных одеждах. Саша и я зашагали по направлению к хижинам. Старики почтительно кивали нам, когда мы проходили мимо.

В глазах, казалось, двоится!.. Тут же шныряли жильцы из соседних пятиэтажек, они проходили сквозь хижины, детей и стариков! Словно два кинофильма одновременно проецировались на один экран. Но больше всего я удивился, а точнее, ошалел от неожиданности, когда толстая, неповоротливая женщина с потным красным лицом, тяжело дыша, протопала сквозь меня!

Я ничего не понимал: я проходил сквозь кого-то или кто-то проходил сквозь меня? Я терялся в догадках: кто реален, а кто — нет! Увлекшись двойственностью, я неожиданно столкнулся с девушкой. Чтобы не упасть, интуитивно, мы мгновенно и крепко обнялись. Девушка расхохоталась и прошептала мне на ухо:

— Молодой человек, можно подумать, что вы всю жизнь торопились ко мне в объятия!

Я держал ее за талию. Девушка слегка откинулась назад, ее руки были у меня на плечах. Мы смотрели друг другу в глаза. В белом кружевном подвенечном платье и фате она выглядела очаровательной невестой. Курносая, голубоглазая, высокий, умный лоб, длинные вьющиеся волосы…

— Нам пора возвращаться, — услышал я за спиною Сашин голос. Девушка вырвалась из моих объятий и побежала прочь, но, пробежав десятка три шагов, она обернулась и выкрикнула в мою сторону:

— Меня зовут Наташа. Наташа… — И лукаво добавила: — Запомни… Она помахала мне рукой и скрылась в одной из хижин…

— Нам пора возвращаться, — снова я услышал Сашин голос.

За распахнутым окном продолжала царить ночь, у подоконника висела радуга. Мы попрощались у меня в комнате, и Саша уже отошел по радуге несколько шагов в сторону кладбища, как я, опомнившись, окликнул его вопросом:

— Саша, ты же мне так и не ответил: есть ли Бог на свете?! — Он обернулся, промолчал…

— Бога нет! Но есть что-то вроде него! — донеслись до меня его плавные слова…

Вскоре Саша превратился в крохотную черную точку, а потом и вовсе исчез. Радуга растворилась, словно растаяла…

Уставший, я прилег на диван. Закрыл глаза. И уже начал проваливаться в сладкую черную бездну дремы, как почувствовал чьи-то настойчивые хлопки по моему плечу и требовательный, знакомый голос над моей головой:

— Сережа, вставай, ты просил разбудить.

Я открыл глаза: за распахнутым окном было светло. Уже из прихожей послышался голос мамы:

— Я пошла на работу. Завтрак на столе…

Хлопнула входная дверь, на лестничной площадке затихали шаги…

НОЧЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Неожиданно утреннюю тишину в квартире пронзительно подчеркнул звонок в прихожей. Я смахнул с себя простыню, вскочил с дивана и быстро натянул спортивные штаны. Босой и без рубашки, я приоткрыл входную дверь на себя и одним глазом выглянул на лестничную площадку: на пороге стояла соседка Вика. Я открыл дверь пошире и вышагнул из-за нее целиком.

— Ты что, еще спишь?! — заулыбавшись и прихихикнув, спросила Вика, окинув меня с головы до ног изумленным взглядом.

— Здорово… Проходи… — буркнул я и распахнул дверь настежь. Вика шмыгнула в прихожую и заговорила быстро, словно оправдываясь, снимая ловкими движениями руки босоножки:

— Твоя мама уже минут двадцать как ушла на работу, я видела ее с балкона… Вот я и подумала, что ты, по крайней мере, уже не спишь.

Одной рукой я протирал слипающиеся глазах, другой — показал Вике в сторону моей комнаты, приглашая ее пройти. Она поняла без слов, привыкшая к моим причудам. Я захлопнул входную дверь. Уже из моей комнаты Вика, видимо, как всегда усевшись на диван, заговорила спокойнее, с расстановками:

— А знаешь, я принесла тебе книгу, в подарок!

— Какую? — открыв дверь в ванную и приостановившись, спросил я.

— Автор — Гуревич…

— Да Бог с ним, с автором, — называется как?

— А называется: «Возрожден ли мистицизм?»

Наступила пауза…

— Ты что замолчал? — обеспокоилась Вика. — Тебе не нравится название?

— Ночь продолжается! — произнес я громко.

— Что? Какая ночь?! Что ты там говоришь?

— Нет, ничего… О чем книга, говорю? — Я еще стоял у входа в ванную.

— Мис-ти-ка… — заклинающе прошипела Вика.

— Какая мистика? — шутливо осведомился я.

— Ты что, не знаком с этим словом? — обрадовалась она и с восторгом знатока добавила: — Потусторонние дела!..

— А, хорошо! — отозвался я уже из ванной. — Я сейчас приду полистаю и оценю, только умоюсь.

— Давай быстрее, я…

Вика еще говорила что-то вдогонку, но, заглушив ее голос, из открытого крана вонзилась в мои ладони шипучая струя воды, и мелкие брызги ударили мне в лицо…

Умывшись, я закрутил кран, вода перестала шуметь, и снова проявился голос Вики. Я слышал, как она читала вслух выдержки из принесенной книги и комментировала их. Я сдернул с вешалки мягкое полотенце и начал промокать лицо, потом присел на край ванны. Я отчетливо слышал все, что говорила и читала Вика, но до моего сознания сквозь барьер прошлой ночи доносились лишь обрывки некоторых фраз:

— «Разве не представляет интерес тот факт, что, например, новое «тело», которое якобы…» — Вика останавливала чтение, приводила в пример свою двоюродную бабку — трижды умиравшую. И снова продолжала читать: «Астральное тело» оказывается…»

«Ночь продолжается», — подумал я, но к следующему отрывку прислушался по-внимательнее: — «Характерно, — громко продолжала читать Вика, — «что обычные, «земные» реакции в известной мере смещаются, становятся более причудливыми. Например, одна женщина, «наблюдавшая» себя и то, что происходило возле санитарной машины, со стороны, видела все крупным планом, и, напротив, отдаленно. Это напоминало своеобразный «наплыв» при киносъемке. Изменение пространственной перспективы несомненно отражает определенные особенности…»

Я поднялся с ванны, повесил полотенце на вешалку и быстрыми шагами, стремительно вошел в свою комнату.

— Ну-ка, дай книгу, я гляну, — потребовал я.

— На, — Вика кокетливо протянула мне книгу.

Я впился в абзац, только что прочитанный Викой. Перечитал его дважды. Захлопнул книгу и осторожно положил ее на журнальный столик поодаль.

— Ночь продолжается, — произнес я, уже как заклинание, откровенно глядя Вике в глаза, и ухнул на диван.

— Ты что, не выспался? — спросила она и подсела ко мне поближе. Я улыбнулся и попытался ее обнять. Она отпрянула на другой конец дивана к окну.

— Перестань! — она поправила юбку. — А знаешь как мне досталась эта книга?..

— Знаю! — отмахнулся я.

— Как? — назойливо спросила Вика.

— В наследство от трижды умершей бабки! — наигранно обижаясь, ответил я. Вика снова подсела ко мне, прилегла на мои колени. Я нагнулся и поцеловал ее в губы.

— Понимаешь, — сказала она, — я вчера ехала очень поздно вечером домой, от подруги, конечно, на автобусе… В салоне было только два пассажира, я и еще один тип в очках, одно стекло треснутое зигзагом, вот так, — и она указательным пальцем начертила зигзаг в воздухе возле моего глаза. — Не доезжая универсама, водитель остановил автобус, вышел в салон и потребовал предъявить билеты для контроля. Я тут же предъявила. А тот, в очках, билета не имел, долго рылся по карманам, но не нашел денег заплатить штраф. И тут он неожиданно обратился ко мне и предложил купить у него эту книгу. Я отказалась, мол, зачем она мне, да еще — за три рубля! Тип начал меня упрашивать, убеждать, что книга хорошая и что ее можно вполне подарить жениху или, на худой конец, — соседу.

— На худой конец, соседу, — вмешался я, — имеется в виду — мне… Мне, на худой конец!.. Так-так… И что же было дальше? — я покачал недовольно головою, подчеркивая иронию и шутку.

— Ну перестань перебивать! — не замечая, а может, не принимая моей шутки, оправдывалась Вика. — На худой конец — слова не мои, а того типа!..

— Так, значит, не твои?.. — допрашивал я.

— Нет! — Вика сделала вид, что обижается всерьез, а может и действительно обиделась.

— Точно не твои? — не успокаивался я, входя в азарт.

— Нет, нет, нет! Дурак! — не выдержала Вика.

— Кто дурак?! — торжествующе стиснув Викины щеки в своих ладонях, промычал я.

— Ты! — вырываясь, выкрикнула Вика.

— Кто-о? — наигранно устрашающе протянул я.

— Ты, ты, ты, ты, ты…

Но больше уже никаких слов у Вики не вырвалось. Все вокруг покачнулось и словно остановилось… Я надолго поцеловал Вику в губы…

Вынырнув из-под моей головы, Вика снова села рядом со мной. Поглаживая мои волосы, заглядывая как-то нетерпеливо в мои глаза, она заговорила ласково, полушепотом:

— Когда я услышала, что книгу можно подарить соседу, — я разжалобилась и купила ее, — уплатила штраф за этого идиота! Вчера было слишком поздно заходить в гости, вот я сегодня с утра пораньше и принесла книгу — тебе…

— Спасибо, — щекотно я прошептал в самое ухо Вике. Она хихикнула и, словно маятник, откачнувшись в сторону, снова прильнула ко мне. Я обнял ее плечи. С минуту мы сидели молча.

— Сережа, почему ты до сих пор не женишься?

— Человек должен сделать что-то сам, — сказал я, — понимаешь, сам, как человеческая единица, а потом уже продолжить свой род. Мое убеждение: человек не может получить морального права продлевать свой род, если он не самореализован, не самовыразил себя, себя… Понимаешь?..

— По-твоему, я поспешила и не имею морального права иметь Оксанку? удивилась Вика.

— Женщина другое дело, — пошутил я.

— А что, женщина — не человек по-твоему?!

— Я еще не разобрался в этом.

— Ну, у тебя и философия! Ну, ты и даешь! — расхохоталась Вика. Скорее разбирайся, а то…

— А то что? — игриво прислушался я.

— А то, — Вика плотно прижалась ко мне так, что хрустнули у нее косточки. — А то. Я не знаю, что я с тобой сейчас сделаю!..

— Ну вот, и нечеловеческие объятия! — съязвил я.

— Женские объятия, женские, — подсказала Вика, заглядывая мне в глаза.

— Да, уж это точно, — нечеловеческие, — утвердительно кивнул я…

Неожиданно Вика словно опомнилась от забытья, словно пришла в себя:

— Мне уже пора идти домой, — сказала она решительно.

— По-сиди еще, пожалуйста, — попросил я.

— Оксанка может скоро проснуться — кормить ее надо будет. А тебе уже скоро на работу!

— Вот еще! — возразил я. — Я еще с полчаса могу быть дома.

— Ну хорошо… Ты будь, а я пошла.

Я с неохотой проводил Вику. У входной двери она остановилась.

— Я завтра утром загляну, можно?

— О чем речь! — повеселевши, ответил я. — Приходи обязательно. Я буду ждать — не человека!

— Женщину, — тихо добавила Вика, как-то задумчиво и нежно.

Я немного сконфузился и добавил:

— И женщину тоже, — и я прикоснулся губами к Викиной щеке. Вика ушла.

Я подошел к зеркалу в прихожей и пристально посмотрел себе в лицо:

— Тридцать, — рассуждал я про себя, — седые волосы частенько вырываю, и до сих пор в чем-то не уверен. А Вике — двадцать, но она уже успела пожить замужем и разойтись… Решительная она все-таки… В шестнадцать родить Оксанку!

Наскоро позавтракав, я ушел к себе в комнату и прилег на диван поваляться минут пятнадцать и тут вспомнил, что именно сегодня хотел начать заниматься Хатка-йогой и проснулся для этого пораньше, а вот не получилось.

Я оглянулся на журнальный столик и прочел на корешке подаренной мне книги таинственную надпись: «Возрожден ли мистицизм?»

КЛАДБИЩЕ

Лежа на диване, я закрыл глаза и совершенно неожиданно для себя стал вспоминать события трехдневной давности…

Могила была еще совсем свежая. Из-за громадных венков выглядывала табличка с фотографией нового покойника. Надпись на табличке гласила: «Незнамышев Валерий Геннадьевич 1970–1988 гг.» Бумажные цветы перешептывались на догоравшем ветерке вечера. Они шелестели, словно высушенные под солнцем. Я неторопливо проходил мимо, осторожно шагая по узкой ветвистой тропе между могил, и невольно посматривал на фотографию Незнамышева. Казалось, с какой-то безысходностью «осматривается» покойник вокруг… Повсюду теснились накренившиеся в разные стороны кресты, словно некогда расшатанные сумасшедшими ветрами. Послышался громкий шорох в глубине кладбища. Точно огрызнувшись на кого-то, протяжно и злобно вскрикнула ворона. Она встрепенулась в небо и, бесшумно пролетев почти над моей головой словно черная тряпка, упала за высокий и сучковатый куст сирени напротив… Я посмотрел ей вслед, огляделся по сторонам и, смахнув ладонью засохший комок грязи с почерневшей доски, присел на теплую от солнышка деревянную лавку у могилы друга…

За много покойных лет уставший смотреть в одну точку со своей фотографии, он глядел так, словно больше не узнавал меня. Я уже давно не был здесь. Но было похоже, что он не узнавал не только меня, но и весь окружающий мир. Он забыл все и навсегда…

Фотографии у меня часто вызывают определенный размах сомнений и рассуждений. Сомнений — нужны ли они; рассуждений — если да, то зачем? Вот и Саша, друг, знал ли он тогда, когда фотографировался, а я помню тот день, что он смотрит не просто в объектив фотоаппарата, а на это печальное кладбище?..

И так, немного порассуждав про себя, я внутренне умолк и просидел минут пять в кромешной тишине ни о чем не думая. Все вокруг молчало: могилы, фотографии покойников, кресты. Глухонемое пространство обступало меня.

На языке вертелось одно слово: Саша… Оно как бы пробегало по кругу и снова: Саша… И, немного помедлив, опять — Саша… И вдруг это слово вымолвилось вслух. Я оторопел, внутренне, строго покосился на себя, как бы оценивая происходящее, огляделся по сторонам — никого не было… Я не узнал свой голос и, прислушиваясь, повторил громче: — Саша… — После чего, помедлив две-три секунды, я заговорил, обращаясь к таинственно обступившей меня не видимости, глядя на фотографию друга: — Саша… Здравствуй… — Я еще раз огляделся по сторонам и подумал: «Пожалуй, слово «здравствуй» неуместно, больше подходит… — Покойной земли тебе, Саша, друг, — последнюю фразу я произнес опять вслух.

Я продолжал говорить, уже теперь не обращая внимания ни на что: — Ты прости меня, Саша… Я давно не был на твоей могиле… Но, сам понимаешь почему. Мы, живые, весьма ограниченны! Мы редко выходим из игры, за черту жизни, чтобы посоветоваться со смертью. Нам некогда советоваться!.. Нам некогда мудреть!.. Но одно я понял в жизни: без почтительного отношения к смерти — нет совести. Совесть — это совет. А кто может дать самый высший совет, чтобы оценить что-то и кого-то в жизни — только смерть.

Помню, что в подобном духе я еще долго продолжал размышлять вслух и не заметил, как рассказал перед фотографией друга о том, чем живу, что делаю… Я поведал о своих бедах и радостях, и еще о многом и многом. И уже не помню, как это у меня получилось, но в конце своей, если так можно выразиться, надмогильной, исповеди, я заговорил вопросительно, почти что требовательно:

— Саша, ты никогда не верил в Бога. Но ты так мало прожил семнадцать лет!.. И тебе многое простительно… Может, тебе покажется смешным, но мучит меня вопрос, который уже давно решили для себя атеисты: есть ли Бог на свете?.. Честное слово, Саша… У меня высшее гуманитарное образование, а я сомневаюсь, что Бога — нет… И в этом признаться могу только здесь, тебе… Саша… Ответь, скажи мне — есть ли Бог на свете?

Я вздрогнул всем телом, лежа на диване. Воспоминания отступили.

Да, это было именно так… Именно так я просил… Господи!.. Вот почему Саша приходил ко мне прошлой ночью во сне… Только во сне ли?.. Во сне?..

Я подскочил с дивана, быстро оделся, завернул свой завтрак в газету, уложил его в дипломат и выскочил на лестничную площадку. Взявшись за дверную ручку, я, словно раздумывая, медленно потянул входную дверь на себя. Протяжно щелкнул замок. Я сделал несколько быстрых шагов вниз по ступенькам, но, постепенно замедляя шаг, на какое-то мгновение сердцем почувствовал, как что-то таинственно и беззвучно будто шевельнулось за дверью. Я на ходу оглянулся на дверь: она была заперта. «Возрожден ли мистицизм?» — вынырнуло из памяти название книги. Я отмахнулся от него рукой, быстро спустился на первый этаж и вышел на свежую улицу утра… На работу!..

ПИСЬМО

«Привет, Москва!

Здравствуй, товарищ Юра! Как у тебя дела? Как литинститут? Ты знаешь, я все чаще перестаю жалеть, что не поступил…

Сейчас работаю на окраине города, директором небольшого кинотеатра. Кинотеатр сиротливо ютится на крохотной площади — напротив конечной остановки троллейбуса номер девять. Вокруг площади, за разношерстными заборами, зеленеют фруктовые деревья, а среди них гнездятся густо облепленные солнечными зайчиками одноэтажные дома частного сектора. Все это называется — «Лесной поселок»…

Мой кинотеатр в два этажа: на первом — кабинет директора, большое и малое фойе, касса, гардероб, зрительный зал на двести мест и туалеты; на втором — кинопроекционная, две подсобных комнаты для работы со зрителем и библиотека бетонного завода, что расположен неподалеку. В библиотеке с десяток тысяч довольно потрепанных и пыльных книг, ее посещают в основном дети и старики. А вот маленькую, с бегающими колючими глазами библиотекаршу часто посещает подруга, лет на двадцать младше ее.

Если какому-нибудь пытливому кинорежиссеру или киносценаристу захотелось бы узнать об истинной популярности своего фильма в провинциальном, так сказать, масштабе, то ему лучше всего было бы посетить мой кинотеатр, разумеется, после того, как его фильм откатается на центральных экранах города и наконец начнет демонстрироваться у меня, а это — через три-четыре месяца. Как правило, если это плохой фильм, то на сеансах — одни завсегдатаи: наркоманы, проститутки, пьяницы, бездельники и просто хулиганы. Хороший фильм, — аншлаг в зрительном зале и начальствующие и подхалимные голоса из трубки телефона на моем рабочем столе по поводу билетиков.

В штате кинотеатра два киномеханика, один, я, бывало, заставал его врасплох, — прильнет к какой-нибудь двери ухом или выглядывает из-за какого-нибудь угла, — лысый, уступчивый и молчаливый; другой — руки в брюки, в надменных поворотах лица, со змеиной улыбкой на губах. Первый во время сеанса всегда в кинопроекционной. Второй — бродит из угла в угол по этажам, коридорам и фойе или околачивается в зрительном зале: глазеет на экран, укоряет в чем-то контролера, или напарника Кирилыча, любителя выпить. Самого же зовут Палыч, надсмотрщик, как я его окрестил про себя. В штате две уборщицы — обе пожилые женщины, очень уважающие меня: Марина Ивановна — веселая, поджарая, невысокого роста, с озорными шутками и народными присказками, в молодости — участница художественной самодеятельности. Лидия Ивановна — отзывчивая, говорливая и до слез чувствительная ко всему и ко всем вокруг, еще скажу о контролере, а точнее, о контролерах. По штатному расписанию у меня муж и жена: мужиковатая, разворотливая баба и муж — длинный и худой, с широким размахом плеч, с отвисшими губами, с виду тихий и улыбчивый, официально похаживает на чай к библиотекарше на правах ее кума…

Библиотекарь, Зоя Карловна, вообще-то со странностями: то задумчивая и заикающаяся, сладострастно сглатывающая слюну, то заботливая и предусмотрительная, угощающая чаем, а то в упор, быстро и ловко, а иногда просто стремительно выпроваживающая меня, случайно зашедшего в библиотеку, обратно в коридор, ссылаясь при этом на рабочую занятость или на то, что ей, дескать, именно сейчас «очень необходимо поговорить с одним человеком», с человеком, тихо сидящим в тот момент, как я не раз тайком замечал, в складском помещении библиотеки.

С парадного входа мой кинотеатр выглядит довольно монументально: во весь его двухэтажный рост — четыре круглых колонны из мрамора грязно-зеленого цвета. По обеим сторонам здания, на протяжении всего зрительного зала, протянулись длинные, коридорообразные беседки, тоже с колоннами, которые заросли сплошной стеной дикого винограда. Фонари в беседках вечно разбиты, и после ночного сеанса, проходя в сторону троллейбусной остановки поодаль от зарослей винограда, часто можно услышать: позвякивание бутылок или мужской надсадный шепот и судорожные вскрики какой-нибудь бабы, словно некий садист, больно и настойчиво, всаживает свой увесистый кулак в живот ей, под дых! Баба вскрикивает, а он, не обращая внимания, безжалостно ритмично продолжает «бить» ей в живот под дых.

Юра! Я заканчиваю свое письмо. О том, как живу вне работы и чем занимаюсь в свободное время, я расскажу в следующий раз, но эта весточка тебе от меня будет уже запечатана в другом конверте.

Обязательно отвечай, пиши о себе, я заинтересованно жду!

Всего тебе доброго, до свидания!

С уважением, — Сергей Истина, твой друг».

КАТАСТРОФА

Я находился в своем рабочем кабинете. Тишине не сиделось на месте: она поскрипывала ножками стула, отшаркивалась от моих подошв и деловито шелестела бумагами. Запечатанное письмо в Москву я отложил в сторону. Солнечный зайчик, лежавший на столе, словно прищемил конверт к черной полировке. Я откинулся на спинку стула и немного посидел так, ни о чем не думая.

И тут тишина в кабинете побледнела и грозно ощетинилась. Несомненно, на площади извергал монолитный шум шквал автомобильных сигналов. Любопытствуя, я покинул кабинет, напрямик прошел малое фойе и торопливо вышел из кинотеатра на обшарпанную солнцем площадь.

Будто цветочная гирлянда из гудящих свадебных машин окольцевала площадь. Вокруг жениха и невесты суетливо густела толпа родственников и гостей, просто зевак и любопытных.

Какая-то неведомая сила сдвинула меня с места и потащила к толпе. Уже через минуту эта сила вытолкнула меня в спину в пяти метрах от главных виновников торжества и моего беспокойства.

Мой взгляд отметил жениха только лишь как черное пятно. Девушка в белом кружевном платье и фате выглядела очаровательной невестой!.. Курносая, голубоглазая, высокий умный лоб, длинные вьющиеся волосы!.. Наши взгляды столкнулись, и она, как мне показалось, кокетливо улыбнулась в мою сторону, но лучше бы она этого не делала, потому что я сразу же узнал ее! Кто-то из ее подруг стал поправлять ей фату, и девушка на какое-то мгновение отвернулась в другую сторону.

— Наташа! — выкрикнул я и неожиданно для себя попятился назад, толпа проглотила меня, и я увяз в самой ее гуще. Вынырнув ненадолго над головами, я увидел, как невеста, обернувшись, заинтересованно выискивала в толпе того, кто ее окликнул.

— Наташа! — выкрикнул я еще раз, не столько для того, чтобы она меня заметила, на это надеяться было уже трудно, — толпа совсем как трясина связывала меня по рукам и ногам, — а выкрикнул я, скорее, для того, чтобы убедиться, что я не ошибся, что девушку действительно зовут Наташа и что это та самая Наташа!.. Наташа, которую я повстречал прошлой ночью, видимо, во сне… Сон, сон, сон — пульсировало у меня в голове.

И я действительно не ошибся: невеста поднялась на цыпочки, выискивая меня по голосу!.. Но, в следующий момент, меня уже больше не было видно: широкая спина какого-то мужлана выросла перед моим лицом. Видимо, потому что я начал интенсивно подпрыгивать на месте, оттаптывая окружающим ноги, где-то через минуту толпа вытолкнула меня на свободу. Сон, сон, сон продолжало пульсировать у меня в голове!..

Я шел обратно к кинотеатру и рассуждал: если верить сну, то Наташа там, во сне, — жила среди мертвецов, в нашем понятии, земном… Но здесь она в образе невесты еще жива!.. В следующее мгновение страшная мысль пронзила меня, я подумал, если верить сну, который я видел прошлой ночью, то Наташа не может больше существовать!.. Во сне она была невестой, и, значит, ее должны, — что за глупости приходят мне в голову, — похоронить в этом белом кружевном платье и фате!.. Господи! Не может быть!.. Но покойники действительно часто предстают в снах в одеянии, в котором их похоронили!.. В противном случае, — все это нелепая случайность, бред… Ну, конечно же — бред! — успокаивал я себя.

На ступеньках кинотеатра я обернулся назад: я увидел смеющиеся, радостные лица ребятишек, пробежавших мимо меня в сторону свадьбы… И все же мне захотелось закричать на всю площадь: «Спрячьте, спасите невесту!..» Но, в следующее же мгновение, я сам удивился подобному желанию, бред какой-то, неотступный бред… «Все будет хорошо!» — успокаивал я себя…

И вот, на моих глазах, — свадебная толпа начала как бы уплотняться и затихать.

«Что-то случилось!» — подумал я…

— Что там случилось? — спросила меня подошедшая ко мне с пустым ведром в руке уборщица, Лидия Ивановна.

— Не знаю, — не отрывая мучительного взгляда от толпы, ответил я и пожал плечами.

В это время к нам подошел киномеханик Палыч, он уже успел все узнать: это было видно по его ехидному обличью.

— Здравствуйте, Сергей Александрович, — услужливо произнес он.

— Здравствуйте, Палыч, — безрадостно ответил я и пожал его протянутую руку.

— Что там случилось? — поспешила спросить, теперь уже у Палыча, Лидия Ивановна.

— Невеста в обморок упала, — ответил он так, словно произнес фразу: отстань от меня!..

— Ой, Боже ж ты мой! — всплеснула руками Лидия Ивановна, и упущенное ведро звякнуло у ее ног. — Это же Наталка, соседская, воспитанница моя…

— Там она, у дерева лежит! — крикнул Палыч вдогонку уборщице так, словно имел в виду: тебя там только и не хватало, старая!.. А повернувшись ко мне добавил: — Вызвали скорую. Зачем?.. Нашатырь под нос в таких случаях, — и все в порядке!.. — он смачно сплюнул в сторону, непризнанный и обиженный. Видимо, там он уже посоветовал подобное, но его послали ко всем чертям! И правильно сделали!..

Я стоял не шелохнувшись. Одновременно чувство страха и необъяснимой радости, да-да, именно радости, переполняли меня!.. Чувство страха — за человеческую жизнь, за нормальное состояние собственной психики! И чувство радости, а точнее — сумасшедшего восторга от прикосновения к неведомой тайне!.. Одновременно очень хотелось кому-нибудь обо всем этом рассказать, поведать о том, что я знал, что это случится, что невеста должна обязательно, неминуемо… — но я боялся этого нестерпимого желания и этих, щемящих мою голову, мыслей! Если я сейчас заговорю об этом вот с ним, например, и я посмотрел на Палыча, тот стоял, скрестив руки на груди, оттопырив губы, то он, вполне нормальный человек, — скорее всего сочтет меня сумасшедшим, в лучшем случае — человеком со странностями или с температурой!.. И, слава Богу, — я смолчал. Не заговорил.

Мои мысли были прерваны сиреной скорой помощи. Машина выкатила на площадь. Сон, сон, сон — пульсировало у меня в голове! Колеса прошипели шинами по асфальту, заскрипели тормоза. Не помню что, но что-то ответив на непонятный мне вопрос Палыча, я, словно отлепившись от площади, словно в каком-то объеме тишины, удалился в прохладную глубину кинотеатра.

— Все будет хорошо… Все будет хорошо!.. Это только обморок, словно кто-то идущий за мною по пятам наговаривал мне в затылок…

ПОСЕТИТЕЛЬ

Какое-то время я молча присутствовал где-то вдалеке от всего окружающего меня мира. Я себя чувствовал неким, совершенно случайно сгустившимся, живым существом. Что делал, слышал, видел — не помню! Я находился в состоянии какого-то болезненного, отшумевшего восторга чувств и сонного безразличия эмоций и даже ни о чем не думал, — просто где-то находился… Но застал себя стоящим у окна в рабочем кабинете, когда, пошатнув какое-то равновесие, раздался стук в дверь, а точнее, кто-то, видимо, ладонью, похлопал по ее жесткому дерматину снаружи, из фойе. Громко прозвучал и мой голос:

— Войдите!

Пока в ответ слышалось молчание, я быстренько сел на стул, схватил со стола первую попавшуюся папку и стал перелистывать подшитые в ней документы, даже не понимая, зачем я это делаю!.. Но мне очень хотелось поскорее выйти из этого непонятного мне состояния.

Я закинул ногу на ногу и придал как только мог своему лицу вид внимательно изучающего бумаги. Однако краем зрения я все-таки следил за дверью в кабинет. Дверь открылась и не спеша пропустила какую-то девушку в мой кабинет.

Прошло несколько секунд.

— Здравствуйте… — одиноко произнесла она.

Прошло еще несколько секунд, я продолжал перелистывать бумаги, а не замеченная занятым директором гостья — стоять у двери. Но вот я наконец набрался смелости захлопнуть папку с документами и отложить ее в сторону. Я приподнял голову, сделал вид, что только что заметил посетительницу.

— Здравствуйте! — сказал я и, вежливо указав рукою на стул, расположенный с моим столом рядышком, добавил: — Присаживайтесь, пожалуйста.

— Спасибо, — охотно ответила девушка и, словно мальчишка, одним едва уловимым взмахом руки захлопнула дверь в кабинет. Потом она пронзила меня таинственным взглядом очаровательности и, словно манекенщица на демонстрации мод, зашагала через весь кабинет по оранжевой ковровой дорожке к моему столу. Каждый свой шаг она как бы фиксировала, замирая на какое-то, космически неуловимое, мгновение, хотя мне это, может, просто казалось. Она невесомо присела на краешек предложенного ей стула: хрупкая, строгая, со слегка обвисшими уголками женственных губ. У нее были светлые глаза и русые прямые волосы ниже плеч.

Как только девушка присела, я тут же заявил:

— Слушаю вас…

Она опустила глаза, как бы смутившись от моей фразы, и опечаленно заметила:

— Прости меня, директор, но ты эти слова произнес, совершенно не задумываясь над их смыслом…

Тут я почувствовал, что окончательно пришел в себя. Я возвратился в шкуру директора: меня смутил тон и уверенное обращение на «ты»! Я даже почувствовал некоторую брезгливость, зависимость от моего посетителя, и я выдавил из себя протестующе:

— Да, но-о… — только и прозвучало у меня, потому что я уверенно почувствовал себя в следующий миг учеником, школьником, присутствующим на первом уроке неведомого предмета.

А учитель продолжал говорить и спрашивать:

— Когда ты говоришь «Слушаю вас», ты «слушаешь» одновременно меня и себя?

— Но это же уважительная форма, — возразил я и почти беззащитно заглянул своей собеседнице в глаза, словно ища в них поддержки.

— Начнем с того, — и девушка положила свои смуглые руки ладонями на стол, — что слово «вы» это прежде всего не уважительный, а множественный символ, так? — она прихлопнула ладонями по полировке стола.

— Так, — подтвердил я, а сам подумал: «Может быть, она сумасшедшая?.. Впрочем, говорит вполне логично… Во всяком случае, лучше ее не раздражать…»

— Итак, значит, мы пришли к соглашению, что символ «вы» — выражает множественность, прежде всего, — подчеркнула девушка, — и мы…

Но я перебил ее:

— Извини, как тебя зовут?

— Аня, — ответила она так, словно хотела сказать: будь по-внимательней и не перебивай! — и продолжила свой урок.

— Обращение на «вы» — это обращение к целому миру, поскольку «вы» по своей сути множественно бесконечно, и «Слушаю вас» тогда звучит уже как уверенность в том, что человек постиг целый мир, а если ты понимаешь, что этот человек, к которому ты обращаешься на «вы», постиг целый мир, значит и ты, как минимум, постиг целый мир; но постигнуть целый мир, значит не что иное, как стать этим миром самому!..

— Это, — вмешался я, — давно известно: чтобы постичь истину — надо стать этой истиной самому.

— Верно говоришь. Но отсюда значит, что «Слушаю вас» звучит неестественно, корыстно, подхалимно и так далее. В лучшем случае, как это получилось у тебя — звучит машинально, заученно, слепо!

— Да, но ведь под фразой «Слушаю вас» можно подразумевать и поддержку, — взволновался я, — внушение, пусть не исполненного, но перспективного, надежду на то, что человек станет или, по крайней мере должен, э-э, может стать — целым миром.

— Тогда этой фразой — «Слушаю вас» — ты принижаешь человека, как бы снисходишь к нему с высоты своего величия.

— Как это принижаю?

— Очень просто! Говоря «Слушаю вас», ты уже имеешь в виду, что ты постиг целый мир, а человек, к которому ты обращаешься, еще не постиг его.

— Да, — не согласился я, — но может быть, говоря «Слушаю вас», я имею в виду внушить и себе, не постигшему, веру в то, что я все-таки постигну целый мир.

— Тогда это не что иное, как обман себя и других, — иллюзия! определила Аня.

— Но даже если это и обман, то, по крайней мере, — это благородный обман, благородная иллюзия! Это таит в себе устремленность к лучшему.

— Извини, директор, но это путь — заблуждения! Обманывая себя и других, ты ставишь, делаешь эталоном «целого мира» себя и других, не ставших этим «целым миром», на самом деле. Это всего лишь узаконенное, осмысленное заблуждение!

— Значит, — возмутился я, — чтобы перестать заблуждаться, надо понять, что ты обманываешься, надо стать «целым миром» истиной, а для этого надо перестать заблуждаться!.. Замкнутый круг!.. Безвыходность!.. Заблуждаясь, понять, что ты заблуждаешься, — невозможно!..

— Верно, — воскликнула девушка, — замкнутый круг! Но он существует лишь для идей, логики и слов. Если их нет — нет и круга! Пока ты в этом круге, есть только ты, и не более того, но, как только ты вышел за этот круг, ты становишься «вы»… Другими словами, став «целым миром», человеку незачем говорить слово «вы», ибо он, этот человек, который стал «целым миром», и есть в данном случае «вы» — целый мир. Ну, посуди сам, если в таком состоянии он будет говорить «вы», то он будет обращаться не иначе, как к себе самому… Абсурд, не правда ли?..

— Да, абсурд, но тогда «вы» звучит всегда неестественно, фальшиво, то есть абсолютно в любом случае его произношения?! — задумчиво возмутился я.

— Совершенно верно, директор, как, впрочем, и все остальные слова и фразы, — подтвердила девушка.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я у нее.

— Я имею в виду, — ответила она, — что все остальные слова звучат так же неестественно и фальшиво, если мы начнем сейчас их разбирать с тобою, как слово «вы».

— Что же получается, — противился я уже не так упорно, — надо избавляться от слов?

— Меньше слов — больше дела! — улыбнувшись, ответила Аня.

— Хорошо, а если, кроме шуток: с помощью слов мы общаемся сейчас с тобою… И тем более, отсюда выходит, — непонятно, как можно выйти из этого круга?.. — просительно допрашивал я.

— Ты произнес фразу: «Как можно выйти из этого круга?» — а значит, уже, как минимум, ты понял, что этот круг существует… Теперь, на мой взгляд, о нем осталось забыть, и он перестанет существовать…

— Кажется, я что-то начинаю понимать, но поверь, что это еще не значит, что я уже со всем этим согласился!.. Благодаря словам, мы перестали быть животными и стали людьми.

— Я не могу тебе подтвердить теорию Дарвина, я не сторонница ее. Но я точно знаю, что, благодаря словам, мы, прежде всего перестали быть богами… — сказала Аня.

«Может быть, все-таки, — думал я про себя, — весь мой разговор с этой девушкой из области сумасшествия, может, я уже сошел с ума и на самом деле никакой девушки нет?.. Может, на самом деле я разговариваю сам с собою?»

— Если не ясны какие-то детали, — заговорила Аня, прервав наше обоюдное молчание, — независимо от того — крупные они или мелкие, — это область наук, их задача открывать и постигать детали, дробить мир. Там, где существуют большие провалы между деталями, на первый взгляд, с виду, не имеющими друг к другу тяготения логики, — это область интуиции гения, это, зачастую, начало новых наук или гигантские прыжки старых. И наконец, где невозможно углядеть совместимость деталей, как ни крути, ни верти их, где существует полное не объяснение интуицией и логикой, — это область человеческой фантазии, еще говорят — мистики, в худшем случае — область сумасшествия… Но об этом потом, как-нибудь в другой раз, — Аня снова замолчала…

Я тоже молчал. А что мне было говорить? Про себя мне стало стыдно, я укорил себя за то, что я мог подумать так об области сумасшествия! И еще, я удивился ее догадливости о моих мыслях в этом плане.

Начиная с прошлой ночи, вся моя жизнь стала состоять из таинственности: Наташа во сне, «Возрожден ли мистицизм?» — (появление этой книги), Наташа наяву — ее обморок, эта девушка Аня, рассуждения о «вы»… Я уже начинал убеждаться в безысходности, в том, что вся моя жизнь теперь перешла в иное, не земное измерение…

В следующее мгновение Аня пристально посмотрела на меня и, как-то покорно улыбнувшись, продолжила разговор:

— Но все-таки есть у символа «вы» положительное, чисто земное право на существование, в данном случае конечно…

— Какое же? — удивился я.

— Благодаря этому слову мы, — шутливо отвечала Аня, — вообще смогли заговорить с тобою обо всем этом. Так что — да здравствуют слова!

— Да здравствуют слова, — подхватил я последние слова девушки, словно поддержал сказанный ею тост. А я действительно себя чувствовал захмелевшим от неожиданно интересного для меня знакомства.

«Нет, она не сумасшедшая! — думал я. — Тогда кто же она?»

И я спросил девушку:

— Аня, кто ты?

— Психофизиолог! — с рекламным восторгом ответила она.

— А зачем ты пришла ко мне в кинотеатр?

— Понимаешь, мне очень нужна твоя помощь.

— Какая? — отзывчиво откликнулся я.

— Ты же знаешь, — обратилась Аня ко мне, глядя на меня в упор, интеллигенту невозможно вступить в партию просто так…

— Да уж, известное дело! Я, директор — беспартийный… Из-за этого с моим мнением почти не считаются в райкоме… Но я же не принимаю в партию, Аня.

— Я вообще-то, — продолжала говорить Аня, — закончила медицинское училище и университет по специализации — психология. Мечтаю заняться наукой, работать во Дворце Здоровья. Но чтобы работать там, на серьезном месте, обязательно надо быть членом партии.

— Но я же не принимаю в партию, Аня, — возразил я еще раз.

— Не волнуйся, директор, я не сомневаюсь, что в партию ты не принимаешь. Речь идет о другом. Мне приходится существовать, а не жить полной духовной жизнью, третий год я уже на заводе, здесь, на бетонном лаборанткой! Рабочих в партию принимают с меньшими лимитами. Через месяц заседание парткома: будет решаться и мой вопрос о переводе из кандидатов…

— Но я не влиятельный человек на заводе, Аня.

— То, что ты не влиятельный, я знаю… Но начинаю понимать, что ты еще вдобавок и нетерпеливый!

— Извини, слушаю дальше, — определился я.

— Все бы хорошо, — продолжала Аня, — но у меня есть, так сказать, партийное задание, сколотить художественную агитбригаду на заводе — тогда переведут в члены!

— Ну, хорошо, а чем я могу быть тебе полезен в этой ситуации?

— Как тебя зовут? — вот уж совсем неожиданно спросила меня Аня.

— Сережа, — ответил я с тем удивлением, что ведь, до сего момента, она, действительно, не знала моего имени…

— Сережа, — жалобно обратилась ко мне Аня, — агитбригаду я уже сколотила, но у меня, во время ее выступления, согласно сценарию из парткома, рефреном демонстрируются кадры одного документального фильма, а наша киноустановка, передвижная…

— «Украина», что ль? — спросил я, начиная понимать, в чем дело.

— Да, кажется, «Украина», — ответила Аня. — Она поломалась. У тебя в кинотеатре — есть такая установка, мне подсказали в парткоме.

— Есть, — покровительственно подтвердил я.

— Выручи, Сережа. Мне нужна она будет только два раза: показать выступление представителям парткома и отстреляться на отраслевом смотре художественной самодеятельности.

— Хорошо, — обрадовался я. Представлялась возможность продолжить наше знакомство!.. И я протянул Ане чистый лист бумаги и ручку. — Вот, предложил я, — напиши, куда и когда надо будет привезти установку.

Я провожал Аню. На ступеньках кинотеатра мы остановились.

— Вот что, Сережа, — вдохновилась она, — поскольку мы с тобой волею судьбы еще не раз встретимся, дам-ка я тебе почитать сборник рассказов. Они написаны одним очень близким мне человеком. Это вот, — она вытащила из своей сумочки книжицу небольшого формата в красном переплете и подала ее мне, — держи, они никогда не были официально опубликованы, всего лишь отпечатаны на пишущей машинке!

Я бегло пролистал ее.

— Спасибо, почитаю, — сказал я.

Мы попрощались. Девушка решительно спустилась по ступенькам кинотеатра и направилась через площадь к троллейбусной остановке.

Я следил за ней озадаченным взглядом и чувствовал себя снова неким загустевшим существом. Но обнаружил себя стоящим с книжкой под мышкой когда, мимо меня, по ступенькам поднималась с заплаканными глазами, причитая на ходу, уборщица Лидия Ивановна.

— О, Господи! Горе-то, Сергей Александрович, — обратилась она ко мне. — А я вечером хотела «горько» кричать, у Наталки… Кровоизлияние в мозг! В больнице теперь, бедненькая… Господи! Чем кончится-то все это? Помоги ей, Бог!.. Невестушка, а свадьбы не вышло…

В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ

В тот же день, в день, как я буду понимать позже, — начала великого пути Посвящения, — в день беды на площади, стало по иному высвечиваться не только личное, но и мое общественное, служебное…

— Сергей Александрович! — окликнул меня в малом фойе киномеханик Палыч, — до каких пор это будет продолжаться?!

— Что случилось? — опешил я перед подобным тоном. Раньше Палыч никогда еще не позволял себе, по крайней мере со мной, так себя вести…

— Где ваш художник?! — прокричал требовательно Палыч и состроил мне мерзкую гримасу.

— Во-первых, Палыч, — я не шестилетний мальчик и не надо на меня кричать. Во-вторых, зачем он, художник, вам вдруг так скоропалительно понадобился? И, в-третьих, это вовсе не мой художник, а художник нашего кинотеатра! — я немного разозлился на последней фразе, а Палыч этого словно ожидал, как добычу!

— Нашего, вашего, — вы директор, вы и отвечать будете!

— Перед кем и за что? — возмутился я.

— На завтрашний день, да будет вам известно — рекламы нет!

— Как нет?! — удивился я.

— Да вот так! Нет! Пойдемте со мной, сами убедитесь!

Мы вышли на площадь. И действительно, рекламные стенды были пусты. Щитов с рекламой на завтрашний кинофильм не оказалось и в мастерской художника. Не оказалось художника и дома, который стоял напротив кинотеатра: как выяснилось, он уехал на пару дней к родителям в деревню. Я был разъярен, но старался не очень-то показывать себя с этой стороны… Затравленный криками Палыча, я, словно зверек, поскорее юркнул в свой кабинет. Надо было срочно найти любого другого художника, но реклама должна была быть вывешена сегодня, ибо завтра будет невероятный скандал, и я его уже предчувствовал. Я обзвонил всех своих знакомых. И все-таки мне удалось за десять рублей, за свой счет, конечно же, договориться с одним знакомым моего знакомого. Последний приехал буквально через полчаса и тотчас приступил к написанию рекламы.

«Ну, погоди, — думал я о своем художнике. — Приедешь ты из деревни, я тебе устрою!..»

Раздался телефонный звонок. Я поднял трубку и постарался как можно спокойнее произнести:

— Алло…

— Алло, — отозвались в трубке, — это директор кинотеатра?

— Да, директор у телефона.

— Сергей Александрович! — в приказном тоне прозвучал голос какой-то женщины в трубке. — Вы творите у себя в кинотеатре, что хотите! Это безобразие и произвол!

— Извините, — сдержанно сказал я, хотя внутри у меня уже снова все заклокотало и тоже хотелось орать в ответ, — а с кем я говорю? — совсем на пределе сдержанности спросил я.

— Это вам звонит главный бухгалтер кинопроката, — снова проорал в трубке женский голос.

— Не кричите, пожалуйста, — попросил я, — объясните, в чем дело?..

— Мне с вами больше некогда объясняться! Придете и все узнаете! — в трубке послышались отрывистые, короткие сигналы зуммера…

«Да, сумасшедший все-таки денек у меня сегодня», — подумал я.

— Что за чертовщина! — не выдержал я, и выкрикнул вслух, и крепко ударил кулаком по столу! Дверь в кабинет открылась, вошла уборщица, Лидия Ивановна.

— Вы свободны, Сергей Александрович? — кротко и печально спросила она.

— Да, проходите, пожалуйста, Лидия Ивановна, садитесь…

— Что это вы стучите так громко в кабинете, ремонтируете что, может, помочь в чем? — искренне спросила она.

— Да, ремонтирую, — сказал я, — свое настроение ремонтирую — кулаком по столу.

— Не обращайте внимания на Палыча. Он тридцать лет здесь работает, присаживаясь на стул, сказала Лидия Ивановна, — сами понимаете — чувствует себя хозяином. Столько уже директоров видел — сколько непутевых! Я не оправдываю его, — мужик он, конечно, скверный, противный и насмешливый, но дело свое знает хорошо. Аппаратура у него всегда в порядке, и в кинопрокате его уважают за это.

— Да, во всем этом я убедился, хотя работаю у вас в кинотеатре всего-то четыре месяца! — сказал я и закурил сигарету.

— А художник, — сказала Лидия Ивановна, — он и раньше частенько подводил нас с рекламой. Просто последние месяцы он нового директора побаивался, вас… А теперь, видать по всему, — акклиматизировался!..

— Ну, я-то тут при чем? При мне-то он в первый раз выкинул подобное! Зачем же на меня сразу орать? Да еще при всех работниках, — подрывать авторитет руководителя…

— Ваш авторитет, Сергей Александрович в том, что вы молодцом, нашли выход из положения, реклама-то пишется! Перетрется — мука будет… Не расстраивайтесь…

— Может быть вы и правы, Лидия Ивановна. Поживем — увидим! Как говорится: жизнь, она покажет… — я потушил сигарету.

Во время разговора с уборщицей меня одолевало желание узнать, в какую больницу положили Наташу. Это желание находилось где-то неподалеку от моей раздражительности, как спасательный круг. Я все думал, как начать разговор в этом русле.

— А что, с Наташей, вашей соседкой, действительно, что-то серьезное? — спросил я.

— Кровоизлияние, Сергей Александрович! Шутка ли! Такая молоденькая! и Лидия Ивановна снова опечалилась. Мне было неловко продолжать разговор, но я все же спросил:

— А в какую больницу ее отвезли?

— Не знаю, — ответила задумчиво Лидия Ивановна, она думала о чем-то сокровенном и смотрела перед собой в никуда, поэтому не проанализировала мой вопрос, и это мне было даже на руку! Отпала необходимость объясняться, зачем я об этом спросил. Но узнать, в какой больнице лежит Наташа, мне очень хотелось, и я нашелся:

— А вы завтра бы поехали и навестили Наташу, с работы я вас отпущу.

— Спасибо, Сергей Александрович, — оживилась Лидия Ивановна. — Мне Наталка все равно как дочь. С маленечку и до самой школы она у меня воспитывалась. Меня к ней в няни нанимали. Родители ее с утра до вечера на работе, — инженера, — а я — все одно одинокая, — помогала, как могла.

— Так вот завтра и поезжайте к ней в больницу, Лидия Ивановна. А я вас, если хотите, на машине туда свожу, на нашей, кинотеатровской.

— Правда? — обрадовалась Лидия Ивановна: все-таки ей было уже за семьдесят.

— Отчего же не правда!.. Зайдите сегодня к ее родителям, узнайте, в какую больницу поедем, — подсказал я.

— Честное слово! Я вам очень благодарна, Сергей Александрович, за вашу заботу…

Уборщица ушла. А мне стало стыдно за себя, что обманываю старого человека, но мне очень хотелось увидеть Наташу, и у меня не было иного выхода.

ВЕЧЕРОМ ТОГО ЖЕ ДНЯ

Я возвращался домой после работы и уже почти подходил к своему подъезду, как, сам того не ожидая, резко свернул в сторону и вышел на крохотное футбольное поле в нашем дворе. В это время демонстрировались мультики по телевизору. Из распахнутых окон трех крупнопанельных домов, прилепленных друг к другу, до меня доносились причудливые визжащие голоса каких-то мультгероев. Многоэтажно и гулко раздавались взрывы детского хохота! Интуитивно я остановился на том самом месте, где прошлой ночью во сне случайно попал в объятия Наташи…

Я постоял совсем недолго. Мне стало отчего-то неспокойно: может быть, полуголая детвора, заметив меня, зашныряла туда-сюда сквозь мое изображение, отпечатанное сейчас в их таинственном мире…

«Что же это за мир такой, — неведомый нам, людям?! Может быть, это мир — наших снов?» — мысленно спрашивал я себя, поднимаясь по лестничной клетке в свою квартиру.

Ключом дверь не открывалась, — замок защелкнут на секретку. «Значит, мама уже дома…» — подумал я и несколько раз просигналил звонком. В этот вечер мне предстояло некоторое открытие.

Мама встретила меня дружелюбно. Как обычно, мы обменялись несколькими семейными фразами на хозяйственную тему. Потом она ушла отдыхать в свою комнату, а я, задумчиво поужинав, ускользнул к себе в комнату.

Книга «Возрожден ли мистицизм?» лежала там же, где я положил ее утром — на журнальном столике. Я подхватил ее на ходу в руки и наконец-то впервые прилег за целый день на диван.

Положив две подушки под голову, я прочел название первой главы «Волна неразумия», и тут же обратился в чтение.

Время напоминало о себе только шепотом перелистываемых мною страниц. Что-то таинственно сопоставлялось и глубинно зрело во мне. Я не читал, — я впивался в строчки!..

— Встань, пожалуйста, испортишь зрение. Ты уже четвертый час читаешь лежа! — услышал я заботливый голос мамы.

Оказывается, я не заметил, что она время от времени заглядывала в комнату. Наконец, решилась вмешаться, и правильно сделала! Потому что, во-первых, глаза у меня уже действительно начинали превращаться в стекляшки; во-вторых, очень хотелось поделиться, поговорить с кем-нибудь о прочитанном. Я сел и ласково обратился к маме:

— Проходи, мама, садись. Я действительно зачитался!

Она присела рядышком со мною на диван и одной рукой облокотилась на подушки.

— Честно говоря, сынок, — сказала она, — что-то мне сегодня тоскливо и одиноко. — Я прильнул к ее теплому плечу и с шутливым оттенком в голосе произнес:

— Моя мама — преподаватель философии! И мне доставляет удовольствие слушать ее дозволенные речи!

— Подлиза, перестань! — сказала она и, шутливо оттолкнув меня плечом, добавила: — Я не слишком навязчива?..

— Что ты, мама! Я действительно рад.

— Ну ладно, ладно, не оправдывайся. Лучше скажи, я тебя давно не видела в столь озабоченном чтении книги, как сегодня, что ты читал так увлеченно и столько времени, если не секрет, конечно?

— Вот, — сказал я и протянул маме книгу. Она прочла вслух ее название:

— «Возрожден ли мистицизм?»… Павел Семенович Гуревич…

— Ты уже читала ее? — спросил я, обрадовавшись тому, что можно будет прямо сейчас поделиться впечатлениями.

— Прочесть не было времени. Я просматривала эту книгу в университетской библиотеке.

— Ну, и каково будет твое родительское мнение?

— Как только у меня появится свободное от усталости время, я обязательно ее прочту, — ответила мама.

— Все понятно, значит, одобряешь?

— Одобряю, сынок.

— Тогда, мама, можно тебе задать вопрос по существу дела?

— Задавай.

— Итак, мой вопрос, что такое мистика?

— Когда я училась в университете, мистика в энциклопедическом словаре определялась как вера в сверхъестественный мир, с которым особым, таинственным путем якобы общается человек.

— Мама, а какое определение ты можешь дать теперь — не как студент по словарю и не как преподаватель, а сама, как человек-философ со своим отношением к этому вопросу?

— Сейчас попробую… Мистика, это, по-моему, необъяснимое сейчас, принимаемое на веру, соприкосновение с определенным, известным частно или в сравнениях, количеством, принадлежащим известному или неизвестному качеству, причем, соприкосновение с таким количеством, которое не может существовать вне своего качества, ибо количество вне качества, существующее само по себе, это уже не количество, а качество, а любое качество имеет при себе сумму всех своих количеств, в нашем земном понимании, и его можно принять за совершенно законченную вещь, предмет, выраженный в какой-то форме, а это уже обычное явление, лишь может возникнуть вопрос о предназначении этого предмета; итак, соприкосновение с количеством, где не ясно лишь то, как существует это количество, не могущее существовать вне своего качества, все-таки — вне качества! Если мы зададим такой вопрос, то мы подтвердим в каком-то данном случае присутствие мистики, в противном случае ее просто нет…

— Мама, а что, если мистика — это наука, и наисерьезнейшая?

— К сожалению, Сережа, — в нашем мире верят только приборам, а приборы, еще раз, к сожалению, пока еще не оборудованы понятием веры.

Мама замолчала. Прошло некоторое время, может, с минуту или больше…

— Кстати, — неожиданно оживившись, сказала мама, — наше семейство имеет некоторые соприкосновения с мистикой! — Я насторожился. — Родной брат твоего деда по отцу был, — воскликнула мама, — самый настоящий мистик! Колдун, говорили в народе!

— Да что ты, мама! — подскочил я на месте. — И ты никогда об этом не говорила! Расскажи…

— Твой двоюродный дед, когда еще был живой, рассказывала бабушка Дарья, был очень суровым человеком, злым и жестоким. Он жил в сорока километрах от Каспийского моря. Рыбаки, жители окрестных деревень, каждый год уходили на небольших судах на рыбный промысел и по нескольку месяцев находились в открытом море, а твоего двоюродного деда с собою не брали. Боялись они его. Если кто и отваживался его взять, то тот навидывался страхов на всю свою жизнь: огненные птицы летали над судном, преследуя его по пятам, они бросались на рыбаков! Огненные кошки бегали по палубе, карабкались по мачте в небо… Да и в селе от твоего двоюродного деда житья не было! А когда он, старый и дряхлый, лежал при смерти в своей избе, то он целый месяц не мог умереть. Бабушка Дарья говорила, он все просил, чтобы кто-нибудь подал ему руку для пожатия. Никто этого не делал, а твой отец подал ему свою руку. Несчастный с жадностью пожал ее и к вечеру умер. В народе существует такое поверье, что колдун не умрет, пока не передаст кому-нибудь свои чары через пожатие руки. Вот и вся история о твоем двоюродном деде, сынок…

— А я тоже подал бы ему руку, — решительно сказал я.

— И стал бы колдуном? — рассмеявшись, спросила мама.

— Но мой отец подал же ему руку и остался обыкновенным человеком?!

Неожиданно мама сделалась серьезной, даже печальной, и, ничего не отвечая, поднялась медленно с дивана и ушла к себе. Я остался один на фоне своего вопроса с чувством вины: из-за меня мама, — подумал я, — снова вспомнила об отце, который, как она мне рассказывала, уже давно ушел от нас к другой женщине, но до сих пор не ушел, как я начал понимать в этот вечер, — не ушел из маминого сердца…

Я тоже разволновался, и, чтобы хоть как-то забыться и успокоиться, достал из дипломата книжку в красном переплете, данную мне сегодня Аней. Открыл ее и стал читать первый рассказ. Постепенно я упал в усталое, дремотное состояние и совершенно не понимал, читаю ли я рассказ или он мне уже снится…

ЛЮБОВЬ

Когда-то люди рождались на белый свет и жили честно и справедливо. У каждого человека была своя любовь, каждый мог и любил каждого. Все люди на Земле жили в благополучии и радости, во взаимности. Они могли обмениваться любовью, дарить любовь друг другу, и вера была у каждого в то, что он не останется без любви, отдавши свою любовь ближнему, что он обязательно получит взаимно любовь ближнего. Все человечество было обласкано и счастливо, оно утопало в любви. Не было на свете людей, пресыщенных любовью, и людей нищих, без любви…

Но шло время, и вот, может быть, случайно, но родился кто-то первым без любви, а может, даже и не родился вовсе, а просто кто-то первым не подарил свою любовь ему. И тот, который не подарил свою любовь, стал обладателем и своей и чужой любви, превратившись в собирателя любви, в богача. А тот, который подарил свою любовь, но не получил взамен любовь, тот человек стал нищим, без любви, и дарить ему больше было нечего, оставалось быть просителем любви и жить в нищете духа своего…

Богач, имеющий кроме своей любви и чужую любовь, стал заметным среди всех. По его примеру кто-то еще обманул кого-то, тоже не подарил свою любовь взамен. Появился еще один богач и еще один нищий. Всегда важен первый пример, от него все идет.

Вскоре уже стало много богачей и много нищих. Некоторые богачи имели уже по три-четыре чужих любви и больше! Так плодились разные по степени богачи, богатство стало переходить по наследству, и только нищих оказывалось все больше и больше…

Нищие умоляли, просили богачей вернуть их любовь, принадлежащую им от рождения, или же обманывали богачей и хитростью отнимали у них свою любовь, или же грабили их. Любовь стали продавать и покупать, выменивать…

И лишь немногие люди хранили свою любовь при себе, кто-то из них обменивался ею друг с другом сладостно и открыто, а кто-то в страхе друг перед другом думал, что его обманут и не дадут любовь взамен на его любовь! А такое все чаще случалось!

Прошло время, все большие драки устраивались из-за обладания любовью среди человечества. Люди из-за этого истребляли друг друга огромными количествами!

Стали появляться люди замкнутые, которые вообще никому и никогда не дарили свою любовь, разуверившись в справедливости. Так возник мир людей нищих, и пресыщенных, и живущих сами по себе…

Вскоре появились учителя. Они призывали богачей, имеющих много любви, раздавать свою любовь прежде всего нищим, людям, не имеющим любви. Не дожидаясь от них сиюминутной любви взамен потому, что они нищи и не имеют любви! Они говорили, что вскоре не станет на свете нищих и богачей. И снова на земле будут жить люди, любящие друг друга.

Но, если подарить любовь первому, можно стать нищим, потому что можно ли быть уверенным, думает каждый, в том, что и все вокруг тебя будут тоже дарить любовь без оглядок?! Нет! Конечно же — нет!.. Значит, прежде, чем начать дарить любовь, надо быть уверенным человеком и жить в уверенном мире!..

Вера! Именно вера друг в друга утеряна людьми. Надо восстановить веру, — тогда и возникнет любовь! И кому-то надо начать верить первому, как некогда кто-то первый не подарил свою любовь взамен. Вера спасет мир!

Все начнется с Веры!.. Все начнется с Веры первого, одного!..

Я носился над землею из одного конца света в другой. Иногда я зависал где-то, над чем-то, и видел там, внизу, — ужасающие меня картины!

Я видел, как какой-то мужчина ласково подманил, выказывая свою любовь, девушку-подростка к себе… Он жадно и безжалостно сорвал с нее одежду и отобрал у нее любовь силой и, не оставив свою взамен, — убежал прочь, неистово хохоча! А девушка-подросток, совершенно голая, с опущенными бессильно руками, стояла и онемевши плакала. Она осталась нищей. У нее больше не было любви.

Я видел, как некий богач, окруженный любовью и возвышающийся на горе из любви, совершенно никого не любил вокруг. А люди, надеясь на взаимность, дарили ему свою любовь искренне и слепо и, обманутые, уходили прочь уже нищими.

Что интересно: богачи, они, как айсберги, — с виду обычные люди, но стоит им подарить свою любовь, и мы сразу замечаем, что обнищали, что эта любовь ушла в бездну, в глубину этой ненасытной натуры богача, и мы подолгу живем, думая о богаче, чувствуя, что нам чего-то не хватает, мы мучимся и даже не подозреваем, что нам не хватает любви.

Неожиданно я увидел, как мой отец украл любовь у моей мамы, ушел от нее и скрылся в толпе богачей. Это мне не понравилось!.. И тогда я увидел, как мама не поверила отцу, не приняла его любовь в подарок и не подарила своей взамен. Отец ушел и подарил свою любовь другой женщине и получил взамен любовь от нее, а мама, моя мама, осталась со своею любовью одна, в безверии… И это мне тоже не понравилось!.. И я летел дальше…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПРОДОЛЖЕНИЕ

УТРО

Будильник затрещал, возвещая о наступлении десяти часов утра. Я опомнился ото сна, крепко потянулся и зевнул, продолжая лежать на диване. Мое тело было укутано одеялом, моя голова лежала наполовину утонувшая в теплой подушке, мне не хотелось вставать с постели сразу. Надо было себя подготовить: сосредоточиться в ласковых объятиях лени, потом, усилием воли, оттолкнуть от себя маятник ночи и, пока он откачнулся в сторону, успеть вскочить с постели до его возвращения и выглянуть в распахнутое окно, освежиться! И потом долго выковыривать солнечные соринки из глаз…

Но я продолжал лежать. Мне о вчерашнем думалось: я читал и перечитывал про себя остатки вчерашних мыслей и впечатлений и беззвучно шевелил губами, не открывая глаз…

«Мистика — это все-таки наука, — думалось мне. — И я начинаю верить в это… Саша показал мне, как они живут. Он приходил ко мне по радуге совершенно реально; если это так, — значит, он в какой-то иной, другой форме, а значит — смерти нет… И Бога тоже нет?.. «Но есть что-то вроде него…» А что?.. Что «вроде него»?.. А может, это был просто сон, в самом деле? Да, но тогда Наташа!.. Ведь я познакомился с ней там, возле хижин, а она узнала меня здесь, в реальном мире, на следующий же день… Собственно говоря, а где «там» я с ней познакомился?.. На том свете, что ль?.. Гм… Что-то звучит уж больно по-старушечьи… Все окончательно перепутывается у меня в голове. Логика и здравый смысл — дети, играющие за высоким забором!.. Наивно, да и только!.. Что же там, за высоким забором?.. Великий Астрал… Знакомое слово… Где я его встречал?.. Ах да! «Возрожден ли мистицизм?», об «Астрале» там упомянулось… и рассказ… Интересный рассказ о любви я прочел вчера, то есть, читал вчера на ночь и, по-моему, уснул. Не помню, — дочитал ли?.. Интересно, я нищий без любви или богач?.. Как все-таки мерзко выглядит человек, отнимающий любовь у другого человека — насильно!..

Аня… Вчера я познакомился с Аней. Она, честно говоря, поразила меня. Ее рассуждения и взгляды… Они… Они меня заставляют думать…

Двоюродный дед был колдун!.. Наверное, он живет где-то там, в хижинах… Повидаться бы с ним. Я его никогда не видел, но, кажется, что мы бы узнали друг друга. Тьфу! Так можно и договориться!.. Ну, все. Пора вставать, — начну заниматься йогой!..»

Все еще с закрытыми глазами, я уселся прямо в постели и принял позу «полулотос». Буду учиться для начала дышать. Учиться дышать — заново! Смешно осознавать, что я не умею дышать. А ведь, в сущности, дыхание, одна из самых главных функций человеческого организма, напрямую связанная с мышлением, — что-то вроде этого я где-то когда-то читал. Итак, прежде всего, необходимо сосредоточиться…

Я выдохнул весь воздух, какой только был у меня в легких, и на мгновение замер, стараясь думать только о дыхании…

Форточка была открыта, и, медленно всасываясь через нос, свежий воздух вначале вспузырил мне живот, потом расширил, раздвинул грудную клетку, и я почувствовал жесткость ребер, наконец, приподнялись плечи, во мне воздуха было уже по горло! Несколько секунд я не дыша просидел вздутый изнутри, словно воздушный шар, ноги сложены бантиком. И вот, постепенно выдох, облегчение: опустились плечи, ужалась грудная клетка, в области живота — впадина. И опять я повторил все сначала. И так я продышал минут пять…

На первый раз достаточно. Я открыл глаза, поднялся с постели и ушел принимать душ.

По утрам время почти всегда бежит быстрее, особенно когда залежишься в постели!

Приняв душ и побрившись, я только что и успел позавтракать, как пришла Вика:

— Вот сегодня, Сережа, ты мне нравишься больше, чем вчера, — заявила она с порога, — и умыт, и побрит, и позавтракал, даже улыбаешься по-другому, обновленнее.

— Я просто очень рад тому, что ты пришла, как и обещала, — сказал я, но про себя подумал: «Надо же! — совершенно забыл, что Вика должна прийти сегодня утром в гости… Ладно, все равно я прилично проспал, залежался на диване, на просмотр новых фильмов — не поеду. Дом кино — подождет!»

Я снова обратился к Вике:

— Я радуюсь тому, что ты пришла… Можно твоему соседу тебя поцеловать? — я подошел к Вике, приблизился к ее лицу…

— Можно — ответила она.

Мы обнялись. Она молчала и очень смотрела на меня.

Я подхватил Вику на руки. На диване, в моей комнате, ее красивые ноги обнажились. Она застеснялась меня, словно школьница, вспорхнувшая на качелях…

ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ

Директорам, конечно, может быть, не всем, но многим, хотя бы иногда можно и нужно какие-то из служебных обязанностей прогуливать! Но прогуливать как школьникам, перерешавшим классные задачи на два дня вперед…

На работу я попал к двум часам дня. Я появился в кинотеатре, как если бы я посетил Дом кино, но я просмотр кинофильмов прогулял, и это было замечательно!

Директор не укладывается в понятии определенного часового рабочего дня, а скорее всего, директор укладывается в понятия — опережение, запас, направление… и другое…

Директор обязан уметь сегодня за целый день сделать одно с виду, может, очень маленькое дело, пусть даже пустячное, но дело, которое протолкнет завтра кучу больших и объемных служебных дел… Не проходите мимо такого дела, директора! Бросьте все, оставьте всех, и вы выполните это маленькое дело, пусть даже личное, и вы добудете, пусть даже за целый день, но не даром прожитый, самое главное, что может пригодиться на долгие дни потом — настроение!

По секрету сказать, попасть на просмотр новых кинофильмов мне удалось еще неделю назад, конечно в ущерб личному времени, с группой профсоюзных лидеров города. Но зато, как оно, это потраченное, но сохраненное личное время понадобилось мне сегодня утром! Я боготворю подобные переносы! Это есть не что иное, как творчество жизни. Людей, живущих так — двадцать четыре часа в сутки, — я назвал бы поэтами жизни… И как жаль, что я, да и многие мы, — редко бываем такими организованно-свободными!.. Это своеобразная гармония, музыка. Сотворение судьбы собственными руками…

Итак, я поспел на работу к двум часам дня, и поспел в замечательном настроении, сохраняя на своей груди Викино тепло.

— Сергей Александрович, спасибо! — окликнул меня Палыч в малом фойе. — Вы спасли сегодняшний фильм — реклама на месте!

— Что вы, Палыч, не за что! — ответил я легко и свободно.

Я теперь все чаще стал замечать, что, как только у меня появляется женщина, все вокруг преобразуется в какую-то благосклонность, уважительность, доброжелательность…

Вот и теперь все работники мне вокруг улыбались, и я себя чувствовал очень уютно в кинотеатре. Но мое настроение как бы спохватилось, заворожило меня еще больше, когда я увидел Лидию Ивановну, уборщицу, и услышал, что она уже целый час как готова ехать в больницу к Наташе!..

Не долго думая, я позвонил Степану, подвозчику кинофильмов от кинопроката. И уже через полчаса я и Лидия Ивановна ехали с ним в машине. По дороге в больницу я исподволь выведал, в какой палате лежит Наташа, но все-таки я заметил, как Лидия Ивановна один разок искоса глянула на меня. Наверное, меня выдавала моя излишняя озабоченность. Но я был слишком счастлив, вспоминалось, как я не мог надышаться поцелуями Вики все утро, и потом я уже предвкушал таинственность, встречу с Наташей, ведь счастье, как и беда — не приходит одно!

Мой дальнейший план был очень прост, я довез Лидию Ивановну до больницы, а сам как бы по делам поехал в кинопрокат, пообещавши вернуться в больницу через час. Через час я действительно вернулся, отвез Лидию Ивановну обратно в кинотеатр, но на этот раз проявил может быть излишнюю холодность в отношении Наташи и снова вызвал косой взгляд в мою сторону Лидии Ивановны.

Теперь путь к Наташе был свободен, я помог выбраться из машины старушке, а сам тут же вернулся в машину и уговорил Степана опять вернуться в больницу, сославшись на то, что уборщица забыла там свою сумку.

Возле больницы я попрощался со Степаном. Я поблагодарил его, но отказался от его предложения отвезти меня обратно в кинотеатр. И он уехал.

И вот я поднялся по бетонным ступенькам на крыльцо больницы и постучался в окошечко, врезанное в деревянную дверь. Потрескавшаяся фанерка отодвинулась, окошечко открылось.

— Вам что нужно, молодой человек? — прозвучал ядовито голос вахтерши.

— Я хотел бы навестить Наташу из палаты номер девять, — как можно вежливее попросил я.

— Как фамилия? — поинтересовалась вахтерша.

— Моя, — переспросил я, с ужасом соображая, что фамилии-то Наташи я не знаю.

— Фамилия Наташи? — насторожилась вахтерша.

— Такая же, как и у меня, — ответил я, глупо улыбнувшись, продолжая думать, как же выкарабкаться из этой ситуации.

— Так ты жених, что ль?! — воскликнула пренебрежительно вахтерша.

— Да, — тут же ответил я, и только после своего ответа понял, что я ответил правильно.

— Ну, а что тогда голову морочишь?! — зло возмутилась вахтерша.

Что-то щелкнуло за дверью, видимо, железная задвижка, и одна половинка двери открылась настежь:

— Заходи, — послышался из-за второй, закрытой половинки двери теперь почему-то безразличный голос вахтерши.

Я робко зашел в полутемный коридор. Стены вокруг были не выкрашены, а словно измазаны зеленой краской с желтым отливом. Вот уж поистине: каков человек — такие и стены вокруг него! Ядовитые стены — ядовитая вахтерша.

— Вон на вешалке халат, одевай! — словно огрызнулась в мою сторону вахтерша.

Я поспешно надевал халат, оглядываясь по сторонам.

— На втором этаже девятая, — сказала вахтерша, отчаянно зевая.

— Спасибо, — тут же поблагодарил я. Вахтерша меня жутко раздражала, хотелось поскорее избавиться от ее взглядов. Не застегнув халат, я пошел быстрым шагом.

— Молодой человек, — словно выстрел в спину остановил меня все тот же ядовитый голос. — Так фамилия-то — как? — Я оторопел. Я уже начал медленно спускаться с первых преодоленных мною ступенек спокойно, осознавая свое поражение, но желание навестить Наташу во что бы то ни стало клокотало во мне, как вдруг:

— Маргарита Львовна! — послышался женский голос над моей головой.

— Да! — выкрикнула раскатисто вахтерша.

— Вы будете покупать эту кофточку, если нет, то Галина Васильевна покупает! — снова прогремел женский голос, он усиливался акустикой ядовитых стен. Видимо, женщине лень было спускаться со второго этажа, и она вела переговоры с вахтершей, перевесившись через перила.

Я воспользовался случаем и через какие-то мгновения проскользнул мимо медсестры, которая громко перекрикивалась с вахтершей. Медсестра не обратила на меня никакого внимания.

Я торопливо зашагал по коридору, считывая номера палат с табличек. Я каждую секунду ожидал, что меня снова окликнут в спину. Но медсестра и вахтерша были заняты своим делом, и я свободно передвигался вдоль коридора к заветной цели: палате номер девять. Я подошел к ней и сразу же, не раздумывая, тихо постучал в ее дверь.

Мне не ответили. Тогда я приоткрыл дверь и заглянул в палату: на широкой деревянной кровати лежала Наташа, она спала. Больше в палате никого не было. Я на цыпочках зашел в палату и осторожно прикрыл за собою дверь. Я приблизился к Наташиному изголовью.

Даже сегодняшнее свидание с Викой не могло удержать меня. Я заронил эту девушку в свое воображение там, у хижин, у свадебных машин, и лишь только сейчас, здесь, в больнице, я начинал понимать, что я влюблен, и может быть, безнадежно, навсегда. И эта безнадежность не ухоженной робостью замерла у изголовья Наташи сейчас…

Что: устремленность к Наташе или к тайне минуту назад осторожно прикрыла за мною дверь в эту палату? Но лишь спустя много-много времени, когда я порядком изведаю мыслительные тропы насущных дней и ночей, я пойму, что любовь и тайна — одно и то же на свете. А пока я еще не знал об этом…

Неожиданно Наташа открыла глаза, словно ожидала. Как же она была хороша! Вьющиеся волосы обрамляли безмятежное лицо.

— Сережа, — промолвила она шепотом, — я ничего не понимаю, обними меня, пожалуйста, мне страшно, я боюсь тебя.

Я подошел совсем близко, присел на краешек кровати, нагнулся к Наташиному лицу, и мы начали перешептываться.

— Все прояснится, — сказал я, — не бойся меня, все прояснится…

— Ты думаешь? — с напряжением в голосе спросила Наташа, — а ты, случайно, не призрак?

— Нет… Я настоящий.

— А я, может, призрак?

— Нет, ты тоже настоящая, видишь, я глажу твои волосы и ощущаю их нежность, а сейчас ты ощущаешь мою ладонь у себя на щеке. Ведь правда?..

— Да, твоя ладонь настоящая, и я даже могу дотронуться до нее губами.

— Как твоя фамилия, Наташа, а то вахтерша не пропускает меня.

— Сказкина, а твоя?

— Истина, Сережа Истина…

— Истина, — повторила Наташа. — Это правда?

— Да.

— Серьезная фамилия, ты не находишь, Сережа?

— Наверное, так, а твоя фамилия очень ласковая, — Сказкина.

— Истина рождается тяжеловесно, вырывается из тьмы, освобождает свои крылья из тины невежества, — прошептала задумчиво Наташа.

— Откуда это? — поинтересовался я.

— Я не помню, — отрешенно ответила Наташа, — пришло в голову просто сейчас, — она вгляделась в мои глаза. — А я тебя уже не боюсь. Ты словно родной мне человек…

— У нас есть тайна, общая тайна. Она объединяет нас, Наташа… Ты помнишь хижины?

— Не надо об этом, Сережа, пожалуйста, мне снова становится страшно…

Мы замолчали и долго смотрели друг другу в глаза. Наши чувства и наши мысли будто переплетались.

— Я видела тебя вчера, Сережа, — первой снова зашептала Наташа.

— На площади поселка у свадебных машин?

— Нет, — и я внутренне насторожился, такой поворот меня напугал. «Нет» — это значит, что Наташа видела меня в другом месте, но где и как, ведь вечером вчера она находилась уже здесь, в больнице!..

— И где же ты меня видела?

— В твоем дворе…

— А-а, возле хижин, — обрадовался я, но по глазам Наташи я понял, что обрадовался напрасно. Возле хижин мы виделись в том, замысловатом сне, тогда где же она могла меня видеть? Я насторожился еще больше. Дыхание, затаившись, пружинило у меня в груди.

— Я видела тебя вчера вечером в твоем дворе на футбольном поле, — я вслушивался в каждое ее слово. — Ты возвращался откуда-то домой очень печальный и несколько минут постоял на футбольном поле. Я подошла и поцеловала тебя, а ты отшатнулся от меня и так поспешно ушел…

От этого признания Наташи, в свою очередь, мне стало жутковато… Уж не призрак ли, действительно, Наташа? И я снова погладил ее волосы и прикоснулся к ее щеке ладонью.

— А потом появился какой-то туман, — сказала Наташа. — Я увидела людей в белых халатах, один из них хлопал меня по щекам, я поняла, что приоткрыла глаза. Меня тошнило и очень кружилась голова…

— Можно, я буду тебя навещать? — прошептал я.

— Да, конечно… — утомленным голосом ответила Наташа. — А сейчас уходи, пожалуйста, я постараюсь уснуть. — Она закрыла глаза.

ЧЕРЕЗ ТРИ МЕСЯЦА

— Ну, как? — спросила Аня, когда мы вышли из Дворца культуры.

— Неплохо, — ответил я. — Думаю, что парткому понравится.

— Господи, как же я устала от этих репетиций! Хочется отдохнуть…

— Пойдем что-нибудь выпьем в летнем кафе, — предложил я. Аня посмотрела на часы:

— У меня в запасе только один час.

— Только час? — переспросил я.

— Да, а потом надо зайти в детский сад, за Аленкой.

— Аленка, это кто?

— Это моя дочь.

— Ясно…

— Ну что, идем в кафе? — переспросила Аня.

— Да, — решительно ответил я.

Мы взяли по чашечке кофе, по стакану густого лимонного сока и присели за столик в самом углу решетчатой беседки. В кафе почти никого не было, звучала негромкая музыка.

— Нет, в самом деле, тебе понравилось или ты просто не желаешь разочаровывать меня? — спросила Аня.

— Конечно понравилось. К чему беспокоиться… Я не привык обманывать себя, строить взаимоотношения на похвальном похлопывании по плечу… Впрочем, одно место я, вероятнее всего бы, скорректировал, — и я улыбнулся…

— Какое? — спохватилась Аня.

— «…за правду, за труд!..» Ты помнишь эту фразу, она звучит в конце второй части?

— Да, — ответила Аня недоумевая. — Но что же здесь плохого?

— В самой фразе плохого ничего нет. Только вот в слове «труд», буква «дэ» звучит как буква «тэ», и на слух «труд» слышится как глагол «трут». А там еще и «за»!.. Вот и получается — «затрут». И вся фраза воспринимается не иначе, как«…за правду — затрут!..» — Аня улыбалась, придерживая ускользающие из-под ее тонких пальцев губы. Я вначале тоже сдерживал порывы своей улыбки усилием воли, старался быть серьезным. Но мы все-таки весело расхохотались, не обращая внимания на окружающих! А впрочем, никому не было дела до нас…

— В самом деле, а что же делать? — успокаиваясь, спросила Аня.

— Думаю, — ответил я, — надо скорректировать фразу так: «…за правду и за доблестный труд!..»

— Спасибо за подсказку, — ласково поблагодарила меня Аня. Она отпила лимонный сок, сделала пару глотков, поставила стакан перед собой и о чем-то задумалась. Мы немного помолчали. Мы оба смотрели через решетчатую стену кафе на улицу. Поодаль от нас шумела автострада. Машины, словно механические существа, изворачивались на повороте в порывах ветра и, подсигналивая, обгоняли друг друга; иногда какая-нибудь из них, чтобы пропустить торопливого пешехода, резко притормаживала, припадая на передние колеса, и, когда рассеянный пешеход давал стрекача, машина, весело взвизгнув шинами по асфальту, снова уносилась вдаль.

Аня и я, молча, небольшими глотками, отпивали из чашек очень горячий кофе, густой, словно жидкий шоколад, запивали кофе холодным лимонным соком и смотрели на автостраду…

— Я прочел рассказ о любви, — сказал я, нарушив наше уже загустевшее молчание.

— Ты без любви, — утвердительно и как-то отрешенно определила Аня и откровенно посмотрела мне в глаза.

— Как ты это чувствуешь? — недоверчиво спросил я, потому что не поверил Ане, потому что уже не хотел я ей верить на этот счет. Там, в больнице, у изголовья Наташи, я уже почувствовал рождение ранее действительно неведомого мне чувства. Я еще не мог с точной уверенностью сказать, что это любовь, но я уже не мог не ощущать ее сладкий, еще ослепительно размытый контур… Я посмотрел на Аню выразительно и недоверчиво покачал головой.

— Но твоя любовь где-то очень близко, рядышком. Только протяни ей навстречу руки, и ты сможешь ее обнять, — тут же добавила она.

С минуту мы снова молчали. Теперь меня что-то сковало изнутри. Мысленно я подыскивал новую тему для разговора. Мне вспомнилась первая встреча с Аней в моем рабочем кабинете, но следующий мой вопрос, как я ни старался, прозвучал как-то неохотно, неуверенно.

— Аня, — тихо позвал я девушку. Она подняла опущенные глаза и оперлась взглядом на меня.

— Аня, — спросил я, — что ты имела в виду, когда говорила, что символ «вы» имеет право на земное существование? Насколько я понял тогда, ты все-таки чего-то недоговорила!..

Аня словно пришла в себя, как-то приободрилась и повеселела. По всему было видно, что она благодарна мне за то, что я не продолжил мучительную для нее тему.

— Сейчас я тебе все постараюсь объяснить, Сережа… Ты правильно догадался, а я в самом деле недоговорила тогда. Но сам понимаешь: из-за стола рекомендуется вставать, когда еще хоть немножко ощущаешь голод, а разговор на какую-то тему, на мой взгляд, надо останавливать, когда еще есть хоть немного недосказанности.

— Хватит философствовать, — улыбнувшись, вмешался я, — или ты опять хочешь ускользнуть от ответа?

— Вовсе нет, — шутливо продолжила Аня, — но оправдаться лишний раз не грех! Итак… Ты, конечно, в курсе, что наш мозг состоит из двух полушарий? — Аня прищурилась…

— Обижаешь! — вдохновился и я.

— Так вот, — продолжила Аня уже серьезно, — ученый мир доказал, что каждое из полушарий предрасположено к более или менее определенному роду деятельности. Каждое из них может работать самостоятельно.

— Значит в человеке получается как бы два человека! Ты это имеешь в виду? — спросил я.

— Да, — ответила Аня. — И вот что: надо развить свои полушария так, как предлагают ученые, чтобы они работали на равных. Но, все-таки, в зависимости от жизненной ситуации, какому-то из полушарий необходимо уменьшать свою деятельность за счет увеличения деятельности другого, соседнего; вплоть до полного включения другого в это время. Тогда символ «вы» оправдывает свое земное существование, потому что в человеке начинает жить попеременно, или согласованно, или на равных — два человека. Но этого состояния может достичь только тот, кто научится владеть полностью своими эмоциями, страстями, ощущениями и даже мыслями. А это подвластно лишь человеку с высоким развитием интеллекта, согласись. Мне далеко не каждому хочется сказать «вы», все больше — «ты», тому, кто совершенно не владеет собою, ближе к животному сословию, чем к человеческому…

— Да-а, Аня… — проговорил я, — интересные, честно говоря, права на земное существование у символа «вы…», интересные…

Мы переглянулись.

— А что такое «астральное тело»? — спросил я неожиданно даже для самого себя. И вообще я стал в последнее время замечать, что я частенько говорю первое, что приходит в голову, не раздумывая, будь то вопрос или ответ. Аня как-то особенно выразительно посмотрела на меня и тоже спросила:

— Почему у тебя возник такой вопрос?

— Читал книгу Гуревича «Возрожден ли мистицизм?» и там наткнулся.

— Ну что же, — сказала Аня, — тогда слушай.

Наш мир, а точнее мир вообще, делится мистиками, условно конечно же, на три взаимосвязанные, составляющие одно целое, части. Это ментальный, астральный и физический планы. Ну, физический план, с ним проще! Мы, то есть, наше тело — физическое, находится в нем непосредственно — это мир форм. Астральный план, — это мир образов и чувств. Ментальный — мир мыслей, идей. Вот, например, у художника появляется идея написать картину, идея формируется в ментальном плане, переживается, воображается в более или менее конкретной форме в Астрале и, наконец, реализуется в физическом плане, то есть пишется художником на холсте красками…

— Не значит ли это, что существует и ментальное тело? — спросил я оживившись.

— Совершенно верно! И ментальное тело тоже существует.

— Интересное дело! — охотно обрадовался я своему открытию. — А нельзя ли подробнее?

— Можно и подробнее! — одобрительно ответила Аня. — Астральное тело также реально, как и физическое. О ментальном пока говорить не буду, о нем как-нибудь потом. Астральное тело не имеет определенно канонизированной формы своего существования, как наше физическое тело, а может, по желанию его обладателя, принимать любую форму, доступную нашему воображению.

— Как это? — удивился я.

— Очень просто, — продолжала Аня, — оно может принять форму, например, большого и маленького шарика, форму любого предмета, растения, животного, а так же форму физического тела, находящегося в физическом плане…

— Недавно я узнал, что мой двоюродный дед был колдун. Он жил в сорока километрах от Каспийского моря. Рыбаки из окрестных деревень не брали его с собою в плавание, потому что огненные кошки бегали по палубам, карабкались на мачты, огненные птицы преследовали корабль и нападали на рыбаков, до смерти их перепугивая. Как объяснить это, Аня?

— Это чисто астральные проказы, шалости. Видимо, твой двоюродный дед умел выводить, в качестве подчиненных ему, целые группы людей в астральный план. Он умел так сильно притягивать Астрал…

— Слушай, удивительные вещи ты говоришь, — задумчиво подытожил я и сделал последний глоток лимонного сока.

— Удивительного здесь ничего нет. Просто для тебя это все в новинку, необычно. — Аня посмотрела на свои часы и всплеснула руками:

— Все! Пора идти за Аленкой. Ты меня проводишь до остановки?

— Да, конечно же провожу, — ответил я озабоченно.

Мы поспешно поднялись из-за стола и торопливо вышли из кафе.

ПИСЬМО ИЗ МОСКВЫ

«Здравствуй, Сергей!

Вот наконец-то пишу тебе…

Жаль… все-таки очень жаль, что ты не поступил. Помнишь, на абитуре — сидели-гадали по ночам — кто поступит?

Вот теперь все, ясно…

Да, тебе все-таки нужно было, конечно, поступить — все же образование — есть образование. Хотя, все зависит в первую очередь от самого человека… Это тоже верно…

И я знаю — ты человек сильный, и поэтому я все-таки за тебя как-то не боюсь особенно… Ну, дай Бог…

Как хоть ты жив-то?

Собираешься ли в ближайшее время в Москву? Обязательно, обязательно заезжай! Я живу в 526-й комнате с третьекурсником (хороший парень, знаю его два года, все нормально).

Да, Мысивчик поступил. Живет в 511. В колхозе еще как-то общались, но потом у нас произошел с ним ряд обострений и сейчас отношения весьма сдержанные… Да, в общем-то этого и следовало ожидать.

Курс наш получился неважный. Особенно это проявилось уже в колхозе.

И, может быть, еще и потому так обидно, что ты-то так и не поступил…

Курс абсолютно разрозненный, группировками. (Хотя сейчас слегка это сглаживается.)

Публика наша — или люди не очень далекие, или же — позеры, скоты, важничающие «гении», или ни то, ни другое — так, просто…

Хотя, конечно, есть и хорошие ребята, но… их так мало, очень мало…

Такие вот дела, Сергей…

Лекции, конечно, сильные. Очень интересные преподаватели. Уровень высокий. И, что самое главное, — не банальный. (За исключением преподавателя по истории КПСС — тут морали.) Да что рассказывать, приезжай, сходим вместе. Может, решишь на будущий год снова поступать. У нас очень много здесь ребят и девчонок, которым в районе 30 лет (есть и 32, 33).

Хотя, — кто его знает… Смотри сам.

Да, у нас на днях восстановили в Литинституте одного преподавателя (его попросили уйти два года назад, но сейчас студенты-старшекурсники добились у нового ректора его возвращения), — так вот. Это доктор философских наук Куницин. Слышал ли ты что-нибудь о нем? Дело в том, что вчера в общежитии в «клубе молодого литератора» (есть у нас такой!) была встреча с ним. Так вот, — он занимается космологическими проблемами параллельно со своими философскими трудами. Очень, очень, умный. Прекрасно знает научные труды Циолковского, Ефремова.

Так же очень хорошо (!) знаком с трудами Козырева о времени и о пространстве. (Помнишь, ведь ты говорил о нем…)

Еще говорил о неком французском ученом — Филиппе де Шардене. (Слышал ли ты о нем что-нибудь?)

Вообще — все было довольно смело. И не только просто смело, но и умно. То есть то, что он говорил — все можно было понять вполне, но каждый в каком-то своем свете. Одним словом пересказать, конечно, невозможно…

Ну, а Москва… — есть Москва. Я тут бегаю, пытаюсь ускоренно впитывать высокую культуру, которой так недоставало там, у себя в провинции. А ведь сколько тут пробудешь — тоже неизвестно. Гарантии нет, что не вылетишь сегодня-завтра по какой-нибудь причине. У нас с курса уже одного успели отчислить — был задержан милицией в Москве — пьяный. И все…

Такие вот дела… Так что я и спешу…

Да, — слышал ли об Еремее Парнове — он занимается Тибетом, Гималаями, путешествовал много. Страну Шамбалу искал. Если слышал — что думаешь об этом?

Был на днях на выставке картин Николая и Святослава Рерихов. Очень сильно. Так у Николая Рериха тоже есть картины, навеянные Шамбалой…

Хотя, что об этом говорить в письмах. Надо, конечно, разговаривать.

Напиши, Сергей — как у тебя? Как работа? Чем занимаешься? Как с творчеством? Что нового? Когда приедешь?

Пиши, давай не ленись.

До свидания!

Твой друг, Юра Божив».

Это письмо мне очень помогло отключиться от окружающей меня обстановки, ведь я находился в областном кинопрокате, сидел в суматошном коридоре на мягкой, обтянутой дерматином лавке, а рядом со мной, будто коряга на берегу, мужчина, в грязных сапогах и в пиджаке, с галстуком красного цвета на фоне темно-синей рубашки; он постоянно пытался исподтишка заглянуть в текст письма. Этого мужчину я видел впервые, видимо, приехал из какого-то села…

Я ожидал своей очереди на прием к методисту кинопроката, надо было утвердить репертуарный план моего кинотеатра на следующий месяц. После прочтения письма, как ни приятно мне было поразмыслить на близкие, дорогие мне темы, упомянутые другом, все же пришлось вернуться к реальности! Через несколько минут мне предстояла стычка с методистом.

С некоторых пор он меня невзлюбил!

Дело в том, что с Палычем за последнее время у меня произошел ряд конфликтов, а здесь, в областном кинопрокате, его, как говорится, каждая собака знает. Они его даже почетными грамотами не раз награждали.

Как только начались конфликты, меня, как это принято в бюрократических кругах, принялись учить уму-разуму, послушанию: фильмокопии получать кинотеатр стал отвратительные, низкой категории, да и сами фильмы ставились в план завалящиеся, не кассовые; уповалось на то, чтобы я подошел к Палычу, с которым не разговаривал, и, унизившись, попросил бы его посодействовать, замолвить словечко в кинопрокате, заменить завалявшийся фильм на хороший, кассовый… Премию кинотеатр не получил впервые за много лет. Прежние директора были более покладистые, и даже, как я случайно узнал, ставили Палычу коньяки за услужливость, но мне это было противно, и я не носил цветы и шоколадки в кинопрокат! Сотрудники кинотеатра смотрели на меня уже косо — ведь их ударили по карману! Зрители после сеансов — отплевывались…

И всем было невдомек, что плохой звук и рваное изображение во время сеансов на экране и невыполнение плана — это всего лишь бюрократические курсы послушания, курсы по раздавливанию личности директора…

Я чувствовал уже тогда, что с каждым днем все настойчивей увлекаюсь мистикой. Я уже начинал догадливо сопоставлять, что чем больше я углубляюсь в сокровенные науки, тем больше на меня обрушивается какое-то злобное негодование мира сего! Меня обругивают, поучают, я все больше и чаще встречаю раздраженных людей, у меня все время что-то ломается, не получается, не устраивается, я порою начинаю задыхаться без одиночества, которое необходимо в определенной дозировке каждому нормальному человеку, вокруг бурлят какие-то пустяки, за руки и за ноги держут меня, удерживают, не отпуская туда, куда я хочу, они заставляют меня бесцельно двигаться, говорить, кричать, раздражаться, озлобляться, но самое страшное, что я все чаще спотыкаюсь на ровном месте, и это становится злорадной нормой для окружающих! Порою мне уже кажется, что люди мне делают гадости специально, с каким-то тайным смыслом и наслаждением!

АЛКОГОЛИК

Я шел из кинопроката грустным, в кинотеатр ехать не хотелось, и я медленно пересекал осенний парк. Ярко-желтые листья вспыльчиво шуршали по асфальту аллеи, шарахались прочь от моих ног. Я пришел на закравшуюся под нависший козырек кустарника скамейку и, словно обняв ее за широкие плечи, раскинул руки в стороны. Всем телом облегченно откинулся я на деревянную спинку и зажмурился…

На улице еще было довольно тепло, но уже ощущался едва уловимый запах изморози. Чувствовалась и скрыто переживалась неотступность приближения зимы, как чувствовалась и переживалась неотступность приближения моей встречи с Наташей…

После того моего единственного посещения Наташи в больнице я больше ее не видел. Недавно через уборщицу я узнал, что Наташа выписалась домой. Но как мне теперь с ней свидеться? Не забыла ли она меня, да и нужен ли я ей?… Если бы не этот непредвиденный карантин в больнице! Сколько же я раз хаживал взад и вперед под окном ее палаты. А потом замотало меня. Мир вокруг, действительно, словно взбесился! Все мешает и злит, норовит вывести из себя, из духовного равновесия…

Однако я определенно сознаю, что Наташа, как и я, тоже полна ожидания встречи.

Вика все чаще приходила ко мне домой, и мы проводили утренние часы с нею в постели. Но все же я не забывал о Наташе, она неотступно присутствовала в моем сознании. И совесть все чаще заедала меня: я не хотел потерять Вику, но я не мог и забыть Наташу! Случалось, что я неожиданно ускользал от Викиной ласки, взамен говорил какую-то чепуху, ссылался на плохое настроение или на торопливость каких-нибудь служебных обстоятельств, требующих моего безотлагательного присутствия.

Но как только я подобным обманом, а я человек совестливый, уходил от Вики, так совесть моя утяжелялась, и уже не одна, а две иконы неотступно преследовали мое настроение: Наташа и Вика…

Часто мне казалось, что я очень люблю Вику, а Наташа — это некий символ, который одухотворяет меня в моей любви. Но как я глубоко ошибался!..

Наташа, как ангел-хранитель, берегла меня, она печально и нежно заглядывала мне в глаза… А Вика осторожно подозревала, не докучала капризами, но озабоченно укоряла, поглядывая на меня с моей воображаемой иконы…

Ко мне на лавку подсел какой-то мужчина: на лице щетина — не брился дня три или четыре, небольшой черный дипломат бережно положил себе на колени.

Он даже не посмотрел в мою сторону, а так, уставившись взглядом куда-то сквозь асфальт, спросил:

— Составишь компанию?

— В смысле? — в свою очередь спросил я.

— Выпить хочешь?

— Нет, — отрезал я, но, видимо, это у меня получилось неуверенно.

— Напрасно, — сказал мужчина.

Он осторожно приоткрыл дипломат и вытащил оттуда непочатую бутылку водки, стакан, ломтики сухой колбасы, с пол-булки нарезанного хлеба. Всю эту кухню он разложил на газете возле себя, сорвал лезвием складного ножичка жестяную пробку со «столичной» и, налив себе грамм сто, преподнес стакан к губам:

— Твое здоровье! — сказал он в мою сторону и тут же, в одно мгновение, опорожнил содержимое стакана.

На какое-то время он затаился, словно ожидал пожара в своем желудке. Потом, будто по системе йогов, он шумно выдохнул из легких весь воздух, и у него получилось: ха-а-а…

Я слегка поморщился и сглотнул слюну. Настроение у меня было никудышное и я, не удержавшись, попросил:

— Налей пол-стаканчика…

Сосед по лавке воспринял мою просьбу с пониманием, и, как само собою разумеющееся, он не говоря ни слова аккуратно налил из бутылки пол-стакана и для меня.

Я подсел поближе, взял стакан и тоже залпом проглотил его содержимое.

— Бери колбасу, закусывай, — предложил мне мужчина.

Я сделал себе бутерброд… Пару минут мы оба молчали… Мы сосредоточенно жевали закуску и многозначительно переглядывались.

Теперь я чувствовал какую-то зависимость от своего неожиданного компаньона, простодушную обязанность перед ним.

Так бывает часто: приобретет для тебя билет в автобусе отзывчивый пассажир, сделает вроде бы пустячное дело, выручит потому, что у тебя в этот момент не оказалось мелочи в кармане, казалось бы — радуйся и будь доволен, а нет же, всю дорогу состояние такое, словно крохотную частицу твоего «я» купили за пять копеек, и до той остановки, на которой ты выйдешь, владеет этой самой крохотной частичкой твоего «я» тот пассажир, отзывчивый и любезный… Я не знаю, может, это только я себя так ощущаю в подобных ситуациях… Что поделать… Или я болезненный себялюб, или я слишком застенчивый…

По крайней мере, в тот день, когда я сидел в парке на скамейке, «автобусное» чувство заставило меня первым нарушить зябкий, бессловесный уют парка.

— У вас тоже плохое настроение?

— У меня? — переспросил компаньон. — Гм… Отличное! Иначе не сидел бы я здесь, с вами, молодой человек, и не пил бы эту гадость! — Он шутливо поморщился.

Я улыбнулся в ответ. Хмельное вдохновение, словно молоденькая и обаятельная девушка, которую я поманил, присело ко мне на колени. Но я еще не прикасался к ее прелестям, а только наслаждался ее прикосновениями ко мне. Все начинало оживать вокруг, ветер в порывах радости шелушил опавшую листву на асфальте; дотрагивался до меня острыми сучками кустарника, некоторые его ветки небрежно висели у меня над головою и как бы заигрывали с моими волосами. Теперь я был немножко пьян.

— Пить надо уметь, молодой человек, — сказал компаньон и многозначительно добавил: — Пить, — это все равно как правильно есть, дышать, бабу ощупывать.

— А вы философ! — отметил я, чувствуя, как девушка, тоже хмелея, нашептывает мне выпить еще пол-стаканчика водки. Тут я уже предложил сам:

— Может, еще по пол-стаканчика?..

Компаньон шмыгнул носом и, опять же, не комментируя свои действия, плеснул из бутылки в стакан сто граммов свежей серебристой водки. Почувствовав жажду, я с жадностью приник к граненому стакану, словно к прохладным губам девушки. На этот раз я пил водку небольшими глотками, испытывая необъяснимое удовольствие. Набив рот колбасой и хлебом, с трудом прожевывая, я размеренно проговорил:

— Хашо… гда… се… хашо!

Компаньон ничего не сказал в ответ, а только налил себе очередные сто граммов и, как и в первый раз, быстро выпил их. Я наконец прожевал колбасу с хлебом и расслабился, откинувшись на спинку лавки. У меня уже было хорошее настроение, и я мечтательно окинул парк влюбленным взглядом.

— Так вы говорите: «Пить надо уметь…» — обратился я к компаньону.

— Да, — сказал он.

— А вы умеете пить?

— Я, молодой человек, умею пить… Несколько заповедей для алкоголя мною опробированы на своей собственной шкуре, и за них я могу поручиться.

Это меня заинтересовало:

— Неужели и алкоголь тоже наука?

— Да, молодой человек, не сомневайтесь, это наука, и еще какая!

Это становилось забавным.

— Гм… И вы можете со мною поделиться этой наукой?!

— Отчего же не поделиться!

— Тогда я весь внимание, — сказал я, приготовившись слушать.

— Что ж… Начну с того, что алкоголь — это все равно что форточка, заговорил компаньон. — Открыл форточку и — проветрил свою душу… Душа человека, она ведь, так же как и его тело — много выделений имеет. Они со временем накапливаются. И, я вам скажу, молодой человек, если душу вовремя не проветрить, — задохнуться можно! Однако здесь надо обязательно помнить и придерживаться следующего: форточку эту не везде и не всегда открывать можно. Вы меня извините, но если вы откроете эту форточку в сортире или там еще где, в каком зловонном месте, а?

Я пожал плечами.

— То-то! — продолжал компаньон. — Эту форточку открывать следует в хороших местах, где много свежего воздуха, простора и любви…

Мой компаньон замолчал.

— А как же узнать, когда открывать эту форточку? — спросил я.

— Когда открывать? — задумчиво переспросил компаньон. — Для каждого человека срок разный: одному и в год одного-двух раз достаточно, другому чаще… По мне, так и в месяц один-два раза — обязательно!

— И все-таки, как это почувствовать? — не успокаивался я.

— Ну, никогда нельзя пить понемногу, а всегда надо напиваться! Однако, чтобы голова все соображала… Тут политика! Выпьешь немножко быстро хмель сойдет, завтра еще захочется, а значит становишься рабом, алкоголиком. А если не алкоголик, то очень долго мучишься от соблазна выпить. Водка должна на пользу идти, а тут одни муки будут; либо пить все время хочется и пьешь, либо не пьешь, держишься, а пить хочется! Вот что значит не допить!.. Но и перепивать — тоже плохо! Выпьешь много отрезвеешь, глядь, а ничего не помнишь! Пьянку — всю помнить надо! А еще, когда слишком много выпьешь, то и здоровье испортить можно, и потом выпить уже долго не сможешь; нужно будет выпить, а откажешься, а если и не откажешься, то пьянка эта — не в радость тебе будет. А что же это за пьянка, коли не в радость! А?!

— Да, конечно, вы правы, — согласился я.

— Тут, в выпивке, золотая середина нужна. Наука, еще какая наука это!.. Значит вот, от того, сколько ты выпьешь, немало зависит и то, когда тебе опять пить надо будет… Но это только одна сторона дела.

— А другая? — осведомился я.

— А другая, хм… — компаньон сплюнул себе под ноги жилистые остатки колбасы, — хм… — подумал он еще немного. — А другая… Понимаешь, у всех по-разному душа загаживается. Здесь многое зависит от того, какой у тебя характер, в какой атмосфере ты вращаешься. Атмосфере, ну это значит — кто тебя окружает, — пояснил он.

— Да это понятно, понятно, — подытожил я.

— Да нет, молодой человек, тебе еще не совсем понятно… Так вот, как только появится первая мысль, что тебе хочется выпить, так ты сдержи ее, успокоив себя тем, что ты обязательно выпьешь, но не в этот раз!.. Вторую мысль тоже придержи. А вот третьей мысли не дожидайся, ни в коем случае! Сам возьми и выпей… Здесь, вот как на лезвии бритвы, ни передержать, ни поспешить нельзя!.. Передержишь, жажда появится, страсть, а поспешишь, на поводу у желания пойдешь, а это — тоже страсть!.. В этом деле, — тут компаньон звучно щелкнул себя по горлу, — самостоятельность нужна.

Он налил мне еще водки. Я выпил и закусил. Остаток водки компаньон выпил прямо из бутылки и тоже закусил…

— Складно вы рассказываете про водку, — сказал я.

— Складно только врут или сказки сочиняют, — сказал он и улыбнулся.

— Не обижайтесь, я не так выразился!

— Да ну, — махнул он рукой, — я не обижаюсь!

— Ваш опыт не очень-то обычен и по-хорошему удивителен!

— Да, это верно, молодой человек, а ко всему прочему, он еще и необходим людям, не только мне.

— И я тоже так думаю! — подтвердил я.

Мне было приятно хмелеть в этом полу-зябком парке. Компаньон достал из черного дипломата еще одну непочатую бутылку водки.

— Продолжим? — предложил он.

— Пррродолжимм, — каким-то клейким голосом ответил я.

И мы выпили еще по пол-стаканчика, и я совсем расслабился.

— Ну, хорошо!.. Когда надо пить, я для себя уяснил… А вот… Где? Где пить, — это в тумане… в тако-о-м большом тумане, а?.. Ведь правда?..

— Ну, вот я с тобой пью сейчас, что ты думаешь, просто так, что ль? сказал компаньон.

— А… Я понял, — сказал я. — Вы хотите меня ограбить, да?

— Молодой человек! Ваша норма уже на грани! — предупредил он.

— Понял… — сказал я, — это я так, сдуру! Но все равно вы так и не ответили мне?..

— Пить надо только с хорошими людьми или по одному, — утвердительно сказал компаньон.

— Значит я… Я хороший человек! — сказал я и подтвердил это еще раз. — Я хороший человек. С этим я согласен!

Компаньон выпил еще пол-стаканчика. Потом он взял бутылку с оставшейся наполовину водкой и выбросил ее в кусты.

— Что вы дела… — икнул я, — делаете?!

— А ничего. У меня уже норма! Остальное — за борт! Чтобы судно не потонуло, — он немного хохотнул.

Потом мы еще долго разговаривали, сидя на лавке, а когда прощаться стали, компаньон сказал:

— Норма — великая вещь! Она во всем нужна… И даже в любви…

По дороге домой я подумал, почему меня так манит Наташа? Наверное, это страсть, страсть влюбленного, который всего несколько раз едва пригубил мгновения встречи с любимой… Но тут же я отшатнулся от этого вывода, как от фонарного столба, чтоб не ушибиться! Ибо с Наташей меня единило нечто большее, чем страсть, — нас объединяла тайна!..

— Что ж поделаешь!.. Не всякая наука совершенна в своем применении, сказал я вслух уже воображаемому компаньону, обратив на себя внимание прохожих.

НАВАЖДЕНИЕ

Под солнечным ливнем бабьего лета, в самом центре города, я, совершенно одинокий, еле волоча ноги, перешел пустынную улицу.

Она была очень легка под моими тяжелыми ногами. Каждым своим шагом я ощущал невесомость улицы, но он доставался мне нелегко. Мне казалось, я был таким тяжелым человеком, что каждый свой шаг должен был бы проваливаться по колено в землю, раздавливая асфальт, как пластилин! Вокруг не было ни единого прохожего, ни одного автомобиля. Город был пуст. Город был только моим… Совершенно никакого движения вокруг. Даже деревья опустили ветви под солнечным светом и замерли… В жизни каждого человека немало есть того, что, принадлежа всем, на самом деле принадлежит ему одному… Когда это поймешь — станешь одиноким; когда это станет обычным станешь неприступным; когда это перешагнешь — станешь человеком…

Одиноко… Я подошел к многоэтажному дому и прислонился к нему лицом. Я боялся, что он рухнет от моей тяжести… «Я уже устал жить без Наташи… Помоги мне, Господи, отыскать ее…» Белый глянец мраморной стены прохладно примагничивал мои ладони и лоб… «Помоги мне, Господи, отыскать ее…»

Я скользнул правой рукой, упругой и тяжелой, за угол здания, мраморная стена продолжалась и там, и вот… К моей руке кто-то прикоснулся! Неожиданно больно кольнуло сердце в груди.

Все еще чувствуя это прикосновение, я потянулся к нему всем своим телом. Преодолевая клейкий солнечный свет, я словно отодвинул от себя изгиб мраморного угла, и… о, Боже!.. Там стояла Наташа…

В белой фате, она пошатнулась вперед. В тот же момент я устремился к ней, и счастье ослепило меня!..

В одно мгновение вся моя тяжесть будто перетекла в улицу. Теперь улица стала свинцовой, а я и Наташа, словно два бумажных человечка, неслись, гонимые внезапно возникшим ветром, по этой тяжелой улице вниз, к набережной.

Через несколько мгновений мы очутились среди вороха серебристых бликов в комнате с видом из окна на зеркально колеблющуюся воду.

Я, так долго воображавший, но прозревший скульптор, любовался Наташей, как своим произведением, прикасался к ее удивительным изгибам плеч. Я словно вылепливал Наташино тело!

Я вылепливал черты ее лица, утонченную шею, гладил послушные руки. Я вылепливал ее смуглые груди.

В пляшущих тенях комнаты лицо у Наташи то вспыхивало солнечным светом, то выразительно заострялось. Наташа чутко улавливала и обвивала полу-детскими руками каждое движение любви и наслаждалась им. Ей все было приятно и необходимо. Она ничего не отпускала от себя! Даже сладкие стоны свои она глубоко вдыхала в себя, и они отзывчиво пружинили по всему ее теле.

Мы оба поглощены одним наслаждением…

Время сомкнулось над нашими головами. Теперь мы лежали рядом, а вся остальная жизнь суетилась там, за ворохом серебристых бликов на потолке, за распахнутым окном во вселенную Земли.

ЗНАКОМСТВО

Давно прошло выступление агитбригады перед парткомом бетонного завода. Аню приняли в партию. Потом я еще несколько раз встречался с ней, разговаривали о многом, но в основном о проблемах психологии. Были и загадки, и таинственные намеки в ее словах, от которых я, бывало, не мог долго уснуть по ночам. Потом некоторое время мы не виделись и даже не звонили друг другу.

И вот в моем рабочем кабинете раздался телефонный звонок, в трубке послышался голос Ани:

— Здравствуй, директор!

— Здравствуй, — обрадовался я.

— Узнаешь? — спросила Аня так, словно: «Еще не забыл!»

— Еще бы, сразу узнал. Что так долго не звонила?

— А почему ты не звонил?

— Я?

— Ну ладно, не выпутывайся! Значит, так было лучше! — помогла моему замешательству Аня и добавила. — Я теперь на другой работе!

— Что? — словно опомнился я. — Приняли во Дворец Здоровья?

— Да, можно поздравить. Я теперь психофизиолог Областного Дворца Здоровья! — выкрикнула в трубку Аня.

— Ба! — воскликнул я. — Да ты умница! Ну, знаешь, с тебя причитается!

— Банкет не обещаю, но в гости очень даже приглашаю! Милости просим во Дворец моей мечты! Я работаю в паре с удивительным человеком. Да ты уже с ним заочно знаком!

— Что-то не припомню…

— А философские рассказы? — подсказала Аня.

— Корщиков?!

— Он самый, собственной персоной!

— А когда можно будет к тебе подъехать?

— Да завтра вот и приезжай, если сможешь, комната шестьсот двенадцатая.

— Во сколько?

— А во сколько тебе удобно?

— Я завтра же возьму отгул, буду свободен весь день.

— Хорошо. Тогда тебе лучше всего подъехать часикам к одиннадцати, устроит?

— Устроит. Как штык буду!

— Ну, тогда до завтра?

— Всего хорошего, Аня!

В трубке послышались короткие гудки…

На следующий день на шестом этаже Областного Дворца Здоровья в одиннадцать часов я постучал в комнату 612, немного постоял у двери, несколько раз прочел табличку «Психофизиологи» и постучался еще раз.

Директора не любят долго ждать, если ожидание касается лично их. Они избалованы тем, что обычно ожидают их, а не они…

Не дожидаясь приглашения, я приоткрыл дверь и заглянул в помещение. Кстати, до сих пор не пойму, почему во многих зданиях такие коридоры: без окон, длинные, с низким потолком — это, наверное, от духовной закрепощенности, низменности чувств и помыслов, — червяку не нужен простор и грация, он ползает по отверстию, облегающему его тело; это тебе не храмы и дворцы с высоким потолком, где человек возвышался духом своим; экономя на стройматериалах, ма с каждым новым подобным зданием теряем высокую душу; такие низкие потолки, и это во Дворце Здоровья, во Дворце!..

В безоконном коридоре желтели электрические полу-сумерки, а тут — вся комната вспыхнула ярким дневным светом! В комнате было тесно. Плохо соображая, ослепленный, я едва разобрал силуэты двух людей в белых халатах.

Они сидели лицом к лицу у окна за полированными столами, сдвинутыми вплотную друг к другу.

— Можно? — спросил я.

— Входите, — послышался голос какой-то девушки.

Я робко шагнул в комнату, словно из-за кулис на крохотную любительскую сцену, и сразу же почувствовал себя исполнителем главной роли.

— Надя, это ко мне, — словно напомнив о чем-то договоренном, объявился негромко второй голос, тоже голос девушки, но я его сразу узнал: это был голос Ани.

Надя встала из-за стола, глянула в мою сторону, улыбнулась и вышла из комнаты, а я, жмурясь, как на ветру, присел в мягкое кресло возле стола Ани. В белом халате, Аня казалась мне вылепленной из ослепительного света.

Наконец мое зрение полностью адаптировалось, и я разглядел пачку бумаг на Анином столе и какие-то карты с изображением человеческих фигур. В десяток секунд Аня что-то очень быстро дописала на обратной стороне одной из карт и ловко отодвинула гибкими руками все бумаги и карты в сторону, на подоконник.

— Сейчас, — сказала она, — придет Корщиков. Надя пошла за ним.

— Да, но мы с тобой даже не поздаровались, — шутливо возмутился я.

— Конечно, — запротестовала Аня, — ввалился в комнату без приглашения!

— Извини, действительно, сам не прав, здравствуй, Аня!

— Это другое дело, здравствуй, Сережа!

И тут дверь в комнату быстро открылась и закрылась. Ее движение произошло за какое-то неуловимое мгновение, по крайней мере, мне так почудилось, и в комнате оказался мужчина лет сорока, с неподвижно обвисшей правой рукой. Он прошел мимо меня и сел за стол Нади.

— Саша, — обратилась Аня к нему, — познакомься, пожалуйста. Это Сережа, тот самый…

Мужчина встал, и я тоже приподнялся из кресла, мы наклонились навстречу друг другу и мягко пожали руки, дружелюбно обменявшись улыбками.

— Саша, Корщиков, — сказал мужчина.

— Очень приятно, Сережа, Истина, — ответил я, и тут же обратил внимание, на лице у него крупные очки, одно стекло треснуто. Что-то беспокойное промелькнуло у меня в памяти. Мы снова сели на свои места: он за стол, я в кресло…

— Здесь очень много света, — сказал я, улыбнувшись в сторону Ани и, снова посмотрев на Корщикова, добавил, — но потолок низкий!..

— Низковат, — как-то двусмысленно подтвердил Корщиков.

— А по мне, так — норма! — сказала Аня, умиленно глядя на Сашу, как бы завязывая разговор между мною и Корщиковым.

— Да, это интересно, — сказал я.

— Есть люди, которым и Вселенная кажется подобной комнатой, подытожил Корщиков.

Аня поняла, что разговор начался, она уставилась в окно, то ли делая вид, то ли действительно что-то разглядывая там внизу, на улице. В общем, всем своим видом она показывала, что не мешает нам пообщаться.

— Аня не давала вам почитать мою работу? — обратился Корщиков ко мне.

— Нет, — сказал я, — кроме ваших рассказов я ничего не читал. А у вас есть своя научная работа?

— Ну, как вы уже догадались, имеется, — сказал Саша.

— И что, ее можно будет почитать?

— Конечно, — засуетился Корщиков. Он полез в нижний ящик стола, извлек оттуда папку-скоросшиватель и протянул ее мне. Его правая рука продолжала висеть от плеча, и я понял, что она у него не работает.

— Спасибо, — сказал я и принял папку.

— Я думаю, что вам не мешало бы еще почитать Владимира Шмакова. У меня есть негативы его трактовки «Священной книги Тота».

— А что это за книга? — поинтересовался я.

— Вы знаете, я тороплюсь сейчас. Вы уж не обижайтесь на меня, сказал Корщиков, — но в следующий раз я обязательно отвечу на ваш вопрос.

— Ради Бога, извините, что я вас задерживаю, — спохватился я, но все же спросил еще:

— Совершенно последний вопрос, если можно?

— Да, да, я слушаю, — остановился Корщиков у двери.

— Когда я смогу получить негативы этой книги?

— Если вы хотите побыстрее…

— Если можно, то лучше — быстрее, — обрадовался я про себя такой близкой и действительной возможности прикоснуться к чему-то невероятному.

— Меня две недели не будет на работе, — отгулы, — сказал Корщиков. Вы можете, если хотите, зайти ко мне домой, ну, хоть завтра.

— Я согласен, — сказал я. — Как к вам добраться?

— Улица Ленина, тридцать три, комната двадцать два. Это общежитие.

Я бегло записал адрес в блокнот, попрощался с Корщиковым, и он ушел.

— Это очень мужественный человек, — тихо и как-то особенно нежно произнесла Аня, и я понял, что Корщиков для нее много значит. Она грустно смотрела мне в глаза и продолжала говорить.

— Он жил на Кавказе раньше. Как-то на «Жигулях» свалился в пропасть, получил несколько переломов позвоночника и прочие повреждения тела. Занялся Востоком. Сам себя выходил. Только вот рука осталась отпечатком той трагедии…

— Ясно, — задумчиво произнес я.

Аня предложила мне чаю. И тут меня словно осенило. Я вспомнил, что Вика приобрела книгу «Возрожден ли мистицизм?» у человека тоже в очках, одно стекло — треснутое… Хотя, успокоил я себя, мало ли на свете треснутых очков!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

И ВОТ…

В ГОСТЯХ

Дом 33 по улице Ленина… Я поднялся на второй этаж и тут же поморщился: нет ничего противнее запаха сырого белья перемешанного с запахом борща! Общежитие…

Изо всех щелей на меня обрушились стуки, крики, хохот. Вот и комната 22. Она оказалась в самом конце коридора. Я торопливо постучал в белую замусоленную дверь, мне хотелось поскорее скрыться за этой дверью. Я до ужаса ненавижу общежития! Я всегда избегаю долго в них находиться. Все общежития у меня ассоциируются с какой-то заразой, уж лучше снимать квартиру… Общежитие — это же унижение, уничтожение самостоятельности, творчества и человеческой личности! Здесь как нигде и никогда к тебе лезут изо всех щелей, и ты можешь лезть в каждую щель, и попробуй только закрой свою щель, не пусти! Ты станешь уже не общим, и тогда… Ты сам уйдешь из общежития… Но это еще полбеды! Из общежития можно уйти… А вот если целая страна является общежитием?! Планета?

Как назло, мне не открывали. Пришлось постучать еще и еще раз. Я прислушался: за дверью послышалось то ли шарканье, то ли возня… Я не выдержал и крикнул прямо в дверь:

— Саша, Корщиков! Это я — Сережа, Истина, вчерашний знакомый, — и я снова прислушался.

Щелкнул замок, дверь приоткрылась, послышался голос Корщикова:

— Заходите.

— Что так долго? — спросил я. Мне хотелось спросить весело, но у меня вышло громко и грустно. Тяжело перестраивать свое настроение в единый момент, а надо бы научиться! В общежитии без этого — не выжить!

— Т-с-с… Я задремал, — сказал Корщиков шепотом, — сынишка еще спит, пожалуйста, тише…

Я протиснулся в комнату. Саша оказался передо мной в одних плавках. Он осторожно прикрыл дверь и предложил:

— Проходите сюда, э-э, нет, лучше туда, в кресло у окна. А я сейчас только умоюсь.

Кресло слегка поскрипывало, я приютился в нем потихоньку и наконец-таки вдохнул свежего воздуха из открытого окна: надышавшись, огляделся по сторонам. За разноцветной шторой у входной двери шипела вода, а здесь, неподалеку от меня, на распахнутом диване спал мальчик лет четырех с очень крупной, как мне показалось, головой.

Вскоре из-за шторы появился раскрасневшийся Корщиков. Он надел трико, порылся в книжном шкафу и, достав оттуда черный пакет, протянул его мне.

— Вот, это Владимир Шмаков. Если не трудно, отпечатайте, пожалуйста, экземпляр и для Ани, — попросил он.

— Конечно, отпечатаю, — сказал я и, приняв пакет, спросил. — Когда мне вернуть эти негативы?

— Ну, я думаю, недели три хватит, чтобы все отпечатать?.. — то ли рассуждая вслух, то ли спрашивая, сказал Корщиков.

— Постараюсь уложиться, — заинтересованно определил я и добавил, хотя работы немало!.. Сколько всего страниц? — заглядывая внутрь черного пакета, спросил я.

— Чуть более пятисот, — ответил Саша и сел напротив меня на довольно расшатанный, жиденький, как этажерка, стул.

Мы заговорили врастяжку, с паузами, будто на разных языках, как бы прислушиваясь к незримому переводчику, сидящему между нами. Таинственные паузы вкрадывались в наш диалог, эти паузы я тоже осмысливал, и даже, мне показалось, осмысливал не меньше, чем сами слова Корщикова.

Я отложил черный пакет в сторону, на подоконник. Пауза продолжала висеть между мною и Сашей.

— Отвратительное место общежитие, не правда ли? — сказал Корщиков.

— Я бы сказал даже — мерзкое, — ответил я.

— Да, но, как бы оно плохо ни было, а только чем ни хуже, тем лучше, — удивил меня Корщиков.

— Вы сказали: чем ни хуже, тем лучше? — переспросил я.

— Да, — подтвердил он.

— Но, тогда, Саша, позвольте вас не понять!

— Сосредоточиваться в безветрии, тишине и покое, — это хорошо! сказал Корщиков. — Но это такое непрочное умение! От малейшего шороха может рассыпаться… Куда сложнее застолбить свое внимание на чем-либо среди отвлекающей тебя призрачности. Поверьте, в магии, например, это очень важное обстоятельство.

— Ну, это в магии, а в жизни все, скорее, наоборот, — возразил я. Хотя, про себя, мне именно так и хотелось думать!

— Одни говорят — магия, другие говорят — жизнь. В чем разница? Суть одна. Названия — разные, — пояснил Корщиков.

— Ну, уж я не соглашусь с вами, что жизнь и магия — одно и то же.

— Согласитесь или нет, от этого суть все равно не изменится, — сказал Корщиков. Он абсолютно уверенно посмотрел мне в глаза.

Все-таки пауза великая вещь! Ничего на свете нельзя делать без пауз. А разговор без пауз — не разговор, а так, информативное общение, и только… Я молчал с полминуты.

— Вы можете смело расспрашивать меня по своему усмотрению, предложил Корщиков.

— Вы знаете, — сказал я, — не люблю «вечера вопросов и ответов».

— Понимаю, — кивнул Корщиков, — чувствуете напряженность? Ну, что ж…

— Совершенно верно, чувствую!

— Тогда… Спрошу я. Можно?

— Спрашивайте.

— Хорошо… Что побудило вас заинтересоваться Шмаковым, ну и так далее?

— Э-э… Как вам сказать… Мне порою кажется, что тяга к необычному у меня в крови, она скорее неосознанная, чем направленная, и больше символична, чем рассудительна… Здесь и вера в Бога, и в приметы, ну и конечно же состояния восторга, радости, таинственности, если хотите, даже страха!

Корщиков улыбнулся, но как-то по-доброму, и эта улыбка меня ничуть не смутила.

— Например, в детстве, — продолжал я, — каждое лето я проводил у своей бабушке в деревне. Напротив ее двора жила одинокая старая женщина настоящая монашка! — баба Домна… Она никогда в жизни не была замужем! Я часто бегал к ней в гости, через дорогу, и подолгу засиживался за чтением Евангелия и других священных книг. А рассказывала баба Домна так интересно о жизни святых и Христа! Царство ей небесное, пусть ей земля пухом будет… — я приумолк.

— Да… Впечатления детства, — медленно проговорил Корщиков, — но это, — предрасположенность души, а в чем же мелодика вашего интереса?

— Мелодика?

— Да, мелодика, — подтвердил Саша.

— Не так давно, — сказал я, — я узнал, что мой двоюродный дед был колдун!

— Аня рассказывала мне об этом, — остановил меня Корщиков.

Снова наступила пауза. Я раздумывал: говорить о Наташе или не говорить?..

— Говорите, говорите! — возник неожиданно голос Корщикова. Я удивленно посмотрел на Сашу:

— У меня создается впечатление, что вы даже знаете, о чем я должен говорить! — сказал я.

Корщиков промолчал…

— Ну, хорошо… — решился я. — Понимаете, Саша, у меня есть девушка. Божественно красива, неземная душа… Я люблю ее… Мы познакомились во сне… А на другой день узнали друг друга наяву, как старые знакомые!.. В этой истории я так запутался.

— Не переживайте… Если вам суждено, — разберетесь, — сказал Корщиков, — все зависит от вас самих. А раз началось, значит — суждено!

Он смотрел мне в глаза совершенно спокойно, уверенно, непоколебимо, а я только посматривал в его глаза, как бы заглядывая на мгновения…

— У меня был друг, — продолжал я, — он давно умер, но он приходил ко мне во сне и показывал, как они живут. Там я и познакомился с Наташей.

— Так ту девушку зовут Наташа? — спросил Корщиков.

— Да. Ее зовут Наташа.

— Что ж, такое бывает, — определил он, и тут же, как-то особенно оживившись, спросил: — Вы что-то хотели у меня спросить вчера в лаборатории?..

— Да, я хотел попросить вас рассказать о Священной книге Тота, ответил я.

— О Священной книге Тота можно говорить часами, если не веками. Ведь это — самая древняя книга на Земле!

Корщиков поднялся со стула, продолжая смотреть на меня. Его правая рука неподвижно висела от плеча. Потом он сделал несколько шагов от стула, постоял у книжного шкафа и снова вернулся и сел на стул. Я молча ожидал…

— Мой экземпляр Священной книги Тота сегодня у приятеля, но это не беда! Я перескажу вам кое-какие соображения по поводу ее происхождения и значимости, основываясь на вступительном слове Владимира Шмакова.

Саша помедлил еще несколько секунд… Я уловил в глазах Корщикова такую выразительную силу и надежность, что мне почудилось, будто эти глаза управляют его телом!.. И Корщиков заговорил.

— Множество веков пронеслось над Землей. Но там, в бездонном океане времени, среди всего смертного находится один-единственный Памятник, великий Памятник!.. Кто поставил этот Памятник и откуда он родом?! — никто на Земле не знает и, возможно, не будет знать никогда… Все нити и дороги человеческого познания за всю нашу планетную жизнь начинались там, от этого памятника. В Европе этот Памятник известен под именем Священной книги Тота — Великих Арканов Таро…

Корщиков говорил плавно, словно внушая мне каждое слово.

— Владимир пишет в своем Предисловии, что десятки веков назад господствующая ныне Белая Раса на земле имеет этот Памятник Божественной Мудрости от своей предшественницы, и что это Божественное откровение определяет основу всех Посвящений. Его сущность усматривается в каждой религии. Поверьте, Сережа, что это так, — добавил Корщиков. Он опять поднялся со стула, порылся в каком-то чемодане, извлек оттуда общую тетрадь в зеленой обложке, снова сел на стул, немного полистал эту тетрадь… — Вот, — сказал он, — что говорит Елена Петровна Блаватская в своей работе «Тайная доктрина», — и он зачитал отрывок:

«Говорят, что Таро «индийского происхождения», потому что оно восходит к первой подрасе Пятой Расы — Матери, до окончательного разрушения последнего остатка Атлантиды. Но если оно встречается у предков первобытных индусов, то это не значит, что оно впервые возникло в Индии. Его источник еще более древен и его след надо искать не здесь, а в Himaleh, в Снежных Цепях. Оно родилось в таинственной области, определить место нахождения которой никто не смеет и которая вызывает чувство безнадежности у географов и христианских теологов, — области, в которой Браман поместил Свою Kallasa, гору Меру и Parvati Pamir, извращенный греками в Парапамиз» [ «La Doctrine Secrete. Syntese de la science de la religion et de la philosophie» par H.P. Blavat'sky. Praduction francaise, 5-e volume, Miscellanees, pp.105–106].

— Так, — сказал Корщиков, — Блаватская попыталась опровергнуть цитату, которую она использовала в своей «Тайной Доктрине» с какого-то манускрипта о Таро — Священной книге Еноха. Если Вы не возражаете, то я зачитаю и саму цитату тоже! — обратился он ко мне.

— Обязательно зачитайте, — отозвался я, — мне это очень интересно!

— Итак, вот как звучит эта цитата:

«Есть лишь единый Закон, единый Принцип, единый Агент, единая Истина и единое слово. То, что вверху, по аналогии подобно тому, что внизу. Все, что есть — результат количества и равновесий. Ключ затаенных вещей, ключ святилища! Это есть Священное слово, дающее адепту возвышенный разум оккультизма и его тайн. Это есть квинтэссенция философий и верований; это есть Альфа и Омега; это есть Свет, Жизнь и Мудрость Вселенские… Древность этой книги теряется в ночи времен. Она индийского происхождения и восходит до эпохи несравненно более древней, чем время Моисея. Она написана на отдельных листах, которые раньше были сделаны из чистейшего золота и таинственных священных металлов… она символична, и ее сочетания обнимают все чудеса духа. Старея с бегом веков, она, тем не менее, сохранилась — благодаря невежеству любопытных — без изменений в том, что касается ее характера и ее основной символики в наиболее существенных частях».

Зачитав цитату, Корщиков продолжал молча перелистывать тетрадь.

— Ну, пока хватит, — сказал он, захлопнув тетрадь и отложив на подоконник.

— Честно говоря, — произнес я, — то ли мир сходит с ума, то ли еще что?! Но я все больше не распутываю, а наоборот, с каждым днем ввязываюсь крепче, ухожу во что-то такое — невероятное.

— То ли еще будет, Сережа, — хитро прищурился Корщиков.

— Давайте начистоту?! — предложил я. — Что меня ожидает?

— Вы забеспокоились об обратной дороге? — спросил Корщиков.

— Да нет… Хотя, все-таки, мне кажется, я имею право знать, куда я иду?!

— И не вернуться ли назад? — словно предложил от моего лица он.

— Ну, если хотите, пусть это прозвучит именно так, — согласился я.

— Тогда, — сказал Саша, — я вас должен сразу предупредить: обратной дороги — нет!

— Весьма крылатая фраза! — сказал я.

— Да, но здесь она как никогда уместна, — подытожил Саша.

— Ясно… — призадумался я, — и насколько это серьезно, я хотел сказать — опасно?

— Смертельно… Может быть, и смертельно, — немного смягчил он.

— Значит, степень опасности зависит от чего-то?

— Да, зависит.

— И вы мне можете сказать, от чего?

— Это не секрет… Ну, вот скажите: сможете ли вы выдержать ряд испытаний?

— Каких испытаний?

— Скажем, вам будут угрожать — смертью, избиением, тюрьмой, над вами будут издеваться, насмехаться. Вам не будут верить, будут вкрадываться в вашу душу, выискивать в ней слабые места и потом соблазнять женщинами, деньгами, горем, потерями — опустошать. Пресыщать радостями и тут же отбирать их… и еще многое и многое другое… Даже пьянство будет подавать вам руку дружбы, хмельной откровенности. И в любом из того, что я перечислил, вы вполне сможете утонуть навсегда, кануть в иллюзию!

— Я не отношусь к категории людей, которые берут время на обдумывание, — я согласен на любое из этих испытаний, — сказал я.

— Если бы вы решили обдумывать, то это значило бы, что это не ваш путь! — пояснил Саша.

— Это мой путь, я его выбираю!

— Хорошо… Но только учтите, что с такой же легкостью, с какой вы согласитесь пойти этим путем, вам не сойти с него. Вы сможете остановиться на каком-то этапе, чтобы потом снова продолжить свое движение, но не более того!

— Потом, это когда? — спросил я.

— В следующем рождении, — пояснил Корщиков.

— А как надолго эти испытания?

— Это может продолжаться неведомое количество времени.

— Отчего же так?

— Оттого что здесь отсчет идет не на количество, а на качество, сказал Корщиков, и он добавил. — А еще, мне хотелось бы сказать вам вот о чем: не ищите во мне единственного учителя! Все зависит от вас самих, все содержится в вас самих! Вся жизнь, весь мир — ваш великий учитель!.. Вот, возьмите, хотя бы и нарочно, для начала, и с сегодняшнего дня начните прислушиваться ко всему на свете, всматриваться во все на свете, и, поверьте, если вы научитесь — воспринимать и оценивать… Этого уже будет немало!..

— Ну, хорошо!.. Предположим, что я уже научился весьма совершенно воспринимать и оценивать, и что тогда?

— Научиться воспринимать и оценивать — это первый этап, за которым следует овладеть собственной реакцией и отношением к воспринятому и оцененному, но и этого мало! Третий этап — проявление реакции, вашего отношения вовне, в среду, можно сказать — обратная связь… Вот тут-то и подстерегают вас всевозможные испытания, о которых я уже упоминал…

— Господи, тогда как же несовершенен простой смертный, не умеющий даже воспринимать и оценивать, я не говорю уже о его реакции — она будет непредсказуемой! — ужаснулся я.

— Тут и зарыты все распри человечества, все его конфликты, — сказал Корщиков.

— Но надо полагать, что правильно оценивать и реагировать — это еще не все? — поинтересовался я.

— Да, и это еще не все! — подтвердил Саша, — но мне бы не хотелось, как говорится, забегать вперед, — сказал он, — всему свое время!

— Думаю, что вы правы, — согласился я.

— Надо же! — воскликнул Корщиков. — Вы интуитивно делаете успехи.

— Я не заметил успехов, — сказал я, — если не секрет, в чем они?

— Вы произнесли: «Думаю».

— Ну и что же?

— А то, что это хорошо!.. Вам предстоит заменить слово «хочу» на слово «думаю», — определил Саша, — у вас эти проблески уже появляются.

— Отчего же мне предстоит менять свой лексикон?

— Оттого, что «думаю» — всегда изначально, а «хочу» — оно всегда вторично. Когда вы это поймете путем личного истинного опыта, тогда вы со мной согласитесь осознанно. И все ваши испытания в единый момент прекратятся, ибо вы будете «думать», а не «хотеть»!.. Но к этому вы придете все-таки путем испытаний, и неминуемо!..

— Похоже, что испытания — это что-то вроде зловещих тренировок, сказал я.

— Да, это действительно тренировки, но только не зловещие, а очистительные.

— Значит, надо переучиваться говорить?

— Ни в коем случае! Не надо специально браться перестраивать свой лексикон.

— Вы же сказали, что мне это предстоит?

— Понимаете, Сережа, перестройка лексикона должна быть внутренней. К примеру, у девочки, хочет она того или нет, в конце концов — вырастают груди… Если вы будете намеренно исправлять свой лексикон, в данном случае слово «хочу» заменять на слово «думаю», то это слово «думаю» будет у вас выглядеть как слово «хочу», между «думаю» и «хочу» появится лишь разница в произношении.

— Почему же, Саша?

— А потому что внутренне это будет звучать примерно так: «я хочу заменить слово «хочу» на слово «думаю»! В основе остается «хочу». Вы понимаете, остается «хочу»!

— Хорошо!.. А если эта внутренняя установка прозвучит по-другому. Скажем так: «я думаю заменить слово «хочу» на слово «думаю». Тогда как?

— Но это же будет только самообман, и не более того!

— Почему же? — возразил я.

— Потому, что если вы волевым решением, а не внутренней естественной потребностью заменяете слово «хочу» на слово «думаю», то это будет актом воли вашей, а значит, вы все равно обязательно подразумеваете слово «хочу». Это как мальчик, который желает, чтобы у него отросли груди!..

— Да, — сказал я, — такому мальчику прежде всего надо стать девочкой, и груди отрастут сами собой!

— Ну, вот вы и поняли меня, — обрадовался Корщиков.

— Значит, все-таки — испытания?! — спросил я.

— Ничего не поделаешь! — ответил он.

— А вы знаете, я теперь догадываюсь, откуда у Ани такая острота восприятия слова! — сказал я. — Разговаривая с вами — это понять немудрено!

Но Корщиков не ответил на эти слова похвалы… На диване зашевелился спящий до сего времени мальчик. Саша подошел к нему, присел на краешек дивана и погладил сынишку по его крупной голове. Мальчик открыл глаза и тут же уселся молча на диване. Его отец ловко, одной рукой натянул ему трусы. Потом он положил возле сына стопку книг и снова вернулся к окну. Усаживаясь на все тот же этажерчатый стул, Корщиков спросил у меня:

— Не правда ли, очень крупная голова?

— Да, я об этом подумал, еще как только вошел сюда, в комнату, и меня это удивило… В самом деле, отчего такая крупная голова?.. Наверное, ваш сын вырастет очень умным человеком?

— Может быть, — сказал Корщиков и слегка усмехнулся, как-то очень доверчиво.

Мальчик старательно перелистывал книги, ощупывал и рассматривал их страницы. Он совершенно не обращал на нас никакого внимания.

— Да, — словно опомнился Корщиков, — только вы, — обратился он ко мне, — не думайте о своей исключительности относительно испытаний!.. Все человечество, каждый человек, животное, птица, дерево, травинка, звезда, пылинка, — несут тяжкое бремя своих испытаний, необходимых только им в их посвящении. Все, абсолютно все и все посвящаются в истину, медленно или быстро — не имеет значения, но посвящаются!

— Тогда, — удивился я, — к чему меня было предупреждать об испытаниях, если испытания — присущи всему и всем на свете?

— Маг, — сказал Корщиков, — тем и отличается от профана, что он, Маг, нарабатывает опыт путем осознанным, направленным, а профан, в том числе и ученый профан, нарабатывает опыт бессознательно, методом проб и ошибок, в лучшем случае интуитивно! Такое посвящение — тоже посвящение, но довольно медлительное, хотя и естественное. Оно, порою, растягивается на баснословное количество воплощений, смертей и жизней!.. Вы хотите остаться профаном? — спросил Корщиков.

— Нет. Конечно же нет, — ответил утвердительно я.

— Папа, я хочу молока, — неожиданно отозвался мальчик на диване.

— Я сейчас, малыш, — тут же отреагировал на просьбу сына Корщиков. Извините, я только подогрею ему молока, — сказал он мне.

Вскоре малыш пил свое молоко вприкуску с магазинным сухарем и поглядывал на меня, а я спросил у Корщикова:

— А почему именно я?

— Вы хотите сказать: почему именно вы удостаиваетесь в Посвящении осознанном? — пояснил Корщиков.

— Да, я имел в виду это.

— Как я уже сказал вам, что исключительности у вас нет, как нет ее ни у чего и ни у кого на свете! Все и все посвящаются в истину…

— И все-таки, почему же именно я? — повторил я вопрос.

— Почему именно вы?

— Да, да, почему? — я теперь смотрел Корщикову в глаза.

— В этой вашей инкарнации, — сказал он, — в сегодняшнем воплощении, ваше Посвящение дошло до уровня, когда само Посвящение пора осознать как таковое! То есть ваше Посвящение не противоречит естественному развитию Всеобщего Вселенского Посвящения, оно также протекало и протекает, как у всех и у всего! Просто в этой, сегодняшней жизни вашей вы, наконец, доразвились, путем баснословных предыдущих испытаний в других воплощениях, до осознанности! Поверьте, каждый профан, в конце концов, обязательно придет к моменту осознанности своего Посвящения, только в какой из своих инкарнаций, земных воплощений это произойдет — неведомо никому!.. У вас этот момент наступил…

— А могу я не успеть завершить свое Посвящение и в этой жизни, спросил я и озабоченно облокотился на подоконник.

— Не завершите в этой, все равно продолжите завершение в следующей! сказал Корщиков.

— Как же это? — настаивал я.

— Скажем, — пояснил Саша, — родитесь в семье Посвященного.

Мы приумолкли. Было слышно, как малыш грызет сухарь…

Я опустил глаза и долго смотрел себе под ноги, размышляя. Прошло некоторое время. И вот у меня возникла противоречивая мысль:

— Знаете, о чем я подумал сейчас? — не поднимая глаз, произнес я.

— О чем же? — отозвался Корщиков.

— Я подумал: истина — это Бог? Так?

— Предположим, так, — подтвердил Саша.

— Тогда как же объяснить существование дьявола и Посвящение в его ряды? Ведь такое Посвящение — тоже существует?! — и я уставился Корщикову в глаза.

За все время беседы он ни разу не отвел своего взгляда в сторону! Мне начинало казаться, что он всегда упорно смотрит на меня, даже когда подогревает молоко!

— Я уже осведомил вас, что Посвящение существует только одно, — в истину! — сказал Саша.

— Но все же, как быть с дьяволом? — настаивал я.

— И дьявол, — улыбнулся Корщиков, — и, как вы выразились, его Посвящение, — все это — разновидности, э-э, различные по степени испытания.

— Значит, человека может отбрасывать и назад на пути Посвящения? Но тогда вы, по-моему, противоречите сами себе! Не вы ли сказали, что человек продолжает свое Посвящение с того уровня в следующей жизни, на котором он остановился в предыдущей?!

— Верно, я говорил так и не отрицаю ничего. Но противоречия здесь никакого нет. И вот почему. Если человека отбросит назад и в следующей инкарнации своей жизни он будет не человеком, а, скажем, — деревом! Сможет ли он продолжить свое Посвящение в истину, будучи деревом, с того этапа, на котором он остановился в образе человека?!

— Я думаю, что не сможет!

— Вы совершенно правы, Сережа. Не сможет! Не сможет, пока не отработает определенные качества в образе дерева, и потом, снова, в какой-то из последующих жизней не станет человеком подобного уровня развития, который он уже имел до отступления назад в образ дерева… Разве здесь — есть противоречие. Человек действительно продолжает свое Посвящение в следующей инкарнации, здесь, скорее, можно подразумевать не в следующей, а в последующей инкарнации подобного уровня!.. Вот почему важно не терять чистоту Посвящения в каждой инкарнации, в каждом земном воплощении, чтобы не отступать назад, дабы заново заслуживать путем новых и возможно неисчислимых испытаний возврата к уровню Посвящения, которого ты достиг уже сегодня, чтобы продолжить его… — Корщиков умолк.

— Что же, Саша, — вы убедили меня, — согласился я.

Снова наступила пауза. Корщиков наклонился и поднял с пола валявшиеся там очки. Он стал протирать их салфеткой. Я увидел, что одно стекло у этих очков продолжало оставаться треснутым. «Может, тот безбилетный тип из автобуса по описанию Вики, — это все-таки он, Саша?» — подумалось мне. И я решился:

— «Возрожден ли мистицизм?», у вас есть эта книга? — спросил осторожно я.

— Была, — тут же ответил Корщиков, продолжая усердно протирать очки.

— А куда она делась? — поинтересовался я, испытывая некоторую неловкость за учиненный допрос.

— Я продал ее, — спокойно ответил Саша, жарко подышав на линзы, и они запотели.

— В автобусе? — уточнил я.

— Да… — ответил он.

— А знаете, ваша книга у меня! — сказал я и принялся ожидать реакции Корщикова.

Он продолжал протирать очки, шли секунды.

— Вы ее прочли? — спросил Корщиков как ни в чем не бывало.

— Да, — робко ответил я…

И тут в нашу комнату кто-то постучал.

— Извините, я пойду открою, — сказал Саша.

Хлопнула дверь. Из-за разноцветной шторы в комнату вошла молоденькая девушка. Она подмигнула малышу на диване, и тот улыбнулся. Девушка в сопровождении Корщикова подошла ко мне.

— Это Сережа, — сказал Корщиков ей.

Я встал с кресла. Девушка протянула мне руку:

— Оля, — сказала она.

— Моя жена, — добавил Саша.

ЗЕК

От Корщикова я возвращался очень поздно. Уже было далеко за одиннадцать, когда я сел в троллейбус. В салоне находилось десятка полтора человек. Все сидели. Я закомпостировал талон и уселся к окну напротив средней двери. Колеса, как резиновые мячи, жестко пружинили на многочисленных выдолбинах когда-то заасфальтированного узенького переулка. Троллейбус раскачивался на ходу и гремел всем своим железным телом. Вдруг мой взгляд обнаружил знакомое для меня лицо сидящего впереди пассажира. Я его сразу же узнал. Правда, узнал чисто визуально, имя не помнил. Это был парень лет тридцати, коротко подстриженный и, по-моему, слегка навеселе. Он сидел полубоком.

Настроение у меня было великолепное. Я ощущал его всем телом. Я не мог удержаться, и мое лицо осветилось улыбкой. И дернуло же меня!

— Что ты улыбаешься? — обратился он ко мне и полностью развернулся через плечо в мою сторону лицом так, что чирканул своим носом меня по щеке.

Я не придал этому значения, немного подался назад, пристально рассматривая парня.

— Привет, — сказал я совершенно беззаботно.

— Напомни, откуда я тебя знаю? — спросил парень голосом, ничего хорошего не обещающим. — Мне твоя физиономия знакома!

И тут меня осенило, но и настроение упало:

— Мы с тобой в молодости были знакомы по Тарасу. Я друг Тараса, — и я осекся, сказав это.

— Друг? — как-то пренебрежительно передразнил парень меня.

— Да, когда-то мы дружили, — неохотно проговорил я.

— Друг, — прошипел парень, — а ты знаешь, где сейчас Тарас? — Парень словно требовал от меня этого знания. Слов ему показалось мало, и он всем телом навалился на железный поручень кресла, перевесился через него ко мне и уперся своим лбом в мой лоб.

— Да, он сидит, — постарался ответить я как можно спокойнее, — сядь, пожалуйста, на свое место, — попросил я, — на нас люди смотрят…

Парень неохотно сел на место, но ненависть шевелила его черные зрачки, и он казался почти безумным. «Нет, он не пьян, он обкурен», подумал я, и у меня все содрогнулось внутри. Скотский страх выпарил из меня всю радость без остатка.

— А ты почему не сидишь?! — заорал парень.

— Собственно говоря, почему я должен сидеть? — словно оправдывался я. — Плохого я ничего не делал…

— Но ты же друг!! — опять заорал парень.

Я видел, как некоторые пассажиры искоса поглядывали на нас, другие отводили свои взгляды, словно ничего не замечали и не слышали. Страх одиночества и беспомощности овладел мною. Лет пять назад я стоял на загородной станции электрички и вот также отводил свои глаза, на платформе было человек четыреста, не меньше, и никто, в том числе и я, не помешали избивать цепями группе пьяных оглаедов из местной деревушки одного не понравившегося им подростка.

Одиночество, одиночество! Мы стремимся к нему и от него погибаем часто…

— Но ты же друг?! — напомнил о себе парень. Он, видимо, уже почувствовал, что я боюсь, и теперь, успокоившись, продолжал издеваться.

— Да, я был его другом, но это было лет пятнадцать назад, взволнованно заявил я.

— Я тебя научу ценить друзей, — говорил и скалился парень, — Тарас там сидит, а ты здесь, на воле — сука!

— Ну, ладно, я сейчас выхожу, — как бы извинился я.

— Я тоже выйду с тобой, — предупредил он.

— Зачем? — спросил я.

— А мы сейчас выйдем и подеремся!

— Не пойму, за что драться? — недоумевал я.

— А я тебе морду набью! — настаивал парень.

— За что? — поразился я, и страх все больше овладевал мною. Парень был на голову выше меня, мускулист, и потом это безумие в глазах! Мало ли что у него на уме!

— Я тебя узнал, — ехидно усмехнулся он. — Ты — Китаец!

— Я никогда не был Китайцем, — возразил негромко я.

Но мне стало еще больше не по себе. В юности эти наркоманы действительно называли меня Китайцем.

— Нет, ты — Китаец! — сказал он. — Я вспомнил!.. Я тебя по молодости бил!

— Я никогда не был Китайцем, — безнадежно проговорил я. Но мне действительно вспомнился случай: этот парень как-то отнял у меня книгу «Смерть героя» Ричарда Олдингтона. Ее я переплетал сам. Корешок был очень крепкий от обилия окаменевшего клея. Я тут же настойчиво потребовал свою книгу обратно, парень, неожиданно для меня, со всего размаха ударил меня корешком книги в лицо! Окровавленный, я убежал тогда… Может поэтому и сейчас у меня мелькнула мысль убежать, выскочить в темноту переулков! Но тогда я был безусым юношей и мне это было простительно!.. А сейчас… Да, но и получать побои, будучи вполне солидным человеком, директором кинотеатра! Представляю, как это будет выглядеть! Мне стало жутковато… «Лучше поеду еще пару остановок на троллейбусе. На конечной остановке много фонарного света, и, наверняка, еще немало людей. Может, все-таки, он отстанет от меня там? Навру ему, что еду куда-нибудь далеко! Береженого Бог бережет!» — подумал я про себя.

Троллейбус остановился на моей остановке, но я не сдвинулся с места. Двери со скрежетом захлопнулись, и троллейбус как-то зловеще помчался дальше…

— Ты почему не вышел? — торжествовал, чуя мой страх, парень.

— Я решил ехать в другое место, — сказал я.

— Куда? — злобно потребовал он.

— Да так, в одно место. По делам надо… — объяснил я, словно уговаривая, убеждая парня оставить меня в покое.

— Я поеду с тобой! — решительно огласил он.

И тут я почувствовал, что мой страх мучительно нарастает, пускает во мне свои корявые корни все глубже. Мне вспомнилось, что как-то я испытывал подобное состояние: я ехал без билета, куда-то очень опаздывал, меня оттеснили в угол контролеры, я что-то ответил им злобное; моя остановка промелькнула, а мне предстояло ехать в управление платить штраф; состояние досады, нелепости, озлобленности и безысходности тогда обуревало меня, и злорадный, панический страх тоже всасывался мне в живот… Но сейчас, как и тогда, я крепился, старался утрамбовывать, глубоко вдавливать этот страх, насильно распирая легкие воздухом.

Я вытеснял трусливость наружу и растворял ее в пространстве вокруг себя своими жестами, словами…

Троллейбус остановился на конечной остановке. Я вышел из него. Парень тоже вышел, и сразу же — ударил меня в живот!

— Ты что… офонарел?! — будто взмолился я.

Удар был не очень болезнен. Скорее всего он походил на сильный толчок — под дых.

— Я сейчас тебя искровавлю! Сука!.. — заорал парень на меня.

Наш троллейбус, на котором мы приехали, отъехал, а на его место быстро подкатил троллейбус другого маршрута.

— Дурак набитый! — выкрикнул я и направился в этот троллейбус. Видимо, потому, что я находился в движении, парень промазал по моей заднице ногою и слегка зацепил меня по бедру.

Я заскочил в заднюю дверь троллейбуса, прошел с клокочущим сердцем через весь салон и сел на пустующее место напротив передней двери. Мысленно я молил, чтобы троллейбус тронулся побыстрее с этой тревожной остановки… Через окно я видел, как в желтом фонарном свете парень разъяренно озирался по сторонам в поисках своей жертвы…

И вот случилось то, чего я больше всего боялся. Парень зашел в троллейбус и тоже через заднюю дверь. Где я сижу, он не знал, но чувствовал, что я где-то здесь. Рыская прищуренным взглядом, он через весь салон медленно приближался ко мне. Еще вполне можно было выскочить в открытую переднюю дверь, и он бы этого даже не заметил, но я непоколебимо остался сидеть на своем месте: «Будь что будет…» — подумал я. Теперь меня больше одолевало презрение к этому человеку и настоящая человеческая обида.

— А-а! Вот где ты! — ехидно заулыбался парень, он даже повеселел как-то, обрадовавшись своей находке. Наверное, он уже не надеялся отыскать меня. Женщина, сидевшая рядом со мной, суетливо подскочила на ноги, и, оглядываясь сочувственно на меня, пересела на другое место. Парень тяжело рухнул на ее место. Он хотел придавить меня плечом, но я упрямо напрягся всеми мышцами и не пошевельнулся.

— Ты что, козел, на меня там проорал? — на этот раз не так уже громко рявкнул он.

— А за что ты меня в живот ударил? — сдавленно встрепенулся я.

— Ты, да я тебя щас прямо здесь грохну! — припугнул он.

— Слушай, может, хватит? Что ты ко мне пристал? — вежливо ответил я.

— Ты же сказал, что ты друг? — буксовал парень.

— Да, мы дружили с Тарасом, — снова доказывал я, — но потом он сам от меня отошел. В последние годы, перед его тюрьмой, мы с ним только издалека и здоровались…

— Ну ладно… Давай выходить! — потребовал парень.

Троллейбус остановился. Пассажиры провожали меня печально и обреченно. Мы с парнем вышли на остановку.

Отсюда пешком напрямик мне было добираться домой минут двадцать.

— Не бойся, — успокоил меня парень, — я больше тебя не трону… У меня такой же, как ты, остался там, за стеной…

Мы углубились в ночь притихших двориков микрорайона.

— Ты что, сидел? — поинтересовался я на ходу.

— Да, месяц как откинулся, — ответил он.

— А где ты сидел?

— На «сухом».

— И много?

— Три года.

— А за что?

— Пластилин в кармане был…

— Ясно, — грустно сказал я.

— Тарас, он здесь, в десятке сидит, — пробурчал парень, — говорят, что его «опустили» и у него крыша поехала.

— Да, — сказал я, — я слышал об этом. Это очень печальные вещи…

Некоторое время мы шли молча.

«А в сущности, что такое страх? — рассуждал я про себя. — Промежуток между трусостью и гордыней? Оплот нерешительности? В страхе можно и убить, и убежать… А может, страх — это островок безопасности посреди шумного шоссе? Стоишь на таком островке: опасно и вперед, и назад… Два смертоносных для тебя движения, и впереди, и сзади… Впереди — гордыня, позади — трусость… Гордыню всегда сломить хочется, а трусость убивает тебя сама изнутри, и она очень отвратительна со стороны! Что трусливый, что гордый — одно и то же! И то и другое противно. И то и другое вызывает какой-то безумный, кровавый экстаз у зла, нападающего на них. А вот если человек находится в состоянии страха, не трусости или гордыни, а именно страха, но всем существом своим пытается преодолеть его — это сразу же видно со стороны! Не тронет зло такого человека. Только преодолевать страх надо не в сторону гордыни или трусости, а через человечность свою…»

И тут мне вспомнились сегодняшние слова Корщикова:

«Важно выработать в себе бесстрашие!.. Не то бесстрашие, которое возникает в какой-то ситуации на короткое время, ибо это — фанатизм, а он непредсказуем, а то истинное бесстрашие, что всегда является состоянием твоей личности. К такому бесстрашию надо стремиться. Такому бесстрашному человеку ничего не встречается злого на пути, все злое само обходит его стороной. Для этого трусость и гордыня — всегда заметны. А истинное бесстрашие для всего злого становится — невидимкой. Вокруг бесстрашия всегда тишина, покой, уверенность и радостность… А еще, никогда ни о чем не пожалей, Сережа, — важна не сама ситуация и ее переживания, а важно твое отношение к ней…»

ВЕДЬМА

В этот день я задержался, как это нередко бывает, весьма надолго в кинотеатре. Давно закончился последний сеанс, и все работники разошлись по домам. А мне было приятно просто посидеть в своем рабочем кабинете, просто понаходиться в нем при свете неяркого ночника, подумать, поразмышлять.

Приходят такие моменты, когда хочется побыть в более масштабном одиночестве, чем твоя квартира, где и за стенкой и под полом — люди, и это призрачное одиночество больше расшатывает нервы, нежели очищает и устремляет тебя…

В этот ночной час даже на улице в беседках кинотеатра за вьющимся диким виноградом все умолкло. Через открытую форточку была слышна тишина этих беседок…

Я долго сидел и вдумчиво наслаждался светом ночника, причудливо преобразившим кабинет. Потом я встал с кресла, вышел из-за стола, чтобы немного походить по кабинету. Все-таки мне нравилось находиться совершенно одному в большом здании с онемевшими комнатами. Это ощущение пространственной пустоты, целого двухэтажного здания, позволяло мне дышать и мыслить свободно. Ведь случись так, что сейчас в какой-нибудь из комнат кинотеатра присутствовал бы еще кто-нибудь — я об этом бы знал!.. Он словно заноза бы мешал мне в моем одиночестве.

Часто мы думаем, что ушли в одиночество, вроде бы и в самом деле пространственно — одни, но даже если о нас в это время кто-то усиленно думает или просто вспомнил о нас на миг, — это уже не одиночество! Мы чувствуем все! Каждое прикосновение чужой мысли к нам. Вот почему нам бывает ни с того ни с сего как-то странно не по себе, так неопределенно, неизвестно почему — нехорошо. И хочется просить всех на свете: не думайте обо мне, не мешайте мне жить.

И в самом деле, — надо уважать одиночество человека! «Очищай даже помыслы свои», — как все-таки прав этот древний завет…

В одиночестве со мной начинают твориться интересные вещи! Я могу осторожно выхаживать строго по шву двух половинок линолеума, глядя себе под ноги; я могу с удивительной точностью ходить по кабинету и наступать только на те места, где поскрипывают деревянные доски под линолеумом или еще Бог знает что!

В общем, причуды одиночества, они у каждого человека — свои. Наше мышление любит переходить в движение нашего тела, особенно, когда мы одни или когда забываешь о взглядах со стороны. Правда, при последнем ты становишься весьма забавным объектом для окружающих. Еще бы! Только вообразить себе: человек разговаривает вслух сам с собой в присутствии других людей! Или же он будет, как я, к примеру, замысловато выхаживать по своему директорскому кабинету на глазах у изумленных подчиненных…

Почему, почему так? То, что мы можем себе позволить в одиночестве, никогда не позволяем себе в окружении общества. Утеряна какая-то детскость, первородность, энергетическая свобода, простота и доступность…

Почему это? А потому, наверное, что мысли наши, хотя бы и глупые, хотя бы и уродливые, убогие, всегда можно скрыть, не показать, смолчать. А движения — они-то будут налицо! Вот они, смотри и понимай, кто перед тобой, какой человек, какой глубины и прочее. Да, если бы все человечество вдруг дало бы полную волю движениям своего тела в стиле своего мышления… Господи!.. Как бы все просто стало!..

Дураки бы отошли на свои места, а умные бы — воссели на свои… А что проходимцы, льстецы, негодяи и прочее, подавляющее большинство планеты? А мне кажется, — их вовсе бы не стало. Ведь и задумать-то плохое, недоброе нельзя будет. Божественные отношения наступят повсюду на Земле…

Так я незаметно для себя разговорился вслух, выписывая кренделя по кабинету в полном одиночестве кинотеатра.

Впрочем, одиночество мое остановилось вдруг у дерматиновой двери кабинета, и я прислушался. Мне показалось, как что-то неопределенное послышалось оттуда, из малого фойе: шаги — не шаги, шорох — не шорох, и я насторожился…

Вдруг я содрогнулся от неожиданности: раскатистый крик метнулся из малого фойе по всем помещениям кинотеатра, словно заглянул ко мне в кабинет и ощупал меня с ног до головы… Мне стало жутко. Я бросил озабоченный взгляд на телефон, стоящий на столе у самого ночника: «Вызвать милицию или же подождать, что дальше будет?» Я решил, что еще подожду и послушаю…

Крик, обшаривший все изгибы и углы кинотеатра, умолк. Вместо крика теперь были отчетливо слышны точно по луже хлюпающие шаги. Я принялся гадать, притаившись за дверью, что же это могло быть: может, что-то замусорилось в одном из туалетов, и вот теперь по всему мраморному полу фойе растекается водяное зеркало? А может, кого-то зарезали там, и эти шаги хлюпают по кровавому месиву?

— Купсик! — внезапно раздался знакомый мне голос где-то совсем рядом за моей дверью!

— А-га-га-га! — видимо, отозвался хозяин шагов.

— Купсик, дай воды побольше, я хочу поплавать на спинке, — потребовал все тот же знакомый мне голос.

«Да это же Зоя Карловна! — вспыхнуло у меня в голове, — библиотекарь кинотеатра».

— Зойка, а ты со мной сегодня полетишь на планету? — спросил каким-то булькающим голосом хозяин шагов.

— Ой, сегодня не знаю. Я так занята буду, у меня столько гостей намечается! — и она как-то зловеще захохотала.

Хлюпающие шаги пробежали по фойе, и вдруг вода водопадом рухнула там, за дверью. Я придавил дверь изо всех сил плечом, хоть она и была заперта на ключ, на всякий случай; лицо у меня взмокло от волнения.

Издалека послышались плескания.

— Ах, Зойка, догоню-ю! — завопил Купсик.

— Да куда же ты нырнул, а-а-ха-ха! Толстенький! Там же сортир! шалила Зоя Карловна.

Она барахталась в воде, наверное, в двух шагах от меня; я продолжал подпирать дверь плечом. На окне моего кабинета была крепкая металлическая решетка, и я уже пожалел об этом.

Видимо, Купсик подплыл к Зое Карловне очень близко, и теперь они, нежась на плаву, перешептывались:

— Зо-ойка, — протянул в удовольствии Купсик.

— Толстенький, ты мне еще и за ухом, за ухом пощекочи, — шептала библиотекарь.

— Зо-ойка… А знаешь, твой директор…

— Не может быть! — оборвала Зоя Карловна.

— Да, да, — утверждал Купсик.

Все так же, стоя у двери, я приложил свое ухо к дерматину, чтобы лучше слышать, о чем они говорят.

— Так ты запустил утку? — поинтересовалась Зоя Карловна.

— Еще бы!.. Но… — нашептывал Купсик своей ведьме, но я не расслышал что!

— Хорошо!.. Я сама все устрою, — сказала убедительно ведьма так громко и холодно, словно, чтобы я слышал!.. И потом, может, она оттолкнула от себя толстенького или шлепнула его рукою! Только заорал он, как все стихло… Минут через пять я решился и медленно повернул ключ в замке два раза. Я потянул дверь за ручку. И ничего не случилось! Вода не хлынула на меня, в фойе никого не было. Только стояла какая-то утрамбованная тишина, высвеченная ярким полнолунием.

ВИЗИТ

Где-то часов около двенадцати следующего дня я стремительно вошел в библиотеку на втором этаже кинотеатра. Зоя Карловна сидела за своим рабочим столом и рылась в ящике с картотекой.

— Здравствуйте, — строго произнес я.

— Здравствуйте, Сергей Александрович! — проговорила библиотекарь, вскочила со стула и подбежала ко мне, усердно потирая руки.

Я недоверчиво покосился на Зою Карловну, но улыбнулся.

— Давайте выпьем чаю? — предложила она.

— Давайте, — согласился я.

Зоя Карловна просеменила коротенькими ножками в соседнюю комнату и засуетилась там. Комната служила книгохранилищем, но оттуда сейчас доносились позвякивания стаканов и даже, по-моему, бутылок…

Пока Зоя Карловна готовила чай, я равнодушно расхаживал среди книжных шкафов и полок, водя взглядом по корешкам книг. Слова я читал не все, а так, только некоторые, те, что наиболее ярко выделялись. Это напомнило мне прогулку по кладбищу, где тоже проходишь по аллеям и мельком считываешь глазами всевозможные фамилии покойников. Я остановился у окна и заглянул в него: по направлению к кинотеатру шел контролер, сегодня работала его жена, он шел и вдруг остановился у ступенек, задрал голову и пристально всмотрелся в соседнее со мной окно. Там, где книгохранилище. Я шагнул в сторону, за стенку, чтобы меня не было видно, и продолжал оттуда выглядывать, наблюдая за контролером. Я видел, как контролер понятливо кивнул, развернулся и решительно зашагал прочь от кинотеатра.

— Сергей Александрович! — донесся до меня голос библиотекаря из книгохранилища, когда контролер уже свернул в проулок.

— Иду, иду, — отозвался я и поспешил в книгохранилище.

На широком столе среди вороха стопок журналов и газет, перепачканных жирными пятнами и присыпанных хлебными крошками, на самых его краешках стояло два стакана горячего чая в алюминиевых подстаканниках. Зоя Карловна уже сидела у своего стакана и сверкала бегающими глазами. Я тоже сел на приготовленную для меня табуретку и тем самым оказался напротив Зои Карловны.

— Да… Здесь у вас пора уже ремонтик делать! — заговорил я, попивая чай и внимательно осматривая стеллажи и потолок.

— Да ну! — возразила Зоя Карловна. — С этим ремонтом больше хлопот будет! Скажете тоже!.. — словно обиделась она. — Вон, книг столько! Тьма!.. Все тогда придется перетаскивать в другое место, перебирать и обратно здесь расставлять! Шутка! Я-то одна. И библиотека должна работать, и прочая работа вестись, да еще и ремонт! Я лучше сама здесь побелю потолок и выкрашу пол!

— Да. Вас тяжело переговорить, — улыбнулся я в ответ на возражения Зои Карловны.

— Тяжело — не тяжело, а только я здесь хозяйка и мне виднее как и что! — явно наигрывая обиду, сказала библиотекарь.

— Если и сами, то все равно же с книгами возиться? — как бы оправдался я.

— Да че с ними возиться! — чуть ли не выкрикнула Зоя Карловна и осеклась тут же, перешла на спокойный, но выразительный тон. — Прикрою газетами, и порядок! Все меньше работы.

— Нет, — возразил я. — Так и так, из книг уже пора пыль выбивать. По корешкам вон тараканы и пауки бегают!

Зоя Карловна хотела было что-то выкрикнуть, да поперхнулась чаем. Она многозначительно прокашлялась и отодвинула свой наполовину пустой стакан в сторону.

И тут за моей спиной раздался миловидный женский голос.

— Сидите? — спросила обладательница его.

Я обернулся: в дверном проеме книгохранилища стояла женщина лет сорока с виду, довольно крупного телосложения, симпатичная. Она вертляво прошла мимо меня, словно ей было восемнадцать, села возле Карловны, подтянула голубую юбку, тем самым оголив приятно загорелые, гладкие ноги и, достав из крохотной сумочки, лежащей на столе, сигарету, обратилась к библиотекарю:

— Зойка! Дай спички.

Ничего не говоря, Зоя Карловна присела на корточки, открыла нижний ящик стола и извлекла оттуда растрепанную коробку.

Прошипела зажженная спичка, вспыхнуло пламя. Сигарета задымилась. Женщина сильно затягивалась, и сигарета, все уменьшаясь, осыпалась пеплом на пол.

— Фуф! С самого утра не курила! — проговорила между затяжками она.

Эту женщину я и раньше здесь видел не раз, а вот так близко впервые… Я сидел и, честное слово, даже не понимал, зачем я сегодня поднялся к Зое Карловне в библиотеку. Наверное, мне хотелось просто увидеть ее, после вчерашнего… Я до сих пор не мог поверить, что Зоя Карловна — ведьма…

— Зойка! — отдышавшись дымом, снова обратилась женщина к библиотекарю.

— А-а ха-ха! — хохотнула Зоя Карловна.

«Все-таки — ведьма!» — твердо подумал я.

А хохотнула Зоя Карловна вот почему: пока я сидел и рассматривал книжные стеллажи, отвернувшись от курящей женщины, она в это время заголила ноги еще больше, так, что мужчина вряд ли в состоянии хотя бы один раз не взглянуть на это зрелище. Метнул взгляд и я… Женщина с сигаретой словно ожидала моего взгляда, после чего откинула юбку на место.

— Это Катя, моя подруга, — отрекомендовала женщину с сигаретой Зоя Карловна.

Подруге этого, видимо, показалось мало, и она представилась еще и сама:

— Екатерина! — величественно сказала она.

— Словно царица! — подчеркнул я, и женщине с сигаретой мой комплимент понравился.

— Сергей, — представился и я.

— Сергей Александрович, — словно переводчик объяснила Зоя Карловна для своей подруги.

Больше всего меня удивляло в этой по существу нелепой и чуждой мне ситуации то, что я принимал ее, эту ситуацию, такой, как она есть, не оценивая, не сопротивляясь, не переделывая на свой лад. Я не вмешивался в ее ход. Все чаще я стал замечать за собой подобное. Это — чудеса созерцания. Красочность обступает тебя со всех сторон, и если ты не потянешься к ней своими чувствами, помыслами или телом, останется только красочностью. И тогда ты почувствуешь прилив неведомых сил и нестерпимую радость…

— Как дела, Сергей Александрович? — спросила Екатерина.

— Екатерина, — сказал я, — извините, а как будет звучать ваше отчество?

— Васильевна, — подсказала Зоя Карловна.

— Ну, что я, сама не скажу, что ль?! — возмутилась Екатерина в сторону своей подруги, и та, промолчав, только лишь часто заморгала.

— Понимаете, Екатерина Васильевна, — не обращая внимания на пререкающихся подруг, продолжил я развитие своей мысли. — Мы вот подумали с Зоей Карловной за чаем, что пора уже и ремонтик здесь организовать, в этой комнате, не правда ли?

— Правильно! — поддержала меня Екатерина. — Сюда: ни влететь, ни войти — сарай, и только!

— На чем? — спросил я.

— Что на чем? — неуверенно переспросила меня неожиданно притихшая Екатерина Васильевна. Она, словно провинившаяся, опустила глаза, потому что я видел, как Зоя Карловна на какое-то, едва уловимое мгновение, неодобрительно покачала своей сорвавшейся подруге головой.

— Я имею в виду, на чем влететь, — пояснил я.

— А-а!.. — как бы опомнившись, воскликнула Екатерина. — Вы меня не так поняли, Сергей Александрович, я имела в виду вбежать! — И она тут же поменяла тему нашего разговора. — Сергей Александрович, а я вас недавно слышала по радио.

— Да. Было дело… — и я немного засмущался.

Нашла все-таки Екатерина мое слабое место! И потащила, потащила.

— У вас прекрасные стихи! — ознаменовала она и полушепотом добавила: — Почитайте, пожалуйста.

— Да как-то и неловко, честное слово. И потом, я сейчас плохо помню наизусть. Да и ангина дурацкая, тоже еще как назло, может, в следующий раз? — отпрашивался я.

— Ну, ну! Сергей Александрович! — вмешалась Зоя Карловна. — Дама просит.

— Хорошо! — сказал я.

И мне ничего не оставалось делать, как читать стихи, и я прочел.

Земля и Бог, — все так

привычно.

Среди людей вопрос ребром:

Земля и Бог, — что есть

первично,

А что придумано потом?!

Одним Иисус Христос

опека.

Другие бьют земле поклон.

Нам не живется без икон.

В себе забыли человека!..

Забыли в мире мы

о многом…

Среди распутицы дорог

Когда-то, чтоб воскреснуть

Богом,

Стал человеком даже — БОГ!..

Космический ребенок, звездный малый,

На мир Земли он заглядеться мог.

И так, отстал от папы и от мамы…

«Я здесь, богиня мама, папа Бог!

Агу, Агу!..» Напрасны эти крики.

Проходят годы, вырос человек…

Он узнает божественные лики

Или не помнит их он целый век…

Вздохнул невольно пра-пра-пращур

И отхлебнул добра и зла.

Его душа, глаза тараща,

Корнями в тело проросла…

Я читал стихи медленно, с таинственными расстановками. Читал только те стихи, которые хорошо чувствовал наизусть. Екатерина Васильевна и Зоя Карловна слушали меня, переглядываясь, притаившись, сидя возле стола, и даже ни разу не шевельнулись…

Я окончил чтение и тоже притаился… Прошло, может быть, с полминуты…

— Как осмысленно вы читаете… — кротко похвалила меня Екатерина.

— Сегодня форточку можно не открывать! — отозвалась Зоя Карловна.

— Это почему же?! — удивился я.

— Да вы уже все помещение стихами проветрили!

— Вот это да! — улыбнулся я. — Никогда еще не задумывался над поэзией с подобной стороны.

Я поднялся со стула, отошел к двери и сказал:

— Ну мне пора, — меня ждут бумажные перегородки службы! Ничего не поделаешь!

— Сергей Александрович! — остановила меня Екатерина, когда я уже сделал первый шаг из книгохранилища. — А с ремонтиком я тоже помогу!

— Я обязательно учту ваше предложение, — сказал я. — Спасибо, Екатерина Васильевна.

Я вышел из библиотеки, а позади послышалось:

— Зойка!

— А-а ха-ха!

«Господи! — воскликнулось во мне. И я громко произнес про себя, а вовне лишь прошевелил губами имя. — Господи Иисуси! Ведь это же — две ведьмы!»

РЕАЛЬНОЕ ВООБРАЖЕНИЕ

Все больше я начинал верить в мистику, — все большее вокруг становилось таинственным. Да оно так и бывает на свете! Чем больше рисуешь, тем четче вырисовываешься ты сам. Мне порою даже кажется, что еще надо разобраться кто кого рисует: художник картину или картина художника! Мы воображаем или же мы являемся частью воображения? А самое главное, где граница между воображаемым и реальным? И если эта граница существует, то кто же является пограничниками, как не мы сами! И все же граница есть. Она является реальностью, хотя бы потому, что в мире существует любовь.

Да, именно любовь прорывается через границы наши и отыскивает свое повторение по обе стороны этих границ!

Спросите влюбленного: что с ним? Этот несчастный ответит вам: я люблю!

Итак, кого или что он, влюбленный, полюбил? Он полюбил воплощение своего вкуса! И физическое и духовное воплощение в каком-то определенном лице или деле. Он полюбил свои представления, свой образ, свои, найденные воочию, устремления, свою желанную ласку, свои взаимоотношения, а значит он полюбил себя, прежде всего! Он встретил, обрел себя, замкнул себя на себе самом в какой-то отдельности своей или же объемно, во всем.

А что же это значит: замкнуть себя на себя самого? Великолепное слово, полностью отвечающее этому состоянию — эгоизм! Да! А что здесь плохого?.. Высшая степень эгоизма — одиночество… влюбленный, точнее эгоист, ну, вобщем, человек, открывший в себе себя, часто больше не нуждается в очевидном, реальном объекте своей любви. Он с простодушной легкостью восклицает: «Как дай Вам Бог любимой быть другим!»

Мы все слепы от рождения. Мы ищем себя, от самого чрева матери, собираем себя во всем, в людях, в ситуациях, делах, книгах, воображении и так далее. Весь окружающий мир как бы вызеркаливает нас! И когда мы уже полностью себя отразим, нам уже не нужен становится весь окружающий мир, ибо он уже открылся в нас… Мы влюбились, мы нашли себя и… стали эгоистами! Одно из важных и зачастую последних зеркал эгоизма выявляет твой любимый человек…

Чувствую, что назрело множество возражений, не буду спешить, пусть их рост продолжается. Мне думается, что чем шире перепад между ними, тем ярче все становится вокруг. Да здравствуют: высокое и низкое, черное и светлое, смерть и жизнь! Возражение и движение — не одно ли это и то же?!

Самые беспощадные люди на свете — это влюбленные, правда, те влюбленные, которые еще находятся на стадии не окончательного эгоизма, те, которые еще не ушли в себя, в свой эгоизм, в одиночество своего мира. Попробуй только хотя бы косо посмотреть на предмет любви такого влюбленного! Какая беспредельно звериная озлобленность и жестокость в ответ! Впрочем, поэты и философы пытаются приукрасить это, ссылаясь на то, что влюбленный защищает любимое дело или любимого человека. То-то и оно, что он — защитник именно любимого, то есть защитник себя! В этом и есть красота гармонии…

Бесспорно, что можно защищать и не любимого или не любимое и при этом оставаться самим собой — невозможно! Ведь делать подобное противоестественно! Не будет человек совершать то, что ему не нравится. Катятся с горы, а не в гору! А если все-таки наоборот, то это значит, что человек, по объемности, менее нашел себя. Так сказывается воля более сильного, воля общества, государства, права. Что поделаешь, но здесь вступает в силу закон соподчиненности, закон энергетической гармонии.

В любом случае, делать нелюбимое — всегда претит человеку!

И еще, высшая ступень любви — одиночество! Как же приходят к нему? Мне кажется, что здесь есть только два пути. Первый — когда ты себя накопил в самом себе путем очень раздробленным, очень собирательным… Такие люди зачастую всю свою жизнь, пока они еще не испытали прелесть одиночества, несчастны и печальны, а иногда и сорвиголовы! Второй путь когда ты себя накопил в себе самом весьма избирательно, более конкретно, то есть любил того-то и то-то… Такие люди становятся одинокими, испытывая постоянно счастье и спокойствие…

Но жизнь — она вперемешку! И по природе своей, чаще всего, оба пути взаимопроникновенны в человеке. В чистом виде эти пути — редко встречаются…

Есть еще один путь одиночества — врожденный… Но это совершенно другое, иной поворот судьбы. Смолчим о нем. Смолчим еще о многом. Молчит молчун, закрывши крепко рот. Его молчанье может пригодиться… Но дважды ценен, трижды ценен тот, кто говорит, но не проговорится!..

Итак, делать не любимое я не стал бы никогда на свете! Я живу, я тороплюсь разыскать свой эгоизм и даже готов на жертву ради любимого человека, а значит во имя себя…

А еще я остаюсь пограничником, но, наверное, я очень добрый пограничник. Я слишком долго не обращал внимание на перебежчиков, и я привык к этому и не знаю теперь, кто с какой стороны! Я совсем растерялся от этого, все перепуталось: реальность воображаема, а воображаемое реально!..

БЕРЕМЕННАЯ!

— Сережа! — Я остановился…

— Сережа! — «Слышится ли мне?»

— Я здесь, родной мой, обернись!..

Я обернулся, обернулся легко и просторно! Обернулся у себя во дворе, возвращаясь с работы. Обернулся на футбольном поле. Позади меня стояла Наташа!

— Я долго шла за тобой и молчала, — сказала она.

— Я долго шел и не оборачивался, — ответил я.

— Я не могу больше идти за тобой, но я не хотела тебе мешать!

— А я не в силах продвигаться дальше, вперед, без тебя, Наташа!

— Твоя любовь тяжелеет во мне, и мои шаги все труднее и труднее… сказала она.

Мы стояли друг против друга, словно сошлись в поединке любви. В поединке, где сбудется победителем — целое… Я целовал Наташу.

— Я уведу тебя туда, где мы не будем нужны друг другу, родная, шептал я, — уходи от меня, я принесу тебе гибель!

— Теперь уже ничего не страшно, — ласкалась Наташа, — у нас будет малыш…

— Так это было на самом деле?! — восторжествовал я.

— Я не знаю, но я очень этого хотела!

— И ты ничего не помнишь? Наташа!

— Комната, река… Серебристые блики, — сказала она, — целый ворох серебристых бликов на потолке!..

ТАМ, ГДЕ БОГ!

На следующий день была суббота, и мы с Викой решили тайком сходить в церковь. Это она вытащила меня, убедила, девчонка!

— А вдруг там и правда дежурят доносчики?! — сопротивлялся я. — Ты представляешь себе, что будет?

— Это в тебе уже бес блуждает, — ужасалась Вика, она все больше верила в Бога и даже начинала соблюдать посты.

— Если узнает райком партии — я пропал! Меня снимут с работы, паниковал я. — Клеймо навсегда!

— Значит, судьба, — убеждала она. — Господи прости, эти атеисты! Тебе зачтется…

Видимо, мое детство, воспитанное верой, победило во мне сомнения, и я согласился. И я видел, как Вика была счастлива…

У нас в городе остался только один собор. С одной стороны его проходила трамвайная линия, а со всех остальных теснился Центральный рынок. Страшно представить себе бездуховность такого огромного города! Это все равно, что закрыть все библиотеки и оставить лишь одну, которую придется посещать спешно, тайком. Воистину страшны времена, когда бездуховность считается нормой! У нас в городе был громадный златоглавый храм, и его не стало. И теперь, на той светоносной площади, где он величественно возвышался, поставили крохотный памятник безликому всаднику на коне… И еще были храмы…

Мы с Викой только входили во двор собора, как на нас ринулись со всех сторон стоявшие по обе стороны распахнутых железных ворот бабушки в косынках, женщина с изуродованным синяками лицом, все они просили милостыню. В кармане у меня оказалась целая кучка звенящих пятнадцатикопеечных монет (вчера я не дозвонился по междугородке из автомата). Я все их раздал.

И тут я увидел, как скользнула по паперти и скрылась в церкви знакомая мне фигура! Я мог спорить с кем угодно, — она появилась ниоткуда! Появилась, как святая, которую увидел только я… «Господи!.. Так это… Это же… Наташа!» — выкрикнул я про себя.

— Ты что остановился? — дернула меня за руку Вика, и я очнулся от счастливого беспамятства!..

Мое замешательство длилось несколько мгновений, но теперь я ринулся в церковь, ринулся в нее, потому что туда меня поманила Наташа, и я почувствовал, что во мне, как в детстве, вспыхнула и таинственно расцвела вера в Бога.

— Сережа, — одернула меня Вика, — это же неприлично!

— Что? — на ходу, едва расслышав ее голос, отозвался я.

— Неприлично. То ты останавливаешься, то ты бежишь, как угорелый! Это в тебе все-таки бес резвится!

Я окончательно пришел в себя, и далее мы пошли с Викой нога в ногу, медленно. У паперти Вика достала из газетки аккуратно сложенную косынку нежно-голубого цвета и надела ее себе на голову.

— Завяжи, — попросила она меня.

Я завязал косынку, в глазах у Вики царили искорки. Она давно уже уговаривала меня пойти в храм, и наконец, ее могущественная мечта сегодня сбывалась…

Вика повернулась к собору лицом, перекрестилась на него и поклонилась ему. Я забыл обо всем на свете! Где-то в туманном далеке памяти растаял райком партии и кинотеатр, словно их не было никогда на свете! И мурашками покрылось мое тело, и сухие, горячие ручейки растекались по нему, от величия и древности, от светлого волшебства этого замысловатого движения руки. Движения, которое пришло ко мне в детстве вместе с тем, как я научился держать ложку… Я тоже перекрестился.

…Повсюду витал проникновенный запах горящих свечей и дымный аромат ладана. Людей было много, но дышалось — нараспашку! Ни малейшей теснинки в душе! Мы купили по три небольших свечки, аккуратно выстояв длинную очередь.

— Ты пойди к своему святому, Сергию Радонежскому, его икона там, Вика едва указала рукою, — слева от алтаря. Поставь свои свечи и помолись ему, а я буду тебя ждать здесь и тоже молиться, хорошо?..

— Да, конечно, — согласился я. И я пошел.

Я свернул за высокую колонну и остановился в двух шагах от иконы Сергия Радонежского.

Я стоял напротив своего святого, он возвышался надо мною в золотом квадрате рамы и, как мне показалось, словно выглядывал куда-то из-за подвешенной перед его святым ликом массивной лампады. И я улыбнулся этому, но тут же и содрогнулся… Я понимал, что юмор здесь не уместен, что это результат какой-то оскверненности моей души, эхо безумно хохочущего мира бездуховности, там, за изгородью этого храма. Господи, нам уже не хватает смешного безумия нашей собственной жизни, над которым мы сами же смеемся, так мы еще и придумываем страшные картины хохота, мы замкнули свой хохот на придуманный хохот, и теперь, словно ужаленные змеи — не можем уже остановиться и извиваемся по кругу за своим собственным хвостом!

А мне удалось вырваться сюда ненадолго. Но я к этому безумному хохоту прикован тяжелой цепью, которая притащилась за мною к иконе Сергия…

Я подпалил по очереди все три свечи и установил их на подсвечник под иконой. Встал ближе к иконе и начал взволнованно молиться и горячо шептать, абсолютно забыв обо всем на свете!

— Святой Сергий! Не откажи в милости, выслушай скромную молитву мою… Прости, я столько лет не помнил о тебе! Но я столько лет не помнил и о себе! А что может человек, не помнящий о себе, больше того, чем прожигать жизнь свою, ибо весь мир для него заключается в слове «хочу»! Прости меня, святой Сергий! Я пришел сегодня сюда к тебе приклониться, и этот день — лучезарен для меня! Устала душа моя, переполнилась тяжким грузом она от греховной жизни. Прости меня, Сергий, и помоги, если можешь, в дерзких планах моих! Дай мне здоровья, и силы, и ума для Победы в устремлении моем к Истине, к Богу, для победы в каждом дне моем над силами зла! Освети и окрести путь мой, Сергий Радонежский! Предскажи мне Великую Победу в Земных и Духовных делах моих и наставь на путь истинный!.. Проси за меня у Господа Бога Иисуса нашего, чтобы даровал он мне прощение и милость свою, чтобы помог он рабу своему Сергею Истине…»

Я замолчал. У меня навернулись слезы умиления, и я простоял еще минут пять молча, поглощенный вдумчивым взглядом Сергия.

Потом я возвратился к Вике.

— Сегодня Праздник, — сказала она. — Пойди, пусть тебя батюшка святой водою окропит и благословит. Это — вон там, — и она кивнула в сторону того места, куда мне предстояло идти.

Я проходил под высокими сводами купола, где простирался Господь надо всеми верующими, внимая их молитвам.

И вот я остановился поодаль от батюшки. Он стоял во всем черном, макал веник, скрученный из хвороста, в небольшое ведро со святою водою и обрызгивал: яблоки, мед, прихожан, их детей, произнося при этом святые слова. Каждую секунду я порывался приблизиться к нему, но поток прихожан, как нарочно, усиливался. Наконец, я уловил свободный миг, промежуток среди прихожан, и тоже шагнул к батюшке.

— Окрестите меня, святой отец, окропите святой водою, благословите на дерзкие дела, — попросил смиренно я.

— Какие же дела твои, добрый человек? — спросил батюшка.

— Ищу дорогу к Богу, к Истине, хочу поведать о душе человеческой, открыть ее тайну для всех людей!.. — сказал я.

Батюшка посмотрел на меня строго, но по-доброму, он намочил веник покрепче и брызнул на меня, в лицо…

— Там, где Бог! Там, где Бог! — сказал он.

Словно в детстве я попал под светлый и теплый дождик! Множество мелких капелек стекало по моему лицу, и мне было так хорошо и радостно! Я обернулся и замер… Замер от изумления!..

В десятке метров от меня среди молящихся старушек в белых, накрахмаленных косыночках, я увидел — Наташу!.. Она стояла и тоже усердно молилась, как вдруг подняла голову и наши взгляды уловили друг друга…

Я очень долго пробирался среди людей к тому месту, где стояла Наташа. Я с трудом подошел к заветному месту.

— Молодец! Теперь можно идти домой, — услышал я возле себя сияющий голос Вики, а Наташи, ее уже не оказалось…

Я с Викой вышел на улицу. С посеревшего неба срывались первые хрупкие снежинки, они таяли, буднично таяли в лужицах. Вика взяла меня под руку, и мы, мимолетно переглядываясь, зашагали вдвоем к трамвайной остановке. Я чувствовал, как Вика гордится мною. Я оглянулся в сторону храма…

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ПРИКОСНОВЕНИЕ

СТЕЧЕНИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

Хорошо быть ветром! Летишь где угодно, что подвластно силе твоей пронизываешь, преодолеваешь, что не подвластно тебе — обтекаешь или проходишь стороной, не задумываясь…

Если бы я отвечал на вопрос, в чем различие между свободным ветром и человеком, то я непременно ответил бы так: человек может иметь свое мнение, может как-то относиться к своему продвижению в пространстве, как с помощью мысли, так и помощью тела. Другими словами: человеку свойственно оценивать, даже направлять, планировать движения тела и мысли, человеку свойственно желание самого движения и оценка его — семь раз отмерь — один раз отрежь! Эта пословица — ошейник для дураков! Здесь и запрятан секрет глупости человека, да и человека ли?! Но здесь двоякость: может ли человек называться человеком, если он закомплексован и не свободен, как ветер; и может ли человек называться человеком, если он свободен, как ветер, а значит — бессмыслен?!

Только Человек-Ветер, человек, который совершенно не оценивает движения мысли и тела! Да здравствует он!

Да, но только не каждому, кто сказал «я», можно давать оружие! А Человек-Ветер — это огромное оружие, непревзойденное на Земле, оно не имеет аналогов на планете!

Именно, Человек-Ветер, а не просто — ветер, или просто — человек!

Смотрю я, ведь как свободен ветер! Ему дозволено многое, и дозволено это потому, что он ветер и не более того, потому что он не оценивает своих движений, не обдумывает их, но здесь, правда, есть единственное сожаление в адрес ветра, он не понимает своих движений! Но остановимся на том, что ветру как таковому — очень многое дозволено из того, что не дозволено человеку.

Человек-Ветер, в отличие от ветра, способен понимать, осознавать сам факт своих движений в пространстве. Человек-Ветер в отличие от человека способен не желать.

Наше тело — ветер, а наши мысли комплексуют его! Мы издаем не законы, а издаем мысли, которые своеобразно комплексуют наши тела, в государственных масштабах, в рамках социального строя…

Человек-Ветер созерцает эти законы, живет гармонично, без стрессов, и, что удивительно, общество само разрешает ему то, что оно ни за что на свете не разрешило бы рядовому своему члену, даже законы тают перед силой созерцания. Да здравствует Человек-Ветер!

В последнее время я жил и метался между ветром и человеком, и мне было тяжело жить в такой раздвоенности!

Я срывался, обрушивался на что-то, на кого-то всем существом своим и навлекал на себя кучу неприятностей.

Доходило до абсурда: я начинал избегать на улице своих знакомых, больше сидеть дома, в одиночестве, или срывался в оглушительное раздолье.

И так меня швыряло от человека к ветру и от ветра к человеку… И я даже написал четверостишие:

Люблю я ветра гордые порывы!

Пред Вами расточаюсь в похвале:

Ветра познаний и любви, — как взрывы!

А кто-то скажет: «Ветер в голове…»

Но зато, когда мне удавалось пусть даже на одну секундочку ощутить себя Человеком-Ветром, тогда я по-настоящему являлся портретным властелином окружающего меня мира, именно портретным, потому что воспринимал я, в то счастливое время, весь мир, точно воплотившись в свой фотографический портрет, — я осознавал свое тело ожившим, объемным портретом, передвигающимся в своем фотографическом пространстве! В таком состоянии происходят удивительные вещи…

Идущий впереди человек обернется, посмотрит на тебя сам не зная почему, а это ты заставил его обернуться, и даже не заставил, а просто подумал об этом.

Включишь радио или телевизор, а там звучит та мелодия, которая тебе нужна, или говорят, показывают именно то, что ты бы хотел увидеть или услышать сейчас…

Или появляется тот человек, который тебе нужен в настоящее время… издается тот закон, даже в масштабах государства и планеты, делается то открытие в науке, что необходимо тебе сегодня, и опять-таки, не потому, что ты этого захотел, а потому, что ты об этом просто подумал…

Замечая за собой успехи в области состояния Человека-Ветра, я на глазах у себя стал изменяться в характере. Во-первых, меня очень злили состояния, когда я находился вне Человека-Ветра, а поскольку этих состояний было подавляющее большинство (да что там большинство, почти все время), я выглядел весьма строптивым, я сказал бы даже — агрессивным, но это уже во-вторых! Об агрессивности — чуть позже. Итак: Человек-Ветер всего лишь одно-два мгновения, а потом — весь день, два, а то и неделю злость в чистом виде!

Господи! Как же это тяжело: знать лучшее, хотя бы иногда обладать им воочию, а все остальное время спотыкаться среди дерьма. Правда, я пытался учиться жить с ориентировкой на те счастливые мгновения, и мне удавалось час, два, а то и большинство дня, зачастую с остатком на следующий, выдерживать безмятежную улыбку на лице при натиске грязи! Но это оказывалось еще и хуже, чем когда я пребывал в злобе своей. И вот почему: сдерживая злобу, я ее копил, оказывается! И потом наступали такие невероятные срывы… И я, памятуя это, отдавался первому позыву злости.

Преобладала злость! Даже окружающие меня люди стали замечать, что «излишне эмоционален», — так и записали в моей характеристике, направленной в райком партии от моего киноначальства. Даже один мой далекий знакомый литератор Иванов, как-то после одной из увеселительных вечеринок сказал мне, когда мы вышли на ночную улицу: «Не пойму, почему ты, Серега, такой злой, может, потому, что ты — не женат до сих пор?!»

Да, некоторые начинали приписывать мою раздражительность моему холостому образу жизни. Я не пытался их разубеждать. Моя совместная жизнь с Викой проходила тайно, все больше у меня в постели (когда я оставался в квартире один) или же в дружеских прогулках по городу и его развлекательным заведениям. Нас мало кто видел, в гости мы не ходили.

Конечно, моя мама подразумевала эту близость, но она подходила к этому с точки зрения философии и предпочитала, и правильно делала, не вмешиваться в мою личную жизнь!

Агрессивность! Сколько она причиняла страданий мне… Аня и я иногда перезванивались по телефону, редко виделись, с Корщиковым я виделся еще реже. Но и Аня, и Корщиков стали замечать мою раздражительность даже в эти короткие промежутки наших встреч.

— Смотри, — накажу я тебя! — бывало, хитро прищурившись, говорил я Ане.

А я и в самом деле верил и чувствовал потаенные возможности! Но и сомнения мучили меня, ведь я же метался! Аня начинала защищаться от меня…

Потом я, как-то незаметно для себя, вошел в какую-то вереницу болезней, в основном простудных: гайморит, тонзиллит, бронхит и прочее, даже воспаление легких. Они прямо-таки атаковали меня, и это в свою очередь прибавляло во мне силу злобе, агрессивности, но слабости души и тела тоже…

Аня пробовала меня лечить упражнениями, какими-то приборами, сам я не только забросил йогу, но и не делал физзарядку, однако все старания моего добровольного доктора шли насмарку от моего бесшабашья, вредности, я много курил! Я изрядно похудел, побледнел. Назрела какая-то стрессовая ситуация или же что-то другое, не знаю что, но я безвольно катился куда-то, не в силах остановиться или притормозить.

Прошел съезд в Таганроге, я не помню, как он там назывался, да и важно ли это!

Вокруг съезда был приличный ажиотаж.

Аня таинственно поведала мне, что на съезде, среди профанов, присутствовали в основном все ведущие мистики страны! И я узнал еще и то, что этот съезд регулярен, проходит один раз в не помню сколько лет, и что на следующий форум, возможно, попаду и я…

Я много читал литературы, соответствующей моей устремленности: «Основы Тибетского мистицизма», «Тибетскую книгу мертвых», «Энциклопедию оккультизма» — я просто проглотил в один присест… Так, я познакомился со стихами Валентина Сидорова, с его книгой «Семь дней в Гималаях».

— Ну и много же путаницы у него, у Сидорова, в голове — отзывалась о творчестве писателя Аня.

— Ну и много же путаницы у Сидорова в голове! — повторял я, как попугай, если речь заходила о «Семи днях в Гималаях» с каким-нибудь из моих знакомых. Я повторял, даже не разбираясь почему.

Однако меня настораживало, что в Волгограде была открыта группа людей, которая использовала «Семь дней в Гималаях» в качестве своеобразной библии! Может, все-таки там что-то и есть, но я продолжал попугайничать: «Ну и много же путаницы в голове у Сидорова!»

Что поделать! Попугайничество тоже становилось одной из моих черт. Порою это было настолько заметно, настолько явно выражено, что один из моих собеседников заявил мне:

— Кого ты перепеваешь?!

Но я не обращал внимания и продолжал свой стремительный читательский и подражательский бум!..

Я ознакомился с книгой известного французского мистика А. Дебароля, который тридцать лет ходил по всей Франции, изучал людей: их ладони и пальцы рук, характеры, черты лиц, строения черепов и другое, и написал фундаментальный труд «Тайны руки»! Дебароль «научил» меня, разговаривая с нехорошими людьми или находясь в обществе таковых, — зажимай в кулак три пальца: средний, безымянный и большой. Получались своеобразные рога из мизинца и указательного пальцев, выпяченных вперед. Мне очень понравилось это упражнение, и я без особых стеснений использовал его по мере необходимости, и помогало, и порою еще как!

Неожиданно я провел параллель между этим упражнением, как я его называл, «волевое сопротивление», и, как ни странно, металлистами (орущими «хеви металл!»), ведь они тоже выпячивают мизинец и указательный пальцы в знак проявления собственной воли и неподчинения чужой! И я написал стихотворение, увлекшись металлистами и тяжелым роком, потому что меня занимала их волевая ограниченность и потому что они, действительно, были таковой ограничены. Стихотворение звучало так:

Струна к струне, — страна гитария!

Бежал куда-то Мефистофель…

Пойдешь направо: группа «Ария»,

Налево группа «Черный кофе».

Во что еще поверим, втюримся?!

Стальная песня не допета.

Мы так орем, что даже жмурится,

Зигзаги звуков, — «хеви металл»!

Мы все восторженно рассеяны.

Сидеть на месте заду тесно.

Мы привстаем, но рок уверенно

Сбивает с ног и давит в кресло.

Наш рок машинно-металлический

В концертном зале свищет… Ах!..

Мы перед музой электрической

Все на цепях и в кандалах!

Однажды, когда я, после длительного перерыва, в очередной раз встретился во Дворце Здоровья с Корщиковым и с Аней, то Аня, окинув меня взглядом знатока, и, может быть, просто устав уже от всевозможных агрессий с моей стороны, а может, в желании помочь, обратилась к Корщикову:

— Слушай, Саша, давай-ка его, — она кивнула в мою сторону, — нашего злюку, определим к Ивану. Я думаю, что их надо познакомить. Как ты на это смотришь?

— Ну, что ж… Пожалуй, познакомь, — сказал Корщиков. Они разговаривали обо мне в моем присутствии так, словно решали вопрос, куда лучше переставить стол в этой комнате: к окну или дверям… Но меня это не разозлило, а наоборот: я предчувствовал интересное!..

— По-моему, они весьма подходят друг другу, — определила Аня.

— Да, да, — уже на бегу из комнаты, как-то, будто прохожий, поддакнул Корщиков и исчез за дверью…

Прошло еще некоторое время, может, недели две…

Зима уже вовсю разыгралась, основательно выбелила все дороги и тротуары в городе. Прохожие, будто перекуривались в разговорах, машины словно сторонились друг друга, и надо всем громадным городом столбом стоял белый свет, отражавшийся от светоносного снега.

Обжигаясь лицом в этом морозном свете, я пробежал от трамвайной остановки квартал одноэтажных домиков и поскорее вошел в суетливое тепло Дворца Здоровья.

Через пару минут мы с Аней снова сидели в ее крохотной лаборатории психофизиологов и ожидали прихода того самого Ивана.

Я обидчиво ежился на замечания Ани, к моей натуре еще и присовокупилась обидчивость, я продолжал язвить и пререкаться.

Пришел Иван и сразу же сел за стол с видом основательным, словно он прибыл на прием своих пациентов! А он и действительно прибыл на прием. Меня и еще какую-то лаборантку в белом халатике — я ее видел в первый раз, — Аня представила Ивану.

Он осмотрел нас внимательно. Из-за стола не вставал, не суетился. Взгляд его не бегал по нашим лицам, но каждый из нас постоянно ощущал его на себе.

Иван выглядел довольно молодо, моложе меня. Если бы мне довелось описать его внешность, то я описал бы ее приблизительно так: у Ивана были короткие, кудрявые волосы, сам он роста невысокого, на лице выделялся крупный, с горбинкой нос, зеленые, малоподвижные глаза, круглый подбородок, довольно серьезная, подчеркнутая выразительностью линий, решительность губ.

Аня поведала Ивану об устремлениях и уровне моих желаний и лаборантки. Так я узнал, что лаборантка, ее звали Надя, собирается научиться лечить людей.

— К чему тебе это? — спросил у лаборантки Иван.

— Хочу научиться тем самым нести добро… — робко, с опущенными глазами пояснила Надя.

— Лечить нельзя и невозможно! — сказал он.

— Почему? — удивилась все также робко она.

— Потому что закон сохранения энергии… Сколько ты выведешь грязи из души человека, которого вылечишь, сколько же ее войдет в тебя или еще куда. Эту грязь сжигать надо, а это не каждому дано.

— Так мне не дано? — печально переспросила Надя.

— Не знаю, — отрезал Иван. — Но болеть ты будешь. Если тебя устраивает подобная перспектива — лечи!

— А ты меня можешь научить, как лечить? — словно попросила она.

— Нет, — сказал он. — Я этому не учу.

На этом разговор с лаборанткой в белом халатике был исчерпан, и она, неохотно поднявшись из кресла, медленно вышла за дверь лаборатории под всеобщее молчание.

Следующая очередь была моя.

— Ну, а что ты хочешь? — обратился ко мне Иван.

Я ничуть не робел перед ним и поэтому заговорил с ним не спеша и обдуманно:

— Хочу стать магом, — заявил я.

Аня улыбнулась, она вообще умела улыбаться с подковыркой, как мне казалось в последнее время. Она улыбнулась, и это сразу же разозлило меня! Но усилием воли, коей у меня иногда хватало, я погасил свое раздражение.

— Магом… — медленно, как бы обдумывая, проговорил Иван. — Но это же головастики! — сказал он. — Не правда ль, Ань?

— Дело в том, что Сергей сам еще не знает, что он хочет, — пояснила Аня. — Ты его, Ваня, возьми к себе, сделай из него человека.

Вошел Корщиков.

— А! Вся нечистая сила собралась, — сказал он и поздоровался за руку с Иваном.

Я насторожился. Фраза «нечистая сила» меня смутила, но, все-таки, я не придал ей особого внимания, ведь открывалась перспектива, что мною займутся, а это сильно привлекало!

Где-то через полчаса я и Иван, вместе, шагали по ледяному тротуару, присыпанному песком, в сторону Центрального рынка. Конечно же, можно было бы проехать и на трамвае, но нам необходимо было переговорить. И мы, на скором ходу, весьма деловито беседовали. Иван оказался неплохим парнем, посоветовал мне походить позаниматься, как он выразился, «своим телом», к одному человеку, по фамилии Долланский.

— Он больше двадцати лет в городе ведет преподавание своей системы, осведомил меня Иван о Долланском, — он ни о чем не знает и не догадывается. Мы, — протянул Иван многозначительно, — часто используем Долланского для восстановления своих людей. Тебе надо укрепить здоровье! Предстоит нелегкая работа. Впереди много проблем! — и Иван черкнул записку, адресованную Долланскому по поводу меня.

— Я принял ее с благодарностью. Еще бы! Меня катастрофически замучили ангины и прочие простуды, силы мои таяли, нервы находились на пределе. И вообще, я усердно вникал во все, что говорил мой новый знакомый, человек, который как я понимал с тайной гордостью, мой учитель…

— Я потребую от тебя полного послушания! — неожиданно заявил мне Иван.

— И в какой форме это послушание будет выражаться? — озабоченно поинтересовался я…

— Делать все, что я буду тебе говорить! Даже если я тебе прикажу прыгнуть под машину! — Мы переглянулись. — Только безоговорочное послушание! — прибавил Иван внушительно. Он словно предупредил меня о дурных последствиях.

Мне это было тяжело принять, да что там принять, я, конечно же, никогда на свете не прыгну под машину, кто бы мне это ни посоветовал или ни приказал!

— Я согласен, — сказал я Ивану «В крайнем случае, — опрометчиво подумал я, — всегда можно будет отойти в сторону!».

На прощание Иван оставил мне свой домашний телефон.

СИСТЕМА ДОЛЛАНСКОГО

К Долланскому я направился вместе с Викой. Мы вышли из автобуса на Комсомольской площади. Как меня предупредили, занятия являлись неофициальными. Мы устремились отыскивать в районе частного сектора заветный конспиративный дом. Еще не было и шести часов, а на улице уже сгущалось и темнело фиолетовое пространство.

Я твердо шел и курил, я знал, зачем я иду. Вика семенила рядом, она постоянно поскальзывалась и потому придерживалась за мою руку.

— Ой мамочка!.. Ой, Господи!.. Ой, Сережа, держи, держи меня!.. выкрикивала она, и я ловил ее на руки, обласкивал, и мы снова шли дальше.

В довольно сухом тексте записки, которую написал мне Иван в качестве сопровождения, содержалась не только рекомендация Долланскому человека по имени Сергей Истина, но и была, в самом конце, коротенькая приписка: разрешалось мне взять с собою, для поддержания компании, одного хорошо знакомого мне человека, и не более!

Вскоре черные пунктиры ледяных катков, по которым с разбега прокатывалась Вика, увлекая меня под руку за собою, привели нас к дому № 105. Я навалился плечом на деревянную калитку, и мне удалось сдвинуть ее внутрь. Мы с Викой оказались в довольно узеньком дворе: в самом конце его желтело электрическим светом небольшое окошко, оно горело среди посмуглевшей фиолетовой тишины вечера…

Гуськом, по вытоптанной в снеге, затвердевшей на морозе тропинке, по одну сторону которой белели высокие сугробы, а по другую протягивался одноэтажный кирпичный дом, я и Вика прошли к окошку и заглянули.

За самодельным деревянным столом у окна сидел мужчина лет пятидесяти, с крупными, пушистыми бровями, крохотными глазками, совершенно лысый. Он что-то вычерчивал на бумаге, разложенной перед ним, но он сразу же почувствовал наше с Викой присутствие за окном, поднял голову от стола и поманил нас рукою, как бы приглашая войти в сарайчик. Я и Вика вошли.

Мы вежливо поздоровались с хозяином. Насколько я понял, перед нами сидел Долланский собственной персоной. В сарайчике оказалось так тесно! У стола находился еще один стул, кроме того, на котором сидел Долланский. Вика села, а я остался стоять.

Я протянул записку Долланскому. Он выхватил ее у меня из рук и, торопясь, развернул.

Электрическая лампочка, висевшая с потолка на скрученном проводе, чуть повыше его головы, отражалась в его напряженных глазах, и потому казалось, что зрачки Долланского, словно воспламененные фитильки, слегка как бы покачивались на сквозняке…

В сарайчике действительно было не так уже и тепло: Долланский сидел одетым в фуфайку и валенки поверх зеленого спортивного зимнего костюма. Хотя, надо признаться, после мороза под открытым небом я немножко оттаял. Возле Долланского красновато тлела круглая электрическая плитка. Благодаря ей здесь было не так холодно, как на улице.

Изредка до моего лица доносились порывы тепла. Тепло будто клочками витало в сарайчике. Я улавливал очередной клочок тепла, проплывавший где-нибудь рядом со мною, и окунал в него лицо. Так я покачивался на месте, выполняя замысловатое упражнение. Словно эти клочки тепла, как незримые наваждения, заставляли меня вращаться. Неожиданно я поймал себя на мысли, что я вроде как покачиваюсь не по своей воле! Внутренне я волевым усилием остановил свое туловище…

Мои вращения длились несколько секунд или может быть с минуту, но мне показалось, что протекло гораздо больше времени. Однако Долланский всего лишь успел прочесть записку.

Он отложил ее в сторону и спокойным и деловым тоном потребовал от меня мои данные: возраст, болезни, домашний адрес. Фамилию он переписал аккуратно из записки. Мой формуляр вскоре оказался заполнен.

— Это с вами? — обратился ко мне Долланский и кивнул на Вику.

— Да, в записке же указано…

— Знаю, знаю! — прервал меня Долланский. И он осмотрел Вику ласково. Она даже засмущалась немного; глянув на меня, опустила глаза.

— Сережа, вы выйдите, пожалуйста, — сказал Долланский. — Нам надо поговорить с дамой наедине. Женские секреты, знаете ли, должны делиться на двух мужчин сегодня: что-то для мужа, а что-то и для доктора!

— Плох тот муж, который не знает всех секретов! — как-то неуверенно, но постарался съязвить я, потому что обиделся!

— Однако плох тот муж, который знает все секреты! — воскликнул Долланский, уловив мою обиду на лету.

— Это почему же? — остановился я у двери возмущенно.

— Муж, знающий все секреты, перестает быть только мужем! А доктор, знающий все секреты женщины, перестает быть только доктором! — сказал Долланский. Последнюю фразу он протянул как-то насладительно и разулыбался, и покраснел немножко, и глянул на Вику… — Если не трудно, все-таки, подождите нас на улице, — заключил он и промокнул свежим носовым платком испарину на своем морщинистом лбу, что меня немало удивило! Откуда ей, испарине, взяться в холодном сарайчике?

Я подчинился просьбе, тем более что Вика посмотрела на меня преданно и доверчиво. Видимо, ей особенно по душе было то, что она воспринята сегодня моею женою…

Как мне не хотелось, но мне пришлось покинуть сарайчик и снова оказаться на крутом морозе во дворе. Я встал неподалеку от окошка. Терпеливо наблюдал, как Вика оживленно беседовала с Долланским, последний, почувствовав мое присутствие у окна, протянул свою мясистую руку к нему и задвинул его белой шторкой! Теперь на ее светлом фоне раскачивались два силуэта, видневшиеся по пояс. Меня обозлила подобная аудиенция Вики! Силуэт Долланского почему-то приблизился к Вике: оба силуэта замысловато перешептывались! Я топтался на месте, не спуская пристального взгляда с них. Под моими ногами хрустел снег, словно пенопласт. Какая-то искусственность во всей этой ситуации поражала меня.

Вдруг я расслышал где-то там, в глубине двора, за сарайчиком или дальше, что кто-то перешептывался.

Потихонечку я выглянул за угол сарайчика: разглядеть ничего не удавалось и расслышать тоже! И я решил приблизиться на несколько шагов к шепоту.

Чтобы не хрустеть, мне приходилось по несколько секунд погружать каждый ботинок в замерзший снег тропинки. Вскоре я спрятался в проем между задней стенкой сарайчика и забором соседнего двора. Шепот оказался еще дальше от меня, за поворотом забора. Теперь его хорошо было слышно, но, как я понял, я попал на окончание разговора.

— Все, я тебе сказал. Он уже пришел, мне пора идти…

— Хорошо!.. Гы-гы-гы!.. Ой, Остап Моисеевич, минуточку! Чуть не забыл!..

— Да, я здесь!

— Остап Моисеевич, а что я буду за это иметь? Я же могу и отказаться, ежели… сами понимаете…

— Ладно. Девочку я тебе обещаю, хорошую! Худенькую!

— Из сорок пятой. Остап Моисеевич, из сорок пятой!

— Людку, что ль?

— Да-а, Остап Моисеевич, Людочку!

— Ладно, договорились!

— Остап Моисеевич! — послышался громкий голос с другого конца двора; кажется, голос Долланского…

— Меня зовут заниматься. Адью, Купсик, до завтра! — отрезал Остап Моисеевич.

— Адью, Остап Моисеевич, адью! — ответили ему.

«Купсик?!» — вспыхнуло у меня в памяти.

Тут произошло невероятное! Огромная птица пролетела пару кругов надо мною и сарайчиком так низко, что от ее хлопанья крыльев меня несколько раз обдало морозным ветром. Несмотря на холод, я пропотел! Ноги у меня подкосились, сердце заклокотало, будто искало куда спрятаться, и провалилось в живот! Черная фигура Остапа Моисеевича промелькнула мимо меня; птица унеслась за соседний забор, и ее мощное расплескивание крыльев стихло. Я стоял, плечом прислонившись к забору. В памяти еще сверкали огненные глаза и когти страшной птицы. Где-то во дворе скрежетнула металлической защелкой дверь…

— Сережа! — послышался взволнованный голос Вики.

«Вика, я совсем о ней забыл», — подумал я, оставаясь на месте.

— Сережа! — уже отчаянно выкрикнула Вика.

— Я здесь, иду! — хрипло отозвался я.

Возле сарайчика, пока я шел, вспыхнула кем-то зажженная лампа под шляпообразным колпаком, и ее свет обнажил пол двора. Я вышел к сарайчику. Вика бросилась ко мне.

— Ты что, обиделся? — первое, что спросила она, ласкаясь.

— Здесь кто-нибудь сейчас проходил? — обнимая Вику и отвечая на ее ласки, все еще хриплым голосом спросил я. В горле у меня перехватило и першило.

— Да. Долланский позвал в спортзал какого-то мужчину.

— А где Долланский? — поинтересовался я.

Но на этот вопрос ответила не Вика, а внезапно открывшаяся дверь в кирпичном доме. Из-за нее выглянул Долланский.

— Молодые люди! — крикнул он в нашу сторону. — Проходите переодеваться, мы скоро начинаем! — и тут же скрылся за дверью, захлопнув ее за собою.

— А что случилось? — беспокойно спросила меня Вика.

— Да так! Я подумал: «Не показалось ли мне, что кто-то прошел мимо меня, там, в глубине двора».

— А что ты там делал?

— Ничего. Курил.

— У тебя так сердце колотится, — сказал Вика, прижавшись к моей груди. — Что-то случилось? А?

— Скажи, ты что-нибудь слышала?

— А что я могла слышать?

— Ну, там, шум какой, хлопанья…

— Нет. Я ничего не слышала. Я только испугалась, что тебя нет!.. А ты слышал?

— Что слышал? — насторожился я от Викиного вопроса.

— Ну, ты же сам сказал: шум, хлопанья!

— Да нет! — прикинулся я повеселевшим. — Это я так спросил, чтобы тебя попугать сейчас.

— Проказник! В тебе еще много бесового! — ласково пожурила меня Вика, потрепав за щеки, и поцеловала в губы…

Переодевшись в специально оборудованных для этого комнатах в спортивные костюмы, я и Вика вошли в спортзал. Все присутствующие там люди тоже были одеты в разноцветные спортивные одежды. Каждый член этого частного зала удобно располагался на полу на своем утепленном коврике. Мы с Викой разместились неподалеку от эстрады, с которой, как я понял, будет вещать свою систему Долланский.

— А ты бы смогла его узнать? — спросил я полушепотом у Вики, голос у меня уже успокоился и выровнялся.

— Кого? — удивилась Вика и огляделась по сторонам.

— Того, которого Долланский позвал в спортзал, там, во дворе, — все так же полушепотом пояснил я.

— А-а, — поняла Вика. — Тише, — сказала она.

— Почему? — в свою очередь удивился я.

— Он рядом с тобою, — сказала Вика и незаметно повела глазами в его сторону.

Я оглянулся… Позади меня, на ярко-желтом меховом коврике сидел мужчина лет сорока — сорока пяти, на коленях у него лежал его крупный живот. Мужчина улыбнулся мне, неприятно оскалившись при этом, словно передразнил меня. Потом он облизнул свои припухшие губы. Одет он был в черное трико, на шее повязан короткий голубой шарфик. Мужчина почесал об рукав свой ноздристый нос и на рукаве осталась влажная полоска. Мне стало противно, и я отвернулся.

— Это точно он, ты не ошиблась? — наклонился я к Вике, спрашивая.

— Конечно он! Не сомневайся, — прожужжала мне Вика прямо в ухо, и от ее нежных губ у меня по спине пробежали мурашки. — А зачем он тебе? спросила она.

— Мне кажется, я его где-то мог видеть… — ответил я первое, что взбрело мне в голову, и подумал про себя: «Ну и мерзкая же рожа у этого Остапа Моисеевича! Такой со всякой заразой может иметь дело!»

На эстраде появился Долланский. Зал шумел негромко, все переглядывались, ожидая интересный вечер. Заговорил Долланский, и все разговоры прекратились. Я окинул еще раз взглядом весь зал — на ковриках сидели в позах «полулотос» человек двадцать. Черным пятном промелькнул передо мною Остап Моисеич, он один среди присутствующих был одет в черное трико.

Поскольку наша группа пришла на свое первое занятие, Долланский произнес вступительную речь. Интригующе прозвучал его рассказ о бабуле, шестидесяти лет, что не могла и двух шагов проделать без скорой помощи, а сейчас принимает позы лучше, чем дипломированный йог. И все это после занятий по его системе, системе Долланского! Он ходил по эстраде, важничал и хвастался, как-то исподволь, не навязчиво.

Потом начались изнурительные упражнения. Долланский сидел на эстраде на мягком фигурном стуле из дерева и присматривал за состоянием своих пациентов. Надо отдать ему должное как учителю! Хотя вся система и звучала по магнитофону, но присутствие самого Долланского на эстраде в это время оживляло магнитофонную ленту, и даже не возникала потребность, чтобы говорил именно он. Правда, изредка Долланский останавливал движение кассеты, хлопнув клавишей: вставлял реплики, давал консультации, а некоторые упражнения не доверял магнитофону и диктовал сам, живьем…

Нагрузка действительно была глубинная, рассчитанная, как выразился ее автор: «На все тайники души вашей!..»

Я все время старался забыть о существовании позади меня Остапа Моисеича, о страшной птице во дворе, но, все-таки, присутствие Остапа Моисеича, его взгляда в упор, ощущалось, и это немало мешало мне сосредоточиваться, особенно поначалу.

Мы с Викой выполняли всевозможные растяжки, укладывали тело в удивительные позы, постоянно сопровождая все это особой конструкцией дыхания, с его обязательными задержками.

В общей сложности, занятие длилось четыре часа, из которых мы очень долгое время не дышали. По словам Долланского, мы копили молочную кислоту, чтобы организм проглотил ее, — это и была генеральная линия его системы…

По окончании упражнений мы с Викой, казалось, изрядно устали, но когда мы вышли на улицу, то, не знаю, как Вика, но я почувствовал, как мое тело, словно парус, будто само по себе, стремительно продвигалось по тротуару, увлекая Вику под руку! Это торжествовал во мне снова Человек-Ветер. Куда девался после занятия Остап Моисеич, я не углядел. Я все-таки забыл о нем! И это было прекрасно! Я забыл даже о чудовищной птице!.. Забыл, потому что выполнял, учился выполнять первое наставление Ивана: «Ни к чему не привязывайся!»

БУРЕЛОМ

На следующее утро я направился на работу. В свободно дрейфующем настроении, не обращая внимания на уныло раскачивающихся пассажиров троллейбуса, я, все еще ощущая ветреный ореол вокруг себя, привычно вышел на конечной «Лесного поселка». После вчерашнего выходного дня я чувствовал себя хорошо. На площади, напротив моего кинотеатра, прямо на остановке стояла парочка, парень лет двадцати пяти и девочка лет шестнадцати. По всей вероятности девочка вышла провожать парня на троллейбус. Оба они были изрядно пьяны. Парень был одет по-зимнему, а девочка, видимо, жила недалеко, совсем рядом. На ней были красные полусапожки на голые ноги, белое короткое платице и легкая куртка нараспашку. Девочка то и дело подтягивалась на цыпочках, ухватив парня за шею, жадно целуя его в губы. Я незаметно для себя приостановился. Многие, вышедшие из троллейбуса пассажиры, тоже приостановились. Парень грубо обшаривал груди у девочки. Он залезал обеими руками под ее платье, и его руки крепко прижимали девочку, а она будто пыталась слабенько вырваться из его рук.

— Проститутка! — выкрикнула и отплюнулась толстая бабка.

— Надо милицию вызвать, — начала убеждать толпу солидная женщина лет пятидесяти.

Все женщины переговаривались и спорили между собою, только несколько мужчин даже будто одобрительно обменивались улыбками и короткими репликами.

— Ну, дает!

— Да-а!

«Вот она — расслабленность!» — вначале подумал я. — «Может, это и есть человеко-ветренное состояние? Да нет! Скорее, его отголосок!» рассуждал я про себя. Мне даже захотелось так же вот, сию минуту, свободно и непринужденно жить, как эти парень и девочка. Нет. Я не приветствовал их поступок! Скорее, наоборот: считал его аморальным! Но, в сокровенной глубине души, там, где никого, кроме меня, я был солидарен этому состоянию легкой ветрености!

Может быть, и в самом деле надо, хотя бы иногда, хотя бы на мгновение, но срываться с цепи предопределенности? Не для этой ли цели существовали кулачные бои когда-то?!

Интересное дело: в кинотеатре мы специально собираемся и смотрим такие эротические сцены! А здесь, на площади, — этого делать нельзя! Почему?.. На экране кинотеатра можно, а на экране жизни — нельзя?! Где тут разврат: в кинозале или здесь, на остановке? Там специально отснято на пленку и специально смотрится, не разврат ли это? А здесь не специально, все естественно, но мы возмущены! Почему мы не вызываем милицию, чтобы арестовать кадры кинофильма, почему мы не вызываем милицию, чтобы арестовать двух сношающихся на улице собак?.. Человек — не собака?! Верно! Он предпочитает гнусно скрывать свое нутро, а собака — нет!

Учительница делает замечание ученику, чтобы тот не приставал к однокласснице.

«И все-таки, я не отказался бы испытать подобное, хотя бы ради укрепления духа своего…» — подумал я и вдохновенно зашагал в свой кинотеатр…

— Доброе утречко, Сергей Александрович! — услышал я голос уборщицы Марины Ивановны, поднимаясь по ступенькам кинотеатра.

Я остановился и повернулся лицом на голос. Марина Ивановна, озорно улыбаясь, видимо, только что шла из-за угла кинотеатра, а может, и поджидала меня. В одной руке у нее было мусорное ведро, из которого густо торчали горлышки бутылок, а в другой — широкая лопата для уборки снега.

— Здравствуйте, Марина Ивановна! — почтительно улыбаясь, приветствовал я. Марина Ивановна подошла ко мне как можно ближе. Росточка она была небольшого, я возвышался над нею головы на полторы!

Как бы поглядывая мне в глаза исподволь и, как всегда, — осматриваясь по сторонам, она поведала мне новости.

— Сергей Александрович! — начала она и сделала таинственную паузу.

— Да, — сказал я. — Что случилось?

— Вы знаете, Лидия Ивановна вчера те доски, ну вы помните, что я прятала под лестницей, — утащила домой!.. Вот как!..

— Да?! — сказал я с видом, будто ничего не понял.

— Ага! Я сама видела. На почту как раз шла! — подтвердила Марина Ивановна и приняла гордый вид человека, бдительно озабоченного за имущество кинотеатра, верного соратника.

Она вообще очень любила докладывать, доносить на кого-нибудь. Я никогда не воспринимал ее всерьез, на что она обижалась, но всегда аккуратно выслушивал, потому что к чему сокрушать старого человека!

Отними у Марины Ивановны эту способность, мягко говоря, подсказывать, кто и что сделал, так она же будет невзрачной, бесцветной старушонкой, как тысячи других, а так, пожалуйста, светится вся, торжествует, и сейчас видно, как настроилась услышать мой гнев. Словом, живет человек, и не безынтересно, зачем же отнимать у него смысл существования!

Но гнева не последовала.

— Я ей разрешил, — спокойно сказал.

— Да-а?.. — то ли спросила, чтобы убедиться в моих словах, то ли просто машинально подтвердила сама себе вслух Марина Ивановна, но разочарованно пожала плечами, мол, на нет и суда нет!..

— Марина Ивановна! — окликнул я уборщицу, когда та уже намеревалась уйти в кинотеатр.

— Что, Сергей Александрович? — будто ожила, обрадовалась Марина Ивановна. Возможно, у нее промелькнула надежда на то, а вдруг как пошутил директор в отношении Лидии Ивановны и досок, и сейчас же распорядится немедленно вызвать ее сменщицу из дома на разговор! С каким наслаждением она побежала бы тогда к той домой и успокаивала бы ее по дороге!

— Марина Ивановна, у нас еще есть песок? — поинтересовался я, и мне стало жалко Марину Ивановну в ее разочаровании…

— Да, там же, под лестницей! — ответила она.

— Присыпьте, пожалуйста, ступеньки песком, погуще, — вежливо попросил я и направился в кинотеатр.

Марина Ивановна уже находилась позади меня, шагах в десяти, как вдруг, спохватившись, выкрикнула мне вслед:

— А Лидия Ивановна вчера не присыпала ступеньки, вот так!

Но я сделал вид, что уже не расслышал ее слов, и поторопился скрыться в кинотеатре.

В малом фойе, возле дверей моего кабинета стояла Зоя Карловна.

— Здравствуйте, Зоя Карловна, — врастяжку поздоровался я, не останавливаясь. Я было направился пройти в большое фойе, дабы заглянуть в кинозал, как там обстоят дела, как библиотекарь тут же выказала свои намерения: оказывается, у дверей кабинета она ожидала меня.

— Сергей Александрович! Cережа! — окликнула она меня. — Подожди, пожалуйста, ты мне нужен, — иногда она позволяла себе называть меня на ты.

— Да, — остановился я, но краем глаза успел приметить, что контролер, сидевший возле огромного фигурного зеркала в большом фойе ко мне лицом, почему-то вскочил с лавки и моментально юркнул в кинозал, словно как от меня…

— Дайте мне ключи от кабинета, — попросила Зоя Карловна. — У меня телефон в библиотеке не работает, а мне срочно позвонить нужно!

— А почему не работает? — поинтересовался я.

— Да черт его знает, — возмутилась она, — вчера еще вечером перестал. Я уже договорилась на заводе с мастером, после обеда обещал посмотреть.

— Хорошо, — сказал я, — держите, — я достал из кармана связку разноцветных ключей от кинотеатра и подал ее Зое Карловне. — Вот, этот, желтенький… — указал я ключ от кабинета.

— А вы где будете, Сергей Александрович?

— А что такое?

— Ключ от кабинета мне надо вернуть.

— Ну, вернете, не беспокойтесь, не на Луне же я!

— Да чтобы вас долго не искать! У меня библиотека открыта, Сережа!

— А что же вы ее бросаете?

— Да там подруга!

— Екатерина Васильевна?! — обрадовался я.

— Она самая!

— Ну, тогда и нечего волноваться! — сказал я.

— Да, вам нечего! Люди собираются. Она книги не оформляет, только присматривает, — словно пожаловалась Зоя Карловна.

— Так она там не одна? — спросил я.

— Нет, конечно!

— Жалко, что не одна, — сказал я.

И я почувствовал, как во мне просыпается то ли наглость, то ли раскрепощенность.

— А вам что до этого? — поинтересовалась Зоя Карловна.

— Хотел подняться наверх, что-то чаю так хочется, что и полюбить некого! — изображая серьезный вид, сказал я. — А вы бы позвонили подольше! А? Зоя Карловна? — продолжая наглеть в стиле шутки, предложил я.

Но, честно говоря, меня прямо-таки манило, во что бы то ни стало, испытать то свободное чреволобзание, которое одурманивало меня на троллейбусной остановке. И что самое интересное, я знал, я был уверен, что это неминуемо, очень скоро должно произойти! В последнее время у меня часто исполнялось то, что я задумывал. Потому я и начинал теперь, лихорадочо, с виду полушутя, но стучаться, тарабанить в первую попавшуюся дверь. Где откроют, — там и я!..

— Ну, так как? — переспросил я в улыбке озадаченно молчавшую Зою Карловну. Она смотрела мне под ноги и часто моргала.

— А-ха-ха-ха-ха! — расхохоталась она, наконец понявши в чем дело, но замолчала и засуетилась открывать кабинет…

Так неожиданно прервалась моя шутка, но не прервалось мое желание! Да, именно желание одолевало мою натуру сейчас. И я это понимал с полной ответственностью перед собою! Проверять себя, — так проверять!.. «Решайся на что-либо: сразу, мгновенно, или не решайся совсем…» — вспомнил я наставление Ивана и ринулся в большое фойе через зал…

И нестерпимая радость и сила обдавала меня с ног до головы! И я, наверное, слишком сильно дернул кинозальскую дверь на себя, ибо контролер, хотя и громила в плечах и по росту, чуть не вывалился из кинозала ко мне под ноги! Видимо, он стоял в кинозале и держался за ручку двери, и, может, не так уж слабо держался!

— Ой, извините! — сказал я контролеру спешно, оглядев его с ног до головы. «Но зачем ты держал дверь?..» — подумал я.

— Ничего страшного! — ответил контролер.

«Если в зале что-то и существовало, чего нельзя мне было видеть, думал я, продолжая анализировать, — то теперь наверняка уж поздно… Этот следы замел! Он в их компании, это вне сомнения!..»

— Ну, как там, все в порядке? — спросил я.

— Фильм дерьмовый! — ответил контролер.

— Опять с премией пролетим! — послышался ехидный голос позади меня. Я обернулся: это подошел Палыч.

Круг замкнулся. Отступать было некуда. Мои скандалы с Палычем всегда начинались вот так: с его стороны оттачивались копья для решающей схватки, там, в кинобудке, а с моей стороны, здесь, внизу, в кабинете. А потом возникала подобная ситуация для стычки. Я насторожился.

— Плана в этом месяце опять не будет, Сергей Александрович! подтвердил свою позицию контролер.

— А я тут при чем? — было ощетинился я.

— Вы же директор… — улыбчиво, умиленно произнес Палыч, чуть ли не в реверансе!

— Ну, так и что же?.. А вы киномеханик! — съязвил я как можно отрешеннее.

— Это ваше дело: фильмы заказывать, Сергей Александрович! раздраженно выкрикнул он, глянув на контролера. Начиналась атака.

— Конечно! — предательски подтвердил контролер.

Но я уже успокоил себя полностью. Мне даже стали они безразличны оба: контролер и киномеханик.

«Какой-то глупый разговор», — сказал я про себя. — «Надо его заканчивать…» Палыч набирал обороты. Это было хорошо видно по его манере входить в раж: кулаки в карманах брюк, и от этого карманы оттопырены, немного покачивается всем туловищем, плечи приподняты.

И тут в зале неожиданно послышался разношерстный свист и какие-то крики. В следующее мгновение из зала выскочил и наткнулся на Палыча мальчик, лет десяти, худенький. Он жалко потирал свое плечо, потому что ударился о киномеханика.

— Шпаненок, куда летишь?! — возмутился тот.

— Дядя, звука нет! — сказал мальчик.

Наверное, Палыч чувствовал, как его авторитет безупречного работника падает в моем лице. Он побелел от злобы, прикусил нижнюю губу от досады.

— Сколько раз я тебе говорил, — рухнул его гнев на ошалевшего контролера, — в зале надо быть. Стоишь здесь… мать твою. Рот разинул!

Контролер тут же, вслед за мальчиком, исчез в зале, а Палыч будто десятилетний кинулся к себе в кинобудку через фойе, поскользнулся у дверей и едва не растянулся.

— Кирилыч! — заорал он где-то на лестнице своему напарнику.

— Ого! — отозвался тот радостно.

— Звука, звука нет в зале! Мать твою! — и еще что-то орал Палыч, но уже было не разобрать что. Дверь в кинобудку с оглушительным треском захлопнулась! Словно затрещину отвесила!

Мне доставил удовольствие такой ход событий. Это сработал во мне Человек-Ветер. Я торжествовал!..

На втором этаже занималось несколько групп ритмической гимнастики. Этим самым удавалось как-то, худо-бедно, подрабатывать наличные деньги для различных нужд нашего скромного увеселительного заведения. Открывалась возможность приобретать необходимые культи канцтовары, стоящие больше десятирублевых чеков, установленной разовой нормы по смете.

Поскольку в кинотеатре материально-ответственным лицом является директор, мне приходилось три раза в неделю выставлять и убирать комплект радиоаппаратуры. Она хранилась в библиотеке, и мне ее надо было каждый раз перетаскивать в комнату напротив и обратно в библиотеку. Правда, за это я получал доплату в сорок рублей, но зато и косились на меня в кинопрокате, а непосредственное начальство даже пыталось искать пути — запретить мне подрабатывать!

Я зашел в библиотеку. На книжных полках, напротив стола, в расшатанных книжных рядах рылись дети: две девочки и мальчик. За столом величественно восседала Екатерина Васильевна.

Мы обменялись приветствиями.

— Как у вас тут с любовью? — спросил я у Екатерины и, напрямик подойдя к ней, нагнулся и поцеловал ее в щеку.

— О-о!.. Какой вы!.. Сергей Александрович… — обалдело сверкнув лукавыми глазами, произнесла она умиленно.

Но ничего не говоря больше и не делая красивой сцены с продолжением, я отвернулся от Екатерины Васильевны и пошел прочь по своим делам. Ощущая пристально-изумленный взгляд ее у себя на спине, я быстренько, за два прихода, перетащил аппаратуру куда полагается.

Я закрыл комнату на ключ. Я потом буду еще подробно вспоминать об этом. У Тани, девушки-выпускницы хореографического отделения культпросветучилища, имелся свой ключ от этой комнаты.

Дверь в мой кабинет была немного приоткрыта. Я хотел уже войти к себе, как услыша:

— А-а, ха-ха-ха-ха! Вы шутник! — послышался хохотливый голос Зои Карловны. Она все еще разговаривала по телефону.

Я остановил свою руку, и она неподвижно зависла в воздухе, едва не коснувшись двери. Так я и оставался стоять на месте и вслушиваться:

— Нет, нет!.. Я же сказала — нет!.. Вы меня не так поняли!.. Я сегодня занята!.. Что?.. Хо-хо!.. А?.. Да!.. Да!.. Еще будет!.. Я говорю еще будет! Да, Да!.. Безусловно!.. Конечно!.. Как и договорились!.. Адью, Остап Моисеевич!.. В кабинете послышались шаги. «Значит, разговор закончился», — подумал я и резко открыл дверь: деловито прошел к вешалке и стал озабоченно раздеваться. Мне казалось, что у меня на лбу было написано, что я подслушивал. И поэтому я отвернулся от Зои Карловны, испытывая неловкость. Человек-Ветер улетучился, чувства и навязчивые образы повисли надо мною и засасывали мою сущность в себя. Возникло состояние дискомфорта.

— Спасибо, Сергей Александрович, — поблагодарила библиотекарь.

— Да, да… Не за что… Зоя Карловна… — отрывисто отвечал я, потому что уже нервно выдергивал в этот момент из рукавов кожаной куртки на меху свои руки.

— Давайте помогу! — обратилась Зоя Карловна.

— Нет… Спасибо… Я сам… — отчеканил я, краснея от усердия. Зоя Карловна направилась к двери. Наконец-то мне удалось стащить с себя куртку. Я повесил ее на вешалку рядом со своей спортивной шапочкой.

— Ну, я пошла, — сказал Зоя Карловна, уже в дверях. — Ключи на столе, — добавила она.

— Ага! — ответил я, подкивнув.

Дверь в кабинет захлопнулась. Я остался один. «Остап Моисеевич…» прозвучало у меня в голове… Из разговора по телефону я, конечно же, ничего не понял, но… «Остап Моисеевич» снова прозвучало у меня в голове… «Это он… Вчерашний… К Богу! — мелькнуло у меня в голове. Прочь, прочь лукавые!»

Я быстро достал из сейфа крохотную библию в нежно-мягком зеленом переплете из полиэтилена, сел за рабочий стол и разлистнул этот священный памятник человечества наугад, где придется. Я загадал, что меня ожидает, и начал читать вслух:

«И пришел Ангел Господень из Галгала в Бохим, и сказал: Я вывел вас из Египта и ввел вас в землю, о которой клялся отцам вашим — дать вам, и сказал Я: «Не нарушу завета Моего с Вами во век.

И Вы не вступайте в союз с жителями земли сей; жертвенники их разрушьте». Но вы не послушали гласа Моего. Что вы это сделали?

И потому говорю Я: не изгоню их от вас, и будут они вам петлею, и боги их будут для вас сетью.

Когда Ангел Господень сказал слова сии всем сынам Израилевым, то народ поднял громкий вопль и заплакал.

От сего и называют то…»

В дверь неожиданно резко постучали… Я замер… Постучали еще раз, внушительнее.

— Да! — выкрикнул я. — Войдите, — и испуганно притаился за столом, сидя. Дверь уверенно раскрылась нараспашку! В кабинет вошла, вот я совсем не ожидал, Катя! И я успокоился.

Кате было всего четырнадцать лет, живет напротив кинотеатра, известна своим легким поведением. Частенько я замечал, как три-четыре подростка затаскивали ее по вечерам в одну из беседок кинотеатра за плетень из дикого винограда.

Катя очень красивая: курносая, круглолицая, с голубыми глазами, через плечо толстая белая коса крепко заплетена.

Эта девочка мне нравилась своим прямым и игривым нравом.

— Можно? — спросила она.

— Ты же уже вошла, — и видишь, что я не против. Значит, проходи! сказал я.

— И правда! — воскликнула театрально Катя.

— Ты по делу? — спросил я.

— Нет, — сказала она, — просто поболтать!.. Мне можно раздеться?

— Конечно… Вон, пальто на вешалку повесь.

— Да вижу я, куда вешать…

— А что тогда спрашиваешь?!!

— Проверить: злой ты или нет, Сергей Александрович.

— Как видишь, добрый!

— Это еще надо подтвердить! — сказала Катя.

— Если надо, подтвердим! — отпарировал я.

Катя сняла пальто. Я не встал ей помочь, потому как сомневался, что подобные манеры с моей стороны окажутся в ее стиле.

Она еще никогда не заходила ко мне в гости. Изредка мы переговаривались в малом фойе или на улице, да и то больше по части порядка. А сегодняшнее посещение меня удивило. Словно выявилось подземное течение и потекло серебристым ручейком снаружи…

Теперь, раздевшись, Катя выглядела совсем привлекательно! Ее отец работал директором бетонного завода, и одевалась она внушительно! На Кате уютно и красиво сидели короткая джинсовая юбка, индийская, с золотыми переливами на черном фоне, кофточка.

Катя растегнула кофточку, и под ней обнаружилась приталенная коттоновая рубашка. На правой руке у девочки сиял золотой перстень с граненым рубином. Катя, проходя от вешалки, не останавливаясь, по пути захватила стул и села на него слева от меня, облокотившись на стол.

Мы смотрели друг на друга.

— Ну, что? — спросила она.

— Ничего! — ответил я, будто вовлекаясь в игру.

— Что у тебя новенького, Сергей Александрович?

— Да вот же, ты пришла! — сказал я и протянул руку, провел указательным пальцем Кате по носу, едва прикоснувшись к нему.

— А дальше что? — спросила она.

Настроение у меня поднималось, я отодвинул библию в сторону.

— А ты хотела бы что-то еще? — спросил я, не отводя глаз от Кати.

— Ну, ты же сам хочешь, я вижу! — сказала девочка, нагловато улыбаясь мне в лицо.

— Да… Нюх у тебя собачий! — сказал я. — Хочу!

— Так в чем же дело, давай, — предложила Катя.

С минуту я молчал и сидел неподвижно. Во мне шла борьба!

Снова меня щекотало и подталкивало на решительность соблазнительное чувство свободы прикосновений! Но ей же четырнадцать лет! «Решайся или не решайся!» — диктовал я себе. — «Раз уж ты впустил птичку, то… ты уже решился! И все остальное будет лишь отговорками!»

Я подсел поближе к девочке и посмотрел ей в глаза. Больше я ничего не говорил Я расстегивал пуговицы на коттоновой рубашке. Катя едва водила плечами, и ее груди казались отзывчивыми, оживали в моих ладонях!..

Я почувствовал прилив неистового наслаждения во всем своем теле. Я не ведал, что я творил!..

— Ой, Сереженька!.. Хватит… Не могу… О-е-е-е-ей!.. — металась Катенька. Наконец все закончилось.

Катя медленно встала с моих коленей и только начала застегивать рубашку, как в кабинет кто-то требовательно постучал!

«Господи! — воскликнул я про себя, — я же не запер дверь!» Катю будто неведомая сила отнесла в сторону на соседний стул, она сгребла одним движением коттоновую рубашку у себя на груди в том месте, где не успела застегнуть пуговицы.

Поодаль от меня сидела молодая проститутка и застегивала свои злополучные пуговицы, на столе у меня лежала в стороне раскрытая библия, и это кабинет директора!

Едва я успел захлопнуть книгу и сунуть ее в верхний ящик стола, как в кабинет, не дожидаясь ответа на вторичный стук, вошел участковый милиционер! Он приостановился, словно оценивая ситуацию, присмотрелся к девочке. Катя сидела согнувшись, полубоком от участкового.

От сокрушительных ударов сердца у меня подрагивала голова, руки дрожали, и я их убрал со стола на колени.

— Здравствуйте, — наконец-то решился негромко вымолвить я.

— Здравствуйте! — громыхнул тяжелым голосом участковый. — Чем занимаетесь? — поинтересовался он.

— Вот, — указал я кивком на Катю. — Профилактическая беседа. Уговариваю Катю, после десятого поступать в культпросветучилище.

— После десятого на постоянную работу в беседку? — громыхнул милиционер. — А, Катька?

— А вам какое дело! — повернулась к нему девочка. Тайком она уже успела дозастегнуть все оставшиеся пуговицы, и теперь ее могло выдать лишь раскрасневшееся лицо и вспотевшая челка.

— Ты что, здесь физзарядкой занималась? — хохотнул он.

— Танцевала! — ядовито выкрикнула Катя.

— С голой задницей? — прищурившись, подморгнул мне лейтенант и состроил отвратительную гримасу девочке.

— Да нет! — опомнился я. — Она в самом деле танцевала!

— С чего это вдруг?! — спросил, недоумевая, милиционер.

— А просто так! — выкрикнула девочка, вскочила со стула, схватила пальто и выскочила из кабинета под звериный хохот участкового.

— Ишь ты!.. Ха-ха-ха!.. — крикнул он и вдогонку успел шлепнуть Катю по заднице своей громадной рукой.

Я молчал. А что я мог сказать!..

«Однако я очень чувствительно на все прореагировал!» — мысленно подчеркнул я свое состояние.

— Сергей Александрович! — властно обратился ко мне участковый. — Я тут у вас в кабинете с одним человеком побеседую, — он даже не спросил разрешения.

— Да, да, пожалуйста, — не задумываясь согласился я, будто вслух для самого себя, потому что лейтенант даже не обратил внимание на мое согласие, ибо в это время он уже громыхал раскатисто своим голосом в малое фойе:

— Тряпкин!.. Заходи сюда!..

В кабинет зашел Тряпкин: худой, длинный, но плечистый, лет тридцати пяти. Они оба, участковый и Тряпкин, прошли по кабинету и сели друг против друга, точно явились ко мне на прием…

Тряпкин выглядел ужасно, на руках всевозможные завитушки татуировок, переносица вмята и сдвинута в сторону, глаза грязного цвета, губы тонкие, жестокие, лицо длинное, лоб скошенный, волосы короткие, ежиком. В руках он перебирал по кругу замусоленную шапку, сидел в расстегнутой фуфайке, на груди красовалась тельняшка, на шее висела половинка потрепанного шарфа. Участковый начал:

— Ну что, косой! Я твою блатхату скоро прикрою… Когда прекратишь?

— Клянусь я, Сень, — обратился Тряпкин к милиционеру. — Я не знал. Вот, на палец — отрежь, если не так!

— Да пошел ты к черту со своим пальцем! Все ты прекрасно знал! Баланду мне заправляешь!

— Нет, Сень… Слышь, я правду говорю, — участковый отмахнулся рукой. — Ну вот, не веришь! — сказал Тряпкин. — Ну не знал я!.. На палец, вот, держи!.. Режь, если знал! Гадом буду, не знал!

— А что это за запах? — спросил участковый, вынюхивая воздух вокруг себя.

— Сень, ты че? — недоумевая спросил Тряпкин.

— Сергей Александрович, вы чувствуете, чем пахнет? — обратился милиционер ко мне.

— А чем, я что-то не чувствую, — удивился я.

— Ну как же чем, перегаром! Кто же это пиво пил, а? — пристально прищурившись, поинтересовался участковый, то ли у меня, то ли Тряпкина, и я насторожился… Дело в том, что я утром, сегодня, и в самом деле выпил за завтраком стакан пива… «Ну и нюх же у Дубинина!» — притаившись, подумал я.

— Сень, я чист, как стеклышко… Вчера — да… Сегодня…

— Да нет же, — не отступал участковый. — Пивом же прет вовсю! — и он еще раз принюхался.

Но тут в кабинет постучались.

— Войдите, — поскорее выкрикнул я своему спасителю. Я испытывал угрызение совести перед ни в чем неповинным, трезвым Тряпкиным, но не мог же я признаться Дубинину!

Спасителем оказался мой кассир. Он принес мне письмо из кинопроката. Я распечатал конверт, кассир стоял и ожидал, что там. Я прочел. В деловом тексте говорилось, что наш кинотеатр имеет некую задолженность за конец прошлого года и что по этому поводу мне надлежит срочно явиться в кинопрокат для выяснения причины задолженности. Я сообщил об этом кассиру, тот пожал плечами и посоветовал поехать в кинопрокат с бухгалтером, и сегодня же. В письме красовалась приписка: «…в случае… прекратится выдача кинофильмов по плану».

Я извинился перед участковым, объяснил ему, что мне необходимо немедленно отлучиться в город. Участковый неохотно вывел Тряпкина в малое фойе, а я быстренько оделся, вышел из кабинета и закрыл его. Со второго этажа доносилась ритмичная музыка, — это начались занятия гимнастикой. С огромным удовольствием я освободился от помещения кинотеатра и вышел на улицу. В кинопрокат я поехал один. Бухгалтера должен был подослать кассир, которому я дал задание сходить к бухгалтеру домой и предупредить его о письме; у нашего финансиста был сегодня выходной, но я надеялся на встречу кассира с ним, на везение.

Троллейбусные окна были забелены морозом, будто витринные стекла магазина, в котором идет ремонт. А когда человека заключают в какие-то пространственные рамки, того же троллейбуса, он начинает видеть вокруг и замечать то, на что бы не обратил внимание раньше. Пространство улицы отсекалось и ощущалось только его течение. Пассажирам разглядывать и замечать приходилось только то, что в салоне. Простор всегда порождает снисходительность и доброту, иногда безумие! А теперь пространственная теснота проявила суету и мелочность.

Я стоял, беспокойно покачиваясь на месте, и раздумывал о кинопрокате… Неподалеку от меня сидел у окна какой-то парень, где-то моих лет: откусывал большие куски от сливочного мороженого в вафельном стаканчике. Над его головой красовался красненький компостер.

— Сынок, пробей! — протянула помятый талон этому парню какая-то грязно одетая старуха.

— У меня руки заняты, — отрезал парень и спокойно продолжал есть лакомый кусочек замороженного молока.

Талон выхватил у старухи из рук и нервно пробил наискось, как попало, пассажир, сидящий рядом с жующим парнем.

— Будьте добры! — некая женщина похлопала все того же парня по плечу. — Пробейте, пожалуйста, — и она протянула к его лицу свой талон. Парень глянул на нее и отвернулся, ничего не сказав.

Женщина, недоумевая, снова потянулась и похлопала парня по плечу.

— Молодой человек, — сказала она раздраженно. — Прокомпостируйте талон, пожалуйста!

— Чем? — повернувшись к возмущенной женщине лицом, азартно спросил парень, показывая ей руку с мороженым.

И этот талон, снова, нервно пробил пассажир, сидящий рядом с жующим парнем. Так ситуация повторялась в разных вариантах, а парень все твердил:

— Чем?! — и показывал руку с мороженым.

Обстановка зрела скандальная. И вот, на очередной вопрос жующего парня «Чем?!», выкрикнул ответ тоже парень, но чуть помоложе, он стоял у соседнего кресла, выдерживал натиск толпы.

— Рукой! Рукой! — крикнул он.

Жующий парень повернулся на этот протест всем туловищем и оказался сидящим полубоком к нему:

— Да пошел ты! — огрызнулся он. — Понапридумывали!.. Все личность хотят воспитать!.. Вы же стадо!.. Как в тюрьме живете!.. С какой стати я должен, обязан, видите ли, пробивать тебе талон! А?! Да я, может, в упор видеть и слышать никого не хочу!.. Ну и страна! Невозможно быть независимым! Попробуй только поступить по-своему!.. Так тебе и вонючие талоны начнут под нос подсовывать, и по плечу хлопать, врываясь к тебе, словно ты кому-то что-то обязан!.. Да пошли вы все к черту!.. Живите своей жизнью, а я буду жить своею!.. Удивительно, но парня никто не перебивал. Все слушали или делали вид, что не обращают внимания.

— Все, — выкрикивал парень, словно лозунги, — как нарочно придумано!.. Какой-то придурок сообразил компостеры расположить так, чтобы обязательно кто-то являлся общественным контролером!.. Да пошли вы все!..

— Я плачу за проезд и не хочу оказывать никаких услуг! Я еду, и все!.. С какой стати вы мне в душу лезете? А?! В нос тычете, по плечу хлопаете!.. Орете на меня, приказываете! Все сделано, как нарочно, чтобы разозлить человека, привести его в ярость, чтобы не застоялся, не задумался, что он человек!..

— Ну, что?! — будто злил публику парень, — зацепили, поиздевались, а теперь приумолкли, безвинно, да?! Дьяволы! Будьте вы прокляты!..

Подоспела моя остановка, я выскочил из троллейбуса.

«И все-таки в чем-то этот парень был прав…» — подумал я, стоя на перекрестке и ожидая зеленого сигнала светофора.

…В здании кинопроката находился и Совет по кино, и Союз кинематографистов, и студия кинохроники.

Я шел по его длинному, длинному коридору. По пути перехлопывались, перестукивались двери со всевозможными табличками. Это звучал своеобразный язык стуков и хлопков, двери жили и, наверное, уставали за день не меньше людей… Мне казалось, что двери помоложе вертелись на своих никелированных петлях туда-сюда легко и свободно, бесшумно витая в воздухе, а двери постарше скрипели, точно от боли в суставах своих!.. Я проходил и такие двери, которые, было похоже, открывались и закрывались, будто на цыпочках. Это были двери больших и маленьких начальников… Словом, здесь повсюду суетились люди: неожиданно сходились в кучку и так же неожиданно рассыпались на все четыре стороны, исчезали и появлялись, будто призраки, или мне просто это все так представлялось: расплывчато и нереально.

Когда я вошел в бухгалтерию, там уже сидел мой перепуганный бухгалтер и о чем-то спорил с главным, кротко высказывая свою правоту.

Оказалось, что наш финансовый бог кинотеатра успел прикатить сюда вперед меня на такси!

Здесь меня и его песочили часа три, не меньше… Мы уже сидели в изнеможении. На столе главного выросли целые стопы толстых папок с бумагами и бумажками, в которых рябило от цифр и всевозможных символических описаний, столько было перерыто документов, дабы определить подтверждение задолженности… Но… Все оказалось тщетным, словно таинственная задолженность нашего кинотеатра выросла ниоткуда, а письмо отпечатано и прислано в наш адрес по прихоти чьей-то злой руки и души, но поскольку злополучное письмо это было подписано рукой самого главного, то он продолжал упорные, сонливые поиски и в конце концов нам повезло! Определилось обратное — кинопрокат за прошлый год задолжал нашему кинотеатру семь рублей двадцать копеек!

На эту сумму денег мне выдали на складе кинопроката пачку агитафиш некогда шедших кинофильмов, и я уже собирался с рулоном этих афиш под мышкой выйти из здания кинопроката, как со второго этажа меня окликнула девушка из опостылевшей бухгалтерии:

— Сергей Александрович!.. Не уходите!.. — она показалась мне взволнованной. — Вас к телефону. — Мой бухгалтер, успокоившись, уже уехал домой продолжать жить свой выходной день, а я снова, лениво на этот раз, поплелся на второй этаж.

Мне подали трубку.

— Алло! — сказал я в полном безразличии.

— Алло! Сергей Александрович?! — послышался рыдающий голос Тани, той самой выпускницы культпросветучилища, что вела у меня в кинотеатре группы ритмической гимнастики.

Я был озадачен и даже немного встревожен.

— Кто вас обидел? Что случилось? Почему вы плачете?.. Да не ревите же вы, — потребовал я.

— Сергей Александрович!.. — приостановив рыдания, всхлипывая, сообщила Таня. — У меня магнитофон украли!

— Как?

— Да, вот так — украли!

— Когда?

— Сейчас только!

— Может, кто пошутил?

— Нет… — всхлипывала тяжело Таня. — Я все обегала! — снова разрыдалась она.

— Тьфу ты! Подождите реветь! Успокойтесь. Ну, я прошу вас. Умница. Все. Танечка, как это произошло?

— Я вниз перекусить пошла, минут десять меня не было…

— А комнату, конечно же, не заперли? — возмутился я.

— Забыла, Сергей Александрович! — опять зарыдала Таня.

— Татьяна, перестаньте!.. Вы милицию вызвали?

— Да. Они уже приезжали, все обследовали…

— И что?

— Нам с вами нужно сегодня к ним в отделение подъехать, — снова ревела Таня.

— Ладно… Выезжайте сейчас же, и я тоже еду! — приказал я. — Вы слышите меня или нет. Да прекратите же реветь!

— Слышу, Сергей Александрович.

— Слушайте внимательно: через полчаса я жду вас в отделении. Все, строго сказал я и положил трубку. И я направился в милицию.

Ровно через полчаса у входа в районное отделение милиции я ожидал Татьяну. Минут через десять-пятнадцать подъехала и она, заплаканная, ее сильно беспокоило, что придется за свою халатность выплачивать кинотеатру стоимость исчезнувшего магнитофона.

Мне с большим трудом удалось тогда достать этот злополучный магнитофон для нужд кинотеатра, рекламу тоже делали с его помощью, и вот теперь он пропал! Канул!

— Вряд ли мы его найдем! — сообщил следователь мне и Татьяне после нескольких часов изнурительного допроса, кто и как поставил аппаратуру, кто и как запер проклятую дверь, кто и где, почему находился во время кражи, и прочее, и прочее…

— А сейчас, — сказал следователь, откладывая дело по нашему магнитофону в сторону, — пройдите, пожалуйста, в комнату напротив и оставьте свои отпечатки пальцев для следствия.

Тут я совсем сник. Татьяна опять разревелась и мне пришлось договориться со следователем, что главная виновница пропажи откатает свои отпечатки через пару дней, как успокоится.

Гадостно, неприятно и мерзко откатывать свои отпечатки пальцев! Меня посадили за стол, какой-то парень в штатском каждый мой палец усердно пачкал в чем-то черном и прикладывал к листу бумаги, разлинованному на ячейки. У меня взяли даже отпечатки ладоней. Потом этот в штатском куда-то ушел ненадолго, вернулся, извинился и снова стал откатывать мои отпечатки на другом листе.

— Начальнику не понравилось, — объяснил он. — Ладони получились не четкими. И опять я морщился и меня даже подташнивало.

Когда все закончилось, мне дали небольшую картонную коробку с порошком для мытья рук и полотенце.

За этот день я так переутомился, что когда уже вечером возвращался домой, все время оглядывался назад. Мне чудилось, что за мною следят, незримо идут по следам. И хотя я был полностью уверен в себе, в голову все же лез какой-то бред! «А вдруг как участковый дознался у Кати обо всем! А магнитофон — предлог… Отпечатки взяли специально!.. Если так, то я пропал… Господи! Только бы все обошлось…»

У моего подъезда на крупной деревянной лавке сидели две бабки. Они были в валенках, затертых шубах из черного каракуля, в пуховых платках! Вокруг все обледенело, снег порошит, а эти сидят! Я их ненавидел!..

Одна из них, толстая, низкорослая, любительница ходить в гости из квартиры в квартиру по всему нашему дому, выспрашивать, осведомлять, словом, переносчик заразы! Другая занималась тем же самым, но выглядела иначе: худая, высокая, детвора так ее и дразнила — «Щепка».

В последнее время я стал замечать удивительное: как только у меня появлялось плохое настроение или же я испытывал некую духовную неуютность, физическое недомогание, так эти две бабки обязательно попадаются мне на глаза! Они будто чувствуют мое отвратительное состояние, будто нагоняют его на меня исподволь из своих квартир, а потом выходят посмотреть: как я там себя чувствую! От одного только вида этих особ у меня возникала раздражительность, агрессивное сопротивление и неприятие! Это происходило еще и от того, что очень часто я проходил мимо них и здоровался, а они промолчат, сделают вид, что не услышали или же заговорились.

Я перестал с ними здороваться! Всегда молча проходил мимо. Но они окликали меня ехидно, словно посмеиваясь, будто мимо прошел ненормальный! Еще бы! По их понятию, если парню за тридцать и он не женат, значит, тут что-то неладное! В их тоне звучала убежденная, якобы здравомыслящая снисходительность к убогому! А может, это мне просто казалось! Все может быть. Только в одном я уверен, человек неминуемо чувствует недоброжелательность…

Эти две бабки являлись для меня словно лакмусовой бумагой моего состояния, энергетической силы и независимости. Наверное, у каждого человека есть подобные бабки или другие люди, предметы, но не каждый человек обращает на это внимание. А может, я жертва отзывчивого воображения.

Они, эти бабки, сидели сегодня на лавке.

Меня обдало жаром, когда я их увидел. Мой взгляд забегал по сторонам, меняя объекты своего внимания, будто выбирая, на чем остановиться, но все вокруг было словно перепачкано нестерпимо-ощутимым присутствием этих двух несносных старух!

Прошмыгивая мимо своих одухотворенных врагов, я вспомнил один прием и стал смотреть прямо перед собой, но только усилием воли понизил резкость изображения в глазах. Это мне очень помогало! Мир становился расплывчатым, менее реальным.

— Здравствуйте, Сереженька, — снова ехидность послышалась мне вслед. — Что же ты проходишь и не здороваешься?!

…Я поднимался по лестничной клетке, грустный, опустошенный. Хотелось есть, даже ноги и руки дрожали.

Где-то впереди неожиданно открылась чья-то дверь.

— Сережа, — услышал я голос Вики.

— Да… — среагировал я и пошел на открытую дверь. Я боялся выглядеть резким — Вика обняла меня приветливо, но настороженно.

— Сережа, — прошептала она, — сегодня тобою интересовалась милиция.

— Как? И здесь тоже? — с печальной покорностью спросил я. Теперь Викино лицо туманилось перед моими глазами.

— Ты что, выпил? — робко поинтересовалась Вика.

— Любимая, — сказал.

— Сереженька, — снова обняла меня Вика, — что же ты натворил?!

— Я?! Я пойду, девочка… — опустошенно сказал я.

И я пошел к себе наверх…

Я открыл на ощупь ключом дверь в свою квартиру и вошел в прихожую.

…Из зала ко мне навстречу вышла взволнованная мама.

— У нас был следователь, он, насколько я знаю, обошел все квартиры в нашем подъезде, что это значит? Сережа?

— Не знаю, — ответил я.

— То что-то натворил? — испуганно произнесла мама.

— Я? Нет… Вроде, нет…

— Что значит, вроде? — заволновалась мама еще больше.

— А что ему, следователю, было нужно? — словно приходя в себя, уже более заинтересованно спросил я и глянул на маму резко, и сразу же обрушилась на меня чудовищность и нелепость моего положения!

— Я так толком и не поняла, — отвечала мне мама, — но вопросы этот следователь задавал удивительные!

— Какие? — абсолютно опомнившись, спросил я.

— Самые различные… — мама немного подумала. — Даже невероятно, к чему? К чему ему понадобилось знать, какая у меня была девичья фамилия? Где и кем я работаю, интересы? Все о твоем отце… Все о тебе и даже чем ты болел в детстве?

— А что еще он спрашивал?

— Еще многое… Часа два тут сидел, тебя дожидался, и все записывал мои показания. Да вот, — мама протянула мне какую-то бумажку. — Он оставил тебе повестку. Завтра ты должен будешь явиться к нему в отделение… Сынок! — негромко выкрикнула мама, кинулась и обняла меня. — Ну, что ты натворил? Родной!

— Мамочка, — заговорил я, обнимая ее за плечи. — Я даю тебе честное слово, что это какая-то чепуха! Поверь, завтра все прояснится! Иди спать, пожалуйста, я тоже устал. У меня был сегодня трудный день…

И мама, может, впервые за последние годы, как-то боком, недоверчиво оглядываясь, попятилась к себе в комнату.

Нет, есть я не стал. Я вошел к себе в комнату, сел на диван. Посидел несколько минут с закрытыми глазами.

— Да что это я! — насильно, будто оживляя себя от властительной дремоты, сказал я вслух.

Работу Корщикова я уже давно прочитал и успел вернуть ее обратно автору. Потому что мало что понял в прочитанном, я никак не отозвался о ней: промолчал, а Саша и не спросил. А вот Священная Книга Тота… Она манила меня, будто символ какой, хотя и не была на виду, но она озаряла мою комнату, привлекала…

Я встал с дивана и движением воли отбросил от себя весь хлам сегодняшних впечатлений. Несколько секунд они еще пытались снова обрушиться на меня, но я жестко удержал их на расстоянии.

АЛЕФ

Давно я уже отпечатал Священную Книгу Тота, но долгое время не решался приступить к ее изучению. Я прочел только предисловие и Введение. Сражу же после промывки фотографии этой таинственной книги раскладывались по всему полу моей комнаты на газетах для сушки. Я брал по одной, еще влажной, фотографии и читал.

Остановившись на Первом Аркане, я понял, что нуждаюсь в осмыслении, и я отложил книгу до того момента, когда почувствую внутреннюю сосредоточенность, готовность к ее восприятию.

Теперь я, неожиданно для себя, вытащил запрятанные среди старых книг моей домашней библиотеки две стопки переплетенных фотографий, открыл первую и прочел с начала до конца — все пять параграфов Первого Аркана: «О Божестве Абсолютном; О Божестве Творящем, Его Триединстве и Божественном Тернере; О Мировом Активном Начале; О Воле и Вере; О Человеке совершенном и Иероглифе Аркана Первом».

Одного раза мне показалось мало, и я прочел все параграфы еще и еще раз.

Для того, чтобы лучше усвоить, ближе ознакомиться с материалом, я попробовал набросать своеобразный конспект-размышление на темы параграфов Первого Аркана.

Время шло быстро.

Я почувствовал, что устал, тогда, допечатав на пишущей машинке последнюю страничку, своего, своеобразного конспекта-размышления — я отложил свое занитие в строну. Теперь, я понимал, что, то, что я произвел сейчас, не совсем конспект-размышление, а скорее своеобразный, чуть ли не дословный перевод мною Владимира Шмакова на иной текст. Иначе говоря, то же самое, но намеренно другими словами. Допечатав до этого места, я почувствовал, что устал, и я оставил пишущую машинку, надежно спрятав все бумаги.

«По-моему, неплохой прием для осознанного запоминания и ориентировки в изучаемом», — подумал я и тут же добавил вслух:

— Все, на сегодня хватит.

ПОЗВОНОЧНИК

— Ива-ан! — отчаянно выкрикнул я.

Оказалось, что я стоял в небольшой квадратной комнате. В ней было все, абсолютно все черного цвета. Даже штора, за которой я предполагал окно, тоже была из черного бархата. Этот бархат, и стены вокруг, и потолок, и пол, — все имело какую-то пространственную, космическую глубину для взгляда, и вместе с тем я ощущал, именно ощущал, а не созерцал, что стены, и пол, и потолок, и штора все же являлись таковыми.

Невероятно, но я будто бы парил в безграничном пространстве квадратной комнаты, хотя и чувствовал опору под ногами, и мог прикоснуться к стенам. Только штору отодвигать я не решался.

В комнате царил неведомо откуда непонятный свет. Словно светилось само пространство и мне было почему-то необъяснимо, но страшно, жутко находиться здесь одному. Это был страх предчувствия.

Вдруг стена, что находилась напротив черной бархатной шторы, вспыхнула гаммой самых ослепительных красок!

Я отпрянул в сторону и стал протирать свои будто воспламененные, светящиеся во тьме глаза.

Наконец, мои глаза как бы потускнели, но точно фиолетовые угольки еще догорали в них. Я снова мог открыть глаза и видеть, я обернулся и оторопел!

Боже мой! То, что я увидел, то, что теперь мог отчетливо различать и осознавать умом и сердцем, заставило меня остаться на месте в состоянии удивления и очарованности.

В двух метрах от меня располагался массивный стол, выполненный полностью из серого камня. Его увесистая столешница опиралась на две вертикальные стенки, соединенные посредине перекладиной. Позади этого стола висел массивный занавес кроваво-красного цвета, наполовиу отодвинутый в сторону, и тем самым собранный в ровные складки, сам не знаю зачем, но я сосчитал эти складки: их оказалось ровно девять.

В тот самом месте, откуда был отодвинут занавес, я разглядел лестницу, уходящую вниз, в землю.

На фоне этого занавеса стоял в полный рост сильный, мускулистый человек, лет тридцати пяти на вид, в расцвете своих молодых сил. Он не шевелился, но был, я не сомневался, абсолютно живым, настоящим. Я сражу же узнал его! Это был Маг.

Несколько минут я сосредоточенно рассматривал его, видел ли он меня, — не знаю.

Под его ногами, на полу, был разостлан ковер, на котором красовались вытканные желтые гирлянды и лавровые венки. Одежда Мага поражала своим простым совершенством, духовным проникновением!

На Маге была короткая туника, доходившая ему до колен, перехваченная широким кожаным поясом повыше бедер. Эта туника собиралась во множество складок, а цвет ее изумлял глаза своим тонким переливом: она была белая, но слегка розовая, с золотистым оттенком.

Маг очень крепко стоял на ногах. Его правая нога была выдвинута немного вперед. На голове у этого посвященного мужа покоилась золотая змея, заглотнувшая свой хвост. Змея опоясывала лоб, и казалось, что она вот-вот шевельнется!

Над головой Мага висел, будто парил, знак бесконечности в виде горизонтальной восьмерки.

Маг высоко держал поднятой свою правую руку к сияющему небу. В этой руке он держал скульптурный жезл. И я отчетливо мог разглядеть его детально: я видел скипетр, который обвила огромная змея, на которой покоилась исполинская черепаха, а на ней стояли три белых слона, а слоны поддерживали сферу с семиярусной пирамидой, а над пирамидой (в мои глаза вонзался ослепительный источник света, и когда я прищуривался, то мог различать в этом источнике света) золотой треугольник.

На груди у Мага я отчетливо видел равноконечный крест с раздвоенными и закругленными концами. Посередине креста сияла укрепленная на тонкой спирали яркая красная точка, она завораживала.

Я продолжал рассматривать остальные атрибуты величественной объемной картины, так внезапно возникшей передо мной, и мое зрение уловило чашу, стоящую возле Мага на столе. Она была из чеканного, почерневшего от времени, золота. Рядом с чашей лежал меч, клинок которого расширялся к острию и был сделан, как мне показалось, из матовой платины, а ручка его была, насколько я понимал, опять же из золота.

Полный восторга, я подошел поближе к столу. На нем лежал сикл (пектакль) — золотая монета с изображением равноконечного креста, заключенного в круг.

Я приблизил глаза к этой монете и внезапно обнаружил, что я вижу ее обратную сторону, как бы изнаночную! На обратной стороне была изображена царская корона.

Я снова отдалил монету, и опять проявилась ее лицевая сторона равноконечный крест в круге.

Я отошел на несколько шагов от величественной картины. Я охватывал взглядом всю картину в комнате и пытался понять, откуда же мне все это знакомо?!

И тут меня осенило, будто милость, снисхождение порадовали меня: я сию минуту осознал, что передо мною, — символ Первого Аркана, Тайны, Священной Книги Тота, — Первый Памятник Вселенской Бесконечности!

Я полностью был поглощен этим сверхчеловеческим знамением.

— Я здесь, — кто-то неожиданно назвался в пространстве позади меня.

Я стоял, не в силах повернуться. Послышались шаги, отчетливые, ниоткуда, но они приближались ко мне, и в следующее мгновение чья-то рука легла мне на плечо. Я даже не дрогнул, а только, будто человекоподобный, холодеющий сгусток, я стоял и молчал, ощущая мягкую тяжесть у себя на плече. Мне казалось, что мое тепло улетучивалось, растворялось в пространстве космической комнаты и от этого вселенское пространство, эта космическая комната — светились.

— Повернись ко мне, — потребовал хозяин руки.

Я медленно повернулся, искренне, откровенно повиновавшись: перед моим лицом в нескольких сантиметрах я узнал светящееся лицо Ивана! Но голос! Его голос! Он был совершенно иным. Незнакомым. И я почувствовал властность в этом голосе.

— Ты уже оценил увиденное? — спросил Иван.

— Мои глаза все видят, — ответил я. — Но мои сердце и разум, они на коленях непонимания перед этим величием!

— Хорошо! — сказал Иван. — Я буду говорить сейчас, а ты неустанно всматривайся в услышанное! И увидишь, что все мои слова оставят следы для тебя, которые приведут созерцание твое в обитель твоей истинной души. — И так, — помолчав, многозначительно произнес Иван и отошел на несколько шагов от меня в сторону. — Итак, — произнес он еще раз. — Ты уже осознал, что перед тобой?

— Да, но ничего не понял, — сказал я и медленно развернулся поудобнее так, чтобы хорошо видеть и Величественную картину космоса, и говорящего Ивана.

— Перед тобою — Победитель! — торжественно сказал Иван, — он смог разорвать все оковы времени, все меры относительного мира! И прошедшее, и будущее — едины для Мага, слиты в целое, в одно, настоящее, и только настоящее мгновение! — Запомни, — внушительно прозвучал голос Ивана. Только бодрость духа является основой любой силы, надежды, достижения!

Ты должен быть всегда бодрым и ни одно сомнение не сможет возникнуть у тебя на пути! Сомнения, шины под босыми ногами профана — прочь их.

Ты, и только ты — глава мира своего и его бесконкурентный, единственный повелитель! Это ты должен помнить всегда: и в минуты разрыва с космосом, когда ты будешь увлечен безделушками мира своего, и в минуты скорби, тоски и отчаяния.

Только так побеждают горе и все препятствия, запомни!

Будь всегда на страже, в решимости, в центре течения своей силы, как этот Победитель, — и Иван властно указал своей рукою на стоящего все так же непоколебимо и неподвижно Мага за серым каменным столом.

Иван продолжал говорить:

— Каждую секунду, неуловимое мгновение ты должен уметь вступить в борьбу как Повелитель, а не как соперник чей-то! Вступить в борьбу также, как этот Великий Победитель!

Ты видишь, он наклонился вперед и выдвинул правую ногу, он полон решимости!

Но знай, что гордость — это яд, который может отравить, разъесть твое существо, — остерегайтесь его, ибо в гордости ты становишься соперником, а не Повелителем. Повелитель — снисходителен, ему не надо противопоставлять себя, потому что он — Повелитель! Умей соразмерять свою силу, всегда бери вещь, как она есть: не преувеличивая, но и не преуменьшая сути ее.

— Понял, — твердо сказал я.

— Никогда полностью не открывайся, — продолжал Иван, — умей хранить в неприкосновенности тайники души и даже в минуты самой ожесточенной борьбы не отдавай, не выказывай всех сил своих, ибо победит лишь тот, кто будет иметь запас таковых.

Вот почему, ты видишь, левая рука Мага согнута в локте, это готовность использовать скрытую силу свою!

Смотри! Одежда Победителя; как она прекрасна! У нее цвет самой юности! Твое сердце навсегда должно остаться юным, полюби всех детей, и ты должен видеть во всем прежде всего только хорошее, потому что если и придет огорчение разочарованности, то оно не в силах будет окончательно притупить увиденное совершенство!

Я молчал и беспрекословно слушал, внимая Ивану всем своим состоянием, присутствием здесь, во Вселенском Пространстве…

— Великий Победитель, — продолжал Иван. — Это брат наш, старший…

И еще: знай, что любые препятствия, какие бы они сложные ни были, они не преграждают путь твой, а наоборот, — показывают путь твой, выявляют тебе наглядно, насколько ты еще несовершенен и что значит: не пришла твоя пора Победить их!

Но чем выше ты будешь подниматься к себе, тем меньше препятствия будут мешать тебе в совершенстве!

Ты видишь кожаный пояс у Победителя? — спросил властно Иван.

— Да, — покорно ответил я.

— Это символ остатка оков, некогда владевших победителем, но теперь они подчинены ему. Они не мешают, но отделяют его низшие начала от высших!

А видишь эту золотую змею на голове Мага? — снова спросил меня Иван.

— Вижу, — так же покорно ответил я.

— Это — совершенство и завершенность всего: большого и малого.

И вот еще что: знай, что ты будешь непобедим, если будешь замкнут! Абсолютная замкнутость — это слияние с вечностью. Живи небом, но помни о земле.

Присмотрись: все вещи Победителя вне его самого: чаша, сикл, меч на каменном столе в стороне.

— Да, — подтвердил я.

— Только жезл Маг держит высоко в руке — это символ его власти!..

— Я понял, — подтвердил я.

— Учись у Победителя! — сказал хладнокровно Иван.

И тут я увидел и поразился необычному; вместо лица Ивана, у Ивана вспыхнуло лицо, точно проявилось, как и та, обратная сторона монеты на каменном столе Мага, лицо другого человека, совершенно незнакомого мне!

«Владимир Шмаков!..» — промелькнуло у меня в голове и призрачно удалилось и погасло.

Снова лицо Ивана приняло свои прежние черты…

— Иван! — окликнул я учителя.

— Что? — отозвался он.

— Неужели надо отказаться от всего? — спросил я с ноткой надежды в голосе.

— Да. Абсолютно от всего! — подтвердил решительно он.

— А Вера? — спросил я.

— Что — Вера?

— Вера какая-то должна же остаться?

— Нет. Ничего святого не должно быть!

— Как же это?

— Прочь все идеалы! Все нелепые привязанности к атрибутам любой Веры и к ней самой, к родственникам любого земного ранга, прочь — все любимое, близкое и дорогое, приятное и неприятное, злое и доброе!..

— Ка же так?

— Прочь, это прежде всего, отношение ко всему на свете без обратной связи! — сказал Иван.

— Как? — спросил озадаченно я.

— Не анализируй! — воскликнул учитель. — Все встречай без чувственных отношений. Воспринимай, совершенно не отражая мира, и ты перестанешь быть чьим-то зеркалом, и тогда ты увидишь себя повсюду.

— С чего начать?

— С самого близкого и дорогого!

Я задумался.

Действительно, много у меня дорогого…

— Тут, — сказал Иван, — и кроется философский камень преткновения! Попробуй откажись ото всего, когда вокруг весь мир, — это ты, потому что привязан ты к нему и не мыслишь себя вне него, может случиться так, что откажешься ото всего и тебя не станет! Вовсе не станет на свете, ибо тебя и не было как личности: ты был в родственниках, в предметах и прочем, а без них — испарился, исчез навсегда! Вот почему важно воспитать в себе личность, свое неповторимое, и тогда это неповторимое способно будет отказаться от всего остального и остаться только само, как оно есть, вот что такое — бессмертие! Безличностный профан не в силах отказаться буквально ото вcего, потому что некому отказаться, его нет, профана, понимаешь эту истину? — спросил меня холодно Иван.

— Да, — покорно и уверенно сказал я, и мурашки пробежали у меня по всему телу.

— И вот, — сказал после короткой паузы Иван, — пример тебе: евреи, а я тоже еврей, — дети Бога, библия тому свидетель! У нас очень развит зеленый, голубой цвет.

— А что это значит: зеленый, голубой?

— Творчество. Нам, от многовековой практики, легко дается, не исключительно, но в большинстве, — работать на зеленом и голубом свете. Контролировать эти цвета. Так Бог нам дал.

Но если бы я не оставил свою привязанность к национальности, то я никогда бы не ступил на путь Победителя. Мне не открылись бы синий, фиолетовый, белый цвета.

Поэтому я отказался от еврейства, от своей принадлежности к национальности вообще, дабы выйти на высшие начала Вселенной!

Каждая национальность, не исключительно, но в основном, не от природы, но от истории, концентрируется работает на Земле больше на одном-двух каких-то цветах.

К примеру, верующие индусы близки к фиолетовому, белому, золотистому, и вот почему их мало интересует и заботит земная жизнь! Они в своей цветовой крепости!..

— Значит, — сказал я, — любая национальность, — это от невежества?

— Да.

Но пройдет много лет, прежде чем профаны поймут, что они не русские, украинцы, евреи или китайцы, а дети, не Земли даже — дети Вселенной!

Это политика Космоса! Ей принадлежит будущее!

Профанов — большинство, и они всячески грызутся по поводу своего происхождения! Всячески привязывают себя, ограничивают национальностью, принадлежностью к вере и прочими условностями. Даже вера в Бога — это тоже привязка, ограничение, и от этого ты должен отказаться!

— Как, и от веры в Бога?

— Да! И обязательно! Если ты веришь в Бога, значит, ты уже кому-то подчинен, значит, ты уже не Повелитель своего мира, а всего лишь житель мира того Бога, которому ты поклоняешься.

Вера в Бога дана профанам, но кто переступит ее не так, как это пытались делать бескрылые материалисты, а решительно и осознанно, тот и приобретет свой собственный мир, станет Повелителем его и Победителем, удостоится Вселенского бессмертия!

Наступило молчание. Я раздумывал над сказанным. В чем-то я был не согласен…

— Я понимаю твое смятение! — неожиданно обратился ко мне Иван. — Но, — сказал он, — вскоре ты сам поймешь, что Вера в Бога нужна лишь профанам. Это им великое спасение от хаоса, возможность оставаться профанами, не раствориться, иметь стержень божественности, на который нанизывать профану все остальное, не его! Убери от профана все остальное, и останется только божественный стержень, и тот придуман, воображаем!

Я продолжал раздумывать, слушая Ивана, и не заметил, как Величественной картины Первой Тайны Священной Книги Тота — не стало, она исчезла неведомо куда, и Вселенская комната наполнилась только густым, ледяным голосом Ивана.

— Профан и Бог — синонимы! — воскликнул Иван.

И я содрогнулся от услышанного.

— Присмотрись, — сказал Иван, — сколько профанов, столько и Богов!

Для профана придумана божественная множественность, будто Бог во всем и в каждом, чтобы оправдать существование профана, оправдать его безликость и смертность!

— Но тогда — зачем нужны профаны? — удивился я.

— Профаны и все прочее — пластилин, иллюзия, — сказал Иван. — Ты сам все это придумал! Так вот, и одумайся!..

— Если я одумаюсь, профанов не станет?

— Конечно!

— А что же тогда будет?

— А ты одумайся и увидишь!

— Но я не сознавал раньше, что это все и профанов — придумал я сам. Как же так?

— Значит, — холодно отвечал Иван, — кому-то стало необходимо, чтобы ты — одумался. Снова наступило молчание…

— Достаточно. Приспустим флаг, — сказал Иван. — Я дам тебе сегодня Первый урок Астрала. С Астральным телом ты уже знаком? — спросил он.

— Да, — покорно ответил я, — но очень смутно, на ощупь.

— Ясно! — сказал учитель. — Тогда, — и он пару секунд помолчал, приступим! — сказал он решительно и подошел ко мне ближе.

— Вообрази себе свой позвоночник! — потребовал он.

— Вообразил, — сказал я.

— Теперь мысленно передвигайся от копчика до макушки, и обратно.

— Как, с помощью чего? — спросил я.

— Представь себе: теплый шарик, и покатай его: вверх — вниз, как я сказал.

— Покатал, — отозвался я через пару минут усердного, сосредоточенного молчания.

— Так.

— Хорошо.

Теперь постарайся почувствовать весь позвоночник горячим, хотя бы теплым, но натянутым, как струна!! И это у меня получилось без особого труда, и я не замедлил сообщить учителю о своем успехе.

— Почувствовал! — сказал я.

— Молодец! Идем дальше, — учитель приблизился ко мне еще ближе, я ощутил его ровное дыхание. — Сядь в «лотос», — потребовал он. Раньше мне никогда не удавалось сесть в «лотос», даже у Долланского я смог принимать лишь «полулотос», а тут я сел, и так свободно, именно в «лотос», будто мое тело стало пластилиновым.

— Сейчас постарайся полностью расслабиться и выдохнуть весь воздух из легких, — послышался голос над моей головою, — а когда выдохнешь, вообрази, что ты вдыхаешь не просто так, а что-нибудь реальное, что ты можешь мысленно увидеть, и вот это вдыхай смело, как на самом деле!

— А что лучше? — спросил я.

— По желанию. Можешь вдыхать, к примеру: соринки, жидкость или еще другое, но при условии, что это должно быть окрашено в какой-то цвет…

— А в какой цвет лучше? — поинтересовался я, боясь сделать что-нибудь не так. Я сидел с закрытыми глазами, кажду секунду порываясь выполнить поясняемое упражнение.

— Цвет любой. Это не важно сейчас, — подсказал голос учителя, только он должен быть светлым. — И ты вдыхаешь это, свое воображаемое, мысленно загоняешь это в копчик. Вдыхаешь медленно, где-то на счет до восьми.

— Я буду воображать пыль, можно? — спросил я. — Голубую пыль?

— Можно.

Теперь то, что ты вдохнул, остается в копчике, и оно постепенно разгорается, как бы жжет, обжигает! А сейчас копчик начинает гореть кроваво-красным цветом, он похож на раскаленный уголек из костра! Медленно выдыхаешь на счет, также до восьми. Вся энергия в копчике, остальная часть позвоночника продолжает ощущаться теплой струной.

Выдыхаешь — ничего! Пустоту выдыхаешь, потому что все осталось в позвоночнике, в раскаленном копчике.

Выдыхаешь, будто бы в себе, внутрь.

Ясно?! — спросил учитель. Я кивнул, продолжая выполнять его приказания.

— Поднимаемся выше! — повелел учитель. — Все то же самое, также вдыхаешь и выдыхаешь! Красный уголек продолжает гореть, но теперь загорается еще и оранжевый цвет, он выше копчика, на уровне лобка.

Вообрази, что твой кроваво-красный уголек начал вытягиваться в высоту по позвоночнику и на том расстоянии, на которое он вытянулся, — горит оранжевым цветом.

Я разжег и оранжевый цвет…

Потом Иван научил меня, как распалить желтый цвет, и я, продолжая мысленно вытягивать свой воображаемый уголек по позвоночнику, выявил желтый цвет на уровне живота.

Таким же образом я зажег и все остальные цвета: зеленый на уровне грудной клетки, голубой на уровне шеи, синий на затылке, фиолетовый на макушке. Мой позвоночник огненно светился снизу и холодел кверху. От него исходил жар и холод одновременно, все семь цветов радуги разноцветно сияли в моем воображении.

Я продолжал таинственно дышать…

— Зажигай среднюю чакру! — приказал учитель и пояснил: — Вообрази луч, мощный, красного цвета. Он исходит из центра твоей грудной клетки.

Теперь проецируй этот луч на белый экран перед собой. На экране твой луч превращается в красный круг, в середине которого — три треугольно расположенных крупных точки, тоже красного цвета. Всем своим существом выражай состояние мира и добра. Не думай словами, у тебя только состояние мира и добра, его полное, глубинное ощущение.

Таким образом, перед тобою сейчас высвечен Астральный символ выхода на Шамбалу!

Мысленно, чувствами, представься Шамбале, можешь что-нибудь попросить.

И я представился: «Шамбала! Я, Сергей Истина, житель Земли. Я пришел с миром и добром! Помоги мне увидеть Наташу! Я люблю ее! Помоги хотя бы ощутить ее присутствие!..»

Все это я произнес не словами, а чувствами, и это мне удалось.

Я потушил позвоночник в обратной последовательности и открыл свои глаза, Ивана уже не было, но, о диво! На том месте, где я не так давно созерцал Астральный символ Первой Тайны Священной Книги Тота, возникли во множестве ряды книжных полок.

Я поднялся на ноги и приблизился к этим полкам. На всех корешках многочисленных книг было написано: Сергей Истина…

— Господи, — воскликнул я, — неужели это все — я написал!..

Несколько минут я любовался, как ребенок перебирал радостными руками разноцветные переплеты своих книг, своих Астральных книг!

Несколько книжных полок именовались общим заголовком: «Рукописи». Я нагнулся, открыл первую попавшуюся картонную папку и взял несколько исписанных и исчерканных листов бумаги оттуда.

Неожиданно мой взгляд упал на черную бархатную штору, за которой я предполагал окно, и мне невыразимо захотелось поскорее отодвинуть ее, и я потянулся к шторе и резко, не задумываясь, отдернул ее в сторону — всю!

Яркий солнечный свет будто воспламенил меня с ног до головы! Передо мною действительно было окно, мое окно, выходящее на зимнюю улицу утра.

Я обернулся, огляделся по сторонам, но, вместо космического пространства, я теперь находился у окна в своей комнате.

Но я вспомнил! Бумаги из папки!..

И тут я сладостно ощутил несколько листков бумаги в своей руке.

«Господи!

Они со мной!..» — подумал я.

Я тут же принялся читать их.

Они были написаны моим почерком.

С трудом расшифровывая всевозможные исправления, я торопливо переписал все, что мог, в общую тетрадь, я очень боялся, что эти бумаги растают, растворятся, мне даже некогда было вдумываться в то, что я переписывал. Но когда последняя строчка, слово, оказались переписанными на чистовик, в тетрадь, я успокоился, отлистнул несколько страничек назад и впервые прикоснулся к содержанию, и в моей голове зазвучали стихи, мои стихи, из Астральной библиотеки!

Кто?..

Бегу по ласковым дорогам

И по шипам воспоминаний.

Там пыль столбом стоит, ей-Богу,

В крови шипы: и все же — манит…

Как сон.

И кто меня разбудит…

И даже ночью — чья-то сила!

Я сплю и вижу то, что будет!

А значит «будет» — тоже было!..

Я в чьей-то памяти живущий!

Сегодня, может, в умиленье,

Моей судьбы: просторы, гущи

Он вспоминает на мгновенье…

Иллюзия

Мы — узники, мы время заучили,

Мы думаем, что время приручили…

С наручными часами неразлучники.

Одело время нам уже наручники!..

Убеждай себя

Пока хоть что-то отрицаю:

Во мне от мира в стороне

Лишь мира отблески мерцают.

Весь мир вместился бы во мне…

А потом…

Все будет: жизнь, и будет смерть, потом…

Вначале не желаем

— не иначе!

Расстаться с материнским животом,

Не потому ль, родившись, горько плачем?..

Все испытаем: радости, печали.

Все будет: жизнь и будет смерть, потом…

Мы покидаем свой телесный дом

С такою неохотою вначале…

Тупик

Он взглядами моими облицован,

Весь горизонт вокруг моей судьбы.

Всего до горизонта жизнь ходьбы…

Я горизонтом прочно окольцован.

Но, может быть, с неведомых высот

Все взгляды мне свои удастся веско

Свести в единый взгляд и горизонт

Тогда — перешагнуть, как обруч детский…

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ПУТЬ

ВЫ ВЕРИТЕ В БОГА?

В тихом утреннем коридоре отделения милиции, ровно в девять часов по повестке, я постучался в комнату 9.

— Да!.. — отозвался чей-то бодрый голос за лакированной деревянной дверью.

Я шагнул в комнату.

В трех метрах от меня за столом у пришторенного окна сидел человек в штатском костюме, галстуке: на вид ему было лет сорок, жилисто-поджарый, какой-то уютный, во всем теле играет энергия, лицо длинное, отштрихованное несколькими морщинками, неприметный, подобных людей я встречаю очень часто, но быстро забываю.

— Можно? — спросил я.

— Входите! — энергично засуетившись с какими-то бумагами, точно мимоходом, но добродушно, предложил он.

Я прикрыл дверь за собой, сердце у меня зачастило… Но я решился.

— Вы следователь Васильев? — спросил я.

— Да! — ответил человек в штатском.

— Я по повестке, — сказал я, и подошел к столу следователя, и протянул ему бумажку с бледными, голубенькими прожилками казенного штамп. На его чернильных линейках красовалось несколько беглых слов, написанных шариковой ручкой.

— А!.. Хорошо! — сказал следователь, просмотрев повестку и узнав из нее, кто к нему явился. — Вот вам бумага, вот ручка, — услужливо предложил он. — Напишите свою автобиографию.

Подобное предложение поразило меня. Я ожидал худшего, но пока все происходило довольно загадочно, и все же — благополучно! Пока благополучно!

Свежие листы машинописной бумаги стопкой лежали передо мной на столе, за который я уселся. Следователь что-то перелистывал, вчитывался, отмечал красным и синим карандашом, а я, тайком посматривая на него, думал о себе…

Я заметил, как Васильев выразительно поглядел в мою сторону.

— Пишите, пишите, — сказал он, — я, такой-то, такой-то, полностью фамилия, имя, отчество, родился тогда-то и там-то…

— Да, да… Я знаю, — отозвался я.

Шевелящаяся строка легко потянулась за казенной ручкой и, отставая от чернильного пера, замирала, засыхая.

— Будьте добры, пишите подробнее, — попросил Васильев.

Я написал следующее:

«Я, Сергей Александрович Истина, — родился в городе Р… в 1956 году 19 января. С 1959 года по 1964 год находился в детском саду номер 123 г. Р… С 1964 года и по 1975 год учился в средней школе № 70 г. Р… Параллельно со средней школой с 19… по 19… гг. я учился в детской музыкальной школе по классу гитары. По окончании средней школы в 19… г. поступил в речное училище для обучения на матроса-моториста, а в 19… г. закончил названное училище с отличием. Затем два года служил в армии в качестве матроса на военном крейсере в Балтийском море (с 19… по 19… гг.). В 19… г. поступил, а в 19… г. закончил кинотехникум в г. Р… Потом сразу же после окончания кинотехникума в 19… г. поступил, а в 19… г. закончил Р… государственный университет по специальности «журналистика». С 19… работал корреспондентом областной газеты «Вечерний Р…». С 19… и по настоящее время исполняю обязанности директора кинотеатра «Лесного поселка» города Р…

Являюсь членом ВАГО, как некогда, искренний приверженец любительского телескопостроения (с 19… г.). С 19… г. был членом ВЛКСМ и выбыл в 19… г. по возрасту.

Пишу стихи. Публиковался в журнале «Д…», в поэтических сборниках. В 19… г. награжден почетной грамотой обкома ВЛКСМ за участие в Пресс-центре областной конференции молодежи».

Я поставил точку, перечитал получившуюся довольно сухой автобиографию, она уместилась в одном машинописном листке, поставил свою подпись, сегодняшнее число. Теперь это уже был документ, и я не замедлил положить его следователю на стол.

Васильев, сразу же отложив все свои бумаги в сторону, внимательно прочитал мою автобиографию.

Я сидел и ожидал, что ему что-нибудь не понравится или он скажет: «Так-с… Пройдемте в камеру!..»

— Итак…. - сказал Васильев, и я замер от этой фразы!..

— Итак, Сергей Александрович, — продолжил Васильев, — вам необходимо еще срочно принести мне фотографию три на четыре, справку с места работы, характеристику, справку из военкомата, и о том, что вы не состоите на учете у психиатра.

— Это все? — спросил я, почувствовав успокоение от мысли, что меня, по крайней мере, — сразу сажать не собираются.

— Да, это все, — подтвердил Васильев.

— Скажите, пожалуйста! Когда мне можно будет поднести вам эти документы?!

— Чем быстрее, тем лучше! — подытожил следователь, и тут я совсем осмелел.

— А что, собственно говоря, случилось? — поинтересовался я.

— У меня задание: собрать эти документы, Сергей Александрович, хитро, но добродушно прищурившись, ответил следователь.

— Хорошо! Но на каком основании?! — теперь уже требовательно поинтересовался я.

— Понимаете… — задумчиво произнес Васильев, — был телефонный звонок, анонимный. Мне поручено проверить поступившие факты.

— В чем же меня обвинили? — уточнил я.

— В общем, предупредили, что вы пьяница и дебошир, приводите к себе домой различных женщин, ну и так далее…

— Хорошенькое дело! — возмутился я. — Но я же почти не пью, и дома меня не слышно, ну, а на счет женщин, по-моему, это не запрещается холостым, да и потом, я вовсе не привожу разных!..

— Я все уже прекрасно знаю, Сергей Александрович!.. Тот телефонный звонок не подтвердился.

— А тогда зачем приносить документы?

— Вы же взрослый человек и понимаете, что все надо подтверждать документально! — возразил следователь.

Я уже собрался уходить, как Васильев окликнул меня у двери:

— Сергей Александрович!

— Да… — невесело отозвался я.

— А Вы верите в Бога? — спросил следователь.

— А какое это имеет значение? — тоже спросил я.

— Знать, — это значит уметь, а уметь, — это значит действовать! Так гласит восточная мудрость, Сергей Александрович.

Но я ничего не ответил и вышел из кабинета.

«Почему он спросил, верю ли я в Бога?.. — рассуждал я про себя. Значит, Катя — отпадает… Тогда… Тогда… Боже мой! Конечно же это!.. За мной подсмотрели в церкви!.. Теперь или с работы снимут, или упекут в сумасшедший дом! Не дай-то Бог!»

Я шел и переживал, но самое интересное, что переживал кто-то во мне, а не я сам! Я будто бы наблюдал свои переживания со стороны… И я даже подумал о том, что вполне могу, сию минуту, запросто развеселиться, расхохотаться, если потребуется, прямо здесь, на улице, неподалеку от отделения милиции.

«Нет… — остановил я себя мысленно. — Тогда уж точно примут за сумасшедшего и упекут незамедлительно!..»

И я ускорил шаг по направлению к автобусной остановке.

Однако через несколько шагов я почувствовал, что мне хочется оглянуться. Я оглянулся и увидел, как черная ворона, довольно крупная, захлопала корявыми крыльями на ветру, поднялась вверх и скрылась за четырехэтажным зданием отделения милиции. Ворона как-будто выскочила в открытую форточку на втором этаже, из комнаты следователя Васильева. Ошибиться на счет точности определения комнаты я не мог, ибо она располагалась самой крайней на этаже, в конце коридора, я помнил. Но только мог ли я поручиться за то, что ворона вылетела именно из той самой форточки? Впрочем, я не придал этому особенного значения: «Даже если и вылетела, ну и что?» И я опять зашагал к автобусной остановке, но более энергично, потому что решил побыстрее зайти в гости к Вике.

КОВРИК

Вика жила со своей четырехлетней дочерью Оксаной в двухкомнатной квартире. С мужем она уже три года как разошлась, он так и не бросил наркоманить, и, кроме шприца, его мало что интересовало, а молоденькой женщине нужен был мужчина, его ласки и обязанности…

Помнится, еще когда Вика ходила в мелких подростках, я очень нравился ей, да и что говорить: она мне тоже!..

Как-то стройненькая, с проклюнувшейся грудкой девочка на полном серьезе попросила меня с нею прогуляться! Это и была соседка Вика… И я прошелся с нею до парка и обратно к нам во двор. Как же по-женски, еще тогда, она себя вела! Шла рядом важно, разговаривала медленно, как взрослая. В общем, воображала себя точь-в-точь как на свидании с любимым, как это демонстрируется в наивных кинофильмах…

Нет! Все-таки женщина — всегда женщина! У нее не бывает возраста! Наверное, не возрастом женщины отличаются друг от друга, а опытом, а может даже и не опытом вовсе, а чем-то иным, неуловимым, врожденным…

А еще, вспоминается, я встречался с одной девушкой, Галей Романенко. Сидел я как-то в обнимку у своего подъезда с Галей, а из подъезда выскочила Вика, озорная такая и веселая. Выскочила и тут же — насупилась, погрустнела, потому что увидела меня в обнимку с девушкой! Остановилась Вика и несколько секунд смотрела на меня, озлобленно, надменно, а потом…

— У-у! — погрозила она мне кулаком. — Предатель! — выкрикнула она мне в упор, плюнула прямо в лицо и убежала. А я остался сидеть оплеванным рядом с опешившей Галиной.

Удивительное дело, может, и совпадение, но с той Галиной, на которой я даже собирался жениться, у меня, после того случая, пошли разлады: я упрекал Галину в холодности, а она меня в горячности, а потом и совсем расстались мы с нею навсегда, и я не жалею! Честное слово — не жалею! Не жалею потому, что не было бы у меня сейчас Вики, а меня не было бы у Вики. И я не пришел бы сегодня к той, вчерашней озорной девчонке в гости…

Теперь я сидел в гостях, в уютном кресле с подлокотниками. Вика возилась у себя на кухне: готовила чай для нас. Я погрузился в воспоминания…

Неожиданно вспомнилось, как Вика заплакала, когда она выходила из своей квартиры в свадебной фате, и увидела меня: я спускался вниз по лестнице, и только на мгновение мы переглянулись, и все было ясно еще тогда… Вика разревелась, все думали, что от радости, но я-то знал от чего!

Не по своей воле судьба определила ее замуж тогда. Тот щуплый субъект, который вышел в приличном костюме из квартиры вместе с Викой в качестве ее жениха… За несколько месяцев до свадьбы, со своим дружком, он затащил Вику в подвал нашего дома, там ей сделал укол и насиловал как хотел…

Через два месяца мать Вики узнала об этом, она встретилась с родителями того субъекта, и было решено: сыграть свадьбу… А что оставалось делать, Вика оказалась беременной…

Судьбу Викиного отца я не знал, да и кто был ее отцом, я тоже не знал. Она уходила, ускользала от подобных разговоров, а я не настаивал.

Викина мама оставила эту двухкомнатную квартиру молодоженам, а сама уехала в деревню, где когда-то родилась и жила, уехала к своей старенькой маме. И даже после развода дочери с мужем-наркоманом она не вернулась в город. Ей очень хотелось и верилось, что дочка найдет еще хорошего человека, снова выйдет замуж и будет счастлива. Она не возвращалась, чтобы не мешать дочери заново устроиться в жизни, хотя Вика слезно скучала по ней и укоряла ее за это в письмах…

На одном этаже с Викой в соседней однокомнатной квартире проживала добрая, ласковая старушка, бывшая учительница Мария Федоровна. Ей, наверное, было уже под восемьдесят! Но она, худенькая и суетливая, жила независимо от своего возраста и была настолько заботливым человеком, что даже свои болезни словно оберегала от дурного глаза, заботилась о них, и болезни — уважали ее, не одолевали мучительно, а приходили к ней, как старые приятели на огонек.

— Вот и сердечко расшалилось опять, словно детство вспомнило, говорила Мария Федоровна о своих, иногда случавшихся сердечных приступах.

Мария Федоровна очень любила Оксанку, «Викину дочурку», как говорила она. С откровенным удовольствием выручала Вику эта старушка: присматривала за ее крохотной девочкой. Благодаря чему мы с Викой могли безболезненно проводить свободное время по своему усмотрению.

Вот и сейчас Оксанка была в гостях у Марии Федоровны…

Мои размышления прервались, в проеме двери возникла Вика. У нее в руках был поднос с чайным сервизом.

— Ну, вот и чай! — воскликнула она.

— Ее нельзя понять со стороны! — заговорил я. — И календарь она имеет свой, — я широко развел руки, — Где сроки будней каждому ины. Я от любви полжизни — ВЫХОДНОЙ! — громко и весело продекламировал я.

— Ах так! — улыбчиво удивилась Вика. — Я, значит, там, на кухне стараюсь себе, стараюсь, а он, бездельник, оказывается, уже полжизни ВЫХОДНОЙ! Да еще от чего, — от любви! — игриво выкрикнула она последнюю фразу.

— Да что вы, мадам, — развлекательно оправдался я.

— Ну, я тебе сейчас устрою Великие Будни! — радостно прошипела на меня Вика.

Быстро поставила поднос на стол и погналась за мною, а я убежал от нее на балкон и закрылся там на шпингалет: показывал язык, строил рожицы через мутное стекло…

Вначале, когда я пришел сегодня к Вике, она взволнованно выслушала мой рассказ о посещении отделения милиции. Но успокоилась, поняв, что ничего страшного не ожидается.

— Если тебя из-за веры преследуют, то это благородные муки, Сережа… — сказал она и поддержала, — да Бог с ними со всеми! Неужели ты пропадешь без их должности. Пусть еще поищут такого директора!.. Если что, приходи работать к нам в парк!..

— Все! Сережа! Хватит… Чай остывает… — кричала в мутное окно Вика.

Я оставил свои шалости и вошел в комнату, и мы с Викой обнялись.

— Любимый человек мой… — прошептала она возле моего уха.

Раздался телефонный звонок… Вика подошла к аппарату и сняла трубку.

— Да, — сказала она. — Да, сейчас, одну минутку, — и она прикрыла микрофон трубки своей узенькой ладонью, обратилась ко мне. — Это тебя, Сережа.

— Кто? — спросил я.

— Какой-то Иван, — сообщила Вика и подала трубку мне. А я уже подошел и легким движением подхватил трубку из ласковых рук.

— Алло! — огласил я свое присутствие у аппарата.

— Алло! Здравствуй, Сергей, — сказал Иван.

— Здравствуй! — ответил я.

— Послушай, тебе Корщиков не звонил? — поинтересовался Иван таким тоном, словно он стоял сейчас на том конце провода и озирался по сторонам, высматривая засаду.

— Нет… — ответил я и поинтересовался в свою очередь, — а что случилось?

В это время я увидел, как Вика приостановилась у кресла и стала прислушиваться к моим словам. Теперь и мне приходилось говорить, будто за углом засада… Больше всего я беспокоился о том, что Иван может спросить что-нибудь такое, на что в присутствии Вики отвечать я не смогу. Но я успокаивал себя: «Иван благоразумный человек!» Однако я вслушивался в его голос настороженно и отвечал медленно, вкрадчиво анализируя свои слова.

— Слушай, Сереж, — говорил Иван, — если тебя вдруг позвонит Корщиков и будет предлагать коврик, то ты ни в коем случае не покупай его!

— А почему? — спросил я.

— Тебе надо отходить от них! — сказал мой учитель.

— От кого? — спросил покорно я.

— От Корщикова и от Ани, понятно? — внушительно определил Иван.

— Да… А почему? — не сопротивляясь, все так же покорно спросил я.

— Об этом потом, при встрече! — утвердил учитель.

— Хорошо, — согласился я.

— Ну пока, — попрощался Иван и повесил трубку.

Я тоже положил трубку и посмотрел на Вику, и улыбнулся ей, а сам подумал: «Я не успел спросить, что за коврик?..»

— Давай пить чай, — сказал я Вике.

— Что-то не так? Зачем он звонил? — спросила она.

— Не обращай внимания, — это с работы. А на работе, сама понимаешь, всегда каждый день какая-нибудь кутерьма!

И тут я вспомнил еще и о пропавшем магнитофоне, но сразу же отмахнулся от этой вчерашней, тяжеловесной мрачности…

Мы с Викой сидели друг возле друга, и пили чай, и переглядывались.

Жила Вика скромно. Ничего особенного, дорогого, как и лишнего в ее комнатах не находилось.

В одном углу в комнате стоял на тумбочке с отпиленными ножками черно-белый телевизор «Крым», в другом углу висела икона, под ней горела лампадка, в противоположном углу несколько книжных полок, поставленных прямо на пол друг на дружку, в последнем углу на стуле чернел телефонный аппарат, а посредине комнаты — два старых кресла и невысокий стол.

В соседней комнате находились две кровати: одна большая, деревянная, а другая маленькая, детская, тоже деревянная; был там еще шифоньер и трельяж…

Странное дело, но сегодня я начал видеть Вику по-иному. Я сидел и пил горячий чай, и во мне просыпался художник. Я словно отделился от того, что видел раньше, и заново созерцал Вику. Я старался не мешать Вике быть или объявиться в моих мыслях такой, какая она была высвечена этими молчаливыми мгновениями чаепития. И я видел Вику заново: осмысленные карие глаза, отточенная фигура, мягкие, невесомые жесты, милый овал лица, цветение и магнетизм аромата вокруг нее, а эти губы, а волосы, спадающие на плечи, всегда будто тают у меня в руках…

— Мы по соседству жили и любили. Мои ладони бережно так плыли у девочки по трепетной груди. И тайна ожидала впереди… — невесомо и сладко продекламировал я.

Вика встала с кресла, поставила свою чашку с недопитым чаем на стол, подошла ко мне, села на колени, и обняла меня за шею, и тихо попросила:

— Прочти мне еще что-нибудь… — и она, как малыш, прильнула ко мне всем своим телом.

— Я прочту тебе «Лунную балладу», — задумчиво сказал я, немного помолчал и, вздохнув, заговорил: «Я шел. Светил мне серп Луны. К себе любовь — колдунья звала. Я усмехнулся. Предрекала: «Пути настанут солоны…» Бросал я вызовы годам, все шла колдунья по пятам. Луна росла и шаром стала. И шаг замедлил я, устало, и осмотрелся в первый раз: колдуньи лик меня потряс! Обветрен я, она все та же, как мне в отместку молода, и не влечет уж, как тогда… «Ты шаг за шагом шел от жизни, — она сказала в укоризне. — Ты усмехнулся, был невежда, теперь тебе — одна надежда!..» «Колдуньи облик дивно стих, в глазах ее иные толки. И только лунные осколки сверкают серпиками в них… Теперь, в исходе полнолунья, — мне солоно. Молчит колдунья…»

— Сережа, — прошептала Вика.

— Я здесь, Вика, — отозвался я.

— Я люблю твои волосы, — заговорила она, близко рассматривая меня. Я люблю твои карие глаза, я люблю твой курносый нос и ямочки на щеках, когда ты смеешься, я люблю твое тело. Я вся пропахла тобою, Сережа, Сереженька…

— Как долго мы рисовали друг друга, — прошептал я.

Сердцебиение времени истощало чувства. Мы оба устали, мой обновленный взгляд скользнул по зеркалам трельяжа. Передышка… И снова сердцебиение времени, и снова передышка, и теплота успокоения…

Когда я поднялся к себе в квартиру и только успел раздеться и зайти в свою комнату, как тут же раздался телефонный звонок. Я быстро прошел в прихожую и поднял трубку.

— Алло! — сказал я.

— Алло! — ответили мне. По голосу, по-моему, это был Корщиков.

— Саша? — спросил я, чтобы удостовериться в своем предположении.

— Да, Сережа, это я… — подтвердил Корщиков.

— Как там, во Дворце Здоровья? — поинтересовался я.

— Все хорошо, от Ани привет, — сообщил Корщиков.

— Спасибо, — поблагодарил я. — И ей тоже! Большой привет!

— Я передам, — сказал Саша, но вдруг: — Слушайте, Сережа, я вам потом перезвоню, — заволновавшись, быстро заговорил он.

— Когда, Саша?! — крикнул я в трубку, потому что какой-то невнятный шум, то ли шипение, будто вьюга, клочками начал прорываться в трубке, и голос Корщикова тускнел — не разобрать, и пропал…

Я подождал пару минут у аппарата нового звонка, но и через десять минут, когда я уже успел немного перекусить на кухне, телефонного сигнала не последовало…

«Корщиков хотел предложить мне коврик! — подумал я. — Но ему что-то помешало?..»

Тогда я, разуверившись в продолжении разговора, вернулся к себе в комнату, достал из укрытия фотокопию Священной Книги Тота, поставил пишущую машинку на стул возле дивана, удобно сел и продолжил печатать свой «конспект-перевод», прислушиваясь к прихожей.

…Первая Тайна открывает нашему познающему началу главную основу о происхождении Вселенной в результате возникновения Космической Первопричины, которая обратилась к выявлению и рассмотрению собственных атрибутов с целью определения себя для себя, самосозерцания. Эта Божественная первооснова зеркально отражается в своем Вселенном повиновении атрибутов (самой себе), и она трансформировалась таким образом в движение, которое люди воспринимают как Триединое Божество Творящее. Эта Триединость определятся формой Абсолютной троичности и выявляется в Тернере Подвижном, который основывает следующий аспект — фундамент Триединства начальных, первых трех Арканов.

К этой троичности человек может только лишь стремиться и постоянно, неустанно приближаться, но не постичь таковую, как она есть на самом деле.

Человек стремится к абстракции, к отвлеченности, путем синтеза частностей выходит на обобщение идеи, которые в феноменальном мире в чистом виде замечены и выявлены быть не могут. Это происходит сознательно и даже искусственно, то есть происходит — целенаправленно — разрыв всех частных отношений данного атрибута. Здесь и возникает огромный архив всех возможных возможностей, потенциалов. Эта работа увлекает человека до высшей потенциальности приближения к Божеству, к объему Троичности, где в определенный момент и наступает Вселенская грань Всеединства, после пересечения которой человек уже не может, не в состоянии осознать сами построения Тернера, потому что таковое уходит из его сознания, растворяется в нем.

Все верования планеты имеют в своей основе Божественный Тернер. Запечатлен он всегда целостным по сути, но в атрибутах своих. Эти атрибуты возможно уместить, отштриховать в следующих трех системах:

1. Все возникает из вечности и возвращается обратно в таковую. Даже секунды наблюдаются на циферблате времени, но они не отделимы от общего временного объема.

2. Отец, мать, сын… То есть Активное, Пассивное и последствие реализации их взаимоотношения.

3. Дух, Разум и Сила.

Итак, Аркан Первый говорит о Едином, Тернере Божественном. Он в очередной фундаментальной основе своей трактует о Вселенском Волевом импульсе, самопотоке. Таким образом, он возникает среди Первого и Третьего Аркана Священной Книги Тота.

О мировом активном начале

Вселенская точка отсчета осознается человеком первенствующей основой Активного Самоначала. Самостоятельность от наружного и оригинальность, как любого отдельного атрибута, так и основы — сути всякого формирования, и являет главный аспект теории о Первичности вообще. Любое данное возникновение, существование матери, по сути ее находится прежде теории о материи вообще.

Возникновение и сам исход возникновения есть формы материи; появляясь, атрибуты регулируют в материи данную им частность, обособленность; эта частность, обособленность и являет собой возникновение, перевоплощает наружу Активным началом принадлежащей ей силы, в долю личной сути в форме, которая ранее была лишь возможностью и стала реально существовать теперь.

Через стройную классификацию и четкую систему взаимоотношений всех Божественных Атрибутов познается Мировое Активное Начало.

Только отстранившись от непостижимого Целого, человек переходит к познанию его Частных атрибутов.

Как только я поставил последнюю точку в третьем параграфе, как в прихожей требовательно зазвонил телефон. Я метнулся к аппарату.

— Алло! — послышалось в трубке.

— Саша, вы? — тут же я уточнил.

— Да, да, это я!

— Что там произошло?

— А-а!.. Да это линия что-то закапризничала, а двушек у меня больше не оказалось! — объяснил Корщиков.

— Ясно! — сказал я. — Вы о чем-то хотели со мной поговорить?

— Хотел, — подтвердил Корщиков. — Как бы нам встретиться? поинтересовался он.

— Ой, вы знаете, Саша, я в ближайшие две-три недели основательно занят, — на ходу соврал я. — Если можно, то лучше по телефону.

— Жаль, — печально протянул Корщиков.

Я нагло обманывал его, без чувства стеснения, а он, верно, это ощущал как-то… Разве я мог тогда предположить, что больше не буду разговаривать с Корщиковым никогда… Впрочем…

— Я тут с одним товарищем изготавливаю коврики, своим, так сказать, для энергетической балансировки тела, — пояснил Корщиков, а я уже понимал, куда он клонит. — Коврик специальный, массажный, — говорил он.

— А что он из себя представляет? — спросил я, а сам подумал: «Значит, Иван был прав!..»

— Квадрат из мягкой резины, где-то 30 на 40 сантиметров: с одной стороны его подклеен толстый поролон, а с другой — густо (одна к одной) наклеены рядами обычные конторские кнопки.

— Интересно, а как им пользоваться? — продолжал расспрашивать я, анализируя на ходу свои вопросы, их тон.

— Два-три раза в день, от нескольких секунд до нескольких минут; на нем желательно стоять на босу ногу. Это незаменимая среда в комплексе энергетических занятий.

— Послушайте, Саша, можно немного отвлечься и задать вопрос иного плана?

— Конечно, можно.

— Вот в той книге, что я отпечатал, — двадцать две тайны, так сказать, теоретические, но там упоминается, что существуют еще и пятьдесят шесть малых тайн, непосредственно реализационных, минорных по отношению к двадцати двум мажорным, это верно?

— Да, это так… — подтвердил Корщиков.

— И можно рассчитывать, что их тоже удастся заполучить? — вкрадчиво поинтересовался я.

— Будут и пятьдесят шесть, — коротко сказал Корщиков.

— А когда? — настаивал я.

— Будут, будут!

— Интересно, — сказал я, задумавшись.

— Сережа, так вы коврик купите себе? — спросил ненавязчиво Корщиков.

— А сколько он стоит?

— Недорого: пять рублей!

— Вы знаете, Саша, наверное куплю, но сейчас у меня туговато с финансами. Вот разве что недельки через две-три…

— Жаль… — снова печально протянул Корщиков.

Я уже начал раздумывать. Я разрывался между установкой Ивана и заманчивым обещанием Корщикова о пятидесяти шести арканах, а следовательно, коврик лучше было бы купить. Но, все: «Решайся или не решайся сразу!» — вспомнил я, и победила установка учителя.

— Нет. Раньше точно не смогу!

— Что же… — сказал Корщиков. — Если я не уеду за это время…

— А куда вы собираетесь ехать?..

— Хочу поработать с телом, восстановиться где-нибудь в хорошем лесном крае, годика за два…

— Да, это здорово! — наигранно позавидовал я.

— В общем, Сережа, если надумаете купить, позвоните во Дворец.

— Хорошо, — согласился я.

— До свидания, — сказал Корщиков.

— Всего доброго, — я медленно положил трубку на аппарат.

НАПЛЫВ

Чем-то не тем занимаюсь я! Не так живу, не так думаю! Все хочу не так! Думаю остановить свои мысли. Отстраниться от мира, очертить себя… Хотя бы ненадолго это делать научиться!

Хорошо ли врать? Хорошо ли не врать? Как это все мне надоело! Все же расслаблюсь, поплыву не сопротивляясь, но и не растворяясь…

Я отправился вместе с Викой и ее маленькой дочерью в гости к моему давнишнему учителю по звездному искусству, Алексею Алексеевичу Михееву. Михеев редко пребывал дома. В основном его можно было застать в самодельной обсерватории, расположенной возле огромного кладбища на краю города. Туда мы все и направились. Некогда я сам строил телескопы: полировал зеркала, конструировал окуляры, помогал Михееву ремонтировать его обсерваторию: красил ее высокий железный корпус, крепил множество болтиков, сверлил дыры. Господи, как же это все давно было…

Михеев редко пребывал дома. В основном его можно было застать в самодельной обсерватории, расположенной возле огромного кладбища на краю города. Туда мы все и направились.

Некогда я сам строил телескопы: полировал зеркала, конструировал окуляры, помогал Михееву ремонтировать его обсерваторию: красил ее высокий железный корпус, крепил множество болтков, сверлил дыры.

Господи, как же это все давно было…

Михеев встретил меня с радостью. Разговорились. Он сетовал на свои беды, рассказал историю с ворами-негодяями, что искорежили дверь в обсерваторию, но не проникли внутрь, совсем недавно… Я внимательно слушал старого человека. Алексею Алексеевичу это нравилось, и он думал, что Вика, — моя жена, а я ничего не объяснял ему… Было холодно, но безветренно, когда мы поднялись в помещение под куполом, открыли его, и открылось небо. Алексей Алексеевич свое небо знал наизусть…

Власти города определили место для обсерватории у кладбища, но Михеев был рад этому: «Здесь небо чище!» — говорил он.

Его не любили обладатели всех начальствующих кабинетов, куда он приходил просить, требовать… Один раз, когда очередная дверь за его спиной полностью не захлопнулась, до него донеслись слова: «Когда же умрет этот несносный любитель?!»

И вскоре Михеев умер…

Я его так уважал… Я любил убегать к живому Михееву из этого мира. Алексею Алексеевичу так и не удалось вывесить звездный флаг над нашим далеким городом, где давно забыли о небе, но любили рисовать красные звезды, где царило бесцарствие. Но Михеев не огорчался, на его двери в обсерватории значилась надпись: «БЕЗ ДУШИ НЕ ВХОДИТЬ!» Правда, эта надпись изрядно обожжена спичками любопытных, исцарапана прохожими…

Мне пришло письмо от Геннадия Филипповича Жирова, тоже отпетый любитель, в котором написано о смерти Михеева…

Но сейчас Михеев был жив, и он суетился у своих телескопов, налаживал их, корректировал оси, менял, будто патроны, окуляры, заряжал их в металлические трубки…

Вике очень понравилась Луна: ее поверхность в прожилках каналов, в чешуе кратеров, а свет у Луны — дивный, точно свет Вселенского холода и равнодушной печали.

У меня таилось чувство какого-то ожидания… Я уже несколько раз занимался дыханием Астрала, я заботился о разжигании всех цветов радуги… И теперь я постоянно ощущал некоторое жжение на затылке и теплые струи и волны в позвоночнике.

Что-то должно неминуемо очень скоро произойти… Я торопил события, пребывал в желаниях… Я видел, как уже горел бикфордов шнур моего терпения и светлячок его огонька, жужжа, будто пчелка, приближался к одинокому бруску динамита, на котором лежал мой букет чувств, завернутый в мысли прежних устоев. Я ожидал взрыва.

Оксанка, замечательная девочка! Мне нравилось это маленькое существо в спортивной шапочке и модной крохотной куртке, наверное потому, что оно было частью Вики.

Алексей Алексеевич человек тяжеловесный, медлительный, умел долго думать, но основательно работать. На вид крупнолиций, скуластый, краснощекий, широкоплечий, высокий, но мягкий и слабохарактерный.

Звезды, еще до нашего прихода под купол, проявились на небе и теперь мерно блистали.

«А может, Михеева не стало потому, что я начал уходить в другое? А может, потому, что я стал уходить в другое, — не стало Михеева?..» — думал я.

ВОТ И СЕМЬЯ

— Наташа!.. Я не вижу тебя…

— Я рядом, совсем близко, протяни руку…

— Где?.. Где ты?.. — я ласково ощупывал воздух, но ничего не чувствовал и щурился.

— Вот моя рука, Сережа…

И тут, в своих ладонях, я ощутил мягкую тяжесть прозрачного пространства.

— Господи!.. — воскликнул я, — это твоя рука, Наташа!.. Как я хочу тебя видеть, милая… Не ощущать, а видеть!.. Живую и близкую…

— Я тоже этого хочу, Сережа, — и Наташа заплакала, словно тайком, но всхлипы, теплые всхлипы выдавали ее.

— Не плачь… Зачем же ты меня расстраиваешь… Не плачь, — умолял я и слышал все же всхлипы.

— Боже мой! Сережа!.. — всхлипывала Наташа. — Я ничего не понимаю, и мне опять становится страшно…

— Не бойся, ничего не бойся. Я же рядом, иди, я обниму тебя…

Я стоял, не в состоянии сделать хотя бы полшага навстречу Наташе!

— Что это?! — воскликнул я, обнимая Наташу.

— Это малыш, — прошептала она.

— Малыш… — ласково повторил я.

— Да… — мягко всхлипнув, отозвалась Наташа у моего плеча.

— Но он… — только и сказал я.

— Это девочка, наша девочка, Сережа…

— Это… моя дочь?…

— Да… Она сейчас уютно спит.

— Дай… Я подержу ее…

Мое дыхание прерывалось от счастья: отец… я отец…

Я держал на своих руках, в целом свете, единственного ребенка! Моя душа отливала золотистым блеском радости, и моему сердцу стало очень жарко в груди, оно будто ласкалось к невидимой девочке…

— Как ты ее назвала? — тихо и нежно спросил я. Наташа не отозвалась, и я испугался!.. «Что же я буду делать с невидимой девочкой, она погибнет!..» Наташа! — снова громко и взволнованно позвал я.

— Тише, — послышалось рядом, — ты разбудишь малышку.

— Почему ты молчала, Наташа?

— Я еще не назвала нашу девочку.

— Можно назвать ее мне? — шепотом попросил я.

— Мне это будет приятно.

— Так пусть же торжествует все на свете… Я назову ее Сабина, можно?..

— Сабина… — повторила Наташа.

— Ты недовольна? Коль нет — скажи.

— Нет… Напротив. Мое все то, что и твое. Я рада.

— Приблизь ко мне свои губы, Наташа. Я тебя поцелую.

— И я тебя тоже поцелую… Вот мои губы, Сережа…

— Семья моя, родные в мои, — я обнял Наташу, стараясь не разбудить малышку Сабину, мою доченьку, и я целовал, целовал невидимое, но родное: Господи… Господи… Господи…

УРОКИ СОЗЕРЦАНИЯ

Пока мое в движенье тело: могу трусливым быть и смелым, могу один ходить, с толпой, — но только не самим собой!

Пока в движенье только я, с последней мысли острия, вспорхнув, — я к образам причислен, — тогда я только вижу мысли!

Пока мое в движенье тело — я нахожусь своем без дела!.. Бездвижно тело, — бытия простор! — В движенье только я!..

Карабкаются в гору мысли, — до неба дотянуться б им!.. Порой над пропастью зависнут, а там, внизу — бездонный дым. А там, внизу — простор безумства, без крыльев — смерть… Я так раним. По краю ходят мысли, чувства. Но только б не сорваться им!..

Осторожно — чувства пламенные… Суть надежно — чувства каменные! Их слагают только праведники, воздвигают, будто памятники! Безмятежно, все они вдалеке… Сердцу нежно и душа налегке!

Приму себя за постоянство, опорной точкой бытия, и размышлениям пространства молитвенно придамся я… И то, что было неподвластно, недосягаемо извне: понятно будет мне и ясно. Все под рукою, как во сне…

Весь, беззвучно, предаюсь я пению! Осветляют душу только тьмой. Поклоняюсь только вдохновению: каждый выдох, вдох — учитель мой… Чтобы распознать просторы гения, осознавши скованность свою, для души беру уроки пения: душу в целый космос распою!

Невежество я в людях презираю, бесстрастен к проявленьям чувств людских, но я с великой нежностью взираю на их тела, на все одежды их…

За что себя мы привязали к телу? — Желания огромно разогрев, которые так часто оголтело, не исполняясь, будят жадный гнев!..

Желания, как стая волчья, — страсти! — Мы наслаждаться чувствами хотим!.. Голодного желания лязг — порождено лишь телом, — только им…

Такие вот невежества приметы, — желанные телесные тиски! Я в людях презираю только это, бесстрастен к проявленьям чувств людских!..

Но как прекрасны тело и одежды! — Они, как воплощенье Божества! И я на них гляжу бесстрастно, нежно, ка на судьбу земного естества…

Ты властительно — терпенье! Топчут пусть тебя они: то ли люди, то ли тени, только ты их не гони!

Расстелись в покорстве лести. И от смеха и от слез топчутся они на месте на твоей ладони грез…

Не гони их, что убоги! Зря на них не сквернословь… Ведь твоя ладонь им строго ограничила любовь!

Ограничила пространство, мысли, долю, суету. И они смакуют пьянство, дружбу, драки, красоту!

То ли тени, то ли люди: шаг с ладони, и конец! Чувства, помыслы им судьи; Бог — верховный образец…

Столько о земном остроге понаписано всего! Но ничто о Боге, о терпении его…

Я в людей влюбленный нелюдим, я теперь живу совсем один. Вещи, люди мыслятся вокруг, — словно вечность разомкнула круг!..

Мир, как настроение мое, моего сознанья бытие…

ПИСЬМО ИЗ МОСКВЫ

Здравствуй, Сергей! Привет тебе из нашей столицы!

Ты знаешь, невероятно, как много впитал я в себя за время учебы, а точнее, пребывания в Москве!

Сережа, я теперь имею множество друзей. Среди них артисты, поэты, писатели, даже ученые… Но это все, как говорится, столичные издержки! Шутка, конечно, но, главное, действительно не в этом.

О занятиях я и не говорю: они протекают более или менее успешно.

Основное мое известие для тебя в том, что я возникаю по-новому, совершенно другим человеком, и происходит это благодаря одной удивительной организации, в которую я не так давно вступил! Они — солнечные люди, Сергей. Я сказал бы даже: солнечные зайчики среди многих и многих теней!..

Ну-ка, попробуй отгадать: что это за организация?..

Ты говоришь: «Металлисты»? — Нет! — «Память»? — Нет! — «Баптисты»? Опять — нет! И ты кончено же задумался: «Тогда кто же!» Отвечу: кришнаиты! Да, да! Именно так! Я предчувствую: в недалеком будущем все изменится, все будет по-другому!.. Ладно, не буду предсказывать, лучше опишу, какое это удовольствие являться кришнаитом!..

Понимаешь, Сергей, прежде всего, это самое верное и первое лекарство от сумасшедшего мира нашего…

У меня деревянные четки: бусинки на закольцованной веревочке — 108 штук! Я их перебираю каждый день: кладу одну бусинку на стык — между первой и второй фалангой среднего пальца, туда, где обычно у нас ручка или карандаш располагаются, прижимаю эту бусинку большим пальцем и как бы начинаю немного растирать ее, а в это время я читаю Великую Мантру: Хари Кришна, Хари Кришна, Кришна, Кришна, Хари, Хари, Рама, Хари Рама, Рама, Рама, Хари, Хари. И так все бусинки по очереди по кругу. Итого шестнадцать кругов в день! Но, только если первый круг начал по часовой стрелке, то следующий обязательно должен читаться наоборот, против часовой стрелки. Это важно, потому что эти 108 бусинок разделяет одна крупная бусинка, она является — символично — самим Кришной, а через него не перескакивают!

Мантру можно читать вслух, можно и про себя, но это вначале, а потом все же лучше, да ты и сам почувствуешь необходимость в чтение вслух. Читать можно и на ходу, в троллейбусе, где угодно, а четки прекрасно укладываются в специальный мешочек: его подвешивают на шею, и в нем имеется прорезь для руки, можно четки держать в кармане, это не страшно. В общем, на это занятие я трачу не так уж и много времени, а то ты подумаешь, что я с утра до вечер сижу в молитвах; поверь — всего полтора-два часа в день, не больше. Зато, Сергей! Я испытываю такое наслаждение!

Во-первых, многие привязки от мира сего рвутся начисто! Становишься свободным, успокоенным, целенаправленным, сдержанным, отступают гордыня, эгоизм.

Во-вторых, приходят сказочные ассоциации, интуиция разветвляется непредсказуемо объемно!

А в-третьих, легче видеть в жизни более главное! Мир открывается широко, крупным планом, приходит искренняя доброта и радость!

А если читать не по шестнадцать кругов в день, а тридцать два, шестьдесят четыре и более, то… можно выйти на Вселенскую Первопричину!.. Но это возможно только для Священно-Преданных Кришнаитов. Вообще, конечно, Мантру надо читать двадцать четыре часа в сутки, а шестнадцать кругов грешный минимум!

Список состояний, ощущений и чувств, осмыслений можно продолжать невыразимо долго — не хватит слов во всех земных языках вместе взятых! Так велико получаемое от чтения Великой Мантры…

Ко всему прочему: удивительная вибрация во время чтения Мантры. Сам попробуй прочитать ее несколько раз подряд, и ты услышишь, что будто нежный космический музыкальный инструмент вибрирует в тебе, и вскоре ты сам, все твое тело становится этим вселенским звучанием!

Но, продолжу… Все кришнаиты, конечно, и я теперь, — вегетарианцы! Мы едим очень вкусную пищу, которую готовим сами, но первое блюдо, возвышающееся над всеми, это, конечно же — прасад! Я думаю, что тебе не станет скучно и ты не будешь возражать, если я перескажу тебе рецепт приготовления прасада. Если попробуешь приготовить — уверен, пальчики оближешь!

Для этого нужна глубокая кастрюля, в которой, желательно, никогда не приготавливалось мясо. Берешь рис, сколько хочешь, моешь его, перебираешь. Потом растапливаешь в кострюле сливочное масло на малом огне, высыпаешь туда рис и поджариваешь его до золотистого цвета. А в это время готовишь остальные компоненты прасада: чистишь и режешь картошку на ломтики. Делаешь салат из овощей: шинкуешь капусту, морковь, петрушку, помидоры, ну и другое что, по желанию. Все это перемешиваешь в глубокой посуде. Как только рис стал едва золотистым, тут же добавляешь к нему картошку, периодически помешивая. Если необходимо, добавь масла. Потом закладываешь в эту же кастрюлю приготовленный салат, снова хорошо все перемешиваешь, продолжая поджаривать. Последний этап: посоли все это на глаз; залей прасад водою до уровня компонентов, добавь перца, только красного! Ну, и различные вкусовые приправы для аромата, кроме чеснока и лука! Кастрюлю прикрываешь крышкой и на среднем огне пропариваешь хорошенько ее содержимое, можно время от времени помешивать прасад, но это уже зависит от кастрюли, потому что прасад неплохо готовится в скороварке, без помешивания. Готовность определяй по опыту, и не более того! Как хочешь, но пробовать прасад — нельзя! Ни в коем случае этого делать нельзя, пока он не будет приготовлен окончательно и предложен Кришне. Приготовление прасада требует тщательной чистоты и аккуратности, хорошего настроения, все продукты во время очистки, резки, шинковки тоже пробовать нельзя! У тебя должна быть на голове косынка, чтобы волосы не сыпались — это важно…

Первым должен вкусить твой прасад — Кришна. Делается это так: положи из кастрюли одну-две ложки на тарелку или в кукую иную посуду, но из которой никто не ел, и мысленно предложи Кришне, можешь пропеть или проговорить нараспев девять раз Мантру, которую я тебе написал.

Только тогда можно есть прасад всем желающим. Но есть его необходимо до конца в своей тарелке: нельзя оставлять прасад для отходов! Да, чуть не забыл: те две ложки прасада, предложенного Кришне, тоже можно есть — они наиболее ценные! Разложи из по маленькому кусочку по всем тарелкам желающих, прасад нельзя выбрасывать в отходы! Я тебе скажу, что у нас, например, есть один человек, весьма образованный, известный, фамилию не называю, так вот он, когда мы собираемся у кого-нибудь на квартире есть прасад и читать Мантру, просто пообщаться, доедает прасад со всех тарелок, если где-то кто-то, в основном из новеньких, не рассчитал свои силы и положил прасада больше, чем сможет осилить! Вообще прасад надо предлагать всем друзьям, товарищам, родственникам, соседям, даже незнакомым, по случаю, — это первое, благое дело!..

Кроме прасада у нас масса и других великолепных вегетарианских восточных блюд, но прасад — это основное блюдо и его готовить и есть надо обязательно! В разумном сочетании с чтением шестнадцати кругов в день прасад незаменим на пути просветления Преданного!

«Преданным» именуется каждый кришнаит…

У нас есть и священные книги, их много, но на русский язык пока переведены Источник Вечного Наслаждения (жизнь бога Кришны), Бхагавадгита — как она есть (из Вед), Книжка Иддийского мышления, и то все это в основном у нас имеется, к сожалению, пока в ксероксах.

Есть среди нас и большие авторитеты — это Оля и Слава! Прекрасные люди, глубоко преданные. Если хочешь, я тебя с ними познакомлю, когда приедешь в Москву.

А в самом деле: когда же ты приедешь? Уж не женился ли ты там? Да и на письмо мне, на последнее, не ответил, Сергей! Не отмалчивайся! Может, что случилось? Пиши мне и обязательно приезжай в гости, — я столько интересного тебе расскажу и покажу! Сходим на занятия в Литинститут, если хочешь, сам убедишься, как мы там обучаемся.

Слушай, есть предложение: в….. месяце…..цатого, будет открытие памятника Сергию Радонежскому в селе Радонеж. Вот и приезжай, прогуляемся, пообщаемся, вырвемся из городского лабиринта улиц на поднебесные просторы, так сказать! А?.. Ты согласен?.. Обязательно напиши мне и обязательно приезжай! Всего в письме не опишешь…

Жду! До свидания!

Твой друг, Юра Божив.

ПИСЬМО В МОСКВУ

Здравствуй, Юра! Привет из Р…

Только что прочел твое письмо, проснулся утром и прочел. Правда, я его получил еще вечером, но у меня вчера был весьма трудный день, и я сунул твою дорогую мне весточку к себе под подушку, не распечатывая. Извини…

Юра! Ты напрасно думаешь, что я отнесусь настороженно к твоему увлечению кришнаизмом.

Во-первых, удивительно, но факт! Мы с тобою параллельно друг другу идем к одной цели!

Во-вторых, у меня для тебя тоже есть сюрприз!

Но прежде вот что: я только что звонил одному своем товарищу и он согласился поехать вместе со мной на открытие памятника, так что через месяц жди в гости — нагрянем!

Я не женат. Впрочем… Подробности при встрече, но я сейчас очень счастлив, Юра!..

Не буду многословным, а то ты, я чувствую, сидишь уже, как на иголках, в ожидании обещанного сюрприза!

Понимаешь, я тут недавно приобщился, так сказать, к одному уникальному труду, мне кажется, что тебе будет небезынтересно хотя бы чуть-чуть с ним познакомиться.

Вот сейчас заворожу тебя, а потом ты целый месяц в томлении проведешь, уверен!

Высылаю тебе из первой части этого труда небольшой отрывок моего конспекта.

О ВОЛЕ И ВЕРЕ

Вера — это направленность нашей души, которая стремится как бы закольцеваться, ограничиться лишь собою едино, будто в круг, отвергая при этом, не воспринимая иные любые утвержденности в целом свете!

Вера имеет и свое Высшее развитие — экстаз — это полный отход от мира, отстраненность от опыта, чувств, какой бы то ни было авторитетности, отход от своего «я».

Тогда мы полностью канем в бездонье души и ее сокровенности и возникнем в осознании восторга — «азь есмь».

Непостижимо высоко и непередаваемо это состояние духа человеческого! Он становится абсолютным.

И такой дух — это все. Он не имеет жажды, неверия, устремления и других состояний, мешающих ему торжествовать.

Веру можно воспитать. Но самое интересное то (здесь я еще не разобрался до конца), что возникновение веры возможно (и, или — лишь, не знаю!) — при воздействии внешней среды, которая посылает тебе страшные, иной раз и кровавые испытания, позывные, дабы произвести тот единственный, необходимый толчок на путь просветления и торжества духа!

Вера — это бодрость души и качество ее самосознания.

Воля — это направленность нашей души, способной рассмотреть в самой себе, посредством разрозненных своих потенций, которые находились, как возможности, самою себя.

Воля, она как и вера, имеет Высшее свое проявление — экстаз — это уход в проявленный мир, отрицание пассивности, ее разноцветности протекания, утверждения только своего «Я».

Мы целиком уходим в последующее развитие проявленного мира, где выявляется элемент созерцания: великолепие форм, обманчивость красоты их, и мы всем этим упиваемся, существуем в это время вне себя, сливаемся с феноменальными проявлениями, срастаемся с ними, существуем их существованием, а обратную сторону сути нашей мы направляем опытом, в свою основу и фундаментируем в неприкосновенность свое «Я».

Иными словами, мы низвергаем себя и осуществляем!

Творчество! Таким великолепно и противоречиво, оно и происходит: мы осознаем свое несравненное величие и тут же ниспадаем до своей мизерности и незначительности. Но это может понять только тот, кто сам испытал магию творчества.

И Воля и Вера едино принадлежат «чистому духу», связаны в одно целое по происхождению.

Воля — это утверждение Веры вовне, а Вера, наоборот, — утверждение Воли внутри себя!

Волю невозможно произвести без Веры, а Вера сопровождает всегда сам акт воли!

«Короче говоря, — прочь сомнения, и вперед!» — это от меня.

Ну вот и написана крохотная частица моего сюрприза…

Итак, жди в гости!

Твой друг, — Сергей Истина.

До свидания, Юра!

До свидания — в Москве!

ПЕРВЫЙ ВЫХОД ИЗ ТЕЛА

— Стой! — крикнул покойник.

— Я никуда… Саша! Я никуда не пойду! — испуганно сказал я и с невероятным трудом повернул прочь, но ноги!.. Мои ноги, будто ватные и тяжелые!

— Нет! Ты пойдешь со мной, — заорал, сотрясаясь от гнева, покойник.

— Уйди прочь! — оскалился я.

— Идем! — злобно и торжествующе прошипел Саша, потянулся ко мне, и схватил холодной рукою меня за руку, и сжал ее крепко, и начал тащить меня. Его пальцы, словно когти, впивались в мою кожу.

Я метался взглядом по сторонам: какой-то двор, клочки двора, и в нем — два низеньких деревянных дома, прилепленных друг к другу: один синий, а другой зеленый. Боже мой, это же его двор! Саша в нем жил до смерти! Вот на этом месте стоял в тот день его гроб. Я вырывался изо всех сил и неуклонно продолжал пятиться к калитке: «Может, удастся выскочить на улицу!..» — думал я.

— Нет… Нет! — сопротивлялся я, но покойник был силен. — Прочь, нечистая сила, прочь! — орал я растерянно.

— Идем! — продолжал настаивать Саша. — Я уведу тебя в лучший мир! — И он впивался мне в глаза безжалостно ледяным взглядом и снова тащил меня за похолодевшую руку за собою.

Как из трясины, с огромным трудом, я вырвал свою руку. Я поднес ее, обессиленно дрожащую, ко лбу своему и все же перекрестился! Я преодолевал сопротивление Саши, который, в буквальном смысле, повис на моей руке, пытался оторвать ее от лба, живота моего, одного плеча, другого! А я, в остывающих усилиях, продолжал невероятное притяжение своей руки к себе и молился, хотя рука пыталась вытянуться куда-то вперед и утащить меня. Я молился, шатаясь от напряжения, и читал громко вслух молитву Господнюю… и она помогла мне. И тогда я стал открывать глаза, просыпаться от этих ужасов, а когда совсем пришел в себя, то застал себя лежащим на диване, усердно крестящимся отяжелевшей и похолодевшей рукою, будто Саша продолжал еще незримо виснуть на ней, больно уцепившись за нее, и я действительно ощущал присутствие покойника и его мертвую хватку!..

Ото лба к животу, от живота к плечу одному, к плечу другому: ото лба к животу, от плеча к плечу, ото лба к животу, от плеча к плечу… Крестился я усердно.

Все рассеялось и угасло… Я окончательно проснулся, но была еще ночь: я лежал в клейком страхе и боялся пошевелиться, ибо мне все казалось, что покойник где-то здесь: вынырнет снова из ночного мрака моей крохотной комнаты и злобно повиснет у меня на руке!.. Будто он притаился и ждет, когда я закрою глаза…

«Отчего он так на меня зол?.. — раздумывал я, продолжая лежать в оцепенении на диване. — В какой лучший мир он меня тащил?! Все… Больше я не пойду к нему на могилу — никогда! Дьявол какой-то!.. Господи!.. Избавь меня от лукавого! Прости, если в чем согрешил, и помоги, и укрепи!..» Впрочем… Надо самому себя укрепить!..

Что это я, совсем раскис и ошалел от страха!

Я тут же встал с дивана, подошел к окну, отдернул тяжелую штору. Но узорчатые снежные занавески на стеклах отдернуть нельзя было: из-за них не видно улицы…

Я приоткрыл форточку, достал сигарету из ячейки отопительной батареи под подоконником, я там сушил целую пачку, и закурил; ночной зимний холод облил мне лицо, плечи, грудь, он стекал по ногам, и теперь я будто стоял в незримой, ледяной луже по щиколотку.

Дым от сигареты уползал из комнаты в черную отщелину неба над моей головой.

«Обычный сон… — думал я. — Это обычный сон… Но когда же… Когда же я смогу выйти из тела!..» Я выбросил окурок в форточку и закрыл ее, задернул штору, прошел через комнату, и лег на диван, и укутался теплым одеялом. Я не уловил момент, когда уснул снова!..

Утром, в семь часов, меня разбудил будильник.

В девять я собирался посетить отделение милиции; документы, требуемые от меня следователем Васильевым, теперь лежали приготовленные во внутреннем кармане моей куртки. Чтобы ничего не забыть поутру, я позаботился об этом еще с вечера, но нынче у меня появился иной план.

Я решил не направляться сразу же к следователю, а прежде заглянуть с этими документами на прием к начальнику отделения милиции, некоему Липкину, — именно эта фамилия значилась у меня в качестве подписи на моей недавней повестке, я помнил.

Ровно в десять я уже был в отделении милиции у двери начальника, и уверенно постучал в его дверь, и незамедлительно приоткрыл ее внутрь.

— Можно? — поинтересовался я, но тут же получил ответ:

— Ждите…

Я закрыл дверь. «Знакомый голос у этого начальника!.. — подумал я. Откуда же я помню его?..» — Это озадачило меня и я стоял и раздумывал, что делать дальше?..

— Молодой человек! Вы по какому вопросу? — спросила как-то настороженно меня девушка, выглядывая в проем стеклянной перегородки.

— Мне по личному вопросу к Липкину!

— Липкин сегодня не принимает. Приемный день у него был вчера! скоренько сообщила девушка.

— Но я же не могу прийти вчера, мне надо сегодня! — отшутился я.

— Приходите в следующую среду: с двух до пяти и начальник примет вас, — тут же подсказала девушка.

— Ну что ж! — сказал я. — Тогда мне остается идти в кэгэбэ.

— У вас что-то серьезное?.. — забеспокоилась девушка, потянулась хрупкой рукою к телефонному аппарату и подняла, продолжая озадаченно глядеть на меня, трубку, и поднесла ее к уху, все так же, не отрывая от меня глаз.

— Да, да! У меня серьезное! — настойчиво и решительно подтвердил я.

А девушка уже откликнулась на голос, возникший в телефонной трубке:

— Это я, Лена, — ласково, будто подлизываясь к трубке, сказала она. Тут молодой человек пришел… Знаете?.. Да… Но… Он по очень важному делу, говорит!.. Собирается идти в кэгэбэ, если вы его не примете сегодня!.. — И она обратилась ко мне: — Начальник спрашивает, как ваша фамилия?..

— Истина, Сергей Александрович, — подсказал я.

— Алло! — снова заговорила в трубку девушка. — Его зовут Сергей Александрович Истина… Нет, нет… Это у него фамилия такая… Истина… Ага!.. Сейчас спрошу!..

— Вы у какого следователя? — осведомилась девушка у меня.

— У Васильева, — бодро ответил я.

— Он у Васильева, — сообщила девушка в трубку. — Ага!.. Хорошо!.. Приглашу!.. Есть!..

Девушка положила трубку и предложила мне подождать немного. Сама же вызвала по селектору Васильева из его кабинета и тот, минут через пять, недоверчиво глянув на меня, прошмыгнул в кабинет начальника отделения милиции, бегло поздоровавшись со мною на ходу. А еще минут через пять девушка за стеклянной перегородкой вежливо предложила мне пройти в кабинет Липкина.

Я сражу же вошел. Липкин что-то рассматривал в толстой черной папке, Васильев стоял справа у стола своего начальника и переминался с ноги на ногу, скрестив руки за спиной.

— Разрешите? — напористо, но не громко произнес я.

Липкин поднял взгляд от стола и осмотрел меня с ног до головы. Я тоже оглядел начальника.

«Боже мой!..» — воскликнул я про себя от неожиданности.

Липкин улыбнулся мне, неприятно оскалившись при этом, словно передразнил меня.

«Вот это да!..» — рассердился я.

А Липкин почесал о рукав свой ноздристый нос, и на рукаве осталась влажная полоска. Мне стало противно, и я перевел свой взгляд на Васильева.

— Я требую официального объяснения, — заговорил я с убедительными акцентами, — на каком основании меня незаконно преследует ваше отделение милиции?

После этих слов я подошел к столу Липкина с левой стороны и остановился как раз напротив «своего» следователя, а следователь по-прежнему продолжал угрюмо помалкивать и беспокойно переминаться с ноги на ногу.

— Сергей Александрович, — начал Липкин.

— Да! — сказал озлобленно я.

— Видите ли… мы не все можем говорить… существуют… профессиональные, в некотором роде рабочие тайны… Ну… — снова противно оскалился Липкин. — Вы же образованный человек, — сказал он. — И должны понимать это!..

«Да уж!.. — раздумывал я. — Я-то все понимаю, дорогой Остап Моисеевич! Начальник отделения милиции! Вот и в штыки мы с тобой!.. Интересно, ты делаешь вид или действительно не узнаешь меня?!

Может, взять и сказать тебе прямо сейчас, напрямик, что мне все известно, что ты, Остап Моисеевич, связан с Зоей Карловной, библиотекарем, общаешься с нечистой силой, Купсиком, а меня преследуешь, мешаешь мне, запугиваешь, закрываешь мне дорогу к лучшему!..

Хотя… Нет!.. Ты, Остап Моисеевич, от меня именно этого заявления только и ждешь!.. Ловко задумано!.. Но меня теперь не проведешь просто так, ловкачи!..

Представляю себе: как только я тебе все это выложу, так ты сразу же меня и отправишь в психиатрическую… Нет уж!.. То, что я подслушал телефонный разговор Зои Карловны и твой с Купсиком, — я не докажу, а этого тебе и надо!.. Так вот почему дверь в кабинет у меня была приоткрыта, когда Зоя Карловна разговаривала, чтобы мне слышно было! И ты вел переговоры с Купсиком, опять же, чтобы я слышал!.. С ума меня хотите свести, списать, мешаю вам!.. Как же! Еще бы!.. Тьма всегда устрашает свет!.. В темной комнате даже зажженная спичка — опасность, ее тут же обступают страшные чудища теней!.. Нет уж!.. Я не настолько глуп, чтобы поддаться на твою дьявольскую авантюру, Остап Моисеевич!.. Но насторожить я тебя все-таки сейчас насторожу!.. Ты правильно заметил, Остап Моисеевич, — я образованный человек!..»

— Да, ваше отделение милиции, — заговорил я, — несет свою службу исправно!

— Стараемся! — отметил Остап Моисеевич.

— Конечно стараетесь, — подтвердил я. — Еще бы!.. Если и вы лично, начальник отделения милиции, бдительно, в свое свободное время продолжаете работать, извините, сыщиком, даже у Долланского…

— Позвольте! — будто припоминая, воскликнул Липкин, и от волнения облизал свои припухшие губы, как и там, в спортзале у Долланского. — Вы тоже ходите заниматься?! — спросил он.

«Ну… Отродье!.. И притворяться же умеет!..» — подумал я.

— Да, — торжествующе подтвердил я слова Остапа Моисеевича.

— Так… — сказал он, обращаясь ко мне, — вы принесли положенные документы? — Видимо, он продолжал вынуждать меня прийти в ярость, в раздражение. Он думал, что я сорвусь, и он все же, разведя руками в непонимании, наберет телефонным диском задуманные 03.

— Вот они, — ответил я, полез в карман и вытащил бумаги.

— Хорошо! — недовольно подытожил Липкин. — Идите сейчас, пожалуйста, с Васильевым, — и он бросил короткий, ножевой взгляд на молчаливого следователя и снова обратился ко мне и добавил, — и сдайте эти документы ему.

Васильев усиленно посмотрел мне в глаза, будто завуч на провинившегося ученика в присутствии директора школы.

— И все же, — настойчиво сказал я, — я недоволен вашими действиями и считаю мх противозаконными!..

— Скоро, очень скоро все, что вы задумали, — сбудется! — сказал Липкин.

— Не понял… — озадаченно возмутился я, — что сбудется?

— Читайте последние постановления партии и правительства, — то ли съязвил, то ли неумело пошутил Остап Моисеевич.

«Ну, это уже слишком, — подумал я. — Какая тупая наглость!.. При чем тут партия, постановления и правительство?! Абсурд или очередная уловка? В дураках меня хочет выставить!»

— А вы сегодня будете у Долланского? — неожиданно даже для самого себя спросил я.

Остап Моисеевич помолчал… Васильев тем временем уже вышел из кабинета. Я оказался один на один с Липкиным.

— Советую вам не уходить отсюда в таком настроении, — будто о чем-то предупредил меня Липкин и состроил дружелюбную физиономию.

— А что может случиться? — поинтересовался я.

— Всякое может произойти, — ответил Остап Моисеевич и добавил: Птицы — великолепное зрелище, не правда ли?

— Да… — вслушиваясь и анализируя, произнес я.

— Всегда хорошо, что в меру хорошо! — сказал Остап Моисеевич.

— Не понял? — насторожился я.

— Дело в том, что если птицы очень большие, то они могут и заклевать насмерть! — заключил Липкин.

— Это предупреждение? — спросил я.

— Это размышления вслух, — ответил Остап Моисеевич и снова гадко улыбнулся.

Я вышел из кабинета. Поднялся к Васильеву, отдал ему документы и молчаливо покинул мрачное здание законности.

На улице, сразу же напротив отделения милиции, находилась бочка с пивом на колесах. Возле нее стоял Остап Моисеевич. Он залпом сдул одуванчик пены со своей кружки и начал пить прозрачно-коричневый настой из нее, искоса провожая меня брезгливым взглядом.

Я свернул за угол…

Прямо в автобусе я решил проехать свою остановку, выйти на конечной и направиться в церковь!

Так я и сделал.

В метрах ста от храма за мной увязался какой-то цыганенок лет девяти-двенадцати на вид. Я шел очень быстро, а он перебирал ножками по ледяному асфальту, поскальзывался, но семенил рядом со мною и приставал:

— Дядь! Дядя!

— Отстань, — говорил я.

— Дядь! Дай двадцать копеек! — не унимался мальчуган.

Наконец я остановился, оценил своего просителя: растерзанные ботинки вместо шнурков завязаны веревкой, а там, где должны быть шнурки — торчат клочки снега; пальто нараспашку, в бахроме, а глаза — озорные и липучие!

Я сунул ему в замурзанную ладонь двадцать копеек.

— Держи, — сказал я и пошел дальше.

Но мой преследователь вовсе и не подумал от меня отставать. Он снова побежал рядом.

— Дядя! Дядя! — опять повторял он.

Я продолжал идти быстро и молчал.

— Дядь! Дядя! Рвусь-Русь! Россия — Рос и я — Россия! Сэр — Эсер СССР!..

Я остановился. Меня удивил этот необычный способ зарабатывать деньги.

— А как же будет «Мистика»? — спросил я и покосился в улыбке на цыганенка.

— Мистка? — опешенно переспросил он.

— Нет же, — заулыбался я и повторил по слогам, — мис-ти-ка.

Мальчуган задумался.

— Да… — сказал я, — не знаешь!.. И я, признаться, тоже не знаю. — И я зашагал было прочь, как цыганенок окликнул меня:

— Дядь! Дядя!

Я замедлил шаги и, продолжая медленно уходить от мальчугана, обернулся в его сторону.

— Миссия — Мис и Я — Мистика! — проорал мальчуган обрадованно, помахал мне рукой и увязался за другим прохожим.

«Да… Ты прав, парень… — подумал я, — Наташа и я, Мис и я… Мистика!.. Это близко…»

Я ступил на паперть городского храма. Десятки больших и малых колоколов ловко и медно зазвонили. Священник во всем черном угрюмо подергивал веревочки вразнобой. Вся прохожая зала церкви была пронизана музыкой перезвона. Мягко и трепетно отозвалась душа…

Я плавал в золотистом аромате храма среди свечечных огоньков и беззвучно молил Господа услышать меня: «Господи, — говорил я, даже не шевеля губами, — опереди меня в негодных решениях моих и прегради путь к ним! Да созреет сердце мое, и пусть оно даст росток радости! Господи! Останови неуемную волю мою и обступи меня верой Божественной!..»

Я не заметил, как уже плыл по улицам среди расступавшихся прохожих, говорливых и оборачивающихся мне вслед: я чувствовал это… И так, беззвучно, я проплавал весь день…

Дома я оказался один.

Мне стало тоскливо. Негодование, вначале бесформенное, а потом осознанное и направленное, просыпалось, росло и крепло. «Бога нет!.. вспоминались слова, — но есть что-то вроде него!..»

Негодование перерастало в ненависть и, наконец, я уже яростно метался по комнате от окна к дивану.

Я озлобленно отрицал все! Я ненавидел все! Зажимая свое тело в кулак, я был готов ударить себя о стену, сбросить с пятого этажа, размозжить об пол! Я орал про себя на себя и на все на свете!

Потом я достал бутылку вина и отпил его…

Вскоре моя сокрушительная жажда притупилась. Я бросил свое тело на диван, и оно обмякло, теперь уже в сладком блаженстве.

Еще с утра между лопаток на позвоночнике я ощущал необычное — будто кто-то незримый придавил свинцовым пальцем один из позвонков моих или этот позвонок налился свинцовой тяжестью. А иногда этот позвонок обозначался роем шипучих мурашек или его словно кто-то щекотал…

Я еще не заснул, но уже как бы контурно осознавал себя в преддверии сна.

Тем не менее я все осознавал. Я чувствовал, что позвонок начал наливаться свинцом все сильнее и сильнее. Затем, неожиданно, свинцовый сгусток начал передвигаться вверх по позвоночному столбу. Вдруг свинцовый сгусток остановился на затылке… Он тяжелел и тяжелел, мне казалось, что он провалится в череп! И тут, интуитивно, я помог ему: мысленно я передвинул его дальше, выше, по черепу к макушке. Здесь он опять остановился… Я не знал, что будет сейчас, но вдруг ясно почувствовал, как еще один сгусток мурашек зашевелился у меня в копчике! Я ожидал, что же будет дальше. Сгусток мурашек начал расти, будто напористый фонтанчик, и подниматься по позвоночнику к макушке. Наконец, его напор стал невыносимо сильным. Мощный фонтан мурашек напирал на свинцовый сгусток, засевший на макушке. И вот этот свинцовый сгусток, будто пробка из-под шампанского, выстрелил из макушки и улетел куда-то вперед меня, растворился, а освободившийся фонтан мурашек вырвался на свободу и хлестал над моей головой: я ощущал его струи и брызги! Но самое неожиданное случилось дальше: вдруг все мое тело начало выдвигаться куда-то вперед! Оно выдвигалось из моего же тела, лежащего на диване. Я чувствовал себя в теле, но мое земное тело, будто мумия, оставалось позади меня! Потом какая-то бездна, полная невесомость, ощущение полета в абсолютно черной бездонности. Теперь все отчетливо прояснилось: я осознавал и ощущал, что выдвинулся из своего земного тела, где-то приблизительно по пояс, и я висел далеко за диваном, пространство комнаты я тоже понимал и мог, мысленно, ориентироваться в нем. Правда, пошевелиться никак не мог. Очень хотелось сглотнуть слюну, это мне мешало, я пытался это сделать, но не получалось, а горло мое клокотало, и я его чувствовал на уровне живота своего другого тела, и я уже начинал понимать, что это телоастральное! Все же мне удалось с невероятными усилиями проглотить слюну, промочить окаменевшее горло земного тела, и тут же я снова ощутил себя в своем прежнем человеческом состоянии. Астральное тело исчезло, точно его и не было!

ДВА ЗВОНКА И ВСТРЕЧА

Больше ни на одном из занятий у Долланского Остап Моисеевич не присутствовал, больше меня никто не тревожил повестками из отделения милиции, даже все люди вокруг меня стали какими-то обыденными и невзрачными…

Я продолжал встречаться с Викой. Она все приближалась ко мне, а я испытывал неловкость, холодность, но вида не подавал! И там, где не хватало мелодики моих, где-то оборвавшихся, чувств, я доигрывал сам, по памяти…

Моя мама весьма глубоко и основательно ушла в свою докторскую диссертацию. Страшно полюбила тематические командировки по стране. Часто ее не бывало дома по неделям.

Теперь я все больше и больше ощущал одиночество. Мой первый выход в Астрал вспоминался мне, будто сон, и бывало, что я и не верил в этот выход! Я считал его нереальным, но и возражал на это каждый раз: ведь память, память астрального тела жила во мне, как откровение.

Учителю я еще не рассказывал об этом выходе. Я не то чтобы не решался, а, скорее, берег впечатления астрального тела, осознавал его молчаливое существование.

Мне казалось, а это потом и подтвердилось, что новое хорошо осваивается в два, в три приема. Напористость без передышки — путь в открытую, голую гору, а этапность — ступени в этой горе. С голой горы легко скатиться, а на любой из ступеней можно свободно и основательно передохнуть. Так я постигал тайну преодоления препятствий и продвижения.

Новое всегда лучше как бы забывать, а потом опять вернуться к нему, и происходит удивительное: новое становится хорошо освоенным старым! А все потому, что оно успело прийти в равновесие с прошлым опытом, можно сказать — улеглось…

И мое астральное тело тоже улеглось теперь во мне, и я был твердо уверен, что не так уж и далеко то время, когда память астрального тела, мой скромный астральный опыт, понадобится мне для совершенства.

Однако требовались консультации. Я боялся натворить чего-нибудь неисправимого, и потому, сегодня, решил, что обязательно позвоню Ивану.

Эта тишина, которая сформировалась вокруг меня в последнее время, честно сказать — нравилась мне. Нравилась своим спокойствием и беззаботностью человеческих отношений.

Но вскоре мне предстояло разочароваться в своем блаженстве, ибо, как я потом буду понимать, тишина, или затишье в жизни, это первый признак, что ты на неправильном пути! Это значит, что ты не мешаешь, что ты серенький, неопасный, тепленький! Что ты не зажигаешь спичек, не включаешь ночник души своей и не обнажаешь тем самым шевелящийся мрак чудовищных теней!

Постольку поскольку я занимался литературой, у меня и среда общения вычерчивалась своеобразная.

Однако в последние полгода я абсолютно перестал ходить на какие-либо литературные скопища нашего города. Только иногда меня навещал мой старый приятель, прозаик и поэт, — Павел Мечетов. Ему нравились эти занудливые, графоманские объединения и он приносил оттуда вести суетливой простоты.

Сегодня как раз был день одной из таких наших литературных аудиенций. Обычно мы встречались у меня дома: перетасовывали книги на моих книжных полках в поисках ответов на причудливые вопросы, возникающие у нас.

В этот раз мы встретились у меня в кинотеатре: сидели, пили чай, слушали тихую музыку, спорили по обыкновению, размышляли, обменивались чтением своих литературных опытов…

— Ты прав, конечно, Сергей, — рассуждал Паша. — Любовь, как говорил Бэкон, лучше отстранять, отличать от главных дел, основных в жизни занятий. — Паша всегда начинал с того, что соглашался со мной, а потом… — Да, — продолжал он, — любовь должна дополнять, а не доминировать!.. Но!.. Может ли любовь быть наполовину?.. Можно ли на какое-то расстояние отодвинуть свои чувства в сторону, а потом, по желанию, возвратить их обратно?.. Не кажется ли тебе, что чувства либо есть, либо их нет, а поскольку и любовь тоже — чувство, то, значит, она тоже: либо существует, либо нет!

По-моему, невозможно любовь где-то оставлять, забывать на какое-то время или отбрасывать ее; как бы не пришлось потом потратить времени больше на ее поиски или возвращение, нежели выиграть свободы от нее на сотворение больших дел? А? Как ты думаешь?

— Я полагаю, что ты прав, Паша, но прав — однобоко, искривленно как-то, — сказал я.

— Почему же? — возразил Паша.

— А вот почему: любовь — это состояние, ты согласен? — спросил я, ибо памятовал о том, что в разговоре с Мечетовым всегда необходимо иметь представление о его платформе, иначе можно было уйти в такие дебри, что и не отыщешь друг друга.

— Да, — согласился Мечетов, — любовь — это состояние, но состояние, сформированное из чувств, из комплекса чувств!

— Хорошо, — сказал я, — идем дальше… Зачем же смотреть на любовь так спектрально, я сказал бы — не по-литературному, Паша! Ведь, смотри: к чему же свою любовь привязывать, определять навек среду ее обитания?! Она ведь и так выродиться может, или привести к сумасшествию, или ограничить!.. Такая любовь — горе и невзгоды! Пожалуй, при такой любви из постели-то не выберешься, и от ее губ не оторвешься, молчать будешь, и дальше ее груди — ничего не увидишь! Мне кажется, Бэкон прав: надо научиться отодвигать любовь, а я уточнил бы по-своему! Любовь надо уметь переносить с объекта на объект.

— Ну, это оправдание для разврата, — возмутился Мечетов.

— Послушай, Паша: мы сейчас не будем с тобою, если ты не возражаешь, углубляться в подобные, я считаю, мелкие переносы любви. Это, я тебе скажу, кому как вздумается — заниматься развратом или еще чем… Давай-ка остановимся поближе к Бэкону! Согласен?

— Ну, давай! — согласился Мечетов.

— Бэкон имел в виду, — продолжал я, — отстранение любви от главных дел, а главное дело для человека, по большому счету, это все-таки путь к истине, не правда ли?

— Согласен, — сказал Мечетов.

— Так вот, — уверенно заговорил я дальше. — Я и определяю, что надо научить свою любовь переносить от конкретного, любимого человека и превращать эту любовь в устремленность к истине. Любовь — это энергия устремленности, ее очарование!

— Ну, хорошо! — вмешался Мечетов. — Ты отвел свою любовь от любимого человека, а он, этот человек — раз, и все, его нет, ушел, предположим, и навсегда!

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, Паша, — сказал я — И сейчас постараюсь тебе объяснить, почему я так думаю…

Да, конечно же, я согласен, что если любимого человека, словно куклу, отвергать и привлекать по своему желанию, то это мало к чему хорошему приведет… Но здесь необходим бумеранговый такт! Запустил бумеранг, а пока он возвращается, мало того, что он успеет сделать что-то важное поразить необходимую цель, ты, ко всему прочему, имеешь полное ощущение, что этот бумеранг принадлежит лишь тебе, и он обязательно вернется, и ты даже знаешь когда, и все это радует тебя, но у тебя есть свободное от него время и восторг встречи — впереди!.. Ты меня понимаешь, Паша?

— Начинаю понимать, но как это будет выглядеть на практике, так сказать, в жизни?! Говорить-то хорошо и легко! У меня вон трое детей, и куда их и жену забумерангивать, и как?! — спросил Мечетов и, тяжело вздохнув, добавил, — писать не дают.

Мы немного помолчали. Я посматривал на Пашу, а он на меня.

Паша на два года был моложе меня, но, действительно, чудотворец, не иначе, — уже имел троих детей!

Выглядел он измученно, но был подвижен в жестах и мимике… Сам невысокого роста, но широкоплечий. Вечно в старых одеждах, еще бы, зарплата у него сто рублей, — охранник на заводе: работа — сутки на трое, «один к трем» — как любил шутить он.

Глаза у Паши голубые, лицо острое, а лоб размашистый и высокий. Паша — поляк по деду.

Раздался телефонный звонок. Я извинился перед Мечетовым и поднял трубку.

— Алло… — услышал я тихий голос Ани.

«С чего бы это вдруг она позвонила?..» — подумал я.

— Алло — отозвался я. — Здравствуй, Аня!

— Здравствуй, Сережа… — медленно проговорила она, что не было похоже на ее тон общения, и я немного насторожился.

— Давненько мы с тобою не разговаривали, — сказал я игриво.

— Сережа… — будто позвала меня Аня на том конце провода, и я отмахнул от себя шутливый тон.

— Мне надо с тобою встретиться, — сказала Аня. — Ты сегодня сможешь часов в шесть в том кафе, где мы с тобой как-то сидели прошлым летом, помнишь?

— Это возле автострады? — припомнил я.

— Да, — подтвердила Аня.

— Ну это же летнее кафе, насколько я помню! — возразил я.

— Там, рядом, его зимний зал, — все так же тихо, даже, как мне показалось, печально сказала Аня. — Ты сможешь прийти? — медленно проговаривая слова, спросила она.

— Хорошо! — согласился я вопреки всем наставлениям Ивана. — Я буду там в шесть, — сказал я, даже не успев пожалеть об этом. — А что случилось? — крикнул я, будто вдогонку, потому что мой вопрос повис в телефонном проводе, по которому уже звучали отрывистые сигналы: Аня положила трубку… Я тоже положил трубку на аппарат.

Я тоже положил трубку на аппарат.

— Слушай, зачем ты ходишь в литобъединение? — спросил я Пашу, чтобы поскорее приглушить чувственную остроту и привязанность к отзвучавшему телефонному звонку.

— Я же тебе уже говорил: я хожу туда, чтобы заряжаться! Меня берет злость от того, как они погано пишут, эти его члены, и я начинаю работать, как бы отталкиваясь от них! — объяснял Мечетов.

— Что ж, может, ты и прав… — подчеркнул я.

Тревога от телефонного звонка улеглась. Предстоящий вечер в моих мыслях перевесил весь день.

Я точно знал, по крайней мере, не было повода сомневаться в этом знании, что мне встреча с Аней худого принести ничего не могла, и поэтому на сердце у меня все-таки лежало относительное, но спокойствие. Но зато теперь я прямо начинал чуть ли не физически ощущать, как время дня потекло быстрее, оно ускорялось на глазах.

Я давно уже сделал вывод: хочешь быстрее жить — поставь себе какую-нибудь цель и достигай ее. Хочешь жить долго — живи бесцельно! Только цель должна быть не ожидаема тобою, а достигаема!

«Значит, я очень хочу этой встречи, — подумал я, — ибо не почувствовал бы я тогда устремление времени».

— Как пишется тебе? — спросил Мечетов, прервав мои размышления.

— Да как пишется… Пишется как пишется!.. По-разному… Когда как, сказал я.

— Прочти что-нибудь, — попросил Мечетов.

Я полез в свой дипломат, лежавший на столе поодаль, достал оттуда свой походный блокнот в коричневом кожаном переплете, полистал немного его, остановился на одной из страничек.

— Вот, совсем коротенькое, — сказал я.

— Как называется? — спросил Мечетов.

— «Молитва», — ответил я и принялся читать:

Да поможет мне Господь

Выжить в этом мире!

Пусть здоровой будет плоть

И душа пошире!

Пусть не буду в нищете,

В гневе и простуде!

Пусть не буду в суете,

Но вокруг чтоб — люди!..

— Хорошо… — похвалил меня Мечетов, — что-нибудь еще прочти, попросил он.

И я прочел:

Я иду разведанной дорогою,

Подвожу я первый свой итог:

Может, за небесными порогами

Одинок на свете я и Бог!..

Наступило молчание…

— Сергей, — наконец, проговорил Паша, — зачем ты пишешь о Боге?

— Мне это становится все ближе, — ответил я.

— Не пиши о Боге, — попросил Паша.

— Почему? — возразил я.

— Ты знаешь, — сказал Паша, — у меня был один друг, очень близкий друг. Он погиб. Такой хороший был: прямо божественный человек. Все его хвалили, не могли нарадоваться ему!

— Ну и что? — спросил я. — К чему ты об этом заговорил?

— К тому, что я никогда не буду, пока живу здесь, на этой земле, стремиться к Богу!..

— Это почему же? — удивился я.

— Потому, что я чувствую: существует какая-то необъяснимая, неведомая нам, простым смертным людям, тайна, которая все контролирует, это как грань какая-то! Переступи ее — и ты уже не жилец на Земле! И ты уже уходишь в какое-то другое измерение…

— В божественное, — подсказал я.

— Да, наверное, туда… А я хочу жить на Земле, здесь, на Земле, понимаешь меня? — разгорячившись, спросил Мечетов. — У меня трое детей, я почувствовал, что Паша беспокоится и обо мне тоже, в страхе потерять меня, и мне стало тепло и приятно от этого.

— Понимаю, — сказал я, — ты имеешь в виду, что хороший человек Богу нужен и он забирает его себе, а плохой человек — ни Богу, ни дьяволу не нужен!.. Так, что ли?

— Да, я об этом подумал, — подтвердил Мечетов.

— Не знаю, не знаю, — сказал я. — Но ведь к Богу, только к нему и надо идти! Это же и есть истина!

— Да, это истина, но лучше быть на Земле! — сказал Мечетов.

— Не знаю, что лучше, но я буду стремиться к Богу, — сказал я, и Паша задумался.

— Ты пойми, что это же путь совершенства, — исподволь подтолкнул я его размышления.

Мы немного помолчали, а потомуснова разговаривали и пили чай на фоне тихой музыки. Паша тоже почитал мне свои новые стихи и переделанную главу из повести, а чуть позже Мечетов уехал домой.

Когда я проводил Пашу и вернулся в кинотеатр, в малом фойе бушевала мужиковатая контролерша:

— Ишь ты! Наглый! — выкрикивала она. — Я щас милицию вызову! — И, заметив меня, поспешила ко мне навстречу.

— Сергей Александрович! — выкрикнула контролерша мне навстречу.

А причиной ее гнева оказался прорыв в кинозал без билета одного из местных лоботрясов. Мне пришлось провести с ним профилактическую беседу у себя в кабинете, и беседа эта затянулась минут на тридцать.

Потом лоботряс ушел. А меня ожидала уйма неотложных дел.

Сначала я помог перебрать пыльные книги в библиотеке и перестрясти их; Екатерина тоже помогала. Потом я сам с помощью молотка и отвертки отремонтировал в двери большого фойе сломанный врезной замок: тот безбилетный лоботряс изрядно согнул его щеколду; сходил на завод и договорился о побелке потолка и покраске пола в библиотеке, хотя это должна была быть их забота, заводская, ибо библиотека принадлежала им.

Все это время, пока я метался по этажам кинотеатра и что-то утрясал и потрясал по привычке, меня не покидали две мысли: встреча с Аней и необходимость разговора с учителем.

В конце концов я сильно устал и где-то уже около половины пятого, отмахнувшись от всего на свете, пошел и заперся в своем кабинете изнутри, на ключ. Я набрал телефон Ивана, не обращая внимания, что в кабинет, будто нарочно или по какому другому умыслу, время от времени кто-то, да стучался.

По телефону я подробно поведал учителю о своем первом выходе, об ощущении астрального тела.

— Все хорошо! — подытожил Иван. — Литературу по мистике читать прекращай, она тебе уже не нужна. Теперь набирай астральный опыт, свой, неповторимый!..

И учитель преподал мне прямо по телефону целевую установку на предмет моей дальнейшей работы над собой:

— Теперь всегда старайся отделять важное от второстепенного, и делай это при любых обстоятельствах, даже — во сне! Не вступай в спор, если он ведется предметно, а не идейно. Уклоняйся от бездуховных обществ, проходи мимо них. Не позволяй себя унижать, не допускай страха и сомнений. Важное — это цель, второстепенное — средства. Цель — манит тебя, увлекает, но не иди напролом, во что бы то ни стало, пробуй различные варианты пути, обязательно попадешь на свой, если же в одном месте будешь прорываться потратишься понапрасну и даже можешь погибнуть, помни об этом!.. Цель должна быть только одной — совершенство, а путь посвящения — есть средства! Первая, конечная цель — Космическое сознание, овладевай им, входи в него, объемли его, оно только твое!.. И ты в нем в ответе за все!.. Умей вовремя переключаться с Воли на Веру, с воздействия на созерцание, с подачи на восприятие — это залог твоего физического и духовного здоровья, островок безопасности на трассах и тропинках Космического Сознания!.. Учись плакать, когда смеется твоя душа, и смеяться, когда она плачет. Ощущай все время упругость вокруг себя, свою легкость и твердость на земле. Все твои движения должен предварять незримый, радостный вихрь! Никому и ничему на свете — не давай себя подавлять. Иди на толпу смело, не обращая внимания на ее состояние! Либо будь безразличным к объекту твоего подавления, либо уйди от него в сторону, укройся с отрешенным спокойствием, либо погаси его словом или действием. Если что-то наметил, постарайся не изменить этому решению: хотя бы ради спора с самим собою, хотя бы и абсурдно, но выполни его. Обязательно делай каждый день физзарядку для ума и тела. Для тела определи необходимый минимум упражнений и выполняй его. Здесь очень важно учесть, не забыть обо всех органах и функциях, — их пределы — это твоя мощь, поддерживай их на высоте солнечного восторга… Для ума: тренируй память только временную, длительная память порождает привязки. Предпочти обращаться к справочникам и записным книжкам, к профанам с энциклопедическими знаниями, чем к своей длительной памяти!.. Умей переключаться с объекта на объект совершенно безболезненно: рассматривая теперешнее, не помни о прошлом, если оно не находится в логической цепи данности твоего внимания… Логику любви, помни о ее существовании, но возносись над ней духом своим!.. При знакомстве с новым не старайся запоминать его длину, ширину, высоту в цифрах — все только в образах! Для тебя важно не имя человека, а что есть его суть и образ! Лучше запомни его голос, чем фамилию!.. Замечай и полюби все прекрасное. Ограничивай себя от мира, по мере возможности, конечно, но лучше всегда произведениями искусства. Если на улице взгляд негде остановить, то лучше смотри на траву, дерево, облако, закрой глаза или уйди с этого места!.. Но не гнушайся по своей воле или по воле других, если ты это предпочел для себя мерзким, отвратительным. Спокойно, например, рассматривай труп собаки, кошки, человека и др. Дыши спокойно, без отвращения, если таковы обстоятельства, испорченным воздухом, даже можешь и наслаждаться им, анализировать его состав, но не отрицай его! Освободись от условностей, от веры в приметы, от религий, от святостей!.. Постарайся не принимать на себя обязанностей, а если и случится выполнять таковые, то выполняй их с прилежанием знатока и стороннего наблюдателя, скрупулезно, энергично, но холодно, хотя с виду и радостно!.. Никому, ничего и никогда не запрещай, ибо то, что ты запретил кому-то, каким-нибудь образом непременно скажется на тебе отрицательно или на чем-либо важном для тебя, здесь даже возможна и прямая связь: то, что ты запретил, сам же и выполнишь от и до, сотворишь, так сказать, ощутишь!.. И еще: не менее двух часов в день гуляй пешком и молчи… или же размышляй в полушепоте, чтобы прохожие не видели и не слышали, или же делай оное про себя!.. Радость и горе — всегда сдерживай, если хочется бежать, прыгать, петь, плясать от восторга, или обратное от горя, — ни в коем случае этого не делай: тратишь энергию понапрасну!.. Помни, что все вокруг тебя — результат твоего настроения, ты породил окружающее!.. Полюби всех женщин на свете. Они несут энергию тебе, но смотреть на них надо мельком, ненароком, как бы улавливать ноги, груди, улыбки, взгляды… И все это копи, копи в себе и переводи мысленно в энергию радости жизни, порождай вихрь устремленности!.. Но ни в коем случае не увлекайся, не привязывайся к женщинам, особенно к прохожей женщине, не приставай взглядом или мыслями своими, не становись рабом образного, астрального разврата!.. Ибо тогда ты теряешь, а не приобретаешь энергию свою, а копить, компенсировать ее потом будет дважды тяжелее. По возможности, живи один, пока не будет достаточно астрального опыта, и, если для этого необходимо покинуть социум, на время, — покинь его — не колеблясь!.. Не имей авторитетов и ничему и никому не поклоняйся, но при этом не создавай в себе культ гордыни!.. Мне ты покоряешься — только как учителю, и не более! Когда-то ученик обязательно должен перестать являться таковым перед образом учителя, а учитель — уходит в отставку. Еще несколько, так сказать, практических советов: упражняйся по астральному видению. А именно, ежедневно, кроме энергетических упражнений, — совершай как бы мысленные путешествия, но до мелочей рассматривай все возникающие образы при этом и заканчивай подобное занятие, к примеру, «по звонку будильника», как это советует Г.О.М. Учись созерцать, рассматривать свое тело и его внутренности, видеть их энергетическую сущность, и так же поступай и с другими, тебя окружающими людьми. Проходишь мимо здания: залезь внутрь и попутешествуй; проезжает машина, сядь в нее мысленно и образно прокатись; попереворачивайся на постели, поделай всевозможные физические упражнения, и так далее… Мысленно, но все так же пристально рассматривай какие-нибудь предметы, а потом сравнивай их с настоящими, или же рассматривай настоящие предметы, изучай их углубленно, а потом повтори мысленно… Воображай предметы, несуществующие в природе, и рассматривай их так же до мелочей и подробностей… Переключайся с воображемых одних предметов на другие быстро и свободно, но сосредоточенно! Если будешь это свободно выполнять при отягчающих обстоятельствах, условиях (шумы и прочее), тем ценнее результат!.. И как дополнение: никому и ничему, никогда и нигде — не приклеивай ярлыков собственного мнения, — это искажение мира, чреватое ударами по тебе!..

А твое затишье сейчас — это западня. Жди и верь моему опыту, скоро все откроется!..

— Как это? — заволновался я.

— Могут начать окручивать, настраивать, расстраивать. В худшем случае: скажем — удар ногой в живот, и все кончено!..

— Что, так серьезно?! — сполошился я.

— Да. Могут и убить! Главное, не расстраивайся, не раздражайся, не позволяй себя вывести из себя!.. Да! И еще: помни, что в Астрале могут заблокировать тебе обратный ход в тело физическое. Пока ты в Астрале, с ним сохраняется слабая, чисто символическая связь, поэтому не проявляй агрессивности или настойчивость в Астрале, — это чревато потерей энергии, ориентировки, и, в конечном результате, не исключено — блоком!.. И вообще запомни, что если захочешь подраться — тебе предоставят такую возможность, чтобы вовлечь. Захочешь отомстить — тоже предоставят ситуацию и ею приманят. И прочее!..

Я решился и рассказал Ивану о ведьмах, отделении милиции, Остапе Моисеевиче, Купсике, пропавшем магнитофоне.

— Ну вот, сам начинаешь убеждаться, — сказал учитель, — они не дремлют, а значит, что сейчас уже готовят тебе сюрпризы. Будь бдителен и осторожен, не поддавайся на их провокации! На этом урок учителя закончился…

Уже было пять часов, когда я оделся, вышел из кабинета в малое фойе. Я собрался ехать на встречу с Аней в кафе.

Я заметил, как, скрываясь в углу, стоял неподалеку от приоткрытых дверей в большом фойе Кирилыч и подслушивал разговор кассира с контролером. Мне было неинтересно, о чем там говорят, и вообще, ситуация показалась противной, и я нарочно громко кашлянул: Кирилыча передернуло, и киномеханик поспешил на цыпочках взбежать на второй этаж к себе в кинопроекционную. Контролерша, услышав мой кашель, выглянула в малое фойе.

— Уже уходите, Сергей Александрович?! — крикнула она, как мужик, каким-то сухим голосом.

— Да. Уже сил нет. Устал! — отозвался я, замыкая кабинет.

— Вот, я говорю, гадина какая! — выругалась контролерша.

— Это вы насчет того лоботряса? — уточнил я.

— Да. Вот такие же гады и магнитофон сперли. А вам и отвечать, и волноваться, Сергей Александрович… — последнюю фразу о моем волнении и ответственности контролерша проговорила с ехидством в голосе.

— До свидания! — сказал я.

— До свидания, Сергей Александрович, до свидания… — поспешила ответить контролерша и широко улыбнулась: зубов у нее почти не было, но торчало впереди под губами несколько гнилых пеньков. Улыбка — точно испачкало ее лицо.

Я уехал из кинотеатра…

С неба на землю медленно оседал удивительно белый снег. Я прошагал от остановки троллейбуса до кафе сквозь тяжелые, крупные хлопья снега.

Аня уже сидела за столиком, несмотря на то, что было еще без пятнадцати шесть. Зимний зал выглядел хорошо: уютно и просторно, — людей почти не было. Возле Ани, на столике, дымилась чашечка густого черного кофе, наполовину отпитая. Я подошел и присел рядом со своей таинственной знакомой.

— Я пришел, — сказал я.

— Спасибо, — медленно проговорила Аня.

— Ты что-то хочешь мне сообщить? — осторожно, чтобы не обидеть, спросил я, ибо почувствовал недоброе: никогда Аня не встречалась со мною в подобном состоянии.

— Да, — сдавленно выдавила из себя Аня. — Корщиков… умер.

Мы помолчали… Мое сердце больно шевельнулось: раз, другой…

— Как это случилось? — спросил я.

— Его тело нашли в Крыму, на берегу горной речки. Сидел мертвый возле кустарника и улыбался… Эксперты говорят: искупался, сел и умер от разрыва сердца… Его труп просидел с улыбкой целый месяц.

Мы снова помолчали… Мне стало не по себе. Корщиков и мне был где-то близким человеком.

— Ты думаешь… он… ушел? — тихо спросил я, будто боялся разбудить Аню, вывести из печали. Я не хотел мешать ей прислушиваться к грусти…

— Ушел… — сказал Аня, и по ее щеке скатилась слеза.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

АСТРАЛ

МОСКВА

Имя Наташи теплилось у меня на душе каждый день. Вика продолжала оставаться рядом со мною. Ее сопровождали чувства, а меня привычка и удовольствие… Она приближалась ко мне, будто к горизонту. Тянулась и верила в меня, шла навстречу, а я всегда был под рукой, но вдали, и я понимал, что Вика когда-то устанет и больше не сможет идти, а я больше не смогу удаляться: мы остановимся друг против друга на недосягаемом расстоянии, и если Вика отвернется от меня или угаснет навсегда, я перестану быть горизонтом и встречусь с Наташей, я обязательно с нею встречусь тогда!.. И пусть имеют в виду все холостяки на свете, что их одиночество, их несчастье — быть половинкою, из-за того, что где-то, кто-то их видит горизонтом… И пока холостяки нужны тем, идущим к горизонтам, они, холостяки, останутся лишь горизонтами, и не сблизиться им ни с кем и никогда!..

О беспощадные люди, оставленные без взаимной любви, — перестаньте стремиться к своей любви, забудьте о ней, отрекитесь от нее, ведь она повязана вами, ведь она, ваша любовь, ваш любимый, но отринувший вас человек — весь свой недолгий век на земле проживет горизонтом, из-за вас!..

Горизонт, хотя и пребывает в широте и просторе, но все же остается одиноким, остается горизонтом, недосягаемым, остается холостяком. Пожалейте горизонт! Отпустите его, не идите к нему, отвернитесь от него!..

Я знал одного человека, который покончил с собой, чтобы его любимый перестал быть горизонтом…

Но разве могла меня оставить теперь Вика? Она уже чувствовала себя моею женой. Господи, как же тяжело быть горизонтом любви… Но в этом виноват лишь я, я сам!

Милая, добрая Вика… Я становлюсь жестоким, но поверь, это необходимо! Я ожесточаюсь, я, точнее, холодею ко всему на свете, даже к своему телу, и могу решиться на многое: теперь.

Прости меня, Вика. Но я вынужден тебя убить.

Пришло время поездки в Москву. И вот, проехав на троллейбусе, пролетев на самолете, промчавшись на экспрессе и встретившись в условленном месте в столице с моим другом — поэтом, я, Вика и друг-поэт Юра Божив сели в одну из подмосковных электричек. Мы, как и договаривались в письмах, направлялись в село Радонеж, на родину Сергия Радонежского по случаю открытия его памятника. До отправления электропоезда оставалось минут пять, когда голос диктора объявил по вагонной радиосети:

«Уважаемые товарищи! Внимание! Открытие памятника Сергию Радонежскому в селе Радонеж сегодня не состоится. По решению исполкома его открытие переносится. День открытия будет сообщен дополнительно средствами массовой информации!..»

Это объявление прозвучало еще раз.

Вика расстроилась. Еще бы! Целый месяц готовиться к это поездке, прожужжать мне уши о том, как это хорошо, что люди к Вере возвращаются, и вдруг — переносится! Религиозность Вики становилась эмоциональной, потому что только истинно верующий позволит себе поехать за тысячу с лишним километров на святой обряд. А тем более, что открытие памятника святому вообще никогда еще не происходило в истории христианства. Такое должно состояться было впервые…

Мы не вышли из электрички после объявления и несколько остановок просидели молча, посматривая то друг на друга, то в окно.

Вика обладала женским магнетизмом, будто вокруг нее образовался какой-то провал пространства, который так и тянуло заполнить. Конечно, не все мужчины одарены способностью болеть женщиной! Это как страх высоты: он не у каждого человека! Только те, кому он знаком, — поймут, что такое болеть женщиной, обладающей магнетизмом… Да и болезнь ли это — страх высоты?! Когда смотришь вниз и тебе хочется прыгнуть, это вовсе не потому, что тебе страшно и ты желаешь поскорее ощутить землю, нет! Напротив, это тебя увлекает высота, она заставляет лететь, но ты не можешь, у тебя нет крыльев, и тогда в могучем сопротивлении себе ты делаешь либо шаг назад, либо жмуришься или за что-нибудь крепко хватаешься, и так, — удерживаешь свою нестерпимую страсть.

Вик сидела у окна, я рядом с ней, Юра — напротив нас. Мы все втроем мерно покачивались под стук колес, а мне вспоминалось, как Юра сегодня знакомился с Викой: он поцеловал ей руку… Вика обладала магнетизмом!

Да и сейчас Юрины глаза светились добродушно будто они смотрели на цветочную поляну, но и «жульничали» тоже, схватывая образ Вики, отворачивались с ним к окну. И когда образ девушки таял в них, эти глаза снова обращались ко мне и будто просили у меня разрешения посмотреть на Вику…

Я не сомневался, что Юре Вика приглянулась, но у меня уже не было того тесного чувства в груди, какое испытывал я, стоя вечером на открытом морозе во дворе у Долланского. Потому что внутренне я уже был готов убить Вику. Я знал, что это произойдет в любой момент, как вспышка, и все погаснет…

Да, Юра заболевал страхом высоты и этот страх вызывал в нем я. И мне захотелось приблизиться к нему, как земля, и не дать разбиться ему, либо уйти, чтобы он смог лететь… У меня даже появилась мысль: просто, ничего не говоря, встать и выйти на первой попавшейся остановке из электрички, но я одолел себя одним всполохом памяти: Вика была моей!

Она прилегла мне на плечо и нежно улыбнулась Юре.

Я не знал, что со мной творится! Но понимал, что от всего этого надо отказываться, что все это мои нелепые привязки к моим же мыслям! Но как? Как суметь, как поступить мне?

— Ребята, ради Бога — не обижайтесь! — неожиданно сказал Юра. По неловким движениям его рук, которые он потирал, рассматривал, всовывал в карманы куртки и снова потирал, было видно, что он испытывает чувство вины за нашу неблизкую поездку, оказавшуюся теперь напрасной.

— Ничего страшного, — успокаивал я его, — подумаешь, великое дело, просто — прокатимся! Погуляем, правда? — обратился я к Вике и слегка притиснул ее к себе за плечо.

— Конечно! Ну когда мы еще сможем выбраться, чтобы пройтись пешком по Подмосковью! — подтвердила мое настроение Вика, хотя я заметил, что сказал она это с тяжелым удовольствием. Ее сердце было готово на праздник…

За одну остановку до Абрамцева, на которой мы собирались выйти, в электричку село множество людей. Вагон оживился, наполнился дыханием и суетой. Все вошедшие люди взволнованно переговаривались, хотя, судя по всему, не были из одной, перезнакомленной компании, но что-то объединяло их, и мы стали прислушиваться к тому, о чем они говорят.

И как же мы были удивлены тому, что памятник Сергию Радонежскому, еще при вывозе его из Москвы — «арестован» и что этот памятник сопровождал некий Облаухов, и он тоже арестован! И что скульптор памятника Сергию Радонежскому, Клыков, как и весь народ, ожидавший открытия, очень расстроен тем, что даже фундамент под памятник был срочно вырыт этой ночью по решению исполкома и вывезен в неизвестном направлении! И еще мы узнали совершенно невероятное: все дороги к селу Радонеж — перекрыты милицейскими караулами, и что в селе Радонеж сейчас идет антисоветский митинг!

Туда никого не пускают, но есть шанс! Надо выйти в Абрамцеве, прошагать километров двадцать: только так можно пробраться в село Радонеж, минуя заслоны…

И мы, Вика, Юра и я, тут же решили во что бы то ни стало, но проникнуть на окраину села Радонеж, к собору, где должно было состояться открытие памятник святому, но не состоялось. Проникнуть, хотя бы ради солидарности с теми, кто сегодня там против этой несправедливости.

С собою у меня была кинокамера, и я предвкушал хорошие кадры!

Когда мы подъезжали к Абрамцеву, то действительно увидели милицейский пост, он стоял в полный рост возле ступенек, ведущих с платформы к автобусным остановкам. Около молоденьких ребят в милицейской форме возвышался огромный деревянный щит, напоминавший страшные кадры оккупации из кинохроники. На нем размашисто, крупными буквами было написано: «Автобусная линия до села Радонеж сегодня не работает — ремонт дороги. Открытие памятника переносится!»

Милиция подозрительно осматривала каждого прохожего и с недоверием сопроводила и нас своими бесцеремонными взглядами, когда мы спускались по ступенькам.

Шоссейная дорога и в самом деле оказалась перекопанной. Яма была совсем свежей.

И мы пошли пешком, другой дорогой, через все Абрамцево.

Но из Абрамцева, как оказалось — не выпускали никого!

Тогда мы снова вернулись в центр поселка. И тут нам повезло! Две молоденькие девочки из абрамцевского художественного училища — знали дорогу. И мы ринулись за ними, как за проводниками!

Шли очень быстро: по пригоркам и оврагам, спотыкаясь об окоченевшие земляные кочки, путаясь ногами в рытвинах с переплетенными корнями. Снега было мало, он изрядно подтаял от недавней оттепели.

Наша тропа извивалась вдоль какого-то, казалось, бесконечного забора из колючей проволоки, а за этим забором располагался бесконечный охраняемый объект. Забор тянулся возле русла узенькой, замерзшей речки. Изредка за ним, не так далеко от нас, возвышались среди голых веток деревьев деревянные часовые вышки. А иногда нам приходилось перелезать забор, чтобы преодолеть наиболее трудные участки пути, где тропа, видимо, подмытая весенними половодьями, отвалилась от забора в речку. По льду идти мы не решались, и тогда страх пружинил в ногах, хотелось побыстрее перелезть обратно, к речке: так и казалось, что сейчас раздастся автоматная очередь! Но я сдерживал себя и даже специально притормаживал свой ход и начинал громче разговаривать, на что Вика отвечала явно с волнением, и тогда вспоминал, что не я один преодолеваю страх: страх часовых вышек и колючей проволоки…

Теперь мы шли по жилистой тропе в густо-ветвистом лесу. Деревья и кустарники, опустошенные осенью и обветренные зимой, казалось, рады были встрече с человеком, и каждая веточка, зависавшая над тропою, будто тянулась навстречу, чтобы прикоснуться к нам.

Впереди шагали юные художницы. Они, крупные, спортивно сложенные, вырвались намного вперед. Я увлекся их напористым порывом к цели и тоже вышагивал нога в ногу сразу же за ними. Я и не заметил, как Вика и Юра отстали от нас и опомнился от забытья только тогда, когда меня где-то издалека, позади, окликнул протяжно-приглушенный голос Вики:

— Се-ре-жа! — жалобно позвала Вика.

Я остановился…

Юные художницы скрылись за поворотом и погнались за тропою дальше, а я, отмахиваясь от паривших неподвижно перед моим лицом ветвей, зашагал обратно. Я разыскивал глазами Вику. Вдруг сердце у меня неожиданно екнуло. Я почувствовал, что Вика там не одна, — с Юрой!..

Через несколько секунд Юра и Вика показались вместе…

Юра нес Вику на руках. Нес мою нежность, и она обвивала его шею мягкими руками. У Вики что-то случилось с ногой! Она оступилась в одной из ветвистых рытвин.

Мы усадили девушку на широкий пенек.

Я ласкал и уговаривал ее не беспокоиться.

Юра же, имея диплом медучилища, быстренько стащил с поврежденной ноги сапог, определил небольшой вывих и резко выправил его. Вика вскрикнула.

— Ну, вот и все, малышка, — сказал он и, стоя на коленях перед нею, посмотрел в глаза девушки: выразительно и покорно.

— Пусть Сережа не обижается, — сказал Вика.

И она нагнулась к Юре и мягко поцеловала его щеку.

— Поцелуй моему спасителю, — сказала она…

Вскоре мы оказались на автостраде в километре от окраины села Радонеж. Движения по шоссе почти не было, а многочисленные толпы людей шли туда и обратно, будто прогуливались по Садово-Кудринскому тротуару, но хмурые и говорливые.

Изрядно уставшие, мы приближались по этой дороге к селу. Я на ходу вынул кинокамеру и, приблизив с помощью трансфокатора место людского волнения, отснял несколько метров кинопленки.

В конце шоссе, не доезжая до пригорка, на котором располагался небольшой собор, притормаживали и уже вытянулись метров на сто вереницей автобусы, видимо, их пригоняли из Москвы. На пригорке расхаживали милиционеры не ниже капитана, а также, сразу узнаваемые по пристальности взгляда и озабоченности в лицах, агенты в штатском.

Людей было много. Они собирались кучками и разговаривали. Митинг уже с час как закончился, мы не успели на него, но зато мы стали бродить от одной кучки к другой, и кое-какие обрывки митинга дошли и до нас. Эхо митинга теперь угасало, вновь подходящие дослушивали его как и мы.

Оказывается, памятник «арестован» по причине того, что он выполнен не из того материала, из которого принято законом изготавливать и устанавливать памятник в стране. Якобы его открытие не было согласовано с властями и что его открытие организовало общество «Память», и что даже духовенство Всея Руси не поддержало этого мероприятия, и что открытие памятника обязательно состоится, но позже, по изготовлению такого же, но из другого материала.

На месте вчерашнего бетонного основания для памятника мы увидели возвышающуюся в полтора человеческих роста груду всевозможных цветов, и вся эта махина из цветов была уставлена свечками, которые горели красными лучиками. Казалось, что откуда-то с неба, будто из рая, сюда, на землю, рухнула огромная цветочная люстра и угасал ее божественный свет.

С другой стороны пригорка, там, внизу, возле рощицы, я увидел группу захвата: человек двести, в специальных комбинезонах, со щитами, в касках, с дубинками в руках.

Люди наперекор всему начали веселиться, танцевать, петь, читать стихи.

Милиционеры активно призывали в рупоры всех расходиться. Они вежливо зазывали в автобусы, на которых гарантировался бесплатный проезд до ближайшей станции электрички.

Я снова нажал спуск кинокамеры и отснял все происходящее вокруг.

По моему плечу кто-то похлопал, я повернул голову назад: капитан милиции, представший во всем своем величии, ростом выше меня на голову, тихо сказал:

— Ваши документы, — и мне стало ясно, что он обратился ко мне, а не к кому-то другому, хотя сказал он эту фразу совершенно не глядя мне в глаза, а так, исподволь, чтобы никто не обратил внимания.

Я полез во внутренний карман куртки, достал свой паспорт и подал его капитану, а тот взял документ и так же тихо проговорил:

— Прошу следовать за мной.

— За что? — спросил я. Вика и Юра в это время находились в стороне, возле одной из гудящих людских кучек и увлеченно слушали перекрестные разговоры, и я не решился позвать их, дабы не ввязать в эту ситуацию тоже.

— Пройдемте со мною, — непоколебимо подтвердил капитан мою участь и махнул рукой вдаль.

От железного частокола, невысокого заборчика, что окружал весь храм вокруг, отделились два здоровенных человека в штатском и направились к нам. Я понял, что обстановка осложняется, и тут же повиновался, и покорно пошел в сопровождении капитана навстречу этим парням и тому, что меня ожидало.

Меня завели за храм. Здесь стояла огромная машина — радиостанция на колесах, как я понял, когда оказался внутри ее.

Капитан предложил мне сесть, переписал данные моего паспорта карандашом на какой-то листок бумаги.

— Ну, давай, — сказал он.

— Что? — недоумевая, спросил я.

— Засвечивай пленку.

Ничего не говоря, я вскрыл крышку кассетного отделения кинокамеры, вытащил кассету, размотал всю кинопленку и подал пустую кассету и скомканный пучок кинопленки капитану. Он взял это у меня из рук и, морщась, как от заразы, выбросил в корзину для мусора, стоявшую тут же, возле железного стола, за которым он сидел.

— Вы сюда специально приехали? — спросил он.

Я понял, что говорить правду ему нельзя, ибо я вырвался с работы всего на два дня, тайком, незаконно, никто из начальства моего об этом не знал! Теперь надо было выкручиваться и рассчитывать на судьбу. В любом случае я попытался, а что будет, то и будет!

— Нет, — сказал я.

— Как попали сюда? — поинтересовался капитан.

— Я в гостях у друга в Москве, а об открытии памятника узнал случайно, на вокзале…

И… меня отпустили, а я даже не испугался своего зловещего пребывания, но когда вышел из машины и сделал несколько шагов от нее, то вслед себя я услышал:

— Иногда птицы могут и клевать!

Я обернулся и увидел, как мой капитан скрылся в машине, захлопнул дверь. «Может, мне и послышалось!» — подумал я.

Все это произошло настолько быстро, что Вика и Юра даже и не заметили моего отсутствия.

Я подошел к ним, но промолчал о случившемся.

Побродив по пригорку еще с полчаса и вдоволь наслушавшись всевозможных разговоров, которые смутно жужжали в моем сознании, мы спустились вниз к автобусам.

Люди наотрез отказывались ехать в них и наперекор услужливым приглашениям направлялись в сторону станции пешком.

У Вики побаливала нога, и потому мы вынуждены были направиться в готовившийся к отправлению автобус. Автобус уже дернулся на месте, и нам пришлось немного пробежаться.

Но тут произошло неожиданное! Только я и Юра посадили Вику в автобус, как двери его со скрежетом захлопнулись, и автобус тронулся, и поехал, и стал набирать скорость.

Я и Юра бежали за ним метров двести, Вика металась по автобусу, но он не останавливался, видимо, такова была установка властей.

В надежде на то, что Вика будет ожидать нас на станции, мы бегло зашагали вслед удаляющемуся автобусу.

По пути мы с Юрой обменивались короткими фразами, на длинные не хватало дыхания, надо было спешить! Я видел, как Юра волновался: он постоянно оглядывался назад в надежде, что следующий транспорт догонит нас и все-таки подхватит, подвезет до станции… Я же в абсолютном спокойствии перебирал ногами, как во сне, и хорошо, что мы стремительно шли, ибо одышка вполне походила на взволнованность и озабоченность о случившемся, и, таким образом, я мог скрывать от своего друга мои чувства.

— Послушай! — обронил Юра на ходу. Он размашисто шагал, раскачивая в такт широкими плечами.

— Что? — тут же отреагировал я на обращение друга.

— Вика тебе кто?

— В смысле? — спросил я, будто не понимал, в чем дело.

— Я имею в виду, — Юра сглотнул воздух, — невеста?

— Не знаю…

— Не понял… — удивился Юра. — А кто же знает?

— Я шучу, — сказал я.

Мы свернули на обочину и пропустили прошумевшую крутыми шинами «Волгу».

— Так все же? — настаивал Юра на продвижении разговора.

— Соседка! — определил я.

Юра замолчал… и уже проплыло справа от нас три-четыре телеграфных столба, как друг снова обратился ко мне.

— А Вика… — задохнулся он от быстрого шага, — сказала, что вы… поженитесь!..

— Нет! — отрезал я.

— Ты опять шутишь? — заволновался Юра и в который раз оглянулся назад в надежде на попутный транспорт.

— Я серьезно! — подтвердил я.

— Поругались? — поинтересовался Юра, перешагнув большой, угловатый камень на обочине, о который едва не споткнулся я.

— Нет! — сказал я.

— Разлюбил?

— Нет! — снова ответил я отрицательно.

— Ну, хватит… Сереж…

Я промолчал, но тоже оглянулся назад и продолжал идти, и думал: «Сколько же слов людьми было обронено на этой дороге!.. И многие слова теперь дремлют под асфальтом автострады…

Наверное где-то здесь же можно прислушаться и услышать незримо зависшие на века слова Сергия Радонежского, а сейчас сквозь них проезжают автобусы, проносятся «Волги», шагаем сейчас и мы!..»

— Ну, так что? — опять спросил меня Юра.

— Это… Долго объяснять! — сказал я.

— Ясно… А мне Вика — понравилась, — застенчиво признался Юра. — Я женился бы… Не раздумывая! — сказал он.

— Ну и женись!.. В чем же дело?! — определил я.

— А что… Женился бы! — подзадорил себя Юра.

— Она хорошая, — сказал я и опять обернулся назад: метрах в ста нас догонял, свирепо рыча, автобус.

Мы остановились и стали усердно махать, сигнализируя руками шоферу. Через минуту мы уже сидели в полупустом салоне автобуса и мчались в сторону станции.

— Откуда ты узнал об открытии памятника? — поинтересовался я у Юры.

— В литинституте, ребята подсказали, — ответил он.

— Ты что, и в «Памяти» состоишь?

— Нет, но в группе у нас есть люди оттуда.

Мы помолчали и проехали с полкилометра.

— Откуда этот отрывок? — спросил Юра.

— Какой? — не понял я.

— Тот, в твоем письме, — уточнил Юра.

— А-а, — вспомнил я. — Приедем в Москву, расскажу…

Вику Юра заметил первым: она стояла на обочине шоссе. Мы разразились криками на весь автобус так, что ошеломили всех пассажиров! Шофер остановил машину…

Снова мы были все вместе: Юра, Вика и я. Вика очень радовалась! Она хотела меня поцеловать, но я, глянув на погрустневшего Юру, игриво увернулся от поцелуя.

Вика рассказала, что она долго протестовала в салоне того, увезшего ее, автобуса, и в конце концов надоела шоферу, и он высадил ее на полдороге…

Теперь, уже не спеша, мы пошли к ближайшей станции электрички, пошли напрямик, через редкий лесок.

Юра шел впереди метрах в десяти по тропе, вымощенной деревянными досками, выложенной, видимо, жителями неподалеку расположенного поселка. По всему было видно, что Юра старался не мешать мне разговаривать с Викой. Он, вероятно, еще надеялся на то, что я пошутил, и все-таки примечал я, как он нет-нет, да прислушивается к нам.

— Смотри! — театрально воскликнул я для Вики, так, чтобы и Юра услышал. Он обернулся и глянул на нас.

— Смотри внимательно — на деревья! — предложил я все так же громко Вике.

— А что? — насторожилась Вика, озираясь вокруг.

— Ты видишь, — это все женщины! И мужчины! А не деревья!

— С чего ты взял?! — удивилась она.

— Смотри, смотри, внимательнее! Деревья с одним-единственным стволом — это мужчины, а деревья, стволы у которых ветвятся на двое, трое, — это женщины, они все закопаны головою в землю, по пояс! Видишь: и две ноги у этих деревьев-женщины, и кривые полоски — между ног!.. Что же эти полоски напоминают, — разыгрывал я ситуацию. — Сейчас вспомню! Минуточку!..

— Вот дурак! — весело крикнула на меня Вика и пихнула меня в плечо с деревянной тропинки.

— А что, разве я не прав?! — выкрикнул я, как бы окликая тем самым Юру и приглашая его в разговор.

— Да, есть что-то похожее, — поддержал меня друг. Он на мгновение оглянулся в мою сторону: я шел неподалеку от деревянного настила: Вика не пускала меня на него и мне приходилось перепрыгивать с кочки на кочку, чтобы не угодить в заснеженные по колено рытвины.

— Ну ладно, иди по тропе! — заботливо окрикнула меня Вика, сжалившись. — Не хватало, чтобы еще и ты себе ногу вывихнул!

Я повиновался.

— Вот, слушай, — сказал она, когда я уже снова шел с нею рядом по деревяшкам. — Я сейчас вспомнила! Скажи: ты знаешь, что такое бесстрашный, бескорыстный, бесстыдный?! — она тоже говорила громко, чтобы слышал и Юра, который шагал теперь метрах в пяти от нас. — В общем, что значит все слова, начинающиеся на «бес»? — договорила Вика.

— Нет! — шутливо ответил я. — Не знаю!

— Ну!.. Бес же! Бес! — улыбаясь, вопрошала Вика и как бы пытаясь подсказать ответ интонацией своего голоса.

— Не знаю! — снова ответил я.

— Бес!.. Дьявол значит! Недогадливый ты! — торжествующе выкрикнула Вика и глянула на Юру.

— И что же получается: бес страшный! — Вика хохотала, а я продолжал перечислять, — бес стыдный! Слушай! — остановился я, обращаясь к Вике. — А как же тогда понимать бес корыстный, ведь само слово — бескорыстный хорошее слово?!

— В том-то и дело, что — нет! — объяснила Вика, забегая вперед меня и, тем самым, притесняя меня с деревянной тропы. — Ведь люди, — говорила она, — двойные и корыстные, как ни крути! Двойные и корыстные в своей душе, а бескорыстный только притворяется таким, а на самом деле он дьявол в маске.

Бес корыстный, такой же бескорыстный, как, помнишь, в сказке «Коза и семеро козлят! — волк шкуру одевал и голосок утончал! «Козлятушки ребятушки!», а сам о себе думает, о желудке.

— Откуда ты такого нахваталась?! — удивился я.

— Это не я!

— А кто?

— Мария Федоровна!

— Какая Мария Федоровна? — припоминая, спросил я.

— Ну что ты, не помнишь! Соседка моя! Бабушка! — воскликнула Вика.

— А-а… — только и вымолвил я с понимающим видом, шутливо оттопырив губы.

— Мудрая бабушка! — отозвался Юра впереди…

До Москвы мы добрались без проблем…

Всю ночь напролет я пробеседовал с Юрой полушепотом, сидя у окна в его комнате в общежитии. Вика сладко спала на Юриной кровати, и Юра нежно, время от времени, поглядывал на нее.

На следующий день Юра проводил нас в аэропорт рано утром, я спешил объявиться на работе, так как та запись карандашом моих паспортных данных, сделанная капитаном милиции в помещении радиостанции, помнилась, хотя и холодно, но близко, и мне надо было, на всякий случай, хотя бы упредить сообщение о моем, если таковое последует, задержании. Тогда, по крайней мере, один день можно будет объяснить, как отгул. О засвеченной пленке я так никому и не сказал…

Надо было кончать с Викой. Всю дорогу в самолете я хладнокровно обдумывал, а точнее, настраивался это сделать. Еще утром, там, в Москве, у Юры, когда мы все втроем завтракали, я сидел молчаливо, и Вика наверное начинала понимать или чувствовать приближение чего-то нехорошего, потому что в самолете она уже совсем расстроилась, ей было неуютно сидеть в тесном кругу моего молчания, а если я и отвечал на ее какие-нибудь вопросы, то очень кратко и сухо…

Но, к моему счастью, все произошло абсолютно свободно, без паники, легко для меня…

Вика мешала мне, она являлась свинцовой привязкой, может быть, именно она больше всего удерживала меня в моем теле!

…Когда мы оба приехали из аэропорта на такси, и поднялись на Викин этаж, и остановились у ее дверей, она уже была готова к убийству…

Ее глаза метались по сторонам под непоколебимостью моего взгляда. Ко мне она не прикасалась, а просто — стояла рядом.

Нет! Я вовсе не был зло настроен к этой девушке, и я не ревновал! Я должен был выполнить задуманное: убить Вику сейчас.

— Вика, — сказал я.

— Что? — тут же отозвалась она, и в ее глазах еще промелькнула надежда!

«Нет!.. — подумал я. — Пора!..»

— Уйди прочь! — резко сказал я и равнодушно впялился глазами в бедную девушку. — Уйди прочь! — сказал я еще раз Вике в упор, и добавил. — Я больше не хочу тебя видеть!..

Вика прислонилась к своей двери и тихо заплакала так, будто доплакивала то, что уже отрыдалось в душе.

Так я убил Вику…

ПРОСТИТУТКА

И снова одинокий в поселке, опустошенный от суеты дня кинотеатр. Приземистый, доверчивый свет ночника. Я хожу в кабинете по скрипучему полу и думаю.

Прошел целый месяц, как Вика убита… С тех пор я ее даже не видел! Но я до сих пор так и не в силах был покинуть свое тело, хотя и продолжал заниматься энергетическим дыханием и жить по образу, определенному учителем.

Всего один раз, с неделю назад, мое тело, когда я лег было уже спать, разуверившись научиться покидать его, начала сотрясать неведомая мне сила! Будто могучие волны перекатывались от ступеней до макушки. Тело содрогалось как резиновое, волны словно ударялись в какое-то препятствие и пружинили в голове. Но, не находя выхода — метались по всему телу! И улеглись наконец… Как в прошлый раз, — не случилось хлопка в макушке (будто вылетевшей пробки), и волны не вырвались наружу, как я ни силился им помочь: будто мою макушку заварили, запаяли, заклеили!.. И все… И больше ничего, даже подобного, до сих пор…

И все-таки я понимал, Вика, Вика держала меня!.. Она несомненно вспоминала Сережу и мешала ему… А думала она обо мне все потому, что я сам был в этом виноват, все потому, что где-то что-то никак не могло отключиться у меня в сознании, как я ни настаивал на этом! А может и потому, что я слишком настаивал, хотел опустошенности памяти о девушке и тем только усугублял свою принадлежность к этому, воспитанному мною символу…

Несомненно нужно было построить противоположность, довести свою бессознательную привязку к Вике — до абсурда, до противоречия, до самоотрицания.

Надо было сжечь, растворить мыслительную тропу, по которой так долго и нежно прогуливалась девушка в моем сознании.

На любовь ни в коем случае нельзя тратить энергию! Лучше, когда тебя любят, а ты хладнокровен, чем когда любишь ты и сгораешь!

Когда любят тебя, — тебе посылают, передают энергию, но этой же энергией, если ты среагировал на нее положительно, связывают тебя по рукам и ногам!..

Неожиданно дверь кабинета резко открылась настежь!

Я встрепенулся!.. Еще бы!..

В двух шагах от меня, я сразу же узнал ее, стояла в разноцветном восточном халате, и кто бы мог подумать, — Екатерина!

— Екатерина Васильевна? — пробормотал я и отступил пару шагов назад.

— Не ждали? — сказал она своим осипшим от сигарет голосом.

В этот момент на моей руке прожужжали электронные часы. Машинально я протянул потяжелевшую руку к лицу, чтобы глянуть, который час.

— Не трудитесь, Сергей Александрович, — двенадцать! Самое время, не правда ли?

Я ничего не сказал на это, молчал… Не шевелившись, стоял я в тупике кабинета… Нет, я не боялся ведьму, это мое тело, оно упрямилось подчиняться мне…

— Ну, что? — спросила Екатерина.

— А что? — переспросил я.

— От тебя не требуется много, — сказал она. — Но одну-то ты в состоянии сегодня обслужить?

— Тебя? — поинтересовался я.

— Да! — подытожила ведьма. — Пойдем наверх, в библиотеку, попьем чайку.

— Пойдем, — согласился я.

Когда мы вышли в темную тишину малого фойе, в руках у Екатерины откуда-то появилась зажженная свеча…

Мы поднимались по ступенькам на второй этаж, и две наших тени властно сопровождали нас, проплывая над нами.

Вскоре мы оказались в книгохранилищной комнате библиотеки. Здесь, прямо на полу была разостлана кипельнно-белая постель. Ведьма поставила свечу на стол и обратилась ко мне:

— Садись, попою чайком…

Я послушно сел на стул, но задрал на секунду голову на потолок и глянул на тени, а когда снова обратил внимание на стол, то убедился, что передо мною уже стоит в черной подставке стакан горячего чая. Чай золотисто шевелился в стакане, будто кипел.

— Не бойся, не обожжешься! — успокоила Екатерина.

Я взял стакан, осторожно поднес его к напряженным губам и только хотел сделать крохотный глоток, как чая в мгновение не стало! Даже черной подставки со стаканом не оказалось у меня в руке…

Ведьма неистово расхохоталась!

Потом она подошла ко мне и бесцеремонно уселась на колени.

— Ты хотел сделать глоток? Тебя мучает жажда? Да? Я тебе помогу ее утолить!

Екатерина умело стянула с меня свитер. Затем расстегнула и сняла с меня рубашку, освободила меня от майки…

— Ну, что, голенький мой?! — спросила она и, не дожидаясь ответа, сочно вцепилась своими горячими губами в мои губы и гибко обвила руками мою шею.

Я сидел, будто вкопанный, и повиновался.

Нацеловавшись, ведьма погладила мою мускулистую грудь, нащупала и расшевелила своими острыми пальчиками смуглые ядрышки моих сосков и принялась покусывать из острыми зубками.

И вот ведьма встала с моих коленей, подошла к постели, остановилась, помедлила секунду-другую и сорвала с себя разноцветно переливающийся халат.

С минуту я продолжал сидеть на стуле, околдованный блеском голого тела ведьмы. Я ощущал, как обсыхают обслюнявленные ядрышки моих сосков…

Я встал со стула и потянулся к ведьме. И когда я обнял ее, она, будто подкошенная, ослабела, обмякла у меня в руках, и тяжесть ее тела начала увлекать меня за собой на постель.

Екатерина ложилась так женственно и уступчиво, но слегка капризничая в едва ощутимых движениях бедер, что, когда я подмял ее тело, у меня все преждевременно содрогнулось, и мне стало не по себе, и я стыдливо оставил Екатерину, и, глубоко вдохнув, лег рядом с нею на спину, и замер…

— Слабачок, — просипела возле моего уха ведьма и пожурила меня, потрепав за щеку.

— Что поделать, — снова вздохнул я. — Я уже месяц не был с женщиной…

— Ладно, на первый раз прощаем, — сказала ведьма.

Где-то с пару минут мы пролежали молча… Я набирался новых сил.

— Екатерина, — позвал я.

— Что, уже?! — обрадовалась она.

— Да…

Прошло часа два — два с половиной. Мы лежали, утомленные, поодаль друг от друга, отдыхая. Приподнявшись на локти, я предложил ведьме:

— А хочешь, я тебе прочту стихотворение?

— Новое? — весело поинтересовалась ведьма в искорках радости.

— Да! — подтвердил я ее догадку.

— Читай!

И я заговорил, снова опрокинувшись на спину, заговорил громко и облегченно и посматривал на почему-то сказочно до сих пор не догоревшую свечу на столе:

Включать сегодня, почему-то,

Электролампу не хочу!

Я запалю огарок, чудо,

Медово-желтую свечу…

Смотрю я влажными глазами,

Как обливается, горя,

Она горячими слезами,

Моя настольная ЗАРЯ!..

Я закончил читать.

Екатерина любила стихи, и сейчас, завороженная, прижалась ко мне.

— Хорошо! — сказал ведьма. — Ты знаешь, а я тебе, пожалуй, скажу одну очень важную для тебя вещь.

— Какую? — спросил я.

— Ведь меня специально подослали, чтобы совратить тебя!

— Организовать новую привязку? — уточнил я.

— Да!.. Чтобы ты не научился выходить из тела! У тебя золотистое начало, правда, с помесью светло-коричневого и коричневого, но и этого достаточно! Ты мешаешь кое-кому!..

— Я понимаю, — проговорил я. — Но почему же ты мне все это выложила?

— Потому что ты — настоящий мужчина и поэт! И мне тебя жаль… Они тебя погубят… Так задумано… Ведь все равно ты где-то, да промахнешься, и тогда… — она замолчала.

Я тоже молчал…

— О чем думаешь? — через некоторое время спросила ведьма.

— О Наташе… — ответил я.

— О той, что похоронили? — поинтересовалась Екатерина.

— Как — похоронили?! — подскочил я с подушки от неожиданности.

— Да так!.. Как всех хоронят!

— А когда? Она же была жива?..

— С месяц назад, — сказал Екатерина и добавила, припоминая. — Да ты как раз в Москве был, вот, на открытии… — и больше она ничего не сказала, умолкнув. Но меня уже не интересовало то, что им известно: где и зачем я был, я снова, но опечаленно, лег на подушку.

— Красивая она была в гробу: лежала в подвенечном платье, вспоминала ведьма, будто и не для меня, а просто так, вслух.

— А дочь?! — опомнился я и всполошился. — А дочь? Ее дочь жива?!

— Какая дочь?! — удивилась Екатерина.

Тихо я перевернулся лицом в подушку и проговорил про себя: «Вот и все…»

РАЗГОВОР С ТЕЛОМ

Тело!.. Освободи меня, дай мне вольную!.. Я раб твой, крепостной житель…

Мне все чаще и все нестерпимее хочется порою прикоснуться к горизонту, погладить Луну, разбушевать океан или заглянуть по ту сторону пространства, а ты, мое неуклюжее тело, — на это не способно, и ты не позволишь мне этого сделать, потому что тебе этого — не понять!..

Ты повелеваешь мне жить в своем одномерном пространстве, где такая спрессованная теснота и духота, что с непостижимым трудом едва вмещаюсь в тебя, и зачем же я в тебя втиснулся!

Но как только я начинаю протестовать и отвергать тебя, то ты, мое тело, таешь и тускнеешь! И уверен, что если мне удастся вырваться надолго из твоего заключения, а если повезет — навсегда, то ты погибнешь, растворишься в пространстве моего сознания!..

Вот почему я нужен тебе, и вот почему ты ежесекундно привязываешь меня к себе страстью всех новых и все больших ощущений! Ты хочешь, чтобы я забыл о Свободе, забыл о своей Родине!..

А иногда, когда я совсем отчаиваюсь верить в удачу покинуть тебя, я пробую распирать тебя, шевелиться в тебе, мое тело — изнутри! И это, хоть нанемного, но открывает передо мною иные возможности. И я начинаю ощущать: упругость твоих мышц, тело, и прочность твоих костей!..

О! Мое тело! И тогда я хватаю в руки музыкальные инструменты, и многие окружающие восторгаются, будто твоей изумительной игре, тело; я принимаюсь ласкать женщину, и она не нарадуется опять же тобою, тело!..

Каждый день ощущать твой соблазнительный вкус, мое тело, и оставаться собою, это ли не мука!..

Все, все вокруг думают, что это ты такое красивое и веселое, мое тело, что это ты поднимаешь тяжести и творишь грациозные жесты, что это ты, и то — тоже ты…

А на самом деле — это я, и даже, когда ты якобы — плачешь, плачу я, а не ты, мое тело!..

Но мало кто об этом догадывается!..

Отпусти меня, тело, дай мне вольную или я начну убегать из тебя в «самоволку»!.. И когда-нибудь уйду и не вернусь. Я раб твой… Но почему же это так?!

Ведь это я в тебе хожу, думаю, ем, сплю, целуюсь, а не ты во мне!.. Ты должно служить мне!.. И я добьюсь этого, ты слышишь, тело?!

А пока, уже тридцать лет подряд, я сижу в твоей одиночной камере, в тюрьме твоих страстных ощущений, и потому одинок океан и некому его разбушевать так, как я смог бы это сделать, одинок горизонт, и никто к нему не прикоснется, пока ты не отпустишь меня, тело, и одинока Луна, и никто не погладит ее так, как это смог бы сделать я…

И вот что еще удивительно: я стал замечать, что все люди обязательно проходят через тюрьму!.. Одни проходят — застенки своего тела, а те, кого сильно увлекают страсти твоих ощущений, тело, те, кто из-за этого забывает о твоей телесной тюрьме, попадают в еще одну, земную тюрьму людей, чтобы там, в теснине камеры, наконец-таки понять и осознать свою истинную тюрьму, тебя, тело!..

Итак, я отсидел в тебе, мое тело, уже тридцать лет, и одному Богу ведомо, сколько мне осталось еще… Но, видимо, еще много…

Я твой раб, тело, но, позволь мне хотя бы иногда, хотя бы ненадолго, хотя бы в ошейнике и на цепи, но покидать твои застенки, где каждая стена окровавлена мною и полна наслаждения и боли!..

ЗАПИСКИ ИЗ ДНЕВНИКА

Где-то на протяжении трех часов состоялось несколько выходов! Такое впервые, как по количеству, так и по качеству. Если раньше мне приходилось самому усиленно работать и удавалось вылезать по пояс, малоосознанно, но, сглотнув слюну, возвращаться тут же — обратно! Или же вообще не смочь выскочить, сложно, что-то закупорено — только порывы, и не более того! Но теперь все стало по другому! Усилий минимум, осознанности максимум!..

Под утро, около четырех часов, в состоянии, достаточном для ощущения сна, а также и для ощущения себя в состоянии бодрствования (полное ощущение личности и хода времени!), вспыхнуло мое тело, словно оно превратилось в колыхания, во всполохи ветра и вот: слышится шум, будто проносишься с невероятно огромной скоростью куда-то, шум, слегка напоминающий отдаленный гул реактивного самолета. Бездна и тьма вокруг, а тела твоего нет, оно как бы не существует, ты — ветер! Вместо тебя всполохи ветра, но ты в полном резком сознании себя! Через некоторое время, будто ты вонзился и замер в объемном кадре, пробуешь незримый трансфокатор, и он — срабатывает, хотя, как ты его передвигаешь неведомо! Видимо, с помощью мысли, чувств! Трансфокатор приближает, очень близко, землю под твоими воображаемыми ногами, приближает настолько близко и резко, что ты начинаешь видеть мельчайшие трещинки ее, соринки и пылинки!

Озираюсь по сторонам, оказывается, я на старой улице, там, где я начинал свою жизнь, с пеленок! Да, чуть не забыл: освещение вокруг какое-то едва уловимое, необъяснимое, то ли фиолетовые полусумерки, то ли еще что-то подобное?! Появляется желание (понимаю, что здесь, в этом мире, в котором я сейчас нахожусь — дозволено все!), желание отыскать какую-нибудь девушку, чтобы утолить свой пыл, но нет, совесть подсказывает, чтобы я попробовал как ветер — просто отрешенно пощупать ее, сделать то, что мы так часто себе не позволяем в обществе — свободу движения и мыслей, их неразрывную гармонию! Проплываю или прохожу мимо частных домов: где же, в каком из них может быть девушка? Потому что, чувствую, что смогу пройти сквозь любое препятствие: забор, стену. Для моих размышлений и реализации желаний — нет преград!.. Сворачиваю налево, в сторону таксопарка, полулечу… Появляются мысли, что я еще все-таки невежественный человек в своих помыслах и желаниях! О девушке забываю сам, легко и свободно! Ощупываю себя сзади, вот это — да! — у меня небольшой хвост! Хохочу! Но снова мысль: «Мира и добра всему окружающему меня…» и вдруг: навстречу, такой же, как и я, с небольшим хвостом, человек, и тоже — полулетит! Он тоже говорит, но не так, как говорим мы обычно, а говорит как бы — мысленно: «Мира и добра, мира и добра!» Я понимаю, что это он мне желает. Проплываем мимо друг друга. Он — крестится, я — тоже! Потом: еще и еще один, такой же проплывает мимо меня, один из них особенно черный! А мы все — серые… А вот какой-то очень крупный! Я думаю: «Наверное, вышел подраться!» Его мышцы так и играют, что-то заставляет меня обратиться к нему, хотя я его и боюсь немного.

Меня тянуло к этому крупному, проплывающему медленно мимо меня. Начинаю думать: «Нет, я тянусь к нему, к своей опасности, для того, чтобы преодолеть страх». Я предполагаю, что мы, те, что помельче, — все-таки добрее тех, кто покрупнее, здесь, в переулке, и начинаю обращаться к этому крупному, которого я заметил первым и к которому я потянулся: «Давайте мы, те, что добрые, и вы, «злые», — но это я говорю не впрямую, а только подразумеваю такой смысл, как это происходит — не понимаю, — давайте между нами проведем философскую беседу!» — говорю я. Вокруг меня и него останавливаются еще другие крупные и такие, как я, помельче, они оживленно разговаривают, соглашаясь на философскую беседу. И тут… у меня не хватает энергетики, — все тает, и я возвращаюсь в свое физическое тело, лежащее на диване у меня в комнате…

Отделяюсь от тела, поднимаюсь к потолку в свой комнате, останавливаюсь в углу, там, где стыкуются две стены и потолок. Очень отчетливо вижу мельчайшие детали поверхности потолка, покачивается крохотная паутинка, прилеплена какая-то соринка… Рук нет, но я начинаю мысленно воображать, что я дотрагиваюсь до потолка руками, но на самом деле рук своих — даже не вижу, и все же, — дотрагиваюсь до потолка! Неведомо чем, но ощупываю его! Мыслями или чувствами… Потом, словно уцепившись за потолок, я начинаю подтягиваться к нему весь, целиком, своим энергетическим воздушным пузырем. Подтягиваюсь и вхожу, втискиваюсь в потолок! И вот бездна, тьма, ощущение все того же полета, мое тело всполохи ветра, гул турбинный, приглушенный. Я начинаю понимать, что я в Космосе! Потому что звезды роятся впереди меня, но тускло! Мысль: «Надо попасть на планету, очень хочу на планету!..», но я боюсь заблудиться, не найти обратной дороги к своему телу, лежащему там, на земле, дома, на диване! Может быть, потому не получается попасть на планету, хотя я уже улавливаю ее очертания впереди… И тут: неожиданное приземление! Я точно свалилися с неба неподалеку от какой-то автобусной остановки, стоит автобус, из него выходят люди, вокруг тоже ходят люди. Из автобуса вышла какая-то девушка, я бросаюсь к ней навстречу, у меня одно, единственное желание — овладеть ею! По пути к ней я подворачиваю свою ногу на обочине тротуара, но, удивительно — нет никакой боли, и нога слушается, будто я ее и не подвернул! Девушка отошла от автобуса метров на пять, я то ли подбегаю, то ли подлетаю к ней, хватаю ее, она в ужасе кричит что-то, но никто не вмешивается, потому что я ощущаю это и чувствую — это мой мир. Я резко бросился на перепуганную девушку, я даже не помню ее лица: она больно ударилась о тротуар, я это почувствовал, но я ожесточенно терзаю ее тело. Мысль: «Мне не больно, а ей-то наверное больно сейчас!» Девушка кричит умоляюще: «Мне же больно!.. Но я уже наслаждаюсь ее телом.

Полета не было и потолка не было… Улица, дом крупным планом: деревья, дверь на петлях, открываю ее. Мне нужна девушка! Иду, ищу ее в доме, рыская по комнатам. Вижу, как в одну из комнат открыта дверь, но я пробую протиснуться через стену! И тут вдруг опять полет, но энергетики не хватает. Может, истратил ее на желание или на проход через стену, а может, еще не совершенные занятия по дыханию. Я снова в теле…

Накануне я очень сильно отвергал весь мир! Все его святыни, формы и цвета. Высвечивал себя до предела! Будто превращался в черную дыру: ни одной мысли за ее пределами! В копчике — мурашки, они особенно усилились перед сном. Легкий жар, ощущение тепла на протяжении позвоночника и на макушке. Кажется, что простыл или переохладился, состояние такое, словно начинаю заболевать. Спать лег в спортивной майке и повязал вокруг шеи старый, мохеровый шарф, чтобы погреться.

Вроде бы спал, вроде бы снился сон…

Улица, пятиэтажный дом, иду со знакомыми, мужем и женой, он — муж, впереди, я позади него иду и разговариваю с его женою. Начинаю на воле приподниматься, отталкиваться от земли, поднимаюсь вверх над крышей пятиэтажки: внизу двор и макушки тополей, вверху — черное небо и кое-где сверкают звезды. Мысль: «Только бы не упасть!» Неожиданный переход в физическое тело, словно бы проснулся, но ощущаю себя только лишь в теле, и больше нигде! Все мысли, и чувства, и восприятия, и ощущения сконцентрированы, легко и свободно, без напряжения, — только в моем теле.

Все хорошо и спокойно. Понимаю, что не сплю, что я — это я. Лежу в это на правом боку, ноги контактируют в области ступней. Опять выход… Ощущения — те же! Ветер, выдвижение, будто в пространстве ее. Потом бездна, полет, а может, ощущение полета. Опять включился словно тормоз, остановка полета и снова постепенный приход в тело… Оно оттаивает и проявляется частями, а не все сразу, я сказал бы, что тело проявляется проталинами!

Да, чуть не забыл! Вечером мало ел, ночью вставал, съел яблоко с хлебом, запил несколькими глотками чая, стоявшего в стакане с вечера. Продолжительность полета секунд 15–20, приблизительно…

Днем расслаблялся — внутренняя сосредоточенность и спокойствие, прочь все привязки! Встретил смертного врага своего, сказал ему прямо в лицо все, что я о нем думаю, и приласкал его парой горяченьких слов!.. Дрожание (с вечера) в ногах, только дрожание не тела физического, а как бы чего-то необъяснимого (видимо, вибрация астрального тела от мощного энергетического заряда)… Когда же лег спать, то выход в сознании себя не удается! Только отключился — резко перед мною тот столб, на котором я вывешивал в своем старом дворе, когда-то, игрушечные объявления шаловливого детства… В общем, старый двор… Внутренняя уверенность и спокойствие. Тела своего не вижу и не ощущаю, но присутствие сознания есть, и больше ничего! Просто как-то, но начинаю перемещаться в пространстве двора детства, как некий объем, себя не видящий. Если надо посмотреть направо или налево, то разворачивается весь мой объем, потому что головы нет. Щупаю забор, соседский, чем щупаю — не знаю. Щупаю кирпичи соседских домов, поднимаюсь на их крышы: ощущение нестерпимых, приятных чувств прикосновения к чему-то, давно забытому, но близкому, родному. Радость и восторг! Мысли все будто чувственного плана. Попытаюсь перевести их на земной язык: «Не буду торопиться. Я совершенно спокоен, никуда не рвусь, буду просто рассматривать и ощупывать». В стены влезать я отказался и вообще куда-либо втискиваться. Я заглядываю через забор и думаю: «Может ли мое тело — объем, пролететь отсюда до дома в глубине двора, который расположился там уютно и привлекательно». Волевым усилием начинаю лететь: возникает устремленная напряженность, беспокойство, хотя и отдаленное, я хорошо чувствую свое желание лететь, но и восторг тоже есть, и сильный! Но, вместе с тем, ощущается внутренняя суета.

Справа, там, вдалеке — светятся два окна. Будто глазами поворачиваюсь к ним, а обратно не удается: появляется черно-белый наплыв там, откуда я их сейчас отвернул. Потом абсолютная темнота. И наконец все исчезает. Но снова мое тело — вихрь, порыв к полету, но ничего не получается: то ли энергетики не хватает опять вернуться во двор детства, то ли слишком хочу этого?! Потом какая-то картина, словно заставка (на телевидении), но она плохо видна, и она тоже тает; кажется, это был фундамент дома… Потому хорошее, сладко-здоровое ощущение своего тела физического и духа…

Снова выход!.. Как бы проплываю у себя во дворе, на футбольном поле: неподалеку идет та самая соседка, Толстуха («переносчик заразы из квартиры в квартиру» в нашем доме), та самая, с которой я перестал здороваться, но она идет без своей гадостной подруги — «Щепки». Подлетаю к Толстухе, она кинулась от меня бежать, но убегает медленно, ватно, и я быстро настигаю ее, хватаю за горло и начинаю душить. Она вырывается, кричит. Мысль: «Все, что ты делала мне плохого, теперь перейдет на тебя!.. Теперь — ты будешь болеть душой и телом, как болел я столько времени от твоего ехидства». Она наконец-таки вырывается и убегает от меня.

Снова в теле…

…Удивительно, но теперь я больше не пользуюсь для выхода в Астрал символом Шамбалы!..

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

ЛЕТАРГИЯ

УДАР

Прошло время. Отшумели майские грозы, все вокруг было приготовлено к лету, зелень отглянцована обильными дождями, а люди уже примеряли летние вещи…

Давно я не видел тех старух: Толстушку и Щепку, что всегда раздражали меня. Но однажды я сидел хорошим солнечным вечером в своем дворе, из подъезда медленно вышла и прошла поодаль от меня Толстуха.

Какая-то женщина, стоявшая на балконе, окликнула ее по имени и поинтересовалась у нее, почему ее так долго не было видно, на что Толстуха ответила то, в чем я еще сомневался! Она пожаловалась той женщине на балконе, что уже, дескать, очень долго и сильно болеет, и даже лежала в больнице…

А на меня Толстуха удивительно и как-то робко посмотрела, совсем едва мелькнули ее пугливые глаза. Толстуха постаралась быстренько скрыться с моих глаз за поворотом нашего дома!

Во мне, как это и не грешно было восторгаться чужой болезнью, но вскипели силы уверенности в себе… «Астрал — сработал!» — подумал я. Если раньше я предполагал, что все мои полеты и прочее — это всего лишь проказы моего воображения, то теперь я в действительности уверился в истинности существования астрального мира и своих возможностей в нем!..

Я уже хорошо мог работать в новом для меня существовании, владеть своим астральным телом. Пора шаловливого ученичества, астрального детства и юности: стремительных порывов к женщинам и прочих желаний, — прошла…

Теперь появилась созерцательная хладнокровность, отрешенная воля, рассудительность и доброта…

Мне все время не терпелось встретиться в Астрале с кем-нибудь из моих старых знакомых недоброжелателей, которые, как я чувствовал и как меня предупреждала Екатерина, готовили мне что-то неприятное.

Да, в Астрале я уже был хладнокровен, по крайней мере мне так казалось, но вот в реальном, если конечно так можно выразиться, мире, я еще грешил неустойчивостью настроения. Но, оказывается, я ошибался в том, что можно здесь, на физическом плане земли — быть неустойчивым, а в Астрале — совершенным. И вскоре мне довелось в этом убедиться воочию, на собственной шкуре! Моя неустойчивость в теле земли сказалась и в Астрале, и в самый неподходящий момент!..

Однажды мне удалось подслушать разговор Зои Карловны и Остапа Моисеевича, который, оказывается, не только начальник отделения милиции, но еще и читатель нашей библиотеки!

Они разговаривали во все том же складском помещении об очередном, как я понял, астральном развлечении и намечалось оно — в зрительном зале нашего кинотеатра сегодня вечером после последнего сеанса.

В условленный час я тайно, чтобы никто не заметил, скрылся у себя в рабочем кабинете и потихонечку заперся там на ключ.

Я сидел за рабочим столом и время от времени посматривал на кабинетные электронные часы.

Последний сеанс уже закончился, зрители вышли, площадь опустела… В помещениях кинотеатра, будто вспыленная за день, оседала тишина… Все замерло…

Теперь я развалился поудобнее в кресле, так, чтобы, когда я оставлю сидеть мое земное тело здесь, в кабинете, оно не упало бы на пол.

На электронных часах, которые стояли передо мной на столе, сменялись зелененькие цифры секундного столбика.

Все было как перед стартом, и ответственным стартом!..

Ровно в двенадцать я привычно сосредоточился, переключился в объем своего земного тела, окружающий мир угас, будто его и не было никогда. А дальше все произошло автоматом: я вышел из тела…

Некоторое время висел возле стола, очень близко приблизившись к своему земному телу и рассматривая его.

«Постарел!.. — размышлял я. — Седые волосы… Прибавилось их!.. И морщинки на лбу… Трудолюбиво движется мое тело к своем совершенству, чтобы в один прекрасный день раствориться в земле… Однако! — я обратился к электронным часам, — пора!..»

Навылет я проплыл стену кабинета и оказался в большом фойе. И тут я решил обезопаситься, и на всякий случай осознал свое астральное тело невидимым. Нельзя было рисковать и появляться воочию в зрительном зале, ибо весьма непредсказуемые последствия могли меня ожидать там!..

От Остапа Моисеевича и его подручных, подчиненных по Астралу, можно было ожидать всего: они, по сравнению со мной, имели и долгий опыт жизни в Астральном мире! И потому даже за свою невидимость я не смел поручиться полностью, как за стопроцентную благонадежность. Ведь вдруг у энергетического чутья моих недоброжелателей, а попросту говоря — врагов, появится возможность не подвести своих хозяев?!

В любой момент мое невидимое астральное тело могло быть высвечено за счет чего-нибудь такого, чего я еще и не знал по неопытности, и тогда неведомо что ожидало меня!..

Я вылетел в зрительный зал, но здесь еще никого не было… Тогда я завис под потолком в углу зала, справа от экрана, и притаился в ожидании…

Честно говоря, я предполагал, что мои недоброжелатели появятся так же, как и я, в астральных телах своих, но… случилось неожиданное: в зрительный зал, после того, как вначале послышались голоса в большом фойе, вошли в своих обычных земных телах — Остап Моисеевич, Зоя Карловна, Екатерина, муж и жена — контролеры.

«В земных телах?.. — подумал я настороженно. — Странно однако…»

Все вошедшие, как по команде, уселись в мягкие кресла в заднем ряду и сосредоточенно застыли в расслабленных позах. А через пару десятков секунд совершилось то, что я теперь и предположил, созерцая эту картину: все они медленно отделились от своих земных тел и приняли удивительные формы Астрала!

Остап Моисеевич оказался самым настоящим чертом: с рогами козла, но когда я присмотрелся, у этого черта вырисовывались груди! «Чертиха?!» недоумевал я.

Зоя Карловна приняла форму удивительно обаятельной, будто невинной девушки-красавицы! «Ева до совершения греха, и только!» — подумал я.

Екатерина осталась верна форме своего земного тела, и потому ее астральное тело явилось точной его копией.

Муж-контролер засуетился шустрым старичком, с белыми волосами на голове и фиолетовой щетиной на лице. А его жена теперь представала в облике толстенного удава, стоящего на узловатом хвосте своем во всю свою длину в рост со старичком.

Я переплыл в противоположный угол зала, чтобы проверить, не виден ли я им всем. Но никто из них не обратил на меня внимания. Даже Остап Моисеевич — черт, смотревший, казалось, на меня в упор, не среагировал на мое передвижение. «Значит, невидим!» — успокоил я себя и принялся наблюдать далее.

А далее меня ожидало — удивительное! Еще бы! В зрительный зал влетела, прямо сквозь стекло окна, ворона, и мне показалось, что я где-то видел эту птицу, потому что уж больно знакомо корявились в своих надломистых размахах ее растрепанные крылья!

Ворона села на спинку кресла в центре зала лицом к присутствующим, и тут, можно ли было подумать, птица приняла форму — следователя Васильева!..

А дальше я удивился еще больше!

Черт или чертиха, не знаю, но я склонялся думать о нем, об астральном обличии Остапа Моисеевича, как о некоем среднем, как о Дьяволе, так вот, Дьявол взмахнул своим длинным хвостом и раздраженно стегнул его жестким кончиком по ближайшему креслу так, что клочки пыли поднялись над ним, и Дьявол окликнул следователя Васильева:

— Купсик!!!

«Вот это да!.. — подумал я. — Так вот ты каков, Купсик, — птица с огненными глазами и когтями…»

— Га-го! — откликнулся Купсик Дьяволу.

— Почему ты без тела?! Мерзавец!.. — обрушился на него тот. — Ведь мы же договорились, все, и только с телами сегодня! Гадина! Я тебя!.. Гнида!..

— Остап Моисеевич, — взмолился Купсик. — У меня обстоятельства!

Удав со старичком перешептывались, и ехидно растекались их мясистые рты, змеились в улыбках.

Зоя Карловна погладила Дьявола по спине, от чего он немного разомлел и потерся своей шершавой щекою о свое угловатое плечо. Екатерина подошла к Купсику.

— Купсик, ты же нас всех подводишь! — возмутилась она.

— Ну, простите меня…

— Что, опять?! — крикнул на Купсика Дьявол.

— Да… — ответил Купсик.

— Напился, мерзавец! — зло сказал Дьявол. — А где тело сейчас, небось в отделении оставил?! — спросил он у подчиненного.

— Да нет, — ответил тот, — дома оно сейчас, в кресле у камина.

— Хорошо, что не под забором! — воскликнула Екатерина.

Я не знаю, как бы наказали Купсика за его невыполнение условия сегодняшнего вечера, но тут внимание всех присутствующих в зале привлек влетевший, вернее, вбежавший в зал художник моего кинотеатра!

«И этот здесь, — мыслил я. — Не кинотеатр, а скопище оборотней!..»

Он быстренько уселся в заднем ряду, как и все остальные тела принял позу расслабленную, но устойчивую, и уже через несколько мгновений тоже вышел в Астрал, но принял форму своего же физического тела, как и Екатерина.

Художник поцеловал Екатерину в носик, а та, в свою очередь, шлепнула его по заднице. Потом художник поздоровался со всеми остальными и низко кланялся каждому.

Выглядел он привлекательно и даже красиво: греческий нос, на подбородке — ямка, волосы кудрявые, черные, глаза — голубые, ростом высок, фигура атлета.

— Магистр! — обратился художник к Дьяволу. — Я должен тебе сообщить интересную вещь!

— Говори! — величественно повелел Магистр.

Но художник не стал говорить громогласно, приблизился к Магистру и что-то нашептал ему в корявое ухо.

На всякий случай, проверить еще раз, не видят ли меня, я снова переместился над экраном в тот угол, в котором висел с самого начала. Нет. Меня не видели. После того как художник осведомил о чем-то Остапа Моисеевича, тот громко вопросил:

— Где?!

— Где-то здесь! — насупившись, точно прислушиваясь, определил художник.

И мне стало немного не по себе висеть в углу зрительного зала: возможно, что говорили обо мне, ведь не исключено, что этот художник обладает астрально-энергетическим «нюхом»!

«Может, покинуть зал?..» — подумал я, но уж больно важно мне было разведать, чем сегодня будут заниматься мои недоброжелатели, и тогда мне намного легче будет совладать с ними на земном плане!..

— Купсик! — прикрикнул на провинившегося следователя Дьявол.

— Га-го! — откликнулся тот.

— Лети в сорок пятую! — приказал Магистр.

— За Людочкой?! — обрадовался Купсик.

— За ней, Купсик, за ней! И быстро! — властно распорядился Дьявол и чуть спокойнее добавил. — Важно не опоздать…

— Пока все хорошо, — огласил художник, снова будто принюхиваясь к чему-то.

Купсик, обрадованный, крикнул: «Адью!..» — и опять обернулся черной вороной и куда-то стремительно, все так же, через оконное стекло, улетел… А все астральщики в зрительном зале — замерли в ожидании.

Где-то через минуту ворона спланировала обратно через стекло в окне, на то же кресло в центре зрительного зала.

В клюве у нее трепетало что-то серебристо-бесформенное.

И вот птица снова приняла астральный облик следователя Васильева, и в руках, теперь уже у следователя, вместо прежней серебристой бесформенности трепетало дымчатое облачко.

— Принес? — спросил негромко художник у следователя.

— Га-го! — подтвердил тот.

Магистр подошел к Купсику, отставил свою правую руку влево и раскрыл ее ладонь широко по направлению к потолку зала, а правую руку свою он выставил вперед и направил тоже раскрытой ладонью на дымчатое облачко.

Теперь облачко стало быстро расти в объеме и вскоре приняло форму красивой девушки.

— Опять вы! — воскликнула она и пугливо осмотрелась по сторонам!

— Людочка! — обрадовался Купсик и принялся ласкаться у ее ног на четвереньках, будто кобель.

— О, как же я тебя ненавижу, гадина!.. — печально проговорила девушка.

Зоя Карловна, до сих пор отрешенно молчавшая по причине того, что ходила по пятам за Дьяволом, вдруг неожиданно для всех выкрикнула:

— А-а, ха-ха-ха! — и отскочила от хвоста черта.

— Все? — спросил Магистр Зою Карловну, на секунду повернувшись к ней через плечо.

— Да-а… — только и вымолвила она утомленно.

— Ну, ладно! — сказала Екатерина в сторону своей подруги, спугнув тем самым с лица Зои Карловны усладительную гримасу.

А я в это время рассматривал Люду. Насколько я начал понимать, эти астральные развратники — частенько притаскивал сюда, в зрительный зал, эту девушку, попросту говоря, насильно воруя ее астральное тело по ночам. «Не исключено, — подумал я, — что они развлекались здесь с нею и тогда, когда я рванул на себя дверь зрительного зала и контролер чуть не вывалился мне под ноги, а мальчик, что выскакивал в фойе и наткнулся на Палыча, мог вполне оказаться астральной шалостью Магистра… Да, конечно же я им мешаю, и еще как!.. Вот, наверное, почему в этом кинотеатре директора так часто меняются!..» — подумал я.

А Люда действительно выглядела красиво: она была одета в легкое, полупрозрачное платье голубого цвета, сама — стройна, волосы распущены золотистые, вся такая гибкая, будто балерина.

— Оставьте меня, я прошу вас, — взмолилась девушка.

— Купсик… Приступай! — приказал Магистр, не обращая внимания на просьбы.

И Купсик приступил!.. Господи, это было настолько невыносимо!..

Купсик выхватил из астрального пространства огромный кнут и принялся стегать девушку куда попало: она изгибалась под ударами, будто деревце, и вскоре ее голубое платье все иссеклось и клочками опало под ноги Купсику.

Все астральные развратники прикованно наблюдали за избиением.

— Огонь! — крикнул Дьявол. — Сожги ей груди, Купсик!..

Я уже начинал понемногу раскачиваться у себя в углу под потолком, даже подумывал: «Не вмешаться ли!.. К примеру: обрушить на них ураган и выдуть их отсюда, негодяев!..»

Магистр взмахнул хвостом, и Людины руки взмахнулись вверх, они оказались теперь привязаны к толстому канату, висевшему от потолка. Канат натянулся, и девушка зависла в двадцати сантиметрах от пола.

В руках у Купсика возник факел… Его пламя тянулось к девушке, чтобы лизнуть ее!..

И тут я не выдержал!.. Я бросился на канат и в одно мгновение растворил его в астральном пространстве: Люда была свободна! Затем я выхватил факел у Купсика и ткнул его ему прямо в лицо! Купсик неистово заорал, но я не успел опалить его как следует, ибо он отпрыгнул в сторону!

— Молись! — выкрикнул я девушке, что стояла, покачиваясь на ногах и облизывала окровавленные губы — рассеченные кнутом. — Молись, скорее молись! — выкрикнул я Люде еще раз. — Это единственное, что тебя избавит от них!

Девушка начала молиться, крестить свое тело и таять на глазах! И я понимал, что она сейчас просыпалась где-то там, у себя, возвращалась в земное тело!

— Проклятый! — заорал на меня Купсик. — Магистр, убей его!

…Я совсем забыл: моя невидимость теперь была высвечена этим благородным порывом, и начинал понимать, что пора позаботиться и о собственной безопасности! Вот и сказалась моя неустойчивость в земном теле…

— Видимый! — спокойно крикнул Магистр и все, что были в зрительном зале, даже Екатерина, по крайней мере, я видел, что она шевелила губами, выкрикнули вслед за Дьяволом:

— Видимый!..

Я попытался подумать, что я невидимый, но оказалось, что их коллективный Астрал, моих врагов — довлел надо мной и невидимость не наступала!

Я метался по залу, и тут помыслилось мне: «Прочь отсюда! Сквозь стену, в Космос, вперед!..»

Но мои планы сразу же были остановлены:

— Бронь! — так же спокойно крикнул Магистр.

— Бронь! — заорали все его приспешники по Астралу.

И я, разогнавшись на полном лету — ударился о стену!

Ужас обуял меня… Тогда я устремился в потолок — нет! И он тоже непроницаем!..

Теперь я начинал понимать, что я в западне!

— Где его тело? — вопросил громко Дьявол и добавил, как приказ, художник, ищи!

Художник стал принюхиваться…

— Ну! — пропищала Зоя Карловна, подгоняя художника.

Мельком я увидел, как Екатерина — волнуется: ей, наверное, хоть немного, но было жаль меня…

— Не могу определить! — отчаянно сказал художник.

А я подумал: «Зачем им понадобилось мое земное тело?»

Но в следующее мгновение страшная догадка — ужалила меня! «Они хотят заблокировать! Лишить меня возможности вернуться обратно в тело!..»

И тут, по приказу Магистра, ко мне подлетел старик с фиолетовой щетиной. Он размахнулся здоровенно в этот момент выросшим кулаком, чтобы ударить меня, но я, мысленно, остановил его кулак перед собой на расстоянии. И немного успокоился, что астральная сила меня не покидает.

— Удар! — крикнул Магистр.

— Ударр! — в злобном торжестве подхватили все.

Старик размахнулся и ухнул в меня своим кулачищем! Проломил мою оборону.

В следующее мгновение я оказался у себя в кабинете, в физическом теле, у меня была сильно разможжена верхняя губа, от астрального удара ломило зубы, голова шумела…

ЗАСАДА

Прошло с пару недель… Теперь я прекрасно понимал, что и кража кинотеатровского магнитофона, и тот сволочной капитан на открытии памятника, что засветил мне пленку, и все остальные мои неудачи и горести по работе, — дело рук астральной шайки Остапа Моисеевича!..

Моя губа заживала: вначале — спала припухлость, а вскоре зарубцевалась и рана, чернота стаяла…

Но для того, чтобы меня прекратили преследовать и для того, чтобы беспрепятственно продолжать мне развиваться и познавать тайны бытия, я, все-таки, на свой страх и риск, должен был узнать опорные точки своих недоброжелателей! Я чувствовал, что им кто-то покровительствует!..

Что собирались делать в зрительном зале астральные развратники, я так и не узнал в прошлый злополучный раз…

Одно усматривалось несомненно: мои враги — не предполагали, по крайней мере в ту ночь, заниматься истязанием астрального тела Люды, ибо тогда незачем им было являться в кинотеатр в земных телах своих!

Ясно, что девушку они притащили спешно, после сообщения художника о моем присутствии в зале, притащили как приманку, чтобы высветить меня и уничтожить, или, по крайней мере — наказать, что им и удалось!..

Итак, я снова подстерег момент очередного сборища моих астральных врагов, но на этот раз свое земное тело я оставил у себя дома лежать на диване…

Когда я опять влетел в заветное время в зрительный зал кинотеатра, к моему удивлению, меня тут же обнаружили! Видимо, коллективный Астрал этих негодяев, уже заведомо — ожидал моего появления!

— Ты опять здесь! — злобно проговорил Купсик.

И я наполовину втиснулся в стену, чтобы на этот раз в любой момент быть готовым ринуться обратно домой!

— Не надо было тебе прилетать сегодня! — крикнула мне Екатерина. — А теперь, — сказал она, окинув грустным взглядом своих соратников, — извини, Сергей Александрович — сам виноват!..

Зоя Карловна радостно потирала свои ладошки, пританцовывая возле извивающегося хвоста Дьявола. Старик и удав посматривали на меня, успевая миловаться друг с другом.

— Пора кончать с ним! — будто подсказал Остапу Моисеевичу художник.

— Бронь! — оранул, оскалившись, Магистр.

— Бронь! — завопили все астральщики. — Бронь ему! Бронь!

Я рванулся в стену и беспрепятственно — выскочил на улицу и подумал на лету: «Бронь не сработала…».

Я летел свободно, за мною никто не гнался…

И вот я оказался уже дома, у себя в комнатке, завис над диваном и помыслил. «Да… И сегодня мне не удалось задуманное: рассекретить этих негодяев!.. Ну, да ладно, Остап Моисеевич, — еще встретимся!..»

После этих размышлений я подплыл к своему земному телу и начал привычно возвращаться в него, но не тут-то было! К моему удивлению и ужасу, я не мог этого сделать!..

«Что за чертовщина?!» — возмутился я и попробовал еще раз вернуться в свое земное тело, но и на этот раз у меня ничего не вышло!.. Потом я попробовал еще и еще, но все мои попытки вернуться обратно в земное тело оказались тщетными…

Я стал волноваться: я метался туда и сюда над своим лежащим неподвижно земным телом… И уже наступило утро, а я так и не вошел, так и не проснулся на диване…

ПРИЗРАК?

Шли томительные дни… На улице теперь с самого утра просыпалась ливневая, обильная жара, засыпала лишь в сумерки…

Врачи поставили диагноз — летаргия…

Моя мама не ездила больше в творческие командировки, после своих лекций в университете спешила скорее домой. Под ее глазами теперь появились отеки, но мама оставалась гордой пред горем, уверенной в близкой благополучности.

Она ухаживала за моим земным телом и, бывало, часами просиживала возле моего изголовья, и ей даже и невдомек было, что я в это время — все вижу. Чувствую и медленно оплываю свою комнатку, пробую дотрагиваться до вещей, прежде доступных мне, а иногда обнимаю маму, пытаюсь ее успокоить, и от этого она, случалось, вздрагивала всем телом, будто приходя в себя от дремы…

Конечно же я мог продолжать жить, и неплохо, в астральном мире, и меня, часто, так и манило — вырваться из комнатки и «надышаться» астральным всевозможьем!..

Но я ожидал чуда. Я надеялся: а вдруг как удастся мне возвратиться в свое земное тело, и потому, каждый день, и по нескольку раз, — я пытался это сделать…

…Иногда приходили врачи, а иногда товарищи, родственники, знакомые… Навещала Аня…

Но каждый день прибегала Вика и заботилась обо мне: она целовала меня в губы, а я не мог ощущать этих поцелуев, слов, ведь целовали не меня, а тот манекен, спящий слепок моей души на диване…

Однажды навестил меня и Паша Мечетов, мой друг, прозаик и поэт.

— Я же говорил, — сказал он вслух, обращаясь к моему земному телу, когда моя мама вышла на кухню приготовить для Паши чашку чая. — Не стремись к Богу, Сергей!..

Как-то приехал и Юра Божив, друг и поэт из Москвы: он часто приходил ко мне, остановился пожить у Вики.

Медленно шло время…

В один из глубоких вечеров в дверь нашей квартиры кто-то постучался, потом продолжительно просигналил звонок.

Мама уже спала… Сонная, она вышла в халате в прихожую и включила свет. Я тоже выплыл в прихожую. Но я не протиснулся сквозь стену, чтобы посмотреть первому на таинственного гостя, стоящего там, на лестничной клетке: хотелось встретить его по-земному, вместе с мамой.

Мама открыла дверь…

«Господи!.. — воскликнули все мои чувства. — Господи!..» И я заметался по прихожей в надежде: объяснить, вмешаться или еще что-нибудь!..

На пороге стояла Наташа!.. Живая, а на руках у нее был ребенок, запеленутый в легкое одеяльце!..

— Вам кого? — спросила удивленно мама у возникшей пред нею девушки.

— Я Наташа… — сказал девушка. — А это, — и она бережно откинула треугольник одеяльца, и лицо младенца обнажилось. — А это Сережина дочь, Сабина…

— А… Вы… — медленно выговорила мама.

Я замер в ожидании ответа и смотрел на Наташу тревожно.

— Жена… — тихо сказал Наташа.

КНИГА ВТОРАЯ

ИЗИДА ИЛИ ВРАТА СВЯТИЛИЩА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ВЗГЛЯД СО СТОРОНЫ

ПОТОК

У окна общежитьевской комнаты литинститута, в тесноте медленного полумрака ночи ютились на скрипучих кухонных стульях двое: я и Юра Божив, мой друг и поэт. Красный светлячок сигареты плавно подлетал из пепельницы к моему лицу, на секунду вспыхивал ярче, опустошая полумрак, и снова опускался в пепельницу. Юра перебирал четки, продолжительно и однообразно мыча не разберешь что, но я понимал: Божив вымучивает кришнаитскую мантру. Шло время.

Наконец, я не выдержал: бессловесное пространство показалось мне неуютным, и я медленно заговорил, осторожно и напористо подыскивая слова.

— Какая же едкая штука! — сказал я, имея в виду исполнение мантры.

— Что? — переспросил меня Божив и тут же продолжил свое трудолюбивое бормотание.

— Ничего, — тоскливо произнес я и раздавил красного светлячка сигареты в пепельнице, — ты писал, что чтение мантры похоже на космический музыкальный инструмент.

— А разве нет? — обронил Божив свой вопрос, будто сплюнул посреди мантры, и напористо забормотал громче прежнего.

— Тише. Ты что! — воскликнул я каким-то надсадным шепотом.

Божив тотчас присмирел и оглянулся назад: на его кровати спала Вика, и я почувствовал, как Боживу это было неуловимо приятно, но долг перед мантрой, узелки слов которой он смаковал, словно леденцы, заставил его опять отвернуться к окну и зашептать, набирая обороты: «Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна, Кришна, Харе, Харе…»

Но вдруг Юра остановился…

— Все, — сказал он, облегченно улыбнувшись, — шестнадцать кругов!

Потом он включил настольную лампу, стоявшую на широком подоконнике прямо возле него, и вспыхнувший свет из-под ее искореженной, видимо от частных падений на пол, шляпки косыми лучами будто обточил, заострил и без того исхудалое лицо друга.

Вряд ли на этом бледном лице сказывалась только лишь пресловутая полуголодная студенческая жизнь, полная нервотрепок и бессонниц, — Юра подрабатывал дворником, и, в общей сложности, со стипендией вместе, у него выходило, надо полагать, рублей сто пятьдесят в месяц, да и родители не забывали о сыне, поддерживали посылками. Конечно же нервотрепки и бессонницы несомненно потрудились над теперешним обликом Юры. Но эти, будто влизанные, крупные скулы говорили еще и о другом.

— Смотри, как ты похудел! — сказал, не удержавшись, я, тем самым подытожив свои размышления. — Не ешь калорийную пищу, дубина, бормочешь, будто старуха-колдовка… так и какую-нибудь болезнь уговорить к себе в постояльцы недолго!

— Ничего ты не понимаешь! — определил Юра, всматриваясь сквозь черное стекло окна в мутные переливы огоньков на улице. — Мне это все совершенно не трудно, а результаты… результаты очевидны.

— Да уж, это ты точно подтвердил, — всполошился я.

Я вскочил со стула и, чтобы не шаркать по полу, не одев тапочек, а прямо в носках, зашагал по комнате от окна до кровати, где спала Вика, и обратно — туда-сюда.

— Что мечешся? — спросил Юра. — Улови, определи свои мысли, вон как тебя размотало по сторонам, — посоветовал он озабоченно.

— Это ты ничего не понимаешь! — прошептал я, остановившись у окна.

— Ну что же, если ты так считаешь, то я готов тебя выслушать, подчеркнул Юра убедительно.

— Я понимаю, что переуверить сейчас, мгновенно, — вряд ли смогу. Но я знаю одно: не молчать, а говорить всегда нужно, отрешенно, но участливо. Говорить нужно в любом случае, даже если это абсолютно безнадежно, даже если тебя не поймут, сиюминутно отвергнут или даже убьют! Говорить — все равно надо! Хоть одно слово, да станет, после, — отправным, поворотным. Ведь слова не канут куда-то, они, как подводные течения: мы и не замечаем их русла, их многочисленные русла, а глядишь, сегодня — уже не думаем тек, как вчера, и не подразумеваем даже, что определило нас в этом — думать иначе… Знаю, отвергнешь ты кришнаитское безумие, лишь бы не поздно, Юра. Лишь бы не поздно! Я буду сейчас говорить еще и потому, что существует в мире удивительная, мало кому приметная зависимость. Ты знаешь, Божив, в жизни бывает именно так: значительное в нас — обязано — всегда незначительному. Ведь вряд ли кто может, из простых смертных, вообразить себе, проследить эстафетную перекличку событий, увидеть взаимосвязь между, ну, скажем, некогда случайно сломанной нами во время прогулки ветки на дереве и, предположим, — сегодняшним нашим каким-то открытием, откровением, проникновением. Пусть даже это была и не ветка вовсе, а что-то другое, но было же, обязательно!

— Я слушаю тебя, — только и сказал Божив, и вдруг: — Да! — неожиданно воскликнул он, но тут же сориентировался виновато на спящую Вику: глядя на друга, я покачал ему неодобрительно головою.

— Виноват, — сказал Юра, — но мне вспомнилось: ты же обещал пояснить тот отрывок в твоем письме.

— Вот с него и начну, — хладнокровно заявил я.

И я говорил, говорил, и время от времени прохаживался по комнате, делая тем самым пространственные паузы. Когда я отходил от Юры, углубляясь в комнату, я приостанавливался там, поодаль от спящей Вики, и чутко присматривался к другу: он сидел на стуле не шевелясь, я присматривался к нему, а может даже и не к нему вовсе, а к ореолу высказанных мною мыслей, обступавших Юру, дружески склонявшихся над ним. Мне так хотелось, чтобы Божив принял их участие, и когда я неуловимым чутьем понимал, видел, как какая-нибудь из них слабела и таяла в пространстве, тотчас снова стремительно подходил к Юре и укреплял эту слабеющую мысль. Я знал одно: когда я уеду из Москвы, Божив останется с ними, с моими мыслями наедине, и надо, чтобы они были крепкими и не погибли бы от пустячного взмаха руки. И потому я продолжал порождать, обуславливать все новые мысли. В то время больше никого на свете я не знал вокруг себя, кого бы я мог приобщить к обладанию знанием пути к наивысшей тайне, пути к тайне, которой невозможно овладеть в одиночку!

— Юра! — восклицал я. — Меня удивляет, вдумайся: почему имя Бога Кришны сегодня все больше стараются приукрасить?! Недавно я читал и возмутился: одна, не исключено, что с неким умыслом, несведующая областная газета в одной из своих статей о кришнаитах дала перевод имени Кришна как «привлекательный», «прекрасный»! Но ведь это наглая неправда, ложь! Кришна переводится с санскрита как «темный», «разрушитель»! Значит, ты служишь дьяволу, Юра! Опомнись, друг! Осмотрись, подумай!..

И потом, ты же знаком с понятием кармы. А чтением этой кришнаитской мантры ты разрушаешь или, на худой конец, загоняешь в дальний угол сознания свою карму, а кто же ее за тебя отрабатывать будет?!

Хорошо! Ты загнал ее в угол, загнал в этой жизни, но ведь ее все равно, карму, придется отрабатывать в следующем воплощении, а значит, эту жизнь, сегодняшнюю, ты прожил зря, остановил свою устремленность к истине! Если тебе удастся разрушить свою карму, тем хуже! Это хуже, чем загнать ее в угол! Не дай-то Бог! Ты и не представляешь, что тебя тогда ожидает.

Ты же понимаешь, Юра, что все должно из задуманного проявляться, а карму свою ты сам создаешь и сам же проявляешь на свет Божий! Как бы ни было тяжело отрабатывать свою судьбу, но если она есть — это хорошо! Тогда ты с помощью воли осознанно будешь ее отрабатывать, проявлять, в этом случае ты остаешься личностью, больше того: укрепляешь, растишь, познаешь свою и Божественную космическую сущность.

Но беда, если карма твоя разрушена: там на ее месте только месиво, крошево из добра и зла, тебе предстоит на многие и многие воплощения скотская, полусознательная жизнь, издерганная жизнь сумасшедшего! И эта жизнь будет продолжаться до тех пор, пока вся, некогда разрушенная кришнаитской мантрой, твоя карма, вернее — крошево, месиво твоей кармы не воплотится, не проявится полностью, не выдавится из тебя, как через ситечко мясорубки! А потом — все сначала: тебе предстоит опять нарабатывать и отрабатывать новую карму.

Но здесь тебя ожидает страшная, чудовищная беда!

Сегодняшним чтением кришнаитской мантры ты, Божив, друг мой, порождаешь ангела-разрушителя, который поселится в твоей сущности и будет всегда стремиться постоянно превращать в крошево и месиво и твою новую карму, кроме того, воплощением, проявлением этого крошева из себя ты будешь нарабатывать уродливую карму, ангел-разрушитель будет ее разрушать, и тогда с нарастанием снежного кома из тебя повалят все более уродливые крошева и месива! И этот процесс может перейти в бесконечность! Тогда исход, и только исход борьбы твоего ангела-хранителя с ангелом-разрушителем, воспитанным и порожденным тобою добровольно, покажет будущность твоей заблудившейся сущности! И неизвестно, через какое количество твоих воплощений твой ангел-хранитель одержит победу. Но если эту победу одержит ангел-разрушитель, то тебе, Юра, никогда больше не возвратиться самому в поток устремленности к истине. Но знай, что эта беда не будет принадлежать только тебе. С ангелом-разрушителем в сердце ты понесешь беды людям Земли. Господи, остановись, Юра, и пока твой ангел, ангел-разрушитель слаб — уничтожь его, изгони! Но за это уничтожение тебе придется поплатиться, и не исключено даже, что изгонишь ты ангела-разрушителя, уже наработанного тобою сейчас, ценою сегодняшнего твоего земного воплощения…

Да зачем же далеко ходить, Юра?! Кого воспитывают кришнаиты?… Так вот, я скажу тебе, кого: улыбчиво покорных, полуголодных, но забывших об этом, самодовольных от истязания людей, и не людей даже, а что-то вроде исхудалого, социально-фанатичного мусорника, в котором шипит ядовитая мантра, будто сладостная слюна ангела-разрушителя, шипит на кусках порубленной души!..

Ослепительно сочная луна зависала высоко в небесном пространстве, и здесь, в городской кухне, ее освещающий свет будто молоком заливал полированный стол.

— Космическое сознание… — прошептал Юра, сидя у окна. Вика тоже находилась на кухне, стояла возле него.

— Что? — спросила она, озабоченно очнувшись от раздумий.

— У Сергея дома должны быть где-то спрятаны ценные книги и личные записи, бумаги, он рассказывал мне о них в ту московскую ночь.

— Зачем тебе они?

— Как ты не понимаешь, — сказал Юра и привлек Вику к себе на колени, — может быть, только я и смогу ему помочь!

— Чем? — всхлипнула Вика и поцеловала осторожно Юру в щеку. — Я уже все молитвы перечитала, какие только могла…

— Его сон — необычен!.. Я знаю: ему удалось покинуть свое земное тело.

— Господи! — воскликнула Вика. — Его душа мается где-то?! Я еще давно чувствовала, что это дьявол его увлекает и… Господи! — устрашилась Вика промелькнувшей мысли и замолчала.

— Что? — настойчиво поинтересовался Юра. — Ты что-нибудь знаешь?.. Да?! Говори же!

— Все началось с той книги, которую я ему принесла в подарок! Будь она трижды проклята!

— Что за книга? Ну, не молчи же, говори! Я прошу тебя.

— «Возрожден ли мистицизм» Там все о загробном…

— Так, — задумался Юра, — надеяться не на что… Ждать или же действовать, прийти на помощь ему… Я должен помочь!

— Господи! — прошептала умоляюще Вика. — Я не хочу потерять и тебя, Юрочка! И тебя уже манит, зазывает Темный!

— Надо помочь Сергею… Понимаешь ты, — надо! — встрепенулся Юра, и Вика вскочила с его коленей и в ужасе прильнула к холодной кухонной стене.

За окном, там, внизу, на улице, будто расшатывались под порывами ветра желтые паруса столбовых фонарей…

А мне ото всего этого стало пуще не по себе! И я словно зажмурился, ослеп… Отшатнулся от кухни, и вдруг: во мраке зазвучали какие-то монотонные, будто заученные кем-то слова:

— День Ангела — девятнадцатый. Месяц — январь. В цифрах — ноль один. Год — одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертый.

Тишина… Какая острая тишина! Малейшее движение мысли в сторону, и можно пораниться об эту тишину!

Вдох:

— Девятнадцать ноль один умножить на одна тысяча девятьсот пятьдесят четыре…

Серебрится поток тишины…

Выдох:

— Три миллиона семьсот четырнадцать тысяч пятьдесят четыре…

Все-таки поранился о тишину! Сверкнуло ее ослепительно белое лезвие, засияло снежно-перламутровое пространство, густо просочились изломанные красные лучинки цифр, над их рядами вспыхнули крупно два зеленых слова:

Формула жизни

3 1 8 15 22 29 26 43 50 57 64 71 78 85

7 2 9 16 23 30 37 44 51 58 65 72 79 86

1 3 10 17 24 31 38 45 52 59 66 73 80 87

4 4 11 18 25 32 39 46 53 60 67 74 81 88

5 5 12 19 26 33 40 47 54 61 68 75 82

5 6 13 20 27 34 41 48 55 62 69 76 83

4 7 14 21 28 35 42 49 56 63 70 77 84

И вот все растаяло, но крепкое чувство памяти увиденного сохранилось, будто все это парит за спиной, оглянись — и увидишь.

Зазвучал голос:

— Ноль — опасность насильственной смерти; единица — воля, выбор, вероятна смерть от болезни; два — судьба, пассивность, чувства, возможна случайная смерть; три — совесть, провидение, движение от основательного прошлого; четыре — реализация, необходимость формы, высшее, сознательное начало, жизнь; шесть — испытания; семь — победа; восемь — среда уровновешенных закономерностей, девять — сути вещей и процессов…

Массивный каменный пилон — вход в храм. Сверкает до гладкой нежности отполированный, каменный куб, а на нем сидит обнаженная, в золотых сандалиях, женщина, вся будто из воска, янтарно-полупрозрачна, строгие изгибы тела, женственные рельефы, ноги сжаты плотно, прямая спина, золотое кружево на шее едва опускается на верхнюю часть спины и груди. Правая рука со свитком папируса прижата к сердцу, несколько складок папируса лежат на коленях и с них опускаются до самых ступней. В левой руке — цветок лотоса, сильно сжата кисть, она прочно удерживает стебель. На голове женщины дымчатое, полупрозрачное покрывало, оно закрывает колени, и немного лишь из-под него выглядывает папирус. На голове женщины — металлический шлем с двумя рогами и шаром на них. Позади же, на фоне пилона — входа в храм, четко выступают две колонны огромные, они поддерживают портал…

…Отсырели краски лета, солнце искоса глядит, ну а я еще не петый, все во мне еще гудит! Шелушатся, блекнут краски, ветер морщится в листве, так случилось: не обласкан я по молодой весне… Может быть, застыло время настояться на тиши?.. Далеко заброшу кремень я спрессованной души! Не обласкан, не растаскан, берегу я свой уют. Я не выставляю краски, и дожди на них не льют! Да, вокруг меня — все блекнет, а моя душа — цветок, что не дрогнет, не намокнет — потому что я так смог! А моя душа все ярче, все заметнее для всех: где позволят ей — поплачет, где воспримут — дарит смех! Так и осенью: то солнце, то дожди… Я Арлекин. Хорошо мне так смеется там, где плачут дураки! Плачь и смех иной весною — не коснутся головы. И тогда, все ставши мною, назовут меня на «Вы»…

…Араб… Арестант… Артист… Вдова… Военнослужащий… Вор… Гости… Грабители… Дама… Девушка… Дети… Дитя… Друг… Жена… Женщина… Землекоп… Идиот… Карлик… Лакей… Люди… Мертвец… Мать… Милиционер… Младенец… Монах… Мужчина… Муж… Невеста… Нищий…

…Право в силе… Свобода — идея. Либерализм… Золото. Вера. Самоуправление… Деспотизм капитала… Внутренний враг… Толпа… Анархия… Политика и мораль… Право сильного… Непоборимость власти… Цель оправдывает средства… Толпа — слепец… Партийные раздоры… Наиболее целесообразный образ правления — самодержавие… Спирт. Классицизм. Разврат… Террор… Свобода, равенство, братство… Принцип династического правления… Уничтожение привилегий аристократии… Новая аристократия… Психологический расчет… Абстракция свободы… Сменяемость народных представителей…

…Печник… Подкидыш… Покойник… Почтальон… Президент… Противник… Слепой… Соучастник… Сын… Старики… Старушка… Толпа… Труп… Урод… Учитель… Царь… Царица (Король, Королева)… Ювелир…

…Александр Корщиков, Александр Корщиков…

…Небольшая книжица в красном переплете, машинописный текст, рассказ второй, сборник философских рассказов, двенадцать философских рассказов…

Александр Корщиков, Александр Корщиков…

Небольшая книжица в красном переплете…

ПРАВО В СИЛЕ?

Жил да был один счастливый человек, и все-то у него мирно и ладно укладывалось в жизни. Никто ему не мешал…

Однажды мимо его благодатного жилища проходил другой, хитрый человек. Откуда он, этот проходивший, был родом и куда шел, путь свой держал никто не знал. Одно только и значилось в его родословной бумаге, что прибыл он…

И вот захотелось этому прохожему человеку, хитрецу, остановиться на жительство в благодатном жилище счастливчика, ибо своего жилища хитрец не имел и строить не очень-то хотел…

Попросился он, и счастливчик приютил его у себя, приютил прихожанина, потому что жил он счастливо и нарушать свое благочувствование отказом в жительстве, дабы потом не помнить об этом злополучно, — не подумал.

Тут надо оговориться наперед о немаловажном обстоятельстве: счастливчик был очень сильным и крепким в телесах своих, а хитрец — совсем наоборот, народился хлипким, с масленым блеском в глазах.

Хитрец начал жить у счастливчика. Он откровенно побаивался его. Но жить хотелось ему по-хитрому: чтобы и в жилище счастливчика пребывать да в подчинении бы и счастливчик был!

Много рассуждал про себя хитрец о том, как же подчинить себе счастливчика. И вот однажды он придумал, поразмыслив.

Если на стороне сильного и крепкого счастливчика все права на уклад в благодатном жилище, и он, хитрец, обязан жить в подчинении, то почему бы не сделать наоборот?! Так, чтобы иметь право, и тогда — сила явится в подчинении тебе, ибо сила — слепа, а право — зряче! Так рассудил хитрец…

— Пусть же сила созерцает себя через право! — воскликнул он. И это означало, что сила счастливчика должна была перейти в единоначальное подчинение хитреца.

Теперь, когда вывод стал ясен, оставалось обозначить верно и непобедимо, исходя из уклада счастливчика, свое право хитреца. Надо было самому стать воплощением права. И тут хитрецу пришла на ум нужная идея!

Дело в том, что всякий раз, когда он, хитрец, обращался к счастливчику со своими предложениями об изменениях в жизненном укладе благодатного жилища, счастливчик всегда отвечал одно: так жить мне подсказывает сердце, ветер, река, лес и небо, забор…

И вот как-то поутру счастливчик вышел во двор после благодатного сна, чтобы привычно приступить к своему укладу жизни. И вдруг:

На заборе зеленой краской, крупными каракулями на языке счастливчика было написано: «Отныне главой сего благодатного жилища является прихожанин, и ты, счастливчик, должен ему подчиняться во всем!

Следом за счастливчиком, прищуренно улыбаясь, вышел и хитрец на порог дома и принял гордую позу избранного!

Счастливчик, привыкший подчиняться, прислушиваться к окружающим подсказкам, не удивился надписи на заборе, и хотя сердце у него и защемило незнакомо, но он подчинился безоговорочно, признал хитреца главой и низко поклонился ему. Ведь счастливчику и невдомек было то, что хитрец сам, вчера вечером, тайком, написал эти приказные слова на заборе!

— Ты видишь?! — воскликнул театрально хитрец, обращаясь к счастливчику. — Забор тебе сегодня подсказал, чтобы ты во всем слушался меня, ибо я есть — забороизбранный человек!

И начались с того самого дня и часа в благодатном жилище счастливчика «Заборные дни» правления хитреца. И напрасно счастливчик ожидал встретить каждое утро долгожданную надпись на заборе, которая бы возвестила облегчение и восстановила бы справедливость, вернула бы право распоряжаться в благодатном жилище его первому, истинному хозяину по законам: сердца, ветра, реки, забора и неба.

Но появлялись все новые надписи на заборе, закрепощающие счастливчика, и он уже и не знал, когда все это кончится, и что же ему теперь делать, и как жить дальше?..

«Получается, что не право в силе, а сила в праве!» — подумал я и отвернулся от книжицы в красном переплете. Но что-то остановило меня удаляться, растаивать от нее. И в следующее мгновение понял я: чтобы возвратиться в земное тело мое, надо обладать правом на волю это сделать. Не на волю — желать этого, а именно — на волю возвратиться! А я, пока еще, только лишь имел возможность желать вернуться обратно!..

Победить коллективную волю астральной шайки! Она явилась реальной силой, и я нуждаюсь в обладании правом на эту силу.

Астральная шайка сделала «надпись на заборе» подобно хитрецу. И я поверил в нее, подчинился своему заключению в астральном теле добровольно: вне камеры и связанных рук! Ибо моя камера и связанные руки — это моя вера!

Господи! Вот что значит пребывать не краешком, а без остатка в мире своей веры! Но мог ли я иметь с собою хотя бы тень сомнения? Казалось бы, как легко: не поверь в приговор астральной шайки — и все! И ты — снова дома, в теле! Нет! Подобного случиться не могло, в мире моей веры! Я не мог не поверить в приговор. Ведь если бы я это смог, то, прежде всего, я никогда бы не вышел в Астрал! Я избавился от веры вовне меня на физическом плане, но я еще так беззащитно верил тогда в реальность Астрала. В том и состояла моя беда…

В ПЛЕНУ АСТРАЛЬНОЙ ВЕРЫ

Астральный мир теперь для меня был такой же реальностью, как раньше являлся незыблемостью и несокрушимостью мир земли. Если прежде я тяжело искал выхода в Астрал, специально упражнялся в этом, вел особенный образ жизни моих чувств и мыслей, образов, и Астрал мне казался диковинкой, восторженно-сияющей новью впереди, в приближении своем: мечталось, воспитывалось астральное пространство, нарабатывалось во мне; то ныне я начинал забывать — что такое земной мир, неповторимости которого и прочности мне так не хватало!

Я усердно искал выхода, но теперь из Астрала в земной мир! Пока мне это не удавалось, да я еще и не знал, как это сделать, — надо было научиться!

Несостоятельность всех моих попыток вернуться в свое земное тело обнажилась до отвращения от этого действа и дошла до того, что я уже и не помышлял больше вернуться к этим опытам не иначе как через победу над коллективной волей астральной шайки Остапа Моисеевича, — ревностного обладателя, служителя темных сил.

Эта шайка являлась реальной силой, и я нуждался в обладании правом на эту силу.

Астральная шайка сделала своеобразную надпись на «заборе», и я поверил в нее и подчинился своему заключению в астральном мире добровольно: вне камеры и связанных рук.

Выходило, что Остап Моисеевич был не только начальником ОВД моего района, но и, в каком-то земном смысле, своеобразным начальником ОВД определенного астрального подплана.

Ну да мне от понимания этого не приходилось легче воспринимать свое заключение в Астрале. Своею легкостью и доступностью, но и определенным подчинением и зависимостью от меня, мое астральное тело утомило меня.

Господи! Вот что значит пребывать без остатка в мире своей веры и воли!

Казалось бы: как легко — не поверь только в приговор астральной шайки — и все! И ты снова дома, в земном теле!

Нет!.. Подобного случиться не могло!

Я находился не просто в астральном мире, а прежде всего в мире своей веры, и в какой-то усеченной степени воли!

Здесь хотел бы я сразу же оговориться, что в Астрале чувства и страсти человека просачиваются на первый план, воля человека целиком зависит от владения своими страстями и чувствами. К примеру: если в земной жизни человек чем-то неистово бесконтрольно увлекался, услаждался, полностью подчинялся этому увлечению, страсти своей, то в астральном мире он будет то и дело нянчиться с этим пороком, и воля его будет усечена этим.

Я находился в мире своей веры. Я не мог не поверить в приговор, ведь если бы я это смог, то, прежде всего, я никогда бы не вышел в Астрал! Ибо, не поверить в приговор и одновременно находиться в Астрале означало бы не что иное, в качестве примера земного, как то, что я находился бы среди, скажем, своих друзей и громогласно утверждал бы свое телесное неприсутствие! И если бы меня начали в тот момент пинать, то мне бы пришлось либо поверить в свое физическое присутствие, либо не поверить, но физически все равно присутствовать и получать самые настоящие побои, с синяками и ссадинами! Мир нашей веры, каким бы он ни являлся, существует, когда он уже открыт нами, автоматически живет, начинает жить независимо от нас, и уничтожить его, разрушить, не поверить в него: громаднейшая и практически неосуществимая участь! Такое подвластно только высшим существам или богам!

Здесь удивительный парадокс! Пословица, говорящая о том, что легче разрушить, чем построить, — превращается в пылинку на дороге, вообразившую себя камнем! Построить мир своей веры тяжело, но все-таки легче, чем разрушить его основы! Мир настоящей веры — нерушим! А уж тем более дважды нерушим — мир веры коллективной!

Астрал — это обнавленный пример, по крайней мере для меня, пример придуманности, коллективного построения веры до незыблемой реальности, каковым является когда-то такой доступный и мне мир физических форм.

Но у меня еще была надежда созерцать и частично или временно обладать восприятием земного мира, но эта возможность лежала через преодоление брезгливости присутствия в чужих земных телах! Мало того, — эта возможность, кроме брезгливости, вызывала во мне чувство преступности! Ведь завладевать чужим телом, хотя бы и частично, — означало держать на устрашимо-волевом или соблазнительном прицеле испуганную или наслаждающуюся брошенной «костью» для отвлечения внимания сущность, хозяина данного тела!

Я видел, странствуя в Астрале, как многие подлые сущности его причудливых просторов воображения, другими словами — астральные жители, в особенности жители низшего подплана Астрала, — прямо-таки следили и выслеживали, поджидали и вкрадчиво, исподтишка, а то и нагло, бесцеремонно впивались, внедрялись в чужие, увлеченные страстями тела и вытворяли такие разбойничества, так уж ненасытно упивались вкусом чужого тела, что изводили его порою до полного истощения: пока оно не падало замертво наземь — не оставляли его!

А всему виною безвольные медитации, усердно-доверчивые гадания, многострадальные в таинственности спиритические сеансы и прочая чертовщина!

Люди, там, на земле, и не догадываются даже, насколько они легко доступны через все вышеперечисленное оболванивание себя, доступны одержанию, ношению в себе других астральных сущностей, которые либо исподволь мешают жить, подобно духовным червям, хозяину тела, разлагают его, либо сами владеют предоставившимся телом и сводят хозяина с ума, или же одержимо тащат его тело по пути той страсти, которая приятна им самим, а не хозяину! Вот почему так часто алкоголик или еще какой-либо чем-то одержиый человек раскаивается в минуты прозрения, сквозь пелену захвативших его тело астральных жителей. Но вскоре снова отдается их яростному правлению!

Как же уместна здесь та пословица, которая говорит: «Семь раз отмерь, а один раз отрежь»!

И действительно, — семь раз подумай хорошенько: ты ли на самом деле хочешь задуманного, просящегося на исполнение или же этого желает вселившаяся в тебя астральная сущность. Все болезни наши тоже — одержание! Берегитесь быть одержимыми!..

И что интересно, я открыл для себя понятие ада или, по крайней мере, его элементов. Вообразить, и то будет страшно, а видеть и болезненно ощущать, как страдают те или другие астральные сущности, по разным причинам некогда расставшись со своим земным телом, умерев там, на земле, как страдают они здесь, в Астрале! С телом-то земным они расстались, а вот с воспитанной страстью своею, за свою земную жизнь воспитанной прочно и основательно, они очень и очень долго не могут, не в силах расстаться! Их астральное воображение выламывается в чудовищных муках, оно ищет прежнего земного наслаждения, но тела нет, и остается только лишь метаться от пронзительной боли желания, без надежды, и потому так часто безумно врываться в чужое тело!

За всем этим я наблюдал как бы со стороны, как, впрочем, наблюдал я со стороны и за земной жизнью, а последнее было нелегко, ибо мир земных форм, теперь, виделся по-иному. Я видел астральные тела людей, животных, птиц и насекомых, растений и прочих предметов земли, как-то: морей и океанов, рек, гор, зданий… У меня появилась возможность созерцать Астрал людей и всевозможных предметов одновременно изнутри и со стороны!

Так, люди представлялись довольно удивительно: все человеческие органы измели свою окраску и все они были испещрены светящимися точками, а мысли, мысли переливались светящимися искорками!

Да, я видел мысли, и даже, при желании, мог бы многими из них управлять, на что я не решался, как это делали те, подлые и страстные астральные существа, а так же и другие (с какими-то умыслом и исполнением) астральные жители, разнообразие и предназначение которых, как я понимал, для своей пользы мне еще предстояло изучить. Да, я больше пока смотрел со стороны, нежели вклинивался в их жизнь. Правда, однажды мне довелось подсказать одному алкоголику земли, я только слегка подправил его мысли, подсказать ему во время случившейся с ним белой горячки, что он пил не сам, а его заставили. Алкоголик пить тут же отрекся, а вот астральная сущность, присутствие которой в теле алкоголика стало теперь неуместным, разъяренно бросилась на меня, дабы отомстить! Но я мысленно и искренне погасил ее пыл, и сущность послушалась, и успокоилась, и задумчиво улетела прочь. Не знаю, вылечил ли я пристрастие к спиртному у нее, но то, что я обладаю немалой астральной силой, понял я, осознал с удовольствием.

А обладал я ею в силу того, что у меня, как бы там ни было, хоть слабенькая, но осталась связь с моим земным телом, лежащим на диване в летаргии, и поэтому оно будто конденсировало, подпитывало мое астральное тело тонкой энергией, ведь земное тело подкармливали, там, на земле, и ухаживали за ним…

Итак, я находился в астральной западне.

Но все больше я начинал понимать, размышляя о путях своего освобождения, что мне необходимо выйти на контакт с Юрой Боживым, который теперь, как я знал, жил с моей, когда-то моей, Викой.

Легко сказать: «Выйти на контакт!» Но как это сделать?

Появиться пред другом в астральном сгустке с обращением: «Здравствуй, Юра! Помоги мне!» Абсурд!

Божив, хоть и весьма отличен от многих, хоть и весьма близок к пониманию подобных вещей, но, все-таки, не настолько подготовленный человек, чтобы не растеряться и не пойти на прием к психиатру или же не начать поголовное оповещение окружающих людей о чуде, феномене, вместо того чтобы серьезно вникнуть в мои обстоятельства, принять мои наставления и на самом деле действительно помочь. Нет, в астральном сгустке перед Юрой появляться ни в коем случае нельзя, по крайней мере, пока — нельзя.

Но что же делать? Как-то же надо направить Божива не путь помощи мне?!

Оставалось одно: либо взять попечительство над Юрой, из Астрала вести его жизнь по нужному мне руслу, и тогда мне по-существу некогда будет заниматься самому изучением астрального мира, что не в малой степени имело возможность обернуться неожиданностью быть ввергнутым в какую-нибудь новую, дополнительно, еще более сложную астральную ситуацию, вместо того чтобы держать ухо востро, да и времени на такой ход событий моего освобождения уйдет куда как много; либо оставалось мне второе — завладеть или завладевать по мере необходимости чьим-либо земным телом и в таком обличии войти в контакт с другом, правда, здесь это шаткое по непредсказуемости предприятие могут поджидать невероятные осложнения! И все же последний способ по времени гораздо короче второго.

С крепнущей надеждой я решительно пошел по второму пути, ибо лишь в таком случае я имел возможность изучать Астрал без напрасной траты времени на новые поиски и построения своего освобождения…

В самом начале мои «проделки», иначе и не назовешь, были скромны. Попросту говоря, я внедрился в один из Викиных снов.

Почему именно Викиных? Да потому, что, хоть я и собирался навести прочный контакт с Юрой, но я хорошо помнил однажды сделанный мною вывод: все серьезное производи через что-то, через кого-то, если хочешь, чтобы то, что задумал воплотить — удалось обязательно!

Во-первых, перекладывая свои заботы на кого-то или на что-то, ты высвобождаешь свою энергию, получаешь ее сэкономленную, а значит дополнительную порцию, и одновременно парализуешь чужую энергию, а значит твое дело пойдет, будь уверен, с меньшим сопротивлением, если учесть, что ты мало того что парализуешь, нейтрализуешь чуждую энергию, но и заставляешь ее работать на себя! Это все во-первых.

А во-вторых… Дело в том, что длительные мои наблюдения всевозможных продвижений жизненных дел привели меня к оригинальному и довольно неожиданному суждению, закономерности, к примеру: попроси кого-нибудь о чем-нибудь, и эта твоя просьба останется наедине с тем человеком, которого ты ею озадачил, и ты вынужден будешь сам ему о своей просьбе напоминать каждый раз! И этот человек, если ты не будешь иметь возможности напоминать ему о своей просьбе, в конце концов — подумает о ней, подумает, да и чаще всего отвергнет, избавится от твоей просьбы, возьмет и забудет ее! Но попроси о том же самом через кого-то из близких ему людей, и ты можешь считать, что сопроводил человека не только своей просьбой, но и стимулятором таковой! И чем ближе, роднее тот, через кого ты передал свою просьбу человеку, тем надежнее исход выполнения, осуществления ее, в особенности, если тот близкий человек действительно любим.

Вот почему многие дела воплощались, даже исторические дела, через мужа или жену, путем воздействия жены на мужа и наоборот.

А если же не через кого воздействовать, то можно избрать для этого любой предмет или какое-либо место, что очень близки и дороги человеку, к которому ты обращаешся со своей просьбой. Я сказал бы даже, что через предметы или какие-то места воздействовать можно гораздо сильнее, нежели через близкого человека, ибо люди всегда в существе своем многословны или многовыразительны, в любом случае они передвигаются лично, а предметы статичны или же передвигаются с помощью своего хозяина, который их обожает, или же хозяин передвигается мимо их неподвижности, а значит и ваша просьба там, на своем месте, и каждый раз готова о себе напомнить! Предметы немногословны и потому сохраняют определенное более или менее настроение, а за многословностью или многовыразительностью людской легко или гораздо легче не замечать просьбы! Но правильно обыграть предмет или место — это особый дар, не каждому данный, и потому широкому кругу повседневности легче воздействовать через людей.

Но через предметы или места — все-таки это здорово! Например: увязать свою просьбу с любимой ложкой того человека, к которому просьба твоя обращена, или, скажем, с кроватью, на которой он спит, с понравившейся ему песенкой, мелодией… Вот почему я так редко, в последнее время моего пребывания в земном теле, приглашал кого-либо к себе домой в гости: понаследят везде, поперепачкают все словесами своими, а потом днями, неделями, а то и годами будешь помнить Бог знает какую однажды высказанную кем-то чепуху! Бывало, я даже выбрасывал подобные надоедливые вещи! И еще: если есть такая возможность, то неплохо бы и менять время от времени место жительства! И вот еще что я понял: ни в коем случае нельзя водить никого на свете в святые для тебя места, даже упоминать о них не надо! В таких местах ты черпаешь энергию созерцания и своего мышления, ведь если наследят и перепачкают все и там, то вообще негде будет укрыться иной раз и получить свежее подкрепление сил, осуществить передышку или принять очистительное покровительство!

На предметы у меня не было времени, да и все они являлись в существенном смысле недосягаемы для меня, предметы земли.

Итак, я внедрился в один из Викиных снов! Но сделать это было невероятно трудно!

Вика была неимоверно и основательно к этому времени набожна!

На ночь она читала страшные молитвы, которые огнем обступали всю ее квартиру, и даже к утру, когда огонь угасал, я все равно не мог, как ни старался, пробраться к астральному телу девушки, потому что вся квартира хоть и не была объята мощным пламенем молитвенности, но продолжала являться передо мною непроницаемой, и все это из-за крестных знамений, наложенных еще с вечера на стены, окна, пол и потолок, на все двери квартиры. Вика исполняла свои божественные манипуляции исправно!

Я все мог видеть сквозь эти стены, пол и потолок, окна и двери, но пройти, просочиться сквозь них мне не удавалось: каждый раз неведомая преграда Викиной веры останавливала ход моего астрального воображения!

Но все-таки среди всяческого рода божественных построений улучил я момент.

Мне посчастливилось, это было так: Вика прилегла на диване посмотреть телевизор и незаметно уснула без крестов и молитв. Тут-то я к ней и пробрался!

Вначале я обернулся перед ней ее мамой, живущей в деревне, и позвал девушку прогуляться в астральный лес.

На поляне мы остановились. Вика подошла к своей маме, и обняла ее, и поцеловала в щеку, и крепко прижалась к груди.

«Пора!» — подумал я и поспешил обернуться в свое, земное обличие!

Вика ничего не соображала, она приняла эту метаморфозу как должное и тут же принялась со мною целоваться.

— Сереженька, — говорила она. — Я люблю тебя, миленький!

Мне тоже, по старой памяти, захотелось предаться страсти, и я познал Вику, и мы наслаждались в томительно-нежных переливах воображения.

Потом я увидел, как Юра едет в автобусе домой, ему оставалось две остановки и потом еще минут пять хотьбы, значит, мое время пребывания в Викином сне ограничивалось уже десятью минутами.

— Хватит! — резко, неожиданно для девушки отрубил я и отклонил таявшую Вику от себя, крепко держа ее за плечи.

— Ну, Сережа! — упрямо капризничала она.

— Слушай внимательно! — предупреждающе и довольно сурово сказал я и встряхнул девушку за плечи. Она встрепенулась, опьяненная страстью, но насторожилась.

— Это — не сон! — как можно внушительнее определил я для Вики. — Все, что я буду говорить, запомни и слово в слово передай Юре! Ясно?

— Ясно… — пристально присматриваясь ко мне и словно что-то вспоминая, покорилась она…

Вика рыдала, сидя на диване. Юра суетился возле нее: успокаивал, подносил воду в стакане, становился перед девушкой на колени и целовал мокрые от слез щеки.

— Я умоляю тебя, расскажи все по порядку, Викочка, я знаю, я чувствую, что это серьезно. Ну перестань, родненькая, не плачь! Мы должны ему помочь! Что он еще, сосредоточься, пожалуйста, что он еще сказал? уговаривал девушку Юра.

Наконец, мне это надоело, и я выдернул из Викиной головы, будто серебристый волосок, мысль о жалости ко мне, и Вика тут же успокоилась, словно актриса, выходя из роли и переходя на разговор с режиссером о генеральной линии спектакля.

— Он сказал, — проговорила она рассудительно улыбнувшись, — чтобы ты, Юра, не пугался встречи с какой-нибудь неожиданностью в твоей жизни или таинственностью и не бежал бы рассказывать об этом всем, кому ни попадя, а так же не вздумал идти на прием к психиатру при обнаружении необычного! Словом, передал тебе Сережа, что бы ни происходило — это будет дело его рук. И еще… — Вика призадумалась. — И еще он сказал: «Это все необходимо для моего спасения, Астрал — действительно существует!» — это буквально его слова!

— Повтори еще раз, — попросил Юра.

— «Это все необходимо для моего спасения, Астрал — действительно существует!» — повторила девушка.

Чтобы ситуация не показалась странной при воспоминании о ней, по крайней мере для Вики, за Юру я теперь был спокоен, я вернул серебристый волосок мысли о жалости ко мне обратно в искрящуюся голову девушки, и Вика снова, будто опомнившись, разрыдалась…

ПОСЕЩЕНИЕ

Сабинушка, зябко поджав ножки, спала в соседней комнате на раскладушке. Наташа, медленно, на цыпочках мыла посуду на кухне…

Теперь у меня дома многое существенно изменилось: моя мама уступила свою комнату, а сама перебралась в мою спальню. В ту же, мамину, комнату перенесли и меня, точнее — мое земное тело, и уложили его на диван, и отгородили легкой разноцветно ширмой. Так и вышло — из одной маминой — две комнатки. В первой едва помещался диван с моим земным телом, в другой комнате среди остальной меблировки настороженно проживала моя таинственная семья: уже двухлетняя дочурка и Наташа, жена…

Вначале я приблизился как можно ближе к физическому плану, так притиснулся к его плотным красочным формам, что меня увидеть конечно нельзя было бы, но если бы кто-то, например, Наташа, вошел бы сейчас в комнату, он наверняка бы ощутил теплоту моего зависшего воображения здесь, посредине комнаты, возле Сабины.

Конечно, такая густота моих чувств значительно утяжеляла мое психическое равновесие, и теперь оно существенно походило на чисто земное состояние, состояние, когда человек может и выйти из-под собственного контроля, и натворить чего-либо такого, в чем он потом будет раскаиваться и сожалеть. Но ничего поделать было нельзя, ибо лишь в таком астральном сгустке, состоянии утяжеления, концентрации, насколько это было возможно в моем арестантском положении, концентрации моих чувств в отъединенную теперь от земного тела сущность, мог я смутно, но различать подлинность физических, плотных очертаний земли, а не довольствоваться надоедливо-доступным: пластилиновостью и гармоничным простором Астрала!

Сабине в это время снился удивительный сон!

Девочка ласкала мамины груди, целовала их и потихонечку, наслаждаясь, отсасывала из них молоко, которое покапывало у нее с розового подбородка на колени. Обе они, мама и дочь, блаженствовали, были голенькие, нежились и целовались…

Не знаю, что руководило мною, но я, будто погибающий от неистощимого голода, увидевший спасительную монету, кинулся к земному телу моей дочери!

На несколько секунд я остановился возле этого тела, и у меня промелькнули стихи, которые когда-то пытался я посвятить Викиной дочери, но так и не окончил их:

Девочка-кокетка

На велосипеде,

Будто бы конфетка,

Крошка мятный ветер!

Крохотные дали

Привлекают девочку,

Колесо педалят

Ножки, словно белочки!..

«Стоп», — попытался я сказать себе внутренним всплеском воли, но мои отчаянные барьеры нравственности и самообладания рушились…

Сабина была еще несмышлена и не умела контролировать неосознанно во время сновидения свое земное тело.

Желание пожирало меня! Сгусток моих чувств вибрировал и грозил мне таким уплотнением, что меня смогли бы тогда увидеть, как призрак на физическом плане! Этого допустить никак нельзя. Оставалось выбрать что-то одно: либо вернуться в безвременность Астрала, либо войти в тело, в земное тело моей дочери!

Наконец, секунды колебания остановились. И я, о Боже, вошел в земное тело малютки!

Теперь это уже был сон, астральный сон, ибо, для того чтобы обладать земным телом, надо уснуть в Астрале или хотя бы вздремнуть!

Желания и чувства — это всегда проявления воли. И вот мои желания и чувства отчетливо улеглись в размеры детского тела.

Пока моя дочь невинно обвораживалась сном, я, словно маньяк, пошевелил кончиками своей воли и силою поднял земное тело девочки с раскладушки и открыл ее глаза!

Теперь я резко видел, как раньше, физический мир! И меня в первую же секунду обдало тоской, страшным чувством потерянности чего-то самого что ни на есть близкого и дорогого.

В следующее мгновение Сабина, а точнее ее земное тело, руководимое мною, с одержимо взрослым выражением лица твердо зашагало за ширму!

«Тело! — ударила меня мысль. — Мое тело! Я так соскучился по нему!» вслух сказала крохотная девочка, сказала без каких-либо погрешностей в произношении, сказала так, что если бы кто-нибудь мог услышать это, он неминуемо бы испугался.

Тело моей дочери было до такой степени тесным для меня, что казалось, оно — вот-вот растрескается! Я шагал слабенькими ножками, делая эти крохотные шаги, будто играл в карманные, величиной со спичечный коробок шахматы!

Я все время боялся сделать что-нибудь не так, какую-нибудь неловкость, непростительное, необдуманное резкое движение: ведь мое воображение не было так сковано во взмысленности, в такие маленькие рамки. По своему жизненному опыту я был взрослым человеком, мужчиной, и все мои движения, освоенные за долгую жизнь, никак нельзя было полностью перенести на неуклюжее тельце дочери.

Я не знал, а это являлось особенно грустным и вызывало особую настороженность, не знал я самого главного, пределов этого земного тельца, и, что еще важнее, я и не чувствовал их! Да! В том-то и состоял риск овладения чужим челом, а тем более телом маленького ребенка, что никакой боли не ощущаешь в нем! И потому шагал я хотя и уверенно, но достаточно настороженно.

Достаточно было сделать один неверный шаг, в полном объеме взрослого человека, и я незамедлительно бы натворил бед, и, возможно, непоправимых! Эти маленькие ножки! Связки, сухожилия могли попросту говоря порваться, в любой момент могла бы хрустнуть какая-нибудь, еще такая «молочная», косточка! Нет! Не дай Бог!

И потому я хотя и шагал одержимо, но какое-то усилие, островок нравственности, так же одержимо помнили об ответственности!..

Ну вот, я стоял у изголовья своего земного тела, сосредоточенно всматривался в свое, казавшееся безжизненным, заостренное лицо. Муть ожесточенности к бессилию своего положения, безумное сожаление о происходящем начинало одолевать мой рассудок. Но я еще с трудом, но мог сдерживать себя.

Так я простоял у своего изголовья некоторое время: в молчании, в переосмысливании всего на свете.

Вскоре я почувствовал, как Сабинино сердечко заколотилось, ее дыхание стало прерывистым, спазмы окольцовывали горлышко. Подобные взрослые переживания были способны убить малышку! Сердечко могло бы не выдержать, а детские легкие — просто порваться!

Насколько у меня хватало сил, я сдержался, но слезы, они все-таки покатились, закувыркались по щечкам девочки.

Маленькой ручкой я прикоснулся к жестким волосам моего земного тела, и неожиданно захныкало и громко разрыдалось Сабинино лицо!

Да, я плакал, отчаянно ревел детским голосом…

Вбежала в комнату Наташа, о ней-то я совсем забыл! И тут я обернулся назад на ее зов и взглянул серьезно ей в глаза так, что Наташа остановилась на мгновение, как завороженная.

— Наташа! — громко и внятно сказала девочка, но тут же я замолчал, ибо последствия для моей Сабинушки, если бы я продолжал говорить в ее теле, оказались бы непредсказуемыми…

— Сабинушка, что с тобой?! — кинулась наконец опомнившаяся Наташа ко мне и обняла свою дочь.

Но как только Наташа обняла мое хрупкое тельце, я тут же пришел в себя: немедленно сосредоточился, и покинул тело своей дочери, и завис в изнемогших чувствах поодаль.

Остальное произошло по сценарию природы: Сабина проснулась, пришла в себя, уже будучи на руках у растерянной мамы, целовавшей и отчаянно обнимавшей дочь.

— Сабинушка, доченька, тебе что-то приснилось страшное? Успокойся, маленькая, мама с тобой, все хорошо…

Девочка была абсолютно спокойна после того как проснулась, и подобный перепад немало насторожил Наташу, и она даже недоверчиво огляделась по сторонам.

— Я плакала? — заинтересованно и неуклюже пролепетала Сабинушка.

— Да, малышка, да, Сабинушка, — приговаривала Наташа, и слезы едва сверкнули у нее в глазах. — Скажи, ты, наверное, плакала о папе? Ты хочешь, чтобы он встал? Да, маленькая?

— Мама, мама! — потеребила Сабина свою разволновавшуюся маму за отворот халата.

— Что, доченька?

— Мама, я хочу си-и! — закапризничала девочка.

— Да ты что! — игриво удивилась Наташа, этот поворот ее немного успокоил. — Ты же у меня такая взрослая!

— Хочу си-и! — не унималась Сабина, и действительно, теперь уже по своей воле, начала хныкать и уже приготовилась разрыдаться.

— Вот это да! — укоряла ее Наташа. — И не стыдно тебе? Ведь сисю сосут только маленькие детки!

В БИБЛИОТЕКЕ ЧУВСТВ

…Я долго так страницы перелистывал,

Осмысливая буквенную вязь,

И мне хотелось дня такого чистого!..

А на страницах: черной краски грязь.

Довольно книгу перепачкал рок,

Лишь белые просветы между строк!..

Но все же нет!.. Здесь истина права:

Чтобы прочесть союз добра и зла

Все в черных красках светлые слова…

Я прочитал это, свое, случайно разлистнутое по настроению, стихотворение, захлопнул книгу и поставил ее на одну из полок моей астральной библиотеки и призадумался…

Астральная комната, я давно здесь не был, но теперь хорошо владел ее законами, и стоило мне чего-либо пожелать, как это желаемое, возникшее всего лишь, как я называл, «во взмысленном вдохновении», другими словами в осмысленном течении воли, итак, желание являлось в том или другом незамедлительно сформированном образе, такое доступное, невинное и податливое.

Вот и сейчас я сидел в удивительном астральном кресле, какое только могла придумать, вообразить в самом совершенстве, самая гениальная инженерная мысль, там, на Земле.

Кресло реагировало на мое настроение, изменяло цвет и величину своих частей, оно как бы было связано с моим подсознанием, в различных местах своих могло уплотняться даже растворяться до ощущения свободного парения у сидящего, также оно принимало любые конфигурации: усаживало, наклоняло меня в любые стороны…

Но абсолютно не этим комфортом были сейчас заняты мои осознанные просветы раздумий. Я перебирал мысленные тропы, чтобы наконец добраться, выбраться на необходимую магистраль волевой устремленности, которая выведет мою осознанную душу к светоносному решению. Но пока только лишь мои мыслительные тропы изматывали мое воображение, заставляли еще и еще раз пробегать по ним.

Мне часто вспоминались Саша Корщиков, Аня Олейникова. В Астрале я их не встречал.

«Видимо, — рассуждал я, сидя в астральном кресле, — Саша находится где-то в Ментале, а вот Аня, она, вероятнее всего, не занимается серьезно Астралом. Я же помню, как она сказала мне как-то: «Хватит, я один раз получила такой возвратный удар!»

Уже не в первый раз мне приходилось оживлять в своей памяти образ учителя, Ивана. Он тоже не появлялся. И как ни старался я призвать его на помощь, усилия мои были тщетны. А отыскать Ивана самому у меня не хватало астрального опыта, ибо подобные похождения неизвестно чем способны закончиться! «Странно, — рассуждал я. — Не может быть! Ведь Иван обязательно пользуется пространствами Астрала, тогда почему же все-таки он так и не вышел на меня?…»

Далеко удаляться от своего земного, так сказать, дома, я не очень-то часто старался: боялся, что если мои астральные враги, шайка Остапа Моисеевича, способны были заблокировать мое возвращение в земное тело, то вполне не исключена и вероятность подобного же блока или какого-либо иного ухищрения, неведомого мне, и тогда не удастся возврат даже в астральное пространство моего земного тела, как говорится, «пиши пропало»: я не сумею выйти на контакт ни с Юрой Боживым, ни с кем-то другим, близким мне человеком, не то чтобы пытаться искать варианты овладения своим земным телом!

Однако мое пребывание в астральном мире не сопрягалось с особыми трудностями. Меня никто, по крайней мере пока, не преследовал и не обижал. Все протекало плавно и четко: образы выказывали мгновенное послушание, а мысленные островки сохраняли сокровенную свежесть. Словом, чувства — верно служили мне и не отягощали моей, теперь наработанной, мускулистой воли.

«И все же, почему Иван до сих пор не поможет мне? — повторял я свой незадачливый вопрос, который исподволь, но одолевал меня. — Он, не может же не знать, что такое летаргический сон! — возмущался я учителем, но тут же немедленно оправдывал своего наставника по Астралу. — А почему, собственно говоря, он обязан мне помочь?! Это мои трудности, мое испытание! Все, что он мог дать мне и успеть пояснить, он дал и пояснил, остальное зависит от меня самого! Сам я должен найти выход и стать, наконец, тем самым Победителем из Первой Тайны Священной Книги Тота!

Ну, хорошо! Придет учитель, поможет мне, и что тогда? Да ничего! Пусть даже поддержит меня Иван, как говорится, «своей ладонью», поддержит некоторое время, и все, — не выход это из положения! Надо победить только самому, ибо если я не смогу одержать верх надо всем этим сейчас, а лишь понадеюсь на чужую помощь, воспользуюсь поддержкой учителя, то я неминуемо проиграю, потерплю крушение в чем-то следующем, в еще более серьезном и трудном, нежели теперешняя ситуация, мое астральное заключение. Нет уж, побеждать — так побеждать самому, побеждать основательно, бесповоротно!»

Я подался немного вперед в обмякшем кресле, и снова достал один из томиков астральной библиотеки, и разлистнул его:

Всеобъем

Какое чудо — одиночество!

Оно мне дарит лишь меня…

Я становлюсь — Мое Высочество,

Себя единственно пленя…

Я помещусь в пространстве узеньком,

Не я, — пространство будет узником…

Я перелистнул страницу, не дочитав стихотворение, и пробежал глазами следующее:

Скоморох

Одинокое безумство

Рядом, около меня…

Дружбу, вражество и пусто

Предлагаю слепкам дня.

Я шагаю им навстречу,

Плачу или хохочу:

Утро, день и снова вечер,

С ночью я — плечо к плечу!

Засыпают все излишья

Дети ночи… Я — трубя:

В размышлении затишья,

В одиночестве себя…

Дочитав скоро это стихотворение, я слегка отклонился назад и отстранился от книги взглядом.

И тут — свершилось нечто невероятное!

Можно было ожидать многое, самое сногшибательное и неповторимое, но только не это, как подумаешь, — простенькое, но величайшее и так необходимое мне!

Если ничего не ждешь, значит, что-то ждет тебя; если ничего не встречаешь, значит, что-то встречает тебя!

Так и я по прочтении последнего стихотворения находился в довольно отрешенной дреме моих помыслов, я выразился бы даже так: мои думы не покидали меня, но они перестали быть активными, они дрейфовали, а чувства плавно переливались по собственному хотению. Вот почему и произошло это событие!

И вот в чем оно заключалось: открытие!

Да, такое, стремительно возникшее, открытие сделал я в своей астральной библиотеке, что отныне эта библиотека становилась координационным штабом, пунктом моего астрального наблюдения за текущими событиями, начиналась новая эра моего пребывания в астральном мире.

С великой жадностью и прилежной трогательностью я схватил с полки первый том моего астрального дневника. Нет, не то! Здесь период освоения Астрала, когда я еще пребывал в земном теле. Тогда я срочно вернул первый том на место и живо выхватил из книжного ряда и разлистнул второй!

Перебрав добрую половину страниц, я радостно рухнул в астральное кресло, осчастливленный найденным, и начал незамедлительно читать.

Когда я сделал, будучи в астральном плену, открытие — заглянуть в свое будущее через посредство второго тома моего астрального дневника, то мне стало ясно, как надо действовать дальше, и я уже полчаса спустя приступил к строгому и неукоснительному выполнению собственных описаний этого выполнения!

ЗАМЕСТИТЕЛЬ МЕНЯ

Прежде всего я должен был определить сущность астральной шайки Остапа Моисеевича: представляет ли он организованнную кем-то структуру или же действует по иронии судьбы, по своему стихийному усмотрению.

Вспоминая те недолгие отрывки астральной жизни моих врагов, отрывки, которые подсмотрел я когда-то и с которыми столкнулся в своем сегодняшнем несчастье, я еще и еще раз проанализировал, ответственно прочувствовал каждую мелочь.

«Ну, хорошо! — рассуждал я, — они заблокировали меня ведь не ради же каприза, не ради же только лишь своей узкой засекреченности, ее сохранения, они поступили со мною столь сурово и даже не попытались, как это водится в подобных случаях, предложить мне, ну, скажем, определенное место в своей компании, дабы подчинить меня, от которого бы я все равно отказался, но все-таки, мне кажется, они вначале бы попугали, предупредили, соблазнили? Хотя — стоп!.. Как же это я забыл? Екатерина же сообщила мне об опасности заблаговременно и совращала по указу, и контролер ударил меня неспроста! И все же не все здесь гладко стыкуется!..

К примеру, Екатерина же, если и предупредила меня о готовящихся провокациях со стороны шайки, то чисто из человеческих побуждений, сама предупредила, вразрез установке моих врагов, взяла да и призналась она мне в намерениях соблазнить меня, и что подослана именно для этого; а контролер, да он просто хотел — и я мало сомневаюсь в этом, ибо ударил он сильно и наверняка, — пытался убить меня!

Значит, с самого начала определялась платформа — убрать меня с физического плана, потому что если бы врагам понадобилось больше, то они, не испытывая особенных трудностей, продолжали бы меня преследовать и здесь, в Астрале, а то ведь словно забыли обо мне, оставили в покое! Итак, вывод: меня убрали с физического плана, и убрали, как я предчувствую, не шайка сама по себе, а шайка по чьем-то особому, подготовленному заданию!

И отсюда еще один вывод: следовательно, шайка занимается не просто кратковременными развлечениями, а тщательной, выверенной астральной деятельностью и, видимо, не божественного порядка, иначе зачем же понадобилось избавляться от меня сразу, без колебания?! Потому что знали, что я не того склада, знали, что не соглашусь сотрудничать во зло, но могу помешать! А знать могли только лишь с более мощным, нежели Астрал, способностями управители!»

И все-таки Екатерина! Да, да! Именно она. Именно она как никогда подходящая сейчас кандидатура! Мне надо срочно встретиться с ней, потому что она способна понять меня, в конце концов, способна встретиться со мною в подходящих для меня теперь условиях, появиться на уровне естественном для меня, а не в трансе все больше беспамятливой, заторможенной сонливости!

Да здравствует Екатерина Васильевна!

Итак, я решил во что бы то ни стало, срочно, разыскать подругу Зои Карловны, подругу библиотекарши когда-то моего кинотеатра…

Все было бы легко и хорошо, если бы не имелось у меня одной, немало мешающей мне трудности: из Астрала мне было не всегда так уж и легко попадать в настоящее время земли — случалось искать возврата, ибо настоящее время в Астрале вмещало в себя все время земли и астральные действия происходили вокруг меня по мере определенного, сиюминутного, я бы сказал, своеобразного развертывания моего воображения. Вот еще почему старался я меньше уходить в другое время и даже пространство, а больше удерживался в развертке настоящего времени земли так, чтобы оно параллелило мое воображение со своими текущими действиями, чтобы все метаморфозы физического плана, абсолютно без каких-либо различий, совпадали бы в обоих планах, начиная отсчет с моего засыпания, и в текущем с такой скоростью времени, как если бы я и вовсе не засыпал.

Иными словами, я старался продолжать жить и здесь, в Астрале, и в том же физическом времени, в котором находилось в летаргическом сне мое земное тело, спящее на диване за ширмой у меня дома.

Я так боялся или, сказать помягче, побаивался потерять это гармоничное для меня время обоих планов, и все более, терпеливее находился я в этом времени, и даже в своей астральной библиотеке установил огромные часы, которые показывали не только секунды, минуты и часы, но и дни, месяцы, годы, эпохи!

Неожиданно легко мне удалось очутиться в астральном образе помещения книгохранилища библиотеки того самого кинотеатра, где я провел время своего таинственного директорства. Сам не понимаю, почему все же раньше я не пытался даже приблизиться к этому злополучному месту? Логика, словно реверансы, выводила завитушки, уродливые завитушки ответов на вопрос «Почему?» — но мое сознание, огорченное астральным томлением, отказывалось воспринимать логические штампы страха! Видимо, я должен был, хотя бы разок, но рискнуть: «Лучше поздно, чем никогда!»

Прежде чем сказать о том, что же я увидел здесь, в библиотеке кинотеатра, я думаю, существенно будет объяснить одну интересную особенность, я бы сказал даже — неуютность Астрала для меня: весь физический мир, мир плотных форм полностью по желанию моего мыслительного воображения конструировался, отражался в астральном мире мгновенно и без искажения, но это отражение абсолютно, практически не замечало меня, не реагировало, существовало как бы само по себе!

Нет, я конечно же мог позволить себе усесться в астральный образ, скажем, какого-то стула, находящегося в данный момент там, на земле, но вот заговорить с астральным образом человека я нисколько не мог!

Нет, воздействовать на астральный этот образ, образ человека, я, естественно, косвенно, но умел, и это было мне легко доступно. А вот заговорить, чтобы там, на земле все это восприняли как естественное и доступно понятное, привычное… Подобное не являлось возможным! Для того необходимо мне было либо сгущаться, о чем уже упоминал, до астрального сгустка, призрака, чтобы меня заметили на физическом плане, либо общаться непосредственно с людьми, когда они покинут земное тело во сне или в медитации и их сознание окажется лишь в астральном теле.

Нет, скажем, подойти, приблизиться к чьему-то астральному телу здесь, в Астрале, и, предположим, отвесить поцелуй я, без сомнения, мог, но человек там, на земле, астральное тело которого я поцеловал, всего лишь может быть ни с того ни с сего улыбнется от какой-то неожиданной приятности и даже, возможно, отыщет у себя ту или иную мысль, которая вызвала эту приятность, и вовсе не догадается о моем поцелуе; либо наоборот — осерчает, особенно горячо, если мой поцелуй пришелся ему невпопад, некстати, не под настроение!

Итак, я довольно легко очутился в складском помещении библиотеки бывшего моего кинотеатра, и неожиданный успех обрадовал мое воображение!

Мне повезло! В момент моего появления Екатерина Васильевна оказалась будто выжидательно и покорно сидящей за столом. Она словно предчувствовала мое появление или же, действительно, и в самом деле ожидала таковое.

Короче, стоило мне обнаружить самого себя в библиотеке, Екатерина тут же как бы слегка встрепенулась, будто вспомнила что-то важное. И хотя она продолжала перелистывать один за другим разноцветные «Крокодилы», но я-то чувствовал, сознавал, что смотрит в эти журналы ведьма так, словно для приличия спрятала глаза, дабы не глядеть, к примеру, на голого мужчину, случайно вошедшего к ней сейчас в комнату.

Теперь, когда я немного освоился, зависнув неподалеку от Екатерины, я мало уже сомневался, что так называемым «голым мужчиной» оказываюсь непосредственно я. Ведьма знала толк в Астрале и не заметить мое появление — не могла! Но пока Екатерина Васильевна не выказывала каких-либо действий и даже чувственных намерений по отношению ко мне, а только лишь нечто едва уловимое в ее состоянии выдавало ее знание.

Я, будто предупреждая себя, знал, что вот-вот произойдет.

Так, по своим особым приметам опытные люди в яркий солнечный день предсказывают близкую непогоду или наоборот.

— Сергей Александрович, — тихо, как-то определенно вдумчиво и не поднимая головы в мою сторону, произнесла Екатерина.

Я тут же радостно отреагировал на это вполне астральное обращение к моей измученной одиночеством персоне. Чувства переливами прошлого взоволновали мое сознание, отчего я даже промолчал невпопад!

— Не затаивайтесь! — воскликнула ведьма. Она продолжала все так же сидеть за библиотечным столом книгохранилища и будто вслепую перелистывать журнал. — Ну, так, как, — не унималась Екатерина, — будем продолжать молчать?

— Я не привык разговаривать таким способом, — наконец освободившись от картин прошлого, сказал я.

Ведьма говорила там, на физическом плане, обычно, словно сама с собою, словами, выраженными голосом, но здесь, в Астрале, я не мог слышать и в таком же, естественном земном смысле ее разговора, а я как бы осознавал через свои, разлитые в пространстве моего воображения, чувства, осознавал доподлинность ее слов, и они звучали в моем сознании, я всего лишь видел, как у астрального образа ведьмы шевелится рот и обнажаются в сочном блеске белые зубы соответственно своему земному рисунку. Таким же свойством обладала и моя астральная речь.

— Каким же способом вы, Сергей Александрович, не привыкли разговаривать? — уточнила ведьма.

— Вы абсолютно ни разу даже не посмотрели в мою сторону! — укорил, но не настойчиво, я Екатерину.

Екатерина подняла голову и посмотрела на меня в упор.

— А я что я могу сказать? — донеслись мои робкие и печальные чувства до астрального воображения ведьмы, и она тут же признательно уловила их.

— Я невольная соучастница в вашей судьбе, Сергей Александрович, поверьте, иначе поступить я не могла.

— А я вас не осуждаю, Екатерина Васильевна. В моем теперешнем положении виновата моя поспешность обладать предметом своего желания. Я выходил в плавание в жалком суденышке своего духовного равновесия в необозримо непредсказуемый океан Астрала. За что я и поплатился нынешним заточением.

— Не преувеличивайте, Сергей Александрович, всем нам когда-нибудь предстоит пройти это святилище! Вы приобретаете бесценный опыт!

— Не сомневаюсь, что бесценный, но я же еще весьма многое не отработал на земле, взять хотя бы ту же мою невыдержанность! Разве не так?!

— Кажется, если вы явитесь понастойчивее и попредприимчивее, то обязательно отработаете, и скоро!

— Екатерина, давай не будем красноречить! А?

— Короче, что вас интересует, Сергей Александрович?

— Мне важно получить ответы на три вопроса. Первый — за что я оказался запертым здесь, в Астрале? Второй — как отсюда выбраться? Третий — я могу надеяться на вашу помощь или хотя бы молчание?!

— Не думаю, Сергей Александрович, не думаю! — воскликнула озадаченно ведьма, от чего я, слегка, но уже пожалел о своей такой наивной и простодушной болтовне и даже о появлении здесь. — Не настораживайтесь, Сергей Александрович, молчать я умею, но помочь вам, — Екатерина призадумалась, приумолкла, ее впечатляющие глаза юлили по сторонам, а я напряг все свои чувства до предела, будто ожидая приговора, — но помочь вам, — повторила Екатерина, — я смогу, наверное, но только в том и тем, чем могу! — хладнокровно, но покровительственно заключила она.

И некоторое облегчение освежило мое растрепанное настроение, и теперь я почувствовал, что — чаши весов «да» и «нет», по крайней мере, уровновешены.

— Ну, хотя бы теперь, — продолжая разговор, пока еще теплилось дружелюбие, заговорил я, — я могу узнать, Екатерина Васильевна, как вы попали в свое положение, стали ведьмой? — вопрос о том, как выбраться мне из Астрала, я решил немного отложить, и предварительно, из вытекающих отсюда тактических соображений и чтобы еще более расположить к себе Екатерину, спросил ее о близком именно ей. — Это, видимо, весьма удивительное занятие, быть ведьмой?! — с некоторой поспешностью добавил я и тут же осекся. «Переиграл…» — подумалось.

Екатерина сразу же уловила мой тон и мою тщательно скрываемую интересом к ней степень озабоченности.

— Только не стоит впадать в такую выразительно подчеркнутую речь, будто мои обязанности ведьмы и впрямь волнуют вас так непосредственно! сказал она.

— Извините, я не предполагал вас…

Но Екатерина оборвала меня:

— Мои обязанности ведьмы не так уж и сильно отличаются от какой-либо другой работы! Не удивляются же настолько профессии водолаза, Сергей Александрович?!

— Извините, — снова пробормотал я, — я не предполагал вас… Но вы, словно опомнился я, — вы сказали — «обязанности»! Не стоит ли это понимать, что вы подневольный человек?!

— Да, именно так мое дело и обстоит, — сожалеюще, даже с печальным оттенком проговорила ведьма.

— Расскажи, Екатерина! — взмолился я, и на сей раз это не просто получилось, а вырвалось у меня естественно.

На ходу, краешком сознания я уловил, что перешел на твердое «ты». «Это во мне просиял прежний любовник Екатерины», — подумал я, но тут же уточнил:

— Расскажи, как же все это с тобой произошло?!

— А зачем тебе это, Сергей Александрович, Сережа?… — будто с мечтательной горестью отозвалась Екатерина. — Твое положение от моего рассказа не изменится, — колеблясь в точности своего измышления, определила она и настойчиво присмотрелась к немного вибрирующим, разноцветным оттенкам моего астрального тела.

— И все же! — не успокаивался я, просительно заставляя ведьму заговорить.

— Ладно, — как-то равнодушно, врастяжку, но впечатляюще произнесла ведьма, — слушай… Вначале я жила обычным человеком, слегка верующим, слегка не верующим в Бога, чуть-чуть суеверным, а по большей части невежественным, да что там «по большей», — абсолютно невжественным человеком в отношении моих, сегодняшних, все-таки еще далеко не таких искусных, знаний. Ты помнишь, Сережа, Людочку? — неожиданно прервав свой рассказ, обратилась ко мне с вопросом Екатерина.

— Еще бы не помнить! — немного всполошился я. — Это из-за нее я сейчас торчу здесь, в Астрале!

— Да, тебе не стоило ее спасать! — попутно заметила Екатерина.

— Знаю. Но теперь что об этом говорить впустую: что сделано, то сделано! Поздно: остался один вывод!

— Вывод, — улыбнулась ведьма, — это уже хорошо! Ну да не об этом сейчас речь. Я тебе напомнила о Людочке не случайно, потому что именно так же все это начиналось и со мною. — Екатерина призадумалась, но не мечтательно или тяжело осунувшись, а призадумалась так, будто подыскивала подходящие слова, и наконец снова продолжила свой рассказ. — Вначале, как и с Людочкой, они, ты знаешь, о ком идет речь, — сказал ведьма, и я понимающе подкивнул ей, — так вот, они тоже воровали силком, все больше по ночам, мое астральное тело. Это начало случаться где-то через год после того как я поступила работать в кинотеатр.

— Так ты тоже здесь раньше работала?! — удивился я.

— Да, методистом, но потом вынуждена была, под их же опять влиянием, перейти работать в другое место, нужное, как мне потом объяснили, для их деятельности.

— Для их деятельности? — переспросил я.

— Да. Но, позже об этом! — отрезала Екатерина, и я не стал настаивать, хотя это-то меня больше всего и беспокоило, ибо эта разгадка означала путь моего освобождения, но я трудолюбиво усмирил свою настойчивость к свободе и возвратил, подчинил свое внимание последовательности рассказа Екатерины.

Итак, ведьма словно мимоходом отговорилась от моего вопроса, отослав его на «потом», будто невзначай оглянулась назад на пути своего повествования и снова продолжала:

— Тело они воровали мастерски, — сладко проговорила она, будто ей даже это и нравилось, — воровали так, что я и не подозревала о приближающейся кабале! Ах! Какие мальчики ласкали меня тогда в моих снах! — выдала свою нестерпимую усладу воспоминаний ведьма. — Мне думалось, что у меня прорезались своеобразные, настойчивые, даже навязчивые, но приятные сны, и я от них и не очень-то мыслила отказываться! Муж у меня был неважный «труженик», не передовик по женской части, — и она прихихикнула. — В своих снах я все больше пребывала среди одной и той же компании, правда, в различных азартных ситуациях. А в компании была добрая половина знакомых лиц, которые чуть ли не каждый день находились возле меня и днем, — это сослуживцы по кинотеатру! Тогда, вначале, я еще даже и рассказывала, по наивности своей, этим сослуживцам, приходя на работу, некоторые свои сны, — все рассказывать стеснялась! — юльнула глазами ведьма. — О, я помню, как мы все вместе хохотали, как я теперь понимаю: я над происшествиями снов, а они — над моей впечатлительной доверчивостью!

Но, мало-помалу, я начала замечать, что мои так называемые выдумки сна стали переходить, входить в мою повседневную жизнь, они начали даже незаметно вмешиваться и руководить течением моего дня! Настоящего дня, течением моего бодрствования! Сны стали сбываться! И дошло до того, что то, что я проделывала в своих сновидениях, определилось исподволь, вначале ненароком, под видом совпадений, а потом и реально, полностью своими отчетливыми воплощениями! «Реализациями» — как говорят они. И наконец, я почувствовала в себе силы осознавать себя во сне, осознавать так, как если бы я не спала! Как и во время бодрствования! Короче, я начала самостоятельно жить во сне, управлять его течением и в конце концов престала удивляться продолжению своей жизни земной, но во сне… Но уже тогда мне что-то приходилось делать с моими сослуживцами, проделывать разные штучки, и мне это, не скрываю, нравилось!

Потом и я и они уже и в реальности начали ссылаться на сны, как на то, что мы в действительности, скажем, вчера сделали или пережили вместе. Будто все это было не во сне, а на самом деле! Так грань между сном и так называемым реальным, дневным миром — стерлась окончательно, и я вошла в бесконечную жизнь! Я теперь никогда не спала, а вскоре от меня потребовали полного молчания обо всем… Потом совершенно уже для меня не выглядело пугающе, а даже привлекательно мое новое состояние! Они научили меня выходить в низший Астрал, тогда я уже знала, как это называется, научили выходить не только во время сна, но и в любое по собственному желанию, моему желанию, время. И тут-то, освоив этот навык, я впервые поняла, что обратной дороги — нет! Что теперь я оказалась — ведьмой! Все мое существо протестовало, мне очень хотелось вернуться к обычной человеческой жизни, с естественным чередованием дня и ночи, но теперь мои «учителя» насильно стали мне давать различные поручения, от которых отказаться я была уже не в силах!

И какие только гадости они не заставляли делать, и потихонечку я приходила в ужас от понимания того, в какую компанию я попала! Не раз я пыталась порвать, я еще надеялась расстаться с вершителями моей судьбы, но тщетно… Как только я делала очередную попытку подобного разрыва, как только я спохватывалась и стремилась к отъединению, они начинали меня преследовать, одолевать астрально: у меня начинало печь ни с того ни с сего все тело, прямо-таки — горела душа, все внутренности пылали… Короче, я заболевала неизвестно чем; неделями находилась на больничном, направлялась во всевозможные клиники, даже предлагали в психиатрическую! И все врачи только лишь разводили озадаченно руками и твердили: «Видимо, вегетативная система!» Но только я знала, что это были не нервы…

Вот и пришлось мне волей-неволей, но вернуться к ним, попросить пощады и покровительства, короче, остаться ведьмой. И обратной дороги, мне, видимо, нет никогда!.. Так-то, Сергей Александрович, так-то, Сережа…

Ведьма замолчала, я тоже ничего не говорил. Рассказ Екатерины еще больше обременил беспросветной тяжестью мое воображение. Но то, что я, вроде бы по-настоящему, обретал союзника, первого союзника, там, на физическом плане, союзника, понимающего меня как мало кто другой, зарождало во мне теперь хотя и настороженную, но радость…

Я так сосредоточенно расположился в кругу астрального общения с ведьмой, что и не приметил, как в библиотеке, там, в основном помещении, возник сердечно знакомый для меня голос.

— Здесь есть кто-нибудь? — негромко и ласково прозвучал он.

— Книги можно сдать?! — тут же послышался еще один, жестковатый, но добродушный и тоже ведомый мне голос!

Екатеринино сознание сразу же, словно разноцветный детский калейдоскоп, запереливалось всевозможными образами, оно несколько мгновений будто переплавляло одно в другое знакомые ему человеческие лица, но не определило земного обличия голосов! Тогда Екатерина Васильевна озабоченно поторопилась встать из-за стола и вышла из книгохранилища, так сказать, живьем, на прямой контакт с посетителями, дабы запечатлеть их физиономии.

Я тоже по взмыленной астральной тропке последовал за нею.

Да, конечно же, я и не сомневался в своем определении голосов, я точно знал, кто пришел, но все равно: сверкнула, затрепетала неожиданность прихода…

Перед взглядом Екатерины оказались — Вика и Юра!

«Что же их привело сюда?» — втиснулось в меня удивление, и лезвие грусти о прошедшем и недосягаемом сейчас, лезвие, уже довольно притупленное о камни негодования, царапнуло болью астральные образы близких мне людей.

«Жизнь — не безжалостна, коль рушит! И ты ей боли все прости… Пусть выкорчевывает души, чтобы полянам — расцвести!» — подумалось мне.

Но каково же было мое удивление, когда я обнаружил еще одно открытие, астральное открытие для себя!

«Высмотрело солнце среди туч проталину, осветив оконце, грустью опечаленное…» — вот это да! Оказывается, подсознание, подсознание человека, настроенного на твою волю, способно реагировать! Да что там реагировать — по-существу общаться, образно общаться со мною!

«Высмотрело солнце среди туч проталину, осветив оконце, грустью опечаленное», — так подумал Юра в ответ на мое четверостишье, подумал, даже не зная об этом, ибо сработали не закрепощенные просторы его подсознания… и я уловил в них встречное течение…

И я тут же продолжил образно поэтическое мышление в сторону друга, его подсознания:

И поцелуй, и губы сладки,

Чего-то жаждет тишина…

И вдруг, все то, что было гадко,

Ушло…

И жизнь моя нежна.

Отныне в солнечной капели

Я буду в пряных ласках жить.

Я верю: солнышко отбелит

Печаль прошедшую души…

Иссохло русло огорчений,

Его пустую кожуру,

Как черви трещины прощений

Под солнцем шелушат и жрут!

Приходят радостные вести,

Их веселится толчея.

Отныне сокровенный крестик

Среди людей не прячу я…

Образно промыслив эти строки, я постарался как бы вчувствоваться в обратную реакцию Юры, и вот что я уловил в ответ:

Посреди моей печали,

Вдруг опомнился Восторг!

Будто снова я вначале

Вседержителен как Бог!

Солнце к горлу подкатило,

Распирает светом грудь…

Сочинилась даль мотива,

Даль, — со мною вечно будь!

Поизмучил ветер тучи,

Все растрепаны они:

Отгоняя сон липучий,

По ночам я чистил дни…

Пусть вчера имел я — прочерк.

Впереди рвались — «Они»…

Но сонливы стали ночи,

И бессонны стали дни!

Увлекшись своим астральным открытием, я совсем позабыл, что Юра и Вика, в осознанных лучах своих сознаний, сейчас вели замысловатую беседу с Екатериной Васильевной.

— Да… — протянула Екатерина Васильевна. — Что теперь говорить! Печально, естественно, что печально, но будем, как говорится, надеяться на лучшее…

Ведьма сидела в кресле за рабочим столом Зои Карловны, а Юра и Вика стояли возле этого стола с противоположной стороны и в разговоре пристально изучали свою библиотечную собеседницу, они переглядывались друг с другом, передавая свои впечатления от беседы.

— Там больше за Сережей никакие книги не числятся? — участливо спросила Вика Екатерину. — А то мы отыскали только это, — и все!

— Нет, нет! Больше ничего не числится за Сергеем Александровичем, отзывчиво подытожила взволнованность Вики Екатерина. — Так вы говорите, обратилась она к Юре, — что ищете работу?

— Да. В настоящее время я перевелся на заочное отделение в Литинституте и хотел бы найти себе что-нибудь подходящее моему образованию, гуманитарное!

— А это ваша жена? — кивнула Екатерина в сторону Вики.

— Да. Можно сказать, что так, — задумчиво проговорил Юра и добавил немного повеселевшим тоном: — Гражданский брак!

— А-а… — протянула понимающе ведьма, — понятно…

— Юра очень близкий Сережин товарищ, — как бы перевела разговор в иное русло Вика.

И тут в разговор вмешаться решил и я, потому что — интересная мысль прикоснулась ко мне! И эта мысль озарила меня радостным предчувствием…

«А что, если Юра, — подумалось мне, — займет мое место — директора кинотеатра, ведь оно сейчас — по существу остается еще вакантным! Конечно же, если не принимать в расчет, что исполняет обязанности директора в настоящее время Зоя Карловна! Ее так и не утвердил райком!..»

С таким чувственным настроем я усиленно обратился к астральному образу ведьмы, дабы передать свои пожелания по поводу трудоустройства Юры, и Екатерина правильно поняла меня.

— Послушайте! — воскликнула она, окидывая Юру с головы до ног и с ног до головы. — А что, если вам… Извините, как вас зовут? — уже немного заискивающе обратилась она к Юре.

— Юрий Сергеевич, — подсказал тот.

— Так вот, послушайте, Юрий Сергеевич, а что, если вам — да к нам, в кинотеатр, на место Сергея Александровича?!

— Мне, директором?! — опешенно озадачился Юра.

— Да, вам, — подтвердила ведьма мой чувственный посыл.

— Юра! А это ведь идея! — воскликнула обрадованная Вика.

— Честно говоря, я-то не против, но я не очень-то знаком с подобного рода деятельностью, — заговорил, слегка покраснев и как бы оправдываясь, Юра.

— Мы поможем! — тоном знатока произнесла Екатерина, подбадривающе подмигнув Юрию Сергеевичу и кокетливо откинувшись на спинку кресла…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

АСТРАЛЬНАЯ ШАЙКА

ТАЙНА ПУБЛИКАЦИЙ

Паша Мечетов, мой товарищ-литератор, сидел у себя дома, в когда-то наспех импровизированной комнатенке. А сконструировал Павел себе этот свой «литературный сарайчик» (иначе и не назовешь!), попросту отгородив почерневшими досками от огромных ящиков крошечную часть единственной комнаты одноэтажного, мазаного домика, что приземисто располагался, будто «лежа на животе», в овраге многожилищного двора, двора, в котором ютились в подобных же домиках, но с преимуществом — на пригорке, еще четыре семьи.

В Пашином домике всего было три окна: два остались после «реконструкции» — для семьи, а одно, с серебряными пружинами паутин по углам, словно присматривало за писательской деятельностью Мечетова.

Дверь в «литературный сарайчик» закрывалась от занозливой детворы на два проволочных крючка. Обстановка в сарайчике являлась простой: ржавая кровать-одиночка, на которой — ел, писал и спал Паша (к жене на ночь он ходил редко — два раза в месяц), стол, с портативной пишущей машинкой на нем, под целлофановой накидкой, полки для книг на стене до самого потолка, а писательского пространства всего-то оставалось около двух шагов!

Район, в котором жил Павел, был один из самых бандитских в городе. Некогда освобождавшихся от тюремного заключения поселяли здесь, раньше считалось, как бы — неподалеку от города, а теперь город разросся и поглотил этот бандитский притончик.

«Здесь каждый: либо сидит, либо сидел, либо будет сидеть!» — говорил свою крылатую фразу Паша, характеризуя свое место жительства. А попал Мечетов в этот райончик по жизненной необходимости: женился, где-то надо было жить, денег в обрез, в городе жилье дорогое, а здесь — захолустье и дешевизна! Естественно, не каждый сумеет жить среди уголовников!

Да, у Паши было трое детей… Два мальчика, шести и девяти лет, и девочка двух лет. А женился Мечетов, как сам любил поговаривать, «чтобы пить бросить!». После армии он сильно страстился спиртным…

Пол во всем доме Мечетова был грязный, липкий, будто измазанный пластилином. Жена не работала, Паша получал всего сто рублей, но жена по вечерам, и ночам в особенности, все-таки изловчилась добывать деньги! Продавала водку и вино, закупленные днем в червоточных очередях…

— Старший сын еще вроде бы — не дурак, что-то соображает! А младший бандит! Когда ему исполнится лет десять-двенадцать, — я убегу из дома! говаривал как-то безысходно и равнодушно Мечетов.

— Ты же ему сам внушаешь, что он бандит, каждый день по возможности повторяешь, напоминаешь, а он, ты смотри внимательно, присмотрись, Паша, слушает, и ему это уже начинает нравиться! Так и действительно он у тебя станет бандитом! — убеждал я безрезультатно Мечетова.

А вскоре его шестилетний сын залез и затащил с собою старшего брата в соседний дом: все там переломали, что-то пытались украсть…

Мечетов абсолютно не уделял времени воспитанию своих детей.

— Я писатель! — говорил он своей жене. — Тебе они нужны — воспитывай, а мне работать надо, хочешь, вообще уйду из дома!

И уходил частенько к своим родителям, которые тоже выпивали, и жене Мечетова ничего не оставалось, как смириться.

Писал Паша очень много и очень быстро…

Конечно же о высоком качестве говорить нельзя было, но количество основательно возвеличивалось в ранг качества: Мечетов сочинил около десятка романов, несколько повестей, тучу рассказов, бесчисленное множество стихов, поэм, статей…

Пока Паша не публиковался, было у него одно горе — жажда издаваться! Но как только Мечетов начал читать свою фамилию на страницах журналов и газет, сразу же пришли новые горести! Но такие коварные, неосознанные, неизвестно отчего и почему возникающие!

Если раньше конкретная цель — печататься — вызывала от своего невоплощения истошные боли в душе, раздражала, взрывала, звала и устремляла, то теперь…

Теперь происходило совершенно непонятное, и подозрения уже начинали вкрадчивую подозрительность свою вживлять в наболевшее сознание Паши.

— Что ты ноешь все время?! — укоряла Мечетова его жена. — Ложись и лежи, но прежде ноги попарь да горло пополоскай!

— Чума ты! — вопил Паша в ответ на жену. — Ты что, не видишь, идиотка, — я умираю: четвертый месяц уже ангина и бронхи как каменные! Простуда!

— Так я тебе и говорю, что лечиться надо, в постели полежать!

— Нет! Тут что-то не так! — озадачивался простуженный Паша. — Всю весну и теперь уже лето болею! Может, меня отравили? Слышишь?!

— Что?! — отозвалась жена.

— Я говорю, может, меня кто-нибудь отравил? А? Как ты думаешь?

— Дурак, кому ты нужен!

— А что, я вон у Капли был в прошлом году в гостях, съел у него тарелку борща — заболел живот и до сих пор вон побаливает!

— Так что, тебя Капля, по-твоему, отравил, что ли?! — расхохоталась жена.

— А что? Всякое может быть! — не очень-то уверенно проговорил Паша. Что ты смеешься?! — заорал он на развеселившуюся супругу. — Может, меня хотят убрать, может, я кому-то мешаю?!

— Ну и дурак же ты, Паш! Кому ты нужен, кроме меня!

— Кому нужен, кому нужен, — не знаю! — огрызнулся Мечетов на жену. И все-таки… — рассуждал он. — Я заболел простудой где-то в начале марта… А что же было в начале марта? Где я был, у кого, что делал?.. Ничего не помню!.. Хорошо… А какие события тогда, в начале марта, происходили?.. Ага! В начале марта вышел в свет журнал с подборкой моих стихов, я ходил за этим номером сам в редакцию. Так-так… Это уже дает основание что-то да вспомнить… В редакцию я ходил в среду… Посмотрим по календарю — среда, четвертое марта.

И понесло, и поехало, и потащило Пашу по следам воспоминаний: с кем виделся, у кого был в гостях, кто и что говорил, делал и тому подобная распутица воображения рисовала перед Мечетовым картины тех дней…

Дальше рассуждения Паши теряли какую-либо основательность и убедительность, ибо, самое главное, суть, с которой Паша так хорошо и догадливо начал свои рассуждения, была пренебрежительно отодвинута, забыта в стороне, она послужила лишь отправной точкой для бестолкового завихрения мозгов по поводу отравления! И только! А жаль! Ведь если бы Паша сообразил разлистнуть тот журнал, мартовский номер, где красовалась его подборка стихов, то он, присмотревшись повнимательнее и сопоставив кое-какие детали, верно бы смог определить, откуда сквознячок дует, поддерживая его продолжительную простуду!

Я прокручивал в Астрале заново картину Пашиных переживаний по поводу простуды и отравления, подразумеваемого последним.

Это мне хорошо было понимать и рассуждать за кулисами физического мира, у холодных кадров Астрала, рассуждать и правильно видеть сокровенность Пашиной простуды, а ему-то, каково ему!..

Да и как он, Паша Мечетов, мог расшифровать, хотя и пытался, тайну своей простуды, тайну публикаций!

А дело было так…

ПРОСТУДА

Для того чтобы победить астральную шайку, а точнее — ее коллективную волю в Астрале, я должен был не спеша выяснить, как бы исподволь, со стороны подглядывать, созерцать, анализировать то, чем занималась эта преступная группа.

И все это терпение мое могло в какое-то единое мгновение вылиться в один-единственный долгожданный вывод-действие, который озарит мою душу знанием предмета, светом неприкосновенности, ибо то, что понятно, над тем уже не задумываешся, оно начинает восприниматься сразу, целиком, автоматически переходит в своеобразный рефлекс чувств и образов, мыслей, а значит это, понятое, больше не требует затора, траты энергии для овладения им! И тогда, тогда я вернусь в свое земное тело «автоматом» — как говорил мой наставник Иван.

Итак, постепенно приближался я к заветному выводу-действию, к свободе. И в этом начала мне активно помогать Екатерина!

Не знаю, что именно побуждало ее. Видимо, изрядно замусоренная, но все-таки сердечно ощутимая, природная человечность, врожденная чуткость чувств говорили в ней…

Таким образом, мне удалось побывать в Астрале актового зала кинотеатра на одной из магических церемоний астральной шайки Остапа Моисеевича…

А дело было так…

Остап Моисеевич, в образе все того же дьявола: с длинным хвостом, копытами вместо ног, с густой шерстью по всему телу, рогами и женской грудью, но с мужским половым членом, сосредоточенно восседал в ярко-красном кресле, за широко распростертым месяцеобразным столом, покрытым черным бархатом. Он восседал как раз посередине выпуклости стола, вплотную к ней, так, что острые углы стола были направлены от восседающего вперед, будто массивные рога!

Позади Остапа Моисеевича, метрах в двух, в таких же точно, словно кровавых, креслах, установленных в ряд, сидели, не шелохнувшись, будто манекены — все члены преступной группы.

В космической дали, на зеленом фоне появился перед неотрывным взором астральной шайки светлый квадрат, он немного пошатывался по сторонам и приближался, увеличиваясь тем самым в размерах…

И вот квадрат стал распознаваем в своей сути, он вырос уже в несколько выпуклый, огромной величины экран.

— Кто первый? — торжественно вопросил Остап Моисеевич, обращаясь к шайке, но не поворачиваясь к ней лицом.

— Надо убрать одного поэта! — воскликнула задорно Зоя Карловна и положила на левое плечо свою длинную, толстую косу, погладив ее.

— Мотив? — все так же, не поворачиваясь даже на голос библиотекарши, произнес дьявол.

— Если этот поэт прорвется на коллективную память, то многие наши потеряют авторитет, а следовательно, будет ущемлена наша власть, последствия непредсказуемы! — отрапортовала ведьма.

— Ясно! — согласился дьявол, но спросил еще: — А Созерцатель знает об этом?

— Да! — тут же, не задумываясь, подтвердила Зоя Карловна. — Это его собственное пожелание, посыл! — добавила она.

— Хорошо! Что там у этого поэта сейчас намечено из ближайших публикаций? — будто задал вопрос молчаливому экрану дьявольский магистр.

На экране появилась книга, она выглядела объемно, увеличенно.

Наблюдая за всем этим из своего астрального укрытия, я без труда прочел название книги: «Счастливый сон» — это был поэтический сборник на двенадцать авторов.

Заперелистывались страницы, и вот я прочел название очередной подборки стихов, имя ее автора — Игорь Золотов, «Память моя…» Затем начали перелистываться страницы самой подборки.

— Стоп! — оранул Магистр, страницы замерли. — Это то, что нам надо, уверенно сказал Остап Моисеевич.

И вот на экране — только одна страница: крупным текстом напечатано название стихотворения — «По кругу», а ниже названия — сам текст стихотворения.

Неожиданно первые две строки увеличились до размеров экрана, и я прочел их: «Передаем дыхание по кругу… Но жалко, что не все, и в том беда…»

Магистр, немного помедлив, громко прочел эти строки вслух, помолчал, прочел еще раз, но тише, как бы раздумывая, потом перечитал еще раз, врастяжку.

— Так, — сказал, заметно оживившись, дьявол. — Нам надо, всему тому, что дано этому поэту от Бога, — не дать воплотиться полностью, убрать его навсегда из поэтической среды!.. Сделаем так, — подытожил магистр, — в слове «передаём» — опустим букву «ё», и тогда получится другое совершенно слово: «передам». А значит, не «Передаём дыхание по кругу…», а «Передам дыхание по кругу… Но жалко, что не всё, и в том беда…» Во второй строке «ё» в слове «всё» заменим на «е»! И получится: «Передам дыхание по кругу… Но жалко, что не все, и в том беда…» Отлично! В мире все есть энергия, и даже напечатанные буквы! Ха-ха! Пусть этот поэт и передаст дыхание «по кругу» — наши люди подхватят его с превеликим удовольствием! Он — уступит свое место в коллективной памяти, что ему суждено, не выполнит от Бога! Не правда ли, ребята?! — обратился Остап Моисеевич к членам своей шайки, все так же не поворачиваясь к ней лицом.

— Твоя правда, Магистр! — хором воскликнули его подчиненные.

— Магистр! Остап Моисеевич!.. — заискивающе, вкрадчивым голосом проговорила Зоя Карловна.

— Что такое? — прислушался дьявол.

— Но ведь верстки-то вычитываются автором в обязательном порядке! Золотов прочтет эту опечатку и исправит ее! — обиженно подсказала библиотекарша.

— Вот тебе, Зойка, и задание! — невозмутимо подытожил Остап Моисеевич. — Твоя забота и будет заключаться в том, чтобы Золотов — не вычитал верстки!

— Но как же… — только и успела сказать Зойка, как дьявол, тут же взвизгнув, прервал ее.

— Ты что, Зойка, страну эту не знаешь?! Кругом бардак! А нам на руку! Сделай дым, подбрось мысль редактору сборника, что, мол, так и так, слишком мало времени на выпуск книжки и рассылать верстки всем авторам и ожидать их потом обратно — не резон! Ну и прочее, подобного рода там. Сама знаешь, мне тебя не учить, Зойка! — прикрикнул Остап Моисеевич.

— Да, да… К…кы… конечно! — заикаясь, смиренно согласилась библиотекарша.

Проблема послушания в астральной шайке была решена отменно: все ее члены являли собой нечто похожее на пространственно-материализованное продолжение астральной воли Магистра.

— Что еще?! — величественно и самодовольно воспросил дьявол у своих подчиненных, не отрывая повелительного взгляда от экрана, на котором уже растаяла книжная страница, она унеслась обратно, в океан людских начинаний, чтобы выполнить свою губительную задачу.

На вопрос Магистра отозвался художник:

— Надо бы разбить одну парочку!

— Что, жених тебе насолил? — осведомился дьявол.

— Нет!

— А что же, почему?!

— У этого жениха, как я выяснил, весьма большая перспектива в познании тайн Астрала!.. Сами понимаете, Остап Моисеевич, необходимо срочно направить его энергию на поиск подруги или ее удержания возле себя, словом, пусть он будет все время находиться где-то посередине пути, пусть в нем тем самым воспитывается озлобленность, неуверенность в себе, агрессивность, и… дело сделано!.. В противном случае, если он воссоединится со своей невестой, то мало того, что он будет смедитированным, а значит непроницаемым под броней счастья и любви, и сможет свою увеличенную энергию направить на познание тайн астрального мира, а тогда…

— Хорошо! Не убеждай меня! — перебил художника Магистр. — На какой он, этот жених, стадии сейчас?

— У него состоялось несколько выходов, но все они — весьма спонтанны, беспомощны и непродолжительны, правда, под некоторой корректировкой учителя, — отрапортовал художник.

— Ясно! Будем разбивать! Где он сейчас? — теперь дьявол обратился к экрану.

Экран высветил мгновенно: часть автобусного салона, в салоне, крупным планом, стояли парень и девушка. Парень нежно обнимал девушку за талию, она держалась за его плечи, и они раскачивались в такт движения автобуса, всецело поглощенные друг другом.

— Так! — сказал сосредоточенно Остап Моисеевич. — На следующей остановке должно войти много пассажиров…

И действительно, через несколько мгновений в салон, откуда ни возьмись, ввалилось бурлящее множество людей: они стали наступать друг другу на ноги, толкаться, оскорблять друг друга.

— Давай, давай! — подкрикнул Магистр экрану.

И вот одна женщина, довольно плотная и наиболее суетливая среди других, будто нашла долгожданную жертву — начала озлобленно притеснять парня и девушку, прижимать их ласковое перешептывание к массивным, черным поручням салона. На какое-то мгновение она словно оглянулась в сторону Магистра, ища руководства своим действиям, и, будто понимающе, стала продолжать свое остервенелое насилие.

Дьявол жадно следил за каждым ее движением, он словно обратился в эту женщину!

Парень, этично, но твердо и решительно протестовал против подобных действий, он пружинисто выставил немного свой локоть в сторону женщины, тем самым пытаясь хоть как-то защитить, смягчить неудобство для девушки. Но суетливая, дьявольски озлобленная женщина продолжала свои неумолимые попытки придавить, крепко притиснуть девушку к поручням! И локоть парня ей очень мешал выполнить свои намерения, и тут она не выдержала, заорала от досады на весь автобус, ища как бы поддержки со стороны окружающих пассажиров:

— Дома обниматься будешь! Ишь ты… нашли место, в общественном транспорте! Ну-ка, убери немедленно локоть, кому сказала, слышишь, убери, тебе говорят!

Парень противился, пытался оправдываться:

— Я не обнимаюсь, — взволнованно, но сдерживаясь, говорил он. — Я просто — не даю вам раздавить мою невесту…

— Хам! Убери локоть, — не унималась еще пуще обозленная женщина. — Я сказала тебе, что дома обниматься надо, а не в общественных местах!

Тогда парень тоже не выдержал неотступной несправедливости и задерзил в ответ:

— Да! Здорово получается! — выкрикивал и он. — Убери ты, мол, свой локоть, чтобы я смогла спокойно и полноценно давить на твою девушку, мол, незачем ее охранять, оберегать! Да ты посмотри на себя и на нее! — тоже уже заорал оскорбленно и обиженно парень. — Ты такая толстая — громило, а она, — парень кивнул на свою приумолкшую девушку, — такая худенькая! Ты же ее в один миг, как соломинку переломаешь, раздавишь!

— Убери локоть! — продолжала требовать дьявольская пассажирка.

— Да пошла ты вон! — истерически выкрикнул в ее сторону раскрасневшийся в схватке парень.

Тут в разговор вмешалась еще одна женщина, стоявшая с другого бока парочки:

— Ты смотри, какой зануда! — обвинила она парня.

Магистр широко и удовлетворенно улыбнулся:

— Подлей ему, подлей! — будто скомандовал он второй женщине, которая тоже уже начинала подтачивать парня.

Парень огрызался направо и налево:

— Да тебя наверно муж давно не обнимал, вот ты и стоишь завидуешь! насмешливо и громогласно съязвил он первой, толстой женщине, которая вроде бы немного угомонилась уже, будто ей и было нужно-то всего — привести в раздражение парня.

— Вот зануда! — продолжала заводить разговор другая женщина. — Вот твоя девушка послушает, послушает тебя, и… — и тут-то эта женщина и высказала ту самую фразу, которую так ожидала за чертой экрана астральная шайка во главе с Магистром, — уйдет от тебя, от такой зануды!.. проговорила женщина.

Дело было сделано. Вся астральная шайка облегченно вздохнула, на экране все исчезло, снова Остап Моисеевич откинулся на спинку своего массивного кресла…

Минуты две все астральщики сидели, будто настороженно раздумывая о чем-то. И вот:

— Можно Людочку?! — нарушил тишину Купсик, обратившись к Магистру.

— Валяй! — равнодушно скомандовал дьявол.

— Гы-гы! — обрадовался Купсик, подлетая к экрану. — Люду из сорок пятой! — нетерпеливо проговорил он, то ли приказал, то ли попросил у экрана.

Во мгновение на экране возникла та самая девушка, Люда… «Из-за которой и нахожусь я теперь в сегодняшнем астральном заточении», — подумал я, увидев старую знакомую. Она некоторое время будто протирала глаза, потом…

— О, Господи! — воскликнула негромко девушка. — Это опять ты, гадина?!

— Снова трахать будешь?! — прихихикнул дьявол, окликая Купсика.

— Сегодня или когда-нибудь — она его трахнет! — шутливо подсказала Екатерина.

Но Купсик был уже ожесточенно увлечен своей жертвой!

— Людочка, — лепетал усладительно он, обцеловывая тонкую шею девушки. — В позу девочка, в позу… Ну, давай же, нагнись, детка!..

— Нет! — изнеможенно вырывалась, но как-то замедленно, девушка, она слепо шевелила руками и ногами, мотала головой, изгибалась в талии, но все ее беспорядочные движения были в клейком, волевом пространстве Купсика. Нет! Нет! Пошел вон!

Тогда Купсик схватил девушку за волосы и, не обращая внимания на ее изламывающееся тело, стал наклонять ее голову…

Люда, словно надломленная, поддалась, от боли сильно наклонилась вперед, будто отвесила поклон мучителю. И вот Купсик уже обхватил несопротивляющуюся девушку сзади за бедра вспотевшими руками и засопел надрывно, в предчувствии наслаждения… Девушка вскрикнула…

Через несколько минут все было закончено…

— Ух! — сказал Купсик, как пиявка отвалившись от девушки, и завис у экрана.

Изнасилованная Люда исчезла.

— И охота тебе каждый раз познавать заново ее девственность?! хохотнул Магистр.

— А-а-ха-ха-ха! — расхохоталась Зоя Карловна. — Да он сам себя каждый раз мальчиком чувствует! А-а-ха-ха-ха!

— Вы не представляете, как это приятно, девочку насильно превращать в женщину! — сказал горделиво, но рабски ссутулившись, Купсик, пролетая мимо дьявола в свое пустующее кресло.

— Ладно! Будем считать, что разминка… Тьфу ты! Разрядка… поправился Магистр, — окончена. Что еще из дел на сегодня? — вопросил он у своих подчиненных, слегка покосившись на них через плечо.

Отозвалась жена контролера, она, в образе всего того же удава, кольцами, уложенными в отвратительно шевелящуюся пирамиду, возвышалась в своем кресле.

— Надо зарядить несколько фотографий в газетах и журналах! — будто простужено прошипела, кривляясь она.

— Вот-вот! — подкрякнул ее муж — контролер кинотеатра — сидящий возле своей жены в прежнем образе старичка, в контрасте фиолетовой бороды и белых волос на голове. — А еще, — подсказал он, и расправил плечи, и выпрямился для солидности, — нужно бы несколько радиои телепередач по сбору энергетики провести!

— Созерцателю понадобилось? — уточнил Магистр.

— Что? — не понимая переспросил старичок.

— Энергия! Зуд бы тебя побрал! Прикидываешься мне!

— Да, да! — активно закивал старичок. — Ему самому, кому же еще!

— Смотри, если узнаю, что себе что-то прихалтыришь, в этот раз накажу! — убедительно и строго произнес дьявол, и тут же отвернулся от своей шайки, и уставился притихшим взглядом на экран.

Все молчали, ожидали действий своего Магистра…

На экране замельтешили, плавно выплывая из его непроглядной глубины и так же уплывая обратно, всевозможные газеты и журналы. Только на короткое мгновение своеобразного программного выкрика Магистра, и тут же — хорового подтверждения этого, я сказал бы — астрального заклинания шайкой, останавливались, замирали газетные или журнальные страницы с крупными фотографиями на них различных физиономий. Честно говоря, я немного утомился от этой процедуры и на некоторое время перестал видеть, астрально отвернулся от действий преступной группы, но я продолжал слышать эти ужасающие фразы:

— Эпидемия……… заболеваний в………! — выкрикивал Магистр.

— Да! — торжественно-злорадно подтверждали его астральную волю члены шайки, подтверждали хором, на едином дыхании.

— Смерть академика… — но я не расслышал его фамилию.

— Взрыв атомной электростанции! — неистовствовал дьявол.

— Да! — вслед гремела ватага астральных голосов.

— Кораблекрушение в районе…….. моря, затонет корабль»……» громко определял задачу Магистр.

— Да! — злобно подтверждали остальные преступники.

— Убийство Председателя………!

— Да!

— Продолжительный дождь в районе………!

— Да!

— Закон о………!

— Да!

— Пробуждение у пятилетних девочек направленности телесных наслаждений!

— Да!

— Взрыв отчаяния у одиноких стариков, самоубийства!

— Да! — снова воскликнул астральный хор.

Потом начались зарядки радиотелепередач, рассчитанные на выкачку энергии из радиослушателей и телезрителей. Прием был прост: вызывались определенные чувства, эмоции, состояния мышления, и все эти извержения энергии планировалось направлять для поддержки энергетической воли Созерцателя. А уж куда он, Созерцатель, эту свою волю применит, видимо, не знала даже эта астральная шайка…

Когда с телерадиопередачами было закончено, голос подала Екатерина!

— Магистр, — сказал величественно она, Магистр уважал ее и тут же повернулся к ведьме лицом.

— Я слушаю тебя, Екатерина!

— Магистр, — еще раз повторила свое обращение Катерина, — есть такой литератор, Павел Мечетов.

— Так, и что надо? — заострил вопрос дьявол.

— Он являлся другом ныне обестеленного Сергея Александровича.

— Какого Сергея Александровича? — переспросил, припоминая, Остап Моисеевич.

— Того самого, что был здесь, у нас в кинотеатре, директором!

— А! Как же! — усмехнулся дьявол. — Помню!

— Если Паша Мечетов будет и дальше развиваться в литературном русле, то того и гляди, что он когда-нибудь да прикоснется к Великим тайнам Астрала! Нежелательно, чтобы это произошло, потому что, как я уже сказала, Павел Мечетов являлся другом Сергея Александровича, а друзей обычно стараются выручать! Вы меня поняли, Остап Моисеевич? — с женственной вкрадчивостью спросила дьявола Екатерина.

— Да. Мне ясна перспектива, — согласился Магистр, кивая уродливой головой. — И что ты предлагаешь?

— У Мечетова в следующем месяце будет публикация подборки стихов, надо бы на него наслать какую-нибудь противную, изматывающую болезнь, чтобы и не умер, а развиваться и писать нормально не мог, — заронила идею Екатерина. «Ну, Екатерина Васильевна! Не ожидал от тебя! — подумал я, сидя в своем астральном укрытии. — Ничего не пойму: меня укрыла здесь для того, чтобы я подслушал и подсмотрел, а теперь моего друга — уничтожает! Ну, Екатерина! Не удивлюсь, что и меня ты сейчас продашь этим вершителям зла!..»

— Сейчас сделаем! — определился дьявол, а я еще более затаился, ожидая, что очередь дойдет и до меня.

На экране появился будущий номер журнала «Д…».

Страницы разлистнулись: вся подборка Мечетова вмещалась на одной страничке — пять стихотворений, а на противоположной странице были набраны стихи какого-то другого автора. Магистр убрал подборку этого автора из номера, а вставил стихи иные, так называемого «своего человека»! Таким образом на странице, противоположной подборке стихов Павла Мечетова, появилось три стихотворения, которые и должны были определить состояние здоровья моего друга!

А дело все заключалось в особом расположении названий, да и в самом смысле таковых.

Когда я прочитал эти названия стихотворений сверху вниз, то я ужаснулся заложенному в них чудовищному приговору Павлу Мечетову.

Названия огласили следующее:

«ЗЕМЛЯ», «ПРОСТУДА», «НЕБО».

Паша по гороскопу принадлежал Земле, и эти названия вражеских стихотворений, а в особенности их расположение по вертикали означали не что иное, как: Простуженная Земля придавит своею болезненной тяжестью небо вдохновения, и будет тяжело всем творческим начинаниям Мечетова, и будет болеть он, постоянно простужаясь, и в конце концов его обессиленная душа может покинуть Землю и упасть в изнеможденное небо!

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Противостояние! Именно Противостояние воле астральной шайки теперь волновало и полностью занимало мое успевшее стать осторожным воображение.

Нет, Екатерина не предала меня! Она специально взяла на себя задачу опекунства моего друга Мечетова среди своих, чтобы другим этим не заниматься, ибо она же и научила меня, как помочь Паше — избавиться от публикационной атаки на его волю и здоровье, вдохновение, а следовательно и продвижение по ступеням развития. Ведь если бы случилось другое и Пашей заинтересовался кто-нибудь иной из астральной шайки, а это бы рано или поздно, но произошло, тогда не исключено, что я не смог бы уже помочь Мечетову, а коли и сумел бы это сделать, то не с такой легкостью, как после того, чему научила меня Екатерина! Что ни говори, а свой человек есть свой человек! Да, ведь если бы не Екатерина занялась Пашей, а кто другой, то тот бы неминуемо в скором времени добрался бы и до меня, но теперь открывалась перспектива: под крылышком Екатерины Васильевны продолжать мне совершенствовать свою астральную волю, подыскать и подготовить поле для решающей схватки, поле — моей Победы!

Противостояние! Мне необходимо было выполнить удивительно взрывоопасную задачу! Если выразиться образно, то мне надо было все равно что привязать к каждому из членов преступной группы по прочной, металлической веревке, причем привязывать не одновременно, а по очереди, да следить при всем этом, чтобы веревки, волочащиеся за моими врагами, не перепутались между собою, не порвались бы да не были бы обнаружены до того, как я успею запрячь врагов в свою астральную упряжку и погнать их по своему собственному усмотрению, и если таковое потребуется, то загнать до смерти!..

А может, и не до смерти… Не исключено, что, находясь в таком суровом положении, ожесточился я. К чему уничтожать барьеры, в особенности те, которые ты преодолел сам, оглянись, и ты увидишь, как необычайно много людей тоже рвутся и жаждут этих барьеров, что же тогда преодолевать им, остальным, отставшим от тебя людям? Ведь тогда они никогда не смогут возвыситься! Оставь барьеры, ты их покорил не для того, чтобы стать эгоистом! Да, пожалуй, если ты их, эти барьеры — уничтожишь, то всему твоему возвышению придет конец: барьеры отделяли тебя ото всего преодоленного, они характеризовали твою личность, они, будто духовные шлюзы, постепенно поднимали тебя к высотам Божественного духа, — но открой шлюзы, уничтожь их, и сойдет, схлынет в низовье вся накопленная вода первородной, незамутненной мудрости, и ты снова обмельчаешь духом своим и окажешься там же, откуда ты начинал путь свой, только труднее тебе будет подниматься в этот раз, ибо, зная, что тебя ждет впереди, всегда кажется, что ты ищешь неимоверно медленно…

Только тот путь быстротечен, о котором не задумываешься!..

Да. Астральную шайку уничтожать — нельзя, она необходима другим, таким же, как и я, несмышленым, не уничтожать ее надо, а преодолеть! И вообще: ничто в жизни нельзя уничтожать. Через Противостояние преодолевать!.. И только!..

Планы мне мои были куда как ясны, другое дело — их осуществление!

Побеждает всегда не просто количество, а количество объединенное. Астральную шайку объединяла воля Остапа Моисеевича.

Мне предстояло только два пути: первый — явиться незримым, но ощутимым Победителем астральной воли каждого члена преступной группы в отдельности и потом, в один прекрасный момент, выступить в полный рост их вседержителем; второй — превзойти астральную волю Остапа Моисеевича, волю, которая простиралась на всех остальных его подчиненных.

И в первом, и во втором случае мне предстояло генеральное сражение с астральным Магистром — обязательно!

Я понимал, что если я выйду на дьявола, не ослабив его волю в его подчиненных, я проиграю. Если же я сразу буду пытаться развенчать волю Магистра, то для этого понадобится уйма времени на совершенствование себя, в противном случае я опять-таки — проиграю… Тратить свое земное время на совершенствование своей астральной воли и потом, быть может, уже более не возвратиться на Землю в свое земное тело, потому что постареет оно ужасно и умрет… Не хотелось мне: я еще не мог вообразить себе, представить такое, что я больше не увижу Наташу, маму, свою дочь, Вику, друзей… Хотя я же не знал, что меня ожидало тогда, — быть может, еще более, и наверняка еще более, близкое соприкосновение с ними, но меня пугала неизвестность, пусть даже самая прекрасная, и я прощал себе эту слабость, потому что еще не имел я иного уровня Посвящения, а только догадывался о нем…

Итак, мне хотелось успеть победить в самый короткий срок земного времени астральную волю Магистра, и вернуться, все-таки вернуться в земное тело свое, дабы дожить свое воплощение во плоти. Вот почему я и ринулся по первому пути к своей Победе, я ринулся уничтожить астральную волю дьявола в его подчиненных по Астралу, только сделать это надо было вне ведения самого Магистра, иными словами, отрубить руки и ноги дьяволу, да еще и при условии, чтобы он этого — не почувствовал! Задача восстала из глубины моего мышления не из легких. Но мне ничего не оставалось делать…

И я ринулся наудачу, пошел туда, откуда еще ни разу не возвращалось мое воображение в живых…

НАУДАЧУ!

За подборку стихов «Память моя…» Игоря Золотова в коллективном поэтическом сборнике «Счастливый сон» отвечала Зоя Карловна, ведьма с основательным астральным стажем. С ослабления ее астральной воли я и решил начать…

Но я не успел! Не успел опередить ведьму…

Поэтический сборник уже вышел в свет, когда я прибыл к Игорю Золотову в гости, Игорь сидел на своем кожаном потрепанном диване, на котором, под шелушащимся дерматином, упруго шевелились кулачищи пружин, они словно поддавали в зад садящемся или встающему с дивана, это я испытал на себе, когда позволил присесть своему астральному телу на параллельный земному миру чувственный образ дивана.

Золотов как раз разлистнул книгу в том самом месте, на котором она была открыта на зловещем экране Магистра.

— Надо же! — опечалился Игорь. — Опечатка! — Он говорил вслух. — Что значит не дали верстки вычитать! Тянули два года, а тут на тебе: надо быстрее, план, авторам рассылать верстки на вычитку — некогда! Вот же суки проклятые! Долбаная страна дураков! — Игорь нервно отложил сборник в сторону и, пошмыгивая носом, нагнулся, взял со стола валявшийся окурок и прикурил его.

Отмахивая дым от лица ладонью, Игорь будто не курил, а тяжело вздыхал и поглядывал искоса на досадное место в книге…

— Что же делать? — размышлял он. — Весь смысл стихотворения испоганили, сволочи!

В Астрале я сидел рядом с Игорем, я знал, как ему помочь, но раздумывал над тем, в какой форме это осуществить.

— Послушай! — произнес я в Астрале, и мой голос чувств громко прозвучал в голове Золотова.

— Что-о? — оранул он в испуге и потом, чуть тише: — Что? Кто это?..

— Ты меня не знаешь, — продолжил я было говорить, как Золотов мгновенно вскочил с дивана и, прихлопнув свои уши ладонями, стал пристально и жалобно осматриваться по сторонам, будто выискивая владельца голоса, и он так надеялся кого-нибудь увидеть! Я это чувствовал…

— Зря стараешься, — подсказал я Игорю. — Меня нигде нет вокруг, я в тебе.

И тут случилось совсем для меня непредвиденное событие: Игорь кинулся на колени перед старенькой иконой, висевшей в самом углу комнаты высоко под потолком. Он стал, наспех бормоча «Отче наш…», озабоченно и бегло молиться, так, будто его сей час вот-вот должны были силой оттащить от Божьего образа.

Я продолжал сидеть на астральном диване Золотова и, честно говоря, даже не ведал, что и предпринять в такой ситуации. Я никак не рассчитывал на столь набожную реакцию Игоря!

— Успокойся же ты! — наконец не выдержал я.

— Прочь! Прочь, нечистая! — завопил Золотов, вскочил на ноги и выбежал в прихожую. Здесь он, продолжая бормотать молитву, скоро оделся и, страшно громыхнув дверью, уже через несколько мгновений очутился на улице. Я проследовал за ним.

— Дубина! Я же тебе помочь хочу! — попытался я еще раз образумить своего подопечного, но он только лишь плотно опять зажал свои уши ладонями и устремленно ринулся в полубег по улице. Со стороны могло показаться, что Золотов куда-то спешил отнести свою драгоценную голову, он словно боялся уронить ее и оттого крепко стискивал голову руками. Прохожие расступались, приостанавливались и пожимали плечами ему вслед…

Я же неотступно следовал за ним в надежде, что все-таки удастся войти в контакт с Игорем.

Минут через десять Золотов суетливо вбежал в церковь: он пересек храм, и остановился слева от алтаря, и упал на колени перед громадной иконой Матери Божьей Казанской.

В храме я говорить не мог, потому что все было насыщено медитационной энергетикой чувств и образов, в которой мои чувственные посылы Игорю тут же растворялись.

— Царица Небесная! — возопил Золотов. — Прости меня, грешника! Отведи от меня дьявола!.. Господи! Помоги мне, спаси меня! — неистово молился Игорь и уже начал рыдать, густо всхлипывая, содрогаясь плечами.

Старушки пристально молились поодаль от него и время от времени одобрительно кивали друг другу.

Игорь вскочил в растерянности, раскрасневшийся и заплаканный, и подбежал к какой-то девушке, она драила церковный пол, состругивала с него особой лопаткой налипшие капли воска.

— Девушка! — прохрипел, оглядываясь по сторонам, Игорь. — Он во мне!

— Что случилось? — переспросила она.

— Он во мне, — повторил Золотов.

— Кто? — подозрительно, но спокойно и непоколебимо посмотрела на него девушка и заботливо прикоснулась к его плечу, пока Игорь молчаливо ошаривал глазами углы церкви. — Ну, что с вами случилось? — добродушно спросила она.

— Во мне кто-то говорит! — тихо признался Золотов.

— Ясно, — тут же подытожила девушка. — Вам необходимо молиться и обязательно принять причастие! Вы крещеный? — засуетилась девушка возле Игоря, обрадовавшись своей роли наставника.

— Да. Я крещеный, — доверчиво ответил поэт. — Боже мой! — снова взмолился Игорь. — Он говорит все время во мне!

— Вы одержимы лукавым, и от него надо избавиться, — подытожила девушка.

Я притаился в Астрале Храма поодаль от Игоря и девушки, и, честное слово, они оба выглядели в моих глазах — заговорщиками против меня, Лукавого!

«Боже мой! — подумал я. — Этого еще не хватало!»

Игорь было уже направился, озираясь по сторонам, на выход из храма, как девушка негромко крикнула ему вслед:

— Обязательно по четыре молебна в трех церквах!..

И я оставил затею как-то помочь поэту, решил посоветоваться прежде с Екатериной Васильевной. Конечно же было очень жаль, что пока не вышло у меня подчинить, рассеять астральную волю Зои Карловны, но надежда унеслась вместе с моим астральным воображением навстречу следующему астральному бою. Теперь уже мне предстояло столкнуться с проделками художника…

«Я еще вернусь к Игорю Золотову!» — подумал я, нащупывая своим воображением энергетические проявления недавно знакомой мне влюбленной парочки из салона автобуса.

Как я уже и предчувствовал, я и здесь опоздал с предупреждением, избежать «заклятия» дьявольски настроенной женщины влюбленным не удалось!

Воля художника торжествовала воочию: парень и девушка находились в ссоре, и оба страдали от этого и даже не понимали, отчего же так вышло скорое расставание?..

А поссорились они совершено необычно! Собственно говоря, они даже и не ссорились вовсе, а просто в один прекрасный день, в день, когда должно было состояться их новое свидание, назначенное искренне и влюбленно с обоих сторон, они почему-то не явились обоюдно в условленное место и в условленный час!

В этот день, отчего-то, каждый из них находился у себя дома и припоминал всевозможные обиды, нанесенные партнером, надумывал несусветный смысл совершенно ветрено сказанным, невзначай, случайно произнесенным словом и фразам любимого человека.

Так они просидели оба дома, абсолютно не зная, что они сидят оба! Каждый из них был уверен, что их любимый пришел на свидание, но ушел огорченный, и поделом ему!

Они сидели и взмысливали глубочайшую пропасть между собою, пропасть, в образном русле которой, на самом сокровенном дне текли их одурманенно медленные чувства. И грозила беда этим чувствам: утечь, просочиться из русла в глубочайшие трещины невежества.

Вот уж воистину передо мною был живой пример того, как часто мы тормозим, и порою даже вовсе останавливаем бег настоящего времени, если начинаем думать прошлым, а в особенности чувственно думать, переживать его заново! Да, да! Именно заново, слово «заново» как никогда уместно здесь! Потому что мы действительно видим прошлое вторично, с высоты нашего сегодняшнего опыта, а разве можно судить поступки детского, или, скажем, более детского происхождения? Наверное — нет! Ибо жизнь остановить нельзя, а можно только продолжать!

Человек, думающий прошлым, о прошлом — слепой человек, его душа горит пламенем, и таким образом он бесцельно прожигает каждый свой сегодняшний день. Такой человек мучительно выглядит со стороны для окружающих его людей. У него все время что-то сосет в груди, и печальность и бесцельность на пути его.

Забывать прошлое по возможности не надо, но и не надо его чувствовать! Пусть оно будет лишь сверкающими камешками, холодными и красочными, и из этих камешков иногда не помешает строить мозаику, чувственную мозаику сегодняшнего дня…

Я долго размышлял над тем, как помочь влюбленным нарушить заклятие, посланное художником. Мне очень не хотелось повторить печальный опыт моего контакта с поэтом и потому я особенно тщательно конспектировал модель помощи. Я рассуждал приблизительно так: если легло заклятие на этих влюбленных людей и оно неведомо для своих жертв держит последних на расстоянии друг от друга, значит, необходимо высветить обратное, но не тайно, а открыто! Это означало, что необходимо было воссоединить эту влюбленную парочку путем тоже заклятия!..

Но как это сделать? Объявиться внутренним голосом в одном из них, но такая практика уже усомнила меня в своей общедоступности!

Это отпадало… Но кто-то же должен нанести заклятие, и сделать он это должен воочию, в открытую, то есть сказать в лицо…

«Может, мне направить прямо на улице к одному из влюбленных, скажем, цыганку… Она подойдет к парню или девушке, а я вполне смогу чувственно внушить цыганке, направить ее на это действо… Итак, она подойдет и произнесет заклятие».

Подобного рода вариантов я много перефантазировал, но ни один не убеждал меня в своей мощной и надежной астральной силе, ибо во всех случаях, которые подворачивались моему воображению, отсутствовал самый главный элемент, который должен стать поворотным, основой победоносности встречного заклятия, что полностью обеспечит отрицание и уничтожение астрального художника!

Отсутствовал элемент активности! В самом деле, надо, чтобы кто-то из влюбленных сам возжелал бы встретить спасительное, противовесное заклятие…

Задача возникла не из легких…

Мне, посредством чего-то или кого-то, надо было предложить одному из влюбленных, именно предложить, а не внушить, потому как требовалось его самостоятельное решение, желание, предложить пойти и воспринять заклятие!

Неожиданно меня осенило: все, за исключением некоторых, девушки любят гадать, а еще охотнее похаживать к гадалкам, и, если гадалка пользуется должным уважением и авторитетом, то успех моего предприятия гарантирован! Она-то, гадалка, и выскажет необходимое мне заклятие! Уж гадалке-то я мог внушить, и даже без страха напугать, мог вполне объявиться в последней как внутренний голос.

Теперь оставалось найти, подстроить обстоятельства, при которых бы влюбленная девушка решилась бы пойти к гадалке.

Я долго присматривался ко многим подругам, окружающим заклятую художником девушку, и, наконец-то, мой выбор пал на одну из них!

У этой подруги никак не налаживалась личная жизнь: все ей было тяжело познакомиться с кем-нибудь, а когда познакомится, то парень быстренько сбегал от нее по неизвестным для нее причинам. Вот этой-то подруге я и вложил мысль сходить к гадалке.

И моя подопечная девушка — согласилась поехать с подругой!

В результате поездки девушка сама позвонила своему возлюбленному, извинилась перед ним, трепетно объявила, что безумно любит его, и договорилась о свидании. А когда парень и девушка встретились, то девушка рассказала, как ездила к гадалке и та открыла ей сокровенное таинство, когда речь зашла о парне.

«Только он будет твои мужем, и больше никто другой! — сказала гадалка. — Вот попомнишь мои слова! Он — твоя судьба! Выйдешь за него замуж и ко мне еще с конфетами придешь! Сама потом удивишься!..»

Вот так прозвучало мое ответное заклятие в противовес астральной воле художника. Я победил его воображение, а это означало, что и первая, крохотная доля астральной воли Магистра была усечена мною, теперь ею владел я!..

И еще, что тоже являлось немаловажным обстоятельством, теперь влюбленный парень не будет тратить свое земное время на поиски женщины, подруги, не будет мучиться от ее отсутствия, а значит — сохранит свою энергию для познания астральных тайн! А когда он окажется способным понять, кто ему помог, подал своевременно руку помощи, он обязательно поможет и мне, и это не корысть какая-то, а закон всемирного, космического равновесия! Добро возвращается!

Только зло — вечно блуждает рядом, ему всегда уходить не хочется, и оно докучает присутствием своему родителю.

ВОСТОРГ ТЕЛА

Юра Божив, мой друг, уже несколько месяцев вместо меня работал директором кинотеатра. Он продолжал жить у Вики, они роднились друг с другом все ближе и ближе…

С каждым днем у них появлялись новые узелки на память о совместной жизни. Эти узелки связывали их взаимоотношения.

То в кинотеатре Вика своеобразно улыбнется, а Юра запомнит эту улыбку, то Юра подаст руку выходящей из автобуса Вике, и она не забудет неповторимую свежесть этого жеста.

А человеческая жизнь так и устроена: важно не просто жить с кем-то, когда-то и где-то, а важно… цветение жизненных узелков на память. Именно они и создают неповторимую гармонию памяти, чувств и образов человеческой жизни, вырастают на почве повседневности и превращают обыденность в цветущую поляну…

Юра все чаще, чем обычно, просиживал за чтением книг, особенно когда Вика, усталая, укладывалась вечерами спать пораньше. Сидя в соседней комнате у ночника, он находил над чем поразмышлять.

С позволения моей мамы, некоторые книги из моей библиотеки Юра взял для изучения…

Достался Боживу и мой конспект Священной Книги Тота…

Сложность эзотерических знаний, мистических наук доставляла моему другу отнюдь не измотанность и бессилие разочарований, а, скорее, укромный, рабочий кабинет в пространстве его судьбы, в котором Юра усидчиво отрабатывал навыки осознанного мышления…

Меня радовало это! Светлела моя надежда, и я все чаще навещал друга в ожидании подходящего момента…

Я отчетливо чувствовал, что Боживу самому по себе вряд ли удастся прийти к астральному сознанию, — нужен учитель. И все понятнее становилось: путеводителем друга должен стать я…

Юра уже твердо знал: Сергей Истина продолжает жить, но в более энергетически тонком мире, и ему надо помочь выбраться оттуда, но что это такое — более энергетически тонкий мир?!

В тупике земного тела

Столько лет я, словно джинн…

Я сижу совсем без дела,

Соблюдая свой режим…

День и ночь: страна, законы,

Раздражения сучки,

И людские, монотонно

Суетятся тупички…

В полумраке сигарету

Все щипает огонек:

Я курю на всю планету

Хлопьев дыма самотек.

Мятно тает сигарета,

Скоро брошу я курить.

Наложу на все запреты,

Чтобы вне режима жить!..

Накурил я на планете,

Надо б форточку открыть

И проветрить все на свете,

Скоро, так тому и быть!..

Комнатенка в комнатенке

Это дома я один…

Вход и выход очень тонкий:

Ну, смелее, Алладин…

Мне доставило удовольствие услышать в этот вечер свое стихотворение, прозвучавшее голосом друга у все того же ночника, в одной из Викиных комнат, прозвучавшее возле кипы книг и вороха моих бумаг, за которыми Божив засиделся и теперь.

Стихотворение было написано мною очень давно. Немного помолчав, Юра отложил только что прочитанный им листок в сторону…

Я, конечно же, мог объявиться в качестве своеобразного внутренного голоса, прозвучать в голове у друга, пообещаться таким образом и раньше, но у меня уже был опыт энергетического контакта с Игорем Золотовым, и я не хотел ошибиться еще раз.

Юра сидел в майке и трико, он увлекся рассматриванием и перечитыванием бумаг. Неожиданно, в пространственном кабинете его сознания, будто разлистнули белую страницу, пробел, ибо почувствовал Божив позади себя снежное прикосновение к своим плечам, словно и в самом деле прохладный и легкий снег прилег на его плечи. Юра даже не вздрогнул и не насторожился, напротив, казалось — он ожидал этого прикосновения…

Медленно он стал поворачивать голову назад. Его вечерние одиночества никогда еще не нарушались подобным образом. Он поворачивал голову так, с таким выражением лица, словно определенно знал, что он должен увидеть… Божив поворачивался с закрытыми глазами.

И вот…

Когда он обернулся назад и невесомо приоткрыл веки, ему пришлось туманно улыбнуться и согласиться с реалиями обманчивости.

Перед Юрой стояла Вика…

Он обезмолвленно смотрел на нее, точно определяя, кто же есть возникший человек?.. И есть ли он в действительности?.. Или это дитя, определенная метоморфоза тонкого мира, которая теперь явилась перед ним в облике любимого человека — не испугать…

— Ты кто? — спокойно спросил Юра.

— Юрочка… — настороженно прошептала Вика и обняла его своими прохладными руками. — Ты совсем растерялся в этих бумагах и книгах… Мне холодно, я почему-то замерзла…

— Что? — отрешенно переспросил Юра. — Замерзла?.. Разве призраки могут…

— Юрочка, не надо больше этим заниматься, я прошу тебя, оставь, возвратись хотя бы ты! — выкрикнула последние слова растерянная Вика.

— Вика, — будто позвал свою подругу Божив. — Не пугайся меня.

— Ну да! Как же я могу не волноваться, если ты уже заговариваться начинаешь, близких, — Вика всхлипнула, — не узнаешь…

— Ну что ты, хорошая, что ты говоришь… — зауспокаивал Юра свою любимую. — Мне нельзя поступить иначе или ты не… — Божив помолчал несколько мгновений, — не любила Сергея?.. — ропотно все-таки промолвил он, как бы к чему-то прислушиваясь…

Вика отшатнулась от Божива, насторожилась, будто ребенок, что-то натворивший, но еще не знающий: накажут ли его за это…

— Я… и сейчас… люблю… его, — надрывно и безнадежно, но с непоколебимым оттенком уверенности в голосе, уверенности в том, что она не лжет, проговорила девушка сокровенные слова, и похоже было, что эти слова всего лишь заштрихованы, некогда, случайно залиты чернилами отчаяния, но все-таки еще читаемы до сих пор трудолюбивой памятью…

Божив стремительно встал, шагнул от стула и отчаянно, будто прощаясь — обнял безмятежно спокойную в этот момент Вику…

Но вдруг…

— Ты должен ему помочь… — проговорила девушка. — Ты… обязательно сможешь… ему… помочь, Юра! — нарастало движение Викиных слов. — Помоги ему, спасс…cи…спаси его!!! — неистово выкрикнула она…

Тишина остановила пространство.

Они стояли посреди комнаты, обнявшись: Юра, объятый любимой, а Вика… объятая только что отзвучавшим… криком.

Время разрасталось во всю комнату и вскоре заполнило ее всю… Времени становилось тесно.

Первой молчаливое пространство нарушила девушка, она будто шевельнула губами тишину.

— Я беременна, — прошептала, целуя плечо Юры, Вика.

— Да-да… конечно, — ответил на ее ласку Божив.

— Беременна я, — словно попросилась в его глаза девушка. Беременна… — снова прошептали ее губы у самого лица Божива.

А мне стало неловко, я зависал рядом с ними, за кадром физического плана, и мое невидимое присутствие немало мешало естественному общению этих людей.

Я готовился сейчас, в этот выбранный мною вечер, к контакту с Боживым и находился, в некотором смысле, в единой медитационной плоскости с другом, мое невидимое присутствие сосредоточенно связывало, пластично затормаживало личностность Юры. Его сущность будто бы присутствовала в теле, но реакции на окружающее проявление пространства Земли не возникали в соответствии с нормой человеческих представлений на этот счет, и получалось: своеобразный энергетический ступор завораживал его сознание и привычные скульптуры чувств опознавались, но с опозданием.

Но я не мог поступить иначе!..

Мне нельзя было удалиться и теперь: необходимость действовать заставляла поступиться правилами хорошего тона, ибо… я выполнял записи своего астрального дневника, а не капризы свободного художника.

Признания и смятения Вики мешали моим сегодняшним планам. Очень важно войти в общение с другом: я не посмел переубеждать свое настроение, пусть даже Вика и подумала в этот не принадлежащий ей вечер о безумии Божива. Этот вечер принадлежит мне.

В этих раздумьях я несколько раз медленно облетел вокруг стоящих в обнимку моих земных друзей. Астральная голограмма их физических тел, ярко святящаяся, словно вращалась на планшете паркетного пола.

Юра продолжал не понимать происходящей ситуации.

Что-то предпринять, решительно действовать — я просто был обязан!.. Именно сегодня, а не в другое время, произойдет, улыбнется мне чудо, которого я так неприкосновенно долго ожидал, восторг земного тела!..

И наконец, все-таки я решился…

Вход в Юрино тело был открыт, и я его прекрасно видел: оставалось воспользоваться им!..

Слава Богу, опыт подобного у меня уже имелся: но тогда, в теле маленькой девочки, моей дочери Сабины, я не мог почувствовать всей полноты и прежнего, подлинного вкуса земного тела.

«Вот оно, то самое, к чему ты стремишься, даже не осознавая истинно, зачем тебе это нужно!.. — подумал я про себя о себе. — Что ж, давай, входи и хозяйничай! Божив прекословить не будет. Он явно стремится помочь тебе сам… Однако жестким же ты стал и бесповоротным, Сергей Истина!.. Да… но иначе — нельзя. Вперед, и без сентиментальных пауз!..»

Я опускался вслепую, будто в темный подвал, доверху наполненный водою или густым влажным трепетанием ветра. Медленно погружался я в земное тело моего друга.

Божив стоял парализованным. Я-то мог это представить себе: как все выглядело со стороны, для Вики. Но меня больше не волновало ничего на свете, кроме погружения. Все равно когда-то, но должно было это произойти, и неминуемо, иначе я не смогу победить в одиночку астральную шайку, вернуться в свое земное тело для доработки собственной инкарнации, моего теперяшнего воплощения на планете!..

Теперь я оказался в безмолвной и тесной темноте. Мне показалось, что это мое состояние напоминает мне ту самую Вселенную комнату, в которой проходил мой первый урок Астрала, некогда преподанный мне моим учителем, Иваном. Ветер улегся, и я отчетливо ощущал необъяснимым пространственным соприкосновением неподчиняющиеся моему волевому воображению контуры чьего-то земного тела. «Туда ли я попал?!» — внятно и громко подумал я.

— Кто ты?.. Не молчи!.. — послышалось будто мне в ответ, а я притаился в ожидании: что же проявится дальше?

И тут мое положение прояснилось: снова откуда-то издали до меня донеслись простые человеческие слова, и сказаны они были знакомым голосом! Именно не в обратно-чувственной символике Астрала, а как обычно, как раньше я слышал их на Земле…

— Что с тобой, хороший мой, Юрочка?! — отзвучали слова.

Это говорила, несомненно, Вика!

Но слышал я ее голос приглушенным, и надо было когда-то очень сильно любить его интонации, чтобы безошибочо узнать сейчас.

— Юрочка… — как я понимал, суетясь, причитала Вика, — …пойдем, отдохнешь, поспишь… Все хорошо… Хорошо, родненький?..

Я находился будто в глубокой пещере, а там, наверху, люди.

— Юра… Ты меня узнаешь? — как можно спокойнее, ласково промыслил я свое обращение к другу и отчетливо насторожился в ожидании ответа.

— Вот… — донеслось опять же сверху. — Я слышу… он меня спрашивает: узнаю ли я его!.. Он здесь, Вика! Во мне!..

— Не надо, Юрочка, не надо! — выкрикнула безумно Вика. — Не шути так со мною… — рыдала она.

— Сережа, это ты?! — торжествующе прокричал Божив, что меня немножко оглушило.

— Да… Это я… — как и прежде, на пределе спокойствия отозвался я на оклик.

— Вика! — еще пуще прежнего завопил обрадованный Божив. — Он мня слышит!! Слышит!!

— Господи! — рыдая, причитала Вика. — Прости его, милый мой Господи! Отведи от него лукавого, спаси Юру, Господи!..

Божив не обращал внимания на стенания любимого человека, может потому, что для него важнее была наша дружба или же дикая устремленность к неведомому, а может, он услышал, узнал забытый от рождения голос, превыше всего, своей Вселенной Родины…

— Как тебе помочь, друг?! — снова проорал Божив, заглушая рыдания девушки.

— Прежде всего, не кричи… Я тебя прекрасно слышу.

— Да-да… — сконфузился Юра. — Конечно же я не буду кричать.

— Тогда вот что, — продолжил говорить я, — успокой сейчас Вику, идите оба спать, а через неделю, когда ты немного свыкнешься с мыслью о реальности существования нашего сегодняшнего с тобой общения, я снова приду, — торопливо сказал я.

Божив молчаливо и покорно выслушивал меня, а девушка в смятении чувств продолжала громко рыдать. На каждое движение Юры она взрывалась причитаниями и молитвами, она неумолимо помышляла о безумии своего спутника.

— Господи! Ну за что же мне это? За что ты меня наказываешь?! Юрочка, молчи… Ничего не говори… — немного успокоилась она. — Пойдем спать, хорошо?…

— Хорошо, — ответил мне Божив. — Хорошо.

— Ну вот и хорошо… — всхлипывая, обрадовалась Юриному ответу Вика.

И я удалился из тела друга…

САТАНА

Стою, а горизонт

как кафедра Земли,

Над ним Луна

как микрофон истории,

И переглядываются

вдали

Все звезды,

как глаза аудитории…

Я стоял теперь на астральной поверхности Земли, где-то на берегу неведомого мне моря, да я и не хотел знать его имени! Стоял и распахнуто созерцал доступные мне, в любой самый крохотный или самый взглыбленный момент времени, звезды, стоял, опираясь на свои размышления, и целая пучина моих чувств, с глубинами и отмелями, ласкалась у моих ног.

А Луна была какая прекрасная! Тогда… когда я посвящал ей стихи. Сейчас же я могу, если мне это понадобится, дойти даже до горизонта и осмотреть его как обычный предмет.

Боже! Как же мне мечталось и хотелось раньше, но теперь…

Удивляются мои удивления, где-то в стороне, поодаль, они больше не ожидают меня. Я подарил им судьбу, я породил и воспитал их, и я им больше не нужен и они мне. Им не понять меня, потому что я сам порожден удивлением, сам удивление, и мне стало скучно, а мои, такие осамостоятельнившиеся, удивления ныне обездивились, они, как и я прежде, хотят и мечтают. А я лишь завидую им! Потому что есть им чему удивляться…

Поздно… И хотелось бы, да не вернешь обласканность обратно. И как бы я сейчас проорал на всю планету Земля: не притрагивайтесь ни к чему, люди! Не касайтесь ничего на свете! Не обласкивайте — не привыкайте к удивлениям, пусть они будут и будете вы.

К чему делать удивления насчастными, как, впрочем, делают несчастными нас они.

Но никогда и никто не внемлет моему крику, и правильно сделает, потому что… всегда так будет: что-то порождает что-то.

Кто-то перестает мыслить нами, и тогда мы начинаем… мыслить удивлениями…

Неожиданно вспомнилось мне о Корщикове…

Раньше я лишь помышлял о встрече с ним, а тут, после моего первого, отчаянного контакта с Юрой на Земле, когда я так внезапно побывал в планетной обители человека — физическом теле — и на самом изломе сдержанности удалился обратно в просторы невозмутимого ожидания, когда я снова, у вселенского микрофона Луны сейчас поразмышлял о своей вседоступности и проникновенности во все, мне безумно, неуправляемо одержимо захотелось во что бы то ни стало испытать неповторимое торжество удивления!..

И я, абсолютно без колебаний, как сплошной поток устремленности, обратился в глубинный полет, в космос.

Я уносился без управления, и лишь только цель — увидеть Сашу Корщикова, как бесповоротная Вера, остановилась во мне в это бесконечное мгновение. Я словно первратился в плоскатика, которому никак нельзя было обернуться назад, да и некому было оборачиваться, плоскатик не имеет объема; я, как зеркальная поверхность — отражал свою цель, и все…

И тут вспыхнула в зеркальном переди, в отраженном пространстве Вселенной, среди космических иероглифов созвездий, как ослепительный тоннель, разрастающийся во все мое беспредельное видение, звезда. И в следующее мгновение я почувствовал, что начал таять, растворяться в ее чувствительно чистом свете.

И тут…

Ослепительный свет словно ожил, самостоятельно отслоился от меня, и мы зависли неподалеку друг от друга…

Неожиданно, отрезанный черным бездоньем космоса, в котором парил невесомо я, свет обратился в мириады красочно мерцающих квадратиков, они ужимались и разрастались, суетливо кишели.

И вот…

Квадратики растворились. А на их месте возникло вселенское видение: облокотившись на покатую поверхность массивного деревянного стола, сидел в пристальном чтении человек, спиною ко мне, под ним будто разрастался резными виноградными лозами стул и зеркалился пол из небесно-голубого мрамора, а книга, на страницах которой построчно пробегали его глаза едва уловимо человек покачивал головою — книга нежно светилась, искорки висели над нею, перламутровыми переливами сиял переплет.

И все… И вокруг светоносная пустота…

Смутно я начинал узнавать читающего. Какое-то время моя догадка стояла рядом, но почему-то не решалась открыться.

Наконец…

«Корщиков!..» — неудержимо взмыслил я.

— Саша, — позвал я учителя.

Человек медленно полуповернул ко мне свое лицо, несколько озадаченных мгновений молчал, потом, так ничего и не ответив, отвернулся, поднял правую руку и обратил ее раскрытую ладонь, с раздвинутыми пальцами, в мою сторону, как бы останавливая тем самым дальнейшие мои действия, словно упредил — не мешать…

Корщиков опустил руку на стол, продолжал читать. Еще некоторое время задумчиво стоялось на мраморном полу мне, сознание прорывалось, убеждало все-таки обратиться к учителю. Но… Я не согласился на это.

Я уплотнил свою волю и единым желанием оттолкнулся от намагниченного чувствами воспоминаний энергетического построения сущности Сашиного бытия, теперь намагниченного моими чувствами воспоминаний, но и пропитанного, как я незримо ощутил, чем-то неведомым еще мне, предстоящим, подлежащим осознанию.

Опять я вернулся поближе к физическому плану Земли…

Земля будто заострилась вниманием ко мне. Я тоже склонился к ней всем своим существом. Я не знаю, сколько я находился в остановленном состоянии, созерцая планету. Множество чувств, и все родны и доступны. Бесчисленное количество ощущений, словно шевелящиеся щупальца, тянулись ко мне всосаться, впиться в меня. Совсем другой показалась мне колыбель моего земного тела: бессмысленное копошение, все мысли, если таковые случаются там, на земле, в присосках чувств и ощущений, они бессильны, но тянутся друг к другу, и только лишь догадка, что их обронили сюда, оставляет за ними право одиночить на планете.

Если человек не хочет — он уходит, приспосабливается или просто лжет.

Лгать и приспосабливаться я не стал. Я ушел.

Мое стремление во что бы то ни стало вернуться в земное тело было всего лишь ублажено многочисленными поцелуями ощутительно чувственных присосок — этого крохотного невежественного спрута земли. И я даже не знал сейчас, зачем… зачем я все так же хочу вернуться? Ведь мне давно уже этого не нужно, ведь я уже не смогу больше жить вне этих вседоступных просторов Астрала!

Я находился в естественном изначалии, в естественном положении человека, ушедшего, некогда покинувшего социум и живущего соками природы в лесу. У него были денежные сбережения в банке, и он ими пользовался, расплачивался, платил за всевозможные поцелуи присосок, но к чему ему теперь деньги, они остались там, среди таких же, как он когда-то, они еще числятся за ним, принадлежат ему, но зачем… зачем ему они: придет время, и об этом человеке забудут, а деньги, некогда его деньги, прейдут в распоряжение стихий. Так и мое тело, которым я ежесекундно расплачивался на земле, тоже умрет для меня. Огонь, вода, земля и воздух — вот что останется от моего земного тела.

Итак, я уже не знал точно: действительно ли мне было теперь так уж необходимо нужно вернуться на физический план. Я забыл, для чего трачу столько невероятных сил на то, чтобы всего лишь возвратиться в прошлое. Ведь что-либо ясно понятное всегда означено минувшим.

Но Юра! Я позвал на помощь близкого, друга, и он распахнуто скользнул по моим стопам. Да, сейчас, если и есть какой-то смысл в моих действиях по отношению к Земле, то это…

Нет. Не только так. Я забыл… о Наташе.

Я не любил ее, как если бы она была человеком, но я любил ее, как есть она — моя тайна.

Я тут же ринулся все-таки в прошлое, ибо есть своя прелесть и в бессмысленности, наверное. Я ринулся в прошлое настоящее, в уже переболевшее мною множество вещей и предметов, эмоций, и чувств. И вскоре…

Я несколько взмыслил физический план, призраком просочился в его многолюдных окрестностях. Я даже не знал, где я нахожусь, одно лишь осознавал уверенно, что это город моего рождения, и в нем покоится мое земное тело, и неподалеку от него живут Юра и Вика, моя мама, Наташа и Сабина.

Смутно я огляделся по сторонам. Невероятно! Раньше мне никогда не удавалось в астральном теле своем созерцать планету так же, как это я мог будучи в объеме земного тела, но теперь я великолепно все видел! До тех пор пока я испытывал необходимость в обладании физическим планом — я не обладал им, и как только я отказался от этого, отвернулся, пошел прочь, но как-то ненароком, в безразличии обернулся — увиделось все, и пришло обладание. Я отказался от обладания физическим планом, но сейчас оглянулся на него без жажды и прозрения…

Когда я более осмысленно осмотрелся, куда я попал, — догадался: я нахожусь в подвальном помещении. «Какая-то организация?» Деревянный стол в шелухе отслоившейся лакировки, на него навалено множество женских сапог, два небольших квадратных окна почти под потолком забиты фанерой и прочно заштрихованы металлической решеткой, распахнутый диван у стены, с замусоленной обивкой, на диване сидит какой-то мужчина: усиленно потирает виски, жмурится, не открывая глаз, а у его ног валяется несколько пустых спиртоносных бутылок.

Если бы он сейчас открыл глаза, он наверняка увидел бы меня, я не сомневался в этом, и тогда, понимая, что могу быть замечен, я шагнул за старинный громоздкий шкаф и продолжал подглядывать за сидящим на диване человеком сквозь этот шкаф. Мужчина сидел брюзгливо, ему было лет сорок. В угол дивана забился вопящий магнитофон, будто ему дали пинка. Посредине комнаты прямо на полу стояла настольная лампа, она охватывала диван своим светом, жестко светила мужчине прямо в лицо, как на допросе. Наконец мужчина отщерил свои глаза, прищуренно рассмотрел руки, потом пару раз слегка приподнял свой увесистый мешок живота и оставил его лежать на коленях. Позади сидящего на диване лежал еще один голый человек, девушка, но когда она приподнялась на локти и слепо улыбнулась в сторону лампы, я увидел, что это была не девушка, еще не девушка: это была совсем юная девочка-подросток. Она села рядом с мужчиной, зевнула и протяжно потянулась. Тогда ее сосед наклонился к магнитофону и немного приглушил громкость. Теперь, если бы сидящие на диване стали разговаривать между собой, их истомные голоса мог бы разобрать и я.

— Детка, — обратился мужчина к девочке, — сапоги выбери себе там, на столе, — он небрежно махнул в сторону, будто повелитель этого подвала.

— О-о! — воскликнула юная женщина, ей всего было лет тринадцать на вид. — Малыш мой расщедрился, — восторженно проорала она ему в ухо и укусила за это же ухо.

— Ты что! Оху…, дура, — мутно проговорил он и тяжеловесно отмахнул ее, слово бабочку. Она свалилась на пол и расхохоталась, катаясь по полу перед лампой. Бутылки, позвякивая, раскатились по сторонам.

— Встань, сука, потом я сосать тебя буду грязную.

— Пусть лучше он у тебя встанет, — снова расхохоталась она.

Девочка подползла к нему поближе, ухватилась за его колени и подтянулась, ее голова возникла между ео колен.

— Помочь? — дерзко вопросила она.

— А-а, — брезгливо протянул он и, раздвинув колени, развалился на диване, его живот метнулся налево и отвис на правый бок. Посматривая на прибалдевшего партнера, девочка, стараясь не шевелиться, дабы не насторожить его, пошарила рукой под диваном и через некоторое время в ее руке оказался флакон лака. Она оттянула на себя доселе обвисшее мужское достоинство, ее рука пьяно пошатывалась, девочка прицеливалась… прицеливалась и… лаковая пыль, всшипев, змеино вспенилась между ног мужчины.

— А-а, га…! Г…гадина! — бессильно пытаясь подняться, завопил он. — Что ты делаешь, стерва!..

— Лакирую, чтобы стоял, — надрывно реготала она.

— Ладно, — словно пережевывая слова, сглатывая одышку, сказал мужчина. — Тьфу, — отплюнулся он. — Пошла вон… кому сказал, сапоги посмотри. Слышишь?

— Любые? Взять могу…

— Бери, дарю, сказал.

— Надо же, — расшвыривая по комнате разноцветные пары сапог, рассуждала девочка, зябко пошатываясь у стола.

— Ты что, ху. шь, — будто взмолился мужчина, когда одна пара сапог отшарахнулась ему на живот.

— Ты все равно богатый, малыш, я просто кайфую от твоих бабок.

— Ты думаешь, они мне легко достаются? Я пашу, как пидар, за них. Ну кончай, тебе говорят! Слушай, — сочно отплюнувшись, продолжал говорить он. — Какая х. ня получается. — Девочка продолжала рыться в куче сапог. Х..ня получается.

— Да-да, х. ня, малыш всегда прав.

— Ты что думаешь, я бы здесь, в этом пидарастическом подвале был, если бы там, на Западе развернулся!.. Да я бы контору отшиковал как надо. А тут… в подвале… Только бухать и е….ся, да об….вать всех подряд, пока перестройка не закончилась. Разогнали, как вонючих крыс, по подвалам. А что делают крысы? Все тянут в подвал, а они там, наверху, крысоловки свои узаконивают. Но нас, крыс, не проведешь, мы же умные, с высшим образованием, сахарку сп. дим, и хвостик не прищемит. Ты думаешь, я что? А я не просто так. Университет закончил, в свое время, конечно. Но на х… он мне сдался? Да если бы я на Западе, так ты думаешь, я с тобой бы здесь, что ль… — словно сам себе сказал последнюю фразу он и, помолчав, добавил: — У меня бы все красиво было, по-человечески.

— Красиво? — отвлеклась на минуточку девочка от разбрасывания сапог. — Ты мне нравишься, малыш. А можешь ты мне купить машину?

— Тебе еще рано, детка.

— Что, не заслужила разве? — она продолжала рыться в сапогах.

Мужчина ничего не ответил.

Я стоял за шкафом, наблюдал, слушал. Ведь я мог сделать с ними все что угодно. Я не знаю, может, безразличие к муравью в траве, может, желание растормошить вялое пьяное затишье этого подвала, а может, шалость, вседоступность или еще что, но я вышагнул из-за шкафа, мне захотелось, чтобы они меня увидели.

— А-а! — коротко и удушливо простонал мужчина, будто его ударили. Во-о…т… стоит…

— Что, уже встал? Ну малыш, ты даешь, неисчерпаемый мой! воскликнула девочка, еще не обернувшись в сторону дивана.

— Уйди! Уходи сейчас же! — зверино проорал мужчина и, подскочив, как мячик, забился в угол дивана, под ним что-то хрустнуло, видимо, магнитофон, потому что музыка замерла.

Девочка испуганно повернулась лицом к дивану.

— Ты что? — осторожно проговорила она и огляделась по сторонам. — Ты это мне? — И я понял, что она меня не видит, тогда я почувствовал себя еще увереннее, я бы сказал, потому-то еще злее, и какая-то неистово сладкая агрессивность овладела мною.

Я обратился к мужчине, ибо знал, что он только слышит меня, я заговорил чувствами уверенно и жестоко:

— Не ори, мне нужно твое тело.

— Караул! Грабят! Уходи, пшел прочь! — завопила моя жертва.

— Малыш, малышок, я все, я ухожу, — ошалевшая, не спуская глаз со своего благодетеля, говорила девочка, на скорую руку натягивая джинсы и кофточку.

Она бросила в свою вместительную сумку первую попавшуюся пару сапог, которая лежала прямо возле меня, потом она прошла сквозь меня, остановилась у двери, она еще надеялась на благополучие.

— Ну что тебе надо? — неистово вопрошал мужчина. — Кто ты? Господи, спаси! Спаси меня, Господи! Отведи эту сатанищу!

Каждую секунду девочка порывалась вышагнуть за дверь, но что-то удерживало ее.

— Заткнись, дурак. Мне нужно твое тело, и все, ненадолго. Я человек, такой же, как ты.

— Ай-я-я…е…еб….ный в рот, не дам! Мое!

— Ну, знаешь, малыш, это уж слишком, — злобно воскликнула девочка, суетливо, нервничая, она будто вырвала с корнем пару сапог из сумки и дерзко швырнула их в «малыша».

— Пошла в пи…у со своими сапогами, — бегая по дивану на четвереньках из угла в угол, прошипел девочке мужчина и швырнул эти сапоги обратно. Она едва поймала их на лету.

— Совсем оху… — сказал она, укладывая неожиданно возвратившуюся пару сапог обратно в сумку.

В это время я приблизился к метавшемуся в ужасе мужчине вплотную: словно паучок, он ловко семенил руками и ногами по дивану.

И тут я остановил его, его беспорядочные движения, остановил, парализовал своей волей.

И тогда незамедлительно, властно и уверенно, я метнулся к мужчине и всем своим призрачным состоянием я прильнул к его увесистому животу. Я вонзился ему в пупок.

Теперь я настойчиво протискивался внутрь земного тела мужчины. Когда я полностью вошел, просочился в тело, опять же чувственно произнес:

— Подвинься, дурак, я ничего плохого тебе не сделаю.

Потом я вытащил своеобразные энергетические лучи мужчины из его собственных ног и опустил в его ноги основательно свои лучи, будто примерил сапоги. Затем я встал с дивана, точнее мужчина встал с дивана. Таким образом я вытащил энергетические лучи из рук и примерил руки, освоился в позвоночнике, мой одержимый взгляд проклюнулся в глаза мужчины, его мышление трогать я не стал, я оставил за ним эту возможность… Решив проверить голосовые связки, я отчетливо прокашлялся, связки подчинились, способность слышать осталась на двоих.

— Ну, что смотришь? — сказал я девочке. — Забирай сапоги и иди отсюда.

— Малыш, — просительным шепотом произнесла она.

— Иди, иди отсюда, мне необходимо одеться, — абсолютно трезво произносил я слова и с великолепной спортивной координацией прошелся по комнате, разыскал майку и трусы, и они ловко скользнули по голому телу мужчины на свои места, обозначенные этикетом.

Девочка замерла в шоке.

— Придурялся, гад… — снова прошептала она.

Я улыбнулся. Волевым посылом расслабил я девочку, чтобы она могла двигаться.

— Ладно, детка, иди, не мешай мне, — и девочка отвернулась и собралась уже выйти в коридор, как я остановил ее, на одном из высоких подоконников перед моим взглядом промелькнул телефонный аппарат.

— Постой, — потребовал я.

Она замерла на месте в ожидании, пугливо прислушалась и, немного помолчав, тоскливо и жалобно ответила:

— Что тебе?

— Как тебя зовут?

— Меня-а?

— Ну а кого же еще! — дико расхохотался я. — Тебя, конечно.

— Лена… — взволнованно прозвучал ее голос.

— Хорошо, Лена, — еще немного подхохотнул я. — Иди и смотри: никому ничего не рассказывай! — пригрозил я.

Девочка молчала.

— Ты меня поняла? — вопросительно прикрикнул я на нее.

— По-ня-ла… — с проблесками пауз между слогов произнесла она.

— Тогда все, иди… Иди отсюда! — притопнул я ногой на нее, и девочка вспышкою исчезла во мраке проема двери, и только судорожные, заплетающиеся звуки ее шагов по коридору скоро отзвучали и обратились во внимательную тишину вокруг меня.

Теперь, находясь между двух состояний: меня окружающим физическим планом и сущьностью мужчины, тело которого я позаимствовал сейчас, — я озадачился, что же делать дальше.

— Эй, ты, — обратился я к мужчине, — как тебя там?

— Гриша, — послышались в ответ робкие чувства мужчины.

— У тебя что, кооператив?

— Да.

— Председатель ты?

— Да.

— Ты меня не бойся, я немного похожу в твоем теле, сделаю, что нужно, и уйду.

— Послушай… братишка, ты Сатана, да? — обратился ко мне мужчина.

— Я же тебе сказал, что я такой же, как ты, — человек.

— Братишка, а ты не ограбишь меня?

— Знаешь, ты мне уже надоел со своими глупыми вопросами, ты можешь помолчать немного и не мешать.

Я подошел к телефонному аппарату.

— Телефон работает?

В ответ послышалось молчание.

— Гриша, ты где там пропал? — настойчиво вопросил я мужчину.

— Да.

— Что «да»?

— Работает телефон.

— Отлично, — сказал я и потянулся к аппарату.

— Куда ты хочешь звонить? — забеспокоился Григорий.

— Это тебя не касается, ты бы поспал немного.

— Я ничего не вижу, и мне жутко.

— Успокойся, если я разрешу тебе видеть, будешь глазеть по сторонам, не туда, куда мне нужно, мешать, я должен все сделать быстро и четко.

— Слышишь, Сатана, а может, я сошел с ума и тебя нет.

— Есть-есть. Успокойся, еще раз тебе говорю.

— А может, все-таки ты уйдешь, а?

— Заткнись, надоел! — не выдержал я. — Мало того что мне приходится мириться с твоим разжиревшим телом, так еще и твои бессмысленные вопросы.

— Я же тебя боюсь.

— Ты заткнешься или я тебя отсюда вообще вытолкаю, и тогда ты познакомишься с настоящим Сатаною, ты вполне достоин этого общения.

— Но я же…

— Заткни-ись!! — вконец обозлившись, проорал я, оборвав тем самым последнее Гришино обращение ко мне.

Проскользнуло некоторое время.

— Что молчишь? Спишь? — запросил я ответа у бывшего хозяина тела, но тот ничего не ответил: может, чересчур испугался, а может, и действительно уснул, во всяком случае он перестал мне мешать. — Ну спи, спи, Гриша, — на всякий случай благодарно похвалил я.

Пухленькими, коротенькими пальцами Гриши я набрал номер своего домашнего телефона, и диск вращался будто ромашка, и указательный палец мужчины в этот момент напоминал вопросительный знак. Хотелось предугадать, что меня ожидает, хотя я сам без особого труда мог бы выстроить исполнение любых своих ожиданий, но… но я поступал как человек, а не как бестелесная астральная сущность.

Зуммер протяжно отсигналил несколько черточек мелодичных звуков, эти черточки, словно многозначительная цепочка из тире, приготовили меня к прямой речи. Впервые за все это несусветное время безмолвно любовного одиночества я начинал понимать, как я люблю Наташу, как я люблю свою тайну, как я не хочу и не могу еще определить ее обязательное предназначение.

Мелодичные тире остановились.

— Алло-о, — услышал я голос Наташи.

— Здравствуйте, — кротко и официально сказал я.

— Да, я слушаю вас, здравствуйте, — отозвалась Наташа.

— Это вас беспокоят из домоуправления, — сию минуту нашелся я, хотя несколько секунд назад я даже не знал, о чем и как я буду говорить с Наташей. — В настоящий момент, — продолжал я официальным тоном, — в нашем районе участились ограбления, квартирные кражи, наш кооператив уполномочен начальником ЖЭУ, в соответствии с договором нашего кооператива и ЖЭУ, производить укрепление дверей.

— Да, ну и что? Честно говоря, у нас красть нечего.

— Мы работаем, так сказать, на перспективу и, знаете, довольно неплохо и надежно укрепляем двери, а главное, почти задаром.

— И сколько же это стоит?

— Двадцать пять рублей, и ваша квартира, как танк, надежно защищена от посягательств, ну так как? Будете укреплять?

— Нет. Я вам уже объяснила, что у нас брать нечего.

— А жаль. Был бы Сергей, он бы согласился, ну ладно, всего доброго, бегло проговорил я, чтобы не выдать волнения.

— Постойте-постойте, не кладите трубочку, молодой человек, вы что, знали Сережу? — засуетился на том конце провода голос Наташи, и радость блеснула в его интонации.

— Да, конечно, мы были друзьями… близкими друзьями… я действительно очень хорошо знал Сергея.

— Вы знаете… Вы приходите.

— Хорошо.

— Когда мне вас ждать? Сегодня?

— Пожалуй, нет. Я бы с удовольствием, но вы же понимаете, у нас очередь.

— Молодой человек, вы нас на очередь поставьте, а в гости приходите сегодня, я очень вам буду рада! Я пирог испеку.

— Правда?

— Отчего же я буду вас обманывать!

— Да… Серега был интересным человеком.

— Почему же был, он и есть!

— Да… Извините меня…

— Ну что вы, не обижайтесь, пожалуйста.

— Да ну там! Это вы не обижайтесь, говорю сдуру, что на язык попадет.

— Так что… придете!

— Я постараюсь, и, возможно, сегодня…

— Приходите, я буду ждать.

— Что ж…

— А вы знаете, у вас удивительно… близко… — приумолкла Наташа.

— Что «близко»?

— Близко… стоит… К Сережиному стиль мышления, — сосредоточенно проговорила Наташа, будто припоминая что-то.

— Не люди встречаются друг с другом… Господь — находит их, внушительно сказал я и, не смотря на слова Наташи, не разобрать какие, торопливые, будто вдогонку она о чем-то еще пыталась… заговорить… я… положил… трубку… на… аппарат…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЮРА БОЖИВ

КРАЖА СНОВИДЕНИЙ

…Даже когда я пребывал в летаргии, я продолжал вести свой астральный дневник… (Сергей Истина)

…Уборщица Лидия Ивановна сидела прямо посреди площади, что напротив кинотеатра Лесного поселка, на перевернутом ведре. Троллейбусы один за другим останавливались у въезда на площадь, водители выскакивали из остановленных электрических машин и тут же бежали сорвать высоковольтные штанги с проволочных рельсов, они хохотали, натягивали на себя удила веревок, застегивали металлические трубы штанг в специальные крюки на крыше троллейбуса. Потом каждый из водителей начинал толкать свою электрическую машину вокруг площадного памятника Ленину, который грядуще стоял на своем невысоком постаменте, будто с протянутой рукою, обращенной к прошлому. Троллейбусные колеса сами неуклюже поворачивались, машины объезжали уборщицу Лидию Ивановну, эта пожилая женщина отдавала им честь, словно старенький, некогда разжалованный адмирал…

Юра Божив озабоченно выскочил на площадь из кинотеатра. Не добежав нескольких метров до Лидии Ивановны, он остановился, немного постоял, достал из внутреннего кармана пиджака здоровенный брусок мела, нагнулся к асфальту и провел по нему жирную, раскрошенную черту возле своих ног. Затем Юра отпятился на некоторое расстояние от этой черты на асфальте, ненадолго, будто притаившись, вдруг с места рванулся в бег к уборщице. По пути он во мгновенном натиске обеих ног оттолкнулся от меловой черты и вспорхнул в протяжном прыжке. Он перелетел через Лидию Ивановну и плавно опустился на планшет площади, успев на лету развернуться лицом к пожилой женщине, продолжавшей сидеть на перевернутом ведре.

Они, Юра Божив и Лидия Ивановна, долго отстраненно друг другу смотрели в глаза, будто узнавали что-то, догадывались, и наконец Лидия Ивановна активно заговорила:

— У памятника указательный палец отломили и десять копеек в ладошку положили, что будем делать?…

— Я сейчас пойду и вытащу десять копеек, — тут же ответил Юра Божив и уверенно зашагал к памятнику.

— А палец указательный, как же с ним-то быть?

— Придется вылепить из гипса новый.

Юра вскарабкался на постамент, пошарил рукою в протянутой ладони Ильича, извлек оттуда десять копеек, близко поднес их к глазам, долго рассматривал и положил обратно, затем спрыгнул с постамента и озабоченно вернулся к уборщице, сидящей на ведре, но Лидии Ивановны не оказалось на месте, словно ее там и не было никогда, на ведре сидела Екатерина Васильевна.

Водители продолжали проталкивать свои электрические машины, и когда обесточенные троллейбусы делали полный объезд вокруг памятника по площади, металлические штанги сами выпружинивали из вопросительных крючков, будто булавки, и впивались опять в проволочные рельсы.

Юра подошел к Екатерине вплотную. Екатерина встала с ведра.

— Ты хочешь меня трахнуть? — спросила она у Божива.

— Еще бы, прекрасная вы женщина. — У Юры взветренно пробудилось желание. Екатерина и Божив обнялись и обласкивали друг друга.

— А ты очень хочешь этого? — словно предупреждая о чем-то, игриво шептала Екатерина Васильевна.

— Да что же вы меня об этом спрашиваете? Давайте, я прошу вас.

— Я пошутила, Юрий Сергеевич.

— Да ну же, как же так? Это нехорошо с вашей стороны, вовлечь и отвергнуть.

— Ну хорошо, Юрий Сергеевич, вы только сунете и сразу же вытащите.

— Что за ерунда!

— Нет-нет, только один раз, сразу же вытащите.

— Я не смогу этого сделать. Ничего не понимаю, почему, почему так?

— Так уж необходимо.

— Ну хорошо, я попробую, — сказал Юра Божив, надеясь на то, что любая женщина сама не захочет прекратить это неизвестно ради чего, что она просто не в силах перед природою… но… и Божив обеими руками подлез под платье Екатерины и стащил с нее трусики, вскоре и его брюки медленно спружинили до колен. Божив прильнул к Екатерине, она простонала и тут же слегка присела.

— Да что же это такое? — возмутился Юра, успевший всего пару раз судорожно дернуться всем телом. — Екатерина Васильевна, это нехорошо, давайте же, это нехорошо с вашей стороны так поступать.

— Нет же, я опытная женщина.

Божив агрессивно прижимал к себе Екатерину и тоже пытался присесть.

— Не пытайтесь, Юрий Сергеевич, у вас больше ничего не получится, я же говорила вам, только один раз, и он уже произошел. Не надо, не насилуйте меня.

Божив продолжал упорствовать, настойчиво подергиваясь все телом.

— Какой же вы сексуальный, зависимый человек, Юрий Сергеевич!

— Еще бы, вы даже не можете себе представить, как мне хочется, жадная вы женщина…

…Как обычно в девять часов утра Юра Божив явился на работу в кинотеатр Лесного поселка. Он зашел к себе в кабинет. С расстановками: то журнал положить на место надо или расположение стула поправить, а то сейф открыть, проверить, печать на месте ли, и удовлетворенно закрыть этот железный ящик, — Юра медленно опустился на стул за рабочий стол.

Только он успел это сделать, как в кабинет без церемонного стука вшагала Екатерина Васильевна.

— Вы как всегда вовремя, Юрий Сергеевич.

— А как же иначе. Всегда кто-то должен кому-то помогать.

— Не поняла, Юрий Сергеевич.

— Я помогаю работе, а Господь помогает мне. Человек помогает Жизни, а Бог помогает человеку.

— Что-то вы с утра совсем зарассуждались, Юрий Сергеевич, что же будет к вечеру?

— Или в ночь… — отрешенно проговорил Божив.

— Я не знаю, как в ночь, но…

— А кто поможет Богу? — вопросительно остановил Юра Екатерину.

— О, это для меня слишком замысловато.

— А что для вас проще? Общение с мужчинами, да?

— Смотря с какими, смотря где и когда, Юрий Сергеевич.

— Вы хотите сказать — днем или ночью?

— Не знаю, не знаю… может, и так.

— Вы хотели сказать — наяву или во сне?

— А почему бы и нет?

— А вы знаете, я сегодня с вами во сне… довольно интересно общался.

— Знаю.

— Что?

— Предполагаю, в каком смысле, Юрий Сергеевич… и как?

— Что «и как»?

— Удало-ось ли?

— Нет. Вы были слишком принципиальны.

— Однако какая же я нехорошая женщина, Юрий Сергеевич, не правда ли?

— Да уж, это верно…

— Но вы должны понять, Юрий Сергеевич, что любой страстью надо уметь управлять, и тогда страсть не нападает, а припадает на колени перед вами, и вы…

— Можете рассмотреть эту страсть, а не она вас.

— Да, Юрий Сергеевич, абсолютная точка.

Божив сидел у себя в кабинете, уютно расслабившись, он еще не знал, что ему предстоит… снова сегодня пройти по необъяснимым пока для него тропинкам Посвящения, и заблудиться можно, и обнаружить поляну и тогда залюбоваться успокоением желаемой сытости чувств и ума, или же, заметив очертания далекого пути, — достичь безвозвратного окончания, что замечено Всевидящим Светом.

Зачем?

Спросите у Света: почему все имеет окончание? И Свет ответит вам: что бы можно было увидеть, как и познать, если бы не очертания, если бы, вначале, не контуры окончания, освещенные мною?..

Да здравствуют контуры окончания всего на свете!.. Бесконечный восторг устремеления пути… Не познание, а всесильное окончание манит собраться в осознанный путь…

В зеркале… Одинокое блуждание Отражения в зеркале. Не блуждай, Отражающийся! Смилуйся милосердно! Остановись…

Или уйти от зеркала… Ведь если уйти от зеркала…. Ведь если уйдет за очертания зеркала Отражение… то… сможешь ли Ты увидеть, понять самого себя… сможешь ли Ты быть вообще?.. Так все-таки, кто же Бог, Ты или Отражение? Не два ли зеркала друг против друга, и кто на кого смотрит, и кто есть Бог, и кто есть Отражение?..

И рассудить это дано лишь тому, кто знает, кто видит, как Ты блуждаешь, как блуждает оно: Ты и Мы…

Божив так и не понял, даже потому, когда он будет вспоминать об этом и пытаться оправиться ясностью успокоения, что же с ним произошло в то следующее мгновение, в его рабочем кабинете… Прямо перед Юрой внезапно, будто кто-то невидимой резинкой стал стирать, протирать пространственную картинку кабинета, след от этой резинки вращался по кругу и разрастался как снежный ком, все больше увеличивалась в размерах дыра, и вскоре она охватила все поле зрения Божива.

А это была вовсе не дыра, а другой мир, словно протерли запотевшее окно.

Теперь Юра оказался на неведомом аэродроме, и он даже не понимал, спится ли ему, дремлется или же это и в самом деле так: не должно озадачивать, а просто есть.

Интерьер кабинета исчез, словно он был всегда лишь игрушечным представлением воображения минуту назад.

Ни единой души, ни единого летательного аппарата, кроме внезапно откуда-то появившегося самолета, что почему-то бесшумно выкатился на взлетную полосу и остановился перед Боживым в нескольких десятках метров. Так же бесшумно, будто из-за кадра, к самолету подкатил трап.

Неожиданно перед Юрой возникли какие-то люди, они будто вышли из-за спины, их было несколько человек, они молчали, но все-таки неведомо каким образом говорили, когда смотрели в Юрины глаза. Божив понимал их без слов.

— Проходи в самолет, — предложил ему один из них.

Легко, вместе с необъяснимыми людьми, Божив вбежал по трапу в салон самолета.

В следующее мгновение они уже летели на фоне турбинного гула, Юра сидел в кабине пилотов и смотрел вниз, на скольжение земли.

Через несколько минут самолет бесшумно опустился на какое-то автомобильное шоссе, его турбины отзвучали там, на высоте, и Боживу показалось, что турбинный гул оторвался, обронил безмолвный самолет на эту дорогу. По обе стороны шоссе высотно теснились тополя.

И вот замысловатая посадочная полоса свернула в сторону огромного дома и вскоре остановилась неподалеку от него.

Все, и Юра тоже, вышли из самолета и направились в дом.

Вскоре Божив оказался в пустынном просторе зала: стены серебрились, вогнутые, они высоко смыкались в единый купол, а глянцевый пол был настолько глубинно прозрачен, что казалось — Юра ступал по затвердевшей поверхности океана, и каждую секунду вода под ногами могла ожить, и Юра старался не глядеть на пол, чтобы вдруг случайно не подумать об оживающей воде; а глянцевый пол будто ожидал этого, и взгляд Божива, словно перепачканый этим ожиданием, неповоротливо слушался своего хозяина, то и дело приклеивался к полу, и тогда Божив не допускал ни единой мысли к себе, дабы не переглянуться случайно с единственной мыслью об оживающем глянце пола, ибо тогда она заговорит и Боживу предстоит выслушать ее до конца, и пол действительно оживет, неведомо почему Юра не сомневался в этом.

Каждый взгляд Божива эхом потрескивал на поверхности стен: чувственный зал, отзывчивый зал.

Они, впереди идущие, остановились и плавно развернулись лицами к Юре. Неожиданно для самого себя Божив близко подошел к одному из них и протянул руку.

— Юра, — промыслил Божив, не говоря ни слова.

— Остап Моисеевич, — возникла ответная мысль, и человек, к которому подошел Юра, как показалось Боживу, надежно пожал ему руку и на несколько мгновений Юра бесстрашно приблизил свое лицо особенно близко к лицу Остапа Моисеевича.

Таким же образом Юра познакомился со всеми остальными, и они по очереди представились Боживу: старик, с фиолетовой бородкой и белыми волосами, назвался Помощником, а имена других Юра тут же забыл, только одно и всплыло из них на поверхность памяти — Купсик.

— Мы — астральная группа, — осведомил Божива Остап Моисеевич, все так же телепатически.

«Шайка, — подумал Юра, — астральная шайка!..»

Астральщики заговорили между собой, а Божив, равнодушно прислушиваясь к их разговору, медленно поплыл вдоль объемных стен таинственного зала, в нескольких сантиметрах от океанского пола, словно исследователь.

Когда он сделал полный круг, возле входной двери неожиданно завис, остановил невесомое парение своего тела: в эту дверь вошел красивый молодой человек, последний тоже замер напротив Юры и не сводил с него глаз, и тут Божив, почему-то ранее оплывая зал и не осознавая сути разговора астральной шайки, внимательно вслушался в чувствительно уловимые, телепатические голоса людей, оставленных им в центре этого загадочного помещения, он стал понимать смысл их разговора, понимать, о чем шла речь.

— Ты уже все продумал? — убедительно вопрошал Остап Моисеевич.

— Не все, но многое, — ответил вопрошаемый.

— Что же осталось еще?

— Пустяк, Магистр, последняя точка.

— Какова же…

— Точка?

— Да.

— Художник, вон, уже пришел, так что сейчас произойдет.

— Хорошо. Я жду… Жду результатов!.. Слышишь, Купсик, результатов, а не то…

— Будет вам, Остапа Моисеевич, сию минуту убедитесь!

И тут Божив увидел, а точнее сию минуту же понял, о чем приготовился, будто в зверином прыжке, взмыслить стоящий напротив него, по всей вероятности, тот самый художник, о котором любезно проговорил только что Купсик.

Художник стал усиленно взмысливать: Юра почувствовал, как океанский пол оживающе промягчился, и Божив теперь же начал медленно погружаться в бездонную пучину вод. Очнулся Юра от чарующего и насмехающегося взгляда художника, когда уже почти утонул по колено. Тут он активизировался: сопротивляясь жестокому, неумолимому взгляду, вспарил обратно на поверхность и сразу же — взмыслил обратное, и художник ушел по колено в обмякший пластилиново океан. Противление друг другу шло у них несколько минут. То художник, то Юра, то снова художник вдавливались телепатическими взглядами в оживающий на короткие мгновения океанский пол.

Наконец, Божив в клейком изнеможении рванул толчком воли океанскую твердь пола под своим нападающим, и художник пошатнулся и в одно мгновение, свинцово барахтаясь, размахивая руками и ногами, рухнул в глубину, понесся в бездонность и вскоре растаял, исчез в чернеющей далеко под ногами непроглядности, и Юра остался один стоять победителем. Картинка необъяснимого зала начала бледнеть и, растворяясь, медленно переливаться в непроглядную мглу. Напряженный поток ветра, густо перемешанный с гулом реактивного самолета, и где-то издали зловещий голос: «Художник утонул!.. Утону-ул!..» — и все. И снова картинка рабочего кабинета в кинотеатре, когда Божив открыл глаза. И только неприятная вспышка мыслей: «Художник… Я утопил его!.. Но это же был…»

Юра в предчувственном состоянии, но сосредоточенно спокойный, огляделся в словно беззвучном пространстве своего рабочего помещения, обеззвученном, будто подтененном тем, взветренным гулом, что теперь отзвучал…

Неожиданно в дверь настойчиво постучались, будто ожидали «возвращения» Юрия Сергеевича на рабочее место.

Божив насторожился.

— Да-да… — негромко произнес он. Постучались еще. И тут Божив догадался: ведь он вовсе ничего не сказал вслух, он по привычке взмыслил свой отклик «да-да…».

— Войдите!.. — словно громко окрикнул он дверь, стоящего за нею сейчас посетителя, и это «войдите!» прозвучало коряво и сухо, каким-то раздраженно-гортанным созвучием, так что Юрию Сергеевичу стало неловко от своей неподатливой неуклюжести. — Войдите — поспокойнее произнес Божив, и на этот раз «войдите!» прозвучало неплохо, естественно.

Дверь наполовину распахнулась, вошла в кабинет Екатерина. Она остановилась и как-то рассеянно оглядела директора кинотеатра.

— Что случилось? — догадливо опередил Екатерину Юра.

— У нас в коллективе — несчастье… Юрий Сергеевич…

— Утонул художник? — пристально осведомился Божив.

— И как же, и где это произошло? Насколько я знаю, у него сейчас отпуск?

— На море, — огорченно покачивая головою в сторону директора, ответила Екатерина. — Кто-то его утопил, — добавила она таким тоном, словно знала кто.

— Я пока не получил официального извещения.

— Я вам его принесла, Юрий Сергеевич. Зое Карловне его только что доставил почтальон.

— Давайте сюда, — потребовал Божив.

Екатерина медленно подошла к рабочему столу директора и протянула распечатанный конверт, и Юра, тут же, вытащил из шелестящего нутра этого конверта сложенную в несколько раз бумагу, резвернул ее. На официальном бланке некоего отделения милиции говорилось о гибели сотрудника кинотеатра Лесного поселка города Р… и еще о том, что обстоятельства самой смерти расследуются, разыскивается убийца…

УРОК ПЕРВЫЙ

Как и обещал я Боживу, ровно через неделю земного времени порешил я навестить друга. Но теперь я находился в физическом теле Гриши, председателя кооператива, и если бы вдруг я, хотя бы и украдкой, хотя бы и ненадолго, ушел из его тела, то незамеченной бы моя временная отлучка не осталась: Гриша мог бы натворить для меня непредсказуемых препятствий, хотя бы и то, что он ринулся бы в психиатричку — откуда не так легко мне было бы выйти в необходимый срок на встречу с Наташей, или же, того хуже, он опрометью бы понесся в храм и христианский эгрегор надежно бы заблокировал одержимого для моего посягательства. Да… христианства нельзя путать с Христом.

Что же мне было делать? Как поступить: и встреча c Юрой, и желание увидеть Наташу, с одной стороны, а с другой — Гриша, председатель кооператива, со своими маловерными представлениями и осатанелым до безумия психозом нечистой силы, шкурной неуравновешенностью.

Мне нечего не оставалось делать, выход являлся реальным только один вытолкнуть, вывести Гришу из его собственного тела, пусть он себе постранствует по астральному безграничью, а потом, потом я его обязательно разыщу, верну в данную инкарнацию. Так решил я. И оставалась единственная проблема, это проблема: куда спрятать на время моего отсутствия Гришино тело.

Эту задачу я увидел в разрешении очень легко: я оформил на имя Гриши командировку в один из далеких городов страны. Теперь необходимо было куда-то определить на хранение его земное тело на то время, когда я буду выполнять свои дела в Астрале, чтобы возвращаться обратно как на надежную земную базу, не пугаясь того, что Гриша сбежит, утащится в своем теле неведомо куда и неведомо под какую защиту.

Оставлять председателя у него дома я не решался, ибо это могло вывести на исход, переполошье довольно неприятных последствий: в конце концов Гриша был женат, у него имелось двое детей, две девочки. А потому следовало мне придумать такой вариант, который обезопасил бы меня от непредсказуемых последствий на будущее. Но Юра… заявиться к нему и попробовать объясниться на предмет того, чтобы спрятать Гришино тело в кинотеатре Лесного поселка хотя бы на ночь.

Даже если бы и Гриша, то бишь я, заговорил с Боживым в стиле мышления Сергея Истины, в его узнаваемом объеме памяти бывших событий жизни, до летаргического сна, то Юра вряд ли бы воспринял это мое появление должным образом. А если бы Гриша позволил себе заговорить в нравоучительном тоне: сделай это, пойди туда — Божив бы скорее насторожился, нежели стал бы без оглядки выполнять сказанное.

Нет… С другом я должен был встретиться, используя астральный вариант общения, потому что в этом плане он уже приблизился более или менее к пониманию и восприятию естественому.

Конечно, я мог бы и не продолжать испльзование тела кооператора в моих сегодняшних дела Земли — пусть себе Гриша делает побег от меня, а я произведу астральное одержание другого человека. Но в том-то и дело, что для очередного одержания потребуется еще какое-то время, а я уже начинал чувствовать: неладное готовится, и надо, необходимо успеть воплотить задуманное в кратчайшие сроки — опередить злоумышленное и… как-то определиться, хотя бы в незначительном, но достижении намеченного, придвинуться к состоянию Победителя.

И все-таки я пошел в кинотеатр.

Когда я оказался в малом фойе, мне навстречу со второго этажа по лестнице спускалась, с растрепанными волосами, контролерша. Она выглядела так, будто кого-то потеряла, и, когда увидела меня, лицо ее исказилось в огорчении, ибо я был не тот, кого она искала. Чуть-чуть я не сорвался и не назвал ее по имени-отчеству, но сдержался, хотя «здравствуйте» все-таки вырвалось у меня.

Контролерша окинула меня отрешенным взглядом, как обычно смотрят на временно скользнувшего перед глазами совершенно безразличного прохожего.

Она открыла дверь, и тут же за нею скрылась в большом фойе. А я, теперь бегом, через ступеньку, Гриша, наверное, мог бы позавидовать своему телу, поднялся на второй этаж кинотеатра и оказался перед немного отворенной дверью библиотеки.

Из помещения библиотеки доносились говорливые голоса, женские голоса. И я не замедлил прислушаться к ним, но одышка Гришиного тела изрядно мешала мне. «Надо же, как он разухабил свое тело», — подумал я.

С напряжением я то и дело сглатывал клокочущее дыхание и все время старался обезголосить его, переводя на шепот.

— Да что же она так волнуется? Подумаешь, дома не ночевал! Объявится, куда он денется!

— Да ты пойми, Зойка, художник погиб, а вдруг и муж ее драгоценный туда же отправился?

— Скажешь тоже.

— А что?

— Да ничего. Если бы что-то случилось, Остап Моисеевич уже бы дал знать.

— Слушай, Зойка, а может, наш контролер… хи-хи… — подхихикнул голос, — сегодня у дамы? А? Как ты думаешь?

— А-а ха-ха-ха-ха… — расхохотался в ответ другой голос, — вечно ты… ха-ха… в своем репертуаре, Катька!

— Послушай, Сатана… где я?

— Помолчи, Гриша, ты мне мешаешь слушать.

— А кто это говорит? Ведьмы, да?

— На сей раз ты не ошибся — это ведьмы.

— Господи! — воскликнул многострадальный председатель кооператива. Упаси, Господь!

— Я же тебя просил помолчать.

— Все, я молчу.

— Ну ты что, сейчас уже уходишь?

— О, кошмар! Катька, ты что, раньше не могла мне напомнить? Послышалась торопливая возня. — Побежала я, побежала.

— Сумку, сумку не забудь!

— Все, — мелодично клацнул поцелуй.

Я отшатнулся за отделенную половинку двери, и тут же эта половинка двери распахнулась настежь, и Зоя Карловна высеменила на коротеньких ножках из помещения библиотеки. Слава Богу, она не захлопнула за собой половинку двери, за которой спрятался я. Но я забыл, что Гришино тело было довольно объемным, ибо я укрылся соразмерно габаритам своего земного тела, и теперь Гришин живот выдал мое присутствие, в нем предательски шевелилось дыхание, и Зоя Карловна услышала его шипение и обернулась. Тогда она остановилась.

«Да, — подумал я, — что же она обо мне может вообразить? Еще покажется ей, что я вор, или того хуже, онанист… Неловкая ситуация, однако».

— Молодой человек, вы что там делаете? — обратилась ко мне укоризненно Зоя Карловна.

— Тише, — нашелся я.

— Что значит «тише»? Я спрашиваю вас, что вы там делаете?

— Ну что вы так волнуетесь? Спрятался я здесь.

— Что значит «спрятался»? — опешила Зоя Карловна.

— Ну все, вроде бы ушел, — сказал я, и с этими словами объявился перед Зоей Карловной, вышагнув из своего жалкого укрытия.

— Не понимаю, кто ушел? — озадачилась библиотекарь.

— Да сын мой, я здесь от него спрятался, пристал — пойдем в кино да пойдем в кино, еле отделался, домой отослал.

— Ну и что?

— Ничего. Зайду в библиотеку, может, какую книжку подыщу для него, паразита, чтобы не мешал вечерами газеты читать, раз уж я сюда забежал… Некогда мне в кино ходить… Понимаете, некогда! — И я тут же прошмыгнул в помещение библиотеки, но позади себя услышал догоняющие меня шаги Зои Карловны.

Я остановился, оглядываясь по сторонам, напротив стола, за которым сидела, вольготно откинувшись на спинку стула, Екатерина Васильевна.

Зоя Карловна прямо-таки вбежала в библиотеку и сразу же она метнула в меня взгляд бегающих глазок:

— Катя, ты смотри, этот молодой человек странный какой-то, прячется за дверью…

— Да я же уж сказал вам, что от сына укрылся, что вы такие подозрительные!

— Ладно, я уже побежала, Катька, — словно опомнившись, быстро проговорила Зоя Карловна. — А ты смотри. И вы, молодой человек, смотрите мне, не хулиганьте больше.

Зоя Карловна незамедлительно ушла. А я начал прохаживаться среди книжных полок, изредка отшатывая на себя какую-нибудь книгу, и под негромкое «не то» ставил ее на место.

Я чувствовал, как Екатерина настороженно прислушивается к моему передвижению в пространстве помещения библиотеки, сквозь узкие длинные щели над книгами я иногда улавливал ее пристальный взгляд.

— Молодой человек, — неожиданно обратилась ко мне Екатерина Васильевна, — а вы у нас вообще-то записаны?

— Да, конечно, — как бы между прочим, на сей раз между перелистыванием страниц какой-то брошюры, тут же отозвался я.

— А как ваша фамилия будет? — деловито поинтересовалась Екатерина Васильевна.

— Истина.

— Что-о-о?

— Ис-ти-на, — повторил я по слогам.

Последовало молчание.

— Истина? — переспросила Екатерина.

— Да… Он самый, Екатерина Васильевна, — говорил я последние слова, подходя к столу Екатерины, и, остановившись в двух шагах от стола, улыбнулся, — собственной персоной.

— М-м-да, — призадумавшись, произнесла Екатерина. Она заботливо порылась в картотеке и вытащила мою карточку.

— Сергей Александрович?.. Давненько вы у нас не брали книги.

— Да уж, почитай несколько лет.

— А где этого типа раздобыли?

— Да тут, в одном подвальчике.

— Бомжик, что ли?

— Да нет, прописанный.

— Не валяйте дурака, кто он?

— Не беспокойтесь, милиция сюда не нагрянет, — он в командировке.

— Фу, какой он толстый.

— Председатель кооператива.

— Понятно.

— А здесь у него, — я показал между ног, — бывают неполадки.

— Что, горючего не хватает?

— Да нет.

— Ясно, заезженный.

— Все может быть, Екатерина, но у меня нет времени об этом…

— А что?

— Мне бы тельце это, — я старался говорить в тоне Екатерины, изредка оставлять где-нибудь под хорошим присмотром.

— Можно было бы у меня дома, но он же всю мебель переломает, как очнется… Ты же его, наверняка, перепугал до ошаления… Как его хоть зовут?

— Гриша, — ответил я.

— Хотя… можно и попробовать, есть у меня одна задумка.

— Спасибо, Екатерина… Васильевна.

— Ну ладно, пойдем со мной.

— К тебе домой?

— Ну а куда же еще? Не к Остапу же Моиссевичу!.. Хи-хи, — проказливо подхихикнула Екатерина, подошла ко мне и похлопала по Гришиному животу ладошкой.

Вскоре, после недолгих сборов Екатерины, мы вышли из библиотеки, Екатерина закрывала дверь на ключ, а я в это время увидел, как дверь напротив, в кинопроекционную, до сего момента приоткрытая, потихоньку притворилась — наверняка лысый и уступчивый Кириллыч, как всегда, был предан своим ушам, и вовсе не исключено, что он подслушал и наш разговор, ну да вряд ли он мог принять что-либо всерьез, скорее всего он предположил, что очередной любовник навестил подругу Зои Карловны и они шутили между собой.

«Хотя… Все может быть», — предположил я, когда мы уже спускались вместе с Екатериной по ступенькам со второго этажа. Нежданно возник пред нами Палыч, как всегда: в надменных поворотах скул, со змеевидной улыбкой, руки в брюки, карманы оттопырены, голова разворачивается вместе с туловищем. Он возник из большого фойе, видимо, обозленный невыходом на работу супруга контролера по неведомым на то причинам, потому что тот, насколько я понимал, всегда потакал Палычу в его ехидных прихотях, а кроме сего, с последним всегда можно было выпить безотказно.

— Уже уходите? — заискивающе обратился он к Екатерине, ибо относился он к ней настороженно, по причине ее острого языка, а Палыч, уж больно влюбленный в свой авторитетный минимум, не хотел лишний раз получать пинка, особенно при посторонних, каким в настоящий момент является этот, весьма толстоватый и на вид неуклюжий молодой человек, с обвисшими щеками, то есть я.

— А вы сегодня весьма молодо выглядите, Палыч! — восторженно воскликнула Екатерина.

От удовольствия Палыч, слегка раскачиваясь всем туловищем, высоко приподнял голову.

— Прямо как мальчик из подворотни! — расхохотавшись, добавила она.

И только что похвалееный, Палыч тут же скривился в лице своем, словно надкусил лимон, и оттопырил надменно губы, но глаза его не теряли надежды на то, что вдруг как Васильевна все-таки взбодрит, подбросит лакомое словечка, на какое она всегда была способна.

— Вы прекрасный мальчик, Палыч… Я вас люблю! — на ходу через малое фойе обронила Екатерина через плечо и обалдело закатила глазки, и киномеханик первой категории, действительно, приветственно прощаясь, поднял руку вслед Екатерине Васильевне и благодарно и дураковато улыбнулся.

И вот уже совсем неожиданно дверь в бывший мой кабинет открылась настежь, и директор кинотеатра, Юра Божив, вышагнул в малое фойе. И я, и моя спутница — остановились в ожидании.

— Вы уже уходите? — обратился Божив к Екатерине, но подозрительно рассматривая меня.

— А вы остаетесь? — тут же подмигнув Юрию Сергеевичу, с наигранной торжественностью откликнулась Екатерина Васильевна.

— Как видите! Уважаемая Екатерина Васильевна, рабочий день еще не закончился…

— Тогда… — Екатерина призадумалась на мгновение. — Счастливо оставаться, Юрий Сергеевич, — торопливо добавила она и грациозно, особенно выразительно взяла меня под руку.

— Постойте! — спохватился Божив. — А что Зоя Карловна, у себя?

— Она… По делам, так сказать… Отсутствует…

— Хорошо. Можете ей передать, что теперь ее ожидает сюрприз.

— Понимаю… Юрий Сергеевич…

— Что вы понимаете! Я просто влеплю ей выговор.

— Когда мужчина делает выговор женщине…

— Что вы хотите этим сказать?!

— Ничего. Признайтесь мне, — напустив серьезный вид, спросила Божива Екатерина, — вы ревнуете Зою Карловну, да?

— Вы с ума сошли, Екатерина Васильевна! — разгневался Юра и метнул разгоряченный взгляд на Палыча, и возможно, на какое-то мгновение, у Божива промелькнула мысль отослать его по какой-либо причине наверх, в кинопроекционную, дабы не свидетельствовал неприятный разговор, но подходящая причина не нашлась, и директору ничего не оставалось, как впялить свои напряженные глаза в Екатерину.

— А что, — не унималась Екатерина, — Юрий Сергеевич, ведь мы же с вами не совсем безразличны друг к другу?… Хи-хи, — подхихикнула она в мою сторону.

— Да ну вас! — отмахнулся от Екатерины Божив и покраснел. — В самом-то деле, — подавленно и беззащитно, словно попросил помилования и не замедлил скрыться в кабинете, на секундочку укоризненно опять глянув в сторону недогадливого киномеханика, что продолжал важно стоять, оттопырив губы и веско приподняв свои тяжеловесные брови: он и в самом деле ничего не понимал!..

— Тоже мне, герой! — красноречиво фыркнула Екатерина в адрес Божива, когда мы с нею оказались на площади кинотеатра. — Делать бы ему выговор, если бы не я его из океана вытащила!.. Впрочем… — поправилась она, откуда же ему об этом знать… Остап Моисеевич, и тот до сих пор в недоразумении: как же так — художник утонул!.. Если они меня вычислят…

— А контролер? — поинтересовался я. — Он что, действительно пропал?

— Не думаю, чтобы эта дылда куда-нибудь запропастилась, наверняка выполняет какое-нибудь поручение Остапа Моисеевича, ведь мы же люди подневольные, — с какой-то неожиданной игривой грустью произнесла Екатерина последние слова.

— Так ли? — улыбчиво спросил я.

— О, Господи, конечно же не так, — расхохоталась Екатерина, — ну разве я смогла бы пристроить твоего толстячка, если бы не сама собой была. Остап Моисеевич, конечно же, Магистр, шеф, так сказать, но повара-то мы.

— Хорошо, что напомнила, Гришу-то покормить надо, я ведь его желудок не ощущаю.

— Да ему, наверно, целое ведро надо, — обозленно отозвалась Екатерина, — ты там быстрее свои дела устраивай, а то ведь он все сожрет.

— Постараюсь, мне нужно пару ночей…

Когда мы вошли в квартиру Екатерины, мне показалось, что я оказался в театральном лесу — жилище ведьмы, другими словами я бы не назвал это место, — в прихожей ветвился целый ботанический сад: всевозможные лианы, карликовые деревца и яркий источник света, напоминающий солнце, и даже крохотный импровизированный родничок.

Жила Екатерина в старом доме, потолок высокий — метров пять или шесть, да и сама прихожая довольно просторная, но особенно мне бросился в глаза пол, видимо, он был выполнен на заказ: похоже, что линолеум весьма ловко подражал земной поверхности и был он покрыт искусственной травой. Из прихожей, успел я заглянуть на кухню — там все было по-современному, как и положено, и поэтому это меня мало привлекало. Екатерина распахнула дверь в жилую комнату. В этой комнате скрыто работал кондиционер. Лесной воздух обуял мое воображение: здесь уже была настоящая земля на полу, а точнее слой земли, и поверх этой земли настоящая лесная осыпь: кое-где проглядывала самая настоящая травка, посредине комнаты стояли три креслообразных пенька, стены были абсолютно черными, но их чернота едва проглядывала сквозь заросли абсолютно сухих деревьев, деревьев, которые коряво и уродливо ветвились повсюду вдоль стен. Откуда шло освещение комнаты, я не понимал, будто невидимая лунность присутствовала здесь. Что-то щелкнуло, и этот довольно просторный клочок леса (комната была метров двадцать пять, не меньше) словно расширился еще больше, видимо, Екатерина включила магнитофонную запись, потому что я оказался в ночной глубине леса, наполненной ужасающими звуками.

Неожиданно, когда мы с Екатериной уселись на пеньки друг подле друга, откуда-то из сухих зарослей свысока спланировала какая-то птица, и она уселась на плечо Екатерины.

— О, Филька, — продолжая сидеть неподвижно, сказала Екатерина, она почему-то грустно смотрела себе под ноги.

И я, и Екатерина сидели босиком, ибо ведьма, прежде чем запустить меня в комнату, деловито распорядилась скинуть туфли и снять носки.

— Хорошо у тебя, — сказал я, стараясь как-то оборвать укромное молчание Екатерины, — послушай, а как же ты подметаешь пол? — нашелся я, потому что знал, что ни одна хозяйка не умолчит об опыте ведения домашнего хозяйства.

— Два-три раза в год я меняю землю и осыпь. Остап Моисеевич привозит мне все это свежее на машине из леса. Сорить я здесь не сорю, вот так и живу, Сережа…

Грусть Екатерины передалась и мне.

— А где ты спишь? — спросил я.

— На пеньке, — посмотрела на меня Екатерина и обалдело юльнула глазками, словно ожила.

— Пардон, а с мужчиной как же?

— А у меня только один мужчина — Остап Моисеевич. Это его проблемы.

— Ну а все-таки? — не унимался я.

— Да нормально я сплю, как и все люди, в постельке. Хочешь заглянуть?

— В постельку?

— В спальню.

— Ну давай посмотрим.

Мы поднялись с пеньков. Екатерина подошла к одному из деревьев и потянула на себя один из его сучков, это оказалась дверь в соседнюю комнату. Я подошел и заглянул в нее — стены здесь были обтянуты белой материей от пола до потолка, зеркально чистый голубой пол, деревянный стол в углу, на столе бог весть чего только не навалено из магической атрибутики. Одна стена была полностью шкафом с открытыми полками, на которых лежало множество всевозможных трав и корней, у окна располагалась кровать: широкая, застеленная ковровым покрывалом.

— Не беспокойся, — сказал позади меня Екатерина, когда я уже стоял посредине комнаты и оглядывался по сторонам, — живу я вполне цивилизованно: телевизор на кухне.

И тут в прихожей колокольчиком прозвенел электрический звонок, прозвенел продолжительно еще раз.

— Это он, — сказал Екатерина.

— Кто? — переспросил я.

— Остап Моисеевич, конечно же. Сейчас я тебя с ним познакомлю.

— Этого еще не хватало, — забеспокоился я и на всякий случай приготовился покинуть Гришино тело.

— Да ладно, не волнуйся ты, не выдам, не для того привела. Оставайся здесь.

— Может, он догадался, что я…

— Да ну там, прибалдеть пришел, гад мой любименький. Ладно… Иду-у-у! — протяжно и громко простонала ведьма, а в мою сторону добавила шепотом: — Сиди на кровати, я скоро.

Затем она вышла из спальни и потихонечку прикрыла за собою дверь.

Вскоре за дверью послышались торопливые голоса:

— Ну, давай же, Екатерина.

— Неужели так проголодался, Остапчик?

— Еще бы, целый день в этой вонючей конторе, — потом до меня доносилась какая-то возня, а еще минуту спустя — два тяжело дышащих голоса, будто два человека заглянули отдышаться в лесную комнату за стеною этой спальни, после долгой изнеможающей пробежки. Несколько минут голоса перешептывались, словно отдышались и могли насладиться спокойствием.

— Еще, — прозвучал один из голосов.

— Хватит, я устала, — ответил другой голос, голос Екатерины.

Теперь послышались шаги и неопределенное шуршание и снова шепот, но уже отдаленный, видимо, из прихожей.

Скрежетнула металлическими язычками замков входная дверь, и опять, но на этот раз одиночные, шаги.

Я пристально смотрел на дверь спальни, она открылась.

— Так, надеюсь, ты меня уже заждался? — сказал Екатерина.

— Он не вернется? — несмотря на ее развлекательное настроение, я тут же обратился с вопросом к ведьме.

— Вот что ты думаешь, то сразу же и происходит, Сережа, пришлось отдаваться на пеньке, — расхохоталась хозяйка спальни.

— Я спрашиваю, Остап Моисеевич не вернется? — снова повторил я вопрос.

Хохот Екатерины остановился, губы отпустили улыбку.

— Он уже насладился, я постаралась, — как-то снисходительно ответила Екатерина и тут же перешла на деловой тон, — ладно, пойдем кормить твоего толстяка.

Мы прошли на кухню. Я усадил Гришино тело на кухонный стул.

— А что он любит? — спросила Екатерина.

— Откуда я могу знать.

— Ты что, его ни разу не кормил?

— Нет.

— С ума сошел, он же сдохнет.

— Ничего, ему голодать полезно, водичкой я его попаиваю.

— Спроси у него, что ему приготовить.

— Сейчас попробую.

— А что, он с тобой не общается, что ли?

— Почти нет. Мое сознание его сильно притеснило… Гриша, — обратился я к хозяину тела, — ты есть хочешь?

— Да, — послышался короткий ответ его чувств.

— А что бы ты хотел?

— Все.

— Ну что там? — поинтересовалась Екатерина, поджидая конец моего внутреннего диалога.

— Все в порядке, все, что ты приготовишь, съест, — будто отчитался я перед Екатериной.

Екатерина разогрела суп, налила полную тарелку и поставила ее передо мной, а я подумал: «Как будет лучше, есть самому либо уступить правую руку Грише? Нет, вначале попробую я сам».

— Запах чувствуешь? — спросил я у председателя кооператива.

— О-о-о, — утомительно простонал Гриша, — классно пахнет.

Тогда я начал есть: абсолютно никакого вкуса я не ощущал, мне был безразличен процесс трапезы, все это выглядело так, словно я был сторонним наблюдателем, но Гриша волновался.

— Послушай, Сатана, ты не мог бы глотать побыстрее? А мясо в тарелке есть?

— Есть, приличный кусок.

— Я очень люблю есть мясо впремежку с супом.

— Ну что я, в тарелку руками, что ли, полезу? — обозлился я, но все-таки уважил Гришу.

— А-а! — заорал Гриша. — Ты мне обжег пальцы, — видимо, в этот момент хозяину тела каким-то образом удалось овладеть ощущениями кожи своего тела, ибо внутренности Гриша чувствовал сам. Кожу я взял на себя с самого начала, чтобы случайно не повредить земное тело председателя кооператива, увлекшись чем-нибудь своим, и даже не обратить на это внимание, потому что Гришино, как я понял, общение со мною возникало по моему желанию, а это означало, что Гриша вовсе не спал, а просто не мог докричаться до меня, пока я сам не хотел его услышать.

— Извини, я не хотел, — тут же ответил я на Гришин крик.

— Дай я сам буду есть! — свирепо, но боязливо сказал Гриша, и я решился: мне стало жаль председателя.

Острожно я вытащил лучик моего воображения из правой руки хозяина тела, и тут же Гриша начал ощупывать свое лицо этой рукой.

— Господи, у меня уже борода отросла, — сказал он.

— Не борода, а щетина, — поправил я его, — мне некогда было бриться.

— Дай мне ложку, где ложка? — заторопился Гриша.

— Она на столе, — подсказал я и все-таки помог левою рукою: медленно опустил Гришину правую руку на стол, и кисть этой руки тут же сграбастала деревянную ложку — все это выглядело довольно забавно.

Когда Гриша наелся, я снова овладел его телом и мы вместе с Екатериной возвратились в лесную комнату.

— Что это под ногами колется? Сатана, ты меня затащил в лес? Мы за городом? Что ты хочешь делать? Не убивай меня, Сатана.

— Ну вот: ты еще скажи — «я тебе пригожусь».

— Сатана, я тебя честно прошу — не убивай, а?

— Ладно, Гриша, помолчи, сейчас самый ответственный момент наступит.

— Господи, спаси! — завопил председатель и удушенно смолк.

— Ну что, мне уже пора, — обратился я к ведьме.

— А который час? — поинтересовалась она, поглаживая Фильку, пригнездившегося у нее на коленях, сама Екатерина сидела на пеньке, я же стоял поодаль у зарослей, на краю, если так можно выразиться, поляны.

— Около двенадцати.

— Мы его свяжем? — спросила Екатерина.

— Давай попробуем, — ответил я, подойдя к ведьме и повернувшись к ней спиной. На пару минут Екатерина исчезла в спальне. Гришино тело продолжало стоять на месте, ожидая своей участи.

Вскоре я обернулся на шаги ведьмы, он объявилась с веревкой в руках, подошла ко мне, заломила Гришины руки за спину и туго связала их.

— Усади его возле пенька, — скомандовала ведьма, и я тут же повиновался, и Гришино тело грузно ухнулось возле пенька. Ведьма привязала Гришино тело к пеньку, обмотав его через грудь, затем связала и ноги, запечатала рот лейкопластырем и завязала бинтом через шею.

Я смотрел на Екатерину, она стояла на коленях возле Гришиного тела, но глаза ее почему-то были грустными.

Прошло около минуты. Екатерина положила ладони на плечи председателя, и вдруг она разрыдалась, прильнула щекою к груди Гриши.

— Господи, — причитала она, — прости меня, Господи! — звучали ее всхлипывающие слова, и мне стало не по себе, я не знал, что делать, я не мог ничем ей помочь и только стал ерзать, извиваться всем Гришиным телом на месте, и мычание вырывалось у меня из ноздрей.

— Ну почему же я должна все это делать, Сереженька? — продолжала причитать тревожным шепотом ведьма, — зачем… зачем же мы живем… — она сглотнула дыхание, — на свете… ведь же думала я, что смогу ответить, но и там нет ответа, только власть, обезображенная власть, но зачем? Устала я жить ради наслаждений, Сережечка, что я натворила, была хоть какая-то, но тайна, и ее не стало. Всему свое время, — потом она плакала еще несколько минут, но затихая.

Наконец, успокоившись, Екатерина приподняла голову от Гришиной груди, потянулась нежно рукою к лицу председателя и легким движением опустила мне веки.

— Лети, — сказала она, — тебе надо, я тебя подожду.

Когда глаза кооператорщика закрылись, мои чувства быстренько отыскали притихшего Гришу.

— Слушай меня внимательно, — сказал я ему. Я ощутил, как Гриша замкнуто плачет. — Ты-то чего плачешь, ты же мужик, — укорил я хозяина тела, но чувство вины перед ним промелькнуло в моем сознании. Я немного помолчал.

— Сатана, — рыдая, позвал меня Гриша. — Я уже умер? Я на том свете?

— Нет, Гриша, ты на этом свете, все гораздо сложнее, чем ты знал обо все этом.

— Ты меня все-таки убьешь? Убей меня, Сатана.

Еще прошло некоторое молчание.

— Гриша, — снова потянулся я своими чувствами к председателю.

— Что? — с протяжной грустью отозвался тот.

— Сейчас ты станешь нормальным человеком, но только не пугайся: ты все будешь видеть, слышать, ощущать.

— Что я не должен бояться? — настороженно определился Гриша.

— Твое тело сейчас связано по рукам и ногам и рот завязан тоже, будешь сидеть смирно, Екатерина будет с тобой разговаривать, она хорошая, она тебе понравится.

— Она действительно ведьма?

— У тебя нет выбора, Гриша, у меня тоже.

— Понятно.

— Если не будешь волноваться и кричать, то она развяжет тебе рот, — и эти последние мои слова словно взбодрили Гришу.

— Это хорошо, мне так хочется поговорить, пусть даже с ведьмой, она же тоже человек.

— Человек, это ты правильно сказал… ну что же, давай меняться местами, Гриша.

— А ты уходишь?

— Да, мне очень нужно, но я скоро вернусь.

В ответ Гриша промолчал.

Теперь я незамедлительно вытащил лучи моего воображения из рук и ног хозяина тела, сжался в крохотный объем своего сознания и потянулся к темечку, там я остановился.

— Иди, занимай свое родословное место, — сказал я ему. И Гришино сознание во мгновение овладело объемом всего земного тела, а я тут же отделился от тела председателя и стремительно понесся во мраке бездонья в Астрал.

Вскоре я оказался в квартире у Вики, я завис в центре зала под потолком, но тут же ощутил, что Юры дома нет, тогда я подключился к информационному пласту его инкарнации теперешнего его земного воплощения и в одно мгновение, следуя тропинками причинно-следственной связи, я понял, где сейчас находится мой друг, и тут же я ринулся ему навстречу, как и обещал, ибо истекла неделя.

Я снова взмыслил свое перемещение в астральном пространстве, и сразу же передо мной возникла картинка рабочего кабинета директора кинотеатра Лесного поселка.

Юра сидел за столом и читал книгу, он перелистывал страницы аккуратно, не спеша, словно просматривал их на просвет под сонливым светом настольной лампы. Иногда Юра пристально оглядывался по сторонам: настороженные, затемненные углы кабинета ожидали чего-то. Он ведь тоже понимал, что прошла неделя, и, возможно, в этой прищуренной черноте кабинетных углов думал он увидеть какой-либо знак от меня.

Я стремительно приблизился к лицу Божива, Юра поднял голову, чутье к тонкой энергетике ему не изменило, наверняка, он почувствовал мое присутствие, но смотрел Божив сквозь меня, и это, хотя я и привык уже к подобному восприятию меня как астральной сущности на физическом плане, сейчас все-таки исподволь, но вызвало чувство грустного одиночества и захотелось поскорее стать хоть каким-нибудь образом незамеченным, приобщиться к общению, и я не замедлил обратиться в астральный сгусток чувств у самого темечка Божива, и мое сознание потянулось навстречу другу.

Чтобы ни в коем случае не навредить Юре, не нарушить структуру его психики, я входил в его земное тело медленно и молча.

Вначале я дал о себе знать только лишь в энергетическом плане — мой друг обнаружил у себя неистовый прилив духовной психической энергии, и несказанный восторг наполнил его земное тело и душу мелодичными переливами восторженной благодарности, и благодарность эта была абсолютно необъяснимая, невесть кому, невесть за что, просто она высветила Юру, высветила наружу, и ее контуры обозначились на всех окружающих Божива предметах. И Юра уже понял, не мог он не догадаться, какова причина этого наваждения, и, видимо, только благородное удовольствие, которое он получал теперь, пьянящей сладости которого он был подвластен, до сих пор еще останавливало его душу откликнуться мне, пусть я еще даже не позвал друга, но все-таки его сердце обнаруживало меня, я даже и не пытался обратиться к Боживу первым — я знал, я точно был уверен, что с минуту на минуту опомнится сладость его души, возникшая так внезапно, отступит и замурлычет, будто котенок, и Божив, тогда только лишь прикасаясь к этому состоянию, улавливая его ласки, заговорит.

Итак, обмениваясь чувствами с другом, я забыл о течении времени, и здесь, на физическом плане, но определенно прошло немалое время, может, несколько минут, я не знаю.

— Сережа, — позвал меня Юра, — это… ты?

Безответной паузой выдержал я некоторый промежуток времени.

— Да, Юра, это я — твой друг Сергей Истина.

— Как хорошо, ты снова пришел.

— Я вернулся, как и обещал.

— Ты молодец, как я хотел бы с тобою находиться там.

— Юра, — уверенно обрывая сладостное состояние друга, обратился я к Боживу, потому что надо было спешить, во-первых: стыковки астрального времени и физического всегда весьма условны и неоднозначны и потому я не мог исключить возникновения временного парадокса, а во-вторых, в настоящий момент я существенно был связан с низшим планом Астрала, а поскольку астральная шайка Остапа Моисеевича охотно использовала здешнее пространство в качестве одной из своих баз, то не исключено было и такое: заметят меня они, и я, как однажды подчинившийся их астральной воле, как жертва их повеления, вынужден буду подчиниться им и теперь, а что придет на ум этим энергетическим управленцам, я не хотел и воображать даже.

— Ты что-то мне хочешь сказать, Сережа? — забеспокоился Божив, уловив мое нетерпеливое настроение. — Говори, — поросил меня Юра, — я весь внимание.

— Хорошо, тогда слушай… Ты уже немного, как я понимаю, знаком с моими записями и некоторыми книгами из моей домашней библиотеки.

— Да, я перелистываю их, читаю, но, честно тебе скажу, Сережа, не могу свести все это в единое представление, то, что есть иной, тонкий мир, я не сомневаюсь, и твое присутствие тоже доказывает это. Мне необходимо обобщение, а как это сделать, не знаю.

— С астральным дыханием ты уже знаком?

— Да, я изучал его и даже немного упражнялся.

— Что же, это уже кое-что, — сказал я и, немного подумав, начал свой урок, первый астральный урок для друга.

— Начну с того, что ознакомлю тебя с некоторыми структурами Космического Сознания, с его основополагающей разверткой.

Есть такое хорошее выражение, я бы сказал — установочное выражение у христиан: Иисус Христос искупил все грехи наши, прошлые, настоящие и будущие. Как это понимать? Как осмысливать, осознать подобную фразу? Философия не терпит метафор, но все-таки я постраюсь, ибо не вижу другого выхода раскрыть сущность того высказывания в определенной проекции на физический план, в сравнении.

Но еще прежде чем начать объяснение, хочу нанести некоторый штрих, на память, на основе которого сможешь ты выстроить, Юра, цельное представление. Итак, восприми, хотя бы в определении «верю, чтобы понять», следующее: я — твоя мысль, а ты есть моя мысль. Все, что окружает меня, это мои мысли, развертка моего Космического Сознания, и все, что окружает тебя, и даже твое земное тело тоже является не чем иным, как мыслями твоими, твоей разверткой Космического Сознания. Все предметы: книги, шкафы, здания, люди, небо, вода и земля и воздух — все ты должен принять как твои мысли.

А теперь перенесемся, опять-таки ради метафоры, сравнения, в мир твоей головы, в мир, как ты считаешь, относительно, и это весьма напрасно, твоих мыслей. Здесь все так называемые мысли, как принято думать тобою теперь, подчинены тебе, и это действительно так. Правда, я пока учитываю, насколько ты несовершенен еще в управлении своими мыслями, и не ты один все люди несовершенны в этом, и потому я возьму за основу тебя, как полного властелина твоих мыслей, дабы выразительнее довести суть следующего.

Знай, что мысли в твоей голове и те мысли, которые окружают тебя, о которых я уже упоминал выше, суть одно и то же, просто твои мысли в голове — наиболее оживленный участок в развертке твоего Космического Сознания, наиболее доступны твоему осознанию, наиболее управляемы тобой. Точно так же, как ты управляешь твоими мыслями в голове, ты сможешь научиться управлять своими вовне, предметными мыслями. Исподволь, вне осознания, но иногда догадываясь или удивляясь, ты уже делаешь это, как, впрочем, и все люди, наверняка ты сможешь припомнить не один случай, когда течение той или иной твоей мысли материализовывалось, и даже не раз мгновенно: появлялся нужный человек, если ты о нем подумал, уходил ненужный, если это было необходимо, открывалась книга на нужной странице, ты предугадывал чужие мысли или внушал свои, многое другое…

Мир мыслей постоянно находится в творящем состоянии, при слиянии двух мыслей обязательно образуется третья — новая мысль, и она обязана своим происхождением их слиянию, она есть они.

Были две мысли когда-то, отец и мать твои, а ты, будто ощупывая энергетическое пространство вокруг своего рождения, и вначале неуклюже, а потом все осознаннее, улавливать стал мысли вокруг и материализовывать новые, так пришло осознание себя, когда тот лучик духа, вновь рожденный, состыковался с мыслью земного тела, твоего земного тела, лишь так происходит рождение нового «Я».

А теперь постарайся вообразить себе: не каждый человек имеет божественный лучик одинаковой силы с окружающими людьми, есть люди, обладающие большим потенциальным запасом для развертки своего Космического Сознания, ибо не каждому дано осознавать мысли до беспредельности данной своей инкарнации.

Иисус Христос тоже был человеком, но рожденным непорочно, потому что ему предстояло развернуть свое Космическое Сознание до больших пределов, нежели кому-либо из нас, и он действительно не мог быть зачат порочно, и вот почему: я уже упоминал о том, что при слиянии двух мыслей возникает третья. Ранее в предыдуших воплощениях Иисус Христос наработал намного больше потенциальную возможность своего божественного луча в осознании размера Космического Сознания, эта возможность определялась в объеме Земли, и кто знает, на сколько больше. Никто из грешных на Земле породить проекцию такого земного тела, которая бы в состоянии была при слиянии с божественным лучом Христа породить новое «Я» — Бога Иисуса Христа, никто из грешных на Земле никогда не смог бы вымыслить такое тело, оно смогло сформироваться только лишь как проекция божественного луча Христа. Вот почему произошло непорочное зачатие.

Если ты представишь себя в качестве примера на месте Бога, божественного луча, то какую ты выберешь мысль, чтобы отдаться ей, оплодотворить ее, спроецировать в ней себя и при этом именно через нее сметь стать собою, таким как ты есть, явиться божественным властелином своих мыслей, в том числе во вновь образованном «Я», чтобы развернуть свое Космическое Сознание еще шире, и никто не подскажет тебе такую мысль, никто не родит ее, эту мысль ты выберешь сам — так и зачатие Христа не могло произойти иначе. Он пришел, чтобы развернуть свое Космическое Сознание еще шире, нежели оно было раньше.

Как только Иисус Христос осознал свое «Я», мгновенно и стремительно он стал разворачивать его.

Я уже упоминал о том, что не все божественные лучи одинаковые у людей, и потому некоторые из людского племени, имевшие наиболее развернутое Космическое Сознание, соприкасаясь с более тонкой энергетикой, нежели другие, не могли не осознать приход Христа, не могли не предвидеть его рождения, место и женщину, воспринявшую проекцию Бога.

Христос все более осознавал мир после своего рождения, и пришло время, и пришел час, когда он должен был настолько развернуть свое Космическое Сознание, что в необходимость этого должно было войти и последнее — осознание своего земного тела со стороны, отделение от него, растворение его на стихии, и потому Христос шел на Голгофу осознанно, зная, что она неминуема, ее предсказывая себе, иначе быть не могло.

Христос, также как и все люди, разворачивал свое Космическое Сознание в процессе жизни в своем земном теле, и, если объясняться метафорично, в его голове молниеносно одна за другой во всей своей сущности вызеркаливались все мысли Земли, предметные мысли, и наступило время — все отразилось в Христе, все мысли Земли. Имея такой луч божественной силы, Иисус Христос начал мыслить всею Землей, своеобразные сущностные лучи предметных мыслей Земли чутко реагировали на каждое волевое проявление Иисуса, но так как он являлся еще в земном теле своем, он неминуемо подлежал, опять-таки из-за своего земного тела, тоже к предметным мыслям Земли, наступила необходимость престать быть предметной мыслью Земли, предметной мыслью окружающих его предметных мыслей в той или иной степени. И Христос покинул тело, он перестал быть предметной мыслью, а стал мыслью такою, через которую множество людей теперь стремится разворачивать свое Космическое Сознание, ибо мысль «Иисус» суть всего на Земле.

Ставши бестелесным, Иисус перестал отражать предметные мысли Земли, он сам отразился в них, и воля Христа в каждой предметной мысли Земли.

Не мы живем и передвигаемся в пространстве Земли, не предметные мысли находятся и движутся вокруг нас, а это все мысли Христа, бесчисленное множество проявлений его воли, окрашенных предметно.

Так, мы являемся мыслями Христа, а он является нашей мыслью, одной из наших мыслей, которую не каждый из нас заметит и сумеет развернуть до себя, и все потому, что многие из нас до сих пор не могут понять, что Иисус Христос — Бог — единственная непредметная мысль на Земле, и это действительно так, войти можно в истину, по крайней мере в истину Земли, только лишь вратами тесными, единственными вратами, божественными, и кто заметит, отыщет и преодолеет теснину этих врат, перед тем человеком откроются безграничные просторы божественной воли, и эти тесные врата есть не что иное, как «Врата Святилища». Прохождение теснины этих врат есть суть Посвящения, путь Посвящения в истину, в истину Земли.

Исходя из всего вышесказанного, доступно пониманию одно: любая мысль существует, и потому лишь существует, что она пребывает как в своем прошлом и настоящем, так и в будущем. И все проявления этой мысли, все ее чудесные переплетения с другими, все ситуации ее передвижения в просторах Космического Сознания, тоже потому и есть, что прошлое, настоящее и будущее для этого едино. А так как Христос суть сама каждая мысль, то какие бы греховные похождения у каждой мысли не были, Христос воспринимает их как себя самого, всеобъемлет боль и страдания, ибо предметные мысли находятся лишь в движении, а Христос ощущает, чувствует их, и в то же самое время взмысливает ими. А значит все наши грехи прошлые, настоящие и будущие, так как мы являемся всего лишь предметными мыслями, Христос искупает один, принимая на себя боль и страдания.

И если продолжить метафоричное представление этого предмета, можно открыть для себя, что новых мыслей нет, нет вне старых, предыдущих, а значит, так называемое будущее существует уже сейчас во всеобъемлемости своей, и потому мы постоянно передвигаемся в просторах будущего, как настоящее, как настоящее и прошлое, ибо в противном случае мы существовать не можем, как не могут существовать новые мысли вне старых предыдущих: вот почему Христос, являясь во всех предметных мыслях одновременно, в единое мгновение искупает все грехи наши — прошлые, настоящие и будущие.

И лишь тогда, когда мы обращаемся к Богу в своей исповеди, мы являемся будто его рукою, потянувшейся к его ране, нами же нанесенной, и эта рана заживает быстрее, и если мы не потянемся к ране, а значит не восстановим энергетический баланс в мире тонкой энергетики, то болеть будет эта рана, заживать долго, а значит, так как Иисус Христос есть мы, его предметная мысль является нами, нам болеть долго, и протянется эта боль — наше страдание — через множество земных воплощений на Земле, пока мы не растратим, не возвратим на место равновесий энергию нашего греха, ибо любая боль это избыток энергии, это нарушение равновесия, это тяжкое бремя, которое породила наша слепая или осознанная корысть наслаждений.

В том и состоит гармония существования Космического Сознания Христа, что каждая его предметная мысль имеет свою свободную волю передвижения в пространстве своего Космического Сознания. Ведь и наша мысль в голове нашей тоже бывает порою и навязчивой или случайно промелькнувшей, внезапно пришедшей, и наше право состоит в том, обратить ли внимание на промелькнувшую мысль, остановить ее, познакомить с другой или забыть о ее мгновении, и наше право призвать к себе любую мысль, есть и упрямые мысли, даже из тех, которые прячутся. Так и Христос может любую из своих предметных мыслей призвать к себе или отвергнуть, и когда мы, являясь предметными мыслям Христа, перестаем бродить собственными предметными закоулками, вдоволь нагрешив, и по течению собственной свободной воли приходим к Богу, чтобы разобраться в себе, очиститься перед его лицом, он и в самом деле вправе узреть нас или отвергнуть, что и мы, люди, ежесекундно делаем со своими мыслями, со своим наиболее оживленным участком Космического Сознания в голове нашей.

Вот почему нам бывает и радостно, и печально, и даже порой необъяснимо отчего, да потому, что в эти мгновения что-то перевесило, чего-то стало больше: греховности или праведности в передвижении наших мыслей.

Пожалуй, в какой-то мере краткий фрагментарный эскиз некоторой структуры Космического Сознания я предложил тебе для усвоения, мой друг.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В ОПУСТОШЕННОМ ТЕЛЕ

ПОБЕГ

Когда я возвращался после первого урока моему другу Юре Боживу, урока Космического Сознания, мне не хотелось мгновенно переместиться в просторах Астрала на свою так называемую земную базу, вернуться в Гришино физическое тело, и я не спеша проносился в объеме своего энергетического воображения сквозь картинки Астрала, но теперь восторженно рассматривал их, потому что я верил, я знал: не одинок я буду скоро в своем заключении, друг на пути ко мне.

Я находился в не очень высоком плане Астрала, и, может быть, потому и не очень желалось увидеть какие-нибудь знакомые мне энергетические очертания, образные состояния.

И тут-то мне и заметилась знакомая фигура среди блуждающей астральной энергетики, и я остановился, чтобы получше разглядеть ее, и я узнал ее, но чтобы убедиться в правоте своего восприятия, я приблизил эту астральную сущность легким волевым движением к себе, и мне это доступно удалось.

«Людочка», — взмыслил я, чувственно обращаясь к астральному образу, возникшему возле меня крупным планом.

Астральное тело Людочки узнало меня, она почувствовала знакомую энергетику.

— Это вы, — отозвалась она. — Вы спасли меня однажды, спасибо.

— Мне это стоило жизни, — ответил я, — жизни на Земле.

— Я могу вам помочь? — вопросило астральное тело Людочки.

— Не знаю, — ответил я, — если это будет возможно и нужно, я дам знать.

И тогда я полетел дальше, и оглянулся, и увидел, как далеко позади уносилось в точку астральное тело Людочки.

На всякий случай, опомнившись, я переместился в более высокий план Астрала, чтобы застраховать себя от возможной встречи с нежелательными для меня астральными сущностями астральной шайки Остапа Моисеевича, почему-то об этом я позабыл, но восторг общения с другом опьянил меня, все равно это не оправдывало подобную неосторожность. И здесь, в безопасности, расслабившись, я ощутил возникший вопрос: «Почему энергетическое тело Людочки в Астрале? Одно и не преследуемо?» И мне захотелось возвратиться обратно в ситуацию прошедшей встречи, но на сей раз я без труда освободился от подобного легкомыслия, ибо вне сомнения знал, чем это могло быть чревато, ведь не исключено в абсолютности, что и теперь астральное тело Людочки — приманка.

Но здесь, на более высоком уровне Астрала, слишком все являлось легко и привлекательно, и я быстро отказался от своего неспешного полета, мгновенно взмыслил и тут же завис крохотным сгустком своего воображения у самого темечка Гриши — председателя кооператива.

Но какое-то спокойствие почувствовал я, так бывает, когда знаешь, что для тебя что-то очень легко, доступно, но ты не спешишь это сделать, находишься в состоянии созерцательном. Не знаю, может, по этой причине, может, оттого, что я привык преодолевать сложности, но я не стал торопиться и не объявился тут же в Гришином теле, а возвратился в Астрал.

Я многое мог себе позволить, и когда мои покачнувшиеся чувства от астрально рывка остановились и замерли, почему-то мне вздумалось посмотреть, что же происходило за время моего отсутствия в лесной комнате ведьмы.

И я смедитировал на ментальной информативный пласт, и вскоре мое астральное видение породило недавние события в мельчайших подробностях.

Гриша открыл затуманенные глаза, а когда его зрение прояснилось, он испуганно впялился коротким взглядом в сидящую рядом прямо на полу Екатерину. Она о чем-то думала, и Филька сидел у нее на плече. Екатерина не смотрела в сторону председателя, и Гриша стал нервничать, жутко ему было переглядываться с филином, который тоже вертел головой и обеспокоенно поглядывал на гостя в своей комнате.

— У-м-м, у-м-м, — замычал Гриша для того, чтобы на него обратили внимание, ибо жутко ему было, да и говорить очень хотелось.

И Екатерина чутко отреагировала на его зов, она повернулась к нему лицом и тут же изменилась в своем состоянии: обалдело юльнула глазками.

— Толстячок… Что, неужели опять проголодался?

— У-ку, у-ку, — ответил Гриша, тараща глаза и мотая головой.

— Понятно, соскучился.

Гриша насторожился и замер.

— Говорить хочешь? Да? — Гриша тут же активизировался и закивал.

— У-гу, у-гу, — озабоченно заподтверждал он.

Тогда ведьма наклонилась к нему, протянула к нему руки, и Гришино лицо оказалось в ее ладонях, и она приподняла его на себя.

— Только смотри, не орать, — пригрозила она, — ты меня понял? — И Гриша кивнул в знак безысходного согласия.

Получив подтверждение о соблюдении спокойствия, ведьма развязала и смотала бинт, отодрала пластырь от губ председателя.

— Ух, — сказал тот тяжеловесно и незамысловато.

— Что значит «ух», а, толстячок? — игриво расхохоталась Екатерина.

— Я Гриша, — мужественно проговорил кооператорщик.

— Да, Гриша, Гриша, — улыбаясь, подтвердила Екатерина, — ты понимаешь, в какую ты историю вляпался?

— Понимаю.

— Ни хрена ты еще не понимаешь, дорогой мой, — сказала Екатерина и юзом придвинув пенек поближе к Грише, уселась на него. — Есть и в самом деле не хочешь?

— Нет, а ты ведьма?

— А что, разве не похожа?

— Вы меня убьете?

— Дубина, ты еще очень нужен.

— Отпусти меня, ведьма.

— Ну да, ты умотаешь, а Сергею куда возвращаться?

— А что там за бездна, пустота?

— Где?

— Ну там, где я сидел.

— А-а, ты вот о чем, это, дорогой мой, переход в Астрал.

— На тот свет?

— М-м-м-да… — призадумалась Екатерина, — в какой-то мере ты прав.

Некоторое время они сидели молча.

— Ну ты что, Гриша, в штаны нагадил, что ли? Говорить хотел…

Но Гриша не отзывался, он почему-то закрыл глаза и продолжал сидеть молча.

Вначале Екатерина не обратила никакого внимания на ту блажь председателя, она спокойно сходила на кухню и приготовила две чашечки чая с лимоном, и вскоре она снова оказалась возле Гриши и села на пенек, а чашечки с чаем поставила на третий, свободный пенек.

— Долго ты еще будешь с закрытыми глазами сидеть, кукушонок? Языком поработать надо, а то совсем разучишься говорить. — Теперь Гришино молчание и закрытые глаза стали уже не удивлять, а настораживать ведьму. Ну ты смотри, обнаглел, — оживилась Екатерина. — Забастовку устраиваешь? громко проговорила ведьма у самого Гришиного уха. — Может, еще голодовку объявишь?

Но Гриша продолжал упорно молчать.

И тут в следующее мгновение случилось совершенно неожиданное: Гришино дыхание остановилось, Екатерина сразу же это заметила.

— Э, да ты шутишь, толстячок? Бесполезно, сам задохнуться не сможешь. Ну хорошо, проверим, сколько ты без воздуха сможешь просидеть, — и она азартно стала поглядывать на наручные часы. Но прошло две, три минуты, а Гриша не дышал. И тут Екатерина догадалась, она мгновенно все поняла. Не медля ни секунды она быстро улеглась на пол и экстериаризировалась в низший Астрал, приблизилась к Гришиной пуповине и втиснулась в его тело, быстренько навела там прядок и стала дышать за Гришу, а председателя в теле не оказалось.

Увидев из Астрала ситуацию, ожидающую меня на Земле, я опрометью ринулся в Гришино тело.

— Ну наконец-то, — сказал Екатерина, потеснившись в теле председателя, освободив место для меня, — Гриша бежал, — сказал она.

— Я знаю, — ответил я, — ему удалось умереть, я не подумал об этом, как возможном, не заблокировал выход.

— Ну и что теперь будем делать? Если тело оставить опустошенным, оно погибнет, начнет разлагаться. Мало того что мы вмешались в инкарнационную судьбу этого типа, так его начнут разыскивать и здесь же, на физическом плане. Он женат? У него есть дети?

— Да, двое детей.

— Придется мне отсиживаться в этом теле, на то время, пока ты будешь устраивать свои астральные дела, так я сама себя и трахать начну, чувственно хохотнула Екатерина и замолчала… — А если серьезно, что будем делать? — снова заговорила она.

— Мне нужно подумать.

— Прямо сейчас? — озаботилась Екатерина.

— Да, — сказал я и покинул Гришино тело.

— Только ты недолго, — донесся до меня чувственный шлейф ведьмы, а я уносился в Астрал.

ЛЮДОЧКА

Когда я вышел в Астрал, мне вспомнилось: при встрече с Людочкой на ней была тюремная одежда…

В теснине земного тела, когда я озабоченно и слепо ютился на планете физического плана, в те мои суровые и сонливые ученические времена на Земле — очень я боялся тюрьмы. Боялся, даже когда предчувствовал Астрал, и уже ощущал пластичную силу Космического Сознания. Но совершая астральные полеты, осваивая мир тонкой энергетики, стал страшиться тюрьмы еще упорнее…

Осваивая просторы космической свободы, я не хотел, чтобы мое земное тело очутилось в камере, в каменистой или бетонной ячейке социальной воли.

Позже я стал понимать: мне восторженно нравилось мое существование в образах, человеко-ветреное парение мысли, и я вовсе не хотел закрепощать свое, и без того отягощающее меня земное тело еще более, нежели то предоставила мне природа моего происхождения.

Я так редко пребывал на свободе…

Каждый раз, возвращаясь, я становился практически неподвижным, и мне приходилось перемещаться в пространстве планеты в объеме своего физического тела, а это и так мне казалось нестерпимым огорчением заключения. И я не вынес бы еще большего заточения!

Именно поэтому я боялся тюрьмы…

Редкость простора напоминала о себе на узаконенной Земле, и мне изредка, но удавалось в относительном подвижии тела испытывать проблески астральной гармонии: бывало, заметив благоприятный момент, я бежал осатанело по улице, искоса озираясь по сторонам, не видит ли кто, и впадал в как можно более разболтанную манеру поведения, если мне надоедало общество поводырей. И в одном, и в другом случае, или в каком еще-либо другом, я отчаянно пытался как бы оттолкнуться, как бы сместить жестокую неподвижность мира грубых форм относительно моего сознания, затонувшего в телесной трясине.

Итак, я боялся тюрьмы в те тускнеющие сегодня времена земной жизни…

Но теперь я решительно уносил свое астральное тело в пространстве тонкого мира, я направлял ход своего энергетического воображения к тому самому месту, мимо которого когда-то проходил острожно, словно боялся, что чья-то корявая злорадная сила подстерегает каждый мой шаг и неумолимо ждет, может, отступится жертва: опустит не на то место ногу на тротуаре или вдруг обернется на зов невежества, замешкается. Но я проносил свое сердце мимо городского здания тюрьмы всегда мягко и прислушиваясь к нему, проносил его точно спящего ребенка, способного шевельнуться от пристального взгляда, и отзывчиво проснуться в любой нестерпимый момент опасности, и вскричать, выдать меня, обнаружить мой страх и обнажить для нападения мою осознанно затаившуюся душу.

О, этот мир Земли! Люди Земли! Они даже не представляют себе, насколько все едино, беспрекословно едино…

Мир неощутимых, но всесильных равновесий, и не где-нибудь там, в космосе, в какой-то малодоступной, непроглядной стороне, а и у них, на видимой Земле.

Ведь и в самом деле, стоит сделать какое-нибудь, пусть даже крохотное движение там, на планете, или даже просто слегка вообразить здесь, в Астрале, взмыслить что-либо, и тут же где-то обязательно что-то произойдет, изменится, и возможно, основательно и бесповоротно. Не зря была нужна точка опоры философу, чтобы перевернуть Землю. Где-то есть, дремлет до поры до времени и она, и как знать, в чем заключается ее исходная, магическая сила предопределенности! Возможно, кому-то всего лишь достаточно шевельнуться чуть-чуть, переместить какой-нибудь предмет в пространстве на неуловимое расстояние или подумать о ком-то, осмыслить что-либо, и… Земля определенно перевернется! Или даже растворится вовсе, перестанет существовать!

Вот почему я и в самом деле всякий раз, когда проходил мимо здания тюрьмы, чувствительно боялся проделать неверный шаг, тот самый единственный шаг, который способен был в одно жесткое мгновение прочно бросить меня в еще большие социальные застенки, нежели те, в которых я и так находился. Бросить, загнать мое земное тело в обшарпанный тупик бетонной камеры…

Я снова сгустил астральный план до зеркального изображения земного мира, попутные размышления остановились и отступили…

Сгусток моего воображения сосредоточенно завис неподалеку от городской тюрьмы.

Теперь я отрешенно рассматривал энергетическую картинку многоэтажной темницы человеческих душ.

Я видел, как одни из них прозревали, задумываясь над жизнью, другие метались всем своим земным телом, изламываясь по камерам, и выискивали, ожидали лазейки свободы, а третьи начинали презирать мир земли и даже кое-кто из последних швырял свое физическое тело на ледяные, пористые стены одиночной камеры, с раздробленными в некоторых местах бетонными окровавленными шипами.

Я искал Люду, Людочку, как называл ее Купсик.

Но в самом деле! Где же она?.. Я же точно знал: Люду, ее астральное тело воруют именно отсюда!..

Но это же мужская тюрьма…

В камере номер сорок пять сидело четверо заключенных. Точно, я не сомневался, Людочка должна находиться здесь. «Но тогда как же так! недоумевал я. — Мужская тюрьма, в камере одни мужчины, но девушку воруют все-таки отсюда!»

— Было и у меня на свободе… Все было… — заунывно произнес погрустневший Пахан и, невесомо помолчав, заговорил дальше: — И четырнадцатилетних девочек трахал, и паскудам с вокзала сосать давал, и бабки шелестели по ветру…

— У меня ведь моя дочурка тоже сидит в колонии, ей сейчас пятнадцать, — на тяжелом выдохе бессильно высказал Косой. — Ох, и набухались, помню, однажды!.. За поселком, на полянке… Был я, мой братан и она, Маринка!.. Ей тогда еще четырнадцати не исполнилось. В этот, как его, волейбол играли… — Косой помолчал, словно прикидывая что-то. — Поиграли, на травке развалились, классно под солнышком разнежились! Братан зачал шарить груди у Маринки, шепчет все, ножки, мол у твоей пискли хорошенькие. А она, сучка, лежит и балдеет, как же, мужик ласкает! Потом смотрю, а он ее уже сосет вовсю! Юбку заголил… Орала, как резаная, искусала братану плечи, стерва! А потом и я на нее залез о кости погреметь, меня не кусала, соплями шмыгала, выла, но терпела, как-никак, отец все-таки!

— Да-а… — протянул Полковник. — Житуха сложная штука, я вот когда служил, долго разбирался, кто же прав, а кто же нет. И все-таки пришел к тому, что как ты поступаешь, так и должно быть на этой заподлистой земле дураков!.. Бывало, все бумажки перекладываешь, крысой конторской себя чувствуешь, а все одно, хочется тебе хорошо жить! Вот и врал, и лебезил, объе…л кого придется… Да-а… Житуха сложная штука…

— А я хотел бы снова стать ребенком… — обнаружился в молчаливом проеме четвертый голос.

Четыре арестованных, заключенных в камеру голоса, четыре скованных не только телом, но и застенками души, присутствовали рядом друг с другом, поодаль уже долгое время, и могли они всего лишь переговариваться, обитая в тупичках своих мирских тел, осмысливая эти тупички. Но нет. Они не осмысливали тупички своих мирских тел, скорее, они осмысливали тупик своей камеры и с наслаждением думали и стремились в более заманчивый тупик, тупик немых, отрешенных друг от друга земных форм…

Они никак не могли понять, не хотели осмыслить свою истинную тюрьму тело…

Металлический хруст в замке заставил арестантов повернуть головы в сторону двери.

— Ну что, гаврики, — возникла в проеме двери, будто зловещий портрет из другого мира, фигура тюремщика, — жрать будете?…

Тюремщик молчаливо усмехался над своими питомцами. Четверо ничего не ответили.

— Сдохнете с голодухи! Пидары!.. — проорал оскалисто он. — Ну и х… с вами, голодуйте, — добавил тюремщик поспокойнее.

Дверь затрещиной вонзилась обратно в свой железный квадрат, и снова металлический хруст в замке, и металлические шаги в коридоре…

Заключенные долго сидели неподвижно и опустошенно переглядывались…

— А может, все-таки пожрем, ребята?.. — исподволь словно попросился Полковник.

— Ты что, гад!.. — вскочил с залеженных нар Пахан на прочные тяжеловесные ноги и ласковым взглядом оперся на Полковника, будто король, желающий раздавить самую поганую сволочь, козявку, вдавить в бетонную стену… — Завтра тебя утопят в унитазе… Или меня… Ты тоже жрать!.. Гнида!

Полковник притаился… Остальные двое продолжали сидеть молча…

Пахан зашагал по камере от окна к стене, от стены к окну. Он шагал, будто раздавливал время, будто хотел уйти как можно дальше, отойти прочь…

— Пахан! — окликнул шагающего Косой.

— Молчи! — огрызнулся Пахан. — Я знаю, что делаю.

— Я люблю тебя, Пахан.

Пахан остановился, пристально обернулся от окна на последний голос.

— Знаю и верю, — задумчиво сказал он, подошел к любимому арестанту, обнял и поцеловал его.

— Да. Эти шакалы все могут, но жрать заставить нас — никогда!.. отрывисто заговорил Косой. — Люди мы или не люди!.. Не дадим себя топить в унитазах!.. Голодовка!! — дико проорал он сторону двери. — Да… Но жрать все-таки, х…..

— Молчи! Падла! — зверино прошипел Пахан.

Косой тут же осекся и виновато сморщился.

Какое-то время все четверо сидели в неподвижной тишине. И вот…

Пахан снова приласкал своего любимого арестанта по камере: стал целовать его в губы.

— Хорошая… — властно шептал он, — одна ты у меня…

Пахан нежно стянул штаны с любимого арестанта и обнажил свое мужское достоинство.

Этот арестант выглядел утонченно, женственно: длинные волосы: худое, острое лицо; замысловато и привлекательно улыбчивый; маленький носик слегка привздернутый; в смолянистых глазах глубокая печаль и ожидание.

Под штанами у арестанта оказались белые кружевные трусики. Их он стянул и стал на четвереньки… Косой и Полковник прикрыли глаза, будто задремали…

— Людочка… — насладительно засопел Пахан, истекая слюною, а я отшатнулся от объема тюремного Астрала и унесся прочь.

ОДЕРЖАНИЕ ЛЮБВИ

В тот день, когда я разговаривал с Наташей по телефону, когда я впервые овладел земным телом председателя кооператива, я обещал своей любимой посетить ее дом под видом работника кооператива: укрепить дверной проем.

Но по теснине сложившихся обстоятельств и потому, что я понимал, видел то главное, которым следовало заниматься в первую очередь, ибо оно могло привести меня и Наташу к нашей встрече не на короткое время в тумане предчувствия, а навсегда, я не пришел в назначенный день.

Но теперь, когда мелодика моих чувств к любимой перестала быть заглушаемой аккомпанементом событий, застенки ожидания встречи расступились передо мной.

И ринулся я к телефонному аппарату, и снова договорился о своем приходе.

Гришина командировка истекала через три дня, и я должен был спешить уладить все что только можно.

В течение сегодняшнего дня, когда я готовил свое сердце к встрече и оно обретало мужскую крепость в просторах памяти, вспомнилась мне Вика, и то, как я убил ее в себе, но тогда я не мог поступить иначе, потому что неминуемо остался бы вне познания Астрала. «Вне меня просторы эти, я не долго в них летал, — вспомнились мне мои строки, — потому что все на свете за просторы я отдал», — только бы и осталось тогда мне сказать, если бы я не решился убить Вику, мою последнюю, любимейшую привязку на Земле.

А Наташу я не хотел убивать, да и нельзя ее было убить, да и незачем, Наташа была нездешней, она приходила и уходила как наваждение, и, в конце концов, я сам превратился в наваждение. Нам всегда было ближе всего быть местом для предмета, и потому обладали мы предметами только теми, которые были на нашем месте, и нам было даже невдомек, что стоит лишь стать самим предметом, и все места будут предлагаемы для него — для предмета все места есть, существуют для него, для места же есть только тот предмет, которым оно обладает. Наташа являлась предметом, она возникла на месте моем и ушла, и тогда я перестал быть местом, ибо на что мне нужна была пустота, я тоже стал предметом. Но обманчивое наваждение ускользнуло и снова стало местом… Да… тяжелее всего приручить, обладать наваждением.

Неторопливо, чтобы не захлестнула одышка, я поднялся по лестничной клетке в своем доме на пятый этаж в Гришином земном теле и позвонил в свою квартиру, как обычно, три коротких раза.

За дверью послышались шаги, и после короткой паузы кто-то глянул в глазок на председателя кооператива, — скрежетнул металлический язычок замка, дверь отшатнулась внутрь моей квартиры.

Там в прихожей стояла Наташа, она улыбчиво смотрела на меня в дверную отщелину.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Вы Гриша? — Поинтересовалась Наташа в готовности отстегнуть дверную цепочку.

— Да, я товарищ Сергея и представитель фирмы, — игриво отрапортовал я, едва удерживаясь от желания вломиться в прихожую, схватить Наташу на руки и целовать.

Тут же Наташа сорвала цепочку и распахнула дверь, она возникла перед мной в нежно-голубом атласном халатике. Наташа слегка прищурилась, словно от яркого света, будто предчувственно припоминая что-то.

— Проходите, — с торопливой заботливостью предложила она, — проходите на кухню, туфли снимать не надо. Я сейчас приготовлю чай. — Наташа захлопнула дверь и провела меня в мою кухню. — Садитесь сюда, за стол. — И она предложила мне табуретку.

Я сел на нее, я чувствовал себя в сонном восторге, все вокруг казалось ненастоящим, даже когда я проходил на кухню, забывши о своей скованности в рамках земного тела, я едва не шагнул сквозь закрытую дверь, но на удивление Наташи по этому поводу я извинился в своей неуклюжести.

— Целый ворох серебристых бликов на потолке, — сказал я, когда мы уже начали пить чай. Наташа посмотрела на меня внимательно.

— Откуда, — спросила она, — откуда вы знаете об этом, Гриша?

День был очень солнечным, у кухонного окна на табуретках сверкало два ведра, доверху наполненных отстаивающейся водой.

— О чем? — в свою очередь спросил я и глянул на потолок, на котором серебрились солнечные блики. Наташа тоже бросила взгляд на потолок.

— Ну да, — рассмеялась она, — извините меня, пожалуйста, я подумала совсем о другом, и в самом деле целый ворох серебристых бликов на потолке.

Я промолчал и тоже улыбнулся — как же она была хороша, моя Наташа! Ее длинные вьющиеся волосы, мои ладони магнитило прикасаться к ним; ее детские улыбки, ускользающие от меня, таяли мятно у меня на душе.

Как же хотел я любить ее в эти мгновения!

— Расскажите что-нибудь о Сереже, — попросила она.

— О Сереге можно говорить много, — стесняясь доверчивости Наташи, сказал я и медленно опустил глаза, делая вид, что рассматриваю кусочек лимона, плавающего в моей чашке чая. Я поддевал этот золотистый кусочек чайной ложечкой, и наконец — нагнулся к чашечке и ловким движением все-таки поддел лимонную дольку к себе в рот. Под откровенный хохот Наташи я стал демонстративно, морщась от горячего и кислого лимона, жевать и корчить страдальческие рожи.

— Да… — затаившись на мгновение после карикатурного представления, произнес я и оперся сдержанно нежным взглядом на Наташу. — Серега мой близкий друг, — заговорил я через некоторую паузу. — Мы с ним долго сходились, но потом… понимали друг друга твердо.

— А как вы с ним познакомились? Мне все интересно, расскажите, оживившись, попросилась в мои глаза Наташа.

И тут мне в голову пришла вполне оправданная мысль: разговариваю с Наташей, но это я знаю как ее зовут, но не Гриша.

— Вы извините, — уверенно обратился я к своей собеседнице, — но вы до сих пор не представились мне, мы с Серегой последних три года до его болезни мало видились и я не знал, что он женат!

— Честное слово, Гриша, я вот с вами сижу сейчас, разговариваю и у меня такое впечатление, что я знаю вас уже давно, даже некоторые ваши движения удивительно знакомы, откуда, не пойму. Наташа… меня зовут Наташа, — сказал она, опомнилась от задумчивого рассуждения вслух.

«Меня зовут Наташа… Наташа — запомни», — молниеносно прозвучало у меня в душе. От этих воспоминаний я не заметил, как промолчал некоторое время.

— Эй, да вы что, меня не слышите, Гриша?

«Наташа… меня зовут Наташа — запомните».

— Да, извините, — вернувшись к настоящему моменту, отозвался я.

— Что это с вами? — спросила Наташа.

— Да нет, ничего, вспомнилось, как я познакомился с Сергеем, — соврал я.

Когда я работал на теплоходе, у меня был друг Миша, и я стал рассказывать, как я с ним познакомился, как Сергей, чтобы хотя бы в перечислении событий не выдумать, не врать, а походить на подлинного рассказчика:

— Я тогда еще был совсем сопляком, а Серега вообще в пацанах, практику у нас на «Дунае» проходил, от речного училища.

— Вы плавали по Дунаю? — поинтересовалась Наташа, заботливо слушая мой рассказ.

— Нет, это теплоход так назывался — «Дунай».

— А, понятно.

— Так вот… — приготовился я продолжить рассказ.

— Простите, а вы на теплоходе кем работали? — и Наташа улыбнулась, словно догадалась о чем-то.

— Боцманом, — ответил я.

— Я так и знала, — не выдержав, рассмеялась она, — не обижайтесь, ради Бога.

— Да я и не обижаюсь, но боцман действительно должен быть увесистым на корабле.

— Ну да, это потому, что вы матросов гоняете, они потому и худенькие все, а вы себе в это время животик отращиваете. Вы признайтесь — так? Только чур не обижаться!

— Если честно, то немного правда здесь есть, — с огромным трудом заставляя улыбаться Гришино лицо, сказал я для поддержания шутки.

— Вы и Сережу гоняли тоже? Только не врать! — хохотала Наташа.

— Конечно гонял, а что? Он у меня как гвоздик по палубе навытяжку ходил, особенно после нашего знакомства: я его промуштровал.

— Ну и как же это было? — успокаиваясь от смеха, спросила Наташа. Вы хотели рассказать, как вы познакомились.

— Как было… — И Гришино лицо приняло задумчивый вид. — Ха, ухмыльнулся я, — дело было так: пригнали их, молоденьких гавриков, три экземпляра — один из них был Сергей.

— Так-так, — подзадорила меня Наташа.

— Я почему-то тогда остановился на нем, выглядел он довольно робко и настороженно, и я решил его в первый же вечер поставить дежурить на вахту и дал ему задание выдраить корму первой палубы. Решил я в конце вахты проверить, как там идут у него дела, спускаюсь на первую палубу, прохожу мимо ресторана (у нас теплоход туристский был) и только выворачиваю из-за угла на корму, а мне в лицо вода как ударит, с ног до головы мокрый, я думал, пробоина случилась, как заору: «Стоп, машина!» — но тут же и осекся: это Серега мне в лицо ведро воды выплеснул, ну, думаю, пацан, сейчас я тебя на канате за борт спущу.

— И спустили? — снова расхохоталась Наташа.

— Да нет, жаль мне стало его — «Простите, простите, я не хотел, я не думал» — передумал я его наказывать, за бортом уже ночь стояла, пришлось раздеваться до плавок и стирать свою одежду, прямо в реке через борт, вода-то была грязная в ведре, не мог же я в таком виде по кораблю мимо моряков пройти к себе в каюту. Постирался и, пока моя одежда сохла, разговорились мы с ним по душам, с моим подопечным. Так и познакомились, так и сошлись. И с того самого вечера крепко по мужски понимали друг друга. Да и Серега перестал робеть, как-то обветрился на реке, солнышком налился, посмуглел, матросский характер в нем прорезался. Ему вообще все очень легко давалось.

Наташа перестала смеяться, будто опомнилась, что сегодняшний день у нее не весел, и она облокотилась на стол и закрыла лицо ладонями.

— Я понимаю, — сказал я, — вам тяжело теперь… А мне можно взглянуть на Сергея?

— На спящего Сергея, — добавила Наташа и встала из-за стола. Пойдемте, — решительно сказала она и, выйдя из кухни, зашагала через прихожую в зал. И Гришино тело шло за ней.

Мы вошли в зал, Наташа аккуратно отодвинула ширму, огибающую диван, и я увидел себя.

На диване лежало человеческое тело, исхудалое и желтеющее лицо без какого-либо выражения напоминало мумию. Я лежал в темно-зеленом спортивном костюме, у меня его раньше не было, видимо, его преобрела Наташа.

— Вы что? — осторожно спросила Наташа, взглянув в мое лицо и почувствовав мое внутренее смятение. — Испугались?..

— Нет, но мне очень тяжело видеть Серегу такого. Господи, пусть он скорее проснется, — одержимо произнес я.

— Пойдемте на кухню, — предложила Наташа, осторожно устанавливая ширму на место. И мы возвратились на кухню и молчаливо уселись за стол.

Через некоторое время я обратился к Наташе:

— Вы знаете, я вам принес… — И я полез в карман Гришиного пиджака, Наташа оторвала взгляд от стола и обратилась в пристальное ожидание. Как-то Серега подарил мне сказку о любви, — достав из кармана несколько сложенных листков, исписанных от руки, сказал я, развернул эти листки и подал их Наташе, — может, вы пока почитаете, а я тем временем буду укреплять дверь?

— Нет, прочтите лучше вы, вслух, а дверь мы можем укрепить и в следующий раз, ведь правда? — И она возвратила мне листки. — Я теперь поняла: у вас удивительно много Сережиных жестов, почитайте лучше вы, пожалуйста.

— Ну, дверь-то мы действительно можем укрепить в следующий раз — я, честно говоря, шел в гости и даже не прихватил с собой инструментов.

— Вот и хорошо, — сказала Наташа, и ее задумчивые глаза разглядывали меня. Еще мгновение, и мне казалось, она увидит меня, Сережу, что Гришино тело сейчас растет и обнажит мою душу, и я незамедлительно стал читать.

СКАЗКА О ЛЮБВИ

Выпуклое синеющее небо зависало над морем. Солнечный диск будто на цыпочках еще пытался выглядывать из-за водного горизонта. Изредка доносились сонливые крики чаек. Молодой человек, в джинсах и кроссовках, в распахнутой рубашке, настойчиво поднимался на вершину крутого скалистого берега, усеянного невысокой растительностью. Тропа, по которой он шагал и делал прыжки с камня на камень, извиваясь, шарахалась от кустов, но все-таки тянулась вверх.

Когда молодой человек закончил свое восхождение, небесная синева потемнела, прохладная свежая темень опускалась повсюду. Человек у самого краешка плато, у обрыва, падающего в море, он стоял, широко расставив ноги, во весь рост и долго обдумывал что-то.

Слева, поодаль от него, неподалеку от места, где начиналась его тропа, там, внизу, разноцветились огни людских жилищ и развлекательных заведений.

Когда совсем стемнело и серебристая звездная пыль зависла над его головой, силуэт его фигуры ожил, начал, громко подкрикивая в море, декламировать стихи:

Ну не современен я от роду!

Может, мне призвать на помощь моду?..

Должное отдавши супервеку,

В джинсах я спешу на дискотеку…

Рубль вход — уверенная такса!

В темноте прожекторные кляксы.

Обступили, замелькали лица.

Захотелось в девушку влюбиться!

Я об этом танцевал весь вечер

Пляшущий оживший человечек…

Шел домой и вечер я итожил.

Ветер обходил меня прохожим.

На себя обижен я, насуплен:

Джинсы у меня сегодня «супер»!..

Так хотелось в девушку влюбиться!

Тусклые, мелькающие лица…

— Молодой человек, — возник позади, словно разбуженный эхом его стихов, некий старческий голос. Молодой человек остался стоять недвижим, наверно, он подумал, что голос ему показался, но причудливо дряхлый голос повторил опять:

— Молодой человек, вы меня слышите?

— Ты кто? — продолжая стоять не оборачиваясь, вопросил еще наполненный энергией стиха человек.

— Пилигрим.

— А что ты тут делаешь?

— Живу… ты, парень, знаешь, иди-ка сюда: разведем костер.

Молодой человек развернулся назад, осмотрелся по сторонам, но никого не смог разглядеть в ночном пространстве.

— Ты где? — робко позвал он хозяина голоса.

— Я здесь, недалеко, присмотрись хорошенько.

— Это ты сидишь на камне? — вглядываясь во мрак, сказал парень, наконец уловив очертания белой, сгорбленной фигуры напротив него, всего в нескольких шагах.

В ответ никто ничего не ответил: молодой человек сделал несколько этих шагов в сторону промолчавшей фигуры в белом одеянии, и через несколько мгновений он оказался рядом со стариком, действительно сидящим на камне, опираясь на корявую палку.

— Садись напротив, но прежде разожги-ка, парень, костер, — не спеша проговаривая слова, будто нараспев, предложил старик.

Исподволь, поглядывая на Пилигрима, молодой человек нащупал кучку хвороста у своих ног, нагнулся к ней, достал из накладного кармана рубашки зажигалку: встрепенулись искры из его рук, зашипел газовый луч огня, и ужаленный хворост, отстреливаясь, будто от боли, подернулся огоньками, и вскоре — на глазах подрос пламенный кустик небольшого костра и осветил он все плато, крохотные жучки искорок таяли над ним.

Тогда парень уселся на камень, предложенный ему, напротив старика и разглядел Пилигрима получше: его таинственный собеседник осветился. В белом халате, обеими руками он опирался на свой сучковатый и кривой посох, сидел нахохлившись, и подбородок его лежал поверх смуглых кистей рук.

— А почему вы назвались Пилигримом? — обратился молодой человек к старику.

— Я… — призадумался тот в ответ, — давно себя никак не называю.

— Тогда почему Пилигрим?

— Это меня так местные жители прозвали, я живу там, внизу, на краю поселка, но только в холодное время года, а летом брожу по окрестностям и обитаю здесь, в этой пещере, — старик распрямился немного и неторопливо взмахнул рукой в сторону своего жилища. Молодой человек последовал взглядом за взмахом руки, и в самом деле: в пяти шагах от костра, в глубине плато вырисовывались контуры небольшой пещеры, точнее входа в пещеру, который был настолько невысоким, что в него мог пройти только сгорбленный старик. Эта пещера обнаружилась для парня неожиданно, ведь он же осматривался по сторонам и почему-то не видел ее, и если бы не знак собеседника в ее сторону, казалось, пещеры бы не существовало вовсе.

— Ты ищешь любви? — через паузу снова заговорил старик, он опять опирался обеими руками на посох, и подбородок его лежал на смуглых кистях.

— Вы слышали мои стихи?

— Да, когда я услышал их, я вышел из пещеры на помощь.

— А вы сумеете мне помочь?

— Если ты захочешь этого сам — ничто, даже помощь, нельзя навязывать никому. Я… в состоянии тебе предложить свой старческий разум. Что ты сейчас чувствуешь, парень?

— Сегодня улетели блики глаз, как паруса на вздохе в непогоду, срываются в оскаленную воду, и я гляжу в себя за часом час… Да, — тяжело вздохнул парень, — смотреть в себя опасно. Мудрено — у волн холмы гранитные поникли, увы, вернуть не каждому дано однажды улетающие блики… — Черное от загара лицо старика было недвижимо обращено в сторону молодого человека, в красных играющих лучах костра короткие белые волосы Пилигрима особенно выразительно и красиво очерчивали его голову, все располагало к спокойствию и задумчивости.

— Глаза… без бликов слепы, — подытожил после некоторого молчания старик. — Это хорошо, что ты пишет стихи, — благодарно сказал он, — но я еще не совсем уяснил для себя, как далеко ты потерялся от любви, прочти еще что-нибудь, близкое сердцу твоему сейчас.

Были зайчики

солнечные…

Я пускал их в людской толчее

Ослепительным девушкам в лица.

Мог легко разлюбить и

влюбиться…

Я тогда ничего не итожил.

А вокруг зеленела листва,

И меня увлекала весна

Под слепой и доверчивый дождик.

Что мне было до истины истин!

Бесконечностью

жизненный путь.

Мне все небо хотелось вдохнуть!

Но желтели со временем листья.

Словно в первую осень иду.

Зрелым грешником крестится дождик.

Я, наверное, в этом году

До прощания с юностью дожил.

Прохожу я в людской толчее:

Ослепительны девушек лица!

Словно зайчики

солнечные,

Одинокие

падают

листья…

На плато у костра зависло некоторое молчание.

— На свете есть, такое дело, — заговорил старик, — одним создать какой предмет, другим с предмета оголтело словесный написать портрет, предмет вниманием увенчан, дитя бесчувственных идей, предмет бесстрастно опредмечен, а значит — он предмет страстей. Чем ты предметнее в судьбе, тем больше ты с бесстрастьем дружен, чем меньше нужен ты себе, тем больше ты кому-то нужен…

— Вы тоже пишете стихи? — обрадовался молодой человек, как только отзвучало последнее слово в устах Пилигрима, но старик не ответил на вопрос.

— Так ты… так никогда и не любил? — словно остановил вопрос парня, остепенил его оживление, продолжая тем самым свой путь беседы, старик. Парень на время затих.

— Я выплакал душу, теперь она опустела… а ты проводила за дверь бездушное тело… — сказал парень и снова замолчал.

— Значит, любил, — подытожил Пилигрим.

— Под шелест рублей шелестящие шины, под шелест рублей ты похоже светла, ты гордо мне бросила взгляд из машины, сквозь мыльный пузырь лобового стекла… — проговорил на едином дыхании парень.

— Любил… и не один раз… но только любил ли и в самом деле то, что искал и обрел, а не то, что пришлось по случаю, — подытожил старик, продолжая сидеть неподвижно. Изредка парень наклонялся к огню костра и подкидывал свежий хворост в него.

— Вы сказали, что вышли на помощь, помогите мне полюбить, Пилигрим, подскажите как. У меня очень много любви, но она никому не нужна — одни перед ней расступаются и не решаются к ней прикоснуться…

— Знаю, — остановил молодого человека Пилигрим, — человек ты восприимчивый… умеющий слушать, толк из тебя будет. Слушай… я расскажу тебе сказку… сказку о любви.

«Жил да был один юноша. Это был очень печальный юноша. Он бродил по многолюдным улицам своего города в поисках любимой. Когда он отчаялся обрести заветного человека, он стал путешествовать по другим городам своей страны. Долго ему пришлось одиночно странствовать, одиночить: исподволь он безнадежно вглядывался в окружающий его мир людей.

Нет, нельзя сказать, чтобы совсем его не замечали девушки, но услада тела не помогла юноше, молодому мужчине постичь восторженность любви.

А он от этого печалился еще больше, но все-таки продолжал идти заповедными тропами, и только лишь вера в любовь спасала его, вера в то, что она во что бы то ни стало есть, его любимая, на этом белом свете. Порою, юноше казалось, что вот уже, скоро будет, появится она, улыбнется ему любимая. Но тщетно он ожидал своего счастья и напрасны были все его старания: девушки ускользали от него.

Он щел наощупь, ожидал, искал…

Все девушки видели: во что он одет, как сложен, богат ли, знаменит.

Никто не замечал самого юношу. И унылилась душа его.

Неуемная печаль одаряла юношу стихами, и в конце концов молодой мужчина замкнулся в себе, и, обрученный с поэзией, написал, как он решил признаться себе, свое самое последнее стихотворение в жизни своей о любви:

Любимой нет.

Ее никак не встречу.

Или уже не встречу?..

Как закон:

Мой каждый день безлюбием отмечен

И до абсурда, кажется, знаком…

И каждый день одолевают страсти,

Которые срываю впопыхах.

Любимой нет…

Разыскиваю счастье,

Но нахожу его я лишь в стихах…

И когда юноша прочитал это стихотворение для себя вслух, он холодно заплакал от несбыточности своей души.

И тогда, когда не утешился он слезами, решил он уйти в края безлюдных лесов, с онемевшей душой своей, чтобы остановить свою жизнь там.

И он ушел, как и задумал.

Он больше не искал дороги, и волнующие тропинки тоже не привлекали его, даже цветущие поляны теперь он обходил стороной. Он больше ничего не искал, он размашисто продирался, одержимый погибелью, опасностью быть разодранным в клочья дикими ветрами леса. Долго шел юноша, все тело его было исхлестано и заливалось болью от острых сучков.

И однажды, после изнурительных дней и ночей бессонного пути, он вышел все-таки на поляну, он хотел ее обойти, предчувствуя ее издали, но не смог. По одну сторону поляны было глубокое озеро, по другую — непроходимое болото, но это оказалась совсем необычная поляна: на ней абсолютно не росла трава, не разноцветились никакие цветы, только один-единственный цветок одиноко рос на этой поляне.

Этот цветок напоминал ему его самого, и тогда юноша решил остановить свою жизнь на этой поляне.

Стремительно он подошел к цветку и сорвал его, после чего он повернулся и зашагал к озеру. На берегу он остановился, бережно положил цветок у своих ног и приготовился утонуть в пучине озера.

— Постой! — услышал он позади себя повелительный оклик, и юноша дрогнул, удивился человеческому голосу здесь. — Повернись ко мне лицом, снова прозвучало повеление, и юноша повернулся.

В трех шагах от него стоял маг, он был одет в черную одежду. Налетел ветер, и черный плащ мага развевался на этом ветру огненными вспышками, потому что изнутри этот плащ был кроваво-красного цвета.

— Ты искал любви, но ты ее не нашел, — сказал маг, и он сурово смотрел в глаза юноше, — но ты не можешь потерять себя.

— Почему? — впервые за столько времени промолвил молодой мужчина, и его крепко сжатые губы разомкнулись.

— Потому, что тебе нечего терять, я научу тебя, как обрести любовь.

— Я теперь даже не знаю, зачем она мне нужна.

— Человек, нашедший любовь, бессмертен, ему больше незачем жить временной человеческой жизнью. А ты решил остановить свою жизнь, чтобы подчеркнуть ее временность, ты хочешь остаться смертным?

— Нет… я не хочу умирать.

— Да будет именно так. Смерть также временна, как и жизнь. Только единому вечность и бессмертие, а ты не един, потому что одинок, а значит, смертен. Поступишь так, как я тебе скажу, иначе больше не найдешь меня.

— Я готов, — ответил юноша.

— Ты не нашел любви, ты гонялся за порхающими разноцветными лепестками бабочек, но они одна из этих бабочек не порхала у тебя в душе.

— Да, кажется, я начинаю понимать, — отозвался юноша.

— Внимательно осмотрись, — потребовал маг, и юноша все окрест окинул взглядом.

— Не вокруг, а в себе.

Юноша сосредоточился.

— Увидел ли ты образ любимой там?

— Боже… — проговорил после некоторого молчания юноша, — я так несовершенен, в моем сердце нет любимой, я не вижу ее. Тогда что же я искал? И как я мог найти то, чего нет?

— Ты никогда не искал, ты гонялся за красочными наваждениями.

— Да.

— Надо создать и овладеть, иметь и потерять, и лишь тогда искать и найти.

— Создать и овладеть, — задумчиво повторил юноша, — иметь и потерять, и лишь тогда… искать… и найти! — воскликнул он. — Я сделал последнее…

— Ты зарился на чужое добро и потому всегда получал пинка, чужая собака непослушна и может укусить.

— Только моя собака откликнится на зов и позволит себя погладить, твердо сказал юноша.

— Обрети любимую в себе, создай ее образ, он должен ожить, шевельнуться в твоей душе, заговорить с тобой на языке сердца, но и тогда ты не найдешь любимой.

— Я должен буду его потерять, свой образ?

— Отказаться от него, вывести его из души и забыть о нем.

— И забыть о нем, — подытожил юноша.

— Забыть о нем, но твоя любимая будет помнить о тебе, и тогда ты будешь не одинок в своих поисках: твой образ тоже будет искать тебя, и придет время, когда вы в одно мгновение узнаете друг друга, твоя любимая вернется к себе на родину — к твоему сердцу. Другого пути у любви нет.

Юноша задумался и, как бы рассуждая вслух, проговорил:

— Но если я забуду образ любимой, то как же я его найду, ведь я не буду помнить, что искать?

— Ты забудешь его в душе, но он будет жить в мире, и ты будешь помнить об этом и приглядываться к лицам, чтобы узнать его. Ты должен зорко посматривать на свой образ любимой издали, пока не встретишь его. Только не нянчить его в сердце, его колыбель должна быть пуста. Любимая должна прежде всего сама потратиться на поиски тебя. Родина помнит о нас, но не она приходит к нам, а мы возвращаемся к ней… — и с этими словами маг отпустил юношу в мир людей, повелел ему вернуться туда.

Всю обратную дорогу юноша создавал образ любимой в своей душе, и, когда он пришел к людям, преодолев долгие расстояния, любимая ожила, шевельнулась в его сердце, и он забыл о ней, и колыбель его души опустела, и образ его любимой стал жить в мире и разыскивать его, и юноша пристально, издалека посматривал на любимую.

И пришло время, и они встретились, и в одно мгновение узнали друг друга, и им хорошо было вместе.

Но… предсказанное единение с любимой… у юноши продлилось недолго. Он стал замечать, что любимая охладевает к нему, а он все ярче и сильнее любит ее, и даже наступали моменты, когда юноше не обязательно было видеть свою любимую, ощущать ее присутствие рядом, потому что любимая начинала жить как-то иначе. И он чувствовал каждое ее движение: тела и сердца, даже будучи один.

И вот наступило самое страшное — любимая совсем охладела к юноше и покинула его, и как только это произошло, юноша снова опечалился, и пуще прежнего его душа была вся в слезах.

И тогда юноша опять покинул мир людей и ринулся через леса на заветную поляну к магу.

Лютый ветер бушевал на поляне. Маг ожидал юношу, он стоял посредине поляны, и огненные вспышки его плаща полыхали вокруг него. Маг сурово смотрел на юношу, который стоял, понурив голову, в неведении, ожидая приговора судьбы.

Но маг молчал, тогда заговорил юноша:

— Я все сделал, как вы сказали, но я не знаю, где я ошибся.

— Осмотрись, — и юноша всмотрелся в свою душу, и он прозрел, — Боже, — воскликнул он, — что я наделал! Я вижу в своем сердце образ любимой, так вот почему ее не стало у меня!

— Ты забрал свою любимую обратно, она возвратилась к тебе в сердце.

— Что же мне теперь делать?

— Ты должен вернуть ее в мир людей, и она снова будет с тобой.

— Я понял… — сказал юноша твердо. — Не пускайте любимых обратно в свое сердце, не оставляйте их у себя в душе, и они никогда не покинут вас, — и с этими словами юноша снова вернулся в мир людей, и он отпустил любимую из души своей, и она снова вернулась к нему.

И пошли они вместе, рука об руку, по пути бессмертия, обретая вечность.

И решили они вместе прийти к магу, чтобы поблагодарить его за урок судьбы.

Но когда явились они на заветную поляну, то обнаружили на ней солнечный ливень. Мага не оказалось на поляне.

По дороге к поляне юноша шел с твердым желанием подобрать тот единственный цветок, некогда сорванный им в далекой печали одиночества, и оживить его, возвратить ему дыхание Земли.

Но как же восторженно удивился юноша, когда увидел, обнимая любимую, что вся заповедная поляна усеяна цветами, и разноцветные лепестки бабочек порхают над ними. Юноша снова захотел писать стихи и написал первое:

Жизнь не безжалостна, коль рушит,

И ты за то ее прости,

Пусть выкорчевывает души,

Чтобы полянам расцвести…

Пилигрим замолчал.

Молодой человек неотрывно слушал его, изредка лишь подбрасывая в костер свежие пучки хвороста.

Так они и просидели до самого утра молча.

И снова начало синеть выпуклое небо над морем, солнечный диск будто на цыпочках выглянул из-за гор побережья, и костер угас, только легкий дымок, словно остатки раздумий, струился над ним. Крики чаек вонзались в небо, а чайки вонзались в море и выныривали из морской глади, и снова неслись в небо навстречу своим крикам. И парень в джинсах и кроссовках, в распахнутой рубашке, сидя на камне напротив старика в белых одеждах, что по-прежнему опирался на корявый посох, сказал: «Я все понял, спасибо тебе, Пилигрим».

— Сережа, — сказала Наташа, когда Гриша закончил «Сказку о любви», и я насторожился. «Нет», — подумал я, — она не просто сказала «Сережа», она позвала, окликнула меня»…

Наташа пристально смотрела в Гришины глаза, я почувствовал, что еще одно неуловимое мгновение — и она узнает меня.

Но в следующую секунду я невероятными усилиями словно выкорчевал Гришино тело из-за кухонного стола, Гриша молниеносно поднялся, глянул на наручные часы и тут же торопливо заговорил:

— Все, мне пора, у меня еще тысяча заказов. Сказку я оставляю на время вам, почитаете. — И я протянул исписанные листы Наташе.

Опешенная моим вскоком из-за стола, она машинально взяла их у меня из рук.

— Может, еще чаю? — засуетилась она.

— Нет, нет, я бегу, сумасшедше опаздываю, — уже из прихожей выкрикнул я, открывая входную дверь.

— Гриша, а как же вы пойдете на заказы, у вас даже инструментов с собой нет.

— Ничего, я забегу на работу, — бегло ответил я, вышагивая из квартиры.

— Но вы же не успеете!

— Я возьму такси.

— Гриша!.. — окликнула меня Наташа, стоя на лестничной клетке, когда я уже сбегал по ступенькам на этаж ниже.

— Что? — отозвался я, приостановившись.

— Когда вас ждать?

— Я позвоню, — выкрикнул я уже не бегу, ловко перескакивая ступеньки.

УРОК ВТОРОЙ

— А теперь слушай меня внимательно, — чувственно признес я Боживу.

— Постой, Сережа, — взмысленно остановил меня Юра.

— Ты о чем-то хочешь спросить?

— Да, мне надо посоветоваться. Я многое уже начинаю понимать и даже без волнения воспринимаю наше общение.

— А что, раньше было страшно?

— Нет, но потом немного жутковато, но теперь этого не будет, я спокоен, — определился Юра, — у меня возникли неясности, Сережа.

Я молчал в готовности воспринимать друга, но Юра тоже почему-то замолчал, насторожился.

— Сережа, — позвал он, — ты здесь?

— Говори, я слушаю, — отозвался я, и Юра облегченно вздохнул, там, у себя, на физическом плане. — Слава Богу, — промыслил он, — ты здесь… мне нужно разобраться, Сережа… насколько я понял из твоих записей, немалое количество моих подчиненных в кинотеатре из «астральной шайки».

— Да, это так, — подтвердил я.

— И ты, — продолжал Божив, — из-за них ушел в летаргию.

— Да, Юра, из-за них, но больше все-таки по собственному несовершенству.

— Мне это сейчас трудно понять, но эти мерзавцы начинают меня преследовать.

— Как? — отзывчиво поинтересовался я.

— Не знаю, как это объяснить, то ли это были сны, то ли в самом деле, но события, происходящие со мною там, тут же получали подтверждение здесь, наяву: вначале Екатерина Васильена соблазнила меня, а потом пришла в кабинет и намекнула об этом, и если это все правда, то астральную шайку я тоже видел. Они пытались меня утопить в океанском полу огромного здания, утащили туда на самолете, прямо отсюда, из кабинета, но я победил, утонул художник, художник моего кинотеатра, и сразу же последовало извещение о его смерти, реальное, с печатью отделения милиции.

— Екатерина, — промычал я.

— Что? — переспросил Божив.

— Нет, ничего, — опомнился я и тут же поправился, — Екатерина Васильевна, как она тебе?

— Она не злая, вроде бы и располагает, но есть и сомнения. А почему о ней ты спрашиваешь, Сережа?

— Я не могу тебе сейчас многое сказать: всему свое время, ибо ты человек импульсивный и можешь проговориться.

— Ты же знаешь, я умею молчать, Сережа.

— Проговориться — не значит на физическом плане, а проговориться чувственно или в помыслах своих, но хватит об этом. То, где ты был, Астрал, и что с тобой происходило, происходило в самом деле, только, как ты понимаешь, в мире ином, в мире тонкой энергетики. У меня мало времени, продолжим второй урок, по окончании которого я предложу тебе несколько структур защиты от воздействия твоих нападающих. Итак, проговориться в чувствах или мыслях своих, пожалуй, это мною сказано весьма кстати. Тебе, Юра, как можно быстрее необходимо научиться выходить в Астрал, но прежде тебе надо уяснить такое понятие, как «свобода прикосновения», но не только узнать его основы, а свободно в случаях необходимости владеть им. Не отчаивайся, это не трудно, все придет с практикой. Прежде всего «свобода прикосновения» не должна тобою восприниматься так ограниченно, как только свобода прикосновений только на физическом плане, идущая свобода движений твоего физического тела и свобода его ощущений.

В Астрале, сама суть Астрала, как прежде всего мира твоих желаний, образов и чувств, есть «свобода прикосновений»: ощущения, чувства, помыслы, вся эта совокупная человеческая гамма доступна беспредельно по первому движению души.

Приблизительно к этому необходимо будет подобное состояние и на физическом плане. Одно из отличий Мага от профанов заключается в том, что Маг всегда строго обязателен в словах своих и делах, как и в помыслах, чувствах и ощущениях. Если что-то задумал Маг, то он ни в коем случае не оставляет течение своей мысли, ибо ни одна мысль не может возникнуть у него без его ведома, потому что Маг живет только в настоящем моменте, и все случайные мысли всегда прошедши или будущны.

Ты должен приблизиться к совершенству Мага.

Но это вовсе не значит, что все, что ты подумаешь, тебе обязательно необходимо выполнить, и хотя это является обязательным условием, основополагающим в процессе реализации «свободы прикосновений», все же вначале тебе предстоит овладеть течением своих мыслей и только потом, вначале изредка, а далее все чаще, и в конце концов полностью перейти на обязательные воплощения своих мыслей: если уж подумал прикоснуться к чему-либо, будь то человеческое тело или предмет, то неминуемо выполни это, прикоснись, реализуй свое желание, задумал что-то почувствовать, обязательно почувствуй это, задумал помыслить о чем-то, не обращая ни на что внимания мысли об этом, только лишь так ты перестанешь быть импульсивным, разбросанным человеком и обретешь равновесие мысли, души и земного тела.

И вскоре, следуя правилу «свободы прикосновений», ты наработаешь астральное состояние на физическом плане, и даже придет время, но об этом потом, когда физический план явится для тебя астральным миром.

Теперь немного скажу о привязках: покинуть свое земное тело и выйти в Астрал можно лишь только в двух случаях — либо через великую благодарность Высшим Астральным Началам, либо через полное неприятие физического мира, через абсолютное отрицание его, презрение.

В первом случае, возвышаясь до благодарности, возникает вселюбие, а следовательно, безразличие, человек перестает различать маленькое и большое, плохое и хорошее, он вселюбив, а значит весь физический план для него становится как единое целое, здесь происходит переход в иное состояние души, в иной мир — Астрала, ибо вся грубая энергетика физического плана, можно сказать, трансформируется, сливается с тонкими движениями чувств и мыслей человека, обращенного в благодарность, во вселюбие, весь мир Земли словно растворяется в нем.

Во втором случае, когда человек находится в строгой параллели физическому миру, но в противоположности, в презрении, точно так же, как и в первом случае, происходит растворение всего физического плана, для презирающего он перестает существовать, и тогда оживает мир его души астральный мир. Но только презрение должно дойти до своей кульминации, а это значит, что необходимо будет презреть даже свое земное тело.

На гребне «свободы прикосновений», через энергетическое дыхание, через образ мышления и жизни, в правилах благодарности или презрения, ты выйдешь в Астрал.

Подытоживая понятие «привязки», я скажу: привязками является все без исключения, что является миром физическим, но это привязки в категории выхода в Астрал, ибо точно так же существуют привязки и в мире астральном. Так вот, поскольку и наше земное тело тоже есть суть физическая, следовательно и оно не что иное, как привязка, и пожалуй, самая основополагающая, потому что именно оно живет в мире Земли, заставляет нашу душу наслаждаться им через себя, во имя себя.

Если предложить это же объяснение метафорично, то можно привести такой пример.

Вообрази себе некоего человека, что лежит перед тобой на полу в твоей комнате, и он страстно влюблен в этот пол, он целует и ласкает его, нежится на нем и разговаривает с ним, и его жизнь не мыслится ему без этого, он страшно привязан к нему. Я специально даю пример в гиперболе, чтобы контрастнее подчеркнуть нелепость и бессмысленность, ограниченность души привязанной.

Человека оттаскивают от этого пола, и он сходит с ума или умирает, либо вырывается и снова падает на пол в любви свой.

И если ты поразмыслишь немного и попытаешся себе представить любого другого человека, но только влюбленного в той или меньшей степени страстности, в какой-то другой предмет Земли или в так называемое физическое тело, то чем же этот человек будет отличаться от несчастного, влюбленного в пол твоей комнаты, их переживания и чувства будет сходны, и различием будут лишь форма их привязки.

Сам посуди, чем отличается пол твоей комнаты как привязка от машины, квартиры и другого. Да ничем, только лишь формой.

А теперь коротко скажу тебе о средствах защиты.

Христианская: определи для себя три храма, и в каждом храме ты должен будешь отслужить по четыре молебна о здравии, только все двенадцать дней твоей службы должны пройти подряд, без разрыва ни на один день. Обычно эти молитвы читаются с утра. Тебе необходимо будет ставить стакан воды на стол перед служителем культа, производящего молебен, а самому усердно молиться в это время. На тот же столик положить и сам молебен о здравии, написанный тобою, желательно от руки. Схематично молебен выглядит так: в верхнем правом углу листка после дуют обращения — Всемилостивейшему Господу Иисусу Христу нашему, Пресвятой деве Марии непорочной, далее упомянешь Патриарха, епископов, какие тебе ближе по душе, своего святого и других святых по желанию, а так же, если захочешь, то упомянешь титулы и имена работников культа того храма, в котором ты собрался служить молебен. На самом верху листка посередине напишешь крупно: «Молебен». Как только упомянешь всех тех, к кому обращен «Молебен», напишешь опять же посредине листка, опять же крупно: «О здравии», теперь опять же столбиками, если таковых окажется много, начнешь перечислять имена врагов твоих, но прежде напишешь свое имя: когда перечисление недругов окончишь, если попросит сердце, то упомяни и всех ближних своих, тех, которые тебе особенно дороги, в конце молебена, как бы подытоживая все столбики имен, напишешь «и всех православных христиан». Такой листок с молебном необходимо приносить каждый раз новый на все двенадцать дней службы. И вот еще что, немаловажное обстоятельство, я упоминал уже, что прерывать двенадцатидневный цикл нельзя ни на один день, но это может произойти и не по твоей причине, и вот при каких обстоятельствах: во время некоторых христианских праздников молебны на освящение воды не читаются, поговоришь с православными прихожанами или с кем-либо из служителей культа, они подскажут, во время каких именно. И еще, есть храмы энергетически пустые, здесь тебе подскажет сердце либо опять же молва прихожан.

И последнее, стакан воды, который ты поставил на освящение, ты должен сразу же после молебна выпить до капельки.

Конечно самая лучшая защита, это состояние: «я — дырка от бублика», то есть самая лучшая защита это самая полная открытость — «вот я, делайте со мной, что хотите», тогда наступает абсолютная невосприимчивость по той причине, что любое нападение проходит как бы сквозь тебя, ты становишься прозрачным, невидимкой, смело шагаешь навстречу любому энергетическому противодействию, не воспринимая его, ибо оно не задерживается, не отражается ни в одной твоей мысли, ни в одном твоем чувстве, ни в одном твоем ощущении. Я — дырка от бублика!

Есть и еще некоторые христианские тонкости на сон грядущий и на день бодрствующий. Кратко упомяну и о них.

Перед сном: «Ложусь спать, ничего не боюсь, в дверях Иисус Христос, в ногах Матерь Божия, в окне — Архангелы, над головой — Ангелы, сохрани меня, Господи, на всю ночь».

На день бодрствующий — с утра перед выходом на улицу: «Выхожу на улицу, ничего не боюсь, впереди Иисус Христос, позади Матерь Божия, по бокам — Архангелы, над головой — Ангелы, сохрани меня, Господи, на весь день и обереги от всякого зла».

Как ты уже догадался, все эти христианские меры защиты основаны на принципах Космического Сознания, работают по структуре астрально-ментальных построений, и нужны они только человеку, слабому в вере своей, для укрепления таковой за счет сущностного эгрегорного фундамента христианства, но это вовсе не противопоказывает пользоваться ими, а только выказывает несостоятельность совершенства веры пользующегося.

Хороший пример вышесказанному: мы знаем вкус лимона, и нам достаточно вспомнить о нем, чтобы поморщиться от его кислоты, возникшей в нашем воображении у нас во рту. Иными словами, приводится в действие эгрегор лимона. Так и построена любая защита, в том числе и христианская.

Но есть еще и другие средства защиты: если ты почувствовал, что на тебя нападают, или, как говорят, тебя сглазили, а сглаз — это тоже удар, симптомы различны: вялость, отсутствие аппетита, дискомфортность, неопределенно от чего повышенная температура, потливость, раздражительность, ожидание неизвестно чего и прочее, так вот, если ты почувствуешь, что на тебя нападают, можешь поступить следующим образом: попробуй хотя бы с утра и до вечера, но лучше пару дней, ничего не есть, побыть в одиночестве, без физических нагрузок желательно, ибо лучше во время голодания твоего поменьше и дышать, потому, что главный приток энергетики к нам, а значит и доступ всевозможных нападений и привязок, осуществляется прежде всего путем нашего непосредственного общения с тонкой энергетикой, которая в первую очередь связана с дыханием. Соблюдая этот режим, постарайся в то время ни о чем не думать и ничего не желать, займись самым своим любимым делом, отдайся ему, войди в него всеми мыслями, чувствами, ощущениями.

Следующая мера защиты: через дыхание.

Сядь на краешек стула, позвоночник натянут от копчика до темечка как струна, кисти рук лежат на коленях, ладони открыты к потолку, ни руки, ни ноги не замкнуты, голова слегка наклонена вперед, между подбородком и грудью расстояние в четыре пальца, абсолютно весь сосредоточься в позвоночнике, произнеси мысленно установки: «Я — позвоночник. Я не есть это тело». Твое земное тело напоминает в это время своеобразный костюм, его энергетический объем как бы обвисает на позвоночнике. Ни о чем не думая, не проявляя никаких чувств, не реагируя на ощущения земного тела, ты должен присутствовать только в настоящем моменте, даже без какого-либо видения образов при закрытых глазах, абсолютное спокойствие и пустота вокруг тебя, и если даже до тебя доносятся какие-либо шумы и звуки, то ты абсолютно не воспринимаешь их, не осознаешь, они если и слышатся, навязываются, то лишь как бесформенная энергетическая масса. Кстати, это состояние хорошо использовать и для выхода в Астрал.

Теперь выдохни всю энергию воздуха, какой только есть у тебя в объеме твоего земного тела, выдохни до самого донышка через полуоткрытый рот и сиди в этом состоянии бездыханности до тех пор, пока твое изнеможденное тело, а значит нижняя часть эгрегора, само не позаботится о себе: пока дыхание само не прорвется в свои анналы земного тела.

Когда ты будешь сидеть бездыханно, от позвоночника, от копчика вокруг тебя начнет все плавиться, в какой-то нетерпеливой истоме страха и наслаждения, не обращай на это внимания, постарайся получить от этого удовольствие, знай, что в этот момент рвутся все привязки, все протуберанцы, щупальцы энергетических нападений, идут возвратные удары.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

СУЕТА

ДРУГ ДЕТСТВА

— Надежда Михайловна… Мама, вам чаю принести? Вы будете чай пить, Алексей Константинович? — заботливо спросила Наташа.

— Наташенька, ты не беспокойся, — тут же отозвалась мама, — иди к Сабинушке, я сама подам чай.

— Ну что вы, мама, у вас гость.

— Нет, нет, я сама, — встав с кресла, твердо и убедительно подытожила свое заверение мама. — Этот гость не совсем обычный, гость моего детства, — улыбнулась она в сторону Алексея Константиновича.

— Да уж, это точно, — немного застеснялся Алексей Константинович и приятно разулыбался.

— Ну как хотите, друзьям виднее, — определилась Наташа и ушла в зал к дочери.

— Леш, тебе некрепкий сделать?

— На твое усмотрение.

— Хорошо, сейчас принесу.

— Только, слышь, Надя, без сахара, хорошо?

— Боже мой, а что так сурово?

— Сахарок дело, конечно, неплохое… но… увы… — Алексей Константинович пожал плечами и развел руки в стороны.

— Диета?

— Она самая.

— Ты знаешь, один мой знакомый так говорит: «К черту все, если я сяду на диету, то потом она сядет на меня».

— Надь, я понимаю, ты философ, рассуждать — твоя профессия… но лучше за чаем.

— Без сахара.

— Как говорится, с точки зрения дифференциального подхода, это есть суть, совершенно приемлемая для меня.

— Все, иду.

— В рассуждения?

— За чаем, пародист, — сказала мама и вышла на кухню.

Скоро она возвратилась в комнату с двумя чашками горячего чая, которые дымились на небольшом никелированном подносе у нее в руках.

— Леш, поставь столик между кресел.

И Алексей Константинович тут же выполнил это поручение.

Вскоре они пили чай и разговаривали.

— Послушай, Леша, ты знатный криминалист.

— А ты хочешь в этом удостовериться?

— А почему бы и нет? Вот скажешь, какого происхождения чай, поверю.

— Так, — задумчиво произнес Алексей Константинович, отпив глоток чая из кружки, — сейчас определимся…. кажется…

— А ты не выкручивайся, говори точно, не ожидай, что я тебе подскажу.

— Индийский, — коротко выпалил Алексей Константинович и азартно заглянул в мамины глаза.

— Не-а, — расхохоталась она, — ни фига не угадал, — грузинский.

— Ну ладно, этими мелочами пусть занимаются студенты-криминалисты, зато вот «Сказку о любви» сына твоего я, кажется, разгадал.

— Да, сказка очень хорошая, она так неожиданна для меня.

— Да нет, ты меня не поняла, Надя, — серьезно произнес Алексей Константинович.

— Что значит «не поняла»?

— Сказка действительно хорошая, но не в содержании дело.

— Слушай, Алексей, заканчивай туманить, что ты имеешь в виду, я тебе дала ее просто почитать.

— Хорошо, — сказал Алексей Константинович, взял стоявший возле кресла свой дипломат, бегло вскрыл его на коленях, извлек оттуда несколько исписанных от руки листков бумаги и протянул их своей подруге, — вот, определил он, — прочти.

— Ну… и что… я уже читала, — проговорила мама, просматривая листы.

— Да нет, не сказку саму смотри, отлистни последнюю страницу, — и мама выполнила предложенное, — прочти, каким числом датирована рукопись. И мама прочла дату написания.

— Написано десять лет назад, ну и что?

— Да ничего, сущий пустяк, эта сказка сфабрикована не более месяца назад, по крайней мере, переписана чьей-то рукой.

— Ты шутишь, — насторожилась мама.

— Можешь быть уверена, данные из экспертлаборатории.

— Да ты что, Леша, в самом-то деле, почерк-то Сережин.

— Ты уверена?

— Абсолютно уверена.

— Если хочешь, я смогу уточнить, действительно ли его почерк, хотя, конечно, дело это ваше, семейное.

— Тебе для этого нужен образец Сережиного почерка?

— Да, что-нибудь из его записей от руки.

— Хорошо, я тебе сейчас дам, но, право, ты что-то путаешь… Леша, если ты меня разыгрываешь, то поверь — это кощунственно.

— Надежда… я сам в затруднении… но это так.

Тогда, ничего не говоря, мама стала один за другим выдвигать ящики секретера и вскоре извлекла из одного из них папку-скоросшиватель, освободила из него два листка бумаги и протянула их другу детства.

— На, держи, только не говори пока ничего Наташе… Сумасшедший!

РАЗМЫШЛЕНИЯ ДУБИНИНА

Во второй половине дня возле кинотеатра Лесного поселка настороженно скользнули тормоза милицейского мотоцикла с коляской.

Участковый милиционер капитан Дубинин вытащил ключ зажигания, и мотоциклетный мотор выстрелил еще раз в два ствола глушителей и, словно поперхнувшись газами, умолк.

Дубинин расстегнул шлем, стащил его с головы, пригнулся, осматриваясь по сторонам, и положил шлем на сиденье коляски, затем натянул на спинку сиденья дерматиновую накидку. Теперь капитан милиции ловко спрыгнул с мотоцикла и еще раз пристально огляделся по сторонам.

— Здравствуйте, товарищ Дубинин! — восторженно, будто отрапортовала, сказала уборщица кинотеатра Марина Ивановна, которая только что выглянула из-за широкой входной металлической двери кинотеатра на площадь, чтобы удостовериться, кто прибыл, но, узревши участкового, она обрадовалась и теперь выскочила, ловко придвинув за собой дверь, на ступеньки кинотеатра. — Что новенького, Василий Васильевич? Никак дело новое заимели?

Дубинин сурово посмотрел на Марину Ивановну и на секунду бегло оглянулся назад.

— Что ты орешь… Ивановна, — осипшим шопотом проговорил он.

— А что? — произнесла она тоже шепотом и тоже оглянулась назад на кинотеатровскую дверь.

— Иди сюда.

Марину Ивановну будто подхватили с места, как молоденькая сбежала она по ступенькам вниз на площадь и в одно мгновение оказалась возле Дубинина.

— Так-так, — негромко сказала она. Оба — и милиционер, и уборщица снова огляделись по сторонам.

— Что новенького? — спросил Дубинин.

— А где? — засуетилась Марина Ивановна.

— У вас в коллективе.

— А-а, поняла… Слушай сюда, надысь контролера три дня не было.

— Ну и что? Пил, наверное.

— Куда там. На работу пришел как стеклышко.

— А ты почем знаешь?

— Да как же мне не знать, я его рожу знаю, если после запою, а тут… — Марина Ивановна призадумалась, — абсолютно, как гвоздик.

— А жена его, контролерша, что говорит?

— Клавка?.. Да она его сама обыскалась, а как явился, молчат оба. Спрашиваю — где был, говорят — тебя не касается.

— Ну ладно, это ты потихонечку разнюхай. Что еще?

— А что еще, вон весь кинотеатр бомбами обкидали.

Дубинин презрительно окинул взглядом фасад кинотеатра.

— Взрывпакеты, — сказал он.

— Я знаю кто… Сказать?

— Потом скажешь… Штраф наложу. Что еще?

— А так все по-старому, да, Лидия Ивановна, напарница моя, новую тряпку домой унесла, сама видела.

— Ну, это вы сами разберетесь, — словно отмахнулся от Марины Ивановны Дубинин и уже собрался обойти мотоцикл, чтобы проследовать в кинотеатр, как Ивановна воскликнула:

— Стой, Василий Васильевич!

— Что? — недоверчиво отозвался Дубинин, но остановился. Марина Ивановна в два шага снова подскочила к нему.

— Я, правда, сама не присутствовала, но Кириллыч мне шушукнул.

— Киномеханик, что ли?

— Да, второй наш киномеханик. Так вот, он сказал, что надысь странный человек за дверью библиотеки прятался: подслушивал разговор Зои Карловны и Екатерины Васильевны.

— Кириллыч?

— Что «Кириллыч»?

— Подслушивал, говорю, Кириллыч?

— Да нет же. Тот человек за дверью подслушивал разговор Зои Карловны с Екатериной Васильевной, а Кириллыч за ним подсматривал.

— А о чем говорили в библиотеке? — Дубинина это заинтересовало и он даже немного присел, наклонив ухо к Марине Ивановне.

— Кириллыч только подсматривал, не разобрать, что говорили. Кириллыч врать не будет — он парень честный.

— А что потом было?

— А потом самое интересное. Зоя Карловна его усекла, странного человека, того, что подслушивал, возмутилась.

— Так, — размышляя над чем-то своим, сказал Дубинин.

— А дальше жалость какая вышла, Кириллычу пришлось прикрыть свою дверь, но потом он их обоих видел.

— Кого — обоих?

— Они оба — Екатерина Васильевна и этот странный человек немного погодя, любезничая, вместе вышли из кинотеатра.

— Как он выглядел?

Марина Ивановна развела руками:

— Я не знаю, Кириллыч знает.

— Ясно, — определился Дубинин, — спасибо за информацию, Марина Ивановна.

— Да что мне, тяжело, что ли, Василий Васильевич? Я всегда рада помочь.

Божив сидел у себя за рабочим столом в кабинете, он заполнял табель рабочего времени подчиненных своего кинотеатра, когда в кабинетную дверь увесисто постучали.

— Входите, открыто, — метнулся голос директора к двери.

Дверь отскрипела в кабинет, но никто не вошел.

— Входите же, — удивился Божив.

И теперь в кабинете в одно мгновение объявился участковый милиционер. Он вошел в кабинет молниеносно, развернулся лицом к Боживу, остановился и принялся пристально смотреть на Юрия Сергеевича, который тоже от неожиданности, не говоря ни слова, встал с кресла и замер, всматриваясь в капитана. Так они изучали друг друга с полминуты, словно виделись впервые, словно каждый из них ожидал объяснения от другого.

— Что-то случилось? — наконец-таки проговорил директор, решивший, что все-таки он хозяин кабинета и ему следует первому проявить инициативу.

Дубинин немного помолчал, слегка скривив губы, продолжая не отрывать глаз от Божива. Юрию Сергеевичу показалось, что участковый что-то анализирует, но что…

— Здравствуйте, Юрий Сергеевич, — медленно, с подозрительной интонацией произнес Василий Васильевич, — можно мне присесть?

— Конечно, садитесь, пожалуйста, — сказал Божив и торопливо указал рукой на стул, расположенный рядом с его рабочим столом, а сам с достоинством присел в директорское кресло.

Дубинин тяжеловесно прошел по ковровой дорожке кабинета и занял предложеное место, не спуская глаз с Юрия Сергеевича.

— Юрий Сергеевич, вы догадываетесь, по какому поводу я у вас?

— Нет, не догадываюсь, — озадачился директор.

Но Дубинин снова молчал, продолжая изучать Божива, он рассуждал про себя: «Если бы этот тип и в самом деле был на море, то наверняка бы остался… на его лице загар, хотя он наверняка там был недолго и мог использовать зонтик… И все-таки, это он… он. Две капли воды, как похож!»

— Так по какому вы поводу, Василий Васильевич?

— Что вы пишете? — спросил участковый и кивнул на листок бумаги, лежавший пред Боживым.

— Вот это? — поинтересовался директор, указывая на табель, положивши на него ладонь.

— Да, — подтвердил капитан, — это.

— Табель рабочего времени за истекший месяц, совсем замучился больше всего из документов не люблю заполнять его.

«Еще бы, — размышлял Дубинин, — напротив твоей фамилии, наверняка, несколько рабочих деньков липовых проставлено. Вот сейчас мы это и зафиксируем, чтобы потом не исправил в случае чего.»

— Дайте посмотреть.

— А что, собственно говоря, такое, что-то я вас не пойму, Василий Васильевич.

«Ага, испугался, значит… точно он… может, он вооружен? Расстегну-ка я на всякий случай кобуру», — и Дубинин незаметно потянулся к кобуре и приоткрыл ее. Божив протянул участковому табель.

— Вы не волнуйтесь, Юрий Сергеевич, — сказал Дубинин, изучая документ, но краешком глаза все-таки посматривая за директором, — мне нужно кое-что сверить.

— А-а, я понял, вы насчет художника, — подытожил Божив.

— Правильно говорите, меня интересуют его точные рабочие и отпускные дни, — определился участковый и возвратил табель директору. — А что, копию с этого табеля можно сделать?

— Хорошо, я сделаю копию, когда она вам нужна?

— Сегодня вечером завезете ко мне на участок, но только заверенную, Юрий Сергеевич, вашей подписью.

А ЧТО, ЕСЛИ…

— Папочка, ну чего они не звонят? Уже который час? — поинтересовалась Викина дочь Оксанка у Божива.

— О-о, вот те раз, у меня часы стали, — огорчился Юра, глянув на свои наручные часы. — Оксанка, — позвал он.

— Что, папочка?

— Посмотри в зале на будильник, а я пока яичницу дожарю.

Девочка выбежала из кухни, с минуту ее не было.

— Ну, что там? — крикнул Божив, перекладывая глазунью со сковородки на тарелки. Прошла еще минута, девочка вернулась на кухню, она держала в руках будильник и была чем-то огорчена.

— Ты что насупилась, дочка?

— Будильник тоже стоит, мы его вчера забыли завести, наверно, я его трясла, трясла, ничего не выходит, не тикает.

— Да что же его трясти, надо было завести, — улыбнулся Божив.

— Я завела, папочка, сейчас вот завела, но он все равно не работает.

— Дай-ка посмотрю. — Божив встряхнул будильник и преложил его к уху, раз, другой. — Да, — сказал он, — действительно молчит, но не беда, я его в мастерскую отнесу.

— Папа!

— Что?

— А мы сегодня будем без времени жить?

— Отчего же без времени? Сходи к соседке Марии Федоровне, спроси у нее, который час.

Оксанка оживилась и тут же выскочила из квартиры.

«Надо же, — подумал Божив, — и мои часы, и будильник остановились ровно в десять утра… но что же они-то и в самом деле не звонят?» заволновался он, пошел в прихожую, взял телефонный аппарат, возвратился с ним на кухню и установил посередине кухонного стола. И только Юра отошел к окну, как раздался телефонный звонок, остановивший его ожидание. Божив метнулся к аппарату, подхватил трубку.

— Алло, — нетерпеливо сказал он, — я слушаю.

— Алло, это квартира Николаевых?

— Да, — тут же подтвердил Божив.

— Это вас беспокоят из роддома.

— Я ждал вашего звонка, кто у меня?.. Родился?

— Вы муж Николаевой?

— Да-да, я муж.

— Простите, как вас зовут?

— Юрий Сергеевич.

— Так вот, Юрий Сергеевич… — Божив насторожился, Бог весть какие только мысли промелькнули у него в голове.

— У меня что-то плохо? — погрустневши, спросил он, ожидая услышать неприятное.

— Но если вы считаете, что рождение сына это плохо, тогда мы вам его не выпишем.

— У меня сын?! — заорал в трубку Божив и так подскочил на месте, что чуть не свалил телефон с кухонного стола.

— Вы что там, обезумели? — проговорили на том конце провода.

— Сколько? — тут же вопросил Божив.

— Три пятьсот.

— Высокий?

— Пятьдесят три.

— А во сколько, во сколько родила?

— В десять утра.

— Спасибо. Конфеты за мной. А когда можно прийти посмотреть? — но в трубке уже звучали короткие сигналы.

Вернулась Оксанка, она не спеша присела за кухонный стол, косясь на телефонный аппарат, как будто обижаясь на него.

— Двенадцать, — сказал она. Божив сидел напротив нее и весело уплетал яичницу.

— Ну чего ты радуешься, папочка, они не звонят, а ты радуешься?

— Уже по-зво-ни-ли, — по слогам, с выразительной игривостью снова восторжествовал Божив.

— Мамочка родила? — всплеснула руками девочка и прижала ладошки к щекам.

— И как ты думаешь, кого?

— Ой, папочка, только не девочку.

— Радуйся, Оксанка, твоя взяла — мальчик.

— Братик! — тоже восторжествовала девочка. И Божив, и Оксанка вскочили из-за стола, крепко схватились за руки и стали прыгать на месте.

— Братик, братик! — подкрикивала дочка.

— Братик, братик! — подзадоривал ее папа.

Они перестали прыгать, оба тяжело и радостно дышали.

— Братик, — заманчиво призадумавшись, снова проговорила Оксанка. — Во — класс! — подытожила она…

Вскоре Наташа весело шагала в ногу с Юрой Боживым и его приемной дочерью Оксанкой по дороге в роддом навестить Вику — теперь уже маму двоих детей.

Всю дорогу Оксанка, держась за руку папочки, вприпрыжку рассматривала прохожих, глазела по сторонам, ей было отчетливо радостно, и она заглядывала в глаза прохожим, выискивая в них ответное настроение, словно весь мир знал о ее счастье. Она не мешала папочке разговаривать с тетей Наташей, да она и не слышала их разговора.

— Я очень рада за вас обоих, Юра.

— Спасибо, Наташа, ты не можешь себе представить, какое у меня величественное вдохновение сейчас.

— Я бы тоже хотела второго ребенка. — И Божив слегка придержал свой восторг, перестал выказывать его так ярко, он понимал, что радостью тоже можно убить, ибо радость, что и горе, слепы и безжалостны.

— Наташа, я не могу тебе много сказать, но я верю, я знаю, что Сережа обязательно вернется.

Наташа оживилась и подозрительно посмотрела на Божива.

— В каком смысле понимать твои слова, Юра? — с налетевшим волнением заговорила она.

— Сергей жив, — сказал Божив.

— Я это знаю.

— Да нет, ты не все знаешь, Наташа.

— Нет, я знаю, Сережа — там… — и Юра насторожился.

— Где… там? — исподволь поинтересовался он.

— Ты все равно не поймешь, Юра, он там, откуда пришла я.

— Ты пришла из Астрала?

— Я не знаю, как называется этот мир, я вообще ничего не понимаю, что происходит. Я никогда об этом никому не говорила, Юра, ведь я когда-то умерла, меня похоронили.

— Да, ну это понятно, — определился Юра, — всех нас когда-то похоронили, в прошлой жизни, если брать за основу теорию инкарнации.

— Нет, уж лучше молчать и дальше. Прав был Сережа, написав стихотворение «Молчание — золото», — сказал Наташа и обратилась к Боживу, — хочешь, прочту?

— Да, конечно, мне всегда были близки и понятны Сережины стихи. «Молчание — золото», говоришь, я не встречал это стихотворение у Сергея.

— «Однажды умный, — заговорила Наташа, — просто не за грош продал себя, он выразился так: «Молчи, дурак, за умного сойдешь!» Поверил в это искренне дурак… и светлым днем, особенно в ночи — дурак молчит, его целы бока. Дурак одернул умного: «Молчи, тогда и ты сойдешь за дурака».

Дальше они шли молча. Юра терялся в догадках.

В роддом их не пустили, но они целых два часа простояли под окнами Вика лежала в палате второго этажа. Выглядывая в открытое окно, она радостно разговаривала со своими посетителями, но все это время Юру ни на минуту не оставляли безответные размышления. Ненароком он посматривал на Наташу и анализировал неожиданные свои домыслы.

Ему весьма не терпелось уточнить до объяснимости и, может быть, даже открыться Наташе, если такое позволят обстоятельства разговора, на неминуемость которого он все-таки надеялся, разговора откровенного, который поставит все на свои места.

Юра надеялся на подробное общение по недосказанной теме с Наташей на обратной дороге из роддома. Но случилось другое, на что Божив никак не мог рассчитывать: может, Наташа не захотела продолжать беседу и потому решила поступить именно так, а может, уж таковы были судьбиные обстоятельства, но, как бы то ни было, Наташа в одну минуту попрощалась с Юрой, Оксанкой и Викой и уехала куда-то по делам.

МАГИЧЕСКИЙ СОВЕТ

— Алло! Иван, ты?

— Да, это я. А кто это звонит?

— Как тебе сказать… ну, в общем-то это я — Сергей… Истина.

— Сергей? — в трубке установилось молчание.

— Иван, ты меня слышишь?

— Да. Это я озадачился: что-то голос у тебя изменился. Ты проснулся?

— Нет. И голосом я говорю не своим, но все-таки своим.

— Около тебя кто-то есть и ты не можешь говорить?

— Да нет, все нормально, я стою здесь один, в телефонной будке.

— Откуда ты звонишь?

— Я недалеко от Центрального рынка, напротив храма.

— Я имею в виду — отсюда или оттуда.

— А, да нет, отсюда.

— Ясно, а что так стараешься не своим голосом говорить?

— Понимаешь, я тут не один, вернее, один, но не полностью. Этот тип смылся.

— Ты что, влез куда-то?

— Да, в председателя кооператива.

— Понятно. И что собираешься делать?

— Да есть кое-какие соображения.

— А что Эзоповым языком заговорил?

— Страхуюсь на всякий случай, откуда я знаю, как у тебя дела.

— Да нет, все нормально, можешь говорить напрямую.

— Хорошо, — сказал я и немного задумался: «Стоит ли все-таки Ивана привлекать, вмешивать в эти обстоятельства? Не должно бы мне поступать так слабо и подчеркивать в себе незадачливого ученика. И для меня медвежья услуга, и для Ивана — слабинка учителя».

— Ты что замолчал?

— Думаю, что сказать.

— Слушай, тебя что, заблокировали или сам играешь?

— Заблокировали.

— Ну это пустяк. Помочь?

— Думаю, что не надо. Это мое недоразумение, мне и расхлебывать.

— Ну, смотри, тебе виднее.

— Слушай, ты меня, Иван, извини, в случае чего я тебе позвоню, хорошо?

— Ладно.

— Как у тебя дела, Иван? Как живешь? Работаешь?

— Дела по-старому, правда, диссертацию успел защитить по медицине. Занятия продолжаю.

— Не женился?

— Женился, не так давно.

— Папкой скоро будешь?

— Да, эта проблема намечается.

— Поздравляю, — с грустноватым оттенком сказал я и тут же решил закончить разговор:

— Ну, ладно, Иван, я заканчиваю, пойду потихоньку.

— Ну ладно, пока, звони.

— Пока, Иван, — подытожил я и уверенно повесил трубку на автомат, и душа у меня заныла немного, вспомнились былые времена, когда я работал директором кинотеатра.

Я вышел из телефонной будки в слегка расстроенных чувствах, но с твердой уверенностью продолжать борьбу, хотя моя устремленная позиция и находилась в расплывчатом состоянии, пока я длительно присутствовал в Астрале, но здесь, на Земле, на физическом плане, среди вороха страстей телесного преобладания я снова захотел обладать своим земным телом, и мне даже порою уже бывало не то чтобы трудно, скорее грустновато в минуты необходимости покидать земное тело Гриши, ибо немало я уже в него вживался, и каждый раз, с ним расставаясь, я хотел возвращения. Я привыкал к нему, словно к одежде, без него я начинал себя чувствовать голым и даже, в какой-то мере, несовершенным, лишиться его для меня все больше начинало означать потерю любимой вещи, старого, удобного костюма, таким образом, я все больше привязывался к Гришиному физическому телу, и я еще не имел подобного опыта инородного вживления души на столь продолжительный срок, и потому не мог предвидеть, во что это все выльется, ведь не исключена была возможность, что моя инородная душа, насильственно вживленная в тело председателя кооператива, примет его, как благодатную почву, и пустит корни, но чувственные корешки уже появились, как очертания моей теперешней грусти.

«Вот так, — подумал я, — могу остаться Гришей».

И тут произошло вот уж совсем неожиданное: среди туманной суеты прохожих, среди хаотичного их движения, в густоте уличного шума промелькнуло поодаль от меня, как некий знакомый сгусток, напряжение, и оно обозначилось, активизировалось в моей памяти раньше, чем я это смог проанализировать, мне ничего не оставалось, как ринуться за своей импульсивностью, что за маленьким ребенком-шалуном, и стеснительно оправдывать ее поведение.

— Золотов! — не успев подумать, окликнул я человека в старом подранном костюме, совершенно обвисшем на его довольно упитанном теле.

Он стоял и крикливо рекламировал газету.

— Самая клеветническая газетенка! — подкрякивал он голосисто, потрясая пачкой газет у себя над головой. — Берите, покупайте, самая дешевая газетенка в городе!

Некоторые из прохожих неохотно, но останавливались: кто-то поглазеть на газетчика, а кто-то и вступить в перерекания с ним, подбросить ему какое-нибудь испачканное слово, другой останавливался, чтобы купить.

Золотов, продолжая выкрикивать и одновременно на ходу реализовывать свой товар, впился в меня глазами, лишь на мгновение отводя их, присматривая за публикой.

— Что-то я вас не припомню, — озадаченно говорнул он в мою сторону между рекламным слововоротом, — откуда мы знакомы?

— Я пристально слежу за молодой литературой, и с вашими стихами я тоже немного знаком, — начал оправдываться я, но уже понимая, что эта встреча мне не помешает, а наоборот, есть еще одна возможность укоротить астральную волю Магистра — Остапа Моисеевича, ибо я тут же припомнил обстоятельства, некогда столкнувшие меня с этим газетчиком.

— Вы читали мои стихи в сборнике? — как-то особенно сладко произнеся слово «сборник», поинтересовался Золотов, видимо, до сих пор это был его единственный наиболее весомый выход в печать.

— Да, — тут же соврал я, потому что знаком я был со стихами газетчика только по одному тому злополучному четверостишию, изуродованному на астральном экране опечатками, хорошо продуманными астральной шайкой, дабы остановить стихотворца в развитии и направить его образ жизни, наполнить творческим опустошением, деградацией и печальной запущенностью в окружении необъяснимых, неведомо откуда сгущающихся невзгод. В прошлый раз Золотов улизнул от меня, его судьба отшарахнулась от помощи, а мы бы могли помочь друг другу еще тогда, но теперь я не собирался упустить возникший случай поправить это дело.

— А правда, хороший сборник, — подбодрился Золотов, снова обращаясь ко мне, — целых шесть стихотворений моих! Вам понравились?

— Еще бы, — заискивающе поддакнул я, — вы настоящий поэт.

— Вы мои мысли читаете, — обрадовался газетчик, — тут недавно ко мне подходил мой знакомый, роман, говорит, издал, я ему так и сказал, как его там звали… фамилия у него дурацкая, а, Палецкий, так вот я ему так и сказал: «Ну, роман каждый Палецкий может написать, а вот шесть Стихотворений, — выразительно подчеркнул слово «стихотворений» Золотов, не каждый может опубликовать».

— Да, это точно, вы правы, — быстренько подтвердил я и принял серьезный вид, боясь, что Золотов усечет мою неискренность, потому что глаза у него были очень прожорливые по отношению к своей славе, а значит могли не упустить, подсмотреть мимолетные штрихи моего лица, означающие мое истинное отношение к так называемой поэзии этого газетчика.

Хотя астральная шайка вряд ли могла ошибиться в оправданности выбора своей жертвы, но мне все-таки не думалось, что этот тип Золотов и в самом деле может составить в перспективе авангард литературы. «Но он же сейчас остановлен, уничтожен», — отвечал я себе, чтобы не столь уж поддаваться своим столь чувствительным взглядам на этого человека в предоставленной мне данности. Но жизнь, она гораздо неожиданнее, чем предполагаем мы, и если смахнуть со стола «крошки», то обнаружится, на первый взгляд, замысловатая, но если присмотреться, логичная ее структура, клеенчатый рисунок.

— Послушайте, вы мне нравитесь! Я здесь недалеко живу, пойдемте ко мне, выпьем по чашечке кофе, — предложил Золотов мне.

— А что, я не против, — сразу же согласился я, логика жизни начинала оправдывать себя, подтверждать свое незримое существование.

— Все, — сказал Золотов, — ну их на хер, эти газеты. — И он нагнулся к своим ногам, подхватил черный обтрепанный портфель и ловко метнул в его нутро остаток нереализованного товара, затем он защелкнул портфель, подхватил его под мышку, ибо ручек не было, и добавил: — Ну что, идем?

— Я готов, — оживился и я, и мы задорно зашагали в гости к Золотову.

Дорога была мне знакома, тогда, в Астрале, следуя за Золотовым по пятам в надежде быть понятым, я хорошо запомнил ее.

Газетчик жил в нескольких минутах хотьбы от Центрального рынка, не доходя до Братского переулка, и мы с ним действительно шагали в ногу, как братья.

Дома Золотов предложил мне присесть на все тот же диван, ведомый мне по Астралу, с кулачищами выпрыгивающих пружин под шелушащейся обивкой, и предложил чаю, ибо кофе не оказалось: Золотов много перетряс банок и, наконец, из одной из них, хотя они все были из-под кофе, просыпались чайные крошки, и по все комнате теперь валялись пустые разноцветные банки.

— А я недавно женился, — осведомил меня стихотворец, — замечательная баба, правда, немножко горбатая, но я не смотрю на это, у нее душа прямая, — расхохотался Золотов. — Мы не расписывались, но все равно живем, не убегаем друг от друга, скоро она явится, и вы познакомитесь, только, пожалуйста, — перешел на шепот Золотов, — вы с ней поаккуратнее.

— А что? — тоже прошептал я, недоумевая.

— Ведьма, — сказал Золотов и добавил, — страшная.

— В каком смысле ведьма?

— В самом прямом.

— Да ну?

— Я вам говорю!.. С мертвецами, — негромко сказал стихотворец и огляделся по сторонам, — общается.

— Да уж, у вас не только стихи необычные, но и окружение тоже, хвалебно сказал я, и Золотову это понравилось.

— А вы как думали, иначе я бы никогда не написал эти шесть стихотворений, правда, в последнее время мне что-то не пишется, погрустневши, определился он и протянул мне чай в замусоленной чашке без блюдца. — Сахара нет, — добавил газетчик, — вчера кончился. Может, сейчас Ветистова притащит.

— А Ветистова это кто? — переспросил я, гадливо пригубливая чай, но делая это незаметно, чтобы не насторожить хозяина, не оттолкнуть его расположенность ко мне. Роль откровенного почитателя всегда сложнее роли критика.

— Как, вы не знаете, кто такая Ветистова?

— Нет, — отрицательно покачал я головой.

— Да это же она самая.

— Кто?

— Моя жена, а я разве вам не сказал об этом?

— Нет. То, что у вас есть жена, вы упомянули, но что именно она Ветистова, об этом ни слова.

— Странно, ну да ладно, хотите, я вам свои первые стихи почитаю, они, правда, не вошли в сборник «Счастливый сон», — Золотов рылся в шкафу. Но, сами понимаете, редактура у нас «без слуха», так сказать, да и потом, разве можно вместить всю мою открытую душу… печатные площади ограничены, — надменно произнес стихотворец, и развел руками, и важно оттопырил нижнюю губу, в одной руке у него уже находилась тетрадка, такая же замусоленная, как и предложенная мне кружка с чаем.

Теперь Золотов присел со мной рядышком, разлистнул эту тетрадь и сказал: — Вот, оно открылось — его и прочту, напоминаю, это из первых моих стихов.

— Да-да, — подтвердил я и принял внимательный вид, — читайте.

И Золотов нараспев задекламировал:

Найти бы

пятновыводитель,

Что с неба выведет

Луну!

Померк бы

мой руководитель,

И я ко тьме бы лишь

прильнул!

Хранитель мой — не обижайся!

Мне жаль усердие твое…

Ты мне вещаешь:

«Возвращайся!»

К тебе тянусь,

но на своем!

Я в телесах, я в низшем ранге,

под светом

извергаю

лай…

Меня ты мучаешь,

мой ангел:

Оставь меня,

не оставляй!

— Да! — сказал я, когда Золотов прочел стихотворение.

— Я прочту еще одно, — заторопился он и бегло отмусолил пару страниц в тетрадке, приплевывая на пальцы. — «Дождь», — таинственно произнес он название следующего стихотворения.

Вокруг: стоят

дома многоэтажные.

Вокруг:

деревья

взмокшие

сутулятся

враскач,

как дирижеры очень

важные.

И дождь лишь

аплодирует

распутице!

Вокруг дома жилые,

ну и что же!

А в них почти пусты

балконов ложи!..

Роятся на асфальте в лужах капли,

да телевышка мокнет словно

цапля,

да дождь живой шумит…

Как за кулисами:

Зонты

и шелестят плащи расхожие.

На цыпочках торопятся

прохожие

скорей увидеть дождь

по телевизору…

— И вот, еще совсем крохотное, — не делая никакой паузы после отзвучавшего стихотворения, засуетился, заерзав на месте, стихотворец.

Блудник

К новой бабе мчит на «ладе»,

Затемненные очки…

Красны, как в губной помаде,

Поворотов колпачки!

Наступило молчание. Я выдержал паузу, в которую постарался вложить свое многозначительно одобрение, а Золотов тем временем настороженно смотрел куда-то на пол, словно прислушиваясь к нарастанию моего восторга, а мне, признаться, и в самом деле показались его последние стихи довольно симпатичными, неплохими, но, конечно же, вызвать страстное восхваление, которого ожидал Золотов, они не могли. Мне ничего не оставалось делать, как прибегнуть к почитательской гиперболе: размашисто воскликнуть:

— Вы — гений, Золотов! Да, это не каждому дано.

«А он действительно молодец», — добавил я про себя.

Золотов торжествовал.

— В наше время нелегко, — театрально проговорил он, — встретить ценителя поэзии — истинного, — добавил он.

— Вы меня явно переоцениваете, — отозвался я на встречную похвалу. А вы знаете, у меня к вам дело, и непростое, оно касается непосредственно вас, — определился я.

— Дело? Вы мне еще больше начинаете нравиться, — Золотов развалилися на стуле напротив меня. — Говорите, я весь внимание, — уважительно потребовал он.

— Пожалуй, начну с того, что представлюсь вам: я должен перед вами извиниться, даже, скорее, немного огорчить, но не одна ваша супруга Ветистова — ведьма, в данном случае.

— Что? Вы тоже?

— Нет, я не колдун, как вы решили подумать. Я — сенсетив, энергетический интуит, так сказать.

— Обалдеть! А что это такое? — воскликнул Золотов и хлопнул ладонями себя по коленям.

— Понимаете, — слегка призадумался я, — э-э, м-да, сейчас объясню: природа меня одарила способностью воспринимать в какой-то мере некоторые структурные связи между прошлым и будущим, другими словами, определять причинно-следственную связь.

— Как это? — озадачился стихотворец, продолжая не понимать меня.

— Ну вот, собственно говоря, мы и подошли к делу, на примере которого вам станет определенно ясно, что же такое причинно-следственная связь, но как я ее вижу, вам предстоит убедиться чуть позже, когда вы проследуете по результатам моего совета.

— Все, я готов слушать, — сказал Золотов, но глянул на часы. — А-а, отмахнулся он, — хрен с ними, не пойду сегодня больше горланить, говорите… как вас?..

— Меня зовут Гриша, — подсказал я.

— Ага, — кивнул стихотворец, — говорите, Гриша.

— Так вот, постольку поскольку я неравнодушен к вашему творчеству, заговорил я и подумал: «Не слишком ли деловито и поучительски я изъясняюсь, может, стоит и попроще, а то заподозрит что-нибудь Золотов, не поверит, мало ли что ему на ум взбредет». — Так вот, — повторился я после непродолжительного раздумья, — я ведь, Игорь, знаю, отчего у вас жизнь теперь наперекосяк пошла.

— Так-так, — оживился он и наклонился поближе ко мне, — умный вы человек, я чувствую.

— Что Бог дал, то и мое, я всегда говорю — лишнего у Бога не возьмешь, лишнее не потеряешь.

— Классно сказано! — изумился мой собеседник.

— Ведь я не зря сегодня подошел к вам на улице, когда я прочел вашу подборку стихов в коллективном поэтическом сборнике…

— «Счастливый сон», шесть стихотворений, — вставил Золотов, — ну-ну, и что?

— Я прочел эту подборку и сразу же все понял — вам специально сделано, чтобы вы были несчастны.

— Вот гады! Это точно, — засуетился Золотов. — Вы знаете, это точно! Сто процентов правды, а я думаю, что же такое, не пишется мне и невезуха с ножом к горлу каждый день. А как же они, сволочи, сделали?

— Очень просто, вы помните свое стихотворение о памяти друга?

— Третье, — подсказал стихотворец, — третье по счету в подборке.

— Именно в этом стихотворении вам все и сделано.

— Стоп, — остановил меня Золотов, — сейчас я достану сборник. Стихотворец кинулся к ближайшей книжной полке и вертуозно извлек оттуда небольшой целлофановый пакет, в котором аккуратно был завернут в газетку его поэтический сборник. Он снова уселся напротив меня на стул и заперелистывал эту книжицу. — Вот, — остановил он страницу, — мой титульный лист, все шесть стихотворений здесь.

— Но нам нужно третье, — ненавязчиво подсказал я.

— Да, третье, — словно получивши установку, подытожил Золотов и аккуратно стал отлистывать первую страницу, — раз, два, три, — вот оно, отсчитал он и драгоценно подал сборник мне в руки, — только я вас прошу, страницу не загибайте, — озаботился он.

— Да нет, что вы, я отношусь к поэзии с прилежанием, особенно к хорошей поэзии, — и Золотов приготовился растаять в удовольствии, когда я вздохнул полной грудью, чтобы прочесть стихи:

Передам дыхание по кругу

Но жалко, что не всё, и в том беда…

— продекламировал я с выражением, Золотов блаженствовал.

— В этих строках и зарыта собака, — уверенно сказал я.

Золотов скривился, словно ему прищемили палец.

— Опечатка, — оправдался он, — редактор гад, верстки не дал вычитать, там по-другому:

Передаём дыхание по кругу,

Но жалко, что не все, и в том беда…

— Это так я выразился о смерти своего друга, — осведомил меня стихотворец, — а они все испоганили, через опечатку эти строки от моего лица прозвучали, ну и где же тут сделано, как?

— Я не буду вдаваться в подробности энергетического мира, но скажу вам одно…

Но тут, огрызнулась замочная задвижка в прихожей, и в следующее же мгновение послышался торопливый голос: «Игоре-ок, Игорь Владимирови-ич!»

— Ветистова, это она, — шушукнул мне на ухо Золотов, — точно почуяла, что вы здесь.

— О-о, у нас гости? — все еще из прохожей раздавался голос среди какой-то неопределенной возни. — Игорек, у нас гости? — вопросил голос еще раз.

— Да, Ветистова, у нас сенсетив, — отозвался стихотворец. — Потом договорим, — снова шепнул он мне, — она скоро уйдет, у нее в это время вечно дела.

— Ой, вы меня извините, — бегло заговорила Ветистова, вошедши к нам в комнату, — я так избегалась, столько дел, и везде я нужна, вам Игорек не рассказывал, чем я занимаюсь, извините, как вас зовут, а я занимаюсь мертвецами, это вы и представить себе не можете, насколько это опасно и сложно, мы разыскиваем мертвецов по фотографии, но, правда, не всегда и мертвецов: бывает, и просто пропавших без вести.

— Меня зовут… — попытался я вставить фразу.

— А вы знаете, какой гениальный мой Игоречек, это восходящая звезда. Недавно целых шесть стихотворений опубликовали у него. Вы не читали?

— Читал, Гриша меня зовут, — тут же вдогонку добавил я, боясь, что мне так и не дадут представиться.

— Стоп… Гриша, — на мгновение Ветистова задумалась и приложила правую руку ладонью ко лбу, левую слегка отвела в сторону. — Так, сказала она. — Гриша, Гриша, Гриша, ой, как же там, сейчас, одну минуточку, дайте сосредоточиться, все, мне все ясно, — снова оживилась она, — вы сенсетив.

— Ну да, я об этом уже говорил Игорю, а Игорь…

Но Ветистова снова перебила меня:

— Вы сенситив, и очень хороший, хотите я вам скажу, в какой области вы работаете? Так… — Ветистова стала перемещаться передо мною, держа свои руки вытянутыми вперед, и ее ладони смотрели мне в лицо…Так-так… та-ак, — приговаривала она, закатывая глаза под потолок, и это чем-то напоминало туземный танец. — Все! — воскликнула Ветистова. Мне все ясно, вы очень хорошо чувствуете время, так?

— Ну, похоже, что вы приблизительно ответили, — подтвердил я.

— Чем вы занимаетесь? Я угадала, да?

— Я умею видеть причинно-следственную связь.

— Ну вот же, я и сказала, чувствуете время.

Мне это начинало надоедать.

— Ветистова, ты — ведьма, — восторженно и одухотворенно похвалил свою супругу Золотов.

— Ой, какая же я ведьма, просто я действительно талантливый экстрасенс… Стоп, я прошу тысячу извинений, я совсем забыла, мне же позвонить надо сейчас, Львовна меня ждет, у нее клиентура по гороскопам наметилась, ей нужно моя консультация, я сейчас, мальчики, одну минутку, только три слова, и все.

— Ну это действительно все, — шепнул мне Золотов, но я сидел непоколебимо, делая вид, что довольно серьезно отношусь к происходящему вокруг.

— Алло… Алло!.. — снова выкрикнула в трубку Ветистова, после того как поспешно несколько раз передернула телефонный диск слева направо. Светочка, это ты?… Ага, и я тоже только что пришла, ты адреса их записала?… Ой, ну а что же ты… Да… Понятно… Ну ты же пойми, Светочка… Светлана Львовна, не перебивай меня, я сейчас, мальчики, еще два слова, да нет, это я не тебе, это у нас гости…

Ветистова разговаривала по телефону с полчаса, не меньше, время от времени выкрикивая в мою с Игорем сторону: «Я сейчас, мальчики, еще два слова, три минутки, и все, очень важное дело!»

И я все-таки почувствовал себя весьма счастливым, когда Ветистова в одно, действительно, прекрасное, мгновение наспех бросила телефонную трубку на аппарат и, окутанная ворохом совершенно непонятных объяснений в мою сторону, извиняясь через слово, медленно отступила в прихожую, и вскоре ее хохочущий голос будто захлопнула входная дверь в какой-то банке, и он перестал быть слышен, это Ветистова все-таки ушла из дома.

— Дела, — сказал Игорь.

— Суета, — добавил я.

— Что? — не расслышавши моего слова, спросил Золотов.

— Я говорю, замечательная у вас жена, Игорь.

— Да, с женой мне повезло, у нее такой нюх на поэзию, она мои стихи сразу вычислила, ко лбу книжку приложила и тут же определила: «Самые лучшие стихи в сборнике твои, Игорь». А я верю ей, как себе, — похвалился Золотов, — ну, ладно, на чем мы там остановились?

Я снова открыл сборник, отложенный на время в сторону, и сказал:

— К сожалению, у меня очень мало времени, поэтому в подробности вдаваться не буду, но чтобы все ваши невзгоды рассеялись, Игорь, вам надлежит в первой строке третьего стихотворения в слове «передам» вписать перед последней буквой «м», только обязательно ручкой, от руки, букву «ё», во второй строке букву «ё» в слове «всё» заменить на букву «е».

— И все?… — удивился Золотов, — но это я всего лишь исправлю опечатки, и потом… книжку портить… — Но все-таки Золотов решился поверить мне, и вскоре мы распрощались.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

ПАРАЛЛЕЛИ ВРЕМЕНИ

ПОЧЕМУ?

Когда Наташа, так неожиданно для Божива, ушла от здания роддома, наспех, но заботливо попрощавшись и с Викой, и Оксанкой, ушла, как она объяснила, по неотложным делам, она безотлагательно направилась в Лесной поселок.

За все это время, пока она проживала у Сережи, ни разу Наташа не выбиралась в свой родной уголок, она абсолютно не помнила, откуда она пришла в квартиру к Истине, и на все расспросы об ее отношениях с ним, будь то Сережина мама или же узкий круг знакомых теперь ей лиц, она всегда отвечала однозначно: «Я не могу вам об этом говорить, мне трудно объяснить».

И вскоре окружающие ее люди перестали докучать расспросами: Сережина мама, как воспитанный, порядочный человек, не могла не верить Наташе, и всего лишь однажды она произнесла: «Когда-нибудь, если сможешь, расскажешь сама, доченька…» Она приняла ее такой, как она есть. Вскоре все упоминания о таинственном приходе Наташи улеглись.

Наташа не чувствовала себя подкидышем, и одно лишь только помнила она, как детское сновидение: она когда-то умерла, но пробел между смертью и сегодняшей жизнью Наташа никак не могла восстановить в своем сознании, и это ее беспокоило, и часто ее насиженная грусть у окна в Сережиной квартире уводила ее воображение в прошлую жизнь, в которой последние времена означались всего лишь пунктирами памяти.

Много раз пыталась Наташа вдуматься в расстояние между пунктирами, и сердцем она чувствовала, что эти расстояния не опустошенные, она все больше понимала, что они не поддаются воспоминанию, что они словно сами по себе живы и скорее могут вспомнить Наташу, нежели она их.

И теперь Наташа уверенно направлялась в свою родовую обитель в той замысловато-необъяснимой жизни.

Нет. Объяснить себе она никак не могла: почему столько времени не решалась, а скорее даже не возникла у нее потребность определиться в этой неприкосновенности — она просто думала, словно рассматривая все издалека, и лишь только теперь ей захотелось принять в этом участие, участие в своих воспоминаниях.

И что ее заставляло, сейчас Наташа не объясняла себе, как не может никто объяснить на свете, как он засыпает каждую ночь, когда он переходит за границу яви.

На троллейбусной остановке маршрута номер девять Наташа уже стояла минут пять, размышляя о своих намерениях. Возле нее находились еще несколько человек: какой-то военный паренек, цыганка и супруги — лет сорока пяти на вид. И все, и вокруг, на всем обозримом протяжении не было больше ни души, даже машины куда-то запропастились, шоссе пустовало.

И вдруг, первым это явление заметил военный паренек.

— Смотрите, смотрите! — восторжествовал он и принялся тыкать указательным пальцем вытянутой руки в сторону от остановки, взбудораживая всех вокруг.

— Ну и что, серебристая машина, — спокойно произнес мужчина из супружеской пары.

— Спортивный автомобиль, но каплеобразной формы, — поддакнула его жена.

— Да нет же, — не успокаивался парень, — я же с самого начала, как он появился, увидел его, он упал с неба, там, вдалеке, на шоссе.

— Да вы что, с ума спятили, какой же это автомобиль, — раскричалась цыганка, — у него даже колес нет!

— Он парит над шоссе, — воскликнул военный.

— А может, это реактивный самолет, — недоверчиво проговорила супруга.

— Черт побери, он медленно приближается к нам, — забеспокоился супруг.

Наташа стояла молча, ничего не соображая. В эти мгновения говорливой переклички пассажиров на остановке она силилась, но совершенно не могла припомнить, откуда и как она оказалась на этом месте, она просто понимала, что она человек и что вокруг нее люди уже объяты паникой, она абсолютно спокойно воспринимала необъяснимое приближение серебристой каплеобразной формы по шоссе.

И вот эта серебристая необъяснимость остановилась, плавно зависла в двадцати сантиметрах от поверхности шоссе поодаль от суматошной кучки людей.

Теперь пассажиры приумолкли, и похоже было, что они тоже ничего не помнят, как и Наташа.

Вскоре сквозь зеркально-серебристую поверхность каплеобразой формы словно просочились два фиолетовых существа. Они были почти прозрачными. Полностью повторяя очертания тела человека, существа стояли сейчас друг подле друга. Затем они взметнули фиолетовые руки к небу, и серебристая каплеобразная форма вздрогнула, будто сгусток ртути, и начала медленно принимать другую видимость: вскоре на ее месте оказался серебристый столб, а поверх него, на уровне голов фиолетовых существ, сформировался увесистый металлический шар. Одно фиолетовое существо шагнуло к шару, прислонило свои ладони к нему и тут же растворилось, другое же существо сделало знак кучке пассажиров последовать примеру первого существа.

И пассажиры, будто примагниченные притяжением этого шара, медленно, один за другим зашагали в его сторону.

Вначале приложила свои ладони цыганка и тут же растворилась, затем проделали предложенное муж и жена, и их тоже не стало, последним исчез военный паренек, но он слегка поколебался перед тем как приложить свои ладони.

Оставалась Наташа.

Фиолетовое существо сделало ей знак стоять на месте. Затем оно снова взметнуло фиолетовые руки к небу, и перед ним вновь образовалась серебристая капля. Теперь существо жестами обратилось к Наташе и предложило приблизиться к нему. Наташа незамедлительно подошла, но не остановилась, а шагнула прямо в эту серебристую форму и растворилась в ней…

…Солнечные зайчики густо облепливали дом в глубине двора, расположенный среди ветвистых фруктовых деревьев, шелестящая зелень навевала прохладу, площадь у калитки была пустынна, это была огромная знакомая площадь. На другом ее конце колонно высился кинотеатр, но вокруг не было ни души.

Наташа стояла у калитки на цыпочках и смотрела поверх нее во двор, в знакомый двор.

Неожиданно на крыльцо дома вышла знакомая женщина, Наташа тут же узнала ее.

— Мама! — сдавленно выкрикнула она, и женщина обернулась на зов. Мама смотрела в строну калитки, что-то ропотно шептала и крестилась.

— Наташа! — наконец-таки крикнула она, ноги ее подкашивались и заплетались. — Доченька моя, доченька! — наговаривала женщина, одержимо приближаясь к заветной калитке. Ты же умерла, доченька, Наташечка. Наташа испугалась, точно была мертвой не она, а ее мама, приближающаяся к ней.

ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ

— Пойдем со мной!

— В чем дело? Куда вы меня тащите?

— Пойдем, я тебе сказал, — обозленно прошипел какой-то мужчина, схвативший Божива за руку, в самом центре города, когда Юра возвращался из кинопроката.

Надвигался глубокий вечер. Юра уже мысленно пожалел, что так надолго задержался у фильмокартотеки с тематическим планом.

Мужчина был не выше Божива по росту, но крепким невероятно, и поэтому он повиновался его стальной крюкастой руке и последовал молча за ним.

Божив уже узнал его и, может еще поэтому, не сопротивлялся. Так они прошагали метров пятьдесят до поворота в темный, словно ожидающий крика, квартал.

Теперь мужчина увлек Божива в онемевшую подворотню, каблуки зацокали по бетону так, будто подворотня ожила и от ужаса заклацала зубами. Боживу не хотелось идти, но он шел, потому что не хотел выказывать трусость, и он понимал, что эти его шаги, и даже не исключено, что сразу же там, в глубине двора, окажутся последними в этом городе, в мире.

Юра давно ожидал чего-нибудь подобного, но память подсказывала ему, что только трусость может победить человека, и больше никто. Божив был уверен, что его не оставят в покое, потому что он уже сказал свое слово. Говорить может каждый, но слушать…

В глубине двора, в тесноте темноты Божив отдернул свою руку, и ему это удалось, но он вовсе не кинулся бежать, хотя все обстоятельства позволяли ему это сделать, и теперь он увидел, точнее разглядел, как его пленитель слегка суетнулся в его сторону, но успокоился: Юра бесстрашно, как вкопанный стоял на месте.

— Что ты намерен делать, Купсик? — хладнокровно спросил Юра.

— Васильев, — ответил мужчина.

— Что?

— Моя фамилия Васильев, уважаемый Юрий Сергеевич.

— С каких это пор я стал уважаемым?

— С тех пор, как вы укокошили художника, — и Купсик постучал в какую-то дверь впереди.

Сейчас же скрипнула темнота, широкое лезвие света полоснуло рядом с Боживым.

— Привел? — спросили Купсика из-за приоткрытой двери.

— Да, — коротко ответил тот.

Дверь во мгновение распахнулась настежь — это Купсик отдернул ее за ручку. В небольшом коридоре с невысоким потолком никого не оказалось, когда после предложения Купсика Божив проследовал за ним внутрь помещения.

В крохотной комнате в плетеном деревянном кресле сидел человек, и Божив незамедлительно узнал его.

— Добрый вечер, — обратился тот к Юре с какой-то приторной, но взволнованной лаской в голосе.

— Здравствуйте, Остап Моисеевич, — прицелившись всем своим вниманием, ответил Божив этому человеку. А прицелился Юра прямо в глаза Остапу Моисеевичу, который, не обращая внимания на отношение к нему вошедшего, рукавом пиджака протер по своему носу, и на рукаве осталась тонкая влажная полоска.

— У вас насморк, Остап Моисеевич? — попытался съязвить Юра, чтобы этим самым подчеркнуть свое спокойствие и готовность ко всему.

— У меня сегодня ты, — и Остап Моисеевич бросил на секунду взгляд в сторону Васильева. И Купсик одобрительно оскалился. — В гостях, — добавил Остап Моисеевич, снова обращаясь к Боживу.

Юра, не спрашивая разрешения, развалился в кресле напротив Остапа Моисеевича.

— Молодец, — приветствовал тот, — я ценю в тебе твою уверенную наивность.

— Спасибо, — наигранно улыбнулся Божив, — но похвалы без халвы, все равно что сука без кобеля.

— Ясно, — принял вызов Остап Моисеевич. — Васильев, — обратился он к своему компаньону, — приготовь нам кофе. — И Купсик не говоря ни слова удалился в соседнее помещение.

— Кофе — это хорошо, — взбодрился Божив, почувствовавший, что расплата с ним принимает затяжной характер и есть надежда уйти отсюда живым.

— Я бы тебе посоветовал быть более сговорчивым, Божив, ха-ха, расхохотался Остап Моисеевич и вольготно откинулся на спинку кресла.

— А если нет? — осведомился Юра.

— Ты знаешь, Божив, здесь только два пути: либо договоримся, либо договоришься ты.

— Вы сказали «договоримся»? — отвечал Божив. — Это хорошо, ибо подчеркивает, возможно, что договоритесь и вы.

— Я ценю остроту, — после некоторого молчания заговорил Остап Моисеевич, — но самая острая острота, в конце концов, переходит… в нежность, ибо острее нежности нет ничего на свете.

— Неужели мы с вами сможет когда-нибудь расцеловаться, Остап Моисеевич?

— Да, я уже предложил свой поцелуй, теперь очередь за вами.

— Значит, очередь за мной? — Но Остап Моисеевич промолчал. — Короче, — активизировался Божив, — что вы от меня хотите?

— А-а, вот и кофе, — театрально воскликнул Остап Моисеевич в глаза, халва прибыла, Юрий Сергеевич.

Теперь все трое потягивали кофе из чашечек и некоторое время молча посматривали друг на друга.

— Но если, как ты выразился, Божив, говорить короче, — неожиданно заговорил Остап Моисеевич, ставя чашечку на журнальный столик рядом с собой, — есть предложение. Скоро ты будешь выходить в Астрал, а следовательно, сможешь обладать, управлять более или менее серьезно энергетикой, искренне скажу, сожалею, что не мог тебя остановить в этом. Поверь, что оно тебе было бы и не нужным, ты бы и так довольно успешно прожил свою жизнь, но раз уж так вышло и ты прорываешься под присмотром Истины, нет, я бы, конечно, не допустил подобного содружества, но, увы, Созерцателю виднее, а именно он позволил заблокировать мое вмешательство в астральные дела Истины и его учителя. — Остап Моисеевич продолжал говорить, а Божив подумал про себя: «Сережа говорил мне, что учитель совсем не помогает ему, но выходит, что все не совсем так, и потом Созерцатель… кто он, со слов этого мерзавца, Остапа Моисеевича, можно предположить, Созерцатель, как некий распорядитель, судья, а значит идет какая-то игра, но зачем, во имя чего? Если я отсюда вернусь, я обязательно переговорю обо всем этом с Истиной». — Короче, есть предложение, — вновь прорвался в сознание Божива голос Остапа Моисеевича, и Юрины размышления отступили.

— Хорошо, — сказал Божив, — хорошо, в чем его суть?

— Я понимаю, Божив, что вы, как и все нормальные люди, хотите хорошо жить.

— Естественно, что не откажусь.

— В таком случае, мы сговоримся быстрее: открывайте свою фирму, неофициальную, конечно, частную, со стороны закона гарантирую, что вас никто не тронет, никому не будет дела до вас.

— Простите, а вы что, имеете высокие связи?

— Нет, я просто работаю начальником увэдэ вашего района, я сам, так сказать, высокая связь, — хохотнул Остап Моисеевич.

— Это недурное дело. И чем же я буду заниматься в своей фирме?

— Вскоре у вас проявятся неплохие экстрасенсорные способности, вы станете хорошим сенсетивом, Божив, и грех будет не заколачивать на этом деньги.

— Что ж, пожалуй, вы правы, Остап Моисеевич.

— Сильный всегда прав! — снова расхохотался тот. — Так вы согласны?

— Да, но давайте отложим наш договор до того времени, как у меня проявятся эти способности.

— Что ж, логично, я эту паузу принимаю, — сказал Остап Моисеевич. Ну, давайте прорепетируем, — и он подал Боживу опустошенную чашечку кофе на блюдце, которую взял у Купсика. — Погадайте на кофе, Божив.

— Но я не умею, — ответил Юра, принимая чашечку.

— Уверен, что у вас получится: переверните чашечку на блюдце вверх дном и через пару минут взгляните на ее донышко.

Проделав манипуляции с чашкой, Божив взглянул на дно и в потеках остатков кофе разглядел образовавшуюся морду дьявола.

— Вы, Купсик, рог от дьявола, надломанный, вас отведет Божья Мать.

СОЗЕРЦАТЕЛЬ

Я — Созерцатель…

Мой путь — к себе. Бесчисленное множество времени спотыкаться о мысли, преодолевать ужас и восторг, предвкушение, необъяснимость и диво, чтобы прийти и остановиться, и бесконечная протяженность приближения перестала быть даже мгновением…

Я могу жить без мыслей. Это вовсе не страшно, но мысли без меня жить не могут. Я порождаю, и вспоминаю, и забываю мысли. Я властилин для каждой мысли. Для меня все они одинаковы, но мало кто из них знает об этом. Они слепы, потому что я зряч. Если какая-нибудь из них останавливатся передо мной и начинает прозревать, приближаться ко мне по моему безразличию, я начинаю забывать ее, и ужасы тогда одолевают ее путь. Ей остается одно либо забыться, либо погибнуть. Лишь только та мысль, которая не погибнет и не забудется, придет и потеснит меня. О, всесильная радость, взвейся, если такое случится! Тогда я уступлю ей место. На пути продвижения каждой мысли множество мыслей. У меня осталась одна — это я сам.

Бесчисленное множество времени я жду. Пытаюсь забыть что есть я сам. Я могу жить без мыслей. Я еще буду жить без них. Но пока мне приходится жить и видеть их, и куда бы ни глянул я, везде они.

Я, конечно, могу, и, может быть, я когда-нибудь это сделаю, забыть все свои мысли, растворить, но тогда я ослепну и прозреют они… Я перестану их видеть, но они будут вечно видеть меня.

Мой мир мыслей…

Он слеп и безумен. И для того чтобы видеть свое одиночество, и для того чтобы легко забывать мысли и находить их, я разделил его на множество миров. И каждая мысль есть в каждом из миров этих. Мне же не приходится рассматривать вспомнившуюся мне мысль, проворачивать ее различными гранями: каждая мысль находится во всех мирах одновременно, но различными своими гранями. Есть множество миров, которые с виду абсолютно одинаковы, но одна из мыслей каждого мира обязательно повернута иной гранью.

И бесконечность миров моих настолько бесконечна, настолько каждая грань каждой мысли пребывает среди каждой грани всех остальных окружающих ее мыслей, и те в свою очередь, каждая в отдельности, пребывает в том же соответствии, но еще каждая мысль в каждом из миров своих последующих, когда она уже обернулась в предыдущий всеми своими гранями и соответствиями с гранями других мыслей обязательно пребывает еще и в другом месте расположения среди мыслей. И там круговорот граней тоже повторяется.

Но и все миры мои находятся в вечном движении, и они существуют одновременно между друг другом.

Вначале я вспоминаю какой-нибудь из миров своих и лишь только тогда вспоминаю одну из мыслей его. И таким образом я перебираю все всевозможье моих миров. И мне даже нет необходимости что-то перемещать или менять.

Среди моих миров есть и такие миры, где всего одна мысль, или две, или более, или еще более. Да, и количество мыслей в мирах моих тоже различно.

Многие мысли уже видят меня или узрели мои очертания, и кто из них приблизится ко мне первой — не знаю…

Я живу в каждом из миров своих…

Одновременно я живу в каждом из миров моих. И вижу свою жизнь в них в любой из существующих там мыслей.

Но так же одновременно, хотя я и существую во всех остальных мира, для того, чтобы приблизить к себе один из миров и разглядеть его, я забываю об остальных мирах.

Ничего не в силах измениться в этом мире, который я выделил и не забыл в какое-то мгновение.

И я ничего не в силах изменить в этом мире. Мне приходится следовать его правилам, его соотношениям мысленных граней.

И если я, а мне это доступно, поменяю хотя бы одну-единственную мысль, оберну ее другой гранью, то это уже будет другой мир, потому что все потечет в нем по-иному. Но тогда зачем мне было приближать первый мир и забывать остальные, разве для того только, чтобы забыть его и вспомнить другой?

Тогда не проще ли перейти просто в другой мир?

Можно изменить грань мысли и оказаться через это действие в ином мире, либо изменить мир приближенный на другой мир, вспомнить другой мир, а предыдущий забыть, и тогда не надо будет менять грань мысли самому и тратить на это свои усилия, а грань мысли сама будет иной в ином мире, в следующем мире.

Когда я нахожусь в одном из миров своих и мне хотелось бы видеть существование какой-либо мысли в этом мире по-другому, то так как все миры существуют для меня одновременно, я просто вспоминаю реально существующий мир, именно тот мир, в коем существование этой мысли означается так, как мне нужно. И это происходит реально. Плавно приходит нужный мне мир, а предыдущий забывается — реализация.

УРОК ТРЕТИЙ

Здравствуй, мой друг — Юра Божив!

Я все-таки тебе решил написать, хотя можно было бы позвонить, либо явиться воочию, но не хочется тебя травмировать лишний раз, ибо одно дело, когда я звучу в тебе в качестве внутреннего голоса, и, согласись, абсолютно по-иному воспринимется человек или его голос по телефону здесь, на Земле, совершенно незнакомый, в котором лишь только и будет от меня… конструкция логики, да интонационный почерк речи, да островки нашей совместной памяти. Сам понимаешь, ужасно воспринять такого человека, если учесть, что еще и его земное тело спит мертвецким сном у него дома на диване. Так что не обессудь, хотя все-таки наша встреча и состоится впереди, но, мне кажется, после этого письма, вполне материального, тебе будет проще воспринять некоего Гришу, председателя кооператива, физическое тело которого я сейчас временно позаимствовал. Как прочтешь и изучишь письмо, обязательно его сожги, потому что не исключено, что Гришу будут вскорости разыскивать, а нам не нужны случайные улики.

Ясно, что ты можешь и весьма подозрительно отнестись к этому письму: озаботишься, мол, кто-то подтрунивает или еще что-нибудь в этом роде, и твоя подозрительность будет оправдана.

Но сам посуди, если, конечно, ты никому не рассказывал о наших уроках предыдущих, тогда кто, как не я, тебе напомнит о них.

Я рассказывал тебе о том, что значит «Иисус Христос искупил все грехи наши, прошлые, настоящие и будущие», я предлагал тебе систему энергетической защиты, также я говорил о свободе прикосновений и привязках, о сущности Космического Сознания.

Подробнее напоминать не буду. Думается, что уже ты проникся доверием к этому письму, а если так, тогда я изложу тебе еще некоторые знания, что, как мне кажется, не лишни на пути твоего совершенствования.

Начну с того, что разберу подробно структуру и работу энергетического запрета.

Никогда, никому и ничего не запрещай: делать, говорить и прочее.

Что происходит во время энергетического запрета?

Поскольку, как ты уже знаешь, все в мире является энергией, то любое проявление, если так можно выразиться, житие любой нашей мысли или чувства или ощущения суть энергетическое состояние.

Предположим, что ты выполняешь какое-то действие или кто-то производит определенное действие, а ты это действие запретил, не дал человеку реализовать его, воплотиться в нем, но ведь энергия этого действия не может исчезнуть бесследно, напор ее существует, а ты поставил барьер для этого. Что здесь можно ожидать: предположим твой запрет окажется слабым, а следовательно, энергия, которую ты попытался остановить, твой щит разрушит и человек выполнит намеченное действие с еще большим усердием, и результаты этого действия будут выше, если бы не было твоего запрета, а значит, в таком слабом смысле запрещая, ты только усиливаешь, оконкречиваешь и даже иногда направляешь. Хорошим примером сему послужить может шланг, из которого течет вода… Сплющи кончик шланга, и тебе все будет понятно, что значит хрупкий, несовершенный энергетический запрет. Этим приемом неплохо пользуются некоторые талантливые и дальновидные учителя, политики и другие.

Но можно ожидать и другого в процессе энергетического запрета.

Если твоего энергетического запрета так называемый щит сработает, произойдет следующее: энергия запрещенного действия, отпружинив от него, будет искать воплощение другого и обязательно во что-то выльется. Но здесь два пути: человек, действие которого запретили, может сам направить высвободившуюся энергию в необходимое ему русло, и если этот человек более или менее совершенен в управлении энергетикой, то достичь он сможет немалых результатов в каком-то ином деле, умный энергетик всегда радуется энергетическому запрету и даже иногда исподволь провоцирует его, ибо освободившаяся энергия в этом случае носит импульсивный характер, усиленный, то есть она увеличила свой потенциал через сопротивление щиту твоего запрета путем накопления своего определенного притока по времени. Другими словами, энергия находится в протяженном движении, и метафорично это можно представить себе как свободную, расслабленную пружину, которая движется по какому-то каналу в определенном направлении, а движитель, предположим твой палец, подталкивает эту пружину сзади, таким образом, натыкаясь на какое-либо препятствие, с учетом того, что двигатель продолжает работать, пружина начинает сжиматься, и тебе ничего не будет стоить подталкиваемый конец пружины развернуть в любую сторону, если таковые есть, направить в любой другой канал и отпустить палец, иными словами, выключить двигатель — пружина с огромной силой не замедлит проявить свою беглую переориентацию и ударную способность.

Что же значит выключить двигатель и направить пружину в другой канал? Образно это выглядит так: человеку что-то запретили, но он умеет управлять энергетикой запрета (это условие в данном примере обязательно). Человек пробует сломить запретительный щит, копится энергия его действия, но щит не поддается, не сломлен. Тогда человек, продолжая сопротивляться щиту, искренне идя в этом направлении, в то же самое время подыскивает подходящее направление для накопляемой энергии. Но это не должно продолжаться долго (чувство меры от сердца), и тогда, когда новое направление для энергии выбрано, ну, скажем, новое дело, человек резко останавливает свое желание произвести запрещаемое ему действие, и в единый момент ускоряется в пространство подысканного дела, если это дело связано с движением, перемещениями непосредственно его земного тела или каких-либо предметов с применением его физической силы, то здесь ясно, человек непосредственно сам выполняет все задуманное, но если это дело связано с движениями или перемещениями чувств, ощущений и мыслей его личных или же каких-либо других людей, но по его желанию, а также движениями и перемещениями предметов, то человеку достаточно будет просто отказаться от запрещаемого дела, действия, резко забыть о нем, и во мгновение, как бы с невероятной контрастностью увидеть другое подысканное дело, действие (чувство, ощущение, мысль и прочее).

Теперь, как же выглядит человек, знающий всю вышеописанную структуру энергетического запрета, но не владеющий энергетикой, не умеющий ею управлять.

Когда он определит своим сердцем, путем определенного опыта, что запрещающий щит сломить не удается, этот человек может поступить следующим образом: он просто перестанет ломиться в этот щит, производить действие, резко забудет об этом, то есть, исходя из нашего примера, уже описанного ранее, отключит двигатель и тем самым перестанет сжимать пружину — уберет палец. Пружина, накопленная, сжатая, но освободившаяся энергия, сама отыщет направление своего применения.

Что же произойдет в этом случае?

Этот сгусток энергии направится по пути наименьшего сопротивления, распределится в том месте, где ее не достает. Как же это выглядет на деле?

Если принять как основополагающее, а это так и есть, что весь мир этот мир обязательных равновесий, и учесть то, что ту пружину, тот сгусток энергии, который мы направляли на запрещенное нам действие, мы черпали не иначе как из какой-то или каких-то энергетических чаш на весах равновесий, чаш, будем выражаться метафорично, выражающих наши дела или дела каких-нибудь людей, связанных с нашим желанием, предметов, как суть наше действие, то освободившаяся энергия заполнит какую-то из чаш до краев и если ее окажется еще больше, то наполнятся или пополнятся тоже и другие чаши или чаша.

Когда мы брали энергию, то это могло происходить так: спонтанно или осознанно.

Во втором случае, если мы взяли энергию осознанно, и ее устремленность запретили нам, а следовательно, мы живем сбалансированно, то освободившаяся энергия попросту возвратится в свою чашу, но сильной и свежей, она произведет скачок и не исключено, что значительный, в оставленном ранее деле (чаше).

В первом же случае, спонтанном в сборе энергии, мы черпаем энергию из чаш или чаши (дела) неведомого нам, то есть мы не знаем, какие дела наши ослабнут от этого и насколько какая-то чаша или какие-то из чаш лишатся энергии, разбалансируются.

Тогда, когда пружина, освободившаяся наша энергия, оттолкнется от запрещающего щита, она пойдет в самые близлежащие чаши и заполнит прежде всего их, и как сказать, но из-за такого спонтанного сбора энергии мы, к нашему недоразумению, можем лишиться продвижения каких-то весьма нужных нам дел, которыми занимались мы ранее, до спонтанного сбора.

Так зачастую рушатся все планы жизни, а причиной этого всего лишь могло послужить какое-то дело, которое мы решили произвести внезапно, оно даже может быть пустячным, но если оно встретило на пути своего следования энергетический щит, то последствия непредсказуемы, но опять же при условии свободного распределения нашей освободившейся энергии, энергии дела, которое нам запретили и от которого мы отказались. Внезапно влетевшая в тарелку с борщом муха может расстроить свадьбу — так бы я сказал в приблизительном сравнении.

И все-таки вернемся и рассмотрим немного подробнее осознанный сбор энергии, наш второй случай.

Здесь очень важно твердо подчеркнуть следующее: осознанный сбор энергии на выполнение задуманного действия можно и должно производить только в состоянии Мага, и не иначе.

Почему?

Потому что лишь у человека, достигшего состояния Мага, мир его дел четко сбалансирован, у него нет и не может быть так называемых чаш, не заполненных до краев, и его освободившаяся энергия, оттолкнувшаяся от запрещающего щита, действительно возвратится в чашу, из которой она была забрана, но это при идеальном магическом состоянии человека, и такого совершенства практически нет, поэтому Маг в той или иной степени всегда несовершенен.

Как же в этом случае он поступает?

А поступает он так: он перемещает свои незавершенные дела, незаполненные чаши, сразу же неподалеку, располагает их в постоянном перемещении по ходу набранной энергии действия, как бы подстраховывается тем самым, и в случае возврата энергии от запрещающего щита многие его незавершенные дела ранее, незаполненные до краев чаши, приводятся в порядок в той или иной степени, наполняются. Иными словами, Маг, производя какие-либо энергетические действия, с помощью собранной энергии, всегда памятует, как бы издалека посматривает на деле незавершенный и в любой момент готов он вернуться к ним, отказавшись от запрещенного ему дела, где победить Маг не смог, сломить щит.

И еще, опять же исходя из мира равновесий, исходя из того, что лишнего не возьмешь, лишнего не потеряешь, требуется объяснить, что же происходит в мире дел Мага, человека при сборе энергии для произведения определенного действия, дела: предположим, что запрещенный щит сломан, преодолен (это будет справедливо и для того случая, когда щита не было вообще), тогда задуманное дело исполняется — чаша нового завершенного дела наполнена или же наполнена в какой-то мере, в какой-то мере произведено дело. Но ведь энергия, при условии равновесия, а это аксиома, была набрана из уже существующих чаш, а значит пострадали, в некоторой степени опустошились, приостановились предыдущие дела, но в этом для Мага есть своя прелесть, удовлетворение, ибо он собирал энергию и располагал близко к щиту те чаши, те дела, которые ему не нужны, и даже не исключено, что вредны, либо необходимость в них отпала на пути совершенства. И такие чаши-дела при полном энергетическом опустошении вовсе исчезают.

Так поступает человек — Маг.

И вот еще почему верна пословица «Нет худа без добра»: ее справедливость состоит в том, что освободившаяся энергия от щита запрещающего балансирует чаши, в какой-то мере незаполненные, внезапно продвигает какие-то из наших дел, спонтанно или осознанно. В данном случае щит олицетворяет — худо, а возвращающаяся энергия — добро.

Чтобы картина энергетического запрета увиделась более или менее объемнее, нельзя не сказать еще и об операторе, то есть о человеке, производящем энергетический запрет, выставляющем щит. Что же происходит с ним, во время того, когда его энергетический щит сработал, его «жертва» подчинилась запрету, объект отступил от выполнения действия, и если произошло обратное — оператор проиграл сражение: его энергетический щит, которым он попытался запретить действие объекта («жертвы»), преодолен, сломлен, разрушен или отвергнут.

В первом случае оператор либо потратил свою энергию впустую, либо, что не исключено, защитился от нападения, с последним все ясно, а со вторым: стоит ли тратить свою энергию, а значит свою жизнь, напрасно?

Здесь выставление щита во втором случае всегда принадлежит лишь невежеству, ибо никто не в праве менять путь развития человека по своему на то усмотрению. Если же разрушен щит оператора, то, в том случае, если на него нападали, он получит удар, а в том случае, если оператор запрещал не нападение, он потерял свою энергию щита, потому что разрушенная, она не возвратится к оператору, а сольется с прорвавшейся энергией объекта («жертвы»), усилив ее.

Если подобное разрушение щитов у оператора будет происходить многократно, его дела будут идти все хуже, он будет опустошаться, не исключено — болеть, и может погибнуть.

До свидания, мой друг, скоро тебе позвоню.

СРЕДИ МЕРТВЕЦОВ?

Наташа испугалась, точно была мертвой не она, а ее мама, приближающаяся к ней. И Наташа торопливо отбежала от калитки и спряталась за поворотом забора. Исподволь она посматривала в сторону калитки и ожидала, что та женщина сейчас выйдет. Сердце больно ужалило грудь Наташи, когда она увидела вышедшую из двора на площадь свою растерянную маму.

— Мамочка, — прошептали Наташины губы.

Женщина испуганно озиралась по сторонам, а Наташа не могла сделать ни единого шага из-за поворота. Опустошенная, с обвисшими руками, едва передвигаясь и покачиваясь, Наташина мама ушла с площади Лесного поселка, но калитка еще не захлопнулась!

И тут к Наташе неожиданно вернулась полная память земной жизни, вся она воспламенела чувствами. Наташа яростно ринулась туда, на площадь, к незакрытой калитке. Женщина стояла посреди двора, когда Наташа возникла в калиточном проеме.

— Мама! — выкрикнула Наташа, женщина обернулась. — Мамочка! воскликнула снова ее дочь. Женщина немного помолчала, рассматривая обратившуюся к ней девушку.

— Вы кто? — сказала она.

— Я Наташа, мамочка, Наташа, — надрывно проговорила Наташа.

— Зачем же вы так? — печально отозвалась на восклицание обращающегося к ней человека женщина. — Моя дочь умерла, а вас я вижу впервые, девушка.

— Мамочка, это же я и есть, Наташа, твоя дочь, — взволнованно заговорила Наташа, быстро приближаясь к женщине, она подошла и обняла ее, и они обе заплакали.

Так они простояли с минуту. Женщина гладила девушку по голове.

— Успокойся, доченька, успокойся, — приговаривала она, — очень жаль, что я не твоя мама, вот, присядь сюда, на лавочку. — Наташа рыдала. — Я тебе сейчас водички принесу. — И на некоторое время женщина скрылась в доме.

Вскоре она пришла с кружкой в руке и, приблизившись к Наташе, присела рядом с ней, и снова она гладила девушку по голове.

— Вот, попей, доченька, попей водички, легче будет, — уговаривала она. Наташа отхлебнула глоток воды из предложенной кружки, и снова слезы обиды навернулись на ее глаза.

— Вот, посмотри, доченька, — обратилась женщина к девушке, доставая из кармана широкого халата небольшую фотографию, и она протянула ее девушке, Наташины рыдания остановились, но она еще всхлипывала. Наташа пристально смотрела на свою фотографию, на карточке в алюминиевой оправе была она!

— Но это же я и есть, мамочка, — недоумевала девушка.

— Бедная доченька, как ведь какое-то горе тебя скрутило, — ответила женщина.

И тут Наташа словно опомнилась.

— Принесите мне зеркало, — попросила она, — у вас есть зеркало?

— Да, конечно же, я сейчас, доченька, — спохватилась женщина и торопливо ушла в дом и так ж торопливо вернулась с зеркалом в руке. — Вот, пожалуйста, доченька, держи зеркало, а вот и платочек возьми, приведи себя в порядок, милая.

Наташа приняла зеркало из рук женщины и во мгновение взглянула в него.

— Господи! — воскликнула она и больше ничего не смогла проговорить.

Теперь Наташа шагала через площадь Лесного поселка, даже, скорее, беззаботно брела, все ее чувства остановились там, у зеркала. Бессердечно шла Наташа, узнаваемый мир не узнавал ее.

Яркое сочное солнце отвесно жмурилось, оно высвечивало Наташу, высвечивало площадь, словно циферблат огромных часов, на которых означались две стрелки: Наташа и ее тень.

Никто теперь не мог узнать Наташу, потому, что от ее прежнего обличия только и осталось всего очертания фигуры и длинные вьющиеся волосы. Там, в зеркале, она увидела совсем другое лицо, не ее лицо, точно позаимствованное у кого-то, оно было уродливым, с синяками под глазами, с мясистыми носом, губами, с широкими скулами, обтянутыми пористой кожей, приземистый лоб, а эти узкие некрасивые глаза, обвисший подбородок, словно это было не лицо, а маска!

«Мои волосы и голос, когда я взглянула поверх калитки, обрадовали мамочку, — уже почему-то безболезненно, бесчувственно думала Наташа, — но это ужасное лицо отвергло нашу встречу». Наташа поднялась по ступенькам кинотеатра, остановилась возле колонн.

— Здравствуйте, — медленно проговорила она в сторону уборщицы Лидии Ивановны, которая, нагнувшись у ведра с грязной водой, отжимала тряпку.

— Здравствуйте, девушка, — приподняв голову, отозвалась та и как-то вдумчиво посмотрела вслед поздоровавшемуся с ней человеку, будто что-то припоминая. А Наташа не замедлила скрыться в прохладе кинотеатра, потому что новые слезы залили ее лицо.

Но тут, в малом фойе, Наташино сердце дрогнуло воистину и прежние чувства вернулись к ней: из директорского кабинета вышел с весьма озабоченным лицом, словно о чем-то думающий глубоко… вышел внезапно, и от неожиданности Наташа сразу же отвернулась… Сережа.

— Сереженька, — прошептали Наташины губы.

— Наташа?! — возник позади отвернувшейся девушки голос Истины. Незамедлительно Наташа обернулась, даже не успев подумать о том, что у нее нет своего лица.

— Извините, я обознался, — опечаленно проговорил Сережа.

— Сергей Александрович, — обратилась к директору мужиковатая контролерша, только что вышедшая из большого фойе, она приблизилась к Истине.

— Да, я слушаю вас, Клавдия Титовна.

— Вот, я говорю, какие суки, — произнося слово «суки», она искоса взглянула в сторону Наташи, — такие же вот и магнитофон сперли, а вам отвечать, Сергей Александрович.

Директор ничего не ответил, он закрыл кабинет на ключ, еще раз внимательно окинул взглядом некрасивую девушку и направился было на выход из кинотеатра, как мужиковатая контролерша незамедлительно окликнула его:

— Сергей Александрович!

— Что такое? — приостановившись у входной двери и слегка обернувшись на зов, с нескрываемой неприязнью отозвался директор.

— Дверь-то в большое фойе… шпингалет отломали, гады, как сопля теперь телепается.

— Попросите Кириллыча, он прикрутит, — отрезал директор и вышел из кинотеатра.

— Девушка, вы в кино? — требовательно вопросила контролерша Наташу, и это прозвучало так, словно она хотела сказать: «Если нет, то какого черта здесь стоите, убирайтесь».

Наташа постучала в окошко кассира и только теперь почувствовала, что в левой руке у нее смята какая-то бумажка, она раскрыла ладонь и глянула на нее, в ладони оказалось три рубля одной купюрой. Фанерная задвижка отодвинулась, и в проеме окошка показалось лицо зевающего кассира. Наташа протянула ему три рубля.

— Вам один? — послышался вопрос из глубины кассы, словно из деревянной коробки.

— Да, — подкивнула Наташа, — один на сейчас.

— Побыстрей, девушка, журнал заканчивается, — будто взвизгнула контролерша позади Наташи. Контролерша рассмотрела поданный Наташей билет и, не оторвав контроля, положила его себе в карман.

— Проходите, — рявкнула она, — на свободное место!

В полутьме Наташа нащупала первое попавшееся место в зале и не спеша присела не него, чтобы не скрипеть жестким откидным сиденьем. Единственное пустое место, как потом, приглядевшись, определила она.

Только что растаяли последние титры, и теперь начал разворачиваться его сюжет: в больничной палате, на единственной деревянной койке, стоящей поодаль от окна, лежала очень красивая девушка, она спала.

— Господи, — прошептали Наташины губы, и в это же время какой-то мужчина, сидящий рядом с нею в зале, слегка наклонился к Наташе и негромко, но восторженно проговорил: «Обалденный фильм, я его уже видел три раза и каждый раз по-новому».

— А как называется? — шепотом спросила Наташа у мужчины.

— «Астральное тело», девушка, — недоумевающе ответил тот, «Астральное тело», — разборчиво выговаривая слова, подтвердил он еще раз.

На экране дверь в больничную палату приоткрылась, и в палату вошел и приблизился к спящей девушке…

— Сережечка, — прошептали Наташины губы, Наташа с еще большим усердием прильнула взглядом к экрану, и в следующее мгновение она удивилась еще больше, когда увидела крупным планом во весь экран лицо спящей девушки — это было ее, Наташино, лицо! Это была сама она, Наташа!

Наташа — та девушка на экране открыла глаза, словно ожила.

— Сережа, — промолвила она шепотом, — ничего не понимаю, обними меня, пожалуйста, мне страшно, я боюсь тебя.

Сергей Истина подошел совсем близко к Наташе, присел на краешек ее кровати, нагнулся к ее лицу и прошептал:

— Все прояснится, не бойся меня, все прояснится…

— Ты думаешь? — с напряжением в голосе спросила Наташа. — А ты, случайно, не призрак?..

— Нет… Я настоящий.

— А я? Может, я призрак?

— Нет, ты тоже настоящая, видишь, я глажу твои волосы и ощущаю их нежность, а сейчас ты чувствуешь мою ладонь на щеке. Ведь правда?..

— Да, твоя ладонь настоящая, я даже могу дотронуться до нее губами.

— Как твоя фамилия, Наташа? Вахтерша не пропускает меня, — ласково проговорил Истина.

— Сказкина, а твоя?

— Истина, Сережа Истина…

— Истина, — повторила Наташа. — Это правда?

— Да.

— Серьезная фамилия, ты не находишь, Сережа.

— Наверное так, а твоя фамилия очень ласковая, — Сказкина.

— Истина рождается тяжеловесно, вырывается из тьмы, освобождает свои крылья из тины невежества, — прошептала задумчиво девушка на экране.

— Откуда это? — поинтересовался у нее Сережа.

— Я не помню, — отрешенно ответила девушка, — пришло в голову просто сейчас. — Она всмотрелась в глаза Истине. — А я тебя уже не боюсь. Ты словно родной мне человек… — сказала она.

— У нас есть тайна, наша тайна. Она объединяет нас, Наташа… Ты помнишь хижины?

— Не надо об этом, Сережа, пожалуйста, мне снова становится страшно…

На экране Истина и его девушка замолчали, они долго, очень долго смотрели друг на друга и было незримо видно, как их чувства и мысли переплетались.

— Я видела тебя вчера, Сережа, — наконец проговорила девушка первой шепотом.

— На площади поселка, у свадебных машин? — в ласковой задумчивости отозвался Истина.

— Нет, — произнесла девушка медленно, и было видно, как ее любимый внутренне весь насторожился, словно его что-то напугало, и с экрана зазвучал закадровый голос Сережи, не спеша он рассуждал про себя: «Нет это значит, что Наташа видела меня в другом… месте, но где и как, ведь вечером вчера она находилась уже здесь, в больнице!..»

— И где же ты меня видела? — вслух произнес Истина.

— В твоем дворе, — ответила ему Наташа.

— А-а, возле хижины, — обрадовался Сережа, но по выразительным глазам Наташи видно было, он понял, что обрадовался напрасно: «Возле хижины мы виделись в том, замысловатом сне, тогда где же она могла меня видеть?» проговорил Истина про себя снова закадровым голосом, и он еще больше насторожился, его дыхание, словно затаившись, пружинило у него в груди.

— Я видела тебя вчера вечером в твоем дворе на футбольном поле, Истина вслушивался в каждое слово своей Наташи. — Ты возвращался откуда-то домой, очень печальный, и несколько минут постоял на футбольном поле. Я подошла и поцеловала тебя, а ты отшатнулся от меня и так поспешно ушел…

На экране в глазах у Истины возник ужас, и снова прозвучал его закадровый голос: «Уже не призрак ли, действительно, Наташа?» — Сережа погладил волосы девушки и прикоснулся к ее щеке ладонью.

— А потом появился какой-то туман, — продолжала говорить Наташа. — Я увидела людей в белых халатах, и один из них похлопывал меня по щекам, я поняла, что приоткрыла глаза, меня тошнило и очень кружилась голова…

— Можно, я буду тебя навещать? — прошептал Истина.

— Да, конечно… — утомленным голосом ответила Наташа. — А сейчас уходи, пожалуйста, я постараюсь уснуть. — Она закрыла глаза.

И тут Наташа в зале вскочила с места, взветренная чувствами, она отвернулась от экрана, она больше не в силах была продолжать смотреть фильм. Так же как и тогда, в больничной палате, и там, на экране, она ничего не понимала сейчас.

Наташа выскочила из зала. Дверь большого фойе была заперта на расшатанный, отвисший шпингалет, который слегка держался на единственном шурупе. Наташа навалилась плечом на дверь, она не помнила себя, и все мелькало перед ней. Шпингалет, звякнув, отскочил на паркет фойе, распахнулась дверь настежь.

— Обалдела, сволочь! — где-то растаял позади Наташи возмущенный голос контролерши, но Наташа уже стояла у двери, у закрытой двери в директорский кабинет. Вспыхивали ее торопливые размышления: «Божив, — думала Наташа, директором же работает Божив!..»

Теперь всем телом Наташа навалилась на кабинетную дверь, — от неожиданности она чуть не свалилась с ног на пол, потому что дверь свободно распахнулась:

— Юра?! — еле удержавшись на месте, сделав один шаг в кабинет для равновесия, воскликнула Наташа.

За рабочим столом в кабинете сидел Божив.

— Наташа? — удивился он. — Что-то случилось? Откуда ты взялась?

Наташа стояла и смотрела в лицо Боживу ничего не соображая.

— А где Сережа? — спросила она.

В свою очередь Божив задумался, даже насторожился.

— Но… он… спит… — в заботливом, сдерживаемом спокойствии проговорил он и встал из-за стола.

— Спит, — словно припоминая, сказала Наташа, — да… конечно же… Сережа спит… извини меня, Юра, я плохо себя чувствую, — извинилась Наташа и решительно зашагала прочь от директорского кабинета, прочь из кинотеатра.

Но только Наташа сделала шаг, первый шаг на площадку перед ступеньками у выхода из кинотеатра, как у нее закружилась голова, все ее тело стало невесомым, и яркий свет ударил в глаза, и Наташа закрыла их, она словно куда-то проваливалась, но яркий свет продолжал видеться, и где-то вдали промелькнуло что-то серебристое и знакомое…

— Наташенька, доченька, что с тобой? — беспокоилась возле Наташи Надежда Михайловна, когда Наташа снова открыла глаза и огляделась по сторонам.

Не сразу она поняла, что находится у себя дома, на кухне, в квартире своего любимого Сережи Истины.

— А где я была? — спросила Наташа, обращаясь к Сережиной маме, Надежде Михайловне.

— Ты была дома, — удивилась Надежда Михайловна, — но тебе стало плохо, ничего, это бывает, я едва успела удержать тебя и усадить на стул.

— А раньше? — снова спросила Наташа.

— Ну, — призадумалась Надежда Михайловна, — еще раньше ты приехала, в смысле пришла, из роддома, — вы с Юрой навещали Вику.

— Да, я вспомнила, — оправляясь и приходя в себя, проговорила Наташа.

— Это у тебя, Наташа, оттого, что ты мало на свежем воздухе бываешь, — заботливо укорила Надежда Михайловна свою невестку.

И тут раздался телефонный звонок, телефонный аппарат стоял и на кухне, на холодильнике, Наташа потянулась рукою к нему, а в это время, когда звучал телефонный звонок, Сережина мама выходила из кухни в прихожую.

— Я сама возьму трубку, — сказала она и не замедлила подойти к другому телефону в прихожей. — Алло, — послышался ее голос, — да, она дома… странно… да нет же, дома… давно это было?… Невероятно… хорошо… до вечера, Юра.

БОЖЬЯ МАТЬ

Вечером, после работы, перед тем как зайти, как и договаривались, к Надежде Михайловне в гости, Божив решил посетить храм.

Юре было не по себе, хотя он и привык, уже начинал осваиваться с подобными необъяснимостями, но все равно неожиданность каждой новой встречи с ними заставила даже его настороженность врасплох.

Вот и теперь, после сегодняшнего Наташиного появления в кинотеатре и одновременного ее же нахождения у себя дома, Юра опять разволновался. Тут же ему припомнился и разговор, его разговор с Наташей по дороге к Вике в роддом, и опять же сегодня!

У самых ворот храма стоял человек, позади него стул с растрепанной и замусоленной спинкой, прислоненный вплотную к церковной изгороди. Человек опирался на костыли, обеих ног у него не было, вместо них из-под коротких брюк на асфальте стояли две заостренные деревяшки протезов с разорванными резиновыми наконечниками. В одной руке человек держал протянутую кепку. Когда Божив приблизился к нему, он ужаснулся про себя: вся поверхность тела человека, не прикрытого одеждой: руки, шея, лицо — была покрыта гнойными струпьями. Омерзение и жалость, желание помочь и отвергнуть, остановиться и пройти мимо, — и от этого Божив в нерешительности замедлил шаг.

— Помоги мне, — слюняво произнес человек, нашаривший шатким взглядом Юру.

Божив полез в карман и достал оттуда рубль, положил эту бумажку в кепку, протянутую кепку человека.

— Положи… мне в карман, — сказал человек, обращаясь к Боживу.

И Юра, с внутренним отвращением все-таки, но положил невпопад, не сразу, но засунул деньги в едва отщеленный карман обтрепанной дерматиновой куртки этого калеки, рукава у куртки были некогда оторваны, и в душе ему стало гадко за свои пальцы, выполнившие это.

— Помоги мне, — опять заговорил человек.

— Чем помочь? — спросил Юра.

— Помоги мне… присесть… на стул… — будто выкорчевывая слова из глотки, прикусывая свой непослушный язык, сказал калека.

Несколько секунд Божив стоял в нерешительности, множества «нет» и «да» столпились в его душе, они расталкивали друг друга, и Божив стоял лишь потому, что он смотрел на них, он вспомнил урок Истины «о свободе прикосновений», и тогда он просто забыл об этой толпе, хотя она продолжала шуметь, толпа его чувств.

Божив схватил калеку под локти, ощутил ладонями влажные струпья, но теперь он не придал этому значения, свобода прикосновений торжествовала в нем. Юра отозвался на помощь с восторгом.

Но все-таки, в какой-то момент, одно из брезгливых чувств его как бы отшатнуло слегка назад голову Божива от лица калеки, ибо их лица были в это мгновение совсем рядом друг подле друга, и от того, что Божив немного подернулся назад, калека вырвался у него из рук, соскользнули его локти с подставленных ладоней Божива: изуродованный кожной болезнью калека скользнул спиною по кирпичной колонне ограды, рухнул на свой стул, и его лицо все перекосилось от боли.

— Извините, я не удержал вас, — только и проговорил Божив, едва наклонившись к стонущему человеку, но тот не слушал его, боль продолжала кривить лицо, но постепенно улеглась, и Божив, отпятившись назад на пару шагов, торопливо зашагал прочь, в храм.

Толпилось много людей, и приходилось от проталины к проталине протискиваться среди них, так в помещении храма Юра приближался к иконе Казанской Божьей Матери.

Шла большая праздничная служба: народу было так много, что мало кому удавалось отвести локоть в сторону, и от этого казалось, что каждый молящийся через невероятную скованность движений будто украдкой накладывал на себя крест, будто стесняясь его, будто каждый незримый его крест был украденным, будто здесь, в храме, витала незримая Божья Милость, и каждый исподволь пытался принять ее в себя побольше.

Еще издали Божив заметил и признал даже со спины, среди прихожан, своего недавнего знакомого: он тоже стоял в нескольких метрах от иконы Казанской Божьей Матери.

Этот человек стал как бы поерзывать головой, словно почувствовал устремленный взгляд Божива на него.

Наконец, Юра приблизился к иконе насколько мог, и хотя прихожане на всем его пути через храм к алтарю огрызались, он все-таки сумел найти в себе спокойствие, искреннюю расположенность помолиться, теперь он стоял бок о бок с Васильевым, с тем самым Купсиком, который совсем недавно так зловеще тащил его по вечерней улице города за руку на очную ставку с Остапом Моисеевичем — таинственным Магистром «астральной шайки».

Васильев стоял в костюме и галстуке, в черных солнцезащитных очках. Из дневников Сергея Истины Божив был уже знаком с тем, как действует зло, с тем, как невежество осуществляет свои безнаказанные расправы.

Только если невежество наказывает по дозволению Бога, оно не будет наказано последним, потому что здесь вступает в силу первородный закон Космической Справедливости, Вселеннского Равновесия: «Лишнего не возьмешь, лишнего не потеряешь».

Купсик только изредка бегло накладывал на себя кресты, озираясь по сторонам, и было ясно одно, что он пришел в храм по какому-то тайному умыслу, и не исключено, чтобы сотворить наказание кому-то в миру.

— Купсик, — негромко обратился Божив к Васильеву.

— Васильев, — тут же отозвался тот.

— Здравствуй, — поздоровался Юра.

— Здравствуй, Божив… Что ты тут делаешь?

— Грязненький я, Купсик, как и все люди, очиститься пришел, покаяться перед Богом.

— Понятно, — подытожил Васильев. Разговаривая, они даже не посматривали друг на друга: их взгляды были устремлены на икону Казанской Божьей Матери.

Две горки свечей на двух никелированных подсвечниках освещали Божественный Лик, пронзительно пылающий разноцветием красок, казалось, икона была не освещена свечным огнем, а сама светилась.

Божив ощущал между собой и этой иконой какое-то незримое соприкосновение, какое-то напряженное пространство, и он усердно молился, и учащенно кланялся в пояс, отчего Купсик стал искоса поглядывать на него, словно Васильеву от этого соседства стало неуютно у иконы.

И тут Юру словно осенило, будто что-то заставило его внутренне заговорить с иконой, обратиться к ней: «Божья Мать Казанская, заклинаю тебя именем Бога Всевышнего и всеми именами Святых, Ангелов и Архангелов, не слушай больше словеса…»

«Грез невысказанный — наполовину прощенный!»

Любое наказание происходит только по Божьей Милости, Господь наказывает или дозволяет быть наказанию, привести его в исполнение лишь за грехи наши.

Всем, чем ты обладаешь, можно и нужно поделиться с любым человеком из мира сего, но: грехом своим поделиться можно только с Богом!

Ведь если ты расскажешь о своем грехе кому-либо из простых людей, то человек, услышавший о твоем грехе, ранее не знавший такого, будет испачкан тобою, его душа испачкается твоим грехом, невольно он будет иметь дурной пример для своей жизни, да и ты сам, каждый раз, когда будешь встречать этого человека или вспоминать о нем, или даже будет вспоминать о твоем грехе сам человек, знающий о нем, вспоминать без тебя или в твоем присутствии, каждый раз ты неминуемо будешь чувствовать, как этот грех твой высказанный постоянно обновляется воспоминанием, энергетически подпитывается. Таким образом, ты привязал свой грех на физический план, материализовал некогда возникшую только в тебе его энергетическую конфигурацию: обронил его и спотыкаешься.

Но это если ты высказал грех простому человеку, а если же ты «обронил» свой грех в душу невежества, то оно только обрадуется этому и обязательно использует его в наказание твое, в торжество зла по Божей Милости, но все-таки во твое благо, ибо невежество: если оно само накажет тебя, а значит — сотворит зло, а значит — сотворит свой грех, то все равно, когда-то, но это невежество будет наказано Господом за свой грех, также и за наказание безвинного… «Словеса невежества, обращенные к тебе, отведи от меня, все дела и помыслы, направленные на меня из лона черных магов, колдунов, наговорщиков во горе и печаль мои, во истязание моего тела и души, во смерть мою, отведи все это зло и невежество, Божья Мать, защитница моя, отведи в преисподнюю, не слушай более черных магов, колдунов и наговорщиков против меня…» — договорил про себя Юра…

И случилось неожиданное: то напряжение, то чувство соприкосновения с иконой у Божива исчезло, словно образовалась пропасть, провал между ним и иконой, и Божив насторожился и даже немного испугался этого.

«Я что-то не так сказал?» — снова мысленно обратился Божив к иконе.

И в следующее мгновение Юра едва удержался на ногах, потому что незримая сила его потянула к иконе, увлекла так резко и неожиданно, что он пошатнулся вперед, и тогда Божив стал усердно креститься, а его душу, чувства и помыслы с невероятным устремлением будто уносило в бездонную космическую глубину иконы.

И теперь случилось такое, от чего Божив молниеносно припомнил ту, своеобразную «тайную вечерю» с Остапом Моисеевичем и Купсиком, ибо Купсик в единый момент будто надломился от иконы, отшатнулся от нее и не замедлил раствориться в толпе, покидая храм.

«Вы, Купсик, рог от дьявола, надломленный, вас отведет Божья Мать», вспомнились Боживу его гадальные слова, его предсказание.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

ПОЧЕРКОМ ИЗИДЫ

ЭТО ПРИНАДЛЕЖИТ…

Пришел Божив, и Надежда Михайловна озабоченно посмотрела ему в глаза в прихожей, она очень уважала его и всегда верила ему, но сегодня ей очень хотелось, чтобы он ошибся…

Им никак не удавалось, и Боживу, и Надежде Михайловне, остаться наедине, чтобы переговорить: ведь Наташа слышала разговор, их телефонный разговор, неотступно находилась рядом с ними в этот вечер. И мама Сережи Истины, и Юра переглядывались, долго переглядывались, и им неуютно было чувствовать себя заговорщиками.

А Наташа сама себя ощущала третьим лицом, но уйти в соседнюю комнату была не в силах, а может, и ушла бы, да Сабина уже спала, а предлог тоже отойти ко сну был гораздо мучительнее, нежели остаться здесь, среди безмолвного разговора о ней, который она улавливала в переглядах Надежды Михайловны и Божива: к чему уходить и неминуемо прислушиваться, лучше уж честно присутствовать рядом, все-таки определила для себя Наташа.

Шло обычное чаепитие и разговоры о предметах и действиях. Надежда Михайловна всегда была честным человеком, и для нее всегда означало слово «скрывать» — значить убивать!

Да!.. Что ты скрыл, то убил…

Ты убил движение, ибо, скрывая, ты удерживаешь, а кто вправе убить движение? Никто, даже Господь, ибо Господь сам суть движение, разве может Господь убить сам себя, не был бы он тогда Богом, а убийцей, а значит, человек скрывающий есть убийца, он покушается на Бога, и его надо судить, и наказание неминуемо. Есть одно на свете, чего не может сотворить даже Господь, единственное и незыблемое: Бог не может убить сам себя, а значит, скрыть, остановить… движение.

Надежда Михайловна не выдержала.

— Наташа, — сказала она, проговорила внезапно посреди словесной замусоренности вечера, и ее обращение прозвучало как готовность к наведению порядка, она больше не хотела отворачиваться, когда Наташа смотрела ей в глаза. — Наташа, — повторила она еще раз в пространстве молчания, когда приумолк и Божив, Надежда Михайловна была философом и, может быть даже, одним из тех единственных философов, которые верили в то, что говорили и писали.

Несколько секунд после отзвучавшего «Наташа» даже тишина молчала, даже она прислушалась.

— Да, — прозвучал коротко голос Наташи.

— Но ты же была дома, — медленно подбирая слова, будто предлагая вернуться к такому необходимому и здравомыслящему, устоявшемуся и правильному «нет», сказала Надежда Михайловна.

— Да, — снова ответила Наташа.

Божив молчал, он еще многое не усвоил из уроков Истины, но из его дневников теперь для Юры обозначилось одно: молчи, и слушай, и жди, когда предложат слушать тебя.

— А как же ты могла… — заговорила было Надежда Михайловна, но осеклась, ибо в единый момент поняла не имеющееся право свое на такой вопрос.

— Могла, — не подыскивая слов, ответила Наташа, даже не пытаясь как-то защищаться.

— Ты сегодня видела Сережу? — наконец-то проговорил Божив, отодвинутый, отшрихованный молчанием.

— Сережа не узнал меня, — ответила Наташа.

— Наташа, где ты его видела? — серьезно сказал Надежда Михайловна.

— Он работает в кинотеатре.

— Наташечка, там сейчас работает Юра.

— Я знаю, и Сережа тоже.

— Надежда Михайловна, — вмешался Юра, — Наташа просто устала.

— Да, я устала. Я и в самом деле устала, Надежда Михайловна. Извините, Юра, я пойду прилягу.

Наташа ушла к себе в комнату.

Юра и Надежда Михайловна некоторое время сидели молча.

— Ты знаешь, Юра, — заговорила Надежда Михайловна, — а ведь Наташа не больна, и она вовсе не устала… умом, ты понимаешь, о чем я говорю.

— Да, конечно, Надежда Михайловна.

— И эта «Сказка о любви», — как бы рассуждая вслух, сказала Надежда Михайловна задумчиво.

— А что значит «Сказка о любви»? — поинтересовался Божив.

Но тут неожиданно раздался телефонный звонок, и Надежда Михайловна сняла трубку.

— Алло, — сказала она.

— Алло, Надя, добрый вечер, это Алексей, у меня мало времени. Завтра с утра созвонимся и встретимся, ты не возражаешь?

— Слушай Алексей, — взволновалась Надежда Михайловна, — завтра само собой, скажи одно… рукопись?!

— Да. Это принадлежит Сереже.

СМЕРТЬ?

В эту ночь Божив долго не мог уснуть: он медитировал, выполняя астральное дыхание.

Именно сегодня Юра понял одну закономерность — астральное дыхание нельзя делать непосредственно перед сном: энергетика должна уложиться, а для этого требуется определенный промежуток времени, чтобы освоить ее, должна наступить энергетическая осмысленность. Ранее Божив всегда выполнял это дыхание за час, полтора до сна, и теперь ему стало ясно, необходимо, выполнив дыхание, забыть о нем, а это нелегко дается человеку за короткий промежуток времени. Час, полтора — подходящий отрезок.

Сегодня Юра, основываясь на дневниках Истины, твердо решил выйти в Астрал, он просто подумал об этом уверенно и постарался не привязываться к этой мысли, забыть о ней, осуществил установку. Долго, вперемежку с медитациями на диване, он плавно ходил по комнате взад и вперед, словно проплывая среди земных форм, ни в чем не сдерживая свои мысли, чувства, ощущения, свое физическое тело воспринимая как телесную одежду. Он смотрел как бы со стороны на свои мысли и чувства, все шумы, если таковые доносились с улицы, Юра слышал как некую бесформенную энергетическую массу, и он совершенно не осознавал ее.

Не задумываясь для чего, по первому желанию он прикасался к предметам своей комнаты, и в сознании своем находил их объемную предметность иллюзорной.

Божив, словно некая мысль, главенствующая, умеющая мыслить самостоятельно, осмысливал пространство комнаты так, будто это он размыслился вокруг: и шкаф, и люстра и стол, и кресло — все, что находилось в комнате, было взмыслено Боживым, это был он сам. Таким образом Юра осваивал свободу прикосновения, нарабатывал астральное состояние. Немало времени он уделил и рассмотрению своих астральных рук.

Закрыв глаза и расслабившись в кресле, Юра воображал свои земные руки и выполнял ими различные движения, ощущал ими всевозможные поверхности, открыл глаза и ощупывал астральными руками различные отдаленные предметы. Божив знал, что видение астральных рук и умение манипулировать ими одна из важных наработок свободы прикосновений в подготовке к выходу в Астрал.

Немало Юра уделил внимания своим энергетическим отрывам от земного тела — самостоятельности воображения: продолжая сидеть в кресле, Юра кувыркался вперед и назад, делая полные обороты в своем видении, также вращался по кругу, вправо или влево.

Потом Божив лег на диван на спину и основательно расслабился, ни единая его мысль не имела напряжения, труднее всего всегда оказывалось расслаблять глаза.

Юра ушел в позвоночник: «Я — позвоночник, я не есть это тело», взмыслил он установку про себя.

Как бы отталкиваясь от самого донышка объема земных своих ног, Юра начал как бы ужиматься к темечку, подтягиваться через весь объем своего земного тела, и те части тела, в которых уже не было его ощущений и мыслей, он просто забывал, их больше не было для него, они словно растворялись, будто никогда и не существовали в его сознании. Одновременно его внутренний взгляд, остановленный, улавливал всевозможные красочные образы, они были объемны и настоящи, и воображение Божива разглядывало их со всех сторон, и также одновременно Юра смедитировал свой слух в темечке, он как бы слушал темечко и возникающий в нем ветер.

И вдруг, в одно единое мгновение Божив осознал себя только внутри своего земного тела, в этот момент он абсолютно забыл все на свете, там, за поверхностью его земного тела, которое он теперь воспринимал как некий энергетический объем, Божив не мог помыслить о пространстве, а тем более о каких-либо предметах в его просторах, не ведал он, где находится в это время, напрочь он забыл о мире, точно его и не было, так же забыл, как он забывал части своего земного тела, подтягиваясь к темечку.

Рельефно вычерчивая позвоночник, Юра стал пытаться отделиться от своего тела, он продолжал вслушиваться в нарастание взветренного шума, и в конце концов, он стал этим взветренным шумом, и словно вспыхнул ветром весь объем его земного тела, и теперь Юра стал как бы бесформенным, вытянутым сгустком ветра, который еще ко всему был самим воплощением некоего необъяснимого гула.

Так продолжалось недолго. Полностью осознавая самого себя, Божив силился, возмутительно желал выхода в Астрал!

Во мгновение ветреный сгусток, ожесточенно колеблющийся и вибрирующий, с гулким шумом рванулся с места, но тут же возвратился обратно, и Юра снова вначале ощутил себя внутри объема земного тела и потом, сколько ни пробовал, не смог повторить выхода.

«В момент выхода нельзя желать самого выхода, — вспомнилось ему из дневника Истины. — Само желание выхода в Астрал это самая коварная, но последняя привязка к физическому плану. Дальше ожидает страх, и лишь потом восторг картинной галлереи Астрала».

«Какое растворение всего, какой невероятный полет взветренного гулкого потока, это и есть… смерть?» — подумал Божив и только часа через два уснул.

БЫЛО…

На следующий день Божив проснулся рано, и хотя сон его был непродолжительным, но все его тело звучало восторгом души: вчерашний отпечаток памяти о выходе в Астрал торжествовал в каждом его движении.

В последнее время, читая и перечитывая дневники Истины, Юре очень хотелось познакомиться с кем-либо из учеников Корщикова.

Именно сегодня Божив решил посетить областной Дворец Здоровья, разыскать психофизиолога Олейникову Аню, близкого человека Саши Корщикова, познакомиться.

Почему именно сегодня? Потому что Юра долго готовился, ожидал своего первого астрального выхода, ему не хотелось общаться на ощупь, и он знал, что истинно понимать можно только понимающего себя.

В Боживе радостно высился Человек-Ветер.

О Саше Корщикове Юра знал очень мало, ему известно было только то, что Саша некогда непродолжительный промежуток времени являлся первым учителем Истины и что именно он предложил Сереже для постижения Священную Книгу Тота, также Божив знал, что Корщикова уже нет в живых и что его смерть была удивительно необъяснимой, и то, что у Саши при жизни имелась написанная им некая работа по энергетике, она и притягивала Божива познакомиться с Аней: «Работа Корщикова должна быть у нее», — предполагал он.

Отыскать Олейникову Аню не составляло особого труда, ко всему прочему, ее фотография висела на первом этаже Дворца Здоровья на Доске Почета, и неведомо как, когда Юра прохаживался по фойе этажа, его взгляд остановился именно на этой фотографии. Оставалось подняться на скоростном лифте на шестой этаж и спросить у дежурного отделения психофизиологии, в какой комнате работает Аня.

Олейникова находилась в шестьсот двенадцатой…

Юра не замедлил постучаться в комнату и приоткрыть дверь.

— Можно войти? — спросил он.

— Пока занято, — ответили ему.

— Извините, я хотел бы видеть Олейникову.

— Это я, — ответили Боживу, — проходите, присаживайтесь в кресло, но несколько минут вам придется подождать. Вот, — Олейникова предложила Боживу, когда тот уселся в кресло, — полистайте пока журнал.

Юра разлистнул разноцветный журнал «Америка» и не спеша стал рассматривать красочные иллюстрации.

Между Олейниковой и каким-то молодым человеком шел разговор. Божив исподволь улавливал его.

— Да нет же, вы меня никак не хотите понять, — возмущался молодой человек.

— Ну почему же… Это вы что-то не так воспринимаете. Вы правильно сделали, что пришли к нам, в чувстве интуиции вам нельзя отказать, в вас нарушена энергетическая конфигурация, замусорены определенные протоки в области между лопаток на протяжении позвоночника, и даже не исключено, что до самого затылка.

— Откуда вы это может знать? — не унимался молодой человек.

— Но я же только что зондировала вас прибором.

— Это вот эти железки?.. — и молодой человек указал рукой на стол.

— Ну да, как бы вы их ни называли, но они четко работают.

— При чем тут спина?! Я же вам сказал уже — у меня ангина, простуды замучили!

— Извините, — вмешался Божив, — но вы не правы.

— Почему это я не прав?! — сказал молодой человек, нервно повернувшись в сторону Божива, словно слегка огрызнулся.

— Да потому, что энергетика — это основа вашего здоровья, и ангина, и все, как вы выразились, простуды результат ваших неправильных мыслей, — и Олейникова бросила внимательный изучающий взгляд на Божива.

— Что вы меня сразу начинаете оскорблять, откуда вам знать, как я думаю? Один мой товарищ тоже об этом все время долдонил и долдонил и доигрался…

— В каком смысле? — спросил Божив.

— Спит, в летаргии теперь.

Божив заметил, как Аня насторожилась.

— Простите, как его зовут, вашего товарища? — поинтересовался Божив.

— Сергей.

— Он работал директором кинотеатра?

— Да, вы откуда знаете?

— Я его друг из Москвы.

Молодой человек приумолк, но в следующее мгновение оживился:

— Вы Юра Божив?

— Да.

Аня отошла к окну и смотрела вниз на дорогу, она о чем-то задумалась.

— А вы ведь тоже знаете Сережу Истину, — внезапно обратился Божив к Олейниковой, — и знали Корщикова.

При упоминании о Саше Аня едва уловимо вздрогнула, а молодой человек, до сего времени смотревший на Божива, пытливым взглядом окинул своего врача. Аня повернулась к ним лицом. Ненадолго в кабинете наступило молчание.

— Извините, — заговорил Божив, обращаясь к молодому человеку, — вы тот самый Павел Мечетов? Сергей много рассказывал о вас, я даже читал некоторые ваши рассказы и стихи.

Мечетов застеснялся и опустил глаза.

— Вы давно из Москвы? — негромко задала вопрос Аня Боживу.

— Не один год, как я живу в этом городе.

— Как сейчас Сережа? Я давно не была у него.

— В двух словах не скажешь, но официально спит.

— Что значит «официально»? — возмутился Мечетов.

— Я у него на прошлой неделе был, все та же летаргия.

— О Корщикове вы узнали от Сережи? — поинтересовалась Аня.

— Из его дневников, из них же я узнал и о вас.

— Да, — задумчиво произнесла Аня, — теперь я понимаю, зачем вы пришли, — вам нужна работа Корщикова.

— Мне необходимо с ней ознакомиться, если, конечно, это возможно. У вас она есть?

— Есть, — сказала Олейникова, а Мечетову ничего не оставалось, как поглядывать то на нее, то на Божива, замысловатый разговор заинтересовал его, и он силился его понять.

— И вы можете дать ее почитать мне, хотя бы на время?

— Приходите завтра часиков в двенадцать, она у меня дома, я принесу. Сможете?

— Смогу, — подтвердил Юра.

После небольшого разговора об Истине Божив собрался уходить, но, прощаясь, он поинтересовался у Ани, продолжает ли она занятия, и услышал ответ: «Было… Это когда-то было», печальный ответ, после которого Божив ушел, а Мечетов увязался за ним.

ЕСТЬ КОМУ!

Екатерина Васильевна всегда оставалась в земном теле Гриши, когда я выходил в Астрал, потому что председатель ушел, и у меня еще не было возможности, чтобы отыскать его по астральным следам воображения, но и продолжать жить в земном теле кооператорщика неопределенно долгое время я больше не мог. Наступило критическое время, и я искал выход: оставить Гришино физическое тело означало не что иное, как его смерть, а не покинуть его — приближало конфликтные перспективы. Оставалось одно все-таки уйти, но замена, требовалась некая сущность, которая согласится занять временно Гришино воплощение — физическое тело.

С ведьмой мы долго думали, кто же?

Отчаявшись, я решился посетить сорок пятую камеру городской тюрьмы в низшем астральном плане.

Людочка!

Почему-то мне показалось возможным рассчитывать на ее помощь, потому что я вспомнил некогда прозвучавшее предложение ее астрального тела об этом.

Сгусток моего астрального воображения незримо завис в углу под потолком сорок пятой камеры, поодаль от решетчатого окна. Арестанты спали на нарах. Ночь…

Решетчатая лунная дорожка протягивалась по полу всей камеры.

Я намеревался разбудить Людочку и уже приготовился выполнить это: войти через фиолетовую чакру земного тела женственного утонченного заключенного и плавно помочь его астральному телу осуществить выход, я знал, что сейчас, во время сна, это астральное тело связано с физическим легкими энергетическими прикосновениями и для меня не составит никакого труда увлечь его за собой в астральный мир, и оно, едва покачнувшись, окутанное ветреным ореолом, сотканным из оборвавшихся ощутительно-чувственных энергетических нитей привязок воображения, проделает предложенный путь.

За световой день, и вообще за период бодрствования, нашему астральному телу так вскруживает голову земное воплощение, что оно удивительно прочно верит в его иллюзорность, как в неподкупную праведность, истинную подлинность его существования, оно увлекается его наслаждениями, но и утомляется его усталостью и, подчас, болью, и потому, отходя к так называемому сну, астральное тело словно отпускает своеобразные вожжи, энергетическую связь со своим земным телом, чтобы отдохнуть, побывать в созерцательном одиночестве: оно отделяется, обосабливается, чтобы залечить язвы привязок своего воображения, этим самым восстановиться. Но не каждый человек, не каждая человеческая сущность может полностью востанавливаться, абсолютно порывать со своим земным телом в течение сна, отсюда приходят и накапливаются: многолетняя усталость, преждевременная старость и множество болезней. Только та человеческая сущность способна выйти в Астрал или приобщиться к астральному видению, которая умеет в единый момент отделиться от своего земного воплощения и забыть о нем.

Я еще не определил для себя, не было времени, почему Людочка, ее астрально тело, не могло выходить в Астрал самостоятельно, но так легко поддавалось воздействию инородной воли и покидало свое земное тело, словно оно никогда не принадлежало ему. Это я успел осмыслить только сейчас.

Неожиданно, в самое последнее мгновение, перед моим устремлением воздействовать на астральное тело Людочки, до меня донесся чувственный разговор, насколько я понял, это общались две астральные сущности, возникшие тоже в сорок пятой камере, но я их не видел.

— Что это вы решили сегодня прогуляться со мной?

— От безделья.

— Гы-гы, тоже скажете, у вас ни одного движения лишнего нет.

— Ладно, это моя забота.

— Может, сами это сделаете?

— Не хватало еще, чтобы я тебе девочек подавал. Иди, я тебя подожду здесь.

— И все-таки, почему вы сегодня со мной? Га-гы…

— Чтобы подчиненные всегда оставались таковыми, к делу их иногда надо подводить за ручку или собственным примером.

— Так, может…

— Я уже сказал, иди сам.

— Конечно, пойду, я…

— Пшел, сказано тебе, надоел!

И в следующее мгновение увидел я обоих: Это были Остап Моисеевич и Купсик! Я испугался… «Сейчас они меня увидят, и Бог весть куда повернется моя астральная судьба», — обреченно подумалось мне. Но удивительно, они совершенно не замечали меня! И тут-то я понял почему: мне уже удалось в некоторой степени укоротить, пресечь астральную волю дьявола, ее энергетические проявления, в разлуке двух влюбленных, которых мне удалось спасти, в бедах Игоря Золотова, прекращенных исправлением опечаток, и, наконец, гибель сатанинского художника по воображению Божива, при помощи ведьмы Екатерины — вот почему укрепилась моя астральная воля и, как следствие этого, моя защитная реакция, моя невидимость сейчас, при появлении членов астральной шайки.

Нет, конечно же нет, я еще не смел гарантировать свою окончательную победу или сколько-нибудь основательную, вряд ли могло бы мне еще удаться вернуться в свое земное тело, на такую степень силы уже рассчитывать было нельзя, но я неминуемо почувствовал, что самостоятельность, прочная подвижность моего астрального воображения увеличилась, стала более податлива мне во встречах с астральными проявлениями.

Купсик приблизился к области живота Людочки, мне это было знакомо и неприятно. Он забрался в земное тело утонченного арестанта, и вскоре случилось совершенно неожиданное для меня.

Астральная сущность Остапа Моисеевича бросилась к темечку заключенного. «Оба хотят войти», — подумал я. Но нет, события развернулись иначе. Остап Моисеевич энергетическим взмахом своего воображения выдернул астральное тело Людочки из недр земного воплощения, в суете оттолкнул его от себя в сторону.

— Посидишь там, — вызмыслил он, обращаясь в глубину темечка, — я тебя научу, как брать лишнее, — и он расхохотался и отплыл в сторону, астральное тело Людочки в это время зависло возле меня.

— Нет!.. Я не хочу сидеть здесь, — разъяренно завопило земное тело Людочки — утонченного арестанта, оно, обезумевши, вскочило с нар так, что рядом лежавший Пахан чуть не свалился на пол, и стало растерянно метаться по камере, подпрыгивая и хватая что-то в воздухе.

— Нет! Нет, я прошу вас, Остап Моисеевич! — кричало оно, рыдая. — Не оставляйте меня!

Вскочил и Пахан.

— Что за паскудность?! — проорал он на любимого заключенного.

— Крыша поехала, — тихо сказал Косой.

Остап Моисеевич неистово, дьявольски хохотал, а ко мне пришла неожиданная идея: пока Магистр увлечен своей жертвой, астральным наказанием провинившегося подчиненного, надо увлечь Людочку, ее сущностный астральный сгусток в область своей невидимости, я почувствовал, что мне это под силу, тут же воплотил свою задумку. Остап Моисеевич продолжал хохотать, но почему-то уже озираясь по сторонам, видимо, он выискивал астральное тело арестанта, но, насколько я понимал, с каждым последующим мгновением Магистр не видел и его, как и меня. Это обрадовало меня и доставило некоторое удовлетворение отмщения, но я понимал и другое: Остап Моисеевич может применить выход созерцательного просмотра всевозможных близлежащих энергетических конфигураций, и даже невидимых, и потому я решил не искушать свою судьбу недолгой победой и поспешил увлечь астральное тело Людочки, которое уже поняло, в какой ситуации оно находится, увлечь за собою, укрыть от непредвиденных посягательств. И тогда, когда я и Людочка уже унеслись далеко от опасного места и остановились у лесной комнаты Екатерины, у самого темечка Гриши, я предложил неожиданному спутнику укрыться со мною вместе в земном теле кооператорщика. Испуганная Людочка тут же согласилась на это.

УЛИКИ

В контрасте сознания и расплывчатого видения вокруг себя земных предметов, Божив пришел на работу рано, он не спал всю ночь: вчера вечером Вику выписали из роддома. Юра уже заметил, что в сонливом состоянии он всегда лучше воспринимает и понимает. Читая рукописи Истины, он всегда примерял их на себя, он словно проходил их школу не только в размышлении, но и в практике, и он знал: ширина медитационного луча каждого человека в его сношении с миром различна. Один в разговоре слышит только себя, другой слышит и себя, и собеседника, и как птички поют вокруг или звенит вода, или рычат машины, а третий слышит, своеобразно лавируя и управляя своим медитационным лучом, ему доступно своеобразно перебрасывать этот луч во мгновение в любом направлении. Каждый день медитационный луч нашего сознания различен по своей объемности. Вот почему не каждый день мы имеем возможность воспринимать что нам хочется, вот почему мы так часто абсолютно равнодушны ко всевозможному разношумью, разнозвучью вокруг и запросто выполняем какую-то работу, слыша и видя только ее, и вот почему тоже немало часто мешает нам производить какое-то дело даже самое малое: чей-то сторонний далекий разговор, неразборчивый шепот, музыка, присутствие человека, людей, предметов, позвякивание посуды на кухне, чье-то шарканье подошв в прихожей — и мы уже раздражены, все это вспыхивает в расширенном луче нашего медитационного сознания и слепит нас как встречный свет, когда мы рискнули вести автомобиль нашего дела, приходится постоянно прищуриваться в чувствах и ощущениях, мыслях, чтобы не упустить, разглядеть дорогу, но все равно, скорость нашего продвижения в такой день невысока. Не мучайте себя, люди! Когда не делается малое в большом, отдайтесь большому, когда не делается большое в малом, отдайтесь малому.

Вот и сегодня Божив, как только проснулся, убедился в том, что ныне он не может воспринимать мир расширенно, объемно, его медитационный луч сознания словно лезвие бритвы медленно передвигался в своем радиусе, и, может, еще поэтому, кода его сознание по существу не управляло всевозможьем вокруг, насколько это было ему возможно по опыту, и возник его первый, наиболее существенный конфликт с жизнью на Земле: еще в малом фойе его встретила Зоя Карловна и, вежливо повиливая глазками, подала ему в руки повестку, где значилось — вызов товарища Божива в отделение милиции на предмет беседы с капитаном Дубининым о смерти художника. Явка обязательна, в противном случае…

И Юра тут же покинул кинотеатр и направился по полученному адресу.

Дубинин крепко сидел за своим рабочим столом, с минуту не приглашал он Божива присесть. После краткого обмена приветствиями капитан продолжал разглядывать какую-то бумагу.

Наконец, Дубинин словно опомнился, словно прочел в конце этой бумаги «товарищ участковый, к вам пришли». Тогда он тут же оторвал свой взгляд от листка, и его губы надломились в снисходительной улыбке: глаза в глаза смотрел теперь Дубинин так, словно достаточно ему только нажать кнопку, и Божив растворится.

— Что ж, садитесь, товарищ Божив, — в услужливой надменности сказал Дубинин.

— Спасибо, Василий Васильевич, — ответил Божив, усаживаясь на стул. Вы что-то хотели уточнить по поводу художника?

— Вы меня недооцениваете, Юрий Сергеевич, пожалуй, все уже уточнено.

— Что значит «уточнено»? Зачем вы тогда мне голову морочите, вызываете сюда.

— Вот, — тут же будто отпарировал Дубинин, протягивая листок бумаги директору кинотеатра, — прошу вас подписать расписку о невыезде, — вы подозреваетесь в убийстве, в убийстве художника кинотеатра нашего города.

Юра ничего не ответил. Подписал бумагу, поданную ему, и сразу же, слегка взволнованный, возвратил ее обратно.

— Вот так-то оно будет надежнее, Юрий Сергеевич.

— А что же вам не дает права арестовать меня сейчас? — раздумывая, медленно проговорил Божив.

— Все против вас, все улики налицо, остается разоблачить ваше, на первый взгляд, железное алиби, но оно на первый взгляд железное, уверен, что все прояснится, Юрий Сергеевич.

— Постойте, но каковы же улики?

— Имеются очевидцы убийства, они подлинно подтверждают вашу внешность, без сомнения — убивали вы, очная ставка еще будет, но это чистая формальность, не сомневаюсь. А вот ваши отпечатки пальчиков и ваши следы можете считать что уж подали заявку на ваше заключение в тюрьму, язвительно сказал Дубинин, и снова линия его губ надломилась в надменной улыбке. — Вот так-то, Юрий Сергеевич, — добавил капитан.

НОЛЬ ТРИ

Теперь наступало время, когда все более или менее начинало проясняться, по крайней мере проявляться в направлениях развития.

Когда я помог укрыться Людочке от непредсказуемой агрессии Остапа Моисеевича в земном теле Гриши, мы все: Екатерина Васильевна, Людочка и я пришли к единому мнению о дальнейшей судьбе кооператорщика, его телесной оболочки, и с тем я и направился в Лесной поселок в кинотеатр к Боживу.

Предварительно я созвонился с ним, и он рассказал мне по телефону, что находится под подозрением в убийстве художника и потому попросил меня проявить максимум осторожности и конспирации: «Не исключено, что за мною следят», — предупредил он. Коротко я посоветовал Юре успокоиться и объяснил недоказуемость его вины, ибо и в самом деле, алиби директора кинотеатра, его присутствие на рабочем месте в злополучное мгновение убийства неопровержимо, и потому, как бы ни старалось соответствующее следствие, ему никак не удастся логически состыковать одновременно нахождение так называемого подозреваемого в двух местах, разделенных между собой сотнями километров, но все-таки подтверждаемых абсолютно здравомыслящими, психически нормальными свидетелями. Итак — я и Юра договорились встретиться…

— Молодой человек, вы к Екатерине Васильевне? — окликнула меня уборщица кинотеатра Марина Ивановна, а я уже намеревался открыть дверь кабинета Божива, но приостановился и оглянулся.

— Нет, мне нужен директор, он здесь? — спросил я в свою очередь.

— Туточки он, Юрий Сергеевич, — отзывчиво сообщила старушка, — а я думала, вы к Екатерине Васильевне, ее нет. — Я это знаю.

— А вы ей кто приходитесь?

— А вы, — спросил я Марину Ивановну, — вы кем ей приходитесь?

На мгновение старушонка опешенно задумалась.

— Х-м… Как же это… — подыскивала выражение она, — ну-у… я ее знаю, — выпалила Марина Ивановна и обрадовалась тому, что нашлась, что ответить.

— Это хорошо, — подтвердил я, — я тоже ее знаю, — и с этими словами я скрылся в кабинете Божива.

Божив нетерпеливо ожидал моего прихода, и потому, как только я вошел в кабинет, он, окинувши беглым взглядом Гришино земное тело, тут же спросил:

— Сережа?

— Да, это я, — не замедлил с ответом я. Юра едва улыбнулся, он встал и вышел из-за стола мне навстречу, но в двух шагах остановился в нерешительности; трудно ему было поверить в такую трансформацию человеческой сущности.

Я сам преодолел расстояние между другом и обнял Божива. Я почувствовал, как он пугливо вздрогнул всем телом, но продолжал настороженно молчать и лишь через несколько секунд, будто очнувшись от утомительного размышления, тоже обнял кооператорщика.

— У нас не так уж и много времени, Юра, — убедительно сказал я другу на ухо.

— Я закрою дверь на ключ, — предложил Божив.

— Хорошо, так будет спокойнее, — согласился я.

Медленно наши руки опустились, и наше объятие распалось. Юра пошел и запер дверь в кабинет, сразу же вернулся к себе на рабочее место, а я присел рядом, на стул возле сейфа, и облокотился на знакомый полированный стол.

— Что будем делать? — заговорил Божив.

— В общем так, слушай меня внимательно, Юра, как ты уже понял, я не бездействовал и кое-что мне уже удалось: астральная воля Остапа Моисеевича усечена в некоторой степени, больше того, его подручный Купсик, ты с ним знаком?

— Васильев? Знаю лично.

— Так вот, Купсик сидит в тюрьме.

— Божья Мать, — медленно проговорил Божив, — все осуществилось, как я увидел.

— Астральное видение? — поинтересовался я.

— Нет, этот мерзавец, Остап Моисеевич, попросил меня погадать на кофейной гуще Васильеву.

— Понятно… Так вот, я продолжу, заключение Купсика само собой неожиданно предложило мне выход, я совсем было уже зашел в тупик в размышлениях об этом моем сегодняшнем земном теле… как с ним поступить. Но все в порядке, есть кому понаходиться в этом земном воплощении председателя кооператива. Долго объяснять не буду, да это пока и не суть важно, короче, некий арестант, в земном теле которого сейчас присутствует Купсик в сорок пятой камере городской тюрьмы, согласился мне помочь: он займет мое место.

— А что же будет с тобой? — заволновался Юра. — Снова астральное заключение?

— В немалой степени пока да, но, если ты будешь не против облегчить мою последующую жизнь, то иногда я буду пользоваться твоим телом.

— Господи! — воскликнул Божив. — Да кто же против?! Мое тело полностью к твоим услугам.

— Спасибо, друг. А о своем существовании на то время, когда я буду овладевать твоим телом, можешь не беспокоиться, есть одна астральная библиотека, моя библиотека, в который ты неплохо проведешь часы дальнейшего совершенствования по энергетике и Космическому Сознанию. Да и потом, я не думаю, чтобы тебе пришлось скучать: в большинстве случаев, мне думается, все-таки, что ты будешь помогать мне работать здесь, на физическом плане из Астрала. Вдвоем-то мы быстрее поставим на место астральную шайку.

— Да, конечно, же, Сережа, ты прав, я обязательно согласен, только вот не пришлось бы и мне оказаться в земных застенках…

— Ты все-таки беспокоишься о гибели художника?

— Вика родила, она уже дома, — задумчиво сказал Божив.

— Я понимаю тебя, но еще раз гарантирую самым крепким образом: недоказуемо! Твое алиби совершенно, улики его не смогут преодолеть, нет на Земле еще уголовных законов по энергетике и Космическому Сознанию.

— Я верю тебе, Сережа, и все-таки знобит меня от моего воображения.

— У страха глаза велики, не будем больше об этом.

— Да, верно, достаточно. Значит, говоришь, Купсик в тюрьме, а заключенный из сорок пятой согласился тебя заменить?

— Именно так, но здесь есть один не очень приятный нюанс, в котором ты мне сегодня должен помочь.

— И что же это? Что мне необходимо сделать? Я согласен на любую грязную работу.

— Твои действия скорее будут деликатными, Юра. Правда, придется сыграть роль, но иначе нельзя.

— Хорошо, объясни в чем дело, сценарий.

— Ты знаешь, Божив, это от нас не уйдет, это мы обязательно выполним в конце моего посещения.

— Как скажешь.

Мы немного помолчали…

— Сергей, — первым заговорил Божив, — я тебе должен кое-что сказать о твоем учителе.

— О Корщикове? — переспросил я.

— Иване, — определился Юра.

— И что же?

— Совершенно случайно я узнал, что он тебе помогал.

— Та-ак, — задумался я, — а что тебя в этом обеспокоило?

— Насколько я понял из твоих дневников, Иван обладает не меньшей астральной силой, нежели Магистр, Остап Моисеевич.

— Это верно, и я начинаю понимать, что ты хочешь этим сказать, ты имеешь в виду, почему он мне не поможет освободиться от летаргии?

— Разве для него сложно?

— Для него труда нет, но это сложность моя, я ее сложил. А вот насчет того, что я был под постоянным присмотром Ивана, я не ожидал узнать.

— Так ты ничего не знал? — удивился Божив.

— Нет, я в самом деле ничего не знал, — сказал я и немного призадумался, проговорил вслух, словно для самого себя, — это нехорошо, Иван… получается неправда… Да-а… Но почему?

— Сергей!

— Что? — тут же опомнился я.

— Не исключено, что тело этого кооператорщика скоро начнут разыскивать.

— Я в этом не сомневаюсь… Его семья, товарищи по фирме, вскорости они и в самом деле заподозрят исчезновение, потому я сегодня и здесь.

— Нет. И это тоже, но… есть еще и другие обстоятельства.

— Какие же?

— Скажи, ты был у Наташи?

— А ты откуда знаешь?

— «Сказка о любви».

— Вот оно что… Наташа догадалась?

— Нет, совершенно случайно ее прочел один товарищ твоей мамы, друг ее детства, он криминалист, Алексей Константинович…

— Понятно.

— Свеженаписанная рукопись была датирована прошедшими годами.

Заострилось молчание…

— Наташа тоже знает? — обратился я к другу.

— Она не знает… С ней вообще творятся непонятности.

— В каком смысле?

— Если бы не обстоятельства времени, я бы вообще мог сказать, что она бредит одержимо печалью разлуки с тобою.

Меня это заинтересовало.

— Что ты имеешь в виду под обстоятельствами времени? — осведомился я.

— Небольшая загвоздка вышла, и, честно говоря, я сам виноват; поспешил, необдуманно поступил: Наташа приходила сюда, в кинотеатр, совсем недавно, и в это же самое время, как выяснилось, она была дома. Здесь, в кабинете, она почему-то ожидала встретить тебя и выглядела, мягко говоря, в растерянном ужасе, если не сказать безумно, и эти обстоятельства уже известны твоей маме.

— Спасибо, Юра, я постараюсь со всем этим разобраться. Конечно же, тебе было бы лучше не выставлять Наташу перед мамой…

— Извини, но я сам испугался и потому поспешил.

Теперь снова на некоторое время мы замолчали…

— Кое-что я у тебя хотел уточнить, Сережа, — сказал Божив. Я отзывчиво посмотрел другу в глаза. — Скажи, Созерцатель… кто это?

— В двух словах будет сложно объяснить даже то, что мне известно о нем, поверь, не все пока доступно и мне, но прежде… откуда ты об этом узнал?

— Магистр сказал, что по разрешению Созерцателя было не допущено помешать Ивану тебе помочь.

— Так, еще одно то, о чем я не знал. Хорошо, с этим я тоже сам разберусь… — сказал я, немного подумал и повторил: — Созерцатель, — и я оживился, — это некое существо, насколько я понимаю, обладающее мощным источником Космического Сознания, ему подчинены все и все, но, в отличие от Бога, он является как личность… Пожалуй, больше сказать я пока не могу, разве что добавить последнее: Созерцатель ни на чьей стороне.

— Знаешь, Сережа, — резко вдруг поменял тему разговора Божив, — мне кажется, хорошо было бы, если бы ты навестил Наташу и постарался объясниться. Думаю, что я смогу тебе в этом помочь.

Это меня тоже мучило и озадачивало, и потому в несколько минут я и Юра оговорили вопрос и некоторые детали моего посещения Наташи.

Вскоре приблизилось самое главное, наступило время прощаться.

— Теперь, — сказал я, и в моем голосе прозвучали нотки итога, интонация окончания, — нам пора завершать, ты сейчас, Юра, снимешь телефонную трубку и вызовешь «скорую помощь», — Божив слушал меня внимательно, — объяснишь врачу, что с посетителем кинотеатра, то бишь со мной, случилась неприятность, подозрение на помешательство. Остальное беру я на себя, постараюсь оправдать предполагаемое директором кинотеатра.

— Ясно, — печально отозвался Божив.

ПОЖАР

Только что спеленутого в рубашку для буйных сумасшедших председателя кооператива утащили из кинотеатра на носилках в машину «скорой помощи»: огрызнулась захлопнутая дверца медицинского автомобиля, на секунду буксанув на месте от резкого газа, взвились колеса на своих осях и, перешептываясь с асфальтом, унесли в кузове здравоохранения очередную жертву на лечение.

Божив еще оставался стоять на ступеньках, прочно задумчивый с виду, а внутри его сосредоточенность суетилась, и ей трудно было остановиться, каждое мгновение все новые чувства Юрия Сергеевича отказывали ей в приеме. Молниеносное изменение произошло в болевых точках психики Божива, ущемленные случившимся, они наперебой напоминали о себе.

Солнце уже отвисало на небе за полдень, но его откровенная жара продолжалась, и жесткий свет его впивался в глаза…

Неожиданно из-за кинотеатра стремительно подрулил к Юрию Сергеевичу мотоцикл с коляской, в седле сидел Дубинин, он тут же умертвил мотор, отключив зажигание, и Божив не видел, как из-за того же угла, откуда только что объявился участковый милиционер, пришпоривая три колеса, выглядывала в пол-лица Марина Ивановна.

— Так, Юрий Сергеевич, что здесь происходит? — бойко заговорил Василий Васильевич, спрыгивая с подножки мотоцикла на асфальт. — От сообщников избавляемся или как? Что молчите?

— Извините, но вы еще не уступили мне место для ответа, определилися Божив.

— Кого забрали, почему?

— А я откуда знаю.

— Как же так, не знаете?

— Нет, не знаю.

— А разве этот толстячок, которого увезли, не ваш товарищ? Взбунтовался, хотел вас выдать?

— Ну вот, видите, вы сами все знаете…

— У меня служба такая: глаза и уши по всему поселку расставлены, и каждый шорох таких, как вы, Юрий Сергеевич, в особую тетрадку записан.

— Ну ладно, хватит театральных подмостков. Во-первых, толстячка в товарищах никогда не имел — для меня он случайный посетитель, а во-вторых, мне уже начинает надоедать ваша назойливая подозрительность, а в третьих, вам знакомо такое понятие, как «презумпция невиновности».

Дубинин немного помолчал, словно припоминая, что же такое «презумпция».

— Я же все равно выясню, кто это был и зачем, — сказал он, чистосердечное признание смягчит обстоятельства вашего дела.

— Постойте, какого дела?

— Вашего, товарищ Божив.

— Ошибаетесь, Василий Васильевич, пока ничего не доказано, это ваше дело, а не мое.

Участковый злобно запнулся, подыскивая необходимые слова, а Божив тем временем было собрался возвратиться к себе в кабинет и сделал уже пару шагов по направлению к входной двери.

— Вы что же думаете, вы уходите, а я остаюсь? — окликнул Божива участковый. — Мы вместе проследуем к вам в кабинет.

Теперь Божив сидел за своим рабочим столом и равнодушно смотрел в лицо Дубинину.

— Будьте добры, я подожду, — говорил тот, — напишите мне объяснительную записочку по поводу сегодняшнего происшествия, связанного, как вы изволили выразиться, со случайным посетителем.

Неторопливо, небрежным почерком Божив письменно объяснил участковому недавнее событие, и Дубинин внимательно освоил их, прочитывая и перечитывая слова, останавливаясь призадуматься на запятых и точках.

— Хорошо, — скоро сказал он, — я присовокуплю это к делу, — но я не сомневаюсь, что вы подписали себе еще лишние годики.

— Как же вам хочется меня посадить, Василий Васильевич.

— Не посадить, а посадить на место, — сказал участковый, и тут же внутренне возгордился и обрадовался собственной удачливой находке в словесах. «Мы тоже не лыком шиты», — подумал он.

И тут Божив как-то хладнокровно, чисто созерцательно, в единое мгновение, когда ненадолго прикрыл глаза ладонью, увидел необычную картину. Участковый и Марина Ивановна, искаженные страхом, выглядывают из-за увесистых фасадных колонн кинотеатра на площадь Лесного поселка, а у самого кинотеатра стоит мотоцикл, объятый огнем. И Божив не успел даже разобраться, проанализировать: то ли он это захотел увидеть сейчас, то ли это видение пришло откуда-то само внезапно, и он всего лишь подсмотрел его.

Почитав объяснительную и уложив ее в толстенную папку, Дубинин распрощался с Юрием Сергеевичем. Вскоре Юра услышал страшные вопли, душераздирающее «караул!», оно ворвалось в малое фойе с улицы и зависло в кабинете. «Что за чертовщина?» — подумал Божив и поспешил выяснить в чем дело.

Когда Юра вскочил на ступеньки, то происходившее на площади поразило его: от мотора мотоцикла полыхал огонь, и уже начинал облизывать бензобак. Справа от Юры за колонной стоял участковый, слева, тоже за колонной, уборщица Марина Ивановна, видимо, она и возопила только что о помощи. Оба они, словно ожидая взрыва гранаты, которую только что бросили на площадь, в одну секунду выкрикнули в сторону директора: «Назад!», «Сейчас взорвется!» — наспех накладывая на себя изломанные кресты, причитала Марина Ивановна.

Не раздумывая ни на одно движение, ни на единое замирание на месте, Божив устремился к ящику с песком, что находился в малом фойе под лестницей, на второй этаж кинотеатра, там он набрал полное ведро песка, промелькнул мимо перепуганных за колоннами, подбежал к мотоциклу и пригорошнями стал засыпать огонь. Через пару минут огненные языки обмякли под песком и, едва просачиваясь через него, совсем угасли.

«Что же это было? — подумал Божив. — Я беззаботно увидел картину пожара, сидя в кабинете, и скоро забыл о ней, но явь повторила увиденное, напомнила о нем».

Все отражается в чувствах, увиденное без чувств напоминает о себе, если о нем забыли, дабы опять же все-таки отразиться в чувствах.

КТО?

Надежды Михайловны дома не было. Вместе со своей крохотной внучкой она ушла в гости к одной из своих многочисленных подруг.

Наташа, озадаченная пространством тишины и беззаботности, сидела в кресле в комнате свекрови и откровенно беззвучно плакала. Так уж устроен человек, у каждого найдется причина неожиданно опечалиться или порадоваться на любой момент своей жизни: все зависит от того, какая картинка его жизни вспыхнет в памяти, и даже не важно прошлое или будущее — все помнится, и то, и другое, то, откуда мы идем, — прошлое, то, куда мы идем, — будущее, и если повернуть обратно, то прошлое поменяется местами с будущим, вот мы и ходим, и живем в пространстве нашей памяти. Направление нашего движения! Будущее и прошлое разделено сущностью нашей, суть есть единое целое…

Два электрических звонка, словно два пронзительных штриха, подытожили Наташино одиночество на текущий момент, и откуда раздались они, эти два звонка, из прошлого или будущего…

Наташа вышла в прихожую открыть дверь.

На пороге стоял Божив.

— Здравствуй, Наташа, — сказал он, непосредственно улыбнувшись.

— Здравствуй… Юра, — замедленно произнесла Наташа, утирая припухшие глаза ладонями.

— К тебе можно? — робко поинтересовался Божив. — Ты одна?

— Да, заходи.

— Ты что, плакала?

— Есть немножко, но это так, навеянная печаль, до нее всегда рукой подать. Проходи сюда, в комнату Надежды Михайловны.

Юра прошел в предложенную комнату и тут же присел на краешек разобранной кровати, у него слегка подрагивали пальцы рук, и Наташа заметила, что Боживу как-то неуютно: то ли он почему-то смущался, что не замечалось ранее за ним, то ли что-то скрывал.

— Ты будешь чай или кофе? — поинтересовалась Наташа.

— Присядь, пожалуйста, рядом со мной. — И Наташа, собравшаяся было выйти на кухню, остановилась и своим задумчивым взглядом отыскала глаза Божива, которые он несколько мгновений прятал от нее, делая вид, что рассматривает свои ладони.

— Присядь… пожалуйста, — повторил Божив.

Наташа села рядом с Юрой.

— Что с тобой? Ты что-то хочешь мне сказать? — заботливо сказала она.

Пронеслось несколько мгновений, и неожиданно Юра крепко обнял ее за плечи.

— Что ты? Я не понимаю тебя, — шептала Наташа, а Юра уже многочисленными поцелуями ласкал ее шею и вскоре уловил ее губы. Лаская Наташины груди, он опрокинул ее на кровать, Наташа протестовала, но не могла сопротивляться.

Content

Всеслав Соло
АСТРАЛЬНОЕ ТЕЛО

КНИГА ПЕРВАЯ СКОМОРОХ ИЛИ НАЧАЛО МАГИИ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ НАЧАЛОСЬ

МЕРТВЕЦ

НОЧЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

КЛАДБИЩЕ

ПИСЬМО

КАТАСТРОФА

ПОСЕТИТЕЛЬ

В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ

ВЕЧЕРОМ ТОГО ЖЕ ДНЯ

ЛЮБОВЬ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ПРОДОЛЖЕНИЕ

УТРО

ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ

ЧЕРЕЗ ТРИ МЕСЯЦА

ПИСЬМО ИЗ МОСКВЫ

АЛКОГОЛИК

НАВАЖДЕНИЕ

ЗНАКОМСТВО

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ И ВОТ…

В ГОСТЯХ

ЗЕК

ВЕДЬМА

ВИЗИТ

РЕАЛЬНОЕ ВООБРАЖЕНИЕ

БЕРЕМЕННАЯ!

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ПРИКОСНОВЕНИЕ

СТЕЧЕНИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

СИСТЕМА ДОЛЛАНСКОГО

БУРЕЛОМ

АЛЕФ

ПОЗВОНОЧНИК

ЧАСТЬ ПЯТАЯ ПУТЬ

ВЫ ВЕРИТЕ В БОГА?

КОВРИК

НАПЛЫВ

ВОТ И СЕМЬЯ

УРОКИ СОЗЕРЦАНИЯ

ПИСЬМО ИЗ МОСКВЫ

ПИСЬМО В МОСКВУ

О ВОЛЕ И ВЕРЕ

ПЕРВЫЙ ВЫХОД ИЗ ТЕЛА

ДВА ЗВОНКА И ВСТРЕЧА

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ АСТРАЛ

МОСКВА

ПРОСТИТУТКА

РАЗГОВОР С ТЕЛОМ

ЗАПИСКИ ИЗ ДНЕВНИКА

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ ЛЕТАРГИЯ

УДАР

ЗАСАДА

ПРИЗРАК?

КНИГА ВТОРАЯ ИЗИДА ИЛИ ВРАТА СВЯТИЛИЩА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ВЗГЛЯД СО СТОРОНЫ

ПОТОК

ПРАВО В СИЛЕ?

В ПЛЕНУ АСТРАЛЬНОЙ ВЕРЫ

ПОСЕЩЕНИЕ

В БИБЛИОТЕКЕ ЧУВСТВ

ЗАМЕСТИТЕЛЬ МЕНЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ АСТРАЛЬНАЯ ШАЙКА

ТАЙНА ПУБЛИКАЦИЙ

ПРОСТУДА

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

НАУДАЧУ!

ВОСТОРГ ТЕЛА

САТАНА

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ЮРА БОЖИВ

КРАЖА СНОВИДЕНИЙ

УРОК ПЕРВЫЙ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ В ОПУСТОШЕННОМ ТЕЛЕ

ПОБЕГ

ЛЮДОЧКА

ОДЕРЖАНИЕ ЛЮБВИ

СКАЗКА О ЛЮБВИ

УРОК ВТОРОЙ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ СУЕТА

ДРУГ ДЕТСТВА

РАЗМЫШЛЕНИЯ ДУБИНИНА

А ЧТО, ЕСЛИ…

МАГИЧЕСКИЙ СОВЕТ

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ ПАРАЛЛЕЛИ ВРЕМЕНИ

ПОЧЕМУ?

ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ

СОЗЕРЦАТЕЛЬ

УРОК ТРЕТИЙ

СРЕДИ МЕРТВЕЦОВ?

БОЖЬЯ МАТЬ

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ ПОЧЕРКОМ ИЗИДЫ

ЭТО ПРИНАДЛЕЖИТ…

СМЕРТЬ?

БЫЛО…

ЕСТЬ КОМУ!

УЛИКИ

НОЛЬ ТРИ

ПОЖАР

КТО?