Вячеслав Барковский, Евгений Покровский

РУССКИЙ ТРАНЗИТ 2

«В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее: пожелают умереть, но смерть убежит от них».

Откровение, 9:6

Часть I

По распаханному полю навстречу Юрьеву шел, покачиваясь, приземистый и широкий в плечах мужчина в серой ушанке и ватнике, руки которого, как у человека, внезапно попавшего в темноту. были вытянуты, вперед. Осторожно и медленно ступал он босыми ногами по рыхлой земле, оставляя в ней глубокие следы.

Но этот неуверенно идущий человек только притворялся слепым: всякий раз. проходя мимо замиравшего от страха Юрьева, он едва заметно улыбался, мол. вижу тебя, ты здесь, но пока не стану тебя хватать, чтобы вволю насладиться твоим страхом и смятением, ведь ты прекрасно знаешь, что я не слепой, что я лишь хочу поиграть с тобой напоследок, и тебе именно поэтому невыносимо страшно.

Юрьев задыхался, ноги его словно обросли сотнями ракушек — так они стали тяжелы. Он пробовал бежать, но тело не желало его слушаться. Все, что он мог сделать. — это шаг в сторону, чтобы только уклониться от рук мучителя.

А мучитель это знал, но пока не торопил событий. Он просто каждый раз проходил все ближе от Юрьева — так, что тот боялся почувствовать у себя на лице его дыхание: а вдруг оно холодное и… смрадное?

Наконец комедианту в ватнике надоела игра; он остановился и с дьявольской ухмылочкой посмотрел Юрьеву прямо в глаза Юрьев вдруг понял, что это медведь, и в ужасе замер.

Слепец, у которого верхняя часть землистого лица была окровавлена и покрыта какими-то язвами, решительно пошел на него, улыбаясь и словно предвкушая тот момент, когда грубой ладонью своей тяжелой руки он ощутит нежное биение голубой жилки на бессильной шее жертвы.

Юрьев схватил маленькую лопату — что то среднее между детской и саперной, которая лежала тут же, на грядке, возле его ног Пока слепой, переставший быть слепым, стремительно шел на него. Юрьев падал вниз головой в бездну смертельной муки: он знал, что ему придется убить этого человека, который на самом деле медведь; придется, потому что иначе тот коснется его своими отвратительными руками…

Но Юрьев не хотел убивать: он боялся, он знал, что за убийство ему придется отвечать, что его будут судить и, в конце концов, отлучат от жизни. Но еще больше он боялся неживого — да-да. теперь он это понял! — человека, нет, медведя, принявшего человеческий облик, который сейчас коснется его шеи, и сердце Юрьева разорвется…

Юрьев ударил мертвеца лопатой. Затем еще и еще раз, пытаясь рассечь, развалить его надвое. Мертвец, истекая кровью, все с той же дьявольской усмешкой упал на коле ни и медленно повалился набок. Захлебываясь от страха и омерзения. Юрьев рубил и рубил лопатой, старясь как можно быстрее лишить его остатков человеческого подобия. Потом судорожно, словно боясь, что кто-нибудь увидит; он нагребал сапогами сырые черные комья на бесформенное месиво и втаптывал, втаптывал его в мягкую землю…

Когда дело была сделано. Юрьев отбросил лопату и стал пятиться, не а силах оторвать взгляд от места, где он так мучительно долго убивал, сам при этом умирая от страха неминуемого наказания.

Ноги его вновь обросли ракушечником, как ржавые опоры пристани Уйти с этого источавшего удушливые испарения поля, скрыться куда-нибудь Юрьев уже не мог.

Кругом, из края в край. навсегда отменив собою прохладу лесных рек и сутолоку городов, горячо лежало черное поле, над которым низко, почти касаясь ноздреватых борозд своей добела раскаленной окружностью, ей село солнце. И более всего Юрьев боялся увидеть сейчас, как из утрамбованной литыми сапогами земли вновь подымется улыбающийся слепец, и вес повторится сна чала…

Но за одно мгновение до того, как голова мертвеца появилась над землей. Юрьев все же успел умереть.

Настойчивый телефонный звонок Насильно вернул сознание Юрьева к печальной действительности из нескончаемого кошмара, в кромешных глубинах которого было совсем нетрудно затеряться. После очередного «праздника» у него раскалывалась лова. В таком состоянии Юрьев предпочитал еще не просыпаться, надеясь на то, что организм под сладостным покровом Морфея постепенно увяжет все разболтавшиеся узлы и сочленения в единый жизнеспособный механизм, а ему, Юрьеву, лишь останется хватануть кружку пивка для его запуска.

Ничего не понимающим взглядом он некоторое время. смотрел на свой замызганный аппарат, боясь пошевелиться, пока наконец не сообразил, что надо снять трубку.

Ну, — тяжело выдохнул Юрьев, — чего надо?

Звонила жена. Вернее бывшая жена, Ирина, два года назад порвавшая с ним, «несчастным алкоголиком», в одностороннем порядке. Она, видите ли, не желала наблюдать его стремительное и добровольное попадание в теплые объятия братьев но духу — разномастных искателей забвения, доморощенных диогенов с фонарями под глазами и космополитизмом в крови…

Но что делать. Юрьев уже года три, как не мог не пить. Когда-то и он, как всякий порядочный семьянин, свято чтил семью, но теперь ему было все равно. Теперь он впопыхах, словно кого-то стыдясь, доживал свою уже лишенную всяческого смысла жизнь, с которой ему хотелось поскорее разделаться под прикрытием обветшалых стен сырой конуры с ненужным платяным шкафом, тремя стульями, столом и книгами в углу. Он постепенно сходил на нет, назло себе ничего не желая менять и совсем себя не жалея. Он гробил себя с каким-то яростным наслаждением, и ему это даже нравилось.

«Я человек конченный», — заклеймил он себя пару лет назад, и клеймо это намертво отпечаталось в его ждущих забвения мозгах…

— Юрьев, Игорь пропал. Его уже больше недели нет дома, — взволнованно говорила Ирина, едва сдерживая — Юрьев это почувствовал — подступившие к горлу рыдания.

Как ни странно, но Юрьева совсем не об покоила пропажа сына, пятнадцатилетнего и уже самостоятельного. Игорь последние пол года жил по большей части вне дома, не объявляясь по месту постоянной прописки порой целыми неделями.

Парень он был крепкий, с уже по-мужски налитыми кулаками и выпуклой грудью. Всё свободное время Игорь посвящал своему body которое готов был «строить» с утра до вечера в клубе атлетизма на Камской улице в компании бритоголовых сверстников, главными добродетелями среди которых были объем и качество бицепса или бедра, а также прирост мышечной массы, словно речь шла о достижениях отечественного животноводства.

Кроме того, Игорь вдруг полюбил путешествовать в столицу и областные центры все в той же компании братьев по разуму, через каждые полслова с готовностью употреблявших в качестве речевой связки перлы ненормативной лексики.

В таких случаях бывшая теща тайком от дочери звонила Юрьеву — как же, отец все же! — и с ужасом сообщала ему о похождениях внучка, прося хоть как-то повлиять на непоседливого отпрыска. Юрьев что-то мычал в трубку, согласно кивая головой и потрясая безвольно сжатым кулаком, что, мол, всыпет сыночку по первое число, как только он вернется. Но сыночек возвращался, и Юрьев был нем, как рыба…

Из своих путешествий Игорь приезжал усталый и счастливый. И, кроме того, с немалыми деньгами. Сколько он привозил и, главное, откуда брал, Ирина никак не могла дознаться. Парень в таких случаях с вызывающей улыбкой обнимал ее за плечи и говорил: «Ну кто в доме мужик, я или ты?»

После этого он обычно совал ей деньги и врал что-то об удачной продаже газет или выполнении мелких услуг частного характера. Ирина денег не брала, она не верила ни одному его слову, но ничего поделать с ним да и с собой не могла, просто была по-матерински счастлива, что ее Игорек опять дома, вместе с нею сидит за столом и ест макароны с сыром. И все, все, все, больше она слышать ничего не желала! Сил у нее на все это уже не было.

В школе к его недельным пропускам привыкли; несмотря на редкие посещения, парень вполне сносно учился и даже получал приглашения на районные олимпиады. Поэтому учителя дружно махнули на него рукой мол, ничего не поделаешь безотцовщина.

Нет, Юрьеву совсем не хотелось ехать к Ирине. Ему теперь нужно было встать и, ощущая во рту и в животе невыносимую мерзость, добраться до совмещенного санузла, под потолком которого с веселой верой в будущее плодились пауки, увеличивая поголовье восьмилапых в геометрической прогрессии.

Потом, испытывая отвращение к жизни, открутить вентиль холодной воды до упора и, собравшись с остатками духа, с криком кидающейся на рельсы героини известного романа подставить под ледяную струю собственную голову, небрежно сляпанную творцом из осколков бутылочного стекла, тошноты и боли. И минуты три со стоном скрипеть, скрипеть, скрипеть зубами.

«Вот оно — „Утро стрелецкой казни“!» мрачно думал он в такие моменты.

После зубовного скрипа под ледяной струёй, воспользовавшись пятиминутной отсрочкой приведения в исполнение приговора, самолично подписанного накануне вечером лишним стаканом ларечной водки, ему предстояло кое-как, с порезами и невольно оставленными островками рыжеватой щетины, брить нижнюю часть лица, сунув в страдальчески изогнутый рот зубную щетку с глянцевым червяком мятной пасты. Осторожно пережевывая червяка, он надеялся вернуть утраченный вкус «большой свежести». Голова была фарфоровой, руки свинцовыми, а в животе бурлила неостывающая лава.

А дальше, упаковав себя поцивильнее. Юрьев должен был отправляться в институт — к новой жизни, подписывать этот проклятый акт.

«А от завлабства откажусь. Нечего им из меня шута делать», — твердо решил он, как бы отстраняясь от голоса в стреляющей телефонной трубке.

Но поди ж ты! Ирина на другом конце города рыдала. Эта железная леди, эта прекрасная глыба льда, как Северный полюс хранящая обычно гордое ледовитое молчание, проливала горючие слезы, всхлипывая и подвывая! «Оказывается, и она умеет плакать!» торжествуя, отметил про себя Юрьев.

Ну что ты паникуешь! — с отвращением воскликнул он, чувствуя, что холод преисподней уже разлился по всем его членам, выбивающим свою омерзительную чечетку, и сейчас его вывернет наизнанку. — Разве парень еще в прошлом месяце не??????????? — ??????????????????… Вернется. Может, сегодня и прикатит. От приступа тошноты у него потемнело в глазах. Наверное, в Москве митингует на концерте какой-нибудь нервно паралитической группы!

Нет, сил больше не было терпеть все это. «Пивка бы!» жалобно канючил в мозгу бессильный птенец. «Накось, выкуси!» кричала, смеясь прямо в лицо, жестокая действительность. И была права: денег у Юрьева не было, и Юрьеву хотелось умереть.

Нет, Юрьев, все друзья его здесь, в городе, я к ним заходила, а один он никогда и никуда прежде не пропадал… Приезжай, пожалуйста, тут все гораздо серьезней, чем ты думаешь.

Не могу, Ирина, засипел Юрьев, сдерживая очередной приступ болезни, — мне в институт надо — новую жизнь начинать.

Но я ведь тебя никогда ни о чем раньше Не просила. — Ирина вновь начала всхлипывать. — Пойми, здесь — особый случай. Приезжай, Юрьев, я тебе все расскажу…

Что было делать? Жена впервые плакалась ему, пусть даже в телефонную трубку, но все Же это было для него событие.

«Поеду, решил про себя Юрьев, в голове которого тихой сапой укоренялась подлая идейка: под шумок занять у бывшей жены на бутылку. — Если я ей так нужен, то пусть опохмелит меня, иначе сегодня же кончусь… А сегодня я не могу, сегодня я ей нужен!»

Юрьев попробовал было мерзко хохотнуть, но вышло уж очень жалко, и потом, голова, кажется, треснула в нескольких местах от прилива невыносимой боли, словно бочка Торичелли.

— Ладно, жди, — сказал Юрьев и, включив над раковиной холодную воду, со стоном положил голову на рельсы расплаты.

Анатолий Юрьев — порядком полысевший за последние несколько лет молодой еще человек, в настоящий момент сильно и без удовольствия пьющий и совсем не собирающийся менять на что-то более приличное накатанную дорожку от родного порога до пивного киоска с остановкой в гастрономе, — наконец-то пришел в себя. Свершилось. Он даже побрился!

Когда-то подающий надежды физик и неважный спортсмен, а ныне боязливый, как полевая мышь, квартиросъемщик, до сегодняшнего дня надеявшийся скоротать остаток жизни в четырех стенах протекающей однокомнатной «хрущевки» и балующий себя лишь однообразными вылазками к местам общественного потребления в обществе мечтательных обитателей питерских чердаков и подвалов, надел свой потертый до жирного блеска на сгибах серый костюм в полоску и нетвердо вышел за дверь. К новой жизни.

О, это был почти подвиг!

На улице Юрьев остановился и сосредоточился: слава Богу, от него пока не пахло мерзостью запустения и три раза в неделю он ходил на работу.

До Ирины на Гражданку нужно было добираться сначала на метро, обдавая близко стоящих граждан помойкой полумертвого организма, потом, истекая жизненными силами, — в парилке троллейбуса. И Юрьев мужественно поехал: впереди маячила перспектива счастливого избавления от мук посредством бутылки, выклянченной у бывшей жены…

В вагоне метро некоторое время он старался не дышать, но кислородное голодание помутило его рассудок, и он, сделав со свистом глубокий вдох, тяжело выдохнул прямо в умиротворенные лица соседей, которые сразу заторопились к выходу, как-то криво улыбаясь Но Юрьеву было все равно; ему важно было не умереть до того, как он получит от бывшей жены гуманитарную помощь.

Выходя из метро, Юрьев услышал молодец кий акцент бойкого зазывалы, приглашавшего вкусить от кавказского гостеприимства. Недалеко от входа в метро, рядом с ларьками, набитыми всякой турецкой дрянью и заграничными напитками типа made in Apraskin Dvor, в мангале готовились угли. Молчаливый чернявый мальчишка следил за поленьями, а его старший товарищ — со сверкающими глазами, черноусый и белозубый, как Бармалей (в общем, кровь с молоком!), — показывал желающим живого молодого барашка, заостряя внимание на безусловном качестве грядущего шашлыка. Правда, рядом уже лежали горы мяса. Но барашек был просто необходим хозяину для победы в конкурентной борьбе: какая-то мятая и немытая особа продавала в двадцати метрах от него жареные сосиски в тесте Плевать Юрьев хотел на жареные сосиски и шашлыки! Но возле Бармалея стояло несколько ящиков с пивом «Балтика», темным и живительным.

Как бы нехотя Юрьев подошел поближе к шашлыкам, надеясь на какую-нибудь чудесную встречу со школьным товарищем при деньгах или, на худой конец, на знакомство с восторженным командированным, которому он за бутылку пива мог бы на время стать гидом.

Бармалей начал свою рекламную компанию. Положив ягненка на стол и ловко связав ему копытца, он, все время весело поглядывая на зрителей, взял одной скрытой рукавом рубахи рукой Перочинный нож с почти стертым от бесконечной правки лезвием, а другой по звериному сильной и волосатой сжал морду животного.

Мальчишка, оставив дрова, все так же молчаливо подошел к Бармалею держать связанного ягненка.

Кавказец показал почтенной публике свой нож и попросил нервных удалиться. Нервные с круглыми глазами и возмущенно поднятыми бровями удалились Юрьев был нервный, но он не удалился, потому что все еще надеялся на счастливый случай.

На секунду замерев, кавказец ловким движением вогнал лезвие ножа куда-то между грудной клеткой и животом ягненка, а потом сделал небольшой глубокий надрез. Отложив нож, он сосредоточенно полез рукою в полость судорожно забившегося ягненка и вдруг оглянулся.

Юрьев перестал дышать, потому что Бармалей долгим и тяжелым, как разбойничий кистень, взглядом заглянул ему в глаза. Юрьев хотел отвести взгляд, но не смог оторваться от темных глазниц кавказца. Нанизанный на этот неотрывный взгляд. Юрьев дрожал всем телом, словно живая бабочка на булавке…

Зажмурившись, кавказец громко засмеялся. Смех этот удушливым облаком поднялся над толпой испуганных зевак, парализуя волю Бармалей вновь повернулся к ягненку. Все это длилось не больше секунды, но Юрьева бросило в холодный пот Бармалей тем временем, нащупав что-то важное для себя в овечьей утробе, чуть повернул руку, словно пытаясь там что-то открутить. Ягненок дрыгнул ногами в последний раз и вытянулся.

Кавказец молча вынул свою уже мокрую, но, как ни странно, не обагренную кровью агнца руку из полости и снова взял нож.

Несколькими выверенными движениями он сделал на теле ягненка нужные надрезы, после чего с помощью сосредоточенного мальчика начал, как чулок, снимать шкуру с умерщвленного животного.

Из-под белоснежной с кремовым оттенком изнанки показались стянутые перламутровыми пленками еще едва обозначенные мышцы младенца. Плоть была горячей — она парила… Многие из наблюдавших были уверены, что ягненок еще дышит. И нигде не было видно ни капли крови.

Юрьев вдруг понял, что это скорее представление, чем прилюдный забой скота, так сказать, жертвоприношение понарошку, которое должно кончиться каким-нибудь хитрым фокусом, в результате которого ягненок, вновь обретя шкуру и жизнь, весело заблеет перед одураченной толпой.

И все же не собственно фокус был тут главным. Главным было то-и Юрьев почему-то был в этом уверен, — что сей фокус кавказец припас именно для него.

«Во дает!» — сказал кто-то в толпе с едва уловимой тоской и ноткой обреченности в голосе.

«Профессионал. Ничего не скажешь, знает свое дело!» — поддержала толпа без особого энтузиазма.

Подбадриваемый языческим страхом толпы, наэлектризованной почти мистическим действом жертвоприношения, Бармалей, весело сверкая красноватыми белками своих черных очей, с дьявольским артистизмом продолжал работу. После того как шкура с ягненка была снята, мальчик вынес из ларька эмалированный таз.

Еще раз оглядев почтенную публику, в полной тишине расширенными зрачками следившей за ритуалом свежевания, Бармалей улыбнулся во весь свой рот, неожиданно предъявивший окружающим не банальные тридцать два, а все пятьдесят четыре, причем по-акульи агрессивных зуба, и перерезал ягненку горло. Широкой алой струёй хлынула в таз легкая, пенящаяся кровь агнца, наполняя эмалированную емкость горячим соком жизни. Чернявый мальчик беззвучно смеялся, глядя на Бармалея…

Юрьев отвернулся, чтобы облизнуть губы, и его стошнило.

— Давай, иди отсюда! Я сказал — нервным удалиться! — кричал кавказец, грозно надвигаясь на него все с тем же ножом в руках.

Юрьев торопливо пошел прочь от притихшей толпы и разбушевавшегося Бармалея. который вопил ему вслед что-то насчет настоящих мужчин. «Интересно, — думал, стремительно идя к остановке троллейбуса. Юрьев, которому на время полегчало, станет ли кто-нибудь из толпы теперь есть этот самый шашлык? По-моему, духанщик утратил чувство меры. Хотя, наверное, многим нравится: вот так — с дымящейся кровью и предсмертной судорогой…»

В троллейбусе, на задней площадке которого Юрьев, как селедка, болтался в жиденьком рассоле недовольно пыхтящей толпы, работавшее с перебоями сердце его внезапно собралось покинуть бренное тело сначала упав куда-то в ноги, оно потом вдруг подпрыгнуло к самому горлу и забилось там угодившим в сачок мотыльком. Юрьев смертельно испугался и схватился обеими руками за горло. Он сейчас чувствовал себя тяжелым хрустальным сосудом в руках младенца. Соседи, видя его позеленевшее лицо, с радостной готовностью расступились, чтобы дать наконец человеку спокойно умереть. Но Юрьев совсем не собирался умирать здесь, в общественном транспорте, распластавшись в грязи своим дурно пахнущим развеселым праздником жизни телом поверх плевков, фантиков и подсолнуховой шелухи, с выпученными глазами и перекошенным ртом! Нет, он не доставит такого удовольствия этим почтенным зевакам, только и ждущим его предсмертного хрипа Он не допустит, чтобы крепкие веселые парни в белых халатах брякнули его, еще не остывшего от жизненных коллизий, словно пошлый куль с мочевиной, на брезентовые носилки и потом повезли бы под аккомпанемент плоских анекдотов и жеребячьего гогота в какой-нибудь районный морг на суд прозектору…

Поймав сердце где-то чуть ниже ключиц и зафиксировав его там усилием воли. Юрьев поклонился почтенной публике с вымученной ухмылкой и, философски заключив: «Если я не умер, значит, я для чего-то еще нужен на этом свете!» вывалился из троллейбуса на волю.

На лестничной площадке, напротив квартиры бывшей жены. Юрьева окликнул какой-то изрядно пьяный мужичище, пытавшийся открыть дверь соседней квартиры: — Ты куда, мужик, намылился? — К жене.

— Мужик, у этой бабы нет мужа, понял?

— А вам-то что из того? Я по делу, ответствовал Юрьев, не глядя на небритого истца внушительных размеров в пропахшей потом футболке и грязных джинсах.

— А мне плевать, что ты по делу. Я Валера, я здесь живу. Это моя баба! Понял? сказал он Юрьеву, приблизив свое с низким лбом измятое лицо. На распахнутой груди его синели нехитрые жанровые сценки, посвященные вынужденному одиночеству, и недвусмысленные знаки, символизирующие томление плоти. На пальцах его были страшные перстни необычайной синевы.

Юрьев вопросительно посмотрел на Валеру, изо рта которого часть зубов была изъята временем, а красное, с ноздреватой кожей лицо, собранное в ранние складки богооставленности, было вдоль и поперек исписано бурным прошлым.

— Ну, значит, будет моя. Ты че смотришь, козлина? Иди отсюда, пока я не рассердился. Иди, пока ходить можешь…

Но Юрьев уже позвонил, и уйти теперь, скрыться с глаз этого татуированного «женишка» своей бывшей жены было просто невозможно. Хотя, конечно, и стоило потихонечку стушеваться, чтобы, во-первых, избежать грубого физического воздействия со стороны пьяного Валеры, а во-вторых, сейчас же поехать в институт, где сослуживцы опохмелили бы его в шесть секунд. Юрьев очень испугался, но все же стыд переборол страх.

Валера зло и выжидательно смотрел на сгорбившегося и притихшего Юрьева, который подошел поближе к двери и молил Бога, чтобы Ирина сию же секунду щелкнула замком. И замок щелкнул, и бывшая жена открыла дверь.

— Заходи, — сказала Ирина, недоуменно посмотрев на Валеру красными заплаканными глазами, и сразу пошла в комнату.

Получив увесистый пинок под зад, Юрьев, не оборачиваясь и пожимая плечами, мол, что уж тут поделаешь, грубиян! — стремительно влетел в прихожую. Развернувшись, он быстро хлопнул дверью, боясь, что разгневанный Валера бросится за ним в квартиру и приведет в исполнение свои угрозы.

Послушав некоторое время прижатым к двери ухом отборный Валерии мат. Юрьев на цыпочках отправился вслед за бывшей женой, шакаля вороватым взглядом по закуткам и полкам давно не прибираемой квартиры в поисках какой-нибудь стеклянной формы со столь вожделенным содержанием. Но пытливый взгляд следопыта ничего более или менее алкогольного не обнаружил.

— Юрьев, пока не забыла: мне сюда звонил Седов — до тебя он не смог дозвониться. Так вот, он очень волновался и просил поскорее тебя найти. У него там для тебя что-то важное: он что то там обнаружил, что-то такое, о чем даже сказать не может по телефону, и хочет показать тебе. Ну, в общем, тебе надо с ним срочно встретиться… но только не сейчас. Я позвала тебя совсем по другому поводу, — скороговоркой сказала Ирина.

Она сделала паузу и, собравшись с мыслями, села за покрытый старенькой скатертью стол. Не глядя на Юрьева, Ирина стала говорить:

— Игорь восемь дней назад не вернулся с тренировки. Знаешь, Юрьев, первые дня три я как и ты сейчас, не очень беспокоилась — уже привыкла к его путешествиям, о которых он даже не сообщал. Да и потом не очень волновалась, даже когда его дружки стали сюда приходить и спрашивать, где он… Но вчера мне приснился сон. Не смейся, ты ведь знаешь, что мне сны не снятся… Но тут приснился, такой ясный, яснее, чем наяву, и… такой страшный. Мне снился Игорь, он был связан, нет, скорее опутан какой-то паутиной — склизкой такой, тягучей, голос Ирины вдруг сорвался, и она, приложив к глазам влажный комочек платка, стала всхлипывать, — которая, словно кокон, делала его совершенно неподвижным… Да-да, он был, словно в коконе. Вокруг него стояли люди, лиц которых я никак не могла разглядеть; они были уверены в себе и бесстрастны. Нет, они совсем не мучили Игоря, не били, не пытали — они его к чему-то готовили. К чему-то… не перебивай меня, — Ирина даже подняла руку, — к чему-то такому, к чему я даже в мыслях боюсь подступиться… Знаешь, там, во сне, в общем, ничего такого ужасного в сущности и не было. Было одно лишь ощущение страха, знаешь, такого животного, невыносимого страха… И все они, стоящие вокруг Игоря, понимали, что я чувствую страх, и это им особенно нравилось… Потом Игорь стал бредить: «Помогите мне, помогите мне», — и вновь замолчал, словно заснул. И тут появился ты, Юрьев, и бросился на них. Видимо, в этом сне ты знал что-то такое, что мне было неизвестно… С криком ты напал на них в каком-то диком отчаянии, они просто ударили тебя и опрокинули навзничь. Потом они били, били тебя ногами, не вынимая рук из карманов, словно это была просто игра… А я только кричала, я ничем не могла помочь тебе…

— Это же всего лишь сон, обыкновенный кошмар! — закричал Юрьев. — Так значит, ты все придумала на основании сна?

— Нет, Юрьев, это не просто сон…

— Ну уж нет, — раздраженно говорил Юрьев, в самом деле встревоженный сновидением жены. — Если все кошмары принимать близко к сердцу, можно свихнуться. Мне, например, почти каждую ночь всякая гадость снится, вот хотя бы сегодня! Но я ведь не рву на себе последние волосы и не пытаюсь приплести бред к действительности и не бегаю по этому поводу в милицию. Если бы я, как ты, придавал им значение, то уже давно бы маршировал на Пряжке в веселенькой компании. Выбрось этот сон из головы и успокойся… Может, Игорь как раз сейчас по лестнице поднимается сюда…

— Знаешь, я ведь уже все больницы обзвонила и… морги. — У Ирины вновь мелко за дрожали плечи, и она с силой прижала платок к губам. — Его нигде нет.

— Ну вот видишь! — почти радостно вое кликнул Юрьев. Ему хотелось побыстрее успокоить бывшую жену, чтобы приступить наконец к своим тайным замыслам. — А ты паникуешь!

— Я и в милицию заявила. Они внесли его данные в компьютер и сказали, что будут искать…

— Значит, найдут, Ира, обязательно найдут, это ж милиция…

Но Ирина упрямо крутила головой, словно не слыша бывшего мужа.

— А вчера днем я поехала в церковь на Серафимовское кладбище свечку за Игоря поставить. Там ко мне подошла старушка-свечница. Знаешь, Юрьев, я ей все рассказала: и о том, что пропал Игорь, и об этом сне.

И свечница послала меня за город, по ветке от Купчина — за Пушкин, к одной провидице по имени Параскева, что живет в сторожке при кладбищенской церкви. Сказала, что Параскева мне поможет… Ну, я сразу и поехала. Вышла на той станции, иду по дорожке. Не успела и двадцати шагов сделать, как навстречу мне идет маленькая такая, словно ребенок, старушка и кричит: «Что ж ты мне мужа своего не привезла? Без него ничего тебе о твоем Игоре не скажу!» Тут я на колени перед ней и упала, хотела молить старушку, чтобы она сказала мне, что с Игорем… Еще рот открыть не успела, только глаза подняла, а бабулька-то слепая. Толя, у нее глаз нет, а она видит, по дороге сама без палочки и поводыря бегает и все о нас знает… Поедем, Толя, сейчас же поедем, она знает, где наш Игорь.

— А тебе эта слепая часом не пригрезилась? — раздражаясь, ядовито спросил Юрьев. — Тебе, Ира, надо бром принимать и витамины в задницу колоть, а то вперед меня загремишь на Пряжку…

И тут Ирина, подняв на Юрьева полные слез и мольбы глаза, сказала:

— Хочешь, я на колени встану? — И она медленно, все также глядя прямо в глаза Юрьеву, сползла со стула на пол.

— О нет! Хватит! Бабские глупости! — орал Юрьев, словно вдруг потеряв под ногами опору и придя от этого в полную растерянность. — Ладно, если тебе так надо, то едем, только поскорее… Но ведь меня ждет Седов, и мне голову оторвут, если я не приду сегодня в институт и не подпишу им их сраный акт! А-а, ну и пусть оторвут! Давай быстрее, поехали к твоей слепой! Ну что, что ты там на полу делаешь? Вставай же, едем, едем…

Не смея попросить у плачущей жены на опохмелку, но втайне надеясь задержаться по дороге до Витебского вокзала у одного из пивных киосков за ее счет, Юрьев первым решительно вышел за дверь.

По дороге до вокзала ему, однако, так и не удалось подлечиться; всякий раз, проходя мимо сумрачного скопления жаждущих выздоровления страдальцев, он украдкой поглядывал на жену. Но Ирина была уже вся там, у слепой старушки, а он еще не настолько опустился, чтобы, хватаясь за сердце, хныкать и попрошайничать. В общем, он так и не нашел в себе спасительной наглости. «Вот и хорошо, — думал он, — теперь в электричке сдохну. Так мне, дураку, и надо!»

В вагоне Юрьев очень неудачно сел у самого окна, и застрявшее в зените солнце всю дорогу лупило по нему прямой наводкой. Он с отвращением смотрел на пролетающие мимо зеленые холмы с кособокими строениями на макушках, рваные лоскуты огородов с копошащимися в земле огородниками: пузатый мужик в картузе и семейных трусах, сползших под огромный щетинистый живот, орудовал платиново горящей на солнце лопатой; двуспальная баба в розовом атласном бюстгальтере пестовала, как огромная индюшка, своих босоногих и по-телячьи счастливых отпрысков.

Вагон раскалился, как жаровня…

«Пивка бы, хоть кисленького», — уныло мечтал Юрьев. Он так и не сумел опохмелиться, и поэтому тихо страдал до самой станции, где проживала слепая Параскева.

На станции, пару раз глотнув лесной свежести и вдохнув натуральных лесных ароматов, Юрьев, как-то сразу по-стариковски сгорбившись, смирился с перспективой похмельной ломки. Он лишь попросил Ирину идти помедленнее, чтобы иметь возможность, не вмешиваясь в процесс личной реанимации, контролировать, однако, робкую работу своих внутренних узлов и сочленений, начинавших со скрипом оживать на лоне природы. К вечеру они должны были и без помощи малых доз алкоголя сложиться в работоспособный организм.

Юрьев даже заулыбался.

В спрятавшейся среди гигантских кладбищенских тополей деревянной одноглавой церкви, когда-то с любовью выкрашенной в яркий изумрудный цвет, а теперь поблекшей до привычного глазу серо-зеленого, они сразу отыскали Параскеву.

Маленькая старушка, стоя у одной из иконок, шепотом говорила с кем-то невидимым, обращаясь прямо к стене. Во время этого диалога с невидимым существом она то и дело шикала по сторонам и трясла за подол черное вязаное платье, словно пытаясь кого-то стряхнуть. Она то улыбалась, то грозила пальцем, и Юрьев все время озирался по сторонам, ища того, невидимого.

В церкви уже закончилась литургия, поэтому было почти пусто.

Юрьев, а ты крещеный? — шепотом, на всякий случай, спросила Ирина.

Мать говорила, что крещеный, не очень уверенно прошептал в ответ Юрьев.

Ирина с трепетом подошла к старушке, которая, не оборачиваясь, стала что-то говорить ей. Потом Ирина просигналила Юрьеву, чтобы он подошел.

— Ну вот И пришел Анатолий, — не оборачиваясь, сказала Параскева. — Что, замучил он тебя? Все пугает, пугает… А ты больше не бойся и лопаткой больше не дерись. Вот посрамишь его смелостью, он и отойдет от тебя, не станет больше Мучить. Ты крест-то носишь? Нет? Плохо… На тебе крестик. Ты только теперь его никогда не снимай. Юрьев оцепенел от пробравшего его до костей языческого ужаса перед этим бредом слепой. Зачем же ты вино пьешь, родимый? Тут Юрьев удивленно вскинул брови, ведь он стоял от старушки в пяти шагах и даже не дышал! Не надо тебе пить… Зачем от жены ушел, зачем послушал ее? Нельзя А ты с мужем почему не живешь, не терпишь? Вот сынок и пропал… Он, бедненький, за вас теперь отвечает, так-то. И никто ему не поможет, никто… Кроме вас. Все ваши грехи на нем, все до одного…

— Где же он, бабушка? — почти закричала Ирина. — Что с ним?

— Не кричи, живой он… пока. До воскресения живой, а там…Тебя, отец, ждет, только вот где он — не знаю, не открыто сие. Спасай Анатолий, Игоря своего. Если душу свою за него положишь — спасешь. И не бойся, если веришь, что найдешь, все по-твоему будет. А ты, мать, молись. Божьей Матери молись. Молитва твоя материнская за него самая сильная — посильнее моей будет. И за мужа молись крепче: помощь ему будет. Без твоей любви] он до сыночка не доберется… Силы там земляные, подземные, все черно. Там и войско без любви погибнет…

Когда Юрьев под рук выводил рыдающую Ирину из храма, слепая Параскева крикнула им вдогонку:

— Ты, Анатолий, никаких бумаг-то не подписывай, иначе пропадешь!

Ирина так и не успокоилась до самого Питера: все время плакала, то и дело жалко и просительно смотря на Юрьева, как бы спрашивая: «Ты ведь найдешь его, правда?»

Юрьев ничего еще не знал: как искать, где?.. Но слепая старушка потрясла его!

Скажем, то, как зовут его и сына, старушке могла сообщить Ирина, как, впрочем, и о разводе… Хотя Ирина и клялась, что ничего подобного старушке не говорила и что все это она сама каким-то непостижимым образом знает. Но вот про лопатку, про его. Юрьевские, кошмары откуда ей известно, если он в церкви не произнес и слова?

Но самым удивительным было то, что живущая далеко за городом старушка, похоже, действительно знала о том, чем он терзался последние дни: о той злосчастной экспертизе и липовом акте, под которым разные люди независимо друг от друга принуждали его, Юрьева, поставить свою подпись. Кстати, Седов мог искать его только по этому поводу. Интересно, что же такого важного, о чем нельзя даже сказать по телефону, он собирается сообщить мне?

Началось все это неожиданно, примерно пять дней назад.

Его, когда-то подающего надежды инженера-аналитика, а теперь спившегося и почти потерявшего квалификацию, неожиданно вызвали в дирекцию.

«Увольнять будут», — безразлично заметил про себя Юрьев.

Но директор, Игорь Сергеевич, неожиданно ласково заговорил с ним; спросил, не думает ли «старина Юрьев», что ему пора уже возглавить лабораторию, поскольку за его плечами огромный опыт аналитика-практика.

Юрьев опешил: это его-то, пьяницу, прогульщика, в последнее время сидящего на минимальном окладе и только благодаря профсоюзной организации еще кукующего тут в инженерах, а не за воротами с тридцать третьей статьей в кармане и с дружками из подвалов в обнимку, хотят сделать завлабом?! Место, конечно, не слишком денежное, но почетное и перспективное…

Но как же тогда быть с его запоями, несвежими сорочками и мерзостью запустения во рту?

Правда, Игорь Сергеевич сначала поручил Юрьеву произвести тщательнейший при этом он даже повысил голос и покачал указательным пальцем, дабы заострить внимание почтенной публики в лице все того же изрядно помятого инженера Юрьева анализ одного вещества — так, каких-то отходов металлургического производства, ввозимых в страну за немалые деньги, столь необходимые теперь многострадальной родине.

Директор также сообщил ему, что данные отходы, по свидетельству компетентных специалистов, могут быть с успехом и выгодой использованы в народном хозяйстве, хотя это, конечно же, не главное. Главное то, что судно с отходами, Которые по железной дороге должны будут далее следовать на Урал, уже не сколько дней находится в порту и пока не разгружается до завершения экспертной оценки груза на различные вредные компоненты Одним из них была радиоактивность ею ка1 раз и занимался Юрьев последние пятнадцать лет.

Игорь Сергеевич показал Юрьеву бумагу акт, где среди экспертов, которые должны были произвести различные исследования, был и Юрьев Анатолий Иванович, инженер-физик Многими экспертами, в том числе и его сослуживцем Седовым и завлабом Сысоевым, акт был уже подписан; оставалось две-три фамилии.

— Ну, вы прониклись важностью постав ленной задачи? — весело спросил его директор. — А посмотрите, какой уровень, какие все фамилии! Можно сказать, гордость советской науки! тут директор озадаченно хмыкнул, поскольку, во-первых, сии фамилии были известны лишь в институтской бухгалтерии и отделе кадров, а во-вторых, советской науки не существовало вот уже несколько лет.

И Юрьев проникся. Он даже дал себе слово завязать с выпивкой… на время. «Но почему все же я?» — недоумевал он В их институте работала масса квалифицированных сотрудников со степенями и безупречной репутацией, которые с готовностью и рвением выполнили бы это директорское задание, не сулившее ничего, кроме почета. Нет, все было весьма странно. С чего бы начальству так возлюбить его?

Когда Юрьев, озадаченный грандиозным предложением, вышел из кабинета директора, он столкнулся с Седовым, который явно караулил его у дверей приемной.

— Ну, как аудиенция? Ну и шмонит от тебя, Толя! — Печень не справляется с нагрузкой, вот и пахну.

— Ладно, пойдем ко мне, — сказал он Юрьеву и потащил его к себе в лабораторию.

— Выпьешь? — спросил Седов Юрьева, наливая в мензурку спирт. — Не боись, у меня ректификат.

— Пожалуй, нет. Мне надо новую жизнь начинать, со скрипом напряг волю Юрьев.

— Ну ты даешь, Толя! Молодец, хвалю! А я выпью.

— Ты что меня позвал, Седов? — спросил Юрьев коллегу, который, опрокинув себе в горло миллилитров тридцать спирта, сразу же сделал большой глоток чая из кружки и вкусно чмокнул губами.

— Во! Седов показал ему большой палец. Люблю, когда гидролиз проходит прямо в желудке… Да, Толя, даже пьем по науке, так сказать, согласно старику Менделееву. — Кровь ударила Седову в лицо, глаза его прослезились. Ну, что тебе посулили наверху за эту самую экспертизу? Только не говори, что за так работать будешь.

— Старикан намекнул на завлабство, но, возможно, что это чухня.

— Сам ты чухня… Мне вот он ничего не пообещал, зато спонсоры одарили. Видал? Седов показал Юрьеву доллары. — Три по сто, то есть триста. Хотели, чтобы я ответственно подошел к выполнению экспертных анализов. Во дают, можно подумать, что их доллары что-то изменят в показаниях аппаратуры! Я им так и сказал. А они говорят: конечно, конечно.

— А доллары-то за что?

— Не знаю. Говорю им, что ничего я в этом порошке не нашел, а они мне в ответ: конечно-конечно, спасибо-спасибо… и бабки в карман суют: примите за доблестный труд. Юрьев, такие люди за просто так бабки не дают. Такие скорей отнимают и бьют по башке А порошок-то чистый. Вот и сижу теперь, жду, когда они за деньгами своими вернутся. Боюсь тратить.

— Ты же сам говоришь, что по твоим параметрам порошок чистый?

— Чистый, Юрьев.

— Так зачем они тебе деньги дали, если ты и без денег им это определил бы?

— В том-то и дело. Толя. Поэтому, как видишь, я и сажусь на «кочергу». Все, ухожу в межзвездное пространство — от греха подальше. Вообще-то, надо бы еще с этим порошком повозиться. Не нравятся мне эти спонсоры…

Юрьев вышел от Седова, недоуменно пожимая плечами.

В тот же день он отнес часть порошка своему университетскому приятелю биологу Крестовскому: пусть биология попробует разобраться в нем или хотя бы намекнет, зачем прижимистые джентльмены выкладывают триста баксов за результат, который можно получить бесплатно?

Гамма-анализ веществе проведенный Юрьевым, показал незначительное превышение радиоактивного фона над предельно допустимым. Однако, согласно инструкциям, груз не проходил по этому показателю. Юрьев самым тщательным образом составил отчет о результатах исследования проб, написал свое заключение и передал его в дирекцию.

Игорь Сергеевич вновь вызвал Юрьева. Седовласый и царственный, он сидел на кожаном диванчике, широко, словно гордый буревестник, раскинув на спинке руки-крылья, окольцованные Перстнями желтого металла с турмалином и агатом. Рядом на столике остывал его кофе в фарфоровой чашке — душистый и густой.

Юрьев, почтительно вытянувшись в струнку у открытой двери директорского кабинета, ждал приглашения…

— Что вы там стоите, Анатолий Иванович? — с простодушной улыбкой сказал дирек тор. — Закрывайте дверь и присаживайтесь, — директор указал на шикарное кожаное кресло как раз напротив своего диванчика, — кофейку попьем. Вот, — указал он на чашечку с блюдцем без рисунка, — у нас все скромно, как в Европе Екатерина Алексеевна, принесите нам чего-нибудь.

Секретарша Игоря Сергеевича внесла на подносе непочатую бутылку коньяка, две рюмки и бутерброды Юрьев заметил, с какой собачьей тоской деректор стрельнул глазами по ее крутым формам, обтянутым джинсовой юбкой. Собачье в глазах Игоря Сергеевича совсем не вязалось с царственно-львиным во всем его благородном облике.

Улыбнувшись обалдевшему Юрьеву, Екатерина Алексеевна удалилась, увлекательно перекатывая литые округлости ниже сильной спины.

— Вы не против, Анатолий Иванович? — спросил директор, наливая ему полную рюмку. — Настоящий армянский, не бойтесь.

Юрьев запьянел после первой же рюмки. Глупо улыбаясь, он слушал рассказ директора о его последней командировке в Германию. Игорь Сергеевич почем зря клеймил проклятых буржуев и все говорил, как сильно соскучился он там по дому, черному хлебу, родной речи, наконец, по обычной русской красавице из средней полосы, которую (Юрьев даже замер и удивленно поднял брови) так хорошо со счастливым смехом повалить на заре в теплое, пряное сено…

— Терпеть не могу Европу, но что поделаешь? Ездить-то надо: тамошние ученые просят, приглашают… Ну как им откажешь, все же коллеги!

Пока они не допили коньяк, директор все распинался о чуждом и совсем ему не симпатичном волчьем мире капитала. Приятно утонув в теплой скрипящей коже кресла. Юрьев не возражал седовласому рассказчику, жалующемуся на свое нелегкое бремя директорства.

— Эх, махнуть бы сейчас на охоту! — мечтательно вздохнул жалобщик — как поговаривали в институте, никудышный охотник, ничего не смыслящий ни в оружии, ни в охотничьих трофеях.

— Вы, Анатолий Иванович, наверное, недоумеваете, почему старик поручил это дело именно вам, простому физику, ведь так? Так, так! Вы ведь у нас работаете около пятнадцати лет? Ну и кто, скажите, кроме рядового аналитика, может знать все тонкости ядерного анализа вещества, все, так сказать, хитрости? Только непосредственный исполнитель, такой вот дотошный, как вы… Смотрите-ка, ведь вы ничтожное это превышение над предельно допустимой дозой подцепили. Браво, отличная работа! Я всегда, на всех совещаниях не устаю повторять: доверяйте рядовому персоналу, доверяйте, никто лучше их не знает нашей специфики. Должен вам сказать, Анатолий Иванович, что я в вас не ошибся, молодчина, высоко держите марку института!

Юрьев только широко улыбался пьяной своей улыбкой в продолжение этой директорской тирады; все никак не мог поверить счастливому повороту судьбы.

— Да-а, и ведь никто, кроме вас, таких вот рядовых, но ответственных и высокопрофессиональных физиков, не представляет, сколь условны все эти рамки и ограничения, — продолжал тем временем директор. — Ну, скажите на милость, какая-то пара-тройка лишних десятков микрокюри — и уже нельзя, некондиция. То есть вредно, опасно. Помилуйте, да кто же эту опасность выдумал? Столичные чиновники: всякие СЭСы, Атомнадзоры. Подумать только, Мария Склодовская брала в руки радиевые образцы, по своей активности в тысячи раз превышавшие эти самые предельно допустимые дозы, и ничего. Сам я, будучи еще студентом, ежедневно возился с радионуклидными источниками, даже таскал их в кармане, и здоров, как видите. До пятидесяти шести дотянул и еще на пару десятков рассчитываю… Да кому же тогда все эти немыслимые рамки нужны? Все им, чиновникам. Ведь иначе придется им подыскивать себе новую работу. А тут сиди, выдавай или не выдавай разрешения — только и всего, да надувайся, как жаба, от сознания собственной исключительности… Да, был Чернобыль. Был. Сие — факт истории… Но ведь там мы-то с вами знаем! — активность почв и грунтов была в сотни, тысячи раз выше. Или вот взять хотя бы наши пески: в них, благодаря изотопу калий-сорок, активность иной раз такая же, как в этих самых отходах будет. Верно?

Юрьев был согласен с директором. Все эти нормы берутся чиновниками с потолка. Вопрос в должной степени еще нигде в мире не изучен. Вон, иные деревни и по сей день стоят прямо на урановых месторождениях, и народ тамошний десятилетиями радоновую воду пьет да еще и похваливает. И смертность у них не выше, чем в других местах, и рождаемость не хуже. Да и дети нормальными рождаются, а не с двумя головами… Никто толком так до сих пор и не знает даже, сколько рентген должен получить человек для летального исхода. Кому не хватит и шестисот, а кому и двухсот достаточно. Очень уж индивидуально реагирует организм на радиацию…

Но ведь есть инструкция, где черным по белому выведены все нормы, и, согласно ей, отходы, что томятся теперь на судне, должны благополучно вернуться, так сказать, на круги своя — к отправителю груза, в Европу.

Юрьев думал о том, что если он подпишет акт, фактически пропускавший груз на Урал, то в целом, конечно, не пойдет против истины. Превышение над узаконенной инструкцией дозой было незначительным, а сама активность груза просто смехотворной по сравнению с тем материалом, с которым он обычно имел дело…

— Но ведь не могу же я подписать акт на пропуск груза на основании собственного заключения, из которого следует, что груз по гамма-активности не прошел, а вы, в свою очередь, не можете отменить или изменить инструкцию. Я с вами согласен, но как же мне быть?

— Эх, молодой человек, — досадливо произнес директор, — я бы и сам подписал этот акт,| да не могу, НР тот уровень. Вот мы тут с вами! обмениваемся мнениями (Юрьев хмыкнул), и вижу я, что мыслим мы одинаково, мыслим как высокопрофессиональные специалисты, как знатоки… Так неужели мы, физики, пойдем на поводу у чиновников и позволим им творить, как теперь принято выражаться, беспредел? Ради истины, Анатолий Иванович, ради ее, родимой, мы просто пойдем на хитрость.

— На какую хитрость?

— Ах, да что же здесь непонятного? Ну просто перепишем заключение, где цифра будет соответствовать той, чиновничьей! Так и быть, не будем дразнить гусей и доказывать с высоких трибун, что принципиальной разницы между двумя этими цифрами нет, и обе они ничтожны по сравнению с действительно опасными и губительными для человека… Вот я тут уже и новое заключение подготовил. Оцените, Анатолий Иванович. Чего тянуть, пусть едет этот чертов груз на Урал, страна получает деньги, а рядовой физик Анатолий Иванович Юрьев-славу… Да, вот еще и приказ о вашем назначении. Ваш-то завлаб на пенсию попросился. Чего же задерживать старика?

Уже взяв ручку, любезно протянутую ему директором, Юрьев понял, что его купили, но дорого или не очень — этого понять он пока не мог.

Разрешите мне немного подумать, ну, хотя бы до завтра. Вы правы, я все понимаю, Юрьев уже успел достаточно протрезветь, что бы невооруженным глазом увидеть в ситуации какой-то подвох с далеко идущими последствиями, но все же моя профессиональная репутация может пострадать, ведь данные могут перепроверить и здесь, и там, на Урале…

Да что вы о своей репутации беспокоитесь, что из мухи слона делаете? уже раздраженным, не терпящим возражения тоном, говорил возбужденный Игорь Сергеевич. Не будет никто проверять больше, а если и проверят, так что из того: небось, сами специалисты и не хуже нас с вами понимают, что все эти нормы и дозы херня.

И все же позвольте мне до завтра подумать, просительным тоном произнес Юрьев и встал с извиняющейся улыбкой на губах.

Лицо Игоря Сергеевича вдруг приняло сердитое выражение с рвущимися на свободу нотками свирепости. Он недовольно поглядел сначала на пустую коньячную бутылку, потом на замусоленный костюм Юрьева и резко произнес:

— Завтра в девять утра ко мне. Только без фокусов. Стране нужны деньги, а институту репутация. Вы внесены в список экспертов приказом, и никто, кроме вас, к сожалению, уже не может дать заключения.

— Даже если я умру? — попробовал было пошутить на прощанье Юрьев, но тут же прикусил язык — седовласый хозяин кабинета смотрел на него с плохо скрываемым презрением.

В тот же вечер Юрьев запил. Он чувствовал, что его подставляют. Хотя, конечно, ничего страшного и принципиального в предложенном директором варианте заключения не было: ну что там лишние двадцать тридцать микрокюри, которые даже ни чего не меняют в радиационной обстановке?

И все же здесь был подлог, и с юридической точки зрения Юрьев, пусть совсем чуть-чуть одним боком, но становился вне закона.

О, с какой радостью он оставил бы в заключении те цифры, которые получил, но разъяснил бы при этом, что ничего страшного в них нет и что эти самые предельно допустимые дозы можно без ущерба для здоровья людей хоть сейчас увеличить до полученных им этих самых злосчастных цифирей… Но Юрьев понимал, что так не сделать, что есть инструкция с нормами и дозами и что нужно либо обмануть без особого ущерба для истины, либо теперь уж точно вылететь из института с волчьим билетом.

Понимал и не мог выбрать. Не мог выбрать и наливался горькой отравой.

«А что старику-то надо? Чего он так печется об этом треклятом грузе? Денежки-то не ему пойдут, а казне. Или тут свой, особый интерес? Вон как навалился, сначала все в жилетку плакался, а потом чуть не проглотил вместе с дерьмом. Думает, если коньячку алкашу налил, то алкаш уже и служить, как жучка, должен. „Рядовой физик, профессионал, молодчина“, — словно не знает, кто я на самом деле. Интересно, какой у него тут интерес, если, конечно, исключить банальную взятку?»

На следующее утро Юрьев на работу не пошел: решил не принимать никакого решения, то есть вообще ничего не подписывать. «Проглотил» стакан и отключил телефон.

Вечером, после обычной прогулки по «местам боевой славы» с рукопожатиями и бессмысленными разговорами у пивных киосков с кружкой мутной кислятины в руках Юрьев в не вполне вменяемом состоянии с интересом выслушал дома упреки Игоря Сергеевича, который вышел на связь, как только пьяный «молодчина» включил телефон.

Юрьев выслушал директора молча, никак не реагируя на его угрозы в виде прямых ссылок на тридцать третью статью.

Игорь Сергеевич кричал, что подписать документ необходимо немедленно и что он, директор, большой ученый и общественный деятель, сейчас же лично приедет к нему, обыкновенному инженеру, злостному пьянице и прогульщику, чтобы покончить с этим ничтожным делом, которое отняло у него десять лет жизни, а у государства, может быть, веру в советских ученых…

Пока Юрьев был пьян, его нервы слабо реагировали на угрозы, но, как только хмель начинал проходить, страх наваливался на него и сознание, мучительно паникуя, искало выход из создавшейся ситуации. Но выхода не было, и Юрьев, чтобы успокоиться, принимал стакан.

На другой день вновь позвонил Игорь Сергеевич и уже срывающимся голосом попросил Юрьева забыть свои вчерашние угрозы, поскольку жизнь тяжелая и с кем не бывает (это в смысле запоя!).

Он приглашал Юрьева поскорее вернуться в родной коллектив к выполнению своих священных обязанностей. Юрьев тогда подумал:

«Что ему еще от меня надо? Ведь подпись мою они и подделать могут. Эка невидаль, любая лаборантка скопирует за шоколадку».

Но, видно, не хотели копировать, не могли почему-то.

На четвертый день затворничества, когда деньги, вырученные им от продажи на барахолке кассетного магнитофона, подошли к концу и Юрьеву уже грозила неминуемая расплата в виде долгой похмельной ломки, на квартиру к нему нагрянули два прямоугольных молодых джентльмена в тяжелых кожаных куртках.

Джентльмены с предельной ясностью сообщили опухшему Юрьеву, что в его руках находится судьба многих людей, которые затратили и деньги, и энергию, и нервы, чтобы доставить сей груз в страну, и теперь хотели бы не то что не потерять все это из-за какого-то плюгавого инженеришки, а даже и приумножить вложенные средства в соответствии со всеми законами рынка.

С вежливыми улыбочками они сообщили смертельно бледному Юрьеву, что эти самые люди пойдут на все, но деньги свои во что бы то ни стало приумножат. О, конечно, они не какие-то там гангстеры из Чикаго, чтобы стрелять в неугодных им или топить их в общественных сортирах, а деловые интеллигентные люди, которые прежде всего стараются убедить человека в его неправоте, а уж потом с явной неохотой находят более радикальное средство воздействия…

Джентльмены потребовали также вернуть им остаток порошка. Юрьев попробовал были соврать, что рассыпал порошок, когда производил измерения, но молодые люди так крепко прижали его к стенке и так жарко задышал в лицо, что он тут же раскололся и все рассказал, правда, в последний момент не совсем точно назвав им адрес Крестовского. Очень уж не хотелось впутывать в это дело приятеля.

— Если вы нас обманули, уважаемый, та нам жаль вашу любящую мать. Совсем негоже заставлять стариков оплакивать своих детей. Вы нас поняли, уважаемый?

— Трудно не понять, — ответил Юрьев, всё время пытаясь пригладить ладонью на лысой голове несуществующую прическу.

Когда джентльмены, совсем не шуточно улыбаясь, ушли, заняв поспешно согласившемуся со всеми их доводами Юрьеву на поправку здоровья, бедный «рядовой инженер» еще некоторое время ощущал на липкой от пота спине неприятные мурашки.

Тогда он решил, что завтра же, как только выйдет из своего затруднительного с холодным потом и трясучкой в членах состояния, тотчас заявится в родной институт к большому общественному деятелю, потратившему на него десять лет жизни из оставшихся двадцати, и подпишет акт.

И все же что-то внутри Юрьева, несмотря на страх получить от деловых интеллигентных людей черную метку или даже без предварительного уведомления пошлую пулю в затылок, противилось такому решению. Именно это «что-то» и парализовало в Юрьеве явленное им под страхом смерти позорное соглашательство и бухгалтерский конформизм. Как раз в этот критический момент и позвонила жена.

Юрьев с радостью связал бы пропажу сына с данным делом. Но по его подсчетам выходило, что сын пропал раньше, чем его впервые вызвал к себе директор по поводу экспертизы. Или, может, «интеллигентные люди» взяли Игоря в качестве заложника? Но в этом случае они сказали бы Юрьеву о нем, и уж тогда бы он с радостью подписал все бумаги. Ведь сама ситуация оправдывала бы его трусость. А раз не сказали, значит, пропажа сына здесь ни при чем…

И вот теперь слепая предостерегает его. Но уж об этом ей поведать никто не мог. Выходит, не зря он запил. Акт подписывать нельзя. Темное дело, если не сказать, черное.

Анатолий простился с Ириной в городе на вокзале.

— Теперь иди, Толя, и найди его. Я знаю, только ты его найдешь, — сказала Ирина и, повернувшись, быстро пошла прочь.

В небе натянуло сырости; заморосил мелкий дождь.

Юрьев устало подставил лицо дождю. «Похоже, надолго», — равнодушно подумал. И вдруг ему до слез стало жаль Ирину: все, что у нее осталось, это их Игорь.

«А у меня, — подумал Юрьев, — разве у меня есть еще хоть кто-то, кроме них?»

Он вспомнил о сыне, который — теперь он и сам в это поверил — попал в беду и которого он, как оказалось, любит сильнее, чем когда либо.

Надо было куда-то идти. Но куда?

Идти домой не имело смысла: дома его ужо могли ждать вежливые молодые люди с железными аргументами, которых он отправил по ложному адресу, надеясь еще утром в одиночку все уладить, не впутывая Крестовского Больницы контролировала жена. Кроме того, милиция тоже искала.

Что он знал о сыне такого, что могло бы помочь в поисках? К примеру, его интересы… Ну, занимался парень в боксерской секции. Он и сам, когда учился в университете, боксировал, правда, довольно скверно. Но и из Игоря боксер не получился. Это стало ясно еще после первых тренировок. Очень уж самолюбивый и обидчивый! Работать не любит, терпеть не умеет. На ринге, упрямец, синяки и шишки предпочитал осторожности и выдержке.

Через некоторое время Игорь стал пропускать тренировки под любым предлогом, а через год с радостью ушел из зала бокса в подвал — качаться. Конечно, там по голове не били, но и научить квалифицированно защищаться от чужих кулаков не могли.

Может, пойти в зал бокса и поискать там его знакомых?

Но что они могут сказать — прошло так много времени. А потом, Ирина говорит, что все друзья Игоря, не зная, где он, сами его ищут. Вот, даже домой приходили, спрашивали…

Так, вспоминая, Юрьев шел вперед, сгорбившись и подняв воротник мятого пиджака.

Его уже не ломало, и, несмотря на растущую тревогу за сына, перед Юрьевым, пусть еще где-то далеко-далеко, но уже открылась иная перспектива дальнейшего существования, нежели банальная шизофрения или принудительное лечение от алкоголизма.

Юрьев шел по улицам, с трепетом обходя идущих навстречу ему людей, которые словно и не замечали его, всякий раз норовя непременно задеть его плечом.

Каждый раз, случайно коснувшись кого либо, он весь внутренне сжимался, ожидая, что задетый сейчас же влепит ему затрещину или — того хуже — ударит кулаком. Все эти идущие навстречу молодые люди с бритыми головами и фиолетово налитыми кулаками внушали ему почти животный страх. «Такие не пощадят!»

Но еще страшнее были кавказцы. Они, вероятно, и вовсе не видели в Юрьеве человека: так, нечто, переставлявшее конечности и шевелящееся. Так, по крайней мере, чувствовал Юрьев.

Но нужно было что-то делать, к кому-то идти. И он отправился к Петру Крестовскому по прозвищу Счастливчик, который обладал светлой головой. Кроме того, Петенька еще должен был рассказать ему хоть что-нибудь о таинственном порошке.

— Опохмелишься моей «водочкой»? — со смехом спросил Юрьева Крестовский, показывая на огромную бутыль, стоявшую на стеллажной полке. Ну извини, Толя, извини, брат, не учел твое состояние. Может, за портвешком сбегаешь? Вот деньги…

— Не надо, Петя, не будем об этом… Слушай, а зачем она у тебя тут стоит? — Юрьев указал на бутыль с «водочкой».

— Сам не знаю. Стоит и стоит… Ведь в мире, брат, нет ничего бесполезного. А если это так, значит, для чего-то да стоит. Для чего-нибудь этакого!

— Ладно, ты мой порошок посмотрел?

— Нет пока, некогда. Работаю над очередным открытием, нет ни минуты свободного времени. Ведь кроме Крестовского на Нобелевскую премию претендуют еще добрых пять сотен гениев!

— Крестовский, учти: порошком интересуются разные злые гении с крепкими кулаками и толстыми кошельками. Сам я в нем ничего особенного не обнаружил, но, мне кажется, в нем какая-то собака зарыта…

— Толя, если зарыта, откопаем. Сегодня же посмотрю, так что не беспокойся.

— Петя, но я, собственно, даже не за этим к тебе… У меня ведь сын пропал.

— Ну и что?

— Да нет, Счастливчик, не что: он восемь дней назад пропал, и все очень и очень серьезно.

Крестовский перестал улыбаться и встал.

— Езжай-ка ты прямо сейчас к Коле, — сказал Крестовский, внимательно выслушав Юрьева. — Он — большой человек, больше, чем мы с тобою, вместе взятые. И, как ты сам понимаешь, если кто-то и может тебе помочь теперь, так это Коля, Николай Алексеевич, с его деньгами, информацией и связями… И потом, Юрьев, именно ты всегда был лучшим его другом. Или я ошибаюсь?

Крестовский не ошибался. Юрьев и сам подумал о Николае Алексеевиче, своем университетском товарище, улыбчивом и никогда не унывающем Кольке, неожиданно для всех их сделавшем стремительную карьеру бизнесмена. На сегодняшний день Николай Алексеевич был одним из самых богатых людей Питера. Да и не только Питера…

Коля всегда очень тепло относился к Юрьеву. Но особенно в последнее время, когда сам неудержимо богатея, взбирался по отвесной стене жизненного успеха так же стремительно, как Юрьев падал в бездонную пропасть забвения.

Николай Алексеевич всегда, если только н был слишком занят текущими делами — вы слушиванием запыленных ходоков или гнусавых жалобщиков, угощением начинающих политиков и процветающих дельцов со всех концов необъятной родины, — с радостью принимал Юрьева у себя в загородной резиденции, напоминавшей средневековую крепость, как на дрожжах выросшую на территории пионерского лагеря, однажды лишенного веселого пионерского смеха, в живописном сосновом пригороде с озером, деревянными дачами, тремя сельскими магазинами и полуобнаженными дачниками, проклинающими новые времена.

Тяжелое, красного кирпича строение, покрытое толстой голландской черепицей, с маленькими окнами-бойницами на первом этаже и довольно узкими готическими — на втором, с железными воротами и дубовыми дверями, оно могло бы вместить в себя население небольшого поселка с лошадьми, повозками и нехитрой крестьянской скотиной.

Николай Алексеевич любил это сооружение. В последнее время он предпочитал его своей четырехкомнатной квартире над драматическим театром на Литейном. Он говорил, что здесь больше свежего воздуха и свободного пространства для отдохновения утомленной хитроумными финансовыми операциями души.

Ради Юрьева, к которому он питал платоническое сердечное расположение, Коля запросто бросал какого-нибудь высокопоставленного зануду, явившегося в особняк на иномарке с охраной, чтобы с радостью исполнять желания старого приятеля… если, конечно, они не касались денег. Однажды, когда Юрьева особенно ломало с похмелья, он попросил Николая Алексеевича одолжить ему совсем небольшую сумму, правда, для отвода глаз гораздо большую, чем та, которая была необходима для покупки бутылки.

Но Николай Алексеевич неожиданно сморщился, как от зубной боли, и после долгого и трудного молчания, не глядя на Юрьева, твердо сказал, что жертвует только немощным и больным, а здоровому, умному и образованному человеку не даст ни рубля, поскольку даже малой подачкой сначала убьет в нем инициативу, а потом укрепит в нем иждивенца.

Нет, денег Николаю Алексеевичу было ну нисколько не жалко! Но он вовсе не собирался собственноручно губить своего лучшего друга Толика Юрьева — убивать в нем способность к сопротивлению, к поиску выхода из любой, даже самой тяжелой ситуации.

Николай Алексеевич настаивал на том, что Юрьев должен сам заработать каждую свою копейку, что он должен наконец пробудиться от позорной спячки и взять то, что богатейшей россыпью лежит у него под ногами. И так далее и тому подобное…

— Надо же когда-то начинать делать бабки! — почти возмущенно возопил он, глядя на пристыженного Юрьева.

А вот когда дело Юрьева закрутится, он, Николай Алексеевич, непременно придет ему на помощь поддержит и советом, и деньгами.

— А пока извини. Толя, — закончил дружескую встречу Николай Алексеевич.

После этого разговора Юрьев ни разу не просил у Коли денег — язык не поворачивался да и уши начинали гореть…

И все же он никак не мог взять в толк, почему этот, на тысячу лет вперед обеспеченный человек, так любит встречать его у себя в загородном доме и с таким упоением рассказывать, показывать, угощать? Только ли потому, что они старые друзья? Но ведь он. Юрьев, был теперь человек совсем иного круга, иного пространства. И Коля уже казался ему почти инопланетянином со своими бешеными деньгами, умопомрачительными машинами и крутыми делами. Что начинающий алкоголик мог дать всемогущему Коле, кроме, может быть воспоминания о том давнишнем университетском времени, когда они с телячьим восторгом поджидали свое будущее на скамейке в Александровском садике и вечность принадлежала им?!

Однако Юрьев почти физически ощущал, как одинока Колина душа и как по-щенячьи беспомощно она жмется к нему, ища в их встречах отдохновения… нет, пожалуй, забвения.

В обществе опустившегося Юрьева респектабельный Николай Алексеевич подспудно бежал от своего высокого общественного и материального положения, где нужно было всегда, несмотря ни на что и, так сказать, наступая на горло собственной песне, соответствовать, соответствовать, соответствовать…

И Коля радовался, как ребенок, когда приходил Юрьев. Он, словно дорогие сердцу игрушки, показывал ему свой зимний сад «Африку» или «Тропики», как он любовно называл его (увидев однажды за Полярным кругом небольшой тропический лес в теплицах, он в считанные месяцы устроил нечто подобное Прямо у себя в доме), коллекцию стрелкового оружия, облицованный итальянским мрамором камин в дубовом кабинете с медвежьей шкурой на полу… При этом он счастливо улыбался, когда Юрьев вдруг замирал от восхищения.

Как-то раз, находясь в отличном расположении духа, Николай Алексеевич, словно какому-то душеприказчику, даже раскрыл ему, сгоравшему изнутри нещадным огнем расплаты после очередного возлияния, парочку своих маленьких домашних секретов, которые, впрочем, совсем не сделали из Юрьева Али-Бабу с заветным «сим-сим» в кармане и тем более не погасили его огнедышащего нутра.

Частенько Николай Алексеевич звал Юрьева с собой на рыбалку. Но, главное, он приглашал Юрьева на охоту, да еще на какую!

Они ездили на японских джипах куда-то за Выборг и валили там кабанов; из пригородных питерских лесов привозили целые багажники парной лосятины; охотились на тетеревов и глухарей. Юрьев брал с собой сына, и тот буквально влюбился в Колю-самого меткого стрелка и самого остроумного рассказчика.

Кроме того, Николай Алексеевич не пил спиртного, что также возвышало его над остальными в еще незамутненных глазах подростка.

Коля действительно был лучшим стрелком и самым опытным охотником в тех компаниях. Охота была его первой и главной страстью, она была его жизнью. Юрьеву даже порой казалось, что бизнес, деньги, успех для Коли — только работа, что все это существует для него постольку, поскольку они обеспечивают его все растущие потребности в охоте на разнообразных представителей животного мира, которых имело смысл брать на мушку.

Как-то, примерно год назад, Коля собрался в Африку — охотиться на львов. Но с визами произошла какая-то заминка. Неделя, которую Николай Алексеевич отвел себе на сафари, уже началась, а вылет все откладывался. Тогда Леонид Михайлович, Колин личный врач и друг, предложил Николаю Алексеевичу поменять саванну с ее духотой и вездесущими кровососущими на тундру с ее свежим воздухом и бархатистыми мхами, то есть отправиться прямо в противоположную Африке сторону за Полярный круг. И Коля вцепился в это предложение обеими руками, тем более что слетать в Африку на охоту он мог всегда, а в тундру — увы, только когда пригласят.

Леонид Михайлович сделал все сам: сначала получил разрешение на въезд (вернее, перелет) на Архипелаг для всей компании, согласно списку, который передал ему Николай Алексеевич, потом приглашение от адмирала — главного человека на Архипелаге, которого он когда-то успешно прооперировал.

Николай Алексеевич наличными оплатил спецрейс «ПЕТЕРБУРГ-АМДЕРМА-2» туда и обратно и вместе с охранником, врачом и обалдевшим от неожиданности Юрьевым вылетел в край белых медведей, нерпы, нельмы и атомных подводных лодок.

На военном аэродроме, куда они плавно сели после трехчасового полета над Ледовитым океаном, их встречал сам адмирал в шинели, по-молодецки распахнутой на груди.

Дул ледяной северный ветер, который сразу прохватывал насквозь, парализуя волю и перехватывая дыхание.

Спустившиеся с трапа самолета на бетонные плиты взлетной полосы пассажиры жались в кучу и кутались в свои куртки и пуховики в надежде сохранить хоть каплю тепла, которое они везли с Большой земли.

Один только адмирал с готовностью подставлял свое горло непогоде, словно не замечал ее. У адмирала было лиловое от длительного употребления северного ветра лицо, но, видимо, плевать он хотел на всю эту обжигающую холодом ледовитость.

«Он что, не чувствует этого собачьего холода?! Или он вообще бесчувственный?!» — удивился тогда Юрьев.

«Бесчувственный» военачальник обнял у трапа Леонида Михайловича (дорогого Леньку!) и пожал остальным руку.

Через час после прибытия все они уже сидели за широким адмиральским столом, уставленном бутылками и снедью. Коля привез зелень, фрукты и коньяки, а хозяин выставил безмерно гольца, красной икры, водки и два круглых подноса с дымящимися горами мяса.

— Откуда сей деликатес, товарищ адмирал? — спросил Николай Алексеевич. Ведь это языки, верно?

— Можно просто Петр… Откуда, говоришь? Земля-матушка кормит! — Адмирал встал из-за стола со стаканом коньяка в руке и подошел к карте Архипелага. — Моя земля! — При этих словах он закрыл своей огромной с растопыренными пальцами ладонью почти весь южный остров, на котором они сейчас находились.

Среднего роста, но чрезвычайно широкий в плечах, он стоял перед ними, слегка прищурившись; расстегнутая на бычьей шее рубашка, багровое до синевы лицо с приплюснутым, как у боксеров, носом и небольшими желтыми жировиками на скулах, толстые блестящие губы, вытянутые, словно для жадного глотка, но, главное, зычный, не предполагающий никаких возражений голос все говорило о властной и волевой натуре их обладателя. Это был не просто местный царь и бог, как любят выражаться придурошные газетчики о воинских начальниках, удаленных от генерального штаба на расстояние перелета межконтинентальной ракеты Это было священное идолище Архипелага, его единственный вершитель (сокрушитель!) человеческих судеб и всемогущий распорядитель человеческих душ.

— Здесь все вокруг мое, продолжал адмирал, в четыре глотка расправившись со стаканом «Арарата» и даже не сморщившись для приличия. — Все от маленькой озерной рыбешки до личной жизни бригадного писаря и его второй жены… Эти дураки после Академии Генштаба все за Москву цепляются, грызут там друг дружку, парятся… А я сюда на волю, на стратегический простор к Полярному сиянию, белым медведям и белым ночам…

— Но ведь у вас, Петя, и черные ночи бывают, длинные-длинные, насколько я пони маю? — произнес с улыбкой Леонид Михайлович.

— Ничего, Леня. Здесь электричества хватает; у меня тут и своя «Африка» оранжерея, и своя «Атлантика» — пятидесятиметровый бассейн с голубой водой и скучающими пловчихами. Так что после ужина милости прошу на «Гавайи»! Да, и ананасами вас угощу! — Адмирал выпил второй стакан коньяку; как и после первого, забыв закусить.

«Он что, и алкоголя не чувствует?! Во мужик даже не пьянеет!» — восхитился уже пьяный Юрьев.

— Откуда ананасы-то, Петя, из вечной мерзлоты? — иронически спросил врач.

— Не надо, прямо из Африки. У меня ведь, Леня, самолеты. Да еще какие! В любую минуту могу направить их в сторону потенциального агрессора и устроить ему там светопреставление. А мои подлодки? А надводный флот? Это вам не в академию по утрам с дерматиновым портфельчиком бегать лекции всяким блатным засранцам читать. Это, брат, сила, мощь! Со мной не считаться — нельзя! — Адмирал в несколько глотков выпил свой третий стакан, даже не крякнув, и как бы нехотя впервые закусил ложкой икры. — А если эти толстозадые губошлепы там, в Москве, не угомонятся, если не начнут, наконец, уважать армию и флот, то можно и угомонить их. И угомоним!

— Ну вы даете, адмирал! Это ж бунт на корабле истории! Прямо Степан Разин! — Леонид Михайлович с искренним интересом смотрел на своего друга.

— Да эти самые говоруны Леня державу развалили. Повыпускали из лагерей всех этих дизертиров да диссидентов, так они, лагерные придурки, все в Кремль полезли учить нас, дураков, уму-разуму. Только хари себе наедают да без конца заседают… И все протестуют: права со свободами отстаивают, пока их детки совместные фирмы открывают да лицензиями на вывоз сырья приторговывают. Посмотришь на одного такого и задаешь себе вопрос: как быстро сей народный избранник, состоящий учредителем в пятидесяти СП, которые качают на Запад нефть и газ, на этом непомерно тяжелом посту станет миллиардером? Ответ: в зависимости от диаметра труб, от их предельной пропускной способности. Есть и другой ответ: в зависимости от скорости обнищания этого самого народа… Из великой империи банановую республику хотят сделать, сволочи! Тут поневоле Стенькой Разиным станешь…

В бассейн к одинокими пловчихам Юрьев не пошел — был уже не состоянии. Его и Колиного охранника — молодого приветливого парня по имени Марсель ~ разместили в одном из номеров гостиницы.

— Марсель? — пьяно спросил Юрьев, пожимая руку смеющемуся соседу. — Ты что, француз?

— Нет, татарин, — рыгающий кумысом, сказал адмирал.

— Это он не о тебе. Да и тот, о ком он вроде и не татарин…

— Может, и не татарин, но адмиралу-то виднее. Так что позвольте представиться: «морда татарская», — и Марсель, смешно наклонив голову, щелкнул каблуками меховых сапогов.

Всю ночь после обильной жирной пищи марочного коньяка Юрьева мучили кошмар! Несколько раз он просыпался, чтобы глотнуть воздуха, — задыхался. Ближе к утру пошел туалет, и там внезапно из унитаза — прямо в ноги ему — с писком выскочила черная крыса с длинным мокрицеподобным хвостом, на облысевшем сизоватом теле которой Юрьев разглядел что-то вроде кровеносных сосудов. Его словно судорогой передернуло и чуть не стошнило…

Утром адмирал распорядился, чтобы приготовили вертолет.

— Так, Леня, выбросят вас в самом лучше! месте, на берегу озера. Там баня стоит и балок — вагончик армейский. В нем пока два геолога живут. Думаю, все разместитесь. Если нет — я распорядился, чтобы на борт погрузили печку и КАПШ капитальную арктическую палатку изобретения товарища Шапошникова. Топить печку будете соляркой… За два дня замерзнуть не успеете?

— Не должны, — ответил за своего врача Николай Алексеевич.

— Ну, добре. Заодно отвезете геологам мешок с хлебом. Да, чуть не забыл, там сейчас мишки ходят. Так что поосторожнее. Ну, а если в целях самообороны мишку подстрелите — охотнадзор особо против не будет. Только я вам этого не говорил, ясно?

— Так точно.

_ Через два дня пришлю за вами вертолет. В аэропорту на обратном пути шмонать вас не будут. Я распоряжусь. Все. Счастливой охоты!

Вертолет выбросил их на берегу мертвого озера, которое, как показалось Юрьеву, боялось даже пошевелиться от холода. Вокруг лежали покатые сопки, покрытые разноцветным велюром карликовых ив, пере ходившим у подножий в бархат мхов, который под сильным ветром вдруг начинал переливаться разными оттенками или по-хамелеоньи менял окраску. Высокое чистое небо, не спеша перетекая с востока на запад, не желало иметь к земной жизни никакого отношения. В лож бине у озера было не так холодно и ветрено, как на аэродроме.

Встречали их двое: могучий бородатый геолог Слава, по всему видать, любивший креп ко выпить и закусить, а потом еще сладко поспать, и Хмурое Утро его рабочий, с одутловатым, но уже просветлевшим на свежем воздухе лицом подвального бомжа, гордо носивший это на индейский манер прозвище.

«Я не бомж, а бич! — вежливо поправлял он своего бородатого начальника. — А бич это Бывший Интеллигентный Человек! Но бывший я только для материка. Для этих же мест я, безусловно, интеллигентный человек, то есть опять бич, но уже новой формации, так сказать, интеллектуал не подвально-помоечного одиночества, а одиночества поднебесного. И чувствую я себя здесь божьей птицей Вы, господа, чуете, как от меня пахнет? Не козлом вонючим, а йодистым ветром и нежным полярным маком!»

— Хмурое Утро — единственный поэт на Архипелаге! смеясь, сказал Слава. Так сказать. Хмурое Солнце полярной поэзии! Ну прямо чукча: что видит, то и поет.

Опять накрыли стол, теперь уже походный, геологический. Охотники выставили выпивку и зелень, геологи — красную рыбу и оленину.

— Олени сейчас тысячами идут, и прямо через лагерь. Похоже, у них миграция. Лучей жизни ищут даже парнокопытные! — начал Слава, после того как все, кроме Николая Алексеевича, который и у адмирала не пил, опрокинули по первой-за знакомство. — Так что охотиться можно, прямо не выходя из палатки и не вылезая из спальника. Валите только самцов. Самок не трогайте-они сейчас с детенышами…

— А мы тут у адмирала вашего все больше языками баловались, — сказал Юрьев, заметив, как Леонид Михайлович при этом снисходительно улыбнулся.

— Так то у адмирала. На то он тут и начальник, — не глядя на Юрьева, ответил Слава| с огромным куском вареной оленины во рту.

— Ну давайте еще по граммульке, так сказать, за успех вашего безнадежного предприятия! — Слава с удовольствием опрокинул стопку с пряным напитком, только по большим праздникам посещавшим его вечно урчащую утробу, не притязательную к качеству высокооборотных напитков.

Хмурое Утро участия в застолье почти не принимал — в основном прислуживал.

Через некоторое время разговор неминуемо перекинулся на белых медведей властителей здешних широт.

— Ходит у нас тут один, на помойке окормляется, — вступил в разговор Хмурое Утро. — Очень близкий мне по духу экземплярчик. Ничем в смысле пропитания не гнушается. А можно про вчерашнее им рассказать? — спросил бич своего начальника.

— Валяй, — лениво позволил Слава. — Только без деталей, не пугай людей.

— Хорошо, пугать не буду. К нам тут вчера миша в гости зашел. Мы уже спать ложились вдруг кто-то стучит. Кто такой? Может, кто с буровой? Но почему тогда голос не подает? Я только подумать об этом успел, а Слава уж дверь открыл. Открыл и замер: за дверью миша сидит и смотрит. Я тоже вышел, за компанию. Стоим, молчим. Миша поглядел на нас минуты три, а потом развернулся и потопал в тундру. То ли искал здесь кого, то ли просто пообщаться приходил? Тихая такая скотинка. Почавкает и идет себе с миром.

— Ну уж и с миром, — возразил Слава, с удовольствием закуривший «Марлборо» из пачки Леонида Михайловича. — Тут совсем рядом с нами случай был. Повадился мишка в гости к геофизикам нашим ходить, что отсюда километрах в двадцати стояли. Вот так же все на помойку к ним ходил. У геофизиков собачка была маленькая такая сучка. Ну и подружилась сучка с мишкой, так сказать, на всякий случай, а может, и просто из уважения к грубой физической силе. Иной раз она к нему на помойку даже куски таскала. Мол, кушай, мил-друг, да Жучку свою не забывай. Дружили они так с месяц. Но тогда не так, как сейчас, было: олешка днем с огнем не сыщешь. Ну, и оскудела помойка. Побежала сучка как-то на помойку, чтобы сердитому мише, который все кругами там ходил, сообщить по дружбе: мол, все, мишенька, ничего не осталось, извини… Но мишенька-то тихий, только когда сытый. Стрельнул он глазом на сучку: мала, Конечно, но что делать — и эта на зуб сгодится. Собачка, сообразив данный пренеприятный для себя расклад, кубарем в палатку закатилась да и под кровать. Скулит там тоненько, пощады значит просит. Хотели ее вытащить, чтобы мише, как царскую дочку морскому чудищу, отдать и тем самым откупиться. А как вы думали! Приучила — надо отвечать, не самим же им на ужин мишеньке идти! А она чуть полпальца не отхватила одному из геофизиков. Маленькая, глупенькая, а все понимает. Ну, а миша-то уже кругами вокруг палатки ходит-аппетит нагуливает. «Ну, — думают геофизики, — дело труба. Пора спасаться бегством!» Ведь у них там даже нагана не было. Выдали один карабин начальнику отряда, ну, тот и держал его при себе как раз в пятидесяти километрах от них на другом участке… Только побег их осложнялся тем, что, во-первых, миша уже находится в непосредственной близости — за фланелевой «стенкой» КАПШа, а во-вторых, один их трех геофизиков — женщина, да еще студентка, да еще сердечница, весом в шесть пудов-этакая снежная баба… Миша уже свой нос везде сует, того и гляди зашнурованный вход палатки коготком своим вскроет и тогда… В общем, делать нечего: встал один из них — Сашка, здоровенный такой, высокий парень — на колени перед входом с поднятой над головой кувалдой. Слава Богу, геофизикам, которые сейсмикой занимаются, кувалду разрешают иметь при себе! Стоит он так на коленях, бледный, весь в холодном поту, ждет, когда мишкина голова в палатку просунется. Студентка на шконке лежит, с жизнью прощается она-то ведь самый лакомый кусище для миши, а радист — тот все пытается на связь выйти: мол, умираем ни за грош, идем, так сказать, ко дну и просим считать нас членами профсоюза… Но тут в голову Сашке приходит спасительная идея. Бросает он свою кувалду, хватает маленького олененка, которого они уже неделю мариновали, — у кого-то из них день рождения намечался — и, откинув полог палатки, швыряет этот несостоявшийся шашлык подальше от входа. Через какую-то секунду бедные геофизики, в которых надежды на избавление от кошмара уже и с гулькин нос не осталось, слышат отвратительнейшее торопливое чавканье агрессора. Не говоря друг другу ни слова, они бросаются в противоположный угол палатки, где Сашка дрожащей рукой делает метровый надрез. Первой в дырочку, подобно маленькой и юркой птичке выпархивает студентка и, не дыша, летит вперед быстрее ветра, в одних носках для легкости.

Последним бежит Сашка, прихватив на всякий случай кувалду. И бежит эта замечательная троица семь километров до ближайшей буровой без передышки и явно наперегонки. Ведь каждый из них понимает, что ближайший к мише — третий и поэтому — кровь из носа — нужно быть в забеге, по крайней мере, вторым. Так, не оборачиваясь, и прибежали они на буровую. И первой была бедная сердечница, которая с шальными глазами заскочила в балок к буровикам, закрыла дверь изнутри и забилась там, повизгивая, на вторую полку. Причем все это без единого слова… Двое суток она потом отсыпалась, не спускаясь даже пописать, не говоря уже о чае или горячей пище. Спасибо буровикам: люди понятливые они, студентку не тревожили и даже не матерились; молчали, в общем…

— Но, может, медведь бы их и не тронул? Может, его только шашлык интересовал? — усомнился Юрьев.

— Не тронул, говорите? Ну-ну. — Слава отложил в сторону тарелку. — На Шпице, то есть на Шпицбергене, еще случай был, когда миша разогнал норвежских туристов, которые туда, как мы на Валаам, катаются. Приехали они, значит, все белозубые и румяные от их капиталистической радости и буржуазного здоровья. Мороз, солнце светит. Кое-кто даже палатки на лед у пристани поставил: одним словом, балдеют. А тут миша к ним по льду бежит, весело так бежит, вприпрыжку. Ну, публика дура, конечно, но все ж с улыбочками сгрудилась в кучу и подалась на пирс. Только палатки желтые да оранжевые на льду остались… да в одной из палаток-турист. Говорят, он наушники надел — музыку слушал или спал… Подбежал миша к этой палатке, когтем, как бритвой, распорол ее и цап, словно новогодний подарочек, мешок с тепленьким туристом. На пирсе миню уже на мушке держат, но стрелять опасаются: как бы не задеть туриста. В общем, миня сиганул с мешком со льдины, проплыл метров двести, выбрался на другую льдину и, все так же аккуратно разрезав пуховой мешок когтем, изъял его содержимое и — не к столу будет сказано — скушал. Говорят, одни фирменные штиблеты от туриста остались, так сказать, для медицинской экспертизы, и, кроме того, надо же хоть что-то и в гроб положить. Так-то…

— Да, и такие «ребята-зверята» в Красной книге! — сказал, вздохнув, Николай Алексеевич. — И что ж, никакой защиты от них нет?

— Только пуля. Да и то не одна. Что мы только не делали, чтобы отогнать их от лагеря, — продолжал Слава. — Мучил наг тут один даже в «сортир» за сопку с карабином ходил Уж мы и толовую шашку под носом у не взрывали, и стреляли в него сразу из восьми стволов. (Было нас тут месяц назад десять человек.) На взрыв он даже головы не повернул, хотя у нас уши заложило, а получив пули и дробь, не умер, а только испугался. Дунул от нас, как птица-тройка по степи, и только где-то через сто метров первые капли крови н снег ронять стал. Надо было его тогда ж прикончить, да не достали, ушел. Хорошо, если издох где-то от потери крови, потому как если он еще живой, то нет страшнее и опаснее зверя.

— Значит, их не победить? — спросил не н шутку встревоженный Славиными рассказам! Юрьев.

— Почему не победить?! Есть и у нас отважные люди. Вот хотя бы адмирал. Он как-то со свитой на один из своих объектов приехал. Стоят офицеры на берегу, кто-то обстановку докладывает. Вдруг видят: бежит к ним по пляжу мишенька. Сперва хохотнули офицеры, мол, куда прешь, потапыч, у нас тут совещание, а потом, не в силах проникнуть в тайные намерения потапыча, дали деру. У них ведь только кортики да «Макаровы». Это против нашего-то мишки «Макаров»! Все побежали в одну сторону (спасайся, кто может!), а адмирал в другую — прямо на медведя. Поднял камень да как гаркнет! Медведь с разгону так и сел на задницу! Проехался миша таким образом и остановился метрах в десяти от адмирала. А тот знай медведя по матери кроет вы голос-то его слышали? — да еще и наступает на него с каменюкой в руке… Ну и струхнул миша, учрался от греха подальше во льды.

— А сейчас здесь медведей-то много? — как-то равнодушно вступил в разговор Леонид Михайлович.

— Хватает, но ведь у вас-то пушки с оптикой, если что раз под лопатку и готово…

Ложились спать уже под утро. Слава и Хмурое Утро сами поставили охотникам КАПШ, в котором на раскладушках разместились Юрьев и Марсель. Коля и Леонид Михайлович на всякий случай заночевали в балке с геологами.

Затапливать печку в КАЛШе было лень. Кроме того, Юрьев столько выпил, что тепла должно было хватить ему до утра.

Пока они спали, погода испортилась. Солнце заволокло тяжелыми тучами, и пошел снег, потом подул сильный ветер, и получилась метель. Юрьеву в пуховом мешке было тесно и жарко, и во сне он постоянно с кем-то пихался. Было ощущение, что какой-то наглец хочет столкнуть его с раскладушки…

Разбудил Юрьева могучий бородач Слава. Он был крайне возбужден.

— Ну, как спалось на новом месте? Да ничего, спасибо. Только жарко было. А с кем рядом спали, знаете? Как с кем?!

— А вот идите посмотрите…

Кое-где тундру занесло снегом, который скопился в основном в углублениях и небольших ложбинах. С одной стороны КАПШа намело сугроб, который был словно выеден изнутри. От него тянулись к сопкам звериные следы.

— Что это за яма?!

— Вместе с вами, милейший, миша ночевал. Похоже, мы его своими вчерашними побасенками сюда призвали, как тень отца Гамлета. Ну, идите завтракать, а то уже давно пора на отстрел парнокопытных.

Юрьев не пошел вместе со всеми за озеро, где паслись олени. Он вообще не предполагал в кого-нибудь стрелять или даже, хуже того — убивать. Да, он приехал на охоту. Но разве охота это не в первую очередь отдых с обильной выпивкой у костра под разные охотничьи байки, а уже во вторую — стрельба и убийство?

Юрьев со своим карабином, который он взял скорее, для самозащиты, отправился вместе с Хмурым Утром в сопки за кварцевыми друзами, которыми бич промышлял здесь в свободное время. Хмурое Утро водил его по своим излюбленным местам, помогал отыскивать друзы и кварцевые щетки в трещинах на местах выхода на поверхность кварцевых жил. Юрьев даже сам нашел несколько крупных кристаллов оптического кварца.

Около восьми вечера, когда жиденькое полярное солнце, растопив остатки ночного снегопада, и не думало садиться, а до контрольного времени оставалось еще два часа, бич собрался идти в лагерь — готовить ужин топить баню. Юрьев сказал Хмурому Утру, что хочет на часок сходить в сторону высокой красной сопки — полюбоваться тундрой с высоты. Потом он вернется и поможет топить баню.

— Пойдемте лучше в лагерь. Скоро уже охотники начнут собираться.

— Да я через тридцать минут приду. Только поднимусь наверх — и в лагерь.

— Ну, как хотите. Только дальше не ходи те, за сопку…

— Что, опасно?

— Да нет. Просто не ходите, не советую.

За время своей прогулки Юрьев несколько раз видел оленей, даже целые стада, подпускавшие его метров на пятьдесят. Так что своей «охотой» он был вполне удовлетворен.

Когда Юрьев поднялся на вершину красной сопки, внизу, под его ногами, неожиданно открылся, подобный лунному, волшебный ландшафт тундры, от которого сквозило вечностью. В черные, сложенные углистыми сланцами лощины сползали белые языки снежников, дававших тундре десятки ручьев. На зеленых склонах сопок паслись многочисленные стада оленей. Где-то у самого плеча Юрьева беззвучно плыли облака, которые от собственной тяжести спускались потом к руслу извилистой медленной реки, чтобы сопровождать ее до самого океана. Прозрачный воздух не искривлял пространство, поэтому на сто километров вокруг земля лежала как на ладони. Теперь он знал, что такое космос…

Вдруг километрах в трех от себя Юрьев увидел странное для этих мест скопление серых и коричневых валунов, словно поросших белым кустарником. Уже нужно было идти в лагерь, но в умиротворенном Юрьеве сейчас во весь голос заговорил любознательный натуралист.

С радостным, переполненным звенящей высотой и свободой сердцем, он почти побежал к этим валунам, не помня себя и зная лишь, что живет он на этой земле уже целую вечность.

Когда, обогнув последнюю сопку, Юрьев вышел к ложбине с валунами, его глазам предстало странное, если не сказать страшное, зрелище. Серые и коричневые валуны оказались трупами оленей. Тундра была усеяна мертвыми телами. А то, что издалека показалось ему кустарником, было оленьими рогами.

Юрьев осторожно подошел к оленям. У всех он обнаружил огнестрельные ранения в области головы и спины. У него создалось впечатление, что стреляли откуда-то сверху, причем били очередями… Может быть, с вертолета? Удивительно, но олени были не тронуты, кроме разве двух, у которых были распороты животы. Рот у одного из самых крупных самцов, вероятно вожака, был неестественно широко раскрыт, словно у орущего человека.

Юрьев подошел к вожаку; кому и о чем кричал он перед смертью? Но во рту у самца чего-то не хватало, чего-то существенного. Не хватало языка.

У всех лежащих здесь оленей были вырезаны языки.

«Их убили только ради языков! Да это же те самые языки, которые были на столе у адмирала! Вот, значит, как адмирал встречает своих друзей».

Внимание Юрьева привлекло какое-то странное шевеление. Не поворачивая головы, он краем глаза увидел справа, на противоположном конце ложбины, что-то… живое. Боясь поверить себе, своей догадке. Юрьев медленно повернул голову и увидел рядом с одним из оленьих трупов голову белого медведя.

Медведь смотрел на Юрьева.

Юрьев уже не помнил, что за спиной у него болтается карабин (он бы все равно не смог выстрелить!), что он прилетел сюда отдохнуть от городской жизни и понюхать экзотики, что он физик, что у него где-то есть сын и бывшая жена. Он просто бежал, хрипло дыша и захлебываясь собственным сердцем, бешено колотящимся в самом горле.

Он бежал, то и дело падая и разрезая ладони об острые углы хрупкой сланцевой породы. Он оставлял на камнях свою кровь и со всем не чувствовал боли. Он бежал и боялся оглянуться. Ему казалось, что где-то совсем рядом за спиною он слышит тяжелые прыжки медведя, осыпающего в русло ручья сланец и песчаник. Воздух, на лету хватаемый перекошенным ртом, уже не мог протолкнуться в его сузившееся до невероятных размеров горло.

Юрьев попросту задыхался, и задыхался он не во сне, а наяву. Обессиливший Юрьев уже готов был прекратить этот бессмысленный побег от судьбы, упасть во мхи и сдаться на милось беспощадному победителю. Но что-то внутри Юрьева, какое-то утробное и на сто процентов животное чувство всякий раз поднимало его на ноги и гнало, гнало, гнало вперед.

Но, может быть, ему все это только казалось? Может быть, медведь даже не обратил на него внимания и остался там, среди оленьих трупов?

«Надо оглянуться. Надо заставить себя оглянуться. Надо сейчас же взять себя в руки и оглянуться, потому что все это — от страха, а медведя сзади нет, нет и нет: он ленивый, он остался. Ну конечно же, остался. Зачем ему гнаться за мной, когда там так много мяса?..» — лихорадочно думал умирающий от удушья и бешеной гонки Юрьев.

Он резко остановился и затравленно обернулся. Прямо на него бежал белый медведь. Он был уже в десяти метрах.

Подняв глаза в небо. Юрьев закричал…

И в этот момент грянул выстрел, потом второй.

Не получив ожидаемого удара. Юрьев посмотрел вперед. Перед ним сидел огромный медведь с грязно-желтой шкурой. Медведь удивленно смотрел себе на грудь, где разрасталось алое пятно. Казалось, медведь забыл и о Юрьеве, и о погоне. Он словно все никак не мог понять, откуда вдруг взялись у него боль в груди и это красное, горячее…

Грянул третий выстрел, и медведь, совсем как человек, рухнул навзничь.

Юрьев отрешенно посмотрел в сторону, откуда стреляли. Там он увидел Марселя с винтовкой. Рядом с Марселем стоял бич Хмурое Утро. Они что-то кричали и шли к нему быстрым шагом.

Бич с улыбкой теребил его за рукав и, показывая на карабин, что-то говорил. Марсель склонился над медведем с ножом в руке.

Хмурое Утро помогал Марселю снимать с медведя шкуру. Все еще не пришедший в себя Юрьев сидел в белом оленьем мху и смотрел на небо. Ему хотелось побыстрее забыть сегодняшний день и начать его заново, благо солнце не прекращало своего движения над сопками.

Когда Юрьев оторвался от созерцания бледно-голубых далей, так успокаивающих гудящие от напряжения нервы, он увидел, что Марсель и бич почти закончили свою кровавую работу. Он бросил равнодушный взгляд в сторону медведя, закрытого спинами свежевателей, и увидел рядом с ботинком бича… огромную человеческую кисть, с которой была содрана кожа.

«Да это оборотень! За мной гнался оборотень — человек в медвежьей шкуре!» Юрьев моментально пришел в себя. Покачиваясь, он подошел поближе.

— Смотрите, у него человеческие руки!

— Успокойтесь, мы уже заканчиваем, — сказал Марсель, орудуя своим ножом, как заправский мясник.

Хмурое Утро закончил возиться с медвежьими ногами и посмотрел на Марселя. Марсель встал, расправляя затекшие плечи.

— Ну-с, а теперь обезглавим нашего оппонента! А вы, Хмурое Утро, пока продумайте маскировку для оставшегося ливера. — Марсель с улыбкой склонился над растерзанным животным и, взяв его одной рукой за оскаленную пасть, другой несколькими сильными движениями отсек ему голову. После чего, пачкая одежду и руки в медвежьей крови, Марсель с помощью бича вытянул из-под бесформенной туши край шкуры.

— Что-то дырок больно много, — сказал бич. — А вы ведь только три раза стреляли.

— А это, вероятно, дырки, которые ваш Слава с коллегами еще до меня сделал. Медведь-то стреляный… Да, хотел он вами полакомиться, в отместку геологам, обратился Марсель к Юрьеву, — но, видно, вам еще не время на обед медведям идти. Значит, поживете еще.

— Ну, Толя, извини! — сказал Юрьеву Николай Алексеевич, когда Марсель и Хмурое Утро с веселыми шуточками рассказали хмельной компании о приключении. Почему ты с нами не пошел? Тогда бы медведь не испортил тебе аппетита. Одного только не пойму: у тебя же был карабин, что же ты не стрелял? Хотя хорошо то, что хорошо кончается.

Николай Алексеевич радовался, что все обошлось, и как-то совсем по-детски завидовал Марселю, которому повезло нарваться на бича, когда тот, уже не на шутку тревожась за Юрьева, пошел искать его за красную сопку.

Юрьев почти ничего не ел. Сразу после прихода в лагерь он выпил стакан спирта, который, узнав о случившемся, налил ему геолог Слава.' Выпил и отключился часа на два. Даже в баню не захотел идти.

На следующий день охотников разбудил звук приближающегося вертолета. Ничего особенного собирать в дорогу не пришлось. В рюкзаках лежали присоленные оленьи шейки, языки, печень… В один из баулов упаковали шкуру, над которой всю ночь колдовал Хмурое Утро.

Когда прощались у вертолета, к Юрьеву подошел бич.

— Скажите мне, что вы там, за красной сопкой, увидели?

— Побоище. Целое стадо расстрелянных оленей. Их били прямо с вертолета. И все это ради того, чтобы угостить нас как дорогих гостей экзотикой: у этих оленей взяли только языки.

— Я так и подумал… Мишка-то падалью там кормился. — Хмурое Утро с удовольствием закурил какую-то вонючую сигарету. — Хорошо у нас тут, правда? Столько свободы и покоя! Только вы, пожалуйста, на тундру не обижайтесь: она ведь чистое дитя. — Он с улыбкой смотрел на далекие, прозрачные до голубизны, вершины сопок. — Вы сейчас будете стараться все это забыть, хотя забыть такое, конечно, трудно. Но вот что я вам скажу: до тех пор, пока вы не убьете его, не победите его внутри себя, он будет гнаться за вами.

Юрьев ничего не ответил бичу, он просто удивленно поднял брови: «Кого его-то?»

В гостинице Леонид Михайлович осмотрел и прослушал как-то враз сникшего Юрьева, сказав, что ничего особенного он у него не обнаружил, кроме небольшого нервного стресса и увеличенной в результате неумеренного пития печени.

— Жить будете. А медведя выбросьте из головы — все уже в прошлом.

Тогда же, после осмотра. Юрьев попросил у Леонида Михайловича разрешения показать ему своего сына, как только они вернутся в Питер: у парня были какие-то нелады не то с почками, не то с печенью.

— Да, Леня, посмотри, пожалуйста, парня, сказал Николай Алексеевич, присутствовавший при осмотре на правах начальника, ответственного за жизнь и здоровье членов экспедиции.

— Конечно, посмотрим, сказал Леонид Михайлович, закрывая свой докторский чемоданчик.

Надо отдать ему должное: примерно через месяц после возвращения он устроил Игоря в Военно-Медицинскую Академию на обследование и проделал какие-то сложные анализы. Обследование показало, что Игорь абсолютно здоров, а все его неприятности несущественны, обычные возрастные изменения в организме.

Краснолицый идол Архипелага в одиночку, без своей привычной свиты, провожал их до самолета. Обнявшись с доктором, он потом пожал руки остальным, причем Марселю — последнему. При этом, задержав его руку в своей, он долгим и немного удивленным взглядом посмотрел ему в глаза: мол, надо же, не только я могу, и вдруг изрек:

— Мне почему-то кажется, парень, что мы с тобой еще встретимся.

На платформе Девяткино Юрьев сел в вагон электрички и поехал в живописное Васкелово, где Николай Алексеевич купил землю, которой хватило бы для постройки образцово-показательного города будущего, рассчитанного на ограниченный контингент счастливчиков с туго набитыми кошельками.

Солнце, на миг вынырнув из сырости, было уже во второй половине своего небесного пути, когда Юрьев подошел наконец к дому-крепости, возвышающемуся среди сосен и могучих елей на большом участке леса, обнесенном высоким бетонным, как во времена первых секретарей, забором.

Охранники знали Юрьева в лицо, но всякий раз делали вид, что впервые его видят, и просили подождать, пока не получат разрешения на впуск.

На территории частных владений Николая Алексеевича ничего, кроме асфальтовой дорожки для автомобилей и трех с высокими помостами беседок, вокруг дома не было — ни сарая, ни даже бани…

В беседках, одновременно служивших по замыслу архитектора сторожевыми вышками, постоянно находились люди, наблюдавшие за территорией; у каждого из них имелась рация, из-за перил торчали длинные стволы винтовок. Коля говорил, что у охраны есть оружие с лазерными прицелами и что дежурство здесь ведется круглосуточно. По территории также частенько бегали два откормленных ротвейлера.

Николай Алексеевич принял Юрьева в своем кабинете, лежа на диване. Он был бледен и отечен, но, как всегда, радостно улыбался Юрьеву. Рядом находился чрезвычайно озабоченный Леонид Михайлович.

— Надо, наконец, решиться. Уверяю тебя, больше нельзя тянуть! — убежденно говорил врач.

— Но ведь здесь, Леня, очередь, хотя и там не меньше… И потом, чувствую себя уж очень слабым.

— Поэтому и надо делать, и делать как можно скорее, — настаивал врач.

Николай Алексеевич только махнул рукой в его сторону.

— Видишь, совсем разболелся, — сказал он Юрьеву, кисло улыбаясь. — Как стратегический бомбардировщик, израсходовал свой ресурс. Жизненный ресурс. — Коля усталыми и серьезными глазами смотрел перед собой. — Вот видишь. Толя, человек, который может кормить и поить целый город, сам не может ни есть, ни пить. Ну хорошо, не будет меня, — Николай Алексеевич криво усмехнулся, — и ты думаешь, кто-то станет так же, как я, заботиться о детских домах и приютах или же раскошелится и оборудует больницу и реабилитационный центр для афганцев? Или, может, откроет бесплатную столовую для одиноких стариков? Откроют, но на каждом углу будут кричать о своем добром сердце и убыточности подобных предприятий… Бог сказал: надо делиться. И я делюсь. Всю жизнь свою стараюсь помогать. Скажи, Юрьев, за что мне такое? Ведь я не пью, не курю, жене, которая с сыном ушла от меня к другому, человеку не очень обеспеченному, помогаю. Знаешь, я ведь даже не вызываю к себе на дом девочек, не хочу грязи. Так за что?

По всему было видно, что Леонид Михайлович не одобряет этого разговора: в данный момент его сильно беспокоило состояние больного.

— Пойду приготовлю шприц, — сказал он и вышел из кабинета.

Коля с трудом сел и осторожно погрузил ступни ног в густой желтоватый мех медвежьей шкуры.

— Помнишь ту охоту на Архипелаге? Твой медведь… — Николай Алексеевич накинул на плечи шерстяной плед. — Холодно, а камин не зажигаю: сквозняк по нему гуляет — свистит, как реактивная турбина. Я ведь камин внизу в гостиной сначала задумывал, как в английских замках, а потом «Африкой» загорелся, и все жилые помещения пришлось на втором этаже делать. Теперь иной раз так сифонит бензином, что хоть святых выноси, — внизу-то гараж временно. Вот поправлюсь, займусь трубой: надо на первом этаже заделать ее. — Он сидел на диване, зябко кутаясь в плед. Потом вдруг заговорил быстрым приглушенным голосом, как-то пронзительно и беззащитно глядя Юрьеву прямо в глаза: — Толя, я устал делать деньги, устал так жить. Не хочу больше, хочу уйти… и не могу. Такое ощущение, что не я их кручу, а они меня. Думал по-хорошему выйти из игры, ан нет, не пускают.

— Кто, Коля, не пускает?

— Юрьев, мне уже не вырваться, никак… Оборвав Колину фразу, в кабинет стремительно вошел Леонид Михайлович со шприцем в руке и внимательно посмотрел на Юрьева.

После того как врач, сделав укол и почти насильно уложив Николая Алексеевича в постель, немного успокоился, Юрьев рассказал им про свою беду: все то, что он слышал от жены и что видел сам, и о сне Ирины, и о слепой старушке. Рассказал он вкратце и о своих рабочих делах: об экспертизе, о директоре, который неожиданно посулил ему завлабство, и о молодых деловых людях, пообещавших ему крупные неприятности, если только он не выполнит их условий.

Коля с Леонидом Михайловичем, не перебивая, внимательно слушали Юрьева. Когда он закончил, Николай Алексеевич надолго задумался. Казалось даже, что он забыл о собственной болезни.

И вдруг он начал действовать: позвонил кому-то из своих людей, передал ему данные Игоря, потом позвонил в Управление внутренних дел и сказал секретарю одного из самых высоких чинов, чтобы тот, как только появится его хозяин, попросил его немедленно связаться с ним, Николаем Алексеевичем, по весьма срочному и важному делу.

Он также вызвал к себе одного из своих охранников, приятно сочетавшего в себе интеллигентность и атлетизм, в котором Юрьев узнал своего архипелагского спасителя — Марселя.

— Марсель — моя правая рука теперь. Толя, ты помнишь его?

— Как же не помнить спасителя?! Я теперь по гроб жизни в должниках у него, — сказал Юрьев, радостно пожимая руку приветливо улыбающемуся Марселю. Юрьев еще там, в тундре, отметил, что Марсель — нешумный и очень понятливый человек.

— Толя, Марсель поедет с тобой и поможет тебе отыскать Игоря, если, конечно, я и мои люди не найдем его раньше. Не беспокойся, все будет хорошо. Николай Алексеевич говорил уверенно и спокойно. — Хорошо, что вспомнил обо мне и зашел. А о том акте подумай. Все же старик предлагает тебе завлаба. Это ведь, Толя, только начало. Подумай все же хорошенько. А насчет тех посетителей не бес. покойся. Думаю, я их вычислю. Они тебя не тронут. С другой стороны, и ты пойми их, ведь в это дело, судя по всему, вложены деньги, и немалые. Пойми, Толя, никто из здравомыслящих людей теперь не отдаст своих денег. Времена голого энтузиазма миновали, настали дикие времена первоначальных накоплений или, как там у творца «Капитала», помнишь? Идет естественный отбор, и тут уж ничего не поделаешь.

Николаем Алексеевичем вновь занялся нахмуренный Леонид Михайлович, а Марсель вежливо попросил Юрьева немного подождать, пока он соберется в дорогу.

Юрьев спустился в «Африку», которая занимала почти весь первый этаж дома, за исключением овальной гостиной и гаража, и представляла из себя внутренний дворик под стеклянной крышей. Крыша была раздвинута, и мелкий теплый дождь падал на тропические пальмы, бамбуковые деревья и гигантские цветы. В большой клетке мрачно скучал попугай. В саду на небольшой мраморной площадке стояли плетеный столик и несколько кресел, здесь же находился круглый бассейн с бирюзовой водой.

«Ну в точности по заветам адмирала! — вспомнил Юрьев свой северный вояж. Прямо как в Гонолулу», — почему-то заключил он, хотя ни в Гонолулу, ни где-либо дальше Твери (если исключить, конечно, путешествие за Полярный круг) он пока не был.

Стены внутреннего двора, этой игрушечной копии какого-нибудь африканского национального парка, были украшены орнаментом в стиле Матисса, показавшимся Юрьеву неуместным под сереньким питерским дождем. Он прислонился к стене, чтобы смотреть на бирюзовую воду бассейна, которая покрылась мельчайшей паутиной дождя. Странно, но стены внутреннего двора были сложены из какого-то мягкого материала. (Пенопласта?) Юрьев постучал по стене кулаком.

— Вы что там стучите? — Из зарослей каких-то широколиственных растений, сверкая широко распахнутыми глазами, вышел белозубо улыбающийся Марсель.

— Проверяю на прочность эту твердыню. — Юрьев шагнул навстречу Марселю.

— Можно ехать. Думаю, сегодня же кое-что узнаем о вашем сыне, а может, и найдем его Все будет хорошо, уверяю вас!

— Вашими бы устами.

Марсель и заметно повеселевший Юрьев сели в цвета мокрого асфальта «Мерседес-300» и, миновав охрану, живо распахнувшую перед ними тяжелые ворота, помчались в город.

— Ну как вы, отошли от той охоты? Да, медведь имел на вас виды! — Марсель засмеялся. — Но вам везет! Если бы я опоздал хоть на секунду, то…

— Я раньше думал, что такое счастье только в кино бывает. А тот медведь до сих пор ведь за мной бегает. Во сне. Правда, все время личину меняет: то он крыса с лицом Татьяны из нашего гастронома и длинным мокрым хвостом, а то какой-то мужик в грязном ватнике.

— Можете успокоиться, ваш медведь у Николая Алексеевича на полу лежит, и, кстати, вы его сегодня, так сказать, стопами попрали.

— Да, я заметил. Но ведь это только шкура, а сущность…

— Хотите сказать, что злой медвежий дух преследует вас и жаждет отмщения? Так это он меня должен преследовать. А что с вас-то взять, агнца невинного?

— Агнца?

— Ну да, ягненка. Что с вас взять? Юрьев вдруг неожиданно ярко вспомнил сегодняшнее утро и задумчиво произнес:

— С ягненка можно содрать шкуру и устроить праздник для толпы.

— Ну-ну, больше не будем об этом…

— Сначала заглянем в одно место. Может, там отыщем вашего сына, — сказал Марсель, втиснув свой «мерседес» между машинами, припаркованными вдоль Садовой у Апраксина двора.

— А что за место?

— Так, строительная фирма. Верней, «строительное» у нее только название. Занимаются всем, что только дает сверхприбыль. Законы Российской Федерации и нравственные запреты — по боку. А что делать? Богатыми-то всем быть хочется, а ума богатого нет. Вот и пускаются во все тяжкие. К примеру, вербуют работников для сбора «травки», ну и готовят людей для перевозки ее сюда-«мулов»…

— Знаю, «мулы» — это те, кто перевозят наркотики.

— А вы достаточно осведомлены. По вам не скажешь. Так вот, вашего парня вполне могли туда привлечь. Ведь в больницах его нет? (Марсель вежливо умолчал о моргах.) И в других городах родственников не имеет, так? Ну а раз он так долго отсутствует, значит, вполне может оказаться в этом месте. Его могли взять сюда на отработку — за долги какие-нибудь. Он у вас в карты играет? (Юрьев отрицательно покачал головой.) Даже в очко? Ну, все равно, долги-то у него могли быть, раз уже такой взрослый и самостоятельный. Да, за парнем в таком возрасте смотреть и смотреть надо… Но вы не бойтесь, ничего страшного. Если он еще здесь, а не в «командировке» — сегодня же дома будет теплое молоко пить с гренками.

Юрьев благодарил судьбу, которая в очередной раз послала ему этого сильного и уверенного в себе человека.

Миновав два поста охраны, Юрьев вслед за Марселем вошел в маленькую комнатку с жесткой мебелью казенного учреждения, с которой давно не стирали пыль. Правда, в одном из засиженных мухами углов стоял мощный сейф современной конструкции, так не вязавшийся с блеклым убранством и обликом хозяина кабинета человека с рыхлым телом огромного моллюска, неожиданно лишившегося своей спасительной раковины, с прилизанными к розовой лысине жирными волосами и изъеденным оспой лицом мастера разделочного цеха. На нем была несвежая серо-голубая рубашка, прилипающая к потной груди.

Как только они вошли, человек «из разделочного цеха» тут же встал, заполнив собою полкомнаты. Он было с подобострастной улыбкой протянул Марселю руку, но тотчас воровато опустил ее, сделав серьезное лицо.

— Мы уже закрываемся. Какое у вас ко мне дело?

— Мы ищем одного подростка, Игоря Юрьева, — сказал Марсель.

— Вот его. — Юрьев вытащил фотокарточку.

— Ты его к себе не брал, Копалыч? — спросил Марсель.

— Куда? — испуганно спросил хозяин кабинета.

— Сам знаешь, куда.

Копалыч пристально посмотрел сначала на Марселя, затем на Юрьева, а уже потом с опаской на фото.

— Что-то не припомню его.

— Вспомни, вспомни, может, уже отправил в «командировку», — говорил Марсель, пока Копалыч, прищурившись, настороженно разглядывал Юрьева, даже не его, а его брюки с пузырями на коленях и потертый пиджак.

— Не, не помню. Навроде нет. Пойду, узнаю у ребят, — все так же недоверчиво поглядывая на Юрьева, сказал огромный Копалыч и вышел, а Марсель подмигнул Юрьеву.

— Не, навроде точно не было, — сказал, возвратившись в комнату, Копалыч, теперь уже озадаченно поглядывая на Юрьева.

— Так точно или навроде? — спросил Марсель.

— Точно… навроде, — как-то неуверенно сказал Копалыч, и бесцветные глазки его панически забегали, заметались между Марселем и Юрьевым, словно их обладатель уже отчаялся правильно ответить на вопрос жизни и смерти.

— Ладно, наведи справки. Лицо-то парня запомнил? Вечером позвоню. Ну, а если что…

— Да нет, точно этого парня не было. Ты же меня знаешь.

— Знаю… Да, Копалыч, чаще мойся под душем: рядом с тобой дышать нечем.

Когда они садились в машину, Марсель с ухмылкой спросил Юрьева:

— Ну как контингент?

— Весьма ограниченный, — ответил, вздохнув, Юрьев, и Марсель рассмеялся.

— Ограниченный, но фирма процветает. — Марсель вырулил на Садовую и покатил к Невскому проспекту. — Ладно, не горюйте, мой Данте, мы же только начали объезд кругов адовых. Правда, уже вечер, и многие из подобных фирм закрываются, но кое-куда заехать мы еще успеем — постараюсь стать вам хорошим Вергилием. Кстати, как вы думаете, чем еще кроме дерьмовых шоколадок да самопальных ликеров у нас в городе, да и не только в городе — в стране ларечники торгуют? Правильно, «райским наслаждением», но только оно не в молочном шоколаде, а в шприце: раз, и вы уже на небесах.

— Неужели все они торгуют наркотиками? — спросил Юрьев.

— А вы как думали, уважаемый? Деньги-то не пахнут! — И Марсель засмеялся, повернув голову к Юрьеву и посмотрев сквозь него своими на мгновение ставшими неподвижными, лихорадочно блестящими глазами.

Пока они ехали по следующему адресу в сплошном потоке автомашин, то и дело останавливаясь у светофоров, Марсель рассказывал осовевшему от тепла и мягкой качки Юрьеву о Копалыче, о его многотрудной «деятельности» и о многом другом, стоящем по ту сторону закона, о чем Юрьев прежде не имел ни малейшего представления.

— Неужели все так и есть? — спрашивал он.

— Так и есть, — отвечал довольный Вергилий.

До позднего вечера колесили они по улицам и переулкам города: где-то было закрыто, а где-то уже вешали на двери замки и лишь пожимали плечами, когда их спрашивали о подростке. Обычно, оставив Юрьева в машине и прихватив фотографию Игоря, Марсель минут на пять-десять входил в офис. Потом он почти бегом возвращался и, разводя руками, энергично садился за руль, чтобы перейти к следующему «кругу». Оказалось, что Марселя везде или почти везде знают. Встречали его с неизменным уважением и даже почтением. У вы, им нигде не удалось обнаружить хотя бы малейший след пропавшего подростка, ни намека даже…

Когда в очередной раз ни с чем вернувшийся Марсель сел за руль и, связавшись по радиотелефону с Николаем Алексеевичем, выяснил, что подросток пока ни милицией, ни людьми Николая Алексеевича не найден, он предложил возобновить поиски с завтрашнего утра.

— Завтра выходной, но только не для этих людей. Так что поедем домой, а завтра опять встретимся.

Но Юрьеву не хотелось ехать домой, где его могли поджидать двое молодых джентльменов с нешуточными улыбками, которых он отправил по ложному следу. Юрьев был возбужден, ему казалось, что еще чуть-чуть — и они найдут Игоря. У него вдруг возникло ощущение, что сын где-то рядом, что стоит только открыть еще одну дверь…

Марсель протянул Юрьеву банку пива, и тот впервые за весь день ощутил во рту сначала приятно едкую, а потом обволакивающую бархатом небо и язык влагу.

— Марсель, давайте съездим еще в одно место, пожалуйста.

— Это куда? — несколько удивленно спросил Марсель.

— Знаете, Игорь занимается атлетизмом в одном из клубов. Съездим в этот клуб, на Камскую улицу.

— Вы думаете, что-нибудь там узнаем? Ведь если б они что-нибудь знали, то уже рассказали бы вашей жене. Вы же говорите, что эти ребята сами его ищут.

— Эти или не эти, я не знаю. Но все же давайте поедем, попробуем что-нибудь узнать.

— Ну хорошо. Действительно, чем черт не шутит, может, что и найдем. Только сначала позвоню, чтоб мои не волновались, а то ведь я обещал вечером быть дома.

Марсель набрал номер, немного подождал и потом сказал:

— Мы едем на Камскую, в клуб атлетизма. Да, минут через двадцать…

Они довольно долго добирались до клуба: на одном из перекрестков заглох мотор, и интеллигентный Марсель неожиданно стал материть механика, который не подготовил должным образом машину. Настроение его испортилось, глаза как-то потухли, лицо выглядело усталым:

— Ну, я ему покажу! — возмущался Марсель, когда наконец снова завел мотор. Он у меня быстро вылетит на улицу. На его место в очереди триста человек стоят в затылок. Ему бы работать без сна за такие бабки! И ведь не лом же ремонтирует, не лохматки — тачки все новые. И оборудование у него импортное, и запчасти. Ну, я ему устрою!

Около одиннадцати вечера Марсель припарковал автомобиль к зданию, в котором ребята е крепкими мышцами арендовали спортивный зал. Юрьев первым вышел из машины и быстро пошел в зал. Марсель едва поспевал за ним, летящим к последней сегодня надежде.

Тренировка уже кончилась и атлеты — главным образом бритоголовые подростки, — вытирая майками пот с лица и груди, с удовольствием осматривали результаты сегодняшних непосильных трудов. Все, кажется, были довольны собой. Юрьев приметил самого старшего среди них — высокого и абсолютно лысого Геркулеса лет тридцати, подошел к нему и вытащил фотографию.

— Вы тренер?

— Ну, — ответил Геркулес недовольно.

— Вы его знаете? — спросил срывающимся от волнения голосом Юрьев.

— Да, Игорь у нас занимается… Тут Марсель, стоявший за спиной у Юрьева, высоким и немного деревянным голосом произнес:

— Мы его ищем. Вы не знаете, где он?

— Не знаю. Видел его в последний раз с неделю назад.

— А что он делал? — спросил с дрожью в голосе Юрьев.

— Да что и все, — усмехнулся гигант. — А что, парень пропал? Спросите у ребят, может, кто знает, где он.

Юрьев и Марсель начали расспрашивать ребят. Никто ничего особенного не знал. Тогда Юрьев, извиняясь, стал отводить атлетов по одному в сторону и просить, чтобы они рассказали, как вел себя Игорь в тот вечер, о чем говорил. Марсель стоял рядом и внимательно слушал.

Наконец один из качков, парень с еще по-детски припухлыми губами, сказал, что кое-что вспомнил: Игорь в тот день ушел раньше, чем все они, потому что к нему во время тренировки подошел вахтер и что-то сказал.

— Где этот вахтер? — в один голос закричали Юрьев и Марсель, который даже снял свою дорогую кожаную куртку, поскольку в зале было душно.

Оказалось, что вахтер уже ушел домой, оставив ключи от зала тренеру, и что он будет здесь завтра с десяти утра. Юрьев спросил адрес вахтера или его телефон. Телефона у вахтера не было, и адрес его никто не знал. Марсель стал уговаривать Юрьева поехать домой отдохнуть, а завтра в половине десятого, если только Юрьев даст ему свой адрес, он заедет за ним и они вместе отправятся в клуб, чтобы расспросить вахтера.

Нет уж, теперь, когда появилась хоть какая-то ниточка, Юрьев не собирался отправляться спать прежде, чем потянет за нее. Он пока не расстался с надеждой еще сегодня увидеть сына.

— От вас можно позвонить? — спросил он Геркулеса.

— Ради Бога. Вот телефон.

Юрьев набрал Колин номер, и автоответчик сообщил ему, что Николая Алексеевича нет дома, но всю необходимую информацию можно для него оставить. Юрьев бросил трубку и посмотрел умоляющими глазами на Марселя.

Марсель, кажется, понял Юрьева.

— Пойдемте скорее к машине, — сказал он взволнованно. — Можно связаться из машины.

— Мне нужно позвонить Коле, то есть Николаю Алексеевичу, — поправил себя Юрьев, обращаясь к Марселю. Потом он повернулся к атлетам: — Вы мне не подскажете, как зовут вашего вахтера, какой он из себя и сколько ему лет?

— Инвалид он, лет семидесяти, — прикидывал лысый Геркулес. — Зовут Петр Фомич. Фамилия, фамилия…

— Трубин! — крикнул кто-то из задних рядов.

— Может, и Трубин, не знаю.

Юрьев и Марсель уже бежали к машине. Марсель быстро набрал нужный номер и протянул трубку Юрьеву.

— Николай Алексеевич, Коленька, — кричал Юрьев, задыхаясь от волнения и глотая подступившие к горлу слезы, — нам нужен адрес одного человека, срочно, сейчас… Да. Его зовут Трубин Петр Фомич, примерно лет семидесяти, наверное, пенсионер. Да нет, что я говорю, точно пенсионер. Все. Мы в машине. Ждем твоего звонка.

Спортсмены вымылись под душем, оделись и выходили из зала. В машине зазвонил телефон. Звонил Коля. Усталым тихим голосом он сообщил, что таких или примерно таких Трубиных Петров Фомичей в Питере пятеро. Эту информацию дали ему в милиции.

Тогда Юрьев попросил Николая Алексеевича уточнить адрес инвалида Петра Фомича. Коля сказал Юрьеву, чтобы тот подождал, и, вероятно, связался с УВД по другому телефону. Минуты через две он назвал адрес инвалида и пожелал удачи.

Дрожащими руками Юрьев записал адрес вахтера на бумажке и, дважды прочитав его вслух, передал бумажку Марселю.

— Поехали, — сказал Марсель. — О, черт, я же куртку в клубе оставил! — И, выскочив из машины, он быстро вошел в парадную.

Юрьев остался в машине один. Он нервничал и все время смотрел на дверь, за которой скрылся Марсель.

— Прикурить не найдется? — Кто-то приблизил к нему свое лицо с сигаретой во рту.

— Не курю, — сказал Юрьев, не повернув головы.

— А, дядя, вот ты где! Мы к тебе целый день в гости ходим, со всеми соседями уже перезнакомились, а ты по городу в шикарной тачке катаешься. Ты что, про должок забыл, что ли? Мы же тебе говорили, козел, что нас лучше не обманывать.

И тут Юрьев узнал одного из вчерашних своих гостей.

— Подождите минуточку, сейчас мой знакомый выйдет и отдаст вам ваши деньги.

— Дядя, нам деньги уже не нужны. Ты же нам слово дал.

В этот момент на голову Юрьеву обрушился тяжелый удар. Успев только подумать, что это, наверное, кастет, Юрьев почувствовал, как летит на сырой асфальт лицом вниз. Нападавший буквально выдернул его за шиворот из автомобиля.

Еще находясь в сознании, он крутился под ногами бандитов, стараясь увернуться от ударов, подставлял локти и предплечья. Но ребята работали профессионально — молча и расчетливо. Особенно точен был один из них — в рыжих ботинках на толстой рифленой подошве.

Теряя сознание, Юрьев услышал, как появившийся наконец-то Марсель что-то крикнул и после этого раздались выстрелы. Громилы, оставив Юрьева, побежали, прячась за припаркованные по сторонам улицы машины. Последнее, что слышал Юрьев, — удаляющийся топот тяжелых сапог.

Юрьев очнулся в машине. Они ехали. Марсель держал у его распухшего до невероятных размеров носа открытый пузырек с нашатырем. Юрьев замотал головой и застонал.

— Ну, как голова? — спросил Марсель, не сводя глаз с дороги.

— Куда мы едем? — шепотом спросил в свою очередь Юрьев.

— В больницу, в больницу… Надо спешить: у вас, похоже, перелом носа.

— Нет, я ничего. Мне уже лучше. Едемте скорее к вахтеру.

— Нет уж, а что я Николаю Алексеевичу скажу? Ведь я должен был охранять вас. Что, тошнит?

— Немного, так, чуть-чуть…

— Надо в больницу. Скорее всего сотрясение мозга. Кто это были? И с чего вы вдруг с ними в драку ввязались?

— Я не ввязывался. Это мои вчерашние гости. — Юрьева мутило все сильнее. Должок с меня снимали.

— Не разговаривайте, я понял. Завтра разберемся.

Марсель доставил Юрьева в приемный покой ближайшей больницы. Рассказав о случившемся дежурному врачу и попросив его как можно скорее оказать потерпевшему необходимую помощь, он уехал, на прощанье сказав Юрьеву, что завтра утром заедет к нему сюда, в больницу, и, если все будет в порядке, они вместе возобновят поиски Игоря.

Врач, неожиданно оказавшийся таким же бритоголовым атлетом, каких он наблюдал еще полчаса назад на Камской, внимательно осмотрел голову Юрьева и озабоченно хмыкнул.

— Ногами били? — спросил он. — Еще хорошо отделались. Мог быть и летальный исход. Сейчас сестра промоет вам ссадины, а потом сделает хороший укольчик, чтобы вы уснули. Утром сделаем вам рентген и все остальное. И не вставайте, не вставайте — вам необходим строгий постельный режим, по крайней мере, до того момента, пока мы не выясним, что с вами, — сказал доктор и удалился.

Юрьев с закрытыми глазами лежал на кушетке. Его мутило. «Если душу свою за него положишь — спасешь», — вспомнились ему слова слепой. «Но как же я теперь смогу найти сына?» Юрьев боялся даже пошевелиться: болела голова, особенно нос; ныли ребра; каждый вдох причинял острую боль.

Вошла медсестра со шприцем и флакончиком перекиси.

— Ну вот, сейчас наведем порядок и сделаем укольчик. Не понимаю только, зачем вам его делать? Но раз доктор прописал, значит, надо…

— А что это за укол?

— Успокоительный, конечно, но очень сильный. Такие укольчики на Пряжке делают, чтобы мальчики тихонечко в кроватке лежали, а не ломали казенную мебель…

— Не нужен мне ваш укольчик. — Юрьеву вдруг стало невыносимо плохо. — Я же не псих.

— Понятно, что не псих, но раз доктор прописал… Ему виднее.

— Вот что, — почти шепотом, но твердо сказал Юрьев, — остаться у вас я не могу. Заклейте меня, пожалуйста, и я пойду. Никаких уколов не надо.

— Куда ж вы ночью пойдете? Может, у вас сотрясение. Да и не отпустим мы вас. С вас еще показания нужно снимать. Вы уйдете, а нас с доктором потом с работы выгонят. Почем мне знать, может, вы-беглый каторжник…

— Девушка, у меня пропал сын. И никто, кроме меня, его не найдет да и, пожалуй, искать не будет… Представьте себе, что у вас пропал ребенок, ну хоть на секунду представьте, — срывающимся голосом говорил Юрьев, вставая с кушетки и морщась от боли. — Знаете, я ведь сегодня еще ничего не ел…

Медсестра пристально посмотрела на Юрьева, потом пожала плечами и вышла. Через минуту она вернулась и протянула Юрьеву две большие ампулы.

— Это глюкоза. Обломите кончик и выпейте через марлю. А сейчас дайте я раны обработаю…

Когда медсестра осторожно заклеила пластырем его ссадины, Юрьев, сделав умоляющее лицо, отодвинул медсестру, пытавшуюся загородить собою дверной проем.

— Дождитесь хотя бы доктора, он вот-вот придет, — кричала она ему, вцепившись в рукав пиджака.

Но Юрьев вдруг так посмотрел на нее, что ее цепкие пальцы моментально разжались…

То и дело останавливаясь, чтобы перевести дух, насквозь пропитанный теплым летним дождем. Юрьев, спотыкаясь, шел по бесконечным улицам вымершего города, словно молитву, повторяя адрес вахтера. До жилища Петра Фомича, по его самым оптимистичным прикидкам, выходило часа два ходу.

Но шел Юрьев всю ночь, путался в названиях улиц, плутал, возвращался.

Тяжелая голова его гудела, как высоковольтная линия, но уже не болела. Усилием неизвестно откуда вдруг взявшейся воли Юрьев запретил ей болеть. Его немного знобило, и тело горело, как в лихорадке. Он думал о том, что, может, пришел его час, ради которого он длил свое постыдное; существование, все оттягивая прощальный момент. В эту ночь его собственная жизнь перестала быть для него чем-то ценным: ею он должен был оплатить жизнь сына.

Когда измученный Юрьев дошел наконец до нужного дома, было уже совсем светло. Пошли первые трамваи, и первые горожане вывели своих зверей на поводках.

Старик жил на первом этаже. Юрьев некоторое время в нерешительности стоял у двери вахтера, раздумывая, стоит ли будить старика. Но ведь он прошел с полтора десятка километров только ради того, чтобы поскорее узнать хоть что-нибудь о сыне. А вдруг старик ничего не скажет ему?

Юрьев позвонил и прислонил ухо к двери. За дверью кто-то засуетился, заходил. Юрьев стал ждать… но дверь ему так никто и не открыл.

Он долго еще звонил, волнуясь и не понимая, в чем дело, пока наконец не сообразил, что можно заглянуть вахтеру в окно. Выйдя из парадной, Юрьев подошел к окну, которое принадлежало квартире вахтера. Зацепившись за подоконник, он встал на бордюр и заглянул в окно.

Это была кухня. На плите, как реактивный самолет, пуская длинное облако, выкипал чайник. На табурете, спиной к нему, сидел старик в застиранном тельнике, привалившись плечом к стене.

Юрьев постучал в стекло. Старик даже не пошевелился. Тогда Юрьев кулаком ударил в раму. Окно открылось…

Некоторое время он смотрел на старика, но потом громким голосом окликнул его:

— Петр Фомич! Петр Фомич, вы спите? Предчувствуя что-то недоброе. Юрьев взобрался на подоконник и спрыгнул на грязный линолеум кухни.

Петр Фомич Трубин, уперевшись головой в календарь за позапрошлый год, спал с открытыми глазами. Правый висок пенсионера был продавлен: ни капли крови лишь ссадина. Бесстрастные глаза Петра Фомича отражали чайник и водопроводный кран. Вахтер был мертв.

Машинально выключив чайник, Юрьев сел на табурет напротив мертвеца и беззвучно заплакал, сотрясаясь всем своим разбитым телом.

К дому подъехала машина и остановилась.

Бессильно смотря на вахтера, Юрьев слышал за окном шаги; потом кто-то заглянул в окно. Он старался теперь ни о чем не думать, это потому, что вместе с одноруким стариком ушла его последняя надежда узнать хоть что-нибудь о сыне.

Он совсем не удивился, когда кухонное окно раскрылось настежь и перед ним возник милиционер с пистолетом.

— Встать, лицом к стене! Юрьев, не проронив ни слова, медленно поднялся и встал лицом к стене.

— Руки на затылок, падла!

Кто-то с тяжелой одышкой влез в окно и, ткнув Юрьева в шею, — «Стой смирно!» — прошел по коридору, чтобы открыть входную дверь.

Два милиционера — один усатый сержант, а другой майор, отягощенный бухгалтерским брюшком, — посадили Юрьева в УАЗ. Сержант сел за руль, и они поехали.

— Что ж ты, дура, у старика-то хотел взять? У него же ничего нет, кроме рваных кальсон. Теперь за три рубля вышку схлопочешь…

— Я не убивал, — впервые с момента задержания с трудом разомкнул рот Юрьев. Зачем Мне его убивать?

— Конечно, не убивал. Просто влез в окно к старику чайку попить, а тот на радостях взял да и ударился виском о табуретку, — засмеялся майор и вдруг сильно ударил Юрьева рукой, в которой держал пистолет.

Удар пришелся Юрьеву в надбровную дугу и висок, и он потерял сознание.

В чувство его привел все тот же пузатый майор.

Машина уже стояла в каком-то глухом дворе-колодце с единственной обитой железом дверью, вырезавшей ультрамариновый прямоугольник на грязно-желтом фоне стен.

На немногочисленных окнах первого этажа и подвала стояли мощные металлические решетки. Только на одном окне решетки не было. Юрьев мрачно подумал: «Хороший скворечник, только дупло маловато — не улететь».

— Ну что, сержант, пойдем определим клиента в санаторий. Надо малость полечить хлопчика.

От слабости у Юрьева подгибались в коленях ноги. Холодея и захлебываясь, где-то под самым горлом трепыхалось сбившееся с ритма сердце. Сержант взял Юрьева за шиворот и буквально протащил его мимо дежурного, удивленно посмотревшего на них.

— Сейчас покормим немного Иван Иваныча, а то он всех крыс в своем квартале съел и теперь на волю подхарчиться вышел, — сказал дежурному шедший сзади майор, и тот, весело хохотнув, склонил голову над своими бумагами.

Юрьева втолкнули в комнату со столом и двумя стульями: один стоял у стола, другой — напротив, в середине комнаты. На тусклом, давно не мытом окне была решетка.

Потеряв ощущение реальности происходящего, Юрьев онемел. Ему вдруг стало все равно, обвинят ли его сейчас в убийстве или самого забьют до смерти, потому что он так и не нашел сына. Посмотрев на хромовые сапоги сержанта и основательные полуботинки майора, Юрьев с мрачной ухмылкой произнес:

— У вас, товарищи, хорошая обувь. Ваши аргументы, по всей видимости, будут вескими…

— Уж не обессудь, работа такая, хлопчик! — весело парировал майор.

Юрьеву приказали сесть на стул и начали допрос. Стражи порядка не верили ни одному слову Юрьева, который и сам прекрасно понимал, что ему едва ли поверят, но все же пытался рассказать им, как было дело от начала и до конца: и о том, как пропал его сын, и как они с товарищем ездили искать его, и как его, Юрьева, избили двое бандитов, и как потом он всю ночь шел к этому самому Петру Фомичу, чтобы хоть что-то узнать о сыне… Он говорил, что когда еще звонил с лестничной площадки в квартиру вахтера, то слышал за дверью чьи-то торопливые шаги. «Да, да, настоящий убийца был еще там!» — но милиционеры только смеялись и советовали ему придумать для суда что-нибудь пооригинальнее.

— Ты же интеллихент, Юрьев, — куражился майор. — У тебя же в голове не опилки, смоченные мочой, как у нас с сержантом, а натуральное серое вещество. Ну, тисни романчик-то для нас! А то ведь с тобой от тоски умрешь — все одно и то же: «Не убивал, не знаю». Ну давай, толкай что-нибудь этакое, с летающими тарелками и гуманоидами.

Глядя вниз перед собою, тихим усталым Голосом Юрьев твердил им, что не убивал старика, что во всем этом нет никакого здравого смысла, что все это бред какой-то…

Ему хотелось сейчас забыться, заснуть и больше никогда не просыпаться. Он согласился бы даже умереть, но только без боли, чтобы его больше не мучили. Перед его закрывавшимися от усталости глазами мелькали какие-то пятна и точки, мешая ему сосредоточиться. Пол плыл под ним, волнами качая комнату со столом, милиционерами и грязной клеткой, в Которой они где-то под потолком держали синее небо. Мучители что-то беспрерывно говорили, они кричали ему прямо в уши и гомерически хохотали.

Потом, только на минутку выпав из реальности, чтобы впасть в теплую трясину глубокого, но освежающего мозг сна. Юрьев упал со стула.

— Команды «отбой» не было, сука! — истерически заорал майор, словно урка, подзаводя себя криком, и ударил Юрьева носком ботинка в грудь.

В дело вступил сержант: стараясь не сбивать себе дыхания, размеренно и деловито, как опытный лесоруб, он всаживал Юрьеву в незащищенные места пахнущую гуталином и общественным сортиром кожу своих сапог, делая на каждый удар шумный выдох, — как учили.

Но Юрьев уже не чувствовал боли…

Его бесчувственное тело небрежно, как пук с ветошью, внесли в маленькую камеру, в которой находилось пять человек. Народ в камере потеснился, и Юрьева швырнули на нары.

Выйдя из автобуса, Юрьев поспешил в мастерскую своего университетского друга Николая Алексеевича, Коли-скульптора. (Правда, идя к мастерской. Юрьев никак не мог понять, почему и с каких это пор Коля — скульптор.)

Дверь ему открыл высокий худой человек с маленькой шишковатой головой, нелепо увенчанной оливковой лысиной, в сыром кожаном фартуке поверх застиранной фланк левой рубахи с засученными до локтей рукавами.

— А где Коля, то есть Николай Алексеевич? — спросил Юрьев, поймав на себе глу бокий, пронизывающий насквозь взгляд незнакомца.

— Ах, Николай Алексеевич… Его уже нет. Проходи. — Незнакомец провел его в мастерскую, вытирая сильные руки с длинными пальцами о свой тяжелый фартук.

— А вы… — начал было Юрьев.

— Я здесь Хозяин.

— Ну раз его нет, то возьму глины и пойду. Хочу что-нибудь вылепить на досуге, — сказал Юрьев, ощущая в себе растущие страх и тревогу.

— Это можно. Пойдем, — сказал Хозяин и повел его по длинному коридору с множеством дверей.

По пути Хозяин то и дело открывал двери с тихой улыбкой и движением одних бровей предлагал Юрьеву заглянуть. Но Юрьев боялся смотреть и все торопил Хозяина, говоря, что ему уже пора. Но все же в одну комнату он заглянул. Заглянул против воли, подчиняясь чему-то чужому и властному, вдруг возникшему в нем как раз в тот момент, когда Хозяин тихо выдохнул Юрьеву в затылок: «А здесь — медведь». И Юрьев увидел как раз то, чего больше всего сейчас боялся: вытянув вперед руки, за дверью ходил тот самый, растоптанный Юрьевым на поле человек, который и в этот раз, пройдя совсем рядом, хитро улыбнулся и вдруг посмотрел на Юрьева своими белыми, без зрачков глазами…

Они шли коридором, который то петлял по сторонам, то вдруг спускался на несколько ступеней вниз. Наконец Хозяин показал Юрьеву черную дыру в углу коридора: узкий лаз.

Только не это! Юрьеву совсем не хотелось лезть в него, ему было страшно, нестерпимо страшно. Но еще страшнее было показать свой страх Хозяину.

Внутренне трепеща и чувствуя во всем теле слабость. Юрьев полез. В одном месте лаз настолько сузился, что Юрьев не мог даже вдохнуть. Лаз со всех сторон обхватил тело и сдавил его. Юрьев начал задыхаться и судорожно бить ногами, пытаясь ртом поймать воздух, которого не было.

Задыхаясь, он вдруг оказался у ванны, прикрытой сырым куском брезента и поли этиленовой пленкой. В ванне должна была находиться глина.

— Вот, — сказал Хозяин, улыбаясь и неотрывно смотря на Юрьева, — набирайте, сколько вам нужно.

Рывком откинув брезент с полиэтиленом. Юрьев увидел в ванне слежавшиеся и обескровленные куски человеческих тел, которые неуловимым образом переходили в оленьи со свалявшимся клочками сырым мехом шкур. Боковым зрением Юрьев видел, что Хозяин неотрывно следит за ним, словно боясь пропустить самый первый, самый невыносимый момент душевного смятения, чтобы выпить его до капли и потом долго еще наслаждаться тончайшей сладостью неподдельного человеческого ужаса.

Юрьев изо всех сил пытался сделать вид, что все нормально, все именно так, как и должно быть, и что ему совсем, совсем не страшно.

Вероятно, устав ждать проявлений животного страха или, скажем, ползания на коленках с рыданиями и мольбой о пощаде, Хозяин отвернулся к стеллажу, на верхней полке которого стояли человеческие фигуры в полный рост и бюсты.

— Вот, посмотрите шедевры, — сказал он.

Юрьев подошел поближе и понял, что это скульптурные изображения хорошо знакомых ему людей: политических деятелей, крупных бизнесменов, звезд эстрады и кино — в общем, тех, кого он привык ежедневно видеть на обложках, рекламных щитах, телеэкранах… Только все они были голые и у каждого был какой-нибудь омерзительный изъян.

Но главное было то, что все они были сделаны из тех самых кусков человеческих тел, которые, самым невероятным образом приобретя пластичность в руках ваятеля, слагали фигуры, плотно, без зазора примыкая друг к другу и очень точно повторяя нужный рельеф.

— Это все Колино? — уже спокойным голосом спросил Юрьев, приняв правила игры, где тебя то мучительно пугали, то грубо дурачили, а ты делал вид, что так и надо.

— Нет, мое, — улыбнулся Хозяин, который стоял теперь рядом с Юрьевым, скрестив на груди руки и с удовлетворением поглядывая на скульптуры. — А этого вы узнали? — перейдя внезапно на «вы». Хозяин указал на статую гордого человека с порочным и властным лицом Нерона, который в последнее время вовсю развернулся в городе с реализацией своих маниловских прожектов. — Хорош, правда? Не лучший экземпляр, но все же, все же… Ах, как я люблю, когда он, скорбно насупив брови, говорит, говорит, говорит о милосердии, о цивилизованности и дарованных временем свободах. Как умилительно врет он о долге перед стариками, о гуманном отношении к немощным и больным — благодетеля из себя строит. А как я хохочу — до икоты, до коликов, до стона, когда он начинает разглагольствовать о справедливости и любви, а думает — я-то вижу! — о новом клетчатом пиджаке, который только что привез из Америки. Причем думает о нем, всем нутром повизгивая от радости. Но что же надобно ему в этой жизни? Ну конечно, власти и, безусловно, денег, чтобы без счету, — все больше и больше… Но более всего ему нужен этот самый клетчатый пиджак. Добро бы остров с рабами и наложницами в теплых морях взалкал или собственную армию с ракетами, взмолился б о поклонении себе как пророку целых народов! А тут просто пиджачишко клетчатый из пригородного магазинчика, где стоит он в два раза дешевле, чем в супермаркете в центре… Нет, не будет ему больше власти, и вовсе не потому, что для таких ее жалко, а потому, что такие, как грызуны.: жадные, но жалкие и, по большому счету, безвредные. Мелковат он для большой игры — вовремя передернуть не сможет. Хотя что с него взять — провинциал. Аппетит, конечно, звериный, но как дорвется до обжорки, так сдержать себя не может, а потом, бедняга, животом мается. В глубинке-то в свое время ой как натерпелся, да и кость у него не та: как ни крути, а с мозолью…

— А из чего он сложен, из каких фрагментов? — Юрьев никак не мог определить.

— Да из ребячьих пупков, конечно же. из чего же еще правда, сам он об этом знать не хочет: очень уж любит себя. Ну и хорошо. С такими никаких хлопот…

Юрьев сказал, что должен уже идти. Тогда Хозяин снял с полки обескровленную человеческую руку с судорожно растопыренными пальцами и сказал:

— Это вам от меня. «Цветок лотоса». Юрьев с дрожью взял ее двумя пальцами, с омерзением почувствовав под холодным мясом скользкую кость.

Человек подал ему на прощание руку. Рука была теплая и липкая. Юрьев, боясь сжать собственную ладонь в кулак, чтобы чего доброго вновь не почувствовать на пальцах теплую слизь, вошел в лаз и внезапно вышел прямо на улицу. «Цветок лотоса» он тут же выбросил.

Юрьев стал вновь задыхаться. Вернее, он просто не мог сделать вдох, поскольку всюду — и вокруг, и над головой — была вода. Оттолкнувшись от земли, он отчаянно за работал руками, мучительно пытаясь вы нырнуть на поверхность еще до того момента, когда его грозящие взорваться легкие рефлекторно втянут в себя воду.

На Юрьева смотрел какой-то подросток и осторожно теребил его за плечо.

— Кто вас так? Здравствуйте… Юрьев попробовал приподняться на локте, чтобы лучше разглядеть подростка — это лицо он совсем недавно где-то видел, — но боль в голове и, главное, в груди вернула его в исходное положение. Юрьев застонал.

— Лежите, не вставайте. Это здесь вас так отделали?

Юрьев едва заметно кивнул.

— Где я тебя видел? — тихо спросил Юрьев.

— В клубе на тренировке. Вы вчера приезжали, искали Игоря.

— Как тебя зовут?

— Максим. Я вместе с вашим Игорем боксом занимался, потом вместе качаться стали…

И тут Юрьев все вспомнил. И как ездил с утра за город к слепой старушке, и как просил помощи у Коли, и как потом колесил с Марселем по городу в поисках сына, и как его насмерть били съемщики долгов, и как, наконец, его добивали в милиции, заставляя признаться в убийстве старика вахтера.

Юрьев понял, что жизнь его теперь подошла к своему логическому завершению: то, к чему он шел, порой кокетничая с собутыльниками на тему собственной смерти, последние два года, вдруг встало перед ним во всей своей обнажающей душу правоте. Последняя, державшая его на плаву, цель была исчерпана. Он не нашел сына.

— А ведь я так и не нашел его, — с горькой усмешкой сказал Юрьев и заплакал, не стыдясь ни слез, ни прыгающих кровоточащих губ…

Дверь открылась, и в камеру с грязной ухмылочкой ввалился еще один, лет сорока, ХУДОЙ и маленький человек.

— Здорово, Чика, чего опять к нам? — недовольно спросил кто-то из сокамерников.

— А ты будто не рад меня видеть снова? — отозвался Чика, ощерившись. Передние зубы у Чики в целом отсутствовали. Лишь кое-где из красных десен сиротливо выглядывали почерневшие обломки, словно печные трубы на пепелище…

— Ты же нас, как мух, уже всех высосал, — сказал кто-то.

— Еще не всех, с прибавленьецем вас! — гнусно захохотал Чика.

— Парня-то не трожь, он по недоразумению. А этот — полутруп: из него менты отбивную сделали!

— Вот и хорошо, значит, готовенький. Я люблю с пылу с жару, готовеньких. Но ежели вы так за него беспокоитесь, то я, конечно, исключаю его из списка. Так, кто у нас сегодня донор, чья очередь? — Чика оглядел камеру.

Все сидели на своих местах, либо опустив голову, либо смотря в сторону.

— Я так понимаю, что никто сегодня не желает безвозмездно отдать свою кровь узнику усиленного режима?

Все напряженно молчали.

— Молчите? Ну и ладно. Значит, добровольцев нет. Тебя, дядя, как зовут-то? — обратился Чика к Юрьеву. — Анатолий? Толя значит… Толян! Вот что, Толян, я в этих учреждениях живу всю свою сознательную жизнь. Меня мамаша прямо в тюрягу подбросила, чтобы с малолетства жизнь нюхал, и с тех пор я — сын режима. Понял? Ну вот. Посмотри на меня — таким меня сделала тюрьма; здоровье свое я оставил на одной очень важной для родины комсомольской стройке. Питание здесь — сам понимаешь, не хватает калорий. Ты, кстати, в наших краях впервые? Ага… Ну так вот. Братва здешняя взяла надо мной, как над ветераном строек социализма и туберкулезником, шефство — поит меня собственной кровью, вскармливает значит. Почему, спросишь? Да нет, им меня не жалко — они меня не любят… Но ведь им еще в зону идти, а там закон — тайга. Там меня все знают и ценят. И если я на кого-нибудь из них здесь обижусь, то, сам понимаешь, там у него совсем нехорошо получится… Ты ведь, дядя, старичка замочил по пьянке, так что как раз в наши края угодишь. А там я тебе первый кореш буду — все хорошее припомню… Видишь, я даже не предлагаю тебе сыграть, а у нас ведь здесь только на «так» или на «просто так» играют, и, значит, тебе всяко выходит дырочка… Ну давай, давай, дядя, я у тебя тут на руке чикну и попью малость калорий…

Чика даже засмеялся от удовольствия — так ему понравился собственный рассказ. Он порылся где-то в куртке и извлек маленький кусочек бритвы.

Юрьеву было уже все равно. Он лежал, отвернув голову в сторону от гогочущего урки и плакал.

— Оставь его в покое! — крикнул Максим.

— Это кто это там пискнул? А? Вы сто тут без меня мысей развели? зашепелявил Чика, поворачиваясь к подростку. — Ты, паренек, нехоросо поступаесь старсим указываесь! Придется стать твоим отцом, поучить тебя немноско, — Чика пошел прямо на Максима, разведя руки в стороны, как бы искренне не понимая, в чем дело.

Максим, побледнев, поднялся с табурета. Остановившись от подростка на расстоянии вытянутой руки, Чика кривыми пальцами левой руки схватил Максима за подбородок, словно стараясь получше рассмотреть его. Максим не шевелился и смотрев на урку исподлобья.

Чика театрально поднял правую руку… и тут же полетел на камерников, опрокинув одного из них с табурета.

— А, падла! — завизжал поднявшийся с пола Чика, у которого изо рта хлынула кровь. — Ты — покойник!

Но он так и не смог больше дотронуться до подростка. Максим выбросил навстречу прыгнувшему Чике сжатый кулак и вновь опрокинул Урку. Все в камере встали со своих мест и попятились к стене, освобождая пространство для драки.

На этот раз Чика поднялся с трудом; глаза его бегали, он явно не понимал, что с ним сейчас произошло. Чика был в нокдауне. Больше он не кричал. Улыбаясь, он стал задирать штанину, не отрывая глаз от Максима. Из грязного носка выглядывала заточенная железка…

— Ну, фантик, — начал было пришедший в себя Чика, но подросток не дал ему закончить. Длинным крюком левой в голову он сначала посадил Чику на пол, а потом, не давая опомниться, нанес ему, встав на одно колено, сокрушительный боковой справа, вложив в него весь вес своего тренированного тела… Чика вытянулся на полу у ног камерников, не проявляя признаков жизни.

— Он убил его, — сказал кто-то с явным облегчением. — Ну, парень, ну, дает!

— Помолчи, — сказал его сосед, — теперь он нас всех за пацана изведет. Рано радуешься…

Тем временем Максим вытащил у Чики его железку и, положив ее в карман, подошел к Юрьеву, который уже сидел на кровати.

— Спасибо, Максим, — сказал Юрьев. — Но боюсь, что он теперь не успокоится.

— Если не успокоится, я его успокою. Я ему всю голову отобью. Знаете, он ведь тут действительно у всех кровь пил, как вампир какой-то. И все пугает, что на зоне разберутся со всеми недовольными, что он авторитет.

Чику тем временем подняли с пола и уложили на соседние нары. Чика постанывал и шевелил губами.

К Юрьеву и Максиму подошел один из сокамерников.

— Зря ты, парень, так сделал. Теперь он, пока не убьет тебя, не успокоится. Ведь для него это — позор. Ребенок авторитета избил. Придумай что-нибудь, но только убирайся отсюда поскорее… Скажи, что ты такого натворил, что тебя сюда поместили? Ограбил кого-нибудь или убил?

— Да никого я не грабил. Шел вечером по улице с тренировки. Подошли двое и ни с того ни с сего стали меня бить. Ну, я начал защищаться, как мог. Мужики были здоровые, но ничего со мною сделать не смогли. Вдруг ментовоз и менты с пушками. Тех сразу отпустили: они ментам наплели, что это я на них напал. Ну а меня сюда привезли, даже домой не дали позвонить. Бабулька, наверное, всю ночь не спала…

— И только потому тебя к нам определили? Не ври, парень, здесь хулиганы не сидят, — сказал сокамерник и отошел.

— А меня сюда за убийство посадили, — с горькой усмешкой сказал Юрьев.

— Вы кого-то убили?

— Нет, никого я не убивал. После того как мы с моим товарищем вышли от вас, чтобы позвонить из машины, на меня напали и сильно избили. Кредиторы, должок требовали. Ну да это отдельный разговор. Привезли меня потом в больницу, глаз и скулу заклеили, хотели укол успокоительный сделать и оставить до утра в больнице, но я вырвался и пошел к вашему вахтеру Петру Фомичу. Всю ночь шел… А у вахтера кто-то до меня побывал, так что я его уже мертвым застал. Влез в окно — он на первом этаже жил, — думал, спит, а у него на виске ссадина, и чайник выкипает. Сел я на табурет, а тут в окно милиционер с пистолетом лезет… Когда привезли сюда, все признание из меня выбивали, хотели, чтобы убийство старика на себя взял. Так выбивали, что чуть душу не выбили.

— А что вы такого особенного хотели узнать у вахтера?

— Может, вахтер знал, куда Игорь пошел или кого видел с ним…

— Куда он пошел, вернее, поехал, думаю, никто не знает. Но я видел того человека, который за ним приехал. Правда, только сбоку.

— Ты видел его? А что же ты не сказал вчера, когда мы тебя расспрашивали?

— Тренер запретил. Сказал, чтоб мы не ввязывались, потому что Игорь добровольно уехал, никто его не тянул и это не наше дело.

— Максим, опиши мне его — того человека, — Юрьев даже вскочил на ноги, забыв о боли в груди.

— Ну, он был такой…

Дверь в камеру внезапно отворилась, и на пороге появились сержант с рядовым.

— Востриков, что ж ты лежишь пластом, народ совсем не воспитываешь? — не скрывая, своего удивления, спросил Чику ухмыляющийся, сержант.

— Утомился, начальник. Ну ничего, до вечера помечтаю, а ближе к ночи воспитанием займусь. Тут у тебя, начальник, все какие-то бешеные сидят, слов добрых не понимают.

— В ночную, значит, пойдешь? А ты хлопчика нашего часом не испортил раньше времени? — сержант гадко заржал и продолжал, уже; обращаясь к Максиму. — Эй, хулиган, вставай, пойдем модельную стрижку делать, чтоб ты у нас, когда к мамке придешь, соответствовал! а то больно чуб у тебя кудрявый. Вещички свои прихвати. Максим повернулся к Юрьеву — Юрьев умоляюще глядя на Максима, тянул его за рукав.

— Какой он был, какой? — шептал Юрьев.

— А ты, доходяга, чего вцепился в паренька? Ему совсем в другую сторону. Или тоже хочешь модельную? — продолжал веселиться сержант. — У тебя же и так мало? Ну давай, за компанию.

— Большое спасибо, — сказал Юрьев и как можно теснее прижался к Максиму, чтобы его, чего доброго, не оставили в камере.

Сержант с рядовым вели Юрьева и Максима по коридору.

Внезапно навстречу им вышел усатый сержант — тот самый водитель, который вместе с майором вез Юрьева сюда с квартиры вахтер и потом во время допроса так старательно прикладывался к нему сапогами.

Куда вы их ведете? — недовольно спросил он конвой.

Постричь, побрить… Пацана отпускают, а этот сам напросился: чует, наверное, что надолго теперь.

— Ты, Вася, что-то больно веселый. Ведь на доходягу распоряжения не было.

— Так я для хохмы, Серега, ты ж меня знаешь! — оправдывался зубоскал.

— Ладно, идите, я за ними пригляжу.

Усатый сержант втолкнул Юрьева и Максима в комнату, где у стены стояло кресло, перед которым висело замызганное зеркало.

У кресла стоял равнодушный парикмахер, понуро глядя в окно поверх крыши, где сгущались фиолетовые тучи, готовые вот-вот разразиться проливным дождем. Парикмахер даже не взглянул на вошедших.

Юрьев боялся, что усатый сейчас отправит его назад, в камеру, и он никогда уже ничего не узнает о человеке, который увез сына. Поэтому он, опережая Максима, сразу заковылял к креслу и плюхнулся в него, вцепившись руками в подлокотники.

— А ты, дядя, шустрый. С тебя, наверно, семь шкур содрать надо, чтобы ты раскололся. Ну ничего, ты у нас никуда не денешься. Не мы расколем, так соседи по камере помогут. Сам прибежишь как миленький и все, что надо и не надо, подпишешь, хе-хе…

Парикмахер в пару минут выстриг остатки Юрьевской шевелюры, а тот так и не смог выбрать удобный момент, чтобы узнать у Максима, как все же выглядел человек, который увез сына.

Небо за окном совсем почернело. Назревал грандиозный ливень.

— Иди, садись в кресло! — крикнул усатый Максиму. — Садись, а то до второго пришествия у параши куковать будешь.

— Не имеете права, — сказал Максим. — Молчи, дура. Благодари судьбу, что пока в малолетках ходишь и что люди, которых ты вчера хотел ограбить, не заявили на тебя. Думаю, ты мне еще попадешься. Кто начал, тот не остановится. — Грубо схватив подростка за локоть, сержант толкнул его к креслу. — Пусть все знают, что ты за птица и где ночевал. Ишь, герой, всю ночь запирался; фамилию, видишь ли, свою не знает, где живет — не помнит.

Когда Максим сел в кресло, первые тяжелые капли за окном ударили в дребезжащий подоконник. Парикмахер коснулся чуба Максима своей машинкой, и на плечо подростка упал солидный клок, открывший выше лба белую с голубизной кожу головы…

Внезапно Максим вскочил и, оттолкнув парикмахера, резко нанес ему короткий удар в челюсть. Парикмахер, не выпуская из руки машинки, рухнул на пол лицом вниз.

— Ну, падла! — после короткого замешательства, скорее с удивлением, чем со злостью, крикнул сержант и потянулся к кобуре.

Ничего не понимающий Юрьев увидел в руках усатого пистолет. Максим, не шевелясь, как в столбняке, стоял в пяти метрах от сержанта и завороженно смотрел на пистолет. Юрьев поднялся с места, но усатый, наведя на него дуло, крикнул: «Сидеть!»

Еще не вполне соображая, что он делает, Юрьев шагнул к сержанту, который уже поднял свое оружие, целясь Юрьеву в грудь… Нужно было что-то предпринять, что-то важное, но что? Юрьев в нерешительности, словно с трудом вспоминая нечто давно забытое, сделал еще один шаг в направлении сержанта, оказавшись совсем рядом. Усатый побледнел. И тут Максим метнулся к сержанту.

В тот момент, когда бледный как полотно усатый, вновь развернувшись к подростку, вскинул руку с оружием, Юрьев как-то неловко, словно боясь опоздать, выбросил вперед левую руку, в момент удара закрепостив плечевой пояс и сразу почувствовав, как подбородок усатого стал пластичным.

Усатый полулежал, уперевшись в пол, и Крутил головой, будто что-то сбрасывая с нее. На губах у него выступила кровь. Рядом с поверженным сержантом стоял испуганный Юрьев. В трех метрах от него, вцепившись руками в кресло, пытался подняться на ноги парикмахер, но из этого пока ничего не выходило.

— Окно, скорей! — это Максим кричал прямо в ухо Юрьеву, как-то сразу вдруг обессилевшему.

Подросток уже с хрустом распахнул окно — то самое, единственное, на котором почему-то не было решетки, — и вскочил на подоконник, глядя на Юрьева.

— Да скорей же вы!

И тут Юрьев осознал все, что с ними произошло.

Он понял, что совершил то страшное и запретное, которое наверняка теперь грозило ему долгими днями и ночами тюрьмы. Но сейчас, в эту роковую для него минуту, надежда отыскать сына вновь вернулась к нему. На окне не было железной решетки. Ему выпал его единственный шанс. Шанс, возвращающий Юрьеву смысл существования. «Нет, не зря в скворечнике дырка бывает!»

Юрьев бросился к окну вслед за уже прыгнувшим во двор Максимом и собрался влезть на подоконник…

«Да ведь у него пистолет, сейчас он выстрелит мне в спину!» — словно кипятком с головы до ног, ошпарило Юрьева.

Боясь в любую секунду получить пулю в грудь или в голову. Юрьев подскочил к усатому, который все так же сидел на полу, Удивленно вращая глазами. Резко, до острой боли в пояснице, он нагнулся перед ним и схватился левой рукой за пистолет.

— А, сука, убью! — только теперь пришел в себя сержант.

Юрьев ударил его кулаком правой руки в голову, потом еще и еще раз. Юрьев бил усатого, задыхаясь и выбивая себе пальцы из суставов, бил до тех пор, пока не вырвал из его руки «Макарова».

— Ну давайте же! — кричал Максим, стоя у окна под проливным дождем.

Не чувствуя ног, Юрьев развернулся к окну; перед ним стоял парикмахер с бритвой в руке. Парикмахер смотрел исподлобья и, казалось, был полон решимости тут же зарезать беглого арестанта.

— Уйди с дороги, мне терять нечего, — просипел, не узнав собственного голоса, Юрьев и навел оружие на парикмахера.

— Кишка тонка, — презрительно сказал парикмахер. — Я сейчас тебе голову отрежу и скажу, что так и было.

Парикмахер бросился на Юрьевас занесенной над головой бритвой.

Скорее машинально. Юрьев резко нагнулся, заслоняясь рукой с пистолетом от бритвы, и тут же сделал шаг навстречу. Уже ощутив на своем плече тугой живот резко пахнувшего кислым потом парикмахера и почувствовав, что тот, рубанув воздух, по инерции перегнулся через него. Юрьев распрямился, как учили его когда-то в детстве, и увидел только мелькнувшие под потолком ноги парикмахера в черных лакированных ботинках. Грузное тело нападавшего плашмя грохнулось об пол, подняв с пола пыль, клочья волос и лоскуты бумаги.

Максим с Юрьевым, который сунул свой трофей сзади за пояс, в полный рост бежали через двор и пробились сквозь сплошную шумящую стену июльского ливня. Они стремились к проходной арке, за которой слышались гудки автомобилей.

Перед самой аркой бегущий впереди Юрьева Максим внезапно столкнулся с худеньким милицейским лейтенантом в одной рубашке навыпуск, державшим над головой кожаный планшет. Лейтенант чуть не упал, и Максим остановился как вкопанный.

Юрьев подумал, что вот сейчас, когда свобода от них всего в каких-то десяти шагах, все и сорвется, лейтенант задержит их, и побои, идиотский допрос, издевательство урки для него повторятся сначала.

— Чуть не убил! — раздраженно заорал сквозь шум ливня лейтенант, стремительно и безнадежно промокая. — Кто пустил? Вон отсюда, живо!

Еще не веря собственному счастью, Юрьев толкнул сзади Максима, и они оказались в арке, где была проходная — будка и вертушка, рядом с которой стоял пожилой милиционер.

— Нас тут лейтенант выгнал, — начал с глупой улыбкой Юрьев.

— Как вы там оказались?

— Да лейтенант вызывал к себе, — дальше Юрьев пока еще не успел ничего придумать.

— Потерпевшие, что ли?

— Да, — сказал Максим. Взяв Юрьева за рукав, он тянул его к вертушке. — Отца избили на улице…

— Да там-то, во дворе, вы как оказались? — не унимался пожилой милиционер.

— Лейтенант вызывал, — теряя самообладание, гундосил свое Юрьев, пока Максим, прижавшись грудью к животу стража, пытался пролезть между этой внушительной емкостью для борща с салом и обыкновенной железной вертушкой.

Старший сержант нахмурился, начиная с трудом постигать ситуацию. Какие-то тревожные мысли заворочались в его обмелевшем сознании, израсходованном невыносимо долгой службой.

Что-то здесь было не так. Он, конечно, слышал, как лейтенант выгонял этих голубчиков, но как они там оказались, было для него непостижимо. Хотя подождите-ка, постойте-ка…

— Ой, больно! — вдруг дико заорал Максим, страдальчески сморщив лицо.

Страж, инстинктивно подобрав свой живот, служивший естественной преградой на пути к воле, отпрянул от подростка, и тот, втянув Юрьева вслед за собой в образовавшуюся воздушную воронку, вырвал его как пробку на улицу, под тугие и теплые струи дождя.

Не прыгая через быстрые потоки, а утопая в них по щиколотку, Максим и Юрьев бежали по тротуару, разбрызгивая кипящие пузырями лужи.

Тяжело и надсадно дыша, Юрьев никак не мог догнать подростка. Тело его разламывалось от боли, сердце, казалось, вот-вот захлебнется в бешеной скачке. Но странное дело: свобода впрыснула ему в мышцы свой особый состав, в них появилась какая-то сладкая невесомость. Несмотря на то что внутри у него в любую минуту все могло лопнуть от перенапряжения, Юрьеву хотелось бежать и бежать вот так же: то сворачивая в проходные дворы, то перебегая улицу перед отчаянно гудящим автомобилем.

Беглецы петляли по городу до тех пор, пока ливень не прекратился.

Майор вызвал арестованного Вострикова к себе в кабинет.

— Ну что, Чика, намял тебе пацан бока? Я смотрю, он и фейс тебе испортил. Ай-ай-ай, нехорошо: вор, а с мальчишкой, детенышем не справился да еще и лапки кверху сделал. Нехорошо. Там, за колючкой, узнают авторитеты, что Чику так сынок отделал, пожалуй, сделают из Чики… Ну ладно, ладно… Даю тебе шанс отыграться.

— А что такое, начальник? — насторожился Чика.

— Да видишь ли, тот самый клиент, которого ты должен был довести до ума, взял да и через окно деру дал вместе с пацаненком этим. Двух моих людей изрядно помял, один до сих пор зубы выплевывает… В общем, даю тебе вольную до завтрашнего вечера. Ты мне доходягу верни, бычару этого — он мне вот так нужен (майор рубанул ребром ладони себе по горлу), а паренек мне не нужен… совсем не нужен. Понял? Так что на твое усмотрение. Вернешь доходягу, обещаю, что сокамерники забудут, как тебя пацан в хвост и в гриву… Кроме того, оформим тебя по другой статье, годика два в санатории сифон подлечишь — и на волю. Бежать даже не думай, ты меня знаешь… Опять же профура твоя у меня на крючке да и дружкам твоим, авторитетам, буду потом рассказывать, как малец тебя… Ну, ладно об этом. Я тебе и маршрутик один дам, есть ниточка, может, и встретишь их.

— А чего это ты, начальник, сам не хочешь поймать его?

— Дело уж больно щекотливое. Надо бы без огласки. А то наверху спросят: кого, майор Богун, ловишь? А Богун им в ответ: того, кто зубы сержанту выбил, почки парикмахеру отбил и мимо вахты проскользнул. Ну и попросят Богуна начальники до пенсии на заслуженный отдых, мол, будя, не справляешься, брат, с преступным элементом. Иди, устраивайся вахтером или банщикам: жопы таким вот чикам парь.

— Темнишь, начальник. Я же вас знаю: ночь спать не будете, как псы сторожевые, а беглого достанете. К тому же он одному из ваших, хе-хе, прикус подправил.

— Чика! — грозно закричал Богун, привставая из-за стола и невольно приподнимая его за край животом, стянутым броней кителя.

— …Хотя, конечно, надо бы должок вернуть.

— Вот-вот, ступай — поохоться до вечера. Принесешь птичку — награжу. Дашь на дашь — углом выйдем… Только мне он живым нужен и пока что здоровым, понял? Кстати, он у сержанта пушку взял, так она не заряжена — обойма в кобуре осталась. Да этот шпак, наверно, и на курок-то нажать не сможет. Вот тебе адресок. Возьмешь помощничков, ребята хорошие, покладистые. Опять же за тобой присмотрят, ежели ты, не дай Бог, потеряешься. Хорошие ребятки, хорошие: у каждого вроде тебя по два университета за плечами и вся задница в мозолях…

— Ну, опиши мне его. Какой он был?

— Да никакой. Обыкновенный мужик. Лет сорока пяти, не больше, в кожаной куртке… Кажется, у него были очки.

— Не густо. Ну а узнать бы ты его смог?

— Не знаю, наверное… Я его тачку запомнил. У него красная машина, иностранная, BMW, кажется.

Сидя с Максимом на чердаке одного из домов на Петроградской стороне, Юрьев так толком и не добился от подростка внятного описания человека из ВМW. Максим не помнил никаких особых примет, никаких деталей.

Вот если бы Юрьев не числился теперь в беглых преступниках, если бы он мог спокойно заявить об этом в милицию, тогда, возможно, в ГАИ отыскали бы автомобиль — ведь не тысячи же красных ВМW в городе! Ну и потом вышли б на человека, который увез Игоря. Может, позвонить жене? И все это — описание мужчины и автомобиля — передать ей? Как же, передать! Сыскари мигом вычислят его, возьмут в кольцо и накроют.

Оставалось одно: ехать к Николаю Алексеевичу и просить помощи. Ведь дома его уже, конечно, ждали. В квартире наверняка сидела группа захвата с пушками, собаками и понятыми в шкафу.

— Ну, Максим, спасибо тебе. Без тебя мне бы от них никогда не уйти… А кстати, зачем ты ударил парикмахера?

— Не знаю… Просто увидел в зеркало, что он со мною сделал, ну и в глазах потемнело. Даже не помню, как грохнул его. Автоматически сработало. — Максим с грустной усмешкой посмотрел на свою правую руку. — А я не знал, что вы — бывший боксер. Игорь мне об этом никогда не рассказывал.

— Да какой я боксер, — махнул рукой Юрьев, — так, занимался в молодости, для себя. Вон как меня отделали: ни рукой ни ногой шевельнуть не могу. Нос, похоже, сломали да и ребра. А ты говоришь, боксер.

— Ну не скажите, посадили вы того сержанта классически — с переносом тела и кулак завернули вовремя. Я ведь тогда сдвинуться не мог с места: думал, сейчас он застрелит меня. Это, кстати, тот самый сержант, что меня в милицию привез. С ним еще один был, пузатый, майор, кажется. Все шутил, что скоро я петушком у них закукарекаю. Да-а, если бы не вы…

Юрьев вытащил из-за пояса «Макарова» и стал осматривать его.

— Все понятно, — воскликнул он, — пушка-то не заряжена! Обоймы нет. А я все думал: что это парикмахер смелый такой — пули не боится? Зря, значит, вернулся за пистолетом, чуть на бритву не нарвался… Что, может, зароем его здесь в песочек? Зачем он теперь нужен?

— Не надо, — сказал Максим, — обойму с патронами можно достать. А так и как пугач сойдет.

Юрьев согласился. Сколько нервов и крови на него потрачено — ив песок?

— Максим, я посплю немного, а потом поеду к одному человеку за город — он обещал помочь мне. А ты иди домой. Ведь адреса твоего и фамилии они не знают?

— Я им не сказал.

— Вот видишь. Мать тебя заждалась, с ума сходит, наверное… Посидишь с недельку дома, пока все не утихнет.

— Матери нет в городе. Она на даче. Дома только бабка, но она привыкла, что меня дома нет. Мы ведь с вашим Игорем частенько на несколько дней уезжали из города.

Юрьев все бежал и бежал по длинным бетонным коридорам. Те двое, что сели с ним за стол, а потом вдруг стали проявлять агрессию, неотступно преследовали его. Это были крепкие, со страшными лицами ребята. Юрьев боялся погони: наверняка у них имелись ножи.

Внезапно Юрьев оказался у лифта. Из открывшейся двери выходили сотрудники и сотрудницы института. Последним вышел директор в кожаном фартуке и клетчатой рубашке с засученными рукавами. Хозяин был очень плох. Юрьев почему-то вспомнил, что отнял у старика десять лет жизни, не подписав какой-то бумаги. Директор толь ко покачал головой и, вытерев свои темные руки о фартук, потащился вслед за сотрудницами.

«Или он уже не директор?» — подумал Юрьев.

Лифт очень медленно полз вверх. Странно: в лифте было десять кнопок, а этажей в здании — больше ста. Юрьев это знал точно… Молодчики бежали за лифтом по лестнице. Сквозь стальную сетку шахты Юрьев видел их сосредоточенные багровые лица. Похоже, они работали в его институте. Но тогда зачем приходили они к нему домой и требовали подписать бумагу? Зачем они били его? И зачем, наконец, он едет на последний этаж?

На последнем этаже Юрьев вышел. Это была крыша. Молодчики уже ждали его там. Они совсем не запыхались. Как только Юрьев подумал о ножах, они тут же их откуда то вытащили и двинулись на Юрьева. Юрьев подошел к самому краю.

Под его ногами плыли облака и свистело холодное пространство. Он бы мог прыгнуть, но там, внизу, на сырой и рыхлой земле, его ждал медведь — этот комедиант в ватнике, выдававший себя за слепого. Круг замкнулся. Силясь проснуться. Юрьев зажмурился…

Когда Юрьев проснулся, он увидел сидящего рядом Максима. — Ты почему не ушел?

— Подожду тут до вечера, а то вдруг они на своих «незабудках» везде разъезжают — нас ищут? Пусть уж сначала вволю накатаются.

— Сколько я спал? Час, два?

— Минут десять…

— Дождь все такой же?

— Сейчас поменьше…

— Есть хочется. Ничего, кроме глюкозы, за полтора дня… Надо ехать к Коле.

— Я поеду с вами, — твердо сказал Максим. — Игорь все-таки мой друг. И потом, только я видел того мужика и его машину.

— Хорошо, — сказал Юрьев, в самом деле искренне обрадовавшись помощнику. — А от Николая Алексеевича и домой позвонишь по радиотелефону. У него это просто. Все, поехали в Васкелово. Только мне бы какую-нибудь кепочку — милиция-то лысого ищет… Значит так: пойдем порознь, метрах в пятнадцати друг от друга, я впереди, ты — сзади.

Дорогу на Финляндский вокзал они преодолели мелкими, как под огнем врага, перебежками, предпочитая проходные дворы и переулки широким проспектам. Нигде не было видно и слышно милицейских машин с включенными сиренами. Выходит, их ловили где-то в другой части города?

На вокзале, пока ждали электричку, Максим подошел к подросткам, толкавшимся в зале ожидания крикливой, растрепанной стаей. Он что-то говорил им, глядя исподлобья и грозно постукивая сжатым кулаком правой руки в ладонь левой. Подростки стояли по стойке «смирно», прекратив галдеж с непременным употреблением нестерпимой заборной брани и плевками себе под ноги.

— Земеля, дай закурить! — Напротив Юрьева стоял костистый, словно тысячу лет моренный на речном дне, мужичонка в старом спортивном костюме и белой кепочке. Лицо его, почти черное то ли от загара, то ли от чифиря, было изрыто многочисленными шрамами и морщинами, которые говорили не столько о его большом жизненном опыте, сколько о суровой правде жизни. — Ну, чего смотришь?

Не нравлюсь?

— Я не курю, — миролюбиво ответил Юрьев.

— А на бутылку не соберем? Клапана горят…

— Некогда. В другой раз.

— Ишь ты какой, — вдруг ласково сказал мужик, — в другой раз тебя уже не будет.

— Тебе чего? — Максим тронул мужичка сзади за плечо. — Здесь не подают. Шел бы ты куда подальше…

— А, так вы компанией! — мужик криво усмехнулся и, развернувшись, пошел прочь.

— Зачем? — строго, с едва скрываемым неудовольствием, спросил Юрьев Максима, когда тот показал ему деньги. — Ты что, действительно грабитель?

— Сами же сказали, что есть хотите. Менты ведь все деньги отобрали, ну, я у ребят и занял. На хлеб…

— Я этот хлеб есть не буду.

— Как хотите, — с деланным равнодушием сказал подросток и пошел покупать себе мороженое.

Солнце, под вечер пробившее толщу туч, уже начало свою плавную посадку за макушки сосен, когда Юрьев с Максимом вышли на васкеловской станции, неподалеку от «крепости» Николая Алексеевича.

Свернув у развилки направо и миновав садоводство, они пошли по проселочной дороге, разрезавшей лес пополам. Надрывались певчие птицы, яростно стрекотали кузнечики. Юрьев не мог идти быстро: его тело буквально разламывалось от боли, и подросток то и дело останавливался, поджидая его.

— Сзади нас еще кто-то идет. Это не ваши знакомые? — спросил Максим.

Юрьев обернулся: метрах в пятидесяти от них шли двое мужчин, в одном из которых Юрьев узнал мужика с вокзала, который предлагал ему собрать на бутылку. Шли они быстро, словно спешили куда-то, поднимая клубы пыли с уже успевшей просохнуть после дневного дождя дороги, вымощенной булыжником.

— Куда же вы, ребятки, так быстро? Фу, нам вас не догнать, — крикнул тот, в спортивном костюме и белой кепочке. Рядом с ним шел здоровенный молодой блондин, одетый по-спортивному. — Ну, еле догнали. Погодь минутку, дай отдышаться.

Приблизившись с улыбочкой к Юрьеву, мужик отвел в сторону сжатую в кулак руку. Из кулака выскочила синеватая сталь, на самом острие которой вспыхнуло красное солнце.

— Только не бегите больше, уже не надо, — почти ласково сказал мужик. — Все, приплыли.

Детина поймал Максима за руку, когда тот пытался ударить его, и, прижав к себе своим железным предплечьем, молча сдавил ему горло.

Мужик, все также ласково смотря на парализованного животным страхом Юрьева, поиграл у его лица ножичком и вдруг полоснул по щеке. Юрьев вздрогнул.

— Нет, еще не сейчас, — сказал он Юрьеву, который с криком прижал обе ладони к ране, — не сейчас. Ну что ты кричишь, земеля? Пока не твоя очередь. Ты яму рыть будешь. Вот для него. — Мужик развернулся к Максиму. — Не понимаю, сынок, чем же ты так провинился перед старшими, что они тебе даже отходную выписали… Что ж. Блондин, отведи его в лесок, — сказал он, обращаясь к здоровяку.

— А ты, Ласковый?

— Я чичас, чичас, — сказал мужичок, с Улыбкой глядя на Юрьева. Потом он посмотрел в сторону леса за спину Юрьева и кому-то кивнул головой.

Блондин потащил яростно упиравшегося Максима с дороги в лес Следом пошел Ласковый, играя ножом и то и дело оглядываясь на Юрьева.

«Сейчас же бежать отсюда, позвать кого-нибудь… Но ведь они убьют, зарежут парня. О, Боже, и никого нет поблизости», — лихорадочно думал Юрьев, метаясь из стороны в сторону на обочине дороги. «Милиция! Помогите!» — хотелось кричать ему…

— Что, доходяга, бежать вздумал? Товарища, значит, бросаешь? — навстречу Юрьеву с другой стороны леса вышел ухмыляющийся Чика. — Удивляешься, дядя, откуда я? Оттуда, откуда и ты. Что ж ты сбег, а должок мне не отдал? Я же тебе говорил, что не могу без калориев, чахну. Ну, скажи, козел, тебе ведь меня жалко? Ты ведь расстроишься, если я заболею или похудею? — И он тоненько, со свистом засмеялся, идя на Юрьева с ножом в опущеной руке. — Ну, ты меня удивил, фраер! Это ж надо, менту чуть голову не оторвал и — в окно! Молодец!

И вдруг Юрьев перестал бояться. В лесу убивали Максима, здесь, через мгновение, должны были убить его… но страх куда-то исчез, улетучился вместе с привязанностью к жизни и животным инстинктом самосохранения.

Неужели именно этот гадкий, извивающийся, как дурак на нитке, упырь, запросто сосущий человеческую кровь, должен это сделать? Неужели он. Юрьев, только и достоин такой постыдной и унизительной смерти от руки недочеловека?

Но почему, собственно говоря, смерть?! Разве он не доказал себе, что может постоять за себя, разве его руки забыли ту работу, которой его учили в спортивном зале когда-то, двадцать лет назад?

Юрьев вытащил из-за пояса пистолет. — Брось, фраер, он же у тебя не заряжен! — сказал, хохотнув, Чика, но все же остановился в двух шагах от Юрьева.

— А почему ты, недоделанный человечек, думаешь, что я хочу стрелять? очень спокойно сказал Юрьев и тут же изо всех сил швырнул «Макарова» в голову Чике, только открывшему рот от изумления, вложив при этом в бросок все свое отчаяние и ненависть.

Металл, угодивший Чике в лицо, бросил урку навзничь — затылком в песок и прошлогоднюю хвою.

Подняв «Макарова» и с омерзением вырвав из руки бездыханного Чики нож, Юрьев, полный решимости и даже радости сейчас же умереть, с хрустом ломая ветки и сучья, побежал в лес — туда, куда увели подростка.

— Это ты, Чика? — крикнул невидимый за деревьями Ласковый, — А того что ж оставил? Мы и без тебя справимся…

— Без меня не справитесь! — крикнул Юрьев, выскочив на поляну, посреди которой на коленях стоял Максим. Здоровяк держал его за волосы и горло. Максим, закрыв глаза, плакал.

Что-то горячее и терпкое подкатило к горлу Юрьева. Он вдруг увидел в этом совсем по-детски плачущем юноше, униженном и раздавленном, своего сына, и в глазах у него потемнело.

Юрьев не увидел ножа в поднятой руке Ласкового, когда бросился на него со звериным криком. Шага за три до бандита он споткнулся о корень и, потеряв равновесие, полетел вперед головою — прямо в живот Ласковому, сгибая его пополам и сбивая с ног.

Корень спас Юрьева: нож бандита прошел чуть выше — над головой, лишь скользнув лезвием по бритому черепу. Вскочив на ноги, Юрьев всего один раз ногой под ребра — ударИЛ Ласкового, который пытался подняться с земли. Но ударил так, что Ласковый, охнув, выронил нож и перевернулся на спину.

А дальше Юрьев уже не чувствовал ни ударов оправившегося от удивления Блондина, ни боли в собственных руках, когда, выбивая себе пальцы, он бил, бил, бил в ненавистное лицо насильника, колол его мечущуюся тень и, не переставая, кричал, словно пытаясь навсегда выкричать из себя разрушительную ненависть и боль…

Первым дрогнул Блондин. Припадая на правую ногу и прижимая руку к бедру, окрашенному кровью, он, не оглядываясь, напролом помчался сквозь молодой лес, на всю округу треща сучьями, как испуганный сохатый.

Понимая, что силы теперь не равны и что ждать помощи от Чики больше не имеет смысла, Ласковый, не проявлявший до этого активности по причине своего горизонтального положения, поднялся и попробовал юркнуть в кустарник, но Юрьев настиг его и сбил с ног ударом кулака в затылок. Ласковый затих среди прошлогодних сосновых шишек, сухих веток и деловитых муравьев…

Максим оттащил Юрьева, все еще кричащего что-то невнятное, от уже не сопротивлявшегося бандюги.

— Вы могли его сейчас разорвать… Извините, но мне даже показалось, что вы свихнулись, — сказал Максим Юрьеву, когда тот перестал кричать и сел, — ноги уже не держали. — У вас все лицо в крови, страшнее, чем у вампира в фильмах ужаса…

— Это я, наверное, от Чики заразился. Он там, на дороге. Кажется, я его убил, — наконец сказал Юрьев.

— А откуда он взялся? Сбежал?

— Не знаю. Не понимаю… Максим и Юрьев вышли из леса на дорогу. Но Чика куда-то исчез.

— Так где же Чика? — спросил подросток.

— Сам видишь, нету… Ну и живуч, кровосос! — почти с радостью сказал Юрьев. Чика был ему ненавистен, но Юрьев не хотел никого убивать. — Пошли, здесь уже близко.

Они направились к дому Николая Алексеевича, на всякий случай смотря по сторонам: в любую секунду готовые отразить повторное нападение.

— Я — Юрьев, Анатолий Юрьев, товарищ Николая Алексеевича. Мне очень надо поговорить с ним, — пытался объяснить он упорно не признававшему его охраннику, который загородил своей широкой задрапированной турецкой лайкой грудью узенькую калиточку к долгожданному отдыху и покою.

Юрьев улыбался охраннику, то и дело поглаживая бритую голову и как-то стыдливо прикрывая ладонью свой разбитый рот.

Перед тем как заявиться к студенческому товарищу, он попытался навести порядок на голове: умылся в какой-то канаве, стер и содрал с макушки запекшуюся кровь. Получилось совсем недурно, если, конечно, не слишком печалиться по поводу напрочь утраченного сходства с фотографией в паспорте.

Наконец охранник, зевнув, грубо толкнул его в грудь и закрыл калитку.

Юрьев кричал охраннику, что его преследует милиция, что это они его так отделали и что, если его сейчас же не впустят, он пожалуется своему близкому другу Коле (не какому-то недосягаемому Николаю Алексеевичу, а именно Коле), который, конечно же, не допустит, чтобы его друзей обижали.

Последние слова все же подействовали на охранника, и после некоторого раздумия он потащился в дом за инструкциями.

Юрьева и Максима впустили. Николая Алексеевича дома не было, и никто не мог сказать Юрьеву, где он. Все ждали Марселя, который кого-то искал в городе. Юрьев подумал, что Марсель, возможно, ищет его или продолжает поиски Игоря.

Поесть им не предложили, но зато отвели Два кресла в овальной гостиной на нижнем этаже. На стенах висели фотографии и охотничьи трофеи: шкуры горных козлов и медведей, искусно выделанные головы лосей, кабанов; один был особенно хорош — гневный, обугленный лесными баталиями, пятак и желтые клыки не утратили своей природной свирепости даже после того, как огромная голова его, прибитая к дубовой доске, стала вместилищем всякой трухи в доме врага.

— Как в кино! Да, живут люди, — восхищенно сказал Максим и стал разглядывать фотографии, на которых были изображены охотники с добычей.

— Вот это я, — сказал Юрьев, указывая на одну из фотографий, — а это хозяин дома, Николай Алексеевич.

С фото на Максима, смешно округлив глаза, смотрел Коля; красивые усы его и выбивающиеся из-под бобровой шапки курчавые волосы были в инее. Глаза блестели радостью и здоровьем.

— Веселый, наверное, человек, — сказал Максим.

— И отличный охотник, — добавил Юрьев. — У него на втором этаже — вон за той дверью — кабинет, в котором тридцать шесть стволов разного калибра по стенкам развешено. Когда он придет, попрошу его показать тебе арсенал. Мы ведь с ним большие друзья: и на рыбалку, и на охоту вместе с ним и Игорем ездили. Он мне как-то даже на выбор винтовки давал: бери, говорит, ключ от кабинета, вон там, за шкафом на гвоздике, только чтоб никто не видел, мол, это моя тайна, и давай любую пушку на выбор, а я твой вкус оценю.

— Ну, и вы что?

— Помповик охотничий выбрал, пятизарядный, который Николаю Алексеевичу тульские умельцы по индивидуальному заказу изготовили. Я-то его взял только потому, что он заряжен был. Ну, а Коля мне и говорит: «Ты что, в Африку поедешь-на слонов охотиться?»

— А почему на слонов? — спросил Максим.

— Да потому, что два удара — восемь дыр, и каждая величиною с блюдце…

Когда охранники разошлись по своим постам. Юрьев, оставив подростка, вышел в оранжерею-хотелось лечь в бирюзовую воду бассейна и хотя бы на полчаса все забыть.

Кряхтя, он стянул с себя брюки, потом осторожно, стараясь не задевать шишек на голове, рубашку. Все тело было в ссадинах и кровоподтеках.

Теплая вода расслабила Юрьева, и он через несколько секунд заснул, привалившись спиной к кафельной стенке бассейна…

Громилы стояли совсем близко, и в руках у них были ножи. Внизу, под облаками, плывущими сплошным распаханным полем, его ждал мертвец в грязной телогрейке, которого он однажды, уже разрубил… Юрьев понял, что сейчас его убьют. Он так боялся, что даже не мог отвести глаза в сторону…

Вдруг нож одного из громил острой болью вошел Юрьеву в грудь, и он сел, закрывая руками голову и боясь сделать вдох: сердце могло оборваться. Нападавшие навалились на него сверху. Юрьев потерял возможность двигаться и дышать…

Но почему он должен все время умирать? Почему его все время унижают, бьют, убива ют, а он не пробует даже защититься, словно агнец, подставляя свое горло под нож? Ведь однажды он защитил себя — ударил того усатого сержанта, и потом там, в лесу…

Юрьев поднялся. Стараясь все делать так, как его когда-то учили, он, все еще не дыша, выдвинул вперед правое плечо и пере нес вес тела на левую ногу… Громилы попятились, выставив вперед свои ножи. Не боясъ поранить руку или налететь горлом на лезвие — вообще ничего не боясь, — Юрьев прыгнул на громил, выбросив вперед левый кулак. Почувствовав на кулаке уже знакомое размягчение костей подбородка, он, не зная усталости, бил их в голову и в живот, бил, как на тренировке; и уже они, потеряв волю к сопротивлению, оседали, словно снежные кучи под ярким солнцем, умаляясь в размерах. Разделавшись с громилами. Юрьев прыгнул вниз.

Земля медленно летела навстречу. Сначала появились клетки огородов и тонкие нити магистралей с ползущими по ним точками автомобилей… Потом он увидел под собою огромного медведя, вдруг неуловимым образом превратившегося в того, в грязной фуфайке, человека с вытянутыми вперед руками и едва уловимой улыбочкой на губах… И перед самой землей, за миг до сырых черных комьев Юрьев вдруг закричал. Он понял, кто это. Он узнал его…

— Вы так утонете! — весело кричал Марсель Юрьеву, стоя на краю бассейна. Он был немного бледен, но радостная улыбка не сходила с его лица. — Куда вы делись из больницы? Доктор говорит: «Сбежал клиент!» — а я не верю: куда он сбежит с сотрясением мозга?.. Вы что, решили сменить прическу?

— А вы Игоря нашли? — сбрасывая с себя остатки сна, спросил Юрьев.

— Пока нет. Но не волнуйтесь, не волнуйтесь — круг поисков сужается, скоро найдем: либо мы, либо Николай Алексеевич по своим каналам, либо милиция. Моя милиция меня бережет, ведь так? — спросил Марсель, вдруг с недоверчивой усмешкой взглянув на Юрьева.

— Не совсем так, — ответил Юрьев, опуская глаза.

— Так что у вас с головой? Я смотрю, добавилось синяков. Аккуратно сработано.

— В милиции постарались. Ведь вахтера-то, Петра Фомича этого, кто-то убил… Я к нему рано утром пришел, а старик уже мертв. Рядом только чайник кипит. Ну, и взяли меня под белы руки прямо на квартире вахтера, привезли в милицию и стали выбивать признание. Хороши выбивали, по науке…

— Да, я знаю, что вахтер мертв… Ну, и что дальше? Как вы здесь оказались?

— Сбежал. Сержанту — в зубы, парикмахеру — в ухо и — через окно — к вам.

— Зачем же сержанта в ухо? Криминал получается…

— А что было делать?! Поесть бы…

— Сейчас приготовят. Что там за мальчишка был с вами?

— Это Максим, приятель Игоря. А почему был?

— Да исчез куда-то. Его тут все ищут. С территории не уходил…

— Спит где-нибудь в травке, — сказал Юрьев. — Да, если бы я вчера знал, что он видел того, кто увез моего Игоря, я бы, конечно, не пошел к вахтеру… А теперь вот на мне убийство и еще побег с нанесением телесных повреждений.

— Да, наломали вы дров… Ну ладно, хорошо, хоть живы. Знаете, я ведь отыскал тех, кто приходил к вам, ну, по поводу какой-то бумаги, экспертизы, что ли… Но только они отрицают, что избили вас… Не знаю, может, они и врут, но мне кажется, это нормальные деловые люди. Думаю, им можно верить. А вы не могли ошибиться, ведь на улице тогда уже было темно?

— Не очень темно.

— Но все равно. Я бы на вашем месте решил с ними проблему.

— Нет, исключено. Подписывать я ничего не буду.

— Вы все же подумайте, — сказал Марсель и, пожав плечами, вышел из сада.

Наконец-то Юрьева накормили. Марсель провел его в кухню и поставил перед ним на стол бутылку дорогого вина, потом появился повар с тарелкой и хлебом.

Юрьев налил себе вина, посмотрел на него, во потом отодвинул в сторону.

— Марсель, постараюсь описать вам человека, который увез Игоря. У него был красный ВМW.

— Красный ВМW — это существенно, это нам здорово поможет, поскольку красный — довольно редкий цвет для автомобилей этой марки. Вы пока ешьте, а потом немного поспите. Вот отдохнете и все мне в мельчайших деталях расскажете. Ведь после обеда какие могут быть речи, верно?

— Ну, только полчасика.

— Хватит и пятнадцати минут. Я вас сам разбужу.

— Марсель, а где же Николай Алексеевич?

— Уехал по неотложному делу…

— Как уехал? Ведь он лежал, врач от него не отходил. Куда же он поехал, такой больной?

— В том-то и дело, что больной, — непроницаемо сказал Марсель. — Порой мне кажется, что все эти дела и обязательства — какая-то детская игра. Но эта игра, увы, превыше всего. — Марсель вышел из кухни, не желая дальше продолжать разговор.

Юрьев отправился в оранжерею и развалился там в плетеном кресле.

— Вставайте! — Марсель тормошил Юрьева за плечо. — Не хотел вас будить, всего десять минут отдыхаете, но тут без вас позвонили те двое, что приходили к вам по поводу той важной бумаги и вашей подписи. Так вот, они просят принять их, говорят, дело безотлагательное. Человека, к которому вы их отправили за остатком какого-то порошка, они не нашли. Вы дали им неверный адрес, да? Я совсем не хотел вас будить. Сказал им, что вам надо еще поспать. Они согласились подождать. Но обстоятельства изменились: у нас за воротами милиция, требуют впустить их в дом, говорят, что здесь скрывается опасный преступник. Это вы? И если мы не подчинимся, им придется вызвать подкрепление и применить табельное оружие. Поймите меня, не впустить их я не могу. С ними не повоюешь…

— Как же они нашли меня? — Юрьев вскочил на ноги.

— Не знаю.

— Что же мне, идти сдаваться?

— Да нет же. Те двое, что ждут от вас подпись и порошок, узнав об этом деле, сказали, что вполне могут договориться с милицией. Говорят, что у них есть опыт. Они предлагают сделку: вы подписываете бумагу и отдаете порошок или сообщаете адрес того человека, которому вы отдали его, а они договариваются (тут Марсель, намекая на материальную сторону договора, посучил большим и указательным пальцами в воздухе), что милиция здесь вас не нашла. Ну как, подходит?

— Не могу я подписать эту бумагу. И вообще ничего подписать не могу!

— Хорошо, сейчас менты заберут вас и отвезут в камеру. И уж там соберут с вас все подписи под всеми нужными им бумагами, предварительно сделав из вас инвалида первой группы. Ну, и кто тогда будет искать вашего сына?

— Хорошо, я согласен, — решился Юрьев, не видя другого выхода. — Но они гарантируют, что меня пока не тронут?

— Думаю, да. Давайте позовем их. В оранжерею с вежливыми улыбками на розовых физиономиях вошли кожаные джентльмены — старые знакомцы Юрьева.

— А вы ведь могли меня слегка зашибить, господа. И кто бы тогда подписал бумажку? — сказал, иронически улыбаясь, Юрьев. — Ботиночки у вас о-очень тяжелые…

— О чем вы? Не понимаем, — вежливо пожали плечами отутюженные прямоугольники.

— Все вы понимаете… Какие вы мне дадите гарантии, если я подпишу бумагу?

— Деньги сами все сделают и без наших гарантий, вот увидите. Или вы верите в сказки о неподкупности полисменов? Увы, у них слишком маленькая зарплата, большие потребности. И иногда деньги сами просятся в их пустые карманы, чтобы устранить эту вопиющую несправедливость.

В овальную гостиную, где теперь тесным полукругом стояли Марсель, джентльмены и Юрьев, вошли милиционеры — все те же майор Богун и усатый сержант Серега. В руках у майора был пистолет, сержант держал в руке дубинку.

— Руки за голову! — сказал майор Юрьеву, у которого сержант после недолгих поисков извлек из-за пояса милицейский «Макаров». — Выходи к машине. От нас, дура, не уйдешь. Это тебе не кино, чтобы глушить сержантов да прыгать в окно.

— Погоди, майор, можно договориться, — сказал один из кожаных.

— Нельзя договориться. Он — убийца, к тому же у него побег с оказанием сопротивления представителям правопорядка. Это опасный преступник, ему вышка светит, — строго сказал майор.

— Вы кого-то убили, уважаемый? — с деланным удивлением спросил Юрьева один из кожаных джентльменов.

— Никого я не убивал. Я им (Юрьев кивнул на милиционеров) уже объяснял все, пока они из меня отбивную делали. Зачем мне убивать вахтера, какой резон, какие мотивы?

— Какие мотивы, забулдыга? Выпить захотел — вот и пришил старика. А насчет отбивной — не беспокойся: не мы первые, не мы последние…

Некоторое время Марсель и кожаные ребята пытались объяснить майору, что Юрьев сам является потерпевшим и что он лишь ищет своего пропавшего сына.

Наконец майор, перестав посмеиваться и отрицательно качать головой, нехотя уединился с одним из кожаных джентльменов в дальнем углу гостиной. Марсель, посмотрев на часы и вежливо извинившись, поднялся на второй этаж для конфиденциального разговора по телефону.

После короткой, но бурной торговли майор подозвал сержанта, и они, с каменными лицами выйдя из гостиной на улицу, прошли под окнами по направлению к воротам.

— Так, порядок. — Кожаный молодчик протянул Юрьеву ручку и экспертное заключение с актом. — Вот здесь и здесь должна быть ваша подпись, уважаемый…

— Нет, не могу…

— Как это не могу? Деньги уже уплачены, а где же товар, дядя? И потом, где проживает ваш любознательный химик, у которого наше добро? Зачем вы присвоили наш порошок, зачем обманули нас? Воровать нехорошо, а обманывать и того хуже. За обман-секир-башка. — Не повышая голоса, джентльмены подступили к Юрьеву вплотную.

Очень желая поверить в то, что Крестовский не пострадает от молодых людей и отдаст им этот проклятый порошок, и все же сердцем чувствуя, что подводит приятеля. Юрьев назвал адрес института, где биолог двигал науку.

— Ну-с, а теперь приступим к заключительной фазе нашей сделки. Давай, подписывай, дядя. Люди миллионы теряют, а какая-то тля, букашка, пыль дорожная лежит у них на пути. — Тональность монолога просителя разительно изменилась: в воздухе по-грозовому сильно запахло рукоприкладством.

Юрьев колебался. Конечно, он давным-давно подписал бы уже эти злосчастные бумажки, если бы не предупреждение слепой Параскевы из которого следовало только одно: до тех пор пока он не поставил своего автографа под липой у него остаётся шанс отыскать сына.

В гостиную спустился Марсель. На его обычно улыбающемся лице появилось тревожное выражение.

— Ну как, договорились? Нет? Да подпишите же вы наконец! — обратился он к Юрьеву. — Ведь джентльмены выкуп за вас заплатили, и, судя по тому, как стремительно покинули нас люди в фуражках, — деньги были немалые. — При этом кожаные джентльмены довольно ухмыльнулись.

— Не могу, Марсель, рука не поднимается.

— Ну как же вы не можете?! Люди за вас отдали свои деньги. Бабки! А впрочем, как хотите, — устало сказал Марсель, — я уезжаю сейчас по делам, так что вы тут без меня договаривайтесь. Только попрошу вас, друзья, — обратился он к кожаным ребятам, — поинтеллигентнее, так сказать, не ломая мебели. Этот человек близкий друг Николая Алексеевича. Надеюсь, вы все поняли? — И Марсель улыбнулся, глядя на почтительно застывших джентльменов.

— А я что, с ними останусь? — возопил Юрьев.

— Не беспокойтесь. Ведь я предупредил их. Теперь они знают, кто ваш ангел-хранитель… И потом, мы находимся в доме Николая Алексеевича, поэтому не думаю, что здесь уместны какие-либо резкие движения и грубые слова. Николаю Алексеевичу это может не понравиться… Все, оставляю вас, и, пожалуйста, разбирайтесь поскорее с вашими бумагами. Да, совсем забыл: пусть победит дружба! — Марсель стремительно вышел, и оторопевший от неожиданного поворота событий Юрьев остался наедине с двумя грозными истцами.

Охранники и обслуга исчезли. Правда, за окном в беседке кто-то маячил с винтовкой под мышкой.

— Вот, подписывайте, теперь нам с вами тут никто не помешает, — вновь перешли на «вы» зловеще улыбающиеся просители.

Юрьев взял акт с экспертным заключением и всмотрелся в документы — это были как раз те, которые ему предлагал подписать директор.

— Откуда они у вас?

— Директор ваш дал, очень просил, чтобы мы на вас надавили: у него ведь здесь тоже свой интерес есть — в академики побыстрее хочется… Так что, сами видите, скольким людям жизнь портите своим упрямством. Только и всего: черканул автограф — и отдыхай себе, пивко потягивай. Менты побожились вас не трогать. Конечно., за такие бабки… Теперь они могут вообще дело замять: повесят его на какого-нибудь бомжа да и траванут его дихлофосом. А в прокуратуре с этим делом даже разбираться не станут. Мало, что ли, у них там своих «зачем» и «почему»? Ведь алкаш — он ничто, так, мусор, грязь и дерьмо подвальное. Правильно?

С тяжелым вздохом Юрьев вложил в разбитые пальцы правой руки авторучку, протянутую ему одним из джентльменов, и нашел свою фамилию под актом. Напротив фамилии был еще кусочек белого поля, но вокруг все уже было расписано.

Покачав головой, он поднес перо к бумаге… и вдруг, сам не желая того, провел длинную извилистую черту поперек текста.

— Ты что, падла, сделал? Ты, говнюк? — заорали в голос джентльмены, и один из них закатил Юрьеву такую затрещину, что тот упал со стула, сжимаясь в комок и закрывая лицо руками в ожидании очередных побоев. — Тащи его к креслу скорей, сделаем этой гниде физиотерапию, а потом яйца отрежем.

Юрьев попытался кричать, когда молодые люди поволокли его к журнальному столику, но, получив увесистый удар в солнечное сплетение, секунд на тридцать потерял дар речи. «Теперь точно убьют», — только и успел подумать он.

Петя Счастливчик, как всегда, находился в лаборатории. Он имел такую неприятную для начальства привычку — Допоздна засиживаться за рабочим столом с разваленными по нему бумагами: перепечатками из иностранных журналов, данными последних экспериментов и собственными гениальными умозаключениями.

Часов с девяти вечера, выставив за дверь последнюю лаборантку, с робкой девичьей мольбой во взоре застегнувшей на пышной груди скромную блузку, он после непродолжительного отдыха с восьмикилограммовыми гантелями обычно принимал здесь друзей, приходивших с водкой в дипломатах или с радостно щебечущими подругами, влетающих в лабораторию с вином в кульках.

Веселенькая оргия с хохотом и слезами, протяжным пением и половецкими плясками в безобразном виде на приборном столе длилась до утра. И всегда на удивление свежему Петеньке (или Петюнчику, Петрухе, Петру — в зависимости от пола и контингента расслабляющихся) приходилось расталкивать гостей часов в семь, чтобы до прихода начальства, которое имело пренеприятнейшую привычку ни свет ни заря заявляться на работу, на скорую руку упаковать их всех, еще совсем теплых, в нательное белье и выставлять за двери с пиджаками под мышками, а бутылки прятать в свой рабочий стол…

Окурки он обычно оставлял в пепельнице на столе, чтобы все видели, как много и напряженно прошлой ночью трудился Петя Счастливчик. Мужики-сослуживцы крепко жали ему руку, а немногочисленные женщины глубокомысленно перемигивались, особенно тогда, когда в пепельнице у Петюни обнаруживались бычки с двумя, а то и тремя тонами губной помады на фильтрах.

А Петя, всем приветливо улыбающийся, ждал, когда его наконец вызовет шеф в маленький отдельный кабинетик, чтобы похвалить или в острой дискуссии не согласиться с его, Петиными, выводами, тянущими как минимум на какую-нибудь солидную научную премию.

Мало того что Петя был многопьющий, он еще был и очень веселый. Его любимой шуткой было предложить вновь входящему своей «водки». «Не желаете ли водочки?» спрашивал он и подходил к огромной бутыли в плетеной корзине, на которой его рукой было выведено: «Царская водка. Возьми с собой большую крепость. Выпил-и порядок».

Под надписью был нарисован орел с двумя клювастыми черепами. На орла указывала стрелка, которая представляла собой фразу:

«Вино — враг ума!»

Петя наливал из бутыли в стакан парящую жидкость и, затыкая нос, крутил стакал в руке, словно собираясь выпить его. Присутствующие замирали, а Петя, покачав головой, мол, выдохлась монополька, выливал ее в мойку, из которой вдруг начинала расти пузырчатая лава окисленного органического соединения. Все визжали от восторга…

У Пети было много подруг, грустных и веселых, маленьких и высоких, по-спортивному подтянутых и хрупких, то есть очень женственных. Но ни с одной из них он никак не мог совпасть, прилепиться, чтобы уж навеки вместе по жизни… Что и говорить, все эти легчайшие созданья в шуршащих шелковых платьицах и белоснежных блузках, распахнув свои души и радостно трепеща крыльями, летели на негасимый огонь грандиозной Петенькиной личности. Они сыпались на него откуда-то из самого космоса со счастливыми улыбками, находя в Петеньке то, что искали всю свою жизнь. Они приходили к нему, чтобы отдать ему все то, что у них было, и даже больше… Но ничего этого Петеньке было не надо. Он довольствовался малым, ну, самым что ни есть необходимым, извлекая из этих волшебных встреч лишь чистейшую физиологию.

И они уходили от него навсегда. Уходили, заламывая пальцы рук и кусая губы. Они Рыдали и были готовы проклясть Петеньку, но тот смотрел на них своими невинными смеющимися глазами, и они смирялись. Они хлопали дверью, унося в сердце неутоленную любовь к этой захватывающей дух глыбе космических страстей, к этому порой почти жестокому, но чистому ребенку, в котором просто и быть не могло тепла домашнего очага, в котором блуждали лишь вольные ветры, постепенно переходящие в ураганы…

Да, что и говорить, Петя любил женщин. Но более Петя любил свою биологическую науку!

Он был настолько плодовит, что раз в квартал обязательно публиковал в каком-нибудь престижном издании статью или обзор с новыми идеями и гипотезами, например, о двух человечествах, живущих на нашей планете в параллельных мирах (причем наш являлся худшим, а тот, второй, представители которого прилетали к нам на тарелочках и жили в кладовках на правах «Барабашки» или домового, лучшим).

Начальство Петю не трогало. «Бесполезно, — считало оно, — Петя — гений!» К тому же Петя был кандидатом наук, который по совокупности заслуг перед отечественной биологией тянул на целого членкора с хвостиком.

«Гений!» — пожимали плечами женщины из его института и не пытались преследовать подающего надежды холостяка, довольствуясь лишь двумя-тремя встречами у рабочего стола после захода солнца…

Счастливчиком его прозвали еще в университете, на третьем курсе, когда после очередной шумной попойки он вышел из комнаты старопетергофского общежития, на пятом этаже через окно, совсем-совсем забыв, что леса со здания сняли еще неделю назад. В пикирующем полете к земле-матушке он заснул мертвецким сном и с грохотом плашмя приземлился на последнюю, не снятую с металлических штанг, доску на уровне третьего этажа.

При этом он так и не проснулся. Только когда рассвело, дрожащие от страха веснушчатые и курносые мамины дочки с третьего этажа вместе с комендантшей общежития тремя баграми втащили тело будущего гения в чистенькую, робко пахнущую духами комнатку, в которой Петя наконец ожил и открыл глаза.

Вечером друзья, обыскавшиеся милого сердцу собутыльника, и строгие, как дуэньи, девятнадцатилетние жилички обнаружили Петеньку спящим все в той же кровати, но уже в обнимку с одной из своих спасительниц, которая утром только на одну минуточку отстала от подруг, идущих на занятия, чтобы проверить у потерпевшего пульс… После этого случая Петя и стал Счасчивчиком.

В этот поздний час Петя Счастливчик поджидал двух веселых подружек, одна из которых, Нюша, была его давнишней знакомой из мединститута, а вторая, Ксюша, знакомая знакомой, хоть и не имевшая к медицине прямого отношения, но оч-чень интересная женщина.

«О коллеги! — обычно кричал он им с порога, хотя коллегой с большой натяжкой могла считаться Нюша; Ксюша вообще трудилась в другом депертаменте. Ну, как там поживают наши Василь Василичи в банках? Не надоел ли им формалин?»

После общего приветствия, вызывавшего обычно гул одобрения, Петенька переходил на личности и по-армейски лаконично расспрашивал каждого в отдельности о его делах. Так, Ксюше с некоторых пор доставался один и тот Же вопрос: о здоровье одного старого пердуна (именно на старом пердуне, а никак не на старпере всегда настаивал Петенька, говоря, что образованным людям негоже прятать или затирать подлинный смысл слов всякими эвфемизмами и аббревиатурами: «Говорите проще, Друзья, изъясняйтесь понятнее, и тогда народ поймет вас и полюбит!»).

Старый пердун был Ксюшиным начальником и, соответственно, человеком преклонного возраста. Как-то раз, потеряв над собой контроль, он, используя свое служебное положение, попробовал овладеть молодой красавицей у себя на даче, но та сказала ему такое, что обольститель чуть не впал в кому от стыда.

Петя пока даже сам себе не мог объяснить, почему его так раздражает этот старый пердун, которого он и в глаза не видел. Определенно здесь что-то было, что-то такое, что против воли пока еще слабым чахоточным ростком зародилось в его вольном, как русская равнина, и абсолютно бескрайнем сердце.

«Интересно, что со мной?» — думал Петенька, в последнее время все более и более заинтересованно поглядывая на Ксюшу.

Отложив пробирки со своими стрептококковыми микробами, с помощью которых он в ближайшее время собирался двинуть науку за пределы земного притяжения, Петенька нехотя изучал тот самый порошок, переданный ему закадычным студенческим другом Толиком Юрьевым.

«Эх, Толик, Толик, — любил мечтательно сказать Петя, обняв своего дружбана за плечи и разлив бутылку водки в два „губастых“ (граненых двухсотпятидесятиграммовых стакана с круглой „губой“ в верхней части), — какая эпоха была! Застойная, хлебосольная; из всех репродукторов музыка, по улицам толпы тружеников с красными полотнищами, и — никаких буржуев, никаких бандитов вокруг; ВСЮДУ, куда глядят счастливые глаза, простой советский народ. И мы с тобой, прекрасные, молодые, в толпе. Уже по „губастому“ приняли: тепло, радостно, хочется любить этих созидающих и всепобеждающих, лучше, конечно, их биб… А потом песни, пляски; тебе в морду — раз. мне в морду — два, ну, и мы им — в ответ Шум, визг, менты в „незабудке“, протокол, телега в деканат… Хорошо! Есть, что вспомнить…»

Что и говорить, Петя Счастливчик любил Толю Юрьева, поскольку лучшего собеседника и не сыскать. Во-первых, Юрьев был непритязателен: ему всегда хватало бутылки «Столичной» без закуски. При этом он не только не терял дар связной речи, что особо ценил в людях Петя, но и начинал легко и свободно парить мыслью над миром, как молодой орел над сизой горной пропастью. Во-вторых, у Юрьева могла вдруг возникнуть неожиданная идея, и тогда Петя с горящими глазами вопил ему: «Толян, отдай ее мне, отдай, я ее оформлю, а тебя прославлю как соавтора!» И, хохоча, он хватался за блокнот, чтобы стремительной своей рукой набросать две-три строки гениального…

Петя Счастливчик уже отложил в сторону подкинутый ему Юрьевым дня три-четыре назад порошок, не найдя в нем ничего особенного. Это была какая-то немыслимая смесь нерастворимых солей и банальных аптечных препаратов. «Ничего себе отходы металлургического производства! — думал он. — Да какие они там, в Европе, металлы варят?! Похоже на отходы с обыкновенной фармацевтической свалки».

С этим порошком у Петеньки вышли одни неприятности. Сначала, когда Юрьев только принес его, Петенька тут же собрался провести экспресс-исследование: высыпал порошок в блюдце, деловито понюхал его и даже хотел лизнуть, однако в последний момент язык спрятал — дрянь какая-то! Но потом он закрутился со своими любимыми микробами, боясь упустить очередную гениальную догадку.

Петеньке надо было бы спрятать порошок, Да он о нем забыл и вспомнил только тогда, когда безнадежно влюбленная в гениального Петра Евгеньевича лаборантка Людочка, у которой в последние две недели (после того, как Петенька шутливо поцеловал ее в щеку) все валилось из рук, опрокинула блюдце с порошком в приготовленный к очередному эксперименту раствор со стрептококковыми микробами, и, естественно, погубила эксперимент. Петр Евгеньевич в сердцах даже прикрикнул на Людочку, и она, разрыдавшись, убежала домой. Испорченный раствор он слил в пробирку, которая теперь маячила среди прочих у него на столе.

Небрежно поковыряв остатки порошка кончиком иглы на приборном стекле бинокуляра, перед тем как высыпать его обратно в целлофановый пакет, он не обнаружил абсолютно ничего интересного. «Ну хоть бы мелькнуло что-нибудь подозрительное, инородное, к чему можно было бы прицепиться…»

Еще раз окинув взором порошок, Петенька недовольно отодвинул его от себя. Нет, он не привык проигрывать и не умел отступать. Ему было немного досадно, что ничего интересного из этого дела, кроме чудовищного нагромождения химических формул, ему выудить не удалось.

До прихода компании еще оставалось время, и Петя решил заняться своими микробами. Он взялся было за одну из пробирок, но взгляд его невольно упал на другую, с тем самым раствором, который испортила Людочка. Петеньке показалось, нет, скорее он интуитивно почувствовал, что там что-то изменилось.

Петя Счастливчик уже забыл о том, что к нему вот-вот должна заявиться веселая компания. Теперь, чтобы подтвердить или опровергнуть свою догадку, он желал рассмотреть этот самый испорченный раствор поподробнее, «пощупать» его с помощью более солидной техники — рядом стоял зачехленный сканирующий микроскоп. «Подарок из Африки!» — весело рекомендовал Петенька свой рабочий инструмент заезжим светилам биохимической науки из стран социальных контрастов и развитого капитализма.

Кроме того, он решил, если все подтвердится, сейчас же начать экспериментировать с раствором. Петя придвинулся к столу и с нетерпением первооткрывателя прильнул глазами к окулярам…

Юрьева бросили на кресло у журнального стола и привязали руки к подлокотникам небольшими ремнями, которые один из молодых людей извлек из кармана куртки.

— Значит, подписывать не будешь? — Не давая ответить Юрьеву, который в эту минуту был почти готов подписать директорскую «липу», молодчик сунул ему в грудь какую-то штуку.

Долю секунды Юрьев чувствовал удар такой силы, словно он вдруг столкнулся на встречных курсах с тепловозом, и после этого тело его стремительно перешло в атомарное состояние…

Навстречу Юрьеву бежала Ирина. Она бежала, словно сопротивляясь сильному встречному ветру, выставив руки вперед и опустив голову. Чем ближе подходила Ирина к Юрьеву, тем тяжелее ей было двигаться. Она уже едва-едва передвигала ноги, упираясь локтями в пространство, словно оно было тяжелым и тягучим.

В двух шагах Ирина остановилась, ощупывая ладонями невидимую стену, отделявшую ее от Юрьева, словно искала зазор в ней. Наконец она нашла его и, мучительно напрягшись, стала раздвигать пространство.

Юрьев понял, что она хочет что-то сказать ему. Он навалился на вязкий, тягучий воздух, чтобы продавить его своим весом. Но воздух вдруг стал густеть, приобретая почти резиновую упругость. Ирина, не глядя на Юрьева, вытянувшись в струнку, начала протискиваться к нему сквозь узенькую щель, куда Юрьев протянул руку с судорожно растопыренными пальцами. В тот момент, когда разделявшая их стена приобрела кристаллическую твердость и начала сдавливать Ирину, Юрьев успел коснуться ее ладони.

Ладонь была маленькая и сухая. Последнее, что увидел Юрьев, было лицо Ирины, вдруг ставшее лицом слепой Параскевы…

— Ну что, уважаемый, освежился? Еще хочешь «шокера»? Правда, отличная штучка? Самое гуманное в мире средство для поднятия тонуса и стимулирования умственной деятельности. Оказывает кумулятивное действие на мозжечок! — сказал, нервно хихикая и придвигая к очнувшемуся Юрьеву свое аккуратное, гладко выбритое лицо, один из джентльменов. — Ну что, будем подписывать?

— Куда он денется, Вова. — Юрьев впервые услышал имя кожаного молодого человека. — Подпишет и еще попросит, только чтобы больше не отлетать.

— Верно, Витя. Какие странные люди: говоришь им — не слышат, платишь за них — не ценят, не говоря уже о простой человеческой благодарности… Да, измельчал народец и умом тронулся: не понимают, ничего не понимают. Мы ведь о стране заботимся, а они все про свое: дай на бутылку, не хочу работать, не желаю цивилизованным становиться. Лучше вонять буду да по подвалам с кошками знаться.

— Сейчас Николай Алексеевич вернется, и вы ответите, — простонал Юрьев.

— Смотри-ка, букашка, а тявкает, как собачка, — сказал Витя, удивленно вскидывая брови. — Николай Алексеевич, может, и вернется (Вова при этом закатил глаза и комически перекрестился), но только тебя уже здесь не будет… Извини, мужик, будем опять мозги тебе вправлять.

— А он копыта не откинет? — спросил Вова.

— Может, и откинет…

— А кто тогда бумагу подпишет?

— А ты и подпишешь. Профессор дал его заключение с подписью, оттуда и передерешь.

— Ладно, это уже не важно. А какой упорный доходяга достался! Ты идейный что ли, говнюк? На идеологической работе был?

— Да нет же, таких у нас не держали, — сказал Вова. — Это, Витя, результат как раз идеологического разложения: перегной социализма.

— Ладно, кончай базар, — сказал Витя, — с этим идейным физиком дохлый номер. Пора ехать к химику. Не дай Бог, он что пронюхает и дров наломает, тогда придется и из него делать шизика, а то и вовсе-в шихту…

— Ас этим что? — спросил Вова. — Столько сил на него потратили. И зачем только все это надо было?.. Теперь-то куда девать его будем?

— Вовик, не задавай глупых вопросов. Вокруг на земле столько места для идейных… Бодни-ка лучше его еще раз «шокером» для профилактики и тащи в машину.

Когда Вовик, кривляясь, вновь вытащил из кармана свое орудие убеждения, использующее последние достижения научной мысли, а Юрьев закрыл глаза, ожидая в любой момент получить в грудь удар «Красной стрелы», летящей с курьерской скоростью из Москвы в Петербург, дверь в овальную гостиную отворилась и на пороге появились старые знакомые — майор с усатым сержантом.

Вовик, вопросительно посмотрев на Витю, улыбнулся и быстро спрятал «шокер» в карман. Юрьев с облегчением вздохнул: доводы милиционеров, аргументируемые ударами хромовых сапог и пудовых кулаков, казались ему младенческой забавой в сравнении с Вовиной гуманной «игрушкой» кумулятивного действия.

— Добре, значит, не договорились с хлопчиком? — начал майор. — Ой-ой-ой, этак вы из него раньше времени душу вынете, а мне шо останется? Отруби? — Майору явно хотелось покуражиться. — Ну, вставай. Пойдем, хлопчик, впереди у нас с тобой еще столько посиделок. Сержант надел на Юрьева наручники.

— Да и хлопчики тебя в камере заждались: ты им что-то должен, особенно одному, такому щербатенькому, худенькому, по кровушке скучающему…

— Скучавшему, майор, — сказал Юрьев, с трудом разлепив рот и подняв глаза.

— Ты что говоришь? Это как? Как это?

— А так. Насосался и уснул вечным сном, как болотный кровосос… А вы чего вернулись, мало заплатили, что ли?

Вова и Витя, послушав некоторое время, пошли к выходу.

— Эй вы, — окликнул их майор, — ремешки свои сыромятные заберите. Нехорошо добром разбрасываться.

— Возьми их себе, майор, может, пригодятся. Советуем долго с клиентом не возиться — бесполезно.

— Но-но, ты еще поучи отца… Вот именно. Гуляйте, хлопчики. Я этого клиента должен теперь по месту прописки доставить — в камеру. У меня на шее убийство при отягчающих. Мне без этого хлопчика назад нельзя. Ну пойдем, болезный мой. Только погоди, надо бы тебе физиохномию подновить. Так говоришь, мало заплатили? — И майор сильно ударил Юрьева в лицо, свозя в сторону запекшуюся черную коросту на скуле.

Голова Юрьева сразу стала воздушной, так что он даже не почувствовал боли. На лице обильно выступила кровь.

— Фу, майор, что за методы? Выпишите себе электрическую дубинку — гораздо эффективнее, и крови нет, — сказал Вовик, стремительно выходя за дверь.

— Не учи ученого. У нас свои методы, хе-хе.

Игорь Сергеевич метался по кабинету, как боевой бык в загоне, и все не находил себе места. Секретарша, было напомнившая ему о бесценном здоровье директора такого выдающегося института, пулей вылетела в приемную, ошпаренная его эпитетами в свой адрес, и засела в маленькой кухонке, комкая душистый носовой платочек у глаз: вот так, утешаешь его, отдаешь всю себя на работе и после, а тебя, как тряпку, в угол…

«Такое плевое, пустячное дело! — сокрушался Игорь Сергеевич. — Экспертиза, экспертное заключение… Только подписать и-Москва, Президиум Академии… Что я скажу Самсонову?! Один пьяница, деклассированный элемент из моего института, которого и держали-то при лаборатории из жалости, не подписал бумажку, эту филькину грамоту, интересную лишь канцелярской крысе, парализованной непосильной ответственностью перед грядущими поколениями идиотов? Говорил я им: давайте возьмем человека дельного, своего, какого-нибудь завлаба со степенью, которому одного моего взгляда достаточно, чтобы грамотно оценить ситуацию… Ведь всем им дальше расти, руководить отделами, которых всего-то пять, а их вон сколько, расталкивающих друг друга локтями. А этому, которого они выбрали из всех, мною предложенных, — оказалось вообще ничего уже не надо, даже лаборатории. Странный у них принцип: лучше того, кто похуже… Что, что я скажу Самсонову, когда будет решаться мой вопрос в Академии наук? Не смог убедить забулдыгу? Кого??? О, Боже, такая ерунда на самой финишной прямой — прямо арбузная корка какая-то: наступил на нее, и все рухнуло… И эти молодые люди, как комиссары какие-то в кожаных тужурках, приказывают, кричат… У них, видите ли, деньги уплывают, бабки, как они все теперь выражаются. Мне бы их заботы. Тут жизнь на карту поставлена, имя, которое могут вписать золотыми буквами в мрамор какого-нибудь престижного фасада, а могут и не вписать. Почему? Да один инженерик бумажку нужную не подписал. Вот и цена славы: даже не бумажка, а дрожащие руки абститента, которому все, все, все вокруг до лампочки… Так, они сказали, что сами найдут этого Юрьева и принесут подписанный документ. Сказали, что и аргументы у них есть в пользу того, что подписать липу необходимо. Я догадываюсь, какие у них аргументы… Но где они его найдут? Хотя мне-то какое дело. Это уже меня не касается… Но каков этот самый Юрьев: даже от лаборатории отказался, лишь бы не подписывать липовый акт. Что-то есть в нем, зерно какое-то малое…»

Майор плеснул в лицо Юрьеву воды из вазы с цветами, которая стояла на журнальном столике, и Юрьев пришел в себя.

— Ну что, посвежело, хлопчик? Все, больше не буду тебя рихтовать: боюсь, идиотом сделаю, а ты нам еще признаться должен в убийстве вахтера. Правильно?

Юрьев кивнул головой, желая хотя бы минутной передышки. Его тошнило. Высоковольтные провода в нем вновь загудели в полную силу. Раскрыв рот, Юрьев стал икать, судороги пробегали от живота до горла, пытаясь вывернуть его желудок наизнанку. Майор, взвизгнув, отпрыгнул, и Юрьева вырвало прямо на ковер.

— Давай, Серега, бери эту падаль и волоки ее скорее отсюда, пока хозяев нет. Нехорошо, ковер-дорогая штука, — сказал майор озабоченно и хотел еще раз ударить Юрьева, но сдержался, опасаясь, что тот преждевременно отдаст Богу душу.

Усатый сгреб Юрьева в охапку и, не ожидая с его стороны сопротивления, потащил за шиворот к выходу.

На окрестности уже спустились сумерки, и за окном было темно. Лишь на западе сквозь черные кроны сосен еще алела полоска уходящего дня. Лаяли собаки, где-то совсем близко переговаривались по рации охранники — был слышен радиошум и обрывочные фразы…

— А ну, стоять! Пушки на пол! — срывающимся голосом, почти фальцетом крикнул им кто-то из-за балюстрады второго этажа как раз в тот момент, когда майор взялся за ручку входной двери.

Юрьев медленно поднял голову. Над ними стоял Максим. В руках он сжимал охотничий помповик.

Майор замер и, не снимая ладони с дверной ручки, зло посмотрел вверх. Увидев руку подростка, до дрожи сжавшую цевье, его бледные прыгающие губы, майор, собравшийся было злобно отшутиться, благоразумно бросил свой пистолет под ноги, вытащив его из кобуры двумя пальцами. Усатый замедлил с выполнением команды, но, когда Максим передернул затвор, быстро отбросил свой «Макаров», словно пчелу с лацкана пиджака.

— Отпусти его, усатый, а сам ложись на пол, и ты, пузатый, ложись.

— Вот ты где, хлопчик! Его мамка небось по всему городу ищет, а он здесь, в нехорошей компании, — старался казаться веселым майор. — Этот человек — очень опасный преступник: он старика из-за нескольких рублей убил. Зачем ты с ним? Ты же не преступник. Так, похулиганил чуть-чуть. Ну, хотели мы тебя немного поучить, а ты парикмахера ударил и — через окно с этим уголовником… Нехорошо. Мы ведь тебя уже отпустили, некогда нам с тобой возиться. У нас вон какая рыба! А тебя пусть родители дома воспитывают… Что тебе здесь надо, да еще в компании с этим убийцей? Езжай скорей домой, темно уже, а ты сутки дома не был. Не беспокойся — мы ведь ни адреса твоего не знаем, ни как звать тебя. Ну, беги отсюда!

— Он не убийца…

— Это он сам тебе сказал? — зохохотал майор. — Он тебе еще и не то расскажет. Ему ведь, хлопчик, вышка маячит — расстрел. Он ведь и тебя, если что, убить может.

До последних слов майора Максим колебался: ему совсем не хотелось стрелять в людей, тем более убивать кого-то. Выходило, что можно спокойно ехать домой, раз его имя и адрес в милиции не знают. И уже завтра утром все это страшное сегодняшнее ушло бы в прошлое, потеряв весь ужас и трагизм и приобретя взамен упоительность детектива… Но почему тогда менты выпустили этого кровососа Чику, дружки которого едва не убили его, Максима? И ведь именно отец Игоря спас его в лесу от ножей убийц. И если он, Максим, сейчас сбежит, отца Игоря могут забить до смерти и сбросить куда-нибудь в канализационный люк.

— Я сказал — ложись, пузатый! Больше не буду повторять. А ну! — крикнул им Максим, словно убеждая себя в необходимости до конца стоять на своем даже перед лицом угрозы неминуемого наказания за сопротивление властям. В глубине души он чувствовал свою правоту, но не мог ее пока себе объяснить. Просто нужно было спасать друга и его отца.

Майор, обходной маневр которого сорвался, еще раз укоризненно посмотрев на подростка, с жалкой ухмылкой оттопырил свой объемистый зад и, кряхтя, лег на пол — как раз на свой пистолет, который разнервничавшийся подросток совсем упустил из виду.

Усатый, видя такое поведение начальника, хмыкнул и, хищно глядя на Максима, стал опускаться на колени.

Юрьев, до того привалясь к стене, стоявший у двери с закрытыми глазами, почувствовал что-то неладное. Он открыл глаза как раз в тот момент, когда майор медленно вытаскивал из-под своего живота пистолет. Оттолкнувшись спиной от стенки и уже падая на майора, Юрьев успел ударить того ботинком в ухо. Удар был не сильный, но достаточный, чтобы на мгновенье оглушить майора.

Обеими руками, скованными наручниками, Юрьев вцепился в пистолет и, вырвав его, откатился, обессиленный, в сторону.

— Надо было тебя сразу добить, — глухо, сквозь зубы сказал усатый.

— Надо было, — подтвердил Юрьев, держа пистолет перед собой двумя руками. Сними с меня браслеты, они ведь не мои.

Сержант, все время с опаской глядя на подростка, подошел к Юрьеву и открыл замок.

— Теперь одно колечко — начальнику, Другое — себе, а ключик — мне.

Сержант помог подняться чертыхающемуся майору и замкнул на его запястье браслет.

— А себя забыл? Только, сержант, через подлокотник кресла. Вот так! И ключик сюда… Сидите смирно и мебель не ломайте, а то хозяин вернется, счет вам предъявит.

Максим спустился вниз и протянул Юрьеву помповик.

— Вот, из кабинета хозяина. Правда, не знаю, заряжен ли?

Юрьев взял ружье в руки.

— Заряжено. Как ты туда проник?

— Вы же сами сказали, что ключ за шкафом.

— А куда ты, парень, исчез? — Теперь в присутствии скованных милиционеров он намеренно не называл Максима по имени.

— Когда вы отсюда куда-то ушли, — начал Максим шепотом, вплотную приблизившись к Юрьеву, — я увидел его…

— Кого?

— Того, кто увез Игоря.

— Где?

— Вон там, на фотографии…

Юрьев перестал чувствовать смертельную усталость и боль. Он нашел, нашел то, что еще пять минут назад найти казалось невозможно.

— Который? — взволнованно спросил он подростка, стремительно захромав к фотографиям на стене.

— Вот этот, — Максим указал на крайнего слева на общей охотничьей фотографии, где кроме Николая Алексеевича и его людей были также Юрьев с Игорем.

Слева на фотографии, чуть отступив на задний план, стоял Леонид Михайлович, Колин врач.

— Но зачем ты туда, в кабинет Николая Алексеевича, полез?

— Когда я узнал его, я стал искать вас. В это время к дому подъехала машина. Я выглянул в окно и увидел… красный ВМW, тот самый…

— На котором увезли Игоря?

— Да. Я испугался, что меня сейчас увидят. Первое, что пришло в голову, спрятаться. Но где? И я вспомнил о ключе за шкафом. Когда охранники и повар вышли на улицу, чтобы встретить приехавших, я поднялся на второй этаж и сразу отыскал внизу за шкафом на гвоздике ключ. Когда они уже входили в дом, я отворил кабинет, спрятался там и закрыл дверь изнутри. Потом меня искали; я слышал, как они кричали и матерились, переговариваясь по рации. Они называли меня ублюдком. Если б я попал к ним в руки…

— Ладно, молодец! Ты все верно сообразил. Надо поскорее убираться отсюда. Здесь нам опасно оставаться… Только сначала позвоню жене.

Юрьев подошел к висевшему на стене аппарату и набрал номер жены. Ирина сразу же, словно сидела у телефона и ждала звонка, сняла трубку.

— Это ты, Толя?

— Я. Я знаю, кто увез Игоря. Сейчас я поеду к нему.

— Ты обязательно найдешь его… Но против тебя что-то замышляют. Несколько раз уже мне звонили какие-то люди — тебя искали. Сердцем чувствую беду… Будь осторожен, когда поедешь. Да, Седова убили сегодня в подъезде. Мне его жена позвонила. В милиции говорят: ограбить хотели… Но кому это надо — нищих грабить? Правда, его Наташа говорит, что в последние три дня у него деньги завелись, за какую-то экспертизу премировали, так что вполне могли…

Юрьев повесил трубку.

Седов, как и он, Юрьев, был членом экспертной комиссии. Акт он подписал. И вот теперь выходило, что участников экспертизы не только преследуют какие-то сомнительные личности, не только сажают в тюрьму, но и убивают в подъездах.

«Нет, тут явно все дело в этом подозрительном порошке, — думал Юрьев. — Как проверить, как узнать? Где найти подтверждение?»

— Эй, майор, дай-ка мне мою записную книжку! — крикнул Юрьев.

— Какую книжку?

— Ту, которую ты изъял у меня. Только не говори, что ты ее приобщил к делу. Дела-то никакого нет. Просто кому-то очень было нужно меня посадить, чтобы я глаза не мозолил и, чего доброго, не помешал в одном очень выгодном и весьма криминальной деле… Сержант, поищи у начальничка в карманах. Поживее, а то мне придется рихтовать вас, ребята. Долг платежом красен.

Сержант вытащил из внутреннего кармана майора записную книжку. Юрьев набрал номер телефона одного из своих коллег по работе в институте.

— Андрей, привет! Как дела на службе?

— А ты, Юрьев, не знаешь?

— Нет, ничего. Я же на «кочерге» — магнитофон пропиваю. А что такое?

— Седова убили, а Сысоева, завлаба, сбила машина. Говорят, в больнице, в тяжелом состоянии. А ты, собственно…

Юрьев положил трубку. Его подозрения подтверждались. Всех причастных к этому делу с грузом, по крайней мере экспертов, преследовал злой рок: их явно пытались устранить, спрятать, а то и уничтожить. Какая-то невидимая сила расчищала дорогу на Урал сверхважному грузу.

— Да ведь они же поехали к Пете Счастливчику! — почти закричал Юрьев и стал набирать номер его телефона.

Но у Пети, как всегда, было занято. «Опять треплется со своими бабами! Ну сколько можно!» Он попытался еще несколько раз набрать номер, но всякий раз слышал в трубке короткие гудки.

— Скорее! — крикнул Юрьев Максиму. — Надо отсюда убираться. Бандиты поехали к моему товарищу. Если мы не предупредим Петю, они убьют его.

Дверь с улицы вдруг открылась, и в гостиной появился один из охранников с рацией в руке. Он удивленно застыл на пороге.

— Поздно, хлопчики! — сказал майор. — Теперь мы вас здесь похороним под соснами. — И он засмеялся, обнажая шесть золотых зубов в ряд.

Кто-то вызывал охранника по рации, но тот молчал, как завороженный.

— Что у вас тут, Серега? — удивленно спросил охранник усатого сержанта.

— Как видишь, Боря: фраер с малолеткой укатали нас.

Охранник поднес рацию к губам.

— Ни слова, — мгновенно оценив ситуацию, сказал Юрьев и навел на охранника помповик. — Подними-ка руки вверх, а рацию положи на стол. Возьми, парень, рацию, нам пригодится, — обратился Юрьев к Максиму. — Теперь, верзила, отойди к стенке. Лицом к стене… Вот так, и ноги-шире плеч. Я правильно говорю? Мне ведь терять нечего. Иди, парень, посмотри теперь у него пушку, только поосторожнее.

Пока Максим прощупывал охраннику карманы и извлекал у того из-за ремня «ТТ», Юрьев пытался понять: что изменилось в данной мизансцене? Что-то пропало… Что?.. Радиошум! Значит, рация охранника работала на передачу!

Юрьев бросился к двери и успел лязгнуть задвижкой до того момента, как с той стороны кто-то навалился на дверь.

— Открывай! Открывай дверь! — глухо захрипели с улицы… и вдруг раздался выстрел.

Пуля прошла у самого носа Юрьева, влепившись в голову трофейному кабану как раз между пуговиц.

За два с половиной часа Петя Счастливчик «накопытил» (Петенькино словцо!) в «испорченном» Юрьевским порошком растворе, по крайней мере, пару загадок природы и одну настоящую сенсацию.

Нет, даже не сенсацию, а грандиозное научное открытие, которое сулило Петеньке как минимум доклад в какой-нибудь Академии наук или в Королевском обществе с последующей пресс-конференцией и обильным фуршетом. Цену Петенькиному открытию еще только предстояло определить всему ученому миру.

«Наглотавшись» Юрьевских «отходов металлургического производства», Петенькины стрептококковые микробы стремительно мутировали, давая миру новый вид весьма активных и опасных бактерий. Эти самые измененные стрептококки, паразитируя на коже и тканях животных, обладали волчьим аппетитом и кроличьей неутомимостью в деле производства себе подобных. Размножались они в геометрической прогрессии да еще со второй космической скоростью!

Вспотев от осознания собственной значительности и томительно-радостного предчувствия солидной научной премии, Петя обнаружил, что, попав на кожу и ткани подопытных мышей, мутанты через некоторое время поражали их, образуя гангренозные очаги, которые росли как на дрожжах, обрекая мышь на скорую мучительную смерть.

Петенька, в общем-то, был равнодушен к страданию мышей. Сожалел он обычно лишь о растраченном впустую времени. Впустую было все то, что совершалось не за рабочим столом в условиях многотрудного и напряженного поиска неуловимой истины пытливым умом естествоиспытателя или вне теплой компании пары-тройки весельчаков с тринадцатым или тридцать третьим портвейном, — то есть сон, прием пищи и политинформации. Но в данном случае Петеньке стало жалко этих безмозглых беленьких с розовым хвостиком смертников, потому что они безвозмездно и кротко отдавали свои жизни за его радость предощущения личного бессмертия (конечно, только в анналах науки!).

«А Людочку сделаю соавтором! Утешу милую. Ведь если бы не она, мое открытие продолжало бы скучно пылиться на какой-нибудь полке истории!» — по-маниловски щедро грезил он.

Потом мысли его вернулись с заоблачных высот к тревожной реальности: «Но ведь этот „металлургический“ порошок, этот самый мутаген хотят захоронить где-то на Урале! Веселенькое будет захороненьице! Этакий невинный очаг эпидемии очередной смертельной болезни, которая, судя по скорости удваивания мутантов и их воздействию на живую ткань, будет пострашнее бубонной чумы или какой-нибудь тривиальной холеры. Ведь стрептококковые микробы живут в горле многих людей, так сказать, на самом выходе человеческого организма и потому могут, например, с легкостью распространяться аэрозольным способом».!

Петя не был узким специалистом в этой области. Но он возжелал сейчас же сделать электронную микрофотографию этого мутанта на своей аппаратуре, познакомиться с ним поближе. Если бы только это было возможно, Петенька сфотографировался бы с ним в обнимку — с этаким прожорливым и мохнатым товарищем!

Итак, Юрьевский порошок, помещенный в Петенькин раствор, вызывал почти мгновенные мутации стрептококковых микробов. «А если не только стрептококковых, но и еще каких-нибудь? А если вообще всяких или всех сразу, что тогда?»

Счастливчик от удовольствия даже хлопнул в ладоши. Наклевывалась, наклевывалась мировая сенсация!

«Но ведь это — шутки в сторону! — собираются где-то у нас захоранивать, причем как отходы металлургического производства!!!» Петя Счастливчик моментально вспотел. Ему вдруг захотелось позвонить Юрьеву, нет, в Государственную Думу, Президенту, наконец, и доложить ему о своем грандиозном, сногсшибательном открытии.

К сожалению, с утра в отделе не работал телефон. А как было бы приятно по вертушке сейчас же сообщить САМОМУ: «Только что в лабораторных условиях мною обнаружена угроза человечеству в виде розовато-зеленоватого порошка весьма подозрительного состава!»

Жаль только, вертушки у Пети не было.

Это как раз то, ради чего гениальный Петенька жил на свете. Его призванием стало открывать глаза людям, нет, больше — социальным слоям и группам, да нет же, целым народам, так сказать, вскрывать потайные кладовые природы и ржавые сундуки мировой истории!

Ему всегда страстно хотелось оказаться репортером какой-нибудь солидной газеты, мобильным и незаменимым, обладающим собачим нюхом на любую тайну, из которой можно выжать сенсацию.

Нет, он, конечно, никогда не променял бы свою фундаментальную науку на склоку и злобу дня! Но побыть хоть раз в неделю скандальным репортером с многострельным японским фотоаппаратом, нет, лучше с портативной видеокамерой, и поразоблачать, поорать, поохотиться за чем-нибудь, по-настоящему жаренным, было его голубой мечтой!

Петя Счастливчик уже сотрудничал с несколькими питерскими газетами. Конечно же, они были не филиалами «Известий», «Коммерсанта» или радиостанции «Свобода», но и не какие-нибудь там четырехполосные многотиражки на рыжеватой, словно бывшей в употреблении бумаге, типа «Мясной гигант» или «Путь в депо».

Петя писал обо всем сразу и сразу во все газеты. Прямо с редакционного порога он мог предложить статью о только что выкопанных из мерзлоты Якутии мамонтах и попросить у редактора только на авиабилеты туда и обратно, уговаривая дать ему сделать сенсационный репортаж о вкусовых качествах мамонтятины, пролежавшей в подземной морозилке тысячи лет. Петя должен был с улыбкой жевать, а корреспонденты отечественных и зарубежных телекомпаний снимать его на пленку с куском дымящейся мамонтятины во рту. Если мамонтятина не проходила, Петя менял курс и предлагал написать материал о «Барабашке» из далекого туркменского селения, которого глава местной администрации как-то после презентации книги собственных мемуаров «Жизнь в нагрузку» поймал в водочную бутылку…

Да, у Пети был слог. Энергичные и отточенные фразы выскакивали из-под его пера, словно вымуштрованные солдаты из окопов на решительный штурм противника. Редакторы искренне любили Петю и Петины идеи. Они хлопали в ладоши, били себя по коленкам, но денег на командировки не давали и, не в силах больше хохотать, говорили, держась за сердце:

«Выдумывай на месте».

«Попади этот груз на Урал, — размышлял Петя Счастливчик, — там его сбросят в какой-нибудь отстойник или могильник, и с течением времени, когда слагаемые этой дьявольской солянки, просочившись вместе с другой отравой сквозь бетонные стены, попадут в почву а оттуда — в грунтовые воды, а оттуда (Петенька даже привстал и свистнул!) — даже подумать страшно, куда, то настанет конец света сначала в одном отдельно взятом регионе бескрайней отчизны, потом — в другом, а потом — и на всей грешной планете. И что там какие-то чума, холера или поголовный СПИД в сравнении с этой напастью, от которой человечество за какие-то месяцы вымерло бы, как поголовье мамонтов вместе с лошадью Пржевальского, погрузилось бы во тьму, не успев даже как следует прожевать свой ужин.

Что же выходит: на этом конец истории человечества?

А из этого, пожалуй, выйдет недурной матерьялец на первые полосы мировой прессы! „Ученый — спаситель отечества!“ Нет, не так: „Когда наука спасает мир!“ Нет, лучше без „когда“, просто: „Наука спасает мир!“ А почему, собственно говоря, „наука“? Очень уж общо. Надо проще и конкретнее: „Петр Крестовский, который спас мир!“ Вот так будет лучше, точнее…»

И вот, когда Петя уже приступил к самому главному в акте раскрытия очередной тайны природы — к сладостным мечтам, перенесшим его с Васильевского острова в Кремль на вручение ему высочайшей правительственной награды, в лабораторию заявились подружки Нюша и Ксюша, придав этому до невесомости космическому моменту острый привкус падения.

— Болезные! — крикнул им, не отрываясь от окуляров микроскопа, Петенька, — Как там ваши мужички? Свежего формалинчику им добавили перед уходом? Хорошо! Значит, будем пить ваш портвейн. Почему? Я сегодня спас человечество! Не смейтесь, ради такого стоило жить. После этого нужно уже умирать, если можно сказать, на пике славы. Фанфары всех военных оркестров планеты Земля! Петя Счастливчик в открытом белом лимузине едет получать свою Нобелевскую премию; женщины рыдают от счастья и бросаются навстречу с живыми цветами и криками «Петя, ай лав ю!»; дети машут разноцветными флажками, премьер-министр в обнимку с генералом от инфантерии качают своими седыми головами вдогонку величественной кавалькаде!

Уфф…

— Ах, Петя, — сказала Ксюша, — ну и трепло же вы!

— Да, Петюнчик, — добавила Нюша, — истинно, трепло…

— Окно! — закричал Максим, и Юрьев увидел чей-то силуэт за оконной рамой.

Со звоном разлетелось стекло, и в проеме возник охранник с винтовкой, ствол которой шарил по гостиной, ища цель…

Не вскидывая свой помповик — на это у него уже не оставалось времени, — а просто развернувшись к окну. Юрьев нажал на курок. Раздался оглушительный взрыв, и что-то вроде огненного смерча вышибло наружу раму с остатками стекла, прихватив с верхней части оконного проема куски штукатурки и битого кирпича.

Картечь прошла над головой охранника, но ударная волна бросила его за окном навзничь, как саваном, накрыв брызгами стекла, и об ломками штукатурки.

— Давай, парень, наверх! — Юрьев кивнул головой в сторону Колиного кабинета.

Наставив на охранника «ТТ», Максим стал подниматься по лестнице. Юрьев двинулся вслед за ним, тревожно переводя взгляд с одного окна на другое.

На улице началась стрельба, одиночными и очередями стреляли в дверь и по окнам, разнося в пыль и щепки дорогую обстановку овальной гостиной, мебель красного дерева, китайские вазы, хрусталь. Пули неистово метались над полом и, не находя адресата, с яростным сожалением глубоко впивались в дерево и штукатурку.

— Не стреляйте! Не надо! Не-ет! — неожиданно тонко визжал майор Богун, словно неженка в руках районного стоматолога.

Охранник и милиционеры лежали на полу, причем поверх новоиспеченных «сиамских близнецов», сверкавших погонами, весомо покоилось прикованное к ним тяжелое дубовое кресло в стиле ампир, символизируя превосходство гармонии девятнадцатого века над какофонией двадцатого.

— Открывай, открывай! — судорожно хватая воздух, кричал подростку Юрьев, пока Максим дрожащими руками шарил по карманам, не находя ключа. Пули то и дело жужжали где-то рядом с ними, и тогда Юрьев с подростком, как два необстрелянных гвардейца, с грохотом падали на пол лицом вниз.

Посмотрев сверху в гостиную. Юрьев увидел, что плененный ими охранник подполз к входной двери и пытается отодвинуть задвижку. Максим уже возился с ключом в замке…

— Лежать! — крикнул Юрьев вниз и увидел, как дверь, словно в замедленной съемке, отворилась, и в гостиную, споткнувшись о милицейские ноги, рыбкой влетели два охранника в бронежилетах.

А Юрьев даже сейчас, когда их с Максимом могли уже без помех подстрелить, не мог заставить себя сделать выстрел. Он прекрасно понимал, что вот-вот эти специально подготовленные и приспособленные к убийству людей двуногие машины покончат с ним и подростком и, прострелив в нескольких местах, стащат их вниз за ноги, с особым удовольствием ударяя их головами о каждую из ступеней лестницы. Понимал и был не в силах нажать на курок.

Тогда в отчаянии, чтобы сделать хоть что-нибудь, что могло бы задержать, оттянуть роковой момент разлучения души и тела, он выстрелил в огромную хрустальную люстру. Люстра, брызнув разноцветьем огней, словно артиллеристский залп на Первое мая, погребла в наступившей тьме копошащихся охранников и беспомощных «сиамцев» под бесценной антикварной бронзой.

Закрывшись в кабинете, Юрьев и Максим стремительно строили теперь баррикаду из дубового письменного стола, тяжелого старинного бюро, книжного шкафа, кресел и всякой мелочи, которая имела хоть какой-то вес. Оба были смертельно бледные, зато глаза их горели лихорадочным огнем; нет, сдаваться они не собирались.

— Вот здесь должны быть патроны, — сказал Юрьев Максиму, показывая на бюро.

— Но у нас ведь нет ключа.

— Ладно, придется вскрыть, а с Колей после сочтемся… — Юрьев взял у подростка «ТТ» и выстрелил в замок.

— Смотри за окнами, а я попробую позвонить в город и вызвать милицию.

— Зачем милицию? — спросил подросток.

— А ты хочешь, чтобы они нас тут, как цыплят, передушили? А так у нас хоть шанс будет… А, черт, не работает! Уже успели провода оборвать. Похоже, мы в заднице. Но ведь эту пальбу, весь этот салют с громом и молнией должны же слышать в округе? Или они там все вымерли?

— Теперь везде стреляют, — с обреченной улыбкой сказал Максим, — вот они и привыкли.

Снаружи по окну уже вели огонь короткими очередями из автоматического оружия. Стреляли и в дубовую дверь кабинета, но пули застревали в плотном дереве.

В одном из ящиков Юрьев нашел пачку патронов от помповика и распихал их по карманам. В самом углу ящика лежала граната Ф1, так называемая «лимонка», памятная русским по последним войнам, с радиусом поражения двести метров. Юрьев задержал взгляд на гранате, но потом все же задвинул ящик.

Максим палил в окно из карабина, скорее для острастки. Одни охранники снаружи, пристрелявшись, методично посылали в окно очередь за очередью, пока другие пытались высадить дверь в кабинет.

Юрьев был спокоен. Он уже несколько раз избежал смерти и поэтому перестал ее бояться. Инстинкт самосохранения притупился, наружу выступило какое-то иное чувство, до сих пор сидевшее глубоко в подсознании, чувство, которое превращало нерешительного клиента общественной столовой с рублем, зажатым в кулаке, в хитрого и изворотливого игрока с сотней в кармане и миллионом в уме, способного и на краю жизни, уже безнадежно зависнув носками своих скороходовских ботинок над самой пропастью, азартно вырвать на лету из рук судьбы единственный шанс из тысячи — свой золотой шанс.

Он теперь просто не верил в то, что умрет прежде, чем увидит сына живым и здоровым. Так, по крайней мере, он чувствовал.

«Словно кто-то стоит за мной и бережет для чего-то», — думал он и с улыбкой закрывал глаза. Однако судьбы Игоря и Максима, как, впрочем, и дело с экспертизой, в которое его пытались втянуть и которое оказалось столь губительным, настоятельно требовали от него сейчас же найти выход из этого уже почти безнадежного положения…

«Но какую роль во все этом играет Коля? Где он? Почему его охранники заодно с этими стражами порядка? Что за комедию все они ломают?» Юрьев и сейчас не верил в причастность Николая Алексеевича ко всем этим делам. Он слишком давно и хорошо знал Колю. Он был уверен, что и Коля искренне считал его своим другом. А охрана — на то она и охрана, чтобы убивать, защищая. Только вот что именно защищая? На что он, Юрьев, собственно говоря, покусился, чтобы взбаламутить это болото, поднять на ноги такие силы — урок, бандитов и даже милицию?

Он думал о том, что, по всей вероятности, все или многие из Колиных охранников — бывшие милиционеры или бандиты — крутят за спиной хозяина свои делишки. И что все они, вероятно, в доле… Но врач Леонид Михайлович… Он, конечно же, вне подозрений. И все же куда и, главное, зачем увез он Игоря? Такой крупный хирург, оперировавший еще в то, доперестроечное, колбасно-кумачовое время исключительно партхозактив области, обремененный скрытыми пороками, да тишайших альхенов из гастрономов за приличное вознаграждение, имеющий красавицу жену, неоглядную жилплощадь, напоминающую филиал Эрмитажа, и безупречную репутацию в медицинских кругах, кто он в самом деле? Просто Колин врач и друг?

Странные люди рядом с Колей И кем только он окружил себя!.. Но, может быть, это они окружили его?

Пока шла стрельба. Юрьев, сидя на полу у стены с помповиком на коленях, в полудреме вспоминал о своих встречах с Николаем Алексеевичем, о том, как они еддили на охоту на Архипелаг, о бархатистом ковре тундры, о тысячных стадах оленей, пасущихся на склонах сопок, и о тех, расстрелянных с вертолета исключительно ради их языков, и о медведе, который гнался за ним… Он вспомнил о своем последнем разговоре с Колей: о том, как Николай Алексеевич, волнуясь, пытался сказать ему что-то важное, когда они на минутку остались наедине; как зябко он, бледный и отечный, кутался в плед, почему-то не желая растопить камин, у которого он обычно смотрел на огонь в темные холодные вечера… Что-то там у него было с этим самым камином? Ах да, сквозняк: снизу по трубе несло бензином. Да-да, он еще собирался заделать каминную трубу в нижней части… Нижнюю часть каминной трубы… Трубы…

Стоп! Да вот же выход! Камин!!!

Петя Счастливчик закончил излагать Ксюше и Нюше суть своего гениального открытия. Нюша по достоинству оценила всю его значимость, с благодарностью чмок-нув Петю в щеку от имени медицины.

Поняв, что Петенька не просто балагурит с ними, Ксюша с интересом смотрела на него, широко раскрыв свои прекрасные глаза. Ей определенно нравился этот неутомимый естествоиспытатель с острым изобретательным умом Пифагора и устойчивой психикой могиканина, который не волочился за ней, как прочие воздыхатели-обожатели, а смотрел в глаза честно и прямо, без плотоядного сквознячка желания и пошлой маслянистости.

Теперь, уже выпив стакан водки для разогрева и поблескивая стекляшками круглых прадедовских очков, бывших предметом его особой гордости, Петенька развивал перед почтенно похохатывающей публикой, держащей в руках пробирки, полные тринадцатого портвейна, тему будущей газетной статьи, которая должна потрясти все прогрессивное человечество.

— Мне кажется, теперь я должен ходить на работу в джинсовом костюме с дырками на коленях, правильно? Ведь так будет демократичнее, верно? А то, чего доброго, сослуживцы, благоговея перед своим избавителем, перестанут со мной здороваться за руку. Как бы мне теперь стать поскромнее? Да, вот задачка! — И он радостно смеялся куда-то вверх, где, по его мнению, находился его, Петечкин, личный ангел-хранитель, с таким старанием делавший из него счастливчика.

— А вы, ребята, собственно говоря, к кому? Вы, родные мои, часом адресочком не ошиблись? — сказал, повернувшись к дверям, Петя Счастливчик.

На пороге прямоугольно высились два кожаных джентльмена-Витя и Вова…

— Максим, — крикнул, вставая на ноги, Юрьев. — есть выход! Камин!

— Что камин?

— Из него, конечно, можно выбраться по трубе на крышу, а можно и спуститься вниз. В нем должен быть лаз, узкая труба, которая, вероятно, ведет куда-то в гараж, — сказал Юрьев и бросился к большому, облицованному мраморной плиткой камину.

Дубовую дверь кабинета уже сорвали с одной петли: в верхней части проема образовалась щель.

— Макс, пугни их, а я пока разведаю лаз… Подросток начал стрелять в дверь, и нападавшие с той стороны, умерив прыть, на время перестали таранить ее.

— Есть! — возбужденно крикнул Юрьев, сняв решетку и сдвинув с места чугунный поддон. — Давай, парень, сюда! Только осторожнее. Я полезу первым. Оставь карабин. Возьми только пистолет и рацию…

— Но как же…

— Оставь. Я возьму вот эту штуку. — Юрьев показал на помповик. — Этого хватит!

Лаз был довольно узкий, а стальной канат, за который они держались, упираясь локтями и коленями в отвесные кирпичные стены, был покрыт смолой.

В кровь ободрав ладони рук, Юрьев первым встал на вентиляционную решетку. У них было всего минут пять-десять на то, чтобы хоть что-нибудь придумать, пока охранники не ворвались в кабинет и, обнаружив пропажу, не обложили их в норе, как волков.

— Погоди, Максим… Вроде здесь никого нет, — прошептал Юрьев. — Как только открыть эту чертову решетку?

— Может, стрельнем? На улице и в доме стреляют, возможно, нас и не услышат…

— Погоди, если это тайный ход, то должен быть и ключик от потайной дверцы.

Юрьев стал шарить у себя под ногами, но обнаружил лишь выступавшую гайку.

— Значит, это оно и есть, — сказал он скорей самому себе, чем подростку, и начал с трудом отворачивать гайку.

Гайка шла тяжело, казалось, он никогда с нею не справится.

Вдруг ноги Юрьева перестали чувствовать опору, и он провалился прямо на стол, на котором были разложены какие-то инструменты и мелкие запчасти. Следом прыгнул Максим.

Это был гараж, едва освещаемый двумя тусклыми лампочками на длинных висячих проводах. В гараже стояли два джипа — те самые, на которых когда-то Коля со свитой и он, ныне разделенные линией смертельного огня, вместе ездили на рыбалку или охоту — с шутками, смешными анекдотами и общей трапезой. Рядом стояло около десятка двухсотлитровых бочек с бензином и дизельным топливом.

— Ты обращаться с такой штукой умеешь? — спросил Юрьев Максима, указывая на джип.

— На «Жигулях» я катался…

— Думаю, принципиально они не отличаются… Давай, попробуем открыть дверь.

— Не выйдет. Давайте лучше заднее боковое стекло разобьем и откроем ее изнутри.

Юрьев прикладом разбил стекло. Подросток аккуратно влез в салон и открыл дверь.

— Теперь там надо какие-то провода соединить, чтобы завести, верно? спросил Юрьев.

— Я знаю, — сказал Максим и нагнулся под приборный щиток.

Юрьев только сейчас заметил, что стрельба стихла, и это насторожило его.

— Максим, где рация?

Юрьев взял рацию, протянутую ему подростком, и нажал кнопку приема.

— Их здесь нет, — слышал он возбужденные голоса охранников. — А у вас? Похоже, через каминную трубу ушли на крышу…

«Так, значит они уже в кабинете, — думал Юрьев. — Вот-вот доберутся до крыши и тогда, не найдя нас там, спустятся в гараж…»

Юрьев побежал к воротам, чтобы открыть их. Но массивные железные ворота открывались с другой стороны. Кроме того, он услышал совсем близко от себя голоса охранников:

— Они в гараже, блин. Точно говорю тебе, я слышал там голоса и звон стекла. Ну, теперь им крышка. Зови всех сюда и скажи, чтоб вырубили свет, пока они там до тачек не добрались.

До Юрьева донесся топот удаляющихся ног.

«Так, засекли», — подумал Юрьев, и в этот момент Максим завел мотор.

Обостренная смертельной опасностью мысль Юрьева работала стремительно и точно, как часовой механизм адской машины, отсчитывая мгновения до развязки.

«Мы пойдем другим путем!» — злорадно подумал он, вспомнив о пенопластовых бутафорских стенах, окружающих «Африку».

По его расчетам, выходило, что одна из стен гаража отделяла его от Колиного тропического сада…

Вдруг в гараже погас свет. Вероятно, охранники отключили электроэнергию на всей территории.

— Максим, за руль! А я сейчас. — В голове у Юрьева шевельнулась почти дьявольская идейка: «А не устроить ли им на прощанье первомайский салют?»

Юрьев нащупал одну из лампочек, болтавшуюся на длинном проводе, часть которого была скручена, чтобы в случае надобности использовать лампочку в патроне как переноску, и, завернув в полу пиджака, осторожно раздавил ее колбу. Потом он нащупал у близстоящей бочки крышку и, недолго повозившись с ней, открутил ее. После этого погрузил разбитую лампочку в бензин так, чтобы ее спираль только касалась поверхности.

В этот момент Максим включил в салоне джипа свет. Юрьев быстро сел рядом с Максимом.

— Давай, парень, вперед! Тарань эту стенку! Не бойся, она — фальшивая!

Взревел мотор, и джип, словно танк, прошил бутафорскую стену, оказавшись в «Африке», погруженной в питерские сумерки.

— Разворачивайся и давай туда! — закричал Юрьев, показывая на широкие двойные двери оранжереи, через которые, по первоначальной задумке Николая Алексеевича, должен был въезжать садовник на минитракторе, выписанном из-за океана, в горячую пору уборки урожая бананов, ананасов, кокосов и прочих экзотичных до невозможности плодов. — Быстрей, а то взлетим сейчас вместе с этой крепостью!

Разворачивая машину, Максим валил молодые пальмы и кадки с фикусами, вырывал из земли папуасские растения, давил прекрасные белые и красные цветы…

— Осторожнее, справа бассейн! — вовремя крикнул Юрьев, и Максим, разбрасывая плетеную мебель, успел отвернуть машину от чудесной лохани и вышибить стеклянные двери вместе с косяком.

Они помчались по траве вокруг дома, не включая фар и только чудом увертываясь от внезапно выныривавших у них на пути черных силуэтов деревьев.

Охранники беспорядочно стреляли, и пули то ударяли в землю перед ними, то застревали в обшивке джипа.

— Максим, там ворота! — крикнул Юрьев в самое ухо подростку, судорожно вцепившемуся в руль.

Они уже неслись к воротам. Перед машиной мелькали чьи-то тени. Охранники не могли вести прицельной стрельбы, не рискуя задеть кого-то из своих.

— Ничего, Максик! — кричал Юрьев. — Сейчас они включат свет.

И действительно, на всей территории внезапно вспыхнул свет, который через несколько мгновений вдруг потускнел, поблек, потому что где-то совсем рядом, не дождавшись утра, взошло ослепительно белое солнце.

Юрьев, словно ожидая затрещины, инстинктивно втянул голову в плечи и схватился левой рукой за руль… И сразу ударил гром небесный, где-то здесь, рядом, за самой спиной расколовший, как показалось Юрьеву, землю надвое…

На несколько секунд Максим потерял контроль над дорогой и выпустил руль из рук, но ожидавший удара Юрьев, сдавив недрогнувшей Рукой обтянутый мягкой кожей штурвал, промчался на полной скорости мимо опустивших свои ружья остолбеневших охранников и въехал в железные ворота, сорвав их с петель и распахнув в воздухе, словно крылья.

Выскакивая на проселочную дорогу, они едва не врезались в милицейский УАЗ.

Уже летя в ревущем по-бычьи автомобиле по ямам и колдобинам грунтовой дороги в направлении шоссе, Юрьев обернулся и увидел над лесом гигантский факел, хищно лизавший острым языком бескровное небо.

— Что это там сзади… грохнуло? — оправившись от шока, выдавил из себя подросток.

— Бензинчик. Не отвлекайся по пустякам, водила!

«Как гнев Божий, — подумал Юрьев. — Где-то я уже видел подобное?» Потом он вспомнил: так горел библейский Содом на старинной гравюре…

— Вы Петр Крестовский? — почти вежливо спросил Вовик откинувшегося на спинку стула и радостно улыбающегося Петеньку.

— Я, милостивые государи. Петя Счастливчик к вашим услугам. Смею обратить ваш внимание на тот факт, что вы присутствуем при рождении сенсационного открытия. Толь ко что, а если точнее, то за несколько часов до вашего прихода, лично мною получень неизвестные доселе науке «звери» — мутанты стрептококковых микробов, обладающие грандиозным аппетитом на всякую живую ткань паразитирующие на животных и человеке словно монстры из фильмов ужаса, сокрушав на своем пути все живое. Они способны считанные часы убить человека, сделав его очагом заражения для остальных людей Я понятно изъясняюсь? А вы, собственно говоря, по какому делу?

— Мы к вам, — сказал Витя. — Вы бы отпустили своих девочек по домам, время-то позднее, а нам поговорить надо.

— Петя, зачем эти мальчики тебе указывают? Прогони их сейчас же! — смешно надув губки, сказала Нюша.

— Итак, чем могу?.. Только побыстрее. Девочки требуют продолжения банкета. Кстати, вам налить портвейна?

— Нет, Петенька, давай оставим, нам еще самим пригодится, — обиженно сказала Нюша. Ксюша внимательно смотрела на незваных гостей и постепенно приходила к выводу, что все это добром не кончится.

— Тогда, может, вас водочкой угостить? У меня водочка отменно крепкая, не в пример вашей магазинной монопольке… — сказал лукавый естествоиспытатель, а Нюша ехидно засмеялась этой дежурной Петенькиной шутке. — Ладно, так что у вас?

— Телефончик у вас тут есть? Можно позвонить? — вежливо попросил Вова.

— Телефончик есть, а позвонить нельзя — не работает.

— А-а, это даже неплохо, — успокоился Вова. — Это нам подходит. А мы, собственно говоря, вот по какому делу: ваш товарищ Анатолий Иванович Юрьев есть у вас такой приятель? — передал вам пакетик с порошком. Так вот, порошок наш. Отдайте нам его. Вы, кстати, что-нибудь с ним делали?

— Так порошок ваш и вы до сих пор еще живы? Прямо чудеса! О, только не приближайтесь ко мне, — дурачился Петенька, — вы можете заразить меня неизлечимой болезнью.

— Да-да, и к нам не приближайтесь, ни в коем случае, — съязвила Нюша, — мы жить хотим, а вам, может быть, жить осталось только пару дней.

— Или того меньше, — тихо сказала Ксюша.

— Кончай валять дурака, очкарик! — закричал Витя. — Отдавай порошок! Ну, живо!

— Братцы, а как, однако, вы миновали нашу доблестную охрану? — миролюбиво спросил несколько удивленный Петя. — Девочки, кто там сегодня на вахте?

— Федор Федорович. Мы ему корвалола принесли…

— Ну так как все же вы миновали нашего доблестного ворошиловского стрелка?

— Хорош зубы скалить, клоун, — грозно сказал Витя. — Давай порошок, а то ноги-руки повыдергаю…

— Ой-ой-ой-ой-ой! Девочки, мне угрожают на моем рабочем месте. Два молодых человека, не усвоивших правил хорошего тона, грубят будущему нобелевскому лауреату при выполнении исторической миссии! Гнать их, грубиянов? Ага… А ну-ка, пошли вон отсюда! За порошком придете завтра с официальными извинениями…

— А, сука! — бешено заорал Витя, до последнего момента игравший желваками на позеленевшем от злости лице.

В три прыжка подскочив к Петеньке, сидевшему все так же развалясь на стуле со стаканом водки в руке и с издевательской улыбочкой на устах, он ударил его кулаком в лоб так, что Счастливчик грохнулся на пол вместе со стулом, и над праздничным столиком мгновенно вынырнули вдрызг стоптанные ботинки потенциального нобелевского лауреата.

Ксюша и Нюша (больше, конечно, Нюша) завизжали и вскочили с мест, прижимаясь друг к дружке, а Петя саркастически и несколько озадаченно изрек из-под стола:

— Глубоко копает, гад!

Майор Богун, у которого от страха все еще тряслись поджилки, и прикованный к нему его усатый «сиамский близнец» с обломками кресла под мышкой едва не сгорели при светопреставлении.

Когда этот остриженный наголо негодяй со змеенышем скрылись на втором этаже за дубовой дверью и первый испуг прошел, они с сержантом принялись освобождаться от проклятого кресла. Но поскольку ломать его на виду у охраны, которая, естественно, отвечала и за сохранность столового серебра, они не могли себе позволить, им пришлось с серьезным видом потаскать его по гостиной да изрядно покарячиться, пока сержант с сочными и нестерпимо грубыми для полуинтеллигентного слуха майора матюгами извлекал свое табельное оружие из-под шкафа.

Потом, когда охранники бросились на улицу и началась полная неразбериха со стрельбой и криками, они, слава Богу, без свидетелей, выломали из антикварного кресла ручку и выскочили на улицу с намерением разорвать этого лысого шпака на мелкие кусочки, как только охранники выкурят его из кабинета.

«Кто бы мог подумать, — удивлялся майор, — что этот тюха, дохлый инженеришке, на такое способен?! Объегорить таких дюжих хлопцев и столько дров наломать! Надо было сразу, еще на допросе, сделать из него полного идиота, а в камеру бросить уже один суповой набор за полцены, чтобы Чика без труда там подхарчился… Или здесь же его и кончить, а потом — в песок, под сосны. Точно, под сосны! И чего было возиться с бумажками, комедию ломать: дали б мне-я б им любую подпись сделал. А теперь что я скажу хозяину? Что не мог ожидать от шпака столько прыти? Мало того, что из камеры упустил, так еще и отсюда, из самой цитадели, которую потом еще этот самый дохляк и взорвал. Интересно, откуда у него бомба? Во террорист! Прямо Арафат какой-то!»

Сержант сидел за рулем УАЗа. Его самолюбие было уязвлено. Этот гражданский сначала грохнул его, как пацана, потом всю голову отбил, чуть руку не оторвал, когда отбирал пистолет, да еще и здесь поиздевался вволю!

У сержанта чесались руки. «Теперь я его кончу, этого Юрьева, бесплатно кончу. А ублюдка придушу. И обоих потом — в канализацию. От меня не уйдешь! думал усатый, мысленно ставя беглецов на счетчик. — Чем больше бегают, тем страшнее умрут!»

Внезапно на дорогу перед самым УАЗом кто-то выскочил, размахивая руками.

— Тормози, Серега! — закричал майор. — Чика!

Чика влез на заднее сидение.

— Что с тобой, Чика? Кто тебе так физиономию подправил, опять сынок, что ли?

— Я тебе, начальник, вот что скажу: этого твоего клиента живым брать не нужно. Он какой-то бешеный. Его сразу на ремешки пускать надо, без протокола… Оставь его мне.

— Ай, Чика, и что я теперь уважаемым людям говорить буду? Что Чику сначала пацан трахнул, а потом еще и полудохлый фраер?

— Зря смеешься, начальник. Таких фраеров я еще не встречал. Это не фраер, а волчара с клыками будет. А вы, я смотрю, тоже в интересном положении? Кто же это вас, блюстителей порядка, так окольцевал? Или свадебку играть будете?

— Но-но, волчара, полегче! — развернул Чике свою недовольную физиономию майо| Богун. — Ты что, нюх потерял? Хозяев уже не признаешь? Вот укатаю тебя под завязку да характеристику твою авторитетам передам тогда ты у нас петушком и запоешь!

— Ладно, начальник, мне бы его теперь достать. Уж я с него должок сниму…

Впереди на шоссе замаячили габаритные огни джипа.

— Вот они, — гулко сказал усатый.

— Гони, Серега! — обрадовался майор. — Надо достать их до города.

В сырой и стоячей ночной тишине, отчаянно скрипя тормозами на поворотах и разбрызгивая на обочину желтый свет фар, мчались две машины. Расстояние между ними постепенно сокращалось.

Миновав железнодорожный переезд, они рассекали теперь мглу придорожных поселков, с отчаянной быстротой оставляя за спиной кирпичные дачи, покосившиеся избы и сельмаги.

Напрягаясь из последних сил, ревели моторы. У джипа были сила и скорость, УАЗ брал умением и опытом.

— Давай, Макс, жми! Надо оторваться.

— Боюсь, не справлюсь с управлением! — сказал Максим. — Я еще на такой скорости не гонял. А может, грохнем? — спросил он Юрьева, вытащив из кармана… гранату, ту самую ф1 — из стола Николая Алексеевича.

— Ну ты даешь, парень! Когда ты ее прихватить-то успел?

— Когда уходить стали. На всякий случай взял, чтобы живым не сдаваться…

— Ну что ты несешь! Давай ее сюда, а то действительно ненароком грохнешь. Юрьев взял у подростка гранату и сунул ее в карман. — Мы же не ковбои, Максим.

И в этот момент майор, высунув руку из бокового окна УАЗа, выстрелил в джип.

— Ну, падла, где порошок? — Витя покачивал пистолетом у самого носа Петеньки, привязанного в стулу. — Ты, деятель науки, тебе что, жить надоело? Я ведь тебя грохну.

— Не могу, милостивые государи, сей порошок, как сильнейший и опаснейший мутаген, теперь — достояние отечественной чауки, а может, и прокуратуры.

Часть посуды и пробирки на столе были разбиты. На полу в углу обширного лабораторного помещения, тесно прижавшись друг к другу, сидели Нюша и Ксюша. Нюша повизгивала от страха и унижения, а Ксюша исподлобья с брезгливым интересом смотрела на бандитов, пытаясь вникнуть в данную людскую породу, в которой рационализм звериного был сильнее иррационализма человеческого. С нескрываемым ужасом они смотрели на Петеньку, на лбу которого созревала огромная слива горький плод вероломства.

— Что ты мелешь, очкарик, какая прокуратура?

— Да городская, а может, и республиканская…

— Чего? — немного испуганно спросил Вовик, который рылся в различных ящиках и коробках.

— Я же говорил, что обнаружил зверя — неизвестную доселе бактерию, продукт мутации стрептококковых микробов, хотя вам это вряд ли что-нибудь скажет. Мутант страшно активный и, похоже, устойчивый к внешним воздействиям. Питается он человеческими жизнями и при этом размножается, как население феодального Китая в условиях отсутствия противозачаточных средств. Так вот, этот порошок, который передал мне Юрьев, и вызывает мутации. Кстати, он говорил мне, что контейнеры с этим порошком должны захоронить где-то на Урале. Делать этого ни в коем случае нельзя — опасно для жизни соотечественников. Так что вам, ретивые мои, придется еще объяснять компетентным органам, откуда у вас такая любовь к подобной отраве.

— Пронюхал, очкарик, — тихо сказал Витя, повернувшись к испуганному Вове. — Надо кончать…

— Что пронюхал? — испуганно спросил Вова. — Ты что, знал об этом?

— Нет… Но теперь-то все равно. Кончать, Вова, надо, кончать!

— А вот этого не советую, потому что нет смысла: завтра же коллеги, обнаружив мое хладное тело на боевом посту науки, возьмут ваш порошок из только им и мне известного места и в память обо мне повторят мое исследование. Уверяю вас, они имеют достаточную квалификацию, чтобы сделать те же выводы, что и я. И вот, когда они обнаружат мутации, — Петя врал, даже он, гениальный, мутации обнаружил случайно, но ему нужно было оттянуть время и что-нибудь придумать, — а я в этом не сомневаюсь, они свяжут мой хладный простреленный в четырех местах труп с вашим порошком и на всех видах общественного транспорта помчатся на Литейный проспект, дом четыре… Кажется, порошок находится в порту на каком-то иностранном судне?

— Значит, не отдашь порошок? А вот мы сейчас у телок твоих спросим, — сказал Витя.

— Они ничего не знают, — тревожно сказал Петя Счастливчик: такой поворот событий ему уже не нравился.

— Ну ничего, мы их немножко поспрашиваем, но только своими методами.

— Не подходи!!! — завизжали Нюша и Ксюша, вскакивая с пола и хватая в руки лабораторное стекло: колбы, стаканы, пробирки, которые они пытались разбить об пол, чтобы получить для защиты хоть что-нибудь режущее и колющее…

— Ну что, попал? — спросил Юрьев Максима, когда их джип заюлил рядом с обочиной.

— Не знаю. Сейчас будет пост ГАИ. В полосатой будке поста ГАИ горел свет.

Оттуда навстречу джипу, размахивая своей палкой, выскочил гаишник.

— Не останавливайся, Максим, мы почти в городе. Авось проскочим!

Сзади вновь раздались выстрелы и завыла милицейская сирена. В стекло заднего вида Юрьев наблюдал уже две пары желтых фар. Кто-то в громкоговоритель требовал от них прекратить движение.

Максим, неплохо знавший город, петлял по улочкам и переулкам, почти не снижая скорости, но в городе расстояние между их джипом и преследователями быстро таяло. Сказывалось мастерство профессиональных водителей.

— Они скоро догонят нас… Куда нам ехать?

— Давай к Тучкову мосту.

— Но его через несколько минут-разведут, — сказал Максим, посмотрев на часы приборной панели.

— В том-то и дело, что разведут. Это наш шанс…

Максим только пожал плечами и, уже не петляя по переулкам, помчался прямо к Тучкову…

— Э-э, так мы не договаривались, — сказал Петя Счастливчик, — девочек не надо трогать, они ничего не знают.

— Где ж ты был раньше, когда мы тебе предлагали отпустить их домой? язвительно спросил Вова.

— А кто ж знал, что вы — архаровцы и человека за понюшку табака удавите?

Витя и Вова, поймав визжащую Нюшу и молча отбивающуюся Ксюшу, наотмашь колотили их по щекам и пытались связать висящими повсюду белыми халатами. Нюша уже плакала, но Ксюша еще царапалась и пробовала кусаться, хотя Витя, сильно сдавив ей горло своими железными пальцами, лишал ее возможности показать хотя бы одному из бандитов, что значит женская гордость…

— Не надо, не трогайте их. К чему лукавить — порошок здесь, — сказал Петя и встал вместе с привязанным к нему стулом. — Только женщин, пожалуйста, отпустите.

— Вот тут ты молодец, очкарик! С этого бы и начинал, все бы меньше пострадать пришлось, а так…

— Ну так отпускайте женщин скорее.

— Ишь чего захотел. Отпусти их сейчас, и через пять минут сюда менты заявятся. Ты что, за дураков нас принимаешь? Отпустим, отпустим, только всему свое время. А сначала с тобой, будущий нобелевский лауреат, разберемся. Интересно, Нобелевскую премию присуждают посмертно? — развивал с издевочкой Вова.

— Хорош трепаться. Привяжи пока этих к трубе… Давай займемся очкариком.

Вова подошел вплотную к связанному Пете и ткнул его пистолетом в губы.

— Ну что, лауреат, обделался от страха? — спросил он.

— Я не лауреат, я — счастливчик! — немного фиглярски, но не теряя присутствия духа, произнес Петя.

Он просто не мог поверить в то, что судьба, всегда столь благосклонная к нему, вдруг ни с того ни с сего взяла да и повернулась к нему задницей. Нет, такого просто не могло быть. Петенька ощущал, что рожден для чего-то такого неизъяснимого, захватывающего дух своей грандиозностью, что еще только маячило где-то за холмами в тумане… Хотя, если и было суждено ему умереть теперь, на гребне растущей известности и славы, так что ж из этого? Ему и так в жизни везло. Если по справедливости, то после того, как он спикировал в безобразном виде с пятого этажа на третий без парашюта, жил он на этом свете «зайцем», то есть без билета.

И потом, он не оставлял на произвол судьбы молодую красавицу-вдову с кудрявыми двойняшками; ему не надо было отдавать долгов или просить у кого-то прощения, поскольку он был почти альтруист; наконец, ему нечего было завещать, кроме своего честного имени, очков-велосипедов в позолоченной оправе, теперь уже изрядно помятых… Но, может быть, стоило еще разок испытать судьбу: а вдруг она пошутила?

— Ах, ты счастливчик? Знаешь, очкарик, это даже хорошо, потому что кричать не будешь. Ведь ты не будешь кричать?

— Петя Счастливчик не кричит перед лицом опасности! Он вообще ни перед каким лицом не кричит! — звонко, как пионер на торжественной линейке, сказал Петя.

Сзади Пети, привалившись спиной к огромному стеллажу с химреактивами, скрестив руки на груди и зловеще ухмыляясь, стоял крутой кожаный бандит Витя.

— Ладно, не тяни с ним, — сказал он Вове. Улыбка сошла с лица Вовы и, побледнев, он подошел вплотную к Счастливчику. Петенька был светел и чист, аки агнец перед жертвенником. Вовик приставил дуло пистолета к его животу и побледнел еще больше.

— Ну, кончай его, — злобно просипел Витя и напрягся, ожидая выстрела.

Связанная Ксюша в ужасе перестала дышать, а Нюша-подвывать и поскуливать…

То и дело впереди, на пути джипа, летящего к Васильевскому острову, вырастали милицейские автомобили, и тогда Максим вынужден был нырять в какой-нибудь переулок, чтобы обойти их.

Наконец они выскочили на Большую Пушкарскую и помчались по ней против движения в сторону Тучкова моста.

— Давай, парень, к собору Князь-Владимирскому, ну, к тому, что рядом с «Юбилейным».

— А дальше что?

— Крути баранку, уже без трех минут два Сейчас будут мост разводить!

— А дальше-то куда? — в отчаянье крикнул Максим.

— По газонам, через сквер, мимо «Юбилейного», стройки, потом сразу налево на мост Они нас там не ждут! Успеем перемахнуть На ту сторону! Ей-Богу, успеем, если прибавить газа! — кричал воодушевленный ночным рал ли Юрьев, горя глазами и неотрывно смотри вперед.

— За нами все тот же проклятый УАЗ, — кричал в ответ, теряя самообладание, Максим. — Может, тормознем и разбежимся?

Сержант вел свой УАЗ молча, едва слышно скрипя зубами.

Рядом без передышки матерились майор и Чика. Майор Богун несколько раз пытался остановить машину, боясь аварии. Но еще больше он боялся оставить тех двоих в живых. Уж он бы нашел способ навсегда заткнуть им рты и потом спокойно все списать на рецедивиста Чику. Кстати, Чику можно было бы потом пристрелить прямо в УАЗе, мол, поймали уголовничка и везли его, а он возьми да и напади на доблестных сыщиков. Ну и пришлось, конечно же в целях самообороны, пристрелить голубчика.

Но дело приняло неприятный оборот: столько гаишников налетело. Потом, когда все кончится, с ними еще придется повозиться, чтобы замять дельце.

— Эй, Серега, смотри, эти хлопчики на мост рулят, а ведь мост сейчас разведут, — сказал майор. — Во идиоты! Что у них в голове, опилки, что ли? Эй-эй, а ты куда попер? Стой, стой, угробишь, падла, угробишь! — по-бабьи запричитал майор, пытаясь вырвать руль у сержанта, который молча играл желваками и зло смотрел вперед.

— Пусти, сука, — прохрипел сержант, — я их достану, от меня не уйдешь…

Неожиданно крыло Тучкова моста гигантской черной глыбой начало расти в сером сумраке перед ними.

— Давай, Максик, жми изо всех… Проскочим, перелетим!..

Перед самой пропастью Максим невольно отвернул руль в сторону от чугунной изнанки противоположного крыла моста, и машина, взревев напоследок, как лыжник с гигантского трамплина, ушла ввысь.

Юрьев вдруг почувствовал невесомость и увидел, что навстречу ему летит черная со свинцовым отливом лава Невы. Все происходящее вдруг стало для него ирреально; ему даже показалось, что, как только машина коснется воды, он тут же проснется в своей «хрущевке» с головной болью и без капли спасительного алкоголя… Но в последний момент, за миг до касания, он успел открыть боковую дверь джипа.

Вслед за джипом с крыла моста сорвался УАЗ с визжащим майором и дико орущим Чикой. Обезумевший от злости и гонки усатый сержант молчал, смотря широко открытыми глазами на летящие в лобовое стекло машины невские волны и все еще не веря, что кино, так много интересного обещавшее впереди, уже кончилось…

— Ну, кончай же его! Я за тебя твою работу делать не буду, «комсорг» хренов! — кричал не на шутку осерчавший кожаный Витя.

— Ладно, говнюк, прощай! — нерешительно сказал Вовик и робко улыбнулся…

Петя понял, что его время на этом свете истекло, и поэтому без особого сожаления опустил свой шишковатый лоб прямо в челюсть «комсоргу» Вове, этому бдительному контролеру вагона жизни, вложив при этом в свою широкую лобную кость все имевшееся у него на данный момент классовое чувство. (Петя Счастливчик никогда не состоял в комсомоле! Он презирал всяческие объединения по политическим мотивам людей в зрелом возрасте, то есть начиная примерно с семи лет.)

— Говорю же тебе, что я — счастливчик! — победно сказал Петя упавшему на пол со страдальчески-испуганной физиономией Вове. — А говнюк — это ты!

— А-а! — закричал оскорбленный Вова и направил ствол пистолета в голову Пете.

Петя видел, как палец поверженного «комсорга» начал давить на спусковой крючок… В мозгу у Петеньки что-то щелкнуло, и он резко, как когда-то на ринге университетского зала бокса, присел, опережая на мгновенье ожидаемый удар Вовиной пули.

Почти одновременно с этим Петиным нырком раздался выстрел, и пуля, чиркнув пятачок наметившейся лысины потенциального нобелевского лаурета, угодила в огромную пятидесятилитровую бутыль, стоявшую на стеллажной полке — как раз над головой кожаного Виктора… И это была любимая бутылка Пети Счастливчика-бутылка с царской водкой…

Юрьев ожидал удара, поэтому он даже не потерял сознания, когда они врезались в воды Невы. Но подросток уткнулся лбом в стекло.

— Сделай поглубже вдох! — успел крикнуть Юрьев Максиму, когда вода с шумом ворвалась в салон.

Не дожидаясь, пока джип скроется под водой, Юрьев, стал вытаскивать подростка из машины, намертво вцепившись в рукав его куртки.

Пришедший в себя в холодной воде Максим не мешал ему. Джип еще плавно, как потерпевший крушение дредноут, шел носом ко дну, пуская серебристые гирлянды пузырей, а две их головы уже показались над поверхностью воды.

— Ну, греби же, помогай мне, — свистел и хрипел, отплевываясь, Юрьев. — Нас сносит течением, а ты, как мешок. Давай прямо туда, К ступеням…

Минут через пять они доплыли. Первым, тяжело дыша, выбрался на гранитную площадку Юрьев.

— Ты что, парень, плавать не умеешь? — говорил он, нервно смеясь. — Мы же чуть не утонули.

— Умею. Только тяжеловато с грузом, — сказал подросток и вытыщил из воды помповик. — Не пропадать же добру!

— Ну ты и крохобор! — восхищенно заключил Юрьев.

Из совнархозовского суперсосуда старой закалки, который не вдруг, а как-то задумчиво, словно сам себе не веря, взял да и развалился надвое, на голову, плечи и за воротник крутому кожаному джентльмену ниагарским водопадом рухнуло пятьдесят литров царской водки.

Открыв рот, грозный бандит Витя, последние годы жизни которого мучительно прошли под жестокой звездой сражений за материальный достаток, некоторое время еще стоял в едких сизых парах суперотравы, видимо, собирая силы для своего последнего завещания в виде душераздирающего крика.

Но крикнуть он так и не успел: крик его уже не нашел выхода из разрушенного кислотой тела.

Петенька отскочил, нет, пожалуй, ловко отпрыгнул с болтающимся на заднице стулом от дымящегося водопада и с любопытством естествоиспытателя, лишенным обычного человеческого отвращения, следил за тем, как живая материя, еще несколько мгновений назад угрожавшая ему отлучением от горячо любимой жизни, превращается в смрадную пузырчатую черную массу, постепенно начиная напоминать внутренности Везувия во время извержения.

— Во, смотри, водочки попробовал, — сказал Петя несколько озадаченно. — Правда, боюсь, она ему не очень понравилась.

«Комсорг» Вова сидел на полу с круглыми глазами первоклассника, внезапно растерявшего у школьной доски все свои знания и схватившего жирную двойку. Он смотрел на процесс распада Витиной личности, как на сон. «Такого не бывает!» — крутилось в Вовиных мозгах. Он, по-видимому, уже совсем утратил чувство реальности, поскольку по-детски чистая улыбка счастливо гуляла по его губам. Потом, наверное, все-таки вспомнив, что он должен еще что-то очень важное сделать, Вова, немного смущаясь, навел свой пистолет на Петю. Но в тот момент, когда он был готов выполнить последнюю просьбу своего друга, на его многострадальную голову банально опустилась заначенная подружками бутылка «тринадцатого» портвейна.

— А этот — портвейну! — сказала Ксюша, стараясь не смотреть в сторону пузырящегося Вити и брезгливо вытирая руку, забрызганную развеселым напитком, о халат, который она как-то сумела развязать. Нюша при этом сидела в углу, широко раскрыв заплаканные глаза и зажав ладонями крик ужаса, готовый вырваться из перекошенного рта.

— Думаю, коллеги, что вон того клиента уже бесполезно класть в формалин, авторитетно заявил Петя, пытаясь хоть отчасти сделать из трагедии фарс и таким образом рассеять атмосферу всеобщего ужаса, — даже как учебное пособие не пойдет.

— Не скажи, Петя, — скорее поддержала по сути, чем возразила по форме, понявшая Петенькину игру Ксюша. — Вон от него ботинки какие остались. Просто класс!

Когда УАЗ, подняв грандиозные фонтаны брызг, ухнул в воду и начал тонуть, майор с сержантом, распахнув двери стремительно затопляемого автомобиля, попробовали выбраться из него — каждый со своей стороны.

Но поскольку с некоторых пор они были по-сиамски связаны друг с другом, а желание уцелеть во что бы то ни стало и любой ценой было у них сильнее разума, они, все то время, пока автомобиль погружался на дно, упорно — с хрипом и скрежетом зубовным — боролись, словно пытаясь доказать друг другу, что каждый из них любит жизнь гораздо больше коллеги и что его собственная личность, уж конечно, для человечества намного ценней личности его оппонента.

Однако уже на дне, так и не сумев договориться, майор и усатый сержант, обильно выпустив пузыри, с вытаращенными глазами закончили свое бессмысленное состязание в жизнелюбии и впустили в себя придонные невские струи.

Повезло только Чике: набрав полные легкие воздуха за миг до погружения машины, он прополз с заднего сидения по барахтающемуся майору и всплыл, отчаянно работая руками и ногами. И все было бы для него хорошо, если. бы только он умел плавать.

Что делать, босоногое детство и туманную юность Чика провел в детской колонии, а зрелые годы — в лагере усиленного режима, где, увы, пионервожатые с собаками и автоматами Калашникова не выводили поотрядно свой контингент на живописный берег лесного озера для пятиминутного купания хотя бы и за колючей проволокой.

— Тону! Помоги-те-е!!! — сипел он, надрывая глотку, размахивая руками и невольно, до бритвенной рези в груди, заглатывая холодные «огурчики» с привкусом машинного масла.

Чика мог раз десять уже утонуть, но осознание того факта, что ему удалось избежать участи соглядатаев, прикованных друг к другу, держало его пробкой на поверхности.

— Держи! — крикнул кто-то неподалеку от него, и Чика увидел метрах в десяти от себя спасательный круг.

Мелко дрожащего всеми своими несчастными членами от холода и перенапряжения, но все же счастливо улыбающегося Чику извлекли из реки два милиционера.

— Вот, товарищ лейтенант, поймали того, кто был в джипе… Ишь, зубы скалит, паскуда! Руки у меня на него ох как чешутся… А наших ищут; должно быть, утонули, — сказал милиционер, остановив Чику у милицейских «Жигулей».

— Я и есть «наш», свой, — бил себя кулаком в грудь Чика.

— Молчи, морда уголовная! Из-за тебя люди погибли, — сказал сержант, тяжело и звонко ударив Чику кулаком в ухо.

— Да я свой, я с майором и сержантом опасных преступников преследовал, которые от вас вчера сбежали. Я же их выследил! — чуть не заплакал от обиды Чика.

— Что ты несешь, сволочь, что ты нам мозги паришь?! Каких таких преступников, что от нас сбежали? Да никто от нас не сбежал! От нас, морда, не убежишь! Ну-ка, сержант, и вы, ребята, поучите его маленько, а потом везите гада в отделение, мы с ним до утра побеседуем за все хорошее без свидетелей.

И, как цепной пес под немилосердной палкой хозяина, Чика гортанно взвыл от боли и бессилия. О, как ему захотелось на отдых в камеру!

— Мы, кажется, вовремя? Здорово, Петро, ты в порядке? — крикнул с порога Юрьев. — Там, на вахте, ваш дед под стулом лежит, как бычок стреноженный. Развязали его-живой… Фу-у, чем у вас тут пахнет? А это что за куча?

Петя Счастливчик сидел за столом и сосредоточенно что-то мастерил, недовольно качая своей шишковатой головой. Рядом с ним притихшие Нюша и Ксюша, по-бабьи подоткнув свои модные юбки и не обращая никакого внимания на Юрьева и Максима, собирали осколки и мыли пол. Подросток жевал пряник, прихваченный им со стола на вахте Юрьев за шкафом думал, что одна из них как будто ему знакома. Но где он со видел?

— Здорово, здорово… хотя, конечно, и здоровее видали! — бедро поприветствовал старого приятеля серьезный Петенька. — Вы что, друзья мои, у Петропавловки ныряли? Ну и как, хорошая вода?

— Как в Сочи, — парировал Юрьев, принимая Петенькину игру.

— А ты что это, брат, такой лысый, и поллица вроде не твои? Ты, Юрьев, с каким бомжом физиономией махнулся? Ну и морда у тебя, дорогой мой!

— Ладно, Счастливчик, у тебя не лучше. Тебе тоже, видать, мозги вправляли… Так что там?

— Тут до тебя два грубияна в гости зашли — твои знакомые, между прочим: все на тебя ссылались. Один, крутой, все права качал, а второй его взял да и угостил моей водочкой Только водочка моя ему не понравилась. Видал, как разобиделся?

— Да, крутая куча получилась.. — Хорошо, пока не сильно воняет! — говорил Петя Счастливчик, нахмурившись и пытаясь наладить свои очки, измятые вероломным кулаком грубияна. — Но главное, он мне прадедушкины окуляры испортил. И в чем я теперь науку толкать буду? Без этих очков мне, брат, все как-то не так, словно без глаз остался или без рук… Так что ж ты меня, сукин сын Толя, не предупредил, что с порошком шутки плохи, и зачем адрес мой ребяткам дал? Или они тебя раскололи, Юрьев? Ведь эти шутнички нас всех тут могли…

— Ох, могли, Петенька… Только я все потом понял. Вот, летел к тебе, боялся опоздать. Это — Максим, — представил Юрьев подростка, скромно жавшегося у дверей в одних трусах с толстыми червяками выжатой одежды в руках. — Без него я бы уже давно на Луне был… Так кто же именно из двоих в виде сей мерзопакостной кучи? Хотя, если судить по ботинкам, это-старшой, то есть Витя… А второй где?

— Мальчик здесь, только он головку пока не держит, отдыхает после портвейна, — поддержала Петеньку Нюша, похоже, совсем оправившись от шока. Ксюша молчала и пристально смотрела на Юрьева, пытаясь вспомнить, где она его уже видела…

— Учтите, у второго, то есть у Вовы, кроме пушки в кармане должна быть игрушка электрическая-шокер. Ее бы надо до Вовиного пробуждения извлечь.

В лабораторию с самым решительным видом ворвался запыхавшийся ворошиловский стрелок Федор Федорович. Он мычал что-то невнятное, размахивая при этом наганом, словно беззаветно преданный трудовому народу чекист в мутном стане врагов народа.

Внушительную голову его венчала армейская фуражка, по-кавалеристски натянутая до самых ушей с тем расчетом, чтобы и острая макушка грозила противнику.

Левую ногу Федор Федорович приволакивал, а в правой руке он сжимал наган.

— О, смотри, смотри: молод, как и прежде! Глаза горят классовым гневом, а в зубах матросским «яблочком» звенит пролетарское слово «даешь!», Эх, ему бы еще коня! — восхищенно пел Счастливчик Юрьеву. — Что ж ты, Федор Федорович, врагу доверился? Или заснул на посту? Да, отец, подвело тебя классовое чутье!

— Где эти мазурики, Петр Евгеньевич, где эти сукоеды? — грозно потрясая наганом в воздухе, почти фальцетом кричал объегоренный страж тишины.

— Все в порядке, Федорыч, «одних уж нет, а те далече». Вон та куча-это один, а эта падаль — другой. Сами справились, ты ж нас знаешь!

— Петр Евгеньевич, я милицию вызвал. Щас приедут, показания снимать будут. Вам тут, наверно, медаль выйдет «За личное мужество», — говорил запыхавшийся сторож.

— Нет, медалью они, отец, от меня не отделаются. Орден просить буду!

— Ну уж, орден, — серьезно сказал старик. — А что эти бандюги тут у нас украсть хотели? Секреты или что похуже?

— Истину, Федор Федорович, ее, родную…

— Поди ж ты, истину… — задумчиво сопел ворошиловский стрелок, присаживаясь на дерматиновый стул. — То-то они меня чем-то твердым по голове стукнули, пока я пряник к чаю доставал. Во шишка, видал?

Юрьев подошел к Счастливчику:

— Петя, сейчас здесь милиция будет, а нам с Максимом не хотелось бы с нею встречаться.

— Это почему? Хотя, судя по твоему слегка деформированному лицу и пушке в руках вон того молодого человека, тебе действительно лучше покинуть данную мизансцену. Пойдем, я тебя и парня провожу другим ходом во двор. Не замерзнете?

На улице завизжала, запела милицейская сирена, и в окнах замигала ядовитая синева.

Петя, шепнув что-то на ухо ворошиловскому стрелку и подмигнув Нюше с Ксюшей, повел Юрьева и Максима, прихватившего Вовин шокер, по темным и сырым коридорам храма науки.

— Ну что, нашел своего Игоря? — закурив, спросил Петя Юрьева во дворе института, поглядывая на освещенные окна третьего этажа, за которыми, наверное, суетились теперь оперативники.

Они прогуливались по двору. Петя был в одной рубашке. Свой пиджак он отдал Максиму, который дрожал от холода, сидя на каком-то ящике.

— Почти.

— Что значит почти?

— Я теперь знаю, кто увез его.

— И кто же?

— Колин врач, Леонид Михайлович.

— Что ты говоришь, у Коли есть свой врач? — удивился Петя.

— Да, ты знаешь, Коля здорово болеет в последнее время. То ли почки, то ли печень, то ли еще что-то… Ты же помнишь, еще в университете: все пьют портвейн, а он себе лимонадику наливает.

— Так зачем этот самый врач увез Игоря да еще и ничего никому не сказал, даже матери родной?

— Не знаю, Петя…

— Так спроси у Коли. Ведь ты сам говоришь, что он Колин врач.

— Не могу, нет его, пропал… Еще вчера утром был дома, а вечером исчез вместе с врачом, медсестрой и частью охраны. Его помощник, Марсель, говорил, что куда-то срочно уехал. Возможно, что и за границу; Коля сам говорил мне, что поедет в Европу лечиться. Здесь ему помочь ничем не могут… Что ж, завтра начну искать Колины следы и попробую выйти на этого Леонида Михайловича… Но знаешь. Счастливчик, все мне в этом доле весьма странно: и врач Колин, и охрана его бандиты какие-то, и дела его, ведь эти двое джентльменов, что у тебя были, меня в Колином доме нашли. До сих пор не понимаю, каким образом. Все требовали, чтобы я им липовый акт подписал и остаток порошка выдал. И милиционеры, что меня вчера утром в кутузку засадили, — да-да, Петя! — засадили и пытались убийство навесить, тоже ни с того ни с сего в Колин дом приехали… Мы ведь с парнем этим, Максимом, из милиции сбежали, так-то, Петро… И «домик» Колин я спалил, и машину его утопил. Только, сам понимаешь, никому об этом ни слова… Все потом расскажу. Уж и били меня за последние сутки, Петя, уж и били — чуть душу не выбили. Еще бы немного — и на Луну отправили б… Что там мои пять лет на ринге с тремя сотрясениями и двумя переломами носа — цветочки. Смотри, вон тебя из окна твои подружки зовут, иди, давай показания, а мы порулим куда-нибудь. Поспать надо.

— Вот что, никуда не уходите отсюда. Во-первых, я тебе еще о твоем порошке не рассказал. Во-вторых, у меня осталось несколько вопросов к тебе. В-третьих, идти вам, кроме как ко мне, больше некуда. А в-четвертых, я с доблестной милицией сейчас за пять минут разберусь и — к вам сюда. Ждите. Домой поедем в моем «лимузине» — это в-пятых! — торжественно закончил Петя Счастливчик.

— У тебя уже свой «лимузин»? — удивился Юрьев, шаря глазами по двору и недоуменно останавливая свой взгляд на «Москвиче» 401-й модели.

— Кстати, у моего колеса больше, чем у «Мерседеса». Ну что, хорош?

— Почти как ты! Такой же гениальный до идиотизма профиль, — улыбнулся Юрьев.

Вернувшийся через полчаса Петя Счастливчик был очень серьезен.

— Ну что, отпустили? — спросил его Юрьев.

— А куда они денутся, если я должен бежать сейчас же на Литейный, четыре, докладывать о величайшей диверсии века против всего бывшего советского народа! И знаешь, самым весомым аргументом в пользу того, чтобы меня поскорее отпустить, для них оказались Витины ноги: мол, ежели агенты империализма даже на смерть готовы пойти?! А Вова, тот, похоже, умом тронулся. Все хихикает, просит не говорить Вите, что это он из него каку сделал. Оперативники его даже не повязали. Ходит там среди столов да головой трясет, что-то под нос себе напевая. Попросил моих девчонок, чтоб они его никому не выдавали. Кстати, все сам рассказал, даже колоть не пришлось. Сказал, где судно с этими пресловутыми отходами, о которых я тебе сейчас расскажу, стоит и как называется. Сказал еще, что уже завтра контейнеры с судна погрузят в два вагона и увезут. Без всяких бумаг повезут. Готов хоть сейчас ехать в тюрьму, только чтобы Вите о нем ничего не рассказывали. Боится Витю, даже плачет… Оперативники уже бригаду с Пряжки вызвали.

— Ну что, едем? Максим совсем замерз. Петя Счастливчик с пронзительным скрипом, полоснувшим ночную тишину, отворил дверцу своего ржавого «лимузина» и, повозившись с зажиганием минут пять, завел мотор.

— Слыхал, как тарахтит? Не машина — зверь! Почти «лендровер»!

— А ваш лимузин на бензине или на дровах? — спросил с улыбкой Максим, уже согревшийся на заднем сидении.

— Но-но, молодой человек. Этот корабль бездорожья бороздил бескрайние просторы нашей родины, еще когда ваши родители пешком под стол с голыми задницами ходили! Вперед, к горячему чаю и домашнему уюту! Ура, завтра у меня выходной, бегаю по редакциям и дарю газетчикам сенсацию: «Петр Крестовский в самый последний момент отвел от человечества смертельную угрозу!» Ну, или еще как-нибудь, только покрасивее. Я ведь, Толя, собаку-то «откопал» — твой порошок вычислил: это какой-то доселе неизвестный отечественной науке мутаген, который человека в считанные часы разрушает, превращая стрептококковые микробы в нашем организме в голодную стаю упырей, пожирающих живые ткани и вызывающих гангрену. Так-то, Юрьев, выпало мне спасти отчизну от паразитов! — вещал Петя Счастливчик, пока они выруливали в Тучков переулок.

— Так вот, значит, почему они все так суетились вокруг этого груза! Мутагенное вещество… Петя, у нас в институте двое подписавших акт на пропуск груза пострадали: одного ограбили и убили, а второго машина сбила… А я не подписал и вот живу.

— И хорошо, что не подписал, а то — как пить дать! — грохнули бы. С покойника-то ведь ничего не спросишь и показаний в прокуратуре не снимешь. Вот их всех, подписавших, и отправили, как ты выражаешься, на Луну, чтобы показаний ДЕТЬ не могли потом, когда все выяснится.

— Да, подпись эту они из меня хорошо выбивали, особенно Витя старался. Если бы не Марсель, Колин помощник, был бы я уже в холодильничке на белом кафеле.

— Так это они тебя так?

— Да, еще прошлой ночью. Марсель, ну, этот Колин помощник, меня потом в больницу отвез. Так мне там медицинские работнички на радостях, что я в живых остался, хотели укольчик вкатать, который в психушке особо привередливым делают, чтобы скорей поправлялись…

— Юрьев, ты серьезно? А зачем?

— Как зачем?! Чтобы не рыпался, наверное… У меня ведь сотрясение мозга могло быть, вот врач и хотел, чтобы я отдыхал подольше.

— Интересное решение. Я бы сказал — нестандартное… Ладно, лучше расскажи все по — порядку.

Пока Петенька прогревал мотор своего безнадежного «лендровера», вставшего, как упрямый осел, в переулке, Юрьев успел в общих чертах обрисовать ему свою одиссею и перейти к частностям, когда они наконец-таки с черепашьей скоростью затряслись по булыжнику Тучкова переулка.

У Тучкового моста их остановил милицейский патруль. Милиционеры проверяли документы у водителей и пассажиров каких-то двух загулявших автомобилей, остановленных у самого моста.

— Лейтенант Кенарь, — представился милицейский лейтенант, в котором Юрьев, к своему ужасу, узнал того самого, которого чуть не сбил с ног Максим, когда они вчера бежали из-под стражи. — На мост нельзя. Мост закрыт.

— А что у вас там, на мосту: рыбу неводом ловите, браконьерите потихоньку? — заинтересованно спросил Петенька, подрулив к тротуару и заглушив мотор.

— Водолазы работают — технику достаем. А вы куда в такое время?

— Как куда? На Литейный, докладывать, — почти серьезно сказал Счастливчик, но лейтенант рассмеялся. Петя каким-то непостижимым образом умел расположить к себе собеседника, даже если тот был с усами, погонами и при исполнении.

— А что же вы в объезд?

— Проветриться надо. А кто утонул-то?

— Наши сотрудники на УАЗе преследовали краденый джип. — Лейтенант стал серьезен, а Юрьев икнул, проглотив холодную лягушку ужаса. — Одного преступника взяли и обезвредили. — Юрьев снова икнул, теперь от удивления. — Но лучше б он в Неве остался ершам на подкормку. Им оказался рецедивист, сегодня днем бежавший из-под стражи, а наши товарищи — майор и сержант, — похоже, погибли. Отчаянные были люди, до конца преследовали гада и вместе с ним упали с моста… Я с ними только месяц и успел поработать… А, простите, мне ваше лицо что-то знакомо, где я мог вас видеть? — Лейтенант вдруг обратился к Юрьеву. — Вот и парня этого тоже…

Юрьев весь внутренне сжался… Более всего ему сейчас хотелось стремительно продавить собственным телом старенькое сиденье, железо, асфальт, земную оболочку и потом, счастливо миновав мантию и ядро земли, оказаться с той стороны где-нибудь в Америке, пусть даже без знания местного диалекта и вида на жительство в кармане.

Максим изображал спящего, привалясь со склоненной головой к боковой двери.

— Как где, лейтенант? — Петя говорил нарочито строго и торжественно. — По телевидению или в газетах. Страна не хочет забывать своих героев. Эти двое раскрыли заговор одной иностранной державы против нашей родины и теперь едут получать заслуженные награды.

— Да вы просто артист! А документики у вас есть? — весело спросил лейтенант. — Нет, ваши, гражданин, меня не интересуют. Мне бы вот ваши, — обратился он к Юрьеву, — ну где же я вас видел? Где?

— У меня нет документов. При себе не ношу.

— А вот это плохо! Документики должны быть всегда при вас, особенно если любите по ночам кататься… А что это вы такие мокрые?

— Ох, и любопытный же ты, лейтенант, — досадливо сказал Счастливчик, а Юрьев, откинувшись на спинку кресла, облизнул высохшие губы; мысли с такой быстротой запрыгали в его мозгу, что он не смог поймать даже самую жалкую из них вроде: «Сдаюсь!» или «Я больше не буду».-Жарко людям, вот и освежились под душем. Ну все, мы поехали…

— Минуточку! Куда же вы? Я вас пока никуда не отпускал. Вот, у товарища нет документов. Может, он беглый какой или в розыске, почем мне знать? Стрижка у него наша, на лице кровоподтеки, может, он и есть наш клиент? Опять же под душем, не снимая костюмчик, моется… Как вас зовут, товарищ? — лейтенант вновь обратился к Юрьеву. — Ваша фамилия?

— Юрьев, — не узнав собственного голоса, выдавил из себя Юрьев, понимая, что на этот раз все кончено, что лейтенант теперь от него не отвяжется до тех пор, пока не заберет его душу. — Анатолий Иванович Юрьев, ваш клиент…

Юрьев потянулся к дверной ручке и стал медленно, все еще не веря, что все так неожиданно закончилось, открывать дверь автомобиля, чтобы наконец сдаться на милость победителю — молодому, блестящему, со звездами на погонах и в новенькой фуражке набекрень.

— А, вспомнил! — заорал лейтенант. — Точно! Вот и парнишка с вами. Вы что же, меня не помните? Ну, вчера в отделении, а?

— Помню, лейтенант, — усталым голосом равнодушно сказал Юрьев. — Вчера днем, когда мы бежали от вас, вы столкнулись с нами у проходной и чуть не упали.

— Все верно, Юрьев! Вот это память, ай да я! Видел вас всего-то секунду, а запомнил на всю жизнь. А они мне говорят, что я не годен к оперативной работе, что мне только бумажки перекладывать. Эй, Волков! — крикнул он сержанту. — Пропусти этих. Я их знаю…

Петя Счастливчик с каменным лицом выжал сцепление и въехал на мост, минуя милицейский кордон. Юрьев сидел рядом, округлив глаза и пытаясь положить прыгающие руки на колени.

— Закрой рот. — Петя повернул голову к Юрьеву. — Уже проехали… Зря ты, Юрьев, говорил, что любой дурак- это всегда опасно. Неправда твоя: восторженный дурак это иногда даже прекрасно!

— Так, значит, милиция вас даже не ищет, — возбужденно говорил Счастливчик. — Если все именно так и было, как ты говоришь, то для меня в этом запутанном дельце многое проясняется.

— Что тебе ясно?

— Эти двое — майор и сержант — задержали тебя на квартире вахтера не случайно. Вполне возможно, они сами его и убили, чтобы он уже никому — главным образом, естественно, тебе — ничего не смог рассказать. В этом, правда, я пока не совсем уверен… А для того, чтобы ты с вахтером не встретился, внезапно появившиеся у клуба на Камской Вова с Витей тебя так качественно обработали.

— Петя, да они меня могли просто взять и убить, а не «обрабатывать», рискуя получить пулю от того же Марселя, — возразил Юрьев.

— Нет, ошибаешься. Убить тебя до тех пор, пока ты не подписал бумагу, они не могли. Вспомни, твоих коллег убрали после того, как они поставили свои подписи под липой. Слушай дальше: на квартире вахтера внезапно появляешься ты, который должен зализывать раны где-то в травмпункте. На это они не рассчитывали. Но раз ты здесь, убийство можно и должно повесить именно на тебя, ибо, во-первых, нужен убийца, которому необходимо приписать сие деяние и посадить или укокошить, чтобы дело закрыть; во-вторых, появляется возможность подавить твою активность и свести к нулю твои шансы найти Игоря, поскольку, вероятно, Игорь их козырная карта в игре против тебя; в-третьих, заставить тебя подписать бумагу — а ты ведь подписал бы, если б они дали тебе хотя бы шанс из тысячи найти сына, — и уже после этого спокойно отдать тебя своим уголовникам за две пачки чая на ремешки… Сам подумай, ведь они тебя даже не оформили соответствующим образом. Летеха-то этот, что столкнулся с вами у проходной, когда вы драпали, до сих пор ничего не знает — ни того, что вы сбежали, разоружив при этом сержанта и обидев цирюльника с замашками вивисектора, ни того, что ты, Юрьев, — так называемый убийца… Просто ему об этом никто ничего не сказал. Интересно только, куда они дели тело старика? Прямо в квартире оставили? Похоже на то, что майор с сержантом здесь свои дела крутили и, естественно, никому о них не докладывали…

— Но милиция-то здесь при чем? — недоумевал Юрьев.

— Ты, Толик, наивный. Думаешь, твоя милиция тебя бережет? Бережет-то она бережет, да только не тебя, а кого покруче, у кого девки, бабки и трехэтажные дачурки. Милиционеры тоже люди. И им в духе времени ох как пожить хочется! Ты что, газет не читаешь?

— Не всегда.

— Теперь мне, кажется, ясно, зачем и почему повязали Максима.

— За драку, — сказал Максим, вздыхая.

— А, так значит, ты сам на мирных граждан напал?

— Да нет, они первые…

— Вот именно, первые… Максим, а ты никакого знакомого у Николая Алексеевича не встретил?

— Нет… Только вот доктора того увидел на фотографии.

— Ну хорошо. А тот дядя, что лежал на полу, облитый портвейном, когда ты вошел в лабораторию, тебе совсем не знаком?

— А я его и не разглядел толком…

— Но Анатолий Иванович мне сказал, что позавчера поздно вечером на тебя напали двое, так?

— Так.

— Они были в кожаных куртках?

— Кажется.

— Лет им было двадцать пять-тридцать?

— Примерно…

— Так вот, милостивые государи, — начал Петенька, любуясь железной логикой собственных умозаключений и поражаясь диапазона применимости личной гениальности, — смев утверждать, что на Максима напали с той же целью, с какой убили вахтера: не дать встретиться с тобою, Юрьев. Это, вероятно, были все те же бандиты Витя и Вова. А забрали его в кутузку — прошу не подсказывать! незабвенные сержант с майором. Так, Максим?

— Точно! — восхищенно сказал Максим.

— Как только они взяли тебя. Толя, парень стал им не нужен. Они хотели поскорее развести вас, разделить решеткой, чтобы Максим, чего доброго, не рассказал тебе о враче. Хотя все равно живым тебя оттуда не выпустили б… Кроме того, Максима в камере держали незаконно: как-никак несовершеннолетний. И хоть ты. Юрьев, настаиваешь на отсутствии какой бы то ни было связи между пропажей Игоря и твоей экспертизой, я все же утверждаю, что ниточка есть, а может, и целый канат… И если два эти факта не связаны напрямую, то, по крайней мере, косвенно. Юрьев, Игоря надо искать где-то рядом с тем человеком, которому нужен этот груз: я не имею в виду какого-нибудь бандита Вову — он просто выполнял заказ. Нужно искать богатого и солидного клиента. И по всему выходит, что это наш Коля.

— Как Коля? Ты с ума сошел! Что за дикость! Это же наш друг, Счастливчик, твой и мой! Что ты несешь! Да и грузом он не интересовался, и акт подписывать не заставлял. Если б это был его груз, он бы меня сам попросил подписать. И я бы подписал, знаешь, по-дружески подписал бы. И Коля это прекрасно знал. И потом, он первый искренне откликнулся на мою беду. Он и его Марсель помогли мне отыскать дорожку к сыну. Я уверен, что доктор этот ни о чем Коле не сказал и у него что-то свое на уме.

— Нет, Юрьев, я был о твоих умственных способностях иного мнения. Да ведь Коля хотел, чтобы ты ничего не знал о том, что груз его! С одной стороны, именно потому, что он твой друг, а ты — его. А с другой — он не хотел быть тебе обязанным, ведь кто ты, а кто он… Ты его просто не знаешь.

— А сына моего он при этом в заложники взял? Так по-твоему получается? Это же идиотизм! Да Коля Игоря с рождения на руках носил!

— Так, да не так. Толя. Боюсь, что с Игорем дела обстоят неважно и несколько иначе, чем ты думаешь… Об этом потом. Сейчас давай проверим мою дикую идею. Ты знаешь домашний телефон своего директора?

— Знаю, а зачем тебе?

— Хочу позвонить старику.

— Ну, Петя, ты точно рехнулся. Сейчас же ночь!

— Вот и отлично! Фактор неожиданности. Звякнем ему и возьмем еще тепленького. Он сейчас должен быть в полугипнотическом состоянии, все нам сам и выложит.

— Не смей, Счастливчик! И выкинь из головы все эти бредни.

— А если не бредни? Если сейчас окажется, что я прав и Коля есть настоящий владелец данного смертоносного груза? Юрьев, ты не знаешь, что деньги делают с людьми. Давай номер! Давай же скорее! Тем более, он так ждал от тебя все эти дни звонка.

Петя Счастливчик остановил автомобиль у автомата и набрал названный Юрьевым номер телефона.

— Это вас беспокоят от товарища Самсонова, — сказал Счастливчик и протянул трубку Юрьеву.

Готовый извиниться перед Игорем Сергеевичем Юрьев недовольно поднес телефонную трубку к уху и услышал взволнованную речь директора:

— Передайте, пожалуйста, Николаю Алексеевичу, что этот наш последний из еще не подписавших бумагу экспертов, Анатолий Юрьев, куда-то пропал. Ну Прямо в воздухе растворился… Сам сегодня заходил к нему домой, ждал полтора часа перед домом на скамейке — нет его, нигде нет. Он ведь алкоголик, так сказать, деклассированный элемент, а с алкоголиками, сами понимаете, серьезных дел иметь нельзя. И, кроме того, акт и экспертное заключение у меня забрали ваши товарищи, двое не слишком вежливых молодых людей. Они сказали мне, что сами отыщут этого Юрьева и попросят его подписать. Возможно, бумаги уже подписаны… Пожалуйста, узнайте у Николая Алексеевича, как там мои дела в Москве. Я еще могу надеяться или…

Юрьев резко бросил телефонную трубку на рычаги.

— Да, Петя, ты прав… Но зачем Коле было нужно ломать со мной эту комедию?!

— А почему ты думаешь, что именно Коля ломал с тобой комедию? — задумчиво, скорее себе, чем Юрьеву, сказал Счастливчик. — Мне сейчас подумалось, что Коля может действительно ни о чем не догадываться. Он может быть лишь лицом, именем, которым прикрываются. Возможно, что и так… Судя по тому, сколько людей вокруг него крутят свои дела, и учитывая Колино теперешнее состояние, можно допустить, что его, как и тебя с этим злополучным экспертным заключением, подставляют. Хотя, конечно, Коля — слишком крупная фигура, чтобы стать в чьих-то руках молодым барашком на шашлык. Кстати, что директор сказал о грузе, — он уже знает, что его завтра увозят к месту назначения?

— Думаю, ничего он об этом не знает. Его больше всего сейчас волнует собственная научная карьера: хочет узнать у Коли, как там его дела в Москве. Он ведь в академики баллотируется, а наш Коля Самсонов со своими деньгами на данном революционном повороте российской истории, сам понимаешь, всемогущ, как Вишну.

— Так значит, старик ваш в академики лезет? Вот почему… — начал взволнованно Петя Счастливчик, но вдруг замолчал, наморщил лоб. — Юрьев, надо сейчас же рассказать старику о начинке, которую он так усердно проталкивает на Урал. Правда, боюсь, это его не слишком обрадует, но все эти ребята, что имеют здесь свой интерес, могут и его — вслед за теми двоими, что подписали акт…при этом Счастливчик осторожно указал пальцем в небо, которое, устав от ночного сумрака, начинало трепетно светлеть, робко источая свежесть и радостную готовность жить.

Петя вновь набрал номер директора.

— Игорь Сергеевич? С вами говорит биолог Крестовский. По просьбе сотрудника вашего института Юрьева я исследовал вещество, которое вы передали ему на радионуклидный анализ. Так вот, в этом самом веществе мною обнаружены доселе неизвестные отечественной науке бактерии — результат мутации стрептококковых микробов, которые встречаются у человека на слизистой оболочке зева. Вы слушаете меня? Так вот, эти бактерии поражают ткани и кожу человека, почти мгновенно разрушая их. Результат — гангрена и смерть уже через несколько часов после заражения… Дело очень серьезное. Контейнеры с мутагеном ни в коем случае нельзя впускать в страну, тем более на Урал, его вообще нельзя трогать, слишком опасно. Утром я намерен поставить в известность все те инстанции, которые должен заинтересовать данный вопрос: и ГорСЭС, и прокуратуру… Если с вашей стороны что-то можно сделать, то действуйте, не мешкая. Да, и будьте осторожны: вполне вероятно, что те люди, которые подсунули вам данную экспертизу, захотят от вас избавиться…

В продолжение своего монолога Счастливчик слышал на той стороне провода лишь свистящее дыхание Игоря Сергеевича. Потом внезапно раздались короткие гудки.

— Все. Повесил трубку. Кажется, проняло, — покачал головой Петя.

Игорь Сергеевич сидел на краю кровати, напоминавшей небольшой ракетодром, со стартовой площадки которого уже с десяток лет не поднялось в небо ни одной даже захудалой ракеты, с радостным хрустом прошивающей стратосферу…

Он был в своей шелковой пижаме в синюю и лиловую полоску, купленной когда-то в Германии с тайным намерением выходить в ней под вечер к объекту вожделения, вложив в карманы белые руки с безвольными пальцами эстета. Пижама должна была несколько скруглить и смягчить образ глыбастого светоча отечественной науки, ученого с почти европейской известностью в глазах какой-нибудь несмышленой, но уже страстно мечтающей о кандидатской диссертации дурочки, не умалив при этом должного величия.

Игорь Сергеевич никак не мог попасть ногами в тапочки.

Его жена, Кира Мироновна, так и не проснулась. Ночью ее вообще ничем нельзя было разбудить. Эта иссушенная Пицундой, ночными попойками и косметикой женщина предзакатной красоты, безжалостно изъеденной молью времени, эта равнодушная дочь бывшего крупного партийного секретаря по советской науке, эта тварь, да-да, именно тупая и жестокая тварь, всю жизнь делавшая из Игоря Сергеевича тряпку на людях, чтобы все ее любовники могли вытирать о него ноги, спала глубоко, как напахавшийся за день мужик. И при этом она дико — с утробным бульканьем храпела.

Что делать, Игорь Сергеевич обязан был терпеть эту женщину, которая последовательно, с завидным упорством и высокомерием делала из рядового кандидата физико-математических наук доктора, членкора, директора, при этом не скрывая к нему своего презрения. А потом вдруг ей это надоело. Остался последний шаг, низенькая, но самая важная ступенька, так, полпинка под зад, чтобы он, небрежно поправляя львиную свою гриву, взлетел на Олимп, раскланиваясь перед блистательной публикой, внезапно возникшей в партере и в ложах… и она отступилась.

Отступилась так же играючи, как вела его когда-то все выше и выше, расчищая дорогу к солнцу своим высоким родством и яростным темпераментом дикой кошки.

Да она просто плюнула на Игоря Сергеевича! Плюнула на то, что ему, седовласому и царственному, было просто неприлично не стать теперь академиком. При этом она кричала, истерически хохоча ему прямо в глаза, что он вообще никто и ничто и в жизни, и в постели (о! она еще об этом вспоминала!), и уж, тем более, в науке. Действительно, все статьи его и крупные работы были кем-то для него написаны, все эксперименты поставлены и проведены без его участия. Он лишь с элегантной небрежностью присваивал себе чужие идеи и, многозначительно, с провидческим прищуром помолчав, отдавал их в доработку подчиненным, на которых указывала ему жена, подчиненным, готовым на все ради дальнейшего роста.

Только в самом конце, уже на выходе, эти, порой фундаментальные работы, опубликованные в солидных академических изданиях, венчала его фамилия.

Одно время он подписывал эти работы вместе с непосредственными исполнителями: он первый, а они следом, причем те, кто писали, могли запросто попасть в «и др.». Но потом, набрав солидный научный вес, он спохватился и стал предпочитать оставаться единственным автором, если, конечно, работа того стоила. Но ведь и те люди получали свое: одни защищали диссертации, другие уезжали на Запад… Нет-нет, Игорь Сергеевич старался не обижать людей.

Надо признаться, что в молодые годы он и не рвался в большую науку, прекрасно сознавая свои возможности. Это она, Кира, толкала его вверх, заставляла расти… И он вошел во вкус. Он научился быть спокойным и солидным, научился многозначительно молчать, качая головой — то саркастически, то с отеческим поощрением, особенно когда не мог понять сути вопроса, — и все коллеги за пределами его института постепенно уверовали в то, что он действительно крупный ученый. Хотя цену ему прекрасно знали все ближайшие подчиненные, вплоть до последней лаборантки.

И вот брошенный на произвол судьбы Игорь Сергеевич должен был теперь в одиночку добиваться академства. Лишенный столь мощной поддержки в лице жены, прекрасно знавшей академическую кухню и входившей в нее с черной лестницы, в лице этой опытной интриганки, могущей влиять на самых неприступных, самых идейных и принципиальных товарищей через своего папочку, знавшего всю их подноготную, Игорь Сергеевич спешил теперь, не разбирая дороги, к заветной цели. Выставив вперед свои тонкие руки и с детской обидой на лице округлив ничего не видящие от слез глаза, он, то и дело спотыкаясь и падая, смертельно боялся навсегда опоздать к пиршеству жизни.

Только его секретарша Екатерина Сергеевна и могла в эти последние месяцы утешить Игоря Сергеевича. Увы, времена молоденьких аспирантш и соискательниц безвозвратно ушли.

А как было хорошо когда-то изображать из себя льва! Прежде, так сказать в великие и незабвенные времена, он всегда мог себе позволить запереться в директорском кабинете с какой-нибудь из подающих недежды сотрудниц, беззаветно влюбленных в науку и, естественно, в жреца этой науки. Там он по-барски угощал ее коньяком и конфетами, жаловался на проклятую заграницу, от которой ему отбоя нет: все приглашают и приглашают… Потом прозрачно намекал на вдруг возникшее у него ощущение единства душ и со смехом, словно в шутку, лез к ней под юбку, внимательно оценивая ответную реакцию.

В случае возмущенного отпора со стороны обольщаемой, он сначала все сводил к немного неудачной, но зато веселенькой шутке, так сказать, к невинной шалости, а потом, в течение всего каких-нибудь двух месяцев выводил щепетильную в межзвездное пространство — за ворота института с более чем сдержанной характеристикой и телефонными разговорами о полной профессиональной непригодности.

Сотрудницы, поверившие на кабинетном диванчике в единство душ, или, по крайней мере, только сделавшие вид, вскорости защищали свои работы на ученых советах и, в общем, совсем неплохо устраивались как на рабочем месте, так и в личной жизни, поскольку многие из молодых специалисток могли вдруг оказаться в первых рядах на получение ведомственной жилплощади, и это, безусловно, было хорошим подспорьем молодым семьям. Да, Игорь Сергеевич старался не забывать своих… Это случилось два года назад.

Как-то на одном из многочисленных институтских собраний он высмотрел русоволосую, крепкую девицу, страшно активную, бывшую в студенческие годы, вероятно, комсомольским вожаком.

Месяца два Игорь Сергеевич с интересом и благосклонностью приглядывался к этой самой Оксане Николаевне, прежде чем выдвинуть ее в профсоюзные лидеры. Старику хотелось, чтобы сия налитая пьянящей легкостью молодость и уверенная в себе красота находились как можно чаще рядом с ним… Нет, даже не так: он просто желал их всегда иметь при себе.

И он стал носить заграничные клетчатые пиджаки и делать романтические прически в салоне на Невском: седина была ему очень к лицу. Игорь Сергеевич теперь много шутил, мягко улыбался и говорил притчами.

Оксана смотрела на него своими блестящими черными глазами и смеялась, обнажая крупные жемчужины ровных, как с рекламной фотографии, зубов. Теперь они сидели в президиуме рядом, и он ощущал терпкий и пряный запах ее молодого тела.

Вела себя Оксана очень смело и независимо. И совсем не потому, что, как это обычно бывает, у нее где-то там, дома, в унылой коммуналке мог быть муж скажем, бледный и жалкий, не признанный никем художник или, того хуже, плаксивый графоман (у таких женщин мужья если и могли быть, то лишь в качестве недоразумения, так сказать, довесков, словно специально дарованных им судьбой, дабы немощь и тщета оттенила их блеск и великолепие), — а потому, что так уж она была устроена: законная дочь полей, холмов и синего неба, безоглядно парящая над миром и не сознающая себя…

Игорь Сергеевич готовился долго: загорал у себя на даче, зарабатывая новые родинки на дряблом пергаменте плеч, делал упражнения: приседал, треща, как валежником, суставами, лежа на спине, с одышкой крутил велосипед… Лицо его посвежело, живот, и без того вполне приличный для его возраста, перестал давить на нижние пуговицы сорочки.

Было лето, и в институте стояла тишина мертвого сезона. Как бы совершенно неожиданно для себя, после какой-то утомительной конференции Игорь Сергеевич увез Оксану Николаевну к себе на дачу только на часок и… отпустил хмыкнувшего шофера. Там он, расслабившись (жена была где-то на вольной охоте в Москве), начал играть в патриция, благородного, маститого и властного.

Оксана Николаевна искренне восторгалась красотами природы и шикарным директорским строением; сняв простенькие туфли, она бродила по траве, сверкая крепкими круглыми икрами, со смехом качалась в гамаке, а Игорь Сергеевич в это время пытался проглотить свой прыгающий кадык, так она была восхитительна, лениво лежащая с расстегнутой на шее пуговкой блузки, под которой тяжело таилась литая плоть…

Потом он провел ее в дом и поставил на стол яблоки и коньяк. Оксана все время заливисто смеялась и пила столько же, сколько пил сам Игорь Сергеевич. При этом она совсем не морщила носа и не кривлялась, мол, ой-ой, что вы, что вы, я не пью вина…

Игорь Сергеевич просто млел. Он был на вершине блаженства: вечер сулил ему неисчерпаемую радость. Как обычно, словно понарошку, он едва заметно начал осторожно приставать к Оксане, которая, казалось, этого даже не замечала.

Наконец, расслабившись, Игорь Сергеевич медоточиво сообщил Оксане Николаевне о только что возникшем у него пресловутом ощущении единения душ. Но Оксана только пожала плечами. Она сидела, мечтательно глядя куда-то вверх невидящими глазами, и странная едва уловимая улыбка нежно блуждала по ее губам. Сердце Игоря Сергеевича вдруг гулко и невыносимо тяжело застучало ему прямо в уши, мешая слушать где-то тут в густой неподвижной кроне не на шутку распалившегося соловья…

— Игорек, а женилки твоей хватит? — со смехом спросила Оксана Игоря Сергеевича, когда он, совсем потеряв рассудок, стал валить Оксаночку на мягкую кожу дивана, пытаясь погасить ее пылающие красным соком девичества губы своими синевато-желтыми, хищно и жадно вытянутыми. При этом трясущейся рукой он все время пытался нащупать потайные проходы в минных полях на переднем крае обороны Оксаны Николаевны.

И тут Игорь Сергеевич остыл. Навсегда остыл…

И после сего случая у него не то что на длительное время расстроилось ЭТО, а как-то вдруг сразу совсем перестало получаться с женщинами. Вообще перестало…

Даже с секретаршей Екатериной Алексеевной, которая при этом отчаянно жалела Игоря и говорила, что ей с ним и так, безо всего этого хорошо. Игорь Сергеевич прямо в голос матерился, а Екатерина Алексеевна, вдрызг измученная бесплотными (именно бесплотными, то есть вялыми) попытками, плакала, сидя у него в ногах.

О, как он был одинок и несчастен!

А эта Оксана ходила с гордо поднятой головой по институтским коридорам и с усмешкой смотрела ему прямо в глаза. Обычно, завидев ее в конце коридора, Игорь Сергеевич начинал позорно метаться и потом исчезал (прятался!) в каком-нибудь из кабинетов. И горе было Игорю Сергеевичу, если сия нахалка вдруг заходила в этот кабинет и от неожиданности начинала смеяться, с почти животным любопытством глядя на смертельно раненного льва, словно говорила: «Довольно, я видела твое смятение!»

Ах, он боялся ее, боялся и ничего с этим не мог уже поделать…

И вот все последнее время, робко поглядывая на академический Олимп, он только и утешался грядущим посвящением в боги. А теперь лопнула надежда на последнее в этой жизни утешение: он никогда уже не станет академиком…

Да, он подозревал, что груз или называемые отходы металлургического производства совсем не то, ну, или не совсем то. Что есть в этом деле двойное дно. Нет, неспроста ему всучили эту экспертизу да еще и намекнули, что от ее результатов зависит его будущее. Знали о его планах и надеждах… Ха-ха, будущее!!! Да какое будущее есть у старика?! Гроб, мрамор надгробия, золото лжи «Дорогому товарищу и другу» по трауру лент от недоброжелателей, потирающих ладони на веселой пирушке по поводу его безвременной кончины…

Итак, с завтрашнего дня всем уже будет известно, что экспертизы и экспертные заключения, которые всеми правдами и неправдами провели сотрудники его института, липовые.

Боже мой, да ведь двое из экспертов уже на том свете: второй скончался сегодня вечером в больнице. Они тоже, как и этот Юрьев, тоже указывали ему на какие-то странности, а он только отмахивался и гнал: давай, давай скорей зеленую улицу!..

И вот теперь, похоже, его очередь: этот самый Крестовский говорил об этом прямо. Но зачем им нужен я, старик, интересы которого лежат исключительно в научной области? Мне ведь и денег-то больших не надо: у меня все есть, кроме, кроме…

Игорь Сергеевич наконец вставил в тапочки свои узловатые ступни с неудержимо растущими от суставов больших пальцев костными наростами — результат ношения модной обуви в последние годы — и вышел из спальни.

В гостиной он вытащил из бара бутылку коньяка и стал нетерпеливо срывать пробку. Он так торопился, что даже не воспользовался ножом, чтобы вытащить полиэтиленовую пробку, а попробовал сделать это зубами и обломил передний зуб один из последних собственных, а не благоприобретенных.

— А, черт! — взвыл он от обиды и, уже ломая ногти, вырвал-таки ненавистную пробку из бутылки, беспрерывно матерясь.

Только проглотив целый стакан коньяка, он немного успокоился, вошел в ванную комнату и стал набирать воду в дорогую импортную лохань, покрытую изумрудной эмалью.

Игорь Сергеевич помнил Колю Самсонова, когда тот был еще подростком и его дядя, крупный театральный деятель того времени, брал его с собой на охоту в компании генералов и партийных товарищей. Игорь Сергеевич по настоятельной рекомендации жены ездил на охоту вместе с тестем, матерым охотником, выпивохой и матерщинником.

Коля Самсонов был кротким и улыбчивым пареньком, и, внутренне съеживаясь в компании «зубров» из смольнинских кабинетов, Игорь Сергеевич искренне симпатизировал ему, как березке среди горных хребтов, ища отдохновения в простом, по-сиротски общении.

С детских лет Коля отлично стрелял и играл в бильярд, что делало его всегда желанным гостем на генеральских сафари. Старшие товарищи охотно учили его жизни, предоставляя тысячи возможностей в считанные годы взлететь на вершину жизненного успеха и благополучия. Все двери были для него открыты.

Но Коля выбрал физфак университета и скромно проучился в нем от звонка до звонка, мягко, но решительно отвергая все предложения возглавить тот или иной участок идеологическо-воспитательной работы по месту учебы.

Потом Коля Самсонов куда-то пропал и выплыл на свет Божий, нет, скорее въехал на белом коне уже после перестройки и опереточных революций крупным российским бизнесменом.

Игорю Сергеевичу, в общем-то, было понятно, как этот тюха смог пробиться… Конечно, у него были давнишние крепкие связи с сильными мира сего.

Именно Коля, Николай Алексеевич Самсонов — он и только он — мог сделать ныне из Игоря Сергеевича академика, и не через Академию наук, а покруче: через самый верх — от самых рубиновых звезд и мраморных залов, куда он был вхож и где имел влияние и право жать руку САМОМУ…

И вот Игорь Сергеевич не выполнил просьбы Самсонова. И даже не Самсонова лично, а его помощника, референта, который оказался в курсе всех его, Игоря Сергеевича, академических дел. Что ж, наверное, для Коли Самсонова этот вопрос избрания в Академию был действительно пустяком, мелочью…

Игорь Сергеевич взглянул на себя в зеркало: с той стороны на него смотрел старик с розово-воспаленными белками (даже, пожалуй, желтками!) глаз и безвольно шевелящимися губами. Образовавшаяся на переднем фланге холеного, но безвозвратно увядшего лица брешь каким-то неуловимым образом переводила Игоря Сергеевича из благородных патрициев в жалкие плебеи.

«Промчались годы, страсти улеглись, и высоко…» невольно вспомнилось ему перед зеркалом и почему-то захотелось побриться.

Он взял в руки опасную бритву с платиновым лезвием — подарок тестя на свадьбу — ив задумчивости налил себе еще полстакана коньяка.

— Сегодня — это сегодня… А завтра — когда оно еще будет! — произнес Игорь Сергеевич и, сбросив с себя пижаму, с улыбкой, кряхтя, погрузился в горячую воду.

Рядом на табурете стояла недопитая бутылка со стаканом, за которым лежала бритва.

Игорь Сергеевич подумал о жене: а хорошо было бы сейчас же спокойно и расчетливо подойти к ней, спящей, и быстро перерезать ту изношенную и дурно пахнущую трубу, по-мужичьи издающую это бульканье и хрип!

Игорь Сергеевич вылил в стакан остатки коньяка и, не ощутив его крепости, выпил. Потом неуверенными пальцами взял бритву и поднес ее к глазам. Он с удивлением смотрел на этот бесстрастный и безъязыкий кусочек остро наточенного металла, стоящий при определенных обстоятельствах целой жизни, кусочек, который в настоящий момент был гораздо существенней, чем сам Игорь Сергеевич со всей его чудесной биографией и сложной психологией, потому что был по-настоящему бессмертен.

Хитро улыбаясь, Игорь Сергеевич поднес лезвие бритвы к запястью и скользнул им по руке. Получилось что-то вроде царапины, кровь из которой сразу же смыла вода.

«А ведь они думают, что скрутили меня, что я уже, как мертвец, никуда не гожусь. Это даже хорошо! Пусть думают; я их опережу. Тут самое главное опередить их! Ах, с каким удовольствием я буду смотреть на их испуганные лица, как я им буду улюлюкать — уже ОТТУДА, с высунутым языком. И та тварь, что в моей постели теперь надрывает воздух, как она будет визжать, когда увидит ЭТО!!!»

Игорь Сергеевич погрузил обе руки под воду и со злорадной ухмылкой, зажмурившись, с нажимом полоснул запястье сжатой в кулак руки. «Надо платить! А вы как думали?»

Он даже не почувствовал боли, просто — облегчение, что вот, наконец, и его хватило на поступок. Игорь Сергеевич улыбнулся, глядя, как быстро прозрачная вода густо окрашивается в цвет его, может быть, единственной победы…

Легкий холод поднимал Игоря Сергеевича все выше и выше над миром; вот уже и Олимп с этими плешивыми и завистливыми богами остался где-то далеко внизу… Ему было страшно пошевелиться: больше всего на свете он боялся теперь потерять эту сладостную невесомость избавления…

Дверь в ванную резко распахнулась. На пороге стоял Марсель, сжимая в руке пистолет с глушителем, а из ванны на него отрешенно смотрел стеклянными глазами щербато улыбающийся мраморный патриций…

— Петя, надо что-то делать, и сейчас же, — говорил Юрьев. — Я боюсь за Игоря. Ведь теперь, когда у них сорвалось дело с грузом, они могут решить избавиться от парня.

— Да. Но тут есть еще кое-что кроме аферы с грузом, что надо иметь в виду. Скажи, а где официально работает этот Леонид Михайлович?

— Не знаю.

— Это плохо: больниц-то в городе много Пока все объедешь, столько времени уйдет…

Счастливчик вел свой автомобиль по пустынным улицам с черепашьей скоростью: он думал. На заднем сидении, свернувшись калачиком, спал Максим. Они бесцельно кружили по проспектам и переулкам Петроградской стороны, над которой уже стояло питерское предрассветное небо — серое и безжизненное.

— Слушай, Толя, а в какой больнице тебе хотели вкатать укольчик для психов?

Юрьев назвал адрес, и Петенька сказал:

— Давай-ка туда. Все может быть… Уж больно их методы лечения травм и сотрясений меня смущают. И потом, надо ведь с какой-то из больниц начинать.

Счастливчик переключил скорость и стал выжимать газ. Машина, прокашлявшись орудийной канонадой и перебудив половину квартала, понеслась вперед, подпрыгивая и невольно внушая почтение к ушедшим в прошлое совнархозам, когда-то с детской прямотой выдававшим на-гора продукцию с десятикратным запасом прочности.

«Лимузин» катил по широкому проспекту в сторону белых пароходов, равнодушно закрывших серенькое окно в Европу от жадно-завистливых глаз многосумчатых отпускников и командированных своими многопалубными надстройками, напичканными блеском и мишурой шикарной жизни.

Миновав медного вождя мирового пролетариата, скромно голосующего среди зеленых насаждений за железной оградой перед травмпунктом, они свернули направо, проехали квартал, потом свернули еще раз.

Когда Петенька выруливал к мрачным больничным корпусам из красного кирпича, занимавшим почти два квартала, Юрьев вдруг привстал, глядя куда-то в полусумрак. Ночь кончилась, но день еще робко стоял на пороге, словно ожидая чьей-то команды и не смея, наступить.

— Эй, парень, просыпайся. Ну же! Смотри, это та машина, о которой ты мне говорил? — Юрьев обернулся к Максиму.

Максим едва успел протереть глаза, а Юрьев с Петенькой уже вышли из автомобиля.

— Похожа на ту. Может, и та…

— Теперь, Толя, покажи, куда тебя привезли позавчера после встречи с Вовой и Витей.

— Не знаю. Помню только, как выходил отсюда через приемный покой…

— Ага, значит, это была дежурная смена. Давайте пройдем туда. Так, Максим, держи дядю с того края, я с этого… А ты. Юрьев, будешь изображать угодившего под колеса бомжа. Все, вперед! Эй, пушку-то свою в машине оставьте.

Максим вернулся к машине и стал прятать помповик под старые чехлы. Потом он в нерешительности остановился и сказал:

— А может, лучше возьмем с собой? Нас ведь там обыскивать не будут.

— Верно, — поддержал подростка Юрьев. — Эти Колины ребята, если-только кто-нибудь из них сейчас там, способны на все. Возьмем, от греха подальше. Так, Максим, отдай Петру пушку. Вот тебе, Петенька, патрон: один остался, и в пушке три. Всего четыре. А ты, парень, отдай мне «шокер» и бери пистолет. Вот, — он вытащил из-за пояса пистолет и передал его Максиму.

— Что у тебя, Толя, в кармане, какой такой гостинец? — спросил Счастливчик.

— А что, заметно? Да парень у Николая Алексеевича на всякий случай из арсенала «лимончик» прихватил, вот я его и таскаю — от греха подальше…

В это время Петя возился с помповиком, не зная, куда в окрестностях своего мускулистого торса его пристроить, — всюду выходили углы, а он был в одной рубашке.

— Дайте мне, — сказал Максим. — Я его под пиджаком спрячу.

Счастливчик поменялся с подростком оружием и сунул пистолет за ремень у себя на животе. Некоторое время он задумчиво смотрел на выглядывавшую из-за пояса массивную ручку и затем, вытащив из-под ремня рубаху, прикрыл оружие.

— Даже прилично получилось, — сказал он.

— Суньте пистолет сзади за ремень. Вы что, американских детективов не видели? — спросил Максим. — Там пушку на спине прячут.

— Так то в Америке, паря, какие-нибудь Джеймсы Бонды. А наши майоры Пронины пушки на боку носят или, как я, на пупке. А на пояснице — у нас климат не позволяет: того и гляди радикулит скрутит. Все, пошли. Ну, Юрьев, ты хотя бы постонал для приличия.

В медсестре, которая провела их в кабинет, Юрьев узнал ту самую, которая по доброте душевной собиралась прошлой ночью, следуя рекомендации дежурного врача, всадить ему в задницу смирительный укольчик всеобщего паралитического действия.

— Вы опять к нам? — спросила она, острым глазом выделив Юрьева из возбужденно суетящейся компании доброхотов. — Ну, что на этот раз? Мне ведь тогда из-за вашего бегства от доктора здорово попало. Если он вас сейчас увидит, не ждите хорошего отношения! — И она погрозила Юрьеву пальцем.

— Девушка, что вы такое говорите' — деланно возмутился Петенька. — Человек лежал на дороге в полном одиночестве. Возможно, по нему проехалась колонна автобусов с детьми, едущими на свидание с веселым пионерским летом, или тяжелые грузовики с личным составом шестнадцатой пехотной дивизии имени Александра Македонского, тайно телекинезируемой совместными волевыми усилиями Чумака и Кашпировского в район приземления летающих тарелок для решительной схватки с внеземным агрессором… Но ведь мы с вами бывшие советские люди, ведь так, девушка? — продолжал Петенька, видя, что медсестра улыбается. — Мы ведь поможем этому несчастному бедолаге, по бессмертной душе которого жестоко проехали шипованные колеса судьбы?.. А Леонид Михайлович сегодня дежурит?

Медсестра, продолжая смеяться, утвердительно кивнула и вдруг осеклась.

— Какой Леонид Михайлович? — спровила она, забегав глазами по сторонам и отворачивая лицо к окну.

— Да мой знакомый хирург. Он у вас работает. Вот, увидел его ВМW во дворе, ну, думаю, Леня на срочной операции. Правильно?

— Я ничего не знаю. Я его сегодня не видела. Ну давайте, кладите потерпевшего сюда…

Девушка, — сказал Юрьев, садясь на кушетку, — помните, я вам прошлой ночью говорил, что у меня пропал сын и я его ищу, ну, помните?

— Ничего я не помню.

— Нет, помните. Так вот, его куда-то увез этот ваш Леонид Михайлович, и я сейчас обязательно найду его. Скажите мне, где он, в каком корпусе? В хирургии?

Медсестра бросилась к двери, но Петенька мгновенно преградил ей путь и равнодушно скрестил на груди руки.

— Я ничего не знаю! — закричала медсестра-Уходите отсюда! Я сейчас на помощь позову!

— Зови, милая. — Спокойно сказал Петенька. — Нам как раз твой напарник нужен. Хочу спросить, где его научили нормальным людям прописывать такие веселенькие укольчики, который он назначил моему другу. И зря вы не хотите сказать нам правду. Дельце-то сие с запашком. Думаю, если вы будете продолжать молчать, следователь и против вас, как пособницы, уже завтра начнет шить, ну, в общем, сами знаете, что…

— Я ничего не знаю, ничего не знаю, ничего… — вдруг зашлась в истерике медсестра.

— Что вы тут делаете?! Наталья, это что такое?! Почему эти люди здесь?! грозно кричал стремительно вошедший в кабинет доктор.

— Вот, — плача жаловалась медсестра, — обманом проникли сюда и хулиганят…

— Вон отсюда! — торжественно сотрясаясь всем телом, еще более грозно изрек доктор, тот самый, который собирался лечить Юрьева прошлой ночью квадратно-гнездовым методом. — Тут больница, а не кабак!

— Послушайте, доктор, — с некоторым вызовом произнес Юрьев, — мне от вас ничего не надо, только скажите, где, в каком корпусе сейчас находится Леонид Михайлович и, если можете, проведите нас к нему.

— Что?! Они еще что-то требуют!

— Не требуют, милостивый государь, — вступил в пререкания Петенька, — а просят. У этого человека ваш Леонид Михайлович увез сына, и, естественно, ему, Петенька указал пальцем на Юрьева, — хотелось бы узнать, зачем уважаемый Леонид Михайлович это сделал, ну и, конечно же, вернуть сыночка домой. Кстати, любезный доктор, у вас есть дети?

— Это не имеет значения. Убирайтесь отсюда. Ничего я вам не скажу! Тоже выдумали: шастать по ночам с какой-то бредятиной в мозгах…

Доктор был крепкий парень. Пожалуй, даже слишком. Коротко остриженная голова тридцати-тридцатипятилетнего мужчины с сицилийским темпераментом сидела на толстой и мускулистой, как у борца вольного стиля, шее. Волосатые руки были грубы, а плечи настолько широки, что невольно возникал вопрос: а не коновал ли он? С такими физическими данными можно было в одиночку прооперировать и слона.

И этот доктор знал себе цену. Уверенной походкой, которой неведомы сомнения и страх, он подошел к Юрьеву и, схватив его своей левой с мгновенно налившимися тяжелой ртутью венами рукой за грудки, с легкостью отшвырнул к двери, словно замызганный халат после последней, утомительной операции перед летним отпуском в компании с какой-нибудь белокурой простушкой.

— Но-но, милейший, полегче! — восхищенный броском врача-атлета, сказал Петенька… и тут же, получив крепкий удар в скулу, с грохотом сел на пол.

— Да я тебе сейчас голову оторву! — с угрозой прошипел зло улыбающийся доктор и, приподняв Петеньку за грудки, собрался ударить его еще раз, чтобы уж наверняка успокоить того минут на двадцать, вероятно, справедливо видя в крепком и невозмутимо наглом очкарике своего основного на данный момент оппонента.

— Оставь его, Айболит!

Доктор обернулся и недоуменно посмотрел на подростка, в руках которого, как сторублевка в руках виртуозного Акопяна, вдруг буквально из воздуха возникла здоровенная пушка.

— Ты что, мальчик? — сказал доктор и, оставляя контуженного Петеньку на полу, двинулся на Максима, показывая ему свои голые руки.

— Стой, Айболит, стой на месте, иначе…

— Ну-ну, сынок, разве ты хочешь проковырять в дяде докторе дырку? — говорил он, медленно идя на Максима и уже понимая, что тот не выстрелит, побоится.

— И не одну! — сказал Юрьев и вонзил усы «шокера» в бычью шею Айболита.

Раздался хлопок, и доктора тут же, словно взрывной волной, бросило лицом вниз — прямо на стол с бинтами, склянками и медицинским инструментарием. Медсестра пронзительно взвизгнула от страха, как обезьянка Чичи, полагая что доброму доктору пришел конец…

— Кира, вставай, — теребил за плечо резко всхрапывавшую Киру Мироновну Марсель.

— Что?! Что такое?! Марсель, ты с ума сошел, зачем ты здесь, что ты здесь делаешь? — жена Игоря Сергеевича испуганно вращала глазами, озираясь по сторонам и тыльной стороной ладони вытирая с губ выражение безмятежной глупости, которое посещает во сне иные, отягченные сознанием собственной исключительности, головы. — А где Игорь? Куда он делся?

— В ванной.

— Что он там делает?

— Уже ничего.

— Что ты с ним сделал, ну, говори? Что?

— Ничего, успокойся. Он все сам сделал. Так что, слава Богу, обошлись без ритуального жертвенника. Ну, что ты на меня смотришь? Ты же этого сама хотела. Твой козлик перерезал себе вены. Не ори, а то весь дом разбудишь!

— Нет, это ты его. Я знаю! Ты убил его!

— Тебе жаль этого импотента? Кира, я тебя не понимаю. Да не вопи ты. Иди сама полюбуйся. Лежит там в собственном соку и улыбается сам себе в зеркальный потолок. Кстати, не ты ли ему зуб выбила? Одного не хватает… Похоже, кто-то ему доложил о грузе. Иначе с чего бы ему себе кровя пускать, да еще на пороге новой жизни, ведь с академством его ничего пока не известно? Ты ему ничего не говорила?

— Он сам вскрыл себе вены?

— Сам, выходит. А ты говорила — слизняк, тряпка… Ну все, мне теперь надо в больницу: если уж этот Юрьев смог вырваться от ментов и узнать о начинке контейнеров, то вполне, вполне мог пронюхать и о хозяине. — Это Марсель говорил уже себе, а не с завываниями всхлипывавшей вдове, которая, умирая от тяжести свалившегося на нее факта, однако судорожно пыталась перед трюмо навести хоть какой-нибудь порядок в развалинах былой красоты, вдруг оказавшихся вне спасительного прикрытия ланкомовской бутафории под безжалостным огнем хрустальной люстры.

— Не оставляй меня, слышишь? Хоть пять минут посиди со мной, иначе я тут сойду с ума… Там, в гостиной, в баре должен быть коньяк; принеси мне. Как нет?

— Коньяк он выпил — в ванной пустая бутылка стоит. Да не трясись ты так. Лучше выпей водки. Ты дала команду в порт по поводу контейнеров? Молодец! Ну, я пошел, а ты вызывай «скорую» и оформляй тут все…

— Ну и кабан! Ну и Голиаф! — восхищенно сказал Петя Счастливчик, с интересом разглядывая на полу нешевелящегося доктора, как ценный экспонат редчайшей формы жизни из недр краеведческого музея. — Вот это экземплярчик! Представляешь, Толя, ведь и он, мазурик, давал когда-то клятву Гиппократа! Вот это Айболит, вот это я понимаю: без лишних разговоров — прямо в зубы. Ему бы дантистом быть: работал бы и без анестезии.

— Петя, сейчас он придет в себя и сразу покажет тебе все, на что способен. Вяжи его.

Руки что-то невнятно бормочущего Айболита связали его же кожаным ремнем. Счастливчик взял со стола графин и обильно полил живой водой крутую голову поверженного Голиафа. Тот застонал и открыл свои блеска никелированной операционной глаза.

— Милейший, я и мои товарищи хотим знать, где в настоящий момент находится любезный Леонид Михайлович, в каком корпусе ваш коллега соизволяет ныне пребывать и, главное, какие такие врачебные подвиги вершит он этой ночью? спокойным голосом говорил Петенька, стараясь допросу с пристрастием придать доверительный тон исповеди. — У него наш мальчик; мы только заберем его и сразу же покинем это гуманное учреждение. Ни вас, ни вашего коллегу трогать мы не собираемся. Поймите, мы только хотим вернуть себе наше. Ну как, мой вопрос ясен?

Голиаф, совсем по-детски моргая своими маленькими глазками, смотрел на Петю Счастливчика, явно не сознавая, где он, что он и почему он… Наконец подсознание доктора вернуло его пошатнувшемуся сознанию смысл последней перед электрическим ударом картины, и, угрожающе зарычав, он попробовал рывком освободиться от пут.

— Зачем же вы так напрягаетесь? Когда будет надо, мы вас и сами развяжем. Ну так где же наш Леонид Михайлович? — продолжал Петенька.

С мучительным скрипом покрутив могучими плечами и оставив бесплотные попытки разорвать на запястьях собственный кожаный ремень. Голиаф, иронически качая головой, посмотрел сначала на поблескивающего «велосипедами» Счастливчика, потом на Юрьева, на всякий случай сжимавшего в кармане американскую электрическую игрушку, и, даже не взглянув на стоявшего у окна с ружьем в руках Максима, сказал:

— Ладно, вам, козлы, теперь уже ничего не поможет! Сами виноваты…

— О, это уже теплее! Я слышу знакомую лексику: нам опять угрожают, значит, мы на правильном пути! — сказал Петенька.

— Что его спрашивать? Давайте я пробегусь по двору и посмотрю, в каком из корпусов горит свет. Он наверняка там, — предложил Максим.

— Верно, парень, — сказал Петенька. — Действуй.

Спрятав ружье под широкий Петенькин пиджак, рукава которого были закатаны до локтей, Максим исчез за дверью. Юрьев сел на клеенчатый диванчик рядом с пустой каталкой, покрытой свежей простыней, и решил немного вздремнуть, пока подросток сделает свой обход. Петенька пытался продолжить душеспасительную беседу с Голиафом, но тот мрачно отмалчивался, зловеще играя желваками на багровом от гнева лице.

Юрьев в белых паруси новых брюках и в майке навыпуск, крепко держа за руку сына, шел вдоль залитого ослепительным светом пирса, в который мерно ударяли бледно-изумрудные волны.

Странно, но только сегодня никто за ними не гнался и не угрожал им. Этих страшных и упорных ребят с ножами вдруг не стало: то ли они выдохлись, то ли совсем исчезли. Вокруг было тихо.

Юрьев вспомнил, что еще совсем недавно мучительно искал Игоря, подвергаясь смертельному риску, и никак не мог понять, как это вдруг он нашелся? Не желая, однако, вновь потерять сына. Юрьев, как клещами, сжимал его ладонь своей.

Игорь рассказывал отцу о чем-то увлекательном, размахивая при этом свободной рукой, но Юрьев не мог разобрать слов, да ему это было и не нужно. Он только улыбался и кивал головой.

Справа шел Счастливчик, тоже весь в ослепительно белом, в своих золотых «велосипедах», радостный и какой-то расслабленный. Они шли на седьмой причал встречать Ирину: белый пароход спешил на всех парах к берегу.

Юрьев так и не мог припомнить, где и когда он нашел своего сына: в его сознании образовался временной провал, словно он попал в авиационную катастрофу, и теперь, придя в себя, крутил в руках черный ящик, надеясь разгадать тайну утраченного времени или хотя бы узнать его шифр.

Ирина тревожно сигналила платком им с палубы, и все время показывала куда-то за огромные башенные часы, неизвестно как вместе со Спасской башней, воротами и черной мостовой оказавшиеся в приморском городке.

Они бежали к трапу, и народ уступал им дорогу. Первым бежал Счастливчик, определенно зная что-то ему. Юрьеву, неведомое. В последний момент Юрьев обернулся и увидел огромную черную тучу, которая наливалась над Спасской башней, поглощая один за другим купола и шпили…

В коридоре раздались тяжелые торопливые шаги: Максиму они явно не принадлежали. Кто-то чужой спешил сюда. Петенька встал у двери сбоку и окликнул Юрьева, который сразу вскочил и сначала быстро подошел к медсестре, но потом передумал, встал за один из металлических шкафов с пузырьками и банками. Из-за шкафа было удобнее встречать непрошеного гостя.

Дверь в кабинет самым решительным образом распахнулась, и на пороге возникла рыхлая глыба человеческой плоти, до боли знакомая Юрьеву. Да-да, это был тот самый огромный моллюск, где-то потерявший раковину и потому до чрезвычайности озабоченный проблемой сохранности собственного тела в бурном потоке жизни. В открытом рту вошедшего, составлявшем наиболее существенную часть лица, но как бы размазанном от уха до уха каким-то тайным плотским пороком, образно застряло восклицание или даже целая фраза, наличие которой, однако, было трудно предположить в голове без затылочной части, свойственной хомо сапиенс.

Он стоял на пороге и беспомощно смотрел на доктора, сидящего на полу со связанными за спиной руками.

— Вас там зовут, уже пора, — все же по инерции сорвалось с влажных губ пришельца.

— Здорово, Копалыч! — бодро крикнул Юрьев, выходя из-за шкафа. — И ты, значит, заболел, бедолага?

Некоторое время Копалыч стоял, ничего не понимая и глядя то на связанного Голиафа, то на Юрьева, а то на медсестру, все это время миролюбиво помалкивающую — от греха подальше. Петеньку он пока не видел, потому что тот стоял за дверью, прижавшись к стене, как запасной полк в дубраве. Потом глазки огромного Копалыча сузились, и с понимающей азиатской улыбкой он полез в карман.

— Не спеши, Копалыч! — сказал Юрьев, подойдя к рыхлой громадине на расстояние вытянутой руки.

Посмотрев по сторонам и не найдя никакого другого движущегося объекта, Копалыч с коротким смешком немного механически и как бы с ленцой потянулся левой рукой, заканчивающейся двойной порцией сосисок, к шее Юрьева, этого тухлого простачка, которого позавчера привозили к нему для какой-то стремной хохмы.

Но Юрьев, ожидая именно этого, сделал шаг навстречу и, нырнув головой под растопыренные пальцы, спокойно, словно отрабатывал это на тренировке, бросил от плеча расслабленную и согнутую в локте левую руку в подбородок Копалычу, близоруко качнувшемуся к нему и на мгновение потерявшему его из виду. В последний миг Юрьев сильно сжал кулак и закрутил его внутрь.

В момент удара у Юрьева возникло ощущение, что он имеет дело с огромным резиновым мешком, наполненном жидкостью, так мягко и почти без упругого сопротивления вдавил он своим кулаком круглый подбородок Копалыча в потное жабо жирной шеи.

Копалыч, совсем как тяжелый жук, внезапно наколотый на булавку любознательным юннатом, дрыгнув конечностями, рухнул на пол лицом вниз и застыл, беспомощно подогнув под себя руки.

— Недурно сработано, Юрьев! Кто бы мог подумать, что ты такого слона завалишь, словно Кассиус Клей старину Формана! Нокаут! — восхищенно пропел Петенька, выходя из-за двери. — Даже Петя Счастливчик не понадобился!

Юрьев склонился над Копалычем, чтобы побыстрее обыскать и лишить его оружия, если таковое найдется. Во внутреннем кармане куртки сопящего бандита он нащупал что-то вроде огромного «бульдога» и уже хотел извлечь нешуточную игрушку, но тут раздался выстрел.

Еще мгновение назад стоящего перед Юрьевым Счастливчика, теперь уже согнутого пополам, отбросило прямо к шкафу с аптекой — затылком об угол. Словно мяч, отскочила от железного угла Петенькина голова, сидящая на резиново безвольной шее смертельно раненного человека. Даже не вскрикнув, Петенька затих в неестественной позе.

Подняв голову, Юрьев увидел улыбающегося Марселя.

— Ну как ваши дела, уважаемый, вы нашли своего сына? — спросил он Юрьева, на ставляя на него пистолет чудовищного калибра.

«Нет, таких пистолетов не бывает. Ну прямо кино!» — первое, что пришло в голову Юрьеву.

Он еще не вполне осознал, что Марсель, тот самый приятный молодой человек, вежливый и воспитанный, который так много сделал для него, так много помогал ему в поисках сына, который даже спас его не только от медведя, но и от смертельных сапог Вити и Вовы, — обыкновеннейший бандит, который только что спокойно застрелил его друга, Петьку Счастливчика, даже не потрудившись разобраться, в чем дело. Просто взял и со своей интеллигентной улыбочкой убил. «Счастливчик, и зачем только я взял тебя с собой?! Но, может быть, ты еще жив?»

— Не надо дергаться! — крикнул Юрьеву все так же улыбающийся Марсель. — О нем позаботятся и без вашего участия. Копалыч, что ты там копаешься? Полежал и хватит, надо браться за работу. Развяжи доктора.

— Тут с ними был еще мальчишка, — говорил Голиаф Марселю, — у него есть ружье. Так что…

— Мальчишка с ружьем — это наша забота. И потом, он нас там не найдет, спокойно сказал Марсель.

Юрьев стоял с опущенными руками у стены и тупо, еще не в силах принять реальность происходящего, которая, внезапно навалившись, грозила раздавить его, наблюдал, как Копалыч, натужно свистя своими словно отсыревшими легкими, освобождал доктора из пут. Доктор при этом зло мычал и по-лошадиному нетерпеливо мотал выей.

Медсестра сидела в углу кабинета на полу, глядя перед собой широко раскрытыми глазами, в которых нескончаемым ужасом запечатлелась отскакивающая от железного шкафа Петенькина голова. В ушах ее до сих пор звучал выстрел…

Доктор подошел к Юрьеву и, заглянув в глаза, криво усмехнулся:

— Ну, давай твою игрушку.

Юрьев смотрел на него невидящими глазами и, казалось, не слышал вопроса. Доктор сам обыскал Юрьева и извлек из его кармана «шокер» и «лимонку».

— Ого, да вы настоящий громила! — вежливо улыбаясь, сказал Марсель и, покачав головой, положил гранату себе в карман. — Признаюсь, не ожидал от вас, батенька, такой прыти.

— Ну как, будем квиты или не хочется? — Доктор приблизил к лицу Юрьева шокер и нажал кнопку.

Юрьев увидел извилистую змейку высоковольтного разряда, которая с характерным треском дрожала между металлическими усами-электродами.

— Оставьте его, доктор, — сказал Марсель. — Ему уготовано нечто иное.

Доктор еще раз заглянул в пустые глаза Юрьева и усмехнулся.

— Теперь ты свое получишь, — и он ударил Юрьева тяжелой ладонью по щеке.

Голова Юрьева мотнулась, и он сильно ударился затылком о стенку, но боли даже не почувствовал. Доктор приблизил к Юрьеву свое лицо и, пощелкав пальцами у самых его глаз, недоуменно пожал плечами.

— Доктор, вас давно ждут. Идите же, пора начинать, — сказал Марсель.

— А этот? — спросил доктор, показывая на бездыханного Счастливчика.

— Об этом мы сами позаботимся. Тут вам уже нечего делать.

Доктор исчез за дверью.

— Ну, Копалыч, свяжи мне его. Но но, не так сильно. Я хочу оставить ему хотя бы пару степеней свободы. Вот так будет хорошо. А вы, Анатолий Иванович, кажется, так вас величать? — обратился Марсель к Юрьеву, — посидите с девушкой вон там, пока мы будем по походному упаковывать вашего товарища, так сказать, в последний путь. Да, забыл вам сказать: именно вы сейчас отвезете его в царство теней через вечную реку забвения. Побудете напоследок Хароном. Копалыч, ты меня не слушай, а то спятишь. Кидай на каталку эту жертву несчастного случая. Что, не можешь?

Марсель подошел к телу Счастливчика и, взяв того за ноги, помог Копалычу шмякнуть его на каталку.

— Вот и все. Теперь накрой его простыней. Когда Юрьев увидел накрытое саваном тело друга, реальность, стремительно обретая утраченный смысл, хлынула в его сознание расплавленным оловом, возвращая все звуки, запахи и чувства, вдруг в тысячи раз усиленные. Безжалостно пришпиливая его к действительности, длинная холодная игла с силой вошла ему в сердце, на миг замершее в самой верхней своей точке в момент отрыва. И Юрьев закричал от боли.

— Ну, что вы, Юрьев, как неживой! Везите же его быстрее! — говорил Марсель Юрьеву, который связанными впереди руками толкал перед собой каталку с телом Счастливчика по тускло освещенному подземному коридору, выложенному белой кафельной плиткой, источавшей холод сырого погреба.

Ладонью правой руки Юрьев сжимал очки-«велосипеды» — все, что осталось от Счастливчика, — которые он подобрал на полу, когда они выходили из кабинета, а Марсель что-то сквозь зубы говорил испуганной медсестре, показывая на Копалыча, мрачно смотревшего на нее.

— Куда мы едем? — тихо спросил Юрьев шедшего чуть сзади Марселя.

— В преисподнюю. Только там скорее холодно, чем жарко.

Юрьев догадался: они направлялись в морг.

Когда Максим вышел на больничный двор и огляделся, он сразу увидел, как на третьем этаже корпуса, в котором находился приемный покой, зажегся свет. Свет был обычного желтоватого оттенка, и он понял, что это не операционная: в операционной наверняка бы горел бело-голубой. На всякий случай он решил обежать взглядом остальные корпуса: а вдруг еще где-нибудь горит?

Проходя совсем недалеко от приемного покоя, Максим вдруг услышал выстрел. Он бросился назад и тут увидел, что рядом с ВМW теперь стоит «мерседес» — тот самый, на котором приезжали позавчера в клуб на Камскую Юрьев и тот, второй. Подросток даже не слышал, как он подъехал к больничному корпусу.

Первым делом Максим подбежал к окну и, увидев в кабинете незнакомых ему людей, метнулся в сторону. Он не мог слышать, о чем говорят в кабинете: плотно закрытые рамы пропускали только общий речевой фон, отдельных слов нельзя было понять.

Осторожно заглянув сбоку в окно, Максим увидел, как уже освобожденный пришедшими свирепый Айболит говорил что-то с усмешкой отцу Игоря, намертво застывшему у стены. Рядом стоял тот самый человек, который был вместе с ним в клубе. В правой руке он держал огромную пушку. Спиной к Максиму, нагнувшись к полу, суетился еще один, чем-то напомнивший закормленную рекордистку из животноводческого павильона ВДНХ.

Подросток также увидел ноги лежащего на полу человека. На них были босоножки Счастливчика. «Они убили его!» — подумал подросток, машинально хватаясь рукой за лацкан Петенькиного пиджака. Но времени на эмоции у него сейчас не было.

Максим осторожно передернул затвор помповика и снова заглянул в окно. Стрелять не имело смысла: картечью он мог бы задеть и Юрьева. Один или два выстрела ему ничего не давали, поскольку Айболит и тот, с пушкой, стояли уже вне поля зрения. Была, конечно, возможность умереть в неравном бою: противников все же было трое и наверняка у них имелось еще оружие.

Но существовала и другая возможность освободить отца Игоря и попытаться спасти самого Игоря — Максим был уверен, что Игорь сейчас находится где-то здесь. Нужно было только найти этого Леонида Михайловича и как можно быстрее…

Оглядываясь по сторонам и пригибаясь к полу, словно он находился в открытом поле под огнем вражеских батарей, подросток пробрался к лестнице и, перепрыгивая через две ступени, взлетел на третий этаж. По его расчетам выходило, что дверь в ту самую палату, в которой горел свет, должна находиться где-то в середине коридора, как раз там, где, устало положив голову на руки, сидела дежурная медсестра. Она спала, но спала, вероятно, очень чутко. Максим стал пробираться к дежурной.

Внезапно из палаты, на которую он нацелился, вышел человек в белом халате и в докторской шапочке, спокойный и усталый. Он подошел к медсестре, тут же поднявшей голову, и стал ей что-то говорить.

Максим прижался спиной к двери, и дверь с едва слышным скрипом отворилась. Подросток услышал характерный шум воды и почувствовал запах хлорки: это был туалет.

Человек, что-то объяснив с пониманием кивающей дежурной и записав несколько слов в журнале, не спеша двинулся по коридору в сторону Максима.

Подросток был почти уверен, что это — Леонид Михайлович.

Отступив в темноту, чтоб его не было видно, Максим напряженно смотрел в приоткрытую дверь, боясь пропустить лицо приближающегося человека. Внезапно ставшие ватными ноги подростка невольно подгибались.

Именно теперь Максим должен был пленить врача и взять его в заложники, чтобы, прикрываясь им, как щитом, освободить Игоря и его отца.

«Ведь тогда, в конце концов, даже если Игорь и его отец уже мертвы, бандиты так просто не разделаются со мной, — думал он. — Перед тем как они убьют меня, я застрелю этого Леонида Михайловича».

Когда человек находился уже в двух шагах от двери, Максим до немоты в пальцах стиснул ружье и вытянул шею.

Подросток только вздрогнул и сразу оцепенел, не в силах сдвинуться с места, когда лицо идущего возникло перед ним в дверном проеме. Это был человек с фотографии: тот самый Леонид Михайлович, который когда-то вечером увез Игоря.

Уже открылись и закрылись двери лифта, уже ухнули двери внизу и стихли неторопливые шаги Леонида Михайловича, а Максим все стоял в туалете за приоткрытой дверью, бессильно сжимая ружье и кусая губы.

«Неужели я струсил? Я должен был только выскочить и, сунув дуло ему в брюхо, все узнать. Он бы непременно струсил, этот самый Леонид Михайлович, и непременно рассказал бы, где Игорь и зачем он увез его. А потом мы бы пошли туда вместе. Только и всего… Но струсил не он, а я, — горько думал Максим. — А может быть, Игорь сейчас в той палате, откуда вышел Леонид Михайлович? Может быть…»

Максим выглянул в коридор: голова дежурной мирно покоилась на дамской сумочке, лежавшей на столе. Но как только он решительно вышел из туалета, из той самой палаты, где горел свет, двое санитаров вывезли каталку, на которой под простыней кто-то лежал.

Подросток сразу отпрянул к двери. Оба санитара — молодой белобрысый и пожилой худой и весь как-то глумливо изломанный были ему знакомы. Он их совсем недавно где то видел. Где?

Санитары с каталкой уже приближались к Максиму. Вдруг один из них сказал другому.

— Блондин, мы забыли заправить в палате постель и все там убрать. Слышал, что доктор говорил? Чтоб все было ништяк — так, как после жмурика. Иди, сделай.

— Да пошел ты, Ласковый! Сам сходишь, я тебе не шестерка…

— Ну ладно, пойдем вместе.

Максим услышал удаляющиеся шаги санитаров. Мысли в голове его беспорядочно кружились: «И эти двое бандитов тоже здесь? Но ведь одного из них отец Игоря убил там, в лесу?»

Максим выглянул из-за двери: каталка стояла совсем рядом. Подросток подкатил ее к своему убежищу и с трепетом человека, боящегося покойников, стянул с лица лежащего простыню.

В каталке глубоком сном мученика спал Игорь.

— Почему вы меня не убили? — ежась от холода, спросил Юрьев Марселя, до горла застегнувшего свою куртку, когда они вошли в одно из помещений морга, на кафельных столах которого лежало шесть покойников, накрытых простынями, из-под коих выглядывали желтые пятки и задумчиво шевелящиеся на сквозняке шевелюры.

— Вы мне еще должны рассказать много интересного, прежде чем я расстанусь с вами, — с улыбкой ответил Марсель, садясь на стул рядом с Копалычем, который со страхом косился на покойников.

— Но зачем вы ломали эту комедию с поисками моего сына? Ведь вы все знали.

— Такова была воля хозяина. А я ведь только на службе.

— Вы знали, что мой сын у Леонида Михайловича?

— Конечно, знал. Но вы-то как догадались? Ах да, вам все рассказал этот Максим. Кстати, где он?

— Не знаю.

— Да, с мальчишкой я промахнулся. Ну, а что вы сделали с Вовой и Витей и с нашими доблестными полицейскими?

— Значит, вы все-одна компания… Милиционеры в Неве, правда, по собственной инициативе, а Вовик сделал из Вити кучу дерьма и теперь спасается от его злого духа на Пряжке.

— А вы веселый человек, Юрьев. Я посмотрю, как вы будете веселиться, наблюдая последнюю картину заключительного акта нашей комедии.

Юрьев промолчал. Он готовил себя к самому страшному.

— Скажите мне еще, вы звонили этой ночью вашему директору, Игорю Сергеевичу?

— Да, а вы как узнали? И откуда вы знаете моего директора? Хотя понятно… Кстати, он теперь знает все о содержимом контейнера. Надеюсь, у него хватит ума сообщить об этом в прокуратуру. А ведь груз этот ваш, верно?

— Должен вам признаться, Анатолий Иванович, вы спутали нам все карты. Сначала взорвали гордость нашей пригородной архитектуры — настоящую виллу, нет, целый средневековый замок, только в современном исполнении, со всем дорогостоящим имуществом: фарфором, бронзой, настоящим Коровиным и прекрасным Дега. Потом утопили наших друзей, с которыми у нас было мирное и весьма прибыльное сосуществование. Вы не подписали акта, словно догадавшись, что подпишете себе этим смертный приговор. Вы, наконец, разгадали секрет порошка. Да вы, Юрьев, просто герой, борец за несуществующую справедливость и одновременно почти голливудский гений-разрушитель… Но только в одном вы промахнулись. Вы что, действительно считаете, что мир стоит на справедливости и что не все в нем продается, тем более в этой стране и в это смутное время? Вы, Юрьев, патологический идеалист или в самом деле так глупы, что верите в возможность помешать нам делать наши деньги? Вы, наверное, просто не знаете, что такое деньги. До какой-то суммы они, безусловно, розовые бумажки, так сказать, эквивалент усилий, затраченных узколобым населением с целью обеспечения собственного воспроизводства. Короче говоря, до какого-то момента они вещество, условно выраженное в банковских билетах. Но за определенной границей, тонкой и едва уловимой чертой, они уже не вещество, а существо, быстро, словно на дрожжах, растущее рядом с вами. Сначала оно, капризничая, только требует, и вы пестуете его, как малого ребенка. Но потом, когда на нежнейшем его теле появляются роговые чешуйки, во рту — клыки, а на лапах вырастают когти, — это уже зверь, яростный и все сметающий на своем пути. Зверь, который! требует безоговорочного подчинения и почти сыновней любви и преданности, иначе он пожирает вас, как Сатурн пожирает своих детей. И куда сразу деваются все ваши убеждения, все эти «пока свободою горим» вместе с Толстыми и Достоевскими? О, они мгновенно превращаются в дым, рассеиваемый даже легким ветерком наживы. Вам, конечно, не нравится это слово, оно вас коробит. Но если б вы только знали, как мучительно сладко любить зверя, поклоняться пресловутому Золотому Тельцу, быть ради него готовым на все. И как щедро он платит за эту преданность, делая вас все более и более могущественным. И вот вы живете, не ведая законов и не ощущая границ, ибо вы уже вне закона и вне границ этого мира; вы уже полубог, и на Олимпе вам уготовано мраморное ложе…

Двери в морг открылись, и двое санитаров втолкнули каталку с телом, закрытым простыней. Юрьев встал с места: он узнал санитаров. Копалыч держал его сзади за шиворот.

— Ну, вот мы и добрались до финала, — устало сказал Марсель. — Цербер, — обратился он к Ласковому, — закрой врата. Мы на месте.

Ласковый вместе с Блондином поспешно затворили тяжелую металлическую дверь.

Марсель поднялся и вышел в соседнее помещение, откуда исходил ослепительный белый свет. Через некоторое время оттуда выглянул врач, лицо которого было скрыто стерильной повязкой. Поверх повязки поблескивали очки в роговой оправе. Руки его в хирургических перчатках были подняты вверх. Юрьев узнал его: это был Леонид Михайлович.

Через открытые двери Юрьев увидел операционный стол с многочисленной медицинской аппаратурой вокруг и хирургическим инструментарием, нестерпимым холодом блиставшим на соседнем столике. Там же находился Голиаф уже с повязкой на лице. Он возился со шприцем у изголовья больного, которого, вероятно, должны были сейчас оперировать. Юрьев видел только курчавую с проседью шевелюру. Шевелюра принадлежала… Коле Самсонову.

Сознавая, что через пару минут все будет кончено и он никогда уже не увидит своего сына, Юрьев резко поднялся и качнулся в направлении врача, но Копалыч, обдав его жаркой кислятиной пота, сдавил своим могучим предплечием ему горло так, что у Юрьева перехватило дыхание и потемнело в глазах.

— Сиди, дядя, еще не все, — прошипел ему на ухо Копалыч.

— Что вы с ним возитесь? — недовольно спросил Леонид Михайлович кого-то, вероятнее всего Марселя, в операционной. — Стерилизуйте скорее. Я потом оформлю его как невостребованного… Давайте же! Там что, столов свободных нет?

— И, наконец, апофеоз нашего грандиозного представления, — сказал Марсель, вновь появляясь перед Юрьевым. — Вот вы и добрались до своего Игоря, он здесь (Марсель указал рукой на тело в каталке), тишайший и стерильнейший, аки агнец перед закланием. Кровь ягненка прольется на жертвенник и напитает нашего бога. Да-да, пресловутого Золотого Тельца в лице вашего лучшего друга Коли Самсонова, который безмятежно спит теперь, даже не ожидая избавления от своей смертельной болезни, так же, как и мы с вами, одного — бессмертия. Он хотел нас обмануть умереть, кануть в черноту небытия. Но мы дорожим Колей Самсоновым. Мы не дадим ему умереть: он нужен нам живой, ибо он — золотой ключ к потайной двери, за которой вечное блаженство среди богов! — Копалыч все сильнее сжимал горло вырывающегося и что-то надсадно хрипящего Юрьева, из закрытых глаз которого катились слезы. — Этот невинный агнец, — Марсель, глаза которого так лихорадочно блестели, словно он загнал себе в вену пару лишних кубиков морфия, перешел на истерический крик, — сейчас, здесь, прольет свою кровь за нашего бога. Он отдаст ему все, что сможет, и умрет. Но прежде умрете вы, ничтожный идеалист, жалкий сгусток материи, достойный разве что скальпеля. Вы, серые, покрыли собою все материки, населив землю ничтожными иллюзиями. Как прокаженные и нищенки, грязными и жадными руками цепляетесь вы за нас, волевых и цельных, без страха и сомнений идущих к радости…

— Кончай представление, иезуит! — гаркнул Голиаф, выходя из операционной со скальпелем в руке. Марселю, глаза которого, словно никелированные шестерни, сумасшедше блистали неестественной голубизной, пока он фальцетом истерически выкрикивал, словно провинциальный Мефистофель, свои последние слова.

К сотрясавшемуся всем телом Юрьеву подбежали Ласковый с Блондином и, вцепившись в него, вместе со смертельно бледным Копалычем, который, предчувствуя кровавое дело, желал бы сию же минуту провалиться сквозь землю, поволокли его к свободному кафельному столу. Сзади шли Голиаф и беззвучно смеющийся Марсель с неестественно запрокинутой головой.

С плохо скрываемой неприязнью посмотрев на Марселя, Голиаф сказал:

— Не мог, что ли, подождать пару часов?

— Что вы понимаете в вечности, вивисектор?! — с презрительной ухмылкой ответил Марсель.

Юрьева опрокинули спиной на кафельное ложе. Копалыч, отвернув голову в сторону, навалился ему на ноги; Блондин и Ласковый, стоя по сторонам, держали его руки.

Голиаф, уже приблизивший свой скальпель к судорожно искривленному Юрьеву, замешкался, как бы размышляя, с чего начать. Юрьев рычал диким зверем…

К нему склонился поблескивающий глазами Марсель; Марселю было мало: ему хотелось сказать Юрьеву еще что-то, очень страшное и оттого нестерпимое, поскольку так сладостно долго истязаемая им душа пока не испила до дна своей чаши страданий. Нет-нет, ее нельзя было еще отпускать. Только одна последняя капля правды, маленькая, но выжигающая дотла душу!

Юрьеву вспомнился сон, который снился ему в осмотровом кабинете и в котором он наконец-то встретился с сыном.

«Выходит, я встретился с ним в раю?!» И Юрьев закричал длинно и безнадежно, как человек, летящий в пропасть, но Марсель своей прыгающей ладонью перекрыл выход этому последнему утробному «а-а-а» одинокой Души, навсегда уходящей с земли, и крик оборвался… но только на мгновенье.

В полумраке больничной мертвецкой вдруг со скрежетом открылись ржавые ворота загробного мира, и в недвижном холодном воз духе где-то совсем рядом хрипло грянуло «Бляха-муха!»

— Что это?! — слабея всеми членами своего необъятного тела, пролепетал Копалыч, видя, как на противоположном столе начал медленно подниматься покойник с простыней на голове.

Несчастный бандит Копалыч, как раз малодушно отвернувшийся от Юрьева (лишь бы только не видеть смертоубийства!), первым узрел мертвеца, со скрипом поднимающегося со смертного одра.

Сразу став каким-то безвольно-вялым и по-младенчески беззащитным, он выпустил ноги Юрьева, вероятно надеясь выпорхнуть отсюда маленькой стремительной ласточкой, но, увы, гипертрофированное сердце смертельно напуганного героя мокрой церковной мышью вдруг юркнуло куда-то в брюшную полость и навсегда затерялось там, в недрах безмерного организма. Порвав с этим ужасным миром, Копалыч гулко рухнул и упокоился на влажном цементе.

Почувствовав, что ноги его теперь свободны, Юрьев поднял их над собой и, согнув спину, словно собирался сделать «свечку», с силой направил себе за голову — прямо в лицо Марселю, завороженно смотревшему, как на соседнем столе воскресал некто, подобно четырехдневному Лазарю.

Не ожидавший удара Марсель упал спиной на стенку.

— А-а, славно погуляем! — орал мертвец, размахивая в воздухе пистолетом.

Ласковый, громко икнув, пошарил глазами в поисках укромного уголка и попятился от кафельного ложа. Блондин стоял с широко открытыми глазами: он сейчас не верил ни себе, ни мертвецу с пистолетом. «Не, такого не бывает!» убеждал он себя и ждал, что вот-вот проснется в своей халупе и пойдет пить воду гулкими жадными глотками, зажав губами кислый от ржавчины носик когда-то эмалированного чайника.

Только Голиаф, некогда посвятивший себя изучению человеческого содержимого, вел себя как убежденный материалист-прагматик. Оставив Юрьева, который после того, как ударил ногами Марселя, соскользнул с жертвенника, могучий вивисектор двинулся на покойника со словами:

— Так значит, тебя не добили, падаль!

— Счастливчик, если позволите! — крикнул Голиафу Петенька, срывая с себя простыню и нажимая на курок.

Но пистолет не выстрелил. Голиаф, словно заранее зная об этом, спокойно шел на Счастливчика со скальпелем в руке.

— У, какой грозный дядя! — покачал головой Счастливчик, становясь в боксерскую стойку и беря пистолет за дуло с тем, чтобы закатать им Голиафу меж его вдумчивых холодных глазок.

Пока Юрьев, сцепившись с Ласковым, катался по полу, пришедший в себя Марсель с дьявольской улыбкой вытащил свою огромную пушку и навел ее на Счастливчика.

— Праздник продолжается!

Петя опустил руки, понимая, что против этой игрушки он уже бессилен…

И вдруг все повернулись к каталке, на которой до сих пор тихо покоился агнец, ожидая заклания. Каталка была пуста. Рядом стоял подросток с ружьем в руках. Это был Максим.

Леонид Михайлович, маячивший в дверях все те мгновения, пока стремительно разворачивались события чудесного воскрешения из мертвых, сорвавшего ритуальную вивисекцию, юркнул в операционную и закрыл дверь изнутри. Остальные действующие лица погрузились в замкнутое, едва освещенное несколькими двадцатипятиваттными лампочками (даже тут экономили!) пространство с белым кафелем и шестью стоящими в очереди на чудо мертвецами.

Рассерженный вивисектор повернул свою голову к Максиму, а Петенька, с молодецким криком: «Бей гадов! Наша взяла!» — подскочил к Голиафу и сверху вниз, словно суковатое полено, рубанул его пистолетом по затылку.

Скорбно сморщившись и хватаясь за руку мертвеца, подбитый Голиаф начал оседать, всем видом показывая, что данный поворот событий его ни в коей мере не может удовлетворить. И в данный момент, грозя разорвать присутствующим барабанные перепонки, грянул выстрел.

Огненный смерч с мясом вырвал из руки Марселя его огромную пушку, швырнув ее в противоположную стену. Марсель, зажав раненую руку у запястья, все с той же дьявольской улыбкой посмотрел на нее, как на что-то инородное, и потом, вдруг громко засмеявшись, бросился на подростка.

Максим не стал стрелять, он просто резко шагнул Марселю навстречу и, отклонив корпус в сторону, чтобы уйти от рук нападавшего, ударил того прикладом в челюсть. Марсель рухнул, покорно, как подстреленный бычок, подогнув ноги в коленях…

А в это время с львиным рыком переломившие ход сражения Петенька и Юрьев крушили частично потерявших волю к сопротивлению санитаров. Петенька занимался Блондином, постепенно начинавшим сознавать, что ему, по-видимому, не суждено вырваться к чайнику с кипяченой водой из этого кошмара с больно дерущимися мертвецами. Юрьев же за все хорошее расплачивался с Ласковым, так сказать, наличными. Ласковый сначала пытался дотянуться до Марселевой пушки, лежавшей в метре от него на полу, но Юрьев, схватив его за горло, на время отключил приток кислорода в прокуренные легкие старшего санитара и оттащил его в сторону. Старший санитар с, воем и хрипом при этом трехпалубно матерился. Он попытался было добраться до Юрьевских глазниц, чтобы решить дело в свою пользу излюбленным ударом двумя пальцами или, на худой конец, разорвать противнику губу, но Юрьев, только что чудесным образом продливший свой абонемент на существование в этом мире, был полон нечеловеческих сил и не чувствовал усталости.

Когда кусающийся и царапающийся, словно подвальный кот, Ласковый наконец подобрался своими корявыми пальцами к лицу Юрьева, тот, отведя их в сторону, внезапно сильно ударил санитара головой в синеватое, с кирпичным оттенком лицо. Ласковый крякнул и прянул во мрак безвоздушного пространства…

Ледовое побоище приближалось к концу. К шестерым мертвецам, безучастно наблюдавшим за боевыми действиями, скоро присоединились еще пятеро скоропостижный Копалыч и четверо полумертвых его соратников, после некоторого сопротивления все же принявших горизонтальное положение на полу возле кафельных столов.

К Максиму подбежал Юрьев:

— А где Игорь? Игорь живой?

— В порядке.

— Где он?

— Я его спрятал, там…

— Ладно, потом. Дай пушку! Скорей!!!

Передернув затвор, он направил дуло в сторону замка двери, за которой скрылся Леонид Михайлович, и выстрелил.

Из толстой двери, крашенной цинковыми белилами, вместе с замком со вставленным в него с той стороны ключом ураганом вышибло кусок диаметром в четверть метра, и дверь услужливо открылась.

Юрьев вбежал в «операционную» как раз в тот момент, когда на противоположной стороне ее хлопнула другая дверь. Леонид Михайлович исчез. Юрьев подергал ручку — дверь была закрыта.

На операционном столе лежал бледный как полотно Николай Алексеевич — Коля Самсонов, с синеватыми припухлостями под полуприкрытыми глазами.

Верхний край простыни, под которой он лежал, был пропитан кровью. Рядом стояли капельницы, по всей вероятности, с только что вырванными из вен больного иглами, из которых по катетерам сочился физиологический раствор. Коля дышал часто-часто и как-то поверхностно, словно боясь протолкнуть воздух в легкие. Он задыхался.

Юрьев осторожно приподнял пропитанный кровью край простыни и увидел сбоку на шее у Коли надрез, из которого сочилась кровь. Бежавший врач, вероятно, пытался перерезать ему горло, но он так торопился, что не смог попасть в сонную артерию. Юрьев прижал ладонью к ране неиспачканный край простыни.

Николай Алексеевич медленно открыл глаза и слабо улыбнулся:

— Не надо. Толя, — тихо сказал он, — не поможет. — И опять закрыл глаза.

— Коля, ты знал, что они готовили моего Игоря тебе в доноры?

Николай Алексеевич удивленно открыл глаза и отрицательно покачал головой. Потом, после некоторой паузы, собравшись с силами, он сказал:

— Мне говорили, что ждут какой-нибудь несчастный случай или смерть… Сегодня должен был умереть какой-то бездомный…

— Кто тебя так? Доктор?

— Да… Леня меня живым никому отдавать не захотел. Я им не нужен, но деньги. Толя, мои деньги… Без меня им их не получить.

— Коля, деньги за груз, за контейнеры с какими-то отходами, да?

— Не знаю… Этим занимался Марсель. — Коля закрыл глаза и замолчал. Говорить ему было все тяжелее. Юрьев схватил капельницу и, придвинув ее к Николаю Алексеевичу, нерешительно взял в руку иглу.

— Не надо. Толя. Бесполезно…

В «операционную» вошел Счастливчик.

— Повязал мазуриков, теперь они у нас не рыпнутся. Кстати, тот слон, которого ты в кабинете нокаутировал, кажется, помер. Думаю, инфаркт. А тот, что в меня стрелял, похоже, давно на игле. Я руку ему перевязал платком, а то до суда истечет кровью. Пушку его себе взял, а то мою пулей покорежило, когда он меня в кабинете «убил», — сказал довольный Петенька. — Это все он заварил с Игорем и с порошком? — спросил он Юрьева, показывая на Николая Алексеевича.

Юрьев отрицательно покачал головой.

— Они его в качестве коровы держали: у него деньги. Счастливчик, сделай что-нибудь, ведь он сейчас умрет!

Петенька склонился над Самсоновым, взяв его за руку и подвигая капельницу. Коля вдруг открыл глаза, слабо улыбнулся и снова закрыл их.

— Не надо, Счастливчик, ты же знаешь — бесполезно… Дай уйти…

Близоруко щурясь, Счастливчик попытался разглядеть Колю Самсонова; кто-то незнакомый, с окровавленной шеей, смертельно бледный и призрачный, из которого бесшумной рекой уходила жизнь, плыл у него перед глазами.

— Коля, кто тебя так? — Счастливчик осторожно положил руку ему на плечо.

Николай Алексеевич улыбнулся с закрытыми глазами.

Счастливчик обернулся к Юрьеву, в глазах его стояли слезы.

— Толя, а я ведь не верил ему… Коле Самсонову не верил.

— Ладно, Счастливчик, пойдем… Вот, возьми, еще можно на работе носить, но в Стокгольм за своей премией придется ехать в других. — Юрьев протянул Петеньке его изломанные «велосипеды» и повернулся к выходу.

— Юрьев, подойди, — едва слышно прошептал Николай Алексеевич.

Лицо его уже начинало приобретать синеватый оттенок.

Юрьев подошел к операционному столу и склонился к изголовью Николая Алексеевича, чтобы услышать его последние слова.

— Ты стал сильным, — после длительной паузы с усилием выдавил из груди Коля, — а я, видишь, деньги, дело прокля…

Дальше Юрьев не расслышал: Коля вдруг судорожно вытянулся, и что-то внутри него навсегда оборвалось.

Курчавая с проседью голова с теперь уже последней улыбкой раскрывшихся губ успокоилась на мраморном ложе.

— Что он говорил?

— Попрощался… Нам здесь больше делать нечего, — сказал Юрьев и направился к выходу.

В дверном проеме стоял Марсель: он держал за волосы Максима, приставив к горлу подростка скальпель.

— Пропустите меня к нему! Он мне должен сказать, — закричал он, горя полоумными глазами, — или я перережу ублюдку горло!

Дежурная сестра тайком досматривала свои незаконные сны на рабочем месте. Что делать, девушка только вчера вернулась с Черноморского побережья и была снаружи еще совсем шоколадная, а внутри — почти восторженная, так что работа, в частности, эти противные ночные дежурства со звонками, обрывающими чудесные сновидения на самом сладостном месте (за мгновение до!), утомительными уколами в дряблые задницы, кислородными подушками и «утками», еще не вошла ей в кровь, плоть и память, до полной глухоты отмытую в теплых лазурных водах от таких неэстетичных картин человеческих страданий.

Хорошо сегодня, в первое после отпуска дежурство, у нее было не так много работы.

Правда, один на отделении умер: какой то чердачно-подвальный подросток без родителей и дома.

Как ей повезло, что вместе с ней дежурил сегодня Леонид Михайлович — самый симпатичный и обходительный врач больницы! Без него ей бы пришлось самой возиться со «жмуриком» — это в первое-то дежурство, после бархатных южных вечеров в объятиях того восхитительного коммерсанта из номера люкс?! Бррр!

Головка медсестры покоилась на новой сумочке (подарок коммерсанта!), в которой лежала только что начатая книжка какого-то американца «Мертвец возвращается в полночь».

— Что за гадость вы читаете, Ляля! — сказал ей перед началом дежурства Леонид Михайлович, заглянув в название криминального чтива.

— А что надо, Леонид Михайлович?

— Возьмите, милочка, Достоевского. «Игрока», например…

— Достоевского я в школе проходила, а мне бы про любовь.

— Тогда «Темные аллеи» Бунина. Я вам принесу.

Очень интересный мужчина, ласковый и сильный, настоящий лев…

Хорошо, что санитары и труп увезли, и в палате прибрали… Бррр, заниматься «жмуриком», когда в уголках рта еще сохранился вкус шампанского? Нет уж, на этот раз увольте! Как там, в книжке? «Ровно без пяти двенадцать дверь в спальню мирно посапывающих Роджеров отворилась: на пороге стоял умерщвленный ими три месяца назад племянник булочника. Землистые губы его на фиолетовом с зеленоватыми пятнами лице медленно расползались, образуя подобие зловещей улыбки. Это была улыбка мертвеца.» Фу, какая гадость! Нет, лучше уж буду читать теперь про любовь-как его там? — Бунина… А? Что? Ну что еще?!

Кто-то теребил медсестру за рукав халата. С явным неудовольствием оторвав влажную щеку от ласковой кожи лайковой сумочки, она распахнула глаза: перед ней, бессильно оперевшись о стол своей прозрачной с голубыми прожилками рукой, стоял мертвец в чернильного цвета пижаме, тот самый, которого сегодня ночью санитары отвезли в морг.

— А-а!!! — пронзительно завизжала Ляля, поднимая на ноги весь контингент с персоналом на трех ближайших этажах, щелкой смятенного сознания выстрелив в потолок последней на сегодня мыслью: «Уж лучше бы сразу читала Бунина!»

Юрьев опустил ружье и посторонился. Счастливчик встал рядом с Юрьевым. Огромная пушка Марселя лежала у него в кармане, но он не шевелился, боясь, что этот скоропостижно утративший человеческие чувства под воздействием сверхдозы наркоман может в любой Момент зарезать подростка.

С застывшей на стеклянном лице улыбкой, дико озираясь по сторонам, Марсель, локтем сжимая Максиму шею, протащил его к столу, на котором лежало бездыханное тело. Прикрываясь подростком, к горлу которого был приставлен скальпель, уже до крови оцарапавший кожу, Марсель, скосив неестественно сверкающий глаз на стол, прошипел покойнику:

— Это мои деньги. Я, и только я их заработал. Я выстрадал их и так обильно полил их кровью. Отдайте мне мое… Зачем вы смеетесь? Что? Да мне плевать на то, что вы обо мне думаете. Где мои деньги, или я перережу вам глотку!

Платок, которым Счастливчик перевязал раненую руку Марселя, сполз на запятье, обнажая изуродованную ладонь и пальцы, на которых кое-где клочьями висела кожа. Юрьев уже где-то видел эту окровавленную руку: да-да, только здесь она была немного поменьше… И он вспомнил эти пальцы и эту ладонь:

«Медведь, оборотень, тот самый».

С мольбой в глазах он в отчаянье посмотрел на Марселя, словно прося того развеять свою чудовищную догадку и то страшное видение вдруг ставшего реальностью сна. И Марсель сам медленно перевел взгляд своих безумных, стеклянно отражающих «операционную» глаз на Юрьева. Раздувая крылья своего тонкого носа, Марсель вдруг скривил губы и улыбнулся, улыбнулся той самой дьявольской улыбочкой из ночного кошмара. И Юрьев понял, чье лицо было у комедианта в ватнике, изображающего из себя слепца…

— Оставь его. Он умер, — исподлобья глядя на Марселя, сказал Юрьев. Стрелять или не стрелять — такой вопрос для него уже не стоял. Теперь он был готов в любое мгновенье выстрелить.

— Умер? Не-ет, такие люди не умирают. Это невозможно. Николай Алексеевич, ведь вы мне скажете, где мои деньги? А-а, так вы решили со мной поиграть! Хотите, чтобы я повалялся у вас в ножках или потявкал на цирлах? — Марсель вдруг со всего размаха вогнал скальпель в горло Николаю Алексеевичу, с интересом заглядывая в его по-прежнему улыбающееся лицо. — Не прячьтесь от меня, не выйдет. Я же знаю, что вы с моими деньгами там, за этой вашей улыбочкой.

— Оставь его, он мертв! — крикнул Юрьев Марсель повернул к нему голову:

— Тихо, не мешайте слушать! Мне не слыш но! Он только что говорил, он что-то ответил мне… Он там, глубоко, и поэтому я плохо различаю слова… Но я проберусь к нему, только выверну вот это — он показал на труп Самсонова наизнанку.

Марсель медленно переложил скальпель в руку, которой он сжимал шею подростка, и, беззвучно смеясь, вытащил из кармана гранату, ту самую, которую Максим прихватил в Колином кабинете.

Подмигнув оцепеневшему Юрьеву, он оттолкнул Максима, который упал на пол у его ног. Потом медленно поднес гранату ко рту и вырвал зубами чеку.

— Ничего, сейчас мы посмотрим, что там у вас внутри. От меня ведь не спрятаться!

Рука с зажатой в ладони гранатой медленно опускалась на голову Николаю Алексеевичу. Сосредоточенный на движении собственной руки. Марсель дрожал, словно в ознобе.

Неотрывно глядя на Марселя, Максим начал отползать к выходу из «операционной».

— Я сейчас приду к вам. Приготовьте мои деньги, — шепнул Марсель в ухо Коле Самсонову и положил гранату рядом на стол, пристально вглядываясь в заострившиеся черты покойника.

— Атас!!! — крикнул подросток и выкатился из «операционной» в мертвецкую, хватая Юрьева и Счастливчика за рукава и тем самым выводя их из гипнотического состояния, в которое их, словно удав кроликов, погрузил свихнувшийся наркоман.

Влетев в мертвецкую, Юрьев и Петенька бросились на пол.

Не успели они еще с предусмотрительно раскрытыми ртами достичь сырого цемента, как что-то острое и горячее мощно ударило им в уши…

С трудом напрягая свои жаждущие только сна и покоя мозги, Игорь силился понять, где он находится, почему он не дома. Он смотрел на свои руки и не узнавал их: куда девались литые мускулы? Ноги его дрожали в коленях, и на миг ему даже почудилось, что это вовсе не он, а кто-то другой и что его душа, всю ночь путешествовавшая где-то с птицами, по ошибке вернулась в чье-то чужое тело.

Определенно здесь был туалет, и, судя по отсутствию писсуаров, женский. Но что он делает в женском туалете? А может, все это ему продолжает сниться?

Игорь взял себя за нос двумя пальцами; нос оказался на месте. Если бы это был сон, то носа там вполне могло бы и не быть. Слабой дрожащей рукой он почесал затылок и сразу устал.

«Вот тебе на! — думал он. — Да я же заболел. Перетренировался, что ли… Ба, да я ведь проспал охоту! Всё, уехали без меня. Но где Же я? На дом Николая Алексеевича что-то не очень похоже…»

Цепляясь руками за стены, Игорь вышел на полусогнутых в коридор. Далеко впереди него за столом спала какая-то женщина в белом халате и медицинской шапочке. Вдоль стен были двери с номерами над ними, и, главное, там, где он теперь находился, здорово пахло медициной.

«Да я же в больнице! Но я ли это? И почему в больнице? Что было вчера? Так, вспомнил: Леонид Михайлович забрал меня вчера вечером с тренировки и повез к Николаю Алексеевичу. Там меня ждал отец. Рано утром мы должны были ехать на охоту. А где я лег спать? Не помню. Сначала ехали по городу, потом свернули на шоссе; Леонид Михайлович угостил шоколадными конфетами и кофе из термоса. А дальше, дальше… Нет, не помню».

Дошлепав босыми ногами по линолеуму до столика сладко сопящей медсестры Ляли, он уперся руками в стол, переводя дыхание и собираясь с силами для решающего штурма, как русская армия после мучительного перехода через Альпы.

— Скажите, пожалуйста, где я? — теребил он за плечо медсестру, которая не желала просыпаться и только вкусно чмокала лиловыми губами.

Наконец она подняла голову и уставилась на него, открывая рот и все больше округляя глаза. Пауза продолжалась не более секунды, а потом в мерной больничной тишине включилось нечто, подобное милицейской сирене.

Юрьев лежал на животе, закрыв затылок руками, когда из «операционной» вслед за взрывной волной в мертвецкую ворвались языки пламени и дыма. Юрьев сначала ничего не видел и не слышал. Потом он почувствовал, что кто-то трясет его за плечо.

— Надо делать ноги! — в самое ухо кричал ему Максим.

Мертвецкая заволакивалась едким дымом. Петенька сидел рядом на полу и только немо, как рыба, открывал рот. Юрьев схватил его за плечо и стал поднимать.

— Вставай, Счастливчик! Надо отсюда выбираться, иначе задохнемся.

Счастливчик все так же открывал рот, то ли проверяя работу челюстей, то ли пытаясь изречь что-нибудь гениальное по поводу этого теракта против элементарного здравого смысла.

Юрьев оставил Счастливчика Максиму, а сам бросился к плененным санитарам и Голиафу.

Ласковый с Блондином, кашляя, жались друг к Другу, как две бедные сиротки в логове людоеда Блондин плакал. Рядом с ними, раскинув свои могучие, некогда всегда готовые к употреблению руки лежал Голиаф. Он был мертв.

Осколок гранаты угодил ему между глаз как раз в тот миг, когда он, грозно разорвав тенёта, собирался голыми руками свести счеты с двумя козлами и щенком, испортившими ему всю игру. Перед смертью Голиаф не мучился и не терзался бесполезными, с точки зрения его аналитического ума, угрызениями совести. Он даже не успел подумать о той горе «бабок», которые уже просились в его карман, но вдруг утратили свое хождение, поскольку на том свете расплачиваться предстояло совсем другим эквивалентом. Он умер сразу — просто и беззвучно, как рядовой великой армии прагматиков.

— Вставайте, орлы! — крикнул Юрьев вжимавшимся в стенку санитарам с уголовными наклонностями. — Если: есть желание продолжать существование — с вещами на выход.

— Только доктора прихватите и того, толстого, — к Юрьеву подошел Счастливчик, продолжавший кричать по причине легкой контузии головы. — Оба, конечно, покойники, но хотелось все же избежать досрочной кремации, которая не позволит произвести вскрытие и выяснить, а была ли, собственно говоря, у несчастных совесть?.. Старик, ты вернул меня к жизни! — сказал Петенька, указывая на измученные «велосипеды», криво сидящие на широкой переносице, над которой уверенно возвышалась лиловая шишка.

Петенька развязал плененных санитаров, которые тут же принялись выполнять волю победителей: вцепившись в халат Голиафа, волоком потащили его к выходу.

Стороной обойдя равнодушных покойников, которым было хорошо, ибо они единственные здесь не кашляли, Максим пробрался к Юрьеву и Счастливчику, осторожно ощупывая собственное тело, словно не веря, что оно после такого взрыва все еще цело.

— Сейчас сюда прибегут, и еще не известно, как для нас все это обернется, крикнул Юрьеву Петенька.

— Надо делать ноги, иначе заметут, — солидно поддержал Счастливчика подросток. — Таких дел наворотили — никто не поверит, что мы тут ни при чем. Как пить дать, по судам затаскают. Бежим отсюда; заберем Игоря — и в разные стороны.

И Юрьев сразу вспомнил о сыне.

— Так что с ним? Живой? — спросил он Максима.

— Живее всех живых! Правда, спит так, что пушками не разбудишь!

— Где он?

— На третьем этаже, в туалете. Я его туда отволок, а сам — на его место под простыню, с пушкой. Пусть, думаю, только откроют!

— Давай туда — крикнул Юрьев и потянул Счастливчика вслед за стремительно исчезнувшими санитарами.

— Ну уж нет, нас не должны здесь видеть, и, значит, та дорога — в погибель. Поэтому в новую жизнь мы войдем узкими вратами, — сказал Петенька. — В «операционной» я видел дверь. Наверняка она ведет к свободе. Разве ты. Юрьев, не видел ее?

— Видел, но ведь там пожар и, как ты сам понимаешь, обезображенные тела. Кроме того, та дверь закрыта.

— Не бойся. Юрьев. Главное — не смотреть по сторонам, а дверь мы откроем. И он показал компании пушку Марселя.

— Ты прав, Петя. Ведь если мы пойдем по туннелю, то неизвестно еще, выйдем ли на свет Божий.

— Идите за мной. Только прикройте лица пиджаками и задержите дыхание. напутствовал их Петенька.

Когда, прикрыв головы одеждой, они собирались уже войти в операционную, со стороны туннеля послышались многочисленные голоса и топот: кто-то приближался к мертвецкой.

Петенька решительно вошел в объятую синеватым пламенем операционную.

— Толя, а дверь-то не заперта! — крикнул он идущему сзади Юрьеву.

Игорь отшатнулся от медсестры Ляли, ни с того ни с сего вдруг возопившей дурным голосом уличной торговки пирожками, и, потеряв равновесие, рухнул на пол всеми своими хрустальными на данный момент костями.

Уже из палат воровато выглядывал испуганный контингент, разбуженный криками сестры. Больные, однако, пока не отваживались открыто выйти на бой с нечистой силой; они лишь мужественно проводили рекогносцировку на местности, держа на всякий случай за спиной крепкие тылы из полупарализованных и ненароком заговаривающихся однополчан.

Игорь окончательно проснулся. Ему стало ясно, что он действительно в больнице и что, если иметь в виду руки, ноги и прочие части тела, он — это в самом деле он, только предельно исхудавший и ослабленный, а совсем не чья-то немощная оболочка, случайно подвернувшаяся его душе на пути из варягов во греки.

Игорь не любил больниц, которые лично для него всегда были связаны с утратой каких-нибудь второстепенных органов, например, аппендикса или гланд; это было больно и как-то унизительно.

Поднявшись с пола, он, по-моряцки широко расставляя свои, вдруг ставшие чужими, ноги, щелкая и скрипя суставами, побежал прочь от медсестры — в сторону лестницы, надеясь выскочить из пропахшей карболкой «мышеловки» прежде, чем его схватят за шиворот доктора и что-нибудь отрежут для профилактики.

Как в страшном сне, опасаясь погони и поэтому перепрыгивая через ступеньки с риском в любой момент стать действительным пациентом сего гуманного учреждения, он скатился на первый этаж. Наверху уже все пришло в движение: по этажам бегали люди, хлопали дверями и тревожно кричали: «Пожар!»

«Вот сейчас меня поймают и обвинят в поджоге!» — лихорадочно думал он, пытаясь открыть дверь на улицу, которая оказалась заколоченной. Рядом было разбито окно, но, во-первых, ему не хотелось возиться с рамами, а во-вторых, у него не хватило бы сил взобраться на довольно-таки высокий подоконник.

В этот момент какие-то черные тени стремительно бросились наверх из-за приоткрытой подвальной двери. Игорь, вздрогнув и забыв от страха сделать вдох, посторонился, чтобы дать им дорогу, но одна из теней метнулась к нему. Подросток вскрикнул, инстинктивно загораживая лицо от неминуемого удара, и нападавший, навалившись сверху, смял его тело до хруста в суставах.

— Игорь! — шепнула тень знакомым голосом. — Сынок!

С недоверием вглядываясь в этого пропахшего пепелищем, черного от копоти и абсолютно лысого человека с кровоподтеками на счастливо улыбающемся лице, Игорь пытался узнать своего отца.

— Папа, ты был на охоте? — наконец спросил он Юрьева, заметив в его руке ружье, знакомое еще по зимней охоте.

— На охоте.

— На кабанов ходили? Подстрелил чего-нибудь?

— Бог миловал…

— А что у тебя…

— С головой?

— Да. Попал в аварию?

— Нет. Просто аллергия на кабанов.

— Но почему вы ездили без меня? Мест не хватило?

И тут Игорь с удивлением узнал в одном из «охотников», стоящих рядом, Максима, такого же черного и дымного, как отец. Третьим был дядя Петя Счастливчик, который вообще-то никогда не был охотником.

— Привет, Макс! Тебя тоже приглашали на охоту? — Игорь протянул руку Максиму.

— Нет, я без приглашения. Скорей, по зову сердца, — с усмешкой пожал плечами Максим.

— Ты не знаешь, что это со мной стало? — продолжал, не вдаваясь в подробности, Игорь. — Вчера вечером шестьдесят килограммов от груди жал, а сегодня руки поднять не могу.

— Что? Вчера?!

— Да. А ты что, не помнишь, как сам вес на штанге устанавливал?

— Ну, парень, и силен же ты спать! — заключил Счастливчик, и Максим засмеялся, внезапно осознав, что все кончилось.

— Все на выход! — сказал Счастливчик и, навалившись плечом на входную дверь, выдавил ее на улицу.

— Давай к «лимузину»! Петька, быстрее! Заводи! — стонал Юрьев, боясь свихнуться от счастья и едва удерживая в груди радость, бьющую огромными крыльями и рвущуюся из клетки на волю.

Счастливчик завел свой времен Куликовской битвы «москвичек», смертельно харкающий и мучительно скрипящий, который, хотя бы из уважения к бессмертному отечественному железу, стоило, пожалуй, занести в книгу рекордов Гиннеса и потом с чистой совестью отправить на свалку.

Не обращая на них никакого внимания, на больничном дворе суетились люди в белых халатах и немногочисленный контингент только что продравших глаза больных, забинтованных преимущественно в верхней части и по этой причине — от греха подальше! — покинувших свои прокисшие палаты с тайной уверенностью в том, что если кто-нибудь сегодня и сгорит, то только не они. Люди с усердием искали, где, собственно говоря, этот самый пожар.

— Юрьев, а ты заметил, что тачки-то красной нет во дворе?

— Узрел, Петенька. Уехал наш доктор…

— И второй машины нет — «мерседеса», — сказал Максим.

— «Мерседес» — машина Марселя, но… — начал было Юрьев и замолчал.

— Ладно, доктор уехал, — сказал Счастливчик, — это мы понять можем. Но вот хотел бы я знать, кто уехал в «мерседесе», если его хозяин двадцать минут назад катапультировался на Луну?

— Не нравится мне это, — сказал Максим. А Юрьев, сидя на заднем сидении, только счастливо щурился на солнце, обнимая за плечи сына. Уже отключившись от всего сущего, от плывущих мимо домов с жарко освещенными крышами, от товарищей, радостно и возбужденно переговаривающихся в узком, изъеденном временем салоне, он безнадежно тонул в ласковых волнах безмерного личного счастья.

Навстречу им с пронзительным визгом проехали две пожарные машины. Счастливчик выехал с больничного двора и повернул к проспекту.

— Прячь пушки! — сказал Счастливчик товарищам и притормозил.

Вернувшись из своих бездонных морей, Юрьев увидел, что им с обочины жезлом сигналит милиционер. Рядом с ним, прислонившись к желтому милицейскому УАЗу, стояли еще трое. Петенька открыл дверь и собрался выйти из автомобиля, но милиционер сам подошел к ним.

— Сержант Волков, — приложил он к козырьку ладонь. — Из больницы едем?

— Да вот, парня забрали, — энергично начал Счастливчик. — Лечиться больше не хочет.

Сержант вопросительно посмотрел на Игоря. Игорь только хмыкнул и кивнул головой. Тогда сержант медленно перевел взгляд на Юрьева, который продолжал глупо улыбаться, ерзая на помповике. Сержант недоверчиво оглядел его помятую, с желтыми разводами перезревших синяков физиономию и коротко сказал:

— Выходи.

— В чем дело, сержант? — возопил Петенька, прекрасно понимая, что, если Юрьев сейчас поднимется, милиционер сразу увидит ружье и что-либо доказать судьям в народном суде, дабы хоть отчасти смягчить приговор, будет уже невозможно.

— Выходи, я сказал. Ты, — милиционер указал пальцем на Юрьева и, отойдя на шаг, помахал своим товарищам, чтобы те подошли.

— Да в чем дело? — кричал Петенька. — Зачем ему выходить? Человек сына домой везет. Он — полярник, дома полтора года не был, с тех пор как ураганом оторвало его льдину и унесло в бескрайние просторы Ледовитого океана. Теперь ему орден будут вручать. Что вам, физиономия его не понравилась? Так он с лестницы упал, когда лампочку вкручивал.

— На льдине, что ли, вкручивал? А потом его под ноль белые медведи постригли? — ухмыльнулся сержант. — И вы все выходите. Проверка документов. Тут в больнице пожар. Сообщили, что какие-то посторонние люди проникли в морг.

— Покойников воровать? — съязвил Счастливчик.

— Попридержи язык, разговорчивый. Ну, я же сказал: выходи! Щас посмотрим, что вы за фрукты.

Счастливчик, чертыхаясь, выбрался из «лимузина» в надежде как-нибудь заговорить сержанта и все же избежать обнаружения тайного арсенала представителями компетентных органов.

— А, это опять вы! — крикнул Счастливчику подошедший к ним лейтенант — тот самый, который пропустил их этой ночью через заслон у Тучкова моста. — Ну как, уже доложили о выполнении на Литейный, четыре? А ордена вам вручили? — весело балагурил он.

Услышав знакомое заклинание с магической в условиях криминальных кругов Питера четверкой на конце, сержант немного смутился и стал чесать свой затылок.

— Ты что, Волков, своих героев не узнаешь? — Лейтенант хитро подмигнул Петеньке, который, ухватившись за предложенную ему лейтенантом Кенарем игру, как за соломинку, уже предчувствовал вкус очередного чудесного хепи-энда.

Торжественно раздувшись жабой. Счастливчик посуровел.

— Ты же понимаешь, брат, — обратился он к лейтенанту, солидно качая головой, — мы — бойцы невидимого фронта и нам, естественно, огласка ни к чему. Там, — Петенька показал пальцем вверх, — этого не прощают. Вот, пацана встретили. Выполнял спецзадание в логове врагов народа. Сейчас едем к САМОМУ — доложить о выполнении, а потом — ордена, благодарность всего населения, белый костюм, Золотые Пески, шампанское со льдом и разведенными танцовщицами на коленях… Шучу, конечно, но дело у нас нешуточное, это уж точно.

— Пропусти их, Волков! — смеялся лейтенант. — Я их знаю: это бойцы невидимого фронта с высшим цирковым образованием.

— Но ведь в больнице пожар, товарищ лейтенант, а я чувствую, от них вроде дымком тянет! — сказал сержант, скорее защищаясь, чем нападая.

— Это мы на работе горим, товарищ сержант! Горим, не жалея себя, как бикфордовы шнуры! — подмигнув лейтенанту, торжественно сказал Счастливчик и вновь торжественно надулся жабой.

— Да пропускай же ты этих… шнурков! — хохотал лейтенант, схватившись за живот. — Это же придурки, Волков, разве не видишь?

Сержант плюнул и, тихо буркнув себе под нос: «Сам ты придурок. Кенарь!» пошел прочь к УАЗу от хохочущего по-ребячьи заливисто лейтенанта.

— Ну, как знаете, дело ваше, начальник, — сказал он не оборачиваясь.

— Что, Толя, штаны промочил? — подал голос Счастливчик, когда УАЗ с милиционерами пропал из поля зрения в зеркале заднего вида.

— Не успел, Петенька.

— А я, признаться, уже почувствовал неприятное расслабление в области мочевого пузыря… Но бывают же дураки на свете! Что бы мы без них делали? А, Юрьев? — восхищенно говорил Счастливчик, стараясь выжать все, что было возможно выжать из старой колымаги.

Юрьев с Игорем вышли из метро на Гражданке.

Громыхали трамваи. Троллейбусы, срывая зеленую искру, щелкали своими большими усами в местах стыка электропроводов. Гудели автомобили и, красуясь друг перед дружкой зеркальными капотами, спешили занять место у светофора.

На площади перед метро унылые краснолицые тетки продавали жареные сосиски в цементе позавчерашней выпечки, на которые не клевали даже дети. Ясно сознавая всю безнадежность данного предприятия, тетки мечтали о пивных киосках и рюмочных, где бы жизнь бойко кипела от зари и до зари, наполняя разноцветным хрустом их безразмерные косметички, заменившие собою ограниченные пространства кошельков.

Черноусый кавказец, тот самый Бармалей-свежеватель, во все горло зазывал платежеспособное население с утра пораньше отведать шашлыков с пивом:

— Барашек только вчера бегал! Подходи, пальчики оближешь!

Юрьев подошел к Бармалею:

— Ну, где твой барашек? Нет, ты мне Свинину не показывай, где барашек?

— Нету, дорогой, — сказал Бармалей, разводя руками и пряча от Юрьева глаза.

— А в пятницу был. Живой. Я помню, как ты его…

— В пятницу был, а теперь нету. — И Бармалей сокрушенно покачал головой. — Украли… Совсем плохо. Теперь хороший шашлык никак не сделать! Нет ягненка, как торговать буду?! Хочешь, из свинины тебе сделаю? Э-э, не хочешь! Вот все вы так: вам только барашка подавай, а где я на всех возьму?

На Игоря, который шел по улице в больничной пижаме и одних носках, по-барски дарованных ему Максимом, никто из прохожих не обращал никакого внимания: уже несколько лет, как до формы одежды простого советского прохожего в этой удивительной стране никому из сограждан, насмерть заеденных бытом, не было дела.

— Сынок, пройдемся хоть немного пешком, — сказал Юрьев, осторожно неся под пиджаком помповик, стволом засунутый в брюки.

— Но я же в носках… Ума не приложу, как я очутился в больнице и где моя одежда, где мои кроссы и кожаная куртка с джинсами? Папа, почему меня положили в больницу? Что со мной произошло?

— Перетренировался, Игорек, — сказал, глядя перед собой, Юрьев.

— Ладно, скажи правду: что со мной произошло? Ведь вы с Максимом и дядей Петей пришли в эту больницу с ружьем не просто так. Ведь что-то нехорошее должно было произойти, да? Сколько я спал?

— Денек провалялся.

— Папа, я же умею читать. В газете, которая висела на стенде у метро, я увидел, какое сегодня число: я спал десять дней! Что со мной произошло???

— Успокойся, Игорь, теперь все позади. Поехали скорее, тебя ждет мама, сказал Юрьев, крепко беря за руку сына и запрыгивая на заднюю площадку троллейбуса.

Когда они уже подходили к дому, кто-то поднялся со скамейки в парке, аккуратно занявшем четырехугольное пространство, ограниченное «кораблями» двенадцатиэтажек. Человек пошел им наперерез.

— Вон мать нас встречает. Сейчас будет ругать, — с улыбкой сказал Игорь.

Ирина с вытянувшимся за эти два дня лицом и воспаленными глазами быстро подошла к Игорю и молча прижала его голову к груди.

Она хотела что-то сказать, но слова не шли, и она только часто и глубоко дышала, уткнув лицо в курчавую макушку сына. Потом Ирина подняла лицо к Юрьеву, покорно стоящему в стороне, и спросила:

— Чего вы так долго? Я вас еще ночью ждала.

— Почему ночью? — спросил, в свою очередь несколько удивленный таким вопросом, Юрьев.

Ирина вдруг впервые за последние дни улыбнулась:

— Я ведь только вчера вечером от слепой приехала. Она мне говорит: «Все, езжай домой встречать своих. Вымолила ты их, матушка!» Мне сразу так легко стало, и я домой поехала. В квартиру вошла как раз, когда ты позвонил. Сначала все в кухне сидела, в окно на дорогу смотрела… А часы все тикают, тикают. Потом сосед за стенкой кричать стал: он там с дружками что-то празднует. Чувствую, сидя на одном месте, не выдержу ожидания. Вышла на улицу, вот, даже одеяло с собой взяла. Знаешь, Юрьев, на улице ждать легче.

— Ну, я пойду, Ира…

— В таком виде пойдешь? Да тебя же в метро не пустят!

— Да нет, пустили вроде, когда сюда ехали.

— А теперь не пустят. Нет, Юрьев, ты видел себя в зеркало? — Ирина внезапно засмеялась, пряча лицо в шевелюру сына.

— Нет, а что? — спросил, улыбнувшись, Юрьев.

— Ты теперь на ковбоя похож, помнишь, из «Великолепной семерки»? Юл Бриннер — так, кажется, звали артиста. Лысый и очень… мужественный. Ну, пошли домой.

Юрьев сидел за столом. Не имея возможности произнести хотя бы слово туго набитым ртом, он молча, с жадностью поедал макароны с сосисками. Игорь не отставал от отца. Ирина просто сидела за столом и, вскинув брови, поражалась скорости поглощения пищи и полному отсутствию предела насыщения изголодавшихся желудков.

— А вам плохо не будет? — спрашивала она смеясь.

За стеной, в соседней квартире, шла гульба. Там что-то надсадно кричали, пели и потом долго похабно матерились, то и дело тяжело стуча им в стену. Юрьев даже слышал отдельные фразы: кто-то звал свою ненаглядную поскорее… Далее следовала невыносимая похабщина.

— Не обращай внимания. Юрьев. Это сосед, ну тот, который в последний раз, когда ты был здесь, стоял с тобой на лестничной площадке… С компанией гуляет. И как его только тут прописали? Хотя, конечно, отсидел свое — имеет право.

— Это он тебе так? — удивился Юрьев.

— Я тебе говорю, не обращай внимания. Он пристает иногда по пьяной лавочке… Но ведь я женщина здоровая, так что отпор хулигану могу дать, — говорила она, нервно улыбаясь и как бы оправдываясь перед Юрьевым.

Юрьев перестал жевать, отставил тарелку и встал.

— Да, непорядок…

— Толя, я прошу тебя, не ходи туда, слышишь? Они погуляют и успокоятся. Умоляю тебя, Юрьев…

— Они успокоятся, но лишь до следующего раза. Увы, это патология… Ну-ну, не волнуйся так, Ира, я просто попрошу их гулять потише.

— Юрьев, они тебя убьют!

Взяв вскочившую Ирину за плечи и со спокойной ухмылкой усадив ее за стол, Юрьев смешно округлил глаза:

— Кого? Меня?! Игорь, успокой мать. Я сейчас приду. — Он похлопал сына по плечу. — А ты, Ирина, завари чай. Мне — покрепче.

Ирина хотела что-то еще сказать, но только покачала головой и вдруг заплакала, прижав к лицу ладони.

— Я быстро! — сказал Юрьев и вышел.

— А, мужик! — пьяно сказал сосед Валера, распахнувший перед ним дверь квартиры.

— Войти можно?

— Входи, пока не внесли! — И вся компания гнусно загоготала.

В грязной, насквозь прокуренной комнате вокруг пластикового кухонного стола, по всей видимости доставленного сюда со свалки, сидело еще трое пьяных гостей. Стол был уставлен всевозможными пузырьками и бутылками, немытыми стаканами и разнокалиберными тарелками с высохшими холодными закусками, вышедшими из употребления более сорока восьми часов назад и обильно сдобренными пеплом.

— Во, братва, сам пришел. Я его шугнул тут намедни, чтоб не клеился к моей бабе, а он опять у нее сидит. Думаю, пора восстановить справедливость.

— Восстанови, Валера! — вопили собутыльники. — Сегодня же! — веселилась братва.

— Минуточку, — спокойно сказал Юрьев, — все те слова, которые я только что слышал из-за стены, они, надеюсь, адресовались не вашей соседке? — И Юрьев указал на стену, за которой помещалась Иринина «хрущевка».

— Во дает лысый! — загоготал сосед. — Ей, ей, моей ненаглядной, а кому ж еще.

— Вопросов больше нет, — сказал Юрьев, глядя себе под ноги, и расчетливо пробил глупо улыбающемуся и дышащему трехдневным перегаром Валере левой снизу в челюсть, вытягиваясь при этом в струнку и почти вставая на цыпочки.

Левая рука помнила свою работу: сосед сначала резко откинул назад голову, потом качнулся вперед и упал Юрьеву на грудь. Пытаясь зацепиться за Юрьева, Валера как-то тихо и безнадежно сполз на пол.

Зло вспыхнув глазами и предвкушая легкую поживу, братва с готовностью повскакивала со своих табуреток.

Не сходя с места, Юрьев все так же спокойно вырвал своей левой рукой справа из-под мышки помповик и передернул затвор.

— Ну что, пошумели? Теперь я пошумлю! — и, наведя ствол в самый центр стола, он спустил курок.

Выстрелом, подобным пушечному в ограниченной кубатуре чахоточной «хрущевки», с открытого настежь окна сорвало липкую занавеску, а «праздничный» стол со всем вонючим содержимым разнесло вдребезги.

— Ну, погуляли, братва, и будет. Пора по домам. Сорок пять секунд — подъем! Выходи строиться! — кричал Юрьев лежащей рядом с обломками стола насмерть перепуганной компании.

Он еще раз передернул затвор, и братва, вращая обезумевшими от неожиданности глазами, с готовностью повскакивала на ноги.

— Я теперь там (Юрьев показал рукой на стенку) живу. Думаю, больше вас здесь не увижу. Правильно думаю?

— Верно, мужик, — мотнул головой один из братвы и спиной двинулся к выходу, не сводя глаз с Юрьева и вытирая рукавом с лица кровь — результат покаянно брызнувшей стеклом початой бутылки водки.

— Я не люблю вас, — сказал Юрьев, — поэтому прошу больше мне не попадаться. Братве, мгновенно протрезвев, выскочила на улицу и, не оглядываясь, наперегонки устремилась вдаль.

— А тебе, тухлый мой соседушко, неделю на сборы и обмен. Через неделю увижу здесь — приведу приговор в исполнение. — Юрьев кивнул на помповик. — И народ мне только скажет спасибо. Веришь?

Валера испуганно закивал головой: Извини, брат, я не знал. Ошибся, исправлюсь… Во! — с угодливой улыбкой он протянул Юрьеву передний зуб результат его удара. — Вылетел, а я уж хотел идти вырывать! Ну, спасибо! — И Валера гаденько захихикал, словно приглашая соседа разделить свою большую радость.

На пороге Юрьев обернулся.

— Неделя. Уяснил?

— Уяснил, уяснил, начальник!

Вернувшись от соседа со словами: «Ничего страшного, у них там шкаф упал!» Юрьев неожиданно наотрез отказался от бутылки вина и закончил обед горячим чаем, невозмутимо его прихлебывая под неотрывными взглядами изумленной Ирины и смеющегося Игоря.

После обеда он засобирался к себе домой, но уже успокоившаяся и повеселевшая Ирина тоном, не терпящим возражений, сказала:

— Юрьев, я тебе уже постелила, тебе надо поспать… И, кроме того, кто в следующий раз там, — Ирина показала рукой на стенку, за которой теперь стояла гробовая тишина, — шкаф уронит?

Юрьев только пожал плечами.

— Юрьев, останься. Игорю нужен отец…

— А тебе нужен муж? — нагловато спросил Юрьев, осовевший от обильной еды.

— У меня уже есть.

— И кто он?

— Дурак, — сказала она, грустно улыбнувшись, и отвернулась к окну, боясь обнаружить слезы.

Юрьев спешил на Московский вокзал. Поезд Крестовского уходил около десяти часов утра.

Юрьев был одет в тщательно отутюженный серый костюм в полоску и новые черные туфли (Ирина настояла). Белоснежная сорочка небрежно подчеркивала красноватый загар его крепкой шеи. Даже легкая желтизна вокруг глаз (последствия синяков) и глубокий порез на щеке не нарушали спокойной законченности лица уверенного в себе человека. В руке он, нес тяжелый сверток.

Петенька стоял у своего вагона.

— В чем дело, Петя? — тревожно спросил Юрьев.

— Контейнеры ушли в неизвестном направлении…

— Как ушли?! Ты что, ничего не сообщил городским властям? Но хотя бы в прокуратуре ты был?

— Везде был. Всем сообщил. Вот, смотри, заметка в «Вечерке».

Юрьев быстро пробежал глазами коротенькую статью, в которой сообщалось, что в Питерском порту находится иностранное судно с опасным для жизни и здоровья соотечественников грузом…

— Все правильно, Петя. Ну и что?

— А то. Вот тебе другая заметка. Опровержение… — И Петя протянул Юрьеву следующий номер «Вечерки», где редакция приносила свои извинения читателям и капитану иностранного судна за ту дезинформацию, которую она преподнесла своим читателям в прошлом номере по вине отдельных недобросовестных сотрудников, которые, к счастью, уже уволены.

— Почему, Петя?

— Я же тебе говорю: груза на судне уже нет. Никаких документов, подтверждающих его существование, тоже нет. Данные о нем на таможне отсутствуют, как будто он испарился или невинной птичкой улетел к месту назначения. Вообще ничего нет. Даже этого. — Петя показал Юрьеву остаток порошка. — В прокуратуре сначала заинтересовались, а потом сказали, что сами как-нибудь позвонят, когда надо будет. На Литейном, четыре, не поверили: мол, не сам ли я этот порошок зловредный сотворил в лаборатории, чтобы прославиться. Будто я сумасшедший какой-то и ради славы бренной храм сжечь могу. В городской администрации вообще не приняли. Чиновники сказали: идите в ГорСЭС, потому что порошки, грызуны и тараканы-это по их части…

— Но в газете-то поверили. Ведь напечатали…

— В то же утро, Толя, когда мы расстались, я проводил домой Максима и пошел по редакциям. Везде с интересом слушали, но печатать отказывались, пока не проверено. В «Вечерке» взялась одна моя хорошая знакомая, пристроила заметку. Теперь она безработная… А я ведь, дурак, думал, что стоит только сообщить им обо всем этом, как сразу же десять тысяч одних только представителей «компетентных» органов…

— Значит, нет груза, Крестовский?

— Значит, нет.

— И искать не будут?

— Не будут. Зачем искать то, чего нет?

— Скоро начнут умирать люди, так, Петя?

— Ну, не скоро, а недели так через две, может, и через три. Так что есть время в Америку смыться.

— Брось, ведь это страшно, Крестовский, это…

— Нет, Юрьев, гораздо страшнее, чем ты думаешь.

— Значит, все зря, Петенька? И эти люди, которые заказали музыку, теперь сыграют нам похоронный марш? — У Юрьева от волнения дрожал голос.

— Пойми, Юрьев, ты и я — мы здесь, по эту сторону, а все они, вместе с их властными полномочиями, их правом пускать или не пускать, давать или не давать, вкупе с этими чудесными докторами Леонидами Михайловичами, продажными Игорями Сергеевичами, сумасшедшими Марселями, крутыми Витями и даже безобидными Николаями Алексеевичами, — по ту. И пусть они меня лучше убьют здесь, по эту сторону, чем я уйду отсюда и перейду к ним. Для них ведь нет ничего святого. Они не верят в человеческую душу, они не верят в Бога и в его Суд, и они ничего не боятся. Юрьев, они все-сумасшедшие. Их нужно остановить. Нет, не то, их нельзя остановить. Их можно только истребить…

— Нет, Петя, ты, ей-Богу, какой-то пожилой ребенок. Но разве это твое дело? Разве ты Бог, чтобы карать их: «Мне отмщение, и аз воздам!»? Оставь ты их, Счастливчик. Ведь мир именно так и устроен. Разве ты не знал, что ложь и насилие в нем побеждают чаще, чем правда?! Уж не хочешь ли ты сказать, что, в мире до вчерашнего дня торжествовала добродетель, а не обыкновенный порок?.. Уймись. Ведь дело тут не в пороках мира, а в тебе, Петенька: у тебя есть способ противостоять им. Ты можешь не принимать их игры, можешь оставаться в стороне и, значит, не мараться. Спаси себя сам, потому что и «ради одного праведника город сей сохранен будет».

— Ты в чем-то прав. Толя… Но они считают меня попкой, дураком на нитке, бараном, который обязан вписаться в их систему, чтобы удобнее было дергать и стричь. Обидно, Юрьев. Я — не дурак на нитке и меня нельзя стричь. Поэтому пусть лучше они попробуют содрать с меня шкуру! И если я не выйду на них, пусть даже в одиночку, то все они, гадко хихикая и с удовольствием потирая ручки, будут во веки веков учить нас, что все продается и все можно купить. Но меня-то им не купить. Ведь нас, Толя, нельзя купить, верно?

— Верно, Счастливчик…

— Прости за пафос, но я готов умереть. Только я знаю, что у них в руках, и, значит, только я могу защитить теперь всех остальных.

— Ладно, Счастливчик, успокойся. Какая муха тебя укусила? Ты просто обиделся, что тебе не поверили. Поверили, уверяю тебя, только правда твоя пришлась им не по зубам, вот они и развели руками. Разве тебе не ясно, что если бы там, на самом верху, только пожелали победить этот беспредел, то все было бы сделано за одну ночь. Просто им так выгодно: они с этого имеют. Они все с этого имеют: и те, кто грабит или убивает, и те, кто охраняет или пресекает. Они — как две стороны одной медали. Единство и борьба противоположностей. Только я переставил бы: борьба и единство противоположностей. Все по науке, дорогой мой Петенька. А мы — мы только заложники в собственной стране, бараны, как они любят выражаться. Мы, Петруша, мясо, которое, когда только им будет нужно, пойдет на стол…

— Я знаю. Юрьев, и поэтому…

— Нет, Крестовский. Знание не обязательно предполагает действие. Может быть, оно как раз предполагает бездействие, мудрое и достойное.

— Но разве ты бездействовал, когда они взяли твоего сына, прости меня, на мясо? Ладно, Юрьев, не будем больше об этом. Я уже все решил.

— Куда же ты едешь, Крестовский?

— Пока до конца не знаю… Вчера мне удалось познакомиться с одним из рабочих порта, у которого в ту памятную ночь была смена.

Поставил ему пару бутылок. Ну, он и рассказал, как грузили контейнеры; хозяин груза, говорит, прилетел на шикарной тачке вместе с каким-то большим начальником из органов; кричали: «Груз государственной важности!», совали всем наличные, лишь бы побыстрее. Говорит, что контейнеры поставили на две железнодорожные платформы и вывезли из порта. Он мне после второй бутылки и наколку дал, куда повезли, — Петенька вдруг поднял голову и, улыбнувшись, помахал кому-то рукой.

Юрьев обернулся и увидел спешившую к ним Ксюшу. Теперь он вспомнил, где ее видел: у себя в институте, в профкоме.

— Здравствуйте! — сказала она, грустно улыбнувшись.

— Здравствуйте, Оксана Николаевна, — сказал Юрьев и посмотрел на Петеньку, который вдруг смутился.

— Петр, вы уезжаете? Куда? Зачем? Что-то случилось? — с нотками тревоги в голосе спрашивала Оксана Николаевна, морща лоб.

— Спасибо, — сказал неотрывно смотрящий на нее Петенька.

— За что спасибо?

— За то, что пришли и… за Петра.

— Не понимаю…

— Просто Петр, Оксана, означает камень Мне это важно, особенно теперь…

— Вы что это с «ты» на «вы» перешли? — попытался Юрьев перевести разговор на шутливые рельсы.

— Я тут вам кое-что написал, — продолжал Крестовский, не обращая внимания на Юрьева, — вот, потом прочтете. Оксана, вы, пожалуйста, не думайте… Я не такой…

— Я знаю, — сказала Оксана Николаевна очень серьезно.

На город с запада огромным черным плащом наползала грозовая туча. Ее чернильные края хищно поглощали легкие барашки облачков, не успевавшие скрыться за горизонтом. Туча тащила за собой сумерки и пронизывающий до костей ветер.

Счастливчик стоял рядом с проводником и жал протянутую Юрьевым руку, когда поезд плавно тронулся.

— Крестовский, учти: в игрушке только одна «слива». Вторую я у соседей оставил: пришлось им мозги вправлять.

— Ничего, Толя, «у меня с собой было», — попробовал отшутиться Счастливчик, глядя через его голову на Оксану Николаевну, которая, хмуря брови и закусив губу, шла по платформе за все убыстрявшимся поездом. — Вот остаток порошка. Толя, попробуй убедить их, ну или найди какую-нибудь газетку, пусть маленькую, но только ни от кого не зависимую…

— Крестовский, нас двое, ты понял? До конца двое. Счастливчик! — крикнул вдогонку убегавшему вагону Юрьев.

— А как же я? — спросила Оксана Николаевна Юрьева, пробежав глазами Петенькину записку и растерянно смотря вслед поезду, который уже накрыла грозовая тьма. — Что же мне делать? — Ее чистые прекрасные глаза совсем по-детски смотрели на него, как на старшего, сильного и бесстрашного, который знает ответы на все ее вопросы и за широкой спиной которого можно жить вечно. — Что мне делать?

— Любить! — твердо сказал Юрьев и пошел по платформе к выходу с вокзала сквозь гудящую толпу пассажиров и провожающих, мимо прокисших бомжей, вороватых подростков и гнусавых попрошаек — прямо на стаи смотрящих исподлобья качков, привыкших к безнаказанности, на небритых кавказцев, чувствующих себя здесь хозяевами и до конца уверенных в своей звериной правоте…

Глядя перед собой немигающим взглядом, Юрьев, не сворачивая, шел вперед широким и твердым шагом… И все они молча расступались, торопливо давая ему дорогу, словно вдруг почувствовав в нем то непостижимое и вечное, что уже нельзя победить.

Туча уже накрыла землю своим чернильным капюшоном. «Где-то я ее уже видел?» — подумал Юрьев, взглянув на небо. Холодный ветер рвал платья и полы плащей застигнутых врасплох пассажиров, мечущихся и бегущих к залам ожидания и входам в метро.

Неожиданно ветер стих, и в наступившей вокруг тишине все живое застыло в тревожном ожидании чего-то, доселе невиданного. Светило, еще пять минут назад купавшееся в синеве, погасло.

Земля стремительно погружалась во тьму…

Часть II

Трубами многоэтажных кварталов Петербург медленно выплыл из серой предрассветной дымки и, постояв на горизонте, нехотя двинулся навстречу взрезающему залив судну.

На полубаке сухогруза, в старой засаленной штормовке, подставив лицо ветру, уже горько пахнущему городом, по-солдатски прямо стоял бич Хмурое Утро. Он кутался в свои ветхие одежды, пытаясь защитить шею и грудь от пронизывающих порывов, и терпел холод.

Город постепенно, словно на проявляемой фотографии, подробно проступал деталями, делаясь все реальней. Его огромные рубленые фасады, испещренные десятками тысяч окон, хранящие словно сундуки, чьи-то жизни и судьбы, гигантские трубы и насекомоподобные антенны, так яростно вступавшие в противоречие с легким бездонным небом, испугали бича.

Втиснувшись между крышами и космосом, отодвинув от земли звезды и придавив копошащуюся где-то там, в каменных сотах, изнемогающую тщетой и страданием жизнь, над Петербургом тяжело навис сизоватый выхлоп цивилизации.

«Зачем я сюда еду? — вдруг подумал он. — Что мне надо от этого Вавилона? Я здесь задохнусь или он просто раздавит меня как инородное тело! Нет, дважды не войти в одну и ту же воду…»

Судно, пройдя узким фарватером, уже развернулось и причалу бортом. Матросы готовились к швартовке. Бич наблюдал за их веселой работой, за каждым их движением — быстрым и расчетливым — и успокаивался. Потом он взял в руки потрепанный томик. «Хватит причитать! Если я сейчас здесь, значит, я именно здесь сейчас и должен быть. Надо просто делать свою работу, вот так же, как эти ловкие ребята, — без малодушного высокоумия и жалоб, — думал Хмурое Утро. — Да, я здесь для того, чтобы сделать то, что должен сделать…»

«И другой Ангел следа вал за ним, говоря: пал, пал Вавилон, город великий, потому что он яростным вином блуда своего напоил все народы. И третий Ангел последовал за ними, говоря громким голосом: кто поклоняется зверю и образу его и принимает начертание на чело свое или на руку свою, тот будет пить вино ярости Божией, вино цельное, приготовленное в чаше гнева Его, и будет мучим в огне и сере пред святыми Ангелами и пред Агнцем; и дым мучения их будет восходить во веки веков, и не будут иметь покоя ни днем, ни ночью поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание имени его…»

Оксана Николаевна стояла у стойки регистрации рейсов и страшно волновалась. Прошло всего два часа с тех пор, как этот неугомонный Крестовский позвонил ей по межгороду на работу и исступленным голосом проорал в трубку что-то насчет Троянского коня и его, Петенькиного, гениального плана. Он обещал подробнее рассказать об этом сегодня же вечером, как только Ксюша прилетит к нему. Да-да, именно прилетит, потому что, во-первых, для осуществления задуманного у него не осталось ни одного лишнего дня, вернее, не у него, а у всего человечества, а во-вторых, для Счастливчика — это вопрос жизни и смерти. Правда, Крестовский не сказал, где, в каком огороде он зарыл кубышку с деньгами на билет для Оксаны Николаевны, но это было неважно, обыкновенная житейская мелочь, на которые вольные альбатросы, подобные Петру Крестовскому, обычно не обращают абсолютно никакого внимания с грандиозной высоты своего полета.

Несмотря на привычный напор и мажорный тон Петенькиного трепа, Оксана Николаевна все же уловила в нем тревожные, даже трагические нотки. Похоже, Петенькино дело действительно попахивало керосином, а потому она без всяких мучительных раздумий бросилась по отделам собирать у коллег деньги в берет сразу после того, как Крестовский, так и не дав ей даже промычать что-нибудь нежно-радостное в трубку, был на том конце провода внезапно замещен междугородным космосом с подозрительными щелчками, бульканьем и ниагарским шумом сливного бачка.

Уложив два скорбных пирожка с рисом в сумочку она, не заходя домой, помчалась в Пулково на такси с золотозубым массовиком-затейником за рулем, который всю дорогу по-лошадиному крутил цыганским глазом и натужно пытался прыгнуть выше головы, веселя пассажирку.

Билетов на нужный рейс, конечно же, не было, а девушки у стойки регистрации и в кассе только понимающе кивали головами, когда Оксана Николаевна говорила им, что готова лететь даже без места, даже в багажном отделении, поскольку для нее это не вопрос жизни и смерти, а гораздо больше: если она не прилетит сегодня же, то ее не возьмут замуж.

— Успокойтесь, милочка, — сказала ей старшая смены, — уж вас-то еще раз сто замуж возьмут!

А кто-то из грузчиков тут же, дыхнув на озабоченный девичник водкой с луком, предложил ей свои руку и сердце и поклялся всю жизнь носить Оксану Николаевну на руках. Какое у него сердце, Ксюше было не видно, но руку она отлично разглядела: на красных волосатых пальцах было наколото «Сема», а на тыльной стороне ладони расходились лучи заходящего солнца, пытаясь высветить под окаменелостями ногтей черные, как антрацит, залежи.

— Нет уж, миленький, лучше я старой девой останусь. Боюсь, вы руки свои до лодыжек оттянете, — сказала Ксюша и пошла предупредить кассира, что если кто-то будет сдавать билет, то она — первая на вакансию.

Прислонясь к стойке регистрации, Ксюша думала о том, что в жизни всегда так бывает: когда что-нибудь очень-очень нужно — то этого никогда не бывает, и не жди даже, а когда не нужно — из ушей лезет, бери не хочу. Вот и сегодня очень надо, а все равно никто из обладателей счастливых билетов на рейс ни за что не опоздает, ни с кем внезапно не случится чего-нибудь этакого романтического, например, головокружения в объятиях привокзальной Дианы или, скажем, медицинского — скоропостижной диарреи в автобусе. И уж, конечно, все господа, забронировавшие билеты на этот рейс, непременно прилетят сюда со смущенными улыбочками или явятся вразвалочку в самый последний момент, когда их место у нее уже почти в кармане.

Недовольно прищурившись, Оксана Николаевна изучала плотный хвост любителей дорогостоящих воздушных сообщений, лепившийся к стойке регистрации рейса. Словно многоопытный тренер она чутьем и острым глазом выискивала в команде противника слабые места. Но их не было. Пассажир, до самой макушки навьюченный колбасой, говядиной, мануфактурой и прочим добром, шел косяком, как упорная горбуша на нерест.

«Нет, все до одного соберутся, — думала она, — по закону подлости соберутся, чтобы только я не улетела. Крестовский этого не поймет, просто не поверит, что не было никакой возможности добыть билет, что все пассажиры явились и никто не опоздал. Скажет, что надо было действовать… А как действовать: познакомиться с пилотом и посулить ему нехитрое человеческое счастье в пункте прибытия? Или забраться какому-нибудь командированному в чемодан, предварительно выбросив оттуда кальсоны, домашние тапочки и тройной одеколон? Ему-то, Крестовскому что? Он на все способен. А я? Я всего лишь женщина… Но как он все же волновался, когда просил меня прилететь во что бы то ни стало именно сегодня. Очень похоже, что для него мой приезд — действительно вопрос жизни и смерти. Троянский конь… Интересно, что он там задумал?»

В конце людской сороконожки, отягощенной бесчисленными узлами и назойливой детской непосредственностью, высился плотный, но уже давший обширную слабину в районе живота молодой человек лет тридцати с парной лысинкой, воровато замазанной липкой сивой прядью справа налево, и с усами, по-рачьи обвисшими по краям пухлых губ, лилово блестящих после обильной выпивки и закуски. Лицо молодого человека еще по инерции пылало глуповатым энтузиазмом прощального застолья с водкой и салом.

Пленительно распахнув свой легкий бежевый плащ и скрестив стройные загорелые ноги, Оксана Николаевна принялась неотрывно смотреть молодцу в ухо. Лысоватый занервничал, задергался, зашмыгал носом и стал крутить головой по сторонам, с чувством неясного томления прощупывая окружающее пространство по-телячьи доверчивым взглядом… Вдруг его глаза встретились с глазами прекрасной незнакомки, нет, просто королевы красоты, в общем, такой шикарной бабы, каких в его областном центре никогда и не водилось. Красавица пугливо улыбнулась ему и вдруг смутилась, что до приятных мурашек на спине взбодрило молодца и мгновенно настроило на лирический лад. Незнакомка еще раз как-то двусмысленно стрельнула в его сторону глазами и потупила их, сладко Улыбаясь каменному полу.

После короткого раздумья лысоватый взял свой чемодан и, рысисто выбрасывая впереди себя ноги, державно пошел к незнакомке, все более приободряясь ее застенчивым видом.

— Куда летим? — начал он громко, с трепетом влезая в шкуру не ведающего сомнений рубахи-парня. — С нами?

— Нет, я встречаю. Сестра с мамой должны прилететь сегодня.

— А муж?

— Ой, что вы, какой там муж! Где его теперь взять?.. Скажите, а вы не артист?

— Я? — Лысоватый чуть не задохнулся от удовольствия и округлил глаза. — А что?

— Так вы артист или только похожи? Это же надо, как похожи! — говорила Оксана Николаевна, блистая своими медовыми глазками.

— Может, и артист! — чуть вызывающе, с оттенком личного торжества ответил лысоватый, потихоньку втянув в себя живот, который, словно в отместку за учиненное над собой насилие, тут же перекрыл ему дыхательные пути.

— Вы очень, очень похожи на одного артиста такого… американского!

Лысоватый смертельно побледнел, ощутив неприятное расслабление в коленях от одной мысли, что ему сейчас придется изъясняться по-английски.

— Да нет, конечно, вы не тот американский артист. Мне просто показалось…

— Это почему же, — обиделся лысоватый, уже с трудом удерживая ядро своего непосильного живота под прикрытием диафрагмы, — так уж и показалось!

— Знаете, этот артист, — говорила Ксюша, упоенно глядя молодцу прямо в его мыльные глаза со всей возможной любовью, он такой сильный, большой, благородный. — Лысоватый, жертвуя дыханием, до упора втянул-таки свой ретивый живот под грудную клетку и, становясь на цыпочки, начал вытягиваться в струнку, что уж точно грозило ему заворотом кишок — Мне всегда хотелось спрятаться за его широкую спину и отдаться ему (молодец вытаращил глаза) всей душой. Вы меня понимаете?

Лысоватый горячо мотнул головой и осторожно попытался проглотить большой занозистый комок нежданного счастья, застрявший у него в горле.

— У нас в Питере нет таких мужчин, не водятся… Таких, как вы… ой, простите, как он…

— Ну почему же, — милостиво по отношению к мужскому населению Северной Пальмиры произнес лысоватый, с облегчением выпуская на свободу живот и считая, что поставленная перед ним задача в целом выполнена.

— А я вам говорю, что нет, — покачала головой Ксюша, — ни одного!

Лысоватый понимающе вздохнул, уже вовсю лапая роскошное тело простушки своими жадными глазами.

— Вот так, — словно и не замечая отчаянно ошалелых глаз молодца, продолжала Оксана Николаевна, глядя в сторону и сокрушенно покусывая губы, — встретишь человека своей мечты, встретишь — и тут же потеряешь, как во сне. Каких-то пять минут счастья, надежды на чудо — и просыпаешься… Прощайте. Она трепетно протянула свою смуглую руку вспотевшему герою, вдруг задрожавшему всеми членами и приготовившемуся выпрыгнуть из штанов, так томно взглянув на него своими широко раскрытыми глазами, словно намеревалась поглотить его вместе с мешковатыми джинсами, ботинками и чемоданом.

Лысоватый механически пожал ее руку своей, истекавшей жарким потом вожделения, и она пошла к выходу, трогательно вздрагивая плечами, совсем чуть-чуть, но вполне достаточно, чтобы молодец видел это.

Лысоватый только открыл рот от удивления: он никак не мог понять, во сне это или наяву? Прекрасная незнакомка, да чего уж там, шикарная «телка» уходила от него, унося с собой нежный волнующий запах молодости и загорелое матовое тело, сотворенное для одной лишь любви…

Эй-эй, как вас зовут, девушка? — засипел молодец и решительно остановил ее у выхода.

— Какое это имеет значение, когда все уже в прошлом и никто-никто тебя не ждет, — жалобно говорила Оксана Николаевна, теребя в руках полу плаща и глядя себе под ноги (вернее, на грудь, высоко вздымавшуюся от глубокого, почти трагического дыхания), — и снова надо идти в пустую квартиру, не согретую огнем любви, где никто не встретит тебя, не обнимет, крепко прижав к груди…

Лысоватый совсем ошалел, он уже почти лишился рассудка, который не смог вместить все это вдруг огромным упоительным кирпичом свалившееся на него счастье. «Вот это да! — думал он беря королеву за локоть. — Живая, горячая. Значит, не сон, не сон! Ну ваще, я щас свихнусь!»

— Я это, могу, — сипел молодец, — ну, огнем любви… А когда к вам мама с сестрой прилетают?

— Теперь уже послезавтра, а, может, и через неделю… Нет, вы не знаете что это такое: огромная пустая квартира… Не знаете, ведь вы женаты, наверняка женаты! И ваша милая жена ждет вас там, далеко-далеко — за полями и снежными вершинами…

— Нет! Я нет! — Лысоватый в ужасе отдернул свою руку и, бросив чемодан, стал за спиной судорожно срывать с безымянного пальца обручальное кольцо, рискуя в горячке оторвать себе пару фаланг. — Я нет! Ну там, холодная квартира, одиночество… Даже борща нельзя не покушать — сготовить некому, — канючил он в ухо незнакомке, забыв о чемодане.

— Не лгите! У таких мужчин всегда есть жены: маленькие, любящие, уютные. (Ну уж нет, лысоватый рассказал бы ей какие они любящие да уютные!) Этого просто не бывает, чтобы такие сильные, благородные и мужественные (живот молодца снова начал прилипать к позвоночнику, и он даже хрипло засипел от напряжения), такие, такие… Что я говорю! Прощайте, прощайте, вам надо лететь!

Очередь у стойки регистрации уже рассосалась, и успокоившаяся публика, отправив свою поклажу по ленте транспортера на суд грузчикам, меланхолично направлялась в зал ожидания.

Лысоватый затравленно посмотрел на стойку регистрации потом на красотку, которая чутко уловив смятение чувств молодца, тут же зашмыгала носом и почти закричала:

— Одна в огромной пустой квартире без капли человеческого тепла! Ах, улетайте, вам пора… А мне, а мне…

— Я никуда не лечу! — заорал лысоватый больше самому себе, чем ей, и схватил томную красавицу за руку, чтобы чего доброго не исчезла, хотя она и не думала убегать.

— А как же билет? — тревожно спросила она, с любовью глядя на него своими большими карими глазами.

— Плевать на билет! Порву! — щедро пообещал сердцеед, теряя чувство реальности и ощущая лишь исключительное личное счастье, поскольку положил свою по-жабьи влажную и уже холодную ладонь на спину красотки Красотка передернула плечами, и он поспешил приписать это пылающей в ее душе страсти.

— Ой! — вскрикнула незнакомка. — Что вы, такие деньги!

— А что мне деньги, когда это, ну, в огромной пустой квартире!

— Но что скажет та далекая и нежная, так любящая вас? Она будет страдать! Ах, как она будет страдать!.. Ой-ой, сейчас уже рейс закроют, сдавайте же скорее свой билетик, милый. Ну же, быстрее! — И красавица, взяв лысоватого за руку, с силой потянула его, как теленка, к кассе.

— А они возьмут?

— Возьмут, возьмут. Я их порядки знаю, вы даже свои проценты не потеряете.

Сообщение о процентах приятно обрадовало уже плывущего по жарким волнам воображения молодца: он прикинул, что приключеньице обойдется ему задаром.

— Вот, пассажир сдает свой билет! — закричала Оксана Николаевна удивленной кассирше, указывая на лысоватого, который не отрывал восхищенных глаз от шеи, плеч, спины и всего такого прочего этой шикарной дуры, втюхав-шейся в него по уши.

— Так вы не летите, молодой человек? — спросила кассирша, недоверчиво глядя на лысоватого.

— Нет.

— Точно не летите? Ведь вы часть денег теряете.

— Это ничего, девушка! — сказала Оксана Николаевна, беря из рук лысоватого паспорт с билетом и протягивая их в окошко кассы. — Иди, милый, подожди меня там, я сейчас с ней разберусь, — шепнула она молодцу, который в полном расслаблении ослепленного вожделением ума, качнувшись, отвалил от кассы в пространство огромного зала.

— Что это с ним? — спросила кассирша Оксану Николаевну, удивленно глядя вслед лысоватому.

— Рук перед едой не помыл. Диаррея.

— Что-что?

— Понос.

— Ой, ему же лететь надо!

— Ничего, дня через три будет в норме.

— Так я на вас выписываю?

— Да-да, девушка, пожалуйста, переоформляйте билет, ведь уже посадка началась, а мне еще проститься надо, — сказала Оксана Николаевна, торопливо протягивая кассирше свои документы и деньги. — А сколько он теряет при сдаче билета?..

— Ну вот, я все устроила. — Незнакомка протягивала расплывшемуся в идиотской улыбке молодцу деньги и паспорт. — Тут ровно столько, сколько билет стоит. Правда, хорошо?

Лысоватый только глупо улыбался и все пытался обнять красотку за бока, однако та мягко, но решительно отстраняла его руку.

— Ну, не надо милый, не здесь. И все же у меня душа болит за ту, далекую, нежную, любящую…

— Да хрен с ней, с далекой! — совсем уже расслабился молодец. Липкие пряди на его макушке встали дыбом, приоткрывая всем окружающим жирно блестящую вершину горящего нетерпением естества.

— Нет, надо обязательно позвонить. Ведь тебя будут ждать, дорогой! Я не буду тебе мешать.

— Я щас, подожди меня тут, — сипло сказал обалдевший «дорогой» и, качаясь, словно находился в состоянии сильного опьянения, отправился звонить по междугородному.

— Слышь, Теря, да, это я. Да слушай ты, слушай! Я тут еще с недельку погужу! Что? Нет… Да нет же. Меня тут одна «телка» заклеила, клевая, но какая-то чокнутая. Говорит, я на артиста похож. Да не вру, на американского! Ага, «телка» просто класс, закачаешься, все при ней… Ага, ну ты сам понимаешь, щас к ней еду на квартиру — согревать буду, пока родственники в отсутствии… Слушай, Теря, зайди вечером к моей «клизме» и скажи ей… — почти рычал в трубку разгулявшийся сладострастен, уже не в силах сдерживать свою жеребячью радость, пока Оксана Николаевна бежала с сопровождении недовольной дежурной к трапу самолета, готового к взлету. Единственное, что ей сейчас хотелось — вымыться с головы до ног. «Ну и тип! Прямо мыло какое-то, — думала она. — И ведь жена у него есть, и любит, наверное, его, такого липкого… Чуть не залепила ему, когда лапать стал. Все, как прилечу, сразу пойду речку искать. А если нет там реки, хоть в пожарном водоеме с лягушками да искупаюсь. А Крестовский у меня за это попляшет. Ой, как под душ хочется!»

В самолете Оксане Николаевне досталось место у прохода, и она некоторое время вертелась: никак не могла устроиться поудобнее. К тому же ее немного мутило от отвратительного представления, которое, вопреки собственному душевному строю, ей только что пришлось разыграть с этим липким командированным.

— Пересаживайтесь на мое место. Смотрите в окно и забудьте об этом дураке. Он не стоит ваших переживаний.

Оксана Николаевна обернулась. Рядом с ней сидел подтянутый мужчина в дорогом сером костюме и черной шелковой рубашке. Лоб и часть скулы его закрывала волна светло-русых блестящих волос, на глазах были черные очки. Левая половина лица соседа не походила на правую: она была чуть искривлена многочисленными с спинами и шрамами.

— Я о том провинциале, которого вы окрутили в аэропорту. Ну, не переживайте же так! Право, он того не стоит: обыкновенный экземпляр жвачного, этакий бычок без страха и упрека. Уверяю вас: этот урок пойдет ему только на пользу, собьет немного самодовольства с его потной лысины… Я с удовольствием за вами наблюдал. Вы очень способная, очень… А за него не беспокойтесь. Это животное дождется следующего рейса без всякого ущерба для здоровья: купит бутылочку, развернет тряпицу с салом и, как они говорят, похавает… Или вы думаете, что где-нибудь из-за него остановится прокатный стан?

— Нет, не думаю, — с благодарной улыбкой сказала Ксюша, невольно глядя на шрамы соседа.

— Вот видите, — указывая пальцем на собственное лицо, сказал сосед, тяжело вздохнув, но все же улыбнувшись, — никогда никому не доверяйте свою жизнь, тем более случайному человеку…

— Вы попали в автомобильную катастрофу? — спросила с участием Ксюша.

— Попал.

— Ну и…

— Ну и в итоге остался в живых, но только наполовину. Как видите, вторая половина лица уже не моя.

— Знаете, вас это совсем не портит, вы же мужчина. Вот если б такое случилось с женщиной… — пыталась утешить несчастного пассажира Оксана Николаевна.

— Не портит? Вы так думаете?

Оксана Николаевна выходила из самолета вместе со своим соседом — интересным человеком и приятным собеседником. Давно уже не доводилось ей беседовать с мужчиной (за исключением, конечно, Крестовского), который без видимых усилий относился бы к ней не как к объекту сладострастного вожделения, а как к равной, то есть как к человеку. Пожалуй, ей было просто по-настоящему хорошо с ним, подтянутым и энергичным: она чувствовала его мужественную силу и одновременно какую-то скорбную обреченность. Возможно, это были последствия аварии. Да, рядом с таким мужчиной можно было вить гнездо. Правда, его глаза…

Оксана Николаевна так и не увидела их. Всю дорогу он ненавязчиво развлекал ее, обнаружив острый, насмешливый ум, и она с неподдельным интересом слушала…

Уже на выходе в город в толпе радостно возбужденных пассажиров, обремененных поклажей и гнусящими отпрысками, Ксюша потеряла из виду своего загадочного попутчика.

Теперь она тревожно озиралась по сторонам, ища глазами возмутителя спокойствия Петра Крестовского.

«Ну и рожа у этого Николая Николаевича, — отметил про себя Паша Колпинский, разглядывая старичка, этого стручка червивого, которому он теперь должен был подчиняться. — Урка, точно урка: зубов нет, морда с кулачок, глаза как плошки с оловом, кожа по-черепашьи сморщена, а на ней — сплошь веселые картинки. У него, наверное, и на заднице какие-нибудь „Три богатыря“ Васнецова зафиксированы или, на худой конец, „Утро в сосновом лесу“ Шишкина. А надо терпеть его.

Но что поделаешь?! Бабки-то уже получены. Гора бабок, так что потерпеть придется…»

Паша и еще четыре человека братвы со скрипом разместились в двухместном номере местной гостиницы. Правда, двое из них должны были постоянно находиться при грузе в пакгаузе на товарной станции и охранять его. Паша ходил обычно с Корейцем худеньким молчаливым каратистом, которого никогда прежде не видел. Другую пару составляли Болек и Лелик — «браты-акробаты», как любовно называл их старый козел Николай Николаевич, восхищаясь их исключительными габаритами, потрясающими воображение. Белобрысый бугай Витенька — «правая рука» Николая Николаевича — ходил на дежурство в одиночку… Нет, все они, конечно же, могли бы взять себе по отдельному люксу и водить сюда девочек, но стручок вонючий запретил. Сам-то он по-царски разместился в соседнем двухместном люксе и все ждал кого-то.

Поодиночке выходить из гостиницы никому из братвы не разрешалось: Николай Николаевич сказал, что береженого Бог бережет и что лучше всем им, пока груз не прибыл на конечную станцию, иметь прикрытую задницу, а то на том свете потратить свои баксы будет уже негде… Что за груз находится в контейнере, стручок не распространялся; когда его об этом спрашивали, он лишь ласково улыбался и просил «сынка» повторить вопросик, а то «батька» не расслышал. «Ну че ты, Николаич, че ты в натуре заводишься! Уже и спросить нельзя!» — приходил в разум «сынок» и, осторожно похлопав Николаича по плечу, снимал вопрос с повестки дня. Однако Паше Колпинскому да и остальной братве было известно, что везут они в контейнере какую-то химию, кажется, мочевину или суперфосфат с повышенным уровнем радиации, чтобы захоронить ее на каком-то полигоне…

Дни, которые братва куковала в этой областной дыре всероссийского масштаба, неизвестно чего ожидая, тянулись невыносимо долго. Вокруг царило почти вселенское уныние. По окраинам городка ходили коровы с козами, подгоняемые матерящимися пастушками, грязные мужики то там, то здесь отсыпались в канавах прямо у заборов, подростки голодными стаями рыскали по закоулкам, ища чего бы стянуть. В магазинах продавались «марсы» и «сникерсы» американского происхождения, «столичная» цыганского разлива и государственные грабли…

А далеко-далеко в родном Питере остались в красноватом возбуждающем свете любимые прохладные бары с запотевшими бутылочками голландского и немецкого пива, послушными девочками, медоточивой музыкой и подобострастными улыбками всяческих Рудиков, Эдиков и Мариков, кивающих им из-за стоек, а главное ежесекундное ощущение себя званым дорогим гостем на бесконечном шумном празднике жизни, когда даже шевелиться не надо, ибо люди добровольно любезно улыбаются тебе, как китайский народ своему кормчему Мао, и «бабуль-ки» — синие, лиловые, лучше, конечно, зеленые — прямо из воздуха, шурша что-то ласковое, сыпятся в твой натруженный кошелек…

Правда, выпало на их долю здесь одно развлеченьице.

В тот вечер, когда братва впервые завалилась в местный ресторан «Белогвардеец», случилась хорошая драчка.

Как только они вместе с Николаем Николаевичем, Корейцем и Болеком с Леликом впятером вошли в зал ресторана в своих дорогих лайковых куртках и шелковых рубашках, местная публика настороженно притихла и стала пристально разглядывать незваных гостей.

Первыми прервали напряженное молчание местные «девочки», которые с нахальными улыбками плавно отделились от насиженных мест, где их безбожно лапали пылающие кумачом завсегдатаи, и, предъявив товар лицом, то есть как бы ненароком выпятив свои тактико-технические характеристики, двинулись через зал курсом прямо на новичков, еще издали им по-лягушачьи улыбаясь и покачивая своими округлостями. Естественно, что неотразимые и порядком пьяные завсегдатаи не стерпели от залетных такой наглости.

К их столику сразу вслед за девицами, уже устроившимися на коленях у братвы и успевшими с удовольствием закурить по длинной столичной сигарете, подошли четверо местных гренадеров и попросили компанию выйти из зала для доверительного разговора.

Поскольку колени Паши Колпинского не были заняты в тот момент никакой девичьей задницей, он сразу встал и пошел к выходу договариваться с местным населением. К нему присоединился Кореец, не имевший успеха у женщин.

Николай Николаевич благословил обоих на «переговоры», но попросил «договариваться» без потерь в живой силе с обеих сторон, чтобы не привлечь к себе внимание «мусоров».

Когда Паша с Корейцем, не оглядываясь, еще только выходили на улицу впереди гренадеров, они уже спиной чувствовали, что те просто горят от нетерпения смешать чужаков с пылью местных дорог. Они завернули в закуток за угол ресторана, где располагался склад деревянной тары. В закутке горела одна электрическая лампочка свечей на сорок.

— Ну, — спросил Паша, резко развернувшись лицом к местным, — в чем проблема?

Вперед выступил самый здоровый из гренадеров: двухметровый гигант, тяжелые руки и ноги которого двигались, словно на шарнирах, вставленных в мощное тело молотобойца. В ресторане молотобойца все уважительно называли Фантомасом, скорее всего имея в виду не загадочность или веселенький цвет резинового лица персонажа, а его почти кощееву нечувствительность к боли, бронебойные габариты и страшную рожу.

— Я тя щас урою, фантик! — грозно сказал он Паше, даже не обращая внимания на Корейца, который казался гиганту чем-то вроде довеска к палке вареной колбасы.

— Интересно, за что? — вежливо спросил Паша Колпинский, отступая на шаг от двинувшегося на него гренадера.

— А чтобы носа сюда не совал больше. И мормышку эту, Фантомас показал на Корейца, — и тех, кто в зале остался, урою, потому что вы мне не нравитесь.

— Теперь понятно… Слушай, дядя, а хочешь я тебя урою?

— Чего??? — медведем заревел взбешенный гренадер и попер на Пашу.

— Давай я тебя на спор пяткой по башке грохну. Ставка пятьсот баксов, идет?

Гигант даже остановился, у него перехватило дыхание от такой наглости.

— Ну, фантик, готовь баксы! — взревел гигант, собравшись броситься на Пашу, но Паша Колпинский, который едва до плеча доставал гренадеру, вместо того чтобы отпрыгнуть в сторону, сделал движение навстречу и коротким боковым слева утопил свой кулак где-то в районе печени Фантомаса, выдавив из него сиплый удивленный стон.

Фантомас начал сгибаться, со страдальческим выражением на лице прижимая к животу огромную руку, а Паша, вернувшись в исходное положение, после некоторой паузы, словно играючи, поднял на головой вытянутую в струнку ногу, не стесняемую свободного покроя брюками, и резко опустил ее, угодив импортной подошвой за ухо гренадеру, который тут же рухнул носом в родную пыль.

— С тебя пятьсот баксов, дядя! — крикнул Паша бездыханному гиганту.

Затем он подлетел к следующему истцу и поборнику районного суверенитета и, подставляя предплечье под встречный удар, тут же нанес противнику ответный носком ноги под колено.

Взвыв от боли, второй гренадер рухнул на землю, изо всех сил прижимая ладони к размозженной надкостнице… А в это время Кореец, словно мельница, мелькал в воздухе своими быстрыми конечностями меж двух оставшихся верзил, которые никак не могли его схватить или хотя бы попасть в него кулаком.

Паша Колпинский не вмешивался, давая возможность подельнику самому «переговорить» с «клиентами». Внезапно Кореец тонко и пронзительно крикнул. «Клиенты» на мгновенье оцепенели, и Кореец в прыжке угодил пяткой в грудь одному из них. Парень ойкнул и полетел на пирамиду деревянной тары, разрушая и без того приблизительную гармонию ресторанной пирамиды. Оставшийся на ногах его товарищ даже не успел подумать о бегстве, так как вошедший во вкус Кореец успел за одну секунду нанести ему, уже потерявшему веру в собственные силы, шесть ударов в голову своими маленькими, но железными кулаками.

— Пойдем, Кореец. — Паша положил руку на плечо свирепому драчуну, застывшему над недвижным телом последнего официального лица противоположной «договаривающейся» стороны.

— Погоди, надо про должок напомнить. Кореец подошел к Фантомасу и, расстегнув ширинку, стал мочиться ему на лицо. Фантомас открыл глаза.

— А, сука, убью, — застонал гигант, пытаясь спрятать лицо от горячей струи.

Кореец носком ноги вдруг резко ударил его в челюсть, когда он попробовал подняться. Фантомас, охнув, вновь принял исходное положение.

— Деньги принесешь завтра. Не принесешь — вся публика узнает, как тебя сделали да потом еще на фейс помочились. Вот так, фантик! — сказал Кореец и еще раз ударил гиганта ногой в голову.

После этого Кореец развалил оставшиеся пирамиды ящиков прямо на распростертые тела.

— Вот теперь все, — сказал он не вполне довольному таким решением Паше Колпинскому.

Когда они вновь входили в ресторан, перед ними поспешно расступались местные наблюдатели, не рискуя случайно оказаться на пути у заезжих гладиаторов.

— А как мальчики? — с непроницаемой, но почти ласковой улыбкой спросил их Николай Николаевич, когда они вновь сели за стол.

— Урыли, — развел руками Паша Колпинский и с нахальной улыбкой поглядел на ресторанную публику, тут же в страхе притихшую и начавшую потихоньку сворачивать свой безобразный разгул, мятежно рвущийся из рамок дешевенького счастья…

На следующий день официант вежливо передал Паше Колпинскому на подносе конверт, плотно набитый «зелененькими» различного достоинства.

— Во, гляди, подхалтурил, — сказал Паша и, благожелательно кивнув в сторону местной публики, спрятал конверт в карман. — Сегодня я угощаю…

Нет, определенно, времяпрепровождение в подобной дыре не могло удовлетворить ни одного здравомыслящего человека, тем более такого жизнелюба, как Паша Колпинский. Но Паша терпел и с растущим раздражением ждал, чем же все это кончится…

Старый хрен в сопровождении белобрысого бугая Витеньки каждый день мотался на товарную станцию в контору и утомительно выяснял и утрясал там какие-то вопросы. Было непонятно, чего ему там надо и зачем все они тут сидят столько дней без дела.

Из развлечений была только бодяжная водка «Смирнофф» с колбасой да местный ресторан с крутолобыми девицами, смотревшими на залетных столичных штучек так, как потрясенные эскимосы на слонов. В ресторан они ходили ужинать по вечерам всем скопом, конечно, за исключением двоих бойцов, которым по графику выпадало дежурство на железнодорожном пакгаузе.

Надо сказать, все они, то есть братва, не были прежде знакомы друг с другом. Было довольно-таки странно, что всех их наняли на эту работу, выдернув поодиночке из различных «группировок». Ребята были хмурые, держались особняком или парами, как гиганты Болек и Лелик, и смотрели друг на друга с недоверием.

Паша до сих пор даже не знал, кто из них откуда: каждый из братвы на сей счет отмалчивался, словно это была какая-то военная тайна.

Он попробовал было сблизиться с кем-нибудь из них, мордатых и стриженых, но те только недовольно сощуривались и, пряча руки в карманы, отворачивались от него, как от венерического больного…

Кстати, Пашу Колпинского вытащили на это дело прямо из постели: один из знакомых питерских «бригадиров» позвонил ему среди ночи и предложил непыльную работенку на недельку, не более, за очень, очень хорошие деньги. Когда «бригадир» назвал сумму, Паша тут же с готовностью клюнул, словно вечно голодный ерш на жирного дождевого червя. Правда, в голове у него в тот момент промелькнуло: слишком большой кусок, не подавиться бы… Но он тут же отбросил все сомнения и двинул на своей «семерке» к месту сбора, продирая глаза в яичном свете уличных фонарей…

Николай Николаевич собрал бойцов в своем люксе и объявил, что сегодня вечером прибывает сам Хозяин.

— Так, хорошие мои, почистите свои пушки — завтра утром может быть работенка, и наведите порядок у себя в конюшне. Ты, Витенька, — обратился старый хрыч к белобрысому бугаю, — старшеньким будешь. Да, и если сюда заявится сам Хозяин, не надо задавать ему лишних вопросов — целее будете, — добавил он. — А я поеду в аэропорт, встречу.

— Ну что, старый, пасут вас здесь? — саркастически скривив губы и чуть надменно улыбаясь, спросил Хозяин Николая Николаевича, когда они шли к стоянке такси, спросил так, словно имел дело с каким-нибудь обделавшимся дебилом.

— Нутром чую, пасут. Так вроде никакого глаза не видно, но спиной все время его ощущаю.

— Пасут, пасут… Должны пасти. Ну, когда состав на полигон отправляют?

— Завтра утром.

— С бумагами порядок? — Хозяин впился взглядом в Николая Николаевича, словно пытаясь его загипнотизировать.

— Все, как надо. Они бы уже давно состав на полигон отправили, да все ждали, хотели доукомплектовать, чтобы часть платформ порожняком не пускать.

— Это хорошо, что ждали, это то, что надо.

— Ну вот, а завтра, значит, конец…

— Недельку уже жир нагуливаете здесь?

— Почти недельку.

— Контакты были с местными?

— Да какие там контакты. С этим у нас строго: в город строем, в ресторан гуськом, как и было ведено. Да, хавали сначала в номере, а потом, после вашего звонка, в местный шалман «Белогвардеец» ходить стали, — с готовностью расписывал стручок, вполне довольный, что Хозяин почти не прерывает его доклада.

— Ну и как?

— Говядинка жесткая, а девочки кругленькие все, спеленькие, — заблеял, глотая горячие слюни, Николай Николаевич.

— Да я тебя не о девочках, старый, спрашиваю, — презрительно усмехнулся Хозяин.

— А-а, — неуверенно потянул «старый», не вполне понимая чего от него хотят, водочка тут — сучок…

— И не о водочке, дурень! — теряя терпение, раздраженно сказал Хозяин. — Как там, в ресторане, есть кто-либо из интересующихся? В контакт кто-нибудь пытался войти?

— Пытались, пытались. Так, местная шелупень. Но Павлик, есть тут один колпинский паренек, и Кореец пощипали их так, что пух да перья летели. Теперь местные поутихли.

— А ты, старый, в конторе узнавал, кто-нибудь нашими бумагами на груз интересовался?

— Нет, контору контролируем, склад тоже. Контейнер наш никому не вычислить. Днем ребята обычно парами по пакгаузу гуляют, а ночью вокруг ходят — мышь не проскочит. Да, мне Витенька сказал, что крутится под ногами какой-то очкарик, но он вроде грузчик. Да вот еще, пришлось конторщика уламывать, чтобы ребят не гнал из пакгауза. Он было кобениться начал, но я ему баксы в зубы сунул… Представитель полигона приезжал, но к нему не подступиться: важная птица. Я, говорит, ученый…

— Это не твоя печаль, Николаич, ему уже заплачено.

— Как заплачено? Кто?

— Я тебе сказал, старый, не лезь не в свое дело!

— А, ну-ну, и то верно…

— Все, — хлопнул по плечу Николая Николаевича Хозяин, явно удовлетворенный отчетом, — сегодня вечером гуляем в вашем «Белогвардейце». Да, ты меня братве не показывай. Я тут инкогнито. Знаешь, что это означает? Вот-вот, старый… Хочу на них, на братву, сначала со стороны поглядеть. Если будет надо, сам к вам в гостиницу приду. Расслабьтесь сегодня, погуляйте немного. Чувствую, что соглядатай наш вечером объявится. Времени-то у него уже не остается. Да, Николаич, смотри, чтобы документы из конторы не пропали…

Паша Колпинский сидел за круглым ресторанным столиком, подробно уставленным щедрого диаметра тарелками с жалкими закусками и сомнительными бутылками. На всякий случай он сказал «халдею», что живьем зароет его где-нибудь за городом, если в мясе окажется муха или таракан, а водка будет кавказского разлива.

Нет, конечно, Паша никогда никого не стал бы зарывать в землю, тем более живьем, даже если бы эти так сладко улыбающиеся ему мазурики в бабочках и довели бы его до ручки — туалетной, естественно Он вообще, был против таких грубых форм насилия. Но после событий, которые сделали Пашу в глазах местных любителей помахать кулаками настоящим неформальным лидером, этаким терминатором среднего роста с приветливой улыбкой, сумевшим завалить самого Фантомаса, он был вправе требовать к своему желудочно-кишечному тракту соответствующего трепетного отношения, основанного хотя бы и на мифическом страхе быть зарытым где-нибудь на живописной лесной полянке…

Привалясь к спинке стула, Паша лениво рассматривал гулящую публику. Все было как и во всех провинциальных городишках: дешевая дребезжащая музычка, сплошь изобилующая фальшью нехитрых музыкантов с начальным образованием; солистка с толстыми белыми ляжками, изо всех сил «канающая» под Пугачеву, уже вспотевшая от усердия и эксплуатации бесконечных «есаулов»; кудрявые разномя-сые девицы в коротких черных юбках в облипку и блузках, надсадно кричащих нашитыми блестками. Казалось, все эти девицы оделись во все самое лучшее, то есть самое «крутое», что имелось в их не ломящихся от шмоток гардеробах, и потрудились принести сюда на шеях, запястьях и в ушах всю свою неотразимо бряцающую бижутерию.

Их кавалеры в джинсовых куртках, в малиновых и изумрудных пиджаках поверх шелковых почти хохломской пестроты рубашек, сигнализирующих окружающим о несомненно высоком благосостоянии их носителей, с блестящими красными лицами, громко кричали что-то неосознанно, словно фазаны в брачный период, пытаясь привлечь к себе внимание особ противоположного пола.

Костистые пьяные парни, задирая друг дружку, словно морковку, выдергивали из-за столиков незанятых девиц в центр зала, где по-хозяйски облапав их вертлявые зады своими растопыренными ладонями, таскали их, порой отчаянно Упирающихся, по паркету, то и дело горячо и пьяно припадая к их ушам со своими пакостными пылкостями. Девицы фыркали и рдели от возмущения, неуловимо смешанного с удовольствием, или резко отталкивали их от себя, неудовлетворенные банальной близостью с подвыпившими местными казановами, уже до чертиков им надоевшими.

Все местные девицы пялились на залетных, по «прикиду» и брезгливой холодности на лицах являвшихся наверняка столичными штучками. Но залетные не клевали, и девицам приходилось довольствоваться контингентом местных сердцеедов, весь репертуар которых, как репертуар областного драм театра, был известен наперед: сначала, так сказать, существо, а потом сразу, безо всякого перехода вещество, то есть — в койку. И все без единого комплимента…

Паша лениво пережевывал резину шашлыка, вероятно приготовленного из какого-то двурогого долгожителя, и надменно разглядывал усердно колбасящихся всеми филейными частями девиц.

Что и говорить, ни одна из них ну просто никоим образом не могла удовлетворить высокие Пашины запросы на женскую красоту: это были либо девицы еще молочно-восковой спелости со всеми сопутствующими сложностями — угрями на лбу и предельно глупым смехом, покрывающим собственную неуверенность, либо дамочки в той бархатной поре легкой перезрелости, за которой в одно прекрасное утро наступает старость. Похоже, в этом городе просто не существовало той золотой середины бабьего века, на которую приходится расцвет женщины.

Кроме того, все свободные дамы были либо в необузданном теле, а значит, самопроизвольно выламывались из рамок Пашиного представления о красоте и гармонии, либо серы и настолько худосочны, что Паша сразу отводил глаза в сторону, чтобы не осквернить образ прекрасной дамы, трепетно носимый им в сердце.

«Ну ни одной пропорциональной фигуры, — тоскливо констатировал он, — либо ноги короткие и толстые, как бутылки, либо такие кривые, что даже вечерние наряды не скрывают. Вместо плеч вешалка, зато во рту длиннющая сигарета. Нет, больше я тут ни дня не вынесу… А там, у стены, интересно, кто сидит? Ишь какая, всем отказывает. О, о, встала, отбивается от какого-то пьяного мужика. А она ничего себе будет! Ото, откуда здесь такие?.. Надо бы за девочку заступиться. А потом, что ж, будем брать, лучшего в этой дыре все равно не найти…»

Паша медленно поднялся со стула и вразвалочку, высоко и гордо неся свою аккуратно подстриженную голову, двинулся в сторону намеченной цели, заранее обдумывая, что такое особенное он скажет девочке, чтобы сразить ее наповал.

— Выйди отсюда и иди домой, ты еще уроков не сделал, — сказал он агрессивно завращавшему мутными глазами парню, еще несколько секунд назад пытавшемуся силой увлечь упрямую девчонку в центр зала.

Паша, в любой момент готовый нанести свой сокрушительный удар в челюсть, держал его за шиворот. Несмотря на то, что парень был сильно пьян, история с Фантомасом была еще свежа в его ничем особо не отягощенной памяти.

— А чего такого я сделал? — спросил он Пашу, чтобы уж не выглядеть совсем трусом, но девчонку все же отпустил и сел за свой столик.

Паша улыбнулся девушке, которая ответила ему такой очаровательной улыбкой, что он неожиданно для себя очнулся от спячки и решил, так и быть, проявить свое врожденное рыцарство до конца, тем более что это не требовало от него никаких мускульных затрат, а выгод сулило предостаточно.

— Я же сказал тебе, идти домой. Старших надо слушаться. Не умеешь вести себя в обществе — учи дома уроки.

— Ну чего ты, мужик! Чего я тебе сделал! — парень выскочил из-за стола и начал пятиться, когда Паша Колпинский, как ледокол, раздвигая молчаливую публику, двинулся на него.

— Пошел вон! — громко сказал Паша, довольно холодно улыбнувшись, и глаза его сузились. — Да, и по счету не забудь заплатить! — крикнул он вдогонку резво направившемуся к выходу клиенту.

Когда Паша вывел свою «пугану» за дверь, Николай Николаевич все это время неотступно следивший за ним, быстро перевел взгляд в дальний угол, где в обществе двух девиц лицом к нему сидел за отдельным столиком Хозяин. Хозяин одним движением глаз позвал «старого», который, сказав Корейцу и белобрысому Витеньке, что пошел в туалет, обогнул танцующих между гипсовыми под мрамор колоннами и подошел к столику Хозяина.

— Проследи за ним, старый. Только, чтоб как договаривались — без визга, понял?

— Как не понять. Все будет ништяк!

— Слушай, Николай Николаич, ты слышал о великом и могучем русском языке? Так вот, в нем без фени обходятся. Твою душу скоро на покаяние призовут, а ты до сих пор по-русски говорить не научился. Из тебя что, щипцами эту гадость вырывать надо или выжигать каленым железом? Ты же знаешь, я этого не люблю… Ладно, давай, смотри не упусти их…

Паша шел по тихому ночному городку куда-то к окраине, то и дело поглядывая на идущую рядом девицу. Нет, она была определенно хороша эта принцесса, которую благородный принц вырвал из грязных лап злодея!

Девица очень мило говорила о каких-то пустяках и совсем немного жеманничала, так, что это даже шло ей. Паша сам много острил и был почти в ударе. «Так, дело сделано, дело сделано!» — радостно думал он и потирал руки от удовольствия — мысленно, конечно.

Девица была в меру скромной и в меру непредсказуемой, и это было очень хорошо для Паши, любившего побаловать себя различными приятными сюрпризами. Однако по дороге у него создалось впечатление, что кто-то следит за ними: крадется сзади и прячется за столбами и деревьями.

— Да вы не бойтесь, Танечка! Со мной вы можете чувствовать себя в безопасности, — сказал он девице, когда та остановилась и тревожно оглянулась. — Это, наверное, тот самый нахал, который приставал к вам в ресторане. Если он подойдет к нам поближе, я его накажу. Не беспокойтесь, ничего страшного: пара ударов в область головы, и он поползет домой спать, если, конечно, ему не понравиться спать здесь, на свежем воздухе! И Паша засмеялся, довольный собой.

— Я и не боюсь.

— А где же ваш дом, Танечка? — ласково спросил сгоравший от нетерпения Паша, уже начинавший совсем немного беспокоиться.

— В конце улицы. Во-он там.

— Что, за этим заводом есть еще дома?

— Есть. Далеко, конечно, а что делать… Паша с Танечкой вошли в густую тень, отбрасываемую мрачными заводскими корпусами на сумрачную дорогу, едва освещаемую медовой скибкой Луны, и девица тесно прижалась к своему герою плотным молодым телом, опустив ему на плечо пахнущую полевыми цветами голову.

Сердце Паши Колпинского взахлеб забилось томительным предощущением разрешения тайных желаний, и он решил не откладывать до Танечкиного дома того, что задумал еще в ресторане. Крепко обняв Танечку за плечи, он начал нетерпеливо искать ее губы. И в тот момент, когда он наконец нашел их, в голове его вспыхнул яркий, как на торжественном заседании в Доме Союзов, свет, и страшно ударил Царь-колокол, а сам Паша вдруг осознал, что уже сидит на земле, вцепившись руками в сухую холодную траву…

Бич Хмурое Утро, пристроившись в одном из углов портового пакгауза за грудой фанерных ящиков и контейнеров, грел на костерке, сотворенном с помощью трех таблеток сухого топлива, воду в консервной баночке, которую держал над синеватым пламенем за край крышки, аккуратно отогнутой в сторону. Вода скоро закипела, он всыпал четверть пятидесятиграммовой пачки индийского чая в бурлящую воду и, отставив баночку в сторону, погасил ладонью костерок.

Затем бич извлек из пахнущего мазутом армейского вещмешка чистенький рудный мешок с провиантом, не торопясь, развязал узел и вытащил два сатиновых мешочка для геологических образцов, в одном из которых лежали галеты, а в другом пимикан — кусочки сушеной оленины. Немного подумав, он взял две галеты и один кусок пимикана, после чего упаковал мешочки в рудный мешок и с тяжелым вздохом спрятал его в армейский.

Медленно, почти меланхолично пережевывая мясо и откусывая по маленькому кусочку от галеты, предварительно размоченной в горячем чае. Хмурое Утро думал о городе, который сегодня не просто неприятно удивил его, а самым натуральным образом потряс до глубины души.

Конечно, Питер был, как всегда, шумен и резок, особенно в центре: визжал, скрипел и все время гнал куда-то без остановки. Конечно, молодежь, как всегда, со своей жеребячьей непосредственностью играла на его проспектах первую скрипку, партия которой навязчиво лезла в уши с намерением проникнуть в жаждущее тишины и гармонии сердце и разбить его вдребезги.

Ну прибавилось идиотских лиц в общем людском потоке, ну молодые женщины стали двигаться острее, а одеваться агрессивнее, самым нешуточным образом выставляясь на обозрение всему свету и, ей-Богу, недвусмысленно предлагая себя в качестве любимых игрушек обуржуазившимся лимитчикам из Владикавказа, Грозного или Тамбова…

Беда была не в этом. Хмурое Утро увидел, что из этого городского, на всех парах стремительно европезировавшегося мира ушел Мир, Мир в смысле духа и истинного предназначения человеческого общежития. И чувствовал бич, что мир этот ушел безвозвратно… Что-то главное, основополагающее сдвинулось с места и поползло куда-то под уклон, стремительно набирая скорость. После стольких лет отсутствия город с ходу врезался в сознание Хмурого Утра сразу тысячью кинжалов, смертельно раня его созерцательную умиротворенность…

И тихая внутренняя сущность Безусловного Интеллигента северных широт мучительно отторгла этот невыносимый мир материка, этот душераздирающий крик большого города, нет, его утробный вопль.

Но все по порядку.

Сразу по прибытии сегодня утром в Питерский порт Хмурое Утро отправился к месту своего прежнего жительства, но не дошел до него нескольких кварталов: потянуло в любимые места, и он завернул к Дому писателей, где прежде числился заурядным членом писательской организации с незаурядными способностями к питию.

И что же он увидел? Пепелище! Самое натуральное пепелище: обгорелые балки и пустые оконные глазницы… Ошарашенный, он побрел куда глаза глядят, и у Летнего сада его неожиданно окликнули:

— Извините, можно вопрос?

Перед бичом стоял бородатый великан в свободной шелковой куртке, светлых брюках и берете. В руках у него была кожаная папка. Брови бородатого находились где-то на лбу, что указывало на высшую степень удивления, переходящего в озабоченность.

— Какой вопрос?

— Хочу спросить вас…

— Да о чем спросить-то? Хотя, можете, конечно…

— Вы Третьяков, Иван Третьяков, да?

— Нет. Теперь нет… а когда-то был им, точно был.

— Вот те на — так вы же умерли! Я сам читал некролог в «Смене» и потом еще статью в «Вечерке». Я даже на ваши похороны прийти хотел!

— А что же не пришли?

— Не знал, где и когда…

— И на том спасибо. А как некролог и «похоронка» в «Вечерке» на уровне были?

— Да, на уровне. Все скорбели и сокрушались по поводу безвременной утраты такого таланта.

— Ну и дураки. Я-то как раз жив остался, а они…

— Что вы говорите? Что они?

— Да ничего…

— Значит, вы живы.

— Значит, жив, но только это уже не я.

— А, понимаю, понимаю… А вы меня не помните? Я ведь вам стихи свои носил как мэтру…

— Нет, что-то не припомню. А бутылку вы с собой приносили?

— Да нет вроде…

— Ну и что я ругал, наверное, раз без бутылки?

— Нет, хвалили, советовали в журналы почаще носить рукописи и в котельную устроиться, чтобы все время — днем и ночью — над стихами работать.

— Устроились?

— Куда?

— В котельную, чтобы над стихами работать.

— Нет, котельная не для меня. И сторожить не для меня. Я литературный клуб организовал, спонсоров нашел, начал литературный журнал выпускать, стал американских да французских поэтов в гости приглашать, потом поэтический фестиваль устроил понаехало отовсюду поэтов тьма тьмущая. Господи, откуда они берутся только и как их только земля-то носит! Ну и, значит, дальше пошло-поехало. Стали в Америку приглашать — лекции в университетах о русской советской поэзии читать. А что я знаю? Ну Маяковский, ну Светлов, ну Пастернак. А студенты у меня про Введенского спрашивают да про Олейникова. Я им говорю, что никаким Введенским у нас в советской литературе и не пахнет! Студенты как-то приуныли, а потом говорят, что им их профессор об ОБЭРИУтах рассказывал и все восхищался, а оказывается, их в советской литературе нет. Как же нет, говорю я, когда есть! Хармс, говорю, ОБЭРИУт. Тут они обрадовались, а лекция, слава Богу, закончилась… Ну, в общем, в Америку я больше не захотел ездить, стал кататься во Францию — за их счет, конечно, на всякие культурные фестивали. Ну, французы мне и говорят, отберите-ка нам русских поэтов человек десять, только самых талантливых, на ваш взгляд. Я и стал отбирать самых талантливых — мальчиков разных пушистых да девочек сладких, но только чтоб не талантливее меня, сами понимаете, не солидно как-то, если талантливее. Теперь французы, благодаря мне, хорошо знают русскую-советскую поэзию, а я у них первое место занимаю. Эх, я бы и вас тогда в список включил, если б знал, что вы живы! А теперь все. Теперь я кино снимаю совместное. Знаете, режиссером быть интереснее, чем поэтом, даже номер 1, как я. Я ведь неформальное или, как его еще называют, параллельное кино снимаю. Там навыков особых не требуется: вали в кучу, что умеешь, только понаглее и чернухи побольше, они в Европе это любят. Крутят у себя мои картины, обдумывают. А чего там думать, если я ни мысли, ни тем более сюжета в них не закладываю, а иду, так сказать, от естества, от самого грубого животного хотения. Такое физиологическое кино получается, что даже самому смотреть тошно. А сам я то на одном фестивале, то на другом, и все время фуршеты да поздравления, даже отдохнуть некогда. На всяких собраниях и приемах дамы пристают: вы тот самый, который у русских главный поэт сейчас? А я только плечами пожимаю: увы, увы, теперь больше не пишу, теперь больше снимаю. А они: ах-ах, а все же прочтите нам что-нибудь из последнего. Ну, завернешь им, лягушатникам, верлибром что-нибудь о половом акте на пианино и в потолок смотришь, а они: ах-ах, как изысканно, как современно. Я же знаю, что им всем надо!

— Рад за вас, — ухмыльнулся бич. — Значит, я в вас не ошибся.

— Да нет, ошиблись. Какой я, к черту, поэт! Насмешка одна и недоразумение, потому в кино параллельное и смылся: там они еще лет пятьдесят разбираться будут, что к чему, пока не поймут, что все это пустота и ведьминский шабаш, но я-то уже отойду в мир иной со всеми подобающими моей персоне почестями. Меня можно считать даже проходимцем — я не против, потому как это справедливо. И если мне выпало жить в это проходимское время, то зачем, скажите на милость, стараться быть Дантом или Микеланджело? Эпохе-то этого не надо: подлинных Данта с Микеланджело она отторгает, как инородное тело, ей нужны игроки и мистификаторы вроде Дали, да, искусные, да, изощренные, но по существу не настоящие, не от Бога, что ли, в общем, все тот же ведьминский шабаш. А современникам нравится. Правильно, потому что время такое. Потому-то настоящие таланты и загнивают: не ко времени пришли, не нужны, не требуются. Эх, им бы в девятнадцатом веке родиться… А теперь что?! Теперь время таких, как я понятливых и необременительных. Зачем нести массам какую-то правду, если им нужна ложь? Они Данта не любят, они Фрейда любят — и правильно, умнейший человек был: «Любовь апельсин, ты ушла-и я один». А? Что вы говорите?.. Я ведь вам, Иван Третьяков, все это рассказал только потому, что вас нет, ну совсем нет, и все тут… Знаете, так хочется иногда выговориться, очистить душу, да некому: не буду же я своей жене, француженке, которая, слава Богу, в Париже своих лягушек жрет, или любовницам такое говорить, ну, или там друзьям и почитателям? Не поверят, смеяться будут, чудаком называть. Нет, я не сумасшедший, я живу в этом мире и хочу еще пососать вымя этой неразборчивой дойной коровы под триединым названием Чванство, Лживость и Глупость людская. И ведь не я обманывал людей это они по собственной воле сделали из меня кумира. Им нужен кумир. Что ж, я не против… фу! — шумно выдохнул бородатый. — Кажется, полегчало! Прощайте. Там мой «мерседес»… И бородатый быстро зашагал через сад с папкой под мышкой вероятно, снимать очередной физиологический шедевр из жизни собственного желудочно-кишечного тракта.

Исповедь бывшего желторотого птенца от поэзии, а теперь первейшего, по франко-американской мерке, российского поэта и замечательного неформального кинематографиста не слишком огорчила бывшего похмельного мэтра Ивана Третьякова, а ныне свободного от абстинентного синдрома и социальных связей бича по прозвищу Хмурое Утро.

Все то же самое, или примерно все, он и сам представлял себе, просиживая бесконечными зимними вечерами с ураганными ветрами и вьюгами у жаркой топки в одной из котельных военного поселка на архипелаге. Удивила его лишь обреченность интонации, с которой этот бородатый исповедник, имени которого Хмурое Утро не помнил, говорил о своей грандиозной судьбе и рублевом месте под солнцем.

«Смотри-ка, а ведь он еще живой, этот кинематографист. На таком хлебном месте больше полугода не задерживаются: смердеть начинают. А этот… Наверное, действительно когда-то ничего себе стишки писал, ишь, душа-то еще щенком пищит, шевелится. Ну и пусть попищит. Может, и повезет бедняге, поездом где-нибудь переедет его, или кирпич с крыши на голову брякнется: все останется, что Богу на покаяние из грудной клетки выпускать…»

Хмурое Утро решил не идти домой: он побоялся, что там будет еще хуже. «Умер так умер!» — решил он про себя. Однако желание вкусить прежней питерской благодати, которой когда-то были буквально переполнены величественные порталы, грандиозные фасады и гранитные плиты, обрамляющие Неву, было настолько сильным, что он решил еще пройтись по любимым своим маршрутам и отыскать где-нибудь остатки прежнего величественного духа города, чтобы наконец утолить память сердца.

Бич направился к улице Желябова, на которой когда-то в подвале одного из домов в условиях постоянных затоплений арендовал у крыс и кошек маленькую мастерскую его знакомый художник Саша, с которым Иван Третьяков любил, бывало, залить глаза до чертиков, обсуждая проблему личного бессмертия.

На Конюшенной площади совсем рядом с бичом, отвыкшим от интенсивного уличного движения, беззвучно промчалась огромная серая машина с фирменным знаком «мерседес». Бич невольно отшатнулся и стал разглядывать машину, которая метрах в тридцати от него вдруг затормозила и задним ходом приблизилась к нему. Бич замер, спокойно ожидая, что последует дальше. Из-за открытой дверцы машины сначала показалась гривастая и бородатая голова гения неформального кино, который приветливо кивнул бичу, а затем хорошенькая женская головка с небрежно убранными назад роскошными каштановыми волосами.

— Ваня, это ты? — спросила бича красивая молодая женщина, робко улыбаясь.

— Нет, это не я, — улыбнулся в ответ Хмурое Утро и стал напряженно вглядываться в черты лица, показавшегося ему знакомым.

— Ваня, Третьяков, значит, ты все-таки жив… Ну и кто ты теперь?

— Никто, — сказал бич, улыбаясь. Теперь он узнал женщину. Это была Катя, его, Третьякова, верная подруга, преданная почитательница Ванькиного творчества и некоторым образом жена Катя, которая была с ним почти до того рокового момента, когда Третьяков решил уйти из прежней жизни, чтобы родиться для жизни новой…

— Никто и звать тебя никак? — Благоухая дорогой французской парфюмерией, Катя подошла к бичу и, взяв за руку, посмотрела на него своими лучистыми голубыми глазами.

— Нет, Катя, меня зовут теперь Хмурое Утро.

— Как индейца? — спросила она, все так же грустно улыбаясь и пытаясь отыскать на его лице что-то только одной ей знакомое и родное.

— Да, как индейца. Я тут последний из могикан.

— Зачем, Ваня, зачем?

— Незачем, Катя. Просто я от себя отказался в от всего прошлого тоже… А этот, он что, с тобой?

— Да так…

— Любовник? Деловой партнер? Спонсор?

— Зачем ты так… А впрочем, это деловой человек от искусства, представитель победившего класса разрушителей. Слышал: новое поколение выбирает?.. Ну вот, кто «пепси», кто «сникерс», а он меня выбрал. Даже от кино своего отказаться может. Я при нем как ВДНХ — витрина его жизненных побед и творческих достижений.

Из автомобиля с виноватой улыбкой выбрался поэт номер один и гений экранного воплощения деятельности желудочно-кишечного тракта.

— Нравится моя тачка? — с грустной улыбкой, словно извиняясь, спросил он бича.

— Я потрясен вашим размахом, — нарочито официальным тоном ответил бич.

Бородатый исповедник скромно жевал резинку. Глядя на бывшего мэтра И. Третьякова, он то и дело надувал белый пузырь, который вдруг лопался, неприлично хлопнув.

Бич перевел взгляд на Катю и покачал головой.

— Наверное, я действительно умер, поскольку мое сознание уже не может вместить такого сюжетного поворота. Катя, скажи мне, я свихнулся?

— Нет, это мы свихнулись, все. Пойми меня, ведь я женщина, ведь мне…

— Что ты несешь? Зачем тебе ЭТО нужно??? Что с тобой произошло? Что произошло… со всеми вами?

Катя, улыбаясь, вдруг начала беззвучно плакать одними глазами, и только плечи ее чуть-чуть вздрагивали.

— Да, Ваня, он бесталанный, но не подлый, он очень добрый, — начала она, но бич прервал ее:

— Брось, ты ведь сама себе не веришь! — Хмурое Утро разошелся уже не на шутку.

В это время подал голос владелец «мерседеса»: — Все, долли, нам пора. Поедем. Прощайте, господин призрак!

— Где ты сейчас, Третьяков? Ну скажи мне, пожалуйста? Катя вцепилась в рукав штормовки бича.

— Третьяков умер, Катя. Забудь о нем. — Он оторвал Катину руку от своего рукава и быстро пошел на другую сторону улицы.

— А где ночует индеец, последний из могикан? — услышал он Катин голос, в котором пробивались нотки отчаяния.

— В порту. За ящиками, если это имеет значение…

«Домой, скорее домой — на остров, в тундру! Спасайся кто может!» панически заклинал Хмурое Утро, стремительно направляя свои стопы с Конюшенной площади в сторону порта и пришпоривая себя при этом почти бабьими причитаниями.

Он просто боялся вновь заразиться лукавым духом города. Простота и естественность, как подкожный жир, нажитые им на архипелаге во время его почти животного существования там, начали таять. Он уже перестал ощущать настоящий, без подсаливания и подперчивания вкус жизни и понимать небо, болезненно ограниченное здесь фасадами и крышами. Он уже не чувствовал себя растворенным в окружающем мире…

Нет, он совсем не желал вновь превращаться в язвительного умника Ивана Третьякова с 292 несколькими книжками горьких стихотворений, писательским билетом и однокомнатной квартирой, в которой теперь проживал его племянник, бывший студент, а теперь Бог весть кто. Даже если бы его у племянника ждали койко-место и бутерброды с сыром, все равно бич не выдержал бы там и ночи.

Инстинктивно, из чувств самосохранения он стремительно шагал, нет, скорее драпал в порт, где ему, как сопровождающему важного груза с архипелага, разрешили перекантоваться на складе до переправки контейнера адресату.

И в биче все ярче разгоралась искорка надежды: ему было известно, что то старенькое судно, доставившее в Питер контейнер, через некоторое время отправляется обратно на архипелаг на вечную стоянку. Хмурое Утро пока еще не знал каким именно образом ему удастся осуществить свое возвращение на архипелаг, но в том, что он вернется, не сомневался.

«Хватит, вкусил цивилизации и будя; чуть не стошнило. Поеду к своим оленям и медведям, они как-то надежнее… Да, теперь из порта ни ногой до самого отправления судна на архипелаг, не то застряну где-нибудь у старых приятелей да и сдохну от тоски и бессилия. А тут у меня все есть: на неделю жратвы хватит».

Хмурое Утро шел в сторону моря и думал: «Однако как быстро пришли иные времена! За какие-то несколько лет все переменилось. Похож, только география осталась прежней: Питер все так же стоит над Невой, и Эверест, наверное, имеет все те же 8848 метров над уровнем моря… А вот адмирала в запас уволили: соединение кораблей ликвидировали, а командиру его в Москве места не нашлось да и в Питере тоже. Слишком крутой и прямой адмирал-то. Таких не любят. Дипломатов любят, нужных людей, а таких — ни-ни, такие неприятны в общении: неизвестно, что от них можно ожидать в любой момент… Что ж, адмирал наверно прав: армии и флоту теперь нужны „нужники“-этакие вкрадчивые чиновники в погонах, что карандашики, упавшие со стола начальника, вовремя подберут или бабу с вокзала приведут и под бок начальничий подсунут. И потом, „нужники“ ведь никогда ни в чем не виноваты, поскольку ни за что не отвечают… Да, вот и геологи на архипелаг больше не приедут. Все, стране теперь не нужны полезные ископаемые. А зря не приедут, ведь геологи тоже к покою и воле привыкли, а в городе, как пить дать, пропадут, сопьются. Вот так: военную базу прикрыли, геологическую тоже… Кто ж теперь там жить будет? Охотники. Ну правильно, пусть живут последние из несуетных, а я на Мертвое озеро пойду, в балке перезимую. Там еще в бане копченая туша осталась и две бочки солонины — вертолетчики говорили, что отказались вывозить их, слишком много им показалось… Да уж, спасибо адмиралу, что дал города понюхать, вразумил на старости лет. Теперь уж точно не стану жить на материке. Сдам адмиральское имущество с рук на руки и назад! Только бы не опоздать на сухогруз — рейс-то последний».

Полмесяца назад адмирал очень даже кстати нанял Хмурое Утро сопровождать свой контейнер с имуществом на материк. Геологи рассчитали бича еще в ноябре прошлого года, оставив ему после всех вычетов ящик сгущенки, штормовку и ватные штаны с дыркой от сигареты, а военные сняли его с довольствия как истопника котельной и бани за ненадобностью: базу приказом из Москвы ликвидировали, желая доказать миру, что ему больше не противостоит мохнарылый русский медведь во всей своей звериной простоте, оскорбляющей демократию и прогресс.

«И никто рычать не будет!» — съязвил уже уволенный в запас адмирал в приватной беседе с истопником, полюбившимся ему своим консерватизмом.

После этого почти самурайского акта доброй воли есть бичу на архипелаге стало совсем нечего, и он, залоснившийся было от вареной сгущенки, потерял весь свой лоск и стал жить, как эскимосская собака: ел впрок, проглатывая случайные куски, даже не пережевывая их, потом ходил по три дня голодный; спал в котельной, свернувшись в клубок у давно остывшей топки, но на судьбу не роптал: читал запоем и голодал весело.

Военные демонтировали технику что-то прятали в деревянные ящики, что-то зарывали в землю, предварительно законсервировав, — мол, русские-то мы русские, но все же не такие дураки, чтобы верить в любовь к нам всего цивилизованного мира…

Как только вокруг застучали топоры с молотками, Хмурое Утро ощутил мучительный прилив ностальгии: ему захотелось туда, на материк, вместе со всеми. Но на военный корабль его бы не пустили, а лететь на самолете бичу было не по карману.

Хмурое Утро было заскорбел лицом и совсем ушел в себя от подобной невозможности, но тут его вызвал к себе дядя Петя (а как еще может именоваться адмирал в отставке?) и предложил за сухой паек и законное койко-место в матросской каюте стать сопровождающим бесценного адмиральского имущества результата многолетних накоплений.

Адмиральская жена маленькая аккуратная брюнеточка из знойного Харькова с двумя золотыми зубами и командным голосом — поначалу до смерти расстроенная мужниной скоропостижной отставкой, вскоре однако взбодрилась предстоящей встречей с городом своей мечты, где у ее никчемного мужа была для нее припасена на Васильевском острове двухкомнатная квартирка с видом на баню.

Хорошо, что матросы паковали груз в отсутствие маленькой людоедки, ведь если бы она только увидела что именно паковали морячки под видом румынского мебельного гарнитура, ненадеванной песцовой шубы и нераспечатанной японской видеодвойки, то морскому волку пришлось бы из окон своей служебной квартиры душераздирающе подавать сигнал SOS в окружающее пространство.

— Ну если только ты меня обманул! — кричала она своему притихшему мужу во время погрузки контейнера на судно, невзирая на присутствие младшего командного состава. — Если там окажутся твои проклятые рога, кости и вонючие чучела, то я за себя не ручаюсь! Я на тебя молодость потратила, я всю свою жизнь отдала тебе, такому… (слово «подлецу» все же не сорвалось с ее ядовитого язычка, поскольку адмирал, во-первых, мог в самом деле не врать ей, а, во-вторых, — решиться и на рукоприкладство в присутствии молодых лейтенантиков, которым она последние года два небезуспешно строила глазки), и если там не окажется румынского гарнитура, хотя ты мне обещал итальянский, если ты меня все это время водил за нос!!! грозно наступала она на законного супруга. — А интересно почему это ты мне не показал его и шубу тоже, а?

Багровый от унижения отставной дядя Петя хрипло уверял свою атаманшу, что в точности исполнил все ее предначертания в отношении цвета обивки и формы кресел, вероятно полагаясь на какой-нибудь счастливый случай: ну, скажем, на кораблекрушение судна в районе острова Колгуева, что, вероятно, лишало бы атаманшу возможности проверить подлинность адмиральских заверений…

Хмурое Утро закончил свой завтрак (он же обед и ужин) и уже собрался на полчаса перед чтением любимой своей книги предаться приятным воспоминаниям картин осенней тундры с мирно вкрапленными в ландшафт представителями тамошней фауны… Неожиданно в помещение пакгауза вошли двое мужчин, одним из которых был таможенный служащий, а второй показался бичу очень знакомым, где-то он его уже видел.

Но где и когда?

Оглядевшись по сторонам и не заметив притихшего за ящиками бича, таможенник стал говорить:

— Сами понимаете, я рискую. И потом, кроме меня еще есть погранцы. С ними-то вы как договоритесь? Ведь они непременно проверят контейнер.

— Это не ваша забота, — спокойно ответил второй, солидный, уверенный в себе мужчина средних лет, внушительной строгости лица которого придавали оттенок величия очки в дорогой роговой оправе. — Я вам плачу. Три тысячи — деньги немалые, и даже если вас с этого места попросят — хотя это, конечно же, бред чистой воды! — вы сможете открыть собственное дело, имея начальный капитал, или купить машину.

— У меня есть машина, шестерка.

— Вот и хорошо. Поменяете ее на какую-нибудь престижную, на девятку, скажем… И потом, не волнуйтесь: когда контейнер придет из пункта А в пункт В, разбираться с тамошними таможенниками и властями буду я, а не вы, поскольку в контейнере мои вещи… Все, за что вы получаете деньги, — это лишь маленькая неувязочка, так, пустячок, не стоящий внимания. Вы же сами убедились, что ничего незаконного нет; всего лишь пара иконок из антикварного магазина на случай, если ностальгия замучает, да бабушкино колечко.

— Так что ж вы не хотите обычным, законным порядком вещи послать?

— Не хочу, чтобы здесь считали, что я за рубеж насовсем собрался. Знаете ли, школьные друзья, клятвы юности… Ни с кем не хочу расставаться врагом.

Нет, все же мне это не понятно, — гундосил таможенник, либо по неопытности своей боявшийся срыва или огласки, либо просто набивавший себе цену. Сам-то он прекрасно понимал, не мог не понимать, что клиент больше ни с кем из таможни договариваться не будет, дабы не платить двоим — это ведь вдвое больше!

— Да что же тут непонятного! Весь сыр-бор-то в том, что вместо некоего порошка в адрес иностранной фирмы придут мои вещи, только и всего! А уж с фирмой я сам разбираться буду. Видите, и в документах-то числится порошок, который как раз эта фирма в наш адрес отсылала, а теперь вроде назад отзывает не понадобился. У нас в стране такого добра оказалось навалом. Так что ничего страшного нет, зато вы, мой дорогой, получаете хорошие деньги. Ну как, все в порядке?

— Я не знаю…

— Да что тут знать-то! Порошок — на сторону, а в ящик мои вещи. Вы же понимаете, власть не любит, когда антиквариат за кордон идет, даже если он не представляет реальной ценности; вдруг мне за мои иконки старые, пару акварелек и бабушкино колечко еще и платить придется? Так я эти деньги лучше вам отдам! Ну, голубчик, вы как, созрели?

Когда к Паше вернулось ощущение реальности, он увидел перед собой чьи-то ноги.

Над ним стоял крепко сбитый человек в легкой куртке и джинсах. В руках он держал здоровенную «пушку». Лица его нельзя было разглядеть в темноте. Паша автоматически потянулся к своему «бульдогу», который покоился в кобуре под мышкой, но крепыш заметил это и, уперев дуло «пушки» в Пашин лоб, при казал сидеть смирно и не шевелиться, иначе ему придется грамм на девять облегчить свой револьвер.

Паша подумал, что дело обстоит совсем не хорошо, поскольку денег у него в карманах не так много, чтобы налетчик мог удовлетвориться ими и посчитать, что его бандитская работа оплачена в должной мере «И на сутенера вроде не похож, думал Паша. У тех повадки другие. Да и зачем сутенеру нападать на меня, когда он потом может мои деньги снять со своей девочки? Значит, это — местный бандит, который решил срубить бабки в одиночку и потом залечь на дно, пока они в мыле тщетно будут искать его по всем „малинам“ областного центра. Наверное, он сидел в ресторане и видел, как я „снимал“ подружку… Ладно, тем хуже для него. Из свидетелей останется только Танечка, а с ней уж я договорюсь».

— Парень, если тебе нужны деньги… — начал Паша Колпинский, осторожно пытаясь подняться с земли.

— Сидеть и руки на затылок! — отрывисто сказал крепыш. Ты же не хочешь, чтобы я тебе вентиляционное отверстие в башке проделал?

— Нет, спасибо. Мне и так хорошо, а то сильно дуть будет, не дай Бог заболею, — сказал Паша, прикидывая расстояние до крепыша. Что ж, пожалуй, стоило рискнуть — заехать ему пяткой под коленку и сломать противника. — Но дай мне хоть на корточки сесть, а то ведь так и почки застудить можно.

— А зачем тебе почки? Может, почки-то тебе уже и не понадобятся! — крепыш довольно зловеще хмыкнул, видимо припомнив что-то веселое из биографии.

— Все может быть, конечно, и тебе, приятель, виднее, но все же я сяду на корточки.

— Ладно, садись, юморист, и доставай ремень из штанов: для порядка надо бы связать тебя.

— Вяжи, конечно… А вы, Танечка, не бойтесь.

Все это время Танечка молчаливо стояла в стороне, как-то по-сиротски пугливо прижавшись к заводской стене.

Паша не торопясь стал вытаскивать из брюк ремень: обстоятельства вынуждали его изменить свой план, поскольку крепыш стоял теперь сзади, приставив холодный ствол к Пашиному уже теряющему свою растительность темени.

Вытащив ремень, он поднял его двумя руками над головой, как бы предлагая крепышу связать их. Крепыш замешкался, видимо, размышляя как ему справиться с этим делом, но потом взял ремень из рук Паши.

— Сиди, не поворачивайся и рук не опускай, — сказал он деловито.

Пока крепыш вязал за его спиною петлей, Паша уже знал, что он будет делать. От сильного нервного напряжения на лбу у него выступил холодный пот, сердце гулко стучало в уши. Спиной, нет, всеми своими нервными окончаниями, вдруг превратившимися в тысячи антенн и локаторов, он ощущал, где сейчас стоит крепыш и что делает. Видеть противника с закрытыми глазами, в полной темноте, чувствовать его спиной — этому учили его когда-то и теперь вот пришло время применить свое умение. «Только бы не промахнуться, — думал он, ощущая неприятный холодок в животе, — а то чего доброго этот молодец со страху выпустит в меня всю обойму».

— Ну, любезный, давай сюда руки. Крепыш накинул на Пашины руки петлю и стал затягивать ее, но поскольку эту операцию он из осторожности проделывал только левой рукой (в правой он держал «пушку»), крепкого узла не могло получиться. Паша не сопротивлялся и изо всех сил пытался продемонстрировать своему противнику полную лояльность.

— Теперь можно встать? — как можно более миролюбиво спросил Паша крепыша.

— Ну что ж, попробуй, — сказал тот нерешительно, отступая на шаг.

Спокойно опустив связанные руки вниз и всей своей спиной красноречиво показывая, что он поднимается, Паша, все еще сидя на корточках, неожиданно выпрямил в колене левую ногу и вдруг резко, словно магнитная стрелка в вихревом магнитном поле, используя в качестве опоры правую ногу, провернулся на триста шестьдесят градусов вокруг собственной оси и сбил крепыша с ног мощной подсечкой. У ничего не ожидавшего противника ноги взмыли выше головы, и он, от неожиданности крикнув, как чайка над бездной, грохнулся плечами и затылком о жесткий грунт дороги, так и не поняв, какая сила оторвала его от земли.

Почувствовав, как пятка закрепощенной ноги угодила противнику в ахиллово сухожилие, Паша понял, что все рассчитал правильно и что его коронный «хвост дракона» прошел. У него теперь имелось несколько мгновений, чтобы развернуться и оценить ситуацию, пока крепыш, оглушенный своим внезапным падением, находился в легком замешательстве.

Паша Колпинский встал, пытаясь высвободить руки из ремня и одновременно оценивая положение крепыша. Крепыш пытался подняться на ноги. Руки его — одна с «пушкой» (удержал-таки!), вторая сжатая в кулак — были уперты в придорожную траву, а голова наклонена вниз: казалось, что он смотрит в землю, не понимая, откуда вдруг взялась перед его носом эта черная бесстрастно шевелящаяся трава.

Легким, но хлестким ударом ноги снизу в подбородок противнику Паша Колпинский опрокинул его навзничь, чтобы уже следующим движением приземлиться ему на грудь своими железными коленями, и если он еще будет дышать после этого, подавить возможное сопротивление ударом локтя в область головы (Паша уже успел высвободить руки из ременной петли). Нацелясь коленями на грудь крепыша, Паша прыгнул, уверенный в том, что теперь надолго «отключит» противника… Но противник каким-то неуловимым образом перекатился в сторону, и Паша больно ударился о жесткую землю. «Надо было сразу грохнуть его!» — пронеслось у него в мозгу, и он тут же почувствовал сильный удар тупым предметом в шею, всего в нескольких миллиметрах от затылка. К счастью, крепыш промахнулся. Уже не раздумывая, весь устремленный на «пушку» противника, которая в любой момент могла выстрелить, и при этом почему-то напрочь забыв о своем «бульдоге», скучающем под мышкой, Паша прыгнул на уже стоящего на ногах крепыша и «выстрелил» ему пяткой в грудь, выдавив из нее жалобный стон. Удар был настолько силен, что крепыша отбросило к ногам взвизгнувшей и отскочившей в сторону Танечки. В два прыжка Паша настиг его и, наступив одной ногой на руку, сжимавшую пистолет, другой нанес удар в голову, но и тут крепыш в самый последний момент каким-то гуттаперчевым образом подставил под удар предплечье, защитив свою челюсть. «А этот паря не так прост, как мне сначала показалось», — уже спокойно подумал Паша, прикинув, что ему, пожалуй, придется повозиться с клиентом еще секунд десять, чтобы привести его в кондицию.

С веселой удалью он нанес повторный удар сидевшему на земле противнику, но теперь уже в область печени: носок кроссовки вошел глубоко под ребра. Крепыш застонал и начал валиться в сторону. Став перед поверженным на одно колено и подняв над головой правую согнутую в локте руку, он попытался нанести ему сокрушительный удар в область переносицы, но поверженный вновь неожиданно ловко поймал удар ладонью… Паша Колпинский уже не на шутку рассердился: этот провинциальный громила с начатками боксерского мастерства начинал раздражать его своей стойкостью. Пожалуй, стоило сейчас же показать ему весь свой боевой арсенал и в конце мясорубки вдобавок слегка сместить ему шейные позвонки, но Паша не любил крови: вид ее не вводил его в раж, не будил в нем саблезубого хищника. Напротив, обычно пустив противнику первую кровь и видя его бедственное состояние, он против воли своей тут же охладевал к поединку и милостиво по отношению к более слабому пытался свести кровопускание к мирному диалогу. Да, он был большой и сильный зверь, но по натуре своей совсем не был тигром, признающим лишь свежатину с кровью, как это могло показаться иным испуганным окружающим после первых его агрессивных выпадов. Поэтому свой относительно миролюбивый нрав ему частенько приходилось скрывать от «товарищей по оружию», которые не прощали проявления слабости и были готовы при первом удобном случае разорвать «миротворца» на куски…

Отбросив ногой «пушку» крепыша в сторону (с голыми руками Паше было все же привычнее), он одной рукой схватил противника за грудки, а вторую по-боксерски сжал в кулак у своего подбородка, выбирая удобный момент и место на лице крепыша, куда следовало нанести последний удар…

Паша, словно чугунное ядро, выпустил свой кулак от подбородка… но крепыш, неожиданно подставляя лоб под летящий кулак, движением своего явно тренированного живота и обеими ногами, упертыми в Пашин торс, перекинул через свою голову взвывшего от боли Пашу — он выбил себе пальцы правой руки! и, тяжело дыша, поднялся, шаря по траве ногами в поисках своей «пушки»…

И только тут вспомнив о своем «бульдоге», Паша потерявшими подвижность пальцами правой руки с грехом пополам вытащил его из кобуры и, переложив в левую руку, навел на крепыша, этого непотопляемого ваньку-встаньку из глухой провинции.

— Ну ты меня достал, парень, сам виноват, — сказал Паша почти фальцетом, готовым сорваться на крик, и направив в сторону крепыша «бульдог», решительно пошел на него. Паша буквально клокотал от досады и злости.

— Крепыш растерянно выпрямился и покорно застыл, словно ягненок, ожидая выстрела.

— Погоди, погоди, — сказал он слабым голосом измученного человека, — а ты случайно не…

Но Паша не дал ему закончить: перенеся вес тела на левую ногу, он со всей возможной для себя скоростью нанес удар этому уже не сопротивляющемуся громиле правой ногой за ухо. Крепыш тяжело рухнул под ноги Паше Колпинскому, даже не ойкнув.

«Ну вот и все, — перевел дух Паша. — Слава Богу, стрелять не пришлось, не взял греха на душу».

— Танечка, все в порядке, — сказал он тяжело дыша, но все же находя в себе силы улыбаться.

Кусочек луны, выбравшись яз чернильных облаков, старался изо всех сил среди волшебной тишины ночи. Пели какие-то неизвестные Паше Колпинскому птицы, легкий ветерок пытался раскачать стометровые фабричные трубы… Прекрасная незнакомка, таинственно улыбаясь, шла к Паше своей чарующей походкой, чтобы подарить своему прекрасному принцу-освободителю горячий и сладостный поцелуй. В голове у него шумело, как в ультракоротком диапазоне радиоволн, когда она одной своей рукой властно отвела Пашин «бульдог» в сторону, а второй шелковисто обвила его мужественную шею, томно приблизив свое лицо.

Паша приоткрыл плотно сжатые губы и в какой-то мучительной истоме, которая волной теплого глицерина накрыла его натруженное и жаждущее ласки тело, закрыл глаза… и тут же почувствовал как что-то тупое и твердое, подобно безжалостному снаряду стенобитной машины, вероломно вошло ему в пах, как раз в его самое уязвимое место, словно он, Паша Колпинский, был не человек вовсе, а некие городские ворота, за которыми коварного врага интересе вали вино, золото и покорные наложницы.

Своим выскочившим за пределы разума помутненным сознанием Паша попытался трепетно проверить, а не произошло ли, собственно, разжижения тканей и органов в этом самом месте, но, не сумев определить этого, хрипло выдавил из себя: «Сука!» и тут же потерял всякий интерес к окружающей действительности… А вероломная Танечка тем временем резким движением вырвала из его левой ладони «бульдог» и, отступив от согнувшегося в три погибели героя-любовника, деловито стукнула его рукояткой по затылку, пожалуй, немного перестаравшись.

Паше Колпинскому показалось, что земная жизнь его внезапно оборвалась. Он чувствовал, как его бессмертную, безмерно скорбящую душу тащили какие-то небесные служители, вероятно, на суд к Создателю, чтобы уж взыскать с нее со всей божественной строгостью за все его дела и делишки: за его «романтическую» специальность, использующую банальный мордобой и нешуточные угрозы в адрес порой абсолютно безвинных людей, за необузданное, почти обезьянье пристрастие к женскому полу, которое как раз и довело его до ручки, за лень барскую, за страсть дорого выпить и вкусно поесть, в общем, за все «хорошее»…

Ангелы, а скорее всего черти рогатые, тащили его по каким-то коридорам, и он с трепетом ожидал увидеть Свет Неземной и Грозного Судию, но света все не было, зато его несколько раз ударили бесчувственной (а как же, душа уже разделилась с телом!) головой о что-то каменное.

«Неужели так и не дадут оправдаться?! — панически думал он. — Ведь я хороший, у меня и семья есть, ой нет, теперь уже была, и я никого не убивал!.. Боже мой, да ведь они тащат меня в ад! Сейчас разверзнется черная бездна и меня бросят в раскаленную лаву, бросят и даже пикнуть не дадут! Нет!!! Я не хочу! — в голос завопил он. — Я не могу! За что!!!»

Черти прислушались к воплям и, стукнув его чем-то тяжелым по загривку, прекратили нисхождение в ад, видимо, отпустив Пашину душу на покаяние.

— Слушай, здесь так темно, что я ничего не вижу, — услышал Паша Танечкин. голос и с облегчением выдохнул: «Слава Богу, живой! Живой, слава Богу!»

— Тут где-то должна быть лампочка, — ответил ей мужской голос, судя по всему, принадлежавший крепышу. — Мне ведь тоже ничего не видно. Сходи, нащупай где-нибудь рубильник или выключатель, Танечка, — произнес крепыш, Делая язвительное ударение на «Танечке», и как-то вымученно засмеялся.

— Да прекрати ты со своей Танечкой! Ну что ты смеешься! Хорош бы ты был, если бы не Танечка, а?

— Верно глаголешь, девушка. Это точно — был бы хорош; уже и костенеть бы начал там, под забором.

— Да уж, начал бы.

— Знаешь, Танечка, — вновь охая, но со смехом сказал крепыш, — а этот мордатенький бугаек мне знакомым показался. Он мне одного приятеля из туманной юности напомнил…

— Этот приятель из туманной юности пристрелил бы тебя сейчас и бровью не повел! — волнуясь, говорила Танечка.

— Да ладно, что ты об этом, все же обошлось. Ну иди, иди поищи где-нибудь свет, а я пока посижу: он ведь мне все внутренности отбил да и голова теперь как чужая: что-то в ней все время болтается и звенит, как в старом будильнике. Ох, и тяжко мне, ох, и тяжко! — говорил крепыш шутливым тоном, в котором, однако, чувствовалось подлинное страдание. — Тут бы инвалидом не стать. Ой, не хочу всю жизнь конверты клеить, ой, не имею права…

Паша пришел в себя, но лежал тихо. То, что крепыш и вероломная Танечка, судя по всему, пока не собирались его убивать, было отрадно: значит, у него было время подумать (но как все же болит голова!), как отсюда выбраться. Сейчас он проверял, насколько крепко связаны за спиной его руки. Когда Танечка уходила искать свет, он услышал, как что-то тяжелое металлически звякнуло об пол. Он подумал, что это, наверное, Танечка положила на пол его «бульдог» или по крайней мере какое-то оружие. Звякнуло где-то совсем рядом, и Паша решил попытаться дотянуться до него ногой. Действовать следовало осторожно, потому что где-то совсем рядом тихо постанывал крепыш, ощупывавший себя на предмет переломов и других телесных повреждений.

Чутко следя за дыханием крепыша, Паша вытянул ноги и, чуть приподняв их за счет своего развитого брюшного пресса над полом, начал осторожно ощупывать пространство. Правая лодыжка коснулась какого-то предмета, Ц который предательски лязгнул металлом под цементному полу. Крепыш перестал стонать, а Паша замер и напрягся, когда внезапно почувствовал на своей груди его руку. Крепыш пошарил в поисках Пашиного лица, потом не больно ударил его ладонью по щеке:

— Эй, милейший, ты ожил? — осторожно спросил крепыш, склонившись над Пашей.

Паша, конечно, мог бы в данный момент поймать ртом руку противника и совсем по-лошадиному отхватить ему пару пальцев, а потом, вскочив на ноги, даже со связанными руками забить его… Но это было лишь первое и, значит, не оправданное хотя бы элементарным расчетом паническое побуждение испуганного человека, стремящегося как можно скорее выпутаться из опасной передряги. Поэтому на слова он не отреагировал и постарался дышать как можно ровнее.

— Ну-ну, — сказал крепыш и похлопал Пашу по щеке, а Паша злорадно подумал, что теперь, пожалуй, грохнет его.

Крепыш вернулся к своим костям и шишкам, а Паша вновь нащупал лодыжкой на полу предмет. Это был явно его «бульдог». Теперь нужно было освободить руки от ремня. Напрягшись всем телом и даже перестав дышать от напряжения, он попробовал ослабить давление ремня на запястья. Он знал, что любая веревка обладает способностью к растяжению, тем более его кожаный ремень.

Танечка чем-то гремела в соседнем помещении в поисках света, когда Паша, мстительно улыбаясь в темноту, наконец-то высвободил руки себя за спиной и бесшумно сел, угадывая в полутора метрах от себя черный силуэт сидящего спиной к нему крепыша. Готовый в любой момент броситься на противника, он дотянулся до своего «бульдога» и встал, направив ствол в его сторону, при этом злорадно подумав: «Теперь я вас обоих урою!»

Крепыш, почувствовав что-то неладное, быстро повернулся в сторону Паши и стал тревожно вглядываться в темноту. А Паша, положив указательный палец на курок, вдруг громко и торжествующе крикнул:

— Будь здоров, козел!

Но за миг до того, как Паша нажал на курок, в помещении вспыхнул яркий свет и Паша увидел перед собой мужчину, близоруко щурившегося на него с какого-то грязного ящика посреди подвального мусора и хлама.

Паша замер с «бульдогом» в руке, на спусковом крючке которого онемел указательный палец. На лице у него выступила жаркая испарина.

Мужик как-то совсем по-идиотски хлопал своими голубоватыми глазами и по-рыбьи открывал рот, видимо не находя слов. В дверном проеме замерла бледная как полотно Танечка…

— Ты бы, Счастливчик, велосипеды свои надел, а то не узнаешь кто тебя избавил от мук земных! — со сдержанной ухмылкой произнес Паша Колпинский, переводя дух и пытаясь не думать о том, что секунду назад он мог спокойно застрелить своего студенческого приятеля и собутыльника Петю Крестовского.

— Паша, ты? — радостно, в очередной раз поражаясь счастливой своей судьбе, произнес Петенька. — Сколько лет, сколько зим!

— Шел бы ты! Придурок, ты что, спятил? Разбоем на тихих улочках теперь промышляешь или сутенером заделался? И почему ты здесь, в этой дыре, ты же вроде наукой занимался?

— Долго рассказывать, — сказал улыбающийся Счастливчик.

— Да чего уж там долго — у нас целая ночь впереди, поскольку Танечке, видимо, я совсем не понравился. Да, хорошую ты себе напарницу взял: она меня детородного органа чуть не лишила. Танечка, за что?

— Это Ксюша, а не Танечка, Павлик. Она у меня Троянским конем в ресторане работала. В общем, после расскажу…

Бледная Оксана Николаевна, морща свой хорошенький носик виноватой улыбкой, подошла к Паше Колпинскому и протянула ему руку.

— Вы меня, Павлик, простите пожалуйста за «Танечку», за весь спектакль и за это… ну, коленом… Ну как там, — Оксана Николаевиа робко кивнула на Пашины штаны, — совсем плохо, да?

— Думаю, без хирургического вмешательства не обойтись, строго говорил Паша, недовольно поглядывая на Ксюшу, которая все больше ему нравилась.

— Как?! — испугалась Ксюша. — Отрежут?!

— А как же! — хохотнул Счастливчик. — Так что, Ксюша, не жалей его бесполезно.

Оксана Николаевна, уже ничего не понимая, с ужасом переводила взгляд своих испуганных широко раскрытых глаз с ехидного Петеньки на мрачно страдающего Пашу и обратно.

— Ой, простите меня, пожалуйста, простите. Я ведь испугалась, что вы этого дурака застрелите. И потом, вы так его били… — Казалось, что Оксана Николаевна вот-вот заплачет.

— А что прикажете делать, когда на вас нападают в темном переулке да еще бьют по голове?! — почти закричал Паша, досадуя на себя в Счастливчика, которого действительно мог только что укокошить. — Ну что, очкарик, все ребра целы?

— Ох, не знаю, голубчик. Дышать больно, голова гудит, как трансформаторная будка.

— Вот и хорошо, так тебе и надо. Теперь будешь знать, как на мирных граждан на улице нападать.

— Это ты-то мирный, Павлуша? Ты же вроде бандит?

— Но-но, попрошу меня со всякой шушерой не путать! Не бандит, а охранник!

— Ну и что ты здесь охраняешь?

— А откуда ты знаешь, что охраняю?

— Брось, Павлик, ты сюда из Питера приехал с целой бандой мордоворотов. Ведь вы контейнер сюда привезли на захоронение.

— Ишь ты какой Пинкертон! Откуда про контейнер знаешь?

— Да уж знаю. Я за вами от самого Питера Петушком да на перекладных. И здесь все пытался подобраться поближе, да не смог — у вас тут прямо какая-то сверхсекретная организация: ближе, чем на сто метров, не подпускаете.

— А, так это тебя, наверное, наши бойцы видели у пакгауза?

— Меня, родимый. Правда, я честно старался остаться незамеченным, но ничего не вышло. Есть у вас один такой худенький, резкий, узкоглазый…

— Кореец. Если бы здесь сейчас был он, а не я, то вы оба были бы уже покойники.

— Даже так? Ну, в общем, он меня вычислил. Поэтому мне и пришлось прибегнуть к старому испытанному ходу с Троянским конем. Вот, Ксюшу из Питера вызвал для исполнения заглавной роли коня. — Петенька опять вымученно засмеялся, а Оксана Николаевна нахмурилась, делая вид, что не довольна Крестовским, но на самом деле радуясь, что все так хорошо для него закончилось. Я ведь не всех ваших видел, а только троих: Корейца вашего да еще двух слоноподобных мальчуганов. Видел, правда, издалека… А вот тебя не разглядел. Если бы я тебя признал среди них, думаю, все обошлось бы и без мордобоя. А так, что ж, извини, друг Павлуша… Хотя и ты не остался внакладе: у меня, похоже, проломлена грудина.

— А что это ты, Петенька, так уверен в том, что при личной встрече мы обошлись бы с тобой без мордобоя? Я ведь на работе, меня сюда за хорошие деньги наняли, и половину уже заплатили. Как говорится, дружба дружбой, а табачок врозь.

— Ты серьезно, Павлик? Да, время меняет людей…

— Время и деньги. Счастливчик… Ладно, что тебе от меня нужно было? совсем уже смягчился Паша и приготовился выслушать Петеньку.

— Во-первых, расскажи мне, где, в каком месте пакгауза ваш контейнер, во-вторых, опиши мне его, а лучше, назови его номер.

— Ну скажу я тебе номер контейнера, и что дальше?

— Дальше? Дальше будем думать, как оставить контейнер там, на складе, и не дать его захоронить.

— А что там, в контейнере-то, золото или партийные архивы? — со смехом спросил Паша серьезного Счастливчика.

— Там, Павлик, смерть. Твоя, моя, ее…

— Ага, значит там яйцо, а мы все кощеи!

— Паша, я тебе как специалист говорю: в контейнере сильнейший мутаген, который способен вызвать в этих местах эпидемию болезни похуже, чем холера и чума вместе взятые…

— Брось, Петенька, в контейнере что-то вроде мочевины или еще какой-то агрохимии с повышенным радиоактивным фоном.

— Ошибаешься, там как раз тот мутаген. Нельзя допустить захоронение контейнера это повлечет за собой катастрофу. Надо обязательно задержать груз на складе. Завтра я как раз встречаюсь с одним из работников местной санэпидемстанции постараюсь его убедить в не обходимости проверить ваш порошок.

— Поздно. Завтра утром контейнер ставят на платформу и везут на полигон для захоронения.

— Значит, уже завтра утром? — Счастливчик ненадолго задумался. Слушай, Павел, а ведь на ваш контейнер должны быть документы, верно?

— Ну должны.

— А у кого они?

— Не знаю. Может, у старичка нашего, Николая Николаевича. Должен тебе сказать, Петенька, премерзкий человечек этот Николай Николаевич. Но деньги исправно выплачивает… Да, так вот у него должны быть, хотя с чего бы это у него. Он все время в контору к начальству бегает: сначала оформлял контейнер, теперь справляется об отправке Там один такой маленький черненький работает Все с папочкой ходит, номера ящиков сверяет. Может, у него документы.

Пока Петя Счастливчик в свойственной ему взвинченной манере излагал свой план действий, на улице, за маленьким подвальным окном, в которое уже робко пробивался сыром серый рассвет, стоял на коленях человек, над пряженно вслушиваясь в едва различимую речь…

Михаил Семенович, железнодорожный служащий, ответственный за погрузку 132-го особого, отправляемого сегодня в двенадцать малой скоростью на закрытый полигон, явился в девять утра в контору в отличном расположении духа.

Светило щедрое уральское солнце, на небе не было ни тучки, а Михаила Семеновича ждало очередное повышение по службе, в связи с которым он последние два месяца неуклонно приходил на работу на час раньше и задерживался допоздна, чтобы, не дай Бог, у начальства не возникло на его счет никаких сомнений.

Все бумаги были как всегда в идеальном порядке сложены в объемистой канцелярской папке с белыми тесемками. Все, что от него сегодня требовалось, проследить за погрузкой оставшихся контейнеров на открытые грузовые платформы, закрепить их в соответствии с правилами безопасности, а потом сопровождать состав до полигона, затерянного в густых хвойных лесах. «И все! думал он, с удовольствием потирая свои маленькие с короткими волосатыми пальцами ручки. — Все, все, все! Новые погончики пришивать можно! Ну теперь вы все меня попляшете, вот вы где у меня будете! Аз как хорошо жить!»

В пятнадцать минут десятого, прихватив собой драгоценную папочку, он вышел из конторы, намереваясь дать добро на погрузку последних контейнеров и лично за всем проследить «А то эти пьяницы и лентяи, чего доброго, слабо закрепят ящики на платформах или вовсе не закрепят. А тут вам и начальство заявится! Или вдруг какая-нибудь неприятность в пути случится и прощай повышение, плакали мои погончики».

Он шел, пересекая многочисленные стальные пути, к последнему пакгаузу, стоявшему особняком от остальных станционных складов и помещений, и напевал какую-то дрянь себе под нос. Солнце весело било ему в глаза, радостно свистели тепловозы, диспетчер яростно матерился в громкоговоритель — ругался с кем-то из технической службы… Все было хорошо, даже отлично.

Недалеко от пританцовывающего от радости Михаила Семеновича, то и дело спотыкаясь и чуть не падая, по шпалам бежала какая-то женщина с распущенными волосами в сером неопрятном плаще и громко кричала:

— Помогите! На помощь! Убивают!!! За женщиной, тяжело прыгая через рельсы, бежал грязный и по-обезьяньи приземистый мужик с перекошенным от злобы лицом, в ужасной руке которого лилово сверкало лезвие ножа. Мужик пьяно рычал невразумительные угрозы в адрес женщины, смысл которых сводился к одному: «Убью!» Несчастная женщина, увидев аккуратненького железнодорожника с папкой под мышкой, который всеми фибрами своей окрыленной души желал бы остаться незамеченным, вдруг взяла курс на него, моля о защите своими полными ужаса глазами.

Сердце Михаила Семеновича поспешно юркнуло в пятки и там затаилось. Ноги его подкосились, а в животе образовалась неприятная пустота. Беззащитная женщина почти на плечах своих несла страшного мужика с ножом в светлый стан его, Михаила Семеновича, ласковых грез о грядущем повышении. Бледный и с трясущимися губами, он судорожно прикрыл грудь и лицо папкой, словно защищаясь от удара.

Подбежав к железнодорожнику, который, похолодев от страха, подумал, что пора спасаться бегством, женщина схватила его сзади за плечи, прикрываясь им, как щитом.

— Убью! — рычал пьяный мужик где-то совсем рядом с ним.

Михаил Семенович начал медленно оседать, пытаясь хотя бы и ползком, на брюхе исчезнуть с места действия, где вот-вот должен был разыграться апофеоз кровавой трагедии, но женщина крепко держала его за плечи и не давала «защитнику» пасть так низко.

«Защитник», уже совсем потеряв самообладание, попытался было вырваться, но несчастная была настолько сильна физически и, кроме того, так смертельно напугана, что он лишь нелепо затрепыхался, как безнадежная плотвичка, в железных лапах судьбы.

— А, и ты с ней? Убью, обоих прирежу! завопил обезьяноподобный, когда Михаил Семенович со стоном отчаяния открыл глаза.

— Я тут ни при чем! Я ее не знаю! — тоненьким голосом запричитал железнодорожник, с ужасом чувствуя стремительное расслабление кишечника.

Страшный мужик с мутными ничего не видящими глазами стоял перед ним и сжимал в руке огромный кухонный нож, каким солидная хозяйка обычно вскрывает судаку брюхо.

Михаил Семенович, до возможного предела отворив свои испуганные черные глазки, смотрел на этот нож, острие которого зловеще дрожало в полуметре от его нежного белого живота.

— Спасите меня, мужчина! Спасите! — горячо и страстно шептала сзади женщина. Он сумасшедший! Он сейчас зарежет меня!

— Я ни при чем! — тоненько заскулил несчастный железнодорожник, все так же не сводя глаз с ножа и невольно опуская свою толстую папку на живот.

— Это ты-то ни при чем, гнида?! заорал мужик и вдруг сатанински захохотал Вот ты-то как раз во всем и виноват! Да-да, это ты к ней в окно залезаешь каждый вечер, когда меня нет! Да еще мои тапочки носишь, гад?! Я узнал тебя! Ты в клубе в красных штанах на гитаре играл и ей подмигивал Я все видел!

— Я не играл к клубе! хныкал Михаил Семенович.

— Влез в мою жизнь и еще тапочки мои носишь?! Убью, убью тебя, гада!

Мужик занес свой страшный нож над головой сжавшегося в жалкий комочек железнодорожника… но тут женщина выхватила папку из рук своего стремительно идущего ко дну «спасителя» и со всей силой ударила ею мужика по голове. Обезьяноподобный икнул и остолбенел от неожиданности, тогда женщина грохнула его еще раз. От второго удара тесемки у папки лопнули, и на землю осенним листопадом хлынули документы.

Обезьяноподобный опустил свою руку с ножом и удивленными, ничего не понимающими глазами уставился на Михаила Семеновича.

— Мужик, ты кто? — тупо спросил он. — Люська, что он тут делает?

— Я тут работаю, — жалобно захныкал железнодорожник, боясь поднять глаза на громилу. — Я тут иду, а она ко мне пристает. Чего пристала! — вдруг взвизгнул он и вырвался из почти борцовского захвата несчастной, отскочив в сторону.

— Мужик, стой на месте, — грубо, но уже как-то просветленней сказал обезьяноподобный. — Что ты здесь делаешь с моей бабой?

— Я на работу иду, а она пристает, за плечи хватает!

— Ты зачем к нему пристаешь, Люська?

— Это ты к нему пристаешь! У, морда пьяная! Житья от тебя нет! Чуть хорошего человека не зарезал!

— Я, что ли? — удивился мужик и тупо посмотрел на свой нож. — А нож откуда?

— Это тебя, алкаш проклятый, спросить надо! Ишь до чего дошел — прохожих на улице резать! Тьфу, перед людьми стыдно! Уйду от тебя, дурака! — гневно кричала женщина, уже выступив вперед.

— К нему, что ли? — мрачно спросил обезьяноподобный, указывая на Михаила Семеновича.

— Нет, — едва слышно пролепетал «спаситель».

— А, может, и к нему. Он храбрый, он меня защитил и водку не пьет, наверное. Вы ведь водку не пьете?

— Нет!!! — завопил Михаил Семенович. — Нет!!! — И побежал по путям в сторону пакгаузов.

— Подождите! — закричала женщина. — А как же ваши бумаги? Я их вам сейчас соберу!

Человек, наблюдавший эту бурную сцену из-за вагонов, удовлетворенно улыбнулся. Эти двое знакомых ему наглецов сделали всю нужную ему работу: они позволили ему остаться в тени.

— Ну что, славно вчера порезвился, Павлушенька? — Над кроватью Паши Колпинского стоял улыбающийся Николай Николаевич в вонючем тельнике. Молчаливая братва с интересом следила за ним, сидя за столом с картами в руках.

— Порезвился, порезвился… Не очень славно, но порезвился.

— А что ж ты без спросу ушел? Нехорошо, сынок! Бабки взял, а работать не хочешь. Твоя работа, сынок, — меня слушаться, а ты в самоволку. Нехорошо. А вот проломили бы тебе где-нибудь головку или дырок наковыряли, что тогда? Тогда бы дедушка за тебя перед Хозяином отвечал по всей строгости…

— Так ты все равно не отпустил бы, Николаич. А мы ведь тут неделю уже без баб сидим.

— Милый, а мы-то чем хуже баб? — лукаво сказал стручок, и братва довольно заржала. — Да что ты там шары под одеялом катаешь? Что, намаялся за ночь с погремушкой-то своей? А ну, вставай быстро. — Глаза старика зловеще сузились и вдруг снова стали ласковыми. — На работу пора, Павлуша. У нас сегодня большой день: сдаем груз и — гуляй братва! А завтра — завтра домой, в Питер, к шалманам да бабам крашеным. Кстати, завтра и премиальные получите! А ты, Павлушка, будешь у нас сегодня за двоих отрабатывать! — И Николай Николаевич небрежно похлопал по щеке напрягшегося всеми мышцами Пашу.

Паше вдруг страстно захотелось сейчас же раздавить этого старого паука, да-да, вмазать ему хорошенько по брюху и потом раздавить… Но он прекрасно понимал, что должен с непроницаемой улыбкой сносить от него все эти фамильярные похлопывания и обидные насмешки. Уяснивший особенности и законы среды обитания, где основными добродетелями были уголовное прошлое, железные мускулы и жестокость, он чувствовал, что этот Николай Николаевич совсем не так прост, как это показалось ему в начале их знакомства, что он гораздо опаснее двухметрового громилы, какого-нибудь дубиноголового Фантомаса в темном переулке. Этот самый Николай Николаевич всегда так мягко стелил, что Паше до рассвета не хотелось смыкать глаз, чтобы однажды не встретить первые ласковые лучи солнца с перерезанным горлом…

Поэтому-то Паша Колпинский лишь вежливо улыбнулся и, сказав: «Виноват, отработаю!», стал быстро одеваться…

На пакгаузе уже вовсю шли погрузочные работы. Электрокары вывозили ящики к подъездным путям, находящимся в непосредственной близости от ворот, где их кранами грузили на открытые железнодорожные платформы.

Хмурая братва, пугая своим мрачными лицами и кожаными куртками складских работников, молчаливо прогуливалась по пакгаузу, поглядывая по сторонам и ожидая, когда наконец крановщик со стропальщиками приступят к погрузке их контейнера. Но на вопрос: «Когда же?» работяги только пожимали плечами, мол, никаких распоряжений на ваш счет пока не было…

Наконец быстрым шагом в пакгауз заявились запыхавшийся Николай Николаевич и какой-то ответственный за погрузку чиновник очень маленького роста с черными бегающими глазками. Оба что-то кричали друг другу, размахивая руками и брызжа слюной в лицо собеседнику.

— Да не могу я отправить ваш контейнер, не могу, понимаете вы это или нет? У меня его на полигоне все равно не примут! Без документов там не принимают, ясно? — взволнованно, порой срываясь на фальцет, кричал чиновник с красным от возбуждения лицом, держась одной рукой за сердце.

— А-а! Как это не примут… падло?! — закричал в панике Николай Николаевич, потерявший власть на своими эмоциями.

— Так ведь бумаг, документов на ваш груз нет. Куда-то пропали!

— Как пропали! Ведь я тебе, гнида, все бумаги в полном порядке еще неделю назад сдал!

— Я что-то не припомню! А когда это было? — весь налившись кровью, отбивался чиновник, в который раз перебирая в уме события сегодняшнего утра: и безумного мужа, и лопнувшие тесемки папки, и его наглую жену, бегущую за ним по путям, чтобы вернуть папочку с документами.

Он ведь сначала даже не заглянул в нее, в папочку-то, чтобы пересчитать бумаги — только выхватил из рук женщины и поспешно скрылся в диспетчерской. Только спустя полчаса, когда смертный ужас в нем поостыл, поулегся, он наконец соизволил произвести инвентаризацию документикам. Ну и как назло пропали бумаги на иностранный контейнер, который сопровождал этот сумасшедший грубый старик со своей бандой. Михаил Семенович конечно же, сразу побежал к тому месту, где рассыпались документы, — да где ж бумажку отыщешь-то! Вокруг одни рельсы да шпалы и ничего, кроме обрывков газет, пластиковых бутылок и бумажных стаканчиков. Может, бумаги-то ветром отнесло, но в какую сторону? И эти, семейка сумасшедшая, куда-то пропали…

Николай Николаевич позеленел от возмущения: жилистые руки его, увитые узловатыми сине-зелеными венами, дрожали совсем как у безнадежного алкоголика в шесть утра.

— Как это не припомнишь? Ты же еще бабки взял!!!

— Какие бабки! Что вы себе позволяете! — завизжал маленький чиновник, с огромной скоростью забегав своими неуловимыми глазками по сторонам, поскольку деньги ему в самом деле давали и он действительно их прикарманил. Ему вдруг стало так же плохо, как было сегодня утром, когда пьяный обезьяноподобный мужик хотел зарезать его. — И вообще, раз документов нет, я ничего не могу поделать. Пошлите запрос в Петербург. Пусть вам копии документов вышлют. Придут копии, и тогда ваш контейнер на полигоне примут.

— А если копии нет! — вопил, не унимаясь, старик. — Говори мне, сука, куда ксиву дел, кому продал? — Николай Николаевич схватил чиновника за грудки и стал трясти его, как плодовое дерево, словно действительно еще надеялся вытрясти из него пропавшие документы.

— О-ой! Пре-екратите! Я ничего не могу-у поделать. Они все равно его не при-имут. О-ой, я не имею права грузить контейнер без документов. Меня с работы снимут. Это подсу-у-удное дело! — в свою очередь со звуковыми перепадами завопил краснолицый коротышка, опасаясь распрощаться с жизнью раньше, чем он получит долгожданное повышение.

— Ах, мать твою! — крикнул Николай Николаевич и с треском заехал чиновнику кулаком в ухо.

Коротышка взвизгнул и заверещал, вырываясь от сумасшедшего старика, роняя папку с документами и закрывая руками голову.

— А-а, помогите!

К Николаю Николаевичу, что-то нечленораздельно рычащему над согнувшимся чиновником, торопливо подбежали братва и складские работники.

— Этот гнойный нашу ксиву схавал! — шипел, задыхаясь, Николай Николаевич, указывая пальцем на чиновника, которого он одной рукой держал за грудки. — И теперь не хочет грузить наш ящик! Куда ксиву дел? Говори, иначе убью!

— Николаич, успокойся, чего ты так разорался! — сказал Витенька, испуганно озираясь по сторонам. — Найдется ксива, куда она денется.

— Найдется? — плаксиво сипел стручок. — Да этот козел наверняка загнал ее кому-нибудь! Ну все, если не найдешь сейчас ксиву, — обратился он к испуганному чиновнику, — тебе не жить!

— Ты че, Николаич, рехнулся, что ли? Да кому она нужна? недоумевал белобрысый бугай, пока остальная братва мрачно вникала в суть происходящего.

— Кому нужна, говоришь? Да уж я знаю кому! — вновь перешел на хрип Николай Николаич, пытаясь вытряхнуть из форменного пиджака маленького чиновника, уже почти неживого.

Работяги бросились было на помощь своему начальнику, но братва тут же дружно развернулась в их сторону, так что им пришлось сделать вид, что они лишь придвинулись поближе, так сказать, с галерки в партер, чтобы лучше видеть представление.

Белобрысый бугай подошел к Николаю Николаевичу и начал что-то шипеть тому на ухо, показывая то на дрожащего стриженой овцой чиновника, то на молчаливых работяг. Наконец смысл его слов дошел до сознания разбушевавшегося «батьки», и Николай Николаевич выпустил чиновника.

— Зря вы так нервничаете, осторожно на чал понемногу пришедший в себя Михаил Семенович. Сегодня же отобьем в Питер телеграммку, нет, позвоним прямо из моего кабине та, и вам вышлют копию. А на полигон поедете через недельку со следующей партией грузов всего-то неделька одна. А погодка у нас тут великолепная!

К жалко улыбающемуся чиновнику подошел Кореец и приставил к его животу указательный палец.

— Слушай меня, козел. Ты сейчас дашь команду работягам и крановщику, чтобы грузи ли наш контейнер. Если нет, я тебя пальцем проткну! — И он резким движением руки утопил свой палец в животе чиновника, который вскрикнул от боли и упал на колени. — Ну, давай команду!

Смертельно побледневший Михаил Семенович вытаращил глаза и попытался сделать вдох, но вдох застрял где-то в гортани.

— Ну? — грозно закричал Кореец. И тут чиновник, со свистом протолкнув в измученные легкие горьковатую складскую пыль, выдохнул:

— Загружайте.

— Громче, чтобы крановщик тебя услышал Михаил Семенович, опасливо косясь на страшного узкоглазого с железными пальцами, махнул крановщику рукой и крикнул:

— Загружай, Петрович!

— Ну вот и хорошо, — сказал Николай Николаевич и, показывая на Корейца, добавил, — а он вместе с тобой в твоем купе на полигон поедет: а то вдруг ты сбежать надумаешь, правильно? Заодно вспомнишь, кому нашу ксиву загнал. А там, на полигоне, будешь у нас как вошь на гребешке крутиться. Если контейнер не примут, ты — покойник. Придумывай, что хочешь, но чтобы контейнер сегодня же захоронили.

Насмерть перепуганный железнодорожник понял, что в настоящий момент ему все же лучше лишиться столь долгожданного повышения по службе и новых погончиков, чем драгоценной жизни. Да, этот узкоглазый произвел на него неизгладимое впечатление: печень до сих пор ныла. Теперь его беспокоило лишь то, как он поедет вместе с ним несколько часов до полигона. Михаил Семенович вспотел, как церковная мышь: ему хотелось сейчас же припустить отсюда по путям в сторону непроходимого леса и там затеряться где-нибудь в медвежьей берлоге. Но рядом стоял узкоглазый и не спускал с него своих страшных восточных щелок…

Петя Счастливчик и грязной рабочей одежде путейца, которую он позаимствовал в депо у разбитной кладовщицы в обмен на многообещающие двусмысленности и подмигивания, осторожно выглядывал из-за ящиков, наблюдая, как стропальщики в окружении угрюмой братвы суетились возле контейнера.

Ему нужно было срочно менять план действий. Столь гениально задуманная и блестяще проведенная им и Ксюшей операция по изъятию документов из папки несчастного Михаила Семеновича, к которому он тщетно подбирался все эти дни, не дала результата. Бандиты, вопреки всякой логике и в то же время в присущей им манере — физическим воздействием и, вероятно, угрозами, заставили-таки чиновника отдать приказ о погрузке контейнера. Конечно же, Петенька должен был заранее предусмотреть этот вариант, но, будучи человеком умственным, он уж слишком увлекся своими логическими построениями, так что напрочь выпустил из виду природу человеческой натуры, ради живота идущей на служебное преступление…

Сейчас состав отправится на полигон и тогда. Необходимо было срочно придумывать что-то хитрое, но ничего хитрого, а тем более гениального почему-то не лезло в Петенькину голову. Хотя в мозгах у него кое-что, конечно же, имелось, не ахти что, но все же…

Контейнер уже закрепили на последней почти допотопной платформе железнодорожного состава, и охранники устраивались рядом, вероятно намереваясь охранять его до самого полигона. Там, среди них — квадратных и крутолобых крутился и Паша Колпинский… У Счастливчика уже почти не оставалось времени на детальную разработку операции. Кроме того, ему катастрофически не хватало информации. Он не знал даже, в какую сторону ему теперь двигаться в своих умозаключениях.

«Однако, Петенька, язык-то тебя до Киева доведет», вдруг пришло ему на ум, и он в который раз уже в своей биографии решил полностью положиться на судьбу, доверившись Небесному промыслу.

— Слышь, земеля, а куда эти ящики повезут? — показывая на состав, спросил он одного из станционных рабочих — высохшего морщинистого мужика с усталыми болезненно слезящимися глазами.

— На полигон, захоранивать. В Москву гуманитарную помощь везут — кексы да колбасу, а к нам сюда со всей России отраву, потому что мы люди маленькие и рылом не вышли. Вот так!.. А ты чего меня спрашиваешь, сам, что ли, не знаешь?

— Да я тут у вас всего два дня работаю. Новенький!

— Новенький, а барахло на тебе старенькое. Ну-ну, работай, работай. Скоро, как мы, закашляешь, то-то и видно, что новенький…

— А где же эту отраву зарывать будут — за городом на свалке, что ли?

— Видал, на свалке! — Мужик удивленно поднял брови. — В могильниках, дура, подальше от городов-то, понял? Я сам там не был, но, говорят, на каком-то полигоне далеко в лесах: что в землю зароют, а что в ямы бетонные бросят. Вот так… Грибы да ягоды собирать там нельзя, но тамошние поселковые все равно собирают, а что делать?! Ну и потом у них дети полными идиотами рождаются.

— Так что ж, там поблизости и люди живут?

— А как же, люди-то везде живут…

— А ежели такой состав с рельсов сойдет или в другой какой поезд врежется, ну, скажем в московский скорый, что тогда?

— Тогда мы все тут передохнем или идиотами станем. Но только врезаться-то ему трудно. Во-первых, он только километров тридцать-сорок по основному пути идет, а затем, после Ямника, на отдельную колею в лес сворачивает, а во-вторых, московский скорый мимо Ямника только через двадцать минут после него следует.

— А Ямник — это станция?

— Станция, станция… А чего ты все интересуешься, как американский шпион?

— Эх, дядя-дядя, да у всех американских шпионов зубы фарфоровые, и, потом, они не пьют одеколон, как мы, и толком не говорят по-русски: материться не умеют! Ты что, газет не читаешь? В газетах ясно сказано, что американские шпионы теперь в Москве засели: кто в правительстве, кто на телевидении. А сюда они не ездят, сортиров наших боятся. И правильно бояться: наш-то человек всегда из собственного дерьма выберется, а ихний, цивилизованный, — уж точно в нашем захлебнется! — с сердцем закончил Счастливчик и, весело насвистывая, быстро пошел в сторону леса вдоль 123-го специального, к головному вагону которого уже подъезжал тепловоз.

Нужно было спешить: за путями на холмике под живописными соснами его дожидалась Оксана Николаевна, которую ему еще нужно было посвятить в свои идеи.

Напрягая гениальные извилины, в которых теперь, после получения столь ценной информации, закипела работа серого вещества. Счастливчик прикидывал последовательность и продолжительность своих ходов в предстоящей решающей партии с вооруженным до зубов противником.

Братва, разместившись на деревянном настиле платформы, пыталась спрятаться от встречного ветра, и смотрела по сторонам на плывущие мимо сплошной вечнозеленой стеной леса. Николай Николаевич, как матерый таракан в логове работников общепита, метался по платформе и требовал от «сынков» пристального внимания, напоминая, что уже сегодня закончатся их славные труды и все они, получив премиальные, наконец-таки смогут расслабиться и с музыкой погулять до самого отлета в Питер.

Он уже послал вперед к голове поезда Болека и Лелика двух лобастых двоечников пятьдесят шестого размера, которым природа забыла отпустить хотя бы по четверти фунта извилин. «Замороженные» — так за глаза их здесь именовала братва за исключительное тугодумие — должны были проверить, не притаился ли где-нибудь за ящиками вражеский лазутчик, который может им все испортить. Несмотря на невыносимую тяжесть мыслительного процесса, Болек и Лелик были все же не такие дураки, чтобы в точности исполнять приказания. Добравшись до третьей с хвоста платформы, они растянулись на деревянном настиле и принялись смотреть в небо на едва плывущие облака, искренне не понимая, как такая во все концы плоская земля может быть еще и круглой…

Братве уже до смерти надоел этот старый козел Николай Николаевич. Но старый козел, судя по всему, был очень «крутой» дядя. Поэтому они держали язык за зубами и лишь лениво отмахивались от «батьки», как от назойливой мухи, не вполне понимая, какой такой лазутчик может помешать им доставить контейнер на полигон. Доставить, а там уж…

А там Николай Николаевич обещал все взять на себя. Он уверял братву, что в шесть секунд уладит это дельце с местным начальством, поскольку контейнер все равно будет уже на полигоне. Кроме того, во все времена ни один из здравомыслящих людей, будь то безупречный партиец или принципиальный беспартийный, еще не отказывался от кругленькой суммы «зе лененьких», если она сама потихоньку лезет ему в карман. И потом, в качестве свидетеля того, что документы на контейнер действительно имеются в природе, Кореец вез на полигон коротышку чиновника.

В общем, больших трудностей, по мнению Николая Николаевича, на полигоне не предвиделось: на самый крайний случай они все могли повытаскивать там свои «пушки» и заставить местных начальничков немедленно захоронить контейнер. «Нам бы только захоронить его, сынки, а там…» — пел им старый козел.

Состав, и без того шедший малой скоростью, вдруг начал замедлять ход. Они приближались к какой-то станции, заветвились многочисленные железнодорожные пути, справа и слева от них поплыли грузовые, пассажирские вагоны и грязные цистерны с нефтепродуктами и кислотами; одиночные рабочие в заголенных оранжевых безрукавках копошились возле путей с ключами и кувалдами.

Вдруг белобрысый бугай, все это время неотрывно смотревший вперед, замахал руками и крикнул, указывая вдаль: «Смотрите!» Их последняя и еще три грузовых платформы постепенно останавливались, а тепловоз с остальной частью состава, не снижая скорости, благополучно убегал вдаль, весело стуча колесами уже где-то в радоне станционных построек.

— Падле! Я же говорил! — закричал Николай Николаевич, хватаясь за голову.

Оксана Николаевна летела по проселочной дороге на заднем сидении нещадно подпрыгивающей на ухабах «Волги». Один отчаянный частник — черноусый предприниматель местного масштаба, занимающийся поставками французских коньяков из Азербайджана, за вполне умеренную плату согласился, не жалея машины, отвезти красавицу за тридевять земель — в такую районную дыру, как станция Якник.

Он не спрашивал Оксану Николаевну, чего это она вздумала ехать в далекий-далекий Ямник вместо того, чтобы пойти вместе с ним пообедать в местный «Белогвардеец». Черноусый тайно надеялся, что и обратно в город повезет ее, когда она управится со своим срочным делом. А уж в дороге он как следует ее обработает своими веселыми анекдотами и пригласит вечером в ресторан.

— Так я тебя подожду, королева? — весело крикнул он Оксане Николаевне, когда та выпорхнула из автомобиля и побежала к станции.

— Нет-нет, миленький, можете меня не ждать, у меня тут долгое дело, ответила королева, улыбнувшись через плечо.

— Я все равно буду ждать!

«Ишь ты, у нее тут долгое дело. Эх, везет кому-то… Нет, буду ждать. Такая только раз в жизни встречается!» — подумал черноусый и заглушил мотор.

— На вашем участке железной дороги готовится диверсия! — на пороге диспетчерской стояла молодая взволнованная женщина, которая, однако, совсем не была похожа на сумасшедшую.

— Что-что готовится? — спросил диспетчер со смехом, ласково посмотрев на Машу — студентку, проходящую практику в диспетчерской службе станции, только что пришедшую попить чайку с карамельками.

— Крушение московского скорого поезда на вашем участке.

— Это интересно, девушка. Ну и каким же образом пустят под откос скорый? И кто потом возьмет на себя ответственность за совершение данного теракта? «Красные бригады»? иронически спросил диспетчер, с ног до головы ласково поглаживая Машу своими масляными глазами.

— Скорый должен врезаться в грузовые платформы с различными опасными отходами, которые везли для захоронения на полигон Платформы застряли у вас на магистрали.

— Ну-ну, тихонечко! Тут вы хватили через край. 132-ой специальный только что благополучно миновал нашу станцию, так что вам, девушка, можно больше не опасаться крушения. Идите, отдыхайте спокойно. Да, не забудь те принять таблетки, — с нескрываемой иронией говорил вальяжный диспетчер, развалясь в кресле, как тюлень на лежбище.

— Но от 132-го отцепились последние вагоны!

— Это невозможно, моя милая Вы просто дурного кино насмотрелись.

— Как это невозможно, если это именно так и есть! Там находятся какие-то люди, возможно, злоумышленники, которые готовят крушение. Вызывайте скорее милицию…

— Какую еще милицию! Я вас саму сдам в милицию! Уходите отсюда и не мешайте работать. А ну сейчас же закрой дверь с той стороны! Чего еще выдумала: крушение, милиция…

— Но там на пути действительно стоят вагоны с опасными отходами, и скорый из Москвы обязательно врежется в них, если вы их оттуда сейчас же не уберете!

— Вон отсюда! — заорал диспетчер. — Никаких вагонов там нет и быть не может! А тебе надо лечиться. В психушке! — вопил он, потеряв всякое терпение.

Нет, диспетчеру, таявшему от удовольствия лицезреть соблазнительную Машеньку, решительно не хотелось во все это верить в солнечное тихое утро. Кроме того, редкие минуты общения со студенткой были так дороги диспетчеру и сулили так много захватывающей дух запретной сладости, что он готов был даже забыться часа на полтора в рабочее время.

Оксана Николаевна выскочила за двери диспетчерской и побежала к маневровому тепловозу, стоявшему метрах в двухстах от станционного здания.

Она уже не укладывалась в регламент, определенный для нее Счастливчиком. Кроме того, скорый из Москвы, который с минуты на минуту должен был промчаться здесь на курьерской скорости со скучающими в койках безвинными пассажирами, мог действительно врезаться в вагоны и потерпеть крушение. Но еще страшнее было то, что содержимое контейнера могло попасть при этом в землю, а это грозило настоящей катастрофой.

— Девушка, а вы к кому лезете — ко мне или к нему? Я холостой с отдельной квартирой, а он — с тремя детьми! — кричал молодой шутник прямо в ухо Оксане Николаевне, пока она поднималась в кабину тепловоза.

— Я к вам обоим!

— А-а… — уныло сказал чумазый шутник и отошел к приборной панели.

— Почему вы здесь? — строго спросил Ксюшу пожилой машинист. — Что вам тут надо?

— Миленькие, — начала Ксюша, просительно сложив на груди руки, — там, на путях, вагоны стоят, что от 132-го отцепились. Может случиться беда.

— Какая беда, с кем?

— С московским скорым. Крушение…

— Ну-ка, сейчас же вылезайте отсюда и не мешайте работать! — еще строже сказал машинист и решительно двинулся на Оксану Николаевну, вытесняя ее на лесенку.

— Но, миленькие мои, сейчас скорый врежется в вагоны. Сейчас произойдет крушение.

— А и пусть произойдет! — подал голос молодой парень, вероятно, помощник машиниста. — Нам-то что, это не наша забота, пусть диспетчер думает и командует.

Оксана Николаевна, растерянно улыбаясь, попятилась к выходу.

— Ой, подождите секундочку! — сказала она и, перестав улыбаться, вытащила из своей сумочки огромную «пушку».

— А ну-ка, дай сюда сейчас же! — грозно сказал машинист и потянулся к «пушке» своей черной мозолистой рукой.

Но Оксана Николаевна отмахнулась от его руки и вдруг, сжав губы, выстрелила, направив пулю в нескольких сантиметрах от уха машиниста. Струёй огня и газов обалдевший машинист был отброшен на пол. Закрывая голову руками, он испуганно смотрел на террористку, ожидая следующего выстрела. Помощник машиниста вытянулся в струнку у пульта, глядя на девушку вытаращенными глазами. Своим выстрелом Ксюша проделала в противоположном окне аккуратную дыру диаметром с рублевую монету.

— А ну, мальчики, быстро рулите на основной путь! — взволнованно улыбаясь, возбужденно сказала Оксана Николаевна. — Быстренько!

— Тихо, тихо, милая! Как же мы туда поедем? Мы ведь не на велосипеде и даже не в «жигулях», — осторожно начал молодой, пытаясь, не рассердив эту сумасшедшую, как можно доходчивее донести до нее свою мысль. — Мы ведь без диспетчера никуда поехать не можем. Кто ж нам стрелочку переключит и путь освободит?

— Ну так живей связывайся с диспетчером, ну!

Молодой вышел на связь с диспетчерской и начал сбивчиво объяснять ситуацию. Диспетчер обложил его матюгами и приказал сейчас же спустить с лестницы эту сумасшедшую, которая уже задолбала их всех.

— Но мы не можем, — кричал молодой, — у нее «пушка».

— Какал еще пушка?

— Револьвер!

— Вы что там, пережрались все, что ли? — в голос возмущался диспетчер.

Оксана Николаевна оттеснив молодого и направив на него оружие (машинист при этом только хлопал глазами, сидя на полу) сама вступила в разговор:

— Сейчас же открывайте путь тепловозу на магистраль, иначе я их тут прикончу!

— Прекратите этот бардак! — закричал диспетчер.

— Бардак? — закричала в свою очередь Ксюша и нажала на курок.

Вновь грянул выстрел, и она, едва сдерживая волнение, закричала:

— Я пристрелю обоих, если ты не оторвешь свою задницу и не подсуетишься!

— Валентин Сергеевич, скорее давайте добро или она убьет нас. Скорее!!! завопил помощник машиниста, прижимаясь к стенке и неотрывно смотря на пылающую гневом террористку.

— Ладно, даю добро! — после некоторой паузы произнес диспетчер.

— Пахомыч, трогай, пожалуйста! — сказал помощник машинисту, поднимая его с пола.

— Давайте, мальчики, жмите на газ, — сказала Оксана Николаевна, пульта и глядя на часы. Тепловоз уже набирал скорость, освобождая место. — Да быстрей же вы!

Когда Счастливчик наконец разобрался с системой соединения вагонов и, обливаясь потом, со скрипом разъединил пятый и четвертый от хвоста поезда вагоны, он на мгновение задумался, где ему остаться: на убегающем поезде или на останавливающейся платформе?

Прыгать на полном ходу с поезда было спас но справа и слева от него среди песка, щебенки и крупного гравия струились стальные рельсы соседних железнодорожных путей, на которых стояли какие-то цистерны, полуразвалившиеся пассажирские вагоны и теплушки; где-то на самом дальнем пути стояла дрезина с лебедкой. Хоть Петенька и был ловок, как обезьяна, но при этом он вовсе не был каскадером, могущим с просветленным от удовольствия лицом свалиться с двенадцатого этажа прямо на асфальт и не получить при этом каких-то уж страшных телесных повреждений… Поэтому он осторожно прыгнул на отцепленную платформу и спрятался за огромный ящик, намереваясь, как только станет возможно, покинуть свое временное убежище и затаиться где-нибудь за насыпью или прикинуться скромным станционным смотрителем, благо на нем была спецовка, пахнущая тяжелым физическим трудом.

Петенька немного отдышался и выглянул из-за ящика. В конце платформы он увидел идущего по направлению к нему здоровенного парня из команды Николая Николаевича. Это был, наверное, самый огромный из охранников. Петеньке вдруг стало очень тоскливо: он пожалел, что помповик зарыт в лесу, а свою «пушку» он еще в лесочке у станции отдал Ксюше… И все же, наивно полагая, что у него есть шанс остаться незамеченным. Счастливчик метнулся к противоположному углу ящика: он надеялся тихонько обойти его с другой стороны и избежать неприятной встречи со здоровяком. Но и по другую сторону платформы к нему приближался охранник, как две капли воды похожий на первого. Таким образом, охранников было двое, и они уже взяли Петеньку с его призрачными мечтами и упованиями в железные клещи реальности.

«А может, сдаться?» — мелькнула в голове у Счастливчика ядовитая мыслишка, но он тут же отогнал ее, как муху, и твердо решил про себя, что намного достойнее будет оказать сопротивление превосходящим силам противника, чем выбросить белый флаг. И потом, на его стороне были правда и везение. Действительно, а вдруг и на этот раз повезет? По крайней мере одного-то уж он завалит неожиданным ударом в челюсть, а второго, второго… Ну да там видно будет.

Первым к краю платформы подошел Болек. Внимание «замороженного» было всецело направленно за горизонт, куда стремительно убегал их тепловоз с длинным хвостом цистерн и платформ. Рот счастливого обладателя одежды пятьдесят шестого размера был по-детски приоткрыт. До Болека все никак не могло дойти, каким это образом поезд убежал вперед без них…

В момент наибольшего мозгового напряжения Болек вдруг ощутил, что в его челюсть врезалось что-то инородное и очень тяжелое. Даже не почувствовав боли, он с треском упал на деревянный борт изрядно изношенной платформы и чуть не проломил его.

Целясь в челюсть этакому мордовороту, Счастливчик надеялся, что ударом выбросит его за борт или хотя бы на время отключит, но охран ник сознания не потерял и только, нехорошо сощурив свои телячьи глаза, потянулся под мышку за револьвером.

Сознавая, что с секунды на секунду покажется второй охранник, Петенька бросился на сидящего у его ног мордоворота, но вдруг понял, что опоздал. Кто-то железной рукой крепко схватил его сзади за шиворот и дернул так сильно, что Петенька с ловкостью угря выскочил из своего пропахшего мазутом маскарада и, успев заехать сидячему бандиту ботинком в челюсть, развернулся на сто восемьдесят градусов, вставая в боксерскую стойку.

Прямо напротив себя Счастливчик увидел второго мордоворота, верхняя часть угрюмого лица которого была патологически собрана в тяжелые складки, говорящие о врожденном столбняке ума. Сбоку в висок Петеньке уже летел его огромный кулак. Счастливчик нырнул под руку мордоворота и пробил своей правой ему в печень, а левой в голову, с пулеметной скоростью повторив свою «двойку». Но Лелик даже для приличия не откачнулся. Как ни в чем не бывало он вернулся в исходное положение, ища глазами своего шустрого противника. «Ну и бык! — подумал Счастливчик И как тебя завалить-то?»

— Ну теперь я тебя грохну, фантик! — мрачно сказал Лелик,.

Подставляя под следующий удар Счастливчика свой медный лоб, он схватил его левой рукой за грудки и швырнул на ящик.

Счастливчик ударился головой и плечом о ящик и упал на дощатый настил лицом вниз, инстинктивно закрывая голову руками. Пытаясь сохранить равновесие на все еще едущей платформе, Лелик как-то брезгливо лишь ковырнул противника носком ноги, но тот, подлетев, перевернулся в воздухе, как сноп соломы, и лег на спину.

Последнее, что помнил Счастливчик бездонная черная пропасть, куда он в полной тем ноте все летел и летел вниз головой, не в силах достичь дна.

— Но-но, Лолик, полегче, ты ведь так кончишь клиента! остановил разбушевавшегося громилу «близнец», оттолкнув его от бездыханного Счастливчика. Лучше отнесем его старому. Пусть он сам его кончит.

Лелик тяжело и со свистом дышал, порываясь еще раз засветить носком ноги под ребро лазутчику. Он был недоволен тем, что его оторвали от любимой работы.

— Ладно, неси его. Если козел старый даст добро, я его (Лелик мрачно посмотрел на Счастливчика) сам на рельсы брошу.

Болек взял не шевелящегося Петеньку за шкирку и, как школьный портфель с «Арифметикой» и «Родной речью», без всяких видимых усилий потащил его к Николаю Николаевичу. Лишь Петенькины ноги безучастно волочились сзади…

— А-а! Есть! Давай его сюда! — сказал Николай Николаевич, у которого руки дрожали от нетерпения. — Ты что, замочил его? — заорал он на Болека.

— Я его не трогал, Николаич. Это он (Болек кивнул на Лелика) его пару раз тюкнул. Не бойся, Ииколанч, он дышал вроде.

Братва склонилась над Счастливчиком, который беззвучно зашевелил губами и стал крутить головой.

— Во, смотри, лазутчик-то живой! — зло и весело сказал Николай Николаевич. Ну и зря, лучше бы он мертвый был. Для него же лучше! — И он хрипло рассмеялся, посмотрев на братву и задержав взгляд на Паше Колпинс-ком. — Правда, Павлушка?

Паша заставил себя со спокойной улыбкой смотреть в глаза Николаю Николаевичу. Но в глазах старика сверкнуло что-то зловещее, и тогда, поспешно переведя взгляд на Счастливчика, Паша бодро ответил:

— А как же!

— Во, старый, смотри! — белобрысый Витенька протянул Николаю Николаевичу свернутую вчетверо бумагу, которую он извлек из кармана лазутчика.

— Да это ж наша ксиво, братва! — радостно вскрикнул старый козел. — Ай да браты-акробаты! Какую птичку поймали — с золотым яичком! Ну молодчики!

— Николаич, а с ним что делать будешь? — спросил Лелик.

— С ним? Суп варить! Ты потрошить будешь, а я посолю! — ответил старый козел Лелику и весело подмигнул Паше Колпинскому. — А уж хавать-то все будем, по-братски! Так, Колпинский?

— Тебе виднее, начальник, — не отводя глаз от острого, как заточка, взгляда «батьки», сказал бледный Паша, на широких скулах которого задвигались желваки.

— Правильно, сынок, мне виднее. Мне все виднее. А ты шустрый паренек… Ну так, братва, приводите его в чувство.

— Николаич, может, поссать на него? — спросил, глупо улыбаясь, Лелик.

— Дура, мне с него еще допрос снимать. А вдруг он захлебнется?

Братва радостно заржала, а Николай Николаевич только хитро улыбнулся, еще раз взглянув на Пашу.

— Ладно, некогда нам с лазутчиком беседовать. Ксива у нас теперь есть, так что не будем терять времени… Эй, Павлуша, подойди сюда. Я тебе обещал, что сегодня за двоих трудиться будешь, верно? Ну вот, давай, отправляй лазутчика по адресу. И Николай Николаевич с улыбочкой посмотрел на небо, как бы указывая, куда именно Паша должен его отправить.

Все замолчали, переведя взгляд на Пашу Колпинского, который вдруг ощутил себя овечкой, взятой в кольцо любителями свежатинки.

— Иди. Если страшно, можешь через платок. Лучше, если за ухо… Ну что ты уставился?

— Мы так не договаривались, Николай Николаевич. С чего это я должен брать на себя мокруху?

— Ой ты, миленький! Да какая это мокру-ха?! Мокруха — это ежели удавить человечка его же кишками или, к примеру, распилить его ровненько и отправить домой двумя посылками… А это так, шалость, дырочка одна и все… Но ежели ты брезгливый такой, то сразу заткни дырочку пальцем. Ну давай, давай скорее. А мы никому не скажем, что ты человечка этого… Правда, сынки?

— Не, не скажем. Мы ничего не знаем, Николаич…

— Во, слыхал, что твои товарищи говорят? Они ничего не знают…

— Да на что он нам сдался, лазутчик этот? Бумага-то у нас теперь есть. Свяжем покрепче да смайнаем мужика в кусты, и дело с концом…

— Не-ет, Павлуша, так не годится. Надо человечка-то наказать. А как же? Он ведь на наше святое дело руку поднял: хотел помешать нам вредную химию в землю закопать. А мы его, что же, отпустить должны, так по-твоему?

— Ну я не знаю! — раздраженно ответил Паша. — А только это на себя не возьму…

— А я тебя и спрашивать не буду, мил человек. Ну-ка, акробаты, вразумите отказника!

Болек и Лелик, стоявшие справа и слева от Паши Колпинского, быстро схватили его за плечи своими железными руками. Болек вытащил у него «бульдог» и спрятал к себе в карман. Паша не сопротивлялся. К нему вплотную подошел Николай Николаевич.

— Давай, делай свою работу, сынок. Отрабатывай свои бабки. Что, не хочешь? А чего это ты не хочешь? Мы ведь труп этого человечка после где-нибудь в лесу в ручей бросим: если и найдут его, то недельки через три. А, может, и вовсе не найдут. Кому он нужен-то? Ведь он не местный, человечек-то этот. Да-да. Знаешь, Павлуша, он ведь за нами от самого Питера шпионит… Нет, такого даже искать здесь не будут. Да и ты через день дома будешь с лялькой своей телевизор смотреть. Какой же мент местный там, в Питере, тебя искать-то будет?.. Слышь, братва, а может, ему жалко шпиона? Тебе его жалко, милый? А может, он дружок твой закадычный, а? Может, ты с ним вчера встречался, а? Ну-ну, что ты дергаешься?

— Чего ты несешь, старый! — сказал, уже заметно нервничая, Паша Колпинский.

Где-то впереди надрывался тепловозный гудок, переходящий в душераздирающий свист, сигнализирующий о приближении железнодорожного состава. Кроме того, со стороны запасных путей в их направлении летел тепловоз.

— Ишь ты, петушок! Как закукарекал-то! Держите его, акробаты! Послушай, сынок, как ты думаешь, что полагается тому, кто продаст братву, нас то есть? Ну-ну, тихо, тихо, Павлуша! Я еще не все сказал. Так что полагается той сучаре, которая настучит на нас? Не знаешь? Да… А я знаю… Я знаю!!! — вдруг крикнул Николай Николаевич, заводясь с пол-оборота и пытаясь перекричать тепловозный свист. — Ты продал нас, гнида! Сдал!!!

Он крикнул еще что-то, что именно Паша не смог расслышать в безумной какофонии приближающегося экспресса… Надсадно орущий старик вдруг неожиданно выбросил кулак своей правой руки тычком в грудь Паше Колпинско-му, распятому между могучими «близнецами». Паша пронзительно крикнул. В кулаке у Николая Николаевича была зажата финка с коротким лезвием.

— Продал нас, падло! Сдал, сучара! Хавай свое дерьмо теперь тебе не жить! слышал Паша «батькин» визг, опускаясь на колени и пытаясь пересилить боль.

— Николаич! Прыгай! — неожиданно закричал белобрысый. Сейчас в нас состав врежется! Прыгай!

— Прихватите лазутчика, сынки, он мне еще нужен! А этого я сейчас кончу! крикнул Николай Николаевич.

Болек и Лелик, поспешно оставив Пашу у ног «батьки», уже спрыгнули с платформы и стремительно бежали от железнодорожных путей в сторону леса, как мешок, волоча за собой Счастливчика.

— Николаич, делаем ноги! Сейчас здесь все взлетит на воздух! — еще раз крикнул Витенька.

— Щас! Я только ему голову отрежу! Николай Николаевич склонился над Пашей Колпинским, который лежал с закрытыми глазами и часто-часто дышал, зажав ладонями рану под левой ключицей. «Батька» хотел перерезать сынку горло, но подбородок Паши по-боксерски лежал на груди, а крепкие плечи были подняты вверх, так что дрожащий от злобного нетерпения старик не мог добраться до его горла. Где-то уже совсем рядом свистел стремительно летящий вперед экспресс…

Николай Николаевич, стоя у самого борта платформы, нетерпеливо схватил Пашу левой рукой за подбородок и потянул вверх, чтобы уже в следующее мгновение правой полоснуть его по горлу… но в этот момент опора стремительно выскочила из-под его вибрирующих ног, и он, перелетев через свою жертву, врезался непокрытой лысеющей головой в угол контейнера и замер рядом с хрипло дышащим раненым. На глазах у удивленной братвы вагоны вдруг пошли, набирая скорость, в обратном направлении, толкаемые неизвестно откуда вдруг взявшимся на основном пути маневровым тепловозом. Свист приближающегося московского экспресса стал нестерпимым. Он был уже где-то совсем рядом.

Несмотря на то, что маневровый тепловоз, врезавшись в отцепившиеся вагоны, изо всех сил пытался разогнать их и увезти из-под удара приближающегося экспресса, столкновение было неминуемо.

Расстояние между убегающим маневровым и московским скорым стремительно таяло. Их разделяли уже какие-то сто метров…

Неожиданно вагоны с маневровым резко нырнули вправо на запасный путь, и в тот момент, когда маневровый уже покинул магистраль, щелкнула стрелка, и по основному пути, едва не задев маневровый тепловоз, со страшным воем и скрежетом на курьерской скорости промчался московский скорый со скучающими пассажирами в койках и двумя бледными, как полотно, взмокшими машинистами.

— Пожалуйста, простите меня, — обратилась Ксюша к машинисту и его помощнику, когда смертельная опасность миновала и тепловоз, снизив скорость, загнал вагоны в тупик. — Вы спасли сейчас столько людей. Простите и поймите меня: ведь не вытащи я «пушку», не стрельни-вы бы не поехали, и скорый свалился бы под откос! Диспетчера — за решетку, вас — к следователю… И потом, химия и радиация с этих платформ в воздух и в землю пошла бы. Вот бы у нас всех жизнь настала! Я думаю, вы, молодой человек, — Ксюша обратилась к помощнику машиниста, — тогда быстренько бы сравнялись с вашим старшим товарищем в воззрениях на брак и аптеку.

— Да-а… — тяжело выдохнул машинист. — Вроде пронесло. Мы-то что, диспетчеру спасибо. Точно сработал. Если бы не он…

— Да, если бы не он, не его упрямство, вам, думаю, не пришлось бы так париться. Я ведь до того, как вас пугать, к нему в диспетчерскую заходила. Прогнал, не поверил… Скажите, а стекло вам за свой счет вставлять придется? Если надо — я заплачу.

— Не беспокойтесь за стекло-то… И вообще, что об этом говорить, все ведь обошлось! — сказал немного пришедший в себя помощник. — Конечно, если бы вы нас не пугнули, ни за что бы не поехали. А откуда у вас эта игрушка? — спросил он, указывая на «пушку», которую Ксюша до сих пор еще сжимала в опущенной руке.

— Эта? Мама в дорожку собрала. Вместе с пирожками, улыбнувшись, сказала Ксюша и спрятала «пушку» в сумочку. — Ну, прощайте, мальчики, обо мне при вручении вам медалей за отвагу можете не вспоминать. Еще раз извините за разбитые стекла.

Она спустилась по ступенькам на землю, а маневровый, свистнув, задним ходом двинулся к станции.

Ксюша осторожно и в то же время решительно шла вдоль вагонов к последнему, где, по словам Крестовского, находился тот самый контейнер. Теперь она почему-то совсем не боялась встретиться с охранниками. После того, как ей по-ковбойски лихо (с огромной «пушкой» в недрогнувшей руке!) удалось переломить критическую ситуацию, в голове у нее шумел легко мысленный ветер самоуверенности, на струях которого парила сама Удача. Кроме того, ей хотя бы только одним глазком хотелось взглянуть на контейнер, о содержимом которого так много говорил ей Крестовский. Да-да, взглянуть — и сразу назад. Ведь Ксюше еще надо было спешить на станцию, где ее, вероятно, уже искал Крестовский.

Наконец она, пригнувшись к земле и постоянно заглядывая под вагоны, приблизилась к последнему. Людей нигде не было видно. Стояла странная тишина, если, конечно, считать тишиной жужжание бархатных шмелей, стрекот невидимых кузнечиков и пение птиц.

Похоже, на последней платформе никого не было. Все охранники, вероятно, разбежались, увидев стремительное приближение московского экспресса.

Ксюша забралась на платформу и подошла к контейнеру, с интересом рассматривая на нем надписи. Вдруг у самого края платформы рядом с деревянным бортом она увидела беспомощно лежащего человека. Ксюша подошла ближе и узнала в нем Петенькиного приятеля Пашу. Паша лежал на спине в залитой кровью шелковой рубашке и прижимал к груди руки. Он был в сознании, только глаза его были закрыты, он что-то шептал, плотно стиснув зубы, явно превозмогая сильную боль. Внезапно она увидела еще одного человека — старика с разбитой головой, который лежал у самого контейнера в неестественной позе. Из правой ладони его выскользнул небольшой нож. Ксюша невольно соотнесла Пашину кровь и нож рядом с рукой старика.

— Паша, Павлик, — позвала она тихо, склонясь над ним, что с вами? Вы живы? Паша медленно открыл глаза.

— Откуда вы здесь, ангел мой… — Паша попробовал улыбнуться своими бледно-синими губами, но лишь страдальчески искривил их. Или я уже умер?

— У вас на рубашке кровь. Вы весь в крови. Это он вас так?

— Кто он?..

— Тут старик один с пробитой головой лежит, и на его ладони — нож!

— Интересно, кто его… — Паша хотел продолжить, но не смог. — Ох, тяжко.

— Куда вас ранило? Куда он вас ударил, в грудь? — говорила Ксюша, осторожно пытаясь расстегнуть на груди Паши набрякшую от крови рубашку.

Нужно было остановить кровотечение. Оксана Николаевна вытащила из сумочки сверкающий белизной носовой платок и смело прижала к ране. Павел вскрикнул.

— Потерпите, Павлик, так надо. Попробую остановить кровотечение, хотя оно у вас слабое, и кровь, к счастью, не пузырится. Значит, легкое не задето.

Потом она сняла свою вязаную кофточку, надетую поверх платья и, взяв ее за рукава, осторожно и в то же время плотно притянула носовой платок к Пашиной груди. Колпинский при этом терпеливо скрипел зубами, зажмурив глаза.

— Ну вот, а теперь попробуем дойти до станции. Там я вас отправлю в больницу.

— Или они меня — на тот свет… А старик этот жив? — тихо спросил Паша.

— Не знаю… Хотя, по-моему, он дышит.

— Надо сделать, чтобы не дышал, — выдохнул Паша.

— Да вы что! Нет, я его не буду трогать! — вскрикнула Ксюша.

— Понимаю… Придется мне самому. Живой он слишком опасен.

— Бросьте это! — строго сказала Ксюша. — Как бы он ни был опасен, но добивать раненых — это слишком!

— Фу, вроде полегчало… Не беспокойтесь так, Ксюша, он на человека не тянет, скорее — на бешеного пса. — Паша осторожно с помощью Ксюши приподнялся и посмотрел но лежащего врага. — И все же нельзя его оставлять…

Со стороны станции к ним бежали какие-то люди. Их было трое.

— Смотрите, Паша, к нам кто-то бежит. Интересно, кто это? — тревожно спросила Ксюша.

Паша медленно, с огромным усилием развернулся всем корпусом и, открыв глаза, всмотрелся в бегущих. На бледном лице его выступили мелкие капельки пота.

— Это братва… По мою душу бегут. Добивать… — мрачно, не отрывая от бегущих своих полуприкрытых от слабости глаз, сказал он. И «бульдога» моего нет, вытащили…

— У меня есть «пушка» Крестовского. — Ок сана Николаевна с готовностью вытащила из сумочки револьвер и протянула его Паше — А что, они действительно хотят убить вас?

— Боюсь, что не только меня, но и вас. Наверное, они выследили нас вчера ночью… Нет, не могу, совсем ослаб, — снова закрыв глаза, сказал Паша Колпинский; он даже не смог удержать оружие в руках.

Братва уже приблизилась к вагонам настолько, что можно было услышать их отрывистую речь.

Ксюша быстро взяла «пушку» из Пошиных рук. Через мгновение она уже приняла решение.

— Попробуем спрятаться. Держите меня за шею.

Обхвотив тяжелое тело раненого, она подтащила его к краю платформы. Павел при этом, слабо постанывая, помогал ей ногами. Потом Ксюша спрыгнула на насыпь и, словно к маленькому ребенку, протянула руки к Паше, перегнувшемуся через борт.

— Подождите, у этого старого козла документы на груз…

— Как?! Ведь они были у Крестовского!

— После расскажу…

— Ну, давайте же, — сказала она нетерпеливо, стараясь не углубляться в тревожные мысли.

Уже щебень скрипел под ногами идущей быстрым шагом братвы и где-то совсем близко были слышны их возбужденные голоса.

— Катапультируюсь, ловите! — попробовал пошутить Паша и тут же тяжело свалился на Ксюшу, подмяв ее под себя.

Ксюша жалобно вскрикнула, больно ударившись о щебенку.

— Вы меня раздавили! — прошипела она Паше, влажное лицо которого оказалось у нее на груди. — Давайте скорей за вагон. Да что вы там, заснули? — И она потащила Пашу к предпоследнему вагону, то и дело выглядывая из-за колес в ту сторону, откуда приближались трое.

— Во, смотри, у старого-то дырка в башке, а второго, Колпинского, нет, пропал! — удивленно сказал Болек, первым взобравшись на платформу. — Николаич, ты живой еще? — гигант, взяв старика рукой за грудки, поднял его и крепко встряхнул.

К Болеку подошел Витенька и заглянул в лицо Николаю Николаевичу.

— Вроде дышит. Ну-ка, дай я попробую, — сказал Витенька и стал сначала осторожно, а потом наотмашь лупить его по щекам.

Николай Николаевич тревожно задышал, замотал сухонькой головой и вдруг открыл глаза.

— Ты че это, падло? Больно!

— Николаич, а где Колпинский-то? Это он тебя так? — спросил Лелик, стоявший тут же.

— Как где?! Что, нету? Сбег, сука! Ах, сынки, не успел я его кончить, кинуло меня головой об угол… Ладно, далеко не уйдет. Будем искать: где-нибудь поблизости в кустах затаился. Смотрите, вот кровя его дорожкой. Ищите, где он спрыгнул, по кровянке ищите…

Николай Николаевич встал и, держась за голову, попытался пройтись по деревянному настилу платформы. Вдруг он остановился и хлопнул себя по карману, в который положил документы на груз.

— Нету!!! Ну сучара, ну падаль! Сам зубами загрызу! — завыл он.

Что такое, Николаич?

— Эта сука Колпинский ксиву на груз прихватил! Ну все, ищите его, сынки. Кто найдет, тому пятьсот баксов! Только не кончайте его без меня. Я сначала с него ремней нарежу! — крикнул он братве и сам первым спрыгнул на землю.

Ксюша и Паша, который наконец нашел в себе силы идти без посторонней помощи, были уже за насыпью метрах в двухстах от вагонов, когда братва попрыгала с платформы на землю и стала озираться по сторонам, вытащив свои «пушки».

Пригнувшись как можно ниже к земле, беглецы продолжали свой побег к лесу Ксюша впереди, держа за руку задыхающегося Пашу, — как вдруг один из братвы показал на них рукой. и что-то крикнул. Но, к счастью, беглецы были уже у самого леса.

— Нет смысла бежать, они все равно нас догонят, — говорил на бегу Паша. Ксюша, дайте мне «пушку» Крестовского. Думаю, что теперь я смогу… По крайней мере с Николаем Николаевичем этим сочтусь, а там как повезет… Ведь они думают, что у меня нет оружия. Бегите Ксюша до станции, там они вас не тронут.

— Я останусь с вами. Вы мне еще не сказали, что с Крестовским.

— Не знаю, при мне он был без сознания. Его притащили двое охранников, Болек и Лелик.

— Вы думаете он жив? — остановившись, тихо спросила Ксюша.

Паша Колпинский опустил глаза и так же тихо ответил:

— Теперь не знаю… Тогда, как мне кажется, он был жив, просто его оглушили…

— Где он теперь может быть? — спросила Ксюша дрожащим от волнения голосом, быстро пробираясь сквозь заросли в направлении станции.

— Наверное, где-то там, где остановились вагоны. А может…

— Что может?! Крестовский жив, я знаю Счастливчика! — Твердо и даже как-то грозно оказала, не обернувшись Оксана Николаевна, продолжая бежать.

Бегущий сзади Паша не стал разуверять девушку: он-то был уверен, что Петенька сейчас лежал где-нибудь под лапником с простреленным затылком.

Голоса преследователей и хруст ломаемых сучьев были слышны уже где-то метрах в ста от Паши и Ксюши. И Паше стало ясно, что теперь им вряд ли удастся уйти от погони. Внезапно он схватил Ксюшу за плечо и остановился. Девушка развернулась к Паше, и он, задыхаясь, сказал ей:

— Все, теперь не уйдем. Кто-нибудь из них через пару минут обязательно догонит нас. Ксюша, оставьте мне «пушку» и бегите отсюда… Я вам как обуза, только мешаю. Поймите, не уйти нам теперь, не уйти…

Оксана Николаевна посмотрела на Пашу, силы которого действительно были на исходе: он со свистом втягивал через открытый рот воздух и почти захлебывался дыханием, с трудом произнося фразы. Некоторое время она стояла, молча глядя на раненого: ей было ясно, что как только она побежит, он начнет стрелять и сразу себя обнаружит. Преследователей было четверо. Следовательно, Пашу моментально окружат и… А потом, она оставалась без оружия и без надежды хоть как-то помочь Крестовскому, который — Ксюша почему-то не сомневалась — был еще жив.

— Ладно, сейчас мы узнаем, жив ли Крестовский.

— А я вам говорю, Ксюша, бегите отсюда скорее! — захлебываясь, прошептал ей Паша — где-то уже совсем рядом трещали сучья. — Вы же видите, они уже тут. Дайте сюда оружие. Может, мне повезет…

— Держите пистолет… и быстрее ложитесь сюда. Правда, здесь сыро, но ничего… Давайте, я вас накрою ветками: будет не видно. Только, ради Бога, не стреляйте сразу.

— Бегите, я вам говорю! Что вы задумали?

— Сыграю еще раз Троянского коня.

Болек хрустел сучьями, как заправский медведь-шатун, готовый разорвать первого, кто попадется на пути. После того как они спрыгнули на землю и старый козел засек бегущих к лесу Пашу и какую-то женщину, Болек передал старому Патину «пушку», и они, рассыпавшись веером, начали прочесывать лес. Пару минут назад Болек услышал чьи-то голоса: один явно принадлежал женщине. Что и говорить, Болек был совсем не прочь заработать пятьсот «зелененьких». Правда, при этом он не собирался с кем-либо, даже со вторым «акробатом», делить призовую «зелень».

Выпрямившись в полный рост, он шел вперед быстрым шагом с «пушкой» в руке, вовсе не опасаясь получить пулю в лоб, поскольку беглец был безоружен. Проломившись сквозь мелкий кустарник, он вдруг вышел на поляну, где увидел лежащую на пригорке девушку, вероятно, ту самую, которая убегала вместе с Колпинским.

Запрокинув полные смуглые руки за голову, девушка лежала во влажном мху на небольшом пригорке, словно кто-то с силой швырнул ее туда, и она, упав навзничь, от удара потеряла сознание Бежевая юбка ее задралась выше колен и заголила стройные загорелые ноги с бархатистой кожей. Темно-русые волосы тяжелой шелковой волной рассыпались по мху и кустам черничника. На щеках алел румянец, а по-детски припухлые губы были приоткрыты, обнажая несколько крупных жемчужин. Совсем забыв о преследовании беглецов, Болек впился в девушку глазами и, пробежав ее взглядом с ног до головы, с трудом проглотил сухой горячий комок. Теперь его внимание было поглощено этой лежащей во мху молодой — не старше двадцати пяти женщиной, которая, пожалуй, занимала сознание Болека в большей степени, чем премиальный фонд.

Стараясь не дышать, Болек подошел к девушке и склонился над ней, вдыхая едва уловимый аромат каких-то цветов, смешанный с щекочущим ноздри тончайшим запахом молодости и здоровья. Голова у него вдруг невыносимо закружилась от нетерпения, сердце глухо запрыгало в недрах его огромной груди, и он, повинуясь нахлынувшему тяжелой горячей волной желанию, чуть не упал на девушку, готовый тут же растерзать или даже целиком проглотить ее… Но Болек лишь удивленно дотронулся до девушки, и она вдруг зашевелила губами и отвернула голову в сторону. Грудь ее начала мерно вздыматься перед самым носом у «акробата». Этого он уже не смог снести. На всякий случай воровато посмотрев по сторонам, Болек лег в мох рядом и, нетерпеливо сунув свою «пушку» в карман, прильнул к девушке, жадно обхватив ее своими огромными руками. Дрожь прошла по всему ее телу, и она чуть слышно застонала, поворачивая голову то вправо, то влево. Губы ее что-то беззвучно шептали… Хмель забродил у Болека в крови, какой-то неуемный горячий ветер засвистел у него в голове, выметая оттуда весь сор нехитрых мыслей и оставляя лишь голую равнину, выжженную зноем желания. Когда губы его бескровного рта с желтыми и острыми, как у мелкого грызуна, зубами коснулись перламутровой свежести ее губ, Болек увидел у своего носа огромную «пушку», дуло которой девятимиллиметровой черной дырой холодно заглядывало прямо в душу, уже приготовленную для сладкого удовольствия.

— Ну, слезай, Болек, покайфовал и хватит, — сказал Паша шепотом откуда-то из-за спины «акробата», шаря у него в карманах, — только тихонько, без резких движений, а то братва, не дай Бог, услышит, и мне придется провентилировать тебе мозги. Ведь интересно: сколько извилин у тебя в голове? А вдруг там одна кость?

Паша Колпинский извлек из кармана Болека его оружие и легонько пихнул его носком ноги в бок.

— Ну давай, отваливайся от девушки. Я смотрю, ты на дармовщинку любишь? Не хорошо, такие «бабки» зарабатываешь, а все норовишь на халяву.

Оксана Николаевна оттолкнула от себя оцепеневшего «акробата» и вскочила на ноги, одергивая юбку и оглядываясь по сторонам. Она прислушивалась к лесу. Преследователи, вероятно, уже миновали их, поскольку треск сучьев и отчаянная, доходящая до истошного крика брань Николая Николаевича слышалась метрах в ста впереди них.

— Паша, отдайте мне теперь мой, — сказала Оксана Николаевна, указывая на «пушку» Крестовского.

Взяв из рук Паши оружие, она подошла к сидящему на пригорке Болеку и с силой приставила к его лбу холодное дуло, оцарапав надбровие.

— Где тот человек, у которого вы взяли этот пистолет? Отвечайте мне. Уверяю вас, его жизнь для меня несомненно дороже вашей, так что я даже не буду обременять товарища (Ксюша показала на Пашу) неприятной просьбой прикончить такого негодяя, как вы. Я это сделаю сама и через две секунды. Где он? Раз, два…

Глаза у Болека вылезли из орбит от такого неожиданного сюжетного поворота. Он вдруг понял, что сейчас эта нежная и прекрасная действительно вышибет ему мозги.

— Там, — быстро ответил он на счет «два».

— Где там? Он жив?

— Жив, жив. Он там, за трансформаторной будкой под листом фанеры.

— Где эта будка?

— Отсюда где-то в километре…

Ксюша замерла, прислушиваясь. Преследователи возвращались, они кричали звали Болека.

— Они ищут его. Минуты через две будут рядом, — шепотом сказал Паша, наставляя на Болека его «пушку» и словно раздумывая, не прикончить ли свидетеля, который покорно молчал, преданными глазами глядя то на Пашу, то на девушку, понимая, что любое даже незначительное слово может теперь решить их сомнения не в его пользу.

— Павлик, ты же меня знаешь, — начал шепотом Болек, — я ведь против тебя никогда ничего не имел. Это же все старый козел, он заставил, разорался А мне ведь на него с высокой колокольни, мне ведь все равно и на контейнер этот плевать я хотел… — говорил шепотом Болек, пытаясь оттянуть смертельную развязку.

Бледный, с голубыми от слабости и потери крови губами. Паша стоял перед самым «акробатом» и совсем не слушал его. Ему вновь стало плохо: ноги и руки слабели, и он чувствовал, что каждую секунду может упасть. Братва была где-то уже совсем рядом У Паши вдруг подкосились колени, закружилась голова, и тошнота вместе со слабостью подкатилась к самому горлу. Но перед тем как упасть, он резко опустил свой кулак с выступающей из него рукояткой на голову Болека…

— Ищите «акробата», он где-то здесь. Не верю, сынки, что этот сучара завалил его. «Пушку»-то мы у него отобрали, и потом, никто не стрелял, — говорил Николай Николаевич, по-волчьи принюхиваясь к лесу и рыская по сторонам в поисках пропавшего бойца.

— Так ведь не слышно его нигде, Николаич. А у этого Колпинского и нож мог быть, — говорил белобрысый Витенька, на всякий случай ежесекундно оборачиваясь, чтобы избежать нападения с тыла.

— Не, — сказал Лелик, — у Колпинского пера точно нету, я знаю.

— Может, пера и нету, а вот всякие там звезды или стрелки — это добро у него может быть. Ты ведь, Лелик, сам говорил, что Колпинский — бывший каратист и когда-то учился Приемам нинзя…

— Ша, сынки, вот он, «акробат», — Николай Николаевич выскочил на поляну и подбежал к Болеку. — Дышит, дышит сынок. Трясите его, приводите в чувство…

Ксюша шла через многочисленные пристанционные пути, поддерживая Пашу, который едва переставлял свои ставшие ватными ноги, напрягала все силы. Они шли в обратном от станции направлении.

— Где-то там, за цистернами, должна быть дрезина. Я видел ее, — с трудом говорил Паша тихим голосом, не открывая глаз.

Ксюша все время оглядывалась: с минуты на минуту она ожидала погоню. Судя по тому, что цистерны виднелись в километре от них, до дрезины было еще очень далеко.

— Павлик, ну потерпите еще. Мне вас не дотащить! — молила она раненого, видя, как быстро силы покидают его. — Надо еще немного потерпеть, ну еще чуть-чуть.

Вдруг где-то сзади раздался выстрел. Ксюша остановилась, переводя дух, и обернулась: метрах в трехстах от них с опушки леса за ними бежали четверо бандитов, правда, одному из них помогали. Ксюша попробовала бежать быстрее, но Паша уже просто волочил ноги, повиснув на ней.

— Все, не уйти, — сказала Ксюша, бессильно опускаясь на щебенку как раз между рельсами одного из путей.

Силы оставили ее, и она заплакала. Паша лег рядом. Он уже бредил. Ксюша сидела над Пашей, бормочущим что-то невнятное, и никак не могла остановить душившие ее слезы. Все, все оказалось зря: и эти разыгранные на пару со Счастливчиком и Пашей инсценировки, и стрельба в кабине тепловоза, и бегство. Счастливчик не спасет человечество, потому что он лежит где-то у трансформаторной будки, и еще не известно, жив ли он; рядом умирает его товарищ, и сама она через несколько минут, возможно, будет растерзана и застрелена бандитами.

Нет, Оксана Николаевна не жалела себя; ей просто было очень горько от того, что все, с таким трудом сделанное ими здесь, оказалось бесполезным: и вот теперь никто не сможет преградить путь смертоносному грузу… Она вспомнила вдруг Крестовского: его веселое остроумие и чуть нагловатый напор, его всегдашнее везение и уверенность в личном бессмертии «Эх, Счастливчик, — подумала она с грустью, — ведь ты, дорогой мой, увы, оказался простым смертным, а совсем не Кощеем…»

Братва была уже метрах в двухстах от Ксюши и Паши. Вероятно поняв, что им уже не будет оказано никакого сопротивления, бандиты перешли с бега на быстрый шаг.

Ксюша положила рядом с собой пистолет и уставилась на него, думая о чем-то своем. Где-то совсем недалеко, в районе станции, диспетчер отрывисто переговаривался с эксплуатационниками по радио, а тяжелые составы гремели сцепками, когда гудящие тепловозы пытались сдвинуть их с места. За спиной у Ксюши надрывался свисток, пытаясь перекричать Ксюшину боль…

Медленно-медленно и как-то механически она обернулась заплаканным лицом и уставилась невидящими глазами на что-то плывущее на нее со стороны цистерн и вагонов, к которым еще три минуты назад они так спешили, теряя последние силы и надеясь на чудо. Это была дрезина — вероятно, та самая, о которой говорил Паша.

Не успев еще ничего придумать, она вскочила на ноги и, пряча оружие в сумочку, пошла по шпалам навстречу дрезине.

— Помогите нам, — закричала плачущая Ксюша машинисту, который высунулся из окошка с недовольным лицом, — за мной и моим товарищем гонятся те бандиты. Они уже ранили его. — Если вы нас сейчас же к себе не возьмете, они убьют нас.

Глядя на плачущую девушку в грязной и кое-где разорванной одежде, машинист не смог не поверить ей. Он еще раньше увидел бегущих к ним людей, в руках у которых было что-то вроде оружия. И потом, у машиниста была взрослая дочь, и он прекрасно знал, что значит встречать ее вечером у дверей института и провожать до дома, держа под полой на всякий случай монтировку, завернутую в газету.

— Скорей забирайтесь в кабину! — крикнул машинист. — Коля, помоги принести парня! Давай-давай…

Пожилой машинист и неизвестно откуда вдруг взявшийся Коля в оранжевой безрукавке подбежали к Паше, который уже не бредил, а тихо, едва заметно часто-часто дышал. Взяв его за ноги и под мышки, они потащили Пашу к дрезине. Бандиты, которые были уже метрах в семидесяти, бросились врассыпную между путями: двое из них, Болек и Лелик, побежали наперерез, а Николай Николаевич с белобрысым, видя, что уже бывшие у них в руках беглецы уходят, закричали машинисту: «Стой!» и замахали руками.

— Коля, майнай его сюда! — машинист показал на место в кузове дрезины, где стояли ящики с инструментом и лежали бухты кабеля со стальным тросом.

В кабине дрезины Ксюша вытащила из сумочки оружие и встала у окна, готовясь отразить атаку. Машинист с помощником только молча посмотрели на эти ее приготовления. В этот момент дрезина тронулась и пошла вперед, резко набирая скорость. Видя это, Николай Николаевич с белобрысым остановились, и белобрысый выбросив обе руки вперед, выстрелил в кабину, пытаясь попасть в машиниста. Машинист даже не пригнулся, а Коля поспешно лег на пол, моргая оттуда своими испуганными черными глазами.

— Ну, Капитоныч, ты даешь, они ведь убьют нас! Зачем ввязываться? Это не наше дело! Видишь, у них у всех «пушки» какие! — заголосил Коля чуть жалобно, по-бабьи.

— Нет, это наше дело! — отрезал машинист, скрипя зубами и смотря на бегущих где-то уже совсем рядом с дрезиной Болека и Лелика. — От этой бандитской сволочи уже не продохнуть!

— Капитоныч, да это же их разборки! Вот пусть они между собой и разбираются, а наше дело — сторона. Пусть перебьют друг друга!

— Заткнись! Лучше лежи тихо, и тебе не достанется, — сказал Капитоныч и вдруг выскочил из кабины к перилам, в которые уже вцепились Лелик с ожившим Болевом, соревнуясь в лихости с героями ковбойских фильмов, которые вечно пытаются оседлать железного коня на курьерской скорости.

— Ну подожди, водила! — хрипел Лелик, уже подтянув ноги к площадке и собираясь встать — Щас ты у меня поедешь задом-наперед в Африку!

Собственно говоря, что именно собирался сделать с машинистом Лелик, было не ясно даже ему самому. Но он крепко рассердился на всю эту удирающую компанию, которая заставила его, большого и медлительного, изрядно попотеть. И про себя он решил-таки покончить и с братком-предателем и с его упорной подружкой. Даже обещанные старым козлом пятьсот долларов были не так нужны ему сейчас. Просто Лелик смертельно устал ловить, его большое измученное тело нуждалось теперь в сытной жратве с выпивкой и послеобеденном по кое, поэтому он был готов хорошенько стукнуть обоих беглецов, а заодно и железнодорожников, которые вмешивались не в свое дело…

Но тут перед не на шутку рассердившимся Леликом молча вырос машинист. Акробат еще не успел встать, и машинист, не давая ему захватить инициативу, наотмашь ударил грозного ковбоя газовым ключом по правой руке, вложив в этот удар всю свою ненависть к этим расхристанным и полупьяным героям с темных аллей городского парка, каждый вечер караулящим их с дочкой где-нибудь на скамейке или в подворотне, героям, которых он уже устал бояться. Машинист мстил сейчас за этот свой ежевечерний страх, мстил за дочь, которая каждый раз, когда они проходили мимо теплых компаний, в ужасе вжимала голову в плечи, ожидая унизительных насмешек и грязной брани в спину им, торопливо уходящим прочь…

Охнув, Лелик отдернул ушибленную руку и в тот же момент увидел, что ключ в широком кулаке «водилы» решительно начал свое нисхождение из верхней точки над головой машиниста к нижней на бритой голове Лелика. Увиденного было достаточно, чтобы Лелик с рыдающим криком «Сука!» мгновенно катапультировался под откос, жертвуя товарным видом своего упитанного тела ради возможности еще подышать под небом. С пронзительным «А-а-а!» он приземлился, бешено, как белье в барабане, крутясь вниз по насыпи.

А в это время Оксана Николаевна, уперев Петенькину «пушку» в лобную кость Болека между его бегающими глазами, упрашивала ушкуйника, еще вяловатого после пережитого им потрясения, добровольно избавить их от своего присутствия. Болек крутил, крутил головой, явно не имея отваги для прыжка на острые камни — дрезина уже набрала скорость, — как вдруг изловчился и правой рукой ударил Ксю-шу по плечу. Ксюша отлетела в сторону, ударилась головой о кабину и выронила свою «пушку», а торжествующий Болек перелетел через перила и, по-матросски широко расставляя ноги, пошел на нее, лежавшую рядом с кабиной. Видя, что дело принимает серьезный оборот, Капитоныч бросился на помощь девушке, беспомощно свернувшейся на железе… Она все больше напоминала ему собственную дочь.

— Не трожь ее! — сказал он угрожающе, поднимая газовый ключ.

Болек посмотрел на машиниста своими бесцветными, ничего не выражающими рыбьими глазами и снял кожаную куртку. Потом он рывком накрутил куртку на руку и двинулся на машиниста, выставив ее вперед, как щит. Капитоныч полоснул ключом воздух, целясь в голову Болеку, но Болек принял удар на защищенную руку, а свободной неожиданно ловко ударил машиниста. Капитоныч упал на перила, едва не вылетев на рельсы под колеса собственной дрезине. Ключ он выпустил из рук Боль в спине не дала машинисту мгновенно подняться, чтобы попробовать защитить себя от последующих ударов бандита. Болек склонился Нвд лежащим Капитонычем, смотря на него, как на пойманного жука и, гадко улыбнувшись, ударил его своим огромным кулаком в перено сицу. С тяжелым гулом голова машиниста грох пула о перила, и сам он успокоился на железном полу. Болек с довольной ухмылкой выпрямился и начал разворачиваться всем корпусом к кабине, намереваясь теперь-то уж разделаться с девицей, которая все еще лежала, оглушенная падением. Но когда Болек развернулся, он лишь успел запечатлеть в своем мозгу что-то темное на фоне безмятежного синего неба. Запечатлел И сразу же впал в кромешную тьму небытия.

— Капитоныч, Капитоныч! — теребил машиниста за плечо Коля, чуть не плача от страха и возбуждения. — Кажись, я его грохнул, бугая-то! Что мне теперь будет?! Я не хотел! Он сам! Я защищался! — В руке Коля сжимал монтировку.

Капитоныч попробовал подняться, но боль в спине ему помешала. Между глаз у него уже оформилась большая белая шишка, постепенно начинавшая лиловеть.

— Помоги, — простонал он. Коля помог машинисту встать на ноги, и вместе они подошли к Оксане Николаевне.

— Ну что, дочка, как ты? — ласково спросил Ксюшу машинист.

— У трансформаторной будки лежит наш товарищ… Там, под фанерой. Прошу вас, по могите ему, — сказала, не открывая глаз, Ксюша.

— Будку мы проехали, дочка!

— Спасите его, умоляю вас! — повторила она, пытаясь встать на ноги.

Машинист плотно сжал губы, потом посмотрел сначала на испуганного Колю, потом на тушу бесчувственного Болека и махнул рукой:

— Ладно, попробуем.

Они остановились теперь на одном из путей где то совсем недалеко от платформ с контейнерами. Там, за полосой редких деревьев, возле отцепившейся части состава, толкался маневровый тепловоз — тот самый, с простреленными окнами.

Связанный по рукам и ногам Счастливчик лежал в какой-то канаве, наполненной дождевой водой. Погруженный в воду почти полностью, он едва не захлебывался. «Как селедка в рассоле!» первое, что пришло ему на ум, когда он очнулся. Свет небесный был сокрыт от Счастливчика каким-то грязным, пахнущим горелым маслом листом фанеры.

Он уже был в сознании, но все еще не помнил и не мог понять, как здесь очутился. Голова Просто раскалывалась от боли, кроме того, подташнивало, если не сказать больше. Так что сотрясение мозга было налицо.

«А все-таки вагоны я отцепил! Но как там теперь все будет? Не опорожнят ли они контейнер прямо здесь, в лесу?» терзали Счастливчика тревожные мысли. Руки и ноги его были связаны так крепко, что не могло быть и речи не то что о попытках освободиться, но даже о Простом шевелении.

Счастливчик прислушался: издали до него донеслись знакомые голоса. К нему кто-то спешил. «Вероятно, это те господа, которые меня сюда бросили, — подумал он. — И если судить о том состоянии, в котором меня здесь оставили, встреча не принесет мне ничего радостного».

К трансформаторной будке приближались с двух сторон. Со стороны станции к ней летела дрезина со спасателями, а с противоположной стороны бежали белобрысый бугай с пистолетом и Николай Николаевич с хриплой одышкой, который с постоянством настенных ходиков с кукушкой через каждые два шага выхаркивал из себя проклятия.

Счастливчик же в данной ситуации являлся тем вожделенным призом, за который соревнующиеся готовы были пожертвовать не только здоровьем. Но сам он об этом не знал и на всякий случай готовился к смерти, стремительно просматривая цветные картины своего прошлого.

Перед трансформаторной будкой дрезина резко затормозила, и белобрысый, видя, что они уже не успевают к пленнику, на бегу открыл по дрезине огонь. Первая же пуля пробила стекло в кабине и уложила по-бабьи причитающего «Ох, убьют! Ой насмерть застрелят!» Колю на пол. Машинист пулям не кланялся. Он делал свое дело. Здесь он был на войне.

Дрезина остановилась. Из кабины стремительно вышла Ксюша. Держа в вытянутых руках «пушку» Крестовского, она, не торопясь, положила ствол на перила и, совсем не целясь, выстрелила в направлении бегущих навстречу Николая Николаевича и его блондинистого подручного, создавая что-то вроде заградительного огня на пути к трансформаторной будке. Между ними было метров двадцать- двадцать пять. Пуля ударилась в землю перед ногами преследователей, и Николай Николаевич, как повидавший жизнь заяц, мгновенно метнулся в сторону. Беспрерывно матерясь словно выплевывая из себя избыточную злость и желчь «дедушка» залег за грудой старых шпал. Белоб рысый Витенька остановился и навскидку выстрелил в настырную девицу, уверенный в том, что сейчас наверняка ее уложит. Пуля просвистела у самой Ксюшиной щеки, но она даже бровью не повела, вероятно считая девять граммов свинца чем-то вроде майского шмеля в поле.

Старательно перенаправив дуло своей «пушки» в сторону застывшего от изумления Витеньки, она еще раз выстрелила. На этот раз пуля пролетела так близко, что белобрысый испуганно присел и тут же выстрелил в ответ. Пуля шмякнулась в железо в метре от Ксюши.

А в это время Капитоныч и как-то незаметно стихший Коля, вытаращив глаза, смотрели на девушку, которая оказалась не такой уж безобидной котлеткой для волка, как это могло показаться им вначале.

Со стороны станции кто-то ковылял к ним, то и дело размахивая рукой, как флагом, и надсадно что-то крича. Капитоныч обернулся: это был тот самый бандит, которого он отвадил от увлекательной игры в ковбои. Бандит был уже метрах в ста…

Машинисту стало жарко: он посмотрел сначала на девицу с каким-то остервенением ведущую огонь по бандиту, затем на трансформаторную будку. Рядом с будкой действительно лежал лист фанеры, под которым, если верить этой ненормальной девчонке, должен был находиться ее товарищ. Но живой ли он? Стоит ли ему, старому человеку, рисковать ради кого-то лежащего там под фанерой парня, к тому же еще не известно, живому ли? Все же ему было страшно… Но ведь эта девчонка-то не боялась: не прячась, она стреляла в нападающих бандитов и была, похоже, неуязвима…

— Эх, только раз живем! — крикнул Капитоныч. — Прикрой меня дочка!

— Как прикрыть? — спросила Коюша, растерянно оборачиваясь.

— Огнем! — заревел машинист и, спрыгнув на землю, побежал, пригибаясь и петляя, К трансформаторной будке.

Белобрысый, уже укрывшийся за шпалами, выстрелил в машиниста, но и на этот раз промахнулся. А Капитоныч вошел в раж: он вдруг почувствовал себя бойцом, идущим на помощь раненому товарищу. Нет, конечно, он никогда прежде не воевал: мал был, когда война началась; и потом там, под фанерой, находился вовсе не его товарищ. Но все равно там был свой, а эти, засевшие за горой старых шпал, чужие. Есть, вероятно, в крови народа, пережившего за полвека две мировых войны, некий особый состав, который и позволяет никогда не воевавшему потомку однажды в критический момент ощутить в себе навыки бесстрашного бойца и почувствовать упоение битвы.

Подбежав к будке, Капитоныч рывком отодвинул фанеру и увидел в яме с водой связан кого человека, который уже пускал пузыри Машинист за шиворот вытащил сомлевшего Счастливчика из воды: — Ты живой?

— Кажется, да, — выдавил из себя Счастлив чик и попробовал улыбнуться, но вышло как то кисловато.

— Бежим, парень, скорей отсюда.

— Не могу. У меня ноги связаны Капитоныч на мгновение задумался, потом полез в карман и достал перочинный нож. Возиться со стальной проволокой, которой были спутаны руки Счастливчика, уже не оставалось времени — со стороны станции приближался Лелик, поэтому он перерезал лишь ремни на ногах пленника и помог ему подняться.

— Ну, давай, давай, парень, к дрезине!

— Не могу, дядя, ноги не идут — занемели, сказал Счастливчик, припав к плечу машиниста.

— Да что ж мне тебя нести, бугая такого? — возмутился Капитоныч и вдруг неожиданно для себя, крякнув, как после стопарика монопольки, взвалил Счастливчика на плечи. Напрягшись всеми жилами, Капитоныч побе жал по направлению к дрезине, натужно крича:

— Коля, заводи!

Изумленные Николай Николаевич с Внтенькой, как завороженные, провожали геройского машиниста, который из последних сил пытался доставить подлого лазутчика на дрезину. Наконец белобрысый очнулся и, сплюнув сквозь зубы, прицелился в машиниста, низко согнувшегося под тяжестью расслабленного тела возмутителя спокойствия. Но в тот момент, когда бандит собрался нажать на курок, Николай Николаевич, присвистнув, пихнул его локтем в бок, и белобрысый в очередной раз промахнулся.

— Витенька, нас хотят обокрасть! — Николай Николаевич указывал матерящемуся с досады подельнику на маневровый тепловоз, который по одному из соседних путей увозил отцепленные Счастливчиком вагоны в сторону Ямни-ка. — Стой! — закричал он истошно и неожиданно резво, как борзая, сорвавшись с места, побежал за маневровым.

Семенящий со Счастливчиком на спине машинист находился в этот момент как раз между Витенькой и разгневанным Леликом, который пылал желанием выпустить кишки этому «водиле» за синяки, ссадины и изорванную кожаную куртку пятьдесят шестого размера.

Лелик вытащил свой пистолет и прицелился в машиниста, придавленного ношей. Но поскольку он тяжело дышал — так, что оружие ходуном ходило в его руке, — а до цели было метров пятьдесят, шансов попасть было у него маловато. Поэтому пуля неожиданно прошла в метре от цели и угодила в гору шпал, из-за которой целился белобрысый Витенька.

Леликова пуля с визгом отщепила от шпалы кусок просмоленного дерева огромную занозу, которая неожиданно глубоко впилась в лицо неудачливому стрелку. Витенька взвыл от боли и спрятался за шпалы, вопя оттуда товарищу по оружию:

— У тебя что, крыша поехала?

Тяжело дышащий машинист со Счастливчи ком были уже у дрезины, которая начала разгоняться навстречу бегущему Лелику.

— Колька, принимай! Да где ты там? — кричал красный от натуги и возмущения машинист, но доблестный помощник так и не нашел в себе силы хотя бы высунуться из кабины, предпочитая стоическому героизму сокола мудрое лежание ужа, посчитав, что при вражеском обстреле лучше на всякий случай закрыть голову руками, чем бездумно пощеголять ею под носом у врага.

Положив «пушку» у ног, Ксюша быстро помогла машинисту перевалить связанного Крестовского в кузов дрезины.

— Вечно с тобой одни проблемы, Крестовский! — с трудом сдерживая радость, мимоходом бросила она счастливо улыбающемуся Петеньке и снова взялась за оружие, прицеливаясь в приближающегося бандита.

Машинист, отдуваясь, запрыгнул в кабину, наступив на лежащего на полу Колю, который при этом, вероятно, из конспирации, даже не хрюкнул. Копитоныч был радостно возбужден: во первых, ему удалось спасти человека, вырвать его из лап бандитов, а во-вторых, — хоть немного поквитаться со всеми этими бритоголовыми и оловянноглазыми. Но теперь, теперь самое главное было не схватить шальную пулю, поскольку эти стриженные идиоты с плоскими мозгами имели привычку не только крепко бить между глаз, но и любили от души побаловаться огнестрельным оружием…

Дрезина уже мчалась в сторону Ямника. В кабине ехали мужественный Капитоныч с икающим и постанывающим от пережитого смертельного страха Колей, который уже придумал взять отгулы или больничный, если только вернется сегодня домой живым. Раненый Паша со связанным Петей и Ксюшей с «пушкой» в руках тряслись в кузове, а жестоко «аккредитованный» Колиной монтировкой многострадальный Болек летел впереди «паровоза» заместо путеводной красной звезды.

Дрезина была уже рядом с Леликом, но кидаться грудью на амбразуру ему совсем не хотелось: там, в кузове у кабины, стояла эта сумасшедшая девица со стволом в руке и неотрывно смотрела на него. Поэтому Лелик бросился в сторону от надвигающейся дрезины и, не целясь стрельнув в девицу, попытался спрятаться за один из столбов. Неуязвимая девица выстрелила в ответ: пуля где-то у локтя прошила куртку Лелика, и в животе у него образовалась пренеприятная пустота. Съежившись, как от холода, он решил, что лучше уж сделать вид, что устал и не высовываться.

Из-за груды старых шпал уже не стреляли: старый козел умчался за вагонами с их контейнером; Витенька, был, вероятно, ранен — из-за кучи доносились его плаксивые проклятия в адрес всяких козлов, которые уже по своим стреляют, а закадычный дружок и почти брат Болек уезжал от него, неестественно распластанный перед кабиной дрезины, мертво свесив к рельсам свою тяжелую руку и запрокинув окровавленную, покачивающуюся, как уличный фонарь, голову. «Умер и бабки уже не нужны. Мозги размазали по полу — и в школу не ходи», — тоскливо подумал герой, провожая испуганным взглядом из-за столба набравшую скорость злосчастную дрезину.

— Ну все, сказал Капитоныч, — кажись, ушли Подымайся, спаситель, отбой воздушной тревоги.

Несчастный Коля, мелко дрожа всем своим цыплячьим телом медленно поднялся с пола и жалостливо, как голодный Полкан на хозяина, посмотрел на машиниста.

— Капитоныч, ты ведь не скажешь, что это я его убил? Ведь не скажешь? помощник вцепился в локоть машиниста. — Если б я его не ударил, он бы нас тут всех…

— Успокойся, Коля. Ты ведь защищался. Если б не ты…

— Вот-вот! — несколько взбодрился дрожащий помощник. — Я защищался!

Ксюша, уже успевшая развязать Счастливчика, пробралась ко все так же мертво лежащему Болеку и склонилась над ним. Потом она повернулась и выразительно посмотрела на машиниста и его помощника. Помощник, напрягшись всем телом, мучительно ждал, когда девушка подойдет к ним.

Он жив, сказала Ксюша. сочувственно посмотрев на Колю.

Живой? Коля бросился к Болеку, что бы самому в этом убедиться. Болек чуть слышно стонал, но дышал ровно.

— Стой, Капитоныч, уже станция! — возбужденно крикнул машинисту Коля Нам ведь надо от него избавиться или сдадим в милицию?

Капитоныч вопросительно посмотрел на Ксюшу и Петеньку, который синеватыми не слушающимися ладонями пытался растереть затекшее, занемевшее тело.

— Нам не в милицию, а в больницу надо. Ведь у нас раненый. А с этим бугаем, что ж, я думаю, он и сам оклемлется. Кстати, чем его так веско «уговорили»? спросил Петенька присутствующих.

— Монтировочкой, — сказал, виновато опуская глаза, уже переставший дрожать Коля.

— Да, монтировочка — аргумент серьезный, — сказал, усмехнувшись. Счастливчик. — Тормози, ребята, как говаривал турецкий подданный: сейчас состоится вынос тела.

Дрезина остановилась. Еще раз оценив состояние Болека голова не проломлена, только огромная шишка на темени да кожа содрана, — Счастливчик вместе со старающимся изо всех сил Колей и машинистом перетащили неподъемное тело ковбоя в неглубокую канаву со стоячей водой, которая тянулась вдоль проселочной дороги за железнодорожными путями. Как только они положили Болека в воду, он сразу же застонал, заворочался и открыл свои бездонные, полные щемящей пустоты глаза.

— Что, милейший, теперь и вам небо с овчинку? — говорил Счастливчик, стягивая руки бандита за спиной той самой проволокой, которой час назад связали его «акробаты». — Вам сейчас лучше не дергаться: отдохните, примите ванну. Что, ванна не нравится? А что делать?! — Счастливчик развел руками. — Ну-ну, не капризничайте, голубчик, иначе вы у нас никогда не поправитесь.

— Надо было тебя сразу… Я тебя теперь сам грохну, — простонал Болек.

— Не надо так волноваться, — сказал Счастливчик, закончив возиться с руками бандита, — а то голова разболится. Хотя с чего бы ей болеть?!

— У, падло, — горестно выдохнул Болек, когда Счастливчик накрыл его охапкой валяющихся вдоль дороги сухих лап и сучьев.

— Так надо, — сказал Петенька матерящемуся из-под лап бандиту, — для конспирации. А потом, вдруг дождь пойдет?

— Ну как? — спросила сидящая рядом с раненым Пашей Ксюша вернувшихся на дрезину мужчин.

— Упаковали.

— А, может, стоило его в милицию или хотя бы в больницу?

— Не стоит, на свежем воздухе быстрее поправиться, — уверенно сказал Счастливчик. — А вам, ребята, — обратился он к машинисту и его помощнику, — надо бы взять отпуск на недельку.

— Ага, я больничный возьму, — с готовностью. сказал повеселевший Коля. Чего-то знобит меня…

— Так ты штаны мокрые сними, помощничек, вот и знобить не будет! усмехнулся машинист.

— Ладно тебе, Капитоныч. Если б не я, вы все бы тут покойничками были, горячо защищался Коля.

— Если серьезно, вам лучше не высовываться денька так три. Ребята эти уж больно шальные, кто их знает, что у них на уме. А за это время мы, — Петенька внушительно посмотрел на усталую Ксюшу, — это дело уладим. Уладим, Оксана Николаевна?

В Ямнике Счастливчик и Ксюша в обнимку с Пашей Колпинским, едва переставляющим ноги, покинули машиниста и его помощника и пошли в сторону станционного здания, надеясь найти там что-то вроде медицинского кабинета или хотя бы телефон, чтобы позвонить в город в больницу.

— Только не в больницу, — тихо сказал Паша. — Там они меня найдут и освежуют, как барана.

— Да как они узнают? — попробовала успокоить раненого Ксюша.

— Они узнают, я их знаю… Правда, мне уже лучше, только слабость большая.

— Да, Крестовский, — обратилась Ксюша к Петеньке, — вагоны-то увезли. Маневровый увез в сторону станции.

— Уже понял. Думаю, на полигон повезли. Ладно, сейчас в диспетчерской узнаю…

— Девушка, куда вы пропали? — на пути Пети и Оксаны Николаевны, ведущих под руки Пашу, стоял белозубый чернявый бодряк, тот самый предприниматель местного масштаба, который привез на станцию Ксюшу. Я вас тут уже век дожидаюсь… А это и есть ваше долгое дельце? Ба, какие люди без охраны! — закричал он, переводя взгляд на Пашу Колпинского и узнав в нем легендарного героя, виденного им в «Белогвардейце».-Виноват, как раз с охраной.

— Миленький! — вдруг быстро запричитала Оксана Николаевна жалобным голосом. — Вот на этого человека напали и ранили в грудь. Но в больницу ему нельзя, его там будут искать. Вы меня понимаете?

Радушная улыбка сошла с губ развеселого балагура, лицо его стало серьезным.

— Так вот, миленький, человека бы надо спрятать на пару деньков.

— Спрятать?

— Да, приютить, — жестким тоном поддержал Ксюшу Счастливчик. — Этот человек действовал здесь в интересах государственной без опасности и выполнял наше особое задание. Вы понимаете меня? Разумеется, вам заплатят.

— Не надо… Особое задание! Я так и знал. Для меня большая честь принимать у себя такого человека. Знаете, — черноусый почтительно обратился к Паше, — про вас тут у нас такое говорят, такое…

— Какое такое? — спросил, вымученно улыбаясь, смертельно бледный Паша.

— Ну, например, что вы — что-то вроде машины смерти, агент 007, секретный терминатор…

— Кто это говорит? — строго спросил Петенька, придавая своему лицу с огромной шишкой на скуле особенно суровое выражение, что, на его взгляд, должно было вызвать соответствующую реакцию у черноусого.

— Да разные люди говорят.

— Нет, скажите, кто конкретно? — Петенька решил до конца играть в резидента со сверхсекретной миссией.

— Кто-кто, — пожимая плечами, неохотно отвечал черноусый. — Да вот Фантомас говорит…

— Вот что. Счастливчик, — сказал Паша, когда все они сели в машину черноусого, — лечиться я пока не поеду. Да ты что!

— Да, Петенька, ходить я уже могу и без вашей помощи. Поспал немного там, на дрезине, и чувствую себя лучше. Вот и кровь уже не идет.

— Но вам надо в больницу! — воскликнула Ксюша.

— Паша, об этом не может быть и речи, — сказал Счастливчик.

— Может быть, может быть. Только ты, Петя, не командуй. Теперь это и мое дело. Кроме того, я должен кое-кому отдать должок. А без меня вы уж точно не справитесь. Мастер, — обратился Паша к черноусому, — у тебя выпить есть?

— А как же! Найдется. Коньячок или водочку?

— Лучше сухого вина, — устало улыбнулся Паша, но и коньячок сойдет.

Черноусый вытащил из сумки фляжку и подал ее Паше. Паша медленно открутил крышку и сделал большой глоток, потом зажмурился и сделал еще один и передал фляжку Петеньке, который с удовольствием допил ее под замечание восхищенного черноусого «Пейте, пейте, у меня еще есть».

— Спасибо, — произнес Паша, закрыв глаза. Ему стало хорошо: боль прошла. — Ты знаешь дорогу на полигон?

— Точно не знаю, но люди говорят где-то здесь есть бетонка, — ответил черноусый.

— Заводи, мастер. Едем на полигон… А Ксюшу надо бы отправить я город, она свое дело сделала.

— Ни в какой город я не поеду. Вас же просто нельзя оставлять одних!

— Агент Троянский конь, вы — на службе! — грозно начал Петенька. — Приказы не обсуждаются. Немедленно поезжайте в город. Тут, говорят, ходит рейсовый автобус. Мне необходимо, чтобы вы в ближайшие час-полтора нашли того чиновника из горСЭС, с которым я имел контакт, и немедленно изложили ему ситуацию. Пусть поднимает на ноги все городские службы, и в первую очередь милицию и прокуратуру. Говорите им открытым текстом, что на полигоне готовится диверсия, грозящая катастрофой всей стране. — В голосе Петеньки звенел металл, он нарочито выпятил вперед челюсть, стараясь произвести впечатление на вдруг онемевшего черноусого, который вытаращил на него свои и без того круглые глаза.

— Нет, Крестовский, я останусь с вами! Вы ведь такие дураки! Они убьют вас! — Она чуть не плакала.

— Ксюша, — не открывая глаз и ласково улыбаясь, сказал Паша, — будет лучше, если вы с подмогой успеете до того, как они сделают ЭТО.-Он сидел на первом сидении, откинув голову на спинку, и ощущал, как силы вновь возвращаются к нему. Рана уже не болела, а только ныла. — Куртку мою возьмите, а то замерзнете. Петя, кинь мне твою спецовку.

— Ведь кто-то же должен предупредить власти, — уже миролюбиво произнес Петенька, передавая приятелю свою сыроватую спецовку и попытавшись со своей дурацкой улыбочкой обнять фыркнувшую Ксюшу за плечи. — Мы с Пашей попытаемся остановить их, а ты привезешь милицию или кого-нибудь из местной службы контрразведки…

— А если они мне не поверят?

— Поверят. У тебя ведь теперь свидетель есть. Будете свидетелем? — строго спросил черноусого Петенька.

— А что делать?! Придется…

— Поехали. Давай, мастер, послужи отчизне.

«Волга» выскочила на проселок и резво по неслась в сторону леса, где, по представлениям черноусого, была та самая бетонка, которая вела на полигон.

Ксюша проводила их глазами, полными слез. Ей почему-то вдруг подумалось, что она видит их в последний раз.

Бледный, исходящий холодным потом Михаил Семенович всю дорогу до полигона тяжело вздыхал, незаметно вцепившись липкими пальцами рук в железную скамейку и старался не смотреть на страшного узкоглазого, который сверлил его через черные щелки своими звериными зрачками и — Михаил Семенович был в этом уверен — мог в любой момент проткнуть его своим железным пальцем.

«Не надо было брать эти деньги! Но кто ж знал, кто ж знал! И сумма-то плевая: всего каких-то сто долларов! Да, всего сто долларов… Нет, двести. Ну и пускай двести! И вот за каких-то двести пятьдесят долларов эти люди — люди, которых ведь тоже мать родила, — могут убить меня. Меня… Меня!!! Да пес с ней, с работой, с этим моим повышением. Что мне повышение, когда этот узкоглазый черт и тот сумасшедший старикашка могут убить меня: проткнуть пальцем. задушить, зарезать?.. Нет, не хочу! Как только приедем — убегу, просочусь где-нибудь, спрячусь в лесу, и пусть все идет к черту! А если он догонит? — Михаил Семенович кинул боязливый взгляд на узкоглазого и тут же встретился с его азиатскими зенками. — Убьет! Вот сейчас и заколет! Пальцем заколет! Ой, мама…»

Состав остановился, и бедный чиновник-путеец приготовился к смерти. Натерпевшийся за время поездки своего молчаливого соглядатая, он был теперь готов даже к позору: к длинному профсоюзному собранию, где бы его долго и мучительно клеймили, громогласно обрушивая проклятия на его невинную голову. Но он был бы теперь рад заявиться туда даже без штанов, как это частенько случалось с ним в последнее время в его снах; он был готов претерпеть теперь даже гомерический смех и подлое хихиканье со стороны жестоких сослуживцев, лишь бы только кошмар с этим узкоглазым азиатом и бешеным старикашкой вдруг рассеялся, как дым…

— Ну что ты сидишь, как на очке! — медленно сказал узкоглазый, не отрывая от Михаила Семеновича своих немигающих глаз. — Выходи!

Чиновник послушно поднялся со своего места и с готовностью направился к выходу — к свету, соснам и ответственным работникам полигона. Ему хотелось побыстрее оказаться среди людей.

Но каково же было его удивление, когда он, спрыгнув на землю, увидел, что в составе не хватает нескольких вагонов. Его на радостях, что «Есть Бог! Существует!», бросило сначала в жар, а потом в холод так, что он, бедняга, прослезился и в изнеможении расстегнул ворот рубашки.

— Это ты, падло! — зашипел Кореец, идя на Михаила Семеновича, как на зверя, с растопыренными желтыми пальцами в качестве смертоносного оружия.

— Что я? Что я? — взвизгнул железнодорожник, как ужаленный, отпрыгивая в сторону.

— Ты вагоны отцепил…

— Что вы говорите! Да как я их мог отцепить! Я же с вами ехал в одном вагоне и даже не шевелился!

Кореец остановился, явно озадаченный показаниями коротышки чиновника. Он действительно всю дорогу не спускал с инженерешки глаз, и тот в самом деле даже не шевелился. Кореец задумался, на всякий случай намертво сжав рукав форменного кителя Михаила Семеновича своей железной рукой. А тот, бордовый от радостного возбуждения, старался не дышать и не шевелиться, чтобы только не потревожить тяжелых раздумий своего скорого соглядатая.

Наконец к ним подошел работник полигона.

— Михаил Семенович, диспетчер из Ямника сообщил, что какие-то люди отцепили от состава четыре вагона. Слава Богу, машинисты из Ямника сумели предотвратить крушение московского скорого.

— Вот видите? — чиновник обратился к узкоглазому. — Я здесь ни при чем!

Работник полигона удивленно посмотрел на Корейца, мол, а это кто такой и что он тут, на закрытом полигоне, делает.

— Михаил Семенович, а это кто? Кореец выпустил рукав коротышки и угрожающе подался было навстречу вопрошающему, но тут увидел, что к ним спешит целая группа людей в комбинезонах, и отступил на шаг.

— Это, — осторожно начал Михаил Семенович, — сопровождающий одного из тех контейнеров, который был на последних вагонах, точнее, на самом последнем.

— Да что он здесь делает, зачем он с вами!

— Да я и сам не знаю… — фальшиво промычал коротышка, боязливо косясь на узкоглазого, хищно замершего в двух шагах от него.

— Что не знаете?! Вы же нарушаете все инструкции! — сердито сказал работник поли гона и нахмурился, повернувшись к Корейцу.

В этот момент к ним подошли люди в комбинезонах, среди которых был блондин в черных очках и лайковых перчатках.

— Все в порядке, — улыбаясь, сказал штатский. — Через полчаса маневровый доставит на полигон отцепившиеся вагоны. Диспетчер из Ямника сообщил.

Кореец радостно оскалил свои мелкие неровные зубы, а Михаил Семенович чуть не упал Сердце его вновь жалобно затрепетало в узкой, измученной тесным мундиром груди, пытаясь вырваться на волю еще до того скорбного момента, когда Михаила Семеновича начнут наотмашь бить по лицу и колоть в живот пальцами Яростные кредиторы.

— Смотри, вот он, полигон. — Счастливчик тронул за плечо дремавшего рядом с черноусым Пашу, когда их «Волга» остановилась в двадцати метрах от КПП.

— Ну, я поехал домой? — осторожно спросил черноусый Петеньку, без стеснения проверявшего количество патронов в обойме, оставленной ему Ксюшей «пушки».

— Спасибо, дорогой, за службу. Мы уж теперь как-нибудь сами. Свободен…

— Вот моя визитка, — черноусый передал карточку Счастливчику, — если что, всегда рад.

Петенька пожал ему руку, а проснувшийся Паша похлопал по плечу, и черноусый, оставив их на дороге с бутылкой коньяка с подозрительной золотой наклейкой, на крыльях радости помчался в город, весьма довольный тем, что эти веселые ребята из компетентных органов не заставили его быть каким-нибудь живцом или сыграть заглавную роль бегущего кабана в одноактной секретной пьесе «За родину!» со стрельбой и невинными жертвами.

— Ну что, идти можешь или помочь? — спросил Петя раненого товарища, который пытался ощутить себя стоящим на твердой почве после стремительной езды по военной бетонке.

— Сам пойду… Счастливчик, ты от страха так потеешь, что ли? Вся спецовка сырая.

— Не, не от страха. От радости! Я когда тебя на дрезине живым увидел — от радости прослезился.

— Ладно, пойдем. Ты, Крестовский, меняться не желаешь. Из тебя душу выколачивают, а ты все такой же трепач.

— Это точно! И в тебе, я смотрю, ума все не прибавляется- умный человек давно бы уже в больничной палате попу медсестре показывал и укольчик сладкий просил, а тебе все неймется.

— Неймется… А твоя Ксюша — интересная женщина. Где ты такую нашел, умную да красивую? Да еще и любит тебя, дурака, наверно. Эхе-хе, все же везет дуракам…

— Везет. А ты-то что беспокоишься? Твоя половина такая же умная. И красивая да еще и любит тебя зачем-то! — сказал Петенька и улыбнулся. Он прекрасно видел, как тяжело даются Паше эти шуточки и как мужественно раненый друг старается скрыть это от него.

— На, возьми. — Паша вытащил из заднего кармана брюк свернутую вчетверо бумагу и подал ее Счастливчику. — Старикашка мой из-за этой бумажки из любого дух выпустит… если успеет, — добавил он раздумчиво, глядя перед собой.

— Ай да молодец! Хоть и простой охранник, а ума — палата. Не зря высшее техническое имеешь, есть в голове масло!

«Ничего, ничего, — думал Крестовский, — вот мы и у цели. Маневровый наверняка скоро притащит сюда отцепленные вагоны, если уже не притащил. Охраны нет, осталась в Ямнике. Скорее всего — один Кореец. Ну с ним я уж как-нибудь справлюсь… А Паша, Паша обязательно оклемается, я его знаю. Только надо оставить его загорать где-нибудь в леске, пока я там все выясню. Думаю, что местные работники будут внимательнее к моим доводам, чем питерские: все же здесь должны работать специалисты. И потом, документов на контейнер нет. Значит, захоронить его содержимое они не имеют права».

Так наивно размышлял Крестовский, этот неутомимый энтузиаст правды, с праведным рвением насаждающий царство справедливости в безнадежном мире греха.

На КПП их, конечно же, не пропустили, и у Счастливчика хватило ума не сообщать туповатому стражу, сидевшему за маленьким окошком в железной будке, о том, какую страшную диверсию готовятся осуществить на их полигоне люди без чести и совести.

— Ладно, Крестовский, пойдем поищем дырку в заборе.

— Павлуша, похоже, что кровопускание подействовало на тебя самым положительным образом. Ты теперь небось и тройной интеграл с успехом возьмешь, а? — продолжал свою безмятежную игру Счастливчик, уверенный в том, что теперь уж контейнер от них никуда не денется. И они смогут наконец доказать всем, какую опасность представляет собой этот невзрачный порошок.

«Ведь должна же у них тут быть лаборатория! Как минимум, химическая!» — думал он, предвкушая тот момент, когда недоверчивые работники полигона увидят в бинокуляр или под микроскопом страшного зверя, поедающего все живое.

— Павлик, ты пока отдохни, попей коньячку, а я на полигон сбегаю, проясню обстановочку — и назад. Договорились?

— Давай-давай, очкарик… Кстати, где твои велосипеды? Ты ведь без них слеп, как крот.

— Мои окуляры всегда при мне. Только в экстремальных ситуациях я их в нагрудный карман эвакуирую. Так что верни мне их, дорогой мой.

Паша с усмешкой вытащил из спецовки Петенькины очки.

— Да, инструмент знатный, — сказал он, разглядывая очки. — Только, я вижу, тебе их уже пытались разбить? Вразумляли, наверное, да? Жаль, мало тебя поучили, вон в тебе еще дури-то сколько — вся башка в шишках! — говорил Паша, с улыбкой принимая Петенькину игру, которая возвращала его в студенческие времена, когда они с Крестовским наперегонки издевались друг над дружкой в витиеватых, полных черного юмора спичах на веселых общежитиевских пирушках. — Ну иди, ученый, я тебя тут подожду с коньячком в обнимку.

Когда бодро улыбнувшийся Паше Счастливчик скрылся в зарослях ивняка и затрещал сухим валежником, идя вдоль бетонного забора, Паша, не садясь на землю, открыл оставленную черноусым бутылку и сделал несколько обжигающих нутро глотков.

«А водила „коньяк“ говорил, — недоуменно подумал он. — Фу, какими-то кислыми сливами отдает, а должно самыми натуральными клопами!»

Постояв немного с бутылкой в руке, Паша Колпинский потрогал в кармане оружие, затем закрыл бутылку и положил ее под куст. Он знал, что ничего еще не кончилось, что братва так просто от этого дела, за которое им уже столько заплачено, никогда не отступится, тем более Николай Николаевич. Уж он-то точно будет зубами грызть каждого, кто встанет у него на пути. Паша понимал также, что теперь, после того как старикашка расколол его и продырявил грудь, кто-то один из них — или он, или старый урка — должен сгинуть, отправиться в царство теней на корм червям… Теперь это было только его, Пашино дело И никакой Счастлив- ^ чик тут уже ничем не мог помочь ему…

Странно, но в густом лесу, вдалеке от бетонки никакого забора уже не было. Два ряда колючей проволоки ограждали площади полигона, на которых, вероятно, еще только планировали строительство новых помещений для захоронения. Невдалеке стояли недостроенные серые корпуса довольно странного вида, чем-то напоминавшие элеватор, и бараки с черными дырами окон без рам. Здесь же на рельсах высился огромный кран.

Счастливчик успешно миновал проволочное заграждение и взял курс на бараки и железнодорожный состав, тот самый, который сегодня утром с опасным грузом в вагонах и на платформах отправился на полигон. Рядом с вагонами работали краны и погрузчики, суетились какие-то люди, скорее всего рабочие и служащие полигона.

— Где тут у вас начальник? — спросил Счастливчик угрюмого работягу, который вопросительно посмотрел на него: вероятно, посторонних на полигоне не ждали.

— Вон у тех вагонов, — махнул рукой работяга.

Счастливчик узнал те самые четыре вагона, которые ему удалось отцепить от состава. «Тем лучше! — подумал он. — По крайней мере, разговор не будет беспредметным».

Рядом с начальником стояли еще двое: один — маленький аккуратный чиновник, потный и красный, тот самый, у которого они с Ксюшей похитили документ, второй блондин в черных очках, одетый как ответственный министерский работник, подтянутый и энергичный, которого Счастливчик уже где-то видел. Они о чем-то беседовали. При этом маленький чиновник пожимал плечами и разводил руками, виновато глядя на начальника полигона, который с недовольным лицом раздраженно листал документы, вероятно ища в них то, чего нет.

— А они были? — мрачно спросил начальник Михаила Семеновича.

Чиновник стремительно забегал глазами по сторонам, ища в голове тот вариант ответа, который менее всего повредил бы ему теперь.

— Ну, да или нет? — с усмешкой спросил блондин с министерской выправкой.

Бедный чиновник заюлил, как заяц, пойманный в силки.

— Ну были, были, — сказал он, отчаявшись и не имея больше сил запираться. И где же они? Пропали, исчезли куда-то…

— Не может быть, Михаил Семенович. Вы такой аккуратный человек, у которого даже скрепка не пропадет, а тут документы на захоронение.

— Ну я им говорил, мол, подождите, пришлют вам из Петербурга копию, тогда и отправим ваш контейнер на полигон. А они даже недельку ждать не захотели, против моей воли загрузили и отправили, хоть я и сопротивлялся этому, как мог.

— Так вызвали б милицию, — недоверчиво глядя на чиновника, говорил начальник полигона. Что ж вы ее не вызвали?

Чиновник опустил глаза.

— Я испугался. Знаете, какие они… За грудки меня схватили, трясли, угрожали.

— Ну так просто за грудки хватать не будут, верно? спросил блондин в черных очках Михаила Семеновича, который еще ниже опустил голову.

— Так-так, значит были документики… А захоронить поскорее надо? обратился начальник уже к человеку в черных очках.

— А чего тянуть!

— Так там что, мочевина, зараженная радиоактивной пылью?

— Там нечто более страшное!

Все трое удивленно посмотрели на Крестовского, который остановился в нескольких шагах от них.

— Ну и что там? — иронично спросил блондин, с улыбкой качая головой, мол, вмешиваются тут всякие.

— Весьма активный мутаген, прибывший к нам из-за рубежа. Вероятно, он получился в результате какой-то аварии на фармацевтическом заводе или еще где-нибудь. Вещь очень опасная. Я биохимик по специальности и держал в руках этот порошок, тестировал его. При попадании человеку на слизистую он в течение суток может вызвать гангренозное поражение тканей и смерть. Образующиеся в гортани мутанты могут передаваться аэрозольным способом от пораженного человека к здоровому. Повторяю, этот порошок, науке ранее не известный, — серьезная опасность не только для нас, здесь находящихся, но и для страны, для всего человечества, если хотите.

Начальник с удивленно поднятыми к самому чубу бровями, посмотрел на блондина и на даже присевшего от тяжести свалившейся на него информации чуть живого Михаила Семеновича.

— Да нет же! — засмеялся блондин, укоризненно глядя на Счастливчика. — В контейнере — агрохимия, мочевина, которая немного фонит…

Начальник задумался. Этот неизвестно откуда взявшийся парень (а действительно, откуда он здесь взялся? Ладно, потом можно выяснить!) говорил, как специалист. То, что он говорил, было не до конца понятно начальнику полигона, но все же он не собирался брать на себя больше ответственности, чем уже взял. Может, все это было и не так, и этот биохимик что-то напутал со своим мутагеном, но вдруг он прав? Вдруг действительно в том контейнере нечто страшное. Вот ведь и документы на него пропали, и мне совсем не случайно дали эти доллары, якобы чтобы ускорить дело…

— Захоранивать этот порошок ни в коем случае нельзя. Мутаген обязательно выйдет наружу либо в виде растворов с грунтовыми водами, либо в виде пыли. Первыми умрете вы и ваши работники, но до этого вы заразите своих родных и близких, потом они заразят больничный персонал и всех, кто с ними будет в контакте. И далее в геометрической прогрессии — во все уголки нашей необъятной родины. Надеюсь, что скоро сюда прибудут сотрудники горСЭС и прокуратуры. А вы можете убедиться в правильности моих слов, только возьмите пробу порошка, и мы испытаем ее. У вас здесь есть лаборатория?

— Конечно, — ответил начальник, удивленно глядя то на Счастливчика, то на официального блондина, который только саркастически улыбался, пока Счастливчик излагал суть вопроса.

— Вы что, не видите, это же сумасшедший! — сказал блондин, улыбаясь в лицо Крестовскому.

Михаил Семенович, как-то незаметно отодвинувшийся ото всех в сторону лесных зарослей, решил, что настал тот самый невыносимый для жизни момент, когда ему срочно необходимо в туалет.

— Я только в туалет, — тоненько пропел он и боком-боком подался в сторону от грозно назревающей над его головой бури Михаил Семенович знал, что где-то поблизости отсюда есть деревня и что, если его только никто не остановит, он обязательно найдет ее, попросится на постой к какой-нибудь бабке и тихой мышкой перезимует у нее в погребе на картохе да соленых грибах. А весной огород копать буду. Солнышко светит, земля парит, птички свистят, и никаких узкоглазых вокруг. Бабка мне кринку молока подносит: «Попей, соколик!» Хорошо-то как!

Ничего не понимающий начальник полигона растерянно посмотрел в сторону поспешно улепетывающего от ответственности Михаила Семеновича и механическим голосом произнес:

— Возьмем пробу.

Начальника бросило в жар. Удушливая волна осознавания смертельной опасности, впритык прильнувшей к его собственной жизни, накрыла его с головой. А вдруг этот псих биохимик прав?

— Ну давайте возьмем, — согласился блондин.

— Семенов! — крикнул начальник полигона одному из работников. — Возьмите кого-нибудь себе в помощники. Мне нужна проба из последнего контейнера, да, из того, на который нет документов… Ну, пойдемте в лабораторию, будем проверять. И вы тоже идите с нами, — обратился он к Счастливчику, — а потом мы разберемся, как вы здесь, на закрытом объекте, оказались…

Словно гора свалилась с плеч Крестовского наконец-то ему удалось убедить или хотя бы посеять сомнения в одном из тех людей, от которых теперь зависела судьба нации, их общая судьба. Улыбаясь и радостно глядя в небо на беспорядочно, как перед дождем, летающих птиц. Счастливчик отправился за начальником и своим элегантным оппонентом, насвистывая что-то феерическое. «Ну, сейчас я им покажу зверя! Сейчас они у меня ужаснуться, и с этого министерского господина, думаю, слетит вся его спесь!»

Кто-то взял за рукав витающего в эмпиреях Счастливчика, и он остановился. Перед ним стоял небольшого роста худощавый человек азиатской внешности. Воспарившее было высоко над повседневностью сознание Крестовского начало плавно планировать к земле; он стал вспоминать что-то важное, что он, кажется, упустил из вида. А человек, взяв Счастливчика за рукав, тянул и тянул его в сторону от посыпанной гравием дорожки, по которой удалялись начальник полигона и его светловолосый спутник.

Все еще счастливо улыбаясь, Счастливчик остановился и вырвал свой рукав из цепкой руки азиата. «Кореец!» — вдруг ошпарило Счастливчика, и он тут же почувствовал, как справа под ребра ому вошло что-то тупое и твердое. Крестовскому показалось, что печень у него лопнула, разорвалась надвое. И в этот момент, к счастью. Кореец ребром ладони ударил его в основание шеи и отключил нестерпимую боль вместе с белым светом…

Паша Колпинский наблюдал за Петенькой и его слушателями из-за вагонов. На всякий случай он решил спрятаться: возможно, братва вместе с Николаем Николаевичем уже здесь. Паша искал глазами Корейца, но того нигде не было видно. «Настоящий азиат, ниньзя. Наверняка где-то здесь, поблизости, да попробуй найди его! Нет, показываться нельзя. Пусть считают, что меня здесь нет, а я подстрахую Счастливчика». Он видел, как двое работников полигона отправились с радиометром к последней платформе, где находился их контейнер, Крестовский, радостно возбужденный, пошел вслед за двумя мужчинами. Нужно было выбирать, куда идти ему, Паше.

«Похоже, у Крестовского все в порядке с аргументами. Значит, надо проконтролировать контейнер!»

Когда он пробрался к контейнеру, двое в халатах, специальных шапочках и бахилах уже заканчивали работу. Паша не совсем отчетливо видел то вещество, которое работники полигона насыпали в бумажный пакет, но что-то в нем показалось ему странным…

Спрыгнув с платформы, экипированные, как хирурги, служители полигона отправились в сторону рабочих зданий и бараков. Один из них нес в руке небольшой пластиковый мешок, в котором лежал пакет с пробой.

— Что несем, ребята? — бодро спросил Паша Колпинский, выходя из-за вагонов.

Работники остановились и равнодушно посмотрели на Пашу. Один из них — тот, что нес пластиковый мешок, — протянул его Паше, как бы предлагая любопытному мужику самому посмотреть.

На всякий случай быстро оглядевшись по сторонам, Паша сделал несколько шагов по направлению к работникам полигона, вдруг всем нутром ощутив лавинообразно растущее чувство смертельной опасности…

Когда он уже протянул руку к мешку, в спину ему неожиданно с силой впилось что-то бритвенно острое. «Старик!» — вспыхнуло в Пашином мозгу и, протяжно вскрикнув, он начал медленно падать.

Двое остолбеневших работников полигона едва успели поймать падающего, в спине у которого торчал нож с наборной рукояткой. Они видели, как что-то сверкнувшее на солнце стремительно вылетело из-за вагонов. Теперь они увидели, что это был нож. Но кто его бросил? Нет, этого они не видели.

Паша Колпинский медленно осел на землю, подмяв под себя пластиковый мешок.

— Ну и где же наш бредовый биохимик, где он, мой оппонент? — саркастически улыбаясь, спрашивал светловолосый озадаченного начальника полигона, который сидел за своим рабочим столом и нервно курил.

— Нам он и не нужен. Знаете, я думаю нам лучше все же самим проверить эту вашу агрохимию, так, на всякий случай.

— Я вас понимаю… Ответственность.

— Да, ответственность! А если этот человек прав? Случись что — мне придется отвечать. Мне, а не вам!

— Понимаю, понимаю…

— Ладно, сейчас Семенов подойдет с пробой, и мы посмотрим, что там за зверь такой, который страшнее атомной войны.

За дверью в коридоре послышались чьи-то торопливые шаги.

— Вот, идут! — сказал начальник и — нервно встал.

На пороге кабинета выросли запыхавшийся Семенов и его напарник.

— Ну, где проба? — чуя недоброе, почти шепотом спросил начальник полигона.

— Там человека убили! — сказал Семенов, вытаращив глаза.

— Где??? Кто???

— У той платформы, где мы брали пробу. Кто-то нож бросил из-за вагонов.

— Как нож? Кого убили?

— Не знаю, в первый раз его вижу.

— Не вашего ли оппонента? — спросил начальник полигона блондина, бросая на него острый взгляд.

Светловолосый встал и нервно спросил вошедшего:

— Как он выглядит?

— Обыкновенно: вот такого роста — Семенов поднял ладонь себе до лба, — лет сорока, в дорогих штанах и обуви, но в железнодорожной спецовке.

— Вроде на вашего оппонента не похож, — сказал начальник полигона блондину. Но кто же он?.. Семенов, а где проба?

— Да какая там проба! Человека убили! Скоро и нас всех тут… — запричитал Семенов.

— Надо срочно захоранивать, вы слышите меня? — Блондин стал энергично прохаживаться по кабинету, что-то обдумывая. Это все из-за него, из-за контейнера. Кто-то не желает, чтобы мы его захоронили. Посудите сами; тот, кто говорил, что в контейнере опасный мутаген, куда-то исчез, как только вы отправили людей брать пробу Теперь это убийство… Мой совет вам: срочно захоранивайте!

— Семенов, — подумав, спросил начальник полигона своего подчиненного, — ты пробу взял или нет?

— Взял.

— Ну и где же она?

— Наверное, там осталась, но я туда больше не пойду…

— И я тоже, — подал голос из-за двери напарник Семенова.

— Ты хотя бы скажи мне, что там было? Порошок или что другое? — настаивал начальник.

Семенов на мгновение замялся, напряженно смотря на блондина в черных очках и с министерской внешностью, лицо которого словно застыло, и как-то нехотя произнес:

— Не, там что-то в гранулах было. Агрохимия какая-то…

В легкой дымке Счастливчик увидел над собой сначала недвижные еловые лапы, потом синие лоскуты неба, еще освещенного солнцем. Наконец действительность целиком выплыла из тумана и, дрогнув, как на зеркальной глади воды, застыла. Он лежал в мягком теплом мху со связанными руками, и голова его в который уже раз за последние сутки лопалась от боли. Во рту у него была какая-то сухая тряпка, достававшая ему до гортани и больно давившая на небо и язык. Счастливчик едва дышал через нос.

«Чем так получать по башке, лучше уж наконец навсегда отмучиться, — думал он, негодуя на собственную глупость. — Надо же, только на минуту расслабился, воспарил, понимаешь, от чувств, как прыщавая девица, и тут же провалил все дело. Теперь без меня, они, боюсь, могут и не проверить порошок. Тот министерский чин уболтает их, и они преспокойно захоронят мутаген. И что за птица этот, в черных очках? Что ему тут надо? На бандита он что-то совсем не похож… И костюмчик этот я уже где-то видел. Где я его видел? Где?.. Ага. на станции, когда мы с Ксюшей документы похищали. Интересно… да ничего интересного. Все плохо!

Так тебе и надо, трепачу такому, гению хреновому! Ох, лучше б они тебя теперь убили!» — сокрушался Счастливчик.

Рядом с терзавшимся муками совести Крестовским безмолвно сидел Кореец и смотрел на него. Вдруг кто-то свистнул. Из кустов вышел худощавый старик, тот самый Николай Николаевич, который, по словам Паши, должен был теперь неминуемо загрызть Крестовского.

— Все, Кореец, укатал я Павлушку нашего. Эх, не дали ему голову отрезать, унесли его куда-то… Вот только ножичка моего заветного жаль; если б ты, сынок, знал, сколько я с ним доброго людям (в этом слове бывший старожил учреждений строгого режима ставил обычно ударение на последнем слоге) сделал, сколько ссученных порезал, сколько скурвившихся поучил. Ах, жаль ножичка заветного, каленого-точеного…

— Ас этим что будем делать? — холодно спросил Кореец «учителя».

— С этим подожди, сынок, подожди. Там сейчас наш контейнер заховают. Сначала пойдем посмотрим, а потом вернемся сюда и закопаем этого юнната, но не глубоко. — Николай Николаевич ласково посмотрел на Счастливчика. — Рот землицей забьем ему под завязку и — под землю его, под мох да коряги, чтобы даже не мычал, но все слышал и так еще пожил. Ничего, он здоровый, он у нас не сразу умрет, дней десять послушает птичек-то, помучается. Ты, сынок, давай-ка муравейник присмотри где-нибудь. С муравьями-то ему веселей будет…

«Значит, они все же захоранивают контейнер! Нет, лучше мне сейчас же умереть!» — подумал в отчаянье Крестовский.

Кореец поднялся с земли, ткнул носком кроссовки Счастливчика в бок, словно шофер, проверяющий надежность колеса, и они со стариком пошли куда-то вниз, где, вероятно, должны были захоранивать порошок…

Счастливчик все так же лежал во мху, широко раскрыв влажные, ничего теперь не видящие глаза. Ему хотелось, чтобы те двое поскорее вернулись и сделали свое дело. Павел был мертв. Зря он не послушался его, Крестовского, и не спрятался в лесу. Видимо, с этими людьми ни ему, ни даже доблестному Паше никогда не справиться. «За ними стоит зло как реальная сила, действующая в мире, — думал Крестовский, — зло, которое уже давно победило в мире и лишь прикрывается овечьей шкурой, рядится в белые одежды. Или я забыл кто Князь мира сего?! Но я ведь знал это… Знал, но по гордыне решил, что я, такой замечательный и справедливый, сам, в одиночку могу с ним справиться. Вот и Пашу затянул в это дело, затянул и погубил… А Оксана? Только бы у нее хватило ума не искать нас здесь и ехать домой. Хотя, как ехать? Где деньги-то? Да, Крестовский, всех ты обманул и погубил… А надо было еще в Питере настойчивей стучаться в кабинеты чиновников, надо было, наконец, даже объявить голодовку или еще что-нибудь… Так нет же, сам захотел все сделать: и зло победить, и злодеев наказать… А зло, выходит, человеческими силами не победить. Ему лишь по мере сил сопротивляться можно…»

Кто-то склонился над Счастливчиком, пытаясь вытащить у него изо рта кляп. Крестовский закрыл глаза. Он понял, что пришел его час, но эти последние свои минуты на земле он не собирался осквернять лицезрением злобного торжества победителей. В любое мгновение он ожидал получить удар ножом в грудь или пулю в голову, но при этом ничто в нем не сжималось от страха. Напротив, ему хотелось только одного: чтобы поскорее.

— Вы победили, — глубоко вздохнув, тихо сказал Счастливчик, — но сия победа Пиррова. Вы уже обречены…

Крестовского с силой перевернули на живот и стали развязывать ему ноги. Наконец он услышал голос:

— Поспешите, милостивый государь, к котловану. Там уже захоранивают ваш смертоносный мутаген.

Счастливчик узнал этот голос. Это был голос того энергичного блондина в черных очках и дорогом элегантном костюме.

«Ну нет! — подумал Счастливчик, с трудом поднимаясь на ноги и пытаясь освободить за спиной руки, веревки на которых были только лишь ослаблены неизвестно откуда взявшимся освободителем. — Это несправедливо! Я должен, должен умереть! За все хорошее: за глупость, за самомнение, за эту безмерную гордыню! Мне и так слишком долго везло!» — кричали его мысли, пока он все более ослаблял на запястьях веревку и, набирая скорость, бежал к котловану, рядом с которым суетились рабочие и работал кран.

Счастливчик был уже свободен. Головная боль прошла, сердце трепетало от одной мысли, что теперь надо успеть остановить их всех там, у котлована, остановить или умереть.

— Стойте! — закричал он издалека, видя как тот самый контейнер, качаясь на стропах, уже начал опускаться вниз. — Остановитесь!

Но контейнер уже ухнул куда-то вниз и кран направил стропы к следующему грузу. В котлован опускались ящики и другие емкости, поднимая облака пыли.

Когда Счастливчик с вытаращенными глазами подбежал к месту захоронения, уже работали бульдозеры, закрывавшие котлован грунтом.

— Идите отсюда, вам тут нельзя. Здесь запретная зона, — один из работников гнал прочь Счастливчика, на губах у которого, как заезженная пластинка, все вертелось «Не надо, не надо…»

Отойдя от котлована в сторону, он сел на землю и заплакал. Он уже не боялся ни Корейца, ни страшного старика, теперь они для него не существовали. И его собственная жизнь уже ничего не стоила.

Недалеко от себя он увидел милиционеров, которые разговаривали к кем-то из рабочих полигона. Счастливчик поднялся и сделал несколько шагов к ним, но вдруг остановился: где-то в городе его ждала Ксюша. Нет, милиция его уже не отпустит и не поверит ни одному его слову. Крестовский повернулся и, сгорбившись как старик, поплелся в сторону леса, ни от кого не прячась.

И это последнее обстоятельство спасло его. Милиционеры при всем желании не могли заподозрить в тот медлительном человеке преступника, поисками которого они здесь занимались уже пятнадцать минут. За двоими подозрительными уже гнался наряд, а этот был похож на местного доходягу.

— Да ходят сюда бичи, шакалят потихоньку, — сказал Семенов милицейскому лейтенанту, когда тот спросил о подозрительном человеке, который отправился в сторону леса. — Не трогайте его. Он насквозь радиоактивный, наверно…

Хмурое Утро, пристроившись к широкому лучу света, пробивавшемуся сквозь отверстие под потолком просторного складского помещения, читал Апокалипсис.

Эта книга — Новый Завет и Псалтирь — досталась ему в наследство от геолога Славы, который весь полевой сезон пробовал читать ее, но у него из этого так ничего и не вышло.

— Нет, не могу. Не цепляет. Ничего не понимаю… Вот уж воистину: много званых да мало избранных. Не могу я. Хмурое Утро, Библию читать: все мысли рассеиваются, разлетаются куда-то. Читаю одно, а думаю совсем о другом, о какой-то гадости. Вот от детектива оторваться не могу, хотя и понимаю, что дрянь читаю. А это ведь — великая книга, боговдохновленная, а не могу… Возьми ты ее себе, что ли. А мне от нее толка нет никакого…

Бич тогда спрятал Евангелие в карман просто так, на всякий случай, все же книга… Но когда открыл и начал читать Евангелие от Матфея — оторваться уже не смог. Читал он в КАПШе при свете керосиновой лампы, и ему все время казалось, что кто-то еще здесь присутствует, стоит рядом. Он даже несколько раз откладывал книгу в сторону и резко оборачивался, но в КАПШе никого, кроме него, не было… И все же был кто-то, Хмурое Утро ощущал это… Позже он понял. Кто это был…

Тогда же бич, задыхаясь от радости, побежал рассказывать Славе о своих ощущениях: он рассказал о своих открытиях, о вдруг изменившемся, нет, не то, просветлевшем взгляде на мир. Да, он сам писал когда-то книжки, и его за них даже хвалили, но все это было не то. Книжки эти были суетны: его собственная душа металась там в потемках и, все время натыкаясь на какие-то невидимые углы, никак не могла найти себе выхода. Почему он пил тогда? Да от этой самой душевной неустроенности, а точнее — теперь Хмурое Утро знал это точно — от бездуховности. Нет, конечно, он всегда был задушевным человеком, приятным собеседником и собутыльником, но разве знал он прежде, что значит Дух?..

— Слава, у меня там, — Хмурое Утро приложил ладонь к левой стороне груди, открылось. Даже сам не знаю как. Что-то теплое, нет, скорее горячее. Легко-то как!

А Слава тогда, отложив в сторону какой-то роман Чейза, грустно улыбнулся и сказал:

— Вот видишь. Хмурое Утро, я же говорил: много званых… А ты как раз оказался избранным. Что ж, поздравляю, — И он, махнув рукой, ну, мол, иди-иди, вновь уткнулся в свой детектив…

Кстати, перед отъездом сюда, в Питер, бичу кто-то рассказывал о его бывшем начальнике. Слава неожиданно бросил свою геологию и за какие-то полгода вышел в люди. Он и два его товарища открыли магазин дамского платья и наладили прямые поставки шмотья из Парижа. Слава по-хорошему округлился, заматерел, стал ходить, по-хозяйски подав вперед немного нарочитый живот свой, и наконец приобрел завершенность образа: у него появился «мерседес»…

«…знаю твои дела; ты носишь имя, будто жив, но ты мертв», — прочитал бич и надолго задумался.

В помещение склада вновь зашли, важный господин в очках и таможенник. Они вполголоса переговаривались.

Таможенник что-то горячо пытался объяснить важному господину, который солидно кивал головой и все время говорил: «Ну что же тут особенного? Ничего страшного в этом нет!» А таможенник, взопрев, все говорил и говорил о каких-то трудностях, о большом риске и о том, что будет с ним и, главное, с его семьей, если только все откроется. Таможенник хватал себя двумя руками за горло, словно показывая, что именно будет с ним, его женой и двумя малютками, если только все откроется…

— Ладно, все, хватит! — веско, но без тени раздражения произнес солидный господин. — Я все понял. Сколько же вы хотите?

— Пять.

— Пять? Ну и аппетиты у вас, ну и аппетиты, — господин покачал головой и задумался. — Значит, за пять никакой заминки у нас не будет, и все пройдет гладко?

— Никакой, гарантирую…

— Да что вы можете гарантировать, молодой человек… Ну ладно, пять ток пять! Но чтобы…

— Ни-ни! Я же сказал, гарантирую, — уже внятнее произнес таможенник.

— Значит, только за пять таможня дает добро? — усмехнулся важный господин и похлопал повеселевшего таможенника по плечу.

— Только за пять! — отчеканил таможеник. — А где ваш контейнер?

— Вот он.

— Ах до, вспомнил… А тот, с агрохимией, Вроде тоже ваш?

— Не мой, моей фирмы. Им, голубчик, без меня заниматься будут.

— А третий? Ах да, третий — с архипелага. Говорят, адмиральский… Да, вот что, Эдуард Львович, надо бы ваш контейнер покрасить. Это последнее наше требование. А то, знаете, неудобно как-то: за границу — и такой обшарпанный. Его ведь на палубу поставят…

— Я думаю, что за такие деньги вы и сами…

— Хорошо, хорошо…

— Это с каких это пор ты, Леня, Эдуардом стал? — Навстречу важному господину и оторопелому таможеннику шел отставной адмирал дядя Петя в кителе с орденскими планками, широких брюках и фуражке.

Важный господин отпрянул от таможенника, оттолкнул его и пошел навстречу адмиралу, широко улыбаясь и разводя для объятий руки.

— Ну, так скажи мне, Леонид Михайлович, с каких это пор ты — Эдик? спросил адмирал товарища после того, как они поцеловались.

— Эх, Петя, да что говорить об этом! А ты чего к нам? В отпуск, что ли?

— Да какой отпуск, я теперь на пенсии. Флоту больше не нужен. Ленька, ты что, за кардон бежишь? Значит, как крыса с тонущего корабля?

— Значит, как крыса, Петя…

— А в контейнерах, выходит, грехи твои? Почки, печень, селезенки младенцев невинных, а? Да, накопили мы с тобой грехов…

— Не в контейнерах, а в контейнере.

— Брось, Леня, — улыбнулся адмирал, — я же слышал ваш разговор. Оба контейнера твои. Просто вон тот с какой-то фигней.

— Эх, адмирал-адмирал, нехорошо подслушивать чужие разговоры, — посетовал Леонид Михайлович со сдержанной улыбкой, как бы предлагая сменить тему.

— А чего плохого! Вон ты даже имя поменял. А просто так имена не меняют. Меняют обычно те, кто от закона скрывается… И паренька этого, таможенника, небось купить хочешь. Я-то знаю, ты Ленька такой, шустрый!

— Да тише ты! — Леонид Михайлович схватил адмирала за китель, довольно холодно посмотрев ему в глаза. — Тебе-то какое дело?

— А, может, ты, Леня, контрабанду везешь, какой-нибудь оружейный плутоний? Все вы, демократы, теперь мастаки стали насчет того, чтобы империю грабануть. Места себе в Америке да Европе давно приготовили. А? Верно я излагаю?

— Да успокойся ты, — смягчился Леонид Михайлович. — Чего заводишься? Ну, отправляю я контейнер со своим добром. Не хочу, понимаешь, чтобы шмонали его. Там ведь у меня живопись, иконки, бабушкино колечко… Ну, в общем, ты понимаешь, кусочек родины будет там, на западе.

— Родины??? До вы эту родину обсосали со всех сторон и продали! Продали, о теперь разбегаетесь по норам!

— Ладно, ладно, Петя, успокойся. Я вижу ты совсем потерял чувство юмора. С пол-оборота заводишься… Лучше скажи мне, что везешь в своем контейнере? Леонид Михайлович в знак примирения положил свою руку на плечо адмирала и повел его к выходу из пакгауза, оглянувшись на таможенника, который озабоченно тер лоб, стирая выступившую испарину.

«Ах, вот это кто! — подумал Хмурое Утро. — А я и не узнал его сразу. Действительно, это тот самый дядин Петин друг, который приезжал на архипелаг с компанией поохотиться… Смотри-ка, даже имя сменил. Хлопотно это — имя менять, если не монах, конечно… А этому-то зачем? А что, может, дядя Петя и прав насчет того, что этот Леня от закона скрывается…»

«Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о если бы был ты холоден или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: „я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды“; а не знаешь, что ты несчас тен и жалок, и нищ и слеп и наг. Советую купить тебе у Меня золото, огнем очищенное, чтобы тебе обогатиться, и белую одежду, чтобы одеться и чтобы не видна была срамота наго ты твоей, глазною мазью помажь глаза твои, чтобы видеть…»

Грязный и оборванный Крестовский только к середине следующего дня вошел в город.

Он искал Оксану Николаевну. Верней, не искал, а просто пытался встретить ее где-нибудь… Конечно, сначала нужно было бы пойти в горСЭС к тому чиновнику, которого Ксюша должна была отыскать и привезти на полигон, но он забыл, где находится здание, а спросить об этом кого-либо у него уже не осталось душевных сил.

Крестовский шел через весь город, ничего не видя перед собой, шел, не реагируя даже на светофоры, как идет обычно горький пьяница, не имеющий ни рубля за душой на опохмелку, той последней стадии богооставленности, когда человек уже готов к небытию.

Было еще светло, и водители дважды пощадили его, лишь покрыв для острастки матюгами. Видя, что пешеход немного не в себе, они с поспешностью уезжали.

Крестовский медленно шел мимо гостиницы, гастронома, ресторана… Это был «Белогвардеец».

Его вдруг непреодолимо потянуло в ресторан. Нет, ни есть, ни пить он давно уже не хотел: он вообще забыл, что это такое. Но какая-то сила против воли влекла его туда, где еще позавчера вечером так блестяще началась задуманная им операция «Троянский конь», главная роль в которой отводилась женщине — его дорогой Ксюше… Ксюше, за которую он теперь с радостью отдал бы свою суетную и уже ни на что не годную жизнь.

Швейцар — молодой парень, жующий резинку, — не хотел впускать Крестовского. Он встал в дверном проеме, уперев руки в косяк и качая головой, мол, ну а ты, бычара, куда лезешь? Крестовский с разгона уперся швейцару в грудь, и швейцар брезгливо оттолкнул его от себя, после чего стал ладонями счищать с лацканов грязь, которая якобы должна была обязательно прилепиться к нему после столь неприятного столкновения.

Словно не понимая, что впускать его сюда не собираются, и по-звериному доверяясь только собственному чутью, Крестовский вновь пошел на швейцара, даже не изменившись в лице. Выплюнув жвачку и стрельнув глазами по сторонам, швейцар ударил идущего на него доходягу кулаком в лицо, и доходяга упал. Швейцар, усмехнувшись, уже собирался закрыть двери, но поднявшийся с земли доходяга в третий раз, и на этот раз совершенно не изменившись в лице — разве что утерев кровь, струйкой побежавшую из носа, — попрел на него.

Швейцар зло хохотнул и собрался хорошенько проучить доходягу, встав у двери в боксерскую стойку. Когда тот был уже на расстоянии вытянутой руки, швейцар, ухнув, бросил вперед свое тело с вытянутой рукой… и попал в пустоту. Пытаясь удержаться на ногах, он сделал шаг вперед и повернулся, ища доходягу. Но никого не увидел, потому что из глаз у него брызнули искры и внезапно пришло ощущение, что он летит вниз головой с Останкинской телевышки.

Переступив через лежащего швейцара, Крестовский вошел в вестибюль ресторана, где на него со страхом посмотрел гардеробщик — свидетель разборки. Публика, которая наблюдала поединок с улицы, осталась стоять, дожидаясь, чем это все кончится: а вдруг повезет, и она станет свидетелем криминальной разборки с человеческими жертвами. Те, кого теперь должны были убить или, на худой конец, примерно отволтузить, в глазах зевак людьми не считались. Действительно, кто из честных людей в наше время будет по ресторанам ходить? Ну, а на тех, кто ходит, уличной публике было ровным счетом наплевать. «Во-во, — рассуждали зеваки, — пусть поскорей переубивают друг друга, воздух без них чище будет!»

Крестовский остановился в центре ресторанного зала и стал озираться по сторонам. Все сидящие в зале повернулись к нему и стали говорить тише или совсем замолчали. Два официанта выскочили из зала в вестибюль и через несколько секунд вернулись, тихо переговариваясь. Третий ушел в кухню… Через несколько секунд из кухни вышел бритоголовый гигант, вероятно работавший здесь вышибалой, и, грубо раздвигая стулья с сидевшими на них гостями, пошел на незваного гостя. Но странный доходяга вовсе не собирался нападать или защищаться. Казалось, смотрит он не на огромного вышибалу, а как бы сквозь него, словно это был не грузный мешок тренированного мяса, а прозрачный призрак.

Обескураженный таким взглядом, вышибала не стал бить Крестовского, а только схватил его за шиворот.

— Оставь его! — хрипло сказал кто-то из зала. Держа Крестовского за шиворот, вышибала оглянулся и сразу же отпустил его. Из-за столика у стены поднялся двухметровый парень, мрачно глядя на вышибалу.

— Это ко мне… Иди к себе на кухню. Вышибала молча повиновался. Двухметровый жестом пригласил Крестовского к себе за столик. Крестовский подошел и сел, вглядываясь в двухметрового. Нет, он не знал его…

— Посидите тут с ним. Я щас, — сказал двухметровый двум своим приятелям примерно таких же внушительных размеров, как и он сом, и быстро вышел из зала.

— Куда это Фантомас пошел?

— А кто его знает…

— Ведь вы Счастливчик, так? Фу-у! Вам надо срочно в больницу. Очень срочно…

Взволнованный и вновь пробудившийся к жизни Крестовский ехал в «волге» рядом с тем самым черноусым шофером, который вез их с Пашей на полигон.

— Моя мать работает в больнице, — рассказывал черноусый. — Вчера вечером с полигона привезли человека в тяжелом состоянии. Сначала санитары думали, что он умер, и повезли его в морг, но когда стали в машине вытаскивать из его спины нож, он застонал. Привезли в больницу и сразу — на стол. Залатали его с двух сторон, сделали переливание крови и ожил покойничек… Когда мать мне это рассказала и описала его, я почему-то сразу понял, кто это. Мать сказала, что он все время зовет какого-то Счастливчика… Ну, пришел я из любопытства в палату к нему, поглядел на него: точно, тот самый, который тут у нас в терминаторах числится и которого я вез на полигон… Кстати, врачи на него жалуются: у него правая рука в кулак сжата. Они хотели разжать — ничего не выходит, словно окостенел, даже во время сна не поддается…

— Так, может, это судорога?

— Да мать говорит, что он сам кулак сжимает и все бредит Счастливчиком. Я подумал, что это вы. Фантомасу сегодня утром обо всем рассказал: и о том, как вез вас на полигон, и о больнице. Когда вы вошли в ресторан, он сразу догадался, что вы тот самый Счастливчик и есть. Ведь вы тут чужой. И хотя видел он вас в первый раз, даже не сомневался… Кричит мне в трубку: уверен, мол, нашел того Счастливчика; он, говорит, сейчас сидит за столиком в «Белогвардейце». Ну я сюда и приехал, и не зря — попал в самую точку.

— Надо же, — Счастливчик впервые за последние сутки улыбнулся, — и я ведь в ресторан не по своей воле вошел, даже швейцара грохнул…

— И правильно, наглый тип этот Дима.

— Какая-то непреодолимая сила меня буквально в шею толкала туда, — продолжал Счастливчик.

— Ей-Богу, есть над нами что-то такое, что-то справедливое, — улыбнулся черноусый.

— Верно, есть. Только не что-то, а Бог… Теперь уж я точно это знаю, сказал Крестовский, улыбнувшись: по крайней мере, Паша был жив.

— А как ваша секретная миссия? — спросил черноусый, и видя как сразу помрачнел пассажир, закрыл рот и стал смотреть на дорогу.

— Вот мама, привел тебе Счастливчика, — сказал черноусый, заглянув в ординаторскую.

— Не мне, а больному, — сказала властная женщина в халате и белоснежной шапочке. — Пойдемте, я проведу вас к нему в реанимацию, обратилась она к Крестовскому.

— Как он? — тревожно спросил Счастливчик.

— Как ни странно — хорошо. Здоровья на троих хватит. Завтра будем его в общую палату переводить. К нему уже два раза следователь приходил, но я не пустила: слишком слаб…

В реанимационной палате, кроме Паши, лежало еще двое больных с капельницами и иголками в венах. Эти двое были без сознания.

— Ну как ты, Павлик? — спросил Крестовский, склонившись над бледным Пашиным лицом.

Паша медленно открыл глаза и улыбнулся.

— Ну что, Счастливчик, — еле слышно спросил он Крестовского, — захоронили они контейнер?

Крестовский молча кивнул головой, потом спросил:

— Кто тебя?

— Не важно… Думаю, старый постарался… На, держи. Паша вытащил из-под одеяла сжатую в кулак руку и разжал ее. На ладони Паши Колпинского лежал небольшой бумажный пакетик.

— Что это, Павлик?

— То, что было в контейнере… Проба. Крестовский взволнованно развернул пакет в нем были какие-то гранулы.

— А где же порошок??? — закричал он еще больше волнуясь.

— Нет порошка… В контейнере была… мочевина, — выдохнул Паша и, блаженно улыбаясь, закрыл глаза.

— Подожди, подожди! — заорал вдруг в голос Счастливчик, отмахиваясь от врачихи, пытавшейся угомонить его. — Я, кажется, понял, понял! Павлик, дорогой! Еще не все потеря о! Мы победим, ты понял? Мы победим!!!

— Понял, не кричи. Я спать буду… Счастливчик, не помня себя от радости, бежал по коридору к лестнице. Он еще не знал точно, что будет теперь делать, но в том, что он обязательно что-нибудь придумает, — нисколько не сомневался.

— Да, сюда приходили двое каких-то молодых людей, интересовались, где лежит пострадавший с полигона. На друзей они не очень-то походили, если судить по их лицам! — крикнула ему вслед мать черноусого.

Хмурое Утро больше не мог читать: света стало мало. Наверное, наступила питерская летняя ночь — бледная, туманная, с серым бескровным небом, зябко стоящим в свинцовом зеркале гранитных каналов. Бич с сожалением отложил Евангелие и полез в мешок за галетой.

«Слава Богу, — думал Хмурое Утро, — уже завтра сухогруз уходит на архипелаг. Больше мне здесь делать нечего. Дядя Петя уже в Питере.

Думаю, придет скоро, увезет контейнер своей людоедке. Эх, адмирал-адмирал, съест она тебя, съест! Не сразу, конечно. По кусочку отъедать будет: иди на поклон к этому, выпей водки с тем… Ей ведь не человек — положение его нужно. Перспектива роста благосостояния и… власти. Да, именно власть ей и нужна. Не тепло и покой домашнего очага, не заботы о близких, — вот ведь она даже детей не пожелала, — а мишура и вращение в высших сферах. Видите ли, от этого вращения у нее кровь в жилах закипает, как у цыганки с бубном у костра… Сделала ставку на дядю Петю и промахнулась. Думала: вот перспективный офицер, настоящий моряк, морской волк, с таким можно и потерпеть пяток лет Заполярье, а оказалось настоящий-то и не нужен. Настоящего под сукно засунули… Эх, дядя Петя, лучше б ты утонул на своей подводной лодке, чтобы только не знать всего этого. Будешь теперь по инстанциям бегать да в академии пристраиваться на почасовую. Хорошо, если возьмут тебя в военкомат душами прокуренных да испитых призывников распоряжаться, а то ведь найдется место лишь на военной кафедре какого-нибудь гуманитарного вуза, где девицы одни, или, не приведи Господь, в школе, где нагловатые безжалостные подростки будут над тобой безбоязненно издеваться и называть тебя „дубом“, а ты, адмирал в отставке, будешь в бешенстве кипеть, пуская пар из-под фуражки, истончая аорту…

В пакгауз кто-то вошел и стремительным шагом направился к контейнерам. Сумерки не позволили бичу рассмотреть вошедшего, но, судя по всему — по прямоте осанки, пружинистому уверенному шагу и развевавшимся полам длинного плаща, — это был молодой человек. Он по очереди подошел сначала к одному, потом к другому и, наконец, к третьему контейнеру.

Бича удивило, что на незнакомце были черные очки. Длинная прядь светло-русых волос падала ему на лицо. Молодой человек шумно дышал, словно весь путь сюда, на пакгауз, бежал.

Но вдруг он перестал дышать и замер, прислушиваясь к тишине. Бичу, тихо сидевшему за ящиками, стало не по себе. А молодой человек начал метр за метром осматривать помещение. Потом подошел к ящикам вплотную и замер, всматриваясь в сумрак.

Бичу стало страшно. Во всей этой ситуации ничего страшного быть просто не должно было, не могло: он, бич, на вполне законном основании сидел тут, всего лишь исполняя свои обязанности… Но ему было страшно, было, было, и неизвестно почему.

Потеряв самообладание. Хмурое Утро хотел уже было кашлянуть или, выглянув из-за ящиков, вежливо поздороваться с незнакомцем и тем самым снять напряженность, но что-то удержало его.

Молодой человек медленно шел вдоль штабелей ящиков, то и дело останавливаясь на несколько секунд и принюхиваясь, а бич не мог даже пошевелиться. Он словно оцепенел. Страх сковал его члены и плотно сомкнул губы.

Наконец человек в черных очках остановился в пяти метрах от бича — как раз напротив. Хмурое Утро видел его тонкий профиль и не мог понять, почему он, краем глаза обязательно видевший теперь его в проеме между ящиками, молчит и бездействует. Молчание человека стало невыносимым, и бич уже собрался вскочить на ноги и поздороваться, но тело онемело, и он лишь, по-рыбьи немо разинув рот, пытался сделать выдох. Сдавленный хрип уже пополз по гортани бича, намереваясь родить звук в мертвой тишине противостояния, но в этот момент человек шумно выдохнул и, повернувшись спиной к бичу, быстро пошел к выходу.

„Так видел он меня или нет? — в смятении размышлял Хмурое Утро. — Видел, конечно. Просто не мог не видеть… Но почему тогда он ничего не сказал, не сделал? Почему??? Страшный человек. Не по-человечески страшный и не по-звериному. Что-то в нем мистическое есть от ночных страхов и кошмаров…“

„И другое знамение явилось на небе: вот большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, и на головах его семь диадем; хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их на землю. Дракон сей стал пред женою, которой надлежало родить, дабы, когда она родит, пожрать ее младенца…“

Оксана Николаевна не нашла того чиновника, с которым договаривался Крестовский. И никто ничего путного ей не смог сказать. Она лишь выяснила, что пара сотрудников горСЭС укатила на отдых в южные края. Оксана Николаевна попробовала было заикнуться, что на полигоне собираются захоронить очень опасный мутаген, но ее тут же выставили за двери, резонно заметив: где же еще, кроме как на специальном полигоне, должно захоранивать всякие опасные для жизни людей вещества?!

Ну и куда ей теперь было идти? В милиции она решила не показываться: Петенька советовал не очень-то доверять органам. „Ты им про Фому, — поучал Петенька, — а они тебе: где вы находились с восьми до одиннадцати тогда-то? И — в кутузку!“

Второй день подряд она дежурила у здания горСЭС, думая, что как только Крестовский появится в городе, он тотчас придет сюда. Но Крестовского все не было…

А сегодня вечером Оксана Николаевна услышала, как женщины в очередях на улице говорили, что на полигоне кого-то не то убили, не то ранили. Эти разговоры взволновали ее: она не находила себе места и все время рвалась на полигон. „А вдруг это его там???“ — со страхом думала она о Крестовском и сама начинала этому верить. — Он ведь такой… везде лезет со своей глупой бравадой».

Наконец, узнав, где находится больница, она решила сходить туда и все разузнать о том раненом или убитом…

— Ну давайте, сынки, давайте. Это долг чести. А как же? Надо обязательно наказать фраерка! Нельзя его отпускать. — Николай Николаевич стоял посреди Грязного гостиничного номера, сильно пахнущего водкой и луком, и уговаривал братву, а именно Лелика и Болека, лежащих на койках прямо в одежде и обуви.

— Ты, старый, лучше билеты нам давай, как договаривались, и бабки гони, лениво сказал Лелик.

Болек лежал рядом на кровати и дико храпел, на полу валялась литровая бутылка водки «Смирнофф» местного разлива.

— Вам бы, сынки, все бабки. А как же фраерок? Неужели так отпустим? суетился Николай Николаевич.

— Вот ты сам его и кончай. А мы на это не подписывались, — отрезал Лелик.

— Нехорошо говоришь, сынок, ох, нехорошо…

— Да пошел ты! — рыкнул Лелик. — Меня в клочья изорвали, Болека так оприходовали, что он теперь всю жизнь идиотом будет. А ты посмотри на своего Витеньку, на физиономию его, когда он из травмпункта придет, да посчитай сколько швов ему на фейс наложили. Только ты один у нас как огурчик, да Кореец твой. А ну гони бабки, стручок старый, быстро! — Лелик поднялся с кровати и двинулся на Николая Николаевича.

— О, о, глаза-то спрячь! Ты, сынок, не забывайся. Тебе еще с людьми жить, а люди все помнят: и хорошее, и плохое. И я хоть и старый человек, но тоже все, все помню… — Николай Николаевич только кольнул Лелика злыми взглядом и вновь стал ласковым. — Держи, это твоя доля, — старик протянул Лелику несколько зеленых купюр.

— А Болеку? — спросил он, пересчитав свою долю.

— Ему самому дам, самому, когда проснется. Ну, пойдешь в больницу? Здесь еще пятьсот. — И старик с улыбкой покачал перед носом Лелика деньгами.

— Ладно, пойдем… Надо бы, конечно, поучить клиента.

— Нет-нет, эти бабки, сынок, не щас, потом, после того, как…

— У, козел, — пробурчал себе под нос Лелик и вышел вслед за Николаем Николаевичем в холл, где читал прошлогоднюю газету невозмутимый Кореец, глядя поверх нее то в одну сторону коридора, то в другую — так, на всякий случай.

— Николаич, у меня в стволе всего одна пуля осталась, сказал Лелик, когда они вышли на улицу и двинулись по направлению к больнице.

— Ну и побереги ее. Не нужна… Ты копыта ему подержишь, а я сам все сделаю. А если не справлюсь, Кореец подсобит. Так, сынок? — Николай Николаевич ласково поглядел на молчаливого азиата. Кореец только кивнул, глядя себе под ноги.

В больнице Оксану Николаевну пускать к больному с полигона не захотели.

— Что вы, милочка! Мы даже следователя к нему не пускаем. А он уж, в отличие от вас, по долгу службы просто обязан. Но вот забрал только пистолет у больного и ушел.

— Пустите меня к нему, пожалуйста. Мне бы только посмотреть на него. Конечно, не по долгу службы, но зато по долгу любви, — сказала Оксана Николаевна медсестре и жалобно улыбнулась. — Мне очень, очень надо…

— Ладно, идите скорее. Только разговаривать с ним я вам не разрешаю!

Оксана Николаевна в развевающемся белыми Крыльями халате буквально влетела в реанимацию и сразу увидела улыбающееся лицо Паши Колпинского, справа и слева от которого стояли капельницы с физраствором.

— А где Крестовский? — спросила она, растерянно улыбаясь.

— Два часа назад был здесь живой и невредимый.

— Фу-у! — Оксана Николаевна облегченно выдохнула и опустилась на стул рядом с Пашей.

— Ксюша, какая вы красивая! — сказал Паша, невольно залюбовавшись ее бледным лицом с утончившимися от усталости и страданий чертами и большими печальными глазами.

— А я уже об этом забыла, — сказала она просто. — А где он сейчас?

— Жду. Должен прийти сюда… Ко мне ведь следователь ходит, все хочет по душам побеседовать: кто я да что. «Пушку» у меня забрал. Хорошо еще, ничего другого у меня не оказалось: ни документов, ни записной книжки. Паспорт мой — у Николая Николаевича остался. Надо что-то решать…

— Девушка, я же вам запретила беседовать с больным! Выходите отсюда! — В палату вошла рассерженная медсестра.

Оксана Николаевна ласково положила свою ладонь с длинными красивыми пальцами на волосатую руку Паши Колпинского и, улыбнувшись ему, вышла из палаты.

Стремительно идя по коридору к выходу, Ксюша посмотрела в окно и замерла. Внизу под окнами она увидела трех мужчин в черных кожаных куртках. По крайней мере один из них был знаком Ксюше: тот самый здоровенный бандит, в которого она стреляла с дрезины. Был там и старик, вероятно, Николай Николаевич, о котором говорил Паша. Третьего, маленького, Ксюша прежде не видела. Бандиты что-то спрашивали у санитарки со стопкой белья под мышкой. Санитарка кивала головой, потом указала рукой на их этаж и ушла.

Все трое одновременно посмотрели на окна, за одним из которых стояла Ксюша. Она отпрянула от окна и, подойдя к нему уже сбоку, осторожно поглядела вниз. Бандиты не вошли в здание с главного входа, а отправились куда-то во двор, очевидно надеясь проникнуть в больницу с черного хода.

У Ксюши было всего несколько минут, чтобы хоть что-то предпринять для спасения Паши.

Маконец-то отрешившийся от состояния унылого бездействия и мертвого покоя Счастливчик, как всегда энергичный и отмобилизованный на какой-то отчаянный поступок, сидел в «Белогвардейце» за крайним столиком с черноусым, Фантомасом и двумя его приятелями.

Продолжая успешно разыгрывать перед ними роль сверхсекретного агента ФСК, пытающегося сорвать чьи-то злодейские замыслы, он вполголоса излагал слушателям суть предстоящей операции. Необходимо было срочно решить два вопроса: во-первых, извлечь из больницы раненого товарища, на которого имели большой зуб злодеи, а во-вторых, сегодня же вылететь в Питер. Почему? Да потому, что все еще только начинается, что путь, по которому они рели свою оперативную работу, оказался тупиковым. Диверсия, направленная против страны, пока еще, к счастью, не осуществлена злодеями, и все нити этого заговора против человечества ведут в Питерский порт.

— Надо спешить. Действовать надо сегодня же, прямо сейчас. В первую очередь надо нам вызволить из больницы раненого товарища. Там был следователь, поэтому забрать его оттуда официальным путем нам не удастся. Думаю, в больнице есть кто-нибудь из милиции, кто приглядывает за ним.

— Вряд ли! — сказал черноусый.

— Ошибаетесь, там обязательно кто-нибудь дежурит. Но все равно это мы сейчас же провернем без шума. А дальше… Дальше есть одно обстоятельство. Надо лететь в Питер, но воспользоваться официальными путями — милицией, местной службой контрразведки — для того, чтобы попасть на самолет, нам бы не хотелось. Есть основания предполагать, что в них действуют люди, купленные или завербованные и, увы, работающие не на нас, вдохновенно врал Счастливчик. — Нужны неофициальные каналы. Вы спросите: какие? Об этом как раз я и хотел бы спросить вас. Но учтите, документов — тех, которые мы могли бы предъявить, скажем, в аэропорту и не раскрыть себя при этом, — у нас нет. Да, думаю, и на самолет на неделю, а то и на две вперед билетов нет. Все же время отпусков. Что бы вы могли предложить?

— А если гнать на моей тачке без остановки? — спросил черноусый.

— Все равно не успеем. Нужен самолет.

— Самолет?

— Да. Фантомас, эти ребята надежны? — спросил Счастливчик кроткого двухметрового, решительно указывая на молчаливо и робко жавшихся к своему проглотившему аршин атаману дюжих казачков.

— Надежны, — нерешительно сказал Фанто-мас и посмотрел на своих напряженно замерших товарищей.

— А ты сможешь достать АКМ? — Счастливчик заглянул прямо в глаза Фантомасу.

— Чего???

— Автомат, говорю, достанешь?

Дождавшись, когда медсестра вошла в одну из палат, Ксюша, до этого момента прятавшаяся в одном из стенных проемов, проскользнула в реанимацию.

— Павлик, — зашептала она, вплотную приблизив лицо к раненому, который уже спал, — Павлик, просыпайтесь! — она потеребила его за плечо и раненый, застонав, открыл глаза. — Сюда идут бандиты. Один из них здоровый, который гнался за нами в лесу, второй — ваш противный старик. Третьего, маленького, я не знаю.

— Кореец…

— Надо позвать на помощь персонал! — сказала Ксюша и собралась выскочить в коридор, но Паша рукой задержал ее.

— Не надо. Не поможет. У них ведь оружие. Они и персонал перебьют, если те встанут у них на пути…

— А что же делать???

Паша молчал. Оксана Николаевна почувствовала, что теряет под ногами почву. Сюда, в палату, теперь направлялись трое бандитов с намерением убить Пашу и ее, если она им только попадется в руки…

В углу реанимационной палаты, уставленной медицинской аппаратурой и капельницами, стояла каталка. Каталка! Теперь вся надежда была на Ксюшу.

Она решительно выдернула иглу из Пашиной руки и отставила капельницу.

— Надо перебраться на каталку. Сможешь?

— Давай ее поближе. — Паша сразу понял замысел девушки. Попробую.

Опасливо косясь на дверь и ожидая, что в любую минуту в палату может войти разгневанная медсестра или ворваться бандиты, Ксюша толкнула каталку к Пашиному одру и помогла ему на нее перебраться.

— Жаль, шапочки только нет! — сказала она. — Без шапочки я не похожа на медсестру!

— Вот простыня: оторви кусок от нее и повяжи себе словно косынку, взволнованно сказал Ксюше Паша Колпинский, даже не заметив, как они перешли на «ты».

Оксана Николаевна оторвала кусок простыни и туго до самых глаз повязала себе голову. Потом она скинула с плеч халат, сняла с себя Пашину куртку и, сунув ее Паше под одеяло, надела халат и застегнула его на все пуговицы. После этого Ксюша подбежала к двери и выглянула в коридор.

Коридор был пуст: только где-то в дальнем его конце была открыта дверь в процедурную, и кто-то громко говорил по телефону.

— Скорее, — сильно волнуясь, прошептала Ксюша и вытолкнула каталку в коридор.

— Ну, сынки, только тихо. Павлушка в реанимации, на втором этаже. Действуем быстро, без шума и бежим в гостиницу, за товарищами нашими и билетами — Витенька должен принести их, а оттуда в аэропорт: скоро регистрация начнется. Вот, сынки, я бритовку в магазинчике приобрел. С бритовкой хорошо. Правда, Лелик? — И старый, сузив глаза, со зловещей улыбкой посмотрел на вдруг побледневшего «акробата».

В старых нестиранных халатах и мятых шапочках, которые они позаимствовали в хозблоке у подвыпившего санитара, мучительно готовящегося к машинной стирке, братва поднялась на второй этаж и двинулась по коридору, хищно озираясь по сторонам.

— Кажись, сюда, — шепотом сказал Николай Николаевич и открыл дверь в реанимдцию.

На двух койках лежали больные, а третья была свободна: подушка была еще смята, на матрасе валялась рваная простыня, а одеяла не было: словно кому-то надоело находиться все время между жизнью и смертью, и он, дерзкий, самовольно вышел отсюда в палату выздоравливающих, предпочитая жизнь. Хотя возможно, что и ревностные медработники поспешно вынесли его отсюда вперед ногами, чтобы поскорей сдать с рук на руки мрачному перевозчику Харону.

— Может, он сам помер? — подал голос Лелик.

— Чую, что не помер. Здесь он где-то, — сказал, зло улыбаясь, Николай Николаевич. — Надо в палатах посмотреть. Баба внизу говорила, что он на поправку пойдет. Ищите, сынки, ищите…

Во двор больницы малиновый тягач подогнал замызганную краской машину с люлькой для крашения фасадов.

— Зачем это? — строго спросил главврач, выйдя на улицу с черного хода после того, как с визгом заработала лебедка. Ведь в прошлом году уже подновляли фасад!

— Так то фасад, а мы со двора работать будем. А вы что, против? — спросил маляр. — Покраска-то за счет мэрии. К нам наследник русского престола с матушкой и фрейлинами должен приехать скоро. Обязательно в больницу приедет: а не работает ли здесь господин Земляника, у которого больные мрут, как мухи? И уверяю вас, не блистательный фасад ваш они смотреть будут, а изнанку. Такие уж они, монархи русские…

— Нет, конечно, я не против, если за счет мэрии, — сказал, смягчаясь, главврач, подумав, что действительно глупо отказываться от таких подарков. «Но каков маляр? И про Землянику помнит! Да, интеллигенция теперь в маляры пошла. А что прикажете делать, если интеллигенты не нужны, а маляры нужны?»

Двое маляров с кистями и ведрами поднялись в люльке на уровень второго этажа и сразу принялись за работу.

Главврач в умилении залюбовался малярами: он даже невольно прослезился, представив себе, как царская фамилия в сопровождении фрейлин выйдет из больницы с черного хода, и мать наследника престола, ахнув, скажет: «Какой молодец этот Кузнецов, это что-то!»

Оксана Николаевна втолкнула каталку с раненым Пашей в перевязочную и стала прятать ее за стеклянный шкаф с медикаментами.

— Паша, каталка не помещается. Может, ты ляжешь на пол, а я ее вывезу отсюда?

— Давай, Ксюша, помоги мне, — сказал, приподнимаясь на локте, раненый.

— Это что здесь такое?! — На пороге перевязочной стояла побледневшая от негодования медсестра. — Что вы тут делаете???

— За нами гонятся бандиты, — затараторила Ксюша. — Они хотят убить больного. Я хочу спрятать его от них!

— Да ты в уме ли, милочка моя! — гомерически захохотала медсестра, уперев руки в боки. — Да этот больной сейчас сам помрет. Нет, вы только посмотрите на нее! У нее не все дома!

— Тише, пожалуйста, не кричите так! Они услышат вас! умоляла Ксюша.

— Тише?! Услышат?! Да тебя надо в психушку сдать! — еще громче заверещала медсестра. — А ну убирайся отсюда, пока я бригаду не вызвала!.. А вы куда еще лезете? — медсестра повернулась спиной и загородила своим внушительным телом проход.

— Пусти, милая, — с ядовитой улыбкой пытался оттеснить ее в сторону Николай Николаевич. Из-за его плеча выглядывал бледный Лелик. Рядом с ним по-волчьи хищно горели узкие щелки Корейца.

— А вы кто такие? — боевито выставив вперед могучую грудь, стояла на своем медсестра.

— Санитары мы.

— Нет у нас таких санитаров, голубчик мой. Иди-ка ты отсюда подобру-поздорову! — Медсестра уже начала сомневаться в праведности своего гнева по отношению к этой девчонке. Эти трос действительно смахивали на бандитов. Поэтому весь запал своего благородного негодования она направила в сторону потенциальных злодеев. — А ну, пошли отсюда, я сейчас милицию позову!

Николая Николаевича, который уже хотел проскользнуть мимо, медсестра тесно прижала к косяку. Николай Николаевич в бешенстве заверещал и вытащил из кармана бритву. Медсестра в страхе отпрянула и закричала, срываясь на визг:

— Помогите! На помощь! Скорей!!! Ксюша схватила со стола ножницы и выставила их перед собой. Паша, изо всех сил напрягшись, поднялся с пола и встал рядом с Ксюшей, разбив бутылку с перекисью о край железного шкафа.

В этот момент Кореец, опережая Николая Николаевича, уже готового с помощью своей бритвы заткнуть рот этой вопящей дуре, с силой вогнал свой железный палец ей под ребра, и медсестра, охнув, села на пол, прижав к животу ладони.

— Давай, сынок! — крикнул старик Корейцу и, прячась за его спину, молча двинулся на Ксюшу и Пашу.

Ксюша только собиралась ткнуть маленького азиата зажатыми в ладони оружием, но тот первый махнул ногой в воздухе и отбросил сразу отключившуюся девушку к стене.

— Отойди, отойди. Кореец, дай я! — Оттолкнул в сторону азиата вошедший в раж урка. — Ну как здоровье, Павлушенька? обратился он к Паше, привалившемуся от слабости к стене и опустившему голову на грудь. Паша смотрел на бритву в руке старика. — Видишь, какой ты везучий, ничто тебя не берет. А я должок пришел отдать. Да, сынок, долг-вещь святая. — И он стал стремительно играть бритвой перед Пашей, выбирая момент и место, чтобы полоснуть. Сил защищаться у Паши не было, и он лишь медленно водил рукой с зажатым в кулаке горлом разбитой бутылки, стараясь перехватить выпад противника. Неожиданно Николай Николаевич ударил Пашу ногой в живот, и тот рухнул на пол. — Ну все, Павлушка, — сказал Николай Николаевич, придавив Пашу коленями полу и занеся над ним руку. — Приплыли…

Бичу снился зверь. Зверь рыскал по огромному полю в поисках Хмурого Утра, заглядывал под коряги и в ямы. А бич бежал по дренажной канаве, то и дело проваливаясь по горло в воду. Странно, но сколько бы ни бежал бич от зверя, зверь был все время где-то рядом, причем он был то черной кошкой с желтыми глазами и крысиным хвостом, то человеком в длинном белом плаще и с огненными глазами, а то большой змеей, изумрудно отливающей в красном сумраке чешуйчатой кожей. Целиком змею бич не видел: иной раз он угадывал ее положение по шевелению высохшей травы и кустарника. И это было страшнее всего… Бич менял направление, петлял, как заяц, но зверь неумолимо приближался.

Бич понял, что ему не уйти, что зверь лишь играет с ним, как играет кошка с мышью перед тем, как удавить ее…

И вдруг он понял, что ему надо делать. Из последних сил напрягая память, с трудом, словно преодолевая сопротивление. Хмурое Утро начал читать пятидесятый псалом: «Помилуй меня, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя; яко беззаконие мое аз знаю»… Бич поднялся в полный рост, обнаруживая себя перед зверем.

И зверь пошел на него. Пошел с трудом, словно пробиваясь сквозь какую-то невидимую глазу вязкую преграду. Полы бледно-серого плаща его надулись ветром, как паруса шхуны. Глаза сверкали красным огнем, а лицо — бич никак не мог уловить его выражение — вдруг искривилось. По мере того как бич все быстрее, все легче произносил слова псалма, зверь шел все медленнее, все тяжелее… Наконец он остановился всего в нескольких шагах от бича: тонкое лицо зверя было исковеркано какой-то нечеловеческой мукой…

Все еще боясь зверя, но уже не боясь той смерти, которую зверь ему уготовил, бич вдруг неожиданно для самого себя сведенными воедино большим, указательным и средним пальцами крестообразно рассек перед собой воздух, осеняя зверя крестом, нет, скорей ограждая им себя от этих огненных глаз. И, запрокинув голову, зверь закричал…

Хмурое Утро оторвал голову от мешка и сел, стирая со лба пот. «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним…» — ясно, как будто на странице книги всплыли в его сознании строки Апокалипсиса.

«Вот до чего Питер довел — уже и кошмары снятся! — подумал он, скорбно покачав головой. — Надо же, я во сне перекрестился. Наяву не крестился, а тут во сне угораздило. И псалом прочитал. Но ведь я же его не помню наизусть? Странно это все… Или во сне я — уже и не я вовсе? Фу-у, что за чертовщина!»

Бич прислушался. В пакгаузе кто-то был. Два человека тихо беседовали где-то у самых контейнеров. Хмурое Утро осторожно высунулся из-за ящиков и всмотрелся в густой сумрак. Он увидел лишь силуэты разговаривающих, но сразу узнал их: одним оказался Эдуард Львович, то есть Леонид Михайлович, а вторым — молодой человек в сером плаще, который только что приснился бичу зверем с огненными глазами.

— Ну как твой замысел? — спросил Леонид Михайлович. — Все конечно как всегда удалось?

— Все по сценарию. Артисты играли ту пьесу, которую написал я! — Молодой человек был немного возбужден.

— А нельзя было обойтись без твоих эффектов?

— Нельзя. Разве можно отказывать себе в удовольствии? Я люблю красивую игру: руку бы отдал за возможность посмотреть эту комедию еще раз!

— Ну уж и руку! — Леонид Михайлович похлопал молодого человека по плечу. Сегодня утром я улетаю. И ты тоже тут не задерживайся. Сделаешь дело — и на самолет. Вот твой билет. Оставаться тут будет опасно, реакция может последовать в течение нескольких дней, и тогда… Да, о твоей операции я похлопочу. У них там пластическая хирургия на уровне, так что не переживай.

— А я и не переживаю. Мне она, в общем-то, не нужна… Слушай, Леня, а тебе людей-то не жалко?

— Каких людей?

— Да тех, кто здесь, На этой земле живет: всякие немощные старики-неврастеники, старушки-блокадницы, розовощекие дети и чадолюбивые их мамочки, а? — усмехнулся молодой человек. Ведь они все уже обречены: порошок убьет их всех. И ведь именно ты подписал им смертный приговор. Ты же врач, Леня Или забыл, как в белозубой юности своей клятву врачебную давал? Ну хорошо, пес с ней, с клят вой этой! Но совесть-то, совесть вещь человеку неподвластная! Ленечка, она тебя загрызет И деньги, которые тебе заплатили уже и еще заплатят, не спасут. Ведь не спасут, доктор…

— Перестань, Марсель! — отрезал Леонид Михайлович. — Думай лучше о себе, а обо мне не надо. Я сам как-нибудь позабочусь и о клятве, и о совести. Только с каких это пор ты о совести заговорил? Ведь у тебя-то ее нет!

— Верно говоришь, Леня. Но мне она и не нужна. Однако у людей обычно, дорогой мой эскулап, совесть хотя бы в малых дозах да присутствует. Вот и у тебя она есть, только ты боишься себе в этом признаться! А она тебя съест, изнутри выест! — И Марсель металлически засмеялся, запрокидывая голову к потолку. — Ладно, езжай, доктор. Порошок на месте, а больше мне ничего не надо. Завтра я развею его по полям…

— Не смей! Я договорился с Красным Бором. И потом, по условиям контракта, мы должны именно захоронить его, а не выбросить на поля.

— Но ведь ты ж его как удобрение оформил?

— Брось дурачиться, парень. Пошли отсюда… Что-то никого из рабочих не видно. Когда же они мой контейнер красить собираются? Да, слушай. Марсель, тут один мой закадычный друг адмирал Петр Алексеевич — ты его помнишь! — с архипелага прикатил. Так вот, я боюсь, что он может нам тут здорово напортить. Дело в том, что… — И Леонид Михайлович с Марселем вышли на улицу.

Бич вдруг осознал, что он, напрочь забыв о своем укрытии, стоит в полный рост, возвышаясь над ящиками и вытянув вперед шею…

«И стал я на песке морском и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадем, а на головах его имена богохульные. Зверь, которого я видел, был подобен барсу; ноги у него — как у медведя, а пасть у него — как пасть у льва: и дал ему дракон силу свою и престол свой и великую власть… И дивилась вся земля, следя за зверем: и поклонилась дракону, который дал власть зверю, и поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему и кто может сразиться с ним? И даны были уста ему, говорящие гордо и богохульно…»

Николай Николаевич хотел еще что-то сказать поверженному, но вдруг нечто огромное и стремительное, словно ураганный порыв ветра, выдавило в перевязочную раму вместе со стеклами и, как щепку, отшвырнуло старика к стене. Кореец успел среагировать и закрыть голову руками, но и его что-то тяжелое бросило навзничь.

Посреди перевязочной стоял двухметровый маляр с засученными до локтей рукавами; в одной руке у него было ведро с битым кирпичом. Увидев разрушения, которые произвел этот вурдалак, Лелик только открыл рот, не в силах сдвинуться с места и с трудом постигая, каким образом сюда, на второй этаж, словно пушечное ядро, влетела эта «машина». Кроме того, он увидел, как из оконного проема на него в упор смотрит равнодушное дуло АКМ.

Не дожидаясь, пока оглушенные придут в себя, маляр приподнял одной рукой за грудки, а другой сильно ударил урку кулаком в челюсть. Николай Николаевич при этом по-собачьи клацнул зубами: перекошенный рот его непроизвольно открылся, как у мертвеца, на прочь потерявшего интерес к жизни. Затем двухметровый подскочил к азиату, который, защищаясь, нанес маляру удар ребром ладони по ключице, но маляр на удар даже не отреагировал. Подняв Корейца за плечи, маляр швырнул его, как крысу, об стенку и добавил еще ногой по скуле — точь-в-точь как действовал сам Кореец в тот памятный вечер в «Белогвардейце». После этого маляр встал над замершим азиатом, на мгновение задумался и сквозь зубы произнес:

— Ладно, отдыхай, мормышка…

— А ты стой на месте, — сказал кто-то из оконного проема Лелику, который уже собрался спасаться бегством. — А вообще-то, ложись-ка ты на пол, голубчик.

Лелик покорно лег на пол перевязочной, прикрыв голову руками.

— Посмотри у старика в карманах, — тихо сказал Паша Счастливчику, склонившемуся над Оксаной Николаевной.

— Эх, бедная ты моя девочка! — Счастливчик сокрушенно взял Ксюшу на руки и осторожно отнес ее к окну.

Фонтомас тем временем вытряхнул содержимое карманов старика и Корейца и передал деньги и документы Паше. Затем он обыскал Лелика, извлек у него оружие и деньги. Рядом с бандитом, прижав обе руки к животу, сидела медсестра и, качаясь, как кукла неваляшка, что-то быстро-быстро говорила.

— Ну как, мать, вы в порядке? — спросил ее Фантомас.

— Чуть не проткнул меня, поганый, чуть не проткнул… запричитала она плаксиво. По коридору к ним уже спешили.

— Давай, выноси Ксюшу! — крикнул Счастливчик Фантомасу и, стянув Лелику руки сзади ремнем из его брюк, вслед за Пашей последним вылез из окна в люльку.

Милицейская машина, прихватив с собой показания пришедшей в себя медсестры, понявшей со слов милиционеров лишь то, что здесь произошла так называемая «разборка» криминальных структур, повезла скованных наручниками Лелика и Корейца в отделение.

А Николай Николаевич из перевязочной был срочно отправлен в реанимацию; врачи всерьез опасались за его жизнь — перелом челюсти, сильнейшее сотрясение мозга. Были все основания считать, что истатуированный по всей поверхности тела потерпевший в лучшем случае проведет остаток своих дней в специальном лечебном учреждении, где его сначала будут учить самостоятельно ходить в туалет, потом одеваться и, наконец, говорить по-человечьи…

— Держи, Фантомас, это твои деньги. Честно заработал, Счастливчик, ехавший на переднем сидении «волги», передал двухметровому гиганту пачку долларов, которые оказались в карманах бандитов.

— Здесь много, — скромно сказал Фантомас.

— Поделишься, — с улыбкой сказал Паша. — Мастера не забудь, он нас быстро катает, к тому же город хорошо знает. Черноусый радостно заулыбался; для него приключения были гораздо важнее денег, но когда за эти приключения еще хорошо и платили! Что ж, он был не против… — Слушай, Фантомас, ты на меня не в обиде за тот вечер в «Белогвардейце»? И потом, ведь пятьсот «зеленых»?..

— Чего обижаться, — грустно вздохнул Фантомас, — сам напросился. Ток что все честно. А «зеленые»… Я сейчас больше получил.

«Волга» вылетела за город, и Черноусый притормозил где-то в районе железнодорожного узла.

— Я сейчас, — сказал Счастливчик и вышел из машины.

Через несколько минут он вернулся, неся в руке тяжелый сверток.

— Вот это пушка так пушка! Не чета вашим! — Счастливчик извлек из тряпицы помповик.

— Да-а, — сказал, улыбнувшись, Паша, почти лежавший на плече у Ксюши (он был еще слишком слаб), — что ж ты прятал такое сокровище, Петенька?

— Берег, друг мой! Для великих дел берег!

— Ну и где твои великие дела. Счастливчик?

— Терпение, мой друг, терпение…

Уже сквозь щели и окна пакгауза пробился новый день. Там, за стенами пакгауза, заскрипели портовые краны, завизжали лебедки, заработали моторы автомобилей.

Хмурое Утро не спал. Он прогуливался взад-вперед по бетонному полу склада и напряженно думал.

В помещение пакгауза вошли трое рабочих с ведрами, в которых была краска. В руках они держали валики и кисти.

Не обращая никакого внимания на бича, рабочие подошли к контейнерам и, поставив ведра на пол, сели на ящики покурить. Бич быстро пошел к выходу и сел там на ящик, глядя на улицу.

По дорожке, воровато озираясь по сторонам, к пакгаузу приближался таможенник. В руке у него был пластиковый пакет. Таможенник торопился.

— Уже начали? — спросил таможенник бича.

— Что начали? — удивленно посмотрел на неге бич.

— Как что?! Красить контейнер!

— Да пока нет…

Таможенник пристально посмотрел на бича, потом перевел взгляд через его плечо на поднявшихся с ящиков рабочих и сказал, передавая бичу сумку и клочок бумаги с нацарапанными на нем цифрами:

— Только живее, и номера не забудьте. Контейнер нужен к двенадцати. Да не нажритесь раньше времени! — Развернувшись на сто восемьдесят градусов, таможенник пошел прочь, поднимая воротник кителя и зябко пряча руки в карманы.

— А ну, давай сюда! — Один из работяг — черный и костистый — взял из рук бича пакет и, заглянув в него, присвистнул. Федя, у нас стаканы есть?

— Не-а, — сказал один из рабочих-лысый и улыбчивый толстячок.

— Ну ладно, из горла придется… А ты мужик че смотришь? Тоже выпить хочешь, а?

Экипаж спецрейса готовился к вылету. На поле перед АН-26 лежала гора рюкзаков, баулов и вьючных ящиков. Широкий чернобородый человек в штормовке и зеленых геологических штанах, заправленных в кирзовые сапоги, степенно подносил ящики и баулы к открытой двери и передавал их кому-то в салоне самолета. Затем он шел назад и, сделав несколько тяжелых вздохов, тащил в самолет новую порцию груза.

— Мишутка! — окликнул кто-то могучего бородоча из самолета. — Много там еще барахла?

— Какой я тебе Мишутка!

— Прости, Михаил Владимирович!

— То-то! А ты работай, работай, Евгений Юрьевич. Ты еще свою пайку не отработал.

Из самолета, нахально улыбаясь, высунулся точь-в-точь как могучий Михаил Владимирович экипированный молодой человек с небольшой рыжей бородой и редкими рыжеватыми волосами. Он посмотрел на оставшуюся груду и присвистнул.

— А ты как думал? Работай, если хочешь вечером к теще на блины успеть. А будешь так ковыряться, мы и завтра в Питер не прилетим.

Внезапно Михаил Владимирович остановился. По летному полю с трех сторон к ним бежали люди с капроновыми чулками на головах. Они бежали так быстро, как бежит лихая группа захвата, чтобы еще до обеда повязать какую-нибудь воровку на доверии. Правда, один из них все же отставал.

Ящик выпал из рук могучего бородача, когда он увидел в руках одного из бегущих — двухметрового в черной кожаной куртке мужика — что-то, сильно напоминающее автомат Калашникова. Геолог побледнел: он хотел было кликнуть своего товарища, возившегося в это время, в самолете с ящиками, но язык, мгновенно (ставший сухим и шершавым, отказался сдвинуться хоть на миллиметр.

— Ну что ты там, Мишутка, умер что ли? — высунулся из самолета рыжеватый и, открыв рот, тут же захлопнул дверцу.

Пробежав через все поле, тяжело дышащие террористы наконец сошлись в одной точке поля перед потерявшим дар речи геологом.

— Вы чего, ребята? — испуганно заставил ворочаться свой онемевший язык бородач, обращаясь к одному из террористов, в руках у которого было страшное ружье.

— Тихо, парень, тихо! Кто в самолете? Экипаж там? по-военному отрывисто спросил террорист, который, судя по всему, был у них главным.

— Я не знаю…

— Так, самолет захвачен. Быстро в самолет, через минуту взлетаем!

— А как же наши вещи? — растерянно спросил бородач.

К главному террористу подбежал двухметровый с автоматом.

— Дверь в самолет закрыта.

— Значит, будем брать штурмом! — принял решение главный.

— Простите, господа, а куда вам лететь? — робко спросил Михаил Владимирович главного террориста, смертельно испугавшийся предстоящего штурма. — В Турцию или в Иран?

— В Питер! — грозно сказал главный террорист и ткнул Михаила Владимировича дулом в большой живот.

— ФУ-У, — выдохнул чернобородый. — Слава Богу!

— Что слава Богу?

— Слава Богу, что не в Турцию… Так бы сразу и сказали. Проходите, пожалуйста, в салон, сейчас полетим.

— Куда полетим?

— В Питер! Сами же говорите… Только можно без штурма, а? Я Жене скажу, и он дверь нам откроет. И пожалуйста, оружие спрячьте, а то разные люди по полю ходят: увидят, не так вас поймут, ну и настучат кому следует…

Главный террорист вылупил под капроном на чернобородого глаза:

— Что??? Да у нас — теракт, захват самолета! К тому же дверь в самолет до сих пор закрыта!

Михаил Владимирович, тяжело вздыхая и держась левой рукой за сердце, подошел к самолету и постучал в окно, за которым осторожно появилось испуганное лицо рыжебородого. Чернобородый показал ему пальцем на дверь. Через несколько секунд дверь робко открылась и рыжебородый с поднятыми над головой руками вышел из самолета, испуганно озираясь по сторонам.

Трое террористов, бегущие по полю с чулками на головах, повергли его в панику: сначала он хотел спрятаться от неприятностей за ящиками, но потом решил, что лучше сразу сдаться и не сердить угонщиков.

Он подошел к бородачу и, не спуская глаз с террористов, которые прятали под одеждой оружие, тихо спросил его:

— Им в Турцию?

— Нет, в Питер.

— О! — просветлел лицом рыжебородый. — А нам с ними можно? Давай попросимся, мы ведь не помешаем…

Из самолета высунулся жующий колбасу штурман.

— Ну, бородатые, скоро вы там? А это кто такие веселенькие?

— Угонщики, — тихо сказал рыжеватенький, все так же держа над головой поднятые руки и вдруг всем сердцем осознавая, что только что ляпнул лишнее и, похоже, для себя роковое. — Но им, к счастью, тоже в Питер.

— Во дураки! Все в Турцию бегут, а им в Питер… — Штурман приложил к бровям ладонь, защищая глаза от лучей заходящего солнца, и посмотрел вдаль на облака, которые ему очень не понравились. Штурман недовольно покачал головой. — Мы уже полчаса как должны быть в воздухе. Этак с вами и «Санту-Барбару» пропустишь. Все, кончайте этот бардак да побыстрее грузите свои ящики. Вон бугаев-то сколько… Слышь, народ, — вдруг перестал жевать он, — а че это вы чулки на физии натянули? Ну цирк! Во дают: прямо Чикаго! Ну ладно, чего встали? Давай, ребятки, веселей грузите… — Еще раз глянув на облака, штурман пошел к себе в кабину доедать колбасу.

Вооруженный захват самолета с треском провалился.

Пристыженный Счастливчик уныло стянул с головы чулок и, подняв тяжелый вьючник, потащил его к самолету.

— Фантомас, поможешь грузить? — спросил Паша, уже стянувший с головы чулок и со смехом поглядывающий на пристыженного Счастливчика.

Фантомас, взяв сразу два огромных баула, потащил их в самолет. Из открытой двери самолета высунулись сразу трое человек экипажа. Они с тревогой посмотрели на работающих, пошарили вокруг глазами, а потом один из них, вероятно, командир корабля, с улыбкой спросил:

— Ну где тут угонщики?

— Так это мы вроде, — сказал глупо улыбающийся Крестовский, неся к самолету два рюкзака.

— Чего-то вас тут много стало. Ну ладно, «угонщики», кончайте с погрузкой. Через пять минут летим. — Командир посмотрел на закат, потом, не глядя вниз, спрятал в кобуру свой «Макаров» и исчез в салоне самолета.

Работяги храпели где-то за ящиками: особенно старался маленький лысый толстяк. По всей вероятности, на единицу массы его круглого тела пришлось наибольшее количество алкоголя по сравнению с его более габаритными товарищами. Кроме того, он не любил закусывать, чтобы побыстрей зацепило. И его таки зацепило после первой бутылки. Толстяк еще и стонал в перерывах между мощными храповыми зарядами. Его товарищи спали мертво, если не принимать в расчет их отрывочных криков.

Бич отдыхал на своем месте, заложив за голову руки и глядя в потолок.

Внезапно в помещение пакгауза ворвались двое пограничников. Они остановились около контейнера и стали сверять какие-то бумаги. После этого один из них обернулся к ящикам и решительно пошел на храп лысого толстяка. Бич видел, как пограничник, склонившись над работягами, тряс их за плечи, пытаясь разбудить. Но, увы, пограничник взял на себя решение непосильной задачи. Работяги лишь мычали и пытались повернуться на другой бок.

— Ну что, краска просохла? — спросил пограничник напарника, оставляя пьяных в покое.

— Да не совсем, — ответил напарник.

— Ладно, и так сойдет! Надо уже начинать погрузку. — И пограничники, повозившись еще немного с засовами и замками контейнера, вышли из помещения.

Когда пограничники ушли, Хмурое Утро раскрыл Апокалипсис и углубился в чтение…

На причале уже полным ходом шла погрузка. Большой портальный кран со скрипом переносил на палубу зарубежного судна контейнер, который там ожидали аккуратные, словно с рекламной картинки, матросы в одинаковых касках, спецовках и рукавицах.

Когда контейнер был уже над палубой, матросы стали раскачивать его на стропах, стараясь установить в центре перед рулевой рубкой…

С берега за суетой матросов наблюдал солидный господин в очках, куривший американскую сигарету. Поскольку все формальности с грузом были соблюдены, важный господин в очках лишь благостно улыбался, пуская тонкие струи синеватого дыма из носа.

Когда матросы наконец закончили крепить контейнер и разошлись по судну, важный господин подошел к самому края причала и еще раз вгляделся в цифры на контейнере. С усталой улыбкой на лице он прикрыл свои воспаленные веки, и недокуренная сигарета полетела в воду. Он не спал всю ночь. И все же не собирался уходить с причала до отправки судна, к которому уже шел пограничный наряд и таможенники…

«И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил и действовал так, чтоб убиваем был вся кий, кто не будет поклоняться образу зверя…»

— Ну как, Крестовский, твой гениальный план? Да, у тебя, брат, точно крыша поехала. Я же тебе говорил: народу не нужны гениальные идеи и неожиданные ходы, ему отношение нужно человеческое, — смеясь, говорил Счастливчику Паша, когда они уже заканчивали погрузку. — Что тут поделать, есть в тебе, Петя, еще очень много идиотского!

— А что ж ты тогда со мной пошел?

— А чтобы посмотреть на твое фиаско. Ну иди, иди, извинись перед ребятами.

Михаил Владимирович уже не грузил: он грустно сидел на одном из ящиков на летном поле и отдувался, держась за сердце.

— Ты уж меня прости, старик, — сказал Петенька, виновато кладя руку на плечо чернобородому и присаживаясь рядом с ним на ящик. — Мне вот так (он приложил ребро ладони к горлу) лететь надо было…

— Нет, я понимаю, если бы вам в Турцию да еще с десятью миллионами долларов, — обиженно говорил Михаил Владимирович. А тут в Питер. Да мы всегда с радостью, пожалуйста, летите на здоровье! А вы только людей пугаете. Чего нас пугать-то, мы и так уже все запуганные… А если б инфаркт у меня или у Женьки, а? Нехорошо, ребята, негуманно…

— Ты понимаешь, старик, — оправдывался Счастливчик. — Нас тут два дня били-убивали да топили и резали бандиты. Так что там, — Петенька указал на свой шишковатый лоб, — что-то замкнуло. Короткое замыкание, понимаешь? Ну то есть никаких средств, кроме кавалерийского наскока или маленького штурма в арсенале вроде и не осталось. Инерция, брат. Инерция мышления, инерция поведения… Ты меня понимаешь?

— Нет, не понимаю. Что это за инерция такая, когда ни в чем не повинного человека Кондратий хватить может… Подошли бы, попросили бы, как люди, так мы бы вам еще и по стакану налили!

— А что, есть?

— А как же!

Хмурое Утро ждал адмирала. Куда же он пропал? Давно пора вывозить контейнер, а его все нет. Сухогруз-то, который пойдет на архипелаг, уже давно под парами у стенки, а Хмурому Утру еще надо сдать контейнер с рук на руки. Бич начал даже немного волноваться…

А отставной адмирал тем временем никак не мог отделаться от ощущения, что за ним кто-то наблюдает. Он ждал в порту трейлер, который должен был доставить контейнер к его питерской квартире. Сидел, прищурясь на заходящее солнце, и пытался забыть те горькие обиды, которые нанесли ему эти новые времена. Конечно, были и конкретные виновники его внезапной отставки: те самые заместители морские офицеры, так сказать, новой волны, которые, как шахматисты, просчитывали любые свои шаги и в первую очередь с точки зрения личной выгоды, а уж потом с ленцой «радели» о пользе дела. Слово «боеготовность» для них всегда было чем-то неприятным, вроде внезапного артобстрела врага или внезапного приезда проверяющего из штаба флота. И выгоднее всего им было, конечно, настучать на него, на командира. Место какое освобождалось!

«Накапали в Москву, настучали! — думал адмирал. — Все слова мои об этой власти, наверное, на пленку зафиксировали! И небось такие же шустрые ребята, как Ленька-хирург. Ну да ладно, шут с ними, что тут горевать: все равно бы уволили. Не эти, так другие… Чужой я им, не понимаю их игр, все порчу. Ладно, не пропадем! Завтра пойду в академию: просто не могут они не взять меня, настоящего морского, а не кабинетного… Не имеют права…»

Адмирал обернулся: ему показалось, что кто-то пристально смотрит ему в спину: между лопаток словно опалило огнем. Но возле проходной порта никого не было. Адмирал вновь задумался о своем, однако возникшее вдруг ощущение, что за ним здесь кто-то наблюдает, уже не оставляло его. Стало как-то тревожно, и он, поднявшись с места, начал прохаживаться перед проходной. Какие-то люди шли мимо него в порт и за ворота, дружно обращая внимание на его черный адмиральский мундир и орденские колодки. Нет, это совсем не они следили сейчас за адмиралом…

Адмирал неожиданно резко повернулся и увидел, что возле пакгауза стоит человек в черных очках и пристально смотрит на него. Человек хотел тут же спрятаться, но пола его длинного плаща зацепилась за ящик. Видя это, адмирал решительно пошел ему навстречу, чтобы тут же уличить и прищучить шпиона. Но соглядатай, наконец отцепив полу плаща, продолжал спокойно оставаться на месте, не делая более попыток скрыться. Лицо его механически растянулось в дружелюбную улыбку.

Недовольный адмирал вплотную подошел к человеку в черных очках и с вызовом уставился на него.

— Ну, чем могу? — Адмирал разглядывал это лицо, со спрятанными за непроницаемые очки глазами и густыми светло-русыми волосами, закрывающими лоб и скулы.

— Адмирал, как поживают ваши белые медведи? — спросил, усмехнувшись, волосатый.

Адмирал еще пристальнее вгляделся в его черты.

— Где-то я тебя видел, парень.

— Возможно, возможно…

— Вспомнил: ты медведя завалил! Точно. Два года назад у меня на архипелаге… Ты — Марсель, верно? Да ведь и Леня был на той охоте! Ага, так значит вы теперь — сладкая парочка? Хороших ребят Леня подобрал, боевых. А что с лицом-то у тебя? Где это ты так? — Только теперь адмирал заметил шрамы и оспины, выглядывающие из-под волос парня.

— Небольшая катастрофа, но в живых я остался! Ведь еще не осуществлены все мои грандиозные планы и прожекты! — продолжал, улыбаясь. Марсель.

— Помню, говорил я тогда, что мы с тобой еще встретимся. И вот встретились. Помогаешь, значит, Леньке сматываться? Вместе, значит, химичите… Ай да Леня! Что же он теперь и сельским хозяйством занимается?

— Что вы имеете в виду? — не переставая улыбаться, спросил Марсель.

— Да вот в пакгаузе стоит Ленькин контейнер с удобрениями. С чего бы это?

— Что ЭТО?

— Да Ленька и удобрения! Он ведь говном не занимается. Он золото да произведения изобразительного искусства предпочитает! — Адмирал, прищурившись, посмотрел на улыбающегося Марселя, но ни один мускул не дрогнул на лице молодого человека.

— А не выпить ли нам, адмирал? — Марсель, меняя тему разговора, вытащил из внутреннего кармана пол-литровую фляжку коньяка.

— Выпьем, коль не шутишь.

— Здесь пить не будем: неудобно, все же адмирал. Подумают всякое разное…

— Ну, давай пойдем куда-нибудь, — согласился адмирал, не сводя глаз с Марселя.

— Я знаю тут в порту одно место: тихое такое. Будут только чайки и мы. Пошли?

Адмирал посмотрел на ворота проходной, потом на секунду задумался и сказал:

— Пошли. Думаю, минут двадцать у меня есть.

— А нам больше и не понадобиться…

Самолет был уже в воздухе. Наконец-таки все успокоились. Геологи больше не обижались на «террористов». В последний момент перед взлетом Фантомас буквально насильно притащил Оксану Николаевну К самолету, которая не желала верить, что все обошлось мирно, без штурма: она даже не хотела смотреть в сторону Крестовского, не то что с ним разговаривать. Эта его последняя выходка с захватом самолета повергла Ксюшу в глубокое уныние.

«Это ж надо такое придумать! — негодовала она. — Идиотизм! А если летчики стрелять начнут? Или предупредят питерские службы, и в Питере их встретит группа захвата? Нет, этот Крестовский какой-то идиот, самый настоящий авантюрист! И зачем он мне такой нужен?!»

А Счастливчик как ни в чем не бывало сидел на рюкзаках рядом с несчастными геологами, жадно пил их водку, запихивая в рот огромные куски мяса из банки, и рассказывал свои бесконечные истории. Паша, выпив рюмку, уже спал, а Михаил Владимирович и его рыжебородый коллега с интересом внимали этому балагуру, который едва не загнал их обоих в гроб.

То и дело из кабины выходил штурман — послушать байки.

— Паша, ну как ты? — Крестовский осторожно тормошил Пашу Кол-пинского за плечо.

— Нормально.

— Скоро уже прилетим, так что просыпайся, а тебе пока расскажу, какая комбинация у меня получилась.

Паша открыл глаза и приготовился выслушать Счастливчика. Ксюша сидела совсем рядом, повернувшись к ним спиной и смотрела в окно.

— Расскажу тебе всю логическую цепь, — начал он достаточно громко, чтобы и девушка могла слышать. — Итак, в контейнере не было порошка, который, уверяю тебя, на самом деле существует. В нем действительно была мочевина. Но зачем и почему ее везли на полигон, наняв столько людей для охраны и платя им такие деньги? А вот зачем и почему. Это был лишь отвлекающий маневр. Кто-то, кто будет преследовать груз — а в этом злодеи не сомневались, — по их разумению, должен был обязательно увидеть, как контейнер везли и захоронили на далеком полигоне. При этом они должны были сделать все, чтобы об истинном его содержимом никому — по крайней мере, этому соглядатаю, то есть мне — не было известно. Поэтому-то меня дважды не убили: не утопили в канаве и не закопали в лесу. Теперь я знаю, кто тот человек в черных очках и с министерской внешностью. Это Хозяин, о приезде которого ты мне говорил во время нашей первой встречи, но которого никто не видел. И теперь мне понятно, почему он освободил меня там, на полигоне, а ведь это сделал именно он, хотя я там и не видел его лица: он хотел, чтобы я лично увидел, как контейнер захоранивают. А потом, когда я стал бы бегать там, в городе, по инстанциям — а я бы обязательно стал это делать, и он в этом не сомневался, — меня признали бы сумасшедшим, поскольку ничего подобного, о чем я им говорил, в тамошней природе не существовало бы. Ну, покричал бы я, взяли б они для видимости несколько проб из котлована, сделали б пару десятков анализов и упрятали б меня надолго в палату номер шесть. Хозяину нужно было, чтобы я все собственными глазами увидел и, что самое главное, чтобы в живых при этом остался. Ибо, говоря на каждом углу о том, что на полигоне зарыт страшный порошок, я бы всех убедил, что его, страшного порошка, вообще не существует в природе. А только это ему и нужно. Хорошо, Павлик, что ты успел схватить пробу. Это сразу дало мне ответ на все вопросы. Хотя думаю, можно было бы с помощью логического анализа прийти к этому и без твоей пробы, правда, через некоторое время. Ведь я видел Хозяина поблизости, когда мы с Ксюшей разыгрывали сцену с тем железнодорожным чиновником. Думаю, Хозяин сам хотел выкрасть эти документы. Ведь они — Счастливчик показал Паше бумагу — как раз на тот порошок, в них ясно сказано, что порошок этот существует. И потом, с этими документами контейнер с мочевиной не захоронили бы, просто не имели права. И правильно: предъявите, господа, сначала документики на эту самую мочевину. А вот если документы действительно были, но куда-то пропали и при этом ответственный за отправку чиновник подтверждает это, то что ж, можно и захоронить, беда-то ведь не большая: всего лишь какая-то агрохимия с повышенным радиоактивным фоном…

— Но куда мы тогда так спешим? Зачем нам обязательно сегодня нужно быть в Питере? — спросил Паша.

— Да потому, что контейнер с порошком там.

— А если нет, если уже…

— Не надо, Паша. Будем надеяться. У меня есть ощущение, что мы успеем. Ведь Хозяин не знает, что мы раскрыли его замысел. Он был все это время с нами…

— Ошибаешься, он прилетел только два дня назад.

— Нет, Павлик, ты ошибаешься: если б он уже захоронил контейнер с порошком, то, думаю, не прилетел бы. Нелогично выходит. Зачем ему лететь, зачем напрягаться, если дело уже сделано. Нет, прежде он хотел подготовить себе почву, чтобы уже спокойно делать с контейнером все, что ему захочется, и не опасаться огласки, ведь я-то уже буду в психушке!

— Ну и что ж мы спешим?

— А то, что действовать он может начать уже с момента своего прилета в Питер. И прилетел он туда либо вчера вечером, что маловероятно — не успел бы вернуться с полигона, — либо сегодня. Судя по расписанию авиарейсов, с которым я ознакомился еще до нашего «захвата», он опередит нас на час-полтора.

— Да, Крестовский, тебе бы в шахматы играть, а не биологией заниматься. Такой Фишер пропадает!

— Это точно… Теперь бы только вычислить, куда Хозяин может повезти свой контейнер? Куда?

— В Красный Бор, — спокойно сказал Паша.

— Почему в Красный Бор?

— Не знаю… Просто там в глины всякую химию зарывают.

— Где это?

— Рядом с Поповкой. Есть такая станция по ветке до Малой Вишеры. Как раз после Колпино…

— Ну как, адмирал, нравится место? — Марсель стоял перед адмиралом, держа в вытянутой руке фляжку и обводя ею вокруг. Только чайки и мы.

— Да, ничего себе местечко. Только какие ж тут чайки — одни вороны вокруг. На свалку похоже. Даже не вериться, что здесь такое может быть. У себя на архипелаге я бы за такое начальника порта в рядовые разжаловал. Прямо отхожее место какое-то.

— А это и есть отхожее место, — тихо сказал Марсель, уставившись на адмирала. На лице у него застыла любезная и чуть ироничная улыбка.

— Слушай, парень, а зачем ты очки носишь? Ведь дело-то к ночи, вон солнце уже за море село. Или у вас, молодых, так теперь положено? Снял бы ты их: ничего ж не видно, наверно…

— Кое-что видно, адмирал. — Марсель протянул адмиралу фляжку и тот сделал большой — на треть фляжки — глоток.

— А неплохой коньячок. Из старых запасов? Марсель немного отпил из фляжки, и, закрутив крышку, улыбнулся.

— Предпочитаю что-нибудь покрепче, адмирал.

— Ты что, спиртягу глушишь? По тебе не скажешь…

— Эх, адмирал-адмирал… Я же сказал, что предпочитаю покрепче, погорячей. А вы, адмирал, значит, насовсем к нам на материк?

— В отставку. Буду теперь на рыбалку на Тучков мост ходить с фуфыриком под мышкой.

— Понятно… Слушайте, а что вы там говорили о Лене? — спросил Марсель, вновь передавая адмиралу фляжку.

— Да ничего. Скурвился Леня, как и все вы здесь… Ну что, пошли?

— Подождите, адмирал. Я ведь еще не сказал вам самого главного.

— Какого такого главного?

— Как какого? Вы же сами говорили о контейнере с дерьмом? — Марсель бросил пустую фляжку в воду.

— Да хрен с ним, с контейнером! Пусть этот Ленька-Эдька бежит к своим буржуям и там себе жирует. Мне-то что с этого?

— Нет, адмирал, погодите. Я вам сейчас расскажу, что у Леонида Михайловича в том контейнере, ну, с удобрениями.

— Ну и что там? Деньги деревянные или младенцы кровавые?

— Ах, как вы торопитесь! Садитесь. Начинается самое интересное.

Адмирал недоуменно присел на край ящика и вытащил папиросу.

— Давай интересное свое, только побыстрее, — сказал он, закуривая.

— Да-да, адмирал, самое интересное. Самое… — Марсель нервно заходил вокруг адмирала, с силой прижав ладонь к ладони, словно молящийся католик. — Вот ведь какая штука — судьба наша…

— Короче.

— Да-да, короче… — Марсель улыбнулся и остановился за спиной адмирала. — В том контейнере, любезный мой адмирал, Хиросима и Нагасаки, Чернобыль, Освенцим, Бабий Яр и Вифлеем…

— Что ты плетешь? — Адмирал повернулся к Марселю.

— Да-да, — Марсель удержал адмирала, который уже собрался встать, — там-смерть. Материальное воплощение духа смерти, если хотите…

— Что там?

— Порошок, который должен убить все живое вокруг. И убьет. Леонид Михайлович — этот ваш Леня — перед отъездом поручил мне это дельце. Правда, он попросил захоронить порошок на полигоне, куда свозят всякие ядовитые отходы. Но ведь тогда порошок подействует только через некоторое время, правда? Там ведь всякие фильтры и защиты… А я хочу видеть все это — ну, смерть, страдания людей — прямо сегодня! Сейчас! Вы меня понимаете? Поэтому сегодня же я высыплю этот порошок на поля и стану ждать. Каждый раз умирая от нетерпения, я буду с трепетом заглядывать в утреннюю газету или смотреть сводки новостей: а-у! а не видать ли там Конца Света? Вы спросите, откуда этот самый порошок? Ну конечно оттуда- из цивилизованного мира! — Марсель захохотал, запрокинув голову. — У них там авария на одном биологическом производстве произошла, ну они эту гадость и прислали сюда. Видите ли, за судьбу нации опасаются, потомков своих жалеют! Марсель то и дело прерывал свой монолог коротким нервным смешком с запрокидыванием головы. При этом он метался, как хищный зверь в клетке, обращаясь то к адмиралу, то к морю, то к небесам. Руки его дрожали, пальцы были растопырены: адмиралу даже вдруг почудилось, что с их кончиков стекает, потрескивая, электрический заряд.

— Да ты псих, парень! Тебя надо сдать в дурдом! — сказал адмирал, тяжело поднимаясь с ящика и направляясь к пакгаузу.

— Ага! — продолжая смеяться, закивал головой Марсель, псих. Меня надо в дурдом, но только об этом никто не знает, кроме вас, конечно!

Адмирал остановился: против него стоял смеющийся Марсель, сжимавший в руке стальной прут.

— Ты что, гад? — Адмирал, не чувствуя страха, пошел на Марселя, который стал пятиться от него. — Вот, значит, чем вы занимаетесь с Ленькой, христопродавцы! Ограбили народ так еще и отраву ему приготовили?!

Адмирал ударил Марселя кулаком в лицо, отшвырнув его на несколько шагов. Черные очки слетели с Марселя, и адмирал увидел вместо Правого глаза у противника пустую глазницу.

— Ах ты, пес кривой! — Адмирал остановился над поверженным Марселем и плюнул на него. — Говнюк!

Затем он развернулся, чтобы идти прочь. Но Марсель, как хищная кошка, прыгнул на адмирала сзади и ударил прутом по голове.

Подтащив бездыханного адмирала к самой воде, Марсель столкнул его вниз и забросил прут далеко в море. Быстрым шагом он направился обратно к проходной. Марсель при этом улыбался и что-то бормотал себе под нос…

Маленькая людоедка ехала в порт на такси. Этот ее никуда не годный муж совсем сдурел: ушел куда-то с территории порта, не дождавшись машины.

Спасибо еще, шофер домой позвонил, чтобы хоть кто-то от адмирала приехал и забрал контейнер, который ему, шоферу, конечно, не дадут. Какая она молодец, что документы на контейнер держала при себе, а ему, дураку такому, дала лишь ксерокопию.

— Ты адмирал, тебе и без документов контейнер отдадут! — сказала она, когда муж собирался утром в порт.

— Не валяй дурака, дай мне бумагу!

— Не дам. Ты ее обязательно потеряешь. Вот, возьми ксерокопию.

— Ну какой же смысл туда ехать без документа? Тогда езжай сама и вывози контейнер.

— Что??? Что я тебе мужик, что ли?! Ты всю жизнь мою загубил! Таскалась с ним по его вонючим базам, как жена декабриста, все думала человеком станет, в Москву переедет… Дура я дура, что связалась с таким… эх, сказала б я с каким!

— Это точно.

— Что точно? Что точно???

— Что дура! — сказал багровый от ярости дядя Петя и хлопнул дверью…

И вот теперь документы были у нее. «Нет, не такая уж я дура! — злорадно думала людоедка. Документы на контейнер при мне. Ну ты еще у меня попляшешь, голубчик, если в контейнере только рога да копыта окажутся!»

С криками миновав проходную порта, маленькая людоедка решительно направилась к пакгаузу, где ее ждал шофер.

— Ну, где он? Еще не появился? Да ведь уже ночь на дворе! — гневно сверкая своими черными глазами, сказала она испуганному шоферу.

Да не видать что-то. Уже час здесь, а у меня ведь только два часа времени на все. Мне ведь уже в гараж надо.

— Не жалуйтесь. Будете здесь столько, сколько понадобится. Или мне позвонить в часть?

— Не надо. Вывезем, конечно, куда деваться… Людоедка вошла в сумрак помещения почти пустого пакгауза и подошла к двум контейнерам, сверяя номера в бумаге и на контейнере.

В помещение быстрым шагом вошел один из служащих порта.

— Хорошо, что вы приехали. А то Петр Алексеевич пропал куда-то…

— Пьет где-нибудь с дружками. Как же, морская душа простора просит! — зло сказала людоедка.

— Ночью сюда будет разгружаться судно. Так что просто необходимо было вывезти контейнер сегодня же. А то, понимаете, заставят его со всех сторон грузами и вам еще с месяц ждать придется. А разгружать контейнер, я слышал, курсантов к вам послали?

— Да, четверо ждут перед домом на скамейке.

— Вот и хорошо… Этот ваш? — чиновник показал на контейнер.

— Нет, вон тот мой, — людоедка кивнула на соседний контейнер и протянула чиновнику документы.

— Ну ладно, пойдемте отсюда на улицу. Сейчас контейнер погрузят и вы поедете…

У проходной машина с контейнером остановилась, страж занялся сверкой документов и внешним осмотром вывозимого груза.

Странно, адмирал до сих пор не появился. И это было на него не похоже. Он, конечно, мог выпить бутылку, ну, две бутылки спиртного и лишь сильно побагровев, заявиться как ни в чем не бывало, скажем, для рапорта вышестоящему воинскому начальнику или на юбилей к однополчанину.

«И куда же этот негодяй делся? — кипела людоедка, теряя остатки терпения. — И где его только черти носят? Он меня доведет до психушки. Совсем от рук отбился, после того, как у него архипелаг отобрали. Ну я ему устрою! Я ему покажу, алкашу несчастному, пусть только домой заявится!»

— У вас тут в бумагах кое-что не совпадает, — услышала она голос, принадлежавший флегматичному стражу с длинной прядью волос, выращенной им на затылке и аккуратно уложенной на глянцевой покатости теменной части черепа.

— Что??? — взорвалась маленькая людоедка, словно фугасная бомба в расположении штаба армии.

Страж округлил глаза и быстро прижал ладонью волосы на темени, чтобы они чего доброго не встали дыбом от такого напора.

— Что он говорит, этот человек! — завопила людоедка. Что он мелет! Нет, все сегодня собрались довести меня до ручки! Я этого больше не вынесу! Не вы-не-су! Все, сил моих больше нету!

Страж испуганно отпрянул от кабины, свободной от поддержания имиджа (читай: прически) рукой защищая лицо от агрессорши, хищно оскалившей свой маленький ротик и уже поднявшей свою маленькую, но при этом весьма тяжелую руку.

Чиновник порта, провожавший трейлер до проходной и стоявший рядом, в ужасе замахал Руками — мол, давай, выпускай ее скорей к свиньям собачьим, а то сейчас как рванет — костей не соберем!

— Давай-давай, Валера, открывай скорее! Я бумаги смотрел, все нормально! Да открывай же ты! — закричал он, опасаясь катастрофы с человеческими жертвами.

— Ну что, Счастливчик, делать теперь будешь? — спросил Паша Колпинский приятеля, когда они после приземления самолета в аэропорту на Ржевке распрощались с геологами.

Спокойный и рассудительный Михаил Владимирович и его суетливый напарник Женька, у которого уже язык заплетался от радости и подогрева, отказались от помощи «угонщиков» и остались у самолета разгружать свои вещи и ждать машину.

— Есть план. Сейчас позвоню Юрьеву. Помнишь Толика? Так вот, он в курсе. Будем решать вопрос сегодня же. Павлик, ты не нужен. Давай, езжай домой долечиваться, а мы уж тут как-нибудь без тебя обойдемся.

— Значит, без меня обойдешься, Крестовский… И без «пушки» моей тоже? «Пушку»-то я тебе не отдам, теперь самому нужна.

— Все понимаю. Она мне ни к чему. У меня помповик есть…

— Да, жаль, Фантомаса нет с нами, — сказал Паша. — Такой парень троих бойцов заменит.

— А что бы ты хотел? Чтобы он прилетел сюда? И так, спасибо, подсобил малость: не отдал тебя, сердешного, в костлявые руки ветерана лагерных будней с паспортными данными на спине и на заднице.

Оксана Николаевна, скрестив на груди руки, в это время тщетно пыталась согреть ладонями свои голые плечи. Ее кофточка пошла на перевязку Паши, а плащ был настолько измят и грязен, что она даже не желала накинуть его себе на плечи.

— Ну, Ксюша, до встречи? — Виновато улыбаясь, подошел к девушке Крестовский, когда Паша Колпинский, обняв Ксюшу одной рукой и поцеловав ее в щеку, медленно двинулся по летному полю на выход из аэропорта — ловить мотор. — Я позвоню… как-нибудь…

— Нет, Крестовский, можешь никуда меня не отсылать, бесполезно, — твердо сказала девушка, спокойно и устало глядя в глаза Счастливчику. — Ведь ЭТО теперь и мое дело, а без меня я это точно знаю! — ты все испортишь. Тебе ведь постоянно необходим хоть какой-то противовес. Все эти твои безумные идеи только разрушают. Что это за метод такой: всегда стрелять из пушки, даже по воробьям? Или сразу идти на крайнее средство, не дав себе труда хоть немного поразмышлять, а стоит ли непременно так: со стрельбой, погоней и крушением поезда? Ты, Петя, просто атомная бомба какая-то: падаешь на военный объект, а губишь все мирное население на сто километров вокруг.

— Ну, Оксана, ты тут через край хватила! — попробовал защититься Счастливчик.

— Нет, не через край. Напротив, я тебя, неуемного, хочу в берега вернуть. И не сопротивляйся, пожалуйста…

Бич уже не мог больше ждать адмирала в пакгаузе. Чувство тревоги целиком завладело его сознанием, нагнетая страх и уныние.

«Что-то случилось, — думал Хмурое Утро. — Что-то случилось с дядей Петей. Этот человек в плаще, ведь он здесь, ведь это Марсель, тот самый, который убил медведя… Да-да, я помню, прекрасно помню, что тогда мне пришла на ум какая-то чертовщина, дикость какая-то. Будто этот медведь и не медведь вовсе, а что-то другое… Ну, в общем, не животное, а нечто… И вот парень застрелил его: одним выстрелом убил да еще с такого расстояния, с которого и в слона-то не сразу попадешь. Ведь он убил медведя, в которого стреляли в упор несколько раз и не могли застрелить… Нет, он убил совсем не медведя. И убил ли он его?.. Я еще помню того человека. Юрьева: ужас, застывший в его глазах, и то, как он тогда сказал про оборотня. Верно, ведь под шкурой-то был человек, ну, что-то вроде человека, только очень большого, особенно лапы поразили: они были совсем как руки. Я и сам почувствовал страх, или примерно то же, что и этот несчастный Юрьев… Что это было? Переход злого духа в новую оболочку? Трансформация сознания, а, может, мутация души?.. И вот теперь Марсель — человек в черных очках и перчатках, джентльмен, застегнутый на все пуговицы, от которого исходит тот самый (медвежий!) ужас, парализующий волю и все твои члены, ужас, умертвляющий душу. Ведь если отбросить в сторону чисто внешние различия того медведя и этого молодого человека, то получится, пожалуй, сходство: внутри-то у них нечто одинаковое, что-то такое, что вызывает тоску смертную. Что же это за дух такой? Дух зла… Верно. Только зло это не обычное, а воплощенное. Зло с большой буквы. ЗЛО. То, что обитало тогда в медведе, теперь живет в этом молодом человеке в черных очках. Перешло, перекинулось… Да ведь он даже света боится, как упырь какой-то: ночью этих черных очков не снимает! Звучит как-то уж больно литературно: тьма и Зло вошли в него… Но вот вопрос: почему вошли? Потому что было куда войти? Потому что не было в сердце Бога, и оно было свободно для ЭТОГО? Наверное, так: оно было свободно для ЗЛА и тьмы… Было свободно… Но самое страшное во всем этом — что ЗЛО это не человеческое…»

Бич шел вдоль кромки залива и тревожно смотрел вокруг: на суда, стоявшие у причалов, на портовые здания и строения… Он не знал, куда ему идти, где искать адмирала.

«Если с адмиралом что-то случилось, — думал он, — то в этом обязательно замешан Марсель… Да, но тогда произойти ЭТО должно в каком-нибудь страшном месте. Ему обязательно нужен сумрак или что-то вроде грязи и разрушения. Да-да, ему нужна мерзость запустения, распад. Обязательно, обязательно распад и мерзость…»

Мимо Хмурого Утра ехали автомобили и погрузчики, моряки и докеры спешили на свои суда и домой. Еще скрипели краны и работали компрессоры, но уже становилось темно.

Вдруг бич остановился и посмотрел в сумеречное небо. Где-то левее, за портовыми постройками, взлетело в воздух воронье. Уже более не размышляя, сойдя с дороги. Хмурое Утро почти побежал туда, откуда доносился картавый вороний крик.

Выйдя к самому берегу, он вдруг за кучами мусора и разбитыми полусгнившими ящиками увидел бледно-серый плащ Марселя. Молодой человек стремительно шел к дороге через все нагромождения, на ходу надевая свои черные очки.

«Он должен быть где-то здесь! — Хмурое Утро смотрел себе под ноги, ища хоть какие-то следы присутствия адмирала. Стоп!!! Вот оно…»

На почерневших от грязи и Бремени картонных коробках и фанерных ящиках бич увидел капли крови. Присев перед ними на корточки, он начал изучать место вокруг предполагаемой схватки. (Бич был уверен, что адмирал не сдался на милость врага, а оказал яростное сопротивление!) Наконец Хмурое Утро заметил чуть левее еще следы крови. Кровь была размазана в направлении воды, словно кого-то туда тащили.

«Он бросил его в воду! — Хмурое Утро лихорадочно начал сбрасывать с себя одежду. — Быстрей, быстрей, он еще жив. Нет, не может дядя Петя умереть так просто, без покаяния!»

Адмирал открыл глаза и увидел над собой склоненного истопника. «Да ведь я же послал его с контейнером в Питер! Чего ж этот Третьяков тут делает? А я? Я-то почему лежу весь мокрый? Нажрался, что ли? О, голова-то как трещит!»

— Вставайте, адмирал. Вы сами встать можете? — тормошил его за плечо истопник.

— Слушай, парень, где мы?

— В Питере, в порту.

— А почему я лежу весь мокрый? И голова пополам раскалывается? Скажи, я перебрал?

— Нет. Вам чуть голову не снесли, а потом в воду бросили. Уф-ф, еле откачал вас, — сказал Бич, вытирая лоб, с которого на лицо адмиралу капали большие теплые капли.

И адмирал вспомнил.

— Давай, Третьяков, помоги мне встать… Подожди, дай теперь собраться с мыслями… Слушай, этот псих… да, Марсель, наплел мне тут про Хиросиму и Вифлеем какой-то, в общем, про смерть…

— Вам надо срочно в больницу или хотя бы в медпункт. У вас, похоже, голова проломлена… Надо сейчас же хотя бы перевязать вас, — сказал бич.

— Погоди, парень, надо что-то придумать, что-то сделать… Голова не соображает, нет, не могу, мысли путаются. Ладно, веди меня в медпункт… Давай, Ваня, давай.

Обняв адмирала за плечи, бич, напрягая все свои силы, буквально поволок раненого к дороге…

— Юрьева нет дома, — сказал Счастливчик, оборачиваясь к Оксане Николаевне.

— А где же он? Ведь уже так поздно. — Ксюша вопросительно посмотрела на Счастливчика.

— Жена не знает, где он. Говорит, целыми днями где-то пропадает и приходит домой только ночью. Ладно, обойдемся без Юрьева. Пошли…

— Куда?

— В порт.

— Петенька, давай все же поедем, а не пойдем, — сказала, улыбнувшись, Оксана Николаевна.

— Верно, девушка, поедем. Чего-то у меня с головой в последнее время туго: никак не могу адекватно отреагировать на ситуацию — то перебор, то недобор.

— Немудрено: столько по голове били. Исходя из суммы полученных тобой синяков и шишек, ты уже должен быть полным идиотом, — сказала Ксюша, с улыбкой глядя в глаза Счастливчика и ласково поглаживая его плечо ладонью. — Бедненький.

— Но-но, девушка, только без нежностей, нам еще надо кое-что совершить в этом мире до рассвета! — Счастливчик улыбнулся Ксюше и тут же пошел ловить мотор.

Юрьев ехал в вагоне метро из аэропорта Пулково домой.

Там час назад Леонид Михайлович, счастливо миновав все рубежи и барьеры, улетел из страны. И Юрьев был почему-то уверен, что «добрый доктор» улетел навсегда.

«Ну и зачем тогда я мотался эти дни в порт, следил за ним? — размышлял Юрьев. — Он все равно улетел. Что же я хотел узнать? Ну был он в порту, ну сидел там почти сутки, а потом вдруг кинулся в аэропорт, и все — улетел навсегда. Но я-то, я зачем за ним помчался? Только последние деньги на такси извел… А тот человек в плаще, тот пижон, с которым доктор был вместе в порту? Ведь он в порту так и остался. Ну и что ему там еще надо? Ведь то самое иностранное судно, которое доставило в страну контейнер с мутагеном, еще днем отвалило от причала… Чем-то он мне знаком, этот человек в нелепых черных очках, длинном плаще и перчатках… Чем? Выправкой, пожалуй. Лица его я не видел, голоса не слышал, а вот выправка его спортивная мне кое-кого напоминает, только того человека в живых нет… И все же он сейчас там, в порту… Вот что, а не поеду я сейчас домой, нет, не поеду. В порт поеду. Кое-какие лазейки, чтобы проникнуть на территорию порта, я уже знаю, вот и постараюсь ими воспользоваться; поищу того, спортивного, в плаще, а вдруг это… В общем, все может быть…»

Счастливчику наконец-таки удалось тормознуть мотор.

— Ой, Петя, у нас денег не хватит, — сказала Ксюша, прикладывая ладонь ко рту, когда увидела «мерседес».

— Хватит, — сказал Счастливчик, — я пару бандитских «зеленых» на представительские расходы оставил. Как видишь, пригодились.

Ксюша села на заднее сиденье рядом с молчаливой женщиной, а Счастливчик конечно же полез вперед.

— Мастер, я короткую дорогу показывать буду, — сказал он грузному бородачу водителю «мерседеса».

Водитель только улыбнулся в ответ. Потом, уже летя по ночному городу, он спросил, не поворачивая головы:

— А в свертке что, «пушка»?

— Угадал, — спокойно сказал Счастливчик, державший на коленях помповик, завернутый в еженедельник «Час пик».

— Надеюсь, обойдемся без кровопролития? — Водитель повернул к Счастливчику свое лицо.

— Хотелось бы надеяться, — не поворачивая головы, сказал Счастливчик.

Плавно качаясь в мягких, удобных креслах, поскрипывающих на поворотах, они быстро домчались до самых ворот порта. Водитель заглушил мотор и с улыбкой повернулся к Счастливчику.

— Сколько с нас за скорость и комфорт? — спросил Счастливчик водителя, шаря в карманах в поисках долларов.

Грузный бородач все с той же улыбкой посмотрел на женщину, сидевшую сзади и глядевшую всю дорогу в окно.

— Ничего не надо, — сказала женщина. — Нам ведь тоже в порт…

— А разве у вас есть деньги? — спросил в свою очередь улыбающийся бородач.

И тут только до Счастливчика дошло, в каком они с Ксюшей виде. Со стороны они, вероятно, выглядели, как горьковские Барон с Настей или как дети подземелья, достигшие зрелого возраста в каком-нибудь бомбоубежище на Петроградской стороне.

Ксюша и Счастливчик вышли из автомобиля и подошли к проходной. Проникнуть в порт через дверь не было никакой возможности. Значит, нужно было искать «окно».

И они побрели вдоль забора, надеясь на спасительную, в данном случае отечественную, халатность.

Чем дальше они уходили от проходной, тем меньше становилось света. Внезапно Ксюша остановилась.

— Смотри, Крестовский, вон там, впереди, — сказала она тихо.

— А, вижу. Кто-то вроде нас шакалит…

— Я боюсь, — сказала Ксюша, прижимаясь к Счастливчику и глядя вперед — на темный силуэт человека, изучавшего забор.

— Это ты-то боишься? Не смеши меня, девушка! Такие, как ты, ничего не боятся! — ухмыляясь, прошептал Счастливчик.

— Но я все же женщина! — Оксана Николаевна с досадой отпрянула от беззвучно смеющегося Счастливчика. — Как ты можешь?!

— Все молчу, молчу! — Счастливчик попытался обнять ее рукой за плечи, но она только раздраженно передернула плечами, с силой отводя его руку. — Подожди… Он идет сюда.

Черный силуэт действительно приближался. Человек шел к ним навстречу быстрым решительным шагом, спрятав руки в карманы плаща и чуть подав вперед корпус. Тот слабый свет, который обозначал в пространстве силуэт человека, падал ему на спину и в глаза Счастливчику и Ксюше, поэтому лицо идущего было им не видно.

Счастливчик выдвинулся вперед, пряча за спиной Ксюшу и сжимая в руках тяжелый сверток, как дубину. Он вдруг почувствовал, как девушка сзади с силой вцепилась в его рубашку. Человек стремительно приближался: широкие полы плаща его развевались как знамена.

— Спокойнее, — еле слышно произнес Счастливчик. — Мне кажется, я знаю, кто это. Что ж, придется познакомиться… Отставить, Ксюша, нас ведь двое! Не бойся! почти крикнул он, почувствовав, как девушка вдруг всем телом задрожала.

Готовясь к схватке, Крестовский приподнял сверток с помповиком, чтобы, если только понадобиться, орудовать им, как дубиной.

— Трое, Петенька, трое! — Услышал Крестовский голос Юрьева и, с шумом выдохнув, опустил помповик вниз. — Здравствуйте, Оксана Николаевна. Ну, как дела, молодежь? Контейнер с мутагеном нашли?

— Сам ты молодежь! Ксюша мне чуть рубашку сзади не порвала от страха. Да и я, признаться, струхнул. Юрьев. О контейнере потом скажу. Да, Толя, напугал ты нас. Очень уж напомнил одного человека: тоже в плаще ходит да в очках черных, только поспортивнее тебя будет. В преступном мире именуется Хозяином…

— В плаще, говоришь, и в очках? А не мой ли это клиент, ради которого я сейчас домой не поехал, а притащился сюда на ночь глядя?! Мой ведь тоже в плаще да в черных очках. И начальник у него знаешь кто?

— Кто?

— «Добрый доктор» Леонид Михайлович, который меня на антрекоты порубать хотел, а тебя, как бесхозного покойничка, на дармовой ливер оформить!

Счастливчик схватил Юрьева за руку.

— Стой, Толя! Стой, не продолжай! Ты, старик, в самое яблочко попал. Это Хозяин, точно — он. Ты когда его в первый раз увидел?

— Сегодня утром. Они с доктором были на погрузке судна. А после того, как судно, то самое, которое привезло в страну мутаген, отчалило, доктор поехал куда-то. Я за ним с дуру и увязался. Но оказалось, что Леня просто решил удрать из страны воздушным путем — при содействии родного Аэрофлота. И, как ты понимаешь, лететь за ним я не смог… А этот, в плаще и очках, в порту остался. Вот я и хотел разузнать, что он сейчас там делает? Правда, может, его уже и нет там…

— Ну, Юрьев, приготовься, — тихо сказал Крестовский.

— К чему готовиться?

— А к тому, что мутаген еще здесь, в порту.

— Как здесь??? Ведь ты поехал за ним на Урал! Ты же сам мне говорил, что мутаген увезли!

— Увы, я поехал за пустышкой. Вот и Ксюшу на помощь вызвал зря. Оказалось: отводящий маневр противника. Признаюсь, сыгранно было на уровне. Этот Хозяин любит высокий класс. Думаю, он, в некотором роде, гений.

— Такой же, как ты или что посерьезнее? — ехидно спросил Юрьев.

— Посерьезнее. Ты, Толя, только не смейся. Он — самый настоящий гений. Злой гений… Ну, или гений зла, если хочешь. Я тебе потом как-нибудь расскажу, если захочешь, конечно, какую хитрую комбинацию закрутил он там, на Урале… А сейчас нам надо спешить. Дай Бог, чтобы контейнер был еще здесь, в порту.

— А это что у тебя за дубина? Небось хотел меня ею по башке, а. Счастливчик?

— Хотел, Толя. Но, к счастью, не успел. Это помповик, тот самый, с последним патроном.

— Что ж ты, Петенька, даже не пострелял? Не верю! Чтобы Крестовский, имея оружие, да не пострелял! Этого просто не может быть!

— Может, Толя. Вместо меня Ксюша постреляла. Как из пулемета палила.

— Это правда, Оксана Николаевна? — спросил удивленный Юрьев.

— Да, стреляла, пока он связанный в кузове дрезины прохлаждался…

— Так-то, Юрьев. Вот они какие, наши женщины!

— Ну хватит дурака валять! — нахмурилась Оксана Николаевна. — Мы теряем время!

— Ого! — сказал Юрьев и, восхищенно хохотнув, повел всех к лазейке, разведанной им накануне.

Юрьев и компания уже были на территории порта, когда до них донеслись крики.

— Шум как раз оттуда, от пакгауза! Вперед! — сказал Юрьев и ускорил шаг.

Они выскочили к пакгаузу. Возле его открытых ворот кто-то лежал на траве и, надсадно хрипя, пытался встать на ноги. К лежащему от проходной подбежал кто-то и попытался помочь ему подняться. У того, кто беспомощно лежал на земле, была перевязана голова, и сквозь свежую повязку обильно проступила кровь.

— Зачем вы ушли из медпункта? — кричал тот, кто пытался поднять раненого. Зачем? Что вы хотели доказать? Я же вам говорил, это — не человек, адмирал! Вы понимаете, не человек!!!

Юрьев внезапно остановился: он узнал этих людей.

— Хмурое Утро, его вы? — Юрьев тронул за плечо бича.

Бич оторвался от хрипящего и только беспомощно открывающего рот адмирала и обернулся. Напряженный взгляд пытливых глаз его уперся в Юрьева. Вдруг лицо бича прояснилось, и он, кивнув головой, сказал:

— Здравствуйте. Я сегодня вспоминал вас. Вот, с адмиралом беда.

— Что с ним? Кто его так?

Бич отошел от адмирала, над которым уже хлопотала Оксана Николаевна: пыталась остановить кровь, обильно истекающую из правой стороны груди.

— Один человек… — начал бич.

— В черных очках и длинном плаще, спортивной наружности? — перебил бича Крестовский.

— Да, — ответил Хмурое Утро удивленно.

— Хозяин! — крикнул Крестовский. — Это Хозяин! Где он? Он еще здесь?

— Он там. — Бич показал на открытые ворота пакгауза. Только не пытайтесь остановить его. Его невозможно остановить, ведь это…

Но Крестовский уже бежал в сторону пакгауза, срывая газету с помповика. Юрьев бросился за ним.

— Прошу вас, не надо! — крикнул вслед им бич. — Вы даже себе не представляете, кто это… Юрьев резко остановился и повернулся к бичу.

Ну? — едва слышно спросил Юрьев, боясь услышать в ответ нечто страшное и невозможное, что только что пришло ему в голову. — Кто это?

Бич замер, глядя перед собой широко раскрытыми глазами. Потом, словно проглотив какой-то сухой и горький комок, он, жалко улыбаясь, произнес:

— Оборотень…

Но Юрьев уже не слышал бича. Пригнувшись к земле, он вбежал вслед за Счастливчиком во тьму складского помещения.

«Оборотень, — размышлял про себя Юрьев. — А я-то думал, что ЭТОТ… Фу-у, в жар бросило! Словно чем-то горячим с головы до ног окатило! Хорошо, что ЕГО уже нет в живых… И что еще этот бич выдумал?! Оборотень! Какой еще оборотень? Там просто какой-то мазурик, подручный „доброго доктора“. А Хмурое Утро сразу: оборотень! Тоже поэт-романтик нашелся… Так, теперь осторожней: только бы не нарваться на него. Ведь у бандюги может быть оружие»…

В полумраке пакгауза, этого огромного ангара, Юрьев и Крестовский могли различить лишь контуры разнокалиберных ящиков, покоящихся аккуратными штабелями вдоль стен.

Посередине пакгауза стоял КамАЗ, груженный морским контейнером. Нигде не было видно ни души. Счастливчик пробежался вдоль ящиков, всякий раз направляя дуло помповика в проем между штабелями. Делал он это примерно также, как неуязвимые голливудские актеры в супербоевиках: в полный рост стремительно вырастал в проеме с «пушкой» у живота, широко расставив ноги. Со стороны это выглядело очень красиво, но было довольно глупо. Тот, кто прятался в проеме, если он, конечно, был там, видел Счастливчика, сам при этом оставаясь в тени невидимым. Поэтому киногеничный Счастливчик сейчас рисковал получить из проема, как минимум, крепкий удар в зубы…

А Юрьев, в любой момент готовый к встрече с противником, в это время осторожно обходил КамАЗ, то и дело заглядывая под машину…

Все, кажется, было тихо. Но именно эта тишина тяготила и настораживала его…

— Его нигде нет, — прошипел Юрьеву Счастливчик. — Надо посмотреть в машине. Давай, ты осмотри контейнер, а я загляну в кабину.

— Я уже заглядывал, — шептал Юрьев, — нотам ничего не видно. Надо попытаться открыть дверь.

Счастливчик встал на подножку КамАЗа и заглянул в кабину через левое боковое стекло, где должен был находиться водитель. Никого: одна густая, непроницаемая тьма, в которой нельзя было различить никаких очертаний…

Но Счастливчику вдруг показалось, что кто-то сидит там, за стеклом, в полуметре от него и, задержав дыхание, улыбается. Ему также показалось, что он видит синеватое мерцание чьих-то насмешливых глаз… Нет, похоже, все эти образы самопроизвольно возникли в его мозгу и были лишь фантазией возбужденного героя…

Держа в одной руке помповик — дулом вперед, Счастливчик другой начал медленно поворачивать ручку двери вниз. Дверь не открылась. Он еще раз заглянул в кабину, и ему вновь показалось, что там кто-то есть. Если только там, в кабине, кто-то действительно находился, то Счастливчик был у него как на ладони: в любой момент из кабины могли выстрелить в упор. Петенька вдруг осознал это и весь покрылся испариной.

«А если он и в самом деле меня сейчас на мушке держит? размышлял Счастливчик. — Держит и ухмыляется, потому что в любой момент может мне дырку в черепе нарисовать?»

Петенька быстро спрыгнул с подножки и прижался к двери.

— Ну что там? — шепотом спросил Юрьев.

— Вроде никого нет… Но он должен быть там!

Счастливчик обошел КамАЗ сзади: он решил попробовать открыть другую дверь.

— На, держи «пушку»! — Крестовский передал помповик Юрьеву. — Если что пали, только меня не зацепи, — сказал он шепотом.

Поднявшись на подножку, Петенька потянул ручку двери вниз и дверь, щелкнув, открылась. Напрочь утратив чувство реальности, Петенька, как завороженный, весь подался вперед, пытаясь разглядеть или даже пощупать того, кто должен был здесь прятаться. Неожиданно ладонь его уткнулась в чье-то теплое колено. Весь похолодев, он посмотрел вверх, туда, где находилось лицо сидящего, и вновь увидел синеватое мерцание и что-то подобное улыбке, бледным жемчугом вдруг сверкнувшее в темноте.

Как под гипнозом. Счастливчик медленно-медленно полез в кабину, еще не зная, что именно он будет делать дальше…

При этом он не проронил ни слова, и Юрьев, видя, что с товарищем творится что-то неладное, встал перед КамАЗом, направив помповик на лобовое стекло.

А Петенька тем временем был уже почти в кабине. Его наваждение продолжалось: он уже забыл, что ему тут надо, и не понимал для чего именно он хочет войти во мрак…

Но тут наваждение закончилось.

Счастливчик вдруг почувствовал, что летит спиной на бетонный пол пакгауза.

Взревел мотор, вспыхнули фары грузовика, ослепив Юрьева. Закрываясь от режущего света рукой, Юрьев невольно попятился. И тут КамАЗ резко тронулся с места. Юрьев понял, что ему уже не отскочить в сторону…

Последнее, что он успел сделать, когда ревущий КамАЗ был уже в двух метрах от него, это быстро упасть под надвигающуюся громаду лицом вниз.

Грузовик с контейнером выскочил из пакгауза и помчался к проходной. Ворота порта были открыты: вероятно, только что какая-то машина миновала их. Из проходной навстречу КамАЗу вышел охранник, предусмотрительно надевший фуражку: сильный ветер, поднявшийся к ночи, мог вздыбить на макушке его хитроумное сооружение, прикрывавшее ранний блеск мудрости.

Не снижая скорости, КамАЗ промчался мимо удивленного охранника, едва успевшего отскочить в сторону.

«Ну вот, сначала взрывоопасная адмиральская жена, а теперь еще сумасшедший КамАЗ! За одну смену многовато будет», подумал он и пошел докладывать начальству по телефону об инциденте.

Юрьев, которого счастливо миновали колеса грузовика, вскочил на ноги и подбежал к Петеньке.

Крестовский сидел на полу, держась рукой за челюсть.

— Ну что, Петька, живой? — Тронул его за плечо Юрьев.

Крестовский нагнулся к полу и сплюнул кровь. Потом он осторожно пощупал указательным пальцем зубы.

— Кажись, осиротел на пару, — произнес он, ковыряясь в собственной крови.

— Что на пару? Кто осиротел?

— Я осиротел. На пару зубов.

— Давай, поднимайся, нужно что-то придумать. — И Юрьев, рывком поставив на ноги Счастливчика, побежал к выходу.

У проходной Юрьева, торопливо прячущего помповик под плащ, и ковыляющего за ним Крестовского остановил бич, разговаривавший до этого с какой-то женщиной.

— Стойте! Он уехал!

— Мы об этом догадываемся! — крикнул в ответ Юрьев.

— Не преследуйте его, умоляю вас!

— Откуда в вас, Хмурое Утро, столько эмоций? Нет, вы неисправимый поэт! Счастливчик, — обратился он к товарищу, вон какая-то тачка стоит!

— Вижу, мы на ней приехали! Давай попробуем.

— Вам нужна машина? — неожиданно спросила их молодая красивая женщина, стоявшая рядом с бичом.

— Да, позарез! — отрапортовал Крестовский, ища глазами Ксюшу.

— Хорошо. Вас довезут. — И женщина быстро пошла к «мерседесу».

К Юрьеву и Петеньке ковыляла Ксюша, поддерживая адмирала, который, благодаря заботливым женским рукам, выглядел уже совсем молодцом: одной рукой он браво отмахивал в такт шагам.

— Куда вы еще собрались? — крикнула издалека Ксюша.

— Попробуем догнать его, — ответил Юрьев.

— Я с вами, — сипло сказал адмирал.

— Вы что, адмирал?! Да вам надо срочно в больницу! — запротестовал Счастливчик.

Адмирал, с помощью Ксюши вплотную подойдя к Счастливчику, внимательно посмотрел на него и тихо сказал:

— Помолчи, сынок. Командовать буду я.

— Но как же ваше ранение? И, потом, у вас до сих пор сочится из головы кровь.

— Это все пустяки. Ставлю боевую задачу: догнать беглеца и уничтожить! У вас что-нибудь есть? — обратился адмирал сразу к Юрьеву и Крестовскому.

— Что что-нибудь?

— Оружие!

— Во! — Юрьев распахнул полу плаща, показывая адмиралу помповик.

— Сгодится! — воскликнул адмирал, вглядываясь в лицо Юрьева, которое показалось ему знакомым.

Юрьев-то сразу узнал адмирала. Но, видя адмиральские страдания, он подумал, что будет не очень уместно напоминать истекающему кровью человеку о том, что они когда-то пили коньяк за одним столом…

Молодая женщина вернулась от «мерседеса».

— Все в порядке, он повезет вас куда надо! — сказала она компании.

— Годится! — сказал Счастливчик. — Но кто вы, прекрасная незнакомка? И почему вы так сразу доверились первым встречным?

Женщина промолчала и с улыбкой посмотрела на бича.

— Зря ты это делаешь. Катя, зря… — Бич повернулся к компании. — Этого человека вам не остановить. Это бесполезно, потому что это — не человек! пытался урезонить возбужденных поборников справедливости Хмурое Утро, но компания уже вошла в охотничий раж. К тому же, по крайней мере, двое из них адмирал и Крестовский — пылали жаждой мести, и желание свести счеты с обидчиком, пусть даже смертельно опасным, заглушая все доводы ума, было сильнее здравого смысла.

— А ты куда? — Крестовский рукой преградил дорогу Ксюше, когда она собралась сесть в автомобиль рядом с адмиралом. Все, конец. Жди нас дома!

— Чего ты командуешь? — Ксюша отвела руку Крестовского. Здесь адмирал командует, а не ты. Я — с адмиралом, и потом, всем вам без меня не обойтись.

— Как с адмиралом? — округлил глаза Счастливчик.

— Как медсестра! И закрой рот… Ой, Петенька, а где же зубы?

Грузный бородач молча вел свой «мерседес», четко исполняя все команды адмирала. Втиснутый между Оксаной Николаевной и Юрьевым, бывший хозяин архипелага, несмотря на свои ранения, чувствовал себя довольно бодро. Вероятно, возможность покомандовать в условиях, приближенных к боевым, вернула ему жизненные силы. Глаза его горели азартом погони, на сизых щеках проступило что-то вроде румянца. И был он весь устремлен вперед, в атаку.

— Давай, парень, полный вперед! Этому говнюку нельзя дать уйти! Иначе он сделает свое черное дело, — наставлял он водителя.

— А что за черное дело, адмирал? — Счастливчик, сидящий на первом сидении, развернулся всем корпусом к адмиралу.

— Хиросима и Нагасаки.

— Пожалуйста, яснее, вас не понять!

— Ишь ты, не понять! Смерть там, что-то вроде радиации… Этот жлоб мне так и сказал: Чернобыль и Освенцим… и еще Вифлеем какой-то!

— Толя, мы на правильном пути! Слышишь? Мутаген там, в контейнере! Возбужденно засверкал глазами Крестовский.

— Я уже понял. Но куда нам ехать? КамАЗа что-то нигде не видно. Он уже давно мог свернуть куда-нибудь, — забеспокоился Юрьев.

— Этот пес говорил мне что-то про полигон с ядовитыми отходами. Правда, он-то решил выбросить порошок на поля. Тогда быстрее, говорил, подействует, собрав лоб в тяжелые складки, адмирал вспоминал свой разговор с обидчиком.

— А где здесь, в Питере и ближайших окрестностях, могут быть полигоны для ядовитых отходов? — спросил бородатый владелец «мерседеса», давно уже переставший улыбаться. Глаза его, наконец-то почувствовавшего что-то настоящее в этой жизни, горели тем же азартом, что и глаза остальных преследователей, правда, за исключением Ксюши, для которой сохранение жизни и здоровья героев оставалось все же более насущной проблемой, нежели поимка злодея и наказание порока: шутка ли, Счастливчик уже лишился передних зубов!

Все молчали. Наконец Юрьев обратился к Оксане Николаевне:

— Ксюша, ты помнишь о каком полигоне говорил Паша? Он что-то говорил, да я название забыл. Все вертится на языке, а вспомнить никак не могу.

— Красный Бор, — ответила Ксюша.

— Точно, Красный Бор. Полигон где-то в районе Поповки, сразу за Колпино, если ехать на электричке!

— Понятно, — сказал бородач и прибавил скорости.

Через сорок минут езды далеко впереди замаячил грузовик с контейнером.

— Смотрите, вот он! — разбудил бородач всех Укачанных быстрой ездой пассажиров. — Точно он! Ну теперь держись!

Тем временем КамАЗ с контейнером, а это был действительно он, свернул с шоссе влево и помчался, поднимая пыль, вперед с выключенными габаритными огнями.

«Мерседес» в несколько минут достиг поворота и свернул вслед за ним…

— Смотрите, он уже проскочил полигон! — возбужденно сказал бородач (ему все больше и больше нравилось это приключение, дающее грубую, но по-настоящему живую пищу для его художнического воображения). — Куда он едет? Ведь там, дальше, нет никаких полигонов, по крайней мере ни о чем подобном в этих местах я не слышал. Я ведь сам из Колпино…

— А зачем ему полигон?! — напомнил о себе адмирал. — Ему ведь поля нужны! Он поля удобрять собрался!

— Или вода, — задумчиво произнес Счастливчик. — Скажи, старик, — обратился он к водителю, — а река дальше будет?

— А как же! Тосна!

— Значит и мост там будет? — спросил Счастливчик.

— Конечно, — ответил бородач. — Скоро подъедем к мосту…

— Стой! — сказал вдруг Петенька, цепляясь за мысль, неожиданно пришедшую ему на ум. — Я не думаю, чтобы он стал избавляться от порошка в людном открытом месте. Почему, спросите вы меня? А очень просто. Ведь если он сбросит контейнер с моста где-то на трассе, его все равно будут пытаться поднять и обязательно поднимут. А когда те люди, которые будут участвовать в подъеме контейнера, заболеют и умрут, нетрудно будет догадаться, что именно является причиной их смерти и, значит, хоть как-то да ограничить масштаб катастрофы… Думаю, что и Хозяин это прекрасно понимает.

— Фу, Крестовский, как ты можешь так спокойно говорить об этом! передернула плечами Ксюша.

— Я ведь естествоиспытатель, девушка. Тут уж ничего не поделаешь… И вот что я вам теперь окажу: он, то есть хозяин, обязательно постарается высыпать порошок в каком-нибудь укромном месте и без свидетелей. Причем высыпать его обязательно в воду, чтобы увеличить радиус действия порошка. Ведь тогда шансы уничтожить как можно больше народу существенно вырастают да и сам процесс вымирания становится уже необратимым. Да-да, именно так… Кстати, где грузовик? Что-то давно его не видно. Мы давно должны были бы догнать его. Так, мастер? обратился Счастливчик к водителю.

— Давно… Я и сам смотрю: что-то нигде его нет. Странно…

— Ничего странного в этом нет! — упивался собственной сообразительностью Счастливчик. — Он просто свернул где-то на проселочную дорогу. Кстати, в районе Красного Бора есть какие-нибудь водоемы?

— Да, там есть речушки, впадающие в Тосну.

— Вот оно! Эврика! Давай, парень, назад. Будем искать проселочную дорогу! скомандовал Счастливчик, осторожно покосившись на адмирала, который молчал, сурово глядя вперед. — Ну как, командир, моя логика вас устраивает?

— Да. Только никакой он не Хозяин, а говнюк! — сказал адмирал.

— Согласен, — улыбнулся Счастливчик.

— Но тут много всяких дорог. По какой ехать? И потом, куда — направо или налево?

— Стоп! — вновь закричал Счастливчик и выскочил из машины. — С какой стороны должны быть эти притоки, ну, речки эти малые? — обратился он к бородачу через полуоткрытое боковое стекло.

— Да вроде справа, — ответил бородач.

— Я побегу по правой стороне впереди вас вон к тому проселку, а вы езжайте за мной, — сказал Счастливчик и неожиданно резво побежал.

У проселочной дороги он согнулся и стал, как Чингачгук, исследовать ее.

— Давай дальше! — крикнул он. — Тут пусто. До следующего проселка его уговорили доехать.

— Есть! — радостно крикнул Счастливчик, как только вышел из машины. — Свежие следы! Давай сюда!

Небо уже стало серым. С востока веяло свежестью: приближалось время восхода. «Мерседес» на небольшой скорости, ориентируясь на свежие следы протекторов КамАЗа, отпечатанных в песке и болотистой низине, въехал в пролом изгороди из колючей проволоки, ограничивающей довольно большую площадь.

Было похоже на то, что грузовик несколькими минутами раньше протаранил здесь изгородь. То справа, то слева от них проплывали десяти — двадцатиметровые котлованы, аккуратными четырехугольниками вырытые в синих кембрийских глинах. Какие-то из котлованов были заполнены резко пахнущими жидкостями и желтоватой грязью. Где-то в стороне от дороги стоял экскаватор, подняв свой ковш над начатым котлованом…

— А не полигон ли это? — спросил Счастливчик водителя.

— Очень может быть! Только мы с другой стороны подъехали.

— Приготовиться! — очнулся адмирал и всем своим израненным корпусом сделал стойку, как фокстерьер.

«Мерседес» тем временем свернул на бетонную дорожку и поехал по ней. Все внимательно смотрели по сторонам, ища КамАЗ.

После очередного поворота бородач вдруг резко затормозил. Мотор заглох. Не отрывая глаз от дороги, водитель тихо сказал:

— Вот он.

Все, кто находился в машине, дружно подались вперед. На противоположном конце бетонной площадки в тридцати-сорока метрах от них стоял КамАЗ с контейнером. Кабина грузовика была пуста.

Вокруг площадки находились котлованы, частично заболоченные, частично заполненные химическими отходами, источавшими резкий сладковатый запах. Сзади «мерседеса» располагался водоем, чем-то напоминавший карьер, из которого по канавам и рвам в сторону леса расходились многочисленные отводы, теряющиеся где-то во мхах и болотах. По всей видимости, этот котлован когда-то также готовился под ядовитые отходы, но то ли слой глины был здесь недостаточно мощным, чтобы образовать естественный водоупор и «рубашку» для отравы, то ли количество отходов, идущее на захоронение, оказалось существенно меньшим предполагаемого, но карьер был заброшен и из года в год заполнялся лишь талой и дождевой водой.

Все напряженно молчали, осторожно ища по сторонам предполагаемого злодея, но вокруг не было ни души.

Пассажиры «мерседеса» сидели не шевелясь, боясь сделать даже вдох. Было так тихо, что предрассветная тишина звенела в ушах…

Наконец задняя дверь лимузина щелкнула, и Юрьев, обливаясь потом, вылез из салона, держа перед собой помповик и каждое мгновение ожидая услышать выстрел.

Вслед за Юрьевым вывалился Крестовский и двинулся от автомобиля на полусогнутых, как-то по-индейски озираясь по сторонам. Даже в эти страшные мгновения он не мог не играть своей всем уже порядком надоевшей роли супермена. Водитель и Ксюша с раненым адмиралом остались в «мерседесе».

Юрьев и Счастливчик чуть пригнувшись шли к грузовику.

Когда до КамАЗа оставалось всего каких-то десять шагов, Юрьев остановился и, передернув затвор, навел ствол своей «пушки» на лобовое стекло грузовика.

«Ну теперь-то я выстрелю! Теперь-то я обязательно выстрелю!» — подумал он.

Счастливчик, бросив взгляд на товарища, после некоторых раздумий двинулся в обход грузовика. Через пару минут он подошел к Юрьеву и сказал:

— У контейнера сбиты замки. Думаю, он будет топить его здесь, в карьере…

Неожиданно оглушительно взревел мотор грузовика, и Крестовский, вздрогнув, замер от неожиданности: ведь в кабине грузовика до сих пор никого не было видно…

Как и полтора часа назад там, в порту, вспыхнули фары КамАЗа и грузовик весь задрожал, готовый тронуться с места. Юрьев, все это время напряженно ждавший развязки и изо всех сих удерживавший себя на месте как раз против кабины грузовика, наконец увидел его, Хозяина.

Хозяин, вероятно, все это время лежавший на сидении, вдруг возник в кабине КамАЗа. Да-да. Юрьев узнал эти густые светло-русые волосы, черные очки и плащ. Узнал Хозяина и Счастливчик, как завороженный, глядящий на него.

Хозяин искривил губы все той же дьявольской усмешкой: было видно, что эта игра с погоней и смертельным ужасом на лицах преследователей доставляет ему истинное наслаждение.

Грянул выстрел. Волна огненных брызг и дыма ударила в лобовое стекло грузовика, разнося его на тысячи мельчайших осколков. Юрьев отбросил в сторону помповик. Это был последний патрон. Онемевшие Счастливчик и Юрьев сквозь голубоватую дымку пытались разглядеть грузовик, который продолжал содрогаться и оглушительно рычать.

Дымка медленно уплыла в небо; в кабине уже никого не было. Посмотрев друг на друга, они медленно пошли к КамАЗу, но они не успели сделать и двух шагов, потому что в кабине вновь кто-то возник… Нет, это был уже не Хозяин: у этого человека не было черных очков и густых светло-русых волос: у него были коротко остриженные черные волосы и на месте правого глаза была изуродованная пустая глазница.

Это был не Хозяин, это был Марсель. Теперь Юрьев узнал его. «Эта его улыбочка! Как я раньше не догадался! Ведь было же у меня чувство, что он жив, что он здесь, где-то около меня…» — лихорадочно думал Юрьев, пятясь в сторону от грузовика.

По лбу улыбающегося Марселя текла густая кровь. Весь его лоб и скулы были уже залиты ею, а он словно не чувствовал боли, продолжая упиваться спектаклем: все вновь разыгрывалось по его сценарию.

Не обращая никакого внимания на жмущихся к краю бетонной площадки Юрьева и Крестовского, Марсель отпустил сцепление, одновременно до отказа выжал газ. КамАЗ рванулся вперед — точно на «мерседес», за рулем которого сидел окаменевший бородач, с детской улыбкой смотревший на стремительно приближающуюся смерть. Оксана Николаевна, еще имевшая возможность выскочить из автомобиля, взглянув на стиснувшего зубы адмирала, осталась рядом с ним и закрыла глаза, возносясь мольбой высоко в небо, подальше от этой нелепого и жестокого мира…

КамАЗ неминуемо должен был смять лимузин и сбросить его в карьер, придавив ко дну собственной тяжестью.

Спектакль кончился. Развязка уже наступила. Крестовский, округлив от ужаса глаза, смотрел, как огромная машина мчалась на «мерседес», чтобы на его глазах убить ту, чувства к которой уже выросли в нем настолько, чтобы заглушить инстинкт самосохранения. Он вдруг понял, что уже давно готов с радостью отдать за Ксюшу десять, сто своих жизней, если б они у него только были и если б эта плата оказалась достаточной.

Крестовский крикнул что-то невнятное и, не помня себя, бросился наперерез грузовику — прямо под колеса… но в этот момент КамАЗ бросило в сторону. Грузовик, едва задев «мерседес», на полной скорости рухнул в карьер, высокой хрустальной стеной подняв в уже посиневшее небо брызги.

Юрьев с Крестовским одновременно повернули головы направо; там на куче сырой глины стоял Паша Колпинский, держа в руке револьвер, из дула которого сочился легкий дымок.

Все, включая раненого адмирала, выскочили из «мерседеса» на берег карьера.

КамАЗ пускал пузыри. Контейнер уже скрылся под водой. Все ждали, что вот-вот всплывет Марсель, но ничего, кроме огромных пузырей на поверхности не было видно.

— Кажется, попал, — сказал подошедший к компании Паша, глядя на воду. — И выстрелил-то навскидку! Надо же, с такого расстояния!

— Как ты здесь оказался? — спросил Пашу Счастливчик, не отрывая глаз от водоема. — В самый последний момент. Если б не ты… — Тревога не покидала Крестовского: во-первых, злодей мог еще в любую секунду вынырнуть, чтобы все с той же улыбочкой, уже на пороге собственной гибели, торжествовать и праздновать победу, а во-вторых… А во-вторых, то страшное, что он всеми силами, смертельно рискуя и не жалея жизни, пытался эти сумасшедшие дни как-то предотвратить, все же произошло. Свершилось. Мутаген вошел в воду, как смертельный вирус в кровь. Да, можно было еще пытаться что-нибудь сделать: организовывать какие-то мероприятия по предотвращению распространения мутагена, но Юрьев-то прекрасно знал, что катастрофа уже произошла, что сотни, тысячи километров площадей вокруг города да и сам Питер через месяцы, а может, недели неизбежно станут мертвой пустыней. Уже сейчас, пока они стояли здесь, над карьером, грунтовые воды начали свою работу, все шире и дальше разнося смерть…

— Смотрите, смотрите! — прервал тяжелые думы Крестовского Ксюшин крик.

Из бурых глубин карьера в перламутровом воздушном пузыре вдруг всплыл на поверхность двухметровый белый медведь с раскрытой пастью, смотревший в небо остекленевшими глазами. Тут все повернулись к Юрьеву, потому что он протяжно вскрикнул и попятился назад. не сводя глаз с медведя…

Маленькая людоедка вышла из машины. Сорвав только часть своей злобы на испуганно молчавшем всю дорогу шофере, она решительно и нервно направилась к курсантам, оживленно беседовавшим в сквере на скамейке.

— Почему я должна вас искать! — взорвалась она, смотря на их изумленные лица и ощущая внутри рвущейся по швам души своей что-то злобное и сладостно-мстительное. — Живо на разгрузку, бегом!

Курсанты с вытянувшимися лицами смотрели на людоедку. Не найдя никаких слов в свое оправдание, они встали и направились к контейнеру.

— И попробуйте мне только мебель поцарапать! Тогда уж я приложу все свои силы, чтобы ваши начальнички устроили вам сладкую жизнь!

Вы у меня из гальюнов вылезать не будете, уж я постараюсь!

Один из возмущенных курсантов хотел что-то ответить сверкавшей сумасшедшими глазами сумасбродке, но товарищ остановил его и от греха подальше утянул за собой к контейнеру: и правильно сделал. Скажи молодой человек сейчас хоть слово в ответ этой чокнутой бабе, она бы дикой кошкой прыгнула ему на грудь и загрызла б как пить дать, мща ему, несчастному, за все: за рухнувшие разом розовые мечты о высших сферах, за отставку мужа, за его отвратительную, погубившую ее прямолинейность…

— Дайте нам, пожалуйста, ключи от контейнера, — сказал один из курсантов деревянным голосом.

— Ключи тебе?! — возопила адмиральша, едва сдерживая себя и даже закрыв глаза, чтобы только не впиться в горло этому наглецу. — А это ты видел? — Она мгновенно соорудила своими маленькими пальцами внушительную фигу и ткнула ею снизу в нос курсанту, в изумлении вскинувшему к самому темени свои густые черные брови. — У вашего чертова адмирала ключи! У этого гнусного негодяя! — закричала она… и вдруг зарыдала, истекая целым водопадом горячих слез обиды, копившихся в ней эти полтора месяца после мужниной отставки. — Сбивайте замки, — только и сумела она выдавить из себя напоследок.

Плача навзрыд и при этом сладко страдая, она, то и дело падая грудью на перила и заламывая руки как героиня немого кино, медленно-медленно поднялась по лестнице в свою пустую квартиру и села посреди комнаты на табурет умирать.

«Сейчас они начнут вносить его пыльное барахло — эти ужасные кости и рога, и я умру. Сейчас втащат этого гадкого вонючего медведя, и у меня не выдержит сердце. Да-, оно разорвется, как только эти мальчики (Ах, им-то, молодым, что! У них, счастливых, еще все впереди!) внесут сюда эти гнусные резные табуретки с выжженными на них ее придурковатым адмиралом цветочками. О, подлец, подлец! Всю жизнь мою загубил он этим Заполярьем, этими невыносимыми снегами и вьюгами!»

— Куда заносить? — Услышала людоедка робкий голос одного из курсантов.

Нет, сил отвечать у нее уже не было, и она, лишь махнув рукой — а, мол, куда хотите, — вновь неудержимо зарыдала. Она рыдала, размазывая краску по лицу и уже ничего перед собой не видя, а они все несли и несли, со скрипом громоздили одно на другое… Вот уже топот сапог и натужное кряхтение стало доноситься из соседней комнаты: там опять что двигали, тяжело опускали на пол и со звоном переставляли… Во всем этом движении и гулком тяжелом звуке опускаемых на пол вещей было что-то нереальное, выдуманное и потому подозрительное.

Выплакав почти до дна все свои горькие обиды и боль унижения, людоедка тыльной стороной ладони стерла с лица влагу и раскрыла красные с распухшими веками глаза.

Великолепный итальянский гарнитур, которым людоедка когда-то восхищалась, листая иностранный журнал, огромная коробка с импортным телевизооом «Самсунг», коробки с видеомагнитофоном, стереосистемой, полупрозрачные упаковки с дорогими костюмами, норковая шуба и горностаевый полушубок, пожалуй, несколько великоватый для нее, хрустальная люстра из дворца — да-да, непременно из дворца, потому что только в Эрмитаже или в Лувре монарху и его близким могла позволить себе светить такая красота…

— Петенька, Петенька, — беззвучно шептали ее прыгающие губы, пока она, широко распахнув свои черные глаза, с сумасшедшей улыбкой переходила из одной комнаты в другую и обратно и все никак не могла насладиться этим блистающим великолепием, никак не могла остановиться. — Петенька, милый мой, дорогой. Кормилец ты мой, утешение ты мое…

Когда курсанты, завершив погрузку, отправились к себе в казарму, один из них, тот самый, который собирался было заступиться за себя и товарищей там, в сквере, качая головой, сказал:

— Эх, а я-то думал, адмирал — человек! А он — как все…

— Что как все? — спросил его товарищ. — Ворует, как все?

Юрьев увидел белого медведя — того самого, который до сих пор преследовал и мучил его во сне. Нет, конечно, тот, что был во сне, иной раз выглядел, как человек… Но Юрьев почему-то был уверен в том, что это именно его ночной преследователь, уже измучивший его. Странно было и то, что медведь всплыл как раз в том месте, где только что утонул Марсель — этот шекспировский злодей с тонкой улыбкой и дьявольски изощренным умом.

— Во, и табуретки здесь! — хрипло произнес адмирал, как и все остальные, до сих пор честно изображавший по-гоголевски немую сцену. — Резные!

Счастливчик тем временем усиленно тер затылок и удивленно смотрел то на резные табуретки, то на адмирала, подобно Счастливчику, чесавшего свое уже порядком облысевшее темя.

— Что вы хотите этим сказать, адмирал? — спросил Петенька подскакивая к адмиралу и чувствуя всеми своими нервными окончаниями, что вот-вот проснется и весь этот кошмар с мутагеном и грядущим Концом света рассеется с первыми лучами солнца, как дым.

— Ничего не хочу. Просто это мои табуретки.

— Как это ваши табуретки?

— А вот так: сам выжигал на них эти лютики.

— А медведь? — слабея всеми членами, тихо спросил Юрьев красного от возбуждения адмирала.

— И медведь мой. Чучело. Мичман один сделал в подарок на юбилей.

— Так, может, и контейнер тогда ваш? — тихо-тихо спросил Петенька, все еще боясь упустить такую удачу, такой счастливый случай, избавляющий человечество от скоропостижной и мучительной смерти.

— Выходит, мой… Погоди, парень. Там у меня еще кое-что плавучее было. — В этот момент на поверхность выскочили несколько оранжевых шаров. — О! Теперь точно мой!

— А что это, командир? — спросил Счастливчик, все шире улыбаясь своим щербатым ртом и шалея от радости, вдруг вплотную подступившей к его сердцу, совсем уже было впавшему в тяжкое уныние.

— Что-что… Буйки, паря. Не рыбак ты, парень, — сказал адмирал, глядя на щербатого Петеньку и сдержанно улыбаясь.

— Точно, дядя, не рыбак. Я просто очкарик! — Петенька подошел к Оксане Николаевне, до сих пор тихо стоявшей у водоема, и неожиданно крепко обнял ее. Ксюша, как хорошо! — сказал он, закрыв глаза.

— Где твои очки, Крестовский? — тихо прошептала Ксюша.

Петенька вытащил из кармана свои велосипеды и надел их.

— Теперь я вижу, что мир прекрасен! — сказал он и повернулся к Паше Колпинскому, о чем-то тихо беседовавшему с Юрьевым. — Ну, поделись с народом, спаситель, как ты здесь оказался?

— Как оказался… Я и сам не знаю. Ночью проснулся: чувствую кто-то сказал мне «Паша» и за плечо тронул. Вокруг — никого. Рядом только жена тихо дышит. Я опять лег, но заснуть не могу: все мысли какие-то страшные в голову лезут, все вертится в голове этот Красный Бор. Встал, оделся, вышел из дома. Тишина. Думаю, а что это я машину на стоянку не отогнал? Ну и поехал на стоянку… а приехал сюда. Шум двигателя услышал, и сам не знаю почему, побежал. Как раз успел: гляжу — Толик выстрелил и этот КамАЗ вдруг поехал… Я ведь и стрелять не хотел: не помню, как «пушка» в руке оказалась. Нет, не я его застрелил, кто-то через меня это сделал. Я бы не попал, — закончил сбивчивый рассказ Паша. — Ладно, вы меня не видели, я вас тоже. Поеду домой досыпать. Запомни, Петя, если что — у меня алиби: я всю ночь дома с женой спал, — сказал Паша и пошел куда-то в сторону дороги.

— Спасибо, Павлик! — крикнула ему вдогонку Оксана Николаевна.

— Не за что, — сказал Паша, обернувшись, — это моя работа. Ведь я же охранник!

— Не охранник, а хранитель. — Оксана Николаевна еще долго смотрела в ту сторону, куда ушел Паша Колпинский.

— Все, теперь — в порт! — скомандовал Крестовский. — На всякий случай поспешим.

— Теперь-то зачем спешить? — спросил Юрьев, ощущая в себе невероятную легкость.

— Все может быть. Как бы кто-нибудь еще не возжелал устроить нам всем Хиросиму или последний день Помпеи…

На заднем сидении спали, а бородач всю дорогу рассказывал о себе Счастливчику.

— Я ведь режиссер, а в прошлом литератор… Знаете, — он то и дело поворачивался к сосредоточенно борющемуся со сном Петеньке, словно проверяя, не спит ли тот, и улыбался, — то, что я делал прежде — такая ерунда, что даже говорить об этом стыдно. Я был мертв, то есть мне кажется, что я и не жил вовсе, хотя все в жизни имел… Но сегодня ночью я заново родился, родился тогда, когда этот КамАЗ поехал на меня, как раз в тот момент, когда понял, что меня сейчас не станет. И, знаете, мне не было страшно… Потом, когда все кончилось, я подумал, что смерть была явлена мне, чтобы я наконец родился. И вот теперь я родился. Я не хочу больше снимать кино, потому что кино — это иллюзия, за которой прячутся от жизни… А я хочу жить… — Он вновь посмотрел на Счастливчика, глаза которого уже затуманились смертельной усталостью. — Буду ли я теперь снимать кино? Нет, наверное, не буду. Хватит играть, хватит имитировать, все: надо жить! А, как вы считаете? — Бородач бросил беглый взгляд на Крестовского, который, открыв щербатый рот, спал как убитый.

Распрощавшись с бородачом у ворот порта, компания, за исключением адмирала, который проковылял в порт через проходную, кинулась к уже испытанной лазейке.

В пакгауз разгружалось какое-то судно. Несколько десятков морских контейнеров уже занимало его еще ночью пустовавшие площади.

Крестовский смотрел на контейнеры и все думал, как им теперь обнаружить тот самый, с мутагеном. Разгрузкой руководил один из портовых чиновников, тот самый, который помогал людоедке…

— Нам бы контейнер забрать. — Подошел к чиновнику Счастливчик.

— Кому это вам? — строго спросил чинов ник.

— Нам, адмиралу.

— А вы кто?

— Я-то? Грузчик, — ответил Петенька, нагловато глядя строгому чиновнику в глаза.

— А ну-ка, грузчик, живо за ворота!

— Это почему?

— А потому что сейчас милицию вызову, — сказал чиновник и схватил Счастливчика за рукав рубашки.

— Что у вас здесь? Отпустите его, это мой человек! — сказал подоспевший на подмогу адмирал. — Где мой контейнер?

— Ваша жена домой увезла! Кстати она здесь, ищет вас. Плачет! — сказал чиновник почти на ухо адмиралу. — Ей сообщили, что вас кто-то ранил и она приехала.

— Скорей, где она? — крикнул адмирал.

— Да вот же она!

Маленькая людоедка бежала навстречу адмиралу. Адмирал хотел что-то сказать, прежде чем людоедка приблизится к нему на расстояние вытянутой руки, но не успел: людоедка всплеснув руками, обняла его и зарыдала на истерзанной адмиральской груди.

— Ты что плачешь? — осторожно отстранил ее от себя адмирал. — Что случилось?

— Я думала, тебя убили, Петенька! Слава Богу, ты жив. Ах, у тебя везде кровь!

Потрясенный такой встречей адмирал, сильно волнуясь, спросил свою людоедку:

— Ну, где контейнер?

— Не знаю.

— Как не знаешь? — испугался адмирал, а Счастливчик округлил глаза.

— Увезли куда-то. Мальчики-курсанты разгрузили его, а потом шофер уехал…

— Куда разгрузили? — почти закричал Счастливчик, блеснув стекляшками велосипедов. Сзади к нему подошел бич и остановился, заинтересованно слушая.

— Петя, это кто? — спросила людоедка мужа, показывая на Счастливчика. — Что ему надо?

Он со мной. Грузчик Ну? — холодея, сказал адмирал и повторил вопрос Счастливчика. — Куда разгрузили?

— Как куда? В квартиру, конечно. Спасибо, тебе, дорогой мой адмирал…

— За что спасибо??? — заревел адмирал, хватаясь за Счастливчика, который, в свою очередь вцепился в адмирала и зажмурил глаза.

— Как за что? За итальянский гарнитур, конечно, за шубы, за телевизор с магнитофоном, за люстру из дворца, за все за все… И еще за то, что не обманул меня, милый…

— А порошок… где? — еле слышно пролепетал Крестовский, а бич, решительно развернувшись, пошел от них прочь, спрятав руки в карманы.

— Какой порошок, — людоедка растерянно посмотрела на мужа, — стиральный? Нет, не было. А что, должен был быть? Надеюсь, импортный порошок? Ну и сколько килограммов? — глазах людоедки вновь по-туземски заиграли языки пламени, а на острых скулах проступил лихорадочный румянец.

А Счастливчик с адмиралом лишь молча ловили раскрытыми ртами воздух, по-идиотски тараща глаза. Причем Крестовский без зазрения совести «козырял» своими зияющими под верхней губой пустотами…

«А где же контейнер с мутагеном? — ломал себе голову обескураженный „показаниями“ людоедки Счастливчик. — Один — с костями и табуретками адмирала утонул в карьере, другой — с барахлом „доброго доктора“ — уплыл за кордон, третий — по словам адмирала, а также по моим прикидкам — с мутагеном должен был отправиться к адмиралу на квартиру. Но если там нет порошка, то где же он???»

Растерянный Счастливчик вместе с недоумевающим Юрьевым и возбужденным адмиралом, в горячке последних событий забывшим о своих боевых ранах, подошли к бичу, тихо беседовавшему с той самой красивой женщиной, спутницей владельца «мерседеса».

— Простите нас. Хмурое Утро, можно вас? — обратился к бичу Юрьев.

Бич повернулся и, окинув глазами компанию, сказал женщине:

— Извини, Катя. Все живы? Все целы?

— Все, все…

— А его… вы не догнали? — осторожно спросил бич.

— Догнали.

— Догнали??? — Бич замер.

— Успокойся, Ваня, его больше нет, — сказал адмирал.

— Значит… — начал бич, радостно переводя глаза с адмирала на Юрьева и с Юрьева на Крестовского.

— Да, Ваня, да… Ты вот что нам скажи, сколько контейнеров было здесь вчера вечером? — спросил адмирал.

— Два, — ответил бич.

— А третий, третий где? — крикнули Юрьев и Счастливчик в один голос. — Их ведь всего три было, так?

— Третий еще днем отплыл на иностранном судне, — отвечал бич.

— Да, верно, с Ленькиным барахлом, — нахмурил лоб адмирал.

— Нет, — сказал, опуская глаза, бич, — не с барахлом.

— Что там было??? — хором возопила компания.

— Какая-то отрава, которую те самые господа, что чуть не укокошили Петра Алексеевича, хотели здесь у нас в землю зарыть, ну и отравить все и вся… Насколько опасен этот порошок я из их разговора понял. К счастью, они не видели меня там за ящиками. Знаете, то, что они хотели сделать, то зло, которое они готовили, — выше человеческих сил… Что я мог сделать? Остановить этих людей было не в моей власти, ведь я совсем не герой. Но изменить ход событий я все же мог. Ведь не зря же именно я оказался там в нужный момент?! Да. это было мое дело. И я отправил ядовитый порошок туда, откуда его привезли. — Бич продолжал свой рассказ под гробовое молчание компании. — Вы, наверное, хотели бы узнать как мне это удалось?.. — Хмурое Утро улыбнулся. — Довольно просто: с помощью малярной кисти и краски. Мне даже не пришлось ничего выдумывать. Пришли рабочие красить тот контейнер, который нужно было грузить на судно. Естественно, расплачивались с ними заранее и спиртным. Ну, и, как водится, решили ребята перед работой принять для разгона. А как приняли, то где уж там остановиться! Разгонялись, пока все не выпили и не попадали спать. Пришлось мне красить. Только выкрасил я контейнер с порошком вместо контейнера с барахлом… Потом таможня и пограничники, которых заранее подкупили, все быстро оформили. А сам контейнер после покраски даже не досматривался… Да, и еще… Петр Алексеевич, вы уж меня извините, но я, зная, что жена вас растерзает, как только увидит, что именно вы привезли ей с архипелага, поменял номера оставшихся контейнеров, перекрасил их… Ведь тому солидному господину — Лене, так кажется? — теперь-то все равно. С ним за этот порошок там, за кордоном, сполна расплатятся… Ну и вот, значит, ваша жена увезла контейнер с барахлом, а контейнер с рогами и копытами, соответственно, увез Марсель. Тот молодой человек, что был с вами на архипелаге, верно? — Бич посмотрел на Юрьева.

Юрьев утвердительно кивнул головой, а Счастливчик, сняв велосипеды, принялся усиленно протирать нисколько не запотевшие стекла…

Адмирал, хлопнув бича по плечу, пошел к своей людоедке и стал уговаривать ее вернуться домой, благо, уже пошли автобусы.

На деревянном ящике у стены пакгауза, крепко обхватив свои озябшие плечи, сидела смертельно уставшая от всех этих погонь и перестрелок Оксана Николаевна. Действительность ее больше нисколько не интересовала. Измученная тревогами и опасностями двух последних дней душа ее была уже не в силах вместить еще хоть что-то, кроме спасительного сна. Нервы ее исчерпали свой ресурс и, надсадно звеня в мозгу на однообразно высокой ноте, в любой момент грозили оборваться. Поэтому она лишь тупо смотрела перед собой и что-то неслышно шептала.

— Ну мне пора, — сказал Хмурое Утро, поднимая с земли свой вещевой мешок, сейчас последнее судно отходит на архипелаг. Как бы не опоздать… Петр Алексеевич! — крикнул он. Вы уж попросите за меня, если они откажутся взять меня с собой.

— Пусть только попробуют не взять! — твердо сказал адмирал. — Да, Ваня, ты там, на архипелаге, дачу-то мою помнишь?

— За Тайнинским озером?

— Да. Вот тебе все ключи от нее: тут и от входной двери, и от погреба, и от комнат, и, главное, от несгораемого шкафа. В нем план дачи и подземных складов со всеми дверными кодами и шифрами. Живи, Ваня, там тебе всего-и жратвы и питья — лет на триста хватит. Живи, брат, и спасибо за все…

Поблагодарив адмирала, бич торопливо пошел к судну. Рядом, едва поспевая за ним, шла Катя.

— Я поплыву с тобой, — быстро говорила она. — Ты меня возьмешь. Хмурое Утро?

— Ты действительно этого хочешь? Катя, там ведь только тундра и небо, и еще белые медведи.

— Дорогой мой индеец, я сейчас готова с тобой ехать на край света!

— А это и есть край света… Это сейчас ты готова, а потом тебе расхочется, да будет поздно. Это последнее судно. Последнее. Обратно оно не пойдет…

— А матросы?

— Они улетят транспортным рейсом. Их там борт дожидается.

— Все равно я поеду с тобой. Хмурое Утро. Там ведь не нужны паспорт и прописка?

— Не нужны. Там нужно нечто другое… Нет, ты не сможешь, Катя…

— Что я не смогу?

— Отказаться от этой твоей жизни, от мира, наконец.

— Возьми меня, последний из могикан, возьми! Я откажусь… постараюсь отказаться…

Они подошли к судну, на палубе которого два матроса крепили веревками бочки.

— Я к вам! — крикнул им Хмурое Утро. — Возьмете на архипелаг?

— Давай, Хмурое Утро, давай! Поднимайся к нам! Эта девушка с тобой??? Вот это да! Ай да бичара! Девушка, вы действительно хотите плыть с этим чокнутым? Там ведь одни собаки да медведи остались! — во все горло орали веселые матросы.

— Ну, Катя, давай прощаться… Не надо настаивать, — сказал Хмурое Утро, с грустью глядя на женщину. — Ты там действительно не сможешь жить, даже в адмиральской даче не сможешь.

— А что же ты едешь? Разве ты сможешь? Разве тебе там легко будет?

— Не легко… Но здесь, Катюша, мне будет просто невыносимо. Я уже разучился лукавить и еще хочу разучиться говорить.

— Говорить? Почему? Зачем??? — воскликнула она. — Ты же человек, ты ведь не собака. Тебе не нравится город? Хорошо, поедем в деревню ко мне под Тулу: станем заниматься землей, вести хозяйство. Если не хочешь говорить, не будем общаться даже с соседями. Если хочешь, все будет по-твоему!

— Нет, все это уже было. В литературе, в театре. Не хочу больше театра. Больше ничего фальшивого не хочу. Катя, ты ведь даже себе не представляешь, как мне там будет трудно. Да, очень трудно, и все же мне там будет легче, чем здесь. Там я по крайней мере не умру. Ты понимаешь, я не о физической смерти говорю.

— Так ты, Ваня, в монастырь собрался… Понятно, — горько усмехнулась она. Тут я действительно тебе не пара…

— Не в этом дело. Не в суете мирской и даже не в этой ежедневной гонке с препятствиями. Ты сейчас очень хочешь поехать со мной, но это не осознанный выбор твоего сердца, а сиюминутный порыв души… Все, оставим эту тему.

Ты не будешь там жить, не захочешь. Мне понадобилось несколько лет голодать и мерзнуть там, в тундре, чтобы оторваться от всего этого. И тебе понадобится не меньше… Пойми, Катенька, чтобы наконец когда-нибудь увидеть небо, мало одного желания. Прости, что говорю, как поэт, но чтобы увидеть небо, нужно перестать «видеть» землю. Да, я добровольно и навсегда отрекаюсь от себя, поэта Третьякова, чтобы сделаться бичом Хмурое Утро — невидимой песчинкой среди Ледовитого океана, живущей вместе с бесстрастным небом. Да, именно так, вместе с небом… Видишь, никак не могу разучиться говорить красиво.

— «Мысль изреченная есть ложь» — так, последний из могикан?

— Верно. — Бич порывисто обнял Катю и, решительно повернувшись, стал подниматься по трапу.

Матросы уже поймали швартовые концы, и вахтенный штурман в рулевой рубке начал свой маневр. Судно тяжело, словно нехотя, отвалило от причала сначала носом, потом кормой и начало медленно разворачиваться в сторону фарватера.

Бич стоял на корме и, подняв на прощание Руку, улыбался. Юрьев вместе с молчаливым Счастливчиком, красивая заплаканная Катя, глубоко задумавшийся о чем-то своем адмирал застыли на причале, словно в почетном карауле, провожая этого странного и непостижимого, но чем-то очень притягательного безумца конца двадцатого века с индейской кличкой Хмурое Утро.

— Эй, дядя Петя! — вдруг громко крикнул с кормы бодрым голосом Хмурое Утро. — Лови!

Адмирал очнулся от своих тяжелых дум и увидел, что бич, неожиданно сильно размахнувшись, бросил им что-то на причал. Это «что-то» поймал Счастливчик у себя над головой. Разжав руку, он улыбнулся и протянул адмиралу связку ключей:

— Держите, адмирал. Похоже, этот робинзон совсем не хочет жить еще триста лет!

— Эх ты, Ваня-Ваня! — покачал головой адмирал, пряча связку в карман. — Не понимаю я тебя, не понимаю, — глядя на бича, тихо бурчал он себе под нос. — Ну, уедешь ты отсюда, ну загнешься там от какой-нибудь простуды или медведь заломает, и что? А здесь-то, здесь, в этом бардаке, кто жить будет? Здесь и так уже людей почти не осталось…

У ворот проходной грустную компанию встретил бородатый владелец «мерседеса». С робкой улыбкой он посмотрел на заплаканную Катю, но ничего не сказал ей, не решился.

На заднем сидении «мерседеса», по-ребячьи подобрав под себя ноги, спала Оксана Николаевна. Ни лице ее блуждала блаженная улыбка.

— Ну поехали? — шепотом спросил бородач компанию.

Счастливчик в Юрьев вышли из автомобиля вместе.

— Ты звонить домой будешь? — спросил Крестовский приятеля.

— Нет, не буду. Ирина уже привыкла к моим ночным «дежурствам».

— А как сын? Как Игорь, дома сидит?

— Скажешь тоже. Парень опять в загуле с дружками своими… С него, брат, все — как с гуся вода. — Юрьев тяжело вздохнул. — Ладно, думаю теперь наконец-то без кошмаров спать буду. А то ведь каждую ночь медведь за мной бегал… Знаешь, Крестовский, когда Марсель утонул, медвежье чучело совсем не случайно всплыло в карьере. Всплыло, потому что все, кончился кошмар: материализовался в виде чучела там, в Красном Бору. У меня ведь тогда сразу гора с плеч свалилась: легко стало, радостно, словно сто грамм за борщем опрокинул!

— Как у тебя с этим делом? — Счастливчик выразительно щелкнул пальцем себя по горлу. — Борешься?

— Да нет. Не тянет что-то. Одни воспоминания остались. Вот ведь не зря мне тогда слепая в церкви сказала, что пить больше не буду…

— Послушай, Толя, а ты ощущаешь, что все кончилось? Я что-то ничего не чувствую. Никакого ликования. Вот думал, сделаю это дело, и по траве от радости кататься буду да Оксану целовать. А теперь что-то не хочется…

— Оксану целовать или по траве кататься?

— Не надо. Юрьев, эта девушка…

— Ну-ну, шучу… Просто мы слишком долго этого желали, Петенька, вот и перегорели. Да и мы ли это сделали? — Юрьев остановился и посмотрел на Счастливчика.

— Верно. — Крестовский грустно улыбнулся. — Мы только бегали, дрались, по пять раз на дню прощаясь с жизнью, бились, словно волны морские о скалы, — вон у меня вся голова в шишках да ребра небось сломаны, — а он, романтик этот с индейским именем, все сам сделал, не сходя с места сделал. Сделал и уехал на край света… Нет, я так не могу. А как же фанфары? Сняв свои многострадальные велосипеды, Крестовский принялся усиленно протирать стекла очков, не глядя на Юрьева. — Разве возможно простому человеку спасти человечество и при этом убежать от законных почестей? Покажи мне, в каком месте человеческой души находится эта сила — отказаться от лаврового венка? Отказаться от славы мира, чтобы навеки остаться в тайне? Нет уж, увольте! Я так не могу, не умею, не хочу! Ты меня понимаешь, Толя?

— Понимаю, Петенька, понимаю. Ты — другой: земной, мирской, вещественный, что ли… А он — нездешний. Он пришел и ушел. Я думаю, что и пришел-то он сюда лишь для того, чтобы это сделать, потому что никто из здешних, мирских, не сделал бы этого.

— Чего этого? — глухо спросил, не поднимая глаз, Счастливчик.

— Спасти нас: тебя, меня, Оксану, адмирала — всех нас от этого Марселя. Марсель ведь и не человек был…

— Ну ты загнул. Толя. А кто ж он тогда был?

— Не знаю, не знаю… Хмурое Утро сказал — оборотень… Ладно, не переживай так, дорогой Петенька. — Юрьев обнял приятеля за плечи. — Будут для тебя еще фанфары. Ты ведь пока их не услышишь, в покое этот мир не оставишь! Я же тебя знаю…

Блондин сидел на скамейке в «аквариуме» аэропорта и, низко опустив голову, ждал решения своей судьбы.

«И зачем я только взял с собой этого барана, этого „акробата“ хренова, думал он с тоской. — Надо было лететь одному. А теперь и бабки пропали и „век воли не видать“. Ну зачем я только взял этого шизонутого Болека?! Пусть бы он загорал себе в гостинице. Надо было остальные билеты сдать и драпать в одиночку. Корейца и Лелика все равно взяли менты, а Ласковый в реанимации: говорят, на волоске висит, в любую минуту может копыта отбросить. Ну и ладно, что отбросит, ну и хорошо, ну и слава Богу… А этот Болек трахнутый все испортил. И кто же знал, что у него в натуре крыша поехала, что ему взбредет угонять самолет на Канарские острова?!»

Когда Блондин вернулся из травмпункта и не нашел в номере никого из братвы, кроме храпящего Болека, он, посвященный в планы Ласкового, направился в больницу, чтобы поторопить братву. Но у дверей больницы неожиданно для себя сначала увидел милицию, а затем Корейца и Лелика в наручниках, садящихся в милицейский УАЗик. О судьбе Ласкового он узнал от испуганной санитарки сразу после отъезда стражей порядка в отделение милиции.

После этого Блондин, задыхаясь, помчался в гостиницу. Там он растолкал невменяемого Болека и, натянув на него какую-то одежду, повез в аэропорт. Они успели в самый последний момент. Посадка уже закончилась. Но их все же пропустили в салон Блондин, у которого возле носа были наложены швы, умолил сердобольную дежурную пустить их домой лечиться…

Но лучше бы не пускали, потому что когда самолет уже набрал высоту, Болек вдруг поднялся со своего места — Блондин-то думал в туалет! — и, подойдя к бортпроводнику Гале, разливавшей лимонад возле кабины пилотов, сказал, бегая своими мутными глазами, чтобы Гагарин с Титовым сейчас же брали курс на Канарские острова, потому что там очень хорошо, иначе он, Болек, взорвет этот хренов самолет, ведь у него в руке бомба! Болек при этом показал Гале свой огромный кулак, вероятно, и являвшийся, по его разумению, бомбой. Галя сначала смертельно испугалась, но, увидев бегающие глаза террориста и его идиотскую улыбку, поняла, что клиент не в себе. Она попросила подождать ее тут и скрылась за дверью в кабине пилотов. Блондин при этом только всплеснул руками и спрятался за спинку кресла. Минуты через две к Болеку вышел второй пилот и, мрачно окинув взглядом салон, позвал Болека за занавеску — уточнить предстоящий маршрут.

Примерно через секунду после того, как «акробат» шагнул за синенькую шторку, там что-то довольно громко хрустнуло, а потом гулко шмякнулось об пол. Вскочивший на ноги и замерший в проходе Блондин увидел только бритое темя боевого товарища, упокоившегося на ковровой дорожке…

Естественно, что взяли их прямо в аэропорту Пулково у трапа. Вернее, взяли только его, Блондина, как сообщника террориста. Самого же террориста санитары вынесли на носилках. Удар второго пилота — стодвадцатикилограммового человека с квадратной челюстью — превзошел запас прочности Беликова здоровья и, по всей вероятности, явился последней каплей, переполнившей чашу терпения Всевышнего.

Прямо из аэропорта Болека повезли в нервно-паралитическое отделение ближайшей больницы, заботливо стирая с улыбающихся губ его густую слюну куском марли. Болек потерял свой и без того весьма скудный дар речи и стал капризен, как младенец.

Судьбу же Блондина еще решали, и хотя по всему было видно, что к теракту он непричастен, начальники чего-то там тянули и секретничали, нагнетая обстановку. И Блондин готовился к самому страшному: было похоже на то, что законники собрались устроить показательный процесс над угонщиками-террористами, где в качестве главного злоумышленника и руководителя преступной банды должен был выступать именно он — Блондин…

Рядом с Блондином маялся на скамейке полупьяный мужик с липкими волосами вокруг ранней лысины и кровавым носом, распухшим до размеров клоунского. Мужик скрипел зубами, рычал и материл этот собачий Питер со всеми его «телками», «швабрами» и «морковками».

— Довели! Без носа оставили! — хрипел он. — Всех бы передавил! И зачем я только домой не полетел, зачем на эту «телку» позарился! Слышь, парень, обратился он к Блондину, она мне говорит, что я на американского артиста похож, что у нее хата пустая и любовь. Понял, да? Хата пустая и тепла нет! Ух, задушил бы, если б только встретил ее еще раз.

— А здесь-то что ты делаешь? — думая о своем, равнодушно спросил сокамерника Блондин.

— Здесь-то? А-а! — махнул лысоватый рукой. — Да «телку» одну в темный угол потащил, а она, дура, в слезы. Че плакать-то, дело ж нехитрое! Только вот не успел попользоваться…

— А что так?

— Только я к ней свою морду лица приблизил и расслабился, она тут же меня зубами за нос и хватила, как жучка какая-то… Убил бы! Собственными руками передавил бы всех этих баб!

Бабка Авдотья огородами прибежала к своей племяннице Нюське. Она рассказала, что вечером из леса вышел какой-то приличный человек в слегка потрепанном костюме и нерешительно постучался в окно ее избы. Приличный человек, по всему видать, ответственный умственный работник, попросился пожить у бабки с недельку, а, может, и до весны. Бабка впустила было постояльца, но когда узнала, что у того денег только на мешок картошки, передумала. «Раз у него нет денег, то пускал тогда на Нюське женится и живет с ней бесплатно!» — мудро решила она.

Напряженно выслушав бабку Авдотью, тридцативосьмилетняя Нюська немедленно помчалась все тем же путем — через огороды смотреть жениха. Жених действительно оказался приличным человеком, только очень маленьким. Но зато он был в штанах, и на щеках у него пробивалась густая щетина.

— Вы водки много пьете? — мрачно спросила невеста жениха.

— Простите, совсем не пью, — тоненьким голосом сказал Михаил Семенович, робко улыбаясь.

— Пойдемте. Будете жить у меня, — сказала Нюся и, круто развернувшись, пошла в свой дом, вся трепеща от нечаянного счастья.

Михаил Семенович покорно, как овца на заклание, пошел за своей новой хозяйкой, которая, судя по ширине плеч, всю свою жизнь занималась земледелием.

— Простите, а молочка у вас не найдется? — все так же робко улыбаясь, спросил Михаил Семенович суровую Нюсину спину.

— Целую кринку дам. А вы водку правда не пьете?

— Капли в рот не беру!

— Слава Богу! Вот ведь бывают же на свете люди.

Земля уже исчезла с горизонта. Всюду вокруг судна тяжело вздымались свинцового отлива волны, увенчанные белыми барашками, которые то и дело срывал вдруг налетавший ветер и нес, нес куда-то вдаль, рассеивая шипучую пену в искристую пыль.

Качка еще не ощущалась, но монотонно серо небо впереди по курсу не сулило ничего, кроме хорошего шторма.

Хмурое Утро стоял на полубаке и читал книгу. Но мысли его рассеивались и все врем возвращались к событиям минувших дней.

Как только город скрылся из поля зрение Хмурому Утру сразу стало легко и радостно. О вдруг понял, что обязательно должен был вернуться сюда, в Питер, чтобы попрощаться с ним уже навсегда, и еще, чтобы сделать то, что о сделал… Свою миссию он выполнил, совершил то, что мог и должен был совершить, к чем был призван. И теперь та великая сила, которая властно направила бича в мир, направила, что бы предотвратить его, мира, гибель, вновь возвращала его себе туда, к пасущимся стадам северных оленей, к белым медведям и охотничьим времянкам, туда, на безгрешные просторы суровой тундры, уже целую вечность бесстрастно лежащей под бездонным хрустальным куполом неба…

«…Сердце чистое а. твори во мне. Боже, и дух правый обнови в утробе моей. Не отвергни меня от лица Твоего и Духа Твоего Святого не отними от мет Возврати мне радость спасения Твоего и Духом Владычественным утверди меня. Научи беззаконных путям Твоим, и нечестивые к тебе обратятся. Избавь меня от кровей. Боже, Боже спасения моего, и язык мой восхвалит правд твою…» — вдруг вчитался Хмурое Утро свои любимые строки.

Странно, но он опять читал пятидесятый псалом.

Content

Вячеслав Барковский, Евгений Покровский
РУССКИЙ ТРАНЗИТ 2

Часть I

Часть II