К. У. Гортнер

Принцесса Ватикана. Роман о Лукреции Борджиа

© Г. Крылов, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

В память о Париже

Desidero vobis omnem diem.

Каждый день я тоскую без тебя.

Se gli uomini sapessino le ragioni della paura mia, capir potrebbero il mio dolor.

Lucrezia Borgia

Если бы люди знали причину моих страхов, они бы поняли мою душевную боль.

Лукреция Борджиа

1506

«Бесчестье – всего лишь прихоть судьбы».

Так говорил мой отец. Он произносил эти слова насмешливо, в обычной своей беззаботной манере, поводя мясистой рукой, где на пальце красовался папский перстень Рыбака[1]. Словно показывая, что может одним щелчком развеять ядовитое облако обвинений, прилепившееся к нам, колючий шепоток о наших пороках, духовном разложении и разврате.

Прежде я верила ему. Я верила, будто он знает все.

Теперь-то я поумнела.

А как иначе объяснить тот кошмар, который мы оставляем после себя: погубленные жизни, принесенная в жертву невинность, пролитая кровь? Как иначе объяснить неожиданный поворот моей собственной судьбы, обрекающей меня вечно бродить по лабиринту безжалостных козней семьи?

Других объяснений быть не может. Бесчестье – не прихоть судьбы. Оно – яд в нашей крови.

Такую цену мы платим за то, что носим имя Борджиа.

Часть I

1492–1493

Ключи от королевства

Господь не ищет смерти грешника – ему нужно, чтобы тот заплатил за свой грех и остался жить.

Родриго Борджиа

Глава 1

– Лукреция, basta![2] Прекрати возиться с этим грязным животным!

Моя мать замахнулась на меня. Все пальцы ее были, будто змеями, обвиты кольцами. Уклоняясь от пощечины, я нагнулась над Аранчино, моим любимым котиком; он зашипел и прижал ушки. Понятно, почему Ваноцца появилась здесь. После недавней смерти папы Иннокентия и созыва конклава для избрания нового святейшего отца я ожидала появления моей матери у нас в палаццо Орсини на Монте-Джордано. Как всегда, она будет в вуали и черных юбках, несмотря на летнюю жару, и удобно устроится в нашей camera[3] как вестник судьбы.

Теперь я хотела одного: чтобы она поскорее ушла.

– Пошел вон! – Ваноцца топнула ногой, прогоняя Аранчино.

Кот выпрыгнул из моих рук и через открытую дверь унесся в темный коридор.

Я даже не почувствовала, что он поцарапал меня, пока на руке не появилась яркая капелька крови. Захватив ранку ртом, я бросила на мать злобный взгляд.

– Просто не понимаю, Адриана, как ты позволяешь ей держать в доме такую гадость! – Мать негодующе взмахнула рукой. – От нее одна зараза. Кошки – распространители сатанинского семени, все знают, что они душат малюток.

– К счастью, у нас тут нет малюток, – ответила Адриана из своего кресла голосом таким же гладким, как и светло-серый шелк ее платья. – И от кота бывает польза. – Адриана вздрогнула. – В особенности летом, когда тут столько крыс.

– Ой! Да избавиться от паразитов прекрасно можно и без кота. Посыпь яду в углах – и все дела. Я сама каждый июнь так поступаю. В моем доме ни одной крысы нет.

Меня передернуло при мысли о яде в доме, где гуляет мой котик, но Адриана уже неторопливо говорила:

– Дорогая Ваноцца, ты, наверное, этого не замечаешь, но в Риме, как мы знаем, крысы бывают разных видов и размеров.

Адриана не ответила на мой благодарный взгляд, но я уверилась, что она не позволит распылять по дому белую смерть. Мой Аранчино, которого я спасла, когда его еще котенком хотел утопить конюх, был в безопасности.

Мать снова обратила свое внимание, острое как нож, на меня. Из-под ее опеки меня забрали в семь лет. Она тогда во второй раз вышла замуж, и отец приказал привезти меня из ее палаццо близ церкви Сан-Пьетро ин Винколи и поселил здесь с Адрианой де Мила, вдовствующей дочерью его старшего брата. Под присмотром Адрианы я росла и воспитывалась, что включало уроки в монастыре Сан-Систо. Она стала для меня матерью в гораздо большей степени, чем эта располневшая, потеющая женщина. Ваноцца разглядывала меня так, будто прикидывала, стоит ли раскошелиться на эту покупку, а я уже не в первый раз задавалась вопросом: как это ей столько лет удавалось сохранять привязанность babbo?[4]

От ее легендарной красоты почти ничего не осталось. Теперь, когда моей матери перевалило за пятьдесят и фигура ее после многочисленных родов и застольных излишеств потеряла прежнюю привлекательность, она напоминала простолюдинку. Под ее серо-голубыми глазами – их унаследовала и я, хотя у моих оттенок светлее, – появились темные морщинистые мешки, на щеках – красные прожилки, а ястребиный нос усиливал выражение вечного недовольства. Она продолжала носить дорогой черный бархат, но покрой ее платья уже не претендовал на моду, как и прическа, и старомодная густая вуаль, под которой виднелись седые пряди прежде золотистых волос.

– Она нормально питается? – спросила Ваноцца, словно почувствовала, что я невысоко оцениваю ее внешность. – По-прежнему худа, как уличная дворняжка. И такая бледная, словно солнца никогда не видела. Надеюсь, месячные у нее еще не начались?

– У Лукреции естественный цвет лица. Сейчас такой в моде, – ответила Адриана. – И ей еще нет и тринадцати. Некоторым девочкам нужно больше времени, чтобы достичь зрелости.

Ваноцца хмыкнула:

– У нее нет этого времени. Ты не забыла – она уже обручена. Мы можем только надеяться, что это мудреное образование, на котором настоял Родриго, пойдет ей на пользу, хотя, убей меня, не понимаю, для чего девочке книги и всякая такая ерунда.

– Я люблю книги… – стала было возражать я, но мою речь оборвал звон маленького серебряного колокольчика Адрианы.

Довольно быстро появилась маленькая Мурилла, моя любимая карлица, которую babbo подарил мне на одиннадцатилетие. Она прибежала, неся графин и тарелку с сырами. Муриллу – миниатюрное создание с черной кожей – привезли из далеких земель, где люди ходят голыми, и ее необычность очаровала меня, а потому я с удивлением посмотрела на мать, которая прогнала ее, словно комара. Адриана жестом велела Мурилле поставить принесенное на стол. С того самого дня, как мать явилась будто снег на голову, Адриана словно не замечала, что та презирает слуг, неодобрительно разглядывает гобелены, вазы со свежими цветами и скульптуры в углах – все свидетельства внимания папочки, которым когда-то пользовалась моя мать.

– Монахини заверяют, что Лукреция в учебе сумела добиться многого, – продолжила Адриана. – Она прекрасно танцует, у нее обнаружился талант лютнистки, а ее вышивки выше всяких похвал. К тому же она немного освоила латынь…

– Латынь?! – воскликнула Ваноцца, и из ее рта полетели крошки. – Мало того что она испортит себе глаза чтением, так она еще и петь будет, как поп? Она отправляется в Испанию, чтобы выйти замуж, а не служить мессу.

– Девочка такого положения, как Лукреция, должна знать как можно больше. Ведь в отсутствие мужа ей, возможно, придется управлять имением. Даже ты, моя дорогая Ваноцца, выучилась читать и писать. Верно?

– Я выучилась, потому что должна была руководить моими тавернами. Иначе поставщики обобрали бы меня до нитки. Но Лукреция? После ее рождения для нее составили гороскоп. Звезды точно говорят: она умрет замужней. Ни одной жене не нужна латынь, если только Родриго не готовит ее к тому, чтобы она развлекала мужа своими знаниями, пока возраст не позволяет раздвигать ноги.

Улыбка сошла с лица Адрианы. Она посмотрела на меня:

– Лукреция, детка, покажи, пожалуйста, донне Ваноцце вышивку, над которой ты работаешь. Она такая миленькая.

Я неохотно перешла к стулу у окна, повергнутая в ужас бездушными словами матери о моей смерти. Доставая подушку, которую вышивала для папочки, я увидела пустое гнездышко Аранчино и еще сильнее озлобилась на мать. Впервые я делала такой сложный рисунок с нитями из настоящего золота и серебра. Наш семейный герб Борджиа – черный бык на фоне темно-красного щита. Я собиралась подарить ему подушку сразу после конклава, а потому только охнула, когда мать выхватила ее у меня, словно грязный передник.

Она принялась теребить вышивку; перстень зацепил незатянутую ниточку, и бык сморщился. Стежки, над которыми я трудилась много часов, доводя работу до совершенства, оказались испорчены.

– Неплохо, – сказала она. – Хотя бык больше похож на Юнону, чем на Минотавра.

Я выхватила у нее вышивку:

– Suora[5] Констанца говорит, что я вышиваю лучше всех девушек в Сан-Систо. Она говорит, я могу вышивать коврики для бедных, и сама Благодатная Дева Мария будет плакать, умиляясь их красоте.

– Неужели? – Ваноцца откинулась в кресле. – А по моему мнению, Деве Марии следовало бы плакать, видя твою недопустимую дерзость по отношению к матери.

– Ну-ну, – успокаивающе проговорила Адриана. – Давайте не будем ссориться. Мы все на нервах в бесконечном ожидании решения конклава и из-за этой невыносимой жары. Но все же нет никакой необходимости в грубых…

– Почему? – прошептала я, прерывая Адриану. – Почему ты так меня ненавидишь?

От моих неожиданных слов что-то в выражении лица Ваноццы изменилось. На мгновение ее черты смягчились, и на поверхность прорвалось что-то похожее на забытую боль. Но потом оно исчезло, съеденное сжатыми в тонкую линию губами.

– Если бы я все еще занималась твоим воспитанием, то сейчас колотила бы тебя головой о стену до тех пор, пока ты не научилась бы уважать старших.

Не сомневаюсь – она так бы и сделала. Она и раньше награждала меня пощечинами, впадая в ярость из-за пустяков вроде испачканного травой подола платья или порванного рукава. Я боялась ее гнева не меньше, чем ее консультаций с ясновидцами и астрологами, ее ежевечернего ритуала раскладывания карт Таро: ведь это было колдовство, запрещенное нашей Святой церковью.

– Лукреция, что с тобой такое случилось? – вздохнула Адриана. – Немедленно извинись. Донна Ваноцца – наша гостья.

Прижимая к груди поврежденную вышивку, я пробормотала:

– Простите меня, донна Ваноцца. – А потом обратилась к Адриане: – Мне можно уйти?

Моя мать напряглась: она понимала, что мое обращение к Адриане – это вызов ей, признание, что Ваноцца не имеет надо мной власти.

– Конечно, детка, – ответила Адриана, и грозное выражение на лице матери вознаградило меня. – Мы от этой жары все с ума сойдем.

Я подходила к двери, когда услышала у себя за спиной тихий голос Адрианы:

– Ты должна ее простить. Бедняжка не в себе. Два дня назад я забрала ее из монастыря Сан-Систо, из-за этого конклава нарушила ее устоявшийся распорядок. Она скучает по своим урокам и…

– Чепуха! – оборвала ее Ваноцца. – Я прекрасно знаю, что во всем виноват ее отец. Он всегда баловал девчонку, хотя я и предупреждала: до добра это не доведет. Дочери вырастают, покидают нас и выходят замуж. Рожают собственных детей, и для них на первый план выдвигаются собственные семьи. Но Родриго и слышать об этом не хочет. Только не его Лукреция, не его farfallina[6]. Она особенная. После ее рождения все остальные перестали для него что-либо значить. Я уверена, после нашего сына Хуана она единственное существо, которое он искренне любит.

Голос ее источал яд. Я вышла не оборачиваясь, но, оказавшись в коридоре, ухватилась за перила лестницы, и из моей груди вырвался неровный вздох облегчения.

Не помню времени, когда моя мать не презирала бы меня. Для моих старших братьев Хуана и Чезаре у нее всегда находились улыбки, забота и похвала; в особенности она любила Чезаре. Его она обожала так, что, когда babbo отправил его в Пизу учиться на священника, она рыдала, будто у нее разбилось сердце; и это были ее первые и единственные слезы на моей памяти. Даже мой младший брат Джоффре, который пока ничем не отличился, получал от нее больше внимания, чем я когда-либо. Меня, свою единственную дочь, она вполне могла бы взять под крыло, но вместо этого была со мной холодна и строга, словно одно мое существование оскорбляло ее. Я никогда не понимала, почему она так ко мне относится, и на протяжении всего детства мечтала о том, чтобы это кончилось. Когда меня привезли к Адриане, я сочла, что мои молитвы услышаны. Тетя показала мне, что я важна для нее, что она меня любит, что я и в самом деле, как говорил babbo, особенная.

Мне вдруг захотелось его увидеть. Он приезжал, как только позволяло время, и здесь, в доме Адрианы, мы могли не притворяться. В доме моей матери мы по необходимости называли его любимым дядюшкой, потому что Ваноцца была замужней женщиной и требовала соблюдения приличий. Но здесь мы общались без уловок. После ужина папочка заключал меня в свои сильные объятия, гладил мои волосы, сажал к себе на колени и принимался потчевать меня историями о наших предках – ведь наш род не итальянского происхождения и мы не должны забывать об этом. Хотя его дядей был папа Каликст III и многие поколения наших предков жили в Риме, в наших жилах все же текла каталонская кровь, замешенная в каменистой долине реки Эбро, что в королевстве Арагон. Наша испанская фамилия – Борджиа, и наши предки участвовали в Крестовых походах, сражались с маврами, приобретали титулы, земли, королевские милости, что позволило нам войти в Церковь и подняться до высот Святого престола.

– Но ты должна помнить, моя farfallina, – говорил папочка, называя меня придуманным им прозвищем. – Как бы высоко мы ни поднялись, как бы ни разбогатели, мы всегда должны защищать друг друга, как львы в стае, потому что здесь мы чужаки и Италия никогда не будет считать нас своими.

– Но я здесь родилась и не похожа на тебя, – ответила я, глядя в его притягательные темные глаза и прижимая ладонь к его смуглой щеке. – Неужели я тут тоже чужестранка?

– Ты – Борджиа, моя маленькая бабочка, пусть ты и унаследовала от матери итальянскую красоту. – Он усмехнулся. – Я благодарю за это Господа. Ведь ты бы не хотела походить на меня – испанского быка! – Он притянул меня к себе. – В твоих жилах течет моя sangre: кровь Борджиа. Вот единственное, что имеет значение. Кровь – больше ничему нельзя доверять, она единственное, ради чего стоит умирать. Кровь – это семья, а la familia es sagrada[7]. – Он поцеловал меня. – Ты моя самая любимая дочь, жемчужина в моей раковине. Никогда не забывай об этом. Настанет день, и эта несчастная земля, которая так нас презирает, упадет на колени, воспевая тебе хвалу. Ты их удивишь, моя прекрасная Лукреция.

И хотя я не понимала, как именно мне удастся поставить Италию на колени (да что говорить: даже монахинь в монастыре Сан-Систо ублажить было трудновато), я смеялась и дергала его за большой клювообразный нос, потому что знала: у него есть другие дочери, прижитые от других женщин, но ни одна из них не слышала от него таких слов. Я видела это в его взгляде, в сиянии улыбки на его волевом лице, чувствовала в силе его объятий. Великий кардинал Борджиа, которому завидовали за его богатства и целеустремленность, который считался самым надежным слугой Церкви в Риме, любил меня так, как никого на свете. И я горделиво сидела на его коленях, чувствуя, как рождается в нем смех, рокочет, словно лава в вулкане, щекочет мои ребра, а потом прорывается расплавленным хохотом с такой силой, что сотрясаются стены палаццо. Смех, бьющий ключом и гордый, грубый, как неразглаженный бархат, и насыщенный заразительным желанием наслаждаться жизнью. Этим смехом выражалась его отцовская любовь ко мне. И я чувствовала эту любовь, когда он щедро одарял меня поцелуями, когда поддразнивал:

– Ах ты, маленькая кокетка! Как ты похожа на твою мать в юности. Она тоже могла нырять мне в душу своими глазами, и я от этого просто стелился у ее ног.

Я не могла себе представить, как Ваноцца может нырять в кого-то глазами. Да что говорить: я от нее не видела ничего, кроме злобного взгляда да ухмылок, которые мигом умерщвляли любую мою радость.

И только теперь я впервые поняла, откуда взялась ее ненависть.

«После ее рождения все остальные перестали для него что-либо значить».

Я завладела тем, что раньше принадлежало ей. Любовью babbo.

Жалобное мяуканье вывело меня из задумчивости. Я наклонилась и поманила Аранчино, который прятался за поврежденной старинной статуей на пьедестале. Взяла его на руки и в этот момент услышала шаги, гулким эхом разносившиеся по cortile[8] внизу. С котом на руках я выглянула через перила во дворик и увидела шедшую быстрым шагом невестку Адрианы, Джулию Фарнезе.

Расстегнув плащ, Джулия кинула его своей служанке и, на ходу поправляя волосы, смятые капюшоном, поднялась по лестнице в piano nobile[9], где мы жили. Ее кораллового цвета платье, влажное от пота, прилипло к телу. Лицо раскраснелось, и она так сосредоточилась на преодолении ступенек, что не заметила меня, пока чуть не наступила мне на ноги. Охнув, она остановилась. Ее темные глаза распахнулись.

– Лукреция! Dio mio[10], ты меня напугала! Ты что, тут прячешься?

– Ш-ш-ш! – Я приложила палец к губам и показала глазами на дверь комнаты, откуда доносился глуховатый голос Адрианы, время от времени прерываемый отрывистыми ответами матери.

– Ваноцца? – одними губами спросила Джулия.

Я кивнула, подавляя смешок. Она познакомилась с моей матерью два года назад, когда Ваноцца приезжала на свадьбу Джулии с Орсино, сыном Адрианы. После церемонии, на которой главенствовал мой отец, Ваноцца сидела за праздничным столом и сердито взирала, как папочка дарит Джулии рубиновую подвеску. Когда он прилаживал застежку у нее на шее, Джулия издала довольный смешок, который эхом разнесся по всему залу. Я сидела рядом с матерью и видела, как мрачнеет ее лицо. Потом Джулия стала танцевать с Орсино; ее естественная грация подчеркивала его неуклюжесть. «Вот, значит, к чему мы пришли? – прошипела моя мать. – Ты бросаешь меня ради девчонки, у которой и волосы на лобке не успели отрасти?»

Папочка нахмурился. Я обратила на это внимание, потому что на людях он никогда не проявлял гнева.

– Ваноцца, – сквозь зубы ответил он, – как бы высоко я ни вознес тебя, ты все равно остаешься в выгребной яме.

Потрясение на лице Ваноццы на миг порадовало меня. Вскоре она ушла вместе со своим почтительным мужем. Но перед уходом бросила через плечо полный отчаяния взгляд на Джулию: новобрачная танцевала под звуки тамбурина и струнных, а мой отец сиял, сидя на возвышении и выстукивая такт по обтянутому бархатом подлокотнику.

Глядя теперь на Джулию – с капельками пота на лбу, глазами, горящими запретным возбуждением, – я вспомнила, как неспешно папочка застегивал рубиновую подвеску на ее шее и как ее кожа ловила отражения его перстней с драгоценными камнями…

Джулии шел девятнадцатый год, и она перестала быть ребенком.

– Ты где была? – спросила я. – Адриана думала, что ты наверху, спишь.

Она в ответ схватила меня за руку и потащила по узкой лестнице на третий этаж, где располагались наши комнаты. Аранчино прижался ко мне, и мы, переступив через раскиданные у порога свежие травы, вошли в мою спальню. Стены здесь были покрашены в мои любимые цвета – желтый и голубой. В нише близ узкой кровати перед византийской иконой Богородицы с Младенцем – подарок отца – горела свеча. В углу высилась стопка томов в кожаных переплетах: Чезаре прислал мне из Пизанского университета сонеты Петрарки и Данте, которыми я под мигающую свечу зачитывалась глубоко за полночь.

– Спаси нас Господи – там, на улице, настоящий ад. – Джулия показала на керамический кувшин и таз на столике. – Будь душкой, дай мне влажную тряпицу. Или я сейчас в обморок упаду.

Я опустила Аранчино на пол и достала влажную тряпицу из таза.

– Ты ходила на пьяццу, да? – спросила я, протягивая ей материю.

Она вздохнула и опустила веки, протирая шею и грудь. Я нетерпеливо ждала, пока она закончит омовения.

– Ну? Так что?

Она открыла глаза:

– А ты что думаешь?

Я резко втянула в грудь воздух:

– Ты выходила без разрешения, после того как Адриана запретила нам покидать дом?

– Конечно, – ответила Джулия, словно в этом ничего такого не было, словно молодые благородные дамы каждый день ходят по улице без сопровождения или дуэньи, пока весь город томится от жары и ждет, когда конклав объявит о своем решении.

– И ты… ты видела что-нибудь?

Мое восхищение ее смелостью боролось с негодованием: почему же она не пригласила меня на запрещенную прогулку?

– Видела. Бродят толпы головорезов, грозя местью, если не выберут кардинала делла Ровере. – Она скорчила гримаску. – Они замусорили всю пьяццу и ограбили собравшихся там истинно верующих. Папской гвардии пришлось их разогнать. Позор!

– Адриана нас предупреждала. Говорила, что на улицах перед выборами нового папы всегда опасно.

– Скажи-ка мне, кто передо мной, – после паузы ответила Джулия. – Уж не Адриана ли? Или я разговариваю с моей Лукрецией? – Увидев мое огорчение (я любила Адриану, но вовсе не хотела походить на нее), она добавила: – Конечно, там опасно, но как нам иначе узнавать новости? Адриана нам рассказать ничего не может, – взволнованно заговорила она, – конклав зашел в тупик. Ни один из кандидатов не набирает достаточного числа голосов. С завтрашнего дня им будут подавать только хлеб и воду.

Забыв о своей обиде, я уселась на кровати. Чем больше времени кардиналы тратят на выборы нового папы, тем более строгим становится их затвор в Сикстинской капелле. Если папский престол слишком долго остается пустым, это может породить беззаконие, и суровые условия должны вынудить кардиналов принять решение поскорее. Но прошло четыре дня, а папу так и не избрали, и обстановка в Риме оставалась напряженной.

– Их нужно уморить голодом, – продолжила Джулия, – я уж не говорю о том, чтобы сжечь живьем, заколотив все окна и двери. Но ни один из кандидатов не может победить, кроме твоего отца, который в этот самый момент склоняет на свою сторону колеблющихся. – Она помолчала, взвешивая слова. – Если все пройдет как планировалось, то кардинал Борджиа станет нашим новым папой римским.

Я хотела было закатить глаза, но не стала. Джулия иногда бывает склонна к театральным жестам.

– Папочка уже проигрывал, – возразила я, не упомянув, что он проиграл выборы дважды.

Я тогда была слишком маленькой и не понимала, что он терпит поражения, но рассказы о его неудачах довольно часто повторялись при мне. Мой отец не уставал говорить: придет день, и ему выпадет честь стать первым Борджиа, который последует священными стопами его покойного дяди Каликста III, да поможет ему Бог. Но с тех пор на престол восходили другие папы, включая и недавно умершего Иннокентия, которому папочка служил верой и правдой, хотя преданность пока и не обеспечила ему успеха.

– Это было прежде, – сказала Джулия. – Сейчас все иначе. Неужели монахини в Сан-Систо не говорят тебе ни о чем, что происходит за стенами монастыря? – Не дожидаясь ответа и будто не заметив недовольства на моем лице, она сняла сетку с волос, и влажные каштановые пряди упали ей на плечи. – Я сейчас тебе все объясню, Лукреция. Во Флоренции умер Лоренцо де Медичи, а в Милане все еще правит тиран Сфорца – Лодовико Моро. Венеция остается в стороне, а королевский дом Неаполя мечется между Францией и Испанией: обе страны предъявляют претензии на трон Неаполя. Хаос может предотвратить только папа римский. Теперь больше, чем когда-либо, Риму необходим лидер, который умеет властвовать и может восстановить наше… Ай, да ладно! – раздраженно воскликнула она, потому что увидела: я соскучилась и слежу за Аранчино, который гоняет комара в углу. – Не знаю, зачем я тебе рассказываю. Ты еще ребенок.

Спазм в желудке застал меня врасплох. До этого я ни разу не осмеливалась спорить с Джулией, которую считала старшей сестрой, гораздо более умудренной, чем я, пусть временами и занудливой. Прошедшие пять лет мы прожили в дружбе, но она была замужней женщиной, известной во всем Риме как la Bella[11] Фарнезе, а я все еще оставалась плоскогрудой девчонкой, не посвященной в тайны женственности. Но сегодня я кое-чему научилась: поняла, что наделена даром, которому завидует даже моя мать, и не собиралась и дальше позволять Джулии обращаться со мной как с глупышкой.

– Если я такой ребенок, – сказала я, – то вряд ли кто станет винить меня, если я расскажу, что ты сегодня без разрешения выходила на улицу, рискуя своей репутацией.

Джулия замерла. Некоторое время она разглядывала меня, потом улыбнулась:

– Уж не шантаж ли это? Ты настоящая Борджиа.

На меня нахлынула волна радости.

– Ну, если все так, как ты говоришь, и папочка станет новым папой римским, то я, безусловно, должна знать, как это скажется на моей судьбе.

– Согласна. – Она облизнула губы. – И что ты хочешь узнать?

– Все.

К моему удивлению, как раз это я имела в виду, хотя прежде никакими интригами не интересовалась. Я редко бывала в Ватикане, уроки в Сан-Систо занимали все мое время. Но за моими дверями происходили судьбоносные перемены, а в самом сердце перемен находился babbo. И вдруг мое будущее оказалось подвешенным на ниточке, манило меня невиданными возможностями.

Джулия подалась поближе ко мне:

– Понимаешь, кардиналы удалились в часовню, уверенные, что победу одержит кардинал делла Ровере. Ведь он несколько месяцев вел свою кампанию, подкупал и переманивал на свою сторону всех, кого мог. Ходят слухи, что даже король Франции Карл внес двадцать тысяч дукатов, чтобы обеспечить избрание делла Ровере. Но когда ставни закрыли, а двери заперли, дела его на конклаве стали складываться не так благоприятно. Врагов у делла Ровере оказалось больше, чем он полагал. Например, против него выступает миланский кардинал Сфорца. Лодовико Моро не хочет, чтобы на папском престоле восседал французский лизоблюд, и…

– Откуда ты все это знаешь? – оборвала ее я. Аранчино запрыгнул на матрас и заурчал. Я погладила его, не сводя глаз с Джулии. – Ведь конклаву запрещены все контакты с внешним миром, чтобы никто посторонний не мог воздействовать на процесс избрания.

Я хотела доказать ей, что я не такая уж невежественная, как она думает, но она нетерпеливо отмахнулась от моих слов:

– Да-да, чтобы на него не могла воздействовать толпа на пьяцце, согласна, но не те, кто знает кухню конклава. Папа Иннокентий болел несколько месяцев. У Родриго было достаточно времени, чтобы собрать союзников, хотя никто и не думал, что у него есть такая возможность. Так и выигрывается palio[12]. Если лошадка бежит медленно, никто ее и не замечает, пока она не пересекает финишную черту.

«Родриго…»

Я впервые слышала, чтобы она называла моего отца по имени, да еще с таким выражением, которое показалось мне богохульным. Прежде он был для нее только кардиналом Борджиа, нашим великодушным благодетелем. Вернулось подозрение, которое возникло у меня, когда я увидела ее на лестнице.

– Ты хочешь сказать, – мой тон стал резче, – что тебе обо всем этом сообщил папочка? Рассказал о своих планах?

– Не совсем. Но даже если конклав сидит взаперти, слуги все равно должны туда заходить. Выносить горшки и доставлять послания. А слуг, как и кардиналов, можно подкупить.

Я замолчала. Несколькими словами она дала мне понять, как мало я понимаю в жизни.

– И?.. – наконец спросила я.

Джулия напряглась, заговорила быстрее, описывая события, о которых она по всем законам ничего не должна была знать. Она говорила так, будто сидела запертая в Сикстинской капелле с моим отцом и его коллегами-кардиналами.

– После третьего голосования стало ясно, что делла Ровере не может победить. Кардиналу Сфорца тоже не хватает необходимых двух третей голосов. Твой отец произнес речь, склонившую нескольких кардиналов на его сторону, а потом сделал ловкий ход, пообещав кардиналу Сфорца пост вице-канцлера. – Она улыбнулась мне торжествующей улыбкой. – И теперь Сфорца на его стороне – тут и двух мнений быть не может, он вечно будет в долгу перед твоим отцом, потому что пост вице-канцлера самый доходный в Ватикане. Завтра все может закончиться. Твоему отцу не хватает одного голоса. Одного! И если я его немного знаю, он предпримет все необходимое, чтобы этот голос получить.

Я откинулась назад, голова у меня пошла кругом. Я больше не думала о том, каким образом Джулия заполучила столь важные сведения, в мыслях у меня был только мой отец, облаченный в белое с золотом и с кольцом святого Петра на пальце.

– Babbo может стать папой римским, – не веря своим словам, проговорила я.

Джулия хлопнула в ладоши:

– Ты только представь себе! Сколько будет радости, сколько всего, чтобы заполнить наши дни с рассвета до заката! При его дворе ты, возлюбленная дочь его святейшества, станешь самой желанной невестой. – Она обняла меня. И в тесных объятиях я услышала ее шепоток: – Завтра, Лукреция. Завтра все переменится.

Закрыв глаза, я поддалась ее восторгу, хотя и почувствовала холодок страха. Да стоит ли мне радоваться тому, что я стану дочерью римского папы?

Глава 2

Не в силах сдерживаться, за обедом Джулия выболтала все, чем вызвала мрачную гримасу на лице Адрианы и неодобрительное мычание моей матери: та явно огорчилась, что карты Таро не сообщили ей такую судьбоносную новость. Но внимания эта новость заслуживала, поэтому Ваноцца и Адриана заперлись в кабинете, чтобы срочно обсудить услышанное, а мы с Джулией ушли наверх, где провели беспокойную ночь.

С началом пятого дня совещания конклава Адриана объявила, что мы должны отправиться в Ватикан. Если мой отец станет папой, как утверждала Джулия, то нам надлежит присутствовать при объявлении. Но прежде Адриана препроводила всех нас – мать переночевала в отдельной комнате – в часовню, чтобы помолиться о его избрании.

Я опустилась на колени перед алтарем, а глаза у меня горели после бессонной ночи. В ушах все еще стоял гул от бесконечной болтовни Джулии обо всех драгоценностях, платьях, мехах и других сокровищах, которые вскоре у нас будут. Но где-то в глубине моей души таилась тревога: я прислушивалась к шуму потока, который может смести нас, затопить прошлое и обнажить неизвестное будущее.

Молиться мне не хотелось: папочка так или иначе победит. Как сказала Джулия, он ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего. Потом мы построили слуг, накинули плащи, надели вуали, чтобы скрыть лица. От кареты или носилок пришлось отказаться, чтобы не привлекать к себе внимания, но, когда мы шли по улицам, бродячие собаки и роющиеся в грязи свиньи разбегались. Мне так хотелось побыстрее добраться до Ватикана, что я почти не замечала колючих косых взглядов матери и даже едва ощущала гравий и камни мостовых под ногами.

«При его дворе ты станешь самой желанной невестой…»

По мосту Святого Ангела мы перешли Тибр. Дальше нам предстояло подняться узкой дорогой по холму, где располагался Ватикан: кирпичный Апостольский дворец – резиденция пап – и лабиринт внутренних зданий, проходов и дворов, ведущих к собору на месте распятия и захоронения святого Петра, на чьих страданиях стоит наша Церковь.

Мы находились в самом сердце Рима, перед древними памятниками нашей веры. Может быть, из-за того, что я нечасто бывала в Ватикане, меня поразило, каким простым и захудалым он выглядел: скопление крыш красной черепицы и ветхих фасадов, где заплесневелые каменные ангелы и безликие святые таращатся на мощенную брусчаткой площадь. С того места, где мы стояли, был почти не виден фонтан в атриуме дворца: устроенный в виде гигантской сосновой шишки, он снабжал здешних обитателей чистой водой, а я когда-то ребенком полоскала в нем ноги. Открытые колоннады вокруг него, обычно заполненные лоточниками и продавцами вкуснейших турецких жареных бобов, были пусты. Подход к ним блокировала папская гвардия.

Мы пришли рано, и воздух еще не успел нагреться, но вскоре я начала потеть под плащом с капюшоном. В животе заурчало. Торопясь привести нас сюда, Адриана забыла о завтраке, и я отдала бы что угодно за мешочек тех жареных бобов. Мы постарались выглядеть как простолюдинки, которые пришли узнать, не объявят ли нам о новом папе, но площадь оставалась пуста, а над неровным уличным покрытием поднимался парок. Как я заметила, другие гвардейцы перекрыли наружные лестницы, где подпирали шелушащиеся стены. Лица у них были помятые: так выглядят люди, которые не выспались и много выпили накануне.

Сквозь тучи прорвалось солнце. Стали появляться горожане: облаченные в черное вдовы, перебиравшие четки, беспокойные матери, мрачно тащившие за руки детей, мужчины со снятыми шапками, купцы и уличные торговцы. И наконец, подонки общества – проститутки в полупрозрачных юбках, затянутые в корсеты; старающиеся скрыть свою профессию воры и грабители, которые могли выудить у тебя кошелек острием крохотного кинжала. Вскоре вся площадь заполнилась топотом ног: все стремились к колоннадам, ведущим в Ватикан к югу от ветхой базилики, но при этом близко не подходили, чтобы не раздражать гвардейцев. Все взгляды устремлялись на окно Сикстинской капеллы: его на скорую руку заложили кирпичами так, чтобы их можно было легко выбить, когда придет пора объявить об избрании нового папы.

Мы поспешили к людям, наши слуги образовали вокруг нас кольцо.

Многие женщины опустились на колени. Джулия бросила на меня испуганный взгляд из-под вуали, чем насмешила меня: она боялась испачкать свое роскошное голубое платье, которое надела специально для того, чтобы Адриана, страдавшая излишней набожностью, не заставила ее преклонять колени. Но ждать объявления, может быть, предстояло еще несколько часов, а может, и дней. Глядя на древние камни с вековыми слоями грязи, я разделяла нежелание Джулии, хотя и надела простое полотняное платье. Голод, грязь под ногами… Лучше бы я осталась дома. Лежала бы сейчас с Аранчино, вдали от этого отребья…

Мать схватила меня за руку:

– Что бы тут ни случилось, не думай, будто это как-то повлияет на твою судьбу. Ты обручена. Ты по-прежнему должна ехать в Испанию, там ты будешь далеко от Рима и от отца. Он никогда не будет принадлежать тебе.

Я повернулась и взглянула в ее горящие глаза:

– Он мой отец. Он и без того принадлежит мне.

От ярости она скривила рот:

– Но уже ненадолго. Думаешь, он сможет держать при себе незамужнюю дочь и чтобы все это видели? Сыновей – да. Папа всегда может найти место для сыновей, какие-нибудь незаметные, но влиятельные должности, на которых они поспособствуют ему в достижении его целей. Но дочь нужно при первом удобном случае выдать замуж.

Меня пробрала дрожь. Адриана и Джулия, нахмурившись, повернулись к нам. Но не успели они вмешаться, как вдруг толпа шевельнулась и с радостным криком подалась вперед. Я посмотрела вверх, куда показывали многочисленные пальцы. По толпе, словно порыв ветра, пробежал всеобщий шепоток:

– Habemus Papam![13]

Сквозь пелену в глазах я смотрела, как вываливаются кирпичи из окна, как падают на землю. В облачке красноватой пыли распахнулось окно. Я увидела в капелле призрачные фигуры в мантиях, потом одна подошла к окну и бросила вниз горсть белых перьев. Они поплыли в воздухе, словно собираясь взлететь, но вскоре упали на брусчатку площади. Люди ринулись поднимать их. И только теперь, когда Джулия метнулась вперед, я поняла: никакие это не перья, а клочки бумаги, сложенные пополам.

Не обращая больше внимания на грязь, пятнавшую ее юбку, Джулия подобрала один. Моя мать и Адриана взволнованно заглядывали через ее плечо, а она развернула бумажку и прочла вслух:

– У нас есть папа, кардинал Родриго Борджиа Валенсийский, который принял имя Александра Шестого.

– Deo Gratias![14] – воскликнула Адриана.

По ее щекам покатились слезы. Площадь вокруг меня, вероятно, взорвалась всеобщим ликованием. Но я не слышала, как толпа, словно безумная, ринулась подбирать оставшиеся бумажки, не слышала криков боли, когда чьи-то башмаки наступали на чьи-то руки и с хрустом ломались пальцы.

Потом волна звука вдруг нахлынула на меня, и я услышала пение:

– Deo Gratias, Roma per Borgia![15]

Восторженные крики разогнали голубей с карнизов собора. Я изумленно оглядывалась, слыша наше семейное имя, звучащее здесь и там, и тут Джулия вскрикнула:

– Смотри! Вон он – в окне!

Нашим слугам пришлось потесниться: папа поднял в благословении руку, толпа заорала при виде его мощной фигуры. Люди попадали на колени. Рядом со мной моя мать и Адриана тоже опустились на колени, бормоча благодарственные молитвы. Джулия дернула меня за подол:

– Лукреция, ты должна встать на колени и так показать свою преданность!

Оглушенная криками, приветствовавшими первое появление моего отца в роли папы Александра VI, нашего нового наместника Христа, я упала на колени, дрожь прошла по моему телу.

– Roma per Borgia! Рим за Борджиа!

Пьяцца заполнилась хриплыми криками, отдававшимися во всем городе, и я наконец прониклась уверенностью, что их услышала вся Италия. Мне хотелось громко смеяться, и хотя я не видела лица папочки, стоявшего в окне с поднятыми руками, я знала: он тоже наверняка едва сдерживает смех.

Он победил.

Немного погодя до нас донесся цокот копыт. Мы поспешили подняться на ноги, и в это время на площадь галопом въехала группа всадников в одеждах цветов Борджиа – малиновых и темно-оранжевых. За ними следовала пешая группа наемников. Люди расступались перед первым всадником, который скакал прямо на них, не обращая внимания на отчаянные попытки поскорее освободить ему дорогу, чтобы не оказаться под копытами.

Он натянул поводья и остановился перед нами. Снял шапку, и ему на плечи упали пряди темно-каштановых волос. Моя мать с криком бросилась к нему:

– Хуан, mio figlio![16] Сегодня наш день!

Мой брат Хуан высокомерно улыбнулся ей. Его глаза сверкали на смуглом лице. В шестнадцать лет он был уже настоящим мужчиной, широкая грудь распирала бархатный камзол. Со своими орлиными чертами и крупным носом, он излучал грубую мужественность; внешне он более всех напоминал отца.

– Может быть, сегодня и наш день, но если вы останетесь здесь, то вам грозит не увидеть его конца. Отец предполагал, что вы явитесь сюда, несмотря на его приказ не выходить на улицу. Он послал меня сказать вам: как можно скорее отправляйтесь в палаццо, пока эта шваль не распоясалась вконец. К полуночи в Риме не останется места, которого они не обгадят и не ограбят. Они уже собираются у его дворца – хватают там все, что можно.

Ужас охватил меня.

– Неужели его палаццо?!

Дом нашего отца, построенный на месте древнего монетного двора на Виа деи Бьянки, славился своей роскошью: все комнаты были расписаны фресками, заполнены изящными гобеленами из Фландрии и древностями, выкопанными на Форуме. Там бывали послы, кардиналы и приезжавшие с визитами короли. Папочка часто говорил, что это палаццо – лучшее его сокровище после детей.

Хуан пожал плечами:

– С этим ничего не поделаешь. Мы отправили людей, чтобы не допустить происшествий, но обычно толпе дают свободу. Святому отцу ни к чему мирские блага, он теперь слуга Господень, и все, чем он владеет, должно перейти к его родне. – Брат обвел пренебрежительным взглядом толпу – никто не осмеливался приблизиться. – Такое расточительство. Эта несчастная шваль превратит все в растопку или пеленки для их сопливых ублюдков.

– Ох-ох… – Адриана побледнела. – Мой дом. Нам нужно немедленно вернуться.

– Они вас проводят. – Хуан показал на своих людей. – Одну из вас я возьму на коня. – Джулия нетерпеливо ринулась к нему, но он прищурился: – Не тебя. – Его ледяной тон заставил ее замереть, а Хуан показал на меня пальцем. – Лукреция, иди ко мне.

Мы с Хуаном никогда не были близки. В детстве он безжалостно меня дразнил, подсовывал червей в мои туфли, живых лягушек под подушки. Я даже боялась одеваться или ложиться спать. Наш брат Чезаре говорил, что Хуан завидовал тому вниманию, которое уделял мне отец, ведь раньше отцовским любимчиком всегда был он.

Но сейчас мне важнее было исчезнуть с площади, а потому я не сопротивлялась: какой-то наемник Хуана поднял меня, словно я ничего не весила, и посадил позади седла. Конь был громадный – боевой, а у меня почти не имелось опыта верховой езды. Я опасливо обхватила брата за талию, устроилась как могла.

– Ты лучше держись крепче, сестренка, – прошептал Хуан и крикнул своим людям: – Мою мать и донну Адриану сажайте в носилки! Джем, ла Фарнезе на твоей ответственности!

Мать усмехнулась с довольным видом, а Джулия побледнела.

Из толпы, окружавшей Хуана, появился сын турецкого султана, Джем. Под ним был арабский скакун поменьше, на голове красовался неизменный тюрбан, губы кривились в презрительной улыбке. Худой, смуглый, с поразительными бледно-зелеными глазами, он мог бы считаться красивым, если бы ему не сопутствовала ужасная репутация. В Риме он оказался как заложник, после того как брат-султан выслал его и стал платить Ватикану за его содержание с условием, чтобы он не возвращался в Турцию. Джем потрясал Рим своими чужеземными одеждами и сомнительными склонностями. Ходили слухи, что он убил нескольких человек в драках, а потом плевал на их тела. А еще он был любимым спутником Хуана – его всегда можно было найти близ моего брата.

Джулия пришла в ужас:

– Ты доверяешь мою безопасность этому… этому язычнику?

– Лучше уж язычник, чем шваль.

Брат развернул своего коня, с громким криком вонзил шпоры в бока и пустился галопом по пьяцце. Люди с его пути бросались в стороны.

Мы выбрались из толпы, которая теперь сгущалась в предвкушении грабежа. Кинув взгляд через плечо, я увидела неподвижную Джулию и Джема, который вился вокруг нее на своем скакуне, словно пикадор, преследующий беспомощного бычка.

Впервые я почувствовала вкус той зарождающейся власти, которой я, по словам Джулии, буду обладать. Теперь я была дочерью папы, а она – всего лишь женой Орсини.

Я не хотела этого признавать, но такая внезапная перемена мне понравилась.

Глава 3

Мы с Хуаном первыми добрались до палаццо Адрианы, но к этому времени перед массивными воротами уже собрались люди. Хуан принялся хлестать собравшихся кнутом, направляя своего боевого коня на толпу. Я съежилась позади него, прижалась лицом к его спине, каждый миг ожидая нападения.

– Марраны![17] – крикнул кто-то из толпы. – Испанские свиньи!

Что-то пролетело над моей головой, с жидким хлопком ударилось о ворота. Не удержавшись, я обернулась. Перед входом в палаццо лежала раздрызганная свиная голова. Быстро окинув взглядом кровавое месиво, я настороженно повернулась: перед нами был строй уродливых лиц. Мне казалось, что к нам тянутся тысячи рук, готовые сорвать с нас все, что удастся.

Они собирались убить нас. Хотя наш отец и благословил город, став папой Александром VI, его дочь и сына сейчас стащат с коня…

Хуан спрыгнул с седла, его башмаки громко стукнули о землю. Он вытащил меч из ножен, притороченных к седлу, и прокричал:

– Кто это сказал?

На клинке, которым он тыкал в толпу, играли солнечные лучи. Ближайшие разом отошли назад, в спешке натыкаясь друг на друга.

– Ну, покажись! – крикнул Хуан. – Жалкий трус, выйди сюда, плюнь своей грязью мне в лицо, если посмеешь!

Вперед вышел громадный человек, вытирая о кожаный колет руки размером с окорока. Его челюсть сбоку уродовал глубокий шрам, а бритая голова была покрыта укусами вшей.

– Это я сказал, – прорычал он. – И скажу еще раз в твое лицо или грязную задницу. Ни один каталонский еврей не может быть римским папой.

Я ухватила брошенные поводья коня. Лицо Хуана помрачнело.

– Мы не евреи, – сказал он убийственно спокойным голосом. – И никогда не были евреями. В нас течет благородная испанская кровь. Наш родственник Каликст Третий был папой до нас, невежественное ты дерьмо.

Человек расхохотался:

– Каликст был такой же свиньей-жидолюбом, как и все вы. Если твоя семейка считает, что она благородных кровей, это еще не значит, что так оно и есть. Вы – грязь под ногами. Да гнойный хер любого нищего более пригоден для Святого престола, чем кто-то из Борджиа.

Толпа сипло взревела, одобряя эту речь, но по большей части отступила и встала полукругом, достаточно далеко, чтобы иметь возможность бежать.

– Ты об этом пожалеешь! – воскликнул Хуан. – И тот, кто тебе заплатил, чтобы ты сказал эти слова, пожалеет тоже.

Громила продолжал улыбаться, но я увидела, что его рука метнулась к колету.

– Заплатил мне? Никто не платит мне за слова правды, ты ублюдок, сукин…

– Хуан! – крикнула я.

Брат прореагировал на мой крик с такой быстротой, что я даже не поняла, как он это сделал. Только что он хмуро смотрел на противника – и вот уже его меч с убийственной точностью снизу вверх пронзает громилу.

На горле негодяя расцвела кровавая рана. Он охнул, глаза его выпучились, изо рта потекла кровь. Толпа взвизгнула, а Хуан тут же нанес еще один удар – теперь прямо в грудь. Громила издал булькающий звук и упал. Хуан оседлал его, подняв клинок. С адским криком он снова и снова вонзал меч в тело, из которого хлестали алые фонтанчики.

Конь, возбужденный видом крови, тряхнул головой и заржал. Я вцепилась в поводья, с трудом удерживаясь в седле и пытаясь вставить ноги в стремена, но он начал брыкаться.

Толпа бросилась врассыпную. Все мысли о насилии или грабеже были забыты при виде Хуана, который, весь в крови, словно одержимый, наносил по телу удар за ударом. Наконец он поднял затуманенный взгляд: подтянулись остальные наши. Прибытие слуг и наемников Хуана распугало остававшуюся чернь, и зеваки разбежались, как крысы.

Засовы на воротах сняли, и мажордом выбежал как раз вовремя – успел подхватить меня за талию, когда я сползла с коня. Хуан заглянул мне в глаза, а я смотрела на искромсанное, бесформенное тело у его ног.

Ваноцца выглянула из носилок и вскрикнула. Вылезла на улицу и поспешила к Хуану:

– Что случилось?

Она взяла его за подбородок, не замечая крови на его лице и не обращая ни малейшего внимания на тело у нее под ногами.

– Он… порочил нашу семью, – с трудом выговорил Хуан. Он все еще держал меч, кровь с которого капала на загнутые носки его башмаков. – Назвал нас марранами.

– И уже собирался вытащить нож, – нервно добавила я, хотя теперь и сомневалась: доставал ли он и в самом деле что-то из своего колета. – Я видела, как он полез в свой…

– Выброси это из головы! – оборвала меня мать. Она вытащила платок и принялась стирать кровь с лица Хуана. – Пусть кто-нибудь обыщет эту дрянь! – приказала она.

Слуги поглядывали друг на друга. Из носилок раздался голос Адрианы:

– Ваноцца, per favore![18] Это не может подождать, пока мы войдем в дом?

– Нет! – Мать сердито посмотрела на нее. – Эту собаку кто-то нанял, чтобы она лаяла. На ней может найтись что-нибудь такое, по чему мы узнаем хозяина. Обыщите, я говорю.

– Лучше сделай, что она говорит, – пробормотала я, обращаясь к Томассо.

Мажордом неохотно отошел от меня. Услышав шелест юбок, я обернулась. Ко мне направлялась Джулия – потная, бледная, но исполненная решимости. Она взяла меня за руку, а Томассо склонился над телом и стал осторожно отгибать полы изрезанного колета. Скривившись, Томассо пытался залезть под колет, не касаясь выпущенных кишок, что торчали из распоротого живота мертвеца.

– Идиот! – Ваноцца оттолкнула его и без колебаний принялась шарить по телу убитого, волоча свои черные юбки по крови и кишкам.

Вот она вытащила и кинула Томассо тонкий кинжал, и я облегченно вздохнула. Мать распрямилась с победным видом, размахивая кошелем:

– Eccola![19]

Она развязала затяжки, высыпала содержимое себе на ладонь – серебряные дукаты, слишком много для обычного бандита.

– Кто? – Глаза Хуана засветились.

– Ты подумай. Тут не нужно быть ясновидцем. Кто хотел стать папой? Кто потратил состояние на подкуп, хотя ставки Родриго были выше? Ключ к царству святого Петра получил Борджиа. Теперь его враг будет искать мести. Иначе этот подонок не посмел бы бросить тебе вызов. Это еще один из псов Джулиано делла Ровере.

– Бывший. – Улыбка Хуана, обнажившая кровь на его зубах, была ужасна. – Теперь он просто мясо для собак.

– Будут и другие. Дворняги бродят стаями.

Тут раздался крик Адрианы:

– Ради Бога, давайте зайдем в дом, пока толпа не вернулась!

Ваноцца коротко кивнула, и все поспешили за крепкие стены палаццо.

Снаружи остались только Хуан, Ваноцца и мы с Джулией. Наконец Ваноцца повела подбородком, обращаясь к Томассо:

– Ты – распорядись тут. Пусть его сбросят в Тибр вместе со свиной головой. И вымыть дорогу. У нас сегодня вечером будут гости. Не хочу, чтобы они запачкали подолы в дерьме делла Ровере. – Она посмотрела на Джулию. – Отведи ее наверх, и пусть ее там вымоют.

Джулия повела меня прочь, потом по лестнице в мою спальню. Шагая через порог, я была близка к обмороку. С помощью моей служанки Пантализеи Джулия раздела меня.

– Принеси воды! – велела Джулия, и Пантализея побежала из спальни.

Ее мягкие карие глаза были величиной с блюдца. На три года старше меня, она была дочкой купца, оказавшего услугу моему отцу и таким образом заслужившего место для нее в нашем доме и безбедное существование. Вероятно, с лоджии палаццо она видела, как Хуан убил того человека.

Со стоном отчаяния вошла Адриана.

– Zia[20], беспокоиться нет нужды, – с невольной досадой сказала я. – Со мной ничего не случилось.

– Не случилось? – недоуменно повторила она. – Хуан совершил смертный грех в самый день восхождения твоего отца на престол. Страшная примета, еще одно пятно на его папстве.

– Ты говоришь, как Ваноцца, – раздраженно возразила я. – Тот человек оскорбил нас, и у него был нож. Хуан защищал нашу честь. Почему babbo должен понести за это наказание?

– Ты не понимаешь. Твой отец… – Она замолчала.

Появилась Пантализея с кувшином воды. Заметив взгляд Джулии, Адриана прикусила губу. Они переглянулись, будто обменялись беззвучным посланием.

– Пожалуйста, проводи донну Адриану в ее покои, – велела я Пантализее.

Та подошла к Адриане, и тетя вцепилась в нее так, будто ждала конца света.

Дверь закрылась, и мы с Джулией остались вдвоем. Она задумчиво смотрела на меня, а я тем временем разделась, взяла кусок материи и принялась тереть себя. Потом посмотрела на свои ноги: вода в тазу, в котором я стояла, стала розовой. Кровь, вероятно, попала и на меня. Странно. Я ничего такого не почувствовала.

– Твое платье, – сказала Джулия. – Оно на кровати. Надень его, пока не простудилась.

Я натягивала бархатное платье, а меня трясло. За окном палило солнце, посылая в комнату яркие лучи, но я была словно во льду.

Мы обе замолчали.

– Ты вела себя очень храбро, – наконец произнесла Джулия.

– Храбро? – Я ничего такого не заметила. – Я… я только предупредила Хуана. Этот человек… Он пытался достать нож из колета и…

Она уверенно кивнула, и я умолкла.

– Да, конь Хуана крупнее всех коней, на которых ты ездила, а еще вокруг толпились все эти выродки. Ты, может быть, спасла ему жизнь своим окриком. Или, по меньшей мере, уберегла его от раны. Можешь гордиться собой. Не многие девушки сохранили бы присутствие духа и вели себя так, как ты.

Я молча смотрела на нее, понимая, что слышу в ее голосе уважение. Удивительное дело! Выходит, прошли времена, когда она называла меня глупым, беспомощным ребенком.

– Что Адриана собиралась сказать о папочке? Чего я не понимаю?

– Не думаю, Лукреция, что сейчас подходящее время, – вздохнула Джулия.

– Почему?

Она посмотрелась в мое зеркало.

– Тот человек назвал вашу семью марранами. – Она помолчала, разглядывая мое отражение. – Ты понимаешь, что это значит?

– Да, конечно. Марран значит крещеный еврей. Но мы не евреи… правда?

– Не больше, чем кто-либо из так называемых итальянских аристократов, которые на дух друг друга не выносят. Я уж не говорю о том, что чужестранцы им вообще нож острый. Марранами они называют всех испанцев, в особенности Борджиа, потому что твой отец не пожелал ограничить свои запросы бесполезным куском земли или грязным замком. Он захотел воссесть на Святой престол и добился своего. Вот почему они оскорбляли вас: они презирают амбиции вашей семьи. Ваноцца верно сказала: они сбиваются в стаи. Им нужна твердая рука, которая держала бы их в узде. Родриго скоро всех их посадит на цепь. Включая и кардинала делла Ровере.

Я почувствовала: чего-то она недоговаривает.

– Но Адриана назвала это «еще одним пятном на его папстве». А значит, было и другое.

Я встретила ее взгляд. На губах Джулии появилась кривая улыбка, и у меня перехватило дыхание.

– Речь идет обо мне, – наконец сказала она. – Еще одно пятно – это я. – Улыбка ее стала шире. – Если я сообщу тебе тайну, ты обещаешь никому ни слова?

Я заставила себя кивнуть, хотя и без уверенности, что хочу знать ее тайну.

– Так вот. Родриго и я… – Она издала булькающий смешок. – Мы с ним любовники. И я ношу его ребенка.

Я недоверчиво ахнула. А потом, не успев прикусить язык, проговорила:

– Но ты же замужем.

– Ну и что? Думаешь, если у меня есть муж, то я не могу иметь любовника?

Я не знала, что ответить. Она, конечно, была права. Не имея опыта в таких делах, я все же догадывалась, что некоторые замужние женщины нарушают супружеский обет. Я подозревала что-то такое с тех пор, как она сказала мне о махинациях моего отца в конклаве – закрытом собрании, о котором она ничего не должна была знать. Но подтверждение ничуть не успокоило меня.

– А Хуан знает? – брякнула я вдруг, и на ее лице появилась тень страха.

– Почему ты спрашиваешь? – резко откликнулась она.

– Не знаю. Наверное, сужу по тому, как он обращался с тобой на пьяцце.

На ее лице появилась гримаса неприязни.

– Может, и знает. Родриго мог ему сказать. И это определенно объясняет, почему он вел себя как невежа, оставив меня на попечение этого дикаря-турка. Твой брат ревнив. Он хочет, чтобы отец любил только его. Он даже как-то заигрывал со мной, но я его отвергла. Не думаю, что он прежде получал отказы… я имею в виду, от женщин.

Она снова посмотрела в мое зеркало. И пока она стояла там, выпрямляя спину, чтобы оценить размеры своего живота – мне он казался таким же плоским, как и прежде, – я вдруг поняла, что не люблю ее.

– Но Адриана должна знать, – не отступала я. – Должна, если назвала тебя пятном.

– Да, она знает. – Джулию это, казалось, ничуть не тревожило. – Да что там говорить – она нам способствовала. Она вскоре после нашей свадьбы отправила моего мужа – своего сына – жить в их семейное имение в Базанелло. – Она рассмеялась. – На этом настоял Родриго. Он сказал, что не хочет, чтобы какой-то косоглазый муж мешал ему в его…

– Прекрати! – Голос мой был холоден как лед. – Не говори о нем так. Он теперь наш папа римский.

Она посмотрела на меня, прижимая пальцы к губам:

– Ах, мое невинное дитя. Римский папа все же остается мужчиной. Родриго не изменится оттого, что теперь носит папское кольцо. Напротив, он сказал мне, что собирается переселить нас в новое палаццо вблизи Ватикана, чтобы приходить к нам в любое время.

– К нам? – эхом прозвучал мой голос.

– Да, к нам. К тебе и ко мне. Я тебе сказала, ты будешь самой желанной невестой при папском дворе, но если я стану матерью его ребенка, то уж точно, по меньшей мере, заслужу собственное палаццо. – Она оценивающе посмотрела на меня. – Тебе нужно отдохнуть. Ты бледненькая, а нам сегодня вечером идти на праздничное застолье. Тебе следует быть в лучшем виде. – Она двинулась к двери. – Да, и этот твой испанский жених… Хорошенько подумай об этом. Какой-то второстепенный валенсийский дворянин теперь для тебя не годится: ведь ты дочь его святейшества папы римского. Уже сейчас все аристократические дома Италии готовятся просить твоей руки для своих отпрысков. Ты и в самом деле желанная невеста. Оглянуться не успеешь, как будешь обручена. – Она улыбнулась, чуть обнажив зубы. – Только представь, какая тебя ждет свадьба! Надень сегодня зеленое шелковое платье. Родриго любит, когда ты носишь зеленое.

Джулия вышла, а я замерла на месте.

Она соблазнила моего отца. Я-то считала, что в центре всех его интересов я, любимая дочь, которая вот-вот станет принцессой папского двора, а Джулия украла его у меня. Она носит его ребенка. Я теперь постоянно буду в ее тени. И не имеет значения, выйду я замуж за валенсийца или нет. Она уж постарается задвинуть меня на второй план, пока мне не подыщут нового жениха.

Во мне распускалась беспомощная ярость. Я и в самом деле все еще оставалась ребенком, таким же бессильным, как прежде.

Только теперь я зависела от женщины, которой, как подсказывало мне сердце, не могла доверять.

Глава 4

Пламя факелов лизало вечерний воздух, их дымок с ароматом цитрусовых разгонял комаров, это бедствие летних месяцев. Слуги убирали со столов остатки ягненка, зажаренного в травах, павлина, кабана и оленины вместе с вином и марципанами, которых хватило бы на легион. Снимали со столов в атриуме и складывали полотняные скатерти, недавно девственно-белые, а теперь все в пятнах: их отбеливали в чанах с кипящей мочой.

Гости начали прибывать в палаццо Адрианы вскоре после захода солнца. Это было настоящее нашествие двоюродной и прочей родни, о которой я слыхом не слыхивала и с которой, уж конечно, никогда не встречалась. А с ними множество знати, жаждущей приобщиться к славе нашей семьи. Теперь гости полулежали на подушках в лоджии, наслаждаясь прохладным ветерком с Тибра, или бродили по дорожкам в саду.

Несмотря на мое недовольство Джулией, я вняла ее совету и надела зеленое шелковое платье с желтыми атласными рукавами. Пантализея уложила мне волосы колечками вокруг лица, тяжелые длинные пряди удерживались сзади лентой с единственной жемчужиной. Исполняя свой долг, служанка сказала мне, что я прекрасна. Посмотрев на свое отражение, я решила ей поверить. Пусть щеки у меня оставались пухлыми, рот был слишком широк, а тело не избавилось от детской полноты и не обзавелось сколь-нибудь заметными грудями, я утешалась тем, что для моего возраста хорошо сложена, а одежда подчеркивает достоинства фигуры.

Заняв место рядом с Адрианой, я поздоровалась со всеми гостями. Хуан стоял слева от Адрианы. Он вымылся и облачился в черный бархатный кафтан с широкими полами, подпоясанный золотым поясом с кисточками, на котором висел разукрашенный турецкий кинжал. Он тоже принимал обильные похвалы гостей, очаровывая их любезной улыбкой, как умел это делать, когда у него было настроение, словно и не заколол сегодня человека прямо перед нашими воротами.

С облегчением я обнаружила, что Джулия не пытается меня опекать, а гуляет среди гостей в роскошном платье из ярко-красного шелка и с алмазным ожерельем на шее. Подобным же образом не замечала меня и моя мать. Она облачилась в черное бархатное платье, которое было ей тесновато, и предпочитала держаться позади и давать указания слугам. Появления собственного мужа, синьора Канале, который пришел с моим десятилетним братом Джоффре, она почти и не заметила.

Рыжие волосы маленького Джоффре челкой ниспадали на его веснушчатый лоб, плотное тело было облачено в песочного цвета колет и рейтузы. При виде меня он улыбнулся, а я горячо обняла его в ответ и оставила при себе, пока гости занимали места.

– А дядя Родриго будет? – взволнованно спросил Джоффре.

Я улыбнулась, чтобы скрыть боль, которую почувствовала при этих словах. Он все еще жил с Ваноццей, которая так и не сказала сыну, что его любимый «дядя», которого он боготворил, на самом деле – его отец. Наверное, такая новость сбила бы его с толку. Он слышал, что я называю Родриго папочкой, но никогда не спрашивал у меня напрямую, почему ему не разрешено делать то же самое. Что-то он, вероятно, подозревал, но я решила, что Ваноцца сказала ему: у нас с ним общая мать, а про отца объяснять не стала.

– Я слышала, он скоро прибудет, – сказала я. – Так что ты, надеюсь, будешь вести себя наилучшим образом. Не станешь гоняться за Аранчино и кормить собак под столом. Договорились?

Он торжественно согласился, но я все же посадила его рядом с собой, чтобы нарезáть ему мясо и разбавлять водой вино. Хотя я и заверила Джоффре, что Родриго должен появиться, ко времени начала застолья его еще не было. Зато Хуан произнес тост за нашего отца, а потом – скучную речь о том, что в Риме начинается новая эпоха, что прежняя продажность будет искоренена и правда Христова восторжествует.

Если подобные речи и ожидались, то уж точно не манера, в какой они произносились. По ходу своей речи Хуан обводил собравшихся угрожающим взглядом, словно отмечая врагов. Пожалуй, кое-кого из гостей пробрала дрожь: они уже прознали про столкновение перед нашими воротами. Хотя на дороге к палаццо не осталось никаких следов (Томассо исполнил указания матери), я была уверена: будь тут хозяином Хуан, голова убитого наемника украшала бы наш стол, служа жутким предупреждением.

За столом мы просидели несколько часов, но наконец нас отпустили, и я повела Джоффре в сад: не хотелось слушать неизбежные сплетни дам и болтовню мужчин, смотревших на нас с многозначительным видом. Приблизилась полночь. Мы с Джоффре сидели на бортике фонтана, опустив руки в воду, и делали вид, будто ловим отражение звезд. Вдруг сад накрыла тишина, будто чреватое громом затишье перед грозой.

Я сразу же вскочила:

– Джоффре, быстро! Вытирай руки!

Свои я отерла о юбку, и мы бросились к дому. Едва успев добежать до внешней террасы, я увидела в галерее крупную фигуру и услышала мощный голос:

– А где тут моя farfallina?

– Я здесь!

Я побежала еще быстрее. Джоффре не отставал. Папочка схватил меня в объятия. От него исходил запах благовоний, впитавшийся в одежду вместе с соленым потом. Я наслаждалась его близостью, только теперь позволив себе почувствовать, как сильно испугалась днем у наших ворот. Теперь, когда babbo здесь, все будет хорошо. Никто не осмелится помешать нашему счастью.

– Ах, моя девочка!

Он так сильно прижимал меня к себе, что корсет вонзился в мои ребра, и я охнула:

– Ой, папочка, ты меня задушишь!

Он неохотно отпустил меня, нахмурив широкий загорелый лоб. Он никогда не носил головного убора, хотя к шестидесяти одному году растерял почти все волосы и его лысая макушка была покрыта пятнышками, как яйца малиновки. Его темные глаза, несмотря на малый размер, пылали страстью, когда разглядывали меня, словно искали видимые раны.

– Адриана мне все рассказала. Подумать только, что могло случиться… – Он сжал кулаки. – Я бы камня на камне не оставил от этого города, разбил бы его их несчастными головами.

– Пустяки. – Я выдавила улыбку. – Хуан ничего такого не допустил бы.

– Да, я слышал. – Он нахмурился. – Придется возмещать убытки семейке этого мерзавца. А еще придется заверить кардиналов наших общих судов в курии, что мой сын не собирается убивать недовольных направо и налево. Ничего себе тарарам в день моего избрания! Святые угодники, Хуан слишком часто хватается за меч! Не мог он просто прогнать этого бездельника?

– Он защищал нас. – По иронии судьбы мне приходилось выгораживать брата, которого я вовсе не любила. – Этот бездельник оскорбил нашу семью. И уже собирался вытащить нож.

– С ножом против меча у него не было шансов. А оскорбления – всего лишь слова. Мы не можем убивать людей за то, что они нас оскорбляют. – Он сухо рассмеялся. – Если бы за оскорбления убивали, то в этой стране не осталось бы ни одного человека благородных кровей. Большинство из них так или иначе порочили нас в свое время. – Папочка вздохнул. – Но самое главное, ничего серьезного не произошло. Ничего такого, что нельзя было бы уладить двумя-тремя сотнями дукатов.

Я вдруг вспомнила, повернулась и подтолкнула вперед младшего брата:

– Папочка, тут Джоффре. Он весь вечер ждал тебя.

Мой брат поклонился с мучительным тщанием, а на лице отца появилось недовольное выражение.

– Разве тебе давно не пора спать?

– Да, дядя Родриго. – Улыбка сошла с лица Джоффре. – Но Лукреция… Она сказала, мы можем погулять по саду до твоего прихода, а я… я хотел…

– Да? Что ты хотел? Перестань мямлить и говори.

– Я хотел поздравить тебя! – выпалил Джоффре. – А еще хотел спросить, нельзя ли мне теперь жить с Лукрецией. Я очень скучаю по ней, а она говорит, что будет рада обо мне заботиться.

Отец кинул на меня пронзительный взгляд:

– Ты ему это говорила?

– Да. – Я нахмурилась, не понимая, что вызвало его недовольство. – Мы теперь редко видимся, и я подумала, если у меня будет собственное палаццо, то там хватит места…

– Ты неправильно подумала. – Он снова перевел взгляд на Джоффре. – Забудь об этом. Ты еще слишком мал, чтобы покинуть дом матери. Ваноцца этого не допустит. А кроме того, у Лукреции скоро появятся собственные важные обязанности.

Он поднял правую руку, подчеркивая значимость своих слов. В свете факела сверкнул массивный золотой перстень на его среднем пальце, с перекрещенными папскими ключами[21]. Я знала, что когда умирает очередной римский папа, его личное кольцо разламывают и для преемника отливают новое. Папочка, вероятно, был настолько уверен в своем избрании, что приказал изготовить себе кольцо еще до голосования.

Он протянул руку Джоффре, чтобы мальчик поцеловал кольцо.

– А теперь беги к Ваноцце и скажи, чтобы отвезла тебя домой. На улицах небезопасно, и я не хочу новых происшествий.

Джоффре посмотрел на меня несчастным взглядом, потом поклонился еще раз – теперь с меньшим тщанием. Он побежал в палаццо, и по его шаткой походке было видно, что он отчаянно пытается сдержать рыдания.

– Должен тебя попросить, чтобы в будущем ты не внушала ему всякие идеи, – обратился ко мне папочка. – Я понимаю: ты хочешь добра, но Ваноцце не понравится, если у нее заберут последнего ребенка.

– Он ведь и твой ребенок. – За всю жизнь я ни разу открыто не возражала отцу, но сегодня не могла понять, почему он с таким пренебрежением отнесся к Джоффре. – Я не понимаю, почему Джоффре не может жить со мной или знать, что он один из нас. Не думаю, что она там учит его уму-разуму…

– Лукреция, basta! – Он перешел на испанский, наш секретный язык, и при этом бросил взгляд через плечо на кардиналов его двора, собравшихся на террасе на расстоянии броска камня. – Хватит, – повторил он тихим голосом. – Я не позволю перечить мне. Я теперь римский папа и должен проявлять осторожность, в особенности в делах семейных. Мне и без того со многим приходится мириться, а ты еще навязываешь мне мальчика, который, возможно, вовсе и не мой сын.

– Не твой? – с удивлением проговорила я. – Что ты имеешь в виду?

Даже не успев закончить вопрос, я приготовилась к еще одному неприятному откровению. Нынешняя неделя оказалась на них богата.

Отец тяжело вздохнул:

– Пожалуй, я должен объясниться перед тобой. – Он взял меня за руку и повел в глубину сада, где стояла каменная скамья. – Я не уверен, что Джоффре – Борджиа. Говорю об этом с болью в сердце, но твоя мать была замужем, когда родила его, а я к тому времени… в общем, был не так увлечен ею, как прежде. Как я могу быть уверен, что Джоффре не сын ее мужа?

Не поэтому ли наша мать не говорила Джоффре о папочке? Не сомневалась ли и она тоже? Мой младший брат всегда искал благосклонности babbo, точно как Чезаре в его возрасте, а babbo всегда проявлял благосклонность только к Хуану. Но у Чезаре, по крайней мере, не было сомнений в том, что он сын папочки, а бедняжка Джоффре…

– Но достаточно на него посмотреть, чтобы убедиться, что он настоящий Борджиа, – сказала я. – Он похож на меня.

– А ты похожа на мать. Вот и весь сказ. Я, конечно, буду заботиться о Джоффре так, как если бы он был моим сыном, не позволю его обижать. Но я не могу разрешить, чтобы он жил в твоем доме… – Он поднял палец, призывая меня к молчанию. – А в связи с этим хочу тебе сказать вот что.

На его лице появилось мрачное выражение. Я примостилась на краю скамьи, глядя, как он кусает нижнюю губу. Вид у него был усталый: под глазами синяки, кожа землистая. В простой черной тунике и рейтузах, поцарапанных сапогах, обхватывающих его крупные икры, без своих официальных регалий, он напоминал расчетливого уличного торговца. Я всегда восхищалась тем, как он избегает внешних эффектов. Среди кардиналов в ярких красных мантиях и епископов в фиолетовых он выделялся простотой одежды. И вот необъяснимым образом эта его простота сегодня показалась мне обескураживающей. Я словно ожидала, что после избрания он каким-то чудесным образом преобразится, что его непогрешимость проявится внешне, выделяя его среди простых смертных.

Но ведь Джулия говорила, что римский папа все равно остается человеком.

– Джулия рассказала мне о вашем сегодняшнем разговоре. – Он выдвинул нижнюю челюсть, и я заволновалась. – Ей кажется, что ты недовольна. Ее даже расстроил твой тон.

Я прикусила губу, проглотив готовый ответ, что Джулии лучше было подумать о собственном поведении, чем расстраиваться насчет меня.

– Она ошибается, – пробормотала я вместо этого. – Я никогда не буду недовольна тобой.

– Не мной. – Он посмотрел на меня. – Она считает, что ты недовольна нами.

Я погрузилась в молчание.

– Я понимаю, – продолжил он. – Наверно, тебе было нелегко узнать, что твой отец стал верховным понтификом, и одновременно услышать, что Джулия и я, что мы…

Он помолчал, и в молчании напряженность между нами все нарастала.

– Это правда? – нерешительно спросила я. – Она носит ребенка от тебя?

Он кивнул. Его черты преобразились неожиданной радостью, глаза засветились, как и при виде меня. У меня перехватило дыхание. Он был счастлив. Он хотел рождения этого ребенка. Может быть, у него родится дочка, маленькая девочка, еще одна farfallina…

Эта тревожная мысль настолько поглотила меня, что я чуть не спросила: если он сомневается в своем отцовстве относительно Джоффре, то почему так уверен насчет ребенка Джулии? Пусть ее муж и живет где-то далеко, однако мне казалось, что и он тоже может быть отцом ребенка. Но я сдержалась, ибо чувствовала: любые мои слова натолкнут его на мысль, что я только и пытаюсь посеять рознь.

– Я считал, что вы с Джулией друзья, – сказал он. – Она говорит, что считает тебя сестрой. Мне было бы больно узнать, что ты думаешь иначе.

– Да, иначе, – преодолевая себя, ответила я: не любила ему лгать. – Только когда она сказала мне…

И опять слова застряли у меня в горле. Таких взрослых разговоров с отцом я еще не вела. Всего несколько дней назад я вышивала для него подушку, а сейчас говорила о его детях и любви к женщине, которая могла вытеснить меня из его сердца. Мне бы хотелось остановить происходящее, вернуться во вчерашний день, когда я стояла на лестнице и смотрела на входящую с улицы Джулию. Хотелось забыть обо всем, что стало мне известно. Если взрослая жизнь подразумевает все это, я предпочла бы оставаться ребенком.

– Лукреция, я всегда хотел одного: защитить тебя от этого мира, о жестокостях которого не должна знать ни одна девочка, пока не придет ее время, – сказал папочка. – Но Джулия говорит, что тебе пора занять место, подобающее твоему положению.

– Я думала, что уже его заняла. Разве я не твоя дочь?

Мой голос поневоле дрожал. Мне отчаянно хотелось услышать, что он все еще любит меня больше всего на свете, что я его любимое дитя. Но в моих ушах звучали слова матери: «Что бы тут ни случилось, не думай, что это как-то повлияет на твою судьбу», пронзившие все мое существо жутким страхом. Что, если он больше не сможет любить меня, как прежде, потому что теперь он папа римский и должен выдать меня за какого-то испанского аристократа?

У него тоже был испуганный вид.

– Ах, моя farfallina, неужели ты думаешь, я когда-нибудь перестану тебя любить?

– Не знаю, папочка. – Я отвела взгляд. – Ты любишь Джулию и ее ребенка. Может быть, теперь они для тебя важнее.

Он взял меня под подбородок:

– Если ты веришь в это, то ты вовсе не так умна, как говорят монахини Сан-Систо и Адриана. Я никогда никого не смогу любить так, как тебя. – Он улыбнулся. – Но я не только твой отец. Я еще и мужчина. А мужчинам нужна и другая любовь.

То, что он говорил словами Джулии, пронзило мое сердце больнее ножа.

– Разве меня тебе не достаточно?

– Девочка моя, конечно достаточно. Можешь не сомневаться. Но наша любовь чистая, это не то что страсть между мужчиной и женщиной. Такую страсть дает мне Джулия и почти ничего не просит взамен. Как и Ваноцца в прежние времена. Она доставляет мне радость. Ты ведь хочешь, чтобы я был счастлив, правда?

Я не могла с ним согласиться. Если моя мать была мне безразлична, то с Джулией дела обстояли иначе. Я подозревала, что она не согласится жить так, как живет Ваноцца, сохраняя ради приличий дистанцию. Но я держала свои мысли при себе, потому что никогда не испытывала той страсти, о которой он говорил. Я знала только одно: он заставил меня посмотреть на него в новом свете, я уже видела в нем не безупречного защитника, а человека со своими потребностями, которых я не понимала и не имела ни малейшей возможности удовлетворить.

– Джулия сказала мне, что ты отменишь мое испанское обручение, – резко сказала я.

Он отвернулся, и я затаила дыхание, готовя себя к худшему – к известию, что он в конечном счете решил-таки отправить меня в Испанию. Но потом он снова повернулся ко мне.

– Думаю, хватит тебе на сегодня неожиданностей, – мягко произнес он. – Предоставь мне заботы о будущем. И потом, в ближайшие дни ты будешь занята: вы с Джулией и Адрианой переезжаете в палаццо кардинала Дзето Санта-Мария ин Портико. – Он усмехнулся, как делал всегда, поднося мне подарки. – Я приказал отремонтировать все помещения палаццо, потому что для моей farfallina годятся только лучшие римские резиденции. У тебя будут собственные покои с подобающей тебе свитой. – Он подмигнул и пододвинулся поближе ко мне. – Одно из преимуществ папского престола: я могу делать то, что считаю нужным, в разумных пределах. В дополнение к твоему новому палаццо я построю покои в Ватикане, чтобы для всех моих детей там хватило места.

Джулия дала мне понять, что новое палаццо будет принадлежать исключительно ей, но если у меня будут собственные покои, значит папочка намеревается почтить и меня.

– Могу я взять с собой Аранчино, маленькую Муриллу и Пантализею?

– Твоего кота, горничную и что угодно, чего желает твое сердце. Только скажи – и все будет принадлежать тебе. Ты даже можешь взять все книги, которые, как говорит мне Адриана, ты прячешь в своей комнате, а Ваноцца выговаривает ей за то, что она позволяет тебе читать.

Я удовлетворенно рассмеялась, но тут вдруг вспомнила про другого моего брата в Пизе. Почувствовав мою неуверенность, babbo спросил:

– Тебя беспокоит что-то еще?

– Ты сказал про всех своих детей. Это означает, что ты вызовешь домой и Чезаре?

Улыбка сошла с его лица.

– В конечном счете – да. Но сперва он должен закончить учебу. Служба нашей Святой церкви принесет ему ту же радость, что принесла мне. Однако эта служба требует жертв, и ему нужно научиться мириться с этим. – Он посмотрел на меня с напускной строгостью. – Это означает, что не будет никаких тайных писем, сообщающих о моем избрании, никаких посланий с голубями в его семинарию. Я прекрасно знаю, как вы близки. Вы с детства были родственные души. Но Чезаре должен посвятить себя учению и не отвлекаться.

– Просто я по нему очень соскучилась. Два года его уже не видела.

– Да, но ведь он присылает тебе книги, правда? – Папочка подтолкнул меня локтем, и я захихикала. – Запрещенные книги стихов, которые приводят в бешенство Ваноццу. – Он обвел меня взглядом. – Книги и сестринская любовь – вещи замечательные, но ты должна доверять мне, и я буду делать то, что правильно для тебя и для него. – Он погладил мою щеку. – Ты мне обещаешь, farfallina? – Я кивнула, и он поцеловал меня в лоб. – Хорошо. И дружи с Джулией.

– Да, папочка, – прошептала я, и он ущипнул меня за кончик носа.

– И не ссорься больше с Ваноццей. Никто лучше меня не знает, каким цербером она может быть. И ведь не случайно все ее гостиницы превратились в золотые жилы. Но тебе она желает только блага. Я бы не говорил тебе об этом, если бы ты не отказала ей в должном уважении.

Dio mio, неужели у него повсюду глаза и уши?

– Хорошо, папочка.

– Bien[22]. – Я встала следом за ним, он посмотрел на освещенное факелами палаццо, откуда до нас доносились смех и музыка. – Диву даюсь, как это они так долго не подходили ко мне. У меня ни мгновения для себя не было. Даже чтобы мочевой пузырь опорожнить. – Он раскинул руки. – Ну а теперь поцелуй старенького babbo. Уже поздно, и тебе пора спать. Очень скоро увидимся.

Я прижалась к нему, вдыхая его неповторимый запах. Его шепот: «Я тебя люблю, Лукреция» – пролился мне в уши словно бальзам. Отпустив его, я поспешила в свою спальню.

В конечном счете быть дочерью папы римского, наверное, не так уж и плохо.

Глава 5

Следующие недели проходили в вихре дел – мы собирали вещи, паковали сундуки и кофры к переезду. Адриана предусмотрела все: она давала указания слугам, как скручивать гобелены, как прокладывать сеном наши многочисленные тарелки и хрупкие статуэтки.

Мы с Джулией не могли избегать друг друга, наши общие вещи были разбросаны по всем комнатам. Перебирая их, решая, сохранить ли этот выцветший рукав или те стоптанные комнатные туфли, мы едва успевали обмениваться необходимыми любезностями, пока неожиданно не появлялась Адриана и не принималась мерить нас критическим взглядом.

– Добавили лаванду в сундук с бельем? Если нет, все будет вонючее, противное и…

Она распахнула крышку первого попавшегося кофра. Оттуда выпрыгнуло нечто пушистое, и она вскрикнула.

– Аранчино, ах ты, проказник! – закричала я на кота, который бросился под мою кровать и зашипел оттуда. – Наверное, запрыгнул внутрь, когда я отвернулась, – виновато сказала я Адриане. – Я и понятия не имела.

Джулия у меня за спиной едва сдерживала смех. Мне вдруг пришлось прикусить губу.

– Ты и понятия не имела? – Адриана прижала руку к груди. – Dio mio, представь: мы бы приехали в Санта-Марию и нашли его там, задохнувшегося среди твоего белья.

– Ехать-то всего на другую сторону реки, – сказала Джулия. – Он бы не успел задохнуться, хотя мог бы все там опи́сать, с лавандой или без.

Она неожиданно посмотрела на меня негодующим взглядом, и мы обе расхохотались. Адриана удивленно смотрела на нас, а я вспомнила, как папочка просил меня дружить с Джулией, и прошептала ей:

– Прости меня.

– Ерунда. Это я должна просить прощения. После того жуткого происшествия с Хуаном с моей стороны такое поведение было бесчувственным.

– Значит, снова друзья, – хмыкнула Адриана.

– Да, – заявила Джулия и взяла меня за руку.

Я согласно кивнула, хотя все еще не была уверена, что могу ей доверять.

Адриана приказала нам немедленно проветрить кофр и переложить наши вещи лавандой, но без котов. После чего она вышла и закрыла дверь, чтобы не слышать нашего хохота.

26 августа, в день святого Александра, слуги погрузили на телегу последние предметы нашей мебели, чтобы доставить все в палаццо Санта-Мария, а мы обрядились в парчу и вуали и отправились в город на коронацию папы Александра VI.

На самой церемонии мы не могли присутствовать. Женщинам запрещалось находиться во время этого священнодействия в соборе: папа должен, одетый в одну сорочку, сесть на особый стул с дыркой, как сказала мне Джулия, чтобы можно было убедиться в его принадлежности к мужскому полу.

– Убедиться? – переспросила я. – Это еще зачем? Все и так видят, что он мужчина.

– Это ты так думаешь. А ты вспомни la papisa[23]: все думали, что папа Иоанн – мужчина, а вспомни, как оно все обернулось. И с тех пор каждый папа должен доказать, что он… ну, ты знаешь, – спешно закончила она, когда Адриана строго посмотрела на нас:

– Вы так и собираетесь весь день болтать, как кумушки? Или, может быть, соблаговолите уделить внимание самому важному событию в нашей семейной истории?

Я посмотрела на улицу внизу. Мы сидели на специально отведенном нам балконе в палаццо, откуда открывался вид на дорогу, по которой должна была пройти папская процессия – по Виа Папале до Латеранского дворца, где он будет интронизирован как епископ римский и верховный правитель Папского государства.

От этого зрелища – как и от запахов – дух захватывало. Навоз и вино, пролитое из кожаных бурдюков, смешиваясь, издавали на жаре жуткую вонь, а ликующая толпа, растянувшаяся до самого Колизея, заполняла дорогу. Возглавляли процессию крысоловы с собаками, рвущимися с поводков, – они бежали вперед, чтобы разогнать из болотистых зарослей грызунов. Лавочники, расположившиеся на руинах нижнего уровня, развернули свои цветистые знамена. Разграбленная громада арены, откуда давно вывезли весь мрамор и известняк для украшения благородных палаццо, неожиданно воскресла для недолгой жизни, ее гулкие арочные проходы вернулись к мимолетной славе, не заглядывавшей сюда с древних времен. Гипсовые ангелы, выкрашенные бронзовой краской, парили в громадных арках, оседлавших дорогу. За трепещущими на ветру знаменами наших цветов почти не видно было небес – лишь море алого и желтого.

Куда бы я ни посмотрела – всюду превозносилось наше фамильное имя.

Джулия предъявила мне самых важных персонажей процессии.

– Вон там кардинал Асканио Сфорца. – Она указала на невысокого элегантного человека с выпученными глазами. На нем была мантия с полами, поеденными мышами, и ехал он на муле среди двенадцати слуг, облаченных в алое и фиолетовое. – Ходят слухи, что Родриго после конклава дал ему шесть сундуков серебра, но это ложь. Палаццо твоего отца на Корсо и вице-канцлерство – вполне достаточное вознаграждение для любого, даже если он так жаден, как Асканио.

Кардинал Сфорца проехал вместе с другими, облаченными в алое кардиналами и их приверженцами и членами семей. Я вспомнила, что рассказывала Джулия: его голос решил избрание отца на папский престол.

– Я считала, что толпа разорила палаццо папочки, – сказала я, подумав, что Сфорца, вероятно, предстоит долго отстраивать полученный дар.

Джулия хмыкнула:

– Толпа к нему и не прикоснулась. Как только Сфорца узнал, что палаццо принадлежит ему, он послал туда своих людей для охраны. Он ни одной тарелочке не позволил бы потеряться. Сфорца теперь самый влиятельный человек в курии. Я уже не говорю о том, что он самый богатый. А через его посредство твой отец заключил союз со Сфорца в Милане, а это значит…

– Закрой рот! – раздраженно сказала Адриана. – Ты всегда набиваешь ей голову всякой чепухой.

Джулия нахмурилась. Я собиралась спросить еще кое о чем, но тут рев толпы известил нас о появлении самых знатных римских семей: сегодня они забыли свою вековую вражду, чтобы выступить во всем блеске.

Гордые Орсини, в оранжевом бархате с золотом, во главе с их патриархом Вирджинио Орсини, в чьем ведении находилась папская гвардия. На почтительном расстоянии, облаченные в столь же роскошные наряды, шествовали Колонна, вековечные враги семейства Орсини. Когда появились их слуги в облаке пыли, поднятой всадниками, Джулия вдруг опасно свесилась через перила и закричала:

– Алессандро, здесь! Мы здесь!

Адриана пришла в ужас:

– Всеми святыми заклинаю тебя, немедленно прекрати этот крик! Как ты себя ведешь! Люди будут думать, что ты воспитана не лучше жены кожевника.

Я рассмеялась, увидев, как в недоумении оглядывается Алессандро Фарнезе, который услышал свое имя, только не мог понять откуда. Наконец он увидел машущую ему сестру наверху. Я встречалась со старшим братом Джулии, когда он приходил к нам до отъезда на учебу в Пизу. Мне показалось, что рядом с Джулией он простоват, хотя у него были такие же длинные ресницы, заостренный нос и… тут я замерла.

– А когда приехал Алессандро?

– Три дня назад. – Джулия посмотрела на меня. – Разве я тебе не говорила? Мне казалось – говорила. Родриго – я имею в виду его святейшество – обещал… – Она замолчала, оценивая выражение моего лица. – Выброси это из головы. Его здесь нет. Ты же знаешь: Чезаре запрещено появляться в Риме.

Больше не слушая ее, я оглядывала толпу: не увижу ли брата. Он должен быть здесь. Как я могла подумать, что он пропустит такое событие, что бы там ему ни приказывал папочка? Это был час нашего самого большого торжества, апофеоз многолетних трудов, а Чезаре и Алессандро учились в Пизе в одной семинарии. Если наш отец позволил брату Джулии вернуться в Рим, то Чезаре наверняка узнал бы об этом. И он бы тоже постарался получить разрешение.

– Лукреция! – Джулия схватила меня за плечо. – Вон Хуан. Он, конечно, грубиян, но, упаси Господь, сегодня здесь нет никого, кто мог бы сравниться с ним.

Я оторвала глаза от безликих машущих рук и орущих ртов: казалось бы, из ниоткуда вдруг расцвело облако розовых лепестков. Под этим розово-белым дождем ехал Хуан, в алом бархатном камзоле; на его широких, с желтыми полосами рукавах красовались наши быки, вытканные черной нитью, а воротник сверкал драгоценными камнями. В руке он сжимал шляпу с пером. Когда он махал ею, толпа кричала: «Борджиа! Борджиа!» Он тряс головой, и его длинные волосы струились, ниспадая на плечи. При виде его женщины за кордонами самозабвенно кричали, а он скакал на своем коне, которым управлял так умело, что с дороги не поднималось ни пылинки.

Я не сдержала улыбки. Обезумевшие горожане напирали на ограждение. Хуан с ухмылкой залез в висящий на поясе мешочек, набрал горсть серебра и бросил в толпу. Люди кинулись подбирать его дар, а он пустил коня легким галопом. За ним пешком шли его наемники.

– Может, он и красив, но ему никакой урок не идет впрок, – заметила Адриана. – Его чуть не убили у самых моих ворот две недели назад, а он провоцирует давку своими театральными жестами.

Театрально или нет, мне мой брат казался прекрасным. У Хуана был особый дар, за что отец и любил его. Никто лучше его не знал, как ублажить капризную толпу, когда ему этого хотелось, его обаяние и щедрость пришлись как нельзя более кстати, чтобы усмирить недовольство, вызванное жестоким убийством человека перед нашим палаццо.

Но дыхание у меня перехватило по-настоящему, когда сразу за Хуаном появился наш отец – на белом скакуне под черным чепраком, а за ним свита папской гвардии. На папе была трехъярусная священная тиара в лазурной эмали и слезками жемчуга наверху, золотая с белым риза облаком окутывала его мощную фигуру.

Люди попадали на колени. Папочка поднял руку в белой перчатке. Воздух наполнился хлопками крыльев: слуги, шедшие подле него, выпустили из клеток голубей. Женщины принялись молиться, восторг осветил их изможденные заботами черты. Мужчины почтительно снимали шапки, а дети выгибали шеи, провожая взглядами разлетающихся голубей. Во всех церквях поблизости зазвонили колокола. «Он провозглашает новую эпоху», – шепотом подсказала мне Джулия. Но я и без нее поняла послание моего отца.

Родриго Борджиа стал нашим новым папой римским. Отныне все изменится.

Дальше шли другие благородные семьи, члены папского двора и их люди. Наконец вся процессия исчезла в облаке пыли. Когда пыль осела, Адриана поднялась со своего табурета:

– Нам нужно идти. Сегодня вечером мы присутствуем на празднестве в Ватикане, а у нас всего несколько часов на подготовку.

Я неохотно поднялась, оторвала руки от перил, только теперь поняв, что сидела, вцепившись в них. Ладони болели от соприкосновения с грубой поверхностью камня. Я еще раз неторопливо оглядела толпу: люди напирали на стражников, пытаясь прорваться на дорогу и поискать упавшую пуговицу, перчатку, обрывок ленты или позумента – любую мелочь, чтобы унести домой на память.

Джулия, проследив направление моего взгляда, вздохнула:

– Лукреция, я тебе говорила: его здесь нет.

– Должен быть, – не поворачиваясь, сказала я. – Не понимаю, зачем папочка заставил его оставаться в Пизе.

– Если бы он позволил Чезаре приехать, тот не захотел бы возвращаться в Пизу. Ты же знаешь, он с самого начала туда не хотел. – Джулия вертела в руках подвеску. – И потом, Ваноццу тоже не пригласили, но она не устраивала по этому поводу шума. Ей нужно руководить тавернами: когда в городе столько народу, можно сделать неплохие деньги.

– Она же сама не накрывает столы, – возразила я, хотя и радовалась тому, что моей матери нет среди приглашенных.

– Верно. Но, по крайней мере, здесь ее нет и она не придумывает способов испортить нам настроение. Она чуть не взбесилась, когда поняла, что не смогла предсказать избрание Родриго, – самодовольно сказала Джулия, явно все еще радуясь тому, что первой из нас узнала великую новость.

– Ты думаешь, это правда? – неуверенно спросила я, с ужасом вспоминая, как мать предсказала мою смерть. – Она может предвидеть будущее?

Джулия пожала плечами:

– Не в тех случаях, когда речь идет о твоем отце. Может, Ваноцца и похожа на strega[24], но теперь она не знает ничего, кроме собственной злости на то, что пришло наше время, а на нее больше и смотреть никто не хочет.

Я выдавила неуверенную улыбку. Когда-то я жила с матерью. Помнила зимние вечера, когда она сидела за столом, раскладывая карты. Может, она и не могла предвидеть будущее, но сама думала иначе.

– Ну вот, – надула губы Джулия. – Ты расстроилась. Забудь про Чезаре и твою мать, давай лучше пойдем посмотрим наше новое палаццо. Говорят, оно прекрасно, весь Рим нам завидует.

Когда мы наконец приехали в нашей карете, с нас капал пот. Несколько часов нам пришлось продираться сквозь ликующие орды. Но как только мы вошли в палаццо Санта-Мария ин Портико, уличный шум стих. Здесь, за прочными стенами, царила безмятежность, звуки уличных гуляний за нашими зарешеченными окнами заглушались толстым кирпичом и цементом.

Дворец был огромен – раза в два больше дома Адрианы, здесь царил праздник полированного дерева и розового мрамора. Из большого cortile с его декоративным фонтаном и аркадой, выходящей во внутренний сад, мы вошли во впечатляющий зал, к которому примыкало множество комнат. Повсюду лежали наши вещи, и слуги сбились с ног, раскладывая все по местам. Ноздри мои щекотал запах еще влажной краски от новехоньких фресок. Я поймала себя на том, что смотрю на все раскрыв рот. Потом ко мне подошла Джулия и по лестнице провела меня на второй этаж. Мы визжали от восторга, обнаруживая все новые чудеса.

– Ой, Лукреция, гляди-ка сюда: туалет с подушками на сиденьях и дренажом! – Джулия уставилась на обтянутый тканью стульчак. – Теперь не будет вони, когда выносят горшки. Какая роскошь!

– Для некоторых из нас, возможно, да. – Я оглядела ее. – Ты беременна, а женщины в твоем положении часто мочатся, верно? От твоей спальни эти удобства, возможно, далековато.

Она ущипнула меня за руку – Insolente![25] – и потащила дальше – на третий этаж. Здесь мы увидели другие апартаменты, из каждой комнаты резные кедровые двери вели в следующую – с расписными потолками и стенами. Здесь уже стояли наши кровати, туалетные столики, другие необходимые вещи.

Аранчино я нашла в своей спальне – голубой с золотом. Он мяукал, сидя в плетеной корзинке. Я поспешила выпустить его. Но тут раздался голос Джулии:

– Лукреция, нет! Он же убежит!

Но я уже распахнула дверцу. Котенок выпрыгнул, заскользил на полированном полу и мигом забрался под кровать.

– Ну, видишь, – я посмотрела на Джулию, – он свое место знает.

– Не то же ли самое можно сказать и о твоем новом женихе?

Я медленно выпрямилась над корзинкой:

– Что ты сказала?

В этот момент появилась Адриана.

– Катастрофа! Да чтобы только разобраться с вещами, уйдет не одна неделя, а общие комнаты даже не закончены. В anticamera[26] еще стоят мостки и строители ходят туда-сюда. Что было на уме у его святейшества – зачем нам в такой спешке понадобилось переезжать? Могли бы дождаться, когда все будет готово.

Я посмотрела на Джулию. Ее лицо каменело, по мере того как Адриана продолжала:

– По лестницам и лошадь не поднимется, а краска и пыль в воздухе – вряд ли это полезно женщине в твоем деликатном положении.

– Я сама могу судить, насколько деликатно мое положение, – ответила Джулия. – И мне это палаццо кажется идеальным. Но если вам здесь неудобно, то я могу попросить его святейшество разрешить вам вернуться на Монте-Джордано.

И вдруг меня осенило – даже скрутило живот. Адриана не хотела переезжать. Это великолепное палаццо принадлежит Джулии, подарок ей от папочки. Хозяйка здесь она, а не я.

– И оставить ребенка тебе? – сказала Адриана. – Упаси Господь!

Джулия посмотрела на нее недовольным взглядом, но прежде, чем она успела что-то сказать, заговорила я:

– Давайте не будем спорить. Уверена, скоро мы почувствуем здесь себя как дома. Ведь именно этого и хочет папочка, правда?

– Воистину. – Адриана опустила глаза.

Джулия торжествующе вскинула брови.

– Хорошо хоть эти комнаты в порядке. – Адриана отвернулась. – Но где твоя горничная? Я ей нарочно сказала…

Будто услышав, прибежала запыхавшаяся Пантализея. В руках она держала эмалированные шкатулки с моими драгоценностями и туалетными принадлежностями.

– Простите меня, донна. – Она неуклюже присела. – Я потерялась. Палаццо такое большое… – Она посмотрела на открытую корзинку. – Ах нет! Я же оставила его здесь совсем ненадолго – пошла за вашими шкатулками… Донна, простите меня. Боюсь, он убежал.

– Нет, он под кроватью.

Я взяла у Пантализеи часть шкатулок, и она облегченно вздохнула:

– Нужно было мне за ним смотреть внимательнее, но я не хотела, чтобы пропали шкатулки.

– Не волнуйся, – успокоила я ее. – Он ведь кот. Делает то, что ему нравится.

Джулия зевнула:

– Как тут ни очаровательно, но я устала. Вздремну немного. – Она клюнула меня в щеку. – Я так рада, что тебе нравится наше палаццо. Скажи об этом Родриго, когда увидишь его вечером.

Она вышла из комнаты, а имя моего отца так и повисло в воздухе. Адриана посмотрела ей вслед.

– Господи помилуй! – пробормотала она. – Наше палаццо. Все языки Рима болтают только об этом. – Она помотала головой. – Хватит! Ты перед вечером тоже должна отдохнуть. Пусть Пантализея приготовит твое платье. А тебе, – она ткнула пальцем в мою горничную, – я советую больше не теряться. Тебе легко найти замену. Сотни благородных девушек в Риме горят желанием прислуживать дочери его святейшества.

Адриана вышла. Как только дверь за ней закрылась, Пантализея испуганно спросила у меня:

– Вы не позволите ей меня уволить, госпожа?

– Нет, конечно, – улыбнулась я. – Не обращай внимания. Ты же знаешь, как она ненавидит беспорядок.

Я была довольна Пантализеей. Она прислуживала только мне, а преданность – такое качество, которое следует ценить: похоже, нам и в самом деле придется жить под крышей Джулии Фарнезе.

– Спасибо, моя госпожа. Проветрить ваше платье?

– Если сумеешь его найти.

Я повернулась к сундукам в углах. Мы принялись их разбирать, раскладывать мои вещи по коробам орехового дерева, которые хорошо защищали изысканное белье от моли и сырости. Когда появилась крошка Мурилла, мы возились с моим прикроватным пологом. Вместе нам удалось подвесить дамастовую ткань к балдахину. Мурилла при этом опасно раскачивалась на табуретке, которая в конце концов перевернулась, и Мурилла упала. Мы со смехом прыгнули на кровать и принялись кидать друг в дружку подушками, пока не рухнули, образовав куча-мала.

– Я есть хочу, – сказала я растерянно, глядя наверх на криво повешенные занавеси.

Мурилла побежала на кухню за едой, а мы с Пантализеей принялись искать подходящие рукава для моего платья на вечер.

Я наслаждалась новой обстановкой, но не забыла брошенного словно невзначай замечания Джулии о моем женихе. Как не забыла и неприятного впечатления: она снова лучше знает мое будущее, чем я сама.

Сколько еще я должна жить в ее тени?

Глава 6

Sala Reale, главный ватиканский зал для приемов, был битком набит гостями, собравшимися на торжество по поводу коронации папы. Звучала безмятежная лютня, от сотен горящих свечей все вокруг сверкало. Над этим оранжевым сном парил мой отец в белой сутане. Он сидел на возвышении и принимал поздравления от послов из Венеции, Флоренции, Неаполя и Милана, а также из различных королевств Европы. Вдоль стен стояли папские гвардейцы, их неподвижные глаза, казалось, не замечали коварных аристократов с их семействами. Столы под полотняными скатертями предлагали сочное жареное мясо кабана с яблочным соусом и розмарином, фазаньи яйца пашот в сладкой сметане, маринованную оленину с зубчиками чеснока, павлина, запеченного с трюфелями. Слуги разливали из больших серебряных кувшинов вино Ломбардии и Тосканы в расписные керамические кубки. Некоторые бессовестные дамочки прятали эти кубки в своих юбках, чтобы сохранить на память об этом дне.

Папочка излучал доброжелательство. По окончании интронизации (утомительного ритуала, который затянулся настолько, что он упал в обморок, вызвав панику среди верующих) он попал в окружение всего того, что наиболее любил: дорогого вина, вкусной еды, музыки, смеха и хорошего общества.

А вот лицо Джулии внушало мысль, что она никогда больше не улыбнется. Несколько часов она провела перед зеркалом, решая, что надеть, и в конечном счете остановилась на сиреневом шелковом платье и рубинах. Выглядела она потрясающе, но тем не менее ее задвинули на задний план, поручили роль моей компаньонки, а Адриана в это время развлекала благородных матрон. Впрочем, Джулия почти не уделяла мне внимания – она не могла оторвать глаз от моего отца. Когда он покинул зал, она принялась ходить туда-сюда и остановилась, только когда он вернулся, облаченный в черный кастильский колет с расширяющимися полами, который придавал его фигуре внушительность и скрадывал полноту. Джулия не сводила с него глаз, пока он вместе с Хуаном обходил зал, похлопывал по спинам кардиналов, называл по именам гостей, демонстрировал свою необыкновенную память на людей.

– Ты посмотри на него! – возмущенно проговорила она. – Расхаживает в своем испанском бархате, а эти римские козлы подсовывают ему своих дочерей, словно он собирается обзавестись гаремом.

– Он должен проявлять внимание к людям, – сказала я, глядя на папочку.

Он милостиво кивал, когда очередное зардевшееся подношение выталкивали к нему и оно простиралось ниц у его ног. Рядом с ним Хуан, в своих великолепных одеяниях, тоже оценивал девиц опытным взглядом. Стоявший за ним его товарищ Джем, султанский сын, проводил языком по губам, словно прикидывал, не съесть ли ему этих красоток.

– Проявлять внимание? – ломким смехом рассмеялась Джулия. – Нет, Лукреция, даже ты не можешь быть такой наивной.

Я нахмурилась, не понимая толком, что она имеет в виду. Бессчетное число раз я наблюдала, как мой отец и брат проходят по переполненным залам, очаровывая людей. Женщины неизменно реагировали на них – да и как могло быть иначе? Но Джулия смотрела по-другому, потому что вдруг ни с того ни с сего разразилась пронзительным смехом и воскликнула:

– Ах, Лукреция, мне просто удивительно слышать от тебя такое!

Я рот открыла от изумления. Я ведь ничего не сказала, а все вокруг стали на нас оборачиваться. По толпе прошел шепоток, словно невидимый гребешок волны, – по рядам епископов, знати и кондотьеров к тому самому месту, где стоял babbo.

Он поднял глаза и показал на Джулию пальцем. Она притворно удивилась, а Хуан нахмурился.

– Кажется, он слышал тебя, – прошептала я.

Фальшивым жестом робкой радости она взяла меня за руку, и мы с ней пошли к моему отцу. Теперь мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не рассмеяться над ее глупостью. Сияя, папочка поцеловал меня в щеку. От него исходил головокружительный винный аромат. Джулия положила пальцы, украшенные кольцами, на руку отца, и он повел ее, а она что-то зашептала ему на ухо. Я шла чуть позади вместе с Хуаном.

– Он должен был приказать этой суке оставаться в ее конуре! – прорычал мой брат. – Неужели мы должны ее терпеть в день нашего великого семейного торжества?

Я скосила глаза на Джема, который ответил мне зловещим взглядом.

– Некоторые могут то же самое сказать про твоего турка, – заметила я, не заботясь, услышат меня слуги или нет.

– Джем – мой товарищ. Он всюду со мной.

Я хотела было ответить, что папочка точно так же думает о Джулии, но тут краем глаза увидела некую фигуру в одежде цвета копоти. Она застыла у стены, покрытой фреской, так неподвижно, что казалась частью рисунка.

Сердце у меня ёкнуло.

Вокруг звучал громкий смех, заглушавший пение менестрелей на галерее. Зал был набит почти до отказа, и толпа выплескивалась во внутренний дворик. Голоса долетали до меня, будто шум моря в раковине, перед глазами мелькали юбки и мантии, все это походило на сон. Я снова бросила взгляд на фигуру у стены. Черты гостя скрывала широкополая шляпа. Он поднял руку, чтобы откинуть ее, но имя уже сорвалось с моих губ.

– Чезаре!

Он развернулся и быстро ушел.

Хуан остановился:

– Ты что-то сказала?

– Нет, мне показалось… ерунда. – Я заставила себя провести рукой по лбу. – Тут так жарко. Пожалуй, выйду в сад ненадолго. Ты меня проводишь?

– Сейчас? – недовольно спросил он. – Нет, я не оставлю отца с этой волчицей.

– Тогда я скоро вернусь. Хорошо?

И не успел он меня остановить, как я нырнула в толпу.

Почти вслепую я пробиралась мимо группок шепчущихся официальных лиц и подвыпивших аристократов, через двойные двери зала выскользнула в освещенный факелами коридор. Заметив впереди стройную фигуру в темном, я ускорила шаг. Он двигался, как и всегда, целеустремленно, и мне пришлось почти бежать, путаясь в тяжелых юбках, чтобы догнать его.

Он пересек сад, где были разбросаны, словно кости, покрытые лишайником статуи давно умерших императоров. Осталась позади гудящая галерея Апостольского дворца, похожая на огромную подкову; шум затихал по мере того, как я все дальше уходила по мощеной дорожке.

В тени кипарисов у наружной стены он остановился. Сорвал с головы шляпу и повернулся ко мне. Он молчал, глядя на меня так, будто видел в первый раз. В своей простой одежде он казался слишком худым, но я тем не менее радовалась, видя его поразительные, по-кошачьи зеленые глаза под золотисто-рыжими бровями, мягкий рот, длинный нос, бледную кожу, натянутую на костлявые скулы, словно прозрачный шелк. Но если прежде его голову украшала копна медных волос, то теперь остался короткий ежик, подчеркивающий форму черепа.

– Ты состриг свои прекрасные волосы! – воскликнула я.

– В Пизе вши.

Его голос звучал тихо, взгляд скользил по моей фигуре. Я нарядилась в голубое атласное платье с золотым корсажем. По настоянию Джулии я даже отказалась от благопристойной нижней камизы, какие в моде у взрослых девушек, и надела жемчужное ожерелье. Выглядела я так изысканно, что восхищалась, глядя на себя в зеркале. Втайне меня порадовал вид моих формирующихся грудей, подчеркнутых лифом, но теперь, под внимательным взглядом брата, я едва сдерживала желание натянуть повыше на плечи объемистые рукава.

– Я тебя почти не узнаю. Куда исчезла petita meva[27] Лючия?

Он назвал меня каталонским прозвищем, которое выдумал, когда мы были детьми. Услышав эти слова, я облегченно вздохнула. Прежде он смотрел таким сердитым взглядом, что я боялась, как бы он не устроил мне взбучку.

– Не валяй дурака! Ты меня сразу же узнал. Как и я тебя. Уж не так много времени прошло, Чезаре.

Он шагнул ко мне:

– Времени прошло достаточно. Я ждал письма от тебя. А когда ничего не получил, стал опасаться худшего. Теперь вижу, что для этого были все основания.

Я рассмеялась:

– Чего же ты опасался?

– Что отец выдаст тебя замуж и отправит в Испанию.

– И ты думал, я уеду, не дав тебе знать? – недоуменно спросила я.

– А почему нет? Когда речь касается нашей семьи, то меня, кажется, берут в расчет в последнюю очередь… а то и вообще не берут.

Я заглянула в его глаза, ожидая найти в них боль, искреннюю обиду, что его не пригласили, оставили в Пизе ждать новостей. Но вместо этого увидела искорки – его глаза горели обычным озорством.

– Ты дразнишь меня!

Он не смог сдержать ту особую улыбку, которой улыбался только мне. Даже мальчишкой он редко улыбался. Папочка часто ворчал, что Чезаре больше похож на подкидыша, чем на его сына, но со мной он держался иначе, и его улыбка была теплой, зовущей. Она преображала его аскетическое лицо, на котором появлялось мальчишеское обаяние, – улыбаясь, он выглядел моложе своих семнадцати лет. В детстве меня тянуло к Чезаре, у него я всегда искала утешения, если мать устраивала мне выволочку или Хуан так дергал за косичку, что кожа начинала гореть.

– Неужели ты и в самом деле поверила, что я позволил бы им выдать тебя замуж, не оповестив меня? Меня можно не брать в расчет, но у меня тоже есть кое-какие способы.

– Да, и первый твой способ, конечно, мама. – Говоря это, я тоже улыбалась, радуясь, что мы снова вместе. – Извини, что не писала, но папочка мне запретил. Сказал, чтобы я оставила тебя в покое, пока он не вызовет тебя.

– Я тебя прощаю. – Брат извлек из-под своего дублета пакет. – Но если ты не можешь делать то, что тебе запрещают, то, наверное, я не должен дарить тебе это.

Я охнула:

– Ой, что там? Покажи! Новые стихи Петрарки?

– Лучше.

Я потянулась к пакету, но он отпрыгнул назад и элегантным движением поднял руку с книгой над моей головой.

– Сначала ты должна ее заслужить. Помнишь, как мы торговались детьми? Я дам тебе книгу, а ты мне?..

Я расхохоталась:

– Танец!

– Верно. В Пизе у нас, кроме вшей, есть черствый хлеб и молитвы – много-много молитв. Я теперь редко радуюсь жизни, гораздо меньше моей хорошенькой сестренки. – Он прижал руки к груди, на лице его появилось обиженное выражение. – Ты станцуешь со мной, моя Лючия?

– Здесь? – спросила я, но уже оглядывалась через плечо, пытаясь понять, увидят ли нас из дворца. – И если я соглашусь, ты дашь мне книгу?

– Да! – Он схватил меня за руку. – Дам, хотя ты и все остальные не берут меня в расчет. – Он обхватил меня за талию, увлекая поглубже в тень деревьев. Он повел меня в ритме паваны, и наши туфли застучали по старым камням. – Никто обо мне и не подумал. Заставили жить в семинарии и делить келью с пердуном Медичи. – Он повысил голос, услышав мой смех. – А разве кто-нибудь мог представить, что мой отец даст Алессандро Фарнезе кардинальскую шапку за услуги его распутной сестры, тогда как мне, урожденному Борджиа, даже въезд в Рим запретили?

Я резко остановилась:

– Ты знаешь… о папочке и Джулии?

– Увы! Я уже сказал, у меня есть свои способы.

Я протянула руку и погладила юный пушок на его лице.

– Тебя это огорчает?

Он задумчиво посмотрел на меня:

– А должно?

– Думаю – нет, – ответила я, хотя и рассчитывала на другую реакцию.

Если это расстраивало его, то как могло не расстраивать меня?

Чезаре протянул мне пакет:

– Открывай свой подарок. Я привез это из Пизы и прятал от мамы. Она, как всегда, перебрала мой багаж, добиваясь чести самолично постирать мои грязные рейтузы.

Я тут же разорвала обертку, бросила ее на землю и уставилась на обложку красной кожи. Открыв титульную страницу, я охнула:

– «Декамерон»! – Посмотрела на него. – В монастыре ее запретили. Монахини говорят, что Боккаччо – язычник, который наслаждение плоти ставит выше добродетелей.

Чезаре поморщился:

– Мы же не просто так называем ее Мать-Церковь. Она, как и Ваноцца, ничто так не любит, как запрещать нам знание. От Адрианы тоже держи подальше. Она не одобрит такое чтение.

– Спасибо, Чезаре. – Я обняла его. – Буду ее беречь.

Хотя в этой одежде он и казался костлявым, я чувствовала, что под ней – гибкое тело, состоящее из мышц и связок. Да, он говорил, что ведет в Пизе скучную жизнь, но свои атлетические упражнения явно не оставил.

Он обнял меня, потом сказал:

– Ты ведь понимаешь, что ничего из случившегося не может изменить мою судьбу? Пусть отец и сидит на престоле святого Петра, он так или иначе отдаст Хуану все то, что по праву должно принадлежать мне.

Сердце у меня упало. Я отстранилась от него:

– Ты поэтому приехал? – (Он не ответил.) – Ты не должен причинять неприятности отцу. Ты знаешь, что он сказал…

– Да-да. Испанское герцогство Гандия – не для меня. Королева Изабелла и король Фернандо даровали его за доблесть нашему брату, но Педро погиб во время Крестового похода на мавров, и Гандия принадлежит тому, кому захочет ее отдать отец. Знаю. Все это я уже слышал.

– Слышал? Ведь ты никогда не говорил, что согласен.

– Я и не согласен. Но мама сказала, что отец обратился к королеве Изабелле с просьбой даровать этот титул Хуану. – Голос Чезаре стал жестче. – После смерти Педро я ждал пять лет. У отца было пять лет, чтобы внять доводам рассудка и признать: то, что прежде он сам получил в наследство как старший сын, теперь должно перейти мне, второму по старшинству после Педро. Он не хочет видеть, насколько Хуан недостоин такого наследства, насколько не соответствует званию испанского гранда. Он знает только одно: Хуана нужно ублажать, а я должен пожертвовать собой ради Церкви.

– Значит, ты приехал, чтобы оспорить право Хуана владеть герцогством? – недоуменно спросила я.

Я никогда не была близка к Хуану, а друг к другу мои братья всегда относились скорее как враги. Их бесконечные ссоры портили наше детство. Чезаре отличала склонность к учению, а Хуан, прекрасно понимавший свою бездарность в том, что касалось книг, оттачивал искусство владения мечом и луком. Но Чезаре тоже не пренебрегал физическими занятиями, а потому они постоянно проверяли, кто сильнее, дрались на палках или боролись, пока их забавы не переходили в настоящую схватку, кончавшуюся синяками. Нашей матери не раз приходилось разнимать их, а я пыталась установить между ними неустойчивое перемирие, прося вместо драки поиграть со мной. Я думала, они дерутся из-за меня. Мне не нравились их вечные раздоры: казалось, Хуан просто ревнует меня к Чезаре. Но с возрастом я поняла, что корни их вражды глубже. Они были чужаками, несовместимыми во всем. Не верилось, что эти всегдашние соперники вышли из одного чрева.

Чезаре улыбнулся горькой улыбкой:

– Борьба с ним ничего мне не даст. У Хуана нет никаких амбиций для себя. Это герцогство его ничуть не интересует. Будь его воля, он бы ничего не делал, только задирал бы подолы девкам да напивался до беспамятства. Он лишь исполняет отцовскую волю.

– Значит, ты не собираешься поднимать шум?

Я наблюдала за его лицом. Он довел до совершенства способность таить свои мысли. Из нас троих Чезаре первым понял, что чем больше скрытность, тем меньше уязвимость.

– Ты же знаешь, папочка не любит, когда вы с Хуаном вцепляетесь друг другу в глотки. А он теперь верховный понтифик. Он не может допустить скандал.

– Ну да, кроме того, что уже начался. – (Ответ Чезаре испугал меня.) – И уж если мы об этом заговорили: как тебе нравится жить под одной крышей с ла Фарнезе? Ты с таким же нетерпением, как и наш отец, ждешь прибавления в семье?

Значит, ему тоже известно о беременности Джулии. Ну а как же иначе? Ваноцца ему сказала.

– Папочка говорит, что любит ее, – язвительно ответила я. – Хочет, чтобы я считала ее сестрой.

– Вот как. А ты?

– Я и считала ее сестрой. Вот только в последние недели… Чезаре, в ней есть что-то такое, чему я не доверяю.

– Ты и не должна ей доверять. При твоей внешней беззаботности ты всегда была умненькой девочкой, моя Лючия. – Он неожиданно поднял голову и посмотрел мимо меня. – У нас компания.

Я развернулась и в свете луны увидела идущего к нам Хуана. Чезаре шагнул вперед:

– Такая неожиданная радость, брат!

Глаза Хуана превратились в щелочки. От него несло выпивкой – он словно окунулся в чан с вином.

– Джем сказал мне, что Лукреция увидела тебя в зале. Я поначалу не поверил ему. Тебе повезло, что отец послал за ней меня, а не своего человека. Он был бы в ярости.

– Кто? – пропел Чезаре. – Его человек или отец?

– Ты знаешь, что я имею в виду! Ты разве не получил приказа оставаться в Пизе?

– Да-да, получил. Но почему я должен лишить себя радости по поводу столь блестящего случая? – улыбнулся Чезаре. – У тебя определенно есть основания радоваться. Наш отец теперь папа римский, и, насколько я понимаю, ты вскоре станешь герцогом Гандия. Поздравляю. Это означает, что все мы вскоре будем иметь удовольствие проводить тебя в Испанию.

– Кто это тебе сказал? – Хуан уставился в немигающие глаза Чезаре и усмехнулся. – Мама. Она не способна держать рот на замке. Да, я стану герцогом, как только придет документ из Кастилии. Ну и что теперь? Ты приехал оспорить мое право?

Хуан расправил плечи, и перед моим мысленным взором возникла та жуткая сцена: Хуан убивает человека перед палаццо Адрианы. Он был выше и мощнее Чезаре. Их силы больше не были равны: рядом с плечистым Хуаном Чезаре выглядел страдающим от недоедания. Но нехватку веса он вполне компенсировал ловкостью.

Я уже предвидела, что кто-то из них сейчас достанет оружие, но тут Чезаре спокойно сказал:

– Если отец считает, что ты заслуживаешь этой чести, то кто я такой, чтобы оспаривать его решение?

Я сразу же поняла, что его слова лишь усилили подозрения Хуана. Он мог быть тугодумом, плохо понимал юмор определенного рода, но он не хуже меня знал, что Гандия – последняя надежда Чезаре не становиться священником. Огромное владение близ Валенсии в Испании, наше родовое гнездо, герцогство сделало бы своего владельца богатым грандом.

Хуан вытащил что-то из зубов, сплюнул под ноги Чезаре кусок хрящика.

– Ты считаешь меня дураком. Те дни, когда ты тыкал меня носом в грамматические ошибки, давно прошли. Я ни на миг не верю, что после всех прошедших лет ты готов отказаться от Гандии.

– Можешь верить, во что тебе нравится. Я не вижу необходимости отчитываться перед тобой.

Они уставились друг на друга, и тут я, перепуганная, вмешалась:

– Вы не должны драться.

– У меня нет ни малейшего желания драться, – сказал Чезаре. – Не хочу стать источником семейных неприятностей. Тем более в такой великий час.

– Будто священник в мантии может доставить какие-то неприятности, – ухмыльнулся Хуан.

– Я еще не в мантии. – Чезаре повернулся ко мне. Он поцеловал меня в щеку, и я почувствовала, как холодны его губы. – Спокойной ночи, Лукреция. – Он посмотрел на Хуана. – Надеюсь, ты без приключений отведешь нашу сестру назад?

Не дожидаясь ответа, Чезаре закутался в плащ и пошел прочь. Вскоре я потеряла его из виду в темноте.

Отчаяние овладело мной. Он был один, без слуги, даже без факела, чтобы освещать дорогу. Ему предстояло идти до дома нашей матери на Эсквилинском холме в городе, который кишел пьяными, ворами и бандитами.

– Надеюсь, ты удовлетворен, – дрожащим от волнения голосом обратилась я к Хуану.

– Что? – Он недоуменно посмотрел на меня.

– Что слышал. Надеюсь, ты удовлетворен теперь, когда унизил его с этим герцогством. Мало того, что его вынуждают стать священником и ему приходится тайком пробираться сюда, вместо того чтобы получить приглашение, которого он заслуживает?

– Разве это моя вина? Не я запретил ему соваться в Рим. Таково было решение отца. Он думал, что Чезаре воспользуется возможностью и откажется от дальнейшего обучения в семинарии. – Хуан посмотрел в ту сторону, куда ушел наш брат. – Должен признать, он хорошо это воспринял. Может быть, наш гордец наконец-то понял, как и все мы: нужно делать то, что тебе говорят.

Я с трудом сдержала желание закатить глаза. Память у Хуана, как обычно, оказалась короткая. Едва ли этот разговор удовлетворил Чезаре. Напротив, я опасалась, что нынешняя встреча может знаменовать новый этап их соперничества.

Хуан вдруг взглянул на меня, и я задрожала. Глаза его смотрели холодно, он вдруг совсем перестал казаться пьяным.

– Не стоило тебе бежать за ним. Пусть отец и решил на какое-то время поселить тебя со своей шлюхой, но ты остаешься его дочерью. Как это понравится твоему жениху, если он узнает, что ты бродишь по ватиканскому саду, как бездомная кошка?

– В этом нет никакого вреда. И потом, жениха у меня больше нет.

– Да? Отец больше не считает валенсийского аристократа достойным тебя, но жених тебе все же необходим. Его зовут Джованни Сфорца, властитель Пезаро.

Я замерла.

– Впервые слышу.

– Потому что об этом не знает никто, кроме отца, меня и, думаю, этой сучки Фарнезе. Это часть соглашения между отцом и кардиналом Сфорца, плата за его поддержку при избрании. Его голос за отца стал решающим. Мы должны наградить его за услугу.

Его слова меня ошарашили. Не это ли имела в виду Джулия?

– Пока мне он об этом не скажет, я не считаю себя обрученной.

Я подняла голову. Хуану всегда нравилось травить меня. До сих пор помню, как на моих глазах сапогом он раздавил новорожденного котенка, чтобы увидеть, заплачу ли я. Чезаре тогда накинулся на него и бил, пока не прибежала мать. У Хуана так и остался шрам над левой бровью, где кулак Чезаре порвал ему кожу.

Хуан расхохотался:

– Наша драгоценная невинная сестренка высокого о себе мнения. – Я попыталась обойти его, но он заступил мне дорогу. – Хотя я начинаю подозревать, ты не так невинна, как мы думаем. Ты с удовольствием смотрела, как я убивал человека на днях, ведь верно? Тебя это, вероятно, возбудило – столько крови…

Он вдруг показался мне громадиной, барбаканом[28] из плоти, стоящим между мной и дворцом. Да, я понимала, что мы здесь одни, настолько далеко, что моего крика никто не услышит, но еще я знала: мой страх только спровоцирует его.

– Папочка ждет меня. Он послал тебя за мной, ты не забыл?

– Пусть подождет. – Хуан встал передо мной, уперев руки в бедра. – Я спас тебя от толпы, так что за тобой должок. Чезаре всегда просил танец. Ну а я требую поцелуя.

Несмотря на его устрашающую позу, знакомое нетерпение в его голосе успокоило меня. Ничего нового, еще одна маленькая победа в его соперничестве с Чезаре. Я не собиралась уступать.

– Ты невежа. – Я повернулась. – Пойду одна.

Но тут он прыгнул ко мне сзади, схватил за плечи и с силой развернул.

– Поцелуй! – прорычал он. – Или я скажу отцу, что сюда приходил Чезаре и ты потворствуешь ему.

Я сердито посмотрела на него:

– Не собираюсь я тебя целовать! Иди поцелуй какую-нибудь горничную, если тебе так надо.

Он еще крепче схватил меня, обнажил зубы. Я видела такое выражение на его лице и прежде – совсем недавно, перед тем убийством. Лучше подчиниться, чем терпеть насилие. Я стиснула зубы и поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку. Но он повернул голову и прижал к моим губам свой пахнущий вином рот. Я в бешенстве отпрянула и со всей силы ударила его по лицу:

– Животное! Если ты сейчас же не оставишь меня в покое, то я сама скажу отцу.

От моего удара кожа на его щеке покраснела. Я приготовилась к взрыву ярости, но он только отошел в сторону и даже поклонился. Я прошла мимо, а он сказал:

– Не спеши жалеть нашего братца. Когда Чезаре принесет обет, отец сделает его кардиналом Валенсии. Теперь, когда он стал папой, нам нужно передать владения другому члену семьи, чтобы сохранить налоги оттуда. Возможно, мы увидим, как вместо меня в Испанию отправится Чезаре.

– Ему не обязательно отправляться в Испанию, чтобы стать кардиналом, – ледяным тоном ответила я. – Папочка никогда туда не ездил.

Не сказав больше ни слова, я пошла к дворцу. Не оглядываясь, я спиной чувствовала взгляд Хуана и слышала его грубый издевательский смех.

Я надеялась, что он ошибается. Лучше бы в Испанию отправили его.

И чтобы не возвращался.

Глава 7

– Донна Лукреция, пожалуйста, не двигайтесь. Мы не сможем подогнать этот лиф, если вы и дальше будете дергаться.

Старшая швея протяжно вздохнула, подавая знак двум ученицам у скамеечки, на которой я стояла в нижней сорочке. Обе они были вооружены частями моего лифа и атласными подушечками, из которых торчали иголки.

– Да, – сказала Джулия. – Дай им поскорее закончить. У меня голова разболелась.

Она расположилась на обтянутой материей скамье, а кормилица рядом с ней давала грудь Лауре – двухмесячной дочери Джулии. Ее беременность казалась бесконечной, но вот в марте она родила и после того впала в апатию: сидела в палаццо Санта-Мария в ожидании визитов папочки. Но его день был заполнен настолько, что нередко он мог только отправить вместо себя знаки своей любви: пояски и туфли, рукава и драгоценности, которые она разбрасывала по всему палаццо, отчего Адриана раскалялась добела.

– Середина дня. – Я смотрела на младенца у груди кормилицы, и мой желудок переворачивался. – Умираю от голода. И потом, с какой стати Джованни Сфорца должно волновать, во что я одета? Мы уже обручены.

– Только заочно. Теперь самое главное – день свадьбы, пусть хотя бы и ради твоего отца. Ты только представь… – Джулия скользнула по мне взглядом. – Если бы его святейшество не обговорил этот новый брак со Сфорца, ты могла бы выйти за кого-нибудь из сыновей неаполитанского короля Ферранте и отправилась бы жить среди трупов.

Меня пробрала дрожь. Истории о развращенности короля Ферранте гуляли по всему Риму с того момента, как неаполитанские послы прибыли с предложениями брачного договора. Правящая династия Неаполя происходила из испанского Арагонского королевства, и ее поддерживали королева Изабелла и король Фернандо, которых папочка недавно титуловал как католических монархов. Но король Ферранте способствовал продвижению в конклаве кардинала делла Ровере и противодействовал моему отцу, а значит, проявил себя как враг. Вот только теперь, когда Неаполь запросил мира, это так напугало делла Ровере, что кардинал бежал из Рима в свое имение в Остии, а babbo лишь приветствовал этот исход. И все же, судя по поступающим сведениям, Ферранте из Неаполя был плохим человеком: он бальзамировал тела своих казненных врагов и посещал их в подвале под замком, дабы дать волю своему злорадству. Когда Джулия стала подтрунивать надо мной – дескать, папочка думает, не послужит ли к его выгоде мой брак с неаполитанцем, – я так испугалась, что заявилась прямо к нему в кабинет, где он просматривал почту.

– Я думала, что выхожу замуж за Сфорца! – взорвалась я. – Ты что, собираешься выдать меня теперь за неаполитанца? А если я не понравлюсь королю Ферранте и он отправит меня в свой подвал?

– Ах, моя farfallina! – Папа рассмеялся. – Подойди-ка сюда.

Он похлопал себя по коленям, хотя я уже была достаточно взрослой для таких детских ласк. И все же я уселась на его здоровенном бедре и уставилась на него, а он, поиграв моим ожерельем, пробормотал:

– Ты не должна слушать сплетни.

– А что, если эти сплетни – правда? Все говорят, что он держит трупы в подвале.

– Опять Джулия тебе напела? – вздохнул он. – Ох уж эти женщины с младенцем! Им так скучно взаперти, что они готовы развлечь себя любыми глупостями. Да, ты выйдешь замуж за Сфорца. У меня нет ни малейших намерений отправлять тебя в Неаполь. Упаси Господь! Ферранте и в самом деле старый хищник, который ищет нашего расположения только потому, что мы получили папский трон, но он тут же отвернется от нас, если сочтет, что ему выгодней другие союзы. Не переживай. Я скорее поцелую дьявола, чем отдам свое дитя в руки Ферранте. Это политика. Мы должны делать вид, что рады его посольству. Хотя бы только для соблюдения приличий.

И все же, вспоминая теперь, с какой легкостью было разорвано мое первое обручение, я стояла замерев, а швея и ее ученицы завершали подгонку моего свадебного платья. Лучше уж вынести несколько часов, рискуя получить укол булавкой, чем подвергаться опасности стать невесткой короля Ферранте.

За окном стояла благодатная весна. Зима случилась мягкая, хотя мы и провели Рождество, сгрудившись у жаровен: камины в палаццо служили скорее для красоты, чем для отопления. Пока Джулия пребывала в спячке в своих роскошных покоях, я наслаждалась всеобщим вниманием, когда меня представляли публике как дочь моего отца.

Вопреки утверждению матери, будто римский папа не может держать при себе незамужнюю дочь, папочка был рад тому, что я играю роль его неофициального представителя. Вместе с Адрианой – по мере увеличения живота Джулии Адриана снова стала надзирать за мной – я принимала послов со всей Европы и из итальянских городов-государств, а они подносили мне подарки и искали моего содействия. Иногда они жаждали церковной должности для внебрачного сына или кардинальской шапки для племянника; другие просили разрешить их споры касательно земли или титула. У меня, естественно, не было никакой власти одобрять что бы то ни было, но Адриана тщательно все записывала, а потом докладывала папочке. Вскоре распространилась весть, что палаццо Санта-Мария ин Портико – это врата, через которые должны пройти искатели милостей его святейшества, и мое собрание драгоценностей выросло до таких размеров, что даже Джулия пробудилась от своей спячки.

Как-то вечером она заявилась в зал, где я в это время развлекала Альфонсо д’Эсте, сына герцога Феррары, – мрачного юношу с огромным носом и грубыми чертами лица. Он принес мне в подарок сокола. Птица восседала на шесте в руках слуги, облаченного в кожаную куртку на мягкой подкладке и рукавицы, а я с опаской поглядывала на нее и думала: не дай Бог моему Аранчино попасть под этот острый клюв. А еще я думала о том, знает ли синьор д’Эсте, что если женщины и участвуют в охоте, то девочки моего возраста – нет. Я занимала его разговором, пытаясь найти вежливый способ отказаться от дара, и тут появилась Джулия. Она шла, неся перед собой живот, одетая в бордовый бархат, в украшенном драгоценностями чепце на уложенных волосах.

Альфонсо д’Эсте выпучил глаза. Джулия остановилась перед камином розового мрамора – одним из немногих, который действовал, – и изобразила дрожь:

– Какая холодина! Боюсь, как бы снег не пошел.

У меня с языка чуть было не сорвалось, что в Риме почти не бывает снега, как вдруг она сняла чепец, и волосы упали ей на плечи.

– Я их вымыла сегодня утром, но теперь они будут сохнуть целую вечность.

Я бы с радостью затолкала ее в огонь. Адриана, сидевшая поблизости в алькове, чтобы не оставлять меня одну, издала оскорбленный вздох. Замужние женщины, в особенности беременные, не должны показывать свои волосы, как куртизанки.

Синьору д’Эсте оставалось только смотреть. На лице его все яснее проступало любопытство, он стал похож на кота, увидевшего мышку. А я вышла, извинившись: он ведь явился ради меня. Я понеслась вверх по лестнице, и мы с Пантализеей принялись рыться в сундуках. Не прошло и часа, как я вернулась: Джулия попивала вино и хихикала с сыном герцога. Я вошла неторопливым шагом, облаченная в фиолетовое платье, шуршащее при ходьбе. Мои распущенные светлые волосы лежали на плечах под кружевной накидкой.

Он вздохнул и заявил с неожиданной любезностью:

– Луны не бывает без солнца.

Джулия смерила меня неласковым взглядом. После того случая она непременно присутствовала при всех визитах, как бы скучны они ни были. Стойко встречала поднесение в дар всего, что только можно представить: от отрезов парчи из Святой земли до бочонков амонтильядо из Испании и свежих карпов из озера Гарда. Наконец схватки одолели, и ей пришлось отправиться в родильные покои, иначе она бы разродилась на глазах у наших гостей.

– Она тебе завидует, – говорила мне Адриана. – Боится потерять свою красоту и любовь твоего отца. Теперь, после рождения ребенка, она стала матерью, как Ваноцца, а ты, мое дитя, остаешься чиста, как ангел.

Мысль о зависти Джулии рождала во мне темное чувство. Но после моего обручения с Джованни Сфорца папочка дал указание секретарю направлять визитеров в его канцелярию. Так я и оказалась стоящей на табурете, с руками и ногами, исколотыми чересчур усердной швеей, тогда как Джулия ничуть не утратила своей красоты, хотя и долго оправлялась после родов.

В коридоре раздались шаги. Я повернула голову к двери. Он даже порог не успел переступить, а мы все уже знали, кто пришел. В особенности Джулия: прежде чем папочка открыл дверь, она выхватила ребенка у кормилицы и устроилась с ним на скамье.

Папочка приказал построить приватный проход между Сикстинской капеллой и нашим палаццо, чтобы посещать нас в любое время, но вот уже несколько недель к нам не заглядывал. Теперь он предстал перед нами, будто облако, озаренное солнцем: отделанная мехом горностая накидка, туфли, сутана и даже круглая низкая шапочка-пилеолус из белой парчи – все это придавало красноватый оттенок его смуглой коже, а глаза делало похожими на черные бусины. Швеи поклонились ему. Он улыбнулся им, похлопал Муриллу по голове, облаченной в тюрбан, потом наклонился и поцеловал Джулию. Она сунула ему малютку Лауру – очень не вовремя, потому что девочка в этот миг испустила вопль.

– Она выросла после вашего последнего посещения, – сказала Джулия.

– Похоже. – Папочка помедлил.

Я удивилась, когда он не поцеловал ребенка, а лишь обозначил благословляющий жест. Его безразличие озадачило меня, а ведь он столько говорил о том, как счастлив. Не сожалеет ли он? Не разочарован ли, что она родила орущую девочку? Как бы я на это ни надеялась (поскольку в таком случае я оставалась его единственной farfallina), такой поворот казался мне странным: папочка должен был любить новорожденную. Не в первый раз пожалела я, что с нами нет Адрианы, которая объяснила бы, что происходит. Но она вскоре после рождения ребенка вернулась на Монте-Джордано: заявила, что слишком запустила свое палаццо, но, скорее всего, потому, что устала от Джулии.

– Что? – Папочка протянул ко мне руки. – Не хочешь поздороваться со своим стариком-отцом?

Я спрыгнула с табуретки прямо в его объятия.

– Моя farfallina, – пробормотал он. – Ты посмотри – настоящая невеста. Как время летит! Кажется, только вчера мы играли с котятами.

Он прижимал меня к себе, а я поглядывала мимо него на дверь, где стояли его вездесущие телохранители. На их лицах было странное одинаковое выражение. Любимый провожатый моего отца, красивый, темноглазый Педро Кальдерон, которого папочка любовно называл Перотто, поспешил снять со стула мой пеньюар и набросить мне на плечи.

– Ой, спасибо, Перотто, – сказала я.

Потом, когда отец отстранился, я увидела, что Джулия сверлит меня взглядом. Я поплотнее завернулась в пеньюар, неловко застегнула поясок на талии.

Я только что прикасалась к отцу, когда мою кожу и его сакральную сущность разделяла лишь нижняя сорочка.

У дверей втянул носом воздух кардинал Асканио Сфорца, родственник моего жениха, – ухоженный человек в красной парче. Его худоба и безразличное выражение были обманчивы: мне представлялось, что он может быть грубым, а мягкий взгляд его карих глаз подмечал гораздо больше, чем он делал вид.

– Чему мы обязаны такой радостью? – Джулия вернула Лауру кормилице и, лучась улыбкой, взяла папочку под руку. – Давно мы вас не видели. Надеюсь, ваше святейшество останется на ужин. Мы поедим на открытом воздухе на террасе. Сад уже закончен, и там прекрасно, правда, Лукреция? – обратилась она ко мне, не сводя глаз с отца. – Вы должны сами увидеть плоды вашей щедрости. И у меня свежий арбуз и окорок, специально привезенный для вас из Испании.

– Вот как? – Папочка облизнулся. – Хороший окорок – это здорово. Но, увы, я пришел поговорить с Лукрецией. Обещал прогуляться с ней сегодня.

Ничего такого он не обещал, и Джулия это знала. Она замерла, словно ей приказали выселяться. Но не успела она произнести хоть слово, как заговорил кардинал Сфорца:

– Для меня будет большой честью прогуляться с донной Лукрецией. В таком случае ваше святейшество сможет насладиться окороком. И обществом прекрасной дамы, – учтиво кивнув Джулии, добавил он.

– Прекрасно! – Джулия крепче ухватилась за руку папочки. – Лукреция понимает. Правда, дорогая?

И опять она не смотрела на меня.

– Да, вы должны остаться, ваше святейшество, – услышала я собственный голос. – У вас нет времени для…

– Значит, решено. – Властным движением руки Джулия отправила прочь из комнаты всех, кроме Перотто и меня.

Папочка с удивленным видом подставил мне щеку для поцелуя.

– Мы поговорим позднее, – прошептал он, и мы с Перотто последовали за остальными в коридор.

– Спасибо за предложение, ваше высокопреосвященство, – сказала я кардиналу Сфорца. – Но я полагаю, у вас есть более важные дела.

– Нет-нет, я настаиваю. Пожалуйста, наденьте что-нибудь подходящее для короткой поездки по городу. Перотто, пожалуйста, проводи донну Лукрецию, чтобы через, скажем, полчаса мы встретились во дворе. – Улыбка не коснулась его глаз. – Его святейшество приготовил для вас особый сюрприз.

Взволнованная, я побежала к себе наверх переодеться. Мне следовало взять с собой Пантализею: Адриана настаивала на том, чтобы я без нее не покидала палаццо. Быстро надев платье легкого шелка и плащ с капюшоном, я в сопровождении Перотто поспешила в cortile.

Из расположенного неподалеку Апостольского дворца, в котором папочка начал перестройку, доносился стук молотков и крики рабочих. Кардинал Сфорца ждал в седле рядом с закрытыми упряжными носилками и вооруженным эскортом. Пантализея покосилась на Перотто, который помог нам сесть в носилки. Он отвел глаза, покраснев до корней своих взъерошенных черных волос.

– Ты ему нравишься, – поддразнила я ее, когда мы расселись на подушках и носилки двинулись вперед. – И я думаю, он тебе тоже нравится. Уже не в первый раз вижу, как вы переглядываетесь.

– Он красивый. – Пантализея чуть откинула занавеску. – Он благородного происхождения?

– Кажется, – рассеянно сказала я, хотя ничего об этом не знала. – Раздвинь занавески пошире.

Мне тоже хотелось что-нибудь увидеть. Но не Перотто, который ехал верхом рядом с нами. Я хотела посмотреть Рим. Мне редко доводилось бывать в городе по собственным делам. А тем более после избрания папочки.

Мы выехали из Ватикана, обогнули мутный Тибр и направились дальше по дороге, упирающейся в старую стену города. На каждом повороте мы видели колокольни и церковные шпили. Внезапно, въехав на узкие, вымощенные камнем улицы, мы оказались среди городской суеты. Наверху сушилось белье, выступающие балконы нависали над нами, как рукотворная паутина. Мычание скота, гонимого на бойню, мешалось с голосами кумушек, болтающих на порогах своих домов, визгом играющих детей, мольбами нищих на углах и зазывными криками лоточников, предлагающих все – от мощей до столовой посуды. Священники и аристократы верхом, окруженные наемниками, обгоняли нас с высокомерным безразличием к нашему положению. Стаи одичавших собак грызлись за выброшенные объедки, а свиньи рылись в канавах. Над сточными канавами висела отвратительная вонь. Кругом был шум, грязь и опасность.

Я любила все это.

Рим был моим городом. Моим домом.

Мы обогнули рынок на западном берегу и въехали в лабиринт Трастевере, где в укрепленных палаццо рядом с сыромятнями, винодельнями, гостиницами и борделями жили богатые купцы. Упряжные носилки слегка покачивались на поворотах узких улочек. Вдруг Пантализея спросила:

– Зачем нам сюда? В этом районе живут одни евреи и воры.

– И богатые люди, – заметила я.

Мы остановились перед палаццо – мрачным сооружением с бойницами, внушительной башней и воротами, усыпанными медными заклепками. Перотто помог нам выйти, кардинал Сфорца спешился, тяжелые ворота распахнулись, и мы увидели целую толпу слуг, которые взяли на себя заботу о лошадях и носилках. Мы тем временем вошли внутрь.

Лоджия, вся в зарослях глицинии, обхватывала главный cortile, где подстриженные деревья в керамических горшках несли вахту у фонтана. Я откинула на спину капюшон, обвела взглядом сильно запущенный дворик, обратила внимание на группу людей в аркаде. Иные повернулись в мою сторону – они напоминали наемников вроде тех, что окружали Хуана. Это мое наблюдение вскоре подтвердилось, когда один подошел ко мне и поклонился:

– Донна Лукреция, benvingut[29].

К моему удивлению, он заговорил по-каталонски. Он был худ, хотя нарочито одет именно так, как одеваются наемники: кожаный дублет с поясом-перевязью, на котором болтались кинжал в ножнах и кошель, хвастливо выставленные напоказ кружевные воротник и манжеты, сапоги с широкими отворотами, чтобы прятать мелкое оружие. У него были странные глаза – не голубые и не серые, а какого-то промежуточного цвета, наподобие сумерек. Из-под шапочки выбивались темные кудри. Он не блистал красотой: заячья губа уродливо искривила его рот, но я почувствовала в нем какое-то странное обаяние.

– Меня зовут Мигель де Корелла, я недавно приехал из Валенсии служить моему господину. Вы можете называть меня Микелотто. К вашим услугам, госпожа.

Он перешел на итальянский, и, услышав это, кардинал Сфорца раздраженно бросил:

– А скажи-ка мне, где же твой хозяин? Мы заранее известили о нашем приезде.

– Он ждет наверху.

Кардинал двинулся к ближайшей лестнице, и каталонец добавил:

– Но он хочет сначала приватно сказать несколько слов моей госпоже. В зале можно подкрепиться – стол накрыт, ваше высокопреосвященство.

С учтивостью, не уступавшей кардинальской, Микелотто встал между Сфорца и лестницей и так легко прикоснулся к моей руке, что я едва почувствовала.

Я одобрительно улыбнулась Пантализее и поманила Перотто:

– Присмотри, чтобы ей не было скучно.

Он покраснел: как я и предполагала, он неровно дышал к моей горничной.

Мы с Микелотто, который шел сзади, поднялись по лестнице, где верхняя галерея с крашеными свесами соседствовала с жилыми комнатами. По всему было видно: обитатели сюда въехали недавно. В коридорах повсюду валялась упаковочная солома, там и здесь стояли пустые кофры, перевернутые короба. Вероятно, хозяин обладал средствами – об этом говорили лежавшие у стен зала свернутые гобелены, тканые турецкие ковры на столах.

Микелотто налил кларета из серебряного графина.

– Позвольте узнать, кому я обязана такой честью? – спросила я, когда он протянул мне кубок.

Его заячья губа растянулась в улыбке. Чуть поклонившись, он, пятясь, вышел из комнаты.

– Лючия…

Я развернулась и глазам своим не поверила: ко мне шел Чезаре.

Закругленный ворот его рубахи обрамлял шею, черный бархатный дублет обтягивал тело; я сразу же увидела, что он прибавил в весе. Еще он начал отращивать волосы – короткие рыжие кудри, как у херувимов Боттичелли, обрамляли его голову.

– Ты вернулся в Рим! Почему же мне не сказал?

– Хотел сделать тебе сюрприз. – Он обвел рукой комнату. – Тебе нравится мое новое палаццо?

– Ему не помешают некоторые улучшения, – услышала я свой голос и поморщилась.

Как он должен понять, этому дому далеко до палаццо Санта-Мария ин Портико. Плитка на полу потрескалась, а в углах потолка виднелись мокрые пятна.

– Не помешают. – Чезаре хохотнул. – Ты разочарована?

– Нет, – быстро ответила я. – Оно прекрасно. Но скажи, давно ты уже здесь?

– Почти месяц. – Он увернулся, когда я замахнулась на него. – Ну-ну, – улыбнулся он. – Я хотел сказать тебе раньше, но отец настаивал, чтобы я хранил свой приезд в тайне, пока все не устроится.

– Не устроится? – Я топнула. – Какая такая тайна в том, что у моего брата палаццо в Риме?

Я сердито уставилась на него, но мой протест сник: он склонил голову и на уровне моих глаз оказался выбритый кружок у него на затылке.

– Ты принес обет…

Неожиданно печаль нахлынула на меня.

– Нет, ничего подобного. Я должен удовлетворять требованиям, чтобы занять пост нового архиепископа и папского кардинала в Валенсии. Должен выглядеть человеком, достойным надеть священный убор.

Я проглотила слезы:

– Ты счастлив?

Он пожал плечами:

– Если счастье означает ежегодный доход в сорок тысяч дукатов, то мне стыдно жаловаться. И потом, я получил это. – Он раскинул руки. – Требующее небольшого ремонта, но в остальном прекрасное палаццо в сердце самого колоритного римского квартала, и здесь я полный хозяин. А он хорош, правда? Я сделаю его гордостью города, все аристократы будут вымаливать приглашения в дом Чезаре Борджиа, когда я приведу его в порядок.

– Значит, ты согласился?

Я не доверяла его покорности. Как с Хуаном тогда в саду, мне думалось, что Чезаре прячет истинные чувства, выражая те, которых от него ждут.

– Ты согласился с волей папочки?

– У меня практически нет выбора. – Он подошел к графину на столе, долил мне вина, наполнил кубок для себя. – Такова моя судьба, Лючия. Против fortuna не пойдешь – мы можем только предвидеть ее капризы и, если повезет, подчинить ее своей воле. – Он понизил голос. – А я собираюсь стать везунчиком.

Это было больше похоже на него, хотя я и представить себе не могла, как ему удастся уклониться от служения Церкви. Я потягивала кларет, который уже ударил мне в голову, и наблюдала за ним – он перемещался по полуобставленной комнате, прикасался пальцами к своим вещам. Он любил красивые предметы. У него было на них безошибочное чутье. Я хотела спросить, как он собирается носить терновый венец, предписанный ему отцом, как сумеет справляться с переполняющими его мирскими страстями. В нем было столько жизни, столько молодости и энергии – он не сможет жить жизнью Ватикана, препираясь и заключая союзы со своими собратьями-кардиналами в курии. Обет был наименьшим из зол. Священники заводили себе любовниц, а те рожали им детей (пример нашего отца не оставлял на сей счет сомнений), но привести к подчинению Чезаре казалось мне равносильным издевательству над прекрасным жеребцом, которого впрягли в плуг и заставляют пахать, словно простого быка.

Я молчала. Что пользы было бы от моих слов? Чезаре верно говорил: ему не оставили выбора. Как и всем нам. Мы были Борджиа. Мы должны жертвовать собой ради блага семьи.

– У меня есть для тебя еще один сюрприз.

Голос Чезаре пробудил меня от задумчивости. Брат остановился у окна. Сквозь толстые стекла свет внутрь едва проникал, но к тому же они были так грязны, что я ничего не видела за ними. Я уже собиралась протереть стекло рукавом, когда он прошептал:

– Тсс… Так мы спугнем нашу добычу.

Он нажал на какой-то хитрый рычаг сбоку от окна, и оно раскрылось. В нос мне ударил запах сырой зелени.

– У тебя тоже есть сад? – обрадованно спросила я.

Он прижал палец к губам, привлекая мое внимание к тому, что происходит снаружи. Поначалу я видела лишь сутолоку домов Трастевере, башни, колокольни, шпили, протыкавшие тучи, которыми было затянуто небо. Потом опустила глаза на закрытый сад внутри стен, где запущенные живые изгороди окружали поилку для птиц и безрукую Венеру в складчатых мраморных одеяниях.

Там я в первый раз увидела его – он расхаживал по тропинке, неловкого вида человек в синей драпированной чоппе, доходившей до середины бедра. Ее откидные рукава были завернуты назад и засунуты за пояс, оставляя на виду дублет. Рейтузы на нем сидели в обтяжку, но не так изящно, как на моем брате. Точнее сказать, форма его ног сильно отклонялась от идеала, а синие сапоги хлопали по тощим щиколоткам. На самый лоб у него была надвинута нелепая коническая шапочка с широкими полями. Я изо всех сил напрягала глаза, но со своего места не могла разглядеть его лицо – только каштановые волосы, обрезанные ровно на уровне плеч. Он обходил купальню для птиц, пиная камушки; в этот момент воробей, подняв брызги, опустился прямо в воду. Человек отпрыгнул, замахал руками, чтобы прогнать птицу. Неожиданная боль в груди сказала мне, кто это такой. И тут же Чезаре прошептал мне в ухо:

– Джованни Сфорца боится испачкать одежду. Понимаешь, ему пришлось занимать деньги у родственников, чтобы ее купить. Золотой ошейник он взял у меня. Ему потребовалось что-нибудь золотое, чтобы оттенить эту жуткую голубизну.

– Джованни Сфорца? – Я отшатнулась от окна. – Мой жених?

Чезаре кивнул.

Прижав руками юбки, словно он мог услышать их шуршание, я решилась взглянуть еще раз. Джованни остановился, чтобы посмотреть на окна. Даже я замерла. С облегчением отметила, что по крайней мере издалека ни явного уродства, ни шрамов на нем не видно. Правда, его лицо все еще оставалось скрытым полями шляпы.

Он резко перевел взгляд на палаццо. А я увидела, что к нему направляется кардинал Сфорца.

Я снова отошла и закрыла окно.

– Ну? – Чезаре с любопытством поглядывал на меня.

Я проглотила комок в горле:

– Почему он здесь?

– Он же собирается жениться на тебе, почему еще? – Чезаре помолчал. – Он тебе не нравится. – Прежде чем я ответила, он ударил кулаком одной руки по ладони другой. – Я так и знал! Как только он появился, я сказал отцу: это невозможно. Он не только бастард простого кондотьера, в котором течет кровь Сфорца, – и, кстати, довольно бедного, – он даже не живет в Милане. Какой-то жалкий правитель рыбацкого городка Пезаро, целиком зависящего от Милана. К тому же он слишком стар для тебя и уже вдовец. Тебе не стоит беспокоиться. Мы найдем тебе кого-нибудь другого – с ногами покрасивее и умеющего одеваться.

Я выслушала его тираду молча, а потом спросила:

– Сколько ему лет?

– Двадцать восемь. Его первой женой была сестра маркиза Мантуи – она умерла при родах, как и его отпрыск. Даже семя его никуда не годится.

Мне стало интересно: а что думает обо мне Джованни Сфорца, владетель Пезаро? Он тоже наверняка может сомневаться, достаточно ли я для него хороша: еще совсем девочка, только что выпущенная из монастыря, и фамилия наша не Гонзага, не д’Эсте, не Медичи, хотя мой отец и восседает на папском троне. Я помню, папочка говорил мне в детстве, что в Италии на нас всегда будут смотреть как на чужаков-испанцев.

– Что он от этого выигрывает?

Чезаре холодно рассмеялся:

– Целое состояние. Но ты можешь не беспокоиться, – повторил он. – Нет таких обещаний, которые нельзя было бы взять назад. Я скажу отцу, что ты сочла его неподходящим.

– Но ведь кардинал Сфорца отдал свой голос за папочку. – Я снова кинула взгляд на окно. – Едва ли ему понравится, если я скажу, что его родственник мне не подходит.

– Кого волнует, что ему понравится! Мы уже дали этой гадюке более чем достаточно. Он получил наше палаццо в Корсо и пост вице-канцлера. Я уже не говорю о доходах и мальчиках, которые поселятся в городе-государстве. Чума на этих Сфорца!

Я встретила горящий взгляд брата, потом взяла кубок и допила вино.

– И все же, думаю, мне сначала нужно с ним познакомиться. Ведь ради этого меня и доставили сюда?

Чезаре сощурился:

– Ты не давала никаких обязательств. Отец просил только, чтобы тебе позволили увидеть его. Ты можешь вернуться в палаццо, и никто не будет оскорблен.

– Да? И что – все ослепли? – Я натужно рассмеялась. – Кардинал знает, что я здесь. И кажется, Джованни только что меня видел. Прошу тебя, Чезаре, – я протянула к нему руку, – я хочу, чтобы именно ты познакомил меня с моим будущим мужем.

Кардинал и Джованни Сфорца стояли возле статуи Венеры и тихо разговаривали. Я не слышала их слов, но разговор они, вероятно, вели важный, потому что, когда мы с Чезаре появились из нижней галереи, посмотрели на нас с тревогой.

Подвижное лицо кардинала приняло обычное выражение, и он двинулся нам навстречу.

– Донна Лукреция, как это мило с вашей стороны, что вы присоединились к нам. – Он посмотрел на Чезаре. – И с вашей, мой господин. – Он скользнул взглядом по руке моего брата, державшей меня под локоть. Ловким движением я высвободила локоть, заставила себя улыбнуться, и кардинал добавил: – Позвольте представить моего родственника Джованни Сфорца, правителя Пезаро. Он горел желанием познакомиться с вами.

Кардинал сделал движение рукой, и Джованни вышел вперед, силясь расправить узкие плечи, чтобы грудь под складчатой одеждой казалась шире.

– Мой господин, я польщена. – Я опустила глаза, как это делала иногда Джулия перед папочкой, в особенности если искала его милостей.

– Я тоже польщен познакомиться с вами… – дрожащим голосом наконец заговорил он, – с моей госпожой, я хотел сказать.

Чезаре фыркнул.

Я подняла глаза: в лицо Джованни бросилась краска. Вид у него был простоватый, но ямочка на подбородке компенсировала длинный нос и близкую посадку карих глаз. И выглядел он моложе, чем я предполагала. Серьезным взглядом он напомнил моего младшего брата Джоффре. Теперь, когда мы обменялись любезностями, пусть и натужными, его неловкость, казалось, уменьшилась. И все же он нервничал из-за золотого ожерелья моего брата, словно его вес доставлял ему неудобства.

Я вздохнула с облегчением. Он не слишком походил на своего ухоженного родственника, кардинала Сфорца.

– Прогуляемся? – предложила я.

С моей стороны было не совсем прилично предлагать это, но я хотела поговорить с ним наедине, без ястребиных взглядов Чезаре и кардинала.

Джованни метнул вопрошающий взгляд на кардинала, который кивнул и вместе с Чезаре двинулся к галерее. Мой брат бросил неласковый взгляд через плечо, а мы с Джованни пошли по утоптанной тропинке вокруг птичьей купальни.

Хруст гравия у нас под ногами громко отдавался в моих ушах. Поначалу я решила, что он принял мое предложение в буквальном смысле и проведет меня вокруг купальни, не произнеся ни слова. Но когда я посмотрела на него, он, казалось, жевал нижнюю губу. Его неразговорчивость ободрила меня. В конечном счете от его воли наш брак зависел не больше, чем от моей. Напротив, значительно меньше: я сомневалась, что его семья позволит ему меня отвергнуть.

– Мой господин не ожидал сегодня встречи со мной, – наконец сказала я.

Его глаза распахнулись. Я чуть не захихикала. Неужели он считал меня ребенком, не способным понять, что перед ним. Он поспешил покачать головой и пробормотал:

– Его высокопреосвященство и его святейшество сообщили мне, что я должен одеться получше и быть в саду к молитве шестого часа[30]. Но нет, я не думал, что мы встретимся сегодня. Мне сказали, что вы посмотрите на меня сверху. Только и всего. – Он помолчал немного, потом добавил: – Я здесь провел больше часа. Послушайте… – Он снял шапочку, и я увидела, что его волосы от пота прилипли к голове. На затылке они начали редеть, и без шапочки он выглядел на свои годы. – Я думал, что от жары упаду в обморок. Одежда такая… тяжелая.

– Сожалею, что вам пришлось терпеть неудобства. – Я смотрела, как он отирает лоб. – Вы, вероятно, непривычны к нашему римскому климату. Сейчас только май, а подождите, что будет в августе – вот когда начинается настоящая жара. Все, у кого есть вилла в горах, уезжают туда, прежде чем налетят малярийные комары.

– Малярия? – Он уставился на меня. – От комаров?

– О да. Я не знаю точно, как это происходит. Только комары у нас почти круглый год из-за болот, а вот малярия не всегда. – Я пожала плечами. – Как бы то ни было, врач моего отца доктор Торелла – он еврей, который изучал медицину у мавров в Испании, так что поднаторел в лечении таких болезней, – считает, что некоторые виды комаров являются переносчиками малярии. Летом заболевают целые кварталы и…

По его лицу разлилась нездоровая бледность.

– Вам нехорошо? – Я остановилась.

Видимо, его недавно укусил комар.

– Никогда о таком не слышал. В Пезаро нет насекомых, которые переносили бы мор.

– Нет комаров? – Теперь мне не удалось сдержать смех. – Как повезло Пезаро! У меня волдыри от каждого укуса – кожа очень чувствительная. Но мором это назвать нельзя, в большинстве случаев все ограничивается жаром, а умирает редко кто. Разве что совсем маленькие или очень старые. Хотя приятного ничего нет. Один раз у моего брата Чезаре была малярия, он несколько недель с кровати встать не мог…

Я замолчала, поняв, что, с одной стороны, заболталась, а с другой – мои слова ничуть его не успокоили. Напротив, он, казалось, был готов сейчас же ускакать восвояси, подальше от комаров, и никогда не возвращаться.

– Причин для беспокойства нет. – Я похлопала его по руке. – Я уже сказала, сейчас только май и…

– К августу мы уедем. – Он отдернул руку, словно обжегся.

Я поморщилась. Это была моя ошибка. Мое предложение прогуляться уже выходило за рамки приличий, но прикасаться друг к другу до благословения священником… Вероятно, я выставила себя… чужеземкой из Испании.

– Наша свадьба состоится в июне, – сказал он. – Так что волноваться и в самом деле нет причин: к августу мы уже будем в Пезаро.

– Вот как.

Не стоило ему сообщать, что он заблуждается. Папочка никогда не отпустит меня из Рима. Ему еще предстоит узаконить направление Хуана в Испанию, то есть строго указать их католическим величествам на неподобающую задержку с выдачей грамоты на владение герцогством, хотя все и знали, что на самом деле папочка не хочет отпускать Хуана от себя.

– Вам понравится в Пезаро, – продолжил Джованни. – Он на берегу близ Фламиниевой дороги. У нас несколько превосходных церквей и пьяцца. Я владею палаццо, и у меня есть не менее удобный замок Рокка-Констанца, с четырьмя мощными башнями и рвом.

– У вас есть ров? И в то же время нет комаров?

Он напрягся.

– Бо́льшую часть года он сухой. А на зиму заполняется морской водой. Нам в Пезаро нет нужды в оборонительных сооружениях, потому что мы под защитой моего родственника Лодовико Моро, герцога Миланского, который пришлет армию, если возникнет необходимость. И я поклялся служить ему.

– Понятно.

Чезаре считал его бедным родственником, а сам Джованни совершил ошибку, назвав Лодовико Сфорца герцогом, когда тот не владел этим титулом по праву. Моро просто действовал в качестве регента при настоящем правителе Милана, его племяннике Джане Галеаццо, которого держал в плену.

Но вряд ли в первую встречу стоило обращать внимание на мелкие неточности. Считалось, что невесты не должны разговаривать на такие презренные темы, как заключение в плен племянников хищными дядюшками.

– Уверена, у вас прекрасный город.

Он явно ждал от меня подобного подтверждения, потому что лицо его просветлело. Бок о бок мы двинулись дальше, хотя мне вдруг захотелось поскорее закончить разговор, вернуться в наше палаццо, вздремнуть и чтобы Аранчино свернулся возле меня, а потом уже мы бы решили, чем нам заняться вечером. Это навело меня на мысль о Джулии: она захочет во всех подробностях узнать об этой встрече. Мне придется избегать ее, пока…

И тут, словно по заказу, в сад вернулся Чезаре.

– Хватит, – сказал он, уставившись на Джованни. – Его высокопреосвященство ждет вас в зале, синьор.

Джованни замер. Опережая Чезаре, который собирался поторопить Джованни, я обратилась к нему:

– Для меня большая честь, мой господин. Спасибо вам за приятную беседу и за прогулку.

– Моя госпожа, это для меня большая честь. – Он наклонился над моей рукой.

С этими словами он проскользнул мимо Чезаре и поспешил в зал. Высокие носки его башмаков колебались на ходу.

– «Это для меня большая честь», – передразнил Чезаре. – Мало того что почти нищий, так еще и двух слов связать не может.

– Зато в его городе нет малярии.

– О чем ты? – Чезаре уставился на меня.

– Ерунда. – Я зевнула. – Устала. Ты можешь позвать Пантализею? Хочу домой.

Он взял меня за руку и повел в палаццо.

– Я скажу, чтобы твой эскорт готовился и… – Он вдруг остановился. – Ты мне не сказала, что теперь о нем думаешь.

Брат смотрел на меня немигающим взыскующим взглядом, словно пытался угадать, что я хочу от него скрыть.

Я не спешила с ответом. Что я могла сказать? Чезаре, казалось, ждал, что я начну хулить Джованни из Пезаро, но, по правде говоря, я не желала этого делать. Может быть, он не очень красив или привлекателен, но ни жестоким, ни глупым он мне не показался. Могло быть и хуже, подумала я, вспоминая Ферранте из Неаполя с его трупами в подвале. А когда мы поженимся, Джованни, конечно, скажут, чтобы он и не думал покидать Рим. Папочка рассмеялся бы при одной мысли о том, что я уеду, дабы созерцать ров, наполненный морской водой.

– Он станет моим мужем, – наконец сказала я. – Не думаю, что чувства тут имеют какое-то значение.

Некоторое время Чезаре смотрел на меня, а потом с его губ сорвался иронический смешок.

– Естественно. Как глупо с моей стороны! На самом деле он будет всего лишь твоим мужем. А мужья ничего не значат.

Глава 8

Менее месяца спустя, когда июнь позолотил пыльцой воды Тибра и фруктовые деревья в нашем саду покрылись махровыми цветами, я стояла у портика с Джулией и моими сопровождающими, встречая Джованни Сфорца: во главе целой кавалькады он явился к палаццо для официального знакомства со мной.

Считалось, что это наша первая встреча, хотя я и не видела никаких оснований для притворства. Моя семья для этого события прислала в его распоряжение пять лошадей. Не сходя с седла, он заученным движением махнул передо мной шляпой, а я в ответ благопристойно улыбнулась. Его роскошный костюм и в этот раз был позаимствован. Джулия не замедлила сообщить мне об этом, когда я вернулась в палаццо готовиться к брачной церемонии. Она должна была пройти в Ватикане.

– Все, что на нем, взято взаймы. Эта рубиновая подвеска в золотой оправе – наследство Гонзага, прислана его прежним тестем, его милостью герцогом Мантуи. – Джулия сняла волосок с рукава. Былую апатию она уже преодолела и сегодня облачилась в подогнанное по фигуре платье из роскошной оранжеватой парчи со вставками фиолетового атласа. – И насколько мне известно, Лодовико Моро пришлось брать кредит у банкиров, чтобы оплатить для Джованни свиту и все остальное. – Она взволнованно вздохнула. – Очень надеюсь, ему не придется наниматься в кондотьеры, чтобы добыть денег на хозяйство.

– Не придется, – сказала Адриана.

Под ее руководством Пантализея и другие женщины облачали меня в замысловатое свадебное платье. Как только было объявлено о моем браке, Адриана вернулась с Монте-Джордано, исполненная решимости снова принять на себя заботы обо мне.

– Теперь, когда он стал членом семьи, у него будет более чем достаточный доход. Его святейшество даже предоставил синьору Джованни хорошо оплачиваемую должность в папской армии, а Лодовико Моро будет оплачивать его текущую condotta[31] в миланской армии – это часть брачного соглашения.

– Да? – Джулия улыбнулась. – Могут возникнуть сложности, если у нас начнется война с Миланом.

– Придержи язык! Ты хочешь омрачить такой важный день? Может быть, ты и не слишком почитаешь таинство брака, но упоминать в такой день войну… Не богохульствуй!

Джулия рассмеялась, а я едва сдержала себя, чтобы с досады не топнуть ногой. Эта распря между ней и Адрианой преследовала нас много недель: Адриане хотелось, чтобы я затмила любовницу моего отца, а Джулия, со своей стороны, была полна решимости превратить день моей свадьбы в свое триумфальное возвращение в общество.

Несколько недель она сидела за закрытыми дверями, используя всевозможные омолаживающие процедуры, тогда как Адриана раз за разом заставляла меня мыть голову в золе и лимонном соке, чтобы осветлить волосы, вывести их медный оттенок. Насчет цвета моего лица она разрешила не беспокоиться, но на всякий случай запретила покидать палаццо без вуали. И вообще советовала не выходить из дому. Ватикан я посещала только через Сикстинскую капеллу. Лишь однажды я, задыхаясь взаперти от жары, под вуалью вышла в сад, и у Адрианы случился припадок.

Джулия добавляла сумятицы, изобретая способы перечить ей на каждом шагу. И в конечном счете дух вражды настолько наполнил дом, что мне пришлось вмешаться.

– Разве моя свадьба не является поводом для праздника? – сказала я как-то днем, оглядывая Джулию.

Натершись до блеска розовым маслом, она лежала обнаженная на небеленой ткани. Считалось, что сей драгоценный бальзам, который по безумной цене поставляли из Франции, улучшает кожу.

– Конечно является. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что Адриана сказала мне, твои женщины вчера забрали александрийский шелк, заказанный для моего брачного ложа.

Джулия стряхнула с груди помятый розовый лепесток.

– Она, вероятно, ошиблась. Родриго купил этот шелк в Венеции для меня. Я сама проверяла купчую.

Я видела, что она лжет, но ссориться из-за этого не стоило. Шелк можно было заказать еще раз. Но в сложившейся ситуации мне требовалось занять ее каким-нибудь полезным делом, чтобы она не доводила Адриану до исступления.

– Хорошо. Знаешь, у Адрианы сейчас дел по горло, ты не поможешь мне разобрать мои подарки? Они свалены в коридоре, и я боюсь, слугам грозит искушение.

Как я и предполагала, Джулия тут же согласилась. Жаждой роскоши она превосходила даже моего отца. К тому же пирамида подарков в коридоре и в самом деле ждала, когда я с ней разберусь. Адриана была так занята всеми прочими делами, связанными с моей свадьбой, что забыла об этой важной задаче.

Вечером я уселась с Джулией за разборку подарков от коронованных особ Европы, а Мурилла помогала нам разворачивать сокровища, разнообразие которых поражало воображение. И вот когда мы рассматривали золотые ложки от турецкого султана, две серебряные чаши для причастия от короля польского, тонкой работы стремена от их испанских величеств, я наконец позволила себе задать тот вопрос, на который прежде не осмеливалась:

– Будет больно?

Джулия оторвала взгляд от расшитого столового белья из Парижа:

– Больно? – Она помолчала, прежде чем ответить. – Думаю, да. Но если он знает, что делает, то не очень.

– А насколько это больно – не очень? – В моем голосе невольно прозвучала тревога.

Джулия отогнала Муриллу, чтобы та не слышала.

– Все зависит от того, – неторопливо сказала она, – сколько времени ему потребуется на то, что он должен сделать. У мужчин бывают странные аппетиты.

Я смотрела на нее:

– Я думала, ты знаешь.

При том, как много шептались все вокруг о моей невинности, мне трудно было остаться в абсолютном неведении насчет обязанностей жены, но подробности и моя предполагаемая роль в предстоящем были пока для меня не ясны.

– Конечно знаю. Но не думаю, что Родриго будет доволен, если я… – Она замолчала. – Ты, – рявкнула она на Муриллу, – запиши это как подарок королевы Франции.

Джулия явно забыла – а может, ей было все равно, – что моя карлица неграмотна. Она вытерла руки об одно из полотенец, потом бросила их Мурилле и взяла следующий предмет.

– И потом, это не имеет значения.

– Не имеет? – неуверенно переспросила я.

– Не имеет. В таких вопросах нет нужды. Старшие обо всем позаботятся. Господи милостивый, – она открыла обитую бархатом шкатулку, – и чем все время занималась Адриана, если даже этого тебе не сказала?

– Она готовила мои брачные покои, мое платье, дам моей свиты. – Мне не хотелось, чтобы Джулия ушла от ответа, тем более если уж я набралась смелости задать вопрос. – Что значит – старшие обо всем позаботятся? Я не понимаю…

Джулия взвизгнула, показывая мне алмазные сережки с топазами:

– Ты только посмотри! Какая прелесть! От Изабеллы д’Эсте, маркизы Мантуи. Все говорят, что у нее безупречный вкус. – Она надела сережки. – Они явно тебе не годятся. У тебя шея гораздо короче моей. Что скажешь? Они мне подходят?

Я вздохнула. Продолжать задавать ей вопросы не имело смысла.

– Идеально подходят. Ты должна взять их себе.

Она, вероятно, уже решила, что жемчужное ожерелье идет ей гораздо больше, чем мне, к тому же оно в точности напоминало подарок английского короля. Но я была слишком взволнована, чтобы думать о таких мелочах. Да пусть бы она перешерстила все мое приданое, лишь бы отвечала на вопросы! Пугающий час быстро приближался, и мое напускное безразличие начало давать трещины. После того вечера тревога настолько одолела меня, что я спросила у Пантализеи. Неохотно, после долгих уговоров она поведала мне то, что я должна была знать. Я пришла в ужас.

– Но, – утешила она меня, – говорят, это не так уж и неприятно. А когда беременеешь, все прекращается, пока не родится ребенок. Ни один достойный синьор не позволит себе такого непотребства с беременной женой. Для этого и существуют такие женщины, как ла Фарнезе.

Меня замутило. Только представить… вот я лежу на спине, а Джованни Сфорца… делает это со мной. Мне даже пришло в голову посоветоваться с матерью. Наверное, уж она, родившая столько детей, получала некоторое удовольствие? Но я знала, что Ваноцца только расхохочется мне в лицо.

Прошло еще несколько дней, и неведомое придвинулось вплотную. Завтра я уже перестану быть дочерью его святейшества и стану женой Джованни Сфорца.

Я буду принадлежать ему.

– Лукреция, у тебя больной вид, – заметила Джулия. – Подрумянься. Я тебе говорила: алый атлас плохо подходит к твоему цвету лица.

– Румяна на невесте? – Адриана усмехнулась.

Я выступила вперед, вынуждая их прекратить спор. На мое платье ушли тысячи дукатов и сотни часов работы. Весило оно, как доспехи, – алый корсаж с золотым поясом в рубинах, рукава с прорезями, торчащие словно крылья, нижняя рубашка из прозрачного шершавого шелка. Косы спускались до пояса, на голове сидел чепец, украшенный жемчугом. Болели ноги, стиснутые жесткими туфлями, но я старалась не обращать на это внимания. И вдруг я увидела на глазах Адрианы слезы: хотя я и чувствую себя закованной в броню, мой вид был приятен для взора.

– Ну, идем? – Джулия нетерпеливо кивнула, заставив меня улыбнуться.

Как подружка невесты, она должна была возглавлять мою свиту по дороге в Ватикан – еще один повод для раздора с Адрианой, которой пришлось подчиниться требованию папочки. И теперь зависть Джулии вознаградила меня за муки бесконечных примерок, труды над лицом и волосами.

Сегодня все будут смотреть на меня.

Джулия повернулась к двери, наши женщины стали занимать предназначенные им места. Адриана опустила на мне вуаль. Стражники выстроились по ранжиру по обе стороны от нас, и мы двинулись через пышно убранные коридоры палаццо. Пантализея держала мой шлейф, чтобы не волочился по полу. Время перевалило за полдень, июньское солнце высушило влагу весенних дождей, но я много дней не покидала дома, а потому переход в Ватикан стал для меня испытанием на выносливость. Когда мы добрались до апартаментов папочки, где на жаровнях курились благовония, мне выпала небольшая передышка, чтобы привести себя в порядок.

В своих стараниях придать блеска нашей семье папочка не жалел расходов. В свои редкие визиты к нему я с трепетом наблюдала за толпой художников, руководимых маэстро Пинтуриккьо, которые спешили завершить величественные фрески, украшавшие теперь все стены. Джулия со смехом рассказывала, как возмущались пожилые кардиналы и кричали о язычестве, глядя, как Изида и ее брат-любовник Озирис резвятся среди стада быков на потолке. Наш символ – заостренные лучи на фоне арабески – им тоже не нравился. Джулия также внесла свою лепту в их поводы возмущаться: она позировала для фрески, изображающей Мадонну с Младенцем, с нимбами и в окружении херувимов.

Что бы ни говорили кардиналы, папочка не слишком отклонился от традиций. Десять мрачных пап смотрели на меня со стен Sala dei Pontefici[32], включая праведного Николая III, основателя Ватикана. Анфилады были расписаны библейскими сценами; одно помещение оставили для портретов нашей семьи. Это тоже традиция, и здесь мы будем изображены с печатью святости на лицах. Я уже позировала Пинтуриккьо с громоздкой короной на голове. Хуан и Чезаре тоже позировали, хотя позднее Чезаре, закатывая глаза, сказал мне, что маэстро в своем стремлении угодить папочке превзошел собственный скромный талант.

Мне хотелось пройти по этим залам, оттягивая неизбежное, но мои женщины уже расправили за мной шлейф, готовя меня к выходу в Sala Reale[33], где нас ждал папский двор. Отсутствовал только мой брат Хуан. Он должен был ввести меня в зал.

Внезапно вошел турок.

Адриана вскрикнула, женщины испуганно заохали, я нахмурилась под вуалью. Конечно, это был Хуан, уже примерявшийся к титулу его милости герцога Гандия, хотя грамоту еще не прислали. Только теперь он явился не в облачении испанского гранда или хотя бы итальянского аристократа, а нарядился в длинную мантию с золотой нитью, тюрбан с перьями белой цапли и большой воротник в золоте и сапфирах. К тому же отрастил бородку, дополнявшую чужеземное облачение.

– Бога ради, Хуан! – сказала я. – Ты зачем так вырядился? Это же не карнавал.

Он махнул, отодвигая женщин, и взял меня под руку:

– Ты должна знать, что один воротник обошелся в восемьдесят тысяч дукатов – больше, чем все твое приданое.

– Будто кто-то считает, – ответила я, и тут горло у меня перехватило.

Папочка сидел на возвышении в своем священном облачении и алой шапочке, над его креслом нависал, словно грозовое облако, бахромчатый парчовый балдахин. На ступеньках перед ним лежали цветные подушки для высоких гостей. Джулия и ее дамы уже воспользовались этой привилегией – они расселись на подушках, даже не поклонившись папе. Я видела, что церемониймейстер папского двора, немец Иоганн Бурхард, официальный распорядитель всех событий, уставился на них в ужасе от такого пренебрежения этикетом. Мы с Хуаном прошли мимо щебечущих дам, шлейф натянулся у меня на пояснице, когда я поднялась на возвышение, чтобы поцеловать руку отцу.

– Моя farfallina, – сказал он. Изо рта у него дурно пахло – такое случалось с ним редко, – а вокруг глаз, обычно таких ясных, образовались красные круги. – Никогда не думал, что настанет день и мне придется передать мой самый драгоценный бриллиант другому.

Голос у него перехватило. Повисло мучительное молчание – мне показалось, он сейчас расплачется. Папочка всегда был несдержан в чувствах, но никогда ни словом, ни делом не давал мне понять, что мой брак – это нечто большее, чем необходимый политический маневр, который почти не изменит мой образ жизни. Его беззаботность придавала мне силы, а теперь я вдруг замешкалась и в недоумении оглянулась на Хуана.

Мой брат вышел, папочка слабо улыбнулся. Я почувствовала, что за нами кто-то наблюдает. Повела глазами: у возвышения стояли ватиканские чиновники с каменными лицами, вдоль стены – гвардейцы с алебардами, шептались придворные, которых словно невидимые нити тянули в альков под высокими окнами, где стояла одинокая фигура. Точно как в вечер застолья, устроенного папочкой после избрания. Только на сей раз Чезаре в алом облачении своего нового кардинальского звания напоминал пилястр цвета застывшей крови.

Губы его шевельнулись – мне показалось, он прошептал мое имя.

Бурхард хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание. Мне пришлось перевести взгляд на Джованни Сфорца, который подошел к подножию возвышения.

От неожиданности я чуть не рассмеялась в голос: он тоже был одет турком! Ухмылка Хуана ясно говорила: это он устроил, чем вовлек Джованни в еще большие долги, а заодно выставил идиотом. Жених в турецком платье выглядел смешно, в то время как Хуан ухитрялся сохранять уверенность.

Я подошла к Джованни. Когда мы встали перед папочкой на колени в ожидании его благословения, из-под тюрбана на висок моего жениха выкатилась капелька пота.

Капитан папской гвардии держал меч над нашими головами – предупреждение тому, кто нарушит брачный обет, – а папский нотариус спросил, готовы ли мы принять священные узы брака. Мы оба выразили согласие; епископ, совершающий обряд, надел золотые кольца на наши указательные и безымянные пальцы левой руки, вены которой шли прямо к сердцу. Капитан убрал меч, мы склонили головы, но остались на коленях. Церемония грозила затянуться: епископ долго распространялся о благе семейного согласия, однако папочка нетерпеливым движением руки прервал его.

Джулия и другие дамы вскочили и принялись осыпать нас белыми цветочными лепестками из корзинок, стоящих у подушек. Гости, оттесненные со своих законных мест, с обиженными лицами встали в очередь, чтобы передать Джованни и мне обязательные дары, после чего направились к возвышению – поцеловать атласную туфлю папочки.

Все в зале разразились аплодисментами.

Стоя рядом с мужем, я приветствовала поздравляющих. Очередь была такая длинная, что казалось, этого занятия мне хватит на многие часы. Мои дамы собирали дары – куда я все это дену? Наконец наступило затишье, и я тут же принялась искать глазами ту темную нишу под окнами.

Но Чезаре исчез.

Хуан вернулся ко мне:

– Настало время застолья. Мы все умираем с голода. – Он потянулся к моей руке, но когда я воспротивилась, хохотнул: – Не трать впустую время. Чезаре ушел, как только началась церемония. Он их не выносит. Он ненавидит все это: свадьбу, Сфорца. Он потерял герцогство, свободу, а теперь еще и возлюбленную сестру.

– Меня он не потерял, – возразила я. – Я никогда его не оставлю.

– Ты уже потеряла его.

Хуан увел меня в соседний зал, где перед двумя возвышениями, украшенными цветами, были накрыты два стола. Я молча села на свое место на главном возвышении вместе с Джованни. Мой отец и Джулия устроились на соседнем.

Застолье началось: бесконечные перемены жареной дичи, окороков, кабанины, оленины, вместе со свежими салатами и горами фруктов. Все это запивалось кувшинами вина, которые разносили слуги в ливреях наших цветов. Чем дольше гости поглощали вино и яства, тем громче звучал смех, а меня стало подташнивать. Я не могла проглотить ни кусочка, моя подавленность перешла в полное недоумение: Чезаре так и не появился среди гостей. Я не верила своим глазам. Как он мог именно сегодня бросить меня? Он не мог не понимать, как нужен мне, как мне необходимо знать: что бы ни случилось, друг для друга мы останемся все те же.

Шли часы. В центре зала разыгрывалось комическое представление, актеры пытались перекричать шум, а самые нестойкие из гостей – пожилые и клирики – стали покидать пиршество. Разговоры делались раскованнее, веселье – вульгарнее. В особенности отличался папочка: забыл о своих печалях перед церемонией и шептал что-то в ухо Джулии, отчего та глупо улыбалась. За столом поблизости главенствовал Хуан: он сидел со своей свитой из расфуфыренных головорезов и Джема, а между турком и Хуаном устроилась ярко одетая женщина, которая жадно ловила каждое слово моего брата.

Изредка я поглядывала на Джованни. В отличие от меня, он не страдал потерей аппетита – ловко отрывая мясо от костей, проглотил уже трех жареных каплунов. Заляпанная жиром салфетка была засунута за облегающий воротник, приобретенный в долг. Виночерпий регулярно пополнял его кубок. Вино подавали неразведенное, но Джованни не казался пьяным, только рассеянным. Один раз он ответил на мой взгляд потерянной улыбкой, словно забыл, зачем мы здесь находимся.

Я удивлялась его беспечности. Во мне закипала тревога, но он, казалось, не понимал, что нас ожидает, хотя каждое мгновение приближало тот ужасный час, когда мы окажемся в брачной постели. Он съел больше, чем мог вместить, но все еще вел себя как голодный. Вооруженные щетками слуги смели объедки со стола, звон часов известил о перемене блюд: пришла пора десерта. Джованни ерзал на стуле в нетерпеливом ожидании. Новый ливрейный отряд внес засахаренный миндаль, марципаны и фрукты в сахаре, а с ними громадные графины со сладкой мадерой. Как он может вести себя так, словно это пиршество будет продолжаться вечно? Точно у него нет другой заботы, кроме как набивать свою утробу, хотя у него только что появилась молодая жена?

Послышался визг Джулии. Я испуганно повернулась: на глазах у всего зала папочка все пальцы по самые перстни засунул между ее грудей. Выудил оттуда кусок мяса, затолкал себе в рот, причмокнул, подмигнул гостям за столом под ним – а там сидели одни кардиналы.

– Ничто так не разогревает язык, как женский пот, а? – с усмешкой сказал он.

Зал взорвался хохотом. Кардиналы последовали его примеру и принялись засовывать куски мяса за корсажи ближайших соседок, женщины визжали и в шутку отмахивались от блудливых кардинальских рук.

Папочка откинулся на спинку кресла.

– Остальное – отдать черни, – приказал он Бурхарду.

Тот охнул, будто ему приказали отдать собственную ногу. Охранники отворили окна, впустив внутрь приятный вечерний ветерок. Гуляющие на пьяцце сбились в толпу, когда слуги принялись выворачивать из блюд на мостовую остатки десерта, сопровождаемые сахарным дождем.

Папочка поймал мой взгляд и подмигнул. Потом, прерывая актеров, громко крикнул:

– Музыка! Невесте пора танцевать! Кто здесь присоединится к моей Лукреции?

Актеры освободили пространство, оставив на полу принадлежности своего незаконченного представления: белую маску, куски потрепанных кружев, муляж позолоченного меча. Музыканты настроили инструменты. Наконец за разноголосицей струн я услышала испанскую мореску и с нетерпением повернулась к Джованни. Именно этого я и хотела – движения, чтобы разогнать застоявшийся воздух и разрушить оцепенение обжорства. Может быть, он во время танца шепнет мне какое-нибудь нежное словечко, смягчит мои дурные предчувствия.

Он отрицательно покачал головой:

– Не могу…

Залитая жиром салфетка по-прежнему свешивалась у него с воротника.

– Не умеете? – ошеломленно спросила я.

Благородные персоны даже самого низкого ранга умели танцевать. То была необходимая часть образования дворянина, не менее важная, чем верховая езда или фехтование.

– Нет, вообще-то, умею. Но эта одежда, – он обвел себя рукой, – воротник… Все слишком тяжелое. Не хочу выставлять себя идиотом.

Вот уже во второй раз он жалуется мне на свою одежду! Что его беспокоит на самом деле: тяжесть одеяний или опасение причинить им ущерб? Неужели ему придется после празднества все это вернуть?

И тут я услышала голос:

– Я приму на себя обязанности хозяина.

К моей радости, в зал вошел Чезаре. Держался он настолько раскованно, что все глаза устремились на него.

Проходя мимо брошенного реквизита, он нагнулся, подобрал полумаску и надел. Белая материя закрыла верхнюю часть лица, оставив на обозрение губы и подбородок. Кардинальскую мантию он сменил на рейтузы, обтягивающие бедра, хорошо подогнанный бархатный дублет подчеркивал стройную фигуру. Рубашка на нем имела такой темно-красный цвет, что казалась почти черной, широкие рукава украшала испанская вышивка. На груди висел крест, единственная драгоценность Чезаре. Золотая цепь, извиваясь, как хвост змеи, пропадала на спине за плечами.

Остановившись перед возвышением, на котором сидел отец, он поклонился.

Папочка уставился на него:

– Ваше высокопреосвященство отсутствовали на пире.

– Увы! Приношу извинения, ваше святейшество, но в последнюю минуту меня позвали исповедовать грешника.

Теперь я поняла, почему он надел маску. То была тонкая издевка: ни лицо его, ни голос не соответствовали роли священника, и под маской он скрывал свою истинную натуру.

– Довольно надуманное извинение. – Папочка помрачнел. – Тем не менее не считаю приличным, чтобы ты танцевал с…

– Пожалуйста, ваше святейшество! – Я вскочила на ноги. – Позвольте доставить вам удовольствие. Может быть, это моя последняя возможность потанцевать с братом.

– Да, – добавил Чезаре, – вероятно, последняя.

– Я так вовсе не считаю, – пробормотал папочка, но я уже спускалась со своего возвышения, не обращая внимания на приглушенный шумок в зале.

Взяв Чезаре за руку, я позволила ему отвести меня в центр, к тому месту, где лежал брошенный меч и смятые ленты.

Мы встали с ним лицом к лицу, соединили ладони. Так близко, что я ощущала жар его тела.

– Я думала, ты бросил меня, – прошептала я.

Его зеленые кошачьи глаза сверкнули в отблесках свечей.

– Надо было переодеться.

– Но кое-что ты оставил. – Я посмотрела на его распятие.

Его улыбка стала шире.

– Птенец не может сбросить все перья, пока не покинет гнезда.

Он встал боком, вытянул перед собой ногу, руку поднес к бедру и начал первые движения морески.

Он повел меня в танце. Наши ноги с детства помнили сложную последовательность шагов; музыка нашей испанской родины напоминала нам о нашем единстве, о том, что мы – Борджиа. Доверившись ему, я перестала чувствовать тяжесть собственных одежд.

Однако к концу танца я едва дышала, мой корсаж снова железной хваткой впивался мне в ребра. Мы повернулись к возвышению, все еще держась за руки. Отец смотрел на нас со слезами на глазах. Джулия ухмылялась, а Хуан, к моему удивлению, одобрительно улюлюкал. Он первый захлопал в ладоши, после чего все собравшиеся разразились бурей аплодисментов. Некоторые для вящего эффекта даже кричали: «Bravissimo!»

Потом Чезаре вынул свою потную руку из моей. Такое резкое разъединение наших пальцев заставило меня повернуться к нему. И тогда он тихо сказал:

– Теперь ты видишь, Лючия, какой огромной властью обладаешь?

Он сделал шаг назад и поклонился. Потом подошел к столу Хуана, и тот подал ему кубок.

– Тост за синьору и синьора Пезаро! – провозгласил Чезаре. – Пусть их счастье будет долгим и плодовитым. Buono fortuna![34]

Взлетели руки с кубками, вино плескалось через край. Будто пьяная, я вернулась к своему столу. Сжимая свой кубок, Джованни потрясенно смотрел на меня.

Папочка движением руки дал понять, что теперь и гости могут потанцевать. Первым откликнулся Хуан: потащил за собой свою безвкусно одетую женщину, и они принялись выплясывать с упоением, хотя и без всякого изящества. Они крутились, пока она не начала истерически хохотать, а фальшивые жемчужины не посыпались с ее наряда на пол.

И только тогда Джованни наклонился к моему уху и сказал:

– Ты хорошо танцуешь, жена.

Пробило полночь: час, которого я боялась, наступил. Традиционные для свадеб скабрезные шутки или пожелания хорошей охоты на брачной постели папочка запретил и во главе избранной группы кардиналов сам торжественно сопроводил меня и Джованни в палаццо Санта-Мария ин Портико.

Сердце колотилось у меня в груди; входя в спальню, я была готова упасть в обморок. Мой брачный покой устроили на втором этаже пустующего крыла: здесь стояла громадная кровать с пологом из красного шелка, а чехол подушечного валика имел рисунок в форме лепестков. В волнении я повернулась к babbo. Он ответил мне бесстрастным взглядом, а Джулия увела меня за разрисованную ширму, где вместе с моими дамами принялась снимать с меня свадебные одеяния. На развязывание шнурков, освобождение от корсажа, верхних и нижних юбок ушло, казалось, больше часа. Все молчали. Когда на меня через голову надели ночную сорочку, расшитую цветами, я с трудом сдерживала слезы.

Джованни уже ждал меня под простынями. Шнуровка его рубашки на шее была распущена. Я не могла отвести глаз от его странного, похожего на луковицу кадыка. Джулия направила меня к скамеечке, с которой я должна была забраться на огромную кровать.

Слуга подал папочке кубок вина. Тот сделал шаг вперед, а кардиналы выстроились за ним, словно красные луны. Он поднес кубок ко рту мне, потом Джованни, показав, что мы должны выпить. Слуги в это время держали салфетки под нашими подбородками.

У красного вина был горький вкус. Капелька упала с моей губы, оставила кровавое пятнышко на салфетке.

Папочка осенил нас крестом.

– Ни один человек не в силах разъединить то, что соединил Бог, – произнес он напевным голосом, потом отошел и щелкнул пальцами.

Вперед выступила Джулия:

– Лукреция! Идем со мной.

Я медлила, но не потому, что хотела остаться. В чем дело? Джованни лежал, устремив взгляд перед собой, будто меня тут и нет. Я выбралась из кровати; от прикосновения к холодному полу меня пробрала дрожь. Джулия набросила мне на плечи шаль, опустилась на колени, чтобы надеть мне на ноги домашние туфли. Я была так поражена слаженностью происходящего, что даже не успела пожелать доброй ночи моему мужу, – и Джулия увела меня. Выходя, я бросила взгляд через плечо: Джованни оставался в постели, папочка стоял спиной ко мне, но я видела напряженность в его позе. Его плечи возвышались, как зубцы бойниц.

Джулия провела меня по проходу, через дворик и в наши покои. Пантализея и остальные дамы шествовали позади, неся мои помятые свадебные одеяния. Я вдруг осознала, что понятия не имею, где Адриана. Я потеряла ее из виду во время вечерних развлечений, но ее отсутствие заметила только теперь.

– Я сделала что-то не так? – отважилась наконец спросить я, когда мы поднимались по лестнице.

– Нет. – Джулия остановилась у дверей спальни. – Вернее, ты все делала как надо в том, что касается твоего мужа. Но этот танец с Чезаре… – ее снисходительный смешок как ногтями резанул мои уши, – он был очарователен, но вряд ли уместен. С этого момента ты должна проявлять осторожность. Пусть и формально, но ты теперь замужняя женщина.

– Но он же мой брат! – Я была настолько ошеломлена этим неожиданным поворотом, что ее наглость даже не разозлила меня. А ведь я могла ответить, что уж не той читать мне нравоучения, кому целый вечер засовывали мясо за корсаж. – Он пригласил меня на танец, что в этом дурного? Джованни не хотел танцевать, поэтому… – Я остановилась на полуслове. Она смотрела на меня с необыкновенно странным выражением. – Что случилось? Что я такого сделала?

Может, мой танец с Чезаре не понравился папочке, который теперь в наказание убрал меня с брачного ложа? Но я не видела в этом никакого смысла. Он должен был понимать, что танец поможет мне расслабиться. Может быть, Джованни пожаловался на меня? Я попыталась вспомнить, не подходил ли он к папочке во время пиршества. Нет, он неизменно был со мной, я сама однажды отошла от него – пока танцевала. Он даже потом похвалил мой танец.

– Его святейшество ждет от тебя повиновения, – резко сказала Джулия. – Эта… – Она помедлила. Несмотря на теплую ночь, я плотнее закуталась в шаль. – Эта страсть… – она взглянула мне в глаза, – эта страсть, которая связывает тебя и Чезаре, не должна влиять на твои отношения с мужем. Для нас важно не нанести оскорбления Милану.

– Не нанести оскорбления?! – Во мне начал закипать гнев. – Тогда я должна быть сейчас со своим мужем. Разве не так полагается после свадьбы?

Да оставалась ли она сама в спальне с Орсино в брачную ночь? Или прямо отправилась в постель к папочке?

Она холодно улыбнулась:

– Что ты понимаешь в таких делах? Тебе всего тринадцать. Вы станете настоящими супругами, только когда ты будешь готова. Об этом сказано в твоем брачном договоре. Ты понимаешь?

– Но если я слишком молода, чтобы быть женой, то зачем вообще выдавать меня замуж?

Я знала, что у нас долг перед кардиналом Сфорца, о котором говорил Хуан, но не могла не задумываться: а так ли уж это необходимо? Дорогое пиршество, свадебное платье, музыка – мне казалось, что затраты слишком уж велики.

– Ты явно ничего не понимаешь, – раздраженно вздохнула Джулия. – У тебя еще не начинались месячные. А поэтому ты не женщина. Твой брак должен оставаться только формальным, пока не разрешит его святейшество.

Такого унижения я еще не испытывала. Да, месячные у меня не начинались, но она сказала об этом так злобно, точно хотела еще раз напомнить о своем превосходстве. Ей как будто было приятно вытащить меня из брачной постели и подчеркнуть: именно я не готова к браку, вся ответственность на мне. Я ненавидела ее за это, хотя и понимала, что брак – это взаимовыгодная сделка между семьями. Если же в браке рождается любовь, это нужно воспринимать как дар. И в самом деле, ведь папочка когда-то любил мою мать, как теперь Джулию, но Ваноцца несколько раз была замужем за другими мужчинами, и папочка не возражал. Он, конечно, сам не мог жениться, потому что принял обет. И все же я никогда не считала брак следствием страсти – скорее уж это была обязанность, которую женщины должны выполнять. Да и пример Джулии показывал, как мало значит звание супруги.

– Ты должна была подготовить меня, – сказала я. – Когда я спрашивала тебя о брачной ночи, ты мне этого не объяснила, хотя знала наверняка.

– Не знала. Решение тогда еще не было принято. Его святейшество ждал до последнего момента, прежде чем использовать эту оговорку. Если бы месячные у тебя начались до сегодняшнего вечера, ты бы осталась на брачном ложе. Лукреция, меня удивляет твой тон. Мне казалось, ты должна радоваться предусмотрительности его святейшества.

– И все равно ты должна была меня предупредить. У тебя для этого был целый день. – Я намеренно подначивала ее, потому что меня задело ее невыносимое самодовольство. – Что случится, когда я достигну нужного возраста? Как ты сказала, мне тринадцать. Месячные у меня начнутся очень скоро…

Она подняла руку, прерывая меня, и взглянула на дам за моей спиной. В канделябрах горели свечи, моя постель была расстелена. Значит, Адриана побывала здесь. Она покинула праздничный зал, чтобы подготовить комнату к моему возвращению.

Она знала, что я не останусь с Джованни. Все знали, кроме меня.

– Когда у тебя начнутся месячные, сразу же сообщи мне. – Джулия так близко наклонилась ко мне, что ее лицо расплылось у меня перед глазами. – Только мне, и никому другому. Даже Адриане. Этого требует твой отец.

– Но если Пантализея или кто-то из других увидит…

– С каких это пор слуги стали иметь значение? Если они заговорят, им отрежут языки. Ты можешь только радоваться, что Родриго заботится о твоем благе. В отличие от других отцов. – Она подтолкнула меня к порогу. – День был долгий. Ты, наверное, устала.

Не то слово – я валилась с ног. В тишине напряжение постепенно уходило, уступая место подавленности. Мурилла расчесывала мне волосы, а Пантализея разбирала одежду: укладывала драгоценности в шкатулки, помещала под пресс помятые вещи, рассовывала по ящикам всякую мелочь – чулки, рукава, нижнее белье. Измученная, я опустилась на колени перед моей иконой Божьей Матери, но слова молитвы утратили смысл. Мое самое горячее желание было услышано: на какое-то время меня оставили в покое. Опыт не мог подсказать мне, чего я лишилась. Но Джованни, который уже был женат, такой опыт имел. И он не возражал. А если он смирился, то, уж конечно, незачем возражать и мне.

Но несмотря на облегчение, которое я испытала, избежав брачного ложа, меня все же разбирала злость: Джулию посвятили в интригу, а меня – не сочли нужным. Как всегда: она знала мои дела лучше меня самой, вечно совала нос в те вещи, которые ее не касались.

Мурилла устроилась на своем тюфяке на полу, а Пантализея, подоткнув мне одеяло, спросила:

– Мне остаться?

Она чувствовала мое беспокойство, и когда я кивнула, забралась на кровать.

Я прижалась к ее груди, а она погладила мои волосы и тихонько запела колыбельную.

Я забылась сном, осознавая, что ничего в моей жизни не изменилось.

По-прежнему я оставалась скорее дочерью папы римского, а до жены мне еще было далеко. Вот только теперь я знала: от навязчивой власти Джулии пора избавляться.

Глава 9

Джованни поселился в пустующем крыле по другую сторону cortile, но виделись мы редко. По большей части встречались по утрам, когда он, полностью одетый, в сопровождении слуг появлялся после завтрака из своих апартаментов. Мы обменивались любезностями, и он отправлялся на охоту или на конную прогулку, если не требовался папочке для официальных церемоний.

Одним из таких случаев стало прибытие королевского посольства из Испании. В год возвышения моего отца генуэзский мореплаватель по имени Христофор Колумб заручился поддержкой королевы Изабеллы и отправился в плавание за океан. Он вернулся с триумфом и сообщил об открытии им нового мира. Я слышала о его судьбоносном плавании, но почти не думала об этом, пока папочка не пригласил нас на прием по случаю приезда испанского посольства и получения давно ожидаемой грамоты на герцогство Гандия для Хуана.

Как и всегда, Испания грызлась с Португалией – на сей раз за право собственности на новый мир, куда португальский король поспешил отправить собственную экспедицию. И теперь испанский посол привез петицию королевы Изабеллы, которая просила, чтобы папочка согласился на компромисс. А он при всех выбранил наскоро сляпанную карту, привезенную послом, согласно которой все земли к западу и югу от той, что была обнаружена Колумбом, отходили к Испании, а все остальное – первому, кто туда прибудет. Посол явно был недоволен, что-то взволнованно бормотал папочке, но тот резко оборвал его:

– При всем моем уважении к их католическим величествам, я не могу позволить им предъявлять права на то, что им еще не принадлежит.

После этих слов он уселся на своем возвышении, чтобы благословить последующую церемонию возведения Хуана в герцогское достоинство.

Пожалуй, будь у посла такие полномочия, он отозвал бы герцогскую грамоту Хуана. Но таких полномочий у него не было, а потому он только смотрел с негодованием, как мой брат одним росчерком пера подмахнул документ, даже не дав себе труда прочесть его. Мне пришлось прятать ухмылку. Хуан с детства избегал какого-либо чтения, объявляя мою и Чезаре приверженность к книгам бабской забавой. К моему удивлению, несмотря на приступы напыщенности, он и теперь вел себя как в детстве. Он уже был готов провозгласить себя кастильским грандом, когда испанский посол жестко сказал:

– Ее величество королева Изабелла будет рада приветствовать дона Хуана Борджиа, герцога Гандия, в его имении в Кастилии. Но у нее есть к вам одна просьба.

Тишина воцарилась в зале. Папочка на своем возвышении поморщился:

– Просьба? Разве мы только что не даровали ее величеству права на землю за океаном?

– Мы вам крайне признательны, ваше святейшество, – ответил посол, и Чезаре, сидевший рядом со мной, напрягся, услышав елейный тон испанца. – Однако до ее величества дошел тревожный слух, что ваше святейшество намеревается предоставить убежище высланным ею евреям. Она озабочена, поскольку эти люди отказались повиноваться ее указу и бежали в ваши земли, хотя королева предлагала им возмещение убытков, если только они ответят на ее просьбу.

– Которая требует, чтобы они отказались от своей веры, – прорычал папочка. – Нам известен указ ее величества, доказывающий ее неизмеримое благоговение перед нашей Святой церковью. И тем не менее мне кажется, ей следует напомнить, что она здесь не правит. Как мне поступать с евреями в моих землях – мое дело.

– Они еретики, про́клятые за убийство нашего Спасителя! – вскричал посол с пугающей страстностью, которая эхом разнеслась по залу. – Ваше святейшество – избранный представитель Христа. Вы не можете позволить им войти в Вечный город.

– Вы их видели? – Чезаре, в своих алых одеяниях, вскочил на ноги.

Все в зале с удивлением посмотрели на него: никто не ожидал такой пугающей вспышки, включая и папочку, который стал еще мрачнее.

Посол хмыкнул.

– Видел их? – повторил он, словно не веря собственным ушам.

– Да. Вы их видели? Вы знаете про их обстоятельства? Если бы знали, то у вас не было бы причин для сетований. Уж скорее сетовать должны были бы мы, потому что королева вышвырнула их из Испании прямо к нам на порог. Я посетил их лагерь на Аппиевой дороге, сеньор. Вы и представить себе не можете более ужасающего зрелища. Они обосновались в полях, как животные, и я понять не могу, как у них душа держится в теле. Некоторые живут там почти год, пробираются в Рим из любого порта, который разрешает им высадиться. Мы хотим только облегчить их положение, потому что они теперь болеют лихорадкой и их отходы загрязняют воды, текущие в Рим. Или ее величество желает, чтобы на всех здешних христиан напал мор?

– Не понимаю, с какого бока это может иметь отношение к ее величеству. Его святейшество сам впустил сюда этих евреев. Разве не он теперь несет ответственность за их благополучие?

Чезаре в ярости сделал шаг вперед:

– Мы отправляли без счета посланников ее величеству по этому поводу, и вам это прекрасно известно. Мы просили ее прекратить возмущаться и признать наше право принять на себя заботы о них. Но ее величество настаивает, что испанские евреи остаются ее подданными и должны подчиняться ее требованиям.

– Ее величество права! – Посол поднял свой заостренный подбородок. – Однако, если вас это так волнует, вам нужно только отправить их назад к нам. У нас есть способ решить вопрос, ибо у нас есть инквизиция, реорганизованная ее величеством по разрешению предшественника его святейшества.

Чезаре коротко хохотнул:

– И она сожжет всех, кто откажется исполнять ее волю?

– Хватит! – рявкнул папочка, и Чезаре замолчал. – Его высокопреосвященством кардиналом Валенсии движет сострадание, – обратился он к послу. – Передайте ее величеству, что мы учтем ее озабоченность.

Посол поклонился:

– Спасибо, ваше святейшество. Ее величество желает выразить свою признательность за ваше понимание и предложить его милости герцогу Гандия руку доньи Марии Энрикес, племянницы ее мужа, короля Фернандо.

И если лицо Хуана вспыхнуло от перспективы получить и титул, и невесту, то Чезаре смотрел на отца с потрясенным недоумением.

По окончании церемонии мы удалились на семейный обед.

Когда подали первое блюдо, Чезаре сказал:

– Мы не можем позволить этому сукину сыну послу ставить нам условия. Королева Изабелла своим указом изгнала евреев. Тем, кто отказывался принимать христианство, было приказано покинуть Испанию, взяв только то, что можно унести. Она забрала их состояние и посадила на протекающие корабли. Мы должны защитить их.

Хуан, сидевший справа от папочки, сердито сверкнул глазами:

– Чего это тебя так волнуют евреи? Они плодятся, как крысы. У нас в Риме их и без того предостаточно. Если королева говорит, что они должны вернуться в Испанию, пусть так оно и будет. Она сделала меня грандом, мы должны пойти навстречу ее желаниям, а в них никак не входит защита евреев.

И тогда Чезаре обратился к папочке:

– Пожалуйста, скажи моему недоумку-брату, что Рим неподвластен королеве Изабелле или любому другому из смертных монархов.

Несколько напряженных мгновений папочка сидел молча, а потом сказал:

– Мне не нравится вмешательство Изабеллы. Она слишком бесцеремонна. Преследования евреев в ее королевстве затмят все хорошее, чего она добилась. Но сукин сын посол, как ты его назвал, прав: мой предшественник, папа Иннокентий, да упокоится он с миром, предоставил королеве инквизиционные права. А евреи отказались ей подчиняться. Более того, – добавил он, возвышая голос, чтобы предупредить возражения Чезаре, – брак, который она предлагает, введет Хуана в число родственников супруга Изабеллы: мать короля Фернандо принадлежит к роду Энрикес. Нам настоятельно необходимо оказать ей услугу, хотя это и огорчает меня. Изабелла поставила это условием приезда Хуана в Испанию и его допуска к доходам от герцогства. Я не допущу, чтобы мой сын жил в Испании как крестьянин.

– В Кастилии все живут как крестьяне, – возразил Чезаре, вонзая нож в кусок окорока. – Ее величество вот уже десять лет воюет с маврами, ее подданные обнищали. Мы видели сейчас испанского посла: у него потрепанные манжеты. Изабелла озабочена только пополнением своей казны, вот почему она ставит препятствия к получению доходов с герцогства. Она бы с удовольствием позволила нам помогать всем евреям в Европе, если бы это означало, что Хуан получит лишь герцогский титул без доходов. Она требует, чтобы мы не предоставляли им убежища, только для того, чтобы напомнить: мы в долгу перед Испанией и у нас общий враг в лице Франции, которая ведет переговоры с Миланом и Неаполем. Она знает: если отказать нам в поддержке, мы будем в большей степени уязвимы перед интригами Милана.

Я видела: Чезаре наступил на больную мозоль. Папочка с перекошенным лицом поднял руку с кубком, и Перотто наполнил его вином, а папочка тем временем налился гневом. На его щеках набухли багровые вены. Даже сидевшая слева от него Джулия, облаченная в дорогие шелка и увешанная драгоценностями, казалось, не могла смирить его ярость: он оттолкнул ее, когда она наклонилась к нему и принялась шептать что-то на ухо.

– Ты берешь на себя смелость давать советы мне, папе римскому, как я должен вести свои дела?! – рявкнул он на Чезаре.

– Только в тех случаях, когда мои советы стоят того, чтобы их выслушать.

Они уставились друг на друга через стол, как два врага. Казалось, растущее напряжение между ними можно потрогать рукой. Я уже думала, что, приняв кардинальскую шапку и отказавшись от притязаний на герцогство и ссор с Хуаном, Чезаре к худу ли, к добру ли, но смирился со своей участью. Но теперь я поняла, что он уже начинает рвать путы.

– Сначала думай, потом говори, – сказал папочка. – Мы должны поддерживать дружбу с Испанией. Но что еще важнее: я этого требую.

Одним глотком он выпил вино и снова выставил руку с пустым кубком. Слуга за его спиной поспешил налить ему еще.

Я покосилась на Джованни. Не отрывая глаз от тарелки, он молча пережевывал пищу. Я уже начинала думать, что он глух и слеп.

И тут Чезаре с холодной, преднамеренной четкостью сказал:

– Исполни ее требования, и мы об этом пожалеем. Она никогда не держит обещаний. Я готов спорить на палаццо: Хуан поедет в Кастилию с нашими деньгами в кармане, а через месяц пришлет просьбу прислать ему еще денег, чтобы расплатиться с долгами. Если у ее величества будет хоть малейшая возможность, она не позволит ему пользоваться доходами с герцогства.

– О да, брат! – Хуан сжал в руке столовый нож. – Мы все знаем, как мало значат для тебя обещания. Принимая сан, ты давал обет смирения и покорности, но что-то я не вижу у тебя ни того ни другого. На ремонт твоего драгоценного дворца идут церковные сборы, а этот ремонт, как я слышал, стоит немалых денег. Неужели твои потребности отличаются от моих?

Я даже дышать боялась, глядя на Чезаре, который медленно перевел взгляд на Хуана. Неужели они затеют свару здесь, в покоях отца?

– Мои потребности отличаются от твоих, – ответил Чезаре, – потому что мои дела идут на пользу всем нам. Мое палаццо повышает престиж нашей семьи. Я сначала думаю о Борджиа, а потом уже о себе.

Папочка на эти слова лишь саркастически хмыкнул:

– Вот уж действительно! Мы забудем про твой альтруизм, пока я сам временно вынужден приостановить ремонт в Ватикане, чтобы иметь средства для отправки твоего брата в Кастилию. – Глаза его сузились до щелочек. – Ты, кажется, забыл, кто здесь папа римский или что палаццо, на которое ты тратишь столько моих денег, принадлежит тебе лишь до тех пор, пока мне это угодно.

– Я никого не хотел обидеть, – произнес Чезаре сквозь стиснутые зубы. – Но в сложившейся ситуации следовало бы направить усилия на укрепление наших позиций, а не на Хуана.

Чезаре возвысил голос, и я почувствовала: он теряет контроль над собой, как это случилось с ним немногим ранее во время разговора с послом. Захотелось дернуть его за рукав, предостеречь. Попытка убедить в чем-то папочку, взывая к его разуму, лишь еще сильнее разгневает его, но и взывать к разуму Чезаре тоже было бесполезно.

– Пока мы торгуемся с Изабеллой, а затея с Хуаном вытягивает из нашей казны все до последнего дуката, наши враги плетут заговоры, надеясь скинуть нас.

– Неужели? – спросил папочка ледяным тоном. – Ну-ка, просветите нас, синьор кардинал.

И опять Чезаре не сумел заметить ярости, закипавшей под обманчивым тоном отца.

– Ты знаешь, что, утратив надежды на Святой престол, кардинал делла Ровере не перестал строить козни. Он говорит, что ты узурпатор, похитивший престол, который по праву должен был достаться ему. Вот прямо сейчас он едет в Милан, чтобы убедить Лодовико Моро присоединиться к его планам и отомстить нам. Мой шпион при миланском дворе прислал срочное донесение: французский король Карл тоже приглашен к участию в заговоре. Франция и Испания грызутся из-за Неаполя. Я не удивлюсь, если Карл, узнав о нашем союзе с Изабеллой, предпримет вторжение и получит поддержку Милана. Цель вторжения – лишить тебя Святого престола, а всех нас заключить в тюрьму или убить. – Чезаре помолчал. – Ну, этих доводов не достаточно? Или мне продолжить?

При упоминании Лодовико Моро – его родственника – Джованни неожиданно поднял взгляд. Но не успел он произнести хоть слово, как папочка стукнул кулаком по столу, отчего задребезжали приборы:

– Basta! Как ты смеешь читать мне лекции?! Господь свидетель, мне и без того со многим приходится мириться, так еще и собственный сын перечит мне. Ты слишком многое о себе возомнил, Чезаре Борджиа. Я советую тебе помнить, кто ты и кто я. Немедленно убирайся отсюда!

Хуан торжествовал, глядя, как Чезаре с отвращением оттолкнулся от стола и широкими шагами вышел из комнаты. Мне хотелось броситься за ним. Я даже отодвинула тарелку, собираясь просить у отца разрешения выйти, но тут увидела, что его трясет от ярости, и не осмелилась.

Мы закончили есть в тишине. Как только слуги убрали наши тарелки, Джованни и Хуан вышли вместе. Между ними завязалась какая-то необъяснимая дружба. И не успела Джулия подняться, чтобы проводить меня в мое палаццо, как я извинилась и бросилась в сад.

Чезаре расхаживал там среди факелов, издававших запах лимона, от них на его одежде мерцали сполохи огня. Кардинальскую шапочку он сжимал в кулаке и встряхивал густыми кудрями, ниспадавшими на его длинное бледное лицо.

– Он словно разум потерял, – сказал он, когда я подошла к нему, запыхавшись от бега по коридорам. – Королева Изабелла требует? Эта женщина слишком многого требует, но ничего не дает взамен. Она нам не друг. Она бы предпочла, чтобы Хуан жил где угодно, только не в ее владениях, и отец знает это. Она презирает его за то, что он открыто привечает своих бастардов – так она нас называет, хотя публично и остерегается это делать. – Он невесело рассмеялся. – Не то чтобы Хуана это волновало. Ты знаешь, что он просил отца о свите для Джема? Хочет забрать этого турка с собой в Кастилию. Представь себе лицо королевы, когда наш брат сойдет с корабля вместе с этим мусульманином.

– А евреи? Почему они тебя так волнуют?

Мне было любопытно услышать его ответ: его забота о них поразила меня. Он никогда не говорил мне о своем интересе к евреям, хотя я знала, что они живут среди нас, в основном в своих кварталах, и что личный доктор папочки – испанский converso[35]. Но с тех самых пор, как мы повзрослели настолько, чтобы нас можно было обучать христианской вере, нам говорили: остерегайтесь евреев, это некрещеный народ-еретик, они распяли нашего Спасителя и творят языческие ритуалы.

– Меня не волнуют евреи, – нетерпеливо ответил Чезаре. – Ты слышала, что я говорил за столом? Меня волнует наше попустительство Изабелле. Она их выслала и не может диктовать нам, как мы должны с ними поступать. Оглянуться не успеем, как она будет указывать нам, как управлять Римом. Заставит нас исполнять ее волю и попутно выжмет из нас все деньги, чтобы увеличить доходы своих священников.

– И что же с ними будет?

Меня против воли взволновал рассказ Чезаре о бедственном положении евреев. Мне не нравилась мысль о том, что этих людей изгонят из нашего города, но страшила исходящая от них опасность болезней.

– Если они хотят остаться, то им придется внести плату за убежище. Отец и пальцем не шевельнет, чтобы им помочь. Точнее сказать, он шевельнет пальцем, чтобы получить выкуп, который заплатят наши раввины для спасения их испанских соплеменников. Ты слышала, что он сказал: ему пришлось приостановить ремонт апартаментов, чтобы снарядить Хуана. Теперь стоимость этих евреев оценивается в золоте, и отец ни перед чем не остановится, чтобы выжать из них все до последнего дуката.

– Снаряжают обычно невест, – хихикнула я, и он зло посмотрел на меня.

Я взяла себя в руки, поняв, что Чезаре в дурном расположении духа. И у него есть на то причины.

– А этот заговор кардинала делла Ровере? – Я вспомнила реакцию Джованни. – Нам и вправду угрожает опасность с его стороны?

– Опасность угрожает нам постоянно. Ты уже должна это понимать – сама видела, как Хуан прикончил того пса делла Ровере. Но я полагаю, такие вещи легко забываются, когда живешь все дни в уединении прекрасного палаццо с Адрианой и этой… невестой Христовой.

– Ты так называешь Джулию? – Мне пришлось вонзить ногти в ладонь, чтобы снова не хихикнуть.

– Я называю ее и словами похуже, – мрачно сказал он. – Это одно из наименее оскорбительных прозвищ, которыми ее наградили римляне. – Он снова двинулся своим скорым шагом, и мне пришлось подхватить юбки, чтобы не отстать. – Невеста Христова. Святая Шлюха. Потаскуха Курии. Она, безусловно, заслужила такое презрение. Некоторые даже называют ее брата Алессандро Юбочный Кардинал, потому что кардинальскую шапку ему принесли ее услуги. Но отец тратит на нее время и деньги, как и на Хуана, и не желает замечать, что нас преследует стая волков, жаждущих нашей гибели.

Я схватила его за руку, заставляя остановиться:

– Чезаре, каких волков? Что ты такое говоришь?

Тень набежала на его лицо. Несколько мгновений он молча смотрел на меня, потом сказал:

– Все, что я говорил отцу, – правда. У меня и в самом деле есть шпион при миланском дворе. Он сообщает, что кардинал делла Ровере в заговоре с Лодовико Моро, они хотят призвать французов в Италию и низложить папу.

Меня охватила тревога.

– Но как они могут его низложить? Его избрали по Священному Писанию. Голосовал конклав. Это Божья воля.

– Делла Ровере так не считает. Он обвиняет отца в том, что тот подкупом захватил Святой престол. А еще он обвиняет отца в симонии, непотизме и – что я там забыл? Ах да, по милости ла Фарнезе – в безудержной похоти. Я предупреждал отца: нельзя доверять Сфорца. Они вероломны, как змеи на их щите. Наш друг кардинал Сфорца уже не показывается на глаза, прикинулся больным. А твой муж… Достаточно сказать, что если Лодовико Моро присоединится к плану мести делла Ровере, то нам этот бесхребетный трус в твоей постели будет вовсе ни к чему.

– Он не в моей постели, – ляпнула я, не успев подумать.

– Что ты сказала? – Чезаре замер.

– Он… он не в моей постели. – Мой голос задрожал от испуга перед его алчным взглядом. – Джулия сказала, папочка включил в наш брачный договор статью, согласно которой Джованни должен дождаться, когда папочка объявит меня готовой к браку. – (На лице брата появилось какое-то неопределенное чувство.) – Ты не знал? Ты, у кого шпионы в Милане и вообще повсюду?

В его улыбке блеснули зубы.

– Не знал. Я только слышал, что отец подумывал об этом, когда составлялся брачный договор. Но я считал, что Сфорца никогда на это не согласятся. – Его улыбка стала еще шире. – Что ж, похоже, отец не так забывчив, как я думал. По крайней мере, он предусмотрел для тебя отходный маневр, если выяснится, что мы сделали неправильный ход.

– Предусмотрел? – Я нахмурилась. – Мы с ним муж и жена. И что с этим может сделать папочка?

– По церковному праву брак можно аннулировать, если он не осуществился на деле. – Не успела я ответить, как Чезаре взял меня под руку и развернул к дворцу. – Но не беспокойся. Следуй нашему совету и…

– Прекрати! – Я вырвала руку. – Перестань обращаться со мной как с ребенком. Все только и стремятся защитить меня, но при этом я остаюсь женой только на бумаге.

– Я считал, что Джованни для тебя ничего не значит. – Голос его посуровел.

– И не значит. Но нельзя требовать, чтобы это положение тянулось вечно.

– Нет, не вечно, – пробормотал Чезаре. – Я тебе обещаю.

В тревоге я вернулась в свое палаццо. Замечание Чезаре, что статья в моем брачном договоре может означать нечто большее, чем изъятие меня из супружеской постели до достижения зрелости, расстроило меня почти так же, как ужасная вероятность того, что французский король, подстрекаемый Миланом, может вторгнуться в Италию. Италия не знала вторжений сотни лет. У нас, конечно, случались неприятности – постоянные столкновения из-за земель и титулов, вражда между семьями, вековое соперничество, – но после Ганнибала ни одна иностранная армия не смогла успешно преодолеть опасности Альп. Да и Ганнибал плохо кончил.

И все же эта мысль грызла меня, вызывала беспокойство. Когда я наконец уснула, мне приснилось, что я бегу по бесконечному коридору, а с моих рук капает кровь. Я проснулась с криком под грохот грома, предвещающего грозу. В животе у меня жгло, словно я наелась порченых мидий. Я пошарила на прикроватном столике в поисках кремня и свечи, сбросила на пол и то и другое. Пантализея, словно пьяная, поднялась с кровати, зажгла свечу. Наклонилась ко мне, держа в руке мерцающий огонек, прошептала:

– Моя госпожа, вам дурно?

– Да. Здесь слишком жарко, и у меня болит живот. – Я сбросила с себя простыню и поднялась с кровати. – Мне трудно дышать. Пожалуй, выйду на свежий воздух.

– В такой час? Но сейчас же самая…

Я отмахнулась от нее:

– Сейчас слишком поздно, и никто меня не увидит. Я останусь на лоджии.

Закутавшись в бархатный халат и засунув ноги в туфельки без каблуков, я поспешила из спальни, и в этот момент почувствовала еще один сильный желудочный спазм. Жемчужное сияние окутывало коридоры и cortile внизу. Щупальца тумана висели в густом воздухе. Дневная жара уступила место влажности; даже отсюда я чувствовала едкий запах Тибра. Меня пробило по́том, и я принялась глубоко дышать, чтобы облегчить боли в животе. В этот момент раздался удар грома. Я перевела взгляд на нижнюю аркаду, предполагая увидеть первые капли дождя. Ждала, прислушиваясь к сухим пока столкновениям туч наверху, и тут поймала себя на том, что опять размышляю над словами Чезаре.

Если его шпион не врал и семья Джованни участвовала в заговоре против моей семьи, то мой муж не знал об этом. Об этом свидетельствовало его потрясение за трапезой. На мой взгляд, его влекло ко мне так же мало, как меня к нему, однако сейчас он наверняка был сильно озабочен. А если он знал о той статье из нашего брачного договора – не мог не знать, – то у него имелись все основания беспокоиться. Папочка допускал аннулирование нашего брака. В любом случае для меня это не имело никакого значения, если не думать о старике Ферранте в Неаполе и его трупах в подвале. Я не хотела оказаться женой одного из его сыновей. Пусть Джованни из Пезаро далек от идеала, но он, по крайней мере, находился во власти моей семьи, тогда как другой муж мог иметь иные обязательства.

«С этого момента ты должна проявлять осторожность, – говорила мне Джулия. – Пусть и формально, но теперь ты замужняя женщина».

Услышав мысленно этот укор, я решила поговорить с Джованни. Я не видела от него ни грубости, ни жестокости, мы были мужем и женой. Может быть, мы сумеем понять друг друга и это поможет нам выпутаться из клубка, в котором оказались наши семьи. Как и я, он явно не хотел аннулирования нашего брака.

Сняв туфельки, я на цыпочках поднялась по лестнице в аркаду, но остановилась: не слишком ли я нарушаю приличия? Напуганная громом и возможностью, что кто-то увидит меня здесь, я уже совсем было собралась повернуть назад. Лучше возвратиться в постель. Какие бы решения ни были приняты касательно моего замужества, я должна с ними смириться. Но я пошла дальше, невзирая на новый спазм в животе. Мы только поговорим. По меньшей мере я должна выслушать моего мужа.

Перед входом в крыло Джованни я помедлила.

Хотя он и жил здесь со дня нашей свадьбы, крыло казалось необитаемым: даже запах краски и гипса еще не выветрился. Ни драпировок на стенах, ни ковров на полу, ни стульев, ни столов, ни свечей в подсвечниках. Больше всего меня обеспокоило отсутствие челяди. Где слуги, спящие на тюфяках, где постельники, ночью несущие стражу у дверей?

Я поднималась по лестнице на второй этаж – я полагала, что там находятся личные покои Джованни, – слыша эхо собственных шагов. Почему он не нанял прислугу и не купил мебель? Неужели предпочитает жить как незваный гость? Или же он просто слишком беден и не в состоянии приобрести самое нужное? Это неприемлемо! Неужели мой муж должен прозябать в нищете, когда Джулия владеет всем этим палаццо?

На втором этаже повсюду лежал мусор после ремонта: деревянные балки, ведро с засохшей краской, сломанные молотки и мастерки. Я не помнила в точности, где находится спальня, в которой мы недолго возлежали вместе на брачной постели, но, приблизившись к коридору, освещенному – наконец-то! – чадящим факелом в кронштейне, смутно припомнила, как в ту ночь именно этим коридором и вела меня Джулия.

Вдруг я остановилась. Что же я делаю? Размышляя над собственным безрассудством, я услышала из комнаты неподалеку приглушенный смех. Этот смех разбудил что-то во мне, мучительную жажду разузнать хоть какую-то из множества окружавших меня тайн. И хотя я понимала, что самое разумное сейчас – повернуть назад, как можно дольше оставаться тем невежественным ребенком, которым меня все считали, я пошла на звук.

Пора уже мне вести себя как женщина, которой я вскоре стану.

Дверь оказалась не заперта. Я открыла ее, поморщившись от скрипа несмазанных петель, и вошла в темную комнату. Здесь мебель была: вероятно, тут и живет мой муж. Я различила выцветшие гобелены на стенах, открытые кофры, стулья, длинный стол, канделябр с потушенными свечами. В углу лежали колчан со стрелами, кожаные щитки на запястья и другое охотничье снаряжение.

Странный смех раздался снова. Теперь он звучал громче. Развернувшись к закрытой двери, ведущей, вероятно, в его спальню, я помедлила. Что я увижу внутри, если открою ее?

Чье-то дыхание распушило волосы у меня на затылке.

– Мадонна уверена, что ей это нужно?

Я развернулась, сдерживая испуганный крик. Передо мной стоял Джем – словно из ниоткуда. Его светлые глаза сверкали на смуглом лице, и сам он был темен, как тень.

– Вы… Я не знала, что вы… – начала я, но он оборвал меня, прижав палец к моим губам.

Его движение было неагрессивным, чуть ли не братским – так мог поступить Чезаре, чтобы не дать мне сказать лишнего.

– Вы говорите слишком громко – они услышат, – прошептал он.

Он так близко наклонился ко мне, что я почувствовала терпкий запах его тела, сырость ночи и аромат сандалового дерева, впитавшийся в его одежду. С Джемом я почти не сталкивалась – он был спутником Хуана, словно преданная собака. Ничего другого я в нем и не видела. Но теперь, стоя перед ним, я уловила дикий блеск зубов за полными губами, презрительную усмешку на лице и поняла, что совершила ужасную глупость, придя сюда одна.

Он был нехристь. Турок. Его соплеменники совершали грабительские налеты на наше побережье, захватывали женщин и детей, обращали в рабство. Он был не собакой Хуана, а его волком.

– Мне нужно идти, – тихо сказала я, не пытаясь, однако, пройти мимо него.

Без единого слова он ухватил меня за руку. Никто, кроме Хуана, не осмеливался так обращаться со мной, и я смерила его сердитым взглядом.

– Вы пришли посмотреть. Для этого есть много способов, моя госпожа.

Повернувшись к двери, он сдвинул небольшую металлическую задвижку. Открылся светлый кружок.

Словно невидимая рука потянула меня к нему. В дверях имелся глазок, чтобы бдительный постельник мог видеть своего спящего господина.

– Вы должны вести себя очень тихо, если не хотите, чтобы они узнали о вашем присутствии, – предупредил меня Джем.

Поначалу я видела только круг, в котором среди темноты мерцали свечи. Я напрягла зрение, и тогда стали различимы подробности: графин и кубки на столике, винные подтеки на их ободках, пьяный человек на стуле. Нет, это не человек. Груда одежды.

Скосив глаза налево, я увидела громадную кровать, на которой несколько кратких мгновений пролежала с Джованни. Красный полог был откинут, словно приглашая меня заглянуть. Комнату освещали три тонкие свечи в канделябре.

Если бы рядом со мной не стоял Джем, чье дыхание я чувствовала ухом, я бы отвернулась.

То, что я видела, не имело смысла. Я моргнула. По моей щеке скользнула слеза – вероятно, из-за соринки, попавшей в глаз. Все предстало передо мной с убийственной четкостью.

На кровати на коленях стояла обнаженная женщина, выставив бледные ягодицы, на ее лицо ниспадали растрепанные волосы. За ней пристроился мужчина, в котором я, несмотря на его оскорбительную наготу, узнала Джованни. Я разглядела его торчащий орган и прижала ладонь ко рту, чтобы сдержать смех. Никогда прежде не видела я мужчину с восставшим членом, который показался мне похожим на гриб-переросток.

Он положил руки на женщину. Она застонала, выгибая спину. Джованни хохотнул. Именно его смех я и слышала в коридоре, подходя к комнате, только тогда не смогла опознать его, потому что прежде никогда не слышала, как он смеется. Джованни сунул пальцы между ног женщины, и по ее телу прошла сладострастная судорога. Потом мой взгляд привлекло какое-то движение за кроватью.

От ужаса и чарующей силы увиденного я оторопела. Там был Хуан. Он подошел с обнаженной грудью, все его мышцы играли под кожей. Не веря своим глазам, я наблюдала, как он потерся носом о горло Джованни. Мой муж откинул назад голову, а руки Хуана принялись обшаривать узкую грудь Джованни, ущипнули его соски. Джованни застонал, начал еще интенсивнее ласкать женщину. Хуан укусил его в шею и грубо сказал:

– Говори мне, чего ты хочешь, сфорцевская свинья.

Женщина на кровати раскачивалась туда-сюда, словно в отчаянном неутоленном желании.

– Ну так что? – Хуан укусил Джованни еще раз с такой силой, что на коже остался след. – Я не слышал.

– Тебя! – надрывно прокричал мой муж. – Я хочу тебя, мой господин!

Джем издал журчащий, жестокий смешок. При всем желании я не смогла бы шевельнуться – как зачарованная смотрела на Хуана, который отстегнул свой гульфик. Джованни, дрожа, склонился над женщиной. Теперь я увидела ее белую щеку среди буйных кудрей. Ее глаза закрылись, словно в экстазе, когда Джованни рванул ее на себя, и я увидела безошибочно узнаваемый профиль.

В ужасе вспомнила я тот день, когда Хуан убил человека перед палаццо Адрианы и Джулия обвинила его в ревности. Я вспомнила ее жеманную доверительность, с которой она сообщила мне, что беременна. А потом со всей очевидностью, которая сожгла остатки доверия, я вспомнила о том, что папочка не замечал ее ребенка, хотя всех своих других детей обожал. Он сомневался в том, что ее дочь от него, как сомневался и в родстве с Джоффре. Хотя такого он, конечно, и представить себе не мог.

Во мне вскипела ярость. Всю его жизнь Хуану потакали, и он выучился думать только о себе. Делал то, что было для него естественно, как бы отвратительно это ни казалось другим. Но Джулия – она всем обязана нам. Всем обязана папочке. Без него она ничто. Все, что она имела в жизни, она получила от него. И как она отплатила ему? Ложью. Притворством. Предательством всего, что было для него священным. Его преданность превратилась в прах в ее рту, когда она шептала ему на ухо слова любви, а уходя, обманывала его с его же сыном и моим мужем.

Джованни вошел в нее, а Хуан расположился за спиной Джованни. Меня охватила лютая ненависть. Мой муж задрал задницу повыше. Я убеждала себя, что пора уйти: довольно с меня этого зрелища. Но вздох Джованни, когда Хуан взял его, перешел в гортанный крик, и у меня возникло ощущение, что, куда бы я ни убежала, это навсегда останется у меня перед глазами. Впечатление вонзилось в меня, как нож, в самое сердце. Хуан повернул голову и посмотрел на дверь, и краска хлынула мне в лицо.

Он посмотрел прямо в глазок. На меня.

Похотливая улыбка искривила его губы. Он знал, что я вижу его.

Я отпрянула, наткнулась на Джема.

– Иногда, моя госпожа, лучше не знать, – проговорил турок.

Ничего не видя перед собой, я бросилась вон из комнаты. Чуть не падая, добралась до коридора, скатилась вниз по лестнице, в аркаду, где влажная ночь окутала меня, как промокшая мантия.

Сверкнула молния. Хлынул дождь, струи падали в фонтан, молотили по керамическим горшкам. Я не чувствовала дождя – всей этой воды, стекающей по горячим стенам и превращающейся в пар. Перед моим мысленным взором стояла плоть на плоти, в ушах звучал крик Джованни, который показался мне скорее криком наслаждения, чем боли.

Желудок у меня сворачивался узлом. Я охнула – настолько сильна была боль, – согнулась пополам. Я не слышала Пантализею, которая подбежала ко мне и в ужасе проговорила:

– Ах, моя госпожа, у вас кровь!

Я посмотрела на свои руки – они были окровавлены, как в моем сне. Шнурки моего халата развязались, моя ночная рубашка, мокрая от дождя, прилипла к ногам. Алое пятно расползалось от моего паха, как расцветающая роза. Невольный стыд обуял меня, а с ним пришло и понимание.

– Если ты кому-нибудь скажешь об этом, я отрежу тебе язык, – сказала я ей.

– Ни одной душе. – Она покачала головой. – Клянусь, моя госпожа!

Я развернулась и под дождем пошла в свои комнаты. Во мне родилась женская зрелость и пришло знание, разогревающее в сердце непримиримую жажду мести.

Глава 10

В сентябре мы собрались на пьяцце Святого Петра – провожать Хуана в Испанию.

Папочка обеспечил его так, будто Хуан был миропомазанный король. Его сопровождали три сотни человек, а багаж составляли одежда на все сезоны, ковры, посуда, кувшины, гобелены. Все это погрузили на телеги, а на специальной галере везли десять белых жеребцов из Мантуи, хотя считалось, что испанцы выводят лучших лошадей в мире.

В Sala Reale Хуан встал на колени, чтобы поцеловать туфлю папочки. Наш отец не скрывал слез.

– Не урони чести нашего семейства. В седле всегда надевай перчатки – наш народ любит красивые руки. Будь учтив по отношению к их католическим величествам и нежен со своей женой – она из благородной семьи.

– Может быть, отцу следовало бы сказать: «Не обходись с ней, как привык с твоими шлюхами», – прошептал мне на ухо Чезаре, когда Хуан двинулся в нашу сторону.

Тот отрастил роскошную бороду и стал похож на сатира с фрески, который слишком рано вкусил слишком много. Когда он без особого чувства обнимал Чезаре, мне пришлось отгонять от себя жуткое воспоминание о нем с Джулией.

– Не буду тебя просить, чтобы ты скучал по мне. – Хуан отстранился от него.

Чезаре улыбнулся:

– Ты хорошо сказал, потому что мне бы не хотелось лгать тебе в ответ.

Хуан повернулся ко мне. Царапнул бородой по моей щеке и прошептал:

– Мы не можем вечно хранить твою immacolata[36], сестра. Думаю, теперь ты знаешь, как наилучшим образом угодить твоему мужу.

Я отпрянула от него, а он ухмыльнулся. В чертах его лица читался намек на нечто непристойное.

– Плитку из Севильи, как та, что в апартаментах папочки, и телячью кожу, буду тебе очень признательна, – громко сказала я.

– Плитку и телячью кожу, – повторил Хуан.

Он пошел туда, где в ожидании стоял папочка, собираясь проводить сына к его свите. Среди провожающих я увидела Джема, кипевшего бессильным гневом. По требованию папочки и условиям его ссылки в Рим он должен был остаться здесь.

– Что этот идиот сказал тебе? – прорычал Чезаре.

– Ты слышал, что я ответила, – весело проговорила я, хотя губы Хуана все еще жгли мою щеку. – Он спросил, не нужно ли мне что-нибудь прислать из Испании.

Резные двери Апостольского дворца распахнулись. С пьяццы донесся рев: люди, подогретые бесплатным вином, вливались с прилегающих улочек, залезали в фонтаны.

– Прощай, брат, – пробормотала я. – Надеюсь, мы больше не увидимся.

* * *

Осень принесла бури и дурные предзнаменования. В Сиене статуя Девы Марии плакала кровавыми слезами. Во Флоренции доминиканский монах по имени Савонарола предвещал с кафедры, что некий Завоеватель освободит Италию, даже не доставая меча. В нашем Вечном городе из сгущающихся туч землю поражали молнии: они попадали в шпили, ударили в старую Ватиканскую базилику, отчего часть ее обветшалой крыши обвалилась, а это еще больше ухудшило настроение папочки. Теперь ему пришлось изыскивать необходимые средства для починки крыши, и ремонт его апартаментов в очередной раз откладывался.

– Со времени отъезда Хуана он подавлен, у него сплошные проблемы, – вздохнула Джулия со своего удобного кресла во дворике.

Мы с Адрианой сидели на стульях под колоннадой, вышивали салфетки для монастыря Сан-Систо, в котором я обучалась. Мы потели в наших платьях. Грозы могли швыряться градом и проламывать крыши, но жара не спадала. Воздух был душен, влажен, вызывал страхи перед неминуемым смертельным поветрием.

– Даже кардиналы курии набрались храбрости и упрекают Родриго в возвышении Чезаре.

Она сделала паузу, чтобы убедиться, что мы слушаем.

– Понять не могу, против чего они возражают, – срывающимся голосом сказала я. – Чезаре – кардинал Валенсии вот уже больше года.

Джулия, обнажив шею, провела рукой по горлу:

– Вот против этого они и возражают, потому что церковный закон запрещает возведение в кардинальский сан незаконнорожденного сына. Один престарелый кардинал Коста, кажется, удовлетворился декретом Родриго, в котором утверждается, что Чезаре – сын Ваноццы и ее первого мужа, но остальные требуют лишить его сана. Узнав об их планах, его святейшество пригрозил назначить столько новых кардиналов, что вся Италия станет подотчетна одному ему. – Она рассмеялась. – Можно только порадоваться тому, что кардиналы не знают о другом тайном эдикте Родриго, подготовленном по настоянию Чезаре. В этом эдикте утверждается, что Чезаре – Борджиа.

Мне хотелось швырнуть в нее вышивкой, призвать молнию, чтобы поразила ее на месте. Точно такие же чувства возникли и у Адрианы: она смерила Джулию испепеляющим взглядом.

Джулия ничего не заметила.

– И словно этого мало, из Испании дошли слухи, что Хуан так и не удосужился стать настоящим мужем своей жене. Вы можете себе представить такое? Бедняжка томится вот уже больше месяца, а он проводит время со своими новыми друзьями, для развлечения побивая камнями кошек и собак.

При упоминании имени Хуана я стиснула зубы. Он явно ничего не сказал Джулии о той ночи, и она пребывала в счастливом неведении о моей осведомленности.

– Он оправдывает опасения Чезаре, – продолжала Джулия. – Уже потратил все свои деньги, и ему пришлось просить доступа к доходам герцогства, в чем королева Изабелла ему отказала. Прислала Родриго письмо с условиями, на которых герцогство останется за Хуаном.

Пяльцы с вышивкой задрожали в моей руке.

– Dio mio, ты хоть когда-нибудь слушаешь себя? – не выдержала Адриана. – Эти постоянные претензии и знание частных дел его святейшества. Неужели ты думаешь, что делаешь нам честь? Думаешь, нам приятно видеть, как ты в презрении попираешь и свой брак, и жалкие остатки своей репутации заодно?

Джулия побледнела. Я с трудом подавила удовлетворенную улыбку. Джулия с Адрианой и прежде не очень дружили, но сегодня Адриана в первый раз высказалась столь определенно. Джулия на какое-то время потеряла дар речи, а когда обрела его, не смогла скрыть ярости:

– Да как… как вы смеете говорить мне такие гадости?!

– Кто-то ведь должен тебе сказать! И потом, я сказала одну только правду.

– Никакая это не правда! – Джулия в гневе вскочила на ноги. Мой Аранчино, лежавший в тени у фонтана, вытянул лапку, показывая коготки. – Мне плевать, что обо мне говорят! Чернь ничего не знает о высших узах, связывающих меня с его святейшеством.

– Ой ли? – Адриана смерила ее взглядом. – Я готова биться об заклад, в этом городе не осталось ни одного человека – знатного рода или низкого, – который не знал бы об этих так называемых высших узах.

Джулия посмотрела на меня. Я стиснула зубы. Еще не пришло время бросить ей вызов открыто, и я опасалась, что она может почувствовать произошедшие со мной перемены. Пока что она ничего не заметила, но только потому, что не считала меня способной что-либо скрывать. Как долго мне придется молчать?

– А ты – такая целомудренная и самодовольная! – зло проговорила она. – Ты тоже поддерживаешь эту клевету на меня? А ведь я была тебе как сестра. Или ты только делаешь вид, будто мы с тобой друзья, потому что тебе отец так приказал, хотя на самом деле ты меня ненавидишь, потому что хочешь, чтобы он целиком принадлежал тебе?

Я посмотрела ей в глаза. В первый раз я не смогла скрыть свою ненависть. Видимо, она увидела это, но все равно тряхнула головой, словно мое чувство не имело никакого значения:

– Родриго любит меня. На твоем месте я бы имела это в виду, потому что теперь, проводив Хуана в Испанию, он не имеет выбора, как только удовлетворить просьбу Джованни Сфорца позволить ему увезти тебя в Пезаро в конце года. Он твой муж и имеет на это право, – добавила она. – И даже его святейшество не может ему отказать.

Я замерла. Неужели Джулии известна моя тайна? Я делала все возможное, чтобы никто ничего не узнал. Пантализея научила меня скрывать кровь, используя впитывающую материю, которую потом мы сжигали в жаровне, и как душиться, чтобы скрыть слабый запах. Пантализея заверила меня, что первое кровотечение – самое сильное, но со временем они ослабевают. Если не считать пугающую силу болей в животе, никаких других неудобств я не испытывала. Но в последнее время у меня появилась тупая боль в грудях, и я отметила их медленный рост, что и скрывала с помощью множества новых платьев, будивших зависть Джулии. Она все время спрашивала, зачем мне столько нарядов. И теперь я сидела в одном из этих платьев на стуле, страшась обвинения в том, что я лгу всем, включая и папочку, поскольку скрываю свою женскую зрелость.

– Или ты не знала? – фыркнула она. – По условиям брачного контракта через год ты покидаешь Рим, независимо от того, состоялась консумация или нет.

Я испытала облегчение: моя тайна осталась со мной. Тем не менее услышанное заставило меня бросить испуганный взгляд на Адриану.

– Так оно и должно быть, – с ледяным спокойствием сказала та Джулии. – Жена следует за мужем, куда он прикажет. Вот только ты явно позабыла об этом и пользуешься возможностью безнаказанно пренебрегать своим мужем, а моим сыном.

– Будто этот ваш больной сын годился в мужья! – прорычала Джулия и бросилась прочь, громко зовя своих женщин.

Я выдохнула и спросила:

– Это правда? Папочка должен отправить меня в Пезаро?

Адриана поморщилась:

– Да разве можно верить хоть одному ее слову? Ей бы самой нужно поостеречься, а то длинный язык приведет ее в ад. Оставь это. Давай-ка вернемся к делу. Настоятельница ждет вышивки к завтрашнему дню.

Работая иглой, я пыталась убедить себя, что папочка никогда не позволит Джованни увезти меня. С той ужасной ночи я спорила сама с собой: рассказать папочке, чтобы он обратил свой гнев на Джулию? Он бы изгнал ее, если бы не побил камнями на пьяцце. Но как бы ни одолевало меня искушение, я знала, что должна ждать. Я хотела сама подтолкнуть ее крушение. Хотела смотреть в ее глаза, когда она поймет, что ее уничтожила я, Лукреция Борджиа, девочка, которую она презирала и высмеивала.

И все же тревога обуяла меня. Если кто и знал, что происходит в голове у папочки, так это Джулия, которая бывала с ним каждый день, развлекала его по вечерам, выслушивала его сокровенные мысли. Я поставила себе задачу дознаться до правды и приказала Пантализее держать ухо востро. Даже отправила отчаянную записку Чезаре, но он ответил, что ничего такого не слышал, а это лишь усилило мою озабоченность. Похоже, никто, кроме Джулии, не знает планов папочки относительно меня.

Потом папочка сообщил, что хочет меня видеть.

Облачившись в платье его любимого зеленого цвета, я вместе с Пантализеей отправилась в Ватикан. Мы шли по коридорам, и в косых взглядах молодых священников, проходящих мимо меня, светилось неприкрытое восхищение. Его разделяли даже двое-трое пожилых епископов. Прежде они смотрели на меня иначе – снисходительно, как смотрят на хорошенького ребенка. Теперь я видела мимолетное одобрение, говорившее мне, что моя тайна, вероятно, не в такой безопасности, как я думала. Ничего такого они знать не могли, но смотрели на меня как на настоящую женщину.

У входа в папские апартаменты я приказала Пантализее ждать. Стражники раздвинули скрещенные алебарды, пропуская меня в частные покои папы, где он жил за множеством дверей. Замки здесь менялись каждую неделю, его защищали люди с острыми клинками и люди с обостренной чувствительностью, проверявшие еду на наличие яда.

Под светильниками сверкали украшенные драгоценными камнями статуи. Несмотря на отсутствие денег, маэстро Пинтуриккьо возобновил работы. Или, может быть, на те деньги, что папочка получил, обложив наших римских евреев налогом на спасение их испанских соплеменников и устройство для них гетто, как и говорил Чезаре. Некоторые наброски углем пока оставались незаконченными, ждали кисти и краски. Глубже в папском святилище стены и потолки уже были преображены вихрем красок. Я увидела Христа, покрытого алыми ранами, и его апостолов, скорбящих на фоне лазурного неба; облаченную в черное Богородицу и кающуюся Марию Магдалину в голубом, стоящих на бдении перед каменным Гробом Господним. Руки у них казались совершенно живыми – я могла протянуть свою и коснуться их.

Я замедлила шаг. В Sala dei Santi[37] я увидела себя в образе святой Екатерины Александрийской в золотых кандалах. Под алым паланкином сидел император Максимин с лицом Чезаре. Со стены смотрел облаченный в турецкие одежды Хуан. Нас было только трое среди множества, мы почти терялись в толпе спорящих купцов, всадников, резвящихся херувимов, но я видела только нашу троицу. На несколько мгновений мною овладело чувство, будто эти фигуры реальнее нас, словно отражения в светящемся зеркале.

Потом я почувствовала, как кто-то приблизился ко мне со спины.

– Вот тебе и не урони честь семьи, – сказал Чезаре, показывая на портрет Хуана. – Мы с таким же успехом могли послать в Кастилию моего Микелотто, и мой пострел проявил бы себя куда как лучше.

– Поэтому нас позвали? Из-за Хуана?

– Меня позвали определенно поэтому. – Чезаре вытащил из рукава тонкий кожаный цилиндр. – Отец приказал мне написать это письмо: совет Хуану вести себя соответственно его титулу.

– Думаю, Хуан скорее примет совет от кого угодно, только не от тебя, – улыбнулась я.

Он пожал плечами:

– Именно это я и сказал отцу, но он никак не хочет погрозить Хуану пальчиком. И все же от нашего брата требуется не так много: сделать жену беременной и не промотать герцогство. И потом, сейчас его нет, и я нужен отцу. А мне ничего другого и не требуется. – Он помолчал, чувствуя мои опасения, как неизменно чувствовал всегда. – Я просил отца попытаться договориться с Неаполем.

Меня охватила паника. Неужели та статья из моего брачного договора будет задействована? Чезаре говорил, что если брак не состоялся фактически, это дает основание его расторгнуть. Неужели папочка выбрал мне другого мужа? Я поймала себя на том, что разрываюсь между противоречивыми желаниями. С одной стороны, после увиденного той ночью никакое супружеское согласие между мной и Джованни было невозможно – я не хотела и близко к нему подходить. А с другой – я не желала и никого иного, в особенности неаполитанского принца.

– Ты только не переживай. – Чезаре понял мое молчание. – Речь не о тебе. Король Ферранте умирает. Как только он отойдет в мир иной, трон займет Альфонсо, его наследник… если получит наше благословение. Неаполь – папская вотчина. Альфонсо понадобится наше согласие. Как и французскому королю Карлу, который грозил, что если мы предпочтем Альфонсо, он этого так не оставит. Я предложил женить Джоффре на Санче, внебрачной дочери Альфонсо. Если мы пойдем на это, то таким образом вынудим Милан и Францию пересмотреть отношение к нам.

– Джоффре! Но ему еще нет и двенадцати.

– А тебе было тринадцать. Отцу нужно было сначала женить его, а не связывать нас со Сфорца твоим браком. – Чезаре наклонился ко мне. – Я хочу поделиться с тобой еще одной тайной: я думаю, твой муж – шпион Милана. Да нет, ты так уж не тревожься. Он еще пожалеет об этом, можешь не сомневаться, но пока он не должен догадываться, что мы подозреваем его. Мне нужна твоя помощь, Лючия.

– Моя помощь? – настороженно спросила я.

Мне не понравились его слова. И без того в моей жизни хватало трудностей: начиная от той сцены, что я видела в спальне мужа, и кончая моей собственной тайной.

Он взял меня за локоть и повел к комнате папочки:

– Джованни отчаянно хочет вернуться в Пезаро. Он говорит, что жизнь в Риме требует от него непосильных расходов. И что он должен появляться перед своим двором. Но отец не разрешает ему уехать. Я хочу, чтобы ты его убедила.

– Убедила отпустить Джованни? Да с удовольствием.

– Не только Джованни. Я хочу, чтобы ты убедила отца отпустить вас обоих. И попросила ла Фарнезе в сопровождающие. – Он поднял палец, пресекая мое готовое возражение. – Это ненадолго. Пока Джулии не будет здесь, она не сможет отвлекать отца, и я сумею довести до него свою озабоченность. А Джованни в Пезаро вместе с тобой почувствует себя на свободе. Рядом с ним его жена Борджиа, он будет уверен, что мы ему доверяем. А мы должны знать все, что сообщает ему Лодовико Моро. Если Милан достигнет договоренности с королем Карлом о вводе французской армии, мы должны быть в курсе. Лодовико Моро наверняка вызовет к себе Джованни, может быть, даже вступит с ним в переписку. Ты сможешь стать там нашими ушами и глазами.

– Ты хочешь сказать – твоими ушами и глазами, – заметила я.

У меня пересохло во рту при мысли о том, что я покину свой дом, город, семью и стану жить в незнакомом месте с мужем, которого ненавижу не меньше, чем Джулию. Не дав себе времени подумать, срывающимся голосом я рассказала Чезаре о том, что видела. Когда я закончила, мой взволнованный шепот еще некоторое время эхом звучал вокруг нас, а я вглядывалась в его лицо в ожидании естественной, как мне казалось, реакции – отвращения и ярости.

Но он вместо этого возразил задумчиво, с таким видом, будто я сообщила ему о кошачьей свадьбе:

– Ты уверена? Ведь в комнате было темно, да? Иногда наше воображение играет с нами злые шутки.

– Конечно уверена. С какой стати стала бы я сочинять такой ужас?

– Тогда у меня есть еще больше оснований просить отца отправить вместе с тобой и Джулию.

– Но я тебе только что объяснила, почему не хочу ехать в Пезаро. Они будут там вместе. Станут унижать меня прямо перед моим носом.

– Мы можем только надеяться на это, – безразлично произнес он. – Послушай меня, Лючия. Ты не должна позволять чувствам затмевать разум. Эта ситуация может пойти нам на пользу. Насколько я понимаю, ты хочешь, чтобы твой брак был расторгнут, верно? Я хочу того же. Джованни мне никогда не нравился, а теперь и того меньше. Но мы, помимо всего прочего, должны удалить ла Фарнезе от папы и воздать ей по заслугам. Если они любовники и ты возьмешь ее с собой в Пезаро, она может попасть в ловушку, которую сама и устроила. И утащит за собой Джованни. Ты представь, какой поднимется шум, когда ты сообщишь отцу, что уличила мужа не только в шпионаже против нас в пользу Милана, но и в прелюбодеянии с его возлюбленной Фарнезе.

Дрожь пробрала меня.

– Это отвратительно! Почему мы не можем просто все рассказать папочке? Я видела их вместе. И этот злобный турок Джем тоже все знает. Зачем мне тащиться в Пезаро, чтобы доказывать это?

– Сказать ты ему можешь, но я предупреждаю тебя: он, вероятно, тебе не поверит. – Чезаре посмотрел мне в глаза. – Ты же знаешь, как сильно он ее любит. Услышать о ее неверности от тебя, его любимой farfallina, для него будет как нож острый. Она, естественно, будет все отрицать и, может быть, даже убедит его в твоем коварстве.

– В коварстве! Она не осмелится. Ведь это правда! Я поклянусь перед курией, если будет нужно.

– Успокойся. – Чезаре сильнее сдавил мне руку, притянул к себе. – Да, ты их видела. Да, Джем знает. Но он, Джованни и Джулия будут все отрицать. Твое слово будет против их слова. Ты считаешь, отец поверит тебе? Я бы советовал тебе дважды подумать, – сказал он, а я прикусила губу. – Мужчины слепнут, когда в дело вмешивается любовь. И отец не исключение. Чтобы непредвзятость вернулась к нему, Джулия должна на какое-то время исчезнуть с глаз. Возможно, если мы предоставим этих двоих самим себе, они сделают это еще раз. Если ты получишь доказательство того, что Джованни – шпион Лодовико Моро, этого хватит, чтобы убедить отца. Ты сможешь уничтожить их обоих.

От одного его предложения мурашки побежали у меня по коже, но такой хитрый план находил отклик в моей душе. Возможно, Чезаре прав. Может быть, мне предоставляется шанс помочь моей семье и отомстить Джулии.

– Но как мне добыть доказательства? Я застала их только один раз. Не думаю, что они занимались этим после того случая. И уже тем более – после отъезда Хуана. А если я застану их в Пезаро, но у меня не будет доказательств шпионажа Джованни, что тогда? Как папочка мне поверит?

– У тебя должен быть еще один свидетель. Например, Адриана. Она тоже должна поехать в Пезаро. Если поедет Джулия, то Адриану ничто не остановит. Она захочет руководить хозяйством – такое дело она Джулии ни за что не доверит. А как тебе это сделать… Тут ты со мной можешь не притворяться. Я знаю: у тебя есть свои уловки. Ведь ты теперь женщина, что бы там ни думали остальные, верно?

У меня замерло сердце.

– Ты… ты знаешь?

– Уже некоторое время. Ты умна, но никто не видит тебя так, как я. Все эти миленькие новые платья и то, как ты себя ведешь… – Его улыбка стала шире. – Ты это хорошо скрываешь, продолжай и дальше в том же духе, ведь это служит нашей цели. Пусть Джованни считает, что ты слишком юна для брачной постели. Пусть он обратит внимание на Фарнезе. Заглотит наживку, а тут ты их и накроешь.

Я колебалась. Он подталкивал меня к тому, чтобы самой просить об отъезде из дому – о том, чего я боялась больше всего.

– Не думаю, что папочка согласится, даже если я попрошу. Пезаро слишком далеко.

– На хорошем коне я доберусь за день. Говори что угодно, лишь бы его убедить. Скажи, что тебя пугают слухи о французском вторжении. Я знаю: он не такой забывчивый, каким прикидывается. Он тоже боится возможной войны и предпочтет убрать вас с Джулией подальше отсюда. – Чезаре погладил меня по щеке. – Тебе он не откажет. Никто из нас не сможет отказать тебе.

Но тогда почему папочка, который ни в чем не может мне отказать, не поверит моему рассказу о Джулии? Я хотела задать этот вопрос, но Чезаре уже развернул меня к дверям.

– Идем, – прошептал он, подталкивая меня рукой сзади. – Смелее!

В кабинете отца в очаге потрескивало пламя, издавая запах сосновой смолы, с балок свисали привезенные из Испании мавританские светильники из стекла и меди. Когда я вошла, в носу у меня защекотало от застарелого запаха духов и благовоний. Папочка с обнаженной головой сидел в кресле перед огнем, поставив ноги на мягкую скамеечку. Редкие седые волосы обрамляли его тонзуру. Одной рукой он придерживал накидку на плечах, а глаза его были устремлены на язычки пламени. Нашего появления он будто не заметил.

Раздался шелест шелков, возвещавший о приходе Джулии. Я напряглась, когда она прошла мимо меня и подала папочке чашку, потом заняла место на стуле рядом с ним, расправила свою небесно-голубую юбку. Когда она подняла взгляд, в ее зрачках заплясали язычки пламени.

– Родриго, Лукреция пришла.

Папа поднял голову:

– А, моя farfallina. Подойди ко мне.

Я поцеловала папочку в щеку. Чезаре исчез из виду. За закрытыми дверями babbo для меня переставал быть его святейшеством. Почувствовав мое прикосновение, он издал протяжный вздох. Вблизи я увидела маленькую кровавую ранку у него на лбу.

– Папочка, ты ранен!

– Ерунда. – Он поморщился. – Очередной приступ…

– Он потерял сознание на консистории. – Джулия поправила на нем накидку, словно он был инвалидом. – Во время разговора с кардиналами. К счастью, Перотто бросился на пол, чтобы смягчить его падение. Я все время ему говорю, что он слишком много работает. Бесполезно пенять тем, кто не в силах понять причин и следствий. С таким же успехом можно увешивать свинью жемчугом.

– Сфорцевскую свинью, если уж быть точным, – сказал отец, и Джулия улыбнулась мне. – И если уж мы вспомнили о Сфорца, то не хочешь ли ты поздороваться с мужем, Лукреция?

Я вздрогнула и повернулась. К моему удивлению, у буфета стоял Джованни. Я посмотрела на Чезаре. Он прислонился к дверям, скрестив руки на груди, словно в ожидании дальнейших событий. Я снова посмотрела на отца, не обращая внимания на мужа.

– Ну? – обратился папочка к Джованни. – Ты сообщишь жене о том, что сказал мне, после того как я чуть голову не сломал, пытаясь вразумить этих идиотов в курии?

– Увешивать свинью жемчугом, – пробормотала Джулия, а я посмотрела на Джованни.

– Скажи ей! – проревел папочка. – Скажи моей Лукреции, какая ты неблагодарная скотина!

– Я не неблагодарный…

Джованни отошел от буфета, но голос его дрожал, лишая возражение убедительности. Краем глаза я уловила презрительную улыбку Джулии. Ах, чего бы я только не сделала, чтобы стереть это выражение с ее лица, положить конец этим тайнам – сказать папочке то, что я знаю! Слова так и рвались с моих губ, но я проглотила их. Папочке нездоровится. Сейчас неподходящее время сообщать ему, что недостойная женщина, которую он чтил, предала его. И потом, хотя я до конца и не признавалась себе в этом, мне хотелось исполнить просьбу Чезаре. Это пошло бы на пользу семье. Наконец-то я могла доказать свою преданность делу Борджиа.

– Ваше святейшество знает: больше мне не к кому обратиться за помощью. – Джованни умоляюще протянул руки. – Все говорят, что вы ищете союза с Неаполем против моей семьи. Если так, то вы ставите меня в трудное положение, потому что я хочу быть верным как Милану, так и вашему святейшеству. Я только просил, чтобы вы прояснили свою позицию, чтобы я не действовал против моих обязательств.

Раздался стук, будто что-то упало на пол. Джованни умолк. Это Чезаре из другого конца комнаты швырнул ему кошель.

– Держи! Мы устали слышать о твоих так называемых обязательствах. Забирай свою плату и уезжай. В Пезаро или к дьяволу. Нам все равно.

– Ваше святейшество! – взвизгнул мой муж, слегка подтолкнув кошель носком ноги, словно прикидывая его вес.

Я сразу же поняла: Чезаре подначивает его, ищет способ унизить в надежде, что остатки достоинства проснутся в Джованни и он потребует отпустить нас обоих в его город.

– Сфорца, ты слышал, что сказал его высокопреосвященство кардинал Валенсии? – с отвращением хмыкнул отец. – Делай что хочешь. Никто здесь не станет тебя задерживать.

Джованни неожиданно расправил плечи:

– Мы заключили соглашение. Ни по церковному, ни по светскому праву вы не можете не допускать ко мне жену. Даже папа римский не может встать между теми, кого соединил Господь. Если я уезжаю в Пезаро, Лукреция едет со мной.

Папочка приподнялся с кресла, тыча пальцем в Джованни:

– Твоя семья плетет заговор против меня. Твой родственник Лодовико Моро хочет привести сюда французов, чтобы они скинули меня с папского престола. Моя дочь никуда не поедет, пока ты не докажешь нам свою преданность.

Джованни побледнел. Он повернулся ко мне и впервые со дня нашей свадьбы заглянул мне прямо в глаза:

– Они не имеют права. Мы муж и жена. Мы связаны священным обетом. Никто не может нас разделить. Скажи им.

Я бы ничего лучше и придумать не смогла. И хотя посмотреть на Чезаре не осмеливалась, но знала: он улыбается. Но меня смутила очевидная искренность слов Джованни. Казалось, он говорит то, что думает, несмотря на тот разврат, свидетелем которому я была. Моя решимость была поколеблена. Может быть, он ни в чем не виноват. Может быть, Хуан и Джулия вынудили его…

– Может, спросим, чего хочет Лукреция? – Чезаре словно почувствовал мою неуверенность.

– Ни в коем случае! – возразил папочка. – Лукреция еще ребенок. Она не может отвечать за свои поступки. Я не отпущу ее в Пезаро с этим неблагодарным.

– Папочка, позволь мне сказать! – подавив сомнения, обратилась я к отцу. Он поерзал в кресле, отведя взгляд. – Папочка, пожалуйста!

Он спрятал подбородок и проворчал:

– Ну ладно, говори.

– Это правда, что сказал мой муж? Мой долг жены состоит в том, чтобы сопровождать его?

Отец стиснул зубы, что послужило мне достаточным подтверждением. Я все еще могла отступить и позволить моему мужу уехать в Пезаро без меня. Но мысль о том, что я разочарую Чезаре, придала мне решимости, и я взяла руку отца в свои:

– Папочка, я знаю, что в первую очередь должна слушаться тебя, но если таков мой долг, может быть, мы должны исполнить его. Все эти разговоры о французах и войне… они пугают меня. Я могу какое-то время побыть при дворе своего мужа. Я знаю, ты бы не хотел, чтобы я оставалась в Риме, если случится война.

Отец хмыкнул. Я ждала, словно подвешенная на крючок его сомнений, и спрашивала себя: «А чего же я хочу на самом деле?» У меня-то точно никто никогда не спрашивал. Хочу ли я, чтобы папочка перед всеми, перед Джованни признал, что мой брак – фикция? Хочу ли я освободиться от притворства и вернуться к своей удобной жизни, не отягощенной мужем, который мне безразличен? Или же я хочу выпустить на свободу накопившуюся во мне ненависть и уничтожить Джулию, навсегда удалить эту женщину от моего отца? Несмотря на все, я не желала зла Джованни, хотя и понимала: он погибнет, если я исполню замысел брата. Муж мой слаб, вынужден подчиняться двум хозяевам: Милану и Риму. Вероятно, у него нет выбора, ведь в конечном счете в нем течет кровь Сфорца. Возможно, он шпион своего родственника Лодовико Моро, но разве я не готова выступать в такой же роли ради моей семьи?

Я не знала ответа на эти вопросы. Все смешалось в моей голове, все происходило слишком быстро. Когда папочка наконец посмотрел на меня, его глаза были влажны от слез.

– Как я должна поступить? – прошептала я. – Скажи мне. Я сделаю то, что ты хочешь. Я готова отдать жизнь.

– Нет-нет! Никогда так не говори. Даже думать об этом не смей. – Он потрепал меня по щеке. – Ты правда этого хочешь, farfallina?

Я заставила себя кивнуть.

Он вздохнул:

– Да будет так. Ты поедешь в Пезаро вместе с мужем.

Тело мое обмякло. Дело было сделано. Собрав все свое мужество, я сказала:

– Я… я бы очень хотела, чтобы Джулия поехала со мной. Меня порадует ее общество. А если она останется здесь, я буду беспокоиться за ее безопасность.

– Поедешь? – спросил отец у Джулии.

Та чуть не подпрыгнула. Но выбора у нее не было – только согласиться.

– Как прикажет ваше святейшество.

Папочка кивнул и повернулся к Джованни:

– Я вверяю их безопасность тебе. Когда я прикажу, ты должен будешь немедленно вернуть их, лично сопроводив в Рим.

– Да, ваше святейшество. – Джованни поклонился так низко – я уже думала, он возьмет подол папочкиной сутаны и поцелует его. – Щедрость вашего святейшества может сравниться лишь с вашим смирением. Я всегда буду стараться служить вам и быть любящим мужем вашей дочери.

Папочка мрачно посмотрел на него:

– Ты уж постарайся. Папа римский не в силах разделить тех, кого соединил Господь, но, если ты дашь мне повод, это сделает Родриго Борджиа.

Я встала, а Джованни тем временем подобрал кошель и сунул в карман. Чезаре позади нас хмыкнул.

Джулия натянуто мне улыбнулась:

– Лукреция, твое желание быть со мной делает мне большую честь. Я с огромным удовольствием буду присутствовать на твоем представлении в качестве синьоры Пезаро.

– Это для меня честь, – сдержанно улыбнулась я.

Потом повернулась и вышла.

Она еще узнает: независимо от моего титула я навсегда останусь Борджиа.

Часть II

1494–1495

Чужеземный клинок

Я слышал эти разговоры об Италии, но никогда ничего подобного не видел.

Лодовико Моро Сфорца, герцог Миланский

Глава 11

Конец 1493 года – второй год папства моего отца – канул в Лету. Вскоре после Крещения Господня пришло известие, что умер Ферранте Неаполитанский (sine luce, sine cruce, sine Deo[38], как сообщил наш посол), и от французского короля последовали новые угрозы. Папочка сохранял нейтралитет, выигрывал время, пока порывистые зимние ветры сотрясали оконные переплеты Апостольского дворца, швыряя злополучных птиц прямо на стекла. Потом, в начале марта, он собрал весь двор под заплесневелым балочным потолком Sala dei Pontefici для встречи неаполитанского посольства.

Мне была предоставлена честь находиться рядом с отцом и Джоффре. Ноги у меня мерзли в разукрашенных туфлях. Наш церемониймейстер Бурхард с кислым лицом наблюдал, чтобы продолжительный ритуал пожалования королю Альфонсо II папской буллы на управление Неаполем проходил положенным порядком, что заявляло о нашей позиции против Франции. Чезаре взирал на происходящее с безразличием.

Это было первым политическим достижением моего брата, но он просто сидел в своем алом облачении среди других кардиналов, никак не демонстрировал своего триумфа, не пытался привлечь к себе внимание. На его лице застыло выражение сосредоточенности. Однажды на губах его мелькнула улыбка: неаполитанские посланники представляли Джоффре в его новом качестве князя Сквиллаче, владеющего обширными землями. Когда папочка объявил нашего младшего брата «племянником» – сыном покойного брата Борджиа, Чезаре пришлось поднести руку ко рту, чтобы скрыть ухмылку. Никто в это не поверил, а уж меньше всех – неаполитанцы. Они смеялись почти в открытую, когда коленопреклоненные слуги подали переносной столик и папочка поставил печать, заверяя подлинность родословной Джоффре, словно это заверение сделает написанное на пергаменте правдой.

Джоффре, в небесно-голубой котте и щегольской шапочке, поднимался на цыпочки, стараясь выглядеть старше своих лет. Его кудрявые волосы ниспадали на узкие плечи. Драгоценности из сокровищницы Ватикана украшали его руки и грудь. Мне он казался обаятельным – хорошенький мальчик, который вырастет в привлекательного мужчину, – но послам он, вероятно, представлялся совсем ребенком, что не ускользнуло от взгляда моего отца.

– Он сильнее, чем кажется. – С этими словами он так хлопнул Джоффре по спине, что мой бедный брат чуть не слетел с возвышения.

За столом мы оказались рядом. Мне поручили присматривать за Джоффре и не давать ему пить много вина, но это оказалось невозможным: слишком много графинов циркулировало вокруг стола. От выпитого его веснушчатое лицо раскраснелось.

– Ты думаешь, Санча будет любить меня так же сильно, как ты любишь Джованни? – прошептал он, повернувшись ко мне.

В удивлении я искала подходящий ответ; с возвышения, на котором сидели также Чезаре и послы, раздался громкий смех папочки. Он отошел после своего приступа и излучал доброжелательство, хотя и был вынужден оставить Джулию дуться в палаццо Санта-Мария: сейчас была одна из тех оказий, когда ему приходилось блюсти правило, запрещающее священникам делить стол с женщинами.

– Да, – мимолетно улыбнулась я. – Какая жена не любит своего мужа?

Джоффре расцвел, а я почувствовала угрызения совести. Мои слова были такими же фальшивыми, как и его родословная. Но он казался искренне довольным и даже вытащил из своей котты что-то завернутое в черный атлас.

– Мне прислала это Санча. Красивая, правда?

Я увидела миниатюрный портрет молодой женщины в платье изумрудного цвета. Она сидела перед аркой, за которой открывался вид на знаменитый Неаполитанский залив. Мастерство живописца было явно не на уровне римской школы, но изображение притягивало за счет приятности самого лица. В обрамлении темных волос ярче светились пронзительные серо-зеленые глаза; сильные скулы и полные губы придавали ей дерзновенный вид. Если художник, написавший Санчу Арагонскую, ничего не приукрасил, то можно было сказать, что она хотя и не красавица, но от природы наделена удивительным обаянием и принадлежит к тем редким женщинам, которые производят впечатление более сильное, чем обладательницы безупречных черт.

– Очень милая.

Возвращая миниатюру Джоффре, я с удивлением ощутила укол зависти. Возможно, я не солгала. Возможно, Санча будет его любить и они станут одной из тех удачливых пар, что находят в брачном союзе счастье. Хотя едва ли… Как же мало иллюзий у меня осталось! В другом конце зала сидел мой муж – во взятой напрокат одежде, с бледным лицом, ибо страхи его оказались небеспочвенны. Наш союз с Неаполем и в самом деле ставил его в немыслимое положение, ему приходилось разрываться между преданностью моему отцу и Милану.

Я вздохнула. Любовь не для меня, мне нужно выполнять свою задачу.

Понять, на чью сторону он в конечном счете склонится.

Джоффре уехал в Неаполь после Страстной недели. Ему и Джованни Сфорца была предоставлена честь нести золотой кувшин, в котором мой отец совершал омовение рук на Пальмовое воскресенье[39]. Еще мы побывали на представлении страстей Господних в Колизее, где благородные семьи превзошли самих себя, воссоздавая муки Спасителя: били барабаны и звенели кимвалы, имитируя грозу на Голгофе, а несчастный актер, изображающий Христа, висел на кресте, привязанный веревками.

Но вот Джоффре отправился в путь в сопровождении папочкиного родственника, проверенного кардинала Франческо Борджиа. Едва мы с ним простились, как в ворота палаццо Санта-Мария постучала Ваноцца. К огорчению Адрианы, Ваноцца заявила, что будет готовить меня к отъезду, обосновалась в одной из свободных комнат и принялась командовать. Я подозревала, что тут не обошлось без вмешательства папочки. Теперь, когда он принял трудное решение отпустить меня в Пезаро, ему хотелось упредить еще одну свару за верховенство между Адрианой и Джулией. Хотя моя мать и не присутствовала у меня на свадьбе, теперь она железной рукой управляла упаковкой моего приданого, отсеивая все, что ей казалось лишним.

– Не понимаю, зачем брать вещи, которые ей не нужны или которые она может купить позднее, – ответила Ваноцца на возражение Адрианы. – Двадцать пар туфель – зачем, если хватит и десяти?

Втайне я радовалась ее присутствию. Я не любила Ваноццу, но было приятно видеть, как она расхаживает здесь в сопровождении горничных, в особенности еще и потому, что Джулия по возможности ее избегала. Когда они встречались за обедом или сталкивались на лестнице, Ваноцца с отвращением отворачивалась, что бесконечно терзало ла Фарнезе. Само собой, Джулии было что сказать моему отцу за закрытыми дверями по поводу вмешательства матери. Но я и не подозревала, сколько этого накопилось, пока Ваноцца как-то утром не ворвалась в мою комнату, когда я совершала туалет.

– Это возмутительно! – Ее голос гулко отдавался от крашеных стен. – Ты должна сказать отцу, чтобы он ни при каких обстоятельствах не позволял этой шлюхе ехать с тобой.

Пантализея и Мурилла замерли у моей ванны с мыльными губками в руках. Остерегающе посмотрев на Пантализею, я погрузилась в пенистую воду, чтобы скрыть от матери свою грудь. Мать подошла ко мне, и я вдруг почувствовала себя как олененок на полянке, увидевший приближение хищника.

– Встань! – велела Ваноцца. – Дай-ка я посмотрю на тебя.

Мои женщины сжались. Ваноцца щелкнула пальцами, и они разбежались. Я хотела было глубже уйти под воду, но мне пришлось остановиться, потому что она сказала:

– Если ты не встанешь сама, я вытащу тебя за волосы.

Уперев руки в бока, она подошла к ванне, на краю которой висела простыня. Одного взгляда на эти грубые, покрасневшие пальцы – они срывали не только виноградные грозди, но и сворачивали головы бессчетному числу кур – для меня было достаточно, чтобы увериться: она сделает именно так, как говорит. Душистая вода ручьями стекала с меня, обнажая мои груди с розовыми сосками, которые так болели в последнее время, что я поймала себя на том, что начала ласкать их в одиночестве моей спальни, лилась с живота на бедра, оставляя блестящие капельки на моем лобке, тоже сгоравшем от желания, которое облегчалось только полуночными касаниями моих пальцев.

Мать оглядела меня с головы до ног:

– Когда у тебя начались месячные?

Я помедлила, но, поняв, что уклончивые ответы не удовлетворят ее, созналась:

– Восемь месяцев назад.

– Так давно? – Она фыркнула. – И никто ничего не заметил? Так-так. Ты унаследовала от меня больше, чем я думала. – Она взяла со столика поблизости полотенце из стопки и кинула мне. Лед нашей встречи проник мне под кожу, когда она добавила: – Вечно это скрывать не получится. Родриго может отправить тебя в Пезаро, исходя из лучших побуждений, но, когда ты окажешься там, во власти мужа, Джованни получит все права поступать с тобой так, как сочтет нужным.

Я вскинула голову:

– Не получит. Папочка вставил в брачный договор статью, согласно которой…

– Я знаю, что там сказано. Вся Италия знает. Люди смеются и над договором, и над Джованни, который согласился. Но все же он мужчина, а мужчины умеют добиваться своего, когда у них бурлит кровь. Ты будешь вдали от Рима, от отца, от братьев – от всех, кто может тебя защитить. И что ты сделаешь? Что – эта твоя женщина и карлица запрут дверь? Один пинок – и они лягут рядом с тобой, задрав ноги. Он возьмет всех вас трех, если захочет.

Ее жестокие слова напомнили мне виденную сцену с участием троих, и я плотнее завернулась в полотенце.

– Он… он не такой. Джованни никогда не стал бы меня принуждать.

– Да? Так ты, видать, уже вкусила его, если знаешь, что он будет делать, а чего не будет? – Она уставилась на меня. Улыбка, наконец появившаяся на ее лице, была безжалостной. – Не стоит ли за этим кто-то другой? Сама ли ты хочешь, чтобы отец отправил с тобой в Пезаро эту шлюху?

– Нет!

Это «нет» слишком уж поспешно сорвалось с моих губ. Я выдала себя!

– Нет? – повторила она. – А я вот думаю, что да. Ты сама попросила об этом отца. Естественный вопрос: зачем тебе понадобилось лишать его наложницы? Я знаю, ты ее не любишь – да ни одна женщина не могла бы ее любить, – но он без нее будет несчастен. Французы бряцают оружием, Сфорца плетут заговоры, половина римской знати ненавидит Родриго. У него тысяча бед, так зачем добавлять к ним еще одну и тащить эту девку в Пезаро, если ты знаешь, какую боль это причинит… – Она вдруг оборвала себя. На ее лице было написано: «Не может быть». – Ma, naturalmente![40] – пронзительно вскрикнула она, откинув назад голову. – Ты делаешь это специально. Ты хочешь, чтобы твой муж трахал ее, а не тебя.

Спеша вылезти из ванны, я уронила полотенце. Поскользнулась на влажном полу, ухватила мать за руку, мои пальцы сомкнулись на ее мясистом запястье. Я должна была сделать что-нибудь, что угодно, лишь бы ослабить ее подозрения.

– Если он так и поступит, – выдохнула я, – то я буду в безопасности. Я останусь intact[41].

Она выдернула руку из моих пальцев:

– Dio mio, ты слишком наивна, чтобы играть в такие игры.

Она пренебрежительно щелкнула меня по лбу, как делала в детстве, когда я приходила к ней с поцарапанной коленкой или ушибленным пальцем на ноге. Наконец я поняла, насколько ей безразлична собственная дочь. Ну и пусть. Пусть она оскорбляет меня, покуда верит, что я плету козни ради собственной выгоды. Лишь бы не догадалась, насколько далеко заходят мои интересы.

– Ты думаешь, в такой ситуации он не будет соваться к тебе в постель? – спросила она. – Если да, то ты ничего не знаешь о жизни. У мужей много семени – хватит, чтобы сеять где угодно. – Улыбка сошла с ее лица; беззаботно пожав плечами, она продолжила: – Но я одобряю. Пора. Эта женщина не станет портить себе фигуру, чтобы родить твоему отцу еще одного ребенка, да и нам это ни к чему. Мне бы пришлось собственными руками душить ее помет. От нее нужно избавиться – от нее и от этой идиотки Адрианы, которая позволила ла Фарнезе поступать, как той заблагорассудится, тогда как должна была запереть ее в Базанелло вместе с мужем.

Ее презрение ошеломило меня. Я всегда чувствовала, что она не питает никакого уважения к Адриане, а ведь та оказала Ваноцце услугу, сняв с ее плеч заботы обо мне.

Мать взяла с крючка на стене мое платье и раздраженно вздохнула:

– Ну и расточительство! Кому нужна целая комната, чтобы мыться, да еще и с внутренним сливом? У ла Фарнезе, видать, в дырке колокольчики, если твой отец потратил столько денег, чтобы построить для нее этот храм.

Когда я завязывала платье на талии, она добавила:

– Насколько я понимаю, ты хочешь ее уничтожить. Он не допустит, чтобы ему наставляли рога. Если забыть о его папстве, то в остальном он обычный мужчина. Считает, что может трахаться с кем угодно, но не дай бог кому-нибудь из нас сделать то же.

– Да, – тихо сказала я. – Именно этого я и хочу.

Так оно и было на самом деле, но ее проницательность настолько ослабила мою оборону, что меня потянуло выложить ей все. Мне пришлось напоминать себе: несмотря на возникшее между нами взаимопонимание, я никогда ей не доверяла. Если она узнает, что Чезаре отправляет меня следить за Джованни, то непременно расскажет папочке. Интриги женщин ее вполне устраивали, но мужчин – нет.

Она резко ухватила меня за подбородок:

– Но ты должна понимать, что делаешь. Потому что когда ты ее опозоришь, то должна будешь подчиниться. Ты меня слышишь? Ты не можешь оставаться девственницей. Пусть он себе играет с ла Фарнезе, пока у тебя не будет веских доказательств, а потом устрой ему сцену. Топай ногами и кричи, кидайся вещами и захлопывай дверь у него перед носом. Но после этого ты должна его простить. Простишь – и позовешь к себе в постель. А там будешь раздвигать ноги, закрывать глаза и позволять ему пахать тебя, пока не забеременеешь. Только тогда ты сможешь отпустить его на свободный блуд, потому что ты станешь матерью его наследника, будешь превыше всех остальных, пока смерть не разлучит вас. И кому какая разница, куда он пойдет утолять свою похоть, если он, конечно, не станет тыкать тебя мордой в свое дерьмо.

Она впилась пальцами мне в подбородок, ее холодные голубые глаза были так похожи на мои, что мне казалось, будто я смотрю в зеркало. Но они ужасали своей безжалостностью, в них отражалось понимание дел, которых я не могла и представить, память жертв и компромиссов, убивших всякую искренность.

– Сын, рожденный от его семени. Вот единственное, что закрепит твое положение. Забудь все, что ты, возможно, слышала о политике и войне. Это нас не касается. И никогда не касалось. Мы должны держаться. Уж лучше тот человек, за которым ты теперь замужем, чем какой-нибудь новенький. – Она повернулась и пошла к двери, оставив у меня на подбородке следы своих тупых ногтей. – Только не впадай в заблуждение, будто ты какая-то необыкновенная, – сказала вдруг она. – В молодости мы думаем, что можем обвести жизнь вокруг пальца. Но у жизни есть много способов проучить самых сильных из нас. В конечном счете ты всего лишь женщина. Если потерпишь неудачу, второго шанса у тебя не будет. Поезжай в Пезаро и стань женой. Роди детей. Состарься и умри в собственной постели. Никто не знает, когда фортуна повернется к нему спиной. Те, кому хватает мудрости, знают, когда принять то, что случается с нами, пока еще есть силы.

Она распахнула дверь, испугав Муриллу и Пантализею, которым пришлось отпрыгнуть, потому что они подслушивали у замочной скважины. Вихрем пролетев мимо них, Ваноцца потопала прочь.

– Мама! – крикнула я ей вслед, сама удивленная тем, что собираюсь попросить.

Она остановилась. Посмотрела на меня, и я увидела в ее глазах что-то такое, чего не видела прежде, – восхищение через силу.

– Мой Аранчино, – сказала я. – Не сумею его взять с собой. Ты бы не могла?..

Она коротко кивнула:

– Могла… если только он не будет лазить в мою кладовку.

Глава 12

Подгоняемые порывами майского ветра, мы выехали из Рима в сопровождении вооруженного отряда и обоза. Мулы тащили телеги, нагруженные мебелью и кожаными сундуками с нашими пожитками.

Папочка проводил нас до Порта дель Пополо – городских ворот, выходящих на Фламиниеву дорогу. В окружении своих чиновников он спешился с белого мула и со слезами на глазах прижал меня к груди. Сказал, чтобы я писала ему каждую неделю, – для нашей переписки он создал специальную курьерскую службу. После папочки ко мне подошел Чезаре и поцеловал в щеку; его дыхание согрело мне кожу. Я почувствовала комок в горле.

– Поверь мне: это ненадолго, – шепнул он.

Я вернулась к своей кобыле. Отец, глядя, как мы с Джулией проезжаем через ворота, казалось, старел на глазах. Я оборачивалась к нему через плечо, и решимость моя таяла. Когда он поднял руку в горьком прощальном жесте, я чуть не развернула лошадь.

Ехала, бормоча молитву, – просила Господа, чтобы сохранил папочку. Потом сосредоточилась на дороге. Остальные тоже молчали. Наконец Джулия сказала:

– Думаю, мы можем оставить все глупости позади. Я очень хочу снова быть твоим другом. И твой отец того же хочет. Его беспокоит, что мы становимся чужими.

– Правда? Нет, мы не должны этого допустить. У него и так забот хватает.

Я заставила себя взять ее за руку, показывая, что не питаю к ней враждебных чувств.

Ехавший с другой стороны от меня Джованни пробормотал что-то о необходимости проверить передовой отряд и подстегнул коня.

Джулия вздохнула:

– Твой муж старается как может. Меня тронуло то, что ты попросила сопровождать вас в его город. Джованни хочет, чтобы ты была счастлива, хотя перед ним и стоит нелегкая задача угождать двум хозяевам.

Я подавила злость. Она говорила так, будто знала о моем муже все. Видимо, так оно и было на самом деле.

– Тогда мы должны превратить его жилье в Пезаро в дом веселья, – выдавила я. – Чтобы он мог отдыхать от своих обязанностей.

– Да, мы должны сделать Пезаро достойным твоего пребывания там.

Она подалась ко мне с доверительным видом, и я с болью вспомнила наши первые совместные дни в палаццо Адрианы, когда мы и вправду были как сестры.

– Ваноцца пыталась украсть кое-что из твоего приданого, но Адриана почти все вернула. У нас хватит мехов, парчи и шелка, чтобы одеть целую армию. – Она рассмеялась. – Мы устроим себе жизнь – сплошной праздник: новое развлечение каждый день и новое платье каждый вечер. Да тебе позавидует сама Изабелла д’Эсте.

Ее щеки раскраснелись. Она, казалось, не помнила, что именно армии нам и стоит опасаться, если французы решатся на вторжение. Или что она оставила на попечение слуг свою дочь, которой едва исполнился год. В голове у нее были одни развлечения. Я хотела напомнить ей об этом, но побоялась себя выдать. А потому рассмеялась, как будто одобряю ее планы роскошной жизни, хотя и ждала с нетерпением того часа, когда решу ее судьбу.

Может, Чезаре и сумел бы преодолеть расстояние до Пезаро за один день, но мы провели в пути две ужасные недели. Дороги были в жутком состоянии, они сто лет не ремонтировались. В колдобинах и рытвинах застревали колеса наших телег и повреждали ноги наши мулы. Наемники наводняли апеннинские дороги, и находиться ночью вне городских стен было опасно. Поэтому мы до наступления темноты спешили добраться до какого-нибудь городка, что вызывало волнение среди его ревностных обитателей, не имевших, однако, возможности достойно принять нас. Наконец во второй половине дня 8 июня мы добрались до Пезаро, промокнув до нитки под ливнем: пожалуй, что бы там ни говорил Джованни, в городе должны быть комары.

Я ехала рядом с мужем. Мокрые знамена висели вокруг нас, как тряпки на балконе. Вдоль улицы, по которой мы следовали к палаццо, стояли ликующие, забрызганные грязью толпы. Воодушевление встречи выглядело вполне искренним. Правда, когда я добралась до своих апартаментов на втором этаже, меня трясло от холода. У меня зуб на зуб не попадал, пока мои женщины снимали с меня промокший бархат, а Пантализея пыталась раздобыть на кухне горячую воду.

– Нет, – слабым голосом сказала я и, облаченная в бархатную рубаху, улеглась в свою защищенную пологом кровать.

Простыни освежили побегами розмарина, но растения почти не могли скрыть неотвязного запаха плесени. И, как я подозревала, не отпугивали обосновавшихся по углам комаров, которых, размахивая одеждой, принялись прогонять другие мои дамы.

– Впечатление такое, что этим домом много лет никто не занимался. Если еще сейчас и мыться, то я умру на месте. Хочу немного отдохнуть.

И я тут же провалилась в сон без сновидений. А когда проснулась, ночь была уже позади и яркое солнце светило в окна моей спальни. После ужасного дождя смотреть на солнышко было приятно, как и на дам, ждавших моего пробуждения.

– Донна Джулия приходила два раза, – сообщила мне Пантализея, когда я, морщась, неохотно выбиралась из постели. – Она горит желанием устроить сегодня festa[42].

– Праздник? Сегодня? Она с ума сошла. У меня все болит – даже думать о танцах не могу.

Я подошла к столу, на котором мои дамы разложили свежий темный хлеб, ломоть белого сыра, поставили вино, разведенное водой, и миску с вишнями. Я умирала от голода. После еды я почувствовала себя гораздо лучше, хотя меня все еще пошатывало, а бедра после двух недель в седле саднили.

В дверь настойчиво постучали. Открыла одна из моих новеньких дам – хорошенькая блондинка Никола, и вошла Джулия, облаченная в ярко-розовый шелк. Ее прорезные рукава были украшены лентами, прическа дополнена жемчугом и батистовым чепцом, словно она собиралась нанести визит в Ватикан. На пальцах сверкали кольца, в ушах висели те самые сережки с бриллиантами и топазами, что она бессовестно выклянчила у меня.

– Ага, ты, значит, проснулась. А я уж думала, ты весь день проведешь в постели, как Адриана. Бедняжка. Путешествия в ее годы противопоказаны. Ей бы следовало остаться в Риме. – Джулия смерила меня критическим взглядом. – Ты одеваться собираешься? Двор ждет твоего появления. Джованни беседует со своими советниками. Нам нужно будет весь дом привести в порядок. То, что я уже видела, довольно мрачное и заброшенное, но, когда мы установим твою мебель, будет ничего. По крайней мере, перебьемся до того времени, когда найдем художников, которые распишут стены. Твои дамы нам помогут.

– Думаю, моя госпожа, вероятно, должна… – начала было возражать Пантализея, но я движением руки остановила ее:

– Донна Джулия права. Я здесь госпожа, и это мой дом. Принеси мне платье.

Однако то время, что я спала, Джулия употребила на знакомство с моим новым двором и проследила, чем занят мой муж! Но я прогнала эту беспокойную мысль. Даже она не осмелилась бы уединиться с ним в первый же день по приезде!

Но вот дамы заплели мне волосы и помогли надеть розовое бархатное платье с подогнанными рукавами. Джулия провела меня по двухэтажному палаццо, построенному дедом моего мужа, свирепым кондотьером, который заработал состояние, сражаясь с врагами Милана. По сравнению с палаццо Санта-Мария ин Портико это отличалось гнетущей провинциальностью. Бедность моего мужа кричала с тусклых стен, на которых не было даже гобеленов, чтобы прикрыть осыпающуюся штукатурку. Но в sala granda оказался милый, хотя и выцветший деревянный с позолотой потолок, а снаружи дом имел красивый портик и верхнюю лоджию с остекленными окнами, пропускавшими свет. Был и cortile, и сад с фонтанами и неплохими копиями древних статуй.

– К сожалению, и город немногим лучше, – вздохнула Джулия. – Если не считать главной пьяццы и собора, то в Пезаро, похоже, лет сто как не строилось ничего нового.

– По крайней мере, хоть дождь не идет.

Я отправила слуг расставлять мебель в зале так, чтобы освободить место для привезенного нами. Когда после совещания появился осоловелый Джованни, его глазам предстали новые свечи в моих золоченых канделябрах, мои шелковые и шерстяные гобелены со сценами из Ветхого Завета на стенах, мои турецкие ковры на полах, скатерти на поцарапанных столах и буфетах.

– Мы ждем гостей? – настороженно спросил он.

Я взяла его за руку. Он вздрогнул. В первый раз после нашей свадьбы я прикоснулась к нему.

– Да. Вам следует известить вашу знать, что вы хотите представить им жену. Можем нанять музыкантов и устроить пир с вином и танцами.

Он потащил меня к очагу, чтобы не слышали мои дамы:

– Я не могу себе этого позволить. Мой совет только что сообщил, что казна пуста. За столько месяцев в Риме я растратил все деньги. А мой родственник Лодовико Моро не хочет платить ни дуката за мою condotta.

Последнее он произнес с обвинительной интонацией, словно я каким-то образом стала причиной его бедственного состояния.

– Это и в самом деле неприятно, – вздохнула я. – Но Лодовико Моро и мой отец не могут договориться по поводу Неаполя и французов, так что вряд ли нам стоит ожидать платежей, пока у вас есть обязательства перед обеими сторонами.

– Что мне делать? – Он провел пятерней по волосам. – Я едва могу позволить себе слуг, а теперь, когда здесь вы… – Он мрачно покачал головой. – Напрасно я решил привезти вас сюда. Я должен был покинуть Рим, но забыл о ваших удобствах.

Уж это точно, подумала я. И еще наврал про благотворный климат. Но вслух сказала только:

– Посмотрите вокруг. Разве это не прекрасно? – Я подалась к нему и клюнула его в щеку – мой второй невольный знак приязни, который заставил его замереть, словно он был не уверен в моих намерениях. – Давайте я займусь этим, – успокоила я его. – Попрошу отца прислать необходимые средства. А пока я привезла с собой кое-какие собственные деньги. А что мое, то теперь и ваше.

Я не стала у него спрашивать, сколько денег он нашел в кошеле, который кинул ему Чезаре в покоях моего отца, или о поступлениях сумм в счет моего приданого, которые он должен был получить. Папочка никогда бы не отправил меня из дому на произвол судьбы, но я опять прикусила язык. Скупость Джованни сделает его нашим должником, а это поможет замыслу Чезаре. Чем больше моему мужу придется лизать кормящую руку, тем менее потянет служить Лодовико Моро.

– Присядьте. – Я налила вина из кувшина. – Позвольте мне попросить Джулию заказать для вас еду, а потом вы должны будете отдохнуть.

Оставив его у очага с недоумением на лице и кубком в руке, я вернулась к своим дамам.

Джулия подозрительно посмотрела на меня, выдав таким образом себя: она подслушивала.

– Ты разговаривала с ним так, будто вы женаты уже сто лет. Может быть, мое общество тебе и не нужно.

Я закатила глаза:

– Глупости! Как я тут без тебя? Я даже пока не знаю, как зовут слуг в этом доме. Ты бы не могла заказать и подать ему еду? А я должна написать папочке. – Я понизила голос до доверительного шепота: – Похоже, нам требуются деньги.

Она осторожно кивнула и двинулась мимо меня туда, где сидел Джованни. Он поднял голову, увидел ее и вытаращил глаза. Даже с другой стороны коридора было заметно, как покраснели ее щеки.

Я улыбнулась. Чезаре будет мной гордиться.

Неделю спустя, после нескольких приемов за мой счет, на которых мы угощали гостей дичью и кларетом и которые опустошили мой далеко не бездонный кошелек, из Рима пришла пачка писем от моего отца. Их доставил его секретарь, дон Антонио Гачет. Когда он поклонился мне, оценивая своими глубоко посаженными каталонскими глазами комнату, я внезапно увидела в рядах его свиты знакомое лицо. Микелотто беззаботно кивнул мне.

– Его святейшество очень тоскует в ваше отсутствие, – сказал Гачет. – Он вне себя от мысли, что вы и синьоры Джулия и Адриана живете не в тех условиях, к которым привыкли. – Он протянул мне тяжелый кожаный кошель и запечатанный конверт. – Это все, что я смог привезти сегодня, но в конверте кредитные письма. В связи с текущим тревожным положением банк Медичи не столь надежен, как бы нам хотелось, но у его святейшества есть другие вложения. Если возникнет необходимость, вы можете получить деньги по этим письмам.

– Примите мою благодарность.

Я передала письма Адриане, которая стояла на страже у моего стула. Она пришла в себя на третий день после приезда и с сумасшедшей энергией взялась было за дело, но обнаружила, что я неплохо справилась и без нее. Она не нашла ни малейших изъянов в моих распоряжениях по обустройству, а потому стала ходить за мной и следить за каждым моим шагом – чем сильно мне мешала. Как могла я проникнуть в тайные замыслы Джованни, когда она буквально держала меня за подол! Было просто необходимо избавиться от нее – хотя бы на короткое время.

– Надеюсь, мы не доставили его святейшеству излишних хлопот? Боюсь, я ввела его в заблуждение относительно здешних наших условий. Тетушка, наверное, нам следует написать письмо, поблагодарить его святейшество за щедрость и заверить, что мы здесь хорошо устроились, хотя и очень скучаем по нему.

Она засияла, услышав о возможности заняться более подходящим делом, чем играть роль сторожевого пса.

– Прекрасная мысль! Но сначала мы должны прочитать его письма к тебе и…

– Нет-нет, – оборвала я ее с досадливым жестом. – Совершенно забыла, что обещала заняться приготовлениями к ожидаемому нами визиту. – Я сконфуженно улыбнулась Гачету. – Мой супруг пригласил знаменитую Катерину Гонзага с мужем, графом Оттавиано. И я хочу, чтобы дом наш выглядел безупречным. К сожалению, он в запустении из-за отсутствия женской руки. Может быть, у вас есть какие-то дела к донне Адриане, которые не требуют моего присутствия?

Гачет, как я и надеялась, согласился:

– Конечно. – Потом он обратился к Адриане: – Моя госпожа, его святейшество прислал вам важные рекомендации.

– Неужели? – Вид у Адрианы был такой, будто она собиралась захлопать в ладоши от восторга. – Тогда нужно немедленно их выслушать. Идемте со мной в кабинет. Лукреция, мы займемся письмом позднее.

– Да-да. Как только вы закончите с доном Гачетом, сообщите мне.

Я уже поднималась со стула, жестом подзывая к себе своих дам. Когда мы проходили мимо мужчин, стоящих без дела у окна, я скользнула взглядом по Микелотто. Засунув шляпу под мышку, он последовал за мной.

Николе и Мурилле я приказала оставаться у входа в сад, а сама повела Микелотто по гравийным дорожкам в гущу фруктовых деревьев. Пантализея шагала сзади: правила приличия не позволяли мне оставаться наедине с мужчиной. Как удачно, что Джулия ушла вздремнуть к себе в комнату! Прослышав, что прежняя свояченица Джованни – писаная красавица, она хотела к приезду Катерины Гонзага выглядеть как можно свежее. Джованни тоже отсутствовал – уехал в свое имение Вилла-Империале в горах над городом, чтобы спланировать охоту в воскресенье для наших гостей.

– Если кто спросит, – сообщила я Микелотто, – я скажу, что вы привезли мне новости от моего брата, кардинала Валенсии. Я полагаю, у вас есть…

– О да. – Его необыкновенные синевато-серые глаза сверкнули. – Его высокопреосвященство тоже приготовил для вас важные рекомендации.

Я улыбнулась. В своих пестрых рейтузах, облегающей блузе и туфлях с широкими носами, он казался не на месте в сельской обстановке Пезаро – сразу было видно приезжего.

– Как поживает Чезаре?.. Я имею в виду его высокопреосвященство кардинала.

– Я тоже называю его по имени, моя госпожа. В частной обстановке он не требует соблюдения церемоний. К сожалению, дела идут не так хорошо, как хотелось бы. Ситуация ухудшается. Наши информаторы сообщают, что французы уже готовятся к переходу через горы. Основное препятствие – отсутствие специального транспорта для их новых пушек, они легкие и могут стрелять железом, а не камнем. И дальность стрельбы у них больше. Король Карл хвастается, что разнесет стены Неаполя и похоронит Альфонсо в руинах.

– Diо mio! – У меня словно пустота образовалась внутри. – А существует ли угроза Риму?

– Кто может знать? Французы – дикари, если они нападут на нас, то могут сделать что угодно, включая и поход на Вечный город. Его святейшество послал королю Карлу строгое письмо, предостерегая его от попыток нарушить мир, но начал укреплять замок Святого Ангела на тот случай, если придется там укрыться. Мой господин Чезаре тоже делает все возможное, чтобы привлечь на нашу сторону союзников. По всему Папскому государству по его распоряжению в праздник Тела и Крови Христовой будут читаться проповеди, в которых говорится, что если французская агрессия не встретит сопротивления, то пострадают все. Пока только Неаполь внял его предупреждению. Король Альфонсо собирает армию, но синьоры центральной области – Романьи, – которые никогда не подчинялись никаким законам, ищут только своей выгоды, а другие города-государства не берут на себя никаких обязательств. La Serenissima[43] слишком сильна, чтобы бояться вторжения. Флоренция придет нам на помощь, если будет в силах, но Медичи остаются под этим дьяволом Савонаролой, а Милан, насколько нам известно, готов раздвинуть ноги – простите меня за это выражение, моя госпожа, – перед королем Карлом.

– Не стоит извиняться, – сказала я, сосредоточившись на тропинке впереди и пытаясь прогнать этот жуткий образ – французы, наводняющие нашу землю, как варвары.

– Ваша помощь крайне необходима, – добавил Микелотто. – Мой господин Чезаре считает, что когда синьор Джованни получит приказ его святейшества из Рима, вся правда о его связях с Миланом всплывет на поверхность.

– Приказ? – Я остановилась. – Какой приказ?

– Будучи вассалом его святейшества, согласно condotta, он обязан присоединиться к нашей обороне Неаполя.

Я недоуменно хохотнула:

– Мой муж? В союзе с Неаполем? Он никогда на это не пойдет. Он связан с Миланом семейными узами и… Или мой отец и Чезаре хотят вынудить Джованни сделать выбор?

– Не стану делать вид, будто знаю их намерения, моя госпожа. Но я вижу, мой господин был прав, когда предупреждал, что вы отлично понимаете суть дела.

Я услышала голос моей матери так, словно она стояла рядом со мной. «Только не впадай в ошибку и не думай, что ты какая-то необыкновенная… В конечном счете ты всего лишь женщина». Я закрыла глаза, прогоняя ее слова. Она ошибалась. Я не похожа на нее. Я выше ее и всех других женщин, потому что я – Борджиа.

– И что я должна делать?

Микелотто понизил голос:

– Мы считаем, что между Пезаро и Миланом будет происходить обмен письмами, в которых Джованни будет предлагать свое содействие Лодовико Моро.

– Письма? Но как я смогу?..

Вопрос замер у меня на губах, когда он вытащил кошель из плаща. Я развязала шнурок и увидела внутри массу неотшлифованных рубинов.

– Тут же целое состояние!

– Верно. Отследить драгоценные камни труднее, а вам они потребуются на подкуп. Кто-нибудь из личных секретарей синьора проявит гибкость.

Я засунула кошель в карман юбки, кинула взгляд через плечо.

– Его персонал служит ему много лет, – прошептала я, хотя никого рядом с нами не было; Пантализея села на скамью вдалеке. – Вряд ли кто из них согласится…

– Один уже согласился. – От улыбки шрам на щеке Микелотто сдвинулся. – Его зовут Цакапо. Он будет делать копии с писем синьора. А вы, прочтя их, должны будете отправлять все значимые новости нам через вашего обычного гонца. У вас есть кто-нибудь, кому вы можете довериться? Вы должны избегать всяких контактов с Цакапо.

– Да. Мне поможет моя Пантализея.

Мы двинулись в дом. Тяжелый кошель оттягивал карман моей юбки.

Пантализея поднялась. Я протянула руку Микелотто:

– Пожалуйста, скажите его высокопреосвященству, что я постараюсь не обмануть его ожиданий. Надеюсь, вы возвратитесь в Рим без происшествий.

С этими словами я отвернулась, но успела увидеть, как он мне подмигнул.

Глава 13

До меня долетел смех Джулии. Со своего возвышения я наблюдала за Джулией. Она сидела на стуле с лютней в руках в центре зала, окруженная знатными молодыми людьми в обтягивающих рейтузах, а сварливые матроны с набеленными с лицами взирали на это с мрачным видом.

Вот уже две недели, как в Пезаро приехали прежняя свояченица Джованни, графиня Катерина Гонзага, и ее муж, граф Оттавиано. К радости Джулии, слухи об обаянии Катерины оказались несостоятельными. Если манеры графини были аристократическими, как и ее одежды, то сама она скорее напоминала Эпону[44], чем Венеру, – слишком высокая, с квадратной челюстью и тонкими губами. Близко посаженные глаза и мужские руки соответствовали ее резкой походке. Когда Катерина только вышла из своего экипажа, Джулия чуть не заурчала от удовольствия. И сразу же попыталась затмить графиню собственными экстравагантными нарядами – отправляясь на охоту или развлекая нас музыкой после застолья.

Поначалу я думала, что Катерина ничего не замечает, что ее не волнуют действия ла Фарнезе, которая крутится вокруг нее, словно экзотическая птица. Однако графиня вскоре продемонстрировала свой характер. Мы провели несколько дней на Вилла-Империале, и во время охоты она всегда оставляла Джулию далеко позади: в седле никто не сравнился бы с графиней Гонзага, которая прославилась своим искусством верховой езды. В то же время она умудрялась держать на расстоянии от Джулии своего супруга. Тот был настолько ниже Катерины ростом, что это производило комичное впечатление, однако черноглаз и мужествен.

Джулия бренчала на лютне, сладкозвучно распевая любовные стихи, и наклоняла голову, чтобы все видели ее украшенные жемчужинами кудри вокруг лица. Катерина подалась ко мне и прошептала:

– Я пришла к выводу, что жена должна быть либо очень уверенной в своем муже, либо очень глупой, если она позволяет такой особе оставаться рядом.

С этими словами она показала на своего мужа, потом на моего: те сидели на возвышениях напротив нас и смотрели на ла Фарнезе как на ангела, незнамо как возникшего среди нас.

Слегка выбитая из колеи ее словами, я взяла кубок.

– Донна Джулия – мой дорогой друг. Да что говорить – она была мне сестрой с тех пор, как мы с ней поселились в Риме. Я не жду от нее никаких козней.

– Вот как? – Улыбка Катерины обнажила ее тусклые зубы. – Даже самые любящие из сестер оспаривают чужое первенство, если вооружены такими же преимуществами.

У меня сердце ёкнуло, когда я вспомнила Джованни у кровати позади Джулии. Но сказала, выдавив пренебрежительный смешок:

– Уж не хотите ли вы сказать, что она осмелится…

– Вы говорите так, будто это невозможно. – Голос Катерины звучал холодно. – На основании собственного жизненного опыта я вам скажу, что для вашей любящей сестры внимание мужчин необходимо как воздух. Чтобы такая женщина жила близ Джованни… Я знаю его много лет, ведь он был мужем моей покойной сестры. Он с готовностью откликается на приглашение в постель. И если я не ошибаюсь, то вашего он пока не получил. – Она посмотрела на меня с бесстыдной откровенностью. – Я не слишком прямолинейна?

Я отрицательно покачала головой и вперилась взглядом в Джованни. Он казался взволнованным, но в последнее время он всегда был такой. Расходы на прием Гонзага не давали ему покоя. Он постоянно беспокоился из-за денег, из-за французов и Милана и, чтобы смирить тревоги, много пил. Насколько мне известно – а я наблюдала за ним внимательно, – до этого дня он не совершил ничего предосудительного, разве что по вечерам тащился в свою спальню совершенно пьяным. Еще я выяснила, что, вопреки его заверениям на нашем свадебном пиру, на самом деле он совершенно не умел танцевать и приходил на вечерние собрания против воли, понимая, что ему придется скрывать свое неумение. Но не ошибалась ли я? Не нашли ли они с Джулией способа обделывать свои делишки у меня за спиной?

Терзая себя этими неприятными мыслями, я вдруг увидела, что синьор Оттавиано отодвинул стул от стола и встал.

Катерина замерла. Ее муж прошел мимо нас туда, где сидела Джулия, дождался, когда она закончит слащавое пение, и закричал:

– Bravissima!

Он принялся аплодировать, побуждая и всех нас последовать его примеру. Джулия протянула ему руку для поцелуя.

– Как я вам уже говорила, – сказала Катерина, – такие женщины не выносят невнимания.

– Да, – холодно ответила я. – Теперь я понимаю, что вы имели в виду.

– Правда? Очень рада. Вообще-то говоря, я думала о той маленькой уловке, что наблюдала сегодня утром.

– Что… что вы сказали? – Я перевела взгляд с Джулии на нее.

– Ах, cara[45], я тоже была когда-то молодой женой, много лет назад. И когда я вижу интригу, то понимаю, что происходит. Эта ваша женщина – темноволосая и большеглазая. Она пыталась спрятать… пачку писем? Да? Вы так быстро вытолкали меня из комнаты, что я не успела вам сказать: если вы ведете наблюдение за перепиской ла Фарнезе, это очень правильно. На вашем месте я бы сделала то же самое.

– Это не… я не…

Я молча прокляла нашу неопытность. Связь с Цакапо мы поддерживали настолько осторожно, что я даже не знала, как он выглядит. Пантализея говорила, что это худой, нервный человек с глазами-бусинками и дурным запахом изо рта. И еще он был жаден – каждый камень, принесенный Пантализеей, тут же прятал в карман, но при этом нередко говорил, что у него ничего для нас нет. Утверждал, что никаких новых писем моему мужу не поступало. Каждое возвращение Пантализеи с пустыми руками усиливало мои подозрения в том, что Джованни и в самом деле интригует против моей семьи. Но сегодня после охоты, когда мы с Катериной вошли ко мне, смеясь над тем, как во время погони за кабаном она чуть не выбила Джулию из седла, я увидела Пантализею – вся красная, та прятала что-то у себя за спиной. У меня пока еще не было возможности посмотреть, что она принесла. Мне пришлось спешно выпроводить Катерину, прибегнув к неубедительным извинениям, снять грязную одежду, принять ванну и подготовиться к вечернему застолью. И все это время я в уме бранила неловкость Пантализеи. Письма я собиралась прочесть сегодня вечером.

Катерина заметила мою обескураженность.

– Ой, я вижу, тут дело серьезнее. Позвольте мне самонадеянно предложить вам совет? Избавиться от соперницы – одно дело, но предать мужа – совсем другое. Он имеет право арестовать и наказать вас, если сочтет себя опороченным.

Я промолчала, опасаясь, что эта проницательная женщина разоблачит меня.

– Но жены должны поддерживать друг друга, – продолжила она. – Мы должны стоять на страже наших общих интересов. Я никому не скажу о том, что видела. Может быть, вы позволите попросить вас о небольшой услуге в ответ?

Я с облегчением кивнула:

– Вам достаточно только сказать слово.

– И я его скажу. – Катерина снова перенесла внимание на музыкантов, которые заиграли ту же мелодию, и на своего мужа, который пригласил Джулию на танец. – Но мне нужно немного времени – собраться с мыслями. А пока… – Она встала, похожая на башню, объемистые складки ее абрикосового цвета camora[46] струились вдоль тела. – Я думаю, настало время воздать нашим синьорам должное.

Она пошла к танцующим, оттеснила Джулию от Оттавиано и заняла ее место. Я повернулась к Джованни, и вдруг мне пришла в голову занятная мысль. Джулия стояла неподвижно, обуянная яростью из-за того, что Катерина разрушила ее игру. Я поманила Джованни. Неохотно покинув возвышение, он подошел ко мне. От него разило вином.

– Я так устала, – пробормотала я. – Хочу отдохнуть. Вы не будете возражать? У Джулии нет партнера для танца, а вы ведь знаете, как она любит танцевать.

– Если вы настаиваете…

– Grazie, Signore. – Я поклонилась и из-под опущенных ресниц увидела, как он предложил руку Джулии.

Та вознаградила его белозубой улыбкой. Они заняли позицию рядом с Гонзага, и Катерина вздрогнула: казалось, после нашего разговора она была поражена моим желанием послать мужа в распахнутые объятия.

Я проигнорировала ее укоризненный взгляд.

Позвав своих дам, я покинула зал и направилась к себе в апартаменты.

– Где они? – спросила я, как только мы вошли в мою комнату.

Никола и Мурилла остались в передней. Сорвав с головы усаженную сапфирами сетку, которая весь вечер досаждала мне, я встряхнула волосами, а Пантализея тем временем принялась шарить между матрасами.

– Ты понимаешь, что если кто-нибудь будет искать, то в первую очередь здесь? – рявкнула я.

Она протянула мне курьерский кожаный пакет со шнурками. Открыв его, я подошла к свече на столе, отодвинула свои гребни, расчески и фиалы с благовониями и лосьонами.

Вытащила исписанные странички, чувствуя на себе встревоженный взгляд Пантализеи.

– Цакапо сказал, что курьер прискакал только сегодня утром. Он скопировал два письма из Милана и приложил оригинал, адресованный госпоже Джулии. Счел, что вы должны его увидеть.

Я поднесла свечу поближе, вгляделась в бумагу, нашла, к моему удивлению, строки с неразборчивыми знаками.

– Это шифр. Он не дал ключа к нему?

– Нет. Возможно, предполагается, что моя госпожа не должна его читать? – сказала она, шаря в пакете.

Я нахмурилась:

– Как я могу отправить это Чезаре, если понятия не имею, что здесь сказано? – Я принялась рассматривать другие письма. – Постой. Вот это я могу прочесть. – Я вчиталась, и мое дыхание участилось. – Это от мужа Джулии – Орсино. Ее брат Анджело… Он умирает в имении Фарнезе в Каподимонте, и ее семья собирается у смертного одра. Орсино требует, чтобы она присоединилась к ним.

Пантализея перекрестилась:

– Да хранит его Господь. Вы должны немедленно сообщить донне Джулии.

– Постой, ты не слышала остального. Орсино пишет непосредственно ей, потому что ее брат кардинал Фарнезе обратился к моему отцу за разрешением вызвать Джулию. Папочка отказал ему. И вот Орсино пишет… – Я вернулась к тексту и принялась читать вслух: – «Его святейшество настолько захвачен своей неподобающей страстью, что теперь, когда стало известно о переходе французов через Альпы, он отказывается позволить тебе покинуть Пезаро и предупреждает: твой отъезд будет считаться серьезным нарушением приличий и оскорблением его священства. И тем не менее твой брат кардинал Фарнезе и я, будучи твоим мужем, требуем твоего немедленного приезда, потому что если папа римский имеет первенство в делах духовных, то в делах земных ты должна подчиняться нам. А потому мы, – прочитала я концовку, торжественно возвысив голос, – ждем тебя в Каподимонте в течение недели и вышлем сопровождение, которое обеспечит твою безопасность в пути, если владетель Пезаро не сможет выделить тебе такового».

Я сложила письмо.

– Вы… вы должны сообщить ей.

– Не могу. Папочка возражает. Зачем беспокоить ее тем, против чего она бессильна.

– Ах, моя госпожа, ведь ее брат умирает! Она должна иметь возможность…

– Я сказала – нет! – Я швырнула ей пустой пакет. – Верни его Цакапо. – Из ящика стола я извлекла кошель и вытрясла шесть рубинов. – Ему этого хватит, чтобы купить имение. Скажи ему: я жду, что он и в дальнейшем будет направлять мне письма, адресованные Джулии. Не копии. Мне нужны оригиналы, как этот. Я переправлю это в Рим с моим следующим курьером.

– Хорошо, моя госпожа. – С несчастным видом Пантализея вышла из комнаты.

Я схватила сложенное письмо от Орсино. Подержала в руке.

И, не давая сомнениям овладеть мной, поднесла бумагу к пламени свечи. У меня на глазах она превратилась в пепел…

Глава 14

Пришло время прощаться с Катериной Гонзага. Графиня обняла меня во дворике под полуденным солнцем, в лучах которого чувствовались брызги морской пены.

– Не забывайте моего совета. – С заученной улыбкой она вложила мне в руку запечатанный конверт. – Его святейшеству от моего мужа и меня – маленькая личная просьба. Надеюсь, мы просим не слишком многого.

– Я немедленно же отправлю ваше письмо, – пообещала я. – Хотя не могу утверждать, что у него будет возможность удовлетворить вашу просьбу.

– Столько волнений, правда? – вздохнула она. – Я говорю о французах: они как саранча. Естественно, у его святейшества есть более важные дела. Но если он сможет уделить время моей просьбе, я буду благодарна. – Она поцеловала меня в щеку. – Очень надеюсь, Лукреция, мы еще увидимся. Рада была познакомиться.

Она уселась в свой роскошный экипаж и в сопровождении пышной свиты пустилась в путь. Едва ли я стану по ней скучать. И хотя благодаря ей я поняла, как не хватало мне до сих пор дружеского общения, ее попытка мелкого шантажа меня покоробила. Я посмотрела на конверт, который она мне вручила, украшенный ее печатью. Возможно, в нем просьба о кардинальской шапке или урегулировании спора. Кажется, она говорила, будто кто-то пытается отнять у нее какой-то замок.

Я направилась к дворцу. Местная знать рассеялась, как только поняла, что бесплатные возлияния закончились. Джованни удалился на совещание, слуги под наблюдением Адрианы принялись за мытье полов. Джулия, помахав на прощание гостям со своей лоджии, ушла к себе. Она так и осталась в неведении о близкой смерти своего брата.

Мне полагалось бы испытывать злорадство. Она заслужила такое отношение к себе. Но меня почему-то одолевала хандра. Что я делаю здесь, в этом чужом месте? В Риме в этот час звучат церковные колокола, рынки наполняются купцами. С террас тявкают собаки. Мой кот Аранчино охотится в cortile на мышей, а папочка в Ватикане усаживается за дневную трапезу из окорока с вином.

Как мне хотелось собрать свои сундуки и вернуться домой! Я не сумела добиться ничего достойного упоминания, разве что скрыла от Джулии известие о болезни ее брата. Не обнаружила никаких свидетельств шпионажа или адюльтера. Зачем я только позволила Чезаре убедить меня ехать сюда! По пути в мои покои сожаление об этом окрашивало все в мрачные тона. День лежал передо мной безотрадной пустыней. Ни римской суеты, ни близости семьи. Что обещало мне будущее здесь? Общение с Джулией, когда она пробудится ото сна, изучение перехваченной через Цакапо корреспонденции, да и то ни в одном письме так и не нашлось ничего важного. Даже шифр этих писем я не могла разобрать. Оставалось надеяться, что это сможет кто-нибудь из секретарей папочки или Чезаре.

В моей комнате Никола и Пантализея проветривали платья.

– Оставьте меня.

Скинув туфли, я, полностью одетая, улеглась на кровать. Закрыла глаза. Слезы жгли их под веками. Мне было четырнадцать.

Как я могла знать, что этот час станет последним спокойным часом в моей жизни?

Разбудили меня вопли.

Еще не отойдя от сна, я, как пьяная, помотала головой на подушке. В моей комнате было темно. Вероятно, я совсем выбилась из сил. Уже наступили сумерки, и я проспала весь день.

Крик повторился. Я встала и направилась к окну, выходящему на внутренний дворик, но тут вбежала Пантализея, а следом за ней Мурилла и Никола. Бросив на них взгляд, я остановилась как вкопанная:

– Что? Что это за жуткие вопли?

Мой не вполне проснувшийся мозг подсказал мне одну мысль: французы. Они уже здесь. Прошли по Италии и перебрались через Апеннинский хребет, отделявший нас от Рима.

– Цакапо, – сказала Пантализея. – Синьор Джованни обыскал его кабинет. Господи, спаси нас и помилуй, моя госпожа, он знает все!

От ужаса кровь застыла у меня в жилах. Я повернулась к окну.

– Нет, моя госпожа, пожалуйста, не смотрите! – воскликнула Пантализея.

Но я откинула занавеси и уставилась через роговое стекло[47] на сцену внизу.

Вместе с сумерками с моря натянуло туман. В свете факелов на стенах cortile я увидела стражников, которые держали небольшого худого человека. Пленник сопротивлялся, а они сорвали с него блузу, обнажив его по пояс, и поставили на колени.

Перед ним стоял деревянный чурбан.

Он издал еще один отчаянный вопль. От рядов стражи отделилась фигура Джованни. Человек возле него держал боевой топор.

Ужас и недоумение закипели во мне. Тяжело дыша, я как безумная дергала защелку, пытаясь открыть ее. Пальцы срывались. Мне едва удалось сдвинуть ее, и в это время мой муж подал знак. Стражники, державшие Цакапо, положили его руки на чурбан. Крик зрел у меня в горле, отчаянная мольба остановить происходящее, и тут Цакапо вскрикнул, а стражник взмахнул топором и отсек секретарю кисти рук.

Кровь хлынула такими ручьями, что я отшатнулась. Последний вопль ужаса и боли продолжал звучать в моих ушах. Мне пришлось ухватиться за боковину окна, чтобы не упасть: стражники, державшие Цакапо, отпрыгнули, и он рухнул на брусчатку. Его отсеченные руки все еще подергивались. Вокруг него собралась красная лужа, густая и темная.

Я стояла, окаменев от ужаса, и вдруг Джованни поднял взгляд на меня.

Я отскочила назад, у меня подгибались ноги. Я повернулась к своим женщинам. Пантализея плакала, Мурилла сжимала в кулаках свои юбки, а лицо Николы посерело.

Я сказала себе, что не упаду в обморок. Не упаду. Не упаду…

Молчание тянулось целую вечность. Потом я услышала собственный голос:

– Цакапо сказал им про меня?

Пантализея кивнула:

– Синьоры Джулия и Адриана собирают вещи. Господин разрешил им уехать в Каподимонте и…

Я не стала ждать продолжения. Не обращая внимания на ее призыв остановиться, я бросилась в коридор. Когда я вбежала в комнату Джулии, сердце мое колотилось как бешеное.

В передней был кавардак: женщины укладывали вещи в два больших дорожных сундука. У очага, словно часовой, стоял незнакомый францисканский монах в плаще. Лицо его окаменело, когда он увидел меня на пороге. Личная горничная Джулии, складывавшая одежду, подняла голову. Она уронила вещи и подошла ко мне:

– Донна Лукреция, прошу вас, сейчас не время. Моя госпожа в ярости и…

Я оттолкнула ее. Не обращая внимания на монаха, не сводившего с меня глаз, я двинулась к ее спальне. И в этот момент я увидела Джулию – она бросала притирания и драгоценности в шкатулку на кровати.

– Как она могла так поступить со мной? – услышала я ее голос. – Мой брат умер, а я так и не увидела его. Мы бы так и не узнали, если бы брат Тадео не привез это известие. И все из-за нее.

– Может быть, секретарь солгал, – дрожащим голосом сказала Адриана. – Может быть, он хотел прикрыть свое предательство, свалив вину на Лукрецию.

– Dio mio, как вы можете все еще защищать ее?! Вы слышали, что сказал брат Тадео. Он приехал сюда, потому что мы не прибыли, как ожидалось, в Каподимонте. Ваш собственный сын Орсино и мой брат Алессандро прислали письмо о болезни Анджело. Секретарь получил письмо, но не передал его по назначению, потому что отдал ей. Он говорил правду под пыткой. Он сказал, что передал ей письмо, так как она платила ему, дабы он шпионил за нами.

– Но Лукреция еще ребенок. Она не смогла бы…

– Ребенок?! – Джулия рассмеялась резким смехом. – Разве кто-то из Борджиа когда-нибудь был ребенком? Эти дьяволы выпрыгивали из чрева Ваноццы с когтями и рогами!

Я переступила порог спальни, и Адриана охнула. Джулия посмотрела на меня; ее волосы торчали вокруг перекошенного от злобы лица.

– Если мы дьяволы, то ты прислужница дьявола. – Мой голос звучал тихо, уверенно, хотя внутри у меня все дрожало: я понимала, что разоблачена. – Вряд ли ты можешь изображать невинную овечку после того, что сделала.

Джулия швырнула склянку, что держала в руке, о стену. Та разбилась, в воздухе разлился запах духов.

– Я доверяла тебе. Доверяла и заботилась о тебе. Любила тебя как сестру – и вот как ты мне отплатила.

Она двинулась на меня, занеся для удара руку.

– Не трогай ее! – в ужасе вскрикнула Адриана.

Я подняла подбородок, подставляя лицо под удар. Она остановилась в дюймах от меня.

– Осторожнее, – сказала я ей. – А то ведь я могу и еще кое-что. Могу рассказать папочке все, что знаю, – о тебе, Хуане и моем муже.

Я произнесла эти слова неожиданно для себя самой. Как только я заговорила, Джулия остановилась. Ярость отхлынула с ее лица, кожа так побледнела, что я почти не видела голубую жилку на виске.

– Ты глупая, невежественная девчонка! – выдохнула она. – Ты не знаешь ничего. Ты для них всего лишь еще одна пешка, клинок, заточенный для того, чтобы осуществлять их грязные делишки. Это все Чезаре затеял, да? Он дал тебе задание, убедил тебя в том, что меня нужно уничтожить, но ты никогда не представляла для меня опасности. Ты повредила только этому глупцу, твоему мужу, чьи письма перехватывала, и этой крысе-секретарю, который потерял жизнь из-за горстки порченых рубинов.

– Не смей говорить о моем брате! Речь идет о тебе. И я о тебе все знаю. Я была там в ту ночь в апартаментах Джованни в палаццо Санта-Мария. Я видела, как ты предала папочку.

Она замерла. А потом, к моему смятению, на ее губах заиграла ехидная улыбка.

– Ты так думаешь? Дай-ка я тебе объясню, как обстоят дела между твоим любимым папочкой и мной.

Адриана застонала. Внезапный страх тисками сжал мою грудь.

– Все, что я делала, я делала по его приказу, – сказала Джулия. – Это Родриго послал меня в ту ночь к Джованни. Да, его святейшество, твой отец, наш благословенный папа, приказал мне развлечь твоего мужа. Он уже знал, в каких отношениях состоят Хуан и Джем и чего желает Джованни. Родриго использовал меня, хотел заманить Сфорца в ловушку… и все для того, чтобы защитить тебя.

Я не могла пошевелиться. Да я и дышать едва могла. Ее грязные откровения терзали меня изнутри, словно змея, клыкастая и ядовитая.

– Ты… ты лжешь, – прошептала я. – Папочка любит меня. Он бы никогда…

Она пресекла мои слова, тряхнув головой:

– О да. Он любит тебя. На самом деле он любит одно – la famiglia[48]. Я была его игрушкой. Он взял меня, когда я была не старше, чем ты. Даже до того, как я легла в постель к мужу. И он научил меня быть его шлюхой. Делать все необходимое, чтобы его Лукреции ничто не грозило, – так он мне говорил.

Она замолчала, а я стояла, словно потеряв дар речи, в ужасе от чудовищного смысла ее слов.

– Или ты считала, что той статьи в брачном договоре достаточно? – язвительно спросила она. – Ты думаешь, Джованни согласился бы дожидаться твоего совершеннолетия, не имея никакой замены? Шантаж, дорогая моя Лукреция, – самое сильное средство воздействия на людей. Джованни никогда бы и пальцем к тебе не притронулся, пока Родриго хранил его грязные тайны. Но ты все испортила. Пытаясь доказать превосходство Борджиа, открыла мужу дверь твоей спальни. Надеюсь, ты найдешь, что твои труды стоили того. Теперь тебе от него не уйти. Рим обречен на неудачу, а ты принадлежишь семье Сфорца.

– Нет, – услышала я собственный шепот. – Неправда…

Но я не могла прогнать из воспоминаний взгляда Хуана – он, казалось, знал, что я вижу его в глазок двери. Его шепот: «Теперь ты знаешь, как наилучшим образом угодить твоему мужу». Он совершал эти мерзости с Джулией и моим мужем под моей крышей и не пытался даже скрыть этот разврат, хотя и мог найти десятки других мест, не таких рискованных. Хуан способен на что угодно. Но не папочка. Только не на это.

– Мы с тобой не так уж сильно отличаемся, – продолжила Джулия. – Мы обе рабыни амбиций Родриго, хотя пока ты искала способа, как бы побольнее ударить меня, я обеспечивала неприкосновенность твоей драгоценной девственности.

– Ты лжешь! – закричала я. – Это неправда! Я видела все – тебя и Хуана!

Ее лицо окаменело.

– Ты воистину – одна из них. Ты заслуживаешь того, что случится с тобой, потому что, как и все Борджиа, не способна принять правду. – Она встретила мой взгляд и через несколько обжигающих мгновений отвернулась к своей шкатулке на кровати. – Но веришь ты или не веришь, не имеет никакого значения, – тихо, бесстрастно продолжила она. – Хватит с меня тебя и твоей семейки. Я сыта вами по горло. Кончено. Больше я не буду их шлюхой. Вернусь к мужу, буду просить у него прощения и носить траур по моему умершему брату, последние часы которого твоими стараниями прошли без меня. Уведите ее, – сказала она Адриане. – Не хочу видеть ее близ себя. Она для меня перестала существовать.

Меня начало трясти, но я сказала с вызовом:

– Ты не можешь уехать. Я запрещаю. Мой отец запрещает.

– Нет, мое дитя, ни слова больше! – Адриана устало поднялась с кровати и подошла ко мне. Лицо ее выглядело изможденным, она словно постарела на несколько лет за один день. – Мы должны уехать. Ее брат умер, а мой сын требует возвращения жены. Он прислал брата Тадео, чтобы сопровождать нас. Если мы не подчинимся, будет скандал. Идем, мы должны вернуться в твои апартаменты. Ты не обулась. Простудишься до смерти, и тогда твой отец действительно снимет с нас голову.

– Непременно, – с угрозой сказала я, обращаясь к Джулии. – Он никогда не простит тебя. Когда он узнает, что́ ты наговорила, то не позволит тебе и близко подойти к Риму.

Джулия не ответила, даже не посмотрела в мою сторону, а Адриана вывела меня через переднюю, где в ужасе застыли служанки Джулии и сверкал взглядом брат Тадео. В коридоре туда-сюда расхаживала Пантализея. Она тут же взяла меня под свою опеку. Адриана повернулась было, но я остановила ее:

– Постой.

Она замерла. Посмотрела на меня глазами, полными отчаяния.

– Это не может быть правдой, – сказала я. – Зачем бы папочка стал делать такое?

Она опустила взгляд:

– Я не могу отвечать за него. Знаю только, что перед нашим отъездом из Рима Родриго велел мне не вмешиваться, если твой муж и Джулия… – Она замолчала. А когда наконец заговорила снова, смирение в ее голосе заставило меня усомниться во всем, во что я верила, на что полагалась, чему хранила преданность. Весь мой мир словно стал рушиться вокруг меня. – Но они никогда ничего такого не делали. Он ни разу не звал ее к себе. Я думаю, ты небезразлична Джованни, что бы он ни натворил. И ты должна отвечать ему взаимностью. Делай все, что нужно, лишь бы вернуть его доверие. Нам угрожают французы. Милан их поддерживает, и их армия растопчет нас. Теперь тебе нужна защита Джованни. Если твой отец потерпит поражение, то у тебя не останется никого другого. – Она наклонилась ко мне, прикоснулась губами к моей щеке. – Храни тебя Господь, Лукреция! Больше я за тебя не отвечаю.

Она вернулась в покои Джулии. Вместе с ней ушло мое детство, рассыпалась хрупкая иллюзия безопасности. Внутри меня воцарилась пустота; было ужасающее ощущение, что меня обманули, заманили в западню, приготовленную другими людьми ради целей, которых я не понимала. Я больше не знала, защищала меня Джулия или обманывала. Не была уверена, друг она мне или враг. Знала только, что чувствую себя потерянной во дворце, который мне не принадлежит, в мире, где истина непроницаема и ускользает как тень.

Пантализея довела меня до моих апартаментов, раздела и уложила в постель, а сама встала на стражу у моей кровати. И я поняла, что в одном Джулия не солгала: Джованни и в самом деле рано или поздно придет ко мне.

Помоги мне Господь, если я попытаюсь ему противиться!

Тянулись дни, складывались в недели.

Я не покидала своих апартаментов, делая вид, будто повредила руку на верховой прогулке во время визита Гонзага. Пантализея и Никола бесшумно скользили по палаццо. Они принесли мне новость о поспешном отъезде Адрианы и Джулии, после чего уехал и сам Джованни – в свою загородную виллу. Я избегала подходить к окнам, хотя cortile уже вычистили, а искалеченное тело Цакапо висело на пьяцце, где его клевали чайки да во́роны, – как мрачное напоминание об участи изменника.

Впервые в жизни я осталась одна, без Адрианы или Джулии, не к кому было обратиться за советом. Одиночество оказалось таким неожиданным, что поначалу я не знала, чем занять себя. Лежала без сна по ночам, снова и снова мучила себя откровениями Джулии, образом отца, который посылает ее к Хуану, словно вещь, за которую он заплатил, что в известном смысле было правдой.

Сомнения одолевали меня. Он ведь любил ее. Я знала, что любил. Когда острота первоначального потрясения спала, я стала думать, что все ее обвинения имели целью лишь уязвить меня. Разве она когда-нибудь говорила правду? Возможно, Джулии и не удалось соблазнить здесь моего мужа, но Адриана подтвердила, что получила распоряжение не вмешиваться. Да, Адриана советовала мне проявлять осторожность, потому что против нас ополчились внешние силы, но ведь она столько высмеивала Джулию в прошлом. Ни одному их слову нельзя верить, убеждала я себя, а если они и говорят правду, то у папочки были свои основания для таких решений. Он всегда действовал в наших интересах, ради семьи, которую любил больше самой жизни.

И все же я никак не могла забыть того, что наговорила мне Джулия. И когда лето перешло в осень, с моря налетели ветры, гнетущие город, и туман окутал палаццо, я отправилась в плавание по миру теней, где ничто из того, что я чувствовала или видела, больше не казалось реальным.

Письма не приходили. Меня это не удивляло. Джованни наверняка распорядился, чтобы вся почта направлялась ему. И все же отсутствие новостей вселяло тревогу. Я понятия не имела, что происходит за стенами Пезаро, не укрылись ли папочка и Чезаре в замке Святого Ангела, когда французы прорвались к Милану, встретил ли французский король сопротивление, торжествует ли Неаполь или пал?

Вечно это пустое существование продолжаться не могло, оно должно было закончиться. И оно закончилось. Однажды незадолго до Рождества я пробудилась от бессвязных снов под цоканье копыт въезжающих в cortile коней. Вскоре прибежала Пантализея с вестью.

Вернулся Джованни.

За час я вымылась, причесалась, оделась в платье золотистого шелка, скроенное по миланской моде – с квадратным вырезом корсажа и светло-зелеными рукавами с бантами, волосы спрятала под батистовым чепцом, на пальцах никаких драгоценностей. Я хотела, чтобы он увидел девичью невинность, но, когда на пороге появился мой муж в сапогах, очищенных от дорожной грязи, щеки у меня зарумянились. В руке он держал сумку.

Я заранее отправила своих дам в первую anticamera со строгим приказом оставаться там, пока не позову. Не хотелось, чтобы они слышали, что будет происходить между нами. Оставшись наедине с мужем – в первый раз после нашего приезда в Пезаро и полтора года спустя после нашей свадьбы, – я спрашивала себя, что именно он приготовил для меня. От страха сердцебиение у меня участилось, а я не могла оторвать взгляд от его сумки. Не принес ли он какие-то пыточные инструменты?

– Вы хорошо выглядите.

Он двинулся к стульям у огня, сел перед инкрустированным столиком, куда Пантализея поставила кубки и кувшин со светлым фраскастийским вином. Неразбавленным. Если я должна покориться, то мне нужно как можно сильнее притупить чувства.

Я налила вина, стараясь больше не смотреть на сумку у его ног.

«У мужчин бывают странные аппетиты…»

Он принял кубок с непонятной полуулыбкой.

– А вы? Я хотел спросить, как поживаете? Извините, что слишком долго отсутствовал. Ничего не мог поделать. – Он помолчал, чтобы его следующие слова прозвучали еще более веско. – Мне пришлось побывать в Милане – приветствовал там французского короля.

Милан. Значит, все это время он жил не на вилле. Его даже близ Пезаро не было.

Я прикусила губу, взяла другой кубок. Я играла чужую роль. Где-то я слышала – или читала? – что жены не должны задавать вопросов мужьям. Мне надлежало слушать и подчиняться.

– Я поехал из-за моей condotta, – сказал он, словно услышав мой безмолвный вопрос. – И потому, что меня пригласил Лодовико Моро. Король Карл привел тридцать тысяч воинов.

Я резко вдохнула.

– Да, – добавил он. – Именно столько. Плюс другие службы, необходимые для хорошо оснащенной армии. Сотни лошадей, артиллерия и…

– Они правду говорят о своих пушках? – не сдержалась я.

– Откуда вам это известно? – резко спросил он. Я не ответила, поняв, что снова выдала себя, а он добавил: – Мне следовало знать. Они вам передали это до истории с Цакапо. Да, это верно. Его пушки не похожи ни на одну из тех, что мы видели прежде. Его величество король Карл устроил демонстрацию перед стенами Пизы. Весьма впечатляющее зрелище. – (Я чувствовала на себе его взгляд.) – Настолько впечатляющее, что если ему придет в голову завоевать всю Италию, то думаю, не найдется ни одного города-государства, способного ему противостоять.

Мне стало плохо. Судя по его голосу, он восхищался увиденным, словно радовался иностранному вторжению.

– Но Карл Французский благочестив, – продолжил Джованни. – Он уважает Святой престол и желает одного – закрепить свои претензии на Милан, чтобы отправиться оттуда в новый Крестовый поход против турок. Он сказал мне, что бо́льшая угроза исходит от неверных, а не от папы. Но если его святейшество откажется предоставить ему безопасный проход по Папскому государству…

– Безопасный проход? – выкрикнула я в ужасе от его беззаботного вида. – Вы думаете, мой отец, правитель Рима и верховный понтифик, позволит этому королю с его ордами безопасно пройти по Романье и разграбить ее? Уничтожить те самые пшеничные поля, которые дают нам хлеб, мародерствовать и грабить по своему усмотрению, оставить на своем пути в Неаполь выжженную землю, чтобы сорвать корону с головы помазанника, правящего королевством?

Джованни отхлебнул из кубка.

– То, что я думаю, не имеет никакого значения. Если его святейшество не сделает этого, то у короля Карла не останется иного способа, как только обратить свои разрушительные орудия против Рима.

В это мгновение я ненавидела его больше, чем когда-либо прежде. Он радовался происходящему, наслаждался нашим грядущим разорением.

– Полагаю, мысли на этот счет вашего родственника Лодовико Моро тоже не имеют значения, – сказала я. – Никого из вашей семьи нельзя винить, даже если французский король и доставил сюда свои разрушительные орудия только потому, что его пригласили Сфорца.

Он поднял на меня глаза. Я не могла сказать, что́ вижу в них – презрение или удовольствие.

– Мы их пригласили, потому что его святейшество, ваш отец, вел себя с абсолютным неуважением к святости его трона. Он захватил Святой престол подкупом и превратил его в свою личную кормушку. И если мы его не остановим, он опустошит ее всю.

– Ваш родственник кардинал Сфорца не жаловался, – возразила я, приведенная в бешенство его наглым презрением к моему отцу. – И вы, синьор, тоже не возражали, когда вам предложили мою руку.

Его лицо потемнело.

– Я бы на вашем месте поостерегся. Его святейшество больше не имеет надо мной власти. Он не имеет власти ни над кем. Во Флоренции Медичи потерпели поражение. Савонарола открыл город для французов, а знать Романьи, чьи пшеничные поля так вас волнуют, приветствует их, предоставляя к их услугам замки и еду. Что же касается помазанного короля Неаполя… Пусть король Альфонсо защищает свое королевство. У Борджиа не осталось союзников, ваша семья обречена.

Мне пришлось приложить всю силу воли, чтобы не плюнуть ему в лицо.

– Но может быть, его святейшество считает, что все еще может победить. – Джованни рассмеялся резким, холодным смехом.

Смеялся он редко; неприкрытая удовлетворенность, которая слышалась за этим смехом, навела меня на горькую мысль. Моей семье, вероятно, угрожает серьезная опасность.

– Я слышал, испанцы в этом смысле упрямы, и в его последнем письме нет и намека на страх. Кажется, единственное, что его заботит, так это судьба его шлюхи.

Он вытащил из сумки сложенный пергамент, с которого свисали сломанные печати. Мне пришлось стиснуть кубок изо всех сил, чтобы он не выпал из руки.

– От вашего отца – его святейшества. – Он бросил письмо мне на колени. – Вы увидите, что, несмотря на все заботы, он в ярости из-за Джулии. Французы взяли ее в плен, когда она пыталась вернуться в Рим после поездки в Каподимонте, за что ваш отец пригрозил ей отлучением. Он заплатил за нее выкуп – вообще-то, французы могли потребовать в два раза больше – и встречал ее у ворот. Увы, через несколько дней она покинула его и бежала в замок мужа в Базанелло. Теперь его святейшество обвиняет нас, что мы не сумели удержать ее здесь, а, напротив, вынудили уехать. Я предлагаю вам написать ответ – заверить его, что мы изо всех сил пытались убедить ее отказаться от этой глупой затеи.

Впившись глазами в письмо, от облегчения я обмякла на стуле. Джулия солгала. Если бы она говорила правду, то никогда не пыталась бы вернуться к папочке. Он бы никогда не заплатил за нее выкуп и не выражал бы свое недовольство тем, что отъезд из Пезаро подвергал ее опасности. Он по-настоящему ее любил. Папочка не имел никакого отношения к тому, что происходило между ней, Хуаном и моим мужем.

Я почти не заметила, что Джованни встал. Когда я запоздало подняла взгляд, мне показалось, что он собирается уйти. Он сказал все, что хотел. Оставшись одна, я прочту письмо папочки, а потом напишу ответ, чтобы его успокоить. Джулия бросила его, как и обещала. Папочке теперь нужно только знать, как сильно я его люблю, что в эти трудные времена члены его семьи – единственные, на кого он может положиться.

– Я немедленно напишу ответ. Если хотите, когда письмо будет готово, вы можете…

– Письмо вы напишете позже. – Я замерла на стуле, а он добавил: – Или вы считаете, что я прощу вас? – Он вытащил из кармана колета кошелечек и высыпал его содержимое себе на ладонь. – Потом, если вы мне понравитесь, я позволю вам сделать с ними браслет. Было бы обидно не выставить их напоказ – с учетом того, сколько они стоили.

Он стоял в ожидании. На его ладони лежали рубины, как кусочки окровавленных зубов. Потом он швырнул камни на пол.

– Я хочу получить то, что принадлежит мне. Идите в кровать.

Его слова так ошеломили меня, что я не могла пошевелиться. Он стоял надо мной с тем же выражением, какое у него было в cortile, когда он приказал отрубить руки своему секретарю.

– Воровское отродье из марранов! – прорычал он. – Вставай немедленно!

С трудом поднявшись на ноги, я прошептала:

– Статья в нашем брачном договоре…

– Ты думаешь, теперь это кого-то волнует? – Он улыбнулся жестокой улыбкой. – Еще немного – и французский каблук растопчет их. Нет никакой статьи. Ничто не может мне помешать взять принадлежащее мне. – Он шагнул ближе. – Мне что, тащить тебя за волосы?

Я развернулась, ничего не видя перед собой, и, проглотив крик, который чуть не вырвался из самых глубин моего существа, зашагала в спальню. Попыталась расшнуровать рукава, но онемели пальцы.

– Я должна позвать своих женщин, – сказала я, когда он вошел следом. – Я не могу раздеться без их помощи и…

– Мне не нужно, чтобы ты раздевалась. – Он толкнул меня на кровать. – Становись на колени.

Я забралась на матрас спиной к нему и замерла в ожидании. Сердце колотилось у меня в горле. Когда он задрал на мне юбки, раздвинул ноги и принялся грубо шарить по телу, из моей груди вырвалось конвульсивное рыдание. Потом я почувствовала укол его пальца. Мой сдавленный вскрик прозвучал как вопль затравленного животного.

– Ты думала, тебе удастся избежать этого? – сказал он, снова и снова тыча в меня пальцем, вонзаясь в мою плоть, словно когтем. – Что можно унижать, высмеивать меня и мою семью? Не смей говорить! Не смей двигаться! Ты получишь то, что заслужила.

Я услышала, как он принялся спешно развязывать на себе шнуровки, стягивать одежду, потом его рейтузы упали, я ощутила холодок его гульфика у себя на ягодицах, а потом он резко, неожиданно ударил бедрами по моему телу.

Я закрыла глаза, стараясь не дрожать, хотя внутри у меня все сотрясалось. Я ждала пронзительной боли, жгучего вторжения, но не почувствовала ничего – только как его пах трется о мои ягодицы. Он выругался, сделал шаг назад, одной рукой надавил на меня, а другой принялся делать что-то с собой, тяжело дыша сквозь сжатые зубы.

Осторожно оглянувшись через плечо, я увидела, что он грубо подергивает свой cazzo[49], натирает его вялый ствол. Он натирал и натирал, потом плюнул на руку и сказал:

– Ты не готова.

Он снова сунул в меня палец. Я сжала зубы, подавляя в себе неожиданное желание спросить, не требуется ли ему для восстания плоти присутствие Хуана. Он вывинтил руку, провел по моим ягодицам, и я почувствовала на них что-то теплое.

– Но ты будешь готова. Когда я решу, что хочу тебя взять, ты будешь готова. В любое время.

К моему смущению, он натянул рейтузы и вышел.

Хлопнула дверь.

Я стояла на коленях и ждала, когда стихнет стук в ушах и груди. Потом услышала голос Пантализеи из-за двери:

– Моя госпожа?

Ее голос вернул меня к жизни. Я выпрямилась, откинула растрепавшиеся волосы с лица, а она тем временем прошла мимо рассыпанных камней на полу.

– Дверь, – сказала я. – Запри ее.

Она подошла ко мне и держала, пока меня рвало горькой жижей с запахом вина. Я ничего не ела. В паху у меня болело. И я уже понимала, что дальше будет еще больнее.

– Ну-ну. – Пантализея погладила меня. – Теперь все кончилось.

И, только посмотрев, я поняла, что́ она подумала. Джованни вымазал мне ягодицы моей кровью.

– Больше уже не immacolata, – прошептала я и прижала руку ко рту, чтобы остановить истерический смех, готовый поглотить меня.

Глава 15

– Он возвращался? – спросила Пантализея. – После того вечера?

Я отрицательно покачала головой, глядя на Николу и Муриллу. Карлица готовила из пряжи гнездышко для котенка, которого мне подарил конюх. На стенах горели факелы. Очага в апартаментах второго этажа на Вилла-Империале не имелось, но для обогрева по всей комнате были расставлены жаровни.

– Ни разу, – пробормотала я.

Единственное, за что я могла быть благодарна Джованни, – он избегал меня как чумы, хотя у нас не было выбора: во время крещенского застолья для наших подданных мы были обречены двумя статуями сидеть в sala grande. После раздачи подарков и посещения яслей на пьяцце, где дети в шелушащихся позолоченных крыльях исполнили для нас серенаду, я удалилась в Вилла-Империале. Вилла в окрестностях Пезаро представляла собой всего лишь охотничий домик и не предназначалась для проживания зимой, однако наступил январь, шли холоднющие дожди, а я сидела одна в обвешанной гобеленами комнате и ждала писем из Рима.

Получила я только одно послание от Чезаре – его отдал мне Джованни перед моим отъездом. Оно оказалось заляпанным грязью и не имело даты, но я предположила, что оно провело в пути несколько недель. Джованни прятал его от меня (явно из злобы), пока я не села в упряжные носилки.

– На, посмотри, что пожинает гордыня Борджиа, – с ухмылкой сказал он, сунув письмо в мои руки.

Каждый вечер, перед тем как лечь в постель, я перечитывала эти ужасающие строки.

Моя дорогая Лючия,

пишу тебе из замка Святого Ангела, где мы с отцом держим оборону. Как тебе, вероятно, известно, отец не дал разрешения французскому королю пройти по нашему государству, осудил вторжение короля Карла и его претензии на Неаполь. Но теперь французы здесь. Они напустились на нас, как саранча, нам пришлось спасаться – спешно бежать в замок, но я не знаю, сколько мы здесь продержимся. Даже сквозь крепостные стены я слышу стрельбу дьявольских пушек. Французы повсюду, требуют римской крови. Не знаю, дойдет ли до тебя это письмо, но если ты его получишь, знай, что я все время думаю о тебе и с радостью умер бы тысячу раз, лишь бы ты была в безопасности.

Всегда твой брат,

Чезаре.

Я роняла слезы на тонкий клочок бумаги, прижимая его к себе.

Колесо Фортуны уже повернулось. Будущее, которое я все еще видела как в тумане, для них уже стало прошлым, и я каждый день жила в страхе, ожидая следующего курьера, предвидя сообщения, что мы теперь живем под французским управлением, мои брат и отец захвачены в плен, заключены в узилище. Если с ними не случилось чего похуже.

Я пыталась отвлечься бесконечной вышивкой, декламированием сонетов Петрарки, отрывков из «Божественной комедии» Данте и бессмысленными слухами, этим стародавним занятием, с помощью которого женщины пытались одолеть скуку и страх. Но этим вечером слухи оказались не такими уж бессмысленными. Они напоминали мне об упорном – а для Пантализеи необъяснимом – нежелании мужа посещать мою спальню.

– Но почему? – спросила она теперь. – Он ведь наверняка не думает, что вы уже носите ребенка?

– Упаси Боже! – Я продела нить в ушко иглы, стараясь говорить беспечным голосом.

Получив письмо Чезаре, я стала придавать жестокости мужа гораздо меньше значения. То, что я претерпела от его рук, не шло ни в какое сравнение с тем, что, вероятно, приходится выносить моему отцу и брату.

– Я очень рада, что он держится от меня подальше, и не важно, по какой причине.

Но, вспоминая его с Хуаном в той спальне, я не могла не задумываться. С обычным своим легкомыслием Джулия любила поболтать о ватиканских скандалах и с удовольствием рассказывала истории о кардиналах, застигнутых in flagrante delicto[50] c мальчиками-прислужниками. У мужчин и в самом деле странные аппетиты. Может быть, Джованни из их числа? Может быть, он не способен иметь дела с женщиной, если с ним нет другого мужчины? Я содрогнулась при этой мысли, но она объясняла увиденное мной в тот раз. Однако поделиться своими подозрениями с Пантализеей я не могла. Пусть она себе исходит из очевидного, будто я получила обычный, хотя и не слишком приятный супружеский опыт. Но я-то знала: со мной не произошло ничего такого, что должно случиться с женой.

– Вероятно, у него есть любовница, – заметила я. – Такое нередко бывает у мужей, ведь правда?

– А у вас есть какие-нибудь свидетельства? – В ее широко раскрытых глазах читалось негодование.

– Нет. Но тем не менее любовница у него может быть.

Мне пришлось отвести взгляд, чтобы спрятать горькое недоумение. Я не думала, что у него есть любовница, и молилась, чтобы причины его сдержанности не кончались подольше. Потому что, если он снова предъявит права на меня, мне будет некуда деваться. Я боялась этого. Пустота, иногда прерываемая картинными торжествами и отвратительными делами в спальне, – так мне представлялась будущая жизнь. И дети: я должна понести от него. Упаси меня Господь от этого!

– У моей госпожи все еще… – сказала Пантализея.

Мы так долго скрывали мои месячные, что продолжали говорить об этом вполголоса, словно о вечной тайне.

– Почему ты спрашиваешь? – Я изобразила любопытство, чтобы скрыть внезапно овладевшую мной панику.

У меня случались кровотечения и после, но я не знала, то ли это месячные, то ли следствие его жестокости.

– Потому что женщины могут понести, если луна во второй фазе и…

Ее прервал стук в дверь. На пороге появилась Лукка, моя старшая горничная.

– Синьора, простите меня, но за воротами какой-то незнакомец.

– Незнакомец? – Я отложила вышивку. – А ворота заперты?

– Да, моя госпожа. Мы всегда их запираем с наступлением сумерек, как вы приказывали.

– Тогда гоните его прочь. Может быть, он шпион, который хочет убедиться, что я никуда не делась.

Именно этого я больше всего и боялась. Хотя я и была герцогиней Пезаро, женой одного из Сфорца, но если мои отец и брат в плену у французов, кто-нибудь мог пожелать пленить и меня ради выкупа.

– Постой! Ты знаешь, кто это? – спросила я.

Все же маловероятно, что кто-то попробует похитить меня в одиночку, без поддержки вооруженного отряда.

– Нет, моя госпожа, но вид у него такой, будто он проделал долгий путь. Он сидит там на лошади.

Неужели это наконец курьер? С надеждой и боязнью я накинула мантию, надела перчатки и с моими дамами поспешила во двор. Над нами нависало черное небо, в холодном воздухе кружились снежинки. Приказывая отпереть скрытую дверь в больших створках, я видела пар от собственного дыхания. Здоровенный пес, который сидел у ворот круглый год, рвался с цепи. Привратник, одноглазый ветеран, пострадавший в какой-то давней битве, держал собаку за ошейник, готовый спустить ее в любой момент. Когда дверь распахнулась, я поняла: какие бы вести ни привез этот человек, меня, как Борджиа, они порадуют.

Всадник мешком сидел на коне, у которого выпирали все его ребра. Ни лошадь, ни человек на ней не шевелились, словно нарисованные на заднике ночи. Я двинулась было навстречу, но Пантализея удержала меня. Лукка побежала вперед. У коня и всадника был такой вид, будто они вот-вот рухнут наземь. Тем не менее мы совершенно не подготовились к встрече. Окажись здесь французский разведчик, его некому было встретить, кроме Лукки и пса.

Лукка подошла к нему на два шага, но незнакомец уже свалился с лошади и с глухим стуком упал на землю. Вырвавшись из рук Пантализеи, я поспешила туда, где Лукка склонилась над упавшим, протянула руку к шарфу, которым было обмотано его лицо. Просто одетый – в грубом кожаном колете, шерстяных рейтузах, туфлях на беличьем меху, – он лежал под плащом из бычьей кожи, раскидав руки и ноги. На руках обрезанные перчатки, кончики пальцев посинели от холода.

– Он умирает! – воскликнула я. – Его нужно немедленно занести внутрь…

И тут слова застряли у меня в горле. Лукка развернула шарф, и я увидела тонкие черты мертвенно-бледного лица, точеного, как на иконе, густую золотисто-рыжую бороду, похожую на ржавчину, и полузакрытые веки и глаза, которые, казалось, видели, но не узнавали меня.

Я присела рядом с ним, взяла его за руку, прошептала:

– Чезаре…

Он проспал целую ночь и целый день. А когда наконец проснулся, в комнату через окно на его подушку падали солнечные лучи; выбеленные простыни были лишь чуть белее его кожи.

Он вздрогнул. С моей табуретки у кровати я протянула руку и прикоснулась к его пальцам, с облегчением почувствовала тепло его тела.

– Тебе нечего бояться, – успокоила я его. – Ты в безопасности.

Его зеленые глаза расширились. Они очень живописно смотрелись на бледном лице, словно осколки изумрудов на гипсовой маске.

– Лючия, – произнес он едва слышным голосом. – Как долго я…

– Ты появился две ночи назад. А сейчас середина дня.

Я взяла бутылку с прикроватного столика, налила в чашку немного густой белой жидкости. Когда я наклонилась над ним, чтобы поднести чашку к его губам, он схватил меня за запястье. Несмотря на его очевидную хрупкость, он все еще был удивительно силен.

– Что это?

– Очищенный молочный чертополох[51] с медом и мятой. – Я встретила его подозрительный взгляд. – Пантализея сама его заваривает. Это средство против горячки и усталости. Выпей.

Пригубив горького отвара, Чезаре закашлялся. Я отерла его рот, потрескавшиеся губы, и он слабо улыбнулся мне:

– Отвратительно, как яд. Ты должна дать немного Джованни. – (Я замерла.) – Что такое? В чем дело? – просипел он.

Он слишком хорошо знал меня. Даже теперь, чуть живой, он почувствовал мое замешательство.

– Ничего. – Я поставила чашку и выдавила улыбку, вспоминая его письмо. – Вопросы должна задавать я. Ты появляешься ночью без предупреждения, отказываешься назвать свое имя, а потом без сознания падаешь с лошади. – У меня перехватило горло. – Я думала, что потеряла тебя.

– Я тоже думал, что потерял тебя. Этот одр все еще жив?

Я отрицательно покачала головой:

– Лошадь сдохла, не прошло и часа.

– Бедное животное. – Он посмотрел на окно. Свет расцвечивал его профиль, выявлял золотые волоски в медной бороде. – Она была вьючной кобылой. Я украл ее и прискакал сюда без остановки из Веллетри. У меня ушло на это пять дней. Чудо, что она столько продержалась.

– Веллетри? Но это же много миль от Рима! Я думала, ты был с папочкой.

– Был, – мрачно ответил он.

Слезы хлынули у меня из глаз.

– Боже мой! Неужели папочка… Он все еще…

Чезаре с трудом приподнялся с подушки:

– Да. Не беспокойся. Он жив. Я должен был встретиться с ним в Перудже. Договорились еще до моего отъезда из Рима. Но сначала я должен был увидеть тебя.

Я прогнала печаль:

– Не понимаю.

– И не можешь понимать. – Он перебирал пальцами незашнурованный ворот ночной сорочки. Ее откопали в cassone Джованни, потому что в седельном мешке Чезаре ничего не нашлось, кроме грязного белья и каких-то объедков. Лукка раздела моего брата, вымыла и уложила в кровать. Теперь, когда рубаха отошла и обнажила пушок на его груди, я отвела взгляд. Я все еще думала о нем как о брате, который старше меня на пять лет, как о моем защитнике и товарище по детским играм. Я забыла, что Чезаре сейчас мужчина, ему почти двадцать лет. – Нам пришлось заключить договор с королем Карлом, – нарушил он тишину. – Нас, конечно, будут презирать за это, клеймить по всей Италии, но у нас не было выбора. Мы оказались запертыми в замке. Французы угрожали начать обстрел…

– Да, – оборвала я его. – Я получила твое послание. Оно все еще у меня.

– Так оно дошло до тебя? – На его лице появилась едва заметная улыбка. – Если увижу того курьера, обязательно награжу. Только чертовски храбрый человек мог выбраться тогда из города, я уж не говорю о том, чтобы добраться до Пезаро. – Он снова замолчал, перебирая пальцами свою рубаху. – В общем, тайный ход из Ватикана обрушился под их огнем. Выхода у нас не было. И хотя король обещал обходиться с нами достойно, после того как их армия вступила за стены, началось мародерство. Еврейский квартал, район Борго и палаццо. Они обчистили все. Мама бежала на свой виноградник на Эсквилинском холме. Они могли бы сжечь и изнасиловать весь город, если бы мы не подписали договор. – Он поморщился. – Я видел турок в бою – они куда как сдержаннее. А французы – настоящие животные. Обоссали все алтари в базилике. В Ватикане держали лошадей, а в папские апартаменты приводили своих шлюх.

– Dio mio! – Я перекрестилась, думая о прекрасных фресках, позолоченной мебели, гобеленах, которые теперь испорчены, опоганены. – И к какому соглашению вы пришли? – спросила я, готовя себя к известию, что мы теперь подданные французского короля.

– А ты не хочешь узнать, что случилось до этого? – Он заговорил озорным тоном, отчего я улыбнулась. – В Риме начались бунты. Вообще-то, мы не одобряем разбоя, кроме тех случаев, когда сами его и провоцируем. Карл заволновался. Его людей убивали на улицах, поэтому он отправил срочное послание в замок, прося у отца аудиенции. Все было очень по-королевски, очень тайно. Карл приехал в замок, они обнялись, а потом отправились на прогулку по лоджии. – Чезаре подался ко мне. – Ты никогда не видела такой невероятной пары. Отец, который тяжело вышагивал в camauro[52], и Карл, который подпрыгивал рядом, весь дерганый и пускающий слюни. Французский король – карлик, он страшнее смертного греха и не выше моего плеча. К тому же глуп. Под его властью оказался весь Рим. Он мог вынудить нас на что угодно, но, когда они с отцом закончили свою прогулку, договор был заключен. Карл обязывался покоряться папе как верховному понтифику, отказывался от всех прежних намерений лишить его престола, а папа санкционировал Крестовый поход против турок, гарантируя ему свободный проход по нашему государству.

Я задумалась.

– А почему папочка не мог предоставить ему этот проход прежде? Ведь отказом он поставил под угрозу весь город.

– Мы никогда не думали, что дойдет до этого. – Чезаре поморщился. – Вернее, отец не думал. У меня было предчувствие, что добром это не кончится. Но он правильно поступил, отказав им поначалу. Территория Романьи – часть нашего священного государства, разреши проход по нему Карлу, и другие суверены Европы сочтут, что можно приходить и грабить нас. И в конечном счете наш отказ и спас нас. Большинство знати в Романье уже поцеловали culo[53] Карлу, предложили ему свои крепости, а потому наш отказ разрешить французам проход под угрозой папских санкций теперь превращает этих баронов в предателей.

– А Неаполь? Там Джоффре с его женой, принцессой Санчей. Ему не грозит опасность?

Чезаре кивнул:

– Мы должны молиться, чтобы Неаполь избежал своей судьбы. Вопрос стоял так: либо они, либо мы. Альфонсо отрекся в пользу своего сына Феррантино, а тот как бешеная собака. Он будет драться с французами до последнего вздоха. Мы можем только надеяться, что ему хватит солдат для победы.

– Ты поэтому оказался в Веллетри? Уехал из Рима вместе с королем Карлом?

– Мы уехали вдвоем – я и Джем. Я тебе говорил: Карл глуп. Он практически согласился заплатить отцу пятьсот тысяч дукатов за мое общество. Мое присутствие означало папское одобрение его кампании против Неаполя. Но за Джема он бы заплатил еще больше. Карлу был нужен в его лагере ненавидимый султаном брат – в качестве заложника. В Крестовом походе Джем мог бы оказаться полезным в роли пешки. Я отправился в путь как кардинальский легат. Вел девятнадцать мулов с вещами. Вероятно, французы были потрясены, когда открыли сундуки и обнаружили, что они пусты.

Я хохотнула, согретая его голосом.

– Ты с собой ничего не взял?

– Взял – в двух первых сундуках кое-что было. Я даже продемонстрировал Карлу мои наряды и кубки – у него чуть глаза на лоб не вылезли при виде такого количества драгоценных камней. Он настолько же жаден, насколько продажен. К сожалению, на полпути к Веллетри мулов с этими сундуками перехватил Микелотто. Когда я бежал, при мне были только моя одежда и шапочка. – Он неожиданно рассмеялся. – Карл искренне верит, что мы будем исполнять условия договора и поддержим его претензии на Неаполь.

Настроение у меня улучшилось. Мой брат свел французскую угрозу к фарсу.

– Карл понятия не имеет, что его ждет. Занять Неаполь не так просто, как он считает, – продолжил Чезаре. – А пока он сражается с королем Феррантино, мы с отцом организуем Священную лигу с нашими городами-государствами. Теперь они будут прислушиваться к нам – они видели, что случается с теми, кто этого не делает. А когда они согласятся, – Чезаре подался ко мне, торжествующе улыбаясь, – мы их подчиним. Медичи уже бежали из Флоренции, были изгнаны из своего города этим дьяволом Савонаролой, который теперь швыряет все их драгоценные владения в костер своего тщеславия. Одна великая семья пала. Значит, нам придется покорять на одну семью меньше. Остальных мы поставим на колени, а когда выудим из них то, что нам нужно, то победим всех, каждого полководца и высокомерного герцога, всех предателей-князей, которые пытались содействовать нашему падению. Мы сделаем их нашими вассалами или наденем их головы на пики. Наступила новая эпоха – эпоха Борджиа. И я буду ее бичом. Я наведу на них такой ужас, что они будут дрожать, услышав наше имя.

Тут я рассмеялась в голос, радуясь не только его громким заявлениям, но и тому, что мой неугомонный брат остался прежним даже после всех этих испытаний.

– А Джем? – весело спросила я. – Он все еще в заложниках у французов?

Я считала, что именно этого он и заслуживает, за его обращение со мной в ту ночь в палаццо.

– Он мертв, – без обиняков ответил Чезаре. – Я его убил.

Я уставилась на него, ошарашенная этим сообщением.

– Вопрос стоял так: либо его жизнь, либо моя.

Меня переполнило чувство вины.

– Но ты… ты не должен был! Я никогда не говорила, что желаю ему смерти.

На уме у меня был Хуан: как он встретит потерю любимого друга?

Чезаре слегка нахмурился:

– Я сделал это не из-за тебя. Не убивают собаку за то, что хозяин вынуждает ее лаять. Нет, мы, понимаешь, спланировали побег. Когда французы устроились на ночевку, мы должны были бежать в чужой одежде, взять двух вьючных лошадей и скакать прямо в Перуджу, чтобы встретиться там с отцом. Но когда наступило назначенное время, этот чертов турок заупрямился. Принялся кричать на меня, говорил, что Хуан никогда бы не допустил такого положения, чтобы он, принц, был вынужден бежать, как вор. Мне нужно было остановить это. Остановить его. – Голос Чезаре неожиданно задрожал. – Они могли его услышать. Он был сильный. Сопротивлялся моей удавке. Пришлось задушить его проволокой, которую я держал на тот случай, если мы наткнемся на стражу.

Испуганная, я была не в силах произнести ни слова.

– Вопрос стоял так: либо его жизнь, либо моя, – повторил Чезаре. Дрожь его голоса усилилась. – Выбора у меня не было. Ты должна мне поверить. Если бы я этого не сделал, он бы погубил нас обоих.

– Да, конечно, – прошептала я. – Ты спасал свою жизнь.

Облегчение от мысли, что Чезаре сумел спастись, боролось во мне с ужасом от этого жестокого убийства. И тут я заметила, что и Чезаре дрожит. Он вовсе не был так равнодушен к сделанному, как хотел показать.

– Прошу тебя, не суди меня строго. Я бы никогда этого не сделал, если бы у меня был выбор. Но он кричал так громко, грозил перебудить весь лагерь, и я не мог поступить иначе…

– Нет. Не надо больше. Я понимаю. Я бы никогда не осудила тебя.

Он испустил стон и отвернулся от меня:

– Но ведь ты осуждаешь. Да и как можно иначе? Я убил человека. Не нужно было тебе говорить. Не следовало мне никогда в этом признаваться. И приезжать сюда не следовало.

– Не говори так. – Я пересела на край кровати, нежно притянула его к себе.

Он растаял в моих объятиях, как безутешное дитя. Я ощущала его напряженные мускулы. Поняв, как близко я была к утрате и его, и всего, что любила, я еще крепче прижала его к себе, пытаясь передать мое тепло, преданность, уверенность.

Он уткнулся мне в грудь и обхватил руками за талию:

– Я бы убил сто человек, лишь бы увидеть тебя…

Он приподнялся и прижал свои губы к моим. Его дыхание было влажным, как летние сумерки. Его язык взыскующе проник в мой рот. Он приник ко мне всем телом. Я попыталась противиться, но его хватка стала еще сильнее.

– Лючия, никто не любит тебя так, как я, – прошептал он мне в ухо. – И не сможет любить.

И тут я начала уступать его напору, его плечам, крепким, как слоновая кость, но в то же время податливым, как атлас, я чувствовала его жесткие ребра под кожей, а еще глубже – стук его сердца.

Его губы продвинулись вверх, скользнули по моей челюсти к уху.

– Платон говорит нам, что каждый человек ищет свою потерянную половину. Но нам нечего искать, Лючия, мы всегда были единым целым.

Желание зажгло мою кровь. Я позволила ему взять мои руки и увести их вниз – к пульсирующей мощи между его ног.

Где-то в глубине души я хотела воспротивиться, ибо знала, что это запретно, что это смертный грех, непростительное преступление против природы. Но мною овладели чувства, о которых я никогда не подозревала, даже и представить себе не могла, что они существуют. Мое тело желало его. Мое тело знало, что оно всегда было здесь, в объятиях Чезаре, что я воистину принадлежала…

– Нет! – Я пыталась схватить ртом воздух, словно никак не могла вынырнуть на поверхность из глубин темного моря, уперлась руками ему в грудь, оттолкнула его. – Мы не можем.

Он взял меня кончиками пальцев под подбородок:

– Не можем? Или не смеем?

– Чезаре, пожалуйста. Это… ты знаешь, это было бы страшным грехом.

Его смешок в глубине горла напомнил мне кошачье урчание.

– С каких это пор грех стал иметь для нас значение? Мы – Борджиа. Мы созданы для того, чтобы любить только друг друга.

– Нет. Отпусти меня.

Я вытянула руки, удерживая его на расстоянии. Почувствовала его сопротивление, его горячую, опустошительную похоть. Она была такой громадной, что могла поглотить меня. Я боролась и с собственным настойчивым желанием, но вдруг он отпустил меня. Моя кожа все еще чувствовала жар его пальцев, но он кивнул на дверь:

– Джованни! Какой сюрприз!

Я развернулась. До этого мгновения я не понимала, как далеко заползла на кровать. Наши с Чезаре тела настолько сплелись, что пару мгновений я, замерев, не могла понять, где начинается мое тело и кончается его. Сквозь рассеивающийся туман я видела неподвижную фигуру моего мужа на пороге: он стоял, сжимая рукавицы, и смотрел на нас из-под своей шапки.

– Мне сообщили, что вы здесь, мой господин кардинал, но я никак не мог поверить. Как же это вы проделали такой путь, а меня не поставили в известность?

– Он появился только два дня назад. – Я быстро встала с кровати, оправила юбки.

Меня саму злило отчаяние в моем голосе и срывающиеся с языка пустые оправдания, которым никто не поверил бы – и Джованни меньше всех.

– Он был очень болен, и я… я собиралась написать вам, но я ухаживала за ним. Видите?

Я повернулась к прикроватному столику, на котором стояла бутыль с лекарством, и в спешке опрокинула пустую чашку. Она упала на пол, удар звонко отдался в моих ушах.

– Вижу, – хрипло сказал Джованни. – Лишний раз убеждаюсь, что обо всем узнаю последним.

– Брось! – рассмеялся Чезаре. – Ты видишь вину там, где ее нет. Моя сестра говорит правду. Я был в ужасном состоянии. И мы довольно скоро тебя вызвали бы.

Он с легкостью поднялся с кровати, словно и не болел вовсе. Я поморщилась. Помятая ночная рубаха при свете оказалась прозрачной и не скрывала его напряженного мужского естества. Он, казалось, не замечал своего возбуждения, а если и замечал, то не придавал этому никакого значения. Он подошел к Джованни и притянул к себе в братском объятии.

Джованни через плечо Чезаре смотрел на меня немигающим взглядом.

– Я… я извещу слуг, что вы здесь, – сказала я, ненавидя себя за дрожь в голосе.

Когда я двинулась к двери, Джованни отступил от Чезаре. Он казался таким жалким рядом с моим братом, который, хотя и потерял в весе, оброс щетиной и был облачен в чужую ночную рубаху, держался так, будто на нем самые роскошные придворные наряды.

– Посмотри-ка, не найдется ли у тебя для меня нормальная одежда, раз уж ты тут. – Чезаре подмигнул ему. – Может быть, синьор одолжит мне что-нибудь? Я приехал гол как сокол, так сказать. Поссорился с французами. Ничего серьезного. У нас в Риме были волнения, но худшее уже позади, и вскоре его святейшество призовет нас к себе.

– Конечно, – мрачно сказал Джованни. – Лукреция, попроси мажордома принести дублет и рейтузы для его высокопреосвященства.

Улыбка у меня получилась такая натянутая, что я боялась, как бы не треснули губы.

Покинув комнату, я подобрала юбки и со всех ног припустила по коридору. Остановилась только у себя в апартаментах, испугав своих дам, занятых делами. Пантализея привстала, но я пробежала мимо нее и захлопнула за собой дверь спальни.

Прижалась спиной к двери и сползла на пол, как мешок костей.

Я не знала, что мне делать – плакать или молиться. Я сейчас открыла в себе тьму, узнала, что во мне обитает нечто запретное, властвует над моей плотью. Как мне избежать этого всепожирающего голода или забыть его, когда страсть к моему брату жжет мою душу?

И Джованни видел это. Он теперь знает.

Он посмотрел на меня так, словно я уже про́клятая.

Глава 16

Мы покинули Пезаро, когда подножия Апеннин покрылись дикими первоцветами и пастухи выгнали стада пастись вдоль Фламиниевой дороги, этого древнего пути, прорезавшего скалистые ущелья и густые леса. Ехали по траченным временем камням в сопровождении восьмидесяти охранников. В телегах громоздились сундуки. Чезаре держался близ меня, и я увидела, как сверкнули его глаза, когда он сказал:

– Если французы нападут на нас, боюсь, тебя возьмут в заложницы, как взяли ла Фарнезе, потому что ты все еще сидишь в седле по-венециански, petita meva.

Я натянула поводья своей лошади, и она фыркнула от боли во рту.

– У меня было мало возможностей учиться верховой езде.

Мой ответ прозвучал резко. Я никак не могла отделаться от негодования на него за то чувство между нами, что он разбудил.

– После всех этих поездок с Гонзага? – спросил он. – Я читал твои письма отцу, ты писала о себе как об истинной охотнице Диане.

– Это были приватные письма.

Джованни пристально наблюдал за нами, хотя что он ожидал увидеть здесь, на дороге? Как бы то ни было, Чезаре ничуть не прояснил ситуацию, когда, подавшись ко мне, прошептал:

– Я хорошо знаю, как ты можешь скакать, Лючия.

Я ударила сапогами по бокам кобылы – не только чтобы умчаться от него, но и желая скрыть румянец, вспыхнувший на щеках.

Его смех звенел у меня за спиной, когда я галопом обогнала своих дам, мельком уловив испуг на лице Пантализеи. Уже несколько недель она не спускала с меня глаз – с тех пор, как я прибежала в свои апартаменты. Как она ни пыталась выведать у меня, что случилось, я только огрызалась и говорила, что хотела бы, чтобы меня предупреждали, если мой муж собирается ко мне вломиться. Она в ответ смотрела на меня с обидой и бормотала: дескать, синьоры, собираясь посетить жен, не предупреждают придворных дам.

– Но та же самая придворная дама хочет получать полный отчет о том, сколько раз синьор не смог посетить меня в постели, – ответила я.

Это положило конец вопросам, хотя и не пресекло ее настороженного внимания ко мне. Только на сей раз я испытала облегчение. Под наблюдением я чувствовала себя в большей безопасности, словно взгляд Пантализеи мог уберечь меня от внезапных посягательств.

Но мои попытки уклониться только подстегивали Чезаре. Несколько месяцев перед нашим отъездом он изобретал способы подстеречь меня в саду, хотя Джованни и наблюдал за мной с галереи. По ночам он брал оставленную Джулией лютню и пел своим сладким баритоном грустные песни. Мои наивные дамы приходили в восторг, а я сидела, сцепив руки на коленях.

Однажды вечером устроили пир. Пока все ели, Чезаре засунул руку под стол и ухватил меня за бедро. Я чувствовала его прикосновение через парчу юбки, а Джованни тем временем размышлял над новостью о смерти молодого герцога Милана, которого много лет удерживал в плену его дядюшка Лодовико Моро. Ходили слухи, что его отравили по приказу Моро. И теперь Лодовико Моро, официально получивший герцогский титул, беспечно отрекся от прошлого предательства и переметнулся от французов к Священной лиге моего отца, чем опять поставил моего мужа в затруднительное положение.

– Лодовико Моро трудно в чем-то винить, – заметил Чезаре. – Теперь, став официальным правителем Милана, он должен возместить убытки. Он знает, что предприятие Карла закончилось катастрофой: французы со своей артиллерией могли захватить Неаполь, но, похоже, они не приняли во внимание тайное сопротивление городских борделей. Как там они называют эту болезнь? – Брат вытянул губы. – Ах да. Mal de Napoli[54]. Хотя это можно назвать французской болезнью, потому что никому не известно, кто принес ее первым. Между забавами со шлюхами и обработкой появляющихся язв французы поняли, что на этом гостеприимство закончилось. Больше никаких разговоров о Крестовом походе против турок! – Чезаре рассмеялся. – Они теперь думают, как бы оставить свои болячки здесь и унести ноги домой. – Он посмотрел на Джованни. – Какая ирония судьбы, правда? Теперь Лодовико Моро боится, что французы могут пополнить запасы провизии для перехода через Альпы, ограбив его владения.

– Что я могу сделать? – Джованни от расстройства ничего не замечал, а я потягивала вино, чувствуя пальцы Чезаре, словно паучьи лапы, на своей ноге. – Это письмо его святейшества… – Он вытащил бумагу из колета. – Здесь сказано, что я должен выполнить условия моей condotta, заключенной с Римом, применительно к лиге, хотя я, безусловно, должен спросить разрешения у моего дядюшки Лодовико Моро, поскольку я его вассал. Но его святейшество грозит мне отлучением, если я откажусь.

– Ранее его предупреждения тебя не останавливали.

Услышав издевку в голосе моего брата, Джованни замер. Я оттолкнула стул и извинилась.

– Так быстро? – сказал Чезаре. – Какая жалость! Я думал, мы еще потанцуем. Мы давно не танцевали с тобой, сестра. С твоей свадьбы, кажется.

– У меня болит голова, – пробормотала я.

Мне казалось, что все мои преступные чувства отражаются на лице. Воспоминание о его руке жгло мое бедро, как удар хлыста.

– Головные боли в твоем возрасте? – буркнул мой брат, и на этот раз Джованни не упустил из виду мое замешательство. – У молодых жен не должно быть таких недугов. Если они появляются, то причина в нарушении баланса жидкостей тела, а поправить его может только некоторая порция любви.

Его намек будто завис в воздухе. Невероятная храбрость! Неужели он и в самом деле хочет, чтобы все знали о его желании попасть в мою постель?

– Безусловно. – Голос Джованни был зажат, как кулак. – А потому она должна удалиться и ждать, когда ее муж сможет предоставить упомянутую любовь.

Ничто в манерах Чезаре не изменилось, но я почувствовала, что от него вдруг стала исходить угроза.

– И я полагаю, – сказал он Джованни, – его святейшество предпочел бы, чтобы ничего такого ее мужу не пришло в голову.

Я не стала дожидаться продолжения этой словесной дуэли. Спеша прочь вместе со своими дамами, я по испуганному лицу Пантализеи поняла: она видела и слышала достаточно, чтобы догадаться о моей тайне. Я добралась до своей комнаты и задумалась: закрывать ли дверь на задвижку? Джованни не оставляет свои угрозы без последствий, и когда он появился за полночь, покачиваясь от чрезмерных возлияний, я встретила его, высоко подняв голову. Теперь он будет делать свое дело так, чтобы я видела его глаза.

К моему удивлению, он не перешагнул через порог, а только проговорил заплетающимся языком:

– Ты… ты унижаешь меня. Позволяешь ему… прикасаться к тебе.

– Кому? – спросила я, преодолевая страх, а потом добавила: – Вы должны знать, синьор, что, независимо от того, кто, по вашему мнению, прикасался ко мне, если вы когда-нибудь попытаетесь сделать это еще раз, я сообщу отцу, что вы нарушили условия нашего брачного договора. Позволю себе сказать, что в этом случае унижение станет наименьшей из ваших тягот.

Его покрасневшие глаза засверкали, излишки выпитого обратились в ярость.

– И чтобы вы не заблуждались, позвольте и мне заверить вас, что если мне станет известно о вашей близости с кем-то, об этом узнает вся Италия. Все будут знать о противоестественной страсти Лукреции Борджиа. Я бы никогда не согласился на наш брак, если бы знал, что вы собой представляете, но я не позволю вам наставить мне рога. Попробуйте мне изменить – и ваша семья будет опозорена. И не испытывайте больше мое терпение – оно не бесконечно.

С этими словами он развернулся и неровным шагом пошел прочь.

Я захлопнула дверь и закрылась на щеколду. Не стоило ему пугать меня. Фортуна снова повернулась лицом к нашей семье. Джованни может ненавидеть меня, жалеть, что вообще на мне женился, но он должен сохранять преданность руке Борджиа, с которой кормится.

Правда, я знала, чему он был свидетелем. Знала, что́ он, по его мнению, видел и на что способен, если его загонят в угол. Я видела, как он подверг жестокой казни собственного секретаря. И мне становилось страшно: на что еще он может пойти ради мести?

И я решила сделать все, чтобы лишить его такой возможности.

После того вечера я избегала оставаться наедине с Чезаре. К счастью, это оказалось нетрудно. Пришел вызов от отца – он приказывал нам ехать в Перуджу. Но теперь я скакала к стенам этого далекого города и чувствовала, что моя передышка подходит к концу. Чезаре легко догнал меня на своем вороном коне, ухватил мои поводья и заставил остановиться.

– Хватит! – закричала я на него. – Ты с ума сошел, что ведешь себя так?

На его лице играл румянец, а по лбу стекали капельки пота – внешне он, казалось, полностью поправился. Я давно не жила рядом с ним, а потому была поражена его неистощимым запасом сил. Пантализея сказала мне, что слуги в Пезаро шептались, будто Чезаре Борджиа не похож на других мужчин, потому что ест только раз в день и никогда не допивает вино. Спал он, когда ему хотелось, а еще слуги видели, как он по ночам ходит по галереям, словно преследует добычу при лунном свете.

– Да. Я сошел с ума. Ты сводишь меня с ума. Будешь вечно избегать меня из-за этого полуживого идиота?

– Этот идиот – мой муж.

– Он недостоин такой чести. – Голос Чезаре неожиданно пресекся. – Или он уже поимел тебя? Забрал твою первую кровь своим грязным сфорцевским cazzo?

Я пристально посмотрела на него, проглотив ответ. А хотела было сказать: он и понятия не имеет, что я вынесла или готова вынести ради нашей семьи. Что я уже попробовала вкус плотской любви в понимании моего мужа, но с радостью перенесла бы это и даже что похуже, лишь бы защитить моего брата от клеветы. Чутье заставило меня сдержаться. Если я скажу, чем мне грозил Джованни, Чезаре попытается ему отомстить. Но лучше уж пользоваться моим умением успокаивать его, выжимать из него редкую улыбку и заставлять его делать то, что нужно мне. Он должен прислушиваться ко мне теперь, должен понимать, насколько невозможной стала ситуация.

– Не говори о нем так. Может, он и идиот Сфорца, но я его жена. И еще… Ты знаешь: то, что случилось между нами, было мгновением слабости. Ничем другим.

– И все же ты признаешь, что мгновение было, хотя и считаешь нас из-за этого грешниками.

– Чезаре! – ломким голосом начала я. – Я тебя прошу. Ты был болен. Я так волновалась за тебя. Мы не понимали, что делаем. Мы… Из любви друг к другу мы чуть не совершили ошибку.

– Ошибку?

Боль исказила его лицо. Я огорчилась, что стала причиной этого, но ответила резко:

– Да. Это была ошибка. Мы не должны были так делать.

– Ты сама в это не веришь. Я сердцем знаю, что ты любишь меня.

– Да, я тебя люблю… как сестра любит брата. Чезаре, ты заходишь слишком далеко.

Невольно я повторила тот упрек, что папочка бросил Чезаре, когда они спорили из-за Хуана. И он возымел немедленный эффект: лицо брата посерело.

– Я наконец открываю перед тобой свое сердце. Предлагаю тебе мое истинное «я», а ты отвергаешь меня так, будто я не имею для тебя никакого значения?

– Я не отвергаю тебя! – воскликнула я.

Но мы заглянули друг другу в глаза, и я поняла, что отвергла его. Отказалась принять его сердце. Но меня привело в ужас его настойчивое желание, которое не допускало для меня иного развития событий – только уступить его напору.

А на это я никогда не смогу пойти.

Я оглянулась через плечо. Наше сопровождение приближалось. Еще несколько мгновений – и оно будет рядом. И тут мои страдания прорвались наружу.

– Никогда бы я по своей воле не причинила тебе боль! Я люблю тебя, как никого другого, но мы – плоть от одной плоти, в наших жилах течет одна кровь. Чезаре, я не могу стать для тебя чем-то бо́льшим, чем уже есть. Я не дам тебе того, что ты желаешь. Если для тебя это неприемлемо, то ты должен оставить меня. Сейчас же. – (Проплывавшее над нами облако заслонило солнце, и тень накрыла его лицо.) – Ты никогда больше не должен так говорить. Забудь это, как уже забыла я.

Отчаяние охватило его. Я видела, как что-то обрушилось в его душе, а потому в этот миг он показался мне в большей степени мальчишкой, чем мужчиной, моим защитником и товарищем по детским играм, который радовался нашей близости, единству наших сердец. Они казались едины, а теперь были разорваны пополам. Слезы жгли мне глаза. Я бы сделала что угодно, лишь бы утешить его, кроме того, что он требовал. Не в силах выносить потерянное выражение в его глазах, я протянула руку, но он отшатнулся от меня. Зверским ударом шпор взял с места в карьер и исчез, будто забил невидимый гвоздь мне в сердце.

Первыми со мной поравнялись мои дамы. Пантализея посмотрела на облако пыли, оставленное конем брата.

– Куда поскакал мой господин? – спросила она нервным голосом, который выдал ее: она знала о нашей ссоре.

Я отрицательно покачала головой. У меня не было слов. Джованни с безразличным видом остановился на некотором расстоянии от меня. Я заняла место рядом с ним, и мы продолжили путь вверх по петляющей дороге к Перудже.

Мой отец, облаченный в белое и окруженный официальными лицами, ждал на балконе крепости. Радостно кричали собравшиеся приветствовать нас горожане, но, посмотрев наверх, я перестала слышать возгласы.

Папочка покинул балкон еще до того, как я начала спешиваться. Я едва перевела дыхание, а он уже распахнул дверь и со страстным криком «Farfallina!» сжал меня в объятиях. Я окунулась в запах его пота и шелка. В его объятиях все беды Пезаро, боль за Чезаре соскользнули с меня, как сброшенная одежда. Но стоило мне заглянуть в лицо отца, как у меня перехватило горло.

Он постарел на несколько лет. Щеки его обвисли, кожа на шее тоже висела, резкие морщины прочертили лицо возле рта, а мешки под глазами выдавали бесконечную череду бессонных ночей, когда он искал способа изгнать французов и спасти нас от гибели. Но глаза у него оставались прежними. Как и раньше, они были полны обожания.

– Папочка, я так скучала без тебя! – Мой голос дрожал.

– А я без тебя, моя нежная Лукреция. – Он еще сильнее прижал меня к себе. – Как же я скучал! Никогда больше мы с тобой не расстанемся. Клянусь всеми святыми!

Казалось, он и не заметил Джованни, стоявшего в нескольких шагах. Со словами: «Идем, ты, наверное, устала, а я приготовил для тебя апартаменты…» – папочка повел меня в крепость. Тут мой муж выскочил вперед. Он так спешил начать речь, что едва поклонился:

– Ваше святейшество, счастлив видеть вас в безопасности. Я здесь, чтобы выполнить условия condotta применительно к лиге, если я смогу посоветоваться с моим родственником в Милане…

Папочка остановился, смерил моего мужа таким взглядом, словно не мог понять, как тот набрался наглости обратиться к нему.

– Вы опоздали, синьор. Объединенные силы нашей лиги под командованием маркиза Мантуи два дня назад нанесли поражение французам в битве при Форново. В данный момент Карл и его армия бегут через Альпы. Так что можете сколько угодно советоваться с родственником в Милане. Нам здесь вы не нужны.

Лицо Джованни похолодело. В моей памяти снова прозвучала его угроза, обескураживающая в своей безжалостности: «Попробуйте мне изменить – и ваша семья будет опозорена…»

– Папочка! – Я сжала руку отца.

Он посмотрел на меня, и его лицо смягчилось.

– Ты уверена? В твои обязанности больше не входит защищать его. У нас есть другие средства. Нам больше не нужно умиротворять его родню.

– Как бы то ни было, он все еще мой муж. Мы должны оказывать ему уважение.

Отец посмотрел на меня, потом кивнул:

– Ты права. Он твой муж. Пока. – Не оглядываясь, он прокричал Джованни: – Не забудьте обратиться к моему секретарю, синьор! В конечном счете у меня, может, найдется для вас дело.

Часть III

1495–1497

Волчий голод

Теперь мы во власти волка…

Джованни де Медичи, впоследствии папа Лев X

Глава 17

Когда в октябре мы приехали в Рим, в глаза мне сразу бросились следы французского вторжения: на улицах зловонные отбросы, на стенах церквей следы огня и дыма, на зданиях щербины от клинков и кровавые подтеки. Метки разорения были видны повсюду: сожженные постоялые дворы и таверны, разоренные мельницы и склады вдоль гавани Рипа-Гранде, убийство сотен людей и голов скота. Мертвецов похоронили за стенами, засыпав известью из опасения чумы. Воры и другие негодяи, думавшие поживиться во время оккупации, теперь висели в цепях на стенах замка Святого Ангела, а папочка отправил войска укрепить порядок и арестовать злоумышленников. В это же время ему сообщили, что для восстановления разрушенного понадобится более девяноста тысяч дукатов.

Мое палаццо почти не пострадало. Дворик и первый этаж использовались под конюшни, помещения наверху – как казармы. Я занялась наведением порядка в доме, радуясь тому, что Джованни в ноябре уедет: став теперь официальным кондотьером Священной лиги, он присоединился к маркизу Мантуи, перед которым стояла задача очистить Папское государство от всех оставшихся французских наемников.

Когда мой муж уехал, и, как я надеялась, уехал надолго, я принялась отделывать свое римское жилище, чтобы весной отпраздновать в нем шестнадцатилетие.

И вдруг мне нанес визит кардинал Асканио Сфорца, родственник Джованни.

Он появился у меня на пороге, в алом надушенном облачении и с улыбкой на лице, словно и не впадал в немилость из-за того, что его семья поддержала французов. Он еще толком не успел оправдаться перед папочкой, а потому я приветствовала его настороженно, глядя, как он проводит рукой по инкрустированному жемчугом дубовому буфету, словно оценивает его стоимость.

– Джованни беспокоится, не страдаете ли вы от одиночества, – пояснил он, когда я осведомилась о причине его визита. – Он надеется, что если вам понадобится наставление, то вы обратитесь ко мне.

Похоже, мой муж отрядил кардинала шпионить за мной.

– Ценю его заботу. – Я постаралась скрыть презрение в голосе. – Но у меня есть семья. Они наставят меня и обеспечат всем необходимым.

– О да, – согласился он, поклонившись и продемонстрировав красную атласную шапочку на тонзуре. Он напомнил мне хорька – хищного, откормленного, зубастого. – Но иногда семьи… предъявляют такие повышенные требования. Для меня было бы большой честью стать заместителем вашего исповедника. Духовные наставления никогда не бывают лишними, моя госпожа, в особенности если человек молод и нестоек перед искушениями.

По моим жилам пробежал холодок. Что ему рассказал Джованни? Видел он мало, больше ничего не произошло, и поделиться он мог только своими подозрениями.

– Если такая потребность возникнет, я немедленно обращусь к вам. – Я поднялась. – А теперь, если вы меня извините, у меня дела. Как вам известно, его святейшество вызвал в Рим моего брата Джоффре, принца Сквиллаче, и его жену, принцессу Санчу. Они, слава Богу, уцелели среди того хаоса, который творился в Неаполе, и мы с нетерпением их ждем. Мне нужно подготовиться к их приезду.

Его взгляд стал жестче. Когда он уходил, полы его кардинальского одеяния подрагивали, будто хвост взбешенного животного. Меня пробрала дрожь. Лучше быть осторожней и в будущем избегать встреч с ним.

Я поймала себя на том, что тоскую по Адриане. Я всегда полагалась на ее советы, хотя понимала теперь, что о ней лучше не говорить. В Перудже я спросила у папочки, как она поживает, но он в ответ только рявкнул:

– Никогда больше не напоминай мне о ней! Она для меня умерла.

Похоже, Адриана содействовала покаянному возвращению Джулии к мужу. Это подозрение подкрепила Ваноцца, которая пришла вернуть мне кота.

Снимая крышку с корзинки, я опасалась, что увижу кошачий трупик. Но из корзины выскочил живой Аранчино – шерсть на нем стояла дыбом. Он бросился под кровать, а потом стал цеплять когтями подолы юбок моих дам, торопливо снующих по комнате.

Ваноцца ослабила мантию, надетую поверх заляпанных грязью юбок. Как обычно, она не воспользовалась ни паланкином, ни упряжными носилками, и даже недавние беспорядки ее не напугали. Облачившись в плащ из промасленной ткани, она шлепала по уличной слякоти, как простолюдинка, в сопровождении всего лишь одного слуги. Несмотря на грязную одежду и простоватый вид, выглядела она неплохо, и испытанное мной облегчение напугало меня, словно внутри меня жила незнакомая озабоченность ее безопасностью.

– Наглая тварь, – заметила она. – Похоже, Борджиа только таких и любят. Не советую тебе выпускать его из дому. Теперь, при нехватке хлеба, со всех выживших животных сдерут шкуру и отправят в суп.

Я разогнулась от корзинки:

– Спасибо, что заботилась о нем.

– Ты бы мне жизни не дала, если бы я о нем не заботилась. – Она оглядела мою комнату, недавно увешанную гобеленами, с новым бархатным балдахином над кроватью (я приказала раздать беднякам все, к чему прикасались французы). Ярко начищенные жаровни были наполнены углем с благовониями. – Я смотрю, ты обживаешься. Наверное, рада вернуться домой. Правда, Рим теперь стал другим. После того, что мы тут вынесли, он уже никогда не будет прежним.

– Да. Мне было горько узнать про твои невзгоды.

– С какой стати? – Она подняла брови. – Я ведь все еще жива.

– Я говорю о твоем палаццо. Слышала, его разграбили.

– Ха! Дома́ можно отремонтировать, вещи заменить. А вот людей… – Она уставилась на меня. – Людей – нет. Когда они уходят, то уходят навсегда, ты, кажется, поняла это, пока жила в Пезаро. – Она помолчала, давая мне время понять ее намек. – Не думай, что я сберегла твоего кота, потому что меня это волновало. Я сберегла его, потому что мы заключили соглашение. Ты свои обязательства выполнила. Даже превзошла мои ожидания, поскольку, как ты видишь, ла Фарнезе тут и в помине нет.

Я смущенно посмотрела на своих дам, которые раскладывали белье по сундукам. Мать издала неприятный смешок:

– Мы что, все еще продолжаем изображать невинность? – Она понизила голос. – Ты дала нам повод для гордости. Если прежде и были какие-то сомнения в твоих способностях, то ты их развеяла. Избавила нас от этой шлюхи Фарнезе, а он даже не понял, что ты приложила к этому руку.

– Мне сказали, она покинула Рим добровольно.

И хотя мне ужасно хотелось выставить Ваноццу из комнаты, я дала знак моим дамам, чтобы вышли они. Незачем им слушать, как мы обсуждаем прежнюю любовницу папочки.

Они вышли, и Ваноцца снова хихикнула:

– Скрывать тут нечего. Теперь уже все знают, как она удрала ночью, хотя Родриго и выставил себя посмешищем, выкупив ее у французов и отправившись ее встречать, как влюбленный ухажер, когда король Карл вел свою армию к городу. Наверное, святой Петр перевернулся в гробу, услышав, как они резвятся в апостольской спальне той ночью. Только она, похоже, не разделяла его радости воссоединения, потому что убежала, как только французы появились на горизонте, прихватив с собой Адриану и оставив твоего отца одного противостоять диким ордам. Теперь она отказывается возвращаться в Рим. Она молила его о прощении, но настаивает на том, что должна оставаться с мужем, искупать грехи, стать примерной женой и матерью. – Ваноцца расхохоталась. – Что касается раскаяния, то уж лучше поздно, чем никогда, верно? А вот твой отец… Мы тут можем только надеяться, что и он понял: даже святейшие страсти имеют свою цену.

Я пыталась не замечать ее злорадной усмешки. Не было желания торжествовать из-за позора Джулии. Я могла себе позволить пожалеть ее, хотя и радовалась тому, что мне больше не нужно с ней соперничать, и испытывала облегчение оттого, что она решила держаться от нас подальше. Что же касалось моей матери, то мне был противен тот камень, который у нее вместо сердца.

– Я сделала это не ради тебя, – холодно сказала я. – Ради папочки.

– Естественно. Ты прежде всего его преданная дочь. Никогда не думаешь о себе, в этом, вероятно, и причина того, что ты не услышала моего предупреждения. Разве я не советовала тебе устраиваться в Пезаро и быть хорошей женой? Но вот ты здесь, как всегда дерзкая и явно не сломленная мужем, который уехал, оставив тебя, словно Еву в саду, вкусить запретный плод.

Я замерла, глядя ей в глаза:

– Ты и понятия не имеешь, что я вынесла!

– Да? Похоже, ты считаешь себя единственной женщиной замужем за нелюбимым мужчиной. Позволь тебя уверить: то, что ты вынесла, – ерунда в сравнении с тем, что тебе еще предстоит. – Она резко подалась ко мне, словно для того, чтобы схватить за руку. Я отпрянула, а она убежденно произнесла: – Я прочла твое будущее по картам. Я знаю, что тебя ждет. И в конечном счете позор ляжет на тебя. Неужели ты этого хочешь – жизнь, полную боли и сожалений? А ты именно это пожнешь, если позволишь крови Борджиа взять верх.

– Я… я ничего не сделала! – возразила я, хотя и понимала, о чем она ведет речь, и это повергало меня в ужас.

Каким-то образом она узнала, что мы с Чезаре рассорились. И знала причину нашей ссоры.

– Пока – да. Но это твое проклятие, яд, который внутри тебя. Вы с Чезаре станете друг для друга роком.

Это было невыносимо. Здесь. Сейчас. Когда я только что вернулась в Рим. Я давно не видела Чезаре и даже не знала, где он. Нарочно не спрашивала папочку. Потребовала, чтобы брат оставил меня в покое. А теперь моя мать снова напоминала мне о мучительной боли, какую я причинила ему. Только она превращала эту боль в некое зло, в проклятие и яд. Но я-то в глубине души знала: даже томимый недопустимой страстью, Чезаре никогда не желал мне зла. А другого способа любить он не знал, потому что так она нас воспитала.

– Если на нас лежит проклятие, – дрожа прошептала я, – то из-за тебя. Уходи и больше не появляйся. Не хочу больше тебя видеть. У меня теперь нет матери.

Она набросила мантию на плечи:

– Живи как знаешь. Прогони меня, но тебе это не поможет. Если ты не положишь этому конец, то проклятие сбудется. Не приходи ко мне, когда это случится. Раскаиваться могут только те, кого не предупреждали. – По пути к двери она добавила через плечо: – Да, если ты не знаешь: Чезаре тоже здесь. В Риме. Он вернулся.

Она вышла, а я осталась стоять, словно окаменев.

Мой брат в городе!

И мне вдруг отчаянно захотелось оказаться где-нибудь в другом месте.

* * *

– Te Deum laudamus Te Dominum confitemur. Te aeternum Patrem omnis terra veneratur. Тебе Бога хвалим, Тебе Господа исповедуем. Тебе Превечнаго Отца вся земля величает…[55]

Голоса хора поднимались среди облачков благовоний, вихрились в золотистых солнечных лучах, пронзавших витражные окна базилики. Расцвеченные лучи падали на моего отца, облаченного в золотой фанон[56], с обеих сторон от него стояли юноши в белых кружевах, а он высоко поднимал перед алтарем чашу, содержащую чудо Христовой крови.

Снаружи на площади люди ожидали его появления – собрались отпраздновать избавление от французов. Усталые, но непреклонные, отразившие беду, как это умеют делать только римляне. Мой отец распростер руки, хор возвысил голоса, отчего голуби, сидевшие на балках, вспорхнули вверх. Их колеблющиеся силуэты напоминали стайку теней. И тут я вообразила, что чувствую в себе невидимое проклятие, порабощающее меня.

Это твое проклятие, яд, который внутри тебя.

В смирении я склонила голову:

– Дух Святой, приди в мое сердце, силою Твоею возьми его себе, Господи Боже, даруй мне облегчение, охрани меня от зла…

Через несколько занятых людьми скамей я почувствовала его присутствие. Подняла голову, оглядела громадное пространство вокруг меня, заполненное ощущением его близости.

И нашла его; конечно нашла. Безошибочно узнаваемую тень за молящимися в очереди, чтобы получить причастие из рук нашего отца. Облаченный в красную мантию, он стоял, словно парил в воздухе, под крылом каменного архангела.

После мессы, когда папочка прошел в особую ложу, чтобы благословить собравшихся, Чезаре приблизился ко мне.

– Ты все еще сердишься? – тихо спросил он.

Я покачала головой:

– Ты же знаешь, я не могу долго сердиться на тебя.

– Тогда и я тоже. Я хотел попрощаться, Лючия. Завтра я уезжаю в Неаполь.

Сердце у меня упало. Он уезжает. Я не знала, что чувствую – то ли облегчение, то ли печаль, вот только мысль о его отъезде оставила внутри меня пустоту. Когда мать сказала, что он здесь, захотелось бежать куда-нибудь, чтобы только не видеть его, но теперь, когда он стоял передо мной, был перед глазами…

– Ты едешь за Джоффре и его женой? – сдавленно спросила я.

– Нет, хотя я непременно встречусь с ними в дороге. Отец посылает меня, как своего официального легата, якобы на коронацию Феррантино, а на самом деле для того, чтобы принудить его вступить в наш новый союз и согласиться с его условиями. Мы теперь знаем, что необходимо иметь Неаполь на нашей стороне.

– Видимо, отец очень доверяет тебе, если удостоил такой чести.

Чезаре вздохнул:

– Или, может быть, он начал понимать, что я всегда превыше всего буду ставить интересы семьи.

За нашими спинами раздавалось недовольное бормотание кардиналов: они спешили причаститься и закончить церемонию, чтобы перейти к обеду. За аркой, ведущей на мраморный балкон, папочка поднял руки, и толпа восторженно взревела.

– Мать сказала, что заходила к тебе. Говорит, вы поссорились.

– Поссорились? – Я внимательно посмотрела на него. – Она не передала тебе, что наговорила? Она дышала непримиримой злобой.

– Не обращай внимания, – спокойно сказал он. – Ее слова ничего не значат.

– Она знает, – прошептала я и нерешительно замолчала: что-то вороватое, что-то грубое промелькнуло в его глазах.

Мои слова только посыпали солью рану, так и не зажившую в нем.

Потом его пальцы коснулись моих.

– Она только подозревает. И я принимаю твое решение. Я бы никогда не хотел стать причиной твоего позора или бесчестья. Я скорее умру тысячу раз.

Спазм сжал мое горло, когда он повторил заключительные слова из своего письма, что я получила несколько месяцев назад.

– Будь осторожен в дороге. – Наконец я извлекла свою руку из его и закрыла глаза.

Я прислушалась к звукам толпы, и эти звуки загнали его боль глубоко в мою душу. В склеп, который я сотворила из своего сердца, чтобы защитить нас обоих.

Когда я снова открыла глаза, Чезаре уже не было рядом.

Глава 18

Мы ожидали гостей у городских ворот, отражаясь в мутной воде луж на дороге. Позади меня стояли кардиналы и послы в ярких шелках, мои слуги и двадцать дам, а еще две сотни вооруженных людей. Я сидела на проверенном муле в красном чепраке под цвет моего платья и тревожно осматривала приближающуюся процессию. Колыхалось на ветру целое море цветных знамен, рябило в глазах от нарядов придворных, что отвлекало меня от главного.

Мой брат Джоффре ехал на белом мерине. Когда он приблизился, я увидела, что его черты стали жестче, щеки обветрились, хотя целая россыпь веснушек упрямо держалась на носу.

– Лукреция!

Его серые глаза засверкали, он пришпорил коня и поскакал ко мне. Я позавидовала, до чего ловко он держится в седле.

– Я скучал по тебе, сестренка! – Он поцеловал меня в щеку, не успев отдышаться. – Но как нам весело было в Неаполе! Пришли французы, и нам пришлось бежать на остров Искья, мы там прятались в крепости. Король Альфонсо обезумел от горя и отрекся, но теперь наш новый король, его сын Феррантино, стал моим другом и учит меня владеть оружием. Видишь? – Он приложил руку к поясу, на котором висели изящные ножны, а из них виднелась инкрустированная драгоценными камнями рукоять меча. – Я теперь рыцарь. А еще и князь. Я даже француза убил.

Ему, женатому мужчине, было почти четырнадцать, но я слышала знакомую тревогу за его показным куражом, желанием казаться одним из нас – Борджиа. Я улыбнулась, а одна женщина сказала:

– Джоффре, per favore. Ты не мог бы отложить истории о кровопролитиях? Или мы должны сидеть здесь и ждать, пока с неба снова польет как из ведра?

Я посмотрела на жену Джоффре – Санчу Арагонскую.

Еще когда Джоффре впервые показал мне ее портрет, я отметила, что неаполитанская принцесса отнюдь не Венера. Но держалась она как первостатейная красавица: в седле сидела прямо, роскошное черно-серебристое платье облегало идеальную фигуру. У Санчи были обрамленные густыми ресницами необыкновенные, серо-зеленого оттенка глаза, напоминающие бурлящее море. Как только я встретилась с ней взглядом, у меня возникла мысль – пусть и на одно только мгновение: она самое удивительное существо из тех, кого мне доводилось встречать. Но потом я заметила ее спутанные темные волосы, выбившиеся из-под усыпанной драгоценными камнями сетки, крючковатый нос и большой рот, землистого цвета кожу, квадратную челюсть, на которой виднелись метинки от перенесенной в детстве ветрянки. Нет, Санча не была красавицей. Но она, несомненно, обладала привлекательностью.

– Добро пожаловать в Рим, principessa![57] – Я кивнула в знак приветствия. – Ваша репутация красавицы вполне заслуженна.

– Донна Лукреция, вы мне льстите!

Она удовлетворенно улыбнулась и свесилась с седла, чтобы поцеловать меня в щеку. Повеяло запахом розового масла.

После этого она дала знак своей свите и крикнула:

– Amato fratello, vieni![58] Прошу приветствовать нашу сестру донну Лукрецию.

Из ее свиты выступил человек такой неожиданной красоты, что некоторые из дам позади меня невольно ахнули.

Словно сливаясь воедино со своим конем, он напоминал кентавра. Крупные руки без напряжения держали украшенные кисточками поводья, мускулистые бедра, обтянутые черными рейтузами, уверенно управляли жеребцом. Его плечи и грудь распирали дублет с вышитой двойной короной Неаполя. Волосы цвета темного золота выбились из-под украшенной драгоценными камнями шляпы, обрамляя загорелое лицо. Несмотря на красоту, я отметила его сходство с Санчей: те же широкие скулы и большой рот, крючковатый нос и глубоко посаженные глаза – только у него они были светло-золотыми, медового оттенка. И если его сестра гордилась своей привлекательностью, то он держался безразлично, словно не зная о впечатлении, какое производит на людей.

– Позвольте представить моего брата, – сказала Санча. – Альфонсо Арагонский, принц Неаполитанский.

– Донна Лукреция.

Он поклонился. Голос его звучал сипловато от дорожной пыли. На своем огромном чалом коне он возвышался надо мной, и мне пришлось покрепче ухватиться за поводья: мой мул подался назад. Альфонсо пощелкал языком, и его конь тут же отступил, ставя копыта с точностью, какой только Хуан умел добиваться от своих скакунов.

– Надеюсь, я не испугал вас. – Он улыбнулся, обнажив белые, как слоновая кость, зубы.

Нос у него смотрел немного в сторону, но даже эти недостатки не умаляли его привлекательности.

Вот досада, если столь ловкий наездник посчитает, что я боюсь лошадей! Лучше бы я села на мерина или кобылу. А впрочем, с какой это стати меня волнует, что он обо мне подумает?

– Я имел в виду – не испугал вашего мула, – добавил он. – Я вижу, вас, моя госпожа, трудно испугать. – Он улыбнулся еще шире. – Так же, как вам трудно польстить, – тихо добавил он.

– Давайте поспешим в собор Иоанна Крестителя, – слегка смутившись, ответила я. – Прослушаем службу в честь вашего прибытия.

Я произнесла эту фразу, глядя на Санчу.

– Конечно, дорогая Лукреция! – ответила она. – Как вы скажете, так и будет. Вы здесь хозяйка.

Возле собора я спешилась с помощью особого стульчика и встала рядом с ней. Джоффре занял место с другой стороны от меня. Когда Альфонсо спрыгнул со своего скакуна и встал слева от моего брата, я обнаружила, что мы почти одного роста. Но так же как и его некрасивый нос, невысокий рост Альфонсо только усиливал его привлекательность.

Мы отстояли мессу в базилике римского епископа с ее византийской архитектурой и тронутыми огнем пилястрами, потом двинулись по Виа Латерна. Дорога была увешана знаменами, собравшиеся выкрикивали приветствия – наконец-то после ужасов вражеского нашествия римлянам выпал повод для радости. Наш путь лежал мимо Колизея, руин Форума, по Кампо де Фьори к Виа Ректа, по которой мы, миновав замок Святого Ангела, добрались до Ватикана. Еще в дороге я почувствовала, как между мной и Санчей рождается соперничество. Она вскидывала голову, одаряя улыбкой машущие толпы. Многие, казалось, не знали, на кого смотреть сначала: на жизнерадостную неаполитанскую принцессу в роскошном темном бархате или на меня, дочь папы Александра VI, в дорогом малиновом платье. Я слышала выкрики «Bella signora! Bella principessa!», но к которой из прекрасных дам они относились? Санча явно не сомневалась, что кричат ей, потому что приказала своим дамам разбрасывать горстями монеты из атласных кошелей у них на поясе. Она смеялась, глядя на детей, прыгающих за деньгами.

В одном я была уверена: когда мы пересекли недавно отремонтированный мост Святого Ангела и выехали на пьяццу Святого Петра, где бой колоколов отметил наше появление, я почувствовала на себе пристальный взгляд Альфонсо Неаполитанского. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не посмотреть на него, хотя втайне и хотелось.

Это было невозможно, даже невероятно, но у меня создалось впечатление: с таким мужчиной, как он, я могла бы забыть мои мучительные, сложные чувства к Чезаре.

* * *

Приезд Санчи в Рим немедленно вызвал скандал.

Стоило ей, высоко подняв голову, войти в Sala dei Pontefici и с показной самоуверенностью направиться к возвышению, на котором в полных регалиях сидел мой отец, как она покорила ватиканский двор и подогрела нашу пылкую страсть к слухам.

Папочка в ее присутствии расцвел, его щеки покраснели. После того как она, преклонив колена, поцеловала его туфлю, он обнял ее слишком уж пылко. На Джоффре папочка едва обратил внимание, а ей предложил занять место на особой подушке рядом с ним, против той, на которой сидела я. Во время приема и долгой трапезы он шутил и щипал ее за щеку, предлагал ей первой отведать каждого блюда. Ее и Джоффре разместили в палаццо, недавно освобожденном по просьбе папочки одним недовольным кардиналом. Санча тут же привлекла к себе как бурное восхищение, так и ядовитую зависть. Ее способность соблазнять, по-особому складывая пальцы на рукаве, превращала мужчин в идиотов с распахнутыми ртами, а их куртизанок или любовников – в ее заклятых врагов. Искрометная и острая на язык, когда ей того хотелось, она завладела вниманием моего отца, который ловил каждое ее слово. Стремясь потворствовать ее жажде разнообразия блюд, он даже забыл о своей привычке заедать все окороком. По ее просьбе он наполнил ее палаццо – пропахшее плесенью здание – безумным количеством мебели, античных бюстов и статуй, отчего неприглядное сооружение превратилось в место, достойное ее совершенств. Я думала, что Джоффре вознегодует, видя столько внимания к жене, но на банкетах или приемах мой младший брат неизменно выглядел довольным, словно гордился тем, что он муж такой привлекательной женщины. И все же я подозревала, что, как и в случае с моим супружеством, их союз был лишь формальным. Может быть, Джоффре еще недостаточно повзрослел, чтобы в постельных делах быть равным такой искушенной женщине, какой казалась Санча.

Вообще-то, мне полагалось презирать ее, потому что она в некотором роде напоминала мне Джулию. Но трудно было ненавидеть совершенно беззлобного человека. Мы обе чувствовали друг в друге соперниц: увидев одно из моих платьев, она на следующий же день появилась в похожем. Но нельзя было отказать ей в щедрости: когда я восхитилась нитью черного жемчуга, которую она надела как-то днем, Санча тут же сняла ее и подала мне.

– Нет-нет! – рассмеялась она, когда я попыталась отказаться. – Это будет выглядеть гораздо лучше на твоей белой коже. На мне его просто не видно – я ведь черная, как сарацинка.

Своими фривольными шутками она умела оживить даже самое скучное собрание, но после ухода гостей, когда гасли свечи, становилась шумной и откровенной, не желая принимать себя или кого-то другого всерьез. Еще она могла быть необычно чувствительной. Она очень быстро поняла, что под моей внешней беззаботностью скрываются тайны.

– Что случилось? Я знаю: что-то тебя беспокоит, – сказала она как-то утром, когда мы готовились посетить торжественную мессу.

Неделей ранее мы ездили на соколиную охоту на Монте-Марио, несмотря на непрекращающиеся весенние дожди (добыли всего четырех голубей и заполучили простуду), потом в город на Виа деи Петтинари, чтобы встретиться с купцами: те так отчаянно искали покровительства Санчи, что надарили ей своих товаров, которые она с радостью приняла. Мы даже провели один скучный день, позируя уродливому флорентийскому художнику по имени Микеланджело. Папочка выписал его для изготовления статуи, и тот обещал использовать Санчу как модель для своей Pietà.

– Ничего не случилось. – Я поправила вуаль. – Только боюсь, если мы не поторопимся, то можем опоздать. Ты же знаешь, как мастер Бурхард относится к нарушениям этикета.

Она поморщилась:

– Ему нужна женщина. Или мальчик, смотря что он предпочитает. Что угодно, лишь бы разогреть его закисшие немецкие кости.

– Санча, per favore. Сегодня церковный праздник!

Я с трудом сдержала смешок, видя, как мои дамы недоуменно уставились на нее. Они были не в силах примирить свои впитанные с молоком матери представления о пристойности с поведением этой принцессы, которая говорила то, что думала, ничуть не заботясь о том, кто ее слышит.

– Праздник или нет, но это же очевидно. Одна только служба не удовлетворяет все потребности.

Говоря это, Санча смотрела прямо на Пантализею. Санча понимала, что моя дама относится к ней с антипатией. Пантализея даже предупреждала меня, что дружба с человеком, проповедующим распущенность, может бросить тень и на меня.

– Идем.

Я взяла Санчу под руку и потащила к двери, прочь от Пантализеи, пока кто-нибудь из них не сказал что-то такое, о чем потом будет жалеть. Пантализея осталась прибираться в моей комнате, но Санча не удержалась и перед уходом бросила ей еще один презрительный взгляд через плечо. По проходу через Сикстинскую капеллу мы поспешили в базилику: скамьи были уже заполнены, папочка находился на возвышении, его двор в сборе, а проповедник нетерпеливо ждал на кафедре.

Мы заняли наши места, и папочка подмигнул мне. Под шорох наших шелков Санча шепнула мне в ухо:

– Ты посмотри на Бурхарда. Разве он не похож на человека, который в жизни не пробовал сладкого?

Я перевела взгляд туда, где неподвижно стоял церемониймейстер с жезлом: его выпученные глаза смотрели вперед, губы были сжаты, словно у него несварение желудка. Веселье обуяло меня. Стараясь подавить улыбку, я взглянула на проповедника – доминиканца из Испании, судя по его аскетическим чертам и белой мантии. Тот начал монотонно вещать о том, как в этот день Святой Дух спустился с небес, чтобы наполнить Иисуса и Его апостолов божественным светом.

Санча толкнула меня локтем в бок:

– Ну, так похож или не похож?

Я отрицательно покачала головой.

– Не знаю, – пробормотала я, боясь, что если открою рот слишком широко, то не смогу сдержать смех.

Откуда мне знать? Ведь все считали меня девственницей. Я ничего не могла знать о той сладости, о которой говорила Санча.

– Не знаешь? – возмутилась та. – Что ты этим хочешь сказать? Ты не знаешь, пробовал ли он сладкое, или не знаешь, что такое сладкое?

Смущенный смех начинал душить меня. Чувствуя его у себя в горле, я схватила ее за руку. Она замолчала. Проповедник продолжал свой бубнеж. Внезапно она снова наклонилась ко мне. Теперь ее дыхание щекотало мочку моего уха.

– Кажется, теперь я знаю, что тебя мучит. Ты тоже никогда не пробовала сладкого, правда, cara mia?[59]

Я не смогла сдержаться. Хотя я тут же закрыла рот обеими руками, порыв нервного смеха, подавляемого мною много месяцев, вырвался с такой силой, что даже все колокола базилики разом не смогли бы его заглушить. Доминиканец раздраженно посмотрел на меня с кафедры. Бурхард сердито шагнул в нашу сторону. Я оглядела прихожан: кардиналы и епископы, послы, придворные и избранные слуги – они вытягивали шеи, чтобы увидеть, какой, черт побери, бес вселился в дочь его святейшества. Я пыталась заглушить смех, ибо знала, как неуважительно, как непочтительно веду себя.

Санча схватила меня и, тяжело дыша и хихикая, потащила по лестнице к мраморному балкону, где священники собирались петь послания апостолов. Наши дамы неуклюже следовали за нами, подняв юбки, наступая на ноги взбешенных прихожан. Шорох шелков и бархата был подобен шелесту крыльев сотни птиц, выпущенных на свободу. Когда мы добрались по лестнице до пустых кабинок для священников, выходящих во внутреннее пространство базилики, меня трясло от этого вулканического извержения чувств, а ведь я даже не подозревала, что их у меня столько накопилось.

– Позволь узнать, что тебя так рассмешило? – спросила Санча таким тоном, словно решила, что я сошла с ума. – Сегодня церковный праздник – ты не забыла?

– Нет, не забыла. – Я подавила новый порыв смеха, сотрясший мои плечи.

Смех грозил перейти в истерику. Пытаясь взять себя в руки, я искоса посмотрела на наших побледневших дам… по крайней мере, мои были бледны. А женщины Санчи, казалось, наслаждались зрелищем, если судить по тому, как они оттягивали вниз шейный вырез, обнажая ложбинку между грудями и свешиваясь через перила для воодушевления тех, кто пожирал их глазами со скамеек внизу.

– Ты права, – сказала я вдруг. У меня словно груз свалился с плеч. – Я никогда не пробовала ничего сладкого. Мое тело осталось таким же нетронутым, как и в день моего появления на свет.

Казалось, это не особенно ее удивило.

– Понимаю. Но ты же была замужем… сколько? Три года? – Когда я кивнула, она вздохнула. – И чего ты ждешь? Если у мужа нет желания, а если у него есть, а у жены нет, это еще не значит, что мы должны давать обет безбрачия. Существуют разные возможности.

– Какие? – Я сама не верила, что проявила столь неподобающее любопытство.

– Ну, вот такие. – Санча повела рукой, показывая на прихожан внизу.

Служба возобновилась, обещая быть скучной, как я и предполагала. Доминиканец бубнил, зачарованный звуком собственного голоса, отчего даже папочка начал обмякать на своем троне, не в силах противиться его занудству. Иные из кардиналов уже не выдержали, повесили головы на грудь, а те, кто помоложе, – слуги, секретари, конюхи и помощники послов, даже несколько молодых монахов – незаметно растворились в тенях под колоннами и принялись играть в кости или делиться сплетнями.

– Кто из них? – спросила Санча. – Кого бы ты выбрала, если понадобится?

Мне хотелось ей подыграть, хотя бы ради того, чтобы пощекотать нервы.

– Никто… – начала было я, но тут мой взгляд сам собой остановился на Альфонсо Неаполитанском.

Он сидел рядом с Джоффре и своим послом, делая вид, будто внимает проповеди доминиканца. И только сверху мне удалось разглядеть что-то на его коленях. Что? Салфетку? Нет. Книгу! У него на коленях лежала книга, в которую он заглядывал время от времени, легкими короткими движениями переворачивая страницы.

– Он читает, – недоуменно сказала я.

– Да, мой брат заядлый книгочей, – хмыкнула Санча. – Обожает Данте, Боккаччо, Петрарку и всех классиков. Запри его в узилище с книгой, и он умрет довольным. – Она помолчала. – Значит, он? Если бы ты могла, то выбрала бы Альфонсо себе в любовники?

Никто не задавал мне таких вопросов. Точнее, никто, кроме Чезаре, не разговаривал со мной так: только с ним я чувствовала, что мое мнение имеет значение.

– Ну? Ответ простой: да или нет.

Я перевела взгляд на Альфонсо. Свет лился на полированное золото его волос, а он сидел с безразличным видом, лаская страницы своей книги, словно чью-то кожу.

Я услышала собственное дыхание.

– Думаю, да.

– Я так и знала! – воскликнула Санча, отчего Бурхард и те несколько кардиналов, что еще не уснули, подняли головы. Она поманила меня пальцем, подзывая поближе. – И он будет счастлив такой возможности, могу тебя заверить. Он ни о чем другом не говорил со дня нашего прибытия, горевал, что не мог побеседовать с тобой наедине. Хочешь, я займусь этим? Думаю, это будет равноценный обмен: брат на брата.

Я будто споткнулась и потрясенно взглянула на нее:

– Брат?

Почему-то мне подумалось, что она имеет в виду не Джоффре.

– Ты не знала? – Она удивленно вытаращила глаза. – Я-то думала, что при всех курьерах и шпионах… – Она издала заливистый смешок. – В конечном счете он один из сыновей его святейшества.

Меня охватило облегчение.

– Так ты все же говоришь о Джоффре.

– Джоффре? – Она закатила глаза. – Я была с ним в постели единственный раз, в первую брачную ночь, как то требовалось, но я не полностью лишена нравственных принципов. Мне нужен мужчина, а не мальчик.

– Тогда, значит… ты имеешь в виду… – Я поймала себя на том, что не могу произнести его имя.

– Да, тебя и твоего брата. Чезаре Борджиа. Кардинала Валенсии. – Не дождавшись ответа, она добавила: – Мы поняли, что наше влечение взаимно, когда он приехал в Неаполь на коронацию Феррантино. Я очень сожалела, когда мне пришлось покинуть его, чтобы отправиться сюда, но сейчас я уже не так сожалею, потому что мы с тобой теперь друзья. Он сказал, что ты мне понравишься. Просил присматривать за тобой до его возвращения, потому что ты самая красивая, самая мягкосердечная женщина из тех, что он знает. Должна признать, его слова разбудили во мне ревность. Он говорил как мужчина, который не может забыть любовницу. Но я понимаю, почему он восхищается тобой.

Я сидела неподвижно, дожидаясь, когда моя ярость прорвется наружу. Я отвешу ей пощечину, назову шлюхой, потому что она именно этого и заслуживала! Наставила рога Джоффре с его же братом!

Но вместо этого всю мою душу заполнило облегчение, уже испытанное раньше. Мне полагалось бы злиться на нее. И на Чезаре. Но он никогда не скрывал своего отвращения к Церкви. В отличие от многих других кардиналов и епископов, в отличие от сотен женщин, которых принуждали к согласию, он делал только то, что было естественным для мирянина. Но еще более важным мне казалось то, что мы одолеваем проклятие матери. Чезаре взял себе любовницу. Он не чахнул из-за меня. Не покривил душой, когда говорил, что принимает мое решение.

– Ты не огорчена? – спросила Санча с беспокойством, какого я не ждала от нее. – Ты, вероятно, порицаешь меня за то, что я вышла замуж за одного, а в кровать легла с другим?

– Нет, – тихо сказала я.

Она ведь тоже делала только то, что для нее было естественно. Если уж Чезаре нужно иметь любовницу, то он, по крайней мере, выбрал принцессу, которая никогда не попросит у него больше, чем он может дать.

– Ну? Так ты согласна? – Она поспешила сменить тему. – Через несколько недель мой брат уезжает в Неаполь. До его возвращения у тебя не будет другого шанса.

Мне потребовалось одно мгновение, чтобы решить.

– Да. Давай так и договоримся. Между нами.

Глава 19

Я решила встретиться с ним в Biblioteca Apostolica, ватиканской библиотеке, в которой хранилась бесценная папская коллекция редких книг и кодексов, украшенных миниатюрами рукописей и древних свитков. Понаблюдав во время мессы за Альфонсо, который сидел с книгой на коленях, я сочла, что это идеальное место. Но Санчу мое предложение ошеломило.

– Не сад, не лоджия, даже не частный дом, а какой-то пыльный угол, набитый старыми бумагами? Лукреция, ты уверена? Вряд ли это годится для романтической встречи.

– Если я не ошиблась в твоем брате, он меня поймет, – заверила я.

В назначенный день я надела плащ с капюшоном и в одиночестве вышла из своего палаццо, сказав Пантализее и другим дамам, что папочка пригласил меня на ужин.

В детстве я однажды побывала в гулком зале библиотеки на цокольном этаже Апостольского дворца к северу от Cortile dei Pappagalli[60]. Я все еще помню это место. Мой отец тогда был вице-канцлером при папе Иннокентии. Он взял меня за руку и провел через приемную, украшенную недописанными фресками, в громадное помещение, разделенное на четыре части, используемые как скрипторий. Высокие ряды полок доходили до сводчатых потолков. Я смотрела на все это восхищенным взглядом, и мне казалось, что полки сейчас рухнут под грузом книг и бумаг. Я отметила тогда специфический аромат влаги, смешанной с пылью, и странный сухой запах, который навеял мне мысли о пустыне, хотя я никогда не бывала в пустынях. Когда я сказала об этом, папочка ответил: «Это запах знания, farfallina».

Тот же запах встретил меня, когда я сегодня перешагнула порог. Ко мне навстречу поспешил старший библиотекарь в темной мантии и шапочке. Откинув капюшон, я оглядела уже дописанные фрески на стенах и потолке: живописные сивиллы разворачивали папирусы у ног Архимеда и Ктезибия Александрийского[61].

Библиотекарь посмотрел на меня через толстые стекла очков. Потом взволнованно сказал:

– Его высочество уже прибыл. Вы просили приватности, донна, и потому я закрыл архив для посетителей, сославшись на необходимость инвентаризации новых поступлений. Однако прошу вашего прощения, боюсь… но я должен подчеркнуть…

Он запнулся, и я скрыла удивление. Неужели этот суетливый маленький человек и в самом деле решил, что я собираюсь заниматься любовью на куче его драгоценных рукописей?

Я прикоснулась к его рукаву. Он вздрогнул.

– Вам не о чем волноваться. Обещаю, все останется на своих местах. Ничего неподобающего не произойдет, но я должна просить вас сохранить это между нами. – Я извлекла кошель из-под плаща. – Это вам за труды.

Оценив размер взятки, он покраснел.

Громко шурша юбками по полу, я прошла мимо него.

Библиотека показалась мне еще более переполненной, чем я помнила, если такое вообще возможно. Книги и папки не вмещались в отведенные им места, вываливались водопадом, образуя неустойчивые нагромождения. Вдоль стен на скамье лежали груды свитков и пирамиды нераспакованных ящиков, запечатанных моей любимой печатью с изображением папских ключей и быка. Я направилась к ним и тут услышала голос словно из ниоткуда:

– Насколько я понимаю, его святейшество имеет страсть к письменному слову.

Я повернулась, и перед моим взглядом материализовался Альфонсо, появившийся из прохода между полками.

В руках он держал книгу. На нем был зеленый шерстяной камзол и темные рейтузы, мягкие сапоги из нубука плотно обхватывали мощные икры. В растрепанных волосах застряли клочья паутины и даже обрывки пергамента, будто он рылся в сваленных здесь кипах. Лицо его выражало блаженное удивление, словно он погрузился в сон и не хотел, чтобы тот кончался.

– Мой отец всегда любил книги, – сказала я, когда он приблизился.

И осознала, что мы здесь только вдвоем. Стоя на полу, он был не так изящен, как сидя в седле, двигался немного неловко, словно тесная одежда сковывала его. Вероятно, дело было не в природной неуклюжести, а просто он, в отличие от иных моих знакомых, не стал тратить время на отработку каждого жеста. И одежда его казалась плохо подогнанной, потому что для него это не имело значения. «Вероятно, нагой он великолепен», – поймала я себя на мысли и тут же смутилась.

– Посмотрите, какая прелесть! – Он подошел и протянул мне книгу.

Вернее, это была переплетенная папка, явно старинная, что объясняло почтение, с которым он ее держал. Прошитая вручную, во влажных пятнах, с выцветшими чернилами, папка была открыта на странице с изображением гиганта в алом плаще, раздутом ветром. Гигант был обвит извивающимися змеями, будто веревками, а за его ребра цеплялись два страдающих херувима.

– Лаокоон, – сказала я. – Он был жрецом в Трое и попытался разоблачить уловку с конем. Он и его сыновья Антифант и Фимбрей были удушены морскими змеями, насланными богами.

– Вы знаете эту историю?

Он говорил бархатным грудным голосом без той хрипотцы, что я слышала на дороге.

– Да, знаю. Это пьеса Софокла, пересказанная в «Энеиде» Вергилия.

– Этой копии «Энеиды» более четырехсот лет. – Он, казалось, был поражен, словно не мог в это поверить. – Я нашел ее там, в конце, среди других манускриптов из Императорской библиотеки Константинополя. Вы знали, что у вас тут есть книги из павшего города?

– Нет. Но это не моя библиотека. Она принадлежит его святейшеству.

– Да. Глупо с моей стороны. Откуда вы могли знать обо всем, что здесь хранится? – Он неожиданно улыбнулся, и в уголках его глаз появились морщинки. – Боюсь, среди книг я теряюсь. Забываю обо всем.

– Да, я так и подумала.

Я улыбнулась ему в ответ, хотя и сделала шаг назад – боялась утонуть в его глазах. Вблизи стало видно, что в них нет ни зелени, ни серых пятнышек, как у Санчи. В них были янтарные крапинки, как кристаллики турмалина, которые в рассеянном свете приобретали золотистый оттенок. С его широкими скулами и нечесаной гривой, он напоминал молодого льва.

Мы стояли в неловкой тишине, не зная толком, что делать дальше. Потом он сказал:

– Присядем?

Я последовала за ним вглубь библиотеки в нишу, где он обустроил гнездышко – уложил потертые подушки, переместил книги и рукописи на кафедру поблизости. Воздух здесь казался более спертым и сумеречным, тени удлинялись по мере того, как солнце двигалось над Ватиканом.

Он показал на незажженный ручной фонарь на полу:

– Библиотекарь предложил мне его – сказал, что в такое время солнечный свет вреден для глаз, но я не могу себе представить открытый огонь здесь. Малейшая неосторожность – и все сгорит. – Его пробрала дрожь. – Мудрость тысячи лет превратится в прах, как сейчас во Флоренции.

– Вы имеете в виду костры, которые разжигают по приказу Савонаролы?

Я отодвинула в сторону несколько книг в нише и села. Это было правильное решение – надеть простое платье без всяких украшений. Он пробормотал извинения, взял книги и положил на пол так осторожно, будто они живые.

– То, что делает этот человек, ужасно! Отнимает у людей самые прекрасные вещи. Сжигает тот мир, который построили Медичи, – столько великолепных произведений искусства погибло безвозвратно. Говорят, самого Боттичелли вынудили бросить в огонь некоторые работы. Как можно требовать уничтожения красоты?

– Разве Савонарола не проповедует, что если мы хотим приблизиться к Богу, то должны отказаться от искушений, которые ведут нас к греху? Он не первый, кто хочет избавить мир от идолопочитания. Святой Бернардино из Сиены проповедовал то же самое. Оба заявляют, что тщеславие – наиболее вопиющий грех человечества, – сказала я, с удовольствием наблюдая за тем, как на его щеках появляется румянец.

– Вы верите в это?

– Не думаю, что моя вера имеет какое-то значение. Я женщина, одно из низших творений Господа, если верить Савонароле. Он приказывал сжигать в своих кострах представительниц моего пола или забивать камнями и вешать. У него армии детей рыскают по городу в поисках нечистых и неправедных.

– Да нет же, ваша вера имеет значение.

Он подался ко мне поближе, и я почувствовала исходящий от него запах знания: пыли, старых бумаг и едва ощутимый – его пота. Все это создавало неописуемый аромат. Он схватил меня за руку, не чувствуя той дрожи, которая при этом прошла по моему телу.

– Женщины не бездумные существа, созданные из ребра мужчины, чтобы вынашивать наше семя. Они тоже могут одарять мир знанием и искусством. Женщины на протяжении истории подняли нас до более высокой цели.

– Правда? – Я посмотрела на наши сцепленные руки.

Мои, казалось, потерялись в его – маленьких белых ковчежках, облаченных в красновато-коричневый бархат. Я снова посмотрела в его глаза, наслаждаясь физическим воздействием его взгляда.

– И кто же?..

– Ну, такие женщины, как… – Он прикусил губу. – Аспасия Афинская! – воскликнул он. – На нее среди других ссылались Платон, Аристофан и Плутарх. Она влияла на политические и художественные решения ее любовника Перикла, писала собственные сочинения, хотя ни одно из них не сохранилось.

– Но ведь она к тому же была куртизанкой?

– Да. – Он покраснел. – Но снискала уважение большинства знаменитостей ее эпохи. Ее единственную из афинских женщин приглашали на философские диспуты. А возьмите Гипатию Александрийскую. Она возглавляла школу платоников в ее родном городе. Сократ сообщает нам, что она настолько превосходила всех других, что ее можно назвать самым выдающимся мыслителем того времени.

– За что ее и забили насмерть камнями. – Я улыбнулась, чтобы сгладить мучительную гримасу на его лице. – Так что мы проделали полный круг до святого Бернардино и Савонаролы. Женщина, выражающая свои мысли, – опасное существо.

– Не для меня. – Он еще сильнее сжал мои руки и подтянул меня поближе; мне вдруг показалось, что мои пальцы размягчаются. – Я уважаю женщину, которая высказывает свое мнение, не боится бороться за свои убеждения и быть самой собой.

– Женщину? Или жену? – Он замер, пораженный, а я отняла руки. – Как, несомненно, понимает мой господин, это не одно и то же, по крайней мере для большинства мужчин.

Я хотела встать.

Он смотрел на меня:

– Я не принадлежу к большинству, как моя госпожа теперь уже наверняка заметила.

Больше он не стал брать меня за руку. И я остро ощутила, что, если сейчас я повернусь и уйду, он не попытается меня остановить. Он предлагал мне выбор, и мое сердце раскалывалось при мысли о том, что он из числа тех, кого я должна опасаться.

Он обладал силой, способной перевернуть все мое существование.

– Я с удовольствием провела с вами время, – сказала я, противясь желанию опустить ресницы в притворной скромности. – Благодарна вам, принц Альфонсо, за то, что просветили меня так, как я и не предполагала. Я навсегда запомню ваш урок.

– И я тоже. – Он встал. – Жалею лишь о том, что скоро должен возвращаться в Неаполь. А у меня такое чувство, что мы еще многое можем открыть друг другу. Вы позволите мне писать вам, донна Лукреция?

Не успев подумать, не успев усомниться, я поцеловала его. Он не вздрогнул, хотя от удивления замер на миг. Но потом его губы ожили и ответили. Отстранившись, я увидела то, на что и надеялась, – изумление на его лице, словно он вкусил что-то такое, чего никогда не сможет забыть.

– Да, – тихо ответила я, – вы можете мне писать.

Накинув капюшон, я развернулась, зная: задержись я еще немного, и буду вынуждена отдать ему то, что отдать пока не готова.

Как я и подозревала, Альфонсо Арагонский не попытался меня остановить.

Когда я вернулась, Пантализея расхаживала по внутреннему дворику моего палаццо.

– Где бы вы ни были, я буду молиться, чтобы он не оказался болтуном, – пробормотала она, увидев меня в воротах. – Это послание пришло несколько часов назад из палаццо вашего брата. Слуга сказал, дело срочное.

Я взяла у нее бумагу, всем существом ощущая тревогу. Очарование свидания рассеялось, как мираж.

– Я должна немедленно идти к нему! Чезаре вернулся. И он болен.

Глава 20

Я села в упряжные носилки и с Пантализеей и двумя сопровождающими отправилась в район Трастевере. Стемнело, туман окутал город, но узкие улочки и пьяцца были наводнены ворами, шлюхами и желающими пофорсить кондотьерами, ищущими развлечений под низкими карнизами. Факелы в руках вооруженных сопровождающих едко чадили. Двери и ставни таверн были широко распахнуты, изнутри доносился пронзительный хохот и звон кружек.

Когда мы добрались до палаццо Чезаре, мои сопровождающие постучали в ворота. Не отпирали целую вечность: я сжимала кулаки от нетерпения, а Пантализея взволнованно поглядывала из-под своего капюшона. Наконец донесся звук отодвигаемой щеколды.

Открылись боковые ворота. Мы вошли во двор и увидели дом моего брата, погруженный в темноту. Единичные факелы во внутреннем дворе проливали свет на кофры и сундуки, брошенные после приезда Чезаре из Неаполя, на тех же местах и с теми же веревками.

Перед нами встал открывший нам слуга. Даже не взглянув на него, я сказала Пантализее:

– Подожди здесь с охраной.

После чего сбросила капюшон и принялась подниматься на piano nobile, а потом поспешила по лоджии в апартаменты Чезаре.

Из темноты вынырнул чей-то силуэт, и я в испуге остановилась.

– Микелотто!

Я прижала руку к бьющемуся сердцу. Слуга моего брата поклонился. Во тьме я едва его узнала, но стоило ему заговорить, как его мрачный тон наполнил меня страхом.

– Донна Лукреция, вас не ждали.

– Не ждали? – Я вытащила смятую записку из внутреннего кармана плаща. – Я получила это послание от…

И вдруг я поняла, что не знаю, кто отправитель. Я стояла в нерешительности, но тут услышала за спиной Микелотто торопливые шаги. Он обернулся, и я увидела Санчу. Ее волосы были растрепаны, глаза казались огромными на осунувшемся лице. Мои страхи усилились. За все время нашего знакомства я впервые видела ее в таком состоянии.

– Лукреция, слава Богу! – Она схватила меня за рукав. – Где ты была? Я послала записку сто лет назад. Все это время жду тебя.

– Ты знала, где я была. В библиотеке. Ты сама помогла устроить…

Микелотто вклинился между нами, вынудив ее отпустить мое платье.

– При всем моем уважении, ваше высочество, – пробормотал он Санче, – не думаю, что мой господин хотел бы, чтобы сестра видела его в такое время. Не в том состоянии, в каком он сейчас.

Не давая Санче времени на ответ, я твердо сказала:

– Если я нужна моему брату, то хочет он видеть меня или нет, не имеет значения. – Расстегнув плащ, я уронила его на плиточный пол. – Прошу вас отойти в сторону.

Микелотто поднял мой плащ:

– Как скажете, моя госпожа.

Санча потащила меня к двойным дверям. Когда она остановилась, я всмотрелась в ее лицо:

– Ты написала, он болен? Что с ним? Лихорадка?

– Может, и лихорадка. – Голос ее дрожал. – Но я такой никогда не видела. Он приехал вчера. Не хотел, чтобы кто-нибудь знал об этом. Попросил меня встретить его здесь, сказал, что мы должны обсудить кое-что важное. Я, естественно, тут же пришла. Думала, он хочет…

– Да, – сказала я, сгорая от нетерпения. – Я знаю, что ты подумала. А что говорил он?

– Он, казалось, был в полном порядке. – Она принялась ломать руки. – Красив, как всегда, румян от солнца, и никакой усталости после скачки. Но он… он был в бешенстве. Как только я вошла в его комнату, он впал в неистовство.

– В неистовство? – Мне хотелось схватить ее, силою вытрясти из нее слова. – Из-за чего?

– Из-за Хуана.

Я застыла.

– Хуана? Но он же в Испании.

– Скоро он будет здесь. – Дрожа, Санча дышала ртом. – Отец вызвал Хуана. Жена-испанка родила сына, и его святейшество решил, что Хуан должен вернуться и возглавить военные действия против Орсини в Романье. Они отказываются присоединиться к Священной лиге, и твой отец хочет наказать всю их семью за помощь французам и призывы лишить его папского престола. Его святейшество хочет, чтобы Хуан стал гонфалоньером Папского государства[62].

– Хуан? Наш гонфалоньер? – Я чуть не рассмеялась от удивления. – Per Dio, это же несерьезно! Хуан ничего не понимает в командовании армией.

– Чезаре так и сказал. – Она снова взяла меня за руку, и я почувствовала лед ее пальцев. – Лукреция, он был в бешенстве. Я никогда его таким не видела. Он говорил… страшные вещи. Начал швыряться всем, что попадало под руку. Он словно разум потерял. Пот с него градом катил. Он так побледнел – я и в самом деле подумала: у него лихорадка. И до сих пор так думаю. Похоже, он очень болен. Я считаю, у него…

– Что? – Я с такой силой сжала ее руку, что она поморщилась. – Что, по-твоему, у него?

– Французская болезнь[63].

На страшный миг у меня потемнело в глазах.

– Невозможно, – пробормотала я. – Он всегда был сильный, здоровый. Если не считать приступа болотной лихорадки в детстве, Чезаре ни дня в жизни не болел.

– Он вышвырнул меня из комнаты. – Она отстранилась, сдвинула лиф своего платья и показала мне синяк на плече. – Он своими руками сделал это со мной! Я пыталась его урезонить, говорила, что не стоит так беситься, а следует сказать о своей озабоченности его святейшеству и отец прислушается к нему. Даже сказала, что сама могу поговорить с его святейшеством, – ты же знаешь, как он ко мне расположен. Но Чезаре стал грозить мне, обещал задушить, если я скажу кому-нибудь хоть слово. А потом вышвырнул из комнаты как собаку.

В ее глазах заблестели слезы. Грубость Чезаре привела ее в ужас. Хотя Санча и казалась многоопытной женщиной, ей едва исполнилось восемнадцать лет и свою жизнь она провела в изнеженной атмосфере королевского двора. Одно дело, если ты играешь роль соблазнительницы перед восторженными поклонниками, и совсем другое – когда с тобой обходятся как со шлюхой.

– Я его люблю, – сказала она. – Правда люблю. Он самый очаровательный из мужчин, каких я видела, но сегодня он меня напугал. Я словно заглянула в глаза сумасшедшего. Был один момент: он подошел ко мне и я почувствовала, что он готов меня убить.

– Не думай так. – Я обняла ее. – Если то, что ты говоришь, правда, то он не в себе. Отец всегда пренебрегал им и возвышал Хуана. От этого недолго было сойти с ума. Чезаре столько лет прилагал все силы, чтобы доказать свою полезность. Ему такое отношение нестерпимо. Но я уверена, – я убрала волосы с ее лба; на лице ее было выражение изумленного ребенка, – что он не желал тебе зла. Он попросит прощения. Будет жалеть о том, что сделал. Уже жалеет.

– Да. – Она отчаянно закивала. – Я точно так же думала. Поэтому и позвала тебя. Ты его любимая сестра. Он всегда с таким восхищением говорит о тебе. Я не хотела прерывать твою встречу с Альфонсо, поэтому прислала записку твоей горничной, но подумала…

– Понимаю. Я поговорю с ним. – Я улыбнулась, чтобы поднять ей настроение, хотя мои дурные предчувствия все время нарастали. – Пусть Микелотто проводит тебя в твое палаццо, а я тебе пришлю записочку.

– Спасибо, Лукреция, – дрожащим голосом прошептала она и поплелась к ждавшему нас Микелотто.

Когда тот увел Санчу, я повернулась к двери. Помедлила несколько мгновений, думая: не лучше ли – или, по крайней мере, не умнее ли – не трогать Чезаре, пока он не придет в себя. Но слова Санчи, что он может быть болен, томили меня дурным предчувствием. И вот я уже стучала в дверь.

– Чезаре, это Лукреция, – не допускающим возражений голосом позвала я. – Впусти меня.

Ответом мне было молчание, эхо замерло в лоджии. Доносились слабые звуки гульбы за стенами палаццо – люди на улицах беззаботно проживали вечер.

Потом я услышала, как в замке поворачивается ключ. Дверь приоткрылась.

Я надавила на нее и вошла.

Хотя занавеси на дальнем окне были наполовину содраны с карнизов и свет луны проникал внутрь, в комнате стояла тьма, и потому я ступала с опаской. Под ногами хрустели какие-то осколки. Когда глаза привыкли к темноте, я разглядела, что все перевернуто вверх дном: столы лежат на боку, тяжелые стулья опрокинуты, скатерти с буфетов сорваны. Везде разбросаны тарелки, подсвечники, графины и кубки.

– Чезаре? – прозвучал в тишине мой дрожащий шепот.

Спиной ко мне он вышел из-за углового буфета. Я видела его силуэт на фоне окна с сорванными занавесями. Рубаха мешком висела на нем; обрисованный лунным светом, он был похож на полупрозрачный призрак.

Я двинулась к нему. Почувствовав мои пальцы на своей руке, он сказал тихим ровным голосом:

– Тебе не следовало приходить.

– Санча просила. Она очень беспокоится за тебя. Считает, что ты, возможно, болен.

Он не шелохнулся. Я попыталась повернуть его к себе лицом, но он резко дернулся, избегая моего прикосновения, и тем невольно выдал себя.

Я была потрясена. Он сильно похудел, бронзовый неаполитанский загар на его лице приобрел землистый оттенок. Расшнурованный ворот рубахи, промокшей от пота, прилип к груди, словно он только что вымылся и оделся, не вытершись. Он снова коротко подстриг волосы, наверное, чтобы лучше переносить неаполитанскую жару, и с таким ежиком на голове напоминал изголодавшегося бандита.

– Чего ты хочешь?

– Пресвятая Дева, посмотри на себя! Ты же болен! – Я протянула руку к его лбу. Он дернулся. – Чезаре, мы должны вызвать отцовского врача Тореллу. Ты горишь, тебя лихорадит.

– Ерунда! – Он снова дернулся, освобождаясь от моего прикосновения. – У меня горячка. Пройдет.

– Горячка? Тогда ты должен быть в кровати. Под наблюдением врача.

– Я тебе говорю – это ерунда! Я принимаю какое-то поганое лекарство. Мне не нужно, чтобы Торелла или ты суетились вокруг меня. – Он распрямил плечи. – Возвращайся в свое палаццо. Продолжай играть в дурацкие игры с Санчей. Оставь меня в покое!

– Как ты можешь так говорить со мной? Если ты болен, тебе нужен уход. В противном случае покоя не видеть мне самой.

Неожиданно он схватил меня за плечи, сжимая до боли.

– Поздно беспокоиться! – прорычал он. – Или ты не знаешь? От меня все отреклись.

Мне хотелось оттолкнуть его, напомнить, что я ему не какая-то любовница, с которой он может обращаться как угодно. Но я сдержалась. Санча была права: он не в себе.

– Я слышала. Санча мне сказала. Она говорила, что ты грозил задушить ее за это. Папочка вызывает Хуана домой, чтобы возглавить кампанию против Орсини, и дает ему должность гонфалоньера.

– Да, пока я в Неаполе был его лакеем, отец решил наделить нашего брата полномочиями, которые выставят нас идиотами перед всей Италией. Я уже не говорю о том, что наш братец даже в трезвом состоянии едва способен извлечь меч из ножен. Но отец считает, что может сделать его главнокомандующим папской армией.

– Чезаре! – Я с трудом сохраняла спокойствие. – Он и тебе оказал честь. Назначил кардиналом. Отправил своим представителем в Неаполь. Ты слишком строго судишь его после всего, что он вынес. Он дает тебе все, что может…

– Все, кроме свободы. Все, кроме того, что выбираю я. – Он грубо расхохотался, и мороз подрал меня по коже. Санча не преувеличивала. Он и в самом деле словно одичал. – Но ты, конечно, должна его защищать. Всегда послушная дочь, как говорит мама, даже если ты изо всех сил цеплялась за свою драгоценную девственность напоказ всему миру, а за его спиной пыталась заманить к себе в постель этого мужлана – братца Санчи.

– Как ты смеешь?! – Мне пришлось сжать кулаки, потому что слишком велико было желание ударить его. Даже тревога за его здоровье от возмущения отступила. – Я бы никогда такого не сделала! И какое ты имеешь право швырять мне такое обвинение, когда сам…

Его злобная ухмылка заставила меня замолчать.

– Что – сам? Почему ты не продолжаешь, Лючия?

– Нет нужды говорить. Сам знаешь, чего ты хотел.

– Знаю. И до сих пор хочу. Но ты пренебрегла мной. Ты отказала мне, потому что должна беречь себя для того, кого считаешь достойным. Валяй. Отдай себя кому хочешь, только не прибегай ко мне как сумасшедшая, потому что мне якобы нужны твои заботы. Я не хочу твоей жалости или притворной любви. Я больше не хочу тебя, не нуждаюсь в тебе!

Я попятилась. На лице его вновь отразилась жажда насилия, так напугавшая Санчу. В призрачном лунном свете мне показалось, что его глаза налиты сплошной чернотой, будто ярость поглотила его зрачки, и вот я уже видела перед собой злобного чужака, пожиравшего меня глазами.

– Чезаре, – запинаясь, проговорила я, – ты не в себе.

Какое-то страшное мгновение под его взглядом я пятилась к двери; осколки хрустели у меня под ногами, а я думала, что он кинется на меня. Я почти чувствовала на себе его руки и готовилась к удару. Потом он испустил мучительный стон. Пошатнулся, согнулся пополам, словно его скрутил приступ боли. И тогда я ринулась к нему.

– Нет, не подходи!

Слезы потекли по его щекам, смешиваясь с по́том, мокрая рубашка стала совсем прозрачной, и я видела за ней контуры его груди.

– Позволь мне помочь тебе! – взмолилась я. – Я люблю тебя, Чезаре. Мне невыносимо видеть тебя в таком состоянии!

Судорога снова исказила его лицо.

– Ты мне не поможешь. Мне никто не поможет. От того дьявола, который мучит меня, невозможно избавиться. Он все равно добьется своего. Оставь меня. Лучше спасайся сама.

Это твое проклятие, яд, который внутри тебя.

Слова матери всплыли в памяти и поразили меня, как клинок.

– Нет в тебе никакого дьявола. – Мое возражение прозвучало неубедительно. – У тебя горячка. Ты сам не знаешь, что говоришь.

Он уставился на меня:

– О, я знаю! Мой дьявол – ненависть. Пока Хуан жив, он будет стоять у меня на пути. Я обречен вечно оставаться в его тени и никогда не стану тем, кем мог бы стать.

– Что… что ты собираешься делать? – прошептала я.

– То, что должен. Жребий брошен. Фортуна поворачивается ко мне спиной. А пока пусть мир будет предупрежден. – Он протер рукой лоб и отошел назад, в тень шкафа. – Тебе пора идти. Оставь меня.

Только сейчас я заметила кого-то в дверях – щегольскую фигуру в кожаном костюме, в шляпе с пером и с черной маской на лице, из-под которой виднелись только блестящие глаза и зубы. Но я сразу же поняла: это Микелотто.

– Моя госпожа, вам пора возвращаться в палаццо Санта-Мария.

Он подошел с моим плащом в руках и накинул его мне на плечи, потом вытащил из кармана еще одну маску и надел мне на лицо. Я пыталась воспротивиться, но он пробормотал:

– Рим ночью небезопасен – вас не должны узнать. Не хотелось бы, чтобы с вами случилось несчастье.

Через отверстия в маске я попыталась разглядеть Чезаре. Он был почти невидим – сидел недвижимо на корточках у буфета.

– Не делай себе хуже, чем уже есть, – сказала я.

Мой брат не ответил, а Микелотто повел меня из комнаты.

По пути в палаццо Пантализея сжимала мою руку, а в ушах у меня звучали слова Чезаре, услышанные в Пезаро. Теперь казалось, с тех пор миновала тысяча лет.

Наступила новая эпоха – эпоха Борджиа. И я буду ее бичом.

* * *

Санча появилась у меня несколько недель спустя. Она явно пришла в себя и отринула мое объяснение, что Чезаре и в самом деле болен, но выздоравливает. Я решила, что ее маска безразличия – единственный известный ей способ защититься от той боли, которую причинил ей Чезаре. По правде говоря, я с тех пор не имела от него никаких сведений, мои послания в палаццо оставались без ответа. Но я полагала, что ему стало лучше, – иначе бы меня известили.

Санча хотела поговорить не о Чезаре, а о моем муже: верны ли слухи?

– Мне сказали, что он вернулся, не добившись никаких особых успехов. Лишь вел наблюдения издалека, облаченный, конечно, в соответствующие доспехи, а наши солдаты тем временем изгоняли этих ужасных наемников из Романьи. Это правда? Он теперь здесь?

Я кивнула и невольно поморщилась. Джованни и в самом деле вернулся и, обосновавшись в своем крыле моего палаццо, тут же превратился в предмет насмешек. Все знали, что он не снискал славы в стычках, которые пробивали путь для нашей грядущей кампании против Орсини. А потому просто прятался. Я едва выносила его вид, когда он попадался мне на пути. К счастью, это случалось редко. Так я ей и сказала.

– Я почти с ним не говорила. Он меня избегает.

– Что еще он может сделать? Он унижен. – Она помолчала, глядя на меня. – Но не настолько, чтобы воздержаться от просьбы к его святейшеству позволить ему осуществить свои права супруга. Ты мне не говорила, моя скрытная Лукреция, что в вашем брачном договоре есть некая статья.

В ее голосе звучал упрек. Я пожала плечами, будучи не в настроении посвящать ее в грязные подробности:

– Да это никакая не тайна. И теперь тот пункт не имеет значения, поскольку я достигла зрелости.

– Безусловно. Многие женщины моложе тебя считаются зрелыми. Но его святейшество не собирается объявлять об этом. И к тому же он сказал Джованни, что после его недавней постыдной военной неудачи он не хочет, чтобы тот повторил ее в твоей постели. – Подозрение закралось в ее голос. – Джованни, конечно, стал возражать, утверждал, что никто не может бесконечно отказывать ему в законных правах мужа, но его святейшество предупредил, что если он осмелится прикоснуться к волоску на твоей голове, то он упечет его в замок Святого Ангела – пусть там спит с крысами.

Меня почти не удивило, что Санча знает о встрече моего отца с Джованни. Если где происходили скандалы, то Санче непременно становилось о них известно. И я, услышав новости от нее, успокоилась: воля папочки будет держать Джованни на расстоянии от меня. Мне не хотелось говорить о нем, а потому я наконец решилась спросить, не общалась ли она с Чезаре.

Она вскинула брови:

– Хотя для меня это и мучительно, но нет – не общалась. Он ни разу меня не позвал и даже извинения не прислал, а ты еще заверяла меня в его скором и униженном раскаянии. Могу только сказать: по моему мнению, он заслужил свою участь.

– Почему ты так говоришь? – У меня внезапно перехватило дыхание.

Неужели его болезнь усугубилась? А я-то думала, что он выздоравливает!

– Ты ведь его видела, да? – Она пожала плечами. – Когда гордыня человека переносит такой удар, он не способен думать ни о чем другом.

Ее слова воскресили мои страхи того вечера. Французская болезнь тут ни при чем, просто разочарование обострило обычную горячку Чезаре. Стало понятно, почему он прячется в палаццо: сначала ему нужно взять себя в руки. Те ужасные слова, что он говорил мне, жестокие чувства, которые я видела в его глазах, – все это способы, которыми он облегчает свое бремя, как Санча свое – с помощью внешнего безразличия. Таким образом он борется с мыслью, что пока он закован в кандалы своей службы Церкви, Хуан свободен пожинать славу мечом. И все же беспокойство не покидало меня, пока Санча не вытащила из складок своей юбки кусок пергамента и не бросила мне на колени.

– От Альфонсо, – сказала она, не обращая внимания на Пантализею, которая сидела поблизости и при этих словах устремила на нас пристальный взгляд. Моя Пантализея после нашего посещения Чезаре стала еще больше дрожать надо мной. – Он ждет твоего ответа.

– С каких пор замужние дамы отвечают на письма мужчины, если он им не отец и не муж? – спросила Пантализея.

– А с каких это пор служанки учат своих господ? – сердито спросила Санча.

– Да, с каких пор? – повторила я, в волнении глядя на письмо.

Движением руки я выпроводила Пантализею, пока она не сказала чего-нибудь еще, потом повернулась к окну и сломала печать.

Письмо от Альфонсо. Я увидела почерк и стиль человека, не только много пишущего, но и знающего толк в литературе.

Донна,

пишу это письмо, жалея, что я не с вами. Я еще не добрался до моего родного города, но меня уже предупредили, что там хозяйничают наемники, брошенные французами. Поэтому по прибытии буду занят собиранием сил, необходимых для изгнания порчи из наших владений.

Несмотря на мою названную выше обязанность, я каждый час думаю о вас. По ночам, закрывая глаза, я вижу ваше лицо и вспоминаю наш короткий разговор в библиотеке. Можете считать меня глупцом за то, что я раскрываю простые тайны моего сердца, которое не обучено искусству куртуазии, но воспоминания о вас поддерживают меня, bella signora mia, как и надежда на то, что в один прекрасный день мы встретимся снова.

Его письмо не было подписано на тот случай, если попадет в чужие руки. И все же я слышала его голос за этими словами и поражалась тому, что принц, которого я едва знала, может питать ко мне такие чувства. Я тоже ощущала притяжение между нами, помнила тот безмятежный час, который мы провели вместе, забывшись в мире наших общих интересов. Но тот час уже терялся в прошлом, заслоненный моей встречей с Чезаре и возвращением Джованни. Теперь его письмо вернуло мне воспоминания. Я никогда не получала таких посланий, написанных от сердца и искренних. Прочтя его еще раз, я сказала Санче:

– Я должна тщательно продумать ответ.

– Не думай слишком долго, – предупредила она. – Он умрет от горя, если ты будешь медлить.

Но написать ответ у меня не нашлось времени, потому что вскоре нас захватили приготовления к приезду Хуана. Несколько недель жаркого лета папочка отдавал все свое свободное время и деньги на организацию грядущей встречи. Даже брусчатка площади Святого Петра была отмыта от грязи, бродяги и нищие упрятаны в тюрьму, чтобы не испачкали позолоченные арки, построенные на дороге, по которой должен был проехать Хуан.

И вот уже мы жарились на безжалостном августовском солнце, облаченные в лучшие наряды, на обтянутом бархатом помосте, чтобы встретить моего брата, возвращающегося из Испании.

Вдалеке зазвучали трубы. Мы с Санчей сидели на подушках, и я посматривала на другую сторону помоста, пытаясь поймать взгляд Чезаре. Я видела его впервые после моего визита в его палаццо, и к тому же это было его первое официальное появление. Я с облегчением отметила, что он не кажется больным. Он все еще был слишком бледен, под глазами синели тени, но он выглядел таким изящным в своих алых одеждах, шапочка облегала его коротко стриженную голову, руки без перстней были сложены перед широким поясом.

– Он уже близко, – услышала я довольный шепот папочки. К моему удивлению, он обращался к Чезаре. – Я слышу приветственные крики. Наш возлюбленный Хуан дома!

Мне вдруг захотелось встать с подушки и горячо возразить отцу, но этот порыв смутил меня. Всю свою жизнь я готова была целовать землю, по которой он ходит. Но его нежелание видеть ту боль, что прячется за внешней безупречностью Чезаре, едва не заставило меня закричать на весь Рим: у папы Александра VI не один сын, и если он не умеет воздавать им должное в равной мере, то рискует обречь всех нас на…

Одобрительный рев отвлек меня: на площадь вступала процессия. В окружении множества придворных Хуан сидел на жеребце под чепраком из парчи с золотой нитью и звенящими колокольчиками. Его алая шапочка и бархатный дублет цвета темной охры были так густо усажены драгоценностями, что он сиял ярче солнца. Его окружала диковинная свита: мавры в тюрбанах, кувыркающиеся шуты, карлики, марширующие в бархате того же цвета, что и на нем. Следом за ним ехал облаченный в роскошные одежды (оплаченные, как всегда, нами) Джованни, который еще раньше, как было предусмотрено церемонией встречи, уехал к Порта Портезе.

Лицо Джованни привлекло мое внимание. Я никогда не видела его радостным, а теперь он, казалось, преобразился, посветлел, даже похорошел слегка, словно возвращение Хуана зарядило его новой энергией. Я не верила своим глазам, вспоминая с отвращением его совокупление в моем палаццо с Хуаном и Джулией. Я так увлеклась, что не почувствовала, как Санча щиплет меня за руку, пока она не прошипела:

– Лукреция, ты должна встать. Его святейшество поднялся на ноги!

Я встала, поправив свое великолепное, хотя уже и чуть помятое серебряное платье. Пропитавшись по́том, оно липло к телу.

Папочка шагнул к краю возвышения.

– Мой сын! Хуан, hijo mio![64] – выкрикнул он.

Толпа, которую всегда трогала его отцовская любовь, обезумела.

– Гандия! Гандия! – разносилось по площади с такой силой, что я опасалась, как бы не рухнули хрупкие статуи базилики.

Хуан спрыгнул с коня и под звон колокольчиков поднялся на возвышение, где ждал папочка.

– Помилуй нас Господи, у него что, колокольчики и на одежде? – шепнула Санча мне на ухо.

Я с трудом сдержала смешок: театральным жестом Хуан снял мантию в мавританском стиле, с крохотными серебряными колокольчиками, и швырнул себе за спину. Она упала ворохом материи, издав нежный звон.

Толпа залилась смехом. Совершенно непреднамеренно Хуан свел свое триумфальное возвращение к комедии.

Я снова покосилась на Чезаре. Он стоял неподвижно рядом с пустым папским троном, его угловатый профиль выражал бесстрастие.

Папочка обнял Хуана, кардиналы зааплодировали, люди принялись кидать вверх цветы. Из замка выстрелила пушка. Только тогда на губах Чезаре появилась ледяная улыбка.

Глава 21

– Не кампания – сплошная катастрофа.

Услышав голос Чезаре, я остановилась перед полуоткрытой дверью в приватный кабинет отца. За стенами дворца бушевала буря, швыряла градины в окна, сотрясала стекла.

Я решила нанести папочке внезапный визит: он долгое время был занят подготовкой к крещенским праздникам и я его не видела. В сентябре он провожал Хуана, недавно назначенного гонфалоньером, в поход во главе армии. Я почти совсем не видела брата до его отъезда, но слышала о стычках между ним и Чезаре. После Рождества весь папский двор словно впал в спячку. Курия ушла на каникулы, кардиналы разъехались по своим палаццо. Папочке тоже нужно было бы насладиться давно заслуженным отдыхом, но после нескольких просьб об аудиенции, на которые он не ответил, я решила воспользоваться тайным ходом из палаццо Санта-Мария в Ватикан. А теперь вдруг поняла, что не могу заявить о своем присутствии. Отмахнувшись от стражников, стоявших с каменными лицами в коридоре, я прильнула к щели. В комнате я увидела Чезаре за столом, на котором лежали разные бумаги, в том числе похожие на карты. Папочка сидел в большом кресле, задумавшись и подперев щетинистый подбородок кулаком. Я понимала, что должна дать знать о себе, но вместо этого стояла, прячась за дверью и пытаясь разобрать, чем они заняты.

– Не рановато ли для таких мрачных прогнозов? – проворчал отец. – Война еще не закончилась.

– Можно считать, что закончилась. – В голосе Чезаре не было и намека на возражение, хотя он хмурился. – Никто не верит, что у нас есть какие-то варианты, кроме как искать соглашения с Орсини и их союзниками.

– Соглашения?! – воскликнул папочка. – Я скорее заложу собственный трон. Твой брат, может быть, пока и не добился успехов, но ему удалось захватить двенадцать крепостей, принадлежащих Орсини, включая Скрофано и Формелло. Тебе что – мало?

В ожидании ответа Чезаре я затаила дыхание. Я помнила его слова в ту страшную ночь о дьяволе, которым он одержим, помнила его ледяную улыбку во время встречи Хуана. Я знала, что поступаю нехорошо, подслушивая, но сцена в кабинете приковывала мое внимание. Впервые я видела отца и брата наедине за разговором, который не предназначался для чужих ушей.

– Мы оба знаем, что Хуан не занимал никаких крепостей, – наконец сказал Чезаре. – Он может сколько угодно заявлять о своих успехах, но на самом деле это сделал его командующий, синьор Урбино, который руководил осадами. К несчастью, Урбино был ранен во время последнего штурма, и ему пришлось оставить армию, а потому Хуан сам руководил захватом Браччано – главной крепости Орсини.

– Да-да, – заворчал папочка. – Мы всё это знаем.

Его слова заставили меня пожалеть о том, что я не уделяла должного внимания военной деятельности Хуана: Санча постоянно отвлекала меня, побуждая написать Альфонсо ответ на его послание, с чем я и так уже затянула.

Донесся звон графина. У меня перед глазами появился любимый слуга папочки Перотто, чтобы наполнить кубок. Присутствие красавца-мажордома придало мне уверенности. Разговор отца с Чезаре явно не был тайной, если его мог слышать Перотто.

Чезаре хранил молчание.

– Ну? – гаркнул отец.

Но в голосе его не было гнева: он словно хотел разбудить в себе нетерпение, которого не чувствовал.

– Ну хорошо, – произнес Чезаре, и я услышала шуршание бумаги. – Здесь говорится, что, пока Урбино выздоравливал, Хуан не сумел захватить замок. Дожди превратили землю в болото, а потому он не мог использовать кавалерию. А еще он решительно недооценил донну Бартоломеа, жену Вирджинио Орсини, которая из рода Браччано и которая отказалась сдаться по приказу Хуана. Ее упрямство и погода остановили нашу армию. Она отправила послание Хуана обратно в его лагерь, привязанное к хвосту осла. Хочешь услышать, что там было написано?

Мой брат сделал паузу.

– А у меня есть выбор? – спросил папочка.

– Послание было таким, – тихо сказал Чезаре, так хорошо владея собой, что лишь близко знакомый с ним человек мог бы расслышать презрение в его голосе. – Я цитирую: «Дайте мне пройти, я посланник к герцогу Гандия».

Я подавила смешок, а папочка со злостью проговорил:

– Эта сучка Орсини еще пожалеет, что посмела издеваться над нами.

– Возможно, – ответил Чезаре, – но пока, боюсь, жалеть приходится нам, потому что после ее выходки мы ничего не можем сделать. Слух об этом плевке распространился среди солдат, и наши люди потеряли веру в Хуана. Но пока он призывал их соблюдать хоть какое-то подобие порядка, бароны Романьи прислали подкрепление для защиты донны Бартоломеа, и они прогнали всю нашу армию в Сориано, где мы и потерпели поражение. Последнее сообщение пришло от самого Урбино. Он пишет, что пытался сражаться даже раненный, но его взяли в плен. Просит заплатить за него выкуп согласно обычаю. Хуан, кажется, тоже получил рану в лицо. Когда он оправится настолько, что сможет сесть в седло, то будет просить у тебя позволения вернуться в Рим.

– Это невозможно! – Я увидела, как папочка поднялся из кресла и направился прямо ко мне, застывшей за дверью. Но он подошел к Чезаре, выхватил у него письмо, прочел. Голос его охрип от ярости. – Не может быть! Хуан не должен покидать поле боя. Мы еще не нанесли удара по Орсини. Если он отступит, тогда и вправду все будет потеряно. Мне придется искать мира. Вся Италия станет смеяться над нами.

Именно такой минуты давно и ждал Чезаре: наш отец сам подтвердил, что Хуан ни к чему не годен. Но Чезаре только вздохнул:

– Война закончена. Хуан ранен, а его командующий в плену. Мы должны проглотить нашу гордость, предложить Орсини перемирие и начать переговоры о возвращении их крепостей, иначе против нас поднимется вся Романья. После того как они сумели противостоять французам, мы не можем позволить себе продолжать кампанию. Может быть, позднее, – добавил Чезаре, – когда Хуан полностью оправится, мы попытаемся снова. Если вернуть им их замки и дать денег, чтобы компенсировать потери, они успокоятся.

Меня удивили великодушные слова брата, но не реакция папочки. Он швырнул кубок, и тот с металлическим звоном ударился о стену. В наступившей тишине я отчетливо слышала тяжелое дыхание отца. Потом он сказал:

– У нас остается вечный вопрос о Лукреции.

Я замерла.

– Да, – ответил Чезаре после небольшого раздумья. – Но полагаю, с этим можно подождать. Мой разговор с Джованни ни к чему не привел. Он отказывается признать недействительность их брака на основе…

Я вдруг почувствовала чьи-то пальцы на своей руке и резко развернулась. Прежде чем я успела крикнуть, Санча другой рукой зажала мне рот.

– Ш-ш-ш, – произнесла она одними губами и потащила за собой в коридор.

Я вырвала руку в досаде и смущении, что меня застали у дверей папочки.

– Извини, что прервала, – сама знаю, сколько всего можно узнать таким путем. Но твой муж в ярости. Ты должна немедленно вернуться, иначе он разнесет твое палаццо в щепки.

Спеша по лестнице в мои апартаменты, я слышала крики и грохот, как будто в передней что-то переворачивают. Возможно, стол с графином или буфет с тарелками. Потом раздался крик Пантализеи:

– Signore, per favore! Моя госпожа пошла к его святейшеству, я настаиваю, чтобы…

– Прочь отсюда! – взревел Джованни.

Санча вытащила из-под плаща маленький кинжал. Ее лицо помрачнело. Мы перешагнули порог, мое горло сжималось от страха. Передняя оказалась разгромленной: на ковре лежали перевернутые стулья и осколки фарфора. Мои дамы жались к двери спальни, а Джованни наступал на них, когда услышал, как мы с Санчей вошли. Тогда он развернулся, его качнуло. Глаза прищурились и налились пьяной яростью.

– Я имею право, – пробормотал он, указуя на меня пальцем. – Я имею право, черт бы тебя побрал!

Неожиданно на меня снизошло ледяное спокойствие.

– Боюсь, что понятия не имею, о чем вы говорите. И точно так же не понимаю причин столь непристойного поведения, синьор.

– Тебе следует бояться. – Он сделал нетвердый шаг в мою сторону. – Потому что я имею право, а не твой вероломный брат, черти бы его взяли, и не твой боров-отец! Ты моя жена. Моя! Никто не может этого опровергнуть. Никто не осмелится сказать, что я не мужчина.

Краем глаза я увидела, как Санча обнажила кинжал и спрятала его в ладони. Я молила Бога о том, чтобы она проявила сдержанность. Несмотря на все его угрозы, Джованни слишком налился вином и не представлял опасности.

– Вы пьяны, синьор. Мы сможем поговорить, когда вы протрезвеете.

Он моргнул, словно мой ледяной тон остудил его, потом зарычал:

– Ты думаешь, в вашей выгребной яме у меня мало советников? Вы, Борджиа, не единственные, кто покупает глаза и уши. У меня тоже есть люди, которые шпионят для меня. И я прекрасно знаю, что планируете вы с вашим папочкой.

– Ничуть не сомневаюсь. И тем не менее меня абсолютно не интересует, что говорят вам ваши шпионы.

Пантализея подошла к нему сзади:

– Синьор, моя госпожа не желает вас видеть…

Вскинув руку, Джованни ударил Пантализею по лицу. Она отлетела на других женщин, те вскрикнули: она упала среди них с разбитым носом. Потекла кровь.

– Bruto![65] – Санча бросилась на него. – Ты думаешь, ты такой смелый – бить женщин? – Она размахивала кинжалом. – Посмотрим, какой ты будешь смелый, когда я отрежу тебе яйца.

– Так тут и еще одна шлюха Борджиа, – ухмыльнулся Джованни. – Отлично! Я отымею вас обеих, как до меня Чезаре и его святейшество.

Санча замахнулась на него кинжалом, но я обхватила ее и задержала. Потом сказала, выйдя вперед:

– Вы немедленно уйдете отсюда. Если нет, если вы посмеете повторить подобную клевету мне или кому-либо еще, я расскажу моему отцу и всему миру, кто вы такой. Все узнают, что вы можете иметь дело с женщиной, только если мой брат Хуан в то же самое время берет вас сзади, как турка.

Он уставился на меня, открыв рот.

– Да, – продолжила я, глядя в его выпученные от ужаса глаза. – Я была там. Все видела. Я воспользовалась этим, чтобы уничтожить Джулию Фарнезе. То же самое я сделаю и с вами, если вы дадите мне повод.

– Нет… – Казалось, голос изменил ему. – Невозможно. Я не… Ты не имеешь права…

– Имею, – улыбнулась я. – И я им уже воспользовалась. Вы забыли, что там в двери есть глазок? Там был и Джем – он мне все и показал. И хотя он мертв, но я-то жива.

Джованни не шевелился. Не говорил ни слова. Я почувствовала, как схлестнулась наша взаимная ненависть, наше презрение друг к другу. Потом он прошептал:

– Ты об этом пожалеешь.

– Не думаю, что я буду жалеть о чем-то в связи с аннулированием нашего брака.

Джованни мог отказать в просьбе Чезаре аннулировать наш брак, но, если я пригрожу раскрыть его грязную тайну, он будет вынужден согласиться.

Руки его сжались в кулаки. Я посмотрела на них:

– Только троньте меня, и я попрошу его святейшество заставить вас признаться не только в вашей неспособности осуществить свои супружеские права.

Со сдавленным всхлипом он вышел, пошатываясь, по пути боком задел моих женщин. И только теперь моя решимость схлынула.

– Он меня никогда не простит, – пробормотала я Санче.

– Если сейчас ты сказала правду, то тебе не нужно его прощение. Джованни Сфорца может быть пьяным дураком, но даже дураки понимают, когда следует подчиниться.

* * *

Зима подошла к концу, приближалась весна, к Страстной неделе на деревьях появились жаворонки, набухли почки. Утром Великой пятницы у моих дверей неожиданно возник Джованни. Я не видела его уже несколько месяцев, со времени нашего столкновения, и теперь едва узнала: он стоял в передней, сжимая в руке шляпу, одетый в темную котту, сапоги и плащ.

– Я иду в церковь Святого Онуфрия почтить мучения нашего Спасителя.

Он замолчал в ожидании моего ответа. Мне показалось, что вид у него изможденный. Если бы он не был мне совершенно безразличен, я бы сказала ему, что он болен и должен думать о своей бессмертной душе каждый день, а не только по церковным праздникам, как сегодня.

Но я и взгляда не подняла, осталась сидеть среди своих дам: мы вышивали после утренней молитвы.

– Благое дело, – сказала я, недоумевая. Зачем ему понадобилось сообщать мне о своих намерениях, если он никогда не делал этого прежде? – Желаю вам хорошего дня.

– Вам следует пойти со мной. Вы моя жена.

Демонстративно посмотрев на Пантализею, которую он ударил в прошлую нашу встречу – синяк у нее не проходил несколько дней, – я ответила:

– Я пойду сегодня на мессу, как и собиралась, с его святейшеством. Можете присоединиться, как мой муж.

Он подался вперед, будто хотел переступить порог, но что-то в моем взгляде удержало его – возможно, нескрываемое презрение. Сунув руку за пазуху, Джованни вытащил бумагу, сложенную и запечатанную восковой печатью. Поднял руку, словно собираясь швырнуть ее к моим ногам. Мурилла спрыгнула со своей скамеечки, чтобы перехватить ее. Моя карлица смело перекрыла ему путь, будто бросая вызов: пусть-ка попытается подойти поближе.

Скривив рот, он передал ей бумагу, потом развернулся и вышел. Мурилла принесла мне послание. Я хотела было с отвращением отложить его в сторону, но Пантализея отважилась сказать:

– Может быть, моей госпоже стоит прочесть, что он надумал написать.

– Да? С какой стати меня должно интересовать то, что он пишет? – возразила я, но все же сломала печать и развернула лист.

Там стояла всего одна фраза, написанная каракулями.

Когда я позову, ты пойдешь.

Я смяла лист и швырнула в очаг.

– Так и думала. Ничего интересного.

* * *

Страстная неделя завершилась с торжественным величием, хотя несколько неожиданных гроз превратили Рим в болото. Вместе с папочкой и ватиканским двором я участвовала в церемонии выпуска на свободу сотни белых голубей – так мы отметили Воскресение. Уставшая от бесконечных процессий и месс, я вернулась в свое палаццо. К моему облегчению, больше я Джованни не видела. Папочка заставил меня поволноваться: несколько раз он терял сознание. Тому поспособствовало и стыдливое возвращение Хуана: он появился после пасхального воскресенья, с кровавыми бинтами на лице и почти без свиты. На сей раз не было громкого приема и триумфальных арок. Брат тут же скрылся в свои апартаменты в Ватикане, где его рассеченную щеку принялся лечить Торелла. Но я знала, в каком угнетенном состоянии находится папочка, потому что, как только его церемониальные обязанности были выполнены, он тоже удалился к себе. Доктора занялись им и приказали оставаться в постели, пока не наберется сил.

Прошло больше месяца, прежде чем он вызвал меня к себе. Я испытала громадное облегчение, когда вошла и увидела его в большом кресле, одетым в мантию с рысьим мехом. Вид у него все еще был усталый, но на щеках появился слабый румянец. И еще я увидела, что наша встреча приватная: присутствовал только Перотто, которому папочка доверял бесконечно. Молодой человек бегло улыбнулся мне, словно заверяя: недомогание моего отца было не слишком серьезным.

– Сядь-ка рядом со мной, farfallina.

Я поспешила к папочке, устроилась на скамеечке у его колен, потянулась к его большой руке с набухшими венами.

– Папочка, тебе лучше?

Он вздохнул:

– Телесно я не в худшем состоянии, чем положено мужчине моих лет. Но другой вопрос – мое душевное состояние.

– Да. Прости, – пробормотала я, понимая, что на сей раз – в отличие от многих случаев в прошлом – ему не избежать разочарования, которое доставил ему Хуан.

– С какой стати ты просишь у меня прощения? – Он приподнял мой подбородок. – Не твоя вина, что я вынужден подписать договор с Орсини, что снова сделает нас жертвой их интриг. Не твоя вина, что их испанские величества жалуются на бесчестье, причиненное им папой Александром Шестым, который покровительствует своему сыну больше других, или что Савонарола называет наши неудачи знаком свыше, свидетельствующим, что Господь обратил свой гнев на Борджиа. – Он погладил меня по щеке. – Предоставь мои заботы мне.

– Но ты не виноват в неудачах Хуана.

Не успев произнести эти слова, я пожалела о них. Теперь вся Италия, если не вся Европа, вероятно, знала о провале Хуана, и я не хотела сыпать соль на незаживающую рану.

Рука папочки остановилась на моей щеке. Я замерла, ожидая укора от него, но он только сказал:

– Ты не понимаешь. У тебя нет сына. Да и мужа тоже нет теперь, ведь Джованни бежал.

– Бежал? – удивленно переспросила я. Я настолько привыкла уклоняться от встреч с Джованни, а он – со мной, что у меня его отсутствие не вызывало никаких вопросов. – И куда он бежал?

Голос папочки стал жестким.

– Дело, наверное, и в самом деле серьезно, если жена ничего не знает. Как мне сообщают мои информаторы, он ускакал в Пезаро вскоре после Великой пятницы, прибыл в город, почти загнав коня, и выкрикивал в мой адрес грязные обвинения. – Мне стало нехорошо. Но прежде чем я набралась мужества задать вопрос, отец добавил: – Он проявил себя недостойным тех почестей, какими я его удостоил. Я написал ему письмо, требуя объяснения его отъезда без моего позволения, но ответа не жду. Он спрячется в Пезаро, будет, как всегда, искать поддержки Милана. – Папа помолчал, глядя на меня. – Похоже, брак у тебя неудачный.

– Да, – согласилась я, отводя взгляд. – Неудачный. Между нами ничего нет.

Папочка убрал руку, нахмурился:

– Прости меня. Я надеялся, что ты станешь женой и матерью. Нельзя познать истинной радости, пока не подержишь на руках собственного ребенка, пока не увидишь, как он взрослеет, как растет, пока не начнешь мечтать о его будущем. Какие мечты… – Голос его пресекся. – Какие мечты лелеем мы для тех, кто наследует нам.

Я знала: babbo думает о Хуане, и видела, как он сдерживает слезы, глядя в огонь в глубине мраморного камина. Потом он сказал:

– Обстоятельства больше не позволяют нам медлить. Нужно принять решение. Я не допущу твоего дальнейшего несчастья. Но прежде чем мы решим, я хочу знать, на самом ли деле между вами ничего нет. Ты была замужем почти четыре года. Неужели он ни разу?..

Он знал, что Джованни «ни разу», поскольку сам и запретил ему. У меня возникло тревожное впечатление, что он спрашивает о чем-то другом, пытается найти доказательство каких-то злодеяний. Может быть, до него дошли нелицеприятные слухи о Джованни? Я взвешивала, о чем стоит ему рассказать. Своим отъездом Джованни спровоцировал скандал. Уехав из Рима, он всем продемонстрировал наш разрыв. Нет сомнений, люди будут задавать вопросы, почему я осталась, почему он покинул меня в такой спешке. Я вспомнила записку, которую он мне бросил, и теперь увидела в ней угрозу. Но он не позвал меня, и доходили слухи, что Чезаре и папочка обсуждали с ним аннулирование брака. Нет сомнений, что любые заявления о дурном со мной обращении моего мужа станут дополнительными аргументами в нашу пользу при рассмотрении дела курией. Но еще я знала про Джованни и Хуана, а брат выздоравливал после ранения, и я не хотела вынуждать папочку признать, что Хуан в той же мере виновен в богопротивном грехе, что и мой муж. Потом я вспомнила, что Санча слышала, как я грозила Джованни раскрытием его тайны. Держала ли она язык за зубами, или папочке уже все известно и теперь он испытывает мое желание рассказать ему все, что я знаю?

– Ну? – сказал он с упреком в голосе. – Так да или нет?

Я отрицательно покачала головой:

– Он ко мне ни разу не прикоснулся.

Он вздохнул, но я не могла понять, испытал ли он облегчение, или же я добавила ему хлопот.

– А ты была бы рада возможности расторгнуть ваш брак? Говори ясно. Второй раз я не буду спрашивать.

– Да, я была бы рада. Мы… мы несовместимы.

– Насколько я понимаю, дело сложнее, – сухо усмехнулся он. – Чезаре, кажется, думает, что у Джованни нет склонности к женщинам. – Он снова замолчал, вглядываясь в мое лицо, словно хотел разглядеть ту самую тайну, которую я упрямо скрывала. – Ты не слышала, не видела свидетельств его противоестественных желаний?

– Он…

Признание рвалось с языка, но я вынудила себя сдержаться. Какая мне будет польза оттого, что я ославлю Джованни теперь, когда расторжение нашего брака становится фактом? Он будет сам обвинять Хуана, который и без того погружен в болото клеветы, а папочке сейчас меньше всего нужна еще одна проблема.

– Я не знаю, папочка. Но он никогда не был со мной так, как подобает мужу.

– Да, знаю. Я ему запретил, и я слышал, он недавно из-за этого устроил сцену в твоих апартаментах. Сфорца до мозга костей, и манеры не лучше, чем у крестьянина. Не стоит ли нам избавиться от него?

Его вопрос прозвучал так неожиданно, что я не сразу поняла его смысл. А когда поняла, комок застрял у меня в горле.

– Это можно устроить, – добавил папочка. – Никто никогда не узнает, что случилось.

Судьба Джованни теперь была в моих руках. Стоило мне произнести одно слово – и он заплатил бы за те унижения, что я испытала. Меня встревожило, что какие-то темные глубины моей души восприняли подсказанную им мысль с удовольствием. Было приятно думать, что в моей власти покончить с ним.

– Нет. – Подавив в себе желание сделать так, чтобы Джованни исчез навсегда, я снова взяла отца за руку. – Я бы не смогла жить с таким грузом на совести.

– Случись такое, оно было бы не на твоей совести. Я у тебя не спрашивал, хочешь ли ты избавиться от него собственными руками. Скорее, хочешь ли ты, чтобы это случилось. А это вещи разные – спроси у любого преступника в Риме, он тебе скажет.

– Нет, я не хочу, чтобы он… – Я кинула взгляд через плечо на дальнюю стену, где прежде видела Перотто.

Тени там сгустились. Слуга сидел неподвижно, его почти не было видно.

– Он никому ничего не скажет. – Голос папочки заставил меня снова обратить взгляд на него. – Слуги всегда молчат, если ценят свою жизнь. – Он поднял голову. – Должен ли я считать, что ты тверда в своем решении?

– Да, – быстро ответила я, не давая себе возможности передумать. – Я хочу, чтобы наш брак был расторгнут, но не желаю ему зла.

– Я думал, что он причинил зло тебе. Ему бы вернулось только то, что он дал: «Да не пощадит его глаз твой: душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб»[66]. Так предписано во Второзаконии.

Отец замолчал, словно и ему мысль о смерти Джованни доставляла удовольствие. Стоило мне подумать, что я могу попросить папочку сохранить жизнь тому самому человеку, который вызывал у меня отвращение, как папочка вытянул губы.

– Хорошо. Я вернусь из Остии и подам петицию курии на аннулирование брака, поскольку он не был осуществлен фактически. Это будет непросто. Сфорца упрям. Он будет сражаться за то, чтобы сохранить тебя и свою честь. Не станет ничего объяснять, просто будет требовать, чтобы я немедленно отправил тебя к нему. Я, естественно, откажусь. Чтобы предъявить мне требования, Сфорца должен будет явиться сюда и просить на коленях.

– Он не согласится, – сказала я и тут же поняла, что больше никогда не увижу Джованни. Гарантия тому по меньшей мере его стыд перед той тайной, которую храню я. – Честь для него значит больше. Если ты позволишь ему избежать позора и не сделаешь посмешищем, то все уладится.

Папочка фыркнул:

– Аннулирование брака на основании импотенции – это настоящий спектакль. А я слышал, ты сказала, что вы несовместимы. Почему ты так уверена в нем?

– Потому что я знаю: у него есть гордость. Пригрози опозорить его, и он подчинится.

К моему облегчению, папочка согласно крякнул. Мои страхи относительно Санчи оказались необоснованны – она сохранила мою тайну. Если бы отец знал все, он не был бы таким покладистым.

У него на лице появилось отстраненное выражение – мысли уже были направлены на другое.

– Я тебя приглашу по возвращении, – сказал он, когда я потянулась поцеловать его в щеку. – Меня не будет всего неделю. Чезаре уже уехал подготовить все к моему приезду. Хуан хочет сопровождать меня, хотя он еще не полностью выздоровел. Если тебе что-нибудь понадобится, мой секретариат может отправить курьера с письмом. Если ты, конечно, не захочешь поехать со мной.

– Нет, папочка. – Я выдавила улыбку. – У меня много дел теперь, когда закончились дожди. Столько воды – она уничтожила мой сад, а в восточном крыле палаццо появилась протечка.

Я оставила его в кресле разглядывать огонь в очаге. Когда я вышла, Перотто поднялся со своего места у буфета, чтобы приготовить вечерние омовения для отца. Он снова улыбнулся мне. Я кивнула в ответ. У меня не было никаких дурных предчувствий, никакого ощущения надвигающегося несчастья.

Ничто не предвещало скорого крушения всего того, во что я верила.

Коридоры были пусты, если не считать вездесущей папской гвардии, стоящей на страже у дверей, и всевозможной прислуги, спешащей по своим делам. Выйдя из частных апартаментов папочки, я прошла через гулкий Sala Reale в Сикстинскую капеллу, откуда проход вел в мое палаццо. Я явилась в Апостольский дворец одна, потому что не знала, как долго пробуду у папочки, и не хотела, чтобы Пантализея или другие дамы болтались вечером по Ватикану. Теперь я пожалела об этом. Мои юбки шуршали по холодному мраморному полу, словно невидимый рот зевал где-то рядом со мной в этом громадном зале. Сводчатый потолок и мощные колонны были погружены в темноту. Вездесущий запах благовоний и плесени щекотал мои ноздри. Когда я остановилась и чихнула, отзвук настолько мощно разнесся по древнему залу, что я испугалась. Словно камень сверху свалился.

Когда эхо смолкло и мне удалось взять себя в руки, я увидела какое-то движение под аркой, ведущей в Сикстинскую капеллу. Я замерла. Крупная фигура направилась ко мне, плащ на ней колыхался на ходу. Поначалу я не почувствовала страха, решив, что это стражник или кто-нибудь из слуг, но, приблизившись, встречный показался мне огромным, будто изваяние с колонны. Я попятилась. Его лицо скрывал капюшон. Я уже готова была закричать, когда он поднял руку в перчатке и откинул капюшон на спину. Я уставилась на большой красноватый шрам на его правой щеке, искривляющий уголок рта и уродующий прежде красивое лицо. Мой брат был не просто ранен – обезображен.

– Хуан, ты что здесь делаешь? – спросила я, пытаясь скрыть дрожь.

– А ты? – Язвительная улыбка на его рассеченном шрамом лице превратилась в гримасу. – Вижу, напугал тебя. Ты побледнела.

– Ты застал меня врасплох, только и всего. Я была у папочки. Подумала, что это…

– Что подумала? – Он наклонил голову. – Что я наемный убийца и пришел за твоей жизнью?

– Не будь дураком, – ответила я, и улыбка исчезла с его лица, в глазах загорелись злобные огоньки. Я поняла, что совершила ошибку: после его недавнего фиаско не следовало насмешничать. – Я всего лишь хотела сказать, я не знала, что ты уже встаешь с постели. Папа говорил, что ты еще не выздоровел.

– Я и не выздоровел. – Он показал на свое лицо. – А ты все время держалась от меня подальше и еще не имела возможности лицезреть мой новый облик.

– Это несправедливо… – начала я, но тут же замолчала: он был прав.

Обстоятельства мешали нам увидеться, а сама я даже не пыталась посетить Хуана. И все же раскаяние за то, что я не справлялась о его состоянии, заставило меня сказать:

– Как можно меня винить, если ты, едва приехав из Испании, тут же отправился воевать?

– Наверное, нельзя.

В голосе его прозвучала непривычная уязвимость. Это и его новый облик заставили меня спросить:

– Тебе больно?

– Было больно. Поначалу я думал, что сойду с ума от боли, но теперь уже легче. Сказали, что шрам останется, хотя Торелла утверждает, что отметина уменьшится, если каждый вечер делать припарки по его рецепту. Может быть, отращу бороду, как старый еврей.

– Торелла – опытный доктор. К его советам нужно прислушиваться.

– Да разве припарки могут исправить положение? – рассмеялся Хуан. – Ты посмотри на меня: я конченый человек.

Я не знала, что ответить. Не понимала, что он имеет в виду: свой вид или свою репутацию. В любом случае он был прав. Неловко кивнув, я сказала:

– Поздно. Мои дамы заждались меня. Может быть, встретимся, когда ты вернешься с папочкой из Остии?

Хуан кивнул и шагнул в сторону. Я двинулась было мимо него, но тут ощутила, как он осторожно коснулся моей руки.

– Лукреция…

Я посмотрела на него. Вблизи было видно, насколько глубока его рана. Да, она затягивалась, но удар клинком ему достался сильный, и он верно говорил: никакие примочки не возвратят ему прежней красоты. Наш мужественный Хуан, любимец папочки, до конца дней будет носить знак своего унижения. Я могла успокаивать себя только тем, что Чезаре сочтет это справедливым.

– Ты просила у меня плитки и кожу. Я привез образцы из Испании.

– Ой! – Я совсем забыла. – Посмотрю, когда в следующий раз приду к тебе.

Он не убрал руку с моего рукава.

– Нет.

– Нет? – повторила я.

– Нет, ты, конечно, можешь прийти. – Он улыбнулся застенчивой, чуть ли не нервной улыбкой, какой за ним прежде не водилось. – Но на неделе я должен отправить человека в Кастилию за некоторыми моими вещами… Вернее, этим займется секретарь, потому что я останусь здесь дольше, чем рассчитывал, из-за моей раны, и… Может быть, ты сейчас посмотришь, что я привез? Если тебе понравится, мой секретарь сделает полный заказ. А жена пришлет то, что тебе надо, вместе с моими вещами.

– Сейчас? – Я ощутила холодок тревоги.

– А почему нет? Мы можем поужинать вместе у меня. – Он убрал руку. – Слуги принесут сыр, хлеб и окорок. И вино – я привез отцу лучшее вино из Хереса.

Что-то меня настораживало. Мой брат изменился. Теперь это был блудный сын, нуждавшийся в защите нашего отца. Исчез тот брат, которого я знала: особенный мальчик, затмевавший Чезаре, самоуверенный мужчина, который вывез меня с пьяццы в тот день, когда на Святой престол избрали папочку, и который на куски изрубил наемника перед палаццо Адрианы. Я слышала, что война может менять человека. Неужели она изменила Хуана? Мне такое представлялось маловероятным, но я вдруг почувствовала, что отказать ему было бы жестоко. Изменился он или нет, но он уже никогда не будет прежним. Он не может исправить свои ошибки, а провести с ним пару часов – что ж, неужели сестра откажет брату в такой малости?

И все же я колебалась, пытаясь одолеть тревогу.

– Я уже сказала – сейчас поздно. Мои дамы будут беспокоиться.

– Тогда не будем ужинать. Зайди только посмотреть образцы. Это быстро.

Умоляющая нотка в его голосе, вероятно, появилась ненамеренно, но, когда я взглянула на ужасный шрам, вечное напоминание о его внешней и внутренней ущербности, что-то шевельнулось во мне. Никогда прежде я не испытывала к нему таких чувств.

Это была жалость. Я жалела его. Хуану не позволили потерпеть поражение или одержать победу на его собственных условиях. И все его неудачи коренились в том, что на него возлагались слишком большие надежды. В отличие от Чезаре, он получил не кардинальскую шапку, а лишь непостижимую отцовскую веру в то, что не может ошибиться.

– Хорошо. Но только чтобы посмотреть образцы. Я не могу больше задерживаться.

– Понимаю.

Он по-братски взял меня за руку, чего никогда не делал раньше, и повел по задней лестнице выше апартаментов папочки, где располагались и покои Чезаре. На стенных скобах висели светильники, открытые балки на потолке почернели от их чада, потому что крыша здесь была низкой. Остановившись перед дверью, Хуан принялся шарить в кармане дублета.

– Ты закрываешь дверь? – удивленно спросила я.

– У меня тут образцы и другие вещи из Кастилии, а также мои доспехи и оружие.

Он вставил ключ в скважину. Я хотела заметить, что он ведь, наверное, не боится воров в собственном дворце нашего отца, но тут дверь в большую комнату распахнулась.

Здесь пахло грязным бельем и нечистыми ночными вазами, жженым воском и углями из очага. На полу валялась одежда: в глаза бросались то помятые рейтузы, то непарные сапоги в грязи, то разные связанные рукава. На стульях висели плащи. Я не смогла сдержать улыбку. Еще ребенком Хуан вел себя так, словно его вещи сами должны раскладываться по местам, – он никогда не поднимал то, что упало. Если мать упрекала его за неряшливость, он неизменно отвечал: «А для чего тогда слуги?» Но сюда он явно не впускал слуг уже несколько дней. Неужели настолько стыдился своей внешности, что не хотел показываться даже им?

Однако само помещение выглядело роскошно: кровать с пологом на четырех столбиках была украшена помятым красновато-коричневым парчовым покрывалом, фреска во всю стену изображала причудливый ландшафт с деревьями, клонимыми ветром, темно-оранжевыми небесами и призрачным городом. Я подошла поближе, чтобы рассмотреть фреску, и тут услышала слова Хуана:

– Образцы у меня в передней.

Оказывается, он провел меня через заднюю дверь, поэтому я и не видела стражников. Меня снова потянуло улыбнуться: черные лестницы, задние двери! Хуан и в самом деле изменился.

Потом я замерла, разглядывая стенную роспись. Она изображала пустыню с похожим на мираж белесым городом на горизонте, в котором возвышались минареты и сгибались под ветром тенистые пальмы. Я медленно повернулась, увидела у кровати груду вещей и подошла. Странного вида жаровня с остроконечной крышкой не в римском стиле, лоскутная кожаная подушка, расшитая полумесяцами. Я видела такую в доме матери, когда появился турецкий заложник папы Иннокентия, убежавший от своего брата-султана. Он привез множество подарков, и папочка похитил один для Ваноццы.

Джем. Я попала в комнату убитого турка.

Меня охватил ужас. А вместе с ним пришло понимание.

За моей спиной открылась дверь и раздался голос Джованни:

– Я ведь говорил тебе, что ты еще пожалеешь.

Глава 22

Он закрыл дверь и повернул ключ в скважине. На его губах застыла вымученная улыбка. Все мои нервы затрепетали в знак протеста. Пришлось ухватиться за столбик кровати, чтобы устоять на ногах. Я смотрела, как он идет по комнате, а мой ум был еще не в силах осознать невозможное: он здесь. Этого не могло быть. Он же уехал из Рима. У меня, вероятно, видения.

– Что… почему вы здесь? – Несмотря на мои усилия сохранять самообладание, голос выдавал меня с головой. – Мне говорили, что вы уехали в Пезаро.

– Уехал. – Он шагнул ко мне и взялся за шнуровку на гульфике. – Ты все еще моя жена. Я тебе писал в той бумажке, что, когда я позову, ты придешь – по своей воле или нет.

Я бросила отчаянный взгляд через плечо на дверь, за которой исчез Хуан.

– Здесь со мной Хуан. Он в соседней комнате. Я закричу, если вы…

– Кричи! – Джованни снял гульфик.

Я пятилась, пока не уперлась в кровать. Отступать дальше было некуда. Я снова взглянула на другую дверь, но он, вероятно, догадался о моих намерениях, поскольку второй рукой выхватил кинжал.

– Будешь сопротивляться, – выдохнул он, – будешь делать что-нибудь, кроме того, что приказываю я, и у тебя появится такой же шрам, как у твоего брата, – на лице и на всех других местах, по которым я пройдусь кинжалом.

Глаза у него были тусклые, как камни, – свирепые, немигающие. Бесчувственные. Я видела такой взгляд прежде – в ту ночь в Пезаро, когда он пришел ко мне. Тогда я была так же парализована страхом и не могла сопротивляться. Я не была готова. Но теперь обстоятельства изменились. Он, вероятно, вернулся, как беглец, проник в город и Ватикан тайно. Папочка убьет его за это. Если он хоть пальцем притронется ко мне, ему не уйти из Рима живым.

Я проглотила металлический привкус страха и сказала:

– Санча была права. Вы животное.

Он бросился на меня, прижал руку к моему рту и заглушил мой крик, а другая его рука взметнулась вверх. От прикосновения клинка к моей коже меня пронзило ледяным ужасом.

Я изо всех сил впилась зубами в его ладонь, ощутила привкус его крови. Навалившееся на меня тело отпрянуло. Но он не выпустил меня – резким движением прижал к кровати, надавил рукоятью кинжала мне на горло. Я стала задыхаться. Да он убьет меня! Раскромсает ножом, и я умру здесь, в комнате Джема. Когда Хуан вернется, я буду лежать мертвая, в луже крови, с выпущенными кишками.

– Не вынуждай меня! – прорычал Джованни. – Не заставляй уродовать твое хорошенькое лживое личико. Ведь я сделаю это. Я раскромсаю тебя на части, как весеннего бычка.

Он еще сильнее надавил на рукоятку. Кровь застучала у меня в висках, моим легким требовался воздух. Комната и все остальное потемнело перед глазами, наступило страшное затмение, в котором я видела только его искаженное лицо, слышала только его голос, чувствовала, как его другая рука хватает и дергает меня, задирая мои юбки.

– Раздвинь ноги! Сейчас! Я знаю: ты умеешь. Ты уже делала это. Для твоего братца Чезаре, твоего отца и еще бог знает для кого. Исполняй, что тебе говорят!

Я, задыхаясь, втягивала воздух носом, а его пальцы вонзались в меня, острые, словно осколки.

– Сухая, как песок, – прорычал он.

Он ухватил меня за корсаж, развернул и бросил на кровать. Я изо всех сил старалась не потерять сознание. Горло у меня словно было смято, и я знала, что если закричу, то издам лишь слабый писк. Но я не собиралась сдаваться. Не собиралась лежать здесь и позволять ему насиловать меня. Я лягнула его, попала во что-то. Мой каблук впечатался в его пах, и раздался стон. Мне бы сейчас что-нибудь острое. Я хотела вонзать в него острие раз за разом, пока он не замрет у моих ног, залитый кровью.

– Si cagna![67] – Он ударил меня в висок кулаком.

В ушах у меня зазвенело так, словно зазвучали музыкальные тарелки. Уперев мне руку между плеч, он принялся бить меня куда попало, и чем больше он меня колотил, тем больше, как я чувствовала, возрастало его возбуждение, удовольствие от боли, которую он мне причинял. А я сопротивлялась еще упорнее, зная, что случится дальше, что он собирается сделать…

– Ты, идиот, что это такое?!

Все прекратилось. Я задыхалась, мое лицо было прижато к кровати, а я рывком поворачивала голову то в одну, то в другую сторону, чтобы вдохнуть, и тут раздались неторопливые шаги.

Хуан. Он вернулся вовремя. Он пришел, и теперь Джованни был обречен.

Видимо, я испустила какой-то звук, отчаянный всхлип мольбы, потому что Джованни ударил меня еще раз. Я пыталась остаться в сознании, не провалиться в бурлящую темноту. Услышала голос Хуана:

– Значит, вот как ты намеревался это сделать? Все будут знать, что против ее воли. Она будет вся в синяках, как шлюха с Трастевере после потасовки.

– Я не могу, – тяжело дыша, проговорил Джованни. – Смотри! Где моя мужская сила? Она – она что-то делает со мной. Она ведьма. Наложила на меня проклятие. Она крадет мое желание.

Хуан испустил презрительный смешок:

– Неудивительно, что она наложила на тебя проклятие. Ты больше никак не можешь себя проявить? Только своим увядшим червяком? Да вода, и та тверже. Впрочем, я-то тебя возбуждал. Я помню, как ты меня молил о том, чтобы я тебя взял.

Джованни замычал. Я услышала, как он пытается возражать, а потом раздался рык Хуана:

– Я тебе покажу, как это делается. Подержи ее.

Паника охватила меня. Я надеялась, что Хуан спасет меня, изобьет Джованни, прикажет его арестовать, заточить в тюрьму, казнить на площади удушением, как простого преступника, какой он и есть. Но не успела я начать выворачиваться, пытаясь перевернуться, чтобы защищаться зубами и ногтями – чем угодно, чтобы остановить их, как Джованни прижал меня к кровати и лишил возможности двигаться.

– Давай ее перевернем, – весело сказал он, и Хуан ответил холодным, жестоким голосом, который вонзился в меня, как клык:

– Нет, я не хочу видеть ее лица, я возьму ее сзади.

Почувствовав у себя за спиной движение брата, который принялся раздвигать мои ноги, я испустила звериный вопль. Сама не верила, что такой звук мог сорваться с моих губ, с губ любого человеческого существа.

– Это тебе за моего Джема, – прошептал Хуан, наклонившись надо мной. – За то, что Чезаре сделал с ним.

И тут ужасающая ясность смяла меня. Он каким-то образом узнал, что Чезаре убил его возлюбленного товарища. Джем был для него больше чем экзотическое домашнее животное, которое он держал на поводке. Они, вероятно, были любовниками, как с Джованни и Джулией. Джем не просто ждал за дверью в ту ночь, когда я застала их, – турок находился там, потому что собирался к ним присоединиться.

Моя душа покинула тело, когда Хуан вошел в меня. Я не чувствовала ничего. Стала раковиной, пустой плотью, а он вонзался в меня, и Джованни выл от удовольствия.

По прошествии целой кошмарной вечности я ощутила, как после дрожи напряжение оставило Хуана.

Когда я почувствовала, как он извлек свой член, меня пронзила ослепляющая боль. Я вернулась в свое измученное тело, спряталась в саднящем уголке моего существа, где услышала собственный шепот: «Господи, нет…»

– Пусти-ка теперь меня, – сказал Джованни. – Я затвердел. Видишь? Пусти меня на нее.

– Нет!

Я почувствовала, как руки Хуана разглаживают мою одежду, расправляют, заботливо приводят в порядок, словно я ушибленный ребенок.

– Но ты сам говорил… А как же я?! – воскликнул Джованни. – Я буду выставлен идиотом, мое имя будет обесчещено по всей Италии! Как только они вернутся из Остии, твой отец и Чезаре обратятся к курии за разрешением аннулировать брак. Она обвинит меня в том, что я не осуществил наш союз. Она сама мне об этом сказала.

– Так оно и есть.

Хуан поднял меня, словно я ничего не весила, поставил на ноги. Когда упал подол моего помятого платья, я качнулась, слепо моргнула – комната вращалась вокруг меня. Он поддерживал меня, не давая упасть. Я словно стояла на краю пропасти.

– Но ты сказал, что поможешь мне! Ты сказал, что…

Джованни замолк, увидев что-то такое на лице Хуана, чего не видела я. Волосы упали мне на глаза, и я различала только какие-то части общего: чадящее пламя свечи, смятую подошвами котту на полу, полумесяцы на подушке в углу.

– Слушай меня. – Ровный тон Хуана напомнил мне голос отца. – Сегодня же ты уедешь в Пезаро и спрячешься в своем жалком палаццо, от которого так и разит рыбой и нищетой. Ты спрячешься и будешь молиться от всей души, чтобы она делала то, что я ей скажу, и не искала бы мести с помощью Чезаре, моего отца или любого другого негодяя, которого ей удастся нанять. Будешь молиться о том, чтобы она обвинила тебя только в неспособности к браку и ты остался жить в бесчестье в своем имении, но без кинжала Борджиа в животе. А теперь убирайся! Прочь с моих глаз, пока я сам тебя не прикончил, ты, отродье Сфорца!

Джованни, всхлипнув, отвернулся, отпер дверь и вышел.

– Идти можешь? – спросил у меня Хуан, а когда я не ответила, добавил: – Ну-ка, давай попробуем.

Он отпустил мои руки и скользнул одной ладонью на мою талию. Колени у меня подгибались. Ужас поглощал все мое существо, чернота такая полная, что в ней можно было найти убежище. Он крепче ухватил меня. Собрав последние оставшиеся силы, я заставила себя встать прямо.

– Так, теперь не двигайся, дай-ка я посмотрю. – Хуан встал передо мной, раздвинул путаную завесу моих волос, завел их мне за уши, чтобы открыть лицо. – Черт! Этот идиот разбил тебе губу. – Он прикоснулся ко мне кончиками пальцев. – Ты чувствуешь?

Все мое существо, все жилы и нервы содрогнулись. Я хотела развернуться и с криком броситься прочь по коридорам, поднять всех с кроватей, из-за игровых столов, оторвать от любовных интрижек, чтобы стражники, придворные, кардиналы и даже мой отец выбежали из своих дверей и узнали, что Хуан Борджиа, герцог Гандия и любимый сын папы Александра VI, изнасиловал собственную сестру.

Но заговорил инстинкт – нечто более сильное, чем бездумное желание бежать, и я стояла неподвижно, пока он ощупывал мою губу.

– Если ты не чувствуешь боли, то ничего страшного – одна видимость, – сказал он. – Но мы все равно должны тебя подлечить. Жди здесь. – Он пошел было прочь, но остановился, кинул на меня взгляд через плечо. – Жди, – повторил он, как мог бы сказать нетерпеливой гончей или лошади.

Увидев, что я не двигаюсь, он отправился в свою переднюю.

Я посмотрела туда, где в другой двери Джованни оставил ключи. Представила, что подбегаю к ней, распахиваю. Я уже слышала собственные крики, призывы о помощи, разносящиеся по тихому Ватикану. Папочка пока оставался здесь, он еще не уехал в Остию. У меня еще есть время, чтобы…

Хуан вернулся с тазиком и куском материи.

– Сядь.

Я села на край кровати, ощущая тупую боль между ног. Он опустился передо мной на колени, намочил материю и принялся обмывать мою губу. Когда он снова опустил тряпочку в воду, кровь расползлась по ней, пронзила ее розовыми нитями.

– А теперь ты должна делать то, что я тебе велю, – сказал он, промокая уголки моего рта. Он заглянул мне в глаза – я смотрела на него – и улыбнулся. – Я знаю, ты сейчас хочешь одного: пожаловаться отцу. Ты хочешь, чтобы мы с Джованни заплатили за это своей жизнью. Я тебя понимаю. Никто лучше меня не знает, как мы умеем жаждать мести, когда у нас забирают то, что нам дорого. – Его рука, протиравшая тряпочкой мое лицо, задрожала. – Но ты никому ничего не скажешь, пока мы не будем знать наверняка. Ты будешь ждать и терпеть, что бы ни случилось. Ты меня понимаешь?

От безжалостной пронзительности его взгляда меня затошнило. Я снова проглотила слюну. Наконец мой голос шепотом продрался наружу:

– Почему?

Он наклонил голову. Увидев его жест, я вздрогнула – он напомнил мне отца. Было что-то сверхъестественное, даже жуткое в его ошеломительном сходстве с папочкой, и за это я ненавидела его еще сильнее. Он не имел никакого права так походить на человека, который дал нам жизнь, который приказал бы разорвать его на части за то, что он сделал сегодня.

– Почему? – Смешок растянул рану на его лице. – Потому что ты можешь забеременеть. – Он не отвернулся, когда в моих глазах загорелся огонек внезапного страха. – Такое очень даже возможно. Это совершенно точно случилось с моей женой. У меня мощное семя: я сделал ей сына с одного захода. Если то же самое случится и с тобой, тебе придется объяснить, кто отец ребенка. Признать, что ты совокуплялась со мной или что Джованни Сфорца и вправду сделал то, что категорически отрицают отец и Чезаре. И тогда все полностью изменится – для тебя. Как только станет известно, что ты беременна, это разрушит все их планы на тебя.

– Планы?

Я слышала его голос сквозь неясный гул в моих ушах, словно он находился за тысячу миль от меня.

– Да. Новый брак. Или ты думала, что они освободят тебя от Джованни и оставят в покое? Ты слишком ценное средство для нового союза. Но чтобы они могли тобой воспользоваться, ты должна оставаться девственницей – la immacolata Лукрецией, снова выставленной на продажу. Кто даст больше? – Язвительная ухмылка сошла с его лица. – Но если ты не сделаешь того, что я говорю, если ты рассердишь меня каким-нибудь образом, то я им сам все расскажу. Только они узнают о том, что ты увидела меня и напросилась посмотреть образцы. Что ты без всяких провокаций с моей стороны стала хватать меня. А ведь я всего лишь мужчина, слабовольный в том, что касается плотских утех, к тому же растерянный после сражений и ранения, одинокий, вдали от радостей супружеской постели. А ты, такая красивая, такая нежная, предложила мне утешение. Заверила меня, что это не грех. Какой между нами может быть грех? Mea culpa[68].

Его слова впивались в меня, как когти.

– Кому, ты думаешь, они поверят? – спросил он. – Его милости герцогу Гандия и гонфалоньеру, назначенному самим его святейшеством руководить армией? Или беспутной дочери, чей муж бежал от нее и чистоту которой они должны сохранить? Возможно, не имеет значения, кто виноват. Инцест все равно остается инцестом. Они запрут тебя в монастырь и не выпустят до самой смерти. А когда скандал замнут и я, как положено, покаюсь, то по-прежнему останусь сыном папочки.

Во рту у меня стоял привкус праха. Собрав всю слюну, какую смогла, я плюнула ему в лицо. Прямо на его рану, и влага потекла по его поврежденной щеке.

– Когда Чезаре узнает, он тебя убьет, – прошептала я.

– Думаю, что попытается, если узнает.

Не поднимаясь с колен, Хуан откинулся назад, уронил тряпку в таз. На его лице появилось жесткое выражение, и всякое сходство с папочкой исчезло. Мнимая беззаботность, которую он являл миру, сменилась чем-то иным. Теперь я видела то лицо, которое было забрызгано кровью перед палаццо Адрианы.

Он схватил меня за запястье:

– Но позволь мне предупредить тебя, сестра. Если он узнает, то тебе некого будет винить, кроме самой себя. Угрызения совести не будут меня мучить, если я убью Чезаре. На сей раз ему от меня не будет пощады. Ни малейшей. Так же, как Чезаре не пощадил Джема, как не щадил меня в детстве – он всегда шептался у меня за спиной, всегда высмеивал меня.

Хотя я понимала, что это опасно, даже смертельно опасно, хотя все мое тело провоняло им, а его семя все еще увлажняло меня, я не сдержала улыбки.

– Так ты сделал это, чтобы досадить Чезаре?

В душе моей родилось холодное и непримиримое чувство, словно клинок.

– Вот, значит, как ты ему мстишь – насилуя собственную сестру?

– Подходящий способ, правда? Чезаре думает, что он такой хитрый, говорит отцу, что я идиот, бесполезный распутник, который не может даже отбить замок у этой свиньи Орсини. Он строит козни, чтобы лишить меня моего звания и герцогства – всего, что он всегда хотел, а отец дал мне. Но теперь я отплатил за все оскорбления, за все те случаи, когда он давал мне понять, что я не заслуживаю имени Борджиа. Теперь я взял ту единственную вещь, которую он желал больше всего, но не мог получить: тебя.

И тут я увидела его подлинную ненависть, жестокую, длиной в жизнь ревность, от которой он никак не мог избавиться. Я вспомнила вечер – кажется, из другой жизни, – когда Чезаре незаметно вернулся в Рим, а Хуан выследил нас и, желая унизить меня, потребовал поцелуя.

Хуан поднял меня на ноги, вывернул мне назад руки, подтолкнул к двери:

– Но знать об этом будем только мы с тобой. У нас будет наш маленький секрет, Лукреция. Каждый день, когда наш брат будет смотреть на тебя, считая тебя невинной, окруженной заботами и защищенной, только мы с тобой будем знать, насколько ты замарана. – Он прижался губами к моему уху. – И не думай попытаться избавиться от плода или сказать что-нибудь своим дамам. Все эти мутные старухи с травами и амулетами – чаще всего они губят мать. К тому же такая смерть по любым меркам считается дурной. Я слышал, что шлюхи блюют ядом или тонут в собственной крови, после того как крюк застревает у них в чреве. – Он отпустил меня. – Открой дверь! – Когда я сделала это, он вытащил плащ из груды на ближайшем кресле и накинул на меня. – Иди!

Он стоял за мной; я чувствовала спиной острие кинжала через плащ. Он провел меня вниз по лестнице в пустые коридоры, мои шаги звучали как злая насмешка над моей беспечностью. Я с готовностью пошла с ним. С детства я знала, что представляет собой Хуан, и все же позволила сочувствию взять верх над осторожностью. Сама прыгнула в приготовленную ловушку. И вот теперь должна жить с последствиями.

А ведь он прав, думала я, пока он вел меня, все еще оглушенную случившимся, к Сикстинской капелле и двери, за которой находился тайный ход к моему палаццо. В конечном счете не имеет значения, кому они поверят.

Когда речь шла о моей семье, истина не значила ничего.

Глава 23

Я оставалась в своей спальне, и за мной ухаживала только Пантализея. Я не позволяла другим женщинам приближаться ко мне, даже Мурилле, которая жалобно стучала в дверь и не хотела верить объяснениям Пантализеи, что у меня лихорадка и я не хочу подвергать опасности других.

– Но ты же там с ней, – доносились до меня в убежище моей кровати возражения Муриллы. Я лежала, закутавшись в меха, несмотря на тепло весеннего воздуха, – у меня было такое ощущение, что мне не согреться никогда в жизни. – Почему же моя госпожа не думает о твоем здоровье, если болезнь так заразна?

– Потому что я уже болела лихорадкой, – отвечала Пантализея. – И потом, чего ты суешься? Не мешай. У меня тяжелый поднос.

– Почему мы не вызываем доктора? Если она так больна, мы должны позвать Тореллу.

Моя карлица была настойчива. Она знала, что за моей болезнью стоит нечто большее, чем мы это желаем признавать, и не собиралась облегчать нам жизнь.

– Madre di Dio![69] – Пантализея топнула ногой. – Я тут что, должна целый день стоять с подносом грязных тарелок? Немедленно отойди от двери и дай мне дорогу!

Я поднялась, сбросила с себя простыни, тяжелые, словно шерстяные, и встала с кровати. Воздух вцепился в мои щиколотки ледяными пальцами. Я услышала, как охнула Мурилла, пытавшаяся заглянуть в комнату мимо Пантализеи:

– Мадонна встала!

Тарелки на подносе задребезжали: Пантализея развернулась и тоже невольно охнула, увидев меня. Я стояла у кровати, одной рукой цепляясь за столбик, а другой держась за живот, меня качало, и я с трудом пыталась сориентироваться.

Я знала, что вид у меня ужасный, хотя ни разу не осмелилась взглянуть на себя в зеркало с той ночи, когда приплелась в свое палаццо, избитая, в синяках, с засохшей кровью на бедрах. Пантализея, раздевая меня, не сказала ни слова. Она вымыла меня, надела на меня рубаху и уложила в постель, словно понимая, что все ее вопросы будут напрасны. Возможно, она догадалась, что со мной случилось. Не могла не заметить синяки. Она смыла кровь, положила мазь на разбитую губу, которая так распухла, что я почти не могла есть, даже жидкую кашу. Теперь синяки стали уже бледнеть: из ярко-синюшных превратились в болезненно-желтые, губа тоже почти залечилась. Мои интимные места больше не пульсировали болью, и все мое молодое тело, хотя еще и слабое, начинало протестовать против этой насильственной спячки.

И все же я полагала, что жестокость того страшного деяния должна отпечататься на моем лице с такой же неизбежностью, как и на моем теле.

– Ой, моя госпожа, вам еще рано вставать с постели! – воскликнула Пантализея, поставив поднос на ближайший столик. – Не принуждайте себя!

В ее словах я услышала больше, чем она сказала. Она попыталась снова уложить меня в постель, а Мурилла тем временем захлопнула дверь перед моими раскрывшими рты дамами в передней и сама твердо встала перед ней. Я для вида посопротивлялась, но Пантализея при желании легко могла со мной справиться. Однако она не сделала этого, а замерла и уставилась на меня с такой пронзительной жалостью, что я чуть не расплакалась.

– Сколько времени?.. – прошептала я.

– Почти три недели. – Она понизила голос. – Вы можете не беспокоиться. Его святейшество и ваши братья еще не вернулись из Остии. Что-то их задерживает. Я понятия не имею почему, но они прислали сообщение через принцессу Санчу. – В ее голосе послышалось раздражение. – Она стала моим проклятием, закидывала нас ежедневными посланиями, требовала свидания с вами. Пока мне удавалось сдерживать ее – я говорила, что у вас лихорадка и вас нельзя беспокоить. Но не знаю, сколько мне еще удастся…

Я подняла руку:

– В этом нет нужды. Я хочу, чтобы ты сделала для меня еще кое-что.

– Что прикажете.

Мне вспомнился день – теперь казалось, из другой жизни, – когда мы вместе ехали в носилках в палаццо Чезаре, а я поддразнивала ее симпатией к Перотто. В тот самый день я из окна второго этажа, стоя рядом с Чезаре, в первый раз увидела расхаживающего по саду Джованни в сковывающей его новой одежде.

Он станет моим мужем. Я не думаю, что чувства тут имеют какое-то значение.

Это воспоминание захватило меня. Я подавила душевную боль. Знай я тогда то, что знаю теперь, мой ответ был бы иным. И жизнь моя пошла бы каким-то другим, но, наверное, менее ужасным путем.

– Моя госпожа? Что вы хотели? Скажите, что я могу сделать. Прошу вас.

– Я должна уехать отсюда до возвращения моего отца и брата. Отправь срочное сообщение настоятельнице монастыря Сан-Систо. Скажи ей, что я хочу просить убежища за ее стенами. Как можно скорее.

* * *

Я забыла, какая здесь тишина.

Ребенком я провела здесь столько времени, мои дни проходили под звон колоколов с колокольни в романском стиле, зовущий монахинь к молитве. Помню свои руки в чернилах, долгие часы, разделенные на уроки, бесконечное сидение за книгой, когда я погружалась в слова, в такое количество слов, что мне казалось, будто весь мир – всего лишь непрочитанная история, которая ждет, когда я стану переворачивать ее страницы.

Монастырь Сан-Систо был богат. За несколько веков со времени его основания эта доминиканская обитель, благодаря папской щедрости, скопила немалые сокровища. Иннокентий III дал денег на ремонт и написание фресок в капелле на сюжеты Нового Завета. Мощи Сикста II из старых катакомб привезли сюда и выставили на обозрение, что привлекало паломников и их пожертвования. Благородные вдовы, ищущие покоя в конце жизни, нежеланные дочери, чьи семьи не смогли собрать для них приданое, несчастные, чей жизненный путь ознаменовался скандалом, – все они платили за покой в этих стенах из желтоватых кирпичей, где тщеславие забыто, а от прежних имен отказались в пользу таких, как Аннунциата[70] и Магдалина. Здесь нерушимый устав святого Доминика привносил порядок в непредсказуемый хаос жизни.

И тем не менее я была уверена, что Сан-Систо никогда не видел, чтобы сюда прибывали так, как я. Сразу же после отправки курьера к настоятельнице я вышла на Аппиеву дорогу, завернувшись в плащ, с саквояжем в руке и в сопровождении одной горничной. Настоятельница знала меня – она руководила моим обучением. Она была слишком сдержанной и ничем не выдала своего удивления, но по ее поведению я поняла, что неожиданные гостьи здесь редкость. Другие монастыри открыты для посетителей, их укрепленные фасады и зарешеченные окна – всего лишь прикрытие нелегальных борделей: они торгуют своими послушницами, как бутылями с оливковым маслом. Но не Сан-Систо. Ничто не должно бросить тень на незапятнанную репутацию монастыря.

Я знала это. Рассчитывала на то, что так оно и будет. Ни один мужчина, включая даже моего отца, не смог бы сюда войти.

– Надеюсь, этих комнат вам хватит.

Настоятельница провела нас в небольшие апартаменты: скудно обставленная комната с уголком для сна, отделенным от основного помещения аркой без двери, с занавесью из полупрозрачной материи, за которой не удалось бы скрыть ничего недозволенного.

– Идеально, – пробормотала я, хотя и почувствовала, как напряглась Пантализея. – Прошу тебя, – сказала я ей, – передай матери настоятельнице подарки, что мы принесли.

– Не стоило этого делать, дитя мое, – запротестовала настоятельница.

На ее морщинистом лице появилось еще больше складок, когда Пантализея поставила саквояж на стол и извлекла мешочек со множеством восковых свечей. В последнюю минуту, когда мы собирались покинуть палаццо, я вспомнила прибаутку Адрианы, которая говорила: никогда не посещай священное место с пустыми руками. «И без материи», – добавила я, игнорируя гримасу на лице Пантализеи. Меня не волновало, если наше обиталище будет строгим до аскетизма, если я буду спать на соломенном тюфяке с тонким одеялом. Ради безопасности, которая мне требовалась, чтобы решить мою дальнейшую судьбу, нужно было пожертвовать роскошью.

Пантализея неохотно расстелила голубой бархат, расшитый золотыми гранатами, – подарок папочки.

– Для вашего покрова Богородицы[71].

– Спасибо, дитя мое. – Настоятельница вздохнула.

Она сделала едва заметное движение рукой, и из коридора появилась монахиня. Забрав подарки, она вышла так же бесшумно, как появилась.

– Ты, вероятно, устала, – сказала настоятельница. – Я тебя оставлю, отдохни. Но… – она подняла взгляд, прежде чем Пантализея успела отвести свой, – сначала, я думаю, нам бы стоило поговорить с тобой наедине.

Я кивнула. Когда Пантализея вышла, закрыв за собой дверь, я обратилась к настоятельнице:

– Я приехала не для того, чтобы осложнять вашу жизнь. И не хочу быть для вас обузой.

– И тем не менее ты делаешь и то и другое.

У меня перехватило горло.

– Да, боюсь, что так.

Я стояла неподвижно, сложив руки на животе, плащ свободно ниспадал с моих плеч. Моя поза говорила о том, в чем я не могла признаться. Я видела это в ее взгляде, который остановился на моем животе, потом поднялся к лицу.

– Когда ты ждешь ребенка?

В ее голосе не слышалось осуждения. Если бы я не знала ее, то решила бы, что она задавала этот вопрос бессчетное число раз.

– Может, и не… – Я запнулась. – Может быть, это не то, чего я опасаюсь.

– Но ты все же здесь. – Хотя она и не улыбнулась, ее выражение смягчилось – так смотрят женщины, которые хотя и живут вне мирских грехов, но хорошо осведомлены об их сути. – Ищешь убежища в этих священных стенах.

– Да. – Я подавила в себе желание рассказать ей обо всем. – Мне нужно время и место, чтобы отдохнуть. Пока я не буду знать наверняка.

Еще не успев закончить фразу, я подивилась собственному обману. Мое тело не подавало никаких знаков, которые подтвердили бы мои подозрения, я не ощущала ничего, что должна чувствовать женщина в моем предполагаемом состоянии, но уже все знала.

Семя моего брата уже росло во мне.

Настоятельница помолчала немного, потом согласно кивнула и повернулась к двери. Протянув руку к замку, она сказала:

– Ты просила убежища, и мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы обеспечить тебе его. Если со временем то, что привело тебя сюда, превратится в желание отказаться от мира и принести монашеские обеты, мы примем и тебя, как принимаем всех грешниц, ищущих искупления. Но мы не можем подвергать себя опасности. Не можем поступать так, чтобы наши сестры во Христе оказались под угрозой. Превыше всего мы должны блюсти нашу святость.

– Я понимаю.

– Надеюсь. Если те опасения, которые привели тебя сюда, подтвердятся, ты должна оставаться в этой комнате и не выходить за отведенную тебе часть монастыря. Другие не должны видеть тебя в таком состоянии. Когда ребенок родится, ты должна будешь отдать его, если решишь не покидать стен монастыря. Ни при каких обстоятельствах остаться с тобой здесь он не сможет. Если ты решишь уйти, ты должна будешь сделать это как можно скорее и забрать с собой ребенка. Мы не можем слишком долго нарушать наши правила. Среди нас есть такие, для которых вид и плач дитяти станет слишком суровым напоминанием о том, от чего они отказались. Искушения должны быть удалены ради нашего спасения.

Она не стала дожидаться моего ответа. Открыв дверь, оставила меня взвешивать возможности, которые мне предоставила. Но я пока была не способна их обдумать.

Вернулась Пантализея.

– Мы остаемся?

Скрытое беспокойство в ее голосе сказало мне: она все еще не уверена, что я принимаю правильное решение. Она пока не осознала точной причины моего бегства из палаццо и от моей семьи, хотя ей и было известно, что Джованни уехал в Пезаро и со мной после его бегства произошло нечто ужасное, неописуемое.

– Да. Мы остаемся. Или я остаюсь. Ты можешь уйти.

– Уйти? Почему я должна уходить? Разве служанкам не позволяется оставаться здесь при своих госпожах?

– Разрешается, если соблюдать правила. Мы обе должны соблюдать их.

Я вздохнула, расстегнула плащ, стянула его с плеч, бросила на один из двух стульев с жесткой спинкой. Посмотрела на неудобное плетеное сиденье. Через несколько месяцев мне понадобятся мягкие подушки, если предполагается, что я буду проводить свои дни здесь за шитьем и в ожидании…

Я тряхнула головой, прогоняя эти мысли. Времени подумать у меня будет достаточно. И потому я сказала:

– Но если ты останешься, то должна знать причину. Иначе это будет несправедливо и небезопасно. Когда Чезаре и мой отец узнают, где я, это их не порадует. Они будут задавать вопросы – трудные вопросы. Если они не смогут спрашивать меня, то наверняка примутся за тебя.

– Но я думала, моя госпожа пришла сюда, потому что… – От внезапно пришедшего понимания ее голос изменился. – Так вы здесь не потому, что ищете защиты от синьора?

– Нет.

Я дала ей знак подойти поближе, взяла ее руки в свои. У меня не было сестры. Никогда не было женщины, которой я доверяла бы настолько, чтобы поделиться с ней самыми сокровенными тайнами сердца. Джулия была идолом, а потом превратилась в соперницу. Санча очаровательна, но с ней я познакомилась совсем недавно. Может быть, знай мы друг дружку дольше, Санча и помогла бы мне пройти это испытание: смелости и силы ей хватило бы. Но это рассорило бы ее с моей семьей, а я такого не желала ни ей, ни кому-либо другому. Пантализея же была при мне с моих одиннадцати лет. Показала себя самой преданной моей служанкой, на нее я могла положиться. Я всегда знала, что, если мне нужно доверить ей какую-нибудь тайну, она сохранит ее, чего бы это ни стоило. По крайней мере, мне сейчас отчаянно нужно было верить в это. Ведь эта тайна могла привести к гибели нас обеих. Я верила угрозам Хуана. После того, что он сделал, от него можно было ожидать всего.

Я посадила ее на соседний стул и тихо, без слез поведала ей все. К концу моего рассказа ее лицо побелело. А я добавила:

– Как я тебе уже сказала, оставаться тебе или нет, ты должна решить сама. Я не могу просить у тебя слишком многого, зная, как это может быть опасно.

Я поймала себя на том, что снова пытаюсь смягчить суровую правду, хотя на сей раз не ради себя, а ради Пантализеи.

– Может быть, я и не беременна. Но если беременна, все в моей жизни изменится. Ты должна сделать выбор сейчас. Если ты останешься, если разделишь это со мной, то ты подвергаешь себя риску – определенно со стороны Хуана и, возможно, не только.

– Кого-то еще?

– Джованни. Он уехал по приказу Хуана, но наш брак не расторгнут. Он может попытаться воспрепятствовать папочке – не допустить, чтобы тот подал петицию в курию, заявить, что на самом деле наш брак настоящий. Я должна сделать все необходимое, чтобы защитить ребенка. Не позволю Джованни назвать его своим.

– Но вы говорите так, будто хотите этого ребенка. Должны быть и другие способы. Наверняка в Риме мы сможем найти кого-нибудь, кому можно заплатить, – повивальную бабку, которая знает, как избавиться от этого.

– А как, по-твоему, мы сможем найти повивальную бабку, чтобы об этом не стало известно Хуану? Или чтобы слухи обо мне не поползли по городу? Я дочь его святейшества. У меня нет возможностей купить всеобщее молчание. Нет, – сказала я, именно в этот миг приняв решение. – Я не уничтожу ребенка ради собственного спасения и не останусь прикованной к Джованни.

То было мое первое самостоятельное решение, первый раз, когда я настояла на своем, и никто не мог сбить меня с толку или переубедить. После всего перенесенного я чувствовала себя так, будто сбрасываю кожу своего прежнего «я» и становлюсь кем-то другим.

– Я тоже из рода Борджиа, – сказала я. – И пришло время доказать это.

– Что мы будем делать? – прошептала Пантализея.

Улыбка на моих губах была так же жестока, как и цена, которую, как я понимала, мне придется заплатить.

– Что бы стала делать любая девушка в таких обстоятельствах? Когда придет время, я обращусь к своей матери.

* * *

Несколько недель спустя появилась Ваноцца, облаченная в старомодное черное платье, хотя в монастырском саду, где мы встретились за столом с засахаренными фруктами и графином легкого вина, ее одежда казалась вполне уместной. Она хорошо подходила к окружению, паутинчатым аркам монастыря и скворцам, летающим в небесах над нами.

Поначалу мне нечего было сказать.

– Мне казалось, ты больше никогда не захочешь меня видеть… – начала было она, но потом замолчала, вглядываясь в меня. – Dio mio! Да ты беременна!

Как она так легко поняла, не имело значения, – у нее всегда был острый глаз. А может, ее карты с картинками ей подсказали. И в этом тоже я больше не сомневалась. Она знала обо мне такие вещи, какие никак не могла узнать. Когда речь заходила о ее детях, у нее было колдовское чутье.

– Возможно. – Я взяла графин.

– Никаких «возможно»! – рявкнула она. – Ты беременна. По тебе видно. Тебя тошнило?

– Тошнило? – Я налила себе вина, начала раскладывать по тарелкам закуски, ни голосом, ни видом не выдавая волнения. – Это как?

– Не валяй со мной дурака! – Она вытянула руку, останавливая меня. Я замерла с тарелкой в руке между нами. – Я спрашиваю, тошнило ли, то есть не было ли рвоты или рвотных позывов, как при недомогании. Женщины часто чувствуют себя неважно в начале беременности. Со мной такого не было, но это случается. Месячные прекращаются, и бывает тошнота. Даже от вкуса или запаха определенной еды бросаешься в уборную. Ничего такого с тобой не случалось?

– Нет, не случалось. – Я отодвинула тарелку в сторону. – Но, как ты говоришь, тебе никогда не было плохо, а я твоя дочь. – Я встретилась с ней взглядом. – Хочешь знать, как это случилось?

Я знала, что приглашать ее опасно. Несколько дней до ее прибытия я до последней детали планировала нашу встречу: как я буду действовать, что буду говорить и – еще важнее – что говорить не буду. На этот раз я должна быть умной, умнее ее. Я понимала: это будет непросто теперь, когда она сидела против меня, вооруженная способностью читать мои тайные мысли.

Она хмыкнула и отправила в рот засахаренный абрикос.

– Полагаю, это случилось обычным способом. Но я хочу знать, зачем ты приехала сюда, а не осталась у себя в палаццо до возвращения Родриго? Он очень расстроен. Говорит, твой внезапный уход в монастырь развязал все языки в Риме. Теперь последний бродяга на улице знает, что твой муж оставил тебя и ты вынуждена искать убежища в монастыре, чтобы облегчить свои душевные страдания. – Она замолчала на мгновение. – Или таков и был твой план? Не оставить отцу иного выбора – только подтолкнуть расторжение брака, чего бы то ни стоило? – Она продолжила, не дав мне ответить: – Не то что я тебя виню. Жена, которой так пренебрегают, – где еще ей искать убежища, если не в вере? – Она взяла кубок с налитым мной вином. – Когда Родриго подаст запрос на расторжение брака, твое бегство сюда, пусть и временное, послужит доказательством, что в браке от твоего мужа не было толку. – (Я молчала, глядя, как она опустошает кубок.) – Но как ты, безусловно, понимаешь, такое утверждение невозможно. Беременная жена не может обвинить мужа в небрежении. По крайней мере, в спальне. Как только ему станет известно, Родриго придется отказаться от запроса в курию и отправить тебя в Пезаро. И сколько бы ты ни скрывала, тебе ничто не поможет. Сегодня ты стройная, но через несколько месяцев все станет очевидно, и тогда сами блаженные сестры попросят тебя убраться отсюда.

– Это едва ли. – Когда я наконец заговорила, мой голос звучал ровно – ровнее ножки кубка, которую я гладила пальцами. – Я все сказала настоятельнице, и она согласилась оставить меня здесь до рождения ребенка. И этот ребенок, если я действительно беременна, не от моего мужа.

Казалось, сам воздух вокруг нас застыл.

– Шлюха! – выдохнула она потом. – Чей же он? Какого конюха или слугу ты заманила к себе в постель?

Я почувствовала, что за ее грубостью стоит тайная тревога. И хотя это было мне на руку, поскольку она и понятия не имела, насколько сложна ситуация, что вполне отвечало моим планам, я сказала:

– Это не от Чезаре, если ты вдруг подумала.

Она отодвинула кубок, приподнялась со стула и занесла руку для удара:

– Чей бы он ни был, я скормлю этого ублюдка собакам!

– Он от Хуана, – произнесла я, пока она не успела меня ударить.

У нее подкосились ноги. Рука, занесенная для пощечины, упала на грудь, словно это я нанесла ей смертельный удар.

– Он заманил меня в свои комнаты, – сказала я, удивляясь бесстрастности собственного голоса, словно рассказывала о том, что произошло с кем-то другим. – Он привел меня туда, чтобы отдать Джованни. Но когда у моего мужа ничего не получилось, Хуан сделал это вместо него. – (Щеки моей матери побледнели.) – Таким образом он мстил Чезаре, чтобы позор лег на всех нас. Ты до сих пор собираешься скормить этого ребенка собакам – собственного внука? Дважды собственного внука.

Ваноцца рухнула на стул. На миг я даже ощутила к ней жалость. Никогда не видела ее такой отчаявшейся, такой несчастной и старой. Все морщины на ее лице проявились, как трещины на хрупком пергаменте.

– Нет, – прошептала она. – Этого не может быть.

– Если ты не веришь мне, спроси Хуана. Только имей в виду: он угрожал убить Чезаре и меня, если я проболтаюсь. И еще он сказал, что отец запрет меня в монастырь до конца моих дней, что, как я предполагаю, не отвечает его планам после аннулирования моего брака.

Она посмотрела на меня так, словно не могла решить, то ли ей закричать, то ли убить меня собственными руками.

– Почему я должна этому верить? Я прекрасно знаю, что Чезаре состряпал план устранения Джулии. Он мне сам рассказывал, как науськал тебя, чтобы ты провела его план в жизнь. Почему я не могу поверить, что теперь вы вдвоем ищете способа устранить мужа, которого ты ненавидишь? А этот твой ребенок – он, может, вовсе и не от Хуана, а от какого-нибудь случайного любовника, которого ты завела, чтобы уничтожить Хуана и дать шанс Чезаре пожать всю славу.

Я улыбнулась, откинулась на спинку стула, хотя мне и пришлось подавить в себе растущий страх. Этот гамбит я должна была выиграть. У меня было только мое слово. Никаких доказательств того, что меня взяли силой, я не имела, кроме свидетельства Пантализеи, которая видела мои синяки. Но ее можно заставить замолчать. Ваноцца могла выставить все так, будто я брежу, может, даже сошла с ума. Господь свидетель: она готова на все, чтобы защитить от меня Хуана.

– Хуан не совершил никаких подвигов. Он не оправдал надежд отца, показал свою никчемность. Чезаре ни к чему мстить брату. Ему нужно одно: дать Хуану достаточно времени, чтобы повеситься. – (Ваноцца сидела молча, злая, как василиск.) – И даже если и был, как ты говоришь, заговор, то готова ли ты рискнуть? Рискнуть тем, что на нас обрушится гнев папочки? А именно это и случится, когда он узнает правду. – Я положила руки на живот, который ничуть не вырос. Сомнения заставили меня отыграть назад. – Но я могу и ошибаться. Может, месячные у меня запаздывают. А если я не ошибаюсь, то ведь возможен и выкидыш. Такое случается у многих женщин, верно? Но до этого времени я в Риме. Как и Хуан. И где бы он тут ни жил, для меня все это будет слишком близко.

– Что тебе надо от меня? – прорычала она. – Он мой сын. Я не позволю опозорить его из-за тебя. – В ее голосе послышалась злоба. – Ты забываешь: мне известно, как вы с Чезаре обхаживали друг друга, словно дворняжки во время течки. Ты забываешь, что мне известно про яд, который течет в вас обоих. Если ты не смогла по каким-то причинам заполучить Чезаре, то почему не Хуана? Наверное, сама и соблазнила его. Наверное, сама во всем и виновата.

– Если бы так, – холодно ответила я, – то ты уж точно была бы последним человеком, к которому я бы обратилась. Нет, – сказала я, видя, как ее голова уходит в плечи, словно она борется с новым порывом броситься на меня. – А нужна мне от тебя простая вещь. Ты должна сделать так, чтобы Хуан уехал из Италии. Скажи папочке, что он должен вернуться в Испанию. К жене и сыну – там его место.

Она скептически расхохоталась:

– Ты думаешь, я смогу так повлиять на папу римского, чтобы он отпустил от себя любимого сына?

– Нет. Но Хуан провалил кампанию против Орсини. Теперь все бароны Романьи – его заклятые враги, для которых его вторжение в их земли дело не пустячное, какие бы перемирия ни предлагал папочка. Жизни Хуана может грозить опасность: многих убивали и за меньшее. И если у тебя недостаточно влияния убедить отца отослать его в Испанию, то ты все же остаешься его матерью. Папочка должен внять твоей тревоге, если ты подашь ее в таком свете. Альтернатива этому, конечно, только правда. Но независимо от того, какое наказание ждет меня, для всей нашей семьи это станет несмываемым позором. Дочь папы римского изнасилована его же собственным сыном… – Моя угроза повисла в воздухе между нами. – Я не стану лгать. Расскажу папочке все. Терять мне нечего. Я уже и без того потеряла все.

Мать сжала зубы, отчего ее челюсть выступила вперед.

– Понимаю, – наконец произнесла она. – Ты думаешь, что можешь шантажировать меня, но ты ошибаешься, если считаешь, что Родриго легко сдастся. Он обожает Хуана. Он собирается послать за доньей Марией и их сыном, чтобы они жили здесь вместе. Он сам мне об этом говорил.

– Планы могут меняться.

– Могут. Но не из-за тебя. Ты переоцениваешь любовь отца к тебе. Ты не первая из сбившихся с пути дочерей. Есть и другие способы предотвратить позор.

Я сделала вид, будто взвешиваю ее слова.

– Что ж, похоже, мне придется обратиться к кому-то другому.

Она вскочила на ноги, в ярости метнулась ко мне, обошла стол и схватила меня за запястье. Она чуть не сдернула меня со стула. Я словно издалека услышала звон графина – он упал, когда я снизу ударилась коленями о стол.

– Ты смеешь мне угрожать?! – прорычала она. – Смеешь? Если так, то я тебя предупреждаю: победа будет за мной. Я всегда побеждаю. Если ты хоть слово скажешь Чезаре, я вырежу этого бастарда из твоего живота, внук он мне или нет.

Мне хотелось громко рассмеяться. Выплеснуть ей в лицо мою собственную ярость. Она клюнула на мою наживку. Не усомнилась, что я не выдумала историю про изнасилование меня Хуаном и что Чезаре ничего об этом не известно. Ее угрозы больше не могли скрыть охвативший ее страх – она излучала его, как зловоние. Я идеально продумала план. Ключом ко всему был Чезаре. Он всегда был ключом. Она прекрасно знала: если правда станет известна Чезаре, то безопасность Хуана, даже его жизнь окажутся под угрозой. Чезаре никогда его не простит. Он будет мстить за меня. Выпотрошит Хуана собственными руками.

Я вырвалась из ее хватки:

– Делай, что я говорю, и Чезаре никогда не узнает. Клянусь!

– А если не сделаю? – Она дышала натужно, с хрипом. – Если я откажусь?

– Тогда все последствия будут на твоей совести. Я хочу одного – никогда больше не видеть Хуана. Как ты это устроишь, оставляю на твое усмотрение. Но если не ты – я позабочусь об этом сама.

Она отступила на шаг, прижав кулаки к бокам:

– Даже если я соглашусь убедить его и твой отец согласится, можешь не сомневаться: придет время, и расплата тебя найдет. Хуан – будущее династии, слава его семьи. Родриго не оставит его из-за ошибки.

От ее жестоких слов у меня скрутило живот.

– Пусть будет что будет. Не могу себе представить, какую славу можно обрести, будучи обвиненным в инцесте. А моя ошибка может привести к рождению сына. Если так, то я отдам его папочке, пусть воспитывает нового принца Борджиа, который возвысит нашу семью. При условии, что он никогда не узнает, кто отец ребенка.

– Ты хочешь подвесить этот меч у нас над головой? – Она фыркнула. – Такие игры – у них не бывает конца. Ты не будешь знать ни минуты покоя. Но ты еще можешь спастись от этого. Шанс еще есть. Нужно кое-что сделать.

– Ты предлагаешь мне избавиться от ребенка и сделать вид, что ничего не было? Это ты называешь «спастись»? – Я отрицательно покачала головой. – Никогда! Ни за что не совершу грех убийства плоти от плоти моей.

– Тогда ты будешь навечно проклята! Я тебя предупредила. Я тебе сказала, что вы станете друг для друга роком.

– Хватит! – Ярость в моем голосе была подобна удару хлыстом по воздуху между нами, и это заставило ее замолчать. – Больше ни слова! Я хочу, чтобы Хуан и Джованни исчезли из моей жизни. Если мне не суждено быть счастливой, если я больше не буду знать ни минуты покоя, то, по крайней мере, мне не придется выносить этих двоих. Что же касается моего ребенка, то, если он выживет, на нем не должно быть никакого следа моего греха. – Я подняла руку, пресекая ее возражения. – Нам больше нечего сказать друг другу. Я готова обо всем рассказать Чезаре, а потому предлагаю тебе сделать то, о чем я прошу.

Ваноцца развернулась, схватила свою шаль и ворохом черных юбок покатилась прочь. Ее тяжелые шаги вскоре стихли, и наступила зловещая тишина.

Я посмотрела на свои руки: они дрожали. Оставив стол в беспорядке, я вернулась в свои комнаты, где возле узкого окна сидела Пантализея. Склонив темноволосую голову над вышивкой, она выглядела так безмятежно, так глубоко погрузилась в свое занятие, будто мы по-прежнему живем в палаццо Санта-Мария ин Портико и она латает мой рукав. Захотелось обнять ее – присутствие Пантализеи утешило меня, как никогда прежде. Она уже нарушила правила, побывав в моем палаццо и привезя кое-что из предметов роскоши: стеганые подушки для стульев и узкую кровать, покрывало, одеяла и хлопковые простыни, ковры и скатерти на столы, канделябр и жаровни. Когда настоятельница стала возражать, Пантализея отрезала:

– Она носит внука его святейшества. В отличие от Пресвятой Богородицы, ей нет нужды рожать ребенка в яслях.

Настоятельница только поджала губы.

Теперь Пантализея прошивала новую бархатную драпировку для арки в мою спальню. Старую она сорвала, увидев, что в ней поселились вши. Запах щелока, которым мыли монастырь, теперь вечно щекотал наши ноздри.

– Ну? – спросила она, когда я вошла. – Согласилась старая карга?

– Она ненавидит меня еще сильнее, чем прежде, но убедит папочку отправить Хуана назад в Испанию. У нее нет выбора. Она предпочтет отъезд Хуана позору семьи.

Во взгляде Пантализеи отразилось сомнение.

– А если ей не удастся? Семья может быть опозорена! Ваш брак еще действителен, а вы находитесь здесь и, вполне вероятно, беременны. Как вы собираетесь объясниться, когда вас призовут в курию для подтверждения девственности?

– Не знаю. Я не могу предвидеть будущее. Я не хотела ничего этого! – Голос у меня сорвался.

Неожиданно моя боль прорвалась потоком слез, который испугал меня не меньше, чем Пантализею. До этого момента я не плакала, не пролила ни слезинки, даже когда оставалась одна. Боль от жестокости Хуана словно окаменела во мне и лежала зловонной жемчужиной. Но, слыша собственную боль, я могла только рухнуть в объятия Пантализея и рыдать, как безутешная душа.

Я солгала матери. Я и в самом деле хотела сделать вид, будто ничего такого не случилось. Хотела верить, что если я откажусь принимать это, то смогу вернуться из моей добровольной ссылки и начать жизнь с чистого листа.

Но я вместо этого слышала голос, звучавший в моей голове: «Вы станете друг для друга роком».

Я прежде думала, что она имеет в виду меня и Чезаре.

Теперь я боялась, что ее проклятие распространяется на всю семью.

Глава 24

– Мадонна, просыпайтесь. Моя госпожа, вы должны проснуться!

Я застонала и глубже зарылась головой в подушки. Всего через две-три недели после визита матери у меня появилась тошнота, и я неслась к фарфоровому ведру в моей комнате, где мой желудок выворачивало, а голова пульсировала. После чего сил у меня оставалось только на то, чтобы добраться до кровати. Пантализея клала компрессы мне на лоб и заставляла пить настой ромашки.

– Теперь уже не остается никаких сомнений, – сухо провозгласила она. – Вы точно беременны.

Подтверждение опасений заставило меня забиться в угол от страха. Как только не осталось сомнений в том, что я ношу дитя Хуана, мной овладело темное безразличие. Я спряталась под одеялами и почти не шевелилась, даже когда настоятельница позвала сестру Паулину, травницу. Та прописала мне различные лечебные средства наряду с умеренными прогулками, хотя мне не хватало сил выполнять ее рекомендации, а уж тем более прогуливаться.

– Девять месяцев, – простонала я. – Как я это вынесу?

– Вынесете, потому что должны вынести, – сказала Пантализея. – Выбора нет. И потом, мы не можем рисковать – пытаться избавить вас от ребенка, в особенности теперь, когда у вас появился животик. Лекарство от того, что вас отягощает, может также и убить вас.

Я тогда осыпала ее проклятиями, потому что она говорила горькую правду. Проклинала ее, свою мать и Джованни… но больше всего – Хуана. Я желала им всем смерти. Желала ему мучиться в аду, пока меня не согнуло пополам и снова не начало рвать.

Теперь, всего несколько часов спустя после вечерни, когда сон понемногу начал овладевать мной, появилась Пантализея. Она трясла меня за плечо и требовала чего-то немыслимого.

– Говорю вам: вы должны подняться. – (Ее волнение усиливало мои страдания.) – Тут приехал кое-кто. Вы должны его увидеть.

Я открыла глаза. Чезаре. Он презрел правила моей ссылки и приехал ко мне. Меня не волновало, что сейчас он узнает, почему я скрылась за этими стенами, что может иметь катастрофические последствия. Я не думала ни о чем, кроме того, что он наконец здесь и может утешить меня, как это случалось уже много раз.

Чезаре знает, что делать. Всегда знал.

Но пока я поднималась, прогоняя остатки сна, Пантализея сказала:

– Это Перотто. Он постучал в ворота. Настоятельница сначала отказалась его впускать, но он требует, говорит, что у него для вас сообщение, которое вы непременно должны выслушать. Она разрешила ему войти во двор. Он сказал, что будет говорить только с вами.

Перотто был любимым слугой папочки. Я сбросила с себя простыни, поморщилась, прикоснувшись пятками к голому полу.

– Быстро, – сказала я Пантализее. – Дай мои туфли и плащ.

Тихий монастырь был погружен в темноту. На стенах потрескивали факелы в скобах. Наши тени скользили перед нами, а мы спешили во дворик – небольшое, выложенное плиткой пространство сразу за воротами, с фонтанами и кормушкой для лошадей, куда купцы доставляли продукты. Этакий кусочек внешнего мира, который никогда не доходил до сердца Сан-Систо.

Настоятельница ждала вместе с сестрой Леокадией, привратницей: та стояла, скрестив на груди полные руки.

– К сожалению, это совершенно против наших правил, – заявила настоятельница. – И если бы вы были из числа прочих гостей, то я бы вам не позволила принимать визитеров в такое время, а в особенности мужчин.

Мне следовало бы должным образом покаяться, но мой взгляд уже устремился мимо нее на закутанную в плащ фигуру. При звуке моих шагов гость прекратил выхаживать по дворику, остановился у поросшей мхом кормушки и развернулся. Сердце мое учащенно забилось. Какие новости он привез?

– Да, – я подавила желание оттолкнуть настоятельницу, – я выслушаю его и тут же отошлю.

– Прошу вас, – сказала сестра Леокадия. – Потому что со времени приезда сюда моей госпожи мы лишились покоя, а теперь с этими непристойными слухами о…

– Помолчите, сестра! – Настоятельница не сводила с меня глаз. – Он не может здесь оставаться долго. Что бы ни происходило, мы должны заботиться о нашей репутации.

Я кивнула. Дрожь охватила меня, когда она подала знак сестре Леокадии. Они удалились в монастырь, оставив во дворике меня с Пантализеей и Перотто.

Он не шелохнулся. Оцепенение и меня заставило замереть на том месте, где я стояла. Потом он неожиданно подошел ко мне, наклонился, словно собираясь упасть на колено:

– Моя госпожа Лукреция, вы должны меня простить, но я не мог не приехать.

Я положила руку на его плечо, хотя и знала: если бы сестра Леокадия увидела, что я прикасаюсь к мужчине в этих священных стенах, меня ждало бы неминуемое изгнание.

– Что случилось, скажите.

Голос у меня звучал тихо-тихо, словно вот-вот грозил отказать.

Перотто посмотрел на меня своими мягкими карими глазами, в которых блестели слезы. Горло у меня сжалось.

– Dio mio, что произошло? Что-то с моим отцом? С ним что-то случилось?

– Случилось с его милостью герцогом Гандия. Он… он мертв, моя госпожа.

Я моргнула в недоумении:

– Гандия?

Осознание обрушилось на меня, словно удар молота в грудь. За спиной Пантализея испустила сдавленный крик. Я оглянулась через плечо туда: она стояла под аркой монастыря, прижав руку ко рту. Слова не требовались – все было написано на ее лице. Несколько дней назад я прокляла Хуана.

Снова повернувшись к Перотто, я увидела, что по его щекам текут слезы. Я должна была бы чувствовать такую же скорбь. Непосильное горе утраты. Ведь Хуан оставался моим братом, мы были плоть от одной плоти, как бы жестоко он со мной ни обошелся. Но я не чувствовала ничего. Пока не вспомнила об отце.

– А где папочка? – с тревогой спросила я, понимая, что его скорбь по Хуану будет безгранична.

– В своих апартаментах в Ватикане. Поэтому-то я и здесь. – Голос Перотто дрожал. – Когда в смерти герцога не осталось сомнений, его святейшество заперся у себя. Он никого не желает впускать. И его плач, моя госпожа, разносился по всему дворцу.

– А теперь? – со страхом спросила я.

– Вот уже несколько часов из его покоев не доносится ни звука. Мы стучали в дверь, но он отказывается открывать. Его милость герцог Гандия лежит сейчас в пышном убранстве в замке. Его похоронят завтра в часовне Санта-Мария дель Пополо. Если разрешит его святейшество. Тело вашего брата извлекли из Тибра – искали всю ночь. Говорят, после пребывания в воде тело нельзя долго держать без погребения…

– Пожалуйста, довольно. – Я накинула на голову капюшон. – Мне нужно немедленно ехать к папочке.

Тело вашего брата извлекли из Тибра…

Скорбные слова Перотто не выходили у меня из головы, пока мы ехали сквозь желтушный туман, нездоровую пелену, накрывшую улицы и приглушающую лай бездомных собак, крики пьяниц, плач нищих, рысканье в отбросах тощих детишек и крыс. Впереди звучал гром сухой грозы. Услышав, как Перотто с тихим скрежетом достал кинжал из ножен, я пожалела, что не дождалась утра в монастыре. Пантализея по моему настоянию осталась в комнатах – на случай, если придется объяснять кому-то, что я у себя в спальне. Хотя настоятельница, когда я открыла ей причину моего отъезда, не высказала никаких возражений.

Апостольский дворец нависал над туманом, словно скелет давно убитого дракона. Множество вопросов, на которые не было ответов, роились в моей голове. Мой брат Хуан, оберегаемый, не знавший запретов ребенок, любимый сын, человек, хорошо знающий Рим, найден мертвым в Тибре. В реку скидывали только тех, кто умирал от чумы или насилия. В этих мутных глубинах заканчивали жизнь только животные, нищие, преступники или те, кому не повезло.

Что же с ним случилось?

Я чуть не остановила Перотто, когда мы въезжали в ворота для прислуги, – хотела спросить, как умер Хуан, но слова застряли у меня в горле. Знание было невыносимо. Оно отнимет мою решимость, растопит панцирь льда вокруг меня, и останется один безысходный ужас, боль. Они переполнят меня, и я сообщу этому преданному молодому человеку, что Хуан сделал со мной, почему я убежала в монастырь и отчего сейчас меня обуял страх, ведь я каким-то образом могла стать причиной его смерти.

В Ватикане перешептывались священники. Неожиданная смерть папского сына была событием, и даже самые бесчувственные из них пришли проведать его святейшество. Перотто сумел провести меня через лабиринт коридоров с расписанными стенами, используя скрытые проходы и потайные двери, не дав, таким образом, повода для бури сплетен, которую могло бы вызвать мое появление.

Перед папскими апартаментами стояли охранники. У двери в личные покои собрались кардиналы, включая и Сфорца.

Я не видела его с того времени, как рассталась с Джованни, но подозревала, что он продолжает давать Джованни советы. Кардинал посмотрел на меня, и я с трудом скрыла беспокойство.

– Господин Перотто, – сказал он, – приводить куртизанок в такое время – дурной тон.

– Дурной тон или нет, – раздался из-за его спины хриплый голос кардинала Косты, – возможно, именно это и рекомендовал врач. В конечном счете, если даже запах женщины не сможет поднять его святейшество, то нам, вероятно, нужно рассмотреть вопрос о новом сборе конклава. Нет?

Остальные захохотали. Видя улыбку, искривившую губы Сфорца, я подняла руку и сбросила капюшон. Наступило удивленное молчание. Но я не сводила глаз с лица кардинала Сфорца, думая о том, что его взгляд на мгновение задержался на моем животе, хотя увидеть что-либо было невозможно. Мое одеяние скрывало полноту – оно по последней моде сужалось в талии и свободно ниспадало до полу. И все же он, вероятно, уже слышал о моем неожиданном бегстве в монастырь. И конечно, ему было известно, что Джованни оставил меня. Возможно, мой муж даже выложил родственнику те грязные обвинения, о которых говорил мне папочка, потому что кардинал, судя по его словам, почувствовал, ради чего я скрылась на столь долгое время и что прячу.

– Вот так сюрприз, донна Лукреция! Мы думали, вы болеете.

– Моя болезнь – ничто в сравнении с этой трагедией, ваше высокопреосвященство. Мой брат герцог Гандия найден мертвым. Моя семья и я скорбим.

– Вы правы. – Он поклонился. – Уверяю вас, скорбит весь Рим.

В его голосе отчетливо слышалась издевка. Было очевидно, что он и другие собрались у покоев папочки в надежде, что потеря любимого сына сломит моего отца, а может, и убьет.

Я подала знак Перотто:

– Скажите его святейшеству, что я здесь.

– Боюсь, вы приехали напрасно, моя госпожа, – раздался голос кардинала Сфорца. – Мы здесь уже пять часов, а его святейшество не выказывает ни малейшего желания выйти, хотя у него важные дела, не последнее из которых и похороны его сына.

– Меня он примет.

Перотто прошел между стражниками с их алебардами и постучал в золоченую дверь:

– Ваше святейшество, прошу меня простить, но приехала ее милость мадонна Лукреция. Просит вас принять ее.

Я затаила дыхание, не глядя на кардинала, хотя и чувствовала, что он не сводит с меня глаз.

Казалось, я простояла там в ожидании целую вечность. Начала думать о худшем, страх душил меня, я почти не могла вдохнуть полной грудью. Отец заболел от скорби. Он не впустит никого, и нам придется взламывать дверь, а тогда будет уже поздно…

Металлический скрежет отодвигаемых щеколд заставил кардиналов отпрянуть от двери. Кардинал Сфорца сделал движение, словно хотел задержать меня. Я замерла, бросая ему вызов: пусть-ка попробует прикоснуться ко мне своей паучьей рукой.

– При всем уважении, моя госпожа, но, пожалуй, я должен войти первым.

– Почему? Вы никогда не любили его святейшество.

Взгляд его похолодел.

– Моей госпоже нужно бы поостеречься, – пробормотал он так тихо, что только я могла его услышать. – Ваш брак с моим родственником Джованни еще не аннулирован.

– И если бы сейчас было подходящее время, я бы напомнила моему отцу о том, как вы настаивали на моем браке с вашим родственником, хотя прекрасно знали, что он никуда не годен как супруг.

Кардинал закрыл рот. Я проскользнула мимо него, стражников и Перотто и через приоткрытую дверь вошла в покои папочки.

Я замерла. Дверь тут же закрылась за мной, смолк шорох шагов у меня за спиной, стихли негодующие возгласы «Мы должны поговорить с его святейшеством!». Перотто не дал никому войти.

Комната поплыла передо мной, потом остановилась. Фрески в тени, мавританские лампы, висящие на карнизах, дорогие турецкие ковры, тяжелая мебель из ореха и дуба, кровать отца, в алом и белом, словно барк, опутанный собственными парусами. Я направилась к креслу со скамеечкой, стоящей перед очагом. Под ногами что-то захрустело, но я не обратила на это внимания. В глубокой топке не горел огонь – там стояла керамическая вазочка с папоротником. В единственном канделябре сияли свечи.

Я огляделась:

– Папочка? Папочка, ты где? – Мой голос утонул в темных нишах. – Папочка, пожалуйста! Ответь мне.

– Я здесь.

Я повернулась. В груде своего белого одеяния, он сидел на полу под большим окном, выходящим на пьяццу. Занавеси были задернуты черным полотнищем. Я двинулась к нему, радуясь, что вижу его, живого, говорящего.

– Не подходи ближе. Мне это невыносимо.

Но я все равно подошла, а он испустил стон. Его руки взлетели к лицу.

– Нет, уходи, я сказал. Оставь меня.

– Папочка, пожалуйста! Я хочу быть здесь ради тебя.

Я опустилась рядом с ним, осторожно протянула руку. И хотя он не убрал ладоней с лица, но сдержал рыдание и прошептал:

– Не нужно было тебя вызывать. Здесь для тебя ничего нет. Здесь только смерть.

– Меня никто не вызывал. Я приехала, потому что не могла иначе. Папочка, пожалуйста, посмотри на меня.

Я положила руку ему на плечо и ощутила лишь массу дряблой плоти без костей. Я знала: это невозможно, ведь всего несколько часов прошло со времени трагедии, но мне казалось, что он распадается на моих глазах. Его твердые мышцы, его неукротимость лежали повергнутые у моих ног.

Он опустил руки. Его безутешное лицо, бледное как воск, было в грязных потеках слез. Взгляд глубоко запавших глаз казался загнанным, выражал беспомощность и неверие.

– Почему? – прошептал он. – Почему Господь нанес мне удар сейчас? Почему забрал моего Хуана? Что он сделал такого, за что его постигла такая судьба?

– Не знаю, – прошептала я.

И в этот жуткий миг, видя его недоумение, я поняла, что Ваноцца ничего ему не сказала. Папочка не знал, что сделал Хуан.

– Да, ты не знаешь причину, ее знаю я, – сказал он. – Господь сделал это, потому что должен был наказать меня за мою самонадеянность, за мое тщеславие и высокомерие. За то, что я поверил, будто равен Ему. Он должен был доказать, что я – ничто. Мы все – ничто. Прах под Его стопами. Прах и кости. Он может стереть нас в порошок и развеять по ветру, когда пожелает.

– Нет, папочка, ты не должен так говорить. Господь никогда бы тебя не наказал. Это был несчастный случай, ужасный…

– Нет! – Его рев откинул меня назад. Он поднялся на ноги, возвысился надо мной, как гора грязной слоновой кости, ударил себя кулаком в грудь. – Это моя вина! Моя! Я виноват, потому что не выполнял Его заповеди. Забыл, что я Его слуга, сосуд, который Он должен наполнить вином или кровью. Я ходил по Его залам, сидел на Его троне и прожирал – да, прожирал, как язычник, – Его богатство. Ни одно мгновение не испытывал я смирения. Я ни разу не показал Ему, что лишь Его милостью могу претендовать на звание Его понтифика. Теперь Он напоминает мне, что я должен принести жертву, как сделал это Он до меня. Должен отдать то, что любил больше всего, – моего сына. – Он опустился на колени; его одеяние издавало запах пролитого вина. – Знаешь, как его убили? Закололи – на нем девять ножевых ран. Я сам сосчитал. Девять. Клинки прорезали его плащ, дублет, вонзились в плоть. Они кололи его, пока он не перестал сопротивляться, а потом перерезали ему горло. Они сбросили его в реку, привязав к телу камни, чтобы утопить. Они даже не стали делать вид, будто они обычные разбойники. Оставили тридцать дукатов в кошеле, не тронули кинжал и меч. Его убили, потому что я его любил и этого пожелал Господь.

– Кто? – Голос почти отказывал мне. – Кто это сделал, папочка?

Из его глаз снова потекли слезы.

– Кто бы они ни были, где бы они ни прятались, я их найду. Я их выслежу. Ах, как дорого они заплатят! Я сдеру с них шкуры и повешу их на алтаре в базилике. Возмездия ищет не только Господь.

Заставив себя подойти к нему поближе и подавляя желание броситься прочь, по коридорам, бежать не оглядываясь, до самого Сан-Систо, я обняла его. Почувствовав мои объятия, он прижался ко мне и прошептал:

– Vae illi homini qui cupit.

Опасайся того, кто алчет.

Я понятия не имела, о чем он говорит, что пытается сказать мне, и у меня не было времени расспрашивать. Дверь в его комнату распахнулась. Раздался крик Перотто:

– Мои господа кардиналы, я вас прошу! Его святейшество нельзя сейчас беспокоить…

Загадочные слова еще звучали в моих ушах. Я повернулась и увидела идущих к нам кардиналов, возглавляемых кардиналом Сфорца.

– Ваше святейшество, мы просим у вас прощения. – Лицо его выражало сочувствие, а с ним смиренное несогласие. – Но дело не терпит отлагательств. Известие о смерти герцога распространяется, народ скоро соберется на пьяцце, и вам нужно будет выйти, чтобы водворить спокойствие. В такие времена, как нынешние… увы, найдется немало желающих прибегнуть к вандализму и мародерству, если они решат, что ваше святейшество от скорби потерял способность выполнять свои обязанности.

Я смерила Сфорца злобным взглядом. Моя ненависть к нему в это мгновение была настолько сильна, что я с трудом сдержала желание его ударить. Папочка напрягся в моих объятиях. Потом он отстранился от меня и встал. Одеяния висели на нем мешком, но голос его не дрожал.

– Я составлю обращение к моему народу. Мой сын… – Он запнулся, проглотил комок в горле. – Покойный герцог Гандия должен быть доставлен к месту его упокоения перед алтарем в Санта-Мария дель Пополо в сопровождении почетного караула и захоронен, как надлежит персоне его ранга. В городе будет объявлен тридцатидневный траур. Я не потерплю беззакония. Любой, кто попытается воспользоваться ситуацией, будет арестован.

– Да, ваше святейшество, – произнес кардинал Сфорца.

На его лице была смесь облегчения, испуга, а у тех, кто меньше поднаторел в сокрытии чувств, – разочарование.

Они не добились успеха. Папочка остался несломленным, но в это мгновение я начала понимать, насколько они ненавидят нас, как ждут падения Борджиа.

Кардиналы повернулись к выходу, а Перотто ринулся к моему отцу. Но тут вдруг зазвенел голос папочки:

– Где его высокопреосвященство кардинал Валенсии?

Кардинал Сфорца замер.

– Я думаю, мой господин Чезаре готовит катафалк брату. Послать за ним, ваше святейшество?

Мой отец принял задумчивый вид на манер верховного понтифика, который должен забывать о собственных горестях во исполнение своего долга.

– Да. Скажите ему, что здесь его сестра Лукреция. И я приказываю ему немедленно сопроводить ее в монастырь Сан-Систо.

– Папочка, нет… – начала я. – Я должна остаться здесь с…

– Он тебя проводит, – сказал папочка, не глядя на меня. – Ты останешься там. Я избавлю мою дочь от тяжести предстоящих дней. Этот крест мне нести одному.

Глава 25

Чезаре прибыл в Ватикан, облаченный в черное. Я сразу же отметила тени у него на щеках, подчеркивающие его орлиный нос и мягкие губы. Он молча шел со мной к ожидающим нас лошадям и вооруженной охране. Некоторое время и я не могла произнести ни слова. Со смертью Хуана мы будто утратили нашу неизменную способность находить утешение в обществе друг друга, как бы тяжело нам ни было.

Пока мы ехали по Аппиевой дороге, рассвет разогнал туман, осевший влагой на куполах и шпилях. Голуби собирались в стайки и летели на пьяццы – не перепадет ли что от торговцев, спешащих туда со своими груженными провизией тележками. Я поймала себя на мысли: вот наступает новый день. День, когда известие об утрате, понесенной папой, добавит остроты пресным городским слухам. Кумушки начнут болтать на своих крылечках. Народ соберется на пьяцце Сан-Марко, чтобы услышать от папочки, что трагедия действительно произошла, но он не допустит беспорядков. Потом люди вернутся к своим делам, к собственным горестям и заботам и забудут о случившемся. Имя Хуана станет еще одним символом бессмысленной жестокости, терзающей Вечный город, пополнит список в книге мертвых.

Да, все забудут, кроме папочки, для которого смерть Хуана стала ударом в самое сердце, словно это в него девять раз вонзили кинжал.

Я все время возвращалась мыслями к той фразе, что он сказал мне перед тем, как в его покои ворвались кардиналы. Опасайся того, кто алчет.

Поначалу я решила, что это предупреждение, некое важное сообщение для меня. Но теперь, возвращаясь в монастырь через просыпающийся Рим, засомневалась. Может быть, он прошептал слова, которые имели смысл только для него, неясное послание, предназначенное скорее самому себе, чем кому-то другому. Ведь он был из алчущих. Он больше всего на свете жаждал папской тиары и власти, которую она дает. Плел интриги, чтобы добиться своего. Не хотел ли он сказать, что теперь должен опасаться себя самого?

– Ты не?.. – начала я.

Чезаре посмотрел на меня – и я ощутила этот мимолетный укол его кошачьих глаз. Его брови чуть приподнялись в ожидании, когда я найду подходящие слова.

– Хуан… – сбивчиво продолжила я. Губы мои с трудом произнесли это имя. – Ты знаешь, что с ним случилось?

– Разве отец тебе не сказал?

В золотистом свете, который разливался вокруг нас, испаряя туман и обнажая ошеломляющее летнее небо, я увидела, как дернулась жилка на его виске. От этого единственного проблеска жизни на его мрачном лице мое сердце забилось чаще. И тут же к горлу подступила тошнота. Я стиснула зубы, молясь, чтобы меня не вырвало – не здесь, не перед ним.

– Сказал, – выдавила я. – Он рассказал о состоянии тела и о том, что это не было случайное убийство. Но как его могли застать врасплох? Как он оказался в Тибре?

Несмотря на траурные одежды, выражение лица Чезаре было не скорбное, а задумчивое. Он словно размышлял о судьбе постороннего человека.

– Хуан в тот вечер был со мной, – наконец сказал он.

Я так резко натянула поводья, что моя кобыла протестующе мотнула головой.

– Он был с тобой?..

– Это не тайна. – Чезаре кивнул. – Бо́льшую часть дня мы провели вместе. Сначала, как обычно, были в распоряжении отца, потому что… потому что Хуан чувствовал потребность ходить за нами тенью. Все, что я говорил, вызывало у него подозрения, и больше всего – я сам. Теперь, после смерти короля Феррантино, я должен вернуться в Неаполь. – Он горько улыбнулся. – Тяжкий труд – управление этим королевством на скале. Сколько королей Неаполя сменилось за то время, что отец сидит на папском престоле? Два? Три? Как бы то ни было, престол теперь наследует Федерико Арагонский, дядюшка нашего покойного Феррантино… Кто-нибудь умеет различать этих неаполитанцев? Отец хочет, чтобы я присутствовал на коронации в качестве нашего легата.

Я посмотрела на него с недоумением и ужасом. Он говорил так, будто ничего не случилось, будто нашего брата не убили и его тело не положат вскоре в могилу. Я собиралась сказать об этом, но тут вспомнила, что говорил Хуан: он убил бы Чезаре без малейших угрызений совести.

– Значит, ты весь день был с Хуаном. А потом?

– Вечером мы вместе пообедали. С нами был и кардинал Монреале. Потом мы с Монреале вернулись в Ватикан, а Хуан сказал, что у него дела. Мы решили, что он идет к куртизанке или в одну из грязных таверн, которые любил посещать. Поскольку час был поздний, я посоветовал ему принять меры предосторожности. Он явно внял моему совету, потому что при нем были меч и слуга. На Пьяцца дельи Эбреи они встретили какого-то человека в маске – головореза, которого Хуан, вероятно, нанял как телохранителя. Хуан оставил своего слугу ждать на пьяцце, а сам ушел с человеком в маске.

– Пьяцца дельи Эбреи? Это не рядом с палаццо кардинала Сфорца?

– Так оно и есть. – Безразличный тон Чезаре не изменился, но я вздрогнула всем телом. – Мы знаем, что встреча произошла на той пьяцце, потому что там мы нашли слугу – с несколькими ножевыми ранениями и полумертвого. Он нам рассказал о человеке в маске. Когда отец узнал об этом, то приказал проверить все места, где мог находиться Хуан. В конечном счете на тело нас вывел лодочник-далматинец, который ловил рыбу у Понте ди Рипетта. Он сказал, что вскоре после полуночи увидел двух человек и третьего – на коне. На крупе лежало завернутое в плащ тело. Они сбросили тело в реку, накидав в плащ камней, чтобы оно утонуло. Но они не очень старались. Во время отлива наши стражники вытащили тело Хуана – оно запуталось в камышах. Не найти его было невозможно, хотя лодочник утверждает, что видел, как таким же образом избавлялись от сотен тел, но никто прежде не искал утопленников. – Чезаре вздохнул. – Кто бы это ни сделал, он хотел, чтобы тело было найдено. Вероятно, его убили вскоре после того, как он покинул пьяццу, – шли за ним по пятам, так сказать. И его убийство было спланировано заранее.

Меня пробрала дрожь ужаса. Кто мог стоять за этим деянием? Кто осмелился выследить в ночи папского сына и зверски его убить? Девять ран, вдруг подумала я. Девять! Ровно столько месяцев требуется для того, чтобы плод созрел в чреве и ребенок появился на свет…

– Вероятно, они знали, что Хуан придет туда, – добавил Чезаре, и я, испуганная, снова стала слушать. – Они ждали его в засаде. Если он нанял человека в маске для охраны, то пользы ему это не принесло. Человек в маске либо убежал во время нападения, либо сам был участником заговора.

– Кто-нибудь знает этого человека?

Тут мне вспомнилось, как я посещала Чезаре в его палаццо, когда он болел. Когда Микелотто пришел за мной, на нем была маска. Правда, многие ночью в Риме надевают маску; ею пользуются и преступники, и богатые модники – надушенная маска спасает их ноздри от запаха гнили в воздухе. Это не означало… не могло означать, что…

– Это мог быть кто угодно. – Чезаре пожал плечами. – Город наводнен наемниками. Изуродованный кондотьер, который правит свое ремесло в темных проулках, как многие другие, мог прикинуться ищущим работу телохранителем и таким образом завоевать доверие Хуана. Наш брат вечно водился с негодяями, якшался с самыми отъявленными мерзавцами, какие есть в Риме. Вряд ли мы найдем убийцу, если он еще жив, – и он не единственный, кого мы подозреваем. Обвинения стали появляться, когда еще не обсохло выловленное тело. – Он повернулся ко мне с холодной улыбкой. – Кажется, возможным преступником называют и твоего мужа.

Я с трудом, но выдержала его взгляд, чтобы он не почувствовал подозрения, зревшего во мне.

– Джованни? Как это может быть? Он же в Пезаро.

– У нас есть другие сведения. Не так давно один из наших информаторов сообщал, что человек, отвечающий описанию Джованни, проскользнул в палаццо кардинала Сфорца. Возможно, Хуан собирался встретиться с ним там. Не исключено, что этим незнакомцем в маске и был Джованни, хотя такие уловки слишком уж очевидны для его ограниченного интеллекта. Но, как ты говоришь, та пьяцца расположена рядом с палаццо Сфорца. Если Джованни прятался в Риме и не хотел, чтобы об этом кто-то знал, то где ему еще быть? Но сейчас его там нет. Мы обыскали палаццо. Он теперь явно на пути в Пезаро. – Чезаре помолчал, вглядываясь в меня с любопытством, которое вызывало у меня беспокойство. – Ты не видела Джованни после его ухода? Кардинал Сфорца сильно волновался, когда ему задавали вопросы. Утверждал, что после своего трусливого бегства Джованни и близко к городу не подходил.

– Нет, – прошептала я. Проглотив комок в горле, смогла говорить громче. – Нет, я его не видела.

– Ну вот, значит, как получается. Сообщение информатора, нанятого нами, вряд ли может считаться свидетельством, и если никто не видел его в Риме в то время, то…

– Он бы никогда этого не сделал, – оборвала я Чезаре неожиданно для себя и поморщилась, когда постаралась придать скептицизм собственному голосу. – Джованни и Хуан дружили. Они любили друг друга. Все это знали. Какой смысл Джованни его убивать?

Чезаре хохотнул:

– Да, мы оба знаем, как они любили друг друга. Я тоже так думал: не договорился ли Хуан о встрече с Джованни – о любовном свидании? Все возможно. – И опять он уставился на меня своим пронзительным взглядом. – Вообще-то, из этого может что-нибудь получиться. Если ты скажешь отцу, что видела то, что происходило тем вечером между ним, Хуаном и Джулией, это точно избавит нас от проволочек с аннулированием твоего брака. Одним арестом мы сможем доказать, что Джованни не только извращенец, который ни разу не пришел в постель к своей жене, но и ревнивец, который убил Хуана. Не то чтобы наш брат оставался кому-нибудь верен. Он переспал с половиной Рима, если верить слухам.

Я была в ужасе.

– Но Джованни никогда бы… у него не было оснований, чтобы…

Чезаре, резвый, как хищник, бросился ко мне, выхватил поводья из моих рук и подтянул моего скакуна к своему. Так близко, что наши бедра соприкоснулись. Позади раздался звон шпор: охрана, как и мы, резко остановила своих лошадей, чтобы сохранить дистанцию.

– Что ты знаешь о Джованни и о том, что бы он сделал? – прошипел Чезаре. – Почему ты защищаешь это ничтожество, если, по твоим собственным словам, ты рада избавиться от него?

– Я его не защищаю. Я никого не защищаю! – Моя злость прорвалась наружу. – Убери руки!

Он отпустил мои поводья. Запульсировала жилка на его виске. Он что-то скрывал. Внутри снова поднялся рвотный спазм, напоминая о моем злополучном состоянии.

– Джованни, может, и ничтожество, но он бы никогда не отважился на такое, – сказала я, чувствуя вкус желчи во рту. – Он отчаянно боится потерять расположение папочки. Он бы никогда не пошел на это, пока надеется сохранить наш брак.

– Да? – Чезаре поедал меня глазами. Я хотела отвернуться, но понимала, что, если сделаю это, он тут же поймет: и я тоже что-то скрываю. – Если я верно помню, то твой муж не только трахал Хуана – или наоборот? – но еще и приказал отрубить руки собственному секретарю за участие в твоих интригах. Я уж не говорю о том, что мы собираемся обвинить его в импотенции. Мне представляется, человек, так прочно загнанный в угол, способен на что угодно.

Сомнения одолевали меня. Я вспоминала, как грубо Джованни напал на меня, вспоминала презрение, которым удостоил его Хуан за неудачу, и как выгнал его с угрозами. Подчинился ли Джованни или только сделал вид, а сам остался в городе и стал готовить месть, опасаясь, что выяснится его роль в моем изнасиловании? Хуан доказал, что заботится только о себе, более того, он был единственным свидетелем. Если Джованни заплатил за смерть Хуана, то подтвердить это могло только мое слово против его. Он мог возразить против обвинения в своей супружеской несостоятельности и потребовать моего обследования повивальными бабками, чтобы подтвердить мою девственность. И тогда всей Италии станет известно, что на самом деле я…

На сей раз мне не удалось удержаться. Я свесилась с седла, и меня вырвало на дорогу. Желудок крутило. Держась одной рукой за седло, а другой прикрывая рот, я в ужасе смотрела на Чезаре: вот-вот он обвинит меня в утаивании чего-то очень для него важного.

Он сидел на своем коне неподвижно, нечеловечески спокойный: как в ту его встречу с папочкой, за которой я скрытно наблюдала. Тогда само его хладнокровие стало оружием, против которого папочка оказался бессилен.

– Ты не спросила, где мы с Хуаном обедали тем вечером, – сказал он наконец. Вытащил из дублета носовой платок красного шелка, протянул мне. Я прижала его к губам, вдохнула запах материи, а он продолжил своим бархатным голосом: – Мы обедали у мамы на Эсквилинском холме.

Мир вокруг меня перевернулся.

– Ты был у Ваноццы? Она…

Он перегнулся в седле, вырвал шелк из моих рук. Сложил его и отер мои губы. Пробормотал, обдавая меня запахом чеснока:

– Она не сказала ни слова. Хотя нет. Постой. – Он сильнее надавил на мои губы, не давая говорить. – Я не закончил. Я знал, что она была у тебя. Я отправил Микелотто наблюдать за Сан-Систо, и он видел, как Ваноцца выходила из ворот. Она была явно расстроена. Еще он видел Пантализею: она вышла и вернулась с бельем и одеялом, словно ты готовилась оставаться там надолго. Мне не нужны были карты матери, чтобы догадаться, что происходит.

– Чезаре…

Он цокнул языком, покачивая головой:

– Нет-нет. Тебе нет нужды извиняться. Я не скажу ни одной душе, хотя ты понимаешь, что рано или поздно отец все узнает. Если твоя тайна выплывет наружу, его планы будут разрушены. Как минимум он уже не сможет утверждать, что ты осталась нетронутой. А в худшем случае Джованни потребует твоего возвращения, и нам придется подчиниться. – Он помолчал. – Это его ребенок?

– Нет. – Слезы жгли мои глаза. – Хуан, он…

Я не могла произнести вслух эти слова.

Его потемневшее лицо говорило, что слова ему и не нужны.

– Ты сказала матери?

Я кивнула, ожидая взрыва ярости, пожеланий, чтобы тело Хуана протащили по улицам. Вместо этого Чезаре послюнил кончик платка, чтобы стереть грязь с моего лица.

– Хуан взял тебя силой. Верно?

Я отпрянула, услышав недоверие в его голосе:

– Ты думаешь, я стала бы тебе врать? – (Он не ответил.) – Чезаре, как ты мог?! – почти взвизгнула я, уже не заботясь, что услышит наша охрана. Да пусть слышит хоть весь Рим!

Он откинулся в седле. Я со злостью выдохнула, собираясь подстегнуть кобылу и умчаться в монастырь, но тут он сказал:

– Я ни на мгновение не думал, что ты солжешь мне. Если ты скажешь, что Хуан сделал это с тобой, значит так оно и было. Я подозревал, что произошло нечто ужасное. Иначе зачем тебе бежать в монастырь, когда мы уехали в Остию?

– А тебе? – возразила я. – Зачем тебе лгать мне? Тебя, похоже, ничто из случившегося не удивляет. – И в этот ужасный момент меня осенило. – Dio mio, неужели тебе сказал сам Хуан?! Хвастался этим?

Одна эта мысль потрясла основы моего существа. Хуан был способен на такое. Я представила, как он, пьяный, дразнит Чезаре перед матерью за ее столом, наслаждается собственной удалью, надеется спровоцировать ссору. Я услышала его слова так, будто его призрак появился рядом со мной. На сей раз ему от меня не будет пощады. Ни малейшей… Я отплатил за все оскорбления, за все те случаи, когда он давал мне понять, что я не заслуживаю имени Борджиа.

А Чезаре за это вполне мог его убить.

Он испугал меня – неожиданно закинул голову и испустил знакомый смешок, окрашенный язвительным остроумием.

– Ты меня оскорбляешь. Если бы он похвастался этим и я надумал отомстить ему за тебя, неужели ты считаешь, что я бы так напортачил? – Он постучал себя по бедру пальцами, одетыми в красный шелк. – Ну скажи. Неужели? Нет, конечно. Потому что ты прекрасно знаешь: если бы это сделал я, – продолжил он ледяным голосом, – то не было бы никаких свидетелей – ни недобитого слуги, ни болтуна-лодочника. Ни тела в Тибре. Хуан просто исчез бы, чего он вполне и заслужил, – забвение без погребения, а не похороны мученика и всеобщая скорбь. Он бы исчез, будто его никогда и не было.

Он отвернулся и хлестнул своего коня. Вдали над Сан-Систо поднималось солнце. Теперь безопасность за монастырскими стенами стала иллюзорной: от того мира, от которого я пыталась бежать хоть на время, невозможно было укрыться даже там.

Опасайся того, кто алчет.

Вспомнив загадочные слова папочки, я окликнула Чезаре.

Он остановился, кинул на меня через плечо взгляд полузакрытых глаз.

– Да?

– Я… я рада, что он мертв, – сказала я, чувствуя отвращение к собственному жестокосердию, вызревшему во мне, к этому вкусу яда на языке. – Я угрожала матери раскрыть правду, если она не убедит папочку отослать Хуана из Рима. Я прокляла Хуана, я желала ему смерти. Я знаю, ты всегда хотел всего лишь защитить меня, а потому прошу тебя, пожалуйста… скажи мне правду. Это навсегда останется между нами. Ты его убил?

Он наклонил голову, будто мои слова позабавили его:

– Увы, нет. Но если бы я знал это, можешь не сомневаться – убил бы.

Часть IV

1498–1500

Зов плоти

Per pianto la mia carne si distilla.

Jacopo Sannazaro

Слезы растворяют плоть.

Якопо Саннадзаро

Глава 26

– Потужьтесь еще раз, моя госпожа, – сказала Пантализея. – Теперь со всей силой.

Она склонилась надо мной, оседлавшей родильный стул. Тело мое болело, чрево разрывалось изнутри. У дверей, словно часовой, застыла сестра Леокадия. Сестра Паулина, монастырская травница, примерившая роль повивальной бабки, стояла на коленях у моих ног. Я набрала в грудь сколько смогла воздуха, напряглась и натужилась. Все мышцы моего тела кричали от боли.

– Не могу, – выдохнула я. – Пожалуйста, не надо больше. Дайте мне умереть.

Я говорила сквозь пропитанное по́том покрывало, поскольку сестра Леокадия настояла, чтобы я прикрыла свой стыд. Только ей, травнице и Пантализее было разрешено помогать при родах. Вчера у меня неожиданно начались схватки, отошли воды, показалась кровь. Теперь, после проведенной в этой душной комнате мучительной ночи, пока существо внутри меня противилось всем попыткам выманить его наружу, я сидела в прилипшей к телу, словно удушающая вторая кожа, сорочке, и мне хотелось выть. Я чувствовала себя обезумевшим, затравленным зверем.

– Вы не умрете. – Сестра Леокадия выпятила свой покрытый бородавками подбородок. – Я вам это запрещаю. Матерь Божья запрещает. Сначала вы родите этого ребенка. Принесете его в этот мир, а потом будем ждать воли Всемогущего. А теперь тужьтесь.

И тут я издала звериный вопль, словно животное на бойне, когда оно понимает, что обречено, – то ли рыдание, то ли визг, полный отчаяния:

– Не могу!

Сестра Леокадия вздрогнула и отошла назад, а сестра Паулина пробормотала:

– Мадонна не должна сосредоточиваться на боли. Думайте о чем-нибудь другом, пусть ваше тело само сделает свою работу.

– Думать о чем-то другом? – Я недоуменно уставилась на нее, потому что никогда еще в такой степени не чувствовала себя пленницей своего тела. – О чем вы предлагаете мне думать?

– О чем угодно, – вставила Пантализея. – Только прекратите бороться с болью.

Сестра Паулина уже снова запустила руки в мои саднящие интимные места, отчего у меня с губ сорвался стон. Я закрыла глаза и попыталась представить себя где-нибудь в другом месте, а не в этой душной комнате, которую уже возненавидела. Я воображала, что у меня выросли крылья и я парю над монастырем, который был для меня клеткой.

Поначалу я чувствовала только пальцы сестры Паулины. Сжав зубы, я перенеслась мыслями еще дальше. Вспомнила, как медленно текло время, вспомнила дни с обязательными церковными службами. Как рос мой живот, пока не достиг таких размеров, что я перестала помещаться в свою одежду. Пантализея тайком совершала вылазки, чтобы купить мне новые платья, и расставляла их, чтобы скрыть ширину талии и подчеркнуть увеличившиеся груди. В одно из таких платьев она зашнуровала меня в тот день, когда курия вызвала меня, чтобы объявить virga intacta, не тронутой мужчиной.

Я сидела перед кардиналами, чинно положив руки на колени и сцепив пальцы. Они бросали похотливые взгляды на холмики моих грудей, а я произносила речь, удивившую даже меня саму своей искренностью. Пантализея ежедневно встречалась с Перотто, которого папочка отрядил доставлять важные новости, и тайком приносила в монастырь письма. Благодаря им я знала, что процедура развода затягивается. Джованни объявил, что супружеские сношения между нами были, и неоднократно, и пожаловался своему родственнику Лодовико Моро в Милане. А тот, не теряя времени, злонамеренно отправил своему послу в Риме, обеспечив таким образом документу огласку на всю Италию, обвинение в том, что у его святейшества имеются иные гнусные мотивы желать разделения меня с мужем. Я задрожала, прочтя это. Ведь однажды Джованни застал меня и Чезаре в объятиях друг друга на вилле возле Пезаро! Но эта попытка опозорить нас только усилила ярость папочки.

– Неужели люди говорят, что я ей одновременно и отец, и любовник? – бушевал папочка перед курией. – Пусть всякий сброд, жалкий в такой же мере, в какой и скудоумный, верит в самые нелепые истории о могущественных особах! Наши добродетели и грехи подсудны только высшему суду.

Он не оставил кардиналам никаких сомнений в том, какой вердикт ему нужен. У папы не хватало терпения на юридическое крючкотворство. Как сообщила мне Пантализея со слов Перотто, папочка пригрозил реформой и отказался принимать запросы, которые вызывали подозрение в коррупции, осудил продажность и упразднил индульгенции. Он даже зашел настолько далеко, что отправил Санчу и Джоффре вместе с Чезаре на коронацию нового короля в Неаполь, чтобы продемонстрировать свое раскаяние, лишив себя счастья находиться в семейном кругу. Каждому кардиналу было что терять от этих нововведений, никто не желал расследований их частной жизни. К тому времени, когда я в новом платье предстала перед курией, чтобы доказать свою невинность, их приговор был предрешен.

Курьеры поскакали в Пезаро с официальным документом курии, свидетельствующим о расторжении брака, и ультиматумом папы: Джованни может сохранить мое приданое, а это были немалые деньги, если заявит о своей импотенции. И Джованни согласился: он уже вел переговоры о новом браке, инициированном Гонзага, его бывшей родней по первой жене, которых ничуть не смущало его бесчестье. Впервые после смерти Хуана я, получив эту новость, расхохоталась, возмутив сестер, что работали поблизости в садике целебных трав.

Папочка стер мое неприглядное прошлое. Официально я теперь снова была immacolata.

– Еще немного! Тужьтесь, моя госпожа! Я уже вижу головку!

Возбужденный крик сестры Паулины вернул меня в мое тело. Я закричала от боли так громко, что звук наверняка разнесся по всему монастырю. Мои ноги раздвинулись, давая дорогу наружу бремени столь безмерному, что я почувствовала себя так, словно меня захлестнула волна.

Почти бесчувственная, я распростерлась на стуле, не в силах поднять голову. Вокруг мелькали нечистые подолы и сновали по полу башмаки. Сестра Паулина громким голосом потребовала ножницы, гамамелис[72] и таз с водой. Из-под полуопущенных век я увидела голубоватый хвост, связывающий меня с чем-то. Потом я услышала плеск розовой воды, ее запах окутал меня.

– Ребенок жив? – раздался испуганный голос Пантализеи.

Наступила тревожная тишина. Еще шепот, потом резкий шлепок, а за ним рассерженный плач. Наконец я подняла взгляд. Сестра Леокадия распахнула дверь и вышла, впустив на мгновение звук дождя, молотящего по крыше. Сестра Паулина, не вставая с колен, показала мне шевелящийся сверток в белой материи.

– Мальчик, моя госпожа. – Она положила ребенка мне в руки, на мой все еще раздутый живот. – Посидите какое-то время. Должен выйти послед. Если он останется внутри, вы заболеете. Я принесу одеяло и чистую сорочку.

– И швабру, – пробормотала Пантализея, когда монахиня вышла. – Когда речь заходит о чем-то большем, чем заварка гамамелиса или взятие меда из улья, они становятся не умнее мула.

Мне хотелось рассмеяться, но все мое тело болело. Приоткрыв пеленку, я увидела крохотное сморщенное личико, глаза-щелочки и беззубую ямку рта, из которого раздался еще один невероятно громкий крик.

– Madre di Dio! – охнула я. – Он похож на старичка.

– Он похож на его святейшество. И голос похожий. – Пантализея улыбнулась мне. – Как вы его назовете? Ему нужно будет имя при крещении.

Ком встал у меня в груди.

– Я приняла решение. Его будет воспитывать тот, кого назначит папочка. Он… он не должен оставаться со мной. И никогда не должен узнать, что я его мать.

– Вы не сможете от него отказаться, – тихо сказала Пантализея. – Может быть, вы этого еще не чувствуете, но я уже вижу по вашим глазам. Он целиком ваш.

Я хотела отвернуться, но ребенок принялся сучить ножками, плакать и молотить кулачками. Я инстинктивно подняла его повыше, опустила влажную сорочку, обнажая грудь. Он ухватил сосок ртом, и по моему телу прошло наслаждение, пронизанное болью.

– Видите? – Пантализея вздохнула. – Вы не можете противиться.

Мои руки обхватили его. Почти незаметно в моем сердце что-то сдвинулось, что-то шевельнулось навстречу этой хрупкой жизни – такого я не испытывала прежде.

– Мой сын, – прошептала я. – У меня сын…

Я прижала губы к его еще мягкой головке и поняла, что чувствую не только радость неистощимой любви, но и пробуждение неизбежного страха.

Дважды Борджиа. Какая судьба ждет моего сына?

Глава 27

Почти три недели я провела вдвоем с ребенком. Три бесконечные благословенные недели, когда я каждое утро просыпалась и видела, как мой мальчик смотрит на меня из своей импровизированной люльки рядом с моей кроватью. Зимний свет просачивался сквозь зарешеченные окна, приобретал розовый оттенок на его безукоризненной коже, его ручках, то сжимающихся в кулачки, то разжимающихся, словно он пытался показать мне что-то, а потом его аппетит давал о себе знать ревом, который для моих ушей звучал настоящей музыкой. Я брала его к себе на кровать, куда наложила шерстяных одеял и меха, расшнуровывала сорочку; он впивался в мою грудь и сосал с целеустремленной страстью, которая не оставляла сомнений в том, что он настоящий Борджиа.

Я не стремилась подобрать ему имя. Думала, что не смогу его любить. Даже боялась, что возненавижу этот плод насилия, потрясшего основы моего бытия. В ожидании родов бессчетное число раз я говорила Пантализее, что буду счастлива избавиться от этого бремени. Убеждала себя, что охотно расстанусь с ним, если он раньше не умрет, как умирают многие новорожденные. Я хотела вернуться к себе в палаццо, к своим шелкам и бриллиантам. Жаждала забыть все и снова стать Лукрецией Борджиа, любимой дочерью папы римского.

Но вот теперь я лежала в помятой кровати, слегка отсыревшей из-за беспрестанных дождей, и кормила своего ребенка грудью. Он казался мне горячее, чем печь. Я ласкала пух его темно-медных волос и думала, что могла бы остаться здесь навсегда. Не в силах была представить себя где-то в таком месте, где нет его. Когда Пантализея, выполнив мои поручения, возвращалась из города, я изводила ее рассказами о том, как он гулькает или пукает («Все дети это делают», – говорила она); о том, какие у него голубые, как у меня, глазки («Цвет может и измениться»); о том, что он вроде бы уже пытается говорить («В его-то возрасте?»). Но и она носилась с ним, помогала менять пеленки, стирала испачканные в конской поилке во дворе – настоятельница нам разрешила, несмотря на возражения сестры Леокадии. Пантализея спала на тюфяке на полу и вскакивала, как только из его колыбельки раздавалось хныканье.

Это было словно сон благодатный, но он мог прерваться в любую минуту. Погрузившись в счастливое изнеможение, я забывала о словах настоятельницы: крики моего ребенка будут раздражать монахинь. Одно его присутствие будет напоминать им, что рядом с ними обитает новая жизнь, зачатая в грехе.

В феврале пришло напоминание. Покормив ребенка, я сидела в клуатре, закутанная в шали, а он спал. Я начала клевать носом, но тут меня разбудили чьи-то шаги. Повернув голову, я увидела настоятельницу. Она посмотрела на меня строгим взглядом из-под вимпла и протянула сложенное письмо:

– От его святейшества.

Я не могла пошевелиться, потому что боялась разбудить ребенка. Она неловко нагнулась и положила бумагу возле меня.

– Я уже отправила ответ, – сказала она и повернулась, чтобы уйти.

– Какой ответ? – вполголоса спросила я, хотя и знала какой.

Знала и боялась его, потому что он означал: моя передышка подходит к концу.

– Он хочет нанести нам визит. Просил обеспечить абсолютную конфиденциальность его посещения. Но после его отъезда я буду ждать твоего решения. Если ты пожелаешь остаться, то должна будешь принять обет и отказаться от сына. Если нет – тебе придется покинуть монастырь.

Она кивнула и удалилась по клуатру с тем же притворным безразличием, с которым доставила свое послание.

Прижимая к себе сына, я уставилась в голый зимний сад.

Я должна защитить своего ребенка. Любой ценой.

Я нарядилась в то же платье, что надевала для курии, хотя теперь оно висело на мне мешком. Драгоценностей я не надела, если не считать золотого крестика на шее. В последнюю минуту перед свиданием я упаковала несколько вещиц, которые успела прихватить с собой, убегая из своего палаццо: скромный жемчужный браслет, гребень, украшенный рубинами, и сапфировую подвеску.

– Заложи это. – Я передала их Пантализее. – Найди способ спрятать младенца в безопасном месте, пока я не пошлю за ним.

Она печально кивнула:

– Если вы, боясь огласки, не смогли заплатить за то, чтобы прервать беременность, то как вы предполагаете спрятать ребенка сейчас? И потом, Перотто предупредил меня, что вокруг монастыря у вашего брата Чезаре шпионы на каждом углу. Каждый раз, когда я выхожу за ворота, ему сообщают об этом. Если я попытаюсь незаметно уйти с ребенком, ему станет известно.

Я мяла в кулаках юбку. Ведь я заключила сделку, и смерть Хуана скрепила ее. Теперь я могу его не бояться. И Джованни больше не считается моим мужем. Так почему же я чувствую такую настоятельную потребность спрятать сына? Папочка никогда не причинит ему вреда, как и Чезаре, и даже моя мать. Они будут его любить, потому что в нем течет кровь Борджиа.

Чувствуя мое огорчение, Пантализея сказала:

– У вас нервы как у всех молодых мамочек, ваши опасения за ребенка – дело естественное. И у вас для них больше оснований, чем у других. Но его святейшество поймет. – Она свернула мои волосы на затылке. – Ваш отец любит вас. Скажите ему, что вы не можете пойти на это. Скажите, что вы спросили свое сердце и оно ответило вам: вы сами должны воспитывать своего сына.

– Да. – Я ухватилась за эту тонкую ниточку надежды. – Мы его семья. Он принадлежит нам.

И все же, когда я вошла в обеденный зал с его витражными окнами, где изображались сцены Благовещения, а солнечные лучи, проникая сквозь цветные стекла, образовывали светлые ромбы на полу у моих ног, улыбка далась мне с трудом. Папочка сидел за исцарапанным столом, за которым трапезничают монахини. На нем была простая черная котта и рейтузы, на толстых ногах – сапоги для верховой езды. Подойдя поближе, я увидела обвисшую кожу под подбородком, морщины, очерчивающие рот и бороздящие лоб: скорбь оставила на нем непреходящую печать. Он сделал мне знак подойти; его задумчивые глаза встретились с моими. Сверкнуло кольцо на его руке – единственное сейчас свидетельство папского величия.

– Я решил, что лучше нам встретиться наедине. В Ватикане я сказал, что еду на охоту. Мы больше не можем допустить никаких скандалов, с чем ты, безусловно, согласна.

Его невозмутимость обеспокоила меня.

– Чезаре мне все рассказал. Я очень разочарован, Лукреция.

Не «farfallina». Не «моя возлюбленная дочь».

Я вспылила:

– Но ты ведь не считаешь, будто я в чем-то виновата?

– Я этого не говорил. Я разочарован лишь тем, что ты не доверилась мне. – Я промолчала, и он вздохнул. – Подойди ко мне. – Я осторожно шагнула к нему. Он взял мою руку, сплел мои пальцы со своими. Я негромко вскрикнула от облегчения и вдруг неожиданно для себя опустилась на пол, положила голову ему на колени, а он погладил мои волосы и прошептал: – Я знаю: это моя вина. Ты была такой уязвимой, замужем за негодяем, а я оставил тебя без защиты, словно выпустил олененка в стаю волков.

– Папочка…

– Нет, не придумывай для меня извинений. Я старый дурак. Не хотел видеть правду. Не хотел думать, что он не идеален. Я всегда был о нем наилучшего мнения. Знал, что он лишен талантов, которыми Господь щедро наделил тебя и Чезаре, но это и расположило меня к нему… Он… он напоминал мне меня самого, мою собственную борьбу в юности, когда я трудился не покладая рук, чтобы найти место, которое смог бы назвать своим в этом несчастном мире. Но Хуан не походил на меня, он не имел интереса ни к чему, кроме собственных удовольствий. И все же я дал ему все возможное – надеялся, что он станет другим. Несмотря на мои разочарования, я думал, что со временем он станет таким, каким я хочу.

Я не знала этого. Никогда не задумывалась о причинах всепоглощающей любви папочки к Хуану – любви, которая питается неосуществимыми надеждами. Это объясняло, почему он из двух братьев отдавал предпочтение Хуану, непреднамеренно разжигая вражду между ними. Чезаре всегда был для папочки мечом, острым и умелым, истинным Борджиа до мозга костей, а мой мертвый брат – неуклюжим топором, и папочка тщетно пытался заточить его под свои высокие требования.

Я погладила его по щеке. Кожа была грубая, щетинистая, словно он не брился несколько дней.

– Ты не мог знать, папочка. Никто не мог. Я тебя не виню. Я даже его больше не виню. – Я услышала подавленное рыдание отца, встала и обняла его. – Пожалуйста, не плачь. Не могу выносить, когда ты плачешь.

Я чувствовала его лопатки под шерстяной коттой – он болезненно исхудал, и теперь все страхи, что были у меня относительно его намерений, рассеялись.

– Все это в прошлом, папочка. Зато есть мой сын, твой внук. Он такой красивый. Как ты.

– Надеюсь, что нет, – хмыкнул он сквозь слезы. – Я-то никогда красавцем не был.

– Для меня ты красив. – Я отстранилась от него. – Хочешь его увидеть?

Он кивнул, но когда я направилась к двери, чтобы сходить за ребенком, он сказал:

– Прежде чем ты принесешь его мне, мы должны достичь понимания. – (Я замерла.) – Ты сказала Ваноцце, что намерена отдать мальчика. Ты все еще хочешь этого?

Я снова повернулась к нему и тихо произнесла:

– Нет. Я хочу оставить его себе.

Он замолчал. Что-то изменилось в его глазах, как в прошлые времена, когда я просила у него что-то такое, чего он не хотел мне давать.

– Я его мать. С кем же ему еще быть, если не со мной?

– Верно. Ребенку положено быть с матерью. Но ты должна понимать, в какую невозможную ситуацию ставишь себя. – Он поднял руку, пресекая мое возражение. – Дай мне закончить, farfallina. Я приехал не для того, чтобы наказывать тебя. И я не говорю, что ты должна расстаться с ним навсегда или уйти из его жизни. Но мы не можем допустить, чтобы мир узнал о нем правду. Не только ради тебя, но и ради него.

– Но он мой сын. Он… для меня все.

– И мы оба знаем, кто его отец. – Он видел, что я изо всех сил пытаюсь взять себя в руки. – Подумай о своем будущем. Тебе еще нет и восемнадцати. Впереди вся жизнь. Ты, даст Бог, родишь других детей. Хочешь пожертвовать всем, всю жизнь нести на себе это клеймо? – Он помолчал, голос его смягчился, хотя слова все сильнее затягивали невидимую петлю на моей шее. – Мы аннулировали твой брак, перед всем миром утвердили твою девственность. Ты теперь хочешь сказать, что мы прибегли к обману, что я, верховный понтифик, солгал? Этого нам не пережить. Это станет нашим концом – твоим и моим. И для Чезаре, и для ребенка.

Мне стало тяжело дышать. Я не могла себе представить, что расстанусь с сыном, как бы ни складывалась жизнь. Мысль о том, что я не смогу видеть его каждый день, ощущать запах его молочной кожи, слышать его плач, вызывала у меня желание схватить ребенка, убежать из Рима и никогда не возвращаться.

– Мне все равно. Если надо, я пожертвую всем. Уеду, буду жить в глуши. Прошу тебя, папочка! Не забирай его у меня! – Мой голос надломился от слез. – Я этого не вынесу. Он все, что у меня есть!

– Ну-ну, успокойся. – Он сцепил руки перед собой. – Ты не должна жертвовать всем, только несколькими первыми годами его жизни и свободой называться его матерью. Я готов заключить с тобой соглашение, от которого будете в выигрыше вы оба – ты и ребенок, если только ты послушаешь меня.

Я боролась с желанием броситься прочь, потеряться на бурлящих народом улицах, стать еще одной безвестной женщиной с ребенком. Но, не успев и подумать об этом, поняла, насколько наивны все эти помыслы. У меня нет ничего. Все, что я имею, мне дает моя семья. Как я выживу в жестоком мире, в который и попадала-то редко, выходя из носилок в окружении стражников? Ради собственной прихоти я буду каждую минуту рисковать жизнью моего ребенка.

– Соглашение? – переспросила я.

– Да.

Печаль исчезла с его лица, ее сменило привычное энергичное выражение. Он вернулся в свою стихию – как и всегда, когда речь заходила о переговорах, независимо от их предмета. Он не мог уйти от политика внутри себя, даже если этого требовал сам Господь Бог.

– Я объявлю ребенка своим, – сказал он. – Плодом злосчастной неосторожности. Выпущу официальную буллу, в которой так его и назову, а матерью будет считаться незамужняя женщина, которая ради сохранения репутации должна остаться неизвестной. Он будет поручен попечению Ваноццы, она займется его воспитанием. – Он увидел, как исказилось мое лицо. – Ты с матерью не в лучших отношениях, но думаю, вам обеим следует согласиться: твой сын должен расти, зная, что в его жилах течет кровь Борджиа. Мы навсегда должны сохранить в тайне истину о его происхождении. Дитя такого греха – эта печать навсегда осталась бы на нем.

Все мое существо возражало против этого. Чтобы моя мать воспитывала ребенка после того, как она так обошлась со мной? Чтобы мой сын рос, не зная, кто я для него? Это было неприемлемо.

– Ты сможешь его посещать, но не слишком часто и соблюдая строжайшую осторожность. Он будет восхищаться тобой – своей красавицей-сестрой. И у него будут братья, на которых он станет равняться, – Чезаре и Джоффре, они научат его быть мужчиной. Одно мое слово – и у него будет все.

– Кроме правды, – прошептала я.

Он тяжело вздохнул:

– Что это знание принесет ему? Мы с тобой знаем правду. Разве этого не достаточно? Этот мир никогда не поймет такой правды. Они будут использовать ее как оружие против нас. Ты и твой сын станете живым доказательством наших пороков. Я знаю, к чему может привести правда. Лучше нам держать ее при себе.

Я ответила не сразу. Позволила молчанию пролечь между нами, чтобы не создалось впечатления, будто я сдалась не сопротивляясь. Он предлагал единственный приемлемый для меня вариант, если только я не хотела дать отцу генеральное сражение, которое наверняка проиграю. И еще я сердцем знала, хотя это знание пронзало меня болью до мозга костей, что так будет лучше для моего сына. Он займет высокое положение, станет принцем нашего дома, а ничего другого я ему и пожелать не могла. Да, я все еще колебалась, не желала сдаваться, потому что папочка должен знать: я уже не та нетерпеливая девочка, которая делает все, что он ни попросит.

Наконец я согласилась:

– При одном условии: если Ваноцца каким-либо образом повредит ему, он вернется ко мне. И будет жить со мной, и к черту все соображения.

– Естественно. Хотя она ничего такого не сделает. Он ведь и ее внук. А это для Ваноццы все. La familia es nuestra sangre. Семья – это наша кровь. Ничего нет важнее этого.

Я прогнала горькую улыбку.

– Тогда позволь мне принести его тебе.

Когда я вернулась с ребенком на руках, сердитым и голодным после сна, папочка поднялся на ноги в благоговейном удивлении. Когда я положила лягающийся сверточек ему на руки, поначалу он будто растерялся, но потом природа взяла свое. Его большие жилистые руки обхватили маленькое тельце, радость на его лице вытеснила боль, и он снова стал похож на того несгибаемого человека, который никогда не позволял трагедии или неудаче взять над ним верх.

– Такой подарок, – выдохнул он. – Внук Борджиа. Как мы его назовем?

– Родриго, – тихо сказала я так, словно все время знала ответ. – Я хочу назвать его в твою честь.

* * *

В свое палаццо я вернулась весной.

Никола и Мурилла встретили меня с восторгом. Вся мебель в покоях была отполирована льняным маслом, во всех вазах и в очаге было полно зелени. Даже необщительный Аранчино жалобно мяукал и терся о мои ноги, пока я не взяла его на руки. Он замурлыкал, а я принялась осматривать комнаты. Необыкновенный порядок в моих покоях выбил меня из колеи, словно я на минутку вышла подышать свежим воздухом и вот вернулась. Ничто не говорило, что я отсутствовала почти год и за это время со мной произошли такие важные перемены. Как мне снова стать девочкой, которая носилась по палаццо, радуясь своему месту в жизни и не догадываясь о жестоких испытаниях, которые ее ждут?

Теперь я чувствовала себя здесь чужой. Но меня ждали еще новые трудности: грядущее возвращение в общество. Как бы хорошо ни сохранялась главная тайна, разговоры о расторжении моего брака продолжали занимать умы, а потому на меня будут смотреть во все глаза. А как же: беглянка вернулась после долгого отсутствия, за время которого ее брак был объявлен недействительным.

И тем не менее я с радостью простилась с монастырским аскетизмом. Впервые за все это время я, принимая ванну, лежала в ней до неприличия долго: я наслаждалась несколько часов, пока кончики пальцев не сморщились и Пантализея не отчитала меня за то, что я пересушила кожу.

– Что скажут люди, увидев, что вы похожи на запеченную сливу?

– Скажут, что я, по крайней мере, чистая, – ответила я, а Никола с Муриллой захихикали. – И к тому же девственница, не забудь! А девственницы всегда свежие. И потом, – добавила я, подавшись к ней, – наверное, это тебе следует беспокоиться о внешности: это ведь ты постоянно встречалась с галантным Перотто, пока мы томились в Сан-Систо.

Никола разразилась смехом, Пантализея попыталась напустить на себя оскорбленный вид, но у нее ничего не получилось. Вместо этого она зарделась, собрала мои полотенца и вышла.

– Мы и по ней скучали, моя госпожа, как это ни странно.

– А я по вас.

Я прижала к себе крошку-служанку и закружилась. Мурилла завизжала, а слуги, ожидавшие за дверями ванной, тут же разнесли по дому слух: мадонна Лукреция явно пребывает в хорошем расположении духа для женщины, которая скрылась в монастырь, потому что ее бросил импотент-муж.

Смех исцелял, общество женщин, которым я могла доверять, давало утешение, но каждую ночь после возвращения я утыкалась лицом в подушку, чтобы сдержать слезы от тоски по Родриго. Мне так не хватало его, что я ощущала постоянную пустоту в сердце. Под покровом ночи у ворот Сан-Систо я передала его своей матери. Она взяла его и повернулась, но я схватила ее за руку:

– Может, ему будет не хватать моего молока. Он привык ко мне, а не к кормилице и…

Она резко рассмеялась:

– Я родила шестерых детей, из них четверо – от твоего отца. Пожалуй, меня можно не учить обращаться с младенцами.

Я чуть не потребовала, чтобы она вернула мне моего ребенка, но она уже уселась в упряжные носилки, и лошади тронулись. А я осталась в слезах ярости.

– Она же его бабушка. Никому не даст его в обиду, – не уставала повторять мне Пантализея в ту ночь, нашу последнюю ночь в Сан-Систо, пока мы ждали прибытия эскорта из Ватикана.

Мне хотелось верить ее словам. И все следующие недели, заново привыкая к жизни в палаццо Санта-Мария ин Портико, я под самыми разными предлогами то и дело посылала Пантализею в дом моей матери на Эсквилинском холме, пока Ваноцца не пресекла это.

– Скажи моей дочери, – заявила Ваноцца, – если уж она так волнуется, пусть приходит сама. А нет – я буду ей благодарна, если она прекратит вмешиваться в мои дела. Как ты сама видишь, ребенок растет – уже толстый, как епископ. Скажи ей, что сиськи ничем не отличаются одна от другой и он ничуть не замечает ее отсутствия.

Пантализея косо поглядывала на меня, передавая это послание. Ей было неловко, но она подтвердила, что мой сын и в самом деле выглядит здоровым и довольным. Мне невыносима была сама мысль, что он так легко забыл меня, но в то же время утешало, что он быстро приспособился к переменам. В любое время я могла незаметно явиться посмотреть на него. К той поре я уже до совершенства довела искусство всевозможных уловок. Но стоило мне принять решение, как меня тут же начали одолевать сомнения. Я боялась, что, увидев его, не смогу удержаться и заберу с собой.

По ночам я плакала, а днем улыбалась. Слухи о моем возвращении расходились по городу, и разные благородные семейства засыпали меня приглашениями на обед. Каждое утро, просыпаясь, я находила очередное послание. Это обескураживало меня, но все разъяснилось, когда ко мне явилась Санча.

Они с Джоффре недавно вернулись из двухмесячной поездки в Неаполь, и теперь она нанесла мне визит, облаченная в зеленое бархатное платье, подчеркивающее цвет ее глаз.

– Cara mia! – восторженно воскликнула она, но потом замерла. – Это ты? Глазам своим не верю.

Я подошла и обняла ее. Она отстранилась, окидывая меня внимательным взглядом. Пантализея за моей спиной закашлялась. А я вдруг поняла, насколько изменилась: девичья стройность ушла, бедра раздались, грудь пополнела, хотя я и перевязывала ее, чтобы поскорее пропало молоко. Санча, которая не видела меня около года, должна была заметить большие перемены.

– Слушай, да ты просто стала женщиной, – чуть ли не удивленно сказала она. Потом прищурилась. – Похоже, всем нам нужно почаще удаляться в монастырь, если последствия этого таковы.

Собственный смех показался мне не слишком естественным.

– Ты преувеличиваешь. – Я, в свою очередь, внимательно разглядывала ее. – Сама ты по-прежнему прекрасна.

Она сразу же потеплела: комплименты всегда хорошо на нее действовали.

– Любовь может помочь не хуже, чем монастырь. И она гораздо более приятна. – Взяв меня под руку, она добавила: – Я хочу узнать все. Я была вне себя, когда ты скрылась. А когда Хуана нашли мертвым… – Ее попытка произнести это скорбным голосом не удалась. – Я хотела написать тебе, но мне не позволили. – Она стрельнула злобным взглядом в Пантализею. – Я каждый день писала – интересовалась твоим здоровьем, когда с тобой случилась эта ужасная лихорадка. Надеюсь, тебе сообщали?

– Да. Спасибо. – Я повела ее к двери. – И я тебе все расскажу, обещаю. Только я должна отдохнуть перед вечерним приемом и…

– Да, конечно! Сегодня все соберутся, чтобы увидеть тебя.

Я нахмурилась:

– Все? Мне сказали, что я обедаю с папочкой и еще парой аристократов.

– Парой? – Она закатила глаза. – Ты не можешь не знать, что на твою руку претендуют все холостые дворяне, особенно погрязшие в долгах. – (Я недоуменно уставилась на нее.) – Неужели ты не слышала? Объявив об аннулировании твоего брака, его святейшество потом только и делал, что отвергал предложения. Ты теперь самая желанная невеста в Италии. Посмотрим… – Санча принялась загибать унизанные кольцами пальцы. – Антонелло Сансеверино, сын князя Салерно, хотя его семейство и было на стороне французов во время вторжения. Франческо Орсини, герцог Гравина, который слишком стар. Да, и Оттавиано Риаро, сын графини Форли, но он еще ребенок. И Пьомбино Аппиани, который слишком беден. И… – (Я отвернулась с отвращением.) – В чем дело? Я сказала что-то не так?

Я попыталась улыбнуться:

– Честно говоря, я ничего этого не знала.

– Похоже. Я думала… Впрочем, не бери в голову, что я думала. Я явно ошибалась. Ой, да ты побледнела как смерть. Лукреция, ты уверена, что не больна?

Я чувствовала себя на грани обморока. Мне нужно было сесть. Пантализея устремилась ко мне с кубком вина, разбавленного водой, бросила неприязненный взгляд на Санчу, а та уселась возле меня на обитую тканью скамеечку и сделала повелительный жест моим дамам:

– Оставьте нас!

Женщины неохотно вышли в переднюю – все, кроме Пантализеи, которая расположилась рядом со мной. Бросив на нее сердитый взгляд, Санча сказала:

– Ты, вероятно, поняла, что рано или поздно тебе придется выйти замуж еще раз?

Я схватила кубок:

– Dio mio! Я только что избавилась от Джованни, из-за чего мне пришлось заточить себя в Сан-Систо, чтобы… чтобы не быть на виду, пока они завершали процесс аннулирования брака, – поспешно сказала я, взволнованная откровенным заявлением Санчи. – И к тому же недавно убили моего брата Хуана, и я еще не пришла в себя после этого потрясения. Я пока и думать не могу о новом замужестве.

– Это понятно, – произнесла Санча так, словно мои жалобы не имели никакого значения. – И тем не менее его святейшество обязан думать о тебе. – Она опять предостерегающе взглянула на Пантализею. – И хотя это должно остаться между нами, из достоверных источников мне известно, что Чезаре подаст петицию курии: хочет освободиться от обета. Теперь, когда Хуана нет, Риму отчаянно требуется человек, который защищал бы территории Святого престола в Романье, где неугомонные местные бароны продолжают бросать вызов папской власти. Если бы это зависело от них, то они бы спровоцировали еще одно французское вторжение теперь, когда Карл Восьмой умер. Прямых наследников он не оставил, и поэтому трон займет его родственник Людовик Двенадцатый…

Голос ее стал глуше. Она продолжала говорить, но я едва воспринимала ее слова, хотя речь шла о смерти Карла Французского, который принес нам столько бед. Я могла думать только о том, что Чезаре наконец-то достиг той вершины, к которой шел все эти годы. Смерть Хуана освободила моего брата от оков. Он теперь может сбросить ненавистную кардинальскую шапку и взять на себя обязанности по защите государства, потому что только он один и достоин занять пост гонфалоньера.

– Ты слушаешь меня? – спросила Санча, и я вздрогнула:

– Извини. Что ты сказала?

– Я говорю, что король Людовик собирается захватить Милан. А еще теперь, когда супруга Карла, Анна Бретонская, осталась вдовой, он хочет аннулировать свой брак. Жена Людовика, Жанна, по всем меркам неказиста и набожна. А к тому же бесплодна, что делает ее пригодной только для монастыря.

Голова у меня шла кругом. Я почти запуталась в лабиринте событий. И уже совсем не понимала, какое они могут иметь отношение ко мне. Не дождавшись от меня ответа, Санча постучала ногой о пол:

– Ты хоть понимаешь, что это значит? Когда Чезаре перестанет быть кардиналом, ему потребуется титул. Но герцогство Гандия для него недоступно. Оно принадлежит сыну Хуана в Испании, и его вдова будет бороться за свои права до последнего вздоха. Она даже зашла настолько далеко, что обвинила Чезаре в убийстве ее мужа.

Санча сделала театральную паузу, оценивая мою реакцию. У меня пересохло во рту. Не хотелось слушать дальше. Лучше бы ей сейчас уйти, хоть она и милая женщина. Папочка убедил меня отказаться от воспитания сына, потому что присмотрел мне нового жениха. Я гнала от себя эту мысль, а ведь и Хуан, и Чезаре предупреждали: это моя судьба.

– Его святейшество, конечно, не станет терпеть такое безобразие, – продолжила Санча, которую невозможно было остановить, когда дело касалось передачи слухов. – Он отправил посла в Испанию, чтобы разоблачить вдову и ее обвинения. Но их католические величества постановили, что герцогство должно перейти к ее сыну, и с этим уже ничего не поделаешь. Но тебе не кажется странным, что его святейшество приостановил расследование обстоятельств смерти Хуана? Он продолжает говорить, что жаждет мести, но как можно мстить, не найдя убийц? В любом случае, – вздохнула она, явно не ожидая от меня ответа, – когда Чезаре сложит с себя сан, ему потребуется подходящая жена. А если мы удовлетворим просьбу Людовика об аннулировании его брака, это сделает французского короля нашим должником, что отвечает планам Чезаре.

Наконец-то я поняла, к чему она ведет.

– У него есть… планы?

Не успев еще закончить свой вопрос, я поняла: конечно, у Чезаре есть планы. Когда их у него не было?

– Ну да. Он хочет жениться на мне.

Повисло напряженное молчание. Но не успела я найти подходящие слова, как Пантализея в негодовании воздела руки к небесам:

– Вот уж не думаю, что мой господин Чезаре падет так низко!

– Как ты смеешь?! – напустилась на нее Санча.

Ухватившись за подлокотник кресла, я приказала Пантализее выйти.

– Ты должна ее выгнать! – рявкнула Санча. – Эта шлюха слишком много себе позволяет. Будь она моей служанкой, я бы с нее шкуру спустила.

Я выбрала надлежащий случаю тон, ведь Санча имела право защищать свое достоинство.

– Она из моих самых доверенных женщин, но можешь не сомневаться, ей достанется за проявленное неуважение.

Санча никак не могла умерить свою ярость, и тут я, хотя и с опозданием, заметила, что она тоже не прежняя. Перемена в ней не так бросалась в глаза, как во мне, и все же время закалило и ее.

– Как Чезаре может жениться на тебе, если ты уже замужем за Джоффре?

Мой вопрос заставил Санчу отвести глаза, а ее пальцы принялись терзать богатую вышивку на юбке.

– Джоффре не годится в мужья. Он… слишком маленький. Чезаре меня любит. Он признался мне в этом, когда мы были в Неаполе.

– Признался?

Я не удивилась, что он снова взял ее в свою постель, хотя сразу после смерти Хуана это и выглядело бестактно. Впрочем, он не объявлял траура. Он вообще не делал этого ни по какому случаю. И еще я обнаружила в ее признании некий подвох. Вот в чем состояла перемена, которую я почувствовала: она лгала, пытаясь скрыть свою слабость. Санча Неаполитанская, коварная придворная соблазнительница, влюбилась так сильно, что пожелала преобразовать свою связь с Чезаре в супружество. Стремился ли к тому же и Чезаре? Мне хотелось в это верить, но я не могла. Мой брат любил только двух человек на свете: папочку и меня. Я не видела в нем никаких признаков того, что Санча для него нечто большее, чем постельная утеха, которую он отвергал прежде и, несомненно, отвергнет снова, когда сочтет нужным.

– С Чезаре нужно быть осторожной, – тихо сказала я. – Он нередко обещает то, что не может выполнить.

Санча демонстративно распрямила плечи:

– Это обещание он выполнит. Он сказал мне, что горы свернет, чтобы сделать меня своей женой и защитить Неаполь от французов. Хотя я думаю, для того и другого горы сворачивать не придется. Франция теперь на стороне его святейшества. Что же касается моего брака с Джоффре, то папа без особого труда расторг твой брак с Джованни. Разве нет?

Я подавила смешок. Она думает, что это далось без труда? Считает, что мой брак аннулирован лишь росчерком пера? Правда, а почему бы ей так не думать? Для любого, кто был избавлен от грязных подробностей, это выглядело простейшей вещью в мире.

– Все было не так легко, как тебе кажется, – сказала я. На лице ее отразилось сомнение, и я добавила: – Но возможно, с тобой все будет иначе. – Я похлопала ее по руке. – Рада за тебя. Правда. За тебя и Чезаре. Но ты должна меня извинить. Как ты сказала, мне предстоит развлекать пол-Италии, и я должна отдохнуть. Ты не очень обидишься?

– Нет-нет. Тебя ждет серьезное испытание – встреча со всеми этими посланниками, которых отрядили твои ухажеры, чтобы произвести на тебя впечатление. – Она поцеловала меня в щеку и развернулась к двери. – Да, чуть не забыла. Есть и еще один соискатель твоей руки.

Я заставила себя улыбнуться пошире, хотя была не в силах думать о еще одном женихе:

– Пусть это останется сюрпризом.

– Я уверена, что он будет участвовать, – сказала она через плечо, распахивая дверь. – Вернусь, когда ты отдохнешь. Если эта мегера – самая доверенная твоя женщина, то тебе понадобится помощь в выборе платья. Эта Пантализея одевается как крестьянка.

Sala dei Pontefici был переполнен. Чадили свечи во множестве канделябров и кованых чугунных люстр, усиливая духоту. Для меня на возвышении стояла скамеечка с подушкой, и оттуда я смотрела на курьеров, послов и знать. Папочка неторопливо прошел по залу, потягивая вино из кубка, а слуга нес за ним графин. Я заволновалась, увидев его за этим занятием: после смерти Хуана папочка слишком много пил, тогда как прежде славился воздержанностью. Этим вечером он явно был навеселе, размахивал руками – этакий благожелательный Вакх – и предлагал послам подойти к подножию возвышения и поздороваться со мной. Я сидела неподвижно, с натянутой улыбкой, и отвечала на их комплименты. Санча сказала правду. Меня разглядывали, как откормленного теленка[73].

– Постарайся не казаться такой печальной, – пробормотала Санча. Она сидела рядом со мной, в алом платье с обнаженными плечами. – Я тебе говорила: не стоит волноваться. Это только смотрины. Ни один из них не достоин претендовать на твою руку.

Я хотела было ответить, что не вижу оснований для всей этой суеты, если нет подходящих претендентов, но тут неожиданно появился Чезаре и направился прямо к нам.

Я не видела брата после его возвращения из Неаполя. Выглядел он хорошо. Его черные рейтузы и дублет сидели на нем как шелковая кожа. На груди висела серебряная цепочка, усыпанная гранатами. Вероятно, он был уверен в себе, если решил отказаться от своего официального одеяния: ведь он еще не сложил с себя сан. Только это и порадовало меня за весь вечер, но радость моя прошла, когда я разглядела лицо Чезаре. Его глаза сверкали.

– Где она?

В нескольких шагах за ним шел Микелотто. Глядя на меня, он поклонился, но от его вежливости меня почему-то мороз продрал по коже.

– Мой господин, – растягивая слова, сказала Санча, – разве так здороваются с сестрой после долгой разлуки?

Чезаре стиснул зубы и бросил взгляд туда, где папочка беседовал с послом.

– У меня нет времени на игры. Где она? Немедленно скажи мне.

– Боже мой, какое нетерпение! – Санча обратилась ко мне. – Лукреция, где эта твоя заносчивая служанка? В твоем палаццо ее явно нет.

– Пантализея? – Я нахмурилась. – Я отпустила ее сегодня. Она хотела прогуляться по саду и…

Чезаре развернулся и стал протискиваться назад через толпу. Я посмотрела ему вслед. Сердце сильнее забилось у меня в груди. Я поднялась с подушки, чтобы броситься за ним, но раздался свирепый шепот Санчи:

– Не вмешивайся. Пусть твой брат сделает то, что должно.

Смех папочки звенел в зале. Неожиданно что-то в его беспричинном веселье заставило меня похолодеть.

– Вмешиваться? – сердито спросила я. – О чем ты говоришь?

В этот момент папочка поманил меня:

– Лукреция, поздоровайся с его превосходительством синьором Капелло из Венеции.

Он показал на элегантного венецианца, с которым только что разговаривал, и тот поклонился мне.

– Иди.

Санча подтолкнула меня. Наступая на подол платья, я пошла к папочке и остановилась рядом с ним, уставилась на посла, хотя почти не слышала его. По прошествии, казалось, вечности он снова поклонился, и папочка повел его прочь. Мне пришло в голову, что он специально меня отвлек, и когда я оглядела зал, Чезаре нигде не было.

У меня нет времени на игры. Где она?

И тут меня осенило. Я стала протискиваться к выходу в дальнем конце, улыбаясь и игнорируя вопросы разодетых матрон и их нетрезвых мужей, обходя кардиналов и епископов. Но когда я добралась до двери, кто-то дернул меня за рукав.

Я повернулась – за мной стояла запыхавшаяся Санча.

– Я же тебе сказала – не вмешивайся, – проговорила она, но я услышала дрожь в ее голосе. Она словно боялась, что не успеет меня догнать.

– Объясни мне, в чем дело. Зачем Чезаре нужны мои слуги?

– Не слуги, – сказала она, стрельнув взглядом вокруг, что лишь усилило мое беспокойство. Плотно облегающий корсаж не давал вздохнуть. – Ему нужна только одна.

– Да, моя Пантализея. Это потому, что она оскорбила тебя сегодня? Слушай, Санча, вряд ли это основание для того, чтобы жаловаться Чезаре, и он…

– Не будь дурой, – прошептала она. – Речь идет о тебе. Они должны защитить тебя и твоего сына. – Я замерла, а она снова огляделась, не подслушивает ли нас кто-нибудь. – Лукреция, неужели ты думаешь, что обманула меня? Ты, вероятно, можешь провести весь Рим, но не меня. Я слишком хорошо тебя знаю. Зачем бы тебе еще понадобилось девять месяцев скрываться в монастыре? Но я должна сказать тебе «браво» за тот спектакль, что ты разыграла перед курией. Жаль, конечно. Твоя Пантализея, вероятно, отлично владеет иглой, если ей удавалось так хорошо скрывать твой живот. – Санча помолчала. – Она слишком много знает. Была с тобой в монастыре.

В ушах у меня опять прозвучали слова папочки: «Я знаю, к чему может привести правда». Я бросилась по коридору в сад, но Санча вцепилась в меня и потянула к себе:

– Неужели ты еще не поняла, что за все наши поступки приходится платить? Они планируют заново выдать тебя замуж. Никто не должен знать твою тайну. Никто – ты понимаешь?

– Нет. Она никому не скажет. Она скорее умрет, чем предаст меня.

Ужас объял меня. Я схватила Санчу за руку:

– Мы должны его остановить. Мы не можем ему позволить сделать это!

Она прикусила губу.

– Дело уже сделано. Он твердо решил…

Оттолкнув ее, я приподняла тяжелые юбки и побежала по коридору. Воздух обжигал мои легкие. Наконец я увидела вход в сад, освещенный факелами. Во влажном воздухе висело благоухание жасмина. Стоял такой прекрасный вечер. Ничего плохого не может случиться в такой вечер, думала я как в тумане. Вспоминалось, как я выбежала сюда следом за Чезаре в вечер праздничного пира в честь избрания папочки, как мы танцевали под луной.

Неожиданно вопль сотряс воздух.

Я резко свернула влево, к ивам вокруг полуразрушенной статуи, и увидела какое-то быстрое движение. Каждый камушек на тропе впивался в ноги сквозь тонкие подошвы. Там происходило что-то ужасное, и я побежала быстрее. Мое платье было тяжелым, как камни, и я боялась упасть на полпути.

Появился Чезаре и широким шагом двинулся ко мне. За его спиной выпрямился сидевший на корточках Микелотто. Он держал в руках что-то тонкое, упругое и сверкающее – кусок проволоки.

И вдруг я поняла, что больше не могу ступить ни шагу.

Увидев меня, Чезаре остановился. На его неподвижной фигуре играли отсветы пламени от факелов. Потом он медленно двинулся ко мне. Чем ближе он подходил, тем ярче сверкали гранаты на его цепочке.

Вид у него был точно такой, как и в зале. Я не увидела крови ни на его руках, ни на одежде, хотя для этого здесь было слишком темно. От облегчения у меня подогнулись колени, и я бы свалилась на тропинку, если бы Чезаре не бросился вперед и не обхватил меня за талию.

– Зачем ты здесь? – спросил он, и я ощутила запах его пота, едкий, мускусный. – Тебе тут не место.

Его дублет спереди был разорван, словно кто-то ухватился за него и…

– Нет! – Я оттолкнула Чезаре, уперев ладонь в его грудь. – Я хочу видеть. – Я снова ударила его в грудь, теперь сильнее. – Хочу видеть, что ты сделал.

Но мне не было нужды видеть. Я знала, что появилась слишком поздно. Моей Пантализеи уже нет.

– Это ни к чему, – чуть ли не с сожалением сказал он. – Поверь мне, Лючия.

– Боже мой! – Я зажала рот рукой и попятилась от него, от его красивого лица. – Почему? Почему ты сделал это?

– У меня не было выбора. Если бы не я, отец послал бы кого-нибудь другого. А так они, по крайней мере, не страдали. Когда используешь удавку, все происходит быстро, почти безболезненно.

Как Джема… Он задушил Пантализею так же, как турка. Ужас, обуявший меня, был настолько громаден, настолько невыносим, что я даже не поняла сначала, что он говорит во множественном числе, пока он не сказал:

– Твоя горничная и Перотто знали слишком много.

Я испустила сдавленный вопль и, пошатываясь, пошла назад по тропинке. Он ринулся ко мне, схватил за руку:

– Лукреция, посмотри на меня!

Я медленно подняла глаза. Он оставался моим братом Чезаре, но в этот момент я видела в нем чужака, злобного чужака из кошмара, от которого не убежать.

– Им нужно было закрыть рот. Пусть Рим себе гадает, почему ты так долго оставалась в монастыре, пусть люди не верят, что ты скрылась единственно из-за бесчестья, которым запятнали тебя Джованни и аннулирование брака. Но только она знала наверняка. Она присутствовала при родах. И еще встречалась с Перотто у монастыря, могла сказать ему о ребенке и о том, кто его отец. Ты ведь доверилась ей, правда? Рассказала все.

– Но Перотто – любимый слуга папочки! Он бы никогда…

– Как я сказал, отец не оставил мне выбора, – оборвал меня Чезаре.

– Не оставил выбора? – взвизгнула я. – Ты убил их!

Его передернуло.

– Я сделал это ради тебя. Можешь меня ненавидеть, оскорблять, обвинять, если это облегчит твою совесть, но сделано это было ради тебя. Теперь знают только члены семьи.

– Санча не член семьи. – Слезы текли по моему лицу. – Она знает. Она сказала мне. Она что, тоже должна умереть? Привести ее к тебе, чтобы ты своей удавкой заставил ее молчать?

– Санча – член семьи. Она замужем за Джоффре. И потом, мы же не можем угрожать неаполитанской принцессе. Она спрашивала у папы, почему ты в Сан-Систо; она догадалась, почему ты там, поэтому мы сочли, что лучше сказать ей про ребенка. Иначе она бы все время задавала вопросы и доискивалась до правды. Но это все, что она знает. Она понятия не имеет, кто отец, и мы настоятельно тебе рекомендуем не посвящать ее.

– Настоятельно рекомендуете? – Я отняла свою руку. – Даже если эта принцесса вскоре выйдет за тебя замуж? – На его лице отразилось недоумение, и я рявкнула: – Да, она и об этом мне сказала. Ты собираешься снять с себя обет, принесенный Церкви, и взять ее в жены, потому что тебе нужен новый титул – титул, который теперь принадлежит нашему брату: князь Сквиллаче.

– Лючия, – неуверенно начал он, – ты не должна верить всему, что слышишь…

Грубый смех, замешенный на ярости, сорвался с моих губ.

– Скажи это Риму! Скажи это всем, кто ведет разговоры о том, почему я столько времени провела в монастыре. Развесь на всех пьяццах оповещения: «Горе тому, кто осмелится задавать вопросы. Чезаре Борджиа заткнет рот всем, кто скажет против нас хоть слово».

Мне доставляло злорадное удовольствие видеть, как бледность покрыла лицо Чезаре. Я шагнула прочь от него, он снова протянул было ко мне руку, но я сказала:

– Не прикасайся ко мне! Я больше никогда не хочу тебя видеть. Ты не должен был это делать. Я тебя никогда не прощу!

Я повернулась и пошла назад во дворец, ничего не видя и не слыша вокруг. Словно в тумане, я миновала курьеров, спешащих из зала, прошла по Ватикану на залитую светом факелов пьяццу, пересекла ее на пути к моему палаццо и поднялась по лестнице в покои.

Там ждали мои дамы.

– Пантализея еще не вернулась, – встревоженно сказала Никола. – Она ушла несколько часов назад, чтобы встретиться с Перотто, но так и не появилась.

Не сказав ни слова, я прошла в спальню и закрыла дверь. И, только оставшись одна, я дала волю горю. Я засовывала костяшки пальцев в рот и кусала их изо всех сил, разрывая кожу, пока на языке не начинал ощущаться вкус крови.

Я закрыла лицо руками и рыдала, пока не выплакала все слезы.

Глава 28

Шли дни. Я не выходила из палаццо, где Никола и Мурилла суетились вокруг меня, пытались соблазнить фруктами, кусочками окорока и manchego[74] из Кастилии. Мне ничто не лезло в горло. Я похудела, стала вялой. Мое возвращение к прежней жизни обернулось иллюзией, жестокой шуткой судьбы. Я тосковала по мирной упорядоченной жизни в Сан-Систо, где я знала, что меня ждет, а Пантализея всегда была рядом. Если бы я могла, то вернулась бы в монастырь, отказалась от всех мирских радостей и заперлась там. Но мой сын находился во власти моей матери, и мир за дверями палаццо не хотел оставить меня в покое.

Не прошло и недели, как Санча пришла порадовать меня новостью: папа отлучил брата Савонаролу во Флоренции, приказал его арестовать и сжечь на костре. Я молча сидела в кресле, а она, отправив дам проветривать мои платья и чистить драгоценности, принялась рассказывать подробности о жуткой смерти брата Савонаролы: как его разрывали на части на дыбе, заставляя отречься от ереси, а потом подвесили над костром и зажарили живьем. Я ждала: вот сейчас услышу, как топнет негодующе Пантализея, возмущенно фыркнет, пробормочет вполголоса что-нибудь о легкомысленной принцессе, у которой много времени и никаких манер.

Но тело Пантализеи выловили из Тибра, связанное и в мешке. Несколько дней спустя у набережной всплыло тело Перотто. Я заплатила за погребение: Перотто похоронили в обычной могиле, а Пантализею в местной церкви. Так папочка возместил ее семье утрату.

Никола и Мурилла были безутешны. Санча выдумала объяснение: якобы моя служанка и ее любовник отправились в город, где были ограблены и убиты. Объяснение было шито белыми нитками: Пантализея никогда не отваживалась выходить в город с наступлением темноты, да и Перотто, верный слуга моего отца, никогда бы не допустил этого. Тем не менее мои дамы приняли такую версию. Столько людей погибало от рук головорезов и мошенников. Разве не так же погиб и мой брат Хуан? Если насильственная смерть могла настичь сына его святейшества, то почему не слуг?

Наконец я поддалась на уговоры Санчи.

– Давай, – настаивала она. – Ты должна одеться и выйти из дому. Хочешь, я провожу тебя к Ваноцце? Тебе это пойдет на пользу.

Я поняла, что, погрузившись в скорбь и ужас последних дней, перестала тосковать по своему ребенку. Где-то в глубине души я винила и его: ведь избавься я от плода своевременно, как предлагала Пантализея, ее жизнь была бы спасена. Но это чувство испугало меня саму, и я прислушалась к предложению Санчи. Закутавшись в плащ, я направилась с ней в дом моей матери, где увидела сына: он играл, лежа на одеяле в зарешеченном дворе.

Он был прекрасен, сучил пухлыми ножками. Ему понравилась шнуровка на моем рукаве: он тянул и тянул, пока не выдернул шнурок и не попытался засунуть его в рот. И тут вскипела моя печаль: я вспомнила, как любила его Пантализея, и чуть не заплакала, склонившись над ним.

– Чтобы никаких слез перед маленьким Хуаном! – Укор Ваноццы обрушился на меня, как удар кулака. – Он почувствует твое настроение.

Я повернулась к ней:

– Его зовут Родриго!

Она пожала плечами:

– Я изменила его имя при крещении. Хуан, или Джованни по-итальянски, – вот его нынешнее официальное имя. Твой отец объявил, что это его ребенок, он бы никогда не стал называть бастарда своим именем, так что это было необходимо… Так же, как и неприятность со слугами. Уверяю тебя, никому это не доставило удовольствия, но иногда мы должны делать то, что противно нашей природе, чтобы защитить тех, кого любим. – Она смотрела на меня, потерявшую дар речи от ужаса. – Теперь дело сделано, и мы не должны больше о нем вспоминать.

Не дожидаясь моего ответа, она занялась своими делами. Я осталась нянчить сына, который вскоре заснул на моих руках.

Тогда Ваноцца вернулась и забрала его у меня.

На обратном пути Санча была непривычно подавленной. Когда я пожелала ей спокойной ночи, она тихо сказала:

– Я никогда не имела намерений обманывать тебя. Я слышала, как Чезаре разговаривал с этим своим слугой с рыбьими глазами – Микелотто. Я пыталась его разубедить, но он сказал, чтобы я не совалась в дела, которые меня не касаются. Приказал мне отвлекать тебя в зале, а он с Микелотто отправился их искать. Предполагалось, что ты ничего не узнаешь. Они должны были просто исчезнуть, а потом их тела нашли бы и посчитали бы их жертвами неизвестного убийцы.

– Но я все узнала, – сердито напустилась на нее я. – Если бы ты соблаговолила сказать мне, когда еще было время, то я, возможно, сумела бы это предотвратить. Но ты предпочла промолчать, и теперь они мертвы.

Она посмотрела на меня взглядом, полным отчаяния. Мне захотелось утешить ее, ибо теперь я поняла: что бы мы ни делали, мы не в силах были ничего изменить. Разве что выкрали бы Пантализею и Перотто из Рима, но и тогда мой отец нашел бы способ разделаться с ними. Но я не сказала ей этого. Она предала меня, как папочка и Чезаре, а потому в свое палаццо я отправилась в одиночестве.

* * *

Несколько недель спустя, когда я вышагивала по cortile в беспокойстве от собственного отказа возвращаться в Ватикан, появился Чезаре.

Я не слышала его приближения. Только что я была одна, пинала упавшие с фруктовых деревьев бутоны, потом повернулась и увидела его: он стоял под колоннадой, похожий на тень между пилястрами. Несмотря ни на что, его вид тронул меня, хотя я и напустила на себя безразличие, когда он сказал:

– Говорят, ты не желаешь видеть отца. Он просил тебе передать, что с таким же успехом ты могла остаться в монастыре – ты ведь все равно живешь тут взаперти, будто монахиня.

– Его это удивляет? Не должно бы после того, что он приказал тебе сделать.

– Лючия… – произнес он, и я замерла. – Лючия… – повторил Чезаре, а потом метнулся ко мне и упал на колени. – Прости меня! Я тебя умоляю! Я сделаю все, что ты скажешь, только не отказывай мне в своей любви! Я этого не вынесу!

Я старалась противиться его мольбам, его магнетической близости. В ту страшную ночь я дала себе клятву, что никогда в жизни не прощу его. Он убил Перотто и Пантализею, как зверей на охоте, сделал это в самом саду Ватикана. Его подручный запихнул их тела в мешки и сбросил в Тибр. Этот ужас я не могла примирить с образом моего брата, которого любила, которого обожала больше, чем отца. Он превратился в другого человека, которого я не знала и не хотела знать. И все же вот он стоит передо мной на коленях со склоненной головой. Мне хотелось погладить его медные кудри, сказать, что он, как никто другой, знает: что бы он ни сделал, я никогда не смогу отказать ему в любви.

– Ты не должен был это делать, – наконец прошептала я.

Он поднял глаза:

– Знаю… – За его словами наступило неловкое молчание, потом он сказал: – Если бы я мог это изменить, то изменил бы. Должен был убедить отца найти другой способ. Но он не хотел ничего слушать…

Чезаре говорил так, будто речь шла о сломанной игрушке, а не о двух погубленных им жизнях. Я заставила себя отпрянуть от него. Он встал, отряхнул колени. На мгновение я снова увидела перед собой мальчика, каким он был в детстве: умного и втайне неуверенного в себе, всегда стремящегося быть полезным отцу, заслужить одобрение, которое тот расточал Хуану. Папа отдавал ему приказы, и Чезаре подчинялся. Весь мой гнев и исступление на самом деле нужно было адресовать отцу: тот ведь тоже знал, что должно произойти тем вечером и как это на мне скажется.

– Зачем ты пришел? Вряд ли только для того, чтобы просить у меня прощения или выговаривать мне за то, что я не появляюсь в Ватикане. Вероятно, отцу нужно что-то от меня. Что?

Он вздохнул:

– Ты знаешь, что на твою руку претендует множество людей? – Он помолчал. Я тоже молчала, тем самым подтверждая это предположение. – Мы считаем, что один из них неплохо тебе подходит, – добавил он.

– Вот как? – Выразительная улыбка искривила мои губы. – А что, если я не хочу снова выходить замуж?

Он нахмурился:

– Ты, конечно, знаешь, что мы должны выполнять наш долг. И теперь в большей степени, чем прежде. Отец, вопреки моему совету, приостановил расследование убийства Хуана. Я ему говорил, что мы должны найти преступников, чтобы всякие досужие домыслы не ухудшили нашу репутацию, но он теперь отвечает, что это слишком мучительно и все равно Хуана не вернуть. Враги радуются нашей потере и ищут в ней выгоды для себя. Романья в первую очередь стала рассадником интриг, поддерживаемых Миланом. Мы не можем допустить, чтобы враги видели нашу слабость.

– Да. – Я отвернулась. – Вижу только одно: ничто не изменилось. Не хочу в этом участвовать.

Я услышала, как он приблизился и дотронулся до моего плеча. Я закрыла глаза, словно от боли.

– Вот почему мы выбрали именно этого претендента. Думаю, он сделает тебя счастливой. – Его рука задрожала. – Я хочу, чтобы ты была счастлива, Лючия. Ты должна верить в это, даже если не веришь ни во что другое.

И вдруг на поверхность вынырнуло глубоко зарытое воспоминание. Его руки на моем теле там, на Вилла-Империале, сила его желания, такая требовательная, как и запретный жар моей крови…

– Кто это? – услышала я собственный голос. – Кого вы с отцом выбрали для меня?

Он помолчал, потом сказал:

– Альфонсо Арагонского.

Я не могла пошевелиться – повернулась и замерла, в недоумении глядя на него.

– Я слышал, он тебе нравится, – продолжил Чезаре. – Санча сказала мне, что, когда он приехал сюда, сопровождая ее, вы приглянулись друг другу. И он подходит тебе по возрасту. А король Федерико согласился сделать его герцогом Бишелье, так что этот союз тебя не принизит. – Я никак не отреагировала, и Чезаре умолк, а потом нахмурился. – Это тебя устроит? Отец говорит, на этот раз тебя не следует принуждать.

Я не знала, что ответить. Не могла разобраться в своих чувствах. Я так давно не вспоминала Альфонсо, что он стал для меня почти незнакомым. Принадлежностью прошлого, кратких безмятежных мгновений, пока я еще не понимала, что значит быть Борджиа. С болью в сердце вспомнила я свою радость при мысли о том, что встретила человека, кроме отца и брата, которого могла бы полюбить. Вспомнила его письмо ко мне, на которое так и не ответила. Выйти замуж за него сейчас, после всего… это казалось невероятным, невозможным. Чем я заслужила такой дар судьбы?

– А что об этом думает Альфонсо? – выдавила я. – Или его никто не удосужился спросить?

Чезаре снял руку с моего плеча:

– Когда об этом зашла речь во время моего визита к Федерико, такая перспектива, кажется, весьма его воодушевила.

– Ты разговаривал об этом с ним в Неаполе? – возмутилась я. – Когда я была в Сан-Систо и ждала ребенка? Но ведь мой брак с Джованни еще не был аннулирован.

– И что? – Он недоуменно посмотрел на меня. – Отец попросил меня прозондировать почву. Я тебе говорил, что мы знаем, как привлечь Неаполь на нашу сторону. Но я ничего не обещал, если тебя это беспокоит.

– Понимаю. И раз уж Санча – твоя невеста, что еще сильнее привяжет к нам Неаполь, не сыграть ли нам двойную свадьбу, брат?

Он издал иронический смешок. Но, поняв, что я говорю серьезно, ответил:

– Я, может, и поездил на кобыле, но брать ее в свою конюшню не собираюсь. Санча – жена Джоффре. Его женой она и останется.

Что-то в таком роде я и подозревала, однако его безразличие поразило меня.

– Она знает? Ведь она считает, что ты ее любишь. Говорила, что ты обещал ради женитьбы на ней горы свернуть.

– Правда? Она меня неправильно поняла. Любовь не может служить моим целям, а вот король Федерико – может. Если отдаст мне свою законнорожденную дочь, принцессу Карлотту. Она сейчас находится при дворе королевской вдовы Анны Бретонской.

– Той самой вдовы, на которой хочет жениться король Людовик, – вспомнила я рассказ Санчи. – Только Людовику сначала нужно аннулировать прежний брак. А это может сделать только папочка.

– Вижу, ты еще не совсем забыла искусство политики.

– Я дочь своего отца, – холодно заметила я, думая о Санче и о том, как она ошиблась. – Такие вещи не забываются.

Она не из тех, кто легко прощает обман. Хотя Чезаре, может, и все равно, но он заработает себе врага в ее лице.

– Отец и в самом деле сказал, что не будет меня принуждать?

– Да. Он говорит, что история со Сфорца послужила ему уроком. Мы оба хотим, чтобы ты была счастлива, Лючия.

Он пытался меня ублажить, но я пропустила его слова мимо ушей. Я еще не была готова вернуться в страну доверия, где у меня был защитник и наперсник – мой отважный брат, не способный ни на что дурное.

– Тогда передай отцу, что я буду молиться об этом, – с невольным сарказмом ответила я.

– Молиться? – Он вскинул брови.

– Да. – Я ответила на его взгляд. – Ты забыл, как это делается? А не следовало бы. Тебе есть что замаливать.

Не сказав больше ни слова, я развернулась и ушла.

* * *

Альфонсо приехал в середине июля, когда ponentino[75] слегка разогнал невыносимую летнюю жару. На сей раз обошлись без фанфар, без экстравагантного эскорта или труб, и он не брал в долг роскошных нарядов, чтобы прогарцевать перед моим балконом. Мой жених незаметно проскользнул в город с незначительной свитой. Чезаре и Джоффре встретили Альфонсо у ворот и проводили в Ватикан, на аудиенцию к папе.

Может быть, дело было в обстановке, в окнах, перекрытых изящными решетками, которые придавали шафранный оттенок свету, проникавшему сквозь ячейки. А может, я слишком остро ощущала несоответствие своего одеяния истинному положению дел: на мне было черное бархатное платье с драгоценными камнями на корсаже, пояс, отделанный жемчугом – символом невинности. Я убрала волосы под чепец с золотым кружевом и отвергла предложение Санчи подрумянить лицо.

– У тебя лицо серое, как у больной, после стольких недель взаперти! – воскликнула она.

Но я не хотела давать Альфонсо повод заподозрить меня в легкомыслии. Однако было ясно: сколько бы усилий я ни прикладывала, слухи о моем неудавшемся браке и долгом монастырском сидении дошли до него даже в Неаполе.

Но какова бы ни была причина – едва он вошел, широкоплечий, в сером дублете, с капельками пота на лбу, казавшийся выше благодаря уверенности в себе, – с того мгновения я видела и чувствовала только его одного.

Я не хотела ничего иного – только принадлежать ему.

Он опустился на колено и поцеловал туфлю папочки. Казалось, он ничуть не изменился за два года нашей разлуки. Он повернулся поздороваться с кардиналами, Санча толкнула меня локтем, и я подумала: а с чего ему было меняться? Он тогда вернулся домой и сражался за Неаполь. Он не пережил крушения брака, насилия, вынужденного бегства и рождения ребенка, которого никогда не сможет назвать своим…

Потом он оказался передо мной. Мне в голову ударил его аромат: бархат и соль, запах лошадиного пота, впитавшийся в одежду. Его глаза оказались темнее, чем мне помнилось, но по-прежнему приковывали мой взгляд. Он поклонился, а Санча пожурила меня:

– Руку. Ты должна подать ему руку.

Я быстро протянула пальцы без колец. Его мягкие губы чуть коснулись моей кожи; я ощутила легчайшее веяние тепла, потом его глаза снова встретились с моими.

– Моя госпожа Лукреция!

– Мой господин Альфонсо!

Сердце мое колотилось с такой силой, что я боялась, как бы он не услышал. Казалось, все в этом зале слышат, как велико мое желание.

– Ну? – проворчал папочка, и только тогда я поняла, что мы с Альфонсо держимся за руки и смотрим друг на друга.

– Кажется, они довольны, ваше святейшество, – растягивая слова, проговорил Чезаре.

– Отлично! – Папочка засиял. – Тогда перейдем к церемонии и трапезе. Не вижу оснований откладывать то, что предопределено Господом.

Вокруг нас возникло движение: кардиналы и прочие поспешили к двойным дверям, чтобы занять места в часовне. Мои пальцы словно таяли в руке Альфонсо. Я делала над собой усилие, чтобы не вцепиться в его руку, как ребенок, который много лет блуждал в густой чаще, но наконец нашелся.

Он мог стать моим спасителем. И хотя папочка оказал Альфонсо милость, предложив меня в жены, в нем текла королевская кровь и за ним стояла мощь Неаполя. Он не походил на Джованни, который лишь подбирал крошки со стола своей родни. Семья уважала и ценила Альфонсо. Он может сделать меня счастливой, думала я, глядя в его глаза и видя в них собственное отражение. Но одна только перспектива счастья ужасала меня. Пусть он и принц со всеми привилегиями, но сможет ли это защитить его от аппетитов и капризов моей семьи? Или он, как до него Джованни, окажется в ловушке и будет вынужден делать выбор: то ли ему удовлетворять наши требования, то ли противиться им.

Я заставила себя прогнать все мысли о первом муже: а вдруг Альфонсо почувствует их, проникнет в мое бурное прошлое, которое словно темная тень витало надо мной? Он не знал – и никогда не должен был узнать, – что мне пришлось пережить на пути к этому моменту, но он, вероятно, догадывался. Он крепче сжал мою руку, и, хотя он не сказал ни слова, я чувствовала силу его пожатия, безмолвную поддержку, исходившую от него.

Он пытался мне сказать, что теперь я не одна.

Но могла ли я сделать то же самое? Могла ли я, со своей стороны, обеспечить его безопасность?

Потом я услышала его тихий, но сильный голос:

– Вы уверены, моя госпожа?

Он предлагал мне выбор. Если я скажу ему «нет», он уедет. Никакие речи папочки не остановят его. Он готов был заключить этот брак, только если я – именно я сама – желаю этого. Речь не шла о семейных союзах или политической целесообразности. Речь шла о нас – о нем и обо мне. И я испытала облегчение, потому что знала: он никогда не позволит завлечь себя во что-то, к чему не вполне готов.

– Если уверены вы, – прошептала я.

Он улыбнулся:

– Я был уверен с самого первого мгновения, как увидел вас.

Церемония вышла простой. Под взглядом меланхолических Боттичеллиевых ангелов со стен испанский капитан папской гвардии Хуан Сервиллон держал над нашими головами символический меч, а мы повторяли обет, связывающий нас узами брака.

Мы прослушали мессу, а потом все устремились в зал на свадебную трапезу. И все это время я чувствовала себя как во сне, который вот-вот закончится. Я поглядывала на профиль Альфонсо, на его сильный, чуть кривоватый нос, словно высеченный из камня подбородок, рыжеватые волосы, ниспадающие на плечи, которые распирали дублет. Потом я вспомнила, как думала, что обнаженным он будет выглядеть лучше, и вдруг поняла, что вскоре у меня будет возможность убедиться в этом. Мои щеки вспыхнули, и, вероятно, я непроизвольно сжала его руку: он повернул ко мне голову и подмигнул.

Мы переместились в заполненный зал, где на козлах стояли покрытые скатертями столы, украшенные, словно рогами, венками из подсолнечников. Меня оглушил гул разговоров и стук подошв по полу, и, только поднявшись на возвышение, различила я повышенные голоса, доносящиеся с другого конца зала.

Я посмотрела в ту сторону, и у меня скрутило живот: там Санча у двери спорила с Чезаре.

– Хватит! – прорычал мой брат так громко, что услышали и мы. – Я не допущу скандала на свадьбе моей сестры.

– А как насчет нас? – возразила Санча. Рядом с ней сжался от страха Джоффре. – Ты мне обещал. Ты сказал, что мы…

Чезаре схватил ее запястье:

– Я сказал – хватит!

Теперь уже все замолчали и смотрели на них.

– Сейчас не время и не место. Мы обсудим это позднее.

Альфонсо рядом со мной напрягся. Санча задрала подбородок и добавила еще громче:

– Я так не думаю. Едва ли нам еще придется разговаривать.

Она направилась к своему столу, за ней поспешили ее дамы. Джоффре бросил горестный взгляд на Чезаре и побрел за женой.

С отвращением на лице Чезаре вернулся на свое место на возвышении рядом с отцом.

– Что там произошло? – спросил Альфонсо.

Я настороженно посмотрела на него. Неужели он и в самом деле ничего не знает о том, как Санча и Чезаре шалили при его дворе?

Он улыбнулся:

– Что бы это ни было, виновата, без сомнений, Санча. Боюсь, моя сестра всегда отличалась сложным характером. Наверное, спровоцировала моего господина Чезаре сверх всякой меры, что она способна сделать с любым мужчиной, если он не святой и не ее брат.

– Язык у нее, может, и острый, – неожиданно для себя возразила я, – но в данном случае она не виновата.

Я проверяла его готовность признать, что он знает запутанную историю отношений Чезаре и Санчи.

– Может быть, – только произнес он и подал знак слуге налить вина. – Но какова бы ни была причина, наш дед слишком избаловал ее. Он нередко говорил, что ей на самом деле нужна хорошая порка, чтобы она знала свое место, но я не помню, чтобы он хоть раз ее выпорол.

– Ни одну женщину, каким бы острым ни был у нее язык, нельзя пороть, – возразила я, но когда потянулась за кубком, рука у меня дрожала, потому что меня ослепило видение: Джованни прижимает нож к моему горлу, заталкивая меня в кровать.

Потом я почувствовала, как Альфонсо под столом прикоснулся к моей ноге.

– Простите меня, – пробормотал он. – Я только хотел сказать, что Санча любого может вывести из себя.

– Она ваша сестра, мой господин. Как бы она себя ни вела, вы обязаны ее уважать.

– Да. – Он торжественно кивнул. – И я ее уважаю. Мое замечание было неуместно. – Он чуть улыбнулся, и бронзовые морщинки у его глаз стали еще заметнее. – Господь помоги тому, кто осмелится поднять руку на мою сестру.

Я неловко рассмеялась:

– Вот почему я ею восхищаюсь.

Подавали жареное мясо, птицу в соусе и громадные блюда с засахаренными фруктами. Ненавязчиво играла музыка. Однако более половины этих сказочных кулинарных творений, шествующих мимо нас, были так насыщены золотом, что мне пришлось остановить Альфонсо, когда он хотел подозвать слугу с подносом.

– Почему? – Он наморщил лоб.

– Эти краски ядовиты. Эти блюда – только для красоты. Как-то один гость на свадьбе у Орсини съел все, что ему подали, и умер. Его слуги тоже чуть не перебили друг друга в драке над его телом, наполненным драгоценными металлами. – (Альфонсо нахмурился еще сильнее.) – У вас в Неаполе разве не подают разукрашенные блюда?

Он отрицательно покачал головой, словно в недоумении, но потом вдруг разразился смехом – таким громким и несдержанным, что напомнил мне Санчу.

– Что вас так развеселило?

– Разукрашенные блюда, которые к тому же ядовиты! Как остроумно!

– Вы находите это остроумным? – настороженно спросила я.

Он наклонился ко мне:

– Вы наверняка слышали разговоры о том, что Борджиа приглашают на обед врагов и тайком подсыпают им в тарелки яд. Теперь мы можем опровергнуть слухи. На самом деле яд на виду.

Я в ужасе посмотрела на него.

Его веселое выражение исчезло.

– Это была всего лишь шутка, – поспешно сказал он. – Я никогда не верил…

– Надеюсь. – Я прижалась к спинке стула.

Мое неудовольствие настолько бросалось в глаза, что боковым зрением я увидела, как папочка нахмурился на своем возвышении.

– Я никогда не обращаю внимания на слухи, мой господин, – холодно добавила я. – И не допущу клеветы в адрес моей семьи.

А сама подумала: иной раз моя семья заслуживает того, что о ней говорят.

Он отхлебнул вина:

– Да, с моей стороны это было совершенно бессердечно. Может показаться, что я хочу испортить день нашей свадьбы.

Чувствуя его неловкость, я оттаяла. От Санчи я знала, что неаполитанцы более беззаботны, меньше блюдут условности, принятые в Риме. Альфонсо пытался придумать такую тему для разговора, какая никого не заденет. Мне стало ясно: пусть он и воспитывался при дворе, где тоже любили строить козни, и, безусловно, понимал, на что способны другие, его это не испортило.

Как это ни невероятно, но мой муж говорил именно то, что думал.

Когда-то давно мы с ним провели часок в библиотеке, но разве этого достаточно, чтобы строить общее будущее? Как и в случае с моим первым браком, я совсем не знала своего супруга.

Я пыталась скрыть тревогу. К моему облегчению, музыка заиграла громче: задребезжали трубы, появились танцоры в белом, в великолепных головных уборах, с масками мифических животных. Танцоры подпрыгивали в сальтарелло, любимом танце при испанских дворах, но я сразу же узнала среди них Чезаре.

Атласные, цвета слоновой кости рейтузы обтягивали его бедра и тонкую талию, а свободная рубаха была распахнута на груди. Он выделывал ногами разные пируэты. На нем была маска единорога; рог торчал изо лба, глаза сверкали в прорезях, украшенных по краям бриллиантами. В паре с ним танцевала изображающая грифона рыжеволосая женщина в усыпанном драгоценными камнями домино; серебристый корсаж с низким вырезом позволял любоваться ложбинкой между ее грудями. В вихре юбок она крутилась вокруг Чезаре; он обхватил ее за талию и, выходя за рамки приличий, поцеловал в шею. И все это время глядел прямо на меня.

Я замерла. Танец продолжался, и я наконец осмелилась взглянуть на Альфонсо. Откинувшись на спинку, он снисходительно улыбался и постукивал по кубку в такт мелодии. Если мой муж и заметил наглую выходку Чезаре, то никак этого не показал. Потом, оглядывая зал, где большинство гостей сидели развалясь после сытного застолья и обильных возлияний, я увидела Санчу и Джоффре за столом рядом с возвышением папочки.

Она была в бешенстве. Отшвырнув в сторону салфетку, она встала. Джоффре смущенно покосился на отца, явно не понимая, последовать ли ему примеру жены. Папочка с возвышения махнул рукой, приказывая моему младшему брату оставаться на месте, после чего демонстративно отвернулся. Санча решительно оправила на себе платье и в сопровождении своих дам устремилась прочь.

– Она не любит, когда из нее делают дурочку, – сказал Альфонсо, и я снова перевела на него взгляд. – Хуже ее характера есть только одна вещь – ее гордыня. – Он рукою накрыл мою руку, лежащую на колене, и стал перебирать мои пальцы. – Но нам вовсе не обязательно принимать близко к сердцу ее разочарования, верно?

Произнеся эти слова, он дал понять, что прекрасно осведомлен о размолвке между Санчей и Чезаре. И еще он имел в виду, что, в отличие от них, у него и у меня нет никакой нужды проявлять строптивость.

– Ваш отец поставил условие: мы должны год провести в Риме, – продолжил он. – Я, естественно, согласился, но, когда год закончится, мы уедем в Неаполь и заживем своим домом. – Он помолчал, поднял другую руку к моей щеке. – То есть если вы не будете возражать.

– Не буду, – сразу же ответила я, хотя опыт жизни в Пезаро давал все основания сказать, что все кони его королевства не смогут утащить меня в Неаполь, который находился еще дальше от Рима.

Но я этого не сделала. В то мгновение, когда он взял мою руку под столом, а другой приподнял мой подбородок, я согласилась бы отправиться с ним в Новый Свет на протекающем галеоне, если бы он попросил.

– Пожалуй, пора нам удалиться, – заметил он.

Я кивнула, он помог мне встать, и тут же какофония разговоров, звона кубков и движения танцоров прекратилась, словно пантомима замерла в самый разгар действа.

Я кинула взгляд на Чезаре. Из-под его маски капал пот, кудри прилипли к черепу. Я чувствовала на себе его взгляд, пока мы шли к папочке, чтобы выразить ему почтение. Папочка отпустил нас с блаженной улыбкой и дал знак стражникам проводить нас в мое палаццо.

– С нами больше никто не идет? – спросила я Альфонсо, когда мы двинулись к двери.

– Его святейшество поставил свои условия. То же самое сделал и я. Никаких публичных постельных сцен, никаких подтверждений. Эта ночь, жена моя, будет принадлежать только нам двоим.

Никто не позаботился приготовить нам брачную спальню, только Никола и Мурилла, дай им Бог здоровья, зажгли в моих комнатах ароматические свечи. Сами они встретили нас у двери снаружи и поклонились, едва скрывая усмешки. Я укоризненно посмотрела на них. Глаза Николы светились озорством, а Мурилла выпячивала маленькую грудь, подражая Альфонсо, и поднимала брови в дерзком одобрении.

Дверь закрылась. Альфонсо встал у меня за спиной, я почувствовала его плоский и жесткий живот.

– Наконец-то, – выдохнул он.

Его губы прикоснулись к моей шее, пальцы разворошили волосы, принялись развязывать ленты, снимать сеточку, отшвырнули ее в сторону, как ненужную мишуру. Я стояла не двигаясь и гнала навязчивые образы, но перед моим мысленным взором снова встал тот вечер, когда Хуан совершил надо мной насилие. Тогда впервые ко мне вот так прикоснулся мужчина, и мной овладел такой ужас, что я едва могла дышать.

Альфонсо помедлил и чуть отступил. Я пришла в отчаяние. Я страшилась его прикосновений, но теперь, не чувствуя их, еще больше страшилась их потерять.

– Я не хочу навязываться, если мои ласки вам неприятны, – сказал он.

Я развернулась с излишней поспешностью.

– Вы… Ваши ласки мне очень приятны, – сказала я, но, вероятно, дурные предчувствия отразились на моем лице.

– Правда? Если бы я позволил себе высказать предположение, то сказал бы, что вас охватил ужас.

– Ничего подобного. – Я пыталась говорить уверенно. – Если вы забыли, то я уже была замужем, мой господин. И я хорошо знаю, что от меня требуется.

Он вздохнул:

– И я хорошо знаю, что вы не та, за кого вас выдают.

У меня перехватило горло.

– Я вам уже говорила: я не обращаю внимания на слухи. А потому не знаю, кто и что говорит обо мне, – ответила я, хотя и знала.

Девять месяцев я провела вдали от толпы и злобных сплетен, но все же догадывалась, что обо мне болтают. Дескать, дочку Борджиа бросил муж, поскольку ее домогается собственный отец, из-за чего мужа и вынудили признать себя импотентом. В конечном счете позор Джованни не мог сравниться с моим, потому что он снова женился и смог доказать свои способности с новой женой, тогда как я… я должна до конца дней нести груз его клеветы.

– Не знаете? – Альфонсо на миг опустил взгляд. Когда он поднял глаза, на лице его было мрачное выражение. – А стоило бы. Каждый, а в особенности люди нашего положения, должен знать, что о нем говорят.

Атмосфера в комнате изменилась. Я скрестила руки на груди, прогоняя неожиданный холодок.

– Я… я не хочу знать. Какую пользу может мне принести такое знание?

Я услышала интонации папочки в собственном голосе, вспомнила его предостережение насчет злобных слухов, распространяемых о нас, и теперь боялась продолжения разговора. Мне была невыносима мысль о возможных слухах обо мне в Неаполе, о циничных спекуляциях, непотребных намеках, в которых может содержаться зерно правды.

Он шагнул ко мне:

– Я знаю, в первый раз вас выдали замуж не по вашему выбору. И не могу себе представить, чтобы вы были счастливы в браке. Мне известны подробности, но я клянусь вам своей жизнью, что никогда не причиню вам боли, никогда не буду вас ни к чему принуждать. Если вы предпочитаете провести эту ночь в одиночестве, я уйду без всяких претензий. Я буду ждать сколь угодно долго, пока вы не будете готовы.

Благодарность заглушила мои страхи. Он не просил правды, хотя, вероятно, и подозревал, что я не девственница, как заявлял мой отец, что на самом деле мы лгали не только относительно моей невинности. Он просто ждал ответа, надеясь, но не настаивая. Я вспомнила, как импульсивно поцеловала его в библиотеке, и, думая о том, как это будет чудесно – любить свободно, а не по принуждению, неожиданно для себя сказала:

– Я всегда была готова для вас.

Больше мы не говорили. Минувшая боль растворилась в ощущениях, в медленно нарастающем восторге, от которого я чуть не лишалась чувств, когда он снимал с меня одежды. Наконец я предстала перед ним обнаженная, с распущенными волосами, ниспадавшими до пояса. Он посмотрел на меня с тем же изумлением, какое я видела в его глазах в библиотеке. Я заставляла себя стоять неподвижно, словно позируя ему, не поднимала рук, чтобы закрыть соски, которые налились под его взглядом и от касания воздуха к моей коже, не прятала за ладонями золотой треугольник на лобке, которого по-настоящему не видел еще ни один мужчина.

– Боже мой, как же ты красива! – хрипло сказал он. – Как на той картине Боттичелли – на той, где Венера в раковине, вся белая, розовая и золотая, словно сейчас родилась из пены.

Во рту у меня пересохло, щеки горели. Он опустился передо мной на колени, обхватил ладонями мои ягодицы, придвинул меня к себе. Когда я почувствовала его язык, быстрый как молния, стон сорвался с моих губ.

Я закинула назад голову. Колени у меня начали подгибаться. Мои пальцы погрузились в его волосы, а он уходил все глубже и глубже, и я слышала одновременно и свое затрудненное дыхание, и крик наслаждения, рождавшийся внутри меня. Он уложил меня на ковер, я чувствовала его пальцы повсюду, его одежда словно растворилась сама по себе. Он приподнялся надо мной, и я увидела грудь Геракла, так непохожую на то, что я видела у братьев, – широкую, мускулистую, в пушке каштановых волос, на ощупь напоминающих грубоватый шелк. Его руки, словно высеченные из гранита, уперлись в ковер по обе стороны от меня; он казался огромным. Я чувствовала его напряженный, пульсирующий член на моих бедрах. Глядя ему в глаза, я протянула руку и ухватила его плоть, ощутила ее биение в своей руке.

– Я не могу больше… ждать, – простонал он.

И тогда я подняла бедра навстречу ему, приглашая его внутрь.

И когда он вошел, когда наши губы сомкнулись, наше дыхание слилось, я поняла, что на самом деле я все еще девственница… во всех отношениях, кроме одного.

Глава 29

Следующие недели были заполнены блаженством.

Он научил меня всему, что знал, а я горела желанием показать ему, какая я хорошая ученица. Вероятно, я зарекомендовала себя способной, судя по его стонам и буйному извержению семени. Его вкус соответствовал его запаху, это был вкус морской пены, а, как он сказал мне, мой вкус напоминал вкус анисового семени. Даже после того, как мы принимали ванну и выходили поесть (во время трапезы мои дамы продолжали хихикать, поскольку явно развлекались, подглядывая в замочную скважину за нашими упражнениями), он утверждал, что все еще чувствует на себе мой запах, словно несмываемые духи.

То лето 1498 года было самым счастливым в моей жизни. Мой муж не только научил меня искусству страсти и откровенности между мужчиной и его женой. Его любовь к природе и книгам, его страсть к предвечерним прогулкам по саду после дня, проведенного за раскопками в библиотеке или на верховой прогулке по сосновым лесам на холмах вокруг Рима, где он любил выпускать сокола или охотиться, привели меня к мысли, что до этого времени я не любила или любила не по-настоящему, не так, как те, кто чувствует искреннюю заботу о себе. Я думала, что заботы семьи мне достаточно, думала, что наша близость нерушима. Альфонсо развеял это мое убеждение. Он разбирал его чешуйку за чешуйкой, словно хрупкий панцирь, обнажая под ним мягкий шелк, который в моем сознании сливался с его образом. Когда мы лежали, пресытившись, на мятых простынях, я видела, что в его глазах предстаю божеством. Мне хотелось разрыдаться от радости и облегчения, что я наконец нашла человека, созданного для меня, спутника, о котором тосковало, само не зная об этом, мое сердце.

– Я твоя, – прошептала я, лежа в его объятиях, опустив голову на его плечо. – Твоя навсегда, пока смерть не разлучит нас.

Он всегда засыпал быстро, как беззаботное дитя.

– Не говори в постели о смерти, – пробормотал он, еще крепче обнимая меня. – Я неаполитанец, у нас это считается плохой приметой.

Я улыбнулась. Отъезда в Неаполь я ждала с нетерпением. Мне хотелось убраться из Рима, от прошлого, начать новую жизнь. И, только засыпая под его тихое похрапывание, покачиваясь на отливе бурной страсти, я вспоминала о своем сыне. Что он сейчас делает: спит ли в своей люльке, прижав кулачки к лицу, тепло ли ему, любят ли его в доме моей матери? Я казалась себе преступницей оттого, что могла быть счастливой вдали от него, думать об отъезде в Неаполь, тогда как он останется здесь. На меня надвигался страх, будто неотвязный призрак. Я не могла скрывать эту тайну вечно. Мне придется признаться. Я должна буду сказать Альфонсо, что я не только его жена, но и мать, которая отчаянно тоскует по ребенку.

Да, я должна буду сказать ему. Но не сейчас.

* * *

В августе папочка вновь созвал кардиналов в Рим после летних каникул. Перед их недовольными лицами предстал Чезаре: во всеоружии папского одобрения он ждал освобождения от обета. Он символически снял с себя кардинальскую шапочку и склонил голову с тонзурой, прося снова сделать его светским человеком, позволить снова вести плотскую жизнь, включая и брак, если таково будет его желание.

– Испанский посол, естественно, должен был поднять шум, – рассказывал он, когда мы обедали в саду моего палаццо.

Альфонсо со своим телохранителем Томассо Альбанезе уехал в город, и тут неожиданно заявился Чезаре. Некоторое время мы с ним не разговаривали наедине, и теперь я относилась к нему настороженно. Но он вводил меня в курс последних новостей, будто не замечая моей сдержанности.

– Попенял отцу, что тот позволил мне так легко отказаться от чести, возложенной на меня Христом. – Чезаре закатил глаза. – Однако я думаю, их католические величества озабочены не столько моим недостаточным религиозным рвением, сколько выбором в невесты француженки.

– Так ты собираешься жениться на принцессе Карлотте? – спросила я, откусывая хлеб с копченой говядиной и стараясь оставаться сдержанной и не выказывать интереса к его делам. – И папочка разрешил тебе отправиться во Францию, чтобы заявить ей о твоих симпатиях?

Он кивнул, крутя в руке кубок. Потом откинулся на спинку стула, расслабив свое длинное тело, но я видела следы его непреходящей болезни. У него появилась новая язвочка в уголке рта, на шее и щеках виднелись следы недавно сорванных болячек. В пятнах были и его руки. Мне показалось, что его лихорадка вернулась с обескураживающей новой силой, но, когда я спросила, он преуменьшил опасность, сказав, что приступ был не такой изматывающий, как первый. Он по-прежнему говорил, что это лихорадка, но я видела, что выглядит он плохо, а эти язвочки – следствие недуга более серьезного, чем он думает, даже если приступ не повлиял на его настроение.

– Отец хочет отправить меня как можно скорее. Французы ждут. Король Людовик предложил мне земли и титул герцога Валентинуа, они уже называют меня Иль Валентино. Красиво звучит, правда? – Допив вино, Чезаре тут же потянулся за графином. Это был четвертый кубок за неполные два часа, тогда как раньше он и одного не допивал. – Но сначала нам нужно преодолеть кое-какие трудности. Главным образом убедить кардиналов поставить печати на декрете о расторжении брака Людовика и заставить эту лису Федерико выполнить обещание и поддержать мое сватовство к принцессе Карлотте.

Меня охватило беспокойство.

– Но мне казалось, король Федерико согласился на твой брак с его дочерью?

Чезаре нахмурился:

– Да. Когда я приезжал в Неаполь на его коронацию, он был готов на что угодно. Но теперь пошел на попятную: дескать, пока мы не уладим свои разногласия с Романьей – а мы не имеем таких намерений на ближайшее время, – он не сможет выдать за меня дочь. Эти неаполитанцы – они все одинаковы. Им нельзя верить…

– Неужели? – раздался голос Альфонсо.

Я повернулась и увидела его в галерее, все еще в плаще. Рядом стоял его слуга.

– Мой господин, – взволнованно проговорила я, – мы… мы не ждали вас так скоро.

– Это очевидно. – Альфонсо расстегнул плащ и передал его слуге, жестом отослав последнего прочь. Подтащив стул, он сел и принялся накладывать на свою тарелку оливки, куски сыра, холодную курицу. Ел он прямо руками и явно не страдал отсутствием аппетита. – Вы говорили о моем дядюшке Федерико? – спросил он Чезаре, который смотрел на него с нескрываемой неприязнью. – Может быть, я могу вам посодействовать?

– Сомневаюсь. – Мой брат со стуком поставил кубок на стол.

Альфонсо хмыкнул:

– В чем именно вы сомневаетесь? В моей способности влиять на дядюшку или в моей способности влиять вообще на что-либо?

– И в том и в другом. – Чезаре резко поднялся, испугав меня. Он всегда был вежлив с Альфонсо, и эта перемена напомнила мне о том, как он относился к Джованни Сфорца. – Я считаю, что был введен в заблуждение вашим дядюшкой и, если откровенно, вами тоже. Если бы я в Неаполе знал, что ваша семья станет водить меня за нос, то не горел бы желанием видеть вас в постели моей сестры.

Альфонсо пожал плечами. Я вцепилась в стул, глядя, как он жует.

– Я не вводил вас в заблуждение, когда мы говорили в Неаполе, – наконец сказал он. – Я и в самом деле хотел жениться на Лукреции и верил, что она хочет выйти за меня, что, как выясняется, соответствовало действительности. Что же касается моего дядюшки, то он имеет право решать, кто лучше подходит в мужья его дочери, с чем вы должны согласиться, если хотя бы на миг подумаете о его целях, а не о своей гордыне.

– И что это значит? – напряженно спросил Чезаре.

– Это значит, что она законная принцесса Неаполя, а…

– А я бастард папы римского. – Чезаре выбросил руку вперед и сшиб кубок на плитки. – Я неплохо осведомлен о неаполитанских уловках, синьор. Я достиг зрелости, когда ваш тиран-дедушка Ферранте строил козни и грабежами прокладывал себе путь к могиле. Я знаю, как вы цените свое слово. А если вы забыли, то некоторые могут сказать, что вы такой же бастард, как и я, который понимает, что претензии французов на ту скалу, которую вы называете королевством, могут быть объявлены более вескими, чем претензии вашего семейства, если так решит его святейшество мой отец.

Альфонсо улыбался, но глаза его были серьезны.

– Я никогда не отрицал, что отец зачал меня вне брака, и никогда не заявлял, что имею законные претензии на трон. – Он помолчал, потом продолжил: – Но похоже, вы сами претендуете на трон посредством брака с Карлоттой. Неужели вы не понимаете, что такая ситуация может раздражать ее отца, которому приходится защищать и своих наследников?

Лицо Чезаре заледенело. Я привстала со стула, подняв руку, словно желала остановить его:

– Погоди. Какая в этом необходимость? Альфонсо наверняка может поспособствовать тебе, хотя бы написав своему дядюшке и попросив его пересмотреть…

– Нет! – Чезаре выплюнул свой отказ, словно семечко, застрявшее между зубами. – Я запрещаю! Если Федерико отказывается от своего обещания, то пусть узнает, какие будут последствия. – Он смерил Альфонсо разгневанным взглядом. – Буду вам признателен, мой господин, если вы не станете вмешиваться.

После чего он скупо поклонился в мою сторону и оставил нас.

Я услышала, как Аранчино пробрался под стол и замурлыкал.

– Он… не в себе, – сказала я Альфонсо. – Он болел и постоянно находился при отце… Он не имел в виду то, что наговорил.

Альфонсо погладил кота, который по каким-то извращенным причинам обнаружил, что не может противиться ласкам моего мужа, хотя прежде не переносил мужчин.

– Я думаю, Чезаре прекрасно понимает, что говорит. Он меня презирает.

– Почему ты так решил? – возразила я. – Разве не он вел переговоры о нашем браке?

– Вел, но теперь у него есть причины пожалеть об этом. – Оторвав кусочек курятины, Альфонсо дал его Аранчино. – Если Чезаре Борджиа не получит того, что хочет, союз Неаполя и Рима развалится. – Он задумался. – Если это произойдет, тебе придется выбирать, на чьей ты стороне.

– На чьей стороне? Но он мой брат. А его святейшество – мой отец.

– А я твой муж. – Он вытер руки о мою брошенную салфетку, обошел вокруг стола и поцеловал меня в щеку. – Как я и сказал тебе в день нашей свадьбы, я никогда не буду тебя ни к чему принуждать. Но в то же время не собираюсь сидеть сложа руки и ждать, когда они сделают со мной то же, что со Сфорца из Пезаро. Если возникнет необходимость, я буду бороться – с тобой или без тебя.

Не дожидаясь моего ответа, он повернулся и ушел в крыло, которое занимал когда-то Джованни. Теперь его отдали в распоряжение Альфонсо, но там лишь хранилось его имущество и жили слуги.

Аранчино запрыгнул на стол и принялся раздирать тушку курицы. Я позволила ему наесться до отвала, будучи не в состоянии разобраться в своих чувствах: то ли я злюсь на мужа, что усомнился во мне, то ли понимаю, что у него есть на это основания.

В ту ночь впервые со дня нашей свадьбы мы спали порознь.

* * *

Когда осенние ветры принялись трепать флаги с изображением нашего быка, под палящим солнцем мы собрались на проводы Чезаре. Он отбывал во Францию во главе эскорта, который не только затмевал тот, что сопровождал Хуана в Испанию, но и дал Риму обильную пищу для разговоров: из уст в уста передавали, будто подковы у его лошадей из серебра, а ливреи слуг отделаны настоящим золотом.

Все это, конечно, было неправдой. Лошадей и слуг набралось немало, но на них не было ни серебра, ни золота. Чего не скажешь об их хозяине. Папочка, исполненный решимости снарядить сына как принца, каким тот и намеревался стать, продал приходы прежнего кардинальства Чезаре за двести тысяч дукатов, и эти деньги обратились в отделанные драгоценностями одеяния. Мой брат облачился в белый дамаст, украшенный жемчугом, его роскошный бархатный плащ на французский манер свисал с одного плеча, на шляпе с пером сверкали рубины, а лицо было укрыто прозрачной полумаской, скрывавшей следы недавней болезни. Меня тревожило, что он уезжает, так и не оправившись, но ввиду напряженных отношений между ним и Альфонсо его отъезд устраивал всех.

– Лючия, ты должна беречь себя! – На прощание Чезаре крепко сжал мою руку. – Я жду от тебя только веселых писем. – Он боком придвинулся ко мне. – Мое отсутствие не продлится долго. Когда вернусь, сделаю так, чтобы никто больше не смел бросать нам вызов.

Он имел в виду свое намерение обеспечить главенство нашей семьи, к которой теперь принадлежал и мой муж, но в его голосе мне померещилась угроза. Я попятилась. Мы стояли в нескольких шагах от папочки, который сидел на возвышении, выходящем на пьяццу. Вокруг нас собрался папский двор, а народ, выстроившись вдоль огороженного проезда, гоготал и пил бесплатный кларет из фонтанов.

– Ты тоже береги себя. – Наконец я заглянула в его глаза, похожие на прожженные в маске отверстия. – Forza e in bocca al lupo[76]. Проявляй во всем умеренность ради нашего спокойствия и твоего здоровья.

Он прищурился. Потом улыбнулся и наклонился ко мне для прощального поцелуя. Я чуть не охнула, когда он укусил меня за губу.

– Не уходи далеко от загона, – прошептал он. – Оказалось, что видеть тебя влюбленной в другого для меня гораздо труднее, чем я думал.

Прежде чем я успела ответить, он повернулся к папочке, взмахнул шляпой и опустился на колено – поцеловать папскую туфлю. Папочка обнял его. Когда Чезаре вышел на пьяццу, где его ждал мантуанский жеребец, я посмотрела на отца. На его лице появилось выражение холодного удовлетворения. Какой контраст со слезливой печалью во время проводов Хуана!

О боже! Неужели папочка даже сейчас, вместо того чтобы радоваться за сына, которого он возвысил, продолжает скорбеть о том, которого потерял?

* * *

Наступили и ушли в запахе благовоний и череде месс рождественские праздники. Со вкусом облатки на языке мы встретили 1499 год и карнавал – время потворства плотским желаниям, предшествующее Пепельной среде[77] и строгости Великого поста. Мы с папочкой и Альфонсо облачились в усыпанные бисером маски и вышли на балкон замка Святого Ангела, чтобы приветствовать празднующих. Но зима стояла суровая, дул кусачий ветер, не прекращались дожди, из-за которых Тибр вышел из берегов, а потому гуляющих было мало, но мы все равно оставались под дождем около часа. Наконец мы вернулись в помещение, промокшие до костей.

– Ваш знаменитый римский карнавал не ахти что, – заявил дрожащий Альфонсо, когда мы раздевались у себя в покоях, чтобы нырнуть в приготовленную для нас большую медную ванну, устланную материей.

Он с головой ушел в розовую воду, а когда вынырнул, его волосы жидким золотом ниспадали со лба на лицо. Недавно он отпустил бороду, и теперь она сверкала серебром цветочных лепестков, а он смотрел на меня своим ленивым взглядом, который я успела так хорошо изучить.

Мы так и не возвращались к нашему спору. Но и месяцы спустя меня не отпускало беспокойство, связанное с его подозрениями в адрес нашей семьи. Теперь поднимать этот вопрос не имело смысла – Чезаре еще долго пробудет при французском дворе. И все же меня кольнула тревога, когда Альфонсо, поманив меня пальцем, сказал хрипловатым голосом:

– Иди ко мне.

Я приплыла в его объятия. Когда он притянул меня к себе, я уткнулась в его восставшую плоть и задрожала.

– Мне холодно. Ты должна меня согреть.

– Не чувствую, чтобы тебе было холодно. – Я уперлась руками в грудь Альфонсо, отталкивая его.

– Ты отказываешь мужу? – прорычал он.

– Твоя борода царапается. – Я показала на его подбородок. – Меня словно медведь целует.

– Что – моя борода? А вы не знаете, мадонна, что бороды сейчас в моде среди знатных господ? Все, у кого она растет, отращивают бороду, а если у кого не растет, то он…

– Покупает парик для лица? – поддразнила я его, и Альфонсо снова притянул меня к себе. Мое тело было как скользкий угорь, попавший в сеть его рук.

– Ну-ка, поцелуй меня, – потребовал он, и я подчинилась.

Чувствуя бедром, как горячо его желание, я наконец решилась:

– Ты все еще сердишься из-за того, что сказал тебе Чезаре в тот день?

– Я забыл об этом, – ответил он, но морщины на его лбу сказали мне, что это не так. – И никогда не сердился. Твой брат – Борджиа, его гордыня слишком велика. Откровенно говоря, они с Санчей составили бы идеальную пару. – Он хохотнул. – Или кончили бы тем, что убили друг друга в постели.

– Но во мне течет та же кровь Борджиа, – не отставала я, желая услышать, что он думает на самом деле. – И если ты сомневаешься в нем, то точно так же ты должен сомневаться и во мне.

Он взял мою руку, подвел ее под водой к своей восставшей плоти.

– По-твоему, это свидетельствует о том, что я сомневаюсь в тебе? – Он приподнял меня, подтащил к себе. Стон сорвался с моих губ, когда он вошел в меня. – Я не сомневаюсь в тебе, Лукреция, – прошептал он. – Я хочу тебя, жажду. Всегда.

Вода выплескивалась через края ванны на пол. Его стоны зазвучали так громко, что я стала хихикать, прикрыла ему рукой рот, чтобы эти звуки страсти не услышали слуги за дверями, а слуги вечно подслушивали.

Его это не волновало, а когда мы приблизились к концу, перестало волновать и меня. Но я не упустила из виду, что он так толком и не ответил на мой вопрос.

* * *

Ветры ослабли. Из-за хмурых туч появилось солнце, и мы отправились за город, желая пообедать и поохотиться на вилле одного кардинала. Энергия в Альфонсо била ключом: за день он добыл двух перепелок и пять зайцев, принесенных ястребом, которого папочка подарил ему на Рождество. Птица была прекрасная, ее за большие деньги доставили в Рим откуда-то с северных просторов Исландии. Альфонсо влюбился в эту птицу с первого взгляда: назвал ее Бьянка, поселил в отделанной серебром клетке в наших покоях, кормил сырым мясом из собственных рук, заказал ей позолоченные путы и отделанный сапфирами клобучок, что добавило небесно-голубой тон в ее оперение.

– Я начинаю думать, что он любит эту птицу больше, чем меня, – заметила я Санче, когда мы прогуливались по винограднику, мимо решеток с голыми после зимы лозами. – Ты посмотри на него – он глаз с нее не сводит.

– Он и вправду, кажется, ослеплен страстью, – рассмеялась Санча.

Она уже пришла в себя и вновь горячо интересовалась слухами и нарядами, стремясь производить впечатление на всех мужчин. Наблюдая за ней на многочисленных трапезах и церемониях в Ватикане, я не заметила, чтобы ее волновало отсутствие Чезаре или то, что он унизил ее, предпочтя ей другую неаполитанскую принцессу, законного происхождения, которая обещала ему больше, чем могла дать Санча.

– Джоффре тоже хочет такую. – Я не могла сдержать улыбку, глядя на младшего брата, который не сводил глаз с ястреба на перчатке Альфонсо. – Я, пожалуй, попрошу папочку сделать ему подарок на семнадцатилетие. Ты не возражаешь?

Я замолчала в ожидании ответа.

– Как сочтешь нужным, – с отсутствующим видом кивнула она.

Я вздохнула:

– Вы все еще не…

– Нам обязательно говорить об этом? – Она посмотрела на меня с досадой.

– Со времени вашей свадьбы прошло почти пять лет и…

– Я знаю, сколько прошло. – Санча приподняла юбки, открыв деревянные башмачки, которые мы надели, чтобы не запачкать наши атласные туфельки на слякотной после дождя тропинке. – Его святейшество уже говорил со мной об этом. Журил меня за то, что я не приношу ему внуков. – Голос ее задрожал. – Джоффре вполне готов, но мне невыносима мысль, что он будет меня лапать.

– Жаль, – пробормотала я.

– Да. Не всем же так везет с мужьями, как тебе. А теперь забудем о моем прискорбном положении. Ты слышала последние новости о другом твоем брате? – Ее голос зазвучал живее. – Нет? Слушай, тебе все же нужно почаще вылезать из супружеской постели. Вся Европа об этом говорит! Король Людовик встретил нашего Валентино с надлежащей помпой, но, кажется, французский двор втихомолку посмеивался над ним – уж слишком он вырядился. – Она улыбнулась жестокой улыбкой, и я не могла винить ее за это. – И несмотря на посулы ускорить соединение Чезаре с Карлоттой, Людовик его только развлекал, а вот обещания не сдержал, поскольку Карлотта явно и думать не желает о таком браке. – Я внутренне сжалась, представляя себе бешенство Чезаре, а Санча добавила: – Теперь Людовик предлагает ему другую принцессу, хотя я не думаю, что после всех усилий и расходов Валентино удовлетворится… Смотри под ноги!

Она схватила меня за руку, но я уже падала: испачканный подол моего платья зацепился за башмачок, и я споткнулась о камень на тропинке. Я почти не ушиблась: плащ и платье смягчили падение, но дыхание у меня перехватило, и я осталась лежать на животе, хватая ртом воздух. Отчасти меня даже позабавила собственная неловкость, но тут же я испугалась, услышав чьи-то шаги.

– Amore, как ты? – Рядом со мной присел Альфонсо.

Я помотала головой:

– Помоги мне подняться.

Опираясь на его руку, я позволила ему поднять меня. Мир вокруг плыл, и я никак не могла сориентироваться. Слуги Альфонсо сочувственно смотрели на меня. Я увидела, как папочка поднялся со своего стула на террасе виллы, приложил руку ко лбу. Джоффре рядом с ним пытался удержать у себя на руке хлопающего крыльями ястреба.

– Столько шума. – Я посмотрела на Альфонсо. – Я всего лишь поскользнулась и…

Неожиданный спазм оборвал мою речь, лицо исказила гримаса. И я вдруг услышала собственный тоненький плач, а за ним – взволнованный голос Альфонсо:

– Она ушиблась!

И тут, к моему ужасу, я ощутила, как по моим бедрам скользит горячая жидкость.

– Нет, моя любовь, не надо плакать, – говорил Альфонсо, обнимая меня.

Мы лежали в помятой кровати на вилле – ее поспешно приготовили для нас ошеломленный кардинал и его слуги. Когда Альфонсо принес меня в дом, кровь капала с моих перепачканных туфель. Меня доставили в незнакомую комнату, Санча ослабила на мне шнуровку, и вот тут из меня на пол выскользнула какая-то бесформенная масса.

– Я не знала, – прошептала я. – Если бы знала, то всеми силами оберегала бы нашего… нашего…

Я не могла произнести это слово. Не могла представить себе, что так легко выкинула нечто столь драгоценное, тогда как семя Хуана доносила до родов. В этот миг мне отчаянно захотелось рассказать все Альфонсо, чья грудь, чувствовала я, сотряслась в тщетной попытке не пустить скорбь в сердце. Я хотела успокоить его, сказав, что уже принесла в этот мир ребенка и почти с момента зачатия чувствовала в себе священность новой жизни внутри меня.

Но когда я набралась мужества, с уст моих сорвалось признание, о котором я даже и не думала, но которое носила в себе, словно неизлечимую язву.

– Может быть, я сама виновата.

Альфонсо взял меня под подбородок:

– Боже милостивый, почему ты это сказала?

– Из-за моей семьи… Господь проклял меня.

– Их грехи – не твои грехи. – Он притянул меня к себе. – Ты меня слышишь? Тебе причинили ужасное зло. Господь должен смотреть на тебя с великим состраданием за все то, что ты вынесла.

Неужели он все-таки узнал правду? Какое-то страшное мгновение я думала, что Санча сказала ему, желая отомстить Чезаре. Она, вероятно, выведала, от кого я родила ребенка, хотя и ни разу не говорила на эту тему с того вечера, когда убили Пантализею и Перотто. Я стыдилась того, что усомнилась в ней, но сомнение оставалось. А поймав взгляд Альфонсо, я почувствовала новый страх, в котором не могла признаться: страх за то, что я знала, когда носила семя моего брата, но не ощутила в себе семени Альфонсо. Даже не заподозрила, что во мне рождается новая жизнь. Санча, едва дыша от волнения, ободряла меня в те суматошные минуты, пока мои женщины смывали кровь с пола. Она сказала, я не могла знать, потому что еще слишком рано, плод еще даже не начал толком формироваться. Но когда она пошла за Альфонсо, который в тревоге ждал за дверью, я отвернулась. Она что-то бормотала ему, потом он вошел, а я спрашивала себя: как же я могла быть такой нечуткой, как могла не заметить признаков?

Неужели я не хотела замечать его ребенка из страха, что новая жизнь вытеснит из моих мыслей ту, что я оставила?

Он смотрел на меня с нежностью, вытирал слезы кончиками пальцев, а я вглядывалась в его лицо в поисках первых признаков сомнения, которое наверняка одолеет его, когда он узнает о моем обмане, ведь я скрыла от него, что зачала ребенка вне брака. Эта мысль была мне невыносима, как и вопросы, которые последовали бы за признанием. Мне придется громоздить ложь на ложь, а ему – доискиваться правды другими путями.

К моему облегчению, на его лице отражались только огорчение и беспокойство обо мне. И тут я поняла истинную причину, по которой не могла заставить себя рассказать ему. Я не могла рисковать: возможно, он против собственной воли не сумел бы меня простить и со временем мог меня возненавидеть, начать смотреть на меня как на врага. И никогда больше я бы не увидела такого его взгляда, как сейчас, а отвращения в его глазах я бы не вынесла.

– Мы родим других. – Он прижался губами к моему лбу. – Мы еще молоды. Ты родишь наших детей. Я тебе обещаю. Первый выкидыш – это чудовищно, да, но такое случается, моя милая жена. Многие женщины переживают то же самое, но потом приносят здоровое потомство.

Я положила голову ему на грудь и слушала его слова как прощение.

Мне было важно верить им. Выбора у меня не оставалось.

Я должна была верить, что его любовь очистит меня.

Глава 30

Мои надежды не оказались тщетными.

В начале марта, когда и месяца не прошло со дня выкидыша, я, к нашей общей радости, обнаружила, что снова беременна. На сей раз я решила не делать ничего такого, что могло бы повредить ребенку, а потому почти не покидала палаццо, отказывалась от всех приглашений, заперлась у себя в покоях, чтобы исключить все случайности и козни внешнего мира.

Однако это оказалось труднее, чем я себе представляла. Из Франции чуть не каждый час приходили известия о неприятностях Чезаре, который все ждал, когда король Людовик найдет ему жену. Несколько подходящих кандидаток, как и Карлотта перед ними, отказались, и тогда Чезаре начал грозить отъездом, хотя не мог уехать без разрешения короля. Наконец Людовик отыскал сговорчивую невесту: Шарлотту д’Альбре, принцессу Наварры – небольшого, разделенного Пиренеями королевства между Францией и Испанией, которое служило чем-то вроде крепостной стены, предотвращая взаимную агрессию его соседей. Испания тут же заявила протест, обрушила на Рим целый град упреков в связи с нечестивым договором с их исконным врагом, угрожала заключить союз против нас с Миланом, Неаполем и Венецией, однако их возражения ни к чему не привели. Весной Чезаре женился на Шарлотте, состоялась пышная свадебная церемония, и сообщение о его успехах в осуществлении брака было отправлено в Ватикан с такой поспешностью, что курьер по дороге загнал шесть лошадей. Когда новость дошла до нас, испанский посол выразил протест моему отцу в присутствии всего двора (чем разгневал папочку), посоветовав ему искать примирения с их испанскими величествами, пока не поздно.

Но врасплох меня застала реакция моего мужа. Он пришел как-то утром в июле, когда я грелась на солнышке в галерее, полузакрыв глаза и положив ладони на наметившийся живот. Его кашель испугал меня.

– Amore, ты так быстро вернулся с охоты!

Но моя радость погасла, когда я узнала тощую фигуру в алом рядом с Альфонсо.

– Мадонна, – поклонился кардинал Сфорца.

Он всегда носил свое священство, как латы, и делал вид, что мой развод с Джованни его не касается, хотя запятнанной в результате оказалась его семья.

– Ваше высокопреосвященство. – Мое приветствие было холодным как лед. – Я вас не ждала.

– Я и не надеялся.

Альфонсо посмотрел туда, где поблизости сидели за вышиванием мои дамы, а Аранчино играл ниточками, висящими под их пяльцами.

– Жена, давай пройдем в твою переднюю. У нас важные новости.

«У нас»? С каких это пор он водит знакомство с кардиналом Сфорца? Я проглотила напрашивающийся ответ и жестом показала женщинам, чтобы они оставались на месте.

– Попросить Муриллу принести освежающее? – спросила я у Альфонсо, и его заминка встревожила меня еще сильнее.

Наконец он кивнул, и я отдала распоряжение, а потом последовала за ними в душную переднюю. Хотя день еще только начинался, жара стояла невыносимая. Не будь я на пятом месяце, то настояла бы на отъезде за город, подальше от вони зараженных лихорадкой болот.

Мурилла принесла графин охлажденного сидра. Я закрыла дверь и повернулась: Альфонсо и кардинал смотрели на меня с мрачным выражением, от которого мое сердце сжалось.

– Боже мой, что случилось? Кто-то умер?

– Если бы все было так просто. – Кардинал Сфорца налил себе сидра.

– Чезаре, – сказал Альфонсо. – Он возвращается.

– И это все? – недоуменно спросила я. – Но ведь это и так было известно. Последние недели все о нем только и говорят. А теперь, когда он женился, зачем ему оставаться во Франции?

Кардинал отхлебнул сидра. Его изящные манеры не сочетались с холодом взгляда.

– Ты не понимаешь, – тихо произнес Альфонсо. – Теперь, когда брак Людовика и Анны Бретонской – дело решенное, король и Чезаре действуют заодно. Они заявили, что объединят свои силы и приведут в Италию новую армию, которую теперь возглавит Чезаре. Они намереваются захватить Милан.

– Понятно, – сказала я, прогоняя страх и пристально глядя в глаза кардиналу. – Вы же не станете просить у меня, чтобы я изображала сочувствие делу Сфорца.

Ему хватило ума отвести взгляд, а мое внимание тем временем привлек Альфонсо, который взволнованно заговорил:

– Под угрозой оказывается не только Милан. Неаполь не вынесет еще одного вторжения – мы будем обречены. Твой отец не устает повторять, что не позволит французам грабить юг, но он организует праздничные церемонии в честь возвращения Чезаре. Показывает испанскому послу шкатулки с драгоценностями и заявляет, что использует их, чтобы финансировать предприятие Валентино. То есть он не станет препятствовать действиям твоего брата и Людовика. Даже Санча сказала ему недавно горькие слова, когда ватиканская стража арестовала Джоффре за буйство.

– Джоффре арестовали? – переспросила я. – Когда?

– Несколько дней назад. Дело пустяковое. Он был пьян. Лукреция, послушай меня. Когда Санча пошла к его святейшеству с требованием наказать стражников за арест ее мужа, который к тому же и его сын, знаешь, что ответил твой отец?

Я отрицательно покачала головой, чувствуя комок в горле.

– Он сказал, что, может, Джоффре и ее муж, но не его сын, и если ей не нравится, как он обходится с теми, кто ему подчинен, то она может возвращаться в Неаполь. И еще он сказал, что Чезаре вскоре вернется и все расставит на свои места. Санча говорит, его слова прозвучали как угроза.

Я вполне могла это представить. Да что там – ничто из этих вестей не предвещало добра. Напрасно я заперлась в своем палаццо, хотя знала, как легко разлад в нашей семье переходит в кровопролитие. Все надежды, которые я питала, рушились на глазах: опять передо мной предстала перспектива борьбы моего отца и брата с моим мужем.

– Санча вне себя, – продолжил Альфонсо. – Настаивает, что мы должны уехать до возвращения Чезаре, иначе он передаст наши головы королю Людовику, к вящей его радости. Она считает, что Чезаре будет мстить нашему дядюшке за то, что тот не позволил ему жениться на Карлотте, и, невзирая ни на что, вторгнется в Неаполь.

– А чего вы хотите от меня? – спросила я, пытаясь держать себя в руках. Я чувствовала на себе взгляд кардинала и понимала: они пришли сюда с определенной целью. – Я не могу остановить Чезаре…

– Не Чезаре, – перебил меня кардинал Сфорца, словно поправляя несмышленого ребенка. – Мы все знаем, что если он решает действовать, то остановить его невозможно. Но его святейшество более доступен убеждениям. Если вы заступитесь за нас, он, возможно, пересмотрит свое опрометчивое решение о союзе с Францией.

– Вы хотите, чтобы я давала советы его святейшеству? – недоуменно спросила я.

– Мы бы не просили, если бы был какой-то другой способ, – ответил Альфонсо, хотя я видела, что от их просьбы ему так же неловко, как и мне. – Но нам нужен кто-нибудь, кого он будет слушать. Его святейшество всегда доверял членам своей семьи превыше всех остальных.

«Не всегда», – хотела сказать я. Он редко слушал меня. А мне еще не исполнилось и двадцати, и у меня был ребенок. Как я могла думать, что отец прислушается к моим советам в вопросах политической целесообразности, в особенности когда эти вопросы имели отношение к Чезаре?

– Лукреция, ты должна попытаться, – настаивал Альфонсо. – Ради нас и ради будущего нашего ребенка.

Впервые я услышала неподдельный страх в его голосе – страх, который он испытывал все это время, но держал при себе. Прежде он выражал только решимость оказать при необходимости сопротивление, но теперь я поняла, что он, похоже, верит: Неаполю и его родне грозит опасность. Это открытие потрясло меня до глубины души. Прежде я защищала свою семью. Развеивала подозрения Альфонсо, старалась изо всех сил показать, что мы не такие, как о нас говорят. А теперь папочка и Чезаре своими действиями опровергли мои слова. Доказали, что ради своих интересов могут отодвинуть всё и всех. Я не могла этого допустить. Должна была остановить эту постоянную борьбу, которая грозила разрушить мой брак.

– Да, – подняла я подбородок, – я поговорю с ним.

Мне пришлось ждать несколько дней, пока папочка не выполнит своих обязательств перед курией. Но наконец он сообщил, что может меня принять. Когда я пришла к нему, он ужинал – разрывал руками свой любимый копченый окорок, раскладывал куски на ломти толстого крестьянского хлеба. При виде меня он обрадовался и хохотнул:

– Давно ты не проводила время со своим стареньким отцом! Была так занята со своим галантным мужем? Видимо, ты с ним счастлива, и меня это радует. Моя farfallina заслуживает счастья.

Я покрутила в руке кубок венецианского стекла. Разбавленное водой вино накатывалось на его стенки, как волны крохотного красного моря. Меня злило, что он, планируя вместе с Чезаре кровопролитие, делает вид, будто его ничто не интересует, кроме моего счастья. И все же теперь, глядя на его полотняную мантию, на редкие волосы, зачесанные на макушку, покрытую старческими пятнами, на мясистые щеки, порозовевшие от вина и возможности расслабиться после долгого дня, я снова почувствовала себя ребенком, и мне пришлось взять себя в руки, чтобы не попасть под очарование его благодушия.

Но само мое молчание выдало меня.

– Ну? – резко сказал он. – Так и будешь сидеть, прикусив язык? – Он отхлебнул вина. – Если муж тебя прислал отговаривать меня от союза с Францией, то я не хочу слышать об этом ни слова. – Его любезность исчезла. – Не хочу слышать об ущемлении прав Чезаре, когда твой собственный муж считает возможным водить дружбу с этой змеей, кардиналом Сфорца. – (Мои пальцы крепче сжали кубок.) – Я собираюсь заточить этого кардинала в замок, чтобы знал свое место, – продолжал папочка. – Я могу сделать вид, что помирился с ним, но только потому, что, как сказал один знаменитый император, «тот, кто осторожен и ждет в засаде противника, которого нет, всегда выходит победителем»[78]. И как мне ни больно об этом говорить, твой муж не проявил ни капли осторожности.

Я широко, словно от удивления, открыла глаза, одновременно подавляя прилив ледяного сомнения. Неужели Альфонсо рассказал мне не все?

– У тебя изумленный вид. – Папочка вгляделся в меня. – Неужели у мужа есть от тебя тайны? Все мои люди сообщают: едва стало известно о возвращении Чезаре, как Альфонсо впал в панику, бегал как сумасшедший, слушал ядовитые – пусть кто-то и говорит «воодушевляющие» – слова, которые кардинал нашептывал ему в ухо. Теперь он и его сестра Санча, вероятно, пребывают в твердом убеждении, что единственная цель Чезаре – стереть их любимый Неаполь с лица земли.

– А разве нет?

Наступило молчание. Когда папочка попытался отвернуться, я сердито сказала:

– Значит, это правда! Вы собираетесь нанести удар по Неаполю в отместку за то, что король Федерико отказался выдать за Чезаре свою дочь.

– Я никогда этого не говорил. И у меня нет таких намерений, каковы бы ни были желания Чезаре. Милан – да. Сфорца должны заплатить. Лодовико Моро больше никогда не будет грозить мне мечом. А кровожадные волки Романьи! Мы должны сделать так, чтобы и они больше не поднимали голову, поскольку это будет означать для них темницу или плаху. Но не Неаполь. Уничтожение Неаполя бессмысленно.

Я отставила кубок в сторону, положила руки на живот:

– Поклянись мне, папочка. Жизнью этого ребенка поклянись мне, что ты не позволишь, чтобы пострадали Альфонсо или его королевство.

– Я не считаю, что Неаполь – его королевство. Он там не правит, – возразил папочка, – пока я сижу на престоле святого Петра. Ты сомневаешься в моих словах – словах папы римского?

Я сделала движение, словно собираясь опуститься на колени.

– И все равно поклянись мне, ради моего ребенка, что…

Меня прервал стук в дверь, и в комнате появился взволнованный мажордом:

– Ваше святейшество, прошу простить, но ее высочество принцесса Санча настаивает на аудиенции и…

Папочка в ярости вскочил на ноги. Слуга побледнел и попятился.

Из-за спины мажордома появилась Санча. Растрепанные волосы падали на ее лицо. Не взглянув в мою сторону, она сказала папочке:

– Она знает, чего ей будут стоить ваши и Чезаре планы?

Я с трудом поднялась на ноги, голова у меня была как в тумане.

Мой отец впился в нее свирепым взглядом:

– Ты прервала мою частную аудиенцию с дочерью. Удались немедленно, и мы поговорим позднее, в назначенное время…

– Позднее? – Санча расхохоталась безумным смехом. – Для Лукреции уже нет никакого «позднее». Его уже нет здесь. Из-за вас и того дьявола, которого вы называете сыном.

– Нет? – Комната вокруг меня стала уменьшаться. – Кого нет? – Но я уже знала, видела по ее лицу, и теперь, дрожа, повернулась к отцу. – Это невозможно…

– Ты хочешь сказать, – сквозь зубы проговорил отец, – что мой зять и твой брат Альфонсо оставил мой город, бросил собственную жену, когда она носит ребенка?

– А вы хотите сказать, что ничего не знали? Матерь Божья, насколько же вы лицемерны! Это именно то, чего вы и хотели. Все в Италии уже знают, что Чезаре идет из Асти с армией в сорок тысяч французов и наемников, я уже не говорю о пушках – их достаточно, чтобы сокрушить стены Иерусалима. Людовик Французский заявил, что, поскольку ни Рим, ни какой-либо другой город-государство не станут защищать Милан, ему не составит труда занять владения Лодовико Моро. И что же станет делать Чезаре со своей армией потом? – спросила она, выставив подбородок. – Куда он поведет ее после этого, если не на Неаполь?

– Ты осмелилась явиться перед моим священным присутствием, прийти в мои покои, чтобы здесь нести это богохульство?! – проревел он. – Прочь с моих глаз! Убирайся! Беги следом за своим братцем. Беги в Неаполь, спрячься с ним под лестницей и молись Богу, чтобы твоего дядюшку не застали врасплох, как Лодовико Моро!

– Нет, папочка! – закричала я, увидев, как отпрянула Санча.

Но когда я двинулась к ней, он выставил руку, удерживая меня.

– Убирайся! – приказал он. – Ты больше никогда не будешь плести свои интриги в Риме. Убирайся! Немедленно!

– Нет, – ответила она, хотя в ее голосе и появилась дрожь.

– Ты уберешься, можешь не сомневаться. Уедешь в этот самый час. Иначе я прикажу вышвырнуть тебя на площадь в нижней рубахе, и ты пойдешь в свой Неаполь босиком.

Она бросила дерзкий взгляд на меня и повернулась к дверям, у которых стоял окаменевший от страха мажордом.

– Проследите, чтобы ее высочество имела надлежащее сопровождение! И ни при каких обстоятельствах Джоффре не должен уехать с ней. Если Неаполь не желает оставлять при мне своих родственников, то и я не собираюсь отправлять туда своих.

Санча вышла не обернувшись. Когда дверь за ней закрылась, папочка пробормотал:

– Я не знал. Альфонсо – негодяй и трус, если поверил в такую ложь про нас…

– Про вас, – прошептала я. – В ложь про меня он не верил.

Мимо него я направилась к двери, которая, казалось, была на другом конце света.

– Я этого не допущу! – раздался у меня за спиной крик папочки. – Ты не поедешь за ним. Я тебе запрещаю! Ты меня слышишь? Запрещаю!

Как и Санча только что, я не обернулась.

* * *

– Лукреция, твоя очередь. Ты будешь играть или нет?

Я неохотно отвернулась от сводчатого окна к столу, на котором лежала шахматная доска из слоновой кости с драгоценными камнями. Джоффре ссутулился на стуле и в ожидании оттягивал нижнюю губу. Моя рука замерла над белым ферзем. Я хотела было сделать ход, но брат воскликнул:

– Сюда нельзя! Посмотри на мою ладью – она заберет твоего ферзя, и ты проиграешь партию.

Он надул губы, выставляя свою редкую бородку, которую пытался отрастить явно для того, чтобы скрыть прыщи на подбородке. Почти в восемнадцать он выглядел нескладным подростком. Чезаре или Хуан в его возрасте были другими.

– Тебе все равно – ты ни на что не обращаешь внимания. Я думал, поездка в Сполето будет для нас развлечением, но ты только вздыхаешь и смотришь в это окно.

– Это несправедливо, – сказала я, уязвленная верностью его слов. – Папочка послал меня сюда надзирать за городом, потому что нас неминуемо ждет война. Это почетный пост, и я должна исполнять свои обязанности.

Я и в самом деле приняла предложение папочки, который назначил меня губернатором этого умбрийского города, и проводила последние дни лета внутри внушительной крепости, громоздившейся над скоплением домов и улочек. Из окон открывался вид на каштановые рощи и поля увядших маков. Я здесь властвовала волею моего отца, зачитывала его бреве[79] городской знати, разбирала жалобы, выслушивала петиции и попутно обеспечивала надежную позицию города в обороне Рима. Аудиенции я давала в большом дворе под портиком, меня услаждали речами, комплиментами и трапезами; я слышала почтение в приветствиях старейшин, видела благоговение в готовности прислуживать мне их пышнотелых жен. И ничто из этого не имело значения.

Джоффре закатил глаза и своей ладьей снял моего ферзя. Он не хуже меня знал, что нас отправили сюда в роли привилегированных пешек в борьбе между Неаполем и Римом. Когда Санча, изрыгая пламя, вернулась ко двору короля Федерико, эта борьба еще более обострилась.

Поначалу я отказывалась выслушивать объяснения папочки. Заперлась в палаццо Санта-Мария ин Портико и рвала его записки, отсылала прочь миротворцев-секретарей. Все двери были под наблюдением, я не могла даже выскользнуть, чтобы побывать у сына в доме моей матери, хотя и тосковала по нему, думала, что найду в нем утешение среди мучительных волнений.

По мере того как рос мой живот и приходило осознание реальности – я, брошенная жена, заперта в роскошной клетке! – росла и моя ярость. А потому, когда папочка прислал мне декрет о назначении меня губернатором Сполето, возложив на меня титул и обеспечив возможность бегства, я не колебалась. Папочка дал мне в сопровождающие Джоффре и кортеж. Я уехала молча, пряча свой страх перед тем, что Чезаре и в самом деле сможет продавить свои намерения, невзирая на заверения папочки в обратном и на мое отчаяние. Ведь Альфонсо бежал, не сказав мне ни слова! У себя в покоях я плакала, бранила и проклинала мужа, обвиняла его перед моими дамами за то, что он обманул меня, использовал, чтобы умасливать моего отца, а сам выскользнул через заднюю дверь. И все же я цеплялась за надежду. Сполето находился в двух днях езды от Рима: достаточно далеко, чтобы смягчить мое унижение, но слишком близко, чтобы чувствовать себя в безопасности. Случись что, я бы не смогла быстро вернуться в Вечный город. Я решила, что в такой ситуации просто поскачу в Неаполь и потребую объяснений от мужа. Но мысль эта, конечно, никуда не годилась: как бы я это устроила? Даже сюда папочка прислал своих шпионов. Если я выйду за стены крепости, его люди последуют за мной по пятам.

И, как я поняла сейчас, положение дел никогда не изменится. Каждый вечер после ужина, если не планировалось какое-то мероприятие, мы удалялись в эту комнату в башне – самую высокую точку замка, где я могла размышлять у окна в тщетном ожидании курьера, пока мой брат зевал и сетовал на скуку. В отличие от меня, он, казалось, не замечал отсутствия жены и жалел лишь о своих лошадях и собаках, о своем новом соколе и о шайке бездельников, с которыми околачивался по Риму, пил без меры, кидал камни в часовых на стенах зáмка, что и привело к его недолгому аресту.

– Ну признайся! – Он вытянулся на стуле и водрузил ноги на столик. – Ты ненавидишь этот городок не меньше моего. Почему не попросить отца позволить нам вернуться в Рим?

– Нет. – Я снова подошла к окну. – Он прислал меня сюда как своего представителя, и я не допущу, чтобы кто-то потом говорил, будто я манкировала своими обязанностями.

– Никто не думает, что ты манкируешь своими обязанностями. Это твой муж манкировал, но не ты.

Повернув голову, я кинула на него взгляд:

– Ты совсем не скучаешь по Санче?

– А с чего бы? – Он пожал плечами. – Могу тебя заверить: она по мне тоже не скучает.

На мгновение боль исказила его черты, но не успела я копнуть поглубже, как мое внимание привлекло неожиданное движение. Я снова повернулась к окну и напрягла глаза, чтобы разглядеть происходящее через мутное стекло.

Петляющую дорогу к замку окутали сумерки. Но когда я увидела приближающегося всадника, с губ моих сорвался крик, от которого Джоффре чуть не свалился со стула.

– Идем!

Схватив брата за руку, я потащила его по крутой каменной лестнице, не обращая внимания на его испуганный предостерегающий вопль. Через зал мы выбежали в передний двор, где размещались стражники, и поспешили к массивным главным воротам. Еще немного, и появился курьер, о чьем приезде я молилась, – изможденный, покрытый пылью, под которой семейные цвета нашей ливреи были едва различимы. Он спешился, опустился передо мной на колено и вытащил из сумки пакет в непромокаемой ткани.

– Моя госпожа, – сказал он голосом, хриплым от дорожной пыли, – послание от его святейшества.

– Мы из-за тебя чуть не сломали шею на этой лестнице! – прорычал Джоффре. – И ради чего? Ради новых бумаг от папочки!

Я разочарованно взяла пакет, радуясь темноте, опустившейся на двор, хотя слуги и спешили поднести факелы к тому месту, где я стояла. Я не хотела, чтобы посланец отца видел мое уныние.

Потом он откинул капюшон. Я вздрогнула, узнав это волевое лицо, длинный заостренный нос и недовольный росчерк бровей над глубоко посаженными испанскими глазами. Это был Хуан Сервиллон, капитан папской гвардии, человек, которого настолько высоко ценил мой отец, что удостоил его чести держать церемониальный меч надо мной и Альфонсо во время нашей свадьбы.

– Капитан Сервиллон! – удивленно воскликнула я. – Какие должны были быть основания у его святейшества, чтобы послать вас из Рима в такой поздний час, когда для этого хватило бы обычного курьера?

– Я не из Рима. – На его грязном лице засветилась улыбка. – Я из самого Неаполя, моя госпожа, где провел некоторое время, навещая мою семью.

– Из Неаполя? – Я прижала пакет к груди. – Вы… вы видели моего мужа?

– Да, я видел его. Его святейшество отправил меня для переговоров об условиях возвращения его высочества в Рим. В пакете, который вы держите, его письма к вам.

* * *

Я ждала во дворе, облаченная в самое роскошное платье – цвета изумрудной зелени, символизирующего постоянство. Драгоценные камни были вплетены в мои волосы: я решила распустить их, хотя и была замужней женщиной на шестом месяце беременности, и теперь они ниспадали золотым покровом ниже талии. Мои предвечерние прогулки по стене без шапочки отполировали их до блеска.

Наконец на дороге раздался стук копыт. Приподнявшись со стула над навесом, я жестом приказала Николе уйти вместе с ее полотняным зонтом, который она держала, чтобы защитить мою кожу. Стоило мне выйти из-под укрытия, как сентябрьское солнце обожгло меня огнем. Приближающаяся группа теперь стала виднее: несколько фигур в расшнурованных дублетах, с рукавами, закатанными по локоть. Это могла быть компания здешних купцов или наемников, но никак не эскорт принца.

Мое сердце забилось чаще.

У ворот группа остановилась. Я услышала непристойный смех, улюлюканье, какое раздается в тавернах. Потом он спешился, передал поводья коня кому-то из сопровождающих и направился ко мне. Его сильные мускулистые ноги двигались с невероятной резвостью. И вдруг он оказался передо мной. От него исходил тот самый терпкий запах, которого мне так не хватало, и я подняла руку к его губам:

– Ты сбрил бороду.

Меня переполняла радость от встречи с ним, но я не собиралась этого признавать.

– Да, мне сказали, что моей жене не нравится борода. – Лицо Альфонсо загорело от постоянных поездок верхом, что подчеркивало янтарный цвет его глаз.

Мне хотелось прикоснуться к его щеке – я заранее знала, что на ощупь она будет такой же гладкой, как на вид. Но вместо этого я сурово сказала:

– Ваша жена предпочла бы вашу бороду вашему отсутствию.

Он тихо вздохнул:

– Что касается этого…

– Тебе нет нужды извиняться передо мной. – Я предотвратила неудобные объяснения. – Я прочла твои письма. Все.

– Все?

– Да. Похоже, твои предыдущие до меня не дошли. – Я язвительно усмехнулась. – Мне следовало бы знать. Но капитан Сервиллон любезно привез не только твое письмо из Неаполя. Он еще по пути сюда побывал в Риме и захватил прежние. Моя Мурилла отдала их ему.

Он сжал зубы. Мы оба без слов понимали, что это мой отец приказал задерживать письма от Альфонсо.

– Я вернулся, потому что мне обещано возмещение, включая возврат всех моих владений и жены, а в качестве компенсации и город Непи, который будет записан на наше имя. Его святейшество заверил меня, что после рождения ребенка мы сможем жить, где захотим, и что Неаполь не будет захвачен французами, но… – Он подошел так близко, что между нами мог проскользнуть только ветерок. – Лукреция, я им не верю. Теперь уже не верю. Ты должна понять, что если мы… если наш брак… – Он запнулся. – Я этого не вынесу. Да поможет мне Господь, я больше и часа не вынесу без тебя.

– И я без тебя, – прошептала я, утонув в его объятиях.

И, очутившись наконец под защитой его рук, я поклялась себе, что с этого дня ничто и никогда больше нас не разлучит.

* * *

Конец лета мы провели в Сполето и уехали, лишь когда побурели листья на дубах и задули умбрийские ветры. В середине октября мы вместе с Джоффре вернулись в Рим и вступили в город, сопровождаемые пением труб и кривляньем уличных актеров, которые встретили нас у ворот и проводили до палаццо. Здесь нас ожидал папочка, облаченный в светское одеяние из черного испанского бархата. За то время, что я его не видела, он похудел и нездоровый румянец сошел с его лица. В его свите я приметила поразительно красивую молодую женщину в ярко-розовом атласе и выставленных напоказ драгоценностях. И едва сдержала улыбку: это была почти еще одна ла Фарнезе, что и объясняло улучшение внешнего вида отца.

Мы не провели дома и недели, как пришли новости. Людовик Французский, войдя в Италию, соединился с Чезаре, одержал сокрушительную победу над Ломбардией и завоевал Милан. Этот северный город, жемчужина владений Сфорца, распахнул ворота перед захватчиками. Смещенный с трона и лишенный союзников, Лодовико Моро вместе с кардиналом Асканио Сфорца бежал в Тироль и отдался на сомнительную милость монарха Габсбургской империи.

Милан теперь принадлежал французам, и мой брат проехал рядом с королем Людовиком сквозь ликующие толпы бывших подданных Лодовико Моро.

Альфонсо побледнел, прочтя доклад неаполитанских послов. Представители князьков из близлежащих владений поспешили засвидетельствовать почтение Людовику как своему новому господину.

– Проявив прискорбное отсутствие чести или дальновидности, – заметил Альфонсо, комкая доклады и швыряя их в огонь. – Неужели они не понимают, какие это будет иметь последствия? Что может остановить Чезаре, который, отведав яблочка, наверняка решит захватить и все дерево?

– Папочка обещал нам, что он не тронет Неаполь, – сказала я со своего стула, на котором сидела в неловкой позе, широко расставив ноги: мой живот за последний месяц увеличился в два раза.

Я чувствовала себя неуклюжей, тяжелой, как бревно, напитавшееся водой. Усталость почти постоянно одолевала меня, и все мои мысли были о предстоящих родах. Я хотела одного – чтобы воцарился мир, хотя и понимала: ничто не может повлиять на амбиции Чезаре.

– Италия не должна находиться под властью одного человека, – принялся объяснять Альфонсо, из-за чего я с тревогой посмотрела на наших слуг поодаль. – Это трусливо – я уже не говорю о том, что несправедливо, – раздавать города-государства, как призы на рыцарском турнире. Почему его святейшество не понимает этого? Если дальше так пойдет, то он позволит твоему брату стать новым императором. Он уже заявляет, что, поскольку знать Романьи отказывается платить папскую десятину, города-государства Имола, Форли, Фаэнца, Урбино и Пезаро, принадлежащий твоему бывшему мужу, утрачивают свои права. Чезаре направляется туда, чтобы провести это решение в жизнь.

– Да, – пробормотала я. По вине моей семьи в наши отношения с мужем вновь вернулась ненавистная мне напряженность. – Но может быть, его там не ждут военные успехи. Разве графиня Катерина Сфорца, племянница Лодовико Моро, которая правит в Имоле и Форли, не ответила, что для ее смещения потребуется нечто большее, чем испанский бастард?

– Она хотя бы проявляет мужество, которого лишены другие. – Мой муж принялся мерить шагами комнату. – Романья – это выход на Апеннины и в порт Равенны. Неужели твой отец хочет выделить земли для королевства Чезаре из территорий Святого Петра?

На сей раз я не смогла сдержаться:

– Если, как ты говоришь, Романья – часть территорий Святого Петра, то она подпадает под власть папы римского, хотя знать Романьи и не признает этого. В таком случае Чезаре только вернет то, что и без того нам принадлежит.

Еще не успев закончить, я пожалела о сказанном. Мой муж помолчал, глядя на меня так, будто я сказала что-то непристойное.

– Нам? Борджиа не наследуют ключи от королевства. Его святейшество может украшать собой папский престол как назначенный наместник на земле, но, когда он умрет – дай Бог ему долгих лет, – земные владения Господа потомству твоего отца не перейдут.

Я нахмурилась: мне не понравилось, что он так убежденно это сказал. Хотя по существу Альфонсо прав. Священный престол не передается по наследству. И хотя папочка и предпринял немалые усилия, чтобы успокоить Альфонсо, мой муж, казалось, был настолько уверен в склонности Борджиа к предательству, что я в тот момент приняла как факт: раскол между моим мужем и моей семьей, судя по всему, преодолеть невозможно. Альфонсо тревожился, несмотря на полученный им недавно в управление Непи. Явно не нашел он утешения и в возвращении Санчи, которая поселилась с Джоффре в палаццо, освобожденном беглым кардиналом Сфорца.

Больше я ничего не сказала. Первого ноября все тревоги такого рода были изгнаны началом мучительных схваток. Паника обуяла домочадцев, мои дамы носились по дому так, словно мы не готовились к этому часу много месяцев, но вся шумиха оказалась впустую. Всего через несколько часов на свет появился наш сын.

Альфонсо пришел посмотреть на меня. Он взял на руки плачущего младенца, и в его глазах заблестели слезы.

– Он такой красивый. Как ты.

Я вздохнула. Хотя роды и были короткими, они вымотали меня и разбудили дремлющие воспоминания о других родах, не привлекших ничьего внимания, и о ребенке, чье отсутствие я уже начала воспринимать как должное. Уже почти год я не посещала первого сына, и, глядя сейчас на Альфонсо, которого при виде нашего новорожденного ребенка, казалось, охватил благоговейный трепет, я с трудом удержалась, чтобы не признаться ему.

– Назовем его Родриго, в честь твоего отца? – предложил Альфонсо. – Как ты к этому относишься, amore?

Он пытался загладить свою вину после недавнего спора и так обрадовался сыну, что сделал этот шаг мне навстречу.

– Да, – кивнула я, проглотив признание.

Сейчас не время. Позднее, когда мы переживем несколько трудных первых месяцев, я ему скажу.

Папочка был в восторге. Он попросил принести ребенка к нему в Ватикан и там стал ходить по коридорам с тезкой на руках, приветствуя посланников и епископов, а маленький Родриго срыгивал свой обед. Крещение, организованное папочкой, было роскошным чуть ли не до неприличия.

Я не могла присутствовать на церемонии в Сикстинской капелле: приходилось ждать сорок дней, по прошествии которых роженица получала благословение и считалась очищенной. Альфонсо рассказал мне, как капитан папской гвардии Сервиллон отнес Родриго, закутанного в горностаевый мех, к серебряной купели, и мой сын там вел себя неожиданно тихо, пока его кропили водой. Но потом он заревел, нарушив торжественность церемонии, и Альфонсо бросился к сыну. Однако на выручку нашему ребенку первым пришел папочка – на ком было не меньше горностаевых мехов, чем на внуке, – и взял ребенка на руки. Родриго тут же замолчал, словно признавая власть человека, держащего его.

Альфонсо пытался выставить все это в забавном свете («Он уже в большей степени Борджиа, чем мой сын»), но я слышала натянутость его голоса, невысказанное сожаление о том, что он нарек ребенка в честь моего отца. И опять я почувствовала неловкость. Собственнические замашки папочки должны были бы успокоить Альфонсо. Он принес моему отцу внука, а для Борджиа на первом месте всегда стояла семья.

И хотя Альфонсо в это не верил, я не сомневалась: отныне мы в безопасности.

Неделю спустя в Рим, как одинокий волк, проскользнул Чезаре.

* * *

К тому времени я официально еще не прошла обряда очищения, поэтому мое появление на обеде в ватиканских покоях папочки в узком кругу избранных гостей было строго конфиденциальным. На обед подали жареного фазана, подсахаренную курицу и копченое мясо кабана. В разгар трапезы кардиналы поднесли мне два чеканных серебряных блюда с двумя сотнями дукатов, где каждая монетка была искусно завернута в цветную фольгу на манер конфеток.

– Мы подарим это от имени нашего сына сиротскому приюту при монастыре Сан-Систо, – объявила я.

Альфонсо рядом со мной поднял кубок.

– Тост за мою жену, – сказал он, приглашая остальных.

Кардиналы при этом выглядели хмуро: они желали, чтобы за их подарок я была в долгу перед ними, и не хотели, чтобы он пошел на благотворительность.

Звякнули кубки в свете канделябров: в дверях появился мой брат, облаченный в черное. Его медные волосы ниспадали на плечи, на лице была маска, под которой легко угадывалось его лицо. Появление его потрясло всех: по гостям пробежала волна движения, мужчины бледнели, женщины хотя и пугались, но при этом, казалось, распускались, как бутоны под полуночным солнцем.

А папочка будто и не заметил сына. Чезаре стоял, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди, слуги на цыпочках обходили его, освобождали тарелки, счищали крошки со скатертей. Гости поспешно закончили трапезу и бросились врассыпную, как олени, почуявшие неподалеку хищника.

Я ловила себя на том, что поворачиваюсь к Чезаре, разглядываю его складную фигуру, беззаботную позу, скрытую улыбку, с которой он смотрел на гостей, спешащих покинуть зал. Он доволен, подумала я, ибо удовлетворил все свои амбиции. Меньше чем за два года, прошедшие после смерти Хуана, вырос из кардиналов до советника папы римского и завоевателя Милана. И хотя он уже, вероятно, заметил меня за столом и знал, что я родила ребенка, но виду не подавал.

Альфонсо взял меня за руку. Я поцеловала папочку в щеку, и он пробормотал:

– Farfallina, у тебя усталый вид. Завтра я приостановлю правило сорока дней, так что ты сможешь пройти обряд очищения.

Я кивнула. Держа мужа за руку, я подошла к порогу и остановилась возле брата. Он наконец повернулся ко мне и кивнул, изображая поклон. Его кошачьи глаза сверкали под маской. Я открыла было рот, собираясь поздравить его с возвращением, женитьбой и победой над Миланом, а также с грядущими успехами в Романье, но Альфонсо сильнее сжал мои пальцы и вывел из зала.

– Ни слова, – шепнул он мне в ухо. – Ты его не видела. Не сегодня.

– Не видела? Но он же был там!

И в этот момент дверь за нами захлопнулась. Сердито посмотрев на Альфонсо, я выдернула руку и широко зашагала по коридору. Юбка путалась у меня в ногах.

– Ты мог бы позволить нам поговорить минутку, – сказала я, когда он догнал меня. – Он мой брат, я заслуживаю возможности…

– Если бы он хотел поговорить с тобой, – прервал меня Альфонсо, – если бы этого хотел твой отец, ты не думаешь, что они попросили бы нас остаться?

Я нахмурилась, пытаясь придумать ответ, но его печальный взгляд смягчил мою злость. Альфонсо был прав: папочка вообще никак не прореагировал на появление Чезаре.

– Им, наверное, нужно многое обсудить, – услышала я свой голос. Это объяснение даже мне показалось слабым. – Ведь Чезаре предстоит кампания в Романье.

– Да, – мрачно подтвердил Альфонсо. – Теперь они будут делить между собой весь мир.

Часть V

1500–1501

Цезарь или ничего

Папа имеет намерение, если сможет, сделать герцога Валенсии великим человеком и королем Италии.

Иоганн Бурхард, церемониймейстер при дворе папы Александра VI (Борджиа)

Глава 31

Это началось с неожиданной смерти.

На преданного слугу напали, когда он уходил после обеда с друзьями, и оставили на мостовой истекать кровью с перерезанным горлом. Мне вспомнилась ужасная смерть Хуана. Вероятно, Альфонсо не хотел напоминать мне об этом, поэтому и не рассказал о трагедии сам. Но я все равно узнала – через моих женщин. Мне рассказала Мурилла, принесшая инжир и сыр на завтрак. Когда я сунула нож под восковую печать полученного письма, она наклонилась и кое-что прошептала мне в ухо.

– Сервиллон? – ошарашенно повторила я. – Капитан Сервиллон из папской гвардии? Ты уверена?

Мурилла кивнула. Ее темно-коричневое личико было печальным. За ней в открытой двери стояла бледная Никола и другие мои дамы, которые заговорщицки перешептывались, словно узнали о страшном скандале.

Моя рука задрожала. Я заставила себя положить нож, которым открывала письма. Зимний свет тускло отражался от его инкрустированной жемчугом рукоятки.

– Но он же был в полном порядке на крещении Родриго. У него дети, семья…

Еще не закончив говорить, я вдруг вспомнила, что его семья проживает в Неаполе. Меня неожиданно замутило. Он ездил туда навестить их и заодно попытаться убедить короля Федерико прийти к согласию с папой, что и позволило Альфонсо вернуться ко мне.

– Dio mio, пощади его душу! – Я перекрестилась. – Он был хороший человек и не заслужил такой судьбы.

Как я узнала, Сервиллона спешно похоронили в церкви в Борго, близ того места, где нашли. Никому не позволили ни позаботиться о теле, ни осмотреть раны. Как сообщил свидетель, убийца в маске налетел на Сервиллона так быстро, что у того не было ни малейшего шанса достать меч из ножен.

– Они предпочли убить его, как зверя, но не отпустить на свободу, – ответил Альфонсо тем вечером, когда я сказала ему, что мне известно об убийстве. – Его убили не потому, что в нем больше не было нужды. Просто он знал некоторые тайны, способные их разоблачить.

Я наклонила голову, чтобы расшнуровать одежду, потом улеглась между холодными простынями. В очаге потрескивали поленья. Медные жаровни посверкивали углями с ароматическими травами, на стенах висели гобелены из Фламандии, а на плиточном полу лежали турецкие ковры. И все же спальня напоминала мне гробницу, такую холодную, что я видела пар собственного дыхания.

Альфонсо задул свечи. Фитили зашипели, потом наступила тишина. Еще немного – и он, раздевшись донага, лег рядом со мной, но не обнял, как обычно. Просто лежал неподвижно, глядя на балдахин над нашими головами.

– Это устроил твой брат, – наконец сказал он. – Чезаре, перед тем как отправиться в Романью, приказал убить Сервиллона, потому что капитан обратился к его святейшеству с просьбой отпустить его в Неаполь. Сказал, что много лет тоскует по семье и не может больше жить в отрыве от нее. Но привезти их сюда он отказался. Его святейшество, вероятно, сказал об этом Чезаре, опасаясь, что Сервиллон в Неаполе может разговориться.

Я не хотела этого слышать. Не хотела знать, что Чезаре ответствен за еще одно жестокое убийство. И все же гибель Сервиллона настолько потрясла меня, что стали одолевать дурные предчувствия. Не отпускали воспоминания: Чезаре идет ко мне по саду Ватикана, а позади него Микелотто склоняется над телами Пантализеи и Перотто…

– С чего отцу или Чезаре опасаться Сервиллона? – спросила я. – От каких таких тайн мог он получить выгоды?

Я не стала продолжать, скорее почувствовав, чем увидев, как Альфонсо перевел на меня взгляд. По стенам прыгали тени умирающего пламени.

– Ты и вправду не знаешь? Сервиллон был доверенным лицом твоего отца, он в мельчайших подробностях знал дела его святейшества. Думаю, он даже знал, кто убил Хуана… но, – договорил муж, услышав мое резкое «ох», – Чезаре убрал его не поэтому. У Сервиллона не имелось никаких доказательств, иначе он был бы мертв уже давно. Его загубили амбиции Чезаре. Сервиллон знал, что последует, и не мог этого переварить. Если бы он вернулся в Неаполь, то предупредил бы моего дядю, который в свою очередь оповестил бы другие города-государства. Сейчас они, возможно, прячутся за стенами своих крепостей, но мы бы вывели их из ступора. Сервиллон знал об аппетитах твоего брата, которые распространяются далеко за пределы Романьи.

– Сколько еще?.. – прошептала я, хотя уже знала.

Наступила новая эпоха – эпоха Борджиа. И я буду ее бичом…

Я слышала голос Чезаре так, будто он лежал между нами, будто его губы касались моих щек.

Дрожь прошла по моему телу. Альфонсо обнял меня, прижал к себе. Он излучал тепло. Я легла на него щекой – его грудь обжигала, как печь. Он, казалось, не чувствовал того холода, который пробирал меня до мозга костей.

– Ему нужно все, – сказал Альфонсо. – Вся Италия. И он ее завоюет, если сумеет. Его святейшество не может обуздать сына. Это его появление, когда я сказал, что его там нет, было подготовлено. Он хотел, чтобы все гости его увидели. Он оставался всего три дня, запершись с его святейшеством, – вполне достаточно, чтобы получить все нужное, прежде чем вернуться к войскам. Теперь Сервиллон мертв, и Романья падет под мечом Чезаре. Эта амазонка, владетельница Форли и Имолы, потеряет свои земли и скорее рано, чем поздно, уступит или погибнет под руинами своих крепостей. Другие – Фаэнца, Камерино, Урбино – сдадутся на милость победителя. Так он и возьмет верх, используя против них их трусость… или их кровь, если они будут сопротивляться.

– А что ты скажешь про их разложение? – спросила я, вспомнив, как мой отец бранил знать Романьи и их кровожадные судилища. Перед моими глазами возникла сцена: мой бывший муж Джованни стоит во дворе в Пезаро, а отрубленные кисти его секретаря еще подергиваются у его ног. – Что ты скажешь про насилие, которое исходит от них? Разве не благая цель – судить их за их деяния?

– Чезаре сейчас может вершить правосудие и может даже верить в него, но на самом деле добивается одного – власти. Ты не слышала его девиза? Он звучит так: «Цезарь или ничего». Он ведет себя как император. А императорам нужны империи. И он начал строить свою.

Ничего этого я не знала и теперь пыталась найти утешение в близости мужа, с закрытыми глазами вслушиваясь в сильное биение его сердца.

– Что мы будем делать? – наконец спросила я.

Он крепче обнял меня, будто напоминая: скоро придется делать выбор. Моя семья – или Альфонсо.

– Мы должны выжить, – сказал он. – Чего бы это ни стоило.

* * *

Наступил 1500 год, отмеченный множеством предзнаменований. В Умбрии по небесам пролетела огненная комета, а в Ассизи статуя Богородицы плакала кровавыми слезами. Повсюду пророки, предсказатели, колдуньи с помоек искали знаки в винных осадках, предсказывали хаос легковерному люду, который и без того пребывал в беспокойстве из-за взятия Милана, войны в Романье и плохих видах на урожай после ливневых дождей.

И все же конец века был объявлен юбилейным годом[80], и в Риме ожидались тысячные толпы желающих купить индульгенции, присутствовать при символическом открытии священных дверей базилик или почтить мощи святых. Крики предсказателей заглушались либо грохотом обрушаемых строений (папочка приказал привести город в порядок), либо глухими стонами из подземелий, куда этих самых предсказателей бросали за подстрекательство к мятежу.

В январе пришло известие о пленении Катерины Сфорца. По слухам, она претерпела насилие от солдат Чезаре, пока он сам не вмешался и не взял ее под защиту. Пленную графиню под стражей отправили в Рим, где она подлежала заключению в замок Святого Ангела. Однако этот успех оказался не столь громким в свете неожиданного возвращения Лодовико Моро с армией, которую профинансировали Габсбурги. Те же самые граждане, которые радовались его бегству, теперь объединились, чтобы помочь ему изгнать французов. Сфорца вернули себе город, и последовавший за этим призыв Лодовико Моро к соседним городам-государствам объединить усилия против тирании Борджиа заставили Чезаре прервать кампанию.

Это известие принес мне Альфонсо – он нашел меня с маленьким Родриго на руках.

– Лукреция, мы должны приготовиться, – мрачно сказал он.

* * *

Под февральским дождем мы собрались на нашем помосте у Порта дель Пополо; капли стучали по защищавшему нас навесу и насквозь промочили толпу, которая вместе с нами встречала возвращающегося Чезаре.

Во влажном воздухе висело напряжение. Вот уже несколько дней, как в Ватикан из Романьи одна за другой поступали победные реляции брата – часть из них преувеличивала его успехи, другая представляла собой прагматичные размышления о возобновленной коалиции против нас, возглавляемой Миланом, но все они были пронизаны острым предчувствием каких-то грядущих событий. Чезаре добился гораздо большего, чем Хуан, и притом быстрее. Никто теперь не сомневался, что он заслужил должность гонфалоньера, получения которой так страстно жаждал.

Альфонсо неподвижно стоял рядом со мной. Он каждый день занимался физическими упражнениями, будь то стрельба из лука, или соколиная охота по утрам, или фехтование днем. Я настолько привыкла к металлическому клацанью мечей у нас во дворе, что уже перестала возражать, хотя мне и пришлось перевести Родриго и его нянек в отдельное крыло, где звук от занятий моего мужа был не так слышен и не беспокоил нашего мальчика.

Муж снова отрастил бороду – густую, роскошную, похожую на пшеничный сноп. Я никак не могла набраться храбрости попросить его сбрить ее, хотя мои щеки и горло после наших редких занятий любовью оставались исцарапанными. В последние дни он стал рассеянным, все время был настороже. Я знала, что его борода – это своего рода маска, скрывавшая лицо и мысли от любопытных глаз.

Приглушенный шумок, пробежавший по толпе, привлек мое внимание к площади. С ворот свисали украшенные кистями ковры с изображением быка Борджиа и лучистого солнца, на дороге под ними были разбросаны увядшие лепестки. Толпа повалила на кордон из стражников вдоль дороги, и показалась процессия. Противный дождь и серые небеса, грязь брусчатки, даже печальное лицо Альфонсо – все отошло на второй план.

Чезаре всегда был склонен к драматическим жестам, но теперь развернулся во всю мощь. Перед ним шел обоз вьючных мулов с ценностями, захваченными в разных крепостях Романьи, за ними следовали строем солдаты и слуги на конях. На ливреях красовался герб его герцогства Валентино, завороживший зрителей. Толпа настолько затихла, что я отчетливо слышала шуршание чепраков и влажный хлест промокших флагов. Куда бы я ни посмотрела, везде было черное.

Все черное. Повсюду.

От упряжи до потников, шапочек, дублетов и рейтуз. Чезаре нарядил свиту в одежду того цвета, который выбрал себе в качестве амулета, – цвета вечности и удивительной способности к приспособлению, который сочетается с любым другим, но в то же время не теряется. Мимо нас текла река ночи, громадная жидкая темнота, в которой там и здесь изредка сверкал полированный металл, полыхали огнем драгоценные камни, блестело золото ордена Святого Михаила[81], висевшего на тяжелой цепи на груди Чезаре.

Он в одиночестве замыкал процессию, строгий в бархатных одеждах, которые плотно облегали его тело, закаленное в сражениях. Прямо сидящий на великолепном вороном коне, Чезаре и сам напоминал меч. От его красоты захватывало дух, и в то же время она наводила страх. Проезжая мимо возвышения, он поклонился отцу, который восседал на троне, закутавшись в меха. На миг встретился взглядом со мной – всего на миг, такой короткий, что казалось, не стоит придавать ему значения.

Но я видела, что зреет там – в его зеленых глазах под тяжелыми веками. Я все понимала.

Он вернулся. Теперь ничто не будет таким, как прежде.

* * *

В холодные зимние дни после своего возвращения Чезаре не появлялся у меня. Он принял Золотую Розу[82] – признание его воинских достижений, титул главнокомандующего и гонфалоньера. После этого он прочно обосновался под боком у папочки, а его слуга Микелотто всегда находился рядом с хозяином. Моего сына представили ему на одном из собраний во время карнавала: Родриго принесли как подтверждение плодовитости нашего рода Борджиа. Чезаре, казалось, был ошеломлен, когда внимательно рассматривал моего голубоглазого сына, его пушистые каштановые волосики, которые уже начали светлеть, словно Родриго был иконой неизвестного происхождения. Он наклонился, чтобы поцеловать младенца в щечку, пробормотал что-то неразборчивое, потом посмотрел на меня.

– Мы гордимся тобой, Лючия, – сказал он, не обращая внимания на Альфонсо.

Тот стоял в нескольких шагах от меня вместе с Санчей, которая вырядилась в бирюзовый шелк. После этого Чезаре зашагал прочь, отчего во мне снова поднялась предательская волна страха.

Я поймала себя на том, что прижимаю ребенка к груди.

– Он ревнив, – сказала Санча. – Не может смириться с тем, что ты родила сына моему брату и наследника неаполитанской крови, от которого без ума его святейшество. Для него это препятствие, угроза его положению. Он не успокоится, пока…

– Санча, – оборвал ее Альфонсо, – прекрати! Ты ее пугаешь.

– Это хорошо. Пусть боится. Мы все теперь, когда он вернулся, должны бояться. Он нас всех спровадит на тот свет.

– Я все держу под контролем, – тихо проговорил Альфонсо. – Уверяю тебя, он ничего не сможет сделать.

Его убежденность умерила отчаянное биение моего сердца. Я передала сына няньке, и мы продолжили празднество. Я легко улыбалась и весело смеялась, изображая удовольствие при виде акробатов и других артистов, хотя и чувствовала, что Чезаре не сводит с меня глаз.

Во время последнего праздничного дня перед Великим постом, когда я пробиралась через толпу в поисках Альфонсо – в последний раз я видела его рядом с папочкой, – сзади ко мне подкрался Чезаре. Я развернулась и невольно опустила украшенную драгоценными камнями маску. На нем тоже была маска. Я не заметила его в толпе, потому что в этот вечер он облачился в белое. Теперь, когда мы стояли вплотную, я узнала и его одеяние – маскарадный костюм единорога, который был на нем в день нашей свадьбы с Альфонсо.

– Ты вечно будешь избегать меня? – спросил он. – Я вижу такой испуг в твоих глазах, когда ты смотришь на меня. Ты считаешь, я настолько изменился, что ты больше не можешь меня любить?

Я сердито тряхнула головой, подавляя желание напомнить ему: если он видит испуг в моих глазах, то винить в этом должен только себя.

– Что за глупость? Ты ничуть не изменился. Может быть, тебе кажется, что это так здорово – ходить крадучись по коридорам Ватикана, пугая епископов и кардиналов, но для меня ты так же понятен, как и всегда. Когда уже закончится этот маскарад, чтобы мы могли увидеть твое истинное лицо?

– Ах, Лючия, какое остроумие! – Он помолчал, дергая крестовую шнуровку своего дублета. – Он был у меня почти в руках. Мне оставалось несколько лиг до его несчастного, пропахшего рыбой городка, когда я получил известие, что Милан снова под властью Сфорца. Если бы эта новость пришла на несколько дней позднее… – Он вздохнул.

Я не сразу поняла, о ком он говорит. А когда поняла, мой голос зазвучал жестко:

– Мы разве не оставили все это в прошлом? Если простить и забыть могу я, то уж наверняка можешь и ты.

– Простить? – Улыбка, словно кинжал, рассекла его рот. – Да я бы ради тебя искупался в его крови. Джованни Сфорца из Пезаро в долгу перед нами, и я уж позабочусь, чтобы он отдал должок.

– Не перед нами. – Я сделала шаг к нему, замечая, как его зрачки расширились за маской, а рот приоткрылся. Мне стало и легче, и тревожнее от мысли, что я все еще обладаю над ним такой властью. – Я не хочу никакой мести. Не собираюсь проводить жизнь в мечтах о смерти человека, который ничего для меня не значит.

Он так быстро выбросил вперед руку, мгновенно обхватив мой локоть, что я даже не успела среагировать.

– Он пренебрегал тобой! – Каждое его слово было напитано ядом ненависти. – Никто – никто! – не может безнаказанно унижать мою сестру. Пока я жив. – Он помолчал, сжал мою руку еще сильнее и прошептал: – Vae illi homini qui cupit.

Опасайся того, кто алчет.

Его слова вонзились в меня, как осколки стекла. Это же неясное предостережение я слышала от папочки, когда пришла к нему после смерти Хуана. Еще вспомнилось, как мы возвращались в Сан-Систо вместе с Чезаре и я спросила, виновен ли он в смерти Хуана. Перехватило дыхание, когда я поняла: отрицая свое участие, он солгал. А я позволила ему обмануть меня, цепляясь за иллюзию, которая всегда меня утешала: будто он остается моим любимым братом, пусть необузданным и вспыльчивым, часто неразборчивым в средствах и пугающим, но при этом не понятым в его стремлении доказать, что он кое-что значит в этой жизни.

Папочка пытался донести до меня правду. Человеком, который алчет, был Чезаре, он хотел получить все то, что имел Хуан. Наш брат и в самом деле умер от руки Чезаре. И наш отец знал это. Знал это с того самого момента, когда тело Хуана выловили из Тибра. Именно поэтому он и приостановил расследование убийства, не желая, чтобы всплыли какие-либо свидетельства против Чезаре.

Вероятно, Чезаре увидел мой ужас. Он выпустил меня, отступил на несколько шагов. Напускная беспечность вновь скрыла его истинное лицо.

– И вот опять я вижу у тебя этот взгляд. Похоже, теперь между нами есть еще одна тайна, прекрасная Лючия.

Не случайно он упомянул мою тайну – первого ребенка. Он думал, что она свяжет нас, но я больше не хотела видеть его раны, утешать его или убеждать в папочкиной любви. Я была слепа в его отношении только потому, что сама хотела этого. Позволила себе верить его лжи, потому что альтернатива была слишком страшной. На самом деле все это время я чувствовала демона внутри его, того демона, о котором давным-давно он сам меня предупреждал.

Мой дьявол – ненависть. Пока Хуан жив, он будет стоять у меня на пути. Я обречен вечно оставаться в его тени и никогда не стану тем, кем мог бы стать.

– Желаю тебе спокойной ночи. – Он отвесил мне элегантный и притом насмешливый поклон и тут же исчез, смешался с толпой болтающих придворных, рассеялся, точно облачко белого дымка.

Кто-то положил руку мне на плечо. Вздрогнув от неожиданности, я обернулась и увидела Альфонсо.

– Что он тебе сказал?

– Ничего, – прошептала я, глядя в пустое пространство, где только что стоял мой брат, и понимая, что потеряла его.

Отныне он жил в другом мире, где не было ничего святого и все имело цену.

Я посмотрела на Альфонсо:

– Отведи меня домой.

Глава 32

Колючий дождь с градом затопил улицы; летняя молния пронзала небеса, озаряя мои комнаты столь яростной белой вспышкой, что Родриго начинал плакать. Я приказала закрыть все ставни и занавеси.

Едва закончилось утро. Гроза бушевала нещадно. Вынужденная целый день сидеть близ жаровни, я пыталась сосредоточиться на книге Вергилия, но его изящные стихи плыли у меня перед глазами. Головная боль усилилась, и я решила пойти в спальню вздремнуть.

Я уже собиралась просить своих дам проводить меня, когда в коридоре зазвучали громкие голоса. Я встала и послала Муриллу унять их, чтобы не разбудить Родриго. Но не успела она дойти до двери, как та распахнулась и вбежал Альфонсо, с ног до головы покрытый пылью.

Мои дамы вскрикнули. Он напоминал призрака из чистилища Данте: кусочки гипса и песок застряли в волосах и бороде, налипли на щеки, на руки, а безумные глаза и зубы были похожи на раны на покрытом коркой бледном лице. Я неуверенно шагнула к нему; мелькнула мысль, что он стал жертвой нападения и пострадал, но потом он заговорил взволнованным, почти неразборчивым, отрывистым голосом:

– Его святейшество… крыша над приемной… он погребен…

Подобрав подол юбки, я бросилась из комнаты. Альфонсо побежал за мной, зовя меня по имени, но я неслась вниз по лестнице, по галереям и в коридор, ведущий в Сикстинскую капеллу и Ватикан.

Разная мелкая сошка из числа придворных и клира безумной волной катилась к приемной, где папочка принимал послов. Я тоже собиралась на прием, но передумала: Родриго боялся грозы и только мое присутствие успокаивало его. Но Альфонсо пошел. И вот я добежала до распахнутых двойных бронзовых дверей: внутри клубились облака той пыли, что покрыла моего мужа. Раздался душераздирающий вопль, и я не сразу поняла, что он сорвался с моих губ.

Я попыталась войти, но Альфонсо схватил меня за талию. Темные фигуры, казалось, плывут по залу, как призраки.

– Нет, – выдохнул он, оттаскивая меня от двери. – Не ходи! Это опасно. Балка пробила потолок над его троном. Там повсюду обломки.

– Dio mio, нет!

Я пыталась вырваться из его рук, нестись вперед и помогать, но он оттащил меня к дальней стене, не выпуская из рук.

– Ты ничем им не поможешь. Они работают, откапывают его. Если ты пойдешь туда, рискуя жизнью, то лишь затруднишь им работы. У них и без того много дел.

– Откапывают его? – Я как безумная уставилась на мужа, он словно говорил на незнакомом языке. – Он еще жив?

– Никто не знает, – прошептал Альфонсо, притянув меня к себе. – Он только что сидел, улыбался, подзывал к себе послов, и в одно мгновение… вероятно, ударила молния. Крыша так неожиданно просела. Они делают все возможное, чтобы его спасти.

Я заставила себя дышать. В воздухе висел запах гипса от обрушившейся крыши, щепок и краски. Время, казалось, идет рывками, с остановками. Я видела людей, выходящих из зала приемов и входящих в него, все они были покрыты дьявольской пылью, их голоса сталкивались, а крики изнутри разносились эхом и затухали, наталкиваясь на груды каменных развалин.

Прошла, как мне казалось, вечность, пока наконец я не услышала крик, грохот обломков, а потом мертвую тишину. Я развернулась в объятиях Альфонсо к двери, даже не осознавая, что и я теперь покрыта белой пленкой, которую мне еще несколько дней придется соскребать с кожи.

– Вот он! – раздался чей-то крик.

Я моргнула, тупо посмотрела на Альфонсо. Он неуверенно сделал шаг вперед, а я вцепилась в его руку. Наконец они появились из двери – несколько усталых слуг, кардиналов и послов в порванных одеждах, – неся импровизированные просевшие носилки из продранного малинового бархата, который прежде был балдахином над папским троном.

– Папочка! – Я бросилась к носилкам в ужасе от того, что может предстать моему взгляду.

Увидев меня, люди расступились. В глазах у меня мутилось. Он лежал неподвижно, повсюду на носилках были обломки и щепки, на его лбу – кровавая рана. Кровоподтеки были и на его больших руках, которые безжизненно, как мне показалось, покоились на груди. Одежды тоже были запачканы, и я не увидела в его теле ни малейшего признака жизни.

– Он мертв, – прошептала я и невольно начала креститься.

Глаза мои наполнились слезами, и тут хриплый голос рядом со мной произнес:

– Он жив. Никогда не говори таких слов. Никогда больше не смей их говорить.

Я ошеломленно подняла голову. Рядом стоял мой брат в плаще, покрытом гипсовой пылью. Пыль ореолом витала вокруг него. У него был такой вид, будто он тоже побывал под обвалом.

Он наклонился ко мне, его глаза смотрели на меня, как красные щелки с грязного лица.

– Он жив и будет жить. На нем длань Божья. Господь не позволит своему скромному наместнику погибнуть столь бесславно. Говорить так – предательство. – Он схватил меня за плечо, встряхнул. – Предательство!

Альфонсо встал между нами:

– Не трогайте ее! – Говорил он низким голосом, и весь его облик источал угрозу. – Прошу вас, мой господин. Вы в вашем горе переступили рамки.

Пальцы Чезаре еще сильнее сжали мое плечо. Вокруг нас образовалась пустота, потом Альфонсо безразличным голосом сказал:

– Вы этого не хотите. Не здесь. Не сейчас. Его святейшество пострадал от несчастного случая, и мы должны вести себя соответственно, хотя нам это может и не нравиться.

С губ моего брата сорвался резкий звук – частично насмешливый, частично глумливый. Он развернулся и принялся отдавать приказы. Люди понесли дальше импровизированные носилки с распростертым на них папочкой, а тот едва слышно прошептал:

– Чезаре, hijo mio. Подойди ко мне…

Не оглядываясь, Чезаре пошел за ними.

* * *

– Вы должны как можно скорее покинуть Рим! – Санча ударила кулаком по столу.

Прошло две недели с того дня, когда папочка попал под завал, – две недели невыносимого ожидания, пока он выздоравливал за закрытыми дверями под присмотром врачей. Я не раз просила допустить меня к нему, но получала отказ. Наконец сегодня утром от него пришло сообщение: папочка поднялся с постели и приглашает нас пообедать с ним в Ватикане. Его требование удивило меня, но и обрадовало. Я увижу его! До того мы с Альфонсо собирались провести тихий вечер с нашим ребенком. Но тут появилась Санча, исторгая поток обвинений.

– Сестра, ты преувеличиваешь.

Альфонсо посмотрел на нее. Он сидел на стуле с Родриго на руках, а тот играл ленточкой отцовского дублета. И это, отозвавшись острой болью в сердце, напомнило мне о моем другом сыне – он точно так же играл с моим рукавом, когда я в последний раз была у него…

Я заставила себя снова сосредоточиться, когда Санча воскликнула:

– Может, я и преувеличиваю, но ты, брат, слишком беспечен! В Риме тебе теперь небезопасно. Чезаре – союзник Франции, но он видел, насколько все хрупко и неустойчиво. Если умрет его святейшество, то кем будет Чезаре? Бастардом покойного папы римского, который настроил против себя всю Италию. Он недолго проживет. Но он не отдастся на милость судьбы. Пойдет на все, чтобы защитить себя.

Альфонсо перевел взгляд на мое встревоженное лицо, потом снова посмотрел на Санчу:

– Себя он, вероятно, будет защищать, но нет никаких оснований полагать, что он злоумышляет против меня. Точнее, таких оснований не больше, чем прежде. Чезаре понял, что в случае неожиданной смерти его святейшества потеряет все. Он не хуже меня знает, насколько важно в смутные времена сохранять равновесие сил. Теперь, когда Милан снова в руках Лодовико Моро, французский король, который так ретиво поддержал Чезаре, вероятно, будет вынужден пересмотреть свои обязательства. Чезаре в таких условиях не может позволить себе обострить отношения с Неаполем. Поэтому у него нет оснований делать какие-то выпады против меня.

– Никаких оснований! – взвизгнула Санча, испугав Родриго, который смотрел на нее широко раскрытыми глазами. – Лукреция, – она повернулась ко мне, – ты знаешь, что я говорю правду. Скажи ему: если он не уедет, то мы просто можем распахнуть двери палаццо и пригласить волка внутрь.

Альфонсо с улыбкой на губах сюсюкал с нашим сыном.

– Пожалуй, мы должны прислушаться к ней, – решилась я.

– Почему? – Мой муж неожиданно бросил на меня пронзительный взгляд. – Тебе известно что-нибудь о заговоре?

Я задумалась. С самого дня возвращения Чезаре мы жили в постоянном страхе. Несчастный случай, жертвой которого чуть не стал папочка, лишь усилил мнительность брата. Я слышала, что он теперь, как и наша мать, советуется с астрологами и провидцами, а потом смеется: дескать, прорицатель предсказал ему раннюю смерть. Но несмотря на его новообретенную склонность к таинственному, я не слышала и не видела ничего такого, что подтверждало бы беспокойство Санчи.

– Чезаре не стоит недооценивать. Я не знаю ни о каком заговоре, – добавила я, возвышая голос, потому что Санча испустила возмущенный вздох, – но это не означает, что он не планирует чего-нибудь. Я никогда и допустить не могла… – Я запнулась, но Альфонсо впился в меня взглядом, и мне не осталось ничего иного, кроме как продолжить. – Я никогда и допустить не могла, что он убьет мою служанку Пантализею и слугу папочки Перотто, – закончила я тихим голосом.

– С помощью удавки, – добавила Санча, заставив меня поморщиться. – Он задушил беззащитную женщину в саду Ватикана, а его подручный Микелотто, этот тип с мертвыми глазами, убил слугу папы римского. Он безжалостен. Убивает так же естественно, как дышит.

Альфонсо наморщил лоб. Я стиснула кулаки, вонзив ногти в ладони. Мне следовало рассказать ему все, что я знала о смерти Хуана. Рассказать, чтобы он отдавал себе отчет в том, как далеко может зайти Чезаре. Но слова застряли у меня в горле, как будто, произнеся их вслух, я бы уничтожила ту малую надежду на согласие между мужем и семьей, что еще оставалась.

– Зачем ему понадобилось убивать твою служанку и слугу его святейшества? – спросил Альфонсо. – Мне кажется, это уж слишком даже для него. Какая от них могла исходить угроза?

– Угроза исходила от Перотто, – быстро сказала я, опережая Санчу и пытаясь избежать дальнейших расспросов, которые лишь приведут Альфонсо к секретам моего пребывания в Сан-Систо. – Он, вероятно, знал что-то о папочке и тайных делишках Чезаре, как и Сервиллон. Перотто прислуживал отцу в его апартаментах, я нередко видела его во время приватных разговоров.

Я смотрела на Альфонсо, не прятала глаз, голос мой звучал настолько уверенно, насколько это было возможно при данных обстоятельствах. Я не хотела, чтобы Альфонсо почувствовал панику, охватившую меня, потребность увести его в сторону, прежде чем он подберется к сути и у меня не останется ни малейшей возможности скрыть правду.

Он сидел спокойно, думал. Потом передал мне Родриго и встал:

– Значит, пришло время поговорить с ним.

Воцарившееся напряженное молчание прервал испуганный голос Санчи:

– Ты с ума сошел?

Он взял плащ, будто не слыша.

– Альфонсо, ты не должен этого делать! Тебе ни в коем случае нельзя встречаться с ним наедине! Он только и ждет, чтобы ты предоставил ему такую возможность.

Альфонсо набросил плащ на плечи, подпоясался широким ремнем с коротким кинжалом и мечом.

– Я хорошо вооружен, и меня всюду сопровождает мой слуга Альбанезе. – Альфонсо усмехнулся. – К тому же я сомневаюсь, что Чезаре осмелится напасть на меня в Ватикане, когда мы собираемся вечером обедать с его святейшеством. Как будет выглядеть такой обед, если я окажусь главным блюдом?

Санча встала в дверях, перекрывая выход:

– Тут не до шуток. Если уж ты хочешь узнать, что он там планирует, если тебя может убедить только открытый разговор, то пошли к нему Лукрецию. Пусть она узнает правду, если он способен говорить правду.

Альфонсо замер. Когда он наконец заговорил, голос его звучал непререкаемо:

– Я больше не пошлю жену решать мои дела. Что бы ни сказал Чезаре, пусть он скажет об этом мне в лицо. Но я собираюсь вернуться, чтобы переодеться к обеду. Если не вернусь, значит меня нет в живых.

– Ты не должен!.. – воскликнула Санча.

Но Альфонсо знаком предложил ей освободить дорогу, и Санча неохотно подчинилась. Перешагнув порог, он оглянулся и посмотрел на меня. Я поднялась со стула с нашим сыном на руках. Несмотря на громкий разговор в комнате, Родриго уснул. Я посмотрела на него, и вдруг дурное предчувствие охватило меня. Я поняла, что должна уговорить Альфонсо остаться с нами.

– Мне нужно сказать тебе несколько слов наедине.

Передав Родриго Санче, я направилась к мужу, а он предупредил сестру:

– Не поднимай паники – разбудишь ребенка.

Мы вдвоем прошли в коридор через переднюю, где сидели мои дамы. Альбанезе прохаживался по коридору, придерживая рукоять меча. Его вид сразу же успокоил меня. С таким защитником Альфонсо ничто не угрожает – вряд ли кто осмелится напасть.

– Не позволяй ей пугать тебя, – тихо произнес Альфонсо. – У Санчи всегда было буйное воображение. Она из досужих слухов может сплести заговор.

– Она думает о твоей безопасности, – сказала я, вспоминая о том, как мой брат обмолвился о своей роли в смерти Хуана. – Как и я. Обещай, что не будешь встречаться с ним наедине. Доверять ему нельзя.

– В этом я не сомневаюсь. Но твой брат не глуп. Он не может себе позволить обострить наши отношения в момент, когда все остальные могут обратиться против него. Чезаре за очень короткое время многих настроил против себя. Его завоевания в Романье, как и его поведение после несчастного случая с его святейшеством, заставило людей задуматься об угрозе, которую он несет. Он сейчас ходит по лезвию ножа, и мне не грозит опасность, когда ему, возможно, придется просить у меня о поддержке Неаполя.

Я всмотрелась в его глаза:

– И все же я бы хотела, чтобы ты подождал. Может быть, нам лучше попросить разрешения у моего отца, а не бежать из Рима. Условия, на которых ты договорился с ним, дают нам такую возможность.

– Ты сделаешь это ради меня? Оставишь свою семью, свой город.

– Ты же знаешь, что сделаю. С тобой я готова куда угодно.

Я не кривила душой. Скажи он сейчас хоть слово, я бы приказала дамам начать сборы. Здесь меня не держало ничто… кроме моего тайного сына, которого, как я теперь понимала, придется оставить на попечение Ваноццы, если я хочу защитить Альфонсо и Родриго. Если бы я осмелилась забрать с собой маленького Джованни, мой отец точно никого бы не выпустил из города. Он никогда бы не позволил, чтобы его внука воспитывали в Неаполе.

Альфонсо склонился к моему лицу:

– Я люблю тебя, жена. Я не буду разговаривать с ним наедине, не беспокойся. Обещаю вернуться как можно скорее, и мы вместе пойдем в Ватикан. И поймем, настало ли для нас время бежать из Рима. Хорошо?

Как и всегда, его дразнящая интонация вызвала у меня слабость в коленях.

– Может быть, – шепнул он, – перед обедом нам удастся улучить минутку и остаться наедине.

Я вскинула брови:

– Если вы желаете этого, мой господин, то я попрошу вас сбрить бороду. Я бы не хотела идти в Ватикан под вуалью.

Он расхохотался, запрокинув голову, а потом ушел вместе с Альбанезе.

В свои комнаты я вернулась почти успокоенная. Но ненадолго. Стоило мне шагнуть в спальню, как Санча положила Родриго в люльку и повернулась ко мне:

– Ты отпустила его в логово этого дьявола?

Я отметила, что Санча даже побледнела от тревоги.

– Он клянется, что с ним ничего не случится. Сказал, что вернется через несколько часов и мы все вместе пойдем в Ватикан. – Я подошла к люльке, поправила одеяло на сыне. – Не думаю, что Чезаре предпримет что-то против него, – добавила я, не глядя на Санчу. – Альфонсо считает, что Чезаре необходима поддержка Неаполя.

– Как ты можешь такое говорить? – Она понизила голос, отчего он зазвучал еще тревожнее. – Когда-то я тоже так о нем думала, верила, что, хотя он и может убивать других, члены собственной семьи для него неприкосновенны. – Зашуршали юбки Санчи: она подошла ко мне. – Но ему все равно. Он не такой, как мы. – Голос у нее перехватило, и я повернулась к ней. – Когда он обещал жениться на мне, когда говорил, что любит меня, а потом вышвырнул, как дешевую шлюху, я поняла, что никогда его не пойму, потому что никто его не поймет. Он загадка. Он выглядит и говорит как мы, но он может казаться тем, что нам хочется, только потому, что начисто лишен всяких чувств. Его сила – в его способности обманывать. Скажи мне, что ты все еще веришь ему. Скажи мне: ты знаешь, что он не лгал и тебе.

Ее слова вернули меня к трапезе перед Великим постом, когда я заглянула в глаза Чезаре и увидела в них темноту, ненасытную потребность властвовать. В нем была бесконечная пустота, и даже убийство Хуана ничуть не заполнило ее. Но чего еще он может желать? Разве он уже не достиг всего? Он стал самым доверенным лицом отца, чего всегда хотел. Его встречали как завоевателя, и поверженная Романья после его побед пребывала в страхе. Мне казалось невозможным, что он решится отнять у меня мужа, а у моего сына – отца.

– Да, – сказала я после паузы. – Он обманывал меня. Но я знаю его всю жизнь и до сих пор верю, что еще значу кое-что для него. – Я снова повернулась к сыну. – Чезаре понимает: если он решится на что-нибудь против Альфонсо, это убьет меня, – прошептала я. – А меньше всего Чезаре желает моей смерти. – Санча молчала, кусая губу. Я прикоснулась к ее руке. – Слушай, я должна отдохнуть немного перед сегодняшним вечером. И тебе тоже нужно отдохнуть. Увидимся в Ватикане.

Она опустила глаза и шепнула еле слышно:

– Ты уверена, что увидимся?

Я помолчала, поняв в эти мгновения, как сильно изменилась. В прежние времена я бы бросилась на защиту Чезаре, заткнула бы рот всякому, кто усомнился в его любви ко мне.

– Я больше ни в чем не уверена, кроме любви Альфонсо, – тихо призналась я. – Но если возникнет необходимость, я поговорю с отцом. Попрошу его найти способ… – Я замолчала, увидев ее плотно сжатые губы.

– Никакого другого способа нет. Если Альфонсо хочет остаться в живых, он должен покинуть Рим.

Мои плечи поникли. Трудно было отказать Санче в мудрости. Но что станет с другим моим сыном, если я уеду в Неаполь? Оставлю невинного ребенка жертвой махинаций моей семьи?

– Хорошо, – вздохнула я. – Чтобы снять груз с твоих плеч, я поговорю с папочкой сегодня.

Она поцеловала меня в щеку, взяв двумя руками за голову:

– Прости, что так тебя расстроила. Ты не похожа на них. Может быть, ты и Борджиа, но у тебя доброе сердце. Вот почему Альфонсо так тебя любит. Но его время на исходе. Ты должна действовать, пока не поздно. Обещай сделать это, что бы тебе ни говорил Альфонсо.

– Обещаю. А ты должна пообещать мне, что не будешь волноваться.

– Я перестану волноваться, когда провожу вас обоих в Неаполь, – ответила она, направляясь к двери. – Отдохни. Я зайду за тобой позднее.

– Только не слишком рано! – крикнула я ей вдогонку.

Дверь за ней затворилась. Я посмотрела на Родриго. Глаза у него были закрыты, руки закинуты за голову – точно в такой позе спал и Альфонсо.

Мной овладела решимость. Ради Родриго мы должны уехать. Но прежде я должна сделать кое-что. Надев плащ, я попросила Муриллу проводить меня.

– Как видишь, он в полном порядке, – сказала Ваноцца. – Сильный, здоровый мальчик.

Мы сидели у нее на террасе, устланной плиткой, под жасминами, висящими на решетке, – их благоухание было здесь повсюду. Я смотрела на своего двухлетнего сына, который бегал туда-сюда, играл с погремушками, хватал и стремительно швырял их. Его крепкая, неразговорчивая нянька сидела поблизости на табурете и следила за каждым его шагом. Он почти не обратил на меня внимания: несколько мгновений терпел мои поцелуи, а потом стал вырываться. Его светлые зелено-голубые глаза, напоминавшие мне жестокий взгляд его отца, смотрели на няньку, которую он явно предпочитал мне, надушенной и надоедливой незнакомке.

Моя мать отхлебнула вина из кубка.

– Дети в его возрасте делают только то, что им нравится. Как видишь, у него уже есть характер. Настоящий Борджиа. – Я метнула на нее взгляд, и на ее губах появилась ледяная улыбка. – Я воспитываю его так, чтобы он выжил в этом мире.

Я стиснула зубы.

Не время и не место было сообщать ей о моем намерении оставить сына на ее попечение, если она в свою очередь пообещает мне писать каждую неделю, чтобы я знала, как он живет. Не могла я сказать ей и о том, что, когда мы обоснуемся в Неаполе, я найду подходящий момент признаться во всем Альфонсо. Это решение сняло с моих плеч груз, который я больше не хотела нести. Какова бы ни была его реакция, я хотела, чтобы с этого дня наши отношения не омрачала никакая ложь.

Словно прочтя мои мысли, она добавила:

– Мы все гордимся нашим маленьким Хуаном. – Потом снова помолчала, словно давая мне время, чтобы возразить против испанского имени сына. Но я лишь сидела, сцепив руки и глядя, как он с визгом гонится за бабочкой. И тогда Ваноцца проговорила: – Ты собираешься мне сказать, зачем пришла?

– Чтобы увидеть сына, конечно. – Я сделала глубокий вдох, чтобы смирить закипавшую во мне ярость. – Денег, которые я высылаю на его содержание, хватает?

– Более чем достаточно. Нам они не нужны. Твой отец каждый месяц отпускает нам на расходы целое состояние. И у меня свои деньги есть. Ребенок ни в чем не нуждается.

Она поставила кубок на стол между нами. Выглядела она постаревшей, послеполуденное солнце высвечивало морщины у ее рта, глубокие складки у глаз и густую седину в волосах. Она не пользовалась никакими средствами, чтобы сохранить молодость. Превратилась в матрону, которая каждой черточкой выглядит на свои годы. И я, к своему удивлению, поняла, что ее это устраивает. Жизнь, полная соблазна и соперничества, одолела Ваноццу, но она не чувствовала себя побежденной. Здесь, в собственной вилле на Эсквилинском холме, под крышей, за которую она заплатила сама, среди шкатулок, наполненных деньгами, которые она заработала собственными трудами, она стала свободной женщиной, никому не обязанной.

– Ты не приходила к нему больше года, – наконец сказала она. – И вот появляешься, даже без предупреждения. Видимо, что-то случилось, если ты пришла, да еще с этой своей карлицей. Надеюсь, она знает, что такое держать рот на замке.

– Мурилле можно доверять. – Я уставилась на нее, и моя мать подняла руки в насмешливо-предупредительном жесте, словно напоминая мне: то же самое ты думала и о Пантализее, а посмотри, что с ней стало. – А пришла я, потому что волнуюсь. После несчастного случая с отцом и всего остального я хотела убедиться, что с ним все в порядке.

– И, говоря «всего остального», ты имеешь в виду твоего брата?

– С чего это ты взяла? – спросила я, немедленно проникаясь подозрением.

Чезаре всегда доверял Ваноцце, хотя и мог говорить о ней пренебрежительно. Не осведомлена ли она о его планах?

Она пожала плечами:

– Просто так. Теперь мне никто ничего не рассказывает, а уж меньше всех – Чезаре, но я знаю, у него в последнее время трудности: то отец чуть не погиб под развалинами, то этот невероятный поворот судьбы в Милане. Сегодня Лодовико Моро бежит из города, а завтра возвращается с армией Габсбурга и обращает в бегство французов, а потом – всего несколько дней назад – его берут в плен. Милан снова под властью Людовика Французского. – Она закатила глаза. – Кто бы тут остался спокойным?

В моих ушах возник гул и стал медленно набирать силу. Сама того не замечая, я схватила плащ со стула и позвала Муриллу. И вдруг что-то вцепилось в мою руку. Опустив глаза, я увидела, что мать держит меня за запястье. Кожа на ее пальцах была удивительно гладкой. «Не то что на лице», – рассеянно подумала я. Только в этом и сохранились следы былого тщеславия.

– В чем дело? Вид у тебя такой, будто ты Люцифера увидела.

– Милан. Ты сказала, французы его снова захватили…

Она нахмурилась:

– Чезаре сказал мне об этом по секрету, хотя я уверена, не пройдет и недели, как об этом будут знать все. К тебе это не имеет отношения. Он сказал только потому, что у него шпионы при дворе Лодовико Моро, поэтому он все узнаёт первым. Теперь он говорит, что Моро до конца дней будет сидеть во французской темнице, чего и заслуживают все Сфорца.

Я освободилась из ее хватки:

– Мне нужно идти. Я… я уже опаздываю.

Солнце соскользнуло за горизонт, сбросив свою коралловую кожу и окрасив уличные камни в малиновый цвет, а я спешила в свое палаццо. На пьяцце Святого Петра в уголках и закутках под колоннадой устраивались на ночь паломники. Они расстилали потертые одеяла даже на ступенях Апостольского дворца, где со своих мест на них смотрели строгие стражники. Обычно такое неуважение к святости Ватикана быстро пресекалось, но папочка по случаю юбилея отдал приказ позволять всем, не имеющим другого жилья, оставаться там на ночь, хотя одно только их присутствие привлекало грабителей и всевозможных негодяев.

Войдя в палаццо Санта-Мария ин Портико, я приказала страже запереть ворота и поспешила по лестницам в свои покои. Я молила Бога, чтобы Санча пренебрегла моей просьбой не приходить слишком рано и была уже здесь. Как только я вошла в переднюю, ко мне устремилась Никола и прошептала:

– Синьор в ваших покоях. Он ждет там уже больше часа. Приказал мне отнести Родриго к нему.

Альфонсо! Я забыла: он ведь сказал, что вернется одеться к обеду в Ватикане. Швырнув Николе плащ, я поспешила в спальню.

– У меня важные новости, – сказала я, вбежав в приоткрытую дверь. – Милан захвачен французами.

Он стоял у окна на пьяццу. В комнате горели свечи, их теплое сияние среди мрака влекло к себе. Он долго не поворачивался ко мне, и я замерла в растерянности.

– Альфонсо? Ты меня слышал? Я только что от моей матери. Она сказала, что Милан захвачен французами. Король Людовик взял Моро в плен. Санча не преувеличивала. Мой брат и в самом деле, вероятно, готовит заговор. Он не случайно утаивал от нас эту новость.

– Я уже знал. – Голос его звучал тихо. – Шпионы есть не только у Чезаре. Он мне, конечно, ничего не сказал, но и не пытался скрыть это от меня. Все информаторы из Милана сообщали об этом.

Он повернулся, и я увидела тени на его лице, впадины на его бородатых щеках, потускневший блеск в глазах. Бороду он подровнял, осталась щетина на подбородке.

– Но ты не упоминал об этом. – Я неуверенно шагнула к нему. Что-то в его позе, выражение смутной отчужденности подстегивало мою тревогу. – Санча говорила, откуда нам может грозить опасность, и эти новости явно дают достаточные основания…

– Почему ты мне не рассказала?

Я замерла.

– О чем?

– Ты знаешь о чем. – Его голос напугал меня. – Ребенок, которого ты родила, твой сын… Почему ты не рассказала мне о нем?

Я открыла рот, но не произнесла ни звука. Слова застряли у меня в горле, а он смотрел на меня через разделявшее нас пространство – между нами словно пролегла пропасть.

– Это правда?

Я протянула к нему дрожащую руку. Слезы жгли мои глаза. Его лицо исказила боль, искренняя, пронзительная. Но я не могла понять, что он хочет услышать от меня, пока он со стоном не уронил голову на руки.

– Да, у меня есть другой сын, – прошептала я. – Да простит меня Господь!

– Господь? – Он поднял голову, и я увидела его искаженное мукой лицо. – А как насчет моего прощения? Ты лгала мне. Ты меня предала!

Я сделала шаг вперед, споткнулась, наступив на подол.

– Я не хотела. Мне было так стыдно. Это так унизительно, так страшно. Я не знала, что мне делать. Мне сказали, что я должна держать это в тайне ради того, чтобы состоялось расторжение брака с Джованни Сфорца и…

– Ради них, я бы сказал, – прорычал Альфонсо. – Ради семьи. Как они, наверное, смеялись надо мной – неаполитанский дурачок, которого заманили в ловушку, а вы с Чезаре тем временем вступили в гнусную связь и родили бастарда.

Ужас этого обмана потряс меня. Альфонсо выразил свое недовольство Чезаре – и мой брат ответил ему чудовищной ложью.

– Это неправда! Он солгал тебе!

– Да? – Альфонсо подошел ко мне ближе. Посмотрел на меня обжигающим взглядом, его лицо, искаженное скорбью, словно состарилось на много лет. – Это никогда не кончится, да? Ложь громоздится на ложь, обман на предательство – вы, Борджиа, упиваетесь этим. Вы – все то, что о вас говорят, – чудовища, которые могут любить только друг друга. Мне все это надоело. Ты мне надоела.

Пройдя мимо меня, он широко распахнул дверь.

– Альфонсо! – крикнула я. – Альфонсо, нет!

Я бросилась за ним, но прежде, чем успела схватить его, умолить остаться и выслушать меня, он сказал голосом, какого я не слышала от него раньше, таким жестким и непреклонным, что он мог обратить меня в камень.

– Не прикасайся ко мне. Не ходи за мной. Я больше не хочу слышать ни одной твоей лжи.

Он не остановился, не повернулся, когда я рухнула на пол.

Мои дамы подняли меня, посадили, безутешно рыдающую, на стул. Я сидела так, словно из сиденья торчали шипы, мне хотелось исцарапать лицо ногтями, истечь кровью.

Прошла, казалось, вечность, но вот я услышала отдаленный звон колоколов, извещающий, что час повечерия наступил. Мне пришло в голову, что нас в Ватикане ждет папочка. Я поднялась и едва слышным голосом сказала:

– Мое платье и драгоценности сюда.

Я стояла и мерзла, пока меня облачали в изумрудного цвета шелка – этот цвет папочка больше всего любил на мне, – прикрепляли усыпанные жемчугом рукава и корсаж, диадему на голову, серьги в уши. И только когда они принялись отстегивать распятие с моей шеи, чтобы заменить его роскошным ожерельем, я воспротивилась и направилась к зеркалу, чтобы посмотреть на свое отражение.

Бледное как смерть лицо в пятнах, усики жасмина все еще оставались в волосах после моего визита к матери.

– Моя госпожа, позвольте нанести вам на лицо пудру и румяна, – сказала Никола.

Я отмахнулась от нее:

– Пусть меня увидят такой, какая я есть. Пусть увидят их любимую Лукрецию.

Приподняв юбку, я успела лишь дойти до двери, когда раздался вопль.

Это во дворе выла Санча. Чувствуя, как сердце у меня заколотилось в горле, я бросилась вниз по лестнице и внизу увидела ее, всю в крови. С криком я подбежала к ней, зовя моих женщин на помощь, но тут она выдохнула:

– Альфонсо! Немедленно иди к нему.

Санча сказала, что его отнесли в покои в новой башне папочки. Когда они шли по площади Святого Петра, на него, его слугу Альбанезе и их оруженосца напали люди, выдававшие себя за паломников. Было уже темно, и их окружили. Они взялись за оружие, но нападавших, вероятно, было слишком много, потому что оруженосца убили. Альбанезе и мой муж были серьезно ранены. Альбанезе, которого оттеснили от Альфонсо, нашел убежище в соседнем доме, а мой муж, преследуемый убийцами, сумел добраться до Апостольского дворца. Они бы прикончили его там, на пороге папской резиденции, если бы не появилась папская гвардия, встревоженная шумом схватки.

– Но почему они оказались на улице? – спросила я у Санчи на бегу.

– Он хотел найти тебя. Пришел на обед, увидел, что ты не появилась. – Она снова начала плакать. – Он разговаривал с Чезаре. Всего разговора подслушать не удалось, знаю только, что Альфонсо был в ярости. Он угрожал твоему брату за то, что тот солгал ему. Потом Альфонсо ушел. Вероятно, направлялся в палаццо.

Крик рвался у меня из горла, но я только спросила:

– И Чезаре… пошел за ним?

– Нет, он вернулся в зал. – У Санчи перехватывало голос. – И его святейшество был там. И несколько кардиналов. Вскоре мы услышали крики за окнами. Его святейшество отправил туда гвардейцев, и они… они… – Она прижала руку ко рту. – Они затащили его внутрь. Ах, Лукреция, он был весь в крови. Он не выживет.

– Не говори так. – Я остановилась, схватила ее за руку. – Он молод, силен. Он не умрет. Не может умереть!

Я тащила ее по освещенному факелами коридору Сикстинской капеллы, повторяя про себя эти слова и почти не замечая придворных, которые перешептывались, стоя кучками.

Я чуть не падала с ног, когда мы добрались до новой башни, которую папочка еще даже не успел освятить из-за того несчастного случая. Протолкавшись сквозь толпу испуганных зевак у дверей, я принялась безумным взглядом искать Альфонсо.

Повсюду были люди, слуги Альфонсо показывали пальцами на группу головорезов, окружавших Чезаре, и кричали: «Assassini!»[83], а мой брат только поглядывал на них с кривой ухмылкой. Среди кардиналов стоял мой отец, сжимая трость с золотым набалдашником. Белая сутана облегала его тело, по его изможденному лицу было ясно, что он еще не вполне оправился. Какой-то кардинал наклонился к нему, и папочка повернулся в ту сторону, где стояла я. Внезапно воцарилась тишина.

На сутане отца виднелись потеки крови. Я с усилием перевела взгляд чуть в сторону – на скамью, которую перенесли из соседнего зала.

– Он без сознания, – пробормотал папочка. – Получил несколько ран, но наш уважаемый доктор Торелла заверяет меня, что при надлежащем уходе поправится.

Я направилась к скамье, почти не слыша его беспомощного голоса и поначалу не понимая, что вижу перед собой. Доктор Торелла отошел в сторону, вытирая руки о заляпанную кровью тряпку, и я наконец разглядела распростертое на скамье неподвижное тело. Альфонсо казался ненастоящим – восковая фигура вроде тех, что чернь вывешивает на карнавале, совсем не похожая на моего мужа. Наш семейный доктор попытался отмыть его от крови, остановить кровотечение. На полу лежали вещи Альфонсо: дублет, помятая бархатная шляпа, перчатка, пояс с пустыми ножнами от меча и кинжала – все это было забрызгано все теми же страшными красными каплями.

Я упала на колени, взяла его безжизненную руку, ничего не слыша, не видя ничего, кроме моего мужа. Рука оказалась холодна, и меня охватила паника. Глаза у него были закрыты, а кожа так бледна, что я видела под ней вены. Тяжесть его ран трудно было недооценить: рваные уколы, уже обработанные целебным бальзамом доктора Тореллы, глубокая рана в плече, еще одна на голове и еще одна, чуть не до самой кости, на бедре; повязки уже пропитались свежей кровью. Я посмотрела на него. Вероятно, права Санча: ни один человек с такими ранами не может выжить. И вот, проникнувшись этой страшной мыслью, я вдруг увидела, что его грудь слабо вздымается и опускается.

Он был жив.

Я заплакала. Прижав губы к его руке, я зашептала:

– Любовь моя, я здесь. Я с тобой.

Влажные от крови юбки Санчи зашелестели по полу. Я почувствовала прикосновение ее руки к моему плечу и подняла голову: папочка и все, кто находился в комнате, замерли, кто-то сочувственно смотрел на меня, кто-то отводил взгляд. Я рассматривала повернутые в сторону лица в поисках Чезаре, зная, что, если он организовал покушение, я тут же пойму это по его глазам.

Словно чувствуя мое намерение, он стоял неподвижно в окружении своих бандитов. Я прошлась по ним взглядом, но не нашла среди них любимца Чезаре – Микелотто. И тогда снова перевела взгляд на Чезаре. Все прочие словно исчезли, остались только он и я, вдвоем, связанные этим мгновением, которое были обречены пережить с самого рождения.

Он ответил на мой взгляд, его глаза смотрели почти непроницаемо.

Почти, но не совсем.

– Оставьте нас, – услышала я собственный голос.

Раздался взволнованный ропот. Я услышала, как доктор Торелла что-то встревоженно говорит папочке, который, выслушав его, наклонился ко мне:

– Hija[84], мы не можем оставить его одного. Ему нужен уход. При нем должен находиться опытный врач. У него начнется горячка. Его нужно отнести в более подходящее место.

– Оставьте нас, – повторила я, не сводя взгляда с Чезаре.

Его рот искривила гримаса отвращения. Он повернулся и, презрительно махнув рукой, вышел в тесном кольце своих головорезов.

Санча замерла.

– Мы будем выхаживать его, – сказала я папочке, потом снова повернулась к Альфонсо и убрала волосы, прилипшие к его лбу. – Никто, кроме нас и доктора Тореллы, не должен сюда входить. Я хочу, чтобы у дверей постоянно дежурили стражники. Сделай так.

Мы не отдыхали. Мы не спали и почти не ели. Мы сменяли друг друга у постели Альфонсо, и, если бы не тарелки с хлебом, сыром и мясом и графины с водой, доставлявшиеся дважды в день по распоряжению папочки, мы бы стали тощими и иссохшими, как бедуины. Мир перестал существовать, каждый миг бодрствования сузился до этой комнаты в приватных покоях башни, куда перенесли Альфонсо.

У него начался бред, он так бился на кровати, что швы на ранах расходились. Нам приходилось держать его, пока Торелла накладывал новые, мы поили его в достатке маковым молочком[85], чтобы можно было его переворачивать на бок и менять под ним белье, пропитанное по́том и гноем.

Приступы горячки были ужасны. Они обострялись по вечерам, когда мы сидели в полном изнеможении на стульях и пытались поесть. Санча оставалась рядом со мной, целиком посвятив себя спасению брата, но когда он начинал стонать, сжимать в кулаках простыни, когда у него пот выделялся, словно влажный туман, пропитывавший рубаху, когда он начинал что-то неразборчиво бормотать, а кожа его горела и одновременно леденела, Санча, беспомощная, уходила в уголок и шептала молитвы. А я забиралась на кровать и прижимала его к себе, пытаясь согреть своим телом и предотвратить нагноение ран: Торелла предупреждал, что этого следует опасаться. Горячка была признаком начинающегося нагноения. Если мне не удавалось его согреть, если дрожь пробирала его настолько, что начинали клацать зубы, я кричала Санче:

– Скорей, помоги мне! Мы должны его раздеть!

Мы снимали с него рубаху, стараясь не обращать внимания на его похудевшее, побледневшее тело, я омывала его теплым вином с настоем тимьяна и чеснока, вливала в его рот сквозь сухие губы настой ивовой коры и таволги и шептала ему в ухо:

– Оставайся со мной, amore. Не уходи.

Когда приступ наконец прекращался, Альфонсо замирал, словно мертвый. Я в отчаянии просила принести ко мне Родриго и нянчила его, а он гулькал и срыгивал, ничего не зная о том, что его отец находится между жизнью и смертью. Я щекотала его пухленькую грудку, отчего он хихикал, а я смотрела на Альфонсо: не увижу ли каких-либо признаков того, что он услышал смех нашего ребенка, что это может вырвать его из хватких лап смерти.

А как-то ночью я сама сдала: обхватила себя руками за живот так, словно мои внутренности грозили вывалиться наружу, и принялась раскачиваться взад-вперед на табурете у его постели, умоляя его прийти в себя. Санча вышла недавно, чтобы облегчиться и вылить наше переполненное туалетное ведро, а еще распорядиться, чтобы сожгли грязные тряпки, которыми мы протирали его раны, и принесли новые. Комната провоняла нашими телами – прошло уже три недели со времени нападения на Альфонсо, и Торелла предложил перенести его в другое место, чтобы проветрить комнату. Я налетела на доктора с криком, что перемещение Альфонсо приведет к его смерти, жизнь и без того едва теплится в нем. Доктор отступил с готовностью, которая ошеломила меня. Он оставил надежду. Он сделал все, что мог, а Альфонсо так и не вернулся в сознание. Все считали, что это конец.

И вот когда я разрыдалась в одиночестве у его ложа, чувствуя, что все мое существо сломлено, что горе, с которым я боролась изо всех сил, одолевает меня, я услышала его голос. Поначалу я подумала, что мне мерещится. Я моргнула, прогоняя туман из глаз; слезы скатились по моим щекам, а я застыла и уставилась на него, исполненная сомнения.

Лоб его наморщился. Я охнула, подалась поближе к нему:

– Альфонсо?

Он медленно поднял веки. Несколько мгновений смотрел на меня, яркий янтарь его глаз пронзил меня до глубины души. Потом его пальцы шевельнулись, разогнулись, и тогда я, глотая рыдание, потянулась к его руке.

– Я… я люблю тебя, – прошептал он. – Не… покидай… меня…

– Никогда.

Я поцеловала его руку. Он вздохнул и снова закрыл глаза. Я замерла, подумав, что это конец, последний прилив энергии перед…

Я почувствовала, как сжались его пальцы. Глаза опять открылись. Он шевельнул губами. На сей раз ему не хватило сил подать голос. Но я все равно услышала его, словно волчий вой у меня в голове: «Чезаре».

Еще через неделю он уже мог садиться. А вскоре даже начал вставать. Каждый день я помогала ему подняться, чтобы он, прихрамывая, прошелся по комнате. Он был слаб, жаловался на боль в ноге, сильную как тысяча чертей. Я знала: боль почти невыносима, потому что он цеплялся за меня, его пальцы впивались в мою руку, а его мотало, словно пол ходил у нас под ногами. Но он стискивал зубы и заставлял себя идти дальше, пока не научился самостоятельно добираться от своей кровати до окна. Я отказывалась отходить от него, спала на подстилке рядом с его постелью, мылась и переодевалась в передней, пока как-то утром он не совершил эту свою первую мучительную, но самостоятельную прогулку. От усилий пот лил с него градом. Я помогла ему лечь в постель, и вскоре пришла Санча с его дневной порцией еды. Заодно она принесла книги, о которых он просил. Я принялась разбирать стопки, а она вполголоса заговорила с ним.

– Он так сказал? – вдруг зарычал Альфонсо.

Я замерла, глядя на них. Санча сидела рядом с Альфонсо, держа в руках миску с супом.

– Что случилось?

– Твой отец, – ответил Альфонсо. Он поменял положение, поморщился, вскрикнул от боли, и я бросилась к нему. – Черт бы побрал эту ногу!

На его повязках под рубахой опять проступила кровь.

– Ты перенапрягся сегодня. – Я уложила его на подушку, чтобы проверить повязку. – Ее снова нужно поменять.

Он схватил меня за запястье:

– Ты должна это выслушать. Санча, скажи ей.

Его мрачное выражение заставило меня замереть. Мы не говорили о том, что он произнес, когда только пришел в себя, хотя это слово осталось между нами, – роковая реальность, с которой нам придется иметь дело. Не упоминал он и причину перепалки между нами в день нападения на него, но теперь он знал, что Чезаре обманул его, желая рассорить нас. Я убедила себя, что будет мало проку говорить о подспудных течениях вокруг, самое главное сейчас – полностью поставить Альфонсо на ноги. Но теперь, когда я посмотрела на Санчу, мои страхи прорвались наружу.

Она сидела замерев, неуверенная.

– Давай, – сказал Альфонсо. – Она заслуживает того, чтобы знать.

Я попыталась взять себя в руки. Ее сдержанность говорила только об одном: она узнала что-то ужасное.

– Наш посол из Неаполя… – начала она ровным голосом, словно намеренно убрала из него все эмоции. – Он сказал мне, что спросил у его святейшества, верны ли слухи о том, что нападение на Альфонсо заказал Чезаре. Его святейшество, как и прежде, ответил, что считает твоего брата невиновным в злодеянии, только на сей раз он добавил, что если Чезаре и несет ответственность, то у него, видимо, были свои причины так поступить.

Я не могла сказать ни слова, не могла набрать в легкие достаточно воздуха. Наконец я услышала собственный шепот:

– Он, вероятно, не понял. Мой отец никогда не мог сказать такое…

Мой протест был встречен молчанием. Я вспомнила, как папочка отправил Джулию развлекать Хуана и моего мужа, как он приказал убить Пантализею и Перотто. Я убеждала себя, что Джулия солгала, а смерть слуг была необходима, чтобы защитить меня, но я больше не могла отрицать ужасную правду, как бы мне этого ни хотелось. И я больше не могла найти утешения в воспоминаниях детства, когда папочка был для меня всем в жизни. Ради власти он совершал ужасные вещи. Он шел к папскому трону, как разбойник, и пожертвовал нашим благополучием ради своих амбиций.

А теперь предоставил такую же свободу Чезаре.

Альфонсо рассвирепел:

– Я не стану дожидаться, когда они нанесут следующий удар. Я думал о том вечере. Не могу сказать наверняка, кто были те преступники. Они набросились на нас в темноте, выскочив из-под плащей: делали вид, что спят под ними, как нищие. Лиц я не видел, на них были маски. Но вероятно, поблизости их ждали лошади, маршрут отступления был спланирован, потому что они исчезли, как только появились стражники. Они поджидали меня. Знали, каким путем я пойду. Поначалу я сбил их с толку, потому что из палаццо Санта-Мария в Ватикан прошел через Сикстинскую капеллу. В противном случае я бы никогда не добрался до зала и не поговорил бы с Чезаре. – Он помолчал. – Его святейшество и пальцем не пошевельнет, чтобы спасти меня. Моей жизни по-прежнему угрожает смертельная опасность.

– Тогда мы должны нанести удар первыми. – Санча посмотрела на меня. – Чезаре заслужил смерть за все, что он сделал и еще сделает, если его не остановить.

Опасайся того, кто алчет.

Будто сам мой брат прошептал эти слова мне в ухо, возникнув из облака страха в моем сердце. Я услышала его предупреждение и поняла. Больше всего в жизни он жаждал не власти или славы, даже не папочкиной благосклонности – он желал меня. Он хотел убить Альфонсо по той же причине, по которой убил Хуана: ему была невыносима мысль о том, что я принадлежу кому-то другому.

– Вы с Санчей должны оставаться здесь, – сквозь ком в горле выдавила я. – Ни в коем случае не выходите отсюда. Я поговорю с отцом. Добьюсь от него обещания обеспечить нашу безопасность. Я его дочь. Он не сможет мне отказать.

– Если ты это сделаешь, то лишь предупредишь их. Они удвоят стражу у наших дверей, и тогда мы будем в ловушке. – Альфонсо путался в простынях, пытаясь встать. – Уехать должен я. Может быть, если его святейшество убедится, что у меня нет желания ни оставаться в Риме, ни противостоять Чезаре, он дважды подумает, прежде чем…

Я попыталась объяснить ему, что это бесполезно. Что бы отец ни обещал, Чезаре борется за меня, боится потерять. Он будет мстить Альфонсо за то, что тот увез меня. Я – единственная, кого он любил. Я и должна положить конец его безумствам. Но неожиданно голос за дверью оборвал мои возражения.

Миска выпала из рук Санчи, ударилась о пол. Я услышала шум, резкий выкрик отданных приказов. Я не успела пересечь комнату, как Санча бросилась ко мне и сунула что-то в мою руку. У меня не было времени посмотреть, что это, но, сомкнув пальцы, я ощутила усаженную драгоценными камнями рукоять, по которой узнала ее кинжал – она размахивала им перед лицом Джованни Сфорца. Когда дверь распахнулась и на пороге появилась крупная фигура, кинжал показался мне детской игрушкой.

Вошедший наклонил голову:

– Мадонна… – Его рот искривился в гримасе, растянув уродливый шрам на верхней губе. – Надеюсь, вы здоровы.

– Что… что вы здесь делаете?

Я стояла спиной к кровати, с которой пытался подняться мой муж.

– Альфонсо, держись за мной, – взволнованно говорила ему Санча. – Держись за мной!

– Его святейшество просит вас явиться к нему. – Глаза Микелотто сверкнули. – Он хочет знать, как долго вы собираетесь оставаться здесь, тогда как у вас есть обязанности и сын, который требует вашего внимания.

– Мой сын в безопасности. В отличие от моего мужа, и это прекрасно известно его святейшеству.

– И тем не менее мне приказано проводить вас к его святейшеству и обыскать эту комнату. У нас есть основания подозревать заговор против моего господина.

– Заговор составлен против меня, а не против него! – раздался у меня за спиной крик Альфонсо.

Я подняла голову:

– Почему меня не предупредили об этом заранее? Вы должны немедленно уйти, пока я не получу подтверждения…

– Боюсь, моя госпожа, уйти придется вам, – оборвал меня Микелотто.

Он отошел в сторону, и за его спиной я увидела нескольких человек. Сердце мое застучало громче. Это были головорезы Чезаре – те самые, которых я видела после нападения на Альфонсо.

– Мы решим этот вопрос, – сказал Микелотто.

– Нет. – Я ощущала холод рукояти в своей ладони. Оглянувшись, я увидела, что Альфонсо сумел подняться с кровати, держась за столбик. Санча заслоняла его своим телом. – Мы остаемся здесь, – сказала я, поворачивая голову к убийце на службе моего брата. – Можете обыскать комнату, если хотите. Прятать нам нечего.

Микелотто сделал шаг вперед – всего один шаг, но это произвело немедленный эффект. Я вспомнила, как он приехал в Пезаро – облегчить мне слежку за Джованни, и это закончилось казнью секретаря.

С диким ревом я бросилась на него, взмахнула кинжалом и нанесла ему удар в лицо:

– Убирайся отсюда сейчас же или я убью тебя!

Он отскочил в сторону, роняя капли крови. Люди из-за его спины бросились на нас. Трое приблизились ко мне. Я вопила изо всех сил, но один отбил мою руку с кинжалом с такой силой, что она ударилась о мою шею и ее обожгло как жидким огнем.

– Нет! – завизжала я. – Нет!

Они схватили меня и потащили к двери, а я кричала, лягалась, пыталась высвободить руки и расцарапать их лица. Меня выволокли в коридор, где ждали еще четверо. Я слышала мучительные вопли Санчи, заглушавшие стук падающей мебели и гневные крики Альфонсо. Появились еще два человека, тащившие Санчу. Они вытолкнули ее через порог, так что она налетела на меня, после чего дверь захлопнули. Изнутри все еще доносились крики Альфонсо:

– Я требую свидания с его святейшеством! Требую правосудия!

Державшие меня разжали руки, и я бросилась на дверь. Дернула защелку, принялась молотить кулаками, выкрикивая его имя. Санча со звериным воем упала на колени.

К моему неизбывному ужасу, крики Альфонсо смолкли.

– Нет, – прошептала я. – Господи Исусе, нет…

Дверь распахнулась, и появился Микелотто. Лицо его было в крови, стекавшей на воротник. Я ударила его выше прежнего шрама, и теперь он будет носить еще один, более глубокий, чем первый, как мое клеймо. Вскинув брови при виде меня, он провел рукавом по ране.

Неуклюже, как марионетка, я протиснулась мимо него. Под подошвами у меня хрустели обломки стула, я шла по разорванным книжным обложкам, сбитому ковру, перешагивала через табуреты.

Наконец я подняла глаза. Занавеси балдахина с оборванными замысловатыми кисточками лежали посреди кровати. Простыни и одеяла свисали помятыми складками, словно он в последние мгновения сжимал их, отчаянно пытаясь перебраться на другую сторону.

Одна его исцарапанная рука свисала с кровати. Он лежал лицом вниз, плечи и голова были утоплены в подушках, на которой все еще оставался отпечаток рук душителя Микелотто.

Мой муж был мертв.

Я одна шла по коридору, оставив Санчу позаботиться о теле; я не сказала ей ни слова, а она стояла, ошеломленная, оглушенная, среди разгромленной комнаты. Придворные, секретари и прочие спешили убраться с моего пути – обитатели мира, который я больше не узнавала.

Никто не пытался меня остановить, никто не обратился ко мне, пока я поднималась по лестнице в покои отца и входила в дверь. И только здесь, когда его слуга, занятый у буфета, отшатнулся от меня, я по лицу парня поняла, что и в самом деле похожа на пугало: головорезы порвали мне платье на плече, с моей ладони падали алые капали – следствие бесполезных попыток отбиться от убийц кинжалом Санчи.

Папа сидел за своим столом на обтянутом материей кресле. Поблизости находились два секретаря, а он просматривал документы. Сбоку на промокательной бумаге лежала его папская печать, заточенные перья и чернильница стояли в письменном приборе из горного хрусталя, имеющем форму галеона.

Я остановилась. Он сидел спиной к солнечному свету из окна, выходящего на внутренний сад Ватикана, и оттого казалось, будто у него нет лица.

– Почему? – прошептала я.

Он замер, глядя на мое платье, помятое и заляпанное кровью из моей порезанной руки, на космы растрепанных волос.

Он начал вставать:

– Дитя мое, я послал за тобой около часа назад и предполагал…

Я приблизилась к нему:

– Почему? – Ярость звучала в моем голосе. – Почему ты разрешил Чезаре сделать это?

Его плечи дернулись, словно он собирался пожать ими. Я не верила своим глазам, своим ушам, когда он заговорил скорбным тоном, словно обращался к курии с панегириком:

– С этим ничего нельзя было поделать. Рим бывает таким беззаконным местом. На нашего возлюбленного зятя напали грабители, его ранили, надежды на его спасение не осталось. Мы делали все возможное, но он пренебрегал советами наших врачей. Его раны снова открылись. Началось нагноение. – Он вздохнул. – Несчастный случай, трагедия – вот что мы должны сказать.

Меня охватила душевная борьба. Я вспомнила, как сильно любила папочку, как ждала его прихода в детстве – он тогда сажал меня к себе на колени и рассказывал испанские истории про рыцарей и Крестовые походы, про кружевные дворцы на холмах. Я снова увидела его торжествующее лицо в окне Сикстинской капеллы в тот день, когда он стал папой римским, услышала его рокочущий смех, вспомнила его безграничный оптимизм и страсть к жизни. Я попыталась воскресить в памяти его любовь, чтобы навсегда запечатлеть ее в своем сердце, не дать ей утечь, чтобы мне было за что держаться в плавании по этому бурлящему черному морю.

Его святейшество и пальцем не пошевельнет, чтобы спасти меня.

Я словно пыталась обнять туман, но он рассеивался, и в моих руках оставалась лишь пустота. Доверчивый ребенок, каким я была, любящая дочь и обожающая сестра, которая защищала семью вопреки здравому смыслу, – они убили и их.

Из сада донесся смех. Окно было приоткрыто, и в комнату проникал ветерок. Я прошла к нему мимо отца, который неподвижно сидел за столом, увидела внизу две фигуры среди розовых кустов: одну стройную, неподвижную, облаченную в черный дамаст, другую вертлявую, в платье с голыми плечами и низким вырезом. Именно она и смеялась мелодичным искусственным смехом, выдававшим в ней куртизанку. Танцуя под окном, она подняла накрашенные глаза. Даже с расстояния я увидела, что она красива – оливковая кожа и нарумяненные щеки, блестящая на солнце масса волос. На ее лице появилось удивление, она повернулась и поманила Чезаре.

Он поднял голову. Его невозмутимый взгляд встретился с моим, задержался на невыносимо долгое мгновение, потом прошел мимо, словно я призрак.

– Я хочу уехать сразу же после похорон, – сказала я, отвернувшись от окна. – Заберу сына и уеду в свой замок в Непи… если он все еще мой.

– Конечно он твой, – сказал отец с явной обидой. – Я его тебе подарил. Можешь ехать, когда тебе заблагорассудится.

– Значит, ваше святейшество дает мне разрешение?

Он закряхтел, опустив подбородок. Восприняв это как согласие, я еще раз прошла мимо него.

– Farfallina, – тихо сказал он, и я вздрогнула, – ты должна понять. Он интриговал против нас. Будь у него такая возможность, он бы сделал с Чезаре то же самое. Он оказался предателем. Недостойным тебя.

Я смотрела на него в ужасе от такого самообмана. Потом мои губы искривила улыбка – горше тех последних капель любви, что остались к нему.

– Для меня он был всем. И даже больше. Я никогда не перестану оплакивать его и никогда не забуду, что вы сделали.

Я пошла дальше к двери. Его следующие слова впились в мою спину, будто когти.

– Ты забрала у меня Хуана.

Я замерла. С усилием заставила себя повернуться.

Он смотрел на меня черными глазами, похожими на змеиные, после того как она плюнула в тебя ядом.

– Ты убила его. Хуан умер из-за тебя. Из-за тебя Чезаре убил его. Я знал это с той самой минуты, как мне стало известно про твоего бастарда, хотя я и не хотел в это верить. Я пытался переубедить себя, твердил, что такое невозможно. Но от правды не спрячешься – кровь моего сына пролилась из-за тебя. Око за око – ты помнишь? Мы все должны жертвовать тем, что любим, ради блага семьи. Считай это своей жертвой.

Дрожь пробрала меня. Не говоря ни слова, я отвернулась.

– Только не вздумай затевать скандал! – крикнул он мне вслед. Я услышала, как он ударил кулаком по столу. – Ты меня слышишь? Будешь скорбеть, как подобает жене. Скройся на время траура, но потом ты вернешься сюда, к нам, где твое место. Я не допущу, чтобы кто-нибудь говорил, будто ты против нас. Ты и без того уже тут накуролесила.

Хотя от моей гордости осталась лишь крупица, малый осколок, который не может дать утешения, я не стала сдаваться – не удостоила его ответом.

Эта гордость – все, что осталось от той девочки, которой я была.

Глава 33

Он упокоился в церкви Санта-Мария делла Фебре близ базилики, под каменной плитой. Заупокойная месса и свечи стали настоящим издевательством над той верой, которую они должны возвышать.

Несколько дней спустя пришла проститься Санча. Я была в своих комнатах, где собирали к отъезду вещи. Дамы вышли, и мы остались вдвоем.

– Что ты собираешься делать? – спросила я, разгибаясь от сундука и отбрасывая влажные волосы со лба.

Я набросала в cassone целую груду вещей, не имея представления о том, что кладу и не обнаружу ли, приехав в Непи, что у меня в избытке меха и нет нижнего белья. Мне было все равно. Мое палаццо превратилось для меня в гробницу.

– Я уезжаю в Неаполь. – Скорбь оставила следы на ее лице, нарисовала под глазами синяки, иссушила щеки. – Они не хотят, чтобы я здесь оставалась, да я и сама не хочу. Джоффре едет со мной. По крайней мере, так они говорят. Поживем – увидим.

– Он любит тебя. Он… не такой, как они.

– Ты волнуешь меня гораздо больше. Они никогда не отпустят тебя, как бы далеко ты ни убежала. Уже поговаривают о новом браке…

Я подняла руки:

– Это не имеет значения. Иди ко мне. – Я распахнула объятия. Мы обнялись, и я прошептала ей: – Я люблю тебя как сестру. Всегда помни об этом. Ты не только часть его сына, ты еще и часть его самого. Если я тебе когда-нибудь понадоблюсь, пиши.

Она обхватила меня руками, потом отстранилась, отерла слезы со щек и было отвернулась, но остановилась. Вытащила кинжал из-под плаща – тот самый, который я уронила, когда мы пытались спасти Альфонсо.

– Он твой. – Она положила его на ближайший столик. – Отомсти этим кинжалом за Альфонсо.

И вышла, не сказав больше ни слова.

В сопровождении моих дам и вооруженного эскорта, с завернутым в овчину сыном на руках няньки, в запряжных носилках я покинула палаццо Санта-Мария. Ветер разогнал все тучи, голубизна безжалостного неба была яркой, как покров Богородицы.

Уезжая, я не обернулась на свое палаццо, проехала мимо балкона Ватикана с его алым гобеленом, где стоял мой отец с кардиналами, провожавшими меня. Я сидела, выпрямив спину и высоко подняв голову, словно уезжала с триумфом, все еще оставаясь любимой женой, которая знает себе цену.

Толпа стояла вдоль дороги в гробовом молчании. Переменчивая римская чернь, склонная демонстрировать презрение непристойными выкриками, а почтение – песнями и цветами, смотрела на меня с сочувствием. Мужчины снимали шапки, женщины, видя мое черное платье и вуаль без всяких драгоценностей, поднимали руки с четками. Под перчаткой на пальце у меня все еще оставалось обручальное кольцо, и я кожей чувствовала его холодок.

Мне хотелось верить, что я ничего не оставила позади. Рим с его дикими политическими хитросплетениями и смертоносными тайнами больше не влек меня.

Но это было обманом, а я ведь зареклась лгать себе.

* * *

Горе эгоистично. Оно захватывает нас, прижимает к своей иссушенной груди, как беспокойная мать. Оно не отпускает, хотя мы и понимаем: если хотим выжить, то уйти необходимо. Тех, кто не вырвется из его хватки, ожидает безумие, потому горе пожирает тех, кому незачем больше жить.

У меня оставался мой ребенок. И в глуши Непи я целиком посвятила себя ему. Каждый день я брала его на руки, пела глупые детские песенки, щекотала ему пяточки, радовалась его веселому смеху. Все в нем напоминало отца.

– Ты узнаешь его, – обещала я, прижимая губы к его мягкой щечке. – Ты будешь им гордиться, потому что я расскажу тебе, каким он был: самым храбрым, самым благородным мужчиной, каких я знала, и он любил тебя всем сердцем.

Каждый вечер с приближением темноты, когда слуги уносили обеденную посуду со стола и зажигали огонь в очаге, чтобы холод не проник в дом, а потом наконец уходили, оставляя меня с зáмковыми собаками, для меня наступал час мучений. Я погружалась в прошлое. Заставляла себя вспоминать, как бы больно это ни было. Я хотела пережить заново каждое мгновение с того первого дня, как увидела его на дороге, в свите сестры, – его лучезарную улыбку, ослеплявшую всех встречных. Я закрывала глаза и вспоминала наш первый, осторожный поцелуй в библиотеке, то, как он держался со мной, будто я хрупкий подарок, который он боится повредить. Я упивалась нашей свадьбой, своим смехом, когда он раздевал меня в нашей спальне и я вскрикивала в экстазе от каждого его прикосновения. Тогда казалось, что они будут продолжаться вечно – дни нашей любви, но, заново пережив их все, я поняла, что длились они всего два года.

Краткое отдохновение среди пустыни отчаяния, раскинувшейся теперь передо мной.

Да, я страдала. И только Господь знает меру моих страданий.

Но я еще и ждала, готовила себя к встрече с тем, кто должен был скоро приехать.

Он появился с осенними ветрами, принесшими войну в долины. От лязга и топота его десятитысячной армии разбегались крестьяне. Он возвращался в Романью. Ему, получившему от отца титул гонфалоньера и защитника веры, а также артиллерию, способную подавить любое сопротивление, теперь нечего было опасаться.

Курьер предупредил о его визите. К вечеру он прискакал со своим избранным сопровождением. Подняли решетку ворот, и он въехал во двор замка.

Я, во вдовьих одеяниях, стояла в зале. Его сапоги тихо, как кошачьи лапы, ступали по плиткам пола. По крайней мере, он явился ко мне один, без оскорбительной компании своих головорезов.

– Моя госпожа сестра. – Чезаре поклонился.

Пламя в очаге высвечивало его фигуру. Он, как и я, был облачен в черное, но изящного покроя; на манжетах сверкали крохотные серебряные блестки, кожаные рейтузы облегали стройные ноги. Он не попытался обнять меня, когда я с вежливым безразличием, словно незваному гостю, протянула ему руку.

– Ты, вероятно, голоден. Приготовить тебе еду?

Он натянуто улыбнулся, чуть обнажив зубы:

– Позднее. А пока только вино, если ты не возражаешь.

Я взяла графин с буфета, наполнила кубок. Когда он брал его у меня, глаза его чуть вспыхнули, как в тот день в вилле под Пезаро, когда я давала ему лекарство. Невысказанное подозрение промелькнуло между нами. Потом он, демонстративно не сводя с меня глаз, поднес кубок к губам. Я чуть не рассмеялась. Неужели он считает меня способной подсунуть ему яд?

Он снял плащ, бросил его на спинку стула у очага. Потом подошел к огню, постоял немного, глядя на пламя.

– Я не хотел, чтобы ты ненавидела меня, – наконец сказал он. – Насколько я понимаю, мои надежды были напрасны.

Я не ответила. Не видела для этого оснований.

Он вздохнул:

– Отец волнуется. Написал тебе несколько писем после твоего отъезда, и ты ни на одно не ответила. – Он оглянулся через плечо. – Ты и его ненавидишь?

– Мои чувства не имеют никакого значения, – ответила я, собирая все свои силы.

Что бы он ни говорил, я знала истинную цель его приезда. Но ярость, которой я ожидала, не обуяла меня. Прежде у меня было хотя бы жалкое утешение – злость и потускневшее чувство вины и стыда за то, что я допустила все случившееся практически так, как оно планировалось, ибо не хотела признавать истинные масштабы угрозы. Но теперь даже это все истлело и превратилось в золу.

Он кивнул, словно и не ожидал иного ответа.

– Я привез новые письма от него. – Чезаре показал на свой плащ. – У нас есть предложения.

– Неужели? Столько предложений, что он решил послать тебя? – опередила я его. – Ты можешь избавить нас от неловкости и передать его святейшеству, что я больше не хочу выходить замуж. Если он еще не заметил, у всех моих мужей печальная судьба.

От его иронического смешка меня пробрала дрожь.

– И в самом деле. Но ты должна знать: несмотря ни на что, многие все еще желают получить твою руку. По крайней мере, говорят об этом, включая и одного, с которым ты уже знакома. – (Я замерла.) – Альфонсо д’Эсте, герцог Феррары. Ты его помнишь?

– Я никогда его не…

Я запнулась, потому что всплыли воспоминания: вечер в моем новом палаццо и мрачный сын герцога, который подарил мне сокола в клобучке. Джулия Фарнезе тогда размякла от его внимания и распустила перед ним волосы на манер сильфиды.

«Луны не бывает без солнца», – сказал он тогда.

– Вижу – помнишь. Он вдовец. Его первая жена умерла родами. Его семья – одна из самых влиятельных в Италии, его сестра, высокочтимая Изабелла, – маркиза Мантуи. Брак с ним принесет значительные преимущества.

– Кому? Мне или моей семье? Или мы для тебя одно и то же?

Он повернулся назад к огню:

– Когда-то мы были одно. И не так давно.

– Это дело прошлое.

Больше я не хотела слушать и повернулась, чтобы уйти.

– Никто не собирается тебя принуждать, – донеслось мне вслед. – Мы просто просим, чтобы ты подумала. Тебе всего двадцать, и со временем память об этом горе сгладится. Но даже если нет, тебе нужно думать о сыновьях.

Я медленно повернулась к нему:

– Это угроза? Вы собираетесь использовать против меня моих же детей?

– Я ничего такого не говорил. В них течет наша кровь. По крайней мере, в одном из них. Другой, – он поморщился, – заботит меня в меньшей мере. Но в любом случае им необходима нормальная жизнь, если они хотят избежать нашей…

Он не успел закончить. Я выбросила руку и отвесила ему пощечину.

– Чудовище! – выдохнула я. Бедром я чувствовала в кармане холодок кинжала Санчи. – Попробуй только как-нибудь повредить им, и я клянусь тебе своей бессмертной душой, что ты умрешь. Я убью тебя своими руками.

Он не поднес руки к щеке.

– Мама нас предупреждала, что мы станем роком друг для друга. Я хочу одного – избавить тебя от такой судьбы, поскольку ни от чего другого избавить не сумел.

– Ты не избавил меня ни от чего. Ты сделал все это с нами – ты! И никто другой.

Он наклонил голову:

– Не могу этого отрицать. Все это сотворено моими руками. Я сделал нас тем, что мы есть. – Он поднял голову, его рот искривился в холодной ухмылке. – Но ты не можешь не признать, что когда-то и я был невинен. Отец постарался избавить меня от невинности. Он сделал то, что всегда делали отцы: искал свое бессмертие через собственное семя. Он взял на себя бремя слепить из нас то, что считал нужным, прежде чем у нас появилась возможность решить это самим. Формировал нас своими иллюзиями, своими недостатками, даже не отдавая себе отчета в том, что создал всего лишь искаженное подобие самого себя. Он нас уничтожил. Но твоим сыновьям вовсе не обязательно болеть нашей болезнью.

– Вашей болезнью. Не моей.

Я снова повернулась к дверям, но он схватил меня. Я ощутила его гнилое дыхание, увидела кровяные ниточки в его глазах, ощутила под его бархатным и кожаным облачением цену, которую он заплатил своей неизлечимой болезни.

– Я знаю: моя смерть не за горами. – Как и прежде, он прочел мои мысли. – Я слышал все предсказания о том, что не задержусь на этом свете. У меня не лихорадка, а скорее клеймо смерти. Пока я жив, я должен взять все, что могу. Мечом или договором, плахой или цепями, но я их подчиню. Они будут дрожать, услышав имя Чезаре Борджиа, брошенного ребенка, про которого никто не думал, что он станет чем-то бо́льшим, чем тень своего отца. Теперь никто не может меня остановить, нет меча сильнее моего. Я прорублюсь через любую преграду. Я сломаю и переделаю Италию так, как считаю нужным. Она станет моим наследством. – Он неожиданно подался ко мне, словно собираясь поцеловать, но остановился. В его горле родился смех. – Это ты иголкой Санчи колешь меня?

Я нажала на рукоять:

– Ты говоришь, что нет меча сильнее твоего. А я?

Он посмотрел мне в глаза. Самоуверенность в них поблекла. На миг я обессилела, увидела перед собой образ любимого брата, спутника моей жизни, чья судьба настолько переплелась с моей, что само мое существование казалось неполным без него.

– Ты его не вернешь, – сказал он. – Что бы ты ни делала – не вернешь. – Он поднял голову, показывая длинную шею. – Во искупление я предлагаю тебе мою жизнь – мою кровь за его. Я как-то сказал тебе, что ради твоей безопасности готов умереть тысячу раз. Чтобы отомстить за него, тебе нужна только одна смерть. Ты заслужила это право. Мы должны сделать это, чтобы доказать нашу силу. Так давай. Докажи миру, что ты настоящая Борджиа.

Желание переполняло меня – горячее и яростное, безудержное, как выпущенный на арену бык, нападающий с опущенными рогами, изогнутыми и острыми. Острыми как кинжалы. Как мне хотелось вонзить в него клинок, почувствовать жар его крови на своих пальцах! Увидеть его удивление, потрясение, туман в его глазах, веки, смыкающиеся навсегда.

– Сделай это, Лючия, – прошептал он.

И тут я услышала то, что давно хотела услышать, не зная этого: его отчаянную мольбу избавить его от того, чем он стал. Только через меня может он когда-либо найти искупление. Забрав у меня любимого мужа, он приковал себя ко мне цепью, которую только я и могла разрубить.

Я отшвырнула кинжал:

– Я не такая, как вы. И больше никогда не буду такой.

Все его тело обмякло, словно превратилось в мешок костей. Он стоял неподвижно, а я отпрянула от него. Расстояние между нами стало непреодолимым, и в глазах его заблестели слезы. Я оставила его одного – бич, который может посеять разорение, но уже не властен над моим сердцем.

Когда я проснулась на следующее утро, моего брата не было в доме.

* * *

Я не знаю, что меня ждет в будущем. Я запечатываю письмо для его святейшества, но неуверенность переполняет меня. Как я стану жить вдали от своего города, в краю, где грехи моего прошлого можно скрыть, но забыть – никогда?

Глядя через окно вдаль, я слышу, как у меня за спиной мой сын играет погремушкой на ковре, и представляю себе это герцогство, где я явлюсь в новом обличье – герцогини Феррары, второй жены незнакомца, который когда-то подарил мне сокола и чьи черты я едва ли помню. Это мой выбор, если его так можно назвать. Уж лучше я приму это, чем буду ждать, что решит за меня мой отец. Феррара далеко от Рима, хотя никакое расстояние от Вечного города не кажется мне достаточно большим. Но, по крайней мере, там я смогу начать жизнь заново в качестве высокочтимой благородной жены, даже если мне никогда и не удастся расстаться с моими воспоминаниями.

Что я найду там – любовь или отчаяние? Что даст мне мой новый муж – рай или чистилище? Обрету ли я искупление?

Я не знаю ответа. Только смело идя навстречу неизвестности, я могу надеяться обрести покой и простить себя. Мой отец когда-то сказал, что бесчестье – всего лишь прихоть судьбы, но я знаю: это не так. Бесчестье – это яд в нашей крови.

Но против каждого яда есть противоядие.

Я больше не Борджиа.

Послесловие

В 1502 году, через два года после убийства ее второго мужа, Лукреция вышла замуж за Альфонсо д’Эсте, герцога Феррары. Герцог не поехал в Рим за невестой. Его братья сопроводили ее в новый дом в Ферраре со всей пышностью, которую мог обеспечить папа Александр VI, хотя Чезаре в это время и тратил кучу денег, сея ужас в сопротивляющейся Романье.

Беря в жены Лукрецию, гордый клан д’Эсте обеспечивал себе союз с Борджиа, что позволяло им не опасаться изменений в настроении Чезаре. Впрочем, Изабелла д’Эсте, двадцативосьмилетняя маркиза Мантуи и новая золовка Лукреции, известный знаток моды ее эпохи, была в ярости из-за того, что членом семьи стала женщина с репутацией Лукреции и столь низкого происхождения. Две эти женщины были обречены на соперничество, после того как Лукреция открыла последнюю бурную главу своей жизни. Завоевав уважение в роли герцогини Феррары, отдаленность которой от махинаций ее семьи позволила ей добиться немалых достижений в качестве покровительницы искусств, Лукреция пережила падение Борджиа, и ее брак продолжал оказывать благоприятное воздействие на политику. Хотя их союз и принес многочисленное потомство, супруги не отличались верностью. У Лукреции было не меньше трех романов, включая и связь с Франческо Гонзага, маркизом Мантуи и мужем Изабеллы д’Эсте. Сохранившиеся свидетельства этого романа включают страстные любовные письма, которыми они обменивались. Закончился роман, когда Франческо подцепил сифилис – болезнь, от которой страдал Чезаре и которая тогда распространилась по всей Европе.

Лукреция скончалась при родах в Ферраре 24 июня 1519 года в возрасте тридцати девяти лет; родившаяся девочка умерла вскоре после смерти матери. Похоронили ее в монастыре Корпус-Домини. Из семи детей от д’Эсте Лукрецию пережили Ипполито II, архиепископ, а впоследствии кардинал Милана (1509–1572), Леонора, ставшая монахиней (1515–1575), и Франческо, маркиз ди Масса-Ломбарда (1516–1578)[86].

Чезаре Борджиа вел полную превратностей борьбу за власть и стал одним из самых грозных и блестящих полководцев своего времени. Он подчинил Папскому государству разрозненные независимые территории и заслужил восхищение самого Макиавелли, чей труд «Государь», посвященный методам управления, какие должен использовать идеальный глава государства, предположительно был навеян деятельностью Чезаре Борджиа. В 1502–1503 годах на Чезаре работал Леонардо да Винчи, который руководил строительными и инженерными работами на захваченных территориях. При покровительстве Борджиа да Винчи построил канал между Чезеной и портом Чезенатико, что облегчило доставку товаров и оружия.

Родриго Борджиа, известный как папа Александр VI, умер внезапно, от яда. Чезаре избежал смерти, хотя и был отравлен тем же ядом на той же трапезе, что и его отец. Несколько недель он был прикован к постели, но когда окреп, преемник Александра VI, папа Пий III, подтвердил, что Чезаре остается в должности гонфалоньера. Однако Пий умер, просидев на папском престоле всего двадцать семь дней, а следующий конклав выбрал папой злейшего врага Борджиа – Джулиано делла Ровере. Прежде делла Ровере вводил Чезаре в заблуждение, поддерживая его военные действия в Романье, но, став папой Юлием II, немедленно отказался от своей прежней позиции. Таким образом, Чезаре столкнулся, с одной стороны, с безразличием папы Пия, а с другой – с открытой враждебностью короля Фернандо Испанского, не простившего ему союза с французами. В ходе Неаполитанской кампании главнокомандующий армией Фернандо предал Чезаре и пленил. Его земли были захвачены Святым престолом. В 1504 году Чезаре перевезли в Испанию: сначала в замок в Чинчилья-де-Монте-Арагон, а потом в замок Ла-Мота в Медина-дель-Кампо – это место знакомо читателю по моему первому роману «Последняя королева». После немыслимого бегства из замка Чезаре добрался до наваррской территории в Памплоне, принадлежащей его тестю королю Хуану II. Король остро нуждался в умелом полководце, чтобы пресечь вторжения со стороны Кастилии, и Чезаре, став кондотьером Наварры, захватил несколько городов, удерживаемых Фернандо.

11 марта 1507 года, взбешенный сопротивлением, которое оказывала крепость при осаде города Вьяна, Чезаре бросился вдогонку за группой рыцарей, но попал в засаду. Брошенный своими людьми, он был убит ударом копья. С его тела содрали одежду, включая и маску, закрывавшую половину лица, изуродованного сифилитическими шанкрами. Его обнаженное тело много часов пролежало на земле.

По приказу короля Фернандо Чезаре был захоронен в усыпальнице церкви Санта-Мария во Вьяне. На гробнице высечена эпитафия: «Здесь на ничтожно малом клочке земли упокоился тот, кто наводил ужас на всех и держал в своей руке войну и мир». Несколько веков после его смерти бушевали споры о том, может ли сын Борджиа, виновный во многих бедах и преступлениях, лежать в освященной земле.

По требованию Альфонсо д’Эсте Лукреции пришлось расстаться с Родриго – ее сыном от Альфонсо Арагонского. Родриго, воспитывавшийся семьей матери, унаследовал титул отца, но после смерти папы Александра содержался как пленник. После яростного вмешательства Лукреции его отправили в Неаполь к тетушке Санче, которая умерла в 1506 году; ей было всего двадцать восемь лет. Родриго умер от горячки в возрасте двенадцати лет, на семь лет раньше Лукреции.

Джоффре Борджиа после смерти Санчи вновь женился, сражался с французами во время их второго вторжения в 1504 году. Он стал отцом четверых детей и умер в 1518 году. Его потомки правили Сквиллаче до 1735 года.

Джованни Борджиа, известный как Infans Romanus (Дитя Рима – прозвище, подчеркивающее его неясное происхождение), воспитывался на попечении разных родственников, включая Чезаре и Ваноццу деи Каттанеи до ее смерти в 1518 году. Александр VI выпустил две отдельные буллы, одна из них объявляла мальчика его сыном от незамужней женщины, другая булла объявляла отцом Чезаре, а матерью ту же женщину. По случайному совпадению первая булла была оглашена во время третьей свадьбы Лукреции, что внесло еще большую неясность в происхождение этого загадочного ребенка. Позднее Джованни приехал в Феррару в качестве компаньона Лукреции, которая называла его своим единокровным братом. Он служил во Франции и в курии и умер в 1548 году. К этому времени он не пользовался никаким влиянием, а имя Борджиа превратилось в скандальный миф.

Именно миф и привлек мое внимание к этой испанской семье, чей стремительный подъем и такое же падение в Ватикане вызвали столько спекуляций. Сотни лет спустя Борджиа с их немыслимыми страстями и отвратительными поступками увлекают нас.

Особенно несправедливо молва обошлась с Лукрецией, которая стала воплощением зла из-за давно и ошибочно приписываемой ей роли коварной соблазнительницы. Историки говорят, что она ничуть не похожа на легенду о ней. Как и большинство женщин ее положения, она стала жертвой амбиций семьи – ею пользовались для закрепления политических союзов, ничуть не заботясь о ее судьбе. Но она, несмотря ни на что, оказалась крепким орешком, плыла своим опасным, часто трагическим путем по бурному морю жизни, единственная из чад папы Александра, способная проявлять человеческие чувства. Я не нашел ни одного свидетельства того, что она отравила или обидела кого-либо.

Смерть Альфонсо Арагонского надломила ее. Во время переговоров о ее третьем браке она сообщила послу Феррары, что Рим стал тюрьмой для нее. Несмотря на ее любовь к отцу и Чезаре, она поняла их истинную сущность. Единственным ее преступлением, если это так можно назвать, было то, что она слишком долго верила им. Но вряд ли ее можно винить в этом, если вспомнить, что ко времени ее первого брака Лукреции едва исполнилось тринадцать, а когда убили Альфонсо, не было и двадцати. В юности она пережила столько трагедий, сколько многие не переживают за всю жизнь. Счастье всегда ускользало от нее.

Вопрос о том, лежит ли на ней грех инцеста, остается таким же спорным и дискутируемым, как и при ее жизни. Первые слухи появились во время аннулирования брака Лукреции с Джованни Сфорца в том виде, какой описан в романе. Джованни Сфорца обвинял ее в инцесте в своем письме к Лодовико Моро, в котором сообщал, что ее забирают у него, потому что Александр хочет ее для себя. Это породило целую лавину слухов, которые всю жизнь преследовали Лукрецию. В моем романе предлагается одна из возможных гипотез, но я должен подчеркнуть, что это вымысел, так же как и моя гипотеза об убийстве Хуана Борджиа. Горькая правда состоит вот в чем: у нас нет надежных документов, из которых мы могли бы достоверно узнать, что происходило за закрытыми дверями дома Борджиа. Какие бы обвинения ни предъявлялись этой семье со всех сторон, мы никогда не узнаем ответов на большинство спорных вопросов. Может быть, именно эта тайна и объясняет, почему нас до сих пор влечет к ним.

За исключением вышесказанного, я максимально придерживался установленных фактов, хотя это и оказалось нелегкой задачей, когда имеешь противоречивые документы. В некоторых случаях я сжимал время, чтобы облегчить повествование, поскольку Италия эпохи Возрождения с ее многочисленными перипетиями и противоречиями может ошеломить читателя. И еще я избегал искушения увлекаться побочными сюжетами, которые не имели прямого отношения к Лукреции, например приписываемыми Борджиа неразгаданными убийствами различных родственников и предполагаемых противников.

Работая над романом, я пользовался целым рядом источников. Хотя полную библиографию я и не составлял, ниже я привожу наиболее ценные материалы, рассказывающие о Лукреции Борджиа.

Bellonci, Maria. The Life and Times of Lucrezia Borgia. New York: Harcourt Brace, 1953.

Bradford, Sarah. Cesare Borgia: His Life and Times. New York: Macmillan Publishing Co. Inc., 1976.

Bradford, Sarah. Lucrezia Borgia: Life, Love, and Death in Renaissance Italy. New York: The Penguin Group, 2004.

Burchard, Johann. At the Court of the Borgia. London: Folio Society, 1963.

Chamberlain, E. R. The Fall of the House of Borgia. New York: The Dial Press, 1974.

Erlanger, Rachel. Lucrezia Borgia. New York: Hawthorn Books, Inc., 1978.

Fusero, Clemente. The Borgias. New York: Praeger Publishers, 1972.

Hibbert, Christopher. The Borgias and Their Enemies. New York: Houghton Miffin Harcourt Publishing, 2008.

Hollingsworth, Mary. The Borgia Chronicles. New York: Metro Books, 2011.

Partner, Peter. Renaissance Rome. Beckerley: University of California Press, 1976.

Благодарности

В разгар работы над романом двенадцатилетняя Парис, моя любимая собака породы корги, которую я взял, когда ей было две недели от роду, заболела желудочным расстройством, забравшим ее жизнь. Она была со мной, пока я работал над первой половиной книги, всегда у моих ног. И после ее ухода в моих мыслях она оставалась со мной. Я прикипел к ней сердцем, и мне ее очень не хватает.

Я благодарен многим людям, которые поддерживали меня в горе и помогали найти как утешение, так и время, необходимое для завершения этой книги.

Прежде всего я должен поблагодарить своего партнера, который никогда не теряет веры в меня и ободряет, когда меня одолевают сомнения. Он помогает мне не потерять связь с жизнью в моем существовании, которое требует долгих одиноких часов за компьютером. Еще мне повезло с моими котами-найденышами, которых мы назвали Бой и Момми, и мы в долгу перед ними за их искреннюю любовь.

Я счастливый автор, потому что имею такого агента, как Дженнифер Уэлтц, которая сопровождает мои работы здесь и за границей. Она всегда готова дать совет, содействующий успеху моих книг. Все члены ее команды из литературного агентства Джин В. Наггар (отдельная моя благодарность Лоре Биаджи и Таре Харт) способствуют тому, чтобы писательское дело шло как можно глаже.

Это мой четвертый роман, который редактировала Сьюзен Портер. Ее лаконичная правка и острое чутье, позволяющие углубить характер или сюжетный ход, а также остроумие обогащают мой труд совершенно неожиданным образом. Немалый вклад в мою книгу внесла и помощник редактора Приянка Кришнан – ее предложения позволили мне улучшить роман. Я благодарен издательской группе «Баллантайн» в составе «Рэндом хаус», которые отдают душу, чтобы книга имела успех на этом конкурентном рынке.

И последнее, но отнюдь не по значимости: я должен поблагодарить тебя, мой читатель. Спасибо тебе за твои послания в социальных сетях, через электронную почту и письма. Писатель в одиночестве старается вдохнуть жизнь в наши истории. Без тебя книга – всего лишь набор слов. Твое воображение придает истории жизнь. И за это я всегда буду твоим должником.

Я надеюсь оставаться одним из твоих рассказчиков еще много лет.

Спасение животных остается одной из важнейших составляющих моей жизни. Каждый год в переполненных приютах по всей стране усыпляются тысячи здоровых собак и кошек, которые могли бы обрести семьи. Если вы не можете взять в дом животное, пожалуйста, помогите местным спасателям своим временем, деньгами и вещами, которые необходимы для ухода за множеством бездомных животных, взятых ими на попечение. Спасибо!

Примечания

1

Кольцо Рыбака – часть регалий папы, считающегося преемником святого Петра, который был рыбаком. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Хватит! (ит.)

3

Комната (ит.).

4

Папа, папочка (ит.).

5

Сестра (ит.).

6

Маленькая бабочка (ит.).

7

Семья свята (исп.). Здесь переиначено устоявшееся сочетание sagrada familia со значением «Святое семейство».

8

Внутренний двор (ит.).

9

Второй этаж (ит.).

10

Бог мой (ит.).

11

Прекрасная (ит.).

12

Название ежегодных атлетических состязаний в Италии, в которых соревнуются команды соседних городов или областей.

13

У нас есть папа (лат.); часть латинской формулы, извещающей об избрании римского папы.

14

Слава Господу (лат.).

15

Слава Господу, Рим за Борджиа! (лат.)

16

Сыночек (ит.).

17

Марраны – так христианское население Испании и Португалии называло крещеных евреев и их потомков.

18

Здесь: прошу тебя (ит.).

19

Вот оно! (ит.)

20

Тетя, тетушка (ит.).

21

Папский герб (как гербы отдельных пап, так и герб Святого престола и Ватикана как государства) включает изображение скрещенных ключей, символизирующих метафорические ключи от рая.

22

Хорошо (фр.).

23

Папесса Иоанна – легендарная личность, женщина, якобы занимавшая папский престол под именем Иоанн VIII, между 855 и 858 гг. Сторонники легенды утверждают, что после этой истории каждый новоизбранный понтифик, до Льва Х, проходил процедуру определения пола с помощью стула с отверстием. Начиная с середины XVI в. историки уже не сомневались в вымышленности этого рассказа.

24

Ведьма (ит.).

25

Нахалка! (ит.)

26

Передняя (ит.).

27

Моя маленькая (каталон.).

28

Барбакан – фортификационное сооружение, предназначенное для дополнительной защиты входа в крепость.

29

Добро пожаловать (каталон.).

30

Молитва шестого часа, или секст, присутствует почти во всех христианских литургиях и приходится на шестой час после рассвета.

31

В средневековой Италии договор о найме на военную службу.

32

Зал понтификов (ит.) – назван так, поскольку его стены украшали портреты пап (не сохранились до наших дней).

33

Большой зал (ит.).

34

Желаю счастья (ит.).

35

Крещеный еврей (ит.).

36

Непорочность (ит.).

37

Зал святых (ит.).

38

Без света, без креста, без Господа (лат.).

39

Пальмовое воскресенье, или Вход Господень в Иерусалим (в русской традиции Вербное воскресенье) – христианский праздник, отмечаемый в воскресенье, предшествующее неделе Пасхи.

40

Ну понятно (ит.).

41

Девственница (ит.).

42

Праздник (ит.).

43

Полное наименование La Serenissima Repubblica di Venezia, в буквальном переводе с итальянского: Светлейшая Республика Венеция – наименование Венецианского государства в Средние века.

44

Эпона – в галло-романской традиции богиня коневодства, покровительница лошадей, ослов, а также погонщиков и наездников.

45

Дорогая (ит.).

46

Распространенный в средневековой Италии вид женского платья.

47

Роговое стекло – очень тонко отшлифованные пластинки рога, в Средневековье заменявшие стекло.

48

Семья (ит.).

49

Член (ит.).

50

C поличным (лат.).

51

Молочный чертополох – иначе расторопша; в течение тысячелетий использовался как лекарственное растение при многих заболеваниях. Считалось, что белые полоски на его листьях – молоко Девы Марии.

52

Головной убор папы римского.

53

Задница (ит.).

54

Неаполитанская болезнь (фр.).

55

Песнь хвалебная святого Амвросия, епископа Медиоланского.

56

Фанон – круглая шелковая накидка на плечи, деталь литургического облачения папы римского.

57

Принцесса (ит.).

58

Дорогой брат, прошу тебя! (ит.)

59

Моя дорогая (ит.).

60

Сердцем комплекса ватиканских дворцов является квадратное здание, образующее Cortile dei Pappagalli – «Двор попугая»; по обычаю, в одной из комнат папского дворца находилась клетка с попугаем, от этой комнаты, вероятно, и получил название двор.

61

Ктезибий, или Ктесибий, – древнегреческий изобретатель, математик и механик.

62

В Папском государстве имелась должность гонфалоньер Церкви, соответствовавшая должности главнокомандующего войсками папы римского.

63

Источником распространившейся в то время эпидемии сифилиса считалась Франция.

64

Сынок (исп.).

65

Животное (ит.).

66

Второзаконие, 19: 21.

67

Вот ведь сука! (ит.)

68

Моя вина (лат.) – формула религиозного покаяния католиков.

69

Матерь Божья! (ит.)

70

Annunziata в переводе с итальянского означает «благовещение».

71

На полотнах художников эпохи Возрождения покров Богородицы изображался небесно-голубым.

72

Гамамелис – растение (кустарник), имеющее применение в медицине (антибактериальное, вяжущее воздействие и так далее).

73

Евангелие от Луки, 15: 23.

74

Разновидность испанского сыра.

75

Западный ветерок (ит.).

76

Сил тебе и удачи (ит.).

77

Пепельная среда – день начала Великого поста у католиков. В католицизме в этот день предписывается строгий пост.

78

Это высказывание принадлежит Сунь-цзы – китайскому полководцу и мыслителю, жившему в VI в. до н. э.

79

Бреве – официальное послание папы римского.

80

Так называемый 1500-й юбилей Иисуса Христа. Юбилейный год периодически объявлялся Церковью, год этот назывался еще Святым, в течение него допускалась возможность особого отпущения грехов. В русской традиции соответствует Лету Господню.

81

Первый во Франции рыцарский орден.

82

Золотая Роза – подарок папы, ювелирное изделие в виде розы, выполненное из золота. С XI в. преподносится как знак отличия какому-нибудь лицу владетельного дома либо Церкви.

83

Убийцы! (ит.)

84

Дочь (исп.).

85

Маковое молочко – медицинское средство, используемое как анальгетик.

86

Ошибка автора, у Лукреции и Альфонсо д’Эсте был еще один ребенок, переживший Лукрецию, – их старший сын Эрколе II д’Эсте (1508–1559) герцог Феррары, Модены и Реджо.

Content

К. У. Гортнер
Принцесса Ватикана. Роман о Лукреции Борджиа

1506

Часть I 1492–1493 Ключи от королевства

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть II 1494–1495 Чужеземный клинок

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть III 1495–1497 Волчий голод

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть IV 1498–1500 Зов плоти

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Часть V 1500–1501 Цезарь или ничего

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Послесловие

Благодарности

Примечания