Анатолий Новиков

Третий номер

Рассказ

Рисунки Н. Мооса

Такое вот классическое деление: бортпроводник номер один, номер два и номер три, самый последний. Первые два, обычно, девчонки, женщины. А третий — парень. Вроде меня.

Не мужская работа? А по каким признакам определить: женская или мужская?

За два часа до вылета будь добр, третий номер, явись на коммерческий склад проверить груз: олово-золото, меха, часы, этикетки, трубы, изотопы — да мало ли что. Если вылет в три по Москве, то во сколько мне вскакивать надо? У нас два часа разница… Затем — чемоданы, ящики и авоськи.

Вот так, женская ли эта работа — полтонны добра за пять минут затарить?

А разгружать приходится чаще всего ночью. Летом еще туда-сюда. Но зимой! Торчишь неприкаянно под самолетом где-нибудь в Кирове или Кемерово, Салехарде или Свердловске. Пока грузчики подъедут, пока обстоятельно, согласно центровке, выгрузят — стоишь. А ветер свищет в две тяги. Небо черное, и прожекторы высвечивают тускло и сыро, словно лампочки в подъезде. Грузчики — из люка в люк, как привидения. Только по их ржаной ругани и определяешь — действительность!

Случается, что за ночь, когда задерживается рейс — чаще всего по причине технической, — пассажиры вытаскивают меня несколько раз из теплой постели. Чемоданы требуют, чтобы смотаться на поезд. Идешь, откупориваешь багажник. И так постоянно.

По всему этому я утверждаю, что третий номер обязательно должен быть парнем. Самая мужская у нас работа, что бы там ни говорили. И интересная. Кто поднимался в небо, тому на земле дышать тяжело. Тянет ввысь.

За два года весь Союз облетел вдоль и поперек. Сейчас — на Северном Урале, а завтра — чаи буду гонять на цветном базаре Ташкента. Сегодня загораю в Сочи, а завтра — дефилирую перед статуями святых у кафедрального собора во Львове. И так каждый день, не соскучишься. Сегодня — плюс пятьдесят, Душанбе, фрукты-овощи, базарный гвалт, беготня, а завтра — посиживаю себе на берегу Амура с удочкой, окуней таскаю. Ни тебе забот, ни тебе печалей.

Плохо-бедно — миллиона два на личном спидометре. Свои маршруты я на карте отмечаю. Такая паутина соткана — запутаешься. Нет, наверное, даже среднего города России, где бы не побывал. Ухожу с самолета последним, но успеваю все же обойти в новом городе достопамятные места.

Работаем мы, как уже говорил, тройками. Две девушки еще в нашем экипаже. Не скажу, что красавицы, но симпатии хоть отбавляй! Арину, к примеру, сфотографировали на обложку журнала «Гражданская авиация». Когда на юге выдается денек, идем на пляж. В девчонок моих влюбляются с ходу. Понятное дело. А им когда влюбляться? Сутки в одном городе, сутки — в другом, полдня — в своем. Личного времени — как у солдата. Оттого многие из них не замужем. Повезет, скажем, встретит в полете парня. А через час — привет, прощание. И не известно, когда еще встретятся.

Мои девчонки тоже свободные. Все некогда, некогда, некогда… Впрочем, может, это и к лучшему. Хотя мне по-человечески жаль их. Каждый день сотни людей проходят, тысячи лиц в месяц — и все мимо, стороной. Мы, как актеры на сцене. Все нас видят, нам — благодарности и улыбки. А мы всматриваемся и не видим.

Зато сколько радости при встрече с человеком, с которым раз уже летал, в чем-то помог или просто разговаривал. И ему приятно, если, конечно, человек добрый. Там, наверху, вообще чувства острее, сильнее, настроение четче, и знаешь, что тебе надо, а чего — нет. Это не философия, а как есть на самом деле.

Недавно вот. Летим строго на запад из Владивостока. Поднимается с кресла капитан. Спрашивает задумчиво:

— На флоте служил?

— Нет, — отвечаю.

— Лицо мне твое знакомо.

— Да нет, — повторяю, — меня бы волной смыло с палубы. Не переношу качки.

— Где-то видел тебя, паренек!

Так и сидел он, догадываясь, где и когда. Потом вспомнил. Пришел на кухню с двумя бутылками армянского. Смеется.

— На, — ставит бутылки на стол. — Я твой должник. Ты же мне в прошлом году помог билеты достать для семьи. Помнишь, в Ленинграде?

— Конечно, — говорю, — помню.

А сам, убей, не помню. Может быть, так оно и было. Или не было.

— Нам пить нельзя, — сказал я ему. — Пригодится, товарищ капитан первого ранга, этот напиток вам.

— Я твой должник, — твердо говорит капитан.

— Ну что ж, — отвечаю. — Вот вы меня и возьмите на свой эсминец, когда нужно будет…

Таких встреч — тысячи. Что бы там ни говорили, а приятно, что тебя помнят.

Ну и жизнь! На будильнике — половина второго. Спать хочется. Почти по Чехову. Глаза слипаются — хоть спички вставляй. Будь я большим человеком, дал бы стране выспаться. Всем, не выходя из дома, спать трое суток. Ну, не стране, так третьим номерам. Под угрозой лишения премиальных.

Набегался вчера с мячом, будь он проклят, пузырь. Тело болит. Надо вскакивать. Надо! Когда с кровати не сползаешь гусеницей, а выпрыгиваешь из нее — день легко двигается. Зарядку — побоку. Чаек покрепче, погуще — это дело. Два стакана, и бодрой рысью на предполетный. Вот и зарядка.

Сегодня дежурная медсестра Варечка. Всегда весела. Так и надо: Пульс нащупывает. Записывает. Порядок — семьдесят два удара в минуту — больше не бывает. Даже если нездоров или волнуюсь: армейская закалка. А это кое-что значит… До свиданья, Варюшка. Цветов? Обязательно, сколько подниму. Привет!

Теперь на грузовой склад. Коммерческий, как именуется он официально. А всей коммерции — ящичная карусель, дынно-помидорная композиция. Хотя здесь, по правде говоря, всего навалом. Сказочность товарного двора… Так! Вот и мой груз. Уже на машине.

Бригадир, дуб здоровый, лицо черное, грек, наверное. Бровями густыми шевелит — задумывается. Ничего ценного, бригадир? Давай ведомость, посмотрим. Ничего. На этот раз ничего. Двадцать пять ящиков подшипников да две связи медных прутьев. Это и без моего надзора загрузят, хотя потом надо будет лезть в багажник и пересчитывать. Береженого — бог бережет.

Теперь — в службу.

Так и есть. Народу — не пробиться, не протолкнуться. Но так встречаемся мы редко. Иной раз месяца три летаешь и не видишь соседа по платежной ведомости.

Кто улетает, кто прилетает, кто в резерве. Кто смеется, кто дремлет, кто откровенно, по-школьному, спит. К полудню не останется здесь почти никого, кроме дежурной да инструкторов. Все — в небе, над облаками.

Ага! Как всегда, толчея около Арины. Моего первого номера. Хохочут. Если она начинает рассказывать — поясницу тянет от смеха. Сколько всякой всячины знает: музей впечатлений и событий. И преподнести умеет. Мастер жанра, как говорится. Послушаем.

— Открыли контейнеры, — заливает Арина, — подогрели завтрак. Наташенька накормила два салона. А на третий — мало, недовложили. Сами знаете, пассажиру не объяснишь, что цех виноват. Ему что бортцех, что метеослужба — все аэрофлот. Ну, ладно. Кто-то из экипажа отказался, и мы есть не будем. Андрей, правда, поел. Он у меня всегда голодный мальчуганчик. Примчится снизу и кричит: «Мать — есть! Может быть, в последний раз!» Думали-гадали, как пять порций куры на девять разделить. Стали резать и ломать, как в песне поется. Разложили по тарелочкам, гарниру — побольше. Но в «хвосте» компания какая-то веселая сидела. Один аналитик тарелки все осмотрел и говорит вдруг:

— Девушка! Что у нас на завтрак?

— Курица, — отвечает Наташа.

— Да? А я думал — сороконожка!

— Почему? — не сдается Наташа.

— А вы посчитайте, сколько у нее ног!..

Служба хохочет. Умеют девчонки рассмешить. Молодец, Арина!

Ладно, двинусь к самолету: чего доброго, и про меня расскажет что-нибудь. Конечно, расскажет. Но лучше — без меня. Вот первый номер мне выпал! Голос мощный и хорошо поставлен. Лешка-радист точно определил ее во времени и пространстве, словно мерку снял: «Арина — козырь, — сказал он. — И козырь явно выраженный!» И это так. С ней не пропадешь ни на работе, ни на гулянке. Как за каменной стеной. Всякое ведь бывало.

В Хабаровске при нас обсчитали паренька-задавашку. Губошлепа. Рублей на тридцать. Паренек пьяненький. Вернулся, видимо, с моря вот-вот. От трешниц штаны трещат. С ним — довольно теплая компания прихлебателей. Энтузиасты чужих запасов и сбережений. Тертый народец. Рыбак всех поит. Развезло его вконец. Шампанского потребовал. Официантка лицо надула и говорит: «Двадцать рублей. А то не дадут!» Он, несчастный, соглашается: «Все пропью, гармонь оставлю! Гуляй, рыбак!»

Мы — посторонние. Но Арина посочувствовала рыбаку сразу:

— Отдайте человеку деньги!

— Вам-то что за дело? — заскрипела официантка, похожая на сучковатую обнаглевшую палку в переднике. — Ходют тут, по талонам питаются, а туда же. Скажите спасибо, что обслужила!

— Спасибо! — сказала Арина.

Слово за слово, и завелись, шум на весь ресторан. Рыбака Арина отстояла, я его к выходу проводил, от греха подальше. Утром этот тип даже не вспомнит свою спасительницу…

Нет, с Ариной не пропадешь.

— Привет! Добрый день! Здравствуйте!..

Сколько знакомых в этой вокзальной толчее. Не успеваю голову вертикально поставить. Дежурные по встрече, сменные начальники, кассиры, связисты, диспетчеры, переводчицы, электрики, медики…

Вон плывет над толпой громадина — Игнат Скуров. Багажный грузчик экстра-класса. По полю на каре носится со скоростью, максимально приближенной к сверхзвуковой. Чемоданы он не загружает, а ссыпает в багажник, словно нет для него земного тяготения. А уж трап подгонит к борту и припаяет — залюбуешься. На шести языках чешет, если дело касается погоды, турнирной таблицы или багажа. Сам улаживает все мелкие международные конфликты. Мастер. Но — без царя в голове.

Раз, по пьянке, собрался домой. После работы. Пешком идти лень. Покатил на трапе. Через все поле на малой скорости, и исчез в тумане. Утром хватились трапа. Забегали. Милиция подключилась к розыску. Ясное дело, отыскали. За шесть километров от аэродрома во дворе Игната. Сам он не помнил ничего. Жена рассказывала, что подъехал где-то в полночь, состыковался со стеной дома и вылез по трапу на чердак.

Думали потом, как его наказать. Под угон транспорта подвести? Мелкое хулиганство инкриминировать? Но где взять тогда такого толкового работника? Так и вышел Игнат сухим из воды.

Носильщики. Веселый народ. Дружный, работящий. Другой бы на месте вон такого старика спать бы завалился после тяжкой ночи. А дед — ничего, «Литературку» читает: «Интеллигенты клуба ДС». По любому вопросу может с кем угодно поспорить — что твой штатный лектор. С юмором дед. Себя величает «насильником», а работу — вольным промыслом.

Нет, не удастся посидеть с ними, покурить. Механик экипажа идет. Лицо у него толстое, тело полное, походка широкая, а рассуждает тонко. И работает. Во все дыры залезает, все осмотрит. «Механик, как сапер, ошибается только раз в жизни, — любит повторять он. — Потом его увольняют». Так он говорит, когда его торопят.

Сегодня летим в Адлер. Это — дело. Больше всего в жизни я люблю купаться. Особенно в море и под душем. Люблю море и тепло. Люблю ящерицей поворочаться на горячих камнях. Хороший городок Адлер. Я раз там даже на перепелов охотился. На холмах в густых кукурузных полях много птицы. Саданешь палкой в желтое шествие — и бей влет, чтоб перья сыпались. Хорошая охота в этих желтых кукурузных полях.

«Не озирайся на улицах города и не броди по переулкам», — советовали мудрецы средневековья. А это моя страсть — бродить по улицам неизвестного города. Идешь улочками, любуешься миром. Вглядываешься в лица — ни одного знакомого. Странное ощущение, будто попал за границу. Все иначе: вывески не там и не так приколочены, темп движения другой, смех. Про архитектуру уже не говорю. И в каждом городе — своя походка у пешеходов, свои жесты. Все — не такое.

Ладно. Надо опередить механика. Мне следует раньше его попасть на борт. Принять почту, груз проверить, баллоны кислородные и еще тысячу и одну мелочь.

В салоне без пассажиров тихо. Пахнет леденцами и химжидкостью. Леденцы видеть не могу.

На кухне шуршат Арина с Наташей. Когда успели примчаться?.. Как обычно, прихорашиваются. Им работать в салоне, на виду. Все должно быть отретушировано. К концу рейса они устанут, привянут. Но тогда пассажиры уже сойдут на землю, а мы отдохнем на берегу моря.

Надо идти вниз. Привезли почту. Как далеко видно с трапа. Разбросаны по зеленому квадрату поля радионавигационные объекты: ближние приводы, пеленгаторы, радиолокационные станции. Выстроились белыми рядами лайнеры, большие и малые самолеты. То и дело какой-нибудь из них выруливает на взлетно-посадочную полосу.

«Привет!» Экипаж прикатил на стареньком автобусе. Поднимаются гуськом по трапу, соблюдая субординацию. Лица у всех красные, пропеченные. Короткий осмотр самолета. Пилоты — в кабине. Ворочают рули, элероны, закрылки. У штурманов свои заботы. Один Леша-радист вроде не при деле. Включил рацию, настроил, проверил громкоговорящую сеть и спустился вниз…

— Третий номер, третий номер! Ты чего там, али помер?

Это — Игнат! Осваивает поэзию. Но если освоит, то кто же чемоданы грузить будет? Вообще, среди тех, кто обслуживает самолеты, много одаренных людей. Есть даже бывшие знаменитости: поэты, публицисты-аграрники, виолончелисты. В Красноярске или Краснодаре, не помню, подкатывает один на каре. Лицо розовое, улыбка ясная, дух вольный. До запуска несколько минут остается, а он вдруг запел. Арию Ленского. И пел так проникновенно! Пока не допел до конца — не грузил багаж. Оказалось: бывший тенор крупного театра.

Летом, спозаранку, грузить багаж удивительно приятное дело. Игнат исчез в открытом люке. Потом появился, как в кадре, подмигивает. Беру первый чемодан. Ого! Килограммов на двадцать пять. Наверное, книги. Хотя, насколько мне известно, литературу на юг не берут. Прощай, чемодан! До встречи на Кавказе. Второй, третий… семидесятый. Этот с наклейками. Есть время у человека этикетки ляпать… Сто один. Сто два. Все. Финита. Конец. Баста.

Игнат внутри застегнул ремни предохранительной сетки. Выпал из люка строго вертикально. Кажется, все. Нет. Ждем опоздавшего пассажира. Так почти всегда. Классический вариант, когда сто одного ждут. Коленкин, первый пилот, сейчас мрачно расхаживает вокруг самолета. Можно понять его. Зато дежурная тянет до последней секунды. И ее нужно понять.

Вот и опоздавший. Да ведь это популярный певец! Круги по перрону выписывает, словно блуждающий форвард. Белый костюм измят, галстук на плече.

— Вот и я! Извините! Извините — задержался!

— Пожалуйста, скорее! — говорит дежурная. — Пожалуйста!

Она млеет и горда, что может оказать услугу популярному певцу.

А вот и Коленкин. Он нетрезвых за три с половиной версты чует. Поднимается по трапу и говорит:

— Все. Поехали!

— Меня пропустите! У меня же билет!

— Вы, кажется, выпили?

— Вам-то что за дело? Ну, выпил.

— Отгоняйте трап! — говорит первый.

Второй делает отметку в ведомости дежурной. Та уныло спускается.

— Мне просто необходимо срочно улететь! Пардон! — качнулся к перилам исполнитель.

— Был бы самолет мой, личный, — взял бы вас, — доверительно и мягко говорит пилот. — Инструкция запрещает брать на борт нетрезвых.

— Бюрократы! — кричит певец. — Воздушные бюрократы, черт бы вас подрал!

— Если начальник говорит, что броню проела тля, значит, ее проела тля!

Это Лешка-радист. Всегда у него наготове формула для любой ситуации.

— Вы ответите за это! Я… (следует громкая фамилия).

— А я — Коленкин! — отвечает пилот.

И мы поднимаемся по трапу. Певец мечется внизу, доказывает что-то траповщику. Тот соглашается, кивает. Почему бы и не посоглашаться?

Прохожу салоном. Жаль, что так получилось внизу. Вообще-то командир наш добрый. Иногда берет, если по срочной телеграмме. А этот тип определенно будет жаловаться.

Мерный гул двигателей, пассажиры — у иллюминаторов. Иду — на меня поглядывают. Ах, не пилот я, не пилот! Рядовой член летно-подъемного состава. Ни одного знакомого лица. Хотя, нет. Вон улыбается скромный паренек с портфелем на коленях. Пятый или шестой раз летим вместе. Какой-нибудь спец. Инженер по холодильным установкам или физик. Тоже мотается бедолага.

Удивительное дело: несколько свободных мест в третьем салоне. Можно и посидеть минут пять-десять.

«Фастен ю белтс! Плиз!» Удобно для душевного спокойствия. Только вот почему на многих наших самолетах английские призывы? Арина напоминает по микрофону всем пассажирам, чтоб пристегнули ремни и не курили.

Самолет идет по рулевой дорожке, выворачивает на старт. Еще раз двигатели запущены на полные обороты, ревут. Где-то рядом диспетчер дает «добро» и «счастливого полета». Самолет, как птица перед прыжком в воздух, заваливается чуть на хвост, тормоза отпущены — пошли по прямой. Мелькают бетонные швы…

Полет прекрасен. Ощущение полета. Взлетишь — и словно освобождаешься от всёго вчерашнего, будничного. Простор. Солнце — прямо в висок. Бездонная темная синева над тобой. Посмотришь вверх подольше — и холодно. А внизу — зеленым-зелено и желтые пятна. Так легко на сердце. И это уже не борт номер такой-то, а серебряная флейта…

А вот и Арина. Сейчас увидим интересные жанровые картинки. Понаблюдаем отрешенно.

Солдат. Так и знал! Берет одну конфетку, а благодарит, как за пуд.

Рабочий, кажется. Тоже одну берет. Подумал — еще одну. Без спешки, обстоятельно.

Некто в дорогом костюме. Может быть, директор или актер. Вежливо отказывается, кладет на поднос Арине приличную шоколадку. Понимает рафинированная кочерыжка, что к чему.

Две упитанные дамы, продавщицы, вероятно, — на двух пальцах по три золотых кольца. Пальто не сняли, чего-то боятся. И тут — в точку! Гребут с подноса, сколько могут. И разговорчик, слышанный мною не раз: «Бери, Зина, побольше. Бери! Все равно у них остается, и они тащат себе. А мы деньги плотим!»

Ну, лю-ди! Взять леденец, что ли, чтоб не стошнило?

Еще персонаж. Спящий пассажир. Вечно дремлющий. Ночь ли на дворе, день ли — спит. Тридцать часов будем лететь, столько же проспит. Только одно ему надо — чтоб вовремя разбудили.

Зеленый сигнал на щитке загорелся. Вызывает командир. В кабине делом заняты. Гул приглушенный, прибитый встречным потоком. Кругом — праздник приборов. Коленкин плотненько сидит в кресле, руки на штурвале. Скоро и мне сидеть в кабине, работать, может, даже с этим экипажем. Еле пробился на курсы радистов, хотя в армии два года занимался этим же.

За стеклом — белесое марево. Тучи не тучи — обложение какое-то. Локатор чист. Лето. Весенние грозы отплескали, отшумели. Над нами цепь белоснежных гнутых облаков. Застывшее ослепительное шествие. Иногда верится, что всё это — твердь. Так и подмывает выскочить, постоять на тучке, пританцовывая. Можно, наверное, соорудить лыжи необычной ширины и легкости и бегать по такому полю в свое удовольствие.

— Как пассажиры, Андрей?

— Чувствуют себя нормально, командир. Не трясет. Жалоб нет.

— Вот и отлично!

Штурман протягивает бумажку с информацией. Прибытие… Скорость… Высота… Температура…

Опять в салоне смотрят на меня. Явление из кабины — порядковый номер «три». Болтанки нет, и пассажиры чувствуют себя молодцами и путешественниками, которым сам черт не брат. Паренек с портфелем снова улыбается. Надо с ним потолковать «за жизнь».

А пока есть время посидеть в третьем салоне у окошечка, подремать неторопливо. Девчонки разогревают походный обед в сотейниках, и от кухни приятно наносит куриным бульоном. И мы летим, летим, закрыв глаза, — парим над цветными квадратами далекой теплой зимы…

Вот так вспышка! Откуда? Взрыв!

Пассажиры повскакивали с мест. Молния? Горим?

— Оставайтесь, пожалуйста, на местах! Пристегните ремни. Ничего не произошло!

Кажется, правый движок задымил.

Арина уже здесь. Механик в первом салоне… Снижаемся. Почему так резко?

— Ничего опасного, товарищ. Абсолютно не опасно! Абсолютно!

Кажется, начинается тихая паника. Такое напряжение. Сидят, как на электрических стульях…. А лица! У меня такое же… Все? Не может быть! Не может быть. Не может… Я боюсь… Тупо подгибаются ноги. Спокойно! Здесь — дети и женщины… Спокойно, Андрей! Бог не выдаст, свинья не съест…

Не снижаемся — падаем! Тело — вверх, душа — в пятки… Противно, и ничего с этим не могу сделать!.. Пламени не видно. Сработали огнетушители. Почему мне показалось, что горим?

— Я вам сказал, дорогой товарищ, непредвиденная маленькая техническая неисправность. Совсем небольшая! Говорить о ней противно!

Кто предполагал, что попадем в такое молоко, где резвятся на воле шаровые молнии. Локаторы были чистыми, сам видел…

Инструкция! Чуть не забыл. В кабину скорее — уточнить. Мой люк — на кухне…

— Ничего опасного, уверяю вас. Небольшой электрический разряд. Как в школе, помните? Между электродами выщелкивается голубая искорка. Тут-тук — и нет ее.

…Это паника… Сидят, как раздавленные… Спокойно, Андрей! Спокойно! Наверное, у меня сейчас лицо утопленника… А девочки — спокойные на зависть и предупредительные, словно ничего не произошло.

Командир даже не обернулся, когда я вошел. Лешка — белее изолятора.

— Молния?

Ясно и так! И мы несемся вниз сквозь холодный пар, обволакивающий самолет… Шпарим… Лешка показал рукой. Разряд прошел через нос. Все локаторы и радио — вдребезги. Рванул движок, и еще что-то там произошло. Определить невозможно. Даже на земле причину ищут долго.

Лешка работает с землей по УКВ станции, а в руках у пилотов не штурвалы, а плуги с непомерным пластом тяжелой земли…

— Садимся, Андрей, на запасной аэродром. Земля уже знает. Предупреди девочек, пусть будут повнимательнее. Сам действуй по инструкции.

— Есть! Понял вас, командир!

Отвечаю, словно бы я еще в армии, от испуга, наверное. Поворачиваюсь и выхожу из кабины на сотни настороженных глаз.

Бегу на место. Нет, не бегу. Иду неторопливо, как прежде, чуть улыбаясь, и сам удивляюсь своей выдержке. И улыбаюсь не показно, не во всю ширь и наглядность, а вроде бы своим мыслям, незаметненько вроде бы.

Сейчас от каждого члена экипажа зависит, чтоб не гробанулись. И от пассажиров. Главное, чтоб не метались.

Мой люк. Вот так снижение! Что-то у них там еще кроме движка… Ух! Ноги подгибаются, тело — вверх… Надувной спасательный трап… Вот он… Спец, этот парнишка, — рядом. Помогает… Земля — вот-вот… Чувствую телом…

Весь третий салон уже на ногах. И со второго проталкиваются люди. Мой помощник, знакомый мой спец, усаживает всех на места, сдерживает в проходе людей. Земля уже рядом… Наверное, не выходит шасси, и мы летим без должного торможения…

— Слушай, парень! Открою люк, ты прыгай вниз. Принимай детей, женщин, лови всех. Только не убегай. Не убегай только… Прошу… Я тебе литр поставлю — выпьем. Не слиняй только — разобьются дети. Вот так сделаешь и так — трап раздуется. Но это когда трап — снаружи. Если надуешь сейчас — заткнет все ходы-выходы. Всю кухню. Ты понял, парень? Только не убегай…

Земля! Вот так удар! Так можно и вспыхнуть! Но страх сразу отлип. Это же земля! Выкрутимся! Сейчас пожарные, наверное, несутся рядом с нами и поливают почем зря из брезентовой кишки наш лайнер.

Подождите! Успокойтесь! Все сделаем быстро! Не мешайте — вы первыми сойдете!

Это продавщицы пробились вперед и мешают открыть люк. За ними лезут остальные… Обидно! Хоть на несколько еще секунд сдержать… Спокойно, Андрей! Давление внутри салона спало. Пора открывать. Рви дверку! Еще! Еще! Как кричат продавщицы — волосы дыбом!

Люк припаялся… Заклинило? Рви, Андрей! Кожа с живого, — а рви на себя! Еще!.. Еще… Задохнуться на земле? Черта с два! Надо бы топором! Надо бы топором. Есть! Отскочила…

Расписали бы потолки, что ли? Весь день глядеть, не шевельнувшись, в эту известковую тоску… Сколько я здесь торчу? Почему? Не помню. Дверь люка отскочила, дохнуло свежим воздухом, самолет уже останавливается. Тут, наверное, меня и прихлопнули. Как муху. Грудью о дверную ручку. Раскупорили — весь воздух вон. Грудь в гипсе, пошевелиться нельзя — побаливает. И дышать тяжело. Сдается мне, что пары ребер я не досчитаюсь по выходе отсюда… Людей понять, конечно, можно. У каждого семья, дети. Что лукавить? Жить хочется — мешкать нельзя. Паренек тот, спец, свой человек. Не будь его — не торчал бы я здесь сегодня, в осадок бы выпал.

Кто-то стучится вежливо. Корреспондент нашей летной многотиражки. Цветы приволок и сверток здоровый, килограммов на пять. Наверное, с апельсинами. Цветы, словно я юбиляр.

— Привет! — говорит.

— Привет.

— Как настроение?

— Отличное. Парадно-выходное.

— Это хорошо. И все, кроме тебя, живы-здоровы.

Эх, третий номер, третий номер, а поди ж ты — не помер. Чьи стихи? Да поэта одного. Самоучки. Конечно, напиши. Героизма побольше. Мужества. Один на один — со стихией. Вот заголовок. Или — «обратная катапульта». Только не забудь добавить, старина, что душно было в салоне, и поэтому так старательно рвал я дверку. Хотелось свежего воздуха хлебнуть. Очень хотелось…

— Кто выкинул трап? Какой-то пассажир, молодой парень. Выбросил его и помогал всем выбраться, последним выпрыгнул. Но потом оказалось, что никакой опасности, в смысле пожара, не было.

— Прекрасный паренек! Я ему должен…

Только когда еще встретимся! Такие люди — по мне. Говоря словами моего деда-бондаря, они — обручи вокруг бочки.

— В суматохе никто не удосужился узнать имя и фамилию у этого паренька. Вроде бы он на рейс другой поспешил, потому что опаздывал, и уехал с пожарной командой, — рассказывал корреспондент.

— А что ему оставалось делать? Он ни перед кем не в долгу. Жаль, конечно, что фамилии не знаем. Но его по документам можно разыскать, по ведомостям. Разыщем и грамоту вручим…

— Там девушки пришли, Андрей. Впустить?

— Что же ты сразу не сказал? Вечность их не видел. Только реветь им не давай. Мне ведь грудь сотрясать нельзя. Подумают: слабый человек. А еще третий номер.

Они вошли светлые, нарядные и почему-то в белых платьях до самых пят. Я смотрю на них, очарованный их неожиданным появлением и великолепными нарядами. В груди стало тесно от благодарности к этим богиням эфира, спасшим корабль, людей от гибели.

Я хочу сказать им несколько теплых слов или поприветствовать, но слова не могу выговорить, и слова приходят на память такие повседневные и ничтожные, что стыдно их произнести вслух. Поэтому я молчу и приподнимаюсь при их появлении. Ко мне возвращается ощущение свободного полета, невыразимого восторга и любви ко всем людям. Протягиваю похудевшую руку и чувствую блаженное прикосновение девичьего плеча…

— Взгляни вниз, — говорит печально Наташа. — Кавказ под нами!

Но я смотрю на нее.

— Ну и спать ты мастер! — добавляет Арина, а я очумело смотрю на них, еще не совсем проснувшись…

— Тебя вызывает пилот, — сказала Наташа.

Я иду длинным светлым проходом. Внизу неподвижно и сурово застыли белоснежный Эльбрус и теряющиеся в бесконечности ломаные очертания отрогов Большого Кавказского хребта.

Скоро-скоро посадка и море.

Content

Анатолий Новиков
Третий номер
Рассказ