РУССКИЕ БЫЛИНЫ

Вавила и скоморохи

У честной вдовы да у Ненилы

А было у ней чадо Вавила.

А поехал Вавилушка на ниву

Он ведь нивушку свою орати,

Еще белую пшеницу засевати:

Родну матушку свою хочет кормити.

А ко той вдове да ко Нениле

Пришли люди к ней веселые.

Веселые люди, не простые,

Не простые люди — скоморохи.

Уж ты здравствуешь, честна вдова Ненила!

У тебя где чадо да нынь Вавила?

— А уехал Вавилушка на ниву.

Он ведь нивушку свою орати.

Еще белую пшеницу засевати:

Родну матушку хочет кормити. —

Говорят как те ведь скоморохи:

Мы пойдем к Вавилушке на ниву,

Он не идет ли с нами скоморошить? —

А пошли скоморохи к Вавилушке на ниву:

— Уж ты здравствуешь, чадо Вавила,

Тебе дай бог нивушку орати,

Еще белую пшеницу засевати,

Родну матушку тебе кормити.

— Вам спасибо, люди веселые,

Веселые люди, скоморохи;

Вы куда пошли да по дороге?

— Мы пошли на инищее царство[1]

Переигрывать царя Собаку,

Еще сына его да Перегуду,

Еще зятя его да Пересвета,

Еще дочь его да Перекрасу.

Ты пойдем, Вавила, с нами скоморошить. —

Говорило тут чадо Вавила:

— Я ведь песен петь да не умею,

Я в гудок играть да не горазден. —

Говорил Кузьма да со Демьяном:

— Заиграй. Вавила, во гудочек,

А во звончатый во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособят. —

Заиграл Вавила во гудочек,

А во звончатый во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособил.

У того ведь чада у Вавилы

А было в руках-то понукальце,

А и стало тут ведь погудальце;

Еще были в руках да тут ведь вожжи,

Еще стали шелковые струны.

Еще то чадо да тут Вавила

Видит: люди тут да не простые,

Не простые люди-то, святые;

Он походит с ними скоморошить.

Он повел их да ведь домой же.

Еще тут честна вдова да тут Ненила

Еще стала тут да их кормити.

Понесла она хлебы-то ржаные —

А и стали хлебы-то пшеничны;

Понесла курицу варену —

Еще курица да ведь взлетела,

На печной столб села да запела.

Еще та вдова да тут Ненила

Еще видит: люди не простые,

Не простые люди-то, святые.

Отпустила тут Вавилу скоморошить.

А идут да скоморохи по дороге,

На гумне мужик горох молотит.

— Тебе бог помочь да те, крестьянин,

На бело горох да молотити!

— Вам спасибо, люди веселые,

Веселые люди, скоморохи!

Вы куда пошли да по дороге?

— Мы пошли на инищее царство

Переигрывать царя Собаку,

Еще сына его да Перегуду,

Еще зятя его да Пересвета,

Еще дочь его да Перекрасу. —

Говорил да тут да ведь крестьянин:

— У того царя да у Собаки

А окол двора-то тын железный,

А на каждой тут да на тычинке

По человеческой сидит головке;

А на трех ведь на тычинках

Еще нету человеческих головок,

Тут и вашим-то да быть головкам.

— Уж ты ой еси да ты, крестьянин!

Ты не мог ведь нам добра тут сдумать,

Еще лиха нам ты не сказал бы!

Заиграй, Вавила, во гудочек,

А во звончатый во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособят. —

Заиграл Вавила во гудочек,

А Кузьма с Демьяном припособил —

Полетели голубята-то стадами,

А стадами тут да табунами;

Они стали как у мужика горох клевати,

Он ведь стал их кичигами сшибати,

Зашибал он, думал, голубяток,

Зашибал да всех своих ребяток.

Говорил да тут да ведь крестьянин:

— Уж как тяжко тут да согрешил я!

Это люди шли да не простые,

Не простые люди-то, святые! —

А идут скоморохи по дороге,

А навстречу мужик едет торговати.

— Тебе бог помочь да те, крестьянин.

Ай тебе горшками торговати!

— Вам спасибо, люди веселые,

Веселые люди, скоморохи!

Вы куда пошли да по дороге?

— Мы пошли на инищее царство

Переигрывать царя Собаку,

Еще сына его да Перегуду,

Еще зятя его да Пересвета,

Еще дочь его да Перекрасу. —

Говорил да тот да ведь крестьянин:

— У того царя да у Собаки

А окол двора да тын железный,

А на каждой тут да на тычинке

По человеческой сидит головке;

А на трех-то ведь да на тычинках

Еще нету человеческих головок,

Тут и вашим-то да быть головкам.

— Уж ты ой еси да ты, крестьянин!

Ты не мог ведь нам добра тут сдумать,

Еще лиха нам ты не сказал бы!

Заиграй, Вавила, во гудочек,

А во звончатый во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособят. —

Заиграл Вавила во гудочек,

А во звончатый во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособил —

Полетели каропцы с рябами,

Полетели пестрахи с чюхарями,

Полетели марьюхи с косачами.

Они стали по оглоблям-то садиться,

Он ведь стал их тут да бити

И во свой ведь воз да класти.

Наложил он их да весь возочек,

А поехал мужик да во городочек.

Становился он да во рядочек,

Развязал да он да свой возочек —

Полетели куропцы с рябами,

Полетели пеструхи с чюхарями,

Полетели марьюхи с косачами.

Посмотрел ведь во своем-то он возочке,

Еще тут у него одни да черепочки.

— Ой, я тяжко тут да согрешил ведь!

Это люди шли да не простые,

Не простые люди-то, святые! —

А идут скоморохи по дороге,

Еще красная да тут девица

А она холсты да полоскала.

— Уж ты здравствуешь, красна девица,

Набело холсты да полоскатн!

— Вам спасибо, люди веселые,

Веселые люди, скоморохи!

Вы куда пошли да по дороге?

— Мы пошли на инищее царство

Переигрывать царя Собаку,

Еще сына его да Перегуду,

Еще зятя его да Пересвета,

Еще дочь его да Перекрасу. —

Говорила красная девица:

— Пособи вам бог переиграти

И того царя да вам Собаку,

Еще сына его да Перегуду,

Еще зятя его да Пересвета

А и дочь его да Перекрасу.

— Заиграй, Вавила, во гудочек,

А во звончатый во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособят, —

Заиграл Вавила во гудочек,

А во звончатый во переладец.

А Кузьма с Демьяном припособил.

А у той у красной у девицы

У ней были-то холсты-то ведь холщовы.

Еще стали-то атласны да шелковы.

Говорит как красная девица:

— Тут ведь люди шли да не простые,

Не простые люди-то, святые! —

А идут скоморохи по дороге,

А пришли во инищее царство.

Заиграл как тут да царь Собака,

Заиграл Собака во гудочек,

А во звончатый во переладец —

Еще стала вода да прибывати,

Хочет он водой их потопити.

— Заиграй, Вавила, во гудочек,

А во звончатый во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособят. —

Заиграл Вавила во гудочек,

А во звончатый во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособил.

И пошли быки-то тут стадами,

А стадами тут да табунами,

Еще стали воду выпивати,

Еще стала вода да убывати.

— Заиграй, Вавила, во гудочек,

А во звончатый во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособят. —

Заиграл Вавила во гудочек,

А во звончатый во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособил.

Загорелось инищее царство

И сгорело с края и до края.

Посадили тут Вавилушку на царство,

Он привез ведь тут да свою матерь.

Птицы

А и отчего-то зима да зачалася,

А и красно лето состоялось?

Зачалася зима да от мороза,

А и красно лето от солнца.

А и богатая осень от лета.

И по той-то осени богатой

Вылетала малая птица,

А и малая птица-певица;

Садилась в заленом садочке

А на то на дерево калину,

А и начала пати-жупати

Всякими она-то языками.

А и услыхали русские птицы,

Собиралися они стады стадами,

Прилетали к зеленому садочку,

А и садились птицы стадами

В одну сторону да головами,

А начали пати-жупати,

Заморскую птицу пытати:

— Ай малая птица-певица,

Скажи божью правду, не утайся:

Кто у вас за морем большие,

Кто за дунайским меньшие? —

А ответ держит птица-певица:

— Глупые вы русские птицы!

А зачем же сюда да прилетали,

Зачем про сине море воспрошали?

Все у нас за морем большие,

Все за дунайским меньшие.

А и крестьяне у нас по деравням,

А десятски у нас по селеньям,

Попы, дьяки у нас по погостам,

Старцы игумны в монастырях-то,

А гости торговы по посадам.

Воеводы живут у нас по мызам,

Солдаты идут по походам,

Цари да царствуют по царствам.

А еще бы за дунайским морем

Белой-от колпик был царик,

Белая колпица — царица.

А гуси-то на море — бояре,

Лебеди — боярские жены.

Соловей при них веселый

Во всякие игры играет,

Все ведь он бояр потешает.

Воробьи — боярски холопы,

Колья-жердья да работали,

Крестьянскую коноплю разбивали,

От того сыты пребывали.

А голубчик-то на море — попик,

А и косачки — дьячки церковны.

Кулик — пономарь церковный.

А травник-то был протаможник,

Рябчик-то на море — стряпчий.

А ласточки — красны девицы,

Утки да были молодицы,

Селезень — гость торговый;

А и он плавает по синему морю,

Всякими товарами торгует.

Чайки-то были водоплавки,

Гагары-то были рыболовки,

А с озера в озеро ныряли,

Всякую рыбу добывали.

А журавль-то был перевозчик —

По синему морю ведь он бродит,

Русских птиц перевозит,

Цветного платьица не мочит.

Галины были черницы,

Черный вран — да игумен,

А ястреб был атаманом,

А филин-то — тать да разбойник.

Сокол-то — скорый посланник,

Орел-то на море налетник:

Единожды в год прилетает,

А велику себе дань собирает.

А мошник-то на море — крестьянин,

Куропатка — крестьянская женка.

Кукушка — победна горюша,

Детей выводити не умеет.

Каропоть — бобыль беспоместный,

Штаники он носит с напусками,

Из куста во куст перебродит,

Поместья себе да не имеет.

Дятел-то на море плотник,

По темному лесу летает,

Всякое дерево пытает.

Сорока — кабацкая женка,

Черные чоботы топтала,

С ножки на ножку скакала,

Молодых ребят приманяла;

Без калача да есть не сядет,

Пешком она вовсе не ходит,

Все ли только едет на подводах;

А кони у ней вороные,

Извощички — ребята молодые.

Петухи молодцы да удалые,

Помногу жен они содержат,

По три жены да по четыре,

Иной — до целого десятка,

И всех нарядить они умеют —

Не так, как на Руси

У мужика на деревне:

Одна женушка любима,

И той нарядить он не может!

Исцеление Ильи Муромца

А во славном во русском царстве,

А во той ли деревне Карачарове,

У честных у славных родителей, у матери

Был спорожен тут сын Илья Иванович,

А по прозванью был славный Муромец.

А не имел Илья во ногах хожденьица,

А во руках не имел Илья владеньица;

Тридцать лет его было веку долгого.

Во тое во летушко во красное

А уходили родная матушка да батюшка

А на ту ли на работу на тяжелую,

А оставался Илья да одинешенек.

А сидит-то Илья да Илья Муромец;

А приходили ко Илье да три старчика:

— А уж ты стань, Илья да Илья Муромец,

А ты напой-ко нас да голоднешеньких,

А ты накорми-ко нас да сытешенько! —

Ай говорил Илья да таковы слова:

— А накормил бы вас да сытешенько,

А напоил бы вас да пьянешенько —

А тридцать лет века долгого

А у меня нету в ногах ни хожденьица,

А во руках у меня нету ли владеньица. —

А говорили ли старцы прохожие:

— А уж ты стань, Илья да Илья Муромец!

А ты стань-ко, напои да накорми нас ты, жаждущих. —

А говорил Илья да таковы слова:

— А уж я рад бы встать на резвы ноги —

А у меня ноги есть, руки есть, —

А у меня ноженьки не владеют ли,

А у меня рученьки да не владеют ли. —

А в третьей након говорят ему да старцы ли:

— А уж ты стань, Илья да Илья Муромец!

А во ногах есть хожденьице,

А во руках есть у тебя владеньице. —

А тут ли стал Илья да на резвы ноги,

А крестил глаза на икону святых отцов:

— А слава да слава, слава господу!

А дал господь бог мне хожденьице,

А дал господь мне в руках владеньице. —

А опустился он во подвалы глубокие,

А принес ли он чару полную:

— А вы пейте-ко, старцы прохожие! —

А они попили, старцы прохожие:

— А сходи-ко ты, Илья, в погреба славны глубокие,

А принеси-ко ты чарушку полнешеньку,

А ты выпьешь сам на здравие. —

А он принес ли чару полнешеньку.

— А ты пей-ко ли, Илья, да на здоровьице,

А ты кушай-ко, Илья, для себя ли ты! —

А он выпил ли чарушку полную.

А спросили его старцы прохожие:

— А уж что же ты, Илыоша, в себе чувствуешь?

— А я чувствую ли силу великую:

А кабы было колечко во сырой земле,

А повернул бы земелюшку на ребрышко. —

Ай говорили тут старцы таковы слова:

— А ты поди-ко в погреба славны глубокие,

А налей-ко ты ли чарушку полнешеньку! —

А принес он чару полнешеньку.

— А уж выпей-ко чару единешенек. —

А уж выпил он чару единешенек.

— А теперь, Илья, что ты чувствуешь?

— А нунь у меня силушка да спала ли,

А спала у меня сила вполовиночку. —

Ай говорили старцы прохожие:

— А ведь и живи, Илья, да будешь воином.

А на земле тебе ведь смерть будет не писана,

А во боях тебе смерть будет не писана! —

А благословили они да Илью Муромца,

А распростились с Ильей да пошли они.

А Илья как стал владеть ручками, ножками,

А в избушке ли сидеть ему тоскливо ли —

А он пошел на те поля-луга зеленые,

А где его были родители сердечные.

А пришел он ко славной Непре-реке[2]:

— Бог вам помощь, родная матушка,

А бог тебе помощь, родной батюшка! —

А они да тут удивилися,

А они да тут ужаснулися:

— А уж ты, чадо, чадо милое,

А слава, слава да слава господу,

А господь бог тебе дал хожденьице,

А господь тебе дал в руках владеньице! —

А он и начал ли дубки подергивать,

А во Непру-реку стал покидывать,

А накидал Непру-реку дубов ли он —

А вода в реке худо побежала.

А говорили тут отец с матушкой:

— Ай же ты, мое чадо милое,

Ай господь тебе бог дал силу великую.

А живи как ты да поскромнешенько,

А не давай ретиву сердцу волюшки. —

А пришли ли они во деревеньку,

А говорил ли Илья да отцу матушке:

— А уж ты, батюшка да и матушка,

А вы давайте-ко благословеньице,

А вы дайте-ко вы прощеньице,

А мне-ко съездить во Киев-град

А ко солнышку ко князю ко Владимиру. —

А отец и мать-то его уговаривают:

— А уж ты, чадо, чадо да чадо милое,

А мы только видели света, света белого,

А мы не видели света, цела полвека. —

Ай говорил Илья да таковы слова:

— А уж вы, мои сердечные родители,

А уж дайте мне благословеньице. —

Говорила тут родная матушка:

— А уж поедешь ты ли, чадо наше милое,

А ты во славный да ли во Киев-град,

А не кровавь сабли востроей,

А не сироти-ко ты да малых детушек,

А не бесчести-ко ты да молодыих жен. —

Ай выводил он утром ранешенько

А своего коня-то, коня сизо-бурого,

А на тую ли он обеденку на раннюю:

— А уж ты, Сивушка мой да белогривушка,

А ты катайся-ко на роске на раннеей,

Чтобы шерсть-то у тебя сменялася,

Чтобы силушка в тебе прибавлялася.

А ты служи-ко добру молодцу

А на чистом поле разъезживать.

А через стеночки городовые перескакивать!

А тут Илыошенька да справляется,

А он во путь да отправляется.

Илья Муромец и Соловей Разбойник

Из того ли то из города из Мурома,

Из того села да Карачарова

выезжал удаленький дородный добрый молодец.

Он стоял заутреню во Муроме,

А й к обеденке поспеть хотел он в стольный Киев-град.

Да й подъехал он ко славному ко городу к Чернигову,

У того ли города Чернигова

Нагнано-то силушки черным-черно,

А й черным-черно, как черна ворона.

Так нехотою никто тут не прохаживат,

На добром коне никто тут не проезживат,

Птица черный ворон не пролетыват,

Серый зверь да не прорыскиват.

А подъехал как ко силушке великоей,

Он как стал-то эту силушку великую,

Стал конем топтать да стал копьем колоть,

А и побил он эту силу всю великую,

Он подъехал-то под славный под Чернигов-град,

Выходили мужички да тут черниговски

И отворяли-то ворота во Чернигов-град.

А и зовут его в Чернигов воеводою.

Говорит-то им Илья да таковы слова:

— Ай же мужички да вы черниговски!

Я не иду к вам во Чернигов воеводою.

С холмы на холмы стал перемахивать,

Мелки реченьки, озерка промеж ног пускал.

Подъезжает он ко речке ко Смородинке,

Да ко тоей он ко Грязи он ко Черноей.

Да ко тою ко березе ко покляпыя,

К тому славному кресту ко Леванидову.

Засвистал-то Соловей да по-соловьему,

Закричал злодей-разбойник по-звериному —

Так все травушки-муравы уплеталися,

Да и лазоревы цветочки осыпалися,

Темны лесушки к земле все приклонилися.

Его добрый конь да богатырский

А он на корни да спотыкается —

А и как старый-то казак да Илья Муромец

Берет плеточку шелковую в беду руку.

А он бил коня да по крутым ребрам.

Говорил-то он Илья таковы слова:

— Ах ты, волчья сыть да и травяной мешок![3]

Али ты идти не хошь, али нести не можь?

Что ты на корни, собака, спотыкаешься?

Не слыхал ли посвиста соловьего,

Не слыхал ли покрика звериного,

Не видал ли ты ударов богатырскиих? —

А и тут старыя казак да Илья Муромец

Да берет-то он свой тугой лук разрывчатый[4],

Во свои берет во белы он во ручушки,

Он тетивочку шелковеньку натягивал,

А он стрелочку каленую накладывал,

Он стрелил в того-то Соловья Разбойника,

Ему выбил право око со косицею,

Он спустил-то Соловья да на сыру землю.

Пристегнул его ко правому ко стремечку булатному,

Он повез его по славну по чисту полю,

Мимо гнездушка повез да соловьиного.

Во том гнездышке да соловьиноем

А случилось быть да и три дочери,

А и три дочери его любимыих.

Больша дочка — эта смотрит во окошечко косявчато,

Говорит она да таковы слова:

— Едет-то наш батюшка чистым полем.

А сидит-то на добром коне,

И везет он мужичища-деревенщину

Да у правого у стремени прикована. —

Поглядела как другая дочь любимая,

Говорила-то она да таковы слова:

— Едет-то наш батюшка раздольицем чистым полем,

Да и везет он мужичища-деревенщину

Да и ко правому ко стремени прикована. —

Поглядела его меньша дочь любимая,

Говорила-то она да таковы слова:

— Едет мужичище-деревенщина,

Да и сидит мужик он на добром коне.

Да и везет-то наша батюшка у стремени,

У булатного у стремени прикована —

Ему выбито-то право око со косицею. —

Говорила-то и она да таковы слова:

— А и же мужевья наши любимые!

Вы берите-ко рогатины звериные[5]

Да бегите-ка в раздольице чисто поле,

Да вы бейте мужичище-деревенщину! —

Эти мужевья да их любимые,

Зятевья-то есть да соловьиные,

Похватали как рогатины звериные

Да и бежали-то они да во чисто поле

Ко тому ли к мужичище-деревенщине

Да хотят убить-то мужичища-деревенщину.

Говорит им Соловей Разбойник Одихмантьев сын

— Ай же зятевья мои любимые!

Побросайте-ко рогатины звериные,

Вы зовите мужика да деревенщину,

В свое гнездышко зовите соловьиное,

Да кормите его ествушкой сахарною,

Да вы пойте его питьецем медвяныим,

Да и дарите ему дары драгоценные! —

Эти зятевья да соловьиные

Побросали-то рогатины звериные,

А и зовут мужика да и деревенщину

Во то гнездышко да соловьиное.

Да и мужик-от деревенщина не слушался,

А он едет-то по славному чисту полю

Прямоезжею дорожкой в стольный Киев-град.

Он приехал-то во славный стольный Киев-град

А ко славному ко князю на широкий двор.

А и Владимир-князь он вышел со божьей церкви,

Он пришел в палату белокаменну,

Во столовую свою во горенку,

Они сели есть да пить да хлеба кушати,

Хлеба кушати да пообедати.

А и тут старыя казак да Илья Муромец

Становил коня да посередь двора,

Сам идет он во палаты белокаменны.

Проходил он во столовую во горенку,

На пяту он дверь-то поразмахивал,

Крест-от клал он по-писаному,

Вел поклоны по-ученому,

На все на три, на четыре на сторонки низко кланялся,

Самому князю Владимиру в особину,

Еще всем его князьям он подколенныим[6].

Тут Владимир-князь стал молодца выспрашивать:

— Ты скажи-тко, ты откулешний, дородный добрый молодец,

Тебя как-то, молодца, да именем зовут,

Величают, удалого, по отечеству? —

Говорил-то старыя казак да Илья Муромец:

— Есть я с славного из города из Мурома,

Из того села да Карачарова,

Есть я старыя казак да Илья Муромец,

Илья Муромец да сын Иванович. —

Говорит ему Владимир таковы слова:

— Ай же старыя казак да Илья Муромец!

Да и давно ли ты повыехал из Мурома

И которою дороженькой ты ехал в стольный Киев-град? —

Говорил Илья он таковы слова:

— Ай ты славныя Владимир стольно-киевский!

Я стоял заутреню христосскую во Муроме,

А и к обеденке поспеть хотел я в стольный Киев-град,

То моя дорожка призамешкалась.

А я ехал-то дорожкой прямоезжею,

Прямоезжею дороженькой я ехал мимо-то Чернигов-град,

Ехал мимо эту Грязь да мимо Черную,

Мимо славну реченьку Смородину,

Мимо славную березу ту покляпую,

Мимо славный ехал Леванидов крест. —

Говорил ему Владимир таковы слова:

— Ай же мужичище-деревенщина,

Во глазах, мужик, да подлыгаешься,

Во глазах, мужик, да насмехаешься.

Как у славного у города Чернигова

Нагнано тут силы много множество —

То пехотою никто да не прохаживал

И на добром коне никто да не проезживал,

Туда серый зверь да не прорыскивал,

Птица черный ворон не пролетывал.

А у той ли то у Грязи-то у Черноей,

Да у славноей у речки у Смородины,

А и у той ли у березы у покляпыя.

У того креста у Леванидова

Соловей сидит Разбойник Одихмантьев сын.

То как свищет Соловей да по-соловьему,

Как кричит злодей-разбойник по-звериному —

То все травушки-муравы уплетаются.

А лазоревы цветочки осыпаются.

Темны лесушки к земле все приклоняются,

А что есть людей — то все мертвы лежат. —

Говорил ему Илья да таковы слова:

Ты. Владимир-князь да стольно-киевский!

Соловей Разбойник на твоем дворе.

Ему выбито ведь право око со косицею,

И он ко стремени булатному прикованный. —

То Владимир-князь-от стольно-киевский

Он скорешенько вставал да на резвы ножки,

Кунью шубоньку накинул на одно плечко.

То он шапочку соболью на одно ушко,

Он выходит-то на свой-то на широкий двор

Посмотреть на Соловья Разбойника.

Говорил-то ведь Владимир-князь да таковы слова:

— Засвищи-тко, Соловей, ты по-соловьему,

Закричи-тко ты, собака, по-звериному. —

Говорил-то Соловей ему Разбойник Одихмантьев сын:

— Не у вас-то я сегодня, князь, обедаю,

А не вас-то я хочу да и послушати.

Я обедал-то у старого казака Ильи Муромца,

Да его хочу-то я послушати. —

Говорил-то как Владимир-князь да стольно-киевский:

— Ай же старыя казак ты Илья Муромец!

Прикажи-тко засвистать ты Соловью да и по-соловьему,

Прикажи-тко закричать да по-звериному. —

Говорил Илья да таковы слова:

— Ай же Соловей Разбойник Одихмантьев сын!

Засвищи-тко ты во полсвиста соловьего,

Закричи-тко ты во полкрика звериного. —

Говорил-то ему Соловей Разбойник Одихмантьев сын:

— Ай же старыя казак ты Илья Муромец!

Мои раночки кровавы запечатались,

Да не ходят-то мои уста сахарные,

Не могу я засвистать да и по-соловьему,

Закричать-то не могу я по-звериному.

А и вели-тко князю ты Владимиру

Налить чару мне да зелена вина.

Я повыпыо-то как чару зелена вина —

Мои раночки кровавы поразойдутся,

Да и уста мои сахарны порасходятся,

Да тогда я засвищу да по-соловьему,

Да тогда я закричу да по-звериному. —

Говорил Илья тут князю он Владимиру:

— Ты, Владимир-князь да стольно-киевский.

Ты поди в свою столовую во горенку,

Наливай-ко чару зелена вина.

Ты не в малую стопу — да полтора ведра,

Подноси-тко к Соловью к Разбойнику. —

То Владимир-князь да стольно-киевский

Он скоренько шел в столову свою горенку,

Наливал он чару зелена вина,

Да не малу он стопу — да полтора ведра,

Разводил медами он стоялыми,

Приносил-то он ко Соловью Разбойнику.

Соловей Разбойник Одихмантьев сын

Принял чарочку от князя он одной ручкой,

Выпил чарочку ту Соловей одним духом.

Засвистал как Соловей тут по-соловьему.

Закричал Разбойник по-звериному —

Маковки на теремах покривились,

А околенки во теремах рассыпались.

От него, от посвиста соловьего,

А что есть-то людушек — так все мертвы лежат.

А Владимир-князь-то стольно-киевский

Куньей шубонькой он укрывается.

А й тут старой-от казак да Илья Муромец,

Он скорешенько садился на добра коня,

А й он вез-то Соловья да во чисто пола,

Й он срубил ему да буйну голову.

Говорил Илья да таковы слова:

— Тебе полно-тко свистать да по-соловьему,

Тебе полно-тко кричать да по-звериному,

Тебе полно-тко слезить да отцов-матерей,

Тебе полно-тко вдовить да жен молодыих,

Тебе полно-тко спущать-то сиротать да малых детушек!

А тут Соловью ему и славу поют[7],

А и славу поют ему век по веку!

Святогор и Илья Муромец

Вариант 1

В славном городе во Муромле,

Во селе было Карачарове,

Сиднем сидел Илья Муромец, крестьянский сын,

Сиднем сидел цело тридцать лет.

Уходил государь его батюшка со родителем

Со матушкою на работушку на крестьянскую.

Как приходили две калики перехожия

Под тое окошечко косявчето,

Говорят калики таковы слова:

«Ай же ты, Илья Муромец, крестьянский сын!

Отворяй каликам ворота широкия,

Пусти-ка калик к себе в дом».

Ответ держит Илья Муромец:

«Ай же вы, калики перехожия!

Не могу отворить ворот широкиих,

Сиднем сижу цело тридцать лет.

Не владаю рукамы, ни ногамы».

Опять говорят калики перехожия;

«Выставай-ка, Илья, на резвы ноги,

Отворяй-ка ворота широкия,

Пускай-ка калик к себе в дом».

Выставал Илья на резвы ноги,

Отворял ворота широкия

И пускал калик к себе в дом.

Приходили калики перехожия,

Они крест кладут по писаному,

Поклон ведут по-ученому,

Наливают чарочку питьица медвянаго,

Подносят-то Илье Муромцу.

Как выпил-то чару питьица медвяпаго,

Богатырско его сердце разгорелося,

Его белое тело распотелося.

Воспроговорят калики таковы слова:

«Что чувствуешь в собе, Илья?»

Бил челом Илья, калик поздравствовал:

«Слышу в собе силушку великую».

Говорят калики перехожия:

«Будешь ты, Илья, великий богатырь,

И смерть тобе на бою не писана:

Бейся-ратися со всяким богатырем

И со всею паляницею удалою;

А столько не выходи драться с Святогором-богатырем:

Его и земля на себе через силу носит;

Не ходи драться с Самсоном-богатырем:

У него на голове семь власов ангельских;

Не бейся и с родом Микуловым:

Его любит матушка сыра-земля;

Не ходи още на Вольгу Сеславьича:

Он не силою возьмет, так хитростью-мудростью.

Доставай, Илья, коня собе богатырскаго,

Выходи в раздольице чисто поле,

Покупай перваго жеребчика,

Станови его в срубу на три месяца,

Корми его пшеном белояровым,

А пройдет поры-времени три месяца,

Ты по три ночи жеребчика в саду поваживай

И в три росы жеребчика выкатывай,

Подводи его к тыну ко высокому:

Как станет жеребчик через тын перескакивать,

И в ту сторону, и в другую сторону,

Поезжай на нем, куда хочешь,

Будет носить тебя».

Тут калики потерялися.

Пошел Илья ко родителю ко батюшку

На тую работу на крестьянскую,

Очистить надо пал от дубья-колодья:

Он дубье-колодье все повырубил,

В глубоку реку повыгрузил,

А сам и сшел домой.

Выстали отец с матерью от крепкаго сна

— Испужалися: «Что это за чудо подеялось?

Кто бы нам это сработал работушку?»

Работа-то была поделана, и пошли они домой.

Как пришли домой, видят:

Илья Муромец ходит по избы.

Стали его спрашивать, как он выздоровел.

Илья и рассказал им,

Как приходили калики перехожия,

Поили его питьицем медвяныим:

И с того он стал владать рукамы и ногамы,

И силушку получил великую.

Пошел Илья в раздольице чисто поле,

Видит: мужик ведет жеребчика немудраго,

Бураго жеребчика косматенькаго.

Покупал Илья того жеребчика,

Что запросил мужик, то и дал;

Становил жеребчика в сруб на три месяца,

Кормил его пшеном белояровым,

Поил свежей ключевой водой;

И прошло поры-времени три месяца,

Стал Илья жеребчика по три ночи в саду поваживать;

В три росы его выкатывать,

Подводил ко тыну ко высокому,

И стал бурушко через тын перескакивать,

И в ту сторону, и в другую сторону.

Тут Илья Муромец седлал добра коня, зауздывал,

Брал у батюшка, у матушки прощеньице-благословеньице

И поехал в раздольице чисто поле.

Наехал Илья в чистом поле на шатер белополотняный,

Стоит шатер под великим сырым дубом,

И в том шатре кровать богатырская немалая:

Долиной кровать десять сажень,

Шириной кровать шести сажень.

Привязал Илья добра коня к сыру дубу,

Лег на тую кровать богатырскую и спать заснул.

А сон богатырский крепок:

На три дня и на три ночи.

На третий день услыхал его добрый конь

Великий шум с-под сиверныя сторонушки:

Мать сыра-земля колыбается,

Темны лесушки шатаются,

Реки из крутых берегов выливаются.

Бьет добрый конь копытом о сыру землю,

Не может разбудить Илью Муромца.

Проязычил конь языком человеческим:

«Ай ясе ты, Илья Муромец!

Спишь себе, проклаждаешься,

Над собой незгодушки не ведаешь:

Едет к шатру Святогор-богатырь.

Ты спущай меня во чисто поле,

А сам полезай на сурой дуб».

Выставал Илья на резвы ноги,

Спущал коня во чисто поле,

А сам выстал во сырой дуб.

Видит: едет богатырь выше лесу стоячаго,

Головой упирает под облаку ходячую,

На плечах везет хрустальный ларец.

Приехал богатырь к сыру дубу,

Снял с плеч хрустальный ларец,

Отмыкал ларец золотым ключом:

Выходит оттоль жена богатырская.

Такой красавицы на белом свете

не видано и не слыхано:

Ростом она высокая, походка у ней щепливая

Очи яснаго сокола, бровушки чернаго соболя,

С платьица тело белое.

Как вышла из того ларца,

Собрала на стол, полагала скатерти браныя,

Ставила на стол ествушки сахарныя,

Вынимала из ларца питьица медвяныя.

Пообедал Святогор-богатырь

И пошел с женою в шатёр проклаждатися,

В разныя забавы заниматися.

Тут богатырь и спать заснул.

А красавица жена его богатырская

Пошла гулять по чисту полю

И высмотрела Илью в сыром дубу.

Говорит она таковы слова:

«Ай же ты, дородний добрый молодец!

Сойди-ка со сыра дуба,

Сойди, любовь со мной сотвори,

Буде не послушаешься,

Разбужу Святогора-богатыря и скажу ему,

Что ты насильно меня в грех ввел».

Нечего делать Илье:

С бабой не сговорить, а с Святогором не сладить;

Слез он с того сыра дуба

И сделал дело повеленое.

Взяла его красавица, богатырская жена,

Посадила к мужу в глубок карман

И разбудила мужа от крепкаго сна.

Проснулся Святогор-богатырь,

Посадил жену в хрустальный ларец,

Запер золотым ключем,

Сел на добра коня и поехал ко Святым горам.

Стал его добрый конь спотыкаться,

И бил его богатырь плеткою шелковою

По тучным бедрам,

И проговорит конь языком человеческим:

«Опережь я возил богатыря да жену богатырскую,

А нонь везу жену богатырскую и двух богатырей:

Дивья мне потыкатися!»

И вытащил Святогор-богатырь Илью Муромца

Из кармана, и стал его выспрашивать,

Кто он есть и как попал к нему во глубок карман.

Илья ему сказал все по правды по истине.

Тогда Святогор жену свою богатырскую убил,

А с Ильей поменялся крестом

И называл меньшим братом.

Выучил Святогор Илью всем похваткам,

Поездкам богатырским,

И поехали они к Сиверным горам,

И наехали путем-дорогою на великий гроб,

На том гробу подпись подписана:

«Кому суждено в гробу лежать, тот в него и ляжет».

Лег Илья Муромец:

Для него домовище и велико, и широко.

Ложился Святогор-богатырь:

Гроб пришелся по нем.

Говорит богатырь таковы слова:

«Гроб точно про меня делан.

Возьми-тко крышку, Илья, закрой меня».

Отвечает Илья Муромец:

«Не возьму я крышки, больший брат,

И не закрою тебя:

Шутишь ты шуточку немалую,

Сам себя хоронить собрался».

Взял богатырь крышку и сам закрыл ею гроб;

Да как захотел поднять ю,

Никак не может;

Бился он и силился поднять и проговорил

Илье Муромцу:

«Ай меньший брат!

Видно, судьбина поискала меня,

Не могу поднять крышки,

Попробуй-ка приподнять ю».

Попробовал Илья Муромец

Поднять крышку, да где ему!

Говорит Святогор-богатырь:

«Возьми мой меч-кладенец и ударь поперек крышки».

Илье Муромцу не под силу и поднять Святогорова

меча-кладенца.

Зовет его Святогор-богатырь:

«Наклонись ко гробу, ко маленькой щелочке,

Я дохну на тебя духом богатырскиим».

Как наклонился Илья

И дохнул на него Святогор-богатырь

Своим духом богатырскиим:

Почуял Илья, что силы в нем

Против прежняго прибавилось втрое,

Поднял он меч-кладенец и ударил поперек крышки.

От того удара великаго

Посыпались искры,

А где ударил меч-кладенец,

На том месте выросла полоса железная.

Зовет его Святогор-богатырь:

«Душно мне, меньший брат,

Попробуй още ударить мечом вдоль крышки».

Ударил Илья Муромец вдоль крышки,

И тут выросла железная полоса.

Опять проговорит Святогор-богатырь:

«Задыхаюсь я, меньший братец:

Наклонись-ка ко щелочке, я дохну още на тебя

И передам тебе силушку великую».

Отвечает Илья Муромец:

«Будет с меня силы, больший братец;

Не то земля на собе носить не станет».

Промолвил тут Святогор-богатырь:

«Хорошо ты сделал, меньший брат,

Что не послушал моего последняго наказа:

Я дохнул бы на тебя мертвым духом,

И ты бы лег мертв подле меня.

А теперь прощай, владай моим мечом-кладенцом,

А добра коня моего богатырскаго

Привяжи к моему гробу.

Никто, кроме меня, не совладает с этим конем».

Тут пошел из щелочки мертвый дух,

Простился Илья с Святогором,

Привязал его добра коня ко тому гробу,

Опоясал Святогоров меч-кладенец

И поехал в раздольице чисто поле.

Вариант 2

Как на далече-далече вo чистом во поли,

Тута куревка да поднималаси,

А там пыль столбом да поднималаси, —

Оказался во поли добрый молодец,

Русский могучий Святогор-богатырь.

У Святогора конь да будто лютой зверь,

А богатырь сидел да во косу сажень,

Он едет в поли, спотешается,

Он бросает палицу булатную

Выше лесушку стоячего,

Ниже облаку да ходячего,

Улетает эта палица

Высоко да по поднебесью;

Когда палица да вниз спускается,

Он подхватывает да одной рукой.

Наеждяет Святогор-богатырь

Во чистом поли он на сумочку да скоморошную.

Он с добра коня да не спускается,

Хотел поднять погонялкой эту сумочку, —

Эта сумочка да не ворохнется.

Опустился Святогор да со добра коня,

Он берёт сумочку да одной рукой —

Эта сумочка да не сшевелитца.

Как берёт он обема рукам,

Принатужился он силой богатырской,

По колен ушол да в мать сыру-землю —

Эта сумочка да не сшевелится,

Не сшевелится да не поднимется.

Говорит Святогор да он про себя:

— А много я по свету еждивал,

А такого чуда я не видывал,

Что маленькая сумочка да не сшевелится

Не сшевелится, да не здымается,

Богатырской силы не сдавается. —

Говорит Святогор да таковы слова:

— Верно, тут мне, Святогору, да и смерть пришла. —

И взмолился он да своему коню:

— Уж ты, верный богатырский конь,

Выручай теперь хозяина. —

Как схватился он да за уздечику серебряну,

Он за ту подпругу золочёную,

За то стремецько да за серебрянно.

Богатырский конь да принатужился,

А повыдернул он Святогора из сырой земли.

Тут садился Святогор да на добра коня

И поехал во чисту полю

Он ко тым горам да Араратскиим.

Утомился Святогор да он умаялся

С этой сумочкой да скоморошноей

И уснул он на добром коне,

Заснул он крепким богатырским сном.

Из-под далеча-далеча из чиста поля

Выеждял старой казак да Илья Муромец,

Илья Муромец да сын Иванович,

Увидал Святогора он богатыря:

— Что за чудо вижу во чистом поли,

Что богатырь едет на добром кони,

Под богатырем-то конь да будто лютый зверь,

А богатырь спит крепко-накрепко. —

Как скрычал Илья да зычным голосом:

— Ох ты гой еси, удалой добрый молодец,

Ты что, молодец, да издеваесся,

А ты спишь ли, богатырь, аль притворяесся,

Не ко мне ли старому да подбираесся,

А на это я могу ответ держать. —

От богатыря да тут ответу нет.

А вскричал Илья да пуще прежнего,

Пуще прежнего да зычным голосом —

От богатыря да тут ответа нет.

Разгорелось серце богатырское

А у старого казака Ильи Муромца,

Как берёт он палицу булатнюю,

Ударяет он богатыря да по белым грудям,

А богатырь спит, не просыпается.

Рассердился тут да Илья Муромец,

Разъеждяется он во чисто поле,

А с разъезду ударяет он богатыря —

Пуще прежнего он палицей булатнею.

Богатырь спит, не просыпается.

Рассердился тут старой казак да Илья Муромец,

А берёт он шалапугу подорожную,

А не малу шалапугу да во сорок пуд,

Разъеждяется он со чиста поля

И ударил он богатыря по белым грудям,

И отшиб он себе да руку правую.

Тут богатырь на кони да просыпается,

Говорит богатырь таково слово:

— Ох, как больно руськи мухи кусаются. —

Поглядел богатырь в руку правую,

Увидал тут Илью Муромца,

Он берёт Илью да за жолты кудри,

Положил Илью да он к себе в карман,

Илью с лошадью да богатырскоей,

И поехал он да по святым горам,

По святым горам да Араратскиим.

Как день он едет до вечера,

Тёмну ноченьку да он до утра,

И второй он день едет до вечера,

Тёмну ноченьку он до утра,

Как на третей-то да на денёчек

Богатырский конь стал спотыкатиси.

Говорит Святогор да коню доброму:

— Ах ты, волчья сыть да травяной мешок,

Уж ты что, собака, спотыкаесся?

Ты итти не мошь, аль вести не хошь? —

Говорит тут верный богатырский конь

Человеческим да он голосом:

— Как прости-тко ты меня, хозяинушко,

А позволь-ко мни да слово вымолвить —

Третьи суточки да ног не складучи,

Я вожу двух рускиих могучиих богатырей,

Дай в третьих с конём богатырскиим. —

Тут Святогор богатырь да опомнился,

Что у него в кармане тяжелёшенько;

Он берёт Илью за жолты кудрй,

Он кладёт Илью да на сыру землю

Как с конём его да богатырскиим.

Начал спрашивать да он выведывать:

— Ты скажи, удалый добрый молодец,

Ты коей земли да ты какой орды?

Если ты — богатырь святорусский,

Дак поедем мы да во чисто поле

Попробуем мы силу богатырскую. —

Говорит Илья да таковы слова:

— Ай же ты, удалой добрый молодец,

Я вижу силушку твою великую,

Не хочу я с тобой сражатиси,

Я желаю с тобой побрататиси. —

Святогор-богатырь соглашается,

Со добра коня да опущается,

И раскинули оне тут бел шатёр,

А коней спустили во луга зелёныи,

Во зелёныи луга оне стреножили.

Сошли они оба во белой шатёр,

Они друг другу порассказалиси,

Золотыми крестами поменялиси,

Оны с друг другом да побраталиси,

Обнялись они поцеловалиси, —

Святогор-богатырь да будет больший брат,

Илья Муромец да будет меньший брат.

Хлеба-соли тут оне откушали,

Белой лебеди порушали

И легли в шатёр да опочив держать.

И недолго, немало спали — трое суточек,

На четвёрты оне да просыпалиси,

В путь-дороженьку да отправлялися.

Как седлали оне да коней добрыих,

И поехали оне да не в чисто поле,

А поехали оне да по святым горам,

По святым горам да Араратскиим.

Прискакали на гору Елеонскую,

Как увидели оне да чудо чудное,

Чудо чудное да диво дивное:

На горы на Елеонския

Как стоит тута да дубовый гроб;

Как богатыри с коней спустилиси,

Оне ко гробу к этому да наклонилиси,

Говорит Святогор да таковы слова:

— А кому в этом гробе лежать сужено?

Ты послушай-ко, мой меньший брат,

Ты ложись-ко во гроб да померяйсе,

Тебе ладен ли да тот дубовый гроб. —

Илья Муромец да тут послушался

Своего ли братца большего,

Он ложился Илья да в тот дубовый гроб.

Этот гроб Ильи да не поладился,

Он в длину длинён и в ширину широк,

И ставал Илья да с того гроба,

А ложился в гроб да Святогор-богатырь,

Святогору гроб да наладился,

В длину по меры и в ширину как раз.

Говорит Святогор да Ильи Муромцу:

— Ай же ты, Илья, да мой меньший брат,

Ты покрой-ка крышечку дубовую,

Полежу в гробу я, полюбуюся. —

Как закрыл Илья крышечку дубовую,

Говорит Святогор таковы слова:

— Ай же ты, Илюшенька да Муромец,

Мни в гробу лежать да тяжелёшенько,

Мни дышать-то нечим да тошнёшенько,

Ты открой-ко крышечку дубовую,

Ты подай-ка мне да свежа воздуху. —

Как крышечка не поднимается,

Даже щилочка не открывается.

Говорит Святогор да таковы слова:

— Ты разбей-ко крышечку саблей вострою. —

Илья Святогора послушался,

Берет он саблю вострую,

Ударяет по гробу дубовому.

А куда ударит Илья Муромец,

Тут становятся обруци железныи;

Начал бить Илья да вдоль и поперек,

Всё железные обручи становятся.

Говорит Святогор да таковы слова:

— Ах ты, меньший брат да Илья Муромец,

Видно, тут мни, богатырю, кончинушка,

Ты схорони меня да во сыру землю,

Ты бери-тко моего коня да богатырского,

Наклонись-ко ты ко гробу ко дубовому,

Я здохну тиби да в лично белое,

У тя силушки да поприбавится. —

Говорит Илья да таковы слова:

— У меня головушка есь с проседью,

Мни твоей-то силушки не надобно,

А мне своей-то силушки достатоцьно;

Если силушки у меня да прибавится,

Меня не будет носить да мать сыра-земля,

И не наб мне твоего коня да богатырского,

А мни-ка служит верой-правдою

Мни старой Бурушка косматенький. —

Тута братьица да распростилиси,

Святогор остался лежать да во сырой земли,

А Илья Муромец поехал по святой Руси

Ко тому ко городу ко Киеву,

А ко ласковому князю ко Владимиру.

Рассказал он чудо чудное,

Как схоронил он Святогора да богатыря

На той горы на Елеонскии.

Да тут Святогору и славу поют,

А Ильи Муромцу да хвалу дают,

А на том былинка и закончилась.

Вариант 3

На тых горах высокиих,

На той на Святой горы,

Был богатырь чюдныи,

Что ль во весь же мир он дивныи,

Во весь же мир был дивныи —

Не ездил он на Святую Русь,

Не носила его да мать сыра-земля.

Хотел узнать казак наш Илья Муромец

Славнаго Святогора нунь богатыря.

Отправился казак наш Илья Муромец

К тому же Святогору тут богатырю

На тын было горы на высокий.

Приезжает тут казак да Илья Муромец

А на тыи было горушки высокий

Ко тому же Святогору да богатырю,

Приезжает-то к ему да поблизехонько,

Ай поклон ведет да понизёхонько:

— Здравствуешь, богатырище порныи,

Порныи богатырь ты да дивныи! —

— Ты откуда, добрый молодец,

Как тя нарекают по отечеству? —

— Я есть города нунь Мурамля

А села да Карачаева,

Я старый казак да Илья Муромец.

Захотел я посмотреть Святогора нунь богатыря:

Он не ездит нунь на матушку сыру-землю,

К нам богатырям да он не явится. —

Отвечает богатырь было порныи:

— Я бы ездил тут на матушку сыру-землю, —

Не носит меня мать сыра-земля,

Мне не придано тут ездить на Святую Русь,

Мне позволено тут ездить по горам да по высокиим,

Да по щелейкам по толстыим.

А ты старый казак да Илья Муромец,

Мы съездим же ко нунечу по щелейкам,

А поездим-ко со мной да по Святым горам. —

Ездили они было по щелейкам,

Разъезжали тут оны да по Святым горам,

Ездили оны по многу времени,

Ездили оны да забавлялиси.

Находили тут оны да чюдо чюдное,

Находили тут оны да диво дивное,

Находили площаницу да огромную.

Говорит богатырь Ильи Муромцу:

— Ах ты, старый казак да Илья Муромец!

Ты ложись-ка в площаницу да в огромную:

Поглядим-ка площаницы мы огромную,

Что она тебе поладится ль? —

Спускается казак да Илья Муромец,

Опускался тут казак да из добра коня,

А ложился было в гроб в этот в огромныи, —

А этот гроб-то Ильи Муромцу да долог есть.

Опускается богатырь Святогорскии

А с того было с добра коня,

А ложился в площаницу он во дивную, —

Та же площаница да по нем пришла,

Сам же с площаницы тут не выстанет:

— Ах ты, старый казак да Илья Муромец!

Ты повыздынь с площаницы да огромныи. —

Приставае тут казак да Илья Муромец

К Святогору да богатырю, —

Да не мог поднять он Святогора тут богатыря

А с того гроба глубокаго.

Говорит же тут богатырь Святогорскии:

— Ты сломай-ко эти щелья да высокий

А повыздынь-ко с гроба меня глубокаго. —

Старыи казак да Илья Муромец

Как ударил своей палицей

Да по щелейки по толстый,

А по той горы да по высокии, —

Ставился тут обруч да железный

Через тот да гроб еще великий,

Через тую площаницу было дивную.

Бьет тут Илья Муромец да другой раз, —

Что ударит, тут же обруч было ставится.

Отвечает тут богатырь Святогорскии:

— Видно, тут же есть богатырь да кончается!

Ах ты, старый казак да Илья Муромец,

А ты съезди-тко да к моему было родителю

К древному да батюшку,

К древному да темному,

Ты проси-ка у мойго родителя у батюшка

Мне-ка вечнаго прощеньица. —

Отправляется казак да Илья Муромец

От того же Святогора прочь богатыря

На ту гору на Палавонскую

А к тому же старичку да было древному,

Хоть бы древному да темному.

Приезжае Илья Муромец

На ту на гору Палавонскую

К древнему да к темному:

— Здравствуешь, престарыи да дедушка,

Древныи ты темныи!

Я привез тебе поклон да челом-битьице

От твоего сына любимаго

От того же Святогора я богатыря:

Просит он прощеньица да вечнаго.

Как лег же в площаницу он в огромную

Да во тот было во гроб во каменной,

Я оттуль не мог его повыздынуть. —

Россердился тут старик да было темныи,

Темныи старик да было древнии:

— Знать, убил же Святогора ты богатыря,

Приезжаешь нунь ко мне-ка-ва со ведома,

Ты привозишь мне-ка весточку нерадостну. —

Как хватит тут же палицу да богатырскую

Да помахне во богатыря,

А й богатырь тут увернется,

Да старик тут образумится.

Дал ему да вечное прощеньицо,

Святогору да богатырю

Да и сыну да любезному.

Приезжает тут казак да Илья Муромец

К Святогору да богатырю,

Он привозит тут прощенье ему вечное.

С им же он да тут прощается,

Святогор же тут же он кончается.

Святогор и тяга земная

Вариант 1

Поехал Святогор путем-дорогою широкою,

И по пути встрелся ему прохожий.

Припустил богатырь своего добра коня

К тому прохожему,

Никак не может догнать его:

Поедет во всю рысь — прохожий идет впереди;

Ступою едет — прохожий идет впереди.

Проговорит богатырь таковы слова:

«Ай же ты, прохожий человек,

Приостановись не сомножечко,

Не могу тебя догнать на добром коне».

Приостановился прохожий,

Снимал с плеч сумочку

И кладывал сумочку на сыру землю.

Говорит Святогор-богатырь:

«Что у тебя в сумочке?»

«А вот подыми с земли, так увидишь».

Сошёл Святогор с добра коня,

Захватил сумочку рукою,

Не мог и пошевелить;

Стал здымать обема рукамы,

Только дух под сумочку мог подпустить,

А сам по колена в землю угряз.

Говорит богатырь таковы слова:

«Что это у тебя в сумочку накладано?

Силы мне не занимать стать,

А я и здынуть сумочку не могу». —

«В сумочке у меня тяга земная». —

«Да кто ж ты есть, и как тебя именем зовут,

Звеличают как по изотчины?» —

«Я есть Микулушка Селянинович». —

«Ты още скажи, Микулушка,

Поведай-ка, как мне узнать судьбину божию?»

«А вот поезжай путем-дорогою прямоезжею до розстани,

А от розстани сверни влево,

И пусти коня во всю прыть лошадиную,

И подъедешь к Сиверным горам.

У тых у гор, под великим деревом стоит кузница,

И ты спроси у кузнеца про свою судьбину». —

Поехал Святогор дорогою прямоезжею,

От розстани свернул влево,

Пустил коня во всю прыть лошадиную:

Стал его добрый конь поскакивать,

Реки, моря перескакивать,

Широкия раздолья промеж ног пущать.

Ехал Святогор-богатырь три дня

И доехал до Сиверных гор,

До того до дерева великаго и до той кузницы:

В кузницы кузнец кует два тонкиих волоса.

Говорит богатырь таковы слова:

«А что ты куешь, кузнец?»

Отвечает кузнец:

«Я кую судьбину, кому на ком жениться». —

«А мне на ком жениться?» —

«А твоя невеста в царстве Поморском,

В престольном во городе,

Тридцать лет лежит во гноище».

Стоит богатырь, пораздумался:

«Дай-ка я поеду в тые царство Поморское

И убью тую невесту».

Приехал он к царству Поморскому,

Ко тому ко городу ко престольному,

Приезжал к домишечку убогому,

Входит в избу: никого нет дома,

Одна только девка лежит во гноище;

Тело у ней точно еловая кора.

Вынул Святогор-богатырь пятьсот рублей

И положил на стол, и взял свой вострый меч,

И бил ее мечом по белой груди,

А затым и уехал из царства Поморскаго.

Проснулась девка, смотрит:

С нея точно еловая кора спала,

А на столе лежит денег пятьсот рублей;

И стала она красавицей:

Такой на свете не видано, на белом не слыхано.

На тын деньги почала она торговать

И наживала безсчотну золоту казну,

Строила кораблики черленые,

Накладала товары драгоценные

И поехала по славну по синю морю.

Приехала она ко городу великому на Святых горах

И стала продавать товары драгоценные.

Слух про ея красоту пошел по всему городу

И по всему царству.

Пришел и Святогор-богатырь

Посмотреть на красавицу —

Полюбилась она ему.

Стал он ю сватать за себя,

И она пошла за него замуж.

Как поженился на ней и легли спать,

Увидел он рубчик на нея белой груди

И спрашивал жену:

«Что у тебя за рубец на белой груди?»

Отвечала ему жена:

«В наше царство Поморское приезжал невем человек,

Оставил в нашей избы денег пятьсот рублей,

А я спала крепким сном.

Как проснулась: у меня рубец на белой груди,

И точно еловая кора спала с бела тела,

А до той поры-времени

Я лежала во гноище цело тридцать лет».

Тут Святогор-богатырь дознал,

Что от судьбины своей никуда не уйдешь

Вариант 2

Снарядился Святогор

Во в чисто поле гуляти,

Заседлает своего добра коня

И едет по чисту полю.

Не с кем Святогору силой померяться,

А сила-то по жилочкам так живчиком и переливается.

Грузно от силушки,

Как от тяжелаго беремени.

Вот и говорит Святогор:

«Как бы я тяги нашел,

Так я бы всю землю поднял!»

Наезжает Святогор в степи

На маленькую сумочку переметную;

Берет погонялку, пощупает сумочку —

Она не скрянется,

Двинет перстом ее —

Не сворохнется, хватит с коня рукою —

Не подымется.

«Много годов я по свету езживал,

А эдакова чуда не наезживал,

Такова дива не видывал:

Маленькая сумочка переметная

Не скрянется, не сворохнется,

Не подымется!»

Слезает Святогор с добра коня,

Ухватил он сумочку обема рукама,

Поднял сумочку повыше колен:

И по колена Святогор в землю угряз,

А по белу лицу не слезы,

А кровь течет.

Где Святогор увяз,

Тут и встать не мог,

Тут ему было и кончание.

Погребение Святогора

Вариант 1

Снарядился Святогор

Во в чисто поле гуляти,

Заседлает своего добра коня

И едет по чисту полю.

Не с кем Святогору силой померяться,

А сила-то по жилочкам так живчиком и переливается.

Грузно от силушки,

Как от тяжелаго беремени.

Вот и говорит Святогор:

«Как бы я тяги нашел,

Так я бы всю землю поднял!»

Наезжает Святогор в степи

На маленькую сумочку переметную;

Берет погонялку, пощупает сумочку —

Она не скрянется,

Двинет перстом ее —

Не сворохнется, хватит с коня рукою —

Не подымется.

«Много годов я по свету езживал,

А эдакова чуда не наезживал,

Такова дива не видывал:

Маленькая сумочка переметная

Не скрянется, не сворохнется,

Не подымется!»

Слезает Святогор с добра коня,

Ухватил он сумочку обема рукама,

Поднял сумочку повыше колен:

И по колена Святогор в землю угряз,

А по белу лицу не слезы,

А кровь течет.

Где Святогор увяз,

Тут и встать не мог,

Тут ему было и кончание.

Вариант 2

Во славном во городи во Чернигове

Да у ласкова-ле у князя-ле у Олеховича

Собралисе фсе его бохатыри,

И славный бохатырь Светогор его,

Во главе его были двенаццэть бохатырей.

Они фсе тут ко князю да собиралисе.

Выходил к ним веть князь да в нову горёнку,

Он прыказывал им да молодеческих:

— Уш вы съездите, браццы, да во чисто полё,

Во то же роздольицо шырокоё,

Восточною да во стороночку.

Там веть грозная туча да поднимаицсэ

На меня-то на князя на Чернигова;

Рать-силы веть, видно, там смету нет

Того же веть, веть князя Додонова;

Он хочет Чернигоф во полон де взять,

А меня, князя Чернигова, во тюрьму садить,

А мою-то княгиню ко сибе же взять.

Тут стретите эту да силу сильнюю,

Силу сильную стретите, несметную рать, —

Вы не дайте ей ходу до Чернигова.

Вы не можете ли да ей побить-поколоть,

Вы побить-поколоть, россеять но чисту полю,

По тому же роздольицу шырокому,

Слободить миня, князя Чернигова,

А также мою молодую кнегиню Апраксию? —

Отвечали ему да добры молоццы,

Ишше сильны-могучие богатыри:

Уш ты ой еси, великий князь чернигофский!

Мы постараемсе тибе служить правдой-верою,

Правдой-верою служить да неизменною;

Ты позволь только нам да прыказаньё дать;

Мы поправимсе со фсей со силой-армией,

Мы очистим то полё от силы рати-армии. —

Говорыл им тут князь да во фторой же раз:

— Вы сейчас поежжайте, мои сильны бохатыри:

Веть туча-та блиско подвигаицса,

Штоб не дать им занять да нашего Чернигова. —

В ответ ему сильные бохатыри:

— Уш ты ой еси, княсь Олек чернигофский!

Ты дай нам нонь выпить по чарочки,

По чарочки выпить зелена вина,

Зелена вина выпить да полутора ведра. —

Тут же сейчас княсь да роспоредифшись же ф том,

Он выкатил бочку да з зеленым вином,

Наливал он по чарочке полтора ведра,

Подавал он со старшого до млатшого.

Кто мог из них выпить по две чарочки,

А сам Святогор выпил четыре чарочки.

Они седлали своих да коней добрыех,

Они садились во седла черкасские,

Они клали в стремена ноги уборныя

И отправились во чисто полё.

Они стретили рать-силу могучую

Того же князя Додона Додоныча

С его же петидесетью сильными бохатырями,

Которые стретились, поровнялися

3 двенаццэтью сильными бохатырями

Князя Олега чернигофского.

Они стали в бою да среди армии,

Они первые съехались и розъехались,

Они кажный один и на один.

А ф-первые съехался Светогор-богатырь;

Он вышып ис седла своего противника

Своим же копьём, только тупым концом.

Тут фся ихна сила приужахнулась,

Как увидела сильного своёго бохатыря,

Побеждённого в битве со Светогором же.

Они бросились фсе тут сила-армия

На того же на бохатыря Святогора сильного.

Святогор со своей да сильной палицей,

Он начал помахивать в обе стороны:

Если ф правую махнёт, дак делат улицей;

А ф леву, дак переулками;

Серединою ехал, конём топтал.

Прыбил он тут силы много множество,

Остальная же сила в бег пошла.

Преследовал фсю силу Светогор Романовиц,

Он очистил фсё поле от силы-армии.

Он приехал тогда да ф красен Чернигоф-град

К тому же ко князю Олеговичу.

Благодарил его тут княсь чернигофской:

— Чего хочешь ты взять, да Святогор Романович?

Ты бери моей казны, сколько надобно;

Ты бери от миня да славы-почести,

Ты бери от миня сёла с присёлками. —

В ответ ему на то Светогор Романович:

— Мне не надобно, княсь, да золотой казны,

Мне не надобно, княсь, да славы-почести,

Мне не надобно, княсь, да сёла с присёлками;

Только позволь мне-ка, княсь, ехать

во чисто полё

Да ф то же роздольицо шырокоё

Мне сибя показать и людей посмотреть. —

— Уш ты ой еси, мой да Святогор Романович!

Поежжай ты, Святогор, да во чисто полё;

Если нужно тибе да золотой казны,

Чево нужно тибе, беры по надобью. —

— Ничиво мне не надо, княсь чернигофский;

Уш я еду со своим да конём добрыем,

Со своей уже палицей буёвою,

Со своим копейцем бурзаминскиим,

Со своею сабелькой вострою. —

Они стали со стульеф, попрошшалися.

Он провадил тут сильного бохатыря,

Он провадил его да на красно крыльцо.

Только видял бохатыря, на коня скочил;

А не видел бохатыря во чистом поли;

Только видел: во чистом поли курева стоит,

Курева же стоит, да дым столбом валит.

Тут ехал сильный бохатырь Святогор Романович.

Он завидел: во чистом поле тры шатра стоит,

У шатроф же у этих три коня стоит

Со фсею со збруей богатырскою.

Он подъехал к шатру, с коня скочил;

Привязал он коня, да куды надобно;

Он дал ему ись пшеницы белояровой.

Он отправилса первый во первой шатёр,

В коем спит сильный-могучей Илья Муромец;

Во фторой он зашол: спит Добрынюшка Мекитич млад;

Он ф третей зашол: Олёшенька Попович же.

И фсе тут три богатыря от сна встали же,

Они встали, со Святогором поздоровались;

Они пили напиточки слаткия

И закусывали ясвами сахарными.

— Мы куда же теперь, браццы, будем путь держать,

Будем путь мы держать да куды ехати? —

— Мы поедём в роздольицо шырокоё

И ф том же роздольи ко синю морю

На те жа на воды на прохладные,

Мы будём купаться в водах прохладныех. —

Они здумали, сели, поехали.

Приехали бохатыри ко синю морю.

От сильного зною, жару палящаго

Они стали во синём мори купатися;

Они стали во синём море забавлятися,

Кто лутше и дальше мог проплыть струи.

Из них же Добрынюшка Некитич млад

От первой струи проплыл до двенаццатой,

От двенаццатой Добрыню на пятнаццату

Напротиву воды клокощущей.

Не мог плыть Добрынюшка в обратный путь,

Отнесло тут Добрыню да во синё морё.

Остальные бохатыри повернуфшись фсе,

И вышли бохатыри ис синя моря.

Они сели на своих да коней добрыех,

И поехали сильные бохатыри.

Они поехали полём, полём чистыем,

Они завидели ф поле камень великий же,

Они подъехали к малу ко серу камню.

У того же у камня гроп велик стоял.

— Кому же тот гроп да прынадлежит веть он? —

Говорыл тут Ильюшка Муромец:

— Я сойду и померяюсь во белом гробе. —

Он сошол в етот гроп и розлёгсэ в нём,

Говорыл Светогору Романовичу:

— Этот гроп же делан не по моим костям,

Он велик для миня, да Ильи Муромца.

Ну померийсе же ты, Олёшенька Попович млад. —

И Олёшенька лёг во этот новой гроп:

И Олёшеньки гроп тоже велики есть.

Тут сошол же с коня своего могучего

Сильный-могучей Святогор Романович:

— Ну-ка я, друзья, стану, лягу и помереюсь. —

Он лёг ф етот гроп: да как должно ему,

И подобной же гроп как бутто ему деланой.

— Налоште-ко крышу гробовую здесь;

Она можот ли закрыть мою грудь высокую? —

Они наложыли крышку на гроб ту белую,

Она закрыла же грудь сильного бохатыря.

Он говорыл же Святогор Романович:

— Вы снимите, друзья, типерь крышку белую;

Уш я выйду из гроба, из гроба новаго. —

Они начели брацса за крышку белую,

Но не могут отнять от гроба новаго.

Говорыл им Святогор тут Романович:

— Ударьте по гробу палицей буёвою,

Рашшибите вы крышу гроба новаго. —

Тут взяфши Илья Муромец за палицу,

Он ударывши палицей ф конец гроба.

Они думали, гроб розобьётца вдребезги;

Но гроб стоял как недвежим всегда,

И на гробе оказалсе обруч медный.

Говорыл же Святогор да сын Романович:

— Уш вы, друзья-братья мои, бытьте товарышши;

Вы ударьте по гробу во другой конец;

Вы не можете ли росшибить гроба нового?

Ударьте ж, браццы, во последний рас. —

И ударыфши; от удара в третий рас

Как наскочифши два обруча железныех.

Говорыли друзья ему, товарышши:

— Што твоя судьба, братец, во последний рас;

Мы имеем с тобой только прощатися. —

— А мне ж, друзья, прыходит смёрточка,

И смёрточка прыходит мне-ка скорая.

О том вы можете сказать князю Чернигову,

Что помёр Святогор да сын Романович;

Пускай они поют панихиды многия,

Пускай поминают Святогора сильнаго.

Когда буду издыхать-помирать, друзья, —

При последнем же здохе вы мало слушайте,

Вы немного из него сибе понюхайте,

Последния дыхания Святогорова;

Вы будете сильней в десеть рас сего. —

Тогда кончилса сильный-могучий

Святогор Романович.

Они выкопаф могилу преглубокую

И спустили в могилу гроб Святогора Романова,

3асыпали песком-хрящом сыпучием;

Навалили они сер камень великий же

И зделали на нём да надпись высекли:

— Лежит пот тем камнем сильный-могучей бохатырь

Святогор Романович;

Он родившысь же был да во городе в Чернигове;

По судьбе же Бога он помер во чистом поле,

Во чистом же он поле, пот сим серым камнём. —

Они поехали, друзья, да во Чернигов-град;

Доложыли обо фсём князю чернигофскому,

О смерти жи сильного бохатыря,

Того же бохатыря Святогор Романовича.

Вольга и Микула Селянинович

Жил Святослав девяносто лет,

Жил Святослав да переставился.

Оставалось от него чадо милое,

Молодой Вольга Святославгович.

Стал Вольга ростеть-матереть,

Похотелося Вольги да много мудростей:

Щукой-рыбою ходить Вольги во синих морях,

Птицей-соколом летать Вольги под оболоки,

Волком и рыскать во чистых полях.

Уходили-то вси рыбушки во глубоки моря,

Улетали вси птички за оболоки,

Убегали вси звери за темны леса.

Стал Вольга он растеть-матереть

И сберал соби дружинушку хоробрую,

Тридцать молодцев без единого,

Сам еще Вольга во тридцятыих.

Был у него родной дядюшка,

Славный князь Владымир стольно-киевской.

Жаловал его трима городама всё крестьянамы:

Первыим городом Гурчовцом,

Другим городом Ореховцем,

Третьим городом Крестьяновцем.

Молодой Вольга Святославгович,

Он поехал к городам и за получкою

Со своёй дружинушкой хороброю.

Выехал Вольга во чисто поле,

Ен услышал во чистом поли ратоя.

А орет в поли ратой, понукиваёт,

А у ратоя-то сошка поскрипываёт,

Да по камешкам омешики прочиркива-от.

Ехал Вольга он до ратоя,

День с утра ехал до вечера,

Да не мог ратоя в поле наехати.

А орет-то в поли ратой, понукиваёт,

А у ратоя сошка поскрипываёт,

Да по камешкам омешики прочиркивают.

Ехал Вольга еще другой день,

Другой день с утра до пабедья,

Со своей со дружинушкой хороброю.

Ен наехал в чистом поли ратоя,

А орет в поле ратой, понукиваёт,

С края в край бороздки пометываёт,

В край он уедет — другого невидать.

То коренья-каменья вывертываёт,

Да великия он каменья вся в борозду валит.

У ратоя кобылка соловенька,

Да у ратоя сошка кленовая,

Гужики у ратоя шелковые.

Говорил Вольга таковы слова:

— Бог теби помочь, оратаюшко,

А орать, да пахать, да кресть'новати,

С края в край бороздки пометывати! —

Говорил оратай таковы слова:

— Да поди-ко ты, Вольга Святославгович!

Мни-ка надобно божья помочь крестьяновать,

С края в край бороздки помётывать. —

А й далече ль, Вольга, едешь, куда путь держишь

Со своею со дружинушкой хороброю? —

Говорил Вольга таковы слова:

— А еду к городам я за получкою,

К первому ко городу ко Гурьёвцу,

К другому-то городу к Ореховцу,

К третьему городу к Крестьяновцу. —

Говорил оратай таковы слова:

— Ай же Вольга Святославгович!

Да недавно был я в городи, третьяго дни,

На своей кобылке соловою,

А привез оттуль соли я два меха,

Два меха-то соли привез по сороку пуд,

А живут мужики там розбойники,

Ёны просят грошёв подорожныих.

А я был с шалыгой подорожною,

А платил им гроши я подорожныи:

А кой стоя стоит, тот и сидя сидит,

А кой сидя сидит, тот и лежа лежит. —

Говорил Вольга таковы слова:

— Ай же оратай-оратаюшко!

Да поедем-ко со мною во товарищах,

Да ко тем к городам за получкою. —

Этот оратай-оратаюшко

Гужики с сошки он повыстенул

Да кобылку из сошки повывернул

А со тою он сошки со кленовенкой,

А й оставил он тут сошку кленовую,

Он садился на кобылку соловеньку;

Они сели на добрых коней, поехали

По славному раздольицу чисту полю,

Говорил оратай таковы слова:

— Ай же Вольга Святославгович!

А оставил я сошку в бороздочки,

Да не гля-ради прохожаго-проезжего,

Ради мужика-деревенщины:

Они сошку с земельки повыдернут,

Из омешиков земельку повытряхнут,

Из сошки омешики повыколнут,

Мне нечем будет молодцу крестьяновати.

А пошли ты дружинушку хоробрую,

Чтобы сошку с земельки повыдернули,

Из омешиков земельку повытряхнули,

Бросили бы сошку за ракитов куст. —

Молодой Вольга Святославгович

Посылает тут два да три добрых молодца

Со своей с дружинушки с хороброей

Да ко этой ко сошке кленовенькой,

Чтобы сошку с земельки повыдернули,

Из омешиков земельку повытряхнули,

Бросили бы сошку за ракитов куст.

Едут туды два да три добрых молодца

Ко этой ко сошки кленовоей;

Они сошку за обжи кругом вертят,

А им сошки от земли поднять нельзя,

Да не могут они сошку с земельки повыдернути,

Из омешиков земельки повытряхнуть,

Бросити сошки за ракитов куст.

Молодой Вольга Святославгович

Посылает он целым десяточком

Он своей дружинушки хороброей

А ко этой ко сошке кленовоей.

Приехали оны целым десяточком

Ко этой славной ко сошке кленовенькой;

Оны сошку за обжи кружком вертят,

Сошки от земли поднять нельзя,

Не могут они сошки с земельки повыдернути,

Из омешиков земельки повытряхнути,

Бросить сошки за ракитов куст.

Молодой Вольга Святославгович

Посылает всю дружинушку хоробрую,

То он тридцать молодцёв без единаго.

Этая дружинушка хоробрая,

Тридцать молодцов да без единаго.

А подъехали ко сошке кленовенькой,

Брали сошку за обжи, кружком вертят,

Сошки от земельки поднять нельзя,

Не могут они сошки с земельки повыдернути,

Из омешиков земельки повытряхнути,

Бросити сошки за ракитов куст.

Говорит оратай таковы слова:

— Ай же Вольга Святославгович!

То не мудрая дружинушка хоробрая твоя,

А не могут оны сошки с земельки повыдернуть,

Из омешиков земельки повытряхнуть,

Бросити сошки за ракитов куст.

Не дружинушка тут есте хоробрая,

Столько одна есте хлебоясть. —

Этот оратай-оратаюшко

Он подъехал на кобылке соловенькой

А ко этоей ко сошке кленовенькой,

Брал эту сошку одной ручкой,

Сошку с земельки повыдернул,

Из омешиков земельку повытряхнул,

Бросил сошку за ракитов куст.

Оны сели на добрых коней, поехали

Да по славному раздолью чисту полю.

А у ратоя кобылка, она рысью идёт,

А Вольгин-тот конь да поскакиваёт;

А у ратоя кобылка грудью пошла,

Так Вольгин-тот конь оставается.

Стал Вольга покрыкивати,

Стал колпаком Вольга помахивати,

Говорил Вольга таковы слова:

— Стой-ко, постой, да оратаюшко! —

Говорил Вольга таковы слова:

— Ай же оратай-оратаюшко,

Эта кобылка конём бы была,

За эту кобылку пятьсот бы дали. —

Говорит оратай таковы слова:

— Взял я кобылку жеребчиком,

Жеребчиком взял ю с-под матушки,

Заплатил я за кобылку пятьсот рублей:

Этая кобылка конём бы была,

Этой бы кобылки и сметы нет. —

Говорил Вольга таковы слова:

— Ай же ты, оратай-оратаюшко!

Как-то тобя да именём зовут,

Как звеличают по отечеству? —

Говорил оратай таковы слова:

— Ай же Вольга ты Святославгович!

Ржи напашу, в скирды складу,

В скирды складу да домой выволочу,

Домой выволочу, дома вымолочу.

Драни надеру да то я пива наварю,

Пива наварю, мужичков напою,

Станут мужички меня покликивати:

— Ай ты молодой Микулушка Селянинович!

Вольга

Закатилось красное солнышко

За лесу (шки за) темные, за моря за широкие,

Россаждалися звёзды частые по светлу небу:

Порождался Вольга сударь Буславлевич

На святой Руси.

И рос Вольга Буславлевич до пяти годков,

Пошол Вольга сударь Буславлевич по сырой земли;

Мать сыра-земля сколыбалася,

Звери в лесах разбежалися,

Птицы по подоблачью разлеталися,

И рыбы по синю морю разметалися,

И пошол Вольга сударь Буславлевич

Обучаться всяких хитростей-мудростей,

Всяких языков он разныих;

Задался Вольга сударь Буславлевич на семь год,

А прожил двенадцать лет,

Обучался хитростям-мудростям,

Всяких языков разныих.

Собирал дружину себе добрую,

Добрую дружину, хоробрую,

И тридцать богатырей без единаго,

Сам становился тридцатыим:

— Ай же вы, дружина моя добрая, хоробрая!

Слушайте большаго братца атамана-то,

Вы делайте дело повеленое:

Вейте веревочки шелковые,

Становите веревочки по темну лесу,

Становите веревочки по сырой земли,

А ловите вы куниц, лисиц,

Диких зверей, черных соболей

И подкопучиих белых заячков,

Белых заячков, малых горносталюшков,

И ловите по три дня, по три ночи.—

Слухали большаго братца атамана-то,

Делали дело повеленое:

Вили веревочки шелковые,

Становили веревочки по темну лесу по сырой земли.

Ловили по три дня, по три ночи,

Не могли добыть ни одного зверка.

Повернулся Вольга сударь Буславлевич,

Повернулся он левым зверём;

Поскочил по сырой земли по темну лесу,

Заворачивал куниц, лисиц,

И диких зверей, черных соболей,

И белых поскакучиих заячков,

И малыих горностаюшков.

И буде во граде во Киеве

А со своею дружиною со доброю,

И скажет Вольга сударь Буславлевич:

— Дружинушка ты моя добрая, хоробрая!

Слухайте большаго братца атамана-то

И делайте дело повеленое,

А вейти силышка шелковыя,

Становите силышка на тёмный лес,

На тёмный лес, на самый верх,

Ловите гусей, лебедей, ясныих соколей,

А малую птицу-то пташицу,

И ловите по три дня, и по три ночи. —

И слухали большаго братца атамана-то,

А делали дело повелёное:

А вили силышка шелковы,

Становили силышка на темный лес, на самый верх;

Ловили по три дни, по три ночи,

Не могли добыть ни одной птички.

Повернулся Вольга сударь Буславлевич Науй птицей,

Полетел по подоблачью.

Заворачивал гусей, лебедей, ясныих соколей

И малую птицу-ту пташицу.

И будут во городе во Киеве

Со своей дружинушкой со доброю;

Скажет Вольга сударь Буславлевич:

— Дружина моя добрая, хоробрая!

Слухайте большаго братца атамана-то,

Делайте вы дело повеленое:

Возьмите топоры дроворубные,

Стройте судёнышко дубовое,

Вяжите путевья шелковые,

Выезжайте вы на сине море,

Ловите рыбу семжинку да белужинку,

Шученьку, плотиченку,

И дорогую рыбку осетринку,

И ловите по три дни и по три ночи. —

И слухали большаго братца атамана-то,

Делали дело повелёное:

Брали топоры дроворубные,

Строили судёнышко дубовое,

Вязали путевья шелковыя,

Выезжали на сине море,

Ловили по три дня, по три ночи,

Не могли добыть ни одной рыбки.

Повернулся Вольга сударь Буславлевич

рыбой щучинкой

И побежал по синю морю.

Заворачивал рыбу семжинку, белужинку,

Щученку, плотиченку,

Дорогую рыбку осетринку.

И будут во граде во Киеве

Со своею дружиною со доброю,

И скажет Вольга сударь Буславлевич:

— Дружина моя добрая, хоробрая!

Вы слушайте большаго братца атамана-то:

Кого бы нам послать во Турец-землю,

Проведати про думу про царскую,

И что царь думы думает,

И думает ли ехать на святую Русь?

А стараго послать — будет долго ждать;

Середняго послать-то — вином запоят,

А малаго послать,

Маленькой с девушкамы заиграется,

А со молодушкамы распотешится,

А со старыма старушкамы разговор держать,

И буде нам долго ждать.

И видно уже, Вольге самому пойти! —

Повернулся Вольга сударь Буславлевич

Малою птицею-пташицей,

Полетел ён по подоблачью.

И будет скоро во той земли турецкоей,

Будет у сантала у турецкаго,

А у той палаты белокаменной,

Против самых окошечек,

И слухает он речи тайныя.

Говорит царь со царицею:

Ай же ты, царица Панталовна!

А ты знаешь ли про то, ведаешь?

На Руси-то трава растет не по-старому,

А на Руси трава растет не по-старому,

Цветы цветут не по-прежнему,

А видно, Вольги-то живого нет.

А поеду я на святую Русь,

Возьму я себе девять городов,

Подарю я девять сынов,

А тебе, царица Панталовна,

Подарю я шубоньку дорогу. —

Проговорит царица Панталовна:

— Ай же ты, царь Турец-сантал!

А я знаю про то, ведаю:

На Руси трава все ростет по-старому,

Цветы-то цветут все по-прежнему.

А ночесь спалось, во снях виделось:

Быв с-под восточныя с-под сторонушки

Налетала птица малая пташица,

А с-под западней с-под сторонушку

Налетала птица черной ворон;

Слеталися оны во чистом поле,

Промежду собой подиралися;

Малая птица-пташица

Чернаго ворона повыклевала,

И по перышку она повыщипала

А на ветер все повыпускала. —

Проговорит царь Турец-сантал:

— Ай же ты, царица Панталовна!

А я думаю скоро ехать на святую Русь,

Возьму я девять городов,

И подарю своих девять сыновей,

Привезу себе шубоньку дорогую. —

Говорит царица Панталовна:

— А не взять тебе девяти городов,

И не подарить тебе девяти сынов,

И не привезти тебе шубоньки дорогую! —

Проговорит царь Турец-сантал:

— Ах ты, старый чорт!

Сама спала, себе сон видела! —

И ударит он по белу лицу,

И повернется, — по другому,

И кинет царицу об кирпичен пол,

И кинет ю второй-то раз:

— А поеду я на святую Русь,

Возьму я девять городов,

И подарю своих девять сыновей,

Привезу себе шубоньку дорогую! —

А повернулся Вольга сударь Буславлевич,

Повернулся серым волком

И поскочил-то ён на конюшен двор,

Добрых коней-тех всех перебрал,

Глотки-то у всех у них перервал.

А повернулся Вольга сударь Буславлевич

Малым горносталюшком,

Поскочил во горницу во ружейную,

Тугие луки переломал,

И шелковые тетивочки перервал

И каленыя стрелы все повыломал,

Вострые сабли повыщербил,

Палицы булатныя дугой согнул.

Тут Вольга сударь Буславлевич,

Повернулся Вольга сударь Буславлевич

Малою птицею-пташицей,

И будет скоро во граде во Киеве,

И повернулся он добрым молодцом

И будет он с своею со дружиною со доброю:

— Дружина моя добрая, хоробрая!

Пойдемте вы во Турец-землю. —

И пошли оны во Турец-землю,

И силу турецкую во полон брали:

— Дружина моя добрая, хоробрая!

Станем-те теперь полону поделять!

Что было на делу дорого,

Что было на делу дешево?

А добрые кони по семи рублей,

А вострые сабли по пяти рублей,

А оружье булатное по шести рублей,

Палицы булатные по три рубля.

А то было на делу дешево — женский пол:

Старушечки были по полушечки,

А молодушечки по две полушечки,

А красныя девушки по денежке.

Алёша Попович и Илья Муромец

Во славном было во городе во Ростове,

У того попа ростовского

Едино было чадо милое,

Удал добрый молодец на возрасте

По имени Алешенька млад.

И стал Алешенька конем владеть,

И стал Алешенька мечом владеть,

Приходит Алешенька ко своему родителю,

К тому попу ростовскому,

И падает ему во резвы ноги,

И просит у него благословеньица

Ехать да во чисто поле во раздольице

Ко тому ли ко синю морю,

На те же тихи заводьи,

Стрелять гусей, белых лебедей,

Перистых, пушистых серых утицей,

И стрелять во мерочки во польские,

Во то ли вострие ножевое.

И просил он себе у родного батюшки,

У того ли попа ростовского,

Себе дружинушку хорошую,

Хорошую да хоробрую.

И дал ему ростовский поп,

Своему чаду милому,

Благословенье с буйной головы до резвых ног.

И пошел же Алешенька на конюшен двор

Со своей дружиною хороброю,

И брали они коней добрыих,

Надевали они на коней седелушка черкальские,

И затягивали подпруги шелковые,

И застегивали костылечки булатные

Во ту ли кость лошадиную,

И сами коню приговаривают:

«Уж ты конь, ты конь, лошадь добрая!

Не оставь ты, конь, во чистом поле

Серым волкам на растёрзанье,

Черным воронам на возграенье,

А сильным поляницам на восхваленье».

Надевали на коней узду тесмяную,

И сами коню приговаривают:

«То не для-ради басы — ради крепости,

А не для-ради поездки богатырские,

Для-ради выслуги молодецкие».

Надевал Алешенька латы кольчужные,

Застегивал пуговки жемчужные

И нагрудничек булатный,

И брал свою сбрую богатырскую:

Во-первых, копье долгомерное,

Во-вторых, саблю острую,

Bo-третьих, палицу боевую,

В налушничек тугой лук

Да двенадцать стрелочек каленыих;

Не забыл чинжалище, свой острый нож.

Только видели удала, как в стремена вступил,

А не видели поездки богатырские,

Только видели — в чистом поле курево стоит,

Курево стоит, да дым столбом валит.

У рек молодцы не стаивали,

Перевоза молодцы не крикивали.

Они ехали из утра день до вечера

И доехали до разстаньюшка великого

На три дорожечки широкие:

Первая дорожечка во Киев-град,

Друга дорожечка во Чернигов-град,

Третья дорожечка ко синю морю,

Ко тому ко камешку ко серому,

Ко тому ко бережку ко крутому,

На те же тихи вешни заводьи.

И говорил тут Алеша Попович млад:

«Уж ты гой еси, дружина добрая,

В котору дорожку наш путь лежит,

В Киев ли ехать, аль в Чернигов,

Аль к тому морю синему?»

И говорит дружина хоробрая:

«Уж ты гой еси, Алеша Попович млад!

Если ехать нам да во Чернигов-град,

Есть во Чернигове вина заморские,

Вина заморские да заборчивые,

По стаканчику выпьем, по другому хочется,

А по третьему выпьешь, душа горит;

Есть там калашницы хорошие,

По калачику съедим, по другому хочется,

По другому съедим, по третьему душа горит.

Есть там девушки хорошие,

Если на девушку взглянешь, так загуляешься,

И пройдет про нас славушка немалая,

Ото востока слава до запада,

До того города до Ростовского,

До того ли попа до ростовского,

До твоего батюшки-родителя.

Поедем-ко мы, Алешенька, в Киев-град

Божьим церквам помолитися,

Честным монастырям поклонитися».

И поехали они ко городу ко Киеву.

Под тем под городом под Киевом

Солучилося несчастьице великое:

Обостала его сила неверная

Из той орды да великие,

По имени Василий Прекрасный,

И страшно, грозно подымается,

Нехорошими словами похваляется:

Хочет крашен Киев в полон взять,

Святые церкви в огонь спустить,

А силу киевску с собою взять,

А князя Владимира повесить,

Евпраксию Никитичну взамуж взять.

И говорил-то тут Алеша Попович млад.

«Уж ты гой еси, дружинушка хоробрая!

Не поедем-ко мы теперича во Киев-град,

А напустимся на рать-силу великую,

На того ли Василия Прекрасного,

И слободим от беды красен Киев-град;

Выслуга наша не забыдется,

А пройдет про нас слава великая —

Про выслугу нашу богатырскую,

И узнат про нас старый казак Илья Муромец,

Илья Муромец сын Иванович,

Не дошедши, старик нам поклонится».

И попускал он с дружинушкой хороброю

На ту силу-рать великую,

На того Василия Прекрасного,

И прибил тое силу-рать великую,

Кое сами, кое кони топчут,

И разбежалась рать-сила великая

По тому полю широкому,

По тем кустам ракитовым,

Очистила дорожку прямоезжую.

Заезжали они тогда во крашен Киев-град

Ко тем же ко честным монастырям.

И спросил-то их Владимир-князь:

«И откуль таки вы, добры молодцы,

И коими дорогами, каким путем?» —

«Заехали мы дорожкой прямоезжею».

И не просил их князь на почестен стол,

И садились тут добры молодцы на добрых коней,

И поехали они во чисто поле

Ко тому ли городу Ростовскому,

Ко тому ли попу ростовскому.

Прошла славушка немалая

От того ли города Ростовского

До того ли до города до Киева,

До тое ли до горы до Черниговки,

До того ли шеломя окатистого,

До тое ли березоньки кудрявые,

До того ли шатра белополотняного,

До того ли удала добра молодца,

А по имени Ильи Муромца,

Что очистилась дорожка прямоезжая

От того ли Алешеньки Поповича,

И сам же старый да удивляется,

Уж как ездили добры молодцы да по чисту полю,

А не заехали удалы добры молодцы ко старому

Хлеба-соли есть да пива с медом пить.

Садится стар да на добра коня,

Приезжает стар да в крашен Киев-град

Ко тому ли ко столбу точеному,

Ко тому ли колечку ко витому,

Ко тому ли дворцу княжевскому,

Ко тому крылечику прекрасному.

Не ясен сокол да опускается,

А то стар казак с коня соскакивает,

Оставляет коня не приказана, не привязана,

Забегает стар на красно крыльцо

И проходит новы сени,

И заходит во светлу гридню,

И приходит старый, Богу молится,

На все стороны поклоняется.

Челом бьет ниже пояса:

«Уж ты здравствуешь, князь стольно-киевский,

Уж ты здравствуешь, Апраксия-королевична!

Поздравляем вас с победою немалою.

Залетались сюды добры молодцы,

По имени Алешенька Попович млад

Со своей дружинушкой хороброю?»

Отвечает ему князь стольно-киевский:

«Заезжали добры молодцы

Kо тем честным монастырям,

Уж я их к себе в дом да не принял,

И уехали они во далечо чисто поле».

И сказал тут стар казак:

«Собери-тко-ся, князь Владимир, почестен пир,

Позови-тко-ся Алешу Поповича на почестен пир,

Посади-тко-ся Алешу во больше место,

И уподчуй-ко-ся Алешу зеленым вином,

Зеленым вином да медом сладкиим,

И подари-тко-ся Алешу подарочком великиим.

И прошла уж славушка немалая

Про того Алешеньку Поповича

До той орды до великие,

До той Литвы да поганые —

До того Батея Батеевича». —

«Да кого же нам послать за Алешенькой,

Да попросить его на почестен пир?

И послать нам Добрынюшку Никитича».

И поехал Добрынюшка Никитич млад,

Не дошедши, Добрынюшка низко кланялся:

«Уж ты гой еси, Алеша Попович млад!

Поедем-ко-ся во крашен Киев-град

Ко ласкову князю ко Владимиру

Хлеба-соли есть да пиво с медом пить,

И хочет тебя князь пожаловать».

Ответ держит Алеша Попович млад:

«На приезде гостя не употчивал,

На отъезде гостя не употчивать».

Говорит тут Добрынюшка во второй након:

«Поедем, Алешенька, во крашен Киев-град

Хлеба-соли есть, пиво с медом пить,

И подарит тебя князь подарочком хорошим.

Да еще звал тебя старой казак Илья Муромец сын Иванович,

Да звал тебя Дунаюшко Иванович,

Да звал тебя Василий Касимеров,

Да звал тебя Потанюшко хроменький,

Да звал тебя Михайлушко Игнатьевич».

Тогда садился Алеша на добра коня

С той дружинушкой хороброю,

Поехали они во далече чисто поле

Ко тому ко граду во Киеву.

И заезжают они не дорожкой, не воротами,

А скакали через стены городовые,

Мимо тое башенки наугольные

Ко тому же ко двору княженецкому.

Не ясен сокол с воздуху спускается,

А удалы добры молодцы

Со своих коней соскакивают;

У того же столба у точеного,

У того же колечка золоченого,

А оставили коней неприказаных, непривязаных.

Выходил тут на крыльцо старый казак

Со князем со Владимиром, со княгинюшкой Апраксиею;

По колено-то у Апраксии наряжены ноги в золоте

А по локоть-то руки в скатном жемчуге,

На груди у Апраксии камень и цены ему нет.

Не дошедши, Апраксия низко поклонилася

И тому же Алешеньке Поповичу:

«Уж многолетне здравствуй, ясен сокол,

А по имени Алешенька Попович млад!

Победил ты немало силы нонь,

И слободил ты наш крашен Киев-град

От того ли Василия Прекрасного;

Чем тебя мы станем теперь, Алешу, жаловать?

Пожаловать нам села с присёлками,

А города с пригородками.

И тебе будет казна не затворена,

И пожалуй-ко-ся ты к нам на почестен стол».

И брала Алешеньку за белу руку

И вела его в гридни столовые,

Садила за столы дубовые,

За скатерти перчатные,

За кушанья сахарные,

За напитки розналивчатые,

За тую же за матушку белу лебедь.

Да сказал же тут Владимир стольно-киевский:

«Слуги верные, наливайте-тко-сь зелена вина,

А не малую чарочку— в полтора ведра;

Наливайте-тко-сь еще меду сладкого,

Наливайте-тко-сь еще пива пьяного,

А всего четыре ведра с половиною».

А принимает Алешенька одною рукой

И отдает чело на все четыре стороны,

И выпивал Алешенька чары досуха;

А особенно поклонился старику Илье Муромцу.

И тут-то добры молодцы поназванились:

Назвался старый братом старшиим,

А середниим Добрынюшка Никитич млад,

А в третьих Алешенька Попович млад,

И стали Алешеньку тут жаловать:

Села с приселками, города с пригородками,

А казна-то была ему не закрыта.

Илья Муромец и Калин-царь

Как Владимир-князь да стольнё-киевской

Порозгневался на стараго казака Илью Муромца,

Засадил его во погреб во глубокий,

Во глубокий погреб во холодныя

Да на три-то году поры-времени.

А у славнаго у князя у Владымира

Была дочь да одинакая,

Она видит: это дело есть немалое,

А что посадил Владымир князь да стольнё-киевской

Стараго казака Илью Муромца

В тот во погреб во холодный;

А он мог бы постоять один за веру за отечество,

Мог бы постоять один за Киев-град,

Мог бы постоять один за церкви за соборныи,

Мог бы поберечь он князя да Владымира,

Мог бы поберечь Опраксу королевичну.

Приказала сделать да ключи поддельные,

Положила-то людей да потаенныих,

Приказала-то на погреб на холодныя

Да снести перины да подушечки пуховыи,

Одеяла приказала снести теплыи,

Ена ествушку поставить да хорошую,

И одежу сменять с нова на ново

Тому старому казаку Илье Муромцу.

А Владымир-князь про то не ведаёт.

И воспылал-то тут собака Калин-царь на Киев-град,

И хотит ён розорить да стольний Киев-град,

Чернедь-мужичков он всех повырубить,

Божьи церквы все на дым спустить,

Князю-то Владымиру да голова срубить

Да со той Опраксой королевичной.

Посылает-то собака Калин-царь посланника,

А посланника во стольний Киев-град,

И дает ему ён грамоту посыльную

И посланнику-то он наказывал:

— Как поедешь ты во стольний Киев-град,

Будешь ты, посланник, в стольнеем во Киеве

Да у славнаго у князя у Владымира,

Будешь на него на широком дворе

И сойдешь как тут ты со добра коня,

Да й спущай коня ты на посыльной двор,

Сам поди-тко во полату белокаменну,

Да пройдешь палатой белокаменной,

Да й войдешь в его столовую во горенку,

На пяту ты дверь да порозмахивай,

Не снимай-ко кивера с головушки,

Подходи-ко ты ко столику к дубовому,

Становись-ко супротив князя Владымира,

Полагай-ко грамоту на золот стол,

Говори-тко князю ты Владимиру:

«Ты Владымир-князь да стольне-киевской,

Ты бери-тко грамоту посыльную

Да смотри, что в грамоте написано,

Да гляди, что в грамоте да напечатано;

Очищай-ко ты все улички стрелецкии,

Все великие дворы да княженецкии,

По всему-то городу по Киеву,

А по всем по улицам широкиим

Да по всем-то переулкам княженецкиим

Наставь сладкиих хмельных напиточек,

Чтоб стояли бочка о бочку близко-поблизку,

Чтобы было у чего стоять собаке царю Калину

Со своими-то войскамы со великима

Во твоем во городе во Киеве». —

То Владымир-князь да стольне-киевской

Брал-то книгу он посыльную,

Да и грамоту ту роспечатывал,

И смотрел, что в грамоте написано,

И смотрел, что в грамоте да напечатано,

И что велено очистить улицы стрелецкии

И большие дворы княженецкие,

Да наставить сладкиих хмельных напиточек

А по всем по улицам широкиим,

Да по всем-то переулкам княженецкиим.

Тут Владымир-князь да стольне-киевской

Видит: есть это дело немалое,

А немало дело-то, великое,

А садился-то Владымир-князь да на черленый стул.

Да писал-то ведь он грамоту повинную:

«Ай же ты собака да и Калин-царь!

Дай-ка мне ты поры-времечки на три году,

На три году дай и на три месяца,

На три месяца да еще на три дня,

Мне очистить улицы стрелецкии,

Все великие дворы да княженецкии,

Накурить мне сладкиих хмельных напиточек

Да й наставить по всему-то городу по Киеву,

Да й по всем по улицам широкиим,

По всим славным переулкам княженецкиим»

Отсылает эту грамоту повинную,

Отсылает ко собаке царю Калину;

А й собака тот да Калин-царь

Дал ему он поры-времечки на три году,

На три году дал и на три месяца,

На три месяца да еще на три дня.

Еще день за день ведь как и дождь дождит,

А неделя за неделей как река бежит,

Прошло поры-времечки да на три году,

А три году да три месяца,

А три месяца и еще три-то дня;

Тут подъехал ведь собака Калин-царь,

Он подъехал ведь под Киев-град

Со своими со войскамы со великима.

Тут Владымир-князь да стольнё-киевской

Он по горенки да стал похаживать,

С ясных очушок он ронит слёзы ведь горючии,

Шелковым платком князь утирается,

Говорит Владымир-князь да таковы слова:

— Нет жива-то старого казака Ильи Муромца,

Некому стоять теперь за веру за отечество,

Некому стоять за церкви ведь за божии,

Некому стоять-то ведь за Киев-град,

Да ведь некому сберечь князя Владымира

Да и той Опраксы королевичной! —

Говорит ему любима дочь да таковы слова:

— Ай ты батюшко, Владымир-князь наш

стольне-киевской,

Ведь есть жив-то старыя казак да Илья Муромец,

Ведь он жив на погребе на холодноем. —

Тут Владымир князь-от стольне-киевской

Он скорешенько берет да золоты ключи

Да идет на погреб на холодный,

Отмыкает он скоренько погреб да холодный

Да подходит ко решоткам ко железныим,

Растворил-то он решотки да железный,

Да там старыя казак да Илья Муромец

Он во погребе сидит-то, сам не старится;

Там перинушки-подушечки пуховыи,

Одеяла снесены там теплыи,

Ествушка поставлена хорошая,

А одежица на нем да живет сменная.

Ен берет его за ручушки за белыи,

За его за перстни за злаченыи,

Выводил его со погреба холоднаго,

Приводил его в полату белокаменну,

Становил-то он Илью да супротив себя,

Целовал в уста его сахарнии,

Заводил его за столики дубовыи,

Да садил Илью-то ён подли себя,

И кормил его да ествушкой сахарнею,

Да поил-то питьицем да медвяныим,

И говорил-то он Илье да таковы слова:

— Ай же старыя казак да Илья Муромец!

Наш-то Киев-град нынь в полону стоит,

Обошел собака Калин-царь наш Киев-град

Со своима со войскамы со великима.

А постой-ко ты за веру за отечество,

И постой-ко ты за славный Киев-град,

Да постой за матушки божьи церкви,

Да постой-ко ты за князя за Владымира,

Да постой-ко за Опраксу королевичну! —

Так тут старыя казак да Илья Муромец

Выходил он со палаты белокаменной,

Шол по городу он да по Киеву,

Заходил в свою полату белокаменну,

Да спросил-то как он паробка любимаго,

Шол со паробком да со любимыим

А на свой на славный на широкий двор,

Заходил он во конюшенку в стоялую,

Посмотрел добра коня он богатырскаго.

Говорил Илья да таковы слова:

— Ай же ты, мой паробок любимый,

Верной ты слуга мой безызменныи,

Хорошо держал моего коня ты богатырскаго! —

Целовал его он во уста сахарнии,

Выводил добра коня с конюшенки стоялыи

А й на тот на славный на широкий двор.

А й тут старыя казак да Илья Муромец

Стал добра коня он заседлывать;

На коня накладывает потничек,

А на потничек накладывает войлочек,

Потничек он клал да ведь шелковенькой,

А на потничек подкладывал подпотничек,

На подпотничек седелко клал черкасское,

А черкасское седёлышко недержано,

И подтягивал двенадцать подпругов шелковыих,

И шпилёчики он втягивал булатнии,

А стремяночки покладывал булатнии,

Пряжечки покладывал он красна золота,

Да не для красы-угожества,

Ради крепости все богатырскоей:

Еще подпруги шелковы тянутся, да оны не рвутся,

Да булат железо гнется, не ломается,

Пряжечки-ты красна золота

Оне мокнут, да не ржавеют.

И садился тут Илья да на добра коня,

Брал с собой доспехи крепки богатырскии,

Во-первых, брал палицу булатнюю,

Во-вторых, брал копье боржамецкое,

А еще брал свою саблю вострую,

А ище брал шалыгу подорожную,

И поехал он из города из Киева.

Выехал Илья да во чисто поле

И подъехал он ко войскам ко татарскиим

Посмотреть на войска на татарскии:

Нагнано-то силы много-множество,

Как от покрику от человечьяго,

Как от ржанья лошадинаго

Унывает сердце человеческо.

Тут старыя казак да Илья Муромец,

Он поехал по роздольицу чисту полю,

Не мог конца-краю силушке наехати.

Он повыскочил на гору на высокую,

Посмотрел на все на три-четыре стороны,

Посмотрел на силушку татарскую,

Конца-краю силы насмотреть не мог.

И повыскочил он на гору на другую,

Посмотрел на все на три-четыре стороны,

Конца-краю силы насмотреть не мог.

Он спустился с той со горы со высокии,

Да он ехал по раздольицу чисту полю

И повыскочил на третью гору на высокую,

Посмотрел-то под восточную ведь сторону,

Насмотрел он под восточной стороной,

Насмотрел он там шатры белы

И у белыих шатров-то кони богатырскии.

Он спустился с той горы высокии

И поехал по роздольицу чисту полю,

Приезжал Илья ко шатрам ко белыим,

Как сходил Илья да со добра коня

Да у тых шатров у белыих,

А там стоят кони богатырскии,

У того ли полотна стоят у белаго,

Они зоблют-то[8] пшену да белоярову.

Говорит Илья да таковы слова:

— Поотведать мне-ка счастья великаго. —

Он накинул поводы шелковыи

На добра коня да й богатырскаго

Да спустил коня ко полотну ко белому:

— А й допустят ли-то кони богатырскии

Моего коня да богатырскаго

Ко тому ли полотну ко белому

Позобать пшену да белоярову? —

Его добрый конь идет-то грудью к полотну,

А идет зобать пшену да белоярову;

Старыя казак да Илья Муромец

А идет ён да во бел шатёр.

Приходит Илья Муромец во бел шатёр;

В том белом шатри двенадцать-то богатырей,

И богатыри всё святорусскии,

Они сели хлеба-соли кушати

А и сели-то они да пообедати.

Говорит Илья да таковы слова:

— Хлеб да соль, богатыри да святорусскии,

А и крестный ты мой батюшка,

А й Самсон да ты Самойлович! —

Говорит ему да крестный батюшка:

— А й поди ты, крестничек любимый,

Старыя казак да Илья Муромец,

А садись-ко с нами пообедати. —

И он выстал ли да на резвы ноги,

С Ильей Муромцем да поздоровкались,

Поздоровкались они да целовалися,

Посадили Илью Муромца да за единый стол

Хлеба-соли да покушати.

Их двенадцать-то богатырей,

Илья Муромец, да он тринадцатый.

Оны поели, попили, пообедали,

Выходили з-за стола из-за дубоваго,

Они господу богу помолилися;

Говорил им старыя казак да Илья Муромец:

— Крестный ты мой батюшка, Самсон Самойлович,

И вы, русскии могучии богатыри,

Вы седлайте-тко добрых коней

А й садитесь вы да на добрых коней,

Поезжайте-тко да во роздольицо чисто поле,

А й под тот под славный стольний Киев-град.

Как под нашим-то под городом под Киевом

А стоит собака Калин-царь,

А стоит со войскамы великима,

Розорить хотит ён стольний Киев-град,

Чернедь-мужиков он всех повырубить,

Божьи церкви все на дым спустить,

Князю-то Владымиру да со Опраксой королевичной

Он срубить-то хочет буйны головы.

Вы постойте-тко за веру за отечество,

Вы постойте-тко за славный стольний Киев-град,

Вы постойте-тко за церквы-ты за божии,

Вы поберегите-тко князя Владымира

И со той Опраксой королевичной! —

Говорит ему Самсон Самойлович:

— Ай же крестничек ты мой любимыий,

Старыя казак да Илья Муромец!

А й не будем мы да и коней седлать,

И не будем мы садиться на добрых коней,

Не поедем мы во славно во чисто поле,

Да не будем мы стоять за веру за отечество,

Да не будем мы стоять за стольний Киев-град,

Да не будем мы стоять за матушки божьи церкви,

Да не будем мы беречь князя Владымира

Да еще с Опраксой королевичной.

У него ведь есте много да князей-бояр,

Кормит их и поит да и жалует,

Ничего нам нет от князя от Владымира. —

Говорит-то старыя казак да Илья Муромец:

— Ай же ты, мой крестный батюшка,

А й Самсон да ты Самойлович!

Это дело у нас будет нехорошее,

Как собака Калин-царь он розорит да Киев-град,

Да он чернедь-мужиков-то всех повырубит,

Да он божьи церквы все на дым спустит,

Да князю Владымиру с Опраксой королевичной

А он срубит им да буйныя головушки.

Вы седлайте-тко добрых коней

И садитесь-тко вы на добрых коней,

Поезжайте-тко в чисто поле под Киев-град,

И постойте вы за веру за отечество,

И постойте вы за славный стольный Киев-град,

И постойте вы за церквы-ты за божии,

Вы поберегите-тко князя Владымира

И со той с Опраксой королевичной. —

Говорит Самсон Самойлович да таковы слова:

— Ай же крестничек ты мой любимыий,

Старыя казак да Илья Муромец!

А й не будем мы да и коней седлать,

И не будем мы садиться на добрых коней,

Не поедем мы во славно во чисто поле,

Да не будем мы стоять за веру за отечество,

Да не будем мы стоять за стольний Киев-град,

Да не будем мы стоять за матушки божьй церкви,

Да не будем мы беречь князя Владымира

Да еще с Опраксой королевичной.

У него ведь есте много да князей-бояр,

Кормит их и поит да и жалует,

Ничего нам нет от князя от Владымира. —

Говорит-то старыя казак да Илья Муромец:

— Ай же ты, мой крестный батюшка,

Ай Самсон да ты Самойлович!

Это дело у нас будет нехорошее.

Вы седлайте-тко добрых коней,

И садитесь-ко вы на добрых коней,

Поезжайте-тко в чисто поле под Киев-град,

И постойте вы за веру за отечество,

И постойте вы за славный стольний Киев-град,

И постойте вы за церквы-ты за божии,

Вы поберегите-тко князя Владымира

И со той с Опраксой королевичной. —

Говорит ему Самсон Самойлович:

— Ай же крестничек ты мой любимыий,

Старыя казак да Илья Муромец!

А й не будем мы да и коней седлать,

И не будем мы садиться на добрых коней,

Не поедем мы во славно во чисто поле,

Да не будем мы стоять за веру за отечество,

Да не будем мы стоять за стольний Киев-град,

Да не будем мы стоять за матушки божьи церкви,

Да не будем мы беречь князя Владымира

Да еще с Опраксой королевичной.

У него ведь есте много да князей-бояр,

Кормит их и поит да и жалует,

Ничего нам нет от князя от Владымира. —

А й тут старыя казак да Илья Муромец

Он как видит, что дело ему не по люби,

А й выходит-то Илья да со бела шатра,

Приходил к добру коню да богатырскому,

Брал его за поводы шелковыи

Отводил от полотна от белаго

А от той пшены от белояровой,

Да садился Илья на добра коня,

То он ехал по роздольицу чисту полю

И подъехал он ко войскам ко татарскиим.

Не ясён сокол да напущает на гусей, на лебедей

Да на малых перелётных на серых утушек,

Напущает-то богатырь святорусския

А на тую ли на силу на татарскую.

Он спустил коня да богатырскаго,

Да поехал ли по той по силушке татарскоей,

Стал он силушку конём топтать,

Стал конём топтать, копьём колоть,

Стал он бить ту силушку великую,

А он силу бьет, будто траву косит.

Его добрый конь да богатырский

Испровещился языком человеческим:

— Ай же славный богатырь святорусьскии,

Хоть ты наступил на силу на великую,

Не побить тоби той силушки великии:

Нагнано у собаки царя Калина,

Нагнано той силы много-множество,

И у него есте сильныи богатыри,

Поляницы есте да удалыи;

У него собаки царя Калина

Сделаны-то трои ведь подкопы да глубокии

Да во славноем раздольице чистом поли.

Когда будешь ездить по тому роздольицу чисту полю,

Будешь бить-то силу ту великую,

Как просядем мы в подкопы во глубокии,

Так из первыих подкопов я повыскочу

Да тобя оттуль-то я повыздыну;

Как просядем мы в подкопы-то во другии,

И оттуль-то я повыскочу,

И тобя оттуль-то я повыздыну;

Еще в третьии подкопы во глубокии,

А ведь тут-то я повыскочу,

Да оттуль тебя-то не повыздыну,

Ты останешься в подкопах во глубокиих. —

Ай ще старыя казак да Илья Муромец

Ему дело-то ведь не слюбилоси,

И берет он плётку шелкову в белы руки,

А он бьет коня да по крутым ребрам,

Говорил ён коню таковы слова:

— Ай же ты, собачище изменное,

Я тобя кормлю, пою да и улаживаю,

А ты хочешь меня оставить во чистом поли,

Да во тых подкопах во глубокиих! —

И поехал Илья по роздольицу чисту полю

Во тую во силушку великую,

Стал конем топтать да и копьем колоть,

И он бьет-то силу, как траву косит:

У Ильи-то сила не уменьшится.

И он просел в подкопы во глубокии;

Его добрый конь оттуль повыскочил,

Он повыскочил, Илью оттуль повыздынул.

И он спустил коня да богатырского

По тому роздольицу чисту полю

Во тую во силушку великую,

Стал конем топтать да и копьем колоть,

И он бьет-то силу, как траву косит;

У Ильи-то сила меньше ведь не ставится,

На добром коне сидит Илья, не старится.

Й он просел с конем да богатырскиим,

И он попал в подкопы-ты во другии;

Его добрый конь оттуль повыскочил

Да Илью оттуль повыздынул,

И он спустил коня да богатырскаго

По тому роздольицу чисту полю

Во тую во силушку великую,

Стал конем топтать да и копьем колоть,

И он бьет-то силу, как траву косит;

У Ильи-то сила меньше ведь не ставится,

На добром коне сидит Илья, не старится.

И он попал в подкопы-ты во третьии,

Он просел с конём в подкопы-ты глубокии;

Его добрый конь да богатырский

Еще с третьиих подкопов он повыскочил,

Да оттуль Ильи он не повыздынул,

Сголзанул Илья да со добра коня,

И остался он в подкопе во глубокоем.

Да пришли татара-то поганыи

Да хотели захватить они добра коня;

Его конь-то богатырский

Не сдался им во белы руки,

Убежал-то добрый конь да во чисто поле.

Тут пришли татары-ты поганыя

А нападали на стараго казака Илью Муромца,

А й сковали ему ножки резвыи,

И связали ему ручки белыи.

Говорили-то татара таковы слова:

— Отрубить ему да буйную головушку. —

Говорят ины татара таковы слова:

— А й не надо рубить ему буйной головы,

Мы сведём Илью к собаке царю Калину,

Что он хочет, то над ним да сделает. —

Повели Илью да по чисту полю

А ко тым полаткам полотняныим,

Приводили ко полатке полотняноей,

Привели его к собаке царю Калину,

Становили супротив собаки царя Калина.

Говорили татара таковы слова:

— Ай же ты, собака да наш Калин-царь!

Захватили мы да старого казака Илью Муромца

Да во тых-то во подкопах во глубокиих,

И привели к тобе, к собаке царю Калину;

Что ты знаешь, то над ним и делаешь. —

Тут собака Калин-царь говорил Илье

да таковы слова.

— Ай ты старыя казак да Илья Муромец,

Молодой щенок да напустил на силу на великую,

Тобе где-то одному побить моя сила великая!

Вы роскуйте-тко Илье да ножки резвыи,

Развяжите-тко Илье да ручки белыи. —

И росковали ему ножки резвыи,

Розвязали ему ручки белыи.

Говорил собака Калин-царь да таковы слова:

— Ай же старыя казак да Илья Муромец!

Да садись-ко ты со мной а за единый стол,

Ешь-ко ествушку мою сахарнюю,

Да и пей-ко мои питьица медвяныи,

И одежь-ко ты мою одежу дрогоценную,

И держи-тко мою золоту казну,

Золоту казну держи по надобью,

Не служи-тко ты князю Владымиру,

Да служи-тко ты собаке царю Калину. —

Говорил Илья да таковы слова:

— А й не сяду я с тобой да за единый стол,

Не буду есть твоих ествушек сахарниих,

Не буду пить твоих питьицев медвяныих,

Не буду носить твоей одежи дрогоценныи,

Не буду держать твоей бессчетной золотой казны,

Не буду служить тобе, собаке царю Калину,

Еще буду служить я за веру за отечество,

А й буду стоять за стольний Киев-град,

А буду стоять за церкви за господнии,

А буду стоять за князя за Владымира

И со той Опраксой королевичной. —

Тут старой казак да Илья Муромец

Он выходит со полатки полотняноей

Да ушол в роздольицо в чисто поле.

Да теснить стали его татары-ты поганыи,

Хотят обневолить они стараго казака Илью Муромца.

А у стараго казака Ильи Муромца

При соби да не случилось-то доспехов крепкиих,

Нечем-то ему с татарамы да попротивиться.

Старыя казак да Илья Муромец

Видит ён — дело немалое,

Да схватил татарина ён за ноги,

Тако стал татарином помахивать,

Стал ён бить татар татарином,

И от него татара стали бегати,

И прошол ён скрозь всю силушку татарскую,

Вышел он в роздольицо чисто поле,

Да он бросил-то татарина да в сторону,

То идет он по роздольицу чисту полю,

При соби-то нет коня да богатырскаго,

При соби-то нет доспехов крепкиих.

Засвистал в свисток Илья он богатырский,

Услыхал его добрый конь да во чистом поле,

Прибежал он к старому казаку Илье Муромцу.

Еще старыя казак да Илья Муромец,

Как садился он да на добра коня

И поехал по роздольицу чисту полю,

Выскочил он да на гору на высокую,

Посмотрел-то под восточную он сторону,

А й под той ли под восточной под сторонушкой

А й у тых ли шатров у белыих

Стоят добры кони богатырскии.

А тут старый-от казак да Илья Муромец

Опустился ён да со добра коня,

Брал свой тугой лук разрывчатой в белы ручки,

Натянул тетивочку шелковеньку,

Наложил он стрелочку каленую,

Й он спущал ту стрелочку во бел шатёр,

Говорил Илья да таковы слова:

— А лети-тко, стрелочка каленая,

А лети-тко, стрелочка, во бел шатер,

Да сыми-тко крышу со бела шатра,

Да пади-тко, стрелка, на белы груди

К моему ко батюшке ко крестному,

И проголзни-тко по груди ты по белыи,

Сделай-ко ты сцапину да маленьку,

Маленькую сцапинку да невеликую.

Он и спит там, прохлажается,

А мне здесь-то одному да мало можется. —

И он спустил как эту тетивочку шелковую,

Да спустил он эту стрелочку каленую,

Да просвиснула как эта стрелочка каленая

Да во тот во славный во бел шатёр,

Она сняла крышу со бела шатра,

Пала она, стрелка, на белы груди

Ко тому ли-то Самсону ко Самойловичу,

По белой груди ведь стрелочка проголзнула,

Сделала она да сцапинку-то маленьку.

А й тут славныя богатырь святорусскии,

А й Самсон-то ведь Самойлович,

Пробудился-то Самсон от крепка сна,

Пороскинул свои очи ясныи,

Да как снята крыша со бела шатра

Пролетела стрелка по белой груди,

Она сцапиночку сделала да на белой груди.

Й он скорешенько стал на резвы ноги,

Говорил Самсон да таковы слова:

— Ай же славныи мои богатыри вы святорусскии,

Вы скорешенько седлайте-тко добрых коней,

Да садитесь-тко вы на добрых коней!

Мне от крестничка да от любимого

Прилетели-то подарочки да нелюбимыи,

Долетела стрелочка каленая

Через мой-то славный бел шатер,

Она крышу сняла ведь да со бела шатра,

Да проголзнула-то стрелка по белой груди,

Она сцапинку-то дала по белой груди,

Только малу сцапинку-то дала невеликую:

Погодился мне, Самсону, крест на вороти,

Крест на вороти шести пудов;

Есть бы не был крест да на моёй груди,

Оторвала бы мне буйну голову. —

Тут богатыри все святорусскии

Скоро ведь седали на добрых коней,

И садились молодцы да на добрых коней,

И поехали роздольицем чистым полем

Ко тому ко городу ко Киеву,

Ко тым они силам ко татарскиим.

А со той горы да со высокии

Усмотрел ли старыя казак да Илья Муромец,

А то едут ведь богатыри чистым полем,

А то едут ведь да на добрых конях.

И спустился ён с горы высокии

И подъехал ён к богатырям ко святорусьскиим:

Их двенадцать-то богатырей, Илья тринадцатый.

И приехали они ко силушке татарскоей,

Припустили коней богатырскиих,

Стали бить-то силушку татарскую,

Притоптали тут всю силушку великую,

И приехали к полатке полотняноей;

А сидит собака Калин-царь в полатке полотняноей.

Говорят-то как богатыри да святорусьскии:

— А срубить-то буйную головушку

А тому собаке царю Калину. —

Говорил старой казак да Илья Муромец:

— А почто рубить ему да буйная головушка?

Мы свезёмте-тко его во стольний Киев-град

Да й ко славному ко князю ко Владымиру. —

Привезли его собаку, царя Калина,

А во тот во славный Киев-град

Да ко славному ко князю ко Владымиру,

Привели его в полату белокаменну

Да ко славному ко князю ко Владымиру.

То Владымир-князь да стольнё-киевской

Он берет собаку за белы руки

И садил его за столики дубовыи,

Кормил его ествушкой сахарнею

Да поил-то питьицем медвяныим.

Говорил ему собака Калин-царь да таковы слова:

— Ай же ты, Владымир-князь да стольнё-киевской,

Не сруби-тко мне да буйной головы!

Мы напишем промеж собой записи великии,

Буду тебе платить дани век и по веку,

А тобе-то, князю я Владымиру! —

А тут той старинке и славу поют,

А по тыих мест старинка и покончилась.

Илья Муромец и Идолище

Как сильноё могучо-то Иванищо,

Как он, Иванищо, справляется,

Как он-то тут, Иван, да снаряжается

Итти к городу еще Еросолиму,

Как господу там богу помолитися,

Во Ердань там реченки купатися,

В кипарисном деревци сушитися,

Господнёму да гробу приложитися.

А сильнё-то могучо Иванищо,

У ёго лапотци на ножках семи шелков,

Клюша-то у его ведь сорок пуд.

Как ино тут промеж-то лапотци поплетены

Каменья-то были самоцветныи.

Как меженный день, да шол он по красному солнышку,

В осённу ночь он шол по дорогому каменю самоцветному;

Ино тут это сильноё могучеё Иванищо

Сходил к городу еще Еросолиму,

Там господу-то богу он молился есть,

Во Ердань-то реченки купался он,

В кипарисном деревци сушился бы,

Господнему-то гробу приложился да.

Как тут-то он Иван поворот держал,

Назад-то он тут шел мимо Царь-от град.

Как тут было ещё в Цари-гради,

Наехало погано тут Идолищо,

Одолели как поганы вси татарева,

Как скоро тут святыи образа были поколоты,

Да в черны-то грязи были потоптаны,

В божьих-то церквах он начал тут коней кормить.

Как это сильно могуче тут Иванищо

Хватил-то он татарина под пазуху,

Вытащил погана на чисто поле,

А начал у поганаго доспрашивать:

— Ай же ты, татарин, да неверный был!

А ты скажи, татарин, не утай себя:

Какой у вас, погано, есть Идолищо,

Велик ли-то он ростом собой да был?

Говорит татарин таково слово:

— Как есть у нас погано, есть Идолищо,

В долину две сажени печатныих,

А в ширину сажень была печатная,

А головищо что ведь люто лохалищо,

А глазища что пивныи чашища,

А нос-от на роже он с локоть был. —

Как хватил-то он татарина тут за руку,

Бросил он ёго в чисто полё,

А розлетелись у татарина тут косточки.

Пошол-то тут Иванищо вперед опять,

Идет он путем да дорожкою,

На стречу тут ему да стречается

Старый казак Илья Муромец:

— Здравствуй-ко ты, старый казак Илья Муромец!

Как он ёго ведь тут еще здравствует:

— Здравствуй, сильноё могучо ты Иванищо!

Ты откуль идешь, ты откуль бредешь,

А ты откуль еще свой да путь держишь? —

— А я бреду, Илья еще Муромец,

От того я города Еросолима.

Я там был ино господу богу молился там,

Во Ердань-то реченки купался там,

А в кипарисном деревци сушился там,

Во господнем гробу приложился был.

Как скоро я назад тут поворот держал,

Шол-то я назад мимо Царь-от град. —

Как начал тут Ильюшенка доспрашивать,

Как начал тут Ильюшенка доведывать:

— Как все ли-то в Цари-гради по-старому,

Как все ли-то в Цари-гради по-прежному? —

А говорит тут Иван таково слово:

— Как в Цари гради-то нуньчу не по-старому,

В Цари гради-то нуньчу не по-прежному.

Одолели есть поганый татарева,

Наехал есть поганое Идолищо,

Святыи образа были поколоты,

В черный грязи были потоптаны,

Да во божьих церквах там коней кормят. —

— Дурак ты, сильноё могучо есть Иванищо!

Силы у тебя есте с два меня,

Смелости, ухватки половинки нет.

За первыя бы речи тебя жаловал,

За эты бы тебя й наказал

По тому-то телу по нагому.

Зачем же ты не выручил царя-то

Костянтина Боголюбова?

Как ино скоро розувай же с ног,

Лапотци розувай семи шелков,

А обувай мои башмачики сафьяныи.

Сокручуся я каликой перехожею. —

Сокрутился е каликой перехожею,

Дават-то ему тут своего добра коня:

— На-ко, сильноё могучо ты Иванищо,

А на-ко ведь моего ты да добра коня!

Хотя ты езди ль, хоть водком води,

А столько еще, сильноё могучо ты Иванищо,

Живи-то ты на уловном этом местечки,

А живи-тко ты еще, ожидай меня,

Назад-то сюды буду я обратно бы.

Давай сюды клюшу-то мне-ка сорок пуд. —

Не дойдет тут Иван розговаривать,

Скоро подавать ему клюшу свою сорок пуд,

Взимат-то он от ёго тут добра коня.

Пошол тут Ильюшенка скорым-скоро

Той ли-то каликой перехожею.

Как приходил Ильюшенка во Царь-от град,

Хватил он там татарина под пазуху,

Вытащил его он на чисто полё,

Как начал у татарина доспрашивать:

— Ты скажи, татарин, не утай себя,

Какой у вас невежа поганый был,

Поганый был поганое Идолищо?

Как говорит татарин таково слово:

— Есть у нас поганое Идолищо

А росту две сажени печатныих,

В ширину сажень была печатная,

А головищо что ведь лютое лохалищо,

Глазища что ведь пивные чашища,

А нос-от ведь на рожи с локоть был. —

Хватил-то он татарина за руку,

Бросил он ёго во чисто поле,

Розлетелись у ёго тут косточки.

Как тут-то ведь еще Илья Муромец

Заходит Ильюшенка во Царь-от град,

Закрычал Илья тут во всю голову:

— Ах ты, царь да Костянтин Боголюбович!

А дай-ка мне, калики перехожии,

Злато мне, милостину спасеную. —

Как ино царь-он Костянтин-от Боголюбович

Ои-то ведь уж тут зрадовается.

Как тут в Цари-гради от крыку еще каличьяго

Теремы-то ведь тут пошаталися,

Хрустальнии оконнички посыпались,

Как у поганаго сердечко тут ужахнулось.

Как говорит поганой таково слово:

— А царь ты, Костянтин Боголюбов, был!

Какой это калика перехожая? —

Говорит тут Костянтин таково слово:

— Это есте русская калика зде. —

— Возьми-ко ты каликушку к себе его,

Корми-ко ты каликушку да пой его,

Надай-ко ему ты злата-серебра,

Надай-ко ему злата ты долюби. —

Взимал он, царь Костянтин Боголюбович,

Взимал он тут каликушку к себе его

В особой-то покой да в потайныи,

Кормил-поил калику, зрадовается,

И сам-то он ему воспроговорит:

— Да не красное ль то солнышко пороспекло,

Не млад ли зде светел месяц пороссветил?

Как нунечку топеречку аде еще,

Как нам еще сюда показался бы

Как старый казак здесь Илья Муромец.

Как нунь-то есть было топеречку

От тыи беды он нас повыручит,

От тыи от смерти безнапрасныи. —

Как тут это поганое Идолищо

Взимает он калику на допрос к себи:

— Да ай же ты, калика было русская!

Ты скажи, скажи, калика, не утай себя,

Какой-то на Руси у вас богатырь есть,

А старый казак есть Илья Муромец?

Велик ли он ростом, по многу ль хлеба ест,

По многу ль еще пьет зелена вина? —

Как тут эта калика было русская

Начал он, калика, тут высказывать:

— Да ай же ты, поганоё Идолищо!

У нас-то есть во Киеви

Илья-то ведь да Муромец

А волосом да возрастом ровным с меня,

А мы с им были братьица крестовыи,

А хлеба ест как по три-то колачика крупивчатых,

А пьет-то зелена вина на три пятачка на медныих. —

— Да чорт-то ведь во Киеви-то есть, не богатырь был!

А был бы-то ведь зде да богатырь тот,

Как я бы тут его на долонь-ту клал,

Другой рукой опять бы сверху прижал,

А тут бы еще да ведь блин-то стал,

Дунул бы его во чисто поле!

Как я-то еще ведь Идолищо

А росту две сажени печатныих,

А в ширину-то ведь сажень была печатная,

Головище у меня да что люто лохалищо,

Глазища у меня да что пивныи чашища,

Нос-то ведь на рожи с локоть бы.

Как я-то ведь да к выти[9] хлеба ем,

А ведь по три-то печи печоныих,

Пью-то я еще зелена вина

А по три-то ведра я ведь медныих,

Как штей-то я хлебаю — по яловицы есте русскии. —

Говорит Илья тут таково слово:

— У нас как у попа было ростовскаго,

Как была что корова обжориста,

А много она ела, пила, тут и трёснула,

Тебе-то бы, поганому, да так же быть! —

Как этыи тут речи не слюбилися,

Поганому ему не к лицу пришли,

Хватил как он ножищо тут кинжалище

Со того стола со дубова,

Как бросил ён во Илью-то Муромца,

Что в эту калику перехожую.

Как тут-то ведь Ильи не дойдет сидеть,

Как скоро ён от ножика отскакивал,

Колпаком тот ножик приотваживал.

Как пролетел тут ножик да мимо-то,

Ударил он во дверь во дубовую,

Как выскочила дверь тут с ободвериной,

Улетела тая дверь да во сини-ты,

Двенадцать там своих да татаровей

На мертво убило, друго ранило.

Как остальни татара проклинают тут:

— Буди трою проклят, наш татарин ты! —

Как тут опять Ильюше не дойдет сидеть,

Скоро он к поганому подскакивал,

Ударил как клюшой ёго в голову,

Как тут-то он поганый да захамкал есть.

Хватил затым поганого он за ноги,

Как начал он поганым тут помахивать,

Помахиват Ильюша, выговариват:

— Вот мне-ка, братцы, нуньчу оружьё

по плечу пришло —

А бьет-то, сам Ильюша выговариват:

— Крепок-то поганый сам на жилочках,

А тянется поганый, сам не рвется! —

Начал он поганых тут охаживать

Как этыим поганыим Идолищом.

Прибил-то он поганых всих в три часу,

А не оставил тут поганаго на симена.

Как царь тут Костянтин-он Боголюбович

Благодарствует его Илью Муромца:

— Благодарим тебя, ты старый казак Илья Муромец!

Нонь ты нас еще да повыручил,

А нонь ты нас еще да повыключил

От тыи от смерти безнапрасныи.

Ах ты старый казак да Илья Муромец!

Живи-тко ты здесь у нас на жительстве,

Пожалую тебя я воеводою. —

Как говорит Илья ёму Муромец:

— Спасибо, царь ты Костянтин Боголюбовиц!

А послужил у тя стольки я три часу,

А выслужил у тя хлеб-соль мяккую,

Да я у тя еще слово гладкое,

Да еще уветливо да приветливо.

Служил-то я у князя Володимера,

Служил я у его ровно тридцать лет,

Не выслужил-то я хлеба-соли там мяккии,

А не выслужил-то я слова там гладкаго,

Слова у его я уветлива есть приветлива.

Да ах ты царь Костянтин Боголюбовиц!

Нельзя-то ведь еще мне зде-ка жить,

Нельзя-то ведь-то было, невозможно есть:

Оставлен есть оставеш (так) на дороженки. —

Как царь-тот Костянтин Боголюбович

Насыпал ему чашу красна золота,

А другую-ту чашу скачна жемчугу,

Третьюю еще чиста серебра.

Как принимал Ильюшенка, взимал к себе,

Высыпал-то в карман злато-серебро,

Тот ли-то этот скачный жемчужок,

Благодарил-то он тут царя Костянтина Боголюбова:

— Это ведь мое-то зарабочее. —

Как тут-то с царем Костянтином роспростилиси,

Тут скоро Ильюша поворот держал.

Придет он на уловно это мистечко,

Ажно тут Иванищо притаскано,

Да ажно тут Иванищо придерзано.

Как и приходит тут Илья Муромец,

Скидывал он с себя платья-ты каличьии,

Розувал лапотцы семи шелков,

Обувал на ножки-то сапожки сафьянныи,

Надевал на ся платьица цветныи,

Взимал тут он к себе своего добра коня,

Садился тут Илья на добра коня,

Тут-то он с Иванищом еще распрощается:

— Прощай-ко нунь, ты сильноё могучо Иванищо!

Впредь ты так да больше не делай-ко,

А выручай-ко ты Русию от поганыих. —

Да поехал тут Ильюшенка во Киев-град.

Бой Ильи Муромца с Жидовином

Под славным городом под Киевом,

На тех на степях на Цыцарскиих,[10]

Стояла застава богатырская;

На заставе атаман был Илья Муромец,

Податаманье был Добрыня Никитич млад;

Ясаул Алеша, поповский сын;

Еще был у них Гришка, боярский сын,

Был у них Васька долгополый.

Все были братцы в разъездьице:

Гришка боярский в-те-поры кравчим жил;

Алеша Попович ездил в Киев-град;

Илья Муромец был в чистом поле,

Спал в белом шатре;

Добрыня Никитич ездил ко синю морю,

Ко синю морю ездил за охотою,

За той ли за охотой за молодецкою;

На охоте стрелять гусей, лебедей.

Едет Добрыня из чиста поля,

В чистум поле увидел скопыть[11] великую.

Скопыть велика — пол-печи.

Учал он скопыть досматривать:

«Еще — что же то за богатырь ехал?

Из этой земли из Жидовския

Проехал Жидовин могуч богатырь

На эти степи Цыцарские!»

Приехал Добрыня в стольный Киев-град,

Прибирал свою братию приборную:

«Ой вы гой еси, братцы ребятушки!

Мы чту на заставушке устояли?

Чту на заставушке углядели?

Мимо нашу заставу богатырь ехал».

Собирались они на заставу богатырскую,

Стали думу крепкую думати:

Кому ехать за нахвальщиком?[12]

Положили на Ваську долгополого.

Говорит большой богатырь Илья Муромец,

Свет-атаман, сын Иванович:

«Неладно, ребятушки, полужили;

У Васьки полы долгие:

По земле ходит Васька, заплетается;

На бою, на драке заплетется;

Погинет[13] Васька по-напрасному».

Положились на Гришку на боярского:

Гришке ехать за нахвальщиком,

Настигать нахвальщика в чистом поле.

Говорит большой богатырь Илья Муромец,

Свет-атаман, сын Иванович:

«Неладно, ребятушки, удумали;

Гришка рода боярского:

Боярские роды хвастливые,

На бою-драке призахвастается,

Погинет Гришка по-напрасному».

Положились на Алешу на Поповича:

Алешке ехать за нахвальщиком,

Настигать нахвальщика в чистум поле,

Побить нахвальщика на чистум поле.

Говорит большой богатырь Илья Муромец,

Свет-атаман, сын Иванович:

«Неладно, ребятушки, полужили:

Увидит Алеша на нахвальщике

Много злата-серебра;

Злату Алеша позавидует,

Погинет Алеша по-напрасному».

Положили на Добрыню Никитича:

Добрынюшке ехать за нахвальщиком,

Настигать нахвальщика в чистум поле,

Побить нахвальщика на чистум поле,

По-плечь отсечь буйну голову,

Привезти на заставу богатырскую.

Добрыня того не отпирается,

Походит Добрыня на конюший двор,

Имает Добрыня добра коня,

Уздает в уздечку тесмянную,

Седлал в седелышко Черкасское,

В торокб вяжет палицу боёвую —

Она весом та палица девяносто пуд,—

На бедры берет саблю вострую,

В руки берет плеть шелковую,

Поезжает на гору Сорочинскую.

Посмотрел из трубочки серебряной,

Увидел на поле чернзину,[14]

Поехал прямо на чернзину;

Кричал зычным, звонким голосом;

«Вор, собака, нахвальщина!

Зачем нашу заставу проезжаешь?

Атаману Илье Муромцу не бьешь челом?

Податаману Добрыне Никитичу?

Ясаулу Алеше в казну не кладешь,

На всю нашу братию наборную?»

Учэл нахвальщина зчен голос;

Поворачивал нахвальщина добрб коня;

Попущал на Добрыню Никитича:

Сыра мать-земля всколебалася,

Из озер вода выливалася,

Под Добрыней конь на коленца пал.

Добрыня Никитич млад

Господу Богу возмолится,

И мати Пресвятой Богородице:

«Унеси, Господи, от нахвальщика!»

Под Добрыней конь посправился;—

Уехал на заставу богатырскую.

Илья Муромец встречает его

Со братиею со приборною…

Говорит Илья Муромец:

«Больше не кем заменитися:

Видно, ехать атаману самому!»

Походит Илья на конюший двор.

Имает Илья добрб коня,

Уздает в уздечку тесмянную,

Седлает в седелышко Черкасское,

В торока вяжет палицу боёвую —

Она весом та палица девяносто пуд,—

На бедры берет саблю вострую,

Во руки берет плеть шелкувую.

Поезжает на гору Сорочинскую.

Посмотрел из кулака мододецкого.

Увидел на поле чернзину,

Поехал прямо на чернзину,

Вскричал зычным, громким голосом:

«Вор, собака, нахвальщина!

Зачем нашу заставу проезжаешь,—

Мне, атаману Илье Муромцу, челом не бьешь?

Податаманью Добрыне Никитичу?

Ясаулу Алеше в казну не кладешь,

На всю нашу братию наборную?»

Услышал вор-нахвальщина зычен голос,

Поворачивал нахвальщина добра коня,

Попущал на Илью Муромца.

Илья Муромец не удрубился.[15]

Съехался Илья с нахвальщиком.

Впервые палками ударились;

У палок цевья отломалися

Друг дружку не ранили;

Саблями вострыми ударились,

Востры сабли приломалися,

Друг дружку не ранили;

Вострыми копьями кололися,

Друг дружку не ранили;

Бились, дрались рукопашным боем,

Бились, дрались день до вечера,

С вечера бьются до полуночи,

С полуночи бьются до бела света:

Махнет Илейко ручкой правою,

Поскользит у Илейки ножка левая;

Пал Илья на сыру землю:

Сел нахвальщина на белы груди,

Вынимал чинжалище булатное,

Хочет вспороть груди белые,

Хочет закрыть очи ясные,

По-плеч отсечь буйну голову.

Еще стал нахвальщина наговаривать:

«Старый ты старик, старый, матерый!

Зачем ты ездишь на чисту поле?

Будто не кем тебе, старику, заменитися?

Ты поставил бы себе келейку

При той пути, при дороженьке;

Сбирал бы ты, старик, во келейку;

Тут бы ты, старик, сыт-питанен[16] был».

Лежит Илья под богатырем.

Говорит Илья таково слово:

«Да неладно у Святых Отцов написано,

Неладно у Апостолов удумано:

Написано было у святых Отцов,

Удумано было у Апостолов:

Не бывать Илье в чистом поле убитому;

А теперь Илья под богатырем!»

Лежучи у Ильи втрое силы прибыло:

Махнет нахвальщину в белы груди,

Вышибал выше дерева жарувого,—

Пал нахвальщина на сыру землю;

В сыру землю ушел до-пояс.

Вскочил Илья на резвы ноги,

Сел нахвальщине на белы груди.

Недосуг Илюхе много спрашивать,

Скоро спорол груди белые,

Скоро затьмил очи ясные,

По-плеч отсек буйну голову,

Воткнул на копье на булатное,

Повез на заставу богатырскую.

Добрыня Никитич встречает Илью Муромца,

С своей братьей приборною.

Илья бросил голову о сыру землю;

При своей братье похваляется:

«Ездил ву поле тридцать лет,

Экого чуда не наезживал».

Три поездки Ильи Муромца

Ехал стар по цисту полю,

По тому роздолью широкому.

Голова бела, борода сида,

По белым грудям ростилаитси,

Как скатен жемцюг россыпаитси.

Да под старым конь наюбел-белой,

Да ведь хвост и грив науцёр-цёрна.

Как наехал стар на станичников,

На ночных уж он подорожников,

На дённых он подколодников.

Да хотят стара бити-грабити,

Да с конём-животом розлучить хотят.

Как сидит тут стар призадумалсе,

Он умом гадат, головой качат.

Принадумалсы слово вымолвит:

– Уж вы станички мои, станичники,

Люди вольны да всё разбойнички,

Вы ночны уж нонь подорожнички,

Вы дённы уж нонь подколоднички!

Вам ведь старого бить уж некого,

А у старого взять вам нецего:

Золотой казны много не взято,

Злата-серебра не пригодилосе,

Скатна жемчугу не прилуцилосе.

Тольки есь под старым доброй конь,

Да ведь конь под ним наубел-белой,

Да хвост и грива научор-черна.

Как уж езжу на кони ровно тридцеть лет,

За рекой на коне не сиживал,

Перевоз на кони я не вапливал. —

Как станишницков всё приманивал,

Как велят они слезыват с коня.

Как сидит тут стар, призадумалса,

Он умом гадат, головой качат,

Принадумалса слово вымолвить:

– Уж вы станички мои, станицники,

Люди вольные всё разбойники,

Вы ночны уж нонь подорожники,

Вы дённы уж нонь подколодники!

Вам у старого бить уж некого,

А у старого взять вам нецего:

Золотой казны много не взето,

Злата-серебра не пригодилосе,

Скатна жемчугу не прилучилосе.

Тольки есь на старом кунья шуба,

Дешевой цены стоит — семьсот рублей,

Как на шубы подтяжка позолочена,

Ожерелье у шубы чорна соболя,

Не того-де соболя сибирьского,

Не сибирьского соболя — заморьского[17]

Как уж пуговки были вальячныя[18],

Того ле вальяку красна золота,

Да ведь петельки были шолковы,

Да того-де шолку, шолку белого,

Да белого шолку шемахильского. —

Как станицницков пуще приманиват,

И велят слезыват со добра коня,

Скидыват велят кунью шубоцку.

Как сидит тут стар, призадумалса,

Умом гадат, да головой качат,

Принадумался слово вымолвить:

– Уж вы станицки мои, станичники,

Люди вольные всё разбойники,

Вы ночные уж нонь подорожники,

Вы дённые уж нонь подколодники!

Вам у старого бить вам некого,

А у старого взять вам нецего:

Золотой казны много не взето,

Злата-серебра не пригодилосе,

Скатна жемчуга не прилучилосе.

Только есь у старого уж тугой лук,

Золота колчанка каленых стрел,

Да ведь ровно тридцать три стрелоцки.

Да ведь всем стрелам цена обложена,

Да ведь кажна стрела по пети рублей,

Трём стрелам цены нету уж:

Перены перьям орловым же,

Не того орла, орла сизого,

А того орла сизомладого,

Тот живёт орёл на синём мори,

На синём мори, на сером камни,

Он пьёт и ест у синя моря. —

Как станицницков пуще заманиват,

И велят слезыват с добра коня,

Скидыват велят кунью шубоцку,

Отдавать колцянку каленых стрел.

Как сидит тут стар, призадумалса,

Он умом гадат, головой качат.

Он вытегиват из-за пазушья тугой лук,

Из кольцяноцки да калену стрелу.

Он кладёт стрелу нонь на тугой лук,

Да ведь сам стрелы да приговариват:

– Калена стрела ты муравлена,

Полети же ты во чисто полё,

Полети ты повыше разбойников,

Не задеш ты их ни единого,

Ты не старого и не малого,

Не холостого, не женатого.

Полети-тко ты во чисто полё,

Да во сыро дубищо-крековищо,

Ты розбей сыро дубищо-крековищо,

Ты на мелко церенье ножовое. —

Не городовы ворота отпиралисе,

Не люта змея извиваласе

Заскрипел у старого тугой лук,

Калена стрела со туга лука

Полетела она да во чисто полё,

Да во сыро дубищо-крековищо.

Как розбила сыро дубищо-крековищо

Да на мелко церенье ножовоё.

Как станицницки испужалися,

По-под кустикам как разбежалиси.

Как туман-то в поле приободроло,

Как станицники идут да поклоняютца:

– Уж ты, батюшко, да наш старый казак.

Наш старый казак да Илья Муромец,

Илья Муромец да сын Иванович,

Да возьми-тко нас да во товарыщи. —

Говорит тут стар таково слово:

– Не возьму я вас во товарыщи,

Я не старого и не малого,

Не холостого, не женатого.

Как я уж езжу по полю тридцеть лет,

Да никто на меня не нахаживал,

Да никто на меня не наезживал,

Да как вы нашли, поганые, наехали. —

Как поехал стар по чисту полю,

По тому роздолью широкому,

Голова бела, борода седа,

По белым грудям росстилаетсе,

Как скацен жемцуг да россыпаетсе.

Приезжает к росстаням ко широким же,

Как лежит тут сер горюць камень,

Да на камешке подпись подписана,

Да подписана подпись, подрезана:

«Как во перву дорожку ехать — бохату быть.

А во втору дорожку — женату быть,

А в третью дорожку — живому не быть»

Как сидит тут стар да призадумалса,

Призадумался да приросплакалсы:

– Как поеду я в дорожку во первую,

Да ведь где мне, старому, бохату быть. —

А опеть же сам и одумалса:

– Да на что мне, старому, бохату быть?

У меня нет нонь молодой жены,

Берегци, стерегци золота казна.

Как поеду в дорожку во вторую,

Да ведь' де мне, старому, женату быть. —

А опеть же сам и одумался:

– Да на што мне, старому, женату быть?

Не владеть мне, старому, молодой женой.

Не кормить мне, старому, малых детей,

Как поеду в дорожку во третью же,

'де мне, старому, живому не быть. —

Как поехал стар по чисту полю,

По тому роздолью широкому,

Голова бела, борода седа,

По белым грудям росстилаетси,

Как скацен жемчуг да россыпаетси.

Приезжает ко двору ко широкому,

Теремом назвать — очень мал будёт,

Городом назвать — так велик будёт.

Как выходит девушка-чернавушка,

Она берёт коня за шелков повод,

Она ведёт коня да ко красну крыльцу,

Насыпат пшена да белоярова,

Как снимат стара со добра коня,

Она ведёт стара да на красно крыльцо,

На красно крыльцо да по новым сеням.

По новым сеням в нову горницю.

Скидыват его да распоясыват,

Да сама говорит таковы слова:

– Пожилой удалой добрый молодец,

Ты уж едешь дорожкой очень дальнею,

Тебе пить ли исть ныньче хочется,

Опочинуться со мной ле хочетсы? —

Говорит тут стар таково слово:

– Хошь я еду дорогой очень дальнею,

Мне не пить, не есть мне не хочется,

Опочинуться с тобой хочитсэ. —

Она старому кроват да уж указыват,

А сама от кровати дале петитсе.

Говорит-то стар да таково слово:

– Хороша кровать изукрашена,

Должно бы кроваточки подложной быть. —

Она старому кровать уж указыват,

А сама от кровати далечо стоит.

Как могуци плеци росходилисе,

Ретиво серцё розъерилосе,

Он хватал-то он за белы руки,

Он бросал он на кровать-ле тесовую —

Полетела кровать да тесовая

Да во те во погрёба глубокия.

Как спущался стар да во глубок погрёб —

Там находитса двадцать деветь молодцев,

А тридцатый был сам старый казак,

Сам старый казак да Илья Муромец,

Илья Муромец да сын Иванович.

Он ведь начал плетью их наказыват,

Наказывать да наговаривать:

– Я уж езжу по полю ровно тридцеть лет,

Не сдаваюсь на реци я на бабьи же,

Не утекаюсь на гузна их на мяхкие. —

Вот они тут из погреба вышли,

Красное золото телегами катили,

А добрых коней табунами гнали,

Молодых молодок — толпицями,

Красных девушек — стайцями,

А старых старушек — коробицами.

Илья Муромец и татарчёнок

Ох вы люди мои, люди добрые,

Люди добрые, шабры ближние!

Вы скажите мне про старое,

Про старое про бывалое,

Про старого казака Илья Муромца!

Как старый казак в поход ходил

Под тоё ли же под матушку под Софу-реку;

Как коня седлал как с двора съезжал

Он брал свою сбрую ратную, копье морзомецкое,

Выезжал он во далече во чисто поле

Наезжает он в чистом поле диковинку:

Разъездную походную красну девицу.

Не доехавши, он остановится:

— Ох ты гои еси, душа ли красна девица!

Ох ты что одна в чистом поле казакуешь?

Какого ты роду — царского, или барского,

Или сильного роду княженецкого?

Возговорит красна девица:

— Ох ты гои еси, старый казак Илья Муромец!

Я не царского роду, и не барского,

И не сильного роду княжецкого:

Я жила-была у батюшки дочь гостиная,

Я бежала, красна девица, со новых сеней,

От того Олеши Поповича

От насмешника пересмешника

Возговорит старый казак Илья Муромец:

— Ох ты гой еси, душа ли красна девица!

Ох ты что мне давно не сказалася?

Я бы с Олешей переведался,

Я бы снял с Олеши буйну голову.

Подъезжает старый казак ко Софе-реке,

К тому ли мосточку калинову;

Он расставливает свой полотнян шатер

Расставимши шатер, стал кашичку варить,

Сварёмши кашичку, он позавтракал;

Он позавтракамши, стал почив держать.

Богатырский сон на двенадсять дён.

Из далеча-далече из чиста поля

Не ясен сокол тут вылётывал,

Не черной ворон тут выпорхивал,

Выезжает тут злой татарченок,

Злой татарченок, басурманьчонок.

Подъезжает он ко белу шатру,

Раскрывает у шатра полу правую,

Он и бьет доброго молодца, не жалует;

Дал он ему девять ран,

Десятую хотел смертную.

Ударил он его в ретиво сердце.

Не угодил-то он ему в ретиво сердце,

Угодил-то он ему в златый чудный крест.

От креста копье загибалося,

От сна добрый молодец пробуждается,

Он и встал, старый казак, на резвы ноги:

— Ох ты гой еси, злой татарченок,

Что ты меня бьешь сонного, аки мертвого,

А сидящего, аки дряхлого?

Мы бы с тобой так могли поботалиться,

А между собою похвастаться!

Он и взял его за резвы ноги,

Он и кинул его во чисто поле

Повыше дерева стоячего,

Пониже облака ходячего.

Илья Муромец в ссоре с Владимиром

Ох вы люди мои, люди добрые,

Люди добрые, шабры ближние!

Вы скажите мне про старое,

Про старое про бывалое,

Про старого казака Илья Муромца!

Как старый казак в поход ходил

Под тоё ли же под матушку под Софу-реку;

Как коня седлал как с двора съезжал

Он брал свою сбрую ратную, копье морзомецкое,

Выезжал он во далече во чисто поле

Наезжает он в чистом поле диковинку:

Разъездную походную красну девицу.

Не доехавши, он остановится:

— Ох ты гои еси, душа ли красна девица!

Ох ты что одна в чистом поле казакуешь?

Какого ты роду — царского, или барского,

Или сильного роду княженецкого?

Возговорит красна девица:

— Ох ты гои еси, старый казак Илья Муромец!

Я не царского роду, и не барского,

И не сильного роду княжецкого:

Я жила-была у батюшки дочь гостиная,

Я бежала, красна девица, со новых сеней,

От того Олеши Поповича

От насмешника пересмешника

Возговорит старый казак Илья Муромец:

— Ох ты гой еси, душа ли красна девица!

Ох ты что мне давно не сказалася?

Я бы с Олешей переведался,

Я бы снял с Олеши буйну голову.

Подъезжает старый казак ко Софе-реке,

К тому ли мосточку калинову;

Он расставливает свой полотнян шатер

Расставимши шатер, стал кашичку варить,

Сварёмши кашичку, он позавтракал;

Он позавтракамши, стал почив держать.

Богатырский сон на двенадсять дён.

Из далеча-далече из чиста поля

Не ясен сокол тут вылётывал,

Не черной ворон тут выпорхивал,

Выезжает тут злой татарченок,

Злой татарченок, басурманьчонок.

Подъезжает он ко белу шатру,

Раскрывает у шатра полу правую,

Он и бьет доброго молодца, не жалует;

Дал он ему девять ран,

Десятую хотел смертную.

Ударил он его в ретиво сердце.

Не угодил-то он ему в ретиво сердце,

Угодил-то он ему в златый чудный крест.

От креста копье загибалося,

От сна добрый молодец пробуждается,

Он и встал, старый казак, на резвы ноги:

— Ох ты гой еси, злой татарченок,

Что ты меня бьешь сонного, аки мертвого,

А сидящего, аки дряхлого?

Мы бы с тобой так могли поботалиться,

А между собою похвастаться!

Он и взял его за резвы ноги,

Он и кинул его во чисто поле

Повыше дерева стоячего,

Пониже облака ходячего.

Илья Муромец и дочь его

А й на славноей московскоей на заставы

Стояло двенадцать богатырей их святорусскиих,

А по нёй по славной по московскоей по заставы

А й пехотою никто да не прохаживал,

На добром кони никто тут не проезживал,

Птица черный ворон не пролетывал,

А'ще серый зверь да не прорыскивал.

А й то через эту славную московскую-то заставу

Едет поляничища удалая,

А й удала поляничища великая,

Конь под нёю как сильня гора,

Поляница на кони будто сенна копна,

У ней шапочка надета на головушку

А й пушистая сама завесиста,

Спереду-то не видать личка румянаго

И сзаду не видеть шеи белоей.

Ена ехала, собака, насмеялася,

Не сказала божьёй помочи богатырям,

Она едет прямоезжею дорожкой к стольнё-Киеву.

Говорил тут старыя казак да Илья Муромец:

– Ай же братьица мои крестовыи,

Ай богатыря вы святорусьскии,

Ай вы славная дружинушка хоробрая!

Кому ехать нам в роздольице чисто поле

Поотведать надо силушки великою

Да й у той у поляници у удалою? —

Говорил-то тут Олешенка Григорьевич:

– Я поеду во роздольицо чисто поле,

Посмотрю на поляннцу на удалую. —

Как садился-то Олеша на добра коня,

А он выехал в роздольицо чисто поле,

Посмотрел на поляницу з-за сыра дуба,

Да не смел он к полянице той подъехати,

Да й не мог у ней он силушки отведати.

Поскорешенько Олеша поворот держал,

Приезжал на заставу московскую,

Говорил-то и Олеша таковы слова:

– Ай вы славныи богатыри да святорусьскии!

Хоть-то был я во роздольице чистом поли,

Да й не смел я к поляницищу подъехати,

А й не мог я у ней силушки отведати. —

Говорил-то тут молоденькой Добрынюшка:

– Я поеду во роздольицо чисто поле,

Посмотрю на поляницу на удалую. —

Тут Добрынюшка садился на добра коня

Да й поехал во роздольицо чисто поле,

Он наехал поляницу во чистом поли,

Так не смел он к поляницищу подъехати,

Да не мог у ней он силушки отведати.

Ездит поляница по чисту полю

На добром кони на богатырскоём,

Ена ездит в поли, сама тешится,

На правой руки у нёй-то соловей сидит,

На левой руки — да жавролёночек.

А й тут молодой Добрынюшка Микитинец

Да не смел он к полянице той подъехати,

Да не мог у ней он силы поотведати;

Поскорешенько назад он поворот держал,

Приезжал на заставу московскую,

Говорил Добрыня таковы слова:

– Ай же братьица мои да вы крестовыи,

Да богатыря вы славны святорусьскии!

То хоть был я во роздольице чистом поли,

Посмотрел на поляницу на удалую,

Она езди в поли, сама тешится,

На правой руки у нёй-то соловей сидит,

На левой руки — да жавролёночек.

Да не смел я к полянице той подъехати

И не мог-то у ней силушки отведати.

Яна едет-то ко городу ко Киеву,

Ена кличет-выкликает поединщика,

Супротив собя да супротивника,

Из чиста поля да и наездника,

Поляница говорит да таковы слова:

– Как Владымир князь-от стольнё-киевской

Как не дает мне-ка он да супротивника,

Из чиста поля да и наездника,

А й приеду я тогда во славный стольний Киев-град,

Разорю-то славной стольний Киев-град,

А я чернедь мужичков-тых всих повырублю,

А божьи церквы я все на дым спущу,

Самому князю Владымиру я голову срублю

Со Опраксиёй да с королевичной! —

Говорит им старый казак да Илья Муромец:

– А й богатыря вы святорусьскии,

Славная дружинушка хоробрая!

Я поеду во роздольицо чисто поле,

На бою-то мне-ка смерть да не написана;

Поотведаю я силушки великою

Да у той у поляницы у удалою. —

Говорил ему Добрынюшка Микитинец:

– Ай же старыя казак да Илья Муромец!

Ты поедешь во роздольицо чисто поле

Да на тыя на удары на тяжелыи,

Да й на тыи на побоища на смёртныи,

Нам куда велишь итти да й куды ехати? —

Говорил-то им Илья да таковы слова:

– Ай же братьица мои да вы крестовыи!

Поезжайте-тко роздольицом чистым полем,

Заезжайте вы на гору на высокую,

Посмотрите вы на драку богатырскую:

Надо мною будет, братци, безвременьице,

Так вы поспейте ко мни, братьица, на выруку. —

Да й садился тут Илья да на добра коня,

Ён поехал по роздольицу чисту полю,

Ён повыскочил на гору на высокую,

А й сходил Илья он со добра коня,

Посмотреть на поляницу на удалую,

Как-то ездит поляничищо в чистом поли;

Й она ездит поляница по чисту полю

На добром кони на богатырскоём,

Она шуточки-ты шутит не великии,

А й кидает она палицу булатнюю

А й под облаку да под ходячую,

На добром кони она да ведь подъезживат,

А й одною рукой палицу подхватыват,

Как пером-то лебединыим поигрыват,

А й так эту палицу булатнюю покидыват.

И подходил-то как Илья он ко добру коню

Да он пал на бедра лошадиныи,

Говорил-то как Илья он таковы слова:

– Ай же, бурушко мой маленькой косматенькой!

Послужи-тко мне да верой-правдою,

Верой-правдой послужи-тко неизменною,

А й по-старому служи еще по-прежнему,

Не отдай меня татарину в чистом поли,

Чтоб срубил мне-ка татарин буйну голову! —

А й садился тут Илья он на добра коня,

То он ехал по роздолью по чисту полю,

Й он наехал поляницу во чистом поли,

Поляници он подъехал со бела лица,

Поляницу становил он супротив собя,

Говорил ён поляници таковы слова:

– Ай же поляница ты удалая!

Надобно друг у друга нам силушки отведати.

Порозъедемся с роздольица с чиста поля

На своих на добрых конях богатырскиих,

Да приударим-ко во палиции булатнии,

А й тут силушки друг у друга й отведаём. —

Порозъехались оне да на добрых конях

Да й по славну по роздольицу чисту полю,

Й оны съехались с чиста поля да со роздольица

На своих-то конях богатырскиих,

То приударили во палици булатнии,

Ёны друг друга-то били по белым грудям,

Ёны били друг друга да не жалухою,

Да со всёю своей силы с богатырскою,

У них палицы в руках да й погибалися,

А й по маковкам да й отломилися.

А под нима-то доспехи были крепкии,

Ены друг друга не сшибли со добрых коней,

А не били оны друг друга, не ранили

И ни которого местечка не кровавили,

Становили добрых коней богатырскиих,

Говорили-то оны да промежду собой:

– Как нам силушка друг у друга отведати?

Порозъехаться с роздольица с чиста поля

На своих на добрых конях богатырскиих,

Приударить надо в копья в муржамецкии,

Тут мы силушка друг у друга й отведаём. —

Порозъехались оны да на добрых конях

А й во славноё в роздольицо чисто поле,

Припустили оны друг к другу добрых коней,

Порозъехались с роздольица с чиста поля,

Приударили во копья в муржамецкии,

Ены друг друга-то били не жалухою,

Не жалухою-то били по белым грудям,

Так у них в руках-то копья погибалися

А й по маковкам да й отломилися.

Так доспехи-ты под нима были крепкии,

Ены друг, друга не сшибли со добрых коней,

Да й не били, друг друга не ранили,

Никоторого местечка не кровавили.

Становили добрых коней богатырскиих,

Говорили-то оны да промежду собой:

– А'ще как-то нам у друг друга-то силушка отведати?

Надо биться-то им боем-рукопашкою,

Тут у друг друга мы силушка отведаем. —

Тут сходили молодци с добрых коней,

Опустилися на матушку сыру-землю,

Пошли-то оны биться боем-рукопашкою.

Еще эта поляничища удалая

А й весьма была она да зла-догадлива

Й учена была бороться об одной ручке;

Подходила-то ко старому казаке к Илье Муромцу,

Подхватила-то Илью да на косу бодру,

Да спустила-то на матушку сыру-землю,

Да ступила Илье Муромцу на белу грудь,

Она брала-то рогатину звериную,

Заносила-то свою да руку правую,

Заносила руку выше головы,

Опустить хотела ниже пояса.

На бою-то Илье смерть и не написана,

У ней правая рука в плечи да застоялася,

Во ясных очах да й помутился свет,

Она стала у богатыря выспрашивать:

– Ай скажи-тко ты, богатырь святорусьскии,

Тобе как-то молодца да именем зовут,

Звеличают удалого по отечеству? —

А'ще старыя казак-от Илья Муромец,

Розгорелось его сердце богатырское,

Й он смахнул своёй да правой ручушкой,

Да он сшиб-то ведь богатыря с белой груди,

Ен скорешенко скочил-то на резвы ножки,

Он хватил как поляницу на косу бодру,

Да спустил он ю на матушку сыру-землю,

Да ступил он поляницы на белы груди,

А й берет-то в руки свой булатный нож,

Заносил свою он ручку правую,

Заносил он выше головы,

Опустить он хочет ручку ниже пояса;

А й по божьему ли по велению

Права ручушка в плечи-то остояласи,

В ясных очушках-то помутился свет.

То он стал у поляничища выспрашивать:

– Да й скажи-тко, поляница, попроведай-ко,

Ты коёй земли да ты коёй Литвы,

Еще как-то поляничку именем зовут.

Удалую звеличают по отечеству? —

Говорила поляница й горько плакала:

— Ай ты, старая базыка[19] новодревная!

Тоби просто надо мною насмехатися,

Как стоишь-то на моёй да на белой груди,

Во руки ты держишь свой булатний нож,

Роспластать хотишь мои да груди белыи!

Я стояла на твоёй как на белой груди,

Я пластала бы твои да груди белыи,

Доставала бы твоё сердце со печеней,

Не спросила бы отца твоёго й матери,

Твоего ни роду я ни племени. —

И розгорелось сердцо у богатыря

Да й у стараго казака Ильи Муромца,

Заносил-то он свою да ручку правую,

Заздынул он ручку выше головы,

Опустить хотит ю ниже пояса;

Тут по божьему да по велению

Права ручушка в плечи да остоялася,

В ясных очушках да й помутился свет,

Так он стал у поляницы-то выспрашивать:

– Ты скажи-тко, поляница, мни, проведай-ко,

Ты коёй земли да ты коёй Литвы,

Тобя как-то поляничку именем зовут,

3величают удалую по отечеству? —

Говорила поляница й горько плакала:

– Ай ты, старая базыка новодревная!

Тоби просто надо мною насмехатися,

Как стоишь ты на моёй да на белой груди,

Во руки ты держишь свой булатний нож,

Роспластать ты мни хотишь да груди белыи!

Как стояла б я на твоей белой груди,

Я пластала бы твои да груди белыи,

Доставала бы твое сердце со печенью,

Не спросила бы ни батюшка, ни матушки,

Твоего-то я ни роду да ни племени. —

Тут у стараго казака Ильи Муромца

Розгорелось ёго сердце богатырское

Ён еще занес да руку правую,

А й здынул-то ручку выше головы,

А спустить хотел ён ниже пояса.

По господнему тут по велению

Права ручушка в плечи-то остоялася,

В ясных очушках-то помутился свет.

Ен еще-то стал у поляницы повыспрашивать:

– Ты скажи-то, поляница, попроведай-ко,

Ты коёй земли да ты коёй Литвы,

Тоби как мне поляницу именём назвать

И удалую звеличати по отечеству? —

Говорила поляница таковы слова:

– Ты удаленькой дородний добрый молодец,

Ай ты, славныя богатырь святорусьскии!

Когда стал ты у меня да и выспрашивать,

Я про то стану теби высказывать.

Есть я родом из земли да из тальянскою,

У меня есть родна матушка честна вдова,

Да честна вдова она колачница,

Колачи пекла да тым меня воспитала

А й до полнаго да ведь до возрасту;

Тогда стала я иметь в плечах да силушку великую,

Избирала мне-ка матушка добра коня,

А й добра коня да богатырскаго,

Й отпустила меня ехать на святую Русь

Поискать соби да родна батюшка,

Поотведать мне да роду-племени. —

А й тут старый-от казак да Илья Муромец

Ён скоренько соскочил да со белой груди,

Брал-то ю за ручушки за белыи,

Брал за перстни за злаченыи,

Он здынул-то ю со матушки сырой-земли,

Становил-то он ю на резвы ножки,

На резвы он ножки ставил супротив себя,

Целовал ю во уста ён во сахарнии,

Называл ю соби дочерью любимою:

– А когда я был во той земли во тальянскою,

Три году служил у короля тальянскаго,

Да я жил тогда да й у честной вдовы,

У честной вдовы да й у колачницы,

У ней спал я на кроватке на тесовоей

Да на той перинке на пуховоей,

У самой ли у нёй на белой груди. —

Й оны сели на добрых коней да порозъехались

Да по славну роздольицу чисту полю.

Еще старый-от казак да Илья Муромец

Пороздёрнул он свой шатёр белыи,

Да он лег-то спать да й проклаждатися

А после бою он да после драки;

А й как эта поляничища удалая,

Она ехала роздольицем чистым полем,

На кони она сидела, пороздумалась:

– Хоть-то съездила на славну на святую Русь,

Так я нажила себе посмех великий:

Этот славный богатырь святорусьскии

А й он назвал тую мою матку блядкою,

Мене назвал выблядком,

Я поеду во роздольице в чисто поле

Да убью-то я в поли богатыря,

Не спущу этой посмешки на святую Русь,

На святую Русь да и на белый свет. —

Ёна ехала роздольицем чистым полем,

Насмотрела-то она да бел шатер,

Подъезжала-то она да ко белу шатру,

Она била-то рогатиной звериною

А во этот-то во славный бел шатер,

Улетел-то шатер белый с Ильи Муромца.

Его добрый конь да богатырскии

А он ржёт-то конь да й во всю голову,

Бьет ногамы в матушку в сыру-землю;

Илья Муромец, он спит там, не пробудится

От того от крепка сна от богатырскаго.

Эта поляничища удалая,

Ёна бьет его рогатиной звериною,

Ёна бьет его да по белой груди,

Еще спит Илья да й не пробудится

А от крепка сна от богатырского,

Погодился у Ильи да крест на вороти,

Крест на вороти да полтора пуда:

Пробудился он звону от крестоваго,

А й он скинул-то свои да ясны очушки,

Как над верхом-тым стоит ведь поляничища удалая,

На добром кони на богатырскоем,

Бьет рогатиной звериной по белой груди.

Тут скочил-то как Илья он на резвы ноги,

А схватил как поляницу за желты кудри,

Да спустил ён поляницу на сыру земля,

Да ступил ён поляницы на праву ногу,

Да он дернул поляницу за леву ногу,

А он надвоё да ю порозорвал,

А й рубил он поляницу по мелким кускам.

Да садился-то Илья да на добра коня,

Да он рыл-то ты кусочки по чисту полю,

Да он перву половинку-то кормил серым волкам,

А другую половину черным воронам.

А й тут поляницы ёй славу поют,

Славу поют век по веку.

Илья Муромец с Добрыней на Соколе-корабле

По морю, морю синему,

По синему, по Хвалынскому,

Ходил-гулял Сокол-корабль

Немного-немало двенадцать лет.

На якорях Сокол-корабль не стаивал,

Ко крутым берегам не приваливал,

Желтых песков не хватывал.

Хорошо Сокол-корабль изукрашен был:

Нос, корма — по-звериному,

А бока зведены по-змеиному.

Да еще было на Соколе на корабле:

Еще вместо очей было вставлено

Два камня, два яхонта;

Да еще было на Соколе на корабле:

Еще вместо бровей было повешено

Два соболя, два борзые;

Да еще было на Соколе на корабле:

Еще вместо очей было повешено

Две куницы мамурские;

Да еще было на Соколе на корабле:

Еще три церкви соборные;

Да еще было на Соколе на корабле:

Еще три монастыря, три почесные;

Да еще было на Соколе на корабле:

Три торговиша немецкие;

Да еще было на Соколе на корабле:

Еще три кабака государевы;

Да еще было на Соколе на корабле:

Три люди незнаемые,

Незнаемые, незнакомые,

Промежду собою языка не ведали.

Хозяин-от был Илья Муромец,

Илья Муромец, сын Иванов,

Его верный слуга — Добрынюшка,

Добрынюшка Никитин сын,

Пятьсот гребцов, удалых молодцов.

Как издалече-далече, из чиста поля

Зазрил, засмотрел турецкой пан,

Турецкой пан, большой Салтан,

Большой Салтан Салтанович.

Он сам говорит таково слово:

— Ах вы гой еси, ребята, добры молодцы,

Добры молодцы, донские казаки!

Что у вас на синем море деется?

Что чернеется, что белеется?

Чернеется Сокол-корабль,

Белеются тонки парусы.

Вы бежите-ко, ребята, ко синю морю,

Вы садитесь, ребята, во легки струги,

Нагребайте поскорее на Сокол-корабль,

Илью Муромца в полон бери;

Добрынюшку под меч клони! —

Таки слова заслышал Илья Муромец,

Тако слово Добрыне выговаривал:

— Ты, Добрынюшка Никитин сын,

Скоро-борзо походи во Сокол-корабль,

Скоро-борзо выноси мой тугой лук,

Мой тугой лук в двенадцать пуд,

Калену стрелу в косу сажень! —

Илья Муромец по кораблю похаживает,

Свой тугой лук натягивает,

Калену стрелу накладывает,

Ко стрелочке приговаривает:

— Полети, моя каленая стрела,

Выше лесу, выше лесу по поднебесью,

Не пади, моя каленая стрела,

Не на воду, не на землю,

А пади, моя каленая стрела,

В турецкой град, в зелен сад,

В зеленой сад, во бел шатер,

Во бел шатер, за золот стол,

3а золот стол, на ременчат стул,

Самому Салтану в белу грудь,

Распори ему турецкую грудь,

Ращиби ему ретиво сердце! —

Ах тут Салтан покаялся:

— Не подай, боже, водиться с Ильей Муромцем,

Не детям нашим, не внучатам,

Не внучатам, не правнучатам,

Не правнучатам, не пращурятам!

Алёша Попович и Тугарин

Из славнова Ростова, красна города,

Как два ясныя соколы вылетывали,

Выезжали два могучии богатыри:

Что по именю Алешинка Поповичь млад

А со молодом Екимом Ивановичем.

Оне ездят, богатыри, плеча о плечо,

Стремяно в стремяно богатырское.

Оне ездили-гуляли по чисту полю,

Ничего оне в чистом поли не наезживали,

Не видали птицы перелетныя,

Не видали оне зверя прыскучева,

Толко в чистом поле наехали —

Лежит три дороги широкия,

Промежу тех дорог лежит горючь камень,

А на каменю подпись подписана.

Взговорит Алеша Поповичь млад:

— А и ты, братец Еким Ивановичь,

В грамоте поученои человек!

Посмотри на каменю подписи,

Что на каменю подписано. —

И скочил Еким со добра коня,

Посмотрил на каменю подписи,

— Росписаны дороги широкия:

Первая дорога во Муром лежит,

Другая дорога — в Чернигов-град,

Третья — ко городу ко Киеву,

Ко ласкову князю Владимеру.

Говорил тут Еким Ивановичь:

— А и братец, Алеша Поповичь млад,

Которой дорогой изволишь ехать? —

Говорил ему Алеша Поповичь млад:

— Лутче нам ехать ко городу ко Киеву,

Ко ласкову князю Владимеру. —

Втапоры поворотили добрых коней

И поехали оне ко городу ко Киеву.

Не доехавши оне до Сафат-реки,

Становились на лугах на зеленыех,

Надо Алеши покормить добрых коней,

Раставили тут два бела шетра,

Что изволил Алеша опочив держать,

А и мало время позамешкавши,

Молоды Еким со добры кони,

Стреножемши, в зелен луг пустил,

Сам ложился в свои шатер опочив держать.

Прошла та ночь осенея,

Ото сна Алеша пробужаетца,

Встает рано-ранешонко,

Утреней зарею умываетца,

Белаю ширинкаю утираетца,

На восток он, Алеша, богу молитца.

Молоды Еким сын Ивановичь

Скоро сходил по добрых коней,

А сводил он поить на Сафет на реку,

И приказал ему Алеша

Скоро седлать добрых коней.

Аседлавши он, Еким, добрых коней,

Нарежаютца оне ехать ко городу ко Киеву.

Пришол тут к ним калика перехожей,

Лапатки на нем семи шелков,

Подковырены чистым серебром,

Личико унизано красным золотом,

Шуба соболиная долгополая,

Шляпа сорочинская

Земли греческой в тритцать пуд.

Шелепуга подорожная в пятдесят пуд,

Налита свинцу чебурацкова,

Говорил таково слово:

— Гои вы еси, удалы добры молодцы!

Видел я Тугарина Змеевича,

В вышину ли он, Тугарин, трех сажен,

Промеж плечеи косая сажень,

Промежу глас калена стрела,

Конь под ним как лютой зверь,

Из хаилиша пламень пышет,

Из ушей дым столбом стоит. —

Привезался Алеша Поповичь млад:

— А и ты, братец калика перехожея!

Дай мне платье каличее,

Возми мое богатырское,

Лапатки свои семи шелков,

Подковырены чистым серебром,

Личико унизано красным золотом,

Шубу свою соболиную долгополую,

Шляпу сорочинскую

Земли греческой в тридцать пуд,

Шелепугу подорожную в пятдесят пуд,

Налита свинцу чебурацкова. —

Дает свое платье калика

Алеши Поповичу, не отказываючи,

А на себе надевал то платье богатырское,

Скоро Алеша каликою нарежаетца

И взял шелепугу дорожную,

Котора была в пятдесят пуд,

И взял в запас чингалиша булатное,

Пошол за Сафат-реку.

Завидел тут Тугарин Змеевичь млад,

Заревел зычным голосом,

Подрогнула дубровушка зеленая,

Алеша Поповичь едва жив идет,

Говорил тут Тугарин Змеевичь млад:

— Гои еси, калика перехожея!

А где ты слыхал и где видал

Про молода Алешу Поповича?

А и я бы Алешу копьем заколол,

Копьем заколол и огнем спалил. —

Говорил тут Алеша каликаю:

— А и ты ои еси, Тугарин Змеевичь млад!

Поезжай поближе ко мне,

Не слышу я, что ты говоришь. —

И подъезжал к нему Тугарин Змеевичь млад.

Сверстался Алеша Поповичь млад

Против Тугарина Змеевича,

Хлеснул ево шелепугою по буйной голове,

Розшиб ему буину голову,

И упал Тугарин на сыру землю,

Скочил ему Алеша на черну грудь.

Втапоры взмолитца Тугарин Змеевичь млад:

— Гои еси ты, калика перехожея!

Не ты ли Алеша Поповичь млад?

Токо ты Алеша Поповичь млад,

Сем побратуемся с тобой. —

Втапоры Алеша врагу не веровал,

Отрезал ему голову прочь,

Платья с него снимал цветное на сто тысячей,

И все платья на себе надевал,

Садился на ево добра коня

И поехал к своим белым шатрам.

Втапоры увидели Еким Иванович

И калика перехожея,

Испужалися его, сели на добрых коней,

Побежали ко городу Ростову.

И постигает их Алеша Поповичь млад,

Обвернетца Еким Иванович,

Он выдергивал палицу баевую в тритцать пуд,

Бросил назад себе:

Показалося ему, что Тугарин Змеевичь млад,

И угодил в груди белыя Алеши Поповича,

Сшиб из седелечка черкескова,

И упал он на сыру землю.

Втапоры Еким Ивановичь

Скочил со добра коня, сел на груди ему,

Хочет пороть груди белыя,

И увидел на нем золот чюден крест,

Сам заплакал, говорил калики перехожему:

— По грехам надо мною, Екимом, учинилося,

Что убих своего братца родимова. —

И стали ево оба трести и качать

И потом подали ему питья заморскова,

Оттого он здрав стал.

Стали оне говорити

И между собою платьем меняти:

Калика свое платье надевал каличье,

А Олеша — свое богатырское,

А Тугарина Змеевича платье цветное

Клали в чебодан к себе.

Сели оне на добрых коней

И поехали все ко городу во Киеву,

Ко ласкову князю Владимеру.

А и будут оне в городе Киеве

На княженецком дворе,

Скочили со добрых коней,

Привезали к дубовым столбам,

Пошли во светлы гридни,

Молятся Спасову образу

И бьют челом, поклоняютца

Князю Владимеру и княгине Апраксевне,

И на все четыре стороны.

Говорил им ласковой Владимер-князь:

— Гои вы еси, добры молодцы!

Скажитеся, как вас по именю зовут,

А по именю вам мочно место дать,

По изочеству можно пожаловати. —

Говорит тут Алеша Поповичь млад:

— Меня, асударь, зовут Алешою Поповичем,

Из города Ростова старова попа соборнова. —

Втапоры Владимер-князь обрадовался,

Говорил таковы слова:

— Гои еси, Алеша Поповичь млад!

По отечеству садися в большое место,

В передней уголок,

В другое место богатырское —

В дубову скомью против меня,

В третье место, куда сам зохошь. —

Не садился Алеша в место болшее

И не садился в дубову скомью,

Сел он со своими товарищи на полатнои брус.

Мало время позамешкавши,

Несут Тугарина Змеевича

На той доске красна золота

Двенатцать могучих богатырей.

Сажали в место долшое,

А подле ево сидела княгиня Апраксевна.

Тут повары были догадливы:

Понесли ества сахарные и питья медяныя,

А питья все заморския.

Стали тут пить, есть, прохложатися,

А Тугарин Змеевичь нечестно хлеба ест:

По целой ковриге за щеку мечит,

Те ковриги монастырския;

И нечестно Тугарин питья пьет:

По целой чаше охлестовает,

Котора чаша в полтретья ведра.

И говорил втапоры Алеша Поповичь млад:

— Гои еси ты, ласковой сударь

Владимер-князь!

Что у тебя за болван пришол,

Что за дурак неотесонои?

Нечестно у князя за столом сидит,

Ко княгине он, собака, руки в пазуху кладет,

Целует во уста сахарныя,

Тебе, князю, насмехаетца!

А у моево сударя-батюшка

Была сабачишша старая,

Насилу по подстолью таскалася,

И костью та сабака подавилася, —

Взял ее за хвост, под гору махнул;

От меня Тугарину то же будет! —

Тугарин почернел, как осеньня ночь,

Алеша Поповичь стал как светел месяц.

И опять втапоры повары были догадливы:

Носят ества сахарныя.

И принесли лебедушку белую,

И ту рушала княгиня лебедь белую,

Обрезала рученку левую,

Завернула рукавцом, под стол опустила,

Говорила таково слово:

— Гои вы еси, княгини-боярыни,

Либо мне резать лебедь бедова,

Либо смотреть на мил живот,

На молода Тугарина Змеевича. —

Он взявши, Тугарин, лебедь белую,

Всю вдруг проглатил,

Еще тут же ковригу монастырскую.

Говорит Алеша на податном брусу:

— Гои еси, ласковой асударь Владимер-князь!

Что у тебе за болван сидит?

Что за дурак неотесонои?

Нечестно за столом сидит,

Нечестно хлеба с солью ест:

По целой ковриге за щеку мечит

И целу лебедушку вдруг проглотил.

У моево сударя-батюшка,

Федора попа ростовскаго,

Была коровишша старая,

Насилу по двору таскалася,

Забилася на поварню к поварам,

Выпила чан браги пресныи,

Оттого она лопнула, —

Взял за хвост, под гору махнул.

От меня Тугарину то же будет! —

Тугарин потемнел, как осеньня ночь,

Выдернул чингалишша булатное,

Бросил в Алешу Поповича.

Алеша на то-то верток был,

Не мог Тугарин попасть в него,

Подхватил чингалиша Еким Ивановичь,

Говорил Алеши Поповичу:

— Сам ли ты бросаешь в ево али мне велишь? —

— Нет, я сам не бросаю и тебе не велю,

Заутра с ним переведаюсь:

Бьюсь я с ним о велик заклад —

Не о сте рублях, не о тысячи,

А бьюсь о своей буйной голове! —

Втапоры князи и бояра скочили на резвы ноги

И все за Тугарина поруки держат:

Князи кладут по сту рублей,

Бояра — по пятидесят,

Крестьяна — по пяти рублев.

Тут же случилися гости купеческия,

Три карабля свои подписавают

Под Тугарина Змеевича,

Всяки тавары заморскии,

Которы стоят на быстром Непре,

А за Алешу подписавал

Владыка черниговской.

Втапоры Тугарин звился и вон ушол.

Садился на своего добра коня,

Поднялся на бумажных крыльех

Поднебесью летать.

Скочила княгиня Апраксевна на резвы ноги,

Стала пенять Алеши Поповичю:

— Деревеншина ты, заселшина!

Не дал посидеть другу милому. —

Втапоры тово Алеша не слушался,

Звился с товарыши и вон пошол.

Садилися на добры кони,

Поехали ко Сафат-реке,

Поставили белы шатры,

Стали опочив держать,

Коней опустили в зелены дуга.

Тут Алеша всю ночь не спал,

Молился богу со слезами:

— Создай, боже, тучю грозную,

А и тучи-то з градом дождя! —

Алешины молитвы доходны ко Христу.

Дает господь бог тучю з градом дождя,

Замочила Тугарина крылья бумажныи,

Падает Тугарин, как собака, на сыру землю.

Приходил Еким Ивановичь

Сказал Алеши Поповичю,

Что видел Тугарина на сырой земле.

И скоро Алеша нарежаетца,

Садился на добра коня,

Взял одну сабелку вострую

И поехал к Тугарину Змеевичю.

И увидел Тугарин Змеевичь Алешу Поповича,

Заревел зычным голосом:

— Гои еси ты, Алеша Поповичь млад!

Хош ли, я тебе огнем спалю?

Хош ли, Алеша, конем стопчу

Али тебе, Алешу, копьем заколю? —

Говорил ему Алеша Поповичь млад —

— Гои ты еси, Тугарин Змеевичь млад!

Бился ты со мною о велик заклад —

Битца-дратца един на един,

А за тобою ноне силы-сметы нет

На меня, Алешу Поповича —

Оглянетца Тугарин назад себя,

Втапоры Алеша подскочил,

Ему голову срубил,

И пала глава на сыру землю, как пивной котел

Алеша скочил со добра коня,

Отвезал чембур от добра коня,

И приколол уши у головы Тугарина Змеевича,

И привезал к добру коню,

И привез в Киев на княженецкои двор,

Бросил середи двора княженецкова.

И увидел Алешу Владимер-князь,

Повел во светлы гридни,

Сажал за убраны столы,

Тут для Алеши и стол пошел.

Сколко время покушавши,

Говорил Владимер князь

— Гои еси, Алеша Поповичь млад!

Час ты мне свет дал,

Пожалуй ты живи в Киеве,

Служи мне, князю Владимеру,

До люби тебе пожалую! —

Втапоры Алеша Поповичь млад

Князя не ослушался,

Стал служить верою и правдою;

А княгиня говорила Алеши Поповичю:

— Деревеншина ты, заселшина!

Разлучил меня з другом милым,

С молодым Змеем Тугаретиным, —

Отвечает Алеша Поповичь млад:

— А ты гои еси, матушка княгиня Апраксевна!

Чють не назвал я тебе сукою,

Сукою-ту — волочаикаю! —

То старина, то и деянье.

* * *

Сейчас, конечно, трудно судить со всей определенностью: был или не был в конце XII — начале XIII века у Всеволода Большое Гнездо, у Константина Ростовского и Мстислава Киевского такой богатырь — Александр Попович? Или же летописные известия, сказания и повести о нем «вставлены» в летописи уже в XV–XVII веках? И какого Александра Поповича можно считать прототипом былинного Алеши Поповича: погибшего с семьюдесятью русскими богатырями в исторической битве на Калке в 1223 году или другого Поповича и другого Александра, который, согласно тем же летописям, был современником Владимира Мономаха и в 1001 году (за два с лишним столетия до Калкской битвы) убивый самого могучего печенежского богатыря, пленил и привез в Киев их князя Родмана (почти так же, кстати, как Илья Муромец привез в Киев Соловья-разбойника), а в 1004 году вновь пошел на печенези, которые в ужасе побегоша в поле, услышав о его приближении? Или же речь идет о двух разных богатырях с одним именем: мало ли на Руси было «поповичей», а среди них Александров? Или же все три — плод фантазии и былинный Алеша Попович вовсе не имел ровно никакого отношения к тем, другим, реально существовавшим… Вот уже более столетия ученые пытаются найти ответ на эти вопросы.

«Алеша Попович и Тугарин» — самый древний былинный сюжет, основанный на мотивах змееборчества. Каждый из былинных героев бьется со своим чудищем: Илья Муромец с Соловьем-разбойником, Идолищем или Сокольником, Подсокольником, Жидовином, Добрыня Никитич — со Змеем Горынычем или киевской колдуньей Маринкой Кайдаловной, а на долю Алеши Поповича достался Тугарин.

Но былинный Тугарин, как считают исследователи, не просто художественный образ. У него есть вполне реальный исторический прототип: половецкий хан Тугоркан, ставший в 1094 году тестем Святополка и убитый киевлянами в 1096 году. Убийство в Киеве исторического Тугоркана и былинного Тугарина действительно дает основание для такой параллели.

Впрочем, это толкование не единственное. Существует общеславянский корень «туг» в значении «горе, печаль, обида» (тужить, туго — слова того же корня). Таким образом, имя Тугарин вполне могло быть нарицательным, со значением — «обидчик, насильник, угнетатель». «Имя Тугарин, — замечают исследователи Ю.И. Смирнов и В.Г. Смолицкий, — наряду со многими другими эпическими именами (Богатырь, Добрыня, Дунай, Залешанин, Казарин, Пересвет, Рахман, Салтан, Соловей, Сухан, Тороп, Хотен и другие), было собственным „некалендарным“ именем у русских вплоть до конца XVII века. Оно пользовалось определенным распространением среди низших и средних слоев населения центральных районов Московской Руси, в частности у „служилого сословия“. Лингвистически нельзя объяснить бытование этого имени влиянием былинного образа. Лингвистически мог происходить лишь обратный процесс. Неизвестно, какое значение вкладывали русские в имя „Тугарин“ в XVI–XVII вв. Более вероятным кажется, что оно было для его носителей своего рода оберегом, предохраняющим от сглазу, нечистой силы. Выбор нарочито „дурного“ имени в качестве оберега известен как обычай у многих народов, в том числе и у славян».

Существует два варианта боя Алеши Поповича с Тугарином. Один — чисто мифологический, «змееборческий», где он встречает и убивает Тугарина в поле, по пути в Киев; и второй — более «исторический», где он убивает его в Киеве, на пиру у князя Владимира. В «Сборнике Кирши Данилова» обе эти версии совмещены. В результате в одной былине Алеша Попович убивает Тугарина дважды.

Текст публикуется по изданию: Сборник Кирши Данилова, № 20.

В. И. Калугин

Алёша Попович освобождает Киев от Тугарина

Да и едет Тугарин-то да Змеёвич же,

Да и едет Тугарин да забавляется;

Впереди-то бежат да два серых волка,

Два серых-то волка да два как выжлока;

Позади-то летят да два черных ворона.

Да и едет Тугарин да похваляется:

«Уж я город-от Киев да во полон возьму,

Уж я божьи-ти церкви да все под дым спущу,

Уж я русских богатырей повышиблю,

Да и князя-та Владимира в полон возьму,

Да княгиню Апраксию с собой возьму».

Приезжал-то Тугарин да в стольный Киев-град,

Приезжал-то ко князю да ко Владимиру.

Да встречат-то его батюшка

Владимир да стольно-киевский

Да со матушкой княгиней Апраксией-королевичной.

Заводилось пированье да тут почестен стол,

Да собиралися все князья и все бояра.

Тут несли как Тугарина за дубовый стол,

Да несло двенадцать слуг да ведь уж князевых

Да на той же доски да раззолоченной.

Да садился Тугарин да за дубовый стол,

Да садилася матушка княгиня

Апраксия-королевична.

Да принесли-то ведь как да лебедь белую.

Она рушала, матушка Апраксия, лебедь белую

Да урезала да руку правую;

Тот же Тугарин-от Змеёвич же

Да целиком-то сглонул да лебедь белую.

Да сидел-то Алешенька Попович же,

Он сидел-то на печке да на муравчатой,

Он играл-то во гусли да яровчатые;

Да и сам-то Алешенька да надсмехается

Да над тем над Тугарином Змеевичем:

«Еще у нас-то, у дядюшки, была корова старая,

Да и охоча корова да по поварням ходить,

Да и охоча корова ёловину исть;

Да ёловины корова да обожралася.

Да тебе-то, Тугарин, будет така же смерть».

Да уж тут-то Тугарину за беду пришло,

За великую досаду да показалося.

Алешу стрелил он вилочкой серебряной.

Да на ту пору Алешенька ухватчив был,

Да ухватил-то он вилочку серебряну.

Да и говорит-то Тугарин-от Змеевич же:

«Еще хошь ли, Алешенька, я живком схвачу,

Еще хошь ли, Алешенька, я конем стопчу,

Я конем-то стопчу, да я копьем сколю?»

Да по целой-то ковриге да кладет на щеку.

Да сидит-то Алешенька Попович же,

Да сидит-то на печке да на муравленой,

Да играт-то во гусельцы в яровчатые,

Да сидит, над Тугарином насмехается:

«У нас, у дядюшки, была собака старая,

Да охоча собака да по пирам ходить;

Да и костью собака да задавилася,

Да тебе-то, Тугарин, будет така же смерть».

Да и тут-то Тугарину за беду пришло,

Да за великую досаду да показалося;

Да ухватил-то он ножичек булатный же,

Да он стрелял Алешеньку Поповича.

Да на ту пору Алешенька ухватчив был,

Да ухватил-то он ножичек булатный же.

Да говорит ему Тугарин-от да Змеевич же:

«Еще хошь-то, Алешенька, живком схвачу,

А хошь-то, Алешенька, конем стопчу,

Да конем-то стопчу, да я копьем сколю?»

Да сидит-то Алешенька Попович же,

Да сидит-то на печке да на муравленой,

Он играт-то во гусли да яровчатые,

Да сидит-то, над Тугарином насмехается.

Да тут-то Тугарину за беду пришлось,

За великую досаду да показалося.

Да бежал тут Тугарин да ведь вихрем вон,

С-за тех же столов да он дубовых же,

Из-за тех же напиток да разноличныих,

Из-за тех же ествов сахарных же,

Еще звал-то Алешу да ехать во чисто поле.

Еще тут Алешенька не трусливый был,

Да и брал-то коня да лошадь добрую,

Да взял-то он сабельку ту вострую,

Еще взял-то он палицу буёвую,

Да брал он копье да долгомерное.

Выезжали с Тугарином на чисто поле.

У Тугаринова коня да крыльё огненно,

Да летает-то конь да по поднебесью.

Говорит тут Алешенька Попович же:

«Нанеси, бог, бурсачка да часта дожжичка».

Нанесло тут бурсачка да часта дожжичка.

Тут спускался у Тугарина конь да из поднебесья

Да на матушку да на сыру землю.

Говорит-то Алешенька Попович млад:

«Уж ты ой еси, Тугарин да Змеевич же!

Оглянись-ка назад: там стоит полк богатырей».

Оглянулся Тугарин Змеевич же.

Да на ту пору Алешенька ухватчив был,

Ухватил-то он сабельку ту вострую,

Да и сек у Тугарина буйну голову.

Да тут-то Тугарину славы поют.

Он рассек-то его на мелки речеки,

Он рассеял-развеял да по чисту полю.

Да черным воронам да на пограянье,

Да птичкам-пташицам да на потарзанье.

Да Тугаринову голову да на копье садил

Да повез-то ей да в стольный Киев-град

А и князю Владимиру в подарочки.

Да привез он ко князю да ко Владимиру,

Да говорит тут Алешенька Попович млад:

«Да уж ты ой еси, Владимир-князь столько-киевский!

Ты возьми-тко Тугаринову голову да и в подарочки;

Да хошь рубахи бучь да и пиво вари».

Уж тут-то князь Владимир да возрадовался,

Дарил-то Алешеньку подарочками,

Да подарками дарил его великими,

Еще взял-то Алешеньку во служеньице.

* * *

Источник: Архангельские былины и исторические песни, собранные А.Д. Григорьевым в 1899–1901 г.г. № 334.

Былина отразила в переоформленном виде событие 1096 г.: под Киевом был убит возглавлявший половецкое войско князь Тугоркан, тесть русского князя; тело привезли в Киев и затем погребли вблизи него. Описание конфликта в княжеских палатах, возможно, перенесено сюда из недошедшей были об Алеше, переделанной в былину «Илья Муромец и Идолище».

С.Н. Азбелев

Алёша Попович и Еким Иванович

Алеша Попович млад

Со Екимом сыном Ивановичем

Выезжали на расстани на широкие;

На расстанях лежит бел-горюч камень,

На камешке подписи подписаны,

Все пути-дорожки рассказаны.

Тут-то Алеша, поучен человек,

Соскакивал со добра коня,

На камешке надписи рассматривал,

Все пути Екиму рассказывал:

– Слушай-ка, Еким сын Иванович:

Первая дорожка — в Чернигов-град,

Вторая дорожка — в Путерему,

Третья дорожка — в славен Киев-град.

Во Чернигове-городе не бывано,

И пива, вина много не пивано,

Калач бел-крупищат не рушиван,

И белая лебедка не кушана;

Домы, кабаки были вольные,

Молодушки были приветливы,

Девушки — прелестливы;

А мы с тобой, Екимушка, упьянчивы,

Запьемся, Екимушка, загуляемся,

Потерять-то нам будет слава добрая,

Вся-де выслуга богатырская.

Тоже-де в Путереме не бывано,

И пива и вина много не пивано,

Калач бел-крупищат не рушиван,

И белая лебедка не кушана;

Дома, кабаки были вольные,

Молодушки были приветливы,

Красны девушки прелестивы;

А мы с тобой, Екимушка, упьянчивы,

Запьемся, Екимушка, загуляемся,

Потерять-то нам будет слава добрая,

Вся-де выслуга богатырская.

Во Киеве-городе было бывано,

Много пива, вина было пивано,

Калач бел-крупищат много рушиван,

Белая лебедка много кушана.

Завладел у князя Владимира

Хорошую дочь княжну-королевишну Змей Тугаретин.

Туда побежим на выручку. —

Садились они на добрых коней,

Они били коней по тучным бедрам,

Тут-де их кони прирассердилися,

С горы на гору кони перескакивают.

Темные леса промеж ног пущают,

Реки, озера хвостом устилают.

Подбегали ко городу ко Киеву,

Скакали через стену белокаменную

К тому столбу ко дубовому,

Ко тому колечку ко злаченому.

Коней они не привязывают,

Никому держать не приказывают,

Отпирают гридню на пяту,

Запирают гридню наплотно,

Приходят середи полу кирпищата,

Молитву творят сами Иисусову.

Крест кладут по писаному,

Поклон ведут по-ученому,

Кланяются, поклоняются

На все на четыре стороны,

Князю и княгине наособицу,

Наособицу и особь статью.

– Милости просим, люди добрые,

Люди добрые, храбрые воины!

Садитесь-ка вы в куть[20] по лавице. —

– То-де нам место не по рядине. —

– Второе место — в дубову скамью. —

– То-де нам место не по вотчине. —

– Третье место — куда хочете. —

– Неси-ко ты, Алешенька Попович млад,

То ковришко волокитное! —

Этому ковришку Владимир-князь удивляется:

– Хорошо-де ваше ковришко волокитное! —

Красным золотом оно было вышивано,

В углах-то было вшивано

По дорогу камню самоцветному,

От его-то, от пацыря,

Как луч стоит от солнца.

– Стели-ко его за печной за столб! —

И садятся они с Екимом за печной за столб.

Не от ветричку палата зашаталася;

Не от вихорю палата всколыхалася;

Прилетал змеишшо Тугаретин,

Отпират он гридню на пяту,

Запират он гридню не наплотно,

Господу богу не молится,

Чудным образам не поклоняется;

Садят его за столы за дубовые,

За скатерти браные,

За ествы сахарные.

Калач бел-крупищат за праву шшоку бросат,

Белую лебедку — за леву шшоку.

Говорит Еким таковы слова:

– У попа было у Ростовского

Был кобелище цынгалище.

Охоче по подстолью ходить,

Костью подавился,

Оттого и переставился;

А тебе, змею, не миновать того. —

– Что у те, князь, за пешным столбом?

Что за сверчок пишшит?  —

Отвечат князь Владимир:

– А маленьки ребятки промежу себя говорят.

Сами бабки делят. —

Подают змею чару зелена вина,

Зелена вина полтора ведра,

А весом чара в полтора пуда,

Принимат он чару единой рукой

И выпиват он чару на единый дух,

Говорит Еким, сын Иванович, таковы слова:

– У попа у Ростовского

Была корова бурая,

По поварням ходила,

Барды по чану выпивала, —треснула,

А тебе, змею, не миновать того! —

Схватил змеишшо Тугаретин

Ножишшо-чинжалишшо,

И бросил за печной за столб.

Тут-то Алешенька подхватчив был,

Подхватывал ножишшо-чинжалишшо

Правою полою кафтанною,

Тут-то они возопияли:

– Сам ли ты, Еким, бросишь

Или мне велишь? —

– Сам я не бросаю и тебе не велю:

Нечего кровенить палату белокаменну,

Надо со змеем переведаться

На поле Куликовом,

На том елбане[21] раскатистом. —

Покатился змей Тугарин

Из палаты белокаменной,

Надел крылья бумажные

И полетел на поле Куликово,

На те елбаны раскатисты.

Выходили Еким со Алешею

На улицу широкую,

Еким Алеше наказыват:

– Еж ли два часа не буду, беги на выручку.

И сам садится на добра коня,

Бежал на поле Куликово,

На те елбаны раскатисты;

Втыкал копье мурзомецкое,

И вбегал на тупой конец,

И смотрел во чисто поле.

Завидел змея Тугарина

Выше лесу стоячего,

Ниже облака попловучего.

Говорит змей Тугарин:

– Что тебя, Еким, огнем сожечь,

Или живьем сглотить,

Или тебя дымом заглушить? —

Взмолился богу господу Еким сын Иванович

Наипаче пресвятой богородице:

– Сошли, господи, крупчата дождя,

Подмочи у змея крылья бумажные! —

Неоткуль туча грозная подымалася,

И дал бог крупчата дождя,

Подмочило у змея крылья бумажные,

И повалился змей на сыру землю.

Тут подхватил его Еким

На копье мурзомецкое,

И протыкал ко сырой земле,

И отсек буйну голову.

Тут-то миновалось два часа, —

Побежал Алеша на выручку;

Не видит он света белого,

Не видит он и солнца красного,

Сбегался со Екимом навстречу,

И бил его буевой,

И сшиб со добра коня,

Притыкал его в грудь белую

Копьем мурзомецким

И угодил в крест чувственный.

Соскакивал Алеша со добра коня,

Брал его на руки белые,

Садил в седло черкасское.

Поехал путем-дорожкою

Ко князю Владимиру;

И бросали голову змея Тугарина

За стену белокаменную.

Выходил князь Владимир Сеславич, красно солнышко,

На улицу широкую и просит:

– Милости просим, храбрые воины,

За единый стол хлеба откушати!  —

Отвечали они князю Владимиру:

– На приезде гостя не учествовал,

На отъезде не учествовать.

* * *

Былина о бое Алеши Поповича с Тугариным известна в сорока записях, среди которых заметно выделяется алтайский вариант, записанный в первой половине XIX века в Сузунском заводе на Алтае. Главным героем в этом варианте былины выступает не Алеша Попович, а его слуга Еким Иванович, что, по мнению некоторых исследователей, противоречит средневековому воинскому этикету и является «несомненной виной исполнителя», произволом его фантазии. Чисто механические замены действительно не редкость в былинах, но существуют и другие, связанные с творческим переосмыслением устоявшихся образов и сюжетов. В данном случае выделение паробка Алеши Поповича выглядит не случайностью, а именно переосмыслением их ролей. Слишком уж непривлекательным выглядит Алеша Попович в некоторых былинах, где он выступает бабим прелестником, поэтому его первоначальный героический облик вступил в явное противоречие с позднейшим, «сниженным» до роли искусителя жены Добрыни Никитича, совратителя сестры братьев Збродовичей. И это противоречие рано или поздно должно было найти свое разрешение в самом эпосе, что, по сути, и произошло в варианте алтайского сказителя, поменявшего ролями Алешу Поповича с его слугой Екимом Ивановичем. Не менее характерно, что в этой былине бой Екима Ивановича с Тугариным происходит на поле Куликовом, на том елбане раскатистом.

Текст публикуется по изданию Былины и песни Южной Сибири. Из собрания С. И Гуляева Новосибирск, 1952, № 13

В.И. Калугин

Алёша Попович и сестра Петровичей

У Владимера-князя был поцестён пир.

Да все на пиру напивалисе,

Да все на цесном наедалисе:

Да все на пиру приросхвастались:

Да иной хвастат золотой казной,

Как иной хвастат молодой жоной,

Как иной хвастат конём ежжалым-е,

Как иной хвастат быком кормлёным-е.

И сидят как два Петра Петровиця,

Они не пьют, не едят, ницём не хвастают.

Говорят как им как товарышши:

— Уш вы ой еси, два брателка!

Не пьитё, не едите, ницём не хвастаете. —

— Уш мы цем же будем хвастати?

Ишша нету у нас золотой казны,

Ишша нету у нас молодой жоны,

Ишша нету у нас быка кормленого,

Ишша нету у нас коня ежжалого, —

Только есь у нас ёдна сёстриця,

Ишша та же Еленушка Петровна-свет;

Как нихто не видал в едной рубашецьки,

А в едной рубашецьки, без поеса,

А в единых цюлоциков, без чоботов

Подскоцил Олешецька Поповиць сын.

— Уш вы ой еси, два брателка!

Вы не хвастайте своей сестрицей

А и той жа Еленушкой Петровною:

Я видал вашу веть сестрицю

А в единой рубашецьки, без поеса,

А в единых цюлоциков, без чоботов;

Вы поди-тко веть домой же веть,

Закатайте ком да снегу белого,

Уш вы киньте в окошецько в кошевьцято

Со востосьнею да со стороноцьку. —

Ишша тут братьцям за беду стало

А и за ту круцинушку великою.

Собирались тут со беседушки,

А идут они к своему двору,

Закатали ком да снегу белого

А кидали в окошецько в кошевьцято.

Выходила тут ихня сёстриця,

Ишша та же Еленушка Петровна веть,

Она в единой рубашецьки, без пояса,

А в единых цюлоциков, без чоботов.

Ишша тут ей братьця розсердилисе,

Ишша тут они розгневилисе:

— Уш ты ой еси, наша сёстриця,

А и ты жа, Елена Петровная! —

И хотят рубить да ёйну голову.

Ишша тут им сёстриця поклониласе,

Ишша тут она покориласе:

— Уш вы ой еси, два брателка,

Два Петра веть вы да два Петровиця!

Не рубите-тко да буйной головы,

Уш вы дайте строку на малой цяс

А сходить Елены ко божьей церькви

Ишше богу ей помолитисе,

А с подружецьками ей роспроститисе. —

Они тут были веть послушливы.

А послушливы, розговорциты,

А дают веть строку на малой цяс,

А сходить Елены ко божьей церькви

А и богу ей помолитисе,

А с подружецьками роспроститисе.

А как пошла Елена ко божьей церькви

Она богу тут помолитисе,

А с подружецьками роспроститисе.

Она стоит да тут богу молитьсе:

А слезами она да умываитьсе

А горем она поттираитьсе.

Подскоцил Олёшецька Поповиць сын,

Науцят Еленушку Петровную:

— Ты просись у братей во цисто поле,

Щобы срубили там твою да буйну голову.

А приходит Елена от божьей церькви.

Ишша братья у ей да россердилисе,

Ишша тут они розгневилисе;

А хотят рубить буйну голову.

Ишша тут Елена возмолиласе.

Ишша тут она покориласе:

— Уш вы ой еси, вы два брателка,

Два Петра да вы два Петровиця!

Не секите моей да буйной головы,

Уш вы дайте строку на малой цяс,

Вы ссеките мою да буйну голову

А во далеци да во цистом поли. —

Как у ей братья были послушливы

Как у ей были розговорциты;

Повезли Елену во цисто поле.

Они там хотят срубить да буйну голову.

Ишша тут Елена возмолиласе,

Ишша тут она покорыласе:

— Уш вы ой еси, два брателка,

Два Петра веть вы да два Петровиця!

Вы рубите мою да буйну голову

А на той на плахи на липовой. —

И как у ей братьци были послушливы

А послушливы, розговорциты;

Закопали Елену в землю по поесу,

Они поехали за плахой за липовой.

Подскоцил Олёшецька Поповиць сын,

Ишша выкопал тут Еленушку.

Да уехали они к божьей церькви,

Да веньцями они повеньцялисе,

Да перснями они поминялисе.

А приехали как два брателка,

Два Петра веть их да два Петровиця, —

Ишше тут Елены только место знать.

Ишше тут они и заплакали:

— Уш ты ой еси, наша сестриця,

Ишша ты Еленушка Петровна веть!

Ишша мы тибя дак много слушали,

Ишша ты нас дак не послушала.

* * *

В былинах существуют как бы два образа Алеши Поповича. В одних случаях он богатырь, побивающий Тугарина, крестный брат Ильи Муромца и Добрыни Никитича, совершающий вместе с ними целый ряд героических подвигов. А в других — бабий прелестник, пытающийся обманом жениться на жене Добрыни Никитича или же, как в данной былине, оговаривающий сестру Петровичей. Считается, что подобное «снижение» образа Алеши Поповича, определенная «дегероизация» его произошла далеко неслучайно. Это прямое следствие антиклерикальных настроений народных масс в XVI–XVII веках, коснувшихся былинного героя именно потому, что он по отчеству своему Попович — сын ростовского попа.

Иное прочтение былинного сюжета об Алеше и сестре Петровичей предложено В.Я. Проппом, считающим, что богатырь вовсе не оговаривает Елену, а с помощью оговора пытается ее спасти от тиранической власти братьев. «Алеша, — подчеркивает он, — совершающий воинские подвиги, и Алеша, добывающий себе невесту, жену, вырывающий ее из пасти не мифологического чудовища, а из пасти не менее страшных человеческих чудовищ, есть один и тот же Алеша — герой русского эпоса».

Публикуемый текст записан А.Д. Григорьевым в 1900 году от выдающейся пинежской сказительницы Марии Дмитриевны Кривополеновой, которую в 1915 году вновь «откроет» О.Э. Озаровская, привезет ее в Петербург и Москву, где начнутся знаменитые выступления «вещей старушки» 1915–1917 и 1920 годов. Научная ценность записи, как и других записей А.Д. Григорьева, состоит еще в том, что он первым применил так называемую фонетическую фиксацию фольклорного текста, довольно трудную для чтения, но с максимально возможной точностью передающую реальное звучание былин.

Текст публикуется по первоисточнику: Григорьев А.Д. Архангельские былины. С-Пб., 1901, т.1, № 82 (118).

В.И. Калугин

Добрыня и Змей

Вариант 1

Добрынюшке-то матушка говаривала,

Да и Никитичу-то матушка наказывала:

— Ты не езди-ка далече во чисто поле,

На тую гору да сорочинскую.[22]

Не топчи-ка младыих змеенышей,

Ты не выручай-ка полонов да русскиих,

Не купайся, Добрыня, во Пучай-реке[23],

Та Пучай-река очень свирепая,

А середняя-то струйка как огонь сечет!

А Добрыня своей матушки не слушался.

Как он едет далече во чисто поле,

А на тую на гору сорочинскую,

Потоптал он младыих змеенышей,

А и повыручил он полонов да русскиих.

Богатырско его сердце распотелося,

Распотелось сердце, нажаделося —

Он приправил своего добра коня,

Он добра коня да ко Пучай-реке,

Он слезал, Добрыня, со добра коня,

Да снимал Добрыня платье цветное,

Да забрел за струечку за первую,

Да он забрел за струечку за среднюю

И сам говорил да таковы слова:

— Мне, Добрынюшке, матушка говаривала,

Мне, Никитичу, маменька и наказывала:

Что не езди-ка далече во чисто поле,

На тую гору на сорочинскую,

Не топчи-ка младыих змеенышей,

А не выручай полонов да русскиих,

И не купайся, Добрыня, во Пучай-реке,

Но Пучай-река очень свирепая,

А середняя-то струйка как огонь сечет!

А Пучай-река — она кротка-смирна,

Она будто лужа-то дождевая!

Не успел Добрыня словца смолвити —

Ветра нет, да тучу нанесло,

Тучи нет, да будто дождь дождит,

А и дождя-то нет, да только гром гремит,

Гром гремит да свищет молния —

А как летит Змеище Горынище[24]

О тыех двенадцати о хоботах.

А Добрыня той Змеи не приужахнется.

Говорит Змея ему проклятая:

— Ты теперича, Добрыня, во моих руках!

Захочу — тебя, Добрыня, теперь потоплю,

Захочу — тебя, Добрыня, теперь съем-сожру,

Захочу — тебя, Добрыня, в хобота возьму,

В хобота возьму, Добрыня, во нору снесу!

Припадает Змея как ко быстрой реке,

А Добрынюшка-то плавать он горазд ведь был;

Он нырнет на бережок на тамошний,

Он нырнет на бережок на здешниий,

А нет у Добрынюшки добра коня,

Да нет у Добрыни платьев цветныих —

Только-то лежит один пухов колпак,

Да насыпан тот колпак да земли греческой[25];

По весу тот колпак да в целых три пуда.

Как ухватил он колпак да земли греческой,

Он шибнет во Змею да во проклятую —

Он отшиб Змеи двенадцать да всех хоботов.

Тут упала-то Змея да во ковыль-траву.

Добрынюшка на ножку он был поверток,

Он скочил на змеиные да груди белые.

На кресте-то у Добрыни был булатный нож —

Он ведь хочет распластать ей груди белые.

А Змея Добрыне ему взмолилась:

— Ах ты, ай, Добрыня сын Никитинец!

Мы положим с тобой заповедь великую:

Тебе не ездити далече во чисто поле,

На тую на гору сорочинскую,

Не топтать больше младыих змеенышей,

А не выручать полонов да русскиих,

Не купаться ти, Добрыне, во Пучай-реке.

И мне не летать да на святую Русь,

Не носить людеймне больше русскиих-,

Не копить мне полонов да русскиих.

Он повыпустил Змею как с-под колен своих —

Поднялась Змея да вверх под облако.

Случилось ей лететь да мимо Киев-града.

Увидала она князеву племянницу,

Молоду Забаву дочь Потятичну,

Идучи по улице по широкоей.

Тут припадает Змея да ко сырой земле,

Захватила она князеву племянницу,

Унесла в нору да во глубокую.

Тогда солнышко Владимир стольно-киевский

А он по три дня да тут былин кликал[26],

А былин кликал да славных рыцарей

— Кто бы мог съездить далече во чисто поле,

На тую на гору сорочинскую,

Сходить а нору да во глубокую,

А достать мою, князеву, племянницу,

Молоду Забаву дочь Потятичну?

Говорил Алешенька Левонтьевич:

— Ax ты, солнышко Владимир стольно-киевский!

Ты накинь-ка эту службу да великую

На того Добрыню на Никитича:

У него ведь со Змеею заповедь положена,

Что ей не летать да на святую Русь,

А ему не ездить далече во чисто поле,

Не топтать-то младыих змеенышей

Да не выручать полонов да русскиих,

Так возьмет он князеву племянницу,

Молоду Забаву дочь Потятичну,

Без бою, без драки — кроволития.

Тут солнышко Владимир стольно-киевский

Как накинул эту службу да великую

На того Добрыню на Никитича —

Ему съездить далече во чисто поле

И достать ему князеву племянницу.

Молоду Забаву дочь Потятичну.

Он пошел домой, Добрыня, закручинился,

Закручинился Добрыня, запечалился.

Встречает государыня да родна матушка,

Та честна вдова Офимья Александровна:

— Ты эй, рожёно мое дитятко.

Молодой Добрыня сын Никитинец!

Ты что с пиру идешь не весел-де?

Знать, что место было ти не по чину[27],

Знать, чарой на пиру тебя приобнесли

Аль дурак над тобою насмеялся-де?

Говорил Добрыня сын Никитинец:

— Ты эй, государыня да родна матушка,

Ты честна вдова Офимья Александровна!

Место было мне-ка по чину,

Чарой на пиру меня не обнесли,

Да дурак-то надо мной не насмеялся ведь,

А накинул службу да великую

А то солнышко Владимир стольно-киевский

Что съездить далече во чисто поле,

На ту-то гору да на высокую,

Мне сходить в нору да во глубокую,

Мне достать-то князеву племянницу,

Молоду Забаву дочь Потятичну.

Говорит Добрыне родна матушка,

Честна вдова Офимья Александровна:

— Ложись-ка спать да рано с вечера,

Так утро будет очень мудрое —

Мудренее утро будет оно вечера.

Он вставал по утрушку ранешенько,

Умывается да он белешенько,

Снаряжается он хорошохонько.

Да идет на конюшню на стоялую,

А берет в рука узду он да тесьмяную,

А берет он дедушкова да ведь добра коня.

Он поил Бурка литьем медвяныим,

Он кормил пшеной да белояровой,

Он седлал Бурка в седёлышко черкасское,

Он потнички да клал на потнички,

Он на потнички да кладет войлочки,

Клал на войлочки черкасское седёлышко,

Всех подтягивал двенадцать тугих подпругов,

Он тринадцатый-то клал да ради крепости,

Чтобы добрый конь-то с-под седла не выскочил,

Добра молодца в чистом поле не выронил.

Подпруги были шелковые,

А шпеньки у подпруг всё булатные,

Пряжки у седла да красна золота —

Тот да шелк не рвется, да булат не трется,

Красно золото не ржавеет,

Молодец-то на коне сидит да сам не стареет[28].

Поезжал Добрыня сын Никитинец,

На прощанье ему матушка да плетку подала,

Сама говорила таковы слова:

— Как будешь далече во чистом поле,

На тыи горы да на высокия,

Потопчешь младыих змеенышей,

Повыручишь полонов да русскиих,

Как тын-то младые змееныши

Подточат у Бурка как они щеточки,

Что не сможет больше Бурушко доскакивать,

А змеенышей от ног да он отряхивать,

Ты возьми-ка эту плеточку шелковую,

А ты бей Бурка да промежу ноги.

Промежу ноги. да промежу уши,

Промежу ноги да межу задние,—

Станет твой Бурушко поскакивать,

А змеенышей от ног да он отряхивать —

Ты притопчешь всех да до единого.

Как будет он далече во чистом поле,

На тыи горы да на высокия,

Потоптал он младыих змеенышей.

Как тыи ли младые змееныши

Подточили у Бурка как они щеточки,

Что не может больше Бурушко поскакивать,

Змеенышей от ног да он отряхивать.

Тут молодой Добрыня сын Никитинец

Берет он плеточку шелковую,

Он бьет Бурка да промежу уши,

Промежу уши да промежу ноги,

Промежу ноги межу задние.

Тут стал его Бурушко поскакивать,

А змеенышей от ног да он отряхивать,

Притоптал он всех да до единого.

Выходила как Змея она проклятая

Из тыи норы да из глубокия,

Сама говорит да таковы слова:

— Ах ты, вор, Добрынюшка Никитинец!

Ты, знать, порушил свою заповедь.

Зачем стоптал младыих змеенышей,

Почто выручал полоны да русские?

Говорил Добрыня сын Никитинец:

— Ах ты, ай. Змея да ты проклятая!

Черт ли тя нес да через Киев-град,

Ты зачем взяла князеву племянницу,

Молоду Забаву дочь Потятичну?

Ты отдай же мне — ка князеву племянницу

Без боя, без драки — кроволития.

Тогда Змея она проклятая

Говорила-то Добрыне да Никитичу:

— Не отдам я тебе князевой племянницы

Без боя, без драки — кроволития!

Заводила — она бой-драку великую.

Они дрались со Змеею тут трои сутки,

Но не мог Добрыня Змею перебить.

Хочет тут Добрыня от Змеи отстать —

Как с небес Добрыне ему глас гласит:

— Молодой Добрыня сын Никитинец!

Дрался со Змеею ты трои сутки,

Подерись со Змеей еще три часа:

Ты побьешь Змею да ту проклятую!

Он подрался со Змеею еще три часа,

Он побил Змею да ту, проклятую

Та Змея, она кровью пошла.

Стоял у Змеи он тут трои сутки,

А не мог Добрыня крови переждать.

Хотел Добрыня от крови отстать,

Но с небес Добрыне опять глас гласит:

— Ах ты, эй, Добрыня сын Никитинец!

Стоял у крови ты тут трои сутки —

Постой у крови да еще три часа,

Бери свое копье да мурзамецкое

И бей копьем да во сыру землю,

Сам копью да приговаривай:

«Расступись-ка, матушка сыра земля,

На четыре расступись да ты на четверти!

Ты пожри-ка эту кровь да всю змеиную!»

Расступилась тогда матушка сыра земля,

Пожрала она кровь да всю змеиную.

Тогда Добрыня во нору пошел.

Во тыи в норы да во глубокие,

Там сидит сорок царей, сорок царевичей,

Сорок королей да королевичей,

А простой-то силы — той и — сметы нет.

Тогда Добрынюшка Никитинец

Говорил-то он царям да он царевичам

И тем королям да королевичам:

— Вы идите нынь туда, откель принесены[29]

А ты, молода Забава дочь Потятична, —

Для тебя я эдак теперь странствовал —

Ты поедем-ка ко граду ко Киеву

А и ко ласковому князю ко Владимиру. —

И повез молоду Забаву дочь Потятичну.

* * *

А.Ф. Гильфердинг. Онежские былины, т.2 № 148. Записано от Абрама Евтихиевича Чукова, пудожского крестьянина из деревни Горки.

Цитируется по:

Б95 Былины. Русские народные сказки. Древнерусские повести. /В.П. Аникин, Д.С. Лихачев, Т.Н. Михельсон; М.: Дет. лит., 1989

ISBN 5-08-000983-8

Коментарии: В.П. Аникин, Д.С. Лихачев, Т.Н. Михельсон

Вариант 2

Да и спородила Добрыню родна матушка

Да возростила до полнаго до возраста;

Стал молоденькой Добрынюшко Микитинец

На добром коне в чисто поле поезживать,

Стал он малыех змеёнышев потаптывать.

Приезжал Добрыня из чиста поля,

А и сходил-то как Добрынюшка с добра коня

И он шол в свою полату в белокаменну,

Проходил он во столову свою горенку,

Ко своей ко родною ко матушки.

Говорила тут Дабрыни родна матушка:

— Ай же свет, моё цадо любимое,

Ты молоденькой Добрынюшка Микитинец!

Ты на добром коне в чисто поле поезживашь,

Да ты малыех змеёнышев потаптывать.

Не съезжай-ко ты, молоденькой Добрынюшка,

Да ты далече-далече во чисто поле,

Ко тым славныем горам да к Сорочинскиим,

Да ко тым норам да ко змеиныем,

Не топци-ко ты там малыех змеёнышев,

Не входи-ко ты во норы в змеиные,

Не выпущай-ко полонов оттуль расейскиих;

Не съезжай-ко ты, молоденькой Добрынюшка,

Ко той славною ко матушки к Пучай-реки,

Не ходи-ко ты купаться во Пучай-реки,

То Пучай-река очюнь свирипая,

Во Пучай-реки две струйки очюнь быстрыих:

Перва струечка в Пучай-реки быстрым-быстра,

Друга струечка быстра, быдто огонь секет. —

То молоденькой Добрынюшка Микитинец

Родной матушки-то он не слушатся,

Выходил он со столовой своей горенки

Да и во славныя полаты белокаменны,

И одевал соби одёжицу снарядную,

Да и рубашечки-манешечки шелковеньки,

Всю одёжицу одел он да хорошеньку,

А хорошеньку одёжицу снарядную;

Выходил он из полаты белокаменной

Да и на свой на славный на широк на двор,

Заходил он во конюшеньку стоялую,

Брал добра коня он богатырского,

Брал добра коня Добрынюшка, заседлывал,

А и садился-то Добрыня на добра коня,

Да с собою брал он паличку булатнюю,

Да и не для-ради да драки-кроволитьица великаго,

А он брал-то для потехи молодецкою.

То повыехал Добрынюшка в чисто поле

На добром кони на богатырскоём,

То он ездил целый день с утра до вечера

Да по славну по роздольицу чисту полю.

Похотелось-то молодому Добрынюшки

Ему съездити во далече чисто поле,

Да и ко тым горам ко Сорочинскием

Да и ко тым норам да ко змеиныем.

И он спустил коня да богатырскаго,

Да и поехал по роздольицу чисту полю..

Еще день за день как быдто дождь дождит,

Да и недели за неделей как река бежит:

То он день едет по красному по солнышку,

Да он в ночь ехал по светлому по месяцу,

Приезжал он ко горам да к Сорочинскием,

Стал он ездить по роздольицу чисту полю,

Он-то ездил целый день с утра до вечера,

Потоптал он много-множество змеёнышов.

И услыхал-то тут молоденькой Добрынюшка:

Его доброй конь да богатырский

А и стал на ноги да конь припадывать.

А и поехал-то молоденькой Добрынюшка

От тых славныих от гор от Сорочинскиих

Да и от тых от нор он от змеиныих,

Да и поехал-то Добрыня в стольнёй Киев-град.

Еще день за день как быдто дождь дожжит,

Да и неделя за неделю как река бежит;

То он в день едет по красному по солнышку,

А он в ночь едет по светлому по месяцу,

Он повыехал в роздольицо в чисто поле,

Похотелось тут молодому Добрынюшки

Съездить-то ко славной ко Пучай-реки,

Посмотреть ему на славную Пучай-реку.

То он ехал по роздольицу чисту полю,

Да приехал он ко славной ко Пучай-реки,

Становил коня он богатырскаго,

Да и сходил Добрыня со добра коня,

Посмотрел-то он на славную Пучай-реку.

Похотелось тут молодому Добрынюшки

Покупатися во славной во Пучай-реки;

Он одёжицю с собя снимал всю донага,

Да и пошол-то он купаться во Пучай-реку.

Там на тую пору, на то времецко

А и на славноёй да на Пучай-реки

Да и случились быть тут красны девушки;

Оны клеплют[30] тонко беленькое платьицо,

Говорят оны молодому Добрынюшки:

— Ты удаленькой дородней доброй молодец!

То во нашою во славной во Пучай-реки

Наги добры молодци не куплются,

Они куплются в тонких белых полотняных

рубашечках.

Говорил-то им молоденькой Добрынюшка:

— Ай жо девушки да вы голубушки,

Беломойници, вы портомойници!

Ничего-то вы ведь, девушки, не знаете,

Только знайте-тко вы девушки самы собя. —

Он пошол-то как купаться во Пучай-реку,

Перешол Добрыня перву струечку,

Перешол Добрыня другу струечку,

Перешол-то он Пучай-реку от бережка до другого;

Похотелось тут молодому Добрынюшки

Покупаться во Пучай-реки, поныркати.

Там на тую пору, на то времецко

Да из далеча-далече из чиста поля,

Из-под западнёй да с-под сторонушки,

Да и не дождь дожжит да и то не гром громит,

А и не гром громит, да шум велик идет:

Налетела над молодаго Добрынюшку

А и змеиныщо да то Горынищо,

А и о трех змеиныщо о головах,

О двенадцати она о хоботах;

Надлетела над молодаго Добрынюшку,

Говорила-то змеищо таковы слова:

— А теперь Добрынюшка в моих руках,

А в моих руках да он в моей воли!

А 'ще что я похочу, то над ним сделаю:

Похочу-то я молодаго Добрынюшку,

Похочу, Добрынюшку в полон возьму,

Похочу-то, я Добрыиюшку-то и огнем пожгу,

Похочу-то, я Добрынюшку-то и в собя пожру. —

И у того ли у молодаго Добрынюшки

Его сердце богатырско не ужахнулось;

Он горазд был плавать по быстрым рекам,

Да и нырнул-то он от бережка ко другому,

Да и от другаго от бережка ко етому.

И он воспомнил тут свою да родну матушку:

— Не велела мне да родна матушка

Уезжать-то далече в чисто поле,

Да и ко тым она горам ко Сорочинскиим,

Да и ко тым норам да ко змеиныим,

Не велела мне-ка ездить ко Пучай-реки,

Не велела мне купаться во Пучай-реки.

Да и не за то ли зде-ка ноньчу странствую? —

И он ащо нырнул от бережка до бережка,

Выходил Добрыня на крутой берёг,

Тут змеинищо Горынищо проклятое.

Она стала на Добрыню искры сыпати,

Она стала жгать да тела белаго.

И у того ли у молодаго Добрынюшки

Не случилося ничто быть в белых ручушках,

Да и ему нечим со змеищом попротивиться.

Поглянул-то как молоденькой Добрынюшка

По тому по крутому по бережку,

Не случилося ничто лежать на крутоём на берегу,

Ему ничего взять в белыи во ручушки,

Ему нечим со змеищом попротивиться.

Ёна сыплет его искрой неутышною,

Ёна жгет его да тело белое.

Столько увидал молоденькой Добрынюшка,

Да и на крутоём да он на береги

То лежит колпак да земли греческой;

Ён берёт-то тот колпак да во белы ручки.

Он со тою ли досадушки великою

Да ударил он змеинища Горынища.

Еще пала-то змея да на сыру землю,

На сыру-то землю пала во ковыль-траву.

Молодой-то Добрынюшка Микитинец

Очюнь смелой был да оборотистой.

Да и скочил-то он змеищу на белы груди,

Роспластать-то ей хотит да груди белыи,

Он хотит-то ей срубить да буйны головы.

Тут змеинищо Горынищо молиласи:

— Ты молоденькой Добрынюшка Микитинец!

Не убей меня да змеи лютою,

Да спусти-тко полетать да по белу свету.

Мы напишем с тобой записи промеж собой,

То велики записи немалыи:

Не съезжаться бы век по веку в чистом поли.

Нам не делать бою-драки-кроволития промеж собой,

Бою-драки-кроволития великаго. —

Молодой-то Добрынюшка Микитинец,

Ён скорёшенько сходил-то со белой груди;

Написали оны записи промеж собой,

То велики оны записи немалыи:

«Не съезжаться бы век по веку в чистом поли,

Нам не делать бою-драки-кроволитьица промеж собой».

Тут молоденькой Добрынюшка Микитинец,

Он скорёшенько бежал да ко добру коню,

Надевал свою одёжицу снарядную,

А и рубашечки-манешички шелковеньки,

Всю одёжицу надел снарядную,

Он скорёшенько садился на добра коня,

Выезжал Добрыня во чисто поле,

Посмотреть-то на змеищо на Горынищо,

Да которым она местечком полетит по чисту полю.

Да и летела-то змеищо через Киев-град,

Ко сырой земли змеинищо припадала,

Унесла она у князя у Владимира,

Унесла-то племничку любимую

Да прекрасную Забавушку Путятицну.

То приехал-то Добрыня в стольний Киев-град,

Да на свой Добрыня на широкий двор,

Да сходил Добрынюшка с добра коня.

Подбегает к нему паробок любимый,

Он берёт коня да и богатырскаго,

Да и повел в конюшенку в стоялую,

Стал добра коня да ён россёдлывать,

Да стал паробок добра коня кормить-поить,

Он кормить-поить да стал улаживать.

То молоденькой Добрынюшка Микитинец

Он прошол своей полатой белокаменной,

Заходил он во столову свою горенку

Ко своей ко родной ко матушки,

То ничим Добрынюшка не хвастает.

Тут молоденькой Добрынюшка Микитинец

На почестен пир ко князю стал похаживать;

То ходил Добрынюшка по день поры,

Да ходил Добрыня по другой поры,

Да ходил Добрынюшка по третей день.

То Владимир князь-от стольне-киевской,

Он.по горенке да и похаживат,

Пословечно, государь, он выговаривал:

— Ай жо вы, мои до князи-бояра,

Сильни русские могучие богатыря,

Еще вси волхи бы все волшебники!

Есть ли в нашеём во городи во Киеви

Таковы люди, чтобы съездить им да во чисто поле,

Ко тым славныим горам да Сорочинскиим,

Ко тым славныим норам да ко змеиныим,

Кто бы мог сходить во норы во змеиныи,

Кто бы мог достать да племничку любимую,

А прекрасную Забавушку Путятичну?

Таковых людей во граде не находится;

Не могут-то съездити во далече чисто поле,

Ко тым славным ко горам ко Сорочинскиим,

Да ко тым норам да ко змеиныим.

Тут Владымир князь-от стольне-киевской

А и по горенки да князь похаживал,

Пословечно, государь, ён выговаривал:

— Ай жо вы, мои да князя-бояра,

Сильни русьскии могучие богатыря!

Задолжал-то я во земли во неверныи,

У меня-то дани есть неплочепы

За двенадцать год да с половиною. —

Приходил-то он к Михайлушке ко Потыку

Говорил Михаилы таковы слова:

— Ты Михаило Потык сын Иванович!

А и ты съезди-тко во землю в политовскую,

К королю-то к Чубадею к политовскому,

Отвези-тко дани за двенадцать год,

За двенадцать год да и с половиною. —

Пришол к старому к казаке к Ильи Муромцу,

Говорил Владымир таковы слова:

— Ай ты, старыя казак да Илья Муромец!

А ты съезди-тко во землю-ту во шведскую,

А ко тому королю ты съезди к шведскому,

Отвези-тко дани за двенадцать год,

За двенадцать год да с половиною. —

Тут Олешенька Григорьевич по горенке похаживат,

Пословечно князю выговариват:

— Ты Владымир князь да стольне-киевской!

А и накинь-ко ту ведь служобку великую,

Да велику служобку немалую,

На того да на молодаго Добрынюшку,

Чтобы съездил он в далече чисто поле,

Ко тым славным ко горам да Сорочинскиим,

Да сходил бы он во норы во змеиныи,

Отыскал бы твою племничку любимую,

Да прекрасную Забавушку Путятичну,

А привез бы ён Забаву в стольнё Киев-град,

Да к тоби, ко князю, на широкой двор,

Да привел бы во полаты в белокаменны,

Да он подал бы тобе ю во белы руки. —

Тут Владымир-князь да стольнё-киевской

Приходил-то он к молодому Добрынюшки,

Говорил Добрыни таковы слова:

— Ты молоденькой Добрыиюшка Микитинец!

Налогаю тоби служобку великую,

Да и велику служобку немаленьку:

А и ты съезди-тко во далече во чисто поле,

Ко тым славным ко горам ко Сорочинскиим,

Да сходи-тко ты во поры во змеиныя,

Отыщи-тко племничку любимую,

А прекрасную Забавушку Путятичну,

Привези-тко ты ю в стольнё Киев-град,

Приведи-тко мни в полаты в белокаменны,

Да подай-ко ты Забаву во белы руки. —

Тут молоденькой Добрынюшка Микитинец

Он за столиком сидит, сам запечалился,

Запечалился он закручинился.

Выходил-то он за столиков дубовыех,

Выходил он за скамеечок окольниих.

Проходил-то ён полатой белокаменной,

Выходил он из полаты белокаменной,

Он с честна пиру идет да и невесело,

Приходил в свои полаты белокаменны,

Приходил он во столову свою горенку,

Ко своей ко родною ко матушки.

Говорит Добрыни родна матушка:

— Ай ты, свет, моё цадо любимое,

Да и молоденькой Добрынюшка Микитинец!

Что с честна пиру пришол да ты невесело?

То местечико было в пиру не по чину?

Али чарою в пиру тобя приобнесли?

Аль кто пьяница дурак да приобгалился[31]?

Говорил Добрыня родной матушки:

— Ай жо свет, моя ты родна матушка!

Да в пиру-то место было по чину,

А 'ще чарой во пиру меня не обнесли,

Да то пьяница дурак да не обгалился, —

А й Владымир-князь-от стольнё-киевской

Наложил-то мни-ка служобку великую,

А и великую мне служобку немалую:

Велел съездить мни во далече в чисто поле,

Ко тым славным ко горам да к Сорочинскиим,

Он велел сходить во норы во змеиныи,

Отыскать мне велел племничку любимую,

А прекрасную Забавушку Путятичну,

Да и привезти велел ю в стольнё Киев-град,

Привезти ко князю на широкой двор,

Привезти ю во полаты в белокаменны.

Подать князю-то да во белы руки. —

Говорила тут Добрыни родна матушка:

— Ты молоденькой Добрынюшка Микитинец!

А ты ешь-ка, пей да на спокой ложись,

Утро мудренее живет вечера, —

То молоденькой Добрынюшка Микитинец

Он поел-то ествушок сахарниих.

Да попил-то питьицов медвяныих,

Молодой Добрыня на спокой улёг.

Да и по утрушку да то ранёхонько,

До исход зори да раннё-утренной,

До выставанья да красна солнышка,

Да и будила-то Добрыню родна матушка:

— А ставай-ко ты, молоденькой Добрынюшка!

Да ты делай дело повеленое,

Сослужи-тко эту служебку великую. —

Молодой Добрынюшка Микитинец,

Он скоренько стал да то и от крепка сна,

Умывался-то Добрынюшка белёшенько,

Надевался он да и хорошехонько,

Выходил он из полаты белокаменной

Да и на свой на славный на широкий двор,

Приходил ей во конюшеньку в стоялую,

Брал коня Добрыня богатырскаго,

Да и седлал Добрынюшка добра коня,

Да и садился-то Добрыня на добра коня,

Выезжал Добрыня с широка двора.

Тут заплакала Добрынюшкина матушка,

Она стала-то ронить да слез горючиих,

Она стала-то скорбить да личка белаго,

Говорила-то она да и таковы слова:

— Я Добрынюшку бессчастнаго спородила!

Как войдет-то ён во норы в змеиныи.

Да войдет ко тым змеям ко лютыим,

Поросточат-то его да тело белое,

Еще выпьют со Добрыни суровую кровь. —

То молоденькой Добрынюшка Микитинец

Он поохал по роздольиду чисту полю.

Еще день-то за день быдто дождь дожжит,

А неделя за неделю, как река, бежит;

Да он в день ехал по красному по солнышку,

То он в ночь ехал по светлому по месяцу,

Он подъехал ко горам да к Сорочинским,

Да стал ездить по роздольицу чисту полю,

Стал он малыех змеёнышев потаптывать.

И он проездил целый день с утра до вечера.

Притоптал-то много-множество змеёнышов.

И услыхал молоденькой Добрынюшка,

Его доброй конь да богатырский,

А стал на ноги да конь припадывать.

То молоденькой Добрынюшка Микитинец

Берет плеточку шелкову во белы руки,

То он бил коня да и богатырскаго.

Первый раз его ударил промежу уши,

Другой раз ударил промежу ноги,

Промеж ноги он ударил промеж задний,

Да и он бил коня да не жалухою,

Да со всей он силы с богатырскою,

Ён давал ему удары-ты тяжелый.

Его доброй конь да богатырский,

По чисту полю он стал поскакивать,

По целой версты он стал помахивать,

По колену стал в земелюшку погрязывать,

Из земелюшки стал ножек ей выхватывать,

По сенной купны земельки ён вывертывал,

За три выстрелу он камешки откидывал.

И он скакал-то по чисту поглю, помахивал,

И он от ног своих змеёнышев отряхивал,

Потоптал всих малыих змиёнышов.

Подъезжал он ко норам да ко змеиныим,

Становил коня он богатырского,

Да и сходил Добрыня со добра коня

Он на матушку да на сыру-землю,

Облащался-то молоденькой Добрынюшка

Во доспехи ой да в свои крепкии:

Во-первых, брал саблю свою вострую,

На белы груди копьё клал муржамецкоё,

Он под левую да и под пазушку

Пологал ён палядку булатнюю,

Под кушак ён клал шалыгу поддорожную,

И он пошол во ты во норы во змеиныи.

Приходил ён ко норам да ко змеиныим,

Там затворами затворено-то медныма,

Да подпорамы-то подперто железныма,

Так нельзя войти во норы во змеиныи.

То молоденькой Добрынюшка Микитинец

А подпоры он железныи откидывал,

Да и затворы-то он медныи отдвигивал,

Он прошол во норы во змеиныи.

Посмотрел-то он на норы на змеиныи,

А и во тых норах да во змеиныих

Много-множество до полонов сидит,

Полона сидят да всё расейскии,

А и сидят-то там да князи-бояра,

Сидят руськии могучии богатыря.

Похотелось-то молодому Добрынюшки,

Похотелось-то Добрыми полона считать,

И он пошол как по норам да по змеиныим,

Начитал-то полонов ён много-множество,

Да и дошол ён до змеинища Горынища;

А и у той-то у змеища у проклятою

Да и сидит Забавушка Путятична.

Говорил Добрыня таковы слова:

— Ай жо ты, Забавушка Путятична! —

Да ставай скоренько на резвы ноги,

Выходи-тко ты со нор да со змеиныих,

Мы поедем-ко с тобой да в стольнё Киев-град.

За тобя-то езжу да я страньствую

Да и по далечу-далёчу по чистым полям,

Да хожу я по норам да по змеиныим. —

Говорит ему змеинищо Горынищо:

— Ты молоденькой Добрынюшка Микитинец!

Не отдам тобе Забавушки Путятичной

Без бою без драки-кроволития.

А у нас-то с тобой записи написаны

Да у тою ли у славною Пучай-реки,

Не съезжаться б нам в роздольице чистом поли,

Нам не делать бою-драки-кроволития

Да промеж собой бы нам великаго,

Ты приехал ко горам да Сорочинскием,

Потоптал ты малыих змеёнышов,

Выпущаешь полона отсюль расейскии,

Увезти хотишь Забавушку Путятичну. —

Говорил-то ей молоденькой Добрынюшка:

— Ай же ты, змеинищо проклятая!

А и когда ты полетела от ПучаЙ-реки,

Да зачим жо ты летела через Киев-град?

Да почто же ты к сырой земли припадала?

Да почто же унесла у нас Забавушку Путятичну?

Брал-то ю за ручушки за белыи,

Да за ней брал за перстни за злаченыи,

Да повел-то ю из нор он из змеиныих.

Говорил Добрыня таковы слова:

— Ай же полона да вы расейскии!

Выходите-тко со нор вы со змеиныих,

А и ступайте-тко да по своим местам.

По своим местам да по своим домам. —

Как пошли-то полона эты расейскии

А и со тых со нор да и со змеиныих,

У них сделался да то и шум велик.

Молодой-то Добрынюшка Микитинец,

Приходил Добрыня ко добру коню,

А и садил-то ён Забаву на добра коня,

На добра коня садил ю к головы хребтом,

Сам Добрынюшка садился к головы линем,

Да и поехал-то Добрыня в стольнё Киев-град.

Он приехал к князю на широкой двор,

Да и сходил Добрыня со добра коня,

Опущает он Забавушку Путятичну,

Да повел в полаты в белокаменны,

Да он подал князю ю Владимиру

Во его во белыи во ручушки.

А тут этоёй старинушки славу поют

* * *

Былинная биография Добрыни Никитича разработана в русском эпосе не менее тщательно, чем Ильи Муромца. Есть былины о рождении и детстве Добрыни, о его женитьбе на богатырше-полянице, о его знакомстве с Ильей Муромцем, о конфликте с Алешей Поповичем. Известно имя Добрыниной матери — Амельфа Тимофеевна; отца — Никита Романович; жены — Настасья Микулична; тетушки — Авдотья Ивановна, даже «матушки крестовой» — Анны Ивановны.

В отличие от Ильи Муромца Добрыня Никитич имеет вполне реального исторического прототипа — это знаменитый дядя князя Владимира Святославовича, посадник новгородский, а затем воевода киевский Добрыня, рассказы о котором есть и в «Повести временных лет», и в других летописных источниках. (Подробный и наиболее полный свод всех сведений об этом историческом Добрыне приведен в книге: Добрыня Никитич и Алеша Попович. М., 1974. («Литературные памятники».)

Но существует и другая версия, согласно которой былинный Добрыня — собирательный образ, вобравший, черты многих древнерусских Добрынь. «С домонгольской Русью, — отмечает современный исследователь Ю. И. Смирнов, — летописи связывают по крайней мере семь Добрынь: в сведениях по X в. упоминается несколько раз Добрыня, дядя Владимира I Святославича; по XI в. — Добрыня Рагуилович, воевода новгородский, по XII в. — Добрыня Галичанин и Добрыня Ядрейкович, архиепископ новгородский. Выбор достаточно велик — почти четыре столетия, и теоретически нельзя исключить никого из этих „прототипов“ или сводить всех Добрынь к первому из них, как это часто делается».;

Здесь речь идет о временах домонгольской Руси, но и позже, в XV–XVII веках (по «Ономастикону» С. Б. Веселовского); это имя оставалось в числе самых распространенных. При этом надо еще учитывать, что оно относится к числу «некалендарных» имен, которого не могли дать при крещении. А это значит, что для всех перечисленных выше Добрынь оно было или вторым — языческим именем, или же, что более вероятно, прозвищем, полученным за определенные человеческие качества: доброту, красоту, величие (а все это входит в значение древнерусского имени Добрыня). Так что в данном случае действительно трудно понять, что же именно привлекло в историческом Добрыне: его ли заслуги, а они и впрямь были немалыми, или же само это прекрасное имя ДОБРЫНЯ, тем более что и по отчеству он — НИКИТИЧ, что в переводе с греческого означает — славный, блестящий, победитель. Поэтому полностью оно значило: добрый победитель.

Перефразируя известное выражение, вполне можно сказать, что если бы не было исторического Добрыни, его бы все равно выдумали. Русский народный эпос немыслим без героя с таким именем.

Центральным и наиболее популярным сюжетом в былинах о Добрыне Никитиче остался самый древний — «змееборчество», бой Добрыни со змеем. Хотя уже первые исследователи обратили внимание не только на мифологические (они бесспорны), но и на исторические корни этого сюжета. Так возникло известное толкование в контексте с реальными историческими фактами крещения Добрыней Новгорода в 990 году, когда Добрыня огнем, а Путята (вспомним Забаву Путятичну, которую спасает от змея былинный Добрыня) мечом заставили новгородцев принять новую веру.

Сокрушив все языческие идолы, Добрыня, как описывают летописи, обратился к новгородцам с такими словами: «Что, безумные, сожалеете о тех, кто сам себя защитить не смог, какую помощь от них ждали».

В народном поэтическом творчестве эти реальные исторические события приняли сказочно-фантастическую форму борьбы Добрыни со змеем. Тем более что «змееборческие» мотивы уже изначально существовали в эпосе, были тем самым наследием языческих времен, которые сокрушал исторический Добрыня. Подобные мотивы наиболее полно сохранились в сказаниях и сказках, но Добрыня существенно отличается от традиционных сказочных героев-змееборцев. «Давняя сказочно-мифологическая традиция, — отмечает современный исследователь В. П. Аникин, — говоря о змееборстве, сталкивала героя со змеем как с обладателем или похитителем женщины. Змей Горыныч в былине также предстает в этой своей роли, но есть и отличие. В сказках герой вел борьбу с мифическим чудовищем, чтобы создать семью. Добрыня являет собой образ воителя нового типа. Он не борется за устройство семьи. Забава Путятична освобождена не как невеста. Добрыня — борец за спокойствие и нерушимость границ Руси. Сказочный мотив борьбы за женщину становится мотивом борьбы за русскую полонянку. Добрыня прославлен как освободитель русской земла от губительных налетов змея-насильника».

Публикуемый текст, записанный А. Ф. Гильфердингом от Т.Г. Рябинина (Онежские былины. 3-е изд., т. 2, № 79) по праву считается классикой русского эпоса. Былина записана от Т. Г. Рябинина 24 ноября 1871 года в Петербурге, где на его выступлениях присутствовали выдающиеся деятели русской науки в культуры.

В.И. Калугин

Вариант 3

Как во стольном во городе во Клеве

Жил-был там удалый добрый молодец,

Молодой Добрынюшка Никитинич;

Пожелал-то идти он за охвотою

Обувает он сапожки на ножки зелен сафьян,

Одевает он, Добрыня, платье цветное,

Налагает он ведь шапку во пятьсот рублей,

А и берет-то ведь Добрыня да свой тугой лук,

Этот тугой лук, Добрынюшка, разрывчатый,

А и берет-то ведь он стрелочки каленые,

А и приходит-то Добрыня ко синю морю,

А и приходит-то Добрыня к первой заводи;

Не попало тут ни гуся, ни лебедя,

А и не серого-то малого утеныша.

А и приходит-то Добрыня к другой заводи,

Не находит он ни гуся, да ни лебедя,

А и ни серого-то малого утеныша.

А и приходит-то Добрыня к третьей заводи,

Не находит он ни гуся, да ни лебедя,

А и ни серого-то малого утеныша.

Разгорелось у Добрыни ретиво сердцо,

Скоро тут Добрыня поворот держал,

А и приходит-то Добрынюшка во свой-от дом,

Во свой дом приходит к своей матушке,

А и садился он на лавочку брусовую,

Утопил он очи во дубовый мост.

А и подходит-то к Добрыне родна матушка,

А сама-то говорит да таково слово:

«А и ты, молодой Добрынюшка Никитинич!

Что же, Добрыня, не весел пришел?»

А и говорит-то ведь Добрыня своей матушке:

«Ай же ты родитель, моя матушка!

Дай-ко ты, Добрыне, мне прощеньице,

Дай-ко ты Добрыне бласловленьице,

Ехать мне, Добрыне, ко Пучай-реки».

Говорит-то ведь Добрыне родна матушка:

«Молодой Добрыня сын Никитинич!

А не дам я ти прощенья-бласловленьица

Ехать ти Добрыне ко Пучай-реки.

Кто к Пучай-реки на сем свети да езживал,

А счастлив-то оттуль да не приезживал».

Говорит Добрыня своей матушке:

«Ай же ты родитель, моя матушка!

А даешь мне-ка прощение — поеду я,

Не даешь мне-ка прощения — поеду я».

А и дала мать прощение Добрынюшке

Ехать-то Добрыне ко Пучай-реки.

Скидывает-то Добрыня платье цветное,

Одевает-то он платьице дорожное,

Налагал-то на головку шляпу земли греческой,

Он уздал-седлал да ведь добра коня,

Налагает ведь он уздицу тесмяную,

Налагает ведь он потники на потники,

Налагает ведь он войлоки на войлоки,

На верёх-то он седелышко черкасское,

А и туго ведь он подпруги подтягивал,

Сам ли-то Добрыня выговаривал:

«Не для ради красы-басы, братцы, молодецкие,

Для укрепушки-то было богатырские».

А и берет-то ведь Добрыня да свой тугой лук,

А и берет-то ведь Добрыня калены стрелы,

А и берет-то ведь Добрыня саблю вострую,

А и берет копьё да долгомерное,

А и берет-то он ведь палицу военную,

А и берет-то Добрыня слугу младого.

А поедучи Добрыне родна матушка наказыват:

«Ай же ты, молодой Добрынюшка Никитинич!

Съедешь ты, Добрыня, ко Пучай-реки,

Одолят тебя жары да непомерные, —

Не куплись-ко ты, Добрыня, во Пучай-реки».

Видли-то да добра молодца ведь сядучись,

Не видали тут удалого поедучись.

А приезжает-то Добрыня ко Пучай-реки,

Одолили ты жары да непомерные,

Не попомнил он наказанья родительска.

Он снимает со головки шляпу земли греческой,

Раздевает ведь он платьица дорожные,

Разувает ведь Добрыня черны чоботы,

Скидывает он порточики семи шелков,

Раздевает он рубашку миткалиную,

Начал тут Добрыня во Пучай-реки купатися.

Через перву-то струю да нырком пронырнул,

Через другую струю да он повынырнул, —

А не темныя ли темени затемнели,

А не черныя тут облаци попадали,

А летит ко Добрынюшке люта змея,

А лютая-то змея да печерская.

Увидал Добрыня поганую змею,

Через перву-то струю да нырком пронырнул,

Через другую струю да он повынырнул,

Млад-то слуга да был он торопок,

А угнал-то у Добрынюшки добра коня,

А увез-то у Добрынюшки он тугой лук,

А увез-то у Добрыми саблю вострую,

А увез копье да долгомерное,

А увез-то он палицу военную,

Стольки он оставил одну шляпоньку,

Одну шляпу-то оставил земли греческой.

Хватил-то Добрыня свою шляпоньку,

А ударил он змею да тут поганую,

А отбил он у змеи да ведь три хобота,

А три хобота отбил да что ни лучшиих,

А змея тогда Добрынюшке смолилася:

«Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич!

Не предай ты мне смерети напрасныи,

Не пролей ты моей крови бесповинныи.

А не буду я летать да по святой Руси,

А не буду я пленить больше богатырей,

А не буду я давить да молодыих жен,

А не буду сиротеть да малых детушек,

А ты будь-ко мне, Добрыня, да ты большой брат,

Я буду, змея, да сестрой меньшою».

А на ты лясы Добрыня приукинулся,

А спустил-то он змею да на свою волю;

А и пошел Добрынюшка во свой-от дом,

А и во свой-от дом Добрыня к своей матушке.

Настигает ведь Добрыню во чистом поле,

Во чистом поле Добрынюшку да темна ночь.

А тут столбики Добрынюшка расставливал,

Белополотняный шатер да он раздергивал,

А тут-то Добрыня опочив держал.

А встает-то Добрыня поутру рано,

Умывался ключевой водой белешенько,

Утирался в полотно-то миткалиное,

Господу богу да он молится,

Чтобы спас меня господь, помиловал.

А и выходит-то Добрыня со бела шатра,

А не темные ли темени затемнели,

А не черные тут облаци попадали, —

Летит по воздуху люта змея,

А и несет змея да дочку царскую,

Царскую-то дочку, княженецкую,

Молоду Марфиду Всеславьевну.

А и пошел Добрыня да во свой-от дом,

Приходил Добрыня к своей матушке,

Во свою-то он гридню во столовую,

А садился он на лавочку брусовую.

А Владимир-князь да стольно-киевский,

Начинает-то Владимир да почестный пир

А на многия на князи да на бояры,

А на сильниих могучиих богатырей,

На тых паляниц да на удалыих,

На всех зашлых да добрых молодцов.

А и говорит-то ведь Добрыня своей матушке:

«Ай же ты родитель, моя матушка!

Дай-ко ты, Добрыне, мне прощеньице,

Дай-ко мне, Добрыне, бласловленьице,

А поеду я, Добрыня, на почестный пир

Ко ласкову князю ко Владимиру».

А и говорила-то Добрыне родна матушка:

«А не дам я ти, Добрынюшке, прощеньица,

А не дам я ти, Добрыне, бласловленьица,

Ехать ти, Добрыне, на почестный пир

Ко ласкову князю ко Владимиру.

А и живи-тко ты, Добрыня, во своём дому,

Во своем дому, Добрыня, своей матушки,

Ешь ты хлеба-соли досыта,

Пей зелена вина ты допьяна,

Носи-тко золотой казны ты долюби».

А и говорит-то ведь Добрыня родной матушке:

«Ай же ты родитель, моя матушка!

А даешь мне-ка прощение — поеду я. \

Не даешь мне-ка прощения — поеду я».

Дала мать Добрынюшке прощеньице,

Дала мать Добрыне бласловленьице.

А справляется Добрыня, снаряжается,

Обувает он сапожики на ноженки зелен сафьян,

Одевает-то Добрыня платье цветное,

Налагает ведь он шапку во пятьсот рублей,

А и выходит-то Добрыня на широкий двор,

Он уздае-седлае коня доброго,

Налагает ведь он уздицу тесмяную,

Налагает ведь он потнички на потнички,

Налагает ведь он войлоки на войлоки,

На верёх-то он седелышко черкасское.

А и крепко ведь он подпруги подтягивал,

А и подпруги шелку заморского,

А и заморского шелку шолпанского,

Пряжки славныя меди бы казанские,

Шпенечки-то булат-железа да сибирского,

Не для красы-басы, братцы, молодецкия,

А для укрепушки-то было богатырскии.

Садился ведь Добрыня на добра коня,

Приезжает-то Добрыня на широкий двор,

Становил коня-то посреди двора,

Он вязал коня к столбу точеному,

Ко тому ли-то колечку золоченому.

А и приходит он во гридню во столовую,

А глаза-то он крестит да по-писаному,

А и поклон тот ведет да по-ученому,

На все стороны Добрыня поклоняется,

А и князю со княгинею в особину.

А и проводили-то Добрыню во большо место,

А за ты за эти столы за дубовые,

А за тыи ли за ества за сахарные,

А за тыи ли за питья за медвяные.

Наливали ему чару зелена вина,

Наливали-то вторую пива пьяного,

Наливали ему третью меду сладкого,

Слили эти чары-в едино место, —

Стала мерой эта чара полтора ведра,

Стала весом эта чара полтора пуда.

А и принимал Добрыня единой рукой,

Выпивает-то Добрыня на единый дух.

А и Владимир-то князь да стольно-киевский

А по гридне по столовой он похаживат,

Сам он на богатырей посматриват,

Говорит да таково слово:

«Ай же сильные могучие богатыри!

А накину на вас службу я великую:

Съездить надо во Туги-горы,

А и во Тугии-горы съездить ко лютой змеи,

А за нашею за дочкою за царскою,

А за царскою за дочкой, княженецкою».

Большой-от туляется за среднего,

Средний-то скрывается за меньшего,

А от меньшего от чину им ответу нет.

3-за того ли з-за стола за среднего

А выходит-то Семен тот барин Карамышецкой,

Сам он зговорит да таково слово:

«Ах ты батюшка, Владимир стольно-киевский!

А был-то я вчерась да во чистом поли,

Видел я Добрыню у Пучай-реки, —

Со змеёю-то Добрыня дрался-ратился,

А змея-то ведь Добрыне извинялася,

Называла-то Добрыню братом большиим,

А нарекала-то себя да сестрой меньшою.

Посылай-ко ты Добрыню во Туги-горы

А за вашею за дочкою за царскою,

А за царскою-то дочкой, княженецкою».

Воспроговорит-то князь Владимир-от да столько-киевский:

«Ах ты, молодой Добрынюшка Никитинич!

Отправляйся ты, Добрыня, во Туги-горы,

А и во Туги-горы, Добрыня, ко лютой змеи

А за нашею за дочкою за царскою,

А за царскою-то дочкой, княженецкою».

Закручинился Добрыня, запечалился,

А и скочил-то тут Добрыня на резвы ноги,

А и топнул-то Добрыня во дубовый мост,

А и стулья-ты дубовы зашаталися,

А со стульев все бояре повалялися.

Выбегает тут Добрыня на широкий двор,

Отвязал ли-то коня да от столба,

От того ли-то столба да от точеного,

От того ли-то колечка золоченого;

А и садился-то Добрыня на добра коня,

Приезжает-то Добрынюшка на свой-от двор,

Спущается Добрыня со добра коня,

А и вязал коня-то ко столбу точеному,

Ко тому ли-то колечку к золоченому,

Насыпал-то он пшены да белояровой.

А и заходит он, Добрыня, да во свой-от дом,

А и во свой-от дом, Добрыня, своей матушки.

А и садился-то, Добрыня, он на лавочку,

Повесил-то Добрыня буйну голову,

Утопил-то очи во дубовый мост.

А к Добрынюшке подходит его матушка,

А сама ли говорила таково слово:

«Что же ты, Добрыня, не весел пришел?

Место ли в пиру да не по розуму,

Али чарой ли тебя в пиру да обнесли,

Али пьяница-дурак да в глаза наплевал,

Али красные девицы обсмеялисе».

Воспроговорит Добрыня своей матушке:

«А место во пиру мне боле большое,

А большое-то место, не меньшее,

А и чарой во пиру меня не обнесли,

А пьяница-дурак да в глаза не плевал,

Красные девицы не обсмеялисе;

А Владимир-князь да стольно-киевский,

А накинул-то он службу ведь великую:

А надо мне-ка ехать во Туги-горы,

А и во Туги-горы ехать ко лютой змеи,

А за ихнею за дочкой княженецкою».

А и справляется Добрыня, снаряжается

А во дальнюю да в путь-дороженьку.

Обувал Добрыня черны чоботы,

Одевал он платьица дорожные,

Налагал он шляпу земли греческой,

А он уздал-сёдлал коня доброго,

Налагал он уздицу тесмяную,

Налагал он потнички на потнички,

Налагал он войлоки на войлоки,

На верёх-то он седелышко черкасское,

А и да туго подпруги подтягивал,

А и да сам Добрыня выговаривал:

«А не для красы-басы, братцы, молодецкия,

Для укрепушки-то было богатырския».

А и приходит до Добрыни родна матушка,

Подает Добрыне свой шелковый плат,

Говорит она да таково слово:

«Ах ты, молодой Добрынюшка Никитинич!

А и съедешь, Добрыня, во Туги-горы,

Во Туги-горы, Добрыня, ко лютой змеи,

А и ты будешь со змеей, Добрыня, драться-ратиться,

А и тогда змея да побивать будет, —

Вынимай-ко ты с карманца свой шелковый плат,

Утирай-ко ты, Добрыня, очи ясные,

Утирай-ко ты, Добрыня, личко белое,

А уж ты бей коня по тучным ребрам».

Это тут ли-то Добрынюшка Никитинич,

А и заходит он, Добрыня, да во свой-от дом,

А и берет-то ведь Добрынюшка свой тугой лук,

А и берет-то ведь Добрыня калены стрелы,

А и берет-то ведь Добрыня саблю вострую,

А и берет-то он копьё да долгомерное,

А и берет-то ведь он палицу военную,

А он господу-то богу да он молится,

А и да молится Николе да святителю,

А и чтоб спас господь меня, помиловал.

А и выходит-то Добрыня на широкий двор,

Провожает-то Добрыню родна матушка,

Подает-то ведь Добрыне шелковую плеть,

Сама-то зговорит да таково слово:

«А и съедешь ты, Добрыня, во Туги-горы,

Во Туги-горы, Добрыня, ко лютой змеи,

Станешь со змеей да драться-ратиться,

А и ты бей змею да плеткой шелковой,

Покоришь змею да как скотинину,

Как скотинину да ведь крестьянскую».

А и садился-то Добрыня на добра коня,

Этта видли добра молодца ведь сядучись,

А и не видли ведь удалого поедучись.

Проезжает он дорожку ту ведь дальнюю,

Приезжает-то Добрынюшка скорым-скоро,

Становил коня да во чистом поле,

И он вязал коня да ко сыру дубу,

Сам он выходил на тое ли на место на условное

А ко той пещеры ко змеиныи.

Постоял тут ведь Добрыня мало времечки,

А не темные ли темени затемнели,

Да не черные-то облаки попадали,

А и летит-то летит погана змея,

А и несет змея да тело мертвое,

Тело мертвое да богатырское.

А и увидала-то Добрынюшку Никитича,

А и спускала тело на сыру землю,

Этта начала с Добрыней драться-ратиться.

А и дрался Добрыня со змеею день до вечера,

А и змея-то ведь Добрыню побивать стала;

А и напомнил он наказанье родительско,

А и вынимал платок да из карманчика,

А и приобтер-то Добрыня очи ясные,

Поприобтер-то Добрыня личко белое,

И уж бьет коня да по тучным ребрам:

«А ты, волчья выть да травяной мешок!

Что ли ты по темну лесу да ведь не хаживал,

Аль змеинаго ты свисту да не слыхивал?»

А и его добрый конь да стал поскакивать,

Стал поскакивать да стал помахивать

Лучше старого да лучше прежнего

Этта дрался тут Добрыня на другой-от день,

А и другой-от день да он до вечера,

А и проклятая змея да побивать стала.

А и напомнил он наказанье родительско,

Вынимал-то плетку из карманчика,

Бьет змею да своей плеточкой,—

Укротил змею, аки скотинину,

А и аки скотинину да крестиянскую.

Отрубил змеи да он вси хоботы,

Разрубил змею да на мелки части,

Распинал змею да по чисту полю.

А и заходит он в пещеры во змеиные,

А во тех ли во пещерах во змеиныих

А раскована там дочка княженецкая,

В ручки, в ножки вбиты гвоздия железные.

А там во печерах во змеиныих

А не много ли не мало да двенадцать всех змеенышов;

А и прибил-то ведь Добрыня всех змеенышов,

А и снимал он со стены да красну девушку,

Приходил Добрыня на зеленый луг,

К своему Добрыня коню доброму.

А и садился ведь Добрыня на добра коня,

Приезжает-то Добрынюшка ко стольнему ко городу ко Киеву

А и ко ласкову ко князю ко Владимиру,

А и привозит князю дочику любимую.

А и за тую-то за выслугу великую

Князь его нечим не жаловал;

Приезжает-то Добрынюшка во свой-от дом,

А застал коня во стойлу лошадиную,

Насыпал коню пшены да белояровой.

А и заходит-то Добрыня в нову горницу,

Этта тут Добрыня опочив держал.

Этта тым поездка та решилася.

* * *

Второй вариант текста дан по изданию: Онежские былины, записанные А.Ф. Гильфердингом, летом 1871 года. М.; Л., 1949–1951. Т.1. № 59. Помимо отзвуков борьбы с внешними врагами, угонявшими русских пленников (см. «Поход Владимира на болгар») былина, возможно, отразила переосмысленные припоминания об утверждении христианства в Киевской Руси при активной роли исторического Добрыни. В Днепре и реке Почайне крестили киевлян в 988 г.; Добрыня был организатором крещения новгородцев в 989 г., при этом был свергнут в реку Волхов идол громовержца Перуна, с которым приводимая ниже народная легенда связала образ змея. Мотив борьбы с летающим змеем восходит к глубокой древности и присутствует в фольклоре многих народов.

Примечания С.Н. Азбелева

Вариант 4

Начало сюжета — в былине о Маринке

Матушка Добрынюшке говаривала,

Матушка Никитичу наказывала:

— Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!

Ты не езди-тко на гору Сорочинскую,

Не топчи-тко там ты малыих змиенышов,

Не выручай же полону там русскаго,

Не куплись-ко ты во матушке Пучай-реки;

Тая река свирипая,

Свирипая река сама сердитая:

Из-за первоя же струйки как огонь сечет,

Из-за другой же струйки искра сыплется,

Из-за третьеей же струйки дым столбом валит,

Дым столбом валит да сам со пламенью. —

Молодой Добрыня сын Никитинич,

Он не слушал да родители тут матушки

Честной вдовы Офимьи Олександровной,

Ездил он на гору Сорочинскую,

Топтал он тут малыих змеенышков,

Выручал тут полону да русскаго.

Тут купался да Добрыня во Пучай-реки,

Сам же тут Добрыня испроговорил:

— Матушка Добрынюшки говаривала,

Родная Никитичу наказывала:

«Ты не езди-тко на гору Сорочинскую,

Не топчи-тко там ты малыих змиенышев,

Не куплись, Добрыня, во Пучай-реки,

Тая река свирипая,

Свирипая река да е сердитая:

Из-за первоя же струйки как огонь сечет,

Из-за другоей же струйки искра сыплется,

Из-за третьеей же струйки дым столбом валит,

Дым столбом валит да сам со пламенью.

Эта матушка Пучай-река

Как ложинушка дождёвая».

Не поспел тут же Добрыня словця молвити, —

Из-за первоя же струйки как огонь сечет,

Из-за другою же струйки искра сыплется,

Из-за третьеей же струйки дым столбом валит,

Дым столбом валит да сам со пламенью.

Выходит тут змея было проклятая,

О двенадцати змея было о хоботах:

— Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич!

Захочу, я нынь Добрынюшку цело сожру,

Захочу, Добрыню в хобота возьму,

Захочу, Добрынюшку в полон снесу. —

Испроговорит Добрыня сын Никитинич:

— Ай же ты, змея было проклятая!

Ты поспела бы Добрынюшку да захватить,

В ты пору Добрынюшкой похвастати, —

А нуньчу Добрыня не в твоих руках. —

Нырнет тут Добрынюшка у бережка,

Вынырнул Добрынюшка на другоём.

Нету у Добрыни коня добраго,

Нету у Добрыни копья востраго,

Нечем тут Добрынюшке поправиться.

Сам же тут Добрыня приужахнется,

Сам Добрыня испроговорит:

— Видно, нонечу Добрынюшке кончинушка! —

Лежит тут колпак да земли греческой,

А весу-то колпак буде трех пудов.

Ударил он змею было по хоботам,

Отшиб змеи двенадцать тых же хоботов,

Сбился на змею да он коленками,

Выхватил ножищо да кинжалищо,

Хоче он змею было пороспластать.

Змея ему да тут смолиласи:

— Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!

Быдь-ка ты Добрынюшка да больший брат,

Я теби да сестра меньшая.

Сделаем мы же заповедь великую.

Тебе-ка-ва не ездить нынь на гору Сорочинскую,

Не топтать же зде-ка маленьких змиёнышков,

Не выручать полону да русскаго;

А я теби сестра да буду меньшая, —

Мне-ка не летать да на святую Русь,

А не брать же больше полону да русскаго,

Не носить же мне народу христианскаго. —

Отслабил он колен да богатырскиих.

Змея была да тут лукавая, —

С-под колен да тут змея свернуласи,

Улетела тут змея да во кувыль-траву.

И молодой Добрыня сын Никитинич

Пошел же он ко городу ко Киеву,

Ко ласковому князю ко Владимиру,

К своей тут к родители ко матушки,

К честной вдовы Офимье Олександровной.

И сам Добрыня порасхвастался:

— Как нету у Добрыни коня добраго,

Как нету у Добрыни копья востраго,

Не на ком поехать нынь Добрыне во чисто поле! —

Испроговорит Владимир стольне-киевской:

— Как солнышко у нас идет на вечере,

Почестный пир идет у нас на весели,

А мне-ка-ва, Владимиру, невесело,

Одна у мня любимая племянничка,

И молода Забава дочь Потятична.

Летела тут змея у нас проклятая,

Летела же змея да через Киев-град;

Ходила нунь Забава дочь Потятична

Она с мамкамы да с нянькамы

В зеленом саду гулятиться.

Подпадала тут змея было проклятая

Ко той матушки да ко сырой-земли,

Ухватила тут Забаву дочь Потятичну,

В зеленом саду да ю гуляючи,

В свои было во хобота змеиныи,

Унесла она в пещерушку змеиную. —

Сидят же тут два русскиих могучиих богатыря:

Сидит же тут Алешенька Левонтьевич,

Во другиих Добрыня сын Никитинич.

Испроговорит Владимир стольне-киевской:

— Вы русскии могучии богатыри,

Ай же ты, Алешенька Левонтьевич!

Мошь ли ты достать у нас Забаву дочь Потятичну,

Из той было пещеры из змеиною? —

Испроговорит Алешенька Левонтьевич:

— Ах ты, солнышко Владимир стольне-киевской!

Я слыхал было на сем свети,

Я слыхал же от Добрынюшки Никитича:

Добрынюшка змеи было крестовый брат.

Отдаст же тут змея проклятая

Молоду Добрынюшки Никитичу

Без бою без драки-кроволития

Тут же нунь Забаву дочь Потятичну. —

Испроговорит Владимир стольне-киевской:

— Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!

Ты достань-ко нунь Забаву дочь Потятичну

Да из той было пещерушки змеиною.

Не достанешь ты Забавы дочь Потятичной,

Прикажу теби, Добрыня, голову рубить. —

Повесил тут Добрыня буйну голову,

Утопил же очи ясныя

А во тот ли во кирпичен мост,

Ничего ему Добрыня не ответствует.

Ставает тут Добрыня на резвы ноги,

Отдает ему великое почтение,

Ему нунь за весело пированиё.

И пошел же ко родители ко матушке

И к честной вдовы Офимьи Олександровной.

Тут стретает его да родитель матушка,

Сама же тут Добрыне испроговорит:

— Что же ты, рожоное, не весело,

Буйну голову, рожоное, повесило?

Ай ты, молодой Добрыня сын Никитинич!

Али ествы-ты были не по уму?

Али питьица-ты были не по разуму?

Аль дурак-тот над тобою надсмеялся ли?

Али пьяница ли там тебя приобозвал?

Али чарою тебя да там приобнесли? —

Говорил же тут Добрыня сын Никитинич,

Говорил же он родители тут матушке

А честной вдовы Офимьи Олександровной:

— А и честна вдова Офимья Олександровна!

Ествы-ты же были мне-ка по уму,

А и питьица-ты были мне по разуму,

Чарою меня там не приобнесли,

А дурак-тот надо мною не смеялся же

А и пьяница меня да не приобозвал;

А накинул на нас службу да великую

Солнышко Владимир стольне-киевской:

А достать было Забаву дочь Потятичну

А из той было пещеры из змеиною, —

А нунь нету у Добрыни коня добраго,

А нунь нету у Добрыни копья востраго,

Не с чем мни поехати на гору Сорочинскую

К той было змеи нынь ко проклятою. —

Говорила тут родитель ему матушка,

А честна вдова Офимья Олександровна:

— А рожоное моё ты нынь же дитятко,

Молодой Добрынюшко Никитинич!

Богу ты молись да спать ложись,

Буде утро мудро, мудренее буде вечера —

День у нас же буде там прибыточен.

Ты поди-ко на конюшню на стоялую,

Ты бери коня с конюшенки стоялыя, —

Батюшков же конь стоит да дедушков,

А стоит бурко пятнадцать лет,

По колен в назем же ноги призарощены,

Дверь по поясу в назем зарощена. —

Приходит тут Добрыня сын Никитинич

А ко той ли ко конюшеньке стоялыя,

Повыдернул же дверь он вон из назму,

Конь же ноги из назму да вон выдёргиват,

А берет же тут Добрынюшка Никитинич,

Берет Добрынюшка добра коня

На ту же на узду да на тесмяную,

Выводит из конюшенки стоялыи,

Кормил коня пшеною белояровой,

Поил питьями медвяныма.

Ложился тут Добрыня на велик одёр.

Ставае он по утрушку ранехонько,

Умывается он да и белехонько,

Снаряжается да хорошохонько,

А седлае своего да он добра коня,

Кладывае он же потнички на потнички,

А на потнички он кладе войлочки,

А на войлочки черкальское седелышко,

И садился тут Добрыня на добра коня.

Провожает тут родитель его матушка

А честна вдова Офимья Олександровна,

На поезде ему плёточку нонь подала,

Подала тут плётку шамахинскую

А семи шелков да было разныих,

А Добрынюшке она было наказыват:

— Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!

Вот теби да плетка шамахинская:

Съедешь ты на гору Сорочинскую,

Станешь топтать маленьких змиенышов,

Выручать тут полону да русскаго,

Да не станет твой же бурушко поскакивать

А змиенышов от ног да прочь отряхивать, —

Ты хлыщи бурка да нунь промеж уши,

Ты промеж уши хлыщи да ты промеж ноги,

Ты промеж ноги да промеж заднии,

Сам бурку да приговаривай:

«Бурушко, ты нонь поскакивай,

А змеинышов от ног да прочь отряхивай!» —

Тут простиласи да воротиласи.

Видли тут Добрынюшку да сядучи,

А не видли тут удалаго поедучи.

Не дорожками поехать не воротами,

Через ту стену поехал городовую,

Через тую было башню наугольную,

Он на тую гору Сорочинскую.

Стал топтать да маленьких змиенышов,

Выручать да полону нонь русского.

Подточили тут змиёныши бурку да щоточки[32],

А не стал же его бурушко поскакивать.

На кони же тут Добрыня приужахнется,—

Нунечку Добрынюшки кончинушка!

Спомнил он наказ да было матушкин,

Сунул он же руку во глубок карман,

Выдернул же плётку шамахинскую

А семи шелков да шамахинскиих,

Стал хлыстать бурка да он промеж уши,

Промеж уши да он промеж ноги,

А промеж ноги да промеж заднии,

Сам бурку бьет да приговариват:

— Ах ты бурушко, да нунь поскакивай,

А змиенышов от ног да прочь отряхивай! —

Стал же его бурушко поскакивать

А змиенышов от ног да прочь отряхивать,

Притоптал же всих он маленьких змиенышков,

Выручал он полону да русскаго.

И выходит тут змея было проклятое

Да из той было пещеры из змеиною

И сама же тут Добрыни испроговорит:

— Ах ты, душенька Добрынюшка Никитинич!

Ты порушил свою заповедь великую,

Ты приехал нунь на гору Сорочинскую

А топтать же моих маленьких змиенышев. —

Говорит же тут Добрынюшка Никитинич:

— Ай же ты, змия проклятая!

Я ли нунь порушил свою заповедь,

Али ты змея проклятая порушила?

Ты зачим летела через Киев-град,

Унесла у нас Забаву дочь Потятичну?

Ты отдай-ка мне Забаву дочь Потятичну

Без бою без драки-кроволития. —

Не отдавала она без бою без драки-кроволития,

Заводила она бой-драку великую

Да большое тут с Добрыней кроволитиё.

Бился тут Добрыня со змеей трои сутки,

А не може он побить змею проклятою.

Наконец хотел Добрынюшка отъехати, —

Из небес же тут Добрынюшки да глас гласит:

— Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич!

Бился со змеей ты да трои сутки,

А побейся-ко с змеей да еще три часу. —

Тут побился он Добрыня еще три часу,

А побил змею да он проклятую,

Попустила кровь свою змеиную,

От востока кровь она да вниз до запада,

А не прижре матушка да тут сыра земля

Этой крови да змеиною.

А стоит же тут Добрыня во крови трои сутки,

На кони сидит Добрыня — приужахнется,

Хочет тут Добрыня прочь отъехати.

З-за небесей Добрыне снова глас гласит:

— Ай ты, молодой Добрыня сын Никитинич!

Бей-ко ты копьем да бурзамецкиим

Да во ту же матушку сыру-землю,

Сам к земли да приговаривай! —

Стал же бить да во сыру землю,

Сам к земли да приговаривать:

— Росступись-ко ты же, матушка сыра-земля,

На четыре на вси стороны,

Ты прижри-ко эту кровь да всю змеиную! —

Росступилась было матушка сыра-земля

На всих на четыре да на стороны,

Прижрала да кровь в себя змеиную.

Опускается Добрынюшка с добра коня

И пошел же по пещерам по змеиныим,

Из тыи же из пещеры из змеиною

Стал же выводить да полону он русскаго.

Много вывел он было князей-князевичев,

Много королей да королевичев,

Много он девиц да королевичных,

Много нунь девиц да и князевичных

А из той было пещеры из змеиною, —

А не може он найти Забавы дочь Потятичной,

Много он прошел пещер змеиныих,

И заходит он в пещеру во последнюю,

Он нашел же там Забаву дочь Потятичну

В той последнею пещеры во змеиною.

А выводит он Забаву дочь Потятичну

А из той было пещерушки змеиною,

Да выводит он Забавушку на белый свет.

Говорит же королям да королевичам,

Говорит князям да он князевичам

И девицам королевичным

И девицам он да нунь князевичным:

— Кто откуль вы да унесены,

Всяк ступайте в свою сторону

А сбирайтесь вси да по своим местам,

И не троне вас змея боле проклятая.

А убита е змея да та проклятая,

А пропущена да кровь она, змеиная,

От востока кровь да вниз до запада,

Не унесет нунь боле полону да русскаго

И народу христианьскаго,

А убита е змея да у Добрынюшки

И приконьчена да жизнь нуньчу змеиная. —

А садился тут Добрыня на добра коня,

Брал же он Забаву дочь Потятичну,

А садил же он Забаву на право стегно[33],

А поехал тут Добрыня по чисту полю.

Испроговорит Забава дочь Потятична:

— За твою было великую за выслугу

Назвала тебя бы нунь батюшком, —

И назвать тебя, Добрыня, нуньчу не можно!

За твою великую за выслугу

Я бы назвала нунь братцем да родимыим, —

А назвать тебя, Добрыня, нуньчу не можно!

За твою великую за выслугу

Я бы назвала нунь другом да любимыим, —

В нас же вы, Добрынюшка, не влюбитесь!

Говорит же тут Добрыня сын Никитинич

Молодой Забавы дочь Потятичной:

— Ах ты, молода Забава дочь Потятична!

Вы есть нуньчу роду княженецкаго,

Я есть роду христианьскаго:

Нас нельзя назвать же другом да любимыим. —

А везет же он, Добрыня, по чисту полю,

Он наехал во чистом поли да ископыть,

Ископыть да лошадиную,

Как стульями земля да проворочена.

Тут поехал нунь Добрыня сын Никитинич

Той же ископытью лошадиною,

Он увидел тут Алешеньку Левонтьева:

— Ай же ты, Алешенька Левонтьевич!

Ты прими от нас Забаву дочь Потятичну.

Вез же я Забаву да во честности,

Да от нас прими Олешенька во честности,

Не стыди-тко ей да личка белаго, —

Ты пристыдишь ей да личко белое,

Мне-ка-ва она да тут пожалится,

Я те завтра тут, Олешка, голову срублю!

А свези-ко ты к Владимиру во честности,

К солнышку ко князю стольне-киевску. —

Отправляет тут Забаву дочь Потятичну

С тым было Олешенькой Левонтьевым,

Сам поехал ископытью лошадиною.

Продолжение сюжета — в былине о женитьбе Добрыни

Добрыня и Маринка

Вариант 1

Добрынюшки-то матушка говаривала,

Никитичу-то родненька наказывала: —

Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!

Ты походишь нынь гулять да е во Киев-град

Подь ты нунь гуляй да по всим уличкам,

И по тым же ты по мелким переулочкам,

Только не ходи ко сукиной Маринушки,

К той Маринушки Кайдальевной,

А Кайдальевной да королевичной,

Во тую ли во частую во уличку,

Да во тот ли нонь во мелкий переулочек.

Сука блядь Маринка та Кайдальевна,

А Кайдальевна да королевична,

Королевична да и волшебница,

Она много нонь казнила да князей-князевичев,

Много королей да королевичев,

Девять русскиих могучиих богатырей,

А без счету тут народушку да черняди.

Зайдешь ты, Добрынюшка Никитинич,

К той же ко Маринушке Кайдальевной,

Там тебе, Добрыне, живу не бывать! —

Отправляется Добрыня сын Никитинич,

Он ходить гулять по городу по Киеву,

Да по тым же нонь по частыим по уличкам,

Тут по мелкиим Добрыня переулочкам,

Ходит тут Добрыня сын Никитинич,

А не шел же он к Маринушке Кайдальевной.

Он увидел голуба да со голубушкой,

А сидит же голуб со голубушкой

А во той же нонь Маришки во Кайдальевны,

В ей же он сидит голуб во улички,

Сидят что ли голуб со голубкою

Что ли нос с носком, а рот с ротком.

А Добрынюшке Никитичу не кажется,

Что сидит же тут да голуб со голубушкой

Нос с носком да было рот с ротком,

Он натягивал тетивочки шелковыи,

Он накладывал тут стрелочки каленыи,

Он стреляет тут же в голуба с голубушкой.

Не попала тая стрелочка каленая

А и во голуба да со голубкою,

А летела тая стрелочка прямо во высок терем,

В то было окошечко косявчато

К суке ко Маринушке Кайдальевни,

А и Кайдальевной да королевачной.

Тут скорешенько Добрыня шел да широким двором,

Поскорее тут Добрыня по крылечику,

Вежливее же Добрыня по новым сеням,

А побасче[34] тут Добрыня в новой горенке,

А берет же свою стрелочку каленую.

Говорит ему Маришка да Кайдальевна,

А и Кайдальевна да королевична:

— Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!

Сделаем, Добрынюшка, со мной любовь! —

Отвечает тут Добрыня сын Никитииич:

— Ах ты, душенька Маринушка Кайдальевна!

Я тебе-ка-ва не полюбовничок. —

Обвернулся тут Добрынюшка с новой горници

И выходит тут Добрынюшка на широк двор,

Тут скочила же Маринушка Кайдальевна,

Брала тут ножищо да кинжалищо,

А стругает тут следочки да Добрынины,

Рыла тут во печку во муравлену

И сама же тут к следочкам приговариват:

— Горите вы следочки да Добрынины

Во той было во печки во муравленой,

Гори-тко во Добрынюшке по мне душа! —

Воротился тут Добрыня с широка двора,

А приходит ко Марине ко Кайдальевной,

А и к Кайдальевной да королевичной:

— Ах ты, душенька Маринушка Кайдальевна,

А и Кайдальевна да королевична!

Уж ты сделаем, Маринушка, со мной любовь,

Ах ты с душенькой с Добрынюшкой Микитичем. —

— Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич!

Что же надо мной да надсмехаешься?

Давень тебя звала в полюбовнички, —

Ты в меня теперь, Добрыня, не влюблялся ли,

Нунечу зовешь да в полюбовницы! —

Воротила тут она было богатыря

Тым было туром да златорогим,

А спустила тут богатыря в чисто поле;

А пошел же тут богатырь по чисту полю,

А пошел же он туром да златорогиим.

Увидае он тут стадо да гусиноё

Той же он Авдотьи он Ивановны,

А желанной он своей да было тетушки,

Притоптал же всех гусей да до единаго,

Не оставил он гусеныша на симена.

Тут приходя пастухи были гусиныи,

А приходя пастухи да жалобу творят:

— Ах ты, молода Авдотья да Ивановна!

А приходит к нам же тур да златорогий,

Притоптал же всех гусей да до единаго,

Не оставил нам гусеныша на симена. —

Приходил же к стаду к лебединому,

Притоптал же лебедей всих до единое,

Не оставил он лебёдушки на симена.

Не успели пастухи да взад сойти,

А приходят пастухи да лебединыи,

Тыи ж пастухи да жалобу творят:

— Молода Авдотья да Ивановна!

Приходил к нам тур да златорогий,

Притоптал же лебедей всих до единое,

Не оставил он лебёдушки на симена. —

Он приходит тур во стадо во овечьеё,

Притоптал же всех овец да до единою,

Не оставил он овечки им на симена.

Не поспели пастухи да тыи взад сойти,

А приходя пастухи было овечьии:

— Молода Авдотья ты Ивановна!

Приходил к нам тур да златорогий,

Притоптал же всех овец да до единое,

Не оставил он овечки нам на симена. —

Шел же тур да златорогий

А во то было во стадо во скотинное,

Ко тому было ко скоту ко рогатому,

Притоптал же всих коров да до единою,

Не оставил им коровушки на симена.

Не поспели пастухи да тыи взад сойти,

А приходя пастухи же к ей коровьии,

Тыи пастухи да жалобу творят:

— Ах ты, молода Авдотья да Ивановна!

Приходил ко стаду ко скотинному,

Приходил же тур да златорогий,

Притоптал же всих коров да до единою,

Не оставил нам коровушки на симена.

Говорила тут Авдотья да Ивановна:

— А не быть же нунь туру да златорогому,

Быть же нунь любимому племяннику,

Молоду Добрынюшки Никитичу.

Он обвернут у Маришки у Кайдальевной

Молодой Добрыня сын Никитинич,

А повернут он туром да златорогиим. —

Находил же стадо он кониное

Тот же тур да златорогий,

Разгонял же всих коней да по чисту полю,

Не оставил им лошадушки на симена.

А и приходят пастухи да к ей кониныи,

Сами пастухи да жалобу творят:

— Молода Авдотья ты Ивановна!

Приходил же к нам тут тур, да златорогий,

Розгонял же всих коней по чисту полю,

Не оставил нам лошадушки на симена. —

Молода Авдотья да Ивановна

Повернулась тут она было сорокою,

А летела к суке ко Маринушке Кайдальевной,

А садилась на окошечко косевчато,

Стала тут сорока выщекатывать,

Стала тут сорока выговаривать:

— Ах ту сука нунь, Маринушка Кайдальевна,

А и Кайдальевна да королевична!

А зачем же повернула ты Добрынюшку,

А Добрынюшку да ты Никитича,

Тым же нунь туром да златорогиим,

А спустила тут Добрыню во чисто поле?

Отврати-тко ты Добрынюшку Никитича

От того же нунь тура да златорогаго:

Не отворотишь ты Добрынюшки Никитича

От того же от тура да златорогаго, —

Оверну тебя, Маринушка, сорокою,

Я спущу тебя, Маришка, во чисто поле,

Век же ты летай да там сорокою! —

Обвернулась тут Маришка да сорокою,

А летела тут сорока во чисто поле,

А садиласи к туру да на златы рога.

Стала тут сорока выщекатывать,

Взяла тут сорока выговаривать:

— Ай же тур да златорогий,

Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!

Сделай с нами заповедь великую,

А принять со мной с Маришкой по злату венцу, —

Отвращу я от тура тя златорогаго. —

Говорил же тут Добрыня сын Никитинич:

— Ах ты, душенька Маринушка Кайдальевна,

А и Кайдальевна да королевична!

Отврати-тко от тура да златорогаго,

Сделаю я заповедь великую,

Я приму с тобой, Марина, по злату венцу. —

Отвернула от тура да златорогаго

Молода Добрынюшку Никитича.

Приходили тут ко городу ко Киеву,

К ласкову князю ко Владимиру,

Принял со Мариной по злату венцу.

А проводит он свою да было свадебку,

Отправляется во ложни[35] да во теплыи

Молодой Добрыня сын Никитинич,

Сам же он служаночкам наказыват:

— Ай же слуги мои верныи!

Попрошу у вас же чару зелена вина,

Вы попрежде мни подайте саблю вострую.

Шел же он во ложни да во теплыи;

Обвернула тут его да горносталушком,

Взяла горносталика попуживать,

Взяла горносталика покышкивать,

Приломал же горносталь да свои нёкти прочь.

Обвернула тут она его соколиком,

Взяла тут соколика попуживать,

Взяла тут соколика покышкивать,

Примахал сокол да свои крыльица.

Тут смолился он Маринушки Кайдальевной,

Ай Кайдальевной да королевичной:

— Не могу летать я нунечку соколиком,

Примахал свои я нуньчу крыльица,

Ты позволь-ко мне-ка выпить чару зелена вина. —

Молода Маришка да Кайдальевна,

А и Кайдальевна да королевична,

Отвернула тут Добрыню добрым молодцем;

А скрычал же тут Добрыня сын Никитинич:

— Ай же слуги мои верныи,

Вы подайте-тко мне чару зелена вина! —

Подавали ему тут слуги верныи,

Поскорешенько тут подавали саблю вострую.

Не пил он тут чары зелена вина,

Смахне он Добрыня саблей вострою

И отнес же он Марине буйну голову,

А за ей было поступки неумильнии.

Поутру сходил во теплую свою да парну баенку,

Идут же было князи тут да бояра:

— Здравствуешь, Добрыня сын Никитинич,

Со своей да с любимой семьей,

С той было Маринушкой Кайдальевной,

Ай Кайдальевной да королевичной! —

— Ай же нунь вы, князи еще бояра,

Вси же вы Владимировы дворяна!

Я вечор же братци был женат не холост,

А нынечу я стал братци холост не женат.

Я отсек же нунь Марине буйну голову

За ейны было поступки неумильнни. —

— Благодарствуешь, Добрыня сын Никитинич,

Что отсек же ты Маринки буйну голову

За ейныи поступки неумильныи!

Много тут казнила да народу она русского.

Много тут князей она князевичев,

Много королей да королевичев,

Девять русскиих могучих богатырей,

А без счету тут народушку да черняди!

* * *

Всего известно более ста записей былин о Добрыне Никитиче, из них вариант, записанный А.Ф. Гильфердингом 21 июля 1871 года в пудожcкoй деревне Рим от замечательного сказителя Петра Лукича Калинина, имеет особую ценность. В этом «контаминированном» варианте с огромным художественным мастерством соединены почти все известные сюжеты о Добрыне Никитиче: Добрыня и Маринка, Добрыня и Змей, Добрыня и Забава Путятична, женитьба Добрыни, Добрыня и Алеша Попович. Сюжеты как старые, традиционные (Добрыня и Маринка, Добрыня и Змей), так и новые (женитьба Добрыни на богатырше Настасье Микулишне). Сказитель создал, таким образом, целую поэму о Добрыне Никитиче (в ней 11093 строк), по праву принадлежащую к лучшим образцам русского народного эпоса.

Необычно и композиционное построение былины. Она разделена на три части, начинающиеся словами: Добрынюшки-то матушка говаривала, Никитичу-то родненъка наказывала. И далее следует развитие сюжета, в первом случае матушка наказывает Добрыне не ходить к той Маринушки Кайдальевной; во втором — не ездить на гору Сорочинскую, не топтать там малыих змиенышков, не купаться во матушке Пучай-реки. Но Добрыня всякий раз нарушает этот запрет: он идет к Маринке, топчет змеенышей, купается в Пучай-реке. А в третьей, заключительной части уже не мать обращается к Добрыне, а Добрыня к матери. Причем обращается с неожиданными словами раскаяния и упрека. «Ты зачем меня, несчастного, спородила!» — говорит он ей, а не обвернула биленъким рукавчиком и не спустила во море турецкое:

Я не ездил бы, Добрыня, по святой Руси,

Я не бил бы, нунь Добрыня, бесповинных душ,

Не слезил бы я, Добрыня, отцей-матерей,

Не спускал бы сиротать да малых детушек!

Эта тема — раскаяния и искупления — далеко не случайна в эпосе, она найдет отражение в целом ряде былин.

Текст публикуется по изданию: Гильфердинг А.Ф. Онежские былины. 4-е изд, т. 1, № 5.

В.И. Калугин

Вариант 2

В стольном в городе во Киеве,

У славнова сударь-князя у Владимера

Три годы Добрынюшка столничал,

А три годы Никитичь приворотничал,

Он столничал, чашничал девять лет,

На десятой год погулять захотел

По столному городу по Киеву.

Взявши Добрынюшка тугой лук

А и колчан себе каленых стрел,

Идет он по широким по улицам,

По частым-мелким переулачкам,

По горницам стреляет воробушков,

По повалушам[36] стреляет он сизых голубей.

Зайдет в улицу Игнатьевску

И во тот переулок Маринин,

Взглянет ко Марине на широкой двор,

На ее высокия терема.

А у молоды Марины Игнатьевны,

У ее на хорошем высоком терему

Сидят тут два сизыя голубя

Над тем окошком косящетым,

Цалуютца оне, милуютца,

Желты носами обнимаютца.

Тут Добрыни за беду стало:

Будто над ним насмехаютца.

Стреляет в сизых голубей,

А спела вить титивка у туга лука,

Звыла да пошла калена стрела.

По грехам над Добрынею учинилася:

Левая нога ево поколзнула,

Права рука удрогнула:

Не попал он в сизых голубей,

Что попал он в окошечко косящетое,

Проломил он оконницу стеколчетую,

Отшиб все причалины серебреныи.

Розшиб он зеркала стеколчетое,

Велодубовы столы пошаталися,

Что питья медяныя восплеснулися.

А втапоры Марине безвременье было,

Умывалася Марина, снарежалася

И бросилася на свои широкой двор:

— А хто ето невежа на двор заходил?

А хто ето невежа в окошко стреляет?

Проломил оконницу мою стеколчетою,

Отшиб все причалины серебреныи,

Розшиб зеркала стеколчетое? —

И в те поры Марине за беду стало,

Брала она следы горячия молодецкия,

Набирала Марина беремя дров,

А беремя дров белодубовых,

Клала дровца в печку муравленую[37]

Со темя следы горячими,

Разжигает дрова полящетым огнем

И сама она дровам приговариват:

— Сколь жарко дрова разгораютца

Со темя следы молодецкими,

Разгоралось бы серце молодецкое

Как у молода Добрынюшки Никитьевича! —

А и божья крепко, вражья-то лепко.

Взяла Добрыню пуще вострова ножа

По ево по серцу богатырскому:

Он с вечера, Добрыня, хлеба не ест,

Со полуночи Никитичю не уснетца,

Он белова свету дажидаетца,

По ево-та щаски великия

Рано зазвонили ко заутреням.

Встает Добрыня ранешонко,

Подпосял себе сабелку вострою,

Пошол Добрыня к заутрени,

Прошол он церкву соборную,

Зайдет ко Марине на широкой двор,

У высокова терема послушает.

А у молоды Марины вечеренка была,

А и собраны были душечки красны девицы,

Сидят и молоденки молодушки,

Все были дочери отецкия,

Все тут были жены молодецкия.

Вшел он, Добрыня, во высок терем, —

Которыя девицы приговаривают,

Она, молода Марина, отказывает и прибранивает.

Втапоры Добрыня не во што положил,

И к ним бы Добрыня в терем не пошел,

А стала ево Марина в окошко бранит,

Ему болно пенять.

Завидел Добрыня он Змея Горынчета,

Тут ему за беду стало,

За великую досаду показалося,

Збежал на крылечка на красная,

А двери у терема железныя,

Заперлася Марина Игнатьевна,

А и молоды Добрыня Никитичь млад

Ухватит бревно он в охват толщины,

А ударил он во двери железныя,

Недоладом[38] ис пяты он вышиб вон

И збежал он на сени косящеты.

Бросилась Марина Игнатьевна

Бранить Добрыню Никитича:

— Деревенщина ты, детина, зашелшина!

Вчерась ты, Добрыня, на двор заходил,

Проломил мою оконницу стеколчетую,

Ты розшиб у меня зеркало стеколчетое! —

А броситца Змеишша Горынчишша,

Чють ево, Добрыню, огнем не спалил,

А и чють молодца хоботом не ушиб.

А и сам тут Змеи почал бранити ево, болно пеняти:

— Не хочю я звати Добрынею,

Не хощю величать Никитичем,

Называю те детиною-деревенщиною и зашелшиною,

Почто ты, Добрыня, в окошко стрелял,

Проломил ты оконницу стеколчетую,

Розшиб зеркало стеколчетое! —

Ему тута-тка, Добрыни, за беду стало

И за великую досаду показалося;

Вынимал саблю вострую,

Воздымал выше буйны головы своей:

— А и хощешь ли тебе, Змея,

Изрублю я в мелкия части пирожныя,

Разбросаю далече по чистом полю? —

А и тут Змеи Горынич,

Хвост поджав, да и вон побежал,

Взяла его страсть, так зачал срать,

А колышки метал, по три пуда срал.

Бегучи, он, Змеи, заклинаетца:

— Не дай бог бывать ко Марине в дом,

Есть у нее не один я друг,

Есть лутче меня и повежливей. —

А молода Марина Игнатьевна

Она высунолась по пояс в окно

В одной рубашке бес пояса,

А сама она Змея уговаривает:

— Воротись, мил надежа, воротись, друг!

Хошь, я Добрыню оберну клячею водовозною?

Станет-де Добрыня на меня и на тебя воду возить,

А еще — хошь, я Добрыню обверну гнедым туром?

Обвернула ево, Добрыню, гнедым туром.

Пустила ево далече во чисто поля,

А где-та ходят девять туров,

А девять туров, девять братиников,

Что Добрыня им будет десятой тур,

Всем атаман — золотыя рога!

Безвестна, не стала богатыря,

Молода Добрыня Никитьевича,

Во столном в городе, во Киеве.

А много-де прошло поры, много времяни,

А и не было Добрыни шесть месяцев,

По нашему-то, сибирскому, словет полгода,

У Беликова князя вечеринка была,

А сидели на пиру честныя вдовы,

И сидела тут Добрынина матушка,

Честна вдова Афимья Александровна,

А другая честна вдова, молода Анна Ивановна,

Что Добрынина матушка крестовоя;

Промежу собою разговоры говорят,

Все были речи прохладныя.

Неоткуль взялась тут Марина Игнатьевна,

Водилася з дитятеми княженецкими,

Она больно, Марина, упивалася,

Голова на плечах не держитца,

Она болно, Марина, похволяетца:

— Гои еси вы, княгини, боярыни!

Во столном во городе во Киеве

А и нет меня хитрея-мудрея,

А и я-де обвернула девят молодцов,

Силних могучих богатырей гнедыми турами,

А и ноне я-де опустила десятова молодца,

Добрыня Никитьевича,

Он всем атаман — золотыя рога! —

За то-то слово изымаетца

Добрынина матушка родимая,

Честна вдова Афимья Александровна,

Наливала она чару зелена вина,

Подносила любимой своей кумушке,

А сама она за чарою заплакала:

— Гои еси ты, любимая кумушка,

Молода Анна Ивановна!

А и выпей чару зелена вина,

Поминай ты любимова крестника,

А и молода Добрыню Никитьевича,

Извела ево Марина Игнатьевна,

А и ноне на пиру похваляитца. —

Проговорит Анна Ивановна:

— Я-де сама ети речи слышела,

А слышела речи ее похваленыя! —

А и молода Анна Ивановна

Выпила чару зелена вина,

А Марину она по щеке ударила,

Шибла она с резвых ног,

А и топчет ее по белым грудям,

Сама она Марину болно бранит:

— А и сука ты, блядь, еретница-блядь!

Я-де тебе, хитрея и мудренея,

Сижу я на пиру, не хвастаю,

А и хош ли, я тебя сукой обверну?

А станешь ты, сука, по городу ходить,

А станешь ты, Марина,

Много за собой псов водить! —

А и женское дело прелестивое,

Прелестивое-перепадчивое.

Обвернулася Маринка косаточкои,

Полетела далече во чисто поле,

А где-та ходят девять туров,

Девять братеников,

Добрыня-та ходит десятой тур.

А села она на Добрыню на правой рог,

Сама она Добрыню уговаривает:

— Нагулялся ты, Добрыня, во чистом поле,

Тебе чистое поле наскучала,

И зыбучия болота напрокучили[39],

А и хош ли, Добрыня, женитися?

Возмеш ли, Никитичь, меня за себя?

— А, право, возму, ей богу, возму!

А и дам те, Марина, поученьица,

Как мужья жен своих учат! —

Тому она, Марина, не поверила,

Обвернула ево добрым молодцом

По-старому — по-прежнему,

Как бы силным могучим богатырем,

Сама она обвернулася девицею,

Оне в чистом поле женилися,

Круг ракитова куста венчалися.

Повел он ко городу ко Киеву,

А идет за ним Марина роскорякою.

Пришли оне ко Марине на высок терем,

Говорил Добрынюшка Никитичь млад:

— А и гои еси ты, моя молодая жена,

Молода Марина Игнатьевна!

У тебя в высоких хороших теремах

Нету Спасова образа,

Некому у тя помолитися,

Не за што стенам поклонитися,

А и, чаи, моя вострая сабля заржавела. —

А и стал Добрыня жену свою учить,

Он молоду Марину Игнатьевну,

Еретницу — блядь— безбожницу:

Он первое ученье — ей руку отсек,

Сам приговаривает:

— Ета мне рука не надобна,

Трепала она, рука, Змея Горынчишша! —

А второе ученье — ноги ей отсек:

— А и ета-де нога не надобна,

Оплеталася со Змеем Горынчишшем! —

А третье ученье — губы ей обрезал

И с носом прочь:

— А и ети-де мне губы не надобны,

Целовали оне Змея Горынчишша! —

Четвертое ученье — голову ей отсек

И с языком прочь:

— А и ета голова не надобна мне,

И етот язык не надобен,

Знал он дела еретическия!

* * *

Сюжет о колдунье, жене-чародейке, обладающей магической силой, оборачивающей героя волком, лисой или тигром (с последующим обратным превращением), достаточно хорошо известен в мировом фольклоре, принадлежит к числу «бродячих» В русском эпосе такой колдуньей суждено было стать Маринке Кайдаловне (кайдал — гурт, стадо) Она очаровывает и превращает в тура одного из самых популярных народных героев — Добрыню Никитича, который становится так называемым «вынужденным оборотнем». Но с другой стороны, только ему по силам противостоять чарам Маринки, только он способен уничтожить злую еретицу, безбожницу.

Некоторые исследователи находят в былине и определенную историческую параллель: Маринка Кайдаловна — Марина Мнишек, что выглядит довольно убедительно, если вспомнить, что жена двух самозванцев сыграла в русской истории не менее «еретическую» роль, чем киевская колдунья. Былинные строки о Маринке Кайдаловне полностью подходят к ней:

Она много нонь казнила да князей князевичев,

Много королей да королевичев,

Девять русских могучиих богатырей,

А без счету тут народушку да черняди.

И все-таки сюжет былины, по-видимому, гораздо древнее, хотя в Смутное время благодаря совпадению имен и даже психологических типов он вполне мог получить неожиданное актуальное звучание. Так, кстати, бывало со многими другими былинными сюжетами в разные исторические эпохи.

Наиболее последовательно и полно сюжет о встрече Добрыни с Маринкой (в данном варианте она — Игнатьевна) разработан в былине «Три года Добрынюшка стольничел» из «Сборника Кирши Данилова». В варианте Кирши Данилова есть эпизоды нигде более не встречающиеся: вечеринка в доме Маринки, ее хвастовство на пиру у князя Владимира. «Это одна из интереснейших поэм!» — такую оценку именно этому варианту былины дал В. Г. Белинский.

Публикуется по изданию: Сборник Кирши Данилова, № 9

В.И. Калугин

Женитьба Добрыни

Вариант 1

Наезжае он богатыря в чистом поли, —

А сидит богатырь на добром кони,

А сидит богатырь в платьях женскиих.

Говорит Добрыня сын Никитинич:

— Е же не богатырь на добром кони,

Есть же поляница знать удалая,

А кака ни тут девица либо женщина! —

И поехал тут Добрыня на богатыря,

Он ударил поляницу в буйну голову.

А сидит же поляница — не сворохнется

А назад тут поляница не оглянется.

На кони сидит Добрыня — приужахнется,

Отъезжав прочь Добрыня от богатыря,

А от той же поляницы от удалыи:

— Видно, смелостью Добрынюшке по-старому,

Видно, сила у Добрыни не по-прежному! —

А стоит же во чистом поли да сырой дуб

Да в обнём же он стоит да человеческий.

Наезжает же Добрынюшка на сырой дуб

А попробовать да силы богатырскии.

Как ударит тут Добрынюшка во сырой дуб,

Он расшиб же дуб да весь по ластиньям

На кони сидит Добрыня — приужахнется:

— Видно, силы у Добрынюшки по-старому,

Видно, смелость у Добрыни не по-прежному! —

Разъезжается Добрыня сын Никитинич

На своём же тут Добрыня на добром кони

А на ту же поляницу на удалую,

Чёсне поляницу в буйну голову.

На кони сидит же поляница — не сворохнется,

И назад же поляница не оглянется.

На кони сидит Добрыня — сам ужахнется:

— Смелость у Добрынюшки по-прежному,

Видно, сила у Добрыни не по-старому,

Со змеёю же Добрыня нынь повыбился! —

Отъезжав прочь от поляницы от удалыи,

А стоит тут во чистом поли да сырой дуб,

Он стоит да в два обнёма человеческих.

Наезжает тут Добрынюшка на сырой дуб,

Как ударил тут Добрынюшка во сырой дуб,

А росшиб же дуб да весь по ластиньям.

На кони сидит Добрыня — приужахнется:

— Видно, сила у Добрынюшки по-старому,

Видно, смелость у Добрыни не по-прежному! —

Розгорелся тут Добрыня на добри кони,

И наехал тут Добрынюшка да в третий раз

А на ту же поляницу на удалую,

Да ударит поляницу в буйну голову.

На кони сидит же поляница, сворохнуласе

И назад же поляница оглянуласе,

Говорит же поляница да удалая:

— Думала же, русскии комарики покусывают,—

Ажно русскии богатыри пощалкивают! —

Ухватила тут Добрыню за желты кудри,

Сдернула Добрынюшку с коня долой,

А спустила тут Добрыню во глубок мешок,

А во тот мешок да тут во кожаной.

А повез же ейный было добрый конь,

А повез же он да по чисту полю,

Испровещится же ейный добрый конь:

— Ай же поляница ты удалая,

Молода Настасья дочь Никулична!

Не могу везти да двух богатырей:

Силою богатырь супротив тебя,

Смелосью богатырь да вдвоём тебя. —

Молода Настасья дочь Никулична

Здымала тут богатыря с мешка да вон же с кожаньца.

Сама к богатырю да испроговорит:

— Старый богатырь да матёрый,

Назову я нунь себе-ка-ва да батюшкой;

Ежели богатырь да молодыи,

Ежели богатырь нам прилюбится,

Назову я себе другом да любимыим;

Ежели богатырь не прилюбится, —

На долонь кладу, другой прижму

И в овсяный блин да его сделаю. —

Увидала тут Добрынюшку Никитича:

— Здравствуй, душенька Добрыня сын Никитинич! —

Испроговорит Добрыня сын Никитинич:

— Ах ты, поляница да удалая!

Что же ты меня да нуньчу знаешь ли?

Я тобя да нунь не знаю ли. —

— А бывала я во городи во Киеви,

Я видала тя, Добрынюшку Никитича,

А тебе же меня нуньчу негде знать.

Я того же короля дочь ляховицкаго,

Молода Настасья дочь Никулична,

А поехала в чисто поле поляковать

А искать же собе-ка супротивничка.

Возьмешь ли Добрыня во замужество, —

Я спущу тебя, Добрынюшка, во живности,

Сделай со мной заповедь великую.

А не сделаешь ты заповеди да великия, —

На долонь кладу, другой сверху прижму,

Сделаю тебя я да в осяный блин. —

— Ах ты, молода Настасья дочь Никулична!

Ты спусти меня во живности,

Сделаю я заповедь великую,

Я приму с тобой, Настасья, по злату венцу. —

Сделали тут заповедь великую.

Нунь поехали ко городу ко Киеву,

Да ко ласковому князю ко Владимиру.

Приезжают тут ко городу ко Киеву,

А ко ласковому князю ко Владимиру.

Приезжает тут Добрыня сын Никитинич

А к своей было к родители ко матушки,

А к честной вдовы Офимьи Олександровной,

А стретает ту родитель его матушка

А честна вдова Офимья Олександровна,

И сама же у Добрынюшки да спрашиват:

— Ты кого привез, Добрыня сын Никитинич? —

— Ай честна вдова Офимья Олександровна,

Ты родитель моя да нуньчу матушка!

Я привез себе-ка супротивную,

Молоду Настасью дочь Никуличну,

А принять же с ней, с Настасьей, по злату венцу. —

Отправлялись же ко ласковому князю ко Владимиру

Да во гридни шли они да во столовыи.

Крест-то клал да по писаному,

Бьет челом Добрыня, покланяется

Да на всих же на четыре он на стороны,

Князю со княгинушкой в особину:

— Здравствуй, солнышко Владимир стольне-киевской!

— Здравствуешь, Добрыня сын Никитинич!

Ты кого привез, Добрынюшка Никитинич? —

Испроговорит Добрыня сын Никитинич:

— Ах ты, солнышко Владимир стольне-киевской!

Я привез же нынь себе-ка супротивную,

А принять же нам с Настасьей по злату венцу. —

Сделали об их же публикацию,

Провели же ю да в верушку крещеную,

Принял тут с Настасьей по злату венцу,

Стал же он с Настасьей век коротати.

Добрынюшка-тот матушке говаривал,

А Никитинич-тот родненькой наказывал:

— Ты зачем меня несчастyаго спородила!

Спородила бы, родитель моя матушка,

Обвертела бы мою да буйну голову,

Обвертела тонким биленьким рукавчиком,

А спустила бы во Черное-то море во турецкое, —

Я бы век да там, Добрыня, во мори лежал,

Я отныне бы, Добрыня, век да по веку,

Я не ездил бы, Добрыня, по святой Руси,

Я не бил бы нунь, Добрыня, бесповинных душ,

Не слезил бы я, Добрыня, отцей-матерей,

Не спускал бы сиротать да малых детушек! —

Отвечала тут родитель ему матушка

А честна вдова Афимья Олександровна:

— Я бы рада тя спородити

А таланом-участью да в Илью Муромца,

Силою во Святогора нонь богатыря,

Красотою было в Осина Прекрасного,

Славою было в Вольгу Всеславьева,

А и богачеством в купца Садка богатаго,

А и богатаго купца да новгородскаго,

А смелостью в Олешку во Поповича,

А походкою щапливою

Во того было Чурилушку Пленковича. —

Только вежеством в Добрынюшку Никитича:

Тыи статьи есть да других бог не дал,

Других бог теби не дал да не пожаловал. —

Россердился тут Добрыня сын Никитинич

На родитель свою матушку,

Скорешенько Добрынюшка на двор-тот шол,

Седлает тут Добрынюшка добра коня,

Кладовае он же потнички на потнички,

Да на потнички он кладе войлочки,

А на войлочки черкальское седелышко,

А подтягиват двенадцать тугих подпругов

А тринадцатый для-ради крепости,

Чтобы добрый конь из-под седла не выскочил,

Добра молодца в чистом поли не выронил.

А у той ли у правый у стремены

Провожала его тут родитель матушка,

А у той было у левый у стремены

Провожала-то его да любима семья,

Молода Настасья да Микулична.

А тут честна вдова Офимья Олександровна

Тут простиласи да воротиласи,

А домой вошла, сама заплакала.

А у той было у левый у стремены

Иде молода Настасья дочь Никулична,

Стала у Добрынюшки выспрашивать,

Она стала у Никитича выведывать:

— Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!

Ты скажи-тко нунь, Добрыня сын Никитинич,

А когда же ждать тя нуньчу со чиста поля,

А когда тя сожидаться в свою сторону? —

Испроговорит Добрыня сын Никитинич:

— Ах ты, молода Настасья дочь Никулична!

Как ты стала у Добрынюшки выспрашивать,

Стала у Никитича выведывать,

Я ти стану нунь высказывать:

«Жди-тко ты Добрынюшку по три годы,

— Я по три годы не буду, жди по друго три,

А как пройде тому времени да шесть годов,

Я не буду тут, Добрыня, из чиста поля, —

Хоть вдовой живи да хоть замуж поди,

Поди за князя хоть за боярина,

Хоть за русскаго могучаго богатыря,

Только не ходи за брата за названаго,

За того было Олешенку Поповича». —

Тут простиласи да воротиласи,

А домой пошла, сама заплакала.

День-то за день, будто дождь секёт,

А неделя за неделей, как трава ростёт,

Год-тот за годом да как река бежит,

А прошло-то тому времечки да три годы,

Не бывал же тут Добрыня из чиста поля.

Стала ждать Добрынюшка по друго три.

День-то за день, будто дождь секёт,

А неделя за неделей, как трава ростёт,

Год-тот за годом да как река бежит,

А прошло-то тому времени да шесть годов,

Не бывал же тут Добрыня из чиста поля.

Приезжает тут Олешенька Левонтьевич,

Он привозит было весточку нерадостну:

А побит лежит Добрыня во чистом поли,

А плеча его да испростреляны,

Голова его да испроломана,

Головой лежит да в част ракитов куст.

А честна вдова Офимья Олександровна,

Она взяла по полатам-то похаживать,

Своим голоском поваживать:

— А лежит в чистом поли Добрынюшка убитый! —

Тут стал солнышко Владимир-тот захаживать

А Настасью-ту Никуличну засватывать:

— Поди за князя хоть за боярина,

Хоть за русскаго могучаго богатыря! —

А побольше тут зовут-то за Олешенку,

За того было Олешку за Поповича.

Не пошла она не за князя, не за боярина,

Не за русскаго могучаго богатыря,

Не за смелаго Олешку за Поповича:

— Справила я заповедь-то мужнюю,

Справлю свою заповедь-то женьскую. —

Стала ждать Добрынюшку по друго шесть.

День-то за день, будто дождь секёт,

А неделя за неделей, как трава ростёт,

Год-тот за годом, да как река бежит.

Прошло тому времечки двенадцать лет,

Не бывал же тут Добрыня из чиста поля.

Приезжает тут Олешенька Левонтьевич,

Приезжает тут Олешка да во другой раз,

А привозит было весточку в другой раз,

Тую весточку привозит да нерадостну:

А побит лежит Добрыня во чистом поли,

А плеча его да испостреляны,

Голова его да испроломана,

Головой лежит да в част ракитов куст.

Тут стал солнышко Владимир-тот захаживать

А Настасью-ту Никуличну засватывать:

— Поди хоть за князя, хоть ты за боярина,

Хоть за русскаго могучаго богатыря. —

А побольше стали звать да за Олешеньку,

За того было Олешенку Поповича.

Не пошла она не за князя, не за боярина,

Не за русскаго могучаго богатыря,

А пошла замуж за смелаго Олешу за Поповича.

Что ли свадебка у них была по третий день,

А севодня-то итти да ко божьей церквы.

Ездит тут Добрыня у Царя-града.

Конь-то тут Добрынин подтыкается

А к сырой земли да приклоняется:

— Ах ты, волчья сыть, медвежья выть!

Что же ты да нуньчу подтыкаешься?

Над собой ли ты незгодушку-ту ведаешь,

Над собой ли ведаешь аль надо мной,

Надо мной Добрынюшкой Никитичем? —

Из небес было Добрынюшки да глас гласит:

— Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич!

А твоя-то любима семья замуж пошла

А за смелаго Олешку за Поповича,

Свадебка у них было по третий день,

А принять же им с Олешкой по злату венцу. —

Россердился тут Добрыня сын Никитинич,

Как приправил коня добраго

От Царя-града на Киев-град,

Не дорожкамы поехал, не воротамы,

Реки ты озера перескакивал,

Широки раздолья промеж ног пущал,

А ко Киеву Добрынюшка прискакивал.

А приехал он ко славному ко городу ко Киеву

А ко ласковому князю ко Владимиру.

Через ту стену наехал городовую,

Через тую башню наугольную,

А к тому было подворьицу вдовиному,

А к честной вдовы Офимьи Олександровной,

Со чиста поля наехал он скорым гоньцём,

А не спрашивал у дверей он придверничков,

У ворот не спрашивал да приворотничков,

Всих же прочь взашей да и отталкиват,

А бежит тут во полаты белокаменны.

Вси придворнички да приворотнички

Вслед идут да жалобу творят:

— А честна вдова Офимья Олександровна!

Этот-то удалый добрый молодец

Со чиста поля наехал он скорым гоньцём,

Ко подворьицу он ехал ко вдовиному,

Он не спрашивал у дверей да придверничков,

У ворот не спрашивал да приворотничков,

Всих же нас тут взашей прочь отталкивал! —

А честна вдова Офимья Олександровна

Она взяла по полатам-то похаживать,

Своим женским тут голосом поваживать:

— А прошло-то времени двенадцать лет,

Закатилось у меня да красно солнышко,

Как уехал тут Добрыня сын Никитинич,

А уехал тут Добрыня далече-далече во чисто поле, —

А лежит же тут Добрыня во чистом поли,

А плеча его да испростреляны,

Голова его да испроломана,

Головой лежит да в част ракитов куст!

А как нунечку было теперечку

Закатается да млад светел месяц! —

Испроговорит Добрыня сын Никитинич:

— Ай честна вдова Офимья Олександровна!

Мне-ка-ва Добрынюшка крестовой брат,

Мне-ка-ва Добрынюшка наказывал —

А Добрыня-тот поехал ко Царю-граду,

Я-то нунь поехал да ко Киеву —

А не случит ли ти бог же быть во Киеви,

А велел спросить про молоду Настасью про Микуличну,

Про Добрынину да любиму семью. —

Испроговорит честна вдова Офимья Олександровна:

— А как нунечку Добрынина да любима семья,

А как нунечу Настасья да замуж пошла

За того за смелаго Олешку за Поповича.

Свадебка у них было по третий день,

А принять же им с Олешкой по злату венцу. —

Говорит же тут Добрыня сын Никитинич:

— Мне-ка-ва Добрынюшка крестовый брат,

Мне-ка-ва Добрынюшка наказыват:

Случит бог же быть теби во Киеви

У того было подворьица вдовинаго,

А велел же взять он платья скоморовскии

В новой горенки да тут на стопочки,

А в глубокиих своих во погребах

Взять дубинку сорока пудов,

А на свадебки меня бы не обидили,

Да велел же взять гуселушка яровчаты,

Да во том же во глубоком во погреби. —

А честна вдова Офимья Олександровна

Тут скорёшенько бежала в нову горенку,

Притащила ему платья скоморовскии,

Отмыкала она погреба глубокии,

Подавалу тут гуселушка яровчаты,

Сам же взял дубинку сорока пудов,

А пошел же скоморошиной на свадебку.

А приходит скоморошиной на свадебку

А и к тому двору да княженецкому,

А не спрашиват у дверей да придверничков,

У ворот не спрашивал да приворотничков,

Он всих взашей прочь отталкивал.

Вси придвернички да приворотнички

Они вслед идут да жалобу творят:

— Ах ты, солнышко Владимир стольне-киевской!

Этот-то удалый добрый молодец

Со чиста поля он давень ехал да скорым гонцом

Ко тому было подворью ко вдовиному,

Там не спрашивал у дверей да придверничков,

У ворот не спрашивал да приворотничков,

Он всих взашей прочь отталкивал;

Нунь идет на княженецкий двор,

Нунь идет да скоморошиной,

А не спрашиват у дверей да придверничков,

У ворот нас приворотничков,

Взашей прочь нас всих отталкиват. —

Говорит ему Владимир стольне-киевской:

— Ай же ты, удала скоморошина!

Ты зачем же ехал давень ко подворьицу,

А к тому подворьицу вдовиному,

Там не спрашивашь ты у дверей придверничков,

У ворот не спрашивашь да приворотничков,

Взашей прочь ты всих отталкивал?

Нунь идешь на княженецкий двор

И не спрашивашь ты у дверей придверничков,

У ворот-то наших приворотничков,

Взашей прочь ты всих отталкивашь? —

Скоморошина тут в речи да не вчуется,

Скоморошина тут к речам да не примется,

Говорит же тут удала скоморошина:

— Ах ты, солнышко Владимир стольне-киевской!

Где-то наше место скоморовское? —

Отвечав князь Владимир стольне-киевской:

— Ваше место скоморовское

Что ль на печки да на запечки. —

Скоморошина тут местом не побрезговал,

А скочил на печку на муравлену.

Заиграл тут в гуселышка яровчаты

А на той было на печки на муравленой,

А играет-то Добрынюшка во Киеви

А на выигрыш берет да во Цари-гради,

А от стараго да всих до малого

А повыиграл поименно.

Вси же за столом да призадумались,

Вси же тут игры да призаслухались,

Вси же за столом да испроговорят:

— А не быть же нунь удалой скоморошины,

Быть же нунь дородну добру молодцу,

Свято русскому могучему богатырю! —

Говорил же тут Владимир стольне-киевской:

— Ай же ты удала скоморошина,

А дородний добрый молодец!

Опускайся-ко из печки да из запечка,

Дам теби три места, три любимыих:

Одно место нунь возли меня,

Друго место супротив меня,

Третье место куда сам захошь. —

Говорит же тут удала скоморошина:

— Ах ты, солнышко Владимир стольне-киевской!

Дай-ко мне-ка место на скамеечке

Супротив было княгинушки молодыи,

Молодой Настасьи да Никуличной. —

Говорит ему Владимир стольне-киевской:

— Ай же, ты удала скоморошина!

Дано ти три места, три любимыих, —

Куды знаешь, ты туды садись,

Что ты здумаешь, так то делай,

Что захочешь, так ты то твори! —

— А позволь-ко мне, Владимир стольне-киевской,

Налить чару зелена вина. —

Наливае было чару зелена вина

А опустит в чару свой злачен перстень

А подносит он Настасьи да Никуличной,

Той княгинушки молодыи:

— Ах ты, молода Настасья дочь Никулична!

Уж ты хошь добра — так нуньчу пьешь до дна,

А не хошь добра — так ты не пьешь до дна. —

Молода Настасья дочь Никулична

Взяла она чару единой рукой,

Выпила ту чару единым духом,

Тут увидала в чары свой злачен перстень,

Да которыим с Добрыней обручаласи,

Сама же она князю поклониласи:

— Ах ты, солнышко Владимир стольне-киевской!

А не тот мой муж, который нунь возли меня,

Тот мой муж, который супротив меня.

Тут приехал нунь Добрыня в свою сторону,

Он напомнил тут Добрыня отца-матушку,

Отыскал Добрыня молоду жену. —

А и выходит з-за столов да вон з-за дубовых,

Пала тут Добрыни во резвы ноги:

— Ты прости, прости, Добрыня сын Никитинич,

А во той вины прости меня, во глупости,

Что не по твойму наказу я нунь сделала,

А пошла замуж за смелаго Олешку за Поповича,

А во той вины прости меня, во глупости! —

Говорит же тут Добрыня сын Никитинич:

— Не дивую я тут разуму да женскому:

У ней волос долог — ум короток,

А я дивую нунь же солнышку Владимиру

Со своей было княгинею:

Он же, солнышко Владимир стольне-киевской,

Он же был да сватом ли,

А княгинушка да свахою, —

От живого мужа жонушку замуж берут, просватают!

Тут солнышко Владимир стольне-киевской

Он повесил буйну голову

А в тот же во кирпичен мост

Со своей было княгинею.

Тут выходит да Олешенка Левонтьевич

З-за тыих столов да белодубовых.

Пал же тут Добрыне во резвы ноги:

— Ты прости, прости, Добрыня сын Никитинич,

Что я посидел возли твоей княгинушки молодыи,

Молодой Настасьи дочь Никуличной! —

— Ай же братец ты названый,

Ай Олешенка Левонтьевич!

А во той-то вины, братец, тебя бог простит,

А во другой вины, братец, тебя не прощу:

А зачем же приезжал ты из чиста поля,

Привозил же про нас весточку нерадостну,

Что лежит побит Добрыня во чистом поли

А плеча его да испостреляны,

Голова его да испроломана,

Головой лежит да в част ракитов куст?

Ты слезил же нунь родиму мою матушку,

А честну вдову Офимью Олександровну.

Тяжелешенько тут она по мне плакала,

А слезила тут она да очи ясныи,

А скорбила тут она да личко белое,

Тяжелешенько она да по мне плакала. —

Как ухватит он Алёшку за желтыи кудри,

Взял же он Алешеньку охаживать,

А не слышно было в бухканье да охканья!

Хоть и всякой-то на свети да женится,

Да не всякому женитьба удавается,

А не дай бог да женитьбы да Олешкиной!

Только тут Алешка и женат бывал,

Только тут Алешка да с женой сыпал.

Синему морю да на тишину,

Всем добрыим же людям на послушань.

Вариант 2

Во стольном городе во Киеве,

А у ласкового князя у Владимира,

Заводился у князя почестный пир[40]

А на многи князя, на бояра

И на все поляницы удалые.

Все на пиру напивалися[41]

Все на лиру наедалися,

Все на пиру да пьяны-веселы,

Говорит Владимир стольно-киевский:

— Ай же вы князи мои, бояра,

Сильные могучие богатыри!

А кого мы пошлем в Золоту Орду

Выправлять-то даней-выходов

А за старые годы, за новые

3а двенадцать лет.

А Алешу Поповича нам послать,

Так он, молодец, холост, не женат:

Он с девушками загуляется,

С молодушками он да забалуется.

А пошлемте мы Добрынюшку Никитича:

Он, молодец, женат, не холост,

Он и съездит нынь в Золоту Орду,

Выправит дани-выходы

Да за двенадцать лет.

Написали Добрыне Никитичу посольный лист.

А приходит Добрынюшка Никитинич к своей матушке,

А к честной вдове Амельфе Тимофеевне,

Просит у ней прощеньица-благословеньица:

— Свет государыня, моя матушка!

Дай ты мне прощение-благословеньице

Ехать-то мне в Золоту Орду,

Выправлять-то дани-выходы

За двенадцать лет.

Остается у Добрыни молода жена,

Молода жена, любима семья,

Молода Настасья Микулична.

Поезжат Добрыня, сам наказыват:

— Уж ты ай же моя молода жена,

Молода жена, любима семья,

Жди-тко ты Добрыню с чиста поля меня три года.

Как не буду я с чиста поля да перво три года,

Ты еще меня жди да и друго три года.

Как не буду я с чиста поля да друго три года,

Да ты еще меня жди да третье три года.

Как не буду я с чиста поля да третье три года,

А там ты хоть вдовой живи, а хоть замуж поди,

Хоть за князя поди, хоть за боярина,

А хоть за сильного поди ты за богатыря.

А только не ходи ты за смелого Алешу Поповича,

Смелый Алеша Попович мне крестовый брат,

А крестовый брат паче родного.

Как видели-то молодца седучись,

А не видели удалого поедучись.

Да прошло тому времечка девять лет,

А не видать-то Добрыни из чиста поля.

А как стал-то ходить князь Владимир свататься

Да на молодой Настасье Микуличне

А за смелого Алешу Поповича:

— А ты с-добра не пойдешь,

Настасья Микулична,

Так я тебя возьму в портомойницы,

Так я тебя возьму еще в постельницы,

Так я тебя возьму еще в коровницы.

— Ах ты, солнышко Владимир стольно-киевский

Ты еще прожди-тко три года.

Как не будет Добрыня четверто три года,

Так я пойду за смелого Алешу за Поповича.

Да прошло тому времени двенадцать лет,

Не видать, не видать Добрынюшки с чиста поля.

Ай тут пошла Настасья Микулична

Да за смелого Алешу Поповича.

Да пошли они пировать-столовать к князю Владимиру.

Ажно мало и по мало из чиста поля

Наезжал удалой дородный добрый молодец.

А сам на коне быв ясен сокол,

А конь тот под ним будто лютый зверь.

Приезжает ко двору да ко Добрынину

Приходит Добрыня Никитич тут

В дом тот Добрынинын.

Он крест тот кладет по-писаному,

Да поклон тот ведет по-ученому,

Поклон ведет да сам здравствует:

Да ты здравствуй, Добрынина матушка!

Я вчера с твоим Добрынюшкой разъехался,

Он велел подать гусли скоморошные,

Он велел подать платья скоморошьии,

Он велел подать дубинку скоморошьюю.

Да идти мне ко князю Владимиру да на почестей пир

Говорит тут Добрынина матушка:

— Отойди прочь, детина засельщина,

Ты эасельщина детина, деревенщина!

Как ходят старухи кошельницы,

Только носят вести недобрые:

Что лежит убит Добрынюшка в чистом поле,

Головой лежит Добрыня ко Пучай-реке,

Резвыми ножками Добрыня во чисто поле,

Скрозь его скрозь кудри скрозь желтые

Проросла тут трава муравая,

На траве расцвели цветочки лазуревы,

Как его-то теперь молода жена,

Молода жена, любима семья,

Да выходит-то за смелого Алешу за Поповича.

Он ей и говорит-то второй након:

— Да ты здравствуй ли,

Добрынина матушка,

Ты честна вдова Амельфа Тимофеевна!

Я вчера с твоим Добрынюшкой разъехался.

Он велел подать гусли скоморошные,

Он велел подать платья скоморошьии,

Он велел подать дубинку скоморошьюю

Да идти мне к князю Владимиру да на почестен пир

— Отойди прочь, детина засельщина!

Кабы было живо мое красное солнышно,

Молодой тот Добрынюшка Никитинич,

Не дошло бы те, невеже, насмехатися,

Уж не стало моего красного солнышка,

Да не что мне делать с платьями скоморошьими,

Да не что мне делать с гуслями скоморошьими,

Да не что мне делать с дубинкой скоморошьего.

Тут-то ходила в погреба глубоки,

Принесла она платья скоморошьим,

Приносила гусельники яровчаты,

Принесла она дубину скоморошьюю.

Тут накрутился молодой скомороший ко,

Удалый добрый молодец,

Да пошел он к князю Владимиру на нечестный пир.

Приходил он во гридню столовую,

Он крест тот кладет по-писаному,

Да поклон ведет по-ученому,

Он кланяется да поклоняется

Да на все на четыре на стороны.

Он кланяется там и здравствует:

— Здравствуй, солнышко Владимир стольно-киевский,

Да со многими с князьями и со боярами,

Да со русскими могучими богатырями,

Да со своей-то с душечкой со княгиней со Апраксией!

Говорит ему князь Владимир стольно-киевский:

— Да ты поди-тко, молода скоморошинка!

А все тыи места у нас нынь заняты,

Да только местечка немножечко

На одной-то печке на муравленой[42].

Да тут скочил молода скоморошинка

А на тую-ту печку на муравлену.

Заиграл он в гуселушки яровчаты.

Он первую завел от Киева до Еросолима,

Он другу завел от Еросолима да до Царяграда.

А все пошли напевки-ты Добрынины.

Ай тут-то князь Владимир распотешился,

Говорит он молодой скоморошиике:

— Подь-тко сюды, молода скоморошинка!

А я тебе дам теперь три места:

А первое-то место подле меня,

А другое место опротив меня,

Третьёё противо княгини Настасьи Микуличны.

А тут-то молода скоморошинка

Садился он в скамейку дубовую,

Да противо Настасьи Микуличны.

А тут-то Настасья Микулична

Наливала она чару зелена вина в полтора ведра

Да турий тот рог меду сладкого,

Подносила она Добрынюшке Никитичу.

А и тут-то Добрынюшка Никитинич

Да брал он чару зелена вина в полтора ведра,

А брал он чару единой рукой,

Выпивал он чару на единый дух,

Да и турий рог выпил меду сладкого,

Да спускал он в чару перстень злачёныи,

Которым перстнем с ней обручался он.

Да говорит он Настасье Микуличне:

— Ты гляди-тко, Настасья Микулична,

Во чару гляди-тко злачёную.

Как поглядела Настасья Микулична

В тую чару золочёную,

Взяла в руки злачен перстень.

Говорит тут Настасья Микулична:

— Да не тот муж — который подле меня сидит.

А тот мой муж — который противо меня сиднт —

А тут-то Добрыня Никитинич,

Да скочил Добрыня на резвы ноги,

Да брал Алешу за желты кудри,

Да он выдергивал из-за стола из-за дубового,

А стал он по гридне потаскивать,

Да стал он Алеше приговаривать:

— Не дивую я разуму женскому,

Да дивую я ти, смелый Алеша Попович ты,

А ты-то, Алешенька, да мне крестовый брат.

Да еще тебе дивую, старый ты

Князь Владимир стольно-киевский!

А сколько я те делал выслуг-то великиих,

А ты все, Владимир, надо мной надсмехаешься.

Да теперь я выправил из Золотой Орды.

Выправил дани и выходы

За старые годы, за новые.

Везут тебе три телеги ордынские:

Три телеги злата и серебра.

Тут он взял свою молоду жену,

Молоду жену любиму семью,

Да повел Добрыня к своей матушке.

Да тут ли Алешенька Попович тот,

Да ходит по гридне окоракою.

А сам ходит приговаривает:

— Да всяк-то на сем свете женится,

Да не всякому женитьба удавается.

А только Алешенька женат бывал.

* * *

А.Ф. Гильфердинг. Онежские былины, т.3, Изд-во АНСССР, М.-Л., 1951, № 198. Записано в 1871 году от Ивана Григорьевича Захарова, крестьянина из деревни Пога на Водлозере

Цитируется по:

Б95 Былины. Русские народные сказки. Древнерусские повести. /В.П. Аникин, Д.С. Лихачев, Т.Н. Михельсон; М.: Дет. лит., 1989

ISBN 5-08-000983-8

Примечания

1

— Текст примечания отсутствует —

2

— Текст примечания отсутствует —

3

— Текст примечания отсутствует —

4

— Текст примечания отсутствует —

5

— Текст примечания отсутствует —

6

— Текст примечания отсутствует —

7

— Текст примечания отсутствует —

8

— Текст примечания отсутствует —

9

— Текст примечания отсутствует —

10

Цыцарскиих — т.-е. цесарских, принадлежащих земле цесаря или кесаря, по-древнейшему — царя греческого, по-позднейшему императора германского.

11

скопыть — т.-е. ком земли, вылетевший из-под копыт его коня, была величиной в полпечи.

12

Нахвальщина — этот великан Жидовин; он похваляется своей силой, поэтому он нахвальщина.

13

Погинет — погибнет.

14

Чернзина — чёрное пятно.

15

Не удрубился — не оробел.

16

Питанен — напитан.

17

— Текст примечания отсутствует —

18

— Текст примечания отсутствует —

19

— Текст примечания отсутствует —

20

— Текст примечания отсутствует —

21

— Текст примечания отсутствует —

22

На тую гору да сорочинскую — Возмохно, речь идет о последних отрогах Уральского хребта

23

Пучай-реке — Небольшая река Почайна, в которой, по преданию, были крещены киевляне; протекала на месте современного Крещатика.

24

Змеище Горынище — обычный персонаж народных сказок. В былине чудовище олицетворяет собой насильника — внешнего врага.

25

Колпак да земли греческой — Головной убор странника по святым местам превращен в метательное оружие.

26

Былица — Знахарка, гадающая по травам (от слова «былье» — корение, растение). Владимир хочет узнать, куда унесена Забава, и зовет к себе былиц

27

Место было ти не по чину — Места за столом у князя распределялись между приглашенными по родовитости. Возникали горькие обиды и ссоры, если приглашенный считал, что его усадили «не по чину». Эта бытовая черта более поздняя, чем время сложения былины.

28

Набрушиться — наткнуться, напороться.

29

Прокудная — зловредная, с ущербом для других.

30

Клеплют — Бьют белье вальком

31

Приобгалился — Осмеял

32

Щетка (у лошади) — часть ноги над копытом

33

Стегно — верхняя часть ноги

34

Побасче — покрасивее (баса — краса, красота)

35

Ложня — спальня

36

Повалуша — общая спальня, помещение (без печи), где спят летом

37

Муравленая печка — облицованная глазурью

38

Недоладом — грубо, резко

39

Напрокучили — наскучили, надоели

40

— Текст примечания отсутствует —

41

— Текст примечания отсутствует —

42

— Текст примечания отсутствует —

Content

РУССКИЕ БЫЛИНЫ

Вавила и скоморохи

Птицы

Исцеление Ильи Муромца

Илья Муромец и Соловей Разбойник

Святогор и Илья Муромец

Вариант 1

Вариант 2

Вариант 3

Святогор и тяга земная

Вариант 1

Вариант 2

Погребение Святогора

Вариант 1

Вариант 2

Вольга и Микула Селянинович

Вольга

Алёша Попович и Илья Муромец

Илья Муромец и Калин-царь

Илья Муромец и Идолище

Бой Ильи Муромца с Жидовином

Три поездки Ильи Муромца

Илья Муромец и татарчёнок

Илья Муромец в ссоре с Владимиром

Илья Муромец и дочь его

Илья Муромец с Добрыней на Соколе-корабле

Алёша Попович и Тугарин

Алёша Попович освобождает Киев от Тугарина

Алёша Попович и Еким Иванович

Алёша Попович и сестра Петровичей

Добрыня и Змей

Вариант 1

Вариант 2

Вариант 3

Вариант 4

Добрыня и Маринка

Вариант 1

Вариант 2

Женитьба Добрыни

Вариант 1

Вариант 2

Примечания