ФЭНТЕЗИ-2007

Серия основана в 1996 году

Составитель: Василий Мельник

© Аренев В., Балабин М., Бондарев О., Громыко О., Логинов С., Нестеренко Ю., Новак И., Ночкин В., Олди Г. Л., Осояну Н., Пехов А., Точинов В., Уланов А., Харитонов М., Челяев С., 2006

© Состав и оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2006

ДЖЕНТЛЬМЕНЫ УДАЧИ

Алексей Пехов

Особый почтовый

ГЛАВА 1,

в которой происходит неожиданная встреча, повлекшая за собой еще более неожиданные, но крайне неприятные для нас последствия.

Мало хорошего, когда по тебе стреляют пушки. Еще хуже — если без всякого зазрения совести лупят прямой наводкой все тридцать два орудия правого борта.

Хотя, если подумать, совесть и гном — вещи столь же несовместимые, как ум и гоблин, или огр и чувство юмора. Впрочем, чихать я хотел на совестливых гномов. Ненавижу бородатых недомерков совсем за другое — их страшную паранойю. Каждому недоумку известно: именно по этой причине находиться поблизости от гномьего племени — значит рисковать своей головой.

Подгорные бойцы столь подозрительны, что стреляют много, часто и обычно во все, что имеет глупость пошевелиться в их присутствии. Этот склочный народец, как только ему предоставляется случай, пускает в ход что под руку попадется — начиная от абордажных секир и заканчивая тридцатифунтовыми ядрами, заряженными какой-нибудь магической дрянью.

Даже предполагать не буду, отчего недоростки взъелись на нас с Огом. То ли решили, что мы хотим нажиться за их счет, то ли им не понравилась шмелиная расцветка «Ласточки», то ли попросту маялись от безделья.

Едва стреколет выскочил из облаков, как галеон «Ост-Гор-хайн-гномской компании» отсалютовал нам залпом. Слава духам воздуха — наша малышка невелика и быстра. Не то что гномье корыто. Когда правый борт галеона харкнул огнем и дымом, я выжал из демона, заключенного в стальное брюхо стреколета, все, на что тот был способен.

Мое перышко клюнуло носом, ухнуло вниз и поднырнуло под днище воздушной громадины. Возникни у меня такое желание — я бы дотянулся рукой до ярко-алого киля, так близко мы пронеслись от него.

Сидевший в передней кабине Ог обернулся, в защитных очках его старого шлемофона отразилось солнце. Приятель открыл пасть, но ветер сожрал слова, и я услышал лишь:

— В… ка! В… ка!

Скрыться в облаках — вполне здравая мысль. В особенности если видишь, что фрегат, неожиданно вынырнувший в пяти сотнях ярдов, поспешно разворачивается и тоже открывает пушечные порты.

Ог вновь обернулся и что-то проорал. Судя по его взбешенной зеленой морде — проклинал меня за медлительность. Вот только чтобы добраться до этих самых облаков, следовало пролететь больше мили под прицелами вражеских пушек, «молний» и магов. Бородатые, конечно же, не преминули воспользоваться этим обстоятельством. Сочли «Ласточку» жирным селезнем, который только и ждет, чтобы его подстрелили.

У меня над ухом раздался такой звук, словно пьяные великаны в бешенстве разрывают собственные трусы. Щит верхней полусферы мигнул холодным огнем. Зенитчики, забери их Небо! Клянусь той дрянью, что мы перевозим, — краску они нам с борта ободрать умудрились. Вот теперь Ог точно разозлится! Опять ему махать кисточкой, работая маляром.

Я чуть отклонил нос в сторону, чтобы сбить им прицел, развернул стреколет и избежал заградительного огня фрегата, не пожелавшего пропустить нас. Пришлось вертеться. Надо бы проскочить где-нибудь в другом месте, подальше от дальнобойных орудий. Я старался держать «Ласточку» так, чтобы корпус галеона находился между ней и выставкой оружия недоростков, сиречь фрегатом. К последнему не стоило приближаться за все сбережения бородатых — чудовище, при должной удаче, разнесет нас в пыль и не поморщится.

Проносясь мимо носа галеона, я умудрился прочесть его название — «Всепрекраснейшая и всеюнейшая, всепотрясающая и всенедоступнейшая фрекен Ум-Горх Валентина пятая». Гномы большие оригиналы — придумывают так, что язык сломаешь и мозги свихнешь, прежде чем умудришься запомнить.

Что-то вжикнуло, и наш магический щит лопнул, точно был сплетен из стекла, а не из лучших отражающих чар. «Ласточку» тряхнуло. Да так, что у меня от неожиданности клацнули зубы.

На нас с ревом рухнула пара серо-синих «Молотов Глубин», атаковав со стороны задневерхней полусферы. Вот уж не знаю, где они были раньше, но появились совершенно не вовремя.

«Молоты» очень похожи на своих создателей — гномов. Приземистые, несуразные, закованные в броню. Щитов на них намотано больше, чем капустных листьев вокруг кочерыжки, а орудий убийства бородатые и вовсе не жалеют. Вешают на стреколеты все, что найдут на оружейном складе.

Я не собирался мериться с ними силенками. Будь у меня «Серебряный источник» или «Развратник» — другое дело. А вот когда управляешь быстрым, но слабым «Шершнем» — не до воздушных схваток с тяжеловесами. Ребятам только волю дай — поймают под перекрестный огонь или того хуже — затянут в карусель. Сам не заметишь, как окажешься под главным калибром фрегата и получишь в задницу стаю огнепчел или еще чего похуже.

Они словно читали мои мысли. Первый попытался исполнить роль загонялы. Второй держался в некотором отдалении, предоставляя товарищу возможность превратить нас в решето.

Пришлось заставить «Ласточку» показать, на что она способна. Земля и небо завертелись перед глазами, как ошпаренные. Облака оказывались то вверху, то внизу. Огнепчелы алыми трассерами разрывали воздух в опасной близости. Пока ребята мазали, но долго так продолжаться не могло — рано или поздно либо у них ульи опустеют, либо у нас удача кончится.

С набором высоты и скоростью у «Молотов» не все гладко, поэтому я решил сыграть в старую игру. Уходил вверх до той поры, пока скорость не стала падать, а затем завалил «Ласточку» на правый борт. Отжал рукоять жезла от себя и, вместе с воем ветра, сорвался вниз.

Гномы, конечно же, клюнули. По-другому и быть не могло. В бою и азартных играх это племя забывает о такой замечательной вещи, как мозги. Ребята, совершив неполную петлю, рухнули за нами, словно грифы за брошенным со скалы куском мяса. Они разве что не визжали от восторга, правда, на наше счастье, продолжали безбожно мазать. Падение вышло веселым и затяжным. Я едва не пропустил момент, когда следовало выровнять стреколет по горизонту. Невидимая сила тут же вдавила нас в кресла, в глазах на краткое мгновение потемнело, и я вполне мог представить себе, каково сейчас гномам.

Недомерки явно забыли, что «Молот» — это не «Шершень», и так просто на нем из пикирования не выйти. Слишком тяжел и медлителен. А уж когда он хорошенько разгонится, и вовсе превращается в тупой неуправляемый булыжник. Гномы не экономят на защите и оружии. И иногда это играет с ними злые шутки. В особенности на критических высотах.

Одному из ребят повезло. Он худо-бедно смог выровнять своего увальня, едва не черпанув брюхом соленой воды. А вот его запальчивому приятелю счастье не улыбнулось. Гном нырнул безо всякой надежды на скорейшее всплытие.

Прежде чем уцелевший преследователь успел очухаться, я крутанул на прощание бочку, нырнул в облака и был таков.

Нас сразу же потеряли, я лег на курс домой, и тут у Ога случился припадок. Приятель повернулся ко мне и начал вопить.

Орет он — будь здоров. Но я сделал вид, что оглох и ослеп. Провернуть подобный трюк не так-то просто. В особенности, если тот, кто кричит, в три раза тяжелее тебя. Не знай я Ога, пожалуй, испугался бы. Клыкастая морда, здоровые лапы, свирепые глаза. Да и что взять с дикого орка?

Когда вопли достаточно усладили мой слух и стало понятно, что на этот раз мне не услышать о себе ничего нового, я улыбнулся и помахал рукой, показывая тем самым, что все не так уж и плохо.

В ответ напарник, зло сплюнув, отвернулся.

Просто душка. Кому скажи, что он мой компаньон и мы вместе рассекаем небо уже восемь лет, — не поверят. Обычно у такого, как я, и у такого, как он, мало общего. Но мы по доброй воле оказались в одной упряжке, и до сих пор ни один из нас другого не убил.

Что удивительно.

Сегодня партнер отчего-то счел, будто я виноват в том, что мы нарвались на конвой. Хотя встреча и впрямь была очень странной. Не спорю. Недомерки — ребята осторожные. Так близко от Черепашьего острова отродясь не ходили. Бородатые гады знают, что даже в сопровождении хорошо вооруженного фрегата может возникнуть масса проблем, если они нарвутся на кого-нибудь из ловцов удачи, в особенности на Черного Ага с его бандой.

Что галеон подземного племени забыл в такой дыре, как наша? У них же есть свои, налаженные и хорошо охраняемые фарватеры. Какого, спрашивается, Неба полезли они туда, где полно пиратов?!

Что дела не так хороши, как хотелось бы, я понял где-то через полчаса после выволочки. Ог подозрительно быстро остыл. На него это было не похоже. Обычно если орк начинал нудеть, то занимался этим целую неделю, а то и больше.

Судя по двум рядам ровных дырок, тянущихся от носа до кабины напарника, нам крупно повезло, что мы все еще живы, а не летим к праотцам. Получить в борт целую очередь огнепчел — не шутка. От такого загибались и более крупные птицы, чем наша…

Ог поднял вверх указательный палец и покрутил им в воздухе. Это означало «прибавь ходу». Я сделал, как он просит, и тут же почувствовал сопротивление со стороны демона. «Ласточка» шла на пределе минут двадцать, слушаясь управления все хуже и хуже, а затем одна из трех Печатей, удерживавших тварь Изнанки, выгорела.

Едкий черный дым повалил из простреленного корпуса, и мы начали медленно снижаться.

— Сможешь что-нибудь сделать?! — проорал я.

Ог, занятый лихорадочными расчетами на каббалистической доске, лишь пожал плечами, но затем все же соизволил рявкнуть:

— Все три Печати повреждены!

Понятно, куда он клонит. Рано или поздно цепи выгорят, и демон вырвется из «Шершня», превратив стреколет в груду бездушного железа. Кстати, последнее уже начало происходить — «Ласточка» на глазах превращалась в упрямого осла, то и дело рыская вправо-влево или, того хуже, пытаясь начать сваливание [Сваливание — термин, обозначающий состояние стреколета, при котором тот неспособен продолжать полет из-за нехватки скорости. Сваливание обычно происходит при длительном наборе высоты и горизонтальном полете на малых скоростях. В таких случаях стреколет попросту «клюет носом» и, пока не наберет требуемую скорость, — падает.]. Вцепившись в жезл обеими руками, я прилагал массу усилий, чтобы удержаться на прежнем курсе.

Пузатое, точно переспевшая вишня, солнце ныряло в море, явно предрекая нам такую же участь. Вот-вот должно было стемнеть. В тропиках с этим быстро — не успеешь оглянуться, а вокруг уже ночь. Похоже, мы не успеем добраться домой до темноты, а значит, придется ориентироваться почти вслепую.

— Дотянешь?! — проревел Ог.

— Не знаю! У тебя есть чем расшевелить этого парня? Мы снижаемся слишком быстро!

— Работаю!

— Пошевелись, если не хочешь добираться до берега вплавь! Потянулись бесконечно долгие минуты. Дважды рычание демона почти стихало, и тогда мы проваливались вниз сразу на несколько десятков ярдов. Моя спина взмокла от пота, руки затекли, ладони горели, ноги на педалях высоты стонали от напряжения.

В этот момент в кабине Ога полыхнуло — напарник всадил в доску одну из своих бесценных рубиновых игл. Орк нашел точку и умудрился на время замкнуть цепь, создав призрачную Печать. Демон разочарованно взревел, но к «Ласточке» вернулась прежняя скорость.

Компаньон показал мне большой палец, я в ответ сделал то же самое. Возможно, нам не придется принимать соленую ванну. Судя по сфере, осталось немного. Но горизонт оставался пустым. Никакого намека на знакомые места — вокруг сплошь неуютное море.

На фоне быстро темнеющего неба появились две точки. Они быстро приближались, и вот я уже мог разглядеть черные силуэты «Развратников».

«Ласточку» почтил своим вниманием Патруль — ловцы удачи на службе у губернатора. Они поравнялись с нами, узнали приметную расцветку «Шершня», покачали боками, показывая, что отведут нас к дому. Еще бы им этого не сделать. За доводку каждого поврежденного стреколета платят неплохие деньги. Так сказать, принцип «служить и защищать» в действии.

Один из ловцов пристроился впереди, другой держался позади и чуть выше. Сейчас меня это даже не нервировало: я был слишком занят, чтобы думать об их пушках.

Сумерки казались густыми и вязкими, как всегда в новолуние. Мы продирались сквозь них, словно через густую патоку. Впереди показались две одинаковые скалы со срезанными верхушками, и я обрадовался им, словно старым друзьям. До Большой земли осталось всего ничего.

Мы подходили к Черепашьему острову с севера, со стороны дикого берега. Здесь на многие мили — сплошные обрывистые морские скалы, за которыми начинаются невысокие горы, покрытые джунглями. Поблизости нет пригодных для посадки мест; нам следовало перетянуть через хребет к южному берегу.

Под животами обоих «Развратников» полыхнуло тревожно-алым. Сопровождаемые блуждающими огнями, они рассекали тьму, предупреждая Логово о том, чтобы очистили док для аварийной посадки. Ог пошуровал в кабине и выпустил на волю наших ручных огоньков, заставив их вспыхнуть по бокам корпуса.

Горы придвинулись вплотную, я потянул жезл на себя, но «Ласточка» не желала набирать высоту. Мы шли на предельной скорости, в опасной близости от пальм, торчавших на сплюснутых вершинах. Демон, чувствующий скорую свободу, будил воем птиц, спавших на деревьях. Те минуты, что мы шли над Бараньим хребтом, показались мне вечностью. Очень не хотелось в последний момент врубиться носом.

И Небо миловало.

Мы пролетели над чередой водопадов, затем над извилистой лентой реки, почти теряющейся в густых джунглях. Силуэты стреколетов отразились в неспокойной воде. Сельва промелькнула в мгновение ока, и на горизонте показались огни Сан-Винсенте, расположенного на берегу большого залива.

В этот момент призрачная Печать лопнула, захватив с собой еще одну. От оглушительного рева у меня заложило уши. Уверен, мы умудрились разбудить и перепугать все окрестности.

«Ласточка» неслась вперед, точно заговоренная, с каждой секундой опускаясь все ниже. Кажется, напоследок демон решил нас угробить. В брюхе стреколета трещало. Даже сквозь рев и вой ветра я слышал, как отрываются заклепки и рвется металл. Дым из носа валил такой, что я с трудом мог различить, что творится прямо по курсу.

Летевший впереди «Развратник» ушел вверх, тем самым показывая, что дальше нам придется выкручиваться самостоятельно. Промелькнули волны залива, затем узкая белая полоска пляжа, и мне едва хватило времени, чтобы справиться с упрямым куском железа и выровнять его по центру посадочной полосы, по периметру которой призывно мигали огни фэйри.

Я кое-как приподнял нос стреколета, дождался, когда до земли осталось всего ничего, и приложил перстень с камнем Развоплощения к последней уцелевшей Печати. Сразу же наступила оглушительная тишина — мощная магия артефакта усыпила демона. Мы потеряли скорость, и Логово нависло над «Шершнем», ослепляя меня ярким светом.

Под тревожное завывание прикормленных Туллом латимер, едва не задев верхнюю балку разгрузочной линии, мы врубились в Пятый док. От удара о землю стойка передних шасси с душераздирающим хрустом лопнула, и «Ласточка» клюнула носом. Резкий рывок вперед, тут же — назад. В плечи, грудь и живот впились паутинные ремни, вжимая нас в кресла так, что стало тяжело дышать.

Мы, без всякого управления, пролетели на брюхе еще ярдов сорок, осыпая искрами все помещение. Стреколет вылетел с полосы, мимоходом задел огромный остов старого ботика. От удара его развернуло, протащило еще несколько ярдов и вбило в каменную стену.

ГЛАВА 2,

в которой повествуется о лепреконах с отсутствием совести, но очень большими средствами, нажитыми не слишком честным трудом.

Когда я открыл глаза, то понял, что Золотой Лес не спешит брать одного из своих детей под сень дубов. Вот уж в чем я уверен точно, так это в том, что в эльфийском загробном мире нет места для орков. А раз на меня таращится Ог, значит, я все еще жив и нахожусь на Черепашьем острове, после не самой лучшей из своих посадок.

Компаньон уже успел выбраться из кабины и теперь с мстительным видом держал у меня под носом какую-то тошнотворно воняющую дрянь.

— Ы-ы-ы! — сморщился я, отодвигаясь от нее, насколько это позволяли ремни. — Убери!

— Как вижу, ты жив, — сухо произнес он, закручивая пробку пузырька. — А я уж начал думать, что мне некому бить рожу.

— Ты сейчас не в той форме, чтобы драться, — произнес я, избавляясь от ремней.

Он молча протянул руку, помогая мне выбраться. Я спрыгнул на землю и стянул с головы шлемофон. Несколько секунд мы простояли в полной тишине, изучая повреждения стреколета. Затем я несколько виновато протянул:

— Мда… Бывало и хуже, а, партнер?

Ог сплюнул:

— Бывало?.. Мне не хватит пальцев, чтобы подсчитать ущерб, но и так могу выдать тебе окончательный ответ. Мы в полной заднице, партнер. А вот и Тулл…

Я заметил спешащего к нам лепрекона. За ним, едва поспевая, бежали два демонолога.

— Забери меня Небо! Вам жить надоело?! Проваливайте!

Вопил старый высохший стручок. не зря. Демона я, конечно, усыпил, но последняя Печать держалась на соплях. Если сгорит — чудовище вырвется на волю, и лучше бы в этот момент находиться от него как можно дальше. Вряд ли тварь будет довольна тем обстоятельством, что ее выдернули из Изнанки и гоняли целых десять лет без отдыха.

Мы пошли прочь, оставив магов наедине с потусторонней тварью. Надеюсь, Тулл не зря платит им деньги и они спеленают нашего малыша. Не хотелось бы тратить несколько сотен луидоров на нового. За последний год, из-за амбиций гномов, цены на живущие в Изнанке существа подскочили вдвое.

— Хреново сел, Лас, — сказал мне владелец Логова, когда мы покинули док.

— Ты считаешь?

— Хреново для моего бизнеса, — уточнил он. — С точки зрения летунов ты, конечно, молодец. Другие бы костей не собрали.

— А что с твоим бизнесом? — Я состроил невинную рожу.

— Не придуривайся. Вы разворотили все, до чего дотянулись. Теперь несколько дней на посадку никого не завести. Неужели не видишь, что пропахали целую межу, умники?

— Не бухти. Ты вполне можешь на этом заработать приличную монету.

— Это как? — лепрекон, чувствуя подвох, подозрительно прищурил зеленые глаза.

— Ну… разбей здесь плантацию, посади кофе и продай его куда-нибудь на север. Моим родичам, к примеру. Поверь, затраты окупятся сторицей. Эльфы обожают этот напиток.

Его едва удар не хватил от моей наглости. Тулл поперхнулся, затем побагровел и, раздраженно шипя, начал подниматься по витой металлической лестнице в Гнездо. Ог хмуро посмотрел на меня и двинулся следом за лепреконом.

Ничего не скажешь — повезло. Из сотен тысяч возможных напарников и работодателей мне попались именно те, у кого нет и намека на чувство юмора.

Кабинет Тулла являлся, по сути дела, огромным стеклянным стаканом. Он находился на склоне Логова — самого большого прибрежного холма Сан-Винсенте. Отсюда открывался прекрасный вид на залив, часть города и окрестных гор.

Старый стручок любил водрузиться на стул, закинуть ноги на стол, снять с башки зеленый цилиндр и наблюдать, как стреколеты заходят на посадку в его доки. Каждая посадка — звонкая монетка, капающая в его карман. Любой бы с удовольствием наблюдал да подсчитывал барыши.

Кроме Логова на Черепашьем острове есть еще три площадки, куда можно приземлиться, вдоволь накрутившись в небе. Но все они обладают массой отрицательных особенностей, начиная от цены за стоянку и заканчивая нежелательной публикой, которая постоянно околачивается возле чужих птичек. К тому же мы вели дела через Тулла и не видели необходимости коптиться в Яме, Дыре или Приморском бризе. Конечно, в наших краях имелись и куда более приличные места, чем эти, но они не для таких ребят, как мы. Рожами и кошельками не вышли, чтобы торчать рядом с благородными.

Тулл, не предложив нам сесть, развалился за столом, достал из верхнего ящика янтарную расческу и, по своему обыкновению, начесывал огненно-рыжие бакенбарды до тех пор, пока те не встали дыбом.

Я с трудом сдержал усмешку. Понятия лепреконов о красоте несколько отличались от тех, что приняты во всем остальном цивилизованном мире. Мало того, что рыжие бакенбарды и шевелюра, так еще и повседневный костюмчик этого народца — ядовито-зеленая одежка, малиновые носки, лакированные ботинки с серебряными пряжками и обязательная трость из слоновой кости. Про парадный наряд я вежливо умолчу. От его вида сходят с ума даже спокойные тролли.

Не дожидаясь особого приглашения, я открыл зеркальный бар Тулла.

— Ог, плеснуть?

— Виски.

Когда надо, мой компаньон перестает быть скромным и воспитанным парнем.

— Не смей трогать то, что выдержано больше десяти лет! — поспешно предупредил меня старый хрен. — Оно не для ваших глоток!

— Ты так гостеприимен.

— Дело не в гостеприимстве, а в том, что вы пьете, словно умирающие от жажды верблюды. После каждого вашего прихода я недосчитываюсь бутылки. А то и двух.

— Ничего, — усмехнулся Or. — He обеднеешь. Благодаря нам твой бизнес процветает.

— К тому же надо нам отпраздновать мягкую посадку или нет? — подхватил я, передавая виски напарнику и вооружаясь ромом.

— Эльфы должны пить вино, — укорил меня Тулл.

— Считай меня неправильным эльфом. Кроме того, если верить легендам, лепреконы обязаны кругом держать горшки с золотом. У тебя есть такой горшок?

— Ага! Ночной! Под кроватью! — скривился он, набивая трубку табаком, и кивнул на расчетную каббалистическую доску. — А вот моя радуга. Прошу знакомиться. Я намереваюсь выставить вам счет, умники. За порчу имущества… и виски.

— Он серьезно, Лас? — нахмурился Ог, как раз оторвавшийся от бутылки. Там осталось меньше половины. Орки пьют, как слоны, и пьянеют с большим трудом.

— Расслабься, старина. Он шутит.

— Вот как? — вкрадчиво произнес Тулл, выпустив череду табачных колечек. — И что заставляет тебя так думать?

— Моя врожденная наглость и обаяние. Этот ответ тебя устраивает?

Он засопел и неохотно кивнул. Старый стручок не такой дурак, каким порой хочет показаться. Понимает, что мы все равно ничего не заплатим. У нас просто нет таких денег. Да и не резон ему с нами ссориться. Мы связаны крепкой дружбой.

Простите. Неточно выразился.

Мы связаны крепкими деловыми отношениями, а это для лепрекона — важнее всего. Он отлично понимает, что особый почтовый привозит «горячий» товар, запрещенный законами острова. Владелец Логова, переправляя его дальше, имеет огромные барыши. Так что не в интересах Тулла ругаться со столь ценными летунами, как мы.

— Толку мне теперь от вас, — пробурчал он, словно прочитав мои мысли. — Ремонт «Ласточки» встанет в очень звонкую монету.

— Сколько?

— Не знаю. Не так просто посчитать, как кажется. Надо оценить ущерб. Возможно, внутри стреколета все превратилось в кокосовую стружку. Если так, магам придется хорошенько поработать, а их услуги стоят немало. Если вы в состоянии оплатить издержки, мои ребята начнут работу. Но она займет какое-то время.

Безрадостная перспектива. Нет полетов — нет заданий. Какая тут контрабанда? Мы даже почту не сможем развозить между островами Павлиньего хвоста. Следовательно, денег в ближайший месяц ожидать тоже не придется.

Ко всему прочему, я совершенно уверен, что средств, имеющихся у нас с напарником, на ремонт стреколета не хватит.

Ог отставил пустую бутылку в сторону и пророкотал:

— Предлагаю другой вариант. Ремонт «Ласточки» проводится бесплатно…

— Я что, так сильно похож на умалишенного?! — возмутился Тулл.

— А после вычтешь луидоры из наших грядущих гонораров, — бесстрастно продолжил компаньон. — Сам понимаешь выгоду. Если мы не прекращаем полеты, твой денежный горшок раздувается от монет, а радуга сияет ярко. Если загораем на пляже — ты остаешься без запрещенных товаров.

— Чушь! Я всегда могу найти кого-то другого.

— Ага. Гоблинам это расскажи. Ты слишком осторожен, чтобы рисковать связаться с чужаками, — ввернул я. — Вдруг они сдадут тебя Караулу? Хочешь, я расскажу, что полагается за ввоз запрещенных артефактов на территорию Союза? Виселица с прекрасным видом на центральную площадь. Не уверен, что ты согласен обменять радугу на пеньковую веревку.

— Ну, ты еще высунь башку в окно и заори об этом на весь город! — зло бросил Тулл. — Ладно, Небо с вами! Согласен на такое предложение. Но с условием: половина вашего вознаграждения с каждого задания будет уходить мне, пока не покроются издержки за ремонт. И оплата за работу снижается на пятнадцать процентов.

— Что?! — взревел Ог. — А пряжки на ботинках тебе не почистить?

— Было бы неплохо, — невозмутимо прокудахтал Тулл. — Я рискую своими деньгами. Это подстраховка на случай, если вы не выполните обязательств. Или ваша следующая посадка будет не столь мягка, как нынешняя, и мне придется отскребать ваши останки со стенок кабин.

— Не пойдет, — отрезал я. — Мы рискуем гораздо больше, чем ты. Я не буду летать через половину моря за запрещенной дрянью только ради того, чтобы ты смог купить себе новый цилиндр. Четыре процента — это все, что мы готовы тебе скинуть. И только по старой дружбе.

— Десять.

— Три.

— Восе… эй! Мне показалось или ты только что сказал…

— Два.

— Вы, эльфы, хуже гномов! Пять и это мое последнее предложение! Иначе забирайте свою груду железа и проваливайте из Логова на все четыре стороны!

Мы с Огом переглянулись, и он вздохнул:

— Хорошо, Тулл. До той поры, пока не отработаем ремонт — минус пять процентов от стандартной оплаты.

— Вот и замечательно! — повеселел владелец доков. — Я рад, что мы смогли договориться.

Еще бы ты не рад, рыжий стручок! Пользуясь нашим бедственным положением, выбил для себя замечательные условия, ничего при этом не потеряв. Что же, на какое-то время придется затянуть поясок. Но как только представится случай — я буду первым, кто выбьет из Тулла не только прибавку к жалованью, но и его фамильные серебряные пряжки и алмазные запонки. Мы два с лишним года рисковали шеей ради лепрекона. То, что нас ни разу не подцепили с «горячими» артефактами — просто чудо. Дважды наши задания были на грани провала, и спасало лишь то, что мы известны на всем архипелаге Павлиньего хвоста как самые опытные почтовые курьеры, которые не единожды оказывали услуги независимым островам Союза.

— А уж мы-то как рады, Тулл. Просто плачем от счастья, — я отхлебнул рома. — Хм. «Круситский»?

— По бутылке что, не видно? — хмыкнул он. — Это тебе не «Сан-Рафаэль» или «Атакамес». Ром высшего сорта. Дороже только у губернатора.

Это точно. У нашего славного дона Сиксто в подвалах то же самое пойло, но проданное стариной Туллом в два раза дороже той цены, по которой он покупает напиток на острове Крусита.

— Вы, между прочим, не хотите мне ничего передать? — Лепрекон выбил выкуренную трубку и воззрился на нас, словно рыжий кот на мышей.

Я усмехнулся, залез в карман правой штанины комбинезона и вытащил маленький цилиндр, запечатанный сургучом.

— Тебе письмо, мерзкая акула.

Он хохотнул, хотя я и не думал шутить. Ловко поймал послание, разломал печать. На свет появился листок тростниковой бумаги.

— Что бы я без вас делал, ребята? Обожаю почту. В особенности когда пишут любимые внуки, — улыбнулся он, скомкал письмо и, не глядя, бросил на пол.

— Даже не прочтешь?

— А зачем? — удивился Тулл. — Я и так знаю, что там накалякано. Опять просят денег, лодыри!

Из футляра на сморщенную ладонь упало два светло-желтых камушка. Каждый из них был величиной не больше просяного зернышка.

Лиснейские камни. По пять сотен луидоров за штуку или пожизненное на серебряных рудниках, если тебя поймают за продажей или перевозкой.

Подобные игрушки входят в первую десятку запрещенных «горячих» товаров и находятся под номером шесть в списке для смертников-контрабандистов. А все оттого, что таким камушком можно снять с себя самое страшное проклятье и даже отвести высшие заклинания черной магии. Также, с их помощью, возможно призвать демона и поручить убить конкурента. В общем, мерзкие штучки.

— Да. Все в порядке. — Тулл придирчиво изучил камни и спрятал их во внутренний карман жилета. — Не смею вас больше задерживать.

Я улыбнулся, на краткое мгновенье приложился к рому и сказал:

— Мы с радостью тебя оставим, как только ты заплатишь. И не делай такое изумленное лицо. Наш договор вступает в силу лишь со следующего рейса. За эти зернышки изволь расплатиться честь по чести.

Тулл, кряхтя, полез в ящик стола. Кажется, он собирался умереть, что и неудивительно. Всем известно, для лепрекона расстаться с деньгами — самая большая трагедия в жизни.

— Забирайте и проваливайте. У меня от вас уже голова болит.

Ог сгреб деньги. Не спеша пересчитал. Кивнул, подтверждая, что все правильно.

— Доброй ночи, Тулл. С тобой всегда приятно иметь дело, — сказал я и, не расставаясь с бутылкой рома, направился к двери.

— Эй! Лас! Совсем забыл спросить — кто это вас так хорошо продырявил? Вы едва сели.

— Морской народ, — ответил Ог, прежде чем я успел открыть рот.

— Морской народ? — эхом отозвался порядком изумленный Тулл. Он явно счел, что Огу удалось невозможное — опьянеть с одной бутылки виски.

— Шли над водой, на бреющем. Вот тут они нас и достали. Лупанули прямо из-под воды «Коралловой завесой».

— На кой вы им сдались? У них с Союзом уже лет двадцать как перемирие.

— Мы-то откуда знаем? Если тебе интересно — сплавай к ним да спроси. Можешь еще от нашего имени выставить счет за «Ласточку», — прогудел Ог.

И мы, не дожидаясь следующего вопроса, покинули берлогу лепрекона.

ГЛАВА 3,

в которой все узнают, что не слишком трезвые летуны неспособны не лезть в чужие дела.

Жар, поднимавшийся от залива, прогретого за день, заставлял огни Сан-Винсенте дрожать и мерцать. Словно в эту ночь из джунглей прилетели гигантские светлячки и расселись на всех окрестных холмах. Сейчас они казались куда ярче крылышек фэйри, обслуживающих полосы Логова, — ребята старательно светили синим, зеленым и красным, показывая летунам, задержавшимся в небе, место для посадки.

Лишь когда мы оказались на берегу, Ог остановился, засунул руки в карманы испачканного комбинезона и полной грудью вдохнул влажный воздух тропической ночи. Я не спешил начинать разговор — слушал несмолкаемый стрекот пальмовых цикад и песни древесных лягушек. Наконец орк достал кисет, трубку, задумчиво посмотрел на них и убрал обратно, сказав мне совсем не то, что я ожидал услышать:

— Иногда для того, чтобы появился вкус к жизни, следует пройти между небом и землей.

— Ты только что озвучил одну из старых философских мыслей моего народа. Уверен, что у тебя нет родственников среди эльфов?

Ог с сомнением посмотрел на меня и усмехнулся:

— Уверен. Никто, кроме меня, не способен терпеть ваше заносчивое племя.

— За это стоит выпить. — Я предложил ему рома, но компаньон жестом показал, что не собирается изменять своей любви к виски.

Начался отлив. По белому влажному песку деловито засуетились в поисках поживы большие бледно-желтые крабы. Завидев нас, они бросались врассыпную, раздраженно щелкая клешнями. Ог проводил одного из них задумчивым взглядом:

— Нам придется на время забыть о веселых пирушках. Как бы не пришлось крабов ловить.

Едва речь зашла о нашем невеселом финансовом положении, вкус рома потерял все свое очарование.

— Дела не так плохи. Да и крабов нельзя назвать невкусными. А насчет пирушек… Не помню за последнее время ни одной. Мы только и делаем, что пашем. Налетали девять тысяч часов за неполных два года. Но с деньгами скоро будут проблемы. Ты совершенно прав.

Какое-то время мы шагали молча.

Не задерживаясь, прошли мимо перевернутых лодок, длинных и пропахших рыбой. Свернули в город. Этот район славился кабаками, игорными заведениями и публичными домами на самые разные вкусы. Здесь можно было встретить ловцов удачи, наемников, контрабандистов, собирателей тростника, искателей сокровищ, продавцов магических товаров, шарлатанов, матросов, летунов, рыбаков, рабочих доков, приезжих с континента и других островов Союза. Все веселились, кто во что горазд: пили, жрали, курили траву, заправлялись порошком морского народа, лапали девок, танцевали, играли в кости и карты, обсуждали грядущие и свершившиеся походы, полеты, сражения, обманывали и умирали.

Мы как раз миновали одно такое заведение. У двери, в обнимку со свиньями, валялся пьяница в грязной одежде, а из трактира доносилось громкое, нестройное, но душевное пение. Похоже, команда какой-то шхуны праздновала удачный рейд.

— Значит, морской народ? — вкрадчиво спросил я, когда прибрежная улица осталась позади и мы оказались чуть севернее рыбачьих кварталов.

Or невыразительно пожал плечами:

— Он все равно не поверил.

— Ясное дело, не поверил. Кто ж купится на такую чушь, кроме вонючих гоблинов? Только не понимаю, зачем ты врал?

— Предчувствие, Лас. Оно говорит, что не следует трепаться о гномах на каждом углу. Это может принести беду.

— Не говори ерунды. Кому нужны эти недомерки?

— Думать о них не хочу, — нахмурился он. — Только теперь начинаю понимать, почему ты не любишь гномов.

Настала моя очередь пожимать плечами:

— С недоростками у эльфов гораздо более старые счеты, чем с орками.

— Отрадно слышать, что кого-то вы ненавидите сильнее, чем нас, — рассмеялся напарник и тут же переменил тему: — Что с деньгами? Отдать твою долю?

Я немного поразмыслил над этим предложением. У меня в карманах оставалась кое-какая мелочь, так что в лишних луидорах особой нужды не было.

— Нет, пожалуй. Оставь у себя.

Ог — мой банк. Он надежен, как драконий сейф, и безотказен, как настоящий друг. К тому же только идиот полезет за деньгами в берлогу, где проживает целая семейка зеленокожих.

Мы замедлили шаг, лишь когда добрались до приметного перекрестка. Мне надо было еще плестись до улицы Лебедей и Пингвинов, а напарнику оставалось пройти лишь три квартала в сторону Губернаторской горки.

— Мама обещала приготовить лангустинов в соусе ахильо, как ты любишь. Составишь мне компанию? — осторожно поинтересовался компаньон.

Мама Ога — замечательная женщина. Слона на скаку остановит, фрегат половником собьет, построит всех ловцов удачи и заставит их вымыть уши и постирать носки. А уж готовит она, несмотря на то, что орк, так, что даже губернатор, спустись он в нашу дыру, язык бы от удовольствия проглотил.

Госпожа Гу пыталась относиться ко мне как к своему. И успешно делала вид, будто за столом сидит не извечный враг ее народа, а какой-нибудь двоюродный клыкастый кузен из урочища Холодного камня. Кровь предков кричала ей о сотнях погибших в лесных сражениях родичей, но разум и сердце твердили, что распри между нами остались далеко на континенте. Слава Небу, мамаша Гу очень быстро поняла, что здесь, на Черепашьем острове, эльф и орк не только могут вместе зарабатывать луидоры, но и дружить.

Однако, несмотря на это осознание, мое присутствие все равно заставляло ее чувствовать себя неловко. Поэтому, хоть я и любил стряпню мамы Ога, в гости заходил не слишком часто. Да и братцы компаньона не слишком-то были счастливы, видя меня живым и здоровым.

— Ты знаешь… не сегодня. Зверски устал. — Я почти не врал. — Передай маме огромный привет. А завтра заходи, поговорим о делах.

— Ага, — сказал он, стараясь не показать, что расстроен отказом. — Только если случайно кого из моих встретишь, не говори про «Ласточку». Ма станет волноваться.

— О чем речь. Бывай. — Я пожал протянутую руку и в полном одиночестве поплелся домой.

Порой завидую Огу белой завистью. У него есть семья. Есть к кому возвращаться. Чего не скажешь обо мне. Мой Дом — Золотой лес. Он не ждет меня с распростертыми объятьями, и появись я там — сразу окажусь в руках палача. Вряд ли кто-то простил мне то, что я посмел сомневаться в разуме Великой Королевы, а затем сбежал из-под трибунала, сбив три стреколета своего бывшего звена, пытавшихся остановить меня.

Я поморщился и постарался отвлечься от тяжелых воспоминаний. Ни к чему было пить.

Продолжая путь по пустой улице, я направился вдоль высокой стены, заросшей плющом. По правую руку стояли двухэтажные дома с плоскими крышами и высокими балкончиками. Света в окнах не было.

Где-то через квартал мимо меня прошли трое из губернаторского Караула. С учетом того, что за мной не тянулось никаких грязных делишек, да и на комбинезоне имелась нашивка курьерской доставки писем, стражи порядка не заинтересовались моей персоной. Я спокойно двинулся дальше, свернул направо и начал подниматься в горку.

Слева три худых грязных гоблина рылись в помойке, разбрасывая вокруг вонючее содержимое деревянных ящиков. Увидев меня, лохматые твари угрожающе зашипели, предупреждая, чтобы я не смел присоединяться к их пиршеству. Я поискал глазами камень, чтобы швырнуть в мерзких существ, но ничего подходящего не нашел. Бутылку кидать было жалко, на дне оставалось еще немного рома, и я, разочарованно сплюнув, пошел дальше.

На площади Попутного ветра — в дальней ее части, возле фонтана — веселилась какая-то компания. Судя по крикам и говору — люди. Меня всегда поражало это племя. Могут не спать сутками, дай им только выпивку да красивых женщин. Не желая мешать гулянке, я обошел ее стороной. Миновал большую, благоухающую сладкими цветочными ароматами клумбу, вокруг которой, сверкая сияющими крылышками, кружились четыре ночных колибри.

А вот, наконец, улица Лебедей и Пингвинов. До дома пять минут ходьбы. Дорога здесь оставляла желать лучшего, да и темно было, хоть глаз выколи. Для чужака — не слишком приятное местечко. За ближайшими воротами забрехал пес, ему ответили дружки из соседних дворов. Я свистнул, и тут же стало тихо. Меня тут, слава Небу, знала каждая собака.

Я уже предвкушал очарование, тепло и нежность моей славной, всегда отзывчивой кровати, когда совершенно некстати услышал крики: «На помощь!» Чаще всего я не лезу в такие дела, но в эту ночь ром, кажется, и вправду пошел во вред. Только этим можно объяснить, что кое-кто направился туда, откуда раздавались испуганные писки и грубая ругань.

Увиденная картина на какое-то мгновение заставила меня застыть от удивления. На небольшом пустыре, как раз у излучины реки, впадающей в море, росли две тощие кокосовые пальмы. Вокруг них крутились трое громил, явно прибывшие с материка. Я сразу это понял — местные ведут себя несколько иначе, чем данные нагловатые субъекты. Они остервенело подпрыгивали на месте, силясь достать что-то с верхушки ближайшего дерева, а четвертый сквернословил на всю округу, пытаясь забраться по стволу.

С пальмы упал кокос. И достаточно метко. Лезший на дерево мордоворот с воплем рухнул, и на его голову тут же полетел еще один орех. Этого вполне хватило, чтобы парень потерял сознание.

Я решил остаться. Стало ужасно интересно посмотреть, что будет дальше. Сверху градом сыпались кокосы, и троице оставшихся охотников пришлось несладко. Они едва успевали уворачиваться. Ситуация стала настолько забавной, что я не выдержал и расхохотался.

Меня услышали, и, оставив товарища следить за пальмой, двое чужаков тут же пошли навстречу. У них на поясах висели короткие широкие абордажные мечи.

— Тебе чего надо? — довольно неприветливо спросил тот, что встал слева.

— Просто интересно, сколько еще раз надо засветить по макушке, прежде чем человек догадается, что ему тут не рады.

Такой ответ им явно не понравился.

— Ты не знаешь, во что ввязываешься, летун. Проваливай, пока есть такая возможность.

— Да вы не обращайте на меня внимания, ребята. — Я допил остатки рома и с огорчением взвесил опустевшую бутылку в руке. — Иначе за беседой вся ночь пройдет. А вы, как вижу, торопитесь.

Тот, что стоял справа, зло зарычал, но приятель успел схватить его за плечо:

— Разве тебе не понятно, летун? Иди прочь. Какое дело эльфу до чужих забот?

— У меня сегодня ночь добрых поступков. Не люблю, когда тупые уроды лазят по деревьям.

Они вновь раскрыли рты, а я подумал, что, увидь меня сейчас Ог, он бы без церемоний упек своего компаньона в больницу Летучих рыб как минимум на месяц.

Подлечить голову.

— Да он же пьяный! — неуверенно сказал тот, что слева.

— Тем лучше, — усмехнулся второй, обнажая меч. — Никогда не любил мерзких эльфов.

Вот и весь разговор. Никто не любит эльфов. В особенности пьяных. В особенности когда они в меньшинстве.

Я швырнул в ублюдка бутылкой, промахнулся и выхватил из-за спины пистолет. Крутанул большим пальцем колесико курка и, практически не целясь, нажал на спусковой крючок. Взвизгнуло, сверкнуло алым, и вырвавшаяся из дула огнепчела развалила голову парня, оказавшегося на ее пути.

Дружок мертвеца с рычанием бросился на меня. Несмотря на то, что противник являлся человеком, двигался он с большим проворством, ничуть мне не уступая. А бросивший пальму громила уже был рядом и пытался зайти со спины.

У ребят обнаружились повадки опытных убийц. И, кажется, они не понаслышке знали, что такое настоящий абордаж. Я перехватил пистолет за дуло, а в левую руку взял нож.

— Зря ты с нами связался, — сказал первый, и его клинок рубанул меня по шее. Я даже испугаться не успел.

Грудь окатило холодом — между мной и вражеской сталью вспыхнул бирюзовый щит. Мечу не хватило всего лишь четверти дюйма для того, чтобы я испустил дух. Жалобно взвизгнув, клинок отлетел назад и ударил неудачливого хозяина прямо промеж глаз.

На этот раз моя «Отражающая стена» сработала идеально. Не только спасла жизнь, но и обратила оружие против владельца.

Второй противник отступил на несколько шагов.

— Не боишься пользоваться «горячим» товаром, эльф? — процедил он. — Если я сообщу об этом, у тебя будут неприятности.

Это точно. «Отражающая стена» находится в списке запрещенных артефактов. Владеть ею имеют право лишь некоторые патрульные, караульные и офицеры гарнизона фортов. Обычные летуны, такие, как я, не должны касаться защитных артефактов подобной мощи под страхом высылки на соляные копи. Но в данном случае я ни о чем не жалею. Добытая на материке «безделушка» только что спасла мне жизнь.

— Ты уверен, что сможешь об этом кому-нибудь сообщить? — Я поднял с земли тесак убитого и сразу почувствовал себя гораздо увереннее, чем прежде.

— Считаешь себя всемогущим, да?

Его меч издал долгий звенящий звук, и клинок раскалился, став ослепительно белым. Вот и все мое преимущество. Против такого никакая «стена» не поможет.

Оружие в моих руках было точно таким же, но гореть белым пламенем не захотело. Я не знал нужных слов. И поэтому проворно отскочил в сторону, начав отступать к дальней стене. Тот бугай, что получил кокосом по башке, так и не пришел в себя, но мне и одного хватит. Артефакт в руках убийцы мерцал от всполохов пламени, то и дело пробегающих по клинку.

— Стража Караула! Бросить оружие!

Я, не задумываясь, выполнил это требование и поднял руки как можно выше, чтобы не давать повода. Мой противник, наоборот, бросился в сторону двоих служителей закона, и с ним больше не церемонились. Грянул выстрел, и ночь пронзил алый росчерк огнепчелы. Незадачливый убийца упал с развороченной грудной клеткой.

Не шевелясь, я ждал, когда блюстители порядка подойдут ко мне.

— Твой друг оказался глупее, чем ты, — сказал сутулый полуорк, держащий наготове мушкет.

— Он не мой друг. — Я не спешил опускать руки. — Я вообще не с ними. И рад, что вы поспели вовремя.

— Еще бы ты не рад, летун, — усмехнулся второй караульный, человек. — Оставь его, Игги. Парень безобиден.

— На нем два мертвеца.

— Я защищал свою жизнь! — возмутился я.

— Поговори у меня! Знаешь его? — последний вопрос полуорка был обращен к человеку.

— Видел. Он курьер. Из Логова. Рассекает с орком уже который год.

Меня видели многие. Единственного эльфа на этом клочке суши не так сложно запомнить. Старина Игги с сомнением убрал мушкет.

— Твоя работа? — человек кивнул на труп застреленного мной урода.

— Моя. Курьерам разрешено использовать вместо обычных пуль огнепчел. Это в законе острова.

— Без тебя знаем, что в законе, а что нет, — довольно неприветливо бросил полуорк, внимательно изучая один из мечей. — Похоже, у нас тут кое-что «горячее», Октавио. Целых четыре «Прута света». Третья категория, если мне не изменяет память.

Список «горячих» предметов, признанных опасными для процветания островов и жизни жителей (а также большой угрозой для власти), насчитывает около ста пятидесяти наименований. Естественно, они запрещены к ввозу в Союз.

Первые двадцать безделушек в списке (первая и вторая категория) помечены особой красной графой. Владеть подобными артефактами разрешено только верхушке магов, да и то после письменного разрешения губернатора. А дальше начинаются разнообразные поблажки и исключения. Третья категория — разрешена адмиралам, но никак не головорезам. Если приводить примеры дальше — моя «Отражающая стена» находится в восьмом десятке, и найти такую штуку можно лишь у офицеров абордажных команд губернаторского флота…

— Не наше дело. Пусть маги разбираются, — пожал плечами человек.

— Подобные клинки достаточно редки. А тут сразу четыре, да еще у каких-то хорьков. Что-то не вижу у них на плечах адмиральских лент. Рассказывай, из-за чего все эти покойники, эльф, — обратился ко мне полуорк.

— Шел домой. Услышал крики о помощи.

— И решил стать спасителем?

— В точку.

— Ладно. Ври дальше, — позволил он, отстегивая с пояса одного из убитых кошелек. Деньги поменяли владельца. Я, конечно же, предпочел этого не заметить.

— А дальше просто. Эти дурни пытались снять кое-кого с пальмы. Но увидели меня и решили прикончить. Вот, собственно, все. Вон, один из них пока жив. Получил по башке орехом. Расшевелите его да спросите.

— Допросим, — сказал человек, и я понял, что потерявшему сознание ничего хорошего не светит. Возможно, он даже не очнется.

— С пальмы, говоришь? — Полуорк подошел к деревьям и, задрав голову, рявкнул: — А ну, слезай!

Раздалась возня, и я с открытым ртом уставился на спрыгнувшую с дерева девчонку. Она была невысокой, мне по грудь, и худенькой, словно тростинка. Курносый нос, очень короткие рыжие волосы. Длинная, по щиколотку, юбка из тонкой материи и рубашка с узкими рукавами. Через ее плечо была переброшена небольшая темно-зеленая сумка.

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что это гнома.

В отличие от мужчин, женщины недомерков даже симпатичны. А эта была из тех, что «очень даже».

— Ай да эльф! — заржал полуорк. — Так вот кого он спасал!

Я нахмурился. Если бы знал, что вся эта канитель ради одной из подземного племени, пальцем бы не пошевелил. С гномами, в отличие от орков, у меня отношения отнюдь не безоблачные.

— Слышала, о чем толковал этот парень? — спросил у незнакомки караульный.

Она кивнула.

— Он говорит правду?

Опять кивок.

— Что им от тебя понадобилось? Гнома покосилась на ближайший труп.

— Что, по-вашему, нужно таким скотам от одинокой женщины? — Голос у нее оказался хрипловатым.

Отчего-то я ей не поверил. Четырем головорезам, каждый из которых вооружен «Прутом света», больше делать нечего, как расширять свои познания в межрасовых связях с какой-то чумазой крошкой.

Тихо застонал оглушенный кокосом бандит. Кажется, он начал приходить в себя, и представителям доблестного Караула сразу же стало не до нас.

— Ладно, эльф, — обратился ко мне полуорк, пока его напарник вязал пленнику руки. — Можешь проваливать. Но если возникнут вопросы, мы тебя найдем.

Намек понятен. Буду трепать о сегодняшней ночи — пожалею. Потому что если стражи не полные олухи, они обязательно загонят два из четырех клинков на черном рынке.

— Как скажете. Спасибо за помощь. Удачной ночи. — Я направился прочь, радуясь, что отделался так легко.

— Эй! Я с ним! — Неожиданно раздался голос гномы. Такой наглости от девчонки я не ожидал.

— Она с тобой, летун? — осклабился полуорк. Ему было весело, и я его вполне понимал. Эльф и гном — это еще более забавно, чем эльф и орк.

Я посмотрел в умоляющие глаза девушки и, сам того не ожидая, ляпнул:

— Да. Она со мной.

ГЛАВА 4,

которая заканчивается серьезным уроком для тех, кто не ценит неприкосновенность частной собственности.

Меня разбудила тишина.

На самом деле я не припомню такого за все время, что здесь живу. Недалеко от моего уютного гнездышка расположена Яма — одна из посадочных площадок для стреколетов. И в светлое время суток, и ночью тем, кто не привык к реву демонов, здесь делать нечего. Именно поэтому никто из сдающих квартиры в этой части Сан-Винсенте не дерет со своих клиентов втридорога.

Я встал, взял со стула штаны и недоуменно нахмурился. Курьер редко проводит время у себя в берлоге. Обычно не чаще двух-трех раз в месяц, да и то ради одной-двух ночевок. Я провожу в небе больше времени, чем в собственной кровати, и у меня редко появляется возможность убираться в норе. За последние три года, по-моему, такого не происходило ни разу. Не скажу, что я в восторге от бардака, но просто нет сил и времени его разгребать после того, как накрутил в воздухе четырнадцать часов.

Однако сейчас в доме было абсолютно чисто. Пока я дрых без задних ног, гнома похозяйничала в свое удовольствие. Вчера усталость и ром сказались на мне не самым лучшим образом. Добравшись до своего скромного жилья, я указал ей на гамак в соседней комнате и, рухнув на постель, провалился в сон. Даже имени незнакомки не спросил.

Я выглянул в распахнутое окно.

Позднее утро, чистое небо. Ни одного стреколета в воздухе. Гнома сидела на крылечке и, затаив дыхание, следила за зеленой колибри. В солнечных лучах перышки птицы отливали металлическим блеском, а крылья казались размытыми штрихами, так часто она ими махала, облетая лиловые цветки бальзамина.

— Никогда не видела таких птиц? — спросил я.

Гостья резко обернулась, с тревогой и некоторым испугом оглядела меня. Затем неуверенно улыбнулась.

— Нет. В моей стране они не водятся.

— В моей тоже. — Я не жаловал ее племя, но собрал всю вежливость в кулак и сказал, как можно более добродушно: — Спасибо, что помогла с уборкой.

На этот раз улыбка у нее была уже не такой неуверенной, а на редкость славной.

— Спасибо, что приютил меня на ночь. Ну и за то, что вчера вмешался, тоже спасибо.

Я пожал плечами. Мол, чего благодарить за такие пустяки? Я каждую ночь только тем и занимаюсь, что спасаю гномов от всяческих образин.

— Я Гира, — представилась она и вопросительно посмотрела на меня.

Глаза у нее были темные, почти черные.

— Меня зовут Лас. Надеюсь, гамак не показался тебе неудобным?

— Нет. Все было здорово.

— Почему эти уроды на тебя напали?

— Я же вчера говорила… — нахмурилась она.

— И как думаешь, кто из присутствующих тебе поверил?

Ее глаза вновь стали испуганными.

— Прости, эльф. Но это мои беды.

— Конечно, — легко согласился я. — Я тоже считаю, что проблемы гномов мне совершенно ни к чему. Что ж, рад был познакомиться. Всего доброго. Надеюсь, еще встретимся.

Сказав это, я вошел в дом, но не стал запирать дверь на засов. И спустя минуту она, конечно же, скрипнула. Мне даже не понадобилось оборачиваться, чтобы понять, кто зашел.

— Разве тебе не пора уходить? — Я перерывал шкаф в поисках своего пистолета. Хоть убей, не помню, куда я его вчера забросил.

— Мне не к кому идти.

— А при чем здесь я?

— Что ты ищешь?

— Свою пушку.

— Я почистила его и положила на подоконник.

Пистолет, действительно, обнаружился там, где сказала гнома. Он и вправду оказался вычищен, кремень на колесе заменен на новый, а курок блестел.

— Неплохая работа.

— Мой отец понимал в оружии.

Наверное, я слишком мягкосердечен, иначе никогда бы не сказал:

— Хорошо. Повторим попытку. В чем твоя беда, Гира? Кто те люди, что вчера едва не отправили меня в Небо?

Она обиженно поджала губы, но, понимая, что я не отступлю, ответила:

— Меня хотели убить.

— Почему?

Гнома помялась, явно не желая давать ответ. Я вздохнул, огорченно покачав головой, засыпал в ствол порох, затем достал из кармана капсулу с огнепчелой и зарядил пистолет.

— Лас… — подала голос гостья. — Мне нужна твоя помощь.

— Не вижу, чем могу помочь. К тому же, извини, но как-то совершенно не улыбается еще раз встретиться с четверкой, вооруженной «Прутьями света».

— Ты летун.

— Это не причина кончать жизнь самоубийством.

— Я не о том, — поморщилась Гира. — У тебя есть стреколет?

— Положим, что так.

— Спарка? Я хорошо заплачу, если ты отвезешь меня туда, куда я скажу.

— Девочка, я — курьер, а не извозчик. Обратись к кому-нибудь другому.

— Я дам хорошие деньги.

— Здорово. Покажи луидоры.

Она тут же смутилась, и я понимающе улыбнулся: — Угу.

— У меня есть средства! Но не на острове. Если ты довезешь меня, получишь щедрую награду…

— Дело не в том, что я считаю, что ты лжешь, Гира. У меня просто нет времени возиться с сопливыми девчонками. Своих проблем по горло.

— Я не так юна, Лас. Женщины моего племени выглядят молодо, только и всего. Как и эльфийки.

— Знаю. Но тебе не больше сорока. В этом я уверен. А по гномьим меркам это означает, что ты еще не достигла порога совершеннолетия и у тебя просто не может быть денег. Ваши старейшины запрещают детям иметь собственные средства. А что касается возраста… по сравнению со мной ты все равно сущий ребенок.

Гнома нахмурилась и достала из сумки сережки в форме морских звезд.

— Вот. Если поможешь мне, они станут твоими.

Бриллиантов на этих звездочках оказалось даже больше, чем звезд на небе. Теперь можно было догадаться, отчего ей пришлось залезать на пальму. Небось, украла драгоценности у какого-нибудь богатея, и он отправил за ней в погоню своих мордоворотов.

— Даже спрашивать не стану, откуда у маленькой фрекен такая ценность.

— Не говори ерунду! — Она гневно поморщилась и шевельнула ладонью, из-за чего камни заискрились в солнечных лучах. — Серьги принадлежат мне. И станут твоими, если только ты дашь себе труд выполнить плевую работенку!

Ответить я не успел, так как дверь слетела с петель, и в мой дом ворвались какие-то люди. Гира взвизгнула.

Грохнуло!

Пуля пролетела мимо, едва не оторвав мне ухо. Я, выругавшись, запоздало пригнулся. Комнату заволокло едким пороховым дымом. Воспользовавшись этой оказией и не дожидаясь дальнейшего развития событий, мы с гномой сиганули в окно. Упали в заросли бальзамина и, бросившись прочь, протоптали в подвернувшейся под ноги клумбе ужасную носорожью тропу.

Если Риолка узнает, какой ужас я устроил в ее любимом садике, она меня на подкормку акациям пустит. Чего еще можно ожидать от дрэгайки? Моя домовладелица не слишком жаловала тех, кто плохо относится к растениям. Она и квартиру-то мне сдала только потому, что я эльф. Отчего-то Риолка считала меня родичем, хотя это совсем не так.

За нашими спинами раздались крики и ругань. Затем сухо треснуло, бумкнуло, вжикнуло… В тот момент, когда мы пробежали дворик, из хозяйского дома выскочила Риолка. Короткая светло-зеленая туника едва прикрывала ее совершенное тело, медовые волосы разметались по плечам, а фиалковые глаза метали молнии.

— Разве я не просила не приводить женщин, у которых есть ревнивые родственники, Лас?! — крикнула она.

Прежде чем я ответил, кто-то из преследователей вновь выстрелил и на свою беду промахнулся. Пуля угодила в старую акацию, растущую под окном дрэгайки.

— А вот это зря, — пробормотал я под нос и крикнул трясущейся от бешенства Риолке — Они не ее родственники!

— Они к тебе по делу? — Моя красивая хозяйка держала себя в руках из последних сил.

— В первый раз их вижу!

Мой народ всегда страдает от чрезмерного любопытства, и я — не исключение. Уж очень хотелось посмотреть, что сделает Риолка с этими умниками. Я показал Гире, удивленной моим поведением, что надо спрятаться за дрэгайкой, а сам присел на крыльцо, решив насладиться зрелищем.

Преследователей было трое. Еще трое вошли через калитку с улицы. И парочка появилась со стороны черного хода.

— Это все за тобой? — тихо спросил я у Гиры.

Она виновата шмыгнула носом и неохотно кивнула.

— Ты гораздо более важная птица, чем я думал. Вряд ли кому-то так сильно нужны две алмазные побрякушки, чтобы ради них нанимать такое количество громил и поднимать Сан-Винсенте на дыбы.

Между тем преследователи явно сочли, что мы у них в руках. Судя по их смелому поведению и ухмыляющимся рожам, Они никогда в жизни не только не видели, но и не слышали о таких существах, как моя хозяйка. Иначе давно бы оставили нас в покое и остались подкарауливать где-нибудь на улице. Но, как и вчерашняя братия, эти не относились к разряду хоть сколько-нибудь умных.

— Прочь из моего дома! — гневно бросила Риолка, и акация, в которую угодила пуля, угрожающе скрипнула ветвями, подтверждая слова хозяйки.

Кажется, лишь я один заметил, что дерево ожило. Недолго думая, отодвинулся в сторону, здраво рассудив, что не стоит давать ветвям повод считать меня врагом. Эти крошки донельзя ревнивы, и если им вдруг не нравятся наши с дрэгайкой мимолетные отношения, то меня могут запросто затоптать за компанию. Разумеется, «случайно».

— Уйдем, красотуля. Обязательно уйдем. Нам нужна девчонка, — сказал один из непрошеных гостей.

— Она в моем доме и здесь останется. Проваливайте!

— Смотрите, какая строптивая, — усмехнулся другой.

— И глупая, — подхватил его товарищ.

— А может, она напрашивается, а? — сказал третий, не спуская вожделенного взгляда с длинных стройных ног и едва прикрытых туникой бедер дрэгайки. — Вон как вырядилась.

— Ты прав. Крошка ничего. Развлечемся, раз она упрямится.

Пока эти идиоты пускали слюни, мечтая о кувырках в постели с Риолкой, у них за спинами произошли некоторые серьезные изменения.

Три акации, растущие на противоположной стороне дворика, втянули в себя белые кисточки цветков, выпустили на ветвях огромные шипы, выбрались из земли и бесшумно, точно кошки, подкрадывались на острых ногах-корнях к ничего не подозревающим людям.

Гира пискнула, но тут же закрыла рот ладошкой, глядя во все глаза на невиданное зрелище. Акация возле крыльца тоже незаметно выбрала из почвы корни и поджала их под себя.

— Берите их, — приказал вожак, и двое придурков бросились к хозяйке моей квартиры. Все еще ухмыляясь, они схватили ее за руки и тут же завопили от удивления и страха.

Я опять пропустил момент трансформации. Только что передо мной стояла красивая молодая женщина, за ночь с которой любой мужчина продал бы душу — и вот уже на ее месте находится страшная сгорбленная старуха. Морщинистое лицо, седая грива волос, выдающийся далеко вперед подбородок и крючковатый нос. Лишь глаза остались прежними — молодыми, пронзительно-ясными, бешеными.

В следующую секунду акация прыгнула, всем весом рухнув на стрелка, который совсем недавно испортил ее кору пулей. Это послужило сигналом. Деревья-убийцы врезались в ряды бандитов, и началось избиение. Ветви-копья и корни-мечи пронзали, рубили, подминали, рвали на части человеческие тела. Неудачников, схвативших Риолку за руки, оплела, а затем задушила упавшая со стены виноградная лоза.

Когда все было кончено, деревья подхватили трупы, побросали их в ямы, а затем уселись на свои прежние места и пустили корни, став надгробными памятниками для восьми мертвецов. Впрочем, с виду оставаясь обычными акациями с гирляндами белых цветов.

— Чему ты ухмыляешься?! — Гнев Риолки обратился на меня. Я тут же состроил невинную физиономию и покрутил пальцем в воздухе.

— Ты не могла бы…

Ее второй облик всегда меня немного смущал, и дрэгайка, зная об этом, вновь стала самой собой. Молодой, медоволосой и очень злой.

— Вам лучше уйти.

— Я…

— Проваливай, пока я не пустила тебя на удобрения! — рявкнула она. — И если ты еще раз посмеешь топтать мои цветы, ищи себе другую квартиру!

Я счел за лучшее промолчать. Но не Гира.

— Спасибо, госпожа. Спасибо, что не дачи меня в обиду.

Риолка неожиданно улыбнулась:

— Не за что, девочка. Надеюсь, мои друзья тебя не слишком напугали?

Гнома отрицательно помотала головой, хотя было видно, что ей до сих пор не по себе.

— Эй, Лас! — крикнула дрэгайка, когда мы были уже у калитки. — Раз ты причиняешь мне столько хлопот, то цена со следующего месяца возрастает. Вдвое.

Это она из вредности. Значит, все еще злится. Ничего, через час оттает и забудет. Ну, во всяком случае, я очень на это надеюсь… Лишние расходы — это удар ниже пояса для моего шаткого финансового положения.

ГЛАВА 5,

в которой Патруль просит заглянуть на огонек, и мы совершаем небольшую прогулку в джунгли.

Стараясь не бежать и подозрительно поглядывая по сторонам, я шел в сторону Губернаторской горки. Следовало найти Ога прежде, чем он попадет под горячую руку взбешенной дрэгайки.

Добравшись до первого перекрестка, я сказал Гире:

— Тебе — туда, а мне — сюда. Всего хорошего.

— Как? — опешила она.

— Очень просто. Ты привлекаешь неприятности. Так что наши дороги расходятся. Приятно было познакомиться. — И, не ожидая ответа, направился прочь по пустому тенистому переулку.

До сих пор не знаю, что тогда заставило меня обернуться. Гира, спрятав лицо в ладонях, плакала. Я с тоской выругался.

Ну, почему мне так не везет?!

Еще раз помянув тварей Изнанки, я направился обратно.

— Совсем забыл спросить. Ты голодна? Она вздрогнула, убрала руки от лица, посмотрела на меня красными от слез глазами и затравленно кивнула.

Сытный завтрак на веранде одной из прибрежных забегаловок оказался как нельзя кстати. Гнома немного успокоилась, и я решил рассказать ей кое-какую ценную информацию, надеясь, что это позволит отвязаться.

— Кроме меня на Черепашьем острове полно хороших летунов. Половина из них отвезет тебя хоть до ворот Изнанки, если ты готова расстаться со своими безделушками. К примеру, Старый Улла. Он живет в Забытом квартале. Отлично летает. Или Грюк, который выиграл Шестичасовую гонку Союза. Сейчас кобольд как раз на мели и с радостью возьмется за любое дело. Могу отвести к нему.

— Нет. Мне нужен ты.

Я трагически вздохнул, изучая арбузный сок в своем стакане и даже не пытаясь добиться от него ответа на самую большую загадку мирозданья — «почему я?»

— Ты вчера мне очень помог. — Гира положила вилку на край опустевшей тарелки. — Да и сегодня тоже. Я больше никому не доверяю.

— А мне ты доверяешь? Мне?! Кажется, ты кое о чем забыла! Я — эльф, а ты — гном. Разве в пещерах тебе ничего не рассказывали о жителях Призрачного леса? Неужели не слышала от своих родичей, что мы — чудовища?

— Слышала.

— Так в чем дело?

Она грустно улыбнулась и спрятала глаза:

— Не люблю глупые сказки. В мире и так хватает ненависти. Зачем вспоминать старые дрязги? Мне эльфы ничего плохого не сделали.

— А мне гномы всю жизнь устраивают одни лишь неприятности!

Наверное, это прозвучало излишне зло. Гира осуждающе прищурилась и холодно поинтересовалась:

— Ты ненавидишь нас, да?

Я пожал плечами, что можно было растолковать как «да», так и «нет». Гнома нахмурилась еще больше, и мне все-таки пришлось объяснить:

— Нет. Но не слишком жалую. Твои друзья-недо… гм… твои друзья слишком с… странные существа, чтобы с ними можно было иметь какие-то серьезные дела. Они все время перебегают мне дорогу, причем в самый неподходящий момент. Но давай оставим расовые вопросы. У тебя наверняка есть родственники. Разве они не могут помочь?

Фрекен неохотно покачала головой, глаза ее потемнели еще больше:

— У меня нет родственников. И ты — мой единственный знакомый.

— Если тебе так нужна моя помощь, придется рассказать, для чего ты понадобилась тем головорезам.

Гира испытующе посмотрела на меня и выдала:

— Эти люди — наемники. Их работодатель был причастен к уничтожению моего клана. Я единственная, кто уцелел.

— Печально. Конечно же, этот нехороший субъект жаждет и тебя убить?

— Совершенно верно. Если я умру, он будет счастлив. Ему нужны мои деньги. Я отнюдь не врала тебе, когда обещала хорошую плату за помощь. У меня есть луидоры. Всего лишь надо, чтобы ты довез меня.

— Очень интересно. И интригующе. Куда же ты хочешь отправиться?

— Прости, но об этом можно будет говорить, лишь когда мы окончательно договоримся и ты возьмешь задаток.

Я вполне ее понимал. Нельзя сразу раскрывать все карты даже тому, кому ты «доверяешь».

— Хорошо. Будь по-твоему. Сколько мы с напарником получим, если выполним работу?

— Пять тысяч луидоров тебя устроит?

Я едва не поперхнулся остатками сока. Пяти тысяч, если, конечно, это не розыгрыш, хватит, чтобы расплатиться с любыми долгами и начать новую жизнь настоящими богатеями.

— Серьги можешь взять сейчас. За них можно получить около восьми сотен.

— Что-то больно дорого, — с сомнением произнес я.

— Это артефакт. — Гира улыбнулась, заметив, что мои пальцы сжали край стола. — Не дергайся. В списке его нет, он совершенно законен.

— И каковы его свойства?

— Охлаждает летом, согревает зимой. Ничего особенного, но полезно. Он стоит своих денег. Так берешь?

— Беру. Но не сейчас. Когда заключим сделку. Пошли.

— Куда?

— К моему компаньону.

— Он тоже эльф?

Я усмехнулся и отрицательно покачал головой:

— Хватит с тебя одного выходца из Призрачного леса. Он — орк.

Она недоверчиво фыркнула:

— Шутишь, Лас?

— Еще чего!

— Что может связывать таких разных существ, как звезднорожденные и зеленокожие?

— А что может связывать таких разных существ, как эльф и гнома? Еще вчера я бы ответил — ничего.

Она поправила упавшую на лоб рыжую прядь и неожиданно произнесла:

— Грозная у тебя хозяйка.

— Это точно.

Именно поэтому я и выбрал ее дом. Жить в нем все равно что у Неба за пазухой. Безопасней только на кладбище.

— Скажи, кто она?

— Дрэгайка.

— Никогда о таких не слышала.

— Ее племя живет на западе Континента. За Мертвыми землями. Считается, что они в родстве с моим народом.

— А это не так?

— Я считаю, что нет.

— Она повелевает растениями?

— Не совсем. Они ее… м-м-м… друзья, — я подобрал самое близкое по значению слово. — Так что не стоит в присутствии Риолки рвать цветы. Иначе она становится несколько… неадекватной.

— Я это уже поняла. Она — твоя женщина?

— Простите, но это уже не ваше дело, фрекен, — отрезал я.

— Извини.

Мне как-то никогда не приходило в голову назвать Риолку «своей». Она — нечто большее, чем хозяйка, женщина или любовница. Неизменно мудрая, немного вздорная, немного вредная, по большей части прекрасная и почти всемогущая. Многие из моего народа (и я в их числе) считают дрэгаек богинями. А как можно отнести божество к разряду своей собственности?

Ога мы встретить так и не сумели. И до его дома не добрались. Патрульный — коренастый хаффлинг с добродушным лицом — остановил меня совсем недалеко от жилища орка. За его спиной возвышались еще двое громил. Судя по их внушительной комплекции, чья-то мамочка согрешила с гроллем.

— Лас? — спросил хаффлинг. — Да.

— Тебя желает видеть Капитан.

— Вот как? — Я нахмурился. — Зачем ему понадобился простой курьер?

— Без понятия. Нас попросили найти и привести. Только и всего.

Ну конечно. Так я и поверил. Неужели Тулл попался на «горячем» и выдал нас?

— Это арест, ребята?

Один из полукровок хохотнул:

— А что? Похоже, будто тебя арестовывают? Мы просто просим пройти с нами. Вежливо.

Ясное дело, что пока вежливо. А вот если откажусь, эти великаны завяжут меня в узел и притащат туда, куда им велено.

— Ладно, пошли. Только сперва покажите метки. Патрульный нехорошо прищурился, усмехнулся и закатал рукав:

— А ты подозрительный парень.

На его предплечье черным огнем горела магическая печать в виде отрубленной головы. Такую отметину получали все, кто служит в Патруле.

— Теперь доволен? — Да.

— Девчонка с тобой?

Я посмотрел на Гиру, вопросительно подняв брови, дождался утвердительного кивка и ответил:

— Со мной.

Штаб-квартира Патруля находилась на Клыке — небольшом мысе, вонзающемся в залив на южной оконечности Сан-Винсенте. Здесь были форт, две большие летные площадки, приличное количество зданий, казарм, складов и хранилищ, а также собственный храм, огромный парк и пирсы.

Когда я только появился на Черепашьем, меня приглашали в Патруль. Проворные люди каким-то немыслимым образом пронюхали о моем боевом опыте и, не размениваясь на мелочи, сразу предложили стать командиром звена. Но я отказался по двум совершенно глупым, как многие полагают, причинам. Во-первых, не хотелось кдать Ога, с которым мы уже целый год рассекали на «Ласточке». А во-вторых, надоело быть одним из тех, кто выполняет чужие приказы. Этого мне вполне хватило дома, так что я не собирался подставлять шею под то же самое ярмо еще раз.

С тех пор Патруль больше никогда меня не беспокоил. Не в его правилах приглашать дважды…

Пока мы шли, я прикидывал все «за» и «против». Если приглашение от Капитана поступило в связи со вчерашним ночным происшествием — опасаться нечего. Мне вряд ли что-то грозит, даже при учете двух покойников. Патруль — не Караул. Его дело — охранять границы острова и парить в Небесах, а не ловить преступников. А вот если и вправду прижали лепрекона — у меня будут большие проблемы. Патрульные — именно те, кому губернатор поручил следить, чтобы на острове не появлялись «горячие» артефакты.

Но добраться до Клыка нам также было не суждено. Еще двое ребят из Патруля оказались на дороге, как только мы свернули на соседнюю улицу. За их спинами стоял закрытый фургон.

— Залезайте! — приказал хаффлинг. От его былого дружелюбия не осталось и следа.

— Вы уверены, что все делаете правильно? — процедил я, стараясь найти путь к отступлению. Но в спину дышали гролли, и бежать не имело никакого смысла. Некуда.

— Не торгуйся. Лезь. Иначе закинем, — проворковал один из громил.

Сопротивляться было совершенно бесполезно. Гира затравленно посмотрела на меня, понимая, что мы попали в переплет.

Гроллям надоело ждать, и один из них толкнул меня в спину. Я, скрипя зубами, дал себя обыскать и, обезоруженный, залез в душный фургон. Гному заставили последовать за мной. Последними внутрь забрались верзилы. Им пришлось согнуться в три погибели, чтобы не касаться башками натянутой парусины, которая была здесь вместо крыши.

Повозка тронулась. Я посмотрел на девчонку, и она тихо спросила:

— Что происходит, Лас?

— Заткнулись. Оба, — едва разжимая губы процедил гролль. Мы сочли за лучшее послушаться.

Ехали довольно долго. И точно не на Клык. Куда-то на окраины Сан-Винсенте, с каждой минутой удаляясь от моря. Вряд ли Капитан будет беседовать с нами на границе джунглей. Здесь что-то совсем иное.

Я был уверен лишь в одном — нас взяли не из-за Гиры. Хаффлинг на девчонку даже не посмотрел. Ему был нужен исключительно я. Что это могло значить — оставалось лишь догадываться. Скорее всего, действительно все дело в моей особой почтовой работе. Кому-то мы, сами того не ведая, умудрились перейти дорожку. И на этого неизвестного работают люди из Патруля. В метках можно было не сомневаться — они настоящие. Впрочем, как и деньги, которые, похоже, заплатили продажным патрульным, чтобы привезти меня куда следует.

Солнце жарило без пощады. Я взмок и к тому же отбил всю задницу на жесткой лавке. Случилось то, на что я совершенно не рассчитывал — фургон выехал за пределы города и поплелся по разбитой дороге в сторону джунглей. Понадобилось еще минут сорок, чтобы мы наконец-то остановились.

Гролли выпрыгнули наружу, и тут же появился давешний хаффлинг.

— Вылазьте! Приехали.

Мы оказались на небольшой каменистой поляне, которую пересекал ленивый ручей, бежавший из ярко-зеленых зарослей. По правую сторону от фургона начиналась большая вырубка. Еще дальше стояли глиняные хижины с пальмовыми крышами, за ними виднелось наполовину заросшее травой поле с полуразрушенной посадочной полосой. Возле нее стояло шесть стреколетов черно-красной расцветки. «Вдовы», «Месяцы» и «Единороги». Я слышал, что в этом месте когда-то была полоса, но не думал, что кто-нибудь ею до сих пор пользуется.

— За мной, — приказал патрульный.

Пришлось плестись за ним, чувствуя, как бдительные взгляды гроллей буравят спину. Когда до хижин оставалось не больше ста шагов, Гира внезапно резко бросилась в сторону, поднырнула под выставленную лапищу одного из громил, проскользнула между ног у второго и проворно бросилась в сторону джунглей.

Хаффлинг выхватил пистолет, но тут уже я не зевал и ногой ударил его по руке. Дуло подлетело вверх, хлопнуло, и пуля ушла в небеса. Развить атаку я не успел, потому что стальные пальцы гролля впились мне в руки и без труда подняли над землей.

— Не калечить! — крикнул их командир.

Меня аккуратно поставили на землю, но хватку не ослабили. Гира тем временем уже успела скрыться в зарослях.

— Догнать ее? — спросил один из конвоиров.

— Небо с ней, — сплюнул хаффлинг. — Пусть катится. Нам она не нужна. А ты, урод, если еще чего-нибудь выкинешь, останешься без зубов.

Меня привели в большую, просторную хижину. Здесь, к своему изумлению, я увидел Ога. Физиономия у компаньона была хмурая, а под глазом наливался синяк приличного размера.

Кроме орка в комнате находился высокий человек лет сорока пяти. Лицо у него было тонкое, холеное, благородное. От такого дона можно было ждать только неприятностей. Он изучил меня цепким взглядом, прошел к столу. Сел.

— Я рад наконец-то познакомиться с вами. — Голос у незнакомца оказался хриплым, простуженным. — Мое имя Тони. Тони Петля. Быть может, слышали?

Еще бы мы не слышали. Тони Петля — правая рука Черного Ага. Следовательно, сейчас мы имеем дело с самыми опасными ловцами удачи Союза. И нам явно придется тяжело.

Не дождавшись ответа, дон продолжил:

— Вчера пара патрульных, находившихся в рейде, доложила, что обнаружила вас на подлете к острову с серьезными повреждениями. Далее сопроводила до Логова, где вы и рухнули. Это верно?

Я всегда знал, что у шайки Ага отличные осведомители, так что не стал отрицать очевидного:

— Да. Обычная аварийная посадка. Не понимаю, отчего столь… лихие люди, как вы, ею заинтересовались.

— О! Нам совершенно неважно, каким местом и как сильно вы ударились о землю. Гораздо интереснее услышать, что послужило причиной подобной неприятности.

У нас и раньше бывали поломки. В том числе от, так сказать, внешних воздействий. Никто и бровью не вел. Мало ли на кого нарвались курьеры во время постоянных перелетов? Живы, и ладно. Однако сейчас заинтересовались нами не последние люди криминального мира Союза.

Что изменилось и как мы умудрились привлечь к себе такое ненужное внимание?

— У нас произошла небольшая стычка, — выдал я.

— Кто напал?

— Морской народ.

Лицо Тони окаменело. Он сцепил холеные руки и обратился к Огу:

— А ты что скажешь, орк?

— То же самое.

— Мда-а… Я был гораздо лучшего, мнения об особом почтовом. Про вашу особенную… хм… почту до нас доходили некоторые слухи, но было недосуг разбираться. Но теперь я с радостью займусь ими, если вы не перестанете корчить из себя придурков. — Он выдвинул ящик стола и вытащил оттуда лист плотной бумаги, на котором лежало насекомое размером с ладонь. Ало-оранжевые полоски, сломанные крылья и разбитая от страшного удара голова. — Мои люди проверили ваш стреколет. Эту огнепчелу нашли под бронепластиной. Надо полагать, совершенно случайно застряла. Вы, умники, конечно же, должны знать, что у морского народа нет ничего подобного. Судя по характерным дырам в корпусе «Шершня», эту пчелу вырастили гномы. У вас осталось желание отрицать очевидное?

— Нет, — сказал я, поджав губы.

Кто же мог подумать, что «Молоты Глубин» оставят нам такой неприятный сюрприз?

— Прекрасно! Я рад, что мы пришли к одним и тем же выводам. Будьте любезны рассказать об этих любопытных событиях чуть подробнее.

Пришлось исполнить его настойчивую просьбу. Когда история завершилась, Тони небрежно бросил:

— Как назывались галеон и фрегат?

Можно было попытаться навесить бананов ему на уши, но я не стал. Вдруг и тут случится прокол?

— «Фрекен Ум-Горх».

— Ну вот. Видите, как приятно говорить правду? — обрадовался человек. — Место, где их встретили, сможете указать?

— Конечно.

Я подошел к карте и ткнул пальцем, «ошибившись» миль на двести. Or одобрительно кивнул.

— Вот. Здесь. Они шли курсом на юго-восток, — соврал я.

— Это точно, эльф?

Я кивнул. Пускай проверяет. Тони кивнул гроллям:

— Проводите летунов отдохнуть. Я должен получить подтверждение их слов.

— А что потом?

Петля окинул нас долгим взглядом:

— Потом решим.

Мне не понравился его тон. У подобных ребят очень часто «потом» и вовсе не бывает. Чик по горлу ножиком — и все.

— Вы! Двое! Пошевеливайтесь! — прикрикнул на нас хаффлинг. — Придется вам просиживать задницы без подружки.

— Какой такой подружки? — нахмурился Тони. Патрульный осклабился:

— Эльф прогуливался с красоткой-гномой. Но она сбежала. Почти у двери, в самый последний момент.

Благородный дон буквально позеленел от злости. Он заорал так, что кайманы в ближайшей реке, наверное, передохли от страха:

— Идиоты! Найдите ее!!! Немедленно!

— Так она в джунгли дунула…

— Мне плевать! Соберите людей! Организуйте поиск! Кто она, эльф?! — резко обратился он ко мне.

— Знакомая, — совершенно искренне ответил я.

— Гномы такие же редкие гости на этом острове, как и твое племя. Если это та, о ком я думаю, то за ее голову Аг обещал пять сотен луидоров! И я намерен привести ее хоть на веревке!

Мне оставалось лишь порадоваться, что Гира так вовремя исчезла.

ГЛАВА 6,

в которой события развиваются лишь для того, чтобы завершиться совсем не так, как я надеялся.

Дыра, куда нас запихнули, оказалась хуже не придумаешь. Толстенные глиняные стены, никакого намека на окна, массивная дверь. Хорошо хоть, что гнилой соломы и кровососущих паразитов здесь не было.

— Мы в очередной раз вляпались, а, партнер? — Ог сел прямо на пол.

— Пожалуй. Осталось понять, во что.

— Вопрос, не требующий ответа, — напарник оскалил клыки. — Или ты совсем не в курсе происходящего?

— К сожалению, времени, чтобы узнавать последние новости, у меня не было. Нашлись дела с новой знакомой.

— Где ты ее подцепил? Пришлось рассказать.

— Хм. Слышал, что трепал Тони про Черного Ага? Пятьсот луидоров за голову какой-то гномы, Лас. Как думаешь, зачем самому большому мерзавцу и головорезу Союза понадобилась эта фрекен?

— Я не знаю, дружище. Но ее ищут не только люди Ага. Я столкнулся с серьезными ребятами, и они были не из наших.

Орк растянул губы в улыбке:

— Конечно же, не из наших. Наши — слишком жадные акулы. Когда на бочке лежат пятьсот монет или несколько сотен тысяч — они выбирают последнее. Видел, какое сегодня чистое небо? Все площадки пусты. Наши лихие воины разлетелись кто куда. Утром, прежде чем меня повязали, я узнал, что в королевстве гномов случилась маленькая буча.

— Э-э-э… — озадаченно протянул я. — Не вижу связи. Недомерки живут на Континенте. До него отсюда больше двух тысяч миль. Что ловцам удачи делать у гномов? И при чем тут Аг?

— Ни к чему лететь в такую даль. Сейчас все поймешь. Вестхайном всегда управляли три могущественных и богатых клана недомерков: Кархи, Лорхи и Горхи.

— Знаю.

— Несколько недель назад между семьями пробежала кошка. Не знаю, из-за чего они сцепились, но Горхов размазали по стенкам, а оставшиеся теперь грызутся между собой. Пока вроде бы Лорхи сильнее. К тому же к ним присоединились и другие семьи… Так вот, пока все бурлило, какая-то часть Кархов решила сбежать, прихватив под шумок часть сокровищ из пещер Горхов. Знаешь, на чем увезли золотишко? На горхском галеоне, который назывался…

— «Всепрекраснейшая и всеюнейшая, всепотрясающая и всенедоступнейшая фрекен Ум-Горх Валентина пятая», — пораженно прошептал я.

— В самую точку!

— Там что? Так много золота?

— Вполне достаточно, чтобы все ловцы удачи нашего архипелага разлетелись на поиски легких деньжат.

— Откуда все узнали, что пузатая фрекен где-то поблизости?

Ог выпятил нижнюю губу, задумался и ответил:

— На материке много болтливых птичек. Кто-то вполне мог запомнить направление полета галеона и передал сюда. Верным людям. Думаю, если наша братия загребет хотя бы половину сокровищ, гульба растянется на год. Гномы никогда не слыли бедняками.

— Тогда неудивительно, что Аг так заинтересовался нашей поломкой и огнепчелой. Ребята любят деньги не меньше, чем все остальные.

— Они ничего не найдут. Не зная точку выхода и направление, искать гномов в небе все равно, что иголку в шерсти тролля. Даже маги не помогут.

В этот момент где-то за стеной взревел демон, и рев подозрительно быстро стал приближаться к нашему узилищу…

— Какой-то дурень вылетел с полосы! — Напарник вскочил.

Его предположение оказалось верным. Выло прямо за стеной, но даже сквозь вопли беснующегося демона я услышал знакомое деловитое гудение. Такой звук издают разбуженные в ульях огнепчелы.

— Ложись! — гаркнул я Огу.

Гулко взвыло, грохнули тяжелые пушки. Стена содрогнулась от попаданий. Я лежал, вжавшись в пол, когда надо мной пронесся целый рой озверевших насекомых.

Затем наступила тишина, и я рискнул осмотреться. Дом был изрешечен. Каждая дыра оказалась размером с мою голову. Двери тоже больше не существовало, а на пороге стояла раскрасневшаяся Гира.

— Хватит лежать, ребята! Времени в обрез! Летим, пока они не опомнились!

— Почему ты вернулась и откуда у тебя перстень для Печатей?

В данной ситуации я задал не самые умные вопросы, но меня можно простить. Ничего подобного я не ожидал.

— Позже! Летим!

— Ты в своем уме?! — заорал Ог. Он тоже был порядком удивлен. — Нам на хвост сядет вся их шайка!

— Вся шайка рыскает в поисках «Фрекен Ум-Горх»! А когда вернется, нас убьют! — крикнула гнома. Было видно, что она в отчаянии. — Это не Патруль, церемониться не будут!

Мы бы еще колебались, если бы с дальнего конца летной площадки не раздался низкий вой латимер. Подняли тревогу.

Выскочив наружу, я увидел остроносую «Вдову». Этот стреколет был рассчитан на трех летунов: стрелка-штурмана, сидящего впереди, пилота и заднего стрелка в отдельной кабине. Гира выбрала лучший из всех возможных вариантов.

Ог заскочил на подножку и нырнул в кабину штурмана. Я, чтобы не терять время, подсадил Гиру. Мне, в отличие от товарищей, пристегиваться ремнями было некогда.

— Держитесь!

Развернув стреколет, я направил его к началу полосы. Преследователи сочли, что взлетать я буду оттуда, и заторопились на северную часть поля. Этого мне и надо было. Вырубка осталась совершенно пустой.

Пытаясь совладать с незнакомым демоном, я замкнул своим кольцом магический поток, заставляя тварь подчиняться моим приказам. «Вдова», подпрыгивая на кочках, рванула вперед.

Кто-то жахнул по нам из мушкета, но расстояние было слишком велико и никакой опасности для нас не было. Еще раз грохнули разрозненные выстрелы, теперь уже за спиной, мелькнули хижины, пальмы, вплотную придвинулись джунгли, и мы оказались в воздухе.

Ситуация — хуже не придумаешь.

После случившегося возвращаться на Черепаший остров было, мягко говоря, неразумно. Во всяком случае, какое-то время. Компания Черного Ага не успокоится, пока до нас не доберется. Да и на островах Союза укрыться будет тяжело. Хорошо бы пересидеть в каком-нибудь тихом местечке. Как можно дальше от дома, но, конечно же, не на Континенте. У меня на примете была лишь одна такая точка.

Шелковая звезда — один из немногих островов, принадлежащих народу крашшов, также называемых морскими людьми. Он не входит в Союз Павлиньей гряды, и жители остальных земель на нем редкие гости. Возможно, нам удастся переждать неприятности там и подумать, что делать дальше.

— Рассчитай путь до Шелковой звезды, — крикнул я Огу.

Из-за ветра напарник услышал меня только со второго раза. Я обернулся к Гире:

— Ты в порядке?

В ответ она показала мне большой палец и довольно улыбнулась.

— Умеешь обращаться с этой штукой? — спросил я про легкую «молнию», закрепленную на подвижном лафете перед ее кабиной.

— Справлюсь! — Она взялась за две гладкие отполированные рукоятки. Повела бронзовым стволом из стороны в сторону, впрочем, стараясь не касаться пальцем спускового кристалла магической энергии.

Минут через пятнадцать Ог закончил колдовать над каббалистической доской, и в шаре засеребрился нужный мне курс. Стараясь держать высоту две тысячи ярдов и прижимаясь к облакам, мы полетели четко на юг.

Так прошел час, облачный фронт закончился, и мы оказались в чистом небе. Гира крикнула, привлекая мое внимание. Милях в трех, гораздо ниже нас, над морем двигались три точки.

«Месяцы».

Я ждал этого с момента нашего бегства. Тони не мог так просто отпустить нас. Убегать не имело смысла — не отстанут. Да и прятаться поздно — даже зеленоротому новичку-летуну по их маневрированию было бы понятно, что нас заметили.

Трое против одного — плохой расклад. К тому же у Ага опытные летуны, а их стреколеты — серьезные противники. Единственное, в чем наше преимущество — это «Вдова». У нее гораздо более свирепый демон и гораздо более мощное вооружение, чем у «Месяцев». Главное — не вести бой на малых высотах. Там наша птичка становится ужасно капризной.

— Летим быстрее! — крикнула Гира. — Ну что же ты?!

— Бесполезно! Не отстанут! Лучше отбиться!

Я начал сближаться с преследователями, впрочем, не меняя высоты и сохраняя для себя это бесценное преимущество. Наметил ближайшую цель и, отжав жезл, коршуном упал на нее.

Это не так просто, как многие думают. Во время подобного «падения» скорость немаленькая, и стреколет, находящийся ниже тебя, лишь на несколько жалких секунд оказывается в перекрестье прицела. За эти краткие мгновения следует не промазать и нашпиговать врага как можно большим числом огнепчел. В противном случае — просто пролетишь мимо или, того хуже, врежешься в собственного противника.

«Месяц» понимал, что такое пушки «Вдовы». Он ушел в сплит [Сплит — маневр, используемый пилотами во время защиты и нападения. Для его выполнения следует перевернуть стреколет на спину и направить вниз, к земле. Для осуществления очень важен запас высоты.], я не стал продолжать преследование и по крутой спирали набрал высоту.

Один из стервятников, конечно же, не утерпел и ринулся за нами, решив поиграть в стародавнюю игру всех боевых летунов — «заберись быстрей на горку».

Очень опрометчиво с его стороны.

На больших высотах демоны «Месяцев» выдыхаются быстрее тварей «Вдов». Чем выше от земли (а значит, и от Изнанки), тем слабее становятся потусторонние существа.

В нас дважды выстрелили, но из-за большого расстояния разлет магических насекомых оказался слишком велик, и мы пережили эти атаки безо всякого вреда для нашей птички.

Мы забрались на высоту, где влияния Изнанки почти не чувствовалось. Мощь демона начала падать с каждой секундой, скорость «Вдовы» — снижаться, а сам стреколет — вибрировать, словно по нему дубасили клюками перепившиеся лепреконы. Но, как я и предполагал, «Месяц» сдох первым и ушел в сваливание, перевернувшись на спину.

Несмотря на сдавленный вопль Гиры, я перекувырнул «Вдову» через голову, так, чтобы прямо перед глазами оказалось море и светло-серое брюхо вражеского стреколета, Ог, не мешкая, выпалил из тяжелой «молнии».

Ослепительный пучок голубого света ударил точно в середину корпуса ловца удачи, развалив его надвое. Горящие, искореженные взрывом обломки словно метеориты падали вниз, а вырвавшийся на свободу демон с торжествующим воплем исчез в Изнанке.

Мы полого пикировали вниз, туда, где кружили два уцелевших «Месяца», не решившихся преследовать нас. Я поймал один из стреколетов в перекрестье прицела и пальцем прижал кристалл на жезле. Длинные ярко-красные росчерки пронеслись в воздухе, смяли щит и в клочья разворотили нос не успевшего увернуться противника.

Последний оставшийся ушел вниз, стараясь заманить нас к морю и тем самым получить для себя преимущество в бою. Когда я на это не клюнул, он попытался пристроиться нам в хвост, ошибся при маневрировании, и Or наделал в нем дырок. Я проследил за падением «Месяца», убедился, что тот упал в воду, и только после этого вновь лег на прежний курс.

Когда на горизонте появились очертания острова с высоким погасшим вулканом, мы начали снижение. И почти тут же под водой стало заметно движение. На глубине, параллельно нашему курсу, скользили три большие треугольные тени. Я знал, что это такое. Боевые скаты крашшов.

Они быстро поднялись со дна, изящно, словно дельфины, выпрыгнули из воды и, мерно взмахивая крыльями мантий, начали набирать высоту. На спинах тварей сидели наездники, с виду не слишком отличающиеся от обычных людей.

Издревле крашши не признавали демонов и предпочитали летать, а также воевать на живых существах. И я бы отметил, что летучие рыбки — не самые простые противники. Шутить с ними шутки решались немногие.

Почетный эскорт, не приближаясь, довел нас до берега, а затем скаты нырнули в воду, разметав в воздухе огромную тучу брызг. Обложенная розовыми раковинами посадочная полоса была прямо перед глазами. Мы сели, и только теперь стало видно, что возле ангаров ровными рядками выстроились стреколеты черно-красной расцветки.

— Сматываемся отсюда! — гаркнул Ог.

Я начал разворачивать «Вдову», но дорогу перекрыл выползший на полосу гигантский краб. При желании одним ударом клешни он мог смять нас в лепешку. Да и сидевшие у него на спине стрелки, вооруженные «Коралловыми завесами», представляли не меньшую опасность.

Деваться было некуда.

— Прости, напарник, но, кажется, на этот раз мы действительно долетались, — сказал я и устало откинулся на спинку кресла.

Шелковая звезда встретила нас совсем не так, как я рассчитывал.

ГЛАВА 7,

в которой выясняется, что желающих разбогатеть за счет принцессы становится все больше.

Высокие широкоплечие ребята с розовой кожей, перепонками на руках и ногах и рыбьими головами довели нас до здания, выглядевшего как перевернутая набок перламутровая раковина.

Здесь едко и неприятно пахло морем, росли какие-то бурые листья, а под потолком, в стеклянных аквариумах, плавали осьминоги. Нас заключили в комнату безо всякой мебели и предоставили самим себе.

— Стоило ли столько пролететь, чтобы вновь угодить в камеру? — обратился я к Провидению, сползая по стене на пол.

— Это все из-за меня, — глухо произнесла Гира.

— Глупости. — Ог поджал под себя ноги. — Всего лишь неудачное стечение обстоятельств.

Я сосредоточенно порылся в карманах, надеясь обнаружить в них какое-нибудь Страшное и Грозное оружие. Но, конечно же, ничего подобного не нашел, поэтому, разочарованно поджав губы, посмотрел на гному и задал давно мучивший меня вопрос:

— Гира, скажи, откуда у тебя кольцо для пробуждения демона?

Гнома потянула за едва заметный под одеждой краешек цепочки, висевшей на шее, и мы увидели, что на нижнем звене висит тяжелая платиновая драгоценность.

— Перстень принадлежит моей семье.

— М-м-м… поправь меня, но на печати действительно герб клана Горхов?

— Да.

— Ничего не хочешь рассказать? — поинтересовался я.

— Да в общем-то, нечего рассказывать. Когда в пещерах началась битва, отцу удалось отправить меня с верными людьми на Соловьиный мыс. Но Кархи выследили нас. Все, кто был со мной, погибли. Я решила, что сумею скрыться на юге. Села на первый попавшийся шлюп и оказалась на Черепашьем острове. Однако и здесь меня встретили наемники.

— Не понимаю, на кой ты им так нужна?

— Кархи украли магическую реликвию, которой мой род владел с момента основания мира. Но пока жив кто-то из Горхов, наша вещь не станет никому подчиняться. Я всегда могу управлять ею с помощью своей крови, если она попадет в мои руки. Кархи опасаются этого. Но еще больше боятся, что меня используют против них Лорхи. Последние тоже хотят стать самым старшим и влиятельным родом. И богатым, разумеется.

Я как раз хотел поинтересоваться, что это за такая редкая и бесценная штука, но замок на двери лязгнул, и появились посетители.

Первым вошел не кто иной, как Тони Петля. Взгляд дона не предвещал ничего хорошего. Рядом с ним встал широкоплечий орк с черной повязкой на левом глазу.

Черный Аг.

Я и не знал, что предводитель ловцов удачи на короткой ноге с крашшами. Иначе никогда бы не сел на Шелковой звезде.

Третьим посетителем оказался красноносый гном, по глаза заросший рыжей неопрятной бородой. Этот субъект был вооружен большим клетчатым носовым платком и простудой. На нас внимания недомерок не обратил, зато, увидев Гиру, едва не подпрыгнул. Потом протяжно высморкался, ожесточенно вытер несчастный нос, оставив большую часть соплей в усах и бороде, и, не глядя, запихнул клетчатую скатерть в карман.

Оставалось лишь удивиться, что с такими уродами живут такие очаровательные крошки, как Гира.

— Это та фрекен, почтенный? — поинтересовался Черный Аг у гнома.

— Она самая.

— Превосходно! — кивнул одноглазый орк. — Ты хотя бы знаешь, что это за девчонка, эльф?

— Конечно, — невозмутимо ответил я. — Она — мой второй стрелок.

Черному Ату понравилась моя шутка, и он заржал, показав всему миру пеньки гнилых зубов:

— Я уж думал, Кархи давно превратили ее в покойницу.

— Кархи! — презрительно фыркнул гном. — Эти недоумки не могут ночной горшок бод кробатью найти! На наше счастье, бброчем. — Он опять высморкался, протрубив в платок, словно мамонт, и перепугав всех окрестных тараканов. — Быходи, фрекен!

— Непременно, — очаровательно улыбнулась Гира, впрочем, и не подумав пошевелиться. — Как только выполните мои условия.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия! — резко бросил Тони Петля.

— Правда? — Она заинтересованно склонила голову. — И с чего вы это взяли? Мне будет очень интересно посмотреть, как без моей помощи вы, умники, найдете «Фрекен Ум-Горх»!

— Давайте выслушаем юную даму, — неожиданно предложил Черный Аг. — Возможно, она просит не так много, и это поможет нам раз и навсегда наладить… м-м-м… крепкие узы нашего сотрудничества. Итак, фрекен, чего вы хотите?

— Мои друзья пойдут со мной.

— Исключено! — отрезал Тони. — Хватит капризничать, девка! Мы можем и заставить!

— Правда? И позвольте узнать, как вы это сделаете? Убьете? Но в таком случае, спешу вас обрадовать, вы вряд ли найдете галеон.

— Никто не собирается тебя убибать, дебочка, — гнусаво проворчал гном. — Если ты согласишься бомогать клану Лорхов, тебя и бальцем не тронут. Будешь жить в соотбетстбии с брибилегиями Гоборящей. Можешь боберить — никому из моей семьи не улыбается самостоятельно бозиться с «Горным цбетком» — артефактом из Бесцбетного сбиска.

Название «Горный цветок» мне ни о чем не говорило, а вот услышав про Бесцветный список, я навострил уши.

— Ну? — рыжебородый мял стальными пальцами многострадальный платок. — Что скажешь на такое бредложение? Согласишься?

— Соглашусь, — тут же ответила она. — Но они пойдут со мной.

— Хорошо, — принял решение гном. — Эльфа и орка никто и бальцем не тронет. Бо бсяком случае, до тех пор, бока ты делаешь то, что я гоборю.

— Я решительно против! — завопил потерявший последнее терпение Петля.

— Оставьте сбою мелочную злобамятность! — неожиданно громко рявкнул гном. — Я достаточно блачу бам обоим денег, чтобы не терять бремени на сборы бо таким бустякам!

Ну, на мой взгляд, наши жизни — не пустяки, но возражать по этому поводу недомерку я не счел нужным.

— Хорошо, фрек Лорх. Они останутся жить, — недовольно поджал губы Черный Аг. — Вы довольны, фрекен?

— Вполне.

— И мы можем рассчитывать, что вы укажете нам на карте точку, где Кархи прячут то, что нам нужно?

— Совершенно верно, — склонила она рыжую голову.

— Ты понимаешь, что нас все равно прибьют? — поинтересовался я у гномы, когда мы на краткое время вновь остались одни.

— Конечно. Не считай меня доверчивой дурой. Но мы выкрутимся. Доверьтесь мне.

— Нам бы твою убежденность, — промолвил Ог. — И, кстати говоря, при чем тут Бесцветный список? Мне не нравится связываться с вещью, которую занесли в этот каталог. Это нулевая категория. Серьезней некуда.

Орк выразился предельно точно. Лично я слышал лишь об одной вещи, входящей в Бесцветный список. «Слезе Единорога». С ее помощью можно расплавить стены любого города, любой самой надежной крепости, находясь от нее на расстоянии двух десятков миль.

— Реликвия Горхов, «Горный цветок», входит в список. Мы — Говорящие. И он — главное сокровище моего клана. Он отзывается на нашу кровь, поэтому мы можем его чувствовать и управлять им.

— И об этом сокровище, конечно же, мало кому известно.

— Естественно.

— Что делает этот артефакт?

— Ну… если его хорошо попросить, то он откроет между нашим миром и Изнанкой стабильные ворота. — Она не обратила внимания на мои круглые глаза. — Это несбыточная мечта демонологов всего мира. Стабильный портал между двумя мирами. Он в сотни раз облегчает захват и обуздание демонов, поскольку появляется возможность подманивать и вытаскивать гораздо более крупную рыбу, чем это умеют многие маги.

— Кажется, я начинаю догадываться, почему самых лучших тварей с Изнанки можно купить исключительно у гномов, — пробормотал Ог.

— Ты все правильно понял, — улыбнулась Гира. — Думаю, не стоит объяснять, отчего возникла вся эта суета, почему Кархи его украли, а Лорхи хотят отвоевать?

Конечно, не стоит. И так все понятно. Тот, кто владеет демонами, владеет не только бешеными деньгами, но и нешуточной властью. Стреколет без твари — всего лишь бездушная груда мусора. Она ни за что не поднимется в воздух.

Неудивительно, что на артефакт разинули рот не только гномы, но и ловцы удачи. По сравнению с «Каменным цветком» все остальные сокровища «Фрекен Ум-Горх» — дешевка.

— Дабайте, фрекен. Мы ждем, — прогудел рыжебородый Лорх.

Мы стояли в большом зале, освещенном светло-зелеными фонарями. Потолок, стены и пол здесь были прозрачными. За стеклом плавали огромные зубастые рыбы. Мне это место не понравилось. Словно в аквариум засунули.

— Мне понадобится карта.

Гном высморкался, с сожалением посмотрел на абсолютно изгаженный носовой платок, бросил его в угол и достал из кармана новый.

— Бот она. Брошу бриступать, фрекен. Дабайте боскорее забершим эту тягостную пч-чха броцедуру!

Гира, меланхолично наблюдавшая за приготовлениями, встала со стула и, аккуратно расправив складки на длинной юбке, неспешным шагом направилась к карте. Я, не дожидаясь особого приглашения, последовал за ней. Ог сделал то же самое.

Наверное, со стороны мы смотрелись очень смешно — два безоружных идиота охраняют юную гному. Единственный наш козырь — эти олухи не удосужились нас как следует обыскать. Так что «Отражающая стена», пускай и наполовину пустая, пока была на мне. Один раз она сумеет остановить обычную пулю или меч. У Ога в левом ботинке прятался «Лягушачий прыжок». Не ахти какие фокусы, но это лучше, чем ничего.

— Я поражен вашим благородством, господа, — издевательски произнес Черный Аг и дал своим людям распоряжение держать нас на прицеле. — Именно так и следует защищать женщин. Только давайте без глупостей. Мне не хотелось бы запачкать любимую карту кровью.

— Боюсь, этой небриятности избежать не удастся. Карта будет исборчена. Для ритуала нужна кробь.

— Кровь? — оживился Тони и многозначительно посмотрел на нас с Огом. — Две подходящие кандидатуры есть.

И после этого еще кто-то смеет утверждать, что люди не мстительные сволочи?!

— Умерьте сбой горячий был! — За нас неожиданно вступился Лорх. — Дебчонка единственная, кто здесь нужен. Только кробь Горха почубстбует «Горный цветок». Не так ли, фрекен?

— Дайте мне нож. — Не отвечая на вопрос, Гира требовательно протянула раскрытую ладонь, и Черный Аг, после недолгого колебания, отдал ей свой кинжал.

Гнома взяла его, быстрым движением провела по левому запястью, бросила оружие на карту и опустила руку. Кровь частыми каплями падала с пальцев на кинжал, который через несколько секунд затрепыхался, словно вытащенный на берег карп.

Гира стояла, закрыв глаза. Ее сильно шатало, и я осторожно взял ее под локоть. Тем временем на карте образовалась лужица размером с ладонь. Она выпустила кровавое щупальце, которое проворно, словно живое, заструилось по разложенной карте. Пересекая острова, атоллы и мели, оно стремилось куда-то на юго-восток и замерло на самой границе карты, возле Туманной плеяды.

— Кробь указала буть! — возликовал гном. — Теберь-то Кархи не уйдут от моего гнеба!

В отличие от Лорха, я никакой радости не испытывал.

ГЛАВА 8,

в которой нам предлагают маленькое дельце с очень большой долей риска.

Узнав место пребывания «Всепрекраснейшей и всеюнейшей, всепотрясающей и всенедоступнейшей фрекен Ум-Горх Валентины пятой», компания искателей чужих сокровищ сразу же потеряла к нам интерес. Ребята, не став мешкать, тут же взяли минотавра за рога. Мы покинули Шелковую нить через час после того, как кровь Гиры указала путь ловцам удачи.

Нашей троице выделили место на «Игривом зефире» — флагмане разношерстного флота Черного Ага, старой, но все еще грозной шхуне. Несмотря на хороший ход и мощное вооружение этой посудины, я не слишком-то верил, что «Зефир», пускай и при поддержке нескольких десятков стреколетов, сможет соперничать с фрегатом и галеоном.

Так что, будь моя воля, я бы в бой не лез. Шансы выиграть, конечно, были. Не спорю. История ловцов удачи знает и более дерзкие примеры, когда с гораздо меньшими силами захватывались куда более крупные конвои. Но в одном я точно не испытывал сомнений — находиться на открытой палубе «Зефира» во время пушечной дуэли двух гигантов чревато большими неприятностями для здоровья…

Мы стали на шхуне чем-то вроде почетных пленников. Нас не запирали, позволив шляться по палубе от бака до юта, пока не надоест. Но на всякий случай приставили двух сторожей, совершенно невнушительной комплекции, однако вооруженных целой россыпью «горячих» артефактов. На мой взгляд, эта предосторожность была, мягко говоря, излишней. «Зефир» шел на высоте мили, и никто из нас не был настолько безумен, чтобы прыгать через фальшборт без «Одуванчиковой подушки» [ «Одуванчиковая подушка» — артефакт, обладающий свойствами парашюта.]. Если же говорить о возможности добраться до одной из четырех «Вдов», висящих на цепях по бортам шхуны, — улететь без колец Развоплощения нечего и пытаться…

Еще дважды рыжебородый гном заставлял Гиру проливать кровь на карту. Каждый раз после ритуала она едва держалась на ногах. Лорх и в третий раз подумывал проверить, не сменили ли Кархи место своего укрытия, но я, разозлившись, отвесил недомерку такую зуботычину, что тот едва не улетел в облака. Думаю, со второго раза у меня бы точно получилось его туда отправить, но вмешался Тони и с радостью залепил мне в ухо.

Тут уж не утерпел Ог — Петля получил в глаз. Завязалась приличная потасовка, где нам постаралась намять бока палубная обслуга. Впрочем, у них мало что получилось, потому что на горизонте появился Черный Аг. Обеими руками он держал за шкирку ревущего и размахивающего секирой гнома и орал, чтобы нашу троицу упекли куда-нибудь подальше. Что и было исполнено.

Нам предоставили жалкую клетушку на нижней палубе. Подозреваю, что сели мы сюда вовсе не потому, что были наказаны, а оттого, что орк спрятал нас подальше от лап гнома — до той поры, когда рыжебородый немного отойдет от пережитого.

— У ребят терпение, как у улиток, — прогудел Or. — Я думал, нас прибьют, едва услышат, где спрятаны сокровища.

— Им незачем с этим спешить. — Гнома занималась тем, что смазывала мои разбитые губы драконьей кровью [Драконья кровь — сок драконового дерева, используемый как кровоостанавливающее и ранозаживляющее средство.], пузырек которой достала из своей видавшей виды сумки. — Знать, где находится «Горный цветок», и владеть им — вещи совершенно разные.

— Не понимаю. Кархи ведь смогли завладеть.

— Отнюдь. Они его хранят, но не более того. Я ведь уже говорила, что артефакт подчиняется лишь тем, в ком течет кровь Горхов — именно поэтому наш клан был самым могущественным среди моего народа.

— Считаешь, что рыжий сохранит тебе жизнь ради того, чтобы ты служила его роду? — спросил орк.

— Не говори глупостей, — мягко ответила она. — Где тогда, по-твоему, вся мощь Лорхов, и отчего этот сопливый пень располагает лишь десятком «Молотов Глубин», а не всем флотом рода? Ответ очень прост, Ог. Наш славный Лорх действует на свой страх и риск. В обход собственного клана. Именно поэтому он нанял Черного Ага.

— Тогда отчего ты все еще жива? — недоуменно поинтересовался я.

— Ты плохо слушаешь. Я — последняя из рода. Если умру, «Горный цветок» станет подчиняться тому клану, который находится к нему ближе всех в данный момент. Убив меня, Лорх тут же отдаст артефакт в лапы Кархов. Именно они сейчас рядом с реликвией. Так что пока он не расправится с Кархами и не возьмет камень в свои руки, я буду жить.

— А что потом?

— Считаешь, что мы покойники? — нахмурилась Гира.

— Вроде того, принцесса. Вроде того. Гнома задумалась, и теперь уже надолго.

Туманная плеяда — группа островов, лететь до которой от архипелага Союза не одни сутки. Я слышал про это место, но никогда здесь не бывал.

Да и что, собственно говоря, мне на них делать? Необжитые кусочки земель лежат вдали от оживленных воздушных путей. Стреколет здесь гораздо более редкий гость, чем людоед на званом обеде у губернатора. Сесть здесь ой как непросто. Мало того, что острова буквально утыканы острыми, точно зубы дракона, скалами. Так еще и туман, постоянно висящий над землей, — плохой помощник во время приземления.

Нас выпустили из клетки, как только на горизонте показалась земля. Первым, кого я увидел на мостике, был старина Тони. Надутый, как сыч, дон едва сдерживался, чтобы не схватиться за пистолет. Черный Аг, не обратив на нас никакого внимания, проводил последний инструктаж для командиров звеньев.

Лорх, с еще более красной мордой, чем прежде, развалившись в большом кресле, лакал эль. Увидев нас, он добродушно помахал рукой, словно никакой стычки между нами и не было.

— Не ссы, эльф. Ты мне сабеем на хрен не нужен, — рыгнул он и отчего-то добавил: — Бее учтено. Кархам бридет конец.

Не знаю, что там «учтено», но в одном он был прав — конец кому-нибудь точно «бридет».

— Фрекен, окажите мне услугу, — сказал, освободившись от дел, Черный Аг. — Сейчас случится маленькая потасовка. А палуба во время боя — не место для юных девушек. Посидите в каюте. Мои люди позаботятся, чтобы вам было удобно.

— Предпочитаю остаться с друзьями. — Гнома упрямо закусила губу.

— Я настаиваю, — в голосе Ага прозвенела сталь. — Вы слишком ценны для нас, чтобы рисковать вами. Будьте добры, пройдите следом за моими людьми. Не беспокойтесь о ваших друзьях. Никто не станет их вешать.

Гира поняла, что спорить бесполезно, и, бросив на меня прощальный взгляд, отправилась вместе с навязанным эскортом на ют.

— Я считаю, что мы делаем глупость, доверяя таким, как они! — не выдержал Петля.

— Заткнись и займись делами, — отмахнулся одноглазый орк. — Слушайте меня внимательно, господа. Наша дальняя разведка наткнулась на еще один корабль Кархов. В двухстах милях отсюда. Шхуна. Хорошо вооружена. Она направляется сюда. Думаю, гномы хотят перегрузить сокровища с галеона.

«Фрекен Ум-Горх» сейчас не ищет только ленивый. Слишком приметное корыто.

— Зачем нам это знать? — мрачно изрек Ог, спрятав руки в карманах.

— Затем, что мне хватит и трюмов «Зефира». Еще один боевой корабль Кархов здесь совершенно лишний. Мне недостает летунов, а шхуну надо перехватить до того, как она подойдет к острову. Я готов оторвать от себя трех «Носорогов» и четырех «Вдов». На днища последних уже прикреплены магические клетки «Грызи».

«Грызи» — живые существа. Они рождаются на границе Изнанки с нашим миром. Твари состоят лишь из огромной пасти и страшных зубов и являются настоящими разрушителями летающих гигантов. Поверьте, приятного мало, когда это чудовище всем весом падает на палубу, пробивает ее и оказывается где-то в чреве корабля. Оно пожирает все на своем пути, стремясь добраться до любимой пиши — демона.

— Не густо. — Я пожал плечами.

— Верно. Но это все, что есть. Мое предложение таково. Одна из «Вдов» все еще пуста. У меня нет подходящего экипажа для такой работы. Однако вас, я слышал, называют богами Неба, хоть и выглядите вы как обычные курьеры. К тому же ты, эльф, неплохо дырявил стреколеты моего народа во время войны за серебро на Континенте. Помогите мне и себе.

— Условия? — хмуро поинтересовался я. Орк оскалил клыки:

— Если шхуна не дойдет до земли, а вы вернетесь живыми — получите полную свободу. Проваливайте, куда хотите. Вы мне совершенно не нужны.

— Согласны, — кивнул Ог, хотя гарантий нам не дали никаких.

Аг оглянулся на Лорха, убедился, что тот полностью увлечен выпивкой, и понизил голос:

— Если решите смыться или выкинете еще какой фокус — юная фрекен умрет, что бы там ни говорил на этот счет рыжий недомерок. Мне на его магические побрякушки плевать. Вполне хватит и золота.

Нам вернули кольца, выдали шлемофоны, теплые перчатки, куртки, шарфы, очки от солнца, а также «Воздушные пузыри» — небольшие артефакты, с помощью которых можно дышать на большой высоте. А высота у нас будет большая. Пойдем на пределе мощи демонов, чтобы застать шхуну врасплох. Я поспешно обживался в не слишком чистой кабине, надежно закрепив себя ремнями.

— Думаешь, он и вправду убьет гному, если мы улетим? — Ог стоял на носу стреколета в полный рост, опасно наклонившись над бездной.

— Значит, не только меня беспокоит ее судьба, — кисло улыбнулся я.

— Она неплохая.

— Выходит, нам придется возвращаться, напарник.

Он утвердительно хрюкнул и, усевшись в кресле, добавил, словно утешая меня:

— Вряд ли у нас получилось бы смыться.

— Готовы?! — проорали с «Зефира».

— Эй! — гаркнул я, стараясь перекричать ворчание пробуждающегося демона. — Ослепли?! У меня кабина заднего стрелка пуста!

— Может, тебе еще и бочку рома с собой, эльф? — последовал издевательский ответ, и в ту же секунду мы провалились вниз.

Скоты! И Черный Аг — первый! Теперь, если нам сядут на хвост, придется худо.

Из-за прикрепленного к днищу «Грызя» «Вдова» казалась неуклюжей и нерасторопной. Чтобы привыкнуть к управлению, я пару раз облетел вокруг «Зефира». Почти сразу же позади нас оказался один из трех «Носорогов» сопровождения. Грубый и бесформенный, как все, что выходит из рук орков, вооружением и скоростью он ничем не уступал нашей птичке и при желании мог устроить нам массу неприятностей.

Ярдах в пятистах над нами кружили еще два «Носорога» и три «Вдовы». Я присоединился к группе, и мы пошли четко на север, постепенно набирая высоту.

День только начинался. Небо было ясным. Вокруг — никакого намека на облачность. Так что увидеть корыто Кархов мы должны были издалека. Главное, чтобы они не заметили нас раньше. Поэтому сейчас идти по потолку [Идти по потолку — выражение ловцов удачи, означающее «лететь на предельно возможной высоте».] значило повысить шанс не только удачного захода на цель, но и внезапности.

Было невыносимо холодно. Я натянул на морду шарф, замотавшись по самые очки. Если бы не «Воздушный пузырь», мы с напарником давно бы задохнулись. Демон тоже чувствовал себя не слишком хорошо — Изнанка оказалась чрезмерно далеко, и «Вдова» трижды пыталась свалиться на нос.

Группа шла «Алмазом»[ «Алмаз» — плотное построение в виде неправильного ромба.] Ог вертел головой, высматривая цель, но я заметил ее первым, до того, как засорился горизонт. [Засорился горизонт — выражение ловцов удачи, означающее «появление в прямой видимости недружественного воздушного объекта».] Магический шар запылал угрожающе красным, указывая нужное направление.

Шхуна и четыре «Молота Глубин» сопровождения появились в прямой видимости спустя шесть минут, следуя в сторону Туманной плеяды, на пять тысяч ярдов ниже, чем мы. Второй отряд Кархов.

Судя по их направлению и скорости, нас до сих пор не заметили. Мы сделали заход по широкой дуге, оказавшись со стороны кормы шхуны. Это давало нам возможность какое-то время избегать плотного огня зенитных пушек и «молний».

Ог должен был «положить» «Грызя» в цель. Но сделать это возможно при одном условии — если «Вдова» во время пикирования не начнет рыскать. А она обязательно начнет, с таким-то весом под брюхом. Ошибка и отклонение прицела даже на один дюйм может обернуться промахом…

Нас наконец-то соизволили заметить. Все четыре «Молота», забыв о сопровождении корыта, бросились в нашу сторону, стремительно набирая высоту. У «Носорогов» тут же нашлось занятие, и они, воспользовавшись преимуществом, упали на гномов. «Вдовы» же, не обращая внимания на разгоревшийся бой, не отклонились от курса.

Я снизил скорость, давая возможность двум центральным стреколетам нашей четверки выйти вперед и атаковать первыми. Они ушли в пологое пикирование, наставив акульи носы на цель.

Шхуна скрылась в клубах сизого дыма, и в небе начали взрываться ядра, начиненные «Слезами грифона». [ «Слезы грифона» — магическая субстанция, на открытом воздухе становящаяся опасной.] На какой-то миг я отвлекся, проверяя, нет ли поблизости «Молотов», а когда вновь посмотрел вниз — пикировал только один стреколет. От другой «Вдовы» остались лишь горящие обломки.

Пришла наша очередь дергать василиска за хвост. Я отжал жезл от себя, заставляя птичку камнем рухнуть вниз — счел, что пологое пикирование не может дать результата.

Так снижение идет слишком медленно, и стреколет представляет прекрасную мишень для канонирской команды. Мое предположение подтвердилось, когда точный выстрел гномов накрыл второго из нашего звена.

На цель пришлось заходить едва ли не вертикально. Мой ведущий пикировал не далее чем в пятнадцати ярдах впереди нас, и, думаю, недомеркам было от чего нервничать, даже несмотря на то, что первую пару им удалось сбросить с Небес.

Ветер выл в ушах, «Вдову» вело, и удержать в прицеле нос шхуны оказалось непросто. Оставалось не больше трех тысяч ярдов, когда дружно грянули все орудия Кархов. В воздухе расцвели огненные цветы, и во все стороны брызнули жгучие топазовые капли. «Слезы грифона», стоит им оказаться на открытом воздухе, превращаются в острейшие камни, которые пробивают любую броню.

Справа, совсем рядом, бумкнуло, сухо треснуло, полыхнуло. Мы уцелели только потому, что от топазовых брызг нас закрыл корпус соседнего стреколета. Ведущий принял удар на себя — кабина заднего стрелка оказалась смята, и «Вдова» держалась в воздухе лишь каким-то чудом. Поврежденный ведомый раньше времени сбросил «Грызя», и тот с душераздирающим воем понесся вниз. Летун начал выравнивать «Вдову», но ошибся и, на свою беду, повернул стреколет к стрелкам широким брюхом. Топазы нашли цель.

В небе остались лишь я да Ог.

Пока канониры перенацеливали зенитки, Ог произвел сброс. «Грызь» упал удачно, и мы, не снижая скорости, вырвались из зоны обстрела.

Заложив широкий круг, я убедился, что шхуна обречена. Судя по густому черному дыму, там занимался серьезный пожар. Потом подбитый корабль охватило яркое голубое сияние, и днище лопнуло, точно перезрелая дыня. Кархи рухнули в море.

ГЛАВА 9,

в которой каждый получает в соответствии со своими заслугами.

Ни «Носорогов», ни «Молотов Глубин» видно не было. Их отсутствие нас совершенно устраивало, поскольку появлялась прекрасная возможность смыться. Право, жаль, что мы не можем воспользоваться такой оказией.

Пускай Гира нам никто, бросать девчонку на растерзание акулам — подло. Сейчас можно было только гадать, как обстоят дела у компании Черного Ага. Узнаем мы это не раньше, чем доберемся до цели.

Впереди показались острые шпили лиловых гор острова. Я до боли в глазах вглядывался в пустое небо. Если здесь и был бой, то он давно завершился.

Постучав по корпусу, я привлек внимание Ога, заставив его обернуться.

— Делаем круг?

Он сосредоточенно кивнул.

Мы прошли часть западного побережья, когда со стороны моря появилось два «Носорога» из нашей группы сопровождения. Ребята шли бок о бок, но заметили нас и перестроились в атакующий порядок. Это сразу же насторожило меня, и я приготовился к неприятностям.

Ведущий без всякого предупреждения выпустил по нам две длинные очереди огнепчел, но я уже ушел с линии огня, и пересекшиеся трассеры ударили за спиной. На этот раз ловец удачи промазал, но он не гном и даже не патрульный. Крутить виражи с людьми Черного Ага, не имея возможности уйти вверх, чревато дырками в голове. Лично мне такая голова без надобности, да и Огу тоже.

Я снизился настолько, что нырнул в туман, но они рискнули последовать за мной и намертво прицепились к хвосту. Их нисколько не смущало, что лететь в такой видимости — смертельно опасно. Когда впереди внезапно выросла скала, я едва успел отклонить стреколет в сторону и нырнуть в неглубокий каньон. За спиной тут же приглушенно хлопнуло — один из преследователей не успел повторить моего маневра. Но его выживший напарник не оставил попыток сбить нас. Несколько раз огнепчелы проходили в опасной близости от «Вдовы», и в конце концов наш магический щит приказал долго жить.

— Ог! — гаркнул я. — Бери управление на себя! … — , Затем расстегнул ремни и совершил поступок, который можно счесть форменным безумием — перепрыгнул из кабины пилота на место стрелка.

Это было непросто даже для эльфа. В какой-то момент меня едва не сорвало потоком ветра. Не имея времени, чтобы пристегнуться, я мертвой хваткой вцепился в «молнию».

Первый выстрел был неудачен — он прошел выше, чем следовало. Во второй раз я оказался точнее, и ярко-голубой искрящийся росчерк угодил в охотника. По «Носорогу» юркими ящерками разбежались сотни маленьких молний, он вспыхнул и факелом рухнул вниз.

Я облегченно сполз по креслу и вытер вспотевшие ладони, предоставляя Огу возможность самостоятельно поднять нашу малышку над туманом.

Возвращаться обратно пришлось с гораздо большими сложностями — в лицо бил очень сильный ветер.

— Ты больной, эльф! — крикнул мне Ог, когда я дал знать, что беру управление на себя. — Как тебя только в вашей эскадрилье терпели?

Мне припомнилось лицо Великой Королевы после того, как мой «Серебряный источник» прошел на бреющем полете под сенью золотых дубов, внеся в чинный и скучный военный парад толику разнообразия. В тот день кузина визжала, как резаная. От ее хваленого спокойствия и «мудрости» не осталось и следа. Так что Ог прав — меня именно терпели. Как особу, приближенную к правящему Дому.

— Смотри! — напарник ткнул пальцем вниз.

Я кивнул, снизился до кромки тумана и пополз на самой низкой скорости, посматривая то влево, то вправо. Мы облетели почти весь остров, когда заметили густой столб черного дыма. Прямо по курсу обнаружилась большая прореха в белой завесе тумана, и мы увидели посадочную полосу.

Шасси коснулись новенькой полосы, и стреколет, прокатившись по инерции ярдов двести, остановился перед встречающей делегацией.

— Приехали, побери их Небо! — Мой товарищ смачно сплюнул, встал в Кабине и, под прицелами десятка мушкетов, поднял руки. Я счел за лучшее последовать его примеру.

— Слезайте! Без глупостей! — сказал один из ловцов удачи.

— Куда?

— К галеону.

У полосы стояли четыре десятка стреколетов, за ними высились грубые каменные строения. Тут же застыла порядком потрепанная туша «Игривого зефира» и высилась крутобокая «Фрекен Ум-Горх». Оказавшись возле непритязательных, грубо сколоченных строений, я увидел пленных гномов. Их осталось чуть больше двух десятков, и они старались не смотреть на три с лишним сотни мертвецов, лежащих возле входа в шахты. Впрочем, среди покойников были не только недомерки, но и люди Черного Ага. Некоторые за желание владеть чужими сокровищами расплатились жизнями.

При ближайшем изучении «Игривый зефир» оказался поврежден сильнее, чем мне показалось вначале. Ему досталось крепко. Часть мостика была разрушена и все еще дымилась, правый борт — пробит во многих местах, надстройки на баке просто снесло, а орудийные башни раздавило. Фрегат хорошо поработал, прежде чем ловцам удачи удалось его завалить.

А вот «Фрекен Ум-Горх» совершенно не пострадала. Судя по всему, она не принимала участия в бою и все время находилась на якоре. Теперь вокруг нее хлопотали ловцы удачи. Люди, гномы, орки, хаффлинги, огры, тролли и множество представителей других рас выстроились цепочкой и передавали из рук в руки ящики, бочки и тюки из бездонных трюмов. Вся добыча сгружалась в одну кучу для последующего дележа.

Черный Аг, Тони и недомерок Лорх торчали недалеко от всех этих ценностей и разве что не облизывались. Рядом с ними стояла маленькая и совершенно потерянная Гира.

— А вы и вправду отличные летуны, — сказал нам Черный Аг.

— Поэтому твои люди пытались нас сбить? — мрачно поинтересовался Ог.

— Это у них не слишком хорошо получилось, — отозвался он равнодушно. — Шхуна Кархов, надеюсь, нам не помешает?

— Возможно, — уклончиво ответил я.

— Хватит с ними церемониться! — не выдержал Тони. — Отдай их мне.

Орк задумался на краткое мгновение и пожал плечами:

— Забирай. Мне курьеры без надобности.

— Только попробуйте! После этого можете сами возиться с артефактом! — сказала Гира, обращаясь к рыжебородому Лорху. Тот недовольно нахмурился, но кивнул и бросил Петле:

— Остабьте их.

Взгляд недомерка говорил, что потерпеть осталось совсем немного, и тогда мечта Тони обязательно осуществится.

— Бачему они не торобятся? — обратился Лорх к орку.

— Ваши родичи забили трюм доверху, — хмурясь, ответил Аг. — Потребуется какое-то время.

— Кархи — не мои родичи! — возмутился Лорх и оглушительно чихнул. — Мой боброс относился не к золоту, а бредмету нашей с тобой сделки.

В этот момент кто-то с галеона крикнул, что они нашли нужный гному предмет. Двое ловцов удачи поспешно спускались по сходням. Один из них нес в руках небольшой сундучок, окованный металлическими полосами. Лорх, стоило ему увидеть это, едва не выпрыгнул из собственной шкуры. Пока внимание всех было отвлечено, Гира невесть каким образом оказалась рядом со мной и быстро, глотая окончания слов так, что я ее едва понял, прошептала:

— Постарайтесь держаться ко мне как можно ближе. Ни в коем случае не выходи из круга! Понимаешь?

Я хотел сказать, что вообще ничего не понимаю, но тут Лорх очнулся и заверещал похлеще отъевшейся латимеры:

— Приглядывайте за девчонкой! Не подпускайте ее к камню!

— С удовольствием, — Тони взял гному за локоть. Она попыталась освободиться, но тот держал крепко.

— Ты еще пожалеешь, мразь! — воскликнула Гира.

— Уже умираю от страха, фрекен, — усмехнулся тот. — Заткнись и стой тихо.

Ношу тем временем поставили на землю. На крышке оказались вырезаны буквы недомерков, но что конкретно было написано, я прочитать не смог. Небольшой навесной замок сбили минут за десять. Ему не помогли даже легкие чары. Взволнованный Лорх дрожащими руками откинул крышку сундучка и благоговейно застонал.

Вопреки всем моим ожиданиям «Горный цветок» совсем не напоминал драгоценность. Обычный кусок вулканической породы, в который по какому-то недоразумению затесалось несколько крупных кристаллов мутного горного хрусталя.

— Это то, что вы искали? — с некоторой долей сомнения в разуме гнома полюбопытствовал Черный Аг.

— Да, — прошептал рыжебородый.

— И я могу считать контракт выполненным?

— Собершенно берно.

— И сокровища галеона наши? — уточнил орк.

— Да. Мне нужен только каме…

Договорить Лорх не успел. Кинжал, висевший на поясе Черного Ага, сам собой выскочил из ножен, пролетел шесть ярдов и по рукоять вошел Тони в грудь. Кто-то из личной охраны Петли завопил: «Измена!!!» Грохнул выстрел, закричал первый раненый, зазвенело оружие.

— Проклятая эльфийская магия! — крикнул Аг, отчего-то посчитав, что именно я виноват в том, что его нож ожил и прихлопнул Петлю.

Выхватив пистолет, одноглазый направил его в мою сторону, но Ог воспользовался спрятанным в башмаке «Лягушачьим прыжком», мгновенно переместился за ловца удачи и свернул тому шею.

Я тоже не стал терять времени и внес в разразившийся хаос еще большую неразбериху, с воплем бросившись под ноги какому-то мушкетеру. Над самым ухом оглушительно бухнуло, щеку обожгло огнем, но я уже сбил стрелка с ног и заехал локтем ему в лицо.

Гира, оставшись без опеки погибшего Тони, метнулась к сундуку. Лорх оказался у нее на пути, получил удар промеж ног, подавился соплями и, воя, откатился в сторону. Забыв о противнике, гнома коснулась рукой бугристой поверхности камня, выкрикивая какую-то несуразицу.

Мигнуло.

Мир застыл.

Из земли вокруг «Горного цветка» алым контуром выступил зубчатый круг, внутри которого оказались я, Ог, Гира и Лорх. Кристаллы хрусталя источали рубиновый свет, окрашивая кровью всех нас.

Мир, находящийся за границей круга, напротив, стал бледным и призрачным.

Гнома, похоже, впала в транс. Она не замечала, что творится вокруг. Лорх, страшно оскалившись, достал из-за пояса пистолет. Я предупреждающе крикнул, но девчонка меня даже не услышала. Ог бросился к недомерку и мощным пинком ноги отправил тварь в полет, завершившийся за пределами круга. Рыжебородый надсадно закричал, его тело странным образом истончилось, и он исчез, попросту растворившись в воздухе.

В следующую секунду все кончилось. «Цветок» погас, в мир начали возвращаться краски, а Гира, потеряв сознание, упала прямо мне на руки.

Тишина висела такая, словно драконы времени пожрали все сущее. Кажется, кроме меня, Гиры и Ога на острове больше не осталось живых существ.

Я осторожно положил гному на траву и попросил напарника:

— Присмотри за фрекен.

Компаньон, так же, как и я, находился под впечатлением от случившегося. Глаза у него были совершенно шальные. Пришлось повторить просьбу еще дважды, прежде чем я получил подтверждение, что он меня слышит.

«Фрекен Ум-Горх» оказалась мертвой. Всего лишь несколько минут назад здесь властвовала деловитая суета и предвкушение от раздела сокровищ, а теперь не было ни души. Сундуки оставили на произвол судьбы.

Я добрался до бараков, но и здесь живых не наблюдалось. Слава Небу, хоть стреколеты остались на своих местах. Проверив три из них, я убедился, что Печати целы и демоны на месте. Все выглядело гораздо лучше, чем можно было надеяться. Хоть сейчас лети на все четыре стороны.

Вернувшись обратно, я увидел Ога, который, зажав под мышкой здоровенный тесак, потрясенно бродил среди сундуков и бочонков. Он то и дело запускал руки в изумруды или сапфиры, подносил к глазам и тихо насвистывал веселую песенку. Увидел меня, улыбнулся. Я вернул ему улыбку, понимая, что все, что сейчас лежит на земле — лишь малая часть содержимого трюмов «Фрекен Ум-Горх».

Гира пришла в себя только часа через два и тут же обхватила свой бесценный булыжник обеими руками.

— С пробужденьем, — поприветствовал я ее. Гнома неуверенно улыбнулась:

— У вас такой вид, словно вы не в себе, ребята.

— Это точно, — кашлянул Ог. — Что произошло? Куда подевались ловцы удачи?

— Они провалились. — Девчонка откинула со лба челку.

— Сквозь землю? — усмехнулся я. — Объясни про нож. Она перевела взгляд на мертвого Тони.

— Я же говорила, что он пожалеет. Помнишь, когда они заставили меня искать, где Кархи спрятали галеон, моя кровь во время ритуала была на кинжале? Лорхи — торговцы. Кархи — воины. А мы, Горхи — мастера. Металл чувствует нашу кровь и подчиняется Говорящим, если «Горный цветок» поблизости. Так что трюк с клинком был вопросом времени. С остальным несколько сложнее. Я до последней минуты не верила, что удастся коснуться артефакта. Без этого ничего бы не вышло. Но нам повезло, и все любезные доны отправились в Изнанку.

— То есть как?

— Очень хитро, конечно же, — подмигнула она мне. — «Горный цветок» открывает ворота, чтобы Говорящие вытаскивали в наш мир демонов. Но на самом деле артефакт — палка о Двух концах. Он может не только вырывать демонов сюда, но и отсылать людей в места, не слишком к ним приветливые. Короче говоря, все, кому не повезло оказаться за пределами круга, отправились в путешествие безо всяких шансов на возвращение. Ог присвистнул и почесал в затылке.

— Оказаться в Изнанке, где обитают демоны… Ловцам удачи можно только посочувствовать.

— И что теперь? — осторожно поинтересовался я. Гнома улыбнулась:

— Все, что находится на «фрекен Ум-Горх» — мое, — она указала пальцем на галеон. — Ни Кархи, ни Лорхи не получат золото и «Горный цветок». Я не вернусь домой до тех пор, пока эти кланы существуют. Так что, наверное, придется мне искать новый дом. Денег этих мне не потратить и за десять жизней. К тому же одна я их отсюда не вывезу. Намек понятен?

— Угу. Мы поможем тебе…

— Вы уже помогли мне так, как не помогал никто в жизни. Предлагаю партнерское соглашение. Все поровну. На три доли. Думаю, нам хватит луидоров, чтобы купить не только Логово, но и все частные площадки на Черепашьем острове. Устроим хорошее дельце, друзья. Как считаете?

— Даже когда мы купим весь Черепаший остров, у нас останется еще очень много луидоров, — Ог счастливо ухмылялся.

— Это не проблема, — пожала плечами Гира. — Поверьте, гномы всегда знают, во что вложить свои капиталы.

И в этом утверждении я был с нею совершенно согласен.

— Мы рухнем, — сказал я, с иронией наблюдая, как Ог пытается запихать в кабину огромную кучу ценностей. — Непременно рухнем. Или ты просто не влезешь. Оставь хотя бы половину из того, что взял.

— И не подумаю!

— Ты боишься, что кто-то наткнется на галеон?

— В жизни всякое случается. К примеру, в один день ты — особый почтовый, а в другой — самый богатый орк в мире. Так что не мешай. Я стараюсь ради нас всех.

Гира, сидевшая в кабине заднего стрелка, прыснула:

— Ог, ты забываешь, что у нас «Горный цветок». На продаже резвых демонов мы заработаем еще столько же. Не волнуйся, главная ценность уже на борту. Давайте убираться отсюда.

— Готовы? — на всякий случай спросил я.

Напарник показал большой палец. Гира повторила его жест. Я коснулся Печатей и отправил стреколет на взлет.

Виктор Ночкин

Фейрин и золото

— Это твой фейрин? Какой славный… А можно, я его поглажу?

Хорошенькая девочка, волосы светлые, отливают золотом. Почему такая хорошенькая прислугой на постоялом дворе?

— Нет, золотко, это не мой фейрин, это я — его человек.

— А разве так бывает?

— Как видишь, бывает.

Фейрин стрекотнул, на миг оскалил клыки и спрыгнул с моего плеча на колени, оттуда — на лавку и канул под стол. Мы с девочкой нагнулись одновременно. Малыш нашел монетку, застрявшую между половиц, и пытался ее вытащить. Увидев под столом мою физиономию, протянул лапку. Я вручил ему нож. Вскоре фейрин прыгнул мне на колени, довольно заурчал и, взобравшись на стол, вручил монетку девочке.

— Теперь можешь его погладить, — объяснил я. — Ну, убедилась, что это не мой фейрин? Будь он мой, монетку бы мне отдал, верно?

— Наверное… А почему он отдал мне?

— Отдает, кому хочет, — я пожал плечами, — ты ему нравишься.

— Эй, Алиса! — окликнул из-за стойки хозяин. — Хватит забавляться, работать надо!.. Это твой зверек? Убери его со стола!

— Нет, это я — его человек.

Девчушка улыбнулась, показала хозяину монетку и умчалась обслуживать гостей. Улыбка у нее такая…

Посетителей было немного, Алиса скоро освободилась и подсела к нам. Фейрин, разумеется, не соизволил слезть на лавку. Впрочем, хозяин помалкивал — один раз сделал замечание и посчитал, что свой долг исполнил. А от фейрина никакого убытку с его столом не приключится.

— А правда, фейрины умеют отыскивать клады?

— Они чуют. Вот монетку…

— Ага. А как это он чует? Нет, правда! Он же у тебя на плече сидел? Он же монетку не мог под столом видеть?

Как фейрин чует — загадка. Но они чуют. Умеют находить клады, для этого и путешествуют. У каждого есть человек. Пушистые хитрецы ленивы, им неохота откапывать клады и обслуживать себя в пути. К тому же всегда найдется кто-то, кто сочтет фейрина легкой добычей. Пушистые бестии могут многое, но их размер вводит в заблуждение… С человеком удобнее. Этот фейрин выбрал меня. Хитрец… Жмурится, тихонько урчит, пока Алиса осторожно поглаживает шерстку.

— Скажи-ка, а что здесь говорят о вашем сеньоре? Он молодой, верно?

— Да, молодой, — девчушка отвечает, не задумываясь, увлеклась пушистиком, — второй год как умер отец, и теперь сэр Анрис наш сеньор.

— Каков он — злой? Добрый?

Алиса гладит фейрина, а лукавец мне подыгрывает, изображая довольство. Хотя, возможно, ему в самом деле нравится — кто ж разберет, что у него на уме. И Алиса увлечена живой игрушкой — можно надеяться, что ответит откровенно, как есть.

— Не знаю. — Хм, это, безусловно, очень откровенный ответ, безусловно. — Он здесь и не показывается вовсе, разве что проездом. Печальный он.

— Я понимаю, что печальный. Беден ваш сеньор. Говорят, его отец зарыл клад?

— А, клад! — сообразила. Я же здесь с фейрином, а все знают, чем занимается наш брат. «Человек с фейрином» — это профессия. — Не знаю, только его отец тоже бедный был. И дед… Его дед замок заложил как-то, чтоб свадьбу устроить. Ну, когда молодой был… Потом приданое отдал, чтобы с долгом расплатиться. Красивая история, правда? Ну, такая любовь… даже замок заложил.

— Алиса! — снова хозяин. — Проводи почтенного купца в комнату! Ту, знаешь, угловую, большую.

Алиса опять упорхнула. Да, славная девчушка, славная… Я поднялся, фейрин запрыгнул на плечо, мы пошли к стойке, расплатиться и спросить насчет ночлега. Хозяин кивнул, свободные комнаты есть.

— Сейчас Алиска отведет.

— Хорошая девочка. Чья она?

— Что, на меня не похожа? — хозяин ухмыльнулся. Нет, конечно, непохожа на тебя, орясина страхолюдная… но я не стал говорить этого вслух. — Сиротка она. Взял вот, и мне помощница нужна, и она под крышей да при деле… А, явилась! Сведи господина в комнату — ту, с красной дверью. Да гляди, не вздумай болтать, сразу назад! А ты, человече добрый, задаток пожалуй…

По-моему, фейрины не разговаривают при чужих. Во всяком случае, мой ни разу не подал вида, что умеет говорить. Только когда дверь за Алисой захлопнулась и легкие шаги в коридоре стихли, спрыгнул на кровать и заявил:

— Завтра трудный день, мы должны выспаться. Ты тоже.

— Ладно. А что ты думаешь об этой истории?

— Алиса — хорошая девушка. И она старше, чем ты подумал.

— Врешь. Ты не знаешь, о чем я думаю.

Этот вопрос мы давно прояснили раз и навсегда. Согласитесь, неудобно иметь под боком существо, знающее твои мысли, так что я, прежде чем взяться работать с фейрином, выяснил это наверняка.

— Мыслей не читаю, — фейрин цыкнул и потер глаза крошечными ладошками. Передние лапки — точь-в-точь человеческие руки, только маленькие. — Зато я различаю оттенки твоего голоса. Ты не догадываешься, насколько красноречивы бывают различия в тембре. Ты думал: «Какая хорошенькая, почему такая хорошенькая прислугой на постоялом дворе? Что с ней будет, когда она станет старше?» Ты ошибся, она уже старше, ей скоро семнадцать, просто она очень маленького роста.

— Да?.. А я с ней как с ребенком…

— Вот именно. Она нарочно ведет себя так. И косички нарочно заплетает. И вообще. На постоялом дворе ребенку безопасней.

— Понятно. Только я хотел спросить о другом. Этот сеньор…

— Господин Анрис? Он врет, о кладе он не знает. Тебе сказал — отец клад зарыл, а всем известно, что даже дед этого Анриса был нищ.

— Я поэтому и спросил Алису. Он выдумал насчет отцовского клада, просто хочет заполучить тебя… Действуем как обычно?..

Наутро мы встали пораньше, я тщательно расчесал шерстку фейрина. Алисы видно не было, но хозяин уже орудовал за стойкой.

— А, встал… ни свет ни заря. Завтракать будешь?

Я спросил хозяина о дороге к замку. Бородач вышел со мной на крыльцо и ткнул толстым пальцем:

— Эвон дорога, пройдешь по ней до развилки. У развилки столб, на столбе — деревянный круг, вот такой. Там надпись, но ее не прочесть, почернел круг. От столба пойдешь налево, да гляди, не пропусти развилку-то. Дорожка влево уходит совсем не торная, так — тропа. Мало кто в замок нынче ездит, да и господин Анрис больше дома сидит. Не пропусти столба с кругом, а то после возвращаться — примета плохая.

— Спасибо. — Я молча ждал, он ведь неспроста вышел проводить, значит, хочет что-то сказать.

— Слушай, — хозяин замялся, — а это правда, что фейрины умеют искать золото?

— Не только золото. Вообще любой металл.

Фейрин сидел спокойно, не подавал виду, что понимает.

— Ну, так это… почему ж их так мало? Было бы у каждого по фейрину такому…

— Очень их трудно заполучить, — вздохнул я. — Живут они в Черном лесу, где рыщут волки с железными зубами.

— С железными?

— Точно, — я старался выглядеть серьезным. — И железной шкурой покрыты, их оружие не берет. Для этого фейринам и нужен нюх на металл, волков чуять заранее.

— Ух ты… Вот оно как, значит… А ты сам-то бывал в том Черном лесу?

— Нет, что ты! Туда простому смертному не добраться, на пути горы, а дорога через Ущелье Скелетов. В ущелье — замок зловещего некроманта Эруагаста. Некромант посылает мертвых слуг в Черный лес. Ну, кого волки железными зубами на части разорвут, а кто и сумеет фейрина изловить… Только так можно их добыть.

— А ты как же? Откуда у тебя фейрин?

— Мне некромант подарил. Я был у него в замке. Мертвяков привез. Мертвяки некроманту всегда нужны, взамен тех, что волки растерзали. Страшное, скажу тебе, местечко, замок в Ущелье Скелетов… Ни за что больше туда не поеду… Ну, счастливо оставаться, хозяин!

Я хлопнул мужика по плечу и, не оборачиваясь, зашагал прочь. Так до самого поворота и не оглядывался — боялся, что при виде физиономии хозяина не сдержу смех. Фейрину-то хорошо, он стрекотал, не таясь — хохотал по-своему.

Все оказалось именно так, как предупреждал хозяин постоялого двора. Тропинка, уводящая влево от столба, была на редкость неказистой, если бы не предупреждение, я бы наверняка ее прозевал. И сам замок выглядел неважно, убогий и запущенный. Подвесной мост врос в обвалившийся берег рва, напоминавшего скорее мирное болото, чем фортификационное сооружение.

Мы постучали в трухлявые ворота. Со скрипом растворилась калитка, и угрюмый стражник, заспанный и небритый, смерил меня хмурым взглядом.

— Это твой фейрин?

— Нет, это я — его человек.

— Проходи, его милость тебя ждет.

Мы прошли захламленным двором, мимо курятника и конюшни. Я аккуратно переступил через унылую курицу, тщетно пытающуюся откопать съестное в грязи… Печальное зрелище.

Здешний сеньор оказался худющим юношей в потертом камзоле, украшенном на вороте и обшлагах полосками облезлого меха.

— Это твой фейрин?

— Нет, я — его человек.

Когда-то фейрин удивлялся этому диалогу, теперь привык.

— Послушай, мой отец зарыл сокровища в подвале Западной башни. Я хочу, чтобы вы с фейрином их нашли.

— Ладно. Условия вам, сэр, известны? Половина мне, половина — вам.

— Да, ступай. Тебя проводят и дадут лопату.

Мне стало обидно за сородичей. Какими же дурнями мы кажемся фейринам в подобных ситуациях! Будь этому молодчику доподлинно известно, что сокровища именно в Западной башне, он бы не то что подвал раскопал — да он бы всю башню по камешку перебрал, а золото нашел бы сам. Даже не знай я о бедности его отца и деда, и то бы понял сейчас, как глупо он лжет… Боже, как глупо.

Тот самый хмурый мужчина, что встретил нас в воротах, теперь повел к Западной башне. Там у покосившейся двери задали ржавая лопата и масляная лампа. Неподалеку скучали еще двое вассалов сэра Анриса — таких же мрачных, как и первый. У одного в руках я заметил мешок, у другого — обрывок рыболовной сети. Фейрина ловить собрались.

Ну, что ж… Я прихватил лопату и быстро шагнул в темноту, мрачный тип взял лампу и поспешил следом. Едва он вошел, я указал вверх:

— Смотри, ангел прилетел!

Не знаю, удосужился ли фейрин сотворить соответствующую иллюзию — по-моему, нужды не было. Мрачный тип поднял голову, я ткнул его черенком под дых, а потом — лопатой по уху. Коротко лязгнул о камни его кинжал. Фейрин успел подхватить лампу, когда небритый врезался в стену. Потом мягко сполз на пол и замер. Я взял лампу и огляделся. Ага, вот и спуск в подвал, где якобы спрятано отцовское золото.

— Ты не чувствуешь?

— Нет, конечно. Здесь — нет, но в замке, кажется, что-то есть. Определенно есть.

Я заглянул в люк и принялся стаскивать куртку. К счастью, мы с небритым были примерно одинакового роста и сложения, так что его камзол мне пришелся более или менее впору. Я задом приоткрыл дверь и вполголоса позвал:

— Эй, сюда!.. Готово! — и посторонился.

Двое с мешком и сетью вошли в башню, глянули мельком на тело в моей куртке, распростертое под стеной лицом вниз. Фейрину тяжело поддерживать иллюзию для двоих сразу, поэтому мне пришлось маскироваться, да и стоять так, чтобы лицо находилось в тени.

— Где зверь? — спросил тот, что с мешком. — И чего ты шепчешь?

— Тихо, не спугни! Зверушка в подвал ускакала. Этот ее сразу спустил: ищи, мол.

Когда они, подхватив тусклую лампу, скрылись в подвале, я захлопнул люк и щелкнул засовом. Не обращая внимания на грохот и протестующие вопли из подземелья, переоделся. Фейрин замер на пороге, прислушиваясь.

— Ну, что там? Много людей в замке?

— Двое внизу, на кухне… Женщины… Один спит. И тот, молодой. Ждет, волнуется. Я пошел?

— Давай.

Молодого господина я нашел в том же кабинете. Фейрин сидел перед ним на полу и внимательно разглядывал замершую, словно окостенелую, фигуру.

— Как живой, — оценил я работу фейрина, — сколько он так просидит?

— Часов шесть, потом очнется.

— Ты нашел?

— В библиотеке.

Библиотека была по здешним меркам богатой — не меньше сорока книг. Фейрин прошелся вдоль стены… замер и поскреб лапкой гобелен. Я сдвинул ветхую ткань и обнаружил едва заметную щель в камне. Попытался сунуть нож — куда там, пригнано плотно! Пришлось обследовать книжные полки — я не первый год в деле, уже успел изучить здешние обычаи. Разумеется — одна из книг оказалась «пустышкой», имитацией. Под корешком скрывался рычаг. Я подергал так и этак, фейрин взирал равнодушно — в технике он абсолютно ничего не понимает. Наконец рычаг в моей руке повернулся, со скрежетом стена поехала в сторону, открывая темный проход, посыпалась пыль, труха… с треском разлезся гнилой гобелен. В каморке мы обнаружили два скелета, местами прикрытых гнилыми лохмотьями. Один покойник сжимал сундучок с потускневшей инкрустацией, другой — рукоять сломанного меча. Около полуметра ржавого лезвия покоилось между ребер того, что с сундучком. Какие-то мрачные тайны прошлого. Я отобрал сундучок у покойника и вскрыл ножом. Судя по профилю на монетах, кладу лет двести… Еще я прихватил в библиотеке «Трактат о ненависти» сочинения Мерка Старого. Эруагаст давно разыскивал эту книгу, он вообще славный старикан, когда не разыгрывает перед приезжими злобного некроманта, умница и книголюб. Очень эрудированный собеседник.

Половину монет я, как уговаривались, оставил молодому господину, приложив записку с советом выпустить запертых слуг из Западной башни и впредь соблюдать заключенные соглашения. Прихватив свою половину золота, я направился к выходу. Фейрин занял обычное место на плече. Из Западной башни доносились равномерные удары — небритый пришел в себя и выпустил товарищей из подвала. Ничего, я надежно завалил дверь снаружи. На конюшне мы позаимствовали единственную лошадь, к которой подходило определение «верховая». Фейрин спрятался у меня за пазухой, теперь ему лучше не показываться.

Итак, часа через полтора я буду в городе, куплю карету и найму кучера. Когда-то фейрин объяснил мне, как правильно прятаться. Он зануда, поэтому повторяет в тысячный раз:

— Вы, люди, плохо знаете друг друга, поэтому меняете шкуры, которые зовете «одеждой». Мы, фейрины, одежды не носим, потому что различаем не внешность, а мысли. Вот у меня очень оригинальные мысли, и любой фейрин узнает меня без труда. А этот Анрис станет искать не тебя, а твою одежду. Смени одежду, и он тебя не найдет. Он велит ловить одинокого оборванца, а ты превратишься в важного господина в карете со слугами.

Я молчал — пусть нудит… Мне есть что возразить насчет его сородичей и моих. Оригинальные мысли… Да у него даже имени нет! Как его окликнет встречный фейрин? «Эй ты, с оригинальными мыслями»? — … Потом наймешь пожилого человека с добрым лицом. Оденешь в богатое платье. Мы заедем на тот постоялый двор, нанятый тобой господин скажет хозяину Алисы, что ищет служанку для больной дочери. Я позволяю тебе заплатить золотой или два, если хозяин потребует.

— Хочешь взять девочку с собой?

— А разве ты не хочешь? Учти, я знаю твои мысли!.. На этот раз я смолчал.

— И еще я собирался привезти человека для Белоносой.

Ага, так у них есть имена! Я давно подозревал.

В городе у одежной лавки я столкнулся с богато одетым господином, на плече которого восседал фейрин, покрытый черной шерстью.

— Ага, Зубастик, так это и есть твой человек? — произнес черный.

Куртка у меня на груди зашевелилась, показалась лукавая рыжая мордочка:

— Нет, это я — его фейрин.

Андрей Уланов

Кантабрийское вино

17-е грея, пятью милями южнее острова Карро

В свете полуденного солнца призраки смерти казались чернее самой тьмы, а их леденящий души вой… — Начинает меня раздражать, — задумчиво произнес тан Диего Раскона, глядя, как черный силуэт в очередной раз попытался проломиться сквозь золотистое сияние охранного щита — и, протяжно взвыв, отпрянул. — Определенно. Даже вкус вина… — Маленький тан досадливо скривился.

— Раздражать?

Капля иронии в этом вопросе, наверное, имелась. Из числа находившихся на палубе тан Раскона сейчас казался не только самым низкорослым, но и самым безмятежным. Истинный придворный щеголь, куда более озабоченный белизной кружев и сверканием хрустальных граней бокала, чем тлеющими в нескольких шагах пушечными фитилями.

— Да, — развернувшись к человеку в алой рясе, сказал он, — издаваемые этими летающими тряпками унылые звуки начинают меня раздражать. Брат Агероко, нельзя ли…

— Нельзя.

— Жаль, — вздохнул маленький тан. — Трудно поверить, но из-за этих звуков у вина появляется некий оттенок… кислящий…

— Звучит как тема для трактата, — чуть помедлив, отозвался монах. — Ученого труда с длинным и непроизносимым за один вдох названием. Что-нибудь вроде: «Убогие размышления недостойного про звуки мерзкие и пронзительные, низшими демонами издаваемые, а также…»

— Прикажете готовиться к абордажу, капитан?

Тан Диего неторопливо, маленькими глотками, допил вино и вернул бокал на поднос.

— Нет, — решительно сказал он. — Корабль, чья команда решилась связаться с некромантом… может затаить и другие… неожиданности. Думаю, нам прежде нужно будет очистить его.

— Ну вот, — разочарованно вздохнула стоявшая рядом женщина, — ты снова лишаешь меня удовольствия.

Диего едва заметно улыбнулся. Фраза Интеко прозвучала весьма двусмысленно… впрочем, само пребывание благородной таны Интеко Шарриэль ги Торра на борту военного корабля Его Величества являлось хоть и не прямым нарушением устава, но вполне попадало в разряд «предприятий сомнительного свойства». Столь же сомнительного, как и благородство танцовщицы из бродячего цирка, сумевшей пленить сердце отпрыска старинного рода. На фрегат Интеко привела не родословная, а желание отомстить за мужа и дочь…

— Очистить? — переспросил ка-лейтенант.

— Да, — кивнул маленький тан. — В данном случае я полагаю сей термин наиболее подходящим.

— И как же…

— Пары бортовых залпов будет вполне достаточно.

— Но прошу, не увлекайтесь, — добавил монах. — Лично мне весьма хотелось бы ступить на палубу этого корабля прежде, чем ее доски скроет морская гладь.

Опасения брата Агероко были вполне резонны. В бою с коронным фрегатом встреченная ими шхуна могла надеяться на черное искусство своего мага, численность и отвагу команды, преотлично знавшей, какая участь ждет их в случае поражения, наконец, просто на везение — вроде того, что позволило вражеским канонирам в самом начале боя сбить ядром их фок, лишив шхуну возможности удрать. Но пушечная дуэль не сулила поклонникам Черного Петуха ничего доброго.

Пиратский капитан, впрочем, понимал это ничуть не хуже монаха. И все же, убедившись, что смертоносные посланцы его колдуна не в силах управиться с охранным щитом служителя Великого Огня, он решился — и развернул свой корабль навстречу фрегату в отчаянной надежде разыграть последнюю из оставшихся карт. Опередить, сбить огонь противника собственным залпом. А затем — прежде чем враг успеет опомниться — свалиться вплотную и попытаться вырвать удачу в рукопашной схватке.

Частично его план даже удался. Легкая и проворная, шхуна первой заняла нужное положение — и окуталась пороховым дымом. Треск ломаемого дерева, грохот, богохульства и крики боли…

— Еще полрумба, — тан Раскона словно бы не заметил здоровенный обломок рея, упавший точно между ним и братом Агероко, — и «Мститель» покажет себя. Еще нем… — окончание фразы маленького тана исчезло, растворившись в пушечном реве.

Ответный залп коронного фрегата был страшен. Картечь орудий верхней деки штормовой волной прошлась по палубе шхуны, сметая на своем пути все — бочки, ящики… и притаившихся за этими хлипкими укрытиями людей и нелюдей. Тяжелые пушки нижней батареи на свинцовую мелочь не разменивались — их ядра били в корпус, оставляя за собой зияющие дыры и хаос разрушения.

Это был смертельный удар — с переломанными ребрами-шпангоутами, лишенный мачт, с десятком захлестываемых волнами пробоин опасный противник стал неподвижной мишенью, способной послать врагу лишь пару дюжин мушкетных пуль да проклятья…

Но маленький тан сказал «пары залпов», а на «Мстителе» даже трюмные крысы преотлично знали: приказ капитана должен быть исполнен в точности.

Развернувшись, фрегат пошел напересечку курсу — если беспомощное ковыляние по волнам можно было счесть таковым — шхуны. И в миг, когда обломки пиратского бушприта уставились точно в середину борта «Мстителя», новый шквал горячего металла хлестнул вдоль палубы тонущего корабля, щедро кропя алым разлохмаченные доски. Картечь испятнала надстройку — и грохоту залпа жутким эхом откликнулись призраки, которых гибель призвавшего колдуна отправляла назад, в мрачные глубины нижних миров.

Минутой позже, когда в борт шхуны впились абордажные крючья и моргвардейцы ринулись на вражескую палубу, им навстречу хлопнуло только два выстрела. Один абордажник упал, зажимая простреленное плечо, второй лишь покачнулся, когда пистолетная пуля скользнула по кирасе… лязг стали, несколько выкриков ярости и отчаянья, короткий всхрип — пощады здесь никто не просил, да ее и не собирались давать.

— Кажется, — задумчиво произнес Раскона, — вы, брат, хотели побывать на этом корабле?

— С вашего позволения… — склонил голову монах. — … и с моим напутствием — поторопиться! Эта груда обломков и так едва держится… — Окончание фразы Диего заглушил звонкий треск. Один из абордажных крючьев рванулся вверх — обломок борта, за который он все еще был намертво зацеплен, едва не снес голову неосторожно перегнувшемуся матросу — и застрял среди канатов, футах в трех над палубой.

— Как будет угодно моему тану, — спокойно отозвался Агероко.

Он развернулся и, словно не замечая сброшенного юнгой штормтрапа, прыгнул вниз.

Где-то на дне, мысленно усмехнулся тан Раскона, в темных глубинах души его друга все еще продолжал сидеть тот щуплый деревенский мальчуган, которого — что бы Агероко ни рассказывал, протрезвев, сколько бы ни отпирался — под алые своды привели отнюдь не святые чтения подслеповатого Хранителя Костра его родного селения. Куда большую роль в выборе Агероко сыграла весенняя ярмарка, а еще точнее, пыль, в которую странствующий монах без всякой магии — и видимых глазу восторженной детворы усилий — раз за разом укладывал деревенских силачей.

— Тан капитан! Раскона обернулся.

— Эти крысиные отродья, — сержант качнул штурмовой алебардой в сторону трех низеньких угрюмо щурившихся крепышей, — пытались спрятаться внизу, среди припасов.

Диего удивленно приподнял бровь. Матрос рядом с ним был куда менее сдержан в своих чувствах.

— Великий Огонь, — выдохнул он. — Да ведь это же…

— Надо же, — удивленно-радостно протянула Интеко, — какая диковинная рыба сегодня заплыла в нашу сеть! Не какие-нибудь полукровки… чистокровные пещерные коротышки!

Один из «пещерных коротышек», побагровев, качнулся вперед — и замер, смешно косясь на приставленное к его щеке лезвие.

— Агхуррак мидтим [Понимаешь по-нашенски?]? — неожиданно выкрикнул его сосед.

— А ну, придержи пасть! — резко скомандовала Интеко. — И говори по-людски!

Гном, словно не замечая женщину, смотрел прямо на капитана «Мстителя».

— Понимаю, — медленно отозвался маленький тан. — Но если хочешь, чтобы я слушал… говори по-людски!

— Как знаешь, человек, — гном дернул плечом и тут же скривился — несколько алых капель выкатились из-под льняной повязки, когда-то белой, а теперь почти сплошь бурой. — Что ты намерен сделать с нами?

Раскона отозвался не сразу.

— Говорят, — задумчиво произнес он, — что лишь очень редкие обитатели пещер рискуют вверить свои бороды открытой воде. Также говорят, что владыки Подгорных Королевств не жалеют золота, дабы вернуть этих немногих… ибо заставить гнома переплыть океан может лишь страх перед куда более жуткой участью. Страх, который заставляет их довериться людскому творению, хрупкой деревянной скорлупке — лишь бы оказаться подальше от родных каменных сводов.

Судя по угрюмому виду пленных, информаторы тана Диего были весьма недалеки от истины.

— И как же поступает король подземников со своими еретиками?

— Разнообразно, — гном зло сплюнул. — Слышь… тан… рост у тебя подходящий… может, и честностью ты не в человека удался. У меня есть товар — будешь купцом?

— Заключать сделку с отродьем Короля Ночи? — скривилась ги Торра. — Недомерок, а почему бы нам попросту не поджарить твою мочалку?

Гном открыл рот…

— Хватайте ее, — скомандовал Раскона.

Приказ был отдан как нельзя вовремя, хотя в какой-то миг Диего показалось, что усилий трех моргвардейцев будет недостаточно — после первых же слов пленного боцман «Мстителя» восхищенно крякнул. Гном излагал свое мнение о человеческих самках неторопливо, обильно ссылаясь при этом на личный опыт, и запечатлеть его речь на бумаге было совершенно непредставимо…

— Довольно! — … помет каракатиц…

Человека удар подобной силы наверняка заставил бы растянуться на палубе, гнома же опустившаяся на затылок рукоять палаша вынудила лишь покачнуться и умолкнуть.

— Еще одно слово не по делу, — сухо произнес маленький тан, — и говорить дальше ты будешь уже с крысами в трюме.

— Ну ладно. Слушай и вяжи узлы на своем огрызке — губернатор Марейна созывает всех, кто плавает под черным флагом.

Диего не стал буквально следовать гномьему совету — к тому же из «клинка герцога[Короткая и узкая бородка, появление моды на которую молва неразрывно связывает с именем Мигуэля-Лемана ги Даша, герцога Ипрского: «Добровольно становиться вожаками этого бараньего стада могут лишь истинные козлы. Вроде меня».]» на его подбородке навряд ли удалось бы вывязать даже самый простейший узел. Тан Раскона ограничился лишь попыткой выдернуть пару волосков — а это, как твердо знал ка-лейтенант, означало, что капитан «Мстителя» крайне озабочен…

— Кто может подтвердить сказанное тобой?

Гном захохотал. Он смеялся, выпячивая при этом зубы, чей характерный желто-коричневый оттенок наглядно свидетельствовал о долгом и малоумеренном потреблении «сладкой травки». Количество же их ничуть не менее красноречиво повествовало про верных спутников трактирных забияк — кастеты, и цингу — столь же непременный атрибут долгих плаваний.

Тан Диего ждал…

— Вортинн мог, — карлик прекратил хохотать так же неожиданно и резко, как и начал. — И он же мог бы призвать дух нашего капитана… но твои пушкари отправили прямиком к Собирателю их обоих. А больше на «Пустой Кубышке» никто не ведал о послании губернатора. Мне тоже как бы не полагалось — да я всегда был любознательным не по старшинству… а еще имел тонкий слух и тонкое сверло.

— Полагаю, — Раскона, словно утеряв интерес к гномам, неторопливо достал кортик и принялся внимательно разглядывать лезвие, — тебе не ведомо, для чего именно губернатор Марейна созывает поклонников Черного Петуха?

— Угук, — отозвался гном, — знать не знаю. Если в послании было чего про это, значит, капитан Люг утащил сей секрет к Морскому Старцу. Я сказал все.

— Все? Да отпусти, болван! — Интеко яростно дернула плечом, сбросив руку последнего из удерживавших ее мор-гвардейцев. — И этим ты хотел купить себе жизнь?

— Полагаю, — спокойно возразил Раскона, — наш подгорный знакомец не тешил себя подобной иллюзией. Так ведь?

— Истинно так, — проворчал гном и, тут же вскинув голову, с вызовом уставился на тана. — Легкая смерть мне и моим братьям — вот цена!

— Цена… — Диего сделал короткую паузу. — Достойна товара.

Гном шумно выдохнул. Стоявший перед ним сержант, перехватив алебарду, отступил на шаг, примеривая замах…

— Нет!

Капитан «Мстителя» с коротким отчетливым щелчком вогнал кортик обратно в ножны.

— Нет! — повторил он. — Сталь или порох стоят больше. Тащите их на нок-рей!

* * *

— Значит, Марейн. — Брат Агероко смотрел на развернутую поперек стола карту с таким видом, словно ему вместо заказанной телячьей отбивной подсунули шедевр языческой кулинарии — зебровых пауков с перцем. Впрочем, на этой карте вытянувший ниточки лап-дорог Марейн и впрямь походил на крупного таракана… раздавленного сапогом. — Что нам известно про него?

— Думаю, — перламутровое с красным перо на шляпе в руках капитана «Мстителя» качнулось в сторону Интеко, — ваш вопрос, брат, необходимо сформулировать несколько иначе. А именно — что известно про Марейн тане ги Торра?

— Ничего, что могло бы вас обрадовать! — Интеко раздраженно уставилась на предмет, который вертела в руках последние три минуты… и швырнула его на стол.

— Битьем ценных инструментов нас не обрадуешь совершенно точно, — холодно произнес Раскона, глядя, как тяжелая, в массивной латунной окантовке, лупа, пролетев мимо графина и чарок, замирает в каком-то дюйме от края стола. — Это, между прочим, работа самого Сперанцо.

— Астролога? Вот уж не знала, что и он баловался выделкой стекляшек.

— Пути мирской славы извилисты, — заметил монах. — Однако же понимающие люди утверждают: в деле сотворения приспособлений, оптическими именуемых, сей ученый муж преуспел куда больше, нежели в предсказании людских судеб.

— Оно и неудивительно, — фыркнула женщина. — Люди все ж малость посложнее стекляшек.

— Спорное утверждение. — Наклонившись, Диего взял лупу и, прищурившись, глянул сквозь нее на брата Агероко. — Не далее как полгода назад я видел множество людей, предсказать судьбу которых было куда проще, чем отшлифовать вот это стекло.

— И где же ты занимался астрологией?

— Не астрологией, — улыбнулся маленький тан. — А судопроизводством.

— До сего дня мне казалось, тан Раскона…

— Тан Диего. Ну сколько мне повторять вам это? — … мне казалось, мой тан, — продолжил монах, — что знание Высокого Закона не принадлежит к числу ваших сильных сторон.

— Верно, — кивнул Диего. — Однако «Цепь Королевской Руки»[1] иной раз ничуть не менее отчетливо, чем все тонкости судейской науки, позволяет увидеть, что некоторые заблудшие овцы непременно — и весьма скоро — закончат свои дни в петле… а некоторые волки… до поры таившиеся под бараньей шкурой, — в подвалах Башни Смирения или на костре.

Последние слова маленький тан произнес очень тихо, но откуда-то сквозь них пробился треск факелов, ржанье лошадей, стук прикладов о двери, лязг стали и грохот мушкетных залпов. Миг спустя наважденье пропало без следа, сменившись куда более обыденным плеском волн о борт и хлопаньем парусов.

— Однако мы легли на сторонний курс. — Тан Раскона несколько раз постучал рукояткой лупы по «таракану». — Марейн.

— Правильнее называть его Мо-орейн, — сказала Интеко. — Это слово пришло из языка тамошних зеленокожих.

— Крокодилья пасть, если не ошибаюсь?

— Не ошибаешься. И это имечко вовсе не случайно — капитанов, рискующих идти в гавань Марейна без лоцмана, едва ли наскребется десяток на всем Рейко.

— А капитанов, — рукоятка лупы уткнулась в крохотную зубчатую башенку, — рискующих игнорировать форт?

— Таких безумцев ты не сыщешь! — уверенно заявила женщина. — Хоть весь океан перетряхни! Марейн неприступен, по крайней мере с моря. — В самом деле? — с веселым любопытством переспросил Диего. — А со стороны материка?

— А вот это, знаешь ли, никто пока не удосужился проверить. Но, — добавила Интеко, — ходят слухи, что и для такого проверяющего у марейнцев заготовлено немало сюрпризов.

— Охотно верю, — кивнул маленький тан. — Впрочем, навряд ли наш добрый генерал-капитан согласится выделить мне солдат и транспорт для их перевозки. Даже узнав о том, что именно на его колонию губернатор Марейна собирается натравить своих прикормленных «пташек».

— Даже… — фыркнула Интеко. — Скажи уж прямо — наш великий храбрец тан Наваго, едва прослышав об угрозе пиратского рейда, завизжит как резаный поросенок.

— Тана, вы излишне строги в своих оценках, — мягко возразил Диего. — Генерал-капитан достойнейший человек, а об его искусстве подбирать шейный платок, сочетающийся с камзолом, с уважением отзываются даже в Эстрадивьяне.

— Боюсь только, на этом искусстве достоинства генерал-капитана не только начинаются, но и заканчиваются. А для правления аудиенсией [Аудиенсия — трибунал, который в колониальных владениях действовал как высший административный совет на территории, включающей несколько вице-королевств и отдельных провинций.] — успешного правления! — все же требуется несколько больше качеств, не так ли?

— Это весьма сырая тема, тана ги Торра.

Голос монаха звучал почти торжественно — и это значило, что брат Агероко с трудом подавляет желание расхохотаться. Причиной для смеха, как подозревал Диего, были его же, Расконы, собственные впечатления от визита во дворец к генерал-капитану — эпитеты вроде «жирный слизняк» и «зажравшаяся мокрица» тогда звучали едва ли не лестной характеристикой на фоне прочих.

— В любом случае, — быстро произнес маленький тан, — генерал-капитан, на мой взгляд, совершенно прав, считая, что подчиненных ему сил крайне недостаточно для надежной защиты владений столь обширных, как вверенная его попечению аудиенсия Пунта-ги-Буррика.

— Еще бы, — мрачно сказала Интеко. — Чтобы надежно защитить все побережье, не хватит и трех эскадр береговой стражи. Кораблей, пушек, людей… если даже я понимаю, что пытаться защитить все означает быть слабым везде, то уж поверьте, еретики под Черным Петухом соображают ничуть не хуже. Да, с тем, что Его Величество изволит оставлять для защиты своих заморских владений, особо не повоюешь… если вести себя как спятившая от ужаса ондатра.

— Лично мне, — задумчиво произнес брат Агероко, — при взгляде на карту отчего-то приходит на ум одно изречение вашего любимца, тан Раскона.

— Лорда Эксетера? — Да.

— И какое же именно? — усмехнулся маленький тан, почти не сомневаясь в ответе.

— Линия обороны нашего побережья, — с видимым удовольствием процитировал монах, — должна проходить по берегу противника.

После этой фразы в каюте на некоторое время воцарилась тишина, нарушаемая лишь яблочным хрустом.

— Лорд Эксетер, гришь? — Интеко подбросила огрызок. — Тот самый, который адмирал, победитель при Аль-Антонио и все такое? Наслышана… и знаешь, мне его стиль нравится!

— Не только вам, тана, — сейчас улыбающийся Раскона был весьма похож на кота. Кота, очень довольного собой вообще и жизнью в частности. — Отнюдь не только вам! 26-е грея, гавань Марейна Двухмачтовый бриг начал швартоваться ровнехонько после четвертого удара ратушного гонга — час, который добропорядочные марейнские горожане обычно старались проводить где-нибудь в тени веранд. И в самом деле, что может быть лучше, чем, покачиваясь в кресле, неторопливо прихлебывать добрый ятрусный ром или столь же неторопливо раскуривать сига-риллу?

Щек Спиллеринг, за глаза прозываемый Муреной, твердо знал ответ на этот вопрос, и ответ был прост — лично для него куда более важной представлялась возможность опустить в кошель пару-тройку дукариев. Ну а если Рыбка-Удача вовремя вильнет хвостом, то полсана. Полсана — это уже золото, сладкое золото, золото-золотишко…

Внешне Спиллеринг мало походил на грозу ныряльщиков. Среднего роста, с пивным брюшком, в мундире с давно — еще при прежнем своем владельце — осыпавшимся серебрением, портовый чиновник выглядел скорее добродушным бюргером, и лишь хищный прищур маленьких глаз живо напоминал о клыкастой хозяйке подводных гротов. Правда, наружность Мурены вводила в заблуждение немногих — большинство наведывавшихся в Марейн корабельщиков узнавали его издалека. Как, впрочем, и он их.

Швартовавшийся бриг являл собой исключение — довольно редкое — из этого правила. Этого корабля Щек раньше не видел — следовательно, на его памяти данное судно не удостаивало Марейн своим визитом. Факт. Спиллеринг, однако, этому факту ничуть не удивлялся. Ибо чуть более круглые, чем у крайвовских бригов, обводы корпуса, а также доски обшивки — настоящее серое дерево, это вам не сосна с дубом! — явно свидетельствовали об иторийском происхождении корабля, так же как белый с красным кругом вымпел святого Ивена на гроте — о вассальных предпочтениях его нынешнего владельца. Ну а наспех заделанные дыры в борту, прорехи в парусах и сломанный рей весьма красноречиво повествовали, каким именно путем бриг сменил подданство.

Три дукария, подумал чиновник, выходя из тени. Раскаленная сковорода над горизонтом только этого и ждала — палящие лучи мигом превратили темный мундир в подобие «девы истины», словно чья-то злая шутка перенесла Спиллеринга прямиком в подвал Башни Смирения. Надо все же купить мальчишку для таскания зонтика, тем паче рабы в этом году дешевы. Определенно надо… последние дни были удачны, вот и сейчас верных три дукария приплыли… а может даже и четыре… нет, все-таки три, огорченно поправился он, глядя, как прогибаются сходни под тяжелыми сапогами. Хоть Мурена и не знал конкретно этого человека, но зато чиновнику было преотлично известно — люди, в чей гардероб входят четыре пистолета в подвесных кобурах, абордажный палаш, два, нет, три кортика и… моряк был уже близко, и Щек прищурился, вглядываясь в серебристый отблеск на груди подошедшего… да, верно, медаль! И не какая-то побрякушка — «За Травемюр-те»! — так вот, эти люди корабли покупают очень редко. Зато продают частенько.

— Впервые пожаловали к нам, капитан…

— Впервые, точняк!

Мысленно чиновник поморщился речь моряка позволяла без труда определить меню его завтрака… особенно по части выпивки.

— Капитан Мэттон звать меня.

— Несказанно рад приветствовать вас в Марейне, капитан Мэттон, — Щек чуть наклонил голову. — Мы всегда рады, когда в нашу гавань заходят столь отважные люди… на таких прекрасных кораблях, как ваш…

— Точняк снова! — хохотнул капитан. — Посудина у меня теперь что надо. Прозывается… а, проклятье!

За спиной Мурены что-то ударилось о доски причала. Вернее, кто-то, подумал чиновник.

— «Вспыльчивый»!

Спиллеринг неторопливо развернулся.

— В самом деле?

Ирония, на взгляд чиновника, была вполне уместна учитывая, что на обшивке брига не далее как в трех футах от него все еще продолжали сиять начищенной медью буквы, которые любой мало-мальски знакомый с иторийской грамматикой мог сложить лишь в «Святое приношение». Кроме того, Щек Спиллеринг был весьма невысокого мнения о возможной роли женщин вообще, а уж на пиратском корабле в особенности. Даже в тех случаях, если упомянутые созданья облачаются в мужскую одежду и цепляют на пояс шпагу… … но отнюдь не в тех, запоздало додумал он, когда тебе в подбородок вдруг начинает упираться кинжал.

— Ты, кажется, сомневаешься в моих словах, а, кр-р-ра-савчик?

— Ы-ы-ы…

Сейчас Мурена весьма желал бы убедить свою неожиданную собеседницу в обратном но для этого требовалась хоть какая-то свобода маневра челюстью… а кинжал был очень острым.

— Да верит он тебе, верит! — прогудел сбоку капитан. — Правда ведь, хинк чиновник?

Кинжал исчез.

— Разумеется, я вам верю, — красный, словно вторая луна, Спиллеринг одернул мундир. — Но должен заметить, что угрозы в адрес находящегося при исполнении королевского слу…

Он осекся, с пронзительной ясностью осознав стоящей перед ним женщине в светло-коричневом, со следами поспешной штопки, мундире иторийского ка-лейтенанта сейчас хочется убивать. И не кого-нибудь, а именно его, Щекуазеля Фольта Спиллеринга, прозванного Муреной, портового чиновника второго-с-четвертью класса. Она хочет этого… и может… и ни многочисленный гарнизон ближайшие представители которого в виде двух солдат лениво перебрасывались картами в трех сотнях ярдов, ни орудия могучего форта его, Щека, спасти не смогут. По крайней мере, здесь и сейчас. Конечно, потом они зашевелятся и очень даже возможно, что бешеную бабу изловят, отволокут на эшафот и вздернут… но вот ей, похоже, на подобные соображения плевать. Один взмах и он свалится на доски причала, хрипя, отчаянно хватаясь за распоротое горло и чувствуя, как брызжет сквозь пальцы самая драгоценная на свете жидкость его кровь.

— Не возьму толк, о чем вы, хинк чиновник, речь ведете, — капитан подбросил на ладони непонятно как и откуда взявшийся небольшой холщовый мешочек. Раздавшееся мелодичное позвякивание разом вернуло Мурену обратно в реальность, однако еще несколько мгновений по гортани Щека блуждал вверх-вниз неприятный холодок.

— Угрозы-шмугрозы… Мы всего лишь мирные, гы, купцы, усе что полагается готовы оплатить честь по совести.

— Да-да, конечно…

— Вы тока скажите сколько?

— Р-разумеется…

Звенело серебро, несомненно Щек облизал враз пересохшие губы. В мешочке явно не меньше дюжины монет, а скорее больше. Даже не дукарии… даже войты или тинги…

Главное увести капитана подальше от этой сумасшедшей. А там уж Мурена как-нибудь сумеет растолковать, за что и сколько именно следует платить новоприбывшим в славный Марейн.

— Разумеется, повторил чиновник. У вас, конечно же, есть все необходимые бумаги, хинк капитан?

Судовые документы, декларация на груз…

— Тю! — удивился Мэттон. — А я думал, хватит одной бумаги, главной. Той, где Его Величество благословляет, значит, на каперский промысел. Дабы, значит, клятых ортодоксов без пощады и жалости… ну и все такое прочее.

— Вне всякого сомнения, хинк капитан, этот документ является наиглавнейшим из возможных, — не отрывая взгляд от мешочка с монетами, поспешно кивнул Щек. — Однако, как вы, несомненно, понимаете, здесь, на суше, дела ведутся немного иначе, чем в открытом море. Например…

— Ну вот чего! — неожиданно перебил его пират. — Разговор у нас, как я соображаю, выходит не короткий, стоять же под голым солнцем лично мне са-авсем неохота. Так что…

— Я как раз собирался обратить на это ваше внимание, хинк капитан, — соврал Спиллеринг, — и пригласить вас к моему столу… вон там, в начале причала, под пальмовым навесом. Разговор и в самом деле будет не очень краток, но зато, уверяю, это решит любые ваши проблемы по части необходимых бумаг.

— Ну эта… — капитан Мэттон оглянулся на корабль, будучи — как на миг почудилось Щеку — в легком замешательстве. — Ладно. Шарриеэль, остаешься за старшего. И… — пират, тяжело вздохнув, снял шляпу и старательно вытер шею и лоб куском когда-то белой материи, больше похожим на половину простыни, нежели на платок. — Я возьму с собой юнгу, а он пусть прихватит бутылку нашего трофея.

— Ясно, капитан!

— Трофея? — заинтересованно переспросил чиновник. — Вы захва… то есть, я хотел сказать, хинк капитан, приобрели корабль с иторийским вином? Это и есть ваш груз?

— В точку, приятель! Полный трюм зеленой и розовой кислятины. На мой вкус слабовато, но промочить глотку в жаркий денек сгодится. Правда, — оскалился Мэттон, — теперь к нему добавилось еще кое-что. Вернее, кое-кто, гы-гы. Две дюжины здоровых парней, самое то для плантаций.

— К сожалению, цены на рабов у нас в последнее время несколько упали.

— Да плевать, — капитан махнул рукой, — мне-то они достались, считай, за бесценок. Главное, сплавить их поскорее, потому как моим ребятишкам не терпится… Юнга! — развернувшись к бригу, взревел Мэттон. — Куда ты провалился, крысеныш?! Ждешь, пока я сдохну от жажды?

— Уже лечу, уже тут, капитан!

Сбежавший по сходням парнишка с виду отличался от своих марейнских погодков разве что большей чумазостью. Впрочем, Спиллеринг удостоил этого выходца из нижних миров или камбуза лишь мимолетным взглядом — куда большую часть внимания чиновника привлекла бутыль в руках у мальчишки. Прозрачное стекло, пузатая, горлышко характерной формы… нет, этого просто не может быть!

— Вот, капитан.

Щек сглотнул. Он с трудом верил своим глазам, но, похоже, происходящее все же было реальностью. И вид пиратского капитана, который жадно присосался к бутылке кантабрийского вина — предварительно прополоскав им рот и сплюнув добрых три-четыре глотка драгоценной жидкости на причал, — вовсе не был ужасным сном гурмана. Скорее речь шла о кошмаре наяву.

— Э-э-э… вы позволите, хинк капитан…

— А? Что, тож в глотке полный отлив? На, глотни.

Это действительно было розовое кантабрийское. Мурена безошибочно узнал вкус, едва жидкость коснулась языка, хотя и пробовал этот напиток полубогов лишь два раза в жизни — цена его была столь заоблачна, что скупой чиновник даже помыслить не мог о подобном транжирстве.

— И правда, — Щек закашлялся, делая вид, что поперхнулся, а на деле просто не желая выпускать бутыль из рук, — кисловато.

— Во-во, — поддакнул капитан, рывком выдирая емкость из пальцев чиновника, — глотку промочить в жару еще так-сяк, но против рома, буль-буль-буль, не катит.

Опустошенная бутылка сверкнула на солнце и шлепнулась в воду, едва не задев при этом крупную черную чайку. Спиллеринг отвернулся — глядеть, как, лениво покачиваясь на волнах, от него уплывает тинг-осьмушка, было слишком тяжелым испытанием для нервов чиновника.

— Так о чем бишь я, — нахмурился Мэттон. — Ах, да. Проблема с этими клятыми иторийцами в том, что мы не можем просто загнать их в трюм и оставить без присмотра. Они ж, гы, что не выпьют, то переколотят. Сплавить бы их куда-нибудь поскорее…

— Ужасно не хочется вас огорчать, хинк капитан, но боюсь, до выполнения ряда формальностей пленных…

Мурена замолчал и, прищурившись, взглянул на серую громаду форта. В отличие от хозяина городского рабария, старший хорунжий Тарк — это чиновнику было известно совершенно точно — далеко не всегда отличался щепетильностью… например, по части наличия у будущих постояльцев своей тюрьмы надлежащих документов. Тем паче что появление в военной тюрьме пленных иторийцев уж как-нибудь можно будет объяснить — в том весьма маловероятном случае, если кому-то эти объяснения потребуется давать.

А еще Спиллеринг ничуть не менее точно знал, что старший хорунжий Тарк является большим поклонником работ иторийских виноделов.

— Впрочем, — задумчиво произнес Мурена, — кажется, я нашел решение вашей проблемы, хинк Мэттон.

* * *

— Да-а-а, — гримаса, появившаяся на лице коменданта, наводила на мысль скорее о приступе удушья, нежели о наслаждении, — это и в самом деле оно!

— Хинк старший хорунжий, разве прежде я хоть однажды…

— Прежде ты не рассказывал мне столь невероятных баек! — рявкнул комендант.

— Но я…

— Молчать, ворона! — Тарк начал вновь наполнять бокал, но, долив примерно до середины, вдруг резко отставил бутылку в сторону — то ли в приступе скупости, то ли побоявшись расплескать ценный напиток дрожащей рукой. — Итак, повтори, чего нужно этому пиратскому отродью?

— Оставить в вашей замечательной тюрьме…

— У меня форт!

— Прошу прощения, на гауптвахте вашего замечательного форта две дюжины пленных иторийцев.

— И дает по бутылке за голову?

— Верно, а также продает вам два бочонка со скидкой, то есть, — наклонившись к коменданту, Мурена перешел на шепот, — по цене, которую, хинк старший хорунжий, язык не поворачивается назвать иначе как дармовой.

— Не поворачивается, — комендант принялся крутить четвертую — две первые были расстегнуты, на месте третьей виднелся пучок ниток — сверху пуговицу на камзоле. На всякий случай чиновник отступил на шаг — если собственные застежки Тарк откручивал в приступе задумчивости, то с пуговицами нижестоящих он проделывал эту же операцию совершенно сознательно.

— Маслом надо почаще dunstuх [Dunsta — первоначальное значение слова — дупло, однако в уличном сленге употребляется в ином, куда более грязном, смысле (ито-рийск.).] смазывать, тогда поворачиваться будет!

Периодически выдаваемые комендантом перлы нравились его собеседникам ничуть не больше, чем звуки его же смеха.

— Так вы согласны на сделку, хинк старший хорунжий? — произнес Мурена чуть более резко, чем позволял себе до этого.

— Погодь! — комендант мотнул головой. — Дай подумать.

— Подумайте. Только подумайте, — злорадно добавил Спиллеринг, — заодно и о том, что пиратскому капитану может надоесть торчать у ваших ворот. Под солнцем-то… Тарк, вы же не хуже меня знаете, что за нрав у этих людей.

— Молчать, ворона! — повторил комендант, но уже без прежней уверенности в голосе. — Подождет твой пират!

— Что ж…

Комендант марейнского форта, старший хорунжий Тарк озадаченно уставился на принесенную Муреной — и уже полупустую — винную бутылку.

Предложенная чиновником сделка казалась слишком уж неправдоподобно выгодной, чтобы не таить в себе подводных камней. Так, мелкое служебное нарушение — а если покопаться в ворохе уставов, инструкций, указаний и прочего бумажного хлама, коим он как комендант должен руководствоваться, то сто к одному, что там наверняка сыщется что-нибудь подходящее к случаю. Да, слишком уж мелко, это вам не торговля казенным порохом или — комендант вздрогнул — упаси святой Чебур кому-нибудь прознать, интрижка с… т-с-с, забыть-забыть-забыть!

Это с одного борта. А с другого — кроме губернаторского погреба, в Марейне розовое кантабрийское могло сыскаться разве что у двух-трех самых богатых купцов. И все эти хинки, возымей они желание повлиять на жизненный курс коменданта, без всякого труда могли бы проделать это, не нанося урон своим коллекциям.

Нет, для ловушки приманка была слишком жирной. Как ни крутил ее старший хорунжий перед внутренним оком, она упорно казалась ему именно тем, чем назвал ее Мурена — шальной неслыханной удачей, подарком Девы Моря. Дурак-пират, не знающий — пока еще не знающий — подлинной цены захваченному грузу. Редко, но бывает, коменданту доводилось, и не раз, слышать истории похлеще. И про выброшенные за борт тюки с непонятным порошком, который в лавке торговца пряностями стоил едва ли не дороже своего веса в золоте, и про купленное за бесценок дикарское ожерелье с крупными, но тусклыми камешками… оказавшимися на поверку необработанными изумрудами.

А подарки Девы Моря, как известно всем, нужно хватать — иначе обидчивая, как и все женщины, вершительница судеб отвернется, и тогда…

— Ну, пойдем, глянем на твоего пирата.

Вопреки опасениям чиновника, капитан Мэттон вовсе не казался особо страдающим от солнечных лучей. Пират, обняв очередную бутылку, восседал на раскладном стульчике, а перед ним стоял юнга, в одной руке державший зонт, а во второй — самодельный попугайский веер. На носилках около капитана ждали своей участи полная бутылок плетеная корзина и два бочонка.

Зрелище это, вполне достойное кисти придворного живописца падишаха, вызывало преисполненные завистью взгляды не только у сгрудившихся в десятке шагов пленных иторийцев и конвоировавших их пиратов, но и часовых из-за решетки. Еще бы — последние хоть и находились в тени, но веер и уж тем более вино вовсе не числились среди предусмотренных уставом караульной службы предметов. Упущение… крайне досадное с точки зрения низших чинов колониальных полков и гарнизонов.

Бдительность часовых, впрочем, оказалась вполне на уровне — по крайней мере, они расслышали шаги приближающегося коменданта и даже успели стать во фрунт.

— Ваша грозность, за…

— Как стоишь, вошь морская! — привычно рыкнул Тарк на вытянувшегося солдата.

— Виноват, ваша грозность!

— Открыть ворота, — приказал старший хорунжий и, обернувшись к Щеку, тоном ниже добавил: — Ну, заводи своих висельников. Поглядим.

Комендант злился, хоть и не мог отчетливо выявить причину охватившей его злобы. Скорее всего, в этом была виновна царившая во дворе форта духотища, в сравнении с которой прохладный сумрак его кабинета выглядел сущими Благословленными Землями. Проклятый климат… проклятый мундир, казавшийся сегодня раза в два тяжелее обычного — должно быть, из-за пропитавшего его до последней нитки пота. Проклятые иторийцы… старший хорунжий, скорчив гримасу, торопливо зашарил по карманам — широкая рубленая рана на плече второго в связке пленного успела изрядно загноиться, и шедший от нее тяжелый запах привлекал мух, но никак не людей, пробиваясь даже сквозь надушенный платок. Мерзость… и просто удивительно, что парень каким-то чудом ухитряется идти без посторонней помощи. А следующий в связке, высокий, светловолосый, с кое-как перевязанным боком, еще и ухитряется волочь носилки с бочонком. Силен… да и вообще эти пленные больше похожи на солдат, чем на экипаж торгаша, хоть в рекруты забривай!

— Товар и впрямь что надо, — пробурчал из-под платка Тарк. — Самое то для плантаций.

— И не только для плантаций, хинк комендант. Эти парни способны украсить собой любой полк, ведь в бою каждый из них стоит пятерых.

— А? Чего?

До сегодняшнего дня старший хорунжий Тарк не относил себя к числу тугодумов. Однако сейчас у него возникли серьезные проблемы с увязыванием насмешливо-уверенного тона и внешности измазанного сажей мальчишки-юнги в единое целое.

— Проблемы со слухом? — участливо спросил маленький наглец. — Я сказал, что в бою каждый из этих парней стоит пятерых. У вас в гарнизоне ведь как раз полтораста человек и есть, не так ли, хинк комендант?

— Что…

Договорить старший хорунжий не сумел — ему помешали. Юнга, все еще продолжая улыбаться, коротким, внешне даже и не очень сильным ударом рукоятью зонта разом выбил из легких коменданта весь имевшийся в них запас воздуха. Вдохнуть же снова Тарку не позволила обвившаяся вокруг его горла кандальная цепь.

— П-простите… — жалобно проблеял Щек Спиллеринг, глядя, как разом избавившиеся от оков «пленные» ловко расхватывают содержимое одного из бочонков — гарпунные самострелы. — Что вы-ы-ы делаете?

— А разве непонятно? — удивился юнга. — Захватываем форт.

— Н-но… это ведь невозможно!

— Разве? — приподнял бровь мальчишка.

Ответа чиновника он, впрочем, не получил, и причина тому была весьма уважительна — Спиллеринг, выпучив глаза, медленно завалился назад… и песок у его затылка начал темнеть.

— Похоже, вы проломили ему череп, мастер Мэттон. Старший канонир «Мстителя» безуспешно пытался изобразить нечто похожее на раскаянье.

— Вы ж знаете, м'тан, рука у меня тяжелая.

— Знаю, — подтвердил тан Диего Раскона.

Когда старший хорунжий Тарк очнулся, бой за его форт почти закончился. Собственно, боя как такового и не было. Четверо солдат во внутреннем дворе и десяток изнывающих от послеобеденной жары часовых на стенах были, пожалуй, больше готовы к схватке с демонами из нижних миров, чем с невесть как оказавшимися внутри форта иторийскими моргвар-дейцами. Абордажникам «Мстителя» за последние две недели довелось сначала выстроить из наполненных землей корзин точную копию форта, а затем от рассвета до заката упражняться в его штурме — и в сравнении с большей частью разыгрывавшихся Диего сценариев реальная задача оказалась вполне простенькой.

— Очнулись, хинк комендант?

Это голос мальчишки, вспомнил Тарк, и правда — открыв глаза, он увидел перед собой того самого юнгу, по-прежнему чумазого. Только вот рваные штаны каким-то чудом превратились в новехонькие темно-синие панталоны, стоптанные башмаки — в ботфорты, а болтавшийся сбоку матросский нож стал длиной в добрый ярд и обзавелся эфесом.

— Какого… — старший хорунжий хотел было потянуться к саднящему горлу — лишь затем, чтобы обнаружить свои руки надежно связанными за спиной. — Во имя Князя Ночи, что вы творите?

— Берем ваш форт.

— Что?!

— Собственно, — Диего неторопливо, словно не замечая оставляемых пальцами следов, натянул батистовую сорочку, — мы уже почти закончили сие занятие. Осталась только одна небольшая проблема… из красного кирпича.

— Ну да, — комендант хрипло рассмеялся. — Что, иторенский змееныш, твой коварный план дал осечку? Вы и ваши мерзавцы сумели пережать глотки часовым, но как только мои ребята поймут…

— И пока этого не случилось, — перебил коменданта Диего, — я предлагаю вам признать себя побежденным и отдать вашим людям приказ выйти из казармы… без оружия и поодиночке.

— Признать побежденным?! Ах ты, лживая…

Маленький тан терпеливо дождался момента, когда поток извергаемых комендантом ругательств сошел на нет.

— Жаль, — холодно произнес он. — Я надеялся, что у вас найдется хоть пара унций мозгов.

— Полижи у меня промеж ног!

— Брат Агероко!

— У нас все готово, мой тан, — отозвался монах.

— Действуйте!

— Твоя мать была… — старший хорунжий замолк, с ужасом глядя на бочонок… второй бочонок, подтаскиваемый давешним светловолосым иторийцем к двери казармы. Судя по вздувшимся мышцам, бочонок был тяжелый… а судя по вьющемуся из отверстия в крышке синеватому дымку…

— Эй, парни! Тут для вас подарок — доброе вино от нашего капитана! Держите крепче!

Сопроводив бочонок этими словами, моргвардеец захлопнул дверь, отскочил в сторону и упал, старательно прикрывая голову. Мгновение, другое… грохнуло так, что, казалось, содрогнулась не только казарма, но и скала под ногами коменданта. Длинные алые ленты вырвались из окон, дернулись вверх — словно в такт отчаянному многоголосому вою изнутри… и пропали. Затем грохнуло еще раз, слабее — это провалилась вниз часть крыши. Сквозь образовавшуюся дыру к безоблачному небу лениво потянулся дымок — пока еще светло-серый, но становящийся все гуще и чернее.

— Вы умеете летать? — неожиданно спросил Раскона. — Как летают птицы.

— Нет, — растерянно отозвался комендант. — А…

— Придется научиться, — спокойно сказал маленький тан. — И времени у вас на это совсем немного. Роаге, Нейс, тащите тана хорунжего на стену.

Летать как птица старший хорунжий и не попытался. Он просто вопил — все полтораста футов, отделявших парапет от поверхности моря. Правда, до поверхности Тарк не долетел. Совсем немного, каких-то два-три дюйма — но эти дюймы представляли собой подводную скалу, наготу которой не успел скрыть начавшийся прилив.

Поднявшийся следом за моргвардейцами Диего Раскона полет бывшего коменданта вниманием не удостоил — маленького тана куда больше занимало происходящее в гавани, где «Вспыльчивый» уже отошел от берега и сейчас как раз готовился к развороту. Миг, другой… белый с красным флаг исчез, сдернутый с топа одним сильным рывком — и почти сразу же налетевший бриз развернул тугой комок другого знамени. Алый костер на бело-голубом — боевой стяг королевского флота Итории.

Раскона улыбнулся — ка-лейтенант не смог отказать себе в удовольствии расхохотаться в лицо врагу. Что ж, возможно, это и к лучшему — чем больше глаз будут вглядываться в ненавистный символ, тем позднее кто-нибудь обратит свое внимание на радужный отблеск в кильватере брига.

— Батарея готова, м'тан!

— Подождите, мастер Мэттон, — Диего, прищурившись, вглядывался в кажущиеся игрушечно-хрупкими корабли. — Сначала пусть Гарсиа отыграет свою роль.

— Позволю заметить, м'тан! — канонир шумно откашлялся. — Правую часть гавани он по-любому не достает.

— А мы?

В голосе маленького тана явственно прозвучало сомнение. Хотя старший хорунжий не имел оснований жаловаться на слабость вверенного ему форта, большая часть доставшейся отряду Расконы мощи была для него бесполезна — тяжелые, способные насквозь простреливать гавань пушки караулили морской простор. Их перетаскивание требовало куда больше сил и времени, чем имелось в распоряжении Диего. По-иному обстояло дело лишь с полубатареей легких мортир, должных — согласно замыслу строителей крепости — служить угрозой тем, кто сумеет подобраться вплотную к стенам.

— Мы добьем до них, м'тан! — уверенно заявил Мэттон. — Усиленный заряд в довесок к высоте… мы их достанем — и тогда-то эти птенчики под черным флагом запляшут тартанеллу по-настоящему.

Хлопок, донесшийся со стороны гавани, был едва различим на слух — так же, как и взметнувшиеся над радужными пятнами языки пламени были почти незаметны на фоне солнечных бликов.

— Вот сейчас — пора!

Если пытаться искать подходящие аналогии, то можно сказать, что гавань Марейна сейчас весьма напоминала горящий бордель — как по характеру опасности, так и по реакции находящихся в порту на эту самую опасность. Пляшущий над волнами огонь сумели увидеть многие. Но увидеть — это всего лишь самая первая часть задачи, а вот сделать что-то, могущее уберечь корабль, большая часть экипажа которого в этот момент горланит песни в кабаках… кто-то пытался поднять якорь, кто-то жертвовал его Морскому Старцу вместе с цепью. А прилив был быстрее и первых и вторых — и сотни крохотных саламандр радостно вонзили огненные коготки в доски бортов.

Однако еще до того, как огненная полоса коснулась первой жертвы, со стороны форта донесся глухой рев и четыре темных шара, словно кометы, перечеркнули дымными хвостами небо над гаванью. Недолетом рванула водную гладь лишь одна бомба. Вторая — с оглушительным грохотом лопнула на мостовой, изрядно пробороздив осколками фасады окрестных зданий. Оставшиеся же убедительно доказали сразу двум капитанам, что безопасных мест в Марейне более не имеется.

— Брат Агероко, — с любопытством спросил тан Раскона, — вы когда-нибудь пытались спастись из горящего борделя?

— Сожалею, мой тан, — невозмутимо сказал монах, — но я никогда не убегал даже из негорящего борделя.

— Сожалеете?

— Ну, — брат Агероко искоса глянул на небо, — я допускаю мысль, что подобный опыт мог обогатить мою духовную составляющую. Чем-нибудь,

— Вот и мне, — вздохнул маленький тан, — не приходилось убегать из этих достопочтенных заведений. Увы, увы, увы. Мой скудный опыт побегов ограничен лишь несколькими спальнями… а это не совсем то.

— Не совсем то, мой тан?

— Любовникам знатной таны, — улыбнулся Диего, — как правило, давку в дверях организовать не удается… в силу своей одиночности… или просто малочисленности.

Впрочем, — после недолгого раздумья добавил маленький тан, — мне как-то довелось услышать историю о трех братьях…

— Так что же стало с тремя братьями? — осведомился монах полминуты спустя.

— Братьев на самом деле было четыре, — хмурясь, произнес Раскона. — А вот бомб в нашем последнем залпе всего три… почему-то.

— М'тан!

Сейчас мастер Мэттон имел куда больше прав претендовать на роль демона, чем Диего — после камбузного «грима». Старший канонир не просто был покрыт копотью от сапог до макушки, но и дымился.

— М'тан! Мортира…

— Разорвало? — быстро спросил маленький тан. — Потери?

— Один убит, один ранен… ну и контуженые. М'тан! — канонир покачнулся. — Если вы прикажете продолжать обстрел…

— Запрещаю! — невыразительно-ровным тоном произнес капитан «Мстителя». — Продолжать обстрел запрещаю. Брат Агероко…

— Я к раненому.

— Хорошо. Сержант Гин…

— Я здесь, мой тан!

— Нам нужно продержаться еще… — Раскона осекся… шагнул вперед, одновременно вскидывая дальновзор… и обернулся к сержанту, даже не пытаясь скрыть радостную улыбку.

— Нам не нужно держаться. Уходим прочь!

* * *

— Это моя вина, тан капитан, — покаянно вздохнул сержант Гин. — Я должен был озаботиться поисками казны.

— Ерунда, — Раскона пренебрежительно махнул рукой. — Главное, — голос маленького тана потеплел, — вы спасли корзину.

— Мой тан, я…

— Вы, — перебил сержанта Диего, — и ваши товарищи по возвращении будут представлены мной к «Искре отваги». А о деньгах не беспокойтесь. О деньгах стоит волноваться тому, кого мы ждем… точнее, — маленький тан привстал, — уже дождались. Ну-ка, парни, весла на воду — издалека видно, что наш гость не из тех, кто привык мочить ноги почем зря.

Тан Диего, разумеется, шутил — впрочем, спускавшийся к берегу человек в бирюзовом камзоле не только скорбной гримасой, но и всем видом старательно пытался проинформировать окружающих о нелюбви к морским прогулкам. К сожалению, сопровождавшая его женщина не только хотела отправиться в морской круиз, но и весьма желала видеть человека в камзоле своим спутником… и то и дело подтверждала это желание уколом шпаги — а десяток идущих следом «пиратов» отмечал каждый из этих уколов одобрительными возгласами.

— А вот и мы!

— Тана ги Торра, — радостно воскликнул маленький тан, — вы даже не представляете, как я рад снова видеть в добром здравии вас… и, разумеется, вашего друга.

— Нашего друга, — уточнила Интеко, подкрепив свои слова очередным уколом. — В шлюпку, красавчик, живо!

— Как все прошло?

— Легче легкого. Эти кретины, g'hanfo, носились, как стая безголовых куриц. Полгорода можно было украсть — и вторая половина так ничего бы и не заметила.

— Вы еще ответите за все это! — процедил бирюзовый камзол. — Я непременно добьюсь…

— Добьетесь-добьетесь, — перебил его Раскона. — Но — как-нибудь потом.

— Тысяча проклятых демонов! — скорбная гримаса исчезла, будто стертая взмахом губки. — А ты еще кто, Ночной Владыка тебя забери, такой?

Маленький тан приветственно взмахнул шляпой.

— Тан Диего Раскона к вашим услугам. Что до вас, мой друг, то рискну предположить, что вы — не кто иной, как губернатор Муффин.

— Раскона?! Диего Раскона?! Проклятье! Так вы не пират?!

— Я имею честь быть офицером королевского флота.

— Проклятье! — выдохнул губернатор, падая на скамью. — Иториец. А я-то думал… но вы, безумец! — неожиданно вскричал он, брызгая слюной. — Во имя вашего Великого Огня скажите, поведайте мне, зачем, ради чего вы все это затеяли?!

— Охотно, — кивнул Диего. — Видите ли, тан губернатор, некоторое время назад моих ушей достиг слух, гласящий, что вы созываете поклонников Черного Петуха… дабы сделать им одно взаимовыгодное предложение.

— Что за гнусная клевета…

— Не перебивайте! — строго произнес Раскона. — Предложение это касалось, главным образом, колонии моего короля Пунта-ги-Буррика, имевшей несчастье быть расположенной поблизости от вашего Марейна. Думаю, нет, я уверен, тан губернатор, вы совершенно не представляете, как прекрасна эта земля, какие чудесные люди населяют ее… и я решил, что этот пробел в ваших познаниях нуждается в срочном исправлении.

— В жизни не слыхал истории бредо… — услышав за спиной лязг выдвигаемой шпаги, Муффин оглянулся… встретился взглядом с Интеко.

— Однако, какого… — тоном ниже пробормотал он. — Предположим, все так и есть. И что? Неужели вы хоть на мгновение могли решить, что ваша безумная затея увенчается успехом?

Тан Диего Раскона удивленно приподнял бровь. Интеко Шарриэль ги Торра презрительно фыркнула. Моргвардейцы дружно заржали.

— Ритм держать, крабовы выблядки! — прикрикнул рулевой.

— Чему, чему вы смеетесь, недоумки? Сожгли дюжину пиратских посудин? Неужели вы не понимаете, что когда они настигнут вас, даже я не смогу…

— Настигнет, простите, кто? — спросил тан Диего.

— Погоня, болван, погоня!

— Погоня? — задумчиво повторил маленький тан. — Какая еще погоня?

— А ты протри глаза! — закричал губернатор. — И посмотри на пролив! Или ты думал, что устроенная тобой свалка горелых деревяшек перегородит его навечно?!

— Нет, ну что вы, — обиженно моргнул Раскона. — Я надеялся совсем на другое. Перекрыть пролив должен был ваш форт.

— Мой форт?

Муффин в замешательстве оглянулся на форт. Затем перевел взгляд обратно на Диего… и на сидящего рядом с ним брата Агероко, который, словно не замечая ничего вокруг, полностью сосредоточился на какой-то деревяшке… круглой, с прорезями. Просто деревяшке, которую монах вертел в руке — и вдруг сломал.

Позднее Интеко и Диего дружно упрекали монаха в неосторожности — а брат Агероко, в свою очередь, оправдывался тем, что знание истинных возможностей порохового погреба форта вообще-то входило в компетенцию Расконы. В любом случае все трое сходились на том, что увиденное ими в тот день зрелище было, пожалуй, одним из самых величественных в жизни — но вот расстояние до источника оного зрелища могло быть и побольше.

Что-то большое и тяжелое — двое моргвардейцев уверяли, что это была пушка вкупе с лафетом — шлепнулось в двух десятках футов от их шлюпки. Второй повезло еще меньше — приводнившийся рядом валун лишил ее половины весел, а поднятый им фонтан залил шлюпку. Более мелкие камни вперемешку с горящими обломками падали везде — море выглядело, словно шел тропический ливень.

Сила взрыва ужасала. Однако взглянув на пролив, тан Диего в первый момент решил, что именно эта сила нарушила его расчет — основная масса обломков была отброшена слишком далеко, и находившаяся практически под фортом двухмачтовая бригантина почти не пострадала.

Еще мигом позже часть послужившей основанием для форта скалы вначале медленно, а затем все быстрее и быстрее заскользила вниз… и рухнула на бригантину точнехонько на грот-мачту, перерубив корабль с той же легкостью, как топор — гнилое полено. Столб воды и грязной пены взмыл вверх — а когда он осел, на поверхности виднелись лишь верхушки мачт.

— Похоже на вулкан, не так ли? — заметил Раскона. — В Пунта-ги-Буррика есть несколько действующих вулканов, например, Эякуяль. У вас будет замечательная возможность познакомиться с ними, губернатор — благодаря вашей «удачной» идее.

— Возможно, — губернатор тоскливо глядел на причудливо изогнутую серую колонну, основанием которой служили руины форта. — Сейчас, правда, моя идея не кажется мне удачной.

— Полагаю, — усмехнулся маленький тан, — генерал-капитан Наваго будет весьма рад услышать от вас эти слова.

— Вы отвезете меня в Сулитаяче? И что меня там ждет? Костер?

— Отчего же. Тан генерал-капитан, сколько мне известно, человек не мстительный, а, — Диего выдержал паузу, — а жадный. Он скорее предпочтет устроить кровопускание вашему кошельку, нежели вам.

Губернатор тяжело вздохнул.

— Если бы вы только знали, чего стоило мне добиться этого назначения…

— Я имею некоторое представление о цене вашей должности, — мягко сказал Раскона. — И потому вполне могу понять желание как можно скорее компенсировать этот урон… к примеру, отправив поклонников Черного Петуха в набеги на иторийскую колонию. А теперь правитель этой колонии возместит свой ущерб от пиратских набегов за ваш счет. Что-то в этом есть, не находите?

— Ваша ирония не уступает в остроте шпаге, — мрачно отозвался губернатор.

— Что ж… — добавил он после недолгой задумчивости, — удары судьбы, как учит нас великий Лакриций, достойно встречать с высоко поднятой головой. Я вижу, у вас в корзине…

Маленький тан разом перестал улыбаться.

— Не дам ни капли! — твердо сказал он. — Ваша проклятая затея, губернатор Муффин, и так обошлась дорого… для моего любимого вина!

МАГИЧЕСКИЙ ДЕТЕКТИВ

Генри Лайон Олди

Захребетник

Глаз за глаз. Зуб за зуб. Сколько дашь, столько и вернется. Добром за добро, злом за зло. Воздалось по заслугам. Баш на баш. И так далее. Что-то в этой общепринятой системе счисления мне всегда казалось неестественным. Хотя я так и не смог определиться, что именно…

Из записей Нихона Седовласца

CAPUT I,

в котором плещут волны и цветут дикие абрикосы, кричат чайки и торговцы, врачуются душевные раны и затеваются случайные знакомства, а также выясняется, что от вкуса халвы до звона клинков — девять с половиной шагов по прямой

Солнце сияло. Море шумело. Бульвар Джудж-ан-Маджудж кипел жизнью.

— Фисташки! Жареные фисташки!

— Шербет! Вкусней поцелуя красавицы! Гуще крови героя! Дешевле чужого горя! Налетай, наливай…

— Аи, кебаб! Вай, кебаб!

— Дай кебаб!

— Сувениры! На память! На добрую память, на вечную память!..

— Перстни с джиннами! Лампы с джиннами! Кому город разрушить? Кому дворец построить? Кому в Дангопею слетать?

— Халва! Идешь мимо, уже сладко…

— Эй, зеваки! Эй, ротозеи! Отправляйтесь с Кей-Кубадом Бывалым в хадж по достопримечательностям! Дворец султана Цимаха! Руины Жженого Покляпца! Собрание мумий Бей-лер-бея! Кто не видел, зря жизнь прожил!

— И вот этот кисломордый иблис, чья душа — потемки, чье сердце — омут смердящий, а руки подобны крючьям могильщика, и говорит мне скверным голосом: «Душенька, если вы согласитесь выйти за меня замуж, я буду счастливейшим человеком в мире…»

— А ты?

— А что я? Замуж-то хочется…

На Востоке, как на Востоке, особенно в Бадандене. А уж если не спеша идти по знаменитому бульвару Джудж-ан-Маджудж, спускаясь к морю… Право слово, уважаемые, ничего в мире восточней не найдешь, хоть сто лет скачи в нужном направлении. Только зря время потратите.

Судите сами!

Родинки на щеках красавиц здесь похожи исключительно на комочки амбры. Тюрбаны на лысинах мудрецов возвышаются, как кипарисы в предгорьях ад-Самум. Доблесть воинов вопиет к небу, нега гаремов стелется ароматным дымом кальяна; любопытство приезжих расцветает алой розой в райском саду. Юноши в Бадандене стройны, как лалангское копье, мальчики прекрасны, как песнь соловья, а зрелые мужи рассудительны, как целый диван визирей, брошенных в зиндан за головотяпство.

О халве уже можно не говорить.

— Халва! Ореховая!

— Халва-а-а! Фисташковая!

— Подсолнечная!

— Морковная!

— С кунжутом! С сабзой!

— По усам течет, сердце радуется… — … ва-а-а-а!

В кипении страстей, в облаке ароматов, под вопли торговцев и сплетни отдыхающих по бульвару шел молодой человек в камзоле цвета корицы, изящный и задумчивый. Дамы всех возрастов, пригодных для легкого флирта или любви до гроба, провожали его взглядами, за которые иной ловелас пожертвовал бы фамильным состоянием.

Но объект дамского интереса шел дальше.

Молодому человеку было слегка за двадцать, и он полагал себя циником.

Циником в такие годы становятся, потерпев крах в романтическом увлечении, растратив казенные деньги или разочаровавшись в идеалах. Джеймс Ривердейл, виконт де Треццо — а именно так звали нашего молодого человека — приник к утешительным сосцам цинизма в связи с третьим вариантом.

Еще недавно у него имелись идеалы.

Дивные и возвышенные.

И вот они рухнули, столкнувшись с действительностью.

Едва оправившись от ран, в частности от перелома челюсти (увы, чаще всего идеалы, рушась, дают идеалисту по зубам!), он порвал с былыми соратниками, о чем уведомил их в письменной форме, ждал вызова на дуэль, не дождался, сутки выбирал между веревкой и ядом, не выбрал, купил себе два камзола, черный с серебром и цвета корицы, с золочеными крючками, и, наконец, спросил совета у горячо любимого дедушки: «Как быть дальше?»

Дед, Эрнест Ривердейл, граф ле Бреттэн, который принимал живейшее участие в судьбе любимого внука и немало поспособствовал обрушению идеалов, в совете не отказал. Курорт, сказал дед, запой и любовница. Любовниц лучше две: молоденькую для куражу и зрелую для престижа. Еще лучше три, но тогда весь отдых пойдет грифону под хвост.

— Но куда мне поехать?

Выбор курорта для молодого человека оказался много сложней выбора между веревкой и ядом.

— Езжай в Баданден, Джеймс. Там, где солнце кипит в крови, душа врачуется сама собой.

Патриарх семьи хотел добавить, что в двадцать четыре года новые крылья у души отрастают быстрее, нежели хвост у ящерицы, но улыбнулся и промолчал. Он был мудрым человеком, Эрнест Ривердейл, мудрым, а главное — деликатным.

Редкое качество для близкого родственника.

А для родственника преклонных годов — редкое вдвойне.

* * *

Дед оказался прав. Если по дороге из Реттии к границам Баданденской тирании Джеймс занимался самоедством и полагал, что жизнь кончена, то, уже проезжая над бухтой Абу-ль-Фаварис, молодой человек получил приглашение от усача-бахадура, героя Шейбубской баталии, разделить со «львами пустыни» казан плова. Здесь, в чудесном уголке природы, для военачальников, раненных в битвах за отчизну, указом тирана Салима ибн-Салима XXVI был обустроен парадайз с казенными красавицами и юными виночерпиями.

Ветераны же, кейфуя, маялись неудовлетворенным чувством гостеприимства.

Казан плова растянулся на неделю. Казенные красавицы обласкали гостя в полной мере, не взяв ни гроша. Завет деда о лечебном запое воплотился в жизнь с лихвой. И дальше Джеймс поехал изрядно утешенный, прославляя достоинства курорта в чеканных бейтах, принятых меж львами пустыни. Ко львам он с недавних пор стал причислять и себя тоже.

Голова болела, рифма хромала, зато в сердце царила весна.

Добравшись до Бадандена, он остановился в пансионате Ахмета Гюльнари. Цены за постой оказались умеренны, а радушие хозяина и расторопность прислуги — выше всяких похвал. Так не бывает, говорил здравый смысл. Что ж, значит, это чудо, отвечал Джеймс. Разве после всех мытарств я не заслужил маленького чуда?

Скептически фыркнув, здравый смысл уступил место здоровому сибаритству.

Жизнь стала определенно налаживаться. С любовницами Джеймс решил повременить, утомлен бурной неделей в бухте Абу-ль-Фаварис. Он бездельничал, спал до обеда, фланировал по бульвару в те часы, когда солнце милосердно к приезжим; принимал целебные грязевые ванны, затевал разговоры с незнакомыми людьми, болтая о пустяках и прихлебывая красное вино из глиняных чаш; раскланивался с привлекательными девицами и делал заметки на будущее.

Короче, с пользой тратил часы досуга.

Трижды в день он ел люля-кебаб, завернутый в тончайшую лепешку, шиш-кебаб на вертеле, политый кислым молоком, джуджа-кебаб из цыпленка, жаренного над углями из можжевельника, и «черную» похлебку на бараньей крови с кардамоном. В перерывах между этими трапезами он ел в разумном количестве нугу, рахат-лукум, козинаки и, разумеется, халву.

О, халва!

Возникало опасение, что новые камзолы придется распускать в талии.

Один раз он заглянул в публичный диспутарий, где насладился спором тридцати улемов в полосатых халатах с тридцатью улемами в халатах из кашемира, расшитых шелком. Спор мудрецов шел о разнице между великим и низменным, как мнимой величине, и закончился общей дракой. Джеймс получил огромное удовольствие, разнимая улемов. Один из них, самый образованный, а может быть, самый буйный, оборвал ему с камзола цвета корицы один золоченый крючок.

Потом, остыв, мудрец извинился, достал иголку с ниткой и пришил крючок собственноручно. Да так, что любой портной обзавидовался бы.

После визита в диспутарий Джеймс почувствовал себя созревшим для горних высот мудрости. Заводя разговоры под красное винцо, он оставил пустяки, не заслуживающие доброй драки, и принялся обсуждать вещи возвышенные, можно сказать — философские. Нет истинной дружбы на земле. Добро и зло — яркие погремушки для наивных идиотов. После меня хоть потоп. Живи сегодняшним днем. Все женщины… Ну хорошо, не все. Вы, сударыня, счастливое исключение.

Но в целом-то вы со мной согласны?

С ним соглашались.

Или спорили, что, в сущности, лишь увеличивало количество мудрости на земле.

Похоже, не только у Джеймса Ривердейла недавно рухнули идеалы. На бульваре Джудж-ан-Маджудж хватало скороспелых циников, случайных мизантропов и взрослых, опытных, славно поживших на белом свете людей от пятнадцати до двадцати пяти лет, которым прописали лечение курортом.

— Хаммам! Банный день! Парим, моем! Чешем пятки, вправляем мослы…

— Пеналы! Каламы! Чернильницы!

— Кому древний артефакт? Из Жженого Покляпца?! Из Цветущей Пустыни?!

— Халва!

— Публичные казни! Все на площадь Чистосердечного Раскаяния!

— И вот эта пери, чьи бедра — кучи песка, а стан подобен гибкой иве, покачиваясь и смущая умы, говорит мне голосом, подобным свирели: «Пять дхармов, ишачок, и стели коврик хоть здесь…»

— А ты?

— А что я? Постелил…

— Халва-а-а-а-а!

— Рустенские клинки! Лалангские копья! Сами колют, сами рубят!

От разносчика халвы до наемного зазывалы, что драл глотку перед оружейной лавкой, было ровно девять с половиной шагов. Это если идти по прямой. Зачем Джеймс считал шаги — неизвестно. И зачем решил зайти к оружейнику, тоже осталось загадкой; в первую очередь для него самого. Покупать копье, которое, согласно рекламациям, само колет — орехи, что ли? — он не собирался.

Любому копью-самоколу Джеймс Ривердейл предпочитал рапиру в правой руке и дагу в левой. Но отпрыск семьи, поколение за поколением рождавшей учителей фехтования, сам отменный боец, любимец маэстро Франтишека Челлини, прошедший полный курс воинской гипноконвертации в хомобестиарии храма Шестирукого Кри; человек оружия до мозга костей…

Странно, что он не явился в эту лавку сразу по приезде в Баданден.

Должно быть, цветущие абрикосы отвлекли.

Наличие зазывалы наводило на грустные размышления. Хороший клинок не требует, чтобы про него орали на весь бульвар. Настоящий булат из Рустена любит тишину, потому что, как правило, провозится контрабандой. Но, шагнув за порог и окинув взглядом стойки с товаром, предназначенным для нанесения ран разной степени тяжести, Джеймс понял: все не так уж плохо.

Вполне славные крисы из Мальтана.

Можно кое-что подобрать из стилетов.

Копья — дерьмо.

Раздолье для любителей ятаганов.

Рустенские сабли — подделка.

Есть приличные бретты с чашкой в «пол-яйца».

В глубине лавки хозяин, бойкий толстячок, обсуждал с клиентом достоинства охотничьей шпаги. Клиенту нравился длинный и прочный клинок, расширявшийся к острию на манер лопаточки. И рукоять нравилась. Но поперечная чека, вставленная в отверстие лопаточки, ему казалась недостаточно надежной.

Хозяин же уверял, что чека несокрушима, как Овал Небес.

— Слона удержит! Дракона!

— Так уж и дракона… — сомневался клиент.

— Левиафана!

Охотничья шпага мало заинтересовала Джеймса. Такие в Реттии называли «свинскими мечами», и ходили с ними не на слона, и уж тем более не на дракона, а на дикого кабана.

Должно быть, клиент — страстный любитель кабаньей печенки…

Он повертел в руках тяжелый палаш-зульфикар с раздвоенным острием и вернул обратно на стойку. Палаш не вдохновил, несмотря на экзотичность «жала». Разочаровал и легкий фламберж с волнистым лезвием — главным образом, ценой. Метнув в мишень три кинжала бахарской работы, один за другим, Джеймс состроил кислую мину.

И наконец взял ту бретту, на которую положил глаз еще при входе.

«Никогда не стоит явно демонстрировать свой интерес, — учил его дед. — Кто бы на тебя ни смотрел, в открытую или исподтишка, враг или торговец, оставайся невозмутим. Впрочем, дорогой внук, не в коня корм. Это понимаешь только с годами…»

Джеймс тайком улыбнулся.

Мы, циники, и в молодости бесстрастны, как скала.

Он сделал пару пробных выпадов, глубоких и нарочито медлительных. Взял ряд небрежных парадов: приму, терцию, круговую секунду. Со стороны могло показаться, что молодого человека атакуют шквалом секущих ударов. Завершилась серия уклонением одновременно с глубочайшим passado sotto, при котором левая рука оперлась о пол.

Получилось недурно.

Очень длинный и тяжелый клинок бретты позволял на рипосте удачно сыграть корпусом, выдергивая оружие в другую плоскость.

— Не ахти, — сказали за спиной.

Не оборачиваясь, Джеймс повторил всю серию, от первого выпада до завершающего рипоста с passado sotto. На этот раз он в финале довел дело до крайности, буквально стелясь над землей и далеко отставив назад левую ногу.

Острие бретты ударило в опору стойки с кинжалами.

— И тем не менее, — сказали за спиной. — Я не о вас, сударь. Вы чудесно владеете клинком. Но эта бретта слишком тяжела для таких игр. Есть риск получить по голове. Или по руке. Скорость — великое дело.

— Возможно, я получу по голове, — спокойно ответил Джеймс. — А возможно, кое-кто получит славный укол в локоть. Или ладонь доброй стали в правый бок. На вашем месте я бы не был столь категоричен…

И повернулся к незваному советчику.

* * *

Разумеется, это был не хозяин лавки.

Хозяин бы себе никогда не позволил фамильярности.

Это был клиент.

В определенной степени, выражаясь слогом трубадуров, Джеймс смотрел в зеркало. Любитель «свинских мечей» оказался с ним одного роста. И сложен был примерно так же: сухой, гибкий, подвижный. «Звоночек», шутил дедушка Эрнест, находясь в добром расположении духа.

Одевался клиент не по баданденской — скорее по южно-анхуэсской моде. Хубон на волосяной подкладке, формой напоминающий доспехи; широкие, туго простеганные штаны до колен. На плечи «охотник», как молча прозвал его Джеймс, набросил короткий плащ. Голову венчала шляпа с узкими полями.

Но что касается лица, то зеркало оказалось кривым.

Лицо под шляпой подходило скорее бюргеру-пивовару, мало гармонируя с телосложением записного дуэлиста. Брюзгливый рот, одутловатые щеки. Мешки под глазами. На висках — косые залысины; на затылке волосы собраны в щеголеватый пучок — черно-серебряный, как первый из двух новых камзолов Джеймса. Рябые щеки — последствия оспы или кожной болезни. Шрамик на левой скуле: звезда о семи лучах. Под кустистыми бровями, спрятавшись в норы глазниц, блестели две вишни — влажные, очень темные.

И орлиный нос с нервными ноздрями.

Раньше, беседуя с хозяином, «охотник» стоял к Джеймсу спиной. Молодой человек не мог видеть его лица. Разве что мельком, когда «охотник» слегка поворачивал голову, изучая приглянувшееся оружие. И все равно казалось, что у него было другое, более подходящее лицо.

А это ему приспособили от случайного чужака, на скорую руку.

Потехи ради.

«Что за дурацкие мысли?!» — одернул себя Джеймс. В самом деле, для выпускника хомобестиария Шестирукого Кри, человека, одной из трех боевых ипостасей которого был гнолль-псоглавец, он мыслил слишком косно. Если ты видел человеческие лица у птиц, львов и козлов или бычью морду над мощными плечами богатыря, как у Иржека Чапы, добродушнейшего борца-минотавра, с кем ты выпил после занятий немало сладкого мускателя…

— Желаете попробовать?

В словах Джеймса крылся вызов.

Хозяин лавки благоразумно исчез без промедления. К чему мешать благородным господам делиться друг с другом секретами искусства? Видимо, он сталкивался с подобными случаями не в первый раз. А иногда даже имел от. этого кое-какую выгоду.

Но недоверчивый собеседник вдруг улыбнулся, разом сняв напряженность ситуации. Когда рябой улыбался, лицо его становилось гораздо симпатичней, прямо-таки лучась обаянием.

— Я не хотел вас обидеть, сударь. Простите, если мой комментарий показался вам оскорбительным. Конечно же, я хочу попробовать. Только, умоляю вас, давайте помедленнее… Мне хотелось бы вникнуть в суть приема, а не провоцировать ссору. Полагаю, вы тоже не сторонник рейнконтра?

Джеймс кивнул, оттаивая. Рейнконтром в школах фехтования называли бой без правил.

— Эй, хозяин! — рябой огляделся. — Дай-ка нам пару шелковых пуговиц!

— Зачем? — поморщился Джеймс.

Он не был поклонником пуговиц, обтянутых шелком — их надевали на острия шпаг во время учебных поединков.

— Смею надеяться, сударь, мы с вами достаточно опытны?

В качестве согласия рябой обнажил шпагу, висевшую у него на поясе, и отсалютовал Джеймсу. В ответ молодой человек приветствовал «охотника» бреттой, которую до сих пор держал в руке — и без предупреждений перешел к действиям, двигаясь с демонстративной неторопливостью.

Финтом в кварту он вынудил соперника сделать шаг назад. Затем, притворившись, что замешкался с продолжением, спровоцировал серию ответных ударов, коротких и быстрых, наносись они в настоящем, а не договорном бою. Этой атаке, в которой чувствовалась школа, Джеймс противопоставил ряд академически четких, выверенных, что называется, «до ногтя» парадов. И в тот миг, когда звон клинков достиг апогея — так опытный дирижер сердцем чувствует нарастающее крещендо оркестра — молодой человек провел требуемый passado sotto.

Не очень глубокий, но вполне достаточный.

Кончик бретты легонько тронул локоть «охотника».

— Туше!

— Блестяще! Признаюсь, я был не вполне прав, споря с вами…

Похвала, скажем честно, приятна даже самым прожженным циникам. Джеймс подумал, что ошибся с первоначальной оценкой рябого. Вне сомнений, достойный сударь. Весьма достойный.

И готов признать ошибку вслух, что есть признак благородства.

— Еще раз?

— Конечно! Что вы скажете, если я…

Рябой попробовал в конце серии достать клинком голову уклоняющегося Джеймса — и не достал. Вместо этого длинная бретта еле слышно уколола его в правый бок. Войди рапира всерьез, у «охотника» возник бы повод опасаться за свою драгоценную печень.

— Превосходно!

— Вы мне льстите…

— Ничуть! Позвольте, я рискну повторить вслед за вами…

Джеймс кивнул и поменялся с «охотником» ролями, перейдя в атаку. Парады рябого выглядели более чем прилично; правда, им недоставало блеска. Повторяя passado sotto, рябой применил тот самый глубочайший вариант с опорой левой рукой об пол. Вышло неплохо, но в последний момент задняя нога «охотника» чуть поехала.

Удерживая равновесие, рябой больше, чем следовало бы, наклонился вперед. Выпад получился длиннее задуманного, и острие шпаги разорвало ткань камзола на боку Джеймса Ривердейла.

Камзола цвета корицы, с золочеными крючками.

Боли Джеймс не почувствовал. Царапина, поводом для которой явилась неловкость рябого, вряд ли была опасна. Вместо раздражения — камзол-то жаль, как ни крути! — в сердце закралось горделивое удовлетворение. Прием-то вы, сударь, повторили, но сами видите — в руках мастера и палка гору насквозь проткнет, а подмастерью вели от пола отжиматься, он и лоб всмятку…

— Ах! До чего я неловок! Сударь, молю вас…

Рябой рассыпался в извинениях.

Выглядел он трогательно: испуган, взволнован, готов на все, лишь бы раненый не счел его ошибку намеренной провокацией. От денежной компенсации Джеймс отказался, несмотря на то, что рябой настаивал; предложение оплатить лекаря также отклонил. Царапина сразу перестала кровоточить, не испачкав ткани. А камзол, как выяснилось при внимательном осмотре, вполне мог обойтись ниткой, иголкой и незамысловатыми услугами портного.

За удовольствие надо платить.

Мы, циники, это знаем.

Дырка в камзоле и оцарапанный бок — невелика плата за радость скрестить клинки с достойным человеком. Вы, сударь, так и понимайте: обиды не держу, вполне доволен, извинения принял. Рекомендую добиться, чтобы кисть и локоть руки шли вниз одновременно. Да, совершенно верно. Еще поработайте с ногами, следя, чтоб вас не поймали на укол с оппозицией. И будете неподражаемы.

Разрешите откланяться?

Бретту Джеймс раздумал брать. Все-таки тяжеловата. Впрочем, если в день отъезда из Бадандена останутся лишние деньги, а хозяин лавки не найдет бретте другого покупателя…

Размышляя таким образом, он вышел на бульвар, прошел девять с половиной шагов от входа в оружейную лавку до разносчика халвы, затем еще двадцать четыре шага к чайхане «Под небом голубым» — где сел за ближайший столик и вскоре отдал должное люля-кебабу, завернутому в тончайшую лепешку, шиш-кебабу на вертеле, политому кислым молоком, джуджа-кебабу из цыпленка, жаренного над углями из можжевельника, и «черной» похлебке на бараньей крови с кардамоном.

В качестве десерта он взял нугу, рахат-лукум, козинаки и, разумеется, халву.

В разумном количестве.

А потом спросил у чайханщика:

— Уважаемый, где можно найти поблизости хорошего портного?

CAPUT II,

в котором все остается по-прежнему: плеск волн и цветение абрикосов, крики чаек и торговцев, но от угла улицы до звона клинков на этот раз — сто двадцать четыре шага по прямой, а дальше — как кому повезет…

— Кальян в девятый номер!

— Лепестки роз для омовения! Номер восемнадцать!

— Слепого массажиста Назира — к даме из номера три!

— Кофий госпоже Вивиан! Живо!

— Сменить шторы в тридцать девятом!

— Принять вещи у солнцеподобного гостя! Эй, гулям!

— Не трудитесь, Ахмет. Мой багаж не нуждается в носильщике…

В свое время, еще только приехав для обучения в храм Шестирукого Кри, Джеймс всерьез полагал, что Кристобальд Скуна, основатель храма, шестирук на самом деле. И был очень удивлен, вручая магу письмо от деда и обнаружив, что прославленный гипнот-конверрер — такой же, как все, а шестирукость — лишь художественный образ.

Зато в Бадандене, дивясь расторопности Ахмета, он ни капельки бы не изумился шестирукости, восьминогости и двуязычию содержателя пансионата. Пожалуй, Ахмет мог бы сказать без тени преувеличения:

«Пансионат — это я!»

Сейчас Ахмет, не переставая сыпать приказами направо и налево, регистрировал в книге чету новых гостей, судя по всему, мужа и жену. Двор вокруг них кишел жизнью — бурной, но достаточно тихой, чтобы не обеспокоить тех постояльцев, кто до сих пор наслаждался сном.

Как это получалось, Джеймс не знал. И знать не хотел. Изнанка любого искусства малопривлекательна, в отличие от фасада.

Одеты новые гости были по-реттийски. Сперва Джеймс решил, что перед ним — не слишком богатый аристократ с супругой. Гость, мужчина вдвое старше Джеймса, отличался элегантностью костюма и изысканностью манер. Дорожный парик до плеч, бородка клинышком разделена посередине седой прядью; в правой руке — черная трость с набалдашником в виде пучка медных гвоздей.

При шпаге, он тем не менее не производил впечатление человека, часто обнажающего клинок. Но ироничный прищур и твердость взгляда ясно говорили: этого господина лучше не задевать.

Себе дороже выйдет.

А если какому-нибудь забияке оказалось бы мало указанных примет, то наглеца остановил бы багаж гостя. Груда чемоданов, баулов, шляпных коробок и саквояжей семенила на паучьих ножках вслед за владельцем, хищно клацая замками — и безусловно кинулась бы с отвагой его защищать, нуждайся маг в помощи.

Жену мага Джеймс не запомнил. Недостойно дворянина пялиться на даму, словно уличный зевака. Ну, рыженькая, средних лет. Фигурка пышная, но с талией. На любителя. Наверное, провинциалка, сумевшая посредством брака перебраться в столицу. Тоже магичка?

Вряд ли.

Слишком простовата на вид.

Оставив Ахмета размещать новоприбывших со всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами, он покинул двор пансионата. Миновал коновязь — точнее, верблюдовязь, если судить по количеству горбатых великанов, меланхолично жующих жвачку. Подмигнул хорошенькой служаночке, несущей полный кувшин так, чтобы подчеркнуть крутизну бедра; в ответ получил игривую улыбку…

И пошел отдыхать дальше.

Отдых, положа руку на сердце — занятие чрезвычайно утомительное. Иной предпочтет суровую долю круглосуточного лесоруба, лишь бы не прилечь на тахту в окружении невольниц И сладкозвучных чангиров. На тахту, судари вы мои, раз ляжешь, два ляжешь, и не встанешь, и лес рубить не захочешь; смотришь, а жизнь пролетела мимо.

Так и провалялся все бытие напролет, сунув розу за ухо.

Ни тебе соленого пота, ни пальца, в спешке отрубленного «Топором, ни попреков жены, ни плача малых деток, ни болей в спине, ни бессонницы, ни сведения вертких концов с концами, ни честной нищеты в старости, ни общей могилы, залитой Известью…

Ужас!

А что поделаешь?! — иногда приходится и отдыхать, чтоб его…

Вот и Джеймс Ривердейл со всей ответственностью ринулся в душистую купель кейфа. Затесавшись в толпу ценителей у здания суда, около часа любовался вертящимся дервишем. Когда Джеймс подошел, дервиш уже вертелся; когда уходил, дервиш еще вертелся. Похоже, до единения с Абсолютом дервишу оставалось лет двадцать. Полы одеяний святого человека кружились с механической равномерностью, шапка из войлока стояла столбом.

На шапке сидел голубь и чистил клювом перья.

Кое-кто из зрителей от зрелища начал впадать в гипнотический транс, рассказывая соседям стыдные истории из своего детства и умоляя простить грехи. Таких били палками и гнали прочь.

С веранды духана «Слезы гуля» Джеймс некоторое время глазел на дворец Салима I, в юности — погонщика мулов, в старости — сотрясателя Вселенной и основоположника баданденской тирании. Дворец в этом году начали реставрировать, и на стенах копошились люди с инструментами.

Толку от их действий на первый взгляд не наблюдалось.

Вняв рекомендациям говорливого духанщика, он изменил обычным правилам и вместо кебабов угостился пловом с зернышками граната, жареной требухой и огненно-острой кюфтой с горохом. Трапезу Джеймс запивал ледяным джаджиком — кислым молоком, заранее подсоленным, куда повар мелко накрошил огурцы, чеснок, фенхель, чабрец и мяту.

Затем растянулся на ковре, покрывавшем нары, и два часа дремал.

Снились воинские подвиги.

Много.

Проснувшись, он спустился к набережной, где царствовал старик-макамбер, рассказчик плутовских баек-макам. Вокруг старца ахали и смеялись слушатели, большей частью приезжие.

— Опрокинул я чашу дремоты, ехал я по горам и болотам, на ките плыл по морю, на орле парил в небе, — трещал макамбер, не переставая, — почерневший от горя, весь в заботах о хлебе…

Джеймс не без удовольствия выслушал историю о хитроумном воре и трех красавицах, о хитроумном воре и хлебопеке, о султане Цимахе и хитроумном воре, а также о восьми хитроумных ворах, хваставшихся своими подвигами в темнице. В конце последней макамы он поймал за руку юного карманника, судя по внешности, внука макамбера, насладился его мольбами, зарифмованными в стиле «лубья», и отпустил.

Слушатели рукоплескали его доброте.

А старец-рассказчик сочинил экспромт о хитроумном воре и благородном герое.

Настал вечер. Серебряный шейх-месяц всплыл над Баданденом, в окружении верных мюридов-звезд. Аромат цветов, усилившись к ночи, щекотал ноздри. Фонарщики с шестами бегали от одного фонаря к другому; разносчики халвы сипели сорванными голосами, продавая остатки товара.

На площади Чистосердечного Раскаяния вокруг эшафота, где днем совершались публичные казни, дети водили хороводы.

Спустившись в портовую часть города, Джеймс посетил харчевню «Осел и роза», за которой водилась дурная слава. Там он плотно поужинал, втайне ожидая приключений, не дождался — и направил стопы в квартал Шелковых Ресниц, в салон Бербери-ханум.

* * *

На подходах к кварталу бродили ночные сторожа с колотушками, маракасами и кастаньетами, производя дикий шум. Каждые две минуты они возвещали басом, которому позавидовал бы озабоченный продолжением рода ишак:

— Спите, жители славного Бадандена! В городе все спокойно!

По мнению Джеймса, спать в таких условиях мог только мертвец, да и то не всякий. Но в окрестности Ахметового пансионата сторожа, к счастью, не забредали. А здесь — пусть кричат. Работа трудная и вредная: вон, на усатого крикуна уже вылили горшок помоев, бородатому скинули на голову кошку, лысого затащили в подворотню, содрали чалму и, кажется, бьют…

А пострадавшие на боевом посту знай покрикивали:

— Спите, жители славного Бадандена!

— Спите, кому сказано!

— Покойной ночи!

Жилье для приезжих в этом районе стоило раз в пять дороже, нежели на окраинах. Наверное, в связи с неповторимым местным колоритом.

Приближаясь к салону Бербери-ханум, Джеймс заранее предвкушал все радости рая. Салон ему рекомендовал Ахмет, знавший о Бадандене все и даже сверх того. Если верить Ахмету, раньше салон был гаремом поэта Мушрифы Хаммари, любимца визиря Назима Справедливого. Желая подольститься ко всемогущему визирю, всякий проситель сперва дарил поэту красивую невольницу, обученную разным искусствам — игре на лютне и чанге, пению, танцам, а также ведению утешительных бесед.

Но однажды поэт умер от черной зависти, услышав «Касыду сияния» аль-Самеди, визиря же зарезал кто-то из просителей, взбешенный знаменитой справедливостью Назима, — и гарем остался без мужа и покровителя.

Положение спасла главная жена Бербери-ханум. Женщина деятельная и предприимчивая, она подмазала скрипящие колеса власти медом хабаров — и под ее руководством вчерашний гарем превратился в салон, получив лицензию на проведение увеселительных симпозиумов. Для особо продвинутых гостей у входа дома установили две мемориальные статуи — поэта Мушрифы и визиря Назима. За отдельную плату живописец-портретист мог изобразить желающих в обнимку с великими людьми прошлого.

Вскоре салон вошел в моду.

И не вышел по сей день.

Вспоминая прошлые визиты к Бербери-ханум и чуточку краснея, Джеймс свернул на улицу Малых Чеканщиков. Начиная от угла, он принялся считать шаги — просто так, чтобы на минутку отвлечься от приятных, но довольно пикантных воспоминаний. Один, два… четырнадцать, пятнадцать… Негоже прожженному цинику, лишенному идеалов, краснеть, словно мальчишка. Пятьдесят три, пятьдесят четыре… Ничто нам не чуждо, все делает нас сильнее. Сто десять, сто одиннадцать…

Сто двадцать четыре.

— Рад снова видеть вас, сударь!

Заступив дорогу, перед Джеймсом стоял рябой «охотник» из оружейной лавки. По правде говоря, молодой человек успел забыть об инциденте. И, в отличие от рябого, был не слишком рад встрече.

— Добрый вечер, сударь! Извините, я спешу…

Рябой неприятно ухмыльнулся:

— А я, знаете ли, никуда не тороплюсь. И вам не советую. Лицо «охотника» хищно вытянулось, глубоко посаженные глазки тускло блестели, как у клиентов опиумокурильни. Брусчатка мостовой в свете месяца блестела точно так же, усиливая отвращение, без причины вспыхнувшее в душе Джеймса.

— Что вам нужно, сударь?

— Мне? Сущая безделица.

— Какая?

— Я желаю, чтобы вы еще раз показали мне ваш чудесный прием.

— Именно сейчас?

— Именно сейчас. Ни минутой позже.

— А если я не желаю?

— Что ж, пожелайте. Буду вам очень признателен.

Не оставалось сомнений, что рябой откровенно провоцирует ссору.

— Сударь, ваша настойчивость меня утомляет, — Джеймс старался говорить спокойно и доброжелательно. Все-таки крушение идеалов кое-чему научило молодого человека. — Если вам угодно скрестить со мной клинки, я к вашим услугам. Завтра днем, в том месте, какое вы предложите. А теперь дайте мне пройти.

Рябой по-прежнему загораживал дорогу. Рука «охотника» лежала на эфесе шпаги, а вся поза ясно говорила о готовности выхватить оружие в любой момент. Поведение назойливого любителя «свинских мечей» можно было истолковать одним-единственным способом.

— Вы — наемный убийца? Профессиональный браво?

Спрашивая это, Джеймс улыбался. Терпеливость не числилась среди достоинств бывшего идеалиста.

— Нет.

— Грабитель?

— Нет.

— Просто забияка?

— Нет.

— Глупец?

— Вряд ли.

— Очень хорошо.

— Почему же это хорошо? — впервые хладнокровие рябого дало трещину. Из-под наглой маски выглянуло недоумение, словно вор из-за угла спящего дома. — Что вы видите здесь хорошего?

Джеймс Ривердейл, в чьих предках числились граф Роберт Быстрый, близнецы Сайрус и Сайлас Непобедимые, Клайв Гроза Шарлатанов и, наконец, любимый дедушка Эрнест, расхохотался, чувствуя прилив бодрости.

— Куда уж лучше, сударь! Значит, мне будет не так противно заколоть вас!

Отскочив назад, он выдернул из ножен рапиру, подаренную ему дедом на прошлый день рождения. Клинок был чуть короче, чем у вчерашней бретты, но рукоять лучше подходила для Джеймсовой манеры фехтовать. Вместо традиционной чашки гарда рапиры формировалась дужками и кольцами. Две двойные дужки, сходясь, образовывали pas d'ane — второе боковое кольцо гарды. А боковые выемки на суженной и затупленной части клинка между кольцами облегчали проход пальцев в pas d 'ane.

Это позволяло активнее действовать плечом.

— Не возражаете, сударь, если мы усложним задачу?

Левой рукой Джеймс обнажил дагу.

— Извольте.

Месяц щедро плеснул ртутным блеском на шпагу и длинный кинжал рябого.

Улица Малых Чеканщиков спала или делала вид, что спит. В конце концов, если мирные баданденцы способны почивать под успокаивающие вопли сторожей, может ли им помешать звон клинков? А если и помешает, то захочет ли мирный баданденец проявить интерес к этому, столь характерному звону, наводящему на малоутешительные размышления?

Ответ в обоих случаях: нет.

* * *

Минута вечера, уходящего в ночь.

Минута жизни, уходящей в смерть.

Минута.

Пустяк для транжиры, но для поединка — вечность.

Спустя ровно шесть десятков секунд, до краев наполненных самыми энергичными попытками уязвить друг друга, Джеймс обнаружил в действиях рябого странную закономерность. В вихре passado и punto riverso, из всех рипостов, ремизов, парадов и фланконад, из купе и ангаже, вольтов и батманов, снизу и сверху, слева и справа — отовсюду рябой наглец норовил выйти на один-единственный, до боли знакомый выпад.

В правый бок.

Туда, где в камзоле красовалась дырка, тщательно зашитая портным.

Он колол в эту мишень из примы и секунды, терции и кварты, и даже из совершенно невозможной сексты он изворачивался, являя миру чудеса гибкости, и опять колол в треклятую мишень. Он «вставал в меру» и «выходил из меры», кромсая и наращивая дистанцию, как бешеная виверна — и вновь острие шпаги устремлялось к заветной цели. Он финтил и легировал, словно задавшись целью перепробовать на практике все главы книги «Парадоксы оружия» под авторством Уолтера Ривердейла, Джеймсова пращура.

Складывалось впечатление, что рябой сошел с ума. Что целый день метался по Бадандену в поисках случайного знакомого, одержим навязчивой идеей повторения. Что всем его существом овладела одна-единственная страсть, подобная горящему огню — ища утоления и не желая остыть, прежде чем достигнет желаемого.

Такое постоянство хорошо в любви, ибо есть признак верности души, как сказал поэт Мушрифа Хаммари, в чей гарем Джеймс шел, но не дошел.

Но в поединке…

Продолжая нападать и отражать, Джеймс то и дело ловил себя на отстраненности, на холодном взгляде со стороны. Он решительно был не в силах воспринимать эту ненормальную схватку как смертельно опасное занятие. Все слишком походило на учебу в фехтовальном зале. И даже не на asso, о котором сказано в учебнике господина Валтасара Фейшера:

«Asso есть представление сражения со шпагами, в коем употребляешь на противника все удары и все отбои, коим научился, стараясь один другого обманывать финтами, дабы тронуть или отбить удары!»

Бой на улице Малых Чеканщиков, в ночи, насквозь пронизанной клинками звезд, более всего напоминал выполнение конкретной задачи, поставленной ученику строгим маэстро.

Ученик, будем честны, старался изо всех сил.

Маэстро-невидимка мог гордиться старательностью рябого и его изобретательностью в попытках выполнить урок любой ценой.

А Джеймс получал искреннее наслаждение, раз за разом подводя «охотника» к возможности воткнуть шпагу в вожделенный бок — и избегая укола. Тот факт, что кинжалом рябой пользовался исключительно для защиты, норовя поразить цель только шпагой, лишь усиливал «учебность» происходящего.

Месяц свесился над крышей дома.

Звезды шептались меж собой.

Тени метались по стенам.

Рапира вильнула вправо, наткнувшись на кинжал. Дага встретила шпагу, завертела в изящном танце и увела в сторонку: отдыхать. Техника рябого, в целом весьма приличная, по-прежнему оставляла желать лучшего в смысле блеска. Слишком педантично, слишком правильно. Свой почерк лишь недавно начал прорисовываться сквозь железную решетку классики.

Но нехватку оригинальности рябой с успехом компенсировал скоростью и молниеносной реакцией. Мысленно Джеймс ему аплодировал и предрекал славное будущее. Если, конечно, у рябого есть будущее.

Если оно не закончится прямо здесь.

Прямо сейчас.

Легкий ветер, приняв месяц за казан с пловом, от души сыпанул туда шафрану. Серпик, еще недавно серебряный, налился сочной желтизной. Ювелирша-ночь принялась гранить звезды, снимая шлифовальным кругом карат за каратом. Густо-синие сумерки снизошли на Баданден. Дома вдоль улицы стали похожи на руины древних поселений. Глинобитные дувалы размазались в желтом сиянии, напомнив очертаниями барханы пустыни.

Казалось, у этих барханов человеческие профили.

Но Джеймс ничего не замечал.

Ему и так хватало забот.

Бой, когда каждый из противников вооружен двумя клинками разной длины — о, такой бой редко бывает элегантным до конца. Очень часто, если двое сходятся лицом к лицу, из-за кружевного занавеса мастерства на сцену выбирается грубая сила. Этот увалень плохо разбирается в красоте, зато напролом идет через все преграды.

Что ж, мир несовершенен.

Но устойчив.

Оказавшись вплотную и не имея возможности без потерь высвободить оружие, рябой боднул Джеймса лбом в лицо. Промахнувшись, он без особых угрызений совести пнул соперника ногой в низ живота и резко толкнул обеими руками. Отлетая назад, молодой человек на миг утратил равновесие — на краткий, мимолетный, невесомый миг…

Этого хватило.

Боль полоснула по груди, с левой стороны. Джеймс даже удивился в первый момент. Как же так! — если рябому требовался правый бок, то при чем тут грудь? Секущий удар распорол ткань камзола и кожу, не причинив особого вреда. Но за ним последовал выпад, чувствительно оцарапав бедро, и умелая подсечка.

Спеша добить упавшего, рябой «охотник» опять вернулся к прежним ухваткам, норовя все-таки воткнуть шпагу в залатанную портным дыру — и наконец угомониться.

Стоит ли говорить, что Джеймса это не устраивало?

Черный сгусток — словно одна из теней сжалась в комок, прыгнув со стены на брусчатку — катался по земле, окружив себя стальным покровом. Черный призрак — словно клок ночи упал с небес — маячил сверху, сверкая парой звездных лучей. Синие руины толпились вокруг. Желтое сияние лилось в чернила, разбавляя тьму до мертвенной зелени.

Жевали губами человеческие лица барханов-дувалов.

Спрашивали: скоро ли?

— Спите, жители славного Бадандена!

— В городе все спокойно!

— В городе… Эй! Что вы делаете?

— Стража! Сюда!

Прежнее серебро вернулось к месяцу. Синева оставила улицу в покое. Дома как дома. И кто мог подумать, что это руины? Никаких барханов: дувалы из глины. Никаких профилей, и не надейтесь.

И больше нет двоих.

Есть — много.

Ночные сторожа с колотушками, вооруженные стражники с копьями, Джеймс Ривердейл, весь в пыли и крови; какие-то жители карабкаются на крыши домов, желая полюбопытствовать, какие-то собаки лают, выскакивая из дыр; шум, гвалт, суматоха…

— Лекаря!

— Не надо лекаря…

— А где второй?

— Сбежал…

— Касым с людьми отправились в погоню…

— Есть лекарь! Хабиб аль-Басани живет за углом!..

— Не надо, говорю…

— Что вы! Вы — гость Бадандена…

Салон Бербери-ханум не дождался сегодня Джеймса Ривердейла. А жаль! — ханум говорила, что такого приятного молодого человека она никогда раньше не встречала, и если бы не ее почтенные годы…

Что ж, вкусу Бербери-ханум можно было доверять.

CAPUT III,

в котором мы знакомимся с одним хайль-баши, во всех отношениях превосходным человеком, гордимся любовью, которую власти Бадандена испытывают к гостям города, и понимаем, что от дома хабиба до вожделенной мести врагу — много больше шагов, чем хотелось бы…

Первые лучи солнца, ласкового с утра, прорвались сквозь листву старой чинары, росшей напротив окна. Обнаружив щель в неплотно задернутой шторе, они проникли в комнату — и рассекли сумрак золотисто-розовыми клинками небесных воинов-армигеров из свиты Вечного Странника.

Будь существо, лежавшее на огромной квадратной кровати-пуфе под шелковым балдахином, упырем — или, к примеру, игисом-сосунком! — оно бы в ужасе бросилось прочь из комнаты, поспешило забиться под кровать и, опоздав, с отчаянным воем обратилось в пепел, исходя зловонным дымом.

Однако указанное существо ни в коей мере не являлось ночной нежитью.

Солнечного света оно не боялось.

Молодой человек заворочался в постели, сощурился, протирая заспанные глаза. Безбоязненно и с удовольствием подставил лицо теплой ласке светила, потянулся, хрустя суставами — и скорчил болезненную гримасу. Вчерашние порезы давали о себе знать. То, что рана не опасна, отнюдь не означает, что она не станет болеть при неосторожном движении.

Словно почуяв пробуждение больного, в комнате объявился хабиб аль-Басани. При свете дня он оказался совсем еще нестарым человеком. Седина в козлиной бородке лекаря выглядела искусственной. С ее помощью хабиб явно пытался придать себе солидности.

— Как спали? Раны не беспокоили?

На родном языке Джеймса лекарь говорил прекрасно, почти без характерного баданденского акцента. Наверняка учился в Реттии.

— Благодарю вас, уважаемый. Я спал отлично.

— Чудненько, чудненько! Тем не менее, позвольте вас осмотреть.

Молодой человек шутливо развел руками, подчиняясь врачу.

И еще раз поморщился.

Хабиб картинно щелкнул пальцами. В дверях возник его помощник — мальчишка, похожий на скворца, обремененного чувством важности собственной миссии. В руках скворец держал широченный поднос, на котором курилась паром серебряная чаша с горячей водой. Вокруг чаши двумя стопками лежали чистые бинты и полотенца, громоздились флаконы с мазями и зловеще поблескивала сталь хирургических инструментов.

— Приступим?

Джеймс начал подозревать наихудшее.

Стоило выжить на улице Чеканщиков, чтобы тебя из лучших побуждений залечили до смерти…

К счастью, ланцеты и щипцы не понадобились. Разве что узкий шпатель для целебной мази. Лекарь осмотрел раны, уже начавшие затягиваться, с удовлетворением покивал, бормоча себе под нос какую-то галиматью, и тщательно удалил старую мазь. Затем он покрыл порезы Джеймса слоем свежей — острый запах снадобья заглушил аромат цветов, долетавший через приоткрытое окно.

Наложив новые повязки, аль-Басани разрешил пациенту одеться.

— На постельном режиме я не настаиваю, — важно сообщил он.

И вдруг стал очень похож на мальчишку-помощника.

С аппетитом уплетая поданный скворцом завтрак: горячие лепешки, козий сыр с кинзой и превосходный кофий, где плавал взбитый желток — Джеймс был бы вполне доволен жизнью, если б не два обстоятельства. Первым и главным из них безусловно являлся рябой наглец-задира, ушедший — вернее, позорно сбежавший! — от справедливого возмездия. Вторым же было ожидание счета, который выставит заботливый хабиб за свои драгоценные услуги.

Еще и завтрак включит, можно не сомневаться. Причем по ценам самой дорогой в Бадандене ресторации. Не то чтобы молодой человек был крайне стеснен в средствах, но…

— К вам гость.

Хабиб со значением воздел палец к потолку и добавил:

— Официальный гость.

— Просите, — кивнул Джеймс, допивая кофий.

* * *

«Официальный гость» выглядел, с точки зрения Джеймса, отнюдь не официально. Так одеваются франты: малиновый халат с золотыми драконами, синий кушак с кистями, темно-лиловый тюрбан, шелковые шаровары того же цвета и щегольские, расшитые бисером туфли с загнутыми носами. У пояса — кривой шамшер в ножнах, инкрустированных яшмой. На голове — чалма с концом, падающим на левое плечо.

В правой руке франт держал четки из агата, выдававшие в госте поклонника творчества аль-Самеди Проницательного. Каждая бусина четок, отличаясь оттенком от остальных, символизировала один из бейтов знаменитой «Касыды об Источнике Жизни» прославленного баданденца:

— Хлещут годы жгучей плетью, за спиной молчат столетья, Собирался вечно петь я, не заметил, как допел — Задыхаюсь в душной клети, сбит с пути, лежу в кювете, Стар, гляжу — смеются дети; одинок, бреду в толпе.

Где надежда? Где удача? Ноги — бревна, сердце — кляча.

Спотыкаясь, чуть не плача, по извилистой тропе В ночь тащусь, еще не начат, но уж кончен. Силы трачу, На ветру, как флаг, маячу — ах, успеть бы!.. Не успел.

Ну, и так далее.

Высокий, статный, смуглый, с густой бородой кольцами, крашенной хной, — визитер производил впечатление сильного человека. Люди этого типа чувствуют себя хозяевами в любой обстановке. Волевые скулы, на левой — едва заметный застарелый шрам (как у рябого!..), тонкие губы, орлиный нос (опять! Джеймс, дорогой, прекрати блажить…) — и внимательный, цепкий взгляд карих, чуть раскосых глаз.

Раз встретишь — запомнишь надолго.

Хищник.

Опасный, быстрый и знающий себе цену.

— Ассалям-алейкум, — раскланялся гость, галантно описав четками в воздухе безупречную «восьмерку». Жест напомнил Джеймсу фехтовальный прием одной из турристанских школ боя на саблях. — Разрешите представиться: Азиз-бей Фатлах ибн-Хасан аль-Шох Мазандерани. Хайль-баши 2-го специального отдела дознаний Канцелярии Пресечения Бадандена.

Увидев, как медленно вытягивается лицо молодого человека, гость сжалился над приезжим, не способным с первого раза запомнить столь простое имя, и милостиво добавил:

— Но вы можете называть меня просто Азиз-беем.

— Алейкум-ассалям, — Джеймс привстал и сопроводил ответный поклон улыбкой, достаточно радушной, чтобы Азиз-бей не счел себя оскорбленным. — Джеймс Ривердейл, виконт де Треццо. Присаживайтесь. Чем обязан?

«Хайль-баши? Однако! Серьезный чин к нам пожаловал! В армии Бадандена хайль-баши командует двойной тысячей. А в Канцелярии Пресечения? Двумя сотнями мушерифов?»

Прежде чем легко опуститься в кресло, Азиз-бей продемонстрировал собеседнику шестиугольный значок-персоналий с руной Порядка, карающим мечом и баданденской звездой. Значок вспыхнул зеленым пламенем, над ним всплыло объемное лицо Азиза, подтверждая полномочия хайль-баши.

Завладей значком самозванец, в его руке тот загорелся бы алым огнем, мгновенно раскалившись докрасна и оставив на ладони вора ничем не сводимое клеймо:

«Сын шакала».

— Насколько нам известно, вчера вечером на улице Малых Чеканщиков вы подверглись коварному нападению. В результате оного вы были ранены и доставлены сюда, а нападавший скрылся. Мне поручено произвести дознание по этому делу, выяснить все обстоятельства и установить, наличествует ли состав преступления. Подтверждаете ли вы факт нападения?

Джеймс встал с кровати и пересел во второе кресло, стараясь выглядеть столь же непринужденно. Откровенничать с высокопоставленным сыскарем он не собирался. Но отрицать очевидное — глупо.

— Подтверждаю. И имею заявление.

— Я слушаю.

— Это был честный поединок, а не коварное нападение.

— Дуэль?

— В общих чертах, да. Один на один, с объявлением намерений.

— Очень интересно. И кто же, позвольте спросить, оказался вашим противником?

— Он не назвался. Впрочем, моего имени он тоже не спрашивал.

— У вас имелись секунданты?

— Нет.

— Значит, правила дуэли не были соблюдены. Данный случай можно классифицировать, как…

— Простите, почтенный Азиз-бей, — вмешался Джеймс, по-прежнему улыбаясь, но гораздо холодней. Классификация хайль-баши, еще не начавшись, ему уже не нравилась. — В пункте 7-Б Международного Дуэльного кодекса, ратифицированного, в том числе, Реттией и Баданденом…

— Я помню кодекс, о многомудрый виконт, — вернул улыбку хайль-баши. Если улыбка Джеймса была изо льда, то улыбка Азиз-бея смотрелась выкованной из стали. — В особых случаях, когда защита чести не терпит отлагательств… Извините за нескромный вопрос, но что же послужило поводом для вашего поединка?

Разумеется, Джеймс имел полное право не отвечать. Однако зачем ссориться с представителем Канцелярии Пресечения? С Азиз-беем вообще не возникало никакого желания ссориться, даже не будь он «официальным гостем». Напротив, возникало страстное желание оказаться от него как можно дальше. И никогда больше не видеть этого лица — красивого, но словно вырезанного из мореного дуба, со старым шрамом и стальной приветливостью.

Боялся ли молодой человек хайль-баши?

О нет!

С чего бы?! — пусть его преступники боятся.

Но в присутствии баданденца Джеймс чувствовал себя неуютно.

— Мы поспорили из-за одного фехтовального приема. И чтобы разрешить наш спор, обнажили шпаги. Ну а потом… Мы несколько увлеклись.

— Понимаю.

На сей раз улыбка у Азиз-бея вышла вполне человеческой. Джеймс даже ощутил малую толику симпатии к хайль-баши. Возможно, вне службы баданденец — милейший человек и приятнейший собеседник, любитель поэзии и охоты на фазанов.

В отличие от рабочих часов, когда он — «при исполнении».

* * *

В дверь сунулся хабиб, желая сказать хайль-баши, что раненому нужен покой. Дело, пожалуй, было не столько в покое раненого, сколько в желании лекаря напомнить о своем существовании. Но Азиз-бей, хотя и сидел спиной к аль-Басани, нахмурился со значением, перебрал четки — и козлобородый султан целителей молча испарился, словно роса под лучами солнца.

Видимо, решил заглянуть попозже.

— Почему же ваш соперник в таком случае бежал? Если имела место честная дуэль или просто спор двух фехтовальщиков?

— Не знаю.

Джеймс пожал плечами и закинул ногу за ногу.

— У вас есть предположения на сей счет?

— Может быть, мой оппонент опасался, что его, не разобравшись, примут за грабителя или убийцу?

Азиз-бей огладил свою чудесную бороду, пропуская кольца между пальцами.

— Что было бы недалеко от истины. Это он настоял на выяснении вашего спора путем поединка?

— Да, — без особой охоты подтвердил молодой человек. Назваться зачинщиком, возводя на себя поклеп и выгораживая «охотника», было бы совсем уж глупо.

— Затеянный спор мог оказать предлогом, верно?

— Предлогом к чему?

— К вызову вас на поединок с целью убить и ограбить.

— Обычно грабители поступают иначе.

— И убийцы тоже, — серьезно кивнул хайль-баши. — Но в стае, как говорится, не без белой вороны. Были случаи. Вот вы, дворянин и честный человек, стали бы вы нарываться на поединок с незнакомцем, всего лишь желая проверить на практике действенность фехтовального приема?

— Я — нет. Но знаю немало людей благородного происхождения, кто вполне мог бы оказаться на месте моего оппонента. У меня к нему нет никаких претензий. Раны пустяковые, я, как видите, не прикован к постели. А спор наш вышел весьма занимательным. Впору найти этого человека и поблагодарить за доставленное удовольствие.

Джеймса мало интересовало, поймет хайль-баши его намек или воспримет как браваду. Он сам отыщет рябого. Сам! И сполна рассчитается с наглецом. Это дело чести! Нечего впутывать сюда баданденские власти. В конце концов, они бились один на один. Недостойно дворянина…

— Вы официально отказываетесь от претензий к нападавшему?

— Отказываюсь.

— Вы можете подтвердить свой отказ письменно?

— Хоть сейчас.

— Имеются ли у вас претензии к властям Бадандена?

— Ни малейших.

— Очень хорошо. Я уполномочен выплатить вам компенсацию за причинение физического, морального и материального ущерба во время пребывания в нашем городе. Вот, не откажитесь принять: семьдесят золотых дхармов.

Тяжелый кошель из кожи, извлеченный хайль-баши непонятно откуда, лег на столик, глухо звякнув содержимым.

— Можете пересчитать.

В первый миг Джеймс хотел гордо отказаться от компенсации. Он — взрослый человек, дворянин, наследник знатного рода, и в состоянии сам о себе позаботиться. Ривердейлы не нуждаются в опеке баданденских властей! Но гордыня сразилась с благоразумием и проиграла. Потому что на помощь благоразумию пришел недавно обретенный цинизм.

Деньги еще никому не мешали. Джеймсу, например, они очень даже пригодятся. Особенно если он планирует задержаться в Бадандене для розысков рябого наглеца.

— Благодарю вас, Азиз-бей.

— Это мой долг.

— Мне, право, неловко, это совершенно излишне…

— Отнюдь! Тиран Салим ибн-Салим, да продлятся его годы навсегда, желает, чтобы у гостей нашего города оставались самые лучшие воспоминания о Бадандене. Мы стараемся в меру сил компенсировать подобные досадные случайности. Кстати, счет за услуги почтенного хабиба аль-Басани уже оплачен из тиранской казны. А вам предоставляется месячная скидка в пятьдесят процентов на услуги лекарей, имеющих честь состоять в Гильдии врачевателей Бадандена. Вот соответствующий документ, заверенный печатью.

На стол лег свиток пергамента, перевязанный шелковым шнурком. Джеймс снова проморгал, откуда собеседник его извлек.

— Ваша любезность, почтенный Азиз-бей, потрясает меня до глубины души! Воистину она может конкурировать только с вашей проницательностью, — молодой человек блеснул витиеватым слогом, принятым на Востоке. — Право, если в ответ я смогу быть чем-то вам полезен…

— Сможете.

«Кто тебя за язык тянул, краснобай?!»

— Во-первых, я бы попросил вас не слишком распространяться о прискорбном инциденте, случившемся с вами. Мы заинтересованы в притоке туристов. И очень дорожим репутацией родного города.

— Ну разумеется! — с облегчением выдохнул молодой человек. — Можете не сомневаться! Я не болтун.

— Прекрасно. Также я хотел бы, чтобы вы ответили еще на пару вопросов.

— Спрашивайте.

«А вот теперь не зевай, приятель, — подсказал внутренний голос, очень похожий на тенорок дедушки Эрнеста. — Этот красавец свое дело знает. Глазом моргнуть не успеешь, как попадешь в его силки. Думай как следует, прежде чем ответить».

— Не случалось ли с вами чего-либо странного в последнюю неделю? Возможно, какая-нибудь мелочь, на которую вы не обратили особого внимания?

Врать в глаза Азиз-бею не хотелось. Джеймс ухватился за соломинку. Хайль-баши сказал «странного», ведь так? А много ли странного в том, что двое посетителей оружейной лавки разговорились, обсуждая фехтовальный прием, и во время практического эксперимента один случайно оцарапал шпагой другого?

Ничего странного!

Совершенно будничный эпизод. С каждым может случиться.

— Нет, ничего такого… — ответил Джеймс после затянувшейся паузы, в течение которой он старательно делал вид, будто пытается вспомнить странности и диковины своего пребывания в Бадандене.

— Вы уверены?

— Вполне.

Молодой человек с трудом выдержал пристальный взгляд хайль-баши.

— Хорошо. Человек вашего происхождения не станет лгать. Во всяком случае, лгать без веской на то причины, — показалось или нет, но в карих глазах Азиз-бея сверкнули плутоватые искорки. — И, наконец, последний вопрос.

— Я слушаю.

— Вы хорошо запомнили человека, с которым сражались в переулке? Смогли бы его описать? Составить словесный портрет?

Нет уж! Он не даст им зацепки. Один раз Бдительному Приказу и Тихому Трибуналу Реттии, вкупе с любимым дедушкой Эрнестом, уже пришлось вытаскивать Джеймса Ривердейла со товарищи из переделки. И что, теперь, едва у него снова возникла проблема, он поспешит переложить ее на плечи властей?!

Не бывать этому!

Гордыня перешла в контратаку. Цинизм и благоразумие попятились.

— Там было темно. Я не очень хорошо его рассмотрел.

— И все-таки?

— Мужчина, — Джеймс искренне надеялся, что Азиз-бей не сочтет эту примету издевательством. — Телосложение среднее. Рост средний. В целом вроде меня. Возраст… Трудно сказать. Думаю, от тридцати до сорока. Вооружен шпагой.

— Лицо? Одежда? Волосы? Хоть что-то вы разглядели?!

— Увы, очень мало. Одет был в темное. Шляпа с узкими полями. Лицо… Нет, не запомнил. Возможно, при встрече узнал бы, но описать — не возьмусь. Волосы черные. Хотя я не уверен. И не очень длинные. Все.

— Да, не густо… Что ж, спасибо за сотрудничество. Отдыхайте.

«Я сказал ему правду. Почти правду. Во всяком случае, ни разу не соврал впрямую. Совесть моя чиста. — Молодой человек наблюдал, как закрывается дверь за ослепительным Азиз-беем. — И пусть они теперь попробуют найти рябого по этим «приметам»! Канцелярия Пресечения! Ха! Посмотрю я на них!..»

Он фыркнул и добавил вслух:

— Я сам себе Канцелярия Пресечения!

За дверью кто-то охнул и сразу замолчал, как если бы зажал рот ладонью.

«Должно быть, сквозняк», — подумал Джеймс.

* * *

Хабиб аль-Басани настоял, чтобы Джеймс задержался у него хотя бы до обеда.

— Разделите скромную трапезу с недостойным цирюльником! — кланялся он. — Окажите честь! Если вы уйдете прямо сейчас, мне останется лишь обрить бороду в знак скорби, а это позор, какому нет равных! Смилуйтесь! Умоляю!

После оплаты счета из казны пациент немедленно превратился в гостя, а закон гостеприимства свят. Это Джеймс успел понять по тем дням, которые провел в обществе львов пустыни. Отклонить мольбу лекаря означало нанести смертельное оскорбление. А врачи обид не прощают. Явишься с запором, унесут с заворотом кишок…

До обеда пришлось скучать в четырех стенах, глядя в окно и от нечего делать листая толстенный фолиант «Недуги: взаимовлияние сфер». Книга была написана по-реттийски, но молодой человек не понял в ней ни бельмеса. Честно говоря, он и не пытался особо вникнуть в мудреные трансформации желчи белой, черной, желтой и крапчатой, а также в их общую зависимость от астральных метаморфоз.

Разглядывая картинки, он не вовремя вспомнил о предстоящей трапезе. Часть иллюстраций вполне могла вызвать рвотные позывы или нервический срыв. Аккуратно вернув фолиант на место, Джеймс предался размышлениям, строя планы на ближайшее будущее.

В первую очередь планы эти сводились к отысканию и примерному наказанию рябого наглеца. Однако молодой человек прекрасно понимал, что он — не сыскарь. Он не сможет, подобно обер-квизитору д'Эгрэ из криминальных баллад мэтра Синегнома, сидя в харчевне и прихлебывая винцо, скрупулезно складывать в единую картину улики и вещественные доказательства. Не суметь ему и сделать блестящий вывод на основе одного-единственного третьестепенного факта, как легавый волхв Шарль ван-Хольм, герой головоломных моралитэ беллетриста Конана Дойча.

А попытайся он, к примеру, отыскать (каким образом?!) и расспросить свидетелей вчерашнего поединка, живущих на улице Малых Чеканщиков… Об этом мигом станет известно мушерифам из Канцелярии Пресечения. И вряд ли им понравится инициатива гостя.

Кто виноват? — рябой наглец.

Что делать? — искать и карать.

Как?! — Нижняя Мама его знает…

Впрочем, одна ниточка имелась. Возможно, «охотник» — завсегдатай оружейной лавки. Тогда хозяин знает рябого. Азиз-бей не в курсе их первой встречи, здесь у Джеймса есть преимущество перед мушерифами.

А если хозяин закроет рот на замок?

Что тогда?

Что он, Джеймс Ривердейл, умеет? В чем разбирается? Как приспособить его умения и знания к розыску конкретного человека?

Он — боец, фехтовальщик. Он умеет сражаться. Хорошо разбирается в оружии, в теории и практике ведения боя, знаком с различными методиками… Что это нам дает? Как владение рапирой или алебардой может пригодиться в наказании пойманного врага, Джеймс знал. Но — в поисках? Без хорошего нюха волку ни к чему клыки — добыча бегает в лесах…

Стоп!

Но ведь и рябой — фехтовальщик! Его манеру Джеймс хорошо запомнил. Боевой почерк человека, с которым дважды скрещивал клинки, ни с чем не спутаешь. Вот оно! Зацепка! Учитель или школа. Разумеется, у каждого сколько-нибудь стоящего бойца манера индивидуальная, но школа за ней все равно чувствуется. Сын часто похож на отца или деда.

Если «охотник» местный…

Если он учился здесь, в Бадандене…

Если к этому времени не покинул город…

Слишком много «если». Но шанс все же есть. Пройтись по фехтовальным залам, якобы желая скрасить часы безделья. Поупражняться в каждом день-другой, присмотреться — глядишь, и обнаружатся знакомые ухватки. На этом поприще Джеймсу…

Молодой человек сперва в запальчивости подумал: «… нет равных». Но скромность помешала закончить мысль этим приятным способом. Скажем иначе: на этом поприще он кое-что может. В крайнем случае, если поиск по школам не даст результатов, наймем частного сыскаря. Денег хватит — спасибо тирану Салиму, да продлятся его годы навсегда.

Итак, первым делом в оружейную лавку.

Если там не повезет — по фехтовальным залам.

Решено!

CAPUT IV,

в котором на пути следствия встают препоны и рогатки, выясняются обстоятельства, которые следовало бы выколоть иглами в уголках глаз для назидания потомкам, объявляется маниак, терроризирующий славный город Баданден, а также выясняется, что сколько ни говори «халва» — во рту слаще не станет

— … Да-да! Ваши устрицы превосходны!

— Устрицы?

— Ах, хабиб, простите мою рассеянность! Ну конечно же, я имел в виду кальмаров!

— Вообще-то мы обсуждали особенности заточки хирургического ланцета в сравнении с заточкой кубачинского кинжала… Но мидии действительно неплохи, раз уж вы об этом упомянули. Извините, устриц давно не привозили — на Кафских отмелях бунтуют сборщики…

Обуреваемый жаждой действия, молодой человек с трудом дождался обеда, который подали на веранду во внутреннем дворике лекарского дома. Джеймсу стоило немалого труда поддерживать застольную беседу. Мысли его витали далеко. Он отыщет рябого, припрет наглеца к стенке… Нет, он не станет его убивать. Но пару шрамов «на память» оставит непременно.

Лучше всего — на лице. Чтоб знал!

— Вы уверены, что острый соус с анчоусами подходит к садовой землянике?

— О, хабиб! Благодарю вас!

— За что?

— За добрую рекомендацию!

К концу обеда взгляд лекаря, устремленный на Джеймса, сделался профессионально-внимательным. И молодой человек поспешил ретироваться, рассыпавшись в благодарностях.

— Простите, хабиб, но я вынужден вас покинуть. У меня образовались кое-какие дела. Будьте так любезны распорядиться, чтобы принесли мою одежду. Да, и пусть подадут лошадь. Я оставлю ее в конюшне пансионата.

Ехать в разодранной и окровавленной одежде по городу, особенно днем, не хотелось. Но второй камзол, черный с серебром, а также запасные чулки, туфли и прочее ждали в пансионате. Заказать их доставку на дом аль-Басани?

Не стоит. Мы и так злоупотребили гостеприимством лекаря.

— Слушаю и повинуюсь!

Аль-Басани хлопнул в ладоши. Через минуту Джеймс, до сих пор облаченный в голубой домашний халат, ахнул, не стесняясь открытого проявления чувств. Давешний скворец и еще двое слуг принесли на веранду, помимо перевязи с рапирой Ривердейла, просто все сокровища царя Шарлеманя. Дивный новый камзол в бирюзовых тонах, белоснежная рубашка с кружевными манжетами; тончайшие лосины, туфли с пряжками…

— Это не мое… — пробормотал Джеймс, в растерянности глядя на сияющего хабиба.

— Ваше, достопочтенный!

— Да нет же, не мое!

— Осмелюсь возразить, ваше. К сожалению, вещи, которые вы носили вчера, пришли в негодность. Мы раздали их нищим на паперти храма Мученика Гасана-оглы.

— Мои вещи? Нищим?!

— Такова традиция в моем доме.

— Мой любимый камзол! Цвета корицы! С золочеными крючками!

Жизнь хабиба висела на волоске. Но волосок оказался крепче стали.

— Взамен благородный Азиз-бей Фаглах ибн-Хасан аль-Шох, живи он вечно, прислал вам этот костюм. В подарок. Вам нравится?

Камзол цвета корицы затуманился, вытесняемый из памяти новым великолепием.

— О да! Передавайте мою глубочайшую признательность благородному Азиз-бею! Я и сам при встрече обязательно засвидетельствую ему…

— Примерьте, прошу вас. Лекарь деликатно удалился.

Одежда пришлась впору — словно на заказ шитая. Оглядев себя и едва не свернув шею — зеркала на веранде не было — молодой человек нашел свой вид крайне элегантным. Прощание с хабибом, огорченным разлукой, заняло минут двадцать. Лошадью Джеймс не воспользовался: надобность ехать в пансионат отпала, и он решил пройтись пешком.

Оказавшись на улице, он с удовольствием вздохнул полной грудью. Ф-фух, наконец-то мы свободны! И можем приступить к делу, близя сладостный час мести.

— Халва! — кричали неподалеку. — Халва-а-а!

* * *

— Ассалям-алейкум, уважаемый.

— Алейкум-ассалям, мой султан.

— Вы помните меня?

— Конечно! Вы были у меня два дня назад. Решили купить ту бретту? Я заметил, как вы кругами ходили вокруг нее! Старого Мустафу не проведешь!

Хозяин сидел за низким столиком, с аппетитом поглощая миндальную халву. Но едва завидев Джеймса, он вскочил навстречу с проворством лани, которого трудно было ожидать от обладателя внушительного брюха. Торопясь вытереть полотенцем жирные руки, он едва не опрокинул монументальную, запотевшую снаружи чашу с охлажденным щербетом.

Чаша качнулась, расплескав часть содержимого, но устояла.

— Клеймо видели? Сам Хуан Мартынец, не кто-нибудь…

— Не торопитесь, уважаемый. Талант Хуана Мартынеца всем известен, но сначала я хотел бы занять несколько минут вашего драгоценного времени. Не возражаете?

Пребывание в Бадандене успело наложить отпечаток на речь Джеймса, сделав ее более цветистой, чем обычно. «Если выведешь меня на рябого — куплю бретту», — мысленно пообещал он толстяку.

— Вы хотите получить консультацию? — догадливо заулыбался хозяин лавки.

Он колобком катался вокруг покупателя. Молодой человек едва успевал вертеть головой, отслеживая перемещения толстяка. Честное слово, окажись у оружейника в руках — кинжал, а в душе — коварный замысел, и Джеймсу пришлось бы туго.

— В некотором роде. Когда я зашел к вам в прошлый раз, в лавке был еще один посетитель. Присматривался к охотничьей шпаге. Помните?

— Ну да, ну да, — закивал хозяин, став похож на мэлиньского болвана.

— Вы его знаете?

— Кого?

Молодой человек медленно сосчитал до десяти. Очень медленно. Про себя.

— Посетителя, который интересовался охотничьей шпагой, — повторил он внятно и отчетливо, на тот случай, если реттийский Мустафы вдруг резко ухудшился. — С которым мы фехтовали. Знаете ли вы этого человека?

— Вот оно что! Извините дряхлого Мустафу, мой султан… Стариковская память дырявей решета! — честно говоря, в старики оружейник годился слабо. — Ну конечно, не один вы здесь были. Спорили с хорошим человеком, клинки скрестили… Вах! Как сейчас помню! Он вам камзол испортил…

— Так вы его знаете?

— Велите казнить дурака, мой султан! — в растерянности развел руками толстяк. — Вас хорошо помню, спор ваш… нет, спор помню не ахти… А хороший человек из головы выпал. Не человек, а мелкая денежка — раз, и в прореху вывалился!

Мустафа столь искренне сокрушался по поводу своей забывчивости, что заподозрить его в лицемерии мог лишь отъявленный проходимец, всех меряющий по собственному образу и подобию. Либо хозяин лавки являлся гениальным актером, достойным блистать в «Непревзойденном театре Стейнлессера» — труппе, поочередно дававшей представления для августейших особ семи сопредельных держав.

— Брезжит, как в тумане… Росту он, вроде, вашего? Статью тоже похож, проворный малый…

— Да! Залысины на висках; глаза как спелые вишни…

— Что-то вы путаете, мой султан. Волосы у него длинные, до плеч…

— Конечно, длинные! Он их в хвост собирает.

— Нет, хвоста не помню. Локоны, завитые на концах. И никаких залысин. А глаза… вишни?.. С прищуром у него глаза, вот!

Джеймс подумал, что голова у хозяина лавки и впрямь дырявая.

— Хорошо, будь по-вашему. Вы его знаете?!

— Первый раз в жизни увидел. Как и вас, мой султан. Проклятье! Надежды пошли прахом. Но, может, Мустафа опять все перепутал? Если заново описать ему «охотника» — вдруг вспомнит? Молодому человеку очень хотелось сорвать куш с первой попытки.

— Слушайте меня внимательно, уважаемый Мустафа, и не говорите, что не слышали. Тот человек, которого я ищу, был рябым и с залысинами на висках. Шрам на левой скуле в форме звезды. Орлиный нос, волосы черные, с проседью, собраны в пучок на затылке…

Джеймс умолк, наблюдая, как хозяин пятится от него в угол. Казалось, Мустафа узрел призрак горячо любимой тетушки или мертвеца-кредитора, восставшего из гроба.

— Н-ничего не зн-наю, — толстяк начал заикаться, с трудом ворочая языком. — Н-никого н-не видел. Л-лавка зак-крывается. Уходите, п-прошу вас.

Разумеется, вид Мустафы немедленно убедил молодого человека в обратном, так что уйти он и не подумал. Однако давить на толстяка не следовало. Лучше успокоить оружейника и вернуть его доверие.

Овал Небес! — вне сомнений, мы напали на след…

— Любезный Мустафа! Охладите льдом вашей проницательности щербет вашего страха! Если мой вопрос оказался бестактным — это грех молодости. Я всего-навсего хочу отыскать того человека и закончить наш маленький спор. Во время нашей последней встречи мы не сумели убедить друг друга.

Джеймс усмехнулся, хлопнув ладонью по рукояти рапиры.

— Это… это совсем другой человек, мой султан! — Лед проницательности Мустафы растаял в кипящем щербете без малейших последствий. — Верьте мне! Я говорю правду!

Толстяк наткнулся на стойку с боевыми молотами и остановился. Дальше отступать было некуда.

— Правду? — со всей возможной вкрадчивостью произнес Джеймс. — В отличие от вас, я чудесно запомнил этого сударя. И здесь, в вашей лавке, и на улице Малых Чеканщиков — везде со мной говорил один и тот же человек.

— В-вы… Вы виделись с ним снова?

Небольшая доля откровенности не повредит, подумал молодой человек. Чтобы разговорить собеседника, нужно самому подать пример.

— Да, мы столкнулись вчера вечером.

— Но если вы дважды встретили Лысого Гения, мой султан…

Мустафа клацнул зубами и закончил вопрос:

— Как же вы остались живы?!

* * *

Рассказ Мустафы-оружейника, где каждое слово достойно того, чтобы его оправили в драгоценный металл, спрятали в сокровищницу тирана Салима — и никогда не показывали ни одному из гостей славного города Бадандена Началом истории Лысого Гения, жуткой и полной загадок, истории, которая потрясла Баданден три года назад и, подобно болотной лихорадке, трясла по сей день, послужил ряд насильственных смертей.

Кое-кого, извините, убили.

Доблестные мушерифы поначалу не придали этим убийствам особого значения. Ну, зарезали, понимаешь, безымянного бродягу в трущобах квартала Псов Милосердия. В первый раз, что ли? Там вечно режутся: когда шутейно, для острастки — а когда и до смерти. Что говорите? Рядом с раной от кинжала, вошедшего в сердце, лекарь-вскрыватель обнаружил свежую, но уже начавшую заживать царапину?

Ох, вы и скажете, мой султан!

Мало ли где бродяга мог накануне оцарапаться?

К чести орлов закона и столпов порядка надо заметить: едва на улице нашли с пробитой головой пекаря Файзуллу, добропорядочного гражданина, платившего в казну налоги с каждого чурека — Канцелярия Пресечения взялась за дело всерьез. Мушерифы даже установили: за два дня до трагической гибели Файзулла жаловался старшей жене, что какой-то рябой безумец ни с того ни с сего набросился на него с дубинкой возле пекарни, больно ударил по затылку и пустился наутек.

Рябого безумца зачислили в подозреваемые, но найти не сумели.

Преступные деяния попустительством Вечного Странника тем временем продолжали совершаться. Овал Небес бесстрастно взирал на творящиеся под солнцем (чаще — под луной) злодейства; мушерифы трудились, сбившись с ног. Немало работников ножа и топора, кистеня и дубины, заговоренной струны и других смертоубийственных орудий угодило в цепкие руки правосудия — за исключением, сами понимаете, рябого.

Неуловимый мерзавец за полгода еще дважды попадал в подозреваемые. Но, к великому сожалению властей, не удосужился попасть в места, более приличествующие негодяю — в гостеприимный зиндан Канцелярии Пресечения и на замечательный эшафот в центре площади Чистосердечного Раскаяния.

Сотрудники вышеозначенной Канцелярии, где служили как обычные сыскари, так и чародеи различных специализаций: от легавых волхвов до бранных магов — выяснили ряд дополнительных примет душегуба. Осталось неизвестным, кто первый прозвал маниака-убийцу «Лысым Гением», но кличка к злодею прилипла намертво. Также было установлено, что поначалу Лысый Гений наносит жертве легкую рану или удар — а затем убивает, поразив в то же самое место тем же оружием.

Между первым и вторым нападением проходило от одного до семи дней. Если за неделю маниак не мог добраться до намеченной жертвы — он отступался, не покушаясь более на счастливца, осененного Ползучей Благодатью.

Так, к примеру, спасся известный звероторговец Нияз Изворотливый, Получив в порту ножевой порез от незнакомца, который поспешил скрыться, Нияз почел за лучшее в тот же день отплыть на корабле в экспедицию за четвероногим товаром. Вернулся он через четыре месяца, с прибылью распродал изловленных в лесах Ла-Ланга карликовых мандрилов, сонливцев и сумчатых копуш, осенью женился в третий раз — и зажил счастливо, в очередной раз оправдав свое прозвище.

Но это случилось позднее, а пока…

Срочным указом Салима ибн-Салима XXVIII к делу были привлечены лучшие маги Бадандена. Им вменялось в обязанность установить, не является ли маниак чародеем, вершащим ужасную волшбу посредством злокозненных умерщвлений. Созданная указом коллегия ворожбитов работала шесть месяцев и достоверно установила: колдовством в деле Лысого Гения не пахнет.

Следовые отпечатки чар не обнаружились.

Убийца гулял на свободе, число его жертв множилось. Имелась в деле еще одна странность: показания везунчиков, выживших при вторичном нападении, и случайных свидетелей разнились меж собой. Если пострадавшие были единодушны. описывая лицо маниака, то свидетели единодушием не блистали.

Мушериф-эмир в мудрости своей решил, что вряд ли в городе орудует целая банда маниаков, и постановил: «Всем полагаться на слова жертв, а не на домыслы зевак!» В итоге словесный портрет Лысого Гения вывесили у мушерифата на всеобщее обозрение.

В портрете никто не опознал знакомого человека. Аресты, проведенные по доносам бдительных граждан, оказались ложными. Задержанных отпустили с извинениями, выплатив компенсацию. На следующий день каменщика Хасана забили до смерти палками, когда он случайно оцарапал мастерком товарища по работе. Решили — маниак. Да и один ли каменщик пострадал от сограждан, обуянных подозрениями?!

Однако в скором времени Лысый Гений оставил баданденцев в покое, открыв сезон охоты на гостей города, которые редко обращали внимание на портреты у мушерифата. Рябой собирал кровавый урожай на ниве приезжей беспечности, жители славного Бадандена вздохнули с облегчением, ибо свой халат ближе к телу, а власти не спешили отпугивать туристов предупреждениями о маниаке.

Наконец тиран Салим поставил вопрос ребром.

Чья-то голова должна быть водружена на Шест Назидания. Разумеется, лучше бы это оказалась голова маниака. Но если шест будет долго пустовать, то его вполне может украсить голова мушериф-эмира.

Мушериф-эмир вызвал обоих мушериф-баши, ведавших, соответственно, сыскным и магическим отделами Канцелярии Пресечения — и пообещал, что в случае преступной халатности его голова окажется на шесте в достойной компании.

Мушерифы-баши, вызвав подчиненных, увеличили число обещанных шестов.

Розыски маниака получили новый мощный толчок. Сыскари рыли носом землю. А их коллеги-чародеи на закрытом совещании пришли к выводу, что, возможно, под личиной Лысого Гения в городе бесчинствует демон или инфернал высокого ранга. В связи с чем было решено пригласить для помощи в охоте на предполагаемого демона… … прославленного венатора Фортуната Цвяха! Частным образом, не предавая огласке.

«Хорошенькое дело: не предавая огласке! — хмыкнул про себя Джеймс. — Если каждый лавочник в курсе…» Он был заинтригован, но не слишком испуган рассказом Мустафы. В инфернала он не верил — и не сомневался, что при встрече сумеет справиться с Лысым Гением.

На улице Малых Чеканщиков он не воспринял рябого всерьез, за что и поплатился. Но теперь-то мы будем во всеоружии!

— Венатор уже приехал?

— Ждем со дня на день, мой султан!

— Ну и чудесно, — молодой человек кинул оружейнику монету. — Благодарю за увлекательную историю! А теперь мне хотелось бы узнать адрес баданденской Гильдии фехтования…

— Гильдии баши-бузуков? — просиял хозяин. — О, это недалеко…

* * *

— Халва-а-а!

— Тише, глупец! Здесь халвы не любят…

— Это Али-баба, новенький… он еще не знает…

— Узнает…

Идя от лавки в Гильдию баши-бузуков, Джеймс задержался у городского мушерифата. Здание с тремя куполами сплошь покрывали странные орнаменты — стены и своды, окна и двери украшало если не монохромное кружево, то красочный ковер или сложная композиция из звезд и многоугольников.

Недаром аль-Самеди назвал орнаменты «музыкой зрения».

Но не любовь к орнаменталистике Востока остановила молодого человека. О нет! У главного входа, неподалеку от троицы скучающих стражников, из-за шлемов, похожих на купола мушерифата, которые вздумали спуститься на землю и обзавестись ногами, были выставлены разыскные пюпитры. С портретами злоумышленников, казнокрадов и грабителей, бежавших от карающей руки правосудия.

Лица негодяев, запечатленные умелой кистью живописца, явственно свидетельствовали о низменных инстинктах, ужасающих пороках и страсти к насилию. Добродетель в страхе бежала от них, честь шарахалась в сторону, а совесть рыдала за углом. Не возникало сомнений, что все это отъявленные мошенники, гнусные насильники и предатели отчизны.

В любом населенном пункте таких десять на дюжину. Наверное, поэтому их до сих пор не поймали.

Вспомнив рассказ оружейника, Джеймс медленно шел вдоль пюпитров. От физиономий мерзавцев его тошнило, но молодой человек терпел. И не зря! — в центре первого ряда он обнаружил старого знакомого.

Художник, стараясь воплотить в жизнь все подробности, рассказанные выжившими жертвами маниака, слегка перестарался. Например, Джеймс не помнил, чтобы глазки рябого пылали таким уж демоническим огнем. И хвост волос на затылке, кажется, был короче. Вряд ли его удалось бы так залихватски перекинуть на плечо, чтобы кончик свесился ниже груди. И рябин на щеках слишком много — внешностью «охотник» напоминал раздраженного долгим заключением ифрита, как их любил изображать бесноватый живописец Адольф Пельцлер.

Но в целом, если не придираться, — он!

Ниже на четырех языках сообщалось, что этот человек — крайне опасный преступник, и если в чем нуждается, так больше всего в топоре палача. За предоставление сведений о местонахождении — награда. За помощь в розыске — награда. За взятие живым или мертвым — награда.

Текст под рябым маниаком писал опытный каллиграф, специальным «лягушачьим письмом». Дедушка Эрнест рассказывал, что «лягушка» — династический шрифт баданденских тиранов. В данном случае это означало, что выплата награды гарантируется именем Салима ибн-Салима XXVIII.

Джеймс пригляделся к наградным суммам и ахнул.

Тиран оказался щедр.

— Знакомитесь с достопримечательностями?

Молодой человек оглянулся. Рядом гарцевал на вороном жеребце хайль-баши Азиз-бей. Как ему удалось подобраться к Джеймсу верхом и остаться незамеченным, оставалось загадкой.

— В некотором смысле, — уклончиво ответил Джеймс.

— Узнали чье-то лицо?

— Нет. Восхищаюсь мастерством живописца. Таких портретов не найдешь в лучшей картинной галерее Реттии. Если встретите художника, передайте ему мое восхищение.

— Это мой двоюродный племянник Кемаль! — расхохотался Азиз-бей, оглаживая кольца бороды. — Он будет в восторге от вашей похвалы, виконт! До встречи!

И хайль-баши ускакал прочь.

Говоря откровенно, у Джеймса сперва мелькнула идея признаться Азиз-бею в знакомстве с рябым маниаком — и открыть все, что он знал. Но желание лично отомстить за нанесенное оскорбление вдруг отяготилось чувством общественной значимости этой мести. Спасти Баданден от неуловимого убийцы! Когда правосудие бессильно и ограничивается выставлением разыскных пюпитров, когда жители дрожат в страхе, передавая из уст в уста жуткие слухи; когда приезжие, безобидные судари и сударыни, желая отдохнуть от житейских тягот, подвергаются смертельной опасности…

Казалось, рухнувшие идеалы снова вознеслись ввысь, словно птица Рух.

Ну и наградные, между нами, циниками, тоже не помешали бы.

— Халва-а-а!..

Один из стражников наклонился, подобрал с земли камешек, подбросил на ладони — и, не глядя, метнул на звук. Любой, кто через миг услышал вопль разносчика Али-бабы, запомнил надолго: возле мушерифата сладкого не любят.

CAPUT V,

в котором задают вопросы и шевелят ушами, долго ищут и кое-что находят, учатся отличать кривое от прямого, а также выясняют, что предмет восьми локтей длины в женских руках — страшная штука

— Клинок четырехгранный, с откидными «пилками»…

— Что на гарде?

— Стальные шарики.

— Граненые?

— Ага…

— Кружится как вихрь, прыгает как тигр, падает как гамаюн, стоит как…

— Как гора!

— Стоит как гора, отступает как рак…

— Чье клеймо?

— Сеида Бурхана.

— Не подделка?

— За подделку я курдюк наизнанку выверну…

Гильдия баши-бузуков жила насыщенной жизнью. Кругом сновали деловитые люди при оружии, останавливаясь у стен, где висело оружие, и заводя беседы про оружие. Тут никто не повышал голоса, не делал резких движений и не произносил ничего такого, что собеседник мог бы истолковать как угрозу или оскорбление.

На первый взгляд это было самое мирное место в мире.

Джеймс Ривердейл чувствовал себя здесь как дома.

— Прошу извинить мою бесцеремонность, — обратился он к горбатому и кривоногому карлику. Из одежды на карлике были лишь шаровары двух цветов: красного и белого. — Я не отниму у вас много времени. Не подскажете, где бы мне получить сведения о местных фехтовальных залах?

Карлик снял с плеча и отставил в сторону палицу — огромную, выше его самого, с шипастой «башкой». Одного взгляда на палицу хватало, чтобы заработать грыжу.

— Устал отдыхать, брат? — ухмыльнулся коротышка, демонстрируя чудесные зубы, заточенные по моде островитян Вату-Тупала. — Второй этаж, пятая келья. Спросишь Дядю Магому. Он тебе все, как родному…

И карлик, играя мускулами, достойными Просперо Кольрауна, быстрее лани ринулся прочь по коридору. Казалось чудом, что шипы палицы не задевают никого из баши-бузуков, но что было, то было.

Подавив чувство зависти, недостойное дворянина, Джеймс отправился на второй этаж. Если бы он останавливался везде, где говорили о чем-то интересном, и тратил всякий раз не больше минуты на участие в беседе, он бы нашел пятую келью через месяц.

А так — каких-то два часа, и ты на месте.

Дядя Магома оказался мелким старикашкой, бодрым, как джинн, тысячу лет выдержанный в бутылке, и неприветливым, как тот же самый джинн. Он умел шевелить веснушчатыми ушами и кончиком хрящеватого носа — и делал это так, что собеседник чувствовал себя негодяем, отнимающим у почтенного человека последние минуты его жизни.

Было странным, как писец сумел дожить до преклонных лет, трудясь в Гильдии баши-бузуков. Будь он, к примеру, камердинером Джеймса, он и лишней недели не прожил бы.

— Список фехтовальных залов Бадандена? Писец чихнул и полез за платком.

— Я — Джеймс Ривердейл, виконт де Треццо, — надменно сказал молодой человек. — Я желаю проводить вечера, занимаясь одним из благородных искусств. Если вы, милостивый государь, не в силах помочь мне…

— Кто автор «Гладиатория»? — внезапно спросил Дядя Магома.

— Мой прадед Арнольд, — ответил Джеймс.

— Кто автор иллюстраций к «Гладиаторию»?

— Моя прабабушка Матильда.

Задним числом он обругал себя за поспешность. Авторство Матильды Ривердейл не афишировалось вне семьи. Как и то, что прабабушка, выпив лишнего, частенько поколачивала прадедушку, используя для этого обширный арсенал, имевшийся под рукой.

— Как поживает ваш уважаемый дед, граф Ле Бреттэн?

— Чудесно поживает. Но я не понимаю, какое имеет отношение…

Дядя Магома очень хитро шевельнул кончиком носа и растопырил уши, став похож на летучую мышь. Молодой человек даже не сразу понял, что старик улыбается.

— Считайте, мой вспыльчивый сударь, что таким образом я спросил у вас рекомендательные письма. И остался вполне удовлетворен. Обождите пять минут, вы получите полный список залов. Если вы дадите обещание передать от меня поклон вашему деду, я добавлю к списку еще одну бумагу.

— Какую бумагу?

— Просьбу от Совета Гильдии всячески содействовать вам. Это означает десятипроцентную скидку в оплате занятий.

Покидая Гильдию со списком, сунутым за обшлаг рукава, Джеймс задержался у гильдейской «Дороги славы» — галереи портретов знаменитых баши-бузуков. Чем-то выставка напоминала разыскные пюпитры у мушерифата. Должно быть, манерой художника — здесь, вне сомнений, тоже потрудился Кемаль, племянник Азиз-бея.

На третьем сверху портрете красовался Дядя Магома.

Если верить подписи, шестикратный «Золотой Ятаган», дважды «Волшебное копье», учредитель турнира «Моргенштерн Бадандена», сопредседатель Гильдии и все такое. За спиной Дяди Магомы художник изобразил стены из розового туфа, полированные двери, вертикальную надпись, сделанную рунами, резные коньки крыши — короче, храм, который Джеймс узнал с первого взгляда.

Храм Шестирукого Кри.

* * *

На южной окраине Бадандена смотреть было не на что. К прохожим тут не бросались уличные торговцы, наперебой предлагая вино и шербет, несгораемые веера из перьев феникса и амулеты из чешуек, добровольно отданных великодушными драконами, медовую самсу — и, конечно же, вездесущую халву. Не орачи зазывалы, тщась затащить клиента в бесчисленные лавки, лавочки и лавчонки, чайханы, духаны и духанчики.

Да и прохожих здесь: раз, два — и обчелся.

Вернее, даже раз — и все. Долговязый бездельник в замызганном халате, топавший впереди Джеймса, минутой раньше свернул в проулок. Молодой человек остался на улице один.

По обе стороны тянулись высокие дувалы: глухие, неприветливые, радуя глаз разве что разнообразием материала, из которого их сложили. Ядовито-желтый и пористый ракушечник, кирпичная кладка, обожженная на солнце глина; облупленная штукатурка местами открывала грубо тесанный туф… От незваных гостей, имеющих обыкновение лазить через заборы, хозяева обезопасили себя всяк на свой манер: сверкали на солнце клыки битых стекол, торчали ржавые штыри, загнутые наружу и острые на концах, заплетали верх стены лианы крю-колиста…

Меловая пыль под ногами, палящее светило над головой и бесконечные дувалы. Нет, этот квартал не предназначался для туристов.

Третий день, пользуясь списком Дяди Магомы, Джеймс бродил по городу, переходя из одного фехтовального зала в другой. Где-то задерживался на полдня, где-то хватало часа. Анхуэсский стиль мечевого боя, ла-лангские крисы, «Орлиный ятаган» мастера Абдул-Хана, рукопашный бой жителей острова Экамунья, «Мерцающее копье» тугрийских чыдыров…

Не то.

Из списка оставались три зала. Если он не обнаружит хотя бы намек на знакомый почерк…

Ага, кажется, пришли.

— Добрый день!

Ворота Джеймсу открыла дама, примечательная во многих смыслах.

Окажись на месте нашего молодого человека рассказчик занимательных историй, пьяный от вдохновения — он воспел бы неземную прелесть, стройность и красоту дамы. Воспел — и ввел бы в заблуждение почтенных слушателей.

А это скверно.

Прелестью дама не отличалась. Красотой — тоже. Стройность имела место, но непредвзятый зритель скорее назвал бы такое сложение худобой. Средних лет, костистая и жилистая, дама напоминала лошадь — не старую клячу, но и не турристанского скакуна, а скорее нервную кобылу, какие в почете у конных пращников.

Джеймс вообще не сразу понял, что перед ним женщина — в мужских рейтузах и сапогах, в мужской рубашке, заправленной внутрь, и, наконец, в безусловно мужском нагруднике из кожи, какие носили учителя фехтования во время уроков.

Голова дамы была повязана цветастым платком.

Ясное дело, по-мужски.

— Что угодно? — неприветливо осведомилась дама.

— Это зал маэстро Бернарда?

— Да.

— Я хотел бы некоторое время посвятить…

— Входите, — перебила дама, не дожидаясь, пока гость изложит заготовленную (и, признаться, уже навязшую в зубах!) тираду до конца. — Эй, Фернан! Иди сюда…

Едва Джеймс шагнул за порог, дама, словно выполнив долг гостеприимства до конца, мигом удалилась. Ее сменил Фернан — юноша лет двадцати, скорее всего — подмастерье. Высокий и худой, он был похож на даму, возможно, даже состоял с ней в родстве, но оказался куда приветливее.

— Прошу вас, сударь! Что? Рекомендации? Просьба о содействии от Совета Гильдии? Что вы, один ваш вид исключает необходимость любых рекомендаций! Осматривайтесь, чувствуйте себя как дома…

Треща, как сорока, подмастерье вел Джеймса через внутренний двор, где упражнялись три пары. Как говорил маэстро Франтишек Челлини, учились «отличать кривое от прямого» — сабля против кавалерийской пики. Правда, в данном случае пикинер стоял на своих двоих, а не гарцевал в седле. Глубоко шагая вперед с правой ноги, он раз за разом делал один и тот же выпад в «зеркальце» — под дых, сказали бы простолюдины. Ученик отмахивался «высокой примой», смещаясь вбок с линии атаки, и намечал рубящий удар по древку.

Далее все начиналось по новой.

Остановившись у тутового дерева, росшего на краю дворика, Джеймс наблюдал за парами. Подмастерье не мешал ему и не торопил. Понимал: клиент хочет видеть, что ему предлагают. Открытый, услужливый, подмастерье производил впечатление честного человека. Такой не раздражает, стоя рядом.

Даже если от него несет чесноком.

Джеймс извлек платок, смоченный духами, поднес к лицу, не заботясь о том, что подмастерье может счесть клиента манерным фатом, — и продолжил наблюдать.

Пики здесь предпочитали тяжелые, восьми локтей в длину, с наконечником о четырех гранях. На древке, окрашенном в синий цвет, в средней части имелась скоба для крепления темляка. Сабли же были обычные, не слишком изогнутые «адамашки» с крошечной гардой, плохо защищающей руку.

Следя за ухватками, опытный фехтовальщик сразу заметил бы: тут в почете «херварская» метода. Все парады — длинные и берутся с кончиком клинка, обращенным вниз, к земле. Естественно, при такой гарде надо беречь кисть, даже если против тебя — пика, а не другая сабля…

— И — раз! И — два! И — три!

Подмастерье, устав ждать, принялся командовать парами. Считая вслух, он ускорил темп действий — не столько для пользы занимающихся, которые перестали следить за чистотой исполнения, сколько для клиента, желая показать товар лицом.

— И — раз! Что скажете, сударь?

Зря он это спросил.

Обнажив рапиру, Джеймс жестом попросил ближайшего пикинера обождать — и без лишних слов занял место напротив, вежливо отстранив ученика с саблей. Тот сперва глянул на подмастерье: дескать, все ли в порядке? — и, дождавшись ответного кивка, убрался прочь.

— Ан гард, сударь!

Смеясь, Джемс отсалютовал пикинеру.

— И — раз!

Усатый силач-пикинер, как автомат, созданный умельцем-механикусом, шагнул и сделал выпад. Этот выпад ничем не отличался от сотни предыдущих. Для пикинера — но не для Джеймса. Взяв заказанную «высокую приму», вместо того, чтобы убраться с линии атаки вбок, молодой человек с быстротой молнии ринулся вперед, вертясь волчком и вынося кисть руки с рапирой вверх, еще выше, «подвешивая» над лбом в «спущенную септу».

Словно бешеное веретено, опоясанное стальной нитью, прокатилось по древку пики. Пикинер еще выдыхал финальное «Х-ха!», а Джеймс Ривердейл уже стоял слишком близко к нему, и острие рапиры грозило вонзиться, упав сверху вниз, в ямочку между ключицами усача.

— Вот что я скажу, сударь! — подвел итог Джеймс. Подумал и добавил: — В целом — неплохо. Но скорость выполнения приема не должна мешать ученикам думать. Иначе мы торопимся в пропасть.

Последняя сентенция принадлежала дедушке Эрнесту. Объяснять это подмастерью молодой человек счел излишним.

— Я рада, что вам понравилось, — сказали за спиной. Джеймс повернулся.

За ним, держа в руках шпагу, стояла дама.

— Пойдемте, я вас попробую.

Да, она выразилась именно так: попробую. Что самое удивительное, это не вызвало в Джеймсе ответную волну раздражения. Наверное, потому, что дама говорила кратко и деловито, подобно Франтишеку Челлини, когда тот знакомился с новым учеником.

— Я полагал, это зал маэстро Бернарда?

— Маэстро Бернард — мой муж.

Дама помолчала, глядя строго перед собой, и уточнила:

— Мой покойный муж. После его смерти все дела в зале веду я. Вас что, не предупредили? Если вас это не устраивает…

— Рад следовать за вами, — поклонился Джеймс. Ситуация начала его забавлять. — Меня все устраивает. Как мне называть вас, маэстро?

— Так и называйте: маэстро.

— А вне занятий? У вас есть имя?

— Вуча, — сухо ответила дама со шпагой. — Вуча Эстевен. Странное имя, подумал молодой человек.

Редкое.

* * *

Они вернулись во дворик через полчаса, раскрасневшиеся и слегка возбужденные. На первом этаже дома располагался крошечный зальчик на одну-две пары. Джеймс с маэстро Вучей без труда там поместились, и еще осталось место для десятка славных выпадов, дюжины удачных парадов и одной просто роскошной контратаки с оппозицией.

— Я бы рекомендовала вам найти более опытного учителя, — сказала Вуча Эстевен. — При вашем уровне подготовки…

Румянец на щеках, а также легкая хрипотца в голосе делали даму менее черствой. Да что там! — скажем прямо, более привлекательной. Жаль, румянец быстро сошел, уступив сцену прежней бледности щек, а голос вновь напомнил шуршание песка на склоне бархана.

— У меня вы мало чему сможете научиться.

Джеймс рассыпался в комплиментах, заверяя, что лучшего учителя в Бадандене не найти. Что зал маэстро Бернарда, земля ему пухом, превосходен. Я даже готов заплатить вперед за неделю занятий, сказал Джеймс.

Он не кривил душой и заплатил бы хоть за месяц вперед.

Он узнал почерк.

Академическая школа: точная, размеренная, но без блеска. Блеск заменяет скорость. Удары идут короткими, взрывными шквалами; защиты ставятся так плотно, словно боец очень переживает за сохранность своей кожи. Работа шпагой — от локтя; пальцы уходят под поперечины гарды. Такую манеру слухи приписывали Губерту Внезапному, герцогу д'Эстремьер. Скользящие перемещения. Ставка на ослепляющие серии. И многое другое, что ясно говорило: рябой маниак вынес кое-какую премудрость из зала маэстро Бернарда.

Не от покойника, когда тот был еще в добром здравии.

От Вучи Эстевен.

Ближе к концу «пробы» Джеймс едва не рехнулся, присматриваясь к женщине и гадая: не она ли встретилась ему в оружейной лавке Мустафы? А что? Переоделась мужчиной, фигурой похожа; на голову — хитрый парик, рябые щеки — грим… Нет, парик не подходит. И грим — ерунда. Амулет, вызывающий морок? Личина, наведенная знакомым чародеем9 Ага, и Мустафа при этом видит одну личину, а Джеймс Ривердейл — другую! Сложно, слишком сложно…

Идея была безумной. Азиз-бей, должно быть, за подобные идеи увольнял сотрудников Канцелярии Пресечения без выходного пособия. И правильно делал.

Но почерк…

В финале молодой человек убедился, что почерк Вучи, несмотря на сходство с действиями рябого, все же имеет и ряд коренных отличий. Убедившись же, отбросил мысль о личине. Ну, не вполне отбросил — отложил про запас.

Мы, циники, ничего не отвергаем окончательно.

— Сейчас вы заплатите только за сегодняшний урок, — сказала Вуча Эстевен, дама со шпагой. — Что сделано, то оплачено. Баш на баш, если угодно.

И назвала сумму — вполне приемлемую. Дождавшись, когда Джеймс протянет ей деньги, она взяла монеты без малейшего стеснения или показного отвращения к презренному металлу, каким щеголяли на людях некоторые маэстро. Было видно, что деньги Вуче нужны, и она спокойно берет их за честно выполненную работу.

— Завтра обдумайте все, как следует. И если решите продолжить уроки, приходите вечером, петеле захода солнца. Мы подпишем контракт, где оговорим срок занятий и сумму гонорара.

Она, не глядя, бросила шпагу подмастерью. Фернан ловко поймал оружие, отсалютовал вдове маэстро Бернарда и улыбнулся. Пожалуй, он был влюблен в Вучу, несмотря на разницу в возрасте. Это скоро пройдет, подумал Джеймс. Главное, чтобы парень не натворил глупостей.

Вуча Эстевен — не самый удачный предмет обожания.

— Я приду завтра.

— Хорошо.

Словно в ту же минуту забыв о существовании Джеймса Ривердейла, Вуча быстрым шагом направилась к трем парам, что до сих пор работали саблю против пики. Становилось ясно, откуда в этой школе сухая академичность — она достигалась многократным, многочасовым повторением, въедающимся до мозга костей.

— Муса, ты изменил рисунок боя?

Лишь сейчас Джеймс обратил внимание, что один из учеников с саблей, поименованный дамой «Муса», на выпады пикинера отвечает вращением и сближением, явно подсмотренным сами знаете где. Муса исполнял прием вполне достойно. А для первого раза и вовсе замечательно.

Разве что саблю, учитывая ее кривизну в сравнении с рапирой, следовало бы выносить повыше и брать «козырьком».

— Да, маэстро!

— Почему?

— Так лучше, маэстро!

— Хюсен, дай мне пику!

Забрав пику у Хюсена-усача, Вуча встала напротив Мусы. Ученик ухмылялся с радостью младенца, хвастающегося перед родителями разбитой вазой. Дама выглядела бесстрастной, как пустыня в полдень. Джеймс вздрогнул: Вуча Эстевен вибрировала, распространяя вокруг себя флюиды нервозности. Она была опасна, как обнаженный клинок возле горла — и лишь такой дурак, как Муса, мог ухмыляться, не замечая этого.

И лишь такой влюбленный юнец, как подмастерье Фернан, — ашик, как говорят на Востоке, — мог улыбаться, восхищаясь этим.

— Ан гард!

Пика ударила в грудь Мусы.

В определенной степени Джеймс имел право гордиться. Муса выполнил показанный им прием безукоризненно. Даже саблю вынес исключительно верно, исправив ошибку.

Просто дама оказалась быстрее.

Тяжелая кавалерийская пика, предназначенная для удальцов-кирасиров, в ее руках обрела подвижность атакующей змеи. Едва закончив выпад, Вуча совершила короткий замах — и древко со всей силы подсекло Мусу под коленки. Парень грохнулся навзничь, роняя саблю, ударился спиной и затылком…

Перехватив пику «на обрат», маэстро показала, куда бы она воткнула четырехгранное жало, если бы захотела. И бросила пику усачу, словно оружие ничего не весило.

— Что сделано, то оплачено, — сказала Вуча Эстевен, ни на йоту не повысив голос. — Баш на баш. Ты мне платишь, Муса, я тебя учу. Так устроен мир. Нет доброго, нет злого — есть цель и средства, чтобы ее оплатить. Ты понял меня, Муса Кебир?

У ее ног корчился и стонал человек без сабли.

— Вот и славно, — Вуча кивнула, будто Муса ей ответил. — Можешь продолжать.

— Я приду завтра, — сказал Джеймс Ривердейл, отворачиваясь.

Дама не услышала.

Или сделала вид, что не услышала.

CAPUT VI,

в котором на сцене появляется Высокая Наука, раскрываются секреты личин и мороков, всплывают дела давно минувших дней, и все заканчивается, как обычно — хорошей дракой

Утро выдалось замечательное. Легкий бриз приятно овевал лицо, солнце укрылось тюлевой вуалью облаков, не слепя и не обжигая, а лишь лаская лучами мирных баданденцев и гостей города. Видимо, солнце тоже было заинтересовано в притоке туристов.

На море царил штиль. Сквозь толщу воды, прозрачной, как аквамарин из Рагнарского ущелья, виднелось дно, вплоть до мельчайшей песчинки.

— Халва!!!

— Копченая меч-рыба! Язык отсечет, так вкусно…

— Требуха! Сами режем, сами жарим!

— Халва-а-а!!!

«Утрем нос баданденским сыскарям?» — думал Джеймс, гуляя по набережной и наслаждаясь красотами морского пейзажа. По всему выходило, что утрем, и еще как. Вскоре молодой человек бросил якорь в малолюдном в ранний час духане «Галера Рустем-Хана». Дабы охладить снедавшее душу нетерпение, он заказал ледяной пунш с ромом «Претиозо» и блюдо миндаля, жаренного в меду — после чего предался размышлениям.

Учеников можно в расчет не брать: не тот уровень. Возможно, рябой — кто-то из подмастерьев. Сколько их у Вучи Эстевен? Двое? Трое? Фернана мы видели, и на роль «охотника» парень не годился. Даже в гриме и парике — или под личиной. Слишком молод, слишком прост. Жаль, сегодняшний визит назначен после заката — мало шансов, что нам встретятся другие помощники дамы со шпагой.

Ничего, увидимся позже. Не станут же они прятаться от Джеймса! А если кто-то станет — из этого мы сделаем вполне определенные выводы.

Хуже, если рябой давно закончил обучение и больше не появляется в зале. Тогда придется пускаться в расспросы. И не факт, что замкнутая маэстро станет откровенничать с новым Учеником. Впрочем, не стоит бежать впереди кареты, как любит говаривать дедушка Эрнест.

Всему свое время.

Джеймс сделал глоток пунша. Рассеянно окинул взглядом помещение духана — и встретился глазами с давешним волшебником, который заселялся к Ахмету пять дней назад.

Маг галантно приподнял шляпу, шагнув ближе.

— Доброе утро, сударь. Мы, кажется, живем с вами в одном пансионате?

— Совершенно верно.

— Позвольте представиться: Фортунат Цвях… — … лучший венатор Реттии. В Бадандене по приглашению, с неофициальным визитом! — Джеймс не смог сдержать довольную улыбку. — Мы с вами земляки, мастер Фортунат.

Он встал и поклонился:

— Джеймс Ривердейл, виконт де Треццо.

— Рад знакомству, виконт. Клянусь Вечным Странником, ваша осведомленность поражает!

Удивление мага польстило молодому человеку. Не так-то просто удивить опытного охотника на демонов!

— У вас свободно? Мы с женой не помешаем?

— Ни в коей мере! Располагайтесь, прошу вас.

Широким жестом Джеймс указал на цветастую тахту напротив себя, словно являлся владельцем духана. Рыжеволосую жену мага он заметил только сейчас. Она с интересом рассматривала интерьер «Галеры»: раковины на полках, корабельные снасти, кружки из олова, бутыли с экзотическими напитками, настоящее штурвальное колесо с рукоятками, отполированными множеством ладоней…

— Моя супруга Мэлис.

— Польщен. Джеймс Ривердейл…

Молодой человек обратил внимание, что зеленый шелк платья Мэлис прекрасно гармонирует с цветом ее глаз, и не преминул сделать даме комплимент по этому поводу. Духанщик, кланяясь, принял заказ: имбирное пиво и острый сыр для венатора, мандариновый сок со льдом и капелькой мараксинового ликера для венаторши — и бесшумно дематериализовался, через пару минут возникнув вновь, с заказом на круглом латунном подносе.

— Вы давно здесь, виконт?

— Две недели.

— В таком случае не порекомендуете ли приличный клуб для семейных людей? Нам посоветовали салон Бербери-ханум…

Джеймс зарделся.

— О, это никак не для семейных людей!

— А казенный парадайз? Тот, что в бухте Абу-ль-Фаварис?

— И это вряд ли… — от воспоминаний о парадайзе у Джеймса заболела голова и возникла слабость в чреслах. — Пожалуй. вам стоит заглянуть в «Визирь Махмуд» на улице Трех Основоположников. Там собираются весьма почтенные люди: маги, аристократы, государственные мужи. Многие приходят с женами. Светские беседы, свежие новости, ученые споры…

— Пожалуй, нам это подходит. Как ты думаешь, дорогой?

— Звучит заманчиво. Спасибо, виконт, мы непременно воспользуемся вашей рекомендацией. Кстати, если не секрет, как вы узнали, что я прибыл по приглашению? И к тому же неофициально?

— От хозяина оружейной лавки, — честно признался Джеймс. — Думаю, вы еще только выезжали из Реттии, а пол-Бадандена уже было в курсе. Здесь трудно удержать тайну под замком. Даже если вы — маг. Восток, знаете ли…

На этих словах в голове молодого человека что-то отчетливо щелкнуло. Словно сработала защелка невидимых ножен, высвобождая из плена сверкающий клинок. Джеймс, напротив тебя сидит выдающийся мэтр чародейства!

Пользуйся моментом!

* * *

— Мастер Фортунат, меня интересует один вопрос из области Высокой Науки. Позволите обратиться к вам, как к специалисту? Сам я, к сожалению, полный профан в магии…

— Разумеется, виконт. Буду рад оказаться полезным.

— Как вы считаете: можно ли наложить на человека устойчивую личину, чтобы она сохранялась, к примеру, во время поединка?

— Можно. Если личину кладет маг высокой квалификации.

— Например, вы?

— Например, я.

— А я бы не смогла, — вмешалась в разговор рыжая Мэлис.

— Отчего же, мистрис Цвях?

Вопрос вышел глупым и бестактным. Джеймс мысленно обругал себя за черствость. Цинизм цинизмом, а с дамами надо быть вежливее.

— Я всего лишь ведьма, — скромно потупила глаза рыжая.

— Пока что ведьма, — уточнил венатор. — Осенью у Мэлис защита магистерского диссертата.

«Поздновато вы, милочка, диссертат защищать собрались, — подумал Джеймс. — Впрочем, это не мое дело».

— Крепче всего личина держится, — вернулся Цвях к предложенной теме, — если маг кладет ее сам на себя.

— Или находится рядом с тем, на кого она наложена, — не осталась в стороне рыжая «пока что ведьма».

— По возможности, в радиусе прямой видимости. Семейный дуэт красовался друг перед другом, норовя блеснуть знаниями, уточнить и дополнить. Любовь, однако! Что ж, нам, циникам и прагматикам, это на руку. Чем больше удастся узнать — тем лучше.

— Еще можно воспользоваться выморочным артефактом!

— Но чтобы удержать морок, как вы изволили заметить, во время смертельно опасного поединка, это должен быть очень сильный артефакт.

— Вряд ли кто-то станет разбрасываться маной…

— Скажите, а бывает так, чтобы один человек видел морок, а другой — истинное лицо? Причем зрители не владеют даже азами Высокой Науки.

— О, интересный вопрос! — беседа все больше занимала венатора.

Он отхлебнул пива и довольно потер руки.

— Если личина наложена с небрежением…

— Или артефакт скверно настроен…

— Или артефактор слабоват…

— Опять же, при быстром движении… — … или нервическом возбуждении…

— Такое вполне возможно! — хором подвели итог супруги.

— Вдобавок, — венаторша отпила глоточек мандаринового сока, — эффект зависит от того, как смотреть на человека под личиной. Пристально, в упор — или мельком, краем глаза. Еще легче держать покров…

Вот оно, объяснение! Оба раза внимание Джеймса было сосредоточено на рябом. Они сражались! — пусть в первый раз всего лишь отрабатывая прием. Потому он и видел настоящий облик маниака. А Мустафа к посетителю лавки не приглядывался — и видел личину, морок. Значит, Лысый Гений — истинное лицо убийцы!

Что ж, тем легче его будет опознать. — … если объект и личина — одного пола.

— Да, Мэл, ты абсолютно права. Женская личина на мужчине — и наоборот — держится плохо. В спокойной обстановке это реально. Как ни странно, самый устойчивый вариант — экзотика. Скажем, преобразить миниатюрную девицу в здоровенного китовраса. На эту тему написана масса научных работ. А один случай моей жене даже довелось наблюдать на практике. Но во время поединка… Тут спасует и опытный маг-мистификатор!

Итак, Вуча Эстевен отпадает. Показания свидетелей разнятся, но о женщине не говорил никто. Иначе Мустафа точно упомянул бы об этом! И они с хозяином лавки видели разных людей, но в обоих случаях — мужчин.

— Благодарю вас! Я узнал все, что хотел. Теперь мой спор будет разрешен.

— Позвольте полюбопытствовать, о чем был спор?

— О том, можно ли при помощи магической личины остаться неузнанным во время схватки. Вы дали исчерпывающий ответ!

— Рады, что сумели вам помочь, — улыбнулась Мэлис. Улыбка ей очень шла, делая в меру симпатичную женщину весьма привлекательной.

— Вы, я вижу, идете по стопам ваших славных предков? Предпочитаете рапиру? — Фортунат Цвях кивнул на оружие Джеймса.

— В паре с дагой.

— Достойный выбор. Чувствуется вкус и независимость характера. Я и сам не чужд благородного искусства фехтования…

Об этом нетрудно было догадаться. Шпага венатора покоилась в черных лаковых ножнах с инкрустациями, достойных скорее церемониальной шпажонки с рукоятью из фарфора — в такой одна радость, что позолота да каменья. Но Джеймс легко распознал, что ножны скрывают шестигранный обоюдоострый клинок работы мастеров Южного Анхуэса.

И никак не облегченный вариант для дуэлей.

Зачем охотнику на демонов нужна шпага, молодой человек не знал. Инферналов на вертел насаживать? Использовать для поиска нечисти, как лозоходцы пользуются веточкой ивы? Представить мага высшей квалификации, который предпочел бы добрый выпад в ущерб чарам и заклинаниям, было трудно. — … но вы, виконт, прибыли в Баданден явно не за тем, чтобы обсуждать с болтливым чародеем тонкости атак и защит. Знаете, Ахмет рассказал нам о водопаде Ай-Нгара. Дескать, он особенно красив на закате. Не желаете сегодня вечером составить нам компанию?

— Я бы с радостью… Увы, сегодня я иду в фехтовальный зал.

— Вы не устаете меня удивлять, виконт! Я думал, вы приехали в Баданден бездельничать, предаваться двадцати семи порокам и ста сорока четырем удовольствиям, а вы…

Все трое рассмеялись.

— И что, здесь есть приличные фехт-залы?

— Есть, и не один. К примеру, зал маэстро Бернарда…

— Зал покойного маэстро Бернарда? Странный выбор, однако.

Нет, это сказал не охотник на демонов.

* * *

Джеймс не заметил, когда в духан вошел Дядя Магома, расположившись за соседним столом. Перед сопредседателем Гильдии баши-бузуков исходил паром пузатый чайничек, расписанный лилиями и лотосами. Жмурясь от удовольствия, Дядя Магома наслаждался ароматом зеленого чая в миниатюрной пиале — при этом не забывая держать уши открытыми.

Оказывается, ушами он умел не только шевелить.

— О, какие люди! Благодарю за список — он мне весьма пригодился. Присоединяйтесь к нам, прошу! Разрешите представить…

Дядя Магома не заставил себя упрашивать. Джеймс вился вокруг старика, как пчела вокруг розы. Сейчас его интересовало все хоть как-то связанное с целью поисков. Молодой человек впервые в жизни чувствовал себя гончей, взявшей след. Это возбуждало, толкая к немедленным действиям.

— И чем же вам показался странным мой выбор?

— Вам, юноша, — Джеймс с трудом простил Дяде Магоме «юношу» при свидетелях, — нечему учиться у вдовы Бернарда Эстевена. Есть вещи, которым не научишь. А есть такие, которым учиться не стоит.

— Залом заведует дама? Редкий случай! — приподнял бровь Фортунат Цвях.

— Уникальный. В Бадандене — единственный. Не скажу, чтобы к ней так уж рвались ученики.

— Потому что она — женщина? — возмутилась венаторша.

— И поэтому — тоже.

Дядя Магома опустошил пиалу и налил себе еще чаю.

— В городе есть фехтмейстеры и лучше, и хуже. Просто, зная характер Вучи Эстевен, а также предполагая, что и вы, юноша, с перчиком… — старик многозначительно шмыгнул носом. — Вам еще не рассказали историю гибели Бернарда? Нет? Странно, я не думал, что окажусь первым.

Рассказ Дяди Магомы, где истина бежит в одной упряжке с предположениями, а ряд «белых пятен» оставляет простор для воображения поэтов Фехтмейстер Вук Туммель прибыл в Баданден, имея при себе все необходимые грамоты. Кроме грамот и небольшой, но с любовью собранной коллекции метательных ножей, к которым маэстро питал неизъяснимую слабость, он привез дочь тринадцати лет и телегу с домашним скарбом.

Он приехал навсегда и возвращаться на родину, в Серую Шумадию, не собирался. Отсутствие при маэстро жены и категорическое нежелание рассказывать о причинах столь решительной смены места жительства наводили на некоторые мысли. Но их старались держать под замком. Зачем лезть человеку в душу, когда он тебя об этом не просит?

Твердая рука и хищный, «волчий» глаз фехтмейстера служили залогом молчаливости коллег, соседей и просто досужих болтунов.

Приобретя в рассрочку дом на южной окраине, Вук поселился в нем и вскоре объявился в Гильдии баши-бузуков. Диплом его оказался в полном порядке, подписан самим Фридрихом Рукобойцей из Риммелина, и Гильдия выдала Туммелю разрешение на открытие зала.

На ежегодных гильдейских празднествах Вук Туммель выступил лишь однажды, через год после приезда. Школу показал крепкую, можно сказать, академическую — но без блеска и изящества, ценимых зрителями; а потому бурных оваций не сорвал. Ученики у Вука задерживались такие же: те, кто готов был работать до седьмого пота, а не гнался за призами и восторгами публики.

Остальные уходили.

Наиболее упорным оказался некий Бернард Эстевен, местный уроженец. По прошествии четырех лет Вук сделал его своим подмастерьем, доверив вести занятия с новичками. Парень приглянулся не только хмурому маэстро: Вуча, дочь Туммеля, тоже положила глаз на старательного, серьезного и по-мужски красивого юношу.

Бернард отвечал ей взаимностью.

К слову сказать, Вуча с детства училась владеть клинком, и строгий отец не делал дочери никаких поблажек. Уже в юные годы девица добилась определенных успехов, хотя звезд с неба не хватала.

Через пять лет после прибытия Туммелей в Баданден молодые люди сыграли скромную свадьбу. Еще через два года Бернард получил от учителя диплом фехтмейстера, заверенный в Гильдии. Однако денег на отдельный дом и зал новая семья пока не скопила — оба продолжали жить под крышей Вука, помогая маэстро.

За год до смерти Туммель, быстро состарившийся от тяжелой болезни, упавшей на него, как ястреб падает на зазевавшегося петуха, подписал еще один диплом — на имя дочери. В Гильдии сочли это причудой умирающего и спорить не стали. Тем более, что зал маэстро оформил на зятя.

Похоронив отца, супруги вскоре обнаружили, что клиенты не слишком стремятся к ним. Чета Эстевенов судорожно пыталась поднять престиж зала. Детей у них не было, и все время они посвящали общему делу. Увы, старания пропадали втуне: гонораров едва хватало, чтобы влачить жалкое существование.

Скоро меж супругов начались раздоры. По рассказам немногих оставшихся учеников, ссоры вспыхивали буквально на пустом месте, которое, как известно, свято не бывает.

Однажды поздно ночью в зал маэстро Бернарда был срочно вызван лекарь. Престарелый хабиб, живший неподалеку, застал маэстро истекающим кровью на руках жены. Сквозная колотая рана в груди не оставляла никакой надежды. Бернард Эстевен умер через десять минут после прихода лекаря, успев прошептать:

— Она не виновата. Несчастный слу…

Всем известно: несчастные случаи подобного рода время от времени происходят при тренировках на боевом оружии — а иного в доме Эстевенов не признавали. Но чтобы проткнуть человека насквозь… Учитывая вспыльчивый характер Вучи, нетрудно было предположить, что за «несчастный случай» имел место на самом деле, когда супруги начали выяснять отношения с клинками в руках.

Следствие приняло во внимание показания хабиба, подтвердившего заявление Бернарда, и обвинения против вдовы маэстро выдвинуты не были. Тем не менее, слава мужеубийцы прочно закрепилась за женщиной. Ее стали звать «черной вдовой». Последние ученики оставили зал, и не прошло и года, как Вуча Эстевен уехала из Бадандена в неизвестном направлении.

Никто не сомневался: она покинула город навсегда.

Однако через три года Вуча вернулась. Привела в порядок дом, пришедший в запустение, и подала прошение в Гильдию баши-бузуков о восстановлении ее лицензии. Прошение рассмотрели и удовлетворили.

Где женщина пропадала это время — осталось тайной. Вуча о своих странствиях не рассказывала, а расспросы на данную тему грубо пресекала в зародыше. Ходили слухи, что она ездила учиться то ли к горным старцам Курурунфы, то ли на остров Гаджамад, а мародер и расхититель гробниц Касым Шамар клялся, будто Вучу видели в пустыне, бродящей по руинам Жженого Покляпца. Но слухи — дело тонкое. Если бы слухов не было, женщине стоило бы самой распускать их, дабы вызвать к себе интерес.

У нее появились ученики.

Не слишком много — но все же, все же… На удивление, они не спешили разбегаться. Заглянув в ее зал — якобы оказать почтение — любопытные баши-бузуки рассказывали, что Вуча Эстевен стала двигаться много быстрее, чем раньше. В ее выпадах и защитах чувствовалась неженская сила. Что же касается фехтовального мастерства, то здесь баши-бузуки особых изменений не заметили… — … Молодежь наивна, — подытожил Дядя Магома, вставая из-за стола. — Они думают, что Вуча научит их скорости и силе. Юнцы! Им невдомек, что есть дар, который нельзя передать. И есть цена, которую лучше не платить. Зря вы, юноша, остановили свой выбор на зале Вучи Эстевен. Уж вы-то должны понимать…

— Я понимаю, — кивнул Джеймс. — Но у меня есть другие причины.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете. К сожалению, мне пора. Приятно было познакомиться…

Джеймс задумчиво глядел вслед Дяде Магоме, пока тот неторопливо шел к выходу из духана. Ему казалось, старик хотел сказать что-то еще, но передумал.

— Позвольте вашу руку, — вдруг сказала венаторша. Джеймс повиновался.

Она держала его руку в своей, даже не пытаясь изучать линии жизни и судьбоносные бугры. Просто держала. И думала о чем-то своем.

— Берегите себя. Мне кажется, сегодня не ваш день.

— Это пророчество? — спросил молодой человек.

— Нет. Это так… Блажь.

— А почему я ничего не чувствую? — возмутился Фортунат Цвях, картинно подбоченясь.

Мэлис с грустью улыбнулась:

— Я тоже ничего не чувствую. Я предчувствую. Дорогой, кто из нас ведьма?

— Ты, — послушно согласился венатор.

— Вот видишь. Я всегда говорила тебе, что во многом знании — много печали. Не волнуйся, после защиты диссертата я стану магистром и забуду эти смешные бабкины приемы…

Когда, любуясь закатом, Джеймс шел подписывать контракт с маэстро Вучей, он уже не помнил о словах рыжей ведьмы.

* * *

Ворота ему открыл подмастерье Фернан.

— Добрый вечер, сударь! Маэстро велела проводить вас в кабинет.

Поднявшись на второй этаж, Джеймс вскоре оказался в кабинете, наличие какового не мог и предположить в доме Вучи Эстевен. Словно в броне рыцарских доспехов поселился котенок. Масса вещей заполняла кабинет, и любая безделица украсила бы приют ученого, мансарду артиста или будуар кокотки — но не кабинет дамы со шпагой.

Резной стол, чьи ножки краснодеревщик изобразил в виде смешных, перевернутых вверх тормашками кариатид. Клавикорд, инкрустированный слоновой костью. Сверху клавикорд был заставлен фигурками и статуэтками, вазочками и подсвечниками. Это, вне сомнений, делало звук инструмента, и без того тихий от природы, совсем неслышным — но здесь на клавикорде не играли, используя в качестве оригинальной тумбочки.

Кованая этажерка в виде розария.

Ковры с яркими орнаментами.

Джеймс, скажем честно, даже оробел.

— Маэстро сейчас придет. Обождите, пожалуйста.

Молодой человек остался в кабинете один. В небрежно зашторенное окно, выходящее на пустырь, смотрел ранний месяц. Горели свечи в стенных канделябрах. Руинами города, разрушенного злобным маридом, громоздилась мебель. Обилие вещей в довольно тесном помещении не то чтобы подавляло, но наводило легкую оторопь.

Одинокая женщина, думал Джеймс. Еще не старая. Вдова. С утра до ночи — шпага, пика, кинжал. С ночи до утра — холодная постель. А страсти, надо полагать, кипят. Я сам видел, как они кипят, эти страсти. Муса, небось, до сих пор бока потирает. Мне говорили, без ложной скромности, что я хорош собой. Что, если контракт — лишь повод пригласить меня в поздний час?

Не с Фернаном же ей утешаться?

Или иначе: не с одним же Фернаном?!

Он еще не знал, даст согласие или откажет, если маэстро Вуча предложит ему своеобразную форму оплаты уроков фехтования. В постели будет проще разузнать о рябом наглеце… как говорит маэстро, что сделано, то оплачено…

«Мы, циники…»

Джеймс протянул руку и взял с клавикорда статуэтку из бронзы, высотой примерно в локоть. Мысли еще витали в области интимных отношений, а пальцы безошибочно сомкнулись вокруг цели, которую молодой человек преследовал вот уже несколько дней.

«Мы…»

Он держал в руках Лысого Гения.

Рябое лицо. Хвост волос переброшен через плечо. Залысины на висках. Глубоко утопленные глазки. Орлиный нос. Нервные ноздри. Рот брюзги, щеки любителя пива и жирных закусок. Лицо знакомое, а тело иное — с вислым брюшком, узкими плечами и, главное, с короткими ручками-ножками.

Телом Лысый Гений напоминал евнуха.

Бронза, из которой он был сделан, на ощупь оказалась холодной, как лед, и неприятно шершавой. Легкий запах мускуса защекотал ноздри. Джеймсу показалось, что он держит ядовитую, смертельно опасную жабу зух-зух, чьи выделения заражают смельчака «змеиной чесоткой».

«Надо тайно забрать статуэтку и показать Азиз-бею!»

Идея, едва мелькнув, вступила в единоборство с дворянской честью:

«Это значит: выкрасть? Донести?! Стыдитесь, виконт! Сперва надо выяснить, куда ведут нити, откуда у Вучи Эстевен эта фигурка, кто послужил оригиналом для скульптора…»

— А я говорила тебе, Фернан: он непременно обратит внимание…

В дверях стояла Вуча Эстевен, бесстрастная, как пустыня днем, бледная, как пустыня ночью, и воздух вокруг маэстро закручивался смерчем джинна, восстающего из песка. За ее спиной маячил подмастерье Фернан, кивая в ответ каждому слову дамы.

— Он не просто так пришел, Фернан. Он по твою душу пришел. Что сделано, то оплачено. Не добил ты, добьет он. Баш на баш. Иначе не бывает.

— Иначе не бывает, — сказал незнакомый Джеймсу человек, откидывая ковер и выходя из стенной ниши. Судя по тому, что незнакомец чувствовал себя в кабинете как дома, он был вторым подмастерьем или кем-то из доверенных лиц Вучи.

Вся троица вооружилась бадеками — кинжалами с череном, расположенным под углом к рыбовидному, хитро изогнутому клинку. Самое оно для резни в тесном помещении, подумал Джеймс. Он достал из-за пояса дагу, но рапиру обнажать и не подумал. Размахивать длинномерной рапирой в кабинете — смерти подобно.

Сейчас для тебя все подобно смерти, поправил кто-то.

Возможно, Лысый Гений.

Взвесив статуэтку на руке, Джеймс отставил ее прочь, хотя очень хотелось сохранить вещественное доказательство. Вместо Гения он взял марронскую танцовщицу. Тоже бронзовая, танцовщица была чуточку длиннее рябого, и вся вытянулась вверх, привстав на цыпочки и сложив руки над головой.

Лодыжки танцовщицы чудесно легли в ладонь. К счастью, марроны любят упитанных девиц — из плясуньи вышла замечательная дубинка.

— Еще не прошло недели, — заметил второй, незнакомый подмастерье. — Фернан, мы его подрежем, скрутим — и ты закончишь начатое. Вот, я прихватил твою шпагу. Чего добру зря пропадать? Куда тебе назначено?

— В бок, — ответил Фернан.

Они говорили так, словно Джеймс уже лежал на полу.

Желтый месяц сунулся между штор. Синяя ночь спустилась на кабинет, гася свечи. Руинами возвышалась мебель, вспоминая лучшие времена. Еле слышно пел клавикорд, играя сонату пустыни. Стены превратились в барханы, и у барханов были человеческие профили.

Шуршал песок, оживляя мертвые черты.

Звенел, вибрируя, Лысый Гений.

Лица — одно женское и два мужских — начали искажаться. Волосы на висках отступили назад, открывая блестящие залысины. Сзади волосы образовали длинные хвосты. Хвосты шевелились невпопад, лоснясь в свете месяца — густом, липком, как взбитый желток. Рябины испятнали щеки. Больше всего изменения коснулись юного Фернана, в котором Джеймс лишь сейчас, окончательно и бесповоротно, узнал цель своих поисков — наглеца с улицы Малых Чеканщиков.

У Вучи Эстевен и второго подмастерья дело не зашло так далеко — сквозь проказу Лысого Гения смутно виднелись прежние лица, то выходя на первый план, то вновь отступая в глубину.

Это было еще страшнее.

Самое страшное — то, что никак и ничем не объясняется.

Я — глупец, понял Джеймс. Я — безнадежный глупец, возомнивший себя спасителем Бадандена. Что сделано, то оплачено. Сейчас меня убьют, закопают под тутовником, а потом скажут, что со вчерашнего дня больше не видели. Приезжий забияка после неудачной дуэли бродил по фехтовальным залам, зашел в зал покойного маэстро Бернарда, сунулся учить чужих учеников (Муса подтвердит!) — и, с треском провалившись в качестве наставника, убрел восвояси.

Да, ваша честь.

И больше никогда здесь не появлялся.

Все дни, начиная с дурацкого конфликта в лавке Мустафы и заканчивая сегодняшним визитом на ночь глядя, встали перед ним, как строй воинов. И воины эти тыкали в Джеймса Ривердейла не копьями, но пальцами:

«Глупец!»

Презрение к себе плавилось в горне души, мало-помалу превращаясь в обоюдоострый клинок. Так, должно быть, взрослеют. Бросают примерять чужие маски, воображая себя то идеалистом, то циником, то героем — и начинают делать дело, которое знаешь.

Что знал и умел Джеймс Ривердейл?

Джеймс Ривердейл умел драться.

Но если раньше, подобно ребенку, не ведающему о последствиях своих шалостей, он играл в войну, выигрывая и проигрывая, то сейчас он впервые увидел жизнь и смерть, как они есть.

Рябое лицо смерти.

И жизнь, танцующую с поднятыми к небу руками.

Держа дагу в левой, для правой он выбрал танцовщицу.

CAPUT VII,

в котором рассказываются удивительные истории о битвах и сражениях, путешествиях и приключениях, чудесах и диковинах, а расстояние от первых до вторых — несколько часов бега верблюдицы

Кабинет наполнился лязгом, звоном, вскриками и рычанием, не свойственным для человеческого горла. Это рычал Джеймс. В тесноте, равнодушной и смертоносной, как топор палача, не осталось места рипостам и парадам, ремизам и уколам с оппозицией; «четверо пьяных идут сквозь лес», «дракон в небе», «разрушение крепости» и «рыбак Гаджа поймал карпа» — исчезло все, что наполняло жизнь Джеймса Ривердейла. пока эта жизнь не свернула в синюю ночь под желтым месяцем.

Изменившись — и не обязательно к лучшему.

Однажды ты перестаешь отличать изученное вчера от изученного год назад, забываешь правила, не разбираешься в тонкостях, путаешь мягкое с кислым — и больше не интересуешься, глупо или умно ты выглядишь со стороны и что скажут зрители.

Все исчезает с поверхности, уходя на глубину.

Во время шторма на глубине тихо.

Кристобальд Скуна, основатель храма Шестирукого Кри, очень любил театр. Однажды, в редкую минуту откровенности, он сказал Джеймсу, что глубже всех в сущность боя проник Томас Биннори, бард и драматург, когда писал трагедию «Заря». «Почему?» — удивился Джеймс. Будучи в восторге от «Зари», он тем не менее не заметил там каких-то боевых тонкостей.

«Ты читал ремарки?» — спросил Шестирукий Кри.

«Читал. Ничего особенного. «Дерутся. Один падает». И все».

«Вот-вот, — усмехнулся гипнот-конверрер. — Дерутся. Один падает. Я же говорю: этот бард понимает лучше всех…»

В кабинете на втором этаже дома Вучи Эстевен дрались. Некоторое время. Потом все вернулось к исходной позиции: Джеймс — у клавикорда, маэстро и Фернан — у дверей, блокируя выход, второй подмастерье — у стенной ниши.

Никто не упал.

Но и стояли, надо признаться, с трудом.

Лысый Гений с удивлением смотрел на упрямую жертву четырьмя парами глаз: три — влажные и блестящие, словно вишни, одна — тусклая, из шершавой бронзы. Песня клавикорда сделалась громче, ритмичней, побуждая к немедленному завершению. Желтый свет месяца смешался с синей ночью, пятная людей трупной зеленью. В раздражении шуршал песок. А Джеймс понимал, что тяжело ранен и долго не выдержит.

Человек в Джеймсе — понимал.

Но сейчас Джеймс Ривердейл был не вполне человеком.

Кристобальд Скуна, знатный театрал, говорил: «Зверь есть в каждом из нас. Просто в китоврасе или Леониде это сразу заметно». Посвятив жизнь изучению агрессивных навыков хомобестий, фиксируя инстант-образ сражающегося минотавра или сатира, со всем спектром характерных приемов и ухваток, маг позже накладывал этот образ на психику человека-добровольца, совмещая несовместимое.

Слухи, будто бы у добровольцев начинались от этого телесные изменения, — ложь. Рогов, копыт или клыков ни у кого не вырастало. Но наличие рогов — не главное. Большие рыбы плавают на глубине, где тихо.

Тремя боевыми ипостасями Джеймса, выпускника храма Шестирукого Кри, были гнолль, стоким и гарпия. Гнолль-псоглавец первым сорвался с цепи. Рыча и брызжа слюной, он ничегошеньки не понимал.

Но жить хотел так, как людям и не снилось.

Со второго раза Джеймсу удалось прорваться к окну. Проломив раму телом, он вывалился наружу, чудом избежав удара в спину. Падение длилось вечность. Впору было поверить, что у молодого человека и впрямь прорезались крылья — или что-то случилось со временем, что безусловно куда обыденней, нежели крылатые виконты.

Он падал, и рычание превращалось в пронзительный визг.

Собаки так не визжат.

Так визжат гарпии, пикируя на добычу.

Внизу, на пустыре, привязана к крюку, торчащему из стены, ждала верблюдица. Беговая верблюдица, совсем молодая — на ней, вероятно, приехал второй подмастерье. Почему верблюдицу оставили здесь, а не завели во двор, оставалось загадкой. Когда ей на горб упала визжащая бестия, верблюдица не на шутку испугалась, оборвала повод и понесла.

В синюю ночь.

Под желтым месяцем.

Человек, тем более раненый, истекающий кровью, свалился бы со спины животного в первую же секунду. Но гарпия в Джеймсе Ривердейле хотела жить не меньше гнолля. Вцепившись в верблюдицу так, словно страшные когти гарпии на самом деле выросли у него взамен обычных ногтей, закостенев в мертвой хватке, хрипя и захлебываясь гортанным клекотом, Джеймс несся прочь, оставляя Баданден за спиной.

Он лишился чувств, но это ничего не значило.

Гарпия очень хотела жить.

* * *

Пламя свечей бьется в истерике.

Оно рвется прочь из кабинета, по которому, словно взбесившись, мечутся четверо людей. Их тени пляшут на стенах; одна из них кажется не вполне человеческой. Впрочем, в подобной круговерти легко ошибиться, приняв иллюзию за истину. Пламя хочет оборвать привязь фитиля, взлететь огненным мотыльком и сгинуть в синей ночи. Яростный рык гнолля, лязг стали, хриплые выдохи. Брызжет кровь — раз, другой, третий. Бойцы движутся быстро, нечеловечески быстро — глаз не успевает уследить за ними, клинки размазываются мерцающими полукружьями, безумный танец длится…

Миг неподвижности.

Огонь свечей — в глазах бойцов. Тяжело дыша, они сжигают друг друга взглядами. Человек-гнолль знает: танец не бывает вечным! — в следующий миг он меняется, взлетает, пронизывая собой сумрак кабинета, кишащий смертью. Отчаянный треск оконной рамы, победный звон стекла…

Полет.

Полет сквозь безвидную мглу — долгий, тягучий.

Это сон.

Это конец.

Он открыл глаза.

«Скорее, надо бежать! Где-то рядом — верблюдица…»

Подняться не получилось — ни с. первого раза, ни со второго. Ноги отказывали — так кредитор отказывает несостоятельному, растратившемуся в пух и прах должнику. Тело пронзали молнии боли, короткие и ветвящиеся. Шипя и бранясь, он снова повалился на песок.

«Скорее! Они уже опомнились!., сейчас будут здесь…»

С третьего раза ему чудом удалось встать. Непослушные пальцы вцепились в полуобвалившуюся стену. В стену. В разрушенную стену…

Медленно, словно боясь лишиться чувств от резкого движения, он огляделся по сторонам. Ночь. Огромный месяц сияет ядовитой желтизной — золотой серп в фиолетовом брюхе неба. В неестественно ярком свете меркнет и тускнеет россыпь колючих крупинок — звезд.

Да ты поэт, насмешливо свистнул ветер в руинах.

Остатки строений наполовину занесены песком. Чудом сохранилась горбатая арка. Дальше — упавшие колонны, выщербленные ступени ведут в прошлое. Древняя кладка: камень иссушен временем и ветром, крошится под руками.

Песок под лучами месяца искрился, отливая синевой. Ночной воздух дрожал, тек прозрачными струями. Так бывает только в жаркий полдень. Барханы оплывали человеческими профилями, чтобы сложиться в иную маску. Меж развалинами бродили — тени? призраки? — или просто глаза видят то, чего нет?

Так бывает, когда человек умирает.

Кто-то рассказывал.

Кто? Когда?

Неважно.

Грань между жизнью и смертью. В такие мгновения возможно все. Недаром пейзаж кажется знакомым, хотя он точно знает, что никогда не бывал в этом месте. Словно вернулся домой. На родину, которой прежде не видел, но, тем не менее, узнал с первого взгляда.

На Джеймса снизошел покой. Он сделал все, что мог. Вырвался из западни, ушел — и теперь умрет здесь.

Дома.

Надо лечь и уснуть. Чтобы больше не проснуться. Это очень просто. Не надо ничего делать, доказывать, спешить, сражаться, убегать или догонять, идти по следу…

Лечь и уснуть.

Но что-то еще оставалось в нем. Воля к жизни, которую не смогли до конца поглотить призрачные тени, древние руины, ядовито-острый серп в небе и синие искры песка под ногами. С трудом оторвавшись от стены, оставив на камне бурые пятна, Джеймс, шатаясь, побрел наугад, в глубь мертвого города. Казалось, развалины возникают из ниоткуда и исчезают в никуда, растворяясь в ночи. Земля качалась под ногами, будто палуба утлого суденышка, руины сменялись низкими барханами, чьи профили были когда человеческие, а когда и не вполне.

Ветер шуршал песчаной поземкой.

Приляг, отдохни…

Он шел, пока не упал. С облегчением смертника, поднявшегося на эшафот, привалился к шершавой стене, хранившей остатки дневного тепла. Веки отяжелели, глаза слипались, тело налилось свинцом. Боль в многочисленных ранах притупилась, сделавшись умиротворяющей.

Ты еще жив, говорила боль.

Это ненадолго, говорила боль.

Уже в плену забытья почудилось: рядом кто-то есть. Кто-то или что-то, чему нет названия. Одинокое, неприкаянное существо. Оно умирает, подумал Джеймс. Нет, это я умираю, мне тоскливо уходить во тьму одному, вот я и сочиняю себе бестелесного спутника. Товарища по несчастью. Гибнущего бок о бок от голода, безразличия или давних увечий. Бред? Ну и пусть. Умирать рядом с кем-то, пусть трижды призраком или галлюцинацией, не так скверно.

Эй, спутник, пойдем вместе?

Не хочешь?

А чего ты хочешь?

Джеймс с трудом открыл глаза. Вгляделся в мерцание синей ночи. Рядом никого не было — как и следовало ожидать. «Ему нужен я. Пускай на самом деле никого нет, пусть это галлюцинации умирающего — я ему нужен. Так в злые холода жмутся к незнакомцу, к лошади, к корове, лишь бы не замерзнуть…»

По телу пробежал легкий озноб, напоминая, что тело еще живет. На краткий миг к Джеймсу вернулась осторожность. Он слышал о веспертилах, бестелесных вампирах, которые питаются не кровью, а жизненными силами жертвы, за ночь превращая человека в мумию. Но веспертил не может получить доступ к жертве без ее согласия. Подобно измученному путнику, стучащемуся в дверь в поисках ночлега, веспертил умоляет человека пустить его к себе, пожалеть; согреть своим теплом…

Если глупец проникается чувством сострадания и разрешает веспертилу «войти» — он погиб.

Запекшиеся губы Джеймса Ривердейла исказила улыбка. Осторожность с позором отступила, поджав хвост. Чего можно опасаться на пороге смерти? Он умрет в этих развалинах: хоть с веспертилом, хоть без. Что сделано, то оплачено. Сейчас он платит за гордыню и безрассудство.

Он заслужил.

Пустив иллюзорное создание согреться, он хотя бы не будет одинок в последние минуты жизни. Его смерть спасет чью-то жизнь, даст возможность продлить существование безымянной тайне, остывающей в руинах. Пусть адепты Высокой Науки и утверждают, что у подобных существ нет жизни — какое это имеет значение? Никогда не поздно учиться милосердию.

Никогда не поздно дарить милосердие просто так, ничего не ожидая взамен.

Иди ко мне, подумал Джеймс.

Иди ко мне.

Ничто не изменилось, ничего не произошло. Изменится ли окружающий мир от мыслей умирающего? Конечно, нет. Разве что ты сам наконец убедишься: рядом — никого.

Ты один.

Вдоль позвоночника пробежала стая ледяных мурашек. «Это все? — улыбнулся Джеймс. — Эй, захребетник, это все? Знаешь, уходить совсем не страшно…»

И провалился в небытие.

* * *

… Дрожь сотрясала Мироздание: от чертогов Нижней Мамы, где, радуясь, плясали демоны, до Вышних Эмпиреев, где в страхе рыдали ангелы. Вздрагивала земная твердь — словно вернулись в мир древние исполины и во главе с могучим Прессикаэлем уверенно двигались к пели, известной только им.

Дрожь сотрясала тело. От пяток, где копошились стаи ледышек, до темени, где копился жар. Морозный озноб пробежался по хребту — и Джеймс, не понимая, что делает, вскочил на ноги, будто его ударили бичом.

Он едва не упал, наступив на полу длинного плаща из овечьей шерсти.

Руины сочились грязно-серой, неприятно мерцающей сукровицей. Она размывала, скрадывала очертания, сплавляя воедино развалины, барханы, мутное небо и зыбкую землю. Я умер, вспомнил Джеймс. Это Межмирье, Область Разделяющей Мглы. Здесь будет решаться, куда отправится моя душа, по какому из шести неисповедимых путей.

К сожалению, душе Джеймса по наследству от бренного тела достались раны, которые ныли и саднили, корка запекшейся крови на руках и отвратительное головокружение. Но в целом покойник чувствовал себя вполне сносно. Неудивительно: ведь он попал туда, где прекращаются земные страдания. «Память тела» мало-помалу растворится в свободном астрале, душа очистится от земной пагубы — и тогда… Топот.

Топот копыт. Все ближе…

Вот что пробудило его от мертвого сна! Забыв о ранах, спотыкаясь и увязая в песке, Джеймс поспешил навстречу невидимому во мгле всаднику, прячась за развалинами. Неужели правду говорили суровые моряки-северяне с острова Нордлунг? Он прижался к огромной стеле, испещренной загадочными письменами, похожими на танцующих человечков, и осторожно выглянул наружу.

Несмотря на вечные сумерки, царившие в Межмирье, неохотно, по частям расстающиеся с добычей, он сразу узнал всадника, едва тот приблизился. Угадал, почувствовал, ощутил… Фернан!

Есть на свете справедливость!

Правы были нордлунги: лучшим воинам, угодившим в засаду, убитым подло, в спину, или в неравном бою Одноглазый Ворон, покровитель северян, дарует право отомстить. На один предрассветный час Область Разделяющей Мглы соединяется с миром живых, и павший герой обретает шанс.

По хребту снизу вверх, словно леопард по дереву, взлетел знакомый озноб: тысячи ледяных иголочек. Плащ, согревавший блудную душу Джеймса, осыпался прахом под ноги, сливаясь с голубовато-серой мутью песка. Ощутив тяжесть за спиной, мститель протянул руку назад над плечом — и, словно ладонь друга, нащупал костяную рукоять меча.

Что сделано, то оплачено.

Сейчас счет будет закрыт.

Всадник был уже близко. Ведя в поводу верблюдицу, явно встреченную им по дороге, он медленно ехал на лошади — оглядываясь по сторонам, высматривая следы на песке, желая найти жертву и добить. Вот он поравнялся с фрагментом стены высотой в рост человека, частично скрытой барханом. На склоне бархана ветер и природа, два вечных скульптора, создали некий профиль: орлиный нос, рябая щека, на скуле — звездообразный шрам…

Мигом позже ноги Джеймса взрыли песок, топча ненавистное лицо.

Нелепая, изломанная, жуткая в своей целеустремленности тень, скрежеща боевым воплем гарпии, взвилась в воздух — и обрушилась на Фернана. Оба слетели с лошади, которая чудом удержалась на ногах, и покатились по обломкам камней. Удар, песчаный вихрь, еще удар, и еще, кулаком, локтем, рукоятью меча, прямо в оскаленный, разбитый в кровь лик Лысого Гения. Нет, рябой не успевал, со всей его хваленой скоростью! — он опоздал, и когда меч, дарованный Одноглазым Вороном, покровителем нордлунгов, стальной струей влился Фернану в живот, Джеймс Ривердейл с внезапностью удара молнии понял главное, единственное, что должно волновать человека в такие минуты.

Живой.

Я — живой.

А враг — нет.

* * *

— Пить…

К седлу лошади — к счастью, она никуда не убежала — оказалась приторочена тыква-долбленка с водой. Джеймс принес ее раненому, приподнял тому голову — и только тут спохватился.

— Тебе нельзя! У тебя рана в живот. Тебя к хабибу надо…

— Не надо к хабибу. Ни к чему.

Джеймс понимал, что умирающий прав. Но вдруг найдется опытный медикус-маг, местная ведьма-чудотворица… Странно: сейчас он не испытывал к Фернану ненависти. Ненависть умерла раньше, чем подмастерье дамы со шпагой.

— Дай воды.

— Где мы? До города далеко?

— Это… Жженый Покляпец. Бывший. Часов пять… до Бадандена.

Зубами вытащив пробку, Джеймс приложил горлышко долбленки к губам человека, которого только что убил. Черты Фернана менялись с каждым глотком. Сквозь личину Лысого Гения проступало настоящее лицо парня. А рядом, шурша кублом змей, оплывал струйками песка бархан с тем же рябым ликом.

Напившись, Фернан долго молчал. Его лицо кривилось от боли, но он не отрывал взгляда от Джеймса. Словно силился что-то высмотреть, узнать и умереть спокойно.

— Добей, — прохрипел он наконец.

— Нет.

— Хочешь, чтоб я помучился?

— Нет. Я не палач. Извини.

И не удержался — спросил:

— Зачем? Зачем вы это делаете?

— Зачем?.. — сухо вздохнул песок.

* * *

Рассказ Фернана Бошени, правдивый, как большинство рассказов умирающих; но почему близость к смерти — это близость к правде, не ответит самый искушенный философ «Таланту есть предел, лишь гений беспределен», — писал аль-Самеди. Фернан Бошени не читал этих строк и даже не слышал их от уличных певцов, но в случае чего согласился бы с автором. Он четко знал пределы своего невеликого таланта.

И мучился, заключен в них, словно узник зиндана.

Его отец, Диего Бошени, обнищавший дворянин из Эль-Манчи, позднее — наемник всех господ, кто платил за чужие шпаги, еще позднее — хмурый и замкнутый калека-вдовец, живущий на мизерный пенсион, который был положен Салимом ибн-Салимом XXVII, отцом нынешнего тирана, всем, сражавшимся под знаменами тирании, говорил:

— Люди, сынок, по-разному одолевают трудности. Петухи кидаются на заботу не глядя, громко кукарекая и хлопая крыльями. Безудержным натиском они или втаптывают заботу в грязь, или остаются без головы. Волы пашут заботу, как поле: участок за участком, размеренно и трудолюбиво, забывая есть и пить. В конце сотого поля они подыхают от усталости в канаве. Дракон мудрей петуха и ленивей вола — он обязательно найдет кратчайший и самый неожиданный путь к победе. Мы с тобой волы, сынок, и с этим ничего не поделать…

Отец цитировал кого-то из старых боевых товарищей, кто бросил войну, ушел в горы и принял обет в храме Добряка Сусуна. Имени этого человека Фернан не знал. Как правило, он старался удрать прежде, чем отец дойдет до финала:

— А обезьяна ворует плоды побед дракона, прячась у него за спиной.

Первые уроки владения оружием юноша получил от родителя. Отец полагал, что сын тоже подастся в наемники — всю жизнь сражаясь за деньги, он не видел для отпрыска иного пути. Но Фернан не желал окончить дни в полуразрушенной хибаре, каждый день считая, хватит ли грошей пенсиона до конца месяца.

В маршальский жезл, лежащий в ранце солдата, он не верил.

В замок с белокурой красавицей, что станет наградой герою, — тоже.

Фернан хотел быть фехтмейстером. Здесь не крылось ни грана честолюбия, или какой-то особой страсти к изысканному звону клинков. Маэстро с собственным залом и толикой учеников, которые обеспечивают тебе безбедное существование — вот предел мечтаний. Непыльная, спокойная работенка. Не надо лезть вон из кожи, пробиваясь в лучшие. Достаточно выгрызть у судьбы диплом, заверенный Гильдией баши-бузуков — и ты на коне до конца своих дней.

Опытные маэстро могли бы поспорить с юношей, разрушив его представления о сладкой жизни фехтмейстеров, но Фернан не интересовался их мнением на сей счет.

Ему хватало своего мнения.

Оставшись сиротой, он несколько лет подряд нанимался к фехтмейстерам родного города — уборщиком, слугой, кем угодно, — беря оплату натурой, то есть уроками. Трудолюбивый и старательный юноша многим приходился по душе. Он пахал избранное поле участок за участком, приобретая строгую академичность движений; художники, иллюстрировавшие книги по теории и практике фехтования, любили приглашать Фернана в качестве модели.

Покойный отец был прав: Фернан родился волом.

Скромный талант в тесных рамках.

Время шло, а ни один из маэстро не предлагал Фернану даже шаткого статуса помощника. Должно быть, маэстро хорошо знали, что шедевр — это выпускная работа подмастерья, сдающего экзамен цеху на звание мастера. В Фернане Бошени грядущий шедевр не прозревался даже самыми зоркими учителями.

Учиться — сколько угодно.

Учить — вряд ли.

Ряд выступлений на турнирных помостах — когда с успехом, когда не очень — закончился крахом. Фернан дошел до предела возможностей, а ожидаемых рекомендаций от Совета Гильдии баши-бузуков не воспоследовало.

Когда Вуча Эстевен, вернувшись из загадочных странствий, возобновила преподавание — Фернан вцепился в этот шанс, как тонущий матрос — в пустой бочонок. Буквально через год дама со шпагой назначила его вторым подмастерьем. Ей пришелся по нраву преданный и работящий юноша; как утверждают злые языки, Фернан нравился ей больше, чем ученики должны нравиться своим маэстро, и индивидуальные занятия порой затягивались до рассвета.

Природная ограниченность подмастерья — академичность без блеска — тоже вызвала у дамы со шпагой живейший интерес. Тогда еще никто не догадывался — почему.

Еще год — и Вуча посвятила его в тайну Лысого Гения.

Маэстро не сказала, каким образом ей открылась необычная сущность статуэтки. Заметила лишь, что нашла Лысого Гения в пустыне, в руинах Жженого Покляпца, где скиталась, подумывая о самоубийстве. И долго колебалась, прежде чем опробовать страшный рецепт на практике. Сомнения развеял некий кочевник — он увидел в песках одинокую женщину и решил снизойти до Вучи с высот своего верблюда.

Ожидая райского блаженства, кочевник в конце концов достиг цели — если, конечно, гнусные насильники попадают в рай. Опасно ранив его кинжалом, «черная вдова» поддерживала в неудачнике жизнь ровно сутки, после чего добила — тем же кинжалом, в то же место.

И убедилась, что Лысый Гений не лжет.

Что сделано, то оплачено.

Выслушав рассказ Вучи до конца, Фернан долго не мог принять его на веру. Все это напоминало историю о чудесах и диковинах, какую хорошо слушать от сказителя на бульваре Джудж-ан-Маджудж, хрустя фисташками. Да, «черная вдова» была быстра в защитах и стремительна в атаках. Да, это ее достоинство, что называется, «шло волнами», идя то на подъем, то на спад. Вуча объясняла это вниманием Лысого Гения — оно усиливалось сразу после очередной «оплаты» и остывало со временем. Но мало ли на свете людей, кто быстрее Фернана Бошени? Милость Вечного Странника непредсказуема, и он раздает дары не равной мерой.

А подъемы и спады — у всех бывают дни удач и разочарований.

Так устроен мир.

Не помогло даже свидетельство первого подмастерья, Абдуллы Шерфеддина — Абдуллу посвятили в тайну раньше Фернана, и он успел не раз проверить действие рецепта на себе.

Фернан дал клятву молчать и обещал подумать.

Покойный отец не ошибся насчет вола. Поле запахивалось без спешки, без озарений и поступков, совершаемых очертя голову, но участок за участком, шаг за шагом… Дело решил случай. Заезжий сорвиголова, будучи пьян, толкнул Фернана на улице и затеял ссору. Фернан, не выдержав, дал забияке оплеуху, тот попытался нырнуть под бьющую руку, но опоздал — и ладонь хлопнула его не по щеке, а в висок.

Друзья растащили драчунов, но сорвиголова настаивал на дуэли. Завтра, на этом самом месте! Драться он предложил без ограничений — но и без оружия, раз уж «бычок», как он назвал Фернана, первым прибег к рукоприкладству. На дуэль забияка явился еще пьянее, чем вчера, долго куражился, попытался неуклюжим нырком — видимо, любимый прием! — уйти противнику в ноги и сбить на землю…

Фернан поймал его за волосы и основанием ладони ударил в висок.

Он не знал, отчего ударил так точно и так сильно. Сработал навык? Вспомнились наставления отца, который завещал не пренебрегать никаким соперником, если хочешь жить? Лысый Гений толкнул под руку? Так или иначе, но свидетели подтвердили: Фернан действовал в рамках правил.

Фернана Бошени оправдали.

Очень быстрого с этой минуты Фернана Бошени.

Очень сильного Фернана Бошени.

Очень несчастного Фернана Бошени, когда через некоторое время новообретенные качества начали его покидать, оставляя дикое похмелье и сосущую пустоту, требующую, чтоб ее наполнили вновь.

Ты глупец, смеялся Абдулла. Сопляк и рохля. Сидеть у ручья, полного сладкой воды, и умирать от жажды? Смотри, как это делается. Достаточно затесаться в толпу и оцарапать спину метельщика Хакима кончиком ножа — а потом, в течение недели, в той же толпе, воткнуть нож Хакиму в почки и, не задерживаясь, пройти мимо.

Одним метельщиком на земле стало меньше.

Велика ли потеря?

Особенно учитывая покровительство Лысого Гения: портрет у мушерифата ни в малейшей степени не был похож на даму со шпагой, Абдуллу Шерфеддина или Фернана Бошени. А статуэтка… Ну кто, разыскивая маниака, начнет проверять физиономии статуэток, имеющихся у жителей славного города Бадандена?

Метод Абдуллы пришелся не по сердцу Фернану. «Дважды убивать» метельщиков и разносчиков халвы, а позднее, отказавшись от покушений на баданденцев — подстерегать несчастных бедняков, приехавших на заработки? В спину? Нет, это скверно… Томимый жаждой, поселившейся в его сердце, юноша стал выбирать жертвы, способные дать достойный отпор. Для второго, смертельного раза он провоцировал схватку — честную, один на один, и тем успокаивал мятущуюся совесть.

С каждым новым случаем совесть становилась покладистей.

Джеймс Ривердейл был у Фернана Бошени пятым.

* * *

— Ты похоронишь меня?

— Нет, — ответил Джеймс.

Пожалуй, вчерашний Джеймс дал бы клятву соорудить для погибшего врага склеп из здешних обломков, и потратил бы на это все оставшееся здоровье — но Джеймс сегодняшний был честен.

— У меня нет сил рыть могилу в песке. Если хочешь, я оттащу твое тело к стене. Это хорошая стена. Возле нее я умирал этой ночью.

— Ладно, — Фернан попытался кивнуть и застонал. — Оттащи. Я думаю, так будет правильно. Мне понравится там лежать. Скажи, у того бархана действительно мой профиль?

— Нет. Тебе кажется.

— Хвала Вечному Стра…

Пока тело остывало, Джеймс Ривердейл сидел рядом и смотрел, как профиль Фернана Бошени слой за слоем осыпается с бархана, чтобы исчезнуть навсегда. Потом оттащил труп к стене, попросил Вечного Странника быть не очень строгим к умершему, взобрался на лошадь и поехал в Баданден. Он не думал, каким способом находит дорогу в пустыне. Просто, едва лошадь сворачивала в сторону с верного пути, по спине Джеймса бежали холодные мурашки. Он сбрасывал дрему, брался за поводья, напоминал лошади, кто тут главный — и продолжал двигаться в Баданден, а не в злые пески Шох-Дар.

На востоке, по правую руку от него, вставало солнце.

CAPUT VIII,

в котором речь пойдет о вещах столь замысловатых, что младенец седеет в колыбели, едва услышав о них; а также выясняется, что и маги высшей квалификации в курсе, что значит — мистика

— Фарт, свяжись с домом.

— Мэл, я связывался.

— Когда?

— Вчера. И позавчера.

— А сейчас свяжись еще раз! Маленький Патрик совсем один, а ему едва годик исполнился!

— Ничего себе — один! — возмутился Фортунат Цвях, с явным сожалением закрывая сборник адвентюрных моралитэ.

Вместо привычной кожи книга была обшита снежно-белым бархатом с кроваво-алыми буквами заглавия.

— Кормилица, Две няньки, твоя тетушка Амели, моя тетушка Беата…

— Ты еще повара вспомни! Не испытывай мое терпение, дорогой. Я хочу убедиться, что с нашим сыном все в порядке.

— У тебя предчувствие? — насторожился венатор. Предчувствиям жены он доверял.

— Нет. Просто я хочу знать, как он сегодня спал. И кушал. И сходил ли по-большому. И не болит ли у него животик. Да, еще напомнить о присыпочке…

Во всем, что касалось маленького Патрика, переспорить Мэлис было невозможно. Ворча, охотник на демонов покинул кресло, дабы извлечь из ящика комода коннекс-артефакт, выполненный в виде круглого зеркальца с ручкой, в дешевой оправе из орехового дерева. Сколько он уже потратил маны, связываясь с домом через стационарный обсервер, установленный в гостиной?!

Интересно, когда подобные артефакты установят во всех приличных гостиницах? Проще заплатить горсть бинаров, чем расходовать накопленную ману на пустяки. Такой проект существует третий год, но на его воплощение в жизнь все время чего-то не хватает: ратификации соглашения со стороны мелкого, но гордого княжества, чародеев нужного профиля, обслуживающего персонала — а в конечном счете, как обычно, денег.

Наконец зеркальце начало мерцать, формируя изображение.

Разумеется, Патрик был жив и здоров. Он радостно замахал пухлой ручкой родителям, когда нянька, спешно кликнутая тетушкой Беатой, поднесла его к обсерверу. Растаяв и успокоившись, Мэлис выяснила, ходил ли ребенок по-большому, и если да, то что у него в итоге получилось, после чего венатор разорвал связь.

— Убедилась?

— Да, дорогой. Помнишь, мы собирались прогуляться к водопаду?

— Помню. Ты не будешь против, если я приглашу виконта составить нам компанию?

— Я буду только рада. Очень приятный молодой человек. В отличие от тебя, зануды и ворчуна.

Она с лукавством покосилась на мужа. Фортунат сделал вид, что купился на подначку жены, нахмурился и строго поинтересовался: с каких это пор мы начали заглядываться на юных аристократов?! Не дожидаясь ответа, он рассмеялся и заключил Мэлис в крепкие объятия.

На сборы рыжей ведьме понадобилось всего каких-то полчаса. Венатор в очередной раз подумал, как ему повезло с женой: иная светская львица копалась бы до вечера! Выяснив у Ахмета, в каких апартаментах остановился Джеймс Ривердейл, супруги поднялись на второй этаж, и Цвях постучал в заветную дверь.

— Простите за беспокойство, виконт! Это Цвяхи. Мы с вами познакомились в духане. Позволите войти?

— Входите… — еле слышно донеслось из-за двери. Голос, подобающий скорее больному на смертном одре, встревожил обоих, и Фортунат решительно толкнул дверь. К счастью, она оказалась не заперта.

Виконт лежал на кровати. Он хотел подняться навстречу гостям, но лишь откинулся на смятые подушки. Разорванная и окровавленная одежда, серое, покрытое слоем пыли лицо, заострившиеся черты — все это говорило само за себя.

— Вы ранены?! Лежите, не вставайте! Сейчас я пошлю за лекарем…

— Не надо лекаря! Я сама.

— Но, Мэлис…

— Никаких «но»! Кто тут ведьма — я или ты?! Позвольте, виконт… Не смущайтесь, вы — не первый мужчина, какого я увижу нагишом. Фарт, неси мой ларчик с зельями! Да, кликни слугу: пусть тащит бинты, корпию, полотенца и много горячей воды. И дюжину свечей белого воска с фундаром — у них должны быть. Быстро!

— Понял, дорогая, — ответил лучший венатор Реттии, маг высшей квалификации Фортунат Цвях, хорошо знавший характер обожаемой супруги. — Я мигом.

И исчез.

— Овал Небес! На вас живого места нет! Вы бились с целой бандой?!

— Можно сказать и так…

— Когда вас ранили? Вчера? Вечером?! Странно… Судя по ранам, никогда не скажешь. У хомолюпусов, конечно, заживление идет еще быстрее, но… Вы самый живучий виконт во всей Реттии! А, вот и мои зелья!

Мэлис проворно выхватила из рук мужа увесистый резной ларец, покрытый кирпично-красным лаком, и взялась перебирать содержимое.

— Мэл, виконту не вредно разговаривать?

— Не вредно.

— Тогда позвольте узнать, что с вами случилось? Фортунат придвинул кресло и устроился рядом с кроватью. Еще вчера днем Джеймс Ривердейл наверняка не стал бы откровенничать. Отделался бы кратким рассказом о драке с шайкой злодеев — что, по большому счету, было бы чистой правдой, хотя и в урезанном виде. И начал бы лелеять планы скорой мести.

Сейчас же он чувствовал неодолимое желание рассказать магу все. Чары, развязывающие язык? — нет, молодой человек ни на минуту не сомневался, что охотник на демонов не прибег бы к столь недостойному способу разговорить собеседника. Просто в пансионат Ахмета, верхом на измученной лошади, добрался человек, во многом не похожий на своего предшественника. Различия и радовали, и пугали — но их следовало принимать, как свершившийся факт, а не прятать голову в песок. … мы, ревнители идеалов… … мы, циники… … я…

Это осталось в прошлом, в синей ночи под желтым месяцем.

Джеймс уже открыл рот, собираясь начать, но ему помешали. Явились двое слуг с огромной лоханью, над которой столбом стоял пар. Третий слуга принес корпию и полотенца. Четвертый — свечи. Далее прибыл лично Толстяк Ахмет, сокрушаясь и охая. Он проморгал приезд Джеймса и сейчас искупал вину.

Выставить хозяина вон, а главное, убедить в том, что никого не следует извещать о прискорбном случае, стоило большого труда. Наконец Мэлис поблагодарила Ахмета так вежливо и обстоятельно, что хозяин побледнел и испарился.

Отказавшись от помощи слуг, маг с ведьмой сами раздели дико стесняющегося Джеймса, усадили в лохань, и Мэлис принялась обмывать раны. Рассказывать что-либо в такой ситуации было бы весьма затруднительно, и молодой человек ограничился блаженными стонами. Вскоре его насухо вытерли мохнатым полотенцем, вернули в кровать, и рыжая ведьма принялась колдовать над ранами — смазывая их вонючими мазями и шепча наговоры над свечами, зажженными от щелчка пальцев венатора.

Все это время Джеймс счел за благо молчать. Скажешь что-нибудь невпопад — и на ране, чего доброго, вместо новой кожи нарастет драконья чешуя!

— Ну, вот и все, — ободряюще подмигнула Мэлис. — Дорогой, ты не сольешь мне из кувшина? Я хочу помыть руки…

— Простите, виконт, что настаиваю… Я не слишком любопытен, но в данном случае очень беспокоюсь за вас. Я не только о ранах. Взгляните на себя.

Держа кувшин, Фортунат свободной рукой указал на овальное зеркало в тонкой раме, висевшее на стене. Располагалось зеркало удобно: молодой человек мог видеть свое отражение, не вставая с кровати.

Поначалу Джеймс ничего особенного не усмотрел — если, конечно, не считать последствий конфликта с Вучей Эстевен. А потом неудачно повернул голову — и увидел.

Серебристые нити в волосах.

Они смотрелись чужеродно, непривычно. Словно град побил ниву пшеницы, блестя подтаявшими льдинками.

— Вы расскажете, что с вами произошло?

— Да.

* * *

… Когда Джеймс закончил, охотник на демонов долго молчал. Молчала и ведьма, глядя не на раненого — на мужа; боясь нарушить тишину, помешать венатору думать.

— Это худшее из того, что могло случиться.

Голос мага звучал жестью под ветром.

— Это гений.

Рассказ Фортуната Цвяха, охотника на демонов, не вполне понятный случайному слушателю, но и для рассказчика тоже понятный не до конца «Гении не от мира сего!» — говаривал Гарпагон Угрюмец, учитель Фортуната Цвяха в нелегком деле охоты на демонов, когда был в дурном настроении. То же самое он повторял после визита Трифона Коннектария, своего друга детства, отца гипотезы осевой конгениальности, — но в данном случае Гарпагон еще и бранился последними словами, не стесняясь присутствием молодого ученика.

И был прав.

Гении существуют. Это известно любому чародею с высшим и даже средним профессиональным образованием. Людям, не связанным с Высокой Наукой, это известно ничуть не в меньшей степени, — но, в отличие от чародеев, факт существования гениев их не раздражает. По одной гипотезе гении считались высшей формой эволюции джиннов. По другой — гении были недобоги, тупиковая ветвь. По третьей, совсем уж завиральной гипотезе (за авторством Коннектария, о которой речь шла выше), гении — аборигены миров, нанизанных с нашим на единую мануальную ось, данные нам в ощущении при достижении пиков их личной гениальности.

Честно говоря, ни одна из гипотез не получила должного подтверждения. Изучать гения можно лишь по его проявлениям, а закономерности, полученные таким путем, могли свести с ума кого угодно. «И сводили!» — добавлял Гарпагон Угрюмец после визита Трифона Коннектария, выразительно крутя пальцем у виска.

Гения же во плоти никто и никогда не видел.

Да, Добряка Сусуна изображали пузатым весельчаком, перед которым два лысых мальчика несли поднос с людскими грехами и тяготами — дабы гений мог их пожрать на радость своим поклонникам. Да, Черную Кварру рисовали в виде черного, как смоль, квадрата — и верили, что, сосредоточась на квадрате, всякий через сорок восемь часов узрит истинный облик Кварры, Расхитительницы Пороков. Но традиция эта пошла откуда угодно, только не от явления гениев народу.

Скажите на милость, кто первым придумал при виде шелудивой собаки скакать на одной ножке, петь: «Кварра, Кварра, сделай милость, чтобы мне деньга приснилась!» — а в конце тянуть себя за нос? Но ведь скакали, и пели, и тянули — и в трех случаях из пяти милость Черной Кварры вскоре приносила верующему материальную прибыль!

Добрыми или злыми гении не были. Их такими звали, в зависимости от характера проявлений, стабильных или случайных. Тот же Добряк Сусун в давние времена слыл не таким уж добряком, а «петух отпущения», приносимый гению в жертву, не всегда был петухом…

Доподлинно известным в данном случае считалось лишь наличие эффекторов, иначе «перчаток». Потусторонний гений, входя в контакт с материальным миром, оставлял здесь эфемерную часть своего присутствия, концентрируя его в неких предметах — своеобразную «руку» в «перчатке». Кольцо, нож, шляпа, чернильница, наконец, статуэтка, как в случае с Лысым Гением, — это облегчало контакт и закрепляло за владельцем «перчатки» некоторые преимущества.

Легко определить, является ли старая лампа обиталищем джинна. Но выяснить, является ли старая шляпа эффектором гения — о, чародеи надрывались, пытаясь уловить хоть какую-то эманацию! Зато специфические свойства эффектора с легкостью открывались избранникам, которые соприкоснулись с незримым присутствием.

Иногда избранники радовались своей отмеченности.

Чаще — нет.

Высокая Наука хороша тем, что обоснована теорией и подкреплена практикой. Трансформации маны, вербальные вибрации, принципы общего пассирования; демонология, мантика, малефициум — все логично, все доступно, все понятно. Изучай и пользуйся, при должной толике таланта или даже без оной.

К сожалению, в случае с гениями ничего не было логично и понятно — хотя временами доступно. А главный ужас состоял в том, что контакт с гением творился без расхода и преобразований маны, этого природного источника чародейства. Посему самые квалифицированные маги пасовали, исследуя феномен конгениальности.

Может ли бочар изучать коан мудреца Ши: «Что хранить в бочке без досок и обручей?» — изучать-то может, но будет ли доволен винодел, если бочар предложит ему купить такую бочку?

Могут ли слепые ощупывать слона? — да, пока слону это не надоест.

Возможно ли…

Да. А толку?!

Трифон Коннектарий взялся за дело с другой стороны. Рассмотрим нашего, местного гения, говорил он. Вот, к примеру, приват-демонолог Матиас Кручек. Сидя за обеденным столом, он роняет на пол вилку. Затем, нагнувшись, долго смотрит на вилку, морщит лоб, чешет в затылке — и бежит в кабинет записывать Семь Типических Постулатов, над тайной которых тыща волшебников билась сто лет подряд. Имеет ли вилка касательство к открытию? — нет.

И, тем не менее, вилка спровоцировала прорыв. Почему?

— По кочану! — обычно отвечал Гарпагон Угрюмец.

Нет, поправлял друга Трифон. Потому что гений. Проницает тайным взором сеть завес. Является пуповиной сообщения сосудов. И можешь ли ты, досточтимый скептик, поручиться, что где-то на мануальной оси, в чужом мире, десятки суеверных сударей не скакали на одной ножке, не пели какую-то чушь и не тянули себя за уши? — восхваляя гения Матяша Педанта, который отвел от их поселка трехзубую, похожую на вилку молнию?

Мистика, братец, понималок не жалует.

Она уважения требует.

— Уйди, Трифон! — прерывал его Гарпагон. — Уйди по-хорошему!

Опровергни, если в силах, смеялся Трифон, прежде чем уйти.

Смеялся не один Трифон. Многие смеялись — до появления Жженого Покляпца, нарыва агрессивной гениальности в пустыне между Баданденом и Серым морем. Сам Фортунат Цвях по малолетству не застал эту чуму — великий Нихон Седовласец положил конец Жженому Покляпцу, когда маленькому Фартику не исполнилось и десяти лет. Но Фортунат помнил, как лицо учителя Гарпагона становилось цвета сырого пепла, едва тот вспоминал о Покляпце.

Место, где твои представления об устройстве мироздания терпят крах, а гипотезы Трифона Коннектария водят хоровод, взявшись за руки и хохоча во всю глотку.

Место, подобное темному чулану, где сидит бука.

Место, где мана ничего не значит.

Место гениев.

Каким образом Нихон Седовласец ценой собственной жизни уничтожил злокачественный нарыв, осталось загадкой без ответа. Изучение руин тоже ничего не дало магам. Четверть века развалины Покляпца держали на карантине, ковыряясь в тамошней ауре на девять слоев вглубь; потом карантин сняли. Кое-кто из энтузиастов продолжил исследования, но ненадолго — отсутствие результатов охладило самые горячие умы.

Едва маги ушли, пришли мародеры. Увы, ценной добычи не нашлось — так, дребедень, которую впаривали доверчивым туристам на бульваре Джудж-ан-Маджудж.

Жженый Покляпец, могила великого Нихона, прозябал в забвении — руина некогда жуткого, мистического величия, памятник бескорыстного подвига. Пока однажды, в синюю ночь под желтым месяцем, туда не забрела Вуча Эстевен, дама со шпагой.

Всему последующему нет никаких разумных объяснений?

Да.

Ну и что?

Завидя шелудивую собаку, скачите на одной ножке…

* * *

— Если это гений, — сказал Фортунат Цвях, — я ничем не сумею помочь. На всякий случай, конечно, я пройдусь возле дома сударыни Эстевен и взгляну на фон мана-фактуры. Мало ли… Но заранее уверен: я не обнаружу и следа движения маны.

— Тогда я!..

Джеймс оборвал речь на полуслове. Так сбивают птицу на. взлете. Лоб молодого человека прорезали морщины, между бровями залегли складки, невозможные еще пару дней назад, но совершенно естественные сегодня.

— А что я? — спросил он сам себя. — Явлюсь к Вуче и устрою скандал? Без доказательств? Без свидетелей? Она рассмеется мне в лицо. Обратиться в Канцелярию Пресечения? Потребовать от Азиз-бея ареста дамы со шпагой? В ответ Вуча скажет, что я втерся к ней в доверие, пытался обокрасть ее кабинет, где хранилось папино наследство — а потом коварно убил самоотверженного Фернана Бошени, отправившегося за мной в погоню. Абдулла будет свидетельствовать в ее пользу.

— Статуэтка?

— Спрячут. Вы сами сказали, что чародею не отыскать эффектор гения. А для собак бронза ничем особенным не пахнет.

— Лицо?

— Их лица меняются только для жертв. А не для мушерифов. Сами видите, мы в тупике. Что я могу? — ничего.

Фортунат грустно улыбнулся:

— Вы, друг мой, можете уехать. Оставить Баданден за спиной и забыть обо всем.

— И даже этого я не могу, — тихо ответил Джеймс. Он подумал и спросил:

— А вы? Вы бы на моем месте уехали?

— Я даже на своем не уезжаю. — Охотник на демонов в задумчивости оглаживал бородку, разделенную посередине седой прядью. — Сами видите, торчу здесь, беседую с вами и ломаю голову…

Рыжая венаторша тронула мужа за плечо.

— Оставь голову в покое, дорогой. Все не так безнадежно. Мужчины склонны драматизировать любую ситуацию. У меня, кажется, есть идея…

Выслушав идею жены, Фортунат сказал, что он категорически против. Что это слишком рискованно. Что это безумие. Что он скорее даст себя кастрировать овечьими ножницами, чем позволит женщине идти на передовую вместо него.

Но переспорить Мэлис было трудно не только в вопросах, касающихся сына. «В конце концов, кто из нас ведьма?!» — и любой спор катился к неизбежной победе сами знаете кого.

— Что же до овечьих ножниц, — заявила в финале Мэлис, — то я против!

* * *

Солнце сияло. Море шумело. Бульвар Джудж-ан-Маджудж кипел жизнью.

— Фисташки! Жареные фисташки!

— Шербет! Слаще мести врагу! Полезней совета мудреца!

— Эй, зеваки! Эй, ротозеи! Отправляйтесь с Кей-Кубадом Бывалым в хадж по достопримечательностям! Мемориал «Сорока удальцов»! Джиннарий ар-Рашида! Народные танцы гулей в долине ас-Саббах! Кто не видел, зря землю топтал!

— Халва-а-а!

— Лиф отделан застежками из золота, аграфами и бордюрами с вышивкой…

— Пиявицы! Ставлю пиявицы!

— Ли Хун чистит карму! Растлители, детоубийцы, кровопийцы, блудодеи, черные кобели — все сюда! Отмываю добела, родная мама не узнает! Ли Хун чистит карму!

— И вот его мамаша, чей язык — жало скорпиона, чьи мысли — слюна ифрита, а тело подобно лопнувшей бочке, где хранилась испорченная капуста, и говорит мне: «Доченька, когда я умру, береги нашего Фердинандика!..»

— А ты?

— А что я? Сберегу, говорю, помирайте хоть сразу…

— Халва-а-а-а-а!

— Прекрасный сударь, у вас есть при себе нож?

Прекрасный сударь, которого ласково тронули за рукав, остановился. Дама, нуждающаяся в ноже, смотрела на него с безграничным доверием. В руках дама держала одну из своих сандалий, босой ножкой — точней, пальчиками босой ножки, словно статуя марронской танцовщицы! — опершись о приступочку фонтана.

— Простите мою дерзость, сударыня… Зачем вам нож?

— Дырочку проколоть…

Дама продемонстрировала прекрасному сударю ремешок сандалии. Та дырочка, в которую раньше без помех входил и выходил штырек застежки, разорвалась до края. Дама даже показала, как именно штырек раз за разом входил и выходил в ныне разорванную дырочку, и улыбнулась с очаровательной растерянностью.

Ей очень хотелось проколоть в ремешке новую дырочку.

Прекрасный сударь вынул из-за пояса стилет с рукоятью, отделанной янтарем и сердоликами. Ловко покрутил стилет между пальцами — так, что оружие превратилось в серебряную иглу, сшивавшую воедино ладонь сударя и жаркий, пьянящий воздух Бадандена.

Он не спешил протягивать стилет даме — пышной, но с талией, в том чудесном возрасте, когда солнце клонится к закату и, лишенное рассветных предрассудков, спешит обласкать поздних путников, кем бы они ни были.

— Позвольте, я сам! Негоже трепетной пери делать мужскую работу!

— О, вы так любезны…

Беря сандалию, прекрасный сударь не отрывал взгляда от дамы. Он улыбался ртом, похожим на лук Малыша Эриха, чьи стрелы — разящая без промаха страсть, и продолжал смотреть глаза в глаза, черные в зеленые, даже когда принялся делать вожделенную дырочку в ремешке. Сударю не требовалось следить за своим стилетом: казалось, клинок и без поводыря сделает нужную работу в лучшем виде.

— Вы приехали к нам с мужем?

— Что вы! Мой муженек вечно занят… Я одна, как перст!

— Должно быть, одиночество — не лучший спутник…

— Ах, вы очень проницательны! Кстати, завтра во второй половине дня я собираюсь отправиться к водопаду Ай-Нгара… Говорят, там, в миртовых рощах, есть чудные места, достойные стать приютом тоскующей женщине.

— Любите уединение?

— Ну, если нет приятной компании…

— Говорите, миртовая роща?

— Бербери-ханум сказала мне, что лучшего места не найти… Ай!

— Ох! Простите, ради Вечного Странника! До чего я неловок!

Прекрасный сударь не понимал, как это могло случиться. Словно верткий бес, пасынок Нижней Мамы, крутнувшись волчком, толкнул его под руку. Стилет соскочил с ремешка и оцарапал даме ногу — на внутренней стороне бедра, в той укромной области, где проходит артерия и кожа должна краснеть от лобзаний пылкого любовника, но никак не от стального острия.

— Пустяки! Видите, кровь уже не идет…

— Чем я могу искупить свою вину?!

— Неужели прекрасный сударь не отыщет способ искупления, достойный пера аль-Самеди? Никогда не поверю…

— Вот ваша сандалия! — сударь завершил труды над дырочкой и вернул обувь даме, которая, впрочем, не спешила обуться. — Клянусь Овалом Небес, моя неловкость заслуживает наказания!

Дама улыбнулась, тряхнув рыжей гривой.

— Хорошо, я подумаю о наказании…

И, покачивая бедрами, удалилась в сторону моря — Я тоже подумаю, — тихо сказал прекрасный сударь.

В конце бульвара Мэлис Цвях незаметно обернулась. Прекрасный сударь, задумавшись, смотрел ей вслед, и лицо Абдуллы Шерфеддина, подмастерья Вучи Эстевен, делалось старше с каждой секундой. Рябины испятнали щеки, блеснули залысины на висках, волосы собрались сзади в хвост. Нервно трепетали ноздри орлиного носа, как если бы его обладатель почуял добычу.

Впрочем, так оно и было.

— Ты видел? — спустя минуту спросила рыжая ведьма у мужа, поджидавшего ее за фонарным столбом.

— Да, — кивнул охотник на демонов.

— С самого начала?

— Да. Ты дивно сглазила ему стилет. Я мысленно аплодировал.

— Ерунда. Детская забава. Рябые щеки видел?

— Да.

— Не ври, дорогой. Лицо Лысого Гения видят только жертвы.

— Я не вру. Я смотрел твоими глазками, дорогая. Для любящего мужа это — пустяк.

«Для мага высшей квалификации — тоже», — подумала Мэлис. Но вслух ничего говорить не стала

CAPUT IX,

в котором устраиваются засады и раздаются награды, выясняется, что от добра до зла — один хороший прыжок, а от большого добра в уплату за добро малое — много мудрости, много печали и еще больше недоверия

Рыжая ведьма наслаждалась воздушными ваннами.

Одежда ее разметалась в живописном беспорядке, открывая больше, чем допускали приличия. Полулежа в отдохновенном креслице, плетенном из тростника, — креслице одолжил запасливый Ахмет — ведьма блаженно щурилась на солнце, клонящееся к закату. Светило выглядело роскошно: диск благородного красного золота, едва подернутый тонкой, как паутинка, дымкой, на фоне неба, обретающего глубокую синеву, прежде чем начать темнеть.

Мэлис, с распушенной гривой огненно-рыжих волос, чем-то напоминала закатное солнце. Бесстыдством, что ли? — ибо, как сказал аль-Самеди, костер, горящий в небесах, не знал стыда, и наг, и весел… Положив босые ноги на миниатюрную скамеечку, женщина сладко потягивалась, смеясь, и закидывала за голову обнаженные руки.

«За тобой, дорогая, между прочим, наблюдают трое мужчин! — в шутку или всерьез, думал Фортунат Цвях, осуждая крайности супруги. Демон ревности, несмотря на благородство поставленной задачи, вгрызся в печенку и оказался не из тех демонов, каких легко обуздать. — Ну ладно, муж не в счет… А как насчет виконта с Азиз-беем?»

Но ведьма, похоже, считала, что искусство требует жертв, овчинка стоит выделки, а представление должно продолжаться, хоть сто мужей выскочи из-за кулис и начни предъявлять претензии.

Джеймс Ривердейл, в свою очередь, был рад, что сидит в укрытии один и никто не видит, как румянец полыхает у него на щеках. Он стыдился, подставляя под удар безвинную и отважную женщину; он стыдился, смотря на нее с мыслями, недостойными дворянина; стыд ел глаза, а глаза тем не менее пялились куда не следует. Желая прекратить самоедство, молодой человек глянул в сторону компаньонов по «ловле на живца», но, естественно, никого не увидел — мешал поток воды, сверкающий на солнце.

Впрочем, он и так знал: хайль-баши с венатором затаились слева от водопада, в скальной нише, скрытой зарослями трясучего вьюна и крюколиста.

На какое-то время Джеймс залюбовался игрой струй, рушащихся с высоты. Подсвеченные закатом, они искрились ожившим хрусталем, а в водяной пыли сверкала радуга. Не зря приезжим рекомендовали посетить Ай-Нгару! Говорят, зрелище еще величественней, если глядеть с плоского камня на краю миртовой рощи — струи воды превращаются в жидкое пламя…

Однако желающих насладиться красотами не наблюдалось. Добраться сюда можно было, лишь совершив часовое восхождение в гору. И на лошади не проехать, не говоря уже о карете…

Хайль-баши возник перед заговорщиками, словно джинн из лампы, аккурат у подножия горы. Фортунат, Джеймс и Мэлис только начали подъем к водопаду. То ли сыскарь следил за ними всю дорогу, то ли прятался в кустах мушмулы, заранее зная, куда направляется троица.

— Вечный Странник в помощь, — поклонился он, загораживая путь. — Воистину прекрасен Ай-Нгара, особенно при столь дивной погоде! Зрелище достойно лучших бейтов несравненного аль-Самеди! Или кисти… — … вашего двоюродного племянника, — поддержал разговор Джеймс, втайне желая хайль-баши провалиться сквозь землю.

— О да! У Кемаля есть пейзаж в багровых тонах… Вы здесь впервые?

Вчера чета Цвяхов уже произвела предварительную рекогносцировку, наметив место для засады. Джеймса оставили в пансионате: раны заживали быстро, но молодому человеку требовалось набраться сил перед рискованным предприятием.

— Простите мою оплошность, господа! — Джеймс картинно хлопнул себя ладонью по лбу, тем самым уходя от ответа. — Разрешите представить: Азиз-бей… — … Фатлах ибн-Хасан аль-Шох Мазандерани. Начальник 2-го спецотдела дознаний Канцелярии Пресечения, — продолжил охотник на демонов, соревнуясь с хайль-баши в изяществе поклона. — Мэтр Высокой Науки, автор ряда прелюбопытнейших цепных заклятий. Служебное прозвище — Аз Мазан-деранец. На четверть — гуль. По бабушке.

— Вам и это известно, коллега? — расхохотался красавец Азиз-бей, оглаживая бороду. — Все-то вы знаете и бессовестно льстите…

Быть шутом гороховым не так уж обременительно, понял Джеймс.

— Мастер Фортунат, — спросил он, густо краснея, — это вы предупредили уважаемого Азиз-бея о нашей затее?

— Нет, — вместо венатора ответил хайль-баши. — Просто я сразу сделал ставку на вас, виконт. Еще после инцидента на улице Малых Чеканщиков. Я был уверен, что вы обязательно выведете меня на маниака. Как видите, я оказался прав.

— Но почему?

— Судьба благосклонна к людям вашего склада ума. А нам, неудачникам, надо лишь вовремя ухватиться за плащ чужой удачи.

Джеймс подумал, что это самое вежливое и изысканное «дуракам везет», какое он слышал за всю свою жизнь.

— Не возражаете, если я составлю вам компанию? — продолжил Азиз-бей. — В последнее время Баданден, к моему великому сожалению, не слишком безопасен. Да и кое-кого следует вовремя удерживать от не вполне законных деяний. В путь, друзья мои!

И пошел в гору первым, заложив полы халата за кушак.

* * *

… Знакомый озноб метнулся по хребту цепочкой шустрых муравьев. Оставив пустые воспоминания, Джеймс медленно, стараясь резким движением не выдать своего присутствия, перевел взгляд на тропинку.

Есть!

Из миртовой рощи вышел Абдулла Шерфеддин.

Рыба клюнула.

Зверь бежал на ловца.

«Каким его сейчас видит Мэлис? — Сдерживая возбуждение, молодой человек наблюдал, как убийца шаг за шагом приближается к рыжей ведьме. — А вместе с ней — оба мага?»

Чародеи следили за происходящим глазами женщины. Это требовалось для фиксации инстант-образа и последующего его предъявления на суде в качестве доказательства. Наверняка перед ними, как и перед ведьмой — рябое лицо с портрета кисти Кемаля.

Лик Лысого Гения.

«Хоть бы Мэлис не подала виду, что узнана его! На бульваре перед ней стоял один человек, сейчас подходит другой — двуликий, укрытый милостью гения от подозрений, Абдулла ничего не должен заподозрить…»

Узрев приближающегося мужчину, ведьма привела одежду в очень условный порядок, чем и ограничилась. В ее поведении сквозило откровенное кокетство: дама должна соблюсти приличия, но ведь вы уже все видели, не правда ли? Легкомысленная провинциалка, искательница любовных приключений облизывала губы острым язычком и улыбалась, предлагая начать процедуру знакомства.

— Простите, сударыня… Я не хотел вас испугать.

— Испугать? Меня? Сударь, я не в том возрасте, когда боятся незнакомцев! Особенно таких приветливых незнакомцев…

— О, вы просто героиня баллады! Я не помешал вашему одиночеству?

— Разве кавалер, желая полюбоваться водопадом, может помешать даме?

— Но если вы кого-то ждете? И я — третий лишний?

— Даже если и жду, — игриво подмигнула Мэлис, — третий не всегда бывает лишним. Присаживайтесь, сударь, поболтаем о пустяках…

Абдулла наскоро огляделся, желая удостовериться, что он с жертвой наедине. Затем, рассыпавшись в комплиментах, опустился на траву у ног дамы.

Темнело с неестественной быстротой. Не будь Джеймс целиком поглощен наблюдением, он решил бы, что с глазами творится что-то неладное. В синь небес разиня-писарь пролил чернила. По траве, шурша, поползли голубоватые тени. На солнце набежало облако, пупырчатая туша с головой урода, сделав солнце похожим на ущербный, ядовито-желтый месяц. Скалы обратились в руины, по которым гулял ветер. Струи водопада искрились, подобно песку, осыпающемуся под луной.

Рука! Рука Абдуллы!

Что он делает?

Сумерки навалились внезапно, как борец-пахлаван, туманя взор.

Стилет!

Он взялся за стилет!

Маги не видели, как ладонь Абдуллы Шерфеддина легла на рукоять стилета. Они смотрели глазами ведьмы, а подмастерье сидел к Мэлис спиной, и руки его были скрыты от женщины — а значит, и от чародеев-соглядатаев.

Мурашки, несясь по хребту, превратились в ядовитых сколопендр. Этот ожог, словно удар бича, швырнул Джеймса вперед. Загнутые шипы крюколиста рвут одежду и кожу? — пускай! Не жалким шипам удержать пикирующую гарпию! Три человеческих роста? — ерунда! Он ошибся на пару шагов, но набранная скорость помогла стремительным кувырком преодолеть это расстояние.

Что сделано, то оплачено.

Время доставать кошелек.

Они катились по траве и камням — прочь от женщины, прочь от желтого месяца в синей ночи, под закатным солнцем, под шум водопада, и Джеймс был счастлив, как никогда в жизни…

— Остановитесь, виконт! Вы его убьете!

— Хватит!

— Мы его взяли!

Абдулла больше не шевелился. Избитое тело подмастерья оплетал блестящий кокон из нитей, мерцающих бледно-розовым светом.

— Жаль, — сказал Джеймс Ривердейл, поднимаясь.

— Чего вам жаль?

Молодой человек не ответил. Он купался в волнах уходящего озноба, не слыша, как Фортунат Цвях благодарит его за спасение жены, давая клятву оплатить долг сполна, как Азиз-бей произносит над задержанным формулу ареста…

И все-таки — жаль, думал он, боясь довести эту мысль до логического конца.

* * *

— Слава!

— Слава-а-а!

— А-а-а!

Не правда ли, когда долго кричат «слава!», в конце получается очень похоже на «халва-а-а!»? Вам так не кажется? Ну тогда извините. — … Оружие можете оставить при себе. Таков знак высочайшего доверия — привилегия, дарованная вам солнцеликим тираном Салимом ибн-Салимом XXVIII!

— Благодарим за честь.

— Зато магические артефакты, а также украшения и драгоценности прошу оставить здесь. Если желаете — под опись. По окончании аудиенции все будет возвращено вам в целости и сохранности. Нет-нет, сиятельная госпожа, вам ничего снимать не надо! Это касается только мужчин.

— Артефакты — это я еще понимаю… Но побрякушки?

— О, сие правило установлено в дворце милосердного тирана более трех столетий назад. Дабы благородные гости его безупречности не чувствовали себя ущербными, невольно сравнивая свои скромные украшения с ослепительным великолепием царственного облачения владыки! Исключение делается лишь для особ августейших фамилий.

— Мудрое правило, — кивнул Фортунат Цвях, снимая с безымянного пальца перстень с кистямуром голубой воды. — Чувствуется знание людских слабостей. Запишите, пожалуйста: двенадцать каратов. Во избежание.

Охотник на демонов тоже неплохо разбирался в людских слабостях.

У мудрого правила, как у всего на свете, имелась и оборотная сторона: вдруг кто-нибудь явится на аудиенцию, увешанный драгоценностями, способными затмить «великолепие царственного облачения»?! Такого конфуза несравненный тиран допустить никак не мог.

— А теперь попрошу на инструктаж по этикету.

Инструктаж затянулся на добрых три часа. Реттийцам волей-неволей пришлось внимать напудренному и напомаженному церемониймейстеру, похожему на циркуль с усами, который смеха ради нарядили в халат и атласные шаровары. Впрочем, к необходимости идти к трону мелким шагом или ни в коем случае не чихать в зале все отнеслись с пониманием.

Кому хочется вызвать гнев солнцеликого тирана?

Азиз-бей же откровенно скучал: лицезреть Салима ибн-Салима XXVIII ему доводилось не раз, и этикет он знал назубок.

Наконец церемониймейстер хлопнул в ладоши, и двое почетных караульщиков с ятаганами наголо повели аудиентов по бесконечным лестницам и коридорам. Анфилады комнат, ажурные галереи — солнце процежено сквозь витражи, пятнает мрамор пола; ноги по щиколотку утопают в коврах; яшма и сердолик, оникс и янтарь, черненое серебро и сусальное золото, канделябры на дюжину дюжин свечей…

Путь закончился перед огромной дверью высотой в три человеческих роста. Именно с такой высоты виконту пришлось вчера прыгать на убийцу. В нишах по обе стороны двери мерцали клепсидры из хрусталя, в которых падали последние капли. Едва верхние емкости клепсидр опустели, за дверьми раздался чистый и долгий звук гонга.

Створки начали отворяться.

— Светоч Вселенной!..

— Мудрейший и достославнейший!.. — … дозволяет вам приблизиться и вдохнуть прах его стоп, — закончил церемониймейстер, непонятным образом успев оказаться в тронной зале раньше всех.

Двадцать шагов от входа до «заветной черты». Так было сказано заранее. Обычные аудиенты останавливаются через десять шагов, но они — «цветы сердца тирана». Звание закреплено пожизненно, без права передачи по наследству.

«Цветы сердца» замерли, ожидая.

— Его непревзойденность желает говорить с вами.

Тронный зал поражал воображение — хотя, казалось бы, путешествие по дворцу должно было убить в гостях способность изумляться. Стены, инкрустированные бесценными каменьями, отражая свет, льющийся из огромных, кристально прозрачных окон, горели живым огнем — словно аудиенты оказались в сердцевине звезды. Пространство вокруг трона оставалось в тени, в перекрестье лучей находился лишь сам трон и сидящий на нем владыка.

«Восток! — подумал Джеймс. — Знают толк в роскоши…» Трон безусловно являлся выдающимся произведением искусства: золото, серебро и слоновая кость, жемчуг и перламутр, тончайшая резьба… Так же над ним потрудились мэтры Высокой Науки: подлокотники — две драконьи головы с глазами из рубинов и клыками из благородной платины — были готовы в любой момент извергнуть смертоносное пламя, испепелив злоумышленника, буде таковой объявится в тронном зале, введя в обман стражу и охранные чары. Что же до самого правителя…

— Какие люди! Рад, душевно рад! Наш дворец — ваш дворец, наш город — ваш город…

Салим ибн-Салим XXVIII вихрем слетел с трона, вприпрыжку ринувшись к ошалевшим аудиентам. Вблизи тиран оказался лопоухим живчиком средних лет, в чалме набекрень, с ослепительной улыбкой вполлица.

— Да, кстати, о нашем городе! Вы же теперь почетные граждане Бадандена! Мои поздравления… пери, не откажите в вашей ручке! Ах, какая вкусная ручка…

Щелчок пальцами, и церемониймейстер вынул из воздуха нефритовый поднос, где лежали три свитка с печатями цветного воска.

— Его высочайшее великодушие в благодарность за неоценимые услуги…

Тем временем Салим ибн-Салим XXVIII с трудом оторвался от вкусной ручки Мэлис, предложил виконту полк («Лучший полк! Львы пустыни…»), подарил охотнику на демонов тусклую висюльку с чалмы, расхохотался, увидев изумленное лицо мага («Да-да, я в курсе: одна из Трех Сестриц… Ну и что? Хорошему человеку не жалко…»), и мимоходом пнул церемониймейстера туфлей в зад, чтобы быстрее зачитывал указ.

— Он у меня такой мямля! Хотел повесить, визири отговорили… — … а также владельцам постоялых дворов и конюшен на территории Бадандена предписывается безвозмездно предоставлять лошадей, мулов или верблюдов для перемещения предъявителей сих грамот…

— Повешу, клянусь мамой! Или в евнухи… Румал-джан, хочешь в евнухи? — … ибо все злокозненные преступники пойманы и получили по заслугам, а гостям и жителям Бадандена ничто более не угрожает…

— Пойманы? Все?

— Не все, — хладнокровно ответил Азиз-бей, отставляя кубок с вином. — Вуча Эстевен сбежала. Мы опоздали.

Они сидели в духане, празднуя победу.

Победу, которая, как только что выяснилось, сбежала.

— Виконт, эта женщина — убийца, но не самоубийца. Она никогда не вернется в Баданден.

— Но ведь она… она будет продолжать!..

— Вы слышали указ? «Все преступники получили по заслугам». Дело закрыто. Вы нам очень помогли. И вас это больше не касается. Виконт, вы мне нравитесь. Поэтому, ради всего святого, прислушайтесь к дружескому совету: уезжайте. Наградную сумму вам выдадут векселем на любой из крупных банков. Уезжайте и забудьте историю Лысого Гения, как страшный сон. Иначе…

Азиз-бей помолчал.

— Мне кажется, казна вашей удачи исчерпала себя. Не искушайте судьбу.

— Уехать? И наслаждаться триумфом?

— Можете наслаждаться триумфом здесь. Пока не надоест. А потом — уезжайте.

* * *

Счастливый конец, писал Томас Биннори в «Мемориалиях», падает на сказку, как топор палача, укорачивая ее на голову. Ту лишнюю голову, которая думает и сомневается, мешая счастью, обсевшему финал, словно мухи — труп загнанной лошади.

Джеймс не читал «Мемориалий».

Но и просто наслаждаться триумфом у него не получалось.

Все, о чем молодой человек не желал вспоминать, что рождало в душе скользкий страх, недостойный дворянина из рода Ривердейлов, а в волосах — очередные нити серебра, обступило его и корчило во тьме гнусные рожи. В синей тьме под желтым месяцем. В молчании барханов с человеческими профилями. Под шорох песка, осыпающегося со склонов.

Он просыпался, выкрикивая имя страха.

Да, у страха было имя.

Захребетник.

Минута слабости на пороге смерти. Иди ко мне. Теплый плащ согревает измученное тело. Меч возникает за спиной.

Раны заживают быстрее обычного. Озноб бежит по спине в минуту опасности. Помощь. Подсказка. Напоминание. Боевая труба.

Захребетник.

Ничем более это существо не напоминало о себе.

Разве что сединой.

Возможно ли большое добро в уплату за добро малое? — думал Джеймс. Сколько стоит миг милосердия? Сбежавшая от правосудия Вуча Эстевен стояла неподалеку и посмеивалась. Не так, красавчик, смеялась она. Не так. Где лежит бесплатный сыр — вот о чем следует задуматься… Дама со шпагой знала законы жизни лучше отставного циника. Что сделано, то оплачено. Баш на баш. Сколько дашь, столько вернется. Воздается по заслугам.

Однажды тебе предъявят вексель.

Оплатишь, красавчик?

Он начал читать аль-Самеди, желая поэзией охладить пылающий от подозрений разум. Азиз-бей с радостью подарил молодому человеку томик стихов великого баданденца, но стихи не принесли облегчения.

— Словно капли в тумане — мы были, нас нет, Словно деньги в кармане — мы были, нас нет, Нас никто не поймает, нам никто не поверит, Нас никто не обманет — мы были, нас нет…

Джеймсу ли не повезло, или строки аль-Самеди действительно были насквозь пронизаны тоской, темно-синей, как шербет пустыни под желтой долькой месяца, — но от чеканных строк душа терзалась еще больше. Он плохо спал ночами, вскакивая каждый час и вслушиваясь: не шевелится ли кто-то, обвившись вокруг позвоночника? Не шепчет, что пора бы заплатить за услуги?

Можно ли допустить, что захребетник — невесть кто, невесть что! — станет вечно платить сторицей за крошечное, еле заметное добро, сделанное в минуту слабости, ни гроша не стоившее молодому человеку — и ни разу не попрекнет, не подчинит, не пожелает свести доходы с расходами?!

Нет, отвечала бессонница.

Нет, кивал здравый смысл.

Разумеется, такого допустить никак нельзя.

Бледный, с мешками под глазами, небрежно одетый, Джеймс казался тенью прошлого. При редких встречах с хайль-баши он громко восхищался талантом аль-Самеди. На самом деле он давно забросил подарок в дальний угол комнаты. Азиз-бей пропускал между пальцами кольца своей бороды, Крашенной хной, хмурился и не поддерживал разговора. Было видно, что хайль-баши удручен странным поведением собеседника, но сдерживается и не лезет с расспросами.

У Джеймса возникло нервное подергивание шеей. Казалось, он хочет внезапно заглянуть себе через плечо: не прячется ли там таинственный кредитор? Не обнаружив никого, он делался хмур и раздражителен.

Он даже съездил с Кей-Кубадом Бывалым и компанией веселых анхуэссцев на экскурсию в развалины Жженого По-кляпца. Отстав от спутников, долго бродил в одиночестве между руинами. Нашел ссохшийся от солнца, как мумия, труп Фернана Бошени. Сидел у стены, рядом с которой умирал, поддавшись слабости. Ждал: что-нибудь произойдет.

Ничего не произошло.

Вернувшись обратно в Баданден, Джеймс думал, что посещение руин утихомирит рой подозрений, жужжащий в мозгу. Напрасно он так думал. Попытка уйти в запой провалилась с треском, и он закостенел в плену ядовитых мыслей, чувствуя, что скоро сойдет с ума.

Нас никто не обманет, смеялась бессонница.

Мы были, нас нет, отвечал здравый смысл.

Баш на баш, кивала дама со шпагой.

Долго так продолжаться не могло.

* * *

— К сожалению, мне трудно сказать вам что-нибудь определенное…

Фортунат Цвях встал из кресла, в котором неподвижно сидел около часа, и с хрустом потянулся. Элегантный, в обновках, он больше, чем обычно, производил впечатление столичного щеголя. Казалось, венатор потратил на чулки, шляпы, пояса и туфли — купленные в невообразимом количестве, на радость лавочникам Бадандена! — всю награду, отмеренную тиранским казначеем.

Это было нереально. Тиран оказался щедр сверх меры. Но разве это не достойный вызов охотнику на демонов — воплотить нереальное в жизнь?

— Жить буду? — мрачно спросил Джеймс.

Он чувствовал себя вывернутым наизнанку. Каждый фибр души звенел роем комаров, каждая жилочка рассудка тряслась, словно нищий бродяжка в зимнюю пору. В горле пересохло; сглатывая, он ощущал боль, как если бы ему отрубили голову, а потом приклеили обратно. И плевать, что у души нет фибров, а у рассудка — жил!

Овал Небес, сейчас бы вина…

Джеймс и не знал, что исследование структуры личности, проведенное магом, окажется настолько мучительно.

— Жить будете. И неплохо жить, судя по вашему рассказу. Хотя…

Фортунат с силой сжал трость, стоявшую у окна, и вполголоса добавил:

— Хотя я вас понимаю. Это тяжелое испытание.

— Вы что-то обнаружили?

— Ничего конкретного. В первую очередь меня удивляет ваша реакция. Я же вижу, друг мой, как вам плохо. Но теория вкупе с практикой утверждают: изучение тонкой структуры личности безопасно и, главное, незаметно для изучаемого объекта. Я бы мог пройти насквозь четыре-пять ваших эасов, ведя светскую беседу, и вы бы даже глазом не моргнули! Ан, выходит, нет… Моргнули, вздрогнули, трясетесь, как студень. Краше, извините, в гроб кладут! Такая реакция возможна лишь в одном случае.

— В каком?

— Вы — маг. С образованием и высокой маноконцентрацией. И вы пытались тайком оказать мне сопротивление. Виконт, скажите честно: вы не маг?

Джеймс достал платок и вытер пот со лба.

— Нет. Я не маг.

— Ладно, я и сам вижу. Вопрос был риторический. Остается допустить, что у вас синдром Орфеуса фон Шпрее.

— Что?

— Врожденное отторжение.

— Плевать на синдром! Вы нашли захребетника? Сегодня, дождавшись, пока рыжая ведьма куда-то уедет до вечера, Джеймс встретился с Фортунатом один на один — и рассказал ему все. От начала до конца. Венатор слушал, не перебивая. Лицо его оставалось невозмутимым, но чувствовалось, что охотник на демонов взволнован.

— Я нашел ряд изменений, которые вполне можно объяснить естественными причинами. Дополнительные вибрации номена. Слоистость канденции. Умбра в норме. Друг мой, вы все равно не поймете, о чем я! Запомните главное: это может говорить о скрытом присутствии чужеродца — но также может говорить и о довлеющей мании преследования, как одержимости внутренним демоном.

— Я хочу услышать ответ! Ответ, а не груду замысловатых терминов!

— Спокойно, виконт. Я вижу, вы возбуждены, плохо спали… Ответа не будет. Пройти глубже я смогу только в одном случае: ломая ваше сопротивление.

— Ломайте!

— Вы не поняли. Ломать оборону личности — или паразита, если это действия захребетника! — я имею право лишь с вашего письменного согласия. Клятва Аз-Зилайля, данная мной при регистрации Коллегиумом Волхвования, запрещает иной подход.

— На что я должен согласиться?

— Вы должны поручить мне уничтожить чужеродца. И то… Виконт, после такой операции ваше здоровье будет подорвано. Надолго ли? — я не знаю.

— Мастер Фортунат, вы в силах его уничтожить?! Как же так… если вы не в силах его однозначно распознать…

— Вы тоже в состоянии раздавить мелкую тварь, обнаруженную в кустах, даже если не знаете, как она называется. Джеймс, не ловите меня на слове. Я могу попытаться разрушить в структуре вашей личности все, что мне покажется намеком на чужеродца или опасным отклонением от нормы. Сгладить, выровнять; отсечь подозрительное. Погибнет ли захребетник, если он есть? — скорее всего, да. Возможно, погибнет целиком. Или частично. Или случится что-то непредвиденное. Гарантий я дать не могу. Есть методы уничтожения, Действенные без предварительного изучения природы уничтожаемого объекта. Но они опасны.

Фортунат нахмурился, разом потеряв вид лощеного франта. Сейчас маг больше походил на лекаря перед сложной операцией, успех которой под сомнением.

— Виконт, я вижу три варианта развития событий. Первый: вы обратитесь к специалистам. Тогда, скорее всего, остаток жизни вы проведете в закрытых лабораториях. Чужеродец из Жженого Покляпца, в свете истории Лысого Гения… Коллегиум Волхвования съест шляпы президиума за такой экспонат. Второй вариант: вы оставите дело, как оно есть. Махнете рукой и постараетесь забыть. Ну и наконец…

— Мастер, вы верите, что за ломаный грош можно купить луну? — спросил Джеймс.

— Нет, — ответил маг. — Не верю. Рад бы поверить, но не могу. Весь опыт моей жизни протестует.

— И я не могу. Я выбираю третий вариант.

— Тогда пишите расписку.

— Что писать?

— Что вы не будете иметь ко мне претензий при любом исходе операции.

— У вас есть перо, чернильница и бумага?

— Есть.

«Не написать ли сразу и завещание?» — подумал Джеймс.

* * *

Темно-лиловое, как волдырь, небо закручивалось воронками-омутами. Овал Небес стал дряблым — кожа старухи, влажный тент, он провисал над головой, грозя в любой момент подарить земле очередной потоп. Сорвавшись с насиженных мест, звезды плясали джигу. Они держались лишь чудом, каждую минуту рискуя осыпаться грудой сверкающих крошек.

Щербатый месяц — кусок заплесневелого сыра — лежал на боку и скалил зубы. Его, подкравшись, тихонько грызло время.

Из омутов, крутящихся так, что от этого зрелища тошнило, высовывались руки призраков. Они хватали невидимую остальным добычу и тащили к себе, выдирая с мясом, словно вредоносную опухоль. Добыча выскальзывала, и руки грозили ей пальцами.

На песке сидел огромный, совершенно голый старик с седыми волосами ниже плеч. Сидя, он был выше стоявшего Джеймса, подобно горе, увенчанной снеговой шапкой. Хотя молодой человек не был до конца уверен в том, что он стоит, а старик сидит. Здесь и сейчас ничему нельзя было верить.

В душном стоячем воздухе кудри старца развевались, словно от ветра.

Я все сделал правильно, говорил Джеймс. Ты все сделал правильно, кивал старик. Я прав, настаивал Джеймс. Да, ты прав, соглашался старик. У меня не было другого выхода. Конечно. Я тебя прекрасно понимаю. Когда остается единственный выход, надо его использовать.

Ничего ты не понимаешь. Я прав!

Да.

Замолчи!

Хорошо. Молчу.

Когда старец замолкал, сквозь него становился виден город, раскинувшийся в сердце пустыни. Отливающие синевой здания. Скрученные узлами сталагмиты наклонных башен. Храмы — потоки лавы встали на дыбы. Дома без входов и окон, расширяющиеся к крыше. Ступени разной высоты, с неприятными заусенцами по краям. От вида города в груди поселялся когтистый ужас. Какие существа жили в этих домах, ходили по этим ступеням, каким богам молились они в своих храмах?!

Жженый Покляпец восставал из небытия.

Я прав, кричал Джеймс, не в силах выдержать открывшееся зрелище. Бесплатного сыра не бывает! Большое добро за малое — западня! Возможно, я уже начал платить по счетам! Ты прав, кивал огромный старец, и бесчеловечный город таял, закрыт от глаз могучим телом. Возможно, ты уже платишь…

Замолчи!

Хорошо. Молчу И все начиналось заново. Пока не закончилось совсем.

EPILOGUS

Сегодня было ветрено.

Верхушки корабельных сосен раскачивались в вышине, словно стремясь оторваться и отправиться в погоню за белыми фрегатами облаков, несущимися по небу. Внизу ветер донимал меньше, но тем не менее постояльцы «Горних высей» кутались в теплые плащи и надвигали шляпы на нос, выходя на предписанную лекарями прогулку.

В «Горних высях», приюте для восстановления сил, расположенном в Ботоцких горах, обретались люди, перенесшие тяжелую болезнь, а также те, кто не до конца оправился от ран. Аккуратные домики с островерхими черепичными крышами, на две комнаты каждый, добротно сложенные из грубо обтесанных блоков серого известняка, производили впечатление цитаделей в миниатюре. Образное выражение «Мой дом — моя крепость!» здесь обретало вполне зримое воплощение.

Считалось, это помогает исцелению.

Большинство обитателей приюта предпочитало уединение. Для желанного одиночества устроители «Горних высей» постарались создать все условия — за счет клиентов или их родственников, людей не бедных. Пешеходные дорожки и дикие тропинки ветвились, разбегаясь в разные стороны и уводя в укромные уголки, созданные природой. Медленно выздоравливающие или столь же медленно угасающие «горняки», как постояльцы звали сами себя, тут имели возможность без помех любоваться суровыми красотами Ботоцев.

Целебный воздух, прохлада даже знойным летом, вежливые, расторопные и, глазное, незаметные, как движение времени, «братья милосердия»; еда на любой вкус и благословенный покой — что еще нужно, чтобы человек оправился от недугов, хоть телесных, хоть душевных? Или, если так решит Вечный Странник, тихо покинул сей мир без лишних страданий?

Впрочем, не одни только люди населяли приют. Мало кто знал, что в домике на северной окраине, за рощицей вечнобагряных кленов, второй месяц обитает гарпия Лиля с сожженными молнией крыльями. Зато псоглавца Доминго, быстро идущего на поправку после удара копьем в бок, знали все, ибо людского общества он не чурался.

В данный момент Доминго вольготно расположился в беседке позади трапезной. Он любил после ужина отдать должное превосходному элю, который варили в пивоварне «Горних высей». Компанию псоглавцу составил виц-барон Борнеус, недавно контуженный на Чацком турнире — человек дородный, громогласный и чересчур веселый для подобного места. Также эль дегустировал лейб-скороход Йован Сенянин, пострадавший от неудачного магического опыта — чью ауру, умбру и прочие тонкие структуры личности (вкупе с расшатанными нервами!) приводили в порядок здешние волхвы-медикусы.

Купол из кованых прутьев делал беседку похожей на звериную клетку. По идее, со временем прутья должен был обвить плющ, превратив железный скелет в уютный шатер. Плющ, однако, еще не вырос, что троицу любителей эля нисколько не смущало.

Так даже удобней глазеть по сторонам.

— А я вам говорю: долго он не протянет! — горячился виц-барон, брызжа пеной из своей кружки на собеседников. — Не жилец, верьте моему слову!

— Врешь! — гавкнул в ответ псоглавец. — Он сильный. Справится…

— Славный ты парень, Доминго. И в гончих разбираешься, и в борзых, и в волкодавах. А в нашем брате — ни уха, ни рыла, уж извини за прямоту…

Словно подслушав их разговор, на тропинке, ведущей к Мраморному утесу, показался человек. Он шел не спеша, чуть прихрамывая, опираясь на трость из палисандра. Ветер трепал седые волосы и края шерстяной накидки, в которую зябко кутался идущий.

Первым его заметил лейб-скороход.

— Тише, господа! Неудобно…

Виц-барон поперхнулся очередным аргументом, закашлялся, пуча глаза и багровея лицом. Доминго же фыркнул и продолжил лакать эль длинным розовым языком, слегка разинув пасть. Клыки псоглавца вызывали уважение, а то и зависть.

Не взглянув в сторону спорщиков, человек миновал беседку и скрылся за поворотом. Казалось, он сгинул в гуще буйно разросшихся кустов дружинника, усыпанных темно-багровыми, похожими на капли крови, ягодами.

— Нет, не жилец, — с уверенностью повторил Борнеус, когда дар речи вернулся к нему. — Я вчера слышал: он вирши читал. Вслух. Сам себе. Ежели кто вирши вслух долдонит, и не за деньги, или там дамочке сердца, — все, пиши пропало. Режьте доски для гроба. Это я вам точно говорю.

— А я стихи люблю, — сообщил вдруг Доминго, отставив кружку. — Тоскливые. Слушаешь — и выть на луну охота…

— Но ты ж их вслух не читаешь?

— Не читаю, — грустно согласился псоглавец. — Голос у меня для стихов скверный. Зато выть умею мастерски. Душевно. Показать?

— Не надо! — поспешил упредить псоглавца скороход. — Лекари браниться станут. Скажут: что это вы, как на покойника…

— Ладно, не буду. А этот… Выкарабкается. Есть в нем что-то наше… Даром что смурной.

Виц-барон, ничуть не убежденный словами псоглавца, с сомнением покачал головой и взялся за кувшин.

* * *

Идти было трудно. Левую икру прихватывала судорога, но он с упрямством механизма двигался по тропинке, налегая на крепкую трость. Если б еще не дрожь в руках… Тело самовольничало: каждая часть — со своими причудами, и неизвестно, что вздумает заартачиться в следующий момент.

Он справится. Это пройдет. Когда-нибудь пройдет.

Он ни о чем не жалеет. Что сделано — то оплачено.

Все честно.

Джеймс добрался до подножия утеса, где любил проводить свободное время. Досуга у него теперь имелось с избытком. Присев на замшелый камень, он достал томик стихов аль-Самеди — подарок Азиз-бея. С книгой он практически не расставался, выучив чеканные строки наизусть.

Особенно часто вспоминалась «Касыда об Источнике Жизни».

— Скалясь с облучка кареты, что ж вы, годы, так свирепы?

На таком, как я, одре бы не лететь, плестись шажком — Сбит стрелою пестрый стрепет, смолк травы душистый лепет, Смутен жизни робкий трепет, хрупок прах под каблуком…

— Хрупок прах под каблуком, — повторил Джеймс. И некоторое время сидел молча.

Смеркалось. Ветер шелестел в соснах. Вдали, над Старыми Ботоцами, копился закат, похожий на кубок из оникса с нелепым пятном-кровоподтеком. Наконец Джеймс поднялся и отправился дальше, к Шегетскому озеру. Девятьсот тридцать семь шагов от дома до утеса. На сто восемьдесят шагов больше — от утеса до кромки воды. Два раза каждый день, утром и вечером. Ему нужно больше двигаться. Разминать ноги, заставлять работать непослушные мышцы — что бы там ни говорили лекари.

Мастер Фортунат, навещавший его в прошлом месяце, того же мнения.

Операция прошла тяжело, возникли серьезные осложнения. Венатор его предупреждал. Что ж, опасения мага в значительной степени оправдались. Но могло быть хуже. Еще хуже. Он, по крайней мере, остался жив, не сошел с ума и способен ходить.

И по спине не бегают мурашки.

— От тоски неясной млею, как овца худая, блею, Сам себя, дурак, жалею, сам себя гоню бегом, Сам болезнями болею, сам в гробу тихонько тлею, Белыми костьми белею… Сам — и другом, и врагом…

Первый десяток шагов, как обычно, дался с трудом. Дальше дело пошло легче. Джеймс поймал ритм ходьбы и перестал смотреть под ноги, опасаясь споткнуться и упасть.

Когда нет необходимости пялиться в землю, кажется, что день прожит не зря.

Нерукотворный обелиск утеса нависал над вершинами сосен и буков. Блики закатного солнца играли на сколах. Ближе к подножию утес покрывали заросли лещины и бересклета, выше растительность редела, сходя на нет. Лишь бесформенные наросты лишайников, желтых и серых, цеплялись за голый камень.

У вершины сдавались и они.

Сюда стоило бы пригласить Кемаля, племянника Азиз-бея, для работы над пейзажем. Дикая мощь утеса. Кругом волнуется море темной зелени, разорванное вспышками пурпура и янтаря. Облака наливаются алыми прожилками. А внизу, за восточным склоном, шумит горная речка.

Беснуясь в теснине, поток грохотал, пенился бурунами, белыми от ярости, — но сюда долетал лишь отдаленный гул.

Надо идти.

Это полезно.

Это необходимо — идти.

— Сам — и птицей, и стрелою, и пожаром, и золою, Долей доброю и злою, желтой осенью жнивья, Сам — и нитью, и иглою, легкой стружкой под пилою, Круглым блюдом с пастилою и изюмом по краям.

Что же, все мои невзгоды — тоже я?

Капризы моды

Или шалости природы…

— Скоро ночь, — сказали за спиной. — Время ложиться спать.

Джеймс обернулся.

Она почти не изменилась за это время. Гибкая, словно хлыст, занесенный для удара. Кожа на высоких скулах натянулась до пергаментного блеска. Щеки запали, как если бы Вуча питалась от случая к случаю. На подбородке — косой шрам. И глаза — тусклые, бесстрастные, вылитые из бронзы.

Лицо дамы со шпагой было женским, не похожим на рябой лик Лысого Гения. Но эти бронзовые глаза ясно говорили, какая цель привела Вучу Эстевен в Ботоцкие горы. Глаза — и неподвижность. Так стоять, не двигая ни единым мускулом, может лишь очень быстрый и очень опасный человек, который для себя уже все решил заранее.

— Оно того стоило? — спросила маэстро.

— Не знаю, — ответил Джеймс.

— Я долго искала тебя. Потом вышла на след, но у меня возникли проблемы, — она криво дернула уголком рта. Наверное, это означало улыбку. — Теперь проблемы ненадолго отступили, и вот я здесь. Сейчас я убью тебя.

— Хорошо, — согласился Джеймс. — Убивай.

Болела спина. В крестце с утра поселился огненный живчик. Правое запястье ныло, как если бы вчера он полдня фехтовал тяжелой рапирой. Но рапиры Джеймс не держал в руках давно. Запястье ныло просто так. И колени подгибались просто так.

Не от страха.

Вуча не сдвинулась с места. Через плечо она носила кожаную сумку. Вряд ли требовалось объяснять, что за статуэтка лежит на дне сумки, укрыта от постороннего взгляда. На плечи дамы со шпагой осыпалась старая желтая хвоя. Ветер, подталкивая в спину, приглашал сделать шаг вперед, но она медлила.

— У меня нет к тебе ненависти. Ненависть — лишний груз. Что сделано, то оплачено. Должно быть оплачено. Ты сломал мою жизнь. Я жила скверно, но другой жизни мне не дали. А ты пришел и сломал. Теперь я сломаю твою жизнь. И будем квиты.

— Баш на баш? — спросил Джеймс.

— Да. И все-таки мне хотелось бы понять: оно того стоило? Я смотрю на тебя, немощного калеку, и недоумеваю. Разве трудно было пройти мимо? Трудно, да?

— Трудно. Ты даже не представляешь, как трудно.

— Ладно. Раз ты не хочешь отвечать…

Она извлекла шпагу из ножен, держа ее острием к земле. На расстоянии ладони от гибельного острия полз муравей: черный трудяга, равнодушный к вопросам жизни и смерти.

Чужой жизни и чужой смерти.

— Время умирать, — сказала Вуча Эстевен.

— Да, — кивнул Джеймс Ривердейл. — Только не думай, что ты убьешь меня сейчас. Сейчас ты всего лишь закончишь дело. Ты убила меня там, в Бадандене. Ты просто не знала, что убила меня.

— Тянешь время?

— Нет. Говорю правду. Ты убила меня своим правильным, своим отвратительным «баш на баш». Я поверил — и погиб. Что сделано, то оплачено, воздастся по заслугам, бесплатный сыр бывает лишь в мышеловках… Все это прикончило меня верней твоей шпаги.

Огненный живчик в крестце шевельнулся, брызжа кусачими искрами, и Джеймс застонал от боли. Хотелось упасть — на колени, на четвереньки, лечь плашмя! — но живчик мешал, вынуждая стоять прямо.

Щеки Вучи испятнали рябины. Нервно затрепетал орлиный нос. Волосы сзади собрались в хвост, брюзгливо отвисли губы. Лысый Гений проступал в чертах маэстро, желая понять то, что ускользало от его гениального понимания.

— Хватит болтать. Я была права. Я знаю жизнь.

— Ты была права.

Жгучие мурашки забегали по хребту: снизу вверх. От крестца — и до середины спины; не выше. Можно подумать, черный трудяга-муравей выскользнул из-под шпажного острия, забрался Джеймсу под одежду и теперь звал на подмогу толпу верных, расторопных сородичей. Казалось, в крестце, в тайных недрах тела, погребенный под развалинами, просыпается кто-то — полумертвый, растоптанный, слепой и глухой ко всему, кроме одного-единственного зова.

Восстает из смертного сна и идет наружу, потому что не может иначе. Однажды, в синей ночи под желтым месяцем, был миг милосердия — и миг этот стоил всех сокровищ мира, отныне и навсегда.

— Я знаю жизнь, — сказала Вуча Эстевен.

И внезапно, бледнея, сделала шаг назад.

— Я тоже знаю жизнь, — ответил Джеймс Ривердейл.

Пояс, усыпанный стальными бляшками, обхватил его талию. Перевязь легла на грудь, смыкаясь выпуклой пряжкой. Тяжесть рапиры оттянула пояс на левом боку. Еще не коснувшись эфеса, Джеймс знал: это та самая бретта, которую он пробовал в лавке Мустафы. Бретта, с которой все началось.

Тряхнув седыми волосами, он взялся за рукоять оружия. Словно нащупал ладонь друга. Рука наконец перестала дрожать.

— Странное дело, — сказал Джеймс. — Я вот только что подумал…

Улыбка вышла легче молодого вина и счастливей возвращения домой. Так улыбаются дети и старики, и больше никто.

— А вдруг ты не была права?

Белесый, как пластинка слюды, месяц путался в вершинах сосен. Ветреный день уходил, оглядываясь. И перламутрово-серая ночь копилась в небе, медля сойти на Ботоцкие горы.

Ольга Громыко

Птичьим криком, волчьим скоком

Браславским озерам посвящается

В лесу шел дождь. Мелкий, осенний, ненавязчивый, только и гораздый пошуршать хвоинками на раскидистых еловых лапах, не пропускающих к земле ни капли. Да и полно ее мочить, и так напиталась под самые маковки мха, в лаптях версты не пройдешь — отсыреют.

Тихо в лесу, мрачно, слякотно. Солнце день-деньской непогоду за тучами коротает, птичьих голосов уж две седмицы не слыхать, даже воронье к человеческому жилью на промысел подалось — подбирать оброненные зерна на полях и подле веялки. Опали листья — и затихла в лесу жизнь, расползлась по щелям-норам, затаилась до первого снега. Даже лешему не в охотку ухать да путать тропинки.

Девушка обогнула корч по солнцу, придержала рукой мотнувшийся, бряцнувший по бедру тул. За спиной у путницы висел лук в налучье, у второго бедра — длинный узкий меч в кожаных с деревом ножнах. Из-под меховой безрукавки серебристо струились кольчужные рукава. Высокие кожаные сапоги беззвучно вминали листву, оставляя смазанные следы. Было видно, что девушка привыкла к долгим переходам, о коих постороннему знать вовсе не надобно. Она не кралась и не таилась, шла с гордо поднятой головой, но многолетняя привычка сама подбирала ногам свободное от хрустких сучков и шишек местечко, тянула к деревьям, за которыми можно укрыться от нежданного противника, заставляла кланяться паутине, выплетенной меж соседних стволов, чтобы колышущиеся на ветру обрывки не обозначили ее пути.

Лесные травы, поутру обожженные инеем, распластались по земле редкими вялыми прядями. Девушка поежилась. Ей было зябко, несмотря на шерстяную поддевку и кожаные штаны, одетые поверх полотняных. Изо рта шел пар, перемешиваясь с висевшим в воздухе маревом. Сапоги потихоньку промокали, вода исподволь пропитала онучи и уже начала негромко похлюпывать, грозя вскорости перелиться через верх.

Надо бы отжать да перемотать, решила девушка и, не откладывая, присела на первый же камень, снизу вызелененный плесенью, сверху выбеленный солнцем и ветрами. Взялась за пятку сапога… и тут что-то свистнуло над ее головой и ушло в чащобу. Стало слышно, как, шурша, вдали опадают на землю еловые иглы и крошки коры.

Девушка кубарем скатилась с камня. Прижалась плечом к холодному гладкому боку, осторожно выглянула, положа руку на меч. Уж она-то, кмет семилетней выучки, ни с чем не могла перепутать скользнувшую мимо виска стрелу!

В лесу по-прежнему было тихо. Никто не бежал прочь, страшась мести. Никто не выглядывал из схорона, интересуясь судьбой оперенной свистуньи. Непроницаемая гуща кустов тянулась на сотню шагов вширь и леший знает сколько в глубь леса, и неведомый стрелок затаился в ветвяном сплетении, выжидая.

Девушка вдвинула меч обратно в ножны, села и стащила сапог. По очереди выкрутила онучи, раздумывая, что делать. Щита у нее не было, лезть же в кусты с мечом против лука — верная гибель. Да и вряд ли сыщешь лиходея в эдаких зарослях, пройдешь в двух шагах и не заметишь. А может, и не лиходей то вовсе, а недотепа-охотник. Пустил стрелу на шорох, а потом разглядел человека и с испугу драпанул куда подальше.

Девушка развернула онучу, встряхнула и принялась наматывать на ногу. Мокрая, застуженная ветром ткань пока больше холодила кожу, чем согревала. Ладно, не век же тут сидеть. Кметка присмотрела подходящее дерево и, не разгибаясь, прыснула за него. Оттуда — за другое, подальше от кустов. Выглянула из-за ствола — так никто и не показался, не выдал себя ни единым звуком. Она еще немного попетляла меж стволов, потом снова пошла ровным шагом, готовая упасть навзничь при малейшем шорохе.

Но больше в нее не стреляли.

* * *

Последнюю четверть версты она шла на стук топора. Лес, обобранный листопадом, с жадной радостью подхватывал любой звук, разнося далеко окрест по желобам оврагов. Издали топор звучал звонко и грозно, словно неведомый рубщик вознамерился свести лес на корню, но чем ближе подходила кметка, тем глуше и обыденнее стакивалось железо с мертвой древесиной.

Он стоял к ней спиной — обнаженный до пояса мужчина, сделавший короткую передышку, чтобы утереть пот со лба и собрать в кучу разлетевшиеся по прогалине поленья. Он? Не он? Не больно-то похож… Невысокий, худощавый, с заметно выпирающими лопатками. Светлые волосы до плеч. На шее болтается какой-то оберег, сзади виден только узелок шнурка.

Мужчина поставил на колоду толстый березовый чурбан, замахнулся и всадил лезвие до середины. Взбугрив мышцы, поднял колун вместе с бременем, перевернул и с размаху ухнул обухом по плахе. Чурбан, треснув, распался на половинки, бледно-золотистые на сколе. Рубщик подобрал ближайшую, заново умостил на колоде.

«Нет, не он», — окончательно уверилась девушка, и только собралась неслышно отступить, как мужчина, по-прежнему не оборачиваясь, негромко спросил:

— Чего тебе надо?

Она вздрогнула, как от нежданного прикосновения к плечу. Покрутила головой.

— Ты, ты, — неумолимо продолжал он. — Выходи на свет. Колун взлетел и опустился. Мужчина нагнулся, отбросил поленья к куче. Обернулся. Оберег был диковинный — круг, а в нем — меч торчмя, острием вниз. Вот диво: литье цельное, а потускнело неровно, ровнехонько пополам. Одна кромка лезвия вышла черной, другая светлой.

Она подошла, стала в трех шагах. Было бы кого бояться, не таких лбов с одного удара укладывала! Грубовато поинтересовалась:

— Ты, что ль, ведьмарь?

Колун глубоко ушел в колоду. Гостья вздрогнула, рука дернулась к мечу.

— Люди и так говорят, — уклончиво ответил мужчина. — А тебя что за Кадук принес?

Серые глаза. Темно-русые волосы заплетены в короткую толстую косицу, перекинутую вперед и мало не достающую до груди. Лицо худое, обветренное. Тонкий нос с едва приметной горбинкой. И снова глаза — тоскливые, колючие глаза разочарованной в жизни и любви женщины. Такая убьет, не раздумывая. И, не раздумывая, закроет собой от удара вражьего меча.

— Ты говори-то да не заговаривайся, — запальчиво пригрозила кметка. — А не то…

— Что? — с ленивым интересом уточнил он.

Она попыталась прожечь его гневным взглядом, но опалилась сама. Глаза у ведьмаря были обычные, серо-голубые, но смотреть в них почему-то не хотелось. Начинало затягивать, как в омут, подкашивались колени, отнимался язык. Все бы отдала, лишь бы отвернулся.

Он оглядел ее с головы до пят, вернулся к поясу. Долго не мог понять, что смущает, потом догадался. Тул у левого бедра. Меч у правого.

«Левша. Все не как у людей, — с легким недовольством подумал он. — Сколько ей лет? Двадцать пять? Двадцать семь? У иных уже сопляков полная хата, а эта все в кметей играет…»

— Я княжий кмет. Старший кмет, — свысока, руки в боки, бросила она. — Можешь звать меня Жалена.

— Пока что я тебя не звал. — Он отвернулся, выдернул колун и потянулся за второй половинкой чурбана. Раскроивший ее удар помстился пощечиной.

От такой неслыханной наглости у Жалены побелели скулы. Старшего кмета — да поравнять с пустым местом?! Эх, кабы не воеводин наказ…

— Ты уж позови, сделай милость, — сухо сказала она и, оглядевшись, присела на пенек. Любо смотреть, как колет дрова привычный к работе человек. Словно играючи колуном помахивает, а чурбаны сами перед ним раскрываются, сверху донизу трескаются. Видно, как змеятся по расколу омертвевшие жилы дерева, чернеют ходы суков.

— Помоги дрова донести, — как ни в чем не бывало кивнул он на дровяную горку. Подобрал с земли серую льняную рубаху, встряхнул и натянул. Заткнул колун за пояс.

Кметка молча нагнулась, загребла, сколько влезло в охапку. Ведьмарь подобрал остатки — вышло чуть меньше, — ловко обогнул девушку и пошел вперед, показывая дорогу.

Кабы давеча взяла Жалена чуть правее — вышла бы прямехонько к избушке, маленькой, обветшалой, со следами пожара на подставленном лесу боку. Недавно перекрытая крыша золотилась свежей соломкой даже под хмурым осенним небом. Грозно и остро веяло горелым, валялась поблизости обугленная, изъеденная огнем балка.

Ведьмарь, не утруждаясь, пнул дверь ногой, и та распахнулась внутрь. Стало видно, как сильно она перекошена в косяке. Одна петля вырвана, в ушке болтается здоровенная щепа, покривленная щеколда только делает вид, что исправно службу служит — выбивали ее, что ли?

Жалена на всякий случай прижала локтем болтавшийся у пояса оберег-уточку, переступила порог, любопытно покрутила головой. Пустоватые у ведьмаря сени, пара кринок да кадушек, тряпье какое-то, несколько заячьих шкурок на распорках подсыхают, к чердаку приставлена лестница, выглаженная руками до червонной желтизны.

Ведьмарь ловко поддел коленом крюк на внутренней двери, привычно поклонился низкой притолоке и вошел, оставив дверь нараспашку. В избе тоже не было ничего интересного — печь с полатями, плетеный ларь для хлеба, стол, стул да лавка. Откуда-то сбоку выскочила угольно-черная кошка, покрутилась под ногами, обнюхала сброшенные в угол дрова, потом вскинула глаза на ведьмаря и вопросительно мяукнула. Глаза были желтые, пронзительные. Звериные, а смотрят по-человечески, аж дрожь берет. Мужчина подхватил кошку на руки, и та, примостившись на его груди, вытянула шею и потерлась усатой мордочкой о колючую хозяйскую щеку.

— Ну садись, коль по своей воле пришла. — Ведьмарь показал рукой на лавку, и Жалена, помедлив, осторожно опустилась на краешек. Не удержалась от улыбки — кошке прискучило сидеть на руках, и она стала сползать по ведьмарю, как по столбу — задом, опасливо оглядываясь. Рубаха потрескивала под когтистыми лапками. Спустилась до колен и лишь тогда, извернувшись, спрыгнула. Встряхнулась и пошла, как ни в чем не бывало, за печь.

Ведьмарь подтянул к себе стул и сел лицом к гостье, упершись руками в разведенные колени. В серо-голубых глазах — словно мелко растрескался скальный гранит сапфирными жилами — проскакивали насмешливые искорки.

— Ну, чего тебе от меня надобно, красна девица?

— Воевода Мечислав велел к тебе обратиться, если потреба в том будет… добрый молодец, — угрюмо добавила она, не умея заискивающе вилять хвостом перед нужными, но хамоватыми людьми.

Он подался вперед.

— И что же за потреба твою шею перед моей гнет?

— Водяницы в Лебяжьем Крыле селянам прохода не дают. — Жалена вызывающе выпрямила спину. — К берегу ближе, чем на полет стрелы, не подпускают, заманивают да топят. Ни днем, ни ночью не унимаются.

— Давно? — Он удивился, но не показал виду. Время русалочьих шалостей давно миновало, предзимье уже сгустило воду и опалило камыши, затворив в непромерзающих омутах рыбу и прочую озерную живность, а с ними и водяных-водяниц.

О Лебяжьем Крыле всегда ходила дурная слава. Старожилы не помнили года, чтобы на зорьке не сыскалась в камышах три дня гостевавшая в омуте утопленница. Со всей округи сбегались горемычные девки, не иначе.

Озерные берега сильно разнились: один ровнехонький, пологий да песчаный, а другой затоками изрезанный, чисто крыло птичье. И водилась на том озере пропасть лебедей — горластых, нахальных, гораздых плыть за лодками и шипеть на рыбаков, выпрашивая хлеб для серых нескладных птенцов. Рыба на Крыле бралась хорошо, только успевай наживлять крючки червем для лещей, плотвы и красноперок, а если повезет, то и матерую щуку на живца взять можно. Береговые селения кормились с того озера и зимой, и летом.

— Почти с самого душегубства… — Жалена понемногу разговорилась, да и ведьмарь кончил насмешки строить — сидел, внимательно слушал, не перебивая. И глаза — аж не верится! — больше не жгли, не кололи, смотрели понимающе, подбадривая рассказчицу. — Три седмицы назад труп на берегу нашли — торгаша заезжего, рыбу вяленую да копченую на продажу в городе скупал. Последний раз его в Ухвале видели, ну, селении на горушке перед второй затокой.

Ведьмарь кивнул. Он бывал в Ухвале. Полдня пешим ходом.

— Водяницы защекотали?

— Нет. Топором голову располовинили. Телешом лежал. Видать, деньги в одежу зашил, а убийце несподручно было ее на месте потрошить, целиком спорол да унес. — Жалена заметила, что кошка снова сидит рядом с лавкой и слушает, насторожив уши. — Купец в Ухвалу с женой приехал, на телеге о двух конях. Купить ничего не успел, только сторговался со старостой на три пуда вяленого леща да попросил слух о себе пустить, чтобы люди угрей копченых ему несли. Жена убивалась сначала, как его нашли, плакала, волосы на себе рвала, лицо царапала. А на другой день сама исчезла, как в воду канула. Может, и впрямь канула с горя. Полгода назад свадьбу сыграли, любовь, поди, еще остыть не успела…

— В озере не искали?

— Какое там искать! — махнула рукой Жалена, войдя во вкус повествования. — Подойти боятся. Пятерых за два дня недосчитались, потом умнее стали, на озеро — ни ногой. Ну, по берегу, может, всей толпой и прошлись, а на лодках выходить не отважились.

Ведьмарь помолчал, потирая пальцем переносье. Непонятно было, заинтересовал его рассказ или сейчас равнодушно молвит: «Ну и что? Я-то тут при чем? Или топор мой поглядеть пришла — не в крови ль?»

— Тебя воевода отрядил убийцу искать? — в лоб спросил он. Жалена потупилась. Понятное дело, никого она не нашла.

Две с половиной седмицы прошло, труп сожгли, следы затоптали, многое из виденного и слышанного подзабыли. Так и сгинул бы человек бесследно, не будь украденные у него деньги княжьим задатком за угрей копченых, до которых князь охотник великий. Князь воеводе, воевода старшине, старшина кмету: сыщи, мол, прохвоста, живым или мертвым. Сыскать-то сыскала, а вот куда княжья казна запропала — одни водяницы знают.

«Женщину старшина послал, — подумал ведьмарь. — Расчетлив. Мол, сыщет — обоим хвала, а не сыщет — что с нее, бабы, возьмешь? Опять же — кому, как не бабе, ведьмаря улещивать?»

Подумал — и ухмыльнулся своим мыслям. От такой дождешься ласки, держи карман шире. С ее норовом скрипучие двери не подмазывают — выбивают с размаху.

— С утра выйдем, — сказал он, оканчивая так толком и не начатый разговор. — Хочешь — ночуй в сенцах, там дерюжка в углу лежит, я еще кожух старый дам подстелить; не любо — иди в деревню, до темноты успеешь.

— И без кожуха твоего не замерзну, — бросила уязвленная кметка. В деревню, вот еще! Думает: боятся его тут, аж зубы стучат. В избу небось не позвал.

До темноты она размялась с мечом на полянке перед избушкой (пусть смотрит, остережется руки распускать!), потом поужинала на крылечке остатками захваченной из деревни снеди, посидела, прислушиваясь к далекому вою волков, пока не озябла.

Ведьмарь больше во двор не выходил, светца не запаливал, протопил только печь. В сенях потеплело. Жалена сбросила кольчугу, на ощупь нашла и расстелила коротковатую дерюжку, улеглась поперек сеней.

Кожух он все-таки вынес, повесил на перекладине лестницы и так же молча ушел в избу, притворив за собой дверь. Жалена упрямо поворочалась на жестком полу, потом не выдержала — взяла и постелила кожух мехом вверх, укрылась полой. Сразу стало мягко и уютно, словно не в лесной сторожке ночь коротаешь, а на лавке в родной избе. Мех был волчий, потертый, но все еще густой, теплый, пушистый. От него чуть приметно пахло лесным зверем.

Думала — до утра глаз не сомкнет, ан вот пригрелась и тут же уснула.

* * *

Разбудил ее ветер, зябко пощекотавший за ухом. Жалена подхватилась, сонно протирая глаза, и выругалась про себя — ведьмарь, давным-давно поднявшись и снарядившись в дорогу, сидел на пороге, подпирая спиной косяк. Полбеды, что прежде нее проснулся, а вот как дверь в сенцы открыл неслышно? Переступил через нее, спящую? Да ее отроки дружинные «псицей недреманной» прозвали! Знали — этой кметке во сне лицо сажей не измажешь, в косу репьев шутки ради не приплетешь. Подпустит на руку вытянутую, да как цопнет за эту руку, как выкрутит — потом седмицу все косточки ныть будут.

«Постарела псица, — с досадой подумала она. — Нюх потеряла».

Ведьмарь подвинулся, пропуская девушку. Возле порога уже стояла заготовленная для мытья кадушка с водой.

«Еще и к ручью успел сбегать! — ужаснулась кметка. — Только что не сплясал вокруг меня, а я знай носом посвистывала, как пшеничку продавши!»

— Доброе утро, — неожиданно приветливо сказал он, поворачиваясь к девушке лицом.

— Доброе… — смущенно отозвалась Жалена, бросая в заспанное лицо пригоршню воды. Ох, и холодная же! Словно из-подо льда начерпал. Оно и к лучшему — сон слетел, как льняная шелуха на веялке, прояснилось в глазах и голове. — Идем, что ли?

— Сейчас. — Он на короткое время исчез в избе, а вернулся с кошкой в перекинутой через плечо котомке. Кошка беспокойно перебирала лапами, порываясь выпрыгнуть и юркнуть обратно под печь, но ведьмарь надежно придерживал ее рукой.

— Ее-то зачем с собой тащишь? — развеселясь, усмехнулась Жалена. — Это собака дом по хозяину выбирает, а кошка — хозяина по дому. Ей дом люб, а не ты на лавке. Пусть бы сидела себе под печью, мышей ловила.

— Она не ест мышей, — спокойно ответил ведьмарь. Кошка, отчаявшись вырваться, спряталась в котомке с головой и притихла. — А кормить ее, кроме меня, некому. Если не вернусь — она взаперти от голода умрет.

— Ну, дело твое… — развела руками кметка.

— Мое, — подтвердил ведьмарь, притворяя за собой дверь. Жалена мельком увидала висящий у него за спиной меч — по рукояти видать, старинный и не раз в бою опробованный. Мало кто из старшин, не говоря уж о кметах, мог похвалиться мечом из кричного железа. Высоко они ценятся здешними дружинниками, а уж иноземные купцы с руками оторвут, только предложи. Не простое то железо. Летом, когда подсыхают болота, кузнецы-умельцы слоями срезают побуревший и слежавшийся за века мох, складывают в печи, перемежая древесным углем, пропаливают, и остается вместо рыхлых кирпичиков тонкая железная паутина, наподобие клока шерсти. Паутину ту мнут в комья, бросают на наковальню и куют мечи, равных которым не сыщешь ни в пыльных степях — родине кривых сабель-ятаганов; ни в стране вечных снегов, породившей тяжелые мечи в человеческий рост — не всякий воин одной рукой удержит; ни под заходящим солнцем, где клинки легки и режут лист на лету. Но ни один меч в мире не устоит против удара настоящей кричницы. Тысячи нитей в ней сплелись, тысячи лет, тысячи сил. А против тысячи одной полосе стали не выстоять, даже самой закаленной.

Кроме кричницы, ведьмарь не взял никакого оружия. Не стал оскорблять ее недоверием.

* * *

Жалена шла впереди, не оборачиваясь, и мрачно кляузничала сама себе на ведьмаря: «Он-то небось поел перед дорогой… выспался на мягком… теперь еще тропу ему торь. Пустил вперед себя нездешнего человека — вот собьюсь с пути, уткнусь в бурелом или болото, потом намаемся обходить…»

Думалось все это больше для порядка. Есть Жалена не хотела, выспалась отменно, а позабыть единожды пройденную дорогу ей не удалось бы при всем старании.

На самом-то деле кметка торила путь только для себя, потому ведьмарь и не вмешивался. Ему-то самому — что овраг, что бурелом, что болото, что ручей без кладки — без разницы. Не пройдет человек — проскачет волк, взбежит по выворотню пятнистый лесной кот, взовьется над трясиной ворон. Бездорожье люди придумали, зверю всё дорога. Ну так и пусть идет, как ей удобнее, а он следом.

К полудню немного потеплело. Растаял иней, ожила вода в подмерзших было лужах. Темные низкие тучи кружили под брюхом серой облачной пелены, застившей небо и солнце. При их приближении падала на землю черная тень, грозная и хищная, как от ловчего сокола, взъярялся полуночный ветер, с воем пронизывал одежду насквозь, норовя запустить ледяные когти в самое сердце, из тропы вырастали пылевые вихори в человеческий рост, верещали и царапались острыми коготками кружившие в них нечистики, швыряли песок в глаза. Тучи все не решались сыпануть снегом, уходили ни с чем. Рано еще землю хоронить, не долетит до нее первый снег, растает под теплым дыханием.

За все время они с ведьмарем не перемолвились ни словом, и Жалена вдруг поняла, что ее смущает. Она не слышала шагов за своей спиной. Куда подевался этот леший? Неужто подшутил над девкой и тайком отстал, раздумав помогать? Кметка резко остановилась, раздраженно глянула через плечо.

И чуть не ойкнула, когда в шаге за ней послушно остановился ведьмарь.

— Почто крадешься, людей честных пугаешь? — в сердцах ругнулась она.

— Я иду, — спокойно ответил он. — Иду, как могу. Хочешь, буду палкой по стволам колотить? Или посвистеть тебе?

— Не надо, — устыдившись, уже тише сказала она. — Извини.

Он беззлобно покачал головой и пошел рядом, все так же молча и бесшумно. Жалена смотрела ему под ноги и только дивилась, как мягко ступает ведьмарь — ровно волк на мохнатых лапах.

«Что толку против такого в карауле стоять?» — с досадой подумала женщина.

— Шел бы к воеводе на службу, — предложила она. — Дозором ходить.

— Мне своего дозора хватает, — искоса глянул на ходу ведьмарь.

— За кем?

— За всем, — коротко ответил он, ловко перескакивая выглянувший из земли корень.

Сказал — как щенка любопытного по носу щелкнул. Жалена в который раз дала себе зарок держать язык на запоре, а руки за поясом — так и чесались отвесить затрещину охальнику. «Бирюк, он бирюк и есть — сколь ни пытай, путного ответа не добьешься».

«Девка, она девка и есть, — в то же время подумал ведьмарь. — Не дождешься от нее ни речей путных, ни вопросов».

Посмотрел на нее еще раз и заключил: «Да и вообще ничего не дождешься, кроме затрещины…»

* * *

Повеяло жильем — печным дымом, свежим навозом, горьким запахом высоких бордово-розовых цветов, что поздней осенью распускаются перед каждыми воротами; последними зацветают и первыми пробиваются из-под снега. Понюхаешь — и во рту становится горько, а в груди — легко и просторно, словно юркнул туда живой холодный ветерок. В родных местах Жалены их незатейливо кликали горьчцами.

Впритык к озерному берегу, вестимо, домов не ставят: как есть слижет по весне шкодливый паводок, да и в урочное время года земля не шибко завидная — горки да буераки, пески да глины, поля не вспашешь, скотину не выкормишь, даже погребом добрым не обзавестись, со дна ямины тут же вода проступает, а то и ключом бьет. Вот и разделяет Крыло и Ухвалу верста лесом, да каким — дремучим, нехоженым. У каждого рыболова своя тропка к берегу, свое местечко заповедное; от чужого глаза спрятана в камышах просмоленная лодчонка, для надежности — с вынутыми и отдельно схороненными веслами. И хотя все давным-давно знают, кто, где, как, что и на какую наживку удит, но виду не подают и, на чистой воде встретившись, даже не здороваются: а ну как подумает водяной, что вместе пришли, и разделит положенный улов на двоих? Только мальчишки с крыгами и топтухами сообща затоки баламутят, мелочь для уток промышляют.

Зато уж потом, как сдадут бабам улов и соберутся вечерком на посиделки, такие байки травить начнут — только держись! И как только лодка не перевернулась, как хвостом ее не перешиб сомище семипудовый, на леску о трех волосьях клюнувший, да, экая досада, в пальце от борта сорвавшийся!

Миновали последний перелесок, и селение легло перед ними, как на ладони: три дюжины дворов с вымощенной досками улицей, к которой петляющими змейками сбегались узкие тропки от хаток.

Жалена уверенно повела вдоль заборов, дощатых и плетеных, перевитых жилами сухого вьюнка с черными коробочками семян. Убранные поля больше не требовали заботы, скотина не находила травы на заиндевевших лугах, к озеру было не подступиться, и сидевшие по домам селяне занимались скопившейся за весну, лето и осень работой: женщины сучили нитки, пряли шерсть и лен, шили, вязали, мужчины мастерили всевозможную утварь из дерева, кожи и глины, старики плели лапти, тешили внучков сказками да былинами. И теперь все, от мала до велика, высыпали за порог, чтобы подивиться на Жалену и ее спутника.

Им обоим было не привыкать к испытующим, недоверчивым взглядам, они просто не обращали на них внимания, уверенно шагая к дому местного старейшины.

Двор был веночный, замкнутый: жилье и прочие пристройки — изба, сенцы, баня, поветь, клеть, погреб, хлева и гумно — размещались по кругу. Единственный проход между ними стерегли глухие крытые ворота. И горьчцы — высокие, в пояс. Узкие резные листья, прихваченные ночным морозцем, почернели и скрючились, ломкими хлопьями пепла осыпаясь к подножию куста, где упрямо курчавились зеленые молодые побеги, что перезимуют под снегом и тронутся в рост с наступлением тепла. Цветы, собранные в широкие метелки, ярко багровели на голых стеблях, как выступившая из ран кровь. Уже и стебель почернел на изломе, а цветы все не желают мириться с неотвратимой погибелью, еще долго будут светиться из-под снега живым огнем. За то и любят сажать их на воинских курганах. Жалена мимоходом огладила встрепанные лепестки, вспомнила те, другие, что уже семь лет берегут покой самого главного в ее жизни человека, вдохнула горьковатый аромат, и что-то горько и тревожно защемило в груди, обернув выдох беззвучным всхлипом. Не сберегла. Ни его, ни драгоценного дара, наспех переданного на прощание. Теперь плачься, дура, распускай сопли о несбыточном…

Жалена решительно отерла лицо рукавом и стукнула в гулко откликнувшуюся створку. Слаженно залились лаем цепные кобели, попробовал тонкий голосок щенок-несмышленыш, сорвался на скулеж и смущенно примолк.

Долго ждать не пришлось. Ворота отворились, и к путникам вышел староста — косая сажень в плечах, борода лопатой, рыжая с частой проседью. Он заметно хромал, тяжело выбрасывая вперед и чуть в сторону правую ногу. Давным-давно, в бытность его кметом, уже павший оземь враг изловчился и достал перешагнувшего через него противника мечом под коленку, рассек сухожилие. Нога зажила, но перестала гнуться, закостенела. Пришлось уйти из дружины, осесть на Крыле. Староста любил рассказывать односельчанам о той славной битве, в конце непременно напоминая, что раненых врагов надо добивать, не жалеючи. Жалене тоже рассказал — в первый же вечер. Тогда она отмолчалась. Не в ее привычках было кого-то добивать. Да и убивать без надобности не любила. Невелика хитрость мечом махать, поди-ка умом договорись!

Не шибко староста ведьмарю обрадовался, глаза так и забегали, как мыши по пустому амбару. Да кто этих ведьмарей любит? На добробыт когда дела идут хорошо их не зовут, ан и выгнать нельзя: счастье в платяной узел завяжет да и унесет, в канаву выбросит, потом ходи за ним следом, задабривай, упрашивай, чтобы место показал.

Кряхтя, староста преломился в поясе, мазнул пальцами землю.

— День добрый, гости дорогие, милости просим…

Ведьмарь, не ответив, шагнул во двор. Как по неслышному приказу, умолкли кобели на тренькающих от натуги цепях, осели на землю, угодливо виляя хвостами. Гость мимоходом потрепал по лобастой голове поджарого вожака; пес тоненько, по-щенячьи, заскулил, жалуясь на подневольную жизнь.

— Привела-таки? — шепотом спросил староста, неприязненно косясь на ведьмаря, по-хозяйски обходившего двор. — Вот уж не думал, что он за тобой пойдет… Ох, не к добру это, попомни мое слово… Волка в дом калачом не заманишь, но уж коль сам следом увязался — быть беде.

Жалена неопределенно повела плечами.

— Беда уже здесь. Не на твоем дворе, так за воротами. Хуже не будет, я пригляжу.

— Приглядишь, как же… — Староста сплюнул, старательно растер плевок левой ногой, чтобы не достался какому духу-шкоднику. — Только глядеть и останется, ветра горстью не уловишь…

Навстречу ведьмарю из дома вышли трое рослых детин — Старостины сыновья-погодки от первой жены. Раздались в стороны, пропустили, но здороваться не стали, только переглянулись промеж собой и глазами недобро сверкнули. На Жалену тоже неласково глянули — и завидно, что кметка, и пакостно, что баба: куда только воевода глядел?

«Да кому вы нужны, лапотники, — подумала кметка, — завидуют, вишь ты. От батюшкиных хлебов да жениных ласк небось в дружину не побежите, на снегу спать не будете, с побратимом жизнью не поделитесь, за чужой двор грудью не встанете. Кабы таких в дружину брали, хуже татей лесных ославилась бы».

Жалена поравнялась с ведьмарем, легко коснулась локтя:

— Что ж ты хозяина дома ни одним словом не уважил?

— Зачем? — равнодушно отозвался тот. — Он мне не друг, я ему не враг, переглянулись и разошлись…

Жалена вспомнила, как однажды, на едва приметной лесной тропке, повстречала волка, неспешно бредущего ей навстречу. Переглянулись — и разошлись обочинами, признавая взаимную силу. Но здесь же не лес, люди не волки — вон как староста поглядывает, с сыновьями перешептываясь.

— Зря, — досадливо сказала она. — Теперь они тебя на все село ославят.

Ведьмарь, не отвечая, прислушивался, как за воротами, на улице, надрывается-приговаривает невидимая шептуха:

— Водяница, лесавица, шальная девица! Отвяжись, откатись, в моем дворе не кажись! Ступай в реку глубокую, на осину высокую! Осина, трясись, водяница, уймись! Мне с тобой не водиться, не кумиться! Ступай в бор, в чащу, к лесному хозяину, он тебя ждал, на мху постелюшку стлал, муравой устилал, в изголовье колоду клал, с ним тебе спать, а меня не видать! Чур меня!

— Это помогает? — шепотом спросила Жалена.

— Иногда. Сейчас — вряд ли. Слишком далеко зашло. Да и шептуха не настоящая, голосит, как заведено, а силы в приговоре нет.

Подоспевший староста распахнул перед гостями дверь, пропустил их вперед. Сыновья зашли последними. Пахнуло теплом, утих пчелиный гул приглушенных голосов, два с лишним десятка глаз разом обратились на вошедших.

Семья у старосты была немалая — пасынок да кровная дочка от второй жены, и сейчас ходившей на сносях, младший брат-бобыль, жена старшего сына с двумя мальчуганами-погодками, жена среднего, совсем еще девочка с широко распахнутыми, испуганными карими глазами-вишнями, бабка-приживалка да виденные уже сыновья от первой, ныне покойной жены. На лавке у двери сидели трое наемных парубков и шумно хлебали щи из одного горшка. Поперек матицы, избяного хребта, протянулся дощатый стол, накрытый к вечере. Староста уселся во главе стола, ближе к красному углу, покряхтел, поерзал, выпрямляя и потирая калечную ногу. Жалену усадил рядом с собой. Сыновья потеснили домочадцев на лавках вдоль стола.

Ведьмарь сам выбрал себе место — поближе к дверям, никто не осмелился указать ему на иное.

Изголодавшись с утра, Жалена набросилась на еду, как в два горла. Отведала и дичины, и квашеных грибочков с травами, и сала с нежно-розовой прослойкой, щедро присыпанного ароматным тмином. Свежего хлеба одна полкаравая умяла, запивая квасом, настоянным на хрене.

Ведьмарь, казалось, даже не заметил поставленную перед ним миску. Сидел, скрестив руки на груди, и даже сидящая у него на коленях кошка презрительно прикрыла глаза, повернувшись к столу боком. С чего бы такое неуважение к хозяевам?

Но те, похоже, ничуть не обиделись. Ели, как и гостья — не перебирая, плотно, со смаком. Староста поманил пальцем пасынка, тот живо слез с лавки и подбежал к отчиму. Выслушав, понятливо кивнул, подхватил миску, ложку и пошел вкруг стола обносить родичей жареной щучьей икрой — отменной закуской к квасу.

Жалена похлопала рукой по животу и решила, что, пожалуй, для икры еще сыщется местечко. Совсем маленькое. Дождавшись очереди, она подставила тарелку под полную ложку, с немалым сожалением отказалась от второй и, кивнув на неподвижно сидящего ведьмаря, негромко спросила:

— А он почему не ест? Не в ладах с отчимом твоим, что ли?

— Чур нас, что ты такое говоришь! — испугался мальчик. — Кабы не в ладах, не зашел бы. А не ест — так ведьмари и не едят ничего, духом чащобным живут.

— Зачем же вы его тогда пригласили? — удивилась Жалена. И вправду — не видела она, чтобы ведьмарь при ней ел. Так и он за ней не следил…

— Ага, его поди не пригласи! — рассудительно протянул ребенок. — Еще озлится и на худобу поморок напустит. А то свадебный поезд волками перекинет или молоко у коров отберет. Ну его, пусть лучше за нашим столом сидит, чем из-за забора зубами лязгает.

Жалена посмотрела на ведьмаря и подумала, что ему, пожалуй, все равно, где сидеть — тут или за забором. Смотрел он куда-то в стену, совершенно отсутствующим взглядом и, кажется, терпеливо ждал, когда же все наедятся и отпустят его восвояси.

— А еще надо смотреть, чтобы ведьмарь ничего с собой со стола не взял, — блестя лукавыми глазенками, прошептал словоохотливый мальчишка.

— Это еще почему? — удивилась кметка.

— Чтобы порчу не навел, — пояснил тот. — Вот я и смотрю, чтобы он не брал. И батя смотрит. И дядька. Пусть только попробует взять!

И понес икру дальше. Одну ложку положил в и без того полную миску ведьмаря, тот коротко поблагодарил и не притронулся. Не за едой он пришел. Ожидали: расспрашивать будет — нет. Ни единого вопроса не задал. Жалена со старостой разговор завели — интереса не выказал. Оба диву давались — неужто просто за компанию с кметкой во двор завернул? Жалене-от сам воевода верительную грамотку к старосте справил, верным человеком назвал. Староста и старался — пересказал кметке все ходившие по Ухвале слухи и сплетни; собрав для храбрости чуть ли не половину селения, сводил к озеру, показал, где и как лежал покойник; всех соседей описал в подробностях — к кому со вниманием отнестись, а кого и вовсе трогать не след, только время попусту потеряешь. Пришлых же в селении не видели с Узвижения — равного ночи осеннего дня, на исходе которого сбиваются в стаи ползучие гады, пестрым шуршащим ручьем обходят напоследок лесную вотчину и хоронятся в подземных чертогах до первого весеннего грома.

Проведав о змеином уходе, выползают из небесных логовищ серые осенние тучи, безбоязненно выплескивают на землю скопившуюся воду, размывая и без того колдобистые дороги приозерного края. Один только скупщик и рискнул, понадеялся на затянувшееся вёдро.

До конца застолья ведьмарь все ж не досидел, как внесли рыбный пирог — поднялся из-за стола, сгреб кошку в котомку, пожитки в охапку, и молча пошел к двери. Жалена подорвалась ему вслед, нагнала в сенях:

— Погоди, ты куда?

— К озеру, — спокойно ответил он, не стряхивая ее руки со своего плеча. Жалена, опомнившись, убрала сама.

— Ополоумел?! На ночь глядя? Зачем?

— Ночевать. — Он покосился в быстро густеющую тьму за дверями, где на мгновение вспыхнули пронзительной волчьей зеленью глаза цепного кобеля. Жалена не заметила, как пес, поймав ответный, мертвенно-льдистый блеск, взъерошил шерсть и попятился, не отважившись зарычать. — Рассвет у воды хочу застать.

— Все равно до темноты дойти не успеешь, — заметила кметка. — Вышел бы перед самым рассветом.

— Мне бы до дождя успеть.

Жалена постояла на пороге, поглядела ему вслед. Дождь уже трогал подсохшую было землю когтистой лапкой, оставляя черные точки-царапки. Кто-то из женщин окликнул кметку, она помедлила и вернулась в избу, притворив за собой дверь.

* * *

Не поймешь этот сон — то на жесткой земле, в чистом поле да перед сечей крепко-накрепко сморит, а то не заманишь его в уютную постель после сытного ужина. И сверчки вроде трещат, убаюкивают, и день минувший ничем сердца не растревожил, и не мешает никто, не ходит, не храпит, не кашляет — а вот не идет сон, хоть ты тресни! Зла на него не хватает — не так уж много выдается у кмета спокойных ночей на отсып.

Жалена долго вертелась на широкой лавке, и так, и эдак взбивая подушку. Потом сдалась — выругалась сквозь зубы, отбросила меховое одеяло и начала одеваться, больше полагаясь на память — где что давеча клала, — чем на никчемное в темноте зрение. Подумав, оставила лук и тул висеть на гвозде, опоясалась взамен мечом, упрятала за голенище тяжелый охотничий нож — против зыбких ночных теней он сгодится вернее, чем стрела. Перекинула через плечо скрученное одеяло и, стараясь не скрипеть половицами, прокралась мимо спящих на полатях детей и выскользнула на улицу.

В лицо пахнуло горьким ветром, брызнуло дождем. В кромешной тьме плескались над головой осиротевшие яблоневые ветки, да слышно было, как, гремя цепью, умащивается в будке озябший кобель.

Жалена славилась умением ходить по лесу, не плутая. Не раз и не два отправляли ее ночным дозором в незнакомый лес, только и указывая навскидку, в какой стороне должно быть вражье становище. Знали друзья-побратимы: наутро вернется девушка с вестями, напрасно ног не собьет. А как оно так выходило — сама диву давалась. Чуяла, куда идти, и все тут. Вот уж точно — псица недреманная. Не спится ей, вишь ты. Ну иди, иди, бестолочь. Шею впотьмах свернешь — то-то отоспишься!

* * *

На маленькой, отороченной елочками полянке стоял невысокий, но кряжистый дуб. Две нижние ветки, самые толстые и длинные, росли в одну сторону, как протянутые к озеру руки. Кто-то бросил на них пяток жердей, заложил валежником. Получилась неприглядная, но надежная крыша. На земле под ней темнело выжженное пятно от бессчетных костров. Здесь останавливались на ночлег рыболовы и охотники, застигнутые темнотой в лесу или нарочно заночевавшие возле озера, чтобы по утренней зорьке проверить донки или пострелять сонных, неповоротливых на рассвете уток.

Костер горел и сейчас. Ведьмарь, присев на корточки, неторопливо жевал ломоть хлеба, запивая простоквашей из берестяного туеска. Жалена видела, он захватил его еще из своей избушки.

— Чем старостин-то хлеб тебе не угодил? — спросила она, выступая из темноты.

— А тебе, видать, постлали жестко, — не оборачиваясь, сказал он.

— Да уж мягче, чем ты давеча, — ворчливо отозвалась Жалена, подсаживаясь к костру. — Я сюда не спать приехала, а дело делать. Позволь рассвет с тобой на озере встретить!

— Думаешь, не позволю — и не рассветет? — усмехнулся он, отряхивая крошки с колен. — Встречай, мне-то что? Может, и пригодишься. Только уговор — вперед меня на озеро не ходить. Водянице твой меч, что медведю соломина.

Она облегченно вздохнула, присаживаясь рядом. «Может, пригодишься». Выходит, не зря шла по темноте да холоду, ругая себя последними словами. Выходит, и ведьмари не всесильны. Да и не такой уж он грозный да страшный. Человек как человек. Дикий только какой-то, неприветливый. Истинно — неклюд.

— Что не ел-то? — напомнила она.

Он насмешливо приподнял левую бровь, словно объясняя лучнику-недотепе, каким концом стрела ложится на тетиву и почему нельзя повернуть ее иначе.

— Тебе же пасынок хозяйский объяснил — со стола мне брать заказано.

Меж лопатками прокатилась жгучая волна стыда — сама, небось, объелась, только что пуп не трещит, а он слюнки глотал, на них глядя. Хоть бы, бестолочь, догадалась с собой чего прихватить. И тут же стрельнуло: слышал? Он же на другом конце стола сидел!

Да кто он такой, в конце-то концов?

— Вторую ночь вместе коротаем, а имени твоего я так и не слыхала, — беззлобно упрекнула девушка, сноровисто мастеря лежак из еловых лапок. На таком и спину не застудишь, и боков не отлежишь.

— А зачем? — Он, подавшись вперед, задвинул лениво тлеющую ветку поглубже в костер. Невесело усмехнулся: — Сглазишь еще.

— Если сглаза боишься — почему оберегов не носишь? — справедливо заметила Жалена, набрасывая поверх лапок одеяло.

— Вот мой оберег. — Он запустил руку в котомку, погладил притихшую на дне кошку.

— Любое имя назови, — не отставала девушка. — Первое, что на ум придет. А то обращаться к тебе несподручно — все «эй!» да «ведьмарь».

Помедлив, он неохотно разлепил губы:

— Ивор.

Жалена понятливо кивнула. Ивор так Ивор. Лишь бы откликался. Ну и что, что соврал, — так и она соврала…

— Расскажи мне про водяниц, — попросила она, укладываясь на левый бок и подпирая голову ладонью.

— Обожди чуток. — Ведьмарь расстелил одеяло и выпустил на него засидевшуюся в котомке кошку. Та встряхнулась, жалобно мяукнула, поглядывая по сторонам, но с одеяла не пошла. Присела в уголке, светя глазами в темноту и раздраженно подрагивая хвостом. Ивор предложил ей комок творога в тряпице. Кошка коротко глянула и отвернулась. — Что ты хочешь узнать?

— Ну, перво-наперво, откуда они берутся?

— По-разному бывает. — Он чуть потеснил кошку и лег лицом вверх, заложив руки за голову. — Чаще всего водяницами становятся скинутые до срока, умершие во чреве и присланные младенцы женского роду. Иногда — сговоренные девушки, умершие перед свадьбой. И, само собой, утопленницы. Да не те, что по дури утонули или водяной утянул, — только самоубийцы.

— Младенцы? — Жар, источаемый угольями, не дал Жалене побледнеть. Но ведьмарь заметил, как дрогнул ее голос. — Я слыхала, водяницы — это молодые пригожуньи, стройные, полногрудые, с длинными распущенными волосами…

Он согласно кивнул.

— Такими они видятся людям, в самом расцвете девичьей красы. Но красота их призрачная, мертвая, как и они сами. Не на радость им дана…

— А зачем они топят людей? — Жалена прикрылась уголком одеяла, спасаясь от промозглой сырости, дышащей в спину. Кошка смилостивилась, подъела творог и свернулась клубочком у хозяйского бока.

— Чаще всего — по недомыслию. Особенно те, что умерли во младенчестве. Им больше поиграть, внимание привлечь — женское, материнское… Такие белье из рук вырывают, лески путают, лодки качают… Самоубийцы чаше мстят кому-нибудь, но могут и просто позавидовать, если парень с девушкой у них на виду милуются.

В лесу ухнула-пожаловалась сова, ей ответил древесный скрип под трепенувшими крыльями ветра. Пасутся тучи на небе, уходить не торопятся — слизали все звезды, заслонили луну крутыми спинами. Не отогнало пламя мрак, лишь раздвинуло. Пуще прежнего сгустилась тьма за спинами, не согревает сердце даже круг, заботливо очерченный ножом. Знать бы наверняка, что заповедна для нечисти проторенная железом бороздка, что не достанет до спящего, даже протянув лапу…

— Ты думаешь, она утопилась? — после долгого молчания спросила Жалена. — Жена скупщика, Вальжина?

— Думаю, — согласился он. Он думал о многом. О Вальжине — не в последнюю очередь. Но не только о ней.

— Но тела так и не нашли, — напомнила девушка. — Третья седмица пошла, пора бы ему и всплыть. Разве что под корчи затянуло…

Он не возражал. Просто не любил рассуждать вслух, потому и разговора не поддерживал. Может, и затянуло. Может, оттого русалки и лютуют — вытолкнуть тело не могут, а терпеть его в своих угодьях мочи нет? Или он что-то упустил, и вовсе не в Вальжине дело?

А Жалена смотрела, как пляшут язычки пламени в его немигающих, скованных думой глазах, обращенных к костру, и все пыталась угадать, с кем свела ее судьба. На простого селянина не похож, княжьей стати тоже что-то не видать, как и кметской выправки. То стужей от него веет, то погреться рядышком тянет. Словно стоишь летним вечером на берегу реки: вода теплом исходит, а шаг в сторону ступи — земля ноги холодит…

— Может, поспрашивать в деревне, не скидывала ли какая баба? — предложила она, вытравливая из себя ненужное любопытство.

— Так они тебе и скажут! — Он иронично хмыкнул и сморгнул, отвлекаясь.

Она поняла, что сморозила глупость. Конечно, не скажут. Замужние остерегутся сглаза, незамужние — позора.

— Вот потому-то, — сказал он, почесывая кошку за ухом, — порядочные ведьмари и не варят «нужных» зелий для глупых девок, которые сперва тешатся, а потом плачутся…

И снова сквозь тишину проступил скрипящий говорок леса.

Ивор не притворялся спящим. Так само выходило. Не поднимая век, он услышал, как Жалена смахнула рукой непрошеную слезу, буркнула: «а, пропади оно все пропадом…» и, подтянув ноги к животу, глубоко вздохнула, оставляя все печали и хлопоты завтрашнему дню.

К ведьмарю сон не шел. Тревожила неотвязная мысль — за что самоубийца так ополчилась на людей? Сама себя жизни лишила, самой бы и ответ держать. А если — не сама? Подтолкнул кто? И так нескладно, и эдак — убитые в русалок не перекидываются…

Он решительно отбросил одеяло, встряхнулся. Кошка приподняла голову и лениво проводила глазами скакнувшего в темноту зверя.

* * *

Жалена проснулась первой. Утро выдалось холодное и пасмурное, серебряные иголочки инея проросли в трещинах коры, земля побледнела, выцвела, как всегда бывает перед первым снегом. Кметка поворошила угли, подбросила в костер несколько веток и дула, зайдя с подветренной стороны, пока они не занялись трескучим пламенем.

Ивор спал, а вот кошка сидела у него на груди и по-человечьи серьезно наблюдала за хлопотами Жалены. Желтые глаза светились изнутри. На черной треугольной мордочке они казались огромными.

— Чего уставилась? — шепотом спросила девушка. — Спи себе.

Кошка смотрела на нее, не смаргивая.

Поздновато Жалена смекнула, что ведьмарь солгал. Не нужен ему был рассвет, а если бы и понадобился — небось сыскал бы дорогу и впотьмах. Вспомнилась любимая бабкина присказка: во селе шагом да боком, а в лесу птичьим криком, волчьим скоком. Просто не захотел ночевать под крышей. Или сразу решил, что не пустят? Глупости, в клеть небось пустили бы. Значит, не захотел… Почему?

Кошка встрепенулась, прислушиваясь. Соступила на мерзлую землю, зябко потопталась, глядя в сторону озера.

Теперь и Жалена услышала жалобный, приглушенный расстоянием детский плач. Сразу подумалось — отстала от непоседливой ребячьей ватаги чья-то младшая сестренка, надумала домой вернуться, а вышла прямиком к страшному Крылу. Где уж тут не растеряться, не расплакаться!

Жалена кинула взгляд на безмятежно спящего ведьмаря. «Рассвет проспал, и служба моя тебе без надобности», — с горечью подумала она. Пожалел ее гордость, не сказал давеча: «Да на что ты мне сдалась, только под ногами путаться будешь, еще увидишь, чего не следует…».

«Пойду, подберу девчонку, — решила Жалена. — Солнце, хоть и не показывается, давно горбушкой из-за земли выглянуло. Водяницы же еще до рассвета в омута попрятались».

Кошка увязалась за ней — черная беззвучная тень на тонких лапках. Странно она смотрелась в лесу — не то неведомый зверек, не то пакостница-шешка прибилась к одинокой путнице, семенит торопливо, боясь упустить поживу.

Изо рта вырывался белый парок, в груди пощипывало; одно хорошо — замерзла грязь, сапоги больше не промокали и идти было легко, весело.

Озеро открылось Жалене внезапно: впереди то ли сгустился лес, то ли припала к земле и без того низкая туча; еще десяток шагов — и далекая, казалось, чернота в одночасье обернулась водной гладью, мрачной и неприветливой. Тростниковые перья Лебяжьего Крыла, сухостой выше человеческого роста, по-змеиному шипели-шуршали на ветру. В разрывах серел песок, клоки черных мертвых водорослей тщились выползти на берег, отчаянно цепляясь за него колючими лапами. В глубь затоки уходили на пару-тройку саженей простенькие, но добротные мостки — две длинные доски, без гвоздей пригнанные ко вбитым в дно кольям. Бросилась в глаза знакомая прогалинка у воды; были тут и Жаленины следы; зато не сохранилось, к ее великой досаде, ни единого отпечатка убийцы, как, впрочем, и убиенного — любопытные вытоптали подчистую, весной, поди, и трава не сразу вырастет.

Недоброе было озеро. Чистое, спокойное, а вот — недоброе, и все тут. И плача Жалена больше не слышала. Покрутила головой — никого. Опоздала?

Кошка пробежалась по мосткам, замерла на самом краешке, подавшись вперед и вниз, словно высматривая неосторожную рыбку, и вдруг замяукала — тонко, с примурлыкиванием, словно подзывая котенка.

Тростники на миг прильнули к озерной глади, трепеща от натуги под тяжелой ладонью ветра, а когда выпрямились — в воде у самого берега стояла девочка. Хрупкая, большеглазая, сквозь тонкую льняную рубашонку просвечивает худенькое тельце. Развеваются по ветру пушистые льняные волосенки, скользят по ним зеленоватые блики, как по беспокойной речной воде… В широко распахнутых глазах — боль, мольба, недоумение. «Помоги мне, добрая женщина… — упрашивали зеленые, как молодая травка, глаза. — Забери меня отсюда, окажи милость… Холодно тут, страшно…»

Жалена, как зачарованная, шагнула вперед. Льдистым хрустом отозвалась замерзшая трава под сапогами. Скрипнул песок.

Девочка попятилась, маня взглядом. Колыхнулись волосы, колыхнулась мертвая трава в воде, жалобно заскрипели-засвистели тростинки.

— Стой, дура! — резкий, злой голос хлестнул мокрым кнутом, жесткая рука перехватила поперек живота. — Кому сказано было — не ходи!

— Пусти! — закричала-забилась девушка, силясь вырваться. Ведьмарь держал крепко, надежно, хоть и одной рукой — вторая лихорадочно царапала мечом песок вокруг ног. Девочка печально посмотрела на Жалену, да и пошла себе дальше, на глубину. Шла — как по тропинке с горы спускалась, неспешно, ровно. Вот уже по пояс ей вода. По грудь. Обернулась — и Жалена обомлела, перестала вырываться, затрепетала всем телом.

На нее смотрела молодая женщина с пустыми, остановившимися, как у покойницы, глазами. Светлые волосы стлались по воде рябью.

Ведьмарь докончил круг на прибрежном песке.

Сморгнула Жалена — ни девочки, ни женщины. Стелется над водой белый туман, жалобно шепчутся волны с берегом.

— Что это было? — прошептала она, словно выныривая разумом из этого тумана, этого шелеста. — Привиделось, что ль?

— Привиделось! — передразнил он. — Дно тебе речное привиделось, рыбы да раки. Вытащили бы багром из затоки через три дня, черную и распухшую. С выеденными глазами.

Ноги у Жалены подкосились, он осторожно усадил ее на землю, переступил и пошел к мосткам, на ходу распуская пояс.

— Ты куда? — глупо спросила она, оборачиваясь ему вслед.

— Туда, — в лад ей ответил ведьмарь, стягивая рубашку.

— Там же… эта… — голос дрогнул, сорвался на протяжный всхлип.

— Ну да, — с непроницаемым лицом подтвердил он и, повернувшись к краю дощатого настила, без раздумий бросился в воду. Ни плеска, ни брызг — только узким клином вскипели под водой белые пузыри. Ведьмарь вынырнул саженей за пять, оглянулся и погреб на глубину. Странно плыл — руками вроде разводил в стороны, как положено, а вот ноги держал вместе, изгибая вверх-вниз. Словно не ноги у него были, а цельный хвост рыбий. Потом снова нырнул — и с концами. Только вильнула ко дну черная сомовья тень.

Она досчитала до седьмой сотни и сбилась. Страх холодной водой растекся внизу живота. Утоп? Утопили? Но тут прямо возле мостков из воды высунулась рука с растопыренными пальцами, ухватилась за край доски, и Ивор, отфыркиваясь, подтянулся на руках, вырываясь из цепких объятий озера. Выбравшись, встряхнулся, как зверь — всем телом, только черными горьчцами разбились о дощатый настил сброшенные капли. Начал одеваться, пристукивая зубами от холода, то и дело поглядывая в сторону озера.

— Ну что? — не вытерпела Жалена.

Он молча показал рукой. Совсем недалеко от мостков, саженях в десяти, медленно поднималось из омута обезображенное тленом и речной живностью тело утопленницы. Первой пробила воду голова, распущенные волосы заколыхались вокруг нее белым саваном, потом тело выровнялось, показалась спина в разорванном до пояса платье, ярким цветком распустилась вокруг бедер черно-красная клетчатая понева, мелькнули иссиня-черные ступни.

Стянутые веревкой чуть повыше косточек.

Все три седмицы труп Вальжины стоймя стоял в толще воды, притороченный к камню длинной веревкой.

* * *

Им пришлось повозиться, вытаскивая труп на берег. Сначала подтянули его к мосткам, зацепив подол выломанной в орешнике жердью, затем ведьмарь выловил конец веревки и поволок утопленницу вдоль мостков. Она то и дело задевала опорные столбы, норовила вильнуть под настил, и Жалена, уткнувшись носом в рукав, направляла ее все той же жердью. Когда ноги Вальжины уже заскребли по песку, голова неожиданно повернулась лицом вверх, и стало видно, что шея женщины сломана, а перед тем перерезана ножом до самого хребта. На безглазом лице застыла жуткая гримаса, распухший язык раздвинул челюсти, словно дразнясь.

Жалена, в глубине души честя себя во все корки, перебежала на подветренную сторону. Утопленница не имела ничего общего с девчушкой-девушкой, заманившей кметку к озеру. Она и на человека-то мало походила. Жалена заставила себя присмотреться. Нет, у Вальжины нос с приметной горбинкой, а у водяницы был прямой, ладненький.

А потом девушка увидела двойную красную нитку, выглянувшую из-под задранного до локтя рукава, и у Жалены защемило в груди, стало пусто и холодно на месте сердца; словно остановилось оно, потрясенное жестокостью убийцы. Вальжина повязала нить не простым узлом, как обычный оберег против сглаза, а мудрено заложила петельками. Женщине в тяжести нельзя вязать узлов — иначе, говорят, дитя во чреве расти перестанет.

Ведьмарь тоже это заметил. Но не побледнел, не отшатнулся — достал из-за спины меч.

Жалена зажала рот рукой, отвернулась. Как мысли прочь ни уводила, как ни твердила себе: «Не думай!», а все удержаться не смогла. Сначала только камыши шуршали, а потом захрустело мерзко, влажно, рванулся на волю гнилой дух из взрезанного чрева.

И глянуть жутко, и слушать мочи нет.

Девушка обернулась. Ведьмарь, приспустив правое плечо, кончиком меча раздвигал в стороны мертвую плоть. Лицо у него было непроницаемое.

— Поди глянь, — позвал он.

Не страшно по полю бранному после сечи ходить, не впервой товарищей погибших обмывать, но такого видовища и врагу лютому не пожелаешь. Может, и пересилила бы себя Жалена, удержала ком в горле, да как пахнуло в нос лежалой мертвечиной, только в поясе перегнуться и поспела.

— Девочка, — словно бы не замечая, сказал Ивор. Пошел отполаскивать меч в воде, оттирать песком, пока Жалена, прижавшись к березке, переводила дыхание, попеременно терзаемая дурнотой и жгучим стыдом.

Ведьмарь легонько провел рукой по воде. Она ткнулась ему в ладонь, как живая. Признала, пошла рябью, чуть слышно всхлипнула-пожаловалась лизнувшей песок волной.

— Дай мне один день, — тихо сказал Ивор. Вода согласно вздрогнула и разгладилась.

Ведьмарь обернулся. Кметка стояла неподалеку, невидяще глядя в сторону леса.

— Людей надо бы позвать, — повысил он голос, поднимаясь. — Пусть захоронят как положено.

Помолчал и добавил:

— Не тронут водяницы. Да скажи: ночи не пройдет — узнаю, чьих рук дело.

— Хорошо, — безропотно согласилась она и быстро зашагала по тропе обратно в селение.

Кошка подбежала к ведьмарю и, виновато мяукнув, потерлась о его ноги.

— Бабье вы, бабье дурное… — беззлобно сказал Ивор, подхватывая ее на руки. — Одна на мавкин плач купилась, вторая в одиночку управиться решила… бестолочь…

* * *

Всем доподлинно известно: бортник кумится с Лешим, кузнец со Зничем, а мельник с Водяным. Как же иначе? Леший пчел в борти приводит, Знич огонь раздувает, Водяной колесо мельничное крутит без устали. Без эдаких помощников поди-ка собери медку, выкуй подкову да сдвинь каменные жернова! Волей-неволей приходится людям знаться и ладить с грозными покровителями своего ремесла, щедрыми подношениями благодарить за подмогу да опеку.

Любое озеро — как солнышко: отовсюду бегут-поспешают к нему ручьи-лучики, мутными бурунами скатываются с горок после дождя, тянутся хрустальными ниточками из любопытных глазков криниц. Один из таких лучиков и угодил в западню плотины, заметался в загодя отрытой ямине, ища отдушину. Отыскал — и натужно провернулось широкое колесо, хлопнуло по воде широкой лопастью, ожили, разогрелись друг о друга жернова и пошли молоть рожь да пшеницу, домовитым хозяйкам на радость.

Ведьмарь издалека углядел копошившегося у плотины человека, с приговором сыплющего вдоль мельничного колеса белые комочки из миски. При первых заморозках, когда вода у берега покроется тонкой корочкой льда, опытный мельник умасливает Водяного нутряным жиром, свиным или коровьим — «чтобы колеса не скрипели». Иначе смазки для колес не наберешься: Водяной за зиму слижет ее с буксов и осей, намертво заклинит хитроумное устройство, хоть ты перекладывай его по весне.

В прежние времена, говорят, в плотину живьем замуровывали сирот — чтобы умилостивить Водяного, чтобы не размыл, осерчав, плотину, не сорвал колесо — да паводком, насмехаясь, не забросил на крышу мельницы. Нынче же в залог Водяному оставляют курицу — а может, брешут мельники, что только курицу… Кто с духами знается, тому веры нету.

Через поле к плотине неспешно брели два коня — гнедой да белый с редким черным крапом. Гнедой гордо помахивал длинным черным хвостом, белый сиротливо поджимал голую репицу, без спросу обстриженную шкодливыми мальчишками на лески. Кони шли бок о бок, и Ивор не сразу углядел между ними маленькую девочку, беспечно сжимавшую в правом кулачке поводья обоих жеребцов. В левой руке девочка несла ветку калины, тронутую морозом: льдисто-прозрачными стали яркие ягоды в кистях, растеряв половину горечи. Могучие кони смирно трусили за малявкой, едва достигавшей их животов. Его тоже заметили.

— Ведьмарь идет! — вскрикнула-взвизгнула девчушка. Вздрогнул, обернулся мельник, любопытно выглянула из оконца светловолосая девушка, чернившая брови угольком. Выпустив поводья, девочка побежала навстречу пригнувшемуся ведьмарю и с радостным: «Ивор!» повисла у него на шее. Ведьмарь выпрямился, поудобнее перехватил девочку и пошел навстречу мельнику, торопливо спускавшемуся с плотины.

— Знатные нынче гости к нам пожаловали, как я погляжу! — подходя, добродушно заметил мельник. Вытер сальные руки о передник, протянул гостю правую ладонь.

— Нашел знать… — усмехнулся ведьмарь, спуская девочку на землю и отвечая на рукопожатие.

Рыжко и Сивко подумали-подумали, да и пошли себе в ворота конюшни, точно зная, что за время их прогулки в яслях появилось душистое клеверное сено.

— По чью головушку заявился, старый ворон? Ивор чуть крепче стиснул пальцы.

— По твою, Еловит…

— Врешь, не возьмешь! — уверенно сказал мельник, в свой черед выжимая руку.

Покряхтели и рассмеялись, расцепились, потряхивая занемевшими пальцами.

— Порыбачить, поди, надумал? Не поздновато ли спохватился?

— В самый раз. Вот только червей для наживки у тебя накопаю.

— Этого добра навалом. Что ж, заходи, гостем будешь. — Еловит гостеприимно показал на свою избу-мельницу, помаленьку пыхающую дымком сквозь закопченный душник в верхнем венце.

Чернобровая красавица распахнула дверь им навстречу, смущенно улыбнулась ведьмарю и попыталась было выскользнуть во двор, отгородившись гостем от мельника, да Еловит ловко цопнул ее за беличий ворот кожушка.

— Куда, негодница?!

— Ой, батюшка, пусти! — взмолилась девушка. — Я недалече, до Проськи и обратно!

— А кто отцу родному рукавицы на зиму связать собирался, да все откладывает?

— Свяжу, свяжу! — Она со смешком вывернулась из отцовской руки и яркой птахой порхнула на волю, только малиновая лента в косе мелькнула.

— А средняя где? — крикнул Еловит ей вслед.

— У Проськи! Мы ненадолго!

— Как же, ненадолго… — проворчал мельник. — Опять придется впотьмах хворостину выламывать, посиделки ихние разгонять. Беда с этими девками — корми их до поясной косы, а потом уйдут со двора и не оглянутся.

— Неправда, батюшка, я с тобой насовсем останусь! — пискнула малышка, путаясь под ногами.

Отец шутливо дернул за коротенькую встопорщенную косичку.

— Посмотрим, эк ты запоешь, когда косища до колен вытянется. Возьмет тебя за нее добрый молодец, как Жучку за сворку, и сведет со двора!

— А я возьму да обрежу!

— Попробуй только! — сурово пригрозил мельник. — Не режь косы, не позорь моих седин — девка без косы, что мужик без… носа.

Ивор усмехнулся, отлично понимая, какого носа недостает у мужика. Детей у Еловита, как нарочно, три девки, и женихи во двор не больно спешат. Старшая уже в перестарках значится, девятнадцатый годок пошел, средняя только-только в пору входит, а младшей на Семуху семь лет сравнялось. Красивые девки, все русоволосые, зеленоглазые, как водяницы, а уж языкатые — не приведи боги. Вестимо, отцовы баловницы. Женихи, поди, не столько кумовства с Водяным чураются, сколь шуток да насмешек красоток злоязыких. Только справного парня Водяным не отпугнешь, острым словцом не отвадишь — найдет-таки коса на камень, сыщутся смельчаки, перешутят-перебалагурят добрые молодцы обеих старшеньких. Глядишь — стыдливо опустятся зеленые глаза, замкнутся дерзкие уста, вспыхнут румянцем щечки, а вскорости рыжие кони примчат к мельнице изукрашенную повозку, и не уйдут сваты, как прежде бывало, с тыквой во весь обхват…

Младшая дочь, Радушка, о своих женихах еще не помышляла, помогала только гонять сестриных — то «нечаянно» щи им на праздничную рубашку вывернет, то кошку царапучую в руки сунет: «Подержи Мурку, дяденька!», а то, сестрой подученная, торчит рядом с ней в горнице, как приклеенная — не дает горе-жениху к устам сахарным прильнуть, слово главное молвить, да еще грозится «батюшке сказать». Не скажешь по ней, проказнице, что родилась Радушка слабенькой, писклявой, а после смерти матери и вовсе зачахла, как веточка надломленная. Носил ее отец по ведуньям-шептухам, те что только не делали: и осинку молодую клиньями надвое разнимали, дитя через раскол проносили, приговаривали: «Подите, сухоты, в чистое поле, грызите горькую осинку, самую вершинку», и водой сквозь решето на темечко прыскали, и к печке пяточками прикладывали, и дымом орешниковым дышать давали — ничего не помогало.

А в черную ночь на изломе зимы Радушка умолкла и засобиралась на тот свет.

Говорили про ведьмаря — будто берет он себе душу человеческую и черпает из нее силу, пока не исчезнет она бесследно, а в тело больного поселяет злого духа. Тот дух, как освоится, сей же час людям вредить начинает: порчу на скот наводит, родичей промеж собой ссорит, воду в колодцах мутит, бури да засухи засылает.

Только меньше всего думал о злых духах ослепленный горем отец, холодной зимней ночью нахлестывающий спотыкающегося в темноте коня! Конь таки повалился, подвернул ногу — версты не добежал. Полетел мельник головой в сугроб, да не шею берег — ребенка, на груди под тулупом спрятанного. Подхватился с колен, даже шапку оброненную подбирать не стал, так и побежал дальше, простоволосый, обжигая горло морозом. Закричал страшно, заколотил ногами в дверь избушки, словно волки за ним гнались — поди не открой! Повалился в ноги заспанному ведьмарю и, пока тот с трудом соображал, что к чему, взмолился о помощи, прообещав свою душу — ничего другого у него не оставалось, все деньги по шептухам разошлись. Долго еще мельник плакал и ломал руки, нес ерунду, пока ведьмарь в сердцах не вышвырнул его за воротник в сенцы, вдогонку обругав по-черному, чтобы не мешал смотреть ребенка. Иной раз крепкое словцо оказывается действеннее уговоров и увещеваний. Так оно и вышло — опомнился мельник, притих в углу, ожидая исхода.

Довольно скоро ведьмарь вынес ему ревущую, брыкающуюся девчонку, брезгливо сунул в руки вместе с мокрой пеленкой, молвил: «Забирай свою криксу… да смотри не проговорись в деревне, что ко мне носил… еще насудачат чего, подменышем окрестят — житья девчонке не будет».

Заикнулся было мельник об оплате, но ведьмарь только рукой махнул. Что, мол, с тебя возьмешь? Проку мне с твоей души, как с козла молока…

Так бы и закончилась эта история, не наберись мельник смелости, не заседлай по осени только-только переставшего хромать коня, не вернись к затерянной в лесу избушке. Принес денег, сколько успел скопить, привез показать крепенькую годовалую дочку.

Ивор, и думать забывший о полубезумном ночном просителе, не сразу признал его в чисто одетом, смущенном мужике, комкающем в руках кошель с припозднившейся оплатой, а признав, удивился еще больше. Люди, которым он помогал, потом сторонились его пуще прежнего — словно боялись, что вместе с ведьмарем вернется отступившая было болезнь.

От денег он снова отказался. Годовушка нещадно тягала за хвост молча упиравшуюся кошку, а ведьмарь с мельником ночь напролет просидели за столом, разговорившись за жизнь. Не сказать, чтобы они сдружились; вернее будет — приняли друг друга какими есть…

— Хорошо хоть рыбы нажарить сподобилась, — одобрительно хмыкнул Еловит, заглядывая в устье печи, — ты уж не обессудь, мелочь одна, на Крыле-то не ловим, а в ручьи крупняк не заходит.

— Ничего, слаще будет. — Ивор, не кочевряжась, подсел за стол. Уютно было у мельника в избе, хоть и тесно, да чисто. Под сводом печи дотлевали заботливо собранные горкой угли, что еще долго будут давать ровное бездымное тепло. Радушка пристроила калиновую ветвь сбоку от печки, чтобы обдувало, сушило ягодки живым теплом, присела на корточки у ног ведьмаря, любопытно заглядывая в свесившуюся до пола, изредка шевелящуюся котомку.

— Ой, киса, кисонька…

— Поиграй с ней, — попросил Ивор то ли девочку, то ли кошку, выглянувшую на запах рыбы.

— Поди, зайчонок, посиди пока в горнице, нам поговорить надобно, — поддержал ведьмаря мельник.

Радушка переглянулась с кошкой, кивнула, прихватила несколько рыбок и вышла. Кошка без зова выскочила из котомки и побежала за ней.

— А все-таки подменил ты мне дочь, ведьмарь, — полушутя-полусерьезно посетовал мельник. — Ты только глянь на нее — какая махонькая, а иной раз диву даешься, откуда что берется. Все травки наперечет знает. С конями говорить умеет, стоят перед ней — не шелохнутся. Не от меня же научилась, не от сестер тем паче…

— Может, и подменил, — не стал отнекиваться Ивор. — Что-то по своей воле отдал, что-то, не спросясь, сама взяла… Вот выйдет из твоей Радушки знахарка, будешь знать, как ведьмарей посередь ночи будить.

— А что, оно и к лучшему, — неожиданно согласился мельник. — Будет в округе хоть одна стоящая шептуха… Эх, бабы с возу — коням легче, давай-кось мы с тобой с медовухи летошней пробу снимем!

И, не мешкая, сбегал в сенцы. Долго возился, двигая тяжелые пяты кадушек по глинобитному полу. Вернулся с кувшином, плескавшим через край смолисто-рыжей медовухой, веющей сладостью и летом. Прежде чем разливать, снял со стены ложку с длинным резным череном, что хозяйки варенье мешают, пошарил им в и без того пенной бражке, виновато объясняясь под недоуменным взглядом гостя:

— В прошлый раз недоглядел я — мыш в кувшине утоп, а сыскался только на дне в порожнем. Хорошо, я же и разливал, отставил да припрятал потихоньку, а то надавали бы мне гости тумаков, как пить дать!

— Найдешь — клади на закусь, — пошутил Ивор, окидывая взглядом избу, больше смахивающую на знахарскую кладовую — свисали с матицы пучки ромашки, зверобоя, череды, сморщенные корни одуванчика, которые несведущие люди принимают за крысиные хвосты, полотняные мешочки с мелко истолченными травками — ведьмарь признал по духу девясил, аир, шалфей и многие другие, не имеющие названий на человеческом языке.

— В горнице еще больше, — сообщил Еловит, наблюдая за гостем. — Зайдешь — расчихаешься. Ты скажи прежде — счеты сводить надумал? Знавал того купца?

— Да нет вроде. Водяницы растревожились, вот и заглянул проведать.

— Наглядел чего? — Мельник выжидательно замер с кувшином, занесенным над кружкой. — Говори уж, не томи!

Ивор помолчал, подбирая слова.

— Кто-то забрал жизнь, которая ему не принадлежала. Водяницы пытаются вернуть украденное, но выходит еще хуже. Равновесие нарушено, Еловит. Я должен его восстановить, пока не слишком поздно.

— А ежели не сумеешь?

— Должен. И как можно скорее.

Медовуха наконец потекла в кружку, остановившись вровень с краями.

— Ты, бают, давеча у старосты гостил? Выведал что хотел?

— Я с ним не разговаривал, — пожал плечами ведьмарь, за хрусткий рыжий хвостик вытягивая с тарелки белоглазую плотку. — Посидел, поглядел, что за он, да и пошел прочь…

— Ну, дурень! — вырвалось у Еловита. — С самим старостой заелся?! Ох, припомнит он тебе это!

И, неожиданно понизив голос, добавил:

— А ведь правильно. Что этот староста знает, по двору своему князем выхаживая? Ему-от скажут, что он слышать хочет, а в кармане шиш сложат.

— Ну, скажи ты лучше, — добродушно предложил Ивор, отделяя рыбий бочок от костистой нитки хребта.

Гулко стукнулись кружками, отхлебнули.

— Слухи передавать — последнее дело, — смочив горло, начал Еловит. — Я с тем купцом дружбы не водил, пару раз издали приметил, да после ходил со всеми на тело глядеть. Дрались они там, по земле видать, мурава клоками выворочена. А топором сзади ударили, темя рассеченное до сих пор перед глазами стоит. И стволы высоко кровью забрызганы — выходит, стоячего убивали. Двое их было, как пить дать. С одним схватился, второй сзади подошел неслышно да по затылку и тюкнул.

Ивор кивнул. Медовуха была хорошая, крепкая и душистая, на травах. Рыба тоже удалась на славу.

— Про соседей своих что скажешь?

— А ничего не скажу. Ни с кем он не бранился, покладистый мужик был, зацепи — и то не сразу осерчает. Третий год к нам ездил, женился вот по весне. Красивую девку взял, веселую. Кметка твоя тоже спрашивала, я ее потехи ради на Старостиных сынков науськал, главных разгильдяев на селе; теперь не разговаривают с ней, разобиделись. Пристала, поди, как банный лист: отчего да почему первыми с озера ушли, на труп долго глядеть не стали, да притом пересматривались хмуро? Было бы на что глядеть…

— Она-то сама что за птица?

— Жалена? Кто ее знает, вроде и бойкая девка, а скрытная. Посиделки давеча были — не пошла, цельный день на лавке у забора просидела, все оружие свое перебирала да вострила. Парни мимо шли, шутку обронили, так она, худого слова не говоря, нож метнула, одному вихор напрочь снесла.

— Хорошо наточила, — заметил Ивор. — А на селе что говорят, на кого кивают?

Мельник задорно прищурился:

— Как заведено, у каждого свой враг в запасе! Кметку грозную, как ту свинью, друг другу подкладывают, а толку чуть. Перебранились только всем селом.

— Что, и староста не утерпел, к народной забаве руку приложил?

— Этот как раз от чистой души старался, да много ль проку на пустом месте догадки строить? — махнул рукой Еловит. — Знаю я, кого он ей сосватал. Меня да Курю Златоуста. Есть тут у нас один мужичонка пропащий, своей скотины не держит, в огороде лебеда пуще репы вымахала, изба не крышей — решетом ледащим покрыта. Приворовывает по малости, в работники по весне нанимается, тем и живет.

— Тебя-то за что? — усмехнулся Ивор, заранее зная ответ.

— Как это за что?! — нарочито поразился Еловит. — А кто водянику за помол платить будет? Всенепременно надобно в озеро пару мертвяков по осени спихнуть, дабы жернова не скрипели!

— Скажешь тоже. — Ведьмарь с удовольствием допил бражку.

— Я-то шучу, а у другого за правду выдать язык не отсохнет. — Мельник с сожалением поглядел в опустевшую кружку. — Эх, наполнить бы вдругорядь, да перед работой много пить не след. Луна растет, мороз крепчает — встанет скоро моя мельница. Последний помол на сегодня взял.

— Не скрипят жернова-то?

— Кум не попускает, — улыбнулся Еловит, кивая на побитую рябью воду у плотины. — Подлить тебе?

— Плесни до середины. А кто купца с женой на постой брал?

— Да Веслава, вдова Авдеева. Ну, ты знаешь, запуганная такая баба, худющая, как жердь. От петуха убежит без оглядки, ежели тот косо глянет. С убийства сама не своя ходит, разговаривать ни с кем не желает, ну да она и раньше не шибко болтливая была. Завертывала ко мне давеча, зерно привозила — лошадь-то купцова с возком ей досталась, навряд ли иные наследники объявятся. Веславин старшенький Радушки моей ровня, играли вместе, дочка мне потом открылась — мол, сказывал ей Ставко, вроде кричал в ту ночь на дворе кто-то, да мать спала, а он выйти поглядеть не отважился. Пару раз крикнуло и затихло.

— Вроде ж две лошади было?

— Одну, постарше, она сразу кузнецу продала, а с тех денег зерном на зиму запаслась да сена для второй лошадки прикупила. Вот уж точно люди сказывают: не было счастья, да несчастье помогло. Совсем вдова худо жила, второй год без мужика, куда ей одной поле поднять — самой едва на прокорм хватало, а тут еще малышни полная хата, помощники пока никакие, а всех одеть-накормить надобно.

— Добро… — Ивор отставил кружку, поднялся из-за стола. — Что ж, спасибо за хлеб-соль, пора и мне за свой помол браться.

— К Куре-то сходи, — сказал напоследок Еловит. — Завелась у него денежка, заезжал давеча мешок муки прикупить. Я девке твоей не говорил, она на расправу скорая: мужичонка-то вороватый, да трусоватый, кишка тонка топором махать. Вот за молчание мзду брать — по нем. А и проговорился бы — веры ему особой нет, против меня и то засудят, потому юлить будет до последнего. Ежели кметка его и пытала, с носом осталась. А ты его по-душевному спроси, как умеешь… Припугни там сглазом каким, что ли…

Подошла невесть как проведавшая об уходе гостя Радушка, со вздохом передала из рук в руки обвисшую, возмущенно дергающую хвостом кошку. Мерила, поди, лялькины одежки, ишь, взъерошилась.

— Ну, рад, ежели помог. — Мельник встал из-за стола вместе с гостем, пошел проводить до двери. — Заходи, буде что.

— Зайду, — пообещал Ивор, не оборачиваясь.

Он знал, что в этом доме на него не обидятся ни за невысказанные слова, ни за видимое небрежение. И вовсе не было нужды лишний раз прощаться и многажды заверять хозяев в своей благодарности.

Они и так знали — угрюмая волчья дружба стоит куда больше брехливой собачьей лести.

Где живет Куря Златоуст, Ивор спросить забыл. Однако возвращаться не стал. Огляделся, выбрал самую плохонькую крышу с проросшим возле трубы репьем и уверенно направился туда.

Куря тем временем не находил места ни себе, ни завязанной узлом тряпицы, в которой то и дело глухо и весомо бряцали кусочки металла. Мужик приподнял половицу, пошарил рукой в открывшейся щели и раздумал класть: как бы мыши, во множестве шнырявшие меж досок, не растянули содержимое заветного узла по всему подполу. Умостил было за печной вьюшкой, но тоже остался недоволен. Влез на лавку, потыкал пальцем в щель между потолком и верхним венцом, откуда неряшливо топорщился сухой блеклый мох…

Резкий стук в дверь сдернул Курю с лавки, мужик выронил узел, и тот, распотрошившись от удара, усеял пол золотыми монетами. Пав на колени, Куря начал торопливо набивать карманы деньгами, одновременно пытаясь сотворить трясущейся рукой отвращающий беду знак.

— Не открою… — едва слышно бормотал мужик. — Нет меня… А хоть бы и сам князь, постучит-постучит, да уйдет…

Затаив дыхание, он прислушивался к подозрительно скоро затихшей двери и не заметил, как из-под свода печи неслышно вылетела черная ушастая неясыть и пристроилась на краю лавки. Посидела, покрутила во все стороны поворотливой глазастой головой, щелкнула клювом.

Куря так и подскочил, обернулся. На лавке, нога за ногу, сидел треклятый ведьмарь, равнодушно оглядывая убогую горенку.

— Добрый день всем добрым людям, — безо всякого выражения произнес незваный гость. — Не помешал?

— Что ты, батюшка! — колотясь всем телом, с трудом выдавил застигнутый врасплох мужик. — Ты уж извини, что с дверью припозднился — иголку вот обронил, никак сыскать не могу, как бы ненароком с сором не вымести…

Ивор без спешки наклонился, подобрал закатившуюся под лавку монету, повертел в пальцах:

— Такой сор и впрямь из избы выносить негоже…

— Ей-ей, ни сном ни духом… — запричитал незадачливый мужичонка, и тут же нашелся, льстиво искривил губы: — А может, это ты, батюшка, обронил?

Ведьмарь неопределенно хмыкнул, подбросил на ладони таинственную монетку и, к великой радости хозяина избы, вышел вон, а Куря еще долго трясся от страха, наново перепрятывая кошель.

У кузнеца Ивор тоже не задержался. Мимоходом оглядел покорную лохматую лошадку, привычную к неспешной ходьбе в оглоблях. Под седлом она то и дело вздрагивала, недоуменно косилась на всадницу, бойкую девку — Кузнецову дочь, но взбрыкивать не пыталась, давно смирившись с человеческими причудами. Ивор потрепал добродушную старушку по широкой холке, вызнал уплаченную за нее цену и улизнул прежде, чем словоохотливая девчонка успела рассказать ему, что купца, верно, убил кривой бобыль Купрей, положивший единственный завидущий глаз на купцову казну…

Как Еловит и говорил, вдову Ивор вспомнил сразу. Она и не изменилась за прошедший год — все тот же лихорадочный блеск в черных нездешних глазах, впалые щеки, тонкие пальцы безостановочно сплетаются и нещадно мнут друг друга при разговоре с тревожащим ее человеком. Из-за длинной, мешковатой домашней юбки настороженно выглядывал худенький светловолосый мальчик, не старше Радушки. Для него она когда-то просила зелье от глотошнои или другое дитя прихворнуло?

— Об убиенном поговорить хотел, милостивец? — заискивающе предположила женщина, пряча глаза.

— Нет, — улыбнулся Ивор. — О возке, что тебе в наследство достался…

Он сознательно не помянул лошадь, хоть та и представляла куда большую ценность для селянина. Без лошади в хозяйстве никак: на ней и поле вспашешь, и за дровами съездишь, и к свояченице в дальнюю деревню выберешься, а там, глядишь, и жеребенка на продажу по весне принесет. А возок… что возок! За седмицу смастерить можно, за год износится. Попал в точку: вдова омертвела лицом.

— Батюшка ведьмарь… — пролепетала она, судорожно стискивая руки у груди. Мальчик смотрел волчонком. Ведьмарь не ведьмарь, а мать свою он обижать никому не позволит. — Я ведь только ради деток, пятеро их у меня, мал мала меньше… С одной лошади жив не будешь, я ее и продала-то, чтобы деньги нежданные объяснить… Не губи!

— Нашла? — только и спросил он.

Женщина беззвучно кивнула, до крови прикусив губу.

— Добро, — неожиданно сказал ведьмарь и, развернувшись, вышел вон, сам притворив за собой калитку.

Вдова бессильно осела на лавку и заплакала, пряча лицо в ладонях от обступивших ее детей.

Она была уверена, что ведьмарь никому ничего не скажет, и от этого было еще горше. Так уж заведено — ежели сам чуешь за собой вину, чужое прощение только бередит душу…

В воздухе закружились первые в этом году снежинки, редкая и мелкая крупка, еще не успевшая отрастить мохнатые лучики. Далеко впереди черным столбом поднимался над лесом дым погребального костра. Его грозный запах то ли и впрямь долетал до Жалены, то ли просто мерещился, пропитав одежду еще на берегу. Она не вытерпела, ушла раньше срока, не дожидаясь, пока огненный ворох рассыплется быстро остывающими на ветру углями. Не могла глядеть, как пламя обволакивает алым переливчатым саваном изуродованное тело, отпуская на волю две души разом.

Мало кто из селян пошел к озеру — десяток мужчин, хмурых и настороженных. Некому было причитать над усопшей, нечем одарить напоследок. Поскорее уложили тело на ворох смолистых веток и подожгли сразу с нескольких сторон. Одно небо плакало по Вальжине сухими колючими слезами, мешая снег с дорожной пылью.

Жалена перевела взгляд на мельницу. Не глянулся ей этот мельник. Ты ему слово, он тебе десять, на вопрос отшутится, прежде чем дурь какую сказать, важный вид напустит, вроде и почет гостье оказывает, да все с ухмылочкой, будто занятное что про нее проведал. Правду баял староста — этого ужа без рогатины не возьмешь, вывернется.

Охоты идти к Еловиту вдругорядь у Жалены не было. Она искала ведьмаря, а того видали идущим к плотине. Пока кметка раздумывала, обождать или постучать-таки в дверь, та распахнулась сама собой. За порогом сидела на полу очень серьезная маленькая девочка с распущенными, как у водяницы, волосами и вычерненными сажей кругами вокруг глаз, казавшихся оттого особенно пронзительными.

— Всемила, — неожиданно сказала девочка. — Ей понравится, я знаю.

— Что?! — опешила кметка.

— Ивор уже ушел. А я в ведьму играю. Правда, похоже?

— Правда… — ошеломленно пролепетала Жалена. Не успела она опомниться, как дверь лязгнула у нее перед носом. Девочка же, успела заметить кметка, не шевельнула и пальцем. Жалена нащупала рукой привешенный к поясу оберег, сжала. Немного полегчало. Вот уж точно — с кузнецами, бортниками, мельниками, а уж с ведьмарями тем паче связываться не след.

Однако приходилось.

* * *

Жалена изловила Ивора только ввечеру, на полянке перед костром, и с ходу забросала вопросами:

— Со всеми поговорил? Как думаешь, кто повинен? Ведьмарь поглядел на нее таким бесконечно терпеливым и в то же время безнадежным взглядом, что девушка медленно залилась краской. Но не сдалась.

— Ты у Кури был? Говорят, он к телке соседской приценивался, с какого бы это прибытка, а? Без денег небось торгов не заводят…

— Видал я его деньги, — равнодушно сказал Ивор. — Золото. Намается он с ними, пока разменяет…

Жалена подобралась, как перед прыжком.

— Видел? Что ж ты молчишь, злодея покрываешь? Вязать его надо, пока в бега не подался!

— Жалена, — он, кажется, впервые назвал ее по имени, — как ты думаешь, сколько стоит копченый угорь?

Девушка неопределенно пожала плечами.

— Ну, медяков семь.

— В скупке — три. Пять угрей на серебрушку. Сорок на золотой. Сетью угря не возьмешь, поэтому ловят его только мальчишки, ставят на ночь в камышах длинные узкие трубки из вербной коры, заткнутые с одного конца. Угорь туда заползает, а развернуться и выбраться не может…

— Зачем ты мне это рассказываешь? — не вытерпела кметка.

— Ты спросила — я объясняю, — спокойно осадил ее ведьмарь. — Коробами угрей не продают, приносят по три-четыре рыбины, редко дюжину. Скупщик, который едет в дальнюю деревню, прекрасно знает, что сдачи у тамошних селян скорее всего не будет, и берет для расчетов не золото, а медную и серебряную мелочь. Которую в подоле, как ни пыжься, не унесешь. Потому-то Вальжина и сидела неотлучно при телеге, оберегая зарытый в сено мешок. И деньги забрал вовсе не убийца ее мужа…

У Жалены понятливо загорелись глаза.

— Не нашел денег при муже и порешил жену? Ивор покачал головой.

— Деньги тут ни при чем. Не ради них злодей старался, не ему они и достались.

— Откуда ж тогда Куря золото взял? — не унималась Жалена. — Цмок за ласку принес?

— Месяц тому назад в соседнем селе ярмарка случилась, — пояснил ведьмарь.

— Да чем ему торговать, голи перекатной? — всплеснула руками девушка. — Всего хозяйства — три курицы да петух ощипанный, каждую весну к старосте в работники нанимается, за одежу да кормежку, а с чего зимой живет — и вовсе не понятно!

— Не купец он, тать, — усмехнулся Ивор. — Кошель у кого-то срезал, вот и разбогател. Пусть его. Все одно попадется когда-нибудь.

— Ты-то откуда знаешь, может, у купца и золото в подоле было, на черный день?

— Узнай лучше, — пожал плечами ведьмарь, и кметка как-то сразу ему поверила. Она ждала от Ивора дальнейших разъяснений, но тот лишь привычно мастерил лежак, готовясь к ночлегу.

— А что ты со злодеем сделаешь, когда найдешь? — не утерпев, спросила Жалена. — Знаю, что не для красы меч брал, да только мне лиходея к князю живьем доставить велено, ежели что — против тебя выступлю, так и знай!

Ивор лишь улыбнулся, да так обидно, что Жалене захотелось вызвать его на бой сей же час. Однако сказан:

— Как скажешь. Только тебе не до того будет. И ежели снова к моему костру на ночь прибилась, сапог не разувай и цацки свои кметские держи под рукой.

— Это еще с какой радости?

— Потому что этой ночью, — сказал он, против обыкновения вытаскивая кричницу из лежащих под боком ножен, — нас придут убивать.

* * *

Перевалило за полночь, а злодеи все не шли.

Догорающий костерок, изредка спохватываясь, выметывал прозрачный язычок пламени, высвечивая толику наново очерченного круга.

Жалена могла поклясться, что ведьмарь спит. За все время ни разу не сбил дыхания, не шелохнулся.

— Эй, Ивор… — тихонько окликнула она. — Ты бок себе еще не отлежал?

— Нет, — тут же ответил он, и кметка поняла — даже не вздремнул за сомкнутыми веками.

— Да с чего ты взял, что кто-то придет?

— Я пообещал указать на убийцу, — напомнил он.

— А если он понадеялся, что ты ошибешься?

— Он придет, — убежденно сказал ведьмарь. — И прихватит с собой того, кто помогал прятать тело на дне озера.

— Может, ты еще утром его имя знал?

— Может, и знал.

— Что ж промолчал?

«А кто бы мне поверил? — подумал он. — Хорош обвинитель — чужаком в деревню заявился, не прошло и часу — на своих поклеп возводит. Чем докажешь? Там, где бабе горло резали, уже и пятна не видать, только зверю почуять… Убийца его листьями присыпал, валежником забросал, а намитку слетевшую не поленился — закопал под кустом, яму выше колена вырыл. И теперь терзается сомнениями — на него ведьмарь укажет? Иного виновником выставит, лишь бы самому брехлом не прослыть? Он придет. Это первого убивать тяжело — страшно, ночами снится, голос чудится, кровь руки жжет. Со вторым проще. А там и в привычку войдет».

Не успел додумать — треснул невдалеке сучок под неловкой ногой. Шишка хрупнула. Услышала Жалена — рука словно невзначай черен меча приласкала, примерилась.

«Спящими порешить хотят» — догадался Ивор. Иначе не крались бы, как коты лесные. Не разделялись, обходя костер с двух сторон. Так сподручней резать глотки — обоим сразу, чтобы даже пикнуть не успели.

Встали, пригнувшись, у самой черты, как упыри. С духом собираются.

«Ошибся чуток ведьмарь: не двое их — четверо. Вчетвером-то на двоих спящих все смелые, — зло подумала Жалена. — Пусть только руку который протянет. Валяться ей на земле, как сохлой ветке. Оно и к лучшему, что не ожидают никакого подвоха. Пусть только руку протянет…»

Сдала их… кошка. Не объяснил ей никто, что не хозяина врасплох застать пытаются, а сами лиходеи в силок лезут. Зашипела на смыкающиеся тени, заурчала противно, шерсть вздыбила. В темноте и на кошку не похожа — бестия косматая у ведьмаря под боком желтыми глазами светит.

Тут уж притворяйся не притворяйся, что спишь, — не поверят.

— И тебе не спится, староста? — сочувственно спросил ведьмарь.

* * *

Жалена подняла голову. Тучи чуть разошлись, явив растущий серп месяца, узенькую щелочку в небосводе. Шуточный навет балагура-мельника по немыслимой прихоти судьбы обернулся страшной правдой — из мрака выступили Старостины сыновья, угрюмо сжимавшие черены мечей.

— Предупреждал ведь тебя, девка, — досадливо сказал староста. — Дважды предупреждал. Зря ты к ведьмарю ходила. И вернулась зря. Стрелы не послушалась, так мечом вразумлять придется…

— Воеводе-то что скажешь, когда на тризну по мне с дружиной заявится, ответчика требовать? — ухмыльнулась-ощерилась кметка, как обложенная в логове волчица, выжидающая — сунется в лаз самый брехливый пес из гончей своры или поскребет землю для виду и отступит?

— Тебе нашел, что сказать, и его уважу, — безмятежно пообещал староста. — Мол, не поделили что-то с ведьмарем.

Ивор не выдержал — рассмеялся. Если бы самого воеводу спросили, что он думает об Иворе, Мечислав Кречет помолчал бы, словно вопрос ему неприятен, а потом нехотя ответил, что иметь ведьмаря во врагах слишком накладно, а в друзьях — невозможно. А если бы ему предложили раз и навсегда покончить с докучливой остью в глазу, молчание воеводы затянулось бы вдвое против прежнего, а затем последовал бы мрачный и веский совет не лезть не в свои дела.

Мало кто знал, где и как Мечислав обзавелся длинным застарелым шрамом поперек всей груди. И воевода никогда бы не поверил, что Жалена сумеет одолеть ведьмаря, пусть даже падет вместе с ним.

— Да как у вас руки поднялись, на беременную-то?! — не удержалась Жалена.

Младший Старостин сын залился мертвенной бледностью, заметной даже в темноте, старшие дрогнули, переглянулись растерянно. Староста досадливо передернул плечами. Выходит, не знали…

— Сам к водяницам пойдешь ответ держать, — спросил Ивор, и ясно было, что не ждет он от старосты повинного согласия, — или отвести тебя?

— Я прежде тебя к ним выкину, — посулился тот, качнув острием меча, — и девку твою следом. Думает — со всей дружиной переспала, так кметом заделалась?

Ивор хотел упредить Жалену, чтобы не вела обидных разговоров, нарочно затеянных бывалым бойцом, не распалялась понапрасну, но та и не собиралась оправдываться, отругиваться, да и вообще говорить с ненавистным ей человеком. Вот только подумала, что ей уже вовсе не хочется везти убийцу к воеводе, а правильней будет положить его на месте. Окинула наметанным глазом жилистое, чуть подавшееся вперед тело, готовое сей же час нанести или отразить удар, спокойную и вместе с тем железную хватку на черене, и поняла — туго придется.

Только спросила:

— За что ты их?

Ответа они с Ивором не дождались. Ни к чему им уносить в могилы чужую тайну, не из тех она, что стоит хвастаться. Да ведьмарь и так все знал. … приглянулась младшему заезжая молодуха. Весь вечер около нее увивался, байки травил, орехами калеными угощал, пока скупщик со старостой дела торговые вели. Помстилось — и она не прочь. Намекнул — отшутилась, а тут и муж подоспел, увел.

Ночью не утерпел — пошел на вдовий двор. А ну как выйдет? Вышла, лошадей проведать. Увидала его — испугалась не на шутку. Сначала шепотом уговаривала уйти, а как не послушался, схватил крепко, к губам потянулся — забилась, заголосила, давай мужа звать. Выскочил купец, затрещину охальнику отвесил, тот было в драку полез, да вовремя одумался. Не стал чужой двор кровью марать, хозяев будить, соседей полошить — не к чему им знать, что Старостин сынок до чужих жен охочий, а купцу со старостой из-за дурня молодого ругаться и уж совсем негоже, сам проучить сумеет. Пошли к озеру. У воды светлее, да и берег ровный, а в лесу поди еще найди полянку. Схватились на кулаках, пока один пощады не запросит. Долго друг другу бока мяли, начал купец одолевать, ан тут парень не утерпел — нож выхватил…

Не спалось и старосте. Приметил он, как сын вокруг Вальжины гоголем выхаживал, посередь ночи уходил, дверь за собой притворял осторожно. Поворочался староста, побранился под нос — не утерпел, пошел беспутное дитятко вразумлять, пока в беду не угодило. Прихватил топор на всякий случай — места глухие, волки с голодухи, бывает, во дворы заходят, ежели другой поживы не найдут — из собачьих мисок кости выбирают. Перепутаешь в темноте ненароком, окликнешь Верного, глядь — а у того хвост палкой висит, сивая морда к земле опущена, глаза вражьей зеленью полыхают.

Опоздал малость староста, видел только из схорона, как сын с купцом толковал. Пошли куда-то вместе. Староста, не сказываясь — за ними, авось сами разберутся, а сынка и поутру выбранить можно. … Изловчился купец, заломил парню руку, отобрал нож. Кто его знает, может, и впрямь полоснул бы в сердцах, чтобы неповадно было на чужих жен заглядываться, да увидал староста лезвие блеснувшее, раздумывать не стал. Так купец и не понял, откуда смерть пришла…

Нарубили лапника, следы замели, топор в озеро закинули. Для отвода глаз раздели мертвяка, одежу сожгли. Уговорились, как на расспросы отвечать, буде таковые, пошли к Вальжине. Застращали молодуху, синяков для убедительности наставили. Кабы одна была, не убоялась бы, а тут за двоих ответ держать пришлось. Смолчала на людях. Да только подглядели староста с сыном, как она над покойным убивается, отомстить сулит, решили — рано или поздно, а проговорится. Врага надо добивать, не жалеючи, даже если он — беззащитная женщина. Подкараулили одну, в лес затянули, да у сына в последний момент рука не поднялась, сызнова пришлось старосте грех на себя брать. После вывели из камышей припрятанную лодку, вывезли тело на середину затоки и сбросили в знакомый омут. Лодку же пробили и затопили в прибрежном иле. Перед старшими сыновьями тем же утром повинились, те струхнули сначала, перебранились с братом и родителем, да родство крепче чести-совести, не выдали, а теперь вот и рядом встали…

Они кинулись все вместе, как собаки на затравленного волка. Отброшенное одеяло распалось на клоки, Жалена едва успела откатиться в сторону из-под тройного удара, вскочила на ноги, выставляя вперед меч.

Староста хорошо выучил сыновей. Закаленные клинки взлетали и стакивались, вспыхивали и прыскали белыми хвостатыми искрами. Прижатая к дубу кметка отбивалась обеими руками — в левой меч, в правой — широкий тяжелый нож. Ловко отбивалась, но и только. Для ответного удара не хватало времени, троица слаженно и успешно изматывала Жалену. не давая передышки.

Староста и невесть как и когда очутившийся на ногах ведьмарь долго стояли друг против друга, примеряясь, затем, первым, серебристой рыбкой взлетел широкий меч, скользнул по тусклому кричному лезвию и ушел в сторону.

— Ловок, — одобрительно процедил бывший кмет и ударил вдругорядь, хитро, без размаха. Ведьмарь снова отвел удар, не торопясь с ответом. Староста начал обходить его слева, выписывая мечом извилистые линии. Ивор не шелохнулся, даже не повернул головы вслед противнику. Небрежно отмахнулся через плечо от косого удара сверху вниз.

— Брезгуешь со мной лицом к лицу сойтись? — прорычал обозлившийся староста. — Больно гордый? Трижды увернулся, думаешь, и на четвертый раз не достану?

— Не хочу кричницу пачкать, — безучастно ответил ведьмарь, и в тот же миг Старостин меч вывернулся из ладони, очертил в воздухе низкую дугу и улетел в кусты. То ли кричница подсобила, то ли скользнула по старостиной руке проворная змея, обдала холодом, стянув гибкие кольца на разом онемевшем запястье. — Но и четвертого раза тебе не дам… Кабы с самого начала на честный поединок вызвал, еще подумал бы. А иначе — невелика честь из-под твоего меча себе на потеху бегать.

Взревев от ярости и унижения, староста кинулся в рукопашную, привычно уходя из-под меча противника… и застыл, надломившись в коленях, наткнувшись грудью на встречную руку. Просто руку, без меча и даже не сжатую в кулак. Постоял так, не двигаясь и не падая, медленно стекленея недоуменно распахнутыми глазами, пока не перестал куриться изо рта едва заметный парок, тающий на морозе вместе с жизнью.

Ивор убрал руку, и мертвое тело рухнуло к его ногам. Обернулся к поединщикам. Бой утих сам собой, занесенные мечи медленно опустились, не довершив удара. По Жалениной щеке змеился тонкий ручеек крови, начинаясь от рассеченной брови.

Они попятились, все четверо, не в силах противиться животному ужасу, затопившему разум. Слабо светящимися, матово-бесцветными глазами ведьмаря смотрела на них сама Мажанна, чей истинный лик открывается людям лишь на смертном одре, и оттого некому рассказать о нем живым. Да и не поверят они прежде своего часа.

Не жестокий. Не суровый. Не карающий.

Неотвратимый.

И потому заново подаренной жизнью прозвучал для Старостиных сыновей хриплый, изломанный до неузнаваемости голос:

— Вы, трое… Забирайте его — и уходите.

Не раздумывая, они побросали мечи, подхватили нелепо обвисшее, изломанное смертью тело, выскальзывающее из рук. Потащили в лес без дороги, да еще не в ту сторону, лишь бы поскорей убраться с глаз долой, оставить за спиной то, перед чем вся предыдущая жизнь кажется одним никчемным мигом.

Больше всего на свете Жалене хотелось убежать вслед за ними, слепо мчаться по темному лесу в тщетной надежде уйти от своей совести, своей памяти, грызущей, не затихающей ни на миг боли… Но она осталась. Братья уже получили свое. Она — нет, а прятаться дальше не имело смысла.

Кричный меч в опущенной руке казался окутанным светящейся паутиной, словно бежала по его стальным жилам отнятая ведьмарем жизнь. Ивор качнулся вперед, словно собираясь шагнуть навстречу Жалене и… лицом вниз упал на землю, едва успев заслониться руками. Кричница отлетела в сторону и медленно угасла. Девушка, стряхнув наваждение, бросилась к нему, перевернула, усадила, прислонив спиной к дереву.

— Нам повезло… — с трудом выговорил ведьмарь… — что они… так быстро… удрали.

— Что с тобой?

— Пройдет… — Ивор попытался махнуть рукой, но та едва шевельнулась. Он покосился на нее, словно не веря в ослушание. Кошка, во время боя хоронившаяся где-то в кустах, подбежала к хозяину, примостилась рядышком, замурлыкала. Незатейливый, привычный уху звук разом вернул их в мир живых, и грозные ночные тени стали просто тенями, а не требующими ответа душами усопших.

Жалена спрятала меч в ножны. Медленно, все еще не веря в пробуждение от кошмара, собрала раскиданные по земле поленья, подкормила костер. Разрозненные язычки пламени сначала несмело облизали шершавую кору, потом впились в нее желтыми дымными зубьями, сдирая кучерявые лохмотья.

Ведьмарь подошел к огню, присел рядышком, внимательно разглядывая поднятую свечой кричницу. Багровый отблеск преломился на граненом лезвии, располовинив его светом и тенью. Он чуть повернул меч. Темная полоса исчезла, клинок засиял целиком. Повернул в другую сторону — в лезвие медленно потекла чернота.

— Кто ты. Ивор? — прошептала кметка, неотрывно глядя на кричницу. Свет и тень, добро и зло… и зыбкая грань между ними.

Он снова повернул меч, выровняв половинки. Коротко бросил:

— Грань.

Тучи вытянули лохматые лапы, пытаясь сцапать верткий месяц, то и дело выглядывающий сквозь прорехи. Ему подсоблял ветер, без остановки гнавший облака прочь, не давая уцепиться за острые еловые макушки и сыпнуть колким снежком.

А за тучами шла зима, замыкая ледяными ключами реки и озера, закаляя сильных и устрашая слабых.

— Что примолкла? — спросил Ивор, подметив неладное. Жалена помолчала, не зная, как начать тягостный для нее разговор. И надо ли?

— Тошно мне, Ивор, — глухо сказала она, помимо воли оглаживая рукой плоский живот. — Как углядела то дитя нерожденное, ровно перевернулось что во мне… Сколько тому минуло, а все нет мне прошения… и пенять-то не на кого, своим умом эдакое лихо удумала… семнадцать лет мне тогда было. Влюбиться угораздило, да в кого — человека пришлого, кмета княжьего. Схлестнулась дружина с лесными татями, повязала их и в стольный град повезла, а за ранеными обещалась через седмицу вернуться. Он-то целехонек был, остался за побратимом приглядывать, тот совсем плох был, на закате и отмучился. Дружина далеко уйти успела, не догнать, вот он у нас и задержался. Многие девки на него засматривались, да меня одну он взглядом ласковым одарил, косу девичью на ложе тайном расплел. Бранил меня батюшка, запирать пробовал: мол, сыскала бродягу без роду-племени, всего прибытку — свой меч да метины от чужих, не ровен час, сгинет — одна буду детишек малолетних поднимать, по чужим дворам побираться. Я же как шальная была, никого не слушалась, им одним жила…

На прощанье отдал он мне свой перстень, обещал скоро вернуться, сватов заслать… Вполуха я его посулы слушала, все глаза выплакала, ровно с мертвым прощалась — как чуяла… Месяц минул — ни единой весточки от него не пришло. Стали девки о меня языки точить: мол, скогтал ястреб клушу дурную, потрепал и дальше полетел, а она все в небо смотрит. А тут еще дитя под сердцем сказалось… Забоялась я батюшкиного гнева, думала, кровью позор смою… А и ведун к месту подвернулся, уважил девку беспутную, не отказал в такой малости…

Вроде бы успокоиться мне, забыть, ан нет — не утерпела, захотела напоследок в глаза его бесстыжие посмотреть. Собралась потихоньку, коня со двора свела, поскакала в дружину правды искать. Злой обидой храбрость подпитала, прямиком к воеводе заявилась: мол, выдавай добром кмета гулящего, а то сама искать пойду. Не сразу я поняла, отчего воевода глаза отвел, вздохнул тяжко… Потемнело у меня в глазах, едва за стену успела схватиться… Погиб мой суженый в бою неравном, отход сотоварищей прикрывая, месяц уж как тому.

Пожаром лесным моя любовь полыхала, черным пеплом к ногам осыпалась. Не было мне дороги обратной, до конца пришлось идти. Осталась я в дружине. Сначала стряпала да прибиралась, глядела, как отроки науку воинскую постигают, стрелять училась втихомолку, к мечу примерялась. Скоро уж от иных парней не отставала. Приметил меня воевода, велел мое умение испытать, а там и кметом поставить.

Никому я того прежде не рассказывала, а тут невтерпеж стало. Позор-то я смыла, а кровь — осталась. Как вспомню — снова та кровь на сердце проступает, печет да стягивает… Ведь она, может… Озер-то в моих краях много… поди узнай, в котором… Я ничем не лучше того убийцы, Ивор… Выходит…

Ее голос дрогнул и сорвался — Ты действительно этого хочешь? — помедлив, спросил он.

Она кивнула, закусив губу.

Он легонько коснулся ее лба сдвоенными пальцами, скользнул вниз по едва приметной горбинке носа. Жалена закрыла глаза, чувствуя, как рука ведьмаря опускается все ниже, пока не замерла против сердца.

Страшно стало. Словно иглой ледяной кольнуло, подумалось на миг: все, нет меня. Как и не было. После и не вспомнит никто, следа на земле не останется…

И поделом.

Да только не видела она легкой незлобивой улыбки, с которой Ивор разглядывал ее разом осунувшееся, застывшее в мучительном ожидании лицо.

— Дети многое прощают своим родителям. Даже то, что прощать не следовало бы, — сказал он, убирая руку. — Прости себя и ты.

Она чуть слышно вздохнула и открыла глаза. Месяц вырвался из плена, бросил на землю жемчужный луч, копьем пронзивший лес. Ивор смотрел в сторону озера, словно прислушиваясь к далекому беззвучному зову.

— Пойдем, — велел он, поднимаясь на ноги. — Я думаю, у тебя это выйдет лучше.

Вода серебрилась под месяцем, ломая блесткие волны о черный тростник, и не было в ней той пугающей неприязни, встретившей Жалену утром, и русоволосая девушка, сотканная из лунного света, ждала их на краю мостков, обхватив руками голые колени.

Ивор опустил кончик меча в воду, разбивая вытканную месяцем дорожку. Замерцали, побежали с кричницы голубоватые ручейки, растворяясь в озере, возвращая украденное. Водяница, помедлив, обернулась. Прозрачными льдинками засветились напитанные тоской глаза.

— Дай ей имя, — тихо попросил Ивор. — Как дала бы его своей дочери.

«Ей понравится».

— Всемила… — прошептала она, блеснув мокрой дорожкой на щеке.

Русалка неожиданно рассмеялась — совсем по-человечески, звенящим, детским, радостным смехом, тряхнула светловолосой головкой и исчезла, только отголоски смеха еще долго блуждали по затокам, — а может, то журчали сбегающие в озеро ручейки.

Закружились, затанцевали в призрачных лунных лучах черные искристые снежинки, теребя воду. Грозная дружинница тоненько всхлипывала у ведьмаря на плече, до крови кусая губы, но слез унять не могла. Ивор легонько, словно бы сам не замечая, поглаживал ее по растрепавшимся волосам. … Утром их пути разойдутся. Мечислав Кречет внимательно выслушает Жаленин рассказ, хмуря брови и едва удерживаясь от крепких словец. Она удостоится воеводиной похвалы и почета сотоварищей, но останется в дружине лишь до весны, а там придет и к ней припозднившееся счастье, и будет молодой муж девять долгих месяцев ходить за ней по пятам, любить и беречь пуще прежнего, она же только посмеиваться — мол, не я первая, не я последняя, иначе давно вымер бы весь род человеческий.

Ведьмарь же вернется в свою избушку, кошка с порога прыснет из сумы под печь и просидит там больше суток, не отзываясь, чтобы впредь неповадно было хозяину уносить ее из теплого дома в дремучий лес, таскать по морозу и мочить лапы…

И никто в Ухвале так никогда и не узнает, что же на самом деле приключилось на озерном берегу месяц назад и чем только что закончилось…

* * *

К утру озеро встало, подернувшись ледяной корочкой, как заживающая рана — молодой нежной кожицей. Сначала с опаской, по трое-четверо, а затем и в одиночку потянулись на Крыло истосковавшиеся рыболовы, пробивая лунки в быстро окрепшем льду. Еще быстрее выдумались новые байки — увидеть русалий хвост в проруби стало привычным делом, вот только ухватиться за него да приволочь знатную добычу домой почему-то никто не сподобился.

Жалена уехала, увозя с собой младшего старостиного сына и виру за убийство. В селение он не вернулся, хоть непривычно милостивый в тот день князь и поглядел сквозь пальцы на проступок глупого молодого парня, отпустив после уплаченного выкупа на все четыре стороны.

На старосту так никто и не подумал. Решили, что помер он с горя, узнав правду. Даже жалели втихомолку.

Михаил Харитонов

Долг

Посвящается Урсуле Ле Гуин

Воин-маг, известный в Срединных Землях под именем Себастьян Смерх, сидел в деревенской харчевне, в самом дальнем углу, и сосредоточенно изучал содержимое миски с чечевичной похлебкой.

За окном, затянутым бычьим пузырем, уныло сеялся осенний дождь, зарядивший с прошлой недели.

Харчевня была грязна, как солдатский сапог, и холодна, как сердце лесного беса. Чечевицу здесь готовили без специй и трав, к тому же она успела остыть. Но Себастьяна все это не заботило. В Училище Братства он привык к темной келье, ледяной воде для умывания и холодной пище. К тому же он мог вскипятить похлебку заклинанием, когда бы счел возможным тратить Силу на пустяки.

Несколько больше его беспокоило то, что в поясе осталось два серебряника и несколько медяков.

Этого даже при скромной жизни мага хватило бы дней на пять, может быть, на неделю. Но и это, в принципе, было не столь важно. Светлое Братство всегда протягивало руку помощи воинам, попавшим в беду, в том числе такую распространенную, как временное отсутствие средств.

Вот что по-настоящему худо, что он торчит в этом Светом забытом селе уже вторую седмицу. Без работы. Древний устав Братства запрещал странствующему магу покидать без угрозы для жизни какой бы то ни было удел, не свершив какого-нибудь благодеяния и не получив за это мзду, треть от которой отходила в казну Братства: плата за обучение, помощь и пожизненную защиту. Смерх не был корыстолюбив и считал плату справедливой: в конце концов, светские владыки брали с людей больше, а помогали меньше. Его злило, что из-за глупого правила он не может возвратиться в город Зои, где на его услуги всегда был спрос.

Внезапно ему захотелось увидеть город, его белые башни. Он даже задумался, не потратить ли ему частицу Силы, чтобы услышать пение струй на площади Фонтанов, вздохи большого органа собора Всех Светлых, или хотя бы стук колотушки ночного патруля.

Но старинное правило ясно гласило: «Нет на свете места, вовсе лишенного скорбей, потому не покидай удела, не совершив прежде хоть малого добра и не дождавшись положенной благодарности».

Как на грех, село Беглинка, куда Себастьяна занесла нелегкая, скорби упорно обходили стороной.

После Сорокалетней Войны здешний край отошел под королевскую руку на правах вольного владения, так что селяне жили мирно, платя положенную десятину Пресветлому Престолу, решая все дела народным сходом или королевским судом, где судили по древним правдам. Здешние земли славились плодородием, да и погода баловала: уже который год амбары ломились от зерна, а в это лето особенно уродились горох и черное просо. Местный люд был земле под стать: славился честностью и простодушием. На дверях даже не вешали замков, нет охотников до чужого добра там, где всем хватает своего. Разбойников, сунувшихся было в эти края, быстро повыбило лихое местное ополчение благо после войны в селе осталось немало умелых ратников, не понаслышке знающих, с какого конца берутся за меч… Нет, для воина Света здесь не было работы.

Похлебка совсем остыла. Себастьян лениво ковырял гущу оловянной ложкой, перебирая в уме все те же мысли. Похоже, он здесь надолго, может быть до конца осени. Если в конце осени снегом занесет перевалы, то новолетие он тоже встретит здесь…

Внезапно ложка дрогнула. В сером мареве невеселых дум что-то шевельнулось корявое, суковатое.

Чужая мысль, пробивающаяся извне.

Смерх напряг магическое внимание. Мысль сгустилась в слова:

Почтенный господин, а посмотрите-ка на меня…

Подняв голову, он увидел нерешительно топчущегося в дверях крестьянина с рябым лицом про таких говорят «на роже бесы горох молотили». Худые руки ломали шапку, низкий лоб морщился в непривычном усилии: проговаривании слов в уме.

— Что надо? — неприветливо сказал Смерх. — И как ты посмел назвать меня всего лишь «почтенным»? — вспомнил он первое слово. — Я что похож на крестьянина?

Худощавый, черноволосый, с гладким подбородком, Себастьян и впрямь не походил на беглинских хлеборобов — дородных, бородатых мужичков с волосами цвета пшена. Крестьянин опасливо пригнулся.

— Нижайше простите, высокочтимый мастер, — заговорил он вслух, и в голосе его звучало робкое упорство маленького человечка, которому вдруг доверили важное дело, — а токмо велено было мне спервоначала вызнать вашу Силу…

Смерх усмехнулся. Проверка была правильной: не всякий колдун, даже владеющий начатками Безмолвной Речи, отличит одно вежливое обращение от другого.

— Подойди, — велел он.

Вблизи крестьянин показался ему не местным: слишком смуглым и обветренным было его лицо, чересчур заношенной — одежда. К тому же он двигался стесненно и робко, а берлинские хлеборобы больше ходили вразвалочку, как то подобает людям свободным и зажиточным.

— Просим вас, высокочтимый, до нашей нужды, — ходок старательно поклонился.

На душе у воина-мага стало чуть теплее. Его хотели попросить об услуге, и услуге значительной — иначе не искали бы сильного волшебника.

— Я из Грязцов буду, это недалече… Беда у нас… Похитили девушку…

Себастьян Смерх выпрямился. Стоявшая на краю миска с похлебкой полетела на пол.

— Молчи, — властно приказал он. — Открой свой ум, — с этими словами маг поднял руку и коснулся ладонью рябого лица.

Через несколько мгновений он знал все.

История была самая обычная. Деревенька Грязцы — беглинские выселки — была когда-то таким же сытым и безопасным местом, как и село. Но в последние времена Тьма, теснимая королевскими магами с Лунного Хребта, просочилась в местные леса, там обосновалась и уже стала протягивать лапы к человеческому жилью. На дорогах завелись стаи волколаков, в колодцах — моросная нежить. Коровы не доились, посевы гнили на корню. Стати пропадать детишки, а бабы то и дело рожали мертвеньких. Уходить же с обжитой земли было некуда.

Местный колдун вычитал в свитках, что в таких случаях следует обращаться к деве-защитнице. Нашел и подходящую девушку: рожденную весной, златовласую, не утратившую девической чести, а главное — несущую в себе начаток Силы. На этой неделе собрались уж было провести посвятительный обряд, да пришла беда: ночью со стороны Хребта пришли огромной стаей волколаки, еле-еле отбились от них, а наутро избранная девушка пропала. И колдун той же ночью скончался невесть от чего, — как будто кто выпил его Силу до самого донца… Деревенские, недолго думая, спешно собрали последнее серебро и отправили гонца: ехать в Беглинку, а если не сложится, так и в самый Зоц, искать сильного волшебника, который одолел бы нечисть и вернул девушку в село.

— Я все понял. Берусь. Сколько принес? — спросил Себастьян.

Крестьянин выпростал из кармана туго набитый мешочек. Но воин-маг не сводил с него испытующего взгляда. Тогда мужик, отворотив глаза, выгреб из того же кармана еще несколько серебряшек.

— Обкрадывать своих плохо, пытаться обмануть мага — того хуже, — веско сказал Смерх. — За это я лишаю тебя мужской силы на десять лет. Что касается дела, то я принимаю плату и клянусь исполнить свой долг честно и не щадя сил.

Мешочек с серебром осел: когда маг произнес клятву, треть содержимого мошны перекочевало в сокровищницу Братства.

— Да ничего я тебе не сделал, — брезгливо процедил маг, заметив, как перепуганный крестьянин тайком ощупывает причинное место. — Мне не нужна твоя мужская сила. Впредь будь честен.

Рябое лицо крестьянина посветлело.

— Хорошо, коли так, высокочтимый мастер. А то я уж думал, чего теперь бабе своей скажу, — простодушно ответил он. — А когда…

— Я приду скоро, — пообещал маг. — И не один. Приготовьте все для обряда. Как зовут девушку? — уточнил он на всякий случай. — Вы знаете ее Истинное Имя?

— Истинного Имени не знаем, — развел руками крестьянин, — ее ж колдун нарекал, который помер, а сказать не успел. А кличут ее Гранфретой. Фреткой, то есть, ежели по-простому.

— Хорошо. Я приду к вам послезавтра и приведу вашу Фрету, — сказал Смерх.

Себастьян осторожно двигался по лесной тропе. Дождь все моросил, разбиваясь о черные скользкие ветви в едкую пыль, липнущую к лицу и ладоням. Маг закутался в плащ, осторожно ступая по бурой, слипшейся от влаги листве. Ветер бежал за ним среди мокрых ветвей, брызгался, норовил поддеть пласт слежавшейся прели — смести в кучу, перевернуть, обнажив не-тронутое золотое нутро. Но мертвые слипшиеся листья крепко держались друг за друга.

Он осторожно обходил завалы и кучи бурелома. Однажды вышел на поляну, над которой рыскали ястреба. Порывы ветра били их под крылья и швыряли то ввысь, то оземь.

Смерх видел все это магическим зрением — листвяные толщи, черные недра завалов, голодных птиц, упорно расправляющих мятые перья. Видел он — точнее, чуял — и то, что ждало его впереди, там, где старые деревья смыкали ветви в тумане.

Первую атаку воин-маг отбил быстро, в одно касание.

Скорее, это была разведка боем: тяжелее стало дышать, подкосились ноги, перед глазами засновали черные блошки. Смерх дал противнику вонзить магическое жало поглубже, после чего, просчитав возможные направления, ударил коротким заклятьем по невинно выглядящей куче лесного сора.

Стон огласил лес. Из-под сушняка и гнилушек выкатилось волосатое тело беса.

Маг потратил несколько секунд, чтобы осмотреть его обычным и магическим зрением. Это был типичный лесной бес — рыжий с подпалинами. Немолодой: шерсть на груди успела поседеть, страшная морда иссечена шрамами. На груди болтался амулет: клык волколака, окованный серебром. Смерх, преодолевая отвращение, сорвал вещицу с трупа. Осмотрел. Амулет был сильным: от него исходило темное сияние, видимое магическим зрением. Маг покачал амулет на ладони, потом положил в карман, намереваясь пополнить им сокровищницу Ордена. Сам он не любил вещей Тьмы, даже полезных, но понимал, что переборчивость в таких делах неуместна. Может быть, когда-нибудь эта вещь пригодится страннику, солдату, сборщику налогов, а то и лазутчику в стане врага…

Задержка оказалась опасной. Пока Себастьян возился, в воздухе соткался клубок, состоящий из крыс, муравьев и ос. Клубок упал оземь и распался. Крысы и насекомые бросились на человека. Себастьян успел очертить Светлый Круг. Крысы отпрянули, но осы успели подняться достаточно высоко, чтобы сбросить сверху муравьев. Пока Смерх сжигал их в воздухе, несколько насекомых успели упасть на него, а один — укусить его в голову. Будь Смерх обыкновенным человеком, этого было бы достаточно, чтобы умереть: кривые челюсти муравья были напоены сильнейшим ядом, парализующим дыхание. Теряя сознание, Себастьян успел коснуться амулета и выжать из него всю Силу. Оставшихся мгновений хватило, чтобы очистить кровь и добить оставшуюся нечисть.

После этого маг прощупал местность верхним чутьем. Оказалось, что клубок вели две горгульи, спрятавшиеся в дуплах деревьев. Смерх не стал их убивать, а просто сковал заклятьями. Горгульи, в отличие от бесов, не были окаянными тварями. Они не служили Злу, а просто не различали добра и зла. Кто угодно мог их привлечь — лаской или интересом: горгульям нравилось колдовать. Себастьяну не хотелось истреблять смышленых созданий, весь грех которых состоял только в легкомыслии.

Больше никто не пытался напасть на него. Воин углублялся в лес, постепенно приближаясь к средоточию Тьмы.

Он не удивился, ощутив под ногами камень. То были остатки древней дороги. Такие пути обычно вели к древним капищам, разрушенным во времена первых побед Света на этих землях.

Маг не сомневался, что девушку прячут именно в таком месте. Возможно, похитители намереваются оживить древнюю магию и готовят жертвоприношение. В таком случае следовало поторопиться…

Торопиться все-таки не следовало. Едва Себастьян ускорил шаг, чуть отпустив внимание, за спиной послышался рык. То был огромный волколак.

Полуволк и человек покатились по мокрой листве. Волколак клацал челюстями и пытался столкнуть мага в темный овраг, где — Смерх чуял даже в разгар боя — притаилось что-то нехорошее. Уже у самого края Себастьян извернулся и вытянул из ножен короткий кинжал лунного железа и всадил его в волчье брюхо по рукоять. Тварь, отчаянно воя, полетела в овраг, откуда раздался хруст и чавканье. Смерх не стал выяснять, что там: надо было беречь силы.

Развалины капища стояли на невысоком холме, заросшем ядовитым черноягодником и бирючиной. В колючих кустах зиял прогал — кто-то совсем недавно побывал внутри. И, возможно, там и остался, таясь и поджидая.

Себастьян запахнул плащ и двинулся внутрь.

Среди камней было еще холоднее, чем в лесу. Смерх осторожно пробирался между обломками, стараясь не касаться их даже краем одежды: все вокруг было пропитано магией. Все же один раз он прижался к выступу в стене. Тут же откуда-то сверху на него обрушилась каменная глыба, испещренная рунами. Он разбил ее в воздухе, но его обдаю каменной крошкой. Обломки тут же начали выпускать каменные иглы. Смерх успел скинуть с себя куртку. Долетев до земли, она зазвенела и раскололась.

Полуобнаженный, воин вошел в развалины святилища, ожидая увидеть то, что обычно бывает на месте поверженных капищ Тьмы: разбитый алтарный камень, ясеневые столбы, изрезанные охранными знаками, осиновый кол в середине.

Но на этот раз все было иначе. Кто-то сломал магические столбы и выдернул кол. Алтарный камень казался целым и невредимым: его обломки были собраны воедино каким-то могучим заклятьем.

А на камне лежала связанная девушка — обнаженная, с разбитыми в кровь губами и золотыми прядями волос, слипшимися от крови.

Маг поднял руку, и веревки лопнули. Кровь будто смыло с девичьего лица, только на виске осталось маленькое багровое пятнышко.

— Ты Гранфрета? — на всякий случай поинтересовался Себастьян, одновременно накладывая на нее заклятие правды. Девушка вполне могла оказаться оборотнем или просто сгустком морока. Ее могли также заколдовать на вред или порчу.

Но та послушно закивала головой.

— Ты в порядке? — воин взял девушку на руки.

— Да… Они ничего не успели сделать… Но мне так страшно… — девушка обвила его шею руками. — Кто бы ты ни был — пожалуйста, увези меня отсюда. Только скорее. Мне здесь плохо… И дай какую-нибудь одежду.

— Сейчас, сейчас, — пробормотал Смерх, оглядывая местность вторым зрением. Похоже, несколько магических ловушек еще поджидали неосторожных, но возиться с ними не было ни сил, ни времени. — Пойдем.

Одежды на девушке не было. Найти ее тряпочки не удалось: видимо, похитители их унесли. Кое-как он создал нечто вроде оболочки, окутывающей девичье тело. Она не согревала девушку, не мешала его рукам чувствовать тепло и мягкость ее тела, да и магическое зрение проницало эту завесу, но все же приличия были соблюдены.

Идти по лесу с Фретой, отчаянно цепляющейся за него, оказалось непросто. Когда они подошли к опушке, окоем уже вовсю полыхал вечерними огнями.

— Прости, я должна прилечь, — вымолвила обессилевшая девушка. — Хоть на землю. Мне нехорошо.

— Мы должны торопиться, — мягко сказал Смерх, — в селе нас ждут.

— Я не готова к посвящению, — возразила девушка, — пусть подождут еще немного.

Воин не стал возражать и улегся рядом. Щурясь, он смотрел на закатное солнце в розовой пене облаков. Зоревая полоса рассекала небо, как багровый рубец — изнеженное белое тело.

— Кто ты? Ты не деревенский, — осторожно начала разговор девушка.

Себастьян грустно улыбнулся, не отводя взгляда от небесных огней.

— Я маг. Можешь звать меня Себастьян. Меня наняли жители деревни, чтобы я спас тебя от темных сил. Они мне честно заплатили, — добавил он.

— Ты спас меня, — повторила девушка печально, — а я тебе еще не заплатила. Я хочу поблагодарить тебя, но у меня ничего нет, кроме моего имени и моего тела. Хотел бы ты узнать то и другое?

— Благодарю. Но я не нуждаюсь в этом, Гранфрета. — ответил Смерх. — И мне хотелось бы вернуться до темноты, — добавил он.

— Ты честный воин, — судя по голосу, девушка улыбнулась. — Но подарки, как ты знаешь, не выбирают, и отказываться от них тоже грешно.

— Мне это не нужно, — повторил Себастьян, напрягшись. Он ждал чего-то подобного, но все же надеялся, что до этого не дойдет.

— Это нужно мне, — девичья рука коснулась его плеча. — Мое Истинное Имя, коим… коим нарекли меня при рождении — Ананда. Теперь ты владеешь моей душой. И всем остальным тоже, — добавила она, чтобы у мужчины не осталось сомнений. — Ты спас меня, воин… и ты мне нравишься.

Рука гладила его предплечье, горячее дыхание обожгло щеку. Себастьян Смерх прикрыл глаза и засмеялся. Это был очень невеселый смех.

— Сначала я кое-что спрошу у тебя, Фретка, — сказал он, отодвигаясь. — На тебе лежит заклятие правды. Ты могла бы его обойти, но не сейчас, когда ты так близко. И когда я знаю твое настоящее имя, Коим.

Девичья рука дрогнула и застыла.

— Да, именно так. Как ты сказала? «Мое Истинное Имя, коим…». Потом ты как бы поправилась — «меня нарекли при рождении», и дальше какое-то слово, которое я должен был принять за Истинное Имя. Ты не могла лгать, на тебе лежало заклятие. Но ты и не солгала. Твое настоящее имя — Коим, и ты мне его и в самом деле назвала. Если бы я не догадался и попытался использовать ложное имя вместо истинного в заклятье, то сам подпал бы под твою власть. Но я ждал этого.

— Почему? — голос девушки почти не изменился. Разве что из него ушла надежда.

— Потому что я сразу понял, кто тебя похитил, — объяснил Себастьян. — Ты сама.

Девушка молчала,

— Насколько я понимаю ситуацию, — начал Смерх, — ты обладаешь Силой. Ты знаешь это давно, а практиковать начала, наверное, еще в детстве. Ты — способная ведьма. И ты не хочешь тратить свою единственную жизнь на защиту деревеньки Грязцы от упырей и волколаков. Откровенно говоря, я тебя понимаю: твои компатриоты, — ввернул он зачем-то ученое словцо, слышанное в Училище, — приуготовили тебе не самую интересную участь — оборонять их от тварей Тьмы. Но законы и обычаи на их стороне. Так ведь, Коим?

— Я хотела… видеть мир, — проговорила девушка. — А не…

— Понимаю. Итак, ты решилась бежать. Для этого ты инсценировала похищение. На самом деле всеми этими чудищами управляла ты. Или вступила с ними в сговор… Так или нет Коим?

Послышалось сдавленное мычание: девушка попыталась зажать рот руками, но не смогла.

— Я… договорилась… с ними, — слова выходили из нее с болью, как песок из почек. — Я сильная… им была нужна человеческая Сила…

— И они пообещали тебе защиту. В обмен на служение Тьме. Но ты надеялась обмануть и их тоже, не так ли?

— Да, — с той же мукой призналась девушка. — Я не хотела быть с ними… заодно.

— Интересно, — продолжал Себастьян, упорно рассматривая угасающий закат, — а вашего местного колдуна убила ты или они?

— Я, — сказала девушка без напряжения: видимо, это признание далось ей легко. — Он ведь знал, что я ведьма, даже учил колдовству. И… использовал.

— Использовал? Но ты же девственница? — не понял Смерх. — А, вот как, — сказал он, заглянув в ее память. — Да, и в самом деле отвратительно. И он же, насколько я понял, предложил тебя в качестве девы-защитницы, когда ты ему наскучила? Хорошо, можешь ничего не говорить… Фрета.

Девушка промолчала.

— Итак. Ты вступила в сговор с низшими силами Тьмы, но стать одной из них не захотела. Что похвально. Вместо этого ты отдала им жизнь и Силу колдуна, но им этого было мало. Тогда ты, скорее всего, пообещала им жизнь и Силу того мага, который придет тебя спасать. То есть, в данном случае, мою жизнь и мою Силу. Но убивать сама ты не хотела? Опять же, похвальная разборчивость. Твои новые дружки тоже отнеслись к этому с пониманием и решили, что они справятся сами. Если бы на моем месте был какой-нибудь посредственный колдунишка, глядишь, у них чего и вышло бы. Но я, на твое несчастье, не колдун. Я маг. То есть профессионал. Ты это поняла, когда я добрался до твоего логова без потерь. Тебе пришлось срочно устраивать инсценировку — ложиться на камень, обвязывать себя веревками. Но ты ведь сильная ведьма и можешь себя связать парочкой простых заклятий? Хотя узлы не внушили мне доверия.

Он, наконец, повернулся к девушке. Та лежала, крепко зажмурившись. Слезы на ресницах в свете закатных огней отливали розовым.

— Наконец, последняя сцена, — помолчав, сказал Смерх. — Ты называешь свое истинное имя и пытаешься меня соблазнить. Притом прекрасно зная, что будущая защитница деревни не должна быть познана мужчиной, а Истинное Имя должно оставаться тайной. Очень неосторожно, но у тебя не было выхода, не так ли?

— Что со мной будет? — не сказала, но подумала девушка.

— Вообще-то, — сказал Смерх, — ты предала свой долг и дело Света. Поэтому я обязан передать тебя в руки Светлого Братства. Тобой займется инквизиция. Что означает в твоем случае — несколько месяцев допросов и потом испепеление на алтаре Светлых Богов. Во всяком случае, я обязан так поступить. Но, с другой стороны, Грязцы нуждаются в деве-защитнице, а другой девушки, обладающей Силой, нет. Учесть это — тоже моя обязанность. Наконец, ты вряд ли захочешь, чтобы всю оставшуюся жизнь к тебе относились как к изменнице, которую привели к служению силой? Поэтому мы вернемся в село, а я скажу, что еле вырвал тебя из лап нежити. Это даже не будет ложью — или, во всяком случае, это очень маленькая ложь. Но если хочешь, я скажу правду.

— Не надо, — попросила Фрета.

— Тогда постарайся держаться с достоинством, — заключил Смерх. — А теперь вставай. Нас ждут, а идти еще далеко. Мы должны исполнить свой долг.

Как Себастьян и предполагал, селяне, лишившиеся собственного колдуна, попросили его самолично провести обряд инициации девы-защитницы — и хорошо заплатили за это. Теперь пояс мага был туго набит полновесным серебром.

Обряд он провел чисто. Одурманенная заклятьями девушка почти не кричала, даже когда он отсекал ей конечности — так хорошо он снимал боль. Только когда дошла очередь до глаз, с Фреткой случилась истерика, но она быстро смирилась.

Перед самым отъездом маг зашел посмотреть на приготовленную для девушки клеть. Все было сделано правильно: ровный деревянный пол без заноз, поилка, сток для нечистот. На стенке уже висел новенький бич из воловьей кожи — на тот случай, если от девы-защитницы потребуется вся ее Сила. Смерх знал еще по Училищу, как хорошо боль помогает проявлению высших способностей. Как и увечья. В том числе то тайное, которое делает из мужчины мага.

Но Коим лишилась большего, чем тот кусок плоти, который Смерх оставил на алтаре Светлых Богов при вступлении в Братство. А это значит, что больше будет и магическая компенсация. Скоро в обрубке Гранфреты прорастет зерно Силы. Лишенная глаз и конечностей, она сможет видеть и слышать на многие перегоны вдаль, управлять ветром и облаками, чуять нечисть, едва та высунется из чернолесья. Отныне всходы будут обильны, урожаи — щедры, а волколаки и упыри не потревожат боле покой жителей деревеньки Грязцы. И даже если Тьма навалится всей своей погибельной мощью, у деревни хватит сил выстоять и дождаться перемоги. Лет десять — пятнадцать — настолько обычно хватает Силы девы-защитницы — село будет процветать. А там они найдут другую золотоволосую девственницу с Силой под сердцем и сделают с ней то же самое.

Дело Света получило еще одну опору. А он, Смерх, совершил положенное благое деяние, исполнил свой долг, получил справедливую плату — и теперь мог с чистой совестью покинуть эти края.

Затворяя двери клети, маг подумал, что его это почему-то совершенно не радует.

ПОВЕЛИТЕЛИ СТИХИЙ

Святослав Логинов

Лес господина Графа

Ван Гариц долго всматривался в недобро синеющую даль, и воины за его спиной молча ждали. Лес уходил к горизонту, тёмно-однообразный, словно шкура спящего зверя. На ближних холмах можно было рассмотреть вершины отдельных, особенно больших елей, а вдалеке лес сливался в сплошную грозовую тучу, беспросветную даже в этот солнечный день. Дымный волок, поднимавшийся у самой грани земли, казался обрывком этой тучи.

— Это и есть Огнёво? — спросил ван Гариц, указав рукоятью плети на дым.

Ван Мурьен тронул лошадь, приблизился, встав рядом с Гарицем, долго смотрел из-под руки на дымные клочья.

— Нет, ваша светлость, — наконец сказал он. — Огнёво должно быть правее и гораздо дальше. Его отсюда не увидать. А это, не иначе, лагерь углежогов. Они всегда углища возле болот устраивают, где торфа много.

— Вы хотите сказать, дядюшка, — ледяным тоном произнёс ван Гариц, — что там кто-то жжёт мой лес?

— Именно это я и сказал, — безо всякого выражения подтвердил ван Мурьен. — Огнёвские углежоги поставляют уголь во все кузницы королевства. Вашим мастерам в том числе.

— Похва-ально… — протянул ван Гариц. — Когда мастеровые работают, это очень похвально. А вот когда они жгут мой лес и не платят при этом налогов… это уже нехорошо. И после этого вы, дядюшка, отговаривали меня от поездки сюда?

Ван Мурьен пожал плечами.

— Я и сейчас не изменил своей точки зрения. Огнёвские мужики никогда не платили налогов. Взять своё можно только силой, а после этого несколько лет кузницы будут простаивать. К тому же путешествовать через Огнёвские чащи опасно. Это не охотничьи боры, оттуда можно и не вернуться, такие случаи бывали.

— Вы меня пугаете, дядюшка?

— Я предостерегаю.

— Что ж, спасибо на добром слове. Мы будем идти через лес очень осторожно.

Гариц коснулся шпорами конских боков и начал спускаться с холма. Отряд в молчании следовал сзади. Султаны над лесом стояли словно тревожные сигнальные дымы.

Лес встретил путешественников угрюмо. Мрачные ельники перемежались зарослями чёрной ольхи, гнилыми буреломами, кочкарниками, поросшими дурманным болиголовом, старыми гарями, где не успеешь оглянуться, как конь сломает ногу. Двигались медленно и, как обещал ван Гариц, очень осторожно. На ночёвки останавливались рано, тщательно обустраивая лагерь и выставляя караулы, словно отряд шёл по вражеским землям. Так, впрочем, и было, только врагами оказались не люди, которых и следа в лесу не слыхать было, а сам лес. мрачный и недоброжелательный. Старые ели басовито гудели даже при полном безветрии, казалось, лесные великаны поют отходную наглецам, осмелившимся разрушить извечное безлюдье. Лес пугал медвежьим следом, едкой вонью кабаньего стада, визгом рыси и ночным уханьем совы. Вечером небо над редкими полянами расчерчивали летучие мыши, о которых рассказывали, что они могут залезть в ухо коню и за ночь выгрызть мозг. Солдаты ругались вполголоса и мазали конские уши еловой смолой.

Однажды на осклизлой глине тропы, ведущей к водопойному ручью, путники обнаружили след, по всему схожий с медвежьим, но размерами впятеро больший. Судя по лапе, зверь должен был равняться с вершинами деревьев и проламывать при ходьбе просеку. Однако ничего подобного не было, только цепочка следов, размашистых, шире лосиного шага. Среди солдат пошли разговоры об урсохе — баснословном звере, оставляющем великанские следы, хотя сам он не больше росомахи. Встречи с урсохом не пережил ещё ни один охотник, так что никто не мог сказать, откуда взялось подробное описание хищника и его повадок.

Вместе с тем въявь отряд не видал покуда ни единой живой твари, если не считать непуганых птиц, которые взрывались прямо из-под ног, подставляя себя под арбалетный выстрел. И хотя ван Гариц категорически запретил задерживаться ради охоты, но глухарей и тетёрок попадалось такое изобилие, что вечерами не только Гариц с Мурьеном, но и все солдаты лакомились боровой дичью.

На четвёртый день встретилось первое серьёзное препятствие. Пробившись сквозь заросшую непролазной черёмухой низину, отряд, наконец, вышел в кондовый сосновый бор, сухой и светлый. Казалось, здесь можно скакать быстро, словно по наезженной дороге, но не успели солдаты сесть на коней, как чуткую лесную тишину прорезал вопль, не схожий ни со звериным рёвом, ни с криком человека. Звук звонкий, злой, дрожащий, как перетянутая струна. Все замерли, не понимая, чего ждать, лишь вахмистр Павий, старший среди солдат, побывавший во всяких переделках и слыхавший обо всём на свете, успел подать команду:

— Назад! — рявкнул он. — Отходим живо!

В бою и походе командует тот, кто первым разобрался в обстановке, но, едва вокруг отряда сомкнулись осточертевшие кусты черёмухи, ван Гариц повернулся к старому служаке и спросил резко:

— Так в чём, собственно, дело? От кого мы бежали?

— Вы же слыхали, — хмуро ответил вахмистр. — Хозяин это лесной. Злится на нас. Ещё бы минута — костей бы не собрали.

— Какой ещё хозяин? Здесь хозяин я!

— Лесной хозяин… — Павий замялся и совсем тихо произнёс запретное имя: — Лешак…

— Леший?! — молодой граф даже забыл разгневаться. — И из-за такой ерунды ты заставил нас бежать? Вперёд!

Ван Гариц выдрался из густого подлеска и пришпорил коня. Солдаты последовали за ним, но неохотно очевидно, в их душах страх перед лесным хозяином жил так же прочно, как и повиновение хозяину истинному, и они, наслушавшись вечерних сказок, совершенно не желали лезть наобум, особенно если старшой скомандовал ретираду. А даже если и не было бы никаких леденящих криков, но когда командующий протрубил атаку, а вахмистр в сомнении качает головой, всякому ясно, что никто чудеса храбрости являть не станет.

Обычно нерешительность в атаке ни к чему хорошему не приводит, но именно сейчас она спасла жизни некоторым из солдат. Крик невидимого лешака вновь ударил по ушам, и, не выдержав этого стона, высоченная мачтовая сосна расщепилась вдоль ствола, рухнув на то самое место, где должен был очутиться отряд, исполни он приказание, как то следует в бою. На этот раз команду к отходу дал сам молодой Гариц: слишком уж явным было неравенство в силах; мечом против падающего ствола не оборонишься. Отошли недалеко, но всё в тот же мокрый, цеплючий лес.

— Что теперь делать? — ван Гариц спрашивал так, словно обвинял.

И хотя вопрос был скорее обращен к Павию, но ответил ван Мурьен, до той поры не вмешивавшийся в течение дел.

— Обходить. Вы же видите, ваша светлость, здесь нам не прорваться. Во всяком случае, без потерь мы не пройдём.

— Что же получается, — проскрипел молодой граф, — лесной бесёнок, которого с лёгкостью должен гонять любой церковный служка, может диктовать свою волю мне?

— В своей норе и хомяк хозяин, — рискнул вставить слово вахмистр.

— Почему мы не взяли с собой священника? — повернулся Гариц к Мурьену. — Вы же бывали здесь, дядюшка, почему вы не предупредили меня о таких вещах?

— Прежде всего, — скучный голосом произнёс ван Мурьен, — священник нам не поможет. Леший у себя дома, изгонять его некуда, так что экзорцизмы силы иметь не будут. К тому же…

— Достаточно, — прервал граф. — Какие ещё могут быть варианты, кроме как обходить этот бор или прорываться, угробив половину отряда?

— Лес можно сжечь, — с готовностью предложил ван Мурьен, — но тогда весь наш поход теряет смысл, к тому же мы рискуем сгореть сами. Пламя лешак не погасит, а вот направить пал в нашу сторону, пожалуй, сможет. Говорят, были такие случаи.

— Дальше. — потребовал ван Гариц.

— Ещё мы можем вернуться домой, — ехидно предложил дядюшка.

— Хорошо. — сдался ван Гариц, — мы потеряем ещё день и обойдём бор стороной. Но он, что, так навсегда и останется в лапах этой твари? Мне это странно, в моих собственных владениях есть место, где я не смею появиться!

— В этих местах, ваша светлость, — произнёс Павий, — человек раз в сто лет появляется, вот лешак и распоясался. Вот кабы там, где горку давеча проходили, деревенька стояла, мужики бы кусты с низины повывели, устроили покос, народ бы в лес потянулся, за рыжиками и брусникою. Глядишь, лет за пять девки с лукошками лешака приручат, лес станет мирным, и будет ваша светлость сюда на охоту ездить.

— Лет за пять… — по голосу графа было совершенно не понять, какие чувства его обуревают. — Народец с лукошками в лес потянется, за брусникой… С топором он потянется, сосны рубить для амбаров! Красную дичь браконьерить!

Возражать никто не пытался, лишь вахмистр, выбившийся некогда из ополченцев и имевший по деревням прорву сермяжной родни, вздохнул и отвернулся, всем видом говоря, что молчать-то он молчит, но мнение своё имеет. Браконьеры — беда знакомая, их можно переловить да перевешать, а так лес пропадает; ни сам не ам, ни нам не дам.

— Значит так, — подвёл итог ван Гариц, — дядюшка, отметьте в вашем дневнике, что на холмах возле речки, где мы проходили вчера, я велел поставить деревню. Ну, там, переселенцы… и всё как обычно.

— И назвать её Новоогнёво, — посоветовал дядюшка.

— Деревню назвать Броди, — Гариц сделал вид, что не понял насмешки. — И чтобы брод жители содержали в порядке, а то сейчас там… — граф поморщился, вспомнив недавнюю переправу. — Теперь переходим к делам насущным. Бор будем обходить. Ваши предложения, благородный ван Мурьен.

За последний год ван Мурьен успел хорошо изучить нрав сиятельного племянника, поэтому он тут же оставил сарказм, расстелил на коленях потрёпанную карту и принялся говорить, водя пальцем по области, представляющей собой едва ли не сплошное белое пятно:

— Насколько можно судить, мы сейчас находимся где-то здесь. Предполагалось, что мы пройдём по сухим местам и выйдем к Огнёву с северо-востока. К сожалению, дорога, на которую мы рассчитывали, оказалась перекрыта. Единственная возможность пройти к Огнёву незамеченными — отсюда дать правее, по самому краю топей, выйдя к Огнёву с севера.

— Лавры Галамба-путешественника не дают вам покоя, дядюшка, — перебил ван Гариц. — Последовав вашему замечательному плану, мы будем добираться к этой несчастной деревне больше двух недель. А если нам встретится ещё один оборзевший лешак, то рискуем и вовсе никуда не прийти. Почему вы решили, что бор надо обходить справа? Вон на вашей карте обозначена тропа, и она проходит западнее тех мест, которыми предлагаете пробираться вы. Или я неправильно понимаю карту? Это тропа?

— Тропа, ваше сиятельство, — хмуро согласился ван Мурьен, — но по ней нам идти нельзя. Наверняка у лесовиков там стоят дозоры.

— Это уже совсем интересно. Вы всерьёз думаете, что крестьяне захотят напасть на наш отряд?

— Они не будут нападать, но непременно предупредят своих, так что в деревне мы не отыщем ни единой живой души. На лесных розжигах у них поставлены балаганы, там можно скрываться неопределённо долго, и отыскать лесовиков там — дело вполне безнадёжное.

— Всё-таки, я чего-то не понимаю, — совершенно спокойно произнёс граф. — У нас воинский поход, или я еду по собственной земле в одну из собственных своих деревень? В мирное, заметьте, время. Почему мы должны принимать особые меры, заботиться, чтобы нас не обнаружили наши же подданные?

Вахмистр кашлянул, привлекая к себе внимание, а когда рыцари повернулись в его сторону, произнёс:

— Батюшка вашей светлости уже ходил на Огнёво, семнадцать лет назад. Тогда наш отряд заметили, и деревня оказалась пуста. Мы неделю прочёсывали лес, а потом сожгли избы и ушли ни с чем. Ни податей, ни налогов, ни рекрутов. А поставки угля прекратились надолго и восстановились лишь несколько лет назад, да и то кузнецы покупают огнёвский уголь тайно, боятся, что он будет реквизирован за недоимки углежогов.

— Вы, дядюшка, тоже участвовали в том славном походе?

— В том походе командовал мой любезный братец, — смиренно произнёс ван Мурьен, — а я, как и сейчас, вёл дневник.

— Понятно. То есть решение принимать мне, а вы будете в вашем секретном дневнике смаковать мои ошибки и изливать по их поводу желчь. Что ж, это ваше право. Главное — не забывайте хорошенько шифровать записи, чтобы любознательным потомкам было над чем поломать голову. А я буду принимать решение. Кстати, Павий, а как бы вы поступили, если бы вам было поручено командовать отрядом?

На лице вахмистра явно читалось, что будь его воля, он бы близко не подошёл к проклятому лесу, но на чётко заданный вопрос и ответ последовал чёткий.

— Кормить комаров в топях нам не с руки. Сами увязнем и коней погубим. Сосняк надо обходить с запада, но на тропу не выходить ни в коем разе. Дедушка ваш ходил на Огнёво, тогда тропа была прямая, так они на рысях прошли и сумели взять лесовиков врасплох. Только вместо того, чтобы недоимки выколачивать, старый граф велел избы жечь. Крутой характер был у его светлости. Ну, сами и погорели, едва половина народу живыми вернулось. Меня там не было, я ещё мальцом был в ту пору, но болтали разное. Главное, говорили, что ни один человек от железа не погиб, а только в пожаре. От изб лес занялся, и такое началось, что не приведи случай увидать. Потому и этот бор жечь нельзя, а то и ног не унесём.

— Дальше, — потребовал граф.

— С тех пор у лесовиков на тропе завалы. Когда повозки с углем идут, то завалы разбирают, дело простое, на полчаса работы. Но с наскоку теперь Огнёво не взять, приходится тайно. Вот я и говорю, отсюда свернуть на левую руку и идти вдоль тропы. Места там сухие и лешак не балует. Если с опаской идти, то никто не заметит. Главное — не шуметь, костров не жечь. И на тропе чтобы ни единого следа.

— Разумно, — согласился граф.

— Вы уверены, что там не окажется ловушек? — спросил ван Мурьен. — Капканы, волчьи ямы и прочие сюрпризы…

— Это дело знакомое, — осмелился возразить Павий, видящий, что дядюшка у графа не в чести. — Остережёмся.

— Так и поступим, — подвёл итог граф.

Отряд, ведя в поводу коней, двинулся в обход бора. Злорадный хохот лешака долго провожал их.

На второй день места стали поудобнее, снова пошёл кондовый лес, но никакой нечисти в нём не замечалось, а на седых от лишайника стволах несколько раз встречались затёсы, свидетельствующие, что люди здесь хоть и не часто, но появляются. Судя по карте, тропа тянулась совсем рядом, верстах в трёх. И даже при наличии засек по ней можно было доскакать к Огневу за неполный день. Сознание этого бесило ван Гарица — всякий раз, когда приходилось спешиваться перед мелколесьем, на щеках графа играли желваки. Павий, вспоминая крутой нрав предыдущих владык, лишь качал головой и проклинал сухую погоду. Не нужно быть пророком, чтобы догадаться: гореть Огневу ярким пламенем. А там и негасимый лесной пал обрушится на поджигателей. Случай, или и впрямь огнёвцы владеют такой ворожбой, но всякий раз находники, пытавшиеся подпалить деревню, оказывались под ветром и далеко не все из них возвращались домой из похода против сиволапых.

Ловушка встретилась к вечеру, когда вахмистр уже присматривал место для ночёвки. Ловушка была не на человека, а на боровую птицу: простые силки с волосяной петлёй. Граф долго рассматривал нехитрое приспособление, затем спросил скрипуче:

— А ежели соболь в такую влетит?

— Летом не влетит, — успокоил Павий, — летом дороги много, он стороной обежит. А зимой, по глубокому снегу, так за милую душу. Хотя такое обычно на горностаев ладят, горностай мышковать по одному пушку ходит, там его и перенимают. Ну, и соболь случается, ежели за горностаем погонится.

— Значит, здесь кто-то обычно ловит горностаев, — выговорил Гариц, делая особое ударение на слове «обычно», — а соболей, так и быть, давит время от времени… Дядюшка, вы всё знаете: сколько пушнины сдают огнёвские промышленники в казну? Не надо точных цифр, назовите хотя бы примерную.

— Могу сказать совершенно точно, — скучным голосом произнёс ван Мурьен. — На моей памяти не сдано ни одной шкурки. Вся огнёвская пушнина уходит контрабандой.

— Браконьера взять, — коротко приказал Гариц.

И хотя ловля лесовика обещала продлить поход не меньше чем на день, никто не посмел возразить. Двое опытных солдат укрылись в засидке неподалёку от обнаруженной ловушки, остальные отошли на достаточное расстояние и приготовились к мокрой ночёвке, без костра и даже без лапника под расстеленной попоной, ибо малейший шум мог вспугнуть не только боровую дичь, но и владельца силков, которому сегодня из охотника предстояло стать дичью. Засаду можно было устроить и под утро, ясно ведь, что в ночи никто не станет проверять настороженную удавку, но Павий не хотел рисковать, опытный следопыт мог заподозрить неладное при виде сбитой росы или ещё каких, только ему ведомых примет. А упустить лесовика — значит поднять тревогу, чего старому вахмистру хотелось меньше всего.

Впрочем, браконьер оказался на редкость беспечен. Он выдал себя издали мурлыкающей песенкой, а солдат обнаружил, только когда они насели на него и принялись крутить локти. Тут уже никакое сопротивление помочь не могло, и как ни извивался парень, его споро связали заранее подготовленной верёвкой и доставили к графу.

Ван Гариц долго рассматривал пленника, презрительно кривя губы и временами чуть заметно морщась, словно человек, которому во время важной работы мешает докучная муха. Наконец спросил:

— Что скажешь, братец?

— Развяжите меня, — потребовал парень ломким голосом. Всё в его облике представляло смесь страха и мальчишеской дерзости, что и неудивительно, если принять во внимание сокрушительную молодость браконьера.

— Успеешь.

Граф опять надолго замолк, потом Спросил негромко:

— Ты хоть понимаешь, что тебя сейчас повесят? Вот на этой самой осине.

Браконьер не ответил, только глотнул судорожно, словно петля уже стянула его горло.

— Понимает, — догадливо произнёс ван Мурьен.

— Тогда советую говорить.

— Я не буду говорить связанным.

— Может быть, ты потребуешь, чтобы они все, — Гариц кивнул на солдат, — отошли подальше?

— Да.

— Люблю наглецов… можно подумать, это меня поймали в чужих угодьях на браконьерстве. Павий, развяжи молодого человека, и пусть все отойдут в сторону. Мне любопытно, как он станет разговаривать в этом случае.

Павий, чуть заметно усмехнувшись в усы, споро распутал хитрые узлы и отошёл, сматывая верёвку.

— Ну?.. — обратился ван Гариц к пленнику, но в этот момент тот прыгнул. Прыгнул из сидячего положения, не разминая ног, которые только что были скручены жёсткими путами. Немногие умеют совершать такие прыжки, и, казалось, парнишка сейчас скроется в лесу, но ван Гариц, только что сидевший на расстеленном конском потнике, точно так же, безо всякой подготовки, метнулся наперерез, перехватив беглеца. Солдаты, издали следившие за происходящим, обидно захохотали. Уж они-то знали, на что способен молодой граф, и заранее готовились к весёлому зрелищу. На мгновение два тела сплелись в клубок, затем граф поднялся на ноги, а неудачливый беглец остался лежать.

— Нехорошо… — протянул ван Гариц. — Вот она, мужицкая честность. Ему на грош свободы дай, вмиг убежит.

— Я не давал никакого слова, — хрипло произнёс браконьер.

— А я его и не требовал. Зато теперь ты знаешь, что убегать не следует. Так что давай разговаривать. — Ван Гариц уселся на прежнее место и принялся рассматривать сломанный ноготь.

— Чего нужно-то? — спросил пленник. Он тоже уселся в прежней позе, так что стороннему наблюдателю и поверить было трудно, что только что эти двое катались по земле, вцепившись друг в друга.

— Ты из Огнёва?

— Ну, — полуутверждающе произнёс сидящий.

— Так из Огнева или нет?

— Я же сказал, что из Огнева.

— На мои вопросы следует отвечать: «Да, ваша светлость» или «Нет, ваша светлость».

Пленник сверкнул взглядом, но ничего не сказал, а пепельные ресницы притушили горящий в глазах огонь.

— Собственно говоря, с тобой всё ясно. Взят с поличным в чужих угодьях, значит, должен быть тут же повешен. Всякий браконьер обязан быть готовым к такому незавидному исходу. Впрочем, думается, каждый из вас надеется, что уж он-то не попадётся и сохранит свою шею от петли. Так уж устроен человек, и с этим ничего не поделаешь. О том, что шея у него одна, догадывается каждый, но почему-то большинство осознаёт этот самоочевидный факт, когда узел уже затянут. Всё это скучно и должно интересовать только тебя. Меня интересует другое… Огнёво! Целая деревня браконьеров! Речь не идёт об охоте, тут каждый виновен сам по себе, каждого следует ловить и наказывать отдельно. Но вы безуказно жжёте лес и в этом виноваты все кругом! Неужто вы полагаете, что такое могло продолжаться вечно? Сейчас речь идёт уже не о том, чтобы выколотить недоимки, а чтобы искоренить вредный соблазн. Я не жесток, но закон должен исполняться. В Пашинской пуще мужики тоже жгут уголь, но они платят налоги и несут все остальные повинности. Боюсь, что уже через год в Огнёве станут жить пашинские переселенцы, а ваша судьба будет очень печальна. И всё потому, что они — работники, а вы — браконьеры.

— Это пашинцы работники?! — Голос пленника взвился возмущённым фальцетом. — Да они самые браконьеры и есть! Если бы у нас кто вздумал так уголь кабанить, так его старики самого бы в той яме пережгли!

— Что значит — кабанить? — с напускным равнодушием поинтересовался граф.

— А это, что они вытворяют. Мы дерево колем, в бурт укладываем плотно, полешко к полешку, заваливаем торфом ровненько, чтобы лишнее не сгорало и недожогу не было; берёзовый дёготь ссиживаем в корчаги, еловая смола самотопная, как слеза, слаще мёда. А пашинские всё кучей валят: и сучьё, и корьё. Целые стволы в кучи попадают. Потому и уголь у них скверный, с недожогом, а дров сгорает, что в пожаре. Кучи они глиной заваливают, за торфом ездить ленятся; оттого дёготь грязный, смола — негодная. Не работа, а только лесу перевод. Вот это и называется — кабанить уголь. Не будут здесь пашинские хозяйничать никогда! Нет нашего на то согласия!

— Прелесть! — вслух восхитился граф. — Какая трогательная забота о моём лесе! Впрочем, в твоих словах есть резон: я позабочусь, чтобы пашинские угольщики прекратили кабанить лес. Оказывается, тайна замечательного огнёвского угля так проста! Честно говоря, мне даже жаль строптивых огнёвских мужиков. Вы могли бы жить мирно, занимаясь своим промыслом с дозволения властей и пользуясь моей защитой и покровительством. Неужели так трудно понять, что если живёшь на моих землях, то следует выполнять мои законы?

— Этот лес наш.

— У вас своего — только сопли в носу, — граф усмехнулся. — Эти земли принадлежат нашему роду уже полторы сотни лет, с тех пор как мы отвоевали их у Райбаха.

— Какое отношение Райбах имеет к нашим чащобам? Их тут от веку не бывало.

— Но они признали наши права на эти земли, и, значит, Огнёвская пуща принадлежит мне.

— А нас они спросили?

— Вас спрашивать не обязательно. Я представляю государство, власть, а вы — никто, вы обыватели. И если хотите сохранить свой быт, вы обязаны подчиняться власти. Речь идёт лишь о том, кто именно будет владеть вами — я или Райбах. И если ваши угольщики бывали в Райбахской марке, они подтвердят, что под моей рукой жить лучше.

— До сих пор мы не шли ни под чью руку, — пленник говорил спокойно, и Гариц невольно подивился его самообладанию: человек, которого сейчас повесят, не должен разговаривать так со своим судией. — Мы свободные люди, живём по своей правде и никогда никому не подчинялись.

— Так не может быть, — мягко произнёс ван Гариц. — Одна деревня, даже если она забралась в глухую чащобу, никогда не сможет жить сама по себе. В конце концов, вам нужно кому-то продавать уголь, дёготь и смолу, вы должны испрашивать разрешения на пушной промысел, платить налоги и пользоваться защитой и покровительством. В противном случае вас разграбит первый же вооружённый проходимец.

— До сих пор нас грабили только предки вашей светлости, да и то у них это не слишком получалось. Что касается угля, то мы продаём его, не будучи вашими подданными, а если вы запретите торговать углем, то мы повезём его в Райбах, уж там-то его всегда купят. Белку и горностая мы бьём спокон веку, почему кто-то должен дозволять нам охоту в нашем собственном лесу? Когда мы приезжаем на рынок, мы платим таможенное за право торговать. Там ваши земли, ваш закон, и мы ему подчиняемся. Но почему ваш закон должен действовать в нашей пуще? Здесь наш закон и наше право.

— Ваше право кончается за порогом избы! — отрезал ван Гариц. — И если вы этого не понимаете, то тем хуже для вас. Именно поэтому ты сидишь здесь, а солдаты тем временем мылят верёвку, на которой тебя вздёрнут. И всей твоей свободы — выбрать подходящее дерево.

— Вы называете себя властью и свой суд — правом, а мы называем вас разбойниками и убийцами.

— Хорошо говоришь. Даже если забыть о браконьерстве, тебя следовало бы повесить за одни такие речи. Жаль, что я не люблю вешать женщин. Ну, что уставилась? Думаешь, я не понял, кто ты? Можно обмануть зрение, слух, можно отбить запах можжевеловым дымом, но на ощупь мужчина не обманется никогда. Кстати, закон о браконьерстве не делает различий между мужчинами и женщинами, так что по закону тебя всё равно нужно повесить, прямо здесь, рядом с твоими ловушками. Но власть выше закона, она диктует законы и толкует, как сочтёт нужным. Многие считают такое положение дел несправедливым, но сегодня власть спасла тебе жизнь. Я отпущу тебя, если ты обещаешь рассказать вашим старикам всё, что я говорил сейчас. Ты бойко отвечала мне, так что, надеюсь, ничего не перепутаешь. Скажи, что я не собираюсь никого карать за прежние вины, я не собираюсь жечь избы и резать ремни из спин. Мир меняется, власти, как правило, уже не нужно прибегать к таким мерам. Вы должны всего лишь усвоить, что вашей дикости пришёл конец. Я даже не собираюсь оставлять в Огневе гарнизон, вполне достаточно управляющего, а в помощь ему несколько выборных из ваших же людей. Как видишь, толика власти будет и в ваших руках. Так и должно быть, великое всегда отбрасывает тень, обеспечивая своё повсеместное присутствие; именно этим власть отличается от дикости и беззакония. Впрочем, тебе это не по разуму. Главное, объясни своим, что пришёл законный хозяин и что он пришёл навсегда.

Пленница медленно поднялась на ноги.

— Я передам старейшинам, что ты говорил, — произнесла она, уже не стараясь добавить в голос мальчишеской хрипотцы. — Перескажу всё, слово в слово. Боюсь, впрочем, они не согласятся признавать такую власть.

— Значит, у вас будут другие старейшины, — произнёс ван Гариц вслед уходящей.

Когда ван Гариц подошёл к ожидавшим его спутникам, ван Мурьен спросил безразлично:

— Мы возвращаемся в столицу?

— Нет. Мы идём дальше. Но идём не по лесу, а по дороге, как и следует идти владетелю по своим законным землям.

— В Огнёво никого не окажется.

Приподняв бровь, ван Гариц глянул на мудрого дядю, и тот подавился очередной заготовленной фразой. Что касается солдат, им было всё равно, они радовались, что дальше поскачут по нормальной дороге, а не будут волочиться среди малопроходимой чащобы.

Предостережение ван Мурьена сбылось с математической точностью: деревня, к которой они подошли спустя несколько часов, оказалась пуста. Всё кругом носило следы поспешного и недавнего бегства: похлебка, брошенная в печах, была горячей, на кроснах натянуто грубое деревенское полотно, позабытая курица заполошно металась между молчаливых домов, но кроме этой курицы в деревне не оказалось ни одной живой души. Даже кошки, предчувствуя беду, покинули обжитые места.

А вообще деревня оказалась большой и красиво обустроенной. Дома, рубленные из столетних сосен, полукругом раскинулись над светлым озером, очевидно не слишком богатым дорогой рыбой, но исправно поставляющим мужицкую утеху: ёршиков и снетка. Полей вокруг не было, а покосы и огороды радовали глаз рачительного хозяина. Дома обшиты тёсом, да и крыши были тесовые, каких в других местах ван Гарицу видеть не доводилось. Сразу понятно, огнёвчане жили богато и богатства своего не скрывали. Если вспомнить, что примерно раз в двадцать лет Огнёво, как и должно при таком названии, выгорало дотла, вместе со всеми нажитками, то подобная кичливость казалась просто оскорбительной. Ведь это отец и дед ван Гарица изничтожали непокорную деревню, а она назло графской власти немедля отстраивалась, причём на избы шёл самый отборный, корабельный лес, за каждый ствол которого потравщика можно было немедленно волочить на плаху. Теперь ван Гариц понимал своего отца, отдавшего бессмысленный приказ поджечь деревню, после чего весь отряд едва сумел утечь от огненной стихии. А как ещё можно уязвить неуязвимого лесного мужика? Росчисть всегда создаётся огнём.

Граф долго ждал в молчании, чуть заметно кривя губы, выслушивал донесения, суть которых сводилась к одному слову: «Никого». Наконец распорядился:

— Павий, солдат определить на постой, обычная разнарядка, по пять человек в дом. Да внушите им, чтобы не вздумали дурить. Покуда это мирная деревня, никакого мародёрства я не потерплю. Чтобы всё хозяйство оставалось в целости.

— Какое же мародёрство, если нет никого? — удивился вахмистр.

Граф отвернулся, не посчитав нужным ответить.

Планами своими он поделился лишь с ван Мурьеном, да и то ближе к вечеру. Изба, даже большая и опрятно убранная, не слишком подходящее место для двух аристократов, но после долгих ночёвок в мокром лесу всякий шалаш покажется раем, а каша, оставленная хозяевами в печи, сойдёт за изысканное блюдо, особенно если щедро сдобрить её найденным в кадушке топлёным маслом.

Ван Мурьен, привыкший, если нужно, довольствоваться мужицкими яствами, наевшись, растянулся на хозяйской перине и благодушно спросил:

— И что дальше?

— Дальше мы подождём несколько дней, солдаты отдохнут, я съезжу на охоту, а мужики тем временем подумают о своей судьбе.

— Ваша светлость полагает, что они умеют думать?

— О своей шкуре умеет думать кто угодно. А если они не придумают ничего толкового, то я всё равно не стану жечь дома. Я оставлю в деревне небольшой отряд, человек десять под командованием нашего вахмистра, а потом, если мужики так и не образумятся, здесь появятся переселенцы из Пашинской пущи.

— Уголь… — напомнил ван Мурьен. — Пашинские угли годятся только на стенах рисовать.

— Научатся, — мрачно пообещал граф. — Сами не научатся, батожьём научу.

— Кстати, — оживился дядюшка, — вы заметили, что к непокорным огнёвцам вы относитесь гораздо мягче, нежели к смиренным пашинцам? Тут вы уговариваете, а там грозите палкой.

— А что, бывает иначе? С нерадивым рабом именно так и поступают. Когда огнёвцы смирятся, с ними будет такой же разговор. Власть считается только с тем, кто ей не подчиняется, а когда подданный взнуздан, его можно доучить плёткой. Впрочем, и здесь лишняя жестокость вредна. Вам, дядюшка, никогда не приходилось объезжать коней? Это искусство многому научает в плане внутренней политики.

— У вас весьма здравые суждения, — пробормотал ван Мурьен, — но я бы сначала обучил пашинцев ремеслу и только потом начал набирать переселенцев… Впрочем, у меня слипаются глаза. Предлагаю обсудить тонкости выездки лошадей завтра…

На следующий день депутации от огнёвских углежогов не появилось, и через день ван Гариц, как и собирался, отправился на охоту. О настоящей загонной ловле речи идти не могло: лес незнакомый, да и людей мало, так что граф взял с собой только Павия, обещавшего показать, как следует перенимать непуганую дичь на водопое. Ван Мурьен ехать отказался, ворчливо предсказав, что дичь в здешних лесах очень даже пуганая и охотники ничего не добудут.

Кони на скрадной охоте только мешают; в путь отправились пешком, взяв луки и широкие копья, с какими хоть на медведя, хоть на человека ходить сподручно. Дядюшка лишь головой качач, глядя на сборы: не рыцарское это дело — пешая охота; прежде даже медведя у берлоги собаками травили, сидя на коне. А царственному племяннику и обычай не в обычай, набрался в заморских университетах всякой прехитрости, а ведёт себя словно простой мужик.

Уходили на охоту после полудня, тоже не по-рыцарски. Настоящий охотник берёт зверя, когда он на днёвку ложится, а загонщики поднимают его криками и шумом, выгоняя под графскую стрелу и свору, сберегаемую выжлятниками. Всё у молодого графа не как от предков завещано, а попробуй поправить — осадит, словно простого слугу… Ван Мурьен долго смотрел вслед отъезжающим, задумчиво щипал ус, порой отводил взгляд на небо с размытыми облачками, обещающими на завтра сильный ветер. Потом вернулся в избу и велел зажарить себе на обед единственную оставленную в деревне курицу, хотя ван Гариц ещё вчера распорядился, чтобы забытая птица никакого ущерба от постояльцев не претерпела.

Всё-таки в одном дядюшкины пророчества не сбылись: дичь на водопое в здешних местах никто не бил, и охота оказалась более чем удачна. Две косули пали жертвой охотников, так что возник вопрос, как донести добытое в деревню. Графу тащить на плечах тушу — невместно, а оставлять одну из косуль на берегу тёмной речушки очень не хочется.

Извечный спор между жадностью и спесью не был закончен; Павий потянул носом воздух и тревожно произнёс:

— Дымом тянет. Кабы не пожар…

Одна из косуль была немедленно брошена, вторую взвалил на плечи Павий, и охотники скорым шагом направились к деревне. На молодого графа было страшно смотреть. Павий даже расслышал, как господин процедил сквозь зубы:

— Ну, если сиволапые сами на свою деревню пал пустили…

К домам добраться не удалось, дорогу преградил огонь. Ветер, поднявшийся заутро, раздувал пожар, пламя стремительно распространялось по россыпи молодых ёлочек, пролетало над головами, змеилось среди прошлогодней травы. Семнадцать лет назад эти места уже горели, подожжённые гневливым отцом ван Гарица, и сейчас огонь разлетался по знакомым местам, распространяясь по ветру быстрее, чем может бежать человек. Вторая косуля уже давно была брошена, оба охотника мчались напролом, прикрывая рты одеждой, отчаянно пытаясь выйти из-под ветра, но непролазный молодой ельник не давал свернуть в сторону, а огонь ширился, трещал, сплетаясь в огненные вихри, дым душил, и ван Гариц сам не понимал, почему он ещё бежит, а не упал давным-давно, наглотавшись угарной смерти.

Он ещё осознал, как они выдрались на крошечную прогалинку и увидали, что путь перекрыт новыми зарослями переплётшихся ёлочек, занявшихся пляшущим огнём, так что пути вперёд не было. Трава вокруг пылала уже в нескольких местах, лесные мыши заполошно метались между кочек, безнадёжно ища спасения. Павий зашёлся кашлем и, согнувшись, упал. Гариц сделал ещё пару шагов, свет в глазах померк. Последнее, что привиделось помрачённому сознанию: отпущенная два дня назад крестьянка, которая шла сквозь самое огненное пекло и словно бы никуда не торопилась.

* * *

Лесные балаганы ничуть не были похожи на богатые избы большого села. Но и здесь на постройки шёл добротный сосновый лес, засыпанные землёй потолки были из цельных брёвен, лишь ошкуренных и даже для виду не отёсанных. Ван Гариц лежал, глядя в бревенчатый накат, силился понять, где он и как сюда попал. Саднила обожжённая кожа, дышалось трудно. Откуда-то сбоку доносился тяжёлый хрип. Гариц через силу повернул голову и увидал Павия. Вахмистр лежал на широкой лавке, прикрытый серой рединкой, и, видимо, был без сознания.

Медленно выплыло воспоминание о пожаре, о безнадёжном бегстве, и последнее бредовое видение. Надо же, выжил… Более того, оба выжили. Значит, их кто-то вытащил, судя по всему, непокорные лесовики. Зачем? Задав этот вопрос, Гариц ни секунды не сомневался в ответе: «Чтобы судить по своему лесному закону и казнить, обставив убийство полагающимися к такому случаю обрядами». Мир везде одинаков, и люди всюду похожи. Различаются лишь способы казни и сопровождающие их обряды. И если бы им позволили просто сгореть, торжество противника было бы неполным.

Скрипучая дверь отворилась, в балагане появилась знакомая мужичка. Подошла к топчану, на котором лежал Гариц, молча принялась рассматривать его. Граф спокойно встретил изучающий взгляд, не отвернулся и никак не выказал одолевавшего беспокойства. От него не дождутся уклончивого взгляда, судьбу следует встречать глаза в глаза, даже если ты лежишь, не в силах подняться.

Взгляд у девицы был странный: ни угрозы, ни злорадства, ни любопытства. Глаза прозрачно-зелёные, цвета стоячей июньской воды. Не вяжутся такие глаза с редкостной красоты ресницами: густыми, длинными, удивительного пепельного цвета. И ван Гариц вдруг сообразил, что во время прошлой встречи принял решение послать браконьера парламентёром, ещё не зная, что это не парень, а девка. Просто не мог представить такие ресницы на посиневшем лице удавленника.

— Ты хоть понимаешь, — спросила девица, — что с тобой должны сделать за поджог?

Она явно ждала, что граф, поменявшийся местами с недавней пленницей, напомнит, что он-то её отпустил, самая форма вопроса предполагала разговор по накатанной колее, но ван Гариц игры не принял, продолжая молча смотреть и ждать.

— По счастью, я не люблю жечь людей, ни мужчин, ни женщин, — произнесла девица заключительную фразу. — Вы оба останетесь жить.

Можно подумать, что именно она командует в лесном селении и решает судьбу пришельцев. Хотя, конечно, рассказ охотницы о том, как с ней обошлись, взяв на ловле, наверняка сыграл свою роль при вынесении приговора. Так что пусть корчит хоть саму справедливость. Сегодня она в своём праве.

А приговорённых огнёвские мужики, значит, жгут. Ещё одно преступление: присвоить право суда и смертной казни. Жгут, скорей всего, в тех самых угольных ямах, возле которых кормится вся деревня. Недаром же была обронена фраза, что тех, кто кабанит уголь, старики самих бы на уголь пережгли. Значит, бывало такое… Ван Гариц отдалённо не представлял, как выглядят пресловутые угольные ямы, но заранее проникся к ним стойким недоброжелательством.

Девица, не дождавшись слов, отошла в дальний угол и вскоре вернулась с деревянной чашкой в руках.

— На вот, выпей, да ступай на воздух. С утра дождик прошёл, воздух от гари очистился, там быстрее отдышишься.

Преодолевая дурноту, граф поднялся и вышел из балагана. На предложенное лекарство, если это, конечно, было лекарство, он и не поглядел. Лекарка пожала плечами и принялась по-ить Павия. Вахмистр, так и не пришедший в себя, тем не менее гулко глотал. Хрипы в его груди заметно стихли.

Угольные ямы ван Гариц обнаружил совсем рядом со своим жилищем, и не одну, а с полдюжины. Обычные ямы с поднорком с одной стороны и крутыми обрывами с остальных. Земля вокруг была усыпана золой и мелким древесным сором. Не было в ямах ничего зловещего, напоминающего о жутковатой казни лесовиков, но и ничего поэтического. Нужно всю жизнь прожить, уставившись в эту яму, чтобы заговорить о смоле, что слаще мёда. А тот, кто знает жизнь, увидит тут лишь грязный мужицкий промысел. Полезный промысел, если заниматься им законно, но уж никак не поэтичный.

Никого из жителей деревни поблизости не было, очевидно, ван Гарица и Павия притащили на одну из ближних стоянок, а сами беженцы от греха отошли подальше. Что ж, это хорошо, значит, его боятся даже пленником. И следят, скорей всего, из какой-нибудь укромины, такие вещи в обычае у дикарей.

Подошла девица, встала рядом, глубокомысленно оглядела уродующие местность ямины. Потом сказала:

— Меня зовут Золица.

Что ж, отлично. Очень подходящее имя. Интересно, чего она ждёт? Что он тоже представится или начнёт выспрашивать о своей судьбе? Просить, угрожать, торговаться? Вот уж этого не будет…

— Ты прежде когда-нибудь уголь жёг?

Такого вопроса благородный граф ожидал меньше всего! Не дождавшись ответа, Золица продолжала:

— Вон туда укладывают дрова, шатром… поджигают, это огневик делает, и, когда разгорится, торфом засыпают. Снизу — поддув, чтобы дрова сразу не погасли, а тлели помалу. Потом тушат, а когда яма остынет, разгребают. Уголь особо, а золу особо — на поташ. Самое трудное в этом деле — остудить яму вовремя и как следует. Не дожжёшь — головни останутся — куда их? Пережжёшь — угля не получишь. Этим пепельник занимается. Если у ямы настоящий пепельник стоит, уголь всегда получается. Лёгкий, звонкий, крупный… благодать, а не уголь. Только настоящих пепельников — раз-два и обчёлся, это же талант надо иметь! Но я уверена, у тебя получится.

«Ого! Хороши у них планы!» — ван Гариц не выдержал, выдал себя удивлённым взглядом.

— Да я серьёзно! — воскликнула Золица. — Ты на себя посмотри, ты же прирождённый пепельник! Ну не жёг прежде уголь, и что с того? Все когда-нибудь начинают. Сначала, конечно, придётся на подсобных работах: дрова колоть и укладывать, золу выгребать. Думаешь, я не выгребала? — да вот этими самыми руками таскано-перетаскано. Зато потом пепельником станешь не по названию, а по призванию. Я думаю, тебя сама судьба сюда привела. Хороших огневиков тоже немного, но пепельники важнее. Разжечь огонь не так сложно, а пепельник гасит огонь, когда сочтёт, что уголь готов.

— Ты всерьёз полагаешь, что можешь заставить благородного графа заниматься рабским трудом? — саркастически поинтересовался ван Гариц.

— Мы свободные люди! Какой может быть рабский труд?

— Труд бывает либо ратный, либо рабский, — отрезал ван Гариц.

Он повернулся и решительно направился к балагану.

— Да никто ж тебя не неволит! — с обидой крикнула вслед Золица. — Я ж хотела как лучше!

Это правда. Люди всегда хотят «как лучше». Для себя самих.

Золица не прошла за ним в балаган, и ван Гариц сумел осмотреть своё временное жилище. Прежде всего на столе он обнаружил фляги и охотничьи ножи, которые никак не ожидал увидеть. Такие вещи у пленных отбирают в первую очередь, а если и оставляют на виду, то желая спровоцировать пленников на побег или сопротивление, чтобы потом иметь формальное право жестоко покарать. Вот только охраны, достаточной, чтобы удержать его в заключении, ван Гариц не видел. В соседнем балагане, насколько Гариц мог судить, кроме Золицы обитало ещё три человека: два медлительных тяжеловесных мужика, черноволосых, со смоляными бородами и хмурыми взглядами, и старуха кухарка, а быть может, и лекарка по совместительству. Во всяком случае, именно она возилась с котелками, очень похожими на тот, в котором приносился целебный отвар. Мужики, конечно, были здоровенные, на медвежьей ухватке любой из них играючи переборол бы ван Гарица. Такие голиафы по деревням считаются непобедимыми, но на самом деле биться они не умеют и никакой опасности не представляют. Настоящих охотников, следопытов, стрелков ван Гариц не видел. Впрочем, охотник на то и охотник, чтобы в лесу его посторонний взгляд не замечал.

Вахмистр Павий уже пришёл в чувство, хотя покуда не мог подняться с постели.

— Знаешь, какие у здешних мужиков планы в отношении нас? — спросил ван Гариц и, не дожидаясь ответа, сообщил: — Нас хотят обратить в рабство, мне, во всяком случае, уже определено место при углежогных ямах.

— Сбежим, — одышливо ответил вахмистр. — Или его светлость ван Мурьен выручит. Думаю, за подмогой уже послано.

Ван Гариц с сомнением пожал плечами и вышел на улицу, чтобы ещё раз оглядеть местность и прикинуть планы побега. На дядюшку он не слишком рассчитывал, ван Мурьен был трусоват, а прошедший пал должен был напугать его до полусмерти. Убегать один ван Гариц тоже не собирался, и не потому, что жалел Павия — жизнь солдата в такой ситуации стоит немного, — а просто Павий много лучше ван Гарица ориентировался в лесу. Утечь вдвоём было больше шансов.

Под вечер на заимке объявилось два гостя: один — чёрный угольщик, точная копия тех двоих, что караулили пленников, а второй — белобрысый парень с жёваным невыразительным лицом. Обычно таких просто не замечают, и здесь внешность его бросалась в глаза только из-за контраста с чёрными волосами и угольными глазами прочего мужичья.

Белобрысого подвели к ван Гарицу, и Золица гордо сообщила:

— Это Стан, мой жених и самый лучший пепельник на промыслах. Стан, погляди, ведь этот человек прирождённый пепельник, правда? Он ещё нас обоих за пояс заткнёт.

Стан скользнул рыбьим взглядом по лицу ван Гарица и произнёс безо всякого энтузиазма:

— Ну, пепельник. А учить его не поздно? Время-то упущено.

— Учиться никогда не поздно, — убеждённо объявила Золица. — А вообще, конечно, подождём, что дед скажет. Уж он-то знает лучше.

— И с чего вы решили, что я… этот самый пепельник? — поинтересовался Гариц, которому очень не нравилось, что его внешность обсуждают, словно конские стати на торгах.

— Так это же видно! Ну… вот у тебя дома зеркало есть? Ты в зеркало смотрелся когда-нибудь?

Это были два очень разных вопроса. Разумеется, зеркала в графском замке висели едва ли не в каждом парадном зале, ибо привозились из дальних стран и стоили дорого, но повешены они были так, чтобы его светлость даже случайно не отразился в них. Именно через зеркало наводится самая вредная порча, и вообще, смотреться в зеркало — грех, поскольку из-за стекла на тебя смотрит потусторонний мир. Даже во время учёбы за границей ван Гариц избегал волшебных стёкол, стараясь отвернуться и не глядеть. За внешностью господина обязаны следить слуги, а если сам господин хочет поглядеть на себя, у него есть придворный живописец, который с завидной регулярностью пишет графские парсуны.

Золица тем временем добыла из поясной сумки отполированное серебряное зеркальце и протянула его графу. Отворачиваться и не брать зеркало после собственного вопроса значило признаться в боязни, ван Гариц принял серебряный кругляш и, едва ли не впервые в жизни, принялся рассматривать собственное лицо.

Что ж, придворный живописец был талантлив, внешность передана верно. Есть только одно отличие: с парадных портретов глядели чёрные глаза под соболиными бровями, а на самом деле глаза оказались серыми, и брови вовсе не такими чёрными, как старался представить портретист. И главное — ресницы: длинные, густые, словно у девушки, тёмно-пепельного цвета. Воину такие ресницы даже иметь неприлично, неудивительно, что художник решил немного подправить природу. А ведь было мерзавцу сказано: писать в полном соответствии с натурой. Значит, будет переписывать; потомки должны знать, каким был истинный образ владыки.

И всё-таки, ресницы… У деревенской девки они точь-в-точь такие же. Поневоле начнёшь думать всякое. Уж не согрешил ли покойный папаня с кем-нибудь из местных красоток семнадцать лет назад, когда жёг Огнёво, пытаясь выколотить недоимки? Потому и не смог ван Гариц повесить Золицу, что сердцем угадал в ней бастардочку, единородную сестру… А теперь новоявленная сестрёнка платит ему той же великодушной благодарностью, предлагая почётное место возле угольной ямы. Это было бы смешно, если бы не было серьёзно.

Ван Гариц вернул девушке зеркальце и не сказал ничего. Отметил лишь про себя, что в других деревнях девки не носят с собой тяжёлых серебряных зеркал. Богато живут огнёвцы, по-просту кичливо, и взять с них можно много. Не зря он сюда приехал.

Под вечер Павий поднялся и выбрался на воздух. Старательно дышал, растирал грудь, пил старухины отвары, а, выбрав минуту, шепнул Гарицу:

— К завтрему встану на ноги — и утечём. Тут деревня близко должна быть, не догонят…

К утру угар и впрямь отошёл, Павий начал дышать полной грудью, хотя и хрипел напоказ, изображая калеку. А незадолго до полудня они бежали. Собственно говоря, побегом это назвать было стыдно, поскольку двое караульщиков позорнейшим образом упустили беглецов, а больше, как оказалось, их действительно никто не сторожил. Словно бы прогуливаясь, ван Гариц и Павий подошли к границе росчисти и шмыгнули в кусты. И никто не закричал сполох, никто не кинулся в погоню. Ван Гариц даже испытал нечто вроде разочарования, мужики и тут показали, что не воспринимают сеньора всерьёз.

Росчисть, на которой поместили пленников, оказалась одной из ближайших к деревне и не слишком скрытной; оттуда вела хорошо пробитая тропа. Ещё одно доказательство глупости мужиков, сами они, никому не нужные, забрались в жуткую чащобу, а знатных пленников, которых будет искать вся страна, поместили около деревни, где их отыщут наверняка.

Самого графа предусмотрительная осторожность не покидала ни на секунду, так что, завидев деревню, он не выскочил на тропу и не кинулся к домам, скликая на помощь дружину. Беглецы продолжали пробираться крадучись, держась мест с густым подлеском, что и позволило остаться незамеченными.

Деревня была пуста. Ни ван Мурьена, ни единого солдата. Более того, часть жителей уже вернулась на родные пепелища; несколько мужиков растаскивали обугленные брёвна от двух крайних домов, до которых таки достал лесной пожар, еще какие-то люди обходили остальные дома, видимо подсчитывая убытки от постоя. И нигде никаких следов сражения, ничего, что указывало бы на гибель войска.

Вывод мог быть только один: дядюшка настолько перепугался разрастающегося пожара, что позорно бежал, а солдаты, разумеется, с готовностью последовали за ним. В такое было нетрудно поверить, об огнёвских палах рассказывали много чудес, и при виде пламени солдатами и впрямь могла овладеть паника, тем более что ни ван Гарица, ни младшего командира Павия в деревне в эту минуту не случилось.

Ван Гариц не стал тешить себя мыслью, как именно он поступит с трусами, для подобных размышлений найдётся время потом, а сейчас нужно выбираться из неприятного положения. Рассчитывая быстро добраться к своим, они не путали следов, и всякий охотник легко отыщет их. Особенно, если у лесовиков есть собаки…

Деревню они обошли по большой дуге, причём часть пути пришлось пробираться местами, где два дня назад прошёл пал, едва не погубивший их. Ван Гарицу раньше не доводилось бывать на свежих выгарях, и зрелище погибшего леса неприятно поразило его. По незнанию представлялось пустое место, засыпанное угольями и золой, нечто вроде невычищенного камина, раскинувшегося на день пути, но оказалось, что лес никуда не делся, он просто умер. Большие деревья остались стоять, они повалятся лишь через два-три года, когда подгниют корни. Подлесок частично сгорел, частично повалился, образовав мешанину стволов и сучьев. От того, что огонь проредил заросли, дорога не стала более проходимой, напротив, покосившиеся опалённые стволы сплелись столь причудливо, что между ними не прополз бы и хорёк. Еловые лапы торчали во все стороны, на конце каждой лишённой хвои веточки сидел крошечный уголёк, оставлявший чёрный штрих на лицах и руках незваных гостей. К тому времени, когда ван Гариц и Павий выдрались из горелых зарослей, они были разрисованы, словно маскарадные черти. Грязный пот стекал по лицам, комары и гнус кружили вокруг голов. Вот уж кого и пожар не берёт!

Единственное, что могло теперь спасти эти места: мужицкий топор. Растаскивать завалы, недогоревшее пилить на дрова, пережигать в уголь, пусть даже хищнически, как нерадивые жители Пашинской пущи. И тогда лет через сорок на погорелом месте появится здоровый молодой лес.

Теперь, когда самое опасное было позади, ничто не мешало ван Гарицу строить планы в отношении мятежного селения. Вернуться с большим отрядом, да и на будущее держать в Огневе постоянный гарнизон. Плюс к этому пригнать сотни две лесорубов: расчистить завалы и выгари, чтобы на два полёта стрелы от ближайшего дома не росло ни кустика. Пусть первое время кабанят лес как хотят — плевать! Главное, что огнёвцы уже не смогут избавляться от пришельцев своим излюбленным способом. Пожаров здесь больше не будет никогда. А если огнёвские строптивцы не вернутся в свои дома… хотя куда они денутся? Пусть две-три семьи, но вернутся. Вот их он поставит мастерами, десятниками над пашинскими рукосуями. Не наказывать, а напротив, возвысить. Тогда и остальные поползут из лесу. И останутся дикие огнёвские вольности только в сказках, над которыми не властен даже господин граф.

— Ваше сиятельство! — позвал сзади Павий. — Передохнуть бы…

Старый вахмистр и впрямь был нехорош. В пожаре ему досталось сильнее, чем Гарицу, как следует оправиться от угара он не успел, а теперь вынужден целый день то бежать, то продираться сквозь завалы, то ползти на четвереньках. Другой бы уже давно взмолился о пощаде, а то и просто упал бы без сил.

— Хорошо, — согласился Гариц. — Выбирай место для ночлега.

— Чего выбирать-то? Полянка, где вы браконьера изволили судить, совсем рядом. Там и сухо, и ключик неподалёку, и от сторонних глаз укромно.

Через пару минут они вышли на знакомую поляну. Как и в прошлый раз, им предстояла холодная ночёвка, но тогда они опасались вспугнуть сторожких лесовиков, а сейчас боялись погони. Из охотников они превратились в дичь, а в остальном, кажется, ничто не изменилось.

Павий со стоном опустился на лапник, так недавно нарезанный его подчинёнными.

— Спи, — приказал ван Гариц. — Первую смену буду караулить я.

Павий уснул практически мгновенно. Ван Гариц сидел неподвижно, вглядывался в медленно сереющую полутьму леса. Потом скинул суконную, с меховым подбоем бекешу и укрыл Павия. Старое правило: кто спит — должен быть в тепле, кто на часах — может и помёрзнуть. Вот только не думал, что когда-нибудь ему, графу ван Гарицу, придётся применять это правило по отношению к старому больному солдату.

Ночь выдалась нежаркой, в одном камзоле и впрямь было прохладно. Ван Гариц некоторое время сидел, затем встал, походил кругами, стараясь размять ноги, разогнать по жилам застоялую кровь, согреться если не едой и платьем, то хотя бы движением. И замер, услышав, как через чащу идёт человек. Шагает сквозь ночной лес как по собственному дому, беспечно, ничуть не скрываясь, и едва ли песенку не насвистывает.

Это равно могла оказаться ловушка и встреча с беспечным растяпою, у которого можно разжиться сведениями, какой ни на есть едой и если не оружием, то, по меньшей мере — ножом, без какого даже растяпы в лес не ходят. Вот только если лесовики поймают их после встречи с растяпою, то укатают уже не на ближние выжиги, а прямиком в угольную яму. И при этом будут считать себя правыми.

Поколебавшись мгновение, Гариц решил предоставить выбор случаю. Пройдёт гулёна мимо беглецов — его счастье, наткнётся на спящего Павия — тут уж не взыщи. Хотя, судя по лёгкости передвижения, встречный отлично видит в темноте и, значит, вполне может обнаружить стоянку.

Все эти длинные размышления заняли от силы пару секунд, а затем шаги смолкли, и знакомый голос сказал:

— Вот вы где. Я так и думала, что найду вас здесь.

К такому варианту ван Гариц не был готов и стоял молча, ничего не предпринимая. Золица подошла ближе, протянула какой-то длинный предмет, в котором Гариц на ощупь опознал охотничье копьё.

— Вот рогатина ваша. Что ж вы ушли без вещей, без оружия?.. Даже на дорогу с собой ничего не взяли. Я должна тащить, да?

Следом опешивший граф получил узелок с какой-то снедью, два охотничьих ножа и две фляги, в одной из которых бултыхались остатки вина. Фляги и ножи они специально оставили в балагане на видном месте, как доказательство того, что не сбежали, а находятся где-то рядом или, в крайнем случае, заблудились по незнанию. Такая немудрящая хитрость должна была хотя бы на час отсрочить погоню. Теперь брошенные вещи нагнали их на полпути.

— Копья было два, — глупо произнёс ван Гариц. — И луки…

— Не нашли, — коротко ответила Золица. — Должно полагать — сгорели.

Теперь, ощущая в руках надёжную тяжесть копья, ван Гариц мог вести себя уверенней. Вот только к чему эту уверенность применить?

— Ты что же, — спросил он, — специально в такую даль шла, чтобы всё это вернуть?

— Вот ещё… — фыркнула девушка. — Это я на всякий случай захватила. У меня здесь силки стоят. Одну ловушку вы спортили, а остальные целы. Проверить надо.

Даже сейчас девица считала себя вправе браконьерствовать в чужом лесу! Впрочем, на такую мелочь не стоило обращать внимания. Запомнить и забыть до поры.

Граф опустился на выпирающий из травы камень, радуясь, что никакое кошачье зрение не позволит собеседнице рассмотреть его чумазую физиономию и совершенно не графский вид. Золица отгребла в сторону часть лапника, в изобилии нарезанного солдатами во время прошлой ночёвки.

— Костерок затеплю. Товарищ твой всё равно проснулся.

Солдата она называет товарищем благородного графа! Хотя, впрочем, сейчас так оно и есть. Если они не будут товарищами во время этого похода, то никуда не дойдут. Общая беда уравнивает.

— Меня удивляет, — произнёс ван Гариц, — что вы так легко позволили нам уйти.

— Я предлагала тебе остаться. Ты сам не захотел.

И опять молодому графу было не избавиться от ощущения, что он чего-то не понимает. Словно они говорят на похожих, но разных языках.

— Скажи, — спросил он, — зачем вы подожгли лес? Я же обещал, что не буду взыскивать прошлые долги и наказывать за прошлые вины.

— Это мы подожгли лес?! Это вы подожгли лес! Не ты именно, но двое ваших. Под утро выбрались в чащу, где поза-лето смерч вывал устроил, да и подпалили бурелом. Никто ничего понять не успел. Мы же не знали, что они за этим идут, полагали, что к вам на засидку, добычу помочь нести. Знали бы, что они замышляют, головы бы им не сносить за такие шалости.

— Вот как? — скрипуче произнёс граф. — И что, сможешь шалунов опознать?

— А чего их опознавать? Их тут всё равно нету, они вместе со всем отрядом ушли. Солдаты собрались ещё с вечера, а сбежали, едва дымом запахло. Потому и остались целыми.

— Понятно… И всё-таки, опознать сможешь?

— Ну, один-то приметный: росточка небольшого, чернявый и плешь на макушке. Больше среди ваших плешивцев вроде бы нет. А второй — обычный, средних лет, с усами.

— Так… — протянул ван Гариц, тщетно стараясь вспомнить имя дядюшкиного слуги и камердинера. Кроме этого человека, больше плешивых в отряде и впрямь не было, если, конечно, не считать Павия, у которого волосы сохранились только за ушами и на затылке. — Плешивого я, кажется, знаю.

— Браск, — подсказал Павий, который и впрямь проснулся при первых же звуках разговора, но лишь теперь решился напомнить о себе. Вахмистр поднялся и присел к разгорающемуся костерку.

— Точно, Браск, — согласился ван Гариц. — А остальной отряд, получается, к утру уже был собран?

— И лошади осёдланы, — подтвердила Золица, — и мешки уложены, и нашего добра кое-что прихвачено.

— Что скажешь? — повернулся ван Гариц к Павию.

— Измена, — коротко ответил старый служака.

— Зачинщик кто? — вопрос был задан скорее для порядка.

— Я человек маленький. Не мне судить.

Что ж, это верно. Судить заговорщиков ван Гариц будет сам. И каждому воздаст по заслугам.

— Значит, Браск и второй, с усами, пытались меня сжечь, — подвёл итог ван Гариц. — А остальные были готовы к тому, что я не вернусь с охоты. Ты сообщила очень интересные сведения, я благодарен тебе. Я… — ван Гариц запнулся на мгновение, раздумывая, как бы наградить крестьянку. — Я дозволяю тебе беспрепятственно ставить силки в моих лесах. Я прикажу, чтобы тебя никто не смел трогать.

— А ты, если хочешь, можешь охотиться в нашем лесу, — простодушно ответила Золица. — Тебя тоже никто не тронет.

Она так ничего и не поняла! При виде столь сокрушительной наивности ван Гариц не выдержал и расхохотался. Павий тоже заухмылялся в густые усы, а следом рассмеялась и девчонка.

На рассвете Золица ушла проверять свои, отныне разрешённые, капканы, а ван Гариц и Павий отправились в путь, уже не опасаясь мести лесовиков, но зато не зная, какой приём ожидает их дома.

Идти по тропе оказалось не в пример быстрее, нежели проползать густой чащей, так что, хотя путники двигались пешком, но довольно быстро достигли границ Огнёвской пущи. Собственно говоря, здесь была граница леса, а никакой административной границы не было. По обе стороны незримой полосы тянулись земли графства, и даже неугомонный Райбах не пытался на них претендовать. Не было по опушкам леса ни таможен, ни воинских застав, никакого начальства, кроме волостных и деревенских старост, сюда не наезжали чиновники и вербовщики рекрутов, словно само государство истончалось, соприкасаясь с огнёвскими чащобами. Какая уж тут граница. И всё же граница была, всякий сиволапый мужик очень хорошо её чувствовал. Равнинные жители боялись Огнёвской пущи пуще огня. Лесовики, почитавшиеся среди пахотных крестьян колдунами, а то и оборотнями, в случае надобности ездили в графские деревни и на ярмарки, а вот к ним охотников ходить не было. Не то чтобы гинули смельчаки, а просто не приживались в лесу. Даже Пашинских боров, где обитал самый каторжный люд, опасались меньше. Было чему удивляться — земли считаются своими, но действие всякого закона прекращается на меже последней пахотной деревни. Дальше можно идти только с оружием в руках, а потом спасаться, теряя войско в огненной круговерти, которую сами же выпустили на волю.

И всё-таки новшества пришли и сюда. Неожиданно оказалось, что не признанная властью граница охраняется. Ван Гариц и Павий шли накатанной тропой, по которой в добрые времена ездили повозки с углем и всяким местным товаром. Обычно лесные тропы при выходе к полю становятся торней, поскольку деревенские жители не упускают случая забраться в лесные угодья с невинным лукошком, сенной волокушей, а то и с топором или иной браконьерской снастью. Но здесь только густели по обочинам заросли крапивы и чистотела. Наконец, знаменуя близость деревни, показалась первая прокошенная обочина. И тут Павий предостерегающе поднял руку и, пригнувшись, попятился за поворот. Гариц немедленно последовал за ним и, лишь когда вахмистр остановился, спросил:

— В чём дело?

— Секрет впереди засел, — одними губами ответил Павий. Чем-то происходящее напоминало недавнюю историю, когда весь отряд бежал от оборзевшего лешака, но теперь ван Гариц не возмущался и не твердил, что он на своей земле и в своём праве. Хорошо, если засада окажется против едущих на ярмарку лесовиков, но все же следует предполагать, что это дело предательских рук. Наверняка дядюшке очень не хочется, чтобы чудом уцелевший государь объявился хотя бы и в самой дальней из деревень. Опять же, и простым бандитам в руки попасть приятного мало.

Теперь Гариц и сам видел, что впереди обустроен секрет: крапива по самой обочине срублена, чтобы открыть дальний обзор, на тропе в хитром беспорядке разбросаны тонкие хворостинки и ломкие сухие бурьянинки. Посмотреть — косарь недовольно откидывал лезущее под косу быльё, а на деле — тоже ловушка: хочешь, не хочешь, а идя по хрусткому, шумнёшь и даже в ночи себя обнаружишь. Хорошо, что рядом Павий, который на таких засидках зубы съел, а то попался бы граф прямиком в лапы караульщикам.

Секрет было решено обойти стороной, что Павий выполнил с блеском. Ван Гариц не протестовал, когда пришлось двигаться ползком. На войне случается делать и не такое. Истинное величие состоит в том, чтобы суметь подняться.

Впрочем, идти словно воры по собственной стране они тоже не собирались. Рано или поздно нужно будет объявиться и придать делу об измене законный ход. Раз устроены пикеты, значит, где-то поблизости должно быть и солдатское начальство. И там можно начинать политические игры.

Удивительное дело, вроде бы нет на свете ничего серьёзнее государства, но искусство управления им сродни азартной игре — кто кого переиграет, тот и окажется прав!

Выделенный для охраны пущи гарнизон лагеря не разбивал, а привычно расположился на постой в избах ближнего посёлка, потеснив, а то и просто погнав долой недовольное мужичьё. Гарнизонные офицеры, как было известно ван Гарицу, тоже выказывали неудовольствие такой практикой, поскольку сиволапые, даже те, что позажиточней, словно нарочно строились тесно и нищевато, так что выбрать для штаба лучшую избу бывало непросто. И только в Огневе избы рубились как на подбор: большие и светлые, каких нигде в графстве больше не сыскать. Зато в этой, почти лесной деревеньке с незапомнившимся названием не нашлось ни одного приличного дома, и солдаты расположились в крайних к лесу избах, где хотя бы уличной грязи поменьше да на пост идти не так далеко.

Ван Гариц и Павий подкрались достаточно близко, чтобы разглядеть часового, который маялся возле одной из деревенских развалюх. Значит, там и обитает начальство, туда и следует идти. А дальше уже играть на недовольстве гарнизонной службой, давить на чувство долга и вообще, действовать по обстоятельствам.

— Первым иду я, — Павий, как более опытный, привычно командовал, а ван Гариц не одёргивал вахмистра, понимая, что сейчас не до чинопочитания. — Меня уж всяко дело не тронут. Я погляжу, что там за дела творятся, и ежели всё в порядке, то вас позову, а буде там заговорщики, то скажу им, что я один спасся, а ваша милость в огне сгинули.

— Хорошо, — согласился ван Гариц. — Ступай.

Себе Павий оставил только нож, всё остальное передал ван Гарицу, отполз в сторону, там поднялся на ноги и, пошатываясь, направился к караульному. Часовой окликнул его, Павий что-то ответил и беспрепятственно вошёл в дом. Гариц ждал. Долгое ожидание начало раздражать, когда на крыльцо вышел офицер, видимо, командир поста. Сделав несколько шагов в сторону леса, он громко крикнул:

— Ваша светлость! Всё в порядке, можете выходить!

И хотя сигнал должен был подать Павий, изнывший ожиданием ван Гариц поднялся навстречу. Ведь этот человек тоже был в форме и почтительно звал его. В этот самый момент из дома донеслось:

— Изме!.. — вопль оборвался, словно Павию заткнули рот или, вернее, перерезали горло.

— Вот он! — закричал офицер, указывая на ван Гарица. — Взять!

Только теперь ван Гариц узнал Браска. До чего меняет человека его наряд; достаточно поменять серый секретарский сюртучок на расшитый офицерский камзол, и ничтожество обретает осанку и благородство. За спиной мелкого интригана во всём блеске встаёт власть, так что измена становится государственной необходимостью, а угодливая подлость высшей мудростью.

Стало ясно, что Павий угодил в ловушку, и даже если он ещё жив, помощи от него не будет. Со стороны деревни спешили солдаты; ван Гариц понимал, что ему следует немедленно бежать, но всё же сделал шаг навстречу Браску и метнул копьё.

Охотничье копьё, скорее действительно рогатина, а не воинское оружие, совершенно не приспособлено для метания. Гариц промахнулся совсем немного, копьё ударило не в горло, а в грудь, и стальная кираса спасла Браска. От удара секретарь-камердинер кувырнулся в траву, но остался жив.

— Тревога! — орал он, лёжа на земле. — Белич, скачи к его сиятельству, остальные за мной! Взять самозванца!

Ван Гариц развернулся и побежал в сторону леса, из которого так стремился выбраться.

* * *

Вторые сутки граф ван Гариц бежал, спасаясь от банды заговорщиков. Бежал через свой лес, по своей земле, от собственных подданных, которые травили богоданного государя, словно дикого зверя. Граф давно был бы пойман и убит, но у ван Мурьена насчитывалось слишком мало верных людей, и он не мог организовать облаву как следует. Ясно, что за одну неделю вероломный дядюшка не успел переманить на свою сторону всех сановников, не говоря уже о комендантах дальних крепостей. Любой из военачальников, несомненно, захочет выслужиться и, значит, поддержит законного государя. Не может ведь в каждом гарнизоне сидеть по Браску, столько камердинеров у ван Мурьена нет. Так что дядюшкино положение покуда очень и очень шатко. Честно говоря, его даже жаль; задумывая переворот, он не мог ожидать, что ван Гариц выживет в лесном пожаре, да не в простом, а в жутком огнёвском пале, о котором легенды ходят. В гибель молодого графа поверит любой, собственно говоря, люди уже поверили, но некстати приключившееся воскрешение племянника может мгновенно разрушить планы ван Мурьена. Значит, воскресшего надо добить, пока о нём не знает никто, кроме горстки доверенных людей. Это понимали и дядя, и племянник, и все, пошедшие за ван Мурьеном. Уж им-то точно не сносить головы в случае неудачи заговора.

Вторые сутки люди ван Мурьена гнали беглеца в самую гущу гиблого леса. За ночь ван Гариц сумел оторваться от преследователей, но он понимал, что, удаляясь от населённых мест, теряет последнюю надежду на спасение. Единственное, что ему оставалось, попытаться пройти лес насквозь, перевалить Карловы горы и очутиться в землях Райбаха, где просить помощи против родного дядюшки. Старый герцог, конечно, не упустит возможности посеять смуту в землях Гарица и помощь предоставит, выторговав предварительно что-нибудь в свою пользу. А может и не выторговывать… У герцога нет сыновей, лишь одна взрослая дочь. Соседи давно намекают, что династический брак мог бы разрешить все противоречия между странами. С этим трудно не согласиться, и хотя принцесса Элиза на три года старше ван Гарица и вовсе не сияет красотой, но когда речь идёт о тысячелетней истории, три года не кажутся сроком, достойным упоминания. А красота и вовсе зависит от суммы гонорара, полученного придворным живописцем. Так что это вполне достойный выход. Главная неприятность в том, что с Райбахом существует прекрасное морское сообщение, и туда же ведёт удобный приморский тракт. А вот через пущу и Карловы горы ходят разве что контрабандисты и огнёвские поселенцы.

Впрочем, ван Гариц рассчитывал именно на это. Раз огнёвские возят уголь в Райбах, значит, туда ведут тропы, не обозначенные на дядюшкиной карте. Но пройти по этим тропам можно лишь с помощью или, по крайней мере, с согласия лесовиков, которым в высшей степени наплевать на происхождение и законные права ван Гарица. Не станут же они ему помогать из-за цвета ресниц… в лучшем случае сохранят жизнь и определят на рабскую работу при угольных ямах. Для них он, видите ли, прирождённый пепельник; бери деревянную лопату и выгребай из ямы золу.

Все остальные варианты спасения были совершенно сказочными и припахивали житиями святого государя. Скажем, из чащи явится шаговитый урсох и пожрёт заговорщиков, а графу поклонится, как законному властителю этой земли. Неплохой, кстати, вариант, если доведётся выбраться из заварухи, ему можно будет дать ход. Не признаваться же во всеуслышание, что пользовался покровительством мятежных мужиков. А урсох на гербе будет выглядеть весьма импозантно.

Ещё было бы неплохо предупредить огнёвских холопов, что солдаты возвращаются. Тогда поддержка углежогов была бы обеспечена. К сожалению, этот вариант уже не состоялся. Ещё вчера над вершинами леса взметнулись дымы, и не голубоватые султаны, рождённые незаконной, но всё же мирной работой, а густой сигнальный дым. Значит, в Огневе уже никого нет, времени на сборы достаточно, так что хозяева и каши в печи не оставят, и курицы не позабудут. Зато сигнальщики явно натропят всюду следов, что должно затруднить погоню. Хоть в этом судьба к нему благосклонна.

До деревни ван Гариц добежать не успел, его перехватили на той самой поляне, где он не повесил пепельноглазую Золицу. Так уж захотелось судьбе, чтобы именно на этой прогалине разыгрывались главные события последних дней. Судя по всему, конный отряд во главе с ван Мурьеном, всполошив огнёвские дозоры, прошёл по тропе, а затем развернулся и стал поджидать беглого графа, которого звериной облавой гнали сюда пешие преследователи.

Ван Гариц выбежал на знакомую полянку, оглянулся, раздумывая, не передохнуть ли пару минут, и в этот миг из-за деревьев вышли латники ван Мурьена. Все бывалые воины, все как один из южных областей, где располагались дядюшкины поместья. Двенадцать закованных в сталь солдат, а во второй шеренге шестеро лучников. И там же, за чужими спинами стоял дядюшка Мурьен, наконец-то дождавшийся своего часа.

Бежать было некуда и незачем, сражаться бессмысленно. Оставалось погибнуть с честью. Ван Гариц бросил палку, вырезанную в помощь уставшим ногам. Если его попытаются взять живым, кинжал он успеет выхватить в любом случае, а погибнуть с дубинкой, с мужицким оружием в руках — недостойно графа ван Гарица.

— Ах, как благородно! — произнёс ван Мурьен. — Как жаль, что никто из труверов не воспоёт твою гибель!.. — На этих словах лицо ван Мурьена удивлённо вытянулось, и он громко воскликнул: — Ого!

Не теряя противника из виду, ван Гариц покосил краем глаза и тоже замер от удивления. Из зарослей, откуда можно было ждать разве что подоспевших загонщиков, выходили огнёвские углежоги. Человек двадцать, угрюмые черноволосые мужики с кудлатыми смоляными бородами, они тяжело шагали по истоптанной траве, неспешно и уверенно, как ходят своей землёй, где нечего опасаться. В привычных к трудной работе руках не было никакого оружия, даже палки наподобие той, что кинул ван Гариц. Угольно-чёрные глаза сурово смотрели на нарушителей векового порядка.

— О-о-о!.. — протянул ван Мурьен. — Ты успел приручить этих дикарей? Поздравляю, мой мальчик. Похоже, сегодня мы разрешим сразу две проблемы. Пленных не брать! — приказал он солдатам. — И прежде всего кончайте самозванца!

Лучники вскинули оружие, латники тоже подобрались, готовясь к бою. Неважно, что мужиков почти вдвое больше, безоружный не боец, а хоть бы и было у лапотников оружие, это ничего не меняет; один обученный солдат с лёгкостью уложит десяток деревенских увальней, как бы хорошо деревенщина ни была вооружена. Опасность представлял лишь ван Гариц, умевший биться не только любым оружием, но и голыми руками. Именно ван Гарица нужно уничтожить в первую очередь, а затем уже не торопясь заняться строптивым мужичьём.

— Стреляйте! — заорал ван Мурьен, обнажая родовой графский меч, на который прежде ему лишь смотреть доводилось.

Но прежде чем хотя бы одна стрела успела лечь на тетиву, трава под ногами лучников вспыхнула, словно туда плеснули масла. С треском занялись кусты, свечой полыхнула одиноко стоящая ёлка. Огненный смерч мазнул по второму ряду нападающих, где были стрелки и предусмотрительный ван Мурьен. Люди вспыхивали чадными факелами, сгорая быстрее, чем это можно представить; ни один даже не успел вскрикнуть, побоище происходило в молчании. Цепочка огневиков стояла недвижно, уголь в их зрачках светился белым кузнечным жаром, от которого плавится сталь. Люди, сызмальства привычные жечь, просто и буднично делали свою работу. А чуть в стороне от небывалого сражения также праздно стояла ещё одна группка людей: Золица и её белобрысый жених поддерживали под руки иссера-седого старика. Словно бы эти трое вышли полюбоваться притягательным зрелищем огненной казни.

Затлел лапник, брошенный на месте прошлых ночёвок, закурилась трава под ногами покуда живых латников… ещё мгновение, и всё было бы кончено, но именно в этот миг ван Гариц понял, что ему надлежит делать.

— Стойте! — закричал он, обращаясь не то к огневикам, не то к пепельной тройке, ждущей возле леса, а быть может, и прямо к волшебному пламени. — Хватит!

Огонь, вспыхнувший быстрее, чем можно спустить тетиву, погас столь же внезапно, лишь синеватые дымки поднимались кое-где, доказывая, что человека пережечь в уголь капельку сложнее, чем наколотые берёзовые поленья.

Ван Гариц понимал, что сейчас онемевшие от ужаса солдаты разноголосо завопят и кинутся врассыпную. Допустить этого нельзя ни в коем случае: воин, раз побежавший, уже не воин, к тому же эти предатели, заслужившие самую жестокую казнь, сейчас были жизненно необходимы ему и, значит, их придётся спасать от справедливого возмездия. Закон говорит: «Смерть!» — но власть выше закона.

Гариц резко шагнул вперёд, угрожающе воздев безоружную руку:

— На колени!

Вновь он успел в нужный миг: чуть раньше солдаты могли не послушать его, мгновением позже они бежали бы, подвывая от страха. А так — все оставшиеся в живых упали на колени, словно им разом подрубили поджилки.

Ван Гариц прошёл мимо коленопреклонённых латников туда, где дымились останки дядюшки Мурьена, поднял фамильный меч. Даже если бы рукоять была раскалена, он бы не выпустил её, но золотая насечка оказалась лишь чуть тёплой. Солдаты с молитвенной надеждой смотрели на своего графа. Только что желавшие убить его, сейчас они были готовы идти за властелином в огонь и в воду. Из огня, во всяком случае, они только что вышли. Теперь надо перехватить загонщиков… их человек двадцать, но после гибели ван Мурьена они не смогут и не станут оказывать сопротивления. Браска, который командует второй группой, он повесит тут же, в лесу, а простых солдат простит и в результате выйдет к людям во главе приличного отряда. Но прежде нужно исполнить самый важный долг…

Отсалютовав мечом, ван Гариц подошёл к молча ожидавшим пепельникам и преклонил колено:

— Благородная Золица! — произнёс он так громко, чтобы слышали все. — Я благодарю вас за моё спасение. В знак вечной благодарности я дарую вам все привилегии вольных людей. Отныне и навсегда жители Огнева освобождены от податей и налогов. Вам дозволяется охотиться в Огнёвской пуще и безданно торговать в границах графства. Это самое малое, что я обязан сделать для вас.

Золица растерянно улыбнулась:

— Я же тебе объясняла — ты прирождённый пепельник. Не могли же мы позволить тебе пропасть. А погасил огонь ты сам, а вовсе не мы…

«Пепельник гасит огонь, когда сочтёт, что уголь готов», — вспомнил Гариц, мельком оглянувшись на кусок угля, что остался от ван Мурьена.

— Тебе вовсе не надо уходить, — продолжала Золица, — если хочешь, оставайся с нами. Настоящих пепельников так мало! Я уверена, ты сможешь стать настоящим мастером.

Ван Гариц молча покачал головой.

Теперь ему предстояло объяснить свой отказ и не оскорбить при этом страшных лесных колдунов, которые полагают свою грязную работу наиважнейшим в мире делом. Наконец он произнёс с видимым сожалением:

— Я не могу. Меня зовёт долг перед страной и людьми. Я не имею права бросить тех, кто зависит от меня. Но я никогда не забуду этих дней и того, что я видел здесь.

Граф поднялся, оглядел своё пока ещё невеликое войско. У одного из солдат висел на перевязи охотничий рог.

— Труби сбор, — приказал ван Гариц. — Пусть все знают, что графская охота закончена. За мной! — Ван Гариц ещё раз отсалютовал молча стоящим мужикам и направился к тропе, расположение которой он знал теперь очень хорошо.

Лишь когда вооружённые люди скрылись за деревьями, углежоги стронулись с места, негромко переговариваясь, начали стаскивать в кучу тела погибших, чтобы дожечь их по-человечески и развеять прах, отпустив на волю грешные души.

— Деда! — с обидой спросила Золица. — Почему он ушёл? Неужели он так ничего и не понял?

Серый старик долго молчал, затем проговорил медленно и веско:

— Он всё понял. Но он действительно не мог остаться. Здесь ему пришлось бы стать одним из нас, а он слишком привык быть единственным.

— Но он не вернётся войной, не приведёт, как собирался, солдат и приказчиков?

— Нет. Он храбр и не отступил бы перед силой, но он слишком привык преклоняться перед властью, и сейчас ему показалось, что он встретился с властью большей, чем его собственная. И он испугался.

— Деда, но ведь есть разница между властью над огнём и властью над живым человеком!

— Для него — нет. Он отравлен, угорел в чадных дворцах и не знает, что такое своя и чужая свобода.

— Жаль… — последнее слово никто не произносил, оно прозвучало само.

* * *

Легенды, песни и трагедии великих драматургов донесли потомкам историю несчастливой любви графа ван Гарица и лесной колдуньи Золицы. И пусть занудливые историки доказывают, что ничего подобного не могло быть, поскольку именно в ту пору шли переговоры о династическом браке между ван Гарицем и принцессой Элизой Райбах. Объединение царствующих домов положило начало великой империи. А небывалые льготы и особое положение Огнёвской пуши вызвано всего лишь острой нехваткой угля в молодом государстве. Политика, экономика, династические интересы… При чём здесь любовь?

«Уголь жгли и в других местах, давно уже безлесных, — возражают несогласные, — а огнёвцы, несмотря на все льготы, лес свой не спалили до нынешнего дня. И главное — там, в лесных посёлках, встречаются порой люди с пепельными ресницами, каких не сыщешь среди законных наследников императора Гарица Первого».

Спору этому сотни лет, и конца ему не будет, потому что, вопреки очевидному, людям хочется верить не в политику и не в экономику, а в любовь.

Наталия Осояну

Перо из крыла феникса

В ослепительно синеющей дали — тонкая, как лезвие бритвы, граница между двумя безднами. Звон в ушах — отражение смеха; это солнце смеется над букашкой, червем никчемным, что дрейфует без руля и без ветрил.

Его руки онемели от напряжения и вот-вот упустят спасительное, но предательски скользкое бревно. Он видит, как над водной гладью парят призраки — прозрачные руки то и дело тянутся, норовят схватить, утащить за собой. Беззвучно шевелятся их тонкие губы: разве ты не настрадался вдосталь? Разве не просил всех богов, в которых верил и не верил, о встрече с нами? Так вот мы, здесь. Просто протяни руку — и все закончится.

Просто… протяни… руку…

Он многое мог бы им рассказать и объяснить, но язык его неподвижен, как дохлая рыбина. Рассудок — или то немногое, что от него осталось, — издевательски хохочет, и смех эхом гуляет под сводами пустого черепа. Тс-с, тише! А не то из глубины поднимется смертоносная тень с восемьюдесятью щупальцами и утянет туда, где Морская царица и Великий Шторм кружатся в вечном танце. Там рыбы быстро принарядят нового гостя и устроят украшением на коралловом деревце — маленьким белым скелетиком…

Нетерпеливый призрак скользит над водой, все ближе и ближе. Знакомый суровый взгляд из-под насупленных бровей, грозно топорщатся жесткие усы — а широкая ладонь, испещренная шрамами, уже совсем близко. Вот-вот схватит за шиворот, точно котенка, и утащит! … от страха он отпускает бревно.

Тотчас соленая вода накрывает с головой, даруя облегчение и боль, неся прохладу обожженному лицу и разъедая раны. Он кричит, захлебываясь в собственном страхе: нет, нет, еще слишком рано! Яне хочу к Морской царице! НЕТ!!!

Он неуклюже барахтается, словно только-только научился плавать, и вечность спустя вновь хватается за вожделенное бревно — а потом понимает, что окончательно сошел с ума.

На бревне появляются два глаза, которые смотрят очень сочувственно…

— Тако! Эй, шкипер! Глянь, какую интересную рыбу я поймал!

Полное безветрие закончилось; норд-ост крепчал, и Тако не торопился обернуться на оклик помощника — прежде всего следовало проверить, хорошо ли затянуты узлы. Если нагрянет шторм, их старой шхуне придется несладко: прошлая буря сильно потрепала «Верную», и мачта едва не сломалась. Тако хорошо знал предел возможностей своего кораблика; шхуна, в свою очередь, доверяла капитану и знала, что он не забудет все приготовить должным образом.

«Мы с тобой столько штормов прошли, что иному боевому фрегату не снилось, да? Не грусти, малышка — вот вернемся в порт, и ты сможешь отдохнуть…»

Шхуна прочитала его мысли и ответила образом родной гавани: утреннее солнце золотит крыши рыбацких хижин, волны ласково шепчутся с деревянным причалом, легкий бриз колышет мачты маленьких кораблей.

— Шкипер, ты бы поспешил, а то рыбка сдохнет!

— Кракен тебя побери… — зарычал Тако и осекся. Здоровяк Унаги держал за шиворот утопленника — точнее, еле живого от ран, усталости и солнечных ожогов мальчишку. — Проклятье, Унаги! Что тебе стоило сегодня спать за работой, как ты обычно делаешь? Спать, а не смотреть туда, куда не надо, и уж подавно не ловить такую рыбу!

— Шкипер… — Матрос остолбенел.

— Дубина. — Тако сплюнул за борт. — Забыл, что случилось перед самым нашим отплытием?

Унаги считали туповатым и недалеким увальнем, способным только перетаскивать тяжести и заливать пиво в бездонное брюхо, однако шкипер достаточно долго наблюдал за матросом, чтобы понять: на самом деле здоровяк хитер и изворотлив, а дурачка изображает потому, что с невеликого умом и спрос невелик.

— Ты о башне, да?

Отсутствие любопытства — ценное качество, но когда к родному берегу подкатывают мутные волны междоусобной войны, оно и вовсе переходит в разряд «днем с огнем не сыщешь». С того дня, как жители Сармы узнали, что пламенный Феникс, лорд Фейра был предательски убит, а его старшего сына обвинили в заговоре против Императора и казнили, над гаванью словно нависло плотное темное облако. Рыбаки сделались подозрительными и молчаливыми; в тавернах по вечерам было тихо и скучно, во взглядах редких посетителей царили смятение и тревога — что теперь будет? Неужто в самом деле такое возможно — чтобы уничтожили целый клан?

А Тако был по-прежнему спокоен и на осторожные вопросы отвечал всегда одинаково: «А мне-то что? Не интересуюсь…»

Время шло, «Верная» продолжала перевозить грузы. Пять дней назад шкипер и его помощник как раз перетаскивали ящики с товаром, когда в северной части порта раздался страшный грохот — и тут-то старый рыбак решил выкурить перед выходом в море еще одну трубочку. Целиком поглощенный этим важным занятием, Тако внимательно слушал, о чем говорили проходившие мимо люди. Когда трубка потухла, он уже знал, что случилось: взорвалась башня алхимика Лейста Крейна.

Алхимик был магусом из клана Воронов, и его недолюбливали, как и всех прочих небесных детей — за долгий век, за железное здоровье и нечеловеческую силу, — поэтому во всех догадках о причинах взрыва присутствовала изрядная доля злорадства.

Дескать, доигрался.

«Вороны — следующие? — спросил себя Тако, вытряхивая пепел из давно остывшей трубки. — А мне-то что… я не интересуюсь…»

Нашлись люди, которые видели, как старый колдун впустил троих незнакомцев в черном; странные гости очень быстро ушли, а вскоре башня превратилась в груду камней. К счастью, стояла она на отшибе и по соседству домов не было — один лишь старый сад, в котором вывернуло из земли половину деревьев. Неудивительно, что алхимика вместе с его учеником тотчас признали покойниками.

Тако лишь однажды повстречал этого самого ученика в порту, но запомнил его лицо. У парнишки были забавные разноцветные глаза — один зеленый, другой синий. Да еще имя, его часто повторяли — Кристобаль. Не иначе, мальчишка был где-то под крышей, и взрывом его отбросило далеко в море; там он уцепился за бревно и поплыл по воле волн. Шкипер прикинул расстояние и скорость течения: да, все сходилось. — … Ну зачем мне неприятности! — взвыл Тако, ощущая, что «Верная» начинает нервничать. — Я простой рыбак! Иногда перевожу кое-какие грузы из Сармы в Огами, но лишнее внимание мне ни к чему! А теперь как щупачи прознают о таком улове… эх, плакала моя спокойная старость, мой домик и сад яблоневый…

— Но мы не можем его бросить, — тихо, но уверенно проговорил Унаги. — Он живой. Видишь, дышит?

— Вижу! — рявкнул шкипер. — Думаешь, я совсем бессердечный?

Унаги с неожиданной аккуратностью положил мальчика на палубу, и Тако ощутил, как «Верная» выпустила невидимое щупальце и принялась очень осторожно обследовать незваного гостя. Это было редчайшим проявлением любопытства со стороны шхуны и могло значить лишь одно: в мальчишке дремал талант навигатора.

— Хм. — Тако почесал заросший подбородок. — А вот это интересно…

Настроение шкипера сменилось быстрее, чем ветер над морем.

Он склонился над бездыханным телом. Бывший ученик алхимика дышал хрипло, со свистом; его тело было покрыто ожогами и порезами, правая сторона лица сильно обгорела на солнце, а левая полностью скрылась под коркой запекшейся крови. Уцелел ли глаз? Если нет, то даже лучше: с такой особой приметой найти мальчишку не составит труда. «Потрепало тебя изрядно, — пробормотал старый моряк. — Как только жив остался? Не думал я, что человек на такое способен…»

В этот миг Унаги удивленно воскликнул:

— Искусай меня медуза! Да ты только глянь на это!

Тако послушно перегнулся через фальшборт и обомлел.

Посреди волн плыла рыбина длиной в три локтя, с высоким плавником на спине и костяным выростом на носу. Она неотступно следовала за «Верной», держась на почтительном расстоянии… и от нее тянулось тонкое, еле ощутимое щупальце — прямиком к лежавшему на палубе мальчишке. Унаги, конечно, этого не увидел.

— Какие странные у нее глаза… — прошептал матрос. Они и впрямь оказались удивительные, разноцветные — зеленый левый и синий правый. «Почему меня это не удивляет?» — подумал шкипер.

Масть у кораблика была редкая, с прозеленью.

— Ну-у, тихо, тихо. — Тако погладил борт шхуны, ощутив, что та напряглась, словно старая склочница, завидевшая первую красотку в городе. — Чего дергаешься? Она хоть и шустрая, но маленькая совсем, а ты у нас опытная, так ведь? Ты самая лучшая в окоеме.

Незамысловатая похвала в сочетании с грубой лестью подействовала. Убедившись, что маленький фрегат и не думает отставать, Тако обернулся к Унаги.

— Перетащи-ка его в тень и дай воды, — сказал шкипер. — В Огами мы прибудем к вечеру, а там сразу пойдешь в таверну «Услада моряка» и спросишь Велина-целителя. — Тако на мгновение умолк. — Может, еще не будет поздно?

«… а может, он все-таки отправится навстречу Великому шторму, считать острова? Ох, я старый грешник. Ладно, пусть боги все решат, а я побуду немного перевозчиком душ. Ох, Унаги, и зачем ты выглянул за борт…»

* * *

В маленьких портах, где все друг друга знают едва ли не с детства, незнакомцев всегда опасаются. А уж если время смутное, лихое, когда даже магусы, наделенные властью, не могут быть уверены в том, что поутру найдут свои головы на прежнем месте…

«Видал? — сказал один рыбак другому, когда однажды в полдень на причале показались высокий суровый мужчина и худощавая бледная девушка с необычайно длинными черными волосами. — Никто не хочет их на борт брать…»

Второй рыбак закивал, и оба принялись собирать снасти.

Странная пара появилась в Огами две недели назад. «Морская звезда» зашла в порт, чтобы пополнить припасы, а они сошли на берег — да там и остались. Хозяин дешевой гостиницы был единственным, кому они назвали свои имена: мужчина представился как Кайрен, торговец из Лазурной гавани, а девушка оказалась его невестой. Звали ее Лара.

Едва это стало известно портовым сплетникам, Огами загудел. Торговец? Где же его товар? Да и девица не выглядела очень счастливой для невесты, хотя на Кайрена заглядывались девушки — он был статный, красивый мужчина. Жили эти двое замкнуто и поначалу никому не говорили, куда держат путь.

Так прошла неделя, а потом торговец и его невеста стали прогуливаться по причалу; Кайрен то и дело подходил к матросам со шхун и расспрашивал их о пути следования. Всем стало ясно, что эти двое ищут попутный корабль, а значит, деньги у них на исходе: чтобы нанять перевозчика, требовалась кругленькая сумма.

Миновало несколько дней, но Кайрен так и не сумел договориться ни с одним капитаном. Его невеста обычно следила за разговором, стоя поодаль. Ее странная неброская красота напоминала о северных ветрах, и постепенно жители Огами стали побаиваться незнакомки: они наконец-то вспомнили о том, что именно на Севере сейчас слишком жарко… — … Вот скажите, сударь, куда катится мир? — Портовый нищий, дремавший на солнце, неожиданно схватил Кайрена за полу куртки. «Торговец» вздрогнул от неожиданности и невольно потянулся к поясу — туда, где еще недавно висела сабля. Деньги за нее позволили им прожить две недели в Огами, ночуя под дырявой крышей и перебиваясь с хлеба на воду. — Сударь, разве это и есть та Золотая эпоха, которую нам обещали после вступления на престол императора Аматейна, да продлят боги его век? Его век… — Нищий рассмеялся хрипло и тоскливо. — Магусы, верно, надеялись поначалу переждать смуту… а вот и нет! Пришел и их черед страдать… пришел черед…

Он заковылял прочь, бормоча что-то о справедливом возмездии — грязный, старый, слабоумный. Кайрен глядел ему вслед, сжимая кулаки, а потом почувствовал полный скорби взгляд Лары.

— Он в чем-то прав, — тихо сказала девушка. Кайрен покачал головой.

Док, цель их сегодняшнего поиска, выглядел очень старым — как и все постройки в Огами. Над заграждениями из серого камня, поросшего скользким мхом, непривычно низко покачивались мачты шхуны с убранными парусами; откуда-то снизу доносилось смутное эхо тихого разговора. Кайрен, оставив Лару на пристани, перебрался по шаткому мостику на осыпающуюся стену.

Док был осушен почти полностью, и шхуна лежала на песчаном дне, недовольно прищурив глаза. Возле нее бродил по пояс в воде худощавый парнишка; он то и дело останавливался, касался борта кончиками пальцев и на птичьем морском языке что-то говорил своему собеседнику, которого Кайрену не было видно.

— Эй, парень!

Юноша поднял голову; его узкое загорелое лицо пересекала черная повязка.

— Чего тебе? Не видишь, я занят.

— Скажи, это «Шустрая»? — В надежде на удачу Кайрен решил не обращать внимания на непочтительность, хотя случись такое на полгода раньше, мальчишка уже окунулся бы в грязную воду с головой.

— Да, а что? — Одноглазый ухватился за свисавший с борта трос и легко, словно белка, взлетел на палубу. — Есть предложения?

— Я хотел бы поговорить со шкипером Ристо…

— Шкипер занят. — Нахальный матрос улыбнулся. Шхуна внезапно заворочалась, подняв невысокие волны, и из трюма послышались приглушенные ругательства. — Если вы хотите перевезти груз, то учтите: наши трюмы полны. Разве что товар занимает мало места и его очень надо спрятать…

Кайрен оглянулся и встретил умоляющий взгляд Лары: девушка стояла достаточно близко, чтобы слышать весь разговор, и теперь на ее лице была написана мольба.

— Наш груз прятать не надо, — сказал он, натянуто улыбаясь. — Всего два человека — я и моя невеста. Мы слышали, «Шустрая» направляется в Гармсиль…

Строго говоря, слышали они кое-что другое. «За такое дело возьмется только Ристо, — сказал один из капитанов после долгих бесполезных уговоров. — Он любит по лезвию ножа бегать». В переводе на человеческий язык это означало, что шкипер слегка сумасшедший.

— Ой, нет-нет! — Матрос решительно замотал головой, и шхуна снова качнулась. — Мы пассажиров не берем!

Кулаки Кайрена сжались.

— Слушай, наглец! Да как ты смеешь…

Договорить он не успел; из недр шхуны вынырнула взъерошенная физиономия, вымазанная чем-то черным, и заявила:

— Я все сделал, Ристо! Можно грузиться! Кайрен похолодел.

— Вот и славно, Унаги, — кивнул подручному одноглазый шкипер. Должно быть, к его увечью все давно привыкли, потому и не удосужились предупредить. — Сейчас будем поднимать нашу девочку, я вот только разберусь с одним делом.

Глядя на Кайрена снизу вверх, Ристо вел себя спокойно и непринужденно. Впрочем, разве шкипер на палубе собственного корабля может испытывать неуверенность?

— Я о вас слышал, — сказал он негромко. — Молодая пара ищет шхуну, которая подвезла бы их до Гармсиля. Вы, верно, удивляетесь, отчего ни один корабль туда не идет?

Кайрен промолчал.

— Так я скажу. Проблема вовсе не в кораблях, а в вас самих. Только полный идиот мог не догадаться, кто вы такие на самом деле…

Пока он говорил, вода в доке начала подниматься, а вместе с ней и корабль. Кайрену вдруг показалось, что его надежды остались на дне, в мутной круговерти.

— Ваши лица совсем не загорели, — продолжал между тем шкипер, и его единственный глаз хитро прищурился. — Распознать в сударыне северянку не сумел бы только слепой. Вы аристократы, но знавали лучшие времена — это видно по одежде. Остается один вопрос: вы люди или магусы! Ответ, на мой взгляд, очевиден. Огами — город контрабандистов, и юная девушка, если она человеческого рода, ни за что не заявится в доки, пусть даже в сопровождении жениха…

Палуба поднялась достаточно высоко, и шкипер, разбежавшись, перепрыгнул на стену.

— Вот, собственно, и все мои догадки. — Вблизи было видно, что он и впрямь молод, хоть и не настолько, как показалось Кайрену поначалу. — Весть о том, что Император осадил цитадель клана Совы, дошла сюда недавно. Как вы двое выбрались из замка, окруженного войсками, мне не интересно. Клан Соффио попал под удар третьим, после Фейра и Амальфи. Мне, право, жаль… — Он чуть помедлил. — Но я обычный рыбак и не намерен вмешиваться в политику. Вам придется подыскать другого перевозчика… — Ристо умолк и уставился куда-то мимо Кайрена.

— Вы слишком догадливы для простого рыбака, — сказала Лара Соффио, младшая дочь лорда Совы. — А хотите, я скажу, кто вы такой на самом деле? — Загорелое лицо шкипера побледнело, голубой глаз прищурился. — Вы мелкая рыбка, которая плавает у берега и всякий раз, поглядывая в сторону открытого моря, говорит себе: ну как же я могу отправиться туда? Там кракены и мерры, там водокруты и мурены — съедят и не заметят. А здесь, на мелководье, меня уважают и даже боятся…

— Можете считать меня трусом, сударыня! — Ристо насмешливо поклонился. — Моя шкура не тоньше шкуры фрегата, уколов я не чувствую. Засим позвольте откланяться — до Гармсиля путь неблизкий, а нам еще грузиться.

Кайрен сжал тонкое запястье невесты. Миг, когда она вдруг стала излучать силу и мощь, как и подобает наследнице древнего рода, миновал — теперь перед ним была просто уставшая и расстроенная юная девушка.

— Пойдем, — тихонько сказала Лара. — Может, это еще не конец? Сказано было когда-то — все яства и богатства земные скорми всепожирающему пламени, и когда ляжет серый пепел там, где бушевал огонь, — ты увидишь перо из крыла феникса, ты познаешь новую надежду…

Кайрен внезапно ощутил на себе чей-то тяжелый взгляд. Он обернулся и увидел Ристо: шкипер стоял на прежнем месте, скрестив руки на груди. Что-то странное было в выражении его лица.

— Конечно, мне не очень-то хочется связываться с щупачами, — вполголоса произнес Ристо. — Но, быть может, они и не обратят внимания на мелкую рыбешку!

Лара закрыла глаза.

— Условия на шхуне далеки от роскошных. Слишком мало места…

Он отвлекся; уровень воды в доке сравнялся с наружным, и ворота открылись. Шевеля плавниками, шхуна стала выходить из дока, и шкипер напряженно следил за этим. Лишь убедившись, что все в порядке, он сказал:

— В общем, если вы не передумали — добро пожаловать на борт!

«… не той поры между Кланами началась междоусобная война. Стечением времени споры за острова все чаще решались руками простых людей. Даже необученный магус стоит десятерых, а уж отряд из пяти опытных воинов способен учинить страшные разрушения на поле битвы. Люди гибли в сражениях сотнями, а гарнизон из нескольких магусов мог удерживать небольшую крепость до тех пор, пока не кончалась вода…»

Лара Соффио захлопнула книгу и положила ее обратно на полку.

До тех пор, пока не кончалась вода.

Последние полгода ее жизни прошли как в тумане, где изредка посверкивали осколки некогда прекрасного витража, разбитого вдребезги в ночь первого штурма. С чего все началось? С летящих в небе огненных снарядов, взрывов во внутреннем дворике, падающей крыши…

Она и Кайрен совершили побег в первые дни летней засухи, а теперь, должно быть, запасы воды в цитадели подходили к концу.

— От нас не останется даже книг, — пробормотала Лара, ведя тонким пальцем по краешку книжной полки. Этот предмет обстановки оказался неожиданной находкой на корабле контрабандиста, но еще больше она удивилась, когда прочитала надписи на корешках.

«Искусство морской войны»… «Тактика»… «Осада крепости»… Хоть им Ристо и старался всячески продемонстрировать, что войны магусов его не интересуют, полка выдала шкипера с головой. Он, конечно, повел себя очень галантно, уступив пассажирам каюту, но такую улику следовало бы спрятать. Отчего же он этого не сделал? «Странно…»

Следующая книга в ее руках открылась сама, и девушка вздрогнула от неожиданности, но тут же успокоила себя: некто часто перечитывал именно эту страницу, только и всего.

«… не может подвергаться сомнению, что наиболее серьезную угрозу императорской власти и Трону представляет клан Феникса. Даже если не принимать во внимание легенды о том, что именно Феникс нарушил заветы основателей и научил людей пользоваться огнем…»

Лара похолодела. Откуда у контрабандиста мог взяться «Огненный трактат», самая крамольная из всех запрещенных книг в Империи? Десять лет назад ее отец успел пролистать такую же незадолго до того, как ее пришлось бросить в костер, — а потом он передал отражение книги дочери, вместе с другими знаниями.

По слухам, в костер отправился и автор. «… не стоит забывать о даре, которым наделены все Фениксы. Пламенный взгляд — страшное оружие, перед которым мало кто устоит…»

— Да кто ты такой?!.. — прошептала девушка, и в этот момент дверь каюты распахнулась. На пороге стоял Ристо — руки скрещены на груди, единственный глаз смотрит так мрачно, что кажется — вот-вот испепелит ее на месте.

— Ну, хватит, — заявил шкипер. — Читать чужие книги — это даже более бестактно, чем читать чужие письма! Положите-ка ее на место!

— Что же вы их не спрятали? — Лара отступила на шаг. «Огненный трактат» она по-прежнему сжимала в руках. — Отчего не… — она осеклась. — Постойте-ка! Так вы что, подслу… ой… как же вы узнали, что я…

— Я на этой шхуне капитан, — хмуро отозвался Ристо. — Я вижу и чувствую все и всех на борту, понятно?

Книга со стуком упала на пол. Шкипер наклонился и поднял ее; бережно отряхнул обложку и поставил на полку. Лара стояла неподвижно, словно мраморное изваяние.

— Советую выйти на палубу, сударыня, — коротко бросил напоследок контрабандист. — Там свежий воздух и все такое… … Три дня на борту «Шустрой» показались Ларе самыми длинными в ее жизни.

Поначалу все было не так уж плохо. Ристо уступил гостям каюту, а сам отправился ночевать на палубу. «Я всегда так делаю летом», — сказал он небрежно, да вот только Лара на собственной шкуре успела испытать, что такое летняя ночь в этих широтах — пронизывающий холод, пробирающий до костей, да вдобавок к нему и сырость. Но если шкипер собрался сражаться с этими коварными врагами с помощью одного тонкого одеяла, она не намерена была его переубеждать: для пятерых человек кораблик оказался тесноват. На «Шустрой» была всего одна каюта — капитанская, да еще тесный кубрик, где ночевали Унаги и Велин. Трюмы были под завязку заполнены какими-то ящиками, и Лара не торопилась узнать, что в них находится.

Здоровяк Унаги за все время их знакомства не проронил и трех слов, но зато он умел играть в шахматы, чем они с Кайреном и занимались почти все время. Велин — высокий, улыбчивый мужчина, чем-то напомнил Ларе старшего брата. Только Марку было сто тридцать лет, а Велин, должно быть, едва успел разменять четвертый десяток.

Лара не сразу поняла, что недосчитала одного члена команды — саму шхуну. Корабли всегда приводили девушку в трепет: вырастая из маленькой невзрачной рыбешки, фрегат мог превратиться в небольшую шхуну вроде «Шустрой» или настоящую громадину — «Морскую звезду»; все зависело исключительно от воли навигатора, с которым фрегат был связан. «Эта связь может прекратиться лишь со смертью корабля или навигатора, — когда-то рассказывал Ларе отец. — Тогда оставшийся в живых может подыскать себе новую пару… если, конечно, у него не пропадет интерес к жизни».

Уже на второй день Лара почувствовала себя неуютно, и причин тому было несколько. Прежде всего шкипер: Ристо расхаживал по палубе с такой кислой физиономией, что благоприятное впечатление, произведенное его поступком накануне, испарилось без следа. Лара, тем не менее, мучилась угрызениями совести.

Вторая причина была серьезней, и звалась она «Кайрен». … он станет твоим мужем. Так будет лучше для всех нас.

Их сговорили. Клан Совы, как и прочие семейства, пытался соблюсти баланс между чистотой крови и близкородственными браками; Хотя Кайрен был лишен совиной памяти, их родовые линии не пересекались восемь поколений. … во благо Клана ты должна родить здорового и одаренного ребенка.

За день до их свадьбы произошел штурм.

Полгода осады не внесли в их отношения ничего нового: Кайрен при встрече говорил ей «вы» и целовал руку, а Лару это вполне устраивало. Бегство и невзгоды дальнего пути их сблизили ненамного, а вынужденное безделье привело к тому, что Лара призадумалась.

«Я же совсем его не знаю…» … «Шустрая» резала носом воду, и брызги долетали до платья, но девушка не замечала этого.

— Не советую здесь стоять, — тихонько проговорил кто-то позади нее. — Промокнете и заболеете, а у меня снадобья закончились.

Лара обернулась.

— Так вы лекарь, Велин?

— Нет, не лекарь. — Он покачал головой. — Целитель. Знаете разницу?

Конечно, она знала.

— Вы исцеляете прикосновением руки? — Девушка восторженно разглядывала стоявшего перед ней человека. — Я знаю, что целители видят человека изнутри, перебирают его воспоминания, словно драгоценные камни. Восхитительно! Но разве целитель не может найти себе более достойное место, чем шхуна контрабандистов?..

Велин рассмеялся.

— Я вырос в городе контрабандистов, сударыня! К тому же разве это место недостойное? Шкипер мой лучший друг, я когда-то спас ему жизнь, а потом он не раз спасал меня. Это ли не повод, чтобы находиться именно здесь, а не в другом месте?

— Вот как… — проговорила Лара. — Значит, долг крови?

Целитель снова не согласился.

— Долг дружбы, и больше ничего. Просто вы пока еще не разглядели его настоящее лицо — возможно, он этого и сам не хочет.

Лара бросила короткий взгляд в сторону кормы: Ристо сидел там, скрестив ноги и выпрямив спину, и выглядел безучастным.

— Он все слышит, — ответил Велин на невысказанный вопрос. — Такова природа связи с кораблем. Можете себе представить, что сейчас он одновременно прислушивается к нашему разговору и к стуку шахматных фигурок о доску, чувствует течения и силу ветра, замечает каждую рыбину, проплывающую мимо?

Девушка попыталась — и беспомощно развела руками.

— Вот и я не могу. Поэтому не судите его слишком строго…

«А за что я должна его судить?»

Не открывая глаз, шкипер вдруг произнес:

— Унаги, на горизонте в самом деле фрегат, или «Шустрая» опять вздумала пошутить?

Здоровяк тотчас вскочил и направился к корме; Велин и Лара последовали его примеру, а Кайрен остался сидеть у шахматной доски. Приглядевшись, Лара высмотрела вдали еле заметную черточку.

Ей внезапно стало холодно.

— За вами, — сказал Ристо, продолжая сидеть в прежней позе. — Они опасны?

— Очень… — Лара опустила взгляд. — Но отчего вы так уверены…

Черточка-парус сделалась немного больше.

— Сейчас время смутное, торговые суда ходят только караванами. А этот фрегат, как видите, один — и весьма целеустремленно движется по нашему следу. Ветер ему благоприятствует, и скоро он нас догонит…

— Вы так и будете сидеть и ждать? — раздался у Лары за спиной голос Кайрена.

— А что, если я брошусь за борт, они испугаются и отстанут? — Голубой глаз приоткрылся и взглянул на магуса с иронией. — Ох, знал я, что вы двое втравите меня в большие неприятности…

Шкипер поднялся и ста! наблюдать за приближающейся погоней с таким видом, словно не имел к ней никакого отношения.

— Это в самом деле страшные люди, — сказал Кайрен. — Ищейки Его Величества…

— Слышал о таких, — небрежно отозвался Ристо. Он смотрел за корму, и поэтому магусу пришлось обращаться к его затылку. — Из каких кланов? Скопа? Или Ястреб?

— Скопа, — ответил Кайрен. Легкая заминка выдала его недовольство. — И, вроде бы, один из клана Чайки.

— Чайка подчиняет волю людей, Скопы делают дело, — кивнул Ристо. — Очень остроумно.

— Я не понимаю! — взорвался Кайрен. — Неужели вы не… На горизонте уже можно было сосчитать паруса фрегата-преследователя.

— Я простой рыбак. — Шкипер развернулся и оказался лицом к лицу с разъяренным Кайреном. — Могу и испугаться.

— Ты, сволочь…

— Прекратите! — Лара бросилась между ними, загородив спиной Кайрена. — Сейчас не место и не время выяснять отношения. Если мы спасемся, то заплатим вам за все причиненные неудобства, но сейчас я прошу о помощи. Эти люди… им нужна я.

Кайрен сжал запястье невесты.

— Лара, не надо…

— Он должен знать, во что вмешался… — проговорила девушка, а Ристо пробормотал еле слышно: «Да, самое время».

— Император уничтожает наш клан, потому что мы Помнящие, хранители знания, которое стало слишком опасным. Я храню память рода Соффио, от самого прихода основателей и до сегодняшнего дня.

Лицо Ристо осталось непроницаемым, и Лара вдруг поняла, что гораздо легче смотреть на его руки, скрещенные на груди, на удивительно тонкие пальцы.

— Я не знаю, что произошло с моими родными в Совином гнезде, — продолжала Лара. — Возможно, они все мертвы, и теперь Император хочет заполучить меня…

Шкипер молчал, и Лара тоже умолкла. Ей показалось, что все звуки исчезли, пропали — и далеко не сразу она поняла, в чем дело.

— Ветер стих, — сказал Унаги. Все это время он стоял, прикрыв глаза от солнца ладонью, и наблюдал за фрегатом. — Они замедляют ход…

— Вот бы нам сейчас помощь… — проговорил Велин, ни к кому не обращаясь. — Вот бы кое-кто приплыл…

Раздался тяжелый вздох. Тонкие пальцы дрогнули, беззвучно отбили барабанную дробь.

— В гроб меня сведете, — сказал Ристо тоном обиженного ребенка. — Унаги, где упряжь?

Здоровяк юркнул в трюм и вскоре появился на палубе со связкой веревок. Втроем они принялись закреплять веревки на бортах — так, что свободные концы падали в воду. Шкипер работал наравне со своими помощниками, а Кайрен и Лара наблюдали за этими бессмысленными действиями. Ветер опять усилился, и фрегат за кормой стал ближе.

— Готово! — Ристо отряхнул рукава. — Ну-ка, пригласим гостей!

Он резко отвернулся, и Лара почувствовала, как дрогнула палуба под ногами, — а вслед за этим послышался тонкий свист.

Ристо покачал головой. Слышно было, как он бормочет: «Кракен меня побери, не получается…»

— Сейчас будет неприятно… — начал Велин, и в этот миг снова раздался свист. Он почти сразу утих — а Лара почувствовала, что у нее заложило уши.

Палуба задрожала опять.

Веревки одна за другой стали натягиваться; Лара подбежала к фальшборту и от удивления чуть не свалилась в воду.

Бок о бок с «Шустрой» плыли твари. Их черные блестящие тела извивались, плавники работали споро, вздымая тучи водяных брызг, носатые рыла целеустремленно указывали на юг. В пастях твари сжимали веревки, и теперь Ларе сделалось ясно, отчего Ристо назвал тросы «упряжью».

— Боги, как их много! — прошептала она. Хоть существа и выглядели устрашающе, по сравнению с опасностью, поджидавшей в кильватере, они казались очень милыми. — Семь… нет, восемь! — Она рванулась к другому борту. — И тут тоже…

— Отойдите, — раздался голос Унаги. — Сейчас они понесутся.

Его предупреждение едва не запоздало: «Шустрая» внезапно рванулась с места и пошла так быстро, что у Лары закружилась голова и она едва не потеряла равновесие. Велин, оказавшийся к девушке ближе всех, оттащил ее ближе к мачте и тотчас кинулся к Ристо — лишь теперь Лара увидела, что шкипер выглядит совершенно обессиленным. Впрочем, стоило целителю сделать шаг в его сторону, Ристо тотчас выпрямился.

— Я в порядке, — проговорил он хрипло. — Ветер стих, очень удачно.

— Лишний раз подтвердим репутацию неуловимых, — Велин пожал плечами. — Но мне показалось, или ты в самом деле…

— Не показалось. — Ристо вытер пот со лба тыльной стороной ладони. — С каждым разом это все труднее. Если бы ты знал, как мне надоело… — Он осекся, спохватившись, что на палубе есть кто-то чужой. — Вот, сударыня. Любуйтесь на дельфов, пока есть возможность.

— Это в самом деле они? — ошеломленно проговорила девушка. — Я… я читала, но…

В книгах ее отца дельфы описывались иначе. Там говорилось, что они подобны змеям и нападают на фрегаты, если сбиваются в стаи… что они опасны. Испуг, должно быть, отразился на лице девушки, потому что шкипер сказал с усмешкой:

— Не все то, о чем предостерегают книги, опасно. И о скольких опасностях они умалчивают…

При слове «книги» она невольно вспомнила случившееся утром в каюте и вновь задумалась о том, откуда у перевозчика, промышляющего контрабандой, могла взяться запрещенная книга.

— Не подходите к фальшборту, — прибавил Ристо. — Качка будет усиливаться, вы можете выпасть…

Он покачнулся.

— Что происходит? — Лара уже не пыталась скрыть растерянность. — Как вы это делаете?

— Какая разница? — Шкипер вымученно улыбнулся. — Я вас спасаю, только и всего…

Кайрен стоял у кормы, сурово глядя за горизонт, как будто был на шхуне совершенно один. Лара вдруг поняла, что оставшиеся три дня на борту «Шустрой» будут совершенно невыносимы… … Дельфы несли их до позднего вечера. Уже стемнело, когда зубастые создания побросали упряжь и скрылись во мраке, на прощание кувыркнувшись над водой. «С каждым разом это все труднее», — вспомнились Ларе слова шкипера. Интересно, от кого шхуне приходилось спасаться раньше? Воистину, странный корабль был полон тайн, но она слишком устала, чтобы думать об этом.

— Идите спать, — сказал Велин, который умудрялся весь вечер следить за ней и за шкипером одновременно.

— Меня мучает совесть, — ответила девушка. — Ваш капитан, он выглядит… уставшим. Мне неловко отнимать у него каюту…

— Не болтайте чепухи! — резко отозвался Ристо, на сей раз не сочтя нужным притворяться, что не слышит их разговора. — Со мной все в порядке…

Велин развел руками, и Лара не стала спорить. Она отправилась спать в каюту, а Кайрен, выглядевший отрешенным и задумчивым, устроился на тюфяке у двери. Девушка уснула, едва ее голова коснулась подушки, но сон был тревожным. — … Лара! — Кайрен тряс ее за плечи, его лицо было обеспокоенным. — Проснись!

Она и сама поняла, что пора вставать. Палуба под ногами сотрясалась, как будто кто-то бился о корпус «Шустрой», но это было только полбеды. Лара ощутила волны страха, идущие со всех сторон — шхуна отчаянно боялась, но вот только чего?

Девушка наспех отряхнула помятое платье и выбежала на палубу.

Снаружи была глубокая ночь; палуба шхуны светилась бледно-зеленым светом, призрачным и очень неприятным. Дул сильный ветер, но почему-то Ларе показалось, что «Шустрая» не двигается, как будто вода вдруг стала густой.

— Идите в каюту! — прошипел Ристо. Он стоял у правого борта шхуны, сжимая саблю. — Вам тут делать нечего!

Лара огляделась и увидела, что Велин на корме и Унаги у левого борта — оба были вооружены, один — саблей, а другой — боевым молотом. Лица у них были встревоженные.

— Что происходит? — спросил Кайрен. — Нам грозит большая опасность? Я могу помочь…

Ответ Ристо убедил Лару в том, что опасность не просто большая, а смертельная.

— Нас занесло в гнездо мурен, — неохотно отозвался шкипер. — Они спят, но в любой момент могут проснуться, и тогда… боюсь, от нас не останется даже обрывка паруса. У меня в каюте под койкой есть ящик, в нем лежит абордажная сабля…

Кайрен вернулся в каюту, а Лара осторожно продвинулась к правому борту и выглянула через него. В клубящемся тумане ей не удалось разглядеть воду — одно сплошное месиво из плотно сплетающихся чешуйчатых тел. Они еле заметно шевелились во мраке, но пока что ни одна страшная голова, ни одна ощеренная пасть не взметнулась над змеиным ковром. Конца и края не было видно этому кошмару, и казалось, что «Шустрая» застряла здесь навсегда.

— Вы надеетесь от них отбиться? — прошептала Лара, искоса поглядывая на саблю в руках шкипера. — Разве у нас есть шансы?

— Шанс всегда есть, — так же тихо ответил Ристо. — Кроме того, я не намерен сидеть и смотреть, как от моего корабля будут отгрызать по кусочку…

На палубе показался Кайрен, и шкипер взмахом головы указал ему встать у носа. Лара вспоминала рисунки в древних книгах: разверстые пасти, острые зубы…

— Мы почти прошли. Осталось немного.

Лара решила, что шкипер просто хочет их подбодрить, но, взглянув в сторону носа шхуны, увидела вдалеке поблескивающую воду. Она приближалась ужасающе медленно: казалось, прошла целая вечность, пока нос шхуны вышел на чистое пространство, и сразу же ее движение ускорилось. Лара искоса взглянула на Ристо: шкипер был по-прежнему неподвижен, но его губы чуть заметно шевельнулись: «Быстрее!»

Вот корпус высвободился до половины…

На две трети… … и, наконец, «Шустрая» оказалась на свободе.

— Тише! — Ристо предостерегающе поднял руку. — Они не все спят в одном месте, бывает и…

Что-то глухо ударило по корпусу, и сразу же над правым бортом «Шустрой» взметнулась косматая голова с огромными светящимися глазами. Шкипер рванулся навстречу мурене, с силой оттолкнув Лару.

Шхуна вздрогнула, а змея издала трубный крик боли; тотчас позади раздались ответные крики. Парус «Шустрой» резко развернулся — полетели ошметки тросов, — и шхуна, поймав ветер, рванулась с места с такой скоростью, что Ларе почудилось удивление во взгляде, которым мурена проводила ускользающую добычу.

«Шустрая» неслась вперед, твари за кормой вопили все громче — а потом ветер неожиданно прекратился, и по правому борту шхуны разлилось серебристое мерцающее сияние.

Из тумана выплыло нечто.

Это был фрегат — но такого огромного корабля Ларе не приходилось видеть даже в столице. С десяток мачт вздымались над палубой, на некоторых вместо парусов висели почерневшие лохмотья, на других птицы свили гнезда. Корпус исполина оброс водорослями и ракушками так сильно, что напоминал, скорее, плавучий остров.

Фрегат был молочно-белого цвета.

Фрегат был совершенно слеп…

Чудище из детских сказок, создание, о котором даже в совершенной памяти Лары Соффио хранились лишь бесполезные обрывки сплетен, медленно проплывало мимо замершей шхуны и застывших в изумлении людей и магусов. Когда оно скрылось в тумане, то оказалось, что вместе с ним исчезли и мурены.

— Ч-что это было? — прошептала Лара.

— Понятия не имею, — честно ответил Ристо. — Если верить легенде… нет, глупости. Я думал, он не существует. — Он тяжело вздохнул и проговорил слегка сварливым тоном: — Может, вы отпустите наконец мою руку?

— Ох… — Лара покраснела до ушей. Она и не заметила, в какой момент схватила шкипера за руку, но теперь ее ладонь хранила память о его сухих горячих пальцах. Она отступила на шаг — а потом шкипер начал оседать на палубу.

— Велин! — вскрикнула девушка испуганно, и целитель, который до сих пор вглядывался в туман, пытаясь рассмотреть там очертания белого фрегата, тотчас же оказался рядом.

«Со мной все в порядке…» — пробормотал шкипер. Его лицо исказилось от сильной боли, руки прижимались к животу, но Лара вдруг поняла, что не видит крови.

— Он не ранен. — Велин поднялся с колен и подошел к фальшборту. — Ранена «Шустрая», и это очень плохо…

Посреди борта, чуть выше ватерлинии, зияла глубокая рваная рана, из которой сочилась серебристая кровь — или то, что текло в жилах фрегата вместо крови.

— Что за балласт у нас в трюмах? — спросил шкипер, морщась от боли. Видно было, что он очень страдает и едва удерживается в сознании. — Как… обычно?

— Да, — коротко отозвался Велин. Подошел Унаги, опустился на палубу рядом с Ристо. Кайрен наблюдал за происходящим издалека. Фрегат восстановит любую рану в том случае, если его снабдить сырьем. Лара представила себе, как в трюмах «Шустрой» растворяются мешки с балластом, и ей почему-то сделалось не по себе.

— Я… я сейчас… — шкипер вымученно улыбнулся. — Просто… отвык…

Корпус шхуны задрожал. Велин снова перегнулся через борт и стал наблюдать за исцелением, в котором он не мог помочь, а Лара следила за выражением лица Ристо: когда стало заметно, что боль постепенно отпускает, девушка вздохнула с облегчением.

— Почти все… — сказал Велин. — Вот… готово, даже следа не осталось!

Но палуба по-прежнему дрожала.

— Велин… — Лоб Ристо прорезала глубокая морщина. — Ох, нет…

Корпус судна залихорадило так, что Ларе пришлось ухватиться за фальшборт.

— Что происходит? — закричала она, но безответно. Раздался странный звук, похожий на протяжный стон, потом еще и еще один.

— Она жрет груз, — севшим голосом проговорил шкипер. — Кракен меня раздери, она хочет расти… Унаги, нет! — Здоровяк застыл у люка, ведущего в трюм. — Она намерена очистить трюмы, и я не смогу ее остановить… три тысячи кракенов…

Он тяжело поднялся, но тотчас же упал на колени, потому что палуба отрастила тонкое щупальце, которое схватило его за ногу и дернуло что было сил. Второе щупальце вцепилось ему в волосы.

— Не шевелитесь, — сказал Велин, вспомнив о ее существовании. — Не двигайтесь, если вам дорога жизнь…

— Кайрен… — шепнула Лара и увидела, что Унаги удерживает ее жениха и что-то ему говорит. — Что это такое, Велин?

— Это проблема, которую шкипер пытается решить уже не первый год, — вполголоса ответил целитель. — «Шуструю» не устраивает ее нынешний размер, она хочет вырасти и стать фрегатом. А он пытается ей помешать. До сих пор получалось…

— А теперь? Что будет, если не получится?

— Ничего хорошего. Мы сейчас гораздо ближе к смерти, чем там, среди мурен. Если они не сумеют договориться, «Шустрая» сведет его с ума и разорвет на части, а потом примется за нас… не смотрите, не надо…

Он крепко взял ее за плечо и заставил отвернуться; она лишь мельком успела заметить, как новые щупальца оплетают тело шкипера. «Шустрая» закричала снова и снова; это продолжалось так долго, что Ларе показалось — именно она сойдет с ума первой.

А потом стало тихо.

Всего на несколько мгновений.

Раздался треск, и палуба ушла из-под ног Лары — если бы не Велин, она упала бы в воду. Борта шхуны раздались, носовая часть внезапно оказалась в два раза дальше, чем была, а потом Лара почувствовала, что они поднимаются. Она крепко зажмурилась, но все-таки чувствовала, что трансформация продолжается и что шхуна наверстывает упущенное за несколько лет.

«Что она делает? В кого хочет превратиться?» … когда Лара открыла глаза, она решила, что сошла с ума.

Она стояла на палубе самого прекрасного фрегата из всех возможных. Гладкие и хищные обводы корабля наводили на мысли о морских чудовищах, о свободе и о битве. Три мачты несли трепещущую громаду парусов, легко и свободно ловя ветер.

Паруса были темно-зеленого цвета. — … Шкипер, в трюме пусто, — доложил Унаги, заглянув в грот-люк. Особого желания туда спуститься он не выказал. — Шаром покати.

— Проклятье! — Ристо очень медленно поднялся, закрывая лицо руками. Его шатало, словно пьяного. «Шустрая» мчалась вперед, ловя ветер, и выглядела весьма невинно — ну, насколько это слово можно применить к фрегату. После того, что она натворила, бывшая шхуна словно показывала своим спокойным видом: вот теперь делай со мной, что вздумается.

И все-таки, проиграл шкипер или выиграл? Лара огляделась. За такой фрегат любой капитан Его Величества продал бы душу — если б это могло помочь. Но контрабандисту этакая громадина, да еще с приметными зелеными парусами, совершенно ни к чему. К тому же из-за сумасбродства шхуны он потерял груз.

«Что же он теперь будет делать? Ее не продашь, не подаришь. Даже не бросишь…»

Ристо отнял руки от лица, и Лара вздрогнула от неожиданности. Черная повязка исчезла — свалилась, когда «Шустрая» схватила шкипера за волосы. Под ней оказался здоровый глаз — обычный, если не считать цвета.

Он был зеленый. Такой же, как паруса «Шустрой»…

Разноцветные глаза прищурились, и Лара смущенно отвернулась. Ей стала понятна раздражительность шкипера и его нежелание брать на борт пассажиров: из-за них ему пришлось носить повязку и во время плавания, а это должно быть очень неудобно. Немного поразмыслив, она поняла и остальное: расчет был простым и действенным, она тому живое доказательство. Одноглазые в портах иногда встречаются — океан мало кого оставляет в целости и сохранности, — а вот о такой особой примете, как разные глаза, ей слышать не доводилось. Значит, он прячется… но от кого?

А еще она наконец-то разглядела одну вещь, от которой захотелось поскорее оказаться в Гармсиле. Худое лицо Ристо с тонкими изящными чертами было очень красивым…

— Стерва… — беззлобно выругался шкипер и пнул грот-мачту. Корабль не отреагировал. — Кто теперь будет по счетам расплачиваться? Дрянь…

— Выбирайте выражения, — подал голос Кайрен. — Здесь дама.

— Пусть дама заткнет уши, — огрызнулся Ристо. — Мы в трех днях пути от Гармсиля. Без еды, без груза… без ничего. Но хуже всего то, что…

— Что за нами снова погоня, — перебил его Унаги, указывая рукой за корму. Это прозвучало так буднично и просто, что Лара даже не испугалась.

— В чем же дело? — Кайрен вопросительно поднял бровь. — Вызовите этих тварей… дельфов…

Ристо вгляделся в далекий горизонт — туда, где снова появилась черная точка, — и только после этого ответил:

— У нас нет упряжи, «Шустрая» ее съела. Как и все остальное. А если бы даже и была — дельфы не сумеют тащить фрегат так же быстро, как шхуну… все, я устал…

Он махнул рукой и направился в каюту, позабыв о том, что временно гам не живет. Когда за ним закрылась дверь, раздался настоящий шквал изощренных ругательств — к счастью, приглушенных.

— Она съела книги, — вздохнул Велин. — Мстительная зараза…

Направляясь к корме — туда, где стоял Унаги, — целитель дважды споткнулся на ровном месте. … — Ты так спокоен.

Кайрен кротко взглянул на свою невесту и улыбнулся.

— Почему-то мне кажется, что все будет хорошо. Может, этот Ристо что-нибудь придумает? Он находчивый. А если нет, я буду сражаться за тебя.

Лара отвернулась. «Какие громкие слова…»

— Один против троих. Ты не выстоишь.

— Значит, погибну за любовь.

— Это глупо! — Она раздраженно дернула плечом. — Только в древних легендах рыцари так поступали, но я живу сегодня, сейчас! Я не хочу романтически погибнуть, я хочу выжить!

— Тогда выживи, — сказал Кайрен, и что-то в его голосе показалось Ларе странным. — Ты готова заплатить любую цену за жизнь?

— Да! — выдохнула она, не успев подумать. Лицо Кайрена осветилось улыбкой.

— Тогда я спокоен…

Фрегат-преследователь поравнялся с «Шустрой», но таранить не стал — его правый борт ощетинился абордажными крючьями. Своенравная зеленопарусная красавица, словно только что заметив погоню, попыталась увильнуть, но простой ловкости оказалось недостаточно — требовался опыт, которого не было ни у «Шустрой», ни у ее капитана. Корпус фрегата содрогнулся, когда его пронзили крючья, а потом появились незваные гости. Их было трое.

— Приветствуем, госпожа Соффио! — Высокий человек в черном говорил очень уважительно и кланялся достаточно низко. — Наш господин велел передать вам заверения в дружбе и просил сопроводить к нему…

Лара оцепенела.

— Желательно — по доброй воле, — добавил второй магус. Третий — худощавый юноша в плаще с капюшоном — стоял поодаль, неподвижный и безучастный. — Нам не нужно кровопролитие, да и вам тоже.

Она не успела ответить, как Кайрен метнулся вперед, сжимая саблю. … время потекло медленно-медленно — вот он заносит руку для удара, вот блестит солнечный луч на лезвии… а вот Скопа небрежным движением отмахивается от атаки, словно от надоедливой мухи — и Кайрен падает навзничь.

Под ним растекается лужа крови.

Медленно…

Кисть Скопы покрыта костяными шипами, а смертоносным когтям позавидовал бы любой хищник. Он улыбается.

— Но если невозможно обойтись без кровопролития, то — увы…

— В самом деле — увы, — раздалось позади. На лицах ищеек отразилось мимолетное удивление.

— А-а, вот и капитан этого прекрасного фрегата! — сказал старший. — Император отблагодарит тебя за такой подарок его флоту, ха-ха… может, объявит героем… посмертно, естественно…

— Мне это не нужно, — ответил Ристо, обходя Лару, которая по-прежнему не могла пошевелиться. — Я скромный.

— Как пожелаешь! — прошипел Скопа, занося когтистую ладонь… … а в следующий миг на палубе «Шустрой» вспыхнули три живых факела.

Лара смотрела, не в силах закрыть глаза — вот Ристо взмахивает рукой, и магусов охватывает ревущее пламя — жадное, голодное. Пыхнуло жаром, словно из раскаленной печки, а потом все закончилось так же быстро, как началось.

Никто даже не успел вскрикнуть.

— Бросьте за борт этот уголь, — шкипер сморщил нос. — Хотя, надо признаться, при жизни от них воняло сильнее…

Он повернулся к чужому фрегату, который по-прежнему оставался сцепленным с «Шустрой» — она подрагивала, пытаясь стереть с палубы три опаленных пятна.

— Я знаю, вы меня слышите! — крикнул Ристо. — И знаю, что среди этих детей кракена не было вашего капитана! Вы сейчас уберете крючья и отправитесь восвояси, понятно? И забудете о том, что видели…

Никто не ответил ему, но абордажные крючья один за другим стали подниматься… — … Я сейчас, сейчас! — Велин опустился на колени возле Кайрена, который неподвижно лежал на палубе. Лара очнулась от оцепенения и тоже приблизилась к жениху — она только сейчас поняла, что ранен он очень серьезно.

Ладони целителя сомкнулись, и между ними появилось золотистое сияние.

— Не надо… — вдруг проговорил Кайрен. Велин ошеломленно застыл. — Первая заповедь целителя… помогай тем, кто попросит… я не прошу. Не хочу, чтобы кто-то читал мои мысли…

— Ты бредишь. — Лара коснулась горячего лба. — Не сопротивляйся! Это ведь такой пустяк…

— Я в полном сознании! — Забывшись, он попытался подняться и застонал от боли. — Я хотел… чтобы ты знала… мы сумели выбраться из Совиного гнезда… помнишь, как это было?

Она помнила. Потайным ходом они вышли на другую сторону острова, где уже ждала лодка. Ночь была безлунная и холодная…

— Нас выпустили не случайно. — Голос Кайрена окреп. — Нас не заметили… потому что я выдал ищейкам местонахождение потайного хода… в обмен на твою свободу… но меня обманули…

Ларе показалось, что палуба ушла из-под ног. Выдал?

— Но… это значит…

— Дальнейшее промедление будет стоить ему жизни, — послышался спокойный голос Велина.

— Ты… — Глаза Лары наполнились слезами. — Ты предал нас…

В ответ послышался еле различимый шепот:

— Я тебя любил… — … Лорд Фейра… или шкипер Ристо? Как мне теперь вас называть?

Усталый магус сидел, облокотившись о грот-мачту и вытянув длинные ноги.

— Последний лорд Фейра умер десять лет назад. Мое полное имя — Кристобаль. Если оно вам больше нравится…

Синий глаз приоткрылся, взглянул на нее с интересом.

— Вы что-то не кажетесь мне опечаленной. — Это так заметно? — Лара отвернулась. — Род Соффио несет свое собственное проклятье. Мы живем прошлым, поэтому настоящее обретает для нас ценность не сразу. Пройдет время… и тогда я пойму, что произошло… тогда я сумею оплакать его…

«И вместо могилы приду к берегу океана».

— Но любовь существует вне времени, — возразил шкипер. — Вы же были обручены…

— А вы сожгли заживо трех человек, словно делаете это каждый день.

Он вздрогнул и ничего не ответил.

— Мы двое — осколки прошлого. — Лара подошла к фальшборту. — Если Кайрен в самом деле предал Соффио, то все мои родные уже давно мертвы. Но я пока что не могу это осознать, для меня это только слова…

— Мне было десять лет, когда уничтожили клан Фейра, — негромко произнес Кристобаль. — Нас заклеймили позором и стерли с лица земли. Я чудом спасся. Человек, который приютил меня, был убит… а мне снова повезло. И я подумал: может, стоит начать заново? Новая жизнь, новое имя… новая судьба…

Лара покачала головой.

— Проще выпустить всю кровь из собственных жил.

— У меня почти получилось, — возразил магус. — Если бы не вы двое…

— Я снова слышу голос маленькой рыбешки, — девушка грустно улыбнулась. — «Ристо» — это ведь на самом деле не новое имя, а укороченное старое. И, мне кажется, имя «Шустрая» совсем не подходит фрегату…

Она не удивилась, ощутив, как палуба задрожала.

— В самом деле? А какое ей подходит? Лара призадумалась.

Шустрая — маленькая, верткая и незаметная. После того, как шхуна выросла, ее никак нельзя было назвать незаметной. Большой фрегат, горделиво несущий странные зеленые паруса… и внутри — трепетная душа, своенравная натура, упрямая и дерзкая… а что скрывается еще глубже?

— Я чувствую с ней некоторое родство, — сказала Лара. — Я была такой же, когда обручилась с Кайреном. Когда думала, что люблю его… она напоминает мне невесту перед алтарем…

НЕВЕСТА.

— Чья же она невеста? Океана?

Над головой Лары могучие паруса искали ветер. Нет, океан здесь ни при чем — он слишком стар и слишком огромен для такого создания. Океан, скорее, подошел бы на роль ее отца, но вот жених…

Лара невольно рассмеялась. Ответ все это время кружился прямо над ее головой.

— Ветер. Она — невеста ветра…

НЕВЕСТА ВЕТРА.

В недрах фрегата что-то глухо ударило — а потом забилось ритмично, словно огромное сердце. Тук-тук…

Лара обернулась — Кристобаль сидел все в той же позе, но выражение его лица было совсем иным. Это было умиротворенное лицо человека, который наконец-то обрел покой… … Они прибыли в Гармсиль в полдень.

Народ собрался на пристани быстро: желающих поглазеть на новый фрегат нашлось предостаточно. Кристобаль сильно нервничал, и его волнение передавалось «Невесте ветра» — или все было как раз наоборот?

— Я чувствую себя так, словно заново учусь ходить, — признался шкипер. — Она стала такой неповоротливой…

— А я чувствую, что в скором времени здесь будет не протолкнуться от желающих наняться на фрегат, — пробормотал Велин. — Нам понадобится корабельный мастер… и матросы, чтобы следить за парусами и чистить палубу… и еще много кто…

— Об этом я подумаю завтра, — буркнул Кристобаль. — Поразмысли лучше над тем, как добраться до пристани — я ведь теперь не могу пришвартоваться у берега, там слишком мелко, а лодки у нас нет…

— Лодка уже направляется сюда. — Унаги взмахнул рукой. — Смышленый тут народ, нечего сказать!

— Да уж…

Лара стояла у фальшборта, краем уха прислушиваясь к разговору. Она радовалась за Кристобаля, который после примирения с кораблем выглядел по-настоящему счастливым, но к этой радости примешивалась странная горечь, незнакомое чувство, которому она не могла подобрать названия. К тому же ей следовало решить, что делать дальше.

В Гармсиле жил старый друг ее отца, у которого они с Кайреном собирались просить помощи. Но теперь Лара впервые задумалась над тем, может ли она подвергать опасности этого человека?

Раньше о таких вещах думал Кайрен. а она предавалась тоске о прошлом.

— Нерешенные проблемы? — нарочито будничным тоном спросил Кристобаль.

— Всего одна, но большая, — вздохнула Лара.

— А-а… вот у меня их великое множество. Набрать команду. Не попасться на глаза кредиторам, чей груз я… хм… потерял. Разобраться, под каким именем сойти на берег… ах, да — самое главное! Где бы денег взять?..

Лара почувствовала, что краснеет.

— Я, кажется, не сумею сдержать обещание…

— Ни слова больше! — Кристобаль порывисто схватил ее за руку. — Имя стоит дороже всех земных сокровищ, поэтому именно я в долгу, а не вы… — Он улыбнулся. — Ну, мне не привыкать быть в долгах, как в шелках…

Она промолчала, смущенно улыбаясь. … А потом они сошли на берег и отправились гулять по городу. В Гармсиле Кристобаль раньше не бывал, его кредитор ждал прибытия шхуны «Шустрая» вместе с одноглазым шкипером Ристо — поэтому магус не стал надевать повязку и назвался настоящим именем, почему-то прибавив к нему фамилию «Крейн».

Еще одно имя из прошлого? Так или иначе Ларе это понравилось.

Они бродили долго и никак не могли насытиться Гармсилем — его просторными улицами, садами, приветливыми жителями. Взобравшись на холм, они полюбовались изумрудными парусами «Невесты ветра», и тут-то Лара призналась, что не любит зеленый цвет.

— А какой любишь?

— Цвет лесных фиалок…

На рыночной площади они поначалу растерялись, а потом Кристобаль вдруг что-то заметил неподалеку и попросил ее подождать, пообещав, что скоро вернется. Он скрылся, а Лара осталась стоять, чувствуя себя слегка захмелевшей от этого восхитительного дня, который подходил к концу. — … говорят, это было страшно. В замке не осталось ни одной живой души.

— И что теперь? Там, наверное, поселят императорского наместника…

— Нет, его снесут — если уже не снесли. По велению Его величества от тех, кто предал его, не должно остаться никаких следов.

— А мне все-таки их жаль… вот уже третий клан пал. Кто будет следующим?..

Лара стояла посреди площади — среди толпы она ощущала себя совершенно одинокой.

«Никаких следов…»

Смысл сказанного ускользал от нее, словно верткая рыбка или скользкий угорь. Мертвы. Все защитники замка Соффио мертвы. Она спаслась благодаря предательству…

— Эй, милая! Хочешь, я тебе погадаю?

Не дождавшись ответа от странной девушки, гадалка отошла, боязливо оглядываясь. Лара по-прежнему стояла неподвижно, но теперь ее мысли не ползли, точно улитки, а неслись быстрее дельфов.

Клан Соффио уничтожен, но Императору все-таки нужна их память. Если один раз его ищейки сумели разузнать, кто вывез Лару и Кайрена из Огами, им ничего не стоит сделать это опять.

— Я бы хотела остаться… — прошептала девушка чуть слышно. — Я бы хотела…

Где-то на другом конце рыночной площади Кристобаль Фейра нашел то, что искал, — торговку с букетиками лесных фиалок, — и так увлекся торгом, что совершенно позабыл о времени.

* * *

Легкий ветерок тронул ветви деревьев в яблоневом саду. Закатное солнце светило ласково, и Тако с наслаждением вытянул ноги: в последнее время он стал мерзнуть.

— Старость не радость, — пробормотал старый моряк. — Видать, мой последний порт уже совсем близко…

Он вспомнил тот день, когда они с Кристобалем окончательно решили отпустить «Верную» в океан. «Она отслужила тебе пятьдесят лет, — сказал его ученик. — Между вами такая прочная связь, что я не представляю другого человека на твоем месте».

«Даже себя самого?» — спросил Тако, хоть и знал ответ заранее.

«Даже…» — тихо ответил мальчишка, и в порту качнулся парус «Шустрой», в те дни — совсем маленькой лодочки.

И они отпустили «Верную». Шхуна, лишенная капитана, долго кружила у острова — Тако частенько видел ее паруса из окна своего домика на холме. Хоть они и договорились, что встречаться со шхуной больше не следует, он обманул Кристобаля и однажды, услышав зов, все-таки пошел на берег.

«Верная» была там. Она совсем одичала и уже мало напоминала себя прежнюю, но Тако узнал бы свой корабль, даже если бы тот превратился в кархадона. Они смотрели друг на друга — стареющий моряк на берегу и существо, чей срок службы человеку подошел к концу, дикое и свободное. А потом «Верная» уплыла.

— Я ни о чем не жалею, — пробормотал Тако. — Лучше пусть она будет свободной, чем служит кому-то другому…

Поодаль за деревьями залился лаем пес, и старик услышал чьи-то легкие шаги по дорожке. Его навещала соседская девочка, но сейчас приближалась не она.

— Отдыхаешь?

Тако кивнул.

— Можно мне?..

Он подвинулся, освобождая место на скамейке. Они долго молчали; Тако искоса разглядывал гостя — тот сидел, вытянув длинные ноги и устало опустив голову.

— Ты изменился, Кристобаль, — наконец произнес старый моряк.

Магус усмехнулся и ничего не сказал.

— Я знал, что ты не сможешь долго играть роль. — Тако шумно вздохнул. — Залатанная куртка шкипера Ристо для наследника Фейра тесновата. К тому же люди в Огами заметили бы рано или поздно, что ты не стареешь…

— Ну, не стоит списывать Ристо со счетов, — с наигранной небрежностью ответил магус. — Он мне пригодится. К тому же есть способы выглядеть старше.

— Да, конечно. — Тако чуть помедлил. — Красивое имя ты выбрал для малышки… хотя какая она теперь малышка? Ха-ха… Каково это — управлять не шхуной, а целым фрегатом?

Кристобаль поморщился, словно от зубной боли.

— Трудно, — признался он очень неохотно. — Она своенравна, упряма… бывает просто отвратительной…

— Прямо как ты сам, — Тако закивал, а Кристобаль хмыкнул. — Но все-таки в тебе что-то изменилось… я вот не могу понять, что именно…

Магус вместо ответа снял рубашку и повернулся к Тако спиной.

Старый шкипер долго рассматривал свежую татуировку — две танцующие птицы, чье оперение было черно-красным, не были ему знакомы, но он знал, что они означают.

— Я простой рыбак, — сказал Тако. — Но все-таки слышал как-то раз, что на всех клановых знаках изображено по одной птице, и только на императорском — две. Две цапли. Но это…

— Это фениксы, — спокойно кивнул Кристобаль.

Тако протянул руку, но побоялся дотронуться — ему вдруг показалось, что рисунок может его обжечь.

— Расскажи мне, что произошло… — … Я потом узнал, что Соффио пали и были перебиты все до единого — значит, она тоже это услышала и поняла, что осталась последней в роду. Но я все равно ждал…

Стемнело, и они перешли в дом — а там Кристобаль, не прерывая рассказа, подошел к очагу и дохнул на поленья, которые тотчас занялись.

— Надеялся, дурак, что она передумает…

— Но она не пришла.

— Не пришла, — эхом откликнулся магус. — Все небесные дети до ужаса упрямы. Она вбила себе в голову, что подвергнет меня опасности… глупая…

— И ты больше ничего о ней не слышал? Кристобаль вздохнул.

— Месяц назад в Лазурной гавани в лавке одного торговца нашли десять экземпляров «Огненного трактата». Новехонькие. Конфисковали, сожгли… а потом нашли еще и еще…

— Совпадение?

Он покачал головой.

— Моя книга была последней, и ее сожрала «Невеста». Восстановить книгу дословно мог только кто-то из клана Соффио, помнящих. То есть только Лара.

— И что ты теперь будешь делать?

— Хочу все-таки отыскать ее. Это глупо — в одиночку бороться с Императором, пытаться сделать то, что не удалось целому клану…

Тако грустно рассмеялся.

— Не слышу убежденности в твоем голосе, сынок. Магус покраснел и потупился, словно провинившийся мальчишка.

— И этот твой знак… уфф… не мне судить, но то, что ты намерен делать, опасно.

— Не спорю, — откликнулся Кристобаль.

— Смертельно опасно…

— Ты совершенно прав. — … и очень увлекательно. Магус улыбнулся.

— Если ты пришел за советом, — сказал Тако, — то зря. Я тебе в этом деле не советчик. Но могу сказать одно… — он тяжело вздохнул и мечтательно возвел глаза к потолку. — Эх, хотел бы я оказаться вновь двадцатилетним, и чтобы «Верная» была рядом. Мы отправились бы в путь вместе — искать сокровища, вершить месть, проклинать и влюбляться, одерживать победы и помогать друг другу переносить поражения. Но мой век короток, а твой — почти бесконечен, да к тому же только начинается. Я могу лишь пожелать тебе удачи. А сейчас уважь старика — выпей со мной чарочку сидра…

В домике посреди яблоневого сада свет погас глубокой ночью.

И только тогда большая тень у Черных скал, удовлетворенно фыркнув, ушла в глубину.

Илья Новак

Ради всех грехов мира

Человек упал из облаков. Зацепив такелаж, прокатился по наклонной крыше штурманской рубки и свалился на палубу. Он сильно ударился головой. Некоторое время лежал неподвижно, наконец пришел в себя, попытался встать — и не смог.

Сквозь разрыв в облаках на палубу легли косые солнечные лучи. Человек содрогнулся, упираясь в доски ладонями, кое-как выпрямился и замер на широко расставленных ногах. Посмотрел влево, вправо. Лицо его исказилось от ужаса и непонимания.

Круглое и яркое вверху было солнцем, а темное и твердое под ногами — досками, но он не помнил своего имени!

Часть названий осталась, а вот имена исчезли. Он — человек. Мужчина. Но имя?..

Кто я? Первые Духи, да кто же я?! Где нахожусь? Что вокруг?

Вскрикнув, он посмотрел вверх. Там была лишь сплошная рыхлая белизна. Дул сильный ветер, облака бурлили. Вот у горизонта образовался разрыв, мелькнул красный шар — солнце садилось.

Он что, свалился сюда прямо с неба? Но как такое может быть? Ради всех грехов мира! — он не помнил, что за пространство вокруг, как оно организовано, какими законами управляется, но… Но не мог же он ходить по небесам!

Мужчина понимал, что стоит посреди палубы, впереди нос судна, а сзади корма, вверху облака… а теперь из них медленно опускается массивная штуковина, название которой… название… Вот, скажем, «штука», «штуковина» — ведь он знает это слово и понимает, что так можно определить некий непонятный предмет — но почему же он не помнит название этого предмета, что плывет над ним, задевая мачтами облачный слой? Почему он знает, что под ногами палуба, над головой небо, а скайва, которая… Скайва!

Ныло плечо, голова кружилась. Это хорошо. Значит, он помнит про «плечо» и про «голову» и знает, что такое боль. А это? Серое, мягкое, ворсистое, наверное, теплое… одежда… штаны! И рубаха, рубаха на нем, точно, а под рубахой — загорелая грудь в бесчисленных шрамах.

Среднего роста, обычной внешности крепкий темноволосый мужчина стоял, качаясь, посреди накрененной палубы небольшого дорингера. Карие глаза его были выпучены. Он тихо застонал, пытаясь справиться даже не со страхом — с недоумением настолько огромным, что рассудок не мог вместить его. К этому примешивалась обида, неясное ощущение, что его обманули, кто-то сыграл с ним жестокую шутку, лишил чего-то неимоверно важного и бросил сюда… Зачем? Он не ведал, что было еще совсем недавно, прямо перед тем мгновением, как он осознал, что стоит на палубе.

Тем временем вынырнувшая из облаков скайва отставала, собираясь, видимо, вновь погрузиться в облачный слой.

— Эй! — просипел мужчина, сам не понимая, к кому обращается, то ли к тем, кто остался на скайве, то ли к команде дорингера.

Дорингер? Почему он решил, что это так называется?

Он прищурился. Да потому что дорингер — небольшой грузовой корабль на одной емкости, а скайва — здоровенная трехмачтовая посудина с хорошим вооружением, и емкостей у нее две.

Мужчина пошел к краю палубы. Его тошнило, кружилась голова.

— Есть кто живой? — прохрипел он.

Дойдя до ограждения, ухватился за планширь и глянул вниз. Там, почти целиком скрытый бортом, тянулся покатый бок надувной емкости, перехваченной сетью тонких канатов. И земля — далеко-далеко, бледно-зеленая, плоская: с такой высоты не видны возвышенности и низины.

Команда малого эфироплана состоит обычно из десятка человек. Где же они?

— Есть кто? — повторил мужчина.

Тем временем на скайве поняли, что произошло. Отсюда он не мог видеть, как по палубе забегали матросы, как шевельнулись треугольные плоскости торчащих по бокам горизонтальных килей. Нос эфироплана начал опускаться.

Мужчина добрался до бака, обнаружил лежащий у штурвала труп, метнулся к корме — там, пригвожденный к планширю железным крюком с болтающимся обрывком веревки, висел еще один мертвец. Судя по одежде, обычные матросы.

Он забегал по палубе, пытаясь хоть что-нибудь понять. Его сбросили со скайвы, и он свалился на дрейфующий эфироплан? Какая невероятная случайность: упасть точно на палубу небольшого суденышка, которое в этот момент ветра проносили внизу!

Но что он делал на скайве, почему его столкнули вниз? Он сжал зубы, напрягся так, что в ушах загудело, пытаясь всколыхнуть память, поднять из ее глубин воспоминания о прошлом. Нет — удар выбил из головы все, что было раньше. Многие слова он помнил, они всплывали, как пузыри из озера грязи, когда взгляд падал на соответствующий предмет. Но события, те жизненные коллизии, которые привели его на палубу дорингера, — все исчезло.

Главное — он не помнил даже своего имени!

Тем временем скайва — пара стянутых канатной сетью емкостей, на которых покоился деревянный корпус, — снижалась. Корпус состоял из палубы и широких вертикальных бортов, емкости были накрыты ими, будто крышкой в форме узкого треугольника. Вдоль нижнего края бортов тянулся ряд железных щитов-противовесов, не позволяющих эфироплану перевернуться. Сзади, похожая на рыбий хвост, виднелась плоскость вертикального киля, горизонтальные же были торчащими по бокам плавниками. Большой эфироплан напоминал плывущую под облаками рыбу с двумя сросшимися брюхами-емкостями. И он приближался наискось сверху, уже видны были жерла огнестрелов на его носу…

Огнестрелы!

Мужчина влетел в штурманскую рубку и схватился за рычаг. Если уходить к земле, скайва неминуемо нагонит; оставался другой маневр, очень рискованный. Он рывком потянул рычаг, под палубой затрещали тросы. Бортовые кили сдвинулись. Нос дорингера приподнялся, палуба накренилась назад.

Покинув рубку, беглец направился к штурвалу, и тут нос скайвы окутался дымом. Прозвучал отдаленный грохот, что-то темное со свистом пронеслось мимо эфироплана. Мужчина, согнувшись и прижав ладони к ушам, брел дальше. Второе каменное ядро врезалось в штурманскую рубку, разворотив крышу, упало внутри. Дорингер качнулся, громко скрипнули ванты.

Прижавшись к штурвалу, он оглянулся. На скайве наконец сообразили, каким способом беглец собирается скрыться, и повернули «плавники». Большой эфироплан выровнялся. Это был самый опасный момент — оба корабля оказались на одной высоте. Команда скайвы лихорадочно перезаряжала носовые огнестрелы.

Вцепившись в штурвал, мужчина наблюдал за врагами. На мачте преследователей развевался флаг, золотое на красном, цвета солнца и крови. Матросы закатывали ядра в жерла огнестрелов, другие засыпали в камеры горючий песок. На шканцах женщина в длинных светлых одеждах что-то кричала беглецу, делала какие-то знаки, показывала рукой вниз.

Дорингер приближался к облакам, скайва плыла за ним. Загрохотали огнестрелы. Беглец присел, зажмурившись, — он не хотел умирать.

Одно ядро пробило корму и с треском завращалось под палубой. Второе пронеслось почти впритирку к боку емкости. Эфироплан закачался.

Женщина кричала, матросы перезаряжали огнестрелы. Дорингер приблизился к облачному слою: прямо над собой мужчина видел плотную пуховую массу. Конец мачты погружался в нее, будто вспарывая гигантское мягкое брюхо. Скайва начала разворачиваться носом вверх, плывя наискось к облакам, — но она была слишком громоздка, чтобы быстро совершить необходимый маневр и нагнать дорингер.

Вскоре тот целиком погрузился в облака. Через какое-то время скайва тоже исчезла в них. Наблюдатели на мачтах различили смутную тень среди бушующих белых хлопьев, эфироплан поплыл следом, но тень исчезла и больше не появлялась — теперь ветра могли понести беглеца в любую сторону. Скайве пришлось опуститься. Она начала барражировать между землей и небом, дожидаясь, когда малый эфироплан вновь вынырнет из облаков. Несколько матросов постоянно сидели в корзинах на мачтах, пытаясь разглядеть силуэт дорингера в сгущающихся сумерках.

На дорингере было несколько мертвецов, но никого живого. И трюм пуст — судя по обломкам ящиков и вывороченному люку, его содержимое выносили в спешке.

Беглец решил, что это торговый корабль, на который напали пираты. Взяли на абордаж — так это называется? Они захватили дорингер, часть команды убили, часть сбросили вниз. Очистили трюм и оставили эфироплан на произвол судьбы.

В каюте капитана он замер перед висящей на стене картиной в грубой деревянной раме. На холсте было изображение спины, шеи и затылка человека — от поясницы до макушки. В верхней части шеи художник нарисовал что-то серебристое, напоминающее чечевичное зернышко, из которого сквозь голову прорастало дерево: ствол, в области затылка разветвляющийся на множество серебряных веточек; все более тонкие, они опутывали мозг… а вернее, нарисовано было так, будто деревце проросло внутри мозга.

Беглец отвернулся. Он не понимал, что означает картина, но от ее вида заломило темя.

Он обыскал каюту, нашел несколько медяков в холщовом мешочке, не замеченном грабителями, и судовой журнал в ящике стола. Стал листать его, ведя пальцем по столбикам цифр и слов. Этот язык он знал. Обычный журнал, ничего особенного — принятый товар, выгруженный товар, суммы. Беглец увидел карту и впился в нее взглядом, пытаясь отыскать название… или имя? Он видел стрелки воздушных течений, очертания земель и слова: Брита, Либерачи, Консуэл. Но как называется этот мир? Ради всех грехов! — почему после падения и удара его сознание удержало в себе многие слова, но имена собственные исчезли? Слова «мир», «пространство» он помнил, но название этого мира… Хотя ведь название — это слово для множеств. Беглец знал, что он мужчина, но мужчин много. А имя — слово для одного. Очень часто в нем содержится больше, чем способен понять непосвященный. Он забыл не название, но имя мира, в котором жил.

Беглец покосился на картину, тут же отвел взгляд и коснулся основания затылка. В том месте, где на холсте было изображение серебристого зернышка, пальцы нащупали шрам.

Он долистал журнал до конца, увидев пустые листы, вернулся к началу.

На первой странице стояла подпись и имя капитана: Ахен.

Беглец выпрямился, шевеля губами. Ахен… Нет, он не помнил такого слова, но ему казалось — что-то подобное, похожее сочетание звуков он уже слышал когда-то.

Ему необходимо как-то именоваться, нужно было слово, которое он мог бы соотносить с собой. Без этого он представлялся себе расплывчатым пятном, неопределенным облаком в штанах и рубахе. Значит — Ахен? Да будет так!

Ахен вновь с опаской покосился на картину — она вызывала не только тревогу, всякий раз, когда взгляд задерживался на ней, у основания черепа возникала боль, будто туда били железным молоточком. Сглотнув, беглец огляделся. Обычная каюта: узкая койка, круглый иллюминатор, сундук, а на стене… Стараясь, чтобы взгляд не попадал на картину, он снял с крюка короткий палаш в ножнах с ремнем. Рассмотрев оружие, повесил его на пояс.

Дорингер дрогнул. Скрипнули доски, картина на стене качнулась. Ахен выскочил из каюты.

Очутившись на палубе, он увидел, что окутывающая эфироплан облачная масса движется вверх: они быстро опускались. Ахен бросился к корме.

В заднем отсеке он обнаружил станину, на которой был закреплен двигатель. По железному корпусу тянулись спиральные трубки, внутри булькала мана. В корме зияла дыра, оставленная ядром — округлая каменная глыба валялась под переборкой. Сквозь трещину в горбатом корпусе двигателя выплескивались блеклые синие огни, плыли по воздуху, прилипали к потолку и стенам, впитывались в них и исчезали.

Ахен замер, рассматривая все это. Мана? Топливо, которое питает двигатели эфиропланов, его изготовляют в лабораториях алхимиков…

Он громко произнес:

— Магия.

Слово всколыхнуло воспоминания, будто в глубине озера грязи что-то сдвинулось, темная масса шелохнулась, вспучилась…

— Механическая магия.

Он зажмурился. Казалось, еще немного — и он все вспомнит, в голове даже начали возникать слова, относящиеся не к предметам, которые он видел вокруг, но к чему-то более значительному, очень важному: Великие Цеха… Мертвый… Владыка… Теплый и Холодный… Мир…

Нет, мир — это название пространства. А его имя? Акво… Аквес… Нужно вспомнить имя этого мира, и оно потянет за собой все остальное.

Огни плясали, от дребезжащего двигателя шел жар, тени кружились по полу и стенам. Корпус начал мелко дрожать.

Палуба накренилась еще больше, теперь передвигаться стало трудно. Дорингер опустился уже значительно ниже облачного слоя. Небесный мир потемнел, но на фоне облаков далеко позади виднелся силуэт скайвы, на бортах которой горели белые огни.

Поеживаясь от холодного ветра, Ахен добрался до бака. Далеко внизу что-то происходило. Под дорингером — словно на дне темно-серого воздушного океана, по поверхности которого плыл эфироплан, — тянулись леса, холмы и пустоши. А впереди плясали огни, клубились тени. Беглец не мог понять, что там происходит. Кажется, впереди был город, и с этим городом случилась какая-то беда. Но куда большую тревогу вызывало другое: слева между облаками и землей, далеко-далеко, у самого горизонта тянулась клубящаяся пелена. Она затмила огромный участок пространства и медленно надвигалась на мир.

Ахен оглянулся — белые огни скайвы стали почти неразличимы, она отставала.

Но дорингер падал.

Заглянув в штурманскую рубку, Ахен увидел лишь вывороченные из пазов рычаги да груду обломков — последствия выстрела скайвы.

Наступала ночь. Там, где находился город, забил фонтан призрачных огней. Эфироплан приближался к нему. Ахен решил было, что город объят пламенем, но свет не напоминал зарево. Вот разве что… магический пожар? Или война?

Земля стала куда ближе; хоть и смутно, Ахен мог различить заросли, вершины холмов, изгиб речных берегов. Впереди неистовствовала световая буря. Красные отблески — что-то горело — пробивались сквозь бело-синее мерцание магических пологов.

Из темноты выступила городская стена с проломом, зияющим на месте ворот. Внизу прыгали тени, сновали фигуры, озаренные светом факелов. Ахен различил длинноволосых людей в меховой одежде. Холодную небесную тишину сменили приглушенные крики, треск и гудение пламени; Когда эфироплан миновал стену, беглец оглянулся: белые огоньки скайвы, хоть и очень смутно, все еще виднелись далеко позади.

А потом его вниманием целиком завладело происходящее внизу. Сразу за стеной горело несколько домов, дальше тянулись кварталы, по которым двигались факельные огни. Дорингер опускался. На одной из крыш беглец разглядел фигуру человека — тот стоял, подняв над головой руки, и со всех сторон к нему стягивались желто-красные искры. Они собирались в шар, дрожащий между ладонями мага. С края крыши к фигуре подбирались люди в шкурах. Человек махнул руками, и шар устремился в дикарей, но что произошло дальше, Ахен не разглядел.

Дорингер дрогнул, что-то громко затрещало. Беглец побежал к корме. Он увидел башню, железный шпиль которой пропорол емкость, как игла — брюшко шмеля. Пронзительное шипение газа заглушило все остальные звуки. Эфироплан сорвался со шпиля и, качаясь, полетел дальше. Палуба накренилась, Ахен повис, ухватившись за планширь. Теперь воздушное судно летело — а вернее, падало, — перевернувшись на бок; палуба превратилась в стену, вцепившись в край которой, висел беглец. Под его ногами проносились крыши и улицы, метались факелы, сновали фигуры, мчались лошади… Крыши исчезли — впереди была площадь.

Посреди нее высился замок.

Солнце давно село, но замок и окрестности были залиты бурлящим светом; в наполнявшем площадь хаосе, в мечущихся тенях и факельных отсветах можно было различить некую систему.

Одна группа сражающихся — бело-синие. Эти наступали слева, из-за домов. Среди них были воины с двуручными мечами и палицами, часть несла перед собой овальные щиты, состоящие из голубого света, — такой вид имели защитные заклинания.

А справа — темно-зеленое и серое. Среди тех, кто составлял этот отряд, Ахен различил множество нечеловеческих фигур.

Две группы двигались порознь, но к одной цели — они наступали на замок.

Его защищали люди в оранжевых одеждах, среди них были и воины, и маги, чьи заклинания имели желтые и красные цвета. Еще там двигались какие-то механизмы серебристого и стального оттенков. Более всего они напоминали неповоротливых медлительных черепах с железными панцирями.

Здесь сошлись четыре вида магии, но со стороны проломленных ворот, над которыми пролетел дорингер, на площадь вливалась пятая группа, толпа длинноволосых людей в мехах. Рядом с дикарями бежали большие мохнатые псы.

Серо-зеленые и бело-синие против серебряных и желто-красных…

Цеха. Это слово само собой возникло в памяти Ахена. Оттенки заклинаний и одежд были как-то связаны с магическими школами и Цехами.

Посреди двора стояла башня с длинным балконом. Нос дорингера ударил в стену и смялся, газ из емкости устремился во все стороны. Затрещала переломленная мачта, палуба прижала Ахена к стене. Он заорал от боли, чувствуя, что сейчас его расплющит, но тут давление исчезло, и он полетел вниз. Грохнувшись на балкон, поднялся на четвереньки и пополз к дверям — сверху на него валились остатки, дорингера.

В центре круглого зала на каменном возвышении стоял трон. Слыша позади грохот и шипение, Ахен выпрямился. Его взгляд метнулся влево, вправо, охватывая всю картину. В зале находилось четверо людей, и богатые одежды их говорили о том, что это не простые горожане.

На ступенях под троном замер старик с огненно-рыжей бородой. Кафтан его был расшит золотыми нитями, изображающими языки пламени. Неподалеку, вполоборота к Рыжебородому, стоял другой человек, в серебристой мантии, украшенной изображениями шестерен и колес. Под стеной лежал третий, облаченный в бледно-зеленый кафтан и серые панталоны. Лица четвертого — верзилы в синем, сжимающего двуручный меч, — Ахен не видел: тот стоял спиной.

В стене позади трона был широкий проем, за которым виднелись ступени уходящей вниз лестницы. Ахен сделал к нему шаг. Он не знал, кто эти четверо, но ощущал исходящую от них угрозу.

Лежащий у стены Темно-Зеленый зашевелился, пытаясь встать. От трона в его сторону тянулась полоса раскаленных, медленно остывающих камней — словно как раз перед тем, как Ахен проник в зал, Рыжебородый, хозяин замка и города, поразил врага заклинанием.

Великан с двуручником начал поворачиваться.

— Ты?! — В голосе Рыжебородого было изумление. — Почему ты жив? Где Ливия?

Ахен пошел вдоль стены в сторону проема, на ходу обнажая палаш.

Темно-Зеленый встал на колени. Со всех сторон, из камней, из воздуха к нему потянулись осклизлые волокна, будто нити, которые он вытягивал из ткани бытия, устремились к одному месту, сворачиваясь в клубок, задрожавший над головой мага.

Здоровяк Бело-Синий опустил меч. Во взгляде, который он бросил на беглеца, читалось омерзение. К великану поползли клубы морозного пара, искристые языки льда украсили камни у его ног.

Рыжебородый что-то кричал, но слов его было не разобрать. К нему со всех сторон собирались желтые и красные искры, выстреливали из камней, возникали в воздухе и летели в сторону трона. А вокруг Серебристого кружились пока еще полупрозрачные, но быстро густеющие шестерни, полязгивали призрачные колеса.

— Это же Аха! — громовой голос великана с двуручником огласил зал.

Беглец закричал так громко, что заглушил все звуки. Аха! Это слово сбило его с ног; лязгнув палашом, он рухнул на пол. Аха! Он — Аха, вот его настоящее имя, и с именем этим связано нечто ужасное, грехи более страшные, чем все, что только можно вообразить себе…

— Ведь мы договорились, Аха! — проревел Рыжебородый. — Почему ты здесь? Почему ты…

Аха не слушал. Встав, он бросился к проему с лестницей, а навстречу ему уже выскакивали люди в мехах, худые и смуглые. У всех были черные, заплетенные в косы, смазанные жиром волосы, у всех — клинки и дубинки.

Беглец знал, что четверо в зане — аркмастера, главы Магических Цехов, что они хотят убить его, хотя причин не помнил. И дикари впереди… это были шаманы, те, кто не присоединился к Цехам, адепты дикой природной магии.

За свою жизнь он дрался бессчетное число раз; людьми, которых он убил, можно было заселить континент. Аха пронырнул под мечом, увернулся от дубинки, вонзил палаш в живот одного дикаря, отбросил другого… Палица ударила его в грудь, швырнула спиной на стену — прямо перед собой беглец увидел смуглые лица и заточенные клинки.

А потом четыре аркмастера обрушили на него свои заклинания.

Каждое из них по отдельности способно было сокрушить отряд воинов. И каждое имело свою структуру, в материальном мире приобретало видимую форму. От великана с двуручным мечом устремились пики ледяного света; от Рыжебородого — огненные шары, сцепленные в виноградную гроздь. Заклинание Темно-Зеленого имело вид клетки, прутьями которой стати тонкие, несущие смерть волокна. От Серебристого по полу покатились шестерни с острыми зубьями. Порожденные заклинаниями объекты имели форму и вес и в то же время были лишь потоками энергии, магическими формулами.

Беглец, привалившись к стене возле лестницы, из последних сил отбивался от дикарей. Четыре заклинания накрыли их. Ледяные пики вонзились в гроздь огненных шаров, в них врезались острозубые шестерни, и все это замкнула решетка волокон смерти. Вокруг Аха пространство взорвалось. Синий, желтый, зеленый и серебряный цвета смешались. Пики льда прострелили воздух; упавший Аха видел, как они пронзают дикарей, как загораются их одежды, как шестерни с грохотом ударяются о стены, отлетают и падают, сминая тела.

Часть шаров набухла огнем, часть лопнула. Пики стали частоколом белых молний, куб решетки превратился в пирамиду. Шестерни сцепились.

Но беглец оставался жив. Он полз вдоль стены к выходу, его кожа горела от колких укусов магии, его одежду рвали порывы чародейского ветра. Четыре заклинания сплелись в невероятную, ни на что не похожую дрожащую конструкцию, которая застыла между полом и потолком: стальные лезвия, пронзившие огромную ледяную снежинку, вокруг раскаленная решетка, в узлах которой повисли мертвые дикари, под ней — медленно проворачивающаяся шестерня, а вверху изогнутое, вибрирующее лезвие косы — будто серебряная радуга.

Несколько мгновений магический блок сросшихся заклинаний гудел и дрожал в воздухе, затем рассыпался грудой быстро растаявших обломков. Тела дикарей повалились на пол.

Аха подполз к проему. Не оборачиваясь, не слушая криков Рыжебородого, он встал, сделал шаг, упал и покатился по ступеням.

Он уже бывал в этом замке, когда-то видел этот город, всех его обитателей, дома, мостовые, трактиры. Его звали Аха, он знал весь этот мир, за годы скитаний он успел посетить каждый уголок, он видел все деревья, все их ветви и листья, все берега, все волны рек, каждое облако в небе.

Он не помнил почти ничего.

Аха выбрался из города через проломленные южные ворота, то и дело оглядываясь на магический ураган, бушующий там, где стоял замок Рыжебородого.

Он долго шел между полями, не решаясь постучаться в двери какого-нибудь крестьянского дома. Вокруг тянулись бедные селения, огороды и пастбища.

До рассвета было еще далеко, когда беглец, от голода еле волочивший ноги, увидел свет в окне придорожного трактира.

Беглец привалился к изгороди, разглядывая конюшню, пустой темный двор и двухэтажную бревенчатую постройку. Прошел через раскрытую калитку, стукнул в дверь — она приоткрылась. Изнутри повеяло теплом и запахом съестного. Раздалось ворчание. Аха отступил, положив ладонь на рукоять палаша. Дверь распахнулась, в проеме возникла невысокая старуха в сером платье, с бусами из камешков на тощей шее. Темное сморщенное лицо ее напоминало трепаную рогожу. У ног, тихо рыча, стоял лохматый пес. Его черные глазки и ясные глаза старухи оглядели беглеца, после чего хозяйка сказала:

— Входи, путник.

Закопченный потолок, грубые лавки и столы, догорающий огонь в очаге, лестница на второй этаж — все это Аха видел раньше. Возможно, он даже знал когда-то старуху: перед его мысленным взором все лица, которые он успел повидать за эту ночь, слились в один образ с беспрерывно меняющимися чертами, словно состоящий из обликов всех людей мира.

Старуха ушла, а пес остался стоять, наблюдая за гостем. Хозяйка появилась вскоре, неся ведро с водой и деревянный таз.

— Помойся, — прошамкала она.

Аха стянул рубаху, оглядел себя — его грудь, бока, плечи и руки покрывали шрамы… Первые Духи, сколько же раз он был ранен в своей жизни?

Пока он мылся, хозяйка принесла миску с мясом, краюху хлеба и кувшин вина. Аха, бросив на стол мешочек с монетами, найденными в каюте дорингера, спросил:

— Этого хватит?

— Да, — ответила старуха, даже не заглянув в кошель. Она стояла возле стола, поглаживая голову пса, и смотрела, как гость рвет зубами жесткое мясо, отламывает куски от краюхи, запихивает в рот и, давясь, пьет вино.

— Долго же ты не ел, путник, — прошамкала хозяйка. — Как тебя звать?

Беглец поперхнулся. Поверх кувшина он уставился на хозяйку и глухо произнес:

— Аха Он ожидал чего угодно, но, казалось, это имя не вызвало у старухи особого интереса. Хозяйка похлопала по шее пса, тот, вильнув хвостом, пошел к двери. Толкнул ее лобастой головой и выскользнул наружу.

Старуха повернулась, чтобы уйти, но беглец окликнул ее:

— Мать, поговори со мной.

Хозяйка вышла из комнаты, вернулась с чашкой, села напротив Ахи и налила себе из кувшина.

— Что-то плохое происходит в Либерачи, — произнесла она.

— Либерачи?

— В городе. Ты ведь с той стороны пришел.

Аха сказал, отведя взгляд:

— Наверное, я воевал там. Я… понимаешь, мать, я воин, может, наемник…

Хозяйка кивнула:

— Вижу.

Аха наконец насытился. Он отставил миску, уперся локтями в стол и, положив подбородок на кулаки, продолжил:

— Пришел в себя здесь, на дороге. Меня, верно, по голове стукнули, мать. Я все забыл, понимаешь?

— А как же, может быть, — вновь не удивилась старуха. — Тут неподалеку Окта-мельник, так его сынка, старшего, как-то лошадь в лоб лягнула. Он упал и лежит. К вечеру встал — не признает ни папаши, никого. Всех пужался, как кто подойдет — на того с кулаками. Кричал: Духи! Вы — Первые Духи! Потом ушел куда-то, больше не видели его.

Аха прикрыл глаза, не глядя, взял кувшин. Отпил и произнес:

— А кто они такие, Первые Духи, мать?

— Так ведь нету их давно, путник. Что о них теперь говорить? Давненько они… или сгинули, или еще что. Хотя уж ты-то должен знать про Первых Духов, обязательно кто-нибудь рассказал бы…

Аха подозрительно уставился на нее.

— Это почему?

Старуха всплеснула руками.

— Аи, я ж забыла — ты, говоришь, ничего не помнишь? Но имя свое вспомнил все ж таки? Ежели…

— Ты, мать, не путай меня, — перебил Аха. — Почему мне должны были рассказать про Первых Духов?

— Да из-за имени твоего. Был когда-то Кузнец, величайший среди Первых… Про Кузнеца помнишь-то?

Озеро грязи, которым была его память, всколыхнулось, подняв к поверхности смутный образ — тот возник у самой поверхности, беглецу даже показалось, что он видит силуэт, может различить очертания… но образ тут же растворился, исчез.

Аха покачал головой.

— Ну, слушай, раз так, — сказала хозяйка и вновь наполнила свою чашку. — Это давно было. Люди тогда жили на земле, не знали они, как это можно — плавать в облаках, и в землю вгрызаться тоже не умели. И еще не знали они грехов. Никто никого не убивал, не насильничал, не воровал — потому что воровать было нечего. Не было такого, чтоб вот это… — она положила ладонь на кувшин, — твое, а вот это… — дотронулась до чашки, — мое. Вся утварь, весь скарб принадлежали всем. Духи же обитали под землей. С людьми они не то чтобы дружили, но и не притесняли их. Иногда какой Дух мог на поверхность выйти, а иногда они людей к себе вниз брали — не насильно, а кто захочет пойти в услужение. И был…

— Постой, — вновь перебил Аха. — Ты говоришь «духи». А кто они такие, эти духи? Как выглядели?

Старуха покачала головой.

— Я их не видела, и никто из теперешних не видел. Но, говорят, были они как люди, только большие и сильные, и знали столько всего, что мы никогда не узнаем. Ты слушай, путник, не сбивай, а то я позабуду, про что говорила. И был такой человек, Ахасферон, он у Духа Кузнеца в услужении состоял в его подземной кузнице. Выковал его Хозяин как-то Обруч. Всю свою силу, все умение в него вложил. Долго не мог сделать так, чтобы Обруч тот был точно как круг. Понимаешь, путник?

— Нет, — сказан Аха.

— А вот, гляди. — Старуха протянула тощую руку, показывая кольцо на безымянном пальце. — Видишь? Какое это кольцо?

Аха рассмотрел украшение и неуверенно произнес:

— Железное. Хозяйка молчала.

— Дешевое, — добавил он.

— Нет, не то. Какое оно?

— Круглое? — спросил Аха.

— От! Хотя если вправду говорить, — то и не круглое.

— Как же не круглое, когда…

— А вот так. Это нам сдается, что круглое, но если хорошенько приглядеться, то увидишь, что чуток имеется этих… как бишь тот ученый человек говорил… Искривления в нем есть. Искривления — там, и здесь… понял, путник? Я сама не видела, но слышала, есть такие стекляшки, навроде как прозрачные и с ладошку величиной. И ежели через такую стекляшку на что глянуть, то оно видится большим. Ну вроде как стекляшка его увеличивает, то есть не по-всамделишному, а только для взгляда. И ежели ты через стекляшку на кольцо мое поглядишь, то кольцо станет большим, а тогда и всякие эти самые искривления станут большими — и увидишь, что это не круг вовсе. Понимаешь теперь? А Кузнец хотел сделать такой Обруч, чтобы он был всем кругам круг, такой что… от, слово есть для этого, забыла! Как же ж его…

— Идеальный? — спросил Аха.

— От! — обрадовалась хозяйка. — Идеальный Круг. Долго бился Кузнец, и Аха-подмастерье ему помогал. В конце концов собрал Дух всю мощь надземного мира, все его силы — и наконец смог сделать Идеальный Круглый Обруч. Доселе такого в мире не было.

Аха долго глядел на старуху. Наконец спросил:

— И где сейчас этот Обруч?

— Этого не ведаю. Я ж тебе про другое толкую. Ты слушай, Аха, не перебивай. Обруч хранился в подземной кузнице, и Первые Духи со всех сторон собирались, чтобы взглянуть на него и подивиться умению Кузнеца — потому что, хотя по первому взгляду ничего в нем удивительного не было, простой золотой Обруч, и все тут, но круглость его была такая… идеальная, и делала его таким чудесным, что отвести от него взор было никак невозможно, и нельзя было не влюбиться в его совершенную красоту.

А больше всех любил его Аха-подмастерье. И захотел он владеть Обручем, хотя даже не понимал, как это — «владеть». Ведь люди были безгрешны, и воровства они не знали. И денег у них не водилось, и убийства тогда не было, потому что — зачем же убивать, ежели все владеют всем и все довольны? И прелюбодейства не было, потому что все жены любили всех мужей, а все мужи — всех жен. И корысти не было, и зависти. И вот как-то ночью пришел Аха-подмастерье в кузницу и взял Обруч. Решил он так: почему бы не надеть его себе на голову и не уйти? Какая разница, где Обруч находится, хоть у Духа Кузнеца, хоть на голове Аха, ведь ни одна вещь никому не принадлежит… Аха уже почти надел его, когда проснувшийся Кузнец вошел в кузницу за его спиной. И, увидев, что творится, схватил Дух свой молот — да не простой молот, а Первый Молот, отца всех молотов мира, — и ударил он Аха сзади, туда, где голова сходится с шеей и где у всякого человека…

Дверь распахнулась, в комнату один за другим стали входить люди. Льющийся от очага свет озарил меховые одежды. Заблестели короткие клинки и пропитанные маслом, заплетенные в косы черные волосы. Последним — сначала на четвереньках, а после — встав на задние лапы, вошел лохматый пес, на глазах обретающий человеческие черты. Вытянутая морда сплющивалась, треугольные уши уменьшались. Старуха вскочила, и Аха вскочил тоже.

— Убить! — рявкнула хозяйка, скалясь. Дикари бросились вперед, Аха с криком швырнул в них лавку, вспрыгнул на стол, увидел блеснувший в руках старухи нож и палашом пронзил ее шею. Оборотень взвыл, беглец отбросил его назад ударом кулака и прыгнул прямо со стола на ступени лестницы. Позади раздавались грохот и вой. Аха взлетел по ступеням, вышиб первую же попавшуюся дверь. За ней оказалась не обычная комната для постояльцев: посредине была костями выложена пентаграмма, в центре стоял череп, а по углам в плошках оплывали пять горящих свечей. Расшвыривая кости, Аха пересек комнату и вывалился в окно, головой высадив ставни.

Он упал на землю, вскочил, прихрамывая, заковылял к конюшне. Из дома доносился топот — враги еще только бежали на второй этаж.

Его преследовали — оглядываясь, он неизменно видел темные фигуры, которые, низко пригнувшись, неслись по дороге.

Конь испуганно ржал. Аха едва удерживался на нем — скакал-то без седла, поводьев и стремян.

Беглец помнил: ему много раз приходилось скакать на взмыленном жеребце, он когда-то видел эту дорогу и эти поля, речной город впереди, фигуры людозверей, каждое дерево, что проносилось мимо, каждый луг и каждую травинку на лугу — и все, все дороги этого мира, все его поля, города и деревья…

Речной городишко еще спал. Небо светлело, тени съеживались под стенами домов. Преследователи исчезли из виду. Впрочем, Аха был уверен, что они не прекратили погоню.

Жеребец под ним почти падал. Сквозь стук копыт донесся скрип оконной ставни, звякнул засов. Промелькнул колодец и фигура женщины с ведрами.

Аха остановил коня возле склада на прибрежной улице. Жеребец переступал с ноги на ногу. Всадник огляделся. На пологом песчаном берегу лежали лодки и сушились сети. На широком дощатом настиле стояли эфиропланы… мгновение беглец разглядывал их, а затем из озера грязи всплыло слово. Джиги — вот как назывались эти летающие кораблики, способные поднять не больше трех человек. Очертаниями они напоминали чаек с распростертыми крыльями длиною в человеческий рост. «Брюхами» этих чаек были емкости в форме сосисок. Настил охраняло трое стражников — когда Аха появился здесь, они повернулись, разглядывая всадника.

Вверху затрещало. Аха вскинул голову: с крыши склада на него падала темная фигура.

Он откинулся назад и полетел спиной на землю. Людоволк взмахнул лапой. Когти пробороздили шею скакуна, тот захрипел и повалился на бок, дергая ногами. Оборотень перепрыгнул через него и тут же упал, пронзенный палашом.

Аха попятился от фигур, мчавшихся к нему по улице.

Издалека донесся крик — какой-то ранний прохожий увидел ворвавшихся в город людозверей. Позади заголосили стражники.

Аха повернулся, собираясь бежать, и застыл, пораженный открывшейся картиной: над рекой к городу медленно плыл огромный эфироплан, совсем не похожий на те, что он видел недавно. Мгновение, и новое слово всплыло из грязных глубин: снежень.

Остов в виде колеса, из которого торчало семь остроконечных выступов, и на каждом стояла круглая оружейная башенка. Над центральным корпусом возвышался косой парус. Небо продолжало светлеть, теперь эфироплан четко виднелся на его фоне, напоминая огромную сине-белую снежинку.

Людоволки налетели на Аха. Он прижался к стене склада, отбиваясь. Вокруг мелькали лапы и скалились морды. Расшвыряв противников, он помчался к настилу с джигами, навстречу изумленным стражникам.

Тень снежня наползла на берег. Под одной из венчающих выступы башенок раскрылся люк, и что-то белое полетело вниз.

Позади Аха слышал фырканье и тявканье оборотней. Сверху донесся свист. Беглец прыгнул на настил, сбил стражников с ног. Ледяной снаряд, упав в толпу людоволков, взорвался смерчем искристого снега, во все стороны ударила волна морозного воздуха.

Аха уже вскочил, пнул ногой поднимающегося стражника и бросился к ближайшей джиге. Как только он перерубил привязанную к скобе веревку, эфироплан начал подниматься. Беглец перекинул ногу через узкий корпус, сунув палаш в ножны, вцепился в подкову руля.

Джига всплыла над головами вскочивших стражников. Берег возле настила украсила плоская спираль инеистых узоров — промороженная земля, на которой лежало несколько мертвых тел. Оставшиеся людоволки набросились на людей, но Аха не видел этого. Он смотрел на еще один эфироплан, который медленно выплывал из-за крыш домов, с той стороны, откуда прискакал беглец.

Это была знакомая ему скайва, на флаге которой перемешались золотой и красный цвета.

Аха потянул короткий рычаг под рулевой подковой, и в маломощном двигателе забурлила мана. Беглец вдавил педаль — повернулись «крылья», сдвинул руль — позади шевельнулся «хвост».

Снежень развернулся так, чтобы один из выступов обратился к джиге. Оружейную башенку венчал самострел на треноге, и трое воинов как раз закончили взводить его.

Наконечник копья, которым был заряжен самострел, горел ярким синим светом. Аха свесился влево, до предела выворачивая подкову.

Оружие выстрелило, копье пронеслось перед носом джиги. Притороченное к наконечнику боевое заклинание оставляло за собой полосу искрящейся снежинками голубой пелены. Беглеца накрыло волной холода, джигу крутануло и бросило в сторону. Несколько мгновений Аха висел, прижимаясь к корпусу, обхватив его руками и ногами. Вокруг стремительно вращались небо и земля, снежень и скайва, река, настил, крыши города.

Прямо под ним пронеслась палуба, воины с двуручными мечами, лапы катапульт и сложенные в конусы ледяные снаряды. Воздушный поток швырнул джигу дальше по крутой дуге.

Эфироплан выровнялся, лишь вплотную подлетев к носу скайвы. Аха вновь до предела вывернул подкову, пытаясь избежать столкновения. Он видел жерла огнестрелов и вооруженных матросов. Ветер донес неразборчивые слова команды. Джига наконец изменила направление полета, начала подниматься — и тут развернувшаяся в воздухе сеть, концы которой канатами крепились к крюкам на борту эфироплана, накрыла ее.

Он высвободил ногу из-под перевернутой джиги, при этом яростно кромсая палашом сеть. Вскочил, вытянув оружие перед собой, рыча на нескольких матросов с баграми и топорами.

Растолкав их, вперед вышла женщина в светлых одеждах, с длинными рыжими волосами. Беглец уже шагнул к ней, поднимая оружие, когда она закричала:

— Аха! Аха, подожди!

Он замер, уставившись на нее. Это лицо было знакомо ему. Она… ее звали… Женщина подошла ближе. Беглец мотнул головой и замахнулся.

— Это же я! — в испуге она отпрянула, прикрываясь руками. — Ливия!

В последнее мгновение он остановился. Ливия?

— Отойдите все! — приказала она.

Матросы попятились, не опуская оружия, готовые в любое мгновение наброситься на беглеца.

— Неужели ты способен поднять на меня руку? — спросила женщина.

Ливия? Ну конечно, он знал ее. Они очень хорошо знали друг друга…

— Ты хотела убить меня! — обвинил беглец. — Приказала сбросить со скайвы! А теперь спрашиваешь, способен ли я…

Она перебила:

— Да нет же! Что ты говоришь? Ты сам прыгнул вниз. Аха оторопело уставился на хозяйку эфироплана. Скайва разворачивалась, ветер надувал паруса — они летели прочь от реки. Раздался визг, матросы пригнулись, глядя назад. Ледяной снаряд пробил задний парус и разорвался посреди палубы морозным смерчем. Раздались крики, загрохотали кормовые огнестрелы.

Беглец сказал:

— Пусть они уйдут.

Ливия что-то приказала матросам, и они, то и дело оглядываясь, скрылись между палубными надстройками. Аха и женщина стояли, глядя друг на друга. Из-за штурманской рубки доносились голоса, по мачтам ползали фигуры. Аха прислонился к стволу огнестрела, опустил палаш, но не убрал его в ножны.

— Я все забыл, — сказал он.

— Забыл? — Ливия порывисто шагнула к нему, беглец вскинул оружие, и она остановилась. — Как ты мог забыть? И что значит — «все»?

— Все! — повторил он. — Сейчас, когда ты назвала свое имя, я вспомнил, что мы… что мы были знакомы, но кто ты такая — я не помню.

Все это время ее лицо было недоуменным, но теперь на нем возник проблеск понимания.

— Значит… Мир опять вывернулся? — прошептала она. — Ты спрыгнул, когда мы были в облаках. Мы опустились и увидели тот дорингер. Ты упал на него? Упал на палубу летящего дорингера?

— Да. Там не было команды, только мертвецы. Когда упал, сильно ударился головой. Говоришь, меня не сталкивали, я спрыгнул сам? Но зачем?

— Ты хотел умереть. В первый раз посреди ясного дня пошел ливень и погасил огонь, потом палач заболел янтарной чумой и умер за один день, и потом, когда отец уже готов был… Но все равно ничего не вышло! На город напали дикари, их привели лесные шаманы. Мы решили взлететь на скайве отца, сбросить тебя вниз — что может убить вернее, чем падение из-под облаков? Но там оказался этот дорингер…

— Я не понимаю, — признался он, убирая палаш в ножны. — Я спрыгнул? А ты стояла и смотрела, как я…

Ливия шагнула к Аха и обняла его.

— Я не пускала тебя. Я… я должна была приказать, чтобы тебя сбросили, ты сам согласился с этим, и отец надеялся на тебя, но мы… Нет, ты не помнишь? Так может… может, воспоминаний в твоей голове столько, что разум уже не выдерживает их? И при первой возможности, например — при таком ударе, выталкивает их из себя, избавляется? К тому времени мы с тобой уже… И я не смогла заставить себя отдать матросам приказ. Тогда ты прыгнул сам. — Она говорила все тише и, наконец, замолчала. Аха стоял, ссутулившись, уронив руки вдоль тела. Ливия прижималась к нему. Беглец помнил, что вот так, тесно прижавшись друг к другу, они провели уже много времени, но, конечно, не на палубе, а в спальне… Он обнял Ливию и наклонился, целуя.

Река исчезла из виду. Эфироплан летел невысоко, облака оставались далеко вверху. Снежень холодного Цеха медленно приближался — лишившаяся одного паруса скайва не могла ускользнуть от него.

Выпрямившись, Аха спросил:

— Почему я хотел умереть? И зачем вам это надо?

— Потому что тебе надоело жить. И потому что тогда мир повернется и, возможно, Погибель исчезнет.

Она показала на восток. При свете дня была хорошо видна серая пелена, что заполнила пространство между облаками и землей далеко у горизонта.

— Что это? — спросил он.

— Если бы мы знали… Но посланные туда эфиропланы не возвращаются, пограничные города исчезают один за другим. Наши алхимики не могут понять сущность Погибели. Иногда в ясный день можно разглядеть, что там плывет множество точек, а еще что-то движется по земле, но…

Пока она говорила, грязное озеро памяти Аха бурлило все сильнее. Пузыри неясных образов поднимались к поверхности, лопались, обдавая рассудок черными брызгами, и каждая капля была лицом человека, или словом, или поступком — бесчисленными лицами, которые он повидал в своей жизни, бессчетными словами, которые он произнес, и бесконечной чредой ужасных поступков, которые он совершил.

— Так Погибель — это вражеское войско, которое наступает на нас?

— Да. Возможно. И если так — оно очень большое. И состоит из тех, кто слишком непохож на нас, чтобы мы могли понять сущность врага.

— Как моя смерть может спасти мир?

Раздались шаги. Ливия отстранилась, Аха положил ладонь на палаш. В сопровождении трех вооруженных топорами матросов к ним подошел долговязый человек в расшитом желтыми нитями костюме.

— Капитан, — сказала Ливия.

— Госпожа, — мужчина, взглянув на Аха со страхом и омерзением, тут же отвел взгляд. — Снежень холодного Цеха вот-вот приблизится на расстояние, когда его снаряды долетят до нас.

— Так откройте огонь по нему! — властно произнесла Ливия.

— Его орудия мощнее наших огнестрелов. Снежень — боевой корабль, а у нас всего лишь парадный эфироплан аркмастера. Если немедленно не…

— Мы должны вернуться в Либерачи, — отрезала Ливия. — Вы видели, что там происходило, когда мы пролетали над ним ночью? Если мой отец…

— Твой отец — аркмастер? — перебил Аха. — Такой высокий рыжебородый старик? Возможно, он мертв. Ночью я был в замке. Их там собралось четверо. Двое нападали, а рядом с твоим отцом стоял кто-то в серебристой одежде. Кто он?

— Аркмастер механической магии, — прошептала Ливия.

— Да, и еще двое, бело-синий и темно-зеленый. Это…

— Холодный и мертвый Цеха. А мой отец? Мы не могли опуститься, хотя и видели, что замок осажден, но мы же летели за тобой! Значит, аркмастера проникли внутрь раньше своих воинов? Что с отцом? Если он…

— Почему моя смерть спасет мир? Ливия схватила его за руку.

— Умоляю, Аха, что с отцом?

— Я не знаю. Я убежал оттуда. Почему моя смерть спасет мир?

— Но ведь ты — Аха! Тот, кто создал все грехи Аквадора!

И как только прозвучало это слово, наполняющее его рассудок озеро грязи взорвалось гейзером воспоминаний. «Аква» — вода, «аквис» — жидкий. «Дор» — воздух, «аква-дор» — жидкий воздух. Мир эфира, в котором могут плавать корабли…

Он — Аха, на заре веков он служил подмастерьем у Духа Кузнеца и однажды взял созданный мастером Обруч. Разъяренный хозяин ударил его своим молотом и попал в затылок. А ведь в голове каждого человека есть семя смерти. После рождения это семя дает всходы, из года в год они медленно вырастают. Постепенно древо смерти опутывает мозг своими тонкими ветвями, и каждая ветвь, каждое разветвление — это какой-то поступок человека, его выбор и деяние, которое он совершает. Ветви вдавливаются в мозговое вещество, оставляя на поверхности глубокие извивающиеся впадины. Древо питается соками разума. У некоторых оно сильнее — такой человек к старости выживает из ума, у некоторых слабее — хозяин такого древа до смерти сохраняет ясный рассудок. Человек умирает, когда древо окончательно поедает его…

Поток воспоминаний прервался от звука летящего ледяного снаряда. Поначалу тонкий, похожий на жужжание осы, звук превратился в надрывный визг, который завершился грохотом. За спиной капитана и матросов взметнулся голубой смерч. Палуба под ногами дрогнула — вражеский снежень дал залп из всех орудий.

Когда Кузнец нанес удар, череп подмастерья треснул и сквозь трещину выпало семя смерти. Аха схватил Обруч и побежал, Кузнец преследовал по пещерам. Наконец он настиг Аха и попытался убить, но уже не смог сделать этого — ведь, когда семя выпало из головы, подмастерье стал бессмертным. Они долго дрались, и Аха убил Кузнеца. Человек смог убить одного из Первых Духов! Но Кузнец успел проклясть его на вечные скитания, на жизнь в смерти. От силы проклятия содрогнулись земные недра, Аха попал в каменную лавину, его завалило. Очень не скоро он выбрался на поверхность. Обруч он потерял.

На палубе скайвы разверзся ледяной ад. Начавшие стрелять кормовые огнестрелы захлебнулись, стволы их покрылись инеем. Взвились морозные смерчи, затрещала, медленно кренясь, главная мачта. Копья с заклинаниями на наконечниках впивались в доски.

Выкрикивая приказы, капитан побежал к корме. Двое матросов упали, последний, вопя от ужаса, метнулся в одну сторону, едва увернулся от смерча, вылетевшего к носу скайвы, бросил топор, прыгнул в другую сторону — и, не удержавшись, кувыркнулся через борт.

Содрогание палубы сбило Аха и Ливию с ног. Женщина ударилась лицом о ребристый ствол огнестрела, вскрикнув, сползла на палубу. Аха подхватил ее, мельком увидел залитый кровью лоб, перекинул через плечо. Свободной рукой он ухватился за крыло джиги и поволок эфироплан к борту. Его сознание разделилось на две части, одна руководила движениями, а другая вспоминала.

Увидев, что Кузнец убит, а выкованный им Обруч исчез, Духи обвинили во всем людей. Разгневавшись, они захотели наказать их. Одни предлагали обрушить на род людской янтарную чуму, другие — землетрясения, третьи — наводнения. Они спорили, спор тянулся века, а люди жили себе, не зная, какая опасность угрожает им. В конце концов Духи напали друг на друга. Когда они сошлись в битве, содрогнулся мир, и далеко на востоке его рассекла трещина. На род людской обрушились несчастья. Трещина разрослась, от края к краю ее протянулись, дрожащие волокна бытия, пленка утончившейся реальности. Духов затянуло туда и выбросило наружу — в Великую Пустошь, состоящую из высохшего, мертвого времени. Его смертоносные эманации беспрепятственно проникали сквозь трещину, створки мира раскрывались все шире, волокна рвались, небо тускнело, отдаляясь от земли, океан бурлил и захлестывал сушу, люди гибли до срока. Еще немного — и род людской прекратил бы свое существование, но тут один человек нашел Обруч. С помощью силы, вложенной в него Духом Кузнецом, этот человек сумел сомкнуть створки бытия. Хотя полностью закрыть трещину ему не удалось, он сумел сжать ее так, что бьющий снаружи поток смерти уменьшился. Этот человек стал первым магом, прожил три века и, перед смертью основав магические Цеха, передал Обруч мудрейшему из своих последователей.

Ледяной смерч почти настиг их, когда Аха топором прорубал прореху в фальшборте. Обломок планширя отлетел в сторону, беглец перекинул тело Ливии через корпус джиги и спихнул суденышко вниз. Мороз обжег его спину, и Аха бросился следом за эфиропланом.

Отныне он не мог умереть. Духи преследовали его, желая отомстить, и, чтобы спастись, ему пришлось прятаться, воровать и, в конце концов, убивать. Через Аха в Аквадор пришел грех, он сам стал воплощением греха — отцом всех грехов этого мира.

Проклятие Кузнеца все еще действовало. Предмет, подброшенный вверх, падает на землю. Вода текуча, а огонь обжигает. Это — законы мира, то, на чем он стоит. Бессмертие Аха стало одним из таких законов. Всякий раз, когда смерть подступала слишком близко, мир будто проворачивался на бесконечно малый угол, цепочки причин и следствий скручивались в странные петли, события выстраивались так, что бывший подмастерье оставался жив. Вначале жажда жизни и страх перед смертью гнали его прочь от преследователей. Но его грехи расползлись по Аквадору, затем Духи исчезли из мира, поколения сменялись поколениями, возникли и разрослись магические Цеха, время текло своим чередом, и жажда жизни оставила его. Теперь Аха хотел умереть — и не знал, как.

Наконец ему удалось выровнять джигу. Двигатель захлебывался кипящей маной, сломанный правый киль повис лохмотьями, рулевая подкова треснула. Ливия, перекинутая через корпус перед Аха, извивалась и стонала. Далеко вверху снежень и скайва сцепились, остроконечный выступ огромной снежинки пробил борт эфироплана теплою Цеха.

Озеро грязи в голове Аха клокотало, выплескивая воспоминания. Словно сквозь серое марево он видел лес впереди.

И летящий низко над ним шершень — военный эфироплан мертвого Цеха.

Джига пронеслась над опушкой, внизу мелькнуло несколько приземистых серебристых машин: медлительные, неповоротливые черепахи с панцирями из железных щитов ползли к лесу.

Озеро грязи, которым за века стала переполненная воспоминаниями память, изрыгало черные гейзеры, ходило волнами, выплескивало густую коричневую пену. Все, что он повидал за бесконечную жизнь, теперь поднялось к поверхности и наполнило рассудок чередой перетекающих друг в друга образов.

Подброшенный предмет падает на землю, а вода текуча — но подземный газ позволяет поднимать тяжести в воздух, и если заморозить воду, она станет твердой. Возможно, и он все-таки мог умереть? Возможно ли создать такое давление смертных обстоятельств, что это переломит силу закона, которым стало проклятие Кузнеца? Аха задумался над этим, уже когда сквозь мировую трещину в Аквадор проникло войско Погибели.

Взрезав зеленую поверхность, джига пронеслась по древесным кронам, все глубже погружаясь в них. Аха рывком поднял Ливию, прижал ее голову к груди, чтобы ветви не исхлестали и без того залитое кровью лицо. Еще несколько мгновений эфироплан несся вперед, хруст и треск далеко разносились по лесу. Затем кораблик напоролся носом на толстый сук, тот начал сгибаться, переломился, но остановил движение — джига, закрутившись волчком, полетела вниз.

Аха выпустил тело женщины, нагнув голову и прикрыв лицо руками, пронесся сквозь ветви и упал на мягкую землю, лицом вверх. В позвоночном столбе хрустнуло, спину пронзила боль. Он лежал, сцепив зубы, наблюдая за тем, как зелень и ветви над головой расплываются, потом приобретают четкие очертания, как ветерок шевелит их…

Неподалеку раздался стон.

Упираясь локтями, беглец приподнялся. Вокруг тянулась болотистая земля, локти погрузились в грязь. Стон прозвучал вновь. Аха перевернулся и пополз, хватаясь за траву правой рукой — левая плетью волочилась по земле.

Он увидел торчащий из земли обломок киля, шипящую, медленно опадающую емкость. Беглец встал на колени, ухватил себя за левый локоть и, захрипев, рывком потянул, возвращая плечевой сустав на место. Все вокруг расплылось, ослепительно полыхнуло. Аха выпрямился.

Женщина лежала посреди обломков, на боку. Он добрел до нее, опустился рядом и перевернул на спину. Лицо дочери аркмастера было иссечено ветвями, платье превратилось в лохмотья и потемнело от крови, сочащейся из многочисленных порезов. Аха наклонился над ней и спросил:

— Аквадор разделился, когда я надел Обруч?

Потрескавшиеся губы шевельнулись, и Ливия прохрипела:

— Да. Ты…

Он покачал головой.

— Только отвечай. В тот миг, когда я решился надеть Обруч, Аквадор изменился? Это как… как смертное древо в наших головах? Каждое разветвление — какой-то поступок. И когда происходит что-то важное, очень важный выбор для всего мира, путь даже этот выбор делает один-единственный человек, мир тоже разветвляется на…

Она сглотнула и прошептала:

— Отец называет это ветвями бытия.

— Да, ветви. Где-то там… Там остался другой Аквадор, в котором подмастерье не решился украсть Обруч Кузнеца. Но мы — на этой ветви, и здесь Духи сошлись в сражении, затем покинули Аквадор, появились Цеха, а теперь сюда пришла Погибель?

— Погибель, — повторила она. — И еще — война между Цехами. Механическая магия в союзе с теплой, но остальные… Мы не смогли объединиться против общего врага… Было ясно, что Аквадору конец.

— И твой отец решил изменить это? Решил, что я должен умереть? Он нашел меня, а я к тому времени так устал жить, что согласился? И этот выбор должен был изменить мир, создать новую ветвь бытия, на которой не было бы Погибели, или такую, где Цеха смогли бы справиться с ней?

Она прошептала:

— Каждый Цех, он… Алхимики сказали: тот Цех, что сможет убить тебя, и станет главенствовать на новой ветви. Если ты… убив тебя, Цех повернет мир в сторону от Погибели и создаст свою ветвь, где будет занимать верховное место. После этого мы… тебя привязали к столбу, разложили хворост, подожгли — но среди ясного неба появилась туча… Начался ураган, все почернело. Ливень. Огонь погас, веревки размочило. Тогда хотели отрубить голову. Но палач заболел янтарной чумой, а когда отец решился сам казнить, в тот же вечер напали дикари…

— И другие Цеха, прослышав, что происходит, прислали свои армии?

— Да. Тогда мы решили взлететь, отчаянная надежда… решили сбросить тебя со скайвы. Я… мы с тобой уже… Мы полюбили друг друга. Я не решилась. Когда мы были в облаках, я не смогла отдать приказ. Я умоляла тебя одуматься, приказала матросам держать тебя, запереть… но ты вырвался и прыгнул. Аха кивнул.

— Конечно. Но ты тут ни при чем. Любовь? Это не твоя любовь. Это мир, его рок принудил тебя, и потом, пока ты пыталась удержать меня, ветра пригнали тот дорингер, и когда я наконец прыгнул — он оказался внизу.

Ливия в ужасе прошептала:

— Нет, не рок! Я сама…

Он осклабился, чувствуя, что память почти очистилась, избавив его от большинства ненужных воспоминаний, оставив лишь самое необходимое.

— Чистый безгрешный мир? Люди, как овцы на лугу, и Духи-пастухи? Это длилось бы вечно, не появились бы ни эфиропланы, ни Цеха, магия так и осталась уделом Духов… Мир не мог развиваться, если бы все осталось так. Древо не смогло бы расти. Аквадор должен был в конце концов создать такого, как я, кто подарил бы ему грехи. Но за то, что я толкнул мир вперед, он же и проклял меня… или отблагодарил? Он хранил меня ради моих грехов.

— Это не рок, у меня был выбор, я сама… — шептала Ливия.

— Мир сделал так, чтобы мы встретились. У тебя не было выбора, Аквадор выбрал за тебя.

Содрогнувшись, женщина перевернулась на бок, сжалась и закрыла глаза. Ее губы шевелились, она что-то беззвучно говорила.

Аха выпрямился. Все последнее время он слышал шелест эфира в парусах летящего низко над лесом шершня, слышал поскрипывание железных черепах, движущихся между деревьями, а иногда ветер доносил крики тех, кто остался на скайве и снежне.

Голова больше не кружилась, в ногах еще была слабость, но зато боль покинула вывихнутое плечо. Его память очистилась, извергнув накопившуюся грязь. Он был полон сил. Он хотел жить.

Ладонь опустилась — и не нашла рукояти палаша. Аха покосился вниз, обнаружил, что потерял и ремень, и ножны. Тогда он побежал.

Поначалу ноги заплетались в траве и подгибались, но по мере того, как былая сила возвращалась в тело, движения его становились все увереннее.

Отталкиваясь от рыхлой земли, он мчался, делая длинные прыжки, похожий на сильного лесного зверя. Ноздри его раздувались. Аха бежал долго, пока не достиг болота. Голоса позади звучали все громче. Теперь и впереди раздался шум.

Он остановился возле могучего дерева, за которым начинались островки зеленой воды и кочки. Окинув взглядом ствол, вцепился в длинный сук и поднатужился. Сук сломался у основания, Аха упал на спину, тут же вскочил.

Он пошел через болото, к черной кривой коряге, что торчала из покрытого высохшей тиной островка земли. Позади среди деревьев мелькали фигуры. Разбрызгивая теплую болотную воду, Аха добрался до коряги, напоминающей иссохшую руку утопленника-великана, и встал спиной к ней. Жизнь переполняла его, мир потоками счастья вливался в тело через каждую пору на коже, через ноздри и глаза, через все его старые, зарубцевавшиеся раны. Вскинув руки, потрясая тяжелым суком, он закричал, призывая врагов.

Голоса звучали рядом. Матросы со скайвы в измазанной грязью одежде, вооруженные топорами, появились на краю болота. Между ними, хромая, шел долговязый капитан с саблей в руках. Позади отряда медленно ползло что-то серебристое.

Они остановились, услыхав шум сбоку. Аха поглядел туда. Высокий воин в бело-голубом плаще, наброшенном поверх доспеха, вышел к болоту. За ним показался второй, затем третий, четвертый — все несли на плечах двуручные мечи. Предводитель остановился, увидев матросов, что-то прокричал, и капитан выкрикнул в ответ проклятие. Позади него стоял уже большой отряд.

Захлопали крылья, несколько птиц взлетели над кронами. Все повернули головы.

Воины холодного Цеха появились справа от Аха, матросы были перед ним, и теперь слева между деревьями возник сутулый человек в темно-зеленом плаще. Лицо скрывал капюшон. Опираясь на тонкий, поросший мертвыми ветками посох, он неторопливо шел к болоту. Одна за другой из лесного сумрака выныривали фигуры — вскоре их стало столько, что беглец сбился со счета, теперь к островку приближалось небольшое войско.

Капитан отдал приказ, матросы пошли вперед, позади них, поскрипывая, двинулась серебристая машина. Предводитель в бело-синем плаще, пожав плечами, что-то проворчал, и воины с двуручными мечами последовали примеру матросов.

Раздались фырканье и плеск. Аха оглянулся — из глубины болота, разбрызгивая воду, к нему на четвереньках бежали десятки лохматых существ, и позади них, растянувшись длинной цепью, шли люди в мехах.

Лес огласился лязганьем, треском веток, плеском. Множество людей со всех сторон сходились к одному месту. Великий грешник вцепился в корягу, присев, вырвал ее из земли и поднял. Теперь в обеих его руках было оружие. Он оскалился, потрясая дубинками, повернулся кругом.

— Аквадор! — прокричал он, скользя взглядом по приближающимся врагам. — Ради всех моих грехов — ты не оставишь меня!

ДЕМОНЫ С ТОЙ СТОРОНЫ

Владимир Аренев

Ветер не лжет

Всю ночь Иллэйса провела на башне. Слушала пустыню. Куталась в плащ из верблюжьей шерсти и пила терпкий чай. Дышала западным ветром и различала в его тугих, солоноватых волнах тени будущего.

Кровь, много крови. Крики раненых. Дым пожаров.

Потом она дышала ветром, что прилетел с востока.

И южным.

И северным.

Везде было одно и то же.

Скверный год — четыреста семьдесят третий от Первого Снисхождения, двести шестьдесят четвертый от Соовайлового Исхода. Год, когда чашам весов суждено сдвинуться с мертвой точки. Она знала это давно, ее предупреждали, старая Хуррэни, подслеповато щуря глаза, не раз повторяла: «Скоро, скоро…» — замолкала, надолго уставившись в алое пламя, а потом делилась с Иллэйсой сокровенным, сокрытым от прочих. И напоминала: «Ты — моя преемница. Так что готовься». Наконец, пристально взглянув на Иллэйсу (у той сердце стыло от таких вот взглядов), снова замолкала. Будто позабыв о присутствии ученицы, Хуррэни качала головой, вздыхала, зябко поводила плечами, что-то шептала сама себе — тихо, невнятно. Так шепчет ветер, когда поднимаешься на башню и впускаешь его в душу.

Всю ночь Иллэйса слушала пустыню. А утром к оазису подъехали всадники. И вошло будущее — так входит клинок в тело: по самую рукоять.

Всадников было всего трое. Слишком мало для подобного путешествия.

При мысли об этом Иллэйса горько усмехнулась: какие же черные настали времена! Прежде в паломничество к оазису Таальфи отправлялись безбоязненно, твердо зная: никто не посмеет напасть на путников, надевших белые вуали. Теперь же знак этот ничего не стоил, и многие расставались с жизнью, а многие были искалечены на пути сюда. Ибо ослабела десница шулдара: слишком увлекся он установлением своей власти во внутреннем Тайнангине и пренебрег покоем Тайнангина дикого. Здешние кочевники, конечно, не отважились бы нарушить древние запреты, но пестрое отребье — бежавшие от шулдарового гнева предатели и бунтовщики — сбивалось в разбойничьи шайки и рыскало по пустыне в поисках наживы. Кого-то из них рано или поздно настигали кочевники. Кто-то попадал в лапы джиэммонам. Но оставались и такие, которым удалось спастись ото всех, — эти нападали на любого, кто оказывался у них на пути.

Вот и трое всадников, подъехавших к Таальфи, столкнулись с местными душегубами. Один, тощий и лысый, был тяжело ранен, едва держался в седле. Совсем еще мальчик, он облизывал потрескавшиеся губы и надсадно дышал. Другой, седобородый, ехал неестественно выпрямившись, но было видно: это дается ему нелегко. Третий, коренастый, с бородой, едва подсоленной годами, с пышными черными кудрями, был хмур и ожесточен, это читалось во взоре… Иллэйса даже вздрогнула, когда крупные, настороженные глаза сощурились, разглядывая в небесах белокрылого сипа.

Она отпустила птицу и покинула — почти бегом! — башенную площадку. По лестнице сошла в тесную, пахнущую травами комнатку, где дремала Данара. Заслышав шаги госпожи, та вскинулась и неловко улыбнулась:

— Велите накрывать на стол, иб-Барахья?

— После. А сперва пошли кого-нибудь к Восточным вратам. Да, пусть прихватят с собой целительницу: паломники ранены.

Данара изумленно захлопала глазами, согнулась в поклоне:

— Да, иб-Барахья! Все будет сделано, как вы велели.

И наверняка ведь сегодня же растрезвонит подружкам об очередном прозрении своей госпожи! С башни-то Восточных врат не видно.

И неважно, что на самом деле «врата» — лишь неширокий въезд между Прощальным камнем и пальмовой рощицей. Неважно, что Иллэйсе не потребовалось заглядывать в будущее, дабы узнать о паломниках. Это все мелочи, детали…

«Наша жизнь — лишь такова, какой мы ее себе представляем, — учила покойная Хуррэни. — Иб-Барахья редко заглядывает в будущее, чаще судит о нем по признакам, которые доступны всем и каждой. Но не каждая способна правильно их истолковать. Запомни, — добавляла, — иб-Барахья необычна тем, что находится между небом и землей. Служит связующей нитью между людьми и высшими силами. Меняются правители на земле, меняется расстановка сил на небе. Однако нерушимы земля, и небо, и иб-Барахья, что — между ними. Люди не понимают этого, но чувствуют. И ждут от нас истины. И верят, что истина эта стоит дорого. Никогда не разочаровывай людей. Если позволишь им усомниться в твоем могуществе, ты его потеряешь. И тогда уже не будет иметь значения, насколько ты могущественна на самом деле. То, во что верят люди, — это и есть «на самом деле».

С тех пор Иллэйса не раз убеждалась в правоте Хуррэни. Когда люди приходят к иб-Барахье, они ждут откровений, все — и подданные шулдара, и кочевники, и обитатели далекого Запада, что за Мертвыми Песками, и даже ни перед кем не склоняющие головы йор-падды. Все они взыскуют истины — и все они получают то, чего хотят.

Даже если истина оказывается горькой, даже если — убийственной.

Иб-Барахья никогда не лжет. Она может лукавить и может не опровергать чужой лжи. Но если иб-Барахью спрашивают, она отвечает правдиво: то, что ей нашептали небеса своим дыханием — ветром.

В том ее сила. На том зиждется ее дар.

Поэтому-то люди и отправляются в паломничество к оазису Таалфи, презрев опасности, укротив свой страх. Поэтому готовы рискнуть жизнью — как те трое, что нынче утром явились к Восточным вратам и привезли с собой будущее.

Иллэйсе наконец становится страшно. Она знает, чем все обернется. Знает.

Ведь иб-Барахья никогда не лжет — даже самой себе.

* * *

Их встретили у пальмовой рощицы — пять молодых женщин в белых одеждах, служительницы иб-Барахьи: ее «сестры» и ее же «ученицы». Возможно, среди них есть та, которой суждено стать следующей провидицей, когда нынешняя отправится во Внешние Пустоты.

Иллеар скользнул взглядом по смуглым, одинаковым лицам. Безошибочно выбрав старшую, произнес:

— Мой спутник тяжело ранен. Если среди вас есть целительница…

— Есть, господин. Иб-Барахья предупредила о вашем появлении.

Ну да. Разумеется. Иллеару не следует забывать, к кому они приехали.

Он приказал верблюду опуститься на колени и покинул седло. Эминар ал-Леад последовал его примеру. Молодому Джализу пришлось помочь, сын Эминара был на пределе сил.

«Не следовало сюда ехать, — с горечью подумал Иллеар. — Не следовало!»

И он бы не поехал, если бы не доводы ал-Леада. В общем-то, старый мастер битв был прав. Прав — но от этого путь к оазису не стал ни легче, ни короче.

— Вуаль, — едва слышно напомнил Эминар ал-Леад. Сам он уже опустил свою — даже прежде, чем поддержал теряющего сознание Джализа.

Иногда Иллеар сомневался: человек ли его мастер битв — или, может, лишь хитроумная игрушка, созданная коварными иншгурранцами?

Служительницы осторожно уложили беспамятного Джализа на песок. Разрезав рваную, выпачканную в крови рубаху, они принялись снимать повязки с ран — и сразу же в воздухе распространилась густая вонь. Иллеар знал, что это означает.

Опустив вуаль, он ждал, пока целительница вынесет приговор.

— Господин? Вы намерены просить о встрече с иб-Барахьей? Это еще одна «сестра», такая же безликая, как и остальные, решила уточнить очевидное.

— Намерен. Когда я смогу говорить с провидицей?

— Она позовет вас. Готовы ли вы принести клятву паломников?

— Один из моих спутников — явно не готов, — а Иллеар сейчас не был расположен вести пустые разговоры.

— Достаточно, чтобы клятву произнесли вы, как господин ваших людей. Повторяйте: «Клянусь не обнажать в оазисе оружия. Клянусь не злоумышлять против иб-Барахьи и обитателей оазиса. Клянусь…»

Он терпеливо выслушал. Повторил.

— Клятва принята, — отвесив не слишком вежливый поклон, сестра направилась в сторону желтой, похожей на оплывшую свечу башни.

Иллеар проводил девицу раздраженным взглядом. Если позволить «сестрам» так себя вести, они с ал-Леадом не выберутся отсюда и за неделю. А у него нет, попросту нет времени!

И если иб-Барахья хотя бы вполовину столь проницательна, как о том говорят, она должна это знать!

От башни уже спешили к раненому очередные служительницы, на сей раз — с самодельными носилками. Все же прочие в оазисе не обращали на паломников внимания. О чем-то громко спорили у колодца четыре кумушки. Замурзанная ребятня играла в пыли, подбрасывая к небесам глиняные черепки. Мрачный старик, опершись о клюку, следил за игрой и изредка похрюкивал, когда события принимали очень уж неожиданный оборот. В ветвях кустарника «куда-спешишь» замерло, стараясь не высовываться из тени, семейство ломкохвостов.

И мастер битв утверждал, что Иллеар найдет в этой вот дыре помощь и совет, поддержку и понимание?! О всеблагий Охранитель, даруй терпение, избавь от досады и гнева!

Три дня, пообещал себе Иллеар. Три дня — самое большее, чем он готов пожертвовать. (Еще пожертвовать; ведь были воины, погибшие на пути сюда!) Три дня. А потом, что бы ни случилось, он покинет оазис!..

— Они уверены, что Джализ будет жить, — сказал Эминар ал-Леад. Мастер битв говорил почти бесстрастно: так сообщают о том, что завтра ветер переменится.

— Все в руках Охранителя. — Иллеар на месте целительницы не обнадеживал бы отца мальчика. Им обоим, Иллеару и ал-Леаду, конечно, хотелось верить в лучшее. Но если разум мастера битв помутился из-за переживаний, то его собственный оставался остер.

Тело, смердящее, как тело Джализа, было обречено. Даже если еще двигалось. Даже если икринка души пока еще оставалась в нем.

— Они отнесут его в шатер и станут лечить. Нас поселят рядом, в башне, в гостевых покоях на первом этаже.

— А когда нас примет иб-Барахья?

Мастер битв развел руками:

— То ведомо лишь ей одной.

В гостевых покоях — двух узких комнатках с низким потолком — их ждал весьма скромный завтрак. Впрочем, Иллеару было все равно.

— Разбудишь меня, когда понадобится, — велел он мастеру битв и тотчас провалился в черное, тягостное «нигде и никогда». Сны он видел редко, с некоторых пор считая это благом. Просыпаясь, Иллеар словно выныривал из бездонной западни, из самого нутра «песчаной лужи». Но так было лучше, чем видеть в снах сады Бахрайда, намного лучше…

К иб-Барахье их позвали в полдень. По узкой лестнице со ступенями, истертыми тысячами ног, Иллеар и ал-Леад взошли в Срединные покои, где провидица обычно принимала гостей.

Выше путь чужакам был заказан. Ниже иб-Барахья никогда не спускалась.

В зале с резными сундуками вдоль стен, с пестрыми коврами на полу, с жаровенкой в виде черепахи… не было ни души. Иллеар недоверчиво оглянулся, но дверь за ними уже захлопнулась, оставалось лишь ждать.

Они с мастером битв прошли в центр залы, дивясь ее убранству: здесь узоры тайнангинских ткачей соседствовали с орнаментом из далеких стран, что лежат за Мертвыми Песками; и даже нескольким вещицам из проклятой Иншгурры нашлось здесь место.

— В этом — сама суть, — произнес вдруг ровный, мягкий голос. Разумеется, голос иб-Барахьи: вот она, вошла через какую-то потайную дверку и сейчас внимательно разглядывает гостей. — В этом — причина того, что вы здесь. Каждый получит ответ. Здесь нет более и менее важных просьб, нет паломников знатных и безродных. Все равны.

Иллеар вежливо улыбнулся.

— Разумеется, госпожа. Мы рады, что удостоились чести…

— Слышал ли ты меня, паломник?! Чести удостаивается каждый, и не от моей милости это зависит. Я — лишь уста небес.

«Охранитель всеблагий, даруй мне терпение! Много терпения!»

Продолжая улыбаться, Иллеар внимательнее взглянул на иб-Барахью. Молоденькая, не старше двадцати весен. Стройная. Черноокая. Одета неброско, но и не бедно. Пожалуй, ростом чуть выше, чем следует; губки полноваты, зато шея — изящна, кожа сияет неимоверной, манящей белизной, кудри… талия… ножки…

«Охранитель милосердный! О чем я сейчас думаю?!»

— Прости, иб-Барахья. Чужой дом — чужие законы. Не всегда легко понять их и привыкнуть к ним.

— Все так, шулдар. Однако это ты пришел ко мне за советом. Даже не веря в мою силу — пришел. Ты готов заплатить назначенную цену?

Ни сомнения, ни досады:

— Готов, иб-Барахья.

— Тогда скажи — чего хочешь, о чем просишь?

Иллеар пристально посмотрел ей в глаза. Так, как умел это делать, когда хотел смутить собеседника, подавить его своей волей. Иллеар знал за собой такую способность — и пользовался ею в последние годы все чаще.

— Ты ведь сама знаешь, иб-Барахья.

— Разумеется, знаю. Но таков ритуал. Просьбу должно огласить. Договор между небом и землей не заключают впопыхах, шулдар.

«Показалось, или голос ее чуть дрогнул?»

— И снова ты права, а я — нет. Ну что же, вот моя просьба: желаю знать, чем обернется для Тайнангина следующий год. Знаю, что иншгурранцы вот-вот заключат договор с трюньильцами, да будут прокляты и те, и другие! Знаю, что южные кочевники только и ждут удобного часа, дабы потревожить наши рубежи. 'Знаю, что между Мертвыми Песками и Западной Стеной неспокойно. — Он позволил себе криво усмехнуться: — Знаю, ибо проверил на собственной шкуре. Однако, — продолжал Иллеар, — я желаю знать, принесет ли мне удачу военный поход на перевалы, которые связывают Тайнангин с Иншгуррой и Трюньилом. Дома я намерен оставить достаточно сил, чтобы сдержать прочих врагов. Но перевалы… я не уверен, пройдем ли мы их без потерь. И что нас ждет по ту сторону Сломанного Хребта?

— Не о том спрашиваешь, шулдар, — бесстрастно произнесла иб-Барахья. — Идти за Хребет тебе нужно было два года назад. Год назад. Полгода назад. Не сейчас. Твои враги перестали хватать друг друга за глотку. Поздно, шулдар! Спроси о другом: когда люди с Востока перейдут перевалы Хребта и обрушатся на города Тайнангина — выстоят ли твои войска? смогут ли отбросить захребетников назад? хватит ли им сил и мужества, упорства и мастерства? Спроси об этом, шулдар — и я стану искать для тебя ответ, как должно, у ветров и у пустыни. Так что же, — молвила она, повысив голос, — ты спрашиваешь, Иллеар Шестой по прозвищу Кровавый Садовник, сын Су-Л'эр Воинственной, отец Ай-Кинра? Ты спрашиваешь?

Ни сомнения, ни досады, ни боли в голосе:

— Спрашиваю, иб-Барахья.

— Да будет так, — сказала она, и Иллеару Шестому (Кровавому Садовнику… давно уже никто не осмеливался так его называть!) почудилось, что в голосе ее звучит то ли облегчение, то ли обреченность. — Да будет так, — повторила она. — Я, Иллэйса иб-Барахья, Уста небес, принимаю твою просьбу и клянусь дать нелживый ответ, каким бы он ни был. Руку!

И когда Иллеар Шестой («Кровавый!..») протянул ей руку, Иллэйса иб-Барахья шагнула вперед и пожала ее своей узкой, но неожиданно сильной ладошкой. Так они замерли на миг. Нарочно или нет, но провидица подошла слишком близко, намного ближе, чем требовалось: он ощущал ее дыхание на своей шее, слышал шорох одежд, кожа ее была на ощупь мягкой, нежной, он видел, как бьется жилка на виске, как плавно, подобно крыльям бабочки, вздрагивают ресницы… он почувствовал, как что-то вспыхивает, раскрывается в нем подобно цветку, это было сродни ощущению, которое иногда возникало во время молитвы: радость, восторг, упоение… он представил себе, как вот прямо сейчас коснется губами ее губ, пальцами приласкает бугорок соска, медленно, наслаждаясь каждым движением, разденет ее… и она, представлял Иллеар, стояла бы посреди залы, на цветастых коврах из далеких стран, — затаив дыхание, глядя вызывающе, оценивающе, и тело ее напряглось бы в ожидании, и вот эта самая ладошка легла бы в его ладонь, пальцы переплелись бы, и переплелись бы тела, и ее ладная ножка у него на бедре, и горячее дыхание у самого уха: «Дальше, шулдар! Дальше!..»

Потом Иллеар так и не смог вспомнить, кто же первым отступил, кто первым разорвал это рукопожатие.

— Иди, шулдар, — сказала иб-Барахья, не глядя ему в глаза. Но твердо. — Что до цены — когда настанет время, я приду за ней.

Иллеар поклонился, чувствуя, как бьется где-то под горлом взбунтовавшееся сердце, как перехватывает дыхание и стучит в висках кровь.

Такого не случалось с ним давно, очень давно. Он уже и забыл, как это бывает.

«Бывает, бывает… Но не со всяким. Иному не повезет. А иной и пройдет мимо, не заметит…»

Он заставил себя выпрямиться и вышел прочь. Не оглядываясь, ступая размеренно и не спеша.

Хотя знал, что иб-Барахья смотрит ему вслед.

Покинув залу, Иллеар и мастер битв отправились на первый этаж, в гостевые покои. Какое-то время ал-Леад молчал, потом решился.

— Государь… Государь, все переменилось. Мы не знаем, какую цену она запросит. И… я ошибался, мой шулдар. Она очень опасна, эта иб-Барахья. Нам не следовало сюда ехать.

— Мы уже здесь, — не оборачиваясь, проронил Иллеар, — твой сын ранен, а я задал вопрос. И заплачу цену, которую она запросит.

— Любую?

— Договор заключен, доблестный ал-Леад. И слово шулдара по-прежнему что-то да значит. Даже здесь. И если это так — а это так! — тогда о чем мы говорим?

Мастер битв покачал головой, как будто сам не верил, что осмеливается перечить шулдару:

— Слишком многое зависит от слов одной-единственной женщины, государь. Когда мы отправлялись сюда, все было по-другому. Другой вопрос, другие намеренья. Нам требовалось подтверждение, дабы вдохновить воинов. А теперь…

— Ты ведь понимаешь, что, если она не лжет, сегодня она спасла жизни многих воинов. Может, и твою… и мою.

— Это так. Но сердцем чую: она ведет собственную игру.

— «Иб-Барахья не способна лгать». Твои слова.

— Правда бывает разной, государь. Заметили ли вы, что в зале, за одной из занавесей, скрывался кто-то еще?

Иллеар, конечно, не заметил. И мастер битв это знал.

— Наверное, охранники, доблестный ал-Леад. Или одна из «сестер». Да и что, в сущности, меня…

Он прервался, услышав снизу на лестнице чьи-то шаги. Резко, встревоженно переговаривались три или четыре женщины — и поднимались сюда, к ним.

— К иб-Барахье сейчас нельзя! У нее паломники!

— Послушай, милая, когда я говорю «важно», это действительно важно. В первую очередь — для иб-Барахьи, веришь ты мне или нет.

— Но…

— Обещаю, она не накажет тебя за наше вторжение. Или ты не веришь слову Ламбэри Безжалостной?

Иллеар едва успел обменяться с мастером битв понимающими взглядами, когда женщины наконец заметили «паломников». Их действительно было четверо: служанка и трое облаченных в доспехи, поджарых и решительных воительниц. Судя по запыленным одеждам, гостьи только что прибыли в оазис. И сразу, стало быть, возжелали встретиться с иб-Барахьей.

Иллеар не видел в том ничего удивительного. Йор-падды, к коим, безусловно, принадлежали все трое, были славны в «диком» Тайнангине крутым нравом, невероятной воинской выучкой и умением изничтожать джиэммонов, быстро и беспощадно. Впрочем, не только джиэммонов — любых своих врагов, кем бы те ни были.

И если уж йор-падды желают срочно видеть иб-Барахью, значит, дело и впрямь не терпит отлагательств.

«Не помешает ли ей это искать ответ?» Иллеар внимательнее присмотрелся ко всем троим, как будто мог так узнать, зачем им понадобилась иб-Барахья.

Старшая йор-падда шла впереди и не слушала лепета сестры. Лицо воительницы перечеркивал волнистый багровый шрам, из-за чего казалось, что она улыбается. Но достаточно было заглянуть ей в глаза — черные, бездонные, как высохшие колодцы на границе Мертвых Песков, — чтобы понять свою ошибку. Иллеар не сомневался: эта женщина убивала, и не раз. И не только джиэммонов да разбойников.

К счастью служанки, та спорила не с «улыбчивой», но с двумя другими, что выглядели помоложе и не так пугающе. Выглядели. Но Иллеар-то знал, кто такая Ламбэри Безжалостная. И если бы случай свел их на поле боя, шулдар предпочел бы скрестить клинки со шрамоносной, а не с этой вот, чей голос вкрадчив и мягок, чьи движения плавны, а взгляд напоминает взгляд барханного кота. Ламбэри Безжалостная верховодит своим отрядом всего-то лет пять, но слава ее докатилась до стен Бахрайда и Айд-Кахирры, ее именем матери пугают непослушных детишек, а новобранцы, которым выпало служить на Восточной Стене, в полуночных жарких снах мечтают о ее объятиях.

Иллеар встречался с Ламбэри лишь однажды, года четыре назад, — к обоюдному, помнится, удовольствию.

Третью йор-падду он смутно помнил: тогда она была моложе и держалась точно так же в тени. И татуировка на ее налысо обритой голове была такая же: узор из переливчатых чешуек. Много позже — и случайно — шулдар узнал, какую роль играла эта третья.

Итак, одна из самых знаменитых воительниц «дикого» Тайнангина в сопровождении телохранительницы и чующей желает немедленно видеть иб-Барахью.

Зачем бы это?

— Ваше Могущество. — Ламбэри, разумеется, узнала его.

Тем более странно, что после краткого приветствия йор-падда проходит мимо. Молча. Чуть сузив глаза и опустив ладонь на рукоять сабли. Чующая («Ее звали Змейка», — вспоминает вдруг Иллеар) ведет себя ровно так же.

И обе одаривают шулдара с мастером битв внимательными взглядами.

«Она хочет говорить с провидицей обо мне», — догадывается Иллеар.

* * *

— Один из них носит в себе джиэммона! Вот так вот.

Иллэйса потянулась к чашке и заставила себя отпить совсем чуть-чуть. Во рту горчило. Все мысли перемешались.

В меньшей степени от того, о чем сообщила, едва ступив на порог, Ламбэри Безжалостная. В большей… — от всего остального. «Одно дело — знать, другое — испытать на себе».

— Ты уверена?

— Моя Змейка никогда не ошибается, иб-Барахья. Она — одна из лучших чующих по эту сторону Мертвых Песков.

Глупый вопрос, верно. Йор-падды всю свою жизнь проводят, охотясь на джиэммонов. Чующие быстро и уверенно отыскивают следы этих тварей. Остальные йор-падды — так же быстро и уверенно уничтожают чудовищ.

Если джиэммон проник в мир в собственном теле, это упрощает задачу. Если же он попал сюда бестелесным духом, а затем, посулами или угрозами, вломился к кому-нибудь «на ночлег»… Что ж, никто не вечен.

Пауза.

Еще глоточек чая. Вдох. Выдох.

— Который из них?

Йор-падды не ошибаются. В этом все дело. «Странное племя», — говорят о них везде: и за Мертвыми Песками, и во владениях шулдара (Иллэйса чувствует, как улыбка сама собою касается уголков ее губ), и даже здесь, в «диком» Тайнангине. Йор-падды не позволяют мужчинам управлять собой. Йор-падды воинственны и бесстрашны. Йор-падды ненавидят джиэммонов. И мужчин. Первых они уничтожают. Вторых — используют по назначению, утверждая, что мужчина годится лишь для удовольствий и для продолжения рода. Причем и на то, и на другое способен далеко не всегда.

Именно отряды пустынных воительниц нанимают купцы для охраны своих караванов. Йор-падд берут на службу в города там, за Мертвыми Песками, и здесь, в Тайнангине. Даже шулдар одно время пользовался их услугами…

— Не знаем.

Иллэйса едва не расплескала чай. — Что?

— Увы, иб-Барахья, мы не знаем, который из трех впустил «на ночлег» джиэммона. Мы побывали в деревне, мертвой деревне. Ее опустошила стая этих тварей. Змейка определила, сколько их там было. Мы отправились по следам, убили почти всех. Один ускользнул. Как оказалось потом — таился в деревне, бесплотный. Мы вернулись и обнаружили, что в деревне ночевали шулдар и его спутники. Когда они ушли, один из них впустил в себя джиэммона. Повторяю: мы не знаем, который из трех. Но если ты позволишь нам испытать их…

Еще глоток. Надо будет велеть Данаре, чтобы сильнее разбавляла чай.

— Исключено. Они произнесли клятву паломников и надели вуали. До тех пор, пока не покинут Таальфи, они неприкасаемы.

— Когда же это случится, иб-Барахья?

— Через несколько дней, Ламбэри.

— Стало быть, подождем, — кивнула Безжалостная. — Если необходимо, мы готовы надеть паломничьи вуали. Но не проси о том, чтобы мы ходили по Таальфи без оружия. Твоя служанка не желала пускать нас… следует отдать ей должное, делала она это решительно. И при других обстоятельствах мы бы подчинились. Но не сейчас.

— По-твоему, джиэммон осмелится?..

— Если поймет, что его обнаружили, — да. Без малейшего промедления. Поэтому, может, ты пересмотришь свое решение?

— Это не мое решение, — напомнила Иллэйса. — Это закон, который не должно нарушать. Никому. Ни при каких обстоятельствах.

Ламбэри пожала плечами, давая понять, что всего лишь подчиняется чужой воле, но по-прежнему уверена в своей правоте.

— Пусть будет так, как решила иб-Барахья.

«Я так решила, — думала Иллэйса, глядя вслед Безжалостной и ее подчиненным. — Я решила».

Ей вспомнились долгие разговоры с Хуррэни.

«Что есть судьба, матушка? И насколько вольны мы в своих решениях, если будущее уже где-то там существует? А если — нет, если будущее — только наши выдумки, тогда для чего…»

И старая Хуррэни смеялась и хитро щурилась:

«Ах, милая, если бы все было так просто: «или есть, или нет»! Будущее тех, кто приходит к нам, — не в нас, а в них самих. Подобное семечку, таится, ждет своего часа. Оно — есть. Но прорастет ли? Ответить легко: если будет засуха — нет, если прольется дождь — непременно прорастет! И когда мы беремся за предсказание в полную силу, мы ведь даже тогда видим лишь толику, узнаем лишь самую малость из непознанного. Но выбор, милая, — всегда за нами! Точнее, за ними. В том-то и закавыка: люди слабы, они не желают бороться, они желают знать наверняка. Чтобы не рисковать. Чтобы не проиграть. Чтобы «не бессмысленно». И поэтому, усомнившись, — проигрывают, и поэтому все их порывы и все их поступки обращаются в ничто».

«Так значит, судьбы вообще не существует?»

И Хуррэни досадливо вздыхала, вот, дескать, какая непроходимая глупица попалась ей в преемницы!

«Чем ты слушала, милая? Судьба-то, конечно, существует. Но она — не приговор. Она — возможность для зернышка, для икринки нашей души. Хочешь — воспользуйся. А если нет — что ж, это твой выбор. Только не удивляйся, что икринка вскорости засохнет. И на судьбу тогда не сетуй».

Замерев у окна, Иллэйса наблюдала, как йор-падды, дожидавшиеся своей предводительницы возле башни, о чем-то совещаются с Безжалостной. Потом они отправились к пальмовой рощице, где и принялись ставить свои походные палатки.

«Поспать, — напомнила себе Иллэйса. — Непременно нужно поспать».

Она велела Данаре не беспокоить ее до самого заката и легла, но сон пришел не сразу. Ворочаясь с боку на бок, Иллэйса вспоминала все, что случилось сегодня.

Прежде всего — широкую, горячую ладонь Иллеара. И его взгляд.

И обжигающую волну желания, которая вдруг накатила тогда, в Срединных покоях.

Вопреки байкам, столь популярным на базарах Бахрайда, Айд-Кахирры и Груллу-Кора, провидицы и «сестры» не были ни девственницами, ни «священными блудницами». «Всякая чрезмерность, — говорила Хуррэни, — неестественна и ведет к хворям души и тела», Она же впервые познакомила юную Иллэйсу с тайнами любовных утех. «Постигая их — постигаешь самое себя. Если же пытаешься не удовлетворять, но обуздывать свои желания, тем самым поневоле сковываешь и разум, и тело. Только помни, милая: мы созданы, чтобы сочетаться с мужчинами. Что бы там ни говорили йор-падды, без мужчины ты никогда не познаешь самое себя».

Юная Иллэйса, краснея, возражала: «А как же… ну, то есть… необязательно ведь с мужчиной…» — чем изрядно забавляла Хуррэни.

«Это ты так думаешь, милая, пока не повстречала своего мужчину. А когда повстречаешь, когда полюбишь, — сама все поймешь».

Слышать такое от усталой, с каждым месяцем все более клонящейся к земле Хуррэни было странно. Уж она-то!.. — что она может понимать в мужчинах и любви?!

В те годы Иллэйса была очень юной и очень наивной.

Но она верила своей наставнице, своей приемной матушке, своей первой любовнице — мягкой, терпеливой, безжалостной. Верила — и ждала того самого, своего мужчину. И уже несколько раз думала, что дождалась.

«Сейчас, — поняла Иллэйса, ворочаясь на низком топчане, стараясь лишний раз не открывать глаза, чтобы быстрее заснуть, — сейчас — тоже думаю. А даже если это всего лишь желание, одно желание и ничего больше, — что с того? Зачем сковывать собственные разум и тело?..»

Сама того не заметив, она уже заснула, и спорила с собой во сне — и вдруг обнаружила, что, как это бывало и прежде, стоит посреди уютного садика с диковинными цветами.

И Хуррэни, как и прежде, дожидалась ее у небольшого пруда, чьи воды всегда были темны и спокойны.

«Скажи, — тотчас спросила Иллэйса, — скажи, это наконец любовь?!»

Хуррэни пожала плечами, прищурила левый глаз. Ответила: «Если спрашиваешь, значит — не любовь».

На том бы Иллэйсе и успокоиться: раз не любовь — стало быть, не о чем говорить. Ошибка. Всего лишь вожделение и страсть — сильные, властные, но не более того.

Но, не желая успокаиваться, она допытывалась: «Ты уверена? Разве не бывает так, что сперва приходит вожделение, а потом… все остальное? Сама ведь говорила…»

«Бывает, а как же, — согласилась Хуррэни. — По-всякому бывает».

И добавила тихо, едва слышно: «Только, когда станешь решать, не ошибись, милая. Помнишь, что я тебе говорила? Их будущее — в них самих. И мы, провидицы, лишь помогаем увидеть это будущее. Мы — связующая нить между небесами и землей, мы — над мирским. Но только до тех пор, пока…»

— Госпожа!..

Это, конечно, была Данара. Лицо ее в первый момент показалось Иллэйсе чуть более бледным, чем обычно.

— Что такое?

— Вы просили разбудить.

Привстав на локте, иб-Барахья посмотрела в западное окно. Вздувшееся, словно алый волдырь, солнце уже почти опустилось за горизонт.

В восточном окне — как будто в насмешку над гаснущим светилом — дерзко трещали костры у йор-паддовых палаток, и чей-то сильный, звенящий от тоски голос пел о разлуке, о следах, что навсегда затерялись в песках, и о пятнышке ржавчины на наруче — там, куда капнула единственная, нечаянная слеза.

— Вели заварить чай, — велела сестре Иллэйса. — Да покрепче.

* * *

— Красиво поет. — Иллеар замер у выхода из башни и какое-то время слушал, позабыв обо всем.

Это, конечно, была слабость, уступка самому себе. Но после событий сегодняшнего дня… ему была необходима передышка. Слишком много всего произошло.

После встречи с йор-паддами там, на лестнице, Иллеар чувствовал себя словно бы в клетке, которая вот-вот захлопнется. И он готов был бросить все, не дожидаться приговора иб-Барахьи и уехать из оазиса сегодня же, сейчас же!..

В самом деле, разве слова провидицы способны что-нибудь изменить? Он ведь все равно встретит иншгурранцев с мечом в руках, только так и никак иначе! Он все равно станет сражаться! Тогда какой толк в ее ответе?!

Иллеар, конечно, знал, какой. Если бы не иб-Барахья, он бы сражался с чужеземцами, не сомневаясь, не прицениваясь к будущему. А так… сомнение клещом вопьется в разум, станет терзать, лишит силы и уверенности, — потому только, что есть возможность знать наверняка. Не рисковать. Не тратить понапрасну чьи-то жизни.

Сдаться на милость заведомо более сильного врага, не лишившись при этом ни чести, ни собственного достоинства, — ведь «так было предрешено!».

Иллеар ненавидел сейчас эту возможность знать! Но все равно бы уехал — наперекор собственным сомнениям, вопреки проклятому «здравому смыслу»… уехал бы. Если бы не (она) находящийся при смерти юный ал-Леад. Они с мастером битв вошли в шатер целительницы ближе к вечеру. Раньше их даже не подпускали к нему, «сестры» вежливо, но непреклонно заявляли, дескать, сейчас к больному нельзя. И целительница занята. И никто ничего не расскажет, потому что словами, господин, очень просто спугнуть удачу. Эминар ал-Леад сдался первым:

— Пойдем, государь. Она ему и в самом деле сейчас нужна — удача.

И они вернулись в гостевые покои, отобедали — молча, стараясь не смотреть друг другу в глаза, — а позже за ними пришла одна из «сестер» и отвела к больному.

«Слишком много чудес для одного не очень длинного дня», — подумал тогда Иллеар, вдыхая едва уловимый запах благовоний и макового отвара. Тело Джализа больше не смердело. И сам ал-Леад-младший, бледный, но вполне бодрый, улыбался, шутил, с аппетитом пил из чашки бульон.

— Что говорит целительница? Когда ты сможешь снова сесть в седло?

— Толком ничего не говорит, Ваше Могущество. Вообще-то, я ее почти не видел. Когда пришел в себя, тут была сестра… — Он запнулся, и Иллеар едва сдержал усмешку. Не хватало еще, чтобы Джализ воспылал страстью к одной из здешних служительниц!

— И что сказала «сестра»?

— Что жизнь моя в безопасности, но если я и впредь буду так вертеть головой, непременно сверну себе шею. И еще добавила что-то про «только одно на уме», да я не расслышал.

— Потому как, — мрачно произнес Эминар ал-Леад, — в это время вертел головой и во все глаза пялился на «сестру». Впрочем, если уж так себя ведешь, стало быть, с тобой точно все в порядке.

Джализ отставил пустую чашку и, прикрыв рот ладонью, едва сдержал зевок.

— Простите. Еще она сказала, ее зовут Данара и она прислуживает иб-Барахье, а сюда пришла, чтобы узнать о моем здоровье. Дескать, провидица интересовалась. Я, конечно, удивился, зачем провидице спрашивать о таких вещах. Но… — голос Джализа с каждым словом становился все тише, и наконец юноша заснул, уронив голову на подушку.

— И в самом деле: зачем? — задумчиво произнес мастер битв, когда они, покинув шатер целительницы, стояли в тени башни и глядели на закатное солнце. — Что за дело иб-Барахье до моего сына?

— А с чего ты взял, доблестный ал-Леад, что эта Данара сказала твоему сыну правду? Насколько я понимаю, здесь, в оазисе, не слишком много мужчин, тем более — таких молодых и привлекательных, как Джализ.

Позже, замерев у выхода из башни и слушая песню йор-падд, Иллеар с досадой понял, что думает не о странном визите Безжалостной, не о чудесном исцелении Джализа, даже не о роковых словах иб-Барахьи. Нет, не о словах — о ее губах, о ее ресницах, о ее сосках, проступавших сквозь тонкую ткань платья. Яростное, огнистое желание пополам с нежностью — терпкий напиток. И шулдар был пьян им, пьян, как мальчишка, впервые познавший женщину.

Это все неожиданно ловко совпало с настроением песни. Что-то тревожное, саднящее шевельнулось в груди. Задумчиво покачав головой, Иллеар прошептал:

— Красиво поет.

И услышал в ответ:

— Верно говоришь. Душу вынимает — так поет.

Иллеар думал, что остался один: мастер битв, испросив дозволения, ушел в гостевые покои. Шулдар бы и сам с радостью последовал его примеру, да ведь все равно не заснуть. Поэтому и стоял, наблюдал за палатками йор-падд, размышлял, не навестить ли старую свою знакомую, Ламбэри…

Тощий старик, похожий на мумию, прочувствованно скрежетнул горлом и плюхнулся на плоский валун — одно из немногих свидетельств того, что некогда башню окружала стена.

— Так оно и бывает, — сказал, уставясь в ночь. — Как ни старайся, какие личины ни надевай, а наступит срок, и сущность твоя проступит, проявится. Взять хотя бы их, — он ткнул клюкой в сторону палаток, и Иллеар наконец-то узнал: да ведь это тот самый старик, которого они видели сегодня утром! — Йор-падды, гроза пустыни, жестокие, неуязвимые, гордые. Кричат всякому, кто подставит ухо: «Мужчины нам нужны только для любострастия да чтоб детей зачинать!» И ведь сами в это верят, вот что интересно. А послушаешь, как поют… Такая она, жизнь. — Старик, похоже, упоенно беседовал сам с собой, Иллеар ему нужен был лишь как повод. — У каждого, — продолжал он, — свои сокровенные тайны, каждый норовит их от других охранить и в то же время ими же с другими поделиться.

Иллеар кивнул из вежливости и стал было спускаться к палаткам.

— А тебе, — сказал вдруг старик, — спасибо, твое могущество. Вовремя приехал. Век-то мой, по всему, на исходе. Вовремя, вовремя… Не люблю, понимаешь, оставлять незавершенные дела.

— Боюсь, почтенный, в этом я тебе вряд ли помогу, — скупо проронил Иллеар. Зря он ввязался в разговор. Мог бы и раньше догадаться, что старик — местный блаженный, без которых не обходится ни одно уважающее себя селение.

— А ты не бойся! Тебе и делать-то ничего не надо: побудь здесь еще денек-другой — и все. Все само сделается, а я только заверю, — и он, метнув в сторону Иллеара пытливый, совсем не дураковский взгляд, черкнул по песку клюкой, будто и в самом деле ставил роспись. — А уж что дальше — не моя забота. Другие придут, другие вместо меня на душу будут брать всякое. Охранитель им в помощь, а мне главное: чтоб в душезнатцы там не угодить, — старик кивнул на небо и подмигнул Иллеару. — В общем, благодарствую, твое могущество. Выручил, как есть выручил.

«И угораздило же меня!..»

Иллеар молча развернулся и пошел к кострам и палаткам йор-падд.

Не дошел шагов пять или шесть — словно из пустоты перед ним возникла телохранительница Безжалостной: в глазах — тьма, губы растянуты в вечной улыбке, ладонь небрежно опущена на сабельную рукоять.

— Ламбэри не принимает гостей.

— Разве это ее владения? Я полагал, что мы находимся в оазисе Таальфи, открытом для каждого, кто пожелает совершить сюда паломничество и войдет, дав соответствующую клятву.

Йор-падда ничего не ответила, стояла все так же, все с тем же пустым выражением лица. Но Иллеар готов был побиться об заклад: если он сделает еще шаг к палаткам, сабля телохранительницы покинет ножны. И, вполне возможно, обагрится его кровью.

— В который раз убеждаюсь: правы люди, когда говорят, что йор-паддам хорошие манеры несвойственны. Спокойной ночи и добрых вам снов.

Иллеар повернулся к ней спиной и отправился обратно к башне. Теперь пел другой голос, и песня была о смысле человеческой жизни, которая подобна капельке росы: где бы ни оказалась она, на шероховатом камне или на лепестке только что распустившейся розы, недолог ее век. Если она — в тени, продержится чуть дольше, но останется никем не замеченной, если же сверкает на самом солнце, то и исчезнет быстро, — «как и мы, мой друг, как и мы».

Голос завораживал — и мешал Иллеару прислушиваться к звукам за спиной. Если телохранительница Безжалостной решит обнажить саблю…

Он шел сквозь тьму, от костров йор-падд к светящимся окнам башни-огарка, и спрашивал себя, который из шагов будет последним: этот? следующий?..

Потом вдруг оказалось, что — вот он, вход; на плоском валуне никого уже не было, Иллеар с облегчением вздохнул и вошел внутрь.

Он заглянул в комнатушку ал-Леара — гам было пусто, только лежало смятое покрывало. «Наверное, вышел по нужде». В его собственной комнатушке шулдара ждал остывший ужин — столь же непритязательный, как и две прежние трапезы. Иллеар поел бездумно, не испытывая голода, не чувствуя вкуса. Перед едой помолился — сожалея, что не смог сделать этого на закате, удивляясь, как быстро стираются из памяти, казалось, навечно въевшиеся в нее привычки; вспоминая о сыне: как он там, справляется ли? Мальчику всего шестнадцать. И хотя сам Иллеар в шестнадцать лет уже видывал многое, хотя с сыном остались верные люди, сейчас, сидя почти на краю света, где даже молились не по солнцу, а когда выпадет свободное время, он, конечно, тревожился об Ай-Кинре. Зашелестела занавесь в углу.

— С ним все будет в порядке.

Иллеар почти не удивился. И дело даже не в том, что прошедший день был полон неожиданностей. Просто… шулдар в глубине души ждал ее визита, знал, что она придет. «И если пришла, стало быть…»

Он поднялся и шагнул навстречу гостье, чувствуя, как разом все переменилось. Как будто будущее, до сих пор туманное, неясное, стало наконец отчетливо видным. Как будто прозвучало предсказание, которому нельзя не верить, услышав которое, понимаешь: по-другому и быть не может!..

Иб-Барахья была в зеленом платье, перетянутом на талии узким пояском, и в обычных кожаных сандалиях — разве что выполненных изящнее, тоньше. Волосы ее, черные, чуть вьющиеся на концах, вольно спадали на плечи. От нее пахло чем-то душистым, чуть терпким, чем-то знакомым, но никак не вспоминающимся.

Она посмотрела ему в глаза без робости, которой Иллеар, конечно же, ожидал. «В самом деле, с чего бы вдруг ей робеть? Если хотя бы часть того, что рассказывают о Таальфи, — правда, она бывала с мужчинами, и не раз…»

Но тут — другое. Тут, понял Иллеар, совсем другое. Не просто влечение, хотя оно — тоже; тут — словно сама судьба указующий перст на тебя навела, подтолкнула, показала: вот оно. мое предначертание. Хочешь — прими, осмелишься — откажись.

Иллеар протянул руку и, едва сдерживая неистовый порыв, нежно коснулся бархатистой кожи ее щеки, провел пальцем по влажным губкам, наклонился к ним, чуть сладковатым, обжигающим; а вторая рука уже сама собою легла ей на талию, дернула за поясок — неудачно, и ее пальчики переплелись с пальцами Иллеара… помогли… направили… она вздрогнула и судорожно выдохнула, вжалась в него всем телом… и когда она в первый раз закричала — неожиданно скоро, — ему почудился в этом крике то ли вызов, то ли ужас, то ли невероятное, невыносимое наслаждение.

Потом были и другие крики, и смятенный, сумбурный шепот, и многое из того, о чем способны лишь мечтать сплетники бахрейдских базаров, — но именно этот первый крик врезался Иллеару в память, именно его шулдар не мог забыть до конца своих дней.

Именно этот крик почему-то вспомнился ему следующим утром, когда Иллеар проснулся и обнаружил, что в постели рядом никого нет.

Светало. Он опустился на колени и вознес молитву Охранителю нашему, всеблагому и всепрощающему.

За окном, в лагере йор-падд, негромко пели о далеких странах, где вода стоит дешевле человеческой жизни.

Потом кто-то закричал.

* * *

Иллэйса проснулась до света, когда небо только-только начало окрашиваться утренним багрянцем.

Какое-то время она лежала, бездумно глядя перед собой — в это самое небо, а вспоминалось ей сейчас другое небо, которого она ни разу не видела наяву — и которое совсем недавно предстало перед ее внутренним взором.

Черное небо, исполосованное огненными шрамами от стрел, небо будущего года. Чужие лица вокруг. Отсвет пожаров на стенах крепости: там, внизу, в городе, все уже кончено. Все кончено.

Потом она услышала, как входит в тело клинок — пока еще в чужое, потом…

Потом она закричала.

А он решил — от наслаждения; дурачок.

Иллэйса закрыла глаза, мысленно стерла то небо. Вообще все стерла, сделала так, чтобы голова стала пустой, легкой.

Чтобы вспомнился последний сон.

«Всему есть своя цена, — сказала однажды Хуррэни, наставительно воздев к небесам корявый палеи. — Кроме, разумеется, тех редких вещей, которые ни продаже, ни обмену не подлежат — только даренью; ну, речь-то сейчас не о них, речь о цене. И мы, милая, ее тоже платим — вместе с теми, кто приходит за ответами. Хочешь узнать будущее — загляни в прошлое. А прошлое у тех, кто приходит, обычно мутное, ведь и являются сюда люди несчастные, даже если сами считают себя счастливцами, каких поискать. И вот в них-то, в их прошлое, нам надобно окунуться, испить той водицы, чтобы узреть будущее. Сами-то они всей правды никогда не расскажут. Приходится нам в душу к ним заглядывать. Разные для того способы есть, в свой срок я тебе о них расскажу. Только каким ни пользуйся — радости от этого заглядывания мало. А без знания о прошлом — глубоко, по-настоящему будущего не увидишь».

О чем говорила Хуррэни, Иллэйса поняла не сразу. Первые предсказания были легкими, не требовали больших усилий. И это хорошо. Если бы всякий раз приходилось так вот в человеческую душу заглядывать… недолго бы Иллэйса пробыла иб-Барахьей, совсем недолго.

Но на сей раз без тягостного, выворачивающего душу «гляденья» было не обойтись. Она знала это с самого начала.

Но знать — одно, а видеть — другое.

Иллэйса для того и пришла сегодня вечером к шулдару… ну, не только для того, конечно; она себя не обманывала, нет: она ведь… знала… об этом — … знала… А потом, когда семя Иллеара излилось в нее, вместе с семенем в Иллэйсу вошло прошлое шулдара, — чтобы позже, во сне, предстать перед ее внутренним взором.

Теперь этот сон надлежало вспомнить.

«Так все сложно? — спросила когда-то Иллэйса у Хуррэни. — Неужели нет других способов?»

«Другие — еще сложней, милая. Или ненадежней. Не тревожься, со временем ты узнаешь все их, до последнего. И прочие тебе понравятся еще меньше».

Как-то она там сейчас, у темного пруда?..

Иллэйса прогнала и эту мысль.

И тогда вся жизнь Иллеара Шестого по прозвищу Кровавый Садовник, сына Су-Л'эр Воинственной, отца Ай-Кинра, развернулась перед ее внутренним взором — так распускается едва дождавшийся первых лучей солнца цветок… так раскрывает свой капюшон потревоженная змея-монахиня.

Иллэйса упала в эту жизнь, словно в мутный омут: без надежды вынырнуть. Она не видела, но сердцем переживала все самое важное для Иллеара: тягостное детство, вечные напоминания матери о том, что он — будущий шулдар и должен вести себя подобающим образом; уроки, уроки, уроки… — выматывающие, кажущиеся бессмысленными; слухи, будто Су-Л'эр тайно договаривается о чем-то с извечными врагами Тайнангина, Иншгурранским королевством и Трюньильским герцогством; первая влюбленность и горечь первого предательства; ночные гости, которые приходили в материнские покои и уходили, никем, кроме Иллеара, не замеченные; дочь советника ар-Раэна, синеглазая Дания, с которой Иллеар тайно встречался более полугода; война с «диким» Тайнангином; первый человек, которого Иллеар убил собственноручно, — юный кочевник с изумленным взглядом и ниточкой крови на губах; попытка советника ар-Раэна поднять бунт — к счастью, неудачная; казнь бунтовщиков; Су-Л'эр с помощью тогдашней иб-Барахьи находит для наследника невесту; первая настоящая любовь — не влюбленность и не страсть, но именно любовь; рождение сына; смутные вести из-за Сломанного Хребта от отрядов, которые продолжают совершать набеги на земли Иншгурры и Трюньила; жена узнает об измене и через своих людей отравляет любимую; отряды из-за Хребта просят о помощи — Су-Л'эр обещает, но пока помочь не может; смерть жены, после которой долгие годы ходят слухи… разные слухи; неожиданно проснувшийся интерес к сыну — это так странно: вдруг почувствовать себя отцом! и пытаться дать мальчику то, чего сам был лишен; отряды из-за Хребта просят о помощи; умирает мать; местные вельможи пытаются диктовать ему свои условия, по сути, берут власть в державе в свои руки; встреча в полдень в дворцовом саду Бахрайда — тогда там собрались почти все противники Иллеара… и почти все, кто был ему верен, кто не побоялся обнажить оружие и принять на душу кровь… кровь… кровь! кровь на лепестках роз, алое на алом, если не приглядываться — и не заметишь; с тех пор в народе его называли не иначе, как Кровавым Садовником… с тех пор много всего произошло, и он научился скрывать собственные боль, и страх, и неуверенность, и одиночество — научился скрывать, потому что иначе было нельзя: эти люди, все, кто вверил себя его милости, кто молился вместе с ним на закате и на рассвете, они надеялись на него… и они уничтожили бы его, если бы Иллеар проявил слабость; Иллеар — не проявлял, не позволил себе прирасти душою к кому бы то ни было, стал отчужденнее вести себя с сыном, часто менял женщин, верных людей держал на некотором расстоянии; поехал в оазис Таальфи, к провидице, только потому, что этого ожидали; чтобы не привлекать внимания, намеренно взял немного людей; передал власть на это время сыну; попал в засаду; убегая, оказался в вымершей деревушке; добрался-таки до оазиса и, похоже, встретил там свою любовь, вторую настоящую любовь в своей жизни («Так вообще бывает, мама?» — «Бывает, сынок, бывает. Но не со всяким. Любовь — это чудо, дар небес. Иному не повезет с нею. А иной и пройдет мимо, не заметит». — «Как можно не заметить чудо?!» — «Если не верить в него». — Давний, полузабытый разговор, когда Су-Л'эр еще позволяла себе говорить с сыном по душам…) Иллэйса вынырнула из чужих воспоминаний — задыхаясь от пережитого, дрожа всем телом, будто загнанная антилопа. Потянулась за чаем — на столике было пусто.

— Данара!

Тишина.

«Раньше за ней такого не водилось. Неужели этот юный тайнангинец, о котором Данара мне все уши прожужжала и которому отдала свою кровь, так на нее подействовал? Но она знала, что мне потребуется помощь. И обещала к утру вернуться».

Иллэйса медленно встала с каменного кресла и подошла к парапету. Небо сулило к вечеру бурю — короткую, но яростную. Ветры шептали о том же. На площадке было холодно, первые лучи солнца уже освещали ее, но ни капельки не согревали. Чай, вот что сейчас необходимо Иллэйсе! Несколько чашек обжигающего, терпкого чая…

— Данара! Да где ж тебя джиэммоны но!..

И вот тогда раздался крик.

* * *

Они столкнулись у выхода из гостевых покоев. Иллеар отметил, что мастер битв одет, словно и не ложился. Но на расспросы времени не было. Крик оборвался, перешел в едва слышные отсюда рыдания, — только это почему-то не успокаивало.

— В шатре целительницы! — воскликнул Эминар ал-Леад, когда они выбежали из башни.

Шулдар уже и сам видел: туда спешили «сестры» — растрепанные, отчаянно, будто собирались взлететь, машущие на бегу руками; одна споткнулась и упала, но никто не помог ей подняться. Самые быстрые из служительниц уже ворвались в шатер — и оттуда донеслись новые крики.

Иллеар поспешил туда же, вслед за мастером битв. Хотя было уже ясно: они все опоздали, самое страшное случилось.

— Стойте! Где иб-Барахья?! — Это Ламбэри Безжалостная со своими девицами. Йор-падды не намного отстали от первых «сестер», но, в отличие от них, были вооружены и предельно собранны. — Немедленно позовите иб-Барахью!

— Я здесь, Ламбэри. В чем дело?

Она подошла незаметно, все в том же зеленом платьице и кожаных сандалиях. Только лицо осунувшееся, побледневшее. Иллеар едва сдержался, чтобы не обнять ее за плечи или — лучше — поднять на руки и унести прочь отсюда, уложить в постель, накрыть одеялом и строго-настрого велеть: «Пока не отдохнешь как следует!..»

Он мотнул головой, прогоняя неуместные мысли, и услышал, как Безжалостная повторяет:

— Да, провидица, ты не ослышалась. Я хочу, чтобы никто не входил в шатер, а те, кто уже вошел, немедленно покинули его. Змейка!

Чующая кивнула:

— Это совершенно точно: ночью здесь был человек, в которого вселился джиэммон. Мне нужно осмотреть место убийства, чтобы сказать больше.

— Что с моим сыном?! — не выдержал наконец Эминар ал-Леад. Голос его сорвался, старый мастер битв откашлялся, потом повторил, уже тише: — Он жив?

Ламбэри странно посмотрела на него:

— Он спит.

— Спит?!

— Вчера, — спокойно разъяснила иб-Барахья, — его напоили маковым молоком, чтобы можно было влить в вены раненого свежую кровь.

— Но так вы только убьете его! Я знаю нескольких лекарей, они пытались, и не раз… — Эминар ал-Леад замолчал и только обводил пустым взглядом лица «сестер».

— А наши целительницы не раз таким образом спасали людей.

Иллеар решительно вмешался:

— Так или иначе, кровь уже влили и Джализ всего лишь спит. Я хочу услышать другое: что это за история с джиэммоном? Откуда бы он здесь взялся?

— Его, — сказала Ламбэри, — внес в оазис один из вас. Ты, Ваше Могущество, или твои спутники.

— Вздор!

— Вы ведь ночевали в той заброшенной деревушке — накануне сражения, в котором погиб почти весь твой отряд?

— И что же?

Безжалостная объяснила. Тем временем йор-падды окружили шатер и заставили служительниц выйти за пределы этого круга. Змейка нырнула под полог, возле которого уже басовито гудели огромные, черные мухи. И вонь стояла такая, какая бывает на поле боя — после боя.

— Это ошибка! — повторил Иллеар. — Ни я, ни мои спутники просто не могут…

— Тогда кто убил целительницу и «сестру»?! — резко оборвала его Безжалостная. — Следы четкие, Змейка уловила их даже на расстоянии.

— К кому же они ведут?

Чующая, услышав вопрос, ответила из шатра:

— Слишком много времени прошло. И тот, в ком сидел джиэммон, знал, что делает. Он принес с собой дурман-траву, которая стерла почти все следы.

— Тогда с чего вы взяли, что это был именно одержимый джиэммоном, а не обычный убийца?

Ламбэри снисходительно усмехнулась:

— Все просто. Ваше Могущество. В оазис прибыли только мы да вы. Один из вас одержим. Кто же убил? Случайный убийца, набредший на Таальфи и сейчас скрывающийся в барханах? Тогда почему бы не обвинить в этом меня или, скажем, иб-Барахью? Ты забываешь, что самое простое объяснение — самое верное. А вот утверждать, будто ни один из вас не одержим, ты не можешь до тех пор, пока Змейка не проверит вас.

— Она проверит этих людей не раньше, чем они перестанут быть паломниками! — твердо сказала иб-Барахья. — Таков закон — и никому не позволено его нарушать. Ты знаешь это, Безжалостная.

— Знаю, провидица. Закон есть закон.

И тут они услышали хриплый, срывающийся голос Джализа:

— Ты… снова… т-ты…

Змейка выглянула из шатра:

— Он проснулся и бредит. Ламбэри, наверное, к нему уже можно пропустить целительницу… — Чующая осеклась, сообразив, что целительница уже там: лежит, мертвая. — Ну, кого-нибудь, кто успокоил бы его. Тела накрыты, он их не заметит, но я боюсь, что…

Безжалостная повернулась и приказала своим девицам вынести убитых из шатра.

— Я пойду к нему. — Эминар ал-Леад направился к пологу, не взглянув ни на Ламбэри, ни на провидицу. Йор-падды не осмелились его остановить, даже вечноулыбчивая телохранительница.

А Джализ все бормотал:

— Куда же?., зачем? зачем зачем зачем?! Что она тебе сделала?!

— Тише, сынок, тише. Это я. Все уже закончилось. — … что она тебе сделала?!.. что?! что!!! Кто?! Где Данара?

Иллеар заметил, как вздрогнула иб-Барахья. В этот момент йор-падды как раз проносили мимо них второе тело: убитых было двое, целительница и «сестра». Стало быть — именно Данара, которой пришелся по сердцу юный ал-Леад.

— Где она?! — закричал тот из шатра.

Йор-падды вздрогнули, самодельные носилки качнулись, и из-под покрывала выметнулась рука — перепачканная кровью, но не на это обратил внимание Иллеар.

— Шрамы! — Он присел на корточки и внимательнее осмотрел эту посеревшую, с бурыми подсохшими пятнышками руку. — Откуда бы могли взяться шрамы?

— Она дала свою кровь, чтобы спасти его, — тихо сказала иб-Барахья.

— Где она?! — не унимался в шатре Джализ. — Где?! Куда?!

Иб-Барахья на пару мгновений закрыла глаза и, Иллеар видел это, сжала руки в кулаки. Потом как ни в чем не бывало стала отдавать распоряжения «сестрам»:

— Дайте ему макового молока и посмотрите, можно ли переносить больного. Если да — поместите в башне. Все это… — она указала на шатер, — сжечь. Твоей чующей больше ничего там не нужно, Ламбэри?

Змейка, изрядно побледневшая от увиденного и от криков Джализа, развела руками.

— Закон есть закон, — сказала вдруг Безжалостная. — Если ты запрещаешь мне провести испытание… если закон запрещает мне провести испытание — что же, пусть так. Ты ведь понимаешь, что отныне все здесь, в Таальфи, рискуют своей жизнью? Ты ведь понимаешь это, провидица?

— Понимаю, — бесстрастно ответила иб-Барахья. — Но закон есть…

— Я знаю, знаю! Поэтому прошу тебя принять клятву паломников — от меня и моего отряда.

Йор-падды ошарашенно уставились на Безжалостную. Принести клятву означает отложить оружие, сдать его «сестрам», которые упрячут все мечи и луки в башне — и не вернут, покуда паломники не соберутся покинуть оазис! А ведь в Таальфи — одержимый, уже убивший двоих!

— Я приму клятву.

Иллеар слушал, как вслед за иб-Барахьей воительницы повторяют: «… не злоумышлять против иб-Барахьи и обитателей оазиса…» — и нутром чувствовал: нити судьбы сплетаются в слишком уж тугой клубок. Ламбэри знает, что делает.

Или думает, что знает.

Он смотрел, как йор-падды поднимаются вслед за служительницами к башне, чтобы оставить там оружие, смотрел на хрупкую фигурку отдающей распоряжения иб-Барахьи, — и холодный, липкий, неистребимый страх овладевал им. Не за себя. Не за ал-Леадов.

За нее.

С самого детства он знал, как следует поступать в таких случаях. Действовать! Страх можно перебороть, только если идешь ему навстречу, принимаешь вызов. Именно за эту черту характера шулдара почитали как человека решительного, она же укрепила его силу воли. Порою говорили, что Его Могущество способен переупрямить и заставить сдвинуться с места даже гору.

Иллеар повернулся к Безжалостной, и ее телохранительница тотчас шагнула вперед, заступая путь. Шулдар не сомневался: даже без сабли эта вечноулыбчивая способна на многое.

— Оставь, — сказала Ламбэри. — Пусть Его Могущество скажет что хотел.

— Как это все случилось? — спросил Иллеар, глядя ей прямо в глаза. — Вы ведь успели осмотреть тела, верно? И от того, что ты мне расскажешь, хуже не будет. Если я одержим — знаю все и так. Если нет — вдруг сумею помочь?

Безжалостная усмехнулась:

— Сомневаюсь. Видишь ли, Твое Могущество, все дело в том, как их убили. И целительницу, и «сестру» прирезали кинжалом. Целительницу — сзади, просто вскрыли ей горло, когда она стояла, повернувшись спиной к больному и боком к выходу из шатра: что-то искала на столике, наклонилась — но полог, повторяю, она видела.

— Значит, убийца в это время уже был внутри.

— И стенки шатра не повреждены, то есть одержимый не мог взрезать холстину и залезть туда так, чтобы целительница не заметила.

— А войти раньше, когда в шатре не было никого, кроме уснувшего Джализа?

— Тоже не получается! Целительница неотлучно находилась возле больного. Это подтвердили и «сестры». Одна из них была в шатре до самой ночи, потом ее сменила покойная Данара. По сути, в шатре их было трое: твой человек, целительница и Данара.

Иллеар задумался.

— Нет, все-таки четверо — и этот четвертый был хорошо им знаком, иначе не впустили бы. И уж во всяком случае целительница не поворачивалась бы к нему спиной, не занималась бы своими делами, когда в шатре был чужак.

— Или, — добавила Змейка, которая незаметно подошла и прислушивалась к разговору, — гость сказался больным. И попросил целительницу дать какое-нибудь лекарство.

— Так или иначе, я не понимаю, как это все случилось. А что же «сестра»? Данара ведь должна была видеть, как чужак замахивается кинжалом. Да и он бы не рискнул нападать. Сразу двоих он бы не убил, а Данара вполне могла убежать из шатра, чтобы позвать на помощь. И она ведь видела его!

— Когда одержимый убил целительницу, Данары не было в шатре. — Теперь к разговору присоединилась иб-Барахья. Она, кажется, более-менее успокоила «сестер» и сама тоже выглядела спокойной. И голос ее звучал ровно, с едва заметной горчинкой сожаления: — Я отпустила ее вечером, но велела приготовить мне чай. После полуночи я поднималась на площадку, слушать пустыню. — («Вот куда она ушла потом», — догадался Иллеар.) — К тому моменту чай был готов и дожидался меня наверху. И он был горячим. Данара вернулась от целительницы, заварила чай, оставила на столике и снова пошла в шатер.

— А убийца, — продолжал Иллеар, — не знал, что там должен быть кто-то еще, кроме целительницы! Зарезал ее, после чего… Постойте-ка, а как именно убили Данару?

Ламбэри осклабилась:

— Ты уверен, что хочешь знать все подробности, Твое Могущество? Ей вспороли живот, одним ударом. А потом перерезали горло. И стояла она при этом спиной ко входу, лицом к больному. Наверное, вбежала в шатер, увидела мертвую целительницу, убийцу — и тот сразу же ударил.

— Там все было в крови, — тихо подтвердила Змейка. — Весь шатер. И больной тоже.

В этот момент одна из йор-падд, прибежав, зашептала что-то на ухо Ламбэри. Та, нахмурившись, повернулась к Иллеару:

— Рядом с озерцом, на том краю рощицы, на кустах — капли крови. Не исключено, что убийца там умылся… после всего. Но не обязательно.

— Как же иначе? Он наверняка был в крови: одежда, руки, лицо, волосы… — Иллеар наконец сообразил: — Хочешь сказать, это Джализ?! Но иб-Барахья ведь говорила: ему дали снотворное.

— И он не проснулся, когда все это творилось в шатре, вообще ничего не услышал? Ты в это действительно веришь, Твое Могущество?!

— Не мои — твои люди нашли на кустарниках возле озерца кровь.

— Но не одежду. А кровь, — Безжалостная махнула рукой, — кровь там могла появиться от чего угодно. Змейка, пойди-ка взгляни — что скажешь? Вдруг нащупаешь след…

Чующая вместе с йор-паддой отправилась к озеру. Иллеар понимал, конечно, что этот след, если Змейка его и отыщет, почти наверняка оборвется. Убийца вряд ли настолько глуп, чтобы бросать одежду в воду.

Между тем их с Ламбэри разговор словно превратился в центр водоворота: под разными предлогами сюда подходили все, от служительниц до простых обитателей Таальфи. Издавна оазис считается священной землей, никто и никогда не осмеливался пролить здесь кровь. Местные были уверены, что жизням их ничего не угрожает. И события этой ночи до смерти их напугали — это было заметно по взглядам, по тому, как люди стояли и как несмело придвигались поближе, чтобы не пропустить ни слова.

Доверив наконец сына заботам «сестер», подошел и Эминар ал-Леад. Он замер на полшага позади, за спиной шулдара, и молчал, скрестив на груди руки.

— Итак, — продолжал Иллеар, — убийца прирезал двух беззащитных женщин. Зачем?

— И не тронул твоего Джализа, — напомнила Ламбэри. — «Зачем?» Да причины могли быть самые разные. Джиэммоны — существа, чуждые нашему миру. Их поведение никто не способен объяснить.

Эминар ал-Леад вдруг тихо, упрямо возразил:

— У всего на свете есть причины, девочка. У всего на свете. Мы можем о них не знать, но они есть, есть всегда!

Это неожиданное обращение не сбило Ламбэри с толку. Она снова ухмыльнулась и даже, кажется, обрадовалась тому, что мастер битв вмешался в разговор.

— «Причины»? В самом деле, ты, наверное, знаешь многое о причинах, доблестный ал-Леад. И о джиэммонах, а? Уж всяко больше нашего! И, может, у тебя тоже были причины желать смерти этих женщин? Например, ты — точнее, джиэммон в тебе — собирался убить юного Джализа, потому что рано или поздно тот заметил бы перемены в своем отце. Понял бы, кто именно из вас троих одержим. А так…

— Не проще ли мне было дождаться, пока мы покинем оазис? И потом вернуться в Бахрайд одному. Нет свидетелей, нет жертв — кто усомнится в моих словах? И риска никакого. Конечно, — добавил Эминар ал-Леад, — если верить в то, что «поведение джиэммонов необъяснимо», этим можно объяснить что угодно. Вот только стоит ли? Мне больше нравится метод мудреца Эльямина ох-Хамэда. Этот достойный муж утверждал: для каждого случая следует искать наиболее простое разъяснение и обходиться как можно меньшим количеством допущений.

— Хороший метод, — согласилась Ламбэри. — Мне он тоже нравится. Знаешь, доблестный, кто убийца, если судить, пользуясь наставлениями ох-Хамэда?

— И кто же?

— Твой сын. Слишком уж быстро он оправился после тех ран. — Ламбэри повернулась к Иллеару: — Верно, Твое Могущество? Вы ведь с доблестным ал-Леадом и сами удивились? «Мастерство целительницы»? Вполне допускаю, что и оно сыграло свою роль. А может — не оно одно? Может, именно в Джализа вселился джиэммон? И потом он убил обеих женщин — и снова прикинулся спящим. Это так удобно! Якобы принять сонное зелье и уснуть. А на самом деле?

— А что же на самом деле?

— А на самом деле, доблестный Эминар ал-Леад…

Именно тогда от озера прибежала йор-падда — та самая, что сообщила о каплях крови на кустах.

— Вот, — она протянула Безжалостной нечто, небрежно завернутое в грязную от песка, всю в бурых пятнах, ткань.

— Где это нашли?

— У озера, неподалеку от кустов.

Ламбэри осторожно развернула сверток — и показала всем присутствующим кинжал:

— Чей? Кто-нибудь узнает?

— Да. — Эминар ал-Леад повел плечами, будто ему стало невыносимо холодно, хотя и день ведь уже давно начался, и солнце греет, да еще как! — Узнаю, — повторил он устало. — Это кинжал моего сына, мой подарок, он с ним никогда не расставался.

Йор-падда откашлялась, взглянула на Безжалостную, испрашивая разрешения говорить.

— Змейка сказала, именно им были убиты целительница и «сестра». Это точно.

— Все это хорошо, — отмахнулась Ламбэри. — Вот только воспользоваться кинжалом мог кто угодно: и Джализ, и доблестный Эминар, и любой другой, кого целительница впустила в шатер и оставила у себя за спиной. Любой! — Она обернулась к иб-Барахье и спросила, подчеркнуто вежливо: — Когда же я наконец смогу задать тебе свой вопрос, провидица?

— За тобой придут.

Не добавив более ни слова, иб-Барахья развернулась и ушла в башню — тонкая, хрупкая, желанная. Неумолимая, как сама судьба.

И глядя ей вслед, Иллеар наконец понял, что произошло. Ведь провидицы никогда не спускаются ниже Срединных покоев. А она — спустилась.

«Дважды».

* * *

Все переменилось — и все осталось прежним: таким, как и видела в снах Иллэйса. … Ах, конечно же, не все! «Всего никогда не увидишь, — предупреждала Хуррэни. — В этом и подвох. Тебе кажется, что ты поняла. Но если внимательно не всмотреться, если поверить первому впечатлению…»

Всмотреться Иллэйса сможет только этой ночью, не раньше. А до ночи нужно как-то жить — жить и сдерживать липкий, рвущийся наружу, сковывающий тебя страх. Все в оазисе держится на иб-Барахье: так движенье телеги зависит от одного-единственного гвоздя, благодаря которому колесо не соскакивает с оси.

Только сегодня Иллэйса по-настоящему поняла, как это — быть колесным гвоздем. Она ходила по башне, направляла, успокаивала словом и взглядом, следила, чтобы у постели раненого дежурили не меньше трех «сестер», чтобы вовремя, не побоявшись россказней Безжалостной, ему поменяли повязки; ключ от оружейной комнаты, где заперли все луки да мечи паломников, повесила на цепочку, цепочку — себе на шею. Назначила вместо Данары «сестру» Сэллике: та, хоть чай заваривать и не умела, а в башне кое-как порядок навела, другим «сестрам» сумела занятия найти, чтобы всяким вздором головы себе не забивали.

Уверившись, что порядок восстановлен, Иллэйса пошла поспать до обеда, а затем, проснувшись и поев, велела звать к себе Ламбэри. Еще подумала с постыдным злорадством: вот и лишних забот добавилось старому душезнатцу; а нечего было скалиться да примеряться в дальний путь. (За Хуррэни. Вот за что — за кого — Иллэйса не простила его. — и не простит вовек. Хоть и не обязан душезнатец горевать о судьбе своих подопечных, вообще ничего такого он им не обязан, только заверять и слово держать, — а все же… все же…) Этот вопрос, она знала, касается всех, поэтому велела Сэллике созвать в Срединные покои «сестер», и йор-падд, и, конечно, шулдара со старым ал-Леадом. В покоях стало тесно и не-выносимо душно… а может, это будущее сдавило ей разом горло и чай уже не помогал, Сэллике ведь не умеет его заваривать…

— О чем же ты хочешь спросить, Ламбэри Безжалостная, дочь Найрэни Пепельной, мать…

Та резко взмахнула рукой, прерывая ритуальную фразу. Ах да… да. Она не хотела, чтобы кто-то знал о дочери. Ладно, душезнатцу хватит и сказанного.

— Я хочу спросить у тебя, провидица, кто будет пойман и по справедливости осужден за убийство двух твоих служительниц, погибших сегодня ночью. Я хочу знать имя убийцы. Если же это был джиэммон, тогда — имя того, кто им одержим.

Кто-то из «сестер» охнул от неожиданности, две или три йор-падды переступили с ноги на ногу и потянулись к поясам, туда, где прежде висели мечи. Даже старый душезнатец за занавесью, казалось, затаил дыхание: никто и никогда так не спрашивал. Это был сложный, смертельно сложный вопрос. Они даже не понимали, насколько.

Но Иллэйсу вопрос не напугал, только удивил: она не ожидала от Ламбэри такой изобретательности.

— Итак, ты спрашиваешь? — повторила Иллэйса. — Ты спрашиваешь, Ламбэри Безжалостная, дочь Найрэни Пепельной?..

— Спрашиваю, иб-Барахья!

— Да будет так. Я, Иллэйса иб-Барахья, Уста небес, принимаю твою просьбу и клянусь дать тебе нелживый ответ, каким бы он ни был.

Безжалостная, зная, что надлежит делать, молча протянула ей руку.

А после завершения ритуала спросила тихо:

— Когда, провидица? Когда ты дашь мне ответ?

— На рассвете ты все узнаешь.

И только после того, как они покинули Срединные покои, и Сэллике затушила свечи, и душезнатец, поставив корявую, как росчерк клюки, подпись, тоже ушел, — только тогда Иллэйса ощутила дикий, сдавливающий горло страх. Страх и сладостное предвкушение.

А потом, конечно же, пришел он.

* * *

— Ну, что скажешь?

Иллеар не стал добавлять «доблестный» и прочее. Прозвучало бы фальшиво, как пожелание спокойной ночи тем, у кого только что умер родной человек.

Кстати, сегодняшняя ночь для людей в башне будет очень неспокойной…

Иллеар внимательно посмотрел на мастера битв: тот сидел напротив, на огромном, черном от времени сундуке, куда гость-паломник должен был, наверное, складывать свои вещи. Сам Иллеар опустился на кровать и позволил себе слабость: потер пальцами виски. Не помогло. Разумеется.

Эминар ал-Леад оглянулся на вход в гостевые покои и пожал плечами:

— Жаль, что двери не запираются. Но если придвинуть сундук…

— Прости?

— Ну, Джализа-то мы сюда на ночь перенесем. Я уговорю «сестер», да они и сами рады будут. А. потом запремся до утра. Если продержимся, на рассвете все станет ясно. Иб-Барахья назовет имя, йор-падды изгонят джиэммона или убьют одержимого.

— А если это будет твое имя? Или мое? Или она обвинит Джализа?..

Мастер битв поднял голову и спокойно встретил взгляд Иллеара.

— Не обвинит. Вопрос-то задан правильно. «По справедливости осужден», помните? Иб-Барахья назовет убийцу. И вот что я вам скажу. Когда я был сегодня в шатре, я ведь не только успокаивал Джализа, я еще успел осмотреться. Это не Джализ их убил. Когда он потом пришел в себя и бредил… он не прикидывался, государь, не играл.

— Если речь идет о джиэммоне, который «ныряет» и «всплывает» в одержимом, тогда твое наблюдение ничего не меняет. Джализ мог и не знать, что творил джиэммон, завладев его телом.

— Да вы ведь сами не верите, что это Джализ.

— Не верю, — согласился Иллеар. И добавил, чтобы переменить тему: — Так что же еще ты заметил в шатре?

— Пальцы на правой руке целительницы были скрючены, словно она что-то держала в самый момент смерти.

— Что же?

— Ни под нею, ни рядом я ничего не увидел.

— Убийца унес это с собой?

— Или оставил там же. В шатре ведь все забрызгано кровью, еще одна вещица просто легла на полку — и все, поди сыщи, которая! И причина очевидна: эту вещицу убийца попросил у целительницы, когда вошел; по ней можно было бы определить, кто же он.

— И снять подозрение с Джализа.

— В том числе.

— А догадался бы джиэммон все это сделать?

Ал-Леад пожал плечами:

— Наверное, даже йор-падды не знают ответа на этот вопрос. Я не большой знаток, но слышал, и не раз, что джиэммоны друг на друга очень непохожи. И который именно пробрался в оазис — поди угадай! Если, — добавил он, — вообще убийцей был джиэммон. Знаете, государь, мне вчера не спалось. По правде сказать, я тревожился за сына. И появление йор-падд, то, как они себя вели… меня это насторожило. В общем, я тогда отпросился у вас, лег спать — да глаз-то так и не сомкнул. Вертелся с боку на бок, все думал про Джализа, про тот бой: могло ли все обернуться по-другому, лучше для нас? Нужно ли было вообще вам ехать в Таальфи?

— И что же ты надумал?

— Да толком — ничего! В конце концов поднялся, вышел по нужде… и, конечно, взгляд сам собою зацепился за шатер. И померещилось мне, что я видел чей-то силуэт… нет, что я говорю! — точно видел!

Иллеару показалось, что в сердце у него в груди перестало биться.

— И кто же это был?

Мастер битв криво усмехнулся и провел пальцами по застарелым шрамам, которые белели на его щеке, словно причудливые письмена.

— Не «был», государь. «Была». Поэтому-то я и не удивился: посчитал, что это одна из служительниц.

— Тогда почему ты сейчас переменил свое мнение?

— Трупы — они были холодными. И кровь успела высохнуть. К тому же вспомните, что говорила иб-Барахья. После полуночи чай еще оставался горячим, а Данара уже ушла в шатер. Все совпадает, Ваше Могущество. Я видел убийцу.

— Или Данару. Долго ты так простоял?

— Не слишком. Меня отвлек один из местных: высохший, похожий на мумию старик с клюкой.

— Здешний дурачок, я его видел. По-твоему, он нарочно тебя отвлекал?

Ал-Леад медленно качнул головой:

— Нет… пожалуй, нет. Чего-то он хотел, конечно, нес какой-то вздор… и в этом все дурачки похожи на джиэммонов: никогда не знаешь, что у них в голове. К тому же меня тогда не от чего было отвлекать: я на «сестру» взглянул и забыл, мне ведь не показалось странным, что она туда вошла.

— Ты бы мог ее узнать?

— Нет, Ваше Могущество. Я видел лишь силуэт — издали, ночью, всего-то несколько мгновений.

— Но, — вспомнил Иллеар, — Змейка утверждала, что в шатре был джиэммон.

— Он мог прийти после. Или, как вы говорили, я видел Данару.

Иллеар снова потер виски. С тем же результатом.

— Ладно. До вечера еще далеко. Надо отдохнуть. Когда ты пойдешь к «сестрам», чтобы договориться о Джализе?

Мастер битв снова усмехнулся:

— Как стемнеет, не раньше. Пусть они как следует распробуют мысль о том, что джиэммон наверняка захочет заглянуть к ним этой ночью.

На том разошлись: ал-Леад отправился в свою комнатушку, чтобы все-таки попробовать заснуть. Иллеару и пробовать не нужно было: он словно заранее знал, что уснет, едва лишь ляжет… и проснется точно в урочный час.

Он проснулся. Проснулся и какое-то время выжидал: затаив дыхание, прислушивался к звукам из соседней комнаты. Там мастер битв, тяжело вздыхая, массировал себе предплечье: раненное годы назад, оно начинало ныть, стоило погоде лишь немного измениться.

«Буря, — вспомнил Иллеар. — Она говорила, что сегодня вечером будет буря».

И — словно только и дожидался, пока шулдар вспомнит, — за стенами тотчас завыл ветер, принялся швырять о стены полные пригоршни песка, принес с собою запах раскаленных камней, и железа, и крови, и дыма пожарищ…

Ал-Леад тихо позвал: «Ваше Могущество», — подождал, стоя по ту сторону занавески; наконец вздохнул и ушел, наверное, к «сестрам», которые присматривали за Джализом.

Иллеар лежал, размышляя, хотя, конечно, все давным-давно решил. На лестнице, ведущей к Срединным покоям и выше, йор-падды должны были оставить посты из трех-четырех воительниц. Так что этот путь не годился. Оставался лишь один.

Поднявшись, Иллеар, не мешкая, отодвинул в сторону другую занавеску — ту, что висела в углу его комнатки. Ту, из-за которой вчера пришла иб-Барахья.

Стена за занавеской была на первый взгляд ровной: обычная, ничем не примечательная каменная кладка, кирпичи в некоторых местах потрескались, искрошились, но — никаких потайных дверей, никаких рычагов — ровным счетом ничего подобного.

Однако мудрый Эльямин ох-Хамэд в свое время утверждал, что нечто не появляется из ничего.

Постучав по кладке, шулдар убедился, что за нею действительно пустота. Вскоре он обнаружил и кирпич, служивший ключом к потайной двери: стоило посильнее нажать на него, и часть стены бесшумно повернулась вокруг оси.

Не раздумывая, Иллеар вошел в узкий, ввинчивающийся вверх коридор. Он не прихватил с собой лампу, но в стене справа сквозь щели в кладке изредка сочился свет — тусклый, болезненный, и все же его хватало, чтобы не споткнуться на истертых ступеньках. Иллеар запер за собой дверь и стал подниматься по лестнице. Несколько раз он наклонялся к светящимся шелям и видел другие комнаты… — но не задерживался. Будто что-то гнало его вперед — выше и выше, скорее! — туда, к ней!

В конце концов он, конечно, споткнулся, едва удержался, чтобы не упасть, до крови расцарапал подушечки пальцев на левой руке и, кажется, порвал штаны на колене. Стоя в темном коридоре, пронизанном лезвиями света, Иллеар вдруг спросил себя: а в самом деле, для чего он так рискует? Ведь это же бессмысленно: идти сейчас к ней!

Но, конечно, это был вопрос, ответ на который Иллеар уже знал. «Так вообще бывает?…» — «Бывает…»

Лестница вывела его на круглую площадку, где Иллеар едва мог развернуться. Быстро отыскав очередной кирпич-ключ, шулдар привел в действие хитроумный механизм и вошел в комнатку — не намного большую тех, в которых здесь селили паломников. Вошел, беззвучно прикрыл дверь и, шагнув из-за занавеси, тихо кашлянул.

Она ждала его, Иллеар понял это сразу же. «Разумеется! Она ведь знает… все знает?..»

Иб-Барахья стояла у окна — узкого, забранного металлической решеткой. Провидица была в черном платье, которое лишь подчеркивало бледность ее кожи, на тонких лодыжках и на запястьях Иллеар заметил изящные цепочки, в волосах — ярко-алый гребешок. «Как будто роза…»

Она стояла, скрестив руки на груди, и хотя наверняка услышала, как Иллеар вошел, так и не обернулась. Ему почему-то вдруг показалось, что это чужая женщина стоит там, у окна… а может, и не женщина, может, джиэммон; вот сейчас обернется — и Иллеар увидит лицо чудовища, глаза с вертикальными зрачками, растянутый в полуулыбке рот; показалось…

Задержавшись лишь на мгновение, Иллеар пересек комнатку и обнял эту женщину — она обернулась стремительно, как будто была заколдованной статуей из детских сказок, статуей, которую он наконец расколдовал. В ее взгляде, в ее поцелуе были испытание и вызов, страсть и нежность — и он с изумлением, с облегчением, с радостью понял, что она верит ему, верит, верит!..

И все-таки не удержался, спросил, глядя в каштановые глаза, ласково проводя ладонью по ее волосам:

— Ты веришь?., я не убивал…

— Я знаю, что ты не убивал, — прошептала она. — Я знаю… знаю о тебе все.

— Все? — Иллеар почувствовал холодок, сердце в груди отчаянно рванулось, будто хотело вылететь из этой клетки. Он попытался улыбнуться, продолжая гладить ее волосы. Пальцы наткнулись на что-то острое… — Все?

Она кивнула.

— Так значит…

— Это неважно, — сказала она, — неважно. Это пройдет. — Подняла руку и выдернула из прически гребешок, позволив волосам рассыпаться темным водопадом. — Все пройдет. … Ветер за стеной закручивал песчаные вихри, сталкивал их, перемешивал, перетирал песчинки в огромных жерновах, терзал барханы и ввинчивался в горные ущелья, чтобы потом снова вырваться на простор, вздыбливать тугие волны песка, вздымать фонтаны до небес, ветер был единовластным господином над всей пустыней и теми, кто в ней жил, люди и твари, ее населявшие, стоили сейчас не больше, чем горсть песчинок: дунь — взлетят и навсегда затеряются в лихой круговерти!.. Be-тер властвовал над временем и пространством и нес запахи других времен, других стран, других судеб. — … Расскажи, как ты стала иб-Барахьей. — Свечи почти догорели, в полумраке, лежа на полу, он разглядывал ее лицо.

— Это просто. Провидица выбирает одну из «сестер», которая, на ее взгляд, наиболее достойна. И воспитывает, учит.

— А я думал, она просто заглядывает в будущее и узнает, кто будет следующей, — пошутил Иллеар. Она улыбнулась. — Слушай, — сказал он (решился наконец), — а если иб-Барахья захочет уехать из Таальфи, навсегда?

Ветер за стенами захохотал, словно услышал безумно смешную шутку.

— Такого не бывает — и никогда не будет.

— Ну а если вдруг? — настаивал Иллеар. — Вдруг иб-Барахья решит покинуть оазис, не быть больше провидицей…

— Те, кого выбрали, уже не захотят уйти. И не смогут. Быть провидицей — как быть черноволосой… или заикой — понимаешь? — нельзя «решить не быть». Это не зависит от нас.

Иллеар привстал и заглянул ей в глаза, провел пальцем по черной прядке, непослушно упавшей ей на щеку:

— Я хочу, чтобы ты уехала со мной. И стала моей женой. И это не порыв и не каприз… Да ты ведь и сама знаешь. — «И это знание, — мысленно добавил он, — никак не связано с провидческим даром».

— Знаю. Я тоже этого хочу, — призналась она, и Иллеар задохнулся от радости — и от удивления, что он, оказывается, не разучился испытывать такую радость. Он и не верил, что с ним еще такое может произойти. — Но, — сказала она. мягко погладив его по руке, — я останусь здесь. — Поднялась, надела платьице: — Я — Иллэйса иб-Барахья, провидица. И этого уже не переменить.

— Но!..

— Пожалуйста. — Она качнула головой и через силу улыбнулась. — Поспи пока… пока еще есть время. А мне нужно наверх. Уже перевалило за полночь, а я должна слушать ветер и пустыню.

Она вышла в обычную, не потайную, дверь; Иллеар слышал, как тихо стучат ее сандалии по ступенькам. Потом скрипнул люк, ветер швырнул горсть песка на лестницу — и люк захлопнулся.

Иллеар поднялся — какое там спать?!

«В конце концов, ты ведь знал, знал заранее, каким будет ответ. Просто не мог промолчать. Потому что от чуда не отказываются». И поэтому он, шулдар Тайнангина, дождется женщину, которую любит, и еще раз поговорит… переубедит… он еще и сам толком не понимал, как, но понимал, что не развернется и не уйдет, нет.

Хлопнул люк.

Иллеар метнулся к двери, выглянул на лестницу… пусто! Наверное, Иллэйса пошла вниз.

Он не мог ждать и отправился вслед за ней; лестница поворачивала под таким углом, что Иллеару были видны лишь несколько ступеней… светильники висели редко и давали мало света…

Поэтому он заметил сперва руку в темной луже, потом — и все тело… и кровь («ну конечно, что же еще!») — кровь на стенах, на ступенях, на одежде убитой.

Вот так просто. Никто не спускался вниз.

Иллеар развернулся и побежал обратно, перешагивая через две ступеньки, надеясь, что не опоздает!..

В голове билось знаменем на ветру: «Я останусь здесь… поспи пока… пока еще есть время».

Да было ли оно у него, это проклятое время?!

* * *

Люк стукнул, и она вздрогнула, но не стала оборачиваться. По-прежнему глядела в беззвездную ночь, руками держалась за камень парапета. Как будто от этого что-то зависело, как будто это что-то могло изменить!..

— Ты с самого начала знала, верно? И сегодня утром, когда спустилась со своей башни, когда стояла у шатра — ты ведь знала, кто кончил их обеих.

— Не знала — ни про убийство, ни про того, кто… — Она заставила себя говорить ровнее, спокойнее. — Не знала, но поняла, кто это сделал, когда увидела тебя. Зачем?

Впервые Иллэйса услышала, как смеется джиэммон, — и порадовалась, что смотрит сейчас в другую сторону. Ветер рвал подол ее платья, но — странное дело — постепенно утихал, как будто джиэммон напугал и бурю.

— «Зачем»? Ах, Иллэйса иб-Барахья, провидица, не ведающая, что находится у нее перед носом! «Зачем»! Запах, милая, запах! Человеческое тело несовершенно: для нас, вернувшихся из Внешних Пустот, оно подобно тюрьме, — но все же мы умеем распоряжаться им лучше, чем ныне живущие. А запах крови — он сводит с ума! Мы забываемся, забываем себя. Это случается и с людьми, верно ведь? Кто-то отказывается от себя ради призрачного, сладостного, разрушительного состояния, которое вы называете любовью. Кто-то — ради собственной мечты… или желания во что бы то ни стало добиться поставленной цели… или — вот парадокс, достойный Эльямина ох-Хамэда! — из-за боязни измениться!.. А когда забываешься, ты — уже не ты. Не человек, не джиэммон. Ты приближаешься к небесным естественности и беззаботности, становишься зверем, для которого нет ни «завтра», ни «вчера». — Джиэммон снова хохотнул, невесело, протяжно. — Мальчик был ранен и так сла-а-адко пах! Меня тянуло к нему… тебе ведь известно, что это такое, когда вопреки всему тебя влечет куда-то, к чему-то, м-м-м?

— А ведь дело не в крови, — поняла вдруг Иллэйса. — Кровь совершенно ни при чем. Зачем бы тогда тебе было убивать «сестер»? — Она обернулась и посмотрела в эти глаза, в глаза с вертикальным зрачком, которые стали видны, когда ветер на мгновение откинул паломничью вуаль. — Ты и здесь-то не ради крови и не потому, что я знаю правду о тебе. Тебе нужно новое тело! С Джализом не вышло — и вот ты здесь!

— Джализ оказался крепким орешком, о да! Мне было не успеть, времени оставалось мало, твоя Данара все спутала, пришлось бежать — да еще прибраться в шатре, чтобы никто не догадался, почему целительница впустила меня, почему повернулась ко мне спиной, что держала в руке. Если бы не Данара, все сложилось бы по-другому. И мы бы сейчас не беседовали с тобой, Иллэйса иб-Барахья. А так… к счастью, мне хватило времени, чтобы закопать одежду, смыть с себя кровь, вернуться в постельку. И продумать свое поведение этим утром — и этой ночью.

— Зачем это все? Йор-падды на лестнице уже мертвы, ведь так? Значит, завтра тебя найдут. И казнят. Тогда — зачем?

— Казнят это тело, — джиэммон похлопал себя по бедрам, как будто проверял, ладно ли сидит на нем «одежка». — А я к тому времени уже буду в другом. В тебе, провидица. Мы ведь с тобой так схожи! Джиэммоны, знаешь ли, тоже способны предсказывать будущее, мы слышим ветер и пустыню, мы чуем запахи из иных времен и иных миров, нашему взгляду доступны нити чужих судеб… Тебе не будет скучно, провидица! И не будет больно. Просто позволь мне, — джиэммон сделал еще один маленький, едва заметный шажок, — просто позволь поцеловать, впусти меня «на ночлег», впусти — и никогда не пожалеешь.

— Чем же тебя не устраивает Змейка? — спросила Иллэйса. — Молодая, здоровая, сильная. И никто ничего не заподозрит.

Лицо, некогда принадлежавшее чующей, исказила злобная усмешка:

— Эта сука обманула меня. Впустила «на ночлег», чтобы уничтожить! Она знала, что жить ей осталось недолго, ведь она больна, смертельно больна!

О чем-то подобном Иллэйса и подозревала. Но сейчас, слушая джиэммона, промолчала, чтобы не отвлекать. Каждый из них играл в свою игру: тварь из Внешних Пустот пыталась подойти поближе, Иллэйса — потянуть время.

— Она впустила меня, — продолжал джиэммон, — впустила, когда йор-падды остановились в той деревушке. Я не сразу смекнул, что произошло. А потом было слишком поздно. Я заимел ее память, я вел себя как она, а глаза прятал под вуалью, иногда я даже позволял этой сучке пожить, но все время приглядывал за ней, чтобы ничего не учудила. Я надеялся перескочить в мальчика — сорвалось! Я обманул йор-падд, обманул остальных, я пустил их по ложному следу, смешав правду и брехню. Убил тех, кто стоял со мной на страже. Пришел сюда. И ты впустишь меня, потому что у тебя нет другого выхода. А это тело мы сбросим с башни, я и ты, и обвиним ее во всех убийствах. Ты и я, Иллэйса, ты и я — и мы станем править этими людьми, мы заживем с тобой…

— Ты в самом деле думаешь, что я доверюсь тебе?

Джиэммон хмыкнул, сладострастно облизнул губы, подмигнул ей:

— Шулдару ведь ты поверила. Так чем я хуже? То, что ты получала, когда он имел тебя, я дам тебе и так. В конце концов, все это происходит не здесь, — он потер ладонью себя между ног, — но здесь, — джиэммон постучал пальцем по виску, — и только здесь! Когда ты впустишь меня, я обеспечу тебя бесконечным и много более сильным наслаждением. Бесконечным, слышишь! Ты получишь любого из мужчин, любую из женщин, всех, всех! Ты ведь даже не представляешь, какое удовольствие может принести тебе твое же тело, никто из твоих мужчин — да и ты сама, когда ласкала себя — никогда не достигали тех вершин: это, видишь ли, сложно, если имеешь дело с таким грубым материалом. И легче легкого, когда делаешь все напрямую!

— Нет.

— Ах, ну да, конечно. Любовь, куда ж ты без любви, м-м-м? А если он сам попросит тебя? Согласишься? — Джиэммон вскинул руку: — Не спеши с ответом, не надо. Сейчас мы все проверим. Я ведь почти не сомневался, что ты откажешься. И оч-чень рассчитываю на помощь. Ну-ка…

В этот момент люк, ведущий на площадку, распахнулся, наверх выбежал Иллеар.

— Ну наконец-то, — сказал джиэммон. — А то я, братец, заждался. Что ж так долго-то? Давай, брат, держи ее. Вдвоем мы справимся.

Шулдар покачнулся, сделал шаг вперед — и только тогда Иллэйса увидела, что зрачки у него стали вертикальными.

* * *

Подобравшись к люку и услышав, что джиэммон беседует с иб-Барахьей, Иллеар не стал торопиться.

Теперь, оказавшись на площадке и глядя в глаза твари, овладевшей телом Змейки, шулдар понимал: не имеет значения, торопился он или нет. Победить джиэммона если и удастся — только чудом.

Иллеар уже справился с изумлением, уже почти свыкся с мыслью, что именно чующая стала жертвой твари из Внешних Пустот. Теперь, когда джиэммону не нужно было играть роль, он словно бы переменил лицо Змейки так, как ему удобней: заострились скулы, рот растянулся в хищной ухмылке, побледнела кожа. Язык, алый, гибкий, все время облизывал губы; ноздри широко раздулись.

— Ну наконец-то, — сказал джиэммон неожиданно низким голосом, который ничуть не походил на голос Змейки. — А то я, братец, заждался. Что ж так долго-то? Давай, брат, держи ее. Вдвоем мы справимся.

— Что?.. — начал было Иллеар, и в этот момент то самое ощущение чего-то чужеродного в груди вернулось… он попытался вдохнуть — не смог! — как будто сзади… изнутри!.: его обхватили мощными лапами и сдавливали, сдавливали до тех пор, пока весь воздух не вышел из легких. Иллеар захрипел, сглотнул, весь мир окрасился в багровые тона /«Садовник! Кровавый садовник!» — кричали люди, наклоняясь за камнями/ мир пошатнулся, как это не раз было в снах /«Убийца!» — и камни летят, падают, лупят тебя по плечам, по спине, бьют в затылок — ты едва держишься на ногах/ мир вздрогнул и отдалился /падаешь на колени, кричишь — не слова, просто воешь зверем/ мир стал чужим.

И тело стало чужим.

И джиэммон, который хитростью пробрался в тебя «на ночлег», джиэммон, которого — тебе казалось — ты победил и держал в подчинении, а может, и уничтожил, джиэммон, который все это время сидел, затаившись, ибо не имел над тобой власти, ибо воля твоя пугала его, — джиэммон этот рискнул наконец противостоять тебе!

Вот так, в одно мгновение, все меняется: ты был шулдаром своего тела, а стал побирушкой, который ютится на помойке, — побитый, перепуганный, жалкий. А джиэммон уже скалится во весь твой рот, уже идет к тоненькой фигурке, замершей у парапета, и ты ничего — слышишь? НИЧЕГО! — не можешь поделать.

— Давай, брат! Держи ее, — рычит тварь, засевшая в Змейке. — Вместе мы перевернем этот мир: провидица и шулдар! Вдвоем мы все изменим!

Ты видишь ее лицо — близко, совсем близко. Чувствуешь ее дыхание — только потому, что твой джиэммон позволяет тебе. Видишь расширившиеся от ужаса зрачки. Твоими пальцами джиэммон касается ее кожи: нежно-нежно, так касался бы ты сам… так ты и касался еще совсем недавно.

Она молчит. Не умоляет о пощаде. Не взывает к тебе. Ничего такого. Просто молчит.

И это страшнее, чем любые попытки спастись. Она просто смотрит в твои — уже не твои! — глаза.

«Поспи пока… пока еще есть время». Она знала, с самого начала знала, чем все закончится! И все-таки оставалась с тобой.

Когда-то давно, в другой, чужой жизни стая вельмож пыталась одержать над тобой верх — и ты принял их вызов, и сделал с ними то, чего они заслуживали. Сейчас какая-то тварь из Внешних Пустот отобрала у тебя не просто тело, она ворует у тебя нечто во много раз более ценное — и ты беспомощен! «Так вообще бывает, мама?» — «Бывает, сынок, бывает…»

Джиэммон, сидящий в Змейке, подошел к вам вплотную, лизнул влажным, шершавым языком твое ухо:

— Давай, брат. Скоро утро, пора заканчивать с этим.

Утро. Это всегда происходит на границе света и тьмы? Ты не знаешь — но поневоле вспоминаешь другой рассвет, когда, преследуемые бандой Каракурта, вы вошли в деревню.

В мертвую деревню.

К тому времени твой отряд стал меньше на треть. Вы напоролись на засаду возле одного из оазисов — и, что много хуже, позволили удрать двоим бандитам. Через день по вашему следу отправился со своими людьми сам Каракурт, вам удалось оторваться, но люди и верблюды устали, а времени на отдых было мало. Вы не успевали добраться до Таальфи, да и вряд ли извечный запрет на кровопролитие остановил бы Каракурта. У вас с ним были давние счеты. Некогда он считался человеком твоей покойной супруги — и приложил руку к одной теперь уже всеми позабытой смерти.

Всеми — но не тобой. После того, как жена умерла, у тебя оказались развязаны руки, вот только Каракурт успел сбежать сюда, в пустыню. Чтобы теперь, годы спустя, кто-то из вас наконец отомстил другому.

Вы въехали в деревню, и ты велел людям спешиться и отдыхать. Эминар ал-Леад не стал с тобой спорить, он и сам все прекрасно понимал.

То, что в деревне побывали джиэммоны, вы узнали чуть позже.

Только это ничего не меняло, совсем ничего.

Разве что — ты не удивился, когда почувствовал: кто-то пытается завладеть твоим разумом. Это было даже смешно. Мысленно ты ударил наотмашь по этим бархатным, таким мягким щупальцам, которые ласкали, уговаривали, убаюкивали.

Тогда джиэммон заговорил с тобой как с равным.

И это было еще смешнее: эта тварь… с тобой — как с равным!.

Но он не сдавался, он предложил тебе то единственное, от чего ты сейчас не смог бы отказаться.

И ты согласился — и впустил его «на ночлег», ибо дозорные уже заметили вдалеке тех, кто шел по вашим следам. Преследователей было много, Каракурт, наверное, захватил с собой всех. Старые обиды — со временем они лишь становятся острее. Каракурт хотел расквитаться с тобой наверняка, сполна.

И хотя твоих людей было мало, несравнимо меньше, нежели Каракуртовых головорезов, теперь ты не сомневался в победе. «В шулдара словно вселился джиэммон», — могли бы сказать о тебе те, кто был с тобою в том бою.

Могли бы — и ошиблись бы ровно на одно слово.

Потом…

«Потом, — напоминает сидящая в тебе тварь, — ты попытался нарушить договор. Убить меня! — Голос джиэммона с каждым мгновением набирает силу, он очень разгневан, твой нечаянный сосед по телу, твой нежданный господин. — И ты, — признает он, — едва не убил меня. Вот только где бы ты был теперь, если б не я? Стервятники уже выклевали бы твои глаза, шулдар, и ветер занес бы твое тело песком — и никогда не повстречал бы ты Иллэйсу… кстати, ты уверен, что именно ты любишь ее? Вожделеешь — да, после долгого странствия через пустыню это вполне объяснимо, но вот — любишь ли? Способен ли ты вообще любить, твое могущество? Я дал тебе многое, Иллеар: и тогда, в деревне, и после. Ты можешь лучше и тоньше чувствовать запахи. В бою ты становишься сильнее. В постели — ненасытнее. А еще ты наконец-то научился любить, но это не ты — я полюбил Иллэйсу. Я! Убей меня — и что останется? Ты снова превратишься в идеального правителя: без чувств, без сердца, без души. Иллэйса перестанет тебя волновать: всего лишь красивая девчонка, еще одна из многих. Но ты будешь помнить, каково это — любить. Не чувствовать, но помнить, шулдар. Всегда, до самой смерти. Вот это я тебе обещаю!»

Ты слушаешь его — и смотришь в ее глаза.

«Как можно не заметить чудо?!» — «Если не верить в него».

Ты рвешься изо всех сил, ты пытаешься одолеть тварь, засевшую в тебе, слившуюся с тобой, но единственное, что удается, — завладеть одною рукой — ненадолго, на пару мгновений; ты сжимаешь кулак и чувствуешь боль, пальцы натыкаются на что-то острое, кровь, запах крови сводит с ума, джиэммон, сидящий в Змейке, вскидывается и смотрит на тебя удивленно… он еще не понимает… всего лишь рука, одна рука, ничего больше… ты бьешь под дых, а потом снова — уже туда, где нижняя челюсть соединяется с горлом… гребешок, похожий на розу, входит легко, будто для того и предназначен… Змейка, по-детски вскрикнув, переваливается через парапет и начинает свое долгое, последнее падение… ты снова бьешь — теперь уже не рукой, а силой собственной мысли, воли, ты выжимаешь эту тварь из себя, выдавливаешь, — единственная подвластная тебе рука стиснута в кулак, и кровь сочится, твоя кровь, джиэммон теряет рассудок от этого запаха, и ты бьешь, бьешь, бьешь, и — вспышка перед глазами! — заваливаешься на каменную площадку, и удар от падения такой сильный, что слезы выступают на глазах, слезы, слышишь! — слезы, тебе больно, она склоняется над тобой, тебе больно? — мне больно; значит, все хорошо, если больно — значит, живешь.

— Я люблю тебя.

— Я люблю тебя.

С грохотом распахивается люк.

— С вами все в порядке, государь?!

Это старый ал-Леад, прихватив вместо оружия жаровенку-черепаху, вскарабкался наверх. К счастью, опоздал.

* * *

Свечи. Полумрак. Тепло родного дыхания на щеке.

— Я хочу, чтобы ты…

— Я тоже этого хочу…

За стенами — ветер, и пустыня, и другие судьбы, чужие времена.

* * *

И вот наступает утро, когда паломники покидают оазис Таальфи, — нежное, мирное утро, исполненное тишины и покоя. В такие моменты кажется, что мир пережил уже все самое страшное и впереди — только дни счастья, только они.

Паломники уезжают. Все выполнено — все, о чем шептали ветра, когда Иллэйса иб-Барахья восходила на башню и слушала их. Ответы прозвучали. Душезнатец свидетельствовал, успел. Теперь его тело зарыто на местном кладбище, рядом с могилой, в которой покоится прах Змейки, а душа старика отправилась дальше по Спиральной Лестнице.

Это то, что знает и о чем догадывается весь оазис.

Паломники уезжают — все вместе. Ламбэри Безжалостная вызвалась сопроводить шулдара до Стены, а то и дальше — до Бахрайда, это уж как дорога ляжет. Воительница считает, что виновата перед ним. Впрочем, и Ламбэри, и Иллеар Шестой довольны тем, как все вышло… почти довольны; в конце-то концов, они живы, они получили ответы на свои вопросы, они уезжают из оазиса, спешат навстречу своей судьбе. Йор-падды везут носилки с Джализом, который за прошедшие два дня немного пришел в себя, он еще слишком слаб, чтобы держаться в седле, но вовсю ухлестывает за двумя хорошенькими воительницами, и те с удовольствием отвечают ему, и уже научили юношу нескольким песням. Вот и сейчас, отъезжая, они втроем поют — ах, как они поют! — молодые, полные жизни и надежд!

Одинокий всадник, который встретится им примерно полчаса спустя, будет удивлен и непременно улыбнется — одна из немногих его улыбок в этот и последующие годы. Клюку ему вручат «сестры», все прочее всадник везет в чересседельных сумках: чистые листы для договоров, особые чернила, пилюли, чтобы утишать биенье сердца в те дни, когда душезнатец заверяет и держит слово провидицы. Он еще молодой, он выдюжит, он справится с межсезоньем, которое вот-вот наступит в оазисе. Традиция будет нарушена: нынешняя иб-Барахья не успела подготовить преемницу, придется выбирать… ничего, он справится, они справятся. Пока же всадник еще далеко, а паломники — вот они, здесь, они чуть задерживаются в том месте, которое по традиции зовется Восточными вратами, хотя никаких ворот там нет; они задерживаются: здесь слишком узко, и, пока есть еще время, один из всадников оглядывается — коренастый, с едва наметившейся сединой в бороде и пышными черными кудрями, в которые так приятно запускать пальчики; отсюда, с башни, конечно, не разглядеть выражение его глаз, но Иллэйса и так знает, что сейчас он, сощурившись, смотрит на тоненькую фигурку, которая отчетливо видна на фоне утреннего неба.

Он верит, что вернется сюда, как и обещал.

Она знает: не вернется.

Ответ, который вчера получил Иллеар Шестой по прозвищу Кровавый Садовник, сын Су-Л'эр Воинственной, отец Ай-Кинра, заставит шулдара отправиться в бой. Придут в движение войска, правоверные возьмут в руки оружие, чтобы защитить свой край от вторжения иншгурранцев и трюньильцев.

«Когда люди с Востока перейдут перевалы Хребта и обрушатся на города Тайнангина — выстоят ли мои войска? смогут ли отбросить захребетников назад? хватит ли им сил и мужества, упорства и мастерства?!» — «Да. Да. Да». («Поедешь ли ты… согласишься ли стать…» — «Нет. Нет».) Он отворачивается. Уезжает. В спину дует ветер.

Иллэйса знала, знала все заранее. Ей не жать. И уже не страшно. Это ее выбор.

Старая Хуррэни была права: если спрашиваешь, значит — не любовь.

Если лжешь — платишь; душезнатец просто заверяет и держит твое слово.

Ветер дует в спину, холодный, ночной, он несет с собой запах иных судеб и иных времен, которые Иллэйса уже не застанет. Ей отпущены ровно сутки — до вечера.

Иб-Барахья никогда не лжет больше одного раза. Но в пении ветра ей вдруг открывается то, что прежде лишь мерещилось туманными, зыбкими тенями грядущего, — а теперь стало им. Иллэйса видит, как войска, ведомые ее шулдаром, опрокидывают захребетников и два долгих года сдерживают их атаки. Два долгих года, в течение которых «внутренний» Тайнангин живет почти так же, как жил прежде. Еще два года. А потом — бой у стен Бахрайда, и коренастый всадник с седою бородой и седою шевелюрой падает, сбитый стрелой; падает — но встает, в последний раз давая пищу слухам о том, что в бою им словно бы завладевает джиэммон; встает — и встречает врагов лицом к лицу, и держится до тех пор, пока еще пять стрел не входят в него — и только тогда он бросается в самое горнило схватки с гневным, почти сразу же оборвавшимся криком — и позже те, кто выжил, будут спорить: одни станут утверждать, что шулдар выкрикивал свое имя: «Иллеар!» — другие решат, что звал своего мастера битв: «Ал-Леад!» Иллэйса знает: и те, и другие будут неправы. И это — милосердие судьбы, это — больше, чем то, на что Иллэйса могла рассчитывать нынешним утром.

Ветер дует в спину, но небо остается безоблачным. Йор-падды, звонко смеясь, затягивают песню, Джализ присоединяется к ним. Голоса звучат легко, приятно, голоса поют о капельке росы на лепестке только что распустившейся розы, о том, как сверкает эта роса на самом солнце и исчезает быстро, неотвратимо, оставляя лишь неясный трепет в мутном мареве пустыни — «как и мы, мой друг, как и мы».

Всадников уже не видно. Иллэйса спускается с башни и просит Сэллике заварить чай покрепче.

Алексей Пехов

Змейка

— Ну и что ты думаешь, Гаррет? — спросил Гозмо.

Прежде чем ответить, я скучающим взглядом окинул пустой трактирный зал и только после этого выдал фразу, вертевшуюся на языке с того самого момента, как он предложил Заказ.

— Мне это не нравится.

— Да ладно! — тут же возмутился старикан. — Работа плевая, оплата сдельная, тебе и делать-то ничего не надо.

— Вот это и настораживает, — настроение у меня было мрачное, и я считал своим прямым долгом испортить его окружающим. — Все слишком просто — жди неприятностей.

— Слушай, за кого ты меня принимаешь?! Я хоть раз подкидывал тебе гнилые Заказы?

— Да, — я был безжалостен. — В последнем предприятии фигурировали большие злые собаки. Хорошо, что я быстро бегаю.

— Это издержки нашей работы, — отмахнулся он. — Случаются накладки.

— Главное, чтобы они не стали закономерностью. Твое предложение напоминает исилийский каравай. С виду гладкий и круглый, а разрежешь, так сплошной изюм.

— Но это же отлично! — Бывший вор, теперь владелец трактира «Нож и Топор» и по совместительству посредник в разнообразных противозаконных делишках, не терял надежды затащить меня в очередную авантюру. Особых восторгов от его потуг я не испытывал, поэтому честно ответил:

— Ненавижу изюм.

Если уж играть в буку, так до конца. Гозмо тут же поджал губы:

— Цену себе набиваешь?

Я безразлично пожал плечами. Пустой разговор. Трактирщик вполне знает, сколько стоят мои услуги.

— Так я могу и других попросить. Думаешь, кроме тебя в Авендуме нет воров?

— Полно, — поддержал я его. — Но большая их часть тупа как доралиссцы, а меньшая не умеет спереть даже кошелек.

— Я о мастерах толкую.

— М-да? Давай-ка, подумаем, кого ты можешь пригласить? Шныг и Соловей с той недели подались под крыло гильдии. Нейк надолго сел в Серые камни. Если тюряга его не перемелет, раньше чем через десять лет можешь на него не рассчитывать. Кто у нас еще остался из свободных? Арлис? Она тебя не жалует, и вряд ли вы с ней договоритесь. Шлок поцапался с Ургезом. На мой взгляд, очень недальновидный поступок — задирать главу гильдии убийц. Теперь бедняга плавает где-то под Пирсами. Так что кроме меня у тебя нет никого.

— Я могу обратиться в гильдию, — он и сам в это не верил.

— Если тебя устраивает работа с Маркуном и ты готов выложить в его жирную лапу сорок процентов от выручки, то вперед и с песней, — я отхлебнул дармового пива.

Гозмо затравленно постучал пальцами по столешнице. Связываться с гильдией и ее жадным главой ему не хотелось. Это было ясно с самого начала, иначе он бы не обратился к помощи такого свободного художника, как я.

— Гангрена ты, Гаррет. Это грабеж.

— Нет, старина. Это деловые отношения.

— Я предлагаю тебе пятнадцать золотых!

Ага. Пятнадцать я получу, два отдам ему за наводку. Плюс сколько этот прохиндей получит от заказчика? Порой у меня возникает мысль стать посредником. Риск для шкуры минимальный, а денежки в карман капают неплохие.

Я ничего не сказал бывшему «коллеге», лишь послал ему из своих бездонных запасов самый презрительный взгляд.

— Сколько? — сдался трактирщик.

— Тридцать.

— Вор!

— Точно, — я отсалютовал ему кружкой с темным пивом.

— Ладно, по рукам.

Нисколько не сомневался в том, что мы со старым жуком придем к взаимовыгодному соглашению.

— За такое плевое дело ты требуешь такую кучу деньжищ. Что за времена пошли?! — ворчал Гозмо.

— Тяжелые, — тут же поддержал я его. — Сам видишь. Цены растут, приходится крутиться.

Он посмотрел на меня, явно думая, что я издеваюсь. Вздохнул:

— По Заказу все ясно?

— Пришел. Забрал товар. Ушел. Принес тебе. Получил деньги.

— Что-то в этом роде. Но сделать это надо именно сегодня. Утром заказчик будет ждать здесь. Допивай свое пиво и проваливай. Я скоро открываю заведение.

— Не так быстро, дружище. Я не услышал самого главного — что за товар просится в мою сумку.

— Наниматель не сказал.

— Вот как? — настала моя очередь нахмуриться. Сразу же вернулись нехорошие предчувствия. — С чего такие тайны?

— Не наше дело. Нам платят, мы работаем.

— Ну, положим, основная работа на мне, — мне не понравилось отношение Гозмо к делу. — И опасность угодить за решетку также всецело моя. Как и нарваться на городскую стражу. Капитан Фраго Лантэн в последнее время точит на меня зуб и просто мечтает посадить в камеру к Нейку. Так что с твоей стороны крайне близоруко не собрать информацию. Мне товар нести. А если он размером с колокол Храма и весит, как сотня нагруженных золотом карликов?!

— Не думаю, что все так плохо, — поспешил уверить меня посредник. — Коли бы было что-то важное, заказчик сказал бы.

— Ага, если только он не тупица, — оптимизм в последние дни из меня так и прет. — Он хотя бы человек?

— Не доралиссец, если ты это имеешь в виду.

— Слава Саготу. В тот день, когда меня наймут человеко-козлы, я пойду и утоплюсь в море. Или удавлюсь. Или залезу в Храд Спайн.

— Плакать о тебе никто не станет, — обнадежил меня Гозмо. — Итак. Фургон не охраняется, замок людской работы, товар внутри.

— Угу. Буду надеяться, что твоя телега не забита по крышу всяким хламом, и я сразу пойму, что следует забрать.

Мне все же удалось его добить. Гозмо не выдержал и воскликнул:

— Какой же ты зануда!

— Стараюсь, дружище. Стараюсь.

Сочтя, что на сегодняшний вечер с него достаточно, я поставил опустевшую кружку на стол и, не прощаясь, вышел из трактира.

На самом деле старикан был в чем-то прав. Заказ не казался сложным. Не сравнить с прогулкой в дом барона Лантэна и воровством денег, которые капитан городской стражи назначил за голову вашего покорного слуги.

Но сейчас меня смущало отсутствие четких сведений о товаре, простота задания и легкость, с которой трактирщик повысил мой гонорар. Это значило только одно — овчинка стоит выделки, и я продешевил.

Почему я согласился? Ну-у-у, добрые люди говорят, что я жаден, как подгорное племя, и любопытен, как заграбский гоблин. К тому же я получил возможность в очередной раз пнуть Маркуна. Вот уж кого не выношу, так эту жирную сволочь, которая непонятно каким образом умудрилась встать во главе воровской гильдии. Ради того, чтобы лишить недруга золотишка, я готов работать даже бесплатно. Но, на мое счастье, Гозмо об этом не знает.

Конечно, следовало бы поступить по-умному и рассказать о Заказе моему старому учителю — Фору, но банальная лень и нехватка времени убили эту идею на корню. Так что, поныв о несправедливой жизни собственному отражению, я начал готовиться к предприятию.

Стандартный набор любого уважающего себя вора плюс умещающийся в одной руке арбалет работы карликов, тяжелый нож на бедре, холщовая сумка за спиной и большая куча самомнения. Это все, что требуется для того, чтобы выйти победителем из любой переделки. Ну, или почти все. О таких вещах, как многолетняя практика, мастерство, ловкость, хитрость, осторожность и ум, я вежливо умолчу. Ибо скромен, как девица на выданье.

Я фыркнул. Что-то меня несет. Никак нервничаю? Все же надо было загнать жадность куда подальше и смотаться на улицу Искр. Именно в этой части Авендума расположились магические лавочки, в которых продается разного рода волшебный товар. В том числе и тот, который при небольшой капле мозгов и умении вполне может оказаться полезным человеку такой профессии, как моя. Но отдавать кучу деньжищ жадному карлику Хонхелю… Убыток будет больше достатка. Так что я решил действовать без магической поддержки.

Во втором часу ночи я уже находился недалеко от южной стены Внутреннего города. Большая площадь примыкала к району богатеев и служила Авендуму рынком и местом для казни всякого отребья. Также дважды в год, осенью и весной, на площади Вишен проводились выступления бродячих цирковых и театральных трупп. Сейчас середина апреля, а это значит, что через два дня здесь начнется форменное светопреставление. Клоуны, жонглеры, метатели ножей, заклинатели духов, маги-недоучки, показывающие фокусы (на мой взгляд, от этих деятелей надо держаться как можно дальше), дрессировщики экзотических зверей, кукольники и прочая цветастая публика погрузят город в неделю гульбы и веселья.

Первая из прибывших в Валиостр цирковых трупп по-хозяйски расположилась на пока еще свободном пространстве, разом сграбастав себе половину отпущенной территории. Два десятка фургонов, один огромный шатер и множество маленьких, стойло для лошадей, клетки со зверьми. Маленький город в сердце огромной столицы. И именно там скрывается моя цель.

Вот это и было самым удивительным и нелепым в задании. Я вообще не понимал, что такого ценного может оказаться у вечно нищих и едва-едва сводящих концы с концами бродячих артистов. Таких и грабить как-то неловко. Все равно, что снимать кошелек с пояса слепого — никакого удовольствия от работы.

Моя цель скрывалась где-то среди разномастного и по большей части уже отправившегося спать королевства актеров. Теперь надо найти синий фургон с красными колесами…

Проскользнуть внутрь балаганного двора оказалось не сложно. Конечно, городские власти выставили перед входом двух вшивых стражников, но те, как это всегда бывало, несли службу из рук вон плохо. Один дрых, натаскав себе соломы, второй самозабвенно ковырялся в носу. Если бы мимо него протопала целая тысяча распевающих боевые гимны пьяных гномов, он и то остался бы безучастным. А уж о моем присутствии парень и вовсе не догадывался. Я мог станцевать за его спиной джангу, он бы не обернулся. Стражник явно надеялся обнаружить у себя в носу сокровища Короны. Так что я попал внутрь городка бродячих артистов без лишних усилий.

На освещенные факелами пространства не лез, при малейшем подозрительном шорохе прятался, смотрел в оба. Но даже несмотря на это, один раз едва не столкнулся с бесшумно идущим человеком, несущим на своих плечах упитанного питона. Пришлось проворно нырнуть под одну из телег. Больше без приключений я обошел почти всю территорию, но фургона с красными колесами так и не увидел. Неужели Гозмо ошибся? Оставалась непроверенной северная часть лагеря, заставленная клетками со всяким зверьем.

Шерстисто-клыкастые обитатели оказались куда более чуткими, чем люди. Кое-кто провожал меня взглядом и вновь засыпал, кто-то начинал метаться по клетке. Огромный заросший рыжей шерстью мамонт, не получив лакомства, осуждающе хрюкнул мне в спину, а проклятая краснозадая мартышка разразилась гневными воплями в мой адрес и кинула банановой кожурой. Я поспешил прочь, пока не нагрянули сторожа, дабы проверить, что так разоралась проклятая образина.

Нужный фургон я увидел внезапно и тут же отскочил назад, за клетку с султанатским тигром. Перевел дух. Выругался про себя. Ай да Гозмо! Ай да молодец! Ну, ничего. Я тебе еще припомню, как ты «не подкидывал мне гнилые Заказы». Не зря я подозревал, что дело нечисто и все окажется куда сложнее, чем было сказано. Местность вокруг фургона ярко освещалась множеством горящих факелов, и недалеко от меня стоял желтоглазый, пепельноволосый, смуглый парень, в котором я без труда узнал темного эльфа из лесов Заграбы. В первый момент я даже не поверил увиденному — эта раса редко выбирается из своих угодий. А уж встретить их в балагане… уму непостижимо.

Я на всякий случай выглянул из своего укрытия, чтобы убедиться, что мои глаза не врут. Не врали, забери меня Х'сан'кор! Это был именно эльф — торчащие из-под нижней губы клыки и кривой меч — с'каш за спиной ни с чем другим не спутаешь.

Сторож меня, по счастью, не замечал. Я выругался вторично, когда из-за фургона появился второй темный. У этого был лук, и я застонал от разочарования. Соревноваться в скорости с эльфийскими стрелами — приятного мало. И это называется «фургон не охраняется»?!

Через дверь я не пройду. Это точно. Нет, конечно, можно набраться наглости и попросить ребят впустить меня на минуточку, но у темных очень плохо с чувством юмора. Так что не стоит и пытаться.

Убраться подобру-поздорову? Ритуальную фразу о приеме Заказа я не произносил, и, если что, никакие последствия мне не грозят. Но провалить дело, даже не попытавшись его выполнить?! Во мне заговорило упрямство и воровская гордость. Забери меня тьма, что я — двух желтоглазых гордецов вокруг пальца не обведу?! К тому же теперь я просто обязан узнать, что охраняют темные эльфы. Это должно быть воистину большой ценностью.

Итак, дверь отменяется. Окна, по причине отсутствия оных, тоже. Что остается? Правильно. Люк на крыше. У фургонов, изготовленных в Низине, обязательно есть такая штука. Вся проблема в том, как к ней подобраться?

Я решил сымпровизировать и взять в руки то, что попадется. Попался лежавший между прутьями хвост султанатского тигра. Слышали бы вы, как взвыла не ждавшая подвоха кошка, когда я что есть силы дернул ее за хвостище! Зверюга яростно атаковала, обрушившись на решетку всем телом, но я уже был таков. Обежал клетки и очутился с задней стороны фургона. Мой расчет оказался верным — эльфов заинтересовал разразившийся в зверинце беспорядок. Тигр орал благим матом и требовал крови, обезьяны визжали, мамонт трубил. Отличная ночка!

Пока мои новые друзья смотрели в противоположную сторону, я, стараясь не шуметь, забрался на крышу и распластался по ней, словно карлик на куче золота. Эльф с луком держал на тетиве стрелу и прикрывал товарища, отправившегося проверять, что произошло. Теперь главное, чтобы темным не пришло в голову посмотреть вверх.

С люком пришлось повозиться. Он оказался заперт и никаких замочных скважин — следовательно, отмычки мне в этом деле не помощницы, и я воспользовался ножом. Через минуту упорного труда дело было сделано. Я прислушался, но, кажется, внутри никого не было. Выждав еще несколько минут, спрыгнул вниз и, держа наготове арбалет, осмотрелся.

Плотная тяжелая занавесь, разделяла помещение на две части. Никакого намека на товар. Поэтому я, не задерживаясь, отдернул черную занавеску к стене, да так и остался стоять с открытым ртом.

На полу, подтянув колени к подбородку и обхватив их ужасно тонкими руками, сидела эльфийка. У нее были короткие, совершенно не по-эльфийски постриженные волосы, худое изможденное лицо, очень смуглая кожа и большие желтые глаза. Ее одежда мало походила на эльфийскую — белая льняная рубаха без рукавов да изрядно испачканные кровью штаны. Руки от плеч до запястий были разрисованы сложным узором татуировки в виде купающихся в пламени серебристых змей. Рисунок был мастерским: казалось, еще немного — и змеи оживут.

Клыки у девчонки, а выглядела она не старше семнадцати лет, оказались совсем маленькими. Ее губы были разбиты, под глазом кровоподтек, на каждом из запястий висело по тонкой веревочке с многочисленными узелками. Девчонка сидела в центре нарисованной на полу фигуры. Мне стало нехорошо, первая мысль, которая пришла в голову — о магии. Еще не хватало попасть под удар шаманства темных.

Ну, Гозмо! Ну, если выберусь целым из передряги, ты у меня попрыгаешь!

Я смотрел на эльфийку, а она на меня. Вот ведь ситуация! Никогда не занимался похищениями. Незнакомка не шевелилась и не пыталась закричать, привлекая внимание стоявшей на улице стражи. Как только мне в голову пришли более-менее подходящие ситуации слова, за спиной сухо щелкнул дверной замок.

Я, не раздумывая, нырнул за отдернутую к стене занавеску — единственное место в фургоне, где можно спрятаться. Или хотя бы попытаться это сделать. Со стороны входа меня не должны увидеть. Арбалет я направил на девчонку, пусть знает, если пикнет, ей будет ничуть не лучше, чем мне. Она никак не показала, что поняла мой намек вести себя тихо. Даже не шевельнулась. Все ее внимание занимала дверь.

Та как раз распахнулась, и я услышал шаги. Мое сердце провалилось вниз и запуталось в кишках. Увидели или нет? Я напрягся, в любую секунду ожидая удара с'кашем. Сагот миловал. На этот раз смерть предпочла меня не заметить. Эльфы прошли мимо и остановились рядом с «товаром». Теперь я прекрасно видел их спины и с удивлением понял, что одеждой и прическами эти ребята отличаются от тех, что стояли на часах у фургона. Другой Дом? Возможно.

Незнакомцы, как видно, не собирались вести с пленницей долгих бесед. Один из них обнажил с'каш. Не надо быть умником, чтобы понять, что случится дальше. Девчонка, надо сказать, даже не моргнула.

Фор еще в детстве вдолбил в мою тупую голову одно очень простое, но крайне важное для долгой жизни правило — не встревать в чужие разборки. И этому замечательному совету я следовал до сегодняшнего дня. Теперь же мне пришлось вмешаться в столь интимную сцену, иначе пара желтоглазых гаденышей испортила бы товар. Я не мог позволить им лишить меня тридцати золотых.

Ладно! Ладно! Вру. Просто терпеть не могу, когда на моих глазах убивают беспомощных женщин, пускай они хоть трижды эльфийки. Могу я себе позволить раз в год побыть сентиментальным?!

Арбалет издал тихое «дум-м», эльф, получивший болт в шею, позабыв о своей жертве, рухнул на пол. Прежде чем его товарищ сообразил, что к чему, я уже прижимал к его горлу нож.

— Мы ведь не хотим неприятностей, правда, друг? — пропел я ему на ухо.

— Кто ты? — едва раскрывая рот, прошептал он. Клинок опасно щекотал его кожу.

— К чему имена? Я тот, кто стоит у тебя за спиной.

— Ты не убьешь эльфа, человек.

— Скажи это своему другу, клыкастый. В отличие от него, у тебя еще есть шанс увидеть Темный лес.

Он счел за лучшее промолчать.

— Вставай, — обратился я к девчонке, напряженно следящей за нами. — Мы уходим.

— Она останется! — эльф разом забыл о том, что его жизнь висит на волоске.

Мне его несговорчивость не понравилась. Право слово, стараешься быть вежливым, а всякие темные гады так и норовят подложить тебе свинью. Я стукнул его в голень, заставив рухнуть на колени, и ударил тяжелой рукоятью по затылку. Пусть полежит и подумает, как нехорошо упрямиться.

Оценив дело рук своих, я подошел к все так же неподвижно сидевшей эльфийке и, подчиняясь какому-то наитию, перерезал веревочные браслеты на ее запястьях. Узор на полу ярко вспыхнул и спустя мгновение исчез. Она облегченно вздохнула, провела языком по разбитым губам и неожиданно улыбнулась:

— Я уже начала думать, что ты не додумаешься это сделать. «Сделать что?» — хотел спросить я, но увидел, как одна из татуировок-змей на ее руках шевельнулась и повернула голову в мою сторону. Я разом прикусил язык, соображая, почудилось или нет? Вроде показалось. Хотя раньше змеюка не смотрела на меня. Да еще и с явным любопытством.

Пока я, как дурак, хлопал глазами, эльфийка проскользнула мимо, воспользовалась кривым кинжалом оглушенного темного и воткнула клинок в грудь своего врага, а затем плюнула мертвецу в лицо.

— Работу надо доделывать до конца. Тот-кто-стоит-за-спиной. Он бы тебя не пожалел. Надо же! Убили Эста и Элга. Я не очень-то любила отцовских воинов, но они все же из моего Дома. Жаль, что так вышло.

— Откуда ты знаешь, что охранники мертвы?

— Не будь глупцом, человек! Эти никогда не прошли бы сюда, если бы Эст и Элг были живы.

Я все же проверил ее слова. Стараясь не поворачиваться к новой знакомой спиной, подошел к двери и, приоткрыв, выглянул наружу. Сразу же увидел двоих мертвецов и пяток мрачных эльфов-лучников. Я юркнул в фургон в тот момент, когда ребята вскинули луки, собираясь превратить меня в ежика.

— Там еще пятеро! — крикнул я, соображая, чем бы запереть дверь.

Вот ведь вляпался! Теперь отсюда не выбраться.

— Не сомневалась, что двумя убийцами дело не ограничится, — голос девчонки оставался спокойным, словно я сообщил ей не о пришедших по ее душу убийцах, а о поданном завтраке. — Уйди с дороги… как, кстати, тебя зовут на самом деле?

— Спаситель, — буркнул я, не желая называть свое имя. В желтых глазах вспыхнула и погасла искорка веселья.

— Неплохо, человек. Совсем неплохо. Меня можешь называть Змейка.

Эльфы не спешили к нам врываться. Меня подобное обстоятельство несколько удивило. Я ничего не понимал, постоянно бросал взгляды на дверь и держал под рукой арбалет. Между тем Змейка вернулась к телам и склонилась над ними. Она совсем не походила на эльфиек, видимых мною ранее — высоких и совершенных. Эта оказалась невысокой и очень хрупкой. Если бы не плавность и змеиная стремительность движений, то вполне могла сойти за мальчишку.

— Я же сказала тебе отойти в сторону, — не отрывая взгляда от мертвецов, произнесла она.

Я послушно прижался к стене. С каждой секундой происходящее нравилось мне все меньше и меньше. В одном я убедился точно — живые татуировки не были плодом моего воображения. Сейчас змеи ползали по ее рукам, извивались, шипели, купались в пламени, истекали ядом и сверкали желтыми, точь-в-точь как у эльфийки, глазами. Я разом вспотел. Ненавижу магию. Тем более темную. Чего уж говорить о шаманстве?! Умел бы, пробил в стенке дыру и свалил.

От случившегося через несколько мгновений волосы у меня на голове встали дыбом. Признаюсь честно, я едва не заорал со страху, ибо напротив Змейки, прямо из теней, отбрасываемых висящим под потолком фонарем, соткались два непроглядно-темных силуэта. Призраки или демоны? Они были на три головы выше девчонки, и в их руках оказалось нечто, похожее на клинки. Прежде чем я успел помянуть бога воров, ребята рванули к выходу и снесли по дороге дверь, словно ее и не было.

Я поднял вопросительный взгляд на Змейку. Та оставалась невозмутимой и, в отличие от змей на руках, даже не шелохнулась. Она прислушивалась к доносящимся с улицы звукам, но лично я, как ни пытался, ничего не услышал.

— Идем, — спустя несколько секунд, сказала она.

Я с недоверием уставился на нее и получил в ответ кривую ухмылку.

— Шевели ногами, человек. — Змейка, не сомневаясь, что я следую за ней, направилась из фургона.

Очень хотелось сказать какую-нибудь гадость, но я сдержался. С такими странными девочками всегда следует быть вежливым. Это полезно для здоровья.

Тигр в клетке чуял кровь и встревоженно рычал. Я, в отличие от него, рычать не стал, просто выругался. К двум покойникам прибавилось еще пятеро. Ребят порубили в капусту. Судя по всему, они даже не поняли, что случилось.

— Вдохни этот воздух, Спаситель. Чуешь? Пахнет свободой. — Кажется, она была абсолютно счастлива.

— Навозом воняет.

Она задорно рассмеялась и посмотрела на меня с уважением:

— А ты далеко не трус. Другой из твоего племени уже давно мчался бы отсюда без оглядки.

Я пожал плечами.

— Ну, мне пора, — она тряхнула головой. — Не знаю, кто ты и зачем пришел, но твоя помощь была не лишней. Удачи.

— Не так быстро. У нас есть еще одно дело.

— Неужели? — она вскинула бровь. — Я тебе безмерно благодарна, но не имею привычки спать с людьми.

— А я с эльфийками, — раздраженно бросил я. — Меня попросили привести тебя в одно место.

— Кто? — Ее янтарные глаза разом стали ледяными.

— Узнаешь, когда придем.

— А если я не захочу?

— Тогда я тебя заставлю.

— Уверен? — В ее голосе вновь послышался насмешка. Она с интересом взглянула на меня. Змей на правой руке зашипел и показал мне ядовитые зубы. Я предпочел остаться на месте и попробовать по-другому:

— Из-за тебя у меня могут быть неприятности.

— Очень жаль. Но это твои проблемы. Хотя… если со мной уж очень захотят встретиться, найди меня.

— И как я это сделаю? — поинтересовался я. — Город большой.

Она поразмыслила и выдала:

— Пускай приходят к Конюшне Старка, рядом с Запретной территорией. Завтра. В полночь. Если не испугаются. Так и передай.

А она неплохо знает город!

— Я что, посыльный? — возмутился я. Честный вор на побегушках у какой-то девчонки — это даже не смешно.

— Тебе нужна оплата?

— Не помешает.

В одно мгновение она оказалась рядом, привстала на цыпочки, положила руки мне на шею и поцеловала прямо в губы. Поцелуй длился, длился и длился. Ее очаровательные татуировки блаженно шипели. Наконец она отпустила меня, усмехнулась:

— Это тебе аванс. Бывай.

Прежде чем я вновь обрел дар речи, Змейки и след простыл.

Сегодняшним вечером «Нож и Топор» был забит под завязку. Я решительно направился к стойке, не удостоив взглядом громил-вышибал на входе. Гозмо, увидев мое лицо, едва не выронил кружку.

— Гаррет! Как я рад тебя видеть! — Улыбка у него вышла отнюдь не радостной.

— Не могу ответить тебе взаимностью. Можем поговорить? Посредник обреченно вздохнул и кивнул, приглашая меня в святая святых трактира. Мы прошли узким коридором до одной из комнат.

— Где товар? Я жду тебя с самого утра!

— Товар?! — раненым медведем взревел я, наконец-то давая волю своим чувствам. — Товар ушел!

— Как ушел? — не понял он.

— Ножками! Ты, старая тухлая ящерица, Гозмо! Во что ты меня втравил?! Похищение эльфиек! Как тебе такое в голову-то пришло?! Я чуть Саготу душу не отдал!

Он понял, что я не собираюсь его бить, и немного успокоился. От Орущего Гаррета, как он уже успел прикинуть, жизнь портится не так сильно, как от Гаррета-Берушегося-За-Арбалет.

— Рассказывай, — вздохнул прохиндей и достал бутылку «Янтарной слезы». С его стороны — великая щедрость.

И я рассказал. Не упуская никаких подробностей.

— У меня теперь будет куча неприятностей, — вздохнул Гозмо, когда я завершил свое повествование. — Вот ведь влип в дерьмо.

— Сам виноват, — с явным злорадством сказал я.

— Я ничего не знал, — попытался отбрыкаться он. — Платили хорошо и…

— Кстати, об оплате…

— Даже не думай, — отрезал он. — Работа не сделана. Заказчик не будет раскошеливаться.

— Он здесь?

Гозмо помедлил, затем неохотно кивнул.

— Отлично. Веди к нему. — У меня созрел план.

— Ты же предпочитаешь не светиться перед работодателем.

— Сегодня сделаю исключение. Веди.

— Это не очень хорошая идея, — заюлил он.

— Веди! — отрезал я, отмахиваясь от его объяснений.

— Ладно, — сдался трактирщик. — Я хотел как лучше.

О своем поступке я пожалел спустя секунду после того, как увидел нанимателя. Но сматываться было поздно. Дверь уже была закрыта, и мы с Гозмо остались лицом к лицу с десятком темных эльфов. В комнату их набилось как гоблинов в кондитерскую.

— Ай, браво, приятель! — процедил я, понимая всю степень опасности своего положения. — Вот кого ты имел в виду, говоря, что это уж точно не доралиссец. Но и не человек. И где были мои мозги?!

— Ты не пожелал слушать, — угрюмо ответил он. — Помнишь?

Старый дуралей! Мог бы и проще высказаться. Я отчаянно соображал, как выпутаться из неприятностей, но ничего умного в голову не шло. Так всегда бывает, когда в тебя целится пара эльфийских лучников. Об арбалете и ноже я и думать забыл. Вскроют горло, и все дела. У племени Вторых с этим быстро.

Из всех темных один отличался богатой одеждой. Он был уже немолод, высок и походил на высохшее, но еще крепко держащееся в земле дерево. Тип сидел за столом и с подозрительным интересом изучал мою физиономию. Судя по вышитому золотом на его куртке знаку, этот табун клыкастых дураков принадлежал к Дому Черной Воды. Те еще жабы. Одна из худших эльфийских семеек. Если ребята не грызутся друг с другом за корону, то начинают кромсать на куски тех, кто подвернется под их смуглые лапы. Сегодня попался я.

— Кто этот человек? — сидевший за столом обратился к Гозмо. — Разве я не говорил, что никто не должен знать о моем присутствии в городе?

— Простите, треш Элесса, но обстоятельства… — подобострастно замямлил старый жулик. — Этот парень выполнял ваше поручение. Я счел, что вы должны его выслушать.

— Где она? — Эльф не стал ходить вокруг да около.

— Думаю, что сбежала. — Я с радостью испортил настроение этой Большой Шишке.

Надо сказать, что на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Сбежала? — переспросил он, и я начал предполагать, что желтоглазый страдает избирательной глухотой.

— Ну, мне так показалось, — я очаровательно улыбнулся. — Поэтому я счел своим долгом лично прийти сюда и принести вам свои извинения.

— Я польщен, — сухо ответил он. — Рассказывай, что произошло.

— Вы знаете, быть может, в другой раз? — Эльфы с луками начали меня раздражать. — Сегодня, право, не самый приятный день, чтобы…

Один из темных подтолкнул меня в спину, и пришлось заткнуться.

— Я очень расстроен, Гозмо, — сказал этот Элесса, и трактирщик от испуга икнул. Он тоже понял, что мы влипли. Дурак! Тогда зачем меня привел и сам приперся? Совсем со страху соображать разучился?! Попробовать сигануть в окно? Не выйдет. Стрелы окажутся быстрее. Каковы шансы остаться в живых, если я им все расскажу? Говорят, эльфы не любят оставлять свидетелей своих делишек. Что же, придется импровизировать. Сагот, помоги!

— Ну, раз вы настаиваете, — я подошел к столу и сел без приглашения. — Но это будет вам стоить сотню золотых.

Краем глаза я увидел, что Гозмо собирается грохнуться в обморок. Странно. Это на него непохоже.

Услышав мои слова, стоявший у окна темный дернулся, явно собираясь снять с меня шкуру за такое неуважение, но Элесса сделал едва заметный знак рукой, и тот остался на месте, зло сверкая на меня глазами.

— Ты и вправду думаешь, что я тебе заплачу, мальчик? — Треш склонил голову набок, повторно изучая меня, словно я был диковинной зверушкой. Или умственно отсталым.

— Не только заплатите, но и выпустите меня живым, — в критические минуты наглости мне было не занимать.

— С удовольствием услышу твои доводы, — он улыбнулся уголками губ. — Пока ты всего лишь тот, кто не сделал порученную работу. Ты, должно быть, знаешь, что мы делаем с такими людьми?

Прекрасно знаю. А поэтому всеми силами постараюсь избежать.

— Вы платите мне сотню золотыми монетами, а я рассказываю вам, что произошло и как вы вновь сможете обрести свой товар.

Он откинулся на спинку стула, внимательно изучил меня и кивнул:

— Хорошо. Рассказывай.

— Не так быстро. Пятьдесят монет вперед.

— Элг, — негромко сказал Элесса. — Расплатись с этим… господином.

Вскоре передо мной высилось пять желтых столбиков, в каждом из которых было по десять монет. Хорош куш, да не укусишь.

— Еще столько же получишь после.

— Не сомневаюсь в вашей честности, треш Элесса.

И я рассказал о том, что произошло. В комнате воцарилось долгое молчание.

— Хорошо. Я верю тебе, — негромко сказал заказчик. — И как же мне найти девочку?

— Она разрешила мне сказать это, если вы правильно назовете ее имя, — соврал я.

— Мила, — после некоторого раздумья ответил он. Врет. Готов отдать руку на отсечение, что врет.

— Боюсь, что вы немного… недоговариваете, почтенный. Он усмехнулся. Какой резон ему что-то скрывать от покойника?

— Так ее зовут в нашей семье. Милаисса, дочь владыки Дома Черной Воды, если тебе будет угодно.

Я едва со стула не грохнулся. Ничего себе! А моя Змейка оказалась не так проста, как я думал! Высшая эльфийская знать! Слава Саготу, на моем лице ничего не отразилось, иначе Элесса понял бы, что я лгу.

— Замечательно, — сказал я, перекладывая золото со стола в свою сумку. — Тогда, думаю, мы совершим с вами маленькую прогулку по городу. Не все же вам сидеть в четырех стенах.

— Нельзя ли поподробнее? — с подозрением нахмурился он, но, на мою удачу, вытерпел это хамство и не отдал своим воинам приказа стрелять.

— Все очень просто. Она назначила встречу. Я пойду с вами. Во-первых, проведу коротким путем. Во-вторых, у вас будет уверенность, что я не лгу, а в-третьих, Зме… Милаисса не появится, если не увидит меня.

На этот раз Элесса задумался надолго. Очень надеюсь, что эльф не видит, как я вспотел. Если останусь цел, оторву Гозмо голову. Он это заслужил.

— Убедил. Мы пойдем с тобой. Не думай сбежать.

— Как можно? — искренне возмутился я. — Ведь вы должны мне еще пятьдесят монет.

Хотя, признаюсь честно, именно о бегстве я и думал.

К моему глубокому сожалению, сделать ноги не удалось. Желтоглазые зажали меня в клещи, я шагу без их ведома ступить не мог. К тому же отобрали оружие. Конечно, оставалась бритва в сапоге, но попробуй ее достань.

Еще ребята прихватили с собой Гозмо, чему трактирщик был совершенно не рад. Он, как и я, понимал, что, возможно, это последняя ночь в его жизни.

— О чем ты думал? — прошипел я ему, улучив момент. Сагот, ну не ожидал я от тертого жизнью старого вора столь недальновидного поступка! Мир, наверное, сошел с ума, если этот дурак решил связаться с темными.

— Я не знал, что все так серьезно, — проблеял он.

— Мама с папой не учили не делать с эльфами никаких делишек?

— У тебя есть какой-нибудь план?

— Да. Кричи караул.

У меня и вправду не было никаких идей. Поначалу я планировал сбежать по дороге, но как только понял, что это невозможно, просто плыл по течению, надеясь на чудо. Хочется верить, что, встретив Змейку, Элесса станет немного добрее и забудет о нас. Или случится еще какое-нибудь диво. Например, на головы эльфов упадут мамонты, и я с чистой совестью отправлюсь спать.

Вообще весь этот Заказ очень странен. Я в который раз проклял спою жадность и любопытство. И чего я влез во все это дерьмо?

Наконец мы добрались до конюшни Старка. Это был не самый лучший район Авендума. Точнее сказать — хуже не придумаешь. Сюда и днем-то опасно соваться, а уж ночью — только с Королевской гвардией. Личности, живущие в данной части Портового города, едят посетителей «Ножа и Топора» на завтрак. Даже представители гильдии убийц обходят это место за квартал. Кому в жизни нужны неприятности? А уж если сказать, что совсем рядышком возвышается стена, огораживающая жилой город от Запретной территории, которая несколько веков назад превратилась в проклятое место… Дабы зло не расползалось дальше, маги Ордена соорудили волшебную стену. Что за ней творится — никто не знал, так как желающих отправиться туда на прогулку не находилось. Лично я бы не полез через стену и за все золото мира.

— Пришли, — сказал я.

Гозмо, к чести его, не дрожал. Держатся поближе ко мне и внимательно следил за нашими «друзьями». Он, как и я, не оставлял надежды выбраться из ямы, в которую мы угодили.

— Ну и где она? — Элесса смотрел с подозрением.

— Бо-оо-ммм-мм! — вместо меня ему ответил магический колокол Собора. Полночь.

— Она ждет, когда вы расплатитесь со мной. — Я уже начал думать, что будет, если Змейка не придет. Эльфы намотают мои кишки вокруг моей же шеи.

— Элг, отдай ему деньги.

Знаменитая сумка Гаррета сразу же потяжелела, и пришлось поставить ее на землю.

И тут появилась Змейка. Она шла, не скрываясь, медленно, держа на виду руки. Эльфы заметили ее в тот же момент, что и я, но поступили не так, как я предполагал.

— Дулле! — гаркнул Элесса на своем языке, и желтоглазые вскинули луки.

Я заорал, предупреждая эльфийку об опасности, но она и не подумала бежать.

«Танг!» — раздались щелчки тетив, стрелы вжикнули, устремились к невысокой девчонке и… вспыхнув лиловым пламенем, исчезли. Желтоглазые не унимались, пускали стрелу за стрелой, напрочь забыв о нас с Гозмо. Трактирщик тут же этим воспользовался и под шумок скрылся. А я, как дурак, глазел на происходящее.

Змейка вскинула руки, аспиды на них засияли серебром, и из воздуха вновь появились два уже знакомых темных силуэта. Кажется, Элесса знал, что это за напасть, потому как обнажил с'каш, выкрикнул что-то гортанное, и клинок его меча полыхнул ядовито-зеленым. Спустя мгновение он уже бился с одним из призрачных воинов. Другая тварь рубила ближайших к ней лучников. Эльфы бросились врассыпную, осыпали стрелами призрака, но безрезультатно. Схватились за мечи.

Я уже хотел последовать примеру Гозмо, но заметил, что один из желтоглазых поспешно рисует на земле сложный узор. Судя по всему, точную копию того, что я видел в фургоне, где держали Милаиссу. В отличие от этих гадов, против девчонки я ничего не имел, даже если учесть тот факт, что она владеет темной магией. К тому же они хоть и были из одного Дома, но оказались врагами. Я счел возможным для себя снова проявить благородство и помочь Змейке. О нет. Никакой магии. Просто подскочил к стоявшему на коленях клыкастому и что есть силы дал сапогом ему в рыло.

Помогло. Рисунок сразу же перестал светиться. Эльф лежал, закрыв окровавленную морду руками, и у меня появилась возможность оглядеться. Элесса, к моему удивлению, по-прежнему сдерживал одного из призраков. Он оказался отменным фехтовальщиком. Кроме него в живых остались только тот, кому я врезал, и еще один лучник. Он еще раз попытался достать Милаиссу и вновь безуспешно. Как видно, ей уже порядком это надоело, потому как заклинательница хлопнула в ладоши и запустила в стрелка появившимся в руках огненным черепом. Грохнуло так, что я от неожиданности упал на землю и зажал уши руками. Казалось, на Авендум рухнули небеса.

Я лежал до тех пор, пока надо мной не раздался насмешливый голос:

— Хорош спаситель.

Я рискнул поднять голову. Надо мной стояла довольная эльфийка, и змеи на ее руках воодушевленно шипели. Возле старых конюшен остались лишь я и она. Все остальные участники спектакля были мертвы. Элессе не повезло, что-то (или кто-то) оторвало ему голову.

— Между прочим, если бы вон тот покойник завершил свои художества, ты бы так не радовалась, — сказал я.

Она тут же стала серьезной:

— Давай уйдем отсюда. Через четверть часа сюда сбегутся все орденские маги.

— Хорошо, — согласился я, вставая с земли. — Надеюсь, теперь-то ты сможешь мне объяснить, что происходит.

— Если ты этого хочешь.

— Представь себе. Только об этом и думаю.

— Ну, спрашивай, — вздохнула она, когда мы уселись на берегу Холодного моря.

Было еще темно и довольно свежо, но нас с Милаиссой это нисколько не беспокоило. Змеи-татуировки на ее руках свились кольцами и уснули. Ни от них, ни от эльфийки больше не веяло угрозой.

— Это дело плохо пахло с самого начала. И я до сих пор не понял, зачем эльфы Черной Воды заказали мне украсть тебя у самих себя?

— Ну… Элесса — мой любимый дядюшка. Он давно метил на место отца. А я единственная наследница. Убрал бы меня, и в скором времени стал главой Дома.

— М-м-м… а в фургон тебя кто засунул?

— Отец.

— Чтобы Элесса не достал?

Она звонко рассмеялась.

— Ох, прости. Но ты и вправду сказал смешную вещь. Нет. Все немного не так. Ты знаешь, что всех высокородных детей Домов учат магии наравне с нашими шаманами?

— Слышал.

— Ну, вот и меня учили. Любезный Элесса, гори он в бездне, подкинул мне одну запрещенную книгу. Ну, это я так думаю. Прямых доказательств нет, но когда я увидела его сегодня, то все встало на свои места. Так вот, о книге. Я по глупости взяла и прочитала. Дядюшка надеялся, что тут-то и освободится дорога к трону, но мне повезло. Демоны, которых я выпустила на свободу, не убили, а всего лишь вселились в меня. Да не дергайся ты так! Разве они опасны?

Одна из змей открыла глаза и, показав мне язык, вновь уснула.

— Поэтому папаша решил от тебя избавиться?

Я вполне понимал эльфа. Одержимых демонами убивают. А одержимых демонами, которые способны их призывать и управлять ими, мгновенно превращают в мокрое место.

— И вновь неверно. Избавляются у нашего народа несколько по-другому — удавка на шею, и все дела. Но я единственная, прямая наследница ветви. Да и отец всегда меня любил. Так что посчитал, что я не безнадежна. Наши шаманы, в отличие от людских, ничего не смыслят в демонологии, так что, дабы избавить меня от этих серебристых, следовало обратиться к Ордену. Моего мнения, конечно же, никто не спросил.

— Только не говори, что ты была не согласна.

— Именно так. Я сроднилась с ними. Ты просто не понимаешь, что это такое, стать независимой от всех и довольно могущественной. Я уже не могу без них. Это все равно, как если бы тебе отрубили руку. Понимаешь?

Я промолчал.

— Так что я была резко против. Даже разгромила половину дворца, но пятерка шаманов связала меня по рукам и ногам. В буквальном и переносном смысле этого слова. Те веревочные браслеты и рисунок сдерживали демонов крепче стальных цепей. Вот так я и отправилась в Авендум. Связанная и беспомощная. А двое отцовских к'лиссангов, то есть кровных телохранителей, отправились вместе со мной.

— Под одной крышей с бродячей труппой?

— Нет. Это уже потом Элг придумал. Заплатил хозяину балагана, выкупил фургон. Так мы привлекали меньше внимания. До вашей столицы добрались без всяких препятствий. Кто же знал, что Элесса на дарении книг не успокоился и вместе со своими Верными решил закончить начатое? Он каким-то образом узнал, где я, и…

— Нанял меня, — закончил я за нее.

— Точно.

— И все же я не понимаю. Если он надеялся, что я украду тебя из-под носа отцовских телохранителей, то зачем нападать на фургон?

— А кто сказал, что это были его воины? — хмыкнула она.

— Тогда чьи?

— Понятия не имею. У меня куча врагов. И почти столько же претендентов на трон. Кто-то решил воспользоваться благоприятной ситуацией. Вот и все.

— Ты везучая.

— Не жалуюсь. Но в ту ночь, когда ты свалился мне на голову, я уже совсем отчаялась. Даже сбежать попыталась, но Элг с Эстом живо научили меня не делать глупостей, — она дотронулась до ссадины на лице.

Эти темные и вправду сумасшедшие, если решились бить собственную принцессу.

— Ты появился вовремя. Иначе утром нагрянули бы демонологи и… — … нашли твое мертвое тело.

— Да. Но ты же сам сказал, что я везучая. Я хмыкнул.

— Все случилось так, как случилось. Убийцы отправились кормить червей, а я обрела свободу. А когда ты сказал, что тебя попросили привести меня в одно место… Я поняла, что в городе есть еще жаждущие моей крови.

— И для сокращения их числа решила использовать меня.

— Тебе грех жаловаться. Ты ведь внакладе не остался. Дядюшка, наверное, отвалил целую кучу золота?

— И едва не вскрыл мне глотку.

— О, не преувеличивай. Тебе ничто не грозило. Ты ловкий парень, я знала, что выкрутишься. К тому же я не дала бы тебя в обиду.

— Ну, спасибо.

— Не за что. Теперь-то ты мне скажешь свое настоящее имя?

— Гаррет. Твой враг мертв… И что теперь?

— Если ты печешься о своем здоровье, то можешь не беспокоиться. Тебя я трогать не собираюсь. Признаюсь честно, ты мне даже симпатичен.

— Польщен, — я прочистил горло. — Только я не о том. Элесса мертв. Теперь возвратишься в Заграбу?

— Родные леса подождут, — после некоторого раздумья сказала она. — Во-первых, желающих спустить с меня шкуру со смертью родственничка нисколько не уменьшилось. Помнишь тех незнакомцев, что убили к'лиссангов отца? Во-вторых, вернись я сейчас в родные леса, и вновь отправлюсь на встречу с демонологами. Отец не слишком доволен змеиными знаками на моих руках. А мне и моим друзьям совершенно не хочется расставаться друг с другом. Так что на первое время я останусь в городе, а потом что-нибудь придумаю.

— Тебя не привлекает корона Дома Черной Воды?

— Меня не привлекает стать покойницей. Ну, и потерять обретенную силу. Как думаешь, ты смог бы мне помочь освоиться в незнакомой обстановке?

Я мрачно насупился. Змеи-демоны, обосновавшиеся на ее руках, смотрели вопрошающе. Вот свалились на мою шею! Интересно, что будет, если я откажусь? Оттяпают голову?

— Я заплачу тебе, — продолжила Милаисса.

— М-да? Интересно, чем? Лицо эльфийки стало серьезным.

— Дружбой.

Я поразмыслил над ее предложением. И кивнул.

Юрий Нестеренко

Плата

Моросил мелкий гнусный дождь. Грязь жирно чавкала под копытами. Хорошо еще, что не под моими ногами… Лошадь дана человеку, дабы напоминать, что он еще не самое несчастное существо во вселенной. Я потрепал Чалого перчаткой по слипшейся гриве, затем подтянул капюшон, чтобы капли не падали на подбородок. Холодная струйка тут же радостно сбежала с капюшона в рукав. Ч-черт… Черт бы побрал этот дождь, эту дорогу, эту страну и лично его величество Ромуальда Четвертого с его походом против неверных… Впрочем, по последнему пункту пожелание выполнено — уже побрал, вместе с доброй тысячей рыцарей, павших в битве за Эль-Харум… а что толку? Из этого похода я возвращаюсь еще беднее, чем был. У меня нет денег даже на то, чтобы спокойно пожить на каком-нибудь постоялом дворе, пережидая эту гнилую осеннюю мерзость. Впрочем, если сразу за дождями ударят морозы, как нередко бывает в наших краях, будет еще хуже…

До заката оставалось, наверное, не меньше часа, но из-за облепивших все небо отечных туч было уже практически совершенно темно. Я слышал чавканье грязи, слышал осточертевший шум дождя в не успевшей облететь листве по краям дороги, но саму дорогу и деревья едва различал. Да и не на что там было особенно смотреть. Лес меня не волновал, хотя я ехал один, а репутация у него не из лучших. Во-первых, в такую погоду ни один уважающий себя разбойник носу не высунет из логова, а во-вторых, у меня нечего взять. А если бы кто и сунулся… что ж, я был так зол, что с удовольствием сразился бы против целой шайки. Даже несмотря на то, что меч, наскоро скованный в придорожной кузне вместо потерянного под Эль-Харумом, ни к черту не годился.

Потерянного… К чему лицемерить с самим собой, я попросту бросил его, когда вместе с остатками войска драпал из той западни, что устроил нам Салла-хан. Фамильный двуручник, служивший шести поколениям Роттенбергов…

Какой смысл во всех этих побрякушках? Фамильные реликвии, которые нельзя ни продать, ни заложить, гербы, знамена, лозунги… Какой смысл в пятисотлетнем дворянстве, если не знаешь, чем заплатишь за сегодняшний ужин? Какой-нибудь безродный голодранец счастливее меня — денег у него не больше, но, по крайней мере, ему не надо думать о достоинстве сословия… И разве я виноват, что отец не оставил мне ничего, кроме титула и долгов? Ну и родового замка, разумеется… Полуразвалившаяся груда камней, где летом с потолков капает вода, а зимой стены изнутри вместо гобеленов покрываются инеем. Сами-то гобелены, какие не сгнили еще, давно распроданы…

Я вспомнил выражение лица Матильды, когда она впервые вступила под сии величественные своды. Тогда она была еще влюблена в меня, но все же, какая бы романтическая дурь ни витала в ее хорошенькой пустой головке, она не смогла скрыть — не разочарования даже, а скорее испуга. А ты привыкай! Это тебе не купеческие хоромы. Это жилище благородного дворянина, не пятнающего рук презренным торгашеством…

Я бы, впрочем, давно их запятнал. Но для того, чтобы торговать, нужен стартовый капитал. Ну и кое-какие умения, конечно… но в первую очередь — деньги. А я не мог влезать в долги еще глубже. По правде говоря, мне бы просто не дали.

Так что, как ни крути, а выгодная женитьба была для меня единственным выходом. Не считая этой дурацкой авантюры с походом. Но дурацкую авантюру затеяли уже потом, да и кончилась она известно чем.

Самое смешное, что Матильда и впрямь в меня влюбилась. Впрочем, это не имело никакого значения. Значение имел ее папаша, один из самых богатых купцов королевства. Он привык к тому, что у него все породистое: собаки, лошади… Для завершения коллекции ему понадобился породистый зять и породистые внуки. Вообще-то, если быть точным, этот брак — его инициатива. Он попросту скупил мои векселя. С-скоти-на… Его дед был крепостным, которого мой прадед мог затравить собаками просто для развлечения…

Конечно, я не первый аристократ, берущий жену из незнатного сословия. Нет, я не имею в виду тех идиотов, женившихся на своих холопках, о который поют менестрели. О нас, женящихся на деньгах, баллад не сочиняют, а зря. От нас-то требуется куда большее самопожертвование. Холопка, по крайней мере, знает свое место и до конца жизни будет смотреть на тебя, как на бога. Потому что понимает, что ты мог изнасиловать ее в ближайшем сарае, а вместо этого сделал дворянкой. И ее папаша, если он у нее есть, будет целовать тебе руку и называть «мой господин». Он-то все равно останется холопом, даже когда она получит титул… Он не будет всем своим видом демонстрировать, что делает тебе великое одолжение, беря в зятья.

Впереди замаячил огонек. Неужели, наконец, харчевня? Очень кстати. Не хватало только ночевать в лесу в такую погоду, для полноты удовольствия…

Действительно, деревья стали редеть, а затем и вовсе кончились, и вскоре я уже въезжал во двор трактира. Во дворе мокло несколько телег, которым не нашлось места под навесом; слева тянулся длинный сарай конюшни с маленькими оконцами под крышей. Я спрыгнул в грязь, оставил Чалого у коновязи, поднялся на крыльцо и потянул на себя тяжелую, разбухшую от сырости дверь с прибитой к ней большой бутафорской подковой. Немелодично звякнул колокольчик. Тепло и свет. Какое блаженство.

— Позаботься о моем коне. Да смотри, как следует! — бросил я подоспевшему слуге со всем достоинством восемнадцати поколений моих предков. «Не извольте беспокоиться!» — кивнул тот и выбежал под дождь, очевидно, предвкушая щедрые чаевые. Что ж, полагаю, это станет не последним разочарованием в его жизни…

Я повесил у камина мокрый плащ и некоторое время стоял, протягивая руки к огню. От рукавов поднимался пар. Наконец я повернулся, уселся за дубовый стол. Трактирщик уже лично спешил ко мне, не доверив обслуживание столь важного гостя прислуге. Все-таки порода есть порода, ее не продашь…

Я заказал вино и жареное мясо.

— Есть карольйонское урожая 12-го года, релльнское…

— Нет, — оборвал его я, представив, сколько это может стоить. — У меня правило — никогда не пить дорогие вина в дешевых трактирах. Благородное вино требует благородного окружения. Давай то же пойло, которым потчуешь всех. В походе доводилось пить и не такое.

— Как изволите, — трактирщик профессионально не обиделся. — Желаете комнату?

— Да. На ночь. Утром уеду.

— Осмелюсь порекомендовать задержаться. Дожди зарядили по меньшей мере на неделю, дороги, как изволите видеть, плохи…

— Любезный, я не собираюсь целую неделю кормить твоих клопов. Слово рыцаря звучит один раз, я не какой-нибудь купчишка, чтобы со мной торговаться.

Трактирщик ретировался. Белобрысая грудастая служанка принесла мой заказ, расставляя, наклонилась ко мне глубоким вырезом своего коричневого платья. Зря старается. Меньше всего меня сейчас интересует флирт со служанками.

Да, купчишка… Старый хрыч как взял меня за горло, так больше уже и не отпускал. Я-то думал, что после женитьбы все мои проблемы останутся позади. Куда там! Он и не подумал дать мне денег. Он выделил нам с Матильдой ежемесячное содержание, что называется, на карманные расходы. А на любые более крупные траты я должен был представлять ему письменный запрос с обоснованием, а он уж решит, дать на это денег или не дать. «При всем моем уважении, сударь, ваша семья на протяжении последних поколений вела свои дела крайне неуспешно, и для вашего же блага…» Уважении! Мерзавец. Жаль все-таки, что мой прадед не затравил его деда собаками…

Всему есть предел. Чтобы я, Эдгар Густав Родерик Иероним барон фон Роттенберг, отчитывался перед каким-то холопским сыном Петером Кляйне, словно приказчик из его лавки… Разумеется, я послал его подальше. Черт, мне пришлось делать это вежливо, хотя на языке вертелись слова, какие не пишут в рыцарских романах…

Тогда-то я и увез Матильду из его городского особняка в свой замок. Я был уверен, что рано или поздно старый хрыч не выдержит. Не позволит своей дочери прозябать в нищете. Не тут-то было! Сердце у него — что камень моего замка. Обросший инеем. А иначе как бы он стал одним из богатейших купцов королевства…

Естественно, ледяные сквозняки первой же зимы выдули из Матильды все ее романтические иллюзии. Ее можно понять — ей приходилось еще хуже, чем мне, я-то привык к этому с детства, а она росла совсем в другой обстановке… Это только в сказках говорится, что с милым рай и в шалаше. Впрочем, я никогда даже особо не делал вид, что люблю ее. Даже до свадьбы, а уж после свадьбы тем более. Личико у нее действительно симпатичненькое — при условии, что вам нравятся куклы. Но эта кукольная головка водружена на рыхлое тело дородной, десять раз рожавшей бабищи. На самом деле, конечно, она была девственницей, и лучше бы она ей и оставалась… Некоторым нравятся необъятные женские телеса, но я терпеть не могу всего этого жира. Противно до тошноты, особенно когда без одежды. Да и мозгов у нее еще меньше, чем у меня денег. Знаю, большинство мужчин считает, что ум женщину только портит. Но по мне, если уж живешь с человеком под одной кровлей, с ним, по крайней мере, должно быть о чем поговорить.

Я бы к ней не притронулся. Даже в ледяные зимние ночи, когда ежишься под тремя одеялами и кажется, что любой способ согреться — благо. Сначала я наплел ей каких-то высоких слов о чистоте отношений, потом, когда даже до нее дошло, что никаких высоких чувств я к ней не испытываю, напрямик заявил, что просто не хочу. Но этот ее чертов папаша… Ему ведь нужны были внуки, собственно, ради них он и затеял весь этот проект с женитьбой. И он откопал какой-то древний закон, подписанный триста лет назад и до сих пор не отмененный, согласно которому, если муж отказывает жене в близости более шести месяцев подряд, брак может быть расторгнут. Интересно, что про отказ жены там ничего не говорилось — вероятно, в предположении, что, если жена попытается отказать мужу, тот ее и спрашивать не станет…

Кляйне действовал беспроигрышно. В случае развода он ничего не терял — бедных дворян хватает и без меня, может, не с такой длинной родословной, но, с другой стороны, у некоторых из них титулы даже и повыше моего баронского. А вот мне найти новую богатую невесту было бы сложнее, особенно при такой причине развода — а он, конечно, порадел бы об огласке оной. Зато если сохранить брак — старый негодяй, как ни крути, не вечен, и, в каких бы ежовых рукавицах он ни держал меня сейчас, но рано или поздно наследство…

Так что пришлось исполнять супружеский долг. Воистину, хорошее дело долгом не назовут. Причем вряд ли Матильде это доставляло большее удовольствие, чем мне. Словно племенные лошади на конюшне Кляйне… Наши отношения и без того были уже весьма натянутыми, а после этих ночных упражнений и вовсе перешли в плохо скрываемую ненависть.

Мы занимались этим всю осень и первую половину зимы без каких-либо заметных результатов. А потом давно ходившие слухи о походе против неверных вдруг стали реальностью. Разумеется, я сразу ухватился за эту возможность. При военной удаче в богатых южных землях добывали целые состояния. Мой собственный прапрапрапрадед разбогател таким образом. И уж конечно, вернись я домой богатым человеком, Матильда и ее папаша могли бы катиться на все четыре стороны.

Тяжелая пехота идет медленно, и рыцарская конница вынуждена к ней подстраиваться, так что гонец из дома догнал меня прежде, чем армия пересекла границу королевства. Через несколько дней после моего отъезда старого хрыча неожиданно хватил удар! Но я недооценил всей злокозненной гнусности этого ублюдка. Он умудрился перехитрить меня и здесь! Когда вскрыли завещание, выяснилось, что все свое состояние он завещал дочери и будущим внукам, при условии, что те «родятся от законного брака с лицом дворянского звания».

Обо мне в завещании не было сказано ничего. Ни слова.

Выслушав эти сведения от гонца, я мог лишь продолжать путь на юг. Да и в любом случае, выступив в поход, я связал себя присягой и не имел права покинуть войско.

И все эти девять месяцев, за исключением тех периодов времени, когда я вообще не рассчитывал остаться в живых, я надеялся лишь на то, что из наших с Матильдой взаимных мучений так ничего и не получилось. И впредь, конечно, уже не получится. Больше я с ней не лягу, а она слишком глупа, чтобы сама, без поддержки папаши, устроить бракоразводный процесс. Матильда останется бездетной, и рано или поздно я унаследую все состояние ее отца — как бы она ко мне ни относилась, закон есть закон, других наследников первой очереди просто нет. Конечно, для этого сначала надо, чтобы она умерла. Но неужели, живя с ней бок о бок в уединенном замке… в конце концов, у нас зимой такой нездоровый климат… если человек, к примеру, напьется вина и ляжет спать у окна, не позаботившись как следует закутаться…

Но если у нее кто-нибудь родился — тогда все пропало. Две смерти — это уже слишком подозрительно. Более дальние родственники Кляйне потребуют начать расследование и наложить арест на имущество. И самое печальное — что их послушают. Такие уж нынче времена, что деньги значат больше древности рода…

Впрочем, мало ли детей умирает во младенчестве самым естественным образом? Может быть, того, о ком я беспокоюсь, уже нет в живых. Хотя вряд ли. С такой-то комплекцией она наверняка выносила замечательно здорового ребенка. Это субтильные аристократки то и дело разрешаются мертворожденными да недоношенными…

Несмотря на нерадостные мысли, тепло камина и вино согрели и разморили меня. Мне было лень вставать и подниматься по лестнице в свою комнату; я просто сидел, прикрыв глаза и подперев кулаком щеку. От нечего делать я начал прислушиваться к разговору за соседним столом. Там сидели какие-то крестьяне, может быть, хозяева телег, что я видел во дворе.

— … И ведь говорили ему — не езди через Черную Грязь, тем паче на ночь глядя, — рассказывал один из них. — Но вы же знаете Иштвана — дурной, ни бога, ни черта не боится. Вот и отец у него такой же был. Так вот, значит, напрямки через болото-то и поехал…

— Как напрямки? Напрямки потопнешь, — возразил другой.

— Ну, не совсем напрямки, по старой гати, — уточнил рассказчик.

— А она нешто все цела? — удивился недоверчивый.

— Так то ж, почитай, тридцать лет назад было, — напомнил третий.

— А она и посейчас цела, — возразил рассказчик. — Никто ее лет сто не чинил, не латал, а она все лежит, и не сгнила, и в болото не ушла. Да и кто и когда ее проложил, тоже неведомо. Вот и смекай… Так вот, поехал, значит, Иштванов отец через Черную Грязь, а погода была ну прям как сейчас — дождь, ветер, темень хоть глаз выколи, и только молнии во тьме сверкают…

— Сейчас нет молний, — перебил все тот же скептик.

— А тогда были… Значит, едет он, едет, а вокруг все болото, и только камыши на ветру шуршат, да булькает что-то.

— Знамо дело, дождь идет, вот и булькает, — не унимался недоверчивый.

— Да помолчи ты! — не выдержал третий. — Сам рассказывай, если такой умный! — … Значит, час едет, два едет, три, и чует — неладно что-то, — продолжал рассказчик. — Тут в объезд-то за три часа доехать можно, а напрямки и часа не будет. Это ежели днем, при солнышке… А болоту все конца-краю не видать. И только хуже кругом становится. Коряги какие-то страшные из воды торчат, словно мертвецы костлявые руки тянут… никто этих коряг днем не видел, а сколько раз ездили… Грибы какие-то круглые, белые да склизкие — не то грибы, не то яйца паучьи, да только не хотел бы я с тем пауком встретиться… И огромные пузыри в грязи вспухают и лопаются, и дух такой тяжелый идет, будто от утопленника, ежели его через месяц выловить…

— На то и болото, чтоб… — не выдержал скептик, но, видно, кто-то пнул его ногой под столом, и он замолк.

— Уж и конь храпит, морду воротит, будто волков чует или похуже чего… Тут и Иштванов отец оробел, хотел назад повернуть, да только куда повернешь-то? Гать-то узкая, прямиком в трясину и съедешь. Едет, значит, дальше, не столько едет, сколько коня хлещет, совсем не идет конь… И вдруг совсем стал и ни с места. Пригляделся он…

— Конь?

— Отец Иштванов, дурень! Пригляделся и видит — дороги-то дальше нет! Прямо в трясину гать уходит. Только жижа черная впереди булькает. Что делать? А конь стоит, аж трясется весь. Вдруг как заржет страшно, да на дыбы, да как рванется назад скакать — да вместе с телегой в болото и сверзился. Конь с телегой в одну сторону, Иштванов отец в другую. Конь-то быстро потоп — а уж как ржал! ровно ребенок плакал! — а мужик все в грязи барахтается, за камыши хватается… Да только не камыши это. Стебли жирные, мясистые, все слизью покрытые, и словно бы в руке извиваются… И вдруг видит — кочка какая-то, или островок небольшой, а на островке том коряга здоровенная, цельное дерево засохшее, да такое уродливое — жуть. А у подножья его — будто бы камни круглые, мохом поросшие. Ну, он и думает — выберусь на сухое, пересижу на камнях до рассвета, а там посмотрим, как дальше выбираться… И, значит, уцепился он за водоросли, что кругом островка росли, да на сушу-то и выполз. А тут как раз тучи разошлись — дождь-то, кстати, давно уж кончился — и луна островок-то осветила. И увидел Иштванов отец, что не камни это, а черепа человечьи…

— Свят, свят! — пробормотал кто-то впечатлительный из слушателей.

— Повернулся он, чтобы бежать — хотя бежать-то некуда, топь кругом — а чувствует, ровно держит его кто-то пальцами костяными. Глянул он вниз — а дерево корень из земли выпростало и за ногу его ухватило! Воззвал он тут к святым силам — об чем раньше-то только думал? — а сзади ему голосом скрипучим: «Ты их не зови, они тебе не помогут. Ты сам ко мне пришел, никто не неволил». Он, конечно, от страха едва на ногах стоит, а все же нашел в себе силы, спросил — а ты кто? «Кто мое имя услышит, тот жив не будет, а живые Хозяином болота величают». «Отпусти меня, Хозяин болота, — взмолился Иштванов отец, — коня забрал, телегу забрал, на что тебе я?» — «А вот скоро узнаешь». — «Отпусти, не губи душу, дам за себя откуп!» — а сам думает: что угодно отдам, лишь бы выпустил. «Откуп? Что ж, откуп — это можно. Отдашь мне то, чего в доме своем не знаешь. Согласен?» — «Согласен!» — кричит мужик, а сам думает: «Вот глупое чудище! Да чего ж я в доме своем не знаю, ежели своими руками его по бревнышку сложил? Разве жена прикупила чего, пока я в отъезде был? Все одно продешевило чудище, достанется ему безделушка бабская…» И тут же разжался корень, и упал Иштванов отец, да головою об череп стукнулся, и в глазах у него все помутилось… А как очнулся, видит — солнце светит и лежит он в канаве у дороги по ту сторону болота. И уж такого страху ночью натерпелся, а тут, при солнышке-то, сумневаться стал: мол, коня с телегой утопил, да сам выбрался, а остальное во сне привиделось… Да только лоб потрогал — шишка. И, чувствует, в другой руке все еще держит водорослей клок. Взглянул — а это не водоросли, а мокрые волосы человечьи… — рассказчик сделал паузу, которую никто не осмелился нарушить. — В общем, без лошади, конечно, худо, но на третий день доковылял-таки он до дома. А там жена его встречает, на крыльцо выбегает, вся прям светится. «Сын, — говорит, — у нас родился! Первенец!» Это, значит, за те полгода, пока он в разъездах-то был… Вот тут-то он и понял, чего в дому своем не знает… Да… Так что Иштван на самом деле не старший. Второй он. Два года спустя родился.

— А с первым что стало? — робко поинтересовался один из крестьян.

— Кто ж знает… Подходят к колыбельке, а она пустая. И только дух такой нехороший, ровно тиной болотной несет… Соседям сказани, что помер, и даже пустой гробик похоронили, чтоб разговоры не шли.

Я усмехнулся. Мне уже доводилось слышать эту легенду, правда, имя там было другое. Хотя… этот крестьянин ведь не назвал имени. Он именовал героя истории «Иштванов отец». Так что, в принципе, это мог оказаться и тот же самый… Впрочем, неважно. Каждый рассказчик страшных историй уверяет, что это случилось именно в его деревне, с его соседом или родственником. Это придает байке достоверный вид.

Впрочем, так ли я уверен, что это байка? Я не из тех суеверных дураков, которые в каждом нетопыре видят вампира, а в каждом карканье вороны слышат предзнаменование. Но не могу не признать, что в мире бывает много странных вещей, которые трудно объяснить обычным образом. В моем собственном роду есть несколько мистических преданий, и достоверность некоторых из них подтверждена документально. Так, не менее тридцати человек подтвердили, что видели Карла Фридриха Роттенберга спустя два дня после его смерти на свадьбе его друга, а Амелия Каролина Роттенберг на пятом году вдовства и затворнической жизни родила не просто мертвого ребенка, а детский скелет, и ныне покоящийся в нашей фамильной усыпальнице…

В общем, чем больше я размышлял обо всем этом, тем больше склонялся к выводу, что… а вдруг? О болоте Черная Грязь действительно ходят скверные слухи. Конечно, нет ничего удивительного в том, что в болоте, где полно смертоносных трясин, время от времени пропадают люди. Но оно так или иначе лежит на моем пути. Разумеется, в такую погоду я собирался ехать в обход, и только днем. Но, если там действительно сохранилась гать, почему бы не поехать напрямую, и… прямо сейчас? В худшем случае я просто сэкономлю время. Не то чтобы я так уж стремился вернуться побыстрее к моей дорогой Матильде, но… (О том, что возможны и более худшие случаи, я предпочел не думать.) Зато в лучшем… все мои проблемы будут решены. Все претензии — к болотной твари. Можете послать приставов и арестовать ее… желательно темной дождливой ночью…

Крестьяне за соседним столом, наверное, решили бы, что я сумасшедший. Им было страшно даже просто слушать об этом, сидя в тепле и уюте, в помещении, где полно людей. Но… по-настоящему страшна лишь неизвестность. А когда заранее знаешь, к чему готовиться… Вряд ли этот болотный пень страшнее атаки кавалеристов Салла-хана, которую тамошние поэты сравнивают с самумом, смертоносным вихрем пустыни…

Впрочем, честно говоря, я не уверен, что рассуждал бы столь же решительно, если бы не выпитые перед этим несколько кружек вина (оказавшегося, кстати, неожиданно неплохим — или и впрямь мой вкус так огрубел в походе?). Я поднялся из-за стола (недавнюю сонливость как рукой сняло), набросил плащ и направился к выходу.

— Куда вы, сударь? — окликнул меня трактирщик.

— Я отменяю заказ на комнату. Я уезжаю прямо сейчас.

Он, конечно, округлил глаза и принялся меня отговаривать, рассказывая про погоду и время суток, но быстро замолк под моим тяжелым взглядом. Я вышел на крыльцо, поглубже надвигая капюшон (дождь, кажется, стал только сильнее). Слуга, увязая деревянными башмаками в грязи, вывел из конюшни Чалого. «Позаботился в лучшем виде, мой господин! И вычистил, и напоил, и задал корму…» «Молодец», — коротко бросил я, вскакивая в седло. Оставив слугу с раскрытым ртом и непроизвольно вытянутой в ожидании монеты рукой, я поскакал со двора.

Спустя примерно полчаса я миновал столб, на верхушке которого мокро блестел старый коровий череп с обломанными рогами. Ага, знак, предупреждающий о близости болота… А вот и развилка — основная дорога сворачивает налево, а прямо уходит едва различимая во тьме топкая тропинка между плотными стеблями высокой жестколистой травы.

А не наврал ли крестьянин насчет гати? Если под копытами захлюпает одна лишь жидкая грязь, без всяких признаков настила — поворачиваю обратно.

Но гать оказалась на месте, хотя и почти скрытая водой и болотным илом. Я был спокоен за Чалого: ему доводилось пробираться и не по таким местам, и он не станет ступать туда, где нет безопасной опоры.

Трудно сказать, сколько я ехал: темнота, дождь и однообразие дороги скрадывали ощущение времени. Впрочем, постепенно я стал замечать, что дорога не столь уж однообразна. Трава по бокам ее становилась все выше — прямо не обычная болотная трава, а настоящие дремучие заросли, способные скрыть всадника вместе с конем. Никогда прежде, даже на юге, мне не доводилось видеть стеблей такой высоты. Затем стали попадаться прогалины, вроде полян в лесу, только вместо земли — стоячая вода, заросшая ряской. Когда из-под этой ряски впервые с громким шумом внезапно вырвались крупные пузыри, я вздрогнул. Даже Чалый остановился, испуганно глядя на это место.

Вода бурлила около минуты, а потом все прекратилось столь же внезапно, сколь и началось. Затем… затем к увидел впереди два горящих глаза, наблюдавших за мной от самой земли. Признаюсь, мне стало не по себе; я остановился. Обладатель глаз тоже не двигался.

— Эй, ты! — окликнул я, думая, уж не тот ли это, кого я ищу.

Но ответом мне был лишь мерный шум дождя. На миг я даже пожалел, что у меня нет с собой какой-нибудь ладанки — но я столько раз видел трупы павших в бою или умерших от болезней с ладанками на шее, что никогда не верил в их эффективность. Меч куда надежней. Я обнажил его и двинулся вперед.

Чалый ступал осторожно, но без паники. Еще несколько шагов — и я рассмеялся: «глазами» оказалась пара светящихся грибов. Правда, необычные это были грибы. Мерзкие бледные шары, необычно большие, покрытые липкой на вид слизью и опутанные какой-то гадостью, по виду и впрямь похожей на паутину. Вот только паутиной с нитями такой толщины можно было бы подшивать солдатские сапоги.

Я поехал дальше, и, похоже, Чалому это нравилось все меньше. Он все чаще оборачивался, испуганно кося на меня черным глазом, пофыркивал, выпуская струи пара из ноздрей. Я заметил, что дождь кончился, но не успел порадоваться этому обстоятельству, как увидел туман. Он стелился над болотом совсем низко, Чалому по колено, но не расползался во все стороны, как положено уважающему себя туману, а висел отдельными плотными клочьями — над водой, над жижей, среди травы… Странно, но на тропе его почти не было. Из тумана то ближе, то дальше доносилось резкое короткое бульканье, а кроме того, я стал различать звуки, похожие на тяжкие вздохи и даже жалобные стоны. «Это оседает ил», — сказал я себе, но не очень в это поверил.

Открытых пространств становилось все больше, и я увидел коряги. Они торчали прямо из воды или из тумана; никогда прежде мне не доводилось встречать столь уродливо искривленных мертвых деревьев. Ветви по большей части были совершенно голыми, лишенными коры, но с некоторых свисали бороды какой-то сырой гадости — мох не мох, лишайник не лишайник… Возможно, то была иллюзия, созданная туманом, но мне казалось, что краем глаза я замечаю, как коряги шевелятся. Однако стоило повернуть голову и взглянуть на них прямо, как они снова оказывались неподвижными.

Чалый всхрапывал и норовил податься назад. Мне приходилось все больнее шпорить ему бока. Меч я уже не убирал.

И вдруг дорога кончилась. Я ждал этого момента, и все же он наступил неожиданно. Казалось, гать просто ныряет в туман, и вдруг оказалось, что никакой гати и никакой тропы впереди нет. Просто маслянисто блестящая жижа, а посреди нее — небольшой островок, из которого торчала самая большая и безобразная коряга из всех. Основание ее было укутано туманом, так что я не видел, есть ли там камни… или не камни.

Чалый попятился. Я сжал коленями его бока и почувствовал, как колотится его сердце. «Ладно, — подумал я, — по крайней мере, за ногу меня никто не держит, и у меня есть пространство для маневра».

И в этот момент сзади послышалось утробное бульканье, громче и протяжнее, чем прежде. Я резко обернулся и увидел, как гать уходит в трясину. Момент — и я с конем очутился на крохотной кочке посреди бескрайней топи.

Коряга на островке заскрипела. Она двигалась, теперь в этом не было сомнений. Ветви-руки тянулись ко мне, а на стволе я вдруг различил лицо… длинное кривое дупло — рот, и два сучка на разной высоте над ним. В тот же миг эти сучки раскрылись, словно веки, и во мгле зажглись два злобных багровых глаза. По какому-то наитию я скосил глаза вниз и увидел, как вырастающие из земли белесые корни оплетают ноги Чалого. Конь стоял ни жив, ни мертв — похоже, ужас парализовал его.

Но не меня. Хмель успел выветриться, и я сильно раскаивался в своем предприятии, однако поднял меч, готовясь сражаться хоть с чертом, хоть с дьяволом.

— Убери ветки, — сказал я (голос прозвучал неожиданно хрипло), — не то порубаю на хворост.

— Смелый, но дурак, — проскрипело из дупла. — Чем рубать-то будешь?

Послышалось какое-то шипение, и ощущение меча в руке изменилось. Я взглянул на свое оружие и с ужасом обнаружил, что держу за хвост огромную болотную гадюку. Быстрее чем моментально я отшвырнул змею от себя; она с плеском ушла в воду.

— Ладно, твоя взяла, — признал я. — Чего ты хочешь?

— Тебя-а, — протянуло болотное чудище.

— У меня на себя другие планы.

— Ты сам сюда пришел, никто не неволил…

«Ритуал, — подумал я. — Для нечисти, если верить легендам, очень важны ритуалы. Надо произнести те же фразы, что тот крестьянин».

— Да кто ты такой?

— Кто мое имя услышит, жив не будет. А ты пока можешь Хозяином болота звать.

— Граф Вильтенштейн? — не удержался я, вспомнив, кому принадлежат эти земли. — Вы сильно изменились с нашей последней встречи.

Внизу забурлило, зачавкало, и ноги Чалого начали погружаться в трясину.

— Все, все, шутки в сторону! — поспешно крикнул я. — Поговорим серьезно. Отпусти меня, Хозяин болота, дам за себя откуп.

— Откуп? Это можно. Отдашь мне то, чего в доме своем не знаешь.

— Согласен! — радостно воскликнул я, хотя моего согласия, собственно, никто и не спрашивал.

Снова забулькало, забурлило, заклокотало, и Хозяин болота вместе со своим островом начал погружаться в трясину. А может, это, наоборот, туман пополз вверх. Точно — туман, такой плотный, что в одном футе ничего не было видно, клубясь, поднимался, скрыл Чалого, затем и меня накрыл с головой. Некоторое время кругом не было ничего, кроме белесого марева. А затем оно вдруг развеялось, и я увидел перед собой гать. Ни вокруг, ни позади не было ни коряг, ни паучьих грибов, ни гигантской травы — обычные болотные камыши да осока. Моросил мелкий холодный дождь. «Но!» — велел я Чалому, и он сначала нетвердо, а потом все более уверенно затрусил вперед. Минут через десять мы выехали на твердую (то есть раскисшую, конечно) почву на другой стороне болота.

К утру, измотанные бессонной ночью и всеми ее событиями, мы с Чалым добрались до деревни и остановились на отдых в первой же хате. Естественно, клопов и тараканов там было больше, чем даже в захудалом трактире, орал младенец и пахло черт-те чем, но зато хозяин не посмел требовать с рыцаря плату за постой… Дома меня ждало богатство (по крайней мере, в будущем), но с собой оставались считаные медяки.

Как и у крестьянина из легенды, дорога домой заняла у меня три дня — но, поскольку я ехал верхом, то преодолел за этот срок большее расстояние. За это время, однако, мою первую радость начали разъедать сомнения. Болотная тварь, конечно, сделает свое дело, но ее не вызовешь в суд, если начнется расследование. Суд не примет объяснение, что ребенок просто исчез. Хотя и доказать моей вины не сможет, но разбирательство может затянуться… Хорошо бы, младенец исчез еще до моего возвращения, но это, видимо, невозможно. Откупившийся должен узнать, чего именно он лишается. Значит, с момента возвращения до момента исчезновения мне нужно все время быть на виду, чтобы никто ничего не мог заподозрить…

Затем мои мысли приняли другое направление. А точно ли я отдал именно то, что хотел? В отличие от отца неведомого Иштвана, я вовсе не был уверен, что знаю в своем доме все. В старых замках бывает немало уголков, неведомых нынешним владельцам. К примеру, какие-нибудь полузатопленные казематы западного крыла — туда уже лет пятьдесят никто не заглядывал. Не из боязни привидений, а потому, что там все может обвалиться в любой момент. Но если Хозяин болота имеет возможность выбирать — а уж наверное имеет, с его-то способностями — то наверняка выберет не какой-нибудь древний хлам, а живого младенца. Или прихватит все вместе — тоже не беда. Интересно все-таки, что он делает с детьми? Нет, об этом лучше не думать…

А что. если это двойня? Если это двойня и он заберет лишь одного? Хотя, конечно, с чего вдруг ему забирать одного, если он имеет полное право взять обоих… Раз уж он берет младенцев в качестве выкупа, значит, они представляют для него ценность. Отказываться от ценности — глупо, уж я-то это знал…

А если все мои тревоги были ложными и Матильда так и не забеременела? Тогда что ж получается, болотный пень останется с носом? (Носа-то, кстати, у него и нет.) Или заполучит кучку старых костей из забытого каземата? В любом случае, это уже его проблемы. Я со своей стороны честно выполняю сделку…

И вот, наконец, родной замок. Заросшие плющом и мхом стены, обшарпанные башни, щербатые зубцы на фоне хмурого осеннего неба… подъемный мост, давно вросший в землю, не поднимавшийся, кажется, со времен моего деда — ржавые цепи провисли, покрылись многолетним слоем пыли… родовой герб над аркой главных ворот, надколотый трещиной и загаженный голубями… Еще одно сомнение кольнуло меня — да здесь ли Матильда? Может, она давно переехала в городской особняк отца? Положение жены, ждущей мужа из похода, обязывает ее оставаться в замке — но где ей, с ее холопским воспитанием, чтить рыцарские традиции…

По правде говоря, я бы не очень осуждал ее за переезд из этих угрюмых развалин в нормальный дом. Но это означало бы, что ребенок, рожденный и живущий в городе, не отвечает условию «чего не знаешь в своем доме». Хотя если я — наследник Матильды, то городской дом Кляйне — это и мой дом. Да, но для этого сначала должен свершиться факт наследования…

Доски моста гулко отозвались под копытами, и я въехал во двор замка. Никого из прислуги не было видно, но в открытых дверях сарая я заметил чужую карету. Кто это наведался к моей благоверной? Я с усмешкой вспомнил бесчисленные анекдоты на тему «возвращается рыцарь из похода, а у жены…» Пожалуй, любовник мог бы сделать для меня ту же работу, что и чудище. Не забрать детей Матильды, но лишить их законного статуса, а значит, и права на наследство. Да, но после этого мне все равно пришлось бы с ней развестись. Дворянин не может сносить подобный урон для своей чести. Надо было, пожалуй, протрубить в рог, да погромче. Не вернуться ли к воротам и не сделать ли это теперь? Нет, если меня уже приметили из окон, я выставлю себя на посмешище… Я оставил Чалого у крыльца и устремился вверх по винтовой лестнице к покоям Матильды.

На полпути эхо моих шагов стало раздваиваться, и я понял, что догоняю визитера. Задрав голову, я увидел его. На любовника он никак не походил. Ему было лет под шестьдесят, он был грузен (подъем по крутой замковой лестнице, должно быть, давался ему нелегко), и длинная мантия лилового шелка выдавала в нем не то врача, не то стряпчего.

— Сударь! — окликнул его я. — Позвольте узнать, кто вы и куда направляетесь?

Он обернулся, вглядываясь в едва рассеиваемый факелами полумрак.

— Я имею честь видеть благородного барона Эдгара фон Роттенберга?

— Именно так.

— Прошу прощения, сударь, позвольте мне отдышаться…

Пока он восстанавливал дыхание, я преодолел разделявшее нас расстояние. Визитер все промакивал красное лицо кружевным платком. Наконец он отнял платок и аккуратно убрал его во внутренний карман. На мясистом носу сверкнули золотой оправой очки — это изобретение лишь недавно стало входить в моду.

— Увы, господин барон, у меня для вас печальные новости… Как? Неужели уже?

— Ваш сын и наследник, нареченный Густав Фердинанд Альфред Иоганн фон Роттенберг…

Ну же, ну! — … родился мертвым.

Ай да чудище! Чисто сработало, даже комар носу не подточит!

— Вашу супругу, несмотря на усилия лучших докторов, к сожалению, спасти также не удалось.

Усилия лучших докторов… Вот что значат деньги Кляйне. Небось, когда мать рожала меня, посылали за повитухой в соседнюю деревню…

— Прошу прощения, господин барон, вы поняли, что я сказал?

— А? — Я поспешно стер улыбку со своего лица. — Как? Матильда тоже умерла? Боже мой… прошу вас, не обращайте внимания, у меня шок… Когда это случилось?

— Четыре дня назад. Похороны уже состоялись. Их могли бы задержать, но ведь никто не знал, когда вы вернетесь…

Стоп. Четыре дня? Но ведь это еще до моего договора с чудовищем!

— Я Андреус Гогенштейн, временный управляющий, назначенный опекунским советом. Но, поскольку вы уже благополучно вернулись, мне остается лишь ввести вас в права наследования… Позвольте для начала вручить вам соответствующие бумаги… эээ… минутку… да где же они?

Мне почудилось, что в ушах у меня звучит издевательский скрипучий смех. Я стоял, не глядя на растерянно суетящегося Гогенштейна. Я знал, что никаких бумаг он не найдет. И никакого золота тоже больше нет. И никаких драгоценных камней…

Наследство — это то, чего я не знал в своем доме.

Виктор Точинов

Полкоролевства в придачу

(страшная сказка)

ГЛАВА 1

1

— Отличный самобой, мессир барон, просто великолепный! Гномья работа! Опробуйте его, мессир барон, опробуйте!

Хозяин лавки… торговавшей не только оружием, но, казалось, вообще всем на свете, произнес в нос: «гнумья»… и я подумал, что родился лавочник значительно восточнее Пролива. Впрочем, сути дела это не меняло. Самобой действительно был неплох. Хотя, конечно, и не гномьей работы.

Но и барон сюр Шарлоэ был хорош. Хотя, конечно, и происходил из «мокрого» дворянства. Истинно аристократичным образом он дернул нижней губой. Затянутая в лайку кисть руки сделала легкий отметающий жест.

— Полноте, милейший, за кого вы меня принимаете? Чтобы рыцарь взял в руки железяку, подходящую лишь для горожан, возомнивших себя воинами? Фи-и-и… Арно, взгляни, что там за гномья работа.

— Натурально гномья! — загорячился хозяин. — Посмотрите, посмотрите, — клеймо на рукояти! Оскаленная голова волка на фоне скрещенных молотов! А это, мессир барон, клан Гарцхаузов, между прочим. Куда как редко выходят на поверхность веши с этакой меткой, уж поверьте, мессир барон, моему опыту.

Клеймо Гарцхаузов действительно украшало рукоять. Ну да любителей подделывать известные марки хватает, при нужде хоть большую королевскую печать изобразят — не подкопаешься.

Я взял самобой, поднес к глазам, словно бы придирчиво изучал подлинность волчьей морды. Повернулся вполоборота к хозяину и почти неслышно произнес слово — короткое, состоящее из одних согласных звуков и завершающееся легким щелчком языка. Клеймо на мгновение вспыхнуло неярким светом раскаленного докрасна металла — и тут же приобрело прежнюю тускло-серую окраску.

— Натуральное, никаких подделок, — заверил торговец, от цепкого взгляда которого не укрылась-таки самая надежная проверка.

Нехорошо… Ну да ладно. В конце концов, отчего бы и не знать оруженосцу благородного барона сюр Шарлоэ гномьего слова! На костер за такое знание не посылают.

Самобой был одноручный, весьма миниатюрный — и, как часто случается, оружейнику в угоду компактности пришлось кое-чем пожертвовать. Приклада у самобоя не имелось. А рычаг взведения боевой пружины оказался слишком короток и требовал недюжинной силы — женщина или ребенок едва ли с ним бы управились. Хотя размеры и изящество формы самобоя могли навести на мысль, что оружие это скорее «дамское».

Щелк, щелк, щелк, — реечный механизм сжимал боевую пружину, — как я и подозревал, каждое следующее нажатие на рычаг требовало все больших усилий.

Хозяин, следивший за моими манипуляциями, посоветовал:

— Не мучайтесь, пяти раз вполне достаточно, чтобы выпустить все шесть стрелок. Кованый доспех, конечно, не пробьет, но кольчугу или кожаный нагрудник — запросто.

Я совету не внял и взвел пружину до конца. Потребовалось для этого двенадцать нажатий. Закончив, перехватил неприязненный взгляд торговца. Боится, что не выдержит имеющая скрытый дефект пружина? Или?..

Лавочник протянул обойму со стрелками.

— Можете проверить силу боя. Сейчас повешу мишень.

И действительно повесил — на здоровенную деревянную колоду, изрядно расщепленную и истыканную. Я рассудил, что далее поражать своими талантами торговца не стоит, — и намеренно стрелял из рук вон плохо Стрелки летели куда угодно, только не в центр мишени. Две из шести даже не попали в грубо намалеванный внешний круг, — воткнулись рядом. Впрочем, воткнулись именно туда, куда я и целился. Оружие оказалось идеально пристрелянным. С резкостью боя дело обстояло похуже — убойная сила падала от выстрела к выстрелу. Все-таки пружина была явно не из гномьей стали.

Однако не будем придираться — главное, что к этому самобою вполне подойдут два десятка стрелок, тщательно упакованных в моем багаже. Непростых стрелок, особых.

Я кивнул барону, — дескать, то, что надо.

— И сколько вы, милейший, хотите за вашу игрушку? — спросил сюр Шарлоэ с таким видом, словно собирался заплатить, не торгуясь, сколько с него ни спросят. Впрочем, так оно и было. Деньги в трех увесистых кошелях, отягощавших его пояс, — взгляд лавочника снова и снова возвращался к ним, — пока что принадлежали вовсе не барону. Их ему еще предстояло отработать.

— Всего лишь двести имперских рэндов, — с невинным видом сообщил продавец. — Уверяю вас, мессир барон, за работу Гарцхаузов — совсем не дорого.

— Что скажешь? — поинтересовался мессир барон у оруженосца. То бишь у меня. За двести имперских рэндов в здешних местах можно прикупить пару неплохих ферм — недвижимость в окрестностях Буа ценится недорого.

Я ответил, не задумываясь:

— Такой самобой стоит никак не больше восьмидесяти. Еще сорок можно приплатить за искусство оружейника, умудрившегося перековать гномье кайло в рукоять — и никак не повредить клеймо. Ну и еще тридцать, думаю, придется на долю Рыжего Эйниса. Итого сто пятьдесят.

Про долю Эйниса я добавил чисто из интереса: как отреагирует хозяин? Бегающий взгляд торговца нравился мне все меньше и меньше.

— Я не понимаю ваших странных намеков, мессир оруженосец! — недружелюбно проговорил владелец лавки. — При чем тут Рыжий Эйнис?

— Если ни при чем — тогда извините. Просто я подумал, что любая здешняя лавка обязана или отчислять ему «за защиту» как минимум пятую часть от оборота, или давным-давно превратиться в пепелище. Пепла и головешек вокруг как-то не наблюдается.

— Вы бы меньше думали, господин оруженосец! Мыслитель выискался… Я честно плачу подати королю, и защита со стороны людей королевского прево меня вполне устраивает! А если вам благоугодно…

— Довольно! — Кулак мессира барона грохнул по прилавку. — Я беру эту вещь, и мне плевать, кто защищает ваш курятник! Если это действительно Эйнис — скоро вам, милейший, придется искать другого защитника!

На лисьей мордочке хозяина отразились попытки осмыслить услышанное. Я поморщился. Согласно расписанной загодя партитуре эти слова сюр Шарлоэ должен был произнести после совершения покупки.

Кошелек — самый маленький из трех — лег на прилавок.

— Здесь ровно двести рэндов, — сказал барон. — Но пятьдесят из них, милейший, вы получите с одним условием: если немедленно и подробно объясните мне дорогу к Тур-де-Буа.

— Ах вот оно что, — понял хозяин. — Решили, значит, мессир барон, заработать руку мзель Иветты и полкоролевства в придачу? Ну-ну… За полсотни рэндов охотно вам помогу. Мертвецам деньги все равно ни к чему.

В мертвецы, понятное дело, он записал нас с бароном.

2

Когда слуга лавочника — неприятная косоглазость придавала ему вид продувной бестии — закрыл за нами массивную дверь, барон тихонько спросил:

— Думаете, милорд, этот шельмец нам наврал?

Я ответил, лишь когда мы отошли от лавки подальше:

— Кое-что весьма похоже на правду. К тому же совпадает с услышанным из других источников. Последним сьерам де Буа не стоило так активно интересоваться запретными знаниями. Вокруг их замка сейчас действительно плохое место. И можно впустую уложить целую армию, пытаясь до него добраться. Ложь, я думаю, в другом. Логово Рыжего Эйниса вовсе не в Тур-де-Буа. И никогда там не располагалось. Те же Лиловые Шары — совершенно безмозглая нечисть, столковаться и о чем-то договориться с ними невозможно. Рыжему пришлось бы тратить большую часть времени и сил на оборону от собственных якобы «стражей».

— Где же он тогда засел?

Я пожал плечами, хоть и имел на этот счет кое-какие соображения. Лишь спросил:

— Желаете нанести визит?

— Ну уж нет… Если у вас, милорд Арноваль, есть желание соваться в чащобу, откуда не вернулись два полка королевской гвардии, — пожалуйста. А я — пас. Провести людей прево и бестию-торговца я вам помог, но дальше наши пути расходятся.

Я кивнул. Для дальнейшего осуществления задуманного не нужны ни спутники, ни помощники.

— Тогда попрощаемся, барон, — на всякий случай. Оставайтесь в гостинице два ближайших дня, из номера не выходите; если не получите от меня известий, — немедленно уезжайте. И — спасибо за услугу.

— Пустое, милорд, — ответил барон, нежно погладив оттягивающий пояс кошель. — Дворяне всегда должны помогать друг другу. Если вернетесь из леса живым, — буду рад встретиться с вами снова.

3

Голубь, громко хлопая крыльями, сделал вертикальную свечу — выше, выше, еще выше — и лишь на высоте в несколько сотен локтей начал быстрый горизонтальный полет…

Я быстро перевел взгляд с удаляющейся птицы на предмет якобы своего интереса — на корсаж смазливой служанки. Судя по содержимому корзины, стоявшей у наших ног, девица возвращалась из лавки зеленщика, но не смогла удержаться, остановилась поболтать с импозантным мессиром оруженосцем.

В иные времена я и в самом деле мог бы сходить на свидание с красоткой — наша болтовня вплотную приблизилась к обсуждению места и времени означенного мероприятия. Но не сегодня… Сегодня флирт с юной горожаночкой служил лишь одной цели — оправдать мою задержку здесь, на улице, в сотне шагов от лавочки, торгующей всем на свете.

Мари (так звали девицу) будет разочарована, не дождавшись кавалера — а вот в моем неводе наконец мелькнула-таки золотая рыбка. Вернее, птичка.

Почтовый голубь…

Собственно, ничего удивительного — кто угодно мог воспользоваться услугами крылатого гонца: купец, сообщающий торговому партнеру, что выехал с партией товара, или его женушка, сообщающая любовнику, что благоверный пробудет несколько дней в отлучке…

Однако, судя по уверенной манере взлета, в сторону леса улетел маласкарец — хоть и считается, что эту породу разводят лишь на королевских голубятнях. Сизарь любого из здешних купчишек набирал бы высоту неторопливыми кругами, да и не поднялся бы так высоко, став недосягаемым для стрел или для ястребов, специально выношенных людьми, любящими читать чужую переписку…

«Так кто же и с кем общается тут посредством маласкарских голубей?» — подумал я. И произнес вслух:

— Конечно, найду… Наша любовь осветит мой путь к сеновалу мэтра Кардонэ!

Отчего-то все служаночки млеют от подобных пошлостей. Разомлела и эта. Но продемонстрировала недюжинную практическую сметку, намекнув, что любовь нуждается в залоге. Ладно, будем надеяться, что залог моих чистых чувств — перекочевавшая за корсаж золотая монета — скрасит разочарование, ожидающее красотку на сеновале…

4

Солнце клонилось к закату — длинные мрачные тени наползали на улочки Гран-Аржан-сюр-ривьер (не знаю уж, чья извращенная фантазия породила этакое звучное название для занюханного городишки).

Стоило поспешить в гостиницу «Зеленый Дракон» — переодеться, вывести коня через заднюю калитку и неторопливо, кружным путем, отправиться в сторону опушки леса, подступавшего к городку с запада.

Но ничего из запланированного воплотить в жизнь я не успел, даже не расстался с отыгравшим свою роль костюмом оруженосца.

Во дворе гостиницы стоял ее хозяин, мэтр Кошон. — Мессир! — приветствовал он меня достаточно небрежным полупоклоном. — Вас разыскивала какая-то женщина, говорила, что вы с ней знакомы…

На протяжении сей тирады достославный мэтр бросил весьма характерный взгляд на дверь конюшни. Затем, словно сомневаясь в моей понятливости, еще один. И, не дожидаясь ответа, вразвалку пошагал в сторону кухни.

Любопытно… Едва ли крошка Мари успела сюда раньше меня — поразмыслив и решив, что один имперский рэнд — недостаточный залог большой и чистой любви. А иных знакомств среди местных жительниц я завести не успел. Боюсь, если разыскивала меня и в самом деле женщина, то послали ее мужчины.

Может, пославшие желали всего лишь предложить мессиру оруженосцу провести вечер за выпивкой и игрой в кости. А может, вознамерились оставить богатенького «мокрого» барона без спутника и защитника. Судя по исполненному намека взгляду мэтра Кошона, верно как раз последнее…

Не вовремя, совсем не вовремя. Терять время нельзя, иначе все труды сегодняшнего дня пойдут насмарку. И. не раздумывая долго, я швырнул прямо через дверь конюшни простенькое заклятие. Несильное (не хватало еще остаться без коня от собственной небрежности) — однако достаточное, чтобы находящиеся внутри люди ненадолго утратили двигательную активность.

Как тут же выяснилось, это была не лучшая моя идея. Заклятие немедленно вернулось ко мне — причем явно кем-то усиленное… Если на вас когда-нибудь падал с высоты в несколько этажей мешок с песком, вы легко можете представить мои ощущения…

Окружающий мир проделал немыслимый кульбит, и перед моими глазами — близко-близко — оказалась утоптанная земля гостиничного двора. В ушах гудели погребальные колокола, а тело ничем, даже болью, не намекало на свое существование.

Потом сквозь колокольный звон пробился голос — и в самом деле женский:

— Подними его, брат Брокюлар!

До боли знакомый голос…

ГЛАВА 2

1

Я лежал на куче соломы в сенном сарае. Лежал на боку, со связанными за спиной руками. Впрочем, развязанные руки мало что изменили бы в моем положении — тело упорно не желало подчиняться командам мозга. К тому же за моими безуспешными попытками шевельнуться внимательно наблюдал здоровенный орк, сжимавший в лапах сучковатую дубину — размерами вполне под стать владельцу… Рекомый брат Брокюлар, надо думать.

Спутницу его я видеть не мог, упорно глядя на орка — глазные мышцы тоже до сих пор оставались под действием заклятия. Но голос Изабо слышал хорошо, и хорошо ощущал ее руки, шарящие по моим карманам… Вот уж встреча так встреча. Кого угодно я ожидал найти за дверью конюшни, но никак не свою сводную сестрицу.

— Что у нас тут такое? — тараторила Изабо без умолку. — Игральные кости… Ну-ка, ну-ка… Конечно, с заклятием Мафлаэрса… Фи, братец Арно… Отпрыск благородного рода занимается по постоялым дворам дешевым жульничеством… стыд и позор.

Я мог бы возразить, что мешочек с костями достался мне в наследство от одного действительно шулера, мир его праху, — но не хотел оправдываться перед сестричкой. Да и не мог.

— А что ты носишь на шее, дорогой братец? — В поле моего зрения на секунду мелькнула рука Изабо — маленькая, изящная, с большим изумрудным перстнем на безымянном пальце. — Какая чудненькая вещица…

Она замолчала на несколько секунд — наверняка пытаясь разобраться, как открывается снятый с моей шеи медальон. Разобралась, конечно: Изабо с раннего детства отличалась сообразительностью.

— О-о-о, портрет матери… Да ты сентиментален, милый братец! К счастью, леди Изольда не дожила до тех времен, когда ты прославил род сьеров Арновалей кучей сомнительных подвигов… — Тут ее воркующий тон сменился на резкий, приказной. — Поверни его, брат Брокюлар!

Орк отложил дубину и выполнил приказ. И я наконец смог разглядеть Изабо. Вернее, ее наряд: лиловую рясу, украшенную серебряным нагрудным знаком — изображал он два лабриса, скрещенных на фоне Святого Колеса. Подделкой знак не был, даже я, со своими скромными дилетантскими способностями, ощущал это… А человеку посвященному и произнесшему соответствующее слово серебряная безделушка и удостоверит личность сестрицы, и раскроет, какими полномочиями она обладает: только лишь на розыск — или на розыск и тайное вынесение приговора.

Ну и ну…

Когда мы с Изабо встречались в последний раз, ее отношения с инквизицией были далеки от дружеских… Если выразиться с максимальной мягкостью. А если назвать вещи своими именами — то сьерам де Бургилье пришлось расстаться с парой поместий, чтобы смертный приговор непутевой дщери их семейства заменили бессрочным покаянием в одной из самых дальних обителей.

И вот теперь она щеголяет в наряде святой сестры, причем отнюдь не самого низшего ранга. Именно щеголяет: ряса Изабо, коей теоретически надлежало скрывать формы тела и не допускать возникновения греховных плотских мыслей, направленных на ее святость, — ряса была сшита идеально по фигуре, наверняка у лучшего портного. И мысли возникали-таки…

Версию о самозванстве сестрички я сразу отбросил в сторону. Существуют менее болезненные способы самоубийства, чем ношение не принадлежащего тебе амулета инквизиции.

2

Надо понимать, держать меня в качестве узника здесь, при конюшне, Изабо не собиралась. Не оттого, что хоть сколько-то заботилась о моих удобствах. Но конюшня гостиницы — настоящий проходной двор, не ровен час, придет кто-нибудь за сеном для своей лошадки…

К чему лишние свидетели в таком приватном деле? Можно сказать, в родственном? Инквизицию нигде не любят, но в Пограничье еще и не больно-то страшатся. Опять же, захваченный святой сестрой оруженосец (я оставался в прежнем костюме) — это вам не жена бедного виллана, пытавшаяся наколдовать дождь в засушливое лето… Господин оруженосец и отблагодарить чем-нибудь за спасение от застенков сможет…

Значит, провести ночь мне предстоит не здесь. Скорее всего, под одним кровом с Изабо — какой ущерб для ее честного имени! Впрочем, наносить такой удар по репутации сестрички я не собирался. Вспомнили юность золотую — и пора прощаться.

Но для этого мне надо совсем недолго поговорить с Броком… Поговорить наедине. Судя по татуировке на левой щеке, «брат Брокюлар» происходит из какого-то клана Загорья… С чернолесским орком я столковался бы легче и проще, но выбирать не приходится…

Мои расчеты оправдались. Отчасти.

— Пошли! — отрывисто скомандовала Изабо, и я рывком был поставлен на ноги.

Она подошла к дверям, осторожно выглянула наружу. Все правильно. Тащить меня связанным, даже в густеющих сумерках, — чревато вышеназванными неприятностями. Значит, святая сестра выйдет одна и разведает путь. Возможно, даже не пожалеет заклятие, которое вызовет у случайных прохожих подспудное и неодолимое желание пойти другой дорогой… Время перекинуться парой фраз с орком у меня найдется.

И тут жизнь вдребезги разбила все хитроумные планы.

— За мной! — И мы втроем покинули сарай. Без всякой разведки… Пересекли гостиничный двор и вошли в «Зеленый дракон» с черного хода.

Вот оно что… Пока я шлялся по городку, навязчиво демонстрируя всем встречным-поперечным набитого золотом барона, сестричка Изабо поселилась здесь же! Поселилась, не подозревая, что нынешним вечером гостиница станет ареной весьма любопытных событий. Причем я рассчитывал понаблюдать за ними со стороны — и вот как все получилось…

3

— Мотивы твоих поступков просты, как прописи в храмовой школе первой ступени… — просветила меня Изабо, и прибавила не совсем в тему: — Попробуй это вино, — лучшее, что я смогла отыскать в здешней дыре.

Учитывая, что руки мои до сих пор оставались связаны, причем за спиной, — я вполне мог расценить ее предложение как издевательство. Но нет! Бокал сам собой медленно оторвался от стола и поплыл к моим губам. Сильна сестричка…

— Хватит, хватит, Арно! Сегодня ты не нужен мне пьяным, а завтра — похмельным!

Бокал отправился в обратное воздушное путешествие, едва я сделал крохотный глоток. Понятно… Демонстрация собственных возможностей, а отнюдь не желание напоить жаждущего.

Изабо победно улыбалась и явно ждала моей реакции. Я изобразил скучающее лицо — и не такое, мол, видали! — и отвел равнодушный взгляд в сторону. Стал смотреть в угол. Там в своей паутине копошился паучок неизвестной мне породы — брюхо его сверкнуло ярким рубиновым отблеском. И я сделал вид, что этот восьмилапый ловец мух интересен куда более, чем сестричка с ее парящими бокалами…

— Может быть, ты перейдешь к сути дела? — спросил я у паучка.

Вместо членистоногого ответила Изабо:

— Хорошо. Перейдем. Итак: год назад ты поступил на службу к местному королю Танкреду. Поступил кондотьером, во главе ватаги где-то набранных тобой наемников. Так?

Я кивнул. Глупо оспаривать общеизвестные факты. Она продолжала:

— После пары сражений, что ты выиграл для его задрипанного величества в войнах с такими же карликовыми властителями, голова у тебя, братец Арно, закружилась. Закружилась, не отрицай… Ибо вознамерился ты ни много ни мало: жениться на единственной королевской дочери, Иветте, и стать для начала принцем-консортом. Танкред, при всей своей занюханности, в восторг от такого зятя не пришел. И выдал тебе смачного пинка под зад. Большая часть твоих головорезов перешла под королевские знамена, а меньшая унесла ноги вместе с тобой, преследуемая так называемой здешней гвардией… Такова предыстория. У тебя нет возражений, братец?

Возражать я не стал. Хотя к Танкреду ее святость оказалась явно несправедлива. Среди грызущихся между собой государств, образовавшихся после падения Старой Империи, держава Танкреда занимала не последнее место. Почти вся бывшая имперская провинция Люи-сюр-Монтань да еще пара клочков от прилегающих провинций… Приданое у мзель Иветты было недурное.

— Между прочим, сестрица, — сказал я дружески, — ты умудрилась за пять минут трижды оскорбить его королевское величество. А за это здесь наказывают колесованием. Ты уверена, что никто и никак нас не подслушивает?

— Уверена! — отрезала Изабо с тем же невыносимо гордым видом, с каким следила за плывущим к моим губам бокалом.

Я кивнул и вновь занялся лицезрением паучка. А ее святость вновь выступила летописцем моих подвигов:

— Итак, братец Арно, получив смачного пинка под зад (эти слова она повторила с нескрываемым удовольствием), ты исчез из виду. С детства зная твое упрямство, не сомневаюсь: ты готовился умыкнуть Иветту и добиться своего не мытьем, так катаньем… Но тебя опередил Рыжий Эйнис. Этому бандиту о браке с наследной принцессой нечего и мечтать — и он попросту увез ее в свое логово. И не ответил ни на одно предложение о выкупе. Попытку освободить принцессу своими силами Танкред провалил и объявил, что любой дворянин, вернувший доченьку скорбящему папаше, получит ее руку и титул лорда-соправителя. Как поют в старых балладах: и полкоролевства в придачу. Вот тут-то снова на сцене появился ты, братец. Не сразу, выждав, пока сложат головы несколько самых серьезных претендентов — но своей смертью откроют кое-какие слабые стороны леса, окружающего Тур-де-Буа. Я права? Твоя ставка в этой игре — рука Иветты и полкоролевства в придачу? Прости за цинизм, но тебя, очевидно, не смущает, что мзель Иветта наверняка ходит сейчас с во-о-от таким животом и готовится произвести на свет отпрыска с волосами рыжего цвета… Так вот, братец, — если мы сговоримся, твой выигрыш достанется тебе. Мне нужно нечто совсем другое. Подумай над моими словами, хорошенько подумай…

Я задумался. Но не над словами сестрицы Изабо. Не стоили они раздумий… Я задумался над простенькой задачкой, какие любят задавать в пресловутых храмовых школах. Над такой примерно: «В три часа пополудни из святилища Девственной Матери в храм Небесного Огня вылетел почтовый голубь. После его прилета из храма в святилище выехали монахи. Успеют ли они к вечерней молитве, если голубь покрывает за час семнадцать лиг, кони монахов — шесть лиг, а между храмом и святилищем, по милости Девственной Матери, лиг двенадцать с половиной?»

Стоило лишь заменить святилище на лавку шельмы-торговца, а храм на логово Эйниса. А вместо вечерней молитвы подставить активные методы допроса, к которым Изабо не замедлит перейти — если я не куплюсь на ее предложение…

— Хватит изображать раздумья, Арно! — прервала мои арифметические экзерсисы инквизиторша. — Не тяни время! Ты с раннего детства умеешь мгновенно сообразить, как избежать заслуженных розог…

Она сделала знак орку. Братец Брокюлар приблизил свое лицо к моему, глубоко втягивая воздух ноздрями.

— Ты так и не сказала, что нужно тебе… — решил я потянуть время еще немного.

— Мне нужен Эйнис. Рыжий Эйнис. Живым.

— Зачем?

— Это мое дело. Я ведь не спрашиваю: чем и как ты собираешься заняться со спасенной Иветтой? Отвечай немедленно — где Рыжий?

Она вновь кивнула орку. Тот надвинулся, занес дубинку… Я понял: если не отвечу, Брок сломает мне руку. Или ногу…

— В Тур-де-Буа Эйниса сейчас нет, — быстро сказал я. — Рабы-орки порой излишне старательны.

Она взглянула на своего мохнатого прислужника. Тот кивнул.

— Где он?! Отвечай быстро!

— Не знаю, где человек, которого ты называешь Рыжим Эйнисом… Могу лишь строить догадки и предположения… — ответил я обтекаемо.

Орк вновь кивнул — но с едва заметной паузой. Я перевел дух и незаметно подмигнул своему приятелю-паучку. Дальше будет легче…

Дело в том, что обмануть орка невозможно — ни человеку, ни другому орку. Ложь они чуют — в самом буквальном смысле. Эти мохнатые парни превосходят чутьем легавых собак. А человек, вот незадача, когда лжет — пахнет чуть по-другому. Пот выделяется несколько активнее, вроде бы… Человек не заметит, но нос орка не провести ни спокойным лицом, ни уверенным тоном. Оттого-то инквизиция, и королевские суды, и прочие занимающиеся допросами господа скупают практически всех поступающих на рынок рабов-орков. С тех пор как этих верзил натаскали вынюхивать ложь, искусство мастеров заплечных дел весьма захирело.

Изабо не давала передышки:

— Выкладывай предположения! Все, без остатка!

Как я ни вслушивался — стук копыт с улицы не доносился. Пришлось затягивать разговор с риском для собственных конечностей:

— А где гарантии, Изабо? Хотя бы одна-единственная гарантия — что после получения информации братец Брок не разобьет мне череп куском дерева, который так старательно сейчас сжимает?

Лицо Изабо исказилось. Я, отверженный изгой, посмел обвинить ее в нечестной игре! Орк по ее знаку отложил дубину и…

Ох-х-х!

Давненько я не получал этаких плюх по лицу… Силен, зараза…

Едва в голове смолк колокольный звон, я надрывно выкрикнул:

— Не распускай лапы, скотина!!!

Затем я добавил тираду, сплошь состоящую из низкого, модулированного рычания. И продолжил на понятном Изабо языке:

— Ты, мохнатая мразь, имеешь дело с коронованной особой! За этими словами последовало еще одно мое модулированное рычание, перемежаемое короткими подвываниями.

Во взгляде Изабо мгновенно загорелся огонек подозрительности.

— Где это ты научился болтать по-орочьи? — И тут же, не дожидаясь ответа, резко спросила у Брока: — Что он сказал? На вашем языке?

Гортань орка с видимым усилием выдавала чуждые ей звуки человеческой речи:

— Он… говорить… моя матушка… отдалась древесному питону… и… и…

Ай да Брок! Умница! Расцеловал бы тебя в мохнатую морду! Не выполнить приказ хозяйки он не может, и не ответить на прямой вопрос не может, — иначе запечатанный словом Изабо бронзовый ошейник попросту задушит беднягу… Но перевести мою вторую фразу — лишь ее — он мог. И сделал это! Не рассказывайте больше при мне анекдотов о безмозглых орках…

— Достаточно! — оборвала сестрица перевод заковыристого орочьего ругательства. И — как я и надеялся — не смогла оставить без ответа пассаж о коронованной особе:

— Насколько я помню, милый братец, герцогство Аргайл, жители которого имели несчастье тебя короновать, уже три года как не существует! А до этого твои подданные несколько месяцев старательно искали тебя по всему Пограничью… Даже, поговаривают, заготовили плаху красного дерева и топор с вызолоченным лезвием — на случай поимки!

Голос ее был полон яда — но время-то шло! Монахи успеют к вечерней молитве!

— Неважно, — ответил я, постаравшись придать тону величие, достойное коронованной особы. — Отречение я не подписывал, и акт низложения мне зачитан не был. Перед вами Великий герцог Аргайлский в изгнании.

— Хватит словоблудия! Отвечай немедленно: где Эйнис?! И тут я услышал далекое «цок-цок-цок» копыт.

— Не знаю, где Эйнис. Вполне возможно, что подъезжает сюда во главе своих людей. Но едва ли — ради того, чтобы пощипать перышки разбогатевшему «мокрому» барону, он не покинет свою берлогу. Впрочем, ты можешь порасспросить его бойцов…

И я, теперь не скрывая этого жеста, вновь подмигнул паучку. Стук копыт уже можно было услышать, не особо напрягая уши. Всадники приближались быстро.

ГЛАВА 3

1

Изабо приникла к окну. Несколько секунд всматривалась в темноту, освещенную всполохами факелов. Там всхрапывали кони, и позвякивало оружие, и уверенный голос отдавал приказания. Несколько пар сапог загрохотали в сторону черного хода. А несколько лучников — я был в этом уверен — взяли под прицел окна. Люди Рыжего хорошо знали дело.

— Его там нет… — прошептала Изабо. Прошептала не нам с орком — сама себе. Эйниса она в лицо, конечно же, не знала — никто не видел это лицо без маски. Но копну развевающихся по ветру огненно-рыжих волос бандитский предводитель никогда и ничем не прикрывал.

Инквизиторша отпрянула от окна — не иначе как моя догадка о лучниках угодила в точку. Метнулась к двери — в коридоре послышался шум, и звон разбитого стекла, и перекрывший все рык барона сюр Шарлоэ. А затем в гостинице началась схватка на мечах — если я хоть что-то понимаю в мечах и схватках.

— Совсем разучилась инквизиция вести допросы, — тихонько сообщил я паучку. — Она язык сносила, выспрашивая: где Эйнис? — и не додумалась спросить то, что я знал: где Иветта…

Затем я сказал громко, вслух:

— По-моему, самое время развязать мне руки, сестрица. Мы сейчас в одной лодке — эти ребята выпустят кишки нам обоим.

— Не дождешься, подонок! Ты знал, ты все знал заранее!

Ну, знал… Так ведь никто не просил ее влезать и портить мне всю охоту. Без нее я спокойненько проследил бы бандитов до их логова… Но времени выяснять отношения не осталось. Я торопливо сказал самым примирительным тоном:

— Согласен на твои условия. Если дело выгорит — я забираю Иветту и ухожу. Все остальное — твое.

Она остановилась посреди комнаты, взглянула на орка — тот торопливо закивал. Сестрица наморщила лобик — ее мимика смотрелась бы комично, если бы счет не шел уже не на минуты — на секунды.

Без сомнения, у Изабо имелись в запасе заклятия, способные усмирить нагрянувшую в гостиницу ораву. Но она наверняка берегла их для рейда в лес. Истратит здесь — и что останется для Эйниса и лесных тварей?

Она должна, просто обязана была в этой ситуации принять мое предложение. И — развязать мне руки.

Не приняла.

Не развязала.

С раннего детства Изабо отличалась ослиным упрямством…

— Взвали его на плечо! — скомандовала она орку. — Я займусь лучниками. Уходим через окно.

Идиотка! Собьет прицел одному, другому — и даже не увидит третьего, который всадит в нее трехфутовую стрелу! А потом вторую — в меня! Прорываться — так уж через дверь…

Звуки схватки в коридоре стихли. Судя по треску вышибаемой двери и негодующим крикам, бандиты ворвались в мою комнату, — но не обнаружили ни меня, ни золота.

Брок посмотрел на меня полными тоски глазами — не исполнить приказ он не мог. Двинулся в мою сторону — торопливо и неуклюже. Зацепил огромной лапищей столик, опрокинул… Скатерть со всем содержимым сползла на пол, вино разлилось бледно-розовой лужицей. Грохот, по-моему, был слышен во всей гостинице.

— Утопись в болоте, сын древесного питона!!! — яростно прошипела Изабо.

А я помчался к двери — пригнувшись, стараясь проскочить мимо орка. Бац! — траектории моего бега и орочьего кулака пересеклись. Я отлетел, упал — на пол, как раз туда, где валялись остатки ужина… О-у-у-у… Спина с хрустом приложилась обо что-то твердое — не то графин, не то соусницу.

Молодчина Брок, подумал я, подцепив пальцами связанных рук нож. Не нарушил ни единого приказа хозяйки — но сделал все как надо.

— Идите вдвоем, — сказал я, стряхивая с рук разрезанные путы. — Коронованные особы в окна не лазают…

Сапоги грохотали по коридору — на этот раз к нам. Похоже, мэтр Кошон, хозяин «Дракона», сдал всех постояльцев до единого…

Изабо поняла — все ее козыри биты. В оставшиеся секунды Брок меня не скрутит… Ей осталось одно — уносить ноги, бросив меня.

Не унесла.

Не бросила.

С раннего детства я не понимал порой Изабо…

— Здесь они-и-и! — проорал обладатель косматой головы, просунувшейся в дверь.

Дзинк! — ответил графин с длинным горлышком, сжатый в моей руке — и превратился в горлышко без графина.

Обнаруживший нас тип рухнул, обливаясь кровью и вином. С двумя его приятелями расправился орк, моментом выскочивший в коридор. Хрясь! Хрясь! — еще два неподвижных тела. Я подхватил валявшуюся рядом секиру.

А затем за нас взялись по-серьезному. Две первых стрелы Изабо отклонила, третью отбил дубиной орк. Четвертая пробороздила мне щеку… Ничего, шрамы украшают мужчину.

На этом стрельба закончилась — на нас навалились подбежавшие с другого конца коридора.

Моя секира звенит о сталь. Потом — скрежещет о кость. Чей-то хрип. Меч — прямо мне в грудь. Дубина орка у него на пути. Снова что-то мягко раздается под секирой. Сапоги скользят по крови. Орк рычит. Я тоже. Изабо швыряет заклятие, чуть не снесшее мне полчерепа. Секундная передышка. И снова: сталь о сталь, о плоть, о кость… Кто-то вопит — пронзительно, долго, на одной ноте. Рукоять мокра от крови, скользит в руках. На лице тоже кровь — чужая. Пронзительный вопль смолкает. Изабо что-то кричит, я не слышу слов, и…

И все заканчивается. Красный туман перед глазами рассеивается — медленно, неохотно.

— Зачем ты убил его? — кричит Изабо. — Это последний! Он показал бы нам путь…

— Не последний, — понуро отвечаю я. По лестнице черного хода вновь грохочут сапоги — много сапог. Вооруженные люди опасливо заглядывают в коридор — залитый кровью, заваленный трупами. На прибывших одинаковые сине-красные плащи. Люди королевского прево… Как всегда, вовремя…

2

— Я с раннего детства знал, что вся твоя стервозность — лишь маска, — совершенно серьезно сообщил я Изабо. — А на самом деле ты, Иза, добрая и самоотверженная.

— Заткнись! — прошипела добрая и самоотверженная, осторожно накладывая на мою рану затягивающее заклятие. — Не дергай щекой! Криво зарастет — так и будешь всю жизнь ходить!

— Ты полюбишь меня и таким, правда? — не унимался я (однако щекой старался не дергать). — Шрамы украшают мужчину.

— Тебя украсит лишь один — от секиры палача!

Нашу пикировку прервала чья-то уверенная поступь в коридоре. Затем в дверь осторожно постучали. Я изумился. В этой гостинице вышибание дверей — обыденное дело, а простой удар сапога в дверное полотно — верх вежливости.

Впрочем, изумлялся я недолго. Подошедший к номеру человек вошел, не дожидаясь ответа на свой стук.

— Сенешаль Ги де Маньяр, служба королевского прево, — отрекомендовался пришелец. На вид было ему лет тридцать. Чуть выше среднего роста, худощавый, пластика движений гибкая, отточенная, опасная… На пальце сверкал перстень с камнем рубинового цвета. Но был то не рубин — орханит. Вот даже как… Неплохо для провинциального сенешаля.

— Можете не представляться, я посмотрел ваши имена в гостиничной книге. Лихо вы разобрались с людьми Рыжего, поздравляю…

Изабо буркнула что-то неразборчивое. Оставшийся сейчас в ее распоряжении арсенал позволял штопать рассеченные щеки — и не более того. Хотя, может быть, сестричка и затаила что-то на черный день… Но едва ли. Трудно придумать что-то чернее того переплета, в который мы угодили тут по ее милости.

— Вы захватили кого-то из тех, кто оставался на улице? — спросил я.

— Увы… — помрачнел Маньяр. — Кони у них оказались не в пример нашим.

— Вообще-то я знавал здешнего сенешаля… — осторожно сказал я. Обвинять в самозванстве человека, чьи солдаты наводнили гостиницу, не хотелось.

— Старика Роже Ютена? — уточнил Маньяр. — Он-то мне и продал должность два месяца назад. Я, знаете ли, сын владельца старинного и, скажу не хвастаясь, весьма богатого майората. Но — третий сын. Вот и приходится искать счастья на чужбине.

С этими словами сенешаль занялся странным делом — внимательно осмотрел один угол номера Изабо, второй… Словно надеялся, что именно здесь притаилось ожидающее его на чужбине счастье.

— Вы что-то ищете? — спросил я, уже зная — что.

— Где-то тут должен быть мой любимый ручной паучок… — ничуть не смутился Маньяр.

— Не этот ли? — Я поднял крышку с медальона матери (лишь его я успел взять с собой перед попыткой прорыва). Под крышкой оказалось достаточно места — и там удобно устроился паук — тот самый, с рубиновой искрой на брюшке.

— Именно он, — подтвердил сенешаль. Осторожно отлепил от брюшка крупинку орханита, убрал в крохотный серебряный футлярчик. И небрежным щелчком отправил «любимого паучка» на пол.

Изабо медленно багровела от злости. Поднеся к уху свой перстень, Маньяр мог с расстояния в пару лиг прекрасно слышать все, что говорилось поблизости от крупинки… Вот так-то, сестрица. Не стоило брезгливо воротить нос от обитателя паутины, стоило присмотреться повнимательнее.

Но теперь игра пошла в открытую. Сенешаль знает, что мы знаем, что он знает…

— Кстати, мессир Арноваль, — Маньяр изобразил широкую и добрую улыбку, — повторите еще раз, что вы говорили о местонахождении принцессы Иветты?

ГЛАВА 4

1

Пожалуй, я становлюсь похожим на главного персонажа сказочки о Майэле-простаке — ко мне тоже липнут все встречные. Липнут и навязываются в попутчики…

Городок со звучным названием Гран-Аржан-сюр-ривьер мы покинули вчетвером — я, сестрица Изабо, старина Брок и Маньяр. Вчетвером — если не считать полусотни конных лучников, сопровождавших сьера сенешаля.

Лучники, кстати, оказались достаточно странные. Нетипичные. Какие-то уж больно серьезные и молчаливые. Не слышалось от них ни ядреных солдатских шуточек, ни божбы, ни клятв продырявленным чревом святой Бастианы — без которых, как известно, не обходится ни один уважающий себя лучник. Около полудня мы проехали мимо придорожной корчмы — и, удивительное дело, не раздался столь знакомый любому командиру невнятный ропот, намекающий, что неплохо бы промочить глотку. Более того — ни единого алчущего взгляда, брошенного в сторону заведения, я не заметил… Чудеса.

Мне слишком часто доводилось и командовать лучниками, и сталкиваться с солдатами королевского прево, чтобы оценить такое небывалое поведение людей Маньяра.

Сам сенешаль вызывал не меньше подозрений.

Судя по гербу, украшавшему его притороченный к седлу щит, происходил сьер Ги из луайанской ветви Маньяров. Ну и зачем, скажите ради Девственной Матери, оказался он в здешней глуши, так далеко от родных мест? И даже не на кормной должности субпрево при ставке наместника — но сенешалем?! Сенешали прилегающих к столице округов — совсем иное дело, в Пограничье же эту лямку тянут дворянчики из захудалых родов, а зачастую и офицеры, выслужившиеся из простонародья…

Можно, конечно, предположить, что Маньяр по-крупному проштрафился в Луайане, и вынужден был уносить ноги, и лишился поддержки семьи… А служба сенешалем — единственный оставшийся у него способ прокормиться.

Можно — но не стоит забивать голову такими глупыми предположениями.

Продав свой перстень и футлярчик с крупинками орханита, сьер Ги мог бы несколько лет вести безбедную жизнь придворного при дворе короля Танкреда, благо происхождение позволяло. Или мог купить должность, куда менее хлопотную и приносящую несоизмеримо больший доход…

Вывод прост и гнусен — налицо еще один претендент на руку и приданое мзель Иветты. И его вышколенные лучники совсем недавно облачились в сине-красные цвета королевского прево, а до того, без сомнения, были лучшими бойцами в дружине Маньяра-старшего.

2

— По-моему, лорд Арноваль, пора сделать еще одно определение, — сказал Маньяр.

И, хоть реплика его звучала лишь предположительно, тут же достал из седельной сумки кожаный тубус, а из тубуса — свернутую в трубку карту. Я не стал спорить. И в самом деле — пора. Честно говоря, заняться процедурой определения с достаточной точностью можно было и час назад, но я преднамеренно не спешил.

— Приступим, — покладисто сказал я и спешился. Маньяр тоже покинул седло, сделал знак рукой. Лучники отъехали подальше — и словно бы невзначай оттеснили в сторону Изабо и ее мохнатого паладина.

Местом для определения сенешаль выбрал обширный луг. густо уставленный каменными стенами: невысокими, чуть выше колена. Не длинными — в сотню шагов каждая, не более.

Сооружения, сложенные методом сухой кладки, представляли собой крутые дуги, направленные концами в сторону леса Буа. И казались памятниками седой и мрачной древности.

На деле же сложили их местные вилланы совсем недавно — после того, как выяснилось, что языки губительной Белой Слизи движутся исключительно по прямой, и, натолкнувшись даже на такое незначительное препятствие, меняют направление движения. Выпутаться из каменного лабиринта Слизь не могла — рано или поздно возвращалась обратно в лес.

Я извлек из кожаной ладанки суровую нить с привязанной к ней половинкой золотого кольца. Маньяр вздохнул, стараясь сделать это незаметно. Ему наверняка очень хотелось заполучить в свое распоряжение кусочек благородного металла с неровно обломанными краями. Но увы — Кольцо Разлуки сработает лишь в той руке, что его разломила…

Нить качнулась несколько раз и замерла — в положении, несколько отличном от вертикали. Я медленно опускал руку — пока и половинка кольца, и подвешенный на второй нити контрольный грузик не коснулись карты. Сенешаль быстро сделал две отметки свинцовым карандашом.

Карта у него была хороша — судя по виньетке в углу, работы самого фра Альяго. Нимфы и дриады, выглядывавшие из-за стилизованных деревьев, оказались на редкость бесстыжими и привлекательными (по слухам, в свое время Альяго анонимно иллюстрировал скандально известные «Пороки любви» Марго-Аладриэли Беонийской). Другие обитатели заповедных пущ, изображенные рукой достопочтенного фра — эльфы и фавны — свидетельствовали, что и мужская красота порождала у Альяго изрядное вдохновение. Впрочем, обители лацерианцев всегда славились вольными нравами.

Места, считавшиеся полвека назад в Буа «опасными», фра наивно отметил фигурками волков и разбойников. Да-а-а, не приходилось ему встречаться с Черным Мешком или Прыгучей Смертью…

Пока я любовался творением маэстро, сенешаль без какого-либо почтения к шедевру прочертил его тонкой линией, — которая пересеклась с другой, сделанной сегодня утром. Пересеклась не так далеко от стилизованного изображения замка — крохотные флаги на донжоне и угловых башенках украшали гербы сьеров де Буа. Отклонение вполне объяснялось небольшими погрешностями при ориентировке карты по сторонам света.

3

— Принцесса в замке, в Тур-де-Буа, — сказал сенешаль отрешенно.

Лицо у него стало столь же отрешенным и задумчивым. Не иначе как прикидывал, что для него выгоднее: приказать лучникам немедленно превратить меня в подобие пресловутого чрева святой Бастианы или проверить, сдержит ли король Жофруа II — новый сюзерен Аргайла — свое обещание насчет немалой награды за голову беглого герцога Арноваля.

Поразмыслить было о чем — и у собственных подданных, и в сопредельных странах король заслужил нелестное прозвище — Жофруа Скупой.

Пока мысли мессира Ги не приняли опасный оборот, я поспешил уточнить:

— Да, сегодня она в замке. Но вчера ее там не было. Задумчивость во взгляде Маньяра сменилась удивлением. Пришлось объяснить:

— Вчера я тоже сделал два определения. В десятке лиг от Гран-Аржан и в гостинице «Зеленый дракон». Если ваши воины, столь любезно взявшие на себя охрану моего имущества, позволят продемонстрировать мою карту — вы убедитесь: мзель Иветта достаточно активно перемещается по лесу. Не знаю уж, своей ли волей…

Недоверчивый мессир сенешаль не стал высокопарно заявлять, что люди благородного происхождения должны верить друг другу на слово — и осмотрел мою карту весьма дотошно. Шедевром искусства ее никто бы не назвал — обнаженные нимфы напрочь отсутствовали. Но точность изображения меня вполне удовлетворяла.

— Вчера она была на озере, в охотничьем домике… — констатировал Маньяр удрученно.

Он прекрасно знал, что нанести свои линии после нашего нежданного знакомства я никак не мог — к собственному багажу подходил лишь один раз, и под плотным наблюдением.

С невинным видом я поспешил подлить масла в огонь его сомнений:

— Один ученый муж вообще говорил мне, что для вычисления месторасположения объекта, способного передвигаться, необходимы как минимум три определения — дающие, как он выразился, «треугольник ошибок».

— Мне кажется, — начал Маньяр, свертывая в рулон карту, — нам надо…

Что ему казалось, мне узнать не довелось. Именно в тот момент нынешние, вовсе не похожие на прелестниц-нимф обитатели леса Буа обратили, наконец, внимание на наш отряд. Да и то сказать, странно получалось: полдня странствуем по местам, имеющим самую дурную славу, а неприятностей меньше, чем у паломниц, приближающихся к Святому городу — тех хоть на каждом мосту и перекрестке подстерегают сбиры Святейшей Матери, неумолимо собирающие плату за проезд.

ГЛАВА 5

1

Тварь двигалась к нам со стороны леса — со скоростью лошади, скачущей быстрой рысью. И выглядела достаточно безобидно: походила на надутый бычий пузырь полутора локтей в диаметре.

В Буа и его ближних окрестностях легко встретить что-то новенькое, не имеющее даже названия — если повезет и уцелеешь, можно заслужить славу первооткрывателя и присвоить свое имя невиданной нечисти. Странствующий рыцарь Алисон Гейнджер так и поступил — но отчего-то название Шар Гейнджера надолго не прижилось, местные жители говорили попросту: Лиловый Шар. Не самая опасная тварь — но поначалу любые путешественники, повстречавшись с нею, неизбежно теряли одного из спутников…

Каменные стены препятствием для Шара не служили — летел он на высоте человеческого роста. Точно так же не остановили бы его пущенные в упор стрелы — вздумай лучники Маньяра дать залп.

Но они не стали стрелять.

После короткой суматохи впереди оказалась лошадь, ведомая до тех пор в поводу — старая, бельмастая, с торчащими ребрами и отвислым брюхом. Укол кинжалом в круп — и кляча с диким ржанием поскакала по лугу, словно вспомнив давно ушедшую молодость. Наш отряд, наоборот, сгрудился и старался не делать резких движений.

Лиловый Шар немедленно устремился за обреченной кобылой. Она, словно почуяв опасность, наддала еще — и, казалось, уходила в отрыв. Исход погони был предречен: выбрав жертву, Шар преследует ее много лиг, с той же скоростью, не зная усталости — и всегда в конце концов настигает.

Но здесь все закончилось быстро, на наших глазах. Несчастную кобылу погубили многочисленные препятствия — стены, призванные оборонить от Белой Слизи. Тварь же неслась напрямик, игнорируя смешные преграды — догнала, стремительным движением выбросила вперед нечто вроде щупальца. И исчезла, словно бы неведомым образом втянулась внутрь клячи…

Кобыла на несколько мгновений застыла в неподвижности, затем тяжело рухнула на землю. Из-за стен не было видно, что с ней происходило дальше, — но я знал: туша стремительно распухает и меняет окраску… И очень скоро на том месте образуется подрагивающий холмик лиловой желеобразной массы — совершенно безвредной, но практически неуничтожимой.

Бравый рыцарь Алисон в схожей ситуации лишился оруженосца — а потом долго пытался истребить тварь при помощи всего наличного оружия. Без успеха — масса легко пропускала любой клинок, тут же смыкаясь за ним. Не помог делу и большой костер из трудолюбиво нарубленных рыцарем сучьев. А на рассвете следующего дня холм вспух в двух местах — и наружу вырвались два новых Лиловых Шара. Рыцарь поспешил унести ноги, хотя Шары не проявляли агрессивных намерений и неторопливо улетели в лес…

Судя по быстрым и грамотным действиям лучников, сенешаль прекрасно знал и эту историю, и выработанный чуть позже метод защиты от Лиловых Шаров. Вполне возможно, что ему и его людям доводилось сталкиваться с прожорливыми летучими тварями. В любом случае ясно, что он не повторяет способ действий своего предшественника, Роже Ютена, — избегавшего приближаться даже к опушкам леса…

2

Для меня происшествие с Шаром оказалось более чем кстати.

За время вызванной им легкой сумятицы я успел без помех перекинуться парой-тройкой фраз с братцем Брокюларом — подтвердил свое обещание, задал пару вопросов и получил пару коротких ответов. Все на орочьем языке, естественно.

Заодно внимательно понаблюдал за Изабо — и сделал кое-какие выводы. С Шарами сестричка тоже либо сталкивалась, либо получила от кого-то исчерпывающую информацию — что это такое и чем грозит неосторожному путнику…

По крайней мере, излишнего волнения личико Изабо не отразило — даже в первые секунды, когда было неясно, сумеют ли орлы Маньяра оградить ее от Лилового Шара. Меж тем у святой сестры никаких лишних животин с собой нет. Значит, отправляясь в поход на Рыжего Эйниса, она собиралась пожертвовать при нужде орком-телохранителем, — или приберегла-таки на черный день арсенал заклятий…

А у меня, горемычного, самая слабая карта в намечающейся партии — лишь половинка кольца с неровно обломанными краями. Да еще многозарядный самобой «гнумьей работы» — не слишком-то убойный козырь против полусотни лучников.

3

Следующие пять лиг пути — до места очередного определения — ничем примечательным не ознаменовались. Разве что трупом молодой вилланки, обнаруженным в кустах как раз в тот момент, когда мы находились в наибольшем удалении от опушки, — срезали обширную пустошь, глубоко вдающуюся в лес. У мертвой девушки юбка из небеленой холстины оказалась задрана до головы, живот вспорот крест-накрест… Мерзкое зрелище, но автор его не имел никакого отношения к обитателям леса. Даже за шайкой Эйниса подобных дел не числилось — Рыжий хорошо понимал, что долго не продержится, восстановив против себя местное население…

Маньяр, неведомо для каких целей продолжавший играть роль сенешаля, озабоченного лишь соблюдением законности, провел на месте происшествия почти час. Составил подробный протокол, заставив в качестве свидетелей расписаться Изабо и меня. Отправил одного из лучников в ближайшую деревню, а второго оставил сторожить тело, когда мы двинулись наконец дальше…

Ну что же — если дело обернется плохо, вместо пятидесяти стрел в меня полетят лишь сорок восемь. Разница невелика, но все-таки в мою пользу.

Третье определение, сделанное под вечер, внятного результата не принесло. Не то принцесса покинула замок и держала путь куда-то (причем покинула совсем недавно). Не то попросту вышла из Тур-де-Буа на вечерний променад. Не то опять наложилась погрешность при ориентировке по сторонам света… Все варианты умозрительные и бездоказательные — особенно если учесть, как смертельно опасны и прогулки, и путешествия по здешнему лесу.

— Надо заранее поискать место для ночлега, — сказал Маньяр. — Где-нибудь здесь, поблизости от опушки, далеко отъезжать не хочется…

Он помолчал и добавил обыденным тоном:

— Завтра я намереваюсь предпринять вылазку в лес. Глубокую, до самого замка. Надеюсь, вы со святой сестрой составите мне компанию?

Так и хотелось сказать сьеру Ги, что самоубийство — дело весьма интимное и всего лучше совершать его в одиночку… Но я сдержался.

Место для ночлега отыскалось быстро — большая поляна, украшенная как бы конной статуей очень неприятного вида: скелет всадника на скелете вздыбленной лошади. Ни клочка одежды, ни какой-либо детали амуниции не уцелело. Но, судя по статям коня-тяжеловоза, — здесь нашел свой конец очередной рыцарь-одиночка, возжелавший освободить принцессу. Последнее время их поток ослабел, но отдельные дураки еще приезжали.

Трагичное, но вполне заурядное для Буа происшествие случилось недавно — обычно через два-три дня оставшаяся после Прыгучей Смерти «статуя» рассыпается кучей костей. А прочие твари леса отчего-то долго не посещают места, где отметилась эта мелкая, но бесчисленная кусачая нечисть… В общем, идеальное место для бивуака.

ГЛАВА 6

1

На поляне горели несколько костров.

Возле одного устроился я в компании Изабо и Маньяра.

Возле второго возился брат Брокюлар — раскидывал угли по освобожденной от дерна площадке, чтобы потом, когда прогорят, вернуть дерн на место и разбить поверх него небольшой походный шатер хозяйки. С раннего детства Изабо обожала комфорт.

У остальных костров расположились лучники.

Серьезный разговор мессир сенешаль начал, лишь когда мы завершили ужин и прикончили пару бутылок вина — «лучшего из найденного в здешней дыре» — на сей раз моя сводная сестрица не стала издеваться и проносить полные бокалы мимо губ жаждущих. Да и бокалов, собственно, не было — у Маньяра нашлись серебряные походные чарки.

— По-моему, нам надо поговорить серьезно и вполне откровенно, — сказал сьер Ги. — Завтра предстоит нелегкий день, и если постоянно оглядываться, ожидая подвоха от спутников, — последствия могут оказаться весьма плачевными. Как вы считаете, лорд Арноваль?

— Отчего бы и не поговорить? — пожат я плечами без всякого энтузиазма. Если чиновник из службы королевского прево предлагает поговорить откровенно, обычно это означает лишь одно — он будет спрашивать, а ты отвечать.

— Ваше мнение, святая сестра?

— Вполне согласна с вами, мессир сенешаль, — церемонно ответила Изабо.

— Согласны? Отлично. Тогда соблагоизвольте пригласить к костру вашего орка, как только он закончит установку шатра. И отдайте ему приказ как-либо отмечать ложь всех здесь присутствующих. Иначе наша игра в откровенность не будет иметь никакого смысла.

Ловко придумал! Сестрица, если бы заранее угадала намерения сенешаля, уж смогла бы втолковать Броку план контригры. Но сейчас, у нас на глазах, им не удастся тайно сговориться — орки плохо понимают скрытые между слов намеки. Аи да Маньяр! Да вот только не говорить лжи — отнюдь не значит говорить правду. Всю правду, по крайней мере. И если сестрица согласится, начнутся такие хитросплетения из недомолвок и недосказанностей…

Изабо согласилась — после короткого колебания.

2

— У меня есть обрученная невеста, — сказал Маньяр (судя по реакции старины Брока — вполне откровенно). — Наш брак с мзель Лореттой де Сен-Гранье, который состоится через год, вполне соответствует интересам двух семей и моей сердечной склонности. Задумайтесь, лорд Арноваль, — могу ли я в таком случае быть вашим конкурентом, стремящимся к браку с королевской дочерью?

Я послушно задумался. И понял: еще как может. Обручение, сердечная склонность… Смешно. Ради возможностей, предоставляемых титулом и положением лорда-соправителя, можно позабыть про сердечные склонности и даже рискнуть затяжной кровопролитной фейдой с оскорбленным родом де Сен-Гранье. Тем более что в наше смутное время хватает примеров того, как принцы-консорты становились полновластными королями и основателями династий. Вот если бы Маньяр сказал прямо: я, дескать, и в мыслях не держу женитьбу на принцессе Иветте, а Брок не заметил бы лжи… Но сенешаль сказал лишь то, что сказал.

Ответил я столь же обтекаемо:

— Действительно, я никоим образом не думаю, мессир де Маньяр, что вы женитесь на королевской дочери.

Брат Брокюлар промолчал. Сенешаль продолжил:

— Главная задача, поставленная передо мною при вступлении в должность, — уничтожение шайки Рыжего Эйниса. Скажу честно: за успех в этом деле обещана немалая награда и повышение по службе. И я уверен — если завтра с вашей помощью доберусь до Тур-де-Буа, рекомая шайка перестанет существовать.

— Почему вы так уверены, мессир, что мы в силах вам помочь? — быстро спросила Изабо, видя, что Брок никак не реагирует.

— Всего лишь потому, что вы двое никак и ничем не напоминаете идиота, украшающего эту поляну, — кивнул Маньяр в направлении статуи-скелета. — И если каждый из вас в одиночку рассчитывал забраться в самый центр Буа и вернуться обратно, — значит, имелись неплохие шансы на успех. Но лишь шансы — полной гарантии не может дать никто, лес слишком быстро и непредсказуемо меняется. Объединив же силы, мы утроим шансы, сделав победу более чем вероятной. Что, естественно, имеет смысл лишь в том случае, если будет какая-то гарантия — мы не вцепимся друг другу в глотки ради обладания главным призом. Должен отметить: если наши с лордом Арновалем позиции определены на редкость четко, то ваша, святая сестра, не ясна совершенно.

Сенешаль резким движением повернулся к Изабо:

— Что привело вас на порог Буа, мзель де Бургилье?

3

Отвечала Изабо долго, и при этом весьма тщательно подбирала выражения. Брок молчал…

По ее словам, сестрам из Святейшей инквизиции весьма не нравится все, что ныне происходит вокруг Тур-де-Буа. Собственно говоря, лес, ставший источником грозной опасности, не нравился никому, местным жителям в первую очередь. Но святым сестрам не было дела до убитых людей и погубленного скота. Их интересовало лишь происхождение тварей — выползающих, вылетающих, выпрыгивающих из леса. Магическая составляющая в монстрах присутствовала, но природа ее оставалась тайной за семью печатями. В любом случае твари леса не имели отношения к старинной запретной магии, основанной на кровавых жертвоприношениях (для борьбы с ней, собственно, и была некогда создана Святейшая инквизиция).

Единственным исключением, подтверждающим правило, стала Прыгучая Смерть, — считали их святости. Стаи бесчисленных хищных тварюшек вели родословную от местных насекомых — сумевших выжить, приспособиться к новым условиям и очень сильно измениться.

Святые сестры теперь горько жалели, что в свое время пошли на поводу у короля и не запустили когти в сьеров де Буа. Сделать это было не так-то легко — супруга Танкреда происходила как раз из рода потомственных королевских лесничих, владельцев Тур-де-Буа. Ходили смутные слухи, что наблюдаемое состояние дел — плод колдовских экзерсисов Имельды де Буа, приходившейся нынешней королеве двоюродной теткой и крестной. Более того, поговаривали, что в свое время не обошелся без ее магии и скоропалительный брак наследного принца Танкреда — умудрившегося на балу за несколько часов влюбиться в незнакомую до того девушку и поставившего ультиматум родителям…

Как бы то ни было, никто не знает, каким именно образом погибла миледи Имельда и остальное семейство — после того как таинственные силы вырвались на свободу.

А они и в самом деле таинственны, говорила Изабо. Несмотря на все старания, не удалось подобрать заклятия, поражающие прожорливых и опасных тварей. Даже обнаруживающие — не удалось. Не говоря уже про управляющие…

На этом месте ее рассказа я украдкой коснулся висящего на шее амулета. Изабо, по всему судя, и в самом деле посчитала, что это всего лишь золотая безделушка, куда я вставил портрет матери. Чары, вложенные в амулет, она даже не почувствовала… Иначе ни за что бы не вернула.

Сестричка, не догадываясь о моих раздумьях, продолжала рассказ. Святейшую инквизицию, оказывается, особенно встревожили события последних месяцев — когда лесные твари, казалось, начали целенаправленную агрессию вместо продолжавшихся десять лет случайных вылазок. Появилось подозрение, что кто-то взял-таки под контроль бездумную и агрессивную силу леса.

Святые сестры полагают, что причиной стал человек, известный под кличкой Рыжий Эйнис. К подобному выводу инквизиция пришла не сразу, поначалу мешала репутация грабителя с большой дороги и то, что магические способности у женщин на порядок выше, чем у мужчин.

Однако факты свидетельствовали: именно после появления в здешних краях Эйниса выросла активность лесных тварей. И никто другой не рискнул избрать Буа для проживания… Что же касается грабежей, то тщательное расследование, предпринятое инквизицией, выявило: значительную часть нападений, приписываемых знаменитому грабителю, совершали совсем иные люди. Более того, дважды — у пойманного разбойника-одиночки и у атамана небольшой шайки дезертиров, перебитых людьми прево, — находили парики рыжего цвета. Разбойник при допросе признался в намерении собрать банду и при нападениях лицедействовать, изображая Эйниса, — тому, дескать, сопротивления никто не оказывает. Вполне возможно, что покойного главаря дезертиров та же идея посетила чуть раньше…

Операции, в которых Рыжий принимал личное участие, происходили достаточно редко — один раз в полтора-два месяца. Словно затевались лишь для того, чтобы поддержать славу самого дерзкого бандита Пограничья. И всегда отличались от деяний украшенных париками самозванцев неожиданностью замысла и тщательностью подготовки.

Не осталось без внимания святых сестер и похищение принцессы Иветты. Достаточно бессмысленное похищение — если учесть отсутствие каких-либо требований выкупа. Инквизиторши предположили, что Эйнисом двигало отнюдь не тщеславное желание стать отцом бастардов королевских кровей — главную роль сыграло происхождение принцессы по материнской линии. Более того, у коллег Изабо бытовало предположение, что под прозвищем Рыжего Эйниса на самом деле скрывается… женщина!

Таким образом, сказала в заключение Изабо, ей и в самом деле нечего делить со мной и с Маньяром. Инквизиция и рада бы поработать со спасенной принцессой, пытаясь понять, может ли действительно наследственность сьеров де Буа помочь управиться с лесными тварями, — но никто им этого не позволит. Эйнис же — честь поимки которого святые сестры не собираются оспаривать у мессира сенешаля — пройдет через самые дотошные допросы инквизиции, прежде чем окончить жизнь на виселице.

Звучало все складно, и брат Брокюлар не отметил никакой лжи — но все равно в рассказе Изабо концы не сходились с концами.

А то я не знаю, как привыкла работать Святейшая инквизиция! Они десять раз все измерят и взвесят — чтобы ударить один раз, наверняка. Для завершения дела сюда понаехали бы самые изощренные в магии сестры в сопровождении большого отряда «алых плащей» — но никак не одинокая инквизиторша на пару с рабом-орком. Я готов свести близкое знакомство с главным палачом Аргайлского герцогства и его знаменитой позолоченной секирой — если сестричку Изабо не отправили в Буа с целью всего лишь разведки. А она, со свойственным ей авантюризмом, вознамерилась в одиночку захватить Эйниса…

Возможно, Маньяра посетили те же сомнения — но он ничем их не проявил. Лишь поинтересовался:

— Каким же образом, мзель де Бургилье, вы намеревались справиться с тварями леса? Если известные на сегодняшний день заклятия на них не действуют?

Мзель де Бургилье пояснила: святыми сестрами разработан ряд заклятий, воздействующих не на самих монстров, а на то, что их окружает. Подробности она раскрывать не стала. Но догадаться нетрудно — например, земля начнет вспучиваться защитными валами на пути Белой Слизи. Или станет липкой, как смола, — под лапками Прыгучей Смерти.

Обладая достаточным арсеналом подобных заклятий, можно забраться далеко в глубь Буа. Но у подобного плана действий имелся и недостаток. Я о нем лишь подумал, а Маньяр произнес вслух:

— В глубине леса попадаются твари, о которых разведчицы Инквизиции не смогли бы разузнать ничего — даже самые смутные слухи о них не бродят среди местных обывателей. Чудовищные твари. Воистину чудовищные — даже в сравнении с Черным Мешком или Травой-Держиножкой…

— Вам доводилось глубоко проникать в Буа? — спросил я. Сенешаль горько усмехнулся.

— Я видел Тур-де-Буа с расстояния в три полета стрелы… Всего лишь три полета стрелы…

Я удивился. Изабо тоже. Подробности своего рейда в лес Маньяр раскрывать не пожелал — встал, давая понять, что откровенный разговор завершен. Сказал:

— Завтра тяжелый день, надо хорошенько выспаться. Позвольте предложить вам, мессир Арноваль, ночлег в моей скромной палатке.

Пришла моя очередь его удивить.

— Благодарю за приглашение, мессир сенешаль, — сказал я, тоже вставая. — Однако предпочту воспользоваться гостеприимством мзель де Бургилье.

Изабо все поняла и подыграла мгновенно. Подошла, обняла, положила голову мне на плечо. Промурлыкала нежным голоском:

— Я жду с нетерпением, милый Арно!

И удалилась в шатер.

Маньяру такой расклад не понравился. Думаю, отнюдь не из соображений высокой нравственности. И в самом деле, не для того же весь день его лучники толклись рядом, мешая нам с Изабо поговорить наедине — чтобы вечером мы уединились в ее шатре…

Но навязывать свою волю и ломать едва возникшую иллюзию взаимного доверия сьер Ги не стал.

— Покойной вам ночи, — только и сказал он. — Пойду проверю посты.

Очевидно, Маньяр сообразил, что никто не мешает ему воспользоваться орханитом — благо магическим путем крупинки этого камня не обнаружить, да и заклятия неслышимости на них не действуют. Он не знал, что…

4

… что в храмовой школе Эрландера существовал лишь один метод наказаний. Провинившихся после окончания занятий запирали в особом классе и заставляли час, или два, или три (в зависимости от степени вины) изучать какую-либо толстую и скучную книгу. Особой популярностью в подобных случаях пользовались толстенные фолианты смутных и бредовых пророчеств блаженной Картасады. Должен признаться — излишним прилежанием к учению я никогда не отличался, но до сих пор могу с блеском выступить на любом теологическом диспуте, посвященном толкованию пресловутых пророчеств.

Изабо успевала в науках гораздо лучше — но, тем не менее, нередко оказывалась моей соседкой на жестких скамьях: слишком часто задавала преподавателям вопросы, которых не стоило задавать.

Класс для наказаний был единственным местом (за исключением храма в дни праздничных богослужений), где обучающиеся в школе мальчики могли пообщаться со своими соученицами. Но могли лишь теоретически — вставшему с места или заговорившему с товарищем по несчастью тут же добавляли лишний час пытки блаженной Картасадой. Причем преподаватели не надзирали самолично за своими жертвами. Именно этот класс был оборудован так называемым «ухом святой Дионы» — любой посторонний шорох становился слышен в комнате профоса.

Изабо, с раннего детства отличавшаяся изобретательностью, нашла весьма оригинальный выход: мы с ней на протяжении целых каникул упорно тренировались, залепляя уши комочками воска — и освоили-таки искусство читать речь собеседника лишь по движениям губ, не слыша ни звука…

С тех пор в компании Изабо часы наказаний пролетали куда быстрее.

ГЛАВА 7

1

Когда полчаса спустя я зашел в шатер, Изабо успела снять рясу. Нагрудный знак с изображением перекрещенных лабрисов оставила — украшал он теперь платье, тоже сшитое у хорошего портного, но простое, так называемое «дорожное», облачиться в которое можно быстро и самостоятельно, без помощи камеристки. Устав инквизиции, кстати, не приветствует ношение святыми сестрами партикулярной одежды. Но когда же Изабо подчинялась уставам?

— Не пугайся, братец, сейчас я наложу на тебя заклятие, — первым делом обрадовала меня Изабо. — Совершенно безобидное, клянусь памятью матери!

Пугаться я не стал. Но насторожился — знаем мы, что за безобидные заклятия у инквизиции…

Заметив мои сомнения, Изабо пояснила:

— Видишь ли, милый Арно, находиться в маленьком замкнутом помещении с мужчиной, проведшим весь день в седле и не принявшим после того ванну… Некоторых дам весьма возбуждают кавалеры, от которых за лигу шибает конским потом — но я не из их числа. Заклятие и в самом деле безобидное, только что испробовала на себе… Чем тебе больше понравится сегодня благоухать? Жасмином? Лавандой?

Мне было все равно. После минутного странного ощущения — словно по всему телу побежали мурашки — я и в самом деле уловил легкий, ненавязчивый аромат жасмина.

Изабо похвасталась:

— Ванна, прачка и парфюмерная лавка, — все в одном заклятии! Новая, улучшенная формула!

И в самом деле, понял я, — это не изобретение грязнуль-каэльнцев, заглушающее специфичный аромат баронов, раз в полгода забирающихся в бадью с горячей водой. А уж их баронессы… Помню, однажды… Ладно, не стоит о грустном.

Короче говоря, я почувствовал, что и кожа, и одежда у меня чистые. Поинтересовался одобрительно:

— Сама составляла?

— А кто же еще?

— Можешь неплохо заработать…

— Уже зарабатываю. «Торговый дом мадам Алфери» — не слышал, случайно, про такую марку? — спросила Изабо с изрядной долей кокетства. Кто ж не слышал… — Так вот, главная совладелица — я. Новое заклятие уже рекламируется, осенью пойдет в продажу.

Да-а-а… Многие поколения почтенных сьеров де Бургилье ворочаются в своих семейных склепах. Они-то свято следовали рыцарскому кодексу — продавали исключительно то, что произрастало в их доменах…

— Значит, именно ты изуродовала все дороги нескольких королевств дурацкими бело-красными щитами? И на дурацких бело-красных фургончиках разъезжают твои агенты?

— Ну-у… не только я и не только мои…

Продолжать словесные объяснения Изабо не стала — молча ткнула пальцем в серебряный знак на груди.

Понятно… Инквизиция — единственная, пожалуй, в наше время организация, где чины и должности не покупаются и не продаются. Теперь ясно, как заработала сестричка свое украшение. Армия агентов, собирающая крохи информации по всем государствам, признающим духовную власть Святого Престола, плюс отчисления в казну Ее Святейшества, наверняка немалые…

— А теперь, милый братец, не мешай мне. Как минимум час я должна посвятить молитве и медитации — устав очень строг к нам, бедным дщерям святой Доминики.

В шатре воцарилось молчание. И продолжился разговор — оживленный, но беззвучный.

2

— Ты заметил, что его люди под действием заклятия святой Франчески? Все до единого? — прочитал я по губам Изабо.

Понятное дело, ничего я не заметил, кроме не совсем типичного для лучников поведения солдат Маньяра… Сестрица могла бы и не демонстрировать в очередной раз, насколько она сильнее в практической магии.

Однако… Наложить даже на одного человека заклятие, не совсем справедливо носящее имя Франчески, — удовольствие не из дешевых. А уж целый отряд… В какую же сумму надо оценить голову Рыжего, чтобы сенешаль пошел на такие затраты? Нет, его цель отнюдь не Эйнис — и никто не убедит меня в обратном.

— А теперь, братец Арно, ответь на вопрос, который отчего-то не задал Маньяр: на что ты-то рассчитывал в Буа? Насколько я понимаю, дешевое заклятие, которым ты попытался обездвижить меня на конюшне, продемонстрировало максимум твоих возможностей? Какие тузы спрятаны у тебя в рукаве, кроме Кольца Разлуки?

Лгать не хотелось. И я ответил совершенно искренне, не иначе как заразившись правдолюбием от Маньяра:

— У меня есть несколько артефактов… Надеюсь, они помогут справиться с самыми опасными тварями, а с остальными, как ты могла сегодня убедиться, научились бороться даже неграмотные вилланы. Какие именно артефакты и где я их получил — не спрашивай. Все равно не скажу.

Несколько секунд Изабо размышляла: не блефую ли я? Ведь она-то никаких артефактов среди моих вещей не почуяла… Существуют, конечно, предметы, проявляющие свою магическую природу лишь в тот момент, когда активизируются, но… Но на лице Изабо отражалось сомнение, которое она даже не пыталась скрыть.

Потом она заговорила — беззвучно и горячо, сопровождая слова бурной жестикуляцией. В свое время мы разработали целую систему жестов, позволяющих изображать самые разные оттенки тона, не передаваемые неслышной речью: негодование, удивление, иронию… Как выяснилось, я почти ничего не забыл.

— Арно… Ты играешь с огнем, сидя на сеновале с наглухо заколоченным выходом. Или заклятия, вложенные в твои артефакты, не сработают — и ты погибнешь. Или сработают — и это еще хуже… Здешние твари рождены не под нашим небом, пойми. И способна успешно бороться с ними магия чужая, нелюдская… Ты знаешь первое правило мага: изменяя окружающее, изменяешься сам! А если окружающий мир НЕ НАШ??? Ведь Тур-де-Буа — лазейка, щелка, крысиная норка, из которой выползло и расширяется пятно чужого мира! Кто сказал, что Имельда де Буа мертва? Кто сказал, что мертвы все жившие в Буа люди? Кто видел их трупы? Ведь там обитало не меньше полутора тысяч человек — население замка и нескольких деревень. Почему никто не спасся, не вышел? За пределами Буа не зафиксировано ни одного случая поголовного истребления даже Прыгучей Смертью, даже Адской Косой — всегда кто-то уцелеет и расскажет, что произошло… Ты уверен, что леди Имельда не живет до сих пор в образе какого-нибудь Черного Мешка? Ты уверен, что Эйнис и Иветта до сих пор люди? Ты уверен, что сам останешься человеком — если успешно применишь свои заклятия? Уж не знаю и знать не хочу, где ты их раскопал… Уверен???!!!

В финале своего немого монолога Изабо растопырила пальцы в невообразимой фигуре, долженствующей изображать шквал эмоций.

Я спокойно ждал продолжения. Если хоть что-то понимаю в инквизиции и инквизиторшах, после столь бурной преамбулы последует вывод, что опасное оружие не стоит давать в руки малышам. А посему, братец, соблагоизвольте-ка предоставить профессионалке возможность ознакомиться с вашими артефактами…

Ошибся. Опять ошибся. Вновь Изабо сумела удивить меня…

— Я боюсь, Арно… — беззвучно прошептала она. — За себя… За тебя… За весь наш мир…

Ее губы подрагивали — и я плохо разобрал следующую фразу…

А разобрав — не сразу поверил… Казалось, вернулось все: и Эрландер, и храмовая школа, и класс для наказаний, и губы Изабо, неслышно говорящие: «Поцелуй меня здесь», и я, четырнадцатилетний сопляк, не сразу догадавшийся опустить взгляд и увидеть под распахнутым корсажем то, что до сих пор видел лишь на гравюрах в книгах — тайком от родителей изучаемых в замковой библиотеке…

Ее губы подрагивали, словно Изабо хотела еще что-то сказать, — и я не сразу догадался опустить взгляд…

Конечно же, я ее поцеловал. И тогда, и сейчас.

Вернулось все… Лишь вместо маленькой, остренькой девчоночьей груди я ласкал роскошную грудь зрелой женщины.

Вернулось все… Лишь вместо профоса с его «ухом Дионы» нас, вполне вероятно, подслушивал Маньяр со своим орханитом. Исключение из школы теперь не грозило — и чуть позже, когда мы оказались в ее походной постели, Изабо не стала сдерживать хрипловатые стоны, способные свести с ума любого мужчину…

Утром проверим, остался ли мессир сенешаль в здравом рассудке.

3

Если Изабо собиралась столь неожиданным маневром выбить меня из колеи, то это ей вполне удалось…

Мысли у меня в голове вертелись совершенно идиотские… Вернее, совершенно идиотские воспоминания: о том, как некогда я, шестнадцатилетний щенок, мечтал сбежать за Пролив (сбежать не в одиночку, естественно!), и принять тамошнюю еретическую веру, отрекшись от Девственной Матери, — пусть провалится в преисподнюю со своими дурацкими законами о кровосмешении… Почему я не могу жениться на любимой, хоть в наших жилах нет ни единой капли общей крови?! Только из-за того, что ее мать когда-то вышла замуж за моего отца?! За Пролив! Их пророки и праведники зачинали детей с собственными сестрами и дочерьми — и ничего, оставались угодны их бородатому богу!

Не люблю вспоминать о тогдашней своей детской наивности… И у нас можно раздобыть разрешение на брак с кем угодно, хоть с собственным прадедушкой, хоть с любимой кобылой — если имеешь достаточно золота и знаешь, к кому обратиться в канцелярии Святого Престола.

Если вы думаете, что какая-то там любовь может заставить Изабо позабыть о поставленной цели — вы плохо знаете мою сводную сестрицу. С раннего детства я завидовал ее целеустремленности…

Впрочем, в настоящий момент она решила совместить приятное с полезным — руки ее оставались под одеялом и занялись делом, мало сочетавшимся со словами, что я читал по губам Изабо:

— Мы ведь всегда договоримся, братец: тебе принцесса, мне — Эйнис. Надо избавиться от Маньяра. Он лишний.

— Как? — коротко поинтересовался я.

Если не использовать жесты, то беззвучными движениями губ трудно передать какую-либо эмоцию, в том числе изумление, но Изабо сумела-таки.

— И об этом спрашиваешь меня ты?! Ты, способный зарезать человека ради куска хлеба или глотка воды?!

Низкая клевета… В жизни не занимался ничем похожим. Лишь один раз… да, четыре года назад, когда я несколько неожиданно для себя решил исполнить давний обет и совершить паломничество к престолу Святейшей Матери… Пешее паломничество, естественно. Через неделю пути последовало неприятное открытие: обувь при конном и пешем способе передвижения изнашивается весьма по-разному… С разной скоростью. Топать босиком по Илльским горам?! Зимой?! Б-р-р-р… Вы когда-нибудь ходили босиком по острым камням, присыпанным снегом? А у него — у попутчика, тоже паломника — были на ногах отличные сапоги, и как раз мой размер… Нет, я не стал бить исподтишка в спину, — терпеливо дождался ночлега, долго изображал ровное дыхание спящего… И пустил в ход кинжал, лишь когда попутчик сам подкрался ко мне и занес над головой дубину — негодяй, давно приглядывавшийся к моему подбитому мехом плащу и поясу с деньгами. Смягчающие обстоятельства налицо, но сам-то я знаю — расстался он с жизнью исключительно из-за сапог. Вполне можно было распрощаться на ближайшем перекрестке, не дожидаясь ночлега…

Но как-либо оправдаться я не успел. Старания Изабо под одеялом достигли-таки цели… И для губ вновь нашлось куда более приятное занятие, чем дурацкие оправдания.

4

Незадолго до рассвета я попытался покинуть лагерь с единственной целью — проверить, как несут службу лучники Маньяра и какие они получили инструкции в отношении нас с Изабо.

Догадки подтвердились — завершилась попытка тем, что я оказался под прицелом пяти луков. Короткий условный свист — и к нам подбежали еще солдаты, числом не менее десятка, сведя на нет шансы уйти силой.

После чего мне достаточно вежливо объяснили: покидать лагерь ночью без разрешения сьера сенешаля запрещено. Впрочем, если у меня вдруг возникла срочная надобность — могу разбудить Маньяра, дабы испросить означенное разрешение.

Я ответил, что особой надобности не имею — решил, дескать, прогуляться, подышать свежим воздухом, да уже расхотелось… И отправился досыпать в теплый шатер Изабо.

ГЛАВА 8

1

Буа не является сплошным лесным массивом. Вернее, он был таким когда-то, несколько веков назад, когда обширную и дикую пущу объявили императорским заповедником. Но заповеднику требовался хранитель, он же организатор высочайших охот, и простолюдину такой пост не доверишь — должность главного имперского ловчего входила в десятку высших должностей державы… В пуще построили императорский замок, его хранителями стали сьеры де Буа, вокруг расположились принадлежавшие им деревушки, и кое-где лес отступил под напором топора, а затем и плуга.

Прошли века — империя рухнула, в прошлое ушли охоты, собиравшие не одну тысячу участников, и Буа угодил под власть предков короля Танкреда… Главные имперские ловчие стали именоваться главными королевскими лесничими, Тур-де-Буа как-то незаметно, по праву владения, превратился в их фамильную собственность. Сьеры богатели, население подвластных им деревень множилось — а лес отступал и отступал, теснимый вырубками, полями, пастбищами.

Одиннадцать лет назад начался обратный процесс — кусты и деревья медленно, но безостановочно завоевывали расчищенное людьми пространство. Если ничего не изменится, через несколько десятилетий пуща примет первозданный вид.

Но пока что широкая полоса заброшенных полей, тянувшаяся вдоль берегов речушки Гронны, позволяла добраться по открытому месту глубоко в Буа, почти до замка — и Маньяр выбрал именно этот путь.

Нельзя сказать, что здесь менее опасно, — но опасность можно заметить издалека.

Впрочем, как выяснилось, — не всегда.

2

Земля под копытами коней авангарда (на вид твердая, поросшая густой травой, ничем не отличавшаяся от окрестных луговин) подалась неожиданно. Мерная рысь прекратилась, лошади провалились по бабки…

— Назад!!! — проорал Маньяр сорванным голосом.

Передовая пятерка лучников пыталась выполнить приказ — но он запоздал, кони очень быстро погрузились по брюхо и продолжали погружаться дальше… Люди торопливо покидали седла — и тут же сами проваливались в обманчивую землю.

По заросшей травой поверхности ходили волны — как по самой натуральной водной глади. Лошади бились, кричали — не ржали, именно кричали — страшными, ни на что не похожими голосами. Лучники дрались за жизнь молча и яростно — как оно и бывает под действием заклятия святой Франчески. Их молчаливая, бесплодная борьба производила еще более тягостное впечатление.

Лишь один из пятерых — совсем молодой парнишка, ехавший последним, — имел шансы спастись. Опершись о седло тонущей лошади, он прыгнул далеко назад. Упал, распластался, пополз — лже-земля тряслась, колыхая лже-травой, но пока выдерживала.

Двое лучников по приказу Маньяра кинули арканы, — один удачно, пальцы парня уже вцепились в петлю, сплетенную из конского волоса… Откуда к нему метнулось щупальце, никто не понял. Казалось, земля и трава сами мгновенно свернулись в змееобразный отросток — тот стремительно вытянулся, обвил лучника… Аркан, за который тянули несколько солдат, лопнул. А человек исчез, будто и не было — осталась лишь ровная луговина, даже прекратившая колыхаться.

Остальным не стоило и пытаться помочь, разве что всадить из сострадания стрелы в головы, еще торчащие над травой… Но сенешаль не отдал такой команды — запас стрел таял быстро. И так же быстро уменьшался наш отряд.

Опасное место мы объехали по широкой дуге и оказались у перекинутого через Гронну небольшого мостика. Доски настила потемнели, но выглядели достаточно крепкими. Путь наш лежал на другой берег…

Подтянулись лучники, прикрывавшие тыл и фланги, отряд сбился у моста тесной кучей. Я обвел взглядом спутников, пересчитал. Девятнадцать. Восемнадцать человек и один орк. Из вышколенных бойцов Маньяра уцелело меньше трети… А самое трудное еще впереди.

Сенешаль понял значение моего взгляда.

— Лес меняется на глазах, — удрученно сказал он. — Три недели назад ничего похожего здесь не было…

Он явно не ожидал, что наше вторжение в Буа с самого начала будет сопровождаться такими потерями. Однако результаты его недавней разведки боем успели безнадежно устареть…

— Вы и тогда, три недели назад, платили за каждый шаг жизнями своих людей? — спросил я.

Сьер Ги ответил не сразу — отстегнул от седла флягу, пил долгими глотками, проливая воду на подбородок… Но ответил-таки:

— Платил, и жизнями, — но не своих… Несколько месяцев в наместничестве не приводили в исполнение смертные приговоры. В результате нашлось достаточно желающих купить жизнь, добравшись до Тур-де-Буа.

3

Речка выглядела более чем мирно — золотился песок прибрежной отмели, ленивое течение колыхало зеленые ленты водорослей, в прозрачной воде резвилась стайка мальков…

Хотелось сесть на бережок и сидеть, долго-долго сидеть, бездумно глядя на струящуюся куда-то воду… А ехать вперед и умирать — не хотелось.

Казалось, спутников моих посетили те же мысли. Маньяр глубоко задумался и не торопился отдать приказ на переправу. Изабо созерцала речку с отрешенным и безмятежным видом, а уж она-то с раннего детства не умилялась красотам природы и прочим птичкам-цветочкам-бабочкам…

Такие настроения мне крайне не понравились. Стряхнув сонное оцепенение, я подъехал к Броку — он с перевязанной головой шагал в арьергарде, схватка с Парящими Клешнями дорого обошлась орку.

— Ничего не чуешь? — показал я на речку.

Брат Брокюлар лишь молча покачал мохнатой башкой. Его чутье оказало нам неоценимые услуги на первых двух-трех лигах пути — отряд далеким обходом миновал пару Черных Мешков и медленно дрейфующую по мелколесью стаю Прыгучей Смерти. Но чем дальше в лес, тем сильнее чуждые запахи налагались один на другой, сливались в какофонию, в которой не мог разобраться даже сверхчуткий нос орка.

Затем Брок глянул на меня вопросительно, но опять же молча. Я успокаивающе кивнул. Хотя, конечно, на том берегу отсидеться за спинами лучников Маньяра уже не удастся, и каждый боец будет на счету, и дубина этого здоровяка могла бы ох как пригодиться… Но слово есть слово. Даже данное орку.

Вернувшись к Маньяру, я вывел его из прострации способом, не принятым среди людей благородного происхождения, — чувствительно ткнул кулаком в плечо. Сьер сенешаль скривился, но во взгляд вернулась осмысленность.

— Что это было? — спросил он, протирая глаза. — По действию схоже с тем дурманом, что шлюхи подсыпают в вино богатым клиентам. В очень слабой дозе…

— Не знаю. Никогда не сталкивался, — коротко ответил я, собираясь тем же способом привести в чувство Изабо.

Но оказалось, что она и сама справилась с сонной отрешенностью — изучала берега внимательным, цепким взглядом. И, насколько я мог почувствовать, творила какое-то прощупывающее заклятие. Но, конечно же, не преминула язвительно откликнуться на мою последнюю реплику:

— Ты не сталкивался со шлюхами, братец?! Тогда я — Бернарда Непорочная!

Вступать с ней в пикировку не было ни сил, ни желания.

— Чувствуешь что-нибудь? — почти дословно повторил я вопрос, заданный орку. Распустил завязки вьюка, достал «гнумий» самобой и сверток со стрелками. Возможно, скоро у них появится достойная цель.

— Ничего… Я же говорила — ни одно обнаруживающее заклятие не срабатывает на здешнюю нечисть. А эта тварь, похоже, из разряда высших.

— Не думаю, — усомнился Маньяр. — Какая-нибудь безмозглая каракатица-переросток с зачатками эмпатии. Обладая мозгами, стоило бы сидеть тихо, никак не обнаруживая своего присутствия. И спокойно дождаться, пока мы заедем на мост.

— Может быть, — на удивление кротко согласилась Изабо. — Не позволишь ли взглянуть? — Она протянула руку к стрелкам, которыми я заряжал самобой. Только сейчас почувствовала заложенную в них магию.

Я не возражал. Пора доставать из рукавов и выкладывать на стол припрятанные козыри.

— Любопытно, любопытно… — бормотала под нос Изабо, изучая серебристую стрелку. — Стандартное заклятие Ксешильды, но в зеркальном отражении… Двойные связи ослаблены… Управляющая группа от совсем иного заклятия… Короче говоря: примитивная эклектика, однако может сработать… Не сомневаюсь — твоя работа, братец.

— А чья же еще? — скромно сказал я. Заклятие, призванное укреплять крепостные стены и башни, по моей задумке должно было действовать с точностью до наоборот — разрывая на куски хоть предметы, хоть живых существ — наплевать, из какого они мира.

— Понятно, — вздохнула Изабо, — ты всегда отличался склонностью к примитиву, помноженному на плагиат…

— Зато, как ты совершенно справедливо заметила, этот примитив вполне может сработать.

В нашу высоконаучную дискуссию вмешался сьер сенешаль. Отбросил церемонные манеры и заявил с присущей всем сыщикам грубоватой прямотой:

— Заканчивайте болтовню и приготовьте все, что может сработать. Попробуем прорваться на тот берег.

4

Казалось, что лучники Маньяра занимаются абсолютно бессмысленным делом. Их стрелы взлетали по крутой дуге и падали в Гронну: втыкались в береговой песок или, булькнув, уходили под воду, — речка у моста была неглубока, локтя три-четыре, и дно везде отлично просматривалось. По видимости, ничто опасное таиться здесь не могло. Но каждый, выживший в Буа хотя бы пару часов, знал, насколько обманчива видимость…

На двадцатом выстреле все началось? На тридцатом? — не знаю, не считал… Очередная стрела воткнулась в дно — глубина там оказалась по щиколотку, не больше. От растревоженного дна поднялась пара пузырьков — обычное дело. Потом еще пара, потом еще…

Потом вода рванулась вверх яростным фонтаном. Не только вода — донные ил и песок, водоросли. И кое-что еще…

Мы застыли, оцепенев. Огромное цилиндрическое тело вытягивалось выше и выше, словно решив добраться до неба, до самых чертогов Девственной Матери. Казалось, со дна реки в мгновение ока выросло исполинское, неохватное дерево, наверху даже имелось нечто вроде кроны — странной, непропорционально маленькой. Чтобы увидеть эту «крону», приходилось высоко задирать голову — словно паломникам, пытающимся разглядеть Святое Колесо на вершине знаменитой колонны у Амальхенского собора…

Несколько мгновений растянулись в вечность. Вечность скатывались струйки воды с серой морщинистой не то коры, не то кожи. Вечность бурлила, пенилась и перекатывалась волнами Гронна на протяжении полулиги вниз по течению. Вечность моя рука тянулась к самобою, — и никак не могла дотянуться. Да и зачем… Мозг охватили апатичная вялость и ощущение полной бессмысленности каких-либо действий. Хотелось лечь на землю, закрыть глаза и ждать, когда все закончится… Все и всегда когда-то заканчивается, так или иначе…

Затем живая колонна начала медленно изгибаться, как шея чудовищного лебедя. Изгибаться в нашу сторону. Псевдокрона псевдодерева приближалась. Можно было разглядеть: несколько десятков ветвей — вовсе не ветви. Не то хоботы, не то шеи — никакого намека на голову или хотя бы на челюсти, но каждый отросток венчала круглая глотка, усеянная зубами… И глотки, и зубы казались неопасными, мелкими и несерьезными по сравнению с размерами твари… Но лишь казались.

Страшно не было.

Абсолютно.

Изабо что-то выкрикнула — хрипло, громко. Я не разобрал слов, но прекрасно почувствовал брошенное ею заклятие…

Вечность кончилась. Сонное оцепенение пошло трещинами и рассыпалось на куски. И все замелькало очень быстро.

Крики. Ржание коней. Самобой дергается в моей руке. Шесть стрелок летят в цель. Вонзаются в серую тушу — одна за одной. Заклятие работает, в местах попаданий — огромные рваные раны, способные прикончить любую другую тварь. Но только не эту…

Лучники стреляют в упор — по тянущимся к нам глоткам. Из ран монстра хлещет черная жидкость. Твари словно бы все безразлично. Круглые провалы щетинятся клыками — ближе, ближе, ближе — и сейчас видно, что любой из них без труда затянет человека.

Изабо швыряет заклятие. Огненный смерч проносится над Гронной. Ослепительная вспышка бьет по глазам, жар опаляет лица. Вода в реке не просто вскипает — испаряется мгновенно. Вспыхивают деревья, кусты, трава. Это не пожар — все вмиг сгорает дотла.

Обугленная тварь корчится. Хлещет по этому берегу, по тому, снова по этому. Неожиданно — совсем рядом — дымящаяся серая поверхность. Страшный удар в бок. Мир летит вверх тормашками… Я тоже куда-то лечу…

Черный бездонный провал — воронка в никуда. Белоснежные, загнутые назад клыки по краю — много, несколько рядов. И — все взрывается! Разлетается трепещущими комьями плоти. Я стреляю еще раз — в слепо тычущийся обрубок. И не понимаю: как, когда успел перезарядить самобой?!

Вопль. Истошный, женский. Рычание орка. Оборачиваюсь. Изабо распростерта на земле. Вскидываю самобой, но Маньяр успевает чуть раньше. Меч в. его руках кажется добела раскаленным. Живая колонна — обвисшая лохмотьями, теряющая куски — накатывается, наползает на сестрицу. Сенешаль рубит мечом, я стреляю, Брок бьет дубиной… Откуда-то сзади летят стрелы лучников.

И все заканчивается.

Я стою на коленях на сером пепле, недавно бывшем травой. Ощупываю бок, уверенный, что пальцы натолкнутся на обломки ребер, порвавшие кожу… Странно, но ребра целы. Дышать все труднее — легкие отказываются принимать воздух, до отказа напоенный вонью горелой плоти… Желудок стремится вывернуться наизнанку, и я ему не препятствую.

5

Удивительно, но мост уцелел в катаклизме. Обходя тушу поверженного чудовища, мы потянулись к нему — вдесятером при шести лошадях…

Еще удивительней, что тяжелораненых не было. Те, кто не погиб на месте, отделались сравнительно легко. Маньяр лишился шлема, кровь стекала на лицо из глубокой ссадины над бровью… У Изабо на рясе зияла огромная прореха, причем явно прожженная. Наверняка сестрица не успела до конца погасить отдачу от собственного заклятия — однако никаких других повреждений не получила… У лучников — ушибы, кровоподтеки, но тоже ничего серьезного. Старина Брок второй раз за сегодня схлопотал по голове — хорошо, что черепа у орков на редкость крепкие. На свои ребра я решил не обращать внимания: не сломаны и ладно.

После такой встряски следовало передохнуть, прийти в себя. Но мы не останавливались, пока не вышли за пределы выжженного пятна — и смердящий, стремительно разлагающийся труп монстра не остался в четверти лиги с подветренной стороны. Сюда доносился лишь густой аромат вареной рыбы — сестричка хорошенько вскипятила воды Гронны, оказавшиеся на периферии огненного удара…

За мостом Изабо заметила главный свой убыток — исчезновение обоих вьючных лошадей. И заявила, что не сделает дальше ни шагу, пока не переоденется. Пришлось вернуться… Увы, среди конских трупов ее вьюки не нашлись. Похоже, имущество сестрицы невзначай угодило в зону действия огненного заклятия. Она немедленно набросилась с попреками на Брока — именно тому был поручен присмотр за вещами. Орк оправдывался: дескать, в первую очередь защищал хозяйку…

— Да утопись ты в болоте, косматый кретин! — взвыла Изабо. — Мне теперь так и шляться по лесам полуголой?!!

Я соболезнующе посмотрел на Брока. Но ничего не сказал. Молча протянул сестрице заколку для плаща, и она кое-как стянула края прорехи, прекратив демонстрировать миру нижнее белье, едва ли одобряемое уставом дочерей святой Доминики… Криво улыбнулась:

— Я выжата как лимон, в ближайший час не смогу затянуть даже эту дыру… Если вы, дорогие мужчины, все-таки хотите избавиться от меня — то сейчас самое время…

Мы с Маньяром промолчали.

Потом я расхохотался. Изабо и Маньяр (одна — измазанная сажей, другой — кровью) уставились на меня с изумленным сочувствием. Пришлось объяснить:

— Представил, какие славословия Девственной Матери начнутся в прибрежных деревушках ниже по течению Гронны! Река вдруг превратилась в рыбный суп! Чудо так уж чудо, немногим хуже знаменитого винного дождя в Карданьяне!

ГЛАВА 9

1

Людей для полноценных боковых охранений, авангарда и арьергарда у Маньяра уже не осталось. Когда привал закончился, вперед — практически на верную смерть — выдвинулись лишь два лучника. Выдвинулись без страха и колебаний, готовые умереть, выполняя приказ. Страшноватая все-таки вещь — заклятие святой Франчески, однако порой бесценная для командира…

Хотя это заклятие придумала вовсе не святая, чье имя фигурирует в названии. Речь настоятельницы обители в Асизо, произнесенная перед участниками первого похода за Святой Колесницей, на деле не стала заклятием. Но вдохновленные словами Франчески пилигримы два дня и две ночи шагали через пустыню без сна и отдыха, прямо с марша вступили в бой с многократно превосходящим противником под стенами Эль-Караджи, — и полегли все, не отступив и не сдавшись. Лишь много лет спустя, уже после смерти святой, был придуман магический и далеко не полный эквивалент ее блестящего экспромта…

При построении в боевой порядок мы неожиданно обнаружили исчезновение орка.

— Никак не мог он сбежать… — недоумевала Изабо.

Действительно, не мог. Приди в косматую башку Брока такая идея — валялся бы сейчас неподалеку, придушенный ошейником до потери сознания.

Маньяр встревожился — он ничего не слышал о тварях, способных незаметно подкрасться и столь же незаметно умыкнуть лишь одного из путников.

— Никуда он не сбегал, — просветил я сестричку. — Всего лишь отправился выполнять твой последний приказ.

— Какой еще приказ?

— Пойти и утопиться в болоте, какой же еще? Можешь прогуляться к ближайшей топи и проверить исполнение.

— Ерунда… Я не раз в сердцах говорила ему похожие слова и приучила не воспринимать…

— Скажи, — перебил я, — если бы сам Брок захотел исполнить приказ буквально — ошейник бы ему воспрепятствовал?

— Нет… Но зачем?!! Зачем, скажите мне ради Девственной Матери?!

— Не знаю, сестрица… Наверное, решил, 'что ему лучше умереть самому, оставив тебя без защиты, — чем погибнуть по твоему приказу и защищая тебя.

2

Еще две лиги мы преодолели в тишине и спокойствии. Или почти в тишине и спокойствии — после двух происшествий на берегу Гронны нападение существа, напоминающего громадную лягушку с отрубленными лапами, показалось легкой разминкой.

Тварь, до нашего приближения маскирующаяся под мирный валун, распахнула широченную пасть, выстрелила языком-арканом… и промахнулась. А при ее способе передвижения — неуклюжими прыжками за счет мгновенного раздувания и втягивания брюха — не стоило пытаться догнать даже пешего. Мы могли расстрелять лже-валун с безопасного расстояния, но не стали терять время.

Дальше двигаться открытыми местами стало невозможно. К дороге с двух сторон почти вплотную подступил лес. Наш маленький отряд пробирался стороной, между деревьями — неторопливо, приноравливаясь к скорости идущих пешком двоих лучников и Изабо. Маньяр предложил сестрице сесть на коня одного из своих солдат, но она отказалась — неудобно, дескать, ехать в мужском седле.

Участок леса, на вид ничем не отличавшийся от прочих, мы далеко объехали по настоянию сенешаля. Мне место не казалось подозрительным — высоченные, редко стоящие сосны, зеленый мох между ними, кое-где ягодные кустики… Добавить, бы еще к здешнему мрачному безмолвию пение птиц и жужжание насекомых — и получится самый настоящий, без подвохов, лес, хоть сейчас затевай королевскую охоту. Но спорить с Маньяром желающих не нашлось.

Затем была полянка, где нами попытались подкрепиться существа, напоминающие слизней с крупную собаку размером, — слизней, отрастивших громадные зубастые пасти и обретших способность к стремительному передвижению… Затем — новая стая знакомых нам Парящих Клешней, и лучники уже не могли встретить их плотным градом стрел, мне пришлось пустить в ход самобой, а Маньяру — меч, и все равно мы потеряли двух стрелков и трех лошадей… Затем до нас пытался добраться какой-то одинокий обитатель леса, громадный, сотрясающий землю тяжелой поступью; мы его так и не увидели: Изабо, набравшаяся сил после Гронны, ударила одним заклятием, затем вторым — но не по твари, а по земле под ее лапами и по окружающим деревьям, и долго было слышно, как заваленное упавшими стволами существо тяжело ворочается, пытаясь выбраться из вновь образовавшейся топи…

А затем лес расступился, и мы увидели Тур-де-Буа.

3

Доставать карту не имело смысла, и без нее было видно: нить с привязанным Кольцом Разлуки показывает на замок.

Отсюда, с расстояния в три четверти лиги, казалось, что Тур-де-Буа не повредили ни годы, проведенные без владельцев, ни новые жутковатые хозяева здешних мест.

Уверенно тянулся к небу донжон, и желтели стены, сложенные из беонийского камня — стены, помнящие Старую Империю. Лишь кустарник, неуместно зеленеющий между зубцами стен, свидетельствовал: давно, очень давно суровый кастелян не гонял в хвост и в гриву нерадивую замковую прислугу.

— Странно… — неуверенно протянул Маньяр. — По-моему, три недели назад здесь ничего не росло.

Он указал на цепочку деревьев, пересекшую пологий склон холма, на вершине которого высился замок. Я пожал плечами:

— Не слышал про монстров, прикидывающихся деревьями… Хотя ждать можно всего.

— Возможно, я ошибаюсь… — сказал сенешаль еще неувереннее. — Присматриваться времени не было, едва мы направились к замку, началось такое…

— Что именно?

— Адская Коса… Как обычно, всего три удара, — но на удивление метких… Через несколько секунд в живых остался я один… Один из семерых… И повернул назад. Думал — не доеду, но на людей, выбирающихся из Буа, здешние чудища попросту не обращают внимания.

— Надеюсь, сегодня Адская Коса до нас не доберется. По-моему, все твари, обнаруженные вашей недавней разведкой, покинули места былых засад. Взамен появились новые, но я с охотой променяю Косу на пару стай Парящих Клешней и Черный Мешок в придачу.

К нам подошла Изабо. Вид у сестрицы был крайне изнуренный.

— Предстоит последний рывок, — сказал ей Маньяр. — И, скорее всего, схватка в самом замке. Вы восстановили силы, мзель де Бургилье? Если нет, то мы сделаем привал.

Ответить Изабо не успела. Нас атаковала Адская Коса.

4

Если существуют на свете вещи, бояться которых не зазорно даже записным храбрецам — то Адская Коса из их числа.

Смерть, от которой нет ни физической, ни магической защиты. Смерть беспощадная и невидимая. Лучше бы она заодно была и неслышимой — те несколько секунд пронзительного свиста, с которым рассекает воздух летящая к цели Коса, многих сводили с ума и многим принесли преждевременную седину…

Свист приближался, нарастал. От него закладывало уши, я с трудом услышал команду Маньяра: «Рассредоточиться!!» Рассредоточиться, рассыпаться — единственный способ если не оборониться от Косы, то хотя бы уменьшить потери. Удар незримого оружия наносится строго в одном направлении, и изменить его Адская Коса неспособна. Но слишком мал наш отряд. За три удара Коса убьет всех. Всех…

Свист стал невыносимым. Я не тронулся с места — закрыл глаза и пожалел, что давно разучился молиться Девственной Матери.

Конь содрогнулся. Ледяной холод мимолетно коснулся лица. Я открыл глаза и увидел, как голова и часть шеи моего гнедого медленно падает на траву. Идеально ровный срез какую-то долю секунды казался чистым и красивым анатомическим пособием — потом вверх ударили алые струи.

Я спрыгнул с седла, заметил другую лошадь, куда-то бешено скачущую — от седока остались лишь ноги и нижняя часть торса…

Снова послышался свист, пока еще слабый. Коса набирала скорость.

— Арно! Маньяр! Ко мне! — выкрикнула Изабо. — Попробую прикрыть!

Конечно, сестричка не станет ждать смерти, покорно сложив лапки… Будет бесплодно барахтаться до конца. Но я послушно сделал несколько шагов в ее сторону — какая разница, где умирать? С другой стороны к Изабо подошел Маньяр.

Второй удар угодил не по нам — по несущейся лошади с половинкой всадника, по двум пешим лучникам, отступавшим к лесу. Но сестричка попыталась-таки его отразить, сотворив заклятие Хрустального щита — простенькое, но невиданной силы. Не иначе как проверяла предположение, что невидимое оружие сможет остановить невидимая преграда.

Щит разлетелся с оглушительным звоном. Коса не замедлилась и не промахнулась. Третий удар — наш.

Считается, что в последние перед смертью секунды в мозгу мелькают картинки всей прожитой жизни, наступает покаяние и просветление, готовящее душу к встрече с Девственной Матерью… Ничего подобного. Под нарастающий свист в моей голове вертелась единственная дурацкая мысль: о бедолаге Броке, утопившемся в болоте…

В глазах потемнело — на короткий миг. Желудок рванулся вверх — и замер на полпути, изумленный. Рядом отчаянно сквернословил Маньяр, незнамо как угодивший в самую середину густого и колючего куста.

— Все живы? — спросила сестрица измученным голосом. Почти прошептала.

Я не сразу осознал, что произошло. Осознав — изумился.

— Ты составила-таки заклятие телепортации??!! Невероятно… Отчего же ты шатаешься по лесам, а не заседаешь в капитуле Святейшей инквизиции?

Телепортация… Многовековая мечта всех магов… Изабо вздохнула:

— Да какая там телепортация… Прыжок на пару десятков шагов. Только от Адской Косы и уворачиваться. И то, стоит чуть замешкаться или поспешить…

Она не стала объяснять, что случится с замешкавшимися или поспешившими — наглядные иллюстрации лежали перед нами.

Остро пахло свежей кровью.

ГЛАВА 10

1

Нас и замок разделяли четыре полета стрелы, не более…

Мы остались втроем. Слишком мало, чтобы вновь схватиться с серьезным противником. И слишком много, чтобы поделить добычу без драки… Пришло время смешать колоду и пересдать карты. Именно сейчас: когда Маньяр лишился своих лучников, а Изабо — хотя бы частично и ненадолго — своих магических способностей.

Бить в спину не в моих правилах. И я заявил прямо:

— Не обессудьте, друзья, но здесь и сейчас наше совместное путешествие завершится.

Изабо нахмурилась. Маньяр напружинился, положил руку на эфес меча.

— Я ведь говорил, сестрица, что Эйниса нет в Тур-де-Буа. Тебе там нечего делать. Забирай своего Рыжего и возвращайся.

Она не поняла…

— Ну же, сестрица… Неужели сьеру Ги надо достать и надеть рыжий парик, чтобы ты сообразила?

— Сегодняшний тяжелый день не лучшим образом повлиял на ваши мыслительные способности, лорд Арноваль, — холодно прокомментировал Маньяр.

— В самом деле? Ну что же, давайте проверим, остался ли я способен мыслить логично… Ты, сестрица, на голову выше меня в магии, не спорю. Но мне гораздо чаще и ближе приходилось общаться с солдатами, Изабо. И командовать ими, и убивать их. Я понимаю, в «Зеленом Драконе» тебе некогда было копаться в мозгах нападавших. Но даже ты наверняка отметила, как бестрепетно шли они навстречу смерти. Поверь моему опыту — каждый из них нес на себе заклятие святой Франчески. А как тебе понравилась нелепая ложь — кони бандитов, дескать, оказались лучше? Не встречал я что-то коней, способных обогнать летящую стрелу.

Маньяр остался невозмутим. Проговорил совершенно спокойно:

— Их кони стояли в переулке, а мои солдаты подъехали к главному входу. Что же касается заклятий, наложенных на ныне мертвых людей… Увы, этот постулат относится к разряду непроверяемых.

Я не стал с ним спорить. Тем более что все мои постулаты адресовались исключительно Изабо.

— Ты не задумывалась, сестричка, отчего люди Рыжего вообще оказались в гостинице? И откуда я заранее знал об их появлении? А все очень просто. К Эйнису отправился гонец, и я его видел. Крылатый гонец. Маласкарский голубь. По-моему, эдиктов, запрещающих разведение маласкарцев на частных голубятнях, никто еще не отменял. Зато служба королевского прево получает их в достатке. Не так ли, мессир сенешаль?

Мессир сенешаль печально покачал головой.

— Очень жаль, лорд Арноваль, что вы так не вовремя решили изложить свои бредовые подозрения. Что вам стоило высказать их позавчера? И я предоставил бы вам исчерпывающие доказательства того факта, что еще четыре месяца назад находился в Луайане. Как известно, Рыжий Эйнис начал промышлять в окрестностях Буа значительно раньше.

— А я и не сомневаюсь, что к первым нападениям вы не имеете отношения. Но вот ведь что любопытно: первоначально шайка Эйниса была немногочисленна — не более десятка человек. И довольно долго орудовала в прежнем составе. Хотя, уверен, желающих присоединиться к удачливому бандиту нашлось бы предостаточно. А затем, спустя четыре месяца после похищения принцессы Иветты, — дерзкие ограбления прекратились. По крайней мере те, которые можно с уверенностью приписать Рыжему. Не так ли, сестрица? Ведь инквизиция провела детальное расследование… И ты должна знать, что после упомянутого перерыва стиль Эйниса несколько изменился. Например, в ограблении казначейства в Сен-Ледуане участвовали несколько десятков человек. И куш бандитам достался недурной. Настолько недурной, что у меня даже не возникает нескромный вопрос: а откуда у третьего сына владельца пусть даже богатого майората нашлись средства на покупку орханита в двадцать каратов? И на заклятие Франчески для сотни без малого человек? Недурная идея — ловить самого себя за хорошее вознаграждение, зная, что настоящий Эйнис все-таки однажды не разминулся с Адской Косой или Прыгучей Смертью. Потом рыжая голова какого-то бедолаги украсит пику над воротами замка наместника, а мессир сенешаль вернет принцессу в родительские объятия и станет лордом-соправителем. Богатым и влиятельным лордом-соправителем, прошу отметить, — не просто марионеткой в руках Танкреда. Ведь все последние нападения Эйниса были под стать Сен-Ледуану — добычей становились лишь очень большие деньги. Беда в том, сестрица, что мы с тобой в этот расклад никак не вписываемся…

— Беда в том, — парировал Маньяр, — что у ваших абсурдных построений нет ни единого доказательства.

— К сожалению, я не грабил Сен-Ледуан, — вздохнул я. — И лишних денег не имею, но все-таки потратился на одно заклятие — позволяющее отслеживать полет птиц. А второе сочинил сам — подманивающее даже маласкарцев… Так что по меньшей мере одно доказательство у меня в кармане. Рассказать, что было написано в записке, Эйнис?

Это был блеф чистой воды. Но иного выхода не осталось. Самое главное, неоспоримое доказательство я выложить не мог…

Меч Маньяра с тихим шорохом покинул ножны. В голосе ничего не дрогнуло, когда сенешаль произнес:

— По-моему, мессир Арноваль решил в одиночку сгрести весь куш. Надеюсь, святая сестра, вы поможете мне привести мессира в безопасное для нас состояние?

Я надеялся на другое. Что сестрица, ошарашенная моими откровениями, не мгновенно задастся вопросом: а кто же тогда похитил Иветту и доставил ее в Буа? И поможет как раз мне — совладать с заклятьями, которыми был буквально напичкан клинок сенешаля. Ну же, Изабо! Ты ведь сама предлагала от него избавиться!

Изабо молча сделала несколько шагов назад. Сколько раз я зарекался верить сказанному женщинами в постели…

2

А ведь он нашинкует меня своей магической железкой, понял я. И благородное искусство фехтования ничем мне не поможет… С этаким мечом в руках любой увалень-виллан разделает самого опытного бойца на манер бараньей туши.

— Извини, Арно, — сказала Изабо. — Но правила игры изменились. Эйнис меня больше не интересует. А вот с мзель Иветтой я поговорю серьезно и вдумчиво. Кровь сьеров де Буа и в самом деле не водица… Боюсь, твой брак с ней откладывается надолго, если не навсегда. Прощай. Надеюсь, ты сумеешь постоять за себя…

Издевкой ее слова не стали. Спустя мгновение я понял, что вся усталость, изнуренность и обессиленность Изабо — всего лишь притворство. Заклятье, которое она пустила в ход — вернее, целый клубок заклятий — не уступал своей мощью огненному удару, вскипятившему Гронну. А по изощренности и сложности — превосходил многократно.

И меч сенешаля превратился в самый обычный кусок стали. Правда, кусок отлично выкованный, хорошо сбалансированный и остро заточенный. У сестрички хватило сегодня времени присмотреться к оружию Маньяра и оценить его в деле.

Сьер Ги зарычал раненым медведем и попытался разрубить мне голову. Ну, в такие-то игры я привык играть с юности…

Сталь звонко ударялась о сталь. Очень скоро я убедился, что сенешаль как фехтовальщик ничем не уступает мне. Как минимум… К тому же у него имелись два неплохих козыря — большая длина меча и легкий полудоспех, позволяющий игнорировать несильные удары в корпус. Маньяру же достаточно было рассечь мою куртку, нанести небольшую рану — и спокойно ждать, когда кровопотеря сделает свое дело.

Впрочем, любое преимущество имеет и оборотную сторону. Полудоспех хоть немного, но сковывает движения. А тяжелый меч отнимает у бойца куда больше сил. Продолжая схватку в хорошем темпе, я сохранял немало шансов на победу. Но не спешил их использовать — лишь парировал удары и выпады сенешаля, одновременно наблюдая за Изабо.

А она уселась на последнюю нашу лошадь, проигнорировав неудобства мужского седла. И неторопливой рысью направилась в сторону замка.

— Не делай этого, Иза!!! — заорал я.

Проклятие! Сестричка не обратила на крик ни малейшего внимания. Зато Маньяр сполна воспользовался тем, что я на мгновение отвлекся. Лишь каким-то чудом мой клинок не был сломан в захватах, украшавших гарду его полутораручника.

Придется убить сенешаля как можно быстрее… И попытаться как-то остановить Изабо.

Первую мою стремительную атаку сенешаль отбил. И вторую. И третью… Ну что же, мы не на королевском турнире фехтовальщиков, сейчас все средства хороши… Самобой, не раз выручавший сегодня, был заткнут за пояс — и я выхватил его левой рукой, быстро прицелился в голову Маньяра…

Он рассмеялся.

— Мимо, Арно! Я помню, что ты не взводил пружину!

С этой неуместной фамильярностью на устах он атаковал сам — и мне пришлось, отшвырнув самобой, всерьез драться за свою жизнь. Лишь несколько мгновений спустя удалось бросить быстрый взгляд в сторону. Лиловое пятно рясы Изабо приближалось к редкой цепочке деревьев.

— Остановись!!! Там смерть!!!

О-у-у… Ну вот и все… Конец… Я оставался на ногах и сжимал меч в руке, — но это ничего не меняло. Кончик меча Маньяра, вскользь рассекший мое бедро, поставил точку в карьере лорда Арноваля…

Сенешаль прекрасно все понял и тут же ушел в глухую защиту.

Со стороны замка донеслось истошное конское ржание. И женский крик — не менее истошный. Прощай, Изабо… Может быть, скоро встретимся — если Девственная Мать все же откроет врата чертогов своему грешному сыну.

— Так и думал, что она не доберется, — сказал Маньяр, не повернув головы. — Я ведь подошел к замку чуть ближе, чем рассказал вам. И знаю — ни одно заклятие не подействует на эти милые деревца. И на то, что их окружает, не подействует. Потому что земля под ними — не совсем земля. А воздух вокруг — не совсем воздух. Я же спокойно пройду мимо, пока дерево переваривает вашу… хм-м-м… сестричку. Надеюсь, мессир, минувшей ночью вы сполна воспользовались ее родственной благосклонностью?

Я ринулся вперед, одержимый одним желанием — снести ему голову, хотя бы и с парой локтей стали в собственном животе.

Немеющая нога предательски подогнулась. Дзинк! — мой меч попал-таки в захват. Из гарды торчал обломок в три ладони длиной.

— Ну вот и все, мессир Арноваль, — устало сказал сенешаль, опуская оружие. — Вы можете купить пару минут жизни, утолив мое невинное любопытство. Скажите, ведь Рыжий Эйнис — настоящий, первоначальный — не кто иной, как вы?

Я молчал.

— Конечно же, вы, — сам себе ответил Маньяр. — Все улики против меня, что вы с таким пылом излагали, косвенные. И обратить на них внимание мог лишь человек, знавший наверняка, что Эйнис три месяца назад прекратил свою деятельность. Полагаю, именно тогда вы покинули Буа, чтобы помириться с будущим тестем — при этом совершенно справедливо рассудив, что миф о Рыжем Эйнисе теперь будет питать сам себя и все более-менее удачные нападения припишут неуловимому атаману… Но что лес столь сильно изменится за считанные недели и возвращение так затруднится, вы никак не ожидали. Да и появление двойника-самозванца едва ли предусмотрели. Ну что, мессир, неплохой я сыщик?

Я молчал, уставившись на землю под ботфортами Маньяра. Потом поднял взгляд.

— Фи… — поморщился сенешаль. — Не надо применять ко мне такие дешевые трюки. Неужели вы и вправду надеетесь, что я обернусь и дам вам возможность швырнуть в меня этот обломок? Несерьезно… К тому же у вашей железки отвратительный баланс, и… А-А-А-А-А!!!

Он завопил и рухнул на землю. Уже лежа обернулся-таки, яростно что-то рубил мечом у самых своих подошв… Я отступал медленно, сильно хромая. Костолом вполне мог выбросить вторую ложноножку.

3

Пока я перетягивал ногу жгутом, наспех сооруженным из рукава рубашки, и обрабатывал рану порошком, несущим в себе кровоостанавливающие и заживляющие заклятия, Маньяр продолжал драться — отчаянно, но безрезультатно. Костолом — тварь медлительная, от него нетрудно спастись, вовремя заметив. Но стоит ему хотя бы коснуться человека — и тот обречен. Можно лишь растянуть агонию на несколько часов, уничтожив тварь.

Дело в том, что Костолом — название не совсем точное. Кости не дробятся, не ломаются, — поначалу остаются на месте, но теряют какую-либо твердость. Поврежденную конечность легко можно согнуть под любым углом, при желании даже завязать узлом. И странный недуг очень быстро распространяется по телу.

Сенешаль, без сомнения, все это знал. Но продолжал цепляться за жизнь. Отсечь мечом тут же прирастающую ложноножку ему не удалось, он упорно отползал в сторону, вытягивая, истончая ее… Ноги до колен извивались совершенно свободно.

Куда стремился Маньяр, я понял, лишь когда услышал знакомые щелчки реечного механизма собственного самобоя. И торопливо похромал в сторону замка — от мессира сенешаля вполне стоит ожидать попытки напоследок выстрелить в меня. Пусть уж разбирается с Костоломом — заклятья, наложенные на шесть стрелок, дают хорошие шансы выиграть несколько часов жизни. Финал, впрочем, будет один — кости исчезнут совсем, и лишенное внутренней опоры тело окажется раздавленным собственной тяжестью.

Ни малейшего сочувствия к Маньяру я не испытывал. Если бы не он, можно было остановить Изабо…

4

Под деревом валялся обрывок лиловой ткани, видный издалека. Лошадь вообще исчезла бесследно.

Надо было спешить, но я медлил, не отрывая взгляд от клочка рясы… Изабо, Изабо… Мы могли не встречаться годами, и я даже не вспоминал о тебе, но в глубине души верил — когда-то мы встретимся, и скажем друг другу что-то нужное и важное, и исправим былые глупые ошибки…

Теперь никто ничего не исправит… Все кончилось, и не осталось ничего, кроме этой лиловой тряпки. А я, наверное, прожил тридцать лет на грешной земле совсем не так, как надо… Стоит, наверное, жить, словно каждый день — последний.

Последний — завтра уже не успеешь сказать, что не сказано. Последний — и некому будет объяснить, что не понято. Последний — и уже никогда не придешь на могилу матери, на которой не был десять с лишним лет…

Оставь дурацкую ностальгию и вздохи об утерянном, одернул я сам себя. Оставь за спиной и не оборачивайся. Тебя ждет Иветта. И полкоролевства в придачу.

Я шагнул к редкой цепочке деревьев. К последней линии обороны Тур-де-Буа.

Не оборачиваясь.

ГЛАВА 11

1

Маньяр не ошибался — любая наша магия и любое наше оружие были здесь бессильны.

Возможно, он также не ошибся в другом, — и под деревом, отмеченным куском лиловой ткани, можно было пройти невозбранно. Однако я отчего-то не избрал легкий путь. Казалось, что это станет предательством по отношению к Изабо. Глупо… Мертвым в общем-то все равно, как используют их смерть живые.

Но я шагнул под сень деревьев совсем в другом месте.

Наша магия тут не работает — попробуем чужую… Я снял с шеи золотой медальон, в котором хранил портрет матери — хранил больше для маскировки, чем из сентиментальности. Поднял золотую безделушку над головой.

Ветви тянулись к лицу, почти дотягивались — и отдергивались, как будто признав своего. Земля бугрилась под ногами, то вспучивалась, то опадала, не оставляло чувство, что я иду по живому… Воздух потемнел, словно внезапно наступили сумерки, стал плотным, вязким, с трудом протискивался в легкие. Неба над кронами не было. Просто-напросто не было… Сколько надо сделать шагов, чтобы пройти под кроной вяза, пусть даже большого, — двадцать? Тридцать? Если судить по биениям сердца, я шагал по темному лесу не менее часа…

Солнечные лучи ударили. неожиданно, будто с глаз свалилась повязка. Над головой вновь синело яркое летнее небо. Деревья за спиной казались мирными и безобидными, самыми настоящими, — так и хотелось устроить хищным гадинам добротный лесной пожар…

Громадный подъемный мост был поднят давно, еще сьерами де Буа, — возможно, последние владельцы замка пытались как-то оборониться от нежданной беды. Опускающий механизм заржавел, но неподалеку через высохший ров был переброшен временный деревянный мостик, ведущий к порт-батарду. На него-то я и ступил… В этот момент меня должны были окликнуть из замка. Но не окликнули. И через несколько шагов — не окликнули.

В Тур-де-Буа я вошел с тоскливым ощущением, что добирался сюда слишком долго. Что опоздал…

2

Первый человек обнаружился лишь на внутреннем дворе. Закутанная в длинный синий плащ фигура стояла у дверей поварни.

— Колло! — позвал я.

Колло стоял как стоял — неподвижно и молча. Лишь сам замок отозвался зловещим эхом.

Вот оно что, понял я, подойдя поближе. Колло уже никому и никогда не ответит… Несколько арбалетных болтов, глубоко уйдя в дерево, буквально приколотили его к двери — точь-в-точь как вилланы приколачивают пойманных хорьков и ласок к дверям курятников, прочим мелким хищникам для острастки.

Неподалеку валялся мощный крепостной арбалет-атур, способный на расстоянии в триста шагов прошить насквозь рыцаря в доспехах. Чтобы зарядить это орудие, надо долго вращать ворот — значит, кто-то неторопливо и методично всаживал в беднягу болт за болтом — последние, скорее всего, уже в мертвого. Или, что хуже, не в мертвого… Лицо у Колло было самое обычное, но то, что скрывал синий плащ, мало напоминало человеческое тело…

— Что же с тобой произошло, старик? — негромко спросил я.

И, честное слово, не удивился бы его ответу… Тление совершенно не коснулось старого солдата. Не виднелось даже трупных пятен. Если бы не давно засохшая кровь на плаще и на каменных плитах двора — бурая, почти черная, — можно решить, что трагедия произошла час назад.

Я не стал интересоваться, что скрыто под синим плащом… Пусть навсегда останется для меня Колло, старым боевым товарищем.

Надо было немедленно подняться в донжон, в покои, расположенные на самом верхнем его этаже. Но я медлил.

3

Второй труп я нашел внутри, сразу за порогом трапезной. Вернее сказать, не труп, — полностью лишенный плоти скелет. Казалось, костяк пролежал долгие годы, доступный солнцу и непогоде. Однако возле черепа поблескивала серебряная серьга (по игре случая тоже в форме черепа), и лишь по ней я опознал Мак-Аллана. С этим лучником-наемником с Островов я был знаком меньше, чем с Колло, — но склонил голову над его прахом. Последний долг командира павшему солдату… Состояние останков Мак-Аллана не удивило меня, равно как и непонятная нетленность Колло. В Тур-де-Буа к такому привыкаешь быстро. Нам довелось обнаружить кладовую, полную провизии, словно вчера доставленной к столу сьеров де Буа. А за стеной — такую же кладовую, запасы в которой сгнили не меньше века назад.

Я пошел дальше. Шаги отдавались гулким эхом. Казалось, кто-то за спиной шаг в шаг грохочет сапогами, сверлит затылок ненавидящим взглядом, — но готов мгновенно исчезнуть, стоит лишь резко обернуться.

Следующее тело бросалось в глаза не сразу — в трапезной было темновато, а лежал мертвец в густой тени, отбрасываемой дубовым столом. К тому же… Да, сомнений нет — такой плоский, словно расплывшийся по полу труп может получиться в единственном случае… В замке побывал Костолом. Скорее всего тот самый, с которым свел сегодня знакомство Маньяр. Эти твари весьма редки — оттого, вероятно, что слишком мало осталось в Буа существ с нормальным скелетом…

Девственная Мать, да как же они допустили такое! Ладно бы какая-то новая, неведомая тварь, но хорошо известный Костолом, для достойной встречи которого все было наготове…

Нет, визит Костолома не причина, но лишь следствие. Следствие чего?! Чего??!!

Перевернуть мертвеца удалось с трудом — словно бурдюк с вином, переполненный, но очень тонкий, грозящий вот-вот разорваться. Лицо, лишившись опоры на череп, расплылось уродливой карнавальной маской. Но пышные седеющие усы и косой шрам на лбу сомнений не оставляли — Виайль.

Старый хитрый лис Виайль, не раз уходивший из облав и капканов… Именно он замещал меня во время отлучки. Именно ему пришла в голову блестящая идея вскоре после того, как мы укрылись в Буа, сбив со следа гвардейцев Танкреда: принцессу должен похитить не опальный лорд Арноваль, но бандит Рыжий Эйнис. Бандит, которого мы сами создадим и чье прозвище заставим греметь на все Пограничье… А означенный лорд, соответственно, выступит доблестным спасителем.

Наверное, в Виайле дремал талант драматурга — и он перед каждым налетом увлеченно расписывал роль Рыжего и заставлял меня учить назубок, чтобы ни речь, ни манеры, ни жесты не выдали человека благородного происхождения, получившего изрядное образование и воспитание.

Виайль, Виайль… Ты-то как опростоволосился, старина?

Я снова вышел во внутренний двор. Мертвая тишина давила на нервы — я предпочел бы ей самые неприятные звуки, зловещее воронье карканье, например, но над Буа давненько не летали птицы.

Надо было подняться в донжон…

Но я медлил.

Кольцо Разлуки беспорядочно дергалось, натягивая нить, — однако реагировало оно всего лишь на вторую свою половинку…

4

Очередной труп выглядел, как и полагается выглядеть трупу недельной давности. Причина смерти сомнений не вызывала — Ла-Пуэн попросту истек кровью, я нашел его в большом пиршественном зале, пойдя по кровавому следу…

Кровь вытекла из обрубка левой руки. Точнее сказать, судя по характеру раны, — из огрызка. И этим обрубком-огрызком умирающий Ла-Пуэн начертал своей кровью на стене одно слово и начало следующего: НАД КА…

Недосказанность меня не смутила, тайник над камином старый и известный — камень, вынимающийся из стены.

За камнем лежали скрученные в трубку листы пергамента, исписанные мелким почерком Виайля. Но почему они здесь, а не наверху, в покоях? И почему ссылку на тайник дал Ла-Пуэн, а не сам Виайль, которому было приказано не отдавать дневник ни в чьи руки?

Значит, Костолом появился здесь не в самом финале трагедии, когда уже некому стало прикончить медлительную тварь, переползающую через ров? Похоже… На последнем листе аккуратный почерк грамотея-Виайля сменился отрывочными безграмотными записями. Кто написал эти кривые крупные буквы? Левелле? Или сам Ла-Пуэн? Теперь уже не узнать…

Очень хотелось начать с последнего листа. Но я сдержался и начал с начала, торопливо проглядывая записи Виайля. В первый месяц моего отсутствия — ничего необычного. Рейд за свежими продуктами — удачно, без потерь… Через две недели еще один — и опять без потерь… Короткое описание невиданной твари, за которой наблюдали издалека… Вывих ноги у Колло, прошедший без последствий… Рутина. Ничего тревожного.

Дальше я просматривал листы по диагонали, внимательно вчитываясь лишь в упоминания об Иветте. Тоже ничего тревожного. По уверениям Левелле, достаточно сведущего в медицине, беременность протекала нормально. В случае любых осложнений у Виайля был наготове план похищения мэтра Корьена, одного из лучших акушеров королевства…

Лист, еще один… Странно, но упоминания о проводимых Левелле осмотрах прекратились. Без указания причин. Принцесса жива, здорова, кушает с аппетитом, выходит на прогулки, — но Левелле словно позабыл дорогу в ее покои… Еще через неделю исчезли упоминания о прогулках. Рейды за продуктами закончились чуть раньше. Не страшно, запасов хватало, но что же так насторожило Виайля, осторожного до маниакальности? Всего лишь возросшая активность тварей леса?

Что-то неожиданное стряслось месяц и шесть дней назад — судя по дате последней записи Виайля. Его преемник датировкой своих каракулей не озаботился…

Я чуть помедлил, прежде чем взяться за последний лист. ЛОШАДИ ВСЕ Что — все?! Что, ради Девственной Матери?! Все сдохли? Все украдены? Все превратились в жаворонков и упорхнули? Летописец… В любом случае конюшня пуста — ни лошадей, ни их трупов. Вот уж и вправду — лошади все…

ВИАЛЬ КАСТАЛОМОМ

Ну, это и так было ясно…

ГАРДЕ И МАКАЛАН

Коротко и исчерпывающе. Прощай, Гардье, хоть я и не нашел твое тело.

ДЕРЕВЬЯ НЕ УЙТИ

Понятно…

ПРИНСЕСА ПОЁТ

Святые Небеса!!! Да, Иветта любила петь… Но что же она такое спела, что этот недоумок счел нужным отметить песню в своей хронике?!

КОЛО САМ

Что сам?! Колло сам покончил с жизнью, расстреляв себя из атура? Бред…

ШАРИТ МОЗГИ

Вокруг замка бродила тварь, способная к эмпатии, а то и к телепатии? Поди пойми…

ЛЕВЕЛЕ КАМИН ГАРИТ

Прощай, Левелле… Значит, писал все-таки Ла-Пуэн. Бедняга, хорошо же «пошарили» в твоих мозгах.

НУАРМОН САМ

Прощай, Нуармон…

ВЫПАЛЗАЕТ НОЧЬЮ

Эх-х-х-х…

АСТАЛИСЬ ДВА ПАМИЛУЙ ДЕСТВЕНАЯ МАТЬ

Вот как… Вот что написал перед смертью известный богохульник Ла-Пуэн… Надеюсь, Девственная Мать вняла твоей просьбе, Два-три слова я не сумел разобрать. Прикидывал так и этак — нет, не «принцесса». И не «Иветта». Она одна из двух уцелевших на момент последней записи? Не бесспорно, о судьбе еще пятерых ничего не сказано…

Бедная девочка… Ну и в историю же втравил я тебя… Зачем, зачем я послушал Виайля с его хитроумными планами… Зачем ехал к Танкреду кружной дорогой, через Острова? Пускай бы проследили мой путь из Буа, пускай заподозрили бы, что Рыжий Эйнис — я… Зато сэкономил бы месяц, этот жуткий месяц, — и вовремя увез бы Иветту…

Надо было подняться в донжон и взглянуть страшной правде в глаза…

5

Заклятия подействовали удачно, бедро почти не болело, и я почти не хромал. Но все равно винтовая лестница донжона показалась мне бесконечной.

ГЛАВА 12

1

Дверь оказалась не заперта, повернулась на петлях с легким скрипом. Я не решался шагнуть внутрь.

— Арно, милый, это ты?

Сердце замерло. В самом прямом смысле прекратило биться. Ноги приросли к плитам пола. Горло стиснула невидимая петля — ни вздохнуть, ни крикнуть.

Наваждение… Не бывает… Не бывает хороших концов у страшных сказок…

А потом сердце ожило и забилось: да-да-да! Именно тебе выпал хороший конец! Ты заплатил страшную цену, за спиной остались мертвые друзья и мертвые враги, мертвая Изабо… Ты заслужил!!!

А потом ожили ноги и стремительно шагнули через порог. К Иветте. И к половине королевства в придачу…

Лишь невидимая петля не отпустила горло.

Пожалуй, к лучшему…

Я хотел закричать, — и не смог.

Я хотел зарыдать, хоть давно разучился, — и не смог.

— Арно, милый… — вновь позвала Иветта.

2

Ее голос остался прежним — звонким и мелодичным голосом семнадцатилетней девчонки.

И прежним осталось лицо — лишь тени под глазами стали чуть глубже, да на лбу появилась крохотная вертикальная морщинка.

Остальное же… На остальное лучше бы не смотреть… Но взгляд упорно возвращался к телу, неуклюже задрапированному алой тканью — по-моему, шторой с окна бального зала…

Сейчас у Иветты должен был истекать седьмой месяц беременности… На вид же она переносила дитя… Переносила несколько лет, как минимум. Она и раньше любила сидеть в этом огромном, неудобном кресле, украшенном резным гербом сьеров де Буа на высоченной спинке… Устраивалась на самом краешке, как птичка на жердочке, и говорила, что ощущает незримую духовную связь с предками.

Теперь бесформенное нечто, прикрытое алой тканью, заполняло все кресло целиком. Даже не помещалось, нависало над громадными подлокотниками. Едва ли ЭТО могло встать, даже сдвинуться с места: из-под ткани расползались в стороны многочисленные отростки — живые, разноцветные, пульсирующие. И буквально врастали в камень стен, пола, свода…

— Арно, милый… Подойди, поцелуй меня…

Кажется, она меня не видела. И, скорее всего, не сознавала, что говорит. Ее устами говорила мерзкая тварь — завлекала, подманивала…

Я сделал коротенький шаг вперед. Затем еще один. Приближался медленно-медленно — сам не зная, зачем.

— Арно, милый…

В комнате было жарко — в камине пылали очень странным фиолетовым пламенем очень странные угли…

Преодолев половину пути от двери к креслу, я остановился. Не своей волей — тело натолкнулось на преграду, упругую и абсолютно невидимую. Усилил напор — преграда мягко толкнула обратно. Я двинулся вдоль нее — в одну сторону, затем в другую… Бесполезно, протянулась от стены до стены.

— Арно-о-о-о…

Нет, меня не заманивают. Глупо заманивать и не пускать… Голос зазвучал неожиданно — громкий и бесстрастный. Зазвучал у меня в голове.

— Уходи, человек!

И тут же возникло крайне неприятное чувство — словно когтистая лапа залезла в череп и небрежно перемешивает мозги.

Прости, Ла-Пуэн, ты был неплохим летописцем… Но мне совсем не хочется узнать, какие песни пела принцесса и ЧТО выползает отсюда по ночам…

3

Не знаю, сколько я простоял у прозрачной стены. Чувство времени утратилось абсолютно…

Нет и не было никаких лесных монстров, думал я. Есть один-единственный монстр, но растущий медленно и иначе, чем люди… Сначала отрастивший руки — слепо тянущиеся, ощупывающие мир, невзначай убивающие букашек-людей, оказавшихся между пальцами. Потом ноги, слепо топчущие все и всех… Потом что-то еще… Чем для монстра — нет, для МОНСТРА — служит, к примеру, Белая Слизь? Желудочным соком? С Прыгучей Смертью все понятно — блохи, мелкие паразиты…

А мозг зреет здесь. Зреет в чреве Иветты.

— Уходи, человек! — вновь загремел голос в моей голове. — Уходи и никогда не возвращайся! Ты помог мне — и я отпускаю тебя!

У нечеловеческого мозга должны быть нечеловеческие мысли… Кто переводит их в доступные мне слова и выражения? Я сам? Или то, что уцелело от Иветты? Какая разница… Потому что слова — ложь. ЭТО не пускало меня сюда. И не выпустит обратно. Лишь здесь — именно здесь, на верхнем этаже донжона, Он (Она? Оно?) не может дотянуться до меня… Пока не может. Точно так же человек не сможет добраться до шустрой букашки, заползшей ему в ухо…

Но патовая ситуация не продержится долго. Я давно слышал легкий шум на ступенях винтовой лестницы. Что-то неторопливо и уверенно ползло сюда… Щупальце, тонкий отросток, которым Монстр решил поковырять в ухе? Неважно…

Иветта вновь открыла глаза. Вновь заговорила:

— Арно… Милый… Подойди, возьми меня за руку… Невидящий ее взгляд смотрел куда-то в сторону, мимо меня.

— Я здесь, я с тобой… — ответ наконец прозвучал, но она его не услышала.

Хотелось выть. Звуки на лестнице стали слышнее.

Оставался последний шанс. Вернее, призрак шанса… Я снял с шеи золотой амулет — отнюдь не уверенный, что он сработает. Но помог ведь пробраться в замок… Не знаю, что за магия в нем заключена. Никто не накладывал никаких заклятий на золотую безделушку — она всего лишь висела на шее Иветты в первые три месяца ее беременности.

Медальон пролетел сквозь преграду, словно ее не было. Упал у ножки кресла.

Я тут же шагнул вперед — и вновь натолкнулся на невидимую стену. Похоже, она преграждает путь людям, но никак не предметам… Сходить бы за арбалетом-атуром… Но что-то подсказывало: второй раз тем же путем не пройти. Даже если меня не убьют на лестнице, при спуске, — наверняка прозрачная преграда встретит гораздо раньше… В конце концов, и Виайль, и остальные не были пажами-молокососами, взирающими на принцесс с немым почтением.

Метну обломок меча — и будь что будет. Прости, милая…

— Не делай глупостей, — холодно посоветовал голос. — В лучшем случае оцарапаешь. Но тогда уйти тебе никто не позволит.

Однако я упрямо собирался сделать глупость — потому что не мог придумать, что можно сделать еще… Собирался и никак не мог собраться. Рука с обломком меча трижды поднималась и трижды опускалась… Не для этого ли Монстр Буа сохранил в неприкосновенности лицо и голос Иветты? Если так — то он плохо знает лорда Рейнольда д'Арноваля, сьера де Равье, де Барсэтт и де Кампе-Флош, властелина Трех Озер и Великого герцога Аргайлского в изгнании… Проще говоря — меня. Слишком многое осталось за спиной, слишком много мертвых… И мертвая Изабо… Моя Изабо… Партия проиграна, и королева потеряна, — неужели безмозглая тварь считает, что моя рука не смахнет с доски последнюю пешку — эту милую глупую девочку?

Смахнет!

И будет ничья. Маласкарская ничья — ни мне, ни тебе…

Смахнет, но…

Но обломок опустился в четвертый раз.

Я понял, что все-таки умудрился полюбить ее… Глупо… Глупо и недопустимо для человека, решившего мечом проложить путь к трону. Еще глупее понять такое теперь.

Я смог бы, я убедил бы сам себя — здесь нет Иветты, здесь принявший ее облик Монстр… Но ее голос, ее прежний голос, постоянно звавший меня по имени…

Звуки с лестницы доносились, казалось, уже из-за двери. Что бы там ни ползло — доползло… Петли вновь скрипнули еле слышно. Я понял, что сейчас меня начнут убивать. Но не обернулся. Не осталось сил бороться — махать обломком меча, пускать в ход оставшиеся заклятия… Все ставки проиграны, осталась только жизнь… Зачем? Все когда-то умрут… Жил глупцом и погибну глупцом — но хотя бы глядя на лицо Иветты, а не на мерзкое щупальце или ложноножку.

Словно бы серебристая молния рассекла воздух над моим плечом. И ударила в алую ткань, точно в центр. Монстр содрогнулся — и бесконечно долгий миг ничего не происходило… А затем увенчанное головой Иветты нечто разлетелось. Разлетелось по всей полукруглой комнате: трепещущими кусками, зловонными ошметками, заляпавшими потолок кляксами, и чем-то еще — мерзко шевелящимся и не имеющим названия ни в одном языке.

Я обернулся — медленно-медленно. Маньяр столь же медленно разжал пальцы. Самобой звякнул об пол. Следом с глухим стуком ударилась о камень голова сенешаля. Он лежал, наполовину проползя в дверь, и тело изгибалось под невозможным углом… Похоже, твердость сохранили лишь кости черепа, рук и верхней части грудной клетки.

Донжон ощутимо вздрогнул. Послышался противный скрежет сдвинувшегося с места камня.

Маньяр поднял голову, встретился глазами со мной. Губы шевелились медленно и совершенно беззвучно, но я понял.

— До-бей-ме-ня…

Я отвернулся. Костолом дарит почти безболезненную смерть. Сначала — Иветта.

Невидимый барьер исчез.

4

Удивительно, но она все еще была жива…

Крови не виднелось, ни капли, — по крайней мере человеческой крови. Но уцелевшие отростки, уходящие в стену, продолжали питать то, что осталось от Иветты. И — во взгляде и словах появилась осмысленность… Это оказалось страшнее всего.

— Милый… Как хорошо, что ты вернулся… Возьми меня за руку…

— Я держусь за нее, — соврал я непослушными губами.

— Я не чувствую… Я болела, я очень сильно болела, я не могу жить в разлуке с тобой…

— Теперь мы всегда будем вместе, милая…

Она говорила еще и еще, голос слабел с каждым словом.

О том, как ей было тоскливо и одиноко без меня, и какие ее мучили кошмарные сны, и как теперь все будет хорошо…

Я отвечал: да, все будет прекрасно, милая, твой отец дал согласие на брак, и у нас родится прекрасный малыш, и мы всегда будем вместе…

Отвечал и чувствовал, что каждым словом выжигаю свою душу. Дотла.

Донжон содрогался все сильнее. Сквозные трещины ползли по стенам. Камни выпадали из свода. Из-за дикого скрежета я почти не слышал слабеющий голос Иветты, пристально вглядывался в губы, чтобы хоть что-нибудь разобрать.

— Милый… я давно… хотела… но боялась… теперь… все будет… хорошо… скажи… по ночам… называл Изой… это твоя… первая…

Она не закончила вопрос.

А я не ответил.

Иветта умерла.

Губы ее оказались холодны как лед… Я отвернулся, не желая видеть стремительно разлагающееся лицо… Обломки падали градом, странным капризом проходя мимо. Стены рассыпались на глазах. Тяжеленный каменный блок с хрустом раздавил голову Маньяра, выполнив за меня его последнюю просьбу.

Прощай, Маньяр… Немного завидую твоей неукротимой ярости… Ты полз, владея лишь руками, прополз страшный путь — желая умереть победителем… А потом ужаснулся своей победе и выстрелил в нее… Лучше бы ты выстрелил в меня.

Донжон доживал последние минуты. Мы всегда будем вместе, милая… Здесь. Под камнями.

Небольшой зазубренный обломок вспорол мне щеку. Я машинально коснулся глубокой ссадины, тупо смотрел на измазавшую пальцы кровь, словно видел ее впервые…

А потом вдруг понял, что должен жить. Должен выбраться отсюда. Причина смешна — но должен. … Донжон рухнул, едва я сошел с перекособоченного, чудом держащегося мостика, переброшенного через высохший ров.

5

Буа трясся, как в горячечной лихорадке, — но чем дальше от замка, тем меньше это ощущалось.

Когда я выбежал из Тур-де-Буа, земля ходила ходуном, на ногах удавалось устоять с огромным трудом. Здесь же, у болота, лишь легкая дрожь сотрясала топкую почву. Хватало и других признаков того, что с чудовищным единым организмом леса не все в порядке. Отовсюду — и словно бы ниоткуда — доносились звуки: свистящие, шипящие, скрежещущие, завывающие. Некоторые деревья рушились с грохотом, будто выкорчеванные свирепым ураганом, другие плясали странный танец на месте, скручивая ветви в самые причудливые фигуры. Неподалеку с безоблачного неба шел дождь, настоящий ливень, — однако попадал лишь на круглый пятачок, не более тридцати шагов в окружности. Трава под каплями ливня чернела и обугливалась.

Болотную топь тоже не миновали катаклизмы. То там, то тут торфяная жижа вспухала горбами — казалось, что к поверхности рвались притаившиеся в глубине чудовища. Потом торфяные нарывы лопались, и чудовища оказывались всего лишь исполинскими газовыми пузырями — они тут же взрывались на воздухе вспышками фиолетового пламени.

Моя лошадь пугалась, шарахалась — пришлось привязать ее к низенькому кустику и наскоро успокоить простым заклятием. Эта кобыла с залитым кровью седлом принадлежала одному из лучников Маньяра — не то попавшему под Косу, не то убитому во второй схватке с Клешнями.

Пить хотелось неимоверно. Я потряс кожаную фляжку, поймал ртом последние капли вина. Затем одним ударом отсек донце посудины, а горлышко насадил на загодя вырезанную палку. Получилось импровизированное подобие ботальров, которыми рыбаки загоняют рыбу в свои сети.

Три коротких вертикальных удара — пауза — еще два — пауза — еще три. Фляга уходила в болотную жижу с оглушительным бульканьем, хорошо слышным даже в царящей какофонии. Топь набухла очередным горбом и извергла-таки наконец настоящее чудовище — облепленного илом Брока.

Орк выплюнул длинный полый стебель, встряхнулся, — я отскочил подальше, спасаясь от полетевшей во все стороны жидкой грязи.

Он ничего не спросил, но посмотрел вопросительно.

— Изабо умерла, — сказал я коротко, не желая рассказывать подробности.

Брок кивнул с видом глубочайшего удовлетворения. Мне вдруг захотелось убить его… Вместо этого я подошел, попробовал снять ошейник с могучей шеи. И тут же отдернул обожженные руки. Орк взвыл. Запахло горелой шерстью.

Сильна сестричка… была… Это сколько же силы надо впихнуть в слово, чтобы оно продолжало действовать и после смерти заклинателя…

— Не вышло? — хрипло спросил орк.

— Сейчас попробую еще раз…

Осторожно, не прикасаясь к бронзе, я поднес ладони к ошейнику, закрыл глаза. Сосредоточился, постарался по слабым следам, по тончайшим обертонам заклятия понять: что думал, что чувствовал, о чем вспоминал человек, когда придумывал слово… Способ, в большинстве случаев бесполезный, — но я слишком хорошо знал Изабо.

Через несколько минут я сказал орку:

— Если я ошибусь, ты умрешь.

Он пожал плечами. Молодец… Все когда-то умрут.

Чуть помедлив, я произнес слово — много лет назад Изабо запирала им ошейник Фрэля, смешного вислоухого щенка, подаренного мною.

Бронзовая удавка Брока разломилась на две половинки.

— Если хочешь, пойдем в Загорье вместе, — предложил орк на своем языке. — Для моего народа ты всегда желанный гость. Мы никогда не забудем, что ты сделал для нас у Сухого Ручья.

Вот так случается иногда в жизни… Девственная Мать свидетельница: в бытность свою комендантом крошечного форта Рюиссо-Сэк я никоим образом не рассчитывал получать пожизненную ренту, отдав большую часть запасов провизии деревушке мирных орков, вымирающей от голода рядом. Просто-напросто раздражал постоянный скулеж косматых голодных детенышей. И вот как все обернулось — лишился капитанского патента, но приобрел дружбу орков, всех без исключения, от Пролива до Загорья…

— Ступай один, брат Брокюлар.

— Я не Брокюлар. Меня зовут Югрж. Прощай, брат!

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ

1

Брок ушел. Я сидел на топком берегу и отчего-то вспоминал армато Марко. Давным-давно, совсем в иной жизни, этот невысокий, толстенький и чем-то похожий на мячик маласкарец гостил в Арновале. Марко прославился своим путешествием в дальние, неведомые страны Восхода, сочинил книгу о них, пользующуюся невиданной популярностью, забросил рискованные торговые вояжи и проводил время, кочуя по замкам богатых дворян — рассказывал хозяевам и гостям не вошедшие в книгу диковинные истории, демонстрировал коллекцию экзотичных вещей, собранных в экзотичных местах.

Недоброжелатели и завистники поговаривали, что на самом-то деле армато Марко излишне далеко на восток не забирался, а вынужденно провел два года в Эль-Карадже, пока высокий суд светлейшего аймира разбирал имущественные иски местных купцов к маласкарцу. Там, дескать, армато Марко и собрал истории для своей книги — слушая по караван-сараям байки приезжавших с востока торговцев. И экспонаты для своей коллекции редкостей купил у них же. Может, так и было, не знаю…

Но одно несомненно — пожилой купец имел огромный жизненный опыт и весьма наблюдательный взгляд. Он сразу понял, что происходит между Изабо и мною. И словно бы невзначай начал рассказывать мне (только мне!), как законы и обычаи разных стран относятся к бракам между близкими и дальними родственниками… Зима в тот год была долгой и холодной, занесенные снегом перевалы надолго отрезали Арноваль от внешнего мира. К весне мы с армато Марко беседовали вполне откровенно. Уезжай, говорил он, бери ее и уезжай, — неважно, что столь многое ждет тебя в этой стране. Власть, богатство, слава — приходят, и уходят, и снова приходят, и мы поглощены азартной игрой; но потом все придет или уйдет навсегда — и ценным и важным останется лишь одно: те, кто дорог нам и кому дороги мы… Кого мы любим и кто любит нас… Уезжай, Арно, — или однажды пожалеешь об этом, как жалею я, — жалею о том, что не остался…

Я тогда не поверил ему. Или побоялся поверить. Я до сих пор не верю в счастье с любимой в шалаше, в рубище, под чужими звездами… Лучше уж делить трон — с тем, кого любишь и кто любит тебя.

Все так… Но отчего-то куда сильнее, чем о потерянном троне Аргайла и об ускользнувшем титуле принца-консорта, я сейчас жалел, что не уехал с Изабо за Пролив…

Половинка разломанного ошейника Брока валялась неподалеку. Я поднял, тщательно очистил от налипшего ила. Вот оно, сестричка, наше Кольцо Разлуки — которое никогда не натянет указующую нить…

Удивительно, но наложенное Изабо слово еще чувствовалось на обломке… Сильна, сильна была сестричка…

Я вскочил. Выпалил длинную и заковыристую тираду на орочьем — эпитеты, существующие в людских языках, слишком слабы: неспособны дать должную оценку моей сообразительности… Дрожащие пальцы привязывали кожаный шнурок к половинке ошейника и никак не могли затянуть узел.

2

Возвращаться к Тур-де-Буа сейчас — все равно что соваться в пасть дракона. Умирающего, агонизирующего, не обращающего на тебя внимание дракона — но еще способного в любой миг сомкнуть челюсти.

Я вернулся — бешеным галопом, рискуя загнать последнюю лошадь.

В замке что-то еще происходило — судя по доносящемуся с развалин дикому скрежету камня. Но я не обратил внимания.

Деревья теперь не тянули ко мне ветви, и не бугрился дерн от движения корней. Холм окружала редкая цепочка на вид совсем обычных дубов и вязов. Ну где же, где же, ради Девственной Матери, под каким деревом я видел обрывок лиловой рясы?!

Половинка ошейника не могла помочь, но я выдрал ее из кармана, с треском разорвав ткань… Бесполезно… Слишком тяжелая… По легкому подрагиванию не определить, какое из деревьев мне нужно…

Какое??!!

Кажется, я проорал это вслух…

И, кажется, услышал ответ…

Не крик, не слово — далекий-далекий отзвук, словно донесшийся из глубин земли или небесных чертогов.

Я иду, Изабо!

Пальцы сжали медальон, цепочка врезалась в шею и лопнула. В другом кулаке я стиснул Ошейник Разлуки.

Я шел на него, на Монстра Буа, прикинувшегося сейчас деревом, дубом с иссеченной глубокими трещинами корой. Я шел на него, зная, что смету все преграды на пути. Я шел за своей женщиной.

Не мои руки разнесли в щепки то, что лишь казалось несокрушимым деревом. И не наспех сочиненное заклятие. Ударила боль всех моих потерь, сложенная воедино…

Я вцепился в издыхающего Монстра, как фокстерьер в лисицу, я стал с ним единым целым, я терзал, разрывал его на куски, пытаясь дотянуться до Изабо. Я падал в бездонный черный колодец, взлетал к сияющим вершинам, замерзал в беспросветной бездне, сгорал в ослепительной вспышке, тонул в бушующих волнах кровавого моря, — все одновременно. Я познал сущность Монстра и страшный мир, породивший его, я познал магию этого мира и мгновенно плел из нее заклятия чудовищной силы, способные осушать моря и повергать во прах горы… Я был сейчас всеми: Маньяром и каждым из его лучников, Вайаром и остальными ребятами, Имельдой де Буа и каждым из сотен людей, увлеченных ею в бездну. И я был Изабо, моей Изабо…

Потом все кончилось.

Она лежала на траве — обнаженная, вся измазанная чем-то липким, маслянистым, обсыпанная крошками древесной трухи. От дуба не осталось ничего, даже мелких щепок.

Я отрешенно подумал, что едва ли когда-нибудь сумею повторить ТАКОЕ. Разве что… Если бы в своем слиянии с Монстром Буа я уловил бы отзвук, намек, свидетельствующий, что Иветта жива, что ее можно вытащить, — сумел бы? Рискнул бы? Не знаю… И теперь никогда не узнаю…

Изабо открыла глаза. И попыталась что-то произнести.

Я опустился на колени.

— Арно… — прошептала она.

3

Мы медленно ехали — прижавшись, вдвоем укутавшись одним плащом — сине-красным плащом лучников королевского прево.

Изабо молчала. И никаким иным образом не реагировала на мои слова. Я говорил много — пытался вывести ее из прострации воспоминаниями о детстве и о сегодняшних наших приключениях… Изабо молчала.

Отчаявшись, я произнес, пародируя ее недавнюю тираду:

— Ты не могла бы применить на себя заклятие — то самое, с лавандой или жасмином? Видишь ли, милая Иза, находиться под одним плащом с женщиной, проведшей несколько часов в трухлявом древесном нутре и не принявшей после того ванну… Некоторых весьма возбуждают дамы, от которых за лигу шибает древесной гнилью — но я не из их числа.

Она выдала мне пощечину — слабой, дрожащей рукой. Я поцеловал ее.

И решил: пусть отправляются в Черный Мешок и Пролив, и счастье в шалаше, и любовь на дерюге! Соберу отряд, отвоюю Аргайл у Жофруа — а у властителей достаточно способов заткнуть рты, сплетничающие об их женах. … На выезде из Буа — там, где нас впервые атаковали Парящие Клешни, — я подумал было: вот они, первые солдаты победоносной армии Великого герцога Аргайлского!

Пятеро плохо одетых и плохо вооруженных мужчин обирали мертвецов — стаскивали сапоги и сдирали одежду с лучников Маньяра.

Подъехав поближе, я понял свою ошибку. Мародеры никогда не были солдатами и никогда не станут. Бывшие вилланы, которым надоела их собачья жизнь в берлогах с низкими потолками, покрытыми толстым слоем смердящей сажи… Надоело соседство с хрюкающими и блеющими домашними животными — домашними в самом прямом смысле, живущими бок о бок с хозяевами… Надоели холодные ночевки на земляном полу, под грудой грязных тряпок, в переплетенной куче грязных тел как бы людей… (Забавно, но братья и сестры, отцы и дочери в пресловутой куче как-то не обращают внимания на кровное родство и брачные установления Девственной Матери, столь чтимые в теплых и уютных покоях замков. Все в мире имеет свою цену…) Короче говоря, нам встретились шелудивые псы, возмечтавшие стать волками — но способные вести в лучшем случае жизнь шакалов…

Однако шавки, оборвавшие поводки и сбившиеся в стаю, наглеют — особенно когда видят легкую добычу. Скорее всего, изнасилованная вилланка со вспоротым крест-накрест животом — дело рук этой компании.

Оборванцы поспешили в нашу сторону, на ходу подхватывая луки и мечи, недавно принадлежавшие людям сенешаля. Я не стал картинно размахивать обломком меча в три ладони длиной — все равно не найдется менестрелей, способных воспеть мой подвиг. Перестрелял шакалов из самобоя — самыми обычными стрелками, полученными от шельмы-торговца при покупке.

Изабо не пыталась как-то поучаствовать в схватке — даже когда единственная удачно выпушенная в нас стрела просвистела рядом. Сестрица дрожала все сильнее. И все плотнее прижималась ко мне.

4

Она умерла после двух дней пути.

Наверное, даже издыхающий Монстр Буа так просто не отпускал тех, кто нес на себе его отметину…

Агония длилась всю ночь и закончилась к рассвету.

Утром я выкопал могилу обломком меча. Выкопал на высоком берегу — там, где Гронна впадает в быстрые воды Луайры.

Я долго не мог набраться решимости и засыпать могилу… Не мог, и все… Даже опустить ей веки не смог — Изабо лежала и пристально вглядывалась куда-то вверх и вдаль… Я проследил направление ее взгляда — не знаю уж, зачем. По бездонному синему небу плыло маленькое белое облачко — одинокое и умилительно пушистое. Словно и впрямь душа возвращалась в чертоги Девственной Матери. Наверное, тебя все-таки нет, сказал я беззвучно. А если есть — то ты самая страшная мать, безжалостная к своим детям… Она не ответила и не подала никакого знака. Либо не услышала, либо ее и в самом деле не было.

Потом дорога вновь лежала под копытами коня. Вела она в Аргайл, но казалось, что пустынная серая лента и за горизонтом упрямо тянется к бесконечности… И не закончится никогда.

5

Смешно, но у Жофруа Скупого палаческая секира действительно оказалась с вызолоченным ле…

ПОСЛЕДНЯЯ СКАЗКА

Михаил Балабин,

Олег Бондарев

Ангелы тоже любят

Нечасто можно встретить тролля в библиотеке. Тем более с толстенной энциклопедией «Всемирная фауна». Вот и Валентину такой тролль не встретился. Даже без энциклопедии.

«Досадно! — подумал Валентин, задумчиво глядя на посапываюшего в углу библиотекаря. — Действительно досадно!»

Он почему-то думал, что тролль придет в библиотеку именно сегодня. Однако косолапый монстр даже не подозревал о существовании Валентина и потому наверняка отправился в какую-нибудь корчму, чтобы выпить темного пива и рассказать паре собутыльников о своих невероятных похождениях. Вроде «он меня оглоблей, а я его телегой» или «рубились три дня и три ночи, пока не отрубились»…

В руках Валентина, словно по волшебству, появилась ручка и записная книжка. Открыв блокнот на нужной странице, Валентин зачеркнул «Тролль. Библиотека. Всемирная фауна». Пробежал взглядом по строчкам и закрыл ежедневник.

Новая задача. На сей раз намного сложней и ответственней, потому как отступиться от нее нельзя. Под страхом увольнения.

Валентин что-то прошептал себе под нос и щелкнул пальцами. Сизый дым окутал его с ног до головы.

Библиотекарь громко чихнул и открыл глаза:

— Что за?.. — и замер, удивленно оглядываясь по сторонам: читальный зал был девственно пуст.

* * *

— Дядя Гозмо, а дядя Гозмо! — Девчонка в разноцветном костюме ловко запрыгнула на козлы рядом с возницей.

— Ну, чего тебе?

— А куда мы едем?

— Знамо куда — в Салатово! Там недельку побудем — и в сам Резаран рванем. Ух, денежки к нам побегут!..

— Ах, дядя Гозмо! — Девчонка весело рассмеялась и повисла у Гозмо на шее. — Как же я вас люблю!

— Да будет, будет! — неуверенно хохотнул тот. — Развела тут… это самое… сопли! Скоро меня в них утопишь!

Девчонка фыркнула и еще сильнее прижалась к нему. Старик растроганно шмыгнул носом.

Цирк дядюшки Гозмо вновь отправлялся в долгий тур по городам Ариана. Для молодой, но подающей большие надежды эльфийки Кларетты эти гастроли были первыми в жизни. Для Гозмо… Впрочем, циркач уже давно сбился со счету. Главное, что в каждом городе его узнавали и, тыча в сторону балагана пальцем, кричали: «Глядите! Старик Гозмо приехал!» Циркачей любили и в обиду не давали.

Но от нападения разбойников не застрахован никто.

Дорогу телеге преградили четверо в черных масках-повязках. Кони испуганно заржали и стали на месте: один из грабителей, с рыжими волосами, держал за ошейник огромного волкодава, с клыков которого безостановочно капала слюна.

Гозмо тихо чертыхнулся. Рука его потянулась к висящим на поясе метательным ножам.

Один из разбойников увидел это и попытался предупредить товарищей, но бросок Гозмо вышел чертовски быстрым и метким: грабитель упал с ножом в правой глазнице. Остальные лиходеи оказались не в пример ловчее своего погибшего товарища: двое откатились в сторону, а рыжий отпустил ошейник волкодава, и монстр с радостным предвкушением рванулся к добыче.

Второй нож Гозмо ушел в «молоко»: серый зверь оказался слишком быстр. Легко уйдя от просвистевшей в паре дюймов от загривка смерти, волкодав растянулся в длинном прыжке.

Старик выхватил из ножен короткий охотничий кинжал и выставил его перед собой. Он прекрасно понимал, что смерти уже не миновать, но хотел спасти хотя бы друзей.

Волкодав, одурманенный свободой, не заметил кинжала и нанизался на него. Будь на месте серого монстра обычный пес, он бы мгновенно испустил дух. Однако волкодав успел широко раскрыть пасть и с упоением впиться в горло дядюшки Гозмо. Старик бросил последний взгляд в сторону Кларетты и испустил дух.

Из фургончика выбежал атлет Семерро и братья-клоуны Гиббисы. Силач сжимал в руках трехпудовую гирю, а весельчаки вооружились двумя одинаковыми мечами. Циркачи сцепились с оставшимися тремя разбойниками, а эльфийка, давясь слезами, прижалась к остывающему телу Гозмо — ее любимого дядюшки.

Чья-то рука легла ей на плечо. Девочка, утерев слезы, оглянулась через плечо. Открыла рот от удивления.

— Пойдем, — тихо, но твердо велел ей человек в белой одежде. Впрочем, вряд ли это был человек. Эльфийка полагала, что так могут выглядеть только ангелы: благолепный, чистый, казалось, дотронешься пальцем — исчезнет, словно морок во время жары… — Тебе не место среди этой бойни.

Она неуверенно кивнула.

Ангел протянул девочке руку. Кларетта сжала ее своими маленькими тонкими пальчиками, и ангел грустно улыбнулся: забирая девушку отсюда, он оставляет очень большую ее часть здесь, на лесной дороге.

Но по-другому нельзя.

Валентин потянул Кларетту за собой.

Когда разбойники покончили с Семерро и братцами, эльфийки уже и след простыл.

* * *

Не всякий раз увидишь, как бежит по натянутому меж домами канату чернокожий, белозубо скалящийся циркач. А если внизу, на сколоченном наспех помосте, бесятся в клетках полосатые тигры, чинно вышагивает на задних лапах зеленая кошка, а удав рассказывает сказки и умеет считать до трех, то на такое представление сбежится весь город. И в самом деле: не каждый день на дворцовой площади выступают циркачи!

Не случилось их и на этот раз.

Не принимать же в расчет молоденькую эльфийку, робко жонглирующую яблоками у видавшего виды фонтана?

— Ты послушай меня, братец Горрац, послушай хорошенько: если нет хоботатых слонов, силачей или хотя бы завалявшегося клоуна, то этот цирк — не цирк! — Толстощекий бюргер со значением поднял палец. — А если девчонка не циркачка, то что? Знамо — попрошайка и грабительница, а значится, место ей в тюрьме! В тюрьме, почтенный Горрац!

— Ты это… того… — стражник озадаченно поскреб пятерней в затылке и, решившись, направился к девочке.

Кларетта слишком поздно заметила опасность. Грязная лапа ухватила девушку за плечо. Яблоки посыпались на мостовую, раздалось оглушительное: «Пчхи!»; сизый дымок окутал эльфийку, и…

В руках у стражника Горраца остались лишь алая ленточка и яблоко.

— Это… того… — воин задумчиво надкусил плод, несколько раз, разбрасывая крошки белой мякоти, чавкнул и, сунув ленточку в кошель, направился прочь.

Высунувшийся наружу червяк презрительно фыркнул.

* * *

— Когда мы придем, Вал? Когда? Я устала, — тихий, ровный голос.

— Скоро, Малышка, — как легко, неожиданно просто далось ему это прозвище. Он пробовал называть так других, но слова почему-то всегда глохли в глотке. Валентин улыбнулся и задумчиво повторил: — Скоро… Малышка.

— Мы идем… сколько? Куда? Я не знаю. Я ничего не знаю, Вал. Ты оставляешь меня в странных местах, я вижу странных людей, иногда они приветливы, иногда, как сегодня… Я устала, Валентин, очень устала.

— Скоро, Малышка… скоро. Слишком.

Завтра она встретит своего Единственного. Такое бывает очень редко — ведь Валентин один, а смертных… смертных слишком много. Но иногда он успевает, и тогда две судьбы становятся одной, а разделенные половинки вопреки всему объединяются в целое. Кем он будет, ее Единственный? Высокий стройный принц на белом коне? Жестокий, беспощадный к врагам, но такой нежный дома Лорд Севера? Или печальный менестрель из Желтого Леса?

Кто ты? Какой ты — ее Единственный?

Он никогда не видел этого человека и, наверное, никогда не увидит. Довести, привести Кла… Малышку, а там… Стоит им встретиться… … Их глаза соприкоснулись: молодая эльфийка и он — ее Единственный. Взмах дирижерского сучка, молния, вселенский пожар, ревущее пламя, обрушившаяся дамба, стремительный ледяной беспощадный поток — на миг, и…

Любовь навсегда.

Они могут прожить вместе до старости, а могут сгинуть, пропасть сразу, но любовь их — к счастью или на погибель — вечна.

— Мы идем очень долго. Почему? — улыбнулась Кларетта. — Почему, а? Вал?

И вправду — почему?

Разве это проблема для него, разве это сложность — пройти незримый путь? Ему, который может за миг осилить сотни лиг или дюжину часов, ему, Валентину?

Почему же дорога никак не заканчивается?

Туннель выводил то к замшелому пню на светлой, поросшей земляникой поляне, то к потрескавшемуся черному фонтану на грязной площади, то… да мало ли куда выводил. И каждый раз Валентин видел Малышку по-разному. Смешная девочка, объедающаяся красными ягодами; грустная девушка в отблесках костра, порой такая домашняя, маленькая, тихая, грустная, поющая что-то эльфийское… Порой — веселая, быстрая, ловкая, словно кошка, смелая циркачка.

Каждый раз было по-разному.

И завтра все это закончится. Потому что Валентин, наконец, понял: путь зависел только от него. Он хотел, чтобы они шли долго, и они шли.

Слишком.

Завтра — уже не успеть, не достать того, что было так близко, так рядом, до чего еще вчера можно было легко дотянуться.

Однако же как не хотелось отдавать Малышку в объятия этому Единственному, сэру Никто!..

* * *

— Я искала тебя ночами темными… — тихонько напевала себе под нос Кларетта.

Валентин вздрогнул: похоже, чем ближе они подходили к цели путешествия, тем сильнее Малышка чувствовала своего избранника. Еще не понимала, но где-то внутри себя ощущала его близость.

— Куда мы едем, Вал? — вновь заканючила эльфийка. Ее тонкие пальцы бегали по тоненькой хворостине, словно это никакая не деревяшка, а самая настоящая дудочка.

— Не начинай снова, Малышка. Я же сказал: скоро узнаешь.

— Я не хочу знать скоро. Хочу сейчас. — Кларетта обиженно надула губы.

— Не делай так больше.

— Почему?

— На жабу похожа.

Кларетта презрительно фыркнула: мол, это еще разобраться надо, кто больше на жабу похож! Однако говорить вслух не стала, понимая, что Вал спорить не будет, просто усмехнется, соглашаясь: пусть так — мне все равно. Странный. Вечно спокойный, безразличный, словно камень. Порой он был невыносим. Зато вчера — удивительно! — он помогал ей собирать землянику в передник, грустно улыбался, напевал что-то, с ним было так весело, до ужаса интересно и еще… тепло. А сегодня — зачем? почему? — он снова спрятался в непробиваемую раковину, выпятив наружу холод и безразличие.

Валентин все понимал. Он и сам был бы рад плюнуть на весь свой пафос, посмеяться в компании девушки над ее шуточками и безобидными шпильками, однако непривычная тяжесть на сердце не позволяла расслабиться, полностью отдаться чувствам. Вал не понимал, что с ним случилось: почему при каждом удобном случае он стремится хотя бы одним глазом посмотреть в ее сторону? Почему нежно укрывает плащом на привалах? Почему до утра не может заснуть, глядя на нее, спящую?

Несмотря на прожитые столетия, Вал не находил ответа.

Это был словно злой рок: он, Валентин, лучший работник Небесной Канцелярии, бесстрастный, порой даже жесткий, но очень ответственный, не мог признаться себе, что влюблен.

Влюблен?

Да, наверное, это чувство можно назвать любовью.

Сам Вал никогда не любил. Это может показаться смешным: сколько удачно законченных операций, грамот и орденов от начальства за великолепную работу и незаурядное трудолюбие — а он так и не познал то, что дарил другим множество веков подряд!

Вот только Валентину было не до смеха.

На сей раз он все же заснул.

* * *

Его Высочество принц Ариана Деббион Четвертый (для друзей просто — Дебби) прогуливался по осеннему саду.

Подошвы его сапог утопали в октябрьской листве, ковром застилающей землю; сорванец-ветер ласково щекотал холеную кожу; цикады исполняли для него этюды и арии — но принц не обращал на это никакого внимания: ему было просто не до того.

Волнение, возникшее в его душе пару дней назад, с каждым вздохом разгоралось с новым пылом. Поросли лозы норовили пощекотать нос, однако, видя состояние принца, убирались восвояси. Флюиды растерянности и тревоги струились от Его Высочества на расстояние пушечного выстрела, и природа, чувствуя их, осторожно отходила в сторону, позволяя принцу остаться тет-а-тет со своими мыслями и сомнениями.

Только вот Дебби этого не хотел. Он пришел в сад, чтобы спрятаться от своих истинных чувств, но не находил укрытия и здесь.

Кто знает, к чему эта тревога? Может быть, жадные соседи собрались вновь устроить завоевательный рейд на приграничные районы их королевства? Или короля одолела болезнь?

Но нет; соседи пока сидели тише воды ниже травы, даже не думая о набегах, а батюшка Дебби, к величайшему неудовольствию королевы и безмерной радости фрейлин, не пропускал ни одной юбки: старый дворецкий Джером уже которую ночь не мог как следует выспаться из-за постоянного дребезжания кровати наверху…

Поистине, самое страшное ждало принца впереди.

Сорвав гроздь осеннего винограда, Его Высочество покинул дворцовый сад.

* * *

— Что там, Вал? — пропищала Кларетта.

— Тише ты! — шикнул на нее Валентин.

— Пасуй давай, чего ждешь? — заорал капитан гоблинов, стремительно прорываясь по левому флангу.

Напарник зеленого, бросив взгляд в сторону командира, решил, что пасовать еще рано, и бросился в прорыв. Великан-орк упустил момент, когда ловкач прокинул кожаный мячик ему между ног, и превратился в зрителя; опьяненный маленькой победой, гоблин устремился к воротам соперника.

Однако дойти до них ему было не суждено. Великан очнулся и, растянувшись в невероятном прыжке, подкатился под гоблина сзади. Даже на дереве слышен был хруст ломающихся костей.

Вопя, как поросенок под ножом мясника, гоблин катался по земле, обеими руками схватившись за ушибленное колено.

— Стоп игра! — воскликнул судья, кряжистый тролль в полосатой рубахе, и опрометью бросился к травмированному игроку.

— На месяц выбыл, зараза, — сообщил лекарь, поднимаясь с колен. — Несите в тень — еще там посмотрю!

Два гоблина в белых сорочках положили вопящего на самодельные носилки и оттащили под высокий клен.

На толстом суку которого, кстати, сидели и Вал с Кларретой.

— Что та… — Эльфийка наклонилась вперед, дабы получше разглядеть рожу подбитого монстра.

«Хрусть!» — оборвала ее ветка, ломаясь, и парочка отправилась вниз.

Гоблину повезло: Валентин и Кларетта упали в шаге от его импровизированного ложа. В благодарность зеленый громко завопил:

— Тревога!

Вал не успел даже дернуться, а к его горлу уже приставили два копья.

— Ба! — удивился судья. — Да он магик, похоже! Ну-ка, Бракки, дай-ка мне оберег!

Лекарь бросил троллю какой-то предмет, и судья ловко надел его эльфийке на шею.

— Так оно спокойней будет! — объяснил он. — Теперь не смоешься с ней без нашего ведома!

Вал тихо чертыхнулся: проклятый амулет действительно блокировал любую волшбу.

— Ты не злися, не злись! — похлопал его по плечу лекарь. — Вижу я, что зла вы нам делать не хочете. Так что отпустим, не бойся! Вот только… — врачеватель подмигнул судье, и тот довольно осклабился: — … Игру закончим!

— Ну, так заканчивайте! Мы пока здесь подождем, в тенечке, — Вал пожал плечами, выражая свое полное безразличие ко всякого рода игрищам.

— Ты не понял, магик, — покачал головой тролль. — Ты тоже участвуешь! Вместо него, — судья кивнул в сторону постанывающего гоблина.

Вал чертыхнулся вновь: играть с орками в мяч — дело еще более гиблое, чем сражаться с ними на топорах. Там ты хоть знаешь, чего ждать, а здесь… Впрочем, есть ли другой выход?

— Но если я сыграю, вы точно отпустить нас?

— Конечно, — серьезно сказал тролль. — Слово тролля.

— Отлично. — Валентин одобрительно кивнул. — Тогда… сыграем.

Орки и гоблины радостно загомонили.

* * *

Когда Валентин вступил в игру, гоблины были в отчаянном положении. Последний нападающий вышел из строя, а скамейка запасных оказалась пуста: из-за большой травматичности гоблинбола все триста игроков успели выйти из строя к началу второго тайма. Команда, и так не блиставшая высокой моралью, вконец распустилась и пыталась незаметно смешаться с болельщиками, которые гроздями винограда висели на ветках близстоящих деревьев. Валентин попытался выяснить у пищавшего какую-то нелепицу про детей и мамочку защитника, кто же тут тренер. Получилось не сразу. Полчаса спустя тот, наконец, не выдержал методов допроса и дрожащей рукой указал на выбывшего последним игрока. Бедняга, весело ухмыльнувшись, отсалютовал и грохнулся в обморок.

Порядок пришлось наводить жестокими репрессиями. Кое-как утихомирив расшумевшуюся команду, Валентин по секрету — гоблины навострили уши — поведал «тактику»:

— Ты — туда! Ты — там стой! А я… Разберемся!

— Поехали! — воскликнул судья, и игра началась.

— Пш-ш-и-ик! — верещал мяч, перелетая с одного края поля к другому.

— Голь, — удивленно отмечал в протоколе судья.

— Бац! — восклицал орк, в очередной раз промазав по Валентину.

— Пш-ш-и-ик, — отвечал на то мячик.

— Голь.

— Пш-ш…

— Го…

Тролль отчаянно тер грязным платком вспотевший лоб: магик оказался славным мячегонцем, судья едва успевал считать голи, забитые «гоблином». Излюбленный метод зеленокожих: «Бей не по мячу! По ногам! Оно вернее!» — наверное, в первый раз за многолетнюю, полную взлетов и падений историю игры, давал сбой. Болельщики — сотня фанатов в разноцветных майках — настолько прониклись стилем Валентина, что даже прекратили затевать драки, мусорить, пьянствовать, плевать под ноги да дубасить друг друга по голове и взялись подбадривать игроков веселыми кричалками и свистом. Какой-то гоблин даже предложил запустить «волну», но так как никто из собравшихся толком не понял, что это такое, болельщики ограничились подкидыванием зачинщика в воздух.

— Пш-ш-ш-ш… Пуф! — заявил мяч и лопнул. Подбежавший судья придирчиво осмотрел останки мяча, крепко пожал руку Валентину и, сложив ладошки рупором, прокричал:

— Конец! Конец! Победа лопаньем присуждается, — тут старый тролль сделал эффектную паузу, — команде гоблинов!

Трибуны взвыли.

Кто-то обнимал Валентина, дружески бил его по плечу, какой-то орк ловко отодрал у него две пуговицы на счастье, а тролль, подмигивая и улыбаясь, предложил подписать контракт, суля «во-о-о-т такую славу» и «во-о-о-т такие деньги» почти даром.

С трудом растолкав фанатов, воришек и игроков, Валентин добрался до эльфийки. Малышка сидела на молоденьком вязе и весело болтала ногами.

— Куда мы теперь, Вал? — невинно спросила Кларетта.

— Ты знаешь, я был бы не против как следует искупаться! — усмехнулся Валентин, выжимая мокрое от пота платье.

Малышка довольно фыркнула: впервые за время их знакомства вечный спаситель позволил себе искренне улыбнуться.

* * *

Принц Дебби, по велению сердца, отправился в лес.

Глупо? Конечно.

Просто отчего-то осень, грязная склизкая осень, залепила мир желтым, забросала поросшими мхом корягами, иссохшими листьями и жухлой травой, глянула мирно и устало прохладным солнцем, махнула по щекам еще теплым ветром…

И душа взвыла.

Может ли душа выть? Дебби не знал.

Раньше.

Будто крючком — иные называют его кошачьим коготком — зацепили, аккуратно, чтобы не сорвался, потянули не-зримую нить и, подсекая, что есть мочи потянули, выворачивая наизнанку.

Судьба любит шутки и рулетку-Фортуну. Любовь — злой, несчастный подарок — белым шариком на черное поле выпала Дебби. Набитый нелепыми предчувствиями, старыми предрассудками, заученными мыслями и наносной чванливостью принц, оседлав белого коня, выехал за замковые ворота.

Во рту горчил последний виноград.

* * *

Брызги летели во все стороны. Холодная жгучая вода. Сколько лет Валентин вот так запросто не окунался в ледяную тьму: махом, без раздумий, зачерпнув. воздух ртом, чтобы через миг, отфыркиваясь, отплевываясь, с рыком вынырнуть бодрым, колючим — другим! Сколько?

Река, маленькая, но удивительно глубокая, с плеском принимала Валентина. Только что запыленное, просоленное платье липло к телу, путалось в ногах. Вместе с грязью и потом с Небесного Странника сходили усталость и безразличие. Вода заливала нос, рот, уши, промывала глаза.

Нырок.

Если под водой открыть глаза, то далеко внизу будет поросшая водорослями темнота, а наверху — свет. Перекувыркнуться, и — все наоборот. Свет — тьма, тьма — свет, тьма… тьма… боль в груди… и теплый, заливающий глаза и легкие свет.

А вместе со светом родился смех.

Робко, кашляя, Валентин смеялся.

Все будет хорошо. К черту Небесную Канцелярию и вездесущее око, к черту! Он ступит на тайные тропы, он увезет Малышку далеко-далеко.

Далеко.

Свет — Тьма.

Цокот копыт.

Валентин выбежал слишком поздно.

Высокий стройный принц, соскочив с белого коня, обнял его Малышку. Их глаза встретились, молния, ревущее пламя — Вал не видел их, но знал: они есть — обрушившаяся дамба, ледяной поток, заливающий все… все.

Круг замкнулся. Половинки нашли друг друга.

Любовь навсегда.

Небесный Странник повернулся и пошел прочь.

— Вал! Вал! — тоненький голосок. — Валентин! Постой, пожалуйста, постой, Вал!

Малышка бежала к нему.

* * *

Нечасто тролли читают энциклопедии, гоблины побеждают в гоблинбол, стражники заплетают ленточки, а златокудрые принцы получают отказ.

Почти что никогда.

Почти…

Редко. Очень-очень редко можно встретить на берегу маленькой, но удивительно глубокой безымянной речушки эльфийку и Небесного Странника.

Странника ли? — … навсегда, да, Вал?

— Навсегда, Малышка.

— Только… Валентин… ты не обидишься?

— Конечно, нет. Никогда…

— Зачем тебе это дурацкое белое платье?

Валентин рассмеялся. Легко и просто. Подхватил эльфийку, закружил, поставил на остывшую землю.

И впрямь — зачем?

Он скинул когда-то белое, а теперь серое платье, оставшись в черных полинялых трико и синей рубахе, отжал одежду и, набросив серое полотнище на ближайшую ветку, махнул рукой.

Нечасто Небесный Странник и эльфийка уходят вместе.

Почти что никогда.

Почти…

Сергей Челяев

Тот, кто всегда возвращается

Птичка Божия не знает ни заботы, ни труда…

А. С. Пушкин

Ветер и снег ударили в грудь колючим крылом. Боль, отчаянное стремление удержаться в небе и предательский свист перьев. А потом — обледенелые ветви. Тирда бросило на сосну, он скользнул крючками когтей по сучьям и тяжело прянул вниз. Если падаешь в зимнем лесу, постарайся угодить в сугроб. Снег примет, смягчит удар, укроет от врага. Ибо заставить опуститься в полете голубя королевской почтовой Службы может лишь враг, от которого в небе уже нет спасения.

Тирд не знал, кто положил в его кормушку порченое зерно, чем отдавала вода в поилке и почему ему не дали времени на отдых. Не знал он и откуда свалился с посеребренных стужей небес фальк — сокол, натасканный на почтовых голубей. Еще повезло, что Тирд не расшибся о ледяной панцирь, высвистанный за ночь морозом. Голубь застыл под снегом, и тут же сверху пал сокол.

Соколы ловят добычу на лету, но этот легко опустился на снег и теперь ходил прямо над Тирдом, пробуя лапой наст, чтобы выцепить голубя, как глупую куропатку. Тирд с запоздалым ужасом понял: он попался, потому что это был хабифальк, чудовищная смесь хабита, остроглазого лесного ястреба, с резвокрылым соколом. Для его скоростных качеств избирались крупные кречеты, для мощи добавляли кровь горного беркута.

Хищник, наконец, почуял голубя и ударил лапой. Тирд пулей вылетел из сугроба, откуда только силы взялись! Но от хабифалька разве уйдешь? Враг взъерошил перья, намереваясь прыгнуть на несчастного Тирда, вонзить когти в спину и забить клювом. Но тут же обернулся и негодующе крикнул.

Корвус, большой ворон, с решительным карканьем смело прыгал к ним по сугробам. На краю поляны появился и второй, с седыми переливами на крыльях. Вороны, очевидно, были заодно: они бесстрашно скакали к хабифальку, хотя обычно расхаживают важно и царственно. Их разбойный нрав был известен Тирду, и он не ждал ничего хорошего для себя.

Корвусы налетели на хищника, как волки на медведя, увертываясь от острых когтей и норовя рвануть клювом. Тирд же бессильно лежал на боку — ноги больше не держали гонца. Хабифальк разок почти достал черного жителя лесов, но того немедля выручил второй. Вороны действовали на удивление слаженно, и только это уберегало их от неминуемой гибели.

Вдруг хищник замер, и вороны встали тоже. Посыпался крупный снег, и на ветвь сосны над головами дерущихся тихо опустилась голубка, сизый вяхирь. Она трепетала крыльями и ворковала. Ястреб в ответ мотнул головой, точно стряхивая невидимые путы. Голубка заворковала громче, и тут же сварливо закричали вороны, точно подтверждая ее правоту. Тирд не верил глазам!

Хищник наклонил голову, нехотя прислушиваясь. Затем злобно копнул снег, выкрикнул птичье оскорбление и тяжело полетел прочь. На лету он обернулся, ожег голубку мстительным взором, запоминая, и пропал меж сосен.

Вороны проводили врага насмешливым карканьем. И это было последнее, что слышал Тирд: мутная пленка затянула глаза, крылья распластались на снегу, и силы его оставили. Но и сейчас он шестым птичьим чувством все время ощущал притороченную к лапке берестяную торбочку — привычный груз секретной королевской почты.

Пробуждение было странным. Блаженное тепло и целое море пуха, устилавшего дупло.

Голубь осторожно выглянул наружу. Убежище располагалось в могучем сосновом стволе высоко над землей. Тирд опасливо поднял голову. Над ним восседал давешний корвус и увлеченно чистил клюв. При виде Тирда он скосил влажный глаз и выразительно каркнул. Это могло быть как приветствие, так и предостережение. Голубь счел разумным спрятаться обратно в дупло. И кое-что обдумать.

Прежде всего, решил он, вряд ли эти корвусы собираются его убивать. Иначе зачем было тащить его сюда? И прогонять хабита? Правда, была еще голубка… Но мысль о ней Тирд пока оставил. Он во всем предпочитал сначала снимать шелуху, слой за слоем, а уж потом докапываться до семечка.

Ворон — не самая опрятная птица, в дупле же приятно пахло корой и шишками. И корвус больше походил на часового, чтобы стеречь Тирда. Или охранять. От хабита? Или кого-то похуже? И Тирд вновь ощутил на лапке послание, которое должен был доставить не позднее утра послезавтра.

Тем временем подлетел ворон с седыми перьями. Он перебросился парой кр-р-ратких слов с товарищем и заглянул в дупло. Тирд затравленно смотрел на длинный острый клюв. Клюв скептически каркнул и проговорил на всеобщем птичьем:

— Ну-ка, ты, свистун, вылезай!

Делать нечего — Тирд кое-как выбрался и замер.

— Куда ты летел, пока не брякнулся? — хмуро спросил седой.

— Нес послание, — кротко ответил Тирд. — Я — курьер на королевской службе.

— Вижу, — сухо каркнул ворон. — Фальк следил за тобой?

Тирд молчал.

— Странно, — пробормотал седой. — Что скажешь, Затейник?

— То же, что и думаю, — ответили сверху. — В лесу Госпожи нет ни фальков, ни хабитов. Слава Госпоже!

— Слава Госпоже! — кивнул ворон. — Твое счастье, свистун, — хабит разделал бы тебя в два счета.

— Почему ты обзываешься? — со смелостью обиженного возразил Тирд. — Я ведь тоже знаю обидные прозванья твоего народа…

Седой озадаченно крякнул.

— Ну… Вы же всегда свистите в полете…

— Ты ошибаешься, мой верный Искусник, — раздался нежный голос. И возле них села голубка. Ее пух казался сизым пеплом, она походила на горлинку, но помельче. Это ее корвусы величали Госпожой.

— Наш гость — почтовая птица, — мягко пояснила она. — Они не издают свиста на лету. В отличие от нас, простых голубей, — добавила голубка, напоминая, какого она племени.

Устыженный ворон склонил голову.

— Добро пожаловать в наш лес, добрый странник, — улыбнулась Госпожа.

Тирд тоже знал этикет. Он подпрыгнул в реверансе и раскрыл хвост веером, трепеща каждым пером.

— Тирд благодарит Госпожу, — учтиво проклохтал он бархатным баритоном и раскланялся. — Он признателен за спасение и твоим достойным рыцарям.

Корвусы вяло каркнули в ответ, мол, кончай трепаться, свистун'.

— Привет и тебе, — ответила чудная голубка. — Извини моих слуг за неучтивость — они обеспокоены.

— Весьма, — немедленно откликнулись вороны. — Если явился хабит, будут и другие гости.

— Ах, друзья, с вами я спокойна! — улыбнулась голубка. — Но наш гость не знает главного. Тебя ищет человек с собакой. Я видела его нынешней ночью. Он и привез хабифалька.

Тирд почувствовал, как страх возвращается в сердце.

— Я думаю, все дело — в почте, что ты несешь, — заключила она. — Этому человеку нет дела до тебя. Ему нужно только это послание. Но в безопасности ли ты, покуда оно с тобой?

Человек и собака явились на рассвете как морозные призраки. Черный лохматый пес сосредоточенно принюхивался и озирался вокруг.

Человек вынул что-то из заплечного мешка и наклонился к собаке. Тирд подглядывал из дупла и тут же в ужасе юркнул обратно. Он разглядел в руке человека перо с расщепленной остью. Перо его, Тирда! Он узнал бы его из тысячи… Вороны не заметили пера в снегу, зато нашла собака, а навел ее проклятый хабифальк. И теперь они шли прямиком сюда!

Корвус на сосне тоже видел собаку, обходившую дерево за деревом. Ворон считал, что пес не учует голубя в высоком дупле. Но на руке человека была массивная перчатка. Значит, хабит еще появится.

Собака вдруг повернулась и уставилась на сосну, где прятался бедный Тирд. Неужели она все-таки его учуяла? Тирд задрожал в дупле, в ужасе и в пуху, и его сердце билось, как в силке.

Корвус чистил перья и полировал клювом когти. Он тихо ворчал, булькал, покрякивал и насмешливо смотрел на застывшую внизу собаку. Охотник позвал ищейку, но та не тронулась с места. Тогда он сам подошел и что-то сказал, указывая на ворона. Собака прижала уши и негромко тявкнула. Человек поднял голову и уже внимательней оглядел черную птицу.

Собака что-то учуяла и теперь стережет их обоих, решил ворон. Он взлетел, сделал над сосною круг и бомбардировал пса изрядным комком помета. Но промахнулся и степенно, не спеша, полетел прочь. Ищейка постояла немного, а затем потихоньку двинулась следом. Она подняла морду и шла, моргая от снега.

Тирду на миг отчаянно захотелось броситься из своего убежища в небо, а там — будь что будет! Но где-то таится хабифальк. Или же он свалится сам, несчастный голубь, которого давно ждут важные персоны. Они сердятся на Тирда и сетуют, что не послали другую птицу. Наверное, вовсе и не зная о порченом зерне и тухлой воде, которую ему пришлось пить из-за внезапной и неутолимой жажды.

А может, уже и не ждут.

Если почтовый голубь не прилетел вовремя, его сочтут погибшим, а письмо потеряет смысл. И тогда многие люди и их собаки, лошади и голуби поступят иначе, чем должно. Себе на беду или даже на погибель. Ведь в лесах идет война, и Тирд воюет тоже, разнося секретные письма, за которыми всегда охотится враг. Но более всего голубя угнетало, что те, к кому он летел, возможно, и не подозревают об этом письме. А оно должно быть очень важным, раз ему даже не дали отдохнуть. Если бы только Тирд мог знать, что там, в торбочке с королевской печатью, при виде которой тревожно замирают сердца воинов, волшебников и красавиц!

Но если бы и знал, как понять послание? Чтобы уж тогда решать: ждать выздоровления или сломя голову лететь из этого леса, от нежданных друзей. И сизой голубки.

При мысли о голубке Тирд призадумался.

Он уже с утра вспоминал сияние перьев, мягкое воркование, ласковый взгляд глубоких, чудесных глаз. И чувствовал себя очень неуютно. Тирду хотелось снова видеть добрую Госпожу Леса.

Хруст снега прервал его горестные размышления. Осторожно выглянув, голубь увидел, как человек и собака уходят. Их уводил ворон. Теперь путь к спасению был открыт. Вечером Тирд попробует лететь, а значит, ему нужны силы.

Еще утром он обнаружил в дупле странную кашицу — смесь полупережеванных семечек шишек, остро отдающую хвоей. Тирд с сомнением представил, как Искусник и Затейник дружно выщелкивают из шишек орешки для свистуна. Может, это угощение принесли клесты? Госпоже Леса могут служить разные птицы…

Что ж, если каша в голове, уравновесим ее кашей в желудке, философски заключил Тирд. И принялся за семечки. Вкус был необычный, но делать нечего. К тому же, чем менее вкусна пища, тем она зачастую полезнее. Особенно если болен.

Понемногу Тирд повеселел, оглядывая окрестности и прикидывая площадку для ночных тренировок. О том, что будет, если крылья откажут, он предпочитал пока не думать. Справа светлела прогалина, заваленная снегом. В случае неудачи он сядет туда и попробует вновь.

Потом голубь глянул вниз и похолодел.

Под сосной из снега торчал прут с аккуратно обломанным концом. Он был хорошо виден, и Тирд смотрел на него, не веря глазам. Прут оставил охотник. Чтобы вернуться.

Голубка прилетела уже в сумерках. Тирд сидел мрачный, нахохлившись, и ждал охотника с собакой. Воображение рисовало ему одну и ту же картину. Человек срубает сосну огромным топором, вынимает беспомощного Тирда из дупла и кладет на пенек. Затем берет острый нож, чтобы отрезать Тирду лапку. Вместе с берестяной торбочкой. А рядом собака с разинутой кровавой пастью ждет, когда ей бросят изуродованного голубя в награду за службу.

Голубка скользнула в дупло и уселась рядом, внимательно оглядывая Тирда лучистыми глазками.

— Ты опечален, милый друг?

— Человек оставил внизу примету. Он вернется и отыщет дупло.

— Он уже был здесь и не нашел тебя, — возразила Госпожа. — И теперь его уводят в чащу.

— Он знает, что я где-то рядом, — прошептал Тирд. — У него мое перо. И он вернется — потому и оставил примету.

— А мы не можем ее убрать? — спросила голубка. — У меня есть слуги, которым это под силу. Человек возвратится, не найдет своей приметы и уйдет.

— Вряд ли, — прошептал Тирд. — Он знает окрестности, и ему служит собака. Если убрать примету, это его только насторожит.

— Что же делать? — нахмурилась голубка.

— Выход один. Нужно улетать. Ночью я попробую.

— Ты слишком слаб, — мягко возразила она. — Крылья могут не удержать, ты их сломаешь и уже никогда не доберешься до своей цели.

— Меня ждут, — упрямо пробормотал Тирд. — Я должен пытаться. Это моя служба.

— Служба? — улыбнулась Госпожа. — Мне трудно понять. В этом лесу птицы служат только мне. Да и то потому, что я помогала им в детстве.

— Сколько же тебе лет? — удивился Тирд.

— Я — вечно юная, — улыбнулась голубка, сделав изящное движение прелестной головкой, точно отряхиваясь от капелек теплого дождя.

Тирд был зачарован.

— Ну, наверное, — неуверенно проклохтал он. — Но я — королевский гонец. Мой долг требует, чтобы я летел. Неизвестно, что может случиться, если я не доставлю письмо вовремя.

Помолчал, угрюмо покачивая клювом.

— У меня плохое предчувствие. Будто кто-то нашептывает, что я и так уже опоздал. И каждый час промедления ужасен.

— А что должно случиться?

— Не знаю. Но, наверное, об этом знает письмо.

— Письмо… — прошептала Госпожа Леса. — И ты не ведаешь, о чем оно?

— Я всего лишь почтовый голубь, — простодушно ответил Тирд. — Хоть я и ношу секреты королевского двора, откуда мне знать их?

— Разумеется.

Она некоторое время размышляла. Голубь же мрачно ждал темноты.

— Скажи, Тирд: зачем ты носишь чужие письма?

Тирд посмотрел на нее в изумлении.

— Это мой долг. Я же говорил.

— Я помню, — кивнула голубка. — Но кому ты отдаешь его? Ты разве кому-то должен?

Тирд смешался, в первую минуту не зная, что ответить. Как сделать, чтобы эта чудесная птица поняла его?

— Трудно объяснить… Наверное, я так устроен. Ведь меня воспитали в почтовой Службе, там я узнал жизнь.

— Как просто… — задумчиво молвила голубка. — Но ведь ты не родился королевским гонцом?

— Почему? — удивился Тирд. — Я вылупился в гнезде, принадлежавшем почтовой Службе. Мои родители были почтовыми голубями. Правда, отца я не знал, но мать запомнил хорошо.

— Разве у почтовых голубей нет отцов?

— Сначала-то, конечно, есть, — кивнул Тирд. — Но когда вылупляются птенцы, с ними остаются одни матери. Говорят, хороших отцов мало. Даже на королевской службе.

Голубка улыбнулась.

— А тебе никогда не хотелось жить вольно? Как мы?

— Не знаю, — честно ответил Тирд. — Я никогда не думал об этом. Служба королю поглощает меня полностью.

— А король знает, что ему всю жизнь служит храбрый голубь Тирд? — с горечью спросила она. — И слышал ли он вообще хоть что-нибудь о голубях?

— Наверное… — не очень уверенно сказал храбрый голубь Тирд. — Должен же он знать, кто носит его почту…

— А как ты думаешь, — медленно сказала голубка. — Если бы ты остался со мной… Король бы сильно огорчился?

— Не знаю. Наверное, не так чтобы уж очень, — честно предположил Тирд.

— И я так считаю, — радостно поддержала его голубка и даже захлопала крыльями от восторга. — Так, может быть, ты останешься?

— А зачем? — слегка обалдел Тирд. — Что мне тут делать?

— Жить, — ответила она. — Ты никогда не думал, что можно просто жить? Не испытывая чувства долга и ответственности ни перед кем, кроме своих близких?

— А почему ты спрашиваешь об этом, Госпожа? — изумился он.

— Видишь ли, Тирд, — сказала голубка, — я очень хочу, чтобы у моих птенцов был отец. Чтобы им повезло больше, чем тебе в детстве. И чтобы ты понял, как хорошо служить прежде всего своим детям и подруге…

Тирд ошеломленно уставился на голубку. А она улыбалась ему. И в сиянии этой улыбки из уставшего голубиного сердца сильными и ликующими толчками ушел весь страх минувшего и тревога перед днем будущим.

Спустя час над дуплом раздалось вежливое покашливание.

— Искусник вернулся, — прошептала голубка. Тирд смущенно отодвинулся от нее, а она одарила его лукавым взором.

— Тирд! Я хочу предложить тебе нечто очень важное.

— Да? А что именно? — с любопытством спросил голубь.

— Я понимаю, что у тебя дурные предчувствия, — молвила голубка. — Из-за письма. Но если ты будешь знать его содержание, и оно окажется… Не слишком важным… Тогда ты останешься?

Тирд долго молчал. Но в итоге почему-то сказал вовсе не то, что хотелось.

— Кто же может знать, что в письме?

— Я, — ответила голубка. — А Искусник нам поможет.

— Королевскую почту запрещено вскрывать всякому, кому она не предназначена, — запоздало спохватился Тирд, когда все птицы устроились на толстенном суку.

— Не волнуйся. Искусник попробует ее достать, не повредив печатей, — пообещала голубка.

Смеркалось. Затейник уселся повыше сторожить человека, Искусник же первым делом осмотрел торбочку и осторожно простукал ее клювом. Тирд отчаянно ерзал и вздыхал. Совершалось государственное преступление, и теперь его ждет кара.

Он настолько разволновался, что корвус замер на мгновение. Затем повернул голову и внимательно посмотрел на голубя.

— Ну-ка ты, свистун, можешь посидеть спокойно?

Тирд послушно замер, а корвус продолжил свои манипуляции. Наконец ему удалось раздвинуть полоски бересты и просунуть кончик клюва внутрь туеска.

— Что-то есть, — прошамкал он.

— Можешь вытащить? — спросила голубка.

— Угу, — пробурчал ворон.

— А обратно? — заволновалась голубка.

— Поста… раюсь…

— Тогда тяни, — велела Госпожа.

Корвус потащил и вытянул из туеска кусочек чего-то белого. Он с поклоном положил его перед Госпожой.

— Что это? — прошептала голубка.

Перед ней лежал лоскуток тонкого шелка. Посредине было написано какое-то слово. Ниже королевский знак — двуглавый лев с зажатым в лапах коротким копьем.

— Так мало?! — в изумлении вскричал Тирд, который никогда прежде не видел содержимого королевской почты. И ради этого он рисковал жизнью!

— Дело не в количестве, — назидательно ответила голубка. — Это же почта.

— Королевский знак я видел прежде, — сообщил голубь. — А что за странные закорючки сверху?

Ворон иронически глянул на Тирда, а голубка тут же принялась терпеливо объяснять:

— Они называются «буквы»…

— Не-е-ет! Буквы не такие, — упрямо замотал головой Тирд. — Я видел их, и очень много раз — на знаменах, домах, вывесках всяких. Даже на каменных изображениях людей и лошадей.

— Те буквы называются «печатные», — пояснила она. — Они у людей для важных случаев. Как этот знак — для всех и навсегда. Понимаешь?

Тирд кивнул.

— А вот эти — для письма. Ими люди пишут только для себя. Или для тех, кто поймет. Потому что все рисуют эти буквы по-разному. Так мне рассказывала мать.

Тирд кивнул вторично.

— Это — те самые буквы. А из них составлено какое-то слово.

Тирд кивнул и в третий раз. Он был дисциплинированный голубь, а служба королям во все времена успешно формирует именно это качество. Правда, сейчас Тирд как раз совершал одно из самых страшных преступлений против короны.

— В этом слове и заключен смысл королевского послания, — сказала Госпожа.

— В одном слове? — недоверчиво пробормотал Тирд, разглядывая закорючки.

— Ну да.

— А что теперь делать с этим словом? И какое оно — хорошее или плохое?

— Покуда слово не прочтешь, никогда не знаешь, что оно может значить, — вздохнула голубка.

— А кто его может прочитать? — не унимался Тирд. — Что до меня, то я читать не умею.

Ворон саркастически покосился на Тирда: ну еще бы, где уж тебе, свистуну!

— Это неудивительно, — заметила голубка. — Никто из нас не умеет читать. Кроме одного.

И она неожиданно поклонилась… седому корвусу! Тот в ответ церемонно шагнул назад и тоже поклонился, как образцовый придворный.

— Искусник в молодости жил с людьми, — сообщила голубка. — Его показывали за деньги, а он за это показывал фокусы. Или наоборот, уж не знаю. Там, в цирке, он и научился читать. — И она обернулась к ворону. — Ты ведь сумеешь прочесть, верно, Искусник? — с надеждой спросила Госпожа Леса.

— С вашего позволения, — ответил ворон, — я уже это сделал.

— Как?! — вскричала обрадованная голубка. — Ты прочел это слово?

Корвус молча склонил голову. Сверху сдержанно каркнули — это Затейник выразил одобрение искусству собрата по перу.

— Что же это за слово? Говори скорее! — воскликнула голубка.

— С вашего позволения, — вновь заговорил ворон, — это слово «понедельник».

— Понедельник?!

— Именно, — подтвердил ворон. — Так написано на куске ткани.

— Но что значит это слово? И чего ради посылать из-за него такого, — она приласкала Тирда взглядом, — достойного и храброго голубя?

— Этого уж я не знаю, — сухо прокаркал Искусник. — Но может быть, знает этот…

Любимое словечко «свистун» в этот раз не сорвалось с клюва корвуса, который был неглупым царедворцем. И потому он закончил нейтрально:

— Этот… достойный… голубь?

— Да я понятия не имею! — ошеломленно воскликнул Тирд. Но тут же прибавил: — Постойте, а можно, я немного подумаю?

— Думай, — хором ответили птицы. И Тирд принялся думать.

Чтобы легче думалось, он даже отвернулся. Попрыгал на ветке, чтобы мысли поскакали быстрее. Поковырял лапкой кору. Пощипал клювом застарелую смолу.

И вдруг резко обернулся.

— День!!! Ради всего святого, скажите, какой сегодня день?! Голубка в испуге обернулась к Искуснику. Ворон на миг прикрыл один глаз, после чего невозмутимо каркнул:

— Воскресенье. Сегодня у людей воскресенье.

— Ты не ошибаешься? — тревожно спросила его голубка, видя, что с Тирдом начинает твориться что-то нехорошее.

— Нет, — покачал головой ворон. — Затейник нынче летал в деревню. Там была воскресная ярмарка, и нашлось чем поживиться.

Тирд медленно, без сил опустил клюв, как громом пораженный. А когда поднял голову, в его круглых глазах леденел ужас.

— Я… я опоздал…

Он все вспомнил, понял и ужаснулся. Перед глазами Тирда как во сне шли на восток вереницы вьючных лошадей, обозы с провиантом, отряды воинов. Тревога в глазах людей столицы и боль на лицах беженцев. Жестокий и коварный враг. И срочное письмо, в котором было одно только слово. День решительного выступления.

А он опоздал!

Тирд готов был очертя голову броситься в небо и лететь, покуда хватит сил. Голубка еле его удержала. Вернее, ее крепкие слуги.

Затейник отправился сторожить, а Искусник уселся с Тирдом и говорил с ним. После чего голубь кивнул. Увы, никто не мог лететь вместо него, хотя бы и с торбою в клюве. Только Тирд знал дорогу, но не мог ее объяснить.

Наконец Затейник слетел к подножию сосны. Он важно расхаживал по снегу, изредка поглядывая вверх, где Тирд готовился к полету. Искусник был рядом и наставлял его, что делать, если он опять затеет падать. Голубь слушал, танцуя на ветке от возбуждения, и со страхом посматривал вниз.

Первая попытка удачи не принесла.

Тирд бесславно упал, кое-как планируя на распростертых крыльях. И тут он узнал, как попал в дупло. Вороны подошли к расстроенному Тирду, и он не успел даже крикнуть от возмущения, как черные птицы бесцеремонно ухватили его за ноги и, тяжело махая крыльями, подняли обратно на сосну. Пораженный, голубь тяжело дышал, а корвусы тут же наперебой принялись советовать ему и указывать на ошибки. И скоро уже сами подталкивали Тирда, понуждая не мчаться вперед, а лишь тихонечко слететь вниз.

На четвертой попытке крылья впервые удержали Тирда в воздухе. Он сумел перелететь на ближайшее дерево. Устал Тирд отчаянно, но от гордости при виде голубки он вспорхнул и очутился вновь у дупла. Птицы встретили его одобрительным карканьем и нежным воркованием.

— Если так пойдет и дальше, к утру полетишь, — заметил Искусник.

— Это поздно, — покачал головой Тирд. — Я должен лететь сейчас.

— Ну, как знаешь, — ответил Искусник. И в голосе корвуса Тирд впервые расслышал нотку грубоватого уважения.

Затейник тоже хотел что-то сказать, но повернул голову, прислушиваясь. И тревожно каркнул: прячьтесь, да поскорее! Оба голубя тут же юркнули в дупло. Искусник ловко замаскировал ветвями отверстие, а Затейник уже оглядывал с высоты лес. Он был уверен, что слух его не подвел.

Скоро послышалось собачье тявканье, и голуби в страхе прижались друг к дружке. Но ни Тирд, ни Госпожа Леса еще не знали самого страшного. На руке человека, вцепившись могучими когтями в воловью кожу перчатки, покачивался грозный хабифальк.

Скоро к дуплу подкрался Искусник и птичьими жестами объяснил голубям, что происходит внизу. Собака бродила под деревьями, принюхиваясь к снегу. Хищная птица сидела на сухой сосне неподалеку. А человек разжег костер и натаскал хвороста. Значит, он остановился здесь на ночлег до утра.

Хуже не могло случиться ничего.

Прошел час, за ним другой. Нужно было на что-то решаться. Голуби тихо переговорили с воронами, и черный народ принялся за свое черное дело.

Первым начал согласно прозвищу Затейник. С громким карканьем он слетел и бесстрашно уселся на дерево против хабита. Собака только мордой повела. Хабит же не спускал с корвуса мрачного взора. Он прекрасно помнил дерзкого ворона, но, увы, никак не мог объяснить этого хозяину. Охотник тем временем готовил пищу.

Затейник тут же принялся прыгать с ветки на ветку и церемонно расхаживать, издевательски кланяясь хабифальку, дабы вывести хищника из себя. Хабит с презрением поворачивал голову вслед за корвусом, но оставался недвижим. Он знал, что ворон задирает его неспроста, а от ястребов хищная помесь сполна унаследовала их подозрительность.

Тем временем в дупле тихо, но отчаянно спорили два голубя. Один настаивал, другая противилась, и никто не хотел уступать. Искусник пока наблюдал за происходящим, укрывшись в густых ветвях. Но он тоже был встревожен, поскольку время Тирда неумолимо текло.

Наконец Затейник бросил задирать хабита и подлетел к дуплу. Он был порядком расстроен.

— Ничего не могу поделать, — шепнул он, делая вид, что чистит перья. — Трижды пытался увести его в чащу, но хабит не поддался. Он что-то чует.

— Он просто запомнил нас всех, — покачала головой голубка. — Хотя… — Она обернулась и смерила Тирда новым, оценивающим взглядом. — Не знаю, похудел ли ты за эти дни… Но в ночи все голуби схожи, верно?

— Не понимаю, к чему ты клонишь, — грустно ответил Тирд. Зато корвус отлично понял ее. Он сверкнул глазами и решительно сказал, на этот раз без всяких придворных церемоний:

— Это невозможно, моя Госпожа.

— Почему? — печально улыбнулась голубка.

— Слишком опасно.

И тут только Тирд сообразил, что она задумала. Он задрожал от страха и гордости за них обоих. А потом пролепетал:

— Я… не позволю тебе этого.

Голубка иронически глянула на Тирда и усмехнулась:

— Вот тебе раз! Я уже не хозяйка в собственном лесу? Ворон почтительно склонил голову. А Тирд напротив — вскинул, гордо и независимо.

— Я знаю, что ты хочешь сказать, — остановила его голубка. — Но не ты ли твердил о долге? Что он сильнее тебя?

Тирд упрямо молчал.

— Мне ничего не грозит, — тихо сказала она. — Ведь со мною верные друзья.

Ворон вновь поклонился.

— Это будет лишь слабая попытка помочь тебе, — заметила она. — Остальное — твои крылья. И я верю, — слышишь, Тирд! — они не подведут. Исполнись надежды, и полетишь. — Она обернулась к ворону и сказала уже иным тоном — царственным, не терпящим возражений: — Лети к Затейнику, и будьте готовы. Я подам знак.

Когда ворон удалился, голубка долго молчала. Тирд тоже. А потом она сказала:

— Мы постараемся увести ястреба как можно дальше. И сдерживать его будем, насколько хватит наших сил. Поэтому — лети и торопись! Но сказать я хочу не об этом.

Тирд поднял голову. Взгляд Госпожи был светел и лучист.

— Я верю, ты вернешься. Разлука укрепляет только добрые чувства. Прислушайся к своему сердцу и тоже уверуешь в это. Я буду ждать тебя в самые скорые сроки.

Она призывно глянула на него. Тирд собрался с духом и кивнул. И тогда голубка громко заворковала.

Вороны сорвались с дерева и бросились на ястреба, закрывая врагу широкими крыльями полнеба. А голубка пулей вылетела и стремглав понеслась в лес.

Однако хабифальк был начеку. Увернувшись от хлопающих крыл и разинутых клювов, он заметил вылетевшую из дупла птицу. Хищник взмыл вверх и помчался вслед за удиравшим голубем. Мгновение, другое — и голубка вместе с наседавшим на нее хабифальком исчезла в лесной чаще.

С отчаянным карканьем вороны бросились вслед. Но где им сравниться в полете с врагом! Они тут же отстали и теперь тяжело летели, тревожно перекаркиваясь друг с другом. А темные деревья нависали над ними как грозные стражи ночного леса.

Теперь настала очередь Тирда. Он прикрыл глаза, горячо вознося молитву всем птичьим богам. Затем выбрался из дупла и бесстрашно бросился в небо.

Человек, искавший в лесу почтового голубя, конечно же, не был простым охотником. Умный и опытный егерь, он сразу смекнул, что между лесными воронами и пропавшим голубем есть связь. И если собака и ястреб не могут ему этого объяснить, человек должен догадываться сам. Поэтому неожиданное нападение корвусов на его ястреба человека озадачило, но и только. Он видел, как из дупла выскочил голубь, и за ним помчалась ловчая птица. Но что-то подсказывало охотнику, что еще возможно продолжение, еще не все герои этой драмы явили себя на сцене. И он не ошибся.

Тирд взмахнул крыльями и, дабы обрести уверенность в своих силах, решительно кувыркнулся в воздухе. И в тот же миг правое крыло предательски изменило ему, неловко подогнувшись! Голубь закричал от страха, чувствуя, как заваливается набок. Это и спасло его. Рядом просвистела короткая стрела, человек вновь вскинул лук, но вторая прошла еще дальше, потому что Тирд падал.

Земля уже неслась навстречу. Но вдруг перед гаснущим взором голубя предстал Искусник, который яростно кричал ему что-то, беззвучно разевая клюв. И голубь вспомнил.

Тирд раскинул крылья, планируя, и когда ему это удалось, собрал остаток сил и вновь кувыркнулся в воздухе. Точно прыгнул в пустоту. Но теперь это был кувырок назад!

Еще одна стрела пропела мимо. Охотник в изумлении смотрел, что выделывала в воздухе эта безумная птица. А Тирд взмахнул крыльями, и на этот раз они вняли, послушались его горячей мольбы, перевитой холодными волнами страха и отчаяния. Крылья несли Тирда над снегом и при этом отчаянно свистели! Как у какого-нибудь надутого штатского голубя!

Потом они подняли Тирда, и он полетел, с каждой минутой набирая скорость. А человек еще долго стоял у костра, сжимая в побелевших пальцах бесполезный лук с взведенной стрелой. Пораженный, он шептал беззвучные и теперь уже бессильные проклятия.

Тирд летел всю ночь, изредка садясь на отдых.

Мысленно он не раз возвращался в лес сизой голубки. Он вспоминал ее слова, задумчиво качал головой в такт движениям крыльев и думал о том, что ждет его впереди. Оказывается, помимо службы, которой он так гордился и которую всегда ставил превыше всего, существует совсем иная голубиная жизнь. Он никогда не думал, что у него могут быть верная подруга, гнездо, птенцы. Интересно, сколько их будет, размышлял Тирд, и крылья несли его вперед. Он все чаще ловил себя на мысли, что уже думает о будущем как о почти сбывшемся в его жизни.

А иначе — носить всю жизнь чужие письма, думал он, поглядывая на заснеженные леса под крылом. А потом его поймает фальк, он разобьется о скалы или захлебнется в реке. И король даже не вспомнит о верном служаке Тирде.

Но самое главное — тогда в его жизни уж точно не будет ни гнезда, ни птенцов. А ведь он мог бы их многому выучить, думал Тирд, подставляя первым лучам холодного солнца натруженные крылья. А всего-то и нужно — сегодня же вечером сбежать из голубятни.

Тирд знал, как выбраться из птичьей клетки. Нужно только зацепить клювом крючок и откинуть его. Тогда можно протиснуться между сеткой и соседним ящиком. Однажды он из озорства уже проделал этот фокус. Потом, конечно же, поскорее вернул крючок обратно, потому что не мыслил себе другой судьбы, кроме королевской службы. Теперь он жаждал вновь увидеть голубку. Шагнуть к ней, заглянуть в кроткие лучистые глаза, обнять крылом и шепнуть: вот я и вернулся!

Эта картина не раз виделась Тирду, покуда миновали леса и потянулась череда озер. Он был уже на подлете, и сердце его сладко замирало. Он впервые мечтал о будущем, в котором больше не будет одинок.

Мертвые тела он увидел, едва оборвалась гладь озерного льда. Взору испуганного голубя открылись кучи трупов, припорошенных снегом, лошадиные туши, остовы сожженных телег, оглобли обозных фур. Более всего ужаснули Тирда дымы, что еще курились над пеплом. Голубь словно чувствовал тепло, исходящее с поля битвы, как из остывающего тела. И повсюду люди и кони — сотни бездыханных, распростертых, сплетенных и застывших навеки. Сверху Тирд видел, где бой был наиболее яростным: точно вскипевшие буруны воинов в черно-зеленом и темно-синем, разбившиеся друг о друга… И сам Тирд летел над мертвым полем, словно осколок льда, брошенный в небо чьей-то могущественной рукой.

Все недавние страхи разом вернулись к нему.

Он мерно взмахивал омертвелыми крыльями, и холод сковал клюв, не позволяя издать даже горестный стон. Но шли минуты, и показались палатки. Вялые люди у чахлых костров готовили пищу, чистили оружие, просто копошились. Это был лагерь победителей.

Голубь с надеждой оглядывался, пока не увидел высокий шест с повисшим флажком. Это был условный знак для него, место, куда он всегда должен прилетать. У шатра стоял знакомый человек — низенький лысый мужчина с засученными рукавами серой рубахи, в своем вечном кожаном фартуке, скрывавшем немалый животик. Он не раз встречал Тирда под таким флажком. Теперь он озабоченно разглядывал сваленную возле шатра груду попон и грязных ковров. И совсем не смотрел в небо. Потому что здесь Тирда уже не ждали.

Голубь, собрав остатки сил, спланировал на серый, угольный снег. И когда лысый обернулся, Тирд громко и важно заворковал — королевский посланец вернулся.

— К вам Магнус, ваша милость, — поклонился крепкий мужчина в панцире поверх овчинного полушубка.

— Чего он хочет? — осведомился высокий чернобородый мужчина в длинном теплом плаще и тяжелых кавалерийских сапогах. Он быстро писал щегольским белоснежным пером за раскладным столом.

— Твердит, что дело не терпит отлагательства, но откроет его лишь вам, — пожал плечами мужчина.

— Ну, пусть войдет, коли срочно, — кивнул бородач, с неудовольствием откладывая письмо.

Человек в кожаном фартуке вошел и немедленно бросился к бородачу. Он всплеснул руками и закричал неожиданно тонким, почти бабьим голосом:

— Невероятное дело, ваша милость, мастер Гюнтер!

— Что такое? — недовольно спросил бородач.

— Голубь вернулся! — в глубочайшем возбуждении воскликнул человек в фартуке и тут же, спохватившись, прикрыл ладонью рот. Это тоже было не совсем мужское движение.

— Какой голубь?

— Тот самый, — прошептал человек в фартуке. — Один из трех, известных вам. Относительно которых было личное и строжайше секретное распоряжение вашей милости.

— Вернулся? — нахмурился бородач. — Но ведь это невозможно!

— Тем не менее это так, — развел руками его помощник Казалось, оба не были рады тому обстоятельству, что сегодня откуда-то прилетел какой-то секретный голубь.

— И что он принес? — спросил бородач.

— Что и должен был, — вздохнул человек в фартуке. — Ложное письмо.

И вновь наступило напряженное молчание. Бородач, казалось, был поражен.

— А остальные птицы? — его взгляд сверкнул.

— Как и рассчитано. Ни одна не вернулась. Я уверен, обе попали в руки людей герцога Иоганна. Ловчие и егеря ждали их по всей границе Корнельского леса. В полном соответствии с вашим планом…

— А этот, значит, долетел?

— Долетел, — кивнул человек в фартуке. — Если быть до конца точным, он опоздал всего лишь на четыре часа.

— Невероятно, — прошептал бородач. — Марк, но ведь это просто невероятно…

— Все ваши указания были исполнены наистрожайшим образом. — торопливо забормотал Марк. — В корм почтовым птицам ввели специальные добавки, в воду — нужные травы. Он просто не мог долететь. Физически…

— Да, — кивнул бородач. — Наверное…

Он встал, прошелся по шатру и остановился напротив крохотного окошечка, слишком маленького, чтобы пропускать яркий свет.

— А если бы долетели и другие? — задумчиво спросил он, словно обращался к самому себе.

— Ошибки быть не могло. То, что этот голубь не попал к ним в руки, — просто чудо, мастер Понтер. И, кроме того, на самый исключительный и невероятный случай, вроде этого голубя, был еще Рикк.

— Ах, да… — прошептал бородач. — Бедняга Рикк…

— Смею вас уверить, — поспешно заговорил Марк, — Рикк отдался им в руки просто мастерски. У противника и мысли не возникло, что он выдал им ложные сведения о дне нашего наступления. Я не первый год в секретной службе, и эту легенду мы сочиняли как никогда.

— Где теперь Рикк? Его нашли? — тихо спросил бородач.

Марк покачал головой. И бородач понял. Он тоже был не первый год в секретной службе.

— Они действительно не были готовы, что мы ударим днем раньше, — пробормотал он. — В воскресенье.

— Иначе бы мы с вами тут не стояли, — вздохнул подручный.

— Ты прав. — ответил бородач. — Как и всегда, мой добрый Марк.

— Ваша милость, — почтительно наклонил голову тот.

— Гм… Вот ведь странная вещь — война, — мрачно проговорил мастер Гюнтер. — Кто бы сказал, что подчас ее можно выиграть посредством одного ложного слова… Двух отравленных почтовых голубей… И шпиона, по своей воле отдавшегося в руки врага.

— Рикк спас нас всех, — сдавленно пробормотал Марк.

— Вместе с парой птиц, — добавил мастер Гюнтер. — Их мы тоже толкнули в чужую сеть. Как и несчастного Рикка.

— Голуби — всего лишь птицы, — философски заключил Марк. — Летят от одной знакомой кормушки к другой. А Рикк пошел на смерть сам. У него ведь всю семью…

— Да… помню, — сказал бородач. — Рикку следовало бы вручить орден, но только кому его теперь передашь? У шпионов редко бывают близкие… — Он развел руками. — Может, отдать этот орден тебе. Марк?

— Благодарю, мастер Гюнтер, — грустно улыбнулся Марк. — Но вы ведь знаете: мое сословие не дает права на ордена. Даже за исключительные заслуги перед короной.

— Ладно… Ступай, — махнул рукой бородач. — Однажды мы вернемся к этому разговору, обещаю тебе.

— Благодарю вашу милость, — поклонился человек в фартуке и пошел прочь. Но на выходе он обернулся: — Ваша милость…

— Да?

— А что прикажете делать с Тирдом?

— С кем? — удивился бородач.

— С тем голубем. Который вернулся…

— Гм… А что с ним вообще нужно делать?

— Птице, конечно, следует хорошенько отдохнуть… — пожал плечами Марк. — А затем — может, отправить его обратно, в столицу? Теперь уже — с верным письмом, о нашей великой и заслуженной победе? Птица-то, по всему видать, отчаянная. Думаю, хлебнул немало лиха наш голубок, пока долетел сюда. И ведь не знала птичья голова, что несет фальшивое письмо. Что свои же хозяева его, по сути, и предали…

— Что значит жизнь одного голубя в сравнении с жизнью тысяч людей? — задумчиво сказал бородач. А затем поднял воспаленные от бессонницы глаза и… улыбнулся. — А знаешь что, мой добрый Марк? Войны выигрывают именно те, кто способен превозмочь себя и свершить невозможное. Как бедняга Рикк. И как этот голубь… как там бишь его?

— Тирд, — напомнил человек в фартуке.

— Да. Тирд. Простой голубь. Тот, который долетел и вернулся, — кивнул бородач. — Пусть даже это никому и не нужно. — И он задумался на миг. А затем приказал: — Этого голубя больше с почтой не отправлять. Он проявил геройство и храбрость не хуже истинного солдата. Нам нужно больше таких птиц в почтовой Службе — сильных, упрямых, самоотверженных. Полагаю, что от него будет хорошее потомство.

Магнус осторожно улыбнулся.

— Поэтому ты сейчас же пойдешь, мой добрый Марк, и переселишь голубя отдельно от других курьерских птиц. В хорошую, крепкую клетку, обитую мягкой тканью. Питание и содержание этого… Тирда… должно быть наилучшим. По возвращении войска в столицу приказываю поместить его в отдельную закрытую вольеру и употреблять исключительно для улучшения породы. Всех его потомков в будущем использовать на самых важных и ответственных почтовых маршрутах. Можешь исполнять.

— Слушаюсь, ваша милость, — кивнул Марк и торопливо вышел из палатки. Приказы своего начальника он привык исполнять немедля.

Тирд не слышал, как его вынули из общего вольера, бесцеремонно разогнав прочих голубей. Он не чувствовал, как его несут куда-то, не слышал скрипа снега под коваными сапогами. Не ощутил, когда его положили в другую клетку — с крепкими запорами, на замках, обитую упругим плюшем. После этого клетку накрыли платком — чтобы голубь отдыхал с дороги.

Всего этого Тирд не слышал, не чувствовал и не понимал. Он крепко спал, и ему снился замечательный сон. Он летел на крыльях ветра в зимний лес. Туда, где сосны побелены инеем, сугробы даруют тепло и спасение, и полно пищи для голубей. Ведь некоторые голуби, оказывается, больше всего на свете любят еловые и сосновые семечки. Пусть даже с хвойной смолой.

Именно так, наверное, и должна пахнуть настоящая, истинная свобода — хвоей и ветром. А иначе, если не поторопишь сердце и крылья, твоя голубка будет очень беспокоиться.

Виктор Ночкин

Настоящая принцесса

— Что, Буян, как по-твоему, — спросил сэр Хенрик, — уж не занесла ли нас нелегкая в такие края, где на кустах терновника растут пергаменты? Вопрос был адресован боевому коню. За годы странствий сэр Хенрик приобрел привычку разговаривать с собственным скакуном. Привычка эта, разумеется, могла бы вызывать насмешки, но высокий рост и могучее сложение надежно хранили благородного рыцаря от подобных неприятностей. Вряд ли сыскался бы смельчак, способный в глаза обозвать сэра Хенрика дурнем. Сам же дворянин себя таковым точно не считал, хотя и был не скор на решения. Вот и теперь он с рассеянным видом не менее пяти минут разглядывал клочок пергамента на ветке придорожного куста, прежде чем решился наконец его сорвать. Как и следовало ожидать, пергамент оказался запиской. Медленно шевеля губами, рыцарь принялся разбирать неровные строки. Послание гласило:

«БЛАГАРОДНЫЙ РЫЦЫРЬ АЛИ ПРЫНЦ, СДЕЛАЙ ТАКУЮ МИЛАСТЬ И СПАСИ НИЩАСНУЮ ПРЫНЦЕСУ ЗАТАЧОНУИУ В ЗАМКИ СТРАШНАВАЛЮДАЙЕДА. НАЙТИ ЗАМАК ЛЮДАЙЕДА ОЧИНЬ ПРОСТА. ЕДЬ СИБЕ ПА ЭТАЙ ДАРОГИ ДО САМАВА МОСТИКА ЧЕРИЗ РУЧЕЙ ВАНЮЧКУ А ПЕРИД МОСТИКАМ СВИРНИ ПО ТРОПИНКИ НАПРАВА И БУДИТ ЗАМАК. А ЗАВУТ МИНЯ ПРЫНЦЕСА АЛИСИЯ, ДОЧКА КАРАЛЯ ЛЮЦИУСА СВАР-ЛИВАВА».

Сэр Хенрик был грамотен настолько, чтобы разобрать, о чем идет речь в записке, но все же не так начитан, чтобы усомниться в грамотности «нищаснай прынцесы».

— Принцесса… — задумчиво произнес рыцарь. — Принцесса, Буян, это здорово. Знаешь, какие они, эти принцессы? Не знаешь? Они все прекрасны, как солнце в небесах. Волосы у принцесс золотистые, глаза — голубые, а голос нежен и сладок. Вот каковы принцессы. И славное это дело — спасти одну из них, освободить из заточения. Ну что, отправимся к замку людоеда, друг мой?

Буян тихонько фыркнул и качнул головой, что вполне могло сойти за утвердительный ответ. Впрочем, сэр Хенрик не нуждался в согласии коня, решения он принимал самостоятельно… просто иногда ему хотелось поговорить. А кто же, кроме коня, согласится ждать, пока добрый рыцарь соберет наконец неторопливые мысли?

Не прошло и пяти минут, как дорога привела отважного спасителя принцесс к мостику, от которого в самом деле вправо уводила довольно широкая тропа. Рыцарь свернул, как было велено в записке, и точно — вскоре оказался у входа в замок. Вернее, в руины, некогда бывшие замком. Подъемный мост намертво врос в осыпавшиеся края рва, порос мхом… а цепи, на которых мост был прежде подвешен, давно проржавели и рассыпались. Наполовину разрушенные башни таинственно и романтично увивал плющ, зубчатые стены тоже порядком обвалились и поросли мхом. Перед мостом сэр Хенрик увидел рыцаря, сжимающего в руке точно такой же клочок пергамента, как и тот, что привел к замку его самого. Незнакомец обернулся, заслышав стук подков Буяна, и внимательно оглядел вновь прибывшего.

— Приветствую вас, добрый сэр, — вежливо произнес сэр Хенрик, — сдается мне, что и вас призвали в это унылое место мольбы о помощи, начертанные несчастной принцессой Алисией.

— Верно, сэр, я прибыл сюда, чтобы освободить принцессу Алисию, дочку короля Люциуса, — отозвался незнакомец и представился: — Амелин из Кранстока.

— Хенрик из Авента. Сэр Амелин, вы прибыли первым, и, ежели вам угодно, я готов предоставить вам право первым попытать счастья в бою с людоедом.

— Д-да… сэр… — несколько неуверенно согласился кранстокский рыцарь.

— Ну а я, с вашего позволения, войду в замок следом. Сказать по правде, мне страсть как охота поглядеть на прекрасную принцессу.

Воины спешились, привязали коней у входа в замок и по одному проникли в ворота. Шагая следом за Амелином, сэр Хенрик оглядывался и качал головой — повсюду виднелись печальные свидетельства запустения и разрухи. В углах пыльными гроздьями нависла паутина, за выбитыми дверями виднелись нагромождения изломанной мебели и всевозможный хлам, однако руины явно были обитаемы — на полу виднелись свежие отпечатки грязных сапожищ, а на двери рыцари приметили отпечаток гигантской ладони.

Из-за приоткрытой двери в конце коридора послышался довольно зловещий скрежет. Сэр Амелин вздрогнул, а Хенрик подбодрил товарища кивком и остановился, не доходя несколько шагов до двери. Кранстокский рыцарь тяжело вздохнул, положил ладонь на рукоять меча и, толкнув жалобно заскрипевшую дверь, шагнул в проем. Дверь с новым приступом душераздирающего скрежета качнулась назад. Сэр Хенрик заглянул в оставшуюся щель.

В дальнем конце комнаты за грубо сколоченным столом восседал, должно быть, сам хозяин замка, «страшный людайед». Огромный мужчина, одетый в потертую меховую одежду странного покроя. Плечи хозяина замка были так массивны, что голова казалась неестественно маленькой, а выражение его лица показалось сэру Хенрику скорее задумчивым и печальным, нежели свирепым. Зловещий лязг, услышанный рыцарями в коридоре, производил именно людоед — зачерпывая большущей железной ложкой еду из миски. Пища, кстати, никак не походила на человечину. Скорее это был горох — насколько сэр Хенрик смог разглядеть.

Завидев Амелина, людоед расплылся в ухмылке:

— Ага, вот и благородный рыцарь пожаловали! Небось желаете принцессу вызволить из заточения, а?

Похоже, настроен людоед был вполне миролюбиво и желал побеседовать, но рыцарь не собирался тянуть с подвигом и, выхватив меч, отважно ринулся на хозяина замка с криком:

— Умри, нелюдь!

Людоед с неожиданным для такого массивного человека проворством отскочил, отшвырнув стул, а клинок благородного воина обрушился на ни в чем не повинную миску. Обед хозяина замка разлетелся по комнате, а сам людоед извлек из-под стола здоровенную дубину и, заорав в свою очередь: «Ах вот ты как!» — кинулся на пришельца. Схватка продолжалась недолго, после двух или трех выпадов оглушенный Амелин отлетел в угол и, со звоном врезавшись в стену, медленно осел на пол. Меч выпал из ослабевшей руки рыцаря.

Более ждать сэр Хенрик не желал и, отпихнув злополучную дверь, ворвался в обеденный покой людоеда. Тот, распаленный дракой, с воодушевлением кинулся на нового врага, потрясая дубиной — однако теперь ему достался куда более опасный противник. Раз за разом людоед наскакивал на сэра Хенрика, но удары страшной дубины рыцарь парировал неизменно мощно и точно. Наконец, когда хозяин замка утомился и снизил темп, сэр Хенрик — шаг за шагом — принялся теснить противника. Тут и Амелин пришел в себя. Нащупав меч, рыцарь с трудом начал подниматься, чтобы прийти на помощь приятелю, но людоед, ложным замахом заставив сэра Хенрика отступить на шаг, вдруг повернулся и бросился вон из комнаты. Сэр Хенрик помог Амелину подняться, и воины направились в задние покои, куда скрылся людоед. Покачивающаяся ставня и шевелящиеся кусты за окном свидетельствовали, что враг позорно бежал.

— Ну что ж, сэр Амелин, — заметил Хенрик, — людоед скрылся. Пожалуй, нет смысла гнаться за ним по лесу, лучше поищем принцессу.

— Пожалуй, — кивнул Амелин. — Идемте туда, те комнаты выглядят более обжитыми.

— Идемте, — согласился Хенрик. — Принцесса… Должно быть, у нее золотистые кудри и голубые глаза. Голос ее нежен и мягок, а тому, кто доставит ее во дворец, король отсыплет монет… Да и у людоеда наверняка припрятаны деньжата. Мы ведь имеем на них право, как по-вашему?.. А лицо у принцессы белое-пребелое, ресницы густые, черные… Нрав кроток… Взор приятен…

Слушая бормотание спутника, Амелин подумал: «Ну и болван!»

Пройдя анфиладу небольших комнат, рыцари обнаружили наконец кровать под облезлым балдахином. Из-под груды шкур доносился мощный храп. Сэр Хенрик тревожно переступил с ноги на ногу; лязг его доспехов, должно быть, и разбудил храпуна. Шкуры зашевелились — и в кровати села, потягиваясь, девица. Потрясенный сэр Хенрик отступил на шаг — принцесса была смуглой брюнеткой! Пленница перестала тереть кулаками глаза и, свесив с кровати ноги, уставилась на освободителей. К ужасу авентского рыцаря, глаза принцессы оказались вовсе не голубыми — левый был карим, а правый зеленым. Да и взор ее вряд ли можно было определить, как «приятный»…

— Освободители, никак, пожаловали? — визгливо прокаркала пленница. — Наконец-то папаша за мной прислал, что ли? А раньше не могли явиться? А? Чего молчите?

— Э… — сэр Хенрик отступил еще на шаг и укрылся за спиной спутника. — Добрый сэр Амелин, как вы считаете, не будет ли справедливым, если вы доставите девицу к королю, а я вознагражу себя тем, что отыщется в замке? Король Люциус, должно быть, щедро отблагодарит спасителя дочери…

Амелин медленно обернулся, смерил увальня долгим взглядом и кивнул. Затем, когда сэр Хенрик торопливо скрылся, кранстокский рыцарь галантно поклонился и предложил руку принцессе:

— Благоволите следовать со мной, прекрасная принцесса Алисия. Я доставлю вас во дворец к батюшке.

Алисия фыркнула, скривила губы, но все же оперлась на предложенную руку.

В дверях замка им снова встретился сэр Хенрик. Богатырь торопливо увязывал приятно позвякивающий мешочек, причем спешил рыцарь так, что даже не заметил выпавшей из свертка записки, сложенной вчетверо. Завидев Амелина и Алисию, рыцарь быстро завершил сборы, торопливо поклонился принцессе, пожал руку случайному товарищу (шепнув при этом едва слышно: «По-моему, добрый сэр, это какая-то ненастоящая принцесса!») и взгромоздился в седло.

Амелин из Кранстока, глядя вслед сэру Хенрику, снова подумал: «Какой болван… Разве принцессы могут быть ненастоящими? Освобожденные из плена, они выходят замуж за спасителей и приносят им отличное приданое…» — и зачем-то машинально поднял оброненный Хенриком листок.

Размышления дворянина прервал визгливый голос принцессы:

— Ну? Так мы едем к батюшке или как?..

Годом позже сэру Хенрику опять довелось посетить королевство Люциуса Сварливого. Бравый воин странствовал теперь не в одиночку. Благодаря золоту, найденному в логове «людайеда», удалось поднять из руин замок в Авенте, привести в порядок дела и снарядить надлежащую свиту. Рыцарь путешествовал в свое удовольствие, останавливался в столичных гостиницах и покупал дорогое вино, если испытывал жажду, он был достаточно богат. А потому нынче сэр Хенрик не шастал по заросшему терновником захолустью и не срывал с кустов подозрительных огрызков пергамента, нет — нынче он, сопровождаемый оруженосцами и кнехтами, направился прямо в столицу и занял чистые комнаты на приличном постоялом дворе. В шесть часов пополудни благородный рыцарь спустился в трапезную и присел за столик в верхней половине зала. Почтительный хозяин заведения лично явился засвидетельствовать почтение важному постояльцу и с поклоном осведомился, чего угодно откушать доброму господину. Сэр Хенрик задумался над заказом, но привычно неторопливый ход его мысли внезапно был прерван топотом и криками, донесшимися из-за дверей трапезной.

— Опять молодой принц Амелин шумят, — скорбно покачал головой хозяин, — едва ли не каждый день изволят творить неподобства…

И тут же, словно в ответ на упоминание собственного имени, в дверях возник названный вельможа. Принц был несомненно пьян и столь же несомненно зол. Поправляя вялой рукою выпачканное и измятое платье, Амелин обвел взглядом зал — словно отыскивая, куда бы излить недовольство и гнев. Завидев сэра Хенрика, юный принц, вдруг просияв, завопил:

— Какая удача! Вы ли это. добрый сэр Хенрик из Авента?! — и устремился через зал к рыцарю, распихивая и отталкивая встречных. Впрочем, посетители сами спешили уступить принцу дорогу.

Тут только признал рыцарь своего случайного знакомца, с которым разделил год назад приключение в замке людоеда. Амелин бухнулся на стул напротив сэра Хенрика и бросил хозяину:

— Тащи самого лучшего вина мне и этому господину! Живо! — и затем, обернувшись к рыцарю: — Ах, сэр Хенрик, как вы были мудры! Я до сих пор с завистью вспоминаю поспешность, с коей покидали вы нас с Алисией! О, как я разочарован…

Сэр Хенрик наморщил лоб, с трудом соображая, как следует ответить высокопоставленному собеседнику, и наконец выдавил из себя:

— Следует ли понимать так, ваша светлость, что вы несчастны в браке с Алисией?

— Несчастен? О да, сэр, я несчастен! — принц выхватил из рук хозяина кубок и осушил его одним махом, пролив немалую часть вина на одежду. Хозяин торопливо поставил на стол кувшин и скрылся. — Ужасная семейка! И Алисия — самая жуткая из всех.

Принц снова налил вина в опустевший кубок и задумался, глядя куда-то в сторону. Воцарилось молчание.

— Должно быть, — решился вставить сэр Хенрик, — она пошла в батюшку, прозванного Сварливым?

— Говорят, она больше походит на бабку по материнской линии, Лианору Свирепую. Чего уж дивиться, что вся родня ненавидит Алисию…

— Ненавидит?

— Ну да. Помните, сэр, уезжая из замка людоеда, вы обронили некий листок?

— Листок? Ах да, какая-то записка из мешка с золотом…

— Сам не знаю почему, но я поднял. Читайте! — принц вытащил из кармана и шмякнул на стол перед опешившим рыцарем, прямо в винную лужицу, потертый документ.

Сэр Хенрик брезгливо смахнул красные винные брызги и принялся читать, с трудом разбирая буквы на испачканном замусоленном листке:

— «Исполняя волю его королевского величества Люциуса Второго, вручаю Вернелю из Гаракта, известному под именем Людоед Крыг, пятьсот крейцеров, причитающихся упомянутому людоеду за пленение и удержание в. замке Гаракт принцессы Алисии…» Что это? Чья здесь подпись?

— Казначея. А та закорючка внизу — подпись людоеда. Понимаете теперь? Папаша не нашел лучшего способа избавиться от злючки Алисии. Я храню этот документ и грожу, что прочту иностранным послам, если сквалыга Люциус мне снова откажет в деньгах… Э, давайте лучше выпьем за вашу мудрую осмотрительность, сэр Хенрик!

— Постойте-ка, ваша светлость… Неужто принцесса и в самом деле такого скверного нрава, как вы…

— Скверного! — взвыл несчастный принц. — Еще какого скверного! Знаете ли вы, друг мой, что такое ад? Я знаю это! Она отказывается впускать меня в опочивальню, запрещает появляться пьяным… Издевается надо мной, кричит, что она принцесса, а я бродяга с большой дороги!.. Она всячески поносит и оскорбляет меня, не смущаясь присутствием слуг! Позорит перед послами… Она твердит, что лучше бы ей остаться с людоедом в его развалинах…

Принц уронил голову на сложенные руки и зарыдал.

— Как же так? Остаться с людоедом… Но эти записки, просьбы о помощи… Клочки пергамента на кустах у дороги?..

— Записки? — принц поднял заплаканное лицо. — Что вы такое говорите, друг мой? Неужто вы не понимаете, что те безграмотные какракули писал доведенный Алисией до отчаяния людоед!!! ЛЮ-ДО-Е-Е-Е-ЕД!!!

Амелин снова рухнул на стол и завыл, его тело сотрясали рыдания…

Алексей Пехов

Последняя осень

В этот солнечный осенний день Василий решил последний раз обойти Лес. Первым делом он побывал возле покинутого комарами и развеселыми лягушками Кикиморового болотца. Кот помнил то счастливое время, когда июньскими вечерами квакушки играли на трубах и саксофонах бархатный блюз и все жители Леса приходили послушать чудесный концерт.

После болота Василий попрощался с мертвой и безмолвной Опушкой Лешего, на минутку заглянул к Трем соснам, но солнечная полянка тоже оказалась пуста. Многие не стали дожидаться последнего дня и ушли в портал еще до того, как сказка начала умирать. Он их не винил, а даже подталкивал к этому нелегкому решению — оставить волшебный Лес навсегда.

Направляясь к Пьяной пуще, Василий встретил грустного Старого Шарманщика с выводком усталых и зареванных кукол. Увидев кота, старик едва заметно кивнул и перебросил мешок с поклажей Театра с одного плеча на другое.

— К порталу?

— Да.

— Никого не забыли? — на всякий случай поинтересовался Василий.

— Карабас с Артемоном куда-то запропастились, — всхлипнула очаровательная синеволосая куколка. — Я волнуюсь, милорд Смотритель.

— Постараюсь их найти.

Та в ответ благодарно хлюпнула носом, покрепче сжала руку носатого паренька, на голове которого красовался смешной полосатый колпак, и поспешила за Шарманщиком.

— Портал закрывается сегодня вечером! — крикнул Смотритель им вслед.

Никто не обернулся. Они и так знали, что сегодня последний день, но он считал своим долгом предупредить каждого. И делал это по пять раз на дню, вот уже вторую неделю.

Кот направился дальше, кляня почем свет Карабаса и его дурного пса. С того дня, как волшебство стало покидать Лес, сторож Театра слишком сильно налегал на вино, и теперь кто знает, где его искать? Упустит момент — и поминай как звали. Василий, недовольно фыркнув, встопорщил усы. Теперь придется искать пропавших, а ведь он еще не побывал в Пьяной пуще и не попрощался со старым дубом возле Лукоморского холма. Даже в последний день Леса у него нашлись дела.

— Привет, кот!

На ветке ближайшей березы сидела толстая ворона.

— Привет, Вешалка. Я думал, что ты уже ушла.

— Ха! — хрипло каркнула она, недовольно нахохлившись. — Во-первых, не ушла, а улетела. И во-вторых, у меня по всему Лесу заначки сыра. Пока все не съем, не свалю.

— Смотри, жадность до добра не доводит, — предупредил он. — Сегодня вечером портал закрывается.

— Твои слова под цвет твоей шерсти, котище, — довольно невежливо фыркнула ворона, но Василий не обратил на это внимания. Он не имел привычки обижаться на старых друзей.

— Мое дело предупредить. Когда волшебство покинет лес, станешь обыкновенной птицей.

— «Мое дело предупредить!» — сварливо передразнила Вешалка. — Ты хоть и Смотритель, но мне не указ. Ладно, не волнуйся, всего два куска осталось. У Лукоморского холма к вечеру будешь?

— Да.

— Вместе и махнем, шоб мне Лиса перья общипала! Бывай, хвостатый!

— Стой! — поспешно окликнул ее кот. — Ты Карабаса с собакой не видела?

— Карабаса? — уже готовившаяся взлететь птица призадумалась. — Вроде нет… Спроси у Людоеда, они с бородатым давние приятели.

— Спасибо, ворона, — поблагодарил Василий.

— Не за что, — каркнула Вешалка. — Ты знаешь, что Феоктист вчера скончался?

— Как?

— Когда все стало умирать, Пруд пересох, а водяные без воды… Вначале все его мальки, а потом и он за ними. Не хотел уходить. Говорил, что Лес и Пруд его дом. Сам ведь помнишь, каким он упрямым был.

— Помню, — вздохнул кот. — Мы с Кощеем так и не смогли уговорить его.

Смерть старого водяного опечалила Василия.

— Кстати, как Кощей? — вдруг заинтересовалась ворона.

— Месяц его не видел. Ладно, у меня еще дела. До вечера.

— Угу, — напоследок угукнула птица и улетела.

Беда нагрянула в Лес вместе с людьми. Сказка, не потерпевшая наглого вторжения, утекала отсюда, словно вода в песок. А вместе с ней исчезала магия, о которой люди так любят рассказывать детям. Чужакам, нарушившим хрупкое равновесие сказочного мира, было плевать на волшебство. Не обращая внимания на гибель Леса, люди впились зубами в закрытый для них мир. Небылица для людей всего лишь безделушка, рудимент детства, который они таскают в себе и без колебаний отбрасывают в сторону, словно ненужную вещь, как только появляется хоть какой-то повод это сделать.

Крошка фея называла их браконьерами, Василий — захватчиками, Золушка — убийцами. С охотниками, прорвавшимися в волшебный мир, худо-бедно справлялись, но доступ для людей остался открыт, а магии становилось все меньше и меньше. Если бы не старания Черномора, Мерлина и Гингемы, открывших портал в другую вселенную, всех, кто жил в Лесу, можно было с чистой совестью записывать в покойники. Поэтому почти все покинули обреченный Лес. Но находились и такие, кто никак не хотел оставлять родные насиженные места.

Василий аккуратно перешагнул через тоненькую нитку ручья. После того как Пруд начал умирать, ручеек пересох и забился желтыми листьями. Смотритель помнил то время, когда вода с веселым звоном бегала наперегонки с семейством зайцев, что жили на Ромашковой полянке.

Кот остановился и принюхался. Пахло осенью, жареным мясом и чем-то чужим… людским. Решив проверить, в чем тут дело, Василий пошел на запах. Теперь он уже различал, что наравне с ароматом жаркого явственно тянет гарью и чем-то резким и очень непривычным.

Из-за кустов послышалось басовитое пение:

Как-то раз в одном лесу,

Волк нашел себе Лису,

К дереву ее прижал…

Песенка выходила достаточно пошлой, и Василий понимающе хмыкнул. Он знал, кто любит горланить такие вот песни.

Кот вышел на поляну и принялся наблюдать за весело горланящим здоровенным детинушкой. Рядом, свернувшись калачиком и укрыв косматой бородой себя и спящего Артемона, храпел Карабас.

К коту певец сидел спиной. Парень колдовал возле костра, радостно поворачивая вертел, на котором висел уже порядком поджаренный кабан. Василий раздраженно прижал уши к голове, дернул хвостом и произнес:

— Хлеб да соль.

— Ем да свой! — не преминул ответить громила, а затем, так и не обернувшись, добавил: — Вали своей дорогой, пока я добрый! Али на костер захотел?

— Ты бы обернулся, рыло, — мягко посоветовал детине Смотритель.

— Сам напросился, я хотел быть добрым, — делано вздохнул грубиян, отвлекся от вертела, взял с травы огромную дубину и только после этого повернул голову.

Маленькие черные глазки, гневно сверкающие из-под рыжих кустистых бровей, нос картошкой, крокодильи зубы, рыжие усы и бакенбарды. Гневная отповедь застряла у великана в глотке, глаза удивленно распахнулись, а дубина поспешно исчезла за спиной.

— Людоед, а Людоед, — Василий театрально поднял лапу, внимательно ее изучил и выпустил когти. — Я ведь тебя предупреждал, чтобы ты заканчивал со своими кулинарными изысками?

— Предупреждал, — промямлил тот, словно завороженный наблюдая за тем, как кот убирает и вновь выпускает когти.

— Я ведь неоднократно тебя предупреждал, правда? — лениво произнес гость.

— Правда, — побледнел Людоед.

— Так какого рожна ты вновь занимаешься браконьерством?! Кто разрешил жарить несчастных хрюшек без моего ведома? — рявкнул Василий.

Детина в испуге отскочил назад и едва не угодил в собственный костер.

— Я вот думаю, а на кой ты нам сдался в новом Лесу? — между тем как ни в чем не бывало продолжал кот. — Может, не пускать тебя в портал? А что? Это идея! Людей здесь будет полно, наешься до отвала, если только они тебя раньше не подстрелят, как Золотую антилопу, мир ее праху.

— Не губи! — взвыл громила, поспешно рухнув на колени. — Лихо Одноглазое попутало! Предложило перекусить, а само в кусты! Этот последний! Больше я их жрать не буду! Мамой клянусь!

— Ты вроде это говорил в прошлый раз?

— В прошлый раз он клялся папой, — пробормотал Карабас и, перевернувшись на другой бок, вновь захрапел.

Повисла напряженная тишина. Рыжеволосый стоял ни жив ни мертв.

Кот, конечно, не собирался оставлять на растерзание людям даже такого троглодита, как Людоед. Хотя надо было бы…

— Ладно. На этот раз я тебя прощаю. Ради жены. Людоед, облегченно вздохнув, встал с колен, высморкался в бороду и бросил быстрый взгляд на жаркое.

— Переверни уж, вижу, что подгорает.

Прощенный поспешно кивнул, состроил довольную рожу и крутанул вертел.

— Откуда так воняет? — полюбопытствовал Смотритель.

— Оттуда, — рыжий поначалу ткнул пальцем в небо, а затем в дальний угол поляны, где валялась исковерканная груда железа. Кое-где из нее еще поднимался черный вонючий дымок.

— И что это?

— А хрен знает, как оно называлось! — охотник на хрюшек был сама любезность. — Это та фигня, что обычно над Лесом летала.

— М-да? — кот с интересом уставился на обломки.

В последнее время странная штука донимала всех волшебных существ. Вот уже целую неделю она с ревом носилась над Лесом и пугала его жителей.

— И как оно умудрилось упасть?

— Горыныч постарался! — Людоед усмехнулся и достал из засаленных шорт банку специй. — Гадом, говорит, буду, если не собью эту сволочь перед уходом.

— Он ушел? — Василий помнил, что раньше за уход через портал была одна голова Горыныча, а против — две.

— С утра еще. Третья смогла убедить Первую. А Вторая башка плюнула и сказала, что тогда тоже пойдет, не оставаться же ей здесь одной.

— А где всадник? В железной птице остался?

— Не… он успел ката… като… В общем, он пультировался куда-то или что-то в этом роде. Ну, а я вот… Гм… Погнался за ним и…

— И человек опять от тебя убежал… — безжалостно закончил за него Василий.

Громила покраснел. Он только назывался Людоедом, а на самом деле еще ни разу не пообедал, как это положено всякому приличному и уважающему себя каннибалу. Видя такое страшилище, люди оглашали Лес воплями и задавали такого стрекача, что несчастному детине никогда не удавалось их догнать.

— Смотри, скажу жене, что опять охотился в Заповедной роще… — пригрозил кот. — Она уже ушла?

— Элли? — вопросом на вопрос ответил Людоед.

— А у тебя еще какая-то жена есть? — раздраженно фыркнул собеседник.

— Да нет… Ушла еще два дня назад. Я сейчас откушаю и…

— Элли волки съели! — хором крикнули два выскочивших на поляну бельчонка.

— Кыш! — грозно рыкнул на них великан и потянулся за дубиной. — Только и знаете, что дразниться, мелочь пузатая!

Один бельчонок показал Людоеду язык, другой отчего-то кукиш.

— Дирле и Тирле! — окликнул бельчат Василий. — Вы почему еще не в портале?

— А мы Нильса ждем! — пискнул Дирле.

— Да-да! Нильса! И гусей! Честно-честно! — ответил Тирле. — А потом мы сразу… в этот… в пр-ротал.

Бельчата юркнули в кусты. На несносных сорванцов никто не мог найти управы.

— Будешь уходить, захвати Карабаса с псом, — попросил Людоеда кот.

— Сделаю.

— Сегодня вечером портал закрывается, поторопись.

— Уже иду, — в одной руке рыжий держал солонку, в другой перечницу и мучительно думал, какую из них использовать в первую очередь.

Василий раздраженно фыркнул и, обойдя стороной дымящиеся обломки летающей машины людей, направился по тропинке к Пьяной пуще.

За неделю, что он здесь не был, пуща сильно изменилась и неприятно поразила Смотрителя леса. Конечно же, он знал, что не встретит ни одной птицы, но знать — это одно, а вот видеть — совершенно другое. Исчезли все. Не было ни сладкоголосых соловьев, ни веселых щеглов, ни заводных жаворонков, ни пронырливых дроздов, ни рассудительных иволог, ни глупых поползней, ни дятлов-барабанщиков, ни ученых сов, ни мудрых филинов, ни желтогрудых синиц, ни скандальных соек, ни трескучих сорок, ни сотен других семейств птичьего мира, что раньше наполняли лесок кипучей радостью жизни. Не осталось никого. Среди пожелтевших берез и осин властвовала мертвая тишина. Сейчас Пьяная пуща казалась чужой и очень зловещей. Василию, до самого кончика его черного хвоста, захотелось немедленно отсюда уйти.

— Эй! Есть здесь кто? — тишина слишком давила, и сейчас кот был готов разговаривать сам с собой.

Естественно, на его вопрос никто не ответил.

Смотритель подошел к старой березе, в три прыжка оказался на ее вершине и заглянул в гнездо. Там все еще лежало яйцо. Брошенное. Василий вздохнул и слез с дерева. Как он и предполагал, семья Жар-Птиц улетела через портал, но яйцо им пришлось оставить. Грустно…

Он уже собирался уходить, когда в густых кустах колючего можжевельника заметил темный силуэт. Фигура очень напоминала одного из людей-охотников. Незаметно для спрятавшегося Василий выпустил когти. Если это охотник, то он не на того напал и вряд ли сможет добыть себе сказочный трофей. Кот превратился в размытую черную молнию и в одно мгновенье оказался возле незнакомца. За секунду до удара он успел остановить лапу. Никакой угрозы не было. Перед ним возвышался Железный Дровосек.

Железный исчез через два дня после открытия портала. Все отчего-то подумали, что он ушел. Ну, ушел и ушел. Никто не озаботился поисками. Всем было не до этого. А если еще учесть тот факт, что у нелюдимого Дровосека совсем не было друзей, то никто из жителей Леса и не беспокоился о его исчезновении. Теперь же он был мертв, и его тело покрывал густой слой рыжей ржавчины. Возле ног погибшего лежал топор и масленка. Волшебное масло, вылившееся из нее, оставило на засохшей траве большое грязное пятно. Василий почему-то нисколько не сомневался, что Железный Дровосек сам вылил масло, тем самым не оставив себе никаких шансов выжить. Он никогда не хотел покидать Лес, впрочем, как и многие другие. Некоторые предпочли не уходить в портал, а остаться здесь и дождаться судьбы, какой бы она ни была, или попросту покончить с жизнью.

С тяжелым сердцем кот покинул Пьяную пущу, уже жалея, что приходил сюда. Теперь она навсегда останется в его памяти не яркой, звонкой и солнечной, а жуткой, умирающей и унылой.

День давно перевалил за середину, тусклое солнце клонилось к закату. Василий побывал на Земляничной полянке, заглянул в дупло, в котором раньше жили Неправильные пчелы, делающие Неправильный мед. Хозяева ушли, золотые соты стали пепельно-серыми. В слабом запахе меда, все еще витавшем в воздухе, больше не чувствовалось аромата полевых цветов и липы. Теперь здесь пахло чем-то горьким и застарелым, и Смотритель, сморщившись, словно от зубной боли, оставил брошенное дупло в покое. Главное, что Неправильные пчелы убрались в портал, а не стали жадничать и сидеть до последнего часа на своем драгоценном меде. Кот усмехнулся — будет теперь Пуху забава в новом Лесу. Опять, небось, наклюкается с Пятачком и пойдет пугать истеричных жужжалок, говоря, что он маленькая черная тучка, страдающая большой белой горячкой.

Что-то опрометью выскочило из кустов и едва не врезалось в Смотрителя.

— Все торопимся? — промурлыкал кот.

Белый пушистый красноглазый Кролик, обряженный в синий бархатный жилет и черный цилиндр, икнул и, рассыпаясь в тысячах извинений, отпрыгнул в сторону.

— Да-да! Да-да! Опаздываю! Какой кошмар! Опять опаздываю!

Его пенсне огорченно сверкнуло. Кролик залез во внутренний карман жилета и выудил большие золотые часы на цепочке. Откинул крышку, посмотрел на стрелки и огорченно цокнул языком.

— До закрытия портала еще три часа. Все ваши ушли?

— Да… Королева со свитой еще в первый день, Болванщик с Мартовским зайцем вчера, Алису не видел, она чего-то там с Красной шапочкой мутила.

— А мой родственничек?

— Чеширский? — уточнил Кролик, пряча часы обратно в жилетку. — Он вообще исчез. Поначалу сам, а затем и его знаменитая улыбочка. Правда, вчера мне Бармаглот говорил, что Чешир вместе с Котом в сапогах подались в новый мир, но вы же знаете этого Бармаглота, ваша милость? Он болтать любит.

— Ладно, — сказал Василий, напоследок взмахнув хвостом. — Не буду тебя задерживать.

— И то, верно, опаздываю! — Кролик снял цилиндр и вытер лоб носовым платком.

— Ты откуда эту шляпу взял? — полюбопытствовал Смотритель, с интересом разглядывая маленькое вишневое деревце, растущее между ушей собеседника.

— Шляпу? — Кролик рассеянно покрутил в руках черный цилиндр. — У семейки Муми-троллей. Они ее на крыльце забыли, когда уезжали. А я решил: чего добру пропадать? Вот и приспособил. А что?

— Ты только не волнуйся, — вкрадчиво произнес кот. — Как в новом Лесу окажешься, найди доктора Айболита. У тебя на голове дерево выросло.

Белый Кролик тут же начал стенать, заламывать руки и ныть, почем свет кляня проклятую Морру, подложившую ему такую свинью. Кот усмехнулся в усы. Лучший друг Болванщика всегда был растяпой.

Пройдя через маленькое поле, заросшее высокой пожухлой травой и серебристыми цветами, над которыми не властна была даже осень, Василий вышел к Зачарованному бору. Из-за пожелтевших елок, умирающих от дыхания последней осени ничуть не хуже, чем березы, клены и дубы, внезапно раздались отборные матюги. На поляне возвышалась здоровая белая печь с едва дымящейся трубой. Рядом с ней на четвереньках стоял Иван-дурак. Рожа у него была злая, красная и порядком испачканная. На ковре из еловых иголок в хаотичном беспорядке были разбросаны инструменты.

— Попробуй теперь! — крикнул водила.

— Не фига подобного! — хриплым басом ответствовал сидящий на печи Колобок.

— Ты на какую педаль жмешь?

— На эту… которая посередке!

— А я на какую просил?! — зарычал Иван.

— Не так уж это и просто — жать на педаль, когда нету ног! — оправдался помощник и, основательно повозившись, все же умудрился на что-то надавить.

Печь загудела, чихнула, выпустила из трубы маленькое вонючее облачко дыма и скисла. Иван вновь матюгнулся, поминая создателей печи вплоть до седьмого колена.

— Бог в помощь, — произнес Василий, выходя из-за елок.

— А… Смотритель. Привет, привет. Вот блин, заглохла, падла, на полпути!

Из ведра, находящегося за спиной Колобка, выглянула Щука:

— Говорила я тебе, пешком надо было идти!

— А весь скарб кто потащит? — огрызнулся дурак, копаясь в груде гаечных ключей. — Или я, по-твоему, должен переть шмотки на своем горбу?

Действительно, на печи живого места не было от сваленного барахла. Создавалось впечатление, что на ней едет не Иван-дурак, а целая армия Лимонов, вкупе с многочисленной семейкой дядьки Черномора.

Щука ничего не ответила и скрылась в ведре, напоследок ударив хвостом и разбрызгав воду.

— Эй! Зубастая! — обиделся Колобок, на которого попала вода. — Поаккуратней там!

— Давно стоите? — поинтересовался Василий.

— Уже с час. Чего мы только не делали!

Над Зачарованным бором раздался рев, и по небу пронеслась железная птица людей.

— Разлетались, мать их! — выругался Иван, провожая машину взглядом. — Не терпится им…

— Одну хреновину Горыныч сбил, так их теперь в пять раз больше налетело, — вновь высунулась из ведра Щука.

— Пора сваливать, — подытожил Колобок. — А то опять будут бухалки скидывать. Давеча они Великана и Мальчика-с-пальчик убили.

— Да как же мы свалим, если эта рухлядь не заводится?! — взорвался Иван и зашвырнул молоток в кусты.

— А по щучьему веленью? — на всякий случай поинтересовался кот.

— Хренушки! — ехидно отозвалась Щука. — Скажи спасибочки людям! Волшебство ушло. Не действует! Ни мое, ни Золотой рыбки!

— А Рыбка где?

— Здесь она, родимая, в ведре, — Колобок соскочил с печи и подкатился к Ивану. — Хотели подвезти до портала, а вон видите, милорд Смотритель, как обернулось-то?

— Что сломалось хоть?

— Да шут ее знает, — вздохнул Иван, огорченно почесав в затылке. — Все перебрал и ничего не нашел.

— А дровишки заложить не забыли?

— Я самолично в топку десяток сосновых поленьев запихал! — произнес Колобок.

Дурак в раздражении хлопнул себя по лбу:

— Безногий, ты хоть и башкой вышел, но тупее меня! Какой умник тебя научил сосну пихать?! Печь у меня отродясь ни на чем, кроме березы, не фурычила! А я гляжу — чей-то не то! Идет как-то рывками, блин!

— Я ж не знал, — виновато заканючил Колобок.

— Не знал он, — буркнул Иван, подняв с земли топор. — Вытаскивай дрова из топки, а я за березой.

— Как же я их вытащу? — жалостливо спросил Колобок. — У меня и рук-то нету.

— А запихивал как?! Так и выпихивай!

Спустя полчаса печь радостно фырчала, разбросанные на земле инструменты были собраны, а Иван-дурак с Колобком весело распевали незатейливую победную песню.

— Смотритель, давай подброшу? — благодушно предложил Иван.

— Вы к порталу? — на всякий случай спросил кот.

— А то.

— Ну, подбрось, коли не трудно, — согласился он.

Иван дернул рычаг, нажал на педаль, весело гикнул, и печь, гудя и пуская из трубы белый дымок, отправилась в путь.

— Ты-то как здесь оказался? — спросил у Колобка Василий.

— А я что? Я своих проводил и к Ивану покатил. Еще на той неделе обещался ему помочь с отъездом.

— Бабка не переживала, что ты без нее пошел?

— Еще как! Но я ее успокоил, сказал, сегодня приду. Да и не до этого ей было. Курочка Ряба Репку не хотела оставлять, так что…

— Не оставила?

— Нет… Докатили до портала с грехом пополам. Жучке хвост отдавили… Глянь осень-то какая!

— Последняя.

— Да не переживайте вы так! — дернул плечом Иван. — Мы ведь живы, и уйти есть куда!

— Надолго ли? — спросила Щука.

— Чего надолго?

— Надолго ли мы задержимся в новом Лесу, говорю? Сказка может уйти и оттуда.

— Не уйдет! — беспечно отмахнулся дурак. — Люди там в нее еще верят, а значит, сказке и Лесу нечего бояться!

— Ню-ню, — пробормотал Колобок, с грустью глядя на мелькающие по краям дороги желтые деревья.

Еще дважды над ними пролетали ревущие машины, но, по счастью, то ли не замечали печь с ее пассажирами, то ли у них были куда более важные дела. Наконец, Зачарованный бор кончился, и печь выехала к Лукоморскому холму.

— Притормози, я тут сойду, — попросил Василий. Дурак послушно остановил печь, давая коту возможность спрыгнуть на землю.

— Давай, Смотритель, не задерживайся, — сказал на прощанье Колобок. — Уже вечер. Увидимся в Лесу.

— Увидимся, — кивнул Василий. — Я ненадолго.

На холме рос Дуб. Это было единственное дерево во всем Лесу, чьи листья до сих пор оставались зелеными, словно осень не имела над ними никакой власти. Возле дуба сидел облаченный в доспехи человек. Худое, обтянутое пожелтевшей кожей лицо, черные ввалившиеся глаза, крючковатый нос, тонкие губы — все это делало его похожим на мертвеца. Он неотрывно смотрел на букет бледных нарциссов, лежащих на холмике свежей могилы, в основание которой бы воткнут огромный фламберг. Кот никогда не думал, что этот грозный меч когда-нибудь превратится в могильный крест.

— Здравствуй, Кощей.

— Привет, Василий, — ответил тот, не отрывая глаз от цветов.

— Когда?

— Вчера. Рано утром.

— Прости. Я не знал, — неловко пробормотал кот.

— Ничего.

— Как это случилось?

— Как? — Кощей едва заметно пожал плечами, перевел взгляд на пламенеющий горизонт. — Наверное, как и со многими другими. Без волшебства мы умираем.

— Она была слишком сильна, чтобы так умереть.

Друг издал грустный смешок.

— Когда-то ее звали Василисой Прекрасной, но… Ты бы видел, что с нею случилось за последний месяц! Она больше не была прекрасной. Красота исчезла вместе со сказкой! Я не знаю, что произошло, но она стала самой обычной женщиной и не захотела так жить! Она…

Продолжать не имело смысла. Кот и так понял, что произошло. Василиса, как и многие другие, не захотела уходить и выбрала единственный способ…

— Прости, дружище, если бы я только знал… Быть может, я сумел бы ее остановить.

— У меня не вышло ее убедить, а у тебя и подавно бы ничего не получилось. Как они могли? Как?!

— Они — люди. Благодаря им мы существуем и благодаря им умираем. Такова судьба. Иногда они забывают про сказку, которая живет в них, и Лес погибает. Такое уже было однажды.

— Сказка для них всего лишь бесполезная небылица! Говорят, что дети злы, но взрослые гораздо злее. Зачем они убивают нас?

— Они — люди, — вновь ответил Василий и, сощурившись, посмотрел на заходящее солнце. — Осталось совсем недолго.

— Я не страдаю эскапизмом, — Кощей покачал головой. — Обычно там, где нас нет, хуже, чем там, где мы есть. Стоит ли уходить? Это мой Лес.

— Это и мой Лес, — с нажимом произнес кот. — Не забывай, что я — Смотритель. Но нам надо уйти. Ради…

— Ради кого?! — выплюнул Кощей, и в его глазах полыхнуло пламя. — Ради человеческих детей, которые когда-нибудь вырастут и забудут о нас?!

— Быть может, они будут лучше…

— Быть может… — худые плечи опустились. — Я прожил столько лет, я почти бессмертен. Ты не поверишь, но я очень устал. Устал от этой последней осени. Иногда хочется послать все к Черномору и сломать ее.

Только сейчас кот увидел в левой руке друга рубиновую иглу.

— Не глупи, — мягко сказал Василий. — Это не выход.

— Для нее это был единственный выход.

— А для тебя — нет. Что я скажу Горынычу? Ты нужен новому Лесу, дружище. Ты нужен сказке.

Он осторожно забрал иглу.

С неба рухнул большой комок перьев.

— Опаздываешь, — произнес кот.

Вешалка выплюнула килограммовый кусок «Сулугуни» и проворчала:

— Угонишься за вами. Думала, что последняя ухожу. Спасибо, что подождали старуху.

— Где пропадала?

— Не поверите! — хихикнула ворона. — Уговаривала Избушку На Курьих Ножках свалить, пока не поздно.

— Ну и как? Вышло? — оживился Василий.

— Спрашиваешь! — гордо кивнула Вешалка.

По полю бодрым галопом неслась Избушка. Из нее доносилась отборная брань. Мгновение — и Курьи Ножки исчезли в портале.

— Неужели Яга перестала упрямиться? — поразился Василий.

— Как же! — фыркнула Вешалка. — Старая карга как раз и не хотела никуда уходить. Вопила, что это ее Лес и она в нем умрет. Только гнездо ее слушать не стало.

Кот приложил лапу к шершавой и теплой коре могучего дуба.

— Прощай, старый друг. Жаль, что ты не можешь пойти с нами.

— Помнишь, как однажды мы обернули его золотой цепью? — совершенно не к месту хохотнула ворона. — И как пьяный Леший усадил на ветки Русалку, а тебе пришлось лезть и снимать дамочку?

— Помню, — улыбнулся кот. — Нам пора. Солнце почти скрылось.

— Я догоню, — глухо сказал Кощей, не спуская взгляда с могилы.

— Уверен? — Василий все еще боялся, что друг сотворит какую-нибудь глупость.

— Да.

Смотритель внимательно посмотрел на Бессмертного и, так ничего и не сказав, начал спускаться с холма. Вешалка, сжимая сыр в клюве, скакала рядом. Возле двери в другой мир они остановились. От солнца остался всего лишь краешек. Минута, может быть две, и выход закроется навсегда.

— Давай, я сразу за тобой, — сказал Василий, и ворона, облегченно кивнув, скрылась в портале.

Запыхавшийся Кощей разжал кулак и показал маленький желудь.

Он бросил прощальный взгляд на могилу и скрылся в синем мареве волшебной двери.

Василий уходил из Леса последним. Очень хотелось обернуться, попрощаться с родным миром, но времени на это уже не оставалось. Он шагнул в портал, оставив позади себя умирающий Лес, последнюю осень и людей, навсегда лишившихся сказки.

Примечания

1

«Цепь Королевской Руки» — отличительный знак, дававший своему обладателю право игнорировать как установления местных властей, так и Высокий Закон, в т. ч. выносить смертные приговоры. Обычно вручался чиновникам, занимавшимся «делом Короны».

Content

ФЭНТЕЗИ-2007

ДЖЕНТЛЬМЕНЫ УДАЧИ

Алексей Пехов Особый почтовый

ГЛАВА 1,

ГЛАВА 2,

ГЛАВА 3,

ГЛАВА 4,

ГЛАВА 5,

ГЛАВА 6,

ГЛАВА 7,

ГЛАВА 8,

ГЛАВА 9,

Виктор Ночкин Фейрин и золото

Андрей Уланов Кантабрийское вино

МАГИЧЕСКИЙ ДЕТЕКТИВ

Генри Лайон Олди Захребетник

CAPUT I,

CAPUT II,

CAPUT III,

CAPUT IV,

CAPUT V,

CAPUT VI,

CAPUT VII,

CAPUT VIII,

CAPUT IX,

EPILOGUS

Ольга Громыко Птичьим криком, волчьим скоком

Михаил Харитонов Долг

ПОВЕЛИТЕЛИ СТИХИЙ

Святослав Логинов Лес господина Графа

Наталия Осояну Перо из крыла феникса

Илья Новак Ради всех грехов мира

ДЕМОНЫ С ТОЙ СТОРОНЫ

Владимир Аренев Ветер не лжет

Алексей Пехов Змейка

Юрий Нестеренко Плата

Виктор Точинов Полкоролевства в придачу (страшная сказка)

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ

ПОСЛЕДНЯЯ СКАЗКА

Михаил Балабин, Олег Бондарев Ангелы тоже любят

Сергей Челяев Тот, кто всегда возвращается

Виктор Ночкин Настоящая принцесса

Алексей Пехов Последняя осень

Примечания