Санин Евгений Григорьевич

Сон после полуночи (Клавдий)

Евгений Санин

СОН ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ (КЛАВДИЙ)

Глава I

ДЯДЯ И ПЛЕМЯННИК

Император Клавдий откушав, по своему обыкновению, на ночь соленых грибов, заснул в уютной дворцовой спальне и увидел себя посреди неспокойного моря.

Он стоял на палубе галеры, заставленной столами и ложами, слушал, как сенаторы славят императора Гая Цезаря[1], и никак не мог взять в толк, каким образом попал на пир своего всесильного племянника, который явно подыскивал жертву для очередного кровавого развлечения.

Неожиданно их взгляды встретились. Клавдий приветливо улыбнулся. Калигула, не выносивший чужого веселья, недовольно повел плечом. Спохватившись, Клавдий захотел придать лицу подобающее выражение, но с ужасом почувствовал, что его губы расползаются в безудержной улыбке. И чем дольше он улыбался, тем большей яростью наливались глаза племянника.

Наконец Калигула схватил стоявший между блюд лекиф с ядом, вытряхнул все его содержимое в свой кубок и приказал подпоясанному полотном консулу[2] подать это страшное угощение Клавдию.

— Пей, дядя! — дергаясь всем лицом, закричал он. — Клянусь Юпитером, сейчас от твоей идиотской улыбки не останется и следа! Вместе с тобой, ха-ха!!

Клавдий понял: надо скорее броситься к ногам племянника и, целуя его сандалии, вымолить пощаду. Но какая-то сила не позволяла ему сдвинуться с места.

Калигула разочарованно махнул рукой и принялся играть с дочерью, которую поднесла к его ложу Цезония. Клавдий потерянным взглядом обвел два старинных кубка божественного рода Юлиев, оказавшихся перед ним на столике. В одном была жизнь, в другом — смерть; легкая, мгновенная, но от этого не менее страшная… Не отдавая себе отчета, он быстро переставил кубки местами, и едва успел отдернуть пальцы, как услышал удивленный возглас Калигулы.

— Как! Ты еще жив?!

Клавдий выдавил из себя что-то похожее на «да», и Калигуа усмехнулся:

— Ну что ж, выпьем тогда вместе, ведь ты как-никак мой последний родственник!

Подать мне кубок дяди, ха-ха-ха!!!

Консул торопливо выполнил приказание, Калигула поднес кубок с отравленным вином к дергавшимся от смеха губам. Сделал один глоток… второй… третий… Он и не собирался умирать!

Подошвы сандалий Клавдия словно приросли к доскам палубы. Он захотел побежать прочь с галеры, но ноги — проклятые ноги, которые всю жизнь подводили его, на этот раз вконец отказались повиноваться.

И тут военный трибун Херея, а следом за ним остальные гости, обнажив оружие, бросились к Калигуле и стали наносить ему удары. Сделанные из лучших сплавов кинжалы и мечи, испытанные на могучих шеях варваров гнулись, точно игрушечные, а император продолжал как ни в чем не бывало цедить отравленное вино. Наконец отбросил пустой кубок и обратился к сенаторам, словно к банщикам, которые трут в термах тела моющихся скребками:

— Довольно! Пощекочите теперь моего дядю!

— Стойте! — воскликнул Клавдий, осененный внезапной догадкой. — Ведь он же мертв! — принялся объяснять он, показывая пальцем на племянника. — И вы не смеете выполнять его приказания, потому что уже не он, а я ваш законный цезарь[3]!

— Ты — Цезарь?! — захохотал Калигула. — Да какой из тебя цезарь, если римляне скорее послушаются меня, мертвого, чем тебя — живого! А ну, бездельники, кому я сказал — вперед?!

Сенаторы покорно двинулись на Клавдия, потрясая мечами и кинжалами, целя ими прямо в грудь…

— Убейте его, чтобы он больше никогда не называл себя цезарем! — бесновался позади них Калигула.

— Нет! — закричал Клавдий. С трудом переставляя ноги, он направился к спасительным сходням.

— Делай свое дело! — скомандовал Калигула.

Несколько кинжалов сверкнуло над головой Клавдия.

— Нет!!! — что было сил, крикнул он и… проснулся.

«Так это был сон?… — подумал Клавдий, обводя глазами смутные очертания статуй, и с облегчением узнавая свою дворцовую спальню. — Хвала богам, конечно же, все это мне только приснилось!»

Он протянул руку, чтобы разбудить жену и рассказать ей сон, но пальцы наткнулись на холодные подушки, набитые мягчайшим пухом германских гусей.

Мессалина опять не ночевала во дворце.

Клавдий собрался вызвать слуг, чтобы узнать, где жена, но, вспомнив, что подобные расспросы никогда не давали точного ответа, махнул рукой и тут же забыл о Мессалине.

Сон не шел из головы.

«Боги явно хотели предупредить меня о грозящей опасности, но какой: заговоре, войне, болезни? — лихорадочно прикидывал он. — Как жаль, что в Риме не осталось искусных толкователей снов — одни мошенники, готовые за горсть монет и черное объявить белым! А вдруг это Гай приходил ко мне из подземного царства, чтобы отомстить за свою смерть?! Нет — нет, ведь я ни в чем не виноват! Я даже не слышал о заговоре против него!..»

Бесхитростный и простодушный Клавдий не кривил душой, успокаивая себя. Он действительно ничего не знал о готовящемся покушении на племянника, хотя заговорщики и расправились с ним прямо на его глазах. Это уже потом агенты донесли ему, что Калигула был обречен: доведенные до отчаяния полусумасшедшим императором сенаторы, не желая полагаться на волю случая, подготовили убийство сразу в трех местах. А тогда, в восьмой день до февральских календ[4], ни о чем не подозревая, он сопровождал Гая из театра во дворец на дневной завтрак.

В подземном переходе свита остановилась — Калигула пожелал посмотреть на знатных мальчиков, выписанных из Малой Азии специально для представления.

Внезапно в разгар беседы императора с юными актерами, когда Клавдий в ожидании завтрака уже посматривал с тоской на дверь, Херея с криком: «Делай свое дело!»[5] бросился к Калигуле и разрубил ему своим мечом затылок.

Не сразу поняв по какому поводу совершается жертвоприношение в столь неподходящем месте, Клавдий повернул голову в сторону военного трибуна и сдавленно ахнул при виде окровавленного императора.

Некоторые из сенаторов закричали. Посвященные в заговор центурионы принялись оттеснять их к дверям дворцовых комнат.

Клавдий замешкался, оглянулся и увидел, как Корнелий Сабин по самую рукоять вонзил кинжал в грудь Калигулы.

Держась за руку сенатора, император медленно сполз к его ногам.

— Ну, что же вы?! — обернулся за помощью бледный Сабин.

Но Калигула, даже смертельно раненый, вызывал ужас у побывавших не в одной битве воинов. Судорожно извиваясь на полу, он так угрожающе кричал: «Я жив!» каждому, кто пытался подойти к нему, что сенаторы не решались приблизиться.

— Бей еще! — закричал тогда Херея. Заговорщики, наконец, очнулись и окружили Калигулу, заслонив его от глаз Клавдия.

На шум прибежали германцы-телохранители. Увидев императора, застывшего в луже собственной крови, рыжебородые варвары с запозданием начали защищать своего господина.

Тяжелые, длинные мечи не разбирали, кто прав, кто виноват.

Поднялась паника.

Хлынувшие к выходу сенаторы вытолкнули Клавдия в Гермесову комнату. Здесь он увидел двух центурионов, гонявшихся с обнаженными мечами за женой Калигулы.

На руках у тщетно взывавшей к помощи Цезонии билась в плаче годовалая дочь.

— Ах, ты… — ругнулся рослый центурион, рассекая мечом воздух. — Не баба, а прямо морской угорь!

— Пусть побегает! — успокоил его другой — низкий и юркий, с лицом в мелкую оспинку, в котором Клавдий признал часто дежурившего во дворце Юлия Лупа. — Все равно для них обеих отсюда только одна дорога: в подземное царство!

— Никого не оставим из проклятого рода! — подтвердил рослый центурион, бросаясь наперерез Цезонии.

— Негодяи! Мерзавцы!.. — хрипела обреченная женщина. Опрокидывая статуи, она пыталась укрыться за ложами. — Да я прикажу вас живыми в огонь! Мой Гай жив! Он сейчас придет! Он…

Она упала на колени, запутавшись в складках длинной столы, попыталась тут же встать, но не успела.

Юлий Луп подскочил к ней и с торжествующим воплем погрузил меч в ее спину. Цезония неестественно выпрямилась и, не выпуская дочери, медленно повалилась на бок.

Удостоверившись, что женщина мертва, Юлий Луп снова замахнулся мечом.

Рослый центурион знаком попросил его подождать. Мстительно ухмыляясь, он вырвал дочь Калигулы из рук мертвой матери, перехватил за ноги и с размаху ударил головой о стену.

Гермесова комната поплыла перед глазами Клавдия, подернулась тошнотворным розовым туманом. Обезумев от ужаса, он бросился прочь, ища спасения, добрался почти до самой крыши дворца и юркнул за дверную занавесь в Солнечной галерее…

Мимо него торопливо шлепали сандалии проклинавших судьбу сенаторов.

Гремели, увязая в ушах, калиги споривших на ходу преторианцев. Грохотала, заставляя обмирать сердце, тяжелая обувь молчаливых германцев-телохранителей. И каждый раз Клавдий взывал за помощью к богам, чтобы его не заметили, не изрубили за то, что является родственником ненавидимого всеми, в том числе и им самим, Гая.

— Ба! Сандалии! — раздался вдруг удивленный голос, и чьи-то калиги, изменив направление, стали приближаться к двери.

Клавдий невольно опустил глаза и похолодел — занавесь не доходила до пола.

— Раз есть сандалии, то должны быть и ноги! — рассуждал вслух невидимый воин. — А где ноги, там и человек. И если этот человек прячется… — уже с неприкрытой угрозой протянул он.

Занавесь откинулась, поддетая коротким мечом. Перед Клавдием стоял долговязый преторианец с длинным, грубым лицом.

— Эй! — радостно закричал он, увидев сенаторскую тогу. — Здесь еще один!

— Не надо!.. — умоляюще забормотал Клавдий, опускаясь на колени и нащупывая свой кошель. — Пощади! Скажи, как тебя зовут?

— Грат! — с готовностью ответил следивший за каждым его движением преторианец и вдруг, внимательно всмотревшись в лицо Клавдия, озадаченно поскреб в затылке: — А ты случайно… не дядя Калигулы?

— Возьми, Грат! — вместо ответа протянул кошель Клавдий. — Здесь четыре тысячи сестерциев. Я дал бы тебе еще, но у меня больше ничего нет… — упавшим голосом признался он.

Меч дрогнул в руке преторианца. Занавесь упала на Клавдия. Он забарахтался в ней, прощаясь с жизнью, но сильные руки вдруг подхватили его и поставили на ноги.

— Ну, где вы там?! — во весь голос закричал воин, торопливо помогая Клавдию высвободиться из занавеси. — Здесь — брат нашего любимого Германика![6] Наш… император!..

И сам, почтительно склонив голову, опустился на колени перед опешившим от неожиданности Клавдием.

Не прошло и минуты, как их окружили несколько десятков преторианцев. Они узнавали Клавдия, прятали в ножны окровавленные мечи и восторженно хлопали друг друга по плечам.

— Как же мы могли забыть, что у Калигулы есть дядя? — недоумевали они.

— И, глупцы, уже растерялись, не зная, что делать дальше! — смеялись другие.

— Едва не передрались, споря, кому отдать власть, когда законный император находился всего в нескольких шагах!

— Отнесем его в наш лагерь! — дождавшись тишины, предложил Грат.

— Верно! — закричали преторианцы. — И пока отцы-сенаторы не пришли в себя от страха, провозгласим императором!

— Носильщики! Где носильщики?!

Однако все слуги разбежались из дворца при известии о смерти Калигулы.

Тогда преторианцы посадили Клавдия на носилки и сами, поочередно сменяясь, понесли к Коллинским воротам, за которыми находился их лагерь.

Толпы людей, встречавшиеся на пути этой странной процессии, жалели его, словно невинного человека, уводимого на казнь.

Клавдий вновь забеспокоился.

Начальник преторианцев заметил это и успокаивающе шепнул ему на ухо:

— Не обращай на них внимания. Ведь они же не знают, что видят своего нового цезаря!

— Как! — отшатнулся Клавдий. Только теперь до него дошел истинный смысл слов Грата. — Я — цезарь?!

— Пока еще нет! — мягко улыбнулся в ответ начальник преторианцев. — Но как только на вооруженной сходке пообещаешь каждому из нас в награду по десять, а еще лучше — по пятнадцать тысяч сестерциев, то…

— Но зачем?! — перебил его Клавдий. — Ведь я ученый! Я всю жизнь занимался только тем, что изучал историю и никогда не готовился стать цезарем! — принялся объяснять он, и, видя, что его слова оставили старого воина равнодушным, в отчаянии ухватил его за руку: — Да и отцы-сенаторы ни за что не пойдут на это! Они… они убьют меня!

— Пообещай каждому из нас достойную награду, — высвобождая локоть, настойчиво повторил начальник преторианцев. — И мы все, как один, станем тебе надежной охраной!

Всю ночь, мучаясь и сомневаясь, Клавдий провел за лагерным валом. Наутро к воротам прискакали два народных трибуна. Они потребовали от Клавдия немедленно явиться в сенат, грозя, в случае отказа, участью Гая. Понимая, что теперь нет иного выхода, Клавдий пообещал выстроившимся перед ним воинам по пятнадцать тысяч из своей будущей казны, и восторженный рев впервые поприветствовал его, как императора Тиберия Клавдия Цезаря Августа.

Народным трибунам не оставалось ничего другого, как умолять его хотя бы принять власть из рук сената.

Его, которого Август считал неспособным к государственным делам. Тиберий — слабоумным. Калигула, оставивший живым себе на потеху, принудил в знак бесчестья подавать в сенате голос последним.

«Убейте его, чтобы он больше никогда не называл себя цезарем!» — явственно вспомнился Клавдию ночной сон и голос племянника.

Он сел на край ложа и торопливо зажег лежавший на столе светильник.

Из темных углов на него глядели золотые и мраморные лики: очеловеченные боги и обожествленные люди. Юпитер, Минерва, Марс, Гай Юлий Цезарь, Август, Ливия, Агриппина Старшая[7]…

Клавдий невольно задержался взглядом на лице этой молодой женщины.

Вздрогнул, почувствовав, как прилипает к спине туника. Без сомнений, скульптор знал о конце Агриппины, поэтому и наполнил трагизмом весь ее облик. Но, желая угодить заказавшему этот портрет Калигуле, сумел передать и то неуловимое сходство, которое всегда объединяет мать с сыном.

Клавдий поднял светильник, впиваясь глазами в скульптуру. О, это был великий мастер, достойный сравнения даже с Фидием! Он сумел совместить несовместимое — прекрасное, одухотворенное лицо Агриппины с уродливым Гаем.

Никогда еще жена брата не казалась Клавдию так похожей на своего сына! И от того, что она смотрела на него огромными, пустыми глазами Калигулы, ему стало по настоящему страшно. Он рванулся с ложа и заковылял по спальне.

Фигура императора, внушительная, пока он сидел, сразу потеряла всю свою стать.

Голова мелко тряслась, ноги подкашивались в слабых коленях, из носу текло. И это не было следствием ночных кошмаров и тягостных воспоминаний. Таким он был всегда.

Тяжелые болезни, словно рок преследовавшие Клавдия в детстве, на всю жизнь ослабили его тело, и оно не приносило ему ничего, кроме унижений и физических страданий. Но если приступы слабости и мучительные боли в животе еще можно было перетерпеть, то, каково было ему сносить постоянные насмешки в свой адрес?

Они преследовали его всюду: во дворцах и в термах. Не давали наслаждаться зрелищами в цирке. Оглушали язвительным шепотом в храмах. Будили диким хохотом на пирах Гая, когда шуты, надев ему, уснувшему или задумавшемуся над своей очередной книгой, на руки сандалии, расталкивали его, и он, очнувшись, тер себе ими лицо. Донимали издевками простолюдинов на улицах, куда лекарь выпускал его только в паллиуме… Неизвестно, что было большей причиной всех тех насмешек — его природная слабость или небывалая рассеянность. Часто он забывал обо всем на свете, размышляя об истории какого-нибудь, давно умершего, народа. На римлян, и особенно на всех домашних эта его страсть действовала хуже паллиума. Каждый считал своим долгом с презрением напомнить ему, что любое профессиональное занятие, будь то писание книг по истории, ваяние скульптур или другое ремесло, за которое платят деньги — недостойно для уважающего себя квирита.

И так длилось до того самого дня, пока он, из презираемого всеми, не превратился вдруг в человека, которому дозволено все! Все, кроме нарушения законов и древних Паллиум — вид шапки, закрывающей уши с горлом, носить которую в Риме считалось приличным только инвалидам. обычаев, завещанных великими предками своим потомкам…

«И все равно, как ни тяжело бремя власти, но есть в ней свои, ни с чем не сравнимые прелести! — не без удовольствия подумал Клавдий. — Пусть я по-прежнему не могу рассчитывать на понимание римлян к своему любимому занятию, но за то теперь, когда я засыпаю на пиру, все начинают разговаривать шепотом. А если это случается со мной при разборе государственных дел, то приостанавливается даже заседание сената! Да и мой головной убор, без которого я тут же рискую подцепить простуду, больше никому не кажется смешным. Напротив, недавно уже несколько сенаторов приветствовали меня на улице в шапках! Глядишь, так в Риме скоро появится и мода на паллиумы! Жаль только, что я раньше не ведал, на ка кую высоту вознесет меня судьба!..» — сразу помрачнел император.

Сощурившись на огонек светильника, он стал вспоминать свое детство. Каково ему было тогда, если даже родная мать при многочисленных гостях императорского дома называла его уродом среди людей, говорила, что природа начала его и не кончила. Желай уязвить кого-нибудь в тупоумии, непременно повторяла: «Да ведь ты, милый, глупей моего Клавдия!» Когда его бабка, жена Августа — Ливия, замечания и те делала ему через рабов, что означало верх ее брезгливости. А сестра Ливилла? Узнав, что он стал императором, она во всеуслышанье прокляла жалкую и недостойную участь римского народа!..

А как он надеялся на обычную человеческую теплоту хотя бы в день своего совершеннолетия?.. Сказать, что просто считал оставшиеся до него часы было бы так же неточно, как объявить о своей вере в богов. Нет! Он торопил эти часы, как гонит лошадей возничий цирковой колесницы, которому за победу обещана долгожданная свобода. Просил время сжалиться над ним с исступлением безнадежно больных, умоляющих Эскулапа продлить им дни. Загадывал желания, давая почти невыполнимые обеты, терпеливо молчал сутками, подолгу не притрагивался к пище, отказывался от воды… А что получил взамен?

Клавдий перевел глаза на статую Августа, застывшего в позе, подобающей лишь богам, и с горечью усмехнулся. Вот кто превратил для него в пытку праздник, который с необычайной торжественностью отмечается даже в самой бедной римской семье!

А может, покосился он на соседнюю статую, это по приказу Ливии, его, ничего не понимающего спросонок, грубо растолкал приставленный к нему в качестве дядьки раб-варвар? И затем ночью, дабы никто не видел такого позора для всей императорской семьи, в носилках доставили на Капитолий, где заспанный сенатор Эскулап — бог врачевания у древних римлян. торопливо надел на него тунику совершеннолетнего, забыв поздравить с этим событием.

Больше тридцати лет прошло с того часа, а до сих пор, оказывается, не зарубцевалась обида…

Клавдий вздохнул и снова принялся ходить по спальне, стараясь отогнать неприятные воспоминания. Ведь были у него и счастливые минуты, а то и целые ночи напролет, когда он рылся в свитке папирусов, настолько древних, что в некоторых лишь угадывались очертания букв и загадочных знаков. Сразу пропадала усталость, исчезала боль. Таяли, словно жертвенный дым над алтарем, дневные обиды.

Вот когда он ощущал себя сильным, по-настоящему счастливым человеком!

Словно припоминая что-то, Клавдий потер пальцами лоб и вдруг неожиданно быстрым шагом направился к рабочему столу.

Он не сразу нашел то, что искал. Рукопись одной из последних его работ была сдвинута в самый угол и завалена ворохом неподписанных эдиктов и нерассмотренных еще прошений. Клавдий бережно развернул ее и поднес к светильнику.

«Несмотря на мое преклонение перед авторитетом Гелланика Лесбосского и Геродота, — высветил язычок пламени старательно написанные строки, — утверждавшим, соответственно, что этруски происходят от пеласгов, прогнанных эллинами, либо от лидян, переселившихся в Италию по причине голода у себя на родине, я имею на этот счет свое мнение и доказываю истинное происхождение этрусского народа следующими неоспоримыми данными, взятыми мною из подлинных источников..»

Клавдий на несколько мгновений прикрыл глаза. Сколько этих источников — особенно надписей из захоронений тысячелетней давности, скопированных для него путешественниками по Италии, пришлось ему изучить, чтобы сделать такой вывод.

Этот труд практически был закончен. Он оборвал его на половине одной из последних фраз в тот самый день, когда убили Гая. Собирался дописать книгу тем же вечером, а также подумать над тем, о чем писать дальше, но вышло так, что уже почти год не прикасался к ней.

Клавдий с видимым сожалением положил рукопись на стол и позавидовал сам себе, вспоминая, как легко просыпался раньше от мысли, что его ждет чистый лист Этруски — древний народ, населявший территорию Средней Италии до завоевания ее римлянами, проблема происхождения которого до сих пор остается нерешенной. пергамента или известие о прибытии в гавань судна с заказом из Александрийской либо Пергамской библиотеки. Теперь же каждое утро было в тягость из-за предстоящих приемов, эдиктов и бесчисленного множества иных, совершенно неинтересных и чуждых ему дел.

Вот и теперь от одного только воспоминания о них, у него испортилось настроение.

«А ведь я был счастлив тогда! — неожиданно понял Клавдий и поразился этой, нелепой на первый взгляд, мысли. — Да-да, и, пожалуй, ничуть не меньше, чем сейчас! Если не больше… Как ни ужасна была моя прежняя жизнь, но было в ней то, что не заменит мне ни уважение сената, ни преклонение остальных римлян, ни даже власть. Ничто!..»

И он, правитель самого могущественного государства мира, впервые подумал о себе, как о рабе, прикованном золотой цепью к борту огромной галеры, на акростолии[8] которой, вот уже восемь веков красуется, наводя ужас на все народы, холодная, безучастная к людским страданиям голова богини Ромы…[9]

«Восемь веков! — невольно ахнул про себя Клавдий. — Сколько же всяких событий произошло за это время: войны, цари, диктаторы!..»

Он глубоко вздохнул, припоминая, как легко прыгал когда-то через эту пропасть веков, поднимаясь к самым истокам Рима. Стоило только взять в руки свиток очередного тома великого Тита Ливия — и вся его история, как бесценный отрез материи, сплетенный из причудливых нитей легенд и действительности, воочию представала перед ним. История, одни только имена которой приводили его в священный трепет: Ромул, Нума Помпилий, Тарквиний Гордый, а точнее сказать, «Неумолимый», Муций Сцевола, Гораций Коклес… И, конечно же, Эней — сын славного царя Анхиса и самой богини Венеры, родоначальник всех римлян!

С первого дня своего правления Клавдий не позволял себе даже думать о том, что всегда было мило его сердцу. Да и что толку в запретах! Все равно государственные дела тут же вырвали бы его из приятного забытья.

Но на этот раз, не в силах устоять перед возникшим искушением, он снова закрыл глаза и, едва только произнес про себя магические слова «Восемь веков…», как они, словно пароль, отбросили его в бесконечно далекое прошлое.

По всей спальне заметались сполохи пламени. Раздалось бряцанье оружия.

Послышались отчаянные вопли, мольбы о пощаде и торжествующие возгласы… А крошечный огонек светильника, набирая силу, уже заливал ярчайшим светом стены и статуи, лизал потолок, пытаясь вырваться к небу. Перед мысленным взором блаженно зажмурившегося императора, корчась в пламени собственных дворцов и домов, захлебываясь в крови своих последних защитников, задыхаясь в дыму, горела Троя…

…Троя горела.

То, чего не удалось сделать осаждавшим город данайцам при помощи стрел, мечей и голода, решила простая человеческая хитрость. По совету Одиссея накануне взятия Трои был сколочен огромный деревянный конь, и в его чрево вошли и затаились самые отчаянные воины данайского войска.

Остальные же данайцы взошли на свои корабли и, подняв паруса, сделали вид, что поплыли прочь от троянского берега.

Не сразу поверили жители города часовым, сообщившим с высоких стен, что данайцы сняли осаду, длившуюся десять лет. Но когда сами вышли за ворота крепости, то увидели, что берег действительно чист, и на нем стоит только, невесть откуда взявшийся, деревянный конь.

— Откуда он появился здесь? — принялись недоумевать они, и вдруг увидели незнакомца, который, назвавшись Синоном, сказал им:

— Слушайте, жители славного города Трои! Этого коня оставили данайцы, в знак восхищения перед вашей стойкостъю и мужеством. Ведите его в Трою и помните, что владение им, по велению самих богов, сделает ваш город неприступным!

Обрадовались троянцы. Они уже подхватили коня под уздцы, как перед ними неожиданно возник седой жрец храма Аполлона — Лаокоон.

— Остановитесь, безумцы! — кричал он, и двое его сыновей с трудом удерживали напиравшую на них толпу. — К чему этот конь, если мы и так доказали неприступность нашего города? Не на счастье, а на беду послано коварными данайцами нам это чудовище, и не надежность, а погибель несет оно стенам Трои!

Заколебались троянцы. Но тут из глубины моря появились два огромных змея. Они подползли к Лаокоону и сыновьям и обвили их своими мощными кольцами.

Тщетны были попытки несчастных высвободиться из смертельных объятий.

Ужасны их страдания.

— Вот видите, как поступают боги с теми, кто отказывается от освященного ими дара! — вскричал Синон, показывая рукой на мертвого Лаокоона. — И чтобы с вами не случилось подобного, скорее, уводите коня в город — сломайте часть стены, ибо сами видите, что он не пройдет в ваши ворота!

Перепуганные троянцы последовали этому совету. Поставив коня на главной площади, стали пировать, отмечая свою победу над данайцами.

Когда же они уснули, вконец утомленные весельем, ночью из чрева коня вышли воины. Впереди шел Одиссей. Крадучись, они двинулись по городским улицам, поджигая дома. По этому сигналу вернулись к берегу на своих судах данайцы.

Не было пощады ни царю, ни рабу. Ни воину, ни женщине. Ни старику, ни грудному младенцу. Казалось, единый душераздирающий вопль повис над обреченным городом.

Радовалась богиня Юнона, взирая с высоты на страшную резню, начавшуюся в Трое. Чувство свершенной мести переполняло сердце могущественной богини, супруги царя богов и людей — Юпитера. Так она наказала, наконец, несносных троянцев за то, что не ей, а Венере отдал их царевич Па рис яблоко в споре трех богинь за право называться прекраснейшей.

Лишь немногим троянцам удалось спастись из пылающего города. В их числе был и Эней. Герой Троянской войны, уступивший в доблести лишь Ахиллу, посадил на плечи старого отца и, крепко взяв за руку малолетнего сына Юла[10], покинул крепость. На берегу он присоединился к оставшимся в живых троянцам. Отбив у, не ожидавшей нападения, охраны данайцев несколько судов, беглецы погрузились на них, отчалили от берега и долго еще видели за кормой зарево над родным городом.

Много лет длилось их путешествие по морям, пока не достигли они устья.

Тибра. Поднявшись вверх по его течению, измученные штормами и стычками с враждебными племенами троянцы сделали небольшой отдых. Но когда решили продолжить путь, то на месте стоянки своих кораблей увидели лишь обугленные головешки. Оказалось, что бесконечные поиски подходящей земли утомили их жен до того, что одна из них, самая, знатная и умная — Рома, сожгла все суда.

Раздосадованным, троянцам не оставалось ничего другого, как построить жалкие хижины, а чтобы не умереть с голоду, угонять скот соседнего племени.

Возмутился вождь этого племени Латин и пошел войной па дерзких пришельцев. Эней, в свою очередь, тоже собрал троянцев и приказал им взять в руки единственное сокровище, которое осталось у них после долгих скитаний — оружие. Вот-вот, должна была начаться битва, обещавшая стать последней для троянцев, потому что их во много раз было меньше, чем воинов противника.

Но прежде чем трубы подали сигнал к началу боя, царь Латин спросил Энея:

— Кто вы, что заставило вас покинуть свой дом, и чего ищете вы здесь, в моих землях?

Услыхав в ответ, что перед ним троянцы, что вождь их Эней — сын царя и богини, что из дому изгнала их гибель отечества, и что ищут они, где остановиться, Латин подивился знатности народа и его предводителя.

— Я вижу, что вы готовы равно как к войне, так и к миру, — подумав, сказал он. — Так пусть лучше это будет мир!

И протянул руку в знак будущей дружбы. Эней с достоинством ответил на рукопожатие и добавил:

— И пусть тогда оба наших народа будут одним целым и станут зваться отныне — латинянами!

Возроптали, было, троянцы на Энея, когда он, возвратившись к ним, сказал о своем решении. Но, услыхав ответ, что теперь им нечего бояться, так как в союзе с племенем Латина они устоят против любого врага, успокоились и поняли, что обрели, наконец, свою новую родину…

Неожиданный шум за дверью прервал плавное течение мыслей императора. Дверь распахнулась, открытая быстрой рукой привратника. Разодетый в пурпур раб низко поклонился Клавдию и взмахнул позолоченной тростью. Тотчас на пороге возникли и, прогремев блестящими доспехами, встали по обеим сторонам двери молчаливые германцы-телохранители.

Клавдий с досадой покосился на них и недовольно сказал:

— Одеваться и завтракать…

В спальню вбежали гибкие сирийцы. Вспыхнули многочисленные огоньки на канделябрах. Замелькали тазы, расчески, склянки из финикийского стекла. Запахло египетскими, арабскими благовониями. И, наконец, приятным теплом повеяло от нагретой над огнем туники с длинными рукавами — верным признаком изнеженности ее хозяина, который за все время долгой процедуры не проронил ни единого слова.

Клавдий по-прежнему сидел с блаженно прищуренными глазами и мечтал о несбыточном, прикидывая, какой период римской истории избрал бы для своей новой работы, окажись у него хоть немного свободного времени…

…Велико было счастье троянцев, нашедших после стольких испытаний не только новую родину, но и верных друзей. От браков, заключенных в знак прочности этого союза, родились дети. Сам Эней женился на дочери царя Латина, и оба вождя, выстроив город с прочными стенами, стали править в нем в полном согласии друг с другом.

Но недолго баловала мирными днями Италия свой новый народ. Царь соседнего племени рутулов Турн, оскорбившись тем, что не его, а какого-то пришельца предпочел в мужья своей дочери Латин, объявил войну обидчикам. Разгорелась битва, не принесшая радости ни тому, ни другому народу. Рутулы были побеждены, а латиняне потеряли одного из своих вождей — благородного Латина.

Отчаявшийся Турн попросил поддержки у могущественной Этрурии, чья слава наполняла Италию от Альп до самого Сицилийского пролива, и вскоре новое, еще более сильное войско появилось перед городом латинян.

Энею ничего не стоило переждать осаду за прочными крепостными стенами: в городе было много воды и продовольствия. Но, чтобы у рутулов, поддерживавшей их Этрурии и всех остальных италийских племен никогда не возникало сомнений в мужестве и доблести его народа, он выстроил свое войско и сам повел его в бой.

Это сражение оказалось удачным для латинян, но для самого Энея оно стало последним из его земных дел.

Умер Эней, но не пресеклась нить великого рода. Латинянами стал править сын троянского героя — Юл, который, видя, как тесно становится в старом городе, основал у подножия Альбанской горы новый и назвал его Альба Лонгой.

Шли годы. Один за другим сменялись правители этого славного города. Никто из соседей не осмеливался больше воевать с мужественными латинянами. В самой же Альба Лонге жизнь текла по заведенному Юлом и его первыми потомками обычаю: власть передавалась от отца старшему сыну, и тот старался употребить ее на благо своему народу.

И когда уже всем казалось, что так будет всегда, пока светит над землей солнце, восстал вдруг против очередного царя Нумитора, славившегося своей добротой и справедливостью, его младший брат, завистливый и жестокий Амулий.

И сказал он, окружив себя вооруженной стражей огорченным горожанам:

— Отныне я — законный царь Альба Лонги! И чтобы никто не потревожил покой мой, и покой детей и внуков моих, внуков внуков моих, повелеваю истребить все мужское потомство брата моего Нумитора, а дочь его — Рею Сильвию — приказываю ввести в почетное число жриц богини Весты!

Вооруженные мечами и копьями воины Амулия тут же принялись выполнять приказ нового царя. Горько было видеть Нумитору, как на его глазах гибнут ни в чем не повинные сыновья и внуки его, а прекрасную дочь, обрекая на вечное девичество, уводят в храм.

Через несколько месяцев по Альба Лонге пронесся слух, что Рея Сильвия ждет ребенка. Люди говорили об этом друг другу шепотом. Они боялись гнева богини городского очага, который мог обрушиться на них за то, что весталка нарушила обет целомудрия. Но еще больше опасались они, что эта новость дойдет до ушей безжалостного Амулия, ибо Рею Сильвию ждала бы тогда страшная кара — живой, согласно обычаю, быть закопанной в землю.

И все же нашелся в городе человек, который сообщил Амулию об услышанном.

Царь немедленно поспешил в храм и увидел, что Рея Сильвия не только беременна, но уже родила. И не одного — а двух мальчиков-близнецов!

— Стража! — вне себя от ярости, вскричал Амулий.

— Постойте! — взмолилась несчастная весталка, обращаясь к воинам, бросившимся к ней по знаку царя. ~ Ведь вы даже не знаете, кто отец моих детей! Их отец — сам бог Марс!

Услышав это, охрана и все, кто находился в храме, пали ниц перед заплакавшими детьми.

Но не таков был Амулий, чтобы отступить от однажды сказанных им слов. Не слушая никого, он приказал немедленно утопить младенцев в Тибре.

Долго искали посланные им рабы место, чтобы подойти к широко разлившейся реке. Наконецопустили корзину с детьми в ближайшую заводь, надеясь, что те утонут и в мелководье. Но отхлынула после ухода слуг вода, и лоток оказался на суше.

Голодные дети подняли крик. Услыхала его прибежавшая к реке на водопой волчица, у которой недавно родились волчата. Преисполненная материнской лаской, она облизала близнецов, и накормила своим молоком. Потом подхватила лоток зубами и унесла на холм, в своё логово. Здесь их и об наружил среди волчат царский пастух Фавстул. Не причинив волчице никакого вреда, он отнес близнецов домой и, дав им имена Ромула и Рема, стал воспитывать, словно собственных детей.

Прошли годы. Выросли братья, так и не ставшие добрыми и отзывчивыми к чужой беде, несмотря на все старания Фавстула. Молоко, которым вскормила их волчица, сделало близнецов дерзкими и отважными. С юных лет отличались они от сверстников горделивой осанкой и умением повелевать остальными.

Узнав от Фавстула тайну своего рождения, братья подняли всех пастухов, ворвались с ними в Альба Лонгу и, убив Амулия, вернули трон своему деду Нумитору.

Радости горожан не было границ. Но напрасно молили они братьев остаться в Альбанском царстве. Как Ромулу, так и Рему нетерпима была даже мысль зависеть от кого-либо из смертных. Они сами хотели быть царями, и для этого решили основать свой город.

Место для нового города выбрали быстро. Обоим братьям по душе был тот самый холм, где вскормила их молоком волчица. Подданных тоже оказалось предостаточно: ими стали жители переполненной Альба Лонги, которым не нашлось места в старом городе, а также пастухи, и примкнувшие к ним по дороге рабы и бродяги. Но едва речь зашла о том, чьим именем будет называться город, и кто станет в нем царем, начался спор.

Никто из братьев не желал уступать. Тогда Ромул, желая опередить Рема, первым принялся копать ров, очерчивая им контуры будущего города. Рем стал осыпать его насмешками. Видя, что они не действуют на упрямого брата, он легко перепрыгнул через ров и язвительно воскликнул:

— Никогда в жизни не видел я столь мощных и неприступных укреплений!

— Ах, так?! — возмутился выведенный из терпения Ромул и, обрушив на голову Рема смертельный удар заступом, гневно вскричал: — Да будет так с каждым, кто осмелится переступить границу моего города!

Так Ромул стал единственным правителем нового города, получившего название от имени своего основателя — Рим[11], и первое, что он сделал, — дал разноликой толпе законы — единственное, что могло сплотить ее в единый народ.

А чтобы Рим скорее набирал мощь, он прибег к старой хитрости основателей городов — открыл убежище всем, кто нуждался в нем. И потянулись со всех концов Италии в новый город беглые рабы и свободные люди — убийцы, воры, клятвопреступники, — все те, кого в их родных племенах должны были судить и предать справедливой казни…

Глава 2

ЗАВТРАК БЕЗ ЯБЛОК

Через час, когда Клавдий в обществе своего ближайшего друга сенатора Луция Вителлия и его сына Авла задумчиво заканчивал завтрак, и слуги уже ожидали знака, чтобы вносить яблоки[12], появилась Мессалина.

— О-о! Ты уже встал, дорогой? — с порога осведомилась она и развязной походкой подошла к столу. — И Вителлии, конечно, уже тут!

Услышав свое имя, Вителлий Старший вскочил с ложа и, едва не касаясь лбом пола (Клавдий эдиктом категорически запретил проскинезу[13]), поклонился жене императора. Затем достал из-под тоги нагретую на груди туфельку, которую Мессалина подарила ему однажды прямо со своей ноги, и благоговейно поцеловал ее изящную подошву.

Мессалина приветливо улыбнулась. Старый сенатор засиял, точно вылетевший из штемпелей новый денарий. Авл, не переставая жевать, во все глаза уставился на жену императора.

И только лицо Клавдия осталось без изменений. В своих мыслях он был бесконечно далек от жены и гостей. От ложа, усыпанного лепестками роз. От столика, заставленного блюдами с самыми изысканными яствами. Дворца…

Размышляя о прошлом Рима, он вдруг вспомнил Тита Ливия.

Их разговор — когда знаменитому ученому было уже за шестьдесят, а ему только четырнадцать лет. Он дал Ливию прочитать свой первый труд по истории этрусков, и робея, ждал приговора.

«Это хорошо, что ты знаешь язык мёртвого народа!» — начал Тит Ливии.

«О, да! — воодушевляясь похвалой, воскликнул он. — Это позволило мне по уцелевшим письменам восстановить целые периоды его истории!»

— Ты что-то сказал, дорогой? — наклонилась к мужу Мессалина, поправляя сползший ему на ухо венок из миртовых веток.

— Нет-нет, я сыт — спасибо! — невпопад ответил Клавдий.

— Зато я умираю от голода и жажды! — капризно скривила губы Мессалина и, видя, что Клавдий по-прежнему не обращает на нее внимания, возмутилась: — Разве так должен муж встречать молодую жену? А ну-ка, вина сюда и еды! — захлопала она в ладоши. — Да побольше! Начинаем завтрак сначала!

Отложив блюда с яблоками, слуги внесли запеченные яйца и заново накрыли стол к великой радости Вителлия Младшего известного всему Риму своим прожорством.

— За что будем пить? — спросила Мессалина, показывая мизинцем, чтобы ей налили неразбавленного фалернского.

— За нашу Венеру! — разбрызгивая вино, высоко поднял кубок старый сенатор. — Нет!

— зажмурился он, точно от яркого света. — Что жалкая Венера по сравнению с Мессалиной? И хотя безжалостная стола скрывает от нас ее божественную фигуру, за нашу неповторимую, прекраснейшую Валерию Мессалину!

Мессалина по-своему истолковав тост, охотно сбросила с себя нарядную столу.

Оставшись в короткой, полупрозрачной тунике, она обвела Вителлия Младшего таким взглядом, что даже этот, растленный с детства в скандально знаменитых «Венериных местечках» Тиберия молодой человек перестал жевать и густо покраснел.

Мессалина довольно усмехнулась и мелкими глотками стала цедить вино, поданное ей в старинном греческом кубке с изображением резвящихся Амуров.

Авл искоса наблюдал за каждым движением этой красивой, стройной женщины, рассказы о неслыханном распутстве которой были на устах всего Рима. О нем знали все — от консула до последнего раба. Все, кроме ее собственного мужа. Верша государственные дела, Клавдий наказывал в эдиктах знатных матрон, даже не подозревая, что их прегрешения могли сойти за невинные забавы по сравнению с тем, что вытворяла его Мессалина.

Говорили, что жене императора давно наскучили тайные свидания с любовниками сенаторами. Теперь на всех углах клялись, что видели ее то в одном, то в другом публичном доме, где она открыто предлагала себя понравившимся мужчинам.

Рассказывали о таких гонениях, которые доверчивый император по навету жены обрушивал на тех, кто отказал ей в настойчивых просьбах, что невольно вспоминались самые худшие времена Тиберия и Калигулы. При помощи верных людей и лжесвидетелей Мессалина ухитрялась оговаривать самых преданных мужу людей. Авл ожидал, что и сегодня кто-нибудь из его знакомых римлян, не рискнувших вступить в преступную связь с женой самого Цезаря, будет обвинен в заговоре или государственной измене.

Но на этот раз Мессалина пребывала в прекрасном настроении.

— Не кажется ли тебе, дорогой, что ты давно уже не удостаивал своим вниманием Второй Молниеносный легион? — ласково обратилась она к мужу.

— Второй? — переспросил Клавдий. — Молниеносный?..

Мысленно он по-прежнему находился вдалеке от дворца. На расстоянии, которое нельзя измерить ни римскими миллиариями, ни эллинскими стадиями, ни парфянскими конными переходами.

«Это хорошо, что ты знаешь язык мертвого народа… — сказал ему Тит Ливии и вздохнул. — Теперь таких, как ты, осталось немного, и этруски представляются нам, римлянам, в весьма общих очертаниях. Если так пойдет и дальше, то лет через сто их вообще начнут считать сказочным народом, чем-то вроде скифов или даже амазонок! Я хотел посвятить им отдельный труд, ведь столько мы переняли от них, но все не доходили руки. Может быть, это удастся тебе?»

Это был не приговор нелепому и бессвязному его труду, как теперь прекрасно сознавал Клавдий, а благословение, напутствие на всю его жизнь.

— Что это с тобой сегодня? — донесся до Клавдия голос жены. — Я жду ответа!

— Какого еще ответа? А, да — Второй Молниеносный… — поморщился император и, снова закрывая глаза, пробормотал: — А разве у Ромула был такой?..

— Да что это такое! — возмутилась Мессалина и, положив ладонь на плечо мужа, нетерпеливо затрясла его, вырывая из глубокого раздумия.

— Ну что еще? — простонал Клавдий.

— Я тут беседовала с одним молодым центурионом этого легиона, — быстро ответила Мессалина и без тени смущения подмигнула поперхнувшемуся Вителлию Младшему. — Так вот — это самый преданный, и как оказалось, надежный тебе человек во всей римской армии!

— Да-да, возможно… — рассеянно кивнул Клавдий, лишь бы только его оставили в покое.

Мессалина сделала знак сидевшему в углу скрибе быть наготове.

— Это лев, умеющий не щадить себя ради особы Цезаря и членов его семьи! — повысила она голос и вкрадчиво спросила: — Не кажется ли тебе, дорогой, что он достоин более высокого положения, чем какой-то простой центурион?

— Кто он? — не понял Клавдий.

— Какая разница? — пожала плечами Мессалина и, называя имя не столько мужу, сколько писцу, улыбнулась известным одной ей воспоминаниям: — Пусть отныне он будет примипилатом!

Клавдий собрался со всей строгостью пояснить жене, что высшей должности среди центурионов — примипилата, добиваются очень немногие. Даже те, кто не щадит себя в бою, получают ее лишь на шестидесятом году жизни. Но, зная, что жена все равно не отстанет от него, пока не добьется своего, махнул рукой:

— Ну, хорошо…примипилатом, так примипилатом!

— Вот и отлично!

Мессалина жестом приказала писцу приблизиться, выхватила у него из рук готовый эдикт и сама скрепила печатью, приложив к пергаменту палец мужа перстнем вниз.

— Хорошо… — повторил Клавдий и потер ладонью лоб, словно пытаясь поймать ускользнувшую от него мысль. — Ах, да! Но взамен этого ты должна мне сказать…

Он хотел спросить Мессалину, где она пропадала всю ночь, но та опередила его вопросом:

— Ну, сколько уже можно обо мне? Лучше признайся, о чем это вы тут секретничали до моего прихода!

— Мы говорили о сне цезаря! — торопливо ответил Вителлий Старший, удостаиваясь благодарного взгляда Мессалины.

— Да, представляешь, — нахмурился Клавдий. — Сегодня ночью мне приснился наш Гай!

— Гай? — с напускным интересом переспросила Мессалина. — И что же он тебе сказал?

— Сказал?! Да он хотел убить меня!

— Убить? Тебя?!

— Зарезать кинжалами, как его самого! — подтвердил Клавдий и с обидой добавил:

— И это в благодарность за то, что я, ради интересов государства, пожертвовал самым главным, что было в моей жизни!

— Лучше бы он приказал убить меня! — громко простонала Мессалина и, наклонившись к Вителлию Старшему с тревогой шепнула: — О, боги! Целый год я отдыхала от его бесконечных рассказов об этрусках! Неужели все опять начнется сначала?!

Старый сенатор понимающе кивнул. Опережая Клавдия, уже хотевшего поделиться сокровенными мыслями, он воскликнул:

— И это в благодарность за все, что наш Цезарь сделал для римского народа!

— И что же он для него сделал? — зевнула Мессалина, прикрывая рот ладошкой.

— Как это что? — с притворным возмущением замахал на нее руками старый сенатор.

— Меньше, чем за год он издал несколько сотен эдиктов и самым первым — велел немедленно казнить Херею, Сабина и Юлия Лупа!

— Тоже мне заслуга — казнить старого Херею! — усмехнулась Мессалина, умело подыгрывая Виттелию.

— Да, заслуга! — заступился тот за императора, которому только и оставалось, что переводить глаза с жены на сенатора и обратно.

Испытывая радость от сознания близости к Клавдию и что он может быть уверен в своем завтрашнем дне — а большего при его богатстве и знатности рода ему и не надо от жизни — Вителлий Старший смахнул воображаемую слезу и патетически произнес:

— Этот эдикт вызвал истинную любовь народа к нашему цезарю!

— Фи — народа! — брезгливо поджала губы Мессалина. — Скажи еще плебса!

— И плебса тоже! — наклонил голову старый сенатор, понимая, что это тот самый редкий случай, когда и упрямство может пойти ему на пользу. — И преторианцев!

Всех, кому власть цезаря дороже республиканской неразберихи!

Он залпом осушил кубок и продолжил:

— Наш цезарь сделал то, что не смог сделать ни один из его предшественников! Он обожествил свою бабку Ливию, о чем она всю жизнь тщетно просила Тиберия, и свою мать, Антонию Младшую, которая отказалась принять такую честь из кровавых рук Калигулы!

— Да, это так! — согласился Клавдий, но тут же помрачнел от мысли, что ему удалось обожествить свою мать лишь потому, что она к тому времени была уже мертва.

— Это ли, спрашиваю я вас, не вершина человеческой мудрости и справедливости? — переведя дух, громко, словно на заседании сената вопрошал Вителлий. — А прибавьте к этому неустанную заботу нашего цезаря о благоустройстве и снабжении города, его бесплатные раздачи хлеба народу и пышные зрелища?! Даже при божественном Августе, — многозначительно поднял он палец, — было лишь по десять заездов колесниц в день, теперь их двадцать четыре!..

Кивнув, Клавдий удобно подпер щеку ладонью и задумался.

«Благоустройство… зрелища… мудрые эдикты… Эх, Луций, ты неисправим! Да, я приказал казнить Херею, причем тем самым мечом, которым он зарезал Гая. Но так поступил бы на моем месте любой правитель, дабы навсегда отбить у своих подданных охоту к подобным заговорам! И Юлию Лупу велел отрубить голову, но лишь затем, чтобы Мессалина не разделила однажды участь Цезонии, а мои дети — дочери Гая!»

Будучи истинным сыном своего жестокого времени, когда травля зверей в цирке и гладиаторские бои были любимыми зрелищами римлян, Клавдий не без удовольствия вспомнил подробности той казни. Если Херея и особенно Сабин, сам бросившийся на меч, умерли быстро, как и подобает настоящим мужчинам, то Юлий Луп вдоволь насладил всех видом своих мучений. Этот центурион так дрожал, подставляя голову палачу, что погиб лишь со второго удара…

«Что там еще: две-три сотни изданных мною эдиктов, которые я с радостью променял бы на один-единственный свиток ветхого папируса? Нет, Луций! — мысленно возразил неумолкающему сенатору Клавдий. — Если уж говорить о мудрости, то она была бы полезна не там, где ты говоришь, а на листах моих будущих книг. Но увы, в ущерб им, я должен нести бремя императорской власти и не иметь даже возможности диктовать скрибе свои труды. Только эдикты!.. Только прошения!..»

В его душе вдруг поднялась глухая ненависть ко всем этим казенным бумагам.

Да, ему нравилось быть цезарем, человеком, стоящим выше земных слабостей и недостатков, живым полубогом, окруженным небывалым почетом и властью.

Нравилось все: рукоплескания публики при его появлении в цирке; поэмы и гимны, посвященные ему; выбитые с его профилем монеты. Нравились торжественные выезды, заискивающие лица сенаторов, и главное, без чего он уже не мыслил себя, — это тяжеловесное и сладкое, как золотой ауреус[14], имя: Тиберий Клавдий Цезарь Август. Если бы только между ним и всем этим, словно пес на охране спелого винограда, не стояли государственные дела!..

— Послушай, Луций! — неожиданно обратился он к старому сенатору, прерывая его бесконечный поток восторженных излияний. — Уж если мы заговорили о мудрости, то, как тебе нравится такая мысль: «Первое, что сделал Ромул, основав Рим, это дал разноликой толпе законы — единственное, что могло сплотить ее в великий народ»?

— По-моему, первое, что он сделал — так это ухлопал беднягу Рема! — усмехнулась Мессалина.

— Нет! — осторожно возразил ей Вителлий Старший. — Своего брата он убил до того, как укрепил Палатинский холм, после чего и издал эти законы. Но мысль, действительно, не плоха! Если не ошибаюсь, ее высказал Тит Ливии?

— Д-да… — помявшись, кивнул Клавдий. — Я только позволил себе несколько видоизменить ее… Он с надеждой взглянул на Вителлия Старшего и тут же пожалел о своих словах. Лицо старого сенатора, в котором он так надеялся встретить истинного ценителя истории, расползлось в сладчайшей улыбке.

— И ты так скромно говоришь «несколько»? — вскакивая с ложа, закричал он. — Да после твоего вмешательства она стала поистине гениальной! Какая глубочайшая мысль! Какое великолепное развитие! Но, право, цезарь, стоит ли копаться в таком отдаленном прошлом, когда твои нынешние творения — любой твой новый эдикт стоит целою тома Тита Ливия! Ибо ты не просто описываешь прошедшие дни, а вершишь нашу сегодняшнюю историю! Не так ли, величайший?

Клавдий хотел поспорить, но, опасаясь, что любое его слово обрушит на него новый поток льстивых слов, которые Луций с успехом применял и при Калигуле, он предпочел за лучшее молча улыбнуться просиявшему собеседнику, и перевел глаза на его сына. Но и здесь ему не было поддержки. Судя по виду Авла, все его существо жило одним желанием как можно скорее приняться за яблоки, которые уже были готовы внести видимые в приоткрытую дверь слуги.

— Один! Совсем один… — в отчаянии подумал Клавдий.

— Ты что-то сказал, дорогой? — оживилась заметно скучающая Мессалина.

— Да-да, пора кончать завтрак! — встрепенулся Клавдий, давая привратнику знак уносить яблоки обратно, к явному огорчению Вителлия Младшего. И прежде чем снова отдалиться от этого мира во времена, которые помнили еще великого Гомера, по-гречески процитировал стихи из «Одиссеи»: — «Целый мы день до вечернего мрака ели б прекрасное мясо и сладким вином утешались!..»

…И сказал Ромул, дав своему народу законы, на которых во все времена покоилось затем могущество Римского государства:

Слушайте меня, жители славного Рима! Я основал для вас этот город и сам провел плугом священную черту, очертившую его границы!

Да, это так! — дружно ответила ему толпа.

— Я превратил новый город в крепость, сделав его единственным местом на земле, где можно не опасаться за свою жизнь!

— Да! — повторила толпа, с восхищением взирая на царя, окруженного свитой из двенадцати ликторов, которых Ромул завел себе по этрусскому обычаю. В руках каждого ликтора была фасция — связанный кожаными ремнями пучок прутьев с воткнутой в него секирой. И все эти ликторы по первому слову царя готовы были высечь прутьями виновного, а то и отрубить ему голову.

Но как ни грозен был вид такой охраны, римляне откровенно любовались Рому лом и во всеуслышанье сравнивали его с вождями своих прежних племен:

— Наш царь куда как величественней правителя моего бывшего города!

— Что твоего?! Его трон выше и богаче тронов всех соседних царей!

— А пурпурный плащ и сапожки будут, пожалуй, понарядней, чем даже у владыки самой Этрурии!

С улыбкой слушал эти слова Ромул. Не случайно повелел он изготовить себе такой роскошный плащ, красные сапоги и позолоченный трон. Не случайно рядом с ним стояли ликторы. Понимая, что для неотесанного люда его законы станут святыми лишь тогда, когда сам он внешними знаками власти внушит к себе почтение, Ромул стал держаться с необычайной важностью и перенял многое из обычаев соседей, особенно этрусских царей. Не было случайностью и то, что Ромул выбрал местом схода высокий холм за городскими воротами. Во-первых, ему хотелось, чтобы народ воочию убедился, как много сделал он для него, построив такую крепость. А во-вторых, то, что он собирался сказать, не предназначалось для ушей немногочисленных римских женщин, оставшихся в городе.

И продолжил он, подняв руку в знак тишины:

— Я создал основу могущества этого города, собрав в нем вас — самых сильных и смелых мужей окрестных племен. Я придал этой силе мудрость, учредив сенат из ста самых достойных старейшин, которых вы по оказанной им чести зовете отцами, и потомков которых дети детей ваших будут звать патрициями![15]

— Да! Да! — подтвердила толпа.

— Я разделил вас на отряды по три тысячи пехотинцев и триста всадников, назвав их легионами, и теперь мы столь сильны, что в состоянии воевать с любым из соседних городов!

— Да! Да! Да! — восторженно завопила толпа, и самые отчаянные горожане уже стали призывать царя к походу на ближайшего соседа.

— Но! — снова поднял руку Ромул. Его голос сделался печальным. — Одно тревожит меня, вашего царя. Как ни велико могущество Рима, но срок ему — лишь человеческий век, потому что женщин в нашем городе мало, а брачных связей с соседями не существует. На все наши предложения они отвечают, что не собираются родниться с народом, основу которого составляют их бывшие рабы и преступники. А вот, что сказали нашему последнему послу, прибывшему из самого отдаленного от нас города Италии…

Ромул дал знак измученному долгой дорогой гонцу говорить, и тот, опустив голову, пробормотал в мертвой тишине:

— Они спросили, отчего бы нам не открыть убежище для падших женщин, добавив, что такое супружество было бы нам как раз под стать…

Последние слова гонца утонули в реве возмущенных голосов. Теперь уже все римляне, как один, умоляли, просили, требовали вести их скорее войной на соседей, чтобы наказать тех за нанесенное оскорбление.

— Да, мы отомстим! — перекрывая шум, прокричал Ромул. — Но сначала ответьте мне, зачем вам мертвые тела убитых мужчин, когда каждому из вас нужны живые, податливые женщины?

— Но где нам теперь их взять? Как?! — завопили римляне.

Очень просто — заманить под благовидным предлогом в Рим и здесь, под прикрытием этих стен отнять у надменных отцов! — хитро улыбнулся Ромул. — Вот и получится, что мы отомстим, но с большей выгодой для себя! И для этого сегодня же разошлем во все концы послов не с объявлением войны — повоевать мы всегда успеем! — а с вестью, что в нашем городе, скажем, найден зарытый алтарь бога…

— Нептуна! — подсказал из толпы одноглазый мужчина и жадно облизнулся: — Это самый почитаемый бог приморских городов, а женщины, рожденные у моря, гибки и блестящи, как дельфины!

— Да будет так! — согласился Ромул. — И помните, как только я подам вам знак, не зевайте: хватайте себе подходящих жен и творите с ними свое потомство!

…В назначенный день отовсюду к Риму потянулись бесконечные вереницы гостей.

Одних влекло сюда желание воздать почет любимому богу, других — страсть к пышным зрелищам, неважно в чью честь, были бы только игры да конные ристанища.

Третьих — и таковых было большинство — повело в дорогу любопытство своими глазами увидеть новый город, о котором ходили невероятные слухи.

Особенно много оказалось на празднике сабинян. Путь до Рима для них был столь близким и необременительным, что все это многочисленное племя явилось с женами и детьми. Их радушно приглашали в дома, где они, рассмотрев расположение города, его стены и богатые здания, дивились, как быстро выросло римское государство.

И вот, в самый разгар праздника, когда все внимание гостей было поглощено конными состязаниями, Ромул неожиданно поднялся с трона, свернул свой плащ и снова накинул его на плечи.

При виде этого условного сигнала римляне, не спускавшие глаз со своего царя, с торжествующими возгласами бросились на сабинянок и женщин других племен. Они хватали всех без разбора, какая кому попадется и волокли за собой. Лишь самых юных и особенно красивых простолюдины тащили в богатые дома, где их уже поджидали виднейшие из отцов-сенаторов…

Страх положил конец играм. Родители девиц бежали из Рима, проклиная преступников, поправших закон гостеприимства, и взывая к богу, на чье празднество их так коварно заманили.

Много городов объявили войну Риму, но поодиночке все они были без особого труда разбиты легионами Ромула. Оставались одни сабиняне. И так как их царь Тит Таций стал принимать в свое войско всех мужей, обиженных во время праздника, битва с ближайшими соседями грозила римлянам серьезными последствиями.

Тщетно призывал Ромул царя сибинян покончить это де ло миром и уговаривал его переселиться со всем племенем в Рим. Тит Таций был неумолим.

Собрав войско, во много раз превосходившее численностью римские легионы, он повел его на обидчиков своего народа.

Теперь только крепостные стены могли спасти римлян от огромного войска, окружившего город. Но то, что долгое время могло сдерживать напор мечей и таранов, не устояло от хрупкой руки дочери начальника караула — Тарпеи.

Прельстившись тяжелыми золотыми запястьями, которые носили на левой руке воины Тита Тация, она тайком встретилась у родника с царем латинян и спросила, что получит взамен, если откроет ворота крепостных укреплений Капитолия.

— Все, что угодно! — воскликнул Тит Таций, ломавший как раз в это время голову над тем, как ему прокормить столь многочисленное воинство, если осада затянется надолго.

— Тогда поклянись, что твои солдаты отдадут мне то, что носят на левой руке! — потребовала Тарпея.

Царь поклялся. Но едва девушка отодвинула засов на воротах и впустила его в крепость, решил наказать римлянку, Не в силах нарушить данного слова и презирая в душе предательство, он бросил в нее не только золотой браслет, но и надетый на левую руку щит, приказав своему войску последовать его примеру.

Так погибла, задавленная страшной тяжестью, Тарпея. Скала же, на которой она была погребена получила название Тарпейской…[16] А римляне, лишившись надежных укреплений, вынуждены были выйти за стены города, И началась битва, во время которой победа несколько раз переходила из рук в руки. Даже оставшиеся без мечей и копий воины катались по земле, стараясь перекусить друг другу глотки: столь велико было отчаяние римлян и жажда мести сабинян.

Неизвестно, чем бы закончилось сражение — если бы из города не выбежали сабинские женщины. Успевшие привыкнуть к римлянам и родившие от них детей, они с распущенными волосами и разорванными на себе одеждами бросились под копья и стрелы. Оказавшись между двумя враждующими сторонами, сабинянки принялись умолять своих отцов и мужей, чтобы они — тести и зятья — не пятнали себя пролитой кровью и не оскверняли отцеубийством потомство своих дочерей и жен.

— Если вы стыдитесь своячества между собой и брачный союз вам претит, то на нас обратите свой гнев! — кричали они. — Мы — причина войны, причина ран и гибели наших мужей и отцов! Лучше умрем, чем останемся жить без одних иль других, вдовами или сиротами!

Остановились мужчины, опустили свои мечи. Воткнули в землю копья.

Прекратилась битва. Растроганы были не только воины, но и их вожди. Тут же Тит Таций и Ромул заключили между собой союз, и сабинское племя переселилось в Рим, еще больше укрепив могущество нового государства…

Глава 3

РИМЛЯНЕ И ЭЛЛИНЫ

В огромной зале шли последние приготовления к приему посетителей, заполнивших форум перед императорским дворцом.

Когда-то, во времена Тиберия и особенно Калигулы, приемов, устраиваемых Цезарем боялись больше, чем недопущения на них, а теперь, при Клавдии, римляне всех трех сословий, стремились во что бы то ни стало попасть на аудиенцию, словно пытаясь наверстать упущенное. И пока они вместе с гонцами от наместников провинций и иноземными послами нетерпеливо ожидали допуска во дворец, с золотых и черепаховых украшений на дверях зала, кедровых столов и многочисленных статуй смахивались последние пылинки.

Льняные полотенца мелькали в ловких руках рабов.

Номенклатор, чьей главной обязанностью было объявлять имена допущенных на прием, с закрытыми глазами повторял про себя заученный наизусть список приглашенных.

Привратник, в который раз, объяснял рабу-новичку, как правильно приподнимать дверную занавесь перед очередным посетителем, мысленно обещая утопить непонятливого фракийца в Тибре, если хоть один из них запутается в ней.

Начальник преторианцев бегал от одного воина своей когорты к другому, поправляя шлемы, подравнивая щиты и ножны…

Вся эта суматоха, предваряющая, по обыкновению, каждый большой прием, не касалась лишь ближайших друзей и советников Клавдия.

Разбившись на две равные по числу группы, они ожидали выхода Цезаря по разные стороны императорского помоста. Но это было лишь численное равенство, подобное тому, как пять слонов могут равняться пяти мышам, или горсть жемчуга — горсти пепла. Философы, а такие были как с одной, так и с другой стороны, могли бы пуститься в рассуждения, что порой и мышь может обратить великана-слона в бегство, а даже щепоть праха матери может быть дороже горы самых отборных жемчужин, и наоборот — слон может раздавить мышь, даже не заметив ее мучений, а на богатство можно купить здоровье и свободу своим ближайшим родственникам.

Словом, истинное неравенство двух групп чувствовалось во всем.

В одежде — белые тоги сенаторов, окаймленные широкими пурпурными полосами, выглядели предпочтительнее скромных плащей вольноотпущенников-эллинов.

В расположении — если сенаторы Гальба, Силан, Афер, Сенека и присоединившиеся к ним, пока Клавдия готовили к приему, Вителлин стояли у самого императорского кресла, то вольноотпущенники занимали место в почтительном отдалении.

И наконец — и это было самым приятным для римлян и обидным эллинам — в поведении.

— Эй, Паллант! — окликнул Силан, стоящего рядом с Нарциссом вольноотпущенника. — Это ты помогал цезарю составлять последний эдикт на постройки в Риме?

Названный эллин поднял голову, чтобы ответить, но на его плечо легла ладонь Нарцисса.

— Я помогал! — с вызовом ответил он за товарища. — А позволь узнать, что тебя в нем не устраивает? То, что нигде не нашел имени Силана? Но, кажется, ты не обидел себя, помогая цезарю составлять несколько предыдущих эдиктов!

— Наглец! Вам ли судить о делах римлян? — возмутился Гальба, по давней привычке воина хватаясь за бок, где в другой обстановке должен был висеть меч.

— Конечно, не нам! — улыбнулся Нарцисс, с подчеркнутой любезностью кланяясь сенатору. Но когда разогнулся, на лице его не было и тени улыбки. — Равно как и не вам судить полезны или нет наши советы цезарю, ибо это дело одного только цезаря!

— Проклятье! — процедил сквозь зубы Гальба. — До каких пор мы будем терпеть около нашего цезаря этих бывших рабов?

— До тех пор, пока они снова не станут рабами! — заметил Афер, державшийся так, словно вольноотпущенников и не было в зале. — Этот последний эдикт задел не только вас, но и переполнил чашу моего терпения. Я кое-что предпринял, и клянусь Юноной, сегодня из этих Нарциссов, Паллантов и Каллистов снова получатся гладиаторы, носильщики руды и повара.

— Но когда же? Когда?! — воскликнул Силан.

— Терпение, друзья! — улыбнулся Афер. Возвысившийся еще при Тиберии благодаря доносам на знатных римлян, он любил в каждую отточенную и благозвучную фразу время от времени вставлять несколько слов, нарушавших ритм, чтобы скрыть ее искусственность, точь-в-точь, как лучшие уче ники школы Цицерона. — Терпение! — повторил он. — Сегодня вы станете свидетелями падения последних эллинских колоссов, хотя по сирийской физиономии того же Каллиста я не сказал бы, что все они — жители Афин или Беотии!

Афер обвел долгим взглядом сенаторов и, вдоволь насладившись недоумением, написанным на их лицах, понизил голос до едва различимого шепота:

— Во время приема один из посетителей — гм-м… скажем, мой друг или должник — как вам больше угодно — нанесет этим господам-рабам такой удар, что нам не составит особого труда тут же добить их я вернуть каждого в его естественное состояние…

— Раба?! — восторженно вскричал Вителлий Младший, доканчивая фразу за Афера.

— Тс-сс! — приложил палец к губам Силан, показывая глазами на вольноотпущенников. — Пока они не стали рабами, мы должны быть особенно осторожны!

— Но цезарь может рассердиться! — кусая губы, напомнил Вителлий Старший. — О, боги! Что скажет он нам тогда? Я, конечно, не рискую ввязываться в спор с таким великим оратором, как Афер, но… Надо еще раз подумать… все взвесить!.. — сбивчиво забормотал он и вдруг с остервенением набросился на Сенеку, скривившего свои толстые губы в понимающей усмешке: — Что тут смешного? Чему ты улыбаешься?!

Философ пожал плечами:

— Потому, что глуп тот, кто, покупая коня, смотрит только на узду и попону, но еще глупее тот, кто ценит человека по его платью! Нет, Афер, не так просты эти бывшие рабы. Я видел Палланта при дворе Тиберия, который приблизил его за особую услугу. Напомнить вам, что это была за услуга?

— Он помог Тиберию устранить своего главного врага — Сеяна, перед которым в страхе дрожал весь Рим… — прошептал Вителлий Старший.

Верно, — кивнул Сенека. — Я хорошо помню, как простаивал часами перед дверью Каллиста его бывший господин, тщетно дожидаясь приема. Да и сам ты, Афер, неужели забыл силу этих людей? Ведь не кто иной, как тот же Каллист спас тебя от гнева Калигулы. Или ты думаешь, что этому обязан своей блестящей речи1?

Афер хотел, было, возразить Сенеке, но, встретив его на смешливый взгляд, промолчал.

— И если эти люди сегодня, действительно, устоят, — невозмутимо продолжил философ, — то тогда уже не они, а мы, римляне станем поварами и гладиаторами. В лучшем случае — ссыльными изгнанниками!

— Ты шутишь! — пролепетал насмерть перепуганный Виттелий Старший. — Изгнанниками при таком человечном и добром цезаре, как Клавдий?!

Сенека с жалостью посмотрел на него.

— Ты же неглупый человек, Луций! — вздохнув, сказал он. — Неужели страх настолько сковал твой мозг, что ты до сих пор не понял, что главное в любом государстве не правитель, а люди, которые окружают его?

— Да-да, конечно! — пробормотал Вителлий. — И если этими людьми станут эллины…

Дождавшись, когда сенаторы за спором вокруг слов Сенеки забыли о нем, он отделился от них, и, делая вид, что рассматривает статуи, незаметно приблизился к вольноотпущенникам, не на шутку встревоженным поведением римлян, — Что это сегодня случилось с сенаторами? — то и дело оглядываясь, вопрошал Паллант. — Я вконец не узнаю их!

— Они никогда так яростно не нападали на нас! — согласился Нарцисс.

— И никогда не спорили между собой с таким ожесточением! — задумчиво заметил Каллист. — Этот Гальба смотрит на меня взглядом моего бывшего господина!

— Нарцисс, веришь, я первый раз за пятнадцать лет снова ощущаю себя рабом!

Сенека имел в виду заседание сената, на котором Калигула выступил с тщательно подготовленной речью, желая рассчитаться с Афером за то, что тот запятнал одним из своих доносов честь его матери, с чего и началась ее травля Тиберием. Заручившись поддержкой Каллиста, Афер выступил с ответной речью, в которой заявил, что подавлен красноречием Калигулы и, признав собственное поражение, назвал его величайшим оратором, чем вернул к себе расположение польщенного императора.

Нарцисс не ответил. Он внимательно наблюдал за римлянами.

— Взгляни на Афера! — прищурился Паллант. — Обычно он первым начинает осмеивать нас, а сегодня даже не глянул в нашу сторону!

— Это и заботит меня больше всего! — признался Нарцисс. — Если доносчик старается держаться в тени, значит где-то рядом его жертва…

— Что же нам тогда делать? — не без тревоги спросил Каллист.

— Глядите! — шепнул невысокий вольноотпущенник Полибий, ставший по прихоти своего бывшего хозяина тезкой великого греческого историка. — Кажется, сама судьба посылает нам путь к спасению!

Он показал глазами на Вителлия Старшего, подававшего отчаянные знаки вольноотпущенникам.

— Вот уж поистине, как говорят римляне, нет ничего более жалкого и более великолепного, чем человек! — невольно улыбнулся Паллант, глядя как затравленно оглядывается по сторонам сенатор.

— Римляне? — удивился Нарцисс. — Уверен, что первым это сказал кто-то из наших земляков, а уж потом римляне вывезли его изречение вместе с коринфскими вазами, ахейскими скульптурами и всем нашим добром!

Рассматривая картины, в чем не было ничего подозрительного, он прошел по зале на несколько мгновений задержался у статуи богини Ромы рядом с Вителлием и, возвратившись, сказал:

— Между прочим, даже шлем на голове этой римской богини наш — коринфский.

И хоть к нему прилеплены крылышки опять-таки нашего Гермеса, или их Меркурия, боюсь, что сегодня нам отсюда не улететь!..

— Что ты хочешь этим сказать? — насторожился Паллант.

— Лишь то, что я оказался прав. Афер, действительно, решил погубить нас.

— Но как? Каким образом?! — забывая об осторожности, воскликнул Каллист.

— В том-то и беда, что Вителлий сам не знает как! — развел руками Нарцисс. — Афер осторожен и до конца не раскрыл своих планов даже своим товарищам. Вителлий правда сказал, что во время приема должен появиться некий должник Афера, который сделает что-то такое, что поможет этим негодяям снова превратить нас в рабов!

— Нас? — не поверили вольноотпущенники.

— В рабов?!

— Уж лучше цикуту… — прошептал Каллист.

— Затем Вителлий попросил запомнить оказанную нам услугу, и мы расстались! — закончил Нарцисс.

— Проклятье! — сцепил кулаки Паллант. — Обладать сотнями миллионов сестерциев и не иметь никакой возможности спасти себя! То-то возрадуются мои должники…

— Постой! — схватил его за локоть Нарцисс. — Ведь у нас тоже они есть! Припомните, — с надеждой оглядел он подавшихся к нему эллинов, — у кого есть должник, который готов пойти на все, чтобы спасти от нищеты свою семью? Слышите — на все!

— Ну, у меня есть… — глухо проронил Каллист.

— Кто он? — живо спросил Нарцисс.

- Обычный разорившийся всадник — Гней Салинатор.

— Прекрасно! — обрадовался Нарцисс. — В этом Салинаторе — наше спасение! Каллист, беги, разыщи его…

— Но цезарь сразу заметит мое отсутствие, да и сенаторы могут заподозрить неладное! — возразил Каллист.

— Тогда ты, Полибий! — не слушая дальше, обнял за плечи стоящего рядом вольноотпущенника Нарцисс. — Найди этого всадника, скажи, что он записан на прием к цезарю — это я возьму на себя. Затем от имени Каллиста пообещай ему прощение всех его долгов и еще награду в миллион сестерциев, если он придет сюда с кинжалом за пазухой…

— Охрану я беру на себя — его не станут обыскивать! — торопливо добавил Паллант.

— И?.. — настороженно спросил Каллист, протягивая тут же написанную расписку.

— И?! — в ужасе вскричал Полибий.

— Не беспокойтесь, цезарь останется цел и невредим, это уже мы все берем на себя! — положил ему руку на плечо Нарцисс. — А вот от того, как быстро придет Салинатор, зависит теперь все!

Он проводил глазами направившегося к двери Полибия и, повернувшись к землякам, сказал:

— Вот и мы стали ничем не лучше римлян!

— Увы! — подтвердил Паллант. — Как любят они говорить — учиться дозволено и у врага!

Как никто другой из эллинов знавший римские пословицы, он хотел добавить что-то еще, но в этот момент двери распахнулись, и на пороге появился привратник.

Зардевшись от удовольствия лишний раз выказать свою близость к цезарю, императорский раб поднял трость с таким видом, словно от этого зависела судьба государства.

— Император Тиберий Клавдий Цезарь Август! — торжественно провозгласил он, и в залу, заботливо поддерживаемый лекарем Ксенофонтом, в пурпурной тоге, расшитой золотыми пальмами, вошел Клавдии.

Глава IV

СРЕДСТВО БОЖЕСТВЕННОГО АВГУСТА

При появлении императора вольноотпущенники замолчали и, словно по команде, застыли в почтительном, но вместе с тем не унижающим их достоинства поклоне.

Сенаторы же, напротив, рванулись вперед и, стараясь опередить друг друга, восторженно закричали:

— Да здравствует цезарь!

— Да хранят тебя бога для твоих, преданных друзей!

— Для римского народа!

— Для народов всей земли! — последним воскликнул Вителлий Старший и победно оглядел примолкших сенаторов: мол, кто теперь сможет пожелать цезарю больше, чем я? В ожидании, как минимум, благосклонной улыбки, он перевел глаза на Клавдия и закусил губу.

Тяжело опиравшийся на руку Ксенофонта император был на редкость хмур и озабочен. И хотя на каждое приветствие Друзей он отвечал обычным кивком, старый сенатор сразу заметил, что все их старания оставили Клавдия совершенно равнодушным.

Заметил это и Нарцисс. А так как от подкупленного привратника ему было известно поведение цезаря за завтраком, этот необычайно хитрый и проницательный эллин сразу смекнул, что надо делать. Как только Клавдий поравнялся с груп пой вольноотпущенников, он поклонился еще ниже и чуть слышно шепнул:

— И да помогут тебе боги снова заняться писанием ученых трудов…

Клавдий остановился, словно налетел на невидимую преграду. Недоверчиво повел головой, силясь понять: не ослышался ли? На самом ли деле было произнесено то, что так удивительно совпадало с его мыслями?

Сдавленно охнул позади Нарцисса вольноотпущенник Гарпократ. Тяжело задышал, как никто другой знавший, на что способны цезари в гневе, Каллист.

— Мало нам Афера — сам погубить нас захотел? — потянул Нарцисса за плащ не на шутку встревожившийся Паллант.

Но Нарцисс знал, что делал. Наблюдая исподлобья за Клавдием, он видел, как загораются жизнью его глаза, наливаются силой пальцы, и благодарил судьбу, что 38 она послала ему путь к сердцу цезаря, а там, как знать, быть может, и власти над Римом…

«Разумеется, если только сегодня нас не погубит Афер! — с досадой вспомнил он.

— Теперь вся надежда на быстрые ноги Полибия и должника Каллиста».

Он поднял глаза и увидел, как император оттолкнув руку Ксенофонта, сам взошел на помост.

Сенаторы дружно подались за ним. Эллины не осмелились приблизиться к цезарю без приглашения, и он обвел вопросительным взглядом своих римских друзей: по-свойски — на правах тестя — улыбнувшегося ему Силана, непривычно молчаливого Афера, не без сожаления поглядывающего на императорское кресло Гальбу, наконец, Вителлия Старшего, который изо всех сил старался понять, чего именно хочет цезарь…

«Не то! Не то!.. — с досадой отметил он про себя, — А не Сенека ли сказал это? Он сам пишет трактаты, и кому как не ему дано понять меня?..»

Клавдий с надеждой взглянул на философа, но, прочитав усмешку в уголках его губ, отвернулся от римлян и впился глазами в вольноотпущенников:

— Ну?..

Перед ним стояли бывшие рабы, отпущенные на свободу теми же сенаторами, а может, даже всадниками или купцами, и все еще зависимые от своих бывших господ.

И его собратья по высшему сословию трижды были правы, укоряя за то, что он приблизил к себе людей, стоящих по своему положению ниже самого бедного в Риме плебея! Но что ему за дело, если эти люди — эллины: плоть от плоти боготворимых им с детства Гомера, Геродота, Фидия. Никто из них не назовет его любимое дело постыдным занятием, а он сейчас был готов осыпать золотом, одарить безграничной дружбой любого человека, который повторит то, что он только что слышал.

И Нарцисс понял это. Он выпрямился и, не обращая больше внимания на сенаторов, громко сказал:

— Да помогут тебе боги написать твою великую историю этрусков!..

— Что?! — гневно перебил его Гальба.

Охнул, теперь уже открыто, Гарпократ. Уставился в пол, боясь даже дышать, Каллист. Лишь Паллант, не потерявший самообладания, с интересом посмотрел на Нарцисса.

Аппий Силан был вторым (или третьим) мужем матери Мессалины.

— Ты хочешь, чтобы цезарь променял государственные дела на историю варваров, разгромленных нашими предками? — брызжа слюной, закричал Силан.

— Это просто издевательство над особой цезаря! — заволновались римляне.

— Самое настоящее оскорбление императорского величества, за которое нужно немедленно сбросить с Тарпейской скалы!

— Цезарь! — выступив вперед, со свойственной ему прямотой предупредил Гальба. — Прикажи страже наказать этого бывшего раба, или я сам заставлю его уважать римские обычаи!

Клавдий жестом остановил разгневанного сенатора, и Нарцисс спокойно докончил:

… А также историю вашего великого Рима, Карфагена, Египта, Сирии и вообще, как верно заметил достойнейший Луций Вителлий, историю народов всей земли!

Да ниспошлют тебе для этого боги здоровья и сил! — торопливо добавил Паллант, поняв вслед за Нарциссом, что одолеть сенаторов можно, только играя на этой, главной струне огромной безвольной лиры, имя которой — Клавдий.

Спасибо, друзья мои, за то, что вы так понимаете своего цезаря! — растроганно пробормотал император и, переходя на язык Гомера, приветливо улыбнулся: — Разделите хоть несколько труд с ним жестокий![17]

— Несколько? — переспросил Силан и, закрывая собой Клавдия от эллинцев, воскликнул: — Да мы готовы взвалить на свои плечи все, что прикажешь!

— Все бремя императорской власти! — с готовностью подтвердил Гальба. — Только прикажи!

— Это… правда?! — обрадовался Клавдий, для которого и эти слова показались созвучными его утренним думам, а так как они прозвучали из уст сенаторов, то и особенно приятными.

Окончательно повеселев, он принялся обнимать по очереди римлян, одаривая каждого искренним, признательным поцелуем. Последним к нему подошел Сенека.

Клавдий поцеловал его и, встав с кресла, направился к поднявшимся на помост эллинам. Но тут же перед ним неожиданно вырос Силан, а Афер, взял под локоть и, отвлекая пустячной просьбой, повел к креслу.

Императору не оставалось ничего другого, как радушно махнуть рукой донельзя огорчившимся вольноотпущенникам.

Удобно разместившись в кресле, он взглянул на клепсидру и, увидев, что до начала приема еще несколько минут, спросил:

— Друзья мои, угадайте, кто приснился мне сегодняшней ночью?

— Юпитер? — почтительно осведомился Афер.

— Нет! — ответил за Клавдия Вителлин Старший и шепотом, но так, чтобы было слышно цезарю, добавил: — И очень жаль, ибо это был бы разговор двух равных собеседников!

— Тогда Гомер? — предположил Сенека, вспомнив, что император начал свою беседу со стихов великого поэта.

Клавдий отрицательно покачал головой.

— Мессалина? — громко спросил Силан, желая подчеркнуть, что цезарь женат на его падчерице.

— А может, Тит Ливии? — подступил к самому креслу Нарцисс, решив, что настало время для новой атаки на цезаря.

И он не ошибся в своих расчетах. Сердце Клавдия дрогнуло.

— Увы, друзья, — благодарно дотронувшись до руки вольноотпущенника, вздохнул он. — Мне приснился всего лишьГай Цезарь…

— Гай? — побледнел Афер.

— Цезарь?.. — озадаченно переспросил Сенека.

— Калигула?! — уточнил Силан.

— Да-да, мой племянник! — кивнул Клавдий и, рассказав весь сон от начала до конца, спросил: — Что все это может означать для меня?

— Только хорошее! — поспешил заверить его Вителлий Старший. — Видеть свою смерть во сне — всегда к удаче!

— Но цезаря не убили, а только пытались это сделать, что далеко не одно и то же для верного толкования сна! — резонно заметил Каллист.

— О, боги, быть может, хотели даже обезглавить! — в непритворном ужасе вскричал Силан.

— Погоди! — остановил его Клавдий, заинтересовавшись словами вольноотпущенника. — Я вижу ты, Каллист, неплохо разбираешься в сновидениях?

Эллин обрадовано кивнул:

— Да, цезарь! Я специально брал уроки у лучших толкователей снов, чтобы знать, что будет со мной завтра…

— Стало быть, ты даже знаешь, что будет с тобою сегодня? — с деланным уважением спросил Афер, перемигиваясь с Гальбой.

— Ничего страшного, уверяю тебя, хоть я и не умею толковать сны! — улыбнулся побледневшему Каллисту Клавдий. — Говори, но учти — мне нужна одна только правда!

— Воля твоя! — поклонился Каллист. — Если тебя собирались обезглавить, вот тебе для сравнения похожий случай. Одному провинциалу приснилось, что он тоже остался без головы, и вскоре ему было даровано римское гражданство. Не гневайся, цезарь, но твой сон не к добру!

— Но почему? Почему?! — удивленно вскричал Клавдий. — Ведь получить римское гражданство — великая честь для чужестранца!

— Я же говорю, что нужно научить этих эллинов уважать наши обычаи! — напомнил Гальба.

— Возможно, — не глядя на сенатора, ответил Каллист и многозначительно шепнул Клавдию: — Но тот человек, согласно этим обычаям, лишился прежнего имени и положения…

— Ты хочешь сказать, что я тоже… — не в силах вымолвить до конца то, что мелькнуло у него в голове, ахнул император. — А… если мне просто хотели пронзить грудь?

— Ничего себе «просто»! — зябко передернув плечами, пожаловался Аферу Силан. — Тогда следующими были бы мы с Мессалиной!

— Увы, Цезарь! — подумав, развел руками Каллист. — И в этом случае мне нечем утешить тебя. Если бы ты был молодым, это означало бы — новую любовь. Но, прости, в твои годы и при твоем здоровье ранение в грудь предсказывает самые печальные вести…

— Замолчи! — прикрикнул на вольноотпущенника Вителлий Старший. — Наш цезарь моложе всех нас! Красивее! Здоровее!

— И он еще воспылает новой любовью к своей прекрасной жене! — подтвердил Силан, не на шутку озадаченный словами эллина.

Клавдий досадливо отмахнулся от льстивых сенаторов и поднял глаза на Нарцисса:

— Ну, а что скажешь ты? Тоже станешь пугать меня?

— Нет, цезарь, скажу, что если уж тебе приснился такой сон, то нужно сделать все, чтобы отвратить его! — решительно заявил вольноотпущенник. — Лично я всегда считаюсь с дурными сновидениями и плохими приметами, и уверен, что только благодаря этому не могу пожаловаться на свою жизнь!

— И как же ты с ними борешься? — подался вперед император.

— Очень просто, — ответил Нарцисс. — Если мне дорогу перебежит ласка или какой другой мелкий зверек, то я всегда жду, чтобы передо мной прошел кто-то другой, а если очень спешу, то бросаю три камешка через дорогу!

— А я, когда мышь прогрызает мучной мех в моих кладовых, скорей бегу к толкователю знамений, чтобы спросить, как поступить! — добавил Гарпократ.

— Да и я, если увижу помешанного или припадочного, всегда плюю себе за пазуху — верная примета, что эта встреча не будет причиной несчастья! — признался заметно повеселевший Каллист.

— Каллист хочет научить нашего цезаря своей рабской привычке плевать себе за пазуху! — презрительно усмехнулся Гальба.

— Зачем обязательно плевать? — ответил за Каллиста Нарцисс. — Есть и другие испытанные средства, придуманные вами, римлянами. Например, самого божественного Августа!

— Августа? — обрадовано воскликнул Клавдий. — И что же это за средство?

— Просить на форуме или еще лучше на каком-нибудь рынке милостыню, как обычный нищий! — охотно ответил Нарцисс, бросив насмешливый взгляд в сторону сенаторов. — Август время от времени делал это, и поверь, никто лучше его не умел отвращать от себя зависть богов, за которой непременно следуют несчастья и беды.

В этом смысле небожители мало чем отличаются от людей! — тихо добавил он, словно извиняясь за богов.

— Как! Чтобы наш цезарь, владыка всего римского мира надел на себя грязное рубище раба?! — набросился на эллинов Гальба.

— И просил милостыню, как последний калека? — ужаснулся Силан.

— Друзья, но ведь сам Август… — примирительно начал было Клавдий, но его перебил багровый от гнева Гальба:

— Теперь не те времена!

— Действительно, цезарь! — подтвердил Сенека. — Теперь за порогом императорского дворца — послы десятков государств. Парфяне, армяне, даки…

— Индусы! — многозначительно поднял палец Афер. — Которых не сумел покорить даже Александр Македонский!

Что будет, если они увидят тебя с протянутой рукой?

Да они засмеют нас на весь мир, и после этого никто не станет считаться с волей великого Рима, потому что его правитель просит милостыню! — шагнул к креслу Гальба и потребовал: — Цезарь, отцы-сенаторы просят тебя отказаться от этой постыдной затеи!

— И обрекают тем самым на гнев богов? — с вызовом спросил Нарцисс.

— Нет, но… — замялся Гальба, оглядываясь за поддержкой на своих, более красноречивых, друзей. Однако остальные сенаторы тоже молчали, не зная, как выбраться из щекотливого положения, в которое поставили их эллины. Отступить — означало потерпеть унизительное поражение и потерять влияние на императора по меньшей мере до конца этого приема. Продолжать настаивать на своем было еще опасней, ведь заподозри Клавдий их в пренебрежении к нависшей над ним опасности, и он потерян для них навсегда.

— Пусть потешатся напоследок! — заметил вернувшемуся на свое место Гальбе Афер. — Даже великий Цезарь пожертвовал своей конницей при Фарсале, чтобы победить Помпея!

— Но если бы Помпеи был решительней раньше, он разбил бы Цезаря задолго до Фарсала! — напомнил Гальба. Он захотел сделать еще одну попытку отговорить Клавдия, но Афер придержал его.

— Говорю тебе — потерпи! — зашептал он. — Если кто и пойдет после приема просить милостыню, так это эллины! Мы выкупим их у бывших хозяев и до конца дней заставим добывать себе пропитание таким путем. Или просто переломаем все кости и выбросим подыхать на остров Эскулапа[18]. Но предупреждаю — Каллист мой! Я еще не отблагодарил его за то унижение, которому он подверг меня, спасая от Калигулы…

— Ладно, мне хватит и Нарцисса! — успокаиваясь, согласился Гальба. — Я даже, пожалуй, назову его Пирром[19] в честь этой победы над нами и, клянусь Марсом Мстителем, это будет справедливо.

— А я не возражаю против Палланта! — торопливо добавил Силан и приосанился: — Потомок аркадских царей — раб тестя римского Цезаря! Звучит?

На лицах сенаторов появились довольные улыбки.

— Ну, вот и хорошо! — истолковав перемену в настроении римлян по-своему, обрадовался Клавдий. — Значит, решено — сразу же после приема я отправлюсь просить милостыню!

Он хотел спросить, кто из друзей составит ему компанию, но в этот момент раздался пронзительный свист клепсидры, и стрелка водяных часов, сработанных хитроумными александрийскими мастерами, коснулась золоченной риски.

Привратник, стоявший до этого в полной неподвижности и походивший своим отсутствующим видом на одну из многочисленных статуй, стряхнул с себя оцепенение.

С трудом дождавшись, пока в залу войдут и разместятся за императорским помостом германцы-телохранители, он торжественно взмахнул тростью.

Прием начался.

— Луций Кальпурний Пизон! — громкогласно объявил номенклатор.

Раб-новичок боязливо приподнял дверную занавесь над первым посетителем. И друзья Клавдия — одни с плохо скрываемым нетерпением, другие со страхом — увидели, как в залу вошел и, старчески шаркая подошвами сандалий по мозаичному полу, направился к императорскому помосту седой, сгорбленный сенатор.

Глава V

ДАМОКЛОВ МЕЧ

— Если это тот самый человек, о котором нас предупреждал Вителлий, мы пропали! — отходя на приличествующее другу цезаря расстояние, с горечью заметил Нарцисс. — Полибия еще нет во дворце, иначе привратник давно бы уже известил меня об этом.

— Мой должник снимает комнату в такой глуши, что Полибий наверняка еще только на полпути к нему! — вздохнул Каллист и, назвав один из самых отдаленных кварталов Рима, неожиданно признался: — К тому же его может просто не оказаться дома…

— Как! — заволновались пораженные эллины.

— Ты с ума сошел!

Лишь Паллант продолжал стоять молча. Казалось, слова Каллиста не произвели на него ни малейшего впечатления. Внимательно вглядываясь в первого посетителя, он силился вспомнить что-то очень важное.

— Ты понимаешь, что говоришь? — между тем шипел, наседая па Каллиста Нарцисс. — Как это не оказаться дома?!

- Ну, мало ли какие дела могут быть у свободного человека — шепотом оправдывался вольноотпущенник. — Может, он отправился просить у кого-нибудь в долг или, наоборот, прячется от кредиторов. А может, просто бродит по улицам, чтобы не слышать, как орут на весь дом голодные дети…

— Тс-с! — остановил его Паллант, поймав, наконец, упорно ускользавшую от него мысль. — А ведь мы, кажется, спасены!

— Ты уверен? — обрадовано воскликнул Гарпократ.

— Да, — кивнул Паллант. — Правда, до следующего посетителя. А при этом, — показал он глазами на остановившегося перед помостом Пизона, — можете придержать в кошельках оболы, которые вы уже, конечно, мысленно пообещали Харону![20]

— Паллант, здесь не портик для философских бесед, и ты не Зенон! — укоризненно напомнил Каллист. — Говори толком!

Пожалуйста! — слегка обиделся вольноотпущенник. — Не знаю, кто именно должен прийти на этот прием с ножницами Атропы[21], но во всяком случае, не Пизон! Еще при Калигуле Афер написал донос на его сына, что тот якобы принимал участие в заговоре против Германика, и старик даже под пыткой не пошел бы на сговор со своим злейшим врагом!

— Теперь и я начинаю припоминать этого Пизона! — сощурился Каллист. — Калигула хотел бросить его сына к зверям, но в последнюю минуту сообразил, что тот не мог отравить его отца, так как в то время еще не появился на свет, и отправил в ссылку.

— Откуда его из-за страха перед Афером до сих пор не торопятся возвращать отцы-сенаторы! — кивнул Паллант. — Потому-то Пизон и здесь. Он записался на прием, чтобы лично просить цезаря за своего сына.

И он не ошибся.

Клавдий, поцеловав равного себе по высшему сословию посетителя, вновь опустился в кресло. Пизон стоял перед ним склонив седую голову, наконец дрожащим голосом сказал:

— Цезарь! Прикажи вернуть мне сына…

— Что? — нахмурился Клавдий, не любивший, когда к нему обращались с просьбами, превышавшими его законные полномочия. В такие минуты он особенно ясно осознавал всю пропасть между собой и предшественниками — волевыми, решительными цезарями, которые одним движением пальца умели решать дела, подвластные только сенату.

— Моего Гнея!.. — умоляюще повторил сенатор, бросая полный ненависти и презрения взгляд на Афера, беседующего с Силаном. — Которого, по гнусному навету одного из твоих теперешних друзей отправил в вечную ссылку Калигула.

— Вот видишь — ссылку, да еще и вечную! — покачал головой Клавдий, от которого не укрылся ни взгляд старика, ни замешательство Афера, и задумался.

— Гляди, как заговорил этот Пизон! — воспользовавшись паузой, шепнул Палланту Каллист. — Давно ли он целый час лежал в зверином навозе, уговаривая Калигулу, чтобы его сына не бросили в клетку ко львам? А теперь стал каким смелым!

— Чего ему бояться на пороге могилы? — заступился за сенатора Паллант. — Страшнее смерти — только смерть!

— Не скажи! — возразил Каллист. — Калигулу боялись как молодые и здоровые, так и доживающие свой век. И неизвестно, кто больше! Ведь одно дело, чтобы тебя мертвого занесли на погребальный костер, и совсем другое — живого, по приказу цезаря!

Это Клавдий разбаловал отцов-сенаторов. Обнимает, целует всех без разбора. То ли было раньше!.. — сожалея о минувших временах, вздохнул он. — Помнишь, Калигула целовал только избранных, а всем остальным — трибуны то были или даже консулы — протягивал руку, а то и ногу.

— И ведь целовали, и были счастливы! — подхватил Паллант. — А как благодарили потом цезаря за оказанную милость…

— Тихо, вы! — шикнул на друзей Нарцисс. — Дайте послушать ответ Клавдия, чтобы знать, как нам поступать дальше.

— А как поступать — по закону! — усмехнулся Каллист.

— Охота нам было заступаться за какого-то сенатора! — подтвердил Гарпократ и кивнул на императора. — К тому же цезарь, кажется, еще долго не будет отвечать.

— Молчит — но говорит! — бросив беглый взгляд на Клавдия, многозначительно добавил на латыни Паллант.

Эллины невольно заулыбались.

Действительно, весь вид императора выражал одолевшие его сомнения. Он мучительно размышлял, не зная, как ему поступить с сыном Пизона. С одной стороны, было жаль старика. Но с другой, не в силах лицемерить, как Август, быть непроницаемо-жестоким на манер Тиберия или откровенно циничным, как Калигула, он ничем не мог помочь ему. Дело, о котором просил Пизон, находилось в ведении сената, а Клавдий с первого дня своего правления поддерживал с ним такие отношения, чтобы никто не посмел упрекнуть его в превышении власти.

Эдикты, которые поставил ему в заслугу за завтраком Вителлий, были лишь малой 47 частью того, что позволило новому цезарю сразу завоевать любовь народа. Везде и всюду он следовал строгой букве старинных законов, святых для истинного римлянина. И это было настоящим праздником после кровавых времен двух его предшественников. Когда ему нужно было ввести в курию префекта претория или войсковых трибунов, он просил на это разрешение сената. Спрашивал дозволения консулов на открытие рынка в собственных имениях. Сидел на судах в присутствии должностных лиц простым советником. А однажды, когда народные трибуны подошли к нему в суде, даже просил у них прощения за то, что из-за тесноты вынужден выслушать их стоя. Да и помолвку дочери, а также рождение внука отпраздновал в семейном кругу, без лишнего шума.

Все это в считанные часы становилось известно всему Риму. А однажды, когда, во время его поездки в Остию, распространился слух, будто он попал в засаду и убит, народ был готов забросать камнями храмы, совсем как после смерти Германика.

Успокоились римляне лишь тогда, когда на форум вывели вестника, и тот сообщил, что цезарь жив, невредим и уже подъезжает к Риму. Столько счастливых слез, приветствий и ласковых слов, как при их встрече Клавдия, не видели, пожалуй, даже Тиберий с Августом во время своих пышных триумфов…

Так ничего и не решив, император обвел вопросительным взглядом своих друзей.

Римляне стояли справа от него. Эллины — слева. Между ними, словно бесшумная белая тень — Вителлий Старший.

— Ну, а что скажете вы? — спросил Клавдий, надеясь в душе, что друзья подскажут ему выход, либо, начав спорить, дадут хотя бы повод для того, чтобы обойти закон. Но эллины и римляне в этот раз оказались на редкость единодушными.

— Цезарь, возвращение ссыльного без согласия сената будет незаконным! — напомнил, подступая к креслу, Гарпократ.

— Поэтому пусть и рассматривает это дело сенат! — поддакнул Силан.

— Вот видишь! — обращаясь к посетителю, с сожалением развел руками Клавдий.

Пизон покачнулся. Император кивнул на него Ксенофонту и как можно мягче сказал:

— Обратись со своим прошением в сенат. Уверен, что отцы-сенаторы не оставят без внимания твою просьбу и помогут тебе.

— Но они и так «помогают» мне вот уже девять месяцев! — в отчаянии прокричал Пизон и, оттолкнув склянку, протянутую ему лекарем, с горечью усмехнулся: — За это время женщина успевает выносить и произвести на свет ребенка, а могущественный сенат не в состоянии родить указ, который сделал бы меня счастливей всех новоиспеченных отцов Рима вместе взятых! И что мне до того, 48 что наше государство увеличилось на несколько тысяч чьих-то, безусловно, достойных и прекрасных сыновей, если среди них нет одного единственного, который мне дороже всех богатств мира!

Слова сенатора растрогали Клавдия. Он снова заколебался. Пизон заметил это и, молитвенно сложив на груди руки, забормотал:

— Поверь, цезарь, будь я на десяток лет, да что там десяток — на год моложе, и я терпеливо ожидал бы возвращения моего мальчика. Ведь мне нужно не так уж и много — успеть попрощаться с ним, да чтобы мой последний выдох принял самый дорогой человек. Но я не могу больше ждать. Взгляни на меня, ты видишь, я вряд ли дотяну даже до следующих календ*. И только потому я здесь, и прошу, умоляю тебя, заклинаю небом и землей — прикажи вернуть мне сына. Моего Гнея…

Вконец утомленный столь длинной речью, сенатор упал на колени и всем телом потянулся вперед, простираясь ниц перед отшатнувшимся императором.

Последовал знак привратника. Подбежавшие к помосту слуги подхватили старца и поставили на ноги, несмотря на его возражения и клятвы не вставать с пола до тех пор, пока цезарь не удовлетворит его просьбу.

— Остановись, ты не на приеме у Калигулы! — укоризненно заметил Пизону Силан.

— Наш цезарь отменил проскинезу на вечные времена! — добавил Каллист, в душе которого при виде распростертого на полу человека в сенаторской тоге ожила давняя страсть мстить римлянам за все унижения, доставшиеся ему от них, пока он был рабом.

Нарцисс же увидев, как сдвигаются к переносице брови Клавдия, примирительно шепнул императору:

— Право, не стоит наказывать несчастного отца за эту проскинезу — старик просто потерял разум от горя.

— И это все, что могут посоветовать мне эллины? — разочарованно спросил Клавдий и повернулся к сенаторам: — А что скажете вы?

Римляне сразу поняли, чего добивается от них цезарь, Но даже в своих личных целях ни один из них не мог переступить через интересы сената, состоявшего из их многочисленных родственников, друзей и кредиторов. К тому же каждый отлично понимал, что если позволить цезарю хоть раз нарушить законы, которые, словно плотина должны были сдерживать его своеволие, то даже из Клавдия через год-другой мог получиться новый царь Рима или второй Калигула.

Календы — первое число месяца в календаре древних римлян.

Так как остальные сенаторы молчали, переступая с ноги на ногу, ответить императору решил Сенека.

— Увы, цезарь! — вздохнул он, придавая голосу как можно больше печали. — Как ни тронуты мы словами Кальпурния Пизона, как ни озабочены скорейшим возвращением его сына и как ни жаждем, чтобы они успели встретиться перед вечной разлукой, мы можем сказать одно.

Философ встряхнул массивной головой, словно отгоняя от себя жалость, и его голос стал твердым, а движения рук — уверенными:

— Для того, чтобы цезарь мог, не опасаясь упреков, строго спрашивать за нарушение закона с других, он сам должен быть образцом в исполнении всех законов!

— Суров закон — но закон! — не преминул щегольнуть своим знанием римских пословиц Паллант.

— Ах, Паллант, Паллант! — покачал головой Клавдий и, умышленно переходя на греческий язык, чтобы побольней уязвить вольноотпущенника, процитировал нечасто используемый им стих «Илиады»:

«Для меня неприятны подобные речи.

Мог ты совет и другой нам, больше полезный примыслить!»

— Иными словами… — прошептал поддерживаемый слугами старец.

— Сенат! — коротко бросил Гальба.

— Сенат! — подтвердил Каллист.

— Конечно, сенат! — воскликнул Вителлий Старший, радуясь, что ему не нужно, как это бывало часто, при споре эллинов с римлянами мучительно соображать, какое из двух зол для него наименьшее.

— Сенат! — в один голос заявили сразу несколько друзей императора.

— В котором ты, цезарь, являешься принцепсом! — многозначительно добавил Нарцисс, внимательно следивший за Клавдием.

— Конечно же! — благодарно взглянул на вольноотпущенника император, и тот спрятал улыбку, услышав, как Паллант с завистью шепнул Каллисту:

— Далеко пойдет наш Нарцисс! Надо же — в одном лесу поймать двух вепрей…

Паллант оборвал себя на полуслове, потому что Клавдий собравшись с мыслями, сообщил свое решение посетителю:

— На ближайшем заседании сената я воспользуюсь правом первого голоса и лично — слышишь, лично буду просить отцов-сенаторов за твоего сына!

Римская пословица сродни русской: «Одним выстрелом двух зайцев убить».

— Цезарь! — собравшись с последними силами, вскинул голову Пизон. — Реши это дело сейчас. Если ты оттянешь его до сената, то я не успею увидеть сына. Ведь путь до границ римского мира с варварами так далек, а нить моей жизни столь коротка…

— Ну, хорошо! — перебил его Клавдий. — Я завтра же соберу отцов-сенаторов на заседание.

— Но завтра начинаются Сатурналии![22] — напомнил Каллист, улыбнувшись приятным воспоминаниям этого единственного праздника рабов.

— Ах, да! — спохватился Клавдий. — Тогда ровно через пять дней, клянусь Августом!

Поняв, что все его дальнейшие мольбы будут напрасны, старик оттолкнул от себя слуг и, не скрывая слез, вышел из зала.

Привратник, в интересах которого было пропустить как можно больше посетителей, чтобы за солидное вознаграждение сообщать каждому из них о настроении цезаря, с облегчением взмахнул тростью.

— Метилий Модест! — с необычайной торжественностью выкрикнул номенклатор, также имевший немалые выгоды от своей должности.

Взметнулась дверная занавесь. Эллины, вспомнив об опасности, которая с самого начала приема висела над ними словно дамоклов меч[23], с тревогой взглянули на вошедшего сенатора.

Метилий Модест оказался чрезвычайно бойким молодым человеком с очень подвижным лицом. Не успев приблизиться к помосту, он принялся изливать слова восторга и любви к Цезарю, чья доброта и сострадание к чужим бедам, по его признанию, не имеют границ. Когда же Клавдий поднялся, чтобы поприветствовать знатного посетителя, тот порывисто обнял императора и, отогнав слуг, взошел на помост и собственноручно усадил его в кресло. И все это с такой почтительностью, таким благоговением, что даже у привратника, не допускавшего куда менее серьезных нарушений этикета, не поднялась рука, чтобы протестующе взмахнуть тростью.

Лишь начальник германцев-телохранителей, молчаливо стоявших за спиной Клавдия, сделал шаг вперед и недвусмысленно положил ладонь на рукоять длинного меча. Метилий Модест примирительно посмотрел на него, но, увидев перед собой холодные глаза светловолосого варвара, с видимой неохотой попятился с помоста.

— Он? — шепнул Нарциссу Паллант, едва уловимым движением головы показывая на посетителя, сделавшего последний шаг под тяжелым взглядом германца.

Нарцисс кивнул:

— Наверно, да. От такого можно ожидать все, что угодно. Смотри, как издалека начинает, — нахмурился он, слушая, как сенатор, не давая Клавдию опомниться, стал забрасывать его жалобами на трудности, связанными с исполнением магистратских обязанностей. — Из сетей, накинутых столь умелой рукой, не так-то просто бывает выбраться!

— Значит, конец? — побледнел Каллист. — И нас не спасет даже мой должник?!

— Которого все нет и, кажется, уже не будет! — простонал Гарпократ.

— Нет! Он придет!.. Не может не прийти, ведь это единственный шанс для его семьи, которую он так любит! — словно в угаре забормотал Каллист и вдруг закусил губу, вспомнив о высказанных им же самим опасениях: — Проклятье! Лучше бы я сам отправился к нему!

— Поздно становятся умными фригийцы! — с презрением изрек очередную латинскую поговорку Паллант и выжидательно посмотрел на Нарцисса. — Ну, а что скажешь ты? Лично я еще ни разу не подходил так близко к лодке Харона!

— Я тоже, — нехотя согласился Нарцисс и, подумав, добавил: — Но пока мы еще не в его лодке, надо надеяться.

— На что?

— Если мне не изменяет память, в нерассмотренных бумагах цезаря есть серьезные жалобы на сенатора с таким именем, — припоминая, наморщил лоб Нарцисс. — И если это он, а это, судя по всему, именно он, у нас есть все основания выставить его перед Клавдием в самом невыгодном свете и постоять за себя, хотя тягаться с двумя такими опытными игроками, как Aфеp и этот Модест, не имея в запасе фальшивых костей — безнадежное занятие!

Он снова замолчал, весь обращаясь в слух. Метилий Модест теперь говорил о неисчислимых издержках которые неизбежны при добросовестном выполнении долга, сетовал, что не в состоянии продолжать свою карьеру дальше эдила из-за обрушившейся на него нищеты.

— Даже императорские рабы, не говоря уж об этих вольноотпущенниках, имеют во много раз больше денег, чем некоторые достойные сенаторы! — с горечью воскликнул он, бросая гневный взгляд в сторону эллинов.

— Вот оно! — изо всех сил стиснул локоть Нарцисса Каллист. — Началось…

Однако посетитель, вопреки его опасениям, стал расписывать куда и сколько денег он истратил лишь за последние полгода. Да все в цифрах, в подробностях, о которых все знали, но предпочитали молчать. 250 тысяч сестерциев — на организацию пиров. Сто тысяч — на подарки и угощения избирателям. Еще четверть миллиона лицам, которые заведовали выборами. Наконец, еще 200 тысяч — клиентам…

— Чтобы прибыть ко дворцу как всегда в лучших носилках, в окружении сытых и довольных клиентов, мне пришлось заложить драгоценности своей матери! — заявил он и с вызовом добавил: — Но теперь ни один человек не сможет упрекнуть нашего цезаря в том, что сенаторы являются к нему на прием голыми!

— Ну, хорошо, хорошо! — устало поднял руку Клавдий, явно тяготясь назойливостью посетителя. — Чего ты добиваешься от меня, скажи толком!

— Всё! — выдохнул Каллист. — Сейчас Модест донесет на нас и получит по закону четверть того, что мы успели накопить, а Афер — наши головы. Поверьте, я присутствовал при многих допросах и хорошо знаю толк в этих делах!

— Действительно, цезарь готов выполнить любую просьбу хитреца, лишь бы его только оставили в покое! — согласился Паллант. — Не прошло и пяти минут, а он уже утомлен, словно после всего приема. Вот уж поистине, капля долбит камень не силой, а частым падением!

— Капля? — рассеянно переспросил Нарцисс и вдруг просветлел лицом, услышав, как сенатор, выразив восхищение неслыханной щедростью цезаря, попросил оказать ему денежную помощь. — А знаешь, Паллант, эта капля, вернее, Модест для нас ничуть не опасней Пизона! Ты думаешь?

— А разве ты сам не слышал, что попросил он у цезаря? Денег!

— Тоже мне аргумент! Как говорят римляне, прежде всего следует искать деньги, а уж потом — добродетель!

Эдил — одна из первых сенаторских должностей, в обязанности которой входил надзор за строительством, состоянием улиц, храмов и рынков, а также раздача хлеба, проведение общественных игр и охрана государственной казны.

— Ах, Паллант, Паллант! — явно подражая недавнему тону Клавдия, покачал головой Нарцисс. — Твоя голова так нашпигована чужими мыслями, что в ней, наверное, уже не осталось места для собственных. Да будь этот сенатор подкуплен Афером, ему незачем было бы лишний раз обращаться за помощью к цезарю!

— Скупой всегда нуждается! — огрызнулся Паллант, задетый словами своего главного соперника.

— Лишний раз, лишний! — теряя терпение, процедил сквозь зубы Нарцисс. — Имея деньги, Модест непременно ограничился бы славословием и приберег редкую возможность просить их у самого Цезаря на более подходящий случай!

— Ну что ж, — остывая, задумался Паллант. — Пожалуй, я готов поверить тебе хотя бы уже потому, что… сомнительное лекарство лучше, чем никакое! Выходит, теперь мы можем спокойно дожидаться следующего посетителя?

— Ни в коем случае! Наоборот, — возразил Нарцисс и горячо зашептал: — Я верю в молодые ноги Полибия и его быстрый ум. Он во что бы то ни стало приведет сюда нашего спасителя. Но и мы не должны безропотно ожидать своей участи, точно жертвенные быки перед закланием. Так как новый посетитель может оказаться для нас последним, то надо держать этого здесь как можно дольше! Нужно тянуть время! — заключил он и, покинув земляков, с почтением подошел к императору:

— Цезарь, а не будет ли величайшей ошибкой и несправедливостью удовлетворить просьбу этого, без сомнения, достойного сенатора?

— Как это ошибкой? — опешил Гальба.

— Почему несправедливостью?! — возмутился Силан, и все римляне, как один, принялись уговаривать Клавдия:

— Цезарь, ты обязательно должен помочь Модесту!

— Или ты хочешь, чтобы восторжествовала справедливость бывшего раба, которая заключается в том, чтобы лучшие граждане Рима бедствовали и жили в нищете?

— Дай денег Модесту!

— Чтобы он пропил их в первом же кабаке или промотал с продажными женщинами в грязном притоне? — усмехнулся Нарцисс. Клавдий недружелюбно взглянул на побледневшего посетителя.

— Так вот ты, каков, Метилий Модест? — медленно с неприязнью выговаривая каждое слово, спросил он.

— Но, цезарь, кто из нас без недостатков? — вступился за молодого сенатора Силан и, зная, что Клавдий преклонялся перед авторитетом Августа, многозначительно добавил: — Сам божественный Август всегда помогал нуждающимся сенаторам, какими бы они ни были, и постоянно заботился о сохранении древних родов!

— Только в один год он увеличил состояние сразу восьмидесяти сенаторам! — подтвердил Вителлий Старший, стараясь не смотреть в сторону эллинов.

— Да-да, я помню это… — заколебался император. — Это было за десять лет до его кончины!

— А Тиберий? — воодушевившись неожиданной переменой в настроении Клавдия, подхватил Сенека. — Даже лишившись всех своих добродетелей, он продолжал быть щедрым по отношению к сенаторам!

— Но его щедрость распространялась только на тех, кто мог объяснить причину своего обеднения! — резонно заметил Паллант. — А Ацилию Буту, промотавшему все состояние и превратившему день в ночь из-за постоянных попоек, на просьбу о помощи он ответил: «Ты проснулся слишком поздно!». И вообще уж если говорить о Тиберий, то обедневших, вследствие своей расточительности, он исключал из сената или позволял им добровольно выходить из него. Как говорится, наказывал не потому, что ненавидел, а потому, что любил!

— Браво, Паллант! — шепнул Нарцисс и, видя замешательство в стане сенаторов, снова обратился к императору: — И правда, стоит ли, чтобы с таким трудом накопленные тобою в казне деньги перетекали в кошельки содержателей кабаков и притонов?

Не успел он договорить, как сенаторы принялись осыпать его проклятьями, умоляя цезаря, чтобы тот немедленно удовлетворил просьбу Модеста.

Эллины тоже не остались в долгу и, в свою очередь, стараясь перекричать римлян, стали доказывать правоту слов Нарцисса.

Напрасно привратник пытался закончить аудиенцию отчаянными взмахами тростью. Что мог сделать он, если сам император не в состоянии был урезонить своих, не на шутку разошедшихся, друзей.

Утомившись их спором, он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Через мгновение тихая улыбка, уже блуждала на его губах так не соответствовавшая тому, что творилось вокруг него на императорском помосте…

…Умер Ромул, и римляне стали искать среди своих сограждан человека, достойного стать новым царем. Но не нашлось среди них такого, и отцы сенаторы сделали правителем сабинянина Нуму Помпилия, славившегося справедливостью и редким по тем временам благочестием.

Получив царскую власть, Нума решил переделать город, основанный на силе оружия. Понимая, что божественная власть — самая высшая для человеческих сердец, он привел в порядок храмовые дела, избрал верховного понтифика, поручив ему наблюдать за всеми жертвоприношениями и, чтобы в этом деле не было путаницы, разделил год на двенадцать месяцев.

Видя, что к мирной жизни нельзя привыкнуть среди войн, ибо ратная служба ожесточала сердца римлян, Нума Помпилий решил смягчить нрав своего народа, отучив его от оружия. Для этого он повелел воздвигнуть храм Януса — как показатель мира и войны. Открытые ворота этого храма означали, что государство воюет, закрытые — что со всеми соседями заключен мир. Едва храм освятили, Нума запер его, связав до этого союзными договорами все близлежащие города.

Сорок три года царствовал Нума Помпилий, и все это время ворота храма были закрыты. Но, открывшись однажды при новом царе Тулле Гостилии, превзошедшего воинственностью даже Ромула, они не закрывались более пятисот лет.

Убежденный, что государство дряхлеет в покое, Гостилий всюду искал повод к войне. Найдя подходящий предлог, он разрушил Алъба Лонгу, затеял войну с Фиденами и Вейями, и после этого в течение пяти столетий шумели над италийской землей дожди из бронзовых стрел, лилась кровь и, проникая все дальше по всему миру, разносились отчаянные вопли побежденных народов и торжествующие крики достойных потомков Ромула и Тулла Гостилия…

Клавдий вцепился пальцами в подлокотники и подался вперед, силясь понять, где он.

Его друзья давно уже перешли на шепот при виде «уснувшего» императора.

— Это клевета, что Модест купил себе наложницу за сто тысяч сестерциев! — шипел на вольноотпущенников Гальба. — Ни одна, даже самая искусная танцовщица, не стоит таких денег!

— И, тем не менее, это подтверждено и клятвенно заверено в жалобе на имя цезаря! — спокойно ответил Нарцисс. — И у него нет оснований подвергать ее сомнению!

— Стало быть, ты считаешь, что эта жалоба, равно, как и любая другая, адресованная Цезарю, заведомо правдива? — вкрадчивым голосом осведомился Афер.

— Конечно!

— Ты в этом абсолютно уверен?

— А разве есть на свете человек, у которого хватило бы духа лгать перед самим цезарем? — вопросом на вопрос ответил заметно обеспокоенный настойчивостью сенатора Нарцисс и, видя, что Клавдий открыл глаза и прислушивается к разговору, громко добавил: — Ведь это все равно, что обмануть бога!

Богатые и могущественные этрусские города.

— Прекрасно, Нарцисс! — проследив за взглядом эллина, одними губами улыбнулся Афер. — Это самые мудрые слова, которые я когда-либо слышал от тебя. Уверен, что цезарь так же оценил их и не забудет вспомнить при случае. Не так ли, величайший? — поклонился он императору.

Клавдий рассеянно кивнул, пожалев, что его друзья не были столь же энергичны, когда речь шла о возвращении из ссылки сына Пизона.

«Эллины — ладно! В конце концов, что для них сенатор? — подумал он. — Они лишь честно выполняли свой долг, охраняя меня от нарушения закона. Но сенаторы!.. Не захотели помочь достойнейшему и благороднейшему из римлян, на месте которого, кстати, мог оказаться при Гае любой из них. А теперь стараются изо всех сил, чтобы выручить, какого-то мота и пропойцу. Ну, нет!..».

Улыбнувшись неожиданному решению, император жестом приказал Модесту удалиться:

— Прощай, — не терпящим возражений тоном сказал он и, подумав, добавил: — Нарцисс прав, ты, действительно проснулся слишком поздно!

С сознанием выполненного долга он снова прислонился к спинке кресла и закрыл глаза…

….Прошло еще несколько десятков лет. Все это время римляне продолжали вести бесконечные войны, заселяя побежденными племенами пустующие холмы своего города. Во много раз увеличилось население Рима. Языки и обычаи других народов уступали обязательной латыни и римским порядкам. Но, даже состоятельные пришельцы не обладали правами граждан Рима. Патриции с презрением называли их плебеями[24], так как в отличие от полноправных римских граждан, они не играли никакой роли в судьбе государства, не имели права участвовать в народном собрании и занимать общественных должностей. Плебеи же, в свою очередь, жаждали изменить существующий порядок и все более открыто высказывали свое недовольство. Это огромное число свободных, но бесправных людей стало представлять серьезную опасность для государства.

И сказал тогда, собрав весь свой народ, шестой царь Рима Сервий Туллий:

— Пора нам, римляне, наведя порядок вокруг нашего дома, взяться за уборку и в самом доме! Надо найти наиболее справедливое и достойное место для каждого из вас и раз и навсегда определить, кто есть кто в римском государстве. А так как вы больше привыкли к выполнению военных команд и общению друг с другом в сражениях, то решил я, посоветовавшись с отцами-сенаторами, разделить вас на пять классов, чтобы вы и в мирной жизни как бы стояли в строю легиона. К первому классу отныне станут относиться самые богатые люди нашего государства, которые служат сейчас в коннице. Они будут называться «всадниками» и будут пользоваться наивысшим почетом и наибольшими правами…

Радостными возгласами встретили такие слова те римляне, что имели богатые дома, набитые сокровищами. Недовольными — те, у кого было богатств поменьше. И уж совсем негодующими — кто вообще ничего не имел, кроме пары собственных рук.

— Но не только наивысшими правами будут обладать всадники, но и большими, по сравнению с другими классами, обязанностями! — с трудом дождавшись тишины, продолжил Сервий Туллий. — Все они должны иметь самое дорогое вооружение и исполнять государственные должности за свой счет!

Теперь голоса наиболее богатых римлян стали менее радостными, зато возгласы остальных — более согласными с царем. Когда же таким образом речь дошла до последнего класса, который должен был вооружаться только пращами и вместе с тем обладать хоть и небольшими, но все же правами, судя по крикам, все были довольны мудрым решением Сервия Туллия.

Молчали только неимущие жители, не имевшие вообще права служить в войске, которых и патриции, и плебеи прозвали за это пролетариями[25]. Что толку было возмущаться, если они все равно ничего уже не могли изменить.

Произведя оценку имущества, распределив по ее итогам жителей на классы и назвав это цензом, Сервий Туллий собрал всех горожан — всадников и пехотинцев — на Марсовом поле. Здесь он принес за войско очистительную жертву: барана, борова и быка и объявил, что пора переносить стену города, так как население Рима достигло, судя по переписи, невиданных доселе размеров — восьмидесяти тысяч человек…

Глава VI

СУД «ПАРИСА»[26]

Мимо Клавдия нескончаемым потоком шли и шли сенаторы. Одни восторженно приветствовали его. Другие представляли своих детей, которые во все глаза таращились на статного, седого, углубленного, как им казалось, в государственные заботы, императора.

Клавдий уже не поднимался с кресла и не целовал высокопоставленных посетителей, а лишь невпопад покачивал головой и согласно кивал, когда Ксенофонт объяснял разочарованным сенаторам, что цезарь болен и ведет прием из последних сил.

Сенаторов сменяли гонцы из провинций, гонцов — всадники, многие из которых, пользуясь случаем, подавали жалобы и прошения Клавдию. Некоторые из них обменивались многозначительными взглядами с Афером, что еще больше усиливало тревогу в стане вольноотпущенников.

Трижды просвистела клепсидра, а поток посетителей все не иссякал. Вокруг императора все тем же яростным шепотом спорили, перебивая друг друга, его друзья.

Иногда их голоса становились особенно громкими, а просьбы настойчивыми. Тогда Клавдий неохотно приоткрывал глаза и старался понять, чего от него хотят.

— Ну, что еще? — проворчал он после того, как Паллант попросил обратить внимание на очередного посетителя — коренастого, бородатого эллина. — Кто это?

— Посол из Боспорского царства!

— Зачем? Что ему от меня надо?..

— Признания права на боспорский престол за своим царем Митридатом!

— И что же я должен делать? — с трудом отрываясь от своих мыслей, спросил Клавдий.

— Как что? — удивился Гальба. — Конечно же, отказать!

— Почему отказать — ответить положительно! — возразил Паллант.

Спор сенаторов с вольноотпущенниками разгорелся с новой силой.

Клавдий и сам понимал, что вслед за престолом этот Митридат, чего доброго, потребует и полной независимости для своего Боспора. Но ему не хотелось ввязываться в долгий разговор.

«Отказать — значит объяснять послу причину отказа, — прикинул он. — А соглашусь — и не надо никаких объяснений!»

— Митридат, так Митридат… — прошептал он, подумав, что далеко ему до Калигулы, который так умел разговаривать с послами, что потом тряслись в ужасе пославшие их цари и целые народы.

«А вообще, какая разница, кто будет сдерживать наши северные границы от набегов варваров? — успокоил он себя. — Митридат, Полемон или другой какой царь?..

Главное, чтобы сдерживали!..»

И снова входили в залу посетители…

— Тит Флавий Веспасиан! — вдруг крикнул в самое ухо Клавдию Нарцисс. — Взгляни на него, побеседуй с ним, и ты сразу поймешь, что он как никто другой достоин должности легата, освободившейся в германском легионе! Энергичен, осмотрителен, обладает трезвым умом!

— С каких это пор бывшие рабы стали распоряжаться римской армией и ее командным составом?! — задохнулся от возмущения Гальба. — Не слушай его, цезарь! У нас есть более подходящий кандидат в легаты!

— Да? — рассеянно переспросил Клавдий и, открыв глаза, неожиданно заинтересовался улыбкой на лице посетителя: — А почему это ты такой веселый, гм-м…

— Веспасиан! — торопливо подсказал Нацисс. — Уверен, в благодарность за его будущие победы, римляне еще не раз будут с восхищением произносить это имя!

— Или ты не слышал, что некоторые мои друзья против твоего выдвижения? — не обращая внимания на слова вольноотпущенника, спросил Клавдий.

— Так ведь сын у меня родился! — с заметным сабинским акцентом, ответил высокий, крепко сложенный полководец.

— Сын — это хорошо! — одобрительно кивнул Клавдий. — Год назад взамен умершего в отрочестве Друза боги тоже послали мне сына, и я назвал его Германиком. А какое имя дал своему ты?

— Очень простое, цезарь, я назвал его Титом! — охотно ответил Веспасиан.

— В честь великого Тита Ливия! — подсказал императору Нарцисс и, заметив, что Веспасиан пытается возразить, сделал ему знак замолчать.

В 69 году во время гражданских войн, когда власть над Римом поочередно брали в свои руки Гальба, Отон и Вителлий Младший, Веспасиан, разгромив войска последнего, сам стал императором и заслужил любовь народа своей простотой и презрением к роскоши.

Друз — сын Клавдия от первого брака умер, когда играл, подбрасывая грушу. Он задохнулся, поймав ее ртом.

— В честь Ливия — как это прекрасно! — растроганно покачал головой Клавдий и, прежде чем снова отрешиться от всего, что окружало его, пробормотал: — И потом, друзья мои, ведь Тит — это от нашего глагола — «заботиться», «защищать». Что ж, Нарцисс, пожалуй, ты опять прав. Пускай этот Тит поскорей вырастает, чтобы заботиться о своем отце — нашем новом легате, и защищать меня — своего цезаря…

…Упорядочив внутренние дела и расширив город, Сервий Туллий не сумел оградить от бесправия самого знатного и богатого римлянина — себя. Прошло совсем немного времени с разделения народа на классы, и по Риму стали распространяться слухи о незаконности его власти и рабском происхождении. Полагая, что это патриции, недовольные его покровительством людям низшего сословия в ущерб богатым и достойным, позорят его, он приказал разыскать зачинщика этих слухов, и был неприятно поражен, когда ликторы привели к нему его собственную дочь Туллию и ее мужа — сына прежнего царя Тарквиния Приска-Луция Тарквиния.

Сервий Туллий не пожелал разговаривать с дочерью. Зато несколько раз пытался объяснить своему зятю, что власть его законна, и то, что от стал царем после гибели Приска, не заручившись поддержкой народного собрания, а лишь с согласия сената, было продиктовано страшной сумятицей, творившейся в Риме после убийства царя. Но каждый раз их беседа заканчивалась одним и тем же.

— Может быть, ты еще скажешь, что твоя мать не была взята в плен при захвате твоего родного города? И не была продана моему отцу, который, сделав ее наложницей, превратил потом в своего любимчика и тебя? — усмехался Луций Тарквиний и с еще большим упорством распространял по городу слухи, порочащие царя и поддерживаемые патрициями.

И сказал тогда Сервий Туллий, обращаясь к своему народу:

— Желаете ли вы, граждане Рима, продолжения моего царствования?

— Да! — взревела толпа, и Сервий Туллий тут же был провозглашен царем с небывалым единодушием.

28 лет спустя, как сын императора, Тит сам удостоится титула «цезарь», а после смерти Веспасиана станет императором, прославившись, по горькой иронии судьбы, не столько своей мягкостью, сколько тремя страшными бедствиями, случившимися всего за двухлетний срок его правления: моровой язвой, пожаром Рима и извержением Везувия, в результате которого погибли Помпеи, Стабии и Геркуланум.

Но и это не остановило Луция Тарквиния. Стремясь к власти сам и подогреваемый в этой жажде Туллией, больше всего на свете возжелавшей быть царицей, он с отрядом вооруженных людей ворвался на форум и в отсутствии законного царя уселся в его кресло перед курией. Затем он повелел глашатаям созвать отцов-сенаторов. Те явились тотчас же, потрясенные чудовищной новостью и решив, что с Сервием Туллием уже покончено. Как только сенат собрался в полном составе, Тарквиний теперь уже во весь голос стал порочить своего тестя, обвиняя его во всех земных грехах.

В разгар этой речи на форум явился сам Сервий, вызванный тревожной вестью.

— Что это значит, Тарквиний? — гневно вскричал он. — Как смеешь ты при моей жизни созывать отцов и сидеть в моем кресле?!

Тарквиний грубо ответил ему:

— Я занял кресло своего отца, я — царский сын, а не раб! Достаточно с римского народа и того времени, когда ты, раб, властвовал над своими господами!

— Ликторы! — вне себя от ярости закричал Серви Туллий, указывая на самозванца. — Взять его!

Но царские стражи растерянно мяли в руках грозные фасции и не решались сдвинуться с места, со страхом поглядывая на многочисленный отряд Тарквиния. Одно дело когда перед тобой безоружный народ, и совсем другое — воины с длинными копьями и тяжелыми мечами…

— Отцы-сенаторы, друзья… — взмолился тогда потрясенный царь, обводя взглядом еще вчера боготворивших его подданных. — Неужели никто из вас так и не поможет мне?

Но патриции, старые боевые товарищи Сервия Туллия, опускали глаза, а некоторые из них глядели на его мучения с нескрываемыми усмешками, как бы говоря: вот каково предавать наши интересы в угоду черни!

— Так значит, я остался один? — воскликнул царь, и, не услышав возражений своим словам, поднялся наверх и сам попытался столкнуть самозванца со своего кресла.

Но Тарквиний был намного сильнее и моложе. Он легко подхватил старого царя на руки, вынес из курии[27] и сбросил с каменных ступеней.

Окровавленный, один без провожатых, Сервий Туллий поплелся домой. Но не успел он далеко отойти от форума, как Тарквиний послал вслед за ним преследователей, приказав убить царя. А через час, по трупу отца, не остановив лошадей, промчалась в колеснице Туллия, спешившая поздравить своего мужа с царской властью…

Так началось царствование Тарквиния Гордого или Неумолимого, как с ненавистью, ужасом и презрением стали звать его римляне.

Не рассчитывая на любовь сограждан, Тарквиний оградил свою власть самым надежным, как казалось ему, частоколом — страхом. А чтобы устрашить подданных, он разбирал уголовные дела единолично, ни с кем не советуясь, и по тому получил возможность умерщвлять, высылать и лишать имущества всех подозрительных ему людей.

Поредел и сенат. Расправившись даже со своими недавними сторонниками, Тарквиний приказал никого больше не записывать в отцы-сенаторы, чтобы самою малочисленностью стало ничтожным их сословие. Он распоряжался государством, как собственным домом: с кем хотел воевал и мирился, заключал и расторгал союзы и договоры.

Так продолжалось до того времени, пока не подрос воспитывавшийся вместе с царскими сыновьями юноша по имени Луций. Будучи сыном одного из знатнейших патрициев Рима Марка Юния, он спасся благодаря тому, что притворялся слабоумным, из-за чего и получил свое прозвище — «Брут»[28]. Узнав о судьбе убитых царем отца и старшего брата, Марк Юний Брут долго ждал подходящего случая, чтобы отомстить. Он ненавидел Тарквиния Гордого, но, пожалуй, еще больше, повзрослев, стал ненавидеть и саму царскую власть, из-за которой рождались бесчисленные беззакония против римского народа.

Наконец, случай представился. Когда сын Тарквиния обесчестил знатнейшую матрону Рима Лукрецию, и та, не перенеся позора, пронзила себя кинжалом, терпение римлян истощилось. Брут понял, что наступил его час. Подняв над собой окровавленный кинжал, к изумлению толпы, видевшей до этого в нем умалишенного, он вскричал:

— Этою чистейшею прежде, до царского преступления, кровью клянусь, что отныне огнем и мечом буду преследовать Луция Тарквиния с его преступной супругой — Туллией и все их потомство! И будет отныне для каждого, кто посягнет на царскую власть в Риме одна только кара смерть!

Повторив за Брутом слова клятвы, народ двинулся к форуму, проклиная на ходу Тарквиния за то, что он из славных воинов превратил их в чернорабочих и каменотесов.

Находившийся в это время вне города царь с войском двинулся на Рим, подавлять восстание. Но ворота перед ним не отворились, ему было объявлено об изгнании.

Свергнутый Тарквиний в ярости удалился в Этрурию, с помощью которой несколько раз пытался потом вернуть себе трон. Но стойкость римлян, подвиги Горация Коклеса и Муция Сцеволы[29], тысяч других безвестных горациев и сцевол помешали ему в осуществлении этого плана.

В самом же Риме, плачущие от счастья и небывалой свободы граждане избрали консулами Луция Юния Брута и мужа благородной Лукреции — Колатина, установив тем самым на вечные времена власть народа — республику[30]…

«О, боги! Как же все повторяется в истории: Эней и Юлий Цезарь, Ромул и Август, Вейи и Боспор!.. — с трудом возвращаясь в залу, где полным ходом шел прием, невольно подумал Клавдий. — Разве этот Тарквиний не похож на Гая, а я — на Брута, естественно, в том смысле, что притворялся при нем глупцом, чтобы выжить, а придя к власти, тоже вызвал радостные слезы народа своим милосердием и справедливостью. И, тем не менее, пожалуй, мне не стоит писать о тех временах, когда Римом правили цари и когда, после них, процветала республика! Это даже хорошо, что я не имел возможности диктовать скрибе эти периоды истории, навеянные прекрасными трудами моего великого учителя. То, что мог с чистой совестью делать Тит Ливии, негоже последователю божественного Августа, который вслед за ним, Тиберием и Гаем должен делать вид, что республика продолжает здравствовать в то время, как курульное кресло под Цезарем давно уже превратилось в царский трон! Уж лучше выбрать другой период — тот день, когда Цезарю унаследовал Август, или еще лучше, когда он прекратил гражданские войны — самые страшные времена последнего столетия республики…»

Клавдий задумался, как ему лучше разработать эту тему, и вдруг к своему неудовольствию, как сквозь сон, услышал далекое: «Цезарь!..»

Гораций Коклес, прикрывая отход войск, сражался до тех пор, пока его товарищи не разрушили мост у него за спиной, чтобы враги не смогли взять Рим приступом.

— Цезарь! — громко обратился к императору Афер. — Яви нам еще раз свою милость — помоги разобрать жалобу этого достойного квирита!

— Какую жалобу? — поморщился Клавдий и, открыв глаза, невольно поразился тому, как изменились вдруг лица его друзей.

Если сенаторы улыбались в предвкушении чего-то очень приятного для себя, то эллины, напротив, были бледны и явно растеряны.

— Вот! — протянул свиток папируса Афер, кивая на склонившегося перед императором посетителя во всаднической тоге. — Его жалоба на своего бывшего раба, нынешнего вольноотпущенника, владельца мясной лавки, некоего м-мм… Алкмена, неблагодарность которого к своему бывшему господину заключается в том, что он…

— Достаточно, Афер, хватит! — остановил многословного сенатора Клавдий. — Дело слишком очевидное, чтобы тратить на него много времени. Неблагодарного вольноотпущенника следует немедленно возвратить в рабство, а его хозяина, — он строго взглянул на поклонившегося еще ниже всадника, — предупредить, что если он еще раз даст ему свободу, то пусть больше не досаждает меня подобными жалобами.

— О, великий, это поистине Соломоново решение! — восхитился Афер и, не глядя на кусавших губы эллинов, протянул императору лист пергамента со старательно выведенными на нем строчками.

— Что это? — не понял Клавдий.

— Твоя мысль, облаченная в словесную форму — эдикт! — пояснил сенатор. — Зная твою мудрость в решении самых сложных и запутанных дел, я позволил себе заранее составить письменное решение по этой жалобе.

— Зачем?

— Чтобы опираться на него впредь, как на статью закона. Подписав и с крепив его своей печатью, ты сможешь без лишних слов и усилий наказывать и всех других провинившихся вольноотпущенников!

— А что, их так много? — удивился Клавдий и, встретив утвердительный кивок Афера, согласился: — Тогда, пожалуй, я подпишу его. И — всё?

— Почти! — не скрывая радости, поклонился Афер. — Осталась самая малость.

Вернуть в рабство еще несколько вольноотпущенников, на которых также поступили сегодня жалобы от их бывших господ.

— Но ведь ты только пообещал, что для этого мне не нужно будет прикладывать усилий! — возмутился Клавдий, успевший вновь удобно разместиться в кресле.

— Я и сейчас готов повторить тебе это! — улыбнулся сенатор.

Он знаком приказал слуге подать ему блюдо со скопившимися на нем за время приема прошениями и принялся перебирать их, с трудом разбирая имена;

— Всех этих Махаров, Каллимахов, Даков и Сиров их бывшие хозяева получат и без твоего вмешательства. Но этих…

Он отобрал, наконец, в ворохе папирусов нужные свитки и высоко поднял над головой, словно призывая в свидетели богов:

— Судьбу этих неблагодарных вольноотпущенников мы никак не можем решить, минуя тебя. Ведь здесь речь идет не о каких-то владельцах лавок и ремесленных мастерских, а о хорошо известных тебе людях!

— Да? И кто же они?.. — поинтересовался император, не понимая, куда клонит Афер, и желая лишь одного: чтобы его поскорей оставили в покое.

А вот! — торжествуя, воскликнул сенатор, протягивая руку в сторону отшатнувшихся эллинов. — Нарцисс, Паллант, Каллист, Гарпократ, ну… и еще добрый десяток столь же звучных и красивых имен, а точней, кличек, которых я не стану перечислять, чтобы окончательно не утомлять тебя!

— Но ведь это — мои чиновники, советники, друзья, наконец! — слабо возразил император.

На каждого из которых в моей руке находится по жалобе! — напомнил Афер.

— Ах, да, — поморщился Клавдий. — Но…

— Жалобе, написанной лично на твое имя с обстоятельным перечислением всех тех неблагодарностей, что совершили они против своих бывших господ или членов их семей, как, например, Паллант. Зачитать?

— Не надо! — замотал головой Клавдий, видя, что сенатор уже разворачивает один из свитков. — Я… верю им.

— И совершенно справедливо! — пряча улыбку, поклонился Афер. — Ведь никто из жалобщиков не солгал тебе ни слова, так как это все равно, что обмануть самого бога, не правда ли, Нарцисс?

— Как? — недоуменно повел головой Клавдий. — Превращать в рабов моих верных друзей? Афер, неужели нельзя сделать для них исключение?

— Увы, Цезарь! — отрицательно покачал головой сенатор. — Это невозможно. Как говорит Паллант, суров закон — но закон! Я ничего не перепутал? — с нарочитой озабоченностью спросил он побледневшего эллина и, насладившись растерянностью на его лице, снова обратился к императору: — Уж, коль ты не стал нарушать наших законов для почтеннейшего Пизона и Метилия Модеста, то поймут ли тебя отцы-сенаторы и весь римский народ, если ты нарушишь их из-за каких-то бывших рабов, будь они хоть трижды твоими чиновниками, советниками и друзьями?!

Клавдий промолчал, не зная, что и возразить на это Аферу.

Сенаторы, предвкушая долгожданную победу, дружно подались к императорскому креслу. Вителлий Старший — и тот последовал за ними без своей обычной опаски.

В зале воцарилась напряженная тишина. Было слышно даже испуганное дыхание раба-новичка у занавеси, да чьи-то торопливые шаги за дверью.

Нарцисс взглянул на клепсидру. Перевел глаза на императора. В Клавдии шла мучительная борьба. Но усталость и желание закрыть глаза, судя по всему, брали верх.

Проклятый Афер рассчитал все до мелочей. Он использовал оружие самих эллинов, утомивших Клавдия своими бесконечными спорами с сенаторами, и, выбрав подходящий момент, вырвал его, словно меч из руки зазевавшегося неприятеля.

Нарцисс с ненавистью покосился на улыбавшегося Афера. Да, они сами, не подозревая того, помогли ему в осуществлении своего замысла. И теперь никто уже не мог помочь им.

Оставалось только ждать, когда Клавдий окончательно смирится с потерей и уступит настойчивым просьбам окруживших его сенаторов. И тут Нарцисс услышал рядом с собой прерывистый шепот:

— Ну что, я не слишком поздно?

— Поздно! Все теперь поздно!.. — машинально пробормотал Нарцисс и, повернувшись на знакомый голос, увидел незаметно подошедшего к друзьям Полибия. — Ты?

Вольноотпущенник кивнул. Он с трудом переводил дыхание и едва не падал от усталости.

— А где…

— Должник Каллиста? — договорил за умолкшего от волнения эллина Полибий и показал глазами на дверь: — Там! Все только и ждут твоего приказания!..

Нарцисс проследил за взглядом Полибия и только теперь увидел привратника, который подавал ему отчаянные знаки.

— Так он здесь! — просиял Нарцисс.

— Ну да! Разве бы я вернулся без него? — с легкой обидой ответил Полибий. — Правда, для этого мне пришлось побегать по всему Риму.

— После об этом, после! — перебил его Нарцисс и, превращаясь на глазах в прежнего — волевого, быстрого в решениях человека, деловито спросил: — Кинжал?

— Как договорились — спрятан под тогой, на груди, — шепнул Полибий. — Но он поклялся, что сам не будет доставать его оттуда, даже если ему пообещают все сокровища мира!

— Просьба?

— Самая невинная. Мы договорились, что он станет просить помочь ему с рождением ребенка.

— О, боги! Еще один молодой отец… — рассеянно пробормотал Нарцисс, прикидывая, как лучше распорядиться таким счастливым случаем, посланным им в лице должника Каллиста, без сомнения, самими небожителями.

— Что? — не понял Полибий.

— Потом, потом расскажу! — отмахнулся от него Нарцисс и обвел глазами взволнованных эллинов. — Вы уже слышали?

— Да! — ответил за всех Паллант.

— Прекрасно! Тогда так. Как только я произнесу слово «кинжал», ты, Полибий, и ты, Гарпократ, бросаетесь к Клавдию и делаете вид, что закрываете его собой. Мы же начинаем бороться с посетителями. И побольше шума, криков! Помните, спасая жизнь цезарю, вы, прежде всего, спасаете самих себя!

Отвернувшись от друзей, Нарцисс чуть приметно кивнул привратнику.

Тут же взметнулась вверх позолоченная трость.

— Публий Непот! — по знаку привратника, во всю силу легких гаркнул номенклатор.

Сенаторы удивленно переглянулись.

— Какой Непот? — насторожился Афер. — Вели ему подождать. Цезарь еще не решил предыдущего вопроса!

Но в залу, озираясь по сторонам на драгоценные статуи, роскошь ковров и застывших вдоль стен преторианцев, уже входил высокий худощавый римлянин в поношенной тоге.

«Каллист был прав — такой ради жены, детей и стариков-родителей пойдет на все!» — оценивающе посмотрел на него Нарцисс и закусил губу, заметив, как посетитель втянул голову в плечи при виде рослых германцев-телохранителей, стоявших позади поста.

— Да, чуть не забыл! — шепнул Полибий. — По пути сюда мне пришлось дать слово, что мы сделаем все для того, чтобы спасти и его самого!

— После, потом! — нахмурился Нарцисс, не сводя глаз с римлянина. Каждый шаг всадника напоминал походку ведомого на смертную казнь раба, закованного в тяжелые колодки.

— Ну же, Нарцисс! Скорее… — умоляюще зашептал Паллант, боясь, что сенаторы заметят подозрительное поведение посетителя.

Но сенаторам было не до Непота. Все их помыслы занимал пергамент, который по-прежнему был в руках Афера, и без печати цезаря не имел столь желанной для них силы.

Охрана тоже стояла спокойно, зная, что в залу, где ведет прием император, не то, что кинжал — лишний стиль пронести невозможно.

Напряжение эллинов достигло предела. Напрасно они торопили Нарцисса подавать знак. Тот словно окаменел. Мысленно проведя по полу невидимую черту, он ждал, когда к ней приблизится должник Каллиста. Это было самое удобное место для осуществления задуманного. Оно было достаточно далеко от германцев, чтобы те успели опередить их, и близко к императору, чтобы он мог, как следует напугаться и, разглядев подробности борьбы, по достоинству оценить поступок эллинов.

Оставалось совсем немного. Пять шагов… четыре… три…

Неожиданно римлянин остановился. Всего в двух шагах от намеченной Нарциссом грани.

— Ну, что же ты? — радушно обратился к нему Клавдий, отводя в сторону настойчивую руку Афера. — Проходи.

Посетитель сделал шаг. И еще один…

— Цезарь! — сорвавшись с места, пронзительно закричал Нарцисс. — У него кинжал!!!

Дальнейшее произошло в течение нескольких секунд.

Не успели опешившие сенаторы понять, что к чему, а охранники обнажить оружие, как два эллина заслонили собой императора, а остальные бросились выламывать руки Непоту. Подоспевший к ним Нарцисс выхватил из-под тоги римлянина кинжал и, поворачиваясь к помосту, закричал:

— Радуйся, Рим! Цезарь спасен!..

— Но, цезарь! — падая на колени, взмолился посетитель.

— Молчи, безумный! — шикнул на него Каллист. — Или ты еще не понял, что теперь только мы можем спасти тебя?

Властным жестом руки, которого боялись даже консулы во времена Калигулы, он остановил замахнувшегося на Непота мечом германца.

Только тогда римлянин уверовал в силу его слов и повалился на пол, отдавая себя во власть богов и всесильных вольноотпущенников, которым ничего не стоит простить долг в полмиллиона сестерциев, толкнуть квирита на самое тяжкое преступление и тут же спасти — от неминуемой гибели.

— Ах, мерзавец!.. — процедил сквозь зубы Афер и в ярости закричал на привратника:

— Как оказался здесь этот Непот? Почему его не обыскали, как следует?!

Но привратник, ободренный взглядом Нарцисса, высоко поднял трость и провозгласил:

— Прием окончен! Прием прекращен в связи со злодей ским покушением на цезаря!

— Вот оно, предсказание сна! — вскричал Клавдий, вскакивая с кресла. — Хвала богам, что предназначенный мне удар кинжалом принял на себя мой храбрый Нарцисс… Но что будет со мной, если боги не успокоятся на этом?! На форум! Скорее на форум, на рынок, где дают милостыню! — горячечно забормотал он и с надеждой обвел глазами не успевших еще прийти в себя от случившегося сенаторов: — Кто из вас пойдет со мной? Гальба, ты?..

— Прости, цезарь!.. — пробормотал, обескураженный такой просьбой, сенатор. — Но традиции моего рода, мое положение в обществе…

— Сенека! — умоляюще взглянул на философа император. — Ведь ты сам учишь учеников, что истинный мудрец должен хоть несколько дней в году прожить в нищете, чтобы его душа и тело привыкали к возможным несчастьям…

— Увы, цезарь! — поклонился Сенека. — Все эти дни в нынешнем году для меня уже прошли, а новый год еще не наступил…

С минуту Клавдий, хмурясь, глядел на тучную фигуру философа, его ироничное, сытое лицо, затем, отыскав глазами тестя, позвал:

Силан! Сила-ан!

— Я здесь, цезарь! — выступил вперед перепуганный сенатор. — И я, конечно, пошел бы с тобой! Но что скажут уважаемые квириты, если увидят на форуме отца твоей жены в рубище нищего? Поверь, я забочусь только об авторитете Мессалины!

— Вителлии! — прошептал ошеломленный император. — А вы? Вы же всегда были со мной рядом!

— Величайший, пощади! — рухнул на колени Вителлий Старший, и его сын немедленно последовал примеру отца:

— Пощади, величайший!..

— Хорошо… ступайте!.. — задыхаясь, замахал рукой на попятившихся сенаторов Клавдий, и когда в зале остались только эллины, тихо спросил: — А что скажете вы?

— Мы с тобой до конца! — в один голос вскричали вольноотпущенники.

— Уж если мы не убоялись кинжала заговорщика, то нам ли бояться милостыни и нашей прежней одежды, в которую так упорно хочет снова обрядить нас Афер? — поклонился Нарцисс и удостоился благодарного поцелуя императора, который, тут же клятвенно заверив, что никто из его друзей-эллинов никогда не станет рабом, первым вышел из залы — переодеваться.

Глава VII

СТРАННЫЕ НИЩИЕ (или Рассказ сирийского моряка о невероятном событии, происшедшем на Бычьем рынке)

— Ну и чудной город — этот ваш Рим, клянусь бородой Посейдона, по-вашему, значит Нептуна! За тридцать лет, во время которых я больше качался на волнах, чем топтал землю, каких только чудес не доводилось мне встречать: и двухголовых младенцев, и скелеты драконов, и поющих сирен… Не пережить мне следующего кораблекрушения, если хоть одно мое слово — неправда! Морских чудовищ я видел так же близко, как вижу сейчас вас, слышал их рев так же ясно, как слышу сейчас ваш недоверчивый ропот! Но, чтобы нищие делили между собой весь мир, как делят во всех странах поданную лепешку их собратья, да при этом вместо жалких медяков или огрызков хлеба получали в подаяние золотые монеты, такого чуда я не встречал, даже проходя мимо огнедышащих скал и земель амазонок!

Рослый чужестранец, оборванная одежда которого выдавала в нем моряка, а покрытые едва зажившими ранами лицо и руки говорили о недавнем несчастье, случившимся с его судном, обвел изумленными глазами сгрудившихся вокруг его столика зевак, и кивнул на женщину, танцевавшую посреди таверны при ярком свете факелов:

— Сколько, к примеру, может заработать за вечер эта сошедшая на землю Афродита Пандемия?[31]

— Два денария, если, конечно, постарается хорошенько! — ответил хозяин таверны, пожилой еврей по имени Исаак.

— Вот! — торжествуя, поднял указательный палец моряк. — А те нищие, не заголяясь и не трудясь в поте лица, зарабатывали такую сумму в одно лишь мгновенье!

Какие еще нищие? — раздались возмущенные голоса.

Ты что нас, за глупцов принимаешь?

Как будто мы не знаем, что два денария для любого римского нищего такое же состояние, как для сенатора — два миллиона!

Но только не для тех нищих! — покачал головой моряк. — Сколько может заработать в день египетский вельможа? — спросил он и тут же ответил: — Два-три золотых со всех своих земельных участков. Ровно столько, сколько получали они за одну минуту!

Да он просто издевается над нами! — гневно воскликнул один из посетителей, и другой, постарше, усмехнулся:

Сам-то ты, хоть раз глаза золотой? Я сорок лет живу на свете, но даже не представляю себе, как он выглядит. Что хоть там изображено, просвети нас!

Эти слова посетители встретили дружным смехом, но моряк и глазом не повел.

— Или сколько получает у нас, в Сирии, ростовщик? — невозмутимо продолжил он свой допрос. — Пять, самое большее — десять золотых монет в месяц. Здесь же нищие зарабатывают их за каких-нибудь полчаса!

Казалось, теперь уже сама таверна вздрогнула от дикого хохота. Посетители, среди которых было немало черни, ремесленников и распродавших свои товары крестьян, утирали выступившие на глазах слезы и тянули моряка за лохмотья, требуя замолчать, чтобы их животы не полопались от смеха.

— Ах, так? — поняв, что его принимают за ударенного волной, возмутился тот и, швырнув на стол горсть денариев, рявкнул: — Ну так слушайте с самого начала, трезубец Посейдона вам в глотки! Эй, Исаак, вели подать кувшин вина! Да не того вонючего пойла, что я пил вчера, а самого наилучшего, которое только есть в твоих кладовых!

Посетители разинули рты при виде такого богатства. Исаак же привычным жестом сгреб монеты в ладонь и почесал залысину. Его глаза беспокойно заерзали с оборванного посетителя на готового броситься в подвалы слугу. Он не знал, как поступить. Хитрый и осторожный торговец, он сумел пережить страшные времена Тиберия и Калигулы потому, что не позволял никому развязывать языки в своем заведении, а императорским сыщикам и доносчикам любезно открывал щедрые и никогда неоплачиваемые кредиты. Он даже название для своей таверны придумал такое, чтоб оно убеждало в его лояльности любого императора — «Слуга Юпитера», ибо какой же римский цезарь не мнит себя земным Юпитером? И именно эта осторожность, по убеждению Исаака, уберегли от доноса и погромов его заведение, в то время, как соседи лишились своих состояний, а их таверны и мастерские — прежних вывесок.

И хоть теперь, по словам посетителей, которым можно было верить, настали дни демократии, когда можно говорить обо всем, не опасаясь, что тебя обвинят в государственной измене или оскорблении императорского величества, Исаак сомневался. С одной стороны, ему не терпелось воспользоваться благословенными временами и наверстать упущенное при прежних цезарях, но с другой — страх удерживал его.

«Мало ли что еще сболтнет этот моряк? — думал он. — Осмеивая Рим, как бы он не дошел и до замечаний в адрес самого… О, боги! — не решаясь даже про себя произнести имя Клавдия, ужаснулся Исаак, но не в силах расстаться с серебром, которое так приятно тяготило ладонь, дал знак слуге выполнять заказ посетителя. — К тому же, какой может быть спрос с сумасшедшего? Да и мне самому невероятно интересно узнать, с каких пор у нас стали осыпать нищих золотым дождем?»

Увидев на столе кувшин с прекрасным фалернским вином и вдохнув его неповторимый аромат, моряк повеселел. Дождавшись, пока слуга торжественно наполнит золотистым напитком его кубок, он отпил глоток и неспешно начал:

— Итак, вчера вечером триера «Аретуза», на которой мы везли товар в Остию, напоролась на подводные рифы и затонула.

— Знаем! Знаем! — зашумели нетерпеливо посетители. — Ты нам про Бычий рынок давай!

— А я что говорю? — сделав еще глоток, вытер губы тыльной стороной ладони моряк.

— Из всего экипажа и купцов спастись удалось только мне да еще рабу-гребцу, непростому, кстати, рабу, а эллину, из древнего царского рода! До сих пор удивляюсь, — задумался он, — как он спасся — ведь все рабы были прикованы к скамьям цепями!

— Что нам твой раб? — заторопили слушатели. — Ты про нищих давай!

— Про золото!

— Вот я и говорю! — очнулся моряк. — Подивился я на такую превратность судьбы, но, внимательно осмотрев раба, понял, что ни продать его, ни вылечить мне не под силу. Слишком уж он побился, пока выполз на берег. Делать нечего — отправил я его тогда, по вашему римскому обычаю, умирать на остров Эскулапа. А сам выпил на последний асс самого дешевого вина, что только нашлось в этой таверне, и пошел в поисках пропитания. Так оно было, хозяин?

— Да-да! — машинально кивнул увлеченный рассказом Исаак, но тут же на всякий случай поправился: — А впрочем, не помню! Мало ли кто приходит ко мне с одним ассом[32] в ладони!

— Ну, хорошо! — не стал спорить моряк, но между двумя большими глотками проворчал: — Как виноградные выжимки вместо дешевого вина давать, это ты помнишь, а с кого деньги взял — нет!

— Тогда точно ты был здесь! — усмехнулся пожилой посетитель, но на него дружно зашикали соседи:

— Дай послушать человека!

— Эй, моряк, говори!

— Вот я и говорю — пошел я по Риму! — отставив пустой кубок, продолжил моряк. — Ну и чудной же город! На форум выйдешь — дух захватывает от чистоты и величия. А на десяток шагов отойдешь — словно с Олимпа в Аид спустился: грязь, вонь, улицы узкие, всюду шум, давка!

— Да что мы, Рима не видели? — возмутился кто-то из посетителей.

Вы — да, — согласился моряк. — А я — нет. — И, перекрывая своим могучим голосом недовольные крики, продолжил: — Посмотрел я на храмы ваши, на лавки.

Хорошие храмы, и лавки богатые! У менялы постоял, поглядел, как он гремит на грязном столе серебром и медью. Вдруг, думаю, какая из монет на землю скатится, тут я ее ногой и прикрою! Но, видать, во всем свете менялы одинаковы…

Он скорей сам упадет, чем последнюю лепту уронит! Послушал я дикие вопли процессии жрецов Беллоны[33], посмотрел на весталок — по нашим временам не меньшее чудо, чем двухголовый ребенок, и сам не заметил, как ноги вы несли меня к тому месту, что вы называете Бычьим рынком. Взглянул я на дымящиеся колбасы… на пирожки с мясом… на всякую съедобную всячину и задрожал от голода, как долон[34] на сильном ветру. А тут слышу, мальчик милостыню просит, да так жалобно, что нет-нет, да и звякнет медяк у его ног.

— А говорил золото! — торжествуя, уличил моряка во лжи широкоплечий ремесленник.

— Погоди! — остановил его тот. — Встал я рядом с мальчиком и тоже стал просить.

Мол, спасите, граждане, помогите, не дайте пропасть свободнорожденному человеку, оказавшемуся по злой воле Посейдона, то есть вашего Нептуна, без единой драхмы, то бишь денария! Не дают! Плюют под ноги, в лицо смеются, а денег не дают. Взмолился я тогда к богам. Всех, кого знал, по имени перечислил!..

— И Афродиту Пандемию, надеюсь, тоже? — кокетливо подала голос оставшаяся без мужского внимания танцовщица.

— А как же! Ее в первую очередь! — усмехнулся моряк и припоминающее сузил глаза. — И тут гляжу — подходят пять… нет — шесть нищих! Нищие, как нищие — в грязных, оборванных рубищах, но с чистыми руками. Ни дать, ни взять — философы, которых я немало повидал во всех странах. Ездить по свету ездят, а денег у них не всегда хватает, вот и приходится просить подаяние. Много что ли тебе за пустые разговоры заплатят, если ты не Аристотель или Сократ?

— Ты и их знаешь? — язвительно заметил оказавшийся среди посетителей философ, задетый словами моряка.

— А как же? — У меня такая память — что один только раз услышу — на всю жизнь запомню! — похвастался тот и горестно показал головой: — Вот, думаю, удружили боги, зря только их о помощи просил. Уж если двоим попрошайкам ничего не дают, то, что ожидать целой компании? Я хотел посоветовать им другое место найти, но тут, откуда ни возьмись — воины в красных плащах!

— Преторианцы? — удивился ремесленник.

— И эти — бородатые такие, с рыжими волосами и голубыми глазами, в блестящих доспехах!

— Германцы-телохранители?!

— Возможно… Они мне не представлялись! — усмехнулся моряк. — Окружила эта армия рынок — ни философам уже не уйти, ни нам с мальчиком с места сдвинуться.

И нищие, слышу, переговариваются между собой. Высокий такой, седой, у которого голова то и дело тряслась, говорит:

«Ах, друзья мои! Да разве я так уставал во время своих ученых занятий, как на этих проклятых приемах?»

«Чуждые дела — яд для разума!» — ответил ему другой нищий, и седой снова затряс своей головой:

«Ах, Паллант, Паллант! — принялся упрекать он, — Да разве я сам этого не понимаю? Но ни в ком, с кем я пытался заговорить об этом, я не нашел даже тени сочувствия! Ну, на кого, ответь мне, Паллант, или ты, Нарцисс, я могу положиться, чтобы всецело отдать себя любимому делу? На Гальбу?»

— На какого Гальбу? На сенатора?! — округлились глаза у Исаака.

— Откуда мне знать? — пожал плечами моряк. — Я только слышал, как этот Нарцисс стал говорить, что если довериться Гальбе, то еще неизвестно, как он себя поведет.

Одно дело, сказал он, отказаться от власти, не имея ее, и, совсем другое, ощутив ее сладкий вкус! Тогда седой повернулся к другому своему соседу и спросил:

«А что скажет мне Каллист?»

— О, боги! Паллант, Нарцисс, Гальба, да еще и Каллист! — затрясся от страха хозяин таверны. — Вот что, моряк! Я ничего этого не слышал, и вообще не видел тебя в глаза!

Иди отсюда, забирай свои проклятые денарии! И вам не советую слушать его бредни! — набросился он на принявшихся роптать посетителей. — Мало ли что может случиться с головой человека после кораблекрушения на подводных камнях?

После убийства Калигулы многие сенаторы предлагали Гальбе воспользоваться случаем и захватить власть, но он отклонил их советы, чем и снискал расположение Клавдия.

— Бре-едни?! — медленно поднялся из-за стола моряк. Достав из-за пазухи узел, он просунул в него два пальца и бросил на стол ауреус. — Это тоже, по-твоему, бредни?

Глядите и запоминайте, квириты, как выглядят ваши золотые монеты! А ты, Исаак, вели лучше подать нам вина и мяса! Я — угощаю!

Посетители во все глаза уставились на желтый кружок с изображением божественного Августа. Ремесленник осторожно, словно касаясь огня, перевернул его, и все увидели знакомую триумфальную арку.

Исаак глотнул слюну.

«А-а, будь, что будет! — не выдержав искушения, выхватил он ауреус из рук пожилого посетителя, пожелавшего узнать его вес. — Расскажет историю моряк — и уйдет. А золото — со мной останется! В крайнем случае, откуплюсь от доносчиков серебром. Впрочем, какие теперь при Клавдии доносчики?!»

Окончательно успокоившись от этой мысли, хозяин таверны подозвал слугу и приказал накрыть столы, а если еды окажется мало, то пусть повара зажарят еще мяса и запекут яиц.

— Так-то оно лучше! — усмехнулся моряк и, смахнув с колена подсевшую к нему девицу, продолжил: — Подошел я незаметно еще ближе к странным нищим и слышу, как бледный такой и худой, которого назвали Каллистом, говорит:

«Нет, на Гальбу нельзя полагаться!»

«А на Афера?» — спросил тогда седой.

«На него — тем более! — ответил Каллист. — Не забудь, что это чудовище погубило несчастную жену твоего брата, и ты не Калигула, чтобы прощать подобные злодеяния!»

«Тогда на Сенеку?» — никак не унимался седой.

Моряк оглядел, озадаченных его словами, посетителей и покачал головой:

— Вот, думаю, заноза этот старшой у философов! Ну, прямо, как мой триерарх, когда я плавал на «Галатее»! Но и ученики его оказались непростыми. Тот, который Нарцисс, осторожно так спросил:

«Почему именно Сенеку?»

«Он умен и очень обаятелен!» — объяснил седой, на что Паллант тут же ответил:

«Отдаленность увеличивает обаяние!»

«Что же мне тогда остается делать? Что?! — заволновался седой, но тут к нему, отделившись от преторианцев и германцев-телохранителей, подошел лекарь, пощупал пульс и дал какое-то снадобье. Вы можете себе представить — лекарь дал лекарство нищему!»

Посетители, набросившиеся на дармовое угощение, согласно кивали моряку.

— Да-да, именно так оно и было! — воскликнул он. — И вот здесь началось самое интересное! Охранники расступились, и мимо нас начали проходить знатные римляне в белых тогах с широкими пурпурными полосами…

— Сенаторы! — подсказал Исаак, оглядываясь на дверь.

— И другие — с полосками поуже.

— Всадники!..

— Те и другие принялись громко сочувствовать несчастной судьбе римских нищих и стали подавать нам… золотые ауреусы! Редко, очень редко кто протягивал денарии! Монеты сыпались, словно из рога изобилия. Я подумал, что сплю, но монеты были настоящими, нищие, и сенаторы — тоже! Поднимая упавшее к ногам золото и серебро, я настолько увлекся, что прослушал часть разговора нищих, и только немного придя в себя, услышал, как седой озадаченно спросил:

«Так значит, вы предлагаете во всем положиться на вас?» «О, да! — ответил ему Нарцисс. — Еще божественный Август сделал вольноотпущенника Лициния прокуратором в Галии!»

«Что Август! — перебил его Паллант. — Когда божественный Юлий послал своего раба Галла Лицина собирать налоги на свою родину, то тот, стараясь угодить господину и собрать как можно больше денег великому Риму, разделил год на четырнадцать месяцев! Вот истинный помощник Цезаря!»

«Пожалуй, вы правы… — задумчиво сказал седой. — Мне нужны не столько люди, внушающие уважение своим высоким положением, сколько надежные, преданные и пригодные делу! Но откровенность за откровенность. Ответьте мне, с чего бы начал каждый из вас, если бы на его плечах вдруг оказалась такая ноша, как весь Римский мир? Нарцисс!»

Видя, что посетители, насытившись, снова увлеклись его рассказом, моряк сделал паузу и ответил тоном воображаемого Нарцисса:

«Прежде всего, я вернул бы из ссылки сына несчастного Пизона!»

«Но ведь завтра — Сатурналии!» — напомнил ему седой, однако я успел заметить, что этот ответ пришелся ему по душе.

«Ну и что? — не задумываясь, сказал Нарцисс. — Я бы издал эдикт о его возвращении прямо сегодня!»

«А как же отцы-сенаторы?» — удивился седой, и этот хитрец Нарцисс, снова, не думая ни секунды, ответил:

«Что тебе отцы! Они бы тоже сегодня собрались в курии и в течение пяти минут

— ровно такого времени, сколько потребуется для зачтения эдикта, согласились с твоим решением и еще назвали его справедливейшим и мудрейшим! Ибо в этом эдикте будет сказано не просто о возвращении Гнея Пизона, но и о том, что надо отдать ему все имущество, отобранное Калигулой, так как донос, по которому он был так сурово наказан, на проверку оказался ложным!»

«А ведь, пожалуй, ты снова прав… Да-да, прав!» — с уважением посмотрел на Нарцисса седой, и тот понес на него, как военный парусник на торговую галеру:

«Но это еще не все! Я бы немедленно избрал Гнея Пизона консулом, чтобы его отец мог умереть с легким сердцем, благословляя твое имя! Потом я объявил бы, пожалуй, войну Британии, куда намеревался вторгнуться еще Калигула, и племена которой становятся все опасней, так как уже готовы заключить союзный договор с германцами. Затем осушил бы Фуцинское озеро, о чем мечтал еще божественный Юлий. Наконец, построил в Остии новую гавань, что так и не удалось Августу и Тиберию, разобрался бы с Фракией, Мавретанией и вообще навел порядок в провинциях…»

Моряк прервал рассказ, услышав вокруг себя шум. Разгоряченные вином люди подзывали слуг и требовали еще вина, заказывали колбасы, хлеб, бобы с ветчиною.

Развязывались заветные узелки и к великой радости Исаака, сыпались на столы красные ассы с похожими профилями Клавдия и его брата Германика, тяжелые сестерции с гордой головой Агриппины Старшей и даже потускневшие денарии, бережно хранимые их владельцами, судя по изображениям, еще со времен прежних Цезарей.

Моряк нахмурился и, достав из-за пазухи свой узел, снова запустил в него пальцы.

— Я угощаю! — бросил он на ладонь подбежавшего Исаака второй ауреус и, поднимая руку, чтобы остановить восторженный рев, спросил: — Ну, и как вам мои чудеса?

— Они чудесны! — принялись заверять посетители, глядя, как слуги вносят новые яства и кувшины с дорогим вином.

В жизни никогда не слышали ничего подобного!

Даже философ, протягивая руку к кубку, который осторожно наполнял янтарным вином слуга, признал:

— Судя по твоему слогу, ты плавал не только с моими коллегами, но и с великими ораторами, а может быть, и с поэтами! Клянусь посохом Сократа, твой рассказ полон чудес, как эта моя чаша!

- Так наполняй ее так, чтобы лилось через край! Ведь такие чудеса!.. — захохотал моряк и, видя, что слуга медлит, выхватил из его руки кувшин и сам наполнил кубок философа. Залив ароматной лужей стол, он обвел довольными глазами посетителей: — Между прочим, я не только вам, но и тем нищим так и сказал: — Второй раз за сутки вижу в вашем государстве небывалое чудо. И это, пожалуй, будет даже удивительнее того, что потомок аркадских царей ухитрился расковаться на дне моря! Тут один из нищих, тот который Паллант, побелел, задрожал, и пока остальные что-то говорили седому, стал допытываться у меня, что это за потомок, правда ли, аркадских царей и как его зовут? «Феликс!» — отвечаю.

Моряк обвел захмелевшим взглядом жующих посетителей и, залпом осушив кубок, пояснил:

— Вообще-то у меня нет привычки запоминать имена рабов. Но у этого было уж очень удачное — Феликс, что означает, «Счастливый!». Паллант как услышал мой ответ, так и стал одаривать меня своими золотыми. Скажи, да скажи, что сталось с этим Феликсом! А что с ним сталось? Ответил я, что отнес его на остров Эскулапа с разбитой головой и добавил, что он жив, но надежд на исцеление никаких, потому что ему по всем римским законам один только путь: в подземное царство! Тут как раз очередь дошла до этого Палланта отвечать седому. Подумал он и говорит: «А я бы, начал с того, что немедленно, прямо с этого часа издал эдикт, дарующий свободу всем рабам, которые выживут на острове Эскулапа!»

— Свободу? Рабам?! — не поверил философ, но на него зашикали и он, обидевшись, замолчал.

Моряк же важно кивнул:

— Именно так и было! Седой поблагодарил нищих за искренние ответы и сказал:

«Ну что ж, теперь я знаю, что можно каждому из вас. Ты, Нарцисс, станешь заведовать государственным секретариатом. Должность эта не только самая почетная, но и хлопотная: эдикты, прошения, переписка с наместниками провинций… Однако, я уверен, что именно ты, как никто другой, справишься с этим и будешь столь же справедлив к сенаторам и консулам, как к Кальпурнию Пизону.

Ты, Паллант, будешь заведовать императорскими финансами. От тебя будут зависеть все налоги с провинций, учет хлеба, постройки, чеканка монет. Отныне я спокоен за это. Уж, коль ты так заботишься даже о рабах, то сумеешь быть рачительным и в делах государства. Ну, а за тобой, Каллист, — канцелярия по делам прошений. Ты станешь рассматривать все жалобы, запросы и прошения на имя Цезаря. Тебе будет помогать Полибий, которого я, помимо этого, назначаю своим советником по ученым делам! Ну, а теперь, когда мы вдоволь повеселили друг друга своим видом, а главное, отвели от меня гнев богов, самое время заняться каждому своими делами.

Нарциссу — возвращением сына Пизона. Палланту — спасением рабов на благо государству. Каллисту — разбором жалоб. А мне — наконец-то своим трудом по истории этрусков!»

Моряк замолчал. Осушив еще два кубка кряду, он уронил голову на свои израненные руки и захрапел.

— Да! — переглянулись посетители. — Ну и мастера же моряки выдумки!

— Надо же — так ловко сплести кружева из самых известных имен! Наверняка солгал, что он впервые в Риме!

— А золото! Откуда тогда у него золото? — усомнился ремесленник.

— Пират, наверное! — предположил философ.

Исаак сорвался с места, и, ощупав узел за пазухой моряка, клятвенно заверил посетителей:

— Камни! Самые настоящие камни! Два ауреуса и горсть денариев — все его состояние, которое он скопил, тридцать лет плавая по морям. А весь рассказ — сплошная выдумка! Идите теперь домой и посмейтесь над ним по дороге!

Посетители нехотя поднялись со своих мест и потянулись к выходу.

— Да, и приходите ко мне завтра! — крикнул им вдогонку Исаак. — Я постараюсь задержать этого моряка, вы расспросите его на трезвую голову обо всем снова и, поймав на слове, обязательно уличите во лжи! То-то будет потеха! Не забудьте привести друзей! Но предупреждаю: каждый будет платить за себя, потому что в его узле, как я уже сказал, остались морские камни!

«Те, что дадут мне выручку, которой не знала еще ни одна таверна Рима! торжествуя, добавил он про себя и мысленно ахнул, предвкушая еще и завтрашнюю прибыль: — О, боги, только бы не сойти с ума от такого счастья!»

Едва дверь закрылась за последним посетителем, Исаак ласково погладил спящего моряка по спине и подтолкнул к нему танцовщицу:

— Иди с ним в мою лучшую комнату и сделай все для того, чтобы он оставался здесь все Сатурналии! Получишь за это целый золотой ауреус!

«Тот самый, с подпилом с боку!» — тут же подумал он, вспоминая, что одна из монет, поданная ему моряком, была с небольшой порчей.

Все пять дней Сатурналий моряк развлекал многочисленных посетителей таверны «Слуга Юпитера». И хотя с каждым разом его рассказ пополнялся все новыми и новыми подробностями, никто не мог уличить его во лжи, и римлянам оставалось только изумляться. Особенно довольны были рабы. Восседая за столами наравне со своими господами, они плакали от счастья, когда речь заходила об острове Эскулапа и умоляли моряка повторить это место еще и еще.

Однако, самое удивительное началось после окончания праздника. Весь вечер в таверну врывались возбужденные посетители и один за другим сообщали, что глашатаи объявили указы о возвращении из ссылки опального Пизона и высылке на безлюдную Корсику Сенеки, об отъезде в далекую Африку Гальбы и, наконец, о том, что всем больным и старым рабам, оставленным своими хозяевами без помощи, всемилостивейшим Цезарем дарована свобода. Добавляли, что по всему Риму ходят слухи о скорой войне с британскими племенами…

Исаак и все посетители его заведения бесследно исчезли в ту же ночь. Что с ними стало — никто так и не узнал. Только наутро, когда люди, словно в недавние времена, старались говорить шепотом и не обращать внимания на то, что творится вокруг, на таверне сменилась вывеска.

Прежняя бережно — чтобы никто не обвинил снимавшего ее человека в оскорблении императорского величества — была положена на повозку, а взамен ее прибили новую, извещавшую римлян о том, что здесь вольноотпущенник Паллант открывает одну из своих ювелирных мастерских.

Клавдий в то утро проснулся как никогда поздно. Всю ночь просидев над историей этрусков, он, наконец, завершил ее и теперь после необременительного заседания сената и разбора нескольких судебных дел, к которым он имел давнее пристрастие, собирался взяться за новый труд. Им, по его окончательному решению, должна была стать история Рима, начиная с великого дня, когда утвердил свою власть божественный Август. А чтобы больше ничто не мешало ему, Клавдий распорядился изготовить четыре золотых перстня со своим изображением и вручить их Нарциссу, Палланту, Каллисту и Полибию, дабы они в любое время дня и ночи могли вершить государственные дела, действуя от его имени.

Этот приказ был в точности выполнен. По горькому стечению обстоятельств, в той самой ювелирной мастерской, в которой еще вчера сирийский моряк рассказывал о невероятном событии, происшедшем на Бычьем рынке великого города Рима.

Эпилог

ШЕСТОЙ ДЕНЬ САТУРНАЛИЙ

Прошло без малого одиннадцать лет, и Клавдию снова явился во сне его полусумасшедший племянник. Император проснулся от собственного крика. Оглядел смутные очертания статуй. С облегчением узнав свою дворцовую спальню, он трясущимися руками зажег светильник, стараясь не смотреть на статуи, чтобы не увидеть среди них поразившую его однажды своей схожестью с сыном Агриппину Старшую. Затем повернулся к жене и зажал ладонью рот, чтобы не вскрикнуть. О, ужас! На его ложе, сладко посапывая во сне, лежала похожая на Калигулу женщина: родная сестра Гая, дочь Агриппины Старшей, его новая жена — Агриппина Младшая…

Осторожно, чтобы не разбудить ее, Клавдий приподнял светильник и замер, вглядываясь в лицо тридцатипятилетней женщины. Строгий, жесткий профиль, большие, неплотно закрытые глаза, из-под которых она, казалось, даже во сне присматривает за ним… Единственная разница между ней и Гаем — маленький рот, унаследованный, безусловно, ею от своего отца — Германика. И тем не менее, именно такое лицо могло быть у Калигулы, доживи он до этих лет…

Не выпуская светильника, Клавдий и сделал шаг к двери, чтобы найти Полибия и поделиться с ним страшным сном, Агриппина открыла глаза и неожиданно бодрым голосом спросила:

— Ты куда?

— Да так… — пробормотал Клавдий и, зная, что ему не удастся так просто отделаться от жены, признался: — Понимаешь, мне опять приснился Гай Цезарь…

Император не стал объяснять ей подробности. Ведь тогда пришлось бы рассказать и о Мессалине. А после того, как его распутная жена справила при нем, живом муже, свадьбу с красавцем Гаем Силием и была казнена за это по приказу Нарцисса, он старался не вспоминать о ней. И был благодарен друзьям и сенату, что они помогли ему в этом, изъяв имя Мессалины и ее статуи из общественных мест, дворца и частных домов. Поэтому Клавдий просто сказал:

— Твой брат хохотал и требовал, чтобы я пошел к нему в рабство! Напоминал, что его слуги когда-то швыряли в меня на пирах косточками от маслин и привязывали к ладоням сандалии, чтобы я тер ими себе лицо, когда просыпался.

Он сказал, что имеет после всего этого надо мной полное право господина. Но, хвала богам, я знаю верное средство, как отвратить от себя этот сон!

За завтраком Клавдий слово в слово повторил разодетым в белоснежные тоги и пурпурные плащи вольноотпущенникам то, что говорил жене и спросил, кто из них желает разделить с ним компанию на Бычий рынок.

Надменные, важные, разговаривавшие со слугами не иначе, как движением головы, эллины встревожено переглянулись.

— Но, цезарь! — поправив висевшую на боку шпагу, осторожно заметил Нарцисс. — Я бы не советовал тебе выходить сегодня из дворца. На улице дождь. Клянусь богами, нынешняя мягкая зима даже здорового человека может сделать инвалидом!

— К тому же, этот сон цезаря мне видится не таким опасным, не так ли, Каллист? — торопливо добавил Паллант.

Каллист, обменявшись быстрым взглядом с Паллантом, через силу усмехнулся и кивнул:

— Конечно! Даже наоборот! Этот твой сон к удаче! К неслыханной удаче!

— Очевидно, ты так же блестяще закончишь свою очередную книгу по истории Карфагена, как и предыдущую! — подхватил Полибий, Клавдий благодарно кивнул ему и вопросительно посмотрел на Луция Вителлия, заметно состарившегося за эти годы:

— А что посоветуешь мне ты?

Сенатор знал причину беспокойства вольноотпущенников. В городе назревал бунт. Хлеба оставалось всего на пятнадцать дней, а тот, что выдавали римлянам, годился разве что на пищу скоту. Это тщательно скрывалось от Цезаря. Спроси он, почему государство доведено до такого состояния, и многое стало бы ему ясным.

Например, на какие средства разбил на Эсквилинском холме сады, поражавшие всех своей роскошью, Паллант. Откуда на столах вольноотпущенников сосуды, на выделку которых шел весь доход с серебряных рудников. Почему в их банях находится множество бесценных статуй и колонн, а по рядам ступенек струятся бесчисленные водяные потоки. Да и что говорить, если стоимость одного зеркала, перед которым наряжаются их дочери, превышает ту сумму, которую в прежние времена получали дочери заслуженных римских мужей в приданное от государства?!

— Луций! — напомнил Вителлию о своем вопросе Клавдий, — Что молчишь?!

Сенатор виновато улыбнулся и старчески пошамкал губами. С каким удовольствием он открыл бы глаза Цезарю на истинного Нарцисса! Нет, не того, который приписал себе всю заслугу в осушении Фуцинского озера. А того, что нагрел на этом руки, совершенно не заботясь, что через десяток-другой лет канал придет в негодность. На Каллиста, который приказал казнить своего бывшего господина. На Гарпократа, разъезжающего по Риму в пышных носилках и дающего, словно сенатор, всенародные зрелища. На всех этих эллинов, торгующих гражданскими правами, должностями, и местами наместников провинций, освобождающих от смертных приговоров за деньги виновных и, наоборот, казнящих ни в чем не повинных людей…

Но тот же Нарцисс носил шпагу, которую не имел права носить даже проконсул!

Паллант был облечен знаками преторского достоинства. Его брат Феликс, будучи начальником когорт и конных отрядов в Иудее, поочередно стал супругом трех цариц. Полибий и вовсе одним движением головы мог решить его судьбу. И Вителлин, раздираемый противоречивыми чувствами, не желая предать цезаря и не смея возразить вольноотпущенникам, золотые статуи которых он установил в своем дворце рядом со скульптурами богов, смиренно сказал:

— Конечно, величайший, тебе не стоит выходить на форум в такую погоду. Но, если все-таки пойдешь, я тоже отправлюсь с тобой…

— А вы, друзья мои? — снова обратился к эллинам император.

— Да-да! — с нарочитой готовностью воскликнул Нарцисс. — Мы как всегда, с тобой!

А пока, не дожидаясь окончания завтрака, разреши нам удалиться, чтобы подыскать подходящую одежду!

Выйдя в коридор, он ухватил за локоть Палланта:

— Надо немедленно стянуть вокруг Бычьего рынка все когорты преторианцев!

— Не успеем! — покачал головой бледный вольноотпущенник. — Сегодня, как назло — малый прием, и уже через час мы должны быть на форуме.

— Может, попробовать затянуть прием? — предложил Каллист.

— Чтобы дать посетителям удобную возможность излить свою душу Цезарю? — криво усмехнулся Нарцисс. — Паллант, ну-ка изреки на латыни, что будет с нами после этого?

— Примерно то же, что и с Троей после ее взятия нашими предками!

— Странная поговорка! — удивился Нарцисс. — Я, вроде бы, никогда не слышал ее от римлян.

— Еще бы! — презрительно поджал губы Паллант. — Ведь я теперь пользуюсь только своими выражениями!

Проклиная судьбу, что явилась в облике Калигулы в эту ночь императору, вольноотпущенники принялись рассылать своих слуг за агентами и сыщиками, слабо надеясь, что они сумеют удержать разъяренную толпу до того времени, как к Бычьему рынку подоспеют преторианцы.

Тем временем ни о чем не подозревающий Клавдий закончил завтрак и, пройдя в залу, начал прием. Рядом с ним на помосте в окружении знатных матрон сидела Агриппина Младшая. Тут же находился и пятнадцатилетний Нерон — ее сын от первого брака, которого она приобщала к государственным делам. Клавдий, по ее настоянию, усыновил Нерона и сделал опекуном своего родного сына Британника.

Тит Флавий Веспасиан! — объявил имя первого посетителя номенклатор, и в залу вошел заметно поседевший полководец. Багровый от унижения, которому его подвергли, тщательно обыскивая в коридоре, слуги, этот бесстрашный участник тридцати крупных сражений в Британии, где он покорил два сильных племени и двадцать селений, тем не менее, улыбался.

Так стал называть своего сына Германика после победы над Британией император.

— С чего это ты такой веселый? — нахмурился Клавдий. — Или считаешь, что должность консула, в которую ты вступаешь, принесет тебе одни радости?

— Так ведь сын у меня родился! — пожал плечами Веспасиан.

В голове Клавдия промелькнуло что-то давно позабытое…

— Сын? — переспросил он. — И как же ты назвал его?

— Очень просто, цезарь — Домицианом![35] — четко ответил полководец, с опаской покосившись на Агриппину. У него были все основания опасаться этой женщины, хотя вся его вина перед ней заключалась в том, что он был когда-то ставленником Нарцисса. Когда решался вопрос о новой жене императора, Нарцисс был категорически против Агриппины: утверждая, что эта женщина будет для Рима опаснее сотни Мессалин вместе взятых. Так оно и получилось. С первого дня Агриппина набросила на Клавдия невидимую узду и держала ее так крепко, словно она находилась в мужской руке. На людях, как и сейчас, на приеме, она выглядела суровой. И дома, по словам Нарцисса, не допускала ни малейших отступлений от строгого семейного уклада, если это не способствовало укреплению ее власти. Свою же непомерную страсть к золоту она оправдывала желанием скопить средства для нужд государства.

Нарцисс, словно прочитав мысли полководца и опасаясь, как бы тот по своей простоте не сказал чего лишнего, о нужде римского народа, дал знак привратнику вызвать следующего посетителя.

Но Клавдий, все еще находясь под властью воспоминаний, остановил номенклатора.

— Значит, Домицианом — от нашего слова «укрощенный»? — уточнил он. — А как поживает твой первенец?

— Тит? — еще шире улыбнулся Веспасиан. — О! Это уже почти мужчина! А твой?

Клавдий перехватил гневный взгляд Агриппины, которая зеленела при одном упоминании о Британике, и махнул рукой номенклатору.

Сенаторы, среди которых оказался сын Пизона — Гней, приятный, чрезвычайно любезный в общении молодой человек, чем-то неуловимо похожий на своего отца, гонцы из провинций и послы прошли перед императором в течение получаса. После этого он, по обыкновению не глядя, подписал заранее подготовленные вольноотпущенниками указы.

— Все! — приложив перстень к последнему листу пергамента, решительно заявил он.

— А теперь — на Бычий рынок!

— Но цезарь! — еще раз попытался остановить императора Нарцисс.

— На рынок! — не слушая его, повторил Клавдий и, быстро переодевшись в рубище нищего, первым стал спускаться со ступеней дворца.

Однако дойти до Бычьего рынка ему не удалось. Какие-то люди принялись подавать милостыню «нищим» прямо на форуме. К их ногам летели жалкие медные ассы, единственное, чем были богаты сыщики и агенты вольноотпущенников.

Неожиданно в оттесняемой когортой преторианцев толпе раздался крик:

— Клавдий! Глядите, это же Клавдий!

— Где? Где?! — заволновались простолюдины.

— Вон , который нагнулся за монетой!

— Ах, негодяй! — послышались голоса.

— Довел государство до того, что нашим детям жрать нечего, и теперь сам собирает милостыню?

— Хорош римский цезарь, нечего сказать!

Клавдий выронил из пальцев собранные медяки и непонимающе взглянул на вольноотпущенников:

— Ч-что это?..

— Чернь! — успокаивающе улыбнулся белый, как полотно, Каллист. — Не обращай на нее внимания, цезарь!

— А еще лучше, возвращайся во дворец!

Император обвел ошеломленными глазами площадь.

— Как! Это они мне?!

— Цезарь, мало ли что может сказать народ? Разве он бывает хоть когда-нибудь довольным?

— Мне? Своему любимому и обожаемому цезарю?! — не слушая тянущего его за полу рваного плаща назад, ко дворцу, Нарцисса, прошептал Клавдий. — За что?!!

Он поднял выроненные монеты, протянул их на ладони шумевшей толпе и, показав рукой на дворец, где была его библиотека и рабочий кабинет с рукописями, пробормотал:

— Вот… Мне больше ничего не нужно! Возьмите, если я этим обидел вас…

Этот его жест и слова переполнили чашу терпения римлян.

— Да он издевается над нами! — послышался вопль.

— Возьми себе эти грязные ассы, на которые ничего нельзя купить!

— И засунь их в глотку друзьям-кровососам!

— Бей их!

Сминая преторианцев, толпа хлынула вперед. Вид крови своих товарищей только раззадорил простолюдинов.

Клавдий во все глаза смотрел, как приближаются к нему размахивающие руками люди. Что-то ударило его в плечо. Пошатнувшись, увидел, как от него отскочил, упав на мостовую серо-зеленый камень. Второй угодил ему в шею. Третий — в лицо…

Дико закричал, бросившись к толпе, кто-то из друзей. Кто это был, Клавдий так и не понял. Его, обезумевшего от страха, не в силах постичь происходящего, подхватили под руки подоспевшие германцы-телохранители и, отбивая от наседавших людей своими длинными мечами, успели-таки втолкнуть в дверь императорского дворца…

Целый час Ксенофонт отпаивал снадобьем Клавдия, который от потрясения потерял дар речи и только беспомощно озирался по сторонам.

Рядом с ним находились Агриппина с Нероном и воспитатель наследника — Сенека, возвращенный из ссылки женой императора.

— Нарцисс… Паллант… — наконец, разлепил бесцветные губы Клавдий — Где они?..

— Да живы, живы! — не скрывая сожаления, ответила Агриппина. — Что с ними сделается? Вителлий — тот, действительно, плох!

— Его хватил удар, когда он попытался остановить толпу, и думаю, что ему не дожить до сегодняшнего вечера! — подтвердил Ксенофонт.

— А Каллист?

Наверняка уже дома! — усмехнулся Сенека и пояснил императору: — Трясется, чтобы чернь не раздробила хотя бы одну из тридцати колонн, что поддерживает его дворец! Ведь это было бы для него хоть и не самым большим, но все же убытком — ибо даже государство сумело приобрести для театра лишь три подобных колонны. На большее — увы, в казне не хватило средств!

Да-да, деньги… Где же их взять, чтобы накормить народ? — пробормотал Клавдий. — Казна пуста, совсем пуста…

Так войди в долю с Нарциссом и Паллантом, и у тебя будет вдоволь денег! — спокойно посоветовал Сенека.

С минуту Клавдий ошеломленно смотрел на него, потом прошептал:

О, боги… а меня забросали камнями!

То были не камни, а хлеб! — поправил императора философ.

— Х-хлеб?..

— Да, цезарь хлеб, который едят твои сограждане, и которым они, справедливости ради, надо сказать, имеют все основания быть недовольными.

— Что же ты раньшё не сказал мне об этом?

— Чтобы снова отправиться на Корсику?

— Ну, нет! Хватит! — простонал Клавдий, не замечая, что с его губ уже срывается пена. - Мои книги читают во всех концах римского мира… Я пишу о царях, осуждая их за ошибки, а сам? С кем сравнят мои потомки — меня?! И какую пищу я оставлю будущим историкам, которые станут писать о времени моего правления? Тот самый хлеб, которым меня забросали на форуме?! Привратник! Где мои «друзья»?!

Если через час… нет — через полчаса здесь не будет Нарцисса, Палланта и всех остальных, то…

Он не успел договорить.

Привратник, впервые видя цезаря в таком состоянии, зажал под мышкой золоченную трость и опрометью бросился вон из спальни.

Нерон озорно свистнул ему вслед.

— Что? — повернулся к нему Клавдий. — Как ты смеешь? Британник! Где Британник?

Где мой сын?!

Теперь уже Ксенофонт выбежал в коридор и через несколько минут вернулся с Британником, бледным и болезненным, в отличие от пышущего здоровьем и сытостью Нерона, юношей.

Император обнял сына и, не скрывая слез, принялся целовать его, желая, чтобы он поскорей вырастал и принимал от несчастного, обманутого всеми, отца отчет в его государственных делах.

— Ранивший — исцелит![36] — по-гречески воскликнул он и, выдержав взгляд Агриппины, которая одной рукой гладила голову Нерона, а другой протестующе указывала на Британника, добавил. — Пусть, наконец, у римского народа будет истинный, а не усыновленный цезарь!

Не успела Агриппина придумать, чем бы ей на этот раз очернить Британника в глазах его родного отца, как двери распахнулись, и один за другим в спальне стали появляться Нарцисс, Паллант, Каллист и Полибий.

— Вот что, друзья мои! — вкладывая в последние слова, особый смысл, сказал Клавдий. — Я долго не замечал ваших грехов и прощал вам то, за что любой другой римлянин, будь он сенатором или даже консулом, давно бы лишился жизни, как лишился ее, скажем, Силан! Ради выгоды, прихоти любого из вас я щедро раздавал должности, прощения и наказания, даже не спрашивая, за что вы казните одного человека и милуете другого! Но чем вы отплатили мне за это доверие?

Он обвел взглядом каждого вольноотпущенника и тоном, какого они никогда не слышали от слабохарактерного и миролюбивого императора предупредил:

— Если через месяц… нет! Если ровно через две недели вы не накормите народ и не наведете в Риме порядок, то…

— Накормим, цезарь! — клятвенно прижал ладони к груди Нарцисс.

— Наведем порядок, можешь не сомневаться! Только не гневайся так на нас! — пролепетал Паллант. — Как говорит мудрейшая латинская пословица — человеку свойственно ошибаться…

— Мы сейчас же отправимся ко мне во дворец и составим нужные эдикты! — добавил Каллист.

— За кувшином такого дорогого вина, которое не может позволить себе даже цезарь? — вскричал Клавдий. — Среди твоих тридцати колонн? А может, закусывая из серебряного блюда, для отливки которого пришлось раздвигать стены мастерской?

Вот уж поистине, что дозволено быку, не дозволено Юпитеру! — намеренно исказил он другую, не менее известную, пословицу и хотел, было, потребовать отчета от вольноотпущенников за все десять лет, но, вспомнив, что его ждет недописанная история Карфагена, вяло махнул рукой:

— Ладно… Делайте пока это дело, а я, как только завершу историю карфагенян, будьте уверены, проверю все до единого эдикты, которые подписывал, доверившись вам.

Позвав с собой Британника, он направился к выходу.

— Да-а… — первым вымолвил Паллант, едва только захлопнулась дверь. — Надо срочно что-то предпринять!

— Что? — видя усмешки на лицах Сенеки, Нерона и Агриппины, простонал Каллист.

— А вот что, пиши! — приказал Нарцисс сидевшему в углу скрибе: — Первое: обеспечить твердую прибыль торговцам, которые помогут срочно доставить в Рим продовольствие…

— Но сейчас зима — штормы, бури! — напомнил Полибий.

— Поэтому мы пообещаем всем, кто пострадает от бури, что возьмем убыток на себя! — кивнул Нарцисс.

— На себя? — поморщившись, переспросил Паллант.

— Второе! — не слушая его, продолжил Нарцисс. — Предоставить большие льготы для лиц всякого сословия…

— Гражданам — свободу от закона Паппия-Поппея! — вставил Каллист.

Нарцисс кивнул скрибе: пиши!

— Латинам — гражданское право! — добавил Гарпократ.

— Годится! — одобрил Нарцисс и, подумав, продиктовал: — А также предоставить гражданское право всякому латину, который построит морской корабль, способный вместить не менее пяти тысяч модиев зерна…

— Десяти тысяч! — поспешно поправил Паллант и, встретив недоверчивый взгляд Нарцисса, пояснил: — За такое право эти люди пойдут на любой риск и не то, что за две — за неделю завалят Рим хлебом!

Нарцисс с трудом дождался, когда раб допишет последнее слово и, приложив к пергаменту свой перстень с изображением Клавдия, помахал готовым эдиктом перед лицами друзей и Агриппины:

— Вот наша вольная, по крайней мере, до тех пор, пока цезарь не допишет историю Карфагена!

— А при чем тут мы? — нахмурилась жена императора.

— А разве мы одни составляли за него эдикты? — вопросом на вопрос ответил Нарцисс. — И мы одни превратили в твое золото доходы с провинций, на которые можно было бы накормить римлян на пять лет вперед?

Агриппина жестом приказала скрибе удалиться и обеспокоено взглянула на своего давнего врага:

— Не время разводить ненужные споры, Нарцисс! Неужели ты думаешь, что мой муж действительно выполнит свое обещание?

— Думаю? — удивился Нарцисс. — Да это было написано на его лице! И не только проверит эдикты, но и напишет новое завещание, лишив этим права наследства Нерона.

— Думаю, что это он сделает в первую очередь! — подал голос Паллант.

— Положим, такое завещание всегда можно признать недействительным! — возразил Сенека. — Когда Клавдий умрет, а в его годы и при таком слабом здоровье, увы, это случается так часто, я готов написать такую сатиру, что каждый усомнится в его умственных способностях!

— А его ученые труды? — резонно напомнил Нарцисс. — Вряд ли кто поверит, читая даже гениальную сатиру, что она — о человеке, который написал более ста книг!

— И весьма ученых и полезных потомкам! — подтвердил Полибий. — Один его труд о происхождении этрусков…

— Остановитесь! Я не могу спокойно слушать об этом чудачестве моего мужа! — гневно сказала Агриппина. — Не хватало еще, чтобы потомки говорили, что отец моего сына, пусть хоть и родной занимался делом, недостойным римского гражданина! Так что успокойся, Нарцисс, мы сделаем так, что люди поверят сатире Сенеки. Мы предадим труды Клавдия забвению! — объяснила она и, несмотря на возражения Полибия, добавила: — Вечному забвению! И те, что хранятся во дворце, и те, что развезены по библиотекам всего мира. Мы уничтожим их так, что никто, никогда не вспомнит об их существовании!

— Чего не излечивают лекарства, излечивает железо, чего не излечивает железо, излечивает огонь! — чуть слышно прошептал на латыни Паллант.

— Тогда нам остается только одно: ждать, когда Клавдий закончит свой труд, и тогда… — подытожил Нарцисс и выжидательно взглянул на Агриппину.

Та выдержала его взгляд и перевела глаза на лекаря.

Ксенофонт вздохнул и чуть приметно кивнул.

Судьба Клавдия была решена, хотя прямо об этом не было сказано ни единого слова.

Чрезвычайно довольные этим, повеселевшие эллины вышли из спальни.

— А потом мы примемся за них! — кивая на закрывшуюся дверь, сказала Сенеке Агриппина и, сузив глаза, добавила: — И первым будет Нарцисс!

Тем временем, Клавдий, удобно разместившись на ложе в своем кабинете диктовал Британнику очередной абзац своего ученого труда. Увидев, что сын устал, он сделал паузу и доверительно заметил:

— Потерпи, сынок, осталось немного. И тогда мы с тобой начнем делать историю уже не на листе пергамента. И никто после этого не посмеет ни в чем упрекнуть меня, клянусь Августом!

Призывая в свидетели своего великого родственника, он кивнул на статую Августа, изваянного в образе Юпитера, и в ужасе отшатнулся. Мраморный Август, такой же холодный и неприступный, как и в жизни, презрительно усмехался над ним, словно в далекие, полузабытые годы.

Наконец догадавшись, что это отблеск огня светильника, рванувшегося от его резкого движения, сыграл с ним такую шутку, Клавдий хотел рассмеяться, но смех застрял у него в горле. Он замер, не осмеливаясь диктовать дальше.

Так он и сидел, не в силах шелохнуться, а Август продолжал смотреть на него, словно Медуза Горгона[37], и Клавдий, казалось уже сам превращался в неуклюжую, жалкую статую, сделанную из непривычного для римских дворцов и храмов живого и теплого мрамора…

Примечания

1

Гай Цезарь Август Германский — римский император 37–41 гг., вошедший в историю под именем Калигулы.

2

Куском полотна для удобства движений подпоясывались прислуживавшие на пирах рабы.

3

После смерти Гая Юлия Цезаря, его имя стало отождествляться с понятием «император», позднее все римские императоры принимали титул Цезарь и присваивали его своим сыновьям.

4

24 января по календарю древних римлян.

5

«Делай свое дело!» — ритуальная команда жрецов, подававших знак к началу жертвоприношения.

6

Германик — родной внук Августа, усыновленный по его воле Тиберием и отравленный наместником Сирии в возрасте 34-х лет. Превосходный полководец, славящийся своей добротой и справедливостью, он был горячо любим войсками и народом. Его кончина вызвала в Риме такой гнев на несправедливость богов, что в день, когда он умер, люди осыпали камнями храмы и опрокидывали алтари.

7

Агриппина Старшая — жена Германика и мать Калигулы, после смерти мужа была отправлена в ссылку Тиберием, где после долгих издевательств и пыток покончила жизнь самоубийством.

8

Акростолий — оконечность корабельного носа, украшаемая в древности скульптурными головами рыб, животных или богов.

9

Рома — богиня, олицетворение римского государства, культ которой объединялся с почитанием обожествленного императора.

10

Юл — легендарный родоначальник, рода Юлиев, к которому принадлежал Юлий Цезарь.

11

На латинском языке — Рома.

12

По древней традиции, всякая трапеза римлян начиналась с яиц и заканчивалась фруктами.

13

Проскинеза — восточный обычай падать ниц перед правителем, вошедший в Риме в моду при Калигуле.

14

Ауреус — древнеримская монета высшего номинала.

15

От латинского слова «патер» — «отец».

16

Позднее с этой скалы стали сбрасывать приговоренных к смертной казни государственных преступников.

17

Стих из «Илиады».

18

Остров посреди Тибра, куда вывозили старых и больных рабов, где они умирали от голода.

19

Пирр — эпирский царь, произнесший после одной из своих побед знаменитые слова:

20

Харон — перевозчик душ умерших в подземное царство, для которого платой служила мелкая монета — обол, (древние греки, согласно обычаю, клали его за щеку покойному).

21

Атропа — одна из трех богинь человеческой судьбы, перерезающая ножницами нить человеческой жизни.

22

Сантуралии — пятидневный ежегодный праздник в Древнем Риме, во время которого в память о золотом веке Сатурна, когда не было классов и частной собственности, как бы снималась разница между рабом и господином. Рабы в это время наслаждались мнимой свободой, а господа, согласно обычаю, пировали с ними за одним столом или даже прислуживали им, выслушивая весьма вольные шутки и замечания в свой адрес.

23

Дамокл — один из приближенных тирана Сиракуз Дионисия, завидовавший власти и счастью своего правителя. Узнав об этом, Дионисий дал ему власть на один день, и, посадив на трон, велел повесить над головой Дамокла меч на конском волосе. Увидев над своей головой обнаженный меч, Дамокл понял истинную цену высшей власти.

24

От греческого слова «масса», «народ».

25

Пролетарии — от латинского слова «пролес» (потомство). Так прозвали римлян, все имущество и богатство которых заключалось лишь в их потомстве.

26

Парис — троянский царевич, выступивший судьей в споре Геры, Афины и Афродиты (по римской мифологии — Юноной, Минервой и Венерой), во время которого каждая из богинь пыталась склонить его на свою сторону.

27

Курия — во времена царей Рима — место собраний и жертвоприношений; позднее — здание, в котором проходили заседания сената.

28

Т. е. — «Тупица».

29

Муций Сцевола после неудачного покушения на царя этрусков положил руку в огонь, чтобы доказать свое мужество, поразившись которому, враги сняли осаду Рима.

30

В переводе с латинского — «общее дело».

31

Афродита Пандемия — Афродита Всенародная или Афродита — для всех — божество грубой, чувственной любви, особенно чтимое в портовых городах.

32

Асс — медная монета.

33

Беллона — от латинского слова «война» — италийская богиня войны, мать Марса.

34

Долон — малый передний парус четырехугольной формы

35

Домициан — император Древнего Рима 81–96 гг.

36

Слова оракула Телефу, который был ранен копьем Ахилла и которого должна была исцелить ржавчина того же копья.

37

Content

Санин Евгений Григорьевич Сон после полуночи (Клавдий)

Глава I ДЯДЯ И ПЛЕМЯННИК

Глава 2 ЗАВТРАК БЕЗ ЯБЛОК

Глава 3 РИМЛЯНЕ И ЭЛЛИНЫ

Глава IV СРЕДСТВО БОЖЕСТВЕННОГО АВГУСТА

Глава V ДАМОКЛОВ МЕЧ

Глава VI СУД «ПАРИСА»

Глава VII СТРАННЫЕ НИЩИЕ (или Рассказ сирийского моряка о невероятном событии, происшедшем на Бычьем рынке)

Эпилог ШЕСТОЙ ДЕНЬ САТУРНАЛИЙ

Примечания