Элизабет Крафт, Шейла Олсен

Все оттенки роз

Copyright © 2017 by Alloy Entertainment

© Маркелова А., перевод на русский язык

Copyright © ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Посвящается Саре Фэйн, твоя очередь.

Элизабет Крафт

Посвящается Скай

Ш. О.

Единственный способ избавиться от искушения – это поддаться ему

Оскар Уайльд

До

Мне было двенадцать, когда я дала себе это обещание.

Вот тот год мама оставила нас – ушла к очередному бойфренду, бросив Мию и меня. Мама была все время в кого-то влюблена, она так отчаянно искала любовь, будто задыхалась без нее, как без воздуха. Она оставила нас, чтобы сделать очередной вдох, и в итоге это ее погубило.

Любовь может уничтожать. Она способна лишить тебя всего.

Вот почему я пообещала себе: никаких мальчиков, никакого выпускного бала, никаких тусовок по субботам. Я буду сидеть дома, учиться на «отлично», поступлю в колледж и построю для себя другое будущее. Я не позволю, чтобы что-то остановило меня. Я не позволю, чтобы кто-то остановил меня.

Но все изменилось.

Когда появился он.

После

Его взгляд задерживается на моих губах, а потом он припадает к ним ртом. Я исступленно целую его в ответ. Его пальцы обхватывают мои запястья, он прижимается ко мне всем телом.

Я хочу большего.

Он отрывается от моих губ, покрывает поцелуями подбородок, шею. Я чувствую прикосновения его горячего рта, влажного языка, чувствую, как он мягко покусывает мою кожу. Когда он поднимает голову и смотрит на меня, я вижу сокрытое в его взгляде желание. Целуясь, мы не сводим друг с друга глаз. Простой поцелуй, легкое касание губ. Снова.

И снова.

А потом мы одновременно закрываем глаза, и наши языки встречаются, а он крепко сжимает мои бедра. Я берусь за молнию его толстовки и расстегиваю ее. Он издает стон, и дрожь пробегает по моему телу.

В это ужасное, удивительное, умопомрачительное мгновение я готова позволить ему сделать все, что угодно.

Абсолютно все.

Глава 1

Двумя месяцами ранее…

В моей сумке звонит телефон – я слышу пронзительный свист, чем-то напоминающий отдаленный гудок поезда. Я копаюсь среди тюбиков бальзама для губ, квитанций и салфеток из «Старбакса» и наконец извлекаю телефон.

Это сообщение от Карлоса, моего лучшего друга. Мы с ним дружим еще со средней школы. «Что замышляешь?» — пишет он.

«Секрет», – отвечаю я, для большего эффекта прибавив пару цветочных смайликов. Карлос знает, где я, – вот уже три года почти каждый день после школы я работаю в элитном магазине «Цветочный рай».

«Неужели у тебя нет желания сходить хотя бы на ОДНУ из вечеринок Фарры до окончания школы?» — приходит новое сообщение.

Фарра Салливан закатывает вечеринки всякий раз, когда ее отец уезжает из города, что обычно случается раз в месяц. И даже если это происходит в будний день, большинство учеников школы Пасифик-Хайтс являются на вечеринку и напиваются до чертиков. У Фарры есть бассейн и стол для настольного тенниса на заднем дворе. А в ее холодильнике всегда полно пива – судя по тому, что я слышала. Карлос просто не хочет идти в одиночестве, потому что там будет некто, кому он симпатизирует.

Я вздыхаю и, опершись локтями на прилавок, пишу: «Прости. Ты прекрасно справишься и без меня – как всегда». Я пропускаю все эти развлекательные мероприятия: вечеринки, тусовки в клубах, поездки на пляж Венис, пляж Венис, где ребята смотрят на закат, попивая ром из фляжки. Порой тот факт, что мы с Карлосом так давно дружим, кажется мне каким-то чудом. Но мы с ним словно две половинки, в самом что ни на есть платоническом смысле. Я – предсказуемая, надежная половинка; он звонит мне всякий раз, когда рушатся его очередные отношения, или когда он заболевает и для поддержания духа ему необходима очередная порция сплетен или супа из его любимого ресторана в Санта-Монике. Взамен он таскает меня в какие-то стремные подвалы на выступления неизвестных мне групп – в те редкие вечера, когда я не работаю и не учусь. Мы по полночи говорим с ним по телефону и хихикаем, пока не отрубаемся с трубками в руках. Он смешит меня. А я помогаю ему не падать духом, когда он по уши влюбляется в кого-то неподходящего или паникует, что его никогда не примут в хороший университет. Мы уравновешиваем друг друга. Я не могу представить свою жизнь без него.

Телефон снова подает голос: «МНЕ НУЖНА МОЯ ШАРЛОТТА».

Я хихикаю, сдувая темную неровную челку с ресниц.

«Увы, твоя Шарлотта пообещала Холли, что сегодня закроет магазин. Иди и оторвись за нас обоих».

Такова моя жизнь: я учусь в школе, три дня в неделю работаю в цветочном магазине, дважды в неделю стажируюсь в Калифорнийском университете; а вечерами делаю уроки в своей комнате в крошечном доме, где живу со своей бабушкой и старшей сестрой. Намылить. Прополоскать. Повторить снова. Конечно, моей целью не было прославиться в качестве юной отшельницы или самого известного во всем Лос-Анджелесе изгоя. Нет, я всего лишь поставила перед собой цель стать первой женщиной в нашей семье, которая поступит в колледж, и не хочу сбиться с пути, как это случилось с моей мамой и сестрой – им еще двадцати лет не было, когда они родили детей, лишившись всяких надежд на лучшее будущее. Именно поэтому я в свои восемнадцать еще никогда не целовалась, никогда не держалась за руки в коридоре на перемене, даже на школьной дискотеке никогда не была.

Карлос шлет мне несколько рыдающих смайликов.

Я отправляю ему поцелуйчик.

Чувствуя себя никудышным другом, который вечно отказывается от развлечений, я открываю приложение с музыкой на телефоне и включаю воспроизведение треков в случайной последовательности. Начинает играть старая песня, из тех, что слушает разве что моя бабушка: композиция My Girl группы The Temptations. Я делаю погромче, к собственному удивлению проникаясь мелодией, а потом приступаю к оформлению букетов на день рождения восьмилетней девочки. Тематика – принцессы. По мере того, как музыка набирает обороты, я кружусь в танце. Чувствую себя немного глупо, но решительно настроена забыть о том, как упорядочена и педантична моя жизнь. О том, что в ней не остается места для спонтанности. Я беру розово-бело-желтую ленту; высыпаю блестки на лепестки тюльпанов и приклеиваю стразы к вазам, подпевая песне, звучащей на моем телефоне. Танцую, как полная дурочка, совершенно забыв, что я на работе.

Я полностью растворяюсь в моменте и вдруг ощущаю, что по шее ползут мурашки, – за мной наблюдают.

Отрываю взгляд от царящего на столе хаоса и на мгновение перестаю дышать.

По другую сторону прилавка стоит парень. Засунув руки в карманы, смотрит на меня. Я даже не слышала, как прозвенел дверной колокольчик, когда он вошел. Вздрогнув, я убираю локти с прилавка, выпрямляюсь и осознаю, что широкий вырез моей майки спустился слишком низко, открыв кромку розового лифчика.

– Вам помочь? – спрашиваю я, убирая телефон в задний карман джинсов и пытаясь справиться с неловкостью ситуации, от которой кожа буквально зудит.

Парень молча переводит взгляд своих темных глаз с моих ключиц на мое лицо, словно никак не может найти ответ на мой вопрос.

– Мне нужны цветы.

Он красив, замечаю я: выступающие скулы и прямая линия губ… которые я рассматриваю чуть дольше, чем следует.

– Что конкретно вам нужно? – уточняю я, принуждая себя задавать обычный набор вопросов. В то же время продолжаю оглядывать его: модные рваные джинсы, коротко стриженные волосы и легкая футболка, вылезающая из-под ремня. Сквозь тонкую хлопковую ткань проступают сильные плечи, широкая рельефная грудь. Он высокий, стройный и мускулистый.

– Точно не знаю, – слышу холодный ответ.

– Идите за мной. – Я выхожу из-за прилавка, продолжая выдавать набор стандартных фраз, предназначенных для клиентов. Парень следует за мной на расстоянии.

Мы идем в заднюю часть магазина, где расположен огромный холодильник, в котором в ожидании покупателей выстроилась целая армия роз, лилий и готовых букетов. Я показываю молодому человеку на цветы, стараясь на него не засматриваться. Успешно игнорировать красивых парней – это целая наука, и я горжусь своим мастерством. Но отчего-то рядом с ним чувствую неловкость – критически оцениваю свою позу, думаю о своих неуклюжих руках, раскрасневшихся щеках.

– Возьмите розы, с ними невозможно ошибиться.

Парень переводит взгляд с меня на цветы, и я вижу, как он напряженно сжимает челюсти. Мне знаком этот алгоритм, я сталкиваюсь с ним ежедневно: мужчины приходят купить цветы для девушки – на день рождения или в качестве примирительного жеста, но понятия не имеют, какие цветы взять, сколько штук, в обертке или в вазе, а потом испытывают настоящую агонию у прилавка, пытаясь решить, что написать на крошечной квадратной карточке, которую я прикреплю к букету.

Незнакомец снова смотрит на меня, и я тоже не могу не взглянуть на него украдкой. Этот овал лица, идеальная форма подбородка, выразительные темные глаза – его черты почему-то кажутся мне смутно знакомыми. Может, он учится в моей школе – один из тех скучающих мрачных ребят, которые курят на парковке между уроками.

– Мы знакомы? – спрашиваю я и тут же жалею о том, что задала этот вопрос. Если он действительно учится в моей школе, я предпочту делать вид, что не знаю его, встречая в коридорах, лишь бы избежать этих неуклюжих полуулыбок и кивков.

Парень переминается с ноги на ногу и поднимает плечи, все еще держа руки в карманах, словно ждет, пока я сама отвечу на свой вопрос. Между нами повисает тишина, и уголок его рта слегка кривится в полуулыбке.

У меня в кармане насвистывает телефон. Я игнорирую его, но мелодия раздается снова.

– Вы пользуетесь популярностью, – комментирует посетитель, поднимая бровь.

– Едва ли. У меня просто очень настойчивый лучший друг. – Я быстро достаю телефон и переключаю его на режим вибрации.

– Можете ответить.

– Нет. Он хочет, чтобы я пошла на вечеринку.

– А вы не пойдете?

Я качаю головой.

– Мне нужно закрыть магазин.

– А после? – Парень слегка наклоняет голову, и я готова поклясться, что знаю его, – но есть в нем нечто такое, что заставляет меня тут же выбросить эту мысль из головы.

– Уроки, – просто отвечаю я.

– А что, нельзя освободить один вечер, чтобы развеяться?

Я глазею на него, гадая, какое ему вообще до этого дело.

– Если я не хочу до конца своих дней торчать в цветочном магазине, то нельзя.

Но парень лишь ухмыляется в ответ. В его глазах вспыхивает искорка, на левой щеке появляется ямочка.

– Какие вам нравятся больше всего? – спрашивает он после непродолжительного молчания.

– Нравятся?

Парень поднимает подбородок, показывая на шеренгу цветов.

– Какие цветы вам нравятся?

– Мне не…

– Какие-то точно должны нравиться. – Он улыбается. – Вы работаете в цветочном магазине. Вы же в буквальном смысле окружены цветами.

– Да, нравятся… – нерешительно отвечаю я. – Но вам такие вряд ли нужны.

Он поднимает брови, заинтригованный.

– Для продавца у вас довольно странная тактика.

Я смотрю на многочисленные ведра с цветами – разноцветные орхидеи и душистые лилии. Сезонные, но всегда пользующиеся спросом гортензии и пионы. И более необычные цветы – астры, лютики, георгины и камелии.

– Мне нравятся фиолетовые розы, – говорю я, и мне кажется, что парень придвинулся на полшага ближе – я слышу его ровное глубокое дыхание.

– Почему?

– Это символ преходящей любви.

– Хотите сказать, любви, которая не длится долго? Немного веет пессимизмом, вам так не кажется?

– Не пессимизмом, а реализмом. Недолговечная любовь – явление более частое, нежели любовь навеки.

На мгновение повисает тишина, и я задумываюсь, о чем мы на самом деле говорим.

– Так зачем кому-то покупать фиолетовые розы? – спрашивает он.

– Это единственные цветы, которые не пытаются быть чем-то, чем не являются. Они самобытны и прекрасны, но их никогда не выбирают.

Я ощущаю на себе взгляд молодого человека, и моя кожа снова теплеет. Я смущена; у меня такое чувство, словно я сказала ему гораздо больше, чем следовало. Я поворачиваюсь к холодильнику, касаюсь ручки, как будто желая убедиться, что дверь закрыта.

– Думаю, что в таком случае мне следует выбрать фиолетовые, – произносит он.

Проходит секунда, прежде чем шестеренки в моей голове снова начинают вращаться, и я снова вхожу в роль продавца.

– О. Хорошо… Сколько?

– Сколько посоветуете взять?

– Дюжину[1]?

– Чудесно.

– Пойдемте на кассу, – предлагаю я.

Мы вместе возвращаемся в другую часть магазина. В воздухе витает аромат мужского парфюма, свежий, чистый запах, которому я не могу дать точное определение.

Я вбиваю заказ в компьютер, ощущая на себе его пристальный взгляд.

– Имя? – спрашиваю я, поднимая на него глаза.

– Простите?

– Ваше имя, – повторяю. – Мне нужно указать имя в заказе.

Я все еще не уверена, что парень меня услышал, потому как его губы растягиваются в кривой ухмылке, как будто у него есть секрет, которым он не желает делиться.

– Тэйт, – наконец отвечает он.

Я оформляю заказ, потом пересчитываю протянутые им купюры и подвигаю к нему сдачу. Но вместо того, чтобы взять деньги с прилавка, Тэйт поднимает руку, и его пальцы касаются моей щеки – прямо под левым глазом. У меня перехватывает дыхание. Я открываю рот, чтобы спросить его, что он делает, но тут парень отнимает руку и, протянув ко мне ладонь, говорит:

– Блестки.

– Что? – Я кошусь на его руку. Кончики большого и указательного пальцев поблескивают. Блестки. Чуть раньше я оформляла тюльпаны ко дню рождения восьмилетней девочки и украсила вазы безумным количеством блесток. – Спасибо, – говорю я. Жар приливает к щекам, кожу будто покалывает горячими иголками.

– Они вам шли. – Теперь он улыбается во весь рот, его темные глаза блестят.

Я качаю головой, лицо горит от смущения. Что со мной сегодня творится?

– Итак – когда вам нужен букет?

– Завтра. – Он сгребает с прилавка сдачу и отправляет ее в карман.

– Вы сможете забрать букет после десяти утра. – Я прикусываю нижнюю губу – мне все еще неловко, и я уже мечтаю, чтобы этот парень Тэйт поскорее ушел. – Надеюсь, вашей девушке они понравятся. – Эти слова вырываются у меня, прежде чем я успеваю одернуть себя.

Серые ободки его зрачков как будто сужаются. Когда он наконец решает мне ответить, то очень медленно проговаривает каждое слово:

– У меня нет девушки… Шарлотта.

Развернувшись, парень направляется к выходу. Воздух застревает у меня в горле. Он знает, как меня зовут. Откуда он знает, как меня зовут? А потом мои пальцы нащупывают приколотый к рубашке квадратный бейдж с напечатанным белым шрифтом именем «Шарлотта».

Парень медлит, взявшись за ручку стеклянной двери, и я смотрю на него, надеясь, что он не повернется. Надеясь, что повернется. Но вот он толкает дверь и выходит на залитую вечерним солнцем улицу. Я вцепляюсь руками в край прилавка. В голове снова и снова звучит мое имя, произнесенное его голосом.

Глава 2

Раздается короткий стук, и весь класс резко поворачивает головы в сторону двери.

Мистер Реннерт, учитель английского языка, вздыхает и раздраженно бросает маркер для доски на стол.

Дверь распахивается, и в кабинет входит Мисти Шэффер, которая учится на год младше. У нее короткие волосы и фиолетово-зеленые брекеты на зубах. Она постоянно демонстрирует их окружающим, широко улыбаясь. На мгновение я решаю, что Мисти зашла передать кому-то из учеников записку, что-то личное. Но она держит в руках огромный букет роз.

Фиолетовых роз.

Лэйси Хэмилтон и Дженна Санчез ахают, на их лицах загорается надежда. С задних рядов доносится шепот.

Время, кажется, замедляется, когда Мисти, с ее фиолетово-зелеными зубами, идет по проходу. Я предполагаю, что она остановится у парты Дженны, и поза Дженны говорит, что она такого же мнения. Но Мисти, лица которой почти не видно за букетом, останавливается передо мной. Я, моргая, смотрю на нее, карандаш в моей руке замирает над наполовину законченным рисунком виноградной лозы на полях тетради.

– Для Шарлотты, – говорит Мисти. Она протягивает цветы мне, а я не реагирую, даже рук не поднимаю, чтобы забрать букет.

Не может быть.

Карлос, который сидит рядом со мной, толкает меня в бок, призывая сделать хоть что-нибудь. Весь класс глазеет на меня, даже мистер Реннерт. Я торопливо беру букет и кладу его на парту. Мисти еще мгновение стоит в проходе с широко распахнутыми глазами, словно ждет, что я скажу ей, от кого эти цветы.

– Спасибо, Мисти, – произносит мистер Реннерт как обычно сухо, и тогда Мисти разворачивается и выходит из кабинета так же поспешно, как и вошла. – Ладно, давайте сосредоточимся, – добавляет учитель, взяв маркер со стола.

Но прежде чем он успевает сказать еще что-нибудь, из динамика над дверью раздается звонок, и все вскакивают с мест. Мистер Реннерт издает стон.

Я медленно поднимаюсь, словно мне никак не удается побороть силу притяжения. Даже говорить не могу.

– Что ты от меня скрываешь? – спрашивает Карлос, когда мы выходим в коридор. В его тоне слышится упрек. У нас нет секретов друг от друга. Я пробиваюсь сквозь толпу, пытаясь увернуться от врезающихся в меня рюкзаков и плеч, Карлос не отстает. – Кто их тебе послал?

Дрожащими пальцами я достаю карточку из середины букета, изучаю конверт. Он определенно из нашего магазина, мне знакома эта тонкая золотая окантовка по краям. На лицевой стороне надпись – «ШАРЛОТТЕ». Крошечная карточка с легкостью выскальзывает из конверта, а вместе с ней высыпаются блестки. Они липнут к моим пальцам и дождем осыпаются на пол, покрывая носки моих туфель.

«ПОТОМУ ЧТО РОЗАМ НЕ СТОИТ ПЫТАТЬСЯ БЫТЬ ЧЕМ-ТО, ЧЕМ ОНИ НЕ ЯВЛЯЮТСЯ», написано на карточке.

– Хм, может, объяснишь? – Карлос заглядывает через мое плечо. – И что это за блестки?

Я засовываю карточку обратно в конверт. Сердце глухо стучит в груди. Тэйт. Он купил эти цветы для меня. Какой безумец станет покупать розы для девушки, которую он даже не знает? И как он нашел меня в этой школе?

– Эй? – не унимается Карлос, помахивая рукой перед моим лицом. – Неужели моя маленькая Шарлотта наконец-то обзавелась поклонником?

– Разумеется, нет, – открещиваюсь я, но щеки у меня горят. – Это от одного парня, который вчера заходил в магазин.

Карлос открывает рот, демонстрируя небольшую расщелинку между двумя передними зубами.

– Ты познакомилась с ним вчера, а сегодня он уже шлет тебе цветы? – Друг осторожно прикасается к безукоризненному бутону. На его пальце, контрастируя с фиолетовыми лепестками, поблескивает винтажное черное кольцо, найденное им на какой-то гаражной распродаже пару месяцев назад. Карлос ежемесячно меняет стиль. Сегодня на нем мешковатая серая футболка, жилет «в елочку» и клетчатые лоферы, которые он обнаружил в шкафу у своего отца.

– Понятия не имею, как он вообще меня нашел, – говорю я.

– Так, постой. Начнем с главного. Он симпатичный или страшный?

Я хмурюсь, вспоминая идеальные черты его лица, темные глаза, ту непринужденность, с которой он протянул руку через прилавок и стер блестку с моей щеки.

– Значит, симпатичный. – Карлос с ухмылкой кладет руку мне на плечо. – Все нормально, Шарло, можешь разрешить себе думать, что парень симпатичный. Мысли не разрушат твою жизнь.

Я бросаю на друга сердитый взгляд.

– Он больше, чем просто симпатичный, если тебе необходимо знать, но…

– Насколько больше? – Его пальцы рефлекторно сжимаются на моем бицепсе. – Красивый? Обольстительный? Секси-шмекси?

В этой теме Карлосу нет равных.

– …Но мне кажется, что это просто нахальство, – продолжаю я, игнорируя его вопрос, – присылать мне цветы, учитывая то, что я его даже не знаю.

– Возможно, он действительно слегка самонадеян, – соглашается друг, открывая наш общий шкафчик: каждый год, после того как шкафчики распределяют между учениками, мы с Карлосом выбираем тот, который удобнее расположен и менее обшарпан, и он становится нашей операционной базой. В этом году в дверце нашего шкафчика всего две дыры размером с локоть, а замок срабатывает только после нескольких попыток. Школа Пасифик-Хайтс-Хай невероятно переполнена, недостаточно финансируется и намного менее гламурна, чем можно было бы предположить из ее названия. У нас нет вида на океан – вместо этого школа расположена прямо в центре Голливуда, окруженная скоплениями туристов и многоквартирных домов. Все состоятельные, более совершенные в образовательном плане школы находятся на западе, ближе к океану. Я многое бы отдала, чтобы иметь возможность учиться в одной из них.

– Только не срывайся на цветах, – добавляет Карлос, когда я с равнодушным видом запихиваю громоздкий букет в шкафчик, однако втайне стараюсь не погнуть и не надломить стебли.

– Сменим тему. Расскажи, как прошла вчерашняя вечеринка – ты видел кого хотел?

Карлос бросает на меня многозначительный взгляд, но примиряется с переменой темы.

– Это оказался полным облом. Намечающийся тест по физике, поэтому в конечном итоге так и не явился. Я смылся оттуда пораньше и пошел домой смотреть старые выпуски SNL[2] на ноутбуке.

Я сжимаю его руку.

– Мне так жаль. Может, вы встретитесь в следующие выходные.

– Может быть. – Карлос пожимает плечами. – А еще может быть, что мистер Красивый и Загадочный завтра снова пришлет тебе букет.

– Давай без фантазий. – Сегодняшнего унизительного эпизода было вполне достаточно.

– Эй, послушай. – Карлос останавливается в конце коридора, вынуждая Софи Зайнес резко метнуться в сторону, не врезаться в нас.

Софи симпатичная – из тех чересчур ухоженных девчонок, у которых всегда яркий макияж, идеальная прическа и наряды. Рядом с такими, как она, я кажусь себе простой и бесцветной, как какая-нибудь плоская аппликация, лишенная красок. Я либо покупаю одежду в магазинах секонд-хенд, либо донашиваю за сестрой. Слава богу, у меня есть Карлос, который помогает мне с выбором вещей, но тем не менее я не могу тягаться со всеми софи этого мира.

– Мне моя милая Шарлотта нравится такой, какая есть, – говорит Карлос, оглядываясь на меня. – Вечной девственницей.

Я морщусь, бросая взгляд на Софи и надеясь, что этих слов она не слышала. Карлос может запросто обсуждать мою сексуальную жизнь – или ее отсутствие – на людях, но мне… не настолько легко это дается.

– Никакая не вечная, – мягко поправляю его я. – Просто подожду до окончания университета – как минимум.

– То есть, по сути, до скончания века?

– Перестань. – Улыбаясь, я качаю головой.

– Ты просто святая, Шарлотта Рид. И, как я уже сказал, мне это в тебе нравится.

Мы выходим через массивные двойные двери на улицу. Полуденное солнце светит ярко и горячо. Карлос подносит руку к глазам, чтобы защитить их от слепящего света. В поисках свободного места, мы осматриваем газон, усеянный группками учеников, которые сидят прямо на траве или на поблекших синих скамейках.

Когда мы приближаемся к нашему излюбленному местечку в тени, Карлос говорит:

– Однажды ты потеряешь голову от любви, и я не смогу оторвать тебя от какого-нибудь великолепного мужского образчика с прессом, как у спартанского бога.

Я фыркаю.

– Думаю, это описание твоей мечты, – парирую я. В моих мыслях вообще нет никакого парня мечты.

Мы садимся, и Карлос подмигивает мне.

– Вот увидишь, моя чистая, невинная Шарлотта. Однажды ты встретишь кого-нибудь, кто перевернет твой идеальный мир с ног на голову.

Глава 3

Наш крошечный одноуровневый домик на улице Харпер воткнут между двумя возвышающимися в отдалении от дороги и медленно умирающими пальмами. В соседском дворе стоит на кирпичах проржавевший «Бьюик». Из-под проволочного забора в двух домах от нас поскуливает собака, а с боковой улочки доносится вой сирены. И тем не менее всего лишь в пяти кварталах отсюда расположен бульвар Сансет, где толпятся туристы; сфотографировав золотые звезды, вмонтированные в тротуар, они садятся в экскурсионные автобусы и поднимаются на Голливудские холмы поглазеть на дома рок-звезд, звезд кино и реалити-шоу. Так близко, считай, только руку протянуть, и все же тот район, в котором я живу, с его обветшалыми, облупившимися, выгоревшими на солнце домами, – это словно другой мир.

Когда я вхожу, в доме царит тишина. Я разворачиваю букет с цветами над кухонной раковиной, срывая прозрачный целлофан, и ставлю их в вазу с прохладной водой. Цветы кажутся еще прелестнее здесь, в доме. Их нежные лепестки – как дыхание весны на фоне обшарпанных желтых стен.

– Кто подарил? – из арки, отделяющей кухню от гостиной, доносится голос моей сестры. Это жилище – вызывающий клаустрофобию тесный прямоугольник с тремя спальнями, соединенной с кухней гостиной и одной невозможно крошечной ванной. Брея ноги утром перед школой, я обычно высовываю одну ногу из-за душевой занавески и упираю ступню в край раковины, чтобы сохранить равновесие.

– Никто, – быстро отвечаю я, ставя вазу в центр кухонного стола.

На бедре у Мии висит малыш Лео, крохотными пальчиками сжимая ткань ее белой футболки, заляпанной детской отрыжкой. Сестра подходит ко мне, и я щекочу подбородок племянника.

– Они посимпатичнее, чем те остатки, которые ты обычно приносишь из магазина, – замечает Миа.

– Это был специальный заказ, который так никто и не забрал. – Ложь дается мне легко, чему я удивляюсь. Я никогда не лгу, у меня не бывает повода.

Миа поднимает Лео повыше, и взгляд его синих глаз устремляется на меня, а рот расплывается в беззубой улыбке. Я забираю малыша у сестры, а она усталым движением проводит пальцами по своим золотистым волосам, словно впервые за день у нее освободились руки. Ее запавшие глаза говорят о недосыпе, и на мгновение у меня возникает такое чувство, будто я смотрю на собственное отражение. Миа на два года старше меня, и, хотя отцы у нас разные, мы могли бы сойти за близняшек; у нас одинаковые зеленые глаза с поволокой и волосы карамельного оттенка.

– Не знаю, зачем ты все еще его носишь, – говорит сестра, подходя к холодильнику.

– Ты о чем? – спрашиваю я, немного подбрасывая Лео и улыбаясь, когда он заливается журчащим детским смехом. Прижавшись носом к его шее, я вдыхаю его сладкий младенческий аромат – запах молочной смеси в сочетании с тальком. В свои почти восемь месяцев он стал намного более активным и игривым – протягивает ручки, чтобы ухватить прядь моих волос, дрыгает ножками от восторга. Когда Лео хочет спать, он оглашает весь дом разгневанными воплями; даже Карлос готов проповедовать целесообразность воздержания, когда мы с ним нянчимся с Лео. Но даже несмотря на то, что я вижу, как материнство разрушило жизнь моей сестры, я не могу представить себе наш дом без него. Без его ярко-розовых щечек, липких пальчиков и хихиканий, когда он сидит в своем высоком стульчике за завтраком. Мое обожание сложно выразить словами.

– Мамино кольцо, – кивком головы она показывает на мою левую руку. Кольцо с бирюзой немного перекрутилось на пальце. Мой отец подарил его нашей матери в самом начале их отношений, и однажды, когда мама решила, что я уже достаточно взрослая и не потеряю кольцо, отдала его мне.

– Оно напоминает мне о ней, – отвечаю я, хотя причина не только в этом, Миа знает. Кольцо – напоминание о том, чем в итоге все кончилось для матери: о том, как она снова и снова влюблялась, пока ее жизнь тлела в зеркале заднего вида, а еще о том, что у меня все должно быть иначе.

– Привет, девочки, – говорит бабушка, заходя в дом. В ее руках – два пакета с продуктами. Она целует Лео в макушку за что удостаивается его слюнявой улыбки. – Здравствуй, мой маленький мужчина. Чудесные цветы, Шарлотта, – добавляет она, останавливаясь у стола, чтобы понюхать их. Я напрягаюсь, приготовившись к вопросам, но бабушка проходит к кухонной столешнице и начинает с присущей ей сноровкой выкладывать содержимое бело-зеленых пакетов.

Когда мы были помладше, Карлос наградил ее прозвищем «Бабушка Гарбо» в честь ослепительной Греты Гарбо, кинозвезды и голливудской старлетки 1920-х и 1930-х годов. Бабушке всегда нравилось это сравнение. И, глядя на нее сейчас, легко понять, почему. Бабушкины темно-рыжие волосы мягкими волнами ложатся ей на плечи; ее фигура подтянутая, а на лице нет морщин. В отличие от других бабушек, она всегда казалась неподвластной старению. Под жестким белым воротником рабочей формы я замечаю ее любимое золотое ожерелье – то самое, которое она получила в подарок от свекрови, когда в семнадцать лет вышла замуж. Бабушка была на седьмом месяце беременности, когда произнесла брачные клятвы и вышла за моего деда – тогда это считалось правильным поступком. Ты не рожала ребенка, если не была замужем за парнем, от которого залетела. Но у них так и не случилось медового месяца, они даже не дожили до первой годовщины. Муж бросил ее вскоре после рождения малыша – моей мамы.

И как будто это было предопределено какой-то нелепой причудой судьбы, все женщины в моей семье впоследствии совершали ту же ошибку. Моя мама в семнадцать забеременела Мией. А Лео появился на свет, когда Мия еще не закончила школу. Я уже умудрилась добиться невозможного – дожила до восемнадцати лет, не забеременев.

Бабушка ставит в шкафчик две новые коробки с хлопьями, складывает пакеты, а потом подходит к холодильнику и достает оттуда кувшин с водой, в которой плавают ломтики лимона.

– Если проголодаетесь, в холодильнике есть чили на ужин, – сообщает она, доставая из шкафчика стакан и наполняя его водой. В самый последний момент туда плюхается ломтик лимона.

– Ты на работу? – спрашивает Миа. Бабушка работает долгими сменами, часто допоздна – убирается в офисных помещениях в деловой части города. Хоть она, вероятно, еще молода для того, чтобы быть бабушкой, но тягать уборочные тележки по коридорам или часами напролет гнуть спину над пылесосом в таком возрасте не должна. И все же она отказывается принимать от меня какую-либо помощь в том, что касается бытовых трат. По ее мнению, все, что мне удается заработать в цветочном магазине, я должна откладывать на учебу в университете. И когда бы я ни выговаривала ей за очередную работу в две смены, видя, что она измотана и все у нее болит, она лишь отмахивается. «А каким образом, по-твоему, мне удается сохранять форму? – парирует она. – Благодаря этой работе я продлеваю молодость».

– Амелия заболела, так что я ее подменяю, – объясняет нам бабушка. Если она и не слишком рада перспективе провести на ногах еще пять часов, то вида не подает.

– Но я уже обо всем договорилась, – хнычет Миа. Удивительно, как у нее вообще еще осталось желание куда-то ходить, учитывая круги у нее под глазами. – У меня свидание, за мной заедут через час.

– Прости, дорогая, – говорит бабушка, в ее голосе улавливаются напряженные нотки. – Могу посидеть с ним завтра, – предлагает она благодушно, ставя кувшин обратно в холодильник и подходя ко мне, чтобы забрать вырывающегося Лео. Несмотря на то, что бабушка не одобряет ошибки Мии, в особенности тот факт, что сестра так рано забеременела, она любит Лео так же сильно, как и я. И пытается по возможности поддерживать Мию – в том числе присматривает за малышом, чтобы та могла выбраться из дома, когда ей хочется сменить обстановку. Что происходит чаще, чем следовало бы.

– Мы едем на концерт группы. Завтра они не играют. – Не дожидаясь ответа бабушки, Миа поворачивается ко мне. – Шарлотта, – умоляюще тянет сестра, – пожалуйста? Мне правда нравится этот парень.

– Не могу. Мне нужно быть на работе через двадцать минут. – Я ощущаю укол раскаяния. Возможно, мне стоит помочь сестре, позвонить на работу, сослаться на то, что заболела. Но в голове у меня витает мысль, что Мии лучше какое-то время держаться от парней подальше. Разве не в этом причина всего, что произошло? Знаю, не слишком хорошо с моей стороны так думать, но это правда.

Миа резко разворачивается, топает к себе в комнату и пинком захлопывает за собой дверь.

Бабушка мягко подталкивает меня локтем и тихо шепчет:

– Она просто расстроена. С малышом нелегко.

– Знаю.

Раньше Миа была для меня всем, моим самым лучшим другом. В детстве мы были двумя планетами на одной орбите. Называли себя Королевой Медвяной Росы и Принцессой Маковое Семечко. Мы принадлежали друг другу. Но теперь Миа принадлежит тем парням, которые признаются ей в любви и дают денег на подгузники и новую одежду. Мужчины этого не осознают, но она использует их в гораздо большей степени, чем они ее. Они для нее расходный материал – только для одноразового применения.

Я бросаю взгляд на дверь ее комнаты и думаю о том, как получилось, что мы оказались такими разными.

* * *

Этим вечером покупателей в магазине практически нет, и я ловлю себя на том, что смотрю через стекла витрины на угасающий закат. Небо растворяется в легких розово-оранжевых облаках. Я бросаю взгляд на часы: уже десять минут как мой рабочий день закончился. Холли ушла полчаса назад, попросив меня запереть магазин. Но до этого почти всю смену мы проговорили о моем таинственном поклоннике.

Сегодня утром, сразу после открытия магазина, ей позвонили с просьбой доставить букет розовых роз Шарлотте Рид в школу Пасифик-Хайтс-Хай. Остаток дня Холли, едва не лопнув от любопытства, прождала меня в магазине, чтобы задать мне девять миллионов вопросов о том парне, который послал мне цветы.

Холли знает, что я не хожу на свидания. Знает, что у меня никогда не было бойфренда. Но она безнадежный романтик, и ей хотелось узнать все до малейших деталей – и как он был одет, и что именно он сказал, и что я почувствовала, когда увидела букет, сидя на уроке. «Раздражение», – ответила я, но Холли вряд ли мне поверила.

Теперь я встаю с места, подхожу к витрине и поворачиваю табличку той стороной, где написано «ЗАКРЫТО».

Я уже готова взять сумку и ключи, когда за моей спиной звенит колокольчик над входной дверью, оповещая о том, что кто-то вошел в магазин.

– Извините, мы закрыты, – говорю я, поворачиваясь к входу, чтобы вежливо выпроводить гостя обратно. И тут же столбенею.

– Привет. – Передо мной стоит Тэйт. Поза напряженная, руки снова спрятаны в карманах.

– Что вы здесь делаете? – удивляюсь я.

– Хотел увидеть вас, – просто отвечает он.

Я делаю выдох через нос, мое сердце запинается, потом снова входит в ритм.

– Вам не стоило посылать мне цветы.

– Почему нет? – Вопрос повисает в воздухе между нами, а Тэйт смотрит на меня так, словно мог бы прикоснуться ко мне одним взглядом. Он выводит меня из равновесия. И я ненавижу ту часть себя, которой это ощущение нравится. Я уже имела дело с такими парнями – с теми, кто считает, что знает меня, кто думает, что может достучаться до меня. Тэйт едва ли другой. Он точно такой же. Так почему же мне трудно дышать, когда он рядом?

– Вы меня даже не знаете, – выдавливаю я.

– Я знаю, что вам нравятся розовые розы.

– Это все, что вам известно, – парирую я.

– Разве этого недостаточно? – Тэйт вскидывает бровь и засовывает руки еще глубже в карманы.

Я раздраженно скрежещу зубами.

– Нет, недостаточно.

– Давайте сходим куда-нибудь, – внезапно просит он.

Предложение застает меня врасплох, я отступаю на шаг назад.

– Что?

– Я приглашаю вас на свидание. – У него низкий, провоцирующий голос; он выпрямляется, отводя плечи назад. Одет он практически так же, как и вчера: потертые джинсы и простая белая футболка. Но на левом запястье у него серебристые часы, которых я не помню. Они выглядят дорого.

– Я… – Мой рот так и остается открытым, я не могу собраться с мыслями. Кроме того, что-то сдавливает мне грудь, и я не могу понять, что это. Мне хочется, чтобы Тэйт ушел.

Но он не уходит. Он шагает ко мне и останавливается меньше чем в метре, ни на секунду не сводя с меня взгляда. Внезапно я ощущаю, что моя кожа подобна стеклу, которое покрылось сеткой трещин, но все же не разбилось. Его взгляд наполняет меня тревожным предчувствием.

На улице раздается гудок автомобиля, и Тэйт оглядывается как раз в тот момент, когда машина отъезжает от обочины. Я замечаю промелькнувшее на его лице беспокойство, которое вскоре вновь сменяется беспечной уверенностью.

– Я хочу пригласить вас на свидание, – повторяет он.

Не могу отрицать, что низ живота отзывается сладкой дрожью на эту фразу. Но я скрещиваю на груди руки и сжимаю их в кулаки, приказывая телу подчиниться.

– Нет. – Это слово царапает мне горло. – Мне нужно закрыть магазин и вернуться домой. – Я заставляю себя посмотреть Тэйту в глаза, чтобы он понял, что я абсолютно серьезна.

Уголок его рта слегка приподнимается, словно происходящее забавляет его. Или ему просто нравится этот вызов. Думаю, он не привык к отказам.

Тэйт бросает взгляд на свои часы, а потом на дверь.

– Тогда спокойной ночи… Шарлотта, – говорит он, будто окутывая мое имя своим голосом. Я набираю воздух в легкие, глядя, как он открывает стеклянную дверь и исчезает в темноте.

* * *

– Он пригласил тебя на свидание?! – восклицает Карлос.

Мы сидим в компьютерном классе миссис Филдз, где раз в неделю после школы собирается редакция школьной газеты. На этой неделе Карлос пишет статью о платане рядом с западным входом школы, который медленно погибает, потому что все кому не лень вырезают свои имена на мягкой древесине его ствола. Во время ланча я взяла школьный фотоаппарат и сделала снимки дерева, зафиксировав вырезанные на нем сердечки и имена: Уэстон любит Кару. ТМ + ЭЯ, что, как всем известно, расшифровывается как «Тоби Макалистер + Элисон Ярроу». Их имена навеки запечатлены на дереве, хотя они встречались всего две недели, а теперь друг друга на дух не переносят.

– Я ему отказала. – Сидя за одним из компьютеров рядом с окном, которое выходит на улицу, я сортирую сделанные ранее снимки. Работа в школьной газете будет лишним плюсом в моем резюме, когда я соберусь подавать документы в колледж, поэтому я на нее и согласилась, но на самом деле мне это начинает нравиться. Мне кажется, что фотографирование – занятие более анонимное, чем написание статей для газеты. Но все же иногда, я думаю, оно даже более важное, потому что фотография способна сказать больше, чем четыре сотни слов, набранные через двойной интервал.

– Что еще он говорил? – не унимается Карлос. Он сидит за соседним компьютером, развернувшись на стуле лицом ко мне.

– Ничего. Я попросила его уйти.

– Серьезно? – Карлос смотрит на меня так, словно я ненормальная.

– Ну, мне нужно было закрывать магазин. – Меня бесит собственное желание оправдаться. Я не должна сомневаться в своих поступках, если считаю их правильными. Лучше на корню задушить все надежды Тэйта на то, что я соглашусь пойти с ним на свидание, чтобы парень не приходил снова и не предпринимал новых попыток. Ну и что, если я была немного груба?

– Едва ли ты знаешь, что именно тебе нужно, – бормочет Карлос. Я бросаю на него свой самый лучший неодобрительный взгляд, но он остается непоколебим. – И насколько потрясающе он выглядел в этот раз?

Я поднимаю одно плечо и качаю головой, не обращая внимания на то, как щеки резко теплеют.

– Сознайся, – просит Карлос, поворачиваясь на стуле лицом ко мне. – По-твоему, он секси.

– Это не имеет значения. Ты сам знаешь. Я сумела доучиться до выпускного года, не отвлекаясь на парней. И сейчас этого не допущу. – Не то чтобы я никогда прежде не влюблялась. Вспомнить только Эдгара Хойта, с которым мы делали лабораторные по химии в прошлом году, – у меня всегда перехватывало дыхание, когда наши руки случайно соприкасались. Карлос говорил, что только сумасшедшая может счесть Эдгара даже отдаленно симпатичным, но что-то в нем – его квадратные очки в темной оправе, острый нос и мускулистые руки, позволяющие предполагать, что его интересует не только учеба, – заставляло мое сердце биться чаще. Все это неважно, конечно же. Я не хожу ни с кем на свидания. Я не позволю нелепому увлечению пустить корни в моем сердце, где оно может прорасти и разрушить все, ради чего я так долго трудилась.

– Я просто хочу прояснить ситуацию: ты же правда считаешь его сногсшибательным, чертовски сексуальным красавчиком?

Я вздыхаю. Карлос не отступится, пока я что-нибудь ему не отвечу.

– Наверное… – Я неловко откашливаюсь, когда образ Тэйта – белая футболка, темные глаза – всплывает в моей памяти. – Наверное, можно сказать, что это подходящее описание.

Карлос фыркает.

– Из твоих уст звучит как признание в любви. Хорошо. Теперь нам не придется притворяться, что это не так, когда мы снова будем о нем говорить.

– Мы не будем больше о нем говорить. – Я перевожу взгляд на монитор.

– Я запомню твои слова, – произносит Карлос, и по его голосу я слышу, что он улыбается.

* * *

Этим вечером мне предстоит составить еще несколько букетов. Я погружаюсь в работу с головой: подрезаю стебли, завязываю идеальные банты из лент органди и гро-гро, творю великолепные цветочные композиции. Это один из самых приятных моментов в моей работе – придумывать нечто чудесное, что наверняка сделает чей-то день лучше. Я собираю букет из подсолнухов и гортензий к пятидесятилетнему юбилею. Яркие стрелиции, лилии и красные цветки зверобоя с пожеланием скорейшего выздоровления. Десяток роз – предсказуемо алого цвета – для некой Эмили. На карточке слова: «Я, возможно, козел, но я твой козел. Простишь меня? Джим». Я невольно начинаю хихикать. Выбор цветов, конечно, без фантазии, но я внутренне надеюсь, что у них с Эмили все будет хорошо.

Неожиданный элемент работы в цветочном магазине. Некая интимность, которой поначалу не предполагаешь. Ты не можешь не задуматься о больной родственнице: поправится ли тетя Рут? Или об этом важном юбилее: я воображаю себе пожилую пару, которая сидит на скамейке у океана и смотрит, как волны накатывают на берег; они все еще держатся за руки, несмотря на прожитые годы. Каково это: состариться вместе с кем-то? Знать все секреты этого человека и все равно его любить? Не просто забыться в объятиях какого-то парня, как мама или Мия, а потом снова вернуться в реальность.

Когда я заканчиваю с букетами, остается всего час до закрытия магазина, поэтому я приступаю к решению задач и готовлюсь к очередному тесту по матанализу. Пишу уравнения в своей тетради, пытаясь прогнать всплывающие образы: разрез его глаз, изгиб губ, тепло его пальцев на моей коже, когда он стирал блестки. Я концентрируюсь на производных и дифференциалах. А не на мыслях о парнях, которые подходят к тебе вплотную, так что становится трудно дышать. С чего мне вообще думать о нем? Еще раз напоминаю себе: я слишком усердно трудилась и слишком близко подобралась к тому, чтобы оставить эту жизнь позади. Мою дерьмовую школу, наш крошечный разваливающийся дом. Меня ждет большее, я знаю это.

Когда над дверью снова звенит колокольчик, я разворачиваюсь чересчур поспешно и роняю ножницы на пол. Падая, они едва не протыкают мне правую ногу.

– Дерьмо, – бормочу я, нагибаясь за ними.

– Все в порядке? – раздается голос. который я сразу узнаю, потому как втайне надеялась, что услышу его снова.

Я поднимаю ножницы и медленно выпрямляюсь.

– Будет еще лучше, если вы перестанете заставать меня врасплох.

Тэйт стоит у смой двери. В руках у него два картонных держателя с четырьмя стаканами кофе в каждом. Он бегло окидывает меня взглядом, задерживая его на руке с ножницами.

– Вы отложите оружие, если я скажу, что принес вам кофе? – Он приподнимает один из держателей словно в знак примирения.

– Восемь стаканов?

– Я же не знаю, какой вы любите.

– А кто сказал, что я вообще люблю кофе? – парирую я, чувствуя, как улыбка вот-вот расползется по моему лицу.

Тэйт смотрит на стаканы, потом снова на меня.

– Вы любите кофе?

– Возможно, – говорю я. Ну, конечно, люблю.

Тэйт подходит к прилавку и ставит на него картонные держатели. В воздухе разливается сладкий аромат кофе, взбитого молока и корицы.

– Какие у меня варианты? – Я знаю, что не должна ему подыгрывать. Мне просто нужно попросить его уйти. И тем не менее запах кофе так меня притягивает, что вопреки рассудку я иду к прилавку.

– Черный кофе, без всяких излишеств? – спрашивает Тэйт, показывая на один из стаканов. Его хрипловатый голос заставляет вопрос звучать слишком интимно для подобного случая.

Я качаю головой.

Его взгляд скользит по стаканам с кофе, потом снова устремляется на меня.

– Мокко со взбитыми сливками?

– Нет.

– Может, латте с карамелью и обезжиренным молоком?

Я снова качаю головой. На самом деле мне все это начинает нравиться. Я испытываю удовольствие, отметая каждый вариант, словно тем самым напоминаю нам обоим, что ему нечего мне предложить.

Тэйт прищуривается, ничуть не смущаясь, а затем поднимает один из оставшихся стаканов и протягивает его мне.

– Чай со взбитым миндальным молоком и щепоткой корицы.

Я вздыхаю. Молча беру стакан у него из рук. Проклятье.

Уголки его губ растягиваются в едва заметной самодовольной улыбке.

– Это не значит, что я пойду с вами на свидание, – замечаю я.

– Я и не прошу.

Я делаю глоток чая, и напиток приятно согревает мое горло; это именно то, что мне нужно, чтобы продержаться остаток вечера.

– Спасибо, – с усилием говорю я.

Его темные зрачки опускаются ниже, задерживаясь на уровне моего рта, и я прикусываю нижнюю губу, ощущая внезапный прилив жара. А затем он неожиданно забирает оба держателя с прилавка – за вычетом одного стакана – и поворачивается к двери.

Я открываю рот, собираясь спросить: «И это все? Это все, ради чего ты приходил?» А потом одергиваю себя и сжимаю губы.

Остановившись на полпути к выходу, Тэйт произносит:

– До свидания, Шарлотта.

И снова исчезает. Но на этот раз я ничего не могу с собой поделать – я надеюсь, что он вернется.

Глава 4

На следующий день, на уроке английского, я не рассказываю Карлосу про Тэйта.

Во время ланча я не рассказываю Карлосу про Тэйта.

После школы, прощаясь с Карлосом перед тем, как отправиться на стажировку в Калифорнийский университет, я не рассказываю ему про Тэйта.

Не знаю, что меня удерживает. Может, тот факт, что разговоры о Тэйте только усугубят и без того сложную ситуацию. Потому что сколько бы я ни пыталась… я не могу перестать о нем думать.

В среду у меня появляется такое чувство, словно все мое тело – провод под напряжением, который гудит и искрится на концах. Мне не терпится оказаться на работе и выяснить, придет ли Тэйт снова. Я знаю, что не должна надеяться; знаю, что меня все это не должно волновать. Но сколько бы глубоких вдохов я ни делала, чтобы успокоиться, сердце продолжает выпрыгивать из груди.

Последние несколько часов моей смены пролетают быстро, и, когда уходит последний покупатель, я подхожу к окнам магазина и смотрю на тротуар, надеясь увидеть его. Но его там нет. Я говорю себе, что будет лучше, если Тэйт никогда больше не появится. Но никак не могу избавиться от чувства разочарования.

Потом я вспоминаю, почему дала себе обещание держаться подальше от парней, особенно таких, как Тэйт. Моя бабушка делала все, чтобы жизнь ее дочери была лучше, чем у нее, но у мамы появились мы. Она была слишком юной, не способной поднять нас на ноги. Наши отцы появились и исчезли, как и все прочие мамины бойфренды, которые требовали ее внимания, отнимали у нее деньги, время и счастье. Я думаю о Мии и Лео, маленьком Лео, который не знает еще, кем могла бы стать его мать, не знает, что она так же умна, как и я, а может, и умнее. Но Миа не поступит в колледж; ее жизнь остановилась, сестра осталась у разбитого корыта со всем своим потенциалом. Нет слова хуже, чем потенциал. Оно – обо всем, чего никогда не случится.

Я беру ключи, подхожу к двери, переворачиваю табличку со словом «ЗАКРЫТО» наружу и запираю ее. Я уже готова повернуться, чтобы отправиться домой, когда замечаю элегантный черный автомобиль, который подъезжает прямо к магазину. Из фар струится голубоватый свет, машина почти бесшумно останавливается. Она выглядит дорого. Очень дорого.

Дверь с водительской стороны распахивается… и выходит Тэйт.

Он направляется к магазину, и машина за его спиной издает короткий звуковой сигнал. Приблизившись к витрине и взявшись за ручку двери, Тэйт обнаруживает, что она заперта. Он поднимает глаза, и наши взгляды встречаются через стекло. Сердце бьется о ребра.

Он снова смотрит на металлическую дверную ручку, словно ожидая, что я его впущу. Но я поднимаю руку с ключами и слегка помахиваю ими перед его лицом.

– Простите, – произношу одними губами, с легкой улыбкой.

Замечаю на его лице оттенок неверия и ощущаю удовлетворение. Не собираюсь ждать его тут вечерами напролет. Представляю, как мои учителя будут говорить со вздохом: «У Шарлотты был такой потенциал. Вы знаете, что ей почти удалось поступить в Стэнфорд?»

Я закрываю кассу, краем глаза наблюдая за Тэйтом. Он достает из кармана телефон и прижимает его к уху.

Моя сумка начинает вибрировать. Я достаю телефон и вижу незнакомый номер. Поднимаю глаза на Тэйта – он жестом показывает, чтобы я взяла трубку. Я решаюсь не сразу, но в конечном итоге нажимаю зеленую кнопку.

– Алло?

– Вы меня не впускаете.

– Мы закрыты, – говорю я в трубку.

– Хм-м, – произносит он, словно взвешивая варианты, гадая, что сказать, чтобы я его впустила.

– Кстати, откуда у вас мой номер?

– Он у меня есть уже давно.

– Это не ответ. И кстати, это, мягко говоря, странно, что вы звоните мне, учитывая, что я не давала вам свой номер.

– У меня есть возможности, – говорит Тэйт в трубку, и я разглядываю его силуэт по другую сторону витрины. Он слегка запрокидывает голову, смотрит в ночное небо, а потом снова переводит взгляд на меня. Он так красив; свет от фонаря льется прямо на него, отчего его облик кажется еще более мрачным и загадочным.

– Какого рода возможности? – уточняю я. Меня одолевает любопытство, и я не могу промолчать.

– Люди, которые помогают мне решать вопросы. – Очередной «неответ». В любом случае у него, должно быть, больше денег, чем я полагала вначале.

– Вам не кажется, что это дает вам несправедливое преимущество? – спрашиваю я.

– Ну, теперь у вас тоже есть мой номер, так что мы квиты.

– Мне не нужен ваш номер, – отвечаю я, радуясь, что в темноте не видно моей красноречивой улыбки. Мне все это слишком сильно нравится.

– А я считаю иначе, – заявляет он. – Иначе вы бы уже нажали отбой.

Проходит несколько секунд, я слышу его дыхание в трубке. От этого в животе снова зарождается трепет, а по телу разливается тепло. Я чувствую, что сдаюсь.

– С какой целью вы приехали сюда сегодня? Судя по всему, вы без кофе.

– Если хотите кофе, он ждет вас, – парирует он. – Но на сей раз вы будете пить его вместе со мной.

– Я…

– Сегодня пятница, Шарлотта. Сходите со мной на свидание.

Причин отказать ему – столько, что не счесть. Прошлое моей матери. Настоящее моей сестры. Мое будущее.

– Одно свидание, – продолжает он низким, почти гипнотическим тоном. – Скажите да. Что вы можете потерять?

Все, думаю я.

Но сердце в груди трепещет. В голове плывут безумные мысли о том, как я снова окажусь рядом с ним, буду вдыхать насыщенный пьянящий аромат его одеколона – и, может быть, он снова ко мне прикоснется. Это все, что мне нужно: пару мгновений с ним, и тогда я смогу забыть о нем навсегда. Я знаю, что торгуюсь с собой. Но мне все равно. Я чувствую, что сдаюсь.

– Если я один раз схожу с вами на свидание, вы перестанете сюда приходить?

– Клянусь, – отвечает Тэйт, и, подняв глаза, я вижу, что он прижал ладонь к стеклянной двери, словно для того, чтобы скрепить договор. Моя кожа вспыхивает так, словно он прикасается ко мне. Я кладу трубку, потому что не уверена в том, что мой голос будет звучать ровно.

Я намеренно заставляю Тэйта ждать, не торопясь заканчиваю дела в магазине. Радуюсь возможности вернуть себе самообладание. Выйдя наконец на улицу, вижу, что Тэйт стоит прислонившись к машине, и мое сердце снова начинает бешено колотиться. Он улыбается, и на мгновение его лицо становится более открытым, чем за все время с момента нашей первой встречи.

– Итак? – говорю я, надеясь, что в такой темноте он не заметит румянца на моих щеках.

– Ты об этом не пожалеешь, Шарлотта.

* * *

Мы идем по бульвару Сансет, где вдоль тротуара тянутся бесчисленные кафе, с их желтыми и красными зонтами, круглыми столиками, покрытыми белыми скатертями, и сидящими за ними людьми, которые потягивают коктейли, дыша мягким вечерним воздухом.

На протяжении нескольких кварталов Тэйт хранит молчание, и меня это устраивает. Я боюсь того, что он может сказать, если заговорит. Или того, что я могу ему ответить. У меня такое чувство, словно все это мне снится, однако внутри нарастает волнение, напоминая о том, что я не сплю.

– Ты голодна? – наконец спрашивает он, проводя рукой по своей стриженой голове. По короткому ершику волос можно догадаться, какого они цвета. Скорее всего, темно-каштановые.

– Наверное, – отвечаю я, потирая запястье, на котором нарисован кривобокий треугольник – самодельная татуировка, сделанная синей шариковой ручкой.

– Есть одно отличное место в паре кварталов отсюда. «У Лолы».

Я смеюсь, но потом смотрю на Тэйта и вижу, что он абсолютно серьезен. Один ужин в этом ресторане стоит больше, чем я зарабатываю за неделю.

– Они нас вообще впустят?

– А почему нет?

– Потому что мы… – Я делаю паузу, подыскивая правильные слова, затем замечаю идущую нам навстречу парочку. На молодом человеке – легкий серый костюм, он говорит по телефону, не обращая внимания на свою спутницу на высоких шпильках, которая держит его за руку. – Потому что мы – не они. – Я едва заметно киваю в ту сторону, когда парочка проходит мимо нас: воплощение элегантности и утонченности.

Тэйт изумленно улыбается, покосившись на меня.

– Верно подмечено, – соглашается он. – Тогда мы проберемся туда через задний ход. Я знаю одного парня с кухни. – Один уголок его рта приподнят, а в глазах светится озорство. Я качаю головой.

Но не перестаю идти. И не говорю ему, что мне, вероятно, стоит вернуться к цветочному магазину, где я оставила свою машину. Что мне лучше поехать домой. Я не хочу признаваться себе в этом, но мне нравятся эти ощущения: волнение в животе, прилив тепла к шее и щекам, всякий раз, когда он на меня смотрит. Только одно свидание, напоминаю я себе. Одно свидание не собьет меня с пути. Всего одно свидание, и Тэйт оставит меня в покое.

Я почти что верю себе.

Впереди мерцают окна ресторана «У Лолы», освещенного в основном лишь пламенем свечей. Мы с Карлосом не раз неспешно прогуливались мимо этого ресторана: Карлос надеялся подстеречь одного из своих многочисленных голливудских кумиров, а я составляла ему компанию. Но нам так и не повезло. Почти невозможно разглядеть лица людей, сидящих в зале, потому что там слишком темно. В этом и смысл, я уверена.

Когда мы подходим ближе, Тэйт быстро берет меня за руку и тянет в переулок. У него теплая и сильная ладонь, и у меня перехватывает дыхание. Он ударяет кулаком по металлической двери, а потом снова поворачивается ко мне. На его лице нет улыбки, но глаза сияют.

Дверь сначала чуть-чуть приоткрывается, скрежеща по бетонному полу, а потом широко распахивается. За ней, вытирая руки о белое полотенце, стоит мужчина в форме шеф-повара – белой куртке и синих клетчатых штанах.

– Тэйт, – произносит он отрывисто. Оглянувшись, бросает взгляд в кухню, потом снова на нас, быстро обводит меня взглядом.

– Есть свободный столик? – как ни в чем не бывало спрашивает Тэйт.

Криво улыбнувшись, мужчина кивает.

– Идите за мной.

Тэйт оборачивается, снова берет меня за руку и проводит через кухню, где все помощники повара и официанты, застыв, глазеют на нас. Шеф-повар толкает дверь и, оказавшись в зале ресторана, подзывает хостес. Девушка окидывает нас взглядом, а потом ведет вдоль задней стены заполненного народом ресторана. В воздухе звучит негромкая симфония позвякивающих бокалов и звона серебряной посуды, лица людей вспыхивают в пламени свечей, стоящих на каждом столике. Даже в темноте зала я ясно вижу, что в этом месте девчонки вроде меня не сидят напротив парней вроде Тэйта. И тем не менее мы здесь, устраиваемся в кабинке в укромном уголке ресторана.

Тэйт откидывается на спинку сиденья, смотрит на меня: словно ждет, что я заговорю первой. И хотя мне совсем не хочется ему потакать, я не могу справиться с любопытством. Что мы вообще здесь делаем?

– Как часто ты здесь бываешь?

– Достаточно часто.

Я чувствую, как мои брови ползут вверх.

– Оно и видно.

– Это место существует с тридцатых годов, – говорит Тэйт. – Хамфри Богарт любил здесь выпить. Тогда ресторан назывался просто «Клуб». Богарт и другие члены съемочной команды приходили сюда после съемок «Касабланки».

– Я не смотрела «Касабланку».

– Что? – Тэйт подается вперед.

– Знаю, это ужасно. У меня просто… нет времени на такие развлечения, – отвечаю я, смутившись.

– Чем же ты занимаешься, когда не работаешь? – спрашивает он. Видя, что я молчу, напирает: – Ты работаешь не каждый день, так что же ты делаешь в остальные дни после школы?

– Ты знаешь мой рабочий график?

– Его несложно вычислить.

– Ты понимаешь, что это даже пугает? – говорю я и вздыхаю при виде его самоуверенной ухмылки. – Ладно. По вторникам и пятницам я езжу на стажировку в Калифорнийский университет.

– Чем именно ты там занимаешься?

– Тебе это покажется скучным. – Я прижимаю ладони к столу. Прохладное дерево успокаивает меня.

– Откуда ты знаешь? – парирует Тэйт. – Тебе же ничего обо мне неизвестно. – Он повторяет те самые слова, которые я сказала на прошлой неделе, когда заявила, что не стоило присылать мне цветы. Но он произносит их с какой-то задумчивой улыбкой.

– Я работаю в лаборатории, где изучают способы распространения грибных спор. В частности, влияние на них ветра. – Я смотрю на Тэйта с таким видом, словно только что выиграла сражение. Если бы он знал, насколько эпически скучна моя жизнь, то наверняка не захотел бы иметь со мной ничего общего.

Однако он просто проглатывает мой ответ и переходит к следующему вопросу.

– Тебе нравится?

– Мои научные занятия?

– Ага.

– Наверное.

– Хм-м, – произносит Тэйт и делает знак официанту. Потом снова поворачивается ко мне, возобновляя допрос. – Так как же ты проводишь свободное время, когда ты не в школе, не на работе и не на стажировке?

– Я еще не упомянула о работе в школьной газете по пятницам после уроков и о курсах французского по вторникам раз в две недели, – сообщаю я, отчасти хвастаясь, отчасти смущаясь.

– Я начинаю волноваться, что у тебя вообще нет никакой личной жизни.

Я только молча улыбаюсь и бросаю взгляд на соседнюю кабинку, в которой сидят мужчина и женщина. Могу поклясться, что лицо мужчины мне знакомо: вероятно, это какая-нибудь знаменитость.

– Если бы Карлос знал, где я, он бы помер от зависти.

– Карлос – это твой лучший друг?

Я киваю:

– Он просто помешан на знаменитостях.

– А ты нет?

– У меня времени нет, чтобы отслеживать всех популярных людей в этом городе. Но если мы увидим кого-то хоть сколько-нибудь известного, пусть даже актера из малобюджетного фильма, то мне, вероятно, придется тебя смутить и пойти за автографом для Карлоса. – Я сохраняю серьезность. – Надеюсь, ты не возражаешь.

– Вовсе нет. – Тэйт улыбается, наклонив голову. – Я с радостью помогу тебе добыть этот вожделенный автограф, даже сфотографирую тебя вместе со звездой, если уж на то пошло.

– Ой, правда? – Я почти смеюсь. – Тогда ты должен сказать мне, если кого-то заприметишь, потому что я и Брэда Питта не узнаю.

– Не узнаешь?

Я качаю головой:

– В реальной жизни знаменитости выглядят иначе. – Тэйт смотрит мне прямо в глаза, внезапно сосредоточив все свое внимание на мне, и я чувствую, как мои щеки теплеют. – По телевизору и на журнальных снимках все кажутся сияющими и блестящими. В обычной жизни люди так не сияют.

– Так, значит, всему виной фактор сияния?

– Наверное. – Я опускаю взгляд на свои руки, сложенные на коленях, потом кладу их на стол и начинаю перебирать сверкающие серебряные приборы, разложенные на белой салфетке из ткани.

– Мне это нравится – в смысле, нравится твоя теория, – размышляет вслух Тэйт, снова откидываясь назад. – И возможно, ты права.

У нашего столика появляется мужчина в черном. У него в руках поднос с тарелками. Он ставит блюда на стол и выпрямляется:

– Остальное в процессе. Приятного аппетита.

– Спасибо, Марко, – благодарит Тэйт удаляющегося официанта.

– Мы же ничего не заказывали, – шепчу я ему через стол, заставленный множеством закусок.

– Здесь знают мои предпочтения.

– Серьезно, как часто ты сюда приходишь?

Тэйт в ответ только улыбается. Я пробую все, что стоит передо мной – изысканно свернутые летние роллы, салат с мандаринами, суп-карри и затейливую башенку из овощей-гриль. Тэйт наблюдает за моей реакцией, бросая на меня взгляд всякий раз, когда я пробую новое блюдо. Когда приносят горячее и воздух наполняет насыщенный аромат плоской лапши с имбирем и специями, я сомневаюсь, что смогу проглотить что-то еще. Однако запах настолько невероятный, что мои вкусовые рецепторы буквально требуют, чтобы я съела кусочек… а потом еще один, и еще.

Покончив с едой, я откидываюсь на спинку сиденья, удовлетворенная и сытая. Мне жаль только, что Карлос не может все это попробовать. Он бы упал, если бы увидел меня сидящей в этом ресторане… с таким парнем, как Тэйт. Да с любым, на самом деле. Надо бы отправить ему сообщение: «Угадай, где я прямо сейчас?». Но я воздержусь.

Официант не приносит счет – вместо этого, убирая тарелки, он обменивается с Тэйтом очередным таинственным кивком; похоже, здесь это единственная форма общения. Тэйт тоже сидит откинувшись назад и смотрит на меня.

Я снова задумываюсь о том, как мало я о нем знаю и как много он знает обо мне. Пора сравнять счет.

– Раз уж у меня нет в распоряжении таких источников, как у тебя, – говорю я, цитируя его недавние слова, – то мне придется выяснить, кто ты, по старинке. – Я произношу это легким и игривым тоном, но на его лице отражается беспокойство.

Парень сужает глаза, словно не уверен в том, к чему я клоню.

– Сколько тебе лет? – Это кажется мне самым естественным первым вопросом и немаловажным тоже.

Тэйт еще больше прищуривается, аккуратно складывая салфетку и возвращая ее на стол.

– Мне девятнадцать.

– Так значит, ты уже закончил школу?

– Вроде того… но не совсем школу. У меня были частные преподаватели.

Ходячий капитал, думаю я, но не произношу это вслух. Теперь все начинает проясняться.

– Интересно, – я постукиваю пальцем по подбородку, как репортер, собирающий сюжет по кусочкам.

– О, правда? – усмехается Тэйт, и в его глазах вспыхивает искорка. Он понимает, что я пытаюсь сделать: выжать из него всю возможную информацию. – Ну а тебе сколько? – произносит он.

– Недавно исполнилось восемнадцать. – Но я чувствую, что он, вполне возможно, уже знает ответ на этот вопрос. – Ты всегда жил в Лос-Анджелесе?

– Не всегда. Только последние несколько лет.

За одним из столиков поблизости раздается женский визг, и Тэйт вздрагивает, садится прямо и обводит взглядом зал. Но визг переходит в затяжной смех, и Тэйт, расслабившись, снова переключает внимание на меня.

– Где же ты вырос?

– В Колорадо.

Такого ответа я не ожидала. Тэйт производит впечатление местного. Здесь он настолько в своей стихии. Я думала, он назовет Сан-Франциско, или Ориндж-Каунти, или даже далекий Сиэттл. Мне сложно представить его в таком месте, как Колорадо; для меня это штат с рекламы лыжных курортов: белые припорошенные снегом склоны, небольшие горные городки, люди, пьющие горячий какао перед гигантскими каменными каминами. Возможно, это преувеличение, но мне нравится так думать. Зимняя, идиллическая жизнь.

– Никогда не видела снег, – говорю я ему. – Должно быть, странно оказаться здесь после Колорадо. Мне сложно представить.

– Так и есть, – признается Тэйт. – Но мне… нужно было приехать сюда по работе.

Он еще ни разу не заговаривал о работе, и, наклонив голову, я разглядываю его так, словно вижу впервые. На нем простая хлопковая футболка, однако смотрится она дорого. Одна из тех вещей, которую покупаешь, когда хочешь выглядеть так, словно тебя не заботит твой гардероб, хотя в действительности это не так.

– Ты музыкант? – спрашиваю я.

На мгновение между нами повисает тишина, его руки, лежащие на столе, напрягаются.

– С чего ты так решила?

– Почему-то сразу так подумала, когда впервые тебя увидела. – С небрежным видом пожимаю плечами.

– Значит, ты думала обо мне, – Пламя свечи освещает его лицо, подчеркивая линии скул и прямую спинку носа. На него трудно не смотреть.

– Нет, – вру я. – Просто ты показался мне похожим на музыканта. У тебя такая аура, наверное.

Я точно не знаю, как объяснить его немного отстраненную, артистичную манеру поведения, дескать «не беспокойте меня, я сочиняю песню».

– У меня есть аура? – спрашивает он, и его глаза снова улыбаются.

– Стало быть, музыкант.

Его губы растягиваются в ухмылке, которую он не в силах сдержать.

– Отличная работа, детектив.

– Ну что тут сказать? Некоторым просто не нужно, чтобы для них добывали информацию. Мы просто руководствуемся своими инстинктами, – поддразниваю его я.

На мгновение ему как будто становится не по себе: он отводит взгляд, прикусывает нижнюю губу и барабанит пальцами по сиденью. Я уже собираюсь расспросить Тэйта поподробнее: играет ли он в группе или выступает сольно, певец он или барабанщик, но парень наклоняется вперед, положив локти на край стола, и продолжает, не дав мне шанса продолжить.

– Итак, у тебя хорошие инстинкты – принято к сведению. – Его глаза смеются. – Теперь моя очередь. – Тэйт изучает меня взглядом, словно пытается решить, какой личный, и, вероятно, щекотливый, вопрос ему задать. Я держу губы плотно сжатыми, пытаясь не засмеяться над тем, как он меня разглядывает.

– Мне известно, что ты учишься в выпускном классе, – начинает он. – Но что будет после школы?

Этот вопрос не такой сложный, как я ожидала.

– Стэнфорд, – отвечаю я с облегчением, а потом добавляю: – Если меня примут. И если у меня хватит средств.

– Что хочешь изучать?

– Биологию, наверное.

– Что значит «наверное»?

Я пожимаю плечами.

– Биология – хороший профилирующий предмет, если в дальнейшем собираешься изучать медицину. Она отвечает всем требованиям, которые необходимы для поступающего на медицинский факультет.

Эти же слова я произносила на школьной консультации по профориентации; я говорила их на собеседовании перед практикой, и я бессчетное число раз прокручивала их в мыслях, как мантру. Это мой план, говорю я себе. Это позволит мне жить так, как я хочу. Но в отличие от профконсультантов и кураторов на практике, у Тэйта такой вид, словно он мне не верит, словно моя заученная речь не убедила его в том, что я знаю, как поступить со своей жизнью.

– Ясно, – говорит он, подняв брови. – Значит после колледжа… медицинский факультет?

– Да, – говорю я увереннее. – Скорее всего.

Черт. Почему у меня такой нерешительный тон. Почему сидя здесь, напротив него, я чувствую сомнение, как будто сама не знаю, о чем говорю?

– А ты всегда хотела стать врачом? – спрашивает парень, направляя беседу в то русло, в котором я внезапно теряюсь.

– Не совсем, – честно отвечаю я, и вот это уже больше похоже на правду. – Но мне нужно было выбрать что-то заранее, чтобы я могла, как бы это сказать… наметить свой путь. – Да, не самая гламурная причина гнаться за докторской степенью. Не могу сказать, что я выросла с тягой к медицине или науке или мечтой найти исцеление от какой-нибудь болезни. Но одно я всегда знала наверняка: мне нужно наметить план на будущее, который позволит мне избежать ошибок, которые повторяют все женщины в моей семье. И стремление стать доктором казалось мне наиболее подходящим. Так у меня не останется ни места для неверных шагов, ни времени отвлекаться.

– Но этого ли ты действительно хочешь? – спрашивает Тэйт, глядя на меня так, словно чувствует царящий в моей голове сумбур.

– Не важно, хочу ли я этого, – признаюсь я. – Я просто должна.

Он откидывается на спинку сиденья, изучая меня, скользя взглядом по моему лицу. И хотя в другое время я бы залилась от этого краской, прямо сейчас я чувствую себя в безопасности.

– Ну что ж, – произносит Тэйт. – Мне остается только восхищаться твоей целеустремленностью.

Я не отвечаю. Не знаю, что сказать. В ответ лишь мягко улыбаюсь ему, и происходящее в ресторане уходит на задний план.

Но через секунду, нарушая момент, весь зал озаряет вспышка.

Кто-то только что сделал фотографию. Я бросаю взгляд на соседнюю кабинку, где все еще сидит та парочка. Мужчина в костюме и галстуке. Может, этот мужчина действительно знаменит. Я начинаю высовываться из кабинки, чтобы разглядеть его получше, но тут Тэйт поднимается с места.

– Готова? – спрашивает он.

– О… конечно. – Я встаю, и он проводит меня через кухню, мимо обслуживающего персонала и поваров, которые снова столбенеют и провожают нас взглядами.

Оказавшись снаружи, Тэйт не поворачивает туда, откуда мы пришли, а идет вглубь переулка, и в итоге мы попадаем на соседнюю улицу.

– В паре кварталов отсюда можно поесть мороженое, – говорит он.

Мне стоит вежливо отказаться – сказать ему, что я сходила с ним на свидание, и теперь сделка завершена. Вернуться к своей машине, и пусть этот вечер, который я прощу себе через какое-то время, останется в памяти коротким воспоминанием; но есть в этом парне нечто такое, что заставляет меня хотеть узнать о нем больше.

– Только если у них есть щербет, – в конце концов отвечаю я.

– Какой?

– Лаймовый.

– Нет! – Тэйт поднимает брови.

– Нет – в смысле «у них такого нет»? – спрашиваю я в замешательстве.

– Нет – в том смысле, что ты шутишь, никто не любит лаймовый щербет, – поясняет он. Но в его голосе слышится скорее любопытство, нежели упрек.

– Я люблю.

– Тогда ты, возможно, второй такой человек на планете.

Я смотрю на него, не понимая, то ли он шутит, то ли дразнит меня.

– Я серьезно, – добавляет Тэйт, прочитав мои мысли по выражению лица. – Обычно лайм не заказывают, предпочитая малиновый и апельсиновый вкусы. Я же ем только лаймовый щербет.

– Я тоже, – с улыбкой говорю я.

– Похоже, наша встреча была предопределена.

– Точно. – Я закатываю глаза, но не могу не захихикать. Наслаждаюсь этими последними мгновениями в его обществе, прежде чем мне придется с ним распрощаться.

Мы переходим перекресток, оказываясь рядом с тускло освещенным баром, и вдруг прямо перед нами возникает какой-то парень и вопит что-то неразборчивое. Я слышу резкий звук бьющегося стекла. Затем из дверей бара, вцепившись друг другу в рубашки, толкаясь и изрыгая ругательства, вываливаются двое парней. Раздается женский крик.

Я поворачиваюсь – а дальше все происходит настолько быстро, что я не успеваю среагировать: двое парней врезаются в меня, отчего я отшатываюсь назад и налетаю на что-то жесткое. Черт, как же больно! Я прижата к автомобилю, припаркованному у обочины. Парни ничего не замечают; они продолжают драться, то и дело наваливаясь на меня.

– Эй… – Я пытаюсь закричать, но выходит какой-то хрип. Я упираюсь в них руками, пытаюсь оттолкнуть, но эти двое слоновьего веса. Я не могу из-под них выбраться.

Теперь слышны и другие голоса: где-то на тротуаре верещит девушка, призывая их остановиться. Еще один голос, низкий, знакомый – Тэйт тоже кричит. Голоса смешиваются, отдаются звоном в ушах. Кто-то из парней нечаянно выстреливает локтем мне в подбородок. И меня снова обжигает болью. Я отворачиваюсь, пытаюсь заслонить лицо от очередного удара, но тут дерущиеся внезапно отрываются от меня.

Я глотаю воздух, пальцы инстинктивно ощупывают подбородок – кожа уже распухла и болит.

– Эй! – протестующе ревет один из парней, и я смотрю в его сторону, моргая. Между двумя противниками – Тэйт, он расталкивает их, ухватив одного за бицепс, а другого за футболку.

Все больше людей, вышедших из бара, толпятся на тротуаре. Тэйт быстро окидывает меня взглядом, его мышцы напрягаются, когда он отбрасывает в сторону того драчуна, что повыше. Какая-то девушка с прямыми черными волосами выскакивает из двери заведения и, цокая каблуками по тротуару, полетает к парню, которого Тэйт все еще удерживает.

– Отпусти его! – вопит она, как будто во всем виноват именно Тэйт. Он отпускает предплечье парня, и тот трясет рукой. На лице – страдальческая гримаса, правый глаз распух и постепенно становится черно-фиолетовым, из носа течет тонкая полоска крови. Девушка прикасается к его лицу, пытаясь вытереть кровь, но он ее отпихивает.

– Ты… – обращается к Тэйту тот тип, что повыше.

Из бара грохочет музыка, похожая на барабанную дробь, сотрясая теплый вечерний воздух. На улицу вываливаются еще люди, с бутылками пива и незажженными сигаретами в руках. Вероятно, надеются поглазеть на драку.

– Эй, ты! – снова кричит парень, но Тэйт не оборачивается. – Я тебя знаю, – добавляет он.

Тэйт подходит ко мне, когда та самая девушка вдруг взвизгивает:

– О боже!

– Пойдем, – настойчиво просит Тэйт, и я киваю. Кто-то хватает его за плечо, но он сбрасывает с себя руку.

– Так это правда ты, приятель, – удивляется парень с распухшим глазом. Толпа обступает нас, копошась, как рой насекомых, собираясь в кучки и стрекоча словами, которых я не могу разобрать.

Глаза Тэйта теперь широко распахнуты.

– Шарлотта, – обращается он ко мне так, чтобы только я могла его услышать.

– Что происходит? – спрашиваю я в замешательстве, глядя на лица приближающихся к нам людей.

Кто-то кричит:

– Это он!

Вокруг нас вспыхивают огни, фотовспышки ослепляют меня, я ничего не вижу. А потом слышу, отчетливо, как колокольчик, звенящий прямо у меня над ухом:

– Тэйт Коллинз!

Голоса становятся пронзительными, исступленными. Люди напирают на нас, пихают нас из стороны в сторону. Тэйт умудряется схватить меня за руку, но я вся обмякла, не в силах пошевелиться, не в силах переварить происходящее.

– Тэйт Коллинз! – снова вопит кто-то.

– Шарлотта, – повторяет Тэйт, но его оклик тонет в потоке других голосов. У меня звенит в ушах, воздух внезапно становится густым и липким, запруженным руками, взглядами и мигающими вспышками.

Тэйт Коллинз… он – Тэйт Коллинз.

Мои губы шевелятся, произнося это имя, которое оставляет во рту кислый привкус.

– Тэйт? – с трудом выговариваю я, пытаясь прогнать картинки, мелькающие у меня перед глазами, – многочисленные фотографии, которые я видела по телевизору, в журналах, на автобусах и в школе, приклеенные девчонками внутри своих шкафчиков. Тэйт Коллинз – поп-звезда, предмет обожания миллионов, рвущий все чарты музыкальный бог и, возможно, самый знаменитый исполнитель в целом мире – стоит прямо передо мной, умоляюще заглядывая мне в глаза.

Я едва ощущаю, как люди наваливаются на меня, выпихивают из толпы, словно в замедленной съемке оттесняя назад, подальше от Тэйта. Но не сопротивляюсь. Я смотрю, как чьи-то руки дергают его за одежду, пальцы касаются его коротких волос. Он опускает глаза, прячась от бесчисленных вспышек, которые сливаются в ослепительно-белое пятно света.

Я делаю шаг назад, потом еще один. Толпа заполняет освобождаемое мной место. Я ловлю еще один, последний взгляд Тэйта, а потом сворачиваю на тротуар и убегаю.

Глава 5

Когда в конце учебного дня дети высыпали на улицу, было тепло и в воздухе пахло весной, хотя зима почти уже наступила, если, конечно, зиму в Лос-Анджелесе вообще можно так называть.

– Выпьем кофе в «Одиноком Бобе»? – предлагает Карлос.

– Давай. – Я почти весь день молчала, и он определенно это заметил. Не знаю, почему я не рассказала ему про Тэйта – разве только потому, что мне очень стыдно, что я позволила себе так увлечься, и вдвойне стыдно, что я увлеклась им.

Я не идиотка, я знаю, кто такой Тэйт Коллинз. Все это знают. Даже если вы не читаете таблоиды, как я, даже если не слушаете его песни и не подписаны ни на один из блогов о знаменитостях, вам все равно знакомо это имя. Все наслышаны о череде его девушек-моделей, о его грандиозном мировом турне, во время которого он, по слухам, тусовался вместе с принцем Гарри и едва не утонул, упав с яхты у берегов Франции, пьяный в хлам; о драке в нью-йоркском ночном клубе, когда он угодил за решетку. Всем известны эти грязные подробности.

Но я просто не узнала его. Он выглядел иначе, совсем не так, как на тех фотографиях, которые я раньше видела. Нынешний Тэйт совершенно не похож на длинноволосого тусовщика с первых полос бульварных изданий. Его неподражаемые каштановые волосы исчезли, голова почти обрита. А глаза в реальности кажутся намного темнее. Словно он очень давно не спал.

– В чем дело? – спрашивает Карлос, слегка подталкивая меня в плечо, пока мы идем. – Я же вижу, что с тобой что-то творится.

Вот и попробуй его одурачь. Я отворачиваюсь, чтобы он не видел моих глаз, не видел боли, которую не могу скрыть. Сегодня утром перед школой я мастерски наложила слой макияжа на подбородок, чтобы спрятать синяк, который появился вскоре после событий пятничного вечера. Конечно, он все равно слегка заметен, но я списала это на происшествие в цветочном магазине, сказав бабушке, Мие и Карлосу, что слишком резко открыла одну из дверей холодильника и ударила себя по подбородку. Они все вроде как мне поверили. Хотя мне было и не по себе от этой лжи.

– Мы даже за ланчем не виделись, – добавляет друг.

– Знаю. – Я качаю головой. – Прости. – Все отведенное на ланч время, до самого звонка, я просидела в машине, перебирая в памяти события прошлого вечера: как мы ужинали в ресторане «У Лолы», как я сдуру сказала, что ни разу за всю жизнь не встречала знаменитостей, и это сидя прямо напротив одного из самых известных рок-звезд в мире. Неудивительно, что он сумел вычислить номер моего телефона, – говоря, что у него есть источники, он не шутил. Воспоминания кружатся в моей голове, кусочки невероятного пазла, которые мне не удавалось сложить вместе до этих пор. Как, например, я спросила в тот первый вечер в цветочном магазине, как его зовут, и он застыл, захваченный врасплох, словно поверить не мог, что я его не узнаю.

Должно быть, он считает меня полной идиоткой. Все, что я говорила, мое заявление об отличных инстинктах, как я догадалась, что он музыкант. Вероятно, он смеялся про себя и вел какую-то жестокую игру, хотел посмотреть, как скоро я догадаюсь, кто он на самом деле такой.

Мне на ум приходит смутное воспоминание, как в прошлом году все девчонки в школе были взбудоражены последней новостью о Тэйте Коллинзе: ходили слухи, что он решил покончить с музыкой – никаких больше туров, никаких новых альбомов. Он завязал – но почему? Нет, обрываю я себя. Мне все равно.

– Шарлотта? – Карлос пристально смотрит на меня. У него добрый взгляд.

– Вчера вечером я видела того парня.

– Того, который прислал тебе цветы? Он пришел к тебе в магазин?

– Он приходил каждый день в мою смену.

– Серьезно? И ты мне не говорила?

– Я надеялась, что он отстанет. Не стала раздувать из мухи слона. – Это ложь, но лишь отчасти. Я действительно хотела, чтобы Тэйт больше не приходил, но в то же время ждала его появления. – Он снова пригласил меня вчера на свидание. – Я делаю паузу, набираю воздуха в грудь. – И я согласилась.

– Ты – что? – Мимо проезжает автомобиль с опущенными стеклами. Из динамиков доносится одна из песен Тэйта. Я не знаю названия, но слова знакомы; красивый тембр его голоса теперь тоже кажется удивительно знакомым – и от этого у меня внутри все переворачивается.

– Ты пошла на свидание? Первое свидание в твоей жизни?! – громко вскрикивает Карлос.

Я смотрю на серый бетон под ногами, на маленькие зеленые и белые кружочки жвачки, вдавленной в тротуар.

– Мы были в ресторане «У Лолы», – говорю я.

– «У Лолы»? Почему ты мне не написала? Я бы приехал, смотрел бы на вас в окно и сгорал от зависти.

– М-м, да, вот именно поэтому и не написала, – усмехаюсь я. – Но все это не важно, я больше никогда его не увижу.

Над пешеходным переходом загорается зеленый, и я устремляюсь вперед, оставляя Карлоса позади.

– Что? Почему? – вопит Карлос мне вслед, а потом нагоняет посередине перекрестка. – Все дело в твоей безумной политике «никаких свиданий»? Или что-то случилось? – Следуя за мной, как приклеенный, он едва не врезается в кого-то.

– Он не тот, за кого я его принимала. – Я качаю головой, поддевая большим пальцем ремни школьной сумки, которая висит у меня на левом плече. Не хочу сознаваться Карлосу в том, что ходила на свидание с тем самым Тэйтом Коллинзом, – приятель не оставит меня в покое. Станет выяснять подробности, будет упоминать об этом при каждом удобном случае. А я хотела бы просто забыть.

– Шарлотта, – резко произносит Карлос, и я поднимаю на него глаза. – Ты в порядке?

– Все хорошо, – упорствую я, выпуская из легких воздух.

У обочины рядом с нами бесшумно останавливается машина, и пару мгновений я отрешенно смотрю на нее. А потом мои глаза округляются – я понимаю: это машина Тэйта.

Я щурюсь на нее, пытаясь разглядеть, кто внутри, но стекла у машины тонированные. Может, это и не Тэйт… но скорее всего он. Автомобиль слишком необычный – блестящий черный и почти бесшумный, – слишком редкий, чтобы это могло быть совпадением. Зачем он следит за мной? Я хочу, чтобы он просто исчез из моей жизни. Я снова шагаю вперед, и Карлосу опять приходится меня нагонять. Мы уже почти дошли до кофейни. Осталось пройти один квартал.

У следующего светофора мы останавливаемся, и Карлос, повернувшись, заглядывает мне в глаза.

– Ты так и не ответила на мой вопрос, – настойчиво говорит он. – Кто он?

– Никто, – отвечаю я, проводя языком по передним зубам. – Он просто использовал меня, позвал на свидание, чтобы подшутить надо мной. – Я пытаюсь не смотреть на машину, которая вернулась в поток и движется на одной скорости с нами, подползая к Гоуэр-стрит. – Я рада, что поняла это.

– Мне жаль, подруга, – говорит Карлос и обнимает меня. Я прижимаюсь щекой к его мягкой фланелевой рубашке, его знакомый запах действует на меня успокаивающе: мятный и сладковатый, как жвачка. – Только не надо теперь думать, что все парни плохие. Есть и хорошие.

– Думаю, ты последний, – улыбаюсь я, поднимая голову. – Но я, к сожалению, не в твоем вкусе.

– Сожалею. Если бы у нас был шанс, я бы обращался с тобой, как с богиней.

– Ты так и делаешь, – говорю я, и он целует меня в макушку.

Я отстраняюсь, но Карлос не убирает руку с моего плеча – он прижимает меня к себе, так что мы вынуждены идти в ногу. Наконец добираемся до кофейни «Одинокий Боб», маленького заведения, стены которого увешаны старыми черно-белыми снимками голливудских актеров 1920-х и 1930-х годов. Как обычно, здесь полно людей, сгорбившихся над ноутбуками, а еще несколько ребят из школы, которые нас опередили. Мы заказываем наши обычные напитки, плюс пирог с черникой на двоих, а потом садимся за один из столиков на улице. И снова мои мысли устремляются к Тэйту. Я не могу не вспомнить о том, как он неожиданно принес мне кофе на прошлой неделе; о том, как непринужденно он вошел в дверь магазина с дымящимися напитками в обеих руках, а потом так же невозмутимо удалился. Словно это было для него привычным делом, а я – всего лишь очередной девчонкой, которая должна была купиться на его жест.

Карлос достает домашнее задание по истории Америки и начинает громко и с возмущением разглагольствовать о своей сегодняшней контрольной и о том, что проводить ее было нечестно, потому что он не помнит, чтобы этот материал разбирали. Я благодарна ему за то, что он сменил тему, отвлекая меня от мыслей, которые постоянно возвращаются к Тэйту. Но тем не менее я совершенно не могу сосредоточиться на его словах. Когда Карлос в конце концов поднимается, чтобы сходить в туалет, я невольно устремляю взгляд на дорогу. И вот она – машина, у обочины.

Опустив голову и сжав челюсть, я позволяю себе рассматривать ее еще несколько мгновений. Я знаю, что это его машина – чья же еще? Мои руки напрягаются, я смотрю на нее сердито и с вызовом. Если он ждет, что я подойду и стану с ним разговаривать, то заблуждается. Пусть хоть весь день там просидит, если ему так хочется.

Но тут дверца с водительской стороны распахивается, и из машины выходит Тэйт, щурясь на солнце. Я ошарашенно сглатываю слюну.

Я понимаю, что никогда еще не видела его при свете дня. Он выглядит еще эффектнее, озаренный лучами солнца: я отчетливо вижу каждую мужественную черту его лица, вижу широкие плечи под белой футболкой. Я даже замечаю полоску оголенной кожи на животе, твердые мышцы пресса, когда его футболка приподнимается над поясом джинсов. Потом она падает обратно. Я снова сглатываю.

Его взгляд останавливается на мне, он сужает глаза и шагает прямиком к моему столику.

Я не хочу с ним разговаривать. Почему он не может оставить меня в покое?

Сделав непроницаемое лицо, я сверлю его взглядом, надеясь, что он просто развернется и сядет обратно в машину, осознав, что я не хочу иметь с ним ничего общего. Но он останавливается у моего столика, прямо передо мной, и я искоса поглядываю на сидящих рядом людей. Некоторые смотрят на него, но, вероятно, только потому, что на него практически невозможно не смотреть, им невозможно не восхищаться. Даже если окружающие еще не догадались, кто он, это вопрос нескольких минут.

– Шарлотта, – начинает Тэйт.

Но я поднимаю руку:

– Нет – не надо.

– Позволь мне объяснить.

– Тебе не нужно ничего объяснять. Я все уже поняла.

– Я так не думаю. – Он подходит еще на шаг ближе. Но я смещаюсь назад на стуле, на пару сантиметров увеличивая расстояние между нами. – Его взгляд блуждает по мне, а потом останавливается на моем подбородке. – Тебе так досталось в пятницу?

– Это просто синяк, – холодно отвечаю я. Распухший подбородок – ничто по сравнению с непреходящим ощущением, что меня предали, но я не собираюсь признаваться Тэйту в том, что он может причинить мне боль. – Я в порядке.

Он делает глубокий вдох, догадываясь, что я не собираюсь упрощать ему задачу. Я просто хочу, чтобы он уехал.

– Поедем со мной, – просит он. – Дай мне шанс объясниться.

– Я сейчас занята, – говорю я, опуская глаза на свой учебник. Руки я сцепила вместе, они лежат на коленях под столом.

– У тебя здесь… свидание? – спрашивает Тэйт. Он наблюдал за нами, когда мы шли по улице; видел, как Карлос обнял меня и поцеловал в макушку. И теперь я замечаю в его взгляде напряжение.

– А почему тебя это волнует? Ты даже не побеспокоился сказать мне, кто ты такой на самом деле.

Его плечи напрягаются.

– Я не хотел тебе лгать. Но это не лучшее место для разговора. Я могу заехать за тобой, когда ты освободишься? – Я отмечаю, как голоса вокруг нас становятся громче, слышу все более отчетливый шепот. Да, люди, это правда. Тот самый Тэйт Коллинз стоит у кофейни «Одинокий Боб», тщетно умоляя о прощении..

– У меня работа, – отрывисто говорю я. – Кроме того, я никуда с тобой не поеду.

От гнева меня кидает в жар.

Тэйт кидает взгляд на столик слева, за которым сидят три девушки. Они не сводят с него глаз.

– Просто скажи, этот парень – твой бойфренд?

Я разжимаю кулаки и со вздохом отвечаю:

– Нет. Это Карлос.

На лице Тэйта читается облегчение. Но я не хочу, чтобы он его испытывал… я хочу, чтобы он почувствовал то же, что и я: что его предали и унизили. Хочу, чтобы он знал: при обычных обстоятельствах я вообще никогда не согласилась бы пойти с ним на свидание, а он солгал мне, повел себя так, словно играл со мной в какую-то глупую игру. Но все, что мне удается произнести, все, что срывается с моих губ, это:

– Я не хочу тебя больше видеть.

– Отлично, – бросает Тэйт, и краем глаза я замечаю, что он разворачивается и идет к дороге. Я ощущаю его отсутствие, то место, где он стоял, кажется опустевшим.

Две девчонки вскакивают из-за соседнего столика и порываются пойти за ним. Я слышу, как они окликают его по имени. Но Тэйт садится в машину, даже не удосужившись повернуться. Девчонки еще мгновение стоят, разочарованные, а потом возвращаются за свой столик.

Козел, думаю я, когда он отъезжает. Но какой-то крохотной части моего сознания все равно интересно, что бы он сказал, если бы я позволила ему выговориться, если бы поехала с ним.

– Я что-то пропустил? – спрашивает Карлос, вернувшись несколько мгновений спустя.

– Ты ничего не пропустил, – говорю я, открыв учебник по французскому и уставившись в него, чтобы спрятать лицо. Карлос видит меня насквозь. – Давай сделаем уроки, а потом я поеду на работу.

– Значит, уроки. – Он плюхается на стул рядом со мной и достает из рюкзака ручку.

Пока мы занимаемся, я ощущаю на себе взгляды девушек за соседним столиком. Они с любопытством изучают нас. А я даже не смотрю в их направлении. Я не думаю о Тэйте – во всяком случае, стараюсь. Но это бесполезно. Конечно, он – все, о чем я могу думать. Сказав Карлосу, что скоро вернусь, я иду в туалет.

Когда я вошла, в туалете никого не было. Но, когда я выхожу из кабинки, у раковины стоит девушка и смотрит на себя в зеркало. Сначала я решаю, что она – одна из тех девчонок, которые пытались догнать Тэйта, но потом понимаю, что никогда прежде ее не видела. Девушка поднимает глаза и поворачивается ко мне лицом. На ней – черная толстовка и черные джинсы – очень готично, думаю я, – а тяжелые черные волосы грубо отрезаны чуть ниже подбородка. И тем не менее, она симпатичная, у нее бледная кожа и несколько веснушек на носу, которые наводят на мысль, что она, вероятно, рыжая от природы – а в черный перекрасилась, чтобы эффектнее выглядеть.

У нее едва заметно подергивается левый глаз, и я с вежливой улыбкой прохожу мимо нее к раковинам. Но она следит за моими движениями, ее взгляд скользит по мне так, словно она со мной знакома. Кран автоматически включается, когда я засовываю под него руки. Холодная вода струится меж пальцев.

– Держись от него подальше, – вдруг невнятно бормочет она, глядя на мое отражение в зеркале.

– Простите?

Ее лицо искажается, на нем читается едва заметная боль – девушка выглядит почти невменяемой.

– Я тебя предупреждаю.

Я бросаю взгляд на дверь. Снаружи слышатся голоса, но никто не заходит в туалет.

– О чем вы говорите? – спрашиваю я. Сердце ровно стучит в грудной клетке. Похоже, я догадываюсь, о чем: о Тэйте Коллинзе.

Девушка подходит на шаг ближе, словно пытается оценить меня. Я прислоняюсь спиной к столешнице с раковинами, крепко вцепившись руками в край.

– Держись подальше от Тэйта, – цедит она, почти не разжимая зубов.

Потом как будто собирается добавить что-то еще, но дверь распахивается и в нее входят две поклонницы Тэйта, громко разговаривая между собой. При виде их девушка-гот вздрагивает, напрягаясь всем телом. Я открываю рот, но не успеваю ничего сказать: она бросается к выходу и успевает проскользнуть в закрывающуюся дверь.

Что это вообще было? Я делаю глубокий вдох и снова прислоняюсь к столешнице с раковинами. Одна из девушек смотрит на меня так, словно хочет что-то спросить, но я поспешно устремляюсь к двери. Приоткрываю ее немного, выглядываю в заполненную народом кофейню. Той девушки нигде нет.

Карлос сидит, откинувшись на спинку стула и подставив лицо лучам солнца.

– Все в порядке? – спрашивает он, приоткрыв один глаз.

Мне стоило бы рассказать ему о той девушке. Но тогда мне придется признаться в том, что я ходила на свидание именно с Тэйтом Коллинзом. Да и вообще, нет проблем – я все равно планирую держаться от Тэйта как можно дальше. Мне хочется оставить все в прошлом.

Хочется просто забыть о том, что произошло.

Глава 6

Мне никак не удается найти место для парковки рядом с цветочным магазином, поэтому приходится пробежать трусцой пять кварталов, со школьной сумкой, которая висит у меня на плече и бьет о ребра. Я знаю, Холли не разозлится на меня за опоздание – я почти никогда не опаздываю, но мне все равно не по себе из-за того, что я заставила ее ждать почти полчаса. После той тревожной встречи со странной девушкой в туалете, я погрузилась в решение задач и потеряла счет времени. А когда мы с Карлосом пешком вернулись к школе, моя проржавевшая бледно-голубая «Вольво» отказалась заводиться. Я еще двадцать минут проторчала на школьной парковке и каждый раз, когда я поворачивала ключ в зажигании, движок натужно кряхтел, пока наконец не ожил, застонав и запыхтев. Сегодня просто такой день.

Я берусь за ручку двери и врываюсь в магазин, запыхавшаяся и вспотевшая.

– Прости, – выпаливаю я, ступив на порог, но тут же застываю на месте, шокированная зрелищем, которое предстает моим глазам.

– Ты можешь в это поверить? – восклицает Холли. Она стоит за прилавком, ее лицо освещено мягким голубоватым светом монитора. Я не отвечаю – не могу. Обвожу взглядом магазин, пустые стенды и подставки, на которых всегда стояли букеты. Все без исключения цветы, букеты и композиции исчезли. Подчистую. Осталось лишь несколько лепестков и сор из разбросанных по полу листьев.

– Что произошло? – спрашиваю я в замешательстве.

– Он купил весь магазин, – щебечет Холли. – Все цветы до единого.

Я отпускаю дверь, и она захлопывается у меня за спиной, а над головой звенит колокольчик.

– Кто? – уточняю я, хотя боюсь, что ответ уже знаю.

– Тэйт Коллинз – певец, – отвечает Холли восторженным тоном. – Он позвонил час назад, сказал, что хочет, чтобы цветы доставили в детскую больницу на бульваре Уилшир. Машины с цветами только что отъехали. – Холли с улыбкой вскидывает руки в воздух, потом снова опускает их на бедра. – Я не понимаю этого жеста, но благодаря ему мы выполнили месячный план продаж. Я собиралась позвонить тебе раньше, но совсем закрутилась – прости. В любом случае, продавать теперь нечего. Надеюсь, что нам привезут товар за ночь, иначе мы и завтра будем закрыты. Не беспокойся, ты все равно получишь деньги за свою смену.

Я онемело киваю. Не могу поверить, что он это сделал.

Дверной колокольчик снова звенит – кто-то входит в магазин.

– Вы, должно быть, Холли, начальница Шарлотты.

Я резко оборачиваюсь и вижу, что у двери стоит Тэйт. На нем темно-серая рубашка на пуговицах, с подвернутыми рукавами, и темные джинсы. Этот его наряд смотрится представительнее, чем то, во что он был одет, когда подошел ко мне в кофейне, и он выглядит… хорошо. Очень хорошо.

Холли подскакивает со стула, уронив на пол листок бумаги. На ее лице отчетливо написано полное неверие.

– Да, – отвечает она. Ее голос звучит на тон выше обычного. – Это я. А вы… – Она откашливается. – Вы – Тэйт Коллинз.

– Спасибо, что так оперативно организовали доставку цветов, – говорит Тэйт. Он скользит по мне взглядом, а я, в свою очередь, пристально смотрю на него. Я не в восторге от того, что происходит.

– Всегда пожалуйста, – отвечает Холли. Округлив глаза, она глядит на меня так, словно пытается оценить мою реакцию, словно я не вполне понимаю, кто стоит у нас в магазине, прямо рядом со мной: Тэйт Коллинз.

– Я надеялся, что смогу одолжить у вас Шарлотту на один вечер, если ей не нужно будет работать?

Он, вероятно, считает себя очень умным – вынудил меня взять отгул, скупив целый магазин. Эдакий грандиозный романтический жест. Но это только злит меня еще сильнее. Кем он себя возомнил? Не знаю, чего он пытается добиться.

– Она вся ваша, – машет рукой Холли.

– Нет, – резко встреваю я, разворачиваясь к нему лицом. – Ты не можешь меня одолжить. Я не какая-нибудь вещь, чтобы меня одалживали.

Тэйт тоже поворачивается ко мне и смотрит мне прямо в глаза. Его пристальный взгляд пронзает меня насквозь.

– Я и не считаю тебя вещью, Шарлотта. Мне просто нужно все объяснить. Нужно, чтобы ты знала, что я тебе не лгал.

– Мне все равно… – Но мой голос срывается на шепот. Я бросаю взгляд на Холли, но та просто глазеет на нас с отвисшей в буквальном смысле челюстью. – Тебе нужно уйти.

– Ладно, – говорит Тэйт. По его лицу пробегает тень. – Ладно. Прости. Я больше не стану искать встречи с тобой. – Он разворачивается и, толкнув дверь, выходит на улицу, где уже начинает темнеть – солнце только-только скрылось за силуэтами зданий.

Я заставляю себя двигаться, подхожу к прилавку, за которым по-прежнему словно парализованная стоит Холли. Ее лицо похоже на застывшую маску.

– Я что-то пропустила? – спрашивает она. – Тэйт Коллинз на самом деле только что пригласил тебя на свидание?

Я качаю головой.

– Это было скорее требование.

– И ты отказала ему?

– Он приходил сюда больше недели, – говорю я, понимая, что это не совсем ответ на ее вопрос.

– Так это он послал тебе розы? – Пазл складывается у нее в голове.

– Странный незнакомец, который преследовал меня и который прислал букет в школу? Да, это он.

Холли явно успокаивается.

– Так, что на самом деле между вами происходит?

Я бросаю свою сумку на пол и, прислонившись к прилавку, сползаю вниз, повесив голову.

– Вчера я согласилась провести с ним время вопреки всякому здравому смыслу, но он мне солгал. Не сказал мне, кто он такой. Позволил мне выставить себя на посмешище.

– Погоди, погоди. – Холли поднимает руки вверх. – Притормози. Ты что, не поняла, что это Тэйт Коллинз?

– Ну да, ну да, – с гримасой на лице отвечаю я. – Я просто… не узнала его.

– Позволь мне все прояснить. Ты не хочешь пойти с ним, потому что он не сказал тебе, кто он? Притом, что почти все в Америке – да что в Америке, почти все в мире — узнали бы его с первого взгляда?

– Послушать тебя – звучит, конечно, глупо. – Я бреду к шкафу, достаю оттуда метлу и начинаю подметать рассыпанные по полу листья. Внезапно мне становится ужасно плохо. Мои внутренности скручиваются болезненным узлом.

Холли цокает языком:

– Шарлотта. Он, скорее всего, привык к тому, что девчонки падают к его ногам. И то, что ты не последовала их примеру, было для него как порыв свежего ветра.

– Может быть, – признаю я, вспоминая нашу встречу в цветочном магазине в тот первый вечер. Он тогда смотрел на меня так, словно чего-то ждал, вероятно, ждал, что я осознаю, кто он. Но этого не произошло. И он раз за разом возвращался, чтобы увидеть меня; раз за разом находил причины войти в эту дверь. Может быть, Холли права. – Но это уже не важно. Все кончено.

Его слова звучат у меня в ушах: Я больше не стану искать встречи с тобой.

– Он тебе нравится?

Я двигаю туда-сюда подбородком, раздумывая над ответом, над тем, что я на самом деле чувствую.

– Нет. То есть не знаю.

Холли упирается бедром в прилавок и скрещивает руки на груди.

– Ты ему явно нравишься. Черт, да он скупил весь магазин только для того, чтобы провести с тобой вечер. Я в курсе, что у тебя есть свои правила в отношении парней, но ты умная девушка, Шарлотта, и всегда ведешь себя благоразумно. Не бойся, разреши себе немного пожить. – Она улыбается, и мимические морщинки вокруг ее глаз собираются вместе. – Просто задай себе вопрос… ты прогнала его потому, что он тебе не интересен, или потому, что боишься своего интереса к нему?

Во мне начинает нарастать неясное чувство, оно стремительно набирает силу, словно для того, чтобы оформиться, ему нужно было разрешение Холли. На сей раз это не гнев, сколько бы я ни пыталась продолжать злиться. Я не могу отрицать того, что я чувствую, когда я рядом с Тэйтом: словно лепестки раскрываются в самом центре моего живота. А как он смотрит на меня, словно на самом деле меня видит. Как слушает меня, когда я говорю: словно с нетерпением ждет каждого следующего слова.

– Ладно, – признаю. – Возможно, он мне интересен.

– Еще не слишком поздно, – говорит она, кивая в сторону окна. – Его машина у обочины.

Я оборачиваюсь и вижу огни фар, изящные очертания черного автомобиля у дороги. Но по-прежнему не решаюсь.

– Иди, – торопит Холли. – Позволь ему объясниться, а потом решишь, хочешь ли увидеть его снова.

Мои губы неохотно расползаются в улыбке, я обхожу прилавок, обнимаю Холли, а потом разворачиваюсь и бегу к двери.

– Позвони мне, если тебе что-то понадобится! – кричит она мне вдогонку.

Элегантный черный автомобиль по-прежнему стоит у тротуара, слышен звук работающего мотора. Не думая, я выскакиваю на дорогу перед ним. Меня заливает волной бело-голубого света фар, и все, что я могу разглядеть через тонированные стекла машины, – это силуэт Тэйта на водительском сиденье. Несколько секунд я стою в нерешительности, вспоминая девушку-гота из кофейни и ее странное предупреждение. Обдумываю то, что собираюсь сделать, а потом решаю выбросить это из головы. Мне хочется выслушать его.

Я открываю дверцу и соскальзываю на пассажирское сиденье. Машина очень низкая. Салон из черной кожи девственно чист: ни оберток от фастфуда, ни грязных кроссовок, ни даже бутылки с водой.

Моя грудь вздымается и опадает. Тэйт ждет, пока я заговорю.

– Спроси меня снова. – Я наконец нарушаю тишину. Поворачиваюсь к нему и делаю резкий вдох, увидев выражение его лица.

– Спросить о чем? – Его глаза пронзают меня насквозь, неистовые и притягательные.

– Пригласи меня на свидание.

– Ты пойдешь со мной на свидание, Шарлотта? – говорит он с полуулыбкой на губах.

– Да. – Мой ответ не заставляет себя ждать.

Тэйт протягивает через меня руку, находит пассажирский ремень безопасности и пристегивает меня. Кровь с грохотом пульсирует в ушах. Я пытаюсь не обращать на это внимания, смотрю прямо перед собой.

– Куда поедем? – спрашиваю, чтобы отвлечься.

– Ко мне домой.

Он нажимает на педаль газа, втыкает передачу и отпускает сцепление. Машина срывается с места, проносится по бульвару Сансет и направляется на север. Тэйт ведет агрессивно, уверенно и, хотя мне стоило бы испугаться, я понимаю, что улыбаюсь, когда мы въезжаем на Голливудские холмы. Внезапно автомобиль сворачивает на подъездную дорожку и притормаживает. Я вижу впереди ворота, которые преграждают нам путь, но Тэйт нажимает какую-то кнопку на приборной панели и створки автоматически открываются.

Дорожка, извиваясь, идет под уклон, и прямо за несколькими тесно растущими деревьями с раскидистыми кронами возникает дом. Я подаюсь вперед, задушив в себе изумленный возглас. Передо мной – трехэтажное сооружение из камня, бетона и стекла, крыша которого устремляется ввысь, словно вот-вот коснется тонких прядей облаков, плывущих по темному небу.

Мы делаем плавную петлю перед домом, и останавливаемся напротив массивных металлических дверей. Я бросаю взгляд на Тэйта, но он уже выходит из машины и направляется к моей дверце. Открыв ее, подает мне руку, чтобы помочь выйти.

– Ты живешь здесь один? – спрашиваю я.

Он ведет меня к дому по дорожке из белого гравия.

– Да, раньше здесь были и другие люди… Теперь остался только Хэнк, но он живет в гостевом доме.

– Кто такой Хэнк?

Словно по команде одна из громоздких дверей дома широко распахивается, и за ней появляется мощный широкоплечий человек.

– Привет, Ти, – говорит он. Они приветствуют друг друга, небрежно стукнув кулаком о кулак. Хэнк высокий и крепкий, у него бритая голова, а шея широкая, как телеграфный столб. Но улыбается он легко и приветливо.

– Шарлотта, – обращается ко мне Тэйт. – Это Хэнк, мой телохранитель.

– Так это та самая Шарлотта, которая мучила моего мальчика, – говорит Хэнк, целуя мою левую руку. – Рад, что ты не стала упрощать ему задачу. Его порой нужно держать в узде.

– Делаю, что могу, – улыбаюсь я.

– Не думаю, что мне понравится, если вы двое сговоритесь против меня, – шутит Тэйт и тянет меня за собой.

– На сегодня все, Ти? – спрашивает Хэнк, когда мы оказываемся в холле.

– Думаю, да, – отвечает Тэйт, скользнув по мне взглядом.

– Тогда поставлю машину в гараж. Дай знать, если она тебе понадобится.

– Спасибо, Хэнк.

– Рад знакомству, Шарлотта, – добавляет телохранитель.

– Взаимно.

Хэнк выходит на улицу, закрыв за собой дверь. А я застываю на месте, потрясенная пространством дома. Впечатляющего вида каменные стены устремляются ввысь, как в музее современного искусства. Окна начинаются у самого пола и доходят до потолка. Дом освещен мягким золотистым сиянием, который струится из каждой щели и ниши в стенах, будто они сами светятся.

Мы проходим через гостиную, в углу которой стоит большой белый рояль. Его поверхность настолько блестящая, что отражает падающий на нее свет. Все кажется чистым, накрахмаленным и безукоризненным. Даже слишком. В доме нет рамок с фотографиями членов семьи и друзей, никаких признаков того, что здесь кто-то живет.

На одной из стен висит несколько золотых и платиновых дисков – под каждым из них выгравировано название альбома. Все это кажется каким-то нереальным. Внезапно меня как ударило – я здесь.

Я в доме Тэйта Коллинза.

Глава 7

Здесь столько дисков, что невозможно сосчитать, и мне хочется расспросить о них Тэйта, но он равнодушно проходит мимо, словно их нет. Высокие окна выходят на бассейн, дальний край которого будто обрывается, открывая крутой спуск и роскошный вид.

– Ты голодна? – спрашивает Тэйт. – У меня тут выбрать особо не из чего, но, возможно, осталась пицца, или давай что-нибудь закажем…

– Нет, все в порядке, – отвечаю я, покосившись на него. Аппетита у меня все равно нет. Я по-прежнему отношусь к нему с опаской, по-прежнему чувствую настороженность. От одной только его близости мой пульс учащается. – Мы можем выйти на улицу?

Меня влекут слабые огоньки, играющие на поверхности воды в бассейне. Не знаю, видела ли я когда-нибудь место прекраснее.

Тэйт касается одной из дверей, и она начинает складываться гармошкой. Следом за ней сама собой складывается вся стеклянная стена целиком, так что гостиную и задний дворик теперь ничего не разделяет.

Воздух тут же наполняется ароматом зелени и свежескошенной травы. Перед нами протянулся длинный прямоугольный бассейн, вода в котором светится ярко-синим цветом. За бассейном – широкая полоса газона, откуда открывается огромная панорама вплоть до горизонта. Масштабы этой картины завораживают – целый мир, застывший в отдалении. Тэйт подводит меня к кромке травы, и я сажусь рядом с ним, скрестив ноги. Я настолько потрясена, что не протестую, когда он берет меня за руку. Мы сидим над отлогим склоном холма, который спускается вниз, а там, далеко внизу, бесконечная масса сверкающих огней – Лос-Анджелес. Сверху город выглядит невероятно – словно сказочная страна, раскинувшаяся до самого темного океана.

– Со временем к этому привыкаешь, – произносит Тэйт, словно читая мои мысли.

– Не думаю, что я бы привыкла. Отсюда все кажется другим.

– Это всего лишь иллюзия. – Он вытягивает перед собой ноги. – Издалека все может казаться прекрасным.

Я перевожу взгляд от прекрасной картины на горизонте на Тэйта, позволяю себе присмотреться к невозмутимым, жестким чертам его лица. Оно всегда выглядит сдержанным, непроницаемым. Я вдруг понимаю, что он по-прежнему держит меня за руку, отнимаю ее и провожу ладонями по острым стеблям травы.

– Почему? – спрашиваю я.

– Почему что?

Я зарываюсь пальцами в траву, ощущая влажную землю под ней.

– Почему ты не сказал мне, кто ты?

На мгновение его лицо расслабляется, а потом он говорит:

– Ну, я увидел тебя.

– Когда?

– В тот первый вечер, когда оказался у цветочного магазина. Поэтому я и вошел – заметил тебя в окне. – Тэйт облизывает губы. – Ты смотрела в свой телефон и улыбалась, а потом рассмеялась. – Он бросает взгляд на мои руки, погруженные в траву. – Ты показалась мне такой красивой. Самой красивой из всех, кого я встречал.

Его слова – будто искры, которые вспыхивают и потрескивают в пространстве между нами. Никто прежде не говорил мне таких слов, и, хотя рассудок подсказывает мне, что Тэйт, возможно, повторяет подобное каждой девушке, которую приводит к себе домой, все равно мое тело, словно поток электричества. Нервные окончания оголены.

– На самом деле я не за цветами пришел, – продолжает он. – Я просто хотел пообщаться с тобой. А когда понял, что ты не знаешь, кто я, растерялся. – Он слегка хмурится. – Я солгал и сказал, что мне нужны розы. Но с самого начала выбирал их для тебя.

Я вытираю ладони о колени, пытаясь не придавать значения своей реакции на эти слова.

– Я понял, что должен увидеть тебя снова. Ты меня заинтриговала. Не помню, когда я в последний раз общался с кем-то, кто меня не знает.

– Значит, ты пригласил меня на свидание только потому, что я тебя не узнала? – Я произношу это резким тоном, пытаясь осадить нарастающее между нами напряжение.

– Нет. Не только поэтому. – Тэйт смотрит на меня, но я не поворачиваюсь к нему и не встречаюсь с ним взглядом. Я себе не доверяю. – В тебе было нечто такое… и есть… – Он умолкает, не договорив.

Я не совсем понимаю, что именно он имеет в виду, и чувствую, как кожа на лбу собирается в складки, но по-прежнему на него не смотрю.

– Тебе не стоило лгать, – говорю я.

При воспоминании о том вечере, о папарацци и о напирающей на нас толпе у меня внутри затягивается узел. Я оказалась в таком идиотском положении.

– Я не лгал, – возражает Тэйт, и я понимаю, что он прав, но все равно это кажется каким-то подвохом. – Я хотел понять, согласишься ли ты пойти со мной на свидание, не зная, кто я, – добавляет он.

– Так это была проверка?

– Нет – не проверка. – Он качает головой, скользя по мне взглядом: по моим скулам, моим волосам, спадающим на шею, губам. – Ты мне была интересна.

– Напрасно. Во мне нет ничего интересного.

– А я так не думаю. Я хочу узнать тебя ближе.

Я не отвечаю. Не могу. Мне с трудом удается ровно дышать. Тэйт снова берет мою руку, подносит ладонь к губам, едва касаясь ее. Меня пробирает дрожь, когда я смотрю на это, на форму его рта. Я заставляю себя отвести взгляд, снова вглядываюсь в мерцающие далеко внизу огни города.

– Настоящая? – Вопрос звучит почти над самым ухом.

– Что? – Мой голос дрожит.

Шероховатым кончиком пальца Тэйт прикасается к внутренней стороне моего левого запястья, проводит по контуру темно-синего треугольника, нарисованного на коже.

Я выдергиваю руку и тру треугольник пальцами.

– Просто чернила. Я всегда его рисую.

– Это что-то означает?

– Треугольник символизирует силу, – объясняю я. – Он способен выдержать давление со всех сторон. – Я поворачиваю запястье так, чтобы рисунка не было видно. – Наверное, мама мне это говорила, но точно не помню.

– Тебе нужно быть сильной?

– Нам всем нужно… в какие-то моменты, – отвечаю я. Как, например, сейчас. Я должна помнить данное себе обещание. Мое будущее уже намечено; у меня есть план. И в нем нет места ни Тэйту, ни сотне бабочек, порхающих в животе.

Он делает долгий выдох.

– Ты еще что-нибудь рисуешь?

– Иногда. – Все время. Мне всегда нравилось рисовать карандашами и красками – в детстве я думала, что стану художницей, когда вырасту. Но потом поняла, что труд большинства художников не оплачивается. Даже Ван Гог и Моне не были признаны в свое время. Поэтому у меня появился более практичный план. Отличные оценки, стажировка, Стэнфорд, медицинский факультет, ординатура, потом работа. Но я не скажу Тэйту обо всем этом.

– Хотел бы я тоже иметь художественный вкус. – Откидываясь назад и опираясь на локти, он поднимает лицо к небу.

– Ты пишешь музыку, – говорю я. – Это намного больше впечатляет, чем умение рисовать каракули.

Его пальцы так близко от моих, и мой взгляд сам по себе скользит по его руке, по напряженным мускулам ближе к плечу, по изгибу его шеи, нежному участку кожи за ухом.

– Не знаю, можно ли это вообще называть музыкой. Все это просто фокусы в студии, – с горькой усмешкой говорит Тэйт. Он смотрит в небо, наводненное светящимися точками, звезды кажутся отсюда намного ярче, их свет не притупляют яркие неоновые вывески и фонари. – Раньше я болел музыкой, она была только моей… но теперь все иначе. Она лишена чего-либо подлинного.

– Поэтому ты перестал выступать? – спрашиваю я. Мне не многое известно о жизни и карьере Тэйта Коллинза, но я слышала по радио о том, что он больше года не выступал на сцене и не выпускал новых альбомов. Он просто-напросто исчез с радаров на самом пике своей карьеры. И никто, похоже, не знает, почему. И мне никогда не было до этого дела… до сих пор. До этого момента, когда я сижу рядом с ним, на его газоне, а его пальцы, его плечо, его тело в такой опасной близости от меня.

Тэйт выпрямляется.

– В этом бизнесе есть и другие отвратительные вещи. – Его взгляд внезапно затуманивается, словно мыслями он устремляется в прошлое. Вспоминает о чем-то, что недосягаемо для меня. – Все вышло из-под контроля, и назад не вернешь.

Он не отвечает. Даже не качает головой. Его глаза устремлены куда-то вдаль – к чему-то далекому.

– Но ты по-прежнему любишь писать музыку? – мягко спрашиваю я, предпринимая попытку вернуть его в реальность.

– Я так давно ничего не писал. Не уверен, что помню, как это делается.

– Сомневаюсь, что такое можно забыть. – Я пытаюсь говорить ободряющим тоном.

Тэйт поворачивается и смотрит на меня впервые за все время этого разговора. Сжимает губы, и его взгляд снова смягчается, словно он постепенно возвращается в настоящее.

– Надеюсь, что ты права.

Его рот расплывается в непринужденной улыбке, а на щеке вновь появляется ямочка.

– Какую из своих песен ты любишь больше всего? – спрашиваю я, надеясь помочь ему вспомнить то, что он раньше любил в своей музыке, а может, и то, что его когда-то вдохновляло.

– Вероятно, ты такой вообще не слышала.

Я отвожу взгляд, слегка смутившись.

– Честно говоря, я слышала не так уж много твоих песен. – Я прикусываю губу, состроив гримасу – может, сойдет за улыбку.

Тэйт смеется – по-настоящему смеется.

– Так даже лучше.

Затем одним прыжком встает на ноги и протягивает мне руку ладонью вверх.

– Иди сюда.

Он помогает мне подняться, и прежде чем я успеваю понять, что происходит, обнимает меня одной рукой за поясницу, притягивая ближе к себе, а пальцы другой руки переплетает с моими – и мы начинаем танцевать.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я. Сердце рвется из груди – наши тела соприкасаются.

– Ты спрашивала, какую из своих песен я больше всего люблю, – говорит он, прижимая меня еще крепче. – Я покажу тебе. Это песня о любви – под нее нужно танцевать медленный танец.

Не успеваю я ответить или запротестовать, или проглотить комок в горле, как он начинает напевать. Сначала едва слышно, а потом нашептывая слова песни, которая кажется мне отдаленно знакомой – это одно из его творений. «Если бы ты знала, каково мне без тебя, ты бы не ушла». И в этом приятном, спокойном тембре его голоса я слышу Тэйта Коллинза – певца. В груди встает комок.

«Твои глаза как изумруды, твое тело – золото.

Если бы ты все еще меня любила,

Если бы поняла, что натворила…»

Он нежно и уверенно держит меня в своих объятиях, шепчет слова песни, и я не сопротивляюсь, я позволяю себе закрыть глаза. Откуда-то налетает ветерок, шелестя листвой дерева вблизи от нас, и, несмотря на то что воздух теплый, по моим рукам пробегают мурашки. Ладонь Тэйта еще крепче прижимается к моей спине, я чувствую его пальцы через ткань футболки. Мы описываем медленный, широкий круг. Я все глубже погружаюсь в происходящее, позволяя моменту завладеть мной.

Открыв глаза, осознаю, что Тэйт смотрит на меня со спокойным и непроницаемым видом. Внезапно он обрывает танец и ведет меня к дому. Разворачивается лицом ко мне почти у самой двери и, обхватив меня руками за талию, прижимает к одной из каменных колонн заднего крыльца. Его глаза ищут мои. Я вижу, как пульсирует жилка в основании его шеи, а потом он близко наклоняется ко мне. Ближе.

Я делаю глубокий вдох, коснувшись его грудью, и он прикрывает глаза. Робко кладу руки ему на грудь, и от собственной смелости у меня перехватывает дыхание. Он такой теплый. Моя ладонь застывает у центра его груди, я чувствую, как учащенно бьется его сердце.

Тэйт проводит пальцем по моей щеке, чуть ниже глаза. Он так близко, что еще чуть-чуть и наши тела и губы соприкоснутся. Я дрожу и закрываю глаза, в предвкушении приоткрыв рот. Чувствую на своих губах его дыхание, теплое и легкое, и понимаю – он рядом. Знаю, что он собирается меня поцеловать.

И хочу этого.

Его руки еще крепче обхватывают меня, и наши тела прижимаются друг к другу. У меня вырывается стон, и прежде чем я успеваю что-то произнести, о чем-то подумать, он закрывает мой рот своим.

Именно таким я и представляла себе первый поцелуй. Его губы касаются моих нежно, но уверенно. Я надеюсь, что не испорчу этот момент, действую чисто инстинктивно. Наши губы соединяются снова и снова. Тэйт прикусывает мою нижнюю губу, мягко оттягивает ее, а потом отпускает. Я чувствую, что у меня вот-вот подогнутся колени, и хватаюсь за его рубашку, сжимая ткань в кулаках.

С каждым прикосновением его губ к моим я словно проваливаюсь куда-то. Тэйт гладит мое лицо. Проводит рукой по щеке, касается рта, подбородка. Его пальцы спускаются вниз по моей шее, задерживаются на ключицах. Я втягиваю воздух, содрогаясь: боюсь, что он осмелится зайти дальше. Хочу, чтобы зашел дальше…

Я распахиваю глаза в тот момент, когда он отрывается от моих губ. Мы оба дышим тяжело, его грудь поднимается и опускается синхронно с моей. Тэйт отстраняется всего лишь на секунду, его темные глаза пристально заглядывают в мои, задавая немой вопрос, на который я отвечаю крошечным кивком.

И тогда он снова целует меня. На сей раз требовательнее. Мои губы открываются под натиском его рта, он проводит кончиком языка по моей нижней губе. Я хватаю воздух ртом, а Тэйт, воспользовавшись этим, целует меня еще глубже. Мой пульс учащается, когда его палец, играя с низким вырезом моей футболки, опускается к солнечному сплетению, оказавшись между чашками бюстгальтера.

И наконец ко мне возвращается рассудок. Паника охватывает все мое существо, я упираюсь руками ему в грудь, и мы отрываемся друг от друга. Я пытаюсь отдышаться, унять свое обезумевшее сердце, но это сложно сделать, пока он теребит мою футболку, касаясь чувствительной кожи под тканью.

– Господи, Шарлотта… – Тэйт качает головой. – Я не могу… – Он умолкает, словно не может понять меня.

Я медленно поднимаю на него взгляд, уверенная в том, что мои щеки сейчас ярко-алого цвета. Мне нужно отойти от него, но я стою оцепенев, а он снова проводит костяшками пальцев по моей щеке. От его прикосновений меня пробирает дрожь. Я делаю резкий вдох как раз в тот момент, когда он собирается поцеловать меня снова, и шепотом произношу:

– Я никогда раньше этого не делала.

– Чего? – Тэйт отстраняется на пару сантиметров.

– Я… я никогда ни с кем не целовалась раньше. – Я закрываю глаза. Судорожно сглатываю.

Тэйт почти неуловимо отходит на шаг назад, но меня внезапно обдает холодом.

– Ты никогда ни с кем не целовалась? – В его голосе звучит недоверие.

Я медленно качаю головой.

– Я никогда не делала… ничего подобного.

Его реакция становится для меня неожиданностью.

– Я так не могу. – Тэйт произносит это жестким тоном, его слова, словно глыбы льда, врезаются в меня острой кромкой. Он отходит от меня, и мир врывается между нами: ночной воздух, ветер, шелестящий листвой деревьев, звук проезжающей в отдалении машины. – Ты должна уйти. – Он произносит это ровным, бесстрастным тоном и внезапно будто бы оказывается за миллион километров от меня. Пространство между нами кажется ледяным, словно он никогда не стоял со мной рядом, словно я все это себе придумала.

Не глядя на меня, Тэйт разворачивается и идет в дом. Я не могу сойти с места, я будто вдавлена в каменную колонну, у которой он меня оставил, перед глазами все плывет.

Следующие несколько минут проходят, как в тумане. Хэнк торопливо ведет меня к подъездной дорожке, где уже стоит заведенный черный автомобиль. Он открывает передо мной заднюю дверцу, и я потрясенно смотрю на массивный каменный фасад дома. Жду, что увижу лицо Тэйта в одном из окон, как, отодвинув шторы, он наблюдает за мной, но на меня лишь мрачно взирают холодные стены, подчеркивая мое невыразимое одиночество.

Глава 8

Сейчас вечер среды, и я сижу в позе лотоса на полу своей комнаты. В одной руке учебник, в другой – Лео. Мие нужно было в душ, и я предложила помощь. Но еще я должна срочно все вызубрить перед завтрашней контрольной по истории Америки.

Я постукиваю маркером по краешку учебника и смотрю на Лео, который блаженно жует разноцветный прорезыватель в форме связки ключей от машины.

С того вечера прошло три недели. Три недели с тех пор, как я позволила Тэйту Коллинзу меня унизить.

Еще раз.

И я до сих пор не могу об этом забыть.

В школе был завал: безумное количество материалов и подготовка к экзаменам в середине семестра. На работе – вереница серых однообразных дней. Все как раньше, когда Тэйта еще не было в моей жизни. Я с головой погрузилась в учебу, взяла лишние часы в лаборатории – только бы не думать о нем. Я продолжаю ждать, что он придет в магазин или пришлет в школу еще один букет, но этого не происходит. Холли конечно не терпелось узнать, что было после того, как тем вечером я уехала из магазина вместе с Тэйтом. Я оказалась права, заявила я ей на следующий день, придя на работу. Зря я дала ему еще один шанс. Он полный урод. Она обняла меня, сказав, что гордится мной – тем, что я сделала этот шаг. И добавила, что из-за этого эпизода с Тэйтом я не должна видеть любовь в дурном свете. Увы, уже слишком поздно.

Я должна радоваться. Он оставил меня в покое – я сама говорила, что хочу этого. Хорошо, что все кончилось. Но почему я не могу перестать о нем думать? И это меня бесит.

Я слышу звук захлопывающейся входной двери – бабушка вернулась с работы. Она заглядывает ко мне в спальню, и Лео, едва заметив ее, тянет к ней свои пухленькие ручки. Иногда мне кажется, что он любит ее больше всех. Но подождите, вот он подрастет, и я смогу угощать его молочными коктейлями и строить вместе с ним песочные замки на пляже. Тогда я стану крутой тетей, и Мия с бабушкой не смогут со мной тягаться.

– Как продвигается учеба? – спрашивает бабушка, нагибаясь за Лео. Его щечки растягиваются в улыбке, когда она поднимает его высоко в воздух, а потом принимается покачивать на руках.

– Похоже, я уже час глазею на одну и ту же страницу.

Она понимающе хмыкает.

– Ты уже пару недель не можешь сосредоточиться.

– Так и есть, – киваю я. – Не знаю, что со мной не так.

Хотя я-то знаю – я точно знаю, что не так. Он не выходит у меня из головы.

– Я могу присмотреть за Лео, а ты попробуй снова, – предлагает она, направляясь к двери с Лео, висящим у нее на бедре. Воротничок ее нежно-голубой рубашки уже у него во рту.

– Спасибо, – улыбаюсь я ей. Но меня отвлекает вовсе не Лео. А другой человек. Человек, которого мне хотелось бы забыть. Но дни идут, а мне все тяжелее. Словно мой мозг поднял мятеж против меня – и становится хуже, а не лучше.

Покачивая Лео, бабушка приостанавливается в двери и поворачивается ко мне.

– Ты так упорно трудишься, Шарлотта, – неожиданно произносит она с серьезным лицом. – Не помню, чтобы ты позволяла чему-то отвлечь тебя от намеченных целей. Я вижу, что как ты загружена: школа, работа, практика и Стэнфорд. Я хочу, чтобы ты знала, как я горжусь тем, что будущее для тебя всегда было приоритетом. Что бы ни занимало твои мысли последнее время… – она вздыхает. – Просто помни, что нынешние проблемы временны. Через год ты будешь уверенно идти своим путем.

Я киваю. Но после того, как бабушка уходит, закрываю учебник и откидываю голову на изножье кровати. Я не могу больше терпеть эти эмоции. Не могу притворяться, что все нормально.

Мне нужно что-то с этим сделать.

* * *

Я слишком быстро мчу по бульвару Сансет, все сильнее нажимая на педаль газа. «Вольво» реагирует на растущую скорость визгом.

Прошлым вечером я сидела у себя в комнате, и мои мысли то и дело возвращались к Тэйту. И я вдруг осознала, что не смогу просто взять и забыть. Я раз за разом прокручивала в голове тот вечер у него дома. И это не кончится, пока я не узнаю, что произошло на самом деле – почему он выгнал меня, как только узнал, что я никогда ни с кем не целовалась. Почему это имеет такое значение? Почему он оттолкнул меня? Я мчусь по улицам Западного Голливуда. Я должна сейчас быть дома и заниматься. А вместо этого собираюсь сделать нечто, о чем могу пожалеть.

Я делаю радио погромче и до конца опускаю стекло, пытаясь заглушить мысли, притупить болезненное чувство гнева, который пульсирует в моей груди. Ветер треплет мои волосы, переплетая и спутывая пряди. Я сжимаю руль и сильнее давлю на газ. Песня по радио кончается, и начинается следующая. Из динамиков вырываются ритмичные басы, и дверцы машины начинают громыхать. Мое горло сжимается, когда я слышу голос, рвущийся из динамиков:

«Если бы ты все еще меня любила.

Если бы поняла, что натворила.

Я не могу уснуть без тебя,

моя постель холодна».

Воспоминания оживают во мне прежде, чем я успеваю задушить их; я вспоминаю, как голос Тэйта лился мне в ухо, как он напевал эту песню, шептал слова, а мы кружились под бескрайним небесным сводом, усыпанным звездами.

«Мои сны похожи на кошмар.

Мне снятся твои прикосновения…»

Я ударяю ладонью по регулятору громкости, одним движением вырубая звук. Быстро сворачиваю направо на следующем перекрестке, уезжая прочь от дома, от рассудительной, разумной девочки, которая сегодня должна готовиться к экзаменам, дорабатывать заявление на поступление в Стэнфорд, с опережением читать заданную литературу. Вместо этого я выбираю ту дорогу, по которой мы с Тэйтом ехали тем вечером, когда он вез меня среди холмов, а огни города кружились и танцевали за тонированными стеклами машины.

Я с легкостью повторяю тот же маршрут, словно мои руки его помнят. Вхожу в крутые повороты, преодолеваю подъемы, пока передо мной не появляются те самые ворота. Но у меня нет специальной кнопки. Я опускаю стекло и смотрю на крошечный мигающий огонек сигнализации.

– Кто это? – Из динамиков внезапно раздается голос Хэнка, и от неожиданности я подпрыгиваю на месте.

– Эм… это я. Шарлотта. – Понятия не имею, зачем Хэнку меня впускать. Это была глупая идея.

Но после непродолжительной паузы Хэнк удивляет меня:

– Проезжай.

У меня трясутся руки, пальцы нервно барабанят по рулю. Ворота открываются, и вот я делаю круг по подъездной дорожке перед домом Тэйта. Припарковавшись, набираю воздуха в грудь и поднимаюсь по ступеням к двери. Она распахивается, и я вижу массивную тень Хэнка, заполняющую почти весь дверной проем.

– Да, Шарлотта? – произносит он, с удивленным видом глядя на мою полуразвалившуюся машину.

– Мне нужно увидеть Тэйта. – Мой голос звучит твердо.

– Он тебя ожидает?

Я подаюсь в сторону, заглядываю через Хэнка в дом. В камине мерцает слабый огонь, но в полумраке гостиной никого не видно.

– Он здесь? – спрашиваю я.

Хэнк выходит вперед, дверь за ним закрывается.

– Я не должен сообщать тебе это. – Он бросает взгляд на дом, потом снова на меня. – Но, по правде сказать, Тэйт уже пару недель как сам не свой.

И с этими словами Хэнк широко распахивает дверь и отходит в сторону, пропуская меня в дом.

Я недоуменно смотрю на него, потрясенная этим его поступком, а потом делаю несколько робких шагов в глубь коридора. Я слышу, как Хэнк удаляется, закрыв за собой дверь.

Я одна, в доме Тэйта.

И вдруг из темноты дома передо мной внезапно возникает Тэйт. При виде его у меня перехватывает дыхание. Он в одних джинсах, его голая грудь поблескивает в мерцающем свете пламени, а загорелая кожа кажется еще смуглее.

Мне хочется закричать ему в лицо, что он мерзавец, что у него не было права поступать со мной так. Я хочу, чтобы ему стало стыдно за то, что он сделал, хотя какая-то часть меня предательски надеется, что есть какое-то объяснение, какая-то причина словам, которые он произнес тем вечером. Но прежде чем мои мысли успевают оформиться в предложения, Тэйт спрашивает:

– Что ты здесь делаешь?

– Я… – Меня всю трясет. Я приехала сюда без какого-либо плана. Он смотрит на меня прищурившись, словно пытается разглядеть в приглушенном свете. Словно причина моего визита может быть написана на моем лице.

Но я задаю вопрос, который должна задать:

– Почему ты выгнал меня тем вечером?

Тэйт отворачивается к камину, в котором танцуют и искрятся языки пламени.

– Все из-за того, что меня никто раньше не целовал? Я все-таки оказалась слишком невинна и скучна для тебя? – напираю я. Мне невыносим звук собственного голоса, но я должна понять, почему он снова меня унизил. – Мне просто нужно, чтобы ты сказал это.

– Нет, – произносит он, оглянувшись на меня через плечо.

– Тогда что? – говорю я, подходя на шаг ближе. – Почему ты оттолкнул меня после всех усилий, которые приложил для того, чтобы меня сюда притащить?

– Я тебе не подхожу, – отвечает он так, будто это все объясняет.

С моих губ слетает усмешка – жесткая ледяная усмешка.

– Прости, что? По всей вероятности, ты так не считал три недели назад, когда не давал мне проходу. – Я подхожу еще ближе, все явственнее ощущая жар от камина.

Я хочу понять.

– Просто в конечном итоге я причиню тебе боль.

– Что это вообще значит? – восклицаю я. Мой голос набирает силу, но у Тэйта такой вид, словно он погрузился в воспоминания и оказался мыслями где-то далеко, в каком-то известном лишь ему одному месте. – Ты считаешь меня слабой? Из-за того, что я никогда не целовалась? На самом деле намного труднее не делать этого, я тебе…

– Нет, – обрывает меня он. В его глазах внезапно отражается усталость.

– Я не слабая. И могу сама принимать решения о том, что мне подходит, а что нет, – говорю я. Я удивлена убежденностью, которая звучит в моем голосе. По правде сказать, я точно не знаю, чего хочу. Я приехала сюда, чтобы устроить ему разнос? Или сказать, что он совершает ошибку? Я сама уже ничего не понимаю.

Тэйт качает головой, это движение почти неуловимо.

– Тебе лучше просто уйти.

– Ты сам все это затеял, ты присылал мне розы, приходил ко мне на работу, ты скупил все до последнего цветы в магазине. Я не просила тебя делать все это. Но теперь… теперь я здесь. И просто хочу… – Но я не могу закончить фразу.

– Чего ты хочешь? – спрашивает он.

– Я… – Я качаю головой. – Не знаю.

– А я думаю, что знаешь.

Тэйт смотрит на меня, чуть приоткрыв рот, будто читает мои мысли, которые ведут в моей голове бой с переменным успехом, путаясь и сталкиваясь друг с другом.

– Я не хотел причинить тебе боль, – говорит он. – Этого я точно не хотел.

– Тогда чего хочешь ты? – спрашиваю я, пожалев об этих словах, как только они слетают с моего языка. Я больше не могу доверять собственным мыслям, собственному голосу. Я говорю то, что в обычной жизни никогда бы не произнесла вслух – о чем никогда бы не подумала, если уж на то пошло.

– Шарлотта… – Тэйт делает шаг ко мне, но очень несмело, словно боится, что я рвану к двери и убегу отсюда без оглядки. Но я стою как вкопанная. Мысли – безрассудные и логичные – ведут в моей голове бой с переменным успехом, слова путаются и сталкиваются друг с другом. – Прости за тот вечер, – говорит он, сдвинув брови так, словно ему правда жаль, словно ему больно вспоминать о случившемся. – Прости за то, как я поступил. Все это было слишком неожиданно. Я не думал, что стану первым, кто тебя поцелует. Кроме того, есть вещи, которых ты обо мне не знаешь. – Тэйт делает глубокий вдох, а потом снова переключает внимание на меня. – Но мне тебя не хватало. – Его рот сжимается в ровную линию. – Я не могу перестать о тебе думать. И я не знаю почему… но я уже давно не испытывал такого. А потом ты появляешься здесь, и все, что мне хочется сделать, – это снова поцеловать тебя, попросить тебя не уходить. Но я знаю, что не стоит.

– Почему нет? – спрашиваю я.

– Потому что я могу заставить тебя страдать. Потому что мы живем в разных мирах – и я не хочу рушить твою жизнь.

– Это мне решать, не тебе? Я достаточно умна, чтобы понять, с чем я смогу справиться, а с чем нет.

– Мне это известно, – соглашается он. – Отчасти этим ты меня так завораживаешь. Ты знаешь, чего хочешь от жизни, точно знаешь, куда идешь, и я завидую этому. – Я слушаю его, наморщившись. Будто бы я такая ответственная, предсказуемая. Возможно, я не хочу быть такой больше – по крайней мере в том, что касается предсказуемости. – Я просто не хочу все портить.

– Ты ведешь себя так, словно наши отношения заранее обречены на провал. Словно все при любом раскладе закончится катастрофой. – Поверить не могу, что я это сказала – я спорю с ним по поводу отношений, которых у нас нет.

– В моей жизни в последнее время все именно так.

– И поэтому ты никогда больше не будешь предпринимать попыток? – Я говорю, как Холли, это так не похоже на меня. Я же королева потерянных возможностей, если только они не просчитаны. И теперь я прошу его рискнуть. Мой логический ум не участвует в этом разговоре – я руководствуюсь исключительно сердцем.

Тэйт подходит ко мне ближе. Он заглядывает мне в глаза, и наше дыхание становится синхронным.

– Этого ты хочешь? – спрашивает он. – Попытаться?

У меня перехватывает дух. Мои губы приоткрываются, я пытаюсь найти правильные слова, но голова пуста. Я не могу признаться в том, что на самом деле чувствую. Ни себе, ни ему.

Но, прежде чем я успеваю придумать способ уклониться от этого вопроса, Тэйт внезапно делает шаг ко мне. Обхватывает мое лицо руками, привлекает к себе и впивается в мой рот. Долю секунды я пребываю в оцепенении. Замираю под его прикосновениями. Но потом тепло его губ проникает в меня, и я сдаюсь – целую его в ответ. Я вдыхаю его, воздух перетекает из его легких в мои. У него требовательные, ищущие губы. Кончиками пальцев я едва касаюсь его твердой груди, и в моем животе неистово порхают бабочки.

Мои ресницы трепещут, и Тэйт на мгновение отстраняется, словно пробуя на вкус пространство между нами, а потом снова целует меня, на этот раз нежно. Мое сердце совершает бешеный рывок, когда его пальцы прикасаются к моей щеке, скользят вниз, спускаются по изгибу шеи.

Но дальше они не движутся, потому что Тейт отнимает руку, и меня охватывает страх, что он поступит так же, как и в прошлый раз: отшатнется и вновь оставит меня в одиночестве. Однако на сей раз Тэйт не отходит в сторону, он захватывает пальцами прядь моих волос и заправляет их мне за ухо, а потом оставляет на моих губах легкий поцелуй.

– Прости. – Он осторожно опускает руку, словно только что нарушил какое-то правило, вторгся в мое личное пространство – утратил над собой контроль на одно короткое мгновение и теперь ему необходимо извиниться. – Мне не стоило этого делать. Но я не смог удержаться.

– Я не такая хрупкая, как ты думаешь.

– Я начинаю это понимать, – говорит он, и его глаза улыбаются.

Проходит мгновение; сердце рвется из груди, мечтая о том, чтобы он прикоснулся ко мне снова. Чтобы его губы слились с моими. Я смотрю в пол, пытаясь обрести самообладание.

– Что теперь? – спрашиваю.

– Зависит от того, как ты ответишь на мой вопрос, – говорит Тэйт, глядя мне в глаза. – Ты хочешь попытаться?

Я боюсь, что голос откажет мне, но слова вырываются из горла на одном выдохе.

– Да, – сознаюсь я, удивляя саму себя. – А ты?

Тэйт придвигается ближе, и я жду, что он снова поцелует меня, но вместо этого он произносит:

– Больше всего на свете.

Но потом его глаза перестают излучать тепло – вместо этого в них появляется нечто другое.

– Только мы не должны торопиться, – добавляет он, сглотнув.

Мои брови ползут вверх, я не понимаю, к чему он клонит.

– Мне нужно точно знать, что ты не пострадаешь, – говорит Тэйт. – Должны быть правила.

– Какие еще правила? – Я растеряна.

– Правила, регулирующие наши отношения.

– Звучит как какая-нибудь деловая сделка, – с тревогой говорю я.

– Только так все получится. Только так я смогу тебя защитить.

– Тебе не нужно меня защищать.

Тэйт едва уловимо вздрагивает.

– Нет, нужно.

– Все это больше похоже на контроль, а не на защиту. От чего именно ты собираешься меня защитить?

Он вздыхает.

– Моя жизнь порой бывает безумной. В моем мире все происходит стремительно. Нельзя, чтобы ты попала в этот водоворот – чтобы ты делала что-то, чего делать не хочешь.

– И снова повторюсь, я вполне уверена, что способна сама принимать решения. – От гнева у меня начинают пылать щеки.

– Я только хочу сказать, что ты можешь оказаться к этому не готова – к тому хаосу, который сопутствует отношениям с кем-то вроде меня. Ты сама видела, что произошло тогда у бара. Безумные фанаты, которые хотели разорвать меня на кусочки. Порой приходится несладко. И я хочу тебя от этого оградить. Мы будем двигаться небольшими шагами. Не будем спешить.

– Это значит, ты хочешь решать, когда нам видеться, когда у нас свидание, как далеко мы зайдем?

Тэйт устало проводит рукой по глазам.

– Послушай, я знаю, что тебе это кажется крайностью, но ты не понимаешь, каково это. То, что случилось тем вечером, – только верхушка айсберга. Каждый мой поступок раздувается, с пристрастием изучается и подвергается оценке. Я… я должен иметь контроль над происходящим.

– И меня ты тоже хочешь контролировать?

– Нет. Но встречаться со мной – не то же самое, что с кем-то еще. Это сопряжено со множеством сложностей, и только я знаю, как их избежать. Это значит, что я должен устанавливать границы. Ради твоей и моей безопасности.

– Правила, ты хочешь сказать. А что если я захочу тебя увидеть, поцеловать? Мне позволено это делать? – Я говорю отрывисто и понимаю, что скрестила руки на груди, чтобы не дать ему подойти ближе.

Тэйт делает выдох.

– Да, конечно. Но будут ограничения, по крайней мере сначала. Ты должна мне довериться.

Я качаю головой и отвожу взгляд, сжимая и разжимая зубы.

– Все должно быть именно так, Шарлотта. – В его голосе не слышно ни утешения, ни мольбы. Он знает, что это бесполезно.

Мамино кольцо внезапно кажется мне слишком тяжелым. Я трогаю его большим пальцем. По коже пробегает холодок.

– Нет, – говорю я. – Я этого не хочу. Только не так. Я пытаюсь понять, но все, что тебе нужно, – это установить границы. Так быть не должно.

– Но это единственно возможный путь, – отвечает он. И в голосе слышится жесткость. – Я устанавливаю границы… Я контролирую наши отношения. Или все кончено.

У меня пересыхает во рту. Поверить не могу, что он говорит такое. Но я знаю, как должна поступить.

– Тогда, видимо, все и впрямь кончено, – выдавливаю я. Теперь уже я делаю большой шаг в сторону, не в состоянии моргнуть, с трясущимися руками. Всю свою жизнь я пыталась удержать контроль в своих руках: сама определяла свое будущее, свой путь, принимала только правильные решения. Я никому еще не позволяла себя контролировать и уж точно не собираюсь делать это сейчас.

Тэйт даже не пытается меня удержать, уговорить остаться; он исподлобья наблюдает, как я выхожу в холл, а потом оказываюсь у входной двери.

Он нужен мне… но не так.

Не оглядываясь, я выбегаю за дверь. Мои ноги шлепают по каменным ступеням, а глаза жжет от подступивших слез.

Как только я оказываюсь снаружи, меня окутывает неподвижный вечерний воздух, и я пью его большими глотками, воображая, как он остужает мою горящую плоть, все те места, к которым он прикасался.

К которым он никогда больше не прикоснется.

* * *

Поздно ночью я скидываю с себя одеяло. Жара почти осязаема, капли пота блестят на теле. Рядом с кроватью открыто окно, но я не ощущаю ни малейшего дуновения ветерка. Слышится только монотонное гудение насекомых – другой мир в движении.

Лежа поверх одеяла, я заставляю себя снова закрыть глаза. Но в голове не перестают крутиться мысли о Тэйте. Я по-прежнему ощущаю вкус его губ, чувствую жар его рта, прильнувшего к моему, натиск его рук, слышу тихий голос, которым он пел песню мне на ухо.

«Ты хочешь попытаться? – спросил он сегодня после нашего поцелуя. – Я должен иметь контроль над происходящим. Только так все получится. Только так я смогу тебя защитить». Его слова вновь и вновь звучат у меня в голове. Зачем ему так нужен контроль? Чего он так боится? И почему уверен, что я пострадаю?

Я знаю, что Тэйт другой. Он популярен, богат и живет такой жизнью, которую мне сложно представить. Но, судя по его словам, он на самом деле обеспокоен тем, что со мной что-то может случиться – словно встречи с ним могут каким-то образом разрушить мою жизнь.

Я переворачиваюсь на спину и, широко открыв глаза, смотрю на белый потолок. Мне не нужна его защита. Именно это я и сказала ему сегодня: я способна принимать собственные решения.

И совершать свои собственные ошибки.

Если я хочу именно этого, тогда чего я так боюсь? Ему нужен контроль? Отлично. Он хочет сам решать, в каком русле будут развиваться наши отношения? Без проблем. Хочет говорить мне, когда придержать коней? Что ж, это того стоит.

Это моя жизнь. И если он мне нужен, значит, я заслуживаю этого. Меня не волнует написанное мелким шрифтом.

Я перекатываюсь на живот и протягиваю руку за телефоном. На часах 3:10. Без разницы. Просматриваю список входящих вызовов и нахожу номер, с которого Тэйт звонил мне тем вечером, когда стоял за дверью цветочного магазина. Он отвечает после первого же гудка, я слышу его низкий голос:

– Шарлотта.

– Ладно, – говорю я в трубку. Мое тело все еще разгоряченное, я дрожу от остывающего на коже пота. – Попробуем по-твоему.

Я делаю выдох, между нами повисает тишина. Я отчетливо слышу его дыхание на другом конце линии: если закрою глаза, то смогу представить, что он здесь, в моей комнате.

– Я думал о тебе всю ночь, – наконец произносит он. – Не мог заснуть. – Вот почему он взял трубку на первом же гудке. – Рад, что ты передумала. – Я слышу в его голосе улыбку, и в этот момент понимаю, что сделала правильный выбор.

Мне уже все равно.

Плевать на оговорки и границы.

Плевать на мои правила.

Мне просто нужен он.

Глава 9

– Что с тобой произошло? – спрашивает Карлос, упираясь локтем в металлическую дверцу соседнего шкафчика.

Воспоминания о прошлой ночи все еще гудят у меня в голове: звонок Тэйту в три часа ночи, моя кожа, пылающая от влажного ночного воздуха. Я прячу от Карлоса улыбку. Я не готова рассказывать ему про Тэйта. Возможно, отчасти мне боязно услышать, что скажет друг, – ведь несмотря на все его шуточки он может действительно быть разочарован тем, что я нарушила свое правило не ходить ни с кем на свидания. А вдобавок еще и тот факт, что я встречаюсь с Тэйтом Коллинзом. Мне правда не хочется, чтобы эта информация стала всеобщим достоянием; если мне было так неловко, когда посреди урока мне принесли цветы, то каково же мне будет, узнай все о наших отношениях? Так что, пожалуй, я ничего пока не буду говорить. Мне не нравится скрывать это от Карлоса, но я помню слова Тэйта и не тороплюсь..

– В каком смысле? – уточняю я, бросая рюкзак в шкафчик.

– Ты вся светишься.

– Ничего подобного, – возражаю я. Но сама прикасаюсь к щекам кончиками пальцев, будто могу стереть это с лица. Собираясь на первый урок, достаю учебник по истории – его мягкая коричневая обложка вдоль и поперек разрисована экзотическими цветами и танцующими фигурами, которые я выводила во время скучнейших лекций мистера Трентона по истории Америки.

– Нет, правда, – говорит Карлос, опуская локоть и придвигаясь ближе ко мне. – Я же знаю тебя – ты сияешь. А это прогресс, учитывая, какой депрессивной ты была последние три недели.

Его слова напоминают мне о первом ужине с Тэйтом, когда я еще не знала, кто он такой. Тогда я сказала ему, что нормальные люди в обычной жизни не сияют. А потом узнала, что он один из них – один из тех людей, чьи лица светятся в музыкальных клипах, на бортах автобусов и рекламных щитах. При воспоминании о том разговоре я ощущаю укол стыда. Интересно, правда ли это – что обычные люди тоже могут сиять. Я улыбаюсь.

Эми Роджерс копошится рядом с Карлосом, пытаясь подобраться к своему шкафчику, но он не сходит с места – ждет моего ответа.

Я бросаю на него строгий взгляд.

– И вовсе я не была депрессивной. – Эти слова кажутся неубедительными даже мне. – Мне просто радостно оттого, что сегодня пятница, – говорю я так, словно приближающиеся выходные могут быть причиной того, что моя физиономия лучится.

Карлос как будто верит мне.

– Что ж, здорово, что старушка Шарлотта вернулась. Я тоже ужасно жду выходных. Миссис Дункан завалила нас домашкой по матанализу, и я подумываю о том, чтобы сжечь свой учебник в знак протеста.

– Очень эффективное решение, – отвечаю я с улыбкой.

– Рад, что ты со мной согласна. Еще я решил зависнуть завтра на Netflix[3], развеяться немного.

Я киваю, но потом слышу рингтон своего телефона и начинаю поспешно копаться в сумке.

– Увидимся на английском. – С этими словами Карлос разворачивается и встраивается в поток школьников, направляющихся на первый урок.

Я достаю телефон, на экране все еще светится сообщение.

Оно от Тэйта.

«Можем увидеться?»

Грудь охватывает трепет, по телу разливается жар, и я окидываю взглядом заполненный народом коридор, как будто кто-нибудь из проходящих мимо может прочитать мое сообщение и догадаться, что оно от Тэйта Коллинза. Но никто не обращает на меня внимания – как обычно.

«Да», – пишу я в ответ.

На экране появляется другое сообщение: «Сегодня?»

Я как раз собираюсь ответить, когда из динамика над моей головой аккордом из четырех нот раздается звонок: до начала урока осталось всего пять минут. Я захлопываю шкафчик и смешиваюсь с толпой. На ходу пишу ответ: «Скажи где», и нажимаю «Отправить».

День тянется так, словно время замедлилось. Мы анализируем экзаменационный материал, который я с трудом воспринимаю, а на уроке истории проводят внеплановую контрольную, но я не помню, доделала ли ее до конца.

Я постоянно проверяю телефон в ожидании ответа от Тэйта, который все не приходит.

После уроков, получив очередные задания для школьной газеты, мы с Карлосом направляемся к выходу. Впереди нас ждут выходные. Проходя через массивные двойные двери, Карлос без умолку рассказывает, как сегодня на уроке физкультуры случайно угодил мячом Аманде Коатс в лицо, играя в «вышибалы».

– Конечно, мне было ужасно неловко, – говорит он. – Но эта девчонка слишком сильно накрашена, и на физкультуре мячи, как магнитом, притягиваются к ее лицу…

Он продолжает разглагольствовать, но я слушаю лишь вполуха. Мой взгляд устремлен на дорогу сквозь толпу школьников, которые спешат в разных направлениях.

Там, у обочины, стоит машина Тэйта.

– Я слышал, что Майк Логан сегодня устраивает вечеринку. – Голос Карлоса снова отдается у меня в ушах. – Может, сходим? Должно быть весело.

– Не могу, – отвечаю я, переводя взгляд с машины на Карлоса. Он ее пока не заметил.

– А чем еще тебе сегодня заниматься? Сегодня же пятница, Шарлот. Учеба может подождать до завтра. – Он переминается с ноги на ногу и бросает на меня многозначительный взгляд. – К тому же я думал, что на этой неделе у тебя не было работы в лаборатории – твой профессор вроде как готовится к каким-то новым опытам или что-то в этом роде?

– Знаю… – говорю я, заправляя прядь волос за ухо. – Просто… Мне нужно заранее начать подготовку к экзамену по истории. Похоже, я провалила сегодняшнюю контрольную.

– Это вряд ли. Шарлотта Рид никогда не проваливает контрольные.

– Прости, – бормочу я, насупившись.

– Отлично. – Карлос делает шумный выдох. Но, несмотря на явную досаду, все равно целует меня в щеку, прежде чем уйти. – Позвони мне завтра! Мне нужна твоя помощь с математикой, не забудь!

Я машу ему на прощание, делая вид, что ищу что-то в рюкзаке. Когда Карлос переходит дорогу и исчезает из виду, я спускаюсь по ступенькам к машине. Она не сдвинулась с места с тех пор, как я вышла из здания. Я начинаю сомневаться, подходя ближе: может, я ошиблась – может, это не Тэйт.

Но тут дверца распахивается.

Я застываю на месте, вглядываясь в темноту салона.

– Ты садишься? – Из темноты доносится голос – голос Тэйта.

Мое сердце подскакивает в груди, и я быстро окидываю взглядом парковку и газон перед школой. Только Дженна Санчез, которая, как мне кажется, до сих пор расстроена тем, что в тот день на уроке английского цветы принесли мне, а не ей, смотрит на меня с боковой дорожки, где стоит и болтает со своими друзьями. Но потом она отворачивается.

Я скидываю с плеч рюкзак и ныряю на пассажирское сиденье. Тэйт улыбается мне. Вид у него почти застенчивый.

– Привет, – говорит он.

– Я не знала, что ты меня заберешь.

– Хотел устроить тебе сюрприз.

– У тебя получилось. – Я пытаюсь сдержать улыбку, которая так и рвется с моих губ. Не хочу, чтобы он знал, как я рада его видеть. Это кажется мне глупым, девчачьим и вообще на меня не похожим.

– Я знаю, что ты, возможно, еще сомневаешься. Но когда ты позвонила ночью, я… мне не терпелось увидеть тебя снова.

Я поднимаю на него взгляд. Изогнутые губы, темные глаза и миллион загадок, которые я еще не разгадала. При виде него мое сердце начинает подскакивать к самому горлу. Та усталость, которую я ощущала до встречи с ним, испарилась. Все нервные окончания в моем теле воспламеняются, когда он рядом.

А потом я замечаю в его руках полоску черной ткани.

В его руках черная полоска ткани.

– Что это? – спрашиваю.

– Повязка на глаза. – На его щеке играет ямочка. – Я хочу отвезти тебя кое-куда, но это тайна.

Я беспокойно ерзаю на сиденье. Повязка на глаза, серьезно? Я должна сейчас же выйти отсюда. Поехать домой и поработать над своими эссе для Стэнфорда, сделать домашнее задание, дать Мии отдохнуть от Лео – все что угодно, только не это. И тем не менее остаюсь на месте.

– Шарлотта, – произносит Тэйт мягко. – Ты мне веришь? – Он говорил нечто подобное вчера вечером. Для него это важно. Я хочу, чтобы он знал: я готова попытаться.

Поэтому киваю.

– Я верю тебе.

С этими словами я поворачиваюсь лицом к окну. Мое отражение смотрит на меня: широко распахнутые глаза, волосы, лезущие в лицо. А потом отражение исчезает: Тэйт завязывает мне глаза. Я прикусываю нижнюю губу.

– Не слишком туго? – шепчет он мне на ухо.

Я качаю головой, нет. От его горячего дыхания у меня в животе разливается пьянящее тепло.

– Не подглядывать, – добавляет он.

Автомобиль трогается с места, встраивается в поток.

Теперь, когда я лишена возможности видеть, остальные мои чувства обостряются. Я слышу размеренное, едва различимое дыхание Тэйта. Чувствую его запах – чистый, свежий аромат одеколона и что-то еще, напоминающее соленый океанский воздух. Я представляю, что он приближается ко мне, воображаю, какого это – ощущать его прикосновения, не видя его самого.

На протяжении нескольких минут в машине царит тишина, а потом Тэйт спрашивает:

– О чем ты думаешь?

– Не… – начинаю я, но обрываю себя на полуслове. Я знаю, ему нужен искренний ответ. Чувствую это по его тону – он хочет услышать правду. Но не могу признаться, что думаю о его прикосновениях, поэтому говорю:

– Об океане.

И отчасти это правда.

– О чем именно?

– О воздухе. Он пахнет солью и солнцем, а еще чуть-чуть зеленью. И… – Я умолкаю, но Тэйт ничего не говорит. Теперь я с трудом слышу его дыхание, словно он задержал его в ожидании продолжения. – Я думаю о прикосновениях волн, – добавляю я, – когда они забираются все выше по твоим ногам. В детстве я всегда считала, что море живое, что оно пытается утащить тебя подальше от берега. И так… отчаянно, словно тянется к тебе из самой глубокой точки океанского дна. Порой мне хочется позволить ему – позволить унести меня на глубину, где я могла бы дрейфовать тысячи миль, пока благодаря волнам я не окажусь на берегу какого-нибудь далекого континента. Мне нравится думать об этом.

Воцаряется тишина, и я гадаю, смотрит ли Тэйт на меня.

– Мне нравится твой образ мыслей, – наконец произносит он, и я слышу, как он меняет положение в кресле.

Я облизываю губы, потом прикусываю нижнюю. Тэйт делает вдох.

– Шарлотта… – говорит он с мольбой в голосе.

– Что?

– Просто… не делай так, ладно?

– Не делать как? – спрашиваю я и, к собственному удивлению, начинаю ощущать себя в своей тарелке. Мне это нравится. Я снова мягко закусываю губу. Знаю, что он смотрит на меня, и все мое тело покалывает, как будто он прикасается ко мне. Словно это он покусывает мои губы.

– Шарлотта. Я вряд ли это выдержу. – Я слышу в его голосе улыбку. – Ты сведешь меня с ума.

Значит, не только Тэйт обладает властью в наших отношениях, что бы он ни говорил. Я откидываюсь в кресле, улыбаясь про себя.

Машина плавно останавливается, и я понимаю, что звуки города стали тише. Мы уже не на одной из главных улиц.

Когда дверца открывается, меня окутывает внезапный порыв ветра – несмотря на то что он теплый и мягкий, по моим рукам пробегают мурашки. Когда Тэйт прикасается ко мне, чтобы помочь выйти из машины, между нами словно проскакивает разряд электричества. Вдали раздается гудок автомобиля. Я понятия не имею, где мы находимся.

Я делаю всего несколько шагов, а потом через дверной проем попадаю в какое-то здание, где витает запах пыли и мебельной обивки.

Моя нога упирается во что-то твердое.

– Ступени, – поясняет Тэйт.

Я поднимаю правую ногу, сначала очень неуверенно, боясь, что упаду лицом вперед и разобью себе нос. Но Тэйт крепко меня держит – одна его рука обхватывает мою талию, пальцы другой переплетены с моими. Так мы поднимаемся по устланной ковром лестнице.

– Где мы? – спрашиваю я, оказавшись наверху. Вытянув перед собой свободную руку, пытаюсь нащупать что-нибудь, что поможет мне определить наше местонахождение. Но пальцы ловят лишь воздух. А Тэйт не отвечает. Вместо этого он ведет меня вперед, а потом перестает поддерживать. Я чувствую себя лишенной опоры, словно могу упасть в любую секунду.

– Тэйт? – шепотом произношу я, кончиками пальцев прикасаясь к повязке на глазах, но внезапно он снова оказывается рядом и медленно проводит ладонями по моим рукам снизу вверх. Я задерживаю дыхание, чувствуя, как его пальцы скользят по моей шее, поднимаясь к волосам, и наконец он развязывает повязку, и она падает с моих глаз.

Я моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд в просторном тускло освещенном помещении. Это огромный и изысканно украшенный кинотеатр, с золотой окантовкой сводчатого потолка и красными занавесками до самого пола. Мы на балконе второго этажа, под нами – ряды пустых кресел и огромный экран впереди. К одной из стен приставлены лестницы, а на полу стоят банки с краской и разложены полосы белой ткани – похоже на подготовку к покраске. Кинотеатр реставрируют.

– Он называется «Люмьер», – говорит Тэйт. – Ты о нем что-нибудь слышала?

Я качаю головой.

– Он был одним из первых в Голливуде. На протяжении многих лет закрывался и открывался снова, здесь показывали преимущественно второсортные фильмы. Но в конце концов его решили отреставрировать.

Я подхожу к ограждению, прикасаюсь ладонями к холодной металлической планке и смотрю вниз. В рядах не хватает нескольких кресел.

– Нам можно здесь находиться? – спрашиваю я.

Губы Тэйта смягчаются в улыбке:

– Я обо всем договорился.

Я поворачиваюсь, заметив небольшой столик рядом с двумя креслами в первом ряду, у самого ограждения. На белой скатерти стоит какая-то необычная бутылка с искрящейся водой, огромная миска попкорна и небольшие стеклянные блюдца с разнообразными сладостями в красочных обертках.

Тэйт подводит меня к креслам, и мы садимся. Почти сразу же свет начинает меркнуть, регулируемый из какого-то невидимого места. Все превосходно срежиссировано.

– Что будем смотреть? – спрашиваю я Тэйта.

– Увидишь.

Я пытаюсь представить, какое кино может стоить всех этих усилий, и чувствую, как опускаются уголки моего рта. А потом вспоминаю.

– «Касабланка», – произношу я вслух. Тем вечером в ресторане Тэйт поверить не мог, что я никогда не видела этот фильм.

Он улыбается, но не отвечает.

Громадный киноэкран начинает мерцать, бледный свет бросает отблески на лицо Тэйта. И вот на экране проступают черно-белые картинки: появляется карта Африки, Касабланки, а потом возникает зернистая, размытая сцена оживленного рынка. Звук кажется далеким, с эхом, свойственным старым фильмам. Я с улыбкой откидываюсь на спинку кресла.

Я была права.

В темноте кинотеатра ощущаю на себе обжигающий взгляд Тэйта. Он как будто застыл в своем кресле. Наблюдает за мной во время первого поцелуя между главным героем, которого играет Хамфри Богарт, и его возлюбленной, в исполнении Ингрид Бергман, в сцене воспоминаний о Париже, когда они только влюбились друг в друга. Я жду, что Тэйт дотронется до меня, коснется моих рук, сложенных на коленях. В какой-то момент, наклонившись вперед, чтобы налить мне воды, он едва не задевает мое колено, но этого не происходит – Тэйт ни разу не притрагивается ко мне, ни единого раза. Он держит дистанцию. Лишь его глаза прикованы ко мне.

В конце фильма, когда влюбленные прощаются, и самолет поднимается в темное небо, экран чернеет и в зале снова загорается свет. Тэйт поворачивается ко мне. Его взгляд порхает по моим губам.

– Тебе понравился фильм?

Я касаюсь пальцем разделяющего нас подлокотника – границы, которую нельзя нарушать, – и отвечаю:

– Он трагичный.

– Почему ты так считаешь?

– Они же в итоге не остались вместе. Она уехала, и все кончилось. Так печально.

– Значит, тебе не понравилось?

– Не очень. – Мне неловко это признавать, но Тэйт смотрит на меня с любопытством.

– Это классическая любовная история, – добавляет он.

– Но я хотела, чтобы они в конце концов были вместе. В этом же и заключается смысл любовной истории, разве нет? Двое влюбленных жертвуют всем ради того, чтобы быть вместе. – Я никогда не считала себя романтичной, но даже мне нравится «Ромео и Джульетта».

– Они и пожертвовали, – говорит Тэйт, помедлив. – Они отказались друг от друга, несмотря на свои чувства. Жизнь такова, что порой невозможно быть с тем, кого любишь.

– Ты когда-нибудь был влюблен? – дерзко спрашиваю его я.

Он поднимается, и я вижу, как низко сидят джинсы на его бедрах.

– Нет. А ты?

– Тэйт, – смеюсь я. – Я же говорила, что никогда даже ни с кем не целовалась.

Я жду, что он улыбнется или рассмеется в ответ, но вместо этого он просто смотрит в пустоту. Я пытаюсь прочесть что-нибудь в его холодном взгляде, понять что-то по едва различимым движениям подбородка, из-за которого его лицо кажется суровым.

– Пошли? – наконец обращается ко мне он.

Мы спускаемся по устланной красным ковром лестнице, где я еще недавно шла с завязанными глазами, и оказываемся перед металлической дверью. Тэйт толкает ее, и я вижу, что у выхода нас ждет «Тесла» – я выяснила, как именно называется его черная обтекаемая машина.

Тэйт открывает дверцу, и я берусь рукой за крышу, готовая скользнуть внутрь, как вдруг замечаю группку девушек, прогуливающихся по аллее. Их короткие блестящие платья колышутся на бедрах, а каблуки опасно высоки. Я опускаю глаза и оглядываю себя, внезапно потрясенная собственной заурядностью: простые джинсовые шорты, грязные темно-синие балетки, прямые каштановые волосы, собранные в хвост.

Я заурядная. Обычная и предсказуемая. Я не похожа на тех девушек. И, хотя отдаю себе отчет в том, что расшитые пайетками платья и каблуки не делают их лучше меня, все равно чувствую укол зависти: именно такую девушку я могу представить рядом с Тэйтом.

– Ты в порядке? – спрашивает Тэйт.

– Да, – отвечаю, садясь в машину. Я слишком долго на них глазела, и он это заметил.

Мы едем молча – это молчание нельзя назвать неловким, скорее мы оба находимся в ожидании чего-то. Как будто что-то должно произойти. И снова мне не верится, что происходящее реально. Совсем не потому, что рядом со мной Тэйт Коллинз. Нет, у меня просто не укладывается в голове, что я встречаюсь с кем-то, что, несмотря на все мои попытки убежать от такого парня, как Тэйт, я не хочу, чтобы сегодняшний день заканчивался. Внутри меня словно идет борьба – я намерена держаться от него на расстоянии, и в то же время мне не терпится оказаться ближе.

Я прошу Тэйта остановиться в квартале от моего дома. Не хочу, чтобы бабушка или Миа заметили, как я выхожу из такой машины. Букет – это одно, но, если Тэйт Коллинз привезет меня домой, соврать будет гораздо сложнее.

Тэйт ступает на тротуар. Я вижу, как он окидывает взглядом окружающие дома и многоквартирные строения: балконы, заваленные барбекюшницами, пластиковыми стульями и велосипедами, мой любимый ржавеющий «Бьюик», который много лет простоял на этом месте. Какой-то мальчик ведет по тротуару баскетбольный мяч, периодически делая выпады руками в стиле карате. Он нас даже не замечает.

– Давно здесь живешь? – спрашивает Тэйт. Хотела бы я найти способ представить все в лучшем свете, сказать ему, что обычно все не так плохо или что мы живем здесь временно. Но это не изменит правду – здесь мой дом.

– Бóльшую часть жизни. Мы с сестрой переехали к бабушке, когда были еще совсем маленькими.

– Сестра старше или младше?

– Старше.

– Она такая же умная, как ты?

– И да, и нет.

Тэйт улыбается, чувствуя, что за этим кроется долгая история.

– Спасибо за фильм, – говорю я ему.

– Я рад, что тебе понравилось, и не понравилось одновременно.

Я с улыбкой смотрю ему в лицо.

– Не то чтобы не понравилось. Просто я не согласна с концовкой.

– Так значит ты романтик?

– Только с недавних пор, – говорю я, заливаясь краской.

Мы с Тэйтом стоим всего в паре десятков сантиметров друг от друга, и воздух между нами настолько неподвижен, что на мгновение я чувствую головокружение. Глядя на него вблизи, я вспоминаю, как тем вечером у него дома он целовал меня, как прижимался ко мне обнаженным до пояса телом, как гудела и покалывала моя кожа, ощущая жар от камина.

Я бессознательно шагаю к нему, сокращая расстояние между нами до считаных сантиметров. Я хочу почувствовать его снова, хочу целовать его рот, холодный и одновременно обжигающий. У меня перехватывает дыхание.

Тэйт дотрагивается до моей талии, сжимает мои бедра. Но не привлекает меня к себе, скорее удерживает на расстоянии, останавливает. Он моргает, а потом, словно собравшись с мыслями, говорит:

– Мы не должны торопиться.

Он отрывает взгляд от моих губ и смотрит мне в глаза, и я едва не разражаюсь смехом. Я всю свою жизнь избегала парней – таких, как Тэйт, в особенности. Считала, что им нужно от меня только одно, и вот, посмотрите, сейчас он заявляет мне о том, что мы не должны торопиться.

– Верно, – отвечаю я, выпрямляясь.

Мне нужно радоваться, что он сохраняет дистанцию: так будет легче не наделать ошибок. Не стоит хотеть большего. И все же….

– Спокойной ночи, Шарлотта Рид, – говорит Тэйт, убирая руки с моих бедер.

– Спокойной ночи, Тэйт Коллинз, – отвечаю я тихо и шагаю прочь по тротуару.

Я слышу ровный звук «Теслы» на холостом ходу, но не оборачиваюсь. Я отказываюсь быть девушкой, которая оглядывается назад. Но чувствую, как Тэйт провожает меня взглядом до тех пор, пока я не исчезаю за углом.

Я ощущаю на себе этот взгляд еще долго. Уже нырнув под прохладные простыни и накрыв лицо подушкой, вспоминаю, как ловко его пальцы удерживали меня, чтобы я не придвинулась ближе, чтобы не прикоснулась к нему, не поцеловала.

И проваливаюсь в сон, и мне снится, как его руки скользят по моим бедрам и по всему моему телу.

Глава 10

Я проспала: на часах почти десять утра. Телефон вибрирует на тумбочке. Я перекатываюсь к нему как раз в тот момент, когда он падает с края на пол, продолжая жужжать.

Я протягиваю руку и поднимаю его.

Пропущенный вызов от Карлоса, голосовое сообщение, в котором он, по всей вероятности, спрашивает, в какое время мы сможем встретиться, чтобы позаниматься. И сообщение от Тэйта.

Я тут же открываю его: «Хочу, чтобы ты увидела то, что вижу я».

Читаю его снова, потом еще дважды. Бросаю телефон на бледно-желтое одеяло, которое спихнула с себя, и отбрасываю волосы с глаз. Что он имеет в виду? Подумываю отправить ему в ответ знак вопроса, но телефон снова вибрирует.

Еще одно сообщение от Тэйта: «Я снаружи».

Я спрыгиваю с кровати.

Времени на душ нет, поэтому я стягиваю пижамные шорты и майку и роюсь в своем узком шкафчике в поисках чистого белья, между каждым предметом гардероба набирая сообщения с извинениями Карлосу. Окно в комнате открыто, утренний ветерок кажется нежным и теплым. Я надеваю джинсовые шорты – позаботившись о том, чтобы сегодня на мне были другие, не те, что вчера, – и бледно-розовую футболку в обтяжку с круглым вырезом. Всякий раз, когда я ее надеваю, Карлос присвистывает и говорит: «О-ля-ля».

Каждое утро по субботам бабушка отпровляется в местный спортзал заниматься зумбой. Так что единственный человек, с которым мне придется иметь дело, – это Миа.

Я нахожу ее в кухне, она моет бутылочки Лео. Рукава закатаны, волосы выбиваются из низкого пучка.

– Куда собралась? – спрашивает Миа, вытирая лоб предплечьем. Вода капает у нее с виска.

– Съезжу… встречусь с Карлосом, – говорю я.

– Ты же обычно делаешь уроки по субботам, – произносит она рассеянно, так словно мой ответ ее нисколько не интересует.

Я подхожу к двери, берусь за ручку. Я предпочла бы врать как можно меньше, поэтому мне лучше поскорее уйти.

– Ага. Этим мы и будем заниматься. Разбираться в математике. – Меня передергивает – мой голос звучит так фальшиво. Но Миа, похоже, этого не замечает.

– Я думала, ты сможешь сегодня вечером посидеть с Лео. Мы с Патриком собирались встретиться в «Палапе». Там будет живая музыка.

– С Патриком?

– Да, с Патриком, ну, ты помнишь. Это тот парень, встречу с которым мне на днях пришлось отменить из-за того, что для тебя внеклассные занятия намного важнее, нежели выручить сестру и провести время с племянником. – Слова резки, но в голосе Мии звучит одна лишь усталость. – Так что, сможешь присмотреть за Лео сегодня?

Я смотрю на свои пальцы, лежащие на дверной ручке.

– Конечно, если вернусь не поздно. – Я быстро поворачиваю ручку. Мне нужно выбраться отсюда, пока она не начнет задавать мне еще какие-нибудь вопросы. – Попытаюсь, но не гарантирую.

– Шарлотта! – кричит Миа мне вслед, но я закрываю за собой дверь и сбегаю по лестнице вниз, не дав ей шанса добавить что-нибудь еще.

Тэйт ждет меня в квартале от моего дома. «Тесла» стоит за углом, на том же месте, где он высадил меня вчера. Сердце колотится от быстрой пробежки по улице, и я делаю глубокий вдох, прежде чем открыть дверцу.

– Я уж подумал, что ты не придешь, – говорит Тэйт, когда я сажусь в машину.

– Ты же не предупредил меня заранее. Я спала.

Его рот растягивается в полуусмешке, а в глазах появляется блеск – от какой-то неведомой мне мысли. Я улыбаюсь, а он заводит машину и отъезжает от тротуара.

– Я понял, что должен сильно постараться, чтобы произвести на тебя впечатление, – говорит Тэйт, когда мы въезжаем в великолепные окрестности Беверли-Хиллз, где особняки скрываются за изгородями высотой в три метра и внушительными воротами. Лос-Анджелесу свойственна забавная особенность: паршивый домишко вроде нашего может находиться в пяти минутах езды от самых роскошных особняков в мире. Такая девушка, как я, может встретить такого парня, как Тэйт, словно мы существуем в одной и той же реальности. Трудно представить, что подобное может произойти, и тем не менее.

– Произвести на меня впечатление? – переспрашиваю я, повернувшись к Тэйту лицом. Он следит за дорогой, мы проезжаем мимо серебристого «Мерседеса», белоснежных «Бентли» и нескольких «Феррари» стального цвета. Все машины стоят с опущенными стеклами, впуская в салон теплый калифорнийский воздух.

– Я арендовал знаменитый кинотеатр «Люмьер», чтобы посмотреть «Касабланку», но это, судя по всему, не впечатлило Шарлотту Рид.

– Я не думала… Мне понравилось, я просто…

– Все в порядке, – перебивает меня Тэйт. – Я люблю сложные задачи. – Он вдруг резко сворачивает на парковку перед магазином «Барниз». – Тебе не нужны дорогие вещи, чтобы быть красивой, – добавляет он, кивая на красные навесы универмага. – Но я все равно хочу, чтобы они у тебя были.

– Не понимаю, – говорю я, когда он останавливает машину. – Что ты собираешься сделать?

Но он уже подходит к моей двери и протягивает мне руку. Я ступаю на тротуар и смотрю на красный навес над головой.

– Тэйт? – Я выгибаю шею, разглядывая здание универмага. Конечно, я видела «Барниз» снаружи, но, по правде сказать, никогда не останавливалась рядом с ним, ни разу даже не выходила из машины. Словно была уверена, что мне никогда не позволят припарковать мою «Вольво» вблизи этого магазина.

– Да брось. – Тэйт бросает ключи от машины парковщику, берет меня за руку и тащит по направлению к магазину, но я торможу у самых дверей. Это уже слишком.

– Не думаю… – начинаю я, не зная, как объяснить то, что чувствую.

– Что не так?

– Тебе не нужно это делать, – говорю я, но он обнимает меня рукой за талию и привлекает к себе. С того вечера, как я ворвалась к нему в дом, мы еще не были настолько близки, и все мое тело вспыхивает от его прикосновения.

– Шарлотта. Я видел, как ты смотрела на тех девушек вчера – после кино. Я могу бесконечно повторять тебе, как ты красива, но по какой-то причине ты этого не понимаешь. Поэтому вчера я подумал, что, возможно, тебе просто нужно почувствовать себя красивой. И я, возможно, смогу помочь.

Я улыбаюсь, заливаясь краской от слова красивая. Я всегда недооценивала свои внешние данные. Внешность не имеет для меня значения, никогда не имела. И все же я украдкой поглядываю на двери универмага «Барниз» и мне интересно, что там внутри.

– Конечно, но… это слишком.

– Нет, не слишком. И я уже сказал тебе, что люблю сложные задачи. – Тэйт наклоняется к моему лицу и легко касается губами моей щеки.

По телу пробегает дрожь, и я делаю неглубокий вдох, прикусывая краешек нижней губы.

– Ладно, – наконец неохотно соглашаюсь я, и Тэйт тащит меня внутрь, выстукивая пальцами какой-то ритм по моей руке, словно внутри у него живет музыка, которая рвется наружу.

Когда мы оказываемся в магазине, Тэйт что-то говорит женщине, которая выходит нам навстречу, и чуть погодя две консультантки уже ведут меня по залам. Устроив мне небольшую экскурсию, они провожают меня в примерочную и приносят вешалки с великолепными нарядами. Через некоторое время я уже не успеваю следить за тем, что я примерила и что мне понравилось. Тэйт ждет снаружи и редко высказывает свое мнение, когда я появляюсь перед ним в новом наряде, – только улыбается и проводит рукой по своей стриженой голове. Кажется, он получает даже больше удовольствия от происходящего, чем я.

– Просто выбери все, что тебе хочется, – говорит он, когда я пытаюсь вернуть на место платье, которое стоит больше, чем я зарабатываю за год. – Хватит смотреть на ценники.

Я едва успеваю понять, что же я выбрала, когда мы уже уходим, и Тэйт несет под мышкой гигантский пакет с одеждой.

Я не готова думать о том, сколько он потратил. Вместо этого я с улыбкой смотрю на пакетик поменьше, который висит у меня на запястье. Хотя я и смутилась, когда консультантки в магазине принесли мне чудесный нежно-голубой бюстгальтер пуш-ап, чтобы я примерила его под одно из платьев, отражение в зеркале было настолько… непохожим на меня, настолько повзрослевшим, что я поняла: этот предмет одежды должен стать моим, вне зависимости от цены. Единственная вещь, которую я не показала Тэйту и не позволила оплатить. Когда он, поворчав, отошел от кассы, я сочла это личной победой.

Оказавшись снаружи, я ищу взглядом парковщика, но Тэйт хватает меня за руку со словами:

– А сейчас еще один сюрприз. – И, не дожидаясь моих протестов, тащит меня по бульвару Уилшир.

Салон прячется на одной из боковых улочек. Это неброское место с вывеской, на которой написана всего одна буква: Q[4]. В холле нас встречает мужчина, который представляется Стивеном. Его обесцвеченные светлые волосы торчат, как колья на заборе, а когда он улыбается, между двумя его передними зубами видна узкая щель. Но он не из хрупких ребят, высок и сложен, как тяжелоатлет, и под плотно облегающей тело бледно-лиловой рубашкой выпячиваются мускулы.

Я бросаю еще один взгляд на Тэйта, натянуто улыбаясь ему, когда мужчина уводит меня в вытянутый прямоугольный зал и сажает в одно из кресел, перед которыми висят зеркала.

Тэйт ждет в холле. Мы одни в салоне – его освободили от посетителей специально ради нас.

– И как давно у вас эти волосы? – спрашивает Стивен, снимая резинку с моей головы. Каштановые пряди рассыпаются по плечам.

Я вдруг понимаю, что узнаю этого мужчину. Я видела короткие обрывки реалити-шоу с его участием, которое любит смотреть Миа. Он – парикмахер, который стрижет звезд. Его зовут Стивен Салазар, вспоминаю я. А Кью – это имя его крошечной белой собачки. Его салон назван в честь собаки.

– Всю мою жизнь, – отвечаю я, не вполне понимая, о чем он, разумеется, эти волосы были у меня всю жизнь.

Стивен внезапно разворачивает мое кресло, упирается ладонями в подлокотники и смотрит мне прямо в лицо.

– Закройте глаза, – говорит он.

– Закрыть… глаза? – эхом отзываюсь я.

– Да, я не хочу, чтобы вы видели свои волосы, я хочу, чтобы вы представили их. – Кожа Стивена похожа на мрамор. Он поднимает идеально изогнутую бровь, и у него на лбу не появляется ни единой морщинки.

Я моргаю, сомневаясь, а потом сдаюсь и зажмуриваюсь.

– А теперь, – шепотом произносит Стивен, словно собирается рассказать мне какой-то секрет, – вообразите, что у вас может быть такая прическа, о которой вы мечтаете. Вообразите, что можете рискнуть, а если вам не понравится, то ваши старые скучные волосы снова отрастут завтра. Итак, что бы вы сделали?

Я открываю глаза и прищуриваюсь, пытаясь представить себе эту картину. Слово вертится у меня на языке, но я не решаюсь его произнести.

– О, говорите. Я вижу, что в вашей прелестной маленькой головке крутятся какие-то совершенно скандальные мысли.

– Блондинка, слегка блондинистая, – подстраховываюсь я.

Стивен выпрямляется и снова приподнимает одну бровь.

– Значит, роскошная брюнетка хочет стать блондинкой. – Он барабанит пальцем по виску и упирает язык в щеку изнутри. – Хм-м-м, – задумчиво произносит он. А потом решительно добавляет: – Мелирование.

Стивен поворачивает мое кресло так, что я оказываюсь лицом к зеркалу.

– Держись покрепче, девочка, тебя ждут самые волнительные два часа в твоей жизни. Если, конечно… – Он подмигивает и кивает в сторону холла, где я оставила Тэйта. Я смотрю в том направлении, но его там уже не видно. Он больше не сидит на одном из изящных деревянных стульев. – Возможно, мистер Тэйт Коллинз уже… просветил вас? – добавляет Стивен, а потом наклоняется рядом со мной и смотрит на мое отражение в зеркале.

– Не совсем, – отвечаю я, и Стивен разражается смехом, запрокинув голову.

– Умная девочка. Никогда не распространяйся о своих отношениях. Только не в этом городе.

Стивен приступает к работе – он наносит на мои волосы мучнистую фиолетовую массу, а потом закручивает пряди в фольгу. После этого я сижу и жду, листая журнал светской хроники. Даже нахожу фотографию Тэйта на одной из полос. Он стоит в толпе, подняв руки над головой, словно пытается протиснуться через рой людей. Подпись гласит: ТЭЙТ КОЛЛИНЗ ЗАМЕЧЕН НА ПУБЛИКЕ ПОСЛЕ ТОГО, КАК ЦЕЛЫЙ ГОД СКРЫВАЛСЯ. Меня осеняет, что этот снимок сделан тем вечером, когда мы вышли из ресторана «У Лолы» и его окружили у бара, – тем вечером, когда я узнала, кто он такой на самом деле. Такое ощущение, что это было сто лет назад.

Осветлив пряди, Стивен берет в руки сверкающие ножницы и начинает подстригать мои волосы, прядь за прядью. Затаив дыхание, я смотрю, как обрезки волос падают на белую плитку пола.

Закончив стрижку, он включает фен, и я на самом деле закрываю глаза. Мне страшно увидеть результат, я боюсь, что мне не понравится. Боюсь, что пожалею об этом. Но, открыв глаза, я потрясенно смотрю на собственное отражение.

Мои волосы каскадом спускаются к плечам, у меня такая прическа, словно я провела день на пляже: естественная и как будто выгоревшая на солнце. Светлые локоны оттеняют мои пронзительные зеленые глаза – два изумруда, которые теперь кажутся практически прозрачными. Я пропускаю сквозь пальцы часть волос; каштановые пряди чередуются с выцветшими белокурыми. Поднимаю волосы вверх, а потом позволяю им вновь рассыпаться по плечам.

Встав, наклоняюсь ближе к зеркалу.

– Не думала, что мои волосы могут выглядеть вот так.

– Я умею удивлять, – подмигивает мне Стивен. Я с улыбкой поворачиваюсь к нему. – Теперь вы похожи на ту Шарлотту, которой рождены быть. – У меня такое чувство, словно я вот-вот заплачу под влиянием нахлынувших эмоций. Столько всего сегодня случилось: Тэйт устроил мне утром сюрприз, отвез меня на головокружительный шопинг и теперь вот это. Не задумываясь, я шагаю вперед и обнимаю Стивена. А он сжимает меня в объятиях так, словно это для него привычное дело. От него пахнет кокосом и гвоздикой. – Все плачут после первого раза. – Он снова подмигивает, смеясь над своей завуалированной шуткой.

– Спасибо, – говорю я ему, и говорю это от всей души.

– Это еще не все, – добавляет он. – Сейчас Мариэль сделает вам макияж.

Из двери слева от меня появляется женщина с розовыми щеками, черными, как смоль, прямыми волосами и тяжелой челкой, которая почти касается ресниц. Она берет меня за руку и ведет в другую часть салона. Я сажусь в белое мягкое кресло, а она искусно поворачивая мое лицо, будто я ее холст, с головой погружается в творческий процесс.

– Готово, Шарлотта, – наконец произносит Мариэль, и я открываю глаза. Из зеркала на меня смотрит кто-то другой.

Новая прическа – это как надеть парик на Хэллоуин: классно, но временно; но увидеть свое лицо вот таким, настолько преображенным – это все равно что оказаться в каком-то необыкновенном сне.

– Вам нравится? – спрашивает Мариэль. Она опускает руки, по-прежнему держа кончиками пальцев правой руки кисть для макияжа.

Мои губы блестят и кажутся пухлыми. Розовый оттенок помады сочетается с румянцем на скулах, я выгляжу так, словно только что совершила короткую пробежку в прохладную погоду. Глаза подведены чувственным угольно-серым, а все лицо приобрело ровный фарфоровый оттенок. Я выгляжу… невероятно. И при этом осталась сама собой.

– Будем считать, да. – Мариэль с улыбкой снимает с меня накидку, которая была застегнута на моей шее. Я опускаю глаза, грустно вспоминаю о том, что на мне по-прежнему мои жалкие шорты и футболка.

– Похоже, вас что-то ждет в ванной комнате, – говорит Мариэль. Она проводит меня по короткому коридору и открывает передо мной дверь слева. За дверью – комната отдыха с белыми шезлонгами и зеркалами в витых золотистых рамах с лентами по краям.

И тут я вижу его. У стены, на вешалке, висит длинное красное платье. Оно летнее, летящее, с высокой горловиной и открытыми плечами и длинным разрезом сбоку. Я приметила его в «Барниз», но так и не померила – знала, что оно слишком дорогое, поняла это с первого взгляда. А теперь оно здесь.

Это уже слишком, я не готова его принять. Но потом я провожу руками по мягкому материалу и понимаю, что просто обязана его померить.

Скинув свою одежду, надеваю платье. Оно идеально обтекает мою фигуру, словно создано именно для меня. Я касаюсь гладкой ткани на животе, а потом принимаюсь разглядывать себя в зеркало. Я выгляжу… сногсшибательно. Я просто не могу сказать этому платью «нет». Как не могу отказать и Тэйту.

Потом я замечаю на полу пару черных туфель на ремешках – похоже, они для меня. Надеваю их, выпрямляюсь и наслаждаюсь своим ростом. Я вообще смогу в них ходить?

Я складываю свою старую одежду в пластиковый пакет, который висит с обратной стороны двери. Набрав воздуха в грудь, я выхожу из уборной и иду в лобби. Тэйт стоит у самой двери, глядя в окно. Через секунду он понимает, что я рядом, и, повернувшись, застывает на месте.

Его лицо сначала ничего не выражает, некоторое время Тэйт молчит, скользя по мне взглядом. А потом наконец произносит:

– Ты невероятная.

Его жаркий взгляд выбивает меня из колеи. Мне приходится напомнить себе сделать выдох, дышать, не рассыпаться на части под этим взглядом.

– Спасибо за платье, – говорю я, трогая ткань. – Оно великолепно.

– Это ты великолепна. – Тэйт забирает пакет с одеждой у меня из рук. У меня такое чувство, словно с тех пор, как на мне была моя прежняя одежда, прошла целая вечность – это была другая Шарлотта, из другой реальности.

Но я уже начинаю привыкать к новой.

* * *

«Иль Сиело» – это не ресторан, это другой мир. Чарующий и волшебный, увитый виноградной лозой, ползущей по стенам из красного кирпича и канделябрам, которые сияют в море света и окрашивают все в золотисто-белый цвет.

Я словно попала в сказку, в какую-то забытую сцену из «Сна в летнюю ночь». В мир, придуманный Шекспиром, где феи и безответно влюбленные танцуют, занимаются любовью и признаются друг другу в своих желаниях.

Мы сидим в самом дальнем углу ресторана во дворике под открытым небом, Тэйт – напротив меня. Наша официантка – крошечная энергичная девушка с короткой неровной стрижкой и розовым румянцем на щеках, отчего ощущение, что мы перенеслись в какой-то романтичный потусторонний мир, только усиливается.

Тэйт не сводит с меня взгляда, пока мы едим, и от этого по моему телу проходят волны жара. Я гадаю, как один лишь взгляд может заставить меня забыть обо всем, что я себе пообещала, забыть об ошибках своей матери, об ошибках Мии.

– Расскажи мне о своей семье, – просит Тэйт, как будто и впрямь читает мои мысли.

Я вздыхаю.

– Ну, мама родила меня, когда была совсем юной, но она умерла, а отца я никогда не знала. У меня есть старшая сестра, мы живем с нашей бабушкой. Мне в общем-то особенно нечего рассказывать.

Тэйт пристально смотрит на меня, словно знает, что это далеко не все.

– Сочувствую твоей утрате, – говорит он. – Тебе, должно быть, ее не хватает.

Воспоминания о том вечере, когда мама погибла, просачиваются в мои мысли, хотя и я пытаюсь оградиться от них. Мама и ее тогдашний бойфренд, Рэй, въехали на ее коричневом «Шеви» прямо в бетонное заграждение на шоссе I-5 к югу от Сан-Клементе. Перед этим они изрядно выпили и накачались наркотиками; полицейские сказали, что если бы они не погибли в аварии, то скорее всего тем же вечером умерли бы от передоза. Не самая утешительная вещь, которую может услышать двенадцатилетняя девочка. Но, стоя в дверях своей комнаты, я подслушала, что двое полицейских говорили моей бабушке в гостиной. К тому моменту мы с Мией жили у бабушки уже три года, а мать видели лишь время от времени, раз в пару месяцев, когда ей нужно было пристанище на ночь.

– Да. Но все довольно сложно. Мама бросила нас, когда мы были еще детьми, так что не знаю… – Я пожимаю плечами. – По правде говоря, большую часть своей жизни я старалась не стать такой, как она. Прежде всего именно поэтому я и не хотела встречаться с тобой. Мама не умела отличать хороших парней от плохих и… – Я умолкаю.

– Ты думала, что я плохой? – спрашивает Тэйт. – Ты по-прежнему так считаешь?

Я прищуриваюсь, словно смогу разглядеть больше, если пристальнее смотреть.

– Ну, судя по твоей биографии, подробно изложенной в журналах People и Us Weekly, ты «не такой уж и чудесный» парень. – Тэйт начинает говорить что-то в свою защиту, но я продолжаю: – Однако мои собственные эмпирические исследования приводят меня к иным выводам.

– Эмпирические исследования, значит? – смеется он.

– Я занимаюсь наукой, – напоминаю я ему с улыбкой.

* * *

Мы все еще смеемся, выходя на тротуар, как вдруг меня ослепляет вспышка фотокамеры.

– Тэйт! – кричит какой-то мужчина. И делает еще один снимок.

Тэйт сразу же реагирует, притянув меня к себе и заслонив мое лицо ладонью, чтобы защитить меня от очередной серии фотовспышек под аккомпанемент клацанья затворов.

– Тэйт! – снова кричит мужчина, пытаясь сделать так, чтобы Тэйт повернулся к нему. – Кто ваша спутница? Назовите нам ее имя! Почему вы скрываетесь? – Он говорит «нам» так, словно есть еще кто-то – другие папарацци, однако он здесь один. Фотограф либо получил наводку, либо околачивался у ресторана в надежде заметить какую-нибудь знаменитость.

Тэйт быстро ведет меня прочь от репортера. Камера продолжает мерцать, и я заслоняю глаза ладонью.

«Тесла» стоит чуть поодаль. Тэйт рывком распахивает дверцу и заталкивает меня внутрь. Сам ныряет на водительское сиденье и срывается с места. Вспышки продолжают мелькать в затемненных стеклах машины до тех пор, пока мы не вливаемся в поток транспорта.

* * *

Тэйт тормозит на углу моего квартала, паркует машину и откидывается на спинку сиденья. Он неподвижен, его челюсти плотно сжаты.

– По крайней мере он был один, – говорю я, робко касаясь его руки.

– Прости. Я должен быть осторожнее, когда я с тобой. Мне не стоило тебя туда приводить.

– Все в порядке, – отзываюсь я. Все произошло так быстро, что я еще не успела это осознать.

А Тэйт выглядит более напуганным, чем я сама. Это же просто фотографии – мы не делали ничего предосудительного, ничего, что было бы достойно, чтобы попасть в газеты, по крайней мере, на мой взгляд. Не могу представить, каким образом репортер сможет продать их или использовать для чего-то.

Но Тэйт не смотрит на меня, выражение его лица кажется жестким.

– Я не хочу, чтобы тебя фотографировали. Не хочу, чтобы твоя жизнь изменилась из-за меня.

– Знаю. Но она уже изменилась. Не только из-за всего того, что ты сделал для меня: новаяа одежда, салон или вчерашний поход в кинотеатр. Ты меняешь меня просто… просто, когда ты рядом. И это мое желание. Я же говорила тебе, что хочу попытаться. Ты не должен думать о том, что тебе нужно меня защитить.

Его руки отпускают руль и падают на колени. Он поворачивается ко мне.

– Как тебе это удается?

– Что?

– Сказать именно то, что мне нужно услышать в правильный момент?

Я смотрю на его лицо, на которое с одной стороны падает синеватый свет от приборной панели.

– Это ты обычно говоришь именно то, что нужно, – отвечаю я, вспоминая обо всех тех моментах, когда его слова ослабляли мое сопротивление, о том, как он убедил меня пойти с ним на свидание, прокатиться в его машине, как я согласилась быть с ним на его условиях. Ему удается заставить меня забыть обо всем. Кроме него.

Тэйт улыбается и переводит взгляд на мои губы.

Недолго думая, я озвучиваю то, что у меня на уме. И к черту последствия.

– Мы можем ненадолго поехать к тебе, перед тем как я вернусь домой?

Тэйт отвечает не сразу.

– Я не повезу тебя туда, – наконец произносит он, по-прежнему не глядя мне в глаза. – Не уверен, что смогу держать себя в руках.

– В каком смысле?

– То, как ты выглядишь сегодня… Я не могу собраться с мыслями. – Он сглатывает. – Я себе не доверяю. Не доверяю себе, когда я с тобой.

Я чувствую, как сердце совершает резкий скачок в груди. По моим венам разливается желание. Сегодня я стала другой, смелой, и больше не боюсь прикасаться к нему. Я поднимаю руку и поглаживаю его по щеке, потом касаюсь подбородка и губ. Кончиками пальцев провожу по его нижней губе, прижимаю их к его рту, ощущая дрожь внутри.

Тэйт поворачивается ко мне лицом, мои пальцы все еще на его губах.

– Шарлотта. – Его голос кажется низким и хриплым.

Накрыв мою руку ладонью, он отводит ее в сторону.

– Если я поцелую тебя сейчас, то не смогу остановиться. И не остановлюсь до тех пор, пока… – Он сжимает мою руку, а потом кладет ее мне на колени. Его взгляд скользит по моим обнаженным ногам, бедрам, снова поднимается вверх к шее, потом к губам.

Я хочу что-то сказать, но он меня останавливает:

– Не сейчас.

Я делаю выдох, и каждая воспламененная клетка моего тела превращается в пепел, погашенная его словами. Сердце с глухим ударом проваливается в живот.

Никогда не думала, что я способна испытывать такие чувства, что именно я буду настаивать на большем; мечтать о поцелуе, в котором он мне откажет. Но у Тэйта есть границы, которых мне не понять. Правила, которые кажутся мне бессмысленными.

Мой разум переключается в прагматический режим, спасая меня от водоворота мыслей. Я оглядываю свое платье. Я не могу пойти домой в таком виде.

– Мне нужно переодеться.

Тэйт вопросительно смотрит на меня, потом понимающе кивает. Он быстро помогает мне выбраться с пассажирского сиденья и сажает назад, где в числе других пакетов с вещами меня ждет пакет с моей прежней одеждой. Он поспешно забирается следом за мной – боится что его заметят, но, оказавшись внутри, переводит взгляд слева направо, словно только сейчас заметив, как мало сзади места.

– Я не буду смотреть, – обещает он.

Меня осеняет, что он хочет, чтобы я переоделась прямо здесь, в машине. Стекла затонированы почти наглухо, так что снаружи меня точно никто не увидит, но Тэйт рядом, нас разделяют считаные сантиметры.

Однако выбора у меня в общем-то нет.

Я расстегиваю черные туфли на каблуках и по очереди вынимаю из них ноги, потирая пятки. Ступни уже начали болеть. Потом пробую расстегнуть молнию на спине, но не могу до нее дотянуться.

– Ты не мог бы… расстегнуть платье? – тихо прошу я.

Тэйт поворачивается и смотрит на меня не моргая. Его взгляд неподвижен, а глаза кажутся темнее, чем обычно.

Я подвигаюсь на сиденье, подставляя ему спину, но он до меня не дотрагивается. Я слышу, как он дышит, слышу колебания в каждом выдохе.

Наконец его руки касаются основания моей шеи, ненадолго задерживаясь на коже, а потом находят застежку и расстегивают молнию до самой талии. Я ощущаю его дыхание своей обнаженной спиной, прижимаю платье к груди, а потом оглядываюсь на него через плечо.

Выгнув спину, позволяю платью упасть вниз, спуститься по ногам до самых лодыжек. Оно лежит как холмик из красного шелка на покрытом ковриком полу машины, по-прежнему сверкая даже здесь, при тусклом освещении. Воздух теплый, но я ощущаю холодок на своей голой коже. Поспешно складываю платье и кладу в пакет из салона, откуда достаю шорты и майку, и как можно быстрее напяливаю их на себя. Все это время Тэйт не шевелится и ни разу не поворачивается, чтобы бросить взгляд на мое полуобнаженное тело.

Переодевшись, я чувствую себя Золушкой, которая опять оказалась в своем старом, повседневном платье.

– Ну все, – говорю я тихо, чтобы Тэйт понял, что я закончила.

Тэйт уже собирается выйти из машины, но останавливается и поворачивается ко мне. На его лице отражается замешательство, словно мысль о том, что я, полуобнаженная, сижу в непосредственной близости от него, все еще не дает ему покоя.

– Я хотел бы снова тебя увидеть, – говорит он, всматриваясь мне в лицо. – На следующей неделе.

Я хмурюсь. Я тоже хочу с ним увидеться – да мне и прощаться не хочется. Но, вспомнив обо всех своих планах на неделю, я вынуждена вернуться в реальность: грядущий тест по матанализу, задание по английскому.

– На этой неделе я буду очень занята, – отвечаю я, вспомнив о надвигающемся тесте по математике и работе по сравнительному литературоведению, которую должна сдать. – Кроме того, я пообещала Холли, что отработаю в магазине лишнюю смену.

– Может, тебе не стоит больше работать в цветочном магазине, – говорит Тэйт.

Я наклоняю голову, подумав, что, вероятно, ослышалась.

– Как, почему?

– Чтобы я мог чаще тебя видеть.

– Но мне нужна работа, нужны деньги, – отвечаю я, откидывая прядку волос, которая лезет в лицо.

– Я мог бы выкупить магазин у твоей хозяйки, а потом нанять кого-нибудь, кто смог бы работать на тебя.

– Тэйт, – говорю я, нахмурившись. – Мне нравится работать там самой.

Его лицо кажется просветлевшим, он даже улыбается.

– Обожаю, когда ты так делаешь.

– Как?

– Делаешь такое лицо. Когда ты чем-то недовольна, ты морщишь нос. Мне это нравится.

– Тэйт. – Раздосадованная тем, что он не воспринимает меня всерьез, я выхожу на тротуар. Сохраняя строгое выражение лица, стараюсь дать ему понять, что он не может мной помыкать, но, взглянув на него, вижу, как он расплывается в широкой улыбке, и не могу не рассмеяться.

Тэйт выходит из машины следом за мной, берет меня за запястье и подносит мою руку к губам. Целует нарисованный чернилами треугольник рядом с пульсирующей жилкой, все это время не сводя с меня взгляда.

– Прекрасно. Оставь себе свою работу, но я все равно хочу тебя видеть, и если это значит, что мне придется каждую неделю скупать весь товар в магазине и посылать их в различные больницы, я именно так и поступлю.

– До свидания, Тэйт, – говорю я, качая головой.

– До свидания, Шарлотта.

Под его пристальным взглядом я делаю несколько шагов назад, а потом разворачиваюсь и поспешно иду по тротуару.

Подойдя к двери нашей квартиры на втором этаже дома, я прячу пакеты в прихожей и прокрадываюсь внутрь, чтобы удостовериться в том, что путь свободен. Когда я вижу, что Миа в гостиной, вполглаза дремлет, вполглаза смотрит телевизор с Лео на руках, а бабушка в ванной наносит на лицо маску, я украдкой проношу пакеты к себе в комнату, стараясь не попадаться Мие на глаза. Она, вероятно, не слишком мной довольна, учитывая, что я не вернулась домой рано, чтобы посидеть с Лео, и она не смогла выбраться на свидание с Патриком. Но у меня было свое собственное свидание, к тому же Лео – не моя ответственность, а ее.

Я вытираю лицо салфеткой «Клинекс», глядя, как великолепный макияж превращается в кремовые и серые пятна на салфетке. Запихиваю пакеты с покупками вглубь своего крошечного шкафа, опасаясь развешивать одежду – вдруг кто-нибудь увидит.

Я уже собираюсь ложиться спать, когда бабушка заглядывает ко мне в комнату пожелать мне спокойной ночи. При виде моей прически она застывает. Я лгу – очередная ложь. Говорю ей, что Карлос сводил меня в парикмахерскую: что это был запоздалый подарок на день рождения, ему хотелось, чтобы к каникулам у меня была новая прическа.

Бабушка стоит передо мной в своей белой хлопковой пижаме, той самой, которую она носит много лет. Ее рыжеватые волосы заплетены в косу. Она выглядит уставшей, а кроме того на ее лице отражается целая гамма эмоций: беспокойство, озабоченность, возможно, недоверие.

– Очень красиво, – говорит бабушка. Я пытаюсь не обращать внимания на укол вины. За все годы, что я прожила с бабушкой, мне еще ни разу не приходилось ей врать, до сих пор.

Когда она удаляется к себе в спальню, я забираюсь под одеяло и звоню Карлосу. Извиняюсь перед ним за то, что сегодня так и не смогла с ним позаниматься, но не рассказываю, что провела день с Тэйтом. Не знаю точно, почему, но мне хочется держать это в секрете. Я не стану препарировать каждую деталь, распространяться обо всех словах и поступках Тэйта. Я хочу, чтобы он был моим, только моим.

Он – единственное в моей скучной, упорядоченной жизни, что принадлежит мне одной.

Глава 11

На часах еще нет шести утра, когда Миа врывается в мою комнату и светит экраном телефона мне в лицо. Я моргаю, просыпаясь.

– Что это за черт? – кричит она.

Я тру глаза, пытаясь прийти в себя. Бросаю взгляд на часы на прикроватной тумбочке – еще нет шести утра. Вглядевшись в слепящий экран ее мобильного, я внезапно осознаю, что именно вижу. Я выпрыгиваю из кровати и выхватываю телефон у Мии из рук.

Я смотрю на фотографию: на ней Тэйт. А рядом с ним – я. Это снимок, сделанный после нашего ужина пару дней назад. Тот самый, который, как я полагала, будет никому не интересен.

– Не хочешь рассказать мне, что происходит? – спрашивает Мия. Но я не отвечаю. Я пролистываю еще четыре фотографии в новостной ленте. Все не так плохо, как я боялась: Тэйту удалось закрыть рукой бóльшую часть моего лица. – Я в курсе, что ты считаешь меня идиоткой, Шарлотта. Но ты должна понимать, что я еще способна узнать свою собственную сестру. К тому же на тебе мамино кольцо. Вот тут его видно. – Она тыкает пальцем в экран, и на своей левой руке, которую я подняла, защищаясь от вспышек камеры, я вижу мамино кольцо с бирюзой. Его ни с чем невозможно спутать.

Черт. Я подавляю чувство дурноты, которое разливается у меня в животе. Кольцо. Мне никак не вывернуться.

– Ты права, – делаю медленный выдох. – Это, правда, я. Я ужинала с ним в субботу.

Ярко-зеленые глаза сестры расширяются, словно она видит меня впервые.

– Какого черта ты делала с Тэйтом Коллинзом?

Я возвращаю ей телефон и скрещиваю руки на груди.

– Я… я с ним вижусь.

На самом деле я испытываю облегчение, сказав эти слова – слова, которые никогда прежде не произносила. Признать это – словно сделать шаг с обрыва, прыгнуть в пропасть, но, едва ты это сделал, как понимаешь, что можешь летать, и пребываешь в невероятном состоянии невесомости.

– То есть встречаешься? Ты встречаешься с Тэйтом Коллинзом? – Меня осеняет, сколь многие называют Тэйта полным именем – будто он некое мифическое существо, а не живой человек со своими недостатками. Возможно, именно этим я так зацепила его в самом начале: для меня он был просто Тэйтом, и это показалось ему необычным.

На висках у Мии пульсирует жилка, ее брови морщатся. Я не могу понять, она злится из-за того, что я не поделилась с ней раньше, или просто завидует. Раньше у меня не было ничего, чему она могла бы позавидовать, по крайней мере в плане отношений с парнями. Конечно, порой мне кажется, что она жалеет об утраченной свободе: ей хочется иметь возможность сходить куда-нибудь в субботу вечером без необходимости искать няньку. Но у меня тоже на самом деле никогда не было свободы. Я связала себя обещанием, жила предопределенной жизнью, в которой не было мальчиков. Не было Тэйта. Однако теперь я понимаю, что случайно сделала шаг в совершенно другую жизнь. И не хочу возвращаться.

– Да, – просто признаю я. – Я встречаюсь с ним.

Мия убирает телефон в карман толстовки.

– Я должна была догадаться, что новая прическа – вовсе не подарок от Карлоса. Не хочешь для начала рассказать мне, как ты познакомилась с известным на весь мир певцом? И как он пригласил тебя на свидание?

Я вздыхаю.

– Расскажу. Я все тебе расскажу. Только… не прямо сейчас, хорошо? Все это для меня ново, и я сама еще толком не понимаю, что происходит.

– Бабушка будет в ярости. Это ее добьет.

Я быстро делаю шаг к сестре.

– Пообещай, что ничего ей не скажешь. Бабушке нельзя об этом знать.

Мия морщит нос.

– А почему я должна хранить твой секрет?

– Потому что я прикрывала тебя миллион раз, – напоминаю я. Поверить не могу, что она встала в позу. Похоже, ей больше нравилось, когда я была скучной сестричкой, у которой не было личной жизни. – В прошлом месяце я сидела с Лео, чтобы ты встретилась с каким-то парнем, а бабушке ты сказала, что идешь на собеседование по работе. А вспомни, как ты заявилась ко мне в комнату в час ночи и попросила меня поспать в твоей кровати рядом с колыбелькой Лео, а сама тайком удрала из дома, чтобы увидеться с мужчиной – женатым мужчиной? Я в ту ночь так и не уснула, а у меня на следующий день был итоговый экзамен. И…

– Ладно, – обрывает она меня, не дав мне перечислить другие эпизоды, когда я спасала ее задницу. Не то чтобы я делала это ради нее лично. Я делала это ради Лео. – Но когда бабушке станет обо всем известно, – добавляет Мия, – я сделаю вид, что ничего не знала. Я не хочу, чтобы она и на меня разозлилась.

Я запускаю пальцы в волосы.

– Хорошо, – соглашаюсь я, внутренне содрогаясь при мысли о том, что бабушка может узнать про Тэйта.

Мия рассеянно подходит к моему комоду, проводит рукой по наваленным сверху учебникам, ручкам, прикасается к бальзаму для губ.

– Поверить не могу, что Идеальная Шарлотта наконец-то нарушила одно из своих правил, – произносит она, и я не могу понять, что слышится в ее голосе: озабоченность, удовлетворение или какая-то сложная комбинация того и другого. – И не просто с кем-то, а с Тэйтом Коллинзом. – Она криво усмехается. – Ты с ним уже спала?

– Нет. Разумеется, нет. Хотя это вообще-то не твое дело.

– Ты права. Это твоя жизнь, Шарлотта. – Теперь в ее голосе сквозит одна лишь усталость. – Ты можешь ее испортить, если тебе так хочется.

– Я ничего не порчу, Ми. Я просто… живу.

– Я то же самое говорила раньше. – Сестра направляется к двери. Я слышу, как бабушка гремит посудой в кухне. – Будь осторожна.

Как только Мия уходит, я хватаю свой телефон, лежащий на тумбочке. «В интернете наши фотографии», пишу я Тэйту и нажимаю «отправить».

* * *

Собираясь в школу, я нервничаю. Из головы не выходят снимки, на которых запечатлены мы с Тэйтом. Догадается ли кто-нибудь еще, что это я? Увидит ли эти фотографии бабушка?

Вчера вечером я думала, что надену что-то из новой одежды, но теперь, учитывая, что народ в школе может узнать о нас с Тэйтом, не хочу привлекать лишнее внимание к своей персоне.

Мой телефон подает сигнал с кровати, и я быстро беру его в руки, надеясь, что это Тэйт. Так и есть. «Видел фото, – пишет он в ответ на мое сообщение. – Ты в порядке?»

«В порядке. Сестра догадалась, что это я. Но пока этим все и кончилось. А ты как?»

«Я только за тебя беспокоюсь».

Мне так хочется поговорить с ним, но я опасаюсь, что бабушка услышит наш разговор.

Приходит еще одно сообщение. «Мой пресс-атташе уверяет, что СМИ не знают, кто ты. Они называют тебя Таинственной Незнакомкой. Моя команда работает над тем, чтобы так все и осталось».

«Спасибо», – отправляю в ответ. Его команда. У него есть команда, «люди», о которых он говорил раньше. Еще одно напоминание о том, насколько мы разные. Я качаю головой и проверяю время на телефоне. Мне нужно поторопиться, или я опоздаю.

«Я в школу. Поговорим позже?»

«Конечно». А потом: «Безумно по тебе скучаю».

Я останавливаю свой выбор на простых джинсах и футболке. Я еще не уверена, с чем мне придется столкнуться в школе; лучше не выделяться, вести себя так, будто ничего не изменилось.

Однако проходя по школьным коридорам, я вижу у всех на лицах разве что только отпечаток тяжелого утра понедельника. Никто не знает, говорю я себе. Откуда им знать? Конечно, фотографии, на которых запечатлен Тэйт Коллинз и таинственная незнакомка, наводнили онлайн-форумы, блоги и социальные сети, но лица этой девушки не различить – размытое пятно, макияж и светло-каштановые волосы. Только моя сестра могла уловить сходство.

Но затем рядом со мной у шкафчика вырастает высокая фигура, загораживая мне обзор.

– Прятаться бесполезно.

Я поднимаю голову: Карлос, выгнув брови дугой, смотрит на меня. Но в его взгляде нет сочувствия. Он зол на меня. Он знает.

– Карлос, – начинаю я. Но он выставляет правую ладонь перед моим лицом – длинные, изящные пальцы, линии, по которым можно предсказать его судьбу: трое детей, куча денег и жизнь как минимум до девяноста лет. Однажды на пляже Венис мы обратились к хиромантке, от которой пахло луком. Она сказала, что линия моей судьбы раздваивается и у меня будет две дороги на выбор. Я и не вспоминала о том эпизоде, пока ладонь Карлоса не возникла перед моим лицом.

– Мне придется задавать очевидные вопросы, или ты просто расскажешь все сама? – спрашивает он, опустив руку, а потом засовывая обе в карманы своих серых слаксов. Желтоватые пуговицы его темно-синей рубашки застегнуты до самого верха, так что воротничок врезается в горло.

– Я не планировала скрывать это от тебя, – снова начинаю я.

– Но скрывала.

– Знаю. Мне просто не хотелось, чтобы кто-то узнал… не сейчас.

– Я не кто-то, я твой лучший друг.

– Прости меня. – Я поднимаю глаза и смотрю на Карлоса. У меня такое чувство, словно из меня вынули душу. – Я собиралась тебе рассказать.

– Когда? Если бы эти снимки не были опубликованы, если бы я не заметил единственное в своем роде кольцо с бирюзой на левой руке таинственной белокурой спутницы Тэйта Коллинза и не увидел бы тебя сегодня утром с этой блондинистой шевелюрой, когда именно ты бы рассказала мне об этом?

Я сглатываю – он явно очень, очень зол.

– Скоро, – произношу я как можно увереннее. – Я просто… ждала подходящего момента.

Но это его не убеждает. Он с шумом выдыхает воздух через нос и спрашивает, постукивая пальцем по открытой дверце шкафчика:

– Ну а что насчет Тэйта Коллинза? Может, объяснишь, как это случилось?

– Он как-то пришел в цветочный магазин. Потом послал мне тот букет.

– Так значит, Тэйт Коллинз и есть мистер Красивый и Загадочный? – У Карлоса невольно открывается рот, в его глазах читается шок.

– Ага. – Я начинаю осознавать, как долго скрывала это от него – с самого начала. И вижу, как та же самая мысль отражается у него на лице. Я была ужасным другом. – Я отшивала его несколько раз. Я пыталась заставить его уйти, – торопливо говорю я, будто это объясняет недостаток честности с моей стороны. Если бы Тэйт исчез навсегда после того первого вечера, мне бы нечего было рассказывать – нечего скрывать. – Но он раз за разом возвращался. Наконец я согласилась пойти с ним на свидание и тогда же выяснила, кто он такой.

– Ты не узнала Тэйта Коллинза?

– Тебе же известно, что я в таких вещах не сильна.

– Но… Тэйт Коллинз!

– Поверь, мне и так стыдно, что я не поняла это сразу.

– И как именно получилось, что вечером в субботу ты вышла из «Иль Сиело» в ослепительном красном платье и с новой прической? – Он с преувеличенным восхищением обводит взглядом мои волосы.

– Тэйт отвез меня в магазин. И в «Кью», салон в Беверли-Хиллз.

– Он отвез тебя к Стивену Салазару?!

Я киваю, и губы Карлоса против его воли растягиваются в улыбке. Разумеется, он знает, где делают прически все известные люди. Вероятно, даже смотрит реалити-шоу Стивена.

– Думаю, за то, что ты не написала мне из салона Стивена и не позвала туда, мне стоит обидеться сильнее, чем за то, что ты скрывала от меня Тэйта Коллинза.

– Было глупо не говорить тебе. – Я надеюсь, что в моем голосе звучит раскаяние, которое я испытываю. – Просто все так быстро закрутилось… Некогда было даже вздохнуть.

– Что именно закрутилось: день шопинга и красоты или роман с Тэйтом?

– И то и другое.

Лицо Карлоса смягчается, и он убирает руку с дверцы шкафчика.

– Я люблю тебя и не могу долго на тебя злиться. – Он поднимает брови. – Но с этого момента тебе лучше ничего от меня не утаивать. Я хочу знать все. В мельчайших подробностях.

– Договорились, – киваю я со слабой улыбкой.

Затем, без предупреждения, Карлос обхватывает меня руками за талию, поднимает в воздух и кружит, а потом ставит обратно на пол рядом со шкафчиком. Взгляды окружающих устремляются на нас, но потом народ возвращается к своим разговорам, продолжает попивать кофе или доставать книжки из шкафчиков.

– Ты встречаешься с Тэйтом Коллинзом! – произносит он шепотом, словно хочет удостовериться в том, что я осознаю всю серьезность ситуации. – То, что ты вообще с кем-то встречаешься, – уже фантастика. Но мегапопулярный красавчик Тэйт Коллинз, от музыки которого я без ума уже три года, а ты оставалась к ней равнодушна… тот самый Тэйт Коллинз! – Карлос делает шумный вдох, словно вот-вот упадет в обморок.

Я прикусываю верхнюю губу, чтобы не рассмеяться.

– Да, – отвечаю я тихо. – Похоже, тот самый.

– Когда Шарлотта Рид решает с кем-то встречаться, она не тратит время на среднестатистических школьников, ей сразу подавай мегазвезду. Я горжусь тобой как никогда.

Его слова наводят меня на мысль, как будет «гордиться» мной бабушка, если узнает об этом.

– Ты не считаешь меня слабой? – спрашиваю я едва слышно, внезапно лишившись голоса. – Ты знаешь мое правило насчет свиданий. Я его нарушила.

– Ты не слабая, – возражает мой друг, придвигаясь ближе. – Просто наконец поняла, чего себя лишила. Ведь все остальное не изменилось: ты не отказалась от своих целей, тебя не отчислили из школы. Просто в дополнение ко всему у тебя будет фееричная личная жизнь. – Он подмигивает мне, и мы оба улыбаемся. Уже оттого, что Карлос не разочарован во мне, мне становится лучше.

Звенит звонок, и коридор внезапно начинает пустеть.

– Черт, – бубнит Карлос, выхватывая из шкафчика учебник по математике. – Увидимся на английском. А до тех пор я буду грезить о вас с Тэйтом Коллинзом.

Закатив глаза, я запираю дверцу шкафчика, а потом иду в противоположном направлении.

Чего бы я ни ждала, собираясь в школу сегодня утром, этого не происходит. Оставшуюся часть дня никто на меня даже не смотрит. Я знаю, что одноклассники видели снимки: Дженна Санчез и Лэйси Хэмилтон шепчутся о них, пока мистер Реннерт разглагольствует о символизме в романе «Над пропастью во ржи». Но они больше сосредоточены на «чумовом» красном платье девушки на фотографии, чем на самой девушке, а потом внезапно начинают обсуждать фигуру Тэйта, и Карлос ухмыляется и пихает меня локтем, а я заставляю себя думать о Холдене Колфилде.

Но именно теперь я понимаю, что я в безопасности. Новой таинственной спутницей Тэйта просто не может быть зануда, буквоед и примерная девочка Шарлотта Рид. Такие, как Шарлотта Рид, не привлекают внимание Тэйта Коллинза. И к концу дня я улыбаюсь себе под нос. Они все заблуждаются на мой счет.

Крайне заблуждаются.

* * *

Моя жизнь начинает входить в колею. Я довожу до ума заявление на поступление в колледж, пишу контрольные – все, как всегда. За исключением одного: Тэйта Коллинза. Только Миа с Карлосом знают о моих свиданиях с Тэйтом, о встречах у него дома или в уютных маленьких ресторанчиках, которые Тэйт резервирует полностью. Он рассказывает мне о своей музыке и о том, что у него давно уже не было желания написать что-то новое.

Теперь мы стараемся не попадаться на глаза папарацци, держимся подальше от популярных мест. Тэйт получает запросы об интервью, приглашения на ток-шоу, журнал Rolling Stone даже хочет напечатать статью о внезапном появлении Тэйта на публике год спустя и поведать миру о том, кто его новая таинственная девушка. Но он отвергает все предложения. Не желает говорить о нас, о событиях минувшего года. Он хочет, чтобы его не трогали, и быть со мной.

Поэтому он возит меня дальними маршрутами, например, к Лагуна-Бич. Однажды мы добираемся до самой Ла Хойи, где сидим во дворике крошечного и неприметного кафе-мороженое с видом на океан. едим один на двоих лаймовый щербет.

В эти поздние вечера и по выходным мое алиби – Карлос. Я говорю бабушке, что мы проводим все свободное время за учебой в библиотеке или дома у Карлоса: дескать, мне слишком сложно сосредоточиться дома, в присутствии Мии и Лео.

А на самом деле я с Тэйтом.

Но даже когда мы сидим в его машине у Тихого океана или лежим в обнимку на диване у него дома и смотрим фильм по моему выбору, мы по-прежнему не целуемся. Мы по-прежнему не целуемся. Еще не время, повторяет он снова и снова. Еще не время.

* * *

В первую ночь после начала зимних каникул я сплю урывками. Образ Тэйта мелькает у меня в голове, проникает в мои сны. Мы стоим в моей спальне, одни, но это кажется естественным, словно его место здесь. Он смотрит на меня, а потом, привлекая к себе, целует. Его пальцы прикасаются к моему телу, и я ощущаю головокружение даже во сне. Мой пульс учащается, и внезапно его руки оказываются под моей футболкой, срывают ее с меня через голову, и я тяну его на свою постель. А потом слышу его голос, отчетливый и ровный, он звучит у меня над ухом: Шарлотта. Шарлотта.

Но затем голос становится слишком резким, слишком громким.

– Шарлотта!

Я распахиваю глаза.

– Шарлотта.

Я сажусь в кровати. Это Миа, она стоит в двери моей комнаты.

– Ты проснулась?

– Сейчас.

– Выгляни в окно. Ты должна это увидеть.

– Что? – Я полусонно подтягиваю одеяло к груди. Мне не хочется шевелиться. Уже утро, но еще безумно рано, свет снаружи тусклый, голубовато-серый, солнце еще не взошло над горизонтом.

– Я заметила это, когда встала к Лео. Ты должна это увидеть.

– Что увидеть? – спрашиваю я, не желая вылезать из теплой постели.

Миа заходит в комнату, отдергивает занавеску.

– Посмотри, – настаивает она.

Я откидываю одеяло и подхожу к окну.

Сначала ничего не вижу, на улице гораздо ярче, чем я думала, и мне приходится прикрыть глаза ладонями. А потом понимаю, почему все кажется таким ярким. Все вокруг белое.

Белое, как снег.

Двор за моим окном покрыт пушистым, искрящимся снегом. Он лежит на листьях пальм, гладкий, похожий на глазурь. Весь наш двор покрыт ровным белым слоем снега до самого тротуара, словно рождественская сцена из классического фильма.

– Но как? – спрашиваю я вслух.

Миа пожимает плечами, покачивая Лео из стороны в сторону. Он издает тихий причмокивающий звук, наморщив губки.

– Понятия не имею. Не думаю, что в Лос-Анджелесе когда-нибудь выпадал снег.

– К тому же сейчас тепло, – говорю я, открывая окно и высовывая руку на улицу.

И тогда мы смотрим друг на друга своими зелеными глазами, и наши губы расплываются в одинаковых улыбках.

– Тэйт, – шепчу я, закрывая окно. Беру телефон с тумбочки и вижу, что он звонил мне пять минут назад, но я не слышала, так как включен беззвучный режим. Я быстро иду к шкафу, достаю свитер и натягиваю его поверх пижамных шортов и майки. Но, перед тем как выйти за дверь, останавливаюсь. Мия по-прежнему стоит у окна, наблюдая за мной. Она могла бы рассказать обо всем бабушке, могла бы пойти и разбудить ее, если бы захотела.

Но сестра пожимает плечами и едва заметно кивает:

– Иди.

Я улыбаюсь ей и поспешно выхожу в коридор, а потом на улицу.

И оказываюсь в зимней сказке.

Я никогда раньше не видела настоящий снег, но он выглядит так же потрясающе, каким я всегда его представляла. Я жалею, что у меня нет с собой школьного фотоаппарата – свет перед самым восходом просто потрясающий, он розоватый и преломляется в кристальном слое снега.

Вокруг царит тишина. Все словно замерло. Снег только подчеркивает эту неподвижность. Никто еще не проходил здесь, на снегу нет других следов – я первая. Он кажется рассыпчатым, и холодным, и немного хрупким одновременно. По моим ногам, обутым в хлипкие тапочки, бегут мурашки.

Как он это сделал? И зачем?

За одной из пальм во дворе стоит словно сошедший с картинки снеговик. Вокруг его шеи повязан ярко-красный шарф, на месте глаз – два черных камешка. А в одну из веток, которые торчат там, где у снеговика должны быть руки, вложен конверт.

Я осторожно достаю из него карточку.

Она абсолютно белая, только слегка покрыта блестками. Слова написаны от руки – я узнаю почерк Тэйта: «Загляни на задний двор».

Наш задний дворик – унылый квадрат, за которым тянется сетчатый забор, отделяющий наш дом от соседского. Но благодаря снегу это место кажется преображенным. А на нашей старой расшатанной лавочке, где мы с Мией когда-то играли в пиратские корабли и захватывали замки, сидит Тэйт.

Он улыбается, когда я подбегаю к нему.

– Зачем? – выдыхаю я.

– Ты говорила, что никогда не видела снег. А я хочу, чтобы ты поехала со мной в Колорадо, ко мне домой. На Рождество. Снежное Рождество.

Я не могу удержаться – наклоняюсь и целую его. И наконец-то он меня не останавливает, только обнимает и притягивает к себе на скамейку. Он положил на нее одеяла, так что теперь она кажется мягкой и теплой по сравнению с холодным снегом вокруг нас.

– Согрелась? – спрашивает Тэйт над самым моим ухом.

– Почти. – Меня пробирает озноб, и я ежусь.

Он обнимает меня крепче.

– Лучше?

Его губы касаются моего уха, и я могу лишь кивнуть в ответ. Меня переполняют эмоции – оттого, что он и правда здесь, рядом с моим домом, в моем заднем дворе, обнимает меня. Приглашает поехать в его родной город, познакомиться с его семьей. Все это кажется таким идеальным.

Я улыбаюсь, на сердце у меня легко. Когда я отстраняюсь, он снова притягивает меня к себе и целует. Его рот кажется ищущим, требовательным, но прикосновения рук нежные и согревающие. Одна ладонь прижата к моему лицу, другая спускается до самой талии и поднимает кромку свитера до тех пор, пока не оказывается под ним.

Мне не терпится поехать с Тэйтом. Но прежде я должна кое-что сделать.

– Зайди ко мне в дом, – говорю ему я. – Я тоже хочу познакомить тебя со своей семьей.

Глава 12

– Это плохая идея, Шарлотта. – Бабушка стоит в дверях моей комнаты, а я сажусь на чемодан, чтобы застегнуть его.

– Ты не заставишь меня изменить решение, – отзываюсь я, стараясь смягчить тон.

– После всего, ради чего ты так усердно трудилась, ты просто собираешься лететь в Колорадо с каким-то парнем, которого едва знаешь? Со звездой, которая живет в совершенно другом мире? А как же твое обещание ни с кем не встречаться, сконцентрироваться на будущем – ты теперь от всего этого отказываешься?

– Я ни от чего не отказываюсь. – Я беру телефон с кровати и засовываю его в задний карман. – Ничего не изменилось, кроме того, что в моей жизни появился человек, который мне не безразличен и которому не безразлична я настолько, что он хочет познакомить меня с родителями. Я думала, ты проявишь больше понимания.

Я познакомила бабушку с Тэйтом в то утро, когда он удивил меня своим снежным приглашением в Колорадо. Мия стояла в дверях кухни с Лео на руках и впервые в жизни помалкивала – только разглядывала Тэйта как какое-то диковинное существо. Я думала, она начнет фотографировать его прямо там. И несмотря на то, что бабушка была вежлива, протянула Тэйту руку, предложила кофе и завтрак и мило ему улыбалась, как только он ушел, она учинила мне допрос и заявила, что я совершенно потеряла рассудок. После этого она прочесала всевозможные сайты светской хроники, изучая летопись его плохого поведения. «Он не такой», – твердила я ей, но она явно мне не поверила. Бабушка считает, что все эти задокументированные ошибки и составляют его суть. Но она, конечно, не видит того, что вижу я.

– О каком понимании речь, если ты пускаешь на ветер свою жизнь? – вопрошает она сейчас.

– Я не пускаю ее на ветер, – вздыхаю я. – И, если ты откажешь мне в поддержке, это ничего не изменит. Я поступлю по-своему, нравится тебе это или нет.

– Я не хотела, чтобы до этого дошло, но ты не оставляешь мне выбора. Мой дом – мои правила. – Бабушка впервые говорит со мной вот так: в ее голосе смесь разочарования и безысходности, которые, как мне казалось, могут быть адресованы только Мие и, когда мы были младше, нашей матери. – Я не позволю тебе повторять ошибки остальных членов этой семьи. Ты не едешь с ним в Колорадо, и давай закончим этот разговор.

Я поднимаю чемодан с кровати и смотрю ей прямо в глаза.

– Мне восемнадцать, так что ты не можешь мне запретить. – Увидев выражение ее лица, я успеваю пожалеть об этом заявлении сразу же, как только произношу его. Но все равно не позволяю себе пойти на попятную. Дом ее, но жизнь-то моя. – Пожалуйста, просто доверься мне, ладно? – добавляю я мягко, надеясь, что она поймет, как это важно для меня. – Я умная, помнишь? Поверь, я способна принимать собственные решения.

– Ты можешь быть гениальной, а влюбившись, все равно поведешь себя глупо, – говорит она мне, когда я везу чемодан по коридору. – Женщины в нашей семье славятся этим.

В этих словах нет ничего нового – ничего, о чем бы я не думала сама, но когда бабушка произносит их вслух, я словно ощущаю физический удар. Поступки, которые члены моей семьи совершали в прошлом, возможно, и не привели к счастью, но нас с Мией здесь бы не было, если бы эти поступки были иными. Как, впрочем, и Лео. В это мгновение мне вдруг начинает казаться, что бабушка возмущена самим фактом нашего существования. Я ставлю чемодан на колеса и обхожу ее. Она не тянется ко мне, не пытается удержать, вероятно понимая, что ничего не сможет поделать.

Оказавшись у входной двери, я предпринимаю еще одну попытку.

– Я знаю, что ты беспокоишься, бабушка. Я ценю твою заботу. Но, благодаря тебе, у меня есть своя голова на плечах, и я знаю, что делаю.

Ее плечи опускаются, и гнев на лице сменяется усталостью.

– Я в этом не уверена.

Я ощущаю укол вины, когда выхожу за дверь со своим чемоданом. Она не обнимает меня на прощание и ничего не добавляет. Я уезжаю, и она бессильна. Это моя жизнь, напоминаю я себе. И закрываю за собой дверь.

Тэйт прислал за мной лимузин, который отвезет меня в аэропорт. Элегантная блестящая машина резко выделяется на фоне нашей обшарпанной грязной улочки. Соседские дети пялятся на меня, когда я быстро подбегаю к лимузину и забираюсь внутрь, а соседские дети глазеют на меня и показывают пальцами. Эти же дети строили снежные крепости и валялись в снегу у нас во дворе, пока снег не растаял. Сейчас наш дом определенно самый популярный в этом районе.

Но как только машина трогается с места, все мои тревоги улетучиваются. Погода мягкая и теплая, и я опускаю стекло, высовываю в окно руку и ловлю встречный ветер.

Я думала, что водитель отвезет меня в аэропорт Лос-Анджелеса, но мы едем на север и в результате оказываемся на аэродроме, о существовании которого я даже не подозревала. Вывеска на воротах гласит: «АЭРОПОРТ ВАН-НАЙС». Лимузин выкатывается прямо на летное поле, где стоит белый лайнер с открытой дверью и приставленным трапом – я понимаю, что это частный самолет.

Я начинаю подниматься по ступеням, сердце гулко колотится в груди. Оглядываюсь на лимузин – водитель передает две мои сумки другому мужчине, который несет их к самолету. Все это просто не может происходить наяву. Я делаю глубокий вдох и ступаю на борт самолета. Войдя в салон, сразу вижу Тэйта. Он сидит в дальнем углу бежевого дивана, который занимает всю длину самолета. На Тэйте простая серая футболка и джинсы – слегка небрежно, но красиво. Он встает, едва заметив меня.

– Привет, – говорю я. Я не видела его несколько дней и поражена тем, насколько ослепительно он выглядит. Прямо сейчас он похож на того самого Тэйта Коллинза, плохого парня, рок-звезду. Все без исключения девчонки в моей школе готовы умереть за то, чтобы сказать ему хоть одно слово. А я стою перед ним, в его собственном самолете.

– Привет, – отвечает Тэйт, засовывая телефон в карман джинсов. – Я скучал по тебе.

– Прошло всего несколько дней. Мне пришлось пораньше отметить Рождество с семьей, чтобы бабушка отпустила меня.

Он шагает ко мне и проводит рукой по моим волосам.

Так странно, что желание может застать тебя врасплох. Я никогда не испытывала ничего подобного, но, оказываясь вблизи от него, мое тело хочет того, о чем разум не позволяет даже мечтать. И, ощущая обжигающее дыхание Тэйта, я желаю лишь одного: чтобы он поцеловал меня. Но он встряхивает головой, словно прогоняя наваждение, и опускает руку.

Из маленькой комнатки в носовой части самолета появляется женщина.

– Могу забрать у вас пальто и сумку, если желаете, – предлагает она с сияющей улыбкой. Ее волосы заколоты на затылке в некое подобие кренделя, а сбоку приколот искусственный сине-зеленый цветок. Можно подумать, что мы летим на Гавайи.

– Спасибо, – говорю я, передавая ей зимнее пальто, которое купила на днях: до этой поездки у меня не было в нем необходимости.

Девушка возвращается в носовую часть самолета, а я осматриваюсь под пристальным взглядом Тэйта.

Вижу длинный модный диван и свежие цветы, стоящие в вазе, приклеенной к столу. Этот самолет совершенно не похож на те, что я видела в фильмах. Сама я никогда прежде не летала.

Сев на кожаный диван, говорю:

– Это больше, чем я ожидала.

Тэйт садится рядом со мной, опираясь одной ногой в колено другой. Он абсолютно расслаблен.

– Абсурдно больше, – признает он. – Можешь сказать это.

– Ты всегда летаешь вот так?

– Не всегда. Но так проще. Меньше мороки.

– Меньше фанатов и папарацци, ты хочешь сказать.

– Ага. Это тоже.

– Ты рад, что увидишься с семьей? – спрашиваю я.

Тэйт наклоняется вперед, опустив ногу и положив локти на колени.

– Здорово, что я лечу домой. Давно там не был.

Он не ответил на мой вопрос.

– Как долго?

Он пожимает плечами.

– Несколько лет.

– Ты серьезно? Ты не видел родителей несколько лет?

– Им не по душе мой образ жизни. Все, что происходит. Они не понимают меня.

– Но они, должно быть, тобой гордятся – твоими достижениями.

– Гордятся, – кивает он.

– Так почему же? Почему ты решил поехать домой спустя столько времени?

Тэйт поднимает голову и смотрит на меня.

– Из-за тебя.

Я свожу брови к переносице. Не понимаю.

– Хочу, чтобы они с тобой познакомились.

Я касаюсь его предплечья и, подавшись вперед, опускаю подбородок на его плечо.

– Я рада, что еду к тебе домой, – шепчу ему на ухо и вижу, как он закрывает глаза.

Стюардесса приносит нам тарелку с фруктами, круассаны и газированную воду с дольками лимона. Тэйт говорит, я могу попросить все, что угодно. Если мне захочется блинов, крем-брюле или жареных орешков, стюардесса волшебным образом все приготовит. В самолете полно провизии.

Но мне просто хочется устроиться рядом с Тэйтом, положить голову ему на грудь и смотреть на проплывающий внизу мир: миниатюрные дома, лоскуты ферм и белоснежные вершины гор. Я не могу удержаться – делаю фотографии, пусть даже и на телефон. Может, потом открою их в фотошопе, в школе, и буду обрабатывать до тех пор, пока они не станут похожи на пейзаж, который разворачивается под нами.

Наконец откладываю телефон в сторону и закрываю глаза.

– Поспи, если хочешь, – шепчет Тэйт мне в висок, обнимая меня рукой. Он начинает напевать что-то мне на ухо, и я ощущаю на шее его теплое дыхание. Я не узнаю мелодию. Слушаю, а потом поднимаю голову и спрашиваю:

– Что это за песня?

– Просто мелодия, которая вертится у меня в голове.

– Для новой песни? – осторожно уточняю я.

– Не знаю, – мягко отвечает Тэйт. – Может быть.

Я закрываю глаза, слушая, как он напевает. Иногда его губы касаются моего уха или волос, и меня пробирает дрожь.

Я проваливаюсь в сон и снова возвращаюсь в реальность, слушая, как Тэйт Коллинз поет – лишь для меня одной.

* * *

Городок Теллерайд штата Колорадо, напоминает зимнюю сказку из какого-нибудь фильма. На летном поле больше метра свежевыпавшего снега, а он все не перестает падать с темного неба. Когда мы приземляемся, нас ожидает черный внедорожник, и мы спешим пересесть из самолета в машину. Колючий холодный воздух пробирается под нашу теплую одежду.

– Ты дрожишь, – отмечает Тэйт, взяв мою руку, лежащую на коленях. – И у тебя замерзли пальцы.

– Я в порядке, – отвечаю я. Мы едем через город. Солнце только зашло, фасады магазинов украшены серебристо-белыми праздничными огоньками, вырезанными из бумаги снежинками, а за стеклами витрин стоят эльфы в остроконечных зеленых шляпах. Это сказка. – Мне здесь нравится. В такое место невозможно не возвращаться.

Тэйт прижимает мою ладонь к своим теплым губам и не спешит отнимать.

– Хорошо, – наконец произносит он.

Мы подъезжаем к дому его родителей. Улица вьется вдоль пологого склона холма. Все дома припорошены снегом, сугробы лежат на крышах и газонах. Здания похожи на пряничные домики, в которых мерцают рождественские гирлянды. В некоторых дворах стоят громадные снеговики, а на крышах красуются пластмассовые Санты с оленями. В Лос-Анджелесе таких тоже ставят, но здесь они смотрятся естественно и не выглядят аляповато.

– Поверить не могу, что ты когда-то здесь жил, – говорю я, выходя из машины на подъездной дорожке дома его родителей: двухэтажного строения в стиле шале, с почтовым ящиком, украшенным мигающими красными лампочками.

– И я не могу, – отзывается Тэйт, сделав глубокий вдох и снова взяв меня за руку. – Готова?

– Думаю, я готова больше, чем ты.

Тэйт выглядит напряженным, словно готовится к сражению; ему явно не по себе. Держась за руки, мы поднимаемся по обледеневшим ступеням к входной двери. Он постукивает большим пальцем по моему указательному.

Но, когда мы звоним в дверь и нам открывает его мама, мы сразу же оказываемся окутаны теплом объятий, ароматами корицы и тыквы и запахом горящих в камине дров. Мне сложно понять, почему Тэйт так нервничал по дороге сюда.

Мы топчемся у двери. Мама Тэйта, Хелен, стискивает его в объятиях, а отец жмет мне руку. Потом какой-то ком коричневой шерсти пулей пролетает мимо меня, едва не сбив с ног. Собака просто огромная – большое пушистое рыжевато-коричневое существо с белой мордой и пятнами вокруг глаз.

– Рокко! – восклицает Тэйт, зарываясь руками в собачью шерсть. Вскоре они оба оказываются на полу, Рокко не перестает лизать Тэйту лицо.

– Шарлотта. – Хелен уводит меня прочь от этой сцены воссоединения в гостиную. Там она жестом просит меня сесть на гигантский красный клетчатый диван и устраивается рядом. – Ты еще красивее, чем рассказывал Тэйт, – говорит она.

Мама Тэйта очень симпатичная, у нее утонченные черты лица, высокие скулы, ее темно-русые волосы доходят до плеч, а еще у нее крошечные ручки.

– Он обо мне рассказывал? – спрашиваю я.

– Разумеется. Когда он сообщил, что приедет домой и привезет с собой свою девушку, мне захотелось узнать все до малейших подробностей.

– О, – только и говорю я. Мысль о том, что Тэйт представил меня как свою девушку, согревает. Я бросаю на него взгляд – он по-прежнему на коленях, борется с Рокко.

– Рокко появился у нас, когда Тэйту было девять, – говорит его мать. – Этот пес его практически вырастил.

– А Тэйт годами не приезжал его проведать, – замечает отец.

Тэйт бросает взгляд на него, затем на меня – его челюсти плотно сжаты.

Хелен поспешно добавляет:

– Так чудесно, что вы приехали. Я подготовила гостевую комнату. Надеюсь, тебе будет удобно, Шарлотта.

– Я непритязательна, – говорю я ей с улыбкой, а потом улыбаюсь Тэйту, который наконец поднимается с пола, продолжая почесывать пса за ушами.

– Наш человек, – произносит отец. И я чувствую, что за этими словами кроется нечто большее, чем их очевидный смысл. Вспоминаю, что говорил Тэйт по дороге сюда, – родителям не по душе его образ жизни. Деньги, большой дом, частные самолеты – они всего этого не понимают. Они обычные люди и ценят самые обычные вещи. Если так, то мы прекрасно поладим.

Повисает пауза, которую Тэйт не спешит заполнять, а потом Хелен, хлопнув в ладоши, встает.

– Что ж, тогда я отведу Шарлотту в ее комнату. – Ее губы изогнуты в обеспокоенной улыбке. – Тэйт, милый, твоя комната в том же виде, в котором ты ее оставил в прошлый раз. Можешь отнести туда свои вещи.

– Твоя мама бережет ее, как музей, – подмечает отец. – Будто все еще ждет, что ты снова здесь поселишься.

Я не могу определить, шутит он или нет, – никто не смеется.

Тэйт с отцом заносят наши чемоданы, а мама ведет меня по коридору в ту комнату, в которой я буду жить, – отдельно от Тэйта. Само собой, отдельно. Не знаю, о чем я вообще думала.

– Ты идешь, Шарлотта? – окликает она.

Я трясу головой, возвращаясь в реальность.

– Сейчас!

* * *

На следующий день мы едем на «Елочную базу Санты» – так гласит деревянная вывеска на заборе, которая расположена на обширном участке земли. По всей видимости, выбирать большое красивое дерево в канун Рождества – семейная традиция Коллинзов. И я не могу не вздохнуть от зависти.

У нас дома бабушка достает старую пластмассовую елку, которая была куплена в девяностые годы прошлого века. Мы ставим ее в углу гостиной, рядом с телевизором, и вешаем на нее одну-единственную гирлянду с лампочками и с десяток украшений, которые бабушка хранит с того же времени. У нас никогда не было настоящей, живой ели.

– Разделимся? – предлагает папа Тэйта, пока мы стоим в очереди за горячим шоколадом. Девушка за стойкой – настоящий эльф вплоть до приклеенных остроконечных ушек.

– Я за, – отвечает Тэйт и улыбается вполне искренне. Сегодня напряжение в семье спало, словно воспоминания о прошлом нашли путь сквозь трещины и расщелины проведенных порознь лет.

– Каждая пара выберет по елке; ту, что окажется лучше, мы и повезем домой.

– Договорились, – соглашается Тэйт и смотрит на меня взглядом, полным боевого настроя, – он явно собирается победить в этом соревновании.

Прежде чем разойтись, я украдкой бросаю взгляд на маму Тэйта. Ее глаза кажутся яркими и блестящими от холода. Насколько я могу судить, она сегодня счастлива. Вся неловкость вчерашнего вечера позади, и она просто радуется тому, что ее сын наконец приехал домой.

«Елочная база Санты» занимает гигантскую площадь, гораздо большую, чем любой из елочных базаров, который можно найти в Лос-Анджелесе. Здесь есть маленький поселок под названием «Страна Санты» – дети выстраиваются в очередь, чтобы посидеть вместе с самим Сантой. Есть и палатки, где можно купить праздничные вязаные шапочки, игрушечные поезда, и даже имеется небольшой обнесенный забором загон с настоящим северным оленем, которого можно погладить. Это не просто елочный базар; это целый праздничный торговый центр, изобилующий мишурой и рождественскими атрибутами, напоминающими красно-белые леденцы в форме посоха.

Я тащу Тэйта к оленю. Величественное животное стоит за забором, пережевывая пучок сена. Опершись на забор, я осторожно протягиваю пальцы, чтобы коснуться его шерсти. Олень горячо дышит мне на руку и лижет ее своим длинным языком.

– Эй, – протестует Тэйт, погладив оленя по шерстке. – Эта девушка занята.

Я хихикаю и убираю руку. Олень опускает голову обратно к сену.

– Он симпатяга. – Я прижимаюсь к Тэйту, прислоняюсь лбом к его груди. Вдыхаю его запах, чувствую, как бьется его сердце под толстовкой, и от этого все мое тело наполняется теплом, которое неподвластно морозу. Тэйт здесь кажется совсем другим – похоже, не беспокоится, что в толпе его заметят папарацци или фанаты. Но дело не только в этом. В Лос-Анджелесе его как будто что-то тяготило, но ему удалось оставить этот груз там.

– Ну что, начнем поиски идеальной елки? – говорит Тэйт, прижимаясь губами к моим волосам.

Я киваю и отстраняюсь от него. Но он удерживает мою руку в своей, наши пальцы переплетены.

– Это нечестное соревнование, – вполголоса замечает Тэйт, не глядя на меня. Отголоски вчерашних переживаний отражаются на его лице. – Отец считает, что он знает, как лучше, – всегда, без исключений.

– Тогда давай просто хорошо проведем время, – говорю я многозначительно и тяну его за угол оленьего загона, так что мы теперь спрятаны от посторонних глаз за деревянной стеной.

Тэйт сначала качает головой, а потом вдруг меняет решение и вжимает меня в стену. Его тело, его руки, сжимающие мои запястья, горячее дыхание на моей шее – все это заставляет меня терять рассудок. Я смотрю на него с улыбкой, мысленно моля о поцелуе.

Его взгляд задерживается на моих губах, а потом он припадает к ним ртом. Я исступленно целую его в ответ. Его пальцы обхватывают мои запястья, он прижимается ко мне всем телом.

Мне нужно больше.

Он отрывается от моих губ, покрывает поцелуями мой подбородок, шею. Я чувствую прикосновения его горячего рта, влажного языка, чувствую, как он мягко покусывает мою кожу. Когда он поднимает голову и смотрит на меня, я вижу сокрытое в его взгляде желание. Целуясь, мы не сводим друг с друга глаз. Простой поцелуй, легкое касание губ. Снова.

И снова.

А потом мы одновременно закрываем глаза, и наши языки встречаются, а он крепко сжимает мои бедра. Я берусь за молнию его толстовки и расстегиваю ее. Он издает стон, и меня охватывает возбуждение.

В это ужасное, удивительное, умопомрачительное мгновение я готова позволить ему сделать все, что угодно.

Абсолютно все.

Тэйт снова стонет, не отрываясь от моего рта, а потом отстраняется и измученно произносит:

– Что ты со мной делаешь?

Черты его лица суровы и серьезны, а губы кажутся припухлыми и влажными от поцелуев.

– Это ты со мной что-то делаешь, – шепчу я в ответ, глубоко дыша. В голове не укладывается, что Тэйт вызывает во мне такие чувства – как будто меня влечет к нему невидимой рукой. Я всегда видела себя с трудом взбирающейся на крутую гору, принуждающей себя идти вперед под грузом учебы, работы и собственных нереальных планов на будущее. С Тэйтом я ощущаю легкость. Я чувствую себя свободной.

Он больше ничего не говорит, просто ведет меня к рядам елок – бескрайнее море вариантов. Мы вытаскиваем несколько деревьев, изучаем их вблизи.

– Почему ты уехал из Колорадо? – спрашиваю я, в конечном итоге нарушая молчание. Тэйт пробирается между елками в задний ряд, убежденный, что наконец нашел идеальную.

– Я всегда знал, что уеду. Я с детства хотел заниматься музыкой.

– Но ты уехал без родителей?

– Типа того. Когда мне было пятнадцать, я победил в вокальном конкурсе в Денвере. Меня отправили в Лос-Анджелес, чтобы я спел для руководителя звукозаписывающей компании. Он сразу подписал со мной контракт.

– И? – допытываюсь я.

– И… все изменилось. Я отправился в турне, записал две пластинки, которые меньше чем через год стали платиновыми. Все произошло так быстро, что у меня не было времени о чем-то задумываться.

– И родители не переехали с тобой в Лос-Анджелес?

– Сначала переехали. Мотались между Лос-Анджелесом и Колорадо. Но когда началось безумие, когда я стал более… популярным, они принялись учить меня жить. Возможно, они были правы, но я не хотел их слушаться.

– Мне жаль, – говорю я.

Тэйт продирается обратно через массу елочных веток и снова оказывается рядом со мной, окутанный терпким ароматом свежей хвои.

– Я многое хотел бы исправить в прошлом, – произносит он серьезно. – Но я уже не тот, кем был раньше, Шарлотта. Ты должна это знать.

Я не совсем уверена, что он имеет в виду, – у меня такое ощущение, что о чем-то Тэйт по-прежнему умалчивает, о чем-то важном, но на его лице снова появляется маска сдержанности. Я решаю, что не стану спрашивать, по крайней мере не сейчас.

Вместо этого подаюсь вперед и чмокаю его в губы.

– Шарлотта, – шепчет он, а потом целует меня в ответ. Губы у него такие теплые, и наше дыхание в холодном воздухе превращается в пар. Я не хочу отпускать его. Хочу, чтобы он целовал меня до тех пор, пока зима не растает, сменившись весной. Хочу остаться здесь, прячась среди этих рождественских елок, пока ночь не окутает небо мглой и все не разойдутся домой. Но Тэйт отрывается от моего рта, тяжело дыша, мы оба – облако тепла среди заснеженной зимы. И тогда я чувствую хлопья, которые, кружась в своем собственном ритме, падают с серого тусклого неба. Идет снег. Мягкие снежинки приземляются на мои волосы, ложатся Тэйту на плечи.

И в этот момент, в его объятиях, у меня есть все, чего я могу пожелать.

* * *

Мы с Тэйтом выбираем худосочное дерево с обвисшими ветвями. Оно совершенно не похоже на то, что я рисовала в своем воображении. Немного провисает с одной стороны, а верхушка странным образом загибается, но отчего-то именно оно кажется нам идеальным. Тэйт взваливает его на плечо и несет к выходу, где из динамиков над головой продолжает рваться музыка, смешиваясь с падающим снегом.

К моему великому удивлению, оказывается, что родители Тэйта выбрали такую же невзрачную на вид елку. Его отец осматривает наше дерево, с серьезным видом ощупывая ветки, а потом поворачивается к Тэйту и говорит:

– Похоже, у нас обоих прекрасный вкус.

С этими словами мужчина искренне улыбается и хлопает Тэйта по плечу. Хелен смеется и подносит руку ко рту, словно вот-вот расплачется, наблюдая, как рассеивается напряжение в отношениях отца и сына.

Тэйт не сразу оценивает этот комплимент, но когда осознает, что отец пытается сделать сказать, его лицо смягчается. Он смотрит на меня, и у него на щеке появляется ямочка.

Мы решаем купить обе елки. Однако когда Тэйт достает бумажник, его папа отмахивается.

– Ты можешь сколько угодно быть мистером Денежный Мешок, но я все еще твой отец.

Его мама фотографирует нас рядом с нашим деревом. Одной рукой Тэйт обнимает меня за талию, другой поддерживает кособокую елку. Вокруг нас медленно падают снежные хлопья и мерцают рождественские огоньки – все это кажется каким-то волшебным сном.

Я вообще не хочу просыпаться.

Глава 13

Мы ужинаем у камина – едим молодую картошку, зеленую фасоль и суп из цветной капусты, у которого такой потрясающий вкус, что, отправляя очередную ложку в рот, я зажмуриваюсь, смакуя его. А потом Тэйт обращает внимание на то, что я постоянно закрываю глаза, и все начинают смеяться.

Мы перемещаемся в гостиную, и я украдкой отправляю Карлосу сообщение с фотографией, на которой мы с Тэйтом стоим рядом с елкой в ореоле падающего снега. После непродолжительных дебатов с самой собой, я отправляю фотографию и бабушке тоже. Возможно, это все равно что сыпать соль на рану, учитывая, на чем мы с ней вчера расстались, но вдруг она увидит, какими счастливыми мы выглядим, и перестанет так беспокоиться.

Хелен с Биллом пьют вино и даже рассказывают пару историй из детства сына. Тэйт смотрит на них с каменным лицом, но мне так весело, что я не спешу их останавливать. Именно такой я всегда и представляла полноценную семью. Рождество с бабушкой и сестрой обычно событие непримечательное, а Мия зачастую предпочитает провести этот день с друзьями или очередным бойфрендом. А когда была жива мама, в канун Рождества частенько приходилось спать на диване того парня, с которым она в то время встречалась. Эта мысль меня отрезвляет, и в продолжение разговора я смотрю на огонь в камине, гадая, не повторяю ли сейчас ее ошибки. Но у меня все иначе, говорю я себе. Тэйт не такой, как другие.

– Что ж, Билл, – наконец произносит Хелен, ставя свой недопитый бокал на кофейный столик и поднимаясь. – Тэйт с Шарлоттой, наверное, привыкли ложиться далеко за полночь, но мы-то с тобой нет. Не пора ли нам на боковую?

Билл послушно идет за Хелен в кухню, где они тушат свет, а потом желают нам спокойной ночи.

Когда родители поднимаются наверх, к себе в спальню, Тэйт провожает меня в мою комнату. Подойдя к двери, подхватывает прядь моих волос и накручивает ее на палец, а потом отпускает.

– Мне понравился сегодняшний день, – говорю я ему. – С тобой.

Он поднимает глаза, улыбаясь одним уголком рта.

– Надеюсь, завтра, на Рождество, ты получишь все, чего тебе хочется.

– Я тоже, – отвечаю я. А про себя думаю: Все, чего я хочу на Рождество, – это ты.

Тэйт оставляет меня у двери комнаты и удаляется по коридору. Я смотрю ему вслед до тех пор, пока он не исчезает в своей спальне, тихо прикрывая за собой дверь.

* * *

Я должна оставаться у себя в комнате.

Должна лечь спать.

Все звуки в доме стихли, но мой ум не желает отключаться.

Тэйт – все, о чем я могу думать. Этот день был слишком идеальным: жаркие объятия у стены оленьего загона, а потом этот нежный поцелуй между рядами елок – губы Тэйта поведали мне обо всем, что он, похоже, не способен выразить словами.

Я дважды прохожу по комнате из конца в конец, касаюсь окна, оставляя на ледяном стекле отпечатки пальцев. Снег продолжает падать, образуя полумесяцы на карнизах с внешней стороны дома.

Я хочу его.

Открываю свой чемодан и роюсь в кипе одежды. Наконец нахожу, что искала: кружевное белое платье. Тэйт купил его мне в тот день в универмаге «Барниз», но я его так ни разу и не надевала, и, уж конечно, не думала, что в этой поездке у меня будет повод его примерить. Однако все равно взяла его с собой – я упаковала в чемодан почти все содержимое шкафа, беспокоясь, что мне нечего будет надеть.

Я раздеваюсь, оставляя одежду на полу, и осторожно надеваю тонкое платье. Невесомая ткань из чистого шелка облегает мое тело.

Сверху накидываю черный халат – тоже подарок Тэйта, – и подвязываю его шелковистым поясом вокруг талии.

Я действительно это делаю.

На цыпочках иду по паркету; сердце беспорядочно колотится, никак не может войти в ровный ритм, успокоиться.

И вдруг я замечаю, как впереди меня что-то движется в темноте.

Застываю на месте, прижимая халат к груди, – испугавшись, что это вышел кто-то из родителей, чтобы выпить стакан воды или перекусить. Но потом тень приобретает очертания, бесшумно приближаясь ко мне по коридору: Рокко. Подойдя, пес поднимает голову и обнюхивает мою ногу. Я провожу рукой по его мохнатой голове, чешу за ухом, и он виляет хвостом, случайно ударяя им по стене. Потом разворачивается, успокоенный тем, что это я, а не какой-нибудь незваный гость, и неторопливо возвращается к камину в гостиной.

Сегодня холодно, и по моим голым ногам поднимаются мурашки.

Я останавливаюсь у двери в комнату Тэйта. Из-за нее доносятся какие-то слабые звуки – я догадываюсь, что это гитара. Поднимаю кулак и прижимаю его к шероховатой деревянной панели. Потом стучу, один раз, потом второй, но очень тихо. Звуки гитары не затихают, и Тэйт не подходит к двери. Дрожа, я берусь за дверную ручку.

В углу комнаты зажжена лампа, у противоположной стены – кресло и комод с зеркалом. Тэйт сидит на краю кровати, прижав гитару к груди, в массивных наушниках, а перед ним лежит открытый блокнот. Он напевает, глядя на кружащийся за окном снег, и перебирает струны гитары так непринужденно, словно мелодия сама льется из его пальцев. Я узнаю ее: это та самая мелодия, которую он напевал мне на ухо в самолете.

А потом он останавливается, накрывает струны ладонью, резко обрывая звук. Повернувшись, замечает меня в дверях.

– Шарлотта? С тобой все в порядке? – Тэйт снимает наушники и откладывает их в сторону.

– Ты писал музыку, – говорю я, переступая порог его комнаты. – Ты давно этого не делал.

Тэйт смотрит на гитару, потом на окно, а потом снова на меня. В мерцании лампы на стенах комнаты лениво танцуют тени, появляясь из темноты и снова растворяясь в ней.

– Прилив вдохновения, – произносит он, и его взгляд теперь прикован ко мне; он смотрит на меня со знакомой примесью желания и ледяного контроля, который, как мне всегда кажется, вот-вот треснет. – Я разбудил тебя? Играл слишком громко?

– Нет. – Я качаю головой, собираясь с духом. Электрические импульсы пронизывают мою кожу. – Я просто хотела тебя увидеть.

Его взгляд опускается ниже и застывает, прикованный к какой-то части моего тела, но у меня перед глазами все слегка размыто, комната словно плывет.

– Я достаточно долго ждала, – отчетливо слышу собственный голос. Подхожу к нему еще на шаг. Тэйт – на расстоянии вытянутой руки от меня, но я к нему не прикасаюсь. Вместо этого мои пальцы развязывают тонкий шелковистый пояс, поддерживающий халат, и тот распахивается, под ним – белое платье. Я больше не дрожу – я уверена в себе.

На сей раз Тэйт меня не остановит. Он тоже хочет меня – я знаю это, вижу по его глазам, которые оглядывают мое тело под тонкой тканью облегающего платья. Я берусь за ворот халата, и он сползает на пол по моим рукам. Губы Тэйта как будто подрагивают, потом приоткрываются, словно он собирается что-то сказать, но слова не идут.

Вдруг, как от вспышки света, все стало четким и ясным.

Слыша ровный стук собственного сердца, наконец я провожу ладонями по его груди, чувствуя ткань и твердые мускулы под ней. Его запах – на моих губах, он по-прежнему пахнет океаном, хотя мы в тысяче километров от него.

– Шарлотта.

Я берусь за тонкую бретельку платья, на мгновение замираю, а потом спускаю ее вниз. Она легко спадает с плеча, скользя по руке. Под этой тончайшей вуалью ткани нет ничего. Сердце трепещет и бьется о ребра. Живот сводит от возбуждения.

Тэйт поднимает руку, прикасается к бретельке на другом плече и придерживает ее.

– Я же сказал тебе, Шарлотта, – вполголоса произносит он, сосредоточив взгляд на бретельке, которую держит между пальцами. И еще: – Я сказал тебе, что все должно быть по моим правилам. – Он быстро убирает руку, оставляя бретельку на прежнем месте, а потом, коснувшись моей руки, и другую возвращает на плечо.

Все внутри меня кричит: Нет. Мой взгляд мечется по лицу Тэйта, но его глаза серьезны, холодны и бесчувственны.

– Я же говорил тебе, что все должно быть по-моему, Шарлотта, – повторяет он, и мне хочется закричать. Мне хочется съежиться, спрятаться. – Прости, что…

– Не надо, – обрываю его я. Чувство унижения нарастает во мне, переполняет меня, угрожая сжечь меня изнутри. – Не трудись.

Его темные глаза кажутся еще темнее прежнего, их будто заволокла какая-то чернота, за которой я ничего не могу разглядеть.

У меня раскалывается голова, кровь пульсирует в висках. Меня никогда еще так не унижали. Наклонившись, поднимаю с пола черный халат и выхожу из спальни Тэйта. Он не сходит с места. Удаляясь, ощущаю на себе его взгляд, но не оглядываюсь. В глазах жжет.

Оказавшись в своей комнате, я забираюсь в постель, не снимая платья. Кольцо матери, как якорь, давит мне на палец. Будто сопереживает моему разбитому сердцу.

Еще где-то час я ворочаюсь в постели. И как раз тогда, когда начинаю проваливаться в сон, раздается тихий стук в дверь. Нетерпеливо, с надеждой я бросаюсь к двери, уверенная, что это Тэйт. Уверенная, что он пришел извиниться, сказать мне, почему продолжает отталкивать меня, открыть правду о том, что с ним происходит.

За дверью и правда Тэйт. Но он пришел не мириться. Один взгляд на него – и я знаю, зачем он здесь.

– Ты отправляешь меня домой. – Он как будто вздрагивает, услышав мои слова, однако ничего не говорит. – Отлично. На самом деле это к лучшему. – Поверить не могу, насколько ровно звучит мой голос, насколько спокойно. – Во сколько вылет?

Мгновение тянется, повисая между нами. Он мог бы извиниться. Мог бы сказать, что я не права, что ему жаль и он не хочет, чтобы я уезжала. Но он молчит. Он позволяет молчанию закопать меня в землю, задушить меня, так, что я начинаю его ненавидеть.

– Можешь улететь уже утром.

Мне хочется заорать на него. Хочется колотить кулаками по его груди, кричать, как сильно он меня обидел, как обижает меня… даже сейчас. Но вместо этого я проглатываю все до единой горькие мысли и отворачиваюсь, закрыв за ним дверь. Закрыв дверь за нами, поставив крест на наших отношениях.

Глава 14

Над городом собирается буря, в отдалении встала темно-серая стена. Мы уже почти приехали в аэропорт, когда вокруг внедорожника начинает вихрем кружиться снег. Машину один раз сносит и тянет прямо в придорожный сугроб, пока водителю не удается выправить курс, но по какой-то причине я не чувствую страха. Я ощущаю лишь какое-то странное оцепенение. Как будто снова блуждаю во сне, но сегодня сон совсем другой.

Я поднимаюсь на борт того же самолета, которым мы летели сюда, с той же стюардессой.

– Кофе? – спрашивает она, когда я опускаюсь в одно из кресел с откидной спинкой. Я сознательно не сажусь туда, где мы с Тэйтом сидели на пути сюда. Не хочу вспоминать, что чувствовала себя тогда совсем иначе, была преисполнена надежд.

– Да, спасибо, – отвечаю я ей.

Когда мы поднимаемся в воздух, я смотрю в окно на белоснежный мир. Мы пролетаем через слои бесконечных облаков. Не видно ни голубого неба, ни земли далеко внизу. Сплошная белизна.

– Он показался мне счастливым, – говорит стюардесса в середине полета, наливая мне очередной стакан воды.

– Простите?

Она хватается рукой за потолок самолета, когда мы пролетаем через зону турбулентности. Самолет бросает из стороны в сторону, а потом он стабилизируется.

– Тэйт… – поясняет она. – Я давно не видела его таким счастливым.

Я делаю шумный выдох, вращаю мамино кольцо на пальце.

Осознав, что она не собирается уходить, спрашиваю:

– Вы часто с ним летаете?

– В большинстве случаев. Ему нравится, когда с ним работает одна и та же команда, – отвечает она с улыбкой. – Правда, его обычные пилоты сегодня в Лос-Анджелесе, поэтому у вас два новых летчика – эти ребята местные, из Денвера. – Стюардесса кивком показывает на закрытые двери кабины пилотов. – Я же решила остаться в Теллерайде на несколько дней. Подумала, что просто подожду и порадуюсь снегу на Рождество, пока вы не решите вернуться домой. Меня все равно особенно никто не ждет. Мы с моим парнем расстались пару месяцев назад.

– Сочувствую, – тихо произношу я. Сколько людей меняют свои планы, свою жизнь ради Тэйта Коллинза? Все в этом мире вращается вокруг него. Он решает, чего хочет, кого хочет и когда. Он так боится утратить контроль, что в итоге потерял меня.

Она пожимает плечами.

– Но с Тэйтом все непросто. Он так изменился за последний год. Раньше мы каждые пару недель летали с ним в Вегас; с ним и его друзьями, супермоделями и поп-звездами вроде него. Он мог вдруг рвануть в Мексику или в Майами. Но вот уже год, как Тэйт почти не выезжал из Лос-Анджелеса. А потом, на днях, садится в самолет вместе с вами, только вдвоем. Я подумала, что, может быть, вы та самая.

– Та самая?

Стюардесса улыбается.

– Да, ему нужно, чтобы в его жизни было что-то нормальное.

Мне стоило бы вежливо улыбнуться и отвернуться к окну. Окружить себя покровом молчания. Вместо этого я разворачиваюсь к ней и спрашиваю:

– А вы знаете, что с ним случилось год назад, что заставило его измениться, бросить музыку?

Она снова пожимает плечами.

– Точно не знаю. Конечно, ходили всякие слухи. Что от него забеременела какая-то девушка и он пытался держать это в секрете; что он увлекся наркотиками. Люди много чего говорят. Но все это было так не похоже на Тэйта. Что-то другое заставило его бросить музыку, что-то большее, чем все эти сплетни.

Самолет внезапно накреняется – мы снова попали в зону турбулентности, – и стюардесса хватается за спинку кресла, чтобы не упасть.

– Лучше пристегнитесь, – говорит она мне.

Турбулентность меня не беспокоит. Я невидящим взглядом смотрю в окно, когда мы начинаем снижаться. Под нами открывается серебристо-голубой Лос-Анджелес. Океан сливается с небом, и внезапно я ощущаю облегчение от того, что я дома.

Солнце стоит высоко в зените, когда мы приземляемся в том же самом частном аэропорту. Автомобиль Тэйта ждет на летном поле, у задней дверцы – Хэнк. При виде него у меня в горле встает комок, слезы подступают к глазам. Еще один человек, который бросил все свои рождественские дела ради Тэйта. Я шмыгаю носом и машу ему.

– Мисс Шарлотта, – кивает мне Хэнк, когда я подхожу.

Я сажусь на заднее сиденье машины и жду, пока Хэнк загрузит мои вещи в багажник.

Когда он садится за руль, я чувствую на себе его взгляд – мужчина смотрит на меня в зеркало. Я съеживаюсь на сиденье, молясь, чтобы он не произносил имя Тэйта и не пытался сказать мне, какой он хороший парень. Словно прочитав мои мысли, он издает тихий вздох.

– А теперь доставим тебя домой, Шарлотта.

Опускаю стекло – мне хочется ощутить на коже тепло калифорнийского воздуха. Когда мы трогаемся с места, высовываю руку в окно, ловя пальцами ветерок. У ворот аэропорта мы притормаживаем, ожидая, пока они откроются.

Они открываются, и вдруг я слышу внезапный гул голосов и бесконечные щелчки фотоаппаратов. Люди с камерами собрались за воротами, и теперь они окружили машину, с криками подобрались к моему окну, практически залезая внутрь. Я не успеваю закрыть лицо, уже слишком поздно, они меня сфотографировали.

– Шарлотта! – орут они. И до меня доходит: они знают, кто я. Откуда? И откуда они узнали, что я буду здесь, что сойду с самолета в рождественский день, учитывая тот факт, что мои планы резко поменялись в середине ночи?

Я вспоминаю слова стюардессы об экипаже самолета, о том, что Тэйт обычно летает с одними и теми же людьми, но сегодня были новые пилоты. Могли они?..

В любом случае сейчас это не имеет значения. Все уже произошло. И тем не менее я не могу побороть панику, лихорадочно пытаясь нащупать кнопку и поднять стекло, в то время как Хэнк понемногу пытается проехать через небольшую толпу.

– Шарлотта, Шарлотта! – кричат папарацци. – Каково это – встречаться с самым сексуальным мужчиной на Земле? Вы познакомились с его родителями? Почему вы – почему сейчас? Он признался вам в любви?

Они не знают о том, что случилось, – что между нами с Тэйтом все кончено и поэтому я вернулась раньше. От этой мысли мне становится еще хуже.

Стекло наконец-то ползет вверх, изолируя меня от внешнего мира. Хэнк выворачивает на дорогу и давит на газ, уезжая от вспышек фотокамер.

* * *

Бабушка не стремится облегчить мое положение – по крайней мере поначалу.

– А ты чего ждала? – спрашивает она.

Совершенно раздавленная я ссутулившись сижу за столом, мой чемодан все еще стоит в коридоре.

– Это была ошибка, – выдавливаю из себя я. – Мне не стоило ехать.

Я вспоминаю о толпе фотографов в аэропорту, о вспышках камер. Миа говорит, что фотографии уже в Сети. В такие моменты я рада, что у меня нет Твиттера, Инстаграмма или Снэпчата, и мне не приходится смотреть на гифку, как я снова и снова пытаюсь поднять стекло.

Бабушка складывает полотенца в стопку и поправляет ряд баночек со специями на кухонной столешнице. Она расстроена. Когда она расстроена, она ходит туда-сюда, суетится, пытается чем-то занять руки.

– Прости, – говорю я ей. – Ты была права. Ты была совершенно права насчет него.

Она поворачивается и смотрит на меня, и я с удивлением понимаю, что в ее глазах стоят слезы.

– Бабушка, – едва слышно произношу я. – Мне так жаль.

Она делает глубокий вдох. Она обнимает меня.

– Все будет в порядке. Хорошо, что ты поняла это сейчас, пока все не зашло слишком далеко.

Но сейчас в ее объятиях я не могу подавить ощущение, что на самом деле все уже зашло слишком далеко. Я слишком далеко зашла. Я пережила слишком много. И теперь не знаю, как мне пережить что-либо еще.

Глава 15

Я возвращаюсь к учебе с облегчением – теперь мне есть чем занять свои дни. Последнюю неделю зимних каникул я почти безвылазно просидела дома, избегая любых напоминаний о Тэйте. Правда, отработала несколько внеурочных смен в магазине, но этого оказалось недостаточно, чтобы отвлечься.

Этим утром по пути на урок английского Карлос, обняв меня за плечи, вынуждает идти с ним в ногу.

– На самом деле мне никогда не нравилась его музыка, – говорит он, высоко подняв подбородок. Мы идем через море людей, и все глазеют на меня.

Теперь все знают. Все знают, что у меня, Шарлотты Рид, была любовная связь с Тэйтом Коллинзом. И теперь все на меня пялятся. Смотрят на меня так, словно пытаются увидеть нечто, чего не видели последние четыре года, разглядеть какую-то часть меня, которой не замечали. Но я все еще прежняя Шарлотта, по крайней мере снаружи.

– Не ври, – с усмешкой отзываюсь я. – Ты же помешан на его музыке.

Карлос откидывает волосы, которые лезут ему в глаза, и ворчливо произносит:

– Уже нет. Я удалил со своего ноута все его песни, даже альбом «Любовь – это глагол», живой звук. – Он делает паузу, словно ожидая, что это произведет на меня впечатление, а потом добавляет: – Я начисто выбросил его из своей жизни.

– Мне бы очень хотелось просто нажать удалить и выкинуть его из своей жизни.

– Должно быть приложение для этого.

– Ага, пожалуй, я бы заплатила за него девяносто девять центов, – с улыбкой говорю я.

Карлос заливается смехом, запрокинув голову.

– Вот видишь? Твое чувство юмора никуда не делось. С тобой все будет в порядке.

Я не так уж в этом уверена. Но дни и недели все равно кубарем пролетают мимо, хотя у меня и всплывают воспоминания о Тэйте: о его прикосновениях в тот первый вечер, когда мы танцевали на траве и он пел мне на ухо, о том, как изгибы его губ повторяли мои, будто мы созданы друг для друга. Я стараюсь притвориться, что ничего не случилось. Я с головой ушла в учебу, в работу. Я запихнула все купленные им в «Барниз» вещи в пакет – планирую отдать их Мие или в благотворительный магазин. Но все никак не могу собраться с духом и сделать это, поэтому держу их в дальнем углу шкафа, чтобы не попадались на глаза. К безмерной радости Мии, нянчусь с Лео по вечерам после работы, почти ни на секунду не оставаясь наедине с собой.

Я сдаюсь и начинаю ходить на вечеринки с Карлосом, купившись на его обещание, что это поможет. Я пью пиво (ну, я выпиваю одну бутылку пива, но оно омерзительно, так что этим дело и ограничивается). Пытаюсь вести социальную жизнь. Появляюсь на пляже во время сборищ у костра, болтаю с одноклассниками, которых до сих пор знала постольку-поскольку. Даже завожу парочку новых друзей. Иногда, когда происходит что-нибудь эпически смешное и мы смеемся и в теплом сиянии костра, я на мгновение забываю обо всем, что было раньше.

Но потом понимаю, что отрешенно смотрю на пламя и не могу не думать о нем.

О нем.

О нем.

* * *

В один из таких вечеров я собираюсь на день рождения к Элисон Ярроу. Ее родители уезжают из города, так что она может пригласить к себе всех своих друзей и закатить, в сущности, самую грандиозную тусовку этого года в Пасифик-Хайтс-Хай. Некоторые говорят, что это будет даже покруче выпускного.

Меня никогда не приглашали раньше. Мне никогда не хотелось пойти.

Но теперь Элисон останавливает меня в коридоре перед уроком геометрии и приглашает лично.

– Я очень надеюсь, что ты придешь, – говорит она так, словно искренне рассчитывает на мое появление, словно мое присутствие на ее восемнадцатом дне рождения упрочит ее и без того твердый статус самой популярной девушки в школе. Все до сих пор думают, что я встречаюсь с Тэйтом, и не важно, сколько раз я отрицала это. Возможно, одного лишь факта, что я была с ним, достаточно для того, чтобы катапультировать меня на другой социальный уровень.

Я заезжаю за Карлосом, и мы едем в дом Элисон у подножия Голливудских холмов. Элисон не то чтобы очень богата, но у нее есть бассейн и роскошный задний двор, за которым раз в неделю ухаживает самый настоящий садовник.

Элисон замечает меня сразу же, как только мы проходим через раздвижные стеклянные двери и оказываемся на заднем дворике. Она подбегает ко мне и даже обнимает.

– Ты пришла! – визжит Элисон, а потом отстраняется, держа меня руками за плечи. Словно мы с ней были лучшими подругами со времен детского сада. – Вон там есть пиво, «маргарита» и разные закуски, – небрежным жестом показывает она. – Возьмите себе выпить и приходите ко мне в бунгало.

Я бросаю взгляд через ее плечо на маленькую беседку рядом с бассейном – вместо крыши натянута прозрачная белая ткань, трепещущая на ветру. Лэйси Хэмилтон и Дженна Санчез уже с царственным видом возлегают на белом матрасе.

Вечер тянется медленно, и мы с Карлосом сидим бок о бок на шезлонге у бассейна, наблюдая за происходящим, словно какие-нибудь социальные антропологи. Через некоторое время Карлос отходит за пивом, а я слышу, как кто-то приближается ко мне сзади.

– Привет, – раздается голос у меня за спиной.

Это Тоби Макалистер, он выглядит крайне взбудораженным, на его щеках румянец, а волосы взъерошены так, словно у него уже состоялось тайное рандеву с одной из десятиклассниц, которые вовсю с ним флиртовали.

– Я слышал про тебя и Тэйта Коллинза.

Я закатываю глаза. Если бы мне давали по доллару за каждого человека, который за последние несколько недель упомянул Тэйта Коллинза в разговоре со мной, клянусь, мне бы не пришлось в следующем году беспокоиться о финансовой помощи.

– Мы расстались.

– Круто. – Тоби пожимает плечами. – Тебе, похоже, нужно пива, – говорит он, протягивая мне красный пластиковый стаканчик, в котором плещется пенистая коричневая жидкость. Он явно уже выпил несколько таких.

– Я вообще-то не пью, – отвечаю я. – Сегодня я за рулем.

– О. Ты очень ответственная. – Его рот искривляется в улыбке, обнажая ряд идеальных зубов. Тоби Макалистер, безусловно, привлекателен. Проблема в том, что он это знает.

Я натянуто улыбаюсь ему.

– Бассейн, – говорит он, показывая на неподвижную гладь воды. – Ты плаваешь?

– Тебе интересно, умею ли я плавать?

– Я прошу тебя поплавать со мной… – Он икает, а потом делает большой глоток из стаканчика, который пытался вручить мне несколько секунд назад. – Пойдем, Шарлотта. – Он растягивает мое имя, кивком показывая на бассейн.

– Нет, спасибо. – Я отворачиваюсь к газону. – Думаю, мне уже пора уходить, если честно.

– Нет – ты не можешь уйти. – Тоби тянется ко мне и хватает меня за правую руку. Его пальцы впиваются в мою кожу. Думаю, он делает это не умышленно – просто для того, чтобы сохранить равновесие. Но он тащит меня назад, ближе к краю бассейна.

– Тоби! – кричу я, пытаясь оттолкнуть его другой рукой, но нас по инерции заносит к воде. За мгновение до того, как мы должны упасть, Карлос оказывается рядом и помогает мне вернуть вертикальное положение. Я с огромным облегчением прижимаюсь к нему.

– Ты такой козел, – говорит Карлос Макалистеру, упавшему на траву.

– Она не хотела танцевать со мной, – усмехается Тоби. Он лежит растянувшись на спине, раскинув руки в стороны и глядя в небо. Похоже, совсем не торопится вставать.

– Мне нужно идти, – обращаюсь я к Карлосу, и он кивает. – Тебя подвезут?

– Я просто возьму такси. Ты меня знаешь, – успокаивает меня друг, хлопая своими темными ресницами. – Я люблю путешествовать только в своем личном лимузине. – Он произносит эти слова с британским акцентом, и я расплываюсь в улыбке, чтобы он знал: я не злюсь из-за того, что он остается. – Напиши мне, как доберешься до дома, – добавляет он.

– Напишу.

Узкая улочка, на которой живет Элисон Ярроу, заставлена припаркованными с одной стороны машинами. Здесь нет фонарей, дорогу освещает лишь случайный отблеск не выключенного света на крыльце одного из домов, спрятанных между деревьями.

Проходя мимо чьего-то забора, я слышу лай собаки и ускоряю шаг.

Потом жутковатую тишину нарушает хруст, словно кто-то ступает по гравию. Моя кожа покрывается мурашками, я начинаю поддаваться охватывающей меня панике.

– Карлос? – неуверенно произношу я.

Что-то движется в двух машинах позади меня: какая-то тень сливается с изгородью, которая тянется вдоль тротуара. Силуэт человека.

Там кто-то есть… кто-то преследует меня.

Я подхожу к машине и лихорадочно ищу ключи. Захлопываю за собой дверцу и бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Сердце громыхает в груди – раз, два, три, – никакой тени не видно.

И вдруг я слышу глухой удар в дверцу машины, и вскрикиваю, испугавшись этого звука.

Но это всего лишь Тоби Макалистер. Ладонь Тоби сползает по стеклу моей машины, когда Алекс Гарца и Лен Эдвардс оттаскивают его в сторону. Тоби, шатаясь, то выходит на дорогу, то снова забредает на тротуар.

Мне просто нужно убраться отсюда.

* * *

Однако вместо того, чтобы поехать домой, я сворачиваю на запад. Не могу представить, как прямо сейчас вернусь в наш крошечный домишко, как заберусь в постель с бурлящими внутри мыслями. Я вся на иголках и не смогу спать. Еду на север по шоссе Пасифик-кост. Уже поздно. Пустая дорога вьется передо мной, слева от меня, как черная пропасть, зияет океан. Я быстро добираюсь до Малибу и останавливаюсь у пляжа Плайя Пойнт. Парковка пуста. Здесь прохладно и ветрено, небо безлунное, его заволокли высоко плывущие облака.

Я почти час стою на берегу, глядя на белые пенистые волны, которые накатывают на песок. Вспоминаю тот вечер, когда сказала Тэйту, что порой мне хочется нырнуть в океан и позволить ему унести меня к далеким берегам. К другой жизни.

Я раздеваюсь. Тень в темноте.

Вхожу в воду, позволяя ей подняться до бедер, потом до талии, а когда она касается моей груди, ныряю, отдаваясь океану.

Я погружаюсь глубоко, волны одна за другой обрушиваются над моей головой. Из моих ноздрей и рта вырываются пузыри, и, поднявшись наконец на поверхность, я жадно ловлю воздух. Переворачиваюсь на спину и смотрю в ровное, безликое небо.

Мои губы соленые на вкус – и я думаю о Тэйте.

Я снова ухожу под воду с головой, пытаясь выбросить его из своих мыслей, стереть его со своей кожи, стереть следы его прикосновений, его пальцев, заклеймивших мою плоть.

Отлив тянет меня за собой, унося меня дальше, туда, где светло-голубой цвет превращается в черный. Я позволяю это океану – я не борюсь с ним. Мне просто хочется отдаться на волю волн. Мне просто нужно обо всем забыть.

Ночь простирается вокруг, минуты и секунды невозможно измерить. Я дрейфую на волнах, пока от меня ничего не остается.

Когда холод наконец поднимается вверх по моим ногам и все мое тело начинает бить дрожь, я снова переворачиваюсь и плыву обратно к берегу.

Он ушел, говорю я себе.

Глава 16

На календаре еще только двенадцатое февраля, а все уже говорят о Дне святого Валентина. Школьный совет всю прошлую неделю вырезал бумажные сердечки и делал плакаты, чтобы повесить их на каждой двери и в каждом коридоре, знаменуя приближение одного из самых ожидаемых праздников в старшей школе – того дня, когда все признаются в своей тайной любви, когда парочки обнимаются в коридорах немного дольше обычного, пока какой-нибудь учитель не оторвет их друг от друга.

Уже в середине дня шкафчики покрыты красными и розовыми бумажными сердечками с секретными посланиями внутри. Существует такая традиция – оставлять сердечки на шкафчике человека, в которого ты тайно влюблен. Тех, кто получит больше всего сердечек ко Дню святого Валентина, считают самыми желанными… а следовательно, самыми популярными. К концу учебного дня на нашем шкафчике по-прежнему нет ни одной записки. Я испытываю облегчение, но Карлос выглядит раздавленным.

– Все это забудется к следующему Дню святого Валентина, – говорю я ему, но, похоже, на самом деле пытаюсь убедить саму себя.

После школы я пять минут сижу, положив голову на руль, а потом посылаю Холли сообщение с вопросом, могу ли я взять отгул на пару дней. Она сразу же присылает ответ, пишет, чтобы я ехала домой и что мы увидимся в конце недели. Она ведет себя со мной крайне тактично после моего разрыва с Тэйтом. Думаю, это из-за ее безнадежно романтичной натуры. Я отправляюсь домой и ложусь вздремнуть, надеясь, что сон поможет.

Когда в шесть вечера звенит будильник, я заставляю себя встать. Сегодня у меня стажировка в Калифорнийском университете, и если я ее прогуляю, то могу потерять свое место.

– Хочешь, отвезу тебя? – на полном серьезе предлагает Миа, когда я вхожу в кухню.

– Нет, все в порядке, – отвечаю я, взяв кусок холодной домашней пиццы, которую вчера приготовила бабушка.

На территории кампуса тихо, в это время проводятся лишь несколько вечерних занятий, и мне удается припарковаться прямо рядом со зданием научно-исследовательского центра, где расположена лаборатория профессора Уэбба.

В лаборатории горит свет, однако внутри никого нет. Сегодня здесь буду работать только я и, по всей видимости, одна из старшекурсниц, Ребекка, но она еще не пришла.

Я бросаю сумку на крутящийся стул и беру один из белых лабораторных халатов, висящих за дверью. Сегодня нам нужно присматривать за контрольной группой грибковых спор, которые тестируют в условиях крайней влажности, для того чтобы проверить, образуют ли они в результате меньше тысячи спор. Скорее всего, сегодня, в мою смену, ничего не произойдет, поэтому мы будем просто наблюдать и ждать.

Я сажусь на один из табуретов и достаю мобильный телефон. Думаю, не позвонить ли Карлосу, чтобы скоротать немного времени, пока не пришла моя напарница. Но слышу, как распахивается дверь, поэтому отключаю телефон и засовываю его в карман.

– Привет, Ребекка, – говорю я, разворачиваясь к двери.

Но это не Ребекка.

В дверном проеме стоит Тэйт. У него такой вид, словно он несколько дней не спал, – взгляд темных глаз тяжелый и мрачный. Но все равно он обжигающе великолепен, и я с трудом подавляю желание кинуться к нему.

– Прежде чем ты что-нибудь скажешь, – начинает он. – Позволь мне объяснить.

Я встаю с табурета и скрещиваю руки на груди, напоминая себе, что не хочу иметь с ним ничего общего.

– Не стоит, Тэйт. Все это не важно. Ничего не получится… ты и я… мы… мы слишком разные.

– Я так не думаю, – возражает он, подходя ближе. Его притяжение выводит из равновесия все мое тело. – Я облажался – знаю. Прости. Я не должен был позволять тебе уехать из Колорадо. Мне не должен был отталкивать тебя.

– Почему сейчас, Тэйт? – Прошло уже несколько недель после того кошмарного Рождества. – Что изменилось?

Он напряженно смотрит на меня.

– Знаю. Мне так жаль. Это была пытка. Я думал, что будет лучше, если я останусь в стороне, что со временем станет лучше. Но все становится только хуже. Прости, я должен был увидеть тебя.

Я скрежещу зубами и заставляю себя перестать.

– Но ты позволил мне уехать. Ты вышвырнул меня из дома твоих родителей в рождественское утро. Ты вообще понимаешь, как я себя чувствовала, как больно мне было? Ты вообще способен понять? Твое сердце настолько пусто, настолько зачерствело, что ты даже не замечаешь, как разрушаешь тех, кто рядом с тобой?

– Шарлотта. – Тэйт окидывает меня взглядом, и я отворачиваюсь, не позволяю его глазам лишить меня воли. – Я думаю только о тебе. Я как будто схожу с ума, когда тебя нет рядом.

Я сжимаю кулаки, мои ногти врезаются в ладони. Наши взгляды встречаются.

Но тут дверь в лабораторию распахивается за его спиной, и на пороге появляется Ребекка.

– О, привет… – говорит она, чуть не врезавшись в Тэйта и резко останавливаясь. – Прости, что опоздала, – добавляет она машинально, потому что ее взгляд прикован к Тэйту.

– Мы можем выйти отсюда? – спрашивает Тэйт, не отрывая от меня глаз. – Всего на минуту.

– Я не могу. Мне нужно работать.

– Да нет, – встревает Ребекка, обходя Тэйта, бросая свой рюкзак на пол и снимая с крючка лабораторный халат. – Мы же просто будем смотреть на образцы спор весь вечер, никаких научных прорывов. Я прикрою тебя, Шарлотта. Она изо всех сил старается не разглядывать его. Как и все остальные, она слышала о моем непродолжительном романе со скандально известным Тэйтом Коллинзом, но всегда была достаточно тактична и не поднимала эту тему. Теперь она, должно быть, чувствует повисшее между нами напряжение.

Тэйт сверлит меня взглядом, и я скидываю с себя белый халат и вешаю его на спинку стула. Мне хочется поскорее покончить с этим.

– Я всего на минуту, – говорю Ребекке, продолжая пристально смотреть на Тэйта.

– Не торопись, – бросает она мне вслед. Глаза у нее по-прежнему круглые и озадаченные.

Я выхожу следом за Тэйтом в коридор, а потом на темную парковку. Как только мы оказываемся снаружи, он хватает меня за руку и разворачивает так, что моя спина оказывается прижатой к бетонной стене.

– Я не могу без тебя, – шепотом произносит он.

Я собираюсь с духом и поднимаю на него глаза.

– И со мной тоже не можешь. Пока не будешь честен. – Я говорю твердым и неумолимым голосом. А потом вспоминаю те недели, что провела без него, когда боль была так остра, что я ощущала ее физически. – Скажи мне, кто ты, чтобы я могла тебе доверять. Расскажи, что произошло, из-за чего ты стал таким.

На парковке темно, за исключением изогнутых полосок света от уличных фонарей над головой.

– Я совершил немало ошибок в прошлом, причинял людям боль. Я не могу это исправить. Но я не хочу повторять те же ошибки с тобой. Понимаю, почему ты злишься. – Тэйт следит за мной, но позволяет сохранять дистанцию. – Я просто думал, что если спланирую все в мелочах, если буду контролировать каждый шаг, то все получится…

Я сгораю от стыда и гнева.

– Если честно, я даже не понимаю, как вообще на это согласилась. Это были не настоящие отношения, а очередная твоя игра. Я была марионеткой, которой ты хотел управлять. А когда я вышла за рамки дозволенного – пришла к тебе той ночью в Колорадо, ты запаниковал. Мне нужно было только одно: ты. Но ты отказал мне в этом.

– Знаю, я все испортил. – Тэйт подходит ко мне – очень медленно, – и я не отстраняюсь, когда он протягивает руку и запускает пальцы в мои волосы. – Но ты нужна мне, Шарлотта. Когда я с тобой, я чувствую себя собой. Даже снова стал писать музыку. У меня уже почти набралось на новый альбом. Я и забыл, почему любил это делать. Но ты… ты изменила меня. Я хочу, чтобы ты была в моей жизни. Хочу, чтобы ты напоминала мне, что у «Касабланки» неверный финал. Хочу есть с тобой лаймовый щербет и знать, что со мной ты улыбаешься так, как ни с кем другим. Слушать, как ты говоришь о будущем, видеть мир твоими глазами. Я могу быть другим, только дай мне шанс доказать это.

Кожу покалывает под его пальцами, глаза сами собой закрываются, а потом снова открываются.

– Если ты хочешь, чтобы все получилось, ты должен впустить меня в свою жизнь.

– Знаю.

– И почему сейчас? Почему ты нашел меня сейчас, после стольких недель молчания?

– Потому что не смог больше оставаться вдали. С самого Рождества я места себе не находил. Я не выдержал. Мне надо было увидеть тебя. Надо было попытаться. – На мгновение он замолкает. – Пожалуйста, Шарлотта.

– Ты должен открыться мне.

– Обещаю. – Тэйт отрывает руку от моего лица. – Пожалуйста, Шарлотта, прости меня.

Я с шумом делаю вдох, потом выдох.

– Никакого больше контроля, никаких больше попыток меня защитить. Тебе придется позволить мне решать, чего я хочу. Ты должен мне доверять.

– Я тебе доверяю, – говорит он, пронзая меня взглядом, напоминая о том, как легко этот взгляд может проникать в мою душу. – Ты для меня – все. Ты нужна мне.

Он тоже мне нужен. Сердце начинает стучать быстрее..

Наконец я подаюсь вперед и легко прикасаюсь к его губам. Его руки сразу же оказываются в моих волосах, притягивают меня к себе, он впивается в мой рот так отчаянно, что мои легкие замерзают в груди, не в состоянии сделать вдох. Он целует меня так, словно не хочет потерять, целует так, словно никогда не отпустит.

– Мне на все плевать. Мне нужен только ты, настоящий, – говорю я, отрываясь от его губ. Всего час назад я думала, что никогда больше его не увижу, но теперь в моей голове всплывает другая мысль, которую я не могу игнорировать. Та самая, что набирала силу еще до нашей поездки в Колорадо – Я хочу быть с тобой. И хочу… – Слова на мгновение застревают в горле, но потом я облекаю их в форму. – Я хочу тебя целиком.

Тэйт отстраняется, взяв мое лицо в ладони. Я знаю, он понимает, о чем я говорю. Пора покончить с ожиданием.

– Я тоже тебя хочу, – произносит он пьяняще низким голосом.

В его прикосновениях теперь чувствуется жар, движения рук, скользящих по моей шее, становятся лихорадочными. Я ощущаю в животе волнительный трепет, который тут же сменяется страхом. Я не могу признаться бабушке, что мы снова вместе. Только не после всего, что случилось.

– Тэйт… мы можем… мы можем сделать так, чтобы все пока осталось между нами?

– Как скажешь, – отвечает он. Я обнимаю его, вдыхаю его свежий аромат, задерживая руки у него на шее. Было бы так просто поцеловать его снова, позволить ему прижать меня к стене, прикасаться ко мне. Я могла бы забыть, что мне нужно вернуться в лабораторию, потерять счет времени. Но вместо этого я кладу руки ему на плечи и говорю, что должна идти.

Я поворачиваюсь к двери, но Тэйт останавливает меня и целует напоследок долгим и глубоким поцелуем.

– Я не потеряю тебя снова, – говорит он.

– Надеюсь, – отвечаю я и исчезаю за дверью.

Глава 17

В воскресенье днем мы с Карлосом сидим на трибунах в спортивном зале и наблюдаем за генеральной репетицией пьесы «Сон в летнюю ночь». Премьера состоится через две недели, и Карлос пишет об этом статью для школьной газеты. Мне поручено сделать фотографии.

Обычно мне нравится экспериментировать со школьным фотоаппаратом; но сегодня воскресенье, и я совсем не хочу здесь торчать. Я предпочла бы оказаться в любом другом месте, только не здесь. Точнее, во вполне определенном месте: рядом с Тэйтом. Мы не виделись всю неделю; не потому что он не звонил, и не писал, и не спрашивал, когда мы сможем увидеться – он делал это каждый день, – а потому, что я была слишком занята. Все навалилось на меня одновременно: просьбы Мии посидеть с Лео, работа в лаборатории, контрольные почти на каждом уроке.

– Декорации по-прежнему убогие, – вполголоса произносит Карлос.

– Не думаю, что это финальный вариант. И ты не можешь писать об этом в статье.

– Похоже, у Пака скоро колготки порвутся в области паха.

– Ты пялишься на его пах? – спрашиваю я, поднимая бровь.

– Ты должна признать, что из Джейка Клайна получился очень шкодливый, но сексуальный Пак.

– А я-то думала, ты все еще без ума от Алана Грегори, – подтруниваю я.

– Так и есть. Я счел, что Джейк может оказаться весьма интересным кандидатом на роль твоего парня, в качестве временной замены, – подмигивает мне Карлос. Он не знает, что мы с Тэйтом снова вместе. И я не собираюсь ему рассказывать. Во всяком случае, пока. Он видел, насколько раздавлена я была после Рождества, и мы неделями ругали Тэйта на чем свет стоит. Ума не приложу, как мне объяснить то, что я приняла его обратно.

– Мне не нужна никакая замена, – говорю я.

– Но ты вообще смотрела на эти колготки? Особенно на то место, где они начинают рваться? Я тебя умоляю!

– Карлос! – Я резко поворачиваюсь к нему и хлопаю его ладонью по ноге.

– Что? – Он с невинным видом пожимает плечами. – Я всего лишь пытаюсь помочь тебе отвлечься.

Мы обмениваемся взглядами и прыскаем со смеху, прикрывая рты руками, чтобы не помешать второму акту пьесы.

Я делаю пару снимков со своего места, а потом подхожу ближе к сцене, чтобы нормально сфотографировать наполовину сооруженные декорации. Этого для статьи должно быть достаточно.

– У тебя телефон вибрировал в сумке, – сообщает мне Карлос, когда я возвращаюсь назад. Он делает пометки в записной книжке и не поднимает на меня глаз, когда я достаю телефон и читаю сообщение от Тэйта: «У меня дома через пятнадцать минут?»

«Я в школе», пишу я в ответ.

Очередное сообщение приходит моментально: «Тогда через двадцать?» Я улыбаюсь, но тут же стираю улыбку с лица, чтобы ее не заметил Карлос.

«Буду».

Он присылает мне код от своих ворот, и я отключаю телефон, сжимая его в ладони.

– Слушай, – говорю я Карлосу. – Мне пора.

– Куда? – спрашивает тот, отрываясь от своих записей.

– В… м-м, лабораторию. Профессор хочет, чтобы я кого-то подменила.

– В воскресенье?

– Знаю. Фигово. Но мне надо идти.

– Но репетиция не закончена.

– Я уже сделала все необходимые снимки. – Я кидаю камеру в сумку и водружаю сумку на плечо. – Позвоню тебе позже, – обещаю я, уже начиная пятиться задом к выходу.

– Ладно, как-бы-друг, – говорит Карлос, вроде бы подшучивая надо мной. Но я чувствую: он и впрямь обижен, что я его бросаю.

Я подбегаю к машине, кидаю сумку на пассажирское сиденье, завожу мотор. Мое сердце уже начинает сильно биться в предвкушении.

У ворот Тэйта я набираю код, и массивные металлические створки открываются вовнутрь, пропуская меня. Я паркуюсь и подхожу к высоким входным дверям. Уже готова постучать, когда вижу, что одна из дверей приоткрыта. Я толкаю ее.

– Тэйт? – зову я. Но никто не отвечает.

В доме темно, только тускло светятся лампочки на стенах.

– Тэйт? – зову я снова, и по-прежнему ничего.

Я прохожу в дом, спускаюсь по ступеням в просторную гостиную. Прижимаю пальцы к стеклу, глядя на бассейн, газон за домом и мерцающий в отдалении Лос-Анджелес.

Я не слышу, как Тэйт подходит ко мне сзади, пока его руки не оказываются у меня на талии.

– Привет, – говорю я, пытаясь повернуться к нему лицом. Но он крепко удерживает меня на месте, целует в шею, скользя губами по коже. Ощущения пронзают меня, как электрический ток, которого больше не сдерживают провода. Все внутри меня потрескивает и вспыхивает и опаляет кончики моих пальцев, прижатых к холодной поверхности стекла.

Затем он убирает одну руку и разворачивает меня лицом к себе. В его руке я вижу небольшую синюю коробочку, обвязанную белой лентой.

– С днем Святого Валентина, – просто говорит он.

Я забираю у него коробочку, держу ее на ладони, осознавая, что впервые в жизни получила подарок на этот праздник.

– А у меня для тебя ничего нет, – расстраиваюсь я. Хотя что я могла бы купить человеку, который ни в чем не испытывает недостатка.

– Нет, есть, – нежно произносит он. – Ты здесь – это все, что мне нужно.

Я поднимаю бровь, а потом начинаю развязывать ленту. Открыв коробочку, резко перевожу взгляд на Тэйта.

– Это…

– Только не говори, что это уже слишком, – поспешно перебивает он меня.

Я провожу пальцами по серебряному браслету, украшенному бриллиантами. Достаю его из коробки дрожащими руками, потрясенная тем, какой он сверкающий, утонченный и прекрасный. А потом замечаю еще и подвеску – она выполнена в форме треугольника.

– Тебе нравится? – осторожно спрашивает Тэйт. – Я подумал, тебе нужно нечто более основательное, чем тот треугольник, что ты рисуешь на запястье.

– Он потрясающий, Тэйт. Поверить не могу, что ты сделал это для меня. – У меня никогда еще не было такой красивой вещи. Я не задаю вопросов, но не могу не задуматься о том, сколько стоит это украшение. Уверена, что слишком много.

Тэйт застегивает браслет на запястье моей левой руки, прямо над треугольником, нарисованным синей шариковой ручкой. Бриллианты искрятся даже в тусклом свете гостиной. Мне кажется, я этого не заслуживаю.

– Если тебе не нравится, я попрошу изготовить что-нибудь другое, – предлагает Тэйт. У него по-прежнему неуверенный вид, словно он уже не первый день беспокоится о моей реакции, боится, что его подарок придется мне не по вкусу. Вероятно, он сделал браслет на заказ еще до нашего воссоединения. Значит, он правда думал обо мне все это время.

– Нет, – быстро отвечаю я. – Ничего лучше и быть не может, Тэйт. Мне безумно нравится. Спасибо. – Я провожу по украшению кончиком указательного пальца, все еще потрясенная тем, что он сделал нечто подобное специально для меня. Он помнил о треугольнике на моем запястье; помнил, для чего я рисовала его.

Тэйт смотрит мне в глаза, и по моему телу разливаются волны жара. Я протягиваю руку и касаюсь его подбородка, желая дать ему понять, как ценен для меня его подарок.

– Я серьезно. Я этого не заслуживаю.

– Напротив. Ты заслуживаешь гораздо большего.

Я улыбаюсь и, встав на носочки, прижимаюсь к его губам. Вначале он целует меня медленно и осторожно, а потом со все нарастающим желанием, и между нами разгорается пламя.

– Ты всерьез это сказала тогда ночью? – спрашивает Тэйт, касаясь губами моего уха.

Мое сердце стучит, ударяясь о ребра, но причиной тому не страх или сомнение, а адреналин, лихорадочное возбуждение, от которого у меня сводит живот. Я сказала ему, что хочу его целиком – без остатка. Теперь, после всего, через что мы прошли, я уверена в этом больше прежнего. Я знаю, что готова. Я хочу разделить это с ним то, что свяжет нас, сделает нас ближе.

– Да.

– Ты уверена?

Желание гудит в моих венах.

– Уверена.

Тэйт медленно кивает.

– И все равно с тобой я торопиться не стану.

Я пытаюсь ответить ему, но его губы нежно прикасаются к моему горлу, поднимаются вверх, к подбородку, и все, что я могу, – это ловить ртом воздух. Я всегда нуждалась в его прикосновениях, но на сей раз все иначе – сейчас наши тела словно пульсируют в одном и том же ритме.

Медленно и уверенно его пальцы скользят вниз по моему бедру, а потом тянут вверх краешек футболки. Меня охватывает дрожь. Я прикрываю глаза, когда живот оголяется. Поднимаю руки, и Тэйт снимает мою футболку через голову и бросает ее на пол. Я остаюсь в одном бюстгальтере. Мое дыхание становится глубже. А потом его пальцы находят пуговицу на моих шортах, расстегивают молнию. Шорты оказываются у меня на лодыжках, и я осторожно выхожу из них. Тэйт босой ногой пинком отбрасывает их в сторону.

Знаю, я должна чувствовать себя незащищенной, уязвимой, но вместо этого я пылаю, распаленная его дыханием, обжигающим мое плечо. Все тело, каждое нервное окончание в огне.

– Шарлотта, – шепчет он мне на ухо хрипло, прерывисто, и по спине у меня пробегают мурашки. Потом его ладони снова касаются моего тела, скользят по ребрам, поднимаясь выше.

Я едва могу дышать, едва способна думать. Сердце стучит у меня в ушах, и я дрожу. Он оттолкнет меня? Остановится? Во рту пересыхает, я закрываю глаза, боясь услышать, что он скажет.

– Пойдем в спальню, – наконец произносит Тэйт, и волна облегчения накрывает меня с головой.

* * *

Спальня Тэйта громадная, свет приглушен абажурами. Кровать аккуратно заправлена, на ней темно-серые подушки и угольно-серое покрывало. Тэйт легко касается моего лица, возвращая мое внимание, затем привлекает к себе и целует. Я чувствую, как растворяюсь в его руках, подчиняюсь его прикосновениям. Хочу навечно остаться в его объятиях.

Он отстраняется от меня лишь для того, чтобы сорвать с себя футболку, обнажив твердую мускулистую грудь. Мне с трудом удается не смотреть на него разинув рот. Тэйт снова обхватывает меня руками за талию, и, подняв глаза, я всматриваюсь в острые, угловатые черты его невозможно красивого лица. Его темные глаза блестят, он протягивает руку и убирает прядь волос с моего лица, шепча:

– Ты прекрасна, Шарлотта.

Затем он поворачивается и осторожно сажает меня на край постели. Я прикусываю уголок рта, протягиваю руку и прикасаюсь к твердым мышцам его живота. Он приподнимает мой подбородок, проводит большим пальцем по моим губам. Его глаза, как серые озера, он склоняется надо мной и целует меня. Я закрываю глаза. Поцелуй нежный и неторопливый, он словно вспоминает, какая я на вкус.

– Я скучал по тебе, – повторяет он, и я чувствую, как эти слова отзываются во всем моем теле. Другая его рука скользит по моей обнаженной ноге, по бедру, замирая у кромки трусиков. Потом он проводит обеими руками по темной ткани моего белья, поднимаясь к талии, прижимая большие пальцы к бокам моего живота. Я целую его глубже, яростнее, мысленно умоляя, чтобы он не останавливался.

Я опускаюсь на постель, тая, расплавляясь, и он следует за мной, оставаясь сверху. Его губы касаются моей шеи, и с каждой секундой мне все больше кажется, что я вот-вот потеряю над собой контроль, мое тело пробирает дрожь.

– Ты в порядке? – мягко спрашивает Тэйт, когда я с шумом втягиваю воздух.

– Да, – шепотом отвечаю я.

Его рука плавно и непринужденно скользит вверх по моему телу. Меня медленно накрывает волной возбуждения, я до боли хочу, чтобы он до меня дотронулся.

– Ты такая нежная. – Тэйт снова целует меня в шею, и я слегка запрокидываю голову, ожидая следующего поцелуя. Но вместо этого он шепчет: – Тебя кто-нибудь касался вот так?

Он произносит эти слова тихо и спокойно, его голос кажется ниже, чем когда-либо, и я чувствую, что мои ноги слабеют.

– Нет, – отвечаю едва слышно.

Тэйт не замедляет ритм – ему будто знаком каждый сантиметр моей плоти, и плавные прикосновения разливаются по моей коже жаром.

Я поднимаю руку и снова притрагиваюсь к его твердой груди. Мои пальцы спускаются к напряженным мышцам его пресса, а потом находят пояс джинсов, сидящих низко на его бедрах. Я обвожу кончиком пальца металлическую пуговицу, а потом начинаю расстегивать ее, но Тэйт останавливает меня, осторожно коснувшись моей руки.

На его слегка приоткрытых губах мелькает улыбка.

– Пока оставь их на мне.

Я поднимаю голову, собираясь запротестовать, но Тэйт накрывает мой рот своим, и протест растворяется в поцелуе. Его рука спускается вниз, к моим трусикам.

– Ты когда-нибудь испытывала такое? – Его голос вибрирует во мне, мое тело пульсирует в ответ. Я выгибаюсь ему навстречу. Кровь приливает к ушам, большие пальцы ног подгибаются, а ладони вжимаются в матрас, хватаются за простынь – я задыхаюсь, я кричу.

Я падаю под ним в изнеможении, и он отрывается от моих губ. Медленно разжимаю кулаки, отпуская простынь, а пальцы Тэйта скользят по моему бедру. Другая его рука на мгновение задерживается на моей трепещущей плоти; он целует меня еще раз, мягко и нежно.

Потом с улыбкой перекатывается на спину, увлекая меня за собой. Я кладу голову ему на плечо.

– Ты в порядке? – вполголоса спрашивает он.

– М-м-х-м-м, – отвечаю я, не в состоянии произнести что-либо еще.

– Хорошо. На этот раз все будет иначе. Я хочу убедиться в том, что ты готова.

Я поднимаю голову и смотрю ему в лицо.

– Я готова.

Тэйт прижимается ко мне всем телом и гладит рукой по лицу. Его губы прямо над моим ухом, и он напевает какую-то мелодию.

– Новая песня? – спрашиваю я.

– Я над этим работаю.

– Мне нравится, – говорю на выдохе, все еще чувствуя головокружение и невесомость.

– Я хотел рассказать тебе, что собираюсь записать новый альбом. – Его дыхание щекочет мне волосы… – Благодаря тебе большая часть песен уже готова. Ты вдохновляешь меня.

Интересно, как я могла его вдохновить. Это звучит так дико, что я едва не разражаюсь смехом.

– Мне нужна была муза, – продолжает он, проводя большим пальцем по моей нижней губе. – И ты стала ею, Шарлотта. Когда я с тобой, слова приходят ко мне сами. Прежде со мной этого не случалось. Песни просто льются из меня. Я так хочу, чтобы ты поскорее услышала эти песни.

– Это же потрясающе, – отзываюсь я, но сердце мечется в груди. Я стараюсь не думать о тех статьях, которые писали про Тэйта-рок-звезду, о том, как все было до нашей встречи. Но не могу не вспомнить сплетни про девушек и наркотики, про все те безумные вещи, с которыми его связывали. Гадаю, как это отразится на нас. – Но ты говоришь так, словно искал кого-то, кто мог бы тебя вдохновить. Значит, в этом дело?

– Нет, – быстро отвечает он, нависая надо мной всем телом и заглядывая мне в глаза. – Я был бы с тобой, даже если бы не мог написать и единой ноты. Но музыка всегда позволяла мне сохранить рассудок. Она нужна мне. И ты помогаешь мне обрести ее снова, просто оставаясь собой.

Я делаю выдох.

– Но что все это будет значить для нас?

– Мне придется провести немало времени в студии. Я должен сделать этот альбом как следует. Это новое звучание, новое направление для меня, и я хочу, чтобы он произвел большое впечатление на слушателей. – Его взгляд встречается с моим, пристальный, ищущий. – Я буду много работать, но постараюсь видеться с тобой как можно чаще, Шарлотта. Ты для меня – все. Надеюсь, ты это знаешь.

Я киваю, стараясь не обращать внимания на страх, который закрадывается глубоко внутрь.

– Я хочу, чтобы у нас все получилось. Ты нужна мне, – подчеркивает Тэйт, целуя меня.

– Ты уедешь?

– В Нью-Йорк… во вторник, рано утром.

Мои губы изгибаются в смущенной улыбке, я киваю, но сердце разбивается при мысли о том, что он будет на другом конце страны.

– У меня встреча с музыкальным продюсером, который, как я думаю, идеально подойдет для моего альбома, – продолжает Тэйт.

– Надолго ты уезжаешь?

– Не знаю. Если все сложится, мы, возможно, начнем записывать сразу же, – объясняет он.

– Здесь?

– Может быть, здесь. Или в Нью-Йорке. Пока не знаю. – Он снова перемещается и оказывается надо мной, глядя мне в лицо так пристально, так внимательно. Я не могу отвести взгляд. – Но я буду звонить тебе. Писать. И обещаю, что скоро вернусь.

Тэйт наклоняется, чтобы поцеловать меня, и я улыбаюсь.

– Мне грустно, что ты уезжаешь, но я рада за тебя.

– Я тоже рад, – шепчет он у самых моих губ. – Все возвращается на круги своя. Ты. Я. Моя карьера. Ты – именно то, что мне нужно, Шарлотта.

Я целую его в ответ, обвивая руками за шею. Внутри у меня ураган эмоций – счастье, восторг, тоска. Как раз тогда, когда я наконец получила Тэйта, когда он мой почти целиком, я чувствую, как он ускользает от меня. Но я подавляю страх и улыбаюсь ему, наслаждаясь этим мгновением, здесь и сейчас.

Глава 18

Я превратилась в одну из тех девчонок. Бесконечно, как одержимая, проверяю. Тайком поглядываю на него, когда он лежит на парте. Между занятиями ношу его в руке, чтобы почувствовать, как он вибрирует, если Тэйт вдруг пришлет мне сообщение. Меня бесит, что я это делаю, но не могу остановиться. Когда Миа подлавливает меня на этом, я лгу: говорю, что мне не терпится получить ответ из Стэнфорда. Письма о приеме в колледж будут разосланы со дня на день, и тем не менее я думаю только о Тэйте.

Он пробыл в Нью-Йорке только восемь дней, а у меня такое ощущение, словно прошел месяц. Поэтому когда на шестом уроке, биологии, приходит оповещение о полученном имейле, я так поспешно хватаюсь за телефон, что роняю его на пол.

Грохот привлекает слишком много внимания к моей персоне, и мне приходится засунуть телефон в сумку и дожидаться окончания урока. Когда звенит звонок и я наконец открываю письмо, то не сразу понимаю, что все это значит: внутри электронный авиабилет в Нью-Йорк… на ближайшие выходные.

Я застываю, как вкопанная, посреди коридора, все звуки вокруг кажутся приглушенными.

Он купил мне билет в Нью-Йорк! Хочет, чтобы я приехала к нему.

* * *

Я решаю, что другого пути нет. Мне нужно во всем признаться. Я не могу полететь в Нью-Йорк, не сказав об этом кое-кому. К тому же, мне нужна его помощь. Я отправляю Карлосу загадочное сообщение, и мы встречаемся в кофейне «Одинокий Боб». Я из чувства вины покупаю фраппучино, делаю Карлосу комплимент по поводу его футболки, которую он носит уже сто лет, и тогда он говорит:

– Что-то происходит, Шарлотта. Я же тебя знаю.

Немного помявшись, я сознаюсь во всем. Рассказываю Карлосу, как Тэйт извинился передо мной в лаборатории, как пообещал, что все теперь будет иначе, как мы встречались втайне ото всех. И напоследок упоминаю о билете в Нью-Йорк.

Карлос словно лишается дара речи, рука, в которой он держит кофе, застывает на полпути ко рту.

– Ты виделась с ним все это время? – наконец уточняет он.

– Прости, что не сказала тебе. Но ты же помнишь, как все осложнилось, когда про нас узнали.

– Я же твой лучший друг.

Я прижимаю ладони к глазам.

– Знаю. Прости. Миллион раз прости. Теперь я честна с тобой. И мне правда очень нужна твоя помощь.

Карлос смотрит на меня сверху вниз, скрестив руки на груди.

И тогда я прошу его солгать ради меня.

– Я сказала бабушке, что мы с тобой летим в Сиэтл на международный саммит «Модель ООН».

– Мы же не состоим в клубе «Модель ООН»

– Она думает, что им не хватает пары человек, вот мы и вызвались.

– Звучит неправдоподобно.

Я в курсе.

– Но моя бабушка об этом не знает.

– Не хочу лгать ей ради тебя, Шарлотта.

Я с трудом заставляю себя взглянуть ему в глаза.

– Она не станет звонить тебе или еще как-то проверять, но если все же позвонит, просто скажи, что ты со мной и мы ужасно рады, что будем представлять Норвегию, или Исландию, или еще какую-нибудь страну на этом саммите.

– Ты именно эти государства хочешь представлять?

– Выбери любую страну, какую захочешь, – говорю я со смехом.

Карлос кривит рот.

– Я предпочту быть Швейцарией и не вмешиваться во все это.

– Швейцария – единственная страна, которой тебе быть нельзя. Мне правда нужна твоя помощь.

Карлос делает глоток фраппучино.

– Я вообще не думаю, что тебе стоит лететь. Ты никогда раньше не была в Нью-Йорке и…

– Я понимаю, что он тебе не нравится, – перебиваю я. – Но это потому, что ты его совсем не знаешь. В Колорадо он повел себя, как придурок, да, но сейчас все чудесно и… Мне нужно, чтобы ты помог мне. Пожалуйста, Карлос, – молю я.

Он подается вперед, берет меня за плечи и пристально смотрит в глаза.

– Ладно. Я тебя прикрою. Но ты должна пообещать, что будешь писать мне, чтобы я знал, что ты в безопасности, что он не уволок тебя в Монако и не сделал своей невестой.

– Обещаю. – Я обвиваю руками его высокую фигуру. – Ты лучше всех.

– И пообещай, что вернешься девственницей, – внезапно добавляет он.

– С каких пор тебя волнует моя девственность? – смеюсь я.

Карлос вечно подкалывал меня, что я буду пятидесятилетним фриком, который никогда ни с кем не целовался.

– С таких, что ты, похоже, многим рискуешь ради этого парня, и я прошу тебя быть осторожной. Не хочу, чтобы ты… потеряла себя.

Я улыбаюсь и качаю головой. Карлос прав, но себя я не потеряю. Тэйт словно нашел меня: я никогда еще не чувствовала себя менее потерянной. Я точно знаю, где должна быть.

– Не могу пообещать. Но я тебя люблю, – говорю я, отпивая кофе. – Напишу тебе, когда приземлюсь.

У него такой вид, словно он собирается предостеречь меня еще раз, но потом отказывается от этой идеи.

– Я тоже тебя люблю.

* * *

День ясный, смога нет, и, когда самолет поднимается над аэропортом, Лос-Анджелес сверкает внизу.

Поверить не могу, что я и впрямь это делаю. Я уже не знаю, кто я, кто эта девушка, что летит через всю страну, чтобы увидеться с парнем, от которого начинает терять голову. Прежняя всего боялась.

Но сейчас я лечу первым классом, смотрю в крошечное окно овальной формы на то, как солнце преломляется над линией горизонта, и больше не боюсь. Впервые я чувствую, что все возможно.

Глава 19

Через пять часов самолет начинает снижение над Нью-Йорком. Город кажется сверкающей массой огней под темным небом. Внутри у меня все гудит от волнения.

Хэнк ждет меня у выдачи багажа, он относит мой чемодан в черный «Эскалейд». Мы едем по Манхэттену, и город кажется живым. Над головой возвышаются небоскребы, а по тротуарам спешат люди. На лобовом стекле собираются мелкие капли дождя. Мне не верится, что я на самом деле здесь.

Наконец мы останавливаемся перед высоким зданием гостиницы, и служащий с зонтом в руках открывает мне дверцу. Носильщик забирает мой чемодан из багажника машины и катит его под навес, чтобы укрыть от дождя.

– Твой ключ, – говорит Хэнк, подойдя ко мне с пластиковой карточкой в руках. Потом поворачивается к служащему, который держит зонт у меня над головой. – Она в пентхаус.

Дороги блестят от дождя. Все кажется мне каким-то нереальным.

– Тэйт вернется к девяти, а на девять тридцать для вас зарезервирован столик, – сообщает мне Хэнк.

– Хорошо.

– Я рад, что ты здесь, – добавляет он. – Он соскучился.

– Спасибо, – отвечаю я, и Хэнк возвращается к машине.

Служащий с зонтом жестом просит меня следовать за ним, и мы проходим через стеклянные двери. Я останавливаюсь, глядя на позолоченный сводчатый потолок и хрустальные люстры. Люди сидят на диванчиках с низкими спинками, берут коктейли из лобби-бара. Это самое изысканное помещение, которое я когда-либо видела в жизни.

– Мисс, – окликает меня служащий, держа двери лифта.

Я догоняю его, вхожу в зеркальную кабину лифта, и он подносит свою карту-ключ к панели, а потом нажимает кнопку с обозначением ПХ. Лифт начинает скользить вверх, и я держусь за медные перила, запрокинув голову, словно встречая взглядом каждый этаж, по мере того как мы поднимаемся все выше.

– Ваш номер, – объявляет он, когда лифт наконец останавливается, и показывает рукой на единственную на этаже дверь, расположенную по другую сторону короткого коридора. Я подношу свой собственный ключ – тот, что дал мне Хэнк, – к квадратной панели, и лампочка на ней загорается зеленым, дверь отпирается.

Я захожу в номер, и мой рот невольно расплывается в широкой улыбке. Это невероятно. Элегантные люстры освещают гостиную и обеденную зону. Напротив уже разожженного камина стоят белые диваны. Воздушные занавески висят у массивных стеклянных дверей, ведущих на громадный балкон.

– Вам нужно что-нибудь еще? – спрашивает служащий, поставив мой чемодан на входе. Я качаю головой, и он снова выходит в коридор, закрывая за собой дверь.

Еще какое-то время я стою и смотрю, а потом бросаюсь на огромную двуспальную кровать, зарываюсь в небесно-голубые подушки и широко раскидываю руки.

Я громко визжу, а потом прикрываю рот рукой и смеюсь.

Возможно, мне никогда не захочется отсюда уезжать.

А потом я замечаю слева от себя что-то, что висит на крючке над дверью. Это платье: длинное, сексуальное черное платье. Я встаю и не торопясь иду к нему через комнату. К вешалке прикреплена записка: «Для тебя».

Я с улыбкой прижимаю записку к губам.

Я Алиса, а это Страна чудес.

* * *

Я снимаю одежду и кладу ее на стул рядом с кроватью. Потом через голову надеваю черное платье, наслаждаясь прикосновением шелковистой ткани к коже. Я чувствую себя… какой-то другой. Старше.

Войдя в ванную и оглядев себя в зеркале в полный рост, делаю медленный выдох. Ткань обтягивает мое тело, подчеркивает его изгибы. Я провожу пальцами по бедрам, ощущая тонкий черный шелк.

Я чувствую себя красивой.

На часах уже девять пятнадцать, когда я выхожу на балкон с видом на Нью-Йорк. Внизу раздается мычание автомобильных гудков, и слышится ровный монотонный звук, как будто это бьется пульс, стучит сердце города, которое никогда не останавливается.

Замерзнув, возвращаюсь в номер, хожу по комнатам и, наконец, падаю на кровать. Где он? Хэнк говорил, что он будет здесь к этому времени. К десяти часам я чувствую, как мои веки наливаются тяжестью, но не осознаю, что провалилась в сон, пока не ощущаю чье-то тепло рядом с собой.

Горячее дыхание обжигает мою шею, и я пробуждаюсь от дремы. Рука скользит по моей талии, опускается к бедру. Я открываю глаза и моргаю.

– Прости, что опоздал, – шепчет Тэйт мне на ухо. – Мы задержались в студии. – Его губы касаются моей шеи. – Ты проголодалась?

Я киваю и поворачиваю лицо к нему.

– Наш столик уже ушел, – добавляет он, сверля меня взглядом. Мне хочется поцеловать его, прикоснуться к нему, оказаться в его объятиях. Так я и делаю: прижимаюсь своими губами к его, и он целует меня в ответ. Наши губы сливаются, и мое сердце колотится все быстрее. Тэйт проводит рукой по моим волосам и нежно заправляет их мне за ухо. – Давай сначала поедим, – говорит он. И это «сначала» подразумевает, что будет и «после», и мой пульс учащается при мысли о его прикосновениях. – В квартале отсюда есть пиццерия, которая работает круглосуточно.

– Звучит чудесно.

Тэйт берет меня за руки и поднимает с кровати, обводя взглядом.

– Ты, в этом платье, это уже чересчур.

Я ухмыляюсь и, приподнявшись на цыпочках, целую его.

– Ты его сам купил, – говорю. – Кроме себя, винить тебе некого.

Пока мы спускаемся в лифте, Тэйт обвивает меня рукой за талию. Я уже готова заговорить с ним, спросить, всегда ли он останавливается в этой гостинице, когда приезжает в Нью-Йорк, как вдруг его объятия становятся настойчивее и он вжимает меня в угол. Тэйт целует меня, я чувствую его мягкий язык на своих губах, в своем рту, и оседаю в его руках. Когда он начинает целовать мою шею, я предлагаю:

– Может, пропустим ужин?

Тэйт качает головой:

– Тебе нужно поесть.

А потом двери лифта открываются, и мы оказываемся в лобби.

Город в ночи кажется столь же бодрствующим и оживленным, каким, как я полагаю, бывает и днем. Толпы людей снуют по тротуарам, и мне нравится эта анонимность, ощущение, что я потерялась и обрела свободу в городе, где никто, похоже, не узнаёт Тэйта. Где мы просто парочка, гуляющая под моросящим дождем.

Когда мы заходим в пиццерию, я понимаю, что мой туалет слишком вычурный для этого места, но никого это, похоже, не волнует. Мы заказываем два куска пиццы и садимся у окна за небольшой столик в красно-белую клетку.

Тэйт под столом поглаживает мою ногу.

– Ты надела браслет, – замечает он, кивая на мое запястье, где сверкает его подарок на день Святого Валентина.

– Я от него без ума, просто у меня нет возможности часто его носить, – говорю я. – Если бабушка его увидит… – Но тут я умолкаю. Не хочу думать о ней сейчас, обо всей той лжи, к которой мне пришлось прибегнуть, чтобы оказаться здесь.

– Я рад, что сегодня ты его надела. Он выглядит на тебе потрясающе. Ты выглядишь потрясающе.

Я прикусываю нижнюю губу, пряча улыбку, а потом отправляю в рот еще один кусочек вкуснейшей пиццы с сушеными томатами. Мы делимся друг с другом событиями минувшей недели, а в перерывах едим эту божественную пиццу – лучшую, что я пробовала в своей жизни. Я рассказываю Тэйту о мужчине, который позвонил в цветочный магазин и заказал два букета – один для жены, другой для любовницы. На обеих карточках попросил написать одни и те же слова: Люблю навсегда. Тэйт посвящает меня в детали работы над альбомом – я не понимаю специфических терминов, но по его лицу вижу, что все идет хорошо. Он кажется счастливым.

Когда мы заканчиваем есть, я чувствую, как между нами вспыхивают искры страсти, угрожая спалить нас обоих. Улица оживлена, и Тэйт прижимает меня к себе, огибая многочисленные такси. Здесь нет ни подстерегающих нас папарацци, ни фанатов, которые выкрикивают его имя. Мы можем быть кем угодно. И я правда ощущаю себя другим человеком, как будто это наш город и нам предначертано быть здесь… вместе.

Когда мы возвращаемся в гостиницу и оказываемся в лифте, Тэйт ко мне не прикасается. Но сверлит меня взглядом так, словно едва сдерживается. Я чувствую напряжение внизу живота, чувствую, как внутри разливается жгучее желание.

Когда двери лифта открываются на этаже пентхауса, Тэйт хватает меня за руку и тащит к двери, а потом, обняв, тащит в гостиную. Еще мгновение он держит меня в объятиях, склонившись над моим лицом.

– Я неспособен трезво мыслить, когда ты рядом, – произносит он. Все у меня внутри трепещет, словно вот-вот разорвется на части.

Я не закрыла раздвижные двери на балкон, когда выходила туда раньше, и в комнату врывается ветерок, остужая мою распаленную кожу.

Я слышу знакомый рингтон – насвистывание. Это мой телефон. Я выскальзываю из объятий Тэйта. Может, бабушка хочет узнать, как у меня дела. Но сообщение от Карлоса. Я совершенно забыла написать ему, когда приземлилась.

«Ты жива?» – гласит сообщение.

Я быстро печатаю ответ: «Да. Город потрясающий. Могу и не вернуться».

«Напиши мне утром целую», отвечает он.

«Напишу. Спокойной ночи. Целую».

Я уже собираюсь бросить телефон на стол, когда замечаю, что у меня есть непрочитанный имейл. Из Стэнфорда. Я ни разу не проверяла почту с тех пор, как приземлилась, и у меня замирает сердце. Дрожащими пальцами я открываю письмо. Глаза быстро сканируют слова.

«Поздравляем вас! От имени приемной комиссии мы рады сообщить вам, что готовы принять вас на обучение в Стэнфордский университет».

Я не могу пошевелиться. Несколько раз перечитываю первый абзац, прежде чем начинаю осознавать смысл слов.

– Все в порядке? – спрашивает Тэйт из дверей.

– Я… меня приняли в Стэнфорд. – Не могу поверить.

Он подходит ко мне.

– Поздравляю.

– Я не была уверена, что меня примут. – Я снова смотрю в телефон, чтобы убедиться, что поняла все верно. – Школьный консультант по профориентации не был уверен, что я поступлю. Я хочу сказать, никто не может быть уверен в том, что поступит. Это очень серьезный университет. Ты знаешь. Прости, в голове все путается. – Я поднимаю на Тэйта взгляд: я потрясена, я ликую, голова трещит от миллиона мыслей одновременно.

Он только улыбается в ответ.

– Я знал, что ты поступишь.

Тэйт подходит ближе и нежно берет меня за подбородок, возвращая мое внимание к нему. Я бросаю телефон на столик, почти забыв о судьбоносном имейле.

Прильнув к моему рту, Тэйт обхватывает меня и с легкостью поднимает на руки. Дрожа в его объятиях, обнимаю его за шею. Он несет меня в спальню.

Там он осторожно опускает меня на край кровати, и, подняв голову, я смотрю на него снизу вверх. Прикасаюсь к его животу, чувствуя под футболкой твердые мышцы пресса, и он с шумом втягивает воздух. Я хочу любоваться им. Хочу касаться его обнаженной кожи. Мои пальцы пробираются ему под футболку. Он на мгновение замирает, наблюдая за мной, а потом снимает футболку через голову, и его бицепсы напрягаются.

– Я скучал по тебе, – шепотом произносит он. – Чертовски скучал, тосковал.

Мое сердце быстро и легко порхает в груди, словно бабочка. У меня есть все, о чем я мечтала, и нечто, о чем я даже не осмеливалась мечтать. Я больше ничего не боюсь. Я знаю, что мне нужно.

Тэйт.

* * *

Ночь пульсирует вокруг нас. Мы раздеваемся и ныряем под белоснежное шелковое одеяло. Его губы рисуют на моем теле карту, отмечают путь, которым прошел лишь он один. Мы целуемся, мы сплетаемся вместе, мы не спешим. И хотя не доходим до самого конца, кажется, что мы связали друг друга нерушимыми узами. С каждым нежным поцелуем, с каждым мгновением, глядя друг другу в глаза, мы обнаруживаем нечто большее, чем просто желание.

Это похоже на доверие. И я понимаю, что для него сделала бы все, отправилась бы куда угодно, рискнула бы чем угодно, только бы быть с ним.

Уже далеко за полночь, когда наши руки замирают, губы встречаются в последнем поцелуе, сон наваливается на нас, и я кладу голову ему на плечо, а его пальцы путаются в моих волосах. Я чувствую себя усталой, насытившейся, переполненной эмоциями. Я никогда не предполагала, что могу испытывать такое. Всегда думала о худшем: о том, как легко моей маме разбивали сердце, как легко она обманывалась. О своей сестре, которая осталась одна с Лео, предав свои мечты забвению.

Но с Тэйтом все иначе. Я здесь, в его объятиях, посреди Манхэттена, а в моей входящей почте – письмо о зачислении в Стэнфорд. Все мои мечты сбылись. Лучше этого момента и быть не может.

– Я люблю тебя, – шепчу я. Слова срываются у меня с языка, как будто у меня нет над ними никакой власти.

Лицо Тэйта на мгновение застывает, его глаза полны тревоги и боли. Потом они темнеют, и он перекатывается на спину, устремляя взгляд в окно, на океан городских огней.

Я прижимаю ладони к животу, ощущая внезапную пустоту. Зачем я это сейчас сказала? Потому что это правда, осознаю я, – потому что сейчас это единственное, что я чувствую. Я влюблена в него, отчаянно, до глубины души. И ничто другое не способно подарить мне таких же чувств, как те, что я испытываю рядом с ним.

Мои губы приоткрываются, но я не знаю, что сказать, как объяснить.

А потом Тэйт поворачивается ко мне, протягивает руку и прижимает меня к себе. Я кладу голову ему на грудь, прислушиваясь к ровному биению его сердца. Он целует меня в висок, но ничего не говорит.

Тишина кажется тяжелой и нерушимой. Он не собирается отвечать мне тем же, потому что он этого не чувствует. Он не любит меня. Вероятно, никогда не сможет полюбить. Или просто не умеет. Я извожу себя всеми вариантами объяснений, ищу возможные причины его молчания. Но в конечном итоге усталость сминает мои мысли своими холодными пальцами, и я проваливаюсь в настолько глубокий сон, что даже не шевелюсь, пока гудок автомобиля на улице не заставляет меня резко проснуться и сесть в кровати.

Но Тэйта рядом нет.

* * *

Я поднимаюсь и сжимаю губы, вспоминая, как он целовал меня всего лишь пару часов назад.

Черное платье лежит на полу. Я надеваю его за неимением лучшего варианта, и босиком выхожу в гостиную.

Двери по-прежнему широко открыты, Тэйт стоит на балконе, облокотившись на поручень, в одних джинсах, несмотря на холод снаружи. Воздух кажется ледяным, и я останавливаюсь в дверях, обхватив себя руками за талию.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Но он не поворачивается. Может, не услышал. Я ступаю на балкон босиком, холодный воздух обжигает мои голые руки и ноги. Подхожу к нему, но он не реагирует, его напряженный взгляд прикован к помрачневшему городу.

– Тут холодно, – говорю я.

Я хочу прикоснуться к нему, но он, словно каменный. Не обращает на меня внимания. Я уже собираюсь попросить его зайти внутрь, когда он наконец произносит:

– Я вспоминал о том, что было в прошлый раз, когда девушка призналась мне в любви.

Я подхожу ближе, прислоняясь бедром к ограде балкона. Меня пробирает дрожь. Внезапно мне становится холодно не только от ветра.

– Ее звали Элла.

Я потираю плечи ладонями, мне хочется, чтобы Тэйт повернулся и посмотрел на меня, но он потерялся в городском пейзаже, словно ищет что-то взглядом.

– А ты признался ей в любви? – Я не могу удержаться, мне нужно знать.

Он делает долгий, медленный выдох.

– Нет. Все было не так.

– И как же все было? – Я хочу знать, что это за девушка – та, о которой он до сих пор не упоминал – и почему ему как будто бы больно произносить ее имя. В атмосфере ощущается пульсация, напряжение, и я точно знаю: вот оно, это важно.

Тэйт сцепляет пальцы перед собой, облокотившись на ограждение балкона, на двадцатом этаже здания.

– Я наделал много ошибок, – произносит он, и ветер подхватывает и уносит его слова.

– Например?

Его шея напрягается.

– Тогда я был другим – я был брендом, пластмассовой заводной рок-звездой: пел, когда мне говорили петь, танцевал, когда просили танцевать. Но после того, как родители вернулись в Колорадо, все будто полетело в тартарары. Я тусовался. Много. Просто, чтобы отключиться от всего. В турне, после шоу, были ночи, когда я вообще не спал. – Тэйт сглатывает и смотрит вниз, на дорогу далеко внизу. – А фанаты были повсюду. Готовые на все, чтобы прорваться за кулисы, – лишь бы оказаться рядом со мной, прикоснуться ко мне. Творилось какое-то безумие. Ты даже представить себе не можешь, каково это, быть настолько популярным. Начинаешь думать, что тебе сойдет с рук все что угодно.

Мышцы его голых рук и плеч, в ледяном воздухе ночи, похожи на реку, к которой я не могу притронуться. Я дрожу, а ему как будто все нипочем.

– Тогда я и встретил ее – Эллу Сейнт-Джон. – Тэйт делает вдох, потом выпускает воздух из груди – равномерные толчки, похожие на удары метронома. – Она приходила почти на каждый концерт моего турне в том году. Я несколько раз встречал ее за кулисами, вышибалы привыкли к ней, поэтому пропускали. Мы тусовались в нескольких городах, и однажды ночью… – Его рот сжимается в прямую линию, он обдумывает, переваривает слова, прежде чем позволить им сорваться с губ. – Однажды ночью… она пришла ко мне в автобус. – Он умолкает, его взгляд кажется холодным.

– И ты переспал с ней? – заканчиваю я за него.

Он не кивает – ему и не нужно, я вижу ответ по глазам.

– В ту ночь, когда мы были вместе – в ту единственную ночь, – продолжает он, – она сказала, что любит меня. Я был в хлам и подумал, что она шутит. Мы толком и не знали друг друга.

Вот что он от меня скрывал. Именно это тяготило его с первого дня нашего знакомства.

– Следующим вечером я давал концерт в Чикаго. Она тоже там была, пришла за кулисы после шоу. Пыталась со мной увидеться. Я помню ее лицо, когда спустился со сцены, она улыбалась, пробиваясь через толпу. Она думала… думала, что между нами что-то есть. Что мне захочется ее увидеть – что мы будем, я не знаю, вместе. Но для меня все было не так. Для меня это была интрижка на одну ночь.

– Ты видел ее снова после этого? – спрашиваю я, когда Тэйт умолкает.

– Еще в паре городов, где давал концерты, – она пробиралась за кулисы, пыталась со мной поговорить, но я ее игнорировал. Я не хотел причинять ей боль, но она просто не понимала. Как будто считала себя моей девушкой. Даже представилась так паре моих телохранителей. Но они к тому времени уже знали, что ее не нужно ко мне подпускать. Она становилась одержимой.

Я не могу не думать о том, какие чувства во мне вызвало это произнесенное им слово – одержимой. Когда мы не вместе, все, о чем я думаю, – это он. Но у меня все по-другому. Должно быть по-другому. Тэйт поднимает глаза, взгляд его устремлен вдаль, словно он пытается воскресить все в памяти.

– Я не осознавал, что может произойти. Если бы я знал… – Его голос обрывается, уничтоженный тишиной.

– Что случилось?

Тэйт качает головой.

– Через неделю после концерта в Сиэтле мой менеджер сказал, что ее нашла полиция. Она спрыгнула с моста… – Он не договаривает, но я понимаю, о чем речь. – Оставила записку. Написала, что считала это любовью; что нам суждено было быть вместе.

– Она покончила с собой? – Я содрогаюсь при одной этой мысли, что эта девушка могла поставить крест на всей своей жизни из-за парня, из-за любви…

– После этого я прервал свои гастроли. Перестал выступать совсем. Понял, что слава – это ответственность, а я воспринимал ее как нечто само собой разумеющееся. Если из-за одной ночи, из-за меня, девушка могла лишить себя жизни, то я не хочу причинять вред кому-либо еще.

Тэйт отворачивается от балконного ограждения, все его тело – застывшая масса мышц, капли дождя стекают по плечам.

– Поэтому ты пошел на попятную? Тем вечером у тебя дома, когда я сказала, что никогда еще ни с кем не целовалась? – Я подхожу к нему ближе и первый раз за все это время касаюсь его руки. Его плечи напрягаются, но он не отстраняется.

– Ты была слишком чистой. Ты была – и есть – само совершенство. Я не хотел тебя разрушать.

– Я сильная, Тэйт.

– До встречи с тобой, – продолжает он, – я думал, что потерял всю свою жизнь, что назад пути нет. Но благодаря тебе… я думаю, что, возможно, у меня еще есть шанс.

– Шанс на что?

– Шанс быть с кем-то, кого я не разрушаю.

Я обнимаю его руками, прижимаю ладони к его голой спине. Его сердце бьется рядом с моим ухом. У него теплая кожа, намного теплее, чем я думала, учитывая льющийся на нас обоих холодный дождь.

Тэйт прикасается к моему подбородку и приподнимает его, глядя на меня сверху вниз; в его глазах буря. Он целует меня; этот поцелуй медленный и плавный, словно он вложил в него все слова, которые хотел бы сказать, но не может.

– Пойдем внутрь, – произносит он тихо, и я киваю.

Он закрывает за нами стеклянные двери, и мы идем в спальню. С наших ног течет вода, оставляя на полу мокрые следы.

Мое платье промокло насквозь, поэтому я расстегиваю молнию на спине, и оно спадает по моим ногам на пол. Тэйт наблюдает за мной, стоя у кровати с другой стороны. Я забираюсь под одеяло, и он залезает следом, обвивая меня руками. Я мокрая и замерзшая, но руки Тэйта блуждают по моей коже, скользя по спине вниз, затем снова вверх, согревая меня своими прикосновениями. На мгновение я думаю, что его пальцы могут добраться до других мест, снова распалить меня до предела, и тогда мы наконец дойдем до самого конца, но потом он шепчет, почти касаясь губами моего лба:

– Поспи немного.

Я бросаю еще один взгляд в окна с видом на город, теперь испещренные полосками дождя, а потом закрываю глаза. Я хочу, чтобы так было всегда.

Глава 20

Утреннее солнце образует продолговатые тени на белом постельном белье. Я просыпаюсь, моргаю и смотрю на свою вытянутую руку. Треугольник на запястье побледнел. В последнее время я реже обводила его ручкой. Думала о других вещах.

Тэйт по-прежнему рядом со мной, но лежит поверх покрывала, а я запуталась в простынях. Сначала мне кажется, что он спит, но, повернувшись на бок лицом к нему, я вижу, что глаза у него открыты, он смотрит в огромные окна.

– Доброе утро, – говорю я, и звук моего голоса слаб и нежен.

– Доброе. – Тэйт протягивает руку и прижимает меня к себе. Я поглаживаю его по животу. – Ты прекрасна во сне.

Напряжение прошлого вечера спало, но он все еще кажется мрачным.

– Ты вообще спал?

– Немного.

Я вдыхаю его запах, он гладит меня по руке кончиками пальцев.

– Тебе нужно работать сегодня?

– Нет – я весь твой.

Я улыбаюсь, приникая губами к его обнаженной груди.

– Чем тебе хочется заняться? – спрашивает Тэйт, запуская пальцы в мои волосы. – Посмотреть город?

– Да… – нерешительно отвечаю я. – Но вот это тоже здорово.

Он бросает на меня лукавый взгляд, и я придвигаюсь ближе к нему, тянусь к его губам. Его пальцы скользят по моей грудной клетке, нащупывая каждую косточку, и наш поцелуй быстро становится жарким, а его рот – более требовательным. Он опускается на меня сверху. Я ощущаю тяжесть его тела, и мое дыхание учащается, становится неровным. Тэйт целует меня в шею, затем в мочку уха, и я содрогаюсь, когда его губы прижимаются к моим, погружаясь глубже, и между нами разгорается пламя.

Мое тело выгибается, прижимаясь к нему, я обхватываю его ногами. Чувствую биение его сердца, когда он опускается на меня всем своим весом, и я знаю, что он тоже изнывает от желания, его тело устало ждать.

Я закрываю глаза, провожу ногтями по его шее сзади. Он издает стон, скользит губами по моей шее, опускаясь ниже, легко касаясь языком моей кожи. Я вжимаюсь головой в подушку, все мое тело покалывает в предвкушении.

Вот оно, думаю я. Тот самый момент.

Тэйт перемещается чуть выше, прижимаясь пахом к моим бедрам. Новое ощущение пульсирует в самой нижней части моего живота – желание сильнее прежнего. Я хочу его.

– Шарлотта, – бормочет Тэйт, целуя мою шею под подбородком, – ты этого хочешь?

– Да, – отвечаю я с придыханием – мгновенно, без колебаний.

Он трогает мое лицо, целует в губы, и я запрокидываю голову вверх, приподнимаю бедра, вжимаясь в него. Побуждая его быть ближе.

И тут что-то вдребезги разбивает безмятежность. Звонок. Мой сотовый.

Я не обращаю на него внимания, продолжая целовать Тэйта, и в конечном итоге телефон перестает звонить. Его пальцы у кромки моего белья. Нас почти ничего не разделяет, и мое сердце трепещет, я хочу почувствовать его всем телом. Но потом… телефон снова трезвонит.

Я поворачиваю голову на звук.

Скорее всего, это Карлос, хочет узнать, как у меня дела. Телефон умолкает и почти сразу же снова начинает звонить. Тэйт приподнимается надо мной и смотрит на меня сверху вниз.

– Я только взгляну, – говорю я, выбираясь из-под него. Достаю из шкафа халат и выхожу в гостиную. Телефон вибрирует на приставном столике, где мы оставили его прошлым вечером. Я беру его в руки, и сердце уходит в пятки. Нажимаю кнопку ответа, откашлявшись и приготовившись говорить спокойным и непринужденным тоном.

– Привет, бабушка, – произношу я, бросив взгляд на Тэйта, который лежит на спине и наблюдает за мной.

– Я знаю, что ты не в Сиэтле, – раздается ее голос на другом конце линии. – Ты с ним… в Нью-Йорке.

Я молчу. Внутри поднимается острое чувство страха.

– Шарлотта, я не могу… – говорит она, запинаясь. – Лгать мне? Я не могу верить тебе, Шарлотта… не могу…

– Бабушка, я… – Но я не знаю, что ответить. Как мне объяснить свой поступок? Я порываюсь сказать, что все не так, как она думает, но мне не хочется снова врать. – Я еду домой. – Вот и все, что у меня получается выговорить. Мой голос настолько слаб, что я задумываюсь, не повторить ли мне свои слова.

Но не успеваю – она вешает трубку.

Как она узнала? Я открываю сообщения и вижу среди них непрочитанное от Карлоса, оно пришло два часа назад. А там – фотография, на которой запечатлены мы с Тэйтом на выходе из пиццерии. И подпись: ТЭЙТ КОЛЛИНЗ СО СВОЕЙ ДЕВУШКОЙ В НЬЮ-ЙОРКЕ В ПЯТНИЦУ ВЕЧЕРОМ. И еще одно сообщение от Карлоса, которое пришло почти сразу вслед за первым. Фотография везде. Твоя бабушка звонила, она увидела снимок на телефоне Мии. Плохо дело.

И снова весь мир узнал, что мы вместе. Теперь это невозможно отрицать.

* * *

Тэйт едет со мной в аэропорт, мы сидим на заднем сиденье черного внедорожника, и он держит меня за руку. Хэнк маневрирует по переполненным улицам Манхэттена.

Я пробыла в Нью-Йорке меньше суток и теперь возвращаюсь в Лос-Анджелес.

– Нам вообще не стоило выходить из номера вчера, – говорит Тэйт. – Прости. До сих пор мне везло, но я должен был подумать о том, чтобы защитить тебя.

– Это не твоя вина. И я уже сказала тебе, мне не нужна защита. Зря я солгала бабушке. Но так быть не должно, – отзываюсь я, глядя на мелькающий за окном город, погруженный в серые тона. Облака опускаются на верхушки небоскребов. – Мне восемнадцать. Она должна давать мне больше свободы.

Мы подъезжаем к аэропорту, и Тэйт проводит рукой по моим волосам, целует меня. Мы оба знаем, что ему нельзя выходить из машины, нельзя, чтобы нас снова заметили и сфотографировали. Если моя бабушка увидит еще на одном фото в таблоиде, как мы целуемся, все только усложнится.

– Когда мы увидимся? – спрашиваю.

– Я должен вернуться в Лос-Анджелес через пару недель. – С тех пор как мы вышли из гостиницы, его лицо казалось непроницаемым, a губы слегка напряженными. Себе я объясняю это тем, что мы были вынуждены остановиться в одном шаге от желанной близости.

Сейчас Тэйт едва уловимо улыбается и целует меня еще раз перед тем, как я выхожу из машины.

Эти выходные были почти идеальными, почти такими, какими я их себе представляла. И теперь я должна буду расплачиваться за это, вернувшись домой.

* * *

Я приземляюсь в аэропорту Лос-Анджелеса и впадаю в оцепенение. Может быть, мне и нужно было это предвидеть, но я не готова к тому, что папарацци поджидают меня. Как только я спускаюсь по лестнице к месту выдачи багажа, они тут как тут, кружат, словно стая стервятников.

– Шарлотта! Шарлотта! – орут они. – Где Тэйт? Как вы познакомились? Шарлотта!

Я не обращаю на них внимания, прикрывая лицо рукой. Проталкиваюсь вперед, пытаясь найти выход.

– Вы все еще вместе? Что он делает в Нью-Йорке? Почему вы так рано вернулись?

Они ослепляют меня вспышками камер, щелкают затворами. У меня перед глазами все плывет. Я поднимаю взгляд, ища, куда деться. Сканирую зал в поисках места, где можно спрятаться. Вижу впереди дамскую комнату и бегу.

Оказавшись внутри, упираюсь руками в раковину. Дышу. Тэйт предупреждал меня, что слава может быть жестока, что папарацци назойливы, но я не задумывалась о том, каково мне будет, когда я окажусь в одиночестве. Я ощущаю себя такой уязвимой. Чувствую, как меня бьет дрожь.

Но, подняв глаза, вижу знакомое лицо, и у меня перехватывает дыхание. Какое-то дежавю – я уже видела эти светлые глаза и веснушки раньше, в похожем месте. Еще секунду не могу вспомнить, где, но потом до меня доходит: это та самая девушка-гот из кофейни «Одинокий Боб». Та самая, которая сказала, чтобы я держалась от Тэйта подальше. С тех пор я больше о ней и не вспоминала. Что она здесь делает?

– Ты меня не послушала, – говорит она, глядя на меня в упор. Черная краска на ее волосах частично смылась.

– Извините, я даже не знаю…

– Я же говорила тебе держаться от него подальше, – обрывает она меня, начиная пятиться к выходу. – Я говорила.

Потом поворачивается и, толкнув женщину, которая входит в дверь, исчезает из виду.

Я смотрю на свое отражение в зеркале. Мой блондинистый хвостик взлохмачен после полета, зеленые глаза кажутся уставшими, и я вижу, что словно повзрослела за это короткое время. Я не знаю, что и думать – то ли о папарацци, которые ждут меня за дверью, то ли о той девчонке с крашеными волосами и ее странном предупреждении. Пытаюсь собраться с духом. Когда я выйду отсюда, мне, в довершение всего, придется держать ответ перед бабушкой, а эта мысль почему-то пугает меня больше всего.

* * *

Бабушка вне себя от ярости.

Я тихо проскальзываю в дом и украдкой пробираюсь в комнату, стараясь не столкнуться с ней, но она появляется на пороге моей спальни в тот самый момент, когда я кладу на пол чемодан. Я ужасно устала после бегства от папарацци – мне пришлось продираться сквозь толпу к автобусу, и теперь хочу просто калачиком свернуться в кровати и спрятаться ото всех, но такая удача мне не светит.

– Я даже не знаю, кто ты, – говорит она язвительным голосом. Ее лицо покраснело.

Я должна извиниться, признать, что совершила ошибку, и пообещать, что это больше не повторится, но я поверить не могу, что она говорит такое. Гнев выжигает весь здравый смысл.

– Это я, бабушка. Ничего не изменилось.

– Прости, что? – говорит она, переступая через порог моей комнаты. – Ничего не изменилось? Шарлотта, ты лгала мне месяцами. Та Шарлотта, которую я знала, хотела поступить в Стэнфорд, хотела добиться чего-то в этой жизни. Если бы я сказала тебе полгода назад, что ты будешь прятаться от меня и мчаться через всю страну ради какого-то парня, ты бы рассмеялась мне в лицо.

– Я по-прежнему хочу чего-то добиться. То, что я слетала в Нью-Йорк на выходные, вовсе не значит, что я отказываюсь от своих планов. Это моя жизнь, – напоминаю я ей, собираясь с духом. – И я его люблю.

Для нее это уже слишком. Ее глаза расширяются, лицо застывает, парализованное шоком. А потом она качает головой, старается найти опору в словах.

– Не будь глупой, Шарлотта. Такому, как он, от тебя нужно только одно. Я думала, что тебе это известно. Думала, ты умнее. Что будет, когда он переключится на другую бедную наивную девочку? По твоему разбитому сердцу пройдутся в каждом печатном издании страны. Это увидят все. Все профессора из университета. Потенциальные работодатели. Ты действительно этого хочешь?

– Он не такой! И дело вообще не во мне! – выпаливаю я в припадке ярости. – Дело в тебе. Ты боишься, что для меня все закончится так же, как для Мии или для мамы, потому что, если честно, они обе пошли по твоей дорожке. Ты разрушила свою жизнь, потому что слишком рано забеременела. Но я свою не разрушу – я не такая, как ты. А Тэйт не такой, как дедушка, или мой отец, или отец Лео.

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне, – резко отвечает бабушка, разворачиваясь, а я проглатываю слова, которые грозят выбраться на поверхность. Ненавижу ее правила, это двуличную борьбу за совершенство.

Слышу, как в другом конце коридора захлопывается дверь ее спальни, а потом ору:

– И я поступила в Стэнфорд, если кому-то вообще есть до этого дело!

В комнате Мии Лео разражается плачем, но быстро успокаивается. Миа, должно быть, стояла у двери своей комнаты, прислушиваясь к нашему разговору. Затем в доме опять воцаряется тишина.

Я валюсь на кровать и с головой накрываюсь одеялом. В детстве я думала, что, если закрыть глаза покрепче, можно исчезнуть. Представляла, что оказалась в каком-нибудь другом месте, описанном в книгах.

Теперь же, как раз тогда, когда мир наконец начинает открываться мне, я ощущаю себя пойманной в ловушку больше, чем прежде.

Глава 21

Прошло три дня, но дома мало что изменилось. Я не помирилась с бабушкой, но и Тэйта тоже больше не видела – вряд ли это возможно, когда он в Нью-Йорке. Поэтому всё в подвешенном состоянии.

Вечером я спешу в лабораторию при Калифорнийском университете. Ребекка уже за работой – помечает образцы.

– Привет, – говорит она. – М-м, итак…

– Спасибо, что прикрыла меня тогда, – произношу я. – Это было действительно очень мило с твоей стороны.

– Без проблем. Я и не знала, что ты… – Она делает паузу, подыскивая подходящее слово. – Знаменита.

– Ха! – усмехаюсь я. – Едва ли. Популярен Тэйт. А я просто попала под перекрестный огонь.

Ребекка кивает, и я благодарна ей за то, что она не задает больше вопросов. Она дольше остальных знает, что я снова встречаюсь с Тэйтом Коллинзом, – она же была в лаборатории в тот вечер, когда он пришел. Странным образом получается, что Ребекка – единственный человек, которому я не лгала. А я ведь едва с ней знакома, если не считать разговоров ни о чем за работой. Она не из болтливых, и прямо сейчас я очень этому рада.

Я улыбаюсь ей, чувствуя благодарность за то, что она не задает больше вопросов.

В понедельник в школе Карлосу хотелось выяснить все подробности о Нью-Йорке, о Тэйте, а также о том, что произошло дома, когда мне пришлось предстать перед бабушкой. Но мне не хотелось ни о чем рассказывать. С тех пор, как я вернулась из Нью-Йорка, все в моей жизни непривычно угнетает меня.

Я надеваю лабораторный халат, читаю записи, оставленные парой студентов последнего курса, чья смена закончилась перед нашей, потом усаживаюсь на табурет, чтобы помочь Ребекке снабдить образцы ярлычками. Через час нам нужно переместить два десятка образцов в холодильную установку. Но сейчас этот один час кажется мне очень долгим сроком.

Пока я работаю, то и дело возвращаюсь мыслями к Тэйту. Вспоминаю тот вечер, когда мы впервые увидели друг друга, вспоминаю, как боялась позволить себе что-то почувствовать к нему, как не хотела соглашаться на одно-единственное свидание. Всю свою жизнь я боялась. Я себе почти никогда не разрешала испытать что-либо. Интересно, если бы я выросла в нормальной семье – что тогда? Сидела бы я сейчас здесь, в Калифорнийском университете, вешая тупые ярлыки на тупые чашки Петри для какого-то тупейшего проекта, которым занимаюсь исключительно ради своего резюме? Я смотрю на чашку Петри в своей руке. Пальцы слегка дрожат. По правде говоря, я никогда не переставала задумываться, этого ли хочу? Нужно ли мне все это? Я так упорно трудилась, чтобы поступить в Стэнфорд, – все эти факультативные занятия, учеба на «отлично», идеальные эссе. Теперь я добилась своей цели и думала, что буду ликовать. Я получила то, о чем всегда мечтала.

Но что если мне хочется другого?

Я смотрю на Ребекку, которая беспечно сортирует стеклянные сосуды, и осознаю, насколько я на нее не похожа. Она обожает опыты, бесконечные исследования, присущие им порядок и точность. Но я, возможно, совсем другая. Возможно, это не то, чего я хочу – эта стажировка, карьерный рост. Я больше не уверена в том, что мне это нужно. Впервые я задумываюсь, для себя ли делала все это, или, может, просто не знала, кем являюсь на самом деле. Может, я только сейчас начинаю себя понимать.

И вдруг меня начинает бить дрожь. Я ставлю чашку Петри, отхожу на шаг и снимаю с себя лабораторный халат. Чувствую, как ноги сами несут меня назад. Моя сумка стоит на стуле, и я подбираю ее молча, как робот.

– Шарлотта? – окликает меня Ребекка, оторвавшись от работы.

– Мне нужно идти, – говорю я.

– Куда? Нам же нужно заменить все образцы – осталось меньше сорока минут.

– Не могу.

– Почему?

Я качаю головой, готовая расплакаться, а может, и рассмеяться.

– Мне нужно идти.

И я выбегаю из двери лаборатории, мчусь по коридору, внезапно ощутив отчаянное желание оказаться на свежем воздухе. Выскакиваю из лаборатории на парковку и, задрав лицо к небу, смеюсь.

* * *

Площадка в частном аэропорту кажется раскаленной, воздух плавится под лучами солнца, которое уже клонится к закату.

Я наблюдаю за тем, как кружит, а потом заходит на посадку самолет Тэйта. С нашей последней встречи прошло две недели, две недели с тех пор, как я улетела из Нью-Йорка. И я по-прежнему сама не своя.

Когда самолет останавливается, я ощущаю прилив радости. Тэйт, в зеленой фланелевой рубашке и темных джинсах, появляется в двери, заслоняя рукой глаза. Когда он начинает спускаться по ступенькам, я бегу к нему. Он поднимает меня на руки, обхватив своими сильными руками за бедра, и я зарываюсь лицом ему в шею.

Я раздумывала, стоит ли рассказывать ему обо всем, когда он вернется, – о том, как я сбежала из лаборатории, о папарацци, которые иногда появлялись у школы, о встрече с девушкой-готом в аэропорту, – но теперь, увидев его, не хочу испортить момент. Ничто из перечисленного больше не кажется важным.

Все, что имеет значение, – это мы.

– Ты так приятно пахнешь, – бормочет он мне на ухо.

– Я по тебе скучала.

Тэйт ставит меня обратно на землю, не отрывая рук от моей талии. Мимо нас проходит какой-то человек, относя багаж в «Эскалейд».

Я разворачиваюсь и тяну Тэйта к машине, но он останавливает меня.

– Шарлотта. Я должен рассказать тебе кое о чем.

Перемена в тоне его голоса вызывает во мне дрожь, я сжимаю губы.

– Что такое?

Тэйт бросает взгляд на посадочную полосу, где останавливается другой самолет.

– Я еду в турне с новым альбомом. Начну с малого – парочка внезапных выступлений, – но после этого мы планируем поехать в Европу.

– Что? Когда?

– Мой менеджер использовал свои связи, и я собираюсь неожиданно выступить сегодня в Стэйплс-центре.

– Сегодня? Но… – Отвожу взгляд, уголки моих губ опускаются. Я знаю, что он много трудился ради этого и заслуживает возвращения на сцену, особенно учитывая прошлогодние события. Но я не думала, что все случится так скоро. И маленькая, эгоистичная часть меня хочет обладать им всецело – хотя бы еще чуть-чуть.

– Я знаю, слишком внезапно. Но нужно создать ажиотаж вокруг нового альбома. И это только одно выступление – мне не придется уезжать сразу после него.

– Так когда же? – спрашиваю я.

– На следующей неделе я уеду в Сакраменто. Через несколько дней после этого – в Сиэтл. – Тэйт прижимает меня к машине, убирает волосы с моего лица, но это не заглушает нарастающего во мне чувства безысходности. – Все это благодаря тебе, Шарлотта. Не думаю, что смог бы собрать свою жизнь по частям, если бы не ты. Не думаю, что смог бы предстать перед переполненным стадионом, если бы ты не сказала мне, что пора себя простить.

Я знаю, ему действительно это нужно; вижу по его глазам. Но ирония ситуации убивает меня. Я вдохновила его уехать, в то время как все, чего я хочу, – это чтобы он остался.

– И как долго будет длиться турне?

– Год… по всей вероятности. – Он делает паузу, выпускает мои волосы из рук. – Это будет непросто. Я знаю, что в следующем году у тебя Стэнфорд, а я буду в разъездах. Но я хочу быть с тобой. Мы что-нибудь придумаем.

Я отворачиваюсь от него к окну машины, прижимаю ладонь к стеклу, пытаясь вернуть себе самообладание. Я ничего не могу поделать, я думаю о том, что он мне рассказывал, о его прошлом турне, о вечеринках, наркотиках, девушках. Ты даже представить себе не можешь, каково это, быть настолько популярным. Начинаешь думать, что тебе сойдет с рук все что угодно. Эти слова звенят у меня в голове.

– Не знаю, Тэйт. – Я все еще стою лицом к машине. – Год – долгий срок.

Особенно если учитывать его жизнь во время турне: столько соблазнов, столько поводов вернуться к старым привычкам. Смогу ли я доверять ему? Сумеем ли мы продержаться целый год вдалеке друг от друга – это кажется почти невероятным, ведь все будет против нас.

Даже с нашего знакомства еще года не прошло.

– Будет тяжело, – признает Тэйт. Он касается моей руки и берет меня за подбородок, разворачивая лицом к себе. Целует меня, прогоняя мои сомнения, и этот поцелуй кажется теплым, нежным и обнадеживающим.

Я провожу руками по его волосам, желая запомнить, какой он на ощупь, какой вкус у его поцелуев, как непринужденно скользят его пальцы по моим плечам и рукам. Он только-только вернулся, и теперь наши дни снова сочтены.

– Мы все равно будем видеться, – говорит он. – Просто не так часто.

Но у меня в голове уже проносится вихрь мыслей, я рисую себе будущий год своей жизни без него: одна в Стэнфорде – учеба, бессонные ночи, – пока он путешествует по миру, девушки пробираются к нему после концертов, желая его, борясь за его внимание.

– Что, если мы сможем быть вместе? – спрашиваю я.

Тэйт отстраняется от меня.

– Шарлотта… о чем ты говоришь?

Эта мысль давно начала оформляться в моем сознании, с тех самых пор, как я встала и вышла из лаборатории. Профессор Уэбб звонил и оставлял мне сообщения, но я ему так и не перезвонила. Не знаю, что ему сказать, как объяснить то, что я выбрала не тот путь. Как объяснить, что эта работа, лаборатория – совсем не то, чего я хочу.

– Что если я не буду учиться в Стэнфорде, – говорю я.

– Но ты будешь там учиться.

– Что если вместо этого я поеду с тобой в турне? – Мой голос становится выше. Мне не нравится, как он звучит, но я не думаю об этом.

– Ты не можешь отказаться от Стэнфорда.

– Я не буду отказываться – я могу взять отсрочку на год. Все так делают.

Тэйт отводит глаза.

– Я не позволю тебе так поступить. Ты слишком упорно трудилась, чтобы туда попасть.

– Это мое решение, – отвечаю я резко. Мы опять к этому возвращаемся? Почему все в моей жизни думают, что им виднее? – Я наконец сама решаю, что мне делать, – добавляю я. – Думала, ты поймешь.

– Я понимаю, но… – Он фокусирует взгляд на какой-то отдаленной точке летного поля.

Мое отчаяние достигает апогея.

– Тэйт, я люблю тебя. Да, эти слова тяготят тебя, и я понимаю почему. Но ты должен знать, что я чувствую. Именно поэтому я думаю, что для меня это верное решение. Для нас обоих. – Я хочу, чтобы он посмотрел на меня, увидел, насколько я серьезна. – Я не могу просто сидеть и ждать, пока ты впишешь меня в свой график. Мне и без того тяжело пришлось последние несколько недель. Я даже учиться не могла. Стэнфорд через год никуда не денется.

– Ти, – говорит Хэнк, стоя по другую сторону машины. – Пора.

Тэйт кивает, а потом смотрит на меня. Его глаза беспокойны, как тогда, дождливой ночью, на балконе отеля в Нью-Йорке. Он открывает рот, и мне кажется, что сейчас он скажет именно то, что мне нужно услышать.

– Мне нужно ехать, у меня саунд-чек через несколько часов, я должен подготовиться.

Я чувствую, как внутри все завязывается узлом.

– Сегодня будет здорово, – продолжает он. – Обещаю. Я внесу тебя в список, пройдешь за кулисы. В восемь часов подойдешь к двойным стальным дверям рядом с южным входом – и тебя пропустят.

– А потом? – спрашиваю я.

– Потом поедем ко мне. Поговорим. Придумаем решение. – Тэйт говорит правильные слова, но взгляд у него по-прежнему пустой. Я ощущаю, как по коже пробегает холодок.

Тэйт целует меня в губы и ныряет на заднее сиденье внедорожника. Они с Хэнком подвозят меня до парковки, где я оставила машину. Мы тормозим рядом с «Вольво», и я выпрыгиваю на асфальт, душа в себе чувство, что между нами все неправильно. Смотрю, как исчезает из виду «Эскалейд», пытаясь заставить себя радоваться тому, что пойду сегодня на концерт. Мой бойфренд – рок-звезда – проведет меня за кулисы, и я увижу его грандиозное возвращение на сцену. Что может быть лучше? Ничего, говорю я себе. А потом я прислушаюсь к своему сердцу.

Глава 22

Я знаю, что бабушка не захочет меня отпускать – она же не настолько оторвана от реальности, чтобы не слышать о грандиозном шоу Тэйта, о котором говорят на каждом новостном канале, пишут в социальных сетях. Поэтому мне нужно пошевеливаться. Дверь спальни закрывается за мной с щелчком, и я на цыпочках прохожу по коридору до самой гостиной. Миа на диване, что-то набирает на телефоне. Лео сидит рядом с ней, играя с плюшевым слоником, который гремит всякий раз, когда его встряхивают.

– Я слышала, Тэйт вернулся в город, – говорит Мия, заметив, как я пробираюсь через кухню. СМИ, должно быть, уже раструбили новость о его возвращении, и Мия прочла об этом на одном из ее любимых сайтов.

Моя ладонь ложится на прохладную ручку входной двери. Я сжимаю ее – мое спасение.

– Да, вернулся, – подтверждаю я. Но не упоминаю о том, что недавно с ним виделась, что была в аэропорту, когда его самолет приземлился в Лос-Анджелесе.

– Ты собираешься с ним встретиться, да? – спрашивает Мия, словно догадалась о моем намерении, едва взглянув на меня. Мои черные джинсы в обтяжку, белая блузка и черные туфли на каблуках говорят сами за себя.

– Я должна, Мия, – с мольбой произношу я. – Пожалуйста, не говори ничего бабушке.

Ее губы сжимаются в тонкую полоску – сестра явно не одобряет мое поведение. Мия, как и Карлос, считает, что я напрасно принимаю Тэйта назад, ведь он столько раз причинял мне боль. Но она еще и моя сестра, и думаю, она видит, как я влюблена, ей слишком хорошо известно это чувство. Наконец Мия кивает и шепотом говорит:

– Ладно. Но тебе лучше поспешить, пока…

Она не успевает закончить мысль, потому что бабушка появляется в дверях – должно быть, услышала наш разговор из своей спальни.

– Куда ты? – спрашивает бабушка, внезапно возникая прямо позади меня.

Я быстро оборачиваюсь, встречаю ее пристальный взгляд и говорю:

– Отсюда.

А потом нараспашку открываю дверь и бросаюсь в темноту.

Я слышу, как бабушка что-то кричит мне вслед, но перехожу на бег, выскакиваю на улицу и несусь к своей машине. Я знаю, она не собирается гнаться за мной, но все равно втыкаю ключ в зажигание и, сорвавшись с места, мчусь по улице, адреналин все еще пульсирует в моих венах.

В сумке на пассажирском сиденье звонит телефон, и, выудив его, я смотрю на экран. Это бабушка. Нажимаю «отбой».

За такое она, вероятно, посадит меня под домашний арест до самого выпускного, но все это не имеет значения. После окончания школы я все равно уеду. Я проглатываю грусть, которая подступает к горлу при мысли о том, как испортились наши отношения. Протянув руку, включаю радио, надеясь, что звук заглушит чувство раскаяния.

Передо мной – размытое пятно красных огней и сдающих задним ходом машин. Я съезжаю со 101-го шоссе, надеясь пробраться к «Стэйплс-центру» задворками, но в итоге все равно продвигаюсь слишком медленно. Я должна была выехать раньше, должна была это предусмотреть. Просто сегодня я не в себе.

Когда я наконец приезжаю и нахожу единственное свободное место в самом дальнем углу парковки, шоу уже началось. На каблуках я бегу к входу, проклиная себя за опоздание. Приближаясь к стадиону, слышу громкий гул музыки, воздух вибрирует.

Я не иду к главному входу, где светится вывеска «Стэйплс-центра», отчего все вокруг отливает красно-синим. Вместо этого бегу к задней части округлого комплекса. Я нервничаю; у меня такое ощущение, словно что-то важное зависит от того, увижу ли я Тэйта на сцене. Как будто если я пропущу концерт, случится нечто ужасное.

Стальные двойные двери, которые описывал Тэйт, освещены светом единственной лампочки на серой бетонной стене. Красно-белый знак гласит: ВЫХОД. Похоже, здесь все довольно неофициально.

Я дважды стучу в дверь.

Ничего.

Стучу снова. По-прежнему ничего. Какая-то машина наворачивает круги по парковке, вероятно, в поисках свободного места, светом фар полоснув по дверям.

Я приникаю к двери, прижимаюсь ухом к холодному металлу. По другую сторону – ни звука. Возможно, это не та дверь, не тот выход.

Но потом вдруг раздается грохот, и дверь распахивается. Я успеваю отскочить на полшага назад, иначе бы она ударила меня по лицу. За ней стоит представительного вида мужчина с бородкой.

– Да? – говорит он отрешенно, глядя через мою голову, как будто ожидая кого-то еще. У него на шее висят несколько пропусков разных цветов, что выдает в нем хранителя ключей в этом мире кулис.

– Я в списке, – отвечаю я. У меня такое чувство, словно я в одном из тех фильмов, где поклонница пытается пробраться за кулисы, чтобы переспать с рок-звездой. Вот только я не фанатка Тэйта, а его девушка.

– В каком списке? – спрашивает мужчина, почесывая разросшиеся бакенбарды, которые угрожают захватить все его лицо.

– Тэйт сказал подойти к этой двери, – уверенно говорю я. – Я Шарлотта Рид. Мое имя должно быть в списке.

Его взгляд неразличим в тусклом свете лампочки над дверями, а коридор за его спиной похож на скрытую во мраке пещеру, в пустоте которой звучит эхо концерта. Мужчина запускает руку в нагрудный карман своей фланелевой рубашки и извлекает оттуда сложенный листок бумаги. Разворачивает его, и я смутно вижу просвечивающие с другой стороны имена. Их где-то около пяти.

– Рид, вы сказали?

– Шарлотта Рид.

Он смотрит на меня поверх листка.

– Я вас узнал. Вы его новая подружка.

Я киваю. К горлу снова подбирается щемящее чувство – волнения и тревоги, смешавшиеся воедино.

– Извините, – говорит мужчина, складывая бумагу и убирая ее в нагрудный карман. – Вас нет в списке.

Он делает шаг назад, отпуская дверь, но я его останавливаю, хватаюсь за край двери, чтобы не дать ей закрыться.

– Нет. Подождите. Я знаю, что мое имя там есть.

– Мне жаль, дорогая. Вас там нет.

– Посмотрите еще раз?

– Нет необходимости. Вас нет в списке.

– Но вы меня узнали, – говорю я, пытаясь достучаться до него. – Вы знаете, кто я. Вероятно, произошла какая-то ошибка. Я должна быть там сейчас, он меня ждет.

– Насколько мне известно, он порвал с вами сегодня, и теперь вы просто пытаетесь проникнуть внутрь, чтобы разнести его гримерку. – Мужчина хватается за край двери над моей рукой. – Если вас нет в списке, вы сюда не попадете. – Он резко дергает дверь на себя, и мои пальцы отпускают ее за мгновение до того, как она захлопывается.

– Подождите! – кричу я. Я стучу по двери кулаками, пинаю ее носком туфли, но он не возвращается.

Я бегом возвращаюсь к главному входу в здание, где из стеклянных дверей сочится ослепительно-белый свет. Внутри несколько человек в черной униформе, которые расслабленно переговариваются о чем-то между собой. Я подхожу к одной из женщин, которая стоит перед плакатом с изображением улыбающегося Тэйта.

– Билет? – говорит она, протянув руку и практически не поднимая на меня глаз.

– У меня нет билета, – начинаю я. – Я должна быть в списке.

– Вы приобрели его заранее? – спрашивает она, по-прежнему не глядя на меня.

– Нет. Я в списке, – отвечаю твердо.

Наконец она поднимает глаза и, прищурившись, смотрит на меня.

– Извините, здесь нет никакого списка.

– Прошу вас. Есть кто-нибудь, с кем я могу поговорить?

– Не на этом входе.

– Должен же быть какой-то список тех, кого пускают за кулисы, или кто-то, кому вы можете позвонить?

Женщина морщит нос, а потом издает театральный вздох и раздраженно спрашивает:

– Имя?

– Шарлотта Рид, – поспешно отвечаю я.

– Подождите здесь. – Я смотрю, как она неторопливой походкой, до боли медленно идет к мужчине, который стоит у эскалаторов. Он подносит к уху мобильный телефон. Я не слышу, что он говорит, но он определенно проверяет мое имя, а значит, сейчас все решится, и меня наконец-то пропустят. По моим ощущениям, проходит час, прежде чем он заканчивает разговор и женщина направляется обратно. Мне кажется, что моя кожа порвется по швам, если она не будет двигаться быстрее. Отсюда я слышу Тэйта: он на сцене, поет… а я не могу к нему пробиться.

– Вас нет ни в одном списке, нигде… ни в какой части здания, – произносит она резко, как будто хочет поставить точку.

Этого просто не может быть.

В ушах у меня звенит. Я выхожу из дверей и снова иду вокруг здания.

Уже приближаясь к двойным металлическим дверям, вижу, что перед ними стоит группка девушек – их пять или шесть. В дверях снова появляется человек с бородкой, а из коридора за его спиной на лица девушек падает слепяще белый свет. Я жду, что их развернут.

Но мужчина их пропускает.

Они неторопливо проходят внутрь, у всех длинные ноги, пружинистые волосы и каблуки в два раза выше моих. Дверь начинает закрываться за ними, но я делаю рывок вперед и хватаюсь за нее, пока она не захлопнулась.

Я почти готова проскользнуть внутрь, когда чья-то рука берет меня за пальцы и отрывает их от двери.

– Не выйдет, – говорит человек с бородкой, сжав мое запястье и почти выпихивая из дверного проема.

– Но эти девушки, – протестую я. – Вы их впустили.

– Послушай, милочка, ты сюда не войдешь Это моя работа – не пускать всяких психов.

– Я не… – Я сглатываю, пытаясь взять себя в руки. – Я не пытаюсь пройти туда тайком. Тэйт сказал мне, чтобы я подошла к этой двери, что я буду в списке. Так что не знаю, в какой вы там список смотрите. Такого быть не может, что эти девицы в списке, а я нет. – Мое горло сжимается, когда я произношу последние слова. – Поэтому посмотрите еще раз.

Мужчина едва заметно отводит голову назад, удивленный моим тоном. Его губы искривляются в едва заметной ухмылке, и я уже думаю, что сейчас он снова сверится со списком, или еще лучше – просто даст мне пройти.

– Упрямая штучка, надо отдать тебе должное.

– Послушайте, можете хотя бы найти Хэнка? Его телохранителя? Я уверена, что он здесь. Хэнк поручится за меня.

И почему у меня нет номера Хэнка? Попрошу Тэйта дать мне его, чтобы ничего подобного больше не случалось.

Губы мужчины сжимаются в тонкую линию.

– Не думаю, дорогуша. И не стучи больше в эту дверь, или я вызову полицию. – И, потянув дверь на себя, захлопывает ее с такой категоричностью, что я в буквальном смысле подскакиваю на месте.

Дерьмо.

Я поворачиваюсь, прислоняюсь спиной к двери и, запрокинув голову под тусклым ореолом света, провожу руками по волосам, впиваясь ногтями в кожу.

Со стадиона внезапно доносится волна криков, а потом крики затихают, и слышатся звуки акустической гитары. Я прижимаю ладони к глазам и крепко зажмуриваюсь. Не могу стоять и слушать его снаружи. Это невыносимо. Поэтому я отхожу от двери и иду к парковке.

Поверить не могу, что все это происходит на самом деле.

Небо затянуло облаками, надвигается дождь. Я достаю свой сотовый телефон и шлю Тэйту сообщение: «Не могу попасть на концерт. Меня нет в списке». Но я знаю, что он не ответит. Он на сцене, выступает… а я ни при чем.

Звуки знакомых песен и мелодий льются в ночное небо. Яркие белые лучи прожекторов выстреливают вверх с крыши комплекса, поворачиваясь и описывая круги, как светлячки на фоне облаков – знак внешнему миру, что сегодня на стадионе происходит нечто грандиозное: Тэйт Коллинз вернулся.

Ярость жжет мне глаза; я слышу, как Тэйт исполняет уже третью песню подряд. Все проходит мимо меня. Я застряла снаружи и ничего не могу с этим поделать.

Глава 23

Свернув на подъездную дорожку к дому Тэйта, я набираю код замка на воротах. Я сохранила в телефоне сообщение, где он был указан.

Дождь падает тяжелыми круглыми каплями, шлепая по лобовому стеклу, и мои дворники работают в бешеном темпе, чтобы согнать воду. Сейчас ранняя весна, и этот дождь – кратковременная передышка от обычно сухой калифорнийской жары. Я въезжаю на круглую дорожку перед домом и глушу мотор. Дом Тэйта погружен во мрак.

Я бегу по дорожке к дому, прикрывая голову руками, и дергаю дверь, заперто. Звоню в звонок, хотя и знаю: Хэнк сейчас на концерте, а в доме нет ни лакеев, ни прислуги, ни другого персонала. Оглядываюсь на свою машину. Может пройти еще час или больше, пока Тэйт приедет домой. Потом я вспоминаю о раздвижной стеклянной двери.

Я прохожу через ворота по левую сторону дома и быстро иду по каменной тропинке, которая освещена крошечными фонариками на солнечных батареях. Она приводит меня к бассейну, жемчужно-голубая поверхность воды дрожит под ударами дождевых капель. Я никогда не была здесь без Тэйта, и темнота внезапно рождает во мне тревогу, но я гоню ее прочь.

Поспешно подхожу к стеклянным дверям, берусь за металлическую ручку, и дверь с легкостью открывается, складываясь гармошкой. Оказавшись в сухой гостиной, прислоняюсь к стеклу спиной и пытаюсь перевести дух. Вода стекает с меня на пол. Я вожу рукой по стене справа от себя, пытаясь нащупать выключатель, но ничего не нахожу.

Ударившись ногой о журнальный столик, отшатываюсь назад.

– Вот черт.

Трогаю большой палец правой ноги – у моих черных туфель на высоких каблуках открытый мысок. Я еще не привыкла носить такую обувь. Опускаюсь на колени, хватаюсь за край журнального столика в качестве опоры, и нахожу на нем большой пульт управления. Как только я к нему прикасаюсь, все кнопки подсвечиваются, и я замечаю ту, что побольше других. На ней написано: ОГОНЬ. И точно, когда я нажимаю на кнопку, камин прямо передо мной оживает. Теперь света достаточно, чтобы я могла различать очертания предметов в гостиной.

Я достаю мобильный. Ни пропущенных вызовов, ни сообщений от Тэйта нет.

Он, должно быть, еще на сцене, или дает интервью после концерта, или раздает автографы, или просто пытается выбраться со стадиона, избежав встречи с толпой. Я снова надеваю туфлю и, встав, иду к лестнице, цокая каблуками по каменному полу.

На втором этаже в конце коридора широкие двойные двери – хозяйская спальня. Я была здесь тем вечером, с Тэйтом. При воспоминании об этом мои щеки заливаются краской.

По периметру потолка горит подсветка, и несмотря на то, что свет довольно тусклый, приглушенный, этого достаточно для того, чтобы ориентироваться в комнате. Я провожу рукой по покрывалу, кончиками пальцев ощущая гладкую шелковистую ткань. Широкие раздвижные двери смотрят на внутренний дворик. Я прикасаюсь к стеклу, глядя на дождь. Жду.

Проходит час. Я сажусь на край постели, потом падаю на покрывало, слушая, как дождь стучит по крыше. Подумываю о том, чтобы отправить сообщение Карлосу, но ведь я еще не рассказала ему о своем решении отсрочить поступление в Стэнфорд. Мне сложно представить себе его реакцию.

Вместо этого отправляю Тэйту еще одно сообщение, держа телефон над лицом: «Где ты?»

Каждые несколько минут я сажусь и включаю телефон, уверенная в том, что пропустила звонок или сообщение. Почему он еще не позвонил? Потом мне на ум приходит идея. Я открываю окно браузера на телефоне и вбиваю в поиск «Тэйт Коллинз». На экране тут же появляются посты в соцсетях: твиты девчонок, которые пишут о том, что они на концерте, зернистые снимки Тэйта на сцене в Инстаграме. Я просматриваю фотографии, прокручивая ленту вниз. Вот снимки, как он покидает «Стэйплс-центр», проходя через толпу девушек; как, не обращая внимания на ливень, толпа окружает черный внедорожник, а Тэйт забирается в него.

А потом декорации меняются. На фотографиях по-прежнему Тэйт, по-прежнему в джинсах и черной рубашке, но фон уже другой. Он в клубе, сидит в кабинке, свет падает на его лицо. А вокруг него… полдюжины девушек.

Я лихорадочно открываю еще несколько изображений: Тэйт залпом выпивает стопку с прозрачной жидкостью – его платиновые часы поблескивают, когда он запрокидывает голову; Тэйт с прижавшейся к нему рыжеволосой девицей, которая шепчет что-то ему на ухо. Тэйт на вечеринке, Тэйт не здесь… Тэйт не со мной.

Какого черта он делает?

Я сжимаю телефон, и мои руки начинают дрожать. Острая боль пронзает затылок.

Тэйт в каком-то клубе – прямо сейчас – развлекается с другими. А потом до меня начинает доходить: он не хотел, чтобы я была на концерте. Меня оставили за дверью не по ошибке, меня не случайно не оказалось в списке – он не хотел, чтобы меня пускали. Тэйт не хочет, чтобы я была с ним сейчас, поэтому он не приехал домой после концерта. Я ему не нужна.

Не могу здесь оставаться. Не позволю ему застать меня здесь, у него в спальне, увидеть, что я жду его, как какая-нибудь помешанная, которая не понимает намеков. Мои ногти врезаются в ладонь, я встаю, выключаю телефон и засовываю его в задний карман. Вспоминаю выражение лица Тэйта в аэропорту, когда я сказала ему, что собираюсь отсрочить поступление в колледж, что хочу поехать вместе с ним в турне.

У меня начинает болеть голова. Я позволила ему сделать из меня посмешище. Снова. Я такая дура. Такая, такая дура.

Я сбегаю по лестнице и выхожу через переднюю дверь, отчаянно желая поскорее выбраться отсюда. Вдруг я понимаю, что он привезет этих девиц сюда, а я окажусь в идиотском положении.

По крайней мере этого удовольствия я ему не доставлю. Глаза затуманиваются, несмотря на то что я изо всех сил пытаюсь сдержать слезы. Моя машина расплывается передо мной размытым силуэтом под непрерывным дождем. Подойдя к ней, я упираюсь ладонями в капот, пытаясь совладать с собой – сейчас это моя единственная опора.

Я обхожу машину, направляясь к водительской двери, вытирая слезы предплечьем. Жалею, что я на каблуках, жалею, что наряжалась для него. Ненавижу его за то, что мне стало не все равно. Ненавижу за то, что он заставил меня в него влюбиться. За то, что по его вине я теперь такая же дура, как и все остальные женщины в нашей семье. За то, что он вынудил меня нарушить обещания, которые я дала себе столько лет назад.

Слезы затуманивают мои глаза, я тянусь к двери машины и вдруг слышу за своей спиной какой-то звук. Ничего отчетливого – шорох шагов, тихий выдох. Я оборачиваюсь, приоткрываю рот – и кровь застывает у меня в жилах.

В нескольких метрах от меня, за кольцом света от фонаря, на крыльце стоит какая-то фигура, силуэт. Возможно, это игра воображения: может, эта фигура соткана из растущего страха, который ползет вниз по моей спине, танцует на нервах и сковывает мышцы во всем теле. Я снова тру глаза, пытаясь высушить слезы, сфокусировать зрение и за пеленой дождя разглядеть этот силуэт на фоне ветвей растущих вокруг деревьев.

А потом фигура делает шаг по направлению ко мне, и я понимаю, что она реальна.

Мой пульс учащается.

– Тэйт? – пискляво спрашиваю я, ненавидя себя за это отчаяние в голосе, за надежду, которая всколыхнулась в сердце.

Незнакомец приближается ко мне еще на несколько шагов. И через мгновение я понимаю, что это не Тэйт. Это силуэт человека более худого и хрупкого. Он подходит ближе, пересекая подъездную дорожку, и наконец оказывается в лучах приглушенного света, идущего от крыльца.

Я узнаю это лицо.

Девчонка из туалета. Те же короткие черные волосы, веснушки, белоснежная кожа. На ней черная толстовка с капюшоном и черные джинсы: одета так, чтобы оставаться невидимой, спрятаться во мраке.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, слыша, как странно звучит мой вопрос для того, что происходит сейчас.

Она не отвечает.

– Ты не должна здесь находиться, – говорю я, протягивая руку назад, к дверце машины, но она заперта.

– Я следила за тобой, – произносит девушка.

Внезапный страх почти парализует меня. Успею ли быстро вытащить ключи?

– Не стоит, – предупреждает она, читая мои мысли. И я снова устремляю взгляд на нее. Дождь немного затихает, и я вижу ее отчетливее в тусклом свете фонаря на крыльце, вижу ее немигающий взгляд.

– Почему ты меня преследуешь? – спрашиваю, чтобы потянуть время, а сама медленно залезаю в сумку.

– Я пыталась тебя предостеречь. – Ее руки неподвижно висят вдоль тела, левой ладонью она проводит по ноге, затянутой в черную джинсовую ткань. – Но потом увидела тебя на концерте, увидела, как ты пытаешься пробраться за кулисы. – Девушка делает огромные глаза, ее веки поднимаются, обнажая белки глаз. – Ты не собираешься держаться в стороне от него, теперь я это понимаю.

– Ошибаешься, – говорю я дрожащим голосом. – Мы с Тэйтом разошлись. Между нами все кончено.

– Лгунья, – выплевывает она и на мгновение закрывает глаза, с шумом втягивая воздух.

– Это не ложь. – Левой рукой я шарю у себя за спиной, пытаясь нащупать ручку двери.

Ее глаза сужаются.

– Я любила его дольше, чем ты. Дольше, чем кто-либо. В четырнадцать я побывала на его первом концерте в Лос-Анджелесе. Я стояла в первом ряду, и он коснулся моей руки, заглянул мне в глаза, так словно увидел меня по-настоящему. Так на меня никто прежде не смотрел. И я поняла, что мы с ним созданы друг для друга. Это всего лишь вопрос времени. Когда-нибудь мы встретимся снова, и он поймет, что я та самая.

Я должна выбраться отсюда, позвонить в полицию, найти Тэйта и предостеречь его. Не важно, как он со мной поступил, я не могу допустить, чтобы он вернулся домой и столкнулся с очередной безумной фанаткой. Такой, которая скорее причинит боль ему, чем себе.

– Можешь забрать его, – предлагаю я. Но ее лицо становится жестким, бледные скулы и темные брови застывают на месте, словно внутри нее бушует ураган. Она делает еще один шаг в мою сторону.

– И заберу. – Она смотрит на меня темными немигающими глазами, ее ноздри внезапно раздуваются. – Как только ты исчезнешь.

Я резко поворачиваюсь, хватаюсь за ручку двери. А дальше все происходит стремительно: я дергаю дверцу на себя, но девушка двигается слишком быстро, подскакивает ко мне и хватает меня руками за горло. Дверца снова захлопывается. Я наваливаюсь на машину всем телом. Мои легкие сжимаются, я пытаюсь сделать вдох. И на доли секунды я настолько ошеломлена, что мои руки безвольно болтаются, а картинка перед глазами начинает смазываться. Но потом паника берет свое, и я бью девушку руками в лицо, пытаясь оттолкнуть назад. В процессе борьбы нас бросает на капот. Она не разжимает рук, увлекая меня за собой, слышу, как мои каблуки шаркают по мокрому асфальту.

Все происходит очень быстро, мы задеваем крыло машины, а потом нас несет в сторону, через подъездную дорожку, в темноту. Но до края дороги мы так и не добираемся. Девчонка очень сильна, и я чувствую, как у меня подгибаются ноги, а потом мы обе падаем.

Мы падаем с глухим стуком, и асфальт будто бы приподнимается, чтобы встретить меня на полпути. Крошечные белые точки появляются у меня перед глазами, и я осознаю, что у меня раскалывается затылок, а по коже головы разливается жар.

Я открываю рот – хочу заговорить, сказать ей, чтобы она остановилась, но мне не хватает воздуха.

Ее глаза в считаных сантиметрах от моих, угольно-черные зрачки расширены так, словно она смотрит сквозь меня в загробный мир, у нее пустой, но удовлетворенный взгляд. Ее руки еще крепче смыкаются на моем горле; сдавливают, впиваются, изо всех сил пытаются вытолкнуть из меня жизнь. И все начинает замедляться. Я задыхаюсь, пинаюсь, царапаюсь, но ее лицо искривляется в вялой ухмылке, как будто она вот-вот заплачет, вот-вот засмеется.

Мои ногти вонзаются в ее щеки, но вскоре я начинаю ощущать, как силы окончательно покидают мое тело. А в глазах пестрят красные пятнышки.

Все ускользает от меня, все растворяется, как будто огромная черная занавесь накрывает дом Тэйта и поглощает меня вместе с ним.

Небо так красиво. Облака расступаются, разбегаются прочь. Небо теперь черное и усыпано крошечными огоньками. Звезды.

Только звезды. Это все, что я вижу. Они горят, падают, дождем осыпаясь с неба и касаясь моей кожи, делая все вокруг белым.

Небо тускнеет. Точки перед глазами лопаются.

Все становится пустым, далеким.

А потом ничего, кроме темноты.

* * *

Биение сердца – первое, что я ощущаю: словно молоток стучит по каждому суставу, по всем костям, соединенным тканями. Разбивая мое тело на куски.

Я приоткрываю веки, липкие и слезящиеся.

Небо надо мной дрожит.

Перед глазами мелькают темные волосы – эта девушка, она все еще надо мной. А потом я внезапно ощущаю, что на меня больше ничего не давит – ее тело отрывают от моего, ее руки отпускают мое горло. Но я не могу пошевелиться. Мои ноги, словно якоря. Руки покалывает. Голова раскалывается сильнее, чем когда-либо.

Кто-то кричит. Похоже, это она.

Какое-то движение, шарканье ног по асфальту, терзание, царапанье рук.

Я осознаю, что мои веки закрылись сами собой, и, сделав над собой усилие, открываю их снова. Передо мной возникает чье-то лицо. Я вздрагиваю, ожидая снова увидеть эту девчонку, которая вернулась, чтобы закончить начатое. Чтобы убить меня на сей раз. Но это не она.

Это Тэйт.

Его губы шевелятся. Его глаза – как бездонный океан, и я хочу погрузиться в них и никогда не всплывать. Он говорит, но я не в состоянии разобрать слова. А потом его руки оказываются подо мной, поднимают меня, и я чувствую, что во мне больше нет ничего, кроме воздуха и боли, и позволяю ему нести себя, склонив голову на его грудь.

А потом все перед глазами чернеет, остается лишь биение сердца Тэйта, которое стучит у меня над ухом и гонит меня в темноту.

* * *

Сначала слышу ровное гудение кардиомонитора и понимаю, что я в больнице. Открыв глаза, вижу Тэйта. Меня охватывает облегчение, а потом я вспоминаю, что произошло.

– Привет. – Мой голос звучит хрипло.

– Привет. – Парень пытается улыбнуться, но улыбка выходит натянутой. – Как ты себя чувствуешь?

Я закрываю глаза и пытаюсь оценить свое состояние. Болит везде: голова, горло, спина в том месте, где я ударилась о бетон…Но боль тупая, не та агония, которая мне запомнилась. Бросаю взгляд на капельницу – точно, больница.

– Бывало и лучше. Как давно я здесь?

– Несколько часов. У тебя гематомы на шее и, возможно, сотрясение, поэтому врачи хотят оставить тебя здесь до утра, но, по их словам, тебе очень повезло, учитывая обстоятельства. – Его рот искривляется, как будто ему сложно говорить. – Твоя семья внизу, с Хэнком, они говорят с полицией. Я… тебе что-нибудь нужно? Врач? Я должен сообщить им, что ты проснулась.

– Они сами догадаются, – говорю я. – Эти мониторы же не просто так здесь стоят. – Мне больно видеть его здесь, зная, что сегодня вечером он был в каком-то клубе с другими девушками. Это другая боль, которая не имеет ничего общего с физической. И все равно я не хочу, чтобы он уходил. Только не прямо сейчас.

Он потирает шею сзади и не мигая смотрит на меня. Но это не те глаза, что я помню, – глаза человека, который не мог без меня жить. Это глаза человека, который для меня уже потерян.

– Шарлотта, – начинает он. – Мне так жаль. Я не знал об этой фанатке, на знал, что за мной кто-то следит, и уж точно не предполагал, что она будет преследовать тебя. Господи, меньше всего я хотел, чтобы подобное произошло. Я бы никогда не появился с тобой на публике, если бы знал, что она выберет тебя своей жертвой. Ты…

– Меня не было в списке, – выдавливаю я.

Он молчит.

– Я видела, как впустили других девушек, а сама не могла войти. – Мой голос кажется хриплым и дребезжащим. Я сглатываю слюну. – Знаешь, как это было унизительно?

Его лицо напрягается, он смотрит в пол.

– Тебе нужно отдохнуть, – говорит Тэйт вместо того, чтобы признать, что произошло сегодня. То, как бессердечно он вышвырнул меня из своей жизни. – Мы можем поговорить об этом потом, когда ты поправишься. Когда твой голос… когда ты почувствуешь себя лучше.

Я изучаю его лицо – усталые глаза, напряженный подбородок.

– Не думаю, что у нас будет «потом», не правда ли, Тэйт?

– Шарлотта, ты не… я не могу…

Я хочу, чтобы он закончил на этом, чтобы больше ничего не говорил. Но он продолжает, и я знаю, что последует дальше.

– Ты никогда не поймешь, насколько мне жаль, что я так поступил. Но я не могу позволить тебе отказаться от учебы в университете из-за меня. Предать свои мечты, то, ради чего ты трудилась всю жизнь. Ты сказала, что любишь меня, и я… я не могу передать, что это для меня значит. Но что будет, когда ты устанешь путешествовать: жить в тесном автобусе, часами сидеть в гримерке, менять города и страны так часто, что начинаешь терять им счет? И все стадионы выглядят одинаково? Что будет, когда новизна угаснет и ты начнешь негодовать, что я увез тебя, лишил той жизни, которой ты хотела жить? И кто знает, сколько еще ненормальных фанаток тебе встретится. Можно смело сказать, что мне не слишком везет в этом отношении. Думаешь, я хочу искушать судьбу, хочу, чтобы сегодняшний эпизод повторился? Я просто… так не выйдет, Шарлотта. Ты должна учиться в Стэнфорде, там твое место. Там ты будешь в безопасности. – Он прикасается к металлическому поручню больничной кровати, сжимает его пальцами.

Наверное, я должна испытывать облегчение, ведь я услышала объяснение, которого не получила перед концертом: Тэйт всегда беспокоился о моей безопасности, защищал меня, даже если при этом рисковал разбить мне сердце. Однако я чувствую только переполняющий меня гнев: в очередной раз мы расстаемся, потому что он боится причинить мне боль.

– Значит, ты снова принимаешь решение за меня. Неважно, чего я хочу, что мне нужно; неважно, что я сказала тебе: я справлюсь. Решаешь ты, впрочем, как и всегда.

Он снова распрямляет плечи, и я смотрю на его сильные руки. Какой он красивый, думаю я. Даже сейчас, несмотря на то что каждое его слово разбивает мне сердце, я не могу не любоваться его красотой. От этого еще больнее.

– Хотел бы я, чтобы все могло быть иначе, – говорит он, отводя взгляд, не в состоянии смотреть мне в глаза. – Но будет проще, если… – Он прикусывает губу.

– Если мы покончим с этим, – договариваю я за него, ощущая, как колючки боли вонзаются мне в виски.

Тэйт кивает.

– Да. Похоже, что так.

Я не могу ответить. Слезы подступают к моим глазам, к моим дрожащим губам. Если заговорю, потеряю над собой контроль.

– Прости, Шарлотта. За все.

Его пальцы скользят по краю кровати, так близко, что он мог бы прикоснуться ко мне, провести рукой по моей обнаженной коже, поцеловать меня. Но Тэйт этого не делает. Он убирает руку и поворачивается к двери. На полпути застывает, его спина кажется окаменевшей. И я начинаю думать, что он обернется, скажет что-то еще – что-то, чтобы все исправить, чтобы не было так больно, но вместо этого Тэйт выходит в коридор и исчезает из моей жизни.

Я раздавлена.

Глава 24

На следующий день бабушка и Миа забирают меня домой из больницы. Я сижу впереди, молча. Все кажется померкшим: акварельные краски, растекающиеся по белому листу. Оказавшись дома, стремительно прохожу через гостиную и иду по коридору в свою комнату. Даже этот дом кажется мне чужим, прежняя Шарлотта, которая раньше жила здесь, мне не знакома.

– Ты в порядке? – спрашивает Миа. Лео не с ней – через коридор я слышу, как бабушка укладывает его спать.

– Нет, – отвечаю я, опускаясь на кровать спиной к сестре. Я слышу ее дыхание, чувствую ее присутствие, но не поворачиваюсь к ней. Не хочу увидеть мысли, ясно написанные на ее лице. В итоге Миа уходит, закрыв за собой дверь.

Я провожу в постели три дня. Миа приносит мне еду, спрашивает, как я, пытается поднять меня на ноги, но у меня просто нет сил. Бабушка проявляет поразительную чуткость. Ни разу даже не заговаривает о Тэйте.

Карлос навещает меня каждый день после школы и сидит со мной, не заставляя меня говорить. Он не старается подбодрить меня, как делал бы в обычных обстоятельствах. Просто сидит рядом.

Постепенно я прихожу в себя. Беру с полки свои любимые романы, читаю отрывки из них, нахожу утешение в словах. Открываю ноутбук, листаю снимки, которые когда-то делала для школьной газеты, пытаясь представить, кем я была, когда делала их, понять, изменилась ли. Захожу в почту, просматриваю задания, присланные учителями, делаю отовсюду по чуть-чуть. Я по-прежнему отстаю, но мой учебный консультант говорит, что в Стэнфорде всё поймут, что меня не станут винить за оценки, которые снизились после больницы. Я говорю себе, как хорошо, что я еще не успела отправить просьбу об отсрочке, что теперь все может вернуться на круги своя. Стэнфорд в следующем году, после него медицинский факультет – тот путь, который я целенаправленно спланировала.

Я говорю себе, что должна радоваться, что все могло быть намного хуже.

Что я по крайней мере не разрушила свою жизнь.

В четверг вечером Миа снова подходит к моей двери и тихо стучит, чтобы узнать, не проснулась ли я. Она садится на краешек постели и прикасается к моим волосам, откидывая их за плечи. Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, крепко зажмуриваюсь, пытаясь удержать их.

– У тебя все еще болит голова?

– Нет. Дело не в этом, – отвечаю я.

– Знаю, – мягко произносит она. – Он разбил тебе сердце, да?

Я киваю и закрываю глаза руками, с губ срывается всхлип.

– Они не все плохие, – уверяет Миа, касаясь моего плеча. Но я только усмехаюсь, короткий, болезненный смешок.

– Прости меня, Миа, – говорю я, поднимая на нее глаза.

– За что?

– Я была плохой сестрой. После появления Лео. Я думаю… я не понимала… – Я помню, как осуждала ее. Не хотела помогать ей, даже когда могла.

– Мы обе совершили свои ошибки, – говорит она. И, видя в ее глазах прощение, я снова готова разрыдаться.

Я опускаю взгляд на свою руку, смотрю на кольцо нашей матери. Прежде оно служило мне напоминанием – не быть такой, как она, но я влюбилась так же сильно, как и мама.

– Думаю, мне это больше не нужно, – говорю я, снимая кольцо с безымянного пальца.

Не глядя на меня, Миа надевает его на свой палец. Оно идеально ей подходит, возможно, даже больше, чем мне. Ее кожа смуглее, почти как у матери, и теперь кольцо смотрится так же, как когда-то на маминой руке.

Образы мамы мелькают у меня в памяти – всегда с кольцом на пальце. Она была такой красивой. Но такой потерянной.

Я похожа на нее больше, чем полагала.

* * *

Когда Миа уходит, я встаю и иду по коридору. Бабушка сидит у себя в спальне, на краю постели. На коленях у нее лежит старый альбом с фотографиями, который я видела всего лишь несколько раз в жизни.

– Могу я с тобой поговорить? – спрашиваю я, медленно переступая порог.

– Конечно.

Я сажусь рядом с ней, глядя, как она проводит рукой по фотографии, на которой запечатлены она и моя мама – еще младенцем. Бабушка тогда была так молода, почти подросток. На этом снимке она очень похожа на меня.

– Мне просто следовало тебя послушать. – Непостижимо, но слезы опять начинают литься у меня из глаз.

– Нет. – Бабушка качает головой и берет меня за руку. – Я думала, что защищаю тебя, но вместо этого я тебя отталкивала.

Я шмыгаю носом и говорю, сбитая с толку ее словами:

– Не понимаю…

Бабушка улыбается и поднимает бровь.

– Ты заслуживаешь любви не меньше остальных, Шарлотта. Ты заслуживаешь самой лучшей любви – той, которая будет длиться вечно. Может быть, не в этот раз… с Тэйтом, но я знаю, что однажды ты ее найдешь. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, это все, чего я когда-либо хотела.

Мои мысли возвращаются к Тэйту, я вспоминаю, как он склонился надо мной, перед тем как поднять с дороги. Вспоминаю его лицо, глаза, похожие на черные воды океана. Я думала, он любит меня – даже если и не знает, как это выразить словами, – но теперь я знаю, что все кончено.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать, – говорю я, глядя в бабушкины сине-зеленые глаза. – Я приняла решение…

Она смотрит на меня, прищурившись.

– Я хочу взять отсрочку на год перед тем, как пойти учиться в дальше. Я думала, что поступлю так, чтобы быть с Тэйтом, но в действительности делаю это ради себя самой. Мне нужно взять перерыв; нужно понять, чего я хочу от жизни. Знаю, что тебя пугает целый год отсрочки, но обещаю, ничего не случится. Я не брошу учебу, обещаю тебе. Она меня дождется. Я просто хочу убедиться в том, что готова.

– И чем ты займешься? – спрашивает бабушка. Ее улыбка бледнеет.

– Точно не знаю… Еще не решила окончательно. Может, найду другую работу, может, возьму свои накопления и съезжу куда-нибудь – выберусь наконец из Калифорнии. Мне просто нужно время, чтобы понять, кто я и чего я хочу.

Мне кажется странным быть с ней настолько искренней, делать подобные признания. Но у меня такое чувство, что сейчас я могла бы рассказать ей о чем угодно.

Она молчит, а потом сжимает мою руку. Ее глаза блестят.

– Я когда-то мечтала поехать в Европу… перед тем, как забеременела. Но шанса мне так и не представилось.

Я киваю.

– Это мой шанс.

Скрипит кровать, когда она разворачивается ко мне и говорит:

– Ладно.

– Ладно?

– Возьми год – сделай все то, чего я не смогла.

– Ты серьезно?

Бабушка кивает и обнимает меня. Я чувствую, как моя футболка намокает от слез, и только потом понимаю, что она плачет.

– Спасибо, – говорю я, и говорю это от всего сердца. Никогда в жизни я еще не испытывала большей благодарности.

Глава 25

Четыре месяца спустя

Сейчас конец сентября, и я снова в Лос-Анджелесе. Лео исполняется два года, и я прилетела домой, чтобы отпраздновать его день рождения вместе с семьей. Грохот и жара этого города привычны и в то же время невыносимы.

После окончания школы в июне я уехала. Взяла отложенные деньги, которые заработала в цветочном магазине, и купила билет на самолет в Европу, в один конец. Я не была дома четыре месяца – четыре месяца, которые пролетели очень быстро.

Теперь я дома, и Карлос лежит растянувшись на моей кровати и крутит вокруг пальца мою резинку для волос.

– Поверить не могу, что ты разгуливала по Европе одна, – говорит он, глядя на то, как я открываю чемодан и складываю в стопку грязную одежду, которую мне нужно постирать, пока я здесь.

– Я не настолько бесстрашна, как ты говоришь. По большей части я ездила на автобусе, с группами других туристов.

– Да, но ты останавливалась в хостелах и скорее всего ела багеты с сыром прямо из бумажного пакета.

– Так и было, – говорю я серьезным тоном. – Ты же меня знаешь. Такая я бунтарка.

Мы оба смеемся.

– И ты опять собираешься уехать? – спрашивает Карлос.

Я киваю и, оторвавшись от своего белья, смотрю на него.

– Я нашла в Вернацце работу в маленьком цветочном магазинчике на неполный день и чудесную недорогую комнатку в аренду. Прямо на берегу. Там так красиво, Карлос. Ты должен приехать ко мне в гости.

Он тоскливо вздыхает.

– Постараюсь. Сколько ты там пробудешь?

– Только до конца зимы, может, чуть дольше. Потом вернусь домой и буду работать у Холли. Отложу еще немного денег и следующей осенью начну учиться в Стэнфорде. Но я точно хочу еще немного попутешествовать, чтобы сделать как можно больше фотографий.

Я начинала с того же, что и любой другой человек, который отправился в путешествие: просто хотела запечатлеть увиденное, чтобы после возвращения сохранились воспоминания. Но это вылилось в нечто большее. Благодаря тому что я смотрела на мир через камеру, я научилась видеть вещи под другим углом.

– Так значит, ты теперь живешь в Италии и ты фотограф? – Карлос вскидывает бровь. – Всякий раз, когда мне кажется, что я разгадал, кто ты есть на самом деле, я оказываюсь неправ.

Я падаю на кровать рядом с ним.

– И ты, и я – мы оба. – Несмотря на эти слова, ничего в наших отношениях не поменялось. После долгого пребывания в чужих краях так здорово оказаться рядом с кем-то, кого знаешь так хорошо. Я устраиваюсь рядом с ним.

Карлос берет меня за запястье и поднимает мою руку.

– Больше нет треугольника?

Я прикасаюсь пальцами к тому месту, где раньше всегда рисовала этот символ. Теперь моя кожа чистая и загорелая, на ней не осталось даже следа от чернил. Прежде я добросовестно рисовала треугольник, обводила линии снова и снова, думая, что он защитит меня.

– Похоже, он мне больше не нужен.

– Похоже на то. – Карлос сжимает мою руку, потом снова опускает ее на кровать, а сам спрыгивает на пол, хватает рюкзак и просовывает ноги в свои мокасины. – Когда большое празднество в честь Лео?

– Сегодня в четыре. – Миа весь день украшает дом, надувает шарики и развешивает над дверьми праздничные ленты, а бабушка украшает торт. Они как будто изменились – стали счастливее. Миа вернулась к учебе в школе на неполный день, а бабушка нашла себе кавалера. Да, серьезно, она встречается с каким-то мужчиной по имени Пол. Сегодня на празднике я познакомлюсь с ним. Все изменилось… не только я.

– Вернусь позже, к началу мероприятия, – говорит Карлос, покидая комнату. Я надеваю ботинки и тоже через несколько минут выхожу из дома. Мне нужно повидаться кое с кем еще.

* * *

Когда я появляюсь в магазине, Холли чуть ли не бежит к дверям. Обняв меня, она просит:

– Расскажи обо всем.

Мы садимся у прилавка, и я рассказываю ей, как ехала на поезде из Испании в южную Францию; о пожилой чете пенсионеров, с которыми я познакомилась. Они больше года провели в путешествиях по Европе и позволили мне доехать с ними через Геную и дальше, вглубь Италии. Я рассказываю Холли о сине-зеленой воде и о городках на белых утесах над самым морем. Рассказываю о том, как ходила по музеям во Франции, о километрах искусства, о том, как это было вдохновляюще, как я делала зарисовки на ходу и все подряд фотографировала. Холли потрясена тем, что я устроилась в цветочный магазин за полмира отсюда. И все же, когда я заканчиваю рассказ, она подается вперед и спрашивает:

– А что с Тэйтом?

Я так давно не слышала его имя, что теперь по моим рукам пробегают мурашки. Последний раз я видела его в больнице. Но думала о нем чаще, чем мне хотелось бы.

– Я с ним не встречалась, – говорю.

– Но ты скучаешь?

Я киваю.

– Ничего не могу с этим поделать.

– Он был твоей первой любовью, а первые чувства сложнее всего забыть. И ты уж точно сделала все от тебя зависящее, чтобы оказаться от него как можно дальше.

– Я уехала из Лос-Анджелеса не для того, чтобы убежать от него, – говорю я.

– Возможно, это было не единственной причиной твоего отъезда, но если бы не он, ты бы вряд ли осознала, что тебе нужно посмотреть мир.

Холли права, но тем не менее мне сложно смириться с тем, что все хорошее стало следствием моего знакомства с Тэйтом. По мне, так он разорвал меня на куски, вырвал мое сердце.

– Продолжай слать открытки, – говорит Холли, обнимая меня на прощание у дверей магазина. – Я уже весь холодильник ими увешала.

Она целует меня в лоб. Мы машем друг другу на прощание, и слезы подступают к глазам у обеих.

Я еду по старым улочкам. И не могу не вспоминать, как ездила с Тэйтом по этим же дорогам, не могу не думать обо всех тех местах, где мы с ним побывали. Я прожила здесь всю свою жизнь, но все здесь напоминает мне о нем. Хотела бы я это забыть.

Но не могу. И не думаю, что смогу когда-нибудь.

Глава 26

Проведя дома всего пять дней, я снова убегаю из этого города. Первая остановка в Нью-Йорке, а оттуда я полечу в Рим. Иду по проходу самолета и нахожу свое место у окна во втором ряду с конца. Я рада, что уезжаю. Я еще не готова вернуться в Лос-Анджелес насовсем, не готова прямо сейчас столкнуться с реальным миром, вернуться к прошлой жизни. Эти пять дней, проведенные здесь, и без того дались мне непросто.

Пассажиры все еще запихивают багаж в отделения наверху и пытаются отыскать свои места, когда в проходе появляется стюардесса. Я пристегиваю ремень и, подняв глаза, вижу, что она остановилась у моего ряда и, перегнувшись через мужчину в костюме, который сидел у прохода, наклонилась ко мне.

– Шарлотта Рид? – В руке у нее сложенный листок бумаги.

– Да? – говорю я.

– Вам повысили класс.

– Простите?

– В первый класс, вас пересадили в первый класс. Прошу вас, следуйте за мной.

Я не шевелюсь – на мгновение в голове воцаряется пустота.

– Должно быть, у вас сегодня счастливый день, – с улыбкой замечает мужчина в костюме. А я только смотрю, моргая, на пустое место меду нами.

– Вы уверены? – спрашиваю я, поднимая взгляд на стюардессу.

– Вы единственная Шарлотта Рид на этом рейсе, так что да, вполне уверена.

– Не спорьте с этой женщиной, – добродушно говорит мужчина, подняв кустистую бровь. – Занимайте место, пока они не отдали его кому-нибудь еще.

Он поднимается и отходит на шаг назад, пропуская меня. Я беру свою надувную подушку и сумку с книгами, которые собиралась читать в полете, и иду за стюардессой в носовую часть самолета.

Пока мы двигаемся к первому классу, я не перестаю ждать, когда же она обернется, осознав свою ошибку, и поспешит проводить меня обратно в хвост. Но вскоре мы оказываемся за синей шторкой, и я невольно вспоминаю прошлый раз, когда летела первым классом. Во мне поднимается рой беспокойных мыслей. Я не хочу об этом думать, но ничего не могу с собой поделать: Это дело рук Тэйта?

Женщина останавливается, показывает мне мое место, и я вижу, что ряд пуст. Тэйта нет. Шумно и с облегчением выдохнув, устраиваюсь около окна. Спустя минуту она возвращается с бутылкой охлажденной воды и прохладным влажным полотенцем, которое пахнет огурцами. Я откидываю голову назад, закрываю глаза.

Но потом слышу, как в передней части самолета тихо переговариваются две стюардессы. Склонив головы друг к другу, они говорят о чем-то, чего я не могу разобрать, а потом поднимают глаза с улыбками на лицах.

Кто-то заходит в самолет в последнюю минуту.

Я впиваюсь пальцами в подлокотники, пытаясь собраться с духом, когда в поле зрения появляется он.

Тэйт.

У меня сжимается желудок, когда он преодолевает короткий проход и останавливается передо мной.

Он нашел меня. Он действительно это сделал. Спустя столько месяцев мы снова оказались лицом к лицу. Тэйт как ни в чем не бывало опускается в кресло рядом со мной. На нем темная толстовка, капюшон надет на голову – как будто этого достаточно, чтобы оставаться неузнанным. В воздухе тотчас разливается его аромат, ненавязчивый, свежий и почти неуловимый, если вы не знаете, что так пахнет от него, если не знаете, как пахнет от Тэйта Коллинза. Но я-то знаю.

Та же самая стюардесса, которая провожала меня в первый класс, подходит к нам и спрашивает Тэйта, нужно ли ему что-нибудь, но он лишь отмахивается. Тэйт смотрит прямо перед собой, даже не глядит на меня, как будто мы просто два незнакомца, которые по чистой случайности летят одним рейсом, в одном и том же ряду. И как раз в тот момент, когда я открываю рот, собираясь спросить, какого черта он это делает, Тэйт опережает меня:

– Я скучал.

Посмотрев в его глаза, темные и также измученные, я испытываю потрясение, с которым едва справляюсь, – я и забыла, как действует на меня его взгляд, как он врезается в меня, словно лезвие.

Я не могу смотреть на Тэйта, поэтому отворачиваюсь. За окошком люди в светоотражательных оранжевых жилетах направляют самолет к взлетной полосе.

– Шарлотта, – произносит он. Я чувствую, что Тэйт хочет, чтобы я повернулась к нему, но не делаю этого. – Я все время думаю о тебе. Пытался гастролировать – мне казалось, что я хочу именно этого, – но без тебя все было не так. – Я слышу, как он вздыхает. – Узнав, что ты в Лос-Анджелесе, я понял, что должен тебя увидеть.

Я бросаю на него взгляд, мое сердце заходится от его близости. Воспоминания еще слишком отчетливы, и мое тело тоскует по нему.

– Не возвращайся в Италию, – говорит он. – Останься здесь, останься в Лос-Анджелесе.

– С какой стати мне это делать? – Напряжение подбирается к горлу, и голос звучит нервно и надломлено.

– На сей раз все будет иначе. У нас получится.

Наконец я разворачиваюсь и смотрю ему прямо в глаза.

– Я уже не та девочка, которой была раньше. Ты обидел меня, Тэйт, ты поступил паршиво. Ты ушел, когда понял, что я в тебя влюбилась. Когда я была готова отказаться ради тебя от всего, ты просто бросил меня.

– Все не так. – Он качает головой и наклоняется вперед, положив руки на колени. – Я лишь не хотел, чтобы из-за меня ты ставила крест на своей жизни.

– Я делала это по велению сердца. Я хотела быть с тобой… ну, конечно, хотела. Но еще я хотела сделать это ради самой себя. Возможно, впервые в жизни я приняла решение, которое должно было сделать счастливой меня. – Мне больно произносить это вслух, больно осознавать, как отчаянно я в нем нуждалась.

Стюардесса снова проходит мимо нас, когда самолет готовится к взлету, и я понижаю голос.

– Ты разбил мне сердце, Тэйт. И это уже никак не исправишь.

Я расстегиваю ремень безопасности, поднимаю сумку с пола и встаю.

– Ты не можешь вернуть меня, просто купив мне билет в первый класс, – в реальном мире это не работает.

Я выбираюсь в проход, стараясь не соприкоснуться с ним, сохраняя дистанцию в максимально возможные пару сантиметров. Но и без этого моя кожа вспыхивает при воспоминании о том, как его руки прикасались ко мне, как его губы скользили по моей шее, как пульсировала жилка под ними. Тэйт оставил шрамы на моей коже, невидимые отметины, которые я не могу оттереть, сколько бы ни пыталась.

Я задерживаюсь в проходе. Несколько пассажиров поднимают на меня глаза.

– И больше не преследуй меня, – с шипением говорю я, глядя на Тэйта сверху вниз.

Но он даже не поднимает глаз. Когда я возвращаюсь на свое прежнее место, мужчина в костюме бросает на меня взгляд и, хмурясь, спрашивает:

– Не понравилось обслуживание в первом классе?

– Его переоценивают, – отвечаю я.

Я уже не та девочка, которой была прежде, повторяю я про себя. И это правда. Уже не та. Я стала сильнее, потому что Тэйт разбил мне сердце. Я сильнее без него. И не позволю ему снова сотворить это со мной.

Глава 27

Я сижу, скрестив ноги, на старой каменной стене над гаванью и наблюдаю за чайками, которые кружатся над лодками внизу. Сегодня жарко, соленый воздух липнет к коже, и я собираю волосы в пучок, чтобы не приставали к шее.

Местный поезд-электричка только что прибыл в Вернаццу; я слышу голоса устремляющихся к заливу туристов – они останавливаются, чтобы купить мятное мороженое и стаканчики с крепким эспрессо, прежде чем подойти к самой воде. Дети визжат и смеются, барахтаясь в синем море, отдыхающие загорают среди камней, их кожа медно-золотистого оттенка. Когда начинается прилив, дует мягкий ветерок, и я разворачиваюсь и фотографирую домики в пастельных тонах, столпившиеся на краю утеса.

Вечером я выложу фотографии в своем блоге, который недавно начала вести: Девушка у моря. У меня пока не так много подписчиков – сначала были только Карлос, Миа и Холли, – но постепенно я начинаю находить своих читателей. Есть что-то приятное в том, что людям и впрямь интересны мои снимки и рисунки.

Меня вдохновил мой новый босс, Лукка, владелец «Фиоре», цветочного магазинчика недалеко от моря. У него тоже есть собственный блог; он пишет о лечебных свойствах цветов, которые продает, и о том, как определенные виды пыльцы могут заразить вас Delirio di Amore – Любовной Лихорадкой. Хотя итальянский я пока знаю не очень хорошо, а Лукка плохо говорит по-английски, так что я могу ошибаться насчет пыльцы. Еще я не совсем уверена, честно ли он платит мне за работу, но на эти деньги я могу снимать комнату и несколько раз в неделю обедать в чудесных ресторанчиках Вернаццы, так что мне по большому счету все равно.

Здесь я нашла комфортный для себя ритм, выработала удобный распорядок дня, и благодаря этому болезненные воспоминания о Тэйте заменяются чем-то, что не причиняет мне боли. По вечерам, когда в гавани снова становится пусто и тихо, я обычно захожу в море и ныряю под воду с головой, позволяя течению уносить меня, пытаясь утопить все мысли о нем. Это наконец начинает действовать, хотя и медленно.

Я поднимаю камеру и фотографирую маленькую девочку в желто-розовом купальнике, которая бежит в море за собакой, хлопая по воде руками. Волны лижут ей ноги. Собака лает, виляя хвостом.

– Mi scusi[5], – слышится за моей спиной.

Я опускаю фотоаппарат и с улыбкой оборачиваюсь. Туристы часто обращаются ко мне с расспросами об этом городе, словно чувствуя, что я понимаю по-английски. Но когда я бросаю взгляд на парня, который стоит рядом со мной, перед глазами все плывет.

– Прежде чем ты заговоришь, – Тэйт щурится на солнце, футболка липнет к его телу, – я хочу, чтобы ты знала – твои слова в самолете… ты была права. Прости, Шарлотта. Особенно за то, что мне потребовалось столько времени, чтобы это понять.

Я поднимаюсь на ноги, улыбка меркнет на моих губах. Поверить не могу, что он действительно здесь. Он кажется чужим среди туристов и крошечных домиков, песка и моря. Это место было моим домом, моим тайным убежищем, и тот факт, что я вижу его здесь, становится для меня настоящим шоком.

– Я так старался сделать все правильно, старался быть осторожным… но в конечном итоге все равно причинил тебе боль. Не сумел справиться.

Черно-белая птица садится на стену рядом со мной. Я ошеломленно смотрю на нее, а потом на море.

– А правда в том, – говорит Тэйт, и в этот момент я почему-то не могу отвести от него взгляда, – что я люблю тебя, Шарлотта.

Мои губы приоткрываются. Вопреки самой себе, вопреки всему, я потрясена. Тэйт никогда раньше не говорил мне этих слов. И я всегда думала, что он никогда не любил меня, никогда не сможет полюбить. Но, возможно, я ошибалась.

– Я влюбился в тебя с самого начала, в тот первый вечер, когда ты согласилась пойти со мной на свидание. Знаю, может быть, уже слишком поздно, я все испортил, но я по-прежнему тебя люблю. Я пытался существовать без тебя, пытался забыть, но не могу. И теперь понимаю, что и не хочу этого делать.

Оранжевый воздушный змей проплывает над нашими головами, его хвосты трепещут на ветру. Я поднимаю руку, прикрывая глаза от солнца, и Тэйт подходит на шаг ближе.

– Я ранил тебя… знаю, что ранил, и мне так жаль. Ты – единственное в моей жизни, что имеет смысл. И… я хочу начать все сначала. Больше никаких правил, никакого контроля. На этот раз все будет, как правильно. – Он снова делает паузу. – Мы можем начать все сначала?

Ему потребовалось столько времени, чтобы осознать, что у нас ничего не вышло из-за него. И, вероятно, я должна его за это ненавидеть. Но не могу. Я понимаю, что ждала от него этих слов. Мне нужно было, чтобы он признал, что причинил мне боль, чтобы попросил прощения, нужно было услышать, что он любит меня и любил все это время. Слезы бегут по моим щекам, теплые и соленые, как здешний воздух.

Тэйт подходит еще на шаг, и от этой близости каждый нерв, каждая жилка в моем теле воспламеняется, моя кожа трепещет, желая вновь почувствовать его прикосновение. Он протягивает руку, глядя мне в глаза.

– Привет. – Он держит ладонь так, словно хочет пожать мне руку. – Я проезжал по итальянскому побережью и случайно заметил вас, сидящую у моря с фотоаппаратом. Вы показались мне самой потрясающей девушкой на свете, и я решил пригласить вас на свидание. Разумеется, ничего слишком пафосного, надеюсь, вы не из таких. – Его темные глаза, поблескивающие в лучах послеобеденного солнца, кажутся такими знакомыми.

Я смотрю на его руку, застывшую в пустоте между нами. Мне так отчаянно хочется к нему прикоснуться, сплести пальцы с его пальцами, сказать что-нибудь, что снова сделает его моим, но я почему-то не могу. Не решаюсь. Мне слишком страшно.

Проходит мгновение, и он, откашлявшись, опускает руку и отводит взгляд.

– Ладно. Прости, что приехал сюда… Я больше не стану тебя разыскивать.

Нахмурившись Тэйт разворачивается и идет по каменной улочке по направлению к центру города.

В памяти всплывает размытое воспоминание, которое становится все отчетливее. Несколько лет назад мы с Карлосом заплатили десять долларов хиромантке на пляже Венис, чтобы она предсказала нам нашу судьбу. Она заявила, что линия моей судьбы раздваивается, что у меня будет два пути, и мне придется выбирать, какой жизнью я хочу жить. Тогда все это показалось мне чушью, в которую могла бы поверить только моя мать. Но, возможно, хиромантка оказалась права. Возможно, сейчас как раз тот момент, когда я должна выбрать жизнь с Тэйтом или жизнь без него.

И, несмотря на всю боль и душевные страдания… я все еще люблю его.

Я бегу – мое сердце внезапно переполняет страх снова его потерять. Еще не поравнявшись с ним, я хватаю его за руку и чувствую, как его мышцы напрягаются под моими пальцами. Мир вращается, отклоняется от своей оси, все дрожит, мгновение замедляется, и Тэйт поворачивается ко мне.

Я не могу потерять его.

Его пальцы прикасаются к моему лицу, вытирают слезы, струящиеся по щекам. Он делает медленный выдох, и его глаза снова оживают. Я поднимаюсь на мыски и припадаю к его губам, а он прижимает меня к себе. И в этом моменте все упущенные нами поцелуи; потерянные месяцы, бессонные ночи, когда я думала о нем в своей съемной комнатушке, дыша морским воздухом, проникающим в открытые окна. Его пальцы путаются в моих волосах, и он целует меня так, словно никогда не отпустит, никогда и ни за что. И я этого не хочу. Больше нет никаких границ, нет законов, нет оговорок – есть лишь начало.

Это наш первый поцелуй. Наше первое признание в любви. Наше первое «навсегда».

Примечания

1

В США принято дарить четное число цветов; самый ходовой подарочный букет – из дюжины роз.

2

Saturday Night Live («Субботним вечером в прямом эфире»), сокращенно SNL – вечерняя музыкально-юмористическая передача, одна из самых популярных и долгоиграющих в истории телевидения США.

3

Американская компания, поставщик фильмов и сериалов на основе потокового мультимедиа.

4

Q – Буква английского алфавита «Кью».

5

Простите (пер. с ит.).

Content

Элизабет Крафт, Шейла Олсен
Все оттенки роз

До

После

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Примечания