Влодавец Леонид Игоревич

Таран

Часть первая

ОБОЗНАТУШКИ

Алкаши чертовы!

Дерьмо, а не лето в этом году. В июне, когда Юрка Таран маялся дурью, сдавая выпускные экзамены, — жара стояла. А сейчас, в июле, когда самое оно загорать и купаться, наслаждаясь свободой, — льет как из ведра Конечно, были бы бабки на кармане, можно было б съездить куда-нибудь, где тепло. Но нет их, этих бабок; и не прикинешь, откуда взять, ежели на конфликт с кодексом не идти.

В подъезде у Хныча, на пятом этаже пятиэтажки, хорошо кайфовать зимой. А летом — без мазы. Совсем не то. Тем более когда все пустые и денег только на пиво хватило. Да и то, на пять рыл — четыре банки. Опять же компания не та — одни мелкие собрались: Лапоть, Кубик, Пыня и Хныч. Самому старшему, Хнычу, пятнадцать только-только исполнилось. А Юрке уже восемнадцать как-никак. Конечно, пацаны вроде и польщены, что аж сам Таран в их обществе присутствует. Как же — вся улица знает, кто такой Юра Таран, и даже весь микрорайон. Боятся, конечно, ссыкуны. Бровь поднимешь — их уже дрожь пробирает. А зря, между прочим, боятся. Таран мелкоту не трогает. На фига! Наоборот, если кто обидит — Юра завсегда заступается. Обычай! Вот отметелить кого покрупнее, ежели, конечно, гражданин сильно просит, — другое дело. Но сейчас таких по здешним местам не осталось. Кого посадили, кого в армию ушли, кто просто так куда-то уехал.

Нет, в мелкой компании скучно. Не те люди. «Те», то есть ровесники, сюда не придут. Одни, кто поумнее, подались в Москву — в институт поступать. Другие на работу устроились — кто в ларек, кто в мастерскую, кто просто ящики грузить. Одного уже посадили за шмаль — торговал в розницу. Крыса с Гамлетом в какое-то охранное агентство ушли. Звали к себе, но Тарану вроде в лом стало. Стоять целый день, стенку подпирать…

Пацаны чего-то рассказывали друг другу, Таран делал вид, будто слушает, хотя даже понять не мог толком, об чем базар.

— Я ему справа, я ему слева, а тот козел… — долетали до ушей слова, которые, захлебываясь от восторга перед собственной великой крутостью, выкрикивал Пыня. Неужели, блин, и он, Таран, был таким же четыре года назад?!

Нет, ни фига! Таким придурком он точно никогда не был. Четыре года назад он от всей правды занимался боксом. Уже второй юношеский выполнил. И у него тогда четкая программа была в голове: в двадцать лет стать чемпионом России, в двадцать пять — выиграть Европу, а потом набрать вес до супертяжа и пойти в профи. Короче, дойти до абсолютного чемпиона мира. Заработать баксы, хотя бы такие, как у Тайсона или Холифилда, потом открыть тут, в городе, боксерскую школу.

Мечтать, конечно, не вредно, но мечты, бывает, накрываются медным тазом. И капитально. Так, как накрылись они у Тарана этой зимой. От ихней ДЮСШ надо было выставлять мужика на первенство области среди юношей. Тренер Михал Егорыч, конечно, предлагал Тарана. И он бы точно выиграл, по крайней мере, сейчас только так и казалось. Но были люди поглавнее Егорыча, которые очень хотели, чтоб раскрутился Вова Молодцов. Спору нет, парень сильный, к тому же уже выступал в прошлом году, бронзу получил. Опять же у него родня со связями, могли бы школе деньжат подкинуть на инвентарь и прочее. Что да как в точности, Тарану, само собой, не объясняли. Но обидно — жуть Потому что на городе Таран этого Вову очень толково обыграл по очкам. Тот, кто Молодцова толкал, когда Егорыч об этом напомнил, само собой, начал говорить, что судейство было необъективное. В общем, утвердили Вову, а Тарана — побоку.

Наверно, все это еще можно было пережить. В конце концов, на других соревнованиях отличиться. По Юрку повело. Он решил себя доказать. Поставили их с Молодцовым спарринг. Полтора раунда работали — только пыль летела. А потом Вова невзначай раскрылся и подставился под правый боковой. А у Тарана при его восьмидесяти четырех кило удар нормальный, очень крепенький. Чухнул — и положил Вову отдыхать.

Нокаут очень даже глубокий получился После такого на области выступать нельзя. Егорыч Юрку сгоряча изматерил до костей и погнал из секции. «Подлец ты, понял? — орал он. — Подлец, а не спортсмен! Думаешь, вырубил Вовку и на область пойдешь?! А вот ни хрена! Катись отсюда, мне таких козлов не надо!»

Таран, конечно, повякал малость, что просто руку не сдержал и вообще увлекся, но разве Егорычу докажешь? Фиг, если он сказал, что считает подлецом, значит, мнения уже не поменяет. Наверно, можно было бы подождать малость, пока тренер Егорыч остынет, подойти с повинной головой, покаяться… Может, и простил бы — сейчас Юрке так казалось. Но слишком гордым был для этого Таран, унижаться не любил. Наверно, даже если б сам Егорыч ему позвонил и снова пригласил на ринг, он еще подумал бы, соглашаться или нет. Такой уж характер упрямый…

В общем, все мечты накрылись, а кулаки со своими возможностями остались. Раньше Таран во дворах дрался редко, по необходимости в основном, потому что Егорыч его, когда еще совсем пацаном принимал в секцию, стращал: «Я спортсменов готовлю, а не шпану, понял? Будешь кулаки не по делу распускать — выгоню!» Ну, а теперь, когда выгнали, когда мечтать стало не о чем, — Юрка оторвался…

— Ладно, — сказал он веско, мигом перекрыв своим баском пацанячью стрекотню. — Пойду-ка я до дому. И вы тоже не засиживайтесь особо, пока в милицию не забрали.

Хныч остался — ему из подъезда выходить не требовалось, а остальные трое потянулись за Тараном хвостиком. Все-таки при нем по темным дворам шлепать приятнее. Потом помаленьку рассосались кто куда, и в родной дом, пропахший крысами и квашеной капустой, Юрка вошел уже один, сам по себе. Прислушался — со второго этажа доносились матюги, пьяный гомон и звон посуды.

«Опять гуляют! Сволочи! Алкаши чертовы!» — Он не сомневался, что пьянка происходит у них в квартире. И не ошибся, так оно и было.

На площадке второго этажа в обнимку стояли двое: очень бухие мужик и баба неопределенного возраста, которые курили, не замечая, что сыплют себе пепел на одежду, и бормотали что-то нечленораздельное, изредка бессмысленно похохатывая. Дверь в квартиру, конечно, была открыта, и на пороге ее лежал калачиком какой-то козел в облеванной рубашке.

— Э, пацан, ты к кому? — произнес тот, что обнимался с пьяной бабищей.

— К себе! — огрызнулся Таран, отодвигая бухаря плечом. Тот откачнулся, едва не упав, и угрожающе промычал:

— Н-не понял…

Если б бухой сунулся, то получил бы в пятак обязательно. Но толстая баба, которая была потрезвее, удержала своего кавалера от резких движений.

Перешагнув через облеванного, Юра вошел в прихожую. Так, е-мое, в этот раз что-то слишком до фига пьяни набилось! В кухне мать с какой-то курвой хихикает и пытается песню завести: «Ромашки спрятались, поникли лютики…» — А в столовой батя с двумя незнакомыми оглоедами правительство критикует. По телевизору как раз очкарик-премьер что-то бубнит. Не иначе пытается объяснить, почему зарплату не платят. Но этим, за столом, на котором уже четвертую бутылку разливают, третий месяц без зарплаты сидя — откуда деньги, е-мое?! — все по фигу!

— Во, — сказал он, указывая на Юрку пальцем, — это мой сын, м-мужики! Ед-динственный! И он меня — не ув-важ-жает. Это все с-сионисты виноваты, биомать! Р-развратили их, на х-хрен!

— Ты! — сказал Юрке какой-то очень сизый и опухший воспитатель. — Из-звинись, понял?

— А т-то мы т-тебя в-воспитаем! — пригрозил второй, облезлый, жирный, небритый. И стукнул кулаком по столу.

Таран прошел мимо, слова не сказав. Он рассчитывал к себе в маленькую комнату забраться, запереть дверь на задвижку, надеть наушники и врубить старый, еще советских времен кассетник. Мать с отцом его аж в 1980 году купили, на нем Мишка-Олимпишка изображен. Как раз в том году, когда Юрка родился. Они тогда сами были еще молодые, его родители. И непьющие, кажется… Испортились родители, а магнитофон этот «Электроника» — ничего, работает еще. Если врубить его на полную мощность через наушники, всей этой пьяной возни и бестолковой болтовни в доме не будет слышно. Так и нервам проще, и жизнь приятней кажется.

Но мечтам Юрки насчет уединения в комнате было не суждено сбыться. Когда он взялся за ручку и дернул, дверь его комнаты открываться не захотела. Это еще что такое? Неужели кто-то заперся у него в комнате?

Спрашивать у выпивох Таран не стал. Они пять минут будут врубаться, о чем он спросил. Юрка отступил на несколько шагов и долбанул в дверь плечом. Крепко долбанул, от всей правды!

Таран — он и есть таран. Крак! Бряк! Задвижка слетела, и Юрка вломился в родную комнату…

— И-и-и! — какая-то голая баба завизжала как свинья.

Там, на постели Тарана, с которой он утром поленился собрать белье, пристроилась голая парочка. Какой-то кабан, потный и волосатый, и растрепанная стерва с размазанной косметикой на роже! И эту же, блин, тушь с помадой по его подушке распятнали. Духан стоял еще тот — винно-водочный и табачный перегар в смеси с потом и еще чем-то. Ну, пьянь, ну, суки! Злость так и закипела!

— Пошли отсюда! — Юрка схватил ворох тряпья, который свиньи бросили ему на письменный стол, и вышвырнул из комнаты прямо туда, где бражничал отец с друганами. Одним пинком вышиб в столовую мужские ботинки, другим — бабьи туфли. Одна туфля при этом взлетела вверх и врезалась точно в непочатую бутылку, которую только что выставили. Бац! Бутылка повалилась, покатилась по столу и грохнулась на пол. Дзынь! Водяра лужей разлилась вокруг острых осколков.

— Ты что делаешь? — взревел отец. — Что делаешь, щенок?!

— Да я тебя!.. — прогудел Сизый и попер на Юрку.

Вот тебе! Таран двинул Сизого так, что тот полетел спиной на стол, и весь закусон с посудой вертанулся на пол. Облезлый тоже поднялся и какое-то движение сделал, то ли замахнулся, то ли пытался равновесие удержать… Один хрен, Тарану без разницы — огреби по усам!

Мать со своей собеседницей, визжа, выскочили из кухни, а из Юркиной комнаты в голом виде выбрался Мохнатый, изрыгая мат на мате. Здоровый, килограмм под сто, наверно. И не такой пьяный, как остальные, глаза бешеные — как же, трахаться помешали с чужой бабой! Как бык взревел, махнул кулачищем, Юрка увернулся, отпрыгнул влево и заодно толканул под ноги Мохнатому упавший стул Облезлого. Тот запнулся, не удержал равновесие и с грохотом полетел дальше вперед, мордой в опрокинутый на ребро стол. Хорошо приложился носом, аж кровянка брызнула.

— Вон отсюда, пьянь вонючая! — бешено заорал Таран, рывком разламывая рассохшийся стул. — Все вон, падлы, быстро! Поканаю всех до одного!

И поскольку Мохнатый с разбитым носом, не переставая крыть в три этажа, опять на него попер, гвозданул его отломанной ножкой стула по лбу. Мохнатый шмякнулся голой задницей на осколок бутылки и истошно взвыл. А затем — что показалось Юрке очень неожиданным! — подхватил с пола штаны и кинулся бежать, едва не сшибив по пути Таранову мамашу с подругой, успевших с визгом шарахнуться в кухню. На пороге он запнулся за Облеванного, рыбкой вылетел на лестничную клетку и плюхнулся к ногам обнимавшейся пары. Баба завизжала и потянула своего кавалера вниз. Не рассчитала, дернула слишком сильно, и оба едва не слетели по ступенькам. Чудом баба ухватилась за перила, а мужик — за подол ее юбки. Тр-рык! Юбка лопнула по шву, но, слава Богу, не пополам. Задерживаться «влюбленные» не стали, кое-как, где бегом, а где ползком, но довольно быстро спустились вниз и выскочили из подъезда, хотя мужик, кажется, бормотал что-то типа: «Я этого пацана по стенке размажу!» Но баба, видно, умнее была — утащила.

Тем временем Таран, схватив за шиворот барахтавшегося на полу Сизого, находившегося в состоянии грогги, подтащил к двери и мощно поддал ему коленом под зад. Фр-р!

Сизый шлепнулся поверх Мохнатого, кувырнулся через голову и с грохотом покатился вниз по ступенькам лестницы.

Как он долетел, Юрка не глядел. Ему было по фигу, сломал себе этот алкаш что-нибудь или нет. Таран вновь влетел в комнату, где только-только поднялся на ноги Облезлый, и заорал:

— Сам уйдешь, козел?

— Сам! — почти трезво произнес алканавт, пятясь к двери. — Все путем! В натуре — понял…

— Бегом! — рявкнул Таран. — Вали отсюда, на хрен! Облезлый, пробежавшись ботинками по Облеванному — тот только прохрюкал что-то, — рванул вниз мимо Мохнатого, который на четвереньках отполз куда-то в сторону и, сидя порезанным задом на лестничной площадке, пытался натянуть штаны. Облезлый удрал, а Мохнатый попал двумя ногами в одну штанину и, смрадно матерясь, никак не мог выбраться обратно.

— На, прибери шмотье! — Юрка вышвырнул почти все тряпки сразу, позабыв, что у него в комнате осталась перепуганная голая баба.

— Юрик! — завопила мамаша, которая, кажется, начала чего-то соображать, хотя и не очень сильно. — Это ж ты Галино выкидываешь! Трусы-то ей оставь!

Юрка пинком зашвырнул этот не самый свежий предмет дамского туалета обратно в комнату и заорал:

— Быстро одевайся, лярва траханая! Мозги вышибу!

Толстая Галя, одной рукой прикрыв титьки; а другой подобрав одну из туфель, которую Юрка не успел выкинуть на лестницу, в одних трусах вылетела из квартиры. Мамашина подруга резко испарилась следом, даже позабыв зонтик, и Таран вышвырнул его на лестницу, где все еще пыхтели Мохнатый со своей жирной Галей, разбираясь в тряпках.

Затем осталось дать пинка Облеванному, который не смог подняться выше чем на четвереньки, и выпихнуть его за порог. Когда квартира очистилась от посторонней пьяни и в ней осталась только здешняя, тут прописанная, Таран захлопнул дверь и оторвал провода от звонка, чтоб «гости» не трезвонили больше, если забыли еще что-нибудь.

— Прием окончен! — объявил Юрка.

— Какой ты у нас сильный, сыночек! — пьяно забормотала мать. Отец уже храпел, напустив из-под себя лужу, благополучно смешавшуюся с разлитой водкой.

— Спать иди, дура старая! — посоветовал Таран без особого почтения к матушке. Та, кажется, хотела обидеться, но сил уже не было, пробубнила нечто матерное себе под нос, доплелась до дивана и плюхнулась, скорчившись калачиком.

А Юрка взял веник и стал заметать в совок осколки посуды и разметанные по полу остатки закуски. Потом стол поставил на ножки, поднял храпящего папашу и доволок до дивана, подложил к матери. Завтра встанут с больными головами и начнут «разбор полетов». Заодно и на него, Юрку, ворчать. За то, что кайф поломал и «друзей» обидел. Жалко, конечно, что они, мать и отец, ему родные. И бить их как-то западло. Иначе б Таран всех на лестницу повышвыривал, алкашей чертовых…

Затер лужи тряпкой, распахнул окна, чтоб весь перегар выдуло. Потом пошел к себе, начал задвижку ремонтировать. Надо бы замок врезать, только вот стоит дорого, даже самый простенький. Нет, надо работу искать, бабки зарабатывать, а то стыдно у этих алкашей выпрашивать на жизнь.

Нет, отец с матерью у него пьяницами не родились. Когда-то он и не знал, что такое пьющие родители. Конечно, отец и мать даже в лучшие времена совсем уж трезвенниками не были. Принимали по праздникам, на дни рождения, иногда просто по рюмочке пропускали для аппетита в выходные дни. Но было совсем мало по сравнению с тем, что сейчас творилось. Ни дня без поллитры! И хорошо, если они эту поллитру вдвоем раздавят, без такого «дружного коллектива», который Тарану пришлось нынче разгонять.

Восстановив задвижку, Юрка содрал с постели белье, загаженное Мохнатым и жирной Галей, бросил его в бак, забитый под завязку, а потом полез в шкафы искать чистое. Нашлась одна простыня и наволочка — мать, не иначе, месяца два не стирала.

Запах чужих тел все-таки оставался. «Лишь бы, блин, вошек не натрясли! — брезгливо подумал Таран. — А то у таких чистюль и сифоном разжиться можно. Во обидно будет — ни одной бабы не поимев, заполучить такое!»

Было б у Юрки где переночевать — ушел бы, не стал на свое коронное место ложиться. Но деваться некуда. Улегся, закрылся одеялом без пододеяльника и заснул, твердо решив, что пойдет устраиваться на работу. Прямо завтра! Ни на день не откладывая, чтоб эта алкашня больше его не попрекала, что он на ихние живет!

Седых Иван Андреевич

Таран благополучно проспал до утра. Должно быть, «гости» почуяли опасность для своего здоровья и обратно не просились. Родители тоже не колобродили, не искали похмелку — мирно дрыхли, источая перегар. Наскоро одевшись, Юрка нагрел чаю, нашел в холодильнике пачку пельменей, сварил, пожрал и, не оглянувшись на храпящих родителей, выскользнул за дверь.

Дождя не было, но небо и в это утро не сулило хорошей погоды. Таран топал по пустынной улице в направлении ближайшего рынка, в народе именовавшегося «Тайваньским». Наверное, потому, что большая часть шмоток, которые там продавались, были китайского или тайваньского производства. Самих китаезов на рынке не было, торговали в палатках граждане славянской национальности, чьи боссы скупали барахлишко у челноков.

У Тарана здесь, на рынке, в двух или трех палатках работали знакомые ребята. Одни — девчонки в основном — торговали, другие — естественно, парни — охраняли. Юрку эти друзья еще задолго до окончания школы приглашали сюда, конечно же, охранником. Правда, предупреждали, что охрана эта существует лишь для защиты от бомжей, неорганизованных грабителей-самоучек и обманутых покупателей, настоящие бандиты уже давно взяли рынок под контроль, и их надо уважать, если не хочешь неприятностей. Впрочем, они же в случае чего и помочь могут. Например, Витек Полянин рассказывал, что как-то раз ночью к его палатке подвалили трое каких-то жлобов и потребовали забесплатно ящик водки. Причем не какой-нибудь, а дорогой, по пятьдесят рублей бутылка. Если б Витек, как советовала перепуганная девка-продавщица, отдал ящик, то влетел бы на целую тысячу. Но Витек запер заднюю дверь ларька изнутри. Неуемные жлобы начали молотить палкой по зарешеченной витрине, сумели разбить стекло и даже пытались решетку вывернуть. Но тут, с налета с поворота, подкатила иномарка, из нее выскочили пятеро крутых и так отвалдохали тех троих, что любо-дорого. Мало того, они вытряхнули у них карманы и вручили все деньги Витьку с напарницей — на ремонт ларька, если хозяин потребует. А все почему? Потому что владелец ларька производит отстежку точно и в срок. Он платит взносы директору рынка, а тот — бандитам. После того случая со жлобами никаких инцидентов больше не случалось, все тихо и мирно.

Тогда Тарану вся эта рыночная возня казалась до ужаса тошной и скучной. Деньги, цены, шмотки, бандиты, жлобы — тоска… Ему чего-то другого хотелось. Даже после того, как понял, что боксерская карьера закончилась, так и не начавшись. Что ему конкретно надо было — фиг поймешь, но только не торгашить.

Сейчас он был готов даже на то, чтоб сидеть в палатке. Лишь бы иметь какие-то бабки, а не зависеть от того, что добывают его родители-выпивохи. Слишком уж частыми стали эти пьянки, слишком до фига толчется в доме «друзей», которых они толком и по имени не знают. Под кайфом еще и квартиру пропьют… Уже много чего пропили из того, что нажили в прежние годы. Ведь когда-то оба совсем неплохо зарабатывали — при советской власти рублей восемьсот на двоих. Нормально, без подработок, только на заводе. А сейчас либо приторговывают чем-то, либо подворовывают — хрен поймешь, Юрка в их дела не лез. Какая-то жратва в доме еще водилась — и ладно. Иногда, конечно, Юрке самому приходилось себе на обед зарабатывать. Иначе б он ослабел с голодухи, и тогда весь его дворовый авторитет пошел бы псу под хвост.

На рынке, несмотря на ранний час, большинство ларьков уже работало. Покупателей, правда, пока было немного.

Таран направился к ларьку, где работал Витек Полянин.

Но там вышел облом — витрина была закрыта щитом, а на задней двери висел замок. Юрка плюнул и двинулся вперед.

Чуть дальше по ряду находилась палатка, где торговала Надька Веретенникова. Она, помнится, жаловалась, что охранник, с которым она работала в паре, все время пристает.

Хозяин этого охранника обещал погнать, но только в том случае, если Надька подберет на его место другого парня.

Вот Надька и приглашала Тарана, но дело было месяц назад, когда Таран сдавал выпускные экзамены. Тогда ему было некогда, а к нынешнему дню ситуация могла измениться.

Надька находилась на месте, но ей покамест было не до Юрки. Она сдавала кассу сменщице после ночи. Дело это было, как видно, хитрое и сложное, потому что затянулось надолго. Таран прислонился к боковой стенке соседнего ларька и стал ждать. Однако его наличие побеспокоило того самого охранника, который домогался Надькиных прелестей. Парень был постарше, похоже, уже после армии, мордастый, стриженый, в камуфляже и тельняшке. Возможно, и в десанте служил. Он подвалил к Юрке и набычился:

— Тебе чего тут надо?

— Шоколада, — ответил Таран с издевочкой.

— Нечего тут стоять, понял? Не работает палатка.

— Не нуди, хочу — и буду стоять, усек?

— Если ты насчет Надьки, то обломился, — самоуверенно произнес камуфляжник. — И не топчись тут, пока звездюлей не навешали.

— Ты, что ли, навесишь?

— Запросто.

— Ну, вешай, — предложил Таран, у которого с утра было хорошее настроение набить кому-нибудь морду.

— Может, за ларьки зайдем? — осклабился охранник.

Тарану было это по фигу, хотя он знал, что там, за ларьками, у этого козла может еще пара корешей оказаться.

Местечко уютное: от рынка ларьки прикрывают, с другой стороны какие-то подсобки стоят, куда товар подвозят, самое место, чтоб метелиться без лишнего шума.

Угадал Таран: за охранником еще двое туда пошли.

Тебе чего, пацан? — сказал один из них, куда крупнее первого. — В больницу, сынок, захотелось? Или так, борзота одолела?

— Конечно, борзота, — ответил Таран. — Смотрю, блин, трое гуляют по нашему району, а морды еще не чищены.

— Ваш район? Не слышал… — прищурился крупный.

— Уши редко моешь, — предположил Таран. — Помылить немного, может быль?

Тот, который Надьку доводил, решил карате показать. Подпрыгнул и ножкой дрыгнул, целясь Юрке в морду. А Таран отскочил назад, отгородившись этим лохом от остальных, захватил его за ногу и четко впаял кроссовкой по яйцам, так что он полетел под ноги друганам. Как раз в тот момент, когда крупный рванулся на помощь. Перескакивая через корешка, этот жлоб немного нагнулся и клево подставился. Бац! Он получил как раз тот правый боковой, от которого лег в нокаут Вова Молодцов. Даже покрепче, потому что Юрка бил без перчатки. Хруп! Не иначе челюсть треснула. Детина слетел с ног и плюхнулся на бок. Третий оторопел на пару секунд, Юрка на него налетел прыжком и отработал классную серию в голову — жаль, Егорыч не видел, порадовался бы. Справа-слева, справа-слева, наконец, снизу в челюсть — фигак! Метра полтора по воздуху пролетел, падла! И башкой о стену подсобки — грох!

Тот, первый, Надькин ухажер, сумел привстать, но разогнуться не мог, держась обеими руками за свое побитоё достоинство. Крупный только сесть сумел, видать, еще не понял, почему на земле очутился. Ну, чтоб понял, Юрка ему еще раз по роже ногой жмякнул. А потом гвозданул в рыло ухажера, как говорится, «открытой перчаткой» — прямо в пятак!

Надька со сменщицей, похоже, решили из палатки не высовываться. Себе дороже, да и деньги оставить нельзя. Зато из прохода, ведущего куда-то за подсобки, вдруг вышли еще трое. В кожаных куртках, тяжеловесные, рослые.

Таран вообще-то мало чего боялся, но тут у него сердце упало. Потому что таких ребят никакой бокс не остановит. Эти, если что, перо впорют, а то и пулю.

— А что, — заметил один из тех, что в коже, разглядывая охранников, умывающихся кровавыми соплями. — Очень неплохо, верно? Один троих — и под орех… Вас как зовут, молодой человек? Кассиус Клей? Чак Норрис?

— Таран, — отозвался Юрка, опасливо поглядывая на парней. Правда, тот, кто к нему обращался, говорил вежливо и даже с улыбкой, но в кино, бывает, бандиты нежно улыбаются, прежде чем зарезать.

— Правда, что ли? — спросил, еле ворочая выбитой челюстью, крупный охранник, зажимая нос. — Извини тогда…

И все трое в камуфляже как-то быстро рассосались, насколько им позволяло поврежденное здоровье. А те, что в коже, остались.

— Я о вас тоже слышал, — ухмыльнулся тот, что обозвал Юрку Чаком Норрисом. — Говорят, весь район в страхе держите, господин Таран?

— Ничего я не держу… — засмущался Юрка, поскольку понял иронию этого дяди. — Болтают всякие…

— «Легенды расскажут, какими мы были…» — произнес этот тип. Юрка старой песни не знал, но ему не очень понравилось, что о нем говорят «были».

— А что вы тут, на рынке, делать изволили? — спросил дядя. — Порядок наводите или, упаси Господь, рэкетом занимаетесь?

— Работу ищу, — сказал Юрка.

— Серьезно? — приподнял бровь кожаный.

— Ага. Хотел зайти к знакомой, спросить, не знает ли, кому продавец нужен.

— Спортом занимались, похоже?

— Боксом.

— Знаете, — сказал мужик, — я содержу спортзал. Ну, типа качалки. Мне там нужен парень, чтоб прибираться. Пойдете? Работать надо вечером, а днем, пока народу немного, можете заниматься. У нас есть ринг, груши, мешки, перчатки, шлемы — все, что нужно. Будете форму поддерживать. Оклад — 500 рублей, тренировка — бесплатно. Устраивает?

Юрка недоверчиво посмотрел на мужика.

— Правда?

— Абсолютная. Ну, если не готовы прямо сразу согласиться — подумайте. Вот моя визитка, тут все написано. Заходите часов в семь вечера, поговорим подробнее. Паспорт захватите.

Таран взял карточку, поглядел: «Седых Иван Андреевич, бизнесмен. Центр бодибилдинга и шейпинга „Атлет“. Леоновская, 23, телефон/факс 34-56-17».

— Я зайду, — сказал он господину Седых, — может быть…

— Не пожалеете, — подмигнул Иван Андреевич. И он со своими молчаливыми друзьями удалился за подсобки.

А Юрка вышел из-за ларьков и не спеша направился к выходу с рынка. Внезапно чьи-то теплые пальчики ухватили его за локоть Надька, оказывается. Не иначе, рассчиталась со сменщицей и домой собралась.

— Привет! — сказала она. — Ну, ты навел шороху! Я аж прибалдела! А Танька чуть не описалась с перепугу! Дескать, ой, чего будет, убьют они его! Во дура, а? Я ей объяснила, что ты Таран, а она не поверила… Говорит, думала, будто ты вообще как шкаф.

— Рекламу, значит, мне делала? — хмыкнул Юрка.

— А что, нельзя? Зато знаешь, как эти охранники перессали? Ва-аще-е! Зыня этот, который прилипала, сейчас прощения просил! Представляешь?! Я балдю-ю… «Извини, — говорит, — я не знал, что это твой кадр!» Вообще, блин, обещал, что ни пальчиком, ни мальчиком не тронет. У Рожка челюсть свернута, в травмпункт погреб, а Лешка на оба глаза фингалами светится…

— Ну, ты и тараторка, госпожа Веретенникова! — заметил Таран. — Вроде всю ночь проторговала, глаз не сомкнула, а трепаться — здорова! Неужели спать не хочешь?

— Это я кофе нахлебалась. Как раз до дому дойду и спать лягу. Слушай, ты вечером чего делаешь, а? На дискотеку сходим?

— Чего я там не видел? — проворчал Таран. — Ногами дрыгать где угодно можно. Диджея Финю, пидора этого, с козлиным голосом, я уже наслушался: «А теперь, дорогие гости, для вас хипово-оторванный хит сезона: „Гули-Гули!“»

— Классно изобразил! — похихикала Надька. — А в кино не охота сходить?

— Не-а, — помотал головой Таран. — И вообще, у меня дела сегодня. Извини, мне дальше в другую сторону.

И заторопился перейти улицу. Ему показалось, будто Надька обиженно пробормотала вслед что-то вроде: «Воображает из себя…» Наверно, она оскорбилась в лучших чувствах. Хотя, конечно, фиг ее знает, какие у нее там чувства. Чужая душа потемки.

В общем, он ничего не имел против, чтоб сходить с Надькой куда-нибудь, но и на дискотеку, и на кино, а также на пиво хотя бы нужны были деньги. Их у него лично не было, а ходить за счет Надьки ему было западло. Это во-первых. А во-вторых, не хотелось Надьке голову морочить. Еще влюбится сдуру… И так небось подумала, будто он сегодня Зыню отлупил из-за нее. А ему эта Надька — по барабану. Конечно, и на мордашку ничего, и в меру пухленькая, на доску не похожа, но и на бочку тоже. Однако для Юрки это была всего лишь бывшая одноклассница, не более того. Такая же, как другие девчонки, которых в классе училось десятка полтора или даже больше. Или такая же, как те, которые у них во дворе жили, где их еще больше было. А у Тарана уже была на сердце любовь. Настоящая!

Даша

Юрка прошелся по улице из конца в конец, свернул за угол, еще маленько погулял и двинулся обратно. Немного надумал по дороге насчет предложения Ивана Андреевича. Конечно, этот господин Седых мог и бандитом быть, но ведь его не банки грабить приглашали, а качалку прибирать. Пятьсот рублей — это не больно жирно, но и не мало. Юрке хватит. Все равно осенью в армию заберут. Сейчас уже июль, а заберут в октябре, максимум в ноябре. Недолго кантоваться осталось. Само собой, в армию тоже не очень хотелось, но и откосить навряд ли удастся. Правда, когда Тарана на приписку к военкомату вызывали, какой-то чин, узнав, что он боксер, где-то у себя записал про это и заметил, что, может быть, после призыва Юрка попадет в окружной СКА и в течение службы будет в основном боксом заниматься. Но шансы на это не очень большие, потому что у Юрки только второй разряд, а надо первый или КМС. К тому же у него перерыв в занятиях был.

В общем, Юрку приписали формально к ВДВ. Он, правда, никогда с парашютом не прыгал и особо не жаждал. Но искать у себя болезни, которых не было, как другие, которые даже в дурку ложились или специально наркотой колоться начинали, не собирался. Да и неприятно будет потом, когда те, кого призвали, вернутся. Небось будут думать, что Таран «дедов» испугался. А вот хрен! Он их там тряханет, если что, не хуже, чем Зыню, Рожка и Лешку. Он — Таран, понятно?! От этих мыслей Юрка как-то непроизвольно сжал кулаки.

Немного подумал про Надьку, о том, что, наверное, немного не так разговор закончил. Девка ничего, зачем обижать? А Таран не любил обижать зазря. Но, когда он сравнил эту Надьку с той, которая занимала все его мысли, подумалось: да наплевать на нее! Ну, сказал не так, подумаешь, Ну, не принял приглашения на дискотеку — да по фигу мороз! Мало их таких, которые на него смотрят? Их много, а Даша — одна… Единственная!

Когда у Тарана в мозгу прозвучало это имя, ему стало и теплее, и светлее на душе. Потому что сразу, почти мгновенно, всплыл из памяти этот светящийся, искрящийся, подернутый какой-то розовой дымкой образ. Строгое, умное, нежное личико, серо-голубые добрые глазки, золотистые волосы, ниспадающие на плечи. Зазвучал в ушах хрустальный, чуть певучий голосок…

Ноги сами собой привели его к дому, где жила эта таинственная, загадочная, совсем непохожая на других девушка. У которой совсем другой мир в душе, совсем другие интересы, по сравнению с подобными, допустим, у Надьки Веретенниковой. Да и вообще у них в классе и во дворе ничего похожего никогда не было.

Даша появилась в его жизни давно, года три назад, когда он, Таран, впервые увидел ее после переезда к ним в район — ее родители квартиру поменяли. Тоже летом дело было, только тогда солнце вовсю светило, и золотистые пряди ее развевались на ветерке. В легком платьице, на стройных точеных ножках и высоких каблучках, она горделиво процокала через двор, даже не повернув голову в сторону Тарана и его приятелей. Они тогда все на нее поглядели. И, конечно, пошли комментировать… Так грязно, похабно и бессмысленно, как умеют только пятнадцатилетние пацанята. Причем громко, в голос, Даша не могла не слышать. Только он, Таран, почему-то не произнес ни слова. Больше того, когда через полчаса Даша снова прошла через двор, возвращаясь из магазина, он прикрикнул на корешков: «Заткнулись, быстро! Надоело!» Кто-то выступил, и Таран его больно стукнул. После этого никто пикнуть не решился. А Таран несколько дней ходил сам не свой. Прямо-таки тянуло его туда, к этому соседнему дому. Иногда после школы часами просиживал, укрывшись за кустом в скверике, чтоб увидеть, как она за хлебом идет. А подойти не решался долго.

Наконец решился. Дождался, когда она с пластиковым пакетом выпорхнула из дома, и пошел за ней. Метрах в десяти. Все ждал, что обернется, окликнет, а она до самой булочной прошла не оглянувшись. В булочную Таран не пошел, застеснялся, а спрятался за угол дома, прождал там несколько минут, пока она покупала свой батон, и опять пошел следом. До самого двора. И уже только там, во дворе, она обернулась, улыбнулась и спросила:

— Вы что, следите за мной, молодой человек? Может быть, вы маньяк, а?

Ой, как растерялся Юрка! И как ему стыдно стало — жуть! Даже сейчас, через три года, уши загорелись. Потому что тогда он ляпнул:

— Н-нет, я Юра…

Это он-то, который за словом в карман не лез и язык не терял даже тогда, когда против него трое или четверо парней стояли. А тут — промямлил, растерялся…

— А-а, — еще раз улыбнулась златовласая. — Значит, вы познакомиться хотели? Очень приятно, меня зовут Даша.

Надо было еще что-то сказать, но Юрка не смог ни вдова выдавить. А Даша — цок-цок-цок! — и ушла в свой подъезд.

Но все-таки главное он узнал — как ее зовут. И в следующий раз уже смог подойти и сказать:

— Здравствуй, Даша!

А она ответила очень холодно и неприятно:

— Здравствуйте. Не помню, чтоб мы переходили на «ты».

Так и посадила Юрку в лужу. Он после этого неделю мучился. Правда, на мешке и на ринге отрывался вовсю. Егорыч, помнится, был жутко доволен, «Так! Так! — подбадривал. — Отлично! Акцентируй удар! Работай!» Невдомек было, что это Таран на себя злится. Думать об этой Даше не хотел, а думал. Почти все время, постоянно, часами… А добежать до ее подъезда через двор — стеснялся.

Но все же собрался с силами, преодолел себя, пошел. И вновь сказал, увидев ее с сумкой:

— Здравствуй…те, Даша!

На сей раз она ему улыбку подарила, видно, была в хорошем настроении. И с этой улыбкой произнесла:

— Здравствуйте, Юра! Что-то вас давно видно не было. А я уже привыкнуть успела. Может, проводите до магазина и обратно?

И Юрка в первый раз прошелся рядом с ней. Правда, сказать ничего не мог. Язык присох и плохо ворочался. А она тоже только улыбалась загадочно и ничего не говорила до самой булочной. Только там попросила его, чтоб он помог ей сумку до дома донести, потому что она, кроме хлеба, еще и два кило сахара купила.

Батюшки! Как же Юрка в тот день счастлив был — с ума сойти! Ему же привелось не только до подъезда сумку донести, но и в квартиру зайти. И даже поговорить часок с Дашей.

Оказалось, что она на два года старше. И школу уже на будущий год закончит. А потом собирается поступать в ГИТИС. Актрисой будет. Хотя и точно знает, что денег на этом особо не заработаешь, но не может без этого. И прочитала Юрке какой-то монолог из пьесы, которую он, конечно, не смотрел, не читал и даже на афишах названия не видел. Но так прочитала — обалдеть! Таран в школе, когда стихи наизусть учили, даже «Белеет парус» выучить не сумел, а Даша могла целую книжную страницу запомнить и прочитать не просто так, а с выражением. Чудеса!

В общем, повадился он к этой Даше ходить. И как-то невзначай почуял, что вообще-то недалеко ушел от того боксера из анекдота, который на вопрос, зачем ему голова, подумал, а потом ответил: «Я в нее ем!» То есть показался сам себе перед Дашей дурак дураком. Рослым, сильным, но очень глупым человеком, который ничего не читал, ничего не слушал, ничего толком не смотрел. А у нее — полная стенка книг, она все премьеры в областных театрах пересмотрела, все концерты классической музыки переслушала, на всех выставках художников побывала.

Конечно, родители Дашины от этой дружбы были далеко не в восторге. Они являлись людьми интеллигентными и довольно зажиточными. Отец — адвокат, мать — переводчица, работали на какой-то частной фирме, где зарплату в долларах платили. У них и машина была, и много таких вещей, на которые публика, подобная Тарану, могла только ходить и облизываться: японский телевизор, видак, видеокамера, компьютер с принтером. Поэтому визиты представителя дворовой шпаны их попросту морально травмировали. Походит-походит такой гаврик, а потом, глядишь, квартиру обчистят. Брать-то есть что.

Если никаких скандалов не происходило, то лишь потому, что папаша у Даши был трусоват и слабосилен, а мама очень боялась, что этот жуткий Юрка со своими хулиганами, если его выставить из дома, в отместку сделает с Дашенькой что-нибудь ужасное. Поэтому они ограничились тем, что поставили стальную входную дверь с каким-то особо секретным «мультилоком» и провели сигнализацию в ментуру, Кроме того, они повели активную пропаганду в адрес любимой дочери: дескать, постарайся убедить его в том, что вы — не пара. Но Даша объяснила это так: мол, был бы ты, Юра, поинтеллектуальней, с более хорошими манерами, — ничего они против тебя не имели бы.

Другой бы плюнул, наверное, тем более что девок попроще, которых и обнять, и поцеловать, и все остальное, кругом было до фига. А Таран и ростом вышел, и мышцами мог покрасоваться, и на морду, даже при своих боксерских делах, смотрелся неплохо. Липли, глазки строили, на дни рождения приглашали — короче, мог бы уже не одну отдрючить, если б не Даша, которая так накрепко к Тарану в душу залезла, что все его, нормальные в общем, страсти гасила. Только, пожалуй, бокс от нее немного отвлекал.

Самое удивительное, что Таран благодаря Даше вдруг в самом себе таланты начал открывать. Оказалось, что он стихи сочинять умеет. И на гитаре играть научился. Не так чтобы очень здорово, но наиграть романс «Я встретил вас…» мог запросто. А еще он рисовать попробовал. Карандашом. Все школьные альбомы прошлых лет, когда ИЗО на уроках проходили, пересмотрел, потому что уже забывать стал, как и что. А потом стал рисовать Дашу по памяти. Сначала смешно получалось, рвал, бросал, обзывал себя дураком, давал страшные клятвы не переводить время на ерунду… и через день-два снова рисовать начинал. И постепенно, раз за разом, портреты все больше и больше походили на Дашу. Но показать их оригиналу он не решался. Так же и со стихами. Если первое творение вышло из двух строчек: «Нету краше милой Даши!», после чего Таран целую неделю себя уважал, то потом он запросто выкидывал в мусорку целые поэмы, над которыми корпел ночами. И не только не показывал их Даше, но даже заикнуться о том, что их пишет, не смел. Потому что он в это же время брал у Даши книжки настоящих поэтов, читал и, сравнивая со своими виршами, только вздыхал… Куда ему! Опять же, зарекался сочинять навеки — и снова брался за авторучку.

Все парни, конечно, знали, что у Тарана к Даше любовь. Он ее провожал из школы и в школу рядом с ней шел. Это притом что она в одиннадцатом классе училась, а он в девятом. Старшеклассники, конечно, смотрели косо — дескать, куда ты лезешь, молодой?! Но терпели, потому что знали — Таран мальчик суровый. И ему плевать, что кто-то его старше и сильнее, — любого из них мог отделать в лучшем виде один на один. А полезли бы кучей — Таран мог бы таких друзей позвать, что пух и перья полетели бы. Правда, ежели б эти друзья узнали, что Юрка Дашу за долгие месяцы знакомства ни разу не поцеловал — о чем другом и речи не было! — то оборжались бы над ним безжалостно. Сами они вовсю обменивались впечатлениями, как подлинными, так и воображаемыми, а Таран только многозначительно помалкивал.

Но вот учебный год кончился, и Даша уехала в Москву. Таран только вздыхал. Жалел, что ничего Даше не сказал о своей любви, да и вообще о том, что много времени потратил впустую. Конечно, думал, в Москве она уж точно найдет кого-нибудь поумнее, чем Юрка, и замуж выйдет.

Каковы же были его восторг и изумление, когда в один прекрасный осенний день он получил от Даши письмо! Она ему сообщила, что в ГИТИС ей пробиться не удалось, но она поступила в частную театральную студию, вынуждена подрабатывать, сильно устает. Однако самое главное, Даша написала, что очень по нему, Юрке, скучает! И рада будет встретиться, когда приедет. А еще очень просила написать письмо.

Конечно, Таран письмо написал. Длинное, страницах на десяти. Это он-то, которому в школе казалось жутким трудом нашкрябать сочинение на трех страницах! А тут — единым духом, за одну ночь все выложил. Признался в любви по всем правилам. И впервые рискнул послать свой стих, посвященный Даше.

В общем, пошла переписка. Даша слала примерно одно письмо в месяц, а Таран, разохотившись, три-четыре или даже пять. И почти в каждое вкладывал стихотворение или собственноручно нарисованный Дашин портретик. Про себя рассказывал все. Жаловался, что родители пьют, что в школе учителя достали, с радостями об успехах в спорте делился, ну и, конечно, душу изливал насчет того, как ему без Даши скучно.

Летом Даша приехала в родной город. Такая красивая, что Таран, как увидел, аж обалдел. А она его на вокзале еще и поцеловала, жадно так, прямо в губы! И они под ручку прошлись по двору, на виду у ребят. Таран даже рискнул за талию Дашу обнять — и ничего, позволила!

Дома Даша прожила всего недельку. Что-то у нее с родителями не заладилось. И вроде бы на Тарана это как-то распространилось. Встретиться за эту неделю они смогли только раза три. В кино сходили да еще в театр. Правда, все три раза, когда возвращались, целовались в подъезде немного. А потом Даша уехала, и опять пошли письма. Она ему подробно пересказывала, как учится, какие роли играет, еще чего-то, а заодно насчет того, что работать приходится много. Между прочим, конечно, сообщила, что ощущает в себе все большую привязанность к нему, Юрику. Но назвать это «любовью» не торопится, ибо любовь — это чувство настолько великое, настолько всеобъемлющее, настолько всепоглощающее, что бросаться им не следует. И лишь тогда, когда она проверит свои чувства временем и он проверит свои чувства временем, можно будет сказать точно, любят они друг друга или нет.

На следующее лето Таран все ждал, когда Даша приедет. А она не приехала. Прислала письмо, сообщила, что в студии подняли плату за обучение, а потому ей придется все лето работать, чтоб заплатить за последний курс. Так что не дождался он ее в прошлом году и ждал теперь на это лето.

Письма приходили пореже, хотя Юрка писал чаще. Даша извинялась — совсем закрутилась, учеба-работа, вся усталая, иногда, дескать, и минуты свободной не остается. И еще писала, что окончательно убедилась в том, что между ними существует любовь, которую надо непременно сохранить в полной чистоте до венца, ибо только теперь, от соприкосновения с высоким искусством и вечными ценностями, она поняла, насколько правы были предки, заставлявшие молодых блюсти целомудрие до брака. О Боге и заповедях тоже что-то написала. Кажется, процитировала Евангелие, где говорилось, что грешен тот, кто в мыслях грешил с женщиной, или еще как-то в этом роде… У Юрки Евангелия не было, проверить точность цитаты он не мог, но почуял себя грешником, потому что ему довольно часто снилось, как он обнимает Дашу, и даже голую, хотя на самом деле ее не видел даже в купальнике.

Про это дело он Даше писать постеснялся, но зато придумал, будто видел во сне, как они венчаются в церкви. Даша ответила, что вообще-то брак — это не только священное таинство, но и экономический союз двух свободных личностей ради создания семьи и воспитания детей. А потому, прежде чем думать об этом, им надо встать на ноги, приобрести прочные источники дохода. Напомнила и о том, что Юрке надо осенью 1998-го в армию идти. Поэтому она сообщила, что было бы прекрасно, если б они с Юркой поженились в 2000 году, где-нибудь в декабре, после того, как Таран придет из доблестных рядов. Тогда бы их первенец — так и написала! — родился бы уже в XXI веке.

Обо всем этом Таран вспоминал сейчас, сидя на лавочке напротив Дашиного подъезда. И хотя он знал, что там, наверху, в квартире 34, Даши нет, поскольку она еще не приехала из Москвы, от этих воспоминаний ему было тепло на душе. Тем более что она должна приехать завтра. Уже завтра!

Заботы Самолета

Иван Андреевич Седых, бизнесмен и владелец Центра бодибилдинга и шейпинга «Атлет», с которым час назад познакомился Таран, в это самое время вылезал из принадлежащего ему джипа «Шевроле-Блейзер» во дворе небольшого особнячка дореволюционной постройки, который изначально принадлежал какому-то известному в городе купцу и фабриканту, а при советской власти служил пристанищем для нескольких мелких госучреждений. В рыночную эпоху их упразднили, а особнячок приватизировала торговая фирма «Супермарин». В отреставрированном виде особнячок смотрелся очень неплохо. Наверное, расстрелянный большевиками купец мог бы на том свете порадоваться.

Во внутреннем дворике, куда автомобили въезжали через узкую арку-подворотню, Седых и его спутников встретил изящно одетый, чисто выбритый и коротко стриженный парень.

— Здравствуйте! — улыбнулся он, пожимая руки прибывшим. — Хозяин ждет. Сопровождающие могут подождать. Иван Андреевич, прошу вас!

Седых последовал за парнем без видимого удовольствия. Ему очень не нравилось наносить такие незапланированные визиты к начальству, каковым для него являлся здешний «хозяин». Во-первых, потому что у господина Седых был свой собственный и довольно напряженный график рабочего дня и каждое приглашение подобного рода заставляло что-то передвигать или вовсе откладывать. Во-вторых, потому что каждый такой визит обыкновенно вносил осложнения в размеренное течение жизни самого господина Седых и заставлял его напрягать мозги над теми проблемами, которые еще час назад его совершенно не касались. Наконец, в-третьих, каждый такой визит мог закончиться совершенно непредсказуемо, например, телесными повреждениями или даже летальным исходом. Легкие телесные Седых уже получал неоднократно, а от летального покамест Бог миловал. Но кто знает, что ждет на этот раз?

Аккуратный молодой человек проводил Ивана Андреевича по узкой лестнице в небольшую комнату без окон. Седых знал, что эта комната находится позади кабинета генерального директора «Супермарины» Василия Петровича Летунова. Но сюда, в эту комнату, господин Летунов должен был выйти не в качестве гендиректора торговой фирмы, а в качестве крутого авторитета областного масштаба, известного ближайшему окружению как Вася Самолет. А господин Седых в этой комнате превращался в бригадира Седого, которому группировка Самолета отдала на откуп «Тайваньский» рынок.

Секретарь-референт, которым числился молодой человек — Седой знал только, что его зовут Рома, — предложил гостю подождать в кресле у журнального столика. Ждать пришлось минут пять, и в эти минуты Седой наскоро прикидывал, что его может ждать. План по отстежке выполнен — тут претензий быть не могло. С ментами все в ажуре, никаких напрягов. Все точки функционируют нормально, деньги капают — какие проблемы? Выходило, что беспокоиться нечего. Но Вася — это Вася. У него есть нехорошая привычка озадачивать делами, без которых Седой запросто обошелся бы…

Дверь, ведущая в кабинет, открылась, и появился Вася Самолет в сопровождении Ромы. Грузный, меднолицый, жирноватый для своих сорока пяти. Седой встал.

— Привет, — прогудел Вася, протягивая Седому перстнятую лапу с седыми волосами на загорелых пальцах.

— Садись! Рома, сделай две рюмашки коньяка по-быстрому.

Рома быстренько нацедил две хрустальные стограммовые стопки «Наполеона», выставил на стол тарелку с нарезанным лимоном и испарился.

— Дел у тебя до хрена, Седой, — двигая густыми, как у Брежнева, но некрашеными седыми бровями, произнес Самолет, когда пригубили коньячку. — Понимаю, что не в масть тебе кладу, но жизнь заставляет. Потому что, если сейчас одного человечка не остановить, дальше может быть хуже, улавливаешь?

— Как скажете, хрестный. Наше дело солдатское. Хотя, конечно, лишняя мокруха сейчас не шибко желательна.

— Не спеши, — строго сказал Самолет, — покамест я мокрухи не заказывал и вообще ничего не объяснял. Слушай сюда. У тебя в районе живет один писака. Крылов Валентин, редактор экономического отдела газеты «Областной телеграф». Наверное, очень прославиться хочет — полез копать аж под администрацию. Пока еще глубоко не зарылся, но может нам наделать неприятностей. Улавливаешь? Мочить его пока не обязательно. Во всяком случае, со стрельбой и прочим шумом. Лучше всего, если его в подъезде или там во дворе отметелят. Если мужик умный, то, полежав пару недель в больнице, и так все поймет.

— А если упрямый окажется?

— Если это если… — буркнул Самолет. — Там увидим.

А пока думай, как организовать это дело. Учти, чтоб твоих «кадровых» бойцов при этом деле близко не было! Лучше всего, если это шпана какая-нибудь сделает, пьяная или накуренная — без разницы. Ну, и чтоб ни один из них напрямую ни с одним твоим мужиком не контачил. В том смысле, чтоб не знал, для кого все это надо. Улавливаешь?

— Извиняюсь, хрестный, у него семья есть? Жена, детишки…

— Ход мысли понял, но нажать на этом направлении не выйдет. Холостой, одинокий, родители померли. Постоянной бабы не имеет. Так что не мудруй, а делай как велели.

— Когда это провернуть надо? — спросил Седой.

— В ближайшие два дня, не позже. И вот еще что. Продумай, если сумеешь, чтоб этого журналюгу не просто отмудохали, но и малость замазали. Скажем, чтоб его там побили не просто так, а в пьяном виде из-за чужой бабы, девки и так далее. Вот тебе на него информашка: адрес, телефон, фотка, ну и еще кое-что. Если все провернешь как надо, получишь на бригаду пять кусков. Не сумеешь сделать чисто — обижусь и накажу. Ну, на этом все, дорогой. Коньячок можешь допить сам. Иди, работай!

Самолет поднялся, Седой торопливо вскочил и осторожно поручкался с боссом на прощание. Когда Вася величаво удалился в свой кабинет дела править, Седой глотанул единым духом остатки коньяка сперва из своей стопки, потом из Васиной.

— Прошу! — Рома пригласил Седого на выход.

Чуточку взбодренный коньяком, Седой спустился вниз и залез в свой джип.

— Куда едем, командир? — спросил водила, с беспокойством приглядываясь к озабоченной роже Седого. Уже бывали случаи, когда он уезжал от Самолета с фингалами и ссадинами. На сей раз на морде господина Седых никаких видимых повреждений не имелось. Но чуялось, что настроение у него отнюдь не приподнятое, несмотря на заметный запах дорогого и натурального коньяка.

— В качалку! — коротко бросил Седой.

Синий «Шевроле-Блейзер» совместного бразильско-елабужского производства неторопливо выкатил со двора.

Спутники Седого ни о чем не спрашивали. Ихнее дело сторона. За что бригадир получил клистир, по какой причине грустен — его дело.

Седой закурил, считая, что табачный дым способствует мыслительной деятельности. Порадовал его Самолет, конечно. Доводилось Седому почитывать «Областной телеграф» и видеть статьи за подписью Валентина Крылова.

Судя по тому, как часто они появлялись, и по тому, что редко занимали по объему меньше чем треть полосы, писака был солидный и уважаемый. И в центральной прессе его статьи тоже мелькали. То есть мужика знают и в Москве. Что именно он накопал и к чему подбирается, Седого интересовать не должно, но из сказанного Самолетом понятно — Крылов подкопался под какого-нибудь чина, очень полезного для Васи. За всю администрацию, конечно, Самолет не отвечает, но своего человечка жалко. Новый может дороже стоить, а прежний, ежели сильно возьмут за жабры, того и гляди расколется.

Вполне ясно, отчего Самолет не хочет мочить Крылова, во всяком случае, резко и быстро. Хотя, наверное, не так уж это и сложно, подловить этого щелкопера в подъезде и завалить из «ТТ» с глушаком. Заказное убийство — шибко большой шухер. Московские друзья-писаки тут же поднимут вой, а менты и эфэсбэшники сделают стойку. Нагрянет следственная группа Генпрокуратуры и МВД, которая начнет рыть землю. Губернатор здешний имеет в столице не лучшую репутацию. Само собой, начнут копать и под него, а также под всех его ребят из административной команды, среди которых у Самолета есть хорошие друзья. Но такие же друзья есть и у других «контор», с которыми Самолет только-только установил непрочный мир. Если в результате организованной Самолетом замочки Крылова правоохранители начнут шурудить по области, то могут невзначай зацепить «друзей-соперников». А это уже, считай, подстава. С оргвыводами самого неприятного свойства. Смотрящий по области на сходняке способен приговорить Васю к посадке на Луну.

Так что задание, несмотря на кажущуюся простоту — подловить и отметелить, — весьма деликатного свойства. Нельзя сказать, допустим, вот этим двум мордоворотам, Пятаку и Миките, которые сидят сейчас рядом в машине: «Пойдите, братки, по такому-то адресу и намякайте от души господину Крылову!» Потому что ежели журналюга оклемается, то вполне может дать показания ментам, а его коллеги раззвонят и растрезвонят о том, что тут, в области, свободной прессе морды бьют. И глядишь, менты зацепят Пятака и Микиту, расколют их на заказ от Седого — и пошло-поехало… Так что Самолет по жизни прав, когда требует, чтобы кадровых бойцов и близко не было. Дескать, со всяким может случиться: шел господин Крылов вечерком, подошли трудные подростки, попросили закурить… Требовать, конечно, можно что угодно. А вот выполнить — куда труднее. Конечно, шпаны много, и ежели заплатить хотя бы по сто гринов пятерым, то отметелят как надо и кого угодно. Ну, а если это наркоши, так и вовсе — за лишнюю дозу без всяких денег сделают. Но это шпана, пацаны, они и в трезвом виде языки держать не умеют, а в наколотом или поддатом состоянии — и вовсе. Непременно разболтают друганам, похвастаются, пойдет треп до ближайшего ментовского стукача. А их среди этой шпаны немало. Сперва сцапают того, кто трепался, потом выйдут на основного, прижмут — и расколют на заказчика. Даже если это будет кто-то из самых надежных ребят — бригада в стороне не останется. Тогда придется этому заказчику исчезать. Либо из города, либо вовсе из жизни, если до крайности дело дойдет.

Но может и еще хуже быть. Шелупонь эту могут на месте взять, потому что чисто работать они не умеют и головы у них соображают слабо. То есть раскрутят все тут же, по-быстрому, по горячим следам. И сцапают того, кто напрямую со шпаной беседовал, уже через несколько часов, то есть спрятать или отрубить его времени не будет. После этого менты тут же начнут его колоть на Седого, потому что сразу поймут, что простому бойцу журналюга помешать не мог. Даже если не расколется, то начнут Седого пасти, заодно разбираться в том, что этот самый Крылов накопал…

И опять получится подстава для всех, за которую перед блатным сообществом ответит Вася Самолет. Если, конечно, Вася не найдет непосредственного виновника облома. А таковым, если что, станет Седой. Перспектива — хуже некуда!

— Приехали, — сообщил водила, выводя Седого из глубоких раздумий.

Центр «Атлет» занимал подвал одного из больших старых домов сталинской постройки. Состоял он из четырех небольших тренажерных залов, раздевалок, душевой и сауны. Все эти помещения располагались по обе стороны длинного и узкого коридора, где по стенам висели цветные плакаты, изображавшие всевозможных культуристов и культуристок, горделиво демонстрировавших мускулатуру.

Седой вылез из машины, спустился в подвал и прошел к себе в кабинет, находившийся в дальнем конце упомянутого коридора. Следом за ним прошагали Пятак и Микита.

В приемной позевывала секретарша Кира. Увидев начальника, она доложила:

— Иван Андреевич, вам звонил Моргун. Попросил, чтоб вы с ним связались как только сможете.

— Срочно? — поинтересовался Седой.

— Наверное, не очень. Я сказала, что если у него есть номер вашего мобильного, то он может по нему перезвонить. Но он сказал, что лучше еще раз сюда перезвонит.

— Ладно. Если еще раз позвонит — соедини. Для всех остальных меня нет. Кроме «Супермарины», конечно. Посетителей желательно тоже заворачивать. Мне надо часок-другой поработать, — мрачно произнес Седой. — Вы пока свободны (это относилось к Пятаку и Миките). Поразминайтесь в зале, если хотите. Но отсюда пока не уходите.

Очутившись в родном кабинете, Седой уселся в кресло, выложил на стол досье на Крылова, полученное от Васи, и снова задумался.

В чем главная проблема, осложняющая задание? В том, чтоб не подставить свою бригаду и тем более — Васю. В чем главная проблема привлечения шпаны? В том, что у нее языки плохо держатся за зубами. И в том, что их против этого Крылова нельзя послать в малом числе. Судя по роже — отнюдь не хилый мужик. Во всяком случае, от двоих двадцатилетних среднего размера он отмашется. А если по-везет, то и повяжет одного из них. Значит, надо посылать минимум пятерых и крепеньких. Но вероятность того, что среди пятерых окажется один трепач или даже стукач, намного больше, чем если речь пойдет о двоих. Конечно, можно найти одного понадежней, который сам наберет себе команду для этого дела. Но от прокола это не гарантирует. И потом, пацаны нынче пошли неглупые. Могут догадаться, что их руками кто-то водит, и втемную играть не захотят. Нет, надо что-то похитрее придумать…

Стоп! Вася там обмолвился, что не худо бы этого Крылова малость замазать. Типа того, что его избили за бабу. Очень клево! Что, если инициатива мордобоя будет исходить от бабы? Этому Крылову, судя по досье, тридцать семь лет, холостой, в силе. Постоянной бабы нет, значит, есть временные. Если он не гомосек, конечно. Ну, если б был, то Вася бы знал и дал ЦУ. А что, если подобрать девку, у которой есть парень где-нибудь во дворе, заставить ее пожаловаться, что, мол, этот козел старый проходу не дает… Но только вот незадача: нормальную деваху на такое долго уговаривать придется, а недержанием речи они еще больше, чем парни, страдают. Значит, лучше всего брать проститутку. Они дрессированные, битые, пуганые, знают, сколько их шкура стоит. И языки умеют придерживать. Но кто за проститутку вступится?

Седой вздохнул. Да, Вася, умеешь ты свои заботы на других переваливать!

В этот момент зазвонил телефон.

— Алло! — отозвался Седой.

— Наше вам! — пробасил из трубки Коля Моргун. — Как жизнь молодая?

— Бьет ключом… Чистым таким, сверкающим, никелированным.

— Понятно… У меня вообще-то дело есть. Тебе массажистка в сауну не требуется?

— Привози, посмотрим… — рассеянно ответил Седой.

— Когда?

— Когда хочешь, я сегодня тут до вечера просижу.

— Через час устроит?

— Устроит, устроит… — Седому вообще-то было не до массажисток, но Моргун был старый приятель и грубо отвечать не хотелось.

Уже повесив трубку, Седой решил, что грядущий приезд Моргуна очень даже в масть. Ведь бригада Моргуна — она тоже стояла под конторой Васи Самолета — пасла «ночных бабочек» в двух здешних гостиницах, а также контролировала трех сутенеров, содержавших девочек по вызову. В сауну при «Атлете» — по ночам она работала только для своей братвы — Моргун поставлял особо отборный товар. Может, и подберет какую-нибудь толковую курву, чтоб провести задумку против этого писаки… Только вот можно ли его посвящать в детали? С Васей это дело не обговаривалось. А Вася не любит, когда то, что он сообщает одному, узнает еще кто-то, пусть даже свой, но без его, Самолетовой, санкции.

Моргун приехал даже малость пораньше, чем обещал. Сперва зашел в кабинет один, должно быть, протежешку свою оставил в приемной.

— Скучаешь? — сказал он, протягивая руку. — Зря! Я тебе такую цыпу подобрал — закачаешься… Хочешь по-глядеть?

— Погоди, — досадливо отмахнулся Седой, — успеется… Ты сперва объясни, кто такая, откуда взялась.

— Нет, ты сперва посмотри! — маслено ухмыльнулся Моргун и вытащил из своего кейса видеокассету…

В семь вечера

Таран с трудом дождался времени, назначенного ему господином Седых. Посидел во дворе, потом бесцельно пошлялся по улицам, наконец вернулся домой, где ни отца, ни матери не было, повалялся на койке с наушниками на голове. Побренчал на гитаре, послонялся из угла в угол, сварил себе пельмени, потом телик посмотрел. В общем, кое-как время скоротал и около 18.30 отправился на Леоновскую, взяв с собой паспорт и на всякий случай прихватив сумку со спортивной формой.

Дом 23 и вывеску над входом в подвал он разыскал быстро. В холле его встретил охранник в униформе:

— Ваш абонемент, пожалуйста!

— Я к Ивану Андреевичу, насчет работы, — сказал Таран и достал из кармана визитку. — Юрий Таран.

— Подождите, пожалуйста, — охранник жестом указал Юрке на стул и снял трубку внутреннего телефона. — Иван Андреевич, тут юноша подошел, вас спрашивает. Таран Юрий… Понятно.

Охранник повесил трубку и произнес:

— Проходите, прямо по коридору до упора.

Юрка двинулся в указанном направлении. Конечно, не утерпел, по дороге заглянул в открытые двери залов, где уже вовсю шли занятия. В одном десятка полтора баб под музыку занимались аэробикой, в другом мужики и бабы качались на тренажерах, в третьем каратисты в белых кимоно стояли на коленях вокруг татами. Наконец, в четвертом Юрка увидел ринг, услышал знакомые звуки ударов перчатками по мешкам и «лапам». Родным пахнуло… Но, конечно, он задерживаться не стал, прошел прямо до конца коридора и вошел в приемную.

— Вы Таран? — спросила Кира. — Проходите, Иван Андреевич вас ждет.

Господин Седых приветливо улыбнулся, едва Юрка переступил порог кабинета. Как старому доброму знакомому. И обратился на «ты», по-дружески, без утренней иронии.

— Молодец, что пришел, — сказал он с неподдельной радостью. — Правильно сделал! Паспорт принес? Сейчас мы тебя быстренько оформим… Кира! Найди-ка бланк листка по учету кадров…

— Иван Андреевич, — сказала секретарша. — Бланки кончились, один остался, с которого копии катала.

— Ну, так откатай еще.

— Порошок для ксерокса кончился, — буркнула Кира. — Я вам еще утром говорила. А вы сказали, что не к спеху…

— Ладно, — досадливо произнес Седых. — Успеется с этими бумажками… Не волнуйся, Юра, все будет в порядке, ты на работу принят. Сегодня, наверное, я тебя на уборку помещений не отправлю, начнешь с завтрашнего дня. А в зал — милости прошу, можешь хоть сейчас поразмяться. Я смотрю, ты и форму взял?

— Ага… — кивнул Юрка.

— Вот и прекрасно. Идем, познакомлю тебя с нашим тренером по боксу.

Оказалось, что с тренером особо знакомиться не надо — это был КМС Толя Сидоров, который занимался в той же секции, что и Юрка, только, конечно, немного пораньше. И тоже был воспитанником Михаила Егоровича. Приходил как-то его навещать, и счастливый Егорыч с гордостью его показывал пацанам. Оказалось, что этот Толя видел, как Юрка выиграл первенство города среди юношей, одолев злополучного Вову Молодцова, и даже был в курсе того, за что Юрку выгнали. Он даже заочно пожурил Егорыча, мол, погорячился старый, такие кадры надо беречь!

В общем, Юрка переоделся, размялся, разогрелся, потягал блины, попрыгал со скакалкой, постучал по мешку, сделал двадцать углов на шведской стенке. Толя в его тренировку особо не вмешивался, а потом предложил:

— Поработаешь вон с тем? — и указал на лобастого, налысо бритого парня лет двадцати пяти. — Шлем только надень…

— Можно, — кивнул Таран.

Парень был потяжелее Юрки, да и морда у него выглядела устрашающе. Но Тарана на психику взять было трудно. Он после первых десяти секунд понял, что партнер не больно ловок. Воздух толок, а Юрку не доставал. Таран же как на пружинках вокруг него вился и аккуратно, вполсилы тюкал. Больше обозначал, чем бил. Тренировка, все-таки не драка. А тот злился не на шутку, махал все яростнее, да еще и матерился. В общем, Юрка решил один раз руки не сдерживать и, когда бритый подставился, вмочил прямой правой. Тот хоть и не упал, но «поплыл», и Сидоров, трудившийся за рефери, отодвинул Юрку от лобастого.

— Притормози. Тут все ясно.

— Он давно занимается? — спросил Юрка, встряхивая руками для расслабления мышц.

— В детстве занимался, — ответил Толя, — сейчас решил обновить навыки. Так, для общего развития… В плане спорта поезд ушел, не сомневаюсь.

На ринг вышли Пятак с Микитой. Юрка их утром на рынке видел. В майках и трусах они еще внушительней смотрелись. Хотя, конечно, жирноваты для настоящих супертяжей. И подвижности мало, топчутся на одном месте, приставными шагами по рингу ходят. Но ударчики, конечно, будь здоров! Если попадут — кому хошь сотрясение мозга обеспечат.

Пока Пятак с Микитой бодались, публика вокруг ходила и смотрела. Иван Андреевич тоже любовался, как его телохранители друг из друга пыль выбивают. Дал им докончить раунд и сказал:

— Молодцы! Давайте в душ, ополаскивайтесь, вы мне нужны будете.

Когда бугаи ушли, Седых подошел к Юрке.

— Хорошо работал Против тебя очень сильный парень был.

— Он давно не занимался, Иван Андреич, — заметил Юрка, которому не хотелось принимать поздравления за легкую победу.

— А хочешь один раунд против мастера? Правда, бывшего… Если не устал, конечно.

— Это против кого? — удивился Юрка.

— Ахмед! — позвал Седых темноволосого, не очень приметного парня, приседавшего со штангой. Тот подошел. Юрка оценил на взгляд — чернявый как раз в его весе.

— Вот, Ахмед, видишь юношу? — сказал Иван Андреевич улыбаясь. — Поработай без скидок, ладно? Один раунд.

— Сам просил? — произнес чернявый с легким узбекским акцентом. — Жалеть не будет?

— Не буду. — Юрке не нравилось, когда его загодя ни в грош не ставили.

Вышли на ринг. Да, этот Ахмед оказался еще тем подарком! Он тоже, как и тот, лобастый, попер без разведки, но у Ахмеда, как говорится, была и амбиция, и амуниция. И подвижности было куда больше. Юркины финты раскалывал легко, должно быть, уже по первому движению чуял, что у партнера на уме. А сам пугал Юрку куда ловчее. Обматывал, раскрывал — и доставал. Причем крепко. Правда, и сам пропустил пару-тройку, но, похоже, только освирепел от этого. На третьей минуте зажал Тарана в угол и стал мотать сериями со средней дистанции. Юрка закрылся вглухую и с трудом выскользнул из угла В общем, этот раунд на ногах удержался, но понимал: продул.

Гонга тут не было, Толя просто развел их по углам, когда три минуты истекли.

— Ну как, Ахмед? — поинтересовался Седых. — Нормальный парень?

— Хороший, — кивнул тот, отдуваясь. — Можно работать. Немножко технику подрихтовать — на первенство России ставить можно Один раз очень сильно попал — если б второй такой же подряд, можно было счет открывать.

— Еще раунд можно? — спросил Юрка. Очень не любил оставаться битым, просто терпеть не мог.

— Нокаут хочешь? — улыбнулся Ахмед. — Не выдержишь второй раунд, как друга предупреждаю.

— Посмотрим, — произнес Таран упрямо.

— А что, надо уважить! — поощрил Иван Андреевич.

И опять пошло! Поначалу Юрке показалось, что Ахмед и впрямь его задолбает. Проехала такая серия по корпусу — едва дыхалку не потерял. А потом Ахмед его опять в угол затолкал и стал обрабатывать как мешок, хлесткими боковыми. Жуть! Еле вывернулся, но почти отчетливо понял — еще один такой угол, и чернявый его дожмет. Повертелся немного в середке ринга, подвигался, пятясь, стараясь не приближаться к канатам. Ахмед напирал, но попадал заметно меньше, да и удары стали послабее. Неужели выдыхается? Конечно, он же старый, Ахмед этот, ему около тридцатника, наверное. И Юрка подумал, что шансы у него все-таки есть.

Собрался, еще чуть-чуть подвигался, проверяя бдительность соперника, а потом внезапно провел серию. Почти такую, как утром, когда метелил охранника Леху. Два удара влетело в перчатки, но еще три Ахмед чисто пропустил. Должно быть, очень его эти удары разозлили, восточный характер сказался. И Ахмед сгоряча попер, раскрывшись. Должно быть, хотел Тарана затоптать. Но фиг ему! — Юрка под эту раскрытость его прямым встречным достал. И очень точно, и очень сильно. Ахмед, конечно, устоял, но в его лице что-то резко изменилось.

— Стоп! — сказал Толя и, отодвинув Юрку, глянул Ахмеду в зрачки. Тот повертел шеей и сказал:

— Все понял, Толян. Можешь не считать. Отдыхаю! Теперь все ясно — на пенсию пора.

Среди тех, кто находился в зале, прошел некий недоуменный шепоток. У многих явно морды вытянулись. Иван Андреевич тоже покачал головой в некотором изумлении и, когда Юрка весь мокрый от пота слез с ринга, похлопал его по плечу:

— А ты упрямый! Повезло тебе, конечно, что поймал Ахмеда, но хорошо поймал… Ладно, иди в душ, на сегодня хватит. А завтра приходи на работу.

— Я могу и сегодня прибраться, — сказал Юрка, от приподнятого настроения, должно быть.

— Ради Бога! — усмехнулся Иван Андреевич. — Раз неймется — трудись! Это я могу только приветствовать. Очень неплохо, если завтра утром залы будут чистенькие.

Как раз в это время появились Микита и Пятак, освеженные, причесанные, в костюмчиках, и господин Седых в сопровождении своих телохранителей неторопливыми шагами покинул принадлежащее ему спортивно-оздоровительное учреждение. У него, как и у Тарана, тоже было очень хорошее, приподнятое настроение. Седой был убежден, что задача, поставленная Васей Самолетом, будет решена самым оптимальным образом.

Встреча

Утром следующего дня Таран проснулся рано. Солнышко заглянуло в окно. Батюшки, неужели погода улучшилась?! Вскочил, посмотрел: точно, ни облачка! И уже припекает, несмотря на то, что всего-навсего седьмой час утра. Хорошо-о!

Таран растворил окно, полюбовался небом, вдохнул утреннего воздуха, еще не впитавшего в себя бензино-асфальтовые пары. На душе было легко и весело. Нет, вчера точно был удачный день! Везло от и до. Охранникам на рынке морду начистил? Начистил. С Иваном Андреевичем познакомился? Познакомился. На работу устроился? Устроился. Поразмялся от души на ринге, мастеру спорта технический нокаут залепил. А когда пришел домой в десять вечера, мать и отец, как это ни странно, были трезвы как стеклышко! Во, что значит воспитание! Не повышвыривал бы накануне их «гостей» — глядишь, опять бы ходили-шатались и бормотали хрен знает что, сами не понимая, что мелют. А тут пришел — все подметено, пол вымыт, на кухне порядок, воркуют как голубки и чаек попивают! Он их, конечно, порадовал, сообщив, что пристроился работать в «Атлет».

А сколько покаяний выслушал? У-у! Конечно, неизвестно, надолго ли удержу хватит, не в первый раз мать с отцом божились, что пить завяжут, но если даже недельку смогут выстоять — уже хорошо. В общем, уже этого, вкупе с улучшением погоды, вполне хватило бы, чтоб у Юрки с утра было хорошее настроение. Но мало того. Была еще одна причина, которая приводила Тарана в состояние, близкое к эйфории. Ведь сегодня, через каких-то три часа, должна была Даша приехать!

Конечно, встречать надо. Не зря ведь она в письме еще две недели назад сообщала, что уже взяла билет на поезд, и даже номер вагона указала. Надо бы встретить не просто так, а с букетиком… Дороговаты, конечно, цветочки! А денег по-прежнему нет. Родители тоже пустые сидят — и слава Богу, хоть нажраться не на что. Эх, надо было вчера у Андреича аванс попросить, хотя бы сотню!

Наверное, можно было бы сейчас пробежаться по ребятам, занять малость… Ему все, кто сможет, одолжат — кто по дружбе, кто из страха. Таран все-таки. Но уж больно это тошно, ходить и выпрашивать по десятке. Просто-напросто западло. Хотя, конечно, другой на его месте не стеснялся бы. И не одалживал, а требовал: мол, гони десятку, если не хочешь, чтоб уши к жопе приклеил! Таран знавал таких козлов, которые пользовались своей силушкой, чтоб обирать мелкую пацанву, и от души метелил, когда ему какой-нибудь Хныч или Чубик жаловались.

Продать, может, что-нибудь? Только вот что? Побегал глазами по комнате… Нет, ничего стоящего, кроме старой «Электроники» с наушниками, на глаза не попадалось. Да и кто ее купит? У тех, кто бабки имеет, давно японские плейера есть, а у тех, кто пустой ходит, и на это чудо восемнадцатилетней давности не хватит.

Интересно, когда Иван Андреевич на работу приезжает? Может, сбегать в «Атлет»? Сейчас 6.45, поезд приходит и 11.15. Ежели, допустим, господин Седых рабочий день начинает в 9.00 или там в 9.30 — времени вагон. И даже сели в 10.00 — еще можно успеть попросить аванс, купить цветы и добраться до вокзала. Лишь бы он только вообще на работе оказался!

Таран быстро оделся, глянул в зеркало. Нет, вчерашние бои синяков не оставили. Даже Ахмед, который несколько раз попал, не навел ему синевы. Но вот одежка! Майка нестираная, джинсы обветшали, кроссовки очень уж потерлись. Конечно, Даша говорила, что в Москве все молодые в таком виде ходят. Даже те, кто из богатых семей, на тусовки специально наряжаются в рваное и грязное. Но то на тусовки, а то — девушку встречать, к тому же любимую! Эх, с каким бы удовольствием сейчас Таран надел какой-нибудь костюмчик из тех, что доводилось видеть в витринах на центральных улицах! Рубашечку, галстук, ботинки… Блин, сколько ж это будет стоить-то? Две тыщи? Три? Да-а… Даже если он будет по 500 рублей каждый месяц откладывать, ни на что другое не тратясь, то 3000 наберутся через полгода.

Рубашка, правда, у него была — на выпускной вечер надевал. Штаны тогда брал отцовские, галстук тоже. Хорошо, что тогда жарко было и все в школу без пиджаков пришли, потому что отцовский был ему короток и в плечах узок, да и локти у него при заплатах.

Нет, прикид придется оставить как есть. Но умыться и причесаться надо. Хорошо еще, что покамест с бородой и усами проблем нет — пух один.

К восьми часам Таран привел себя в тот вид, который можно было назвать «максимально приближенный к приличному», а кроме того, успел перекусить. Отец с матерью только-только проснулись, и мать, шаркая шлепанцами на кухню, успела спросить:

— На работу, Юрик?

— Ага! Счастливо! — кивнул Таран и выскочил за дверь.

До «Атлета» он добежал намного быстрее, чем предполагал. Центр, как ни странно, уже вовсю работал, но оказалось, что господин Седых отсутствует и раньше чем после обеда не появится. В боксерском зале с утра работал не Сидоров, а какой-то другой тренер. Впрочем, попросить у него в долг Юрка все равно постеснялся бы.

Выбравшись из «Атлета», Юрка поглядел на часы — девять без малого. Времени на то, чтоб найти деньги, оставалось чуть больше двух часов. Если все-таки пробежаться по друзьям-знакомым, где больше чем на десятку с каждого рассчитывать не приходилось, можно и не успеть. Потом осенило: а не забежать ли на «Тайвань»? Там можно сразу оба дела сделать. И денег занять, и цветы купить.

Через полчаса Юрка прошел через ворота рынка. Как и вчера, направился для начала к Полянину. И опять оказалось, что ларек закрыт. Возможно, хозяин прогорел.

А вот Надька Веретенникова оказалась на месте. Она, оказывается, сегодня заступила в дневную смену. Ее неудачливый кавалер с заклеенными ссадинами на роже при появлении Тарана скромно вышел из ларька покурить.

— Приве-ет! — порадовалась Веретенникова. — Чего хорошего скажешь?

— Бабки нужны, — решив не тянуть кота за хвост, произнес Таран. — Сто рублей не одолжишь?

— Надолго? — ничуть не удивилась Надька.

— Где-то на месяц, — прикинул Юрка. — Могу с накруткой отдать. Скажем, сто двадцать.

— А на что тебе?

— Надо. — Юрке не хотелось говорить, что это на цветочки для Даши.

— Проиграл, что ли? — предположила Надька. — На отыгрыш ни фига не дам.

— Блин, какая тебе разница? — проворчал Юрка. — Ты что, меня не знаешь? Я когда-нибудь не отдавал?

— Это я не знаю, — резонно произнесла Веретенникова. — Ты у меня лично раньше в долг не брал. А других опрашивать я сейчас не побегу, мне работать надо. Ты возьмешь сотню, опять продуешь, на следующий раз скажешь, что тебе двести надо? Не, в такой хоккей я не играю!

Точно, не плюй в колодец, пригодится воды напиться! Юрка вспомнил, как вчера отказался от Надькиного предложения сходить на дискотеку. Вот она и выпендривается теперь. Сволочной народ все-таки эти бабы!

Но высказывать это Надьке не хотелось. Тогда точно деньги не выпросишь. Придется еще какого-то кредитора искать. А время летит, так можно и до одиннадцати впустую пробегать…

— С чего ты взяла, что я на игру беру? — проворчал он. — Я ни в карты не играю, ни даже в шахматы. И лохотрон ваш обхожу, слава Богу.

— Тогда на что? — Надька лукаво прищурила один глаз. — Путанке задолжал?

Пока богатая на фантазию Надька еще чего-нибудь не придумала, Юрка решил правду сказать:

— Да понимаешь, сегодня Даша из Москвы приезжает… Я цветочки купить хотел.

— Даша? — удивилась Веретенникова. — Эта та, что на артистку учится?

— Ну!

— А она разве не приехала еще? По-моему, я ее вчера тут, на рынке, видела…

— Глючит у тебя, Надежда! — в сердцах произнес Юрка. — Она мне письмо прислала, где и число, и поезд, и вагон написала. Сегодня она приезжает, в 11.15, вагон седьмой. Короче, жадничаешь — фиг с тобой. Пошел я…

— Юр, я серьезно. Была она вчера тут… — произнесла было Надька упрямо, но потом, вроде бы спохватившись, изменила тон:

— А может, я и обозналась… Ладно, вот тебе стольник. Можешь без всякой накрутки отдать.

— Спасибо, Надюха! — просиял Таран. — Ты настоящий друг!

И помчался к цветочным рядам, не расслышав, как Веретенникова, поглядев ему вслед, пробормотала:

— Я-то друг… А ты дурак безмозглый!

Таран не поскупился: купил аж целых пять алых роз, завернутых в целлофановый кулек, перевязанный алой ленточкой с бантиком. И поскольку опасался, что букет помнут в автобусе, пешком потопал на вокзал, благо времени было предостаточно. Шел быстро, прямо-таки на крыльях летел. Наверное, многим встречным его вид казался странным. Обтрюханный, весьма хулиганского вида парень — и букет алых роз! Если б с бутылкой пива шел и прикладывался, смотрелся бы более естественно.

Но Юрка всех этих озадаченных взглядов не видел. Он вообще мало что вокруг себя видел, хорошо еще, что на переходах через улицы посматривал по сторонам, а то бы под машину угодил. Все его существо было прямо-таки заполнено одним — ожиданием встречи с Дашей. Каждый шаг, приближавший его к вокзалу, воспринимался им с радостью — потому что расстояние, отделявшее его от любимой, становилось меньше на один шаг.

Таран притопал на вокзал очень вовремя — минут за пять до прибытия московского поезда. Как раз объявили, что он подойдет к первой платформе, расположенной у самого здания вокзала, и Юрке осталось только прикинуть, где остановится седьмой вагон.

Он, конечно, чуточку не угадал — седьмой вагон проехал мимо, а там, где дожидался Юрка, остановился десятый. Впрочем, он еще до полной остановки поезда поспешил вслед за желанным вагоном, нежно прижимая к себе букет.

Когда добежал до седьмого, дверь еще не открыли. Да что она там возится, эта чертова проводница? Но вот дверь открылась, появилась пышноволосая, полная дама в форменной блузке и пилотке. Подняла стальную рубчатую пластину, прикрывавшую лесенку-подножку, протерла тряпкой деревянные ручки… И все так медленно, неторопливо! Будто издевается.

Потом стали выходить пассажиры. Вагон был купейный, народу вылезало существенно меньше, чем из плацкартных и общих, но Юрке казалось, что в нем прикатило несуразно много всякой публики. Солидные дяди в костюмчиках при кейсах и солидных чемоданах, парни со спортивными сумками, девки с рюкзачками, молодухи с младенцами, деды с орденскими планками и в соломенных шляпках а-ля Хрущев, бабки в платочках… Все они, как казалось Тарану, спускались слишком медленно. А Даша все не появлялась.

Очень некстати Таран вдруг вспомнил то, что говорила Надя Веретенникова. А вдруг он и впрямь что-то перепутал? Вдруг Даша действительно приехала вчера или даже позавчера? И он, вместо того чтоб встречать ее, занимался своими делами?! Ужас! Она же ему этого никогда не простит!

У Юрки от этих мыслей аж уши загорелись и одновременно мороз по коже прошел. Сердце застучало! Он впился глазами в проем вагонной двери, из которого один за другим спускались на перрон пассажиры и попадали в объятия встречающих. С каждой секундой надежды оставалось все меньше и меньше… Юрку уже почти трясло. Ситуация, которую любой нормальный человек воспринял бы как досадную, но не более того, в представлении Тарана разрослась до трагической, даже катастрофической. Неужели перепугал?! Неужели Надька не обозналась?! Да как же он жить-то будет, япона мать?!

И вот, когда Юрке показалось, что поток пассажиров иссяк, что он действительно перепугал и вся жизнь дала какую-то страшную трещину, в проеме вагонной двери возникла Даша…

Великолепная, ослепительная, неподражаемая, единственная! В белом брючном костюмчике, в розовой блузке, с трепещущими на ветру золотистыми волосами С черной сумочкой на ремешке и пластиковым пакетом в черную полоску с силуэтом дамы в шляпе с пером и надписью «Marianna». И в солнцезащитных очках, которые придавали ей некую особую таинственность. Но Юрке эти очки вовсе не помешали ее сразу же узнать! Она! Дашенька! Милая!

Солнце словно бы засияло ярче и стало греть теплее. Таран мигом избавился и от жара стыда, и от озноба, и от нервного сердцебиения. Приехала! Ни черта он не перепутал, а Надька Веретенникова пусть к окулисту обращается, если ни хрена не видит, или к психиатру, если глюками страдает!

Он подскочил к вагонной подножке как раз в тот момент, когда Даша сошла на перрон.

— Здравствуй, Дашенька! — это все, что он мог сказать, протягивая букет.

— Здравствуй… — произнесла она, принимая букет. — Какие прелестные розы! Ты меня так порадовал, Юрочка…

И она сама первая мягко обняла Тарана за плечи, туго обтянутые линялой майкой, приподнялась на цыпочки и поцеловала в губы. Юрка почувствовал, что его опять в дрожь бросает, но уже совсем в другую, невыразимо-сладкую. Ему захотелось порывисто, сильно обнять ее, прижать к себе, но разве мог он позволить себе причинить этому хрупкому существу хоть маленькое неудобство? И Таран, чьи кулаки запросто отправляли в нокаут крепких мужиков и сворачивали челюсти, так невесомо-нежно положил руки на талию Даши, будто была она не из плоти и крови, а из хрусталя или фарфора толщиной с яичную скорлупу. И с восхищением вдыхал тонкий аромат, в котором смешались французские духи, американский шампунь и еще что-то косметическое.

— Ну, пойдем! — Даша порадовала Юрку теплой улыбочкой, заметив, что проводница смотрит на них с легкой усмешкой. — Я тебя под ручку возьму, если ты не против…

Господи! Ему бы — да еще быть против такого! Когда теплая, очень нежная ладошка Даши легонько ухватила его за руку повыше локтя, загорелого и поцарапанного, Таран чуть не сомлел от счастья. Конечно, он принял из рук Даши ее пакет, хотя то, что в нем лежало, и килограмма не весило. Но разве мог он позволить этому неземному существу нести такую тяжесть?!

Пока шли, Таран рассказывал Даше о том, как сдавал экзамены за среднюю школу, как прошел выпускной вечер, как он устраивался на работу в «Атлет». Даша скромненько улыбалась и кивала, хотя, наверное, ей далеко не все было интересно слушать.

Юрка решил шикануть и потратить пятнадцать рублей на частника, чтоб доехать до дому. Частника долго искать не пришлось, они сами набежали. Таран, малость поважничав, выбрал самую свежую по виду «девятку», открыл перед Дашей заднюю дверцу, пропустил ее в машину, а затем сам уселся.

Бомбила, немолодой мужичок, в бейсболке поверх седины, порадовался:

— Галантный кавалер у вас, девушка! Приятно смотреть, когда так за дамой ухаживают…

— Да, — отозвалась Даша, — он у меня такой. Настоящий рыцарь!

Юрка иронии не услышал. Он услышал только слово «у меня». Которое прозвучало, как ему показалось, с гордостью. И это еще больше возвысило его в своих глазах.

В машине заговорила Даша. Она рассказывала о том, что закончила свою студию, что ей сделали несколько интересных предложений насчет будущей работы в Москве, но она хотела бы для начала выяснить, нет ли каких-то перспектив здесь, в родном городе, допустим в облдрамтеатре, потому что не хочется оставлять родителей одних, они и так по ней соскучились…

— Мне бы такую дочку! — вздохнул «извозчик». — А то укатила в Москву, замуж вышла за буржуя и носа сюда не кажет. По телефону раз в месяц позвонит — и то слава Богу!

— Бывает хуже, — посочувствовал Юрка и краем глаза заметил легкое изменение на лице Даши Она словно бы чего-то испугалась. Правда, это выражение продержалось всего несколько секунд и тут же исчезло.

Машина въехала во двор и подкатила к подъезду. Таран расплатился, вылез, помог Даше выбраться, и частник укатил.

— Знаешь, — потупясь, сказала Даша, — мне очень жаль, но я не могу тебя сейчас пригласить. Мама с папой против того, чтоб мы с тобой виделись. Встретимся вечером, ладно? Часиков в семь. Идет?

— Конечно, — кивнул Таран, — все понимаю… Где тебя ждать?

— Помнишь скверик на Симеоновской?

— Да-а…

— Вот там и встретимся, в семь часов.

— А почему не во дворе?

— Потому что мама будет из окон подсматривать.

— А сейчас она нас не увидит? — Таран невольно поднял глаза на Дашины окна.

— Сейчас они с отцом на работе, ждут моего звонка. Я обещала, что позвоню сразу, как приеду. Они знают, что я должна в 11.15 приехать. Если я не позвоню — будут волноваться…

— А им долго с работы ехать?

— Совсем недолго, минут двадцать. Что нам эти двадцать минут дадут? — Даша погладила Тарана по щеке. — Подождем вечера, ладно? Мне тебе там, в скверике, надо сказать много-много…

— Хорошего или плохого? — спросил Таран.

— Конечно, только хорошего… — сказала Даша, слегка потупясь и опустив глазки. — А может быть — и не только сказать…

Воспользовавшись тем, что Юрка открыл от изумления рот, пытаясь постичь смысл сказанного, Даша выхватила у него из рук свой пакет и — цок-цок-цок! — убежала в подъезд.

Ярость

Надо ли говорить, что Таран после этой встречи с Дашей целиком и полностью погрузился в ожидание вечера? Он даже на какое-то время позабыл, что ему сегодня надо выходить на работу в «Атлет». Потом, правда, уже вернувшись домой, вспомнил. Но тут же решил, что одно другому не мешает. Сегодня можно обойтись без тренировки, прийти в десять часов и убраться в залах, когда все уйдут. В конце концов, господину Седых небось главное, чтоб утром был порядок. А три часа с Дашей — это очень много. Тем более эта загадочная фраза-полунамек: «А может быть — и не только сказать…» — так и сверлила ему мозг. Ведь это могло означать… Нет, он просто боялся поверить в это!

Дома Таран слонялся из угла в угол, не находя себе места. По телику ничего не смотрелось, попытка успокоить нервы слушаньем записей тоже не удалась. На улицу раньше времени не хотелось. Вдруг еще Дашина мать увидит его в окно и не выпустит Дашу на улицу?

Примерно с трех часов дня Таран старался привести себя в самый приличный вид — зубы почистил даже! Покопавшись в гардеробе, нашел какие-то старые отцовские брюки, отпарил их наскоро, погладил утюгом. Полуботинки начистил до блеска, даже трещин не стало видно. Рубашку надел ту же, что на выпускной вечер. Галстук — и тот в гардеробе нашел. Правда, какой-то узенький, из синтетики, с резиночкой. Но зато его завязывать не нужно было, а эту науку Таран не освоил, на выпускной ему батя дал свой галстук уже с завязанным узлом. В общем, когда в 18.30 он перед уходом глянул в зеркало, то нашел, что похож на человека… Когда выбегал из дома, встретился с матерью, тащившей сумку, и та до того обалдела от вида расфуфыренного сына, что даже не спросила, куда это он намылился такой красивый.

В скверик на Симеоновскую (бывшую Пионерскую) Юрка прибыл за пять минут до назначенного срока. Уселся на лавочку, стал ждать.

Место было довольно людное. Старичок газету читал, какие-то малыши бегали, попискивали, две молодые мамаши коляски катали.

Таран терпеливо сидел, изредка посматривал на часы. Время, как и там, на вокзале, текло до ужаса медленно. Когда сравнялось семь, а Даша не появилась, особого волнения не испытал. У нее и раньше была привычка опаздывать минут на пятнадцать-двадцать. Какое-то беспокойство он стал испытывать только в половине восьмого. Нет, раньше она так не опаздывала. Неужели все-таки мать с отцом были дома, заметили, что она приехала с вокзала в сопровождении Тарана, и не пустили ее на свидание? Вот незадача!

На всякий случай Юрка просидел в сквере до восьми. Главным образом потому, что сумел себя убедить, будто мог ослышаться. Допустим, Даша сказала «в восемь», а ему по-слышалось «в семь». Теша себя этой надеждой, с учетом уже известной Дашиной привычки опаздывать, заставил себя задержаться на растреклятой лавочке и до половины девятого. Нет, не пришла.

Солнце уже садилось Мамаши укатили коляски, бабки увели бегающую малышню, дедок тоже, свернув газетку, поковылял домой — программу «Время» смотреть. Таран остался в сквере один-одинешенек и почувствовал себя круглым дураком Позвонить, что ли, Даше домой? Хоть выяснить, почему не пришла.

Ближайший телефон-автомат находился в нескольких кварталах от скверика, и в том, что он исправен, Юрка был вовсе не уверен. Да и жетончик еще надо было найти. Поэтому, чуть поразмыслив, Таран решил идти в «Атлет». Там есть телефон, оттуда и позвонит. Хотя, конечно, настроение у Юрки упало до нуля, и он с удовольствием послал бы всю эту работу к едрене фене, но неудобно же начинать с прогула!

Таран встал со скамейки и пошагал в сторону перекрестка, где Симеоновская пересекалась с Леоновской. При этом он не обратил внимания на то, что темно-красная «девятка» с тонированными стеклами, полтора часа простоявшая неподалеку от сквера и вроде бы выглядевшая пустой, неожиданно ожила и зафырчала мотором.

Юрка, мрачно сунув руки в карманы штанов, топал по Симеоновской, обсаженной корявыми тополями, мимо торцов серых, панельных пятиэтажек с неаккуратно намалеванными черной краской крупными номерами домов. На проскочившую мимо по проезжей части темно-красную «девятку» он и головы не повернул. А «девятка», обогнав Тарана, вкатила куда-то в промежуток между домами 23 и 30. Юрке и это было, конечно, пофигу. Он торопился поскорее дойти до «Атлета» и позвонить оттуда Даше.

Нет, другого объяснения Дашиной неявке, кроме родительского запрета, он придумать не мог Не могла она его продинамить! Ну разве после тех слов, которые он услышал во дворе, можно было поверить, что Даша решила не прийти, никак его не предупредив? В конце концов, могла бы позвонить, у него ведь тоже телефон есть!

Тут Таран подумал, что вообще-то, если б Даше родители запретили, сообщить по телефону о том, что встреча отменяется, она бы тоже могла. А что, если она пошла, да не дошла?!

Аж холодом повеяло. Мало ли что? Замечталась, улицу переходя, — и… Нет, только не это! Не дай Бог!

Но мрачная мысль клевала и клевала! Юрка прибавил шагу. Нет, надо скорее добираться до «Атлета» и звонить. Не могло ничего такого страшного случиться Он позвонит и убедится, что все в порядке. А то, что сегодня обломилось, — наплевать. Завтра с утра, когда ее родители свалят на работу, встретятся…

Таран поравнялся с пятиэтажкой номер 30. И тут откуда-то слева, сбоку, его окликнули.

— Юра! — жалобно, со всхлипом в голосе.

Там, в пяти шагах от него перед потрескавшимся торцом пятиэтажки, было что-то вроде детской площадки. Стоял покосившийся «грибок» с ржавой крышей, когда-то раскрашенной под мухомор, полусгнившая песочница, загаженная собаками, дощатая горка и облезлый фанерный домик-теремок. Вот оттуда, из теремка, Таран и услышал это «Юра!» еще раз. И хотя голос был почти непохож на тот, каким обычно разговаривала Даша, сердцем понял: она!

Несколькими прыжками преодолев расстояние, отделявшее тротуар от теремка, Юрка пролез внутрь домика, согнувшись в три погибели.

Там, на скамеечке, у фанерной стенки, исписанной матюгами и обожженной сигаретами, нахохлившись, как воробышек, сидела Даша… Но какая! Растрепанная, с красными от слез мокрыми газами, с каким-то жутким, полумертвым выражением лица! Обеими руками она стыдливо зажимала ворот платья — там, похоже, не было ни одной пуговицы.

— Что случилось?! — спросил Таран, хотя уже догадывался. Просто он эту страшную мысль гнал от себя, не хотел поверить. Может быть, просто избили?

— Юрочка-а-а! — взвыла Даша, обхватив его руками. И зарыдала, уткнувшись носом в его рубашку. Юрка неумело поглаживал ее по волосам, по вздрагивающей от всхлипов спинке. Но в душе у него поднималась волна слепой, безудержной ярости. Такой, которая заставляет забывать обо всем рациональном! Ему все было ясно, он знал многих пацанов, живущих в этих домах. Они были осведомлены, что Таран ходит с Дашей. Неужели у какого-то гаденыша мозги за мозгу зашли? Хотя, если кто-то обкурился или накололся…

— Кто?! — прошипел он.

— Н-не спрашивай… — пробормотала Даша сквозь всхлипы.

— Где это было? — Ярость Тарана душила. Он три года подряд не решался лишний раз пальцем прикоснуться, за руку подержать, а какой-то подонок…

— Здесь, в пятиэтажке… — всхлипнула Даша. — Рядом с этой…

— В двадцать восьмой или в тридцать второй?

— Там… — Даша вяло махнула ручкой в сторону дома 32. Тут Юрка увидел, что рукав платья надорван по шву, а саму руку обезобразила царапина. Кроме того, в тот момент, когда Даша отстранилась от Тарана, он увидел сквозь распахнутый и разорванный ворот платья большие багровые синяки на молочно-белых грудках девушки. Их было хорошо заметно даже в сумраке теремка.

— В каком подъезде? — Юрка весь кипел, если бы сейчас тот, кто посягнул на Дашу, ему попался, он мог его зубами разорвать, пилой распилить, сжечь на медленном огне.

— Где-то там! — простонала Даша. — Квартиру только помню — тридцать семь.

— Квартиру? — удивился Юрка. — Тебя что, в квартиру затащили?

— Нет… — Даша опять всхлипнула. — Я сама туда вошла…

— Зачем?

— Ой, — тяжко вздохнула Даша, — объяснять долго… Не могу!

— А все-таки?! — У Тарана в голосе прозвучали нотки уже не сочувствия, а подозрения.

— Ну, я ж тебе говорила, что мне хотелось здесь, в городе, работу найти… Помнишь, утром в машине?

— Помню… — То утро Тарану казалось теперь невозвратимо-далеким. Господи, как же тогда все было прекрасно!

— Ну, наш худрук дал мне записочку с адресом. Крылов Валентин, режиссер… — Даша еще немного пошмыгала носом. — Симеоновская 32, квартира 37… Сказал, что поможет насчет работы.

— Значит, ты мне наврала, да? — озлился Юрка. — Тебе не родители мешали, ты к этому режиссеру торопилась?!

— Ну, торопилась, торопилась, — всхлипнула Даша. — Я ж думала, что просто зайду, узнаю, как и что, а потом прямо к тебе на скверик… Я ж не знала, что он подонок!!!

Последнюю фразу она выкрикнула с подвизгом и Юрка как-то сразу понял, что его ревность не по делу. Да, пошла девчонка к этому козлу, думала, человек искусства, интеллигент, а он небось ей сказал: «Хочешь место? Ложись!» Наверное, если б Дашка была стерва, могла бы дать ему по-тихому и прийти на скверик Юрке мозги полоскать. А она упираться стала, защищаться, ради него, Юрки, который сейчас ее попрекает…

Таран устыдился — и так девке хреново, а он еще добавляет, и сказал:

— Надо в милицию идти! Мы его посадим! А зеки, блин, его самого пидором сделают!

— Что ты! — испуганно охнула Даша, и из ее глаз вновь заструились слезы. — Нет! Ни за что! У меня мама умрет, если узнает! И я, если там, в суде, будут про все спрашивать… Я убью себя! Не-ет!

— Ладно, — сказал Таран, задыхаясь от ненависти. — Тогда я с ним сам разберусь!

— Что ты, Юра! Тогда же ты виноват будешь! И потом он здоровый, как кабан. Ты с ним не справишься!

И Даша ухватила Юрку за руку, поскольку он уже готов был вылезти из теремка.

— Я? Не справлюсь?! — прорычал Юрка, будучи уверен, что он сегодня хоть Геракла отмудохает. — Пошли! Покажешь, где там чего…

— Нет! Боюсь, не пойду! — уперлась Даша. — И тебя не пущу! Не ходи!

Тут откуда-то из недальнего далека долетели три коротких свиста.

— Ой, что это? — встрепенулась Даша.

— Пацаны, наверное, — прикинул Юрка. — Я тут знаю кой-кого. Посиди, посмотрю кто, может, столкуемся насчет навалять этому гаду!

— Нет! Не надо, — пискнула Даша. — Я боюсь одна…

Послышалось урчание мотора, какая-то легковуха выехала из дворов на улицу, и Даша вдруг взорвалась, будто заразившись от Юрки той самой переполнявшей его яростью:

— Пойдем! Я хочу этому гаду в глаза плюнуть! Морду ему исцарапать! Глаза его поганые выдернуть!

Юрка такой перемене настроения ничуть не удивился. Он хорошо помнил, как мать в ужратом состоянии минут десять может выть и плакать над своей несчастной бабьей долей, а потом вдруг взъерепениться, разораться, схватить чего-нибудь тяжелое и начать колотить отца: «Алкаш! Дерьмо вонючее! Всю жизнь погубил, сука!» Должно быть, и на интеллигентных баб такие же перепады находят…

Даша, яростно сопя, встала и вылезла из теремка. Таран последовал за ней, кулаки у него так чесались: врезать!

— Вот этот подъезд, по-моему, — сказала она. — Вон, два окна светятся, кажется, его…

Когда Таран с Дашей вошли в темный подъезд, она прошептала:

— Темно, ни одной лампочки не горит.

— А мне плевать, — шепотом же ответил Таран, — я его рыло ощупью найду… Какой этаж-то? Где эта тридцать седьмая?

— Я ж тебе окна показывала — третий этаж, с левой стороны площадки… На всю жизнь запомню! — мстительно шипела Даша. Каблучки ее громко цокали, и, прежде чем подниматься наверх, она сняла туфельки. Ступеньки были холодные, но, видно, ее жажда мести согревала… Стоптанные полуботинки Тарана шума вообще не производили.

Поднялись на третий этаж, свернули налево, в закуток, куда выходили двери трех квартир, и у Даши откуда-то взялась зажигалка и руке. Чирк! Трепетное голубовато-оранжевое газовое пламя осветило номер 37, привинченный к обитой дерматином двери.

— Эта!

За дверью явно горел свет, тоненькие полоски которого просматривались через щели.

Прислушались. В квартире было почти тихо. Но именно почти, потому что слышались какие-то легкие звуки, вроде бы кто-то поскрипывал паркетом, а кроме того, некое пластмассовое бряканье, похожее на то, которое издают, стукаясь друг о друга, плексигласовые футлярчики аудиокассет.

— Звони, — шепнул Таран Даше. — Лишь бы открыл, падла!

Однако Даша еще не успела нажать кнопку, как шаги внутри квартиры стали явно приближаться к входной двери…

Таран жестом показал Даше — в сторону! За дверью отчетливо щелкнул выключатель, световые полоски померкли, а затем послышался тихий щелчок отпираемого замка.

Затем дверь плавно, почти без скрипа, открылась внутрь квартиры, и из дверного проема спиной вперед появился массивный силуэт человека, который, видимо, собирался закрыть за собой дверь.

— Р-ря-а! — Издав этот сумасшедший крик, Юрка наскочил на мужика из темноты и гвозданул его замком из двух сцепленных рук по боку. Тот охнул и грузно повалился на щербатые плитки лестничной площадки. Не давая ему опомниться, Таран прыжком насел на упавшего, огрел ладонями по ушам и, сцапав за волосы, стал долбить мордой об пол. В ту же минуту подбежала Даша, видимо успевшая обуть свои туфельки с острыми носками и каблучками. С неожиданной силой и остервенением она где-то там, за спиной Тарана, стала пинать поверженного по ребрам и топтать его каблуками, яростно рыча:

— Девочки захотел?! Клубнички?! Получи! Получи, блядский выродок! Н-на! Н-на, паскуда!

Изо рта избиваемого вылетали сдавленные стоны и ругань, он какое-то время ерзал и извивался, пытаясь вывернуться из-под Юрки, но каждый новый удар головой об пол явно снижал его способность к сопротивлению.

— Рыло! Рыло поганое! Пидор! — Это не Таран орал, а Даша!

Таран по горячке дела даже не обратил внимания на то, что с уст интеллигентной Даши срываются эдакие словечки. Он, прижав левой рукой шею противника, кулаком правой, будто молотом, долбил его по затылку. Всю ярость, всю ненависть в каждый удар вкладывал! За Дашу! За Дашу, гад!

Между тем шум драки на лестничной клетке, конечно же, не мог остаться незамеченным. За дверями загомонили голоса, граждане жильцы забеспокоились, какой-то сиплый поддатый мужик из соседней квартиры пробухтел:

— Да я только через цепочку гляну…

— Не пущу! Не суйся, дурак! Зарежут! — видать, супруга его от двери оттаскивала.

— Милицию! Милицию надо! Звони скорее! — визжала другая баба из какой-то квартиры, располагавшейся справа от лестницы.

— Чем звонить-то? Яйцами? — проворчал, должно быть, супруг. — Телефон-то отключили за неуплату! Дура!

— Ой, да есть тут мужчины или нет?! Убивают же! — орала еще какая-та представительница слабого пола, у которой своего персонального мужика, должно быль, не было.

Таран первым обратил внимание на то, что мужик, которого они с Дашей били, уже не шевелится. Ярость угасла, Юрка стал соображать лучше. Отвели душу — и будя! Тем более что телефоны, возможно, еще не у всех отключили, того и гляди ГНР прикатит…

— Сматываемся! — Он вскочил на ноги. — Быстро!

— Н-нет! — прошипела Даша. — Я ему еще в морду плюнуть должна!

Она подцепила жертву носком туфельки за подбородок, плюнула в невидимое толком лицо, а затем изо всех сил топнула бесчувственного острым каблуком Что-то аж хрупнуло слегка…

— Получи, коз-зел!

— Хватит! — Таран схватил Дашу за руку и потащил вниз.

Смылись…

Из подъезда выбежали бегом, перескочили через пустынную улицу на противоположную сторону. Где-то неподалеку уже мерцала мигалка «синеглазки».

Таран с Дашей проскочили через проходной двор, добежали до скопища жестяных гаражей, протиснулись через промежуток между двумя ржавыми сараюшками, заваленный кучей мусора, а затем пролезли через пролом в деревянном заборе. Потом пробежали еще один проходной двор, пересекли еще одну улицу и юркнули в подворотню. В этом дворе тоже были гаражи, но они примыкали не к деревянному забору, а к бетонному.

— Сюда! — сказал Юрка, указывая на штабель досок, лежащих у стены гаража. Они взобрались на этот штабель, со штабеля на крышу гаража и по крыше добрались до забора. Здесь Юрка с ходу спрыгнул вниз, за забор, а потом подхватил на руки Дашу, отважно прыгнувшую следом.

Еще один проходной двор — и они оказались рядом с Дашиным домом под тусклым фонарем.

— Ой, мамочки! — ахнула Даша. — Да мы же все в крови! У тебя вся рубашка в пятнах!

Да-а… Хотя мужик Юрку ни разу не стукнул, Таран весь извозился, и его последнюю приличную рубашку никаким «Тайдом» невозможно было отстирать. На брюки тоже попало. И Дашино платьице пострадало.

— Бежим к нам! — быстро предложила Даша.

— А как же твои родители? — изумился Юрка, припомнив, почему их встреча была перенесена в скверик на Симеоновской.

— Да нету их, на югах отдыхают! — раздраженно проворчала Даша.

— Выходит, ты и тут наврала?!

— Наврала, наврала! После разберемся! Бежим скорее, пока менты не появились!

Юрка подумал, что и впрямь разбираться лучше в спокойной обстановке. Он даже не удивился тому, что Даша в прежние времена никогда не называла милиционеров «ментами». В общем, они поспешно бросились в Дашин подъезд — тут, в отличие от Симеоновской, лампочки еще горели! А затем взбежали по лестнице наверх, и Даша, торопливо открыв квартиру, впустила Юрку. Сразу после этого она набрала номер и позвонила на милицейский пульт — квартира, как уже говорилось, стояла на сигнализации.

— Уф-ф… — устало оседая на кресло в прихожей, произнесла Даша. — С ума сойти…

— Вот именно, — буркнул Таран. — Так зачем ты врала-то, а? У тебя хата пустая была, а ты мне лапшу вешала…

— Юрик… — Даша посмотрела на Юрку так нежно, что он опять растаял. — Понимаешь, я хотела еще чуть-чуть подумать, до вечера… Мне надо было разобраться в своих чувствах. Может быть, если б мы там нормально встретились, то пришли бы сюда. Понимаешь? Я ведь поняла, что люблю… А теперь…

И она вновь разрыдалась, уткнувшись носиком в ладошки.

Тарану ее стало жалко, он подошел и погладил ее по растрепанной головенке.

— Ну чего ты… Ты ж не виновата. Я тебя все равно люблю. Мы ж этого гада отметелили, на всю жизнь запомнит!

— Отметелили… — всхлипнула Даша. — А вдруг за нами милиция собаку пустит? Нас же еще и посадят.

— Собака нас не найдет, — сказал Юрка, — там, где пробегали, между гаражами, все бензином пропиталось и автошампунями всякими. Любой нюх собаке отобьет!

— Могут и без собаки разыскать.

— Да не будет этот гад милицию вызывать, — почти убежденно произнес Таран. — Себе дороже…

— Другие вызовут, — утирая слезы платочком, пробормотала Даша. — Надо всю эту одежду выкинуть или даже лучше сжечь!

— Где сжечь-то? На дворе костер разводить, чтоб менты быстрее прибежали?

— У нас дом старый, сталинский, кроме газа, есть дровяная плита.

— Да ее тыщу лет не топили небось.

— Ничего, на то, чтоб тряпки сжечь, — хватит!

— А потом без штанов ходить? — произнес Юрка недоверчиво.

— Я тебе другую одежду найду, что-нибудь из отцовского. Иди, лезь в ванну и мойся хорошенько. А одежду выкинь за дверь!

Юрка подумал, что она права по всем статьям. И, решительно сняв все, выкинул за дверь ванной.

Точно, Юрка, если б его сейчас менты взяли, был готовый преступник. Капли крови и на морду попали, и на волосы, и даже под рубашкой отпечатались. На ботинках тоже пятна остались, правда, только сверху. Наверное, какое-то время и на подметках кровь была, но стерлась или смылась, пока бежали по дворам. Там и лужи попадались на пути, и трава, и земля, еще не просохшая от дождей, которые только вчера закончились. Но все равно ботинки эти — первостатейная улика. Правда, если Даша их сожжет, домой придется босиком идти, если не найдется чего-нибудь под его размер. Он и насчет одежды сомневался: Дашин папаша был пониже его ростом и в плечах поуже. Но ежели там штаны тренировочные или майку растянуть можно, то обувка сорок второго размера на Юркину ногу сорок четвертого никак не налезет.

Впрочем, покамест надо было отмываться от этой чертовой кровищи. Как же так получилось, что весь обрызгался, во любопытно?! Чуть позже Таран сообразил, что, должно быть, уже первыми ударами об пол разбил этому гаду нос, а потом, когда кровянка натекла на пол, брызги летели во все стороны и даже вверх.

Отмывшись и обтеревшись полотенцем, Юрка тщательно оглядел себя в зеркале — нет, вроде никаких пятен больше не осталось. В это же время в дверь постучала Даша и, не заглядывая в ванную, передала Тарану чистое: белую футболку с эмблемой «Пумы», какие-то семейные трусы в цветочек, тренировочные брюки китайского пошива и носки. Одевшись, Таран получил еще и шлепанцы без задников. Покамест он мылся, Даша успела все снять и нарядиться в халат на голое тело.

— Нормально печка работает! — сказала она. — Даже паленым на кухне не воняет, все вытягивает. Теперь фиг кто чего докажет!

— Ботинки мои тоже спалила?

— Конечно! Они, правда, долго гореть будут, но если до нас за час не доберутся — успеем растолочь. Я мыться пошла, а ты иди на кухню чайник поставь…

Когда она скрылась в ванной, Таран ушел на кухню, поставил чайник на газ, а заодно заглянул в плиту, где пламя уже пожрало все тряпки и теперь доедало его ботинки и Дашины туфельки. Точно, если менты не смогли взять след с собакой и если они с Дашей не оставили заметных следов, которые приведут сюда, на квартиру, то после сожжения обуви их никто не сможет уличить. Ловко Даша соображает! Будто всю жизнь от ментов бегала…

Странно, но именно сейчас, когда вроде бы все немного устаканилось, Таран ощутил какое-то смутное беспокойство. Он даже толком не мог разобраться, откуда эта тревога проистекала. Конечно, по-прежнему оставалась угроза, что милиция до них доберется. Но неужели менты и впрямь такие плохие, что не поймут, по какой причине этот режиссер с погорелого театра получил по роже? Да он сам первый откажется писать заявление и будет все спускать на тормозах! Не захочет же сидеть за изнасилование! Очухается, заползет в квартиру и будет примочки ставить. А менты приедут, поглядят, увидят кровищу, может быть, опросят жильцов по квартирам. Кто вызывал, скажет, что слышал шум — видеть-то никто ни шиша не видел! Даже если в «глазок» кто-нибудь подсматривал, все равно ни Тарана, ни Даши опознать не сможет — темень же была чертова! А сам этот хрен с горы, «человек искусства», еще и врать будет, что его никто не бил. Скажет, будто сам по себе оступился на лестнице. Ну и плевать ментам на него! Можно подумать, им в охотку лишнее дело на себя вешать. Трупа нет — и ладно.

Все это Таран довольно четко про себя продумал и взвесил. Но беспокойство все равно сидело. Нет, не возможный приход ментов его беспокоил, а что-то другое.

И очень скоро он понял: тревожное ощущение у него вызывает поведение Даши.

Тарана мучили бесплодные размышления на тему всяческих неувязок в объяснениях Даши, и он стал вспоминать, как она вела себя до ТОГО. Неприятно было об этом думать, но не думать он не мог.

Если этот Крылов или как его там, допустим, изнасиловал Дашу где-то около семи, то есть примерно в то время, когда она должна была прийти в скверик, то, выходит, она больше полутора часов просидела в этом детском теремке, потому что Юрка встретился с ней уже в 20.40, не раньше. Ладно, допустим, переживала, не хотела бежать в милицию жаловаться, потому что стыдно было. К Юрке на сквер не пошла опять же, потому что стыдно — это понятно. Но могла бы, например, часок посидев, домой вернуться. Родителей дома нет, привела бы себя в порядок по-тихому. И он, Таран, до сих пор ничего не знал бы. Ну, или рассказала бы потом, задним числом, уже после загса когда-нибудь, тем более что жениться прикидывали только после Юркиной армии, через два года.

Опять же она ведь не могла знать, что Юрка мимо этого теремка пойдет. И специально его высматривать через малюсенькое окошечко фанерного домика, по идее, не могла. Сидела ведь там, скукожившись, ревела. Если б все время сидела так, как тогда, когда он влез в теремок, ни фига бы его не заметила…

Ну, допустим, увидела случайно. А почему окликнула? Ведь стыдилась же! Если стыдно было, так надо было, наоборот, спрятаться. Ведь была же у нее возможность все утаить! Придумала бы какое-нибудь объяснение своей неявке на свидание поскромнее — и все. Конечно, могла тоска замучить, захотелось в жилетку поплакать. Но ведь она же знала, как он к ней относится! Неужели не соображала, как ему будет больно знать? Опять же не могла ведь, наверное, не понимать, что у них вообще отношения могут закончиться. Конечно, Юрка не сволочь, но ведь всякое могло быть. Он еще и сейчас не знает, как теперь с Дашей общаться…

Но и эти неувязки в Дашином поведении были не самыми странными.

Самым странным было резкое изменение настроения и то, как она себя там, около 37-й квартиры, вела. Это была совсем не та девушка, которую он три года знал! Он за эти три года от нее ни одного ругательства не слышал! Даже черта ни разу не помянула, кажется. А тут вдруг мат прорезался. Ладно, допустим, ее ярость обуяла. Но ведь Юрка прекрасно знал, что от людей, которые не привыкли к матерной ругани, даже в припадке гнева таких слов, как «пидор» и «блядский выродок», не услышишь. Даже если они специально заставляют себя матюгаться, чтоб «от народа не отличаться», как, например, Пыня с ихнего двора, то очень стесняются. А Даша крыла так, будто всю жизнь по дворам тусовалась со шпаной. Небось даже Надька Веретенникова, при своем рыночно-базарном воспитании, поскромнее ругалась бы. А уж то, как Даша пинала обидчика ногами, и вовсе никак не вязалось с тем ее образом, который сложился в Юркиной душе за эти три года. Нет, он мог, конечно, поверить, что такая девушка жаждет мести за поруганную честь. Но, по идее, после того, как Таран сшиб мужика и стал его молотить, она должна была испугаться. И стоять в сторонке, охая и ахая, а не надевать туфли и топтать этого Крылова острыми каблуками с медными подковками. Кстати, пинала и топтала она так, будто не один десяток драк по жизни прошла. Так только самые отвязанные «метелки» дерутся, у которых ВТК за плечами, да и то когда нажрутся. Наконец, по идее, когда этот козел сознание потерял, она должна была Тарана от него оттаскивать, а не он ее. Нет же, надо было еще каблуком добавить! Во озверела-то!

Да и то, что происходило здесь, у нее дома, выглядело как-то не так. Будто ничего «такого» и не случилось. Если и волновалась, то только насчет ментов, хотя ей-то уж точно любой суд простил бы побои, нанесенные в состоянии аффекта — про то, что это смягчает вину, Юрка от бывалых людей слышал.

Конечно, встречаются девки, которые от изнасилования отходят быстро. Тем более если оно без тяжких телесных. Потом, правда, из них прошмандовки получаются. Но про таких Юрке все те же бывалые люди рассказывали, сам он таких не знал. А вот Ирку Торопову, которая у них до девятого класса училась, помнил хорошо. Ее какой-то маньяк зажал в лифте. Так она раза два вешалась, а потом еще и в дурдом попала. Хотя до этого была намного менее скромной девочкой, чем Даша. И была ли в медицинском смысле «девочкой» на момент изнасилования — неизвестно.

Тут на какое-то мгновение Таран вдруг подумал: а не вранье ли все это?! Может, просто Даше надо было придумать это изнасилование? Чтоб как-то объяснить Юрке, отчего у нее не все в порядке? Но это только на мгновение. Уже через секунду Юрка эту глупую версию отмел начисто. Если б Даша была такая пройдоха по жизни, так она бы, наверное, предпочла бы потратиться на то, чтоб ей эту самую девчачью фигульку восстановили. И пришла бы к Юрке после свадьбы в самом безукоризненном виде. Родители у нее богатые, не разорились бы, наверное… Как именно это делают и сколько за это денег берут, Таран по малограмотности не знал, но о том, что в Москве такие операции проводят, слышал неоднократно.

Чайник закипел, Таран засыпал заварку, залил кипятком. А тут и Даша появилась — в махровом зеленом халате, с подсушенными феном пышными золотистыми волосами, даже красивей, чем утром была. И с улыбкой на устах, как ни странно…

— Знаешь, — произнесла Даша, испытующе поглядев на Тарана, — я будто заново родилась сегодня. Хотя там мне казалось, что я не смогу дожить до завтра. Ты сможешь все забыть и простить?

— Что простить? — пробормотал Юрка. — Этого пидора?!

— Нет, меня за то, что я ему попалась?

— Ну… Я ж тебя вообще виноватой не считаю, — произнес Таран. — Это ж как несчастный случай. Идешь по городу, никого не трогаешь, а тебе сверху — бух! — сосулька на голову падает. Чего тут прощать? И забыть я это могу запросто. Мы его отметелили? Отметелили. На сто лет запомнит! И все — проехали. Гадом буду, если хоть раз тебя попрекну!

Таран, наверное, чуточку фальшивил. И может быть, даже не чуточку, а побольше. Потому что инстинктивно ощущал к ней неприязнь или скорее брезгливость. Такую, например, как к кружке свежего парного молока, в которую только что угодила муха. Казалось бы, ерунда: подцепил муху ложкой, выбросил — и пей на здоровье! Навряд ли от минутного пребывания мухи в молоке оно станет менее вкусным или заразится микробами. Но далеко не каждый решится такую кружку выпить…

Возможно, Даша эту фальшь почувствовала, потому что посмотрела на Тарана как-то очень строго и произнесла:

— Докажи! Докажи, что ты меня не презираешь.

— Как это? Как доказать, в смысле? — растерянно пробормотал Таран.

— Переспи со мной. Прямо сейчас!

Муха в молоке

Юрка опешил. У него уши загорелись и сердце затюкало, прямо как утром на вокзале, когда он подумал, будто перепугал день приезда и опоздал встретить Дашу.

Конечно, он мечтал о таком дне. И он готов был его ждать еще не один год, может быть, даже тысячу лет. Хотя за эти три года, что они с Дашей были знакомы, у него было, наверное, не меньше двадцати возможностей узнать, что такое женщина. Девчонки липли, как те же, блин, мухи. А он их отшивал, потому что вбил себе в голову: первой и последней у него будет Даша. Другие парни, намного слабее, дурее и некрасивей его, уже по пять-шесть девок перебрали (если не заливали, конечно), а он даже попробовать не решался, потому что не знал, как Даше в глаза посмотрит, если первой у него будет не она. Хотя ему после этого ничего зашивать или пришивать не пришлось бы…

Может, он просто дурак был?! Может, вообще правы были те, кто ему так, невзначай, по-дружески намекал: дескать, не слишком ли ты, корефан, этой Даше веришь? Ты тут, а она в Москве, тем более на артистку учится… Напрямую, конечно, никто не решался вякнуть: мол, трахается она там по-черному, а тебе мозги пудрит! Он бы за такие слова убить мог. Потому что верил ей безоговорочно. И сам на этой вере в ее чистоту держался. Мечтал о том дне, когда они вместе будут — раз и навсегда.

Днем, когда она ему свидание назначала и намекнула на что-то, он тоже мечтал, хотя и не верил в то, что ЭТО у них может быть сегодня. И даже тогда, когда она уже после всего объяснила, какие планы строила на вечер, подумал — не до того ей теперь.

И вдруг как гром среди ясного неба: «Переспи…» То есть докажи, что после этого гада ползучего твоя любовь не угасла. Короче, выпей, Юрик, молока, в котором муха искупалась.

Что ж ей ответить? Таран понимал, что много времени на раздумья она не даст. И так он небось уже минуту или две стоит разинув рот… А у Даши в глазах уже какой-то холодок появился и даже презрение. Еще чуть-чуть — и она скажет «Брезгуешь? Ну и иди отсюда! И забудь сюда дорогу!»

В общем, чтоб не дать этим страшным словам сорваться с Дашиных губ, он решил переспросить:

— Ты это серьезно?

— Серьезней некуда, — сказала Даша строго-престрого. — Так что: да или нет?

— Да! — выдохнул Таран, словно бы сиганув с какого-то невидимого обрыва.

Даша взяла его за руку и мягко повлекла за собой. Таран, конечно, не упирался, но шаги делал какие-то неуверенные, будто обе ноги у него, не то от колена, не то от бедра, были деревянные. Неужели все то, о чем он мечтал, произойдет так просто? Так, как могло бы произойти с любой из тех девок, от которых он отказывался ради того, чтоб быть верным Даше? Но на них было негде пробы ставить…

Тем не менее он дошел с Дашей до ее комнаты.

Много раз он тут бывал, и, хотя давненько не захаживал, почти все тут было так же, как прежде. Два книжных шкафа до самого потолка, маленький письменный столик у окошка — справа. Двустворчатый гардероб, туалетный столик с зеркалом и диван с тумбой для белья — слева. Над диваном — ковер, над столом полка с книгами и кашпо с висячими цветочками. Перед столом — кресло. На столе — старая, 70-х годов лампа с оранжевым полистироловым абажуром, письменный прибор и небольшая японская магнитола. На тумбе для белья — видеодвойка, тоже японская. Все как всегда вроде бы, да не совсем.

Все менял диван. Никогда еще Таран не видел его раздвинутым, застеленным бельем и превращенным в двуспальную кровать. Даша никогда не была лентяйкой и распустехой, у нее всегда был порядок и все было разложено по полочкам, нигде и ничего не валялось, как у других знакомых девок. Поэтому в прежние времена они с Дашей лишь чинно присаживались на этот уютный, мягкий диван, с зеленым покрывалом-накидушкой и вышитыми крестом подушечками с бахромой. Всего этих подушечек было три. Оказывается, одной из них, с изображением пруда с лебедями, было уже очень много лет, и когда-то, перед своей свадьбой, ее вышила аж Дашина прабабушка. Другую, с букетом цветов и опять же перед выходом замуж, вышивала Дашина бабушка со стороны мамы. Третью, с очень шикарным черно-оранжево-красным петушком, — сама мама. И Даша, помнится, говорила, что когда будет замуж выходить, то вышьет себе в приданое четвертую подушечку.

И еще одно изменилось. Окно Дашиной комнаты, на подоконнике которого стояло несколько горшочков с цветами, обычно было отделено от комнаты тонкой, полупрозрачной тюлевой занавеской. Плотные, почти непроницаемые гардины никогда не сдвигались. А сейчас они были наглухо задернуты, и, когда Даша, впустив Тарана в комнату, затворила дверь, ведущую в прихожую, в комнате воцарился почти сплошной мрак.

— Отвернись к двери… — произнесла Даша каким-то волнующим полушепотом. — Я лягу…

Таран послушно повернулся в ту сторону, где сквозь щель между дверью и полом чуть брезжила полоска света, доходившего сюда через темную прихожую из кухни. А за его спиной прошелестел, распахиваясь, Дашин халат и мягко упал на спинку кресла. Потом Юрка услышал шорох откидываемого одеяла, легкий скрип дивана и опять шорох одеяла.

— Можешь повернуться, — разрешила Даша.

Глаза Тарана уже немного привыкли к темноте, и он увидел смутные контуры Дашиной головы на подушке у стены. Она закрылась одеялом по самую шею и даже руки спрятала.

— Я сейчас отвернусь к стеночке, — прошептала Даша, — а ты разденешься совсем-совсем и ляжешь рядышком…

Она действительно повернулась лицом к стене, а Таран стянул с себя одежду. Майку, тренировочные, носки — это он все без особых волнений снял. А вот трусы… Замешкался. Как-то не укладывалось у него в голове, что он сейчас ляжет рядом с Дашей — и без трусов! И более-того, ведь сама Даша там, под одеялом, лежит совсем голая! А ведь он ее даже в купальнике никогда не видел. Он сам себе казался нескромным даже тогда, когда задерживал взгляд на ее шее, плечах, коленках или лодыжках.

— Ты что-то долго… — проворчала Даша. — Я же жду…

И Юрка решился. Осторожно откинул край одеяла и заполз под него, улегшись на спину рядом с Дашей, но не касаясь ее тела ни одним квадратным миллиметром кожи. Он только ее тепло ощутил, нежное и возбуждающее.

Даша повернулась на спину и произнесла с некоторым удивлением:

— Я думала, ты на меня сразу набросишься… В чем дело?

— Не знаю, — пробормотал Таран. — Мы ведь с тобой даже не целовались по-настоящему, а тут сразу такое…

— Ты стесняешься или брезгуешь? — В Дашином голосе появились какие-то угрожающие нотки. Юрка почуял, что еще минута, может быть, даже секунда — и все это наваждение исчезнет, Даша крикнет ему: «Убирайся! Мы больше незнакомы!» или что-то в этом роде. Да он удавится после этого! Или из окна выпрыгнет с пятого этажа…

— Стесняюсь, — ответил он, — я это… Не умею вообще. Боюсь сделать чего-нибудь не так…

Даша вообще-то подавила смех, но Таран этого просто не заметил.

— Совсем-совсем? — спросила она. — Не верится что-то… Неужели ни одной девчонки за все это время не было?

— Правда, — виновато произнес Юрка. — Я ведь тебя люблю. Зачем мне другие?

— Какой ты хороший, оказывается… — Даша произнесла это не без иронии, но Юрка этой иронии тоже не почуял. — Но ко мне-то ты мог бы поближе придвинуться, верно? А то улегся на самом краешке, еще свалишься…

Она вытянула под одеялом свою мягкую лапку, пальчики прикоснулись к Юркиному локтю и легонько погладили его руку. Доползли до большой, жесткой ладони и плавно, но настойчиво потянули ее за собой. А потом к ее левой руке присоединилась правая, и они мягко уложили Таранову ладоху к Даше на грудь и чуточку прижали к нежной, немного влажной и горячей коже. Юрка даже вздрогнул, будто от ожога…

— Значит, так, — сказала Даша, поглаживая Юркины пальцы. — Раз ты ничего не знаешь, я проведу для тебя экскурсию по моему личному телу. Ознакомишься со всеми достопримечательностями. А потом ты мне такую же экскурсию устроишь, ладно?

— Ага… — пробормотал Таран, млея от того сладкого прикосновения, которое она ему так запросто подарила.

— Ну, вот… — мурлыкнула Даша, немного приподняв безмерно послушную Юркину ладонь. — Сейчас мы — то есть твоя лапа — находимся у меня на груди. Должно быть, ты уже понял, а может, и раньше знал, что она совсем не плоская, а состоит из двух шариков, которые можно называть титечки, а можно — сисечки. Вот ле-евая, а вот — пра-авая…

И с этими словами она провела Юркиной ладонью по этим теплым живым мячикам. К остреньким сосочкам тоже притронулись.

— Их надо обязательно гладить и целовать! Им это очень понравится, — сообщила Даша, которая очень точно выбрала слова. Наверное, если б она сказала: «Они это очень любят», даже такой наивный парень, как Таран, мог бы понять это соответствующим образом…

— Идем дальше. — Даша передвинула ладонь Тарана на свой животик и, отодвинув от остальных его средний палец, несильно прижала к пупку.

— Вот это пупик! Он маленький и кругленький. Его тоже можно гладить и трогать. И даже целовать. Но это немного позже…

Даша передвинула Юркину лапу ниже, и под его пальцами оказались некие мягкие волосики…

Пожалуй, именно тут в сознании Тарана произошел качественный сдвиг.

Сдвиг этот состоял в том, что он, как ни странно это звучит, в первый раз за три года своего знакомства с Дашей ощутил, что она самая обыкновенная, как говорится, из плоти и крови. Нет, конечно, разумом Таран это всегда понимал и вовсе не считал ее ни ангелом, ни инопланетянкой какой-нибудь. Но сердцем или душой — точно не определишь, чем! — он воспринимал ее как нечто сверхвозвышенное, лишенное всяких земных черт, пусть даже вполне естественных. Хотя бы таких, как волосы на этом самом месте… Смешно, но, хорошо зная, что у Даши все должно быть как у других женщин, Таран не верил в это. Та Любовь, которую ему, вопреки веяниям переходного времени, социально-экономической ситуации, рок-поп-культуре, сексуальному просвещению, гласности, демократии, демографии и порнографии, подарила Судьба, заставляла его верить в то, чего, как он прекрасно знал, быть не могло.

— А это — моя любимая, маленькая киска, — подвигав Юркиной рукой по волосикам, произнесла Даша. — Нежная и очень несчастная…

Таран хотел было спросить, почему несчастная, но потом решил, что из-за этого гада Крылова или как его там.

— Погладь киску, ей это очень приятно! — прошептала Даша.

Юрка как можно невесомей, но уже совсем самостоятельно провел ладонью по волоскам и складочкам тела, которые эти волоски прикрывали.

— Хорошо, — похвалила Даша, погладив Тарану руку. — Ты очень ласковый… Киска тебе спасибо скажет.

Это было очень приятно слышать, но Таран ощущал, что все благоговение, которое он испытывал перед этой девушкой, улетучивается с каждой секундой. Больше того, он как-то исподволь стал понимать, что Даша лишилась девственности вовсе не после сегодняшнего изнасилования, а гораздо раньше. Только признаться в этом самому себе он не мог.

А Даша уже потянула его руку дальше, то есть вниз, в промежуток между ляжками.

— Вот тут, — жарко прошептала она, — самое-самое главное! Нравится?!

Конечно, нравилось. Руке нравилось, наверное, какому-нибудь там спинному мозгу — тоже. Потому что Юркин «прибор», который как-то сам по себе реагировал на эту Дашину «экскурсию», принял рабочее положение, аж одеяло приподнял, обретя литую твердокаменность. Таран ведь был вполне нормальный и к тому же очень даже здоровый парень, который в отличие от большинства знакомых сверстников мало пил, почти совсем не курил и уж тем более — с наркотой не знался. У него энергии было — будь здоров! Пока он регулярно спортом занимался — избыток ее, а в последние месяцы она только на драки уходила. Наверное, если б Даша не оккупировала его душу, могла бы и на других девок тратиться.

Да, именно так! Сейчас, держа руку там, куда еще сегодня утром и мысленно заглянуть стеснялся, Таран себя впервые почувствовал чокнутым, по меньшей мере, просто дураком. Стоило, блин, три года ждать, сочинять возвышенные, хотя и неумелые стишата, рисовать портретики, писать многостраничные письма! Трепетать, вскрывая конвертики с московскими штампами, а потом по десять раз перечитывать Дашины послания и даже нюхать их, пытаясь уловить слабенький аромат ее духов, исходящий от бумаги! Когда здесь, рядышком, в родных дворах, по родным улицам расхаживали многочисленные, разномастные, разнохарактерные и разноформые, но в среднем — точно такие же Даши, Маши, Саши, Гали, Вали, Нины, Зины и прочая, прочая, прочая… Только без вывертов и лишнего «столичного» понта, которых у этой, конкретной Даши было слишком много. И которая, видя, что он, идиот, с ума по ней сходит и пылинки с нее сдувает, попросту, по большому счету, играла с ним, как кошка с мышонком. А в Москве, надеясь подцепить столичного мужа, наверняка погуливала. Только скорее всего не больно удачно. Раз вернулась сюда и теперь и Юрке мозги пудрит…

Никто не слышал грохота, с которым рухнул сверхвысотный Храм Любви к Даше, который Юрка Таран три года упрямо возводил в своей душе. Наверное, если б услышали, то подумали бы, что атомная бомба взорвалась! Под руинами этого храма погибли страшной смертью и все высокие чувства, и романтизм, и идеализм, и те хрупкие розовые очки, через которые Юрка, вообще-то имевший вполне нормальное зрение, смотрел на обожаемую им Дашу.

А потому, когда осела пыль от этой незримой катастрофы Юрка увидел перед собой то, что должен был увидеть по законам диалектического или скорее вульгарного материализма. То есть несколько десятков килограммов вполне приятной на ощупь женской плоти. Которой он, как начинающий мужчина, вполне мог воспользоваться для приобретения очень полезного опыта. Первого, но не последнего!

Таран уже без прежней трепетности, но не грубо, пощупал Дашу снизу. Обстоятельно пощупал, неторопливо. Пошевелил пальцами волосики, провел по скользким складочкам подушечками пальцев, а потом мягко пропихнул один палец внутрь, повертел им легонько, покрутил — исследовал незнакомое место.

— Балуешься? — прошептала Даша и крепко сжала ляжками хулиганствующую пятерню. И в тот же миг цапнула Тарана за напряженный конец, нежно, но очень уверенно. Даже если б Юрка еще не разрушил Храм, упоминавшийся выше, то после этого цапа он уже догадался бы, что Даша имеет некоторый опыт в обращении с такой техникой. А если б сам имел опыт, то и вовсе сообразил — практика у этой дамы солидная…

— Хорошенький… — Дашина ладошка и пальчики с ласковой бесстыжестью щупали Тараново хозяйство, словно бы на прочность проверяли. — Пойдем в гости, мальчик?

Таран не стал спрашивать куда. Он примерно знал дорогу. И был уверен, что верный конь не подведет, что называется, в полевых условиях. И когда Даша плавно раздвинула ножки, сразу же мощно воткнулся в самое оно — жаркое, мокрое, скользкое…

Вдул! Засадил! Впиндюрил! Все эти словечки, которые он столь часто слышал и произносил в компаниях шпаны, но никогда даже мысленно не употреблял в отношении Даши, теперь так и заплясали у него на языке. Потому что бывшее божество сейчас и так низко пало в его глазах, что ничего иного не заслуживало.

Юрка резко отбросил назад сковывавшее его одеяло, навалился на Дашу, не то испуганно, не то восторженно пискнувшую, и жадно припал к губам, крепко сдавив в объятиях ее гибкое, длинноногое тело. Обжегся о жаркую, ласковую кожу и стал нетерпеливо шарить по нему руками. А потом жадно, упруго заерзал, аж рыча от страсти…

— Ой, мама-а! — простонала Даша. — Сумасшедший! О-ой! О-ой!

Наверное, если б все это случилось до «разрушения Храма», Таран испугался бы, по крайности спросил бы Дашу: «Тебе больно?» Но сейчас Юрка ее ни шиша не жалел, тем более что пару раз смотрел по видаку порнуху и помнил, что бабы, которых там трахали, охали и визжали точно так же…

Неприятности Седого

Шел второй час ночи. Господин Седых с легкой тоской смотрел на то, как молодой крупье в малиновом пиджаке отгребает лопаткой вместе с другими и его стопку фишек… Получалось, что две с половиной тыщи баксов уже ушли. А начинал нормально, три раза в цвет попадал.

Седой раздумывал, поставить еще или поехать отсыпаться, когда затюлюкал мобильник. Пришлось отойти от рулетки в сторонку и отозваться:

— Алло!

— Доброй ночи! — прогудел голос Васи Самолета. — Чем занят? Трахаешься?

— Шарик гоняю… — ответил Седой, ощущая беспокойство.

— Подъезжай в офис минут через двадцать. Разговор есть.

Ничего хорошего это не означало. Вася его явно не развлекаться приглашал. Что стряслось?

Вопрос, отыгрываться или нет, закрылся сам собой. Уже через четверть часа бразильско-елабужский «Шевроле-Блейзер» въехал во двор «Супермарины». Ночная вахта пропустила его без особых задержек, видать, была предупреждена загодя.

Во внутреннем дворе сейчас стояло только две машины. Бронированный «пятисотый» Васи и «Гранд-Чероки» сопровождения. Встретил Седого все тот же Рома, усталый и не такой вежливый, как в прошлый раз. Кроме того, с ним было два жлоба из охраны Самолета.

— Прошу, господин Седых, — пригласил Рома. — Остальные здесь подождут.

Седой сразу уловил в Ромином голосе некую издевочку. Дескать, что тебя ждет у шефа, гражданин Седых, я, в натуре, не знаю, но ты на всякий случай подмойся…

Встретились там же, где в прошлый раз, но коньяку Вася не предложил. Руку, правда, подал, но глаза из-под набрякших век смотрели мрачно. Рома и жлобы вышли.

— Ну, рассказывай, кореш! — произнес Вася спокойным тоном. — Ты, говорят, уже мое поручение исполнил насчет журналюги? Отчитайся, пожалуйста, как да что.

Какой-то подвох был, но Седой был убежден, что по части исполнения этой задачи ему нечего стесняться.

— Как скажете, хрестный. Вам как, вкратце или подробно?

— Да лучше подробно. Как людей подбирал, как обеспечивал — все как есть!

Нет, Самолет был явно чем-то недоволен, хотя Седой еще два часа назад был информирован о том, что все прошло штатно и без проколов. Ну и доложил, естественно, Васе условной фразой об исполнении.

— Пожалуйста, — слегка волнуясь, начал Седой. — Все четко. Парня подобрал — гроза района, второразрядник по боксу, из секции выгнали, но метелит всех только так. Ахмеду моему нокаут заделал. Пригласил на работу, но не оформил. Ему лично ничего не говорил. Все обштопали через бабенку, которую Моргун из Москвы привез, — наша местная, но в столице по вызовам работала и в порнушке снималась. Артистка, короче. Этот пацан в нее влюблен по самые уши и даже глубже. Девка привела Тарана к двери, и они этого Крылова отработали… Минут пятнадцать все заняло, потом они слиняли. Ну, и мы уехали.

— Все? — произнес Самолет, сузив и без того заплывшие жиром глазки. И встал, что очень не понравилось Седому.

— Все, — с чистой совестью произнес Седой, тоже поднявшись с кресла.

— Совсем все? — переспросил Вася.

— Да…

Бац! Тяжелый, увешанный перстнями кулак Самолета коротким ударом долбанул Седого в живот, точно под дых.

— Ух! — Седой согнулся. — За что, хрестный?

— За работу, понял? Аванс! — осклабился Вася. — Получка тоже будет…

В комнатке вновь появились жлобы. Да, эти такую «получку» обеспечат — минимум месяц в травматологии полежишь… Седой хватал воздух, пытаясь срочно восстановить дыхание. Самолет толкнул его в кресло.

— Садись, козел, и слушай сюда! — Вася сцапал Седого за галстук. — Ты все завалил, сука, понял?! Мало того, ты нас всех подставил, гад! Колись, быстро!

— В чем колоться-то? — простонал Седой и получил крепкий удар в грудь. — Объясните, блин, в чем дело?

— Не знаешь? — Вася был убежден, что Седому есть в чем сознаваться, но, видимо, решил, что для начала стоит его припереть к стенке окончательно. — Хорошо, объясню, падла. Твой пацан и стерва вырубили не того. То ли обознались, то ли нарочно, но они затоптали не Крылова, а совсем другого. Мужика, которого Жора Калмык посылал на квартиру к этому журналюге забрать одну нужную вещичку. А этого писаки там вообще не было, усек?! Усек, спрашиваю?!

И Вася еще раз двинул Седого под дых. Седой, правда, уже не расслаблялся, а потому удар пришелся в брюшной пресс.

— Усек, конечно! — воскликнул он. — Но я-то при чем, хрестный? Кто ж знал, что Калмык туда своего мужика пошлет?!

— Ты, падла, должен был знать, есть Крылов дома или нет! В редакции все узнать, где он и что делает. Сгонять кого-нибудь до квартиры. Наконец, этому своему боксеру морду его показать. А то, блин, увидел свет в квартире и — фьють! — послал морду чистить. Вот они и наработали, е-мое, не рассчитаешься! Калмык нам подставу шьет, понял? И не тебе, морда, а мне!

— При чем подстава-то, хрестный?

— Ну, ты, блин, либо совсем тупой, либо шибко хитрый! Вещичка, которую мужик от Калмыка должен был взять у Крылова, — это кассета с записью, на которой Калмык со своим сватом из областного УВД толкует. А ее, блин, менты на трупе нашли. Она уже завтра, может быть, у прокурора лежать будет. Улавливаешь, козел?

— Это ж случайность, хрестный! — забормотал Седой. — Это ж совпадение дурацкое! Как два снаряда в одну воронку!

— Мне, Ваня, это по фигу! — прорычал Самолет. — Калмык — это не шутка, понял? Он такую войнушку заделать может, что нам отсюда, из области, мотать придется. И его мент прикормленный ему поможет. Улавливаешь?!

И еще раз под дых! Но это Седого, как ни странно, порадовало. Бьет не по роже, значит, не хочет, чтоб Седой перед своими корешами светился фингалами и ссадинами. То есть, возможно, живым оставит.

— Короче, — сказал, отдуваясь, Самолет, — я с Калмыком немного побазарил и напряг немного погасил. Решили, что каждый свою проблему будет сам улаживать, а тех, кто уделал его парня, я ему отдам. Для начала — твоего боксера и шлюху. Они их сами поспрошают и будут делать выводы. Поэтому они им нужны живые и свеженькие, усек? И именно те, а не другие. Если, упаси тебя Бог, не тех отдашь — сам пойдешь на съедение. И если не найдешь их до завтрашнего… то есть уже сегодняшнего вечера — тоже. Улавливаешь?

— Да, — облизнул губы Седой.

— Тогда запоминай башкой. Как ты их будешь брать — мне по фигу. Но привезти должен на заброшенный склад вторсырья в пятнадцати верстах от города. Бывал там?

— Бывал, — кивнул Седой, ощущая заметный холодок. Место, куда его намыливал Вася, было хоть и недалече от города, но жутко глухое. И никто не мог дать гарантию, что ребята Калмыка, когда он привезет туда Тарана и Дашу, не прихватят и его для счета. То, что его там почикают независимо от результатов допроса, было почти однозначно. А помирать в тридцать два года — хоть его и звали Седым, но не от седины, а от фамилии Седых — он еще не хотел.

— Раз бывал, проблем меньше, тогда дорогу объяснять не буду. В общем, парень с девкой должны быть там до 17.00. Не успеешь — пеняй на себя. Тогда лучше сам удавись, чтоб другие не пачкались. Все, вали! Не задерживаю…

Седой выходил на двор помятым, но с некоторой надеждой на продолжение жизни. Телохранители Пятак и Микита, так же как и водитель Фома, скромно ничего не спрашивали. На морде синяков нет — значит, все в порядке. За сохранность тела своего бригадира при визитах к Васе они не отвечали.

— Поехали! — мрачно приказал Седой. — В «Атлет»! Времени, конечно, было еще много. Можно сказать, вагон, но ждать до 17.00 Седой не собирался. Лучше всего было ехать и брать молодых прямо сейчас, тем более что Дашка намекала, будто жаждет все-таки переспать со своим воздыхателем. Благо, представился случай объяснить давным-давно утраченную невинность вполне благородной причиной — изнасилованием.

А вообще-то ловкая баба и понятливая. Потому что жадная до денег. Когда Моргун ее привел в качестве кандидатки в массажистки для сауны, она, не моргнув глазом, запросила 300$ в месяц плюс все, так сказать, «чаевые» и «договорные», бесплатная охрана и занятия шейпингом.

Конечно, Моргун человек свой и лежалый товар не подкинет. Дашка того стоила, тем более что девка явно не выглядела забитой. Рабыни Седому по жизни надоели, и он согласился на эти лихие условия. Правда, пожелал, чтоб она подробненько рассказала про свою биографию. И — о удивление! — узнал насчет ее целомудренного романа с Тараном. Тем самым, которого он пригласил на работу в «Атлет», случайно встретив на рынке. Седой действительно кое-что слышал о «грозе района», даже беспокоился, не подрастает ли поблизости лидер новой бригады, но, когда увидел после драки с охранниками, понял — просто пацан, к тому же наивный до степени лоха. Когда же увидел, как он отработал три раунда и долбанул Ахмеда, решил, что он станет исполнителем по Крылову. Нет слов, и парня, и девку жалко — могли бы пригодиться… Но если речь идет о голове самого Седого — увы, он сделает все, чтоб эта голова осталась на плечах, даже если с этих недоделков Жора Калмык шкуру снимет.

Теперь надо чисто технический вопрос решить. Как прибрать Тарана с Дашей, чтоб не было особых подозрений и большого шума. Потому что их надо брать живьем, а в этом случае второразрядник с убойным ударом правой может неприятностей наделать. Без шума не получится. Слишком много свидетелей — это всегда плохо.

Кроме того, надо точно знать, все-таки у Дашки они или у Юрки. Спать вдвоем можно и там, и там. Не худо бы сперва проверить по телефону, но телефона Тарана у него нет. Может, все же он у этой Дарьи устроился? Ее телефончик у Седого был записан, и он тут же вытащил свой мобильник.

Хотел набрать сразу же, но призадумался. А что, если они просто-напросто не станут брать трубку? Ребята молодые, трахаться могут много, тем более Таран, судя по всему, три года этой кобылки дожидался. Да и вообще, сон у них может получиться очень крепкий с устатку, не разбудишь сразу. Могут и вовсе телефон отключить.

Нет, надо ехать прямо так. Без звонка. Но это тоже стремно — не откроют, и все. Ломать дверь? В два часа ночи рискованно, опять же девка говорила, что квартира стоит на сигнализации Это нужно искать спеца, чтоб отключил, а такого у Седого в бригаде нет, он квартирами не занимается.

Может, отложить все до утра? Подремать в машине, а когда парень соберется домой — перехватить у подъезда. Седого он не испугается, разве что заволнуется из-за того, что прогулял вечернюю уборку. Ну, если Седой не будет делать строгое лицо, а просто предложит съездить в «Атлет» — дескать, приберешься с утра, прогула не будет! — Таран ничего не заподозрит.

Но тут загвоздка есть. У подъезда два выхода. Значит, надо либо держать кого-то на лестнице, либо ставить две машины сразу, что наведет Тарана на всякие ненужные мысли. А если не поставить, то он запросто может выскочить среди ночи и уйти домой, где у него, кстати, отец с матерью имеются. А эти сына так просто, без долгих разговоров и расспросов, не отдадут.

Нет, придется все же набрать Дашин номер. Это самое простое.

Набрал и стал ждать. Порадовали длинные гудки, значит, не отключились. Но трубку долго не брали, Седой в это время порядочно волновался. А ну как их тут просто нет? Может, с перепугу вообще удрали куда-нибудь?

Бальзамом на душу был голос Даши. Сонный-пресонный:

— Але-е…

— Дашенька, доброй ночи! Это Иван Андреевич…

— Я поняла-а, — зевнула Даша.

— Юра у тебя?

— Ага-а… Спит.

— Я сейчас подъеду, ладно?

— Зачем?

— Затем, что вы срочно нуждаетесь в помощи, — тоном заботливого домашнего врача произнес Седой. — У вас очень сложное положение.

— Это из-за того? — Голос Даши резко сменил интонации. Она, должно быть, быстро врубилась в ситуацию.

— Да, из-за того! — быстро ответил Седой и тут же отключился, чтоб она не назвала невзначай чего-нибудь существенного, ибо на мобильной связи слухачи сидят часто.

Впрочем, Даша тоже не была дурой, чтоб задавать по телефону слишком конкретные вопросы. Она была значительно больше посвящена в курс дела, чем Юрка, и понимала, чем им грозит излишняя «гласность».

Едва повесив трубку, она тут же затормошила спящего Тарана.

— Юрик! Проснись же!

— Чего-о… — проворчал Юрка. — Умотался я, спать хочу!

— Просыпайся! Тебе Седых звонил!

— Иван Андреич? — Юрка протер глаза.

— Да! Он сейчас сюда приедет.

— Зачем? Откуда у него твой телефон? — Таран просыпался помаленьку, намного медленнее, чем его подруга.

— Ты забыл, что мы в подъезде натворили?

— А откуда он знает?

— У него спроси… Одевайся!

В этот момент джип Седого уже подкатывал к дому со двора… В подъезд зашли втроем, но Пятака и Микиту Седой оставил этажом ниже, чтоб не пугать детей раньше времени.

В квартиру он позвонил один. Открыл Юрка, уже успевший надеть дареные вещи. Даша встретила Седого в халатике, с явно встревоженным личиком.

— Как вы меня нашли, Иван Андреич? — удивился Юрка, едва захлопнув дверь за Седым.

— Позволь мне это пока не объяснять. Вы что натворили там, на Симеоновской, а?! — Седой говорил теперь тоном доброго учителя, которого сильно подвели любимые ученики. — Ты знаешь, что вы человека убили?!

— Мы?! — Юрка попытался изобразить полную невинность на роже.

— Да, вы! Вас милиция ищет. Собака взяла твой след и привела их, представь себе, в мой «Атлет»! Хорошо, что не прямо сюда. Хорошо, что у меня среди милиции друзья есть. Удалось уговорить не брать вас сразу. Иначе — все, уже не выдернешь. В общем, у вас есть пятнадцать минут на то, чтобы собраться и уехать со мной в одно надежное место. Там вас не найдут, а потом, я думаю, удастся все это дело спустить на тормозах… Собирайтесь!

На заброшенном складе

Собирались недолго. Даша быстренько натянула какой-то джинсовый костюмчик и кроссовки, Юрка вышел в чем был — в майке, тренировочных и в шлепанцах. Ну, не зима, сойдет!

Наверное, будь Таран не такой сонный и более опытный в жизни человек, он бы не сразу поверил речуге Седого. Наверное, хотя бы какие-то вопросы задал. Но он со сна понял только одно: история на Симеоновской известна ментам, а у него не было ни малейшего желания угодить к ним в лапы. У Юрки было четыре детских привода, ему уже один раз пообещали ВТК, но до суда не довели. Теперь могли вспомнить. И если этот гад Крылов действительно загнулся, то доказать, что его били за дело, а не из хулиганских побуждений, будет сложновато. 105-я! Это не шутки!

Когда «Шевроле-Блейзер» выкатил со двора и помчался по ночному городу, Таран тоже не стал задавать вопросы, хотя у него они уже появились. Например, как именно господин Седых будет спускать дело на тормозах и какой его личный интерес во всей этой истории? Наконец, откуда он узнал, что Юрка ночует у Даши? И уж совсем непонятно, как он узнал не только адрес, но и домашний телефон, да и вообще о том, что эта самая Даша существует? Но Юрке не хотелось эти вопросы задавать. Он уже начал понимать, что не все чисто, и даже то, что Даша его дурила. Поэтому лучше пока не вякать. Ясно, что Седой не из института благородных девиц, и при нем еще три парня. Пятака и Микиту Таран видел на ринге и хорошо понимал — тут ему ловить нечего. Так что возбухать и даже задавать лишние вопросы — не стоит. Хрен его знает, к чему это может привести.

Пусть эти дяди думают, будто Таран совсем тупой и ничего не подозревает. Пока ведь везут нормально, не бьют, не вяжут. Может, и впрямь просто хотят спрятать. Тем более по убивать этого козла Тарану не заказывали, денег не давали…

Седой тоже сидел и помалкивал. Конечно, он был рад, что с Тараном и Дашей все обошлось прекрасно, без шума и парень оказался даже более простодушным, чем он о нем думал. Но вот лично для него еще далеко не все было ясно. Да, и он, и все трое его сопровождающих были при пушках. Но фиг его знает, сколько там, на этом чертовом складе, будет народу? Калмык, по слухам, имеет за собой тридцать, а то и сорок стволов, у них автоматов больше двух десятков. Если б областной смотрящий не развел зоны по справедливости, Калмык со своей братвой запросто мог вымести Васю из города. Только дипломатические способности Самолета и его приверженность понятиям, которые он по толковищам показывал, смогли утрясти все вопросы без крутых стрелок. Смотрящего уважали — он беспредела не любил. Но Калмык, конечно, искал повода, чтоб сделать Васе плохо. И если все то, что Самолет сказал Седому в промежутках между ударами под дых, — правда, то смотрящий вполне может понять все как подставу. А это смерть! В первую голову — Васе, а потом и остальным, возможно. И очень может быть, что Калмык потребовал к себе на разборку не только Тарана и Дашу, но и Седого. Просто Самолет не стал Седому об этом говорить, допустим… В общем, может статься, что Седой сам себя везет на заклание.

Автомобиль уже выехал из города, прокатил восемь километров по более-менее освещенному шоссе и свернул налево, в лес, на щебеночную темную дорожку, ведущую к свалке — старому песчаному карьеру, до половины заваленному грудами мусора. Дорога эта спускалась на дно карьера и, описав несколько извилистых изгибов, добиралась до самой дальней и самой глубокой выемки, где и находился бывший склад вторсырья. Когда-то там прессовали в тюки бумагу и картон, сваливали металлолом и всякие прочие хреновины, которым еще можно было найти применение в народном хозяйстве. Сейчас все это было заброшено государством и приватизировано через какое-то подставное лицо Жорой Калмыком. На макулатуре он, вестимо, особо не обашлялся, но внутрь тюков, идущих на переработку на бумажные комбинаты, можно было запросто запрятать несколько полиэтиленовых пакетов с белым порошком — и хрен кто догадается! Ни одна собачка ни черта не учует через этот свалочный духан! В металлоломе тоже много чего пряталось — от медного кабеля до пулеметных стволов. Там и запчасти для атомной бомбы можно было сховать — если б покупатели нашлись.

Седой и его ребята эти места знали. Именно поэтому чем ближе подъезжали к свалке, тем больше их бил мандраж. Они хорошо представляли себе, что если их тут уроют, то это — до Второго Пришествия, не меньше. И поэтому вся их судьба зависит от того, как именно и о чем договорились Жора Калмык с Васей Самолетом. Впрочем, даже если Самолет и не собирался отдавать Седого, мало что могло помешать Жоре сцапать Ивана Андреевича и начать ему кишки на перо мотать. Разве что те четыре пистолетных ствола, которые имелись у него и его спутников. Но эти стволы могли помочь лишь подороже продать жизнь да избавить от лишних мук.

Даша, наверное, была единственной, кто особо не переживал. Она чувствовала себя защищенной в обществе четырех крепких мужиков. Прикорнула к Юркиному плечу и дремала, потому что проспать сумела не более часа, а до того немало «потрудилась». Правда, то, что у нее было с Юркой, делалось в охотку и забесплатно, но она привыкла считать это дело работой…

Юрку тоже в дрему тянуло. Он-то куда больше сил отдал. У него еще и сейчас крутились перед глазами картинки первых в его жизни любовных безумств, которые прочно на всю жизнь врезались в память. Второй и третий раз они трахались при свете той самой оранжевой настольной лампы, которая стояла у Даши на письменном столе, а потому Таран не только кожей чуял, но и глазами видел. Ух, что там было! Правда, все это еще и еще раз подтверждало, что Даша в своем настоящем виде — просто бесстыжая, молодая, но огни и воды прошедшая баба. У него вертелось на языке и другое слово на букву «б», хотя он еще не знал, насколько близок к истине.

Но все же эти самые приятные воспоминания вовсе не застили Тарану суровой реальности жизни. Не нравилось ему, куда катит джип. Он, правда, не очень хорошо знал окрестности города, но уже по запаху чуял, что они приближаются к свалке. А свалка — это не то место, где удобно живых людей прятать. Там удобнее мертвецов ховать. Единственное, что пока утешало, так это сознание того, что он вроде бы ни в чем не замешан, ни черта не знает и бандитам его, в принципе, не за что мочить… Утешение, конечно, было эфемерное — Таран прекрасно понимал, что замочить могут просто так, для страховки. Кроме того, ежели вдруг окажется, что этот Крылов, которого они с Дашей невзначай затоптали, был вовсе не режиссер, а бандит, да еще и приятель Ивана Андреевича, тогда дело совсем иной оборот примет!

Самое удивительное, что сам факт убийства Таран еще не очень воспринимал. То есть он усек, что вроде бы тот, кого они били, умер, но то ли со сна, то ли еще почему-то, его еще не пробрал настоящий страх по поводу собственного деяния. Статью припомнил, в камеру не хотелось, а вот осознать, что теперь стал убийцей, еще не мог. И то, что Даша, хоть и прошмандовка порядочная, но, в общем, симпатичная и милая, тоже соучастница убийства, пока не прочувствовал.

Наконец фары джипа высветили из темноты дощатый забор, а затем машина подкатила к деревянным воротам грязно-зеленого цвета, запертым на висячий замок. В отсветах фар по бокам просматривались обросшие травой и кустами склоны карьера, похожие на горное ущелье.

— Что ж нас не встречают-то? — произнес Седых преувеличенно бодрым голосом. — Погуди!

Водитель нажал клаксон, и в воротах открылась узкая калитка. Из нее показалось двое хмурых мужиков в камуфляжках, с помповыми ружьями в руках.

— Нас Вася прислал, — немного нервно произнес Седой, высунувшись в боковое окно.

— Хорошо, — кивнул один из охранников. — Выгружайте парня с девушкой.

У Седого от сердца отлегло.

— Так, — сказал он Тарану. — Эти ребята об вас позаботятся. Слушайтесь их обязательно! В общем, выходите, а то нам надо еще отоспаться до утра…

Таран вылез, за ним, позевывая и мало что соображая, вышла Даша.

— В калитку идите! — произнес охранник довольно равнодушным тоном, и Юрка с Дашей не торопясь направились к воротам. Никто не наставлял на них оружие, не орал, не подгонял. Юрка даже не обернулся, когда джип, круто развернувшись на дороге, полным ходом понесся в обратном направлении. И уж конечно, не видел, как Седой, испустив вздох облегчения, перекрестился и сказал по адресу их с Дашей:

— Ну, царствие им небесное!

Тарановы волнения несколько ослабли. Он увидел какие-то освещенные фонарями приземистые строения. Похоже, их действительно прятать привезли, а не убивать. Там, где они проезжали перед этим, среди куч мусора, и пристрелить, и труп спрятать было удобнее.

— Давайте, молодежь, вон в ту дверь! — пригласил охранник, указывая на некое кирпичное строение с облупленной штукатуркой. Дверь, на которую он указывал, располагалась между пожарным щитом, на котором висели багор, топор, лопата и огнетушитель, и стендом «Доска почета», где еще сохранились рамочки, в которые некогда помещались портреты передовых помоечников.

— Фу-у! Как тут пахнет! — наконец-то пожаловалась Даша.

— Ничего, — хмыкнул сопровождающий. Второй охранник задержался у калитки — запирал ее на засов. Юрка и Даша поднялись на невысокое крылечко по шатким скрипучим ступенькам. Дверь была не заперта, и это тоже воспринималось благоприятно — как знак того, что их не собираются лишать свободы.

Судя по всему, помещение, располагавшееся за дверью, служило чем-то вроде караулки. Тут стоял стол, имелась вешалка, на которой висели постовые дождевики, на стене красовалась какая-то схема эвакуации на случай пожара, имелся сейф, то ли для секретных документов, то ли для табельного оружия. При всем этом тут же находилась двухконфорочная электроплитка, где на одной конфорке шкворчала жареная картошка с мясом, а на другой кипятился чайник.

— Поесть не хотите? — предложил тот, кто сопровождал.

— Спасибо, — морщась от тяжелого свалочного духа, который здесь, в помещении, тоже ощущался, поблагодарила Даша, — не знаю, как Юра, а мне что-то не хочется.

— Как хотите, — пожал плечами охранник, сразу поняв, в чем дело. — Запах у нас, конечно, не лесной, но чем богаты, тем и рады. Вы, как я понял, к нам не на один день, так что лучше привыкайте помаленьку. Раз есть не хотите, значит, на ночлег устраивайтесь. Вас вместе положить или порознь?

— Вместе, — тут же ответила Даша.

— Отлично, меньше проблем. Пройдемте, покажу! Гостеприимный охранник, проявив недюжинную силу, откатил вбок тяжелый сейф. Он, как оказалось, был снабжен колесиками. За сейфом обнаружилась дверца, запертая на ключ. Охранник отпер дверцу, и оказалось, что за ней находится стенной шкаф. Однако охранник ловко отодвинул вбок всю деревянную коробку шкафа, за ним пряталась комнатка без окон со столом, двумя стульями и довольно широкой койкой, с подушками и одеялом, но без белья. Стены были из плохо оструганных, но плотно пригнанных досок, прибитых вертикально. От пола до потолка было метра два, не больше.

— Пока так переночуете, — развел руками охранник. — Мы не знали, что вы так скоро приедете. Думали, днем или утром. В общем, спокойной ночи! Извините, но придется запереть вас тут.

— Извините, а в туалет как? — побеспокоилась Даша.

Охранник вместо ответа потянул за гвоздь, вбитый в одну из досок, и оказалось, что эта и ближайшие к ней две другие доски составляют дверцу, за которой находится совсем маленькая клетушка с дырой в полу.

— Ванны с душем не предусмотрели! — усмехнулся охранник.

Затем он помахал рукой Тарану и Даше, после чего вышел, закрыв коробку стенного шкафа, запер дверь и накатил сейф на место.

— Господи... — вздохнула Даша. — Куда ж мы попали, а?

— Да уж… — согласился Таран. — Не хуже тюрьмы получается…

— Тут от одного воздуха можно сдохнуть! — Даша беспокоилась совсем не о том, о чем следовало. Впрочем, Таран, как ни странно, пока не находил причин для беспокойства. Наверное, если их действительно решили спрятать от ментов, то это лучшее место. В конце концов, лучше неделю или даже месяц прятаться здесь, чем год дожидаться суда в СИЗО, а потом еще лет десять или больше сидеть на зоне.

В то, что их сюда привезли не убивать, Таран уже уверовал. Ясно же, что, если б речь шла об убийстве, их бы не стали на ночлег устраивать… Конечно, ему следовало бы подумать, например, о том, каково будет его родителям узнать, что сына менты ищут, или не знать, куда он подевался целую неделю. Но у Юрки на этот счет мыслишки только чуть-чуть промелькнули и испарились. Родители его никогда особо не волновались, где сынок гуляет. Правда, они уже вторые сутки не пили, а следовательно, могли и поволноваться. Но Таран надеялся, что с расстройства они наверняка нажрутся, а потом войдут в штопор и переживать не станут. В общем он чувствовал себя спокойно и больше всего сейчас хотел спать. Тем более что у него глаза слипались.

— Ладно, — сказал он Даше. — Давай лучше спать ложиться. Утро вечера мудренее…

— Господи, — брезгливо взявшись рукой за краешек одеяла, произнесла она. — Да они небось эту постель со всеми прибамбасами сюда со свалки притаранили… Тут и блох, и вшей, и чего хошь поймать можно!

— Ничего другого нету, — сказал Таран и бухнулся на постель, не раздеваясь. Даша еще раз тяжко вздохнула и улеглась рядышком. Конечно, им в таких антисанитарных условиях любви не хотелось, поэтому спали они на сей раз совершенно безгрешно и целомудренно.

В это время охранник за стеной набирал номер своего непосредственного шефа, некоего Костыля, который отвечал за этот свалочный объект в Жориной конторе. Юрка и Дашка этого разговора не слышали, иначе провели бы ночь куда менее спокойно. Конечно, охранник говорил не открытым текстом, но кое-что понять было можно.

— Привет, корешок! Чалдон тревожит. Седой мне уже привез гостей, как понял?

— Ни фига себе! — удивился Костыль. — Видать, Самолет его здорово наскипидарил! Как устроил? Жалоб нет?

— Нормально все. Легли вместе, проблем не наблюдается. Волнений особых тоже… Есть, правда, не стали — вонизма испугались.

— На всякий случай приглядывай, чтоб все было в ажуре! Смотри, чтоб гулять не ушли, понял?

— Не уйдут, не переживай!

— Завтра будь готов, Чалдоша. К тебе высокие гости намыливаются!

Вот если б Юрка услышал эту последнюю фразу, то заволновался бы наверняка. Но он ничего не услышал, потому что, едва уронив голову на подушку, заснул намертво. И Даша, пригревшись около него, уснула совсем спокойно, хотя они, как уже упоминалось, знала обо всей подоплеке избиения на Симеоновской гораздо больше, чем Таран, а потому имела гораздо больше оснований волноваться…

Те же и Жора

Таран проснулся оттого, что открылась дверь, и в комнатушку, где они с Дашей ночевали, вошло сразу несколько человек.

— Привет, голубки! — пророкотал чей-то бас. — Не помешали случайно?!

Юрка продрал глаза и увидел пятерых мужиков, по габаритам не уступавших Пятаку и Миките. Тяжеловесы-супертяжи, туго обтянутые ветровками, надетыми поверх маек, в тренировочных штанах и тяжелых кроссовках с толстыми подошвами. Рожи небритые, шрамоватые, наглость так и прет. Даша, сидя на постели, испуганно вертела головой. Таран тоже сел, еще не очень врубившись в обстановку.

— Собирайтесь, малыши! — произнес тот же голос. Он принадлежал налысо бритому, брюзгловатому мужику, самому крупному среди этой пятерки.

— Ну чо, не ясно, что ли? — рявкнул еще один, пониже ростом, у которого под ухом краснел кривой, не очень давний шрам. — Помочь, что ли, в натуре?!

Юрка встал, и его тут же взяли под руки двое.

— Идем, кореш! Дрыгнешься — пожалеешь…

Таран еще не очень понимал, в чем дело. Может, это вообще менты? Даша, конечно, таких иллюзий не питала. Но прибывшие граждане ее настолько напугали, что она и пискнуть не смела. Потому что она, в отличие от Тарана, неоднократно общалась с бандитами и хорошо понимала, какие могут быть неприятные последствия, если начать визжать и упираться…

Таран тоже не упирался и позволил себя вывести сперва из комнатки в караулку, потом во двор. Их быстрым шагом повели куда-то в глубь склада, мимо тюков с прессованной макулатурой и тряпьем, груд железного лома, в какое-то длинное кирпичное строение под шиферной крышей, без окон, с железными воротами на торце.

— В чем дело-то? — Этот вопрос Юрка задал уже тогда, когда оказался внутри здания. Там тоже лежали многочисленные тюки с бумагой. Оставался только узкий проход, по которому мог проехать автопогрузчик.

— Куда ведете, блин? — еще раз спросил Таран.

— Помалкивай, козел! — Наехавшие ребята сразу дали понять, что на долгие разговоры не настроены и объяснять ничего не собираются. Ударить не ударили, но тряхнули за локти крепко.

Пройдя метров двадцать от ворот, уперлись в поперечную кирпичную стенку, почти доверху заложенную тюками с макулатурой. В стенке была дверь, обитая войлоком, через которую Тарана и Дашу ввели в некое квадратное помещение с цементным полом. Здесь было просторнее, и под потолком горело несколько лампочек. Потолок этот подпирали бетонные столбы.

— Пристегивай! — распорядился тот, самый мощный.

Прежде чем Таран успел хоть что-то сообразить, братки подтащили его к одному из столбов, закрутили руки назад и защелкнули на запястьях наручники. Столб был квадратного сечения, а потому его бетонные углы больно врезались в плечи и руки Юрки. Да и наручники впились в тело. Любое движение стало мукой. Таран выстонал что-то нечленораздельно-матерное со злости и тут же получил крепкую оплеуху по щеке, от которой еще и затылком об столб приложился.

— Не вякай, недоносок!

Да-а! Вот влипли! Но в чем же дело-то? За что ему все это?! Может, это друганы того, с Симеоновской? И Седых Иван Андреевич — тоже их кореш?! Таран ни хрена не понимал, и от этого было еще страшнее…

Дашу пристегивать к столбу не стали. Справа от Тарана находилась сварная железная лесенка, по которой можно было подняться на верхний ярус стеллажей с тюками. Вот к этой лесенке ее и пристегнули. Даша не сопротивлялась и не кричала — знала, только хуже будет.

Потом откуда-то появились еще два парня, более благообразные, чем первые, и установили метрах в пяти перед Тараном и Дашей резное, деревянное кресло, похожее на трон. Не иначе кто-то на свалку выбросил, а эти ребята его подобрали и отреставрировали для босса. Потом эти же ребята принесли какой-то штатив, сваренный из арматуры, на котором были смонтированы в одном блоке четыре мощные автомобильные фары. Когда их включили, Таран аж зажмурился — свет не то что слепил, а прямо-таки жег глаза. Вот в этот самый момент, как видно, и появился самый главный, который уселся на свой «трон». Видеть его ни Даша, ни Таран не могли, потому что им приходилось смотреть в пол, чтобы не ослепнуть.

— Здравствуйте, дети! — произнес глуховатый, тяжелый голос, исходивший оттуда, с «трона». — Что ж вы себя так плохо ведете, а? У меня аж сердце кровью обливается, когда я вижу ваши юные лица! Такие вроде приятные, неиспорченные на вид мальчик и девочка, а влезли в такое дерьмо… Неужели вам мамы с папами не говорили, что нехорошо нападать в подъездах на незнакомых людей, а? И бить их мордой об пол?!

Даша всхлипнула, а Таран, пользуясь паузой, которую сделал босс, заорал:

— Он, сука, заманил ее и изнасиловал! Вот за это и получил!

Стоявшие с боков от Юрки мордовороты хотели было двинуть его, чтоб заткнулся, но пахан предупредительно поднял руку и сказал:

— Юноша желает объясниться… Ну, продолжай, родной, рассказывай!

Таран, постаравшись придать голосу твердость — а сделать это было ох как непросто! — изложил, как было дело.

— А она его и пальцем не тронула! — В этой последней фразе была единственная ложь, которую себе позволил Таран. — Я один бил! Она не виновата ни хрена!

— Один нескромный вопрос, юноша, — произнес босс. — А почему это ты, дорогой, пошел звонить в «Атлет»? Далеко ведь до Леоновской?

— Жетона на автомат не было… — произнес Юрка. — Да и недалеко это вовсе, минут десять пешком.

— Значит, ты хочешь сказать, что господина Седых Ивана Андреевича ты знать не знаешь?

— Почему? — удивился Таран. — Знаю! Он меня обещал на работу оформить, залы убирать. Я вообще-то в тот день уже должен был на работу выйти.

— А давно ты его знаешь?

— С позавчерашнего дня. Мы на «Тайваньском» рынке познакомились. Я там подрался немного, а он подошел с бугаями. С Пятаком и с Микитой то есть. Ну, и спросил, где я драться научился, а потом пригласил в зал на работу. Вечером я туда зашел оформляться, но у него там бланков не было. Он в зале разрешил за просто так поразмяться. У них же там ринг есть…

— Так ты боксер?

— Ну, сейчас не занимаюсь уже… Выгнали.

— За что?

— На спарринге одного перспективного нокаутировал.

— Нехорошо! Неспортивно… Ладно! Выслушал я твою версию. Значит, ты свою девушку Дашу очень любишь, верно?

— Люблю… — произнес Таран не очень уверенно. Потому что та любовь, которую он сейчас испытывал к ней, была совсем не похожа на прежнюю, возвышенную.

— Ну, а если любишь и не хочешь, чтоб ей больно сделали, то скажи честно: господин Седых тебе объяснял, что нам надо говорить, или нет?

— Не-ет… — удивился Юрка. — Он просто сказал, что нам спрятаться надо. Мол, ты этого Крылова насмерть затоптал, а менты тебя уже ищут. Ну, отвезли нас сюда и уехали. Он даже не сказал, что вы нас тут допрашивать будете…

— Правду говоришь? — спросил босс и, как видно, сделал знак мордоворотам. Хлысь! Хлысь! Юрке дали пару оплеух наотмашь. И рожу не прикроешь, и не дернешься — браслетки запястья рвут, бетонные углы давят на кости.

— Правду говорю! — заорал Юрка. — Чего бьете-то?! Я все как было рассказал.

— Это тебя, сынок, еще не бьют, а гладят, — нежно заметил босс. — И это только потому, что я очень добрый и душевный человек, который тебя считает дуриком подставленным. Если тебя, в натуре, бить начнут — ты кровью и блевать, и ссать будешь. Но это еще успеется. Покамест постоишь, подумаешь, а главное, посмотришь. И заодно немного разочаруешься, может быть… Жизнь, она сюрпризов полна! Ну-ка, отстегните девку!

Детины отстегнули Дашу от лесенки и подтащили поближе к боссу.

— Значит ты, курва, сказала ему, будто тебя изнасиловали, верно?

— Сказала… — всхлипнула Даша. — Седой велел…

— Ты слезы-то не пускай, бикса дешевая! Меня на слезу не пробьешь! Четко рассказывай, чтоб твой пацан все слышал. Сколько тебе Седой обещал? Быстро!

— Тыщу…

— Рублей, баксов?

— Баксов…

— Так. Седой ведь вроде «мясом» не торгует? Моргун тебя с ним сводил, верно?

— Да-а…

— Когда ты из Москвы приехала?

— Позавчера…

— Неправда! — ошалев от этих Дашиных признаний, заорал Юрка. — Я ее сам вчера на вокзале встречал! Утром в 11.15! Наговаривает она на себя со страху!

— Молчи, сука! — Один из жлобов двинул Юрку кулаком по ребрам. — Не разевай пасть, понял?!

— Так когда ты приехала? — переспросил босс.

— Позавчера… — стыдливо произнесла Даша. — Меня Моргун из Москвы привез. А вчера это обман был… Чтоб Юрка ничего не понял. Они с Седым решили его на этого журналиста натравить. Меня Седой хотел массажисткой в сауну устроить при «Атлете». Моргун ему по дружбе предложил. Ну, привел к Седому, ля-ля развели. Седой заодно похвастался, что крепкого пацана на рынке встретил. То есть вот его. А я взяла да и сказала, что он меня любит и непорочной считает… Ну а потом Моргун ушел, и Седой сказал, что я могу тыщу заработать, если проверну все это с Крыловым… Я ж из Москвы привезла всего ничего. Вообще могла на бабки встать, если б Моргун не выкупил…

У Юрки лицо горело, но не от тех плюх, которые ему надавали, а от того, что уши слышали. Ну, Даша! Ладно, с тем, что она не девственница, он ночью уже примирился. Но ведь она, стерва поганая, просто-напросто проституткой была!!! Ну, актриса, япона мать! Выходит, все, что с ним сейчас творится, — по ее вине?!

— Интересно, Юрик?! — перебив Дашину исповедь, произнес босс, который, должно быть, хорошо видел при свете фар Юркину ошарашенную физиономию. — Правда ведь — сюрприз?! А ты, девочка, продолжай. Как же это ты своего обожателя надула?

— Ну… Мы же переписывались с ним. Он просил написать, когда приеду. А я уже билет взяла в предварительной, вот и ответила. Ну а потом все поменялось, Моргун сам со мной захотел от Москвы проехаться…

— Чтоб потрахать ночкой? — с похотливой интонацией в голосе уточнил босс.

— Да… — с трудом выдавила Даша. — Взяли два СВ перед отходом на день раньше, а тот билет я не сдала. Ну, а когда встретилась с Седым, об этом вспомнила. Если б Юрка меня не встретил этим поездом, наверное, могло дело не пойти. Очень удачно получилось. Седой меня на машине утром отвез на последнюю станцию перед городом, посадил в вагон. В общем, я вылезла в 11.15, и Юра меня встретил…

Вот сучка! Тарана аж затрясло — какой же он лох! Выходит, Надька Веретенникова ни хрена не обозналась! И эта стерва хладнокровно, без особых угрызений совести, за какую-то вшивую тыщу баксов вертела им как хотела! Пользовалась его преданностью и любовью, чтоб втянуть во всю эту грязь… «Удачно получилось»! Ну и шкура же она, тварь продажная!

— Слушай, слушай внимательно, пацан! — произнес босс с назидательными интонациями. — Еще немало интересного узнаешь! Давай, писюха, колись дальше!

— Ну, мы с Седым уговорились, чтоб я назначила Юрке свидание в сквере на Симеоновской, в семь вечера. Он с друганами меня в свою «девятку» с темными стеклами посадили и подъехали к скверику. Оттуда мы смотрели, куда он пойдет. Чтоб обогнать его и высадить где-нибудь у него на пути. Ну, он прождал часа полтора и пошел по Симеоновской. Как раз по той стороне, где дом 32. Они мне немного платье порвали и засосы на груди поставили, для достоверности. Прямо в машине, на ходу. А потом обогнали его и высадили во дворе. Я в теремок спряталась, слезы сделала… Ну, и позвала его.

— Слезы сделала? — переспросил босс с любопытством. — Как? Глаза, что ли, луком натерла?

— Нет… — произнесла Даша. — Я просто умею себя заводить, если надо.

— Да, я и забыл! — хмыкнул босс. — Ты ж актриса как-никак! В кино снималась…

И хотя он не стал говорить «в порнухе», но произнес это так, что Таран все сразу понял. Господи, да где ж его глаза были?!

— Продолжай! — потребовал босс. — Ну, заполоскала ты ему мозги, настропалила, дальше что?

— Дальше мы с ним еще посидели. Потому что Седой с ребятами наблюдал за окнами Крылова. Из другого двора, соседнего. Седой боялся, что Крылов чужую машину приметит и заволнуется. В общем, мы с Седым условились, что, как окна зажгутся, он три раза свистнет. После этого мы пошли туда, в подъезд. А там все было, как Юра говорил…

— Все?! — спросил босс. — Ладно, избили вы этого. Дальше!

— Ну, а потом мы побежали ко мне домой. Одежду и обувь сожгли — все было в крови. Отмылись и спать легли. А в два часа ночи приехал Седой и сказал, что менты нас ищут. Отвез сюда…

— Ты знала морду этого, которого били? Фотку его тебе Седой показывал?

— Показывал.

— И ты что, падла, не могла разглядеть, что это не он?! — неожиданно взревел босс.

— Там темно было… — залепетала Даша. — А потом мне Седой сказал, что он один живет. А разве это не он был?!

— Ах ты лярва вонючая! — заорал пахан. — Девочку строишь?! Это ты вон перед своим недоделком невинной прикидывайся! Он-то лох, как дважды два, а ты зараза прожженная! Думаешь, не поймаем на вранье? Да ни хрена! «Все было, как Юра говорил»! Юра, блин, тебя, сучку, прикрывал: «Я один бил! Она пальцем не тронула!» Пальцем, ты, падла, может, и не тронула, а ногами пинала! И висок нашему парню ты, стерва, своей шпилькой протоптала! Это не я придумал, это менты с медиками рассекли! На лестнице следочек от твоего каблучка остался, а на нем — кровь и мозгов чуток!

Юрка вспомнил: да! Он уже спускаться хотел, а Даша топнула этого лежачего каблуком по голове… Ну и зараза! И он такую гадину принял за ангелочка! Там, на лестнице, когда она начала пинать Крылова или как его там, Таран подумал, будто это она просто мстит за насилие. Но, выходит, если насилия не было, то за что ж она била этого типа? Да еще и череп пробила своей подковкой! Это ведь какой силы удар нужен! Быстрый, четкий, отработанный, наверное… Такие сгоряча не наносят, тем более бабы. Во адова кукла! А он-то думал, что она в Москве Станиславского штудирует!

— Что? Страшненько стало? — злорадно произнес босс. — За мокруху отвечать надо. Тем более что ты у нас такого братка замочила, которого еще поискать надо. И больше того — ты нас подставила, курва! На том братке вещица была, которая должна была у меня лежать, а она теперь к ментам попала. Трясешься? Правильно делаешь! Потому что теперь тебе, падла, не жить. И недоноску твоему — тоже. За дурость тоже отвечать надо, хотя мне его по-человечески жалко.

— Я не нарочно! — истерически завизжала Даша, заливаясь слезами.

— Заткнись, лярва! И не визжи, еще не режут. У вас есть шанс, хотя и маленький. Вечером сюда приедет один человек. Не мент, не прокурор, но судьбы людей решает гораздо быстрее. Так вот: если он, дура траханая, услышит от тебя, что Седой это дело против Жоры Калмыка организовал, может быть, и выживешь. Дескать, слышала случайно, краем уха. Больше ничего не говори, не вспоминай. Допустим, когда тебя Седой у теремка высаживал, то будто бы пробормотал: «Теперь Калмык почешется!» Запомнила?

— Да-а… — плаксиво сказала Даша, но в голосе ее уже слышалась затаенная радость.

Таран напряженно соображал, теперь ему во всей этой катавасии многое прояснилось. Не иначе Седой выдал их тем, кто обвинял его в подставе — потому что был точно уверен, что они против него никаких показаний не дадут. А этому — не иначе он и есть Жора Калмык! — нужно, чтоб этот самый «человек, который судьбы решает», был убежден в том, что подстава была. Тогда Седого братки замочат, а Калмыку будет легче жить.

— Ну, а ты, пацан, — почти по-дружески произнес Жора, — если повторишь все так, как мне говорил, и ничего лишнего не добавишь — почти наверняка жить будешь. Само собой, если промолчишь насчет того, что я только что этой стерве говорил. Не промолчишь — сдохнешь, и очень тяжкой смертью. Понял?

— Понял, — мрачно отозвался Таран. В принципе, он был не против того, чтоб Седого замочили. Он ведь, гад, когда отправлял их сюда, знал, что их тут не пирожками кормить будут. Другое дело, что посулом Жоры даже подтереться нельзя. Не оставят в живых ни его, ни Дашку. Так что жить им осталось всего-навсего до вечера…

— Хорошо, что вы такие сговорчивые! — хмыкнул Калмык. — Я даже не рассчитывал, что так быстро столкуемся… Полтора часа сэкономил, братва. Не поразвлечься ли малость, а? Слышь, Дашка?

— Не надо-о… — пробормотала она. Но это «не надо-о» было скорее заигрыванием, чем прошением о помиловании. Это даже малограмотный в сексуальных вопросах Таран понял.

— Ну как же «не надо», когда надо? — произнес Калмык. — Такую девку забесплатно — и пропустить? Плохо о нас думаешь, девушка. Раздевайся! А то поможем…

— Может, музычку включить, Жорик? — услужливо предложил кто-то из подручных. — У нас тут есть магнитолка…

— Точно, стриптиз надо под музыку делать, — поддакнул кто-то еще.

— Заводи! — позволил Жора.

«Музычку» подобрали как раз под плавное раздевание. И Таран, который стриптиза в натуре не видел — по телику, правда, что-то похожее было! — впервые смог полюбоваться на то, как баба раздевается под музыку. Наверное, если б у него были деньги посетить какой-нибудь ночной клуб — такие даже у них в провинциальном городе уже имелись! — то он посмотрел бы на все эти телодвижения не без удовольствия. Конечно, если б там, на сцене, вихлялась какая-то другая баба. Но здесь, перед восемью сопящими мужиками (сам Таран в счет не шел!), выдрючивалась его Даша! Конечно, она уже и без этого упала в его глазах до самой низшей точки, но все-таки Юрка не ожидал того, что увидел.

Нет, он вовсе не думал, будто Даша наотрез откажется раздеваться. Потому что прекрасно знал — не так-то это просто отказать такой компании. Ясно, что, если захотят раздеть, — разденут. У Тарана руки скованы, да и были б свободны — не смог бы он ей ничем помочь. Пару фингалов одному-двум, может, и поставил бы, но не более, а его за это превратили бы в котлету. Да и настроения не было подвиги совершать. За ту Дашу, которую он, как выяснилось, сам себе придумал, Таран дрался бы насмерть, а за эту, продажную шлюху, — погибать не хотелось.

Тем не менее он все-таки ожидал, что Даша начнет раздеваться нехотя, со страхом, стыдом и так далее. То есть уступая силе, из-под палки, так сказать. Но увидел совсем другое.

Даша сделала какую-то похабную, профессиональную улыбочку, на лице ее отразилось некое желание понравиться, завоевать расположение «публики» — холуйское, продажное, проституточье. И она с этой самой улыбочкой на устах принялась вращать бедрами, плечами, животиком, грудью — и все это, между прочим, в присутствии Юрки, то есть человека, который ее любил. Нет, не было у нее никакой любви к нему, дурак он стоеросовый! А то, что случилось прошедшей ночью, — это для нее мелочевка. Так, расплатилась натурой за услугу…

Понимать Таран все понимал, но боль в душе испытывал невыносимую. Лучше б его сейчас избили до полусмерти, зарезали, сожгли живьем, но не заставляли на все это смотреть… Он закрыл глаза, но музыка лезла в уши, и образ Даши, выделывающей стриптизные па, все равно стоял у Тарана перед глазами. Конечно, Калмык и иже с ним подсвистывали и гоготали, когда на цементный пол падал очередной предмет одежды. Юрке казалось, будто все это тянется ужасно долго и полтора часа, выделенные Жорой на развлечения, давно прошли. Но на самом деле стриптиз и десяти минут не длился. Послышался очередной взрыв свиста и гогота, издевательские аплодисменты, и музыка стихла.

— Так, — объявил Жора, установив тишину, — клево раздеваешься, телка! Если б не была такая сволочь, я б тебе пару долларов в одно место всунул. За труды, так сказать… Но ты нам сильно задолжала, вот в чем дело. Верно говорю, мужики?! Ты в Москве почем за палку брала? Скажи, поделись коммерческой тайной…

— Сто пятьдесят, иногда двести баксов за ночь, — Таран не услышал в Дашином голосе даже тени смущения. Шлюха!

— За отсос, конечно, наценка? — похихикал Жора. — Ладно! Не будем мелочиться, верно? По глазам вижу, что ты согласна забесплатно! Иди сюда…

Таран не открывал глаз, но заткнуть уши не мог. А именно уши донесли до него и шорох «молнии» на штанах Калмыка, и противные чмокающие звуки. Стерва! Если б ее насиловали у него на глазах — это было бы мерзко, страшно, но он бы ее жалел, наверное, и мечтал бы о мести этим кобелям. Может быть, он простил бы ей даже то, что она сейчас делала, если б знал — она себе и ему этим жизнь спасает. Но она, зараза, угодничала! Ей было на все наплевать, на него тоже. Даша хотела понравиться боссу Жоре. Даже мычала сладострастно, будто ей это дело удовольствие доставляло…

«А вот хрен тебе! — с каким-то злорадством думал Таран, пока происходила эта процедура. — Думаешь, не прирежет, если в рот возьмешь? Ни хрена! Все равно припорет!»

О себе он уже не думал. Смерть теперь казалась облегчением. Какой бы ужасной она ни была…

— Ладно, — сказал Жора, — умница девочка! Садись на коленки — потыкаю маленько!

Послышалась какая-то возня, скрип кресла, жадное сопение Жоры и отрепетированные (должно быть, на порнушных съемках) сладкие стоны Даши…

С каким удовольствием Юрка потерял бы сознание или вообще умер на месте. Но, увы, ему пришлось все слышать, да и держать глаза постоянно закрытыми он тоже не смог.

О вреде сластолюбия

Полтора часа спустя или чуть побольше Таран, освобожденный от наручников, сидел в той самой каморке, откуда их с Дашей вывели на допрос. Именно сидел на стуле, а не лежал, потому что там, на койке, отвернувшись от него к стенке, калачиком свернулась Даша. Нет, места там было вполне достаточно, но Таран не согласился бы лечь рядом с ней даже под дулом пистолета. Не то чтоб иметь с ней что-либо, а просто находиться рядом с ней ему было противно. Даже глядеть на нее без отвращения и брезгливости Юрка не мог. Сутки назад примерно в это же время он ждал ее на вокзале, переполненный волнением, нежностью, благоговением перед ее идеальным образом. И вот двадцать четыре часа спустя ни миллиграмма из всего этого не осталось. Ничего, ровным счетом ничего.

Он даже ненавидеть ее не мог, хотя имел все основания. Нет, не за то, что она, себя не жалея и очень стараясь, спит как убитая с устатку! — «обслужила» восемь бандитов в его присутствии. Таран должен был ненавидеть ее за обман, который начался гораздо раньше, может быть, еще три года назад, когда она его очаровывала своей липовой воздушностью и поддельной отрешенностью от земного бытия. Может, это было и не так, может, все случилось уже после ее отъезда в Москву, но Таран уже убедил себя в том, что она всегда являлась только гадиной, подлюкой, стервой и прочая, прочая, прочая. Ревность тут и присутствовала, может быть, но в очень малой степени. Обман и предательство — вот был самый железный повод для ненависти.

Но от ненависти, как известно, один шаг до любви. Если б Таран сохранил хоть что-то из былой любви, то, наверное, смог бы и ненавидеть ее. Однако от любви ничего не осталось, и потому он смотрел на Дашу как на пустое место. Та девушка-идеал, которую Юрка обожал до вчерашней ночи, просто исчезла, растворилась или испарилась, как призрак. А с этой развратной и, как оказалось, опасной ведьмой, способной на самые низменные и подлые поступки, даже на убийство, — он был незнаком. Он, наверное, мог бы теперь ударить ее или даже убить, но ему было противно прикасаться к ней. Ему легче было бы взять в руки дохлую кошку, гнилую рыбу или просто кусок дерьма, чем притронуться к этой снаружи красивой, но внутренне омерзительной девке.

Из-за двери, отделявшей «камеру» от караулки, до ушей Тарана долетали громкие и бесстыжие разговоры охранников, время от времени перебиваемые похабным хохотом. Калмык с большей частью тех, кто присутствовал при допросе, уже уехал в город по своим делам. Осталась лишь дежурная смена под командой Чалдона. Должно быть, кто-то из этих бойцов тоже участвовал в «развлечениях» и сейчас делился своими впечатлениями с Чалдоном, который в это время нес службу при телефоне в караулке. Некоторое время в караулке сидел еще один мужик, но потом он, как услышал Таран, ушел кормить собак, которые днем сидели на цепях, а вечером свободно бегали по территории склада. Должно быть, общение с натуральными кобелями и суками его привлекало больше, чем рассказ о том, как восемь двуногих кобелей забавлялись с одной сучкой.

Что же касается Чалдона, тот, как видно, был любитель слушать похабные россказни. Больше того, когда рассказчик выдохся, Чалдон взялся расспрашивать его насчет подробностей. Не иначе главный помоечный сторож у нормальных баб успехом не пользовался, на проститутках экономил и всякой возможности даже не самому потрахаться, а послушать, как это другие делают, прямо-таки неистово радовался.

— И-эх, бляха-муха! — произнес похотливый караульщик. — Раззадорил ты меня, Кумпол! Жаль, не пошел туда с вами…

— Е-мое, а кто тебе сейчас мешает! — хмыкнул тот, кого назвали Кумполом. — Сходи за стенку — она и тебя обслужит. Ей небось и двадцать человек принять по силам. У нее ж небось бешенство матки какое-нибудь, как у царицы Екатерины!

— Да там этот, пацан ее, — застеснялся Чалдон.

— Ну и что? Привяжем! Или в гальюн запрем.

— Не, у меня так не выйдет ни хрена…

— Ну, биомать, ты как мальчик прямо! Давай выведу его сюда, посторожу.

— А если пахан наедет? У меня и так двое за поллитрой отпросились — и хрен знает, где сейчас гуляют. Хорошо, что не заметил, что нас только трое здесь осталось. Наедет — и будет мне секир башка!

— Куда наедет? Только-только уехал. Он теперь до вечера здесь не появится, у него в городе дел до хрена и больше. Давай, топай! Где восемь, там и девятый… Не мельтешись, держись спокойнее — и все хоккей, и шайба в воротах!

— Эх, — просопел Чалдон, — правда, что ли, попробовать?

— Пробуй, пробуй! Небось месяц конец не мочил?!

— Больше, япона мать… Весь помойкой провонял, бабы за бомжа принимают.

— Мойся чаще и на мыле деньги не экономь…

— Ну, все, заметано! Рискну… Откатывай сейф! Юрка в этот момент порадовался одному — что его отсюда выведут и избавят от этого зрелища.

— Так, — деловито сказал Кумпол. — Выходи, юноша! Дядя хочет с твоей девкой пообщаться.

— Она уже не моя, — буркнул Таран, — а коллективного пользования!

— Ладно, все равно вываливай! — Кумпол указал на дверь стволом помпы.

Юрка вышел, ему в караулке даже воздух показался более свежим.

— Садись вон в тот угол, понял? — приказал Кумпол. — И сиди смирно. Рыпнешься — прикладом двину, а побежишь — вмажу картечью, понял?

— Понял, — сказал Юрка и сел туда, куда приказали, то есть в угол, дальний от окна и двери, ведущей на двор. Чалдон притворил за собой дверь и коробку стенного шкафа. Сейф, правда, накатывать на место Кумпол не стал.

Когда Таран уселся в угол, то почти сразу же приметил, что Чалдон оставил в караулке свое ружье. Он прислонил его к стене позади письменного стола с телефоном. От Юрки до ружья было не больше двух метров по прямой. Никаких конкретных мыслей по поводу того, чтоб это ружье сцапать и употребить, у него поначалу не появилось. Просто поглядел, и все. Однако жутко бдительный Кумпол сразу засек этот взгляд и насторожился.

— Не пялься! — угрожающе произнес он. — И думать не моги, понял? На раз мозги вышибу!

Тем не менее для спокойствия он решил перенести оружие подальше от Юрки. И, держа свое ружье одной правой рукой наведенным на Тарана, подошел к письменному столу, левой рукой потянувшись за помпой Чалдона. Ствол 12-го калибра оказался всего в полуметре от Юркиного лба. Палец, правда, держал не на крючке, а на скобе, но для того, чтоб перебросить его на крючок, много времени не требовалось. Широкое дуло мощной гладкоствольной дуры глядело устрашающе. Если двинет в упор кучей картечи «00» — Таранов череп разлетится, как глиняный горшок, и его потом фиг склеишь…

Кумпол только на одну секунду отвел глаза от Юрки. На одну секунду — не больше! Наверное, охранник знал, что ежели держишь ружье одной рукой, то лучше не подходить слишком близко к тому, кого держишь под прицелом. И что отворачиваться при этом от своего подопечного нельзя, тоже знал. Но, должно быть, решил, что пацан достаточно напуган и ни на что серьезное не решится.

А Таран взял да и решился. Резко прыгнул вперед со стула, левым кулаком отшиб влево от себя ружейное дуло, а правым изо всех сил лупанул Кумпола под жирный щетинистый подбородок! Тарах-тарарах! — это не ружье пальнуло, а Кумпол, от неожиданности выпустив помпу из рук, с грохотом полетел на пол, опрокинув и стул, и стоявшее у стены ружье Чалдона. А его собственная помпа брякнулась на письменный стол, и Юрка тут же ее сцапал.

— Эй! Кумпол, чего там?! — испуганно заорал Чалдон из-за стены. Но то ли без штанов был, то ли еще почему-то замешкался.

Зато в этот самый момент открылась дверь, ведущая из караулки во двор. Это вернулся тот самый мужик, что ходил собак кормить. Может, он и слышал грохот от падения Кумпола, но в ситуацию не врубился. Он вообще был без оружия, но Тарану это было без разницы — он уже понял, что перешел ту грань, которая называется «пан или пропал».

Потому что и Кумпол мог вот-вот прийти в себя, и Чалдон выскочить из «камеры». Ежели не стрелять, то, налетев с трех сторон, эти верзилы в два счета Юрку уделают. Тем более что ружье Чалдона валялось совсем рядом с Кумполом.

В общем, Юрка нажал на спуск, держа ружье у бедра и не особо целясь. Ба-бах! Таран аж зажмурился от мощного грохота, уши заложило, во рту посолонело, помпа дернулась назад, выбросив тучу сизого дыма, а того, собачника, удар картечи в упор — от него до Юрки трех метров не было — отбросил прямо в дверной проем. Он даже с крыльца слетел и шмякнулся наземь в метре от нижней ступеньки.

Таран тут же обернулся, передернув цевье, и успел навести зевластое дуло на Кумпола, который уже ухватился за ружье Чалдона и, опираясь на него, — видать, от нокаута еще не отошел! — пытался выбраться из-за стола.

Ба-бах! Второй выстрел показался Тарану менее громким. Картечь вылетела из ствола конусом и врезалась в Кумпола довольно плотной кучей. Ось этого конуса пришлась примерно в основание шеи, и Кумполу почти напрочь оторвало башку. Впрочем, досталось и самой башке, и груди, и плечам. Несколько картечин вдрызг разнесли телефонный аппарат, стоявший на столе. На стене вокруг того места, где в момент выстрела находился Кумпол, во многих местах пощербило штукатурку, обнажилась ржавая сетка, набитая поверх дощатой переборки, высыпалась шлаковая засыпка. Но самое главное — всю стену испятнали кровавые ошметки, вырванные картечью из тела.

Бр-р!

Таран еще раз передернул цевье, думая, что вот-вот в комнату выскочит Чалдон. Но из-за стенки слышался шум возни, сопение Чалдона и визг Даши. Похоже, они там сцепились вовсе не в любовных объятиях. Юрка враз позабыл о всяких там сложностях своих отношений с этой девкой и ломанулся в дверь «камеры». Крак! Сам не ожидал, что дверь так легко откроется. Шарах! Правой ногой он изо всех сил грохнул по коробке стенного шкафа. Деревяшки с треском рассыпались, и Таран, прикладом разбив и разметав все, что еще мешало пройти, влетел в комнату, где на койке барахтались Даша и Чалдон.

Само собой, Чалдон мечтал уже не о любовных утехах и даже не о том, чтобы расправиться с Дашей. В данный момент ему требовалось только одно: спрыгнуть с кровати и хоть как-то приготовиться к обороне. Но вот этого-то Даша и не давала ему сделать.

Дело в том, что Чалдон, вероятно, к тому моменту, когда разгорелась заваруха, либо уже начал заниматься с Дашей тем, чем занимался Билли Клинтон с Моникой Левински в американском Белом доме, либо только приступал к этой процедуре. Во всяком случае, штаны он успел расстегнуть. Но Даша небось быстрее его сообразила, что грохот от падения Кумпола после нокаутирующего удара есть признак изменения ситуации. И пока Чалдон без толку орал: «Эй, Кумпол, чего ты там!», пронырливая стерва рывком спустила с него штаны аж ниже колен. Мужик в таком положении подобен стреноженному коню и даже хуже, потому как у коня четыре ноги, и ежели ему связать две передние, он худо-бедно может передвигаться в вертикальном положении. У Чалдона ног было только две, и он даже встать на них толком не мог. Конечно, он бы, возможно, и успел как-нибудь их подтянуть, но Даша умудрилась обхватить его ногами за шею, просунув ступни ему под мышки, и крепко сдавить ляжками (она, в отличие от Чалдона, джинсы не снимала). Чалдон, лежа на боку, извивался, хрипел, задыхался, судорожно дрыгался, бестолково махал руками, но стряхнуть ее не мог. Уж в чем в чем, а в части объятий ногами Даша была профессионалкой.

Наверное, увидев такую сценку где-нибудь в кинокомедии, Таран бы от души поржал. Уж больно нелепо смотрелся Чалдон в этой ситуации. Но тут Юрка поначалу растерялся. Влетая в комнату, он думал, что пальнет в Чалдона, как в тех двоих, — и вся недолга. Но палить было нельзя — Дашу он, несмотря на все пакости, убивать не собирался. Замешательство это длилось недолго: Таран долбанул Чалдона по башке затыльником ружейного приклада. Черепок не проломил, но оглоушил капитально.

Даша разжала свои «объятия» и, сильно толкнув ногами в спину, спихнула обмякшего Чалдона на пол.

— Надо бежать! — хрипло произнесла она, отдуваясь. — Там еще остался кто-то?

— Вроде их трое было. Еще двое за бутылкой уехали.

Таран как-то невзначай поглядел себе на ноги, по-прежнему обутые в шлепанцы Дашиного отца. В них, пожалуй, побегаешь!

Зато на ногах Чалдона были вполне приличные кроссовки на липучках. Юрка быстро сменил обувку. Как раз впору! Чалдон при этом не очухался.

— Бежим! — Даша выбежала в караулку. Юрка и без нее знал, что драпать надо. Он бросил взгляд на валявшегося на полу Чалдона, но палить не стал. Выскочил следом за Дашей, которая, непроизвольно охнув по поводу кровищи на полу и стенах, нашла в себе силы подхватить с полу ружье Чалдона. То самое, из-за которого все и раскрутилось.

Вынеслись во двор, где неподвижно валялся собачник. Земля вокруг него побурела от крови. Солнце стояло высоко, вовсю припекало, над ним уже целый рой мух и оводов висел… Картинка была жуткая, но разглядывать труп они не собирались. Юрка рванулся было к воротам, но Даша заорала:

— Там машина стоит! — и указала куда-то вправо, под навес, где стоял какой-то старый и облупленный «УАЗ-469» с белой надписью «Охрана» на борту.

— Я водить не умею. — произнес Юрка.

— Зато я умею! — Дашка ринулась к машине, дернула за ручку дверцы — та не открылась. Дзынь! Девка решительно двинула прикладом по правому боковому стеклу, вышибла осколки, а затем, просунув руку в проем, открыла дверцу. Прежде чем Юрка успел что-либо сообразить, Даша смахнула с сиденья на пол битое стекло и пролезла на водительское место.

— Ключа-то нет, — заметил Юрка.

— Подержи! — Даша отдала ему ружье. — Бензин есть, напряжение есть — и так заведем!

— Посмотрим, — пробормотал Таран, поглядывая в сторону караулки. Там уже, должно быть, очухался Чалдон, а в сейфе могло быть еще какое-то оружие. Выскочит и пальнет, не дай Бог, по машине…

Но Даша уже копошилась под щитком, выдергивая проводки. Соединила напрямую, и через минуту или чуть дольше мотор заработал. Лихо она управлялась, ничего не скажешь! Таран устыдился: она умеет, а он — нет, хотя машины водить — мужское дело.

Даша сдала «уазик» задом из-под навеса и развернулась капотом на ворота.

— Заперты! — процедила она, опять переключилась на заднюю передачу, откатила назад, снова переключила передачу вперед и сказала Юрке:

— Пристегни ремень! Ща как боднем!

Боднули крепко! То ли дужку замка сорвали, то ли ушки, через которые она была продета, но ворота распахнулись. А на «уазике» даже фары целы остались, потому что перед его радиатором была наварена крепкая «бодалка» из стальных труб. Она только немного погнулась.

— Ну, и куда теперь? — спросил Юрка озадаченно.

— Куда-нибудь… — отозвалась Даша. — Главное — с этой свалки умотать подальше.

Таран, однако, таким расплывчатым ответом был не удовлетворен.

Самое удивительное, что идея напасть на Кумпола и завладеть ружьем пришла ему в голову почти в ту же секунду, когда он ее осуществил. Больше того, пожалуй, ее подал сам Кумпол, когда велел Юрке не пялиться на помпу Чалдона. Нанося Кумполу удар, Юрка не имел в голове ровным счетом никакого плана действий, а дальше все раскрутилось как-то само по себе.

Теперь в их руках была машина, свобода и два ружья, правда, с очень малым числом патронов. А позади — два трупа и живой Чалдон. Правда, телефонный аппарат был разбит, но мог найтись и другой. Опять же вечером сюда непременно приедет Жора с еще более высоким по чину паханом. Ох, что тут будет!

Мысли вертелись, крутились, мелькали в голове примерно так же быстро, как мусорные кучи по обе стороны дороги. Место было вовсе не малолюдное. Правда, в той части карьера, где находился склад, народу не было, но, когда Даша выкатила туда, где располагался основной полигон, оказалось, что тут вовсю кипит работа. На свалке тарахтели бульдозеры, разравнивая и приминая кучи, выгруженные из самосвалов и мусоровозов, копошились какие-то люди бомжового вида, что-то тлело и дымило, вороны носились тучами над просторами этого моря гнилья и хлама.

Но куда же ехать-то? Ладно, со свалки они выберутся, хотя тут наверняка есть люди, которые заметят, что на этом «уазике» едут не те, кому положено. И, кстати, могут обратиться в милицию. Поди доказывай, что это тебя сюда привезли обманом, пристегивали к столбу наручниками и били по морде, а не ты сам напал на доверчивых сторожей и не расправился с ними! Мало было того, которому Даша башку каблуком пробила, так теперь и у Тарана два застреленных на душе! Но менты — это полбеды. Жора Калмык, Седой — эти тоже разбираться будут. И всем им теперь ни Даша, ни Таран живыми не нужны. Могут даже сговориться между собой, наверное. А раз так, то в городе они могут и до вечера не дожить. Ни у Даши, ни у него, Юрки, на квартирах не отсидеться. Либо поймают на выходе, либо просто дверь вышибут, несмотря на Дашину сигнализацию. Им ведь не грабить надо, а расстрелять их двоих. На это много времени не требуется, менты просто приехать не успеют, прежде чем бандиты смоются.

Да… Вроде бы и освободились, а стало еще хуже, чем прежде. Потому что вечером, если б они все сказали так, как это нужно было Жоре, их могли бы и помиловать. И они, возможно, уехали бы отсюда домой, где их больше бы не тревожили. Правда, Юрка в это не верил, но черт его знает… А вот теперь уж точно все. Если найдут, то убьют обязательно. А им и прятаться негде. И не уедешь никуда. Ну сколько на этом драндулете проехать можно, пока бензин не кончится или гаишники не задержат? Сто километров, двести? А может, всего двадцать или тридцать?

Пока не кончится бензин…

— В город не поедем, — уверенно сказала Даша, когда впереди замаячила большая дорога. Должно быть, ее голова тоже соображала помаленьку.

— А куда? — спросил Юрка. — На деревню к дедушке?

— В лес заберемся поглубже. — Выкатив на асфальт, Даша повернула влево, в сторону от города. — А там посмотрим…

— Ага… — иронически произнес Таран. — Охотиться будем, грибы собирать, травку щипать.

— Не смейся! — сказала Даша. — В городе либо они нас поймают, либо менты. Жора сразу убьет, а менты так законопатят, что не обрадуешься. Но и в тюрьме мы долго не проживем — либо Жора достанет, либо Седой.

— Это я и без тебя знаю. Ты про лес от балды предложила или от большого ума? У нас тут не тайга, между прочим. От деревни до деревни — километров десять, не больше. И деревенские своих наперечет знают. Увидят двоих чужих с машиной и с ружьями — тут же заложат участковому. Да и жрать, прямо скажем, нечего. Грибы вроде есть, конечно. Но только дурак думать может, что на них проживет. Опять же через два месяца осень, а там зима, холод…

— Насчет грибов — это ты сам придумал, — проворчала Даша. — Я почему про лес говорила? Потому что нам надо сегодня спрятаться, понимаешь? Они нас сначала в городе будут искать, на это у них меньше суток не уйдет. Сперва по домам наведаются — а ведь адреса им еще узнать надо. Седой мог бы подсказать, но он теперь торопиться не будет. Скажет: «Братки, я вам их отвез, какие проблемы? Вы упустили — вы и ищите!» Ну, даже если допустить, что на Седого нажмут и он даст адреса, все равно будут сутки возиться или даже больше. Друзей, знакомых расспрашивать и так далее. И все это, между прочим, с оглядочкой, потому что во время этих поисков ими и менты могут заинтересоваться, и братки из других команд: кто такие, почему ходите и нюхаете в чужом районе? Я слыхала, Калмыка многие не любят и помогать ему далеко не все ринутся. Да и менты, между прочим, не все еще куплены. Причем есть такие, которые куплены, но не Жорой. А потому рады будут кого-то из его ребят схавать, а потом с Калмыка бабки слупить…

— Да-а… — покачал головой Юрка, удивляясь Дашиной эрудиции. — Ты так говоришь, будто всю жизнь с блатными общалась… А я-то, дурак, думал: тихая, скромная девочка, на артистку учится!

— Не напоминай, ладно? — сказала Даша, выворачивая с асфальтированной дороги на грунтовку, уводящую куда-то вправо через поле, засеянное полегшими от недавних дождей и перепутанными от ветра злаками. — Да, проститутка я, путана, ночная бабочка — остальное можешь сам досказать, если тебе от этого легче будет. И с блатными я общалась — работа такая. Зато теперь я в этой жизни кое-что понимаю… Короче, так: если противно с блядью общаться — вылезай! Гуляй сам. Могла бы и я выйти, но ты же, салага, машину водить не умеешь.

— Ты-то где научилась? — Юрка не хотел идти пешком и предпочел увести разговор в сторону от скользкой темы.

— В Москве. За два «лимона» старыми. «Жигуль» могла бы еще в прошлом году купить. Но мне иномарку хотелось…

Тарану вдруг показалось, что Даше не двадцать лет, а намного больше. И он вообще-то перед ней совсем пацан. Он-то ведь еще месяц назад в школе учился, да и сейчас на родительских харчах перебивается, а она уже третий год живет сама по себе, сама за себя отвечает. Как может, конечно, и в меру своей испорченности.

— Не смотри ты на меня волком! — попросила Даша, хотя Тарану вовсе не казалось, что он глядит на нее сердито. — Ты пойми одно: нам выживать сейчас надо. И друг за дружку держаться. Подставила я тебя — каюсь. Но нечаянно, понимаешь? Если б все так по-дурацки не совпало — ничего бы и не было!

— Проехали, — отмахнулся Таран. — Что было, то было, а чего не было, того не было. Будем выживать.

И замолчал, чтоб не наговорить чего-нибудь плохого. Не больно он поверил в это «каюсь!». Но не выпрыгивать же из машины посреди поля? Ехать — это все-таки лучше, чем идти пешком.

Даша подкатила к развилке. Одна дорога поднималась по косогору на холм, где стояла какая-то деревенька, другая сворачивала вправо, туда, где на горизонте маячила стена леса. Туда и повернули.

— Значит, в лес везешь? — спросил Таран. — И далеко?

— Пока бензин не кончится, — отозвалась Даша. — Потом бросим. Найдут ее в лесу не сразу, не то что на трассе. А мы в это время подальше уйти успеем.

— А дальше? Пешком пойдем? Денег-то нет. У меня лично — ни копейки.

— Деньги найти можно.

— Ну да, — иронически заметил Таран, — ща припомню, под какой березой сто тысяч баксов зарыл…

— Вот с этим, — Даша указала пальцем на ружье, — можно без всяких берез обойтись.

— Грабить собралась, что ли? — шутливо спросил Таран.

— А почему бы и нет? — произнесла Даша вполне серьезно. — Но еще проще эти ружья продать. Здесь бомжи по осени и картошку с огородов воруют, и кур, и даже поросят. А с тремя-четырьмя один мужик без ружья не справится. В магазине брать — дорого, к тому же куча справок нужна — волокита. А тут мы с дешевым и без всяких справок. За каждую помпу с парой патронов в довесок можем взять по тысяче. И на эти деньги, хотя бы на попутках, сумеем в Москву доехать.

— Ну да, — недоверчиво хмыкнул Юрка. — Откуда у них тыщи найдутся, у колхозников этих?

— У кого-то найдутся! — убежденно произнесла Даша.

— Не захочет никто с этими ружьями связываться! Сразу догадаются, что ворованные или «мокрые»… Да и если б все чисто было — не купили бы. Статья же есть за незаконное хранение.

— Статья есть, но жизнь дороже…

Дорога пошла сперва через кустарник, потом ее обступил настоящий лес. Навстречу попался трактор, тащивший прицеп с сеном. Потом пропылила «Нива». Таран заволновался — встречные могли рассмотреть в «уазике» ружья, и поспешил уложить их на пол. На асфальте все ехали быстро, а тут еле ползут, могут и приглядеться.

— Езжая дорога, — с неудовольствием произнесла Даша. — Надо еще глубже забраться.

Таран подумал, что вообще-то все дороги, по идее, бывают езжие, но ничего говорить не стал. Тем более что примерно через полкилометра справа появилась довольно узкая просека, уводящая куда-то наискось от проселка.

— Сюда поедем! — решила Даша.

«Поехать-то поедем, — мысленно произнес Юрка. — Но где-то наверняка сядем!»

На просеке свежих следов автомобилей не было. То ли по ней только зимой катались, то ли вообще не ездили давным-давно. Но остатки колеи сохранились. По ней и покатили.

Просека оказалась извилистой до невозможности, Даша только успевала поворачивать баранку. Ветки деревьев, нависавшие над просекой, шуршали по брезентовой крыше, мелкие кустики шелестели под брюхом машины. Ехали очень медленно, а просека еще и сужаться стала Теперь ветки уже и по ветровому стеклу шлепали, и по бортам. «Уазик» как бы протискивался через кусты. Казалось, что он вот-вот упрется своей «бодалкой» в деревья и на этом путешествие закончится.

Однако просека не исчезла, а, наоборот, опять стала расширяться и пошла куда-то под уклон. Еще через несколько минут оказалось, что «уазик» вкатил в заросший лесом овраг, по дну которого течет не то маленькая речка, не то большой ручей, а просека, повернув вправо, потянулась вдоль этого ручья, через заросли ольховника. Даша остановилась, не глуша мотор, и они сбегали к ручью, попили воды горстями — чистая была, прохладная, то, что надо, когда жарко и во рту пересохло.

— По-моему, — заметил Таран, — мы с этими правыми поворотами скоро обратно приедем.

— Не-а, — возразила Даша. — Не приедем. Бензина всего на километр осталось, может быть, на два. Все! Отъездились. Придется пешком идти.

— Все по плану! — саркастически порадовался Таран.

— Да. Сейчас загоню этого «козлика» вон в те кусты, передохнем — и потопаем.

— С ружьями? — Юрке ужас как не хотелось тащить эти стволы. Он с удовольствием бросил бы их вместе с машиной или для верности утопил в ручье.

— Не знаю… — проворчала Даша. — Это деньги, понимаешь?

— Или срок, — осклабился Таран.

— Срок у нас уже есть, не беспокойся. По 105-й, если новый кодекс знаешь. А 222-я супротив нее — семечки!

— 105-я — это за убийство? — Таран в этих делах кое-что понимал.

— А как бы ты хотел? Именно такая… Мне за этого домушника Жориного, а тебе — за этих, на помойке.

Даша задним ходом въехала в кусты, причем почти ничего не поломала. Когда «уазик» проехал, пригнутые им кусты распрямились и очень удачно прикрыли его со стороны просеки. Кроме того, Даше удалось ловко пропихнуть автомобиль между двумя большими деревьями, через кроны которых его было не так-то просто разглядеть даже с воздуха. Хотя то, что его с вертолетов будут разыскивать, было очень маловероятным делом.

— Ну вот и все! — вздохнула Даша. — «Недолго мучилась старушка в высоковольтных проводах»! Теперь часик отдохнем. Можно я тебе голову на плечо положу?

— Нет, — жестко сказал Таран. — Ложись на заднее сиденье, а я на переднем прикорну.

— Понятно… — сказала Даша. — «Забирай свои игрушки и не писай в мой горшок». Ладно! Примем к сведению вашу нравственную чистоту.

Они устроились так, как предложил Юрка. Даше, конечно, было покомфортнее, чем Тарану, потому что заднее сиденье удобнее, но он не позволил себе даже взглянуть в ту сторону.

Солнце машину не грело, комары, как ни странно, особо не донимали, воздух был свежий и приятный, а усталость — от нервов, должно быть! — очень сильная. И Даша, и Юрка просто-напросто заснули. Не задремали, а именно заснули крепким, что называется, здоровым сном. И не на час, а до самого вечера, больше того — до ночи. Ибо, когда они открыли глаза, пробудившись, их окружала непроглядная темень ночного леса.

Часть вторая

АВТОМАТЫ И КОМПРОМАТЫ

Огонек в ночи

— Вот это дрыханули! — озадаченно пробормотал Таран. На часах было уже 0.23. Не меньше десяти часов проспали, выходит!

— Классно! — потягиваясь, как кошка, отозвалась с заднего сиденья Даша. — Потрахаться не хочешь, птенчик? Забесплатно…

Издевалась, гадина! Юрка постарался ответить позлее, пообиднее:

— Мне одному за восемь мужиков не справиться. А тебе, наверное, еще больше нужно. Вафельница!

Но Дашу этим было не пронять. Она уже такого по жизни наслушалась, что Тарановы оскорбления были как детский лепет. К тому же Даша прекрасно понимала, что заставляет Юрку говорить грубости. А заставляли его это делать жалкие остатки той любви, которую Даша разбила своим предательством. И ее, много от мужиков натерпевшуюся за эти два года, проведенные в Москве, радовала возможность хоть чуточку отплатить за свои унижения. Правда, отыгрываться приходилось на том, который ей ничего плохого не сделал…

— А что, — вызывающе произнесла Даша, выпятив губки и повертев между ними кончик языка, — тоже охота попробовать?

— Иди ты… — буркнул Юрка, указав конкретный адрес.

— Если б ты знал, сколько раз я там бывала! — зажмурилась она, всем видом изображая, будто ей об этом жутко приятно вспоминать.

— Ладно, — сказал Таран и вылез из «уазика». — Пошел я…

— Случайно не туда, куда меня посылал? — съехидничала Даша. Но Юрка уже пролезал через кусты. Ему вдруг все стало по фигу. Чего он, дурак, испугался бандитов? Ну, зарежут или застрелят. Жизнь, так сказать, отнимут. А нужна она ему, эта жизнь? Что в ней хорошего было? Очень мало: Даша, бокс и друзья. Теперь Даша, можно считать, умерла, а в ее тело вселилась какая-то развратная, бесстыжая и жадная до денег баба, которая его продала за тыщу баксов. Бокс кончился. Друзья ушли кто в армию, кто в тюрьму, кто в личные дела. Родители? Опять нажрались, наверное, небось рады до усрачки, что его нет дома и никто не разгонит их гостей-алкашей. И что хорошего может быть в дальнейшей жизни? Да ни хрена. Прокантоваться лето, а осенью в армию уйти. С удовольствием ушел бы, если б война была. Но Чечня кончилась, в других местах особо не стреляют. Загонят в казарму, и будешь там гнить да с «дедами» разбираться… Ну, отмучаешься эти два года, а дальше что? Пустота. Все упрется в деньги, в пьянки, в баб, которых он, возможно, будет трахать, но ни одну уже полюбить не сможет. Женится, конечно, если на это денег хватит, детей заведет, будет им мозги заполаскивать и врать на каждом шагу. А потом, если все нормально, лет через пятьдесят сдохнет от рака, инфаркта или пьянки. На хрен столько мучиться?

Впервые за всю жизнь Таран пожалел, что не сел на иглу. Жил бы сейчас от ширка до ширка в сплошном кайфе. И под конец засадил бы себе передоз… Говорят, прекрасная смерть! Это те, кто сдох, рассказывали.

А что, если взять сейчас да и отправиться в город? Или даже прямо на свалку к Жоре? Дескать, давите меня, братва, я пришел — все равно жизнь не удалась и счастья в ней нет. Может, пожалеют и зарежут не больно, как обещал горбатый Джигарханян Володе Шарапову…

Пока же Таран не спеша плелся по темной просеке в неизвестном направлении. Точнее, продолжал двигаться туда, куда они с Дашей ехали на «уазике». Комары попискивали, кусались, кажется, но Таран от них особо не отмахивался. Шел себе и шел, погруженный в грустные мысли. Все больше и больше наезжала на него мысль о самоубийстве.

На фига ему вообще-то к бандитам идти за собственной смертью? Слава Богу, две «помпы» сюда привезли. С патронами. Сунуть ствол под подбородок — и жахнуть! Мозги — в облака, проблем — ноль.

Неожиданно откуда-то сзади сквозь тьму прорезался узкий пучок не очень яркого света, и красноватый, неправильной формы световой овал обрисовался на кустах впереди Тарана. Из-за его спины послышались шаги. Таран обернулся.

— Не скучно одному гулять? — спросила Даша, поигрывая карманным фонариком. За спиной у нее висели ружья.

— Где фонарь нашла? — удивился Таран.

— В «бардачке» лежал. Сигареты искала.

— А ты разве куришь?

— Когда хреново.

— Что-то случилось? — хмыкнул Юрка. — А то, когда я уходил, ты веселая была…

— Я и сейчас веселая. Взял бы одно ружьишко, а? Тяжелые они все-таки.

— Могла бы вообще не брать. На охоту собралась, что ли?

— С ними спокойнее. Вдруг волк из-за дерева выскочит? И съест меня, бедную, как Красную Шапочку.

— Нужна ты ему… — буркнул Таран. — Ты ж ядовитая, как гадюка, тобой любая зверюга отравится.

Но ружье у нее взял и пошел рядом с ней. Молча, дав себе слово не отвечать на все глупости, которые она будет произносить.

Конечно, он и не подозревал, что именно это больше всего зацепит Дашино самолюбие. Не прошло и минуты, как она нарушила тишину.

— Какой мне веселый спутник достался! — произнесла она преувеличенно бодро. — Идет, молчит, сопит… Наверное, думает над сущностью бытия или сучностью баб как класса.

Таран промолчал.

— «Ну о чем с тобою говорить? Все равно ты порешь ахинею! А лучше я пойду к ребятам пить, у ребят есть мысли поважнее!» — Даша иронически продекламировала эти незнакомые Тарану стихи Высоцкого. — Презрением решил меня убить? Нормально! Уже на последнем издыхании. Вот-вот сдохну!

Юрка молча шагал. Пусть эта стерва болтает что хочет. Комары вон тоже пищат, может быть, тоже хотят ему, Тарану, чего-то сказать, но он на них внимания обращать не будет и диалог вести — тоже.

Даша приостановилась, вытащила из кармана сигареты и зажигалку — видно, все-таки нашла их в «бардачке»! Закурила и пошла позади Юрки. Слава Богу, замолчала…

Пять минут Юрка видел только свет фонарика, рассеянно мотавшийся из стороны в сторону, и слышал только Дашины шаги да сопение. Потом услышал легкое шипение бычка, брошенного в лужу. А потом — что-то вроде невнятного пения. Точнее, Даша пыталась, не разжимая губ, промычать какую-то мелодию. Таран еще не знал, что когда женщины это делают, то они пребывают в расстроенных чувствах и пытаются таким образом успокоить нервы. Впрочем, если б и знал, то особо не порадовался. Ему, в отличие от некоторых, никогда не было хорошо оттого, что другие страдали.

Так, под эту заунывную мелодию в Дашином исполнении, они протопали еще километра полтора вдоль ручья, который постепенно превратился в речку. Потом просека неожиданно вывела их к невысокой насыпи, по которой проходила неширокая, но ровная дорожка из хорошо утрамбованного гравия. Дорога эта пересекала речку по деревянному мосту, а затем поднималась в горку. Таран пошел через мост, Даша последовала за ним.

Двигаясь вверх по дороге, они вышли из оврага, а пройдя еще метров двести, оказались на опушке леса. Дальше дорога шла между двумя загородками из жердей и кольев, а впереди, всего в сотне метров от леса, одиноко светился огонек в окошке какого-то строения, контуры которого угадывались очень неясно. Попахивало сеном, коровами, еще чем-то сельским. Деревня, что ли?

Таран остановился. Прежде чем идти дальше, стоило бы подумать. Если б эта дура еще не взяла с собой ружья! Можно было бы постучаться, сказать что-нибудь насчет того, что ходили в лес гулять и заблудились, глядишь, какая-нибудь сердобольная бабка и покормила чем-нибудь. Жрать Таран очень даже хотел. Последний раз он пищу принимал у Даши на квартире, прошлой ночью, где-то около полуночи. Бутерброды какие-то лопали с чаем. А после этого только воду из ручья пили. Сутки без жратвы — это еще ничего, но уже слабость чувствуется.

Однако Юрка легко мог себе представить, каково будет бабке увидеть двоих с ружьями. На охотников они с Дашей по одежде не похожи, да и кто сейчас, летом, охотится? Ясное дело, она им просто-напросто дверь не откроет. Да еще и визг поднимет, несмотря на все разумные увещевания. Или собаку спустит. Поднимется шум, гам, могут мужики с колами прибежать, может, и милицию вызовут… Нет, надо эти ружья бросить куда-нибудь в траву около изгороди. Наплевать на них, одна обуза! Ну а если на них тут действительно покупатель найдется — за ночь не заржавеют.

— Чего встал? — проворчала Даша. — Пошли туда!

Вместо ответа Таран подошел к изгороди и сунул ружье в бурьян. Даша, ничего не спрашивая, уложила свое рядом, отошла чуть назад и посветила фонариком, оценивая, заметны они со стороны дороги или нет. Ружей видно не было, кроме того, возле места, куда их положили, была примета: можжевеловый кустик торчал. Имелись, правда, поблизости и другие кусты, но те все были лиственные.

По дороге, на которой лежало немало свежих коровьих лепех, двинулись в направлении огонька. Вскоре луч фонаря уперся в деревянный забор с воротами, за которым просматривался двухэтажный дом-коттедж из белого кирпича, какие-то деревья и хозяйственные постройки. Гравийная дорога тоже упиралась в ворота и на сем заканчивалась, а влево вдоль забора продолжалась истоптанная коровами и измятая тракторными колесами грунтовка. Там, куда она уходила, смутно белело какое-то явно недостроенное сооружение, не то коровник, не то свинарник.

Огонек светился в окне второго этажа. Окно было открыто, и когда Таран с Дашей находились еще в полусотне метров от дома, уже слышались долетающие из окна невнятные голоса. Правда, когда подошли поближе, с внутренней стороны забора загавкало сразу несколько собак. Стучаться сразу расхотелось — собаки, как известно, характером в хозяина бывают…

— По-моему, тут ферма какая-то, — произнесла Даша негромко. — Частная.

Таран вспомнил, как его папаша еще лет пять назад орал по пьяной лавочке: «Колхозы развалили, суки! Теперь вместо свиней фермеров разводить будем! Они вам накормят страну, держи карман шире! Кулачье поганое!» Конечно, в школе Тарану на уроках истории довольно толково объясняли, что зажиточные крестьяне были цветом русской нации, что большевики их ликвидировали как класс и тем самым уничтожили сельское хозяйство России. Он даже пытался спорить с отцом, помнится. Однако папаша, который уже после войны родился и, понятное дело, никаких кулаков, кроме тех, что в кино показывали, не видел, никаких аргументов не признавал. «Хрена ли ты эту училку слушаешь? Она небось от масонов деньги гребет, чтоб вам, недоумкам, мозги полоскать! А у меня дед на кулаков батрачил! Их народ „мироедами“ звал, понял?! Сослали в Соловки — туда и дорога!» Насчет того, что училка от масонов чего-то имеет, Таран, конечно, сомневался, но ссылкам на своего прадеда как-то исподволь доверял. И сейчас, оказавшись перед воротами, за которыми надрывались собаки, как-то непроизвольно вспомнил папашины оценки. Тут и напиться не подадут небось, а вот собак спустить могут запросто…

— Ну, чего ты встал? — проворчала Даша. — Постучи…

Впрочем, стучать не пришлось. Должно быть, неутомимый собачий брех привлек внимание хозяина. Разговор на втором этаже стих, через минуту открылась дверь коттеджа, и послышались шаги. Потом кто-то щелкнул выключателем, и рядом с воротами загорелась лампочка на столбе, осветившая Юрку и Дашу. Похоже, после этого их еще некоторое время рассматривали через «глазок» в крепкой, жестью обитой калитке, располагавшейся рядом с воротами. Потом лязгнул засов, и из калитки вышли два массивных немолодых мужика. Один из них, седоватый, в камуфляжке навыпуск и джинсах, не шибко приветливым голосом спросил:

— Вам кого, молодые люди?

Таран не успел рта раскрыть, как Даша, мигом преобразившись из приблатненной оторвы и проститутки в вежливую интеллигентную девушку, робким голосочком произнесла:

— Извините нас, пожалуйста, за непрошеное вторжение! Мы думали, что по этой дороге выйдем к шоссе… Мы из города. Решили выбраться на природу, по лесу прогуляться и заплутали.

— Шоссе, девушка, в обратную сторону, — сказал второй мужик, чернобородый, в дымчатых очках, в темно-зеленой футболке с белой надписью «BENETTON», обтягивающей заметное брюшко.

— Не подскажете, далеко дотуда?

— Километров пятнадцать… — ответил тот, что в камуфляжке. — Часа за три пешком дойти можно.

— А автобусная остановка там далеко? — усталым голосом спросила Даша.

— Ну, еще километра два пройдете в сторону города… — внимательно поглядывая на ночных гостей, а заодно, как показалось Тарану, присматриваясь к окрестностям — нет ли еще каких неучтенных товарищей, произнес хозяин. — Там будет деревня Кузнецовка, а около нее — остановка автобуса.

— Ой, — пискнула Даша, — так мы же там с автобуса вылезали! Неужели так далеко зашли?

— Да, порядочно, — заметил бородатый. — Кстати, последний автобус до города ушел два часа назад.

Таран глянул на часы — было уже 1.25 — и решил словечко вставить:

— А следующий когда?

— В 6.30 утра, — ответил седоватый. — Если сейчас отправитесь, то долго ждать не придется…

— Ну куда они пойдут, Леша? — укоризненно произнес бородатый. — Не видишь, что ли, ребята устали! Небось есть хотят…

— У меня вообще-то не гостиница… — отозвался этот самый Леша, которому было далеко за сорок.

— Ой, нет! — заскромничала Даша. — Вы нас не так поняли. Мы вовсе не напрашивались ночевать… Спасибо, что дорогу указали, до свидания!

И сделала вид, будто собирается уходить. Это сработало.

— Погодите, — сказал Леша по-прежнему неласковым голосом. — Оставайтесь. Переночуете, а утром я вас на машине до Кузнецовки подброшу.

— Неудобно как-то… — Даша еще и пожеманилась.

— Удобно, удобно! — произнес бородатый. — Места хватит…

— Но мы даже незнакомы…

— Ничего страшного! — улыбнулся бородач. — Познакомимся! Меня зовут Валентин Сергеевич, а моего друга, который здесь хозяин, — Алексей Иванович.

— Даша… — потупив глазки, произнесла «благородная девица». «Да, — подумал Таран, — артистка она все-таки!»

— А вас как зовут, юноша? — спросил Валентин Сергеевич.

— Юра.

— Очень приятно!

— Проходите во двор, — пригласил Алексей Иванович без особого радушия.

— А там нас собаки не укусят? — побеспокоилась Даша. — Они у вас там не привязаны, по-моему?

— В моем присутствии не тронут, — строго сказал хозяин. — А привязываю я их только днем. Ночью спокойнее, когда они так по двору бегают.

Вошли во двор. Собак оказалось аж три штуки — мощные восточно-европейские овчарки. Они уже не гавкали. Хвостами виляли, выказывая преданность хозяину. Но на гостей косились неодобрительно и изредка рычали.

При тусклом освещении — хозяин, запирая калитку, выключил лампочку на столбе у ворот — подробно разглядеть двор было трудно. Непосредственно перед воротами и калиткой была небольшая асфальтированная площадка, довольно ровная, хотя кое-где потрескавшаяся, даже с бордюрными камнями по краям. За бордюром шпалерами росли кусты желтой акации, которые, по идее, когда-то подстригали кубиком, но, похоже, давно перестали это делать. За акациями, окаймляя площадку, росли тополя, а дальше вправо от ворот, просматривался фруктовый сад, в междурядьях которого росла картошка, а в промежутках между деревьями — какие-то ягодные кусты. Слева от площадки располагался дом с кирпичным крылечком, над которым был устроен жестяной навес. А за домом с этой стороны просматривались еще какие-то постройки.

Когда Юрка и Даша в сопровождении Алексея Ивановича и Валентина Сергеевича — собаки остались во дворе — поднялись на крыльцо и вошли в дом, то Таран сразу почуял, что дела у здешнего хозяина, должно быть, неважнец. Навес над крыльцом, державшийся на красивых кованых кронштейнах с завитушками, здорово облупился и поржавел. Его Таран на месте хозяина давно бы покрасил. Жесть, допустим, красным суриком, а кронштейны — черным кузбасс-лаком. Заменил бы расшатавшиеся и потрескавшиеся плитки, которыми было выложено крыльцо, и набил бы новые перила. Но то ли хозяин средств на эта пустячные работы не имел, то ли у него руки не доходили или росли не из того места.

За входной дверью обнаружилась прихожая, весь вид которой показывал: здесь начинали обустраиваться, но почему-то не закончили. Прихожая была просторная, явно, как говорится, с претензиями, но практически пустая. Только простенькая вешалка из досочки с четырьмя старомодными большими крючками из литого алюминия — такие у строителей в бытовках бывают — да деревянная самодельная табуретка. Вместо коврика для вытирания ног перед входом лежал старый мешок из-под картошки. А сам пол был застлан каким-то серым линолеумом самого невзрачного вида. Более того, стены в этой самой прихожей оставались некрашеными. Потолок, правда, выглядел побеленным, но там, куда, на взгляд Тарана, люстра просилась, висел один голый патрон с сорокаваттной лампочкой. И зеркала не было, даже маленького, чтоб хоть причесаться перед выходом из дома.

В прихожую выходило несколько дверей. Справа пахло кухней, слева, похоже, была какая-то кладовка. Алексей Иванович открыл еще одну, за которой оказалась вполне городская ванная с газовой колонкой, и сказал:

— Вот тут можете руки помыть. А ежели желаете, то и душ примите… — Не иначе он учуял помоечный дух, который хоть и выветрился за день, но не совсем.

— Мы бы с радостью, — произнесла Даша, — но нам не во что переодеться…

— Могу халаты дать на время, — произнес хозяин. — А свое простирните и повесьте на трубу у колонки. Она разогревается и остывает не скоро. Глядишь, все ваше подсохнет до утра.

— Ой, спасибо! — воскликнула Даша. — Вы так добры…

— А я вам пока ужин разогрею! — широко улыбнулся Валентин Сергеевич.

— Ох, сколько мы вам хлопот наделали! — вздохнула Даша.

— Ничего, это приятные хлопоты. Гость в дом — Бог в дом, слышали такую пословицу?

— Мы еще слышали насчет того, что незваный гость хуже татарина. — Даша мило состроила дяде глазки, но при этом от Таранова взгляда не укрылось какое-то малозаметное беспокойство, появившееся у нее на лице. Чем оно было вызвано, Юрка понять не сумел.

Тем временем Алексей Иванович поднялся на второй этаж по довольно крутой деревянной лесенке. На какое-то время Даша и Юрка остались одни в ванной комнате.

— Юрик! — почти испуганно прошептала Даша. Ты знаешь, кто этот бородатый?!

— Не-ет… — удивился Юрка.

— Это журналист Крылов. Тот самый, настоящий!

Добрые хозяева

Таран малость опешил. Он сразу вспомнил все, что узнал об этом самом Крылове, когда Жора Калмык допрашивал Дашу. В том числе и то, что Седой показывал Даше фото Крылова. То есть того, на кого она должна была навести Юрку. Интересное кино получается!

Впрочем, Юрка особо не заволновался.

— Ну и хрен с ним, — сказал он Даше шепотом. — Мы ж не станем говорить, что на него охотились?

— Само собой… — произнесла Даша и, должно быть, намеревалась еще что-то добавить, но тут вернулся Алексей Иванович и принес два белых медицинских халата, застегивавшихся спереди, а также просторное махровое полотенце.

— Халаты, извиняюсь, только такие, — произнес он по-прежнему мрачным тоном. — Для пасеки держали…

— Большое вам спасибо! — произнесла Даша, широко открыв глазки и изобразив на лице такое благодарное и растроганное выражение, что Алексей Иванович даже улыбнулся ненадолго, хотя скорее всего делал это совсем не часто.

— Чего там… Чем богаты, тем и рады, — произнес он, снова сделав серьезное лицо. — Я постелю вам в мансарде. Одной постели хватит или как?

— Хватит, хватит! — торопливо сказала Даша. — Мы же муж и жена, между прочим.

Юрка, наверное, мог бы вякнуть, но не рискнул. Пожалуй, в первую голову потому, что здесь поблизости находился тот самый Крылов. Ладно, не будет он Дашкино вранье опровергать. Она врать умеет, а он — нет. К тому же мужикам она, как видно, очень понравилась, несмотря на то, что она им в дочки годится. Их благодаря Дашкиным глазкам здесь уже ночевать оставили и пожрать дать пообещали. Хрен его знает, может, и вовсе тут до осени пригреют?

Пока Юрка размышлял, хозяин ушел, а Даша закрыла дверь в ванную и заперла на задвижку. Пустила воду, зажгла колонку. Зажурчала вода, загудело пламя, и за этим шумом можно было не бояться, что услышат за дверью.

— Что будем делать? — спросила Даша.

— В смысле? — удивился Таран.

— Если этот Крылов тут, то сюда наверняка либо Седой пожалует, либо Жора с братанами. Не сегодня, так завтра. Ты это соображаешь?

Юрка устыдился. Точно, надо было сперва подумать об этом моменте, а уж потом стесняться того, что собирался избить такого в общем симпатичного и доброго дядьку.

— А откуда они узнают, что он здесь? — спросил Таран.

— Да очень просто. Ведь настучал же кто-то Жоре, что вчера его дома не было. А Седому целое досье на него продали.

— Только забыли сообщить, что вместо него вор на квартиру придет, — усмехнулся Юрка.

— Ну, это просто значит, что у Жоры стукачи лучше. Или что Седой слишком поторопился это дело провернуть. А потом, хрен его знает, кто из них кому подставу готовил. Эти братки, по-моему, только тем и живут, что друг другу подлянки строят. Но нам от этого не легче. Нас и те, и другие зубами загрызут.

— Хорошо, — сказал Таран, — я это и так понимаю. У тебя-то самой что на уме?

— Не знаю… — наморщив лобик, произнесла Даша. Странно, но Юрке почудилось, будто она вообще-то знает, что надо делать, только вот еще не все взвесила в уме, а потому не торопится сообщать об этом Тарану.

— Тогда давай мыться, что ли, — проворчал Таран, — а то эти мужики и так еще спать не ложились, а уж скоро светать начнет, наверное. Давай я выйду, а ты лезь в воду…

— Неужели не хочешь, чтоб я тебе хотя бы спинку потерла? — игриво спросила Даша. — Кроме того, вдвоем быстрее получится, нам ведь еще ужин разогрели, а так он остынет. Раздевайся, чудачок! Не буду я на тебя покушаться!

И чтоб подать пример, быстренько стала все с себя стягивать и скидывать. Таран вообще-то хотел выйти. Точнее, понимал, что ежели желает поддержать марку и собственное достоинство, то просто обязан выйти. Но… Вместо этого стал раздеваться сам. Потому что эта чертова Даша здесь, в небольшом, замкнутом пространстве, заполненном влажным теплом, заставила забыть обо всех своих пороках и о тех пакостях, которые по ее милости накатили на Юрку. Точно, если и бывают на свете прекрасные ведьмы — то вот она, рядышком!

— Таранчик ты мой… Тарашечка-таракашечка… — Голенькая Даша обвила мягкими гибкими ручками крепкий Юркин торс, жадно провела ладошками по спине к пояснице. И Таран не стал напоминать ей, что она обещала ему «не покушаться» на него… Потому что, прекрасно зная, сколько грязи, злости и настоящей подлости природа разместила внутри этого прелестного тела, он не мог противостоять его притягательности. Потому что подавлять свои чисто физические влечения Юрка еще не умел. Он ведь всего двое суток назад перестал быть мальчиком. К тому же все, что происходило между Дашей и братками там, на складе, вдруг отодвинулось в какие-то глубины времени, стало казаться не кровоточащей раной, а запекшейся, зарубцевавшейся, которая когда-нибудь может и заныть, и даже открыться, но сейчас не беспокоит совсем…

И он, крепко прижав к себе гибкую, прохладную, немного липкую от пота и далеко не ароматную Дашу, припал к ее пухлым губкам, которые несколько часов назад были для него олицетворением бесстыдства, средоточием мерзости и грязи! Любовь зла, даже если речь идет не о козле, а о козочке…

Наверное, минуту или больше не отрывались друг от друга. Покуда воздуха хватало. Потом, когда уже не смогли сдерживать дыхание, разъединили губы, и Даша, скосив глаза на скобу для полотенец, то ли вцементированную в стену, то ли крепко привинченную, а потом заделанную кафелем, произнесла:

— По-моему, выдержит…

Прежде чем Юрка успел сообразить, зачем ей это нужно, Даша ухватилась обеими руками за скобу и, повиснув на ней, обхватила Тарана ногами. А у него еще при поцелуе все пришло в боевое положение. В общем, он левой рукой поддержал Дашу под попку, а правой чуточку подправил… И впервые увидел воочию, как эта крепкая живая палка раздвигает своим гладким набалдашником сперва спутанные волосики, потом податливо-нежные, тускло поблескивающие розовые складочки и проскальзывает в глубь загадочно-черной дырки. Это его больше всего восхитило. Сразу наехало веселое бесстыдство и раскрепощение души, будто стакан выпил. И даже подспудное ощущение брезгливости к девке, которая на его глазах восемь мужиков обслужила, куда-то исчезло. Дальше все было уже знакомо, за исключением того, что он действовал стоя, и сам, качаясь взад-вперед, и дергая Дашу за поясницу…

Потом влезли и ванну, переключили воду на душ и принялись вяло тереть друг друга мочалками. Отмылись неплохо, но, когда весь угар страсти стал вместе с грязной водой стекать в канализацию, Таран почувствовал какое-то неприятное ощущение, будто в чем-то вывалялся с ног до головы. Да и тоска какая-то напала… Может, о том чистом и безгрешном, что сейчас рассыпалось в прах, а может быть, вообще вся жизнь показалась пропащей.

— Иди кушай, — сказала Даша, когда Таран надел на голое тело халат, немного пахнущий дымом и медом. — А я все постираю быстренько.

Юрка в кроссовках на босу ногу появился на кухне, где сидел господин Крылов с сигаретой в зубах и выстукивал что-то на маленьком компьютере-ноутбуке.

— С легким паром! — поприветствовал он Тарана. — Присаживайтесь!

И, оставив свою электронную писанину, налил Юрке чаю и нагрузил тарелку каши с тушенкой.

Таран принялся лопать. На душе сразу стало лучше и веселее, правда, с каждой проглоченной ложкой каши Юрку все больше в сон клонило, хотя и отоспались вроде бы в машине. Правда, в ванной потрудился немало…

— Алексей Иванович спать ушел? — спросил Юрка.

— Да, — кивнул Крылов. — Ему утром коров доить надо. Точнее, уже через два часа.

— Наделали мы вам хлопот, — почти искренне повинился Юрка.

— Ерунда, — усмехнулся Крылов. — Наоборот, внесли какую-то свежую струю. Я тут всего вторые сутки и не представляю себе, как Леша тут мог один почти полгода прожить. Может быть, я просто не адаптировался еще, но это очень тяжко, по-моему.

— Так вы тут тоже в гостях?

— Да, строго говоря, так. Леша — мой школьный приятель. Тридцать лет дружим.

— В отпуск приехали?

— Скорее поработать в спокойной обстановке, — Крылов постучал пальцем по своему ноутбуку.

Таран приметил, что на стуле, сбоку от Валентина Сергеевича, лежит прикрытый крышкой, но не запертый на замки «дипломат». Из-под крышки высовывался уголок бумажного листа. Похоже, Крылов, когда услышал, что Юрка идет на кухню, постарался поскорее убрать со стола те бумаги, которые были ему нужны для работы. Видимо, ему не хотелось, чтоб посторонний парень пялил на них глаза. А на столе, за сахарницей, лежал маленький диктофон с наушниками, как у плейера. Не иначе Валентин Сергеевич какие-то записи прослушивал, причем тоже старался это делать тихо, чтоб другим слышно не было.

— Понятно, — сказал Юрка, — так что я все-таки вам мешаю, наверное…

— Нет, не мешаешь. У меня как раз перекур. Иногда надо голову расслабить, а потом подумать как следует.

В это время появилась Даша, которая в белом халатике и с белым полотенцем на волосах напоминала медсестру.

— Я все белье замочила, прополоскала и отжала, — доложила она Юрке. — Ну, и повесила туда, куда Алексей Иваныч велел. Только боюсь, что до утра не просохнет. Там, в ванной, воздух очень влажный. Если б еще утром повисело на солнышке, то высохло бы. Но Алексей Иванович, кажется, собирался нас совсем рано увозить…

Крылов тем временем встал из-за стола и стал накладывать ей кашу на тарелку. Между этим делом он и спросил:

— А вам завтра на работу? Торопитесь?

— Нет, — ответила Даша, которая, как уже понял Таран, любое вранье сочиняла без напряга. — У нас же каникулы. Отдыхаем…

— Понятно, — кивнул Крылов, — а где учитесь, если не секрет?

Даша и тут долго не раздумывала.

— В Москве, — ответила она. — Я — в ГИТИСе, а он — в Институте физкультуры.

— Ого! — подивился Крылов. — Значит, вы, Юра, спортсмен! И в каком виде спорта?

— Бокс, — Юрка постарался ответить кратко.

— Звучит внушительно. А Даша, выходит, будущая актриса?

— Да.

— Ну и как, интересно учиться?

Нет, оказывается, не один Юрка такой дурак! Этот солидный и много повидавший, должно быть, дядя тоже поверил ловкой болтушке. Даша так бойко начала врать, что ежели бы Юрка уже не знал, что она врет, то опять купился бы. Конечно, она ведь и впрямь два года прожила в Москве, но ведь занималась-то вовсе не в ГИТИСе. А Крылов, как видно, кое-что о нем знал, да и вообще в театральных делах был осведомлен немало. Он, конечно, больше слушал Дашин неутомимый треп, но и вопросики задавал изредка. Фамилии какие-то вспоминал, которых Таран, например, сто лет не слышал. Но Даша тут же выдавала целый ворох последних новостей из жизни этих знаменитостей, как будто, блин, позавчера сама с ними трепалась.

Потом опять вернулись к теме завтрашнего отъезда, и Крылов сказал:

— Я думаю, что Леша вас не выгонит. Подсохнете к полудню, а потом уж и езжайте, если родители не забеспокоятся.

— Ой, — Даша прижала руку к халатику, — нам так неудобно! Вы такие добрые люди, прямо как в сказке…

— Давайте я вас в мансарду провожу. А то, по-моему, Юра вот-вот заснет.

Действительно, разморенный сытостью Таран поклевывал носом и предложение пойти спать принял с удовольствием.

Лестница с красивыми резными перилами — еще одно свидетельство того, что задумывался дом с размахом, — вывела из прихожей на второй этаж, где довольно отчетливо слышался храп хозяина. Затем поднялись в мансарду, которая занимала только половину или даже треть площади под крышей, а остальное пространство было отведено под чердак, заваленный всяким хламом. Попасть на чердак можно было через маленькую дверцу на противоположной от окна стене.

Сама мансарда представляла собой маленькую комнатку, не больше чем 4×3 метра, с крашеным дощатым полом и оклеенным белой бумагой потолком. Стены были оклеены какими-то ужасно блеклыми обоями серого цвета. Мебели там не имелось вообще, только лежал старый пружинный матрас, должно быть снятый с рассохшейся деревянной кровати. Матрас был застелен простыней, двумя подушками и байковым одеялом с пододеяльником.

— Тут и балкон есть! — подивилась Даша, а затем, отворив застекленную дверь рядом с окном, вышла на свежий воздух.

— Да, и кстати, отсюда неплохой вид, когда светло, — сказал Крылов. — Ну, устраивайтесь, спокойной ночи! Туалет на первом этаже, помните?

И спустился вниз, на второй этаж, оставив гостей наедине.

Змея

Таран, разваренный и сытый, задремал сразу же. И крепко. Даша, сняв халатик, улеглась тоже. Но ей не спалось. Она снова взяла халат, вынула из его кармана, как ни странно, некоторые предметы одежды, которые вроде бы должны были висеть и сушиться в ванной. Оделась, не побеспокоив спящего Юрку, вынула сигареты и, мягко ступая на носках по хорошо пригнанному, нескрипучему полу, вышла курить на балкон.

Пустив несколько колечек дыма, она вдруг услышала снизу приглушенные, но вполне отчетливые голоса Крылова и его приятеля-домовладельца.

— Уложил детей спать? — спросил Алексей Иванович.

— Вроде бы да. А ты чего не спишь? Тебе через два часа надо коров доить.

— Да вы и разбудили, когда по лестнице топали. У меня в последнее время какой-то обостренный слух стал. Да и твой приезд спокойствия не прибавил. Очень уж неприятный чемоданчик ты привез. Хуже бомбы.

— А что мне было делать, Леша? Сдаваться?!

— Прежде всего подумать, не впустую ли упираешься. Проанализировать, какой результат будет от твоей публикации, и не один вариант, а несколько. У вас, писак, есть много плохих черт, но одна — самая скверная. Погоня за «жареным». Пришли в руки материалы, которые этим «жареным» пахнут, вы их тут же хватаете и стряпаете то, что читатель должен проглотить по-быстрому. И больше всего вас заботит, чтоб это раньше других на полосу поставить, а там — хоть трава не расти. Но очень редкий из вас толково изучит обстоятельства этой «утечки», а заодно и просчитает последствия. Не только те, что на поверхности, а и те, которые под ковром спрятаны. Мало кто из журналистов может вычислить «сверхзадачу» того, что им подбросили. Вроде бы тебе дали бумажки, которые «стреляют» в товарища «А», который «вор и должен сидеть в тюрьме», а на самом деле целятся в товарища «Б», который нормальный человек, но имел несчастье с этим «А» когда-то поллитру раздавить. Понял?

— Ты думаешь, это как раз такой случай?

— Я ничего не думаю. Это не мое дело. А вот пускать в дом чужих людей в твоем положении поостерегся бы. И трепаться с ними подолгу не стал бы.

— Да они завтра уедут… Подозрительный ты стал, гражданин Душин.

— Они-то, может, и уедут, но кто-то вместо них приехать может. И не такой безобидный. Ладно, иди работай! А я еще поспать попробую…

Послышались шаги Крылова, спускающегося на первый этаж, а затем еще минут через пять — храп Душина.

Даша докурила свою сигаретку, придавила бычок о перила балкона и поглядела вниз. Свет горел только на кухне, где строчил свои опусы Крылов. Тот самый тип, из-за которого она, Даша, вместе с симпатичным дурачишкой Тараном влетела в дерьмо перед Седым, а заодно и перед Жорой. Да еще и Моргуна заложила Жоре. Но теперь появлялся шанс все исправить… Только вот надо удрать отсюда каким-то образом. А это не так-то просто. Собаки во дворе на беспривязном содержании — лай поднимут наверняка. Да и писака сидит внизу на кухне, а мимо него не пройдешь. Наверняка прячется здесь после того, что произошло на лестничной площадке. И поскольку этот Душин Алексей Иванович ему лекцию прочитал — засомневался в том, что правильно поступил, пустив их с Юркой на ночлег. Нет, с парадного хода не уйти, это точно. И если разбудить Тарана, то тоже никуда не уйдешь. Жалко, конечно, дурачишку, но он ей только помешает. У него слишком много совести, а она в этих делах не требуется.

После этого она глянула на дверь, ведущую на чердак. Через него наверняка можно перебраться на другую сторону дома. Ту, которая выходит на недостроенный коровник или свинарник. Там наверняка есть слуховое окно. Надо будет посмотреть и оценить ситуацию.

Дверь Даша открывала осторожно и сумела не дать ей заскрипеть. Затем, включив фонарик, осторожно ступила ногой на смесь песка и шлака, которой был засыпан пол, и двинулась в глубь чердака.

Похоже, что на чердак свалили весь хлам, оставшийся еще с тех времен, когда дом только строился. Тут лежали крафт-мешки с цементом, несколько ведер с известкой, обляпанные штукатуркой дощатые подмости, мастерки, лопаты без черенков, веревки и еще черт-те что. Даша вовсе не хотела пропороть защищенные только носками ножки битым стеклом или доской с гвоздями, а потому шла очень осторожно, все время посвечивая фонариком под ноги.

В общем, она благополучно добралась до противоположной стороны чердака и действительно нашла слуховое окно. В нем не было рамы со стеклом, и Даша смогла вполне спокойно выглянуть из него, высунувшись по плечи.

Признаться, она рассчитывала на лучшее. Во-первых, ей казалось, будто с задней стороны дома до забора гораздо ближе. Во-вторых, она почему-то думала, что к дому с этой стороны будут вплотную примыкать хозяйственные постройки, которые она видела, еще находясь за забором. Однако темнота ее обманула. Оказалось, что постройки, стоящие на заднем дворе, находятся метрах в двадцати от стены дома, а между ними и забором располагается еще полоса земли, шириной примерно метров десять, где валяются какие-то доски, бревна, кучки битого кирпича и прочее. То есть Дашина задумка спуститься с чердака на крышу какой-нибудь пристройки, примыкающей к забору, а потом перебраться через забор и удрать оказалась неосуществимой.

Потом ее внимание привлекла длинная приставная лестница, лежавшая на земле у стены. Если бы ее удалось подцепить чем-то за верхнюю ступеньку, подтянуть вверх и привести в вертикальное положение, то она вполне достала бы до слухового окна. Только вот чем дотянуться? С чердака до лестницы было метров шесть высоты…

Но тут Даша приметила, что совсем рядом со слуховым окном в кирпичную стену вцементировано толстое кованое кольцо, к которому привязан стальной тросик, а снизу вдоль тросика при помощи металлических обойм-зажимов прикреплен какой-то нетолстый обрезиненный кабель — воздушная линия-времянка. Сам кабель уходил от тросика вниз по стене, куда-то на первый этаж, второй его конец, должно быть, был подведен к местной ЛЭП-220, а тросик другим концом прикреплен к деревянному Л-образному столбу этой самой ЛЭП.

Наверное, даже ловкий и спортивный Таран десять раз подумал бы, прежде чем рискнуть проделать то, что проделала склонная к авантюрам Даша. Он бы посомневался, по крайней мере. Прикинул бы крепость колец, на которых держался тросик, крепость и степень его ржавости, высоту тросика над землей и так далее. А Даша, едва увидев тросик, уже все решила, озаботившись лишь тем, чтоб вернуться в мансарду за кроссовками. Затем она решила найти брезентовые перчатки, чтоб ухватиться за тросик и не поранить руки. Ей почему-то казалось, что среди строительного хлама ей будет легко их отыскать.

Однако ей попалась только одна перчатка, к тому же уже разодранная порядочно. Зато, когда она стала искать вторую, то наткнулась на трехметровый обрывок веревки со стальным крюком на конце — с помощью таких веревок и блоков строители небось поднимали на второй этаж ведра с раствором или еще какие-нибудь небольшие тяжести. Должно быть, эта веревка перетерлась, но тот отрезок, что остался около крюка, выглядел прочным.

Когда Даша увидела крюк с веревкой, то поначалу снова вспомнила о лестнице. Но, когда размотала веревку, поняла — не хватит. И еще раз на ходу поменяла свое решение. Ни один мужик так делать не стал бы.

Опять же наверняка ни один мужик не стал бы так безоглядно набрасывать крюк на тросик. Потому что мог бы посомневаться, а не пробило ли изоляцию воздушки, не оторвется ли крюк от веревки, не лопнет ли сама веревка и, наконец, хватит ли у самого сил не соскользнуть с этой веревки.

Но Даша ни о чем таком не подумала. Она просто набросила крюк на тросик, натянула веревку, ухватившись за нее руками и ногами, как ведьма за помело, и бесстрашно вывалилась из слухового окна. Ж-ж-жих! Крюк не так уж и громко скрежетнул по тросику, у Даши в ушах прошелестел ветерок, а еще через несколько секунд она мягко приземлилась, соскользнув с веревки, не доехав нескольких метров до Л-образного столба. Уже по ту сторону забора. Видимо, успех Дашиного полета был неожиданным даже для нее самой. Она с минуту постояла, покрутила головой, но потом собралась с духом и побежала от фермы к дороге. Собаки не залаяли! То ли знакомый им запах шел от ее халатика, то ли ветерок был Даше в спину, но не учуяли они ее. И она, быстро миновав можжевеловый куст, возле которого прятали ружья, вбежала по дороге в лес. Запыхалась, перешла на шаг, но тем не менее довольно быстро добралась до мостика. И остановилась.

Вдруг ее клюнула идея. А что, если выкатить «уазик»? Правда, бензина в нем мало, но до того, как Даша расконтачила проводки, мотор работал. Вдруг проедет хоть пять километров из пятнадцати?! Все-таки час с лишним удастся сэкономить. И Даша свернула на просеку. До того места, где они оставили машину, и километра не было. Правда, вполне могло быть так, что этот вездеход только его и проедет, но Даша опять об этом не подумала. Просто завела машину и покатила к насыпи. Вывернула направо и погнала по гравийной дороге вперед. Километр проехала, два, пять. Стрелка уже давно лежала на нуле, а мотор работал. То ли бензомер был не шибко точный, то ли мотор нечистым духом питался — фиг его знает! Но только Даша благополучно проехала до поворота на шоссе и даже докатила до Кузнецовки. Вот только тут бензин действительно кончился, и мотор заглох. Но и тут какая-то сила — опять же скорее всего нечистая — Даше подыграла. Едва она вылезла из кабины и захлопнула дверцу, как появилась попутка — в третьем часу ночи удача великая!

И Даша в белом халатике, как маленькое, но симпатичное привидение без мотора, отважно выскочила на дорогу. И — куда там Максу из старой телерекламы! — не сделав ни глотка «Фанты», тормознула «КамАЗ» с прицепом. Прикинь?!

— Дяденьки! — вскочив на подножку, взмолилась Даша, самым отчаянным голоском, а слезы, которые она отлично умела делать по заказу, уже струились по щекам. — У меня мама в больнице умирает! Ради Бога, подвезите! Если я ее не увижу, я сама умру!

Разве откажешь девчушке в таком полуистерическом состоянии? Да ни шиша! И матерый сорокалетний «дальнобойщик», и его более молодой напарник, дремавший на полке позади сиденья, однозначно поверили всхлипывающему и заливающемуся слезами существу. Даже не стали никаких дурацких вопросов задавать насчет того, отчего мама помирает и почему дочке в три утра надо до больницы добираться. Более того, «КамАЗ» прибавил скорости, и уже через полчаса Даша выскочила из машины на Леоновской, пообещав шоферам, что будет вечно за них Бога молить — она в церковь вообще-то ходила, но только в тех случаях, когда опасалась налететь или заразиться чем-нибудь типа ВИЧ или сифилиса.

Проходя последнюю сотню метров, отделявшую ее от «Атлета» — домой идти боялась, а другого места, откуда можно было связаться с Седым, она не знала, — Даша действительно стала молиться. Но не о здравии шоферов, а о том, чтоб охранники ее допустили к телефону или хотя бы вообще дверь открыли.

И здесь ей отчаянно повезло. Едва она постучала в запертую дверь качалки, как к дверям «Атлета» подкатил «Шевроле-Блейзер» Седого, который в сопровождении Пятака и Микиты только что вернулся от Васи Самолета.

Возвращался он отнюдь не в лучшем настроении.

Конечно, Вася вовсе не обрадовался после очень сердитого звонка Калмыка, где со слов еле очухавшегося Чалдона излагалась история бегства Юрки и Даши. Правда, Жора при всем желании не мог свалить этот побег на Самолета. И, в общем, не собирался этого делать. Когда Вася вполне резонно заметил, что Калмыку надо лучше собственные кадры воспитывать, Жора скрепя сердце согласился с этим. Чалдона за разгильдяйство он собственноручно измордовал, а потом братки еще добавили. Остальные прошляпившие были мертвы, а «мертвые сраму не имут». То есть, по большому счету, наказывать было больше некого. Однако Калмык заметил, что их взаимоотношения с Самолетом сильно осложнятся, ежели Вася, Седой или Моргун захотят прикрыть этих сопливых бегунков. Поэтому Васе пришлось пообещать, что ежели он что узнает о том, куда смылись нехорошие детишки, то тут же поделится информацией с Калмыком. А ежели дети окажутся у него в руках, то он их передаст другу Жорику безвозмездно. Можно в живом виде, можно в разобранном — в принципе, Калмыку теперь было на это начхать. Ему нужно было знать, что падлы, застрелившие двух его ребят, понесли наказание. Свой иск по поводу подставы он в этом случае снимет и будет считать Васю лучшим другом. Само собой, что Калмык хотел стребовать с Самолета домашние адреса Тарана и Даши, но тот сказал, что он лично их не знает и сперва проконсультируется со сведущими людьми.

Конечно, таким сведущим человеком оказался Седой, которому пришлось нанести еще один визит в «Супермарину». Конечно, Седому было очень приятно услышать, как облажалась братва Калмыка, но это была всего лишь ложка меда в бочке дегтя. Явно струхнувший Вася рвал и метал. Ведь обозленный Калмык мог под воздействием разыгравшихся эмоций и давлением братков начать наезды на точки Васиных бригад и попросту спровоцировать разборки. А итог этих разборок возможен только один — хана Васиному бизнесу, ибо сейчас масть шла не его. Дело было даже не в перевесе по части стволов, а в силе Жориной «крыши», имевшейся у него в казенном доме. Ему даже не пришлось стрельбу устраивать — Васину контору замучили бы налоговыми проверками, зажали бы всякими вполне законными средствами, заставив извести на взятки и отступные неимоверные суммы. А Васин «корефан» из администрации — тот самый, из-за «наезда» на которого намеревались «одернуть» Крылова, — был хорош для многих дел, но не для отмаза перед правоохранителями. Ситуация, правда, могла серьезно измениться, если прокуратура все же прослушает ту самую кассету, которую нашли при том хазушнике, которому Даша проломила висок. Ясно, что Вася втайне надеялся на такой исход. Но это, как говорится, то ли дождик, то ли снег… Менты и прокуроры запросто могли столковаться, а заодно, чтоб показать, как беспощадно они борются с преступностью, — повязать в пучки Самолета энд компани. Плюс раскопать все, что касается «корефана», в администрации. Это будет полный крах, и Васе отмотают полную катушку.

В общем, Самолет решил не обострять отношений с Жориком. И более того, решил сделать жест доброй воли. То есть, вызвал Седого и Моргуна, нагнал на них страху и повелел, кровь из носу, отловить Дашу и Тарана раньше, чем это сделает Жорина команда. При этом обязанности распределил так: Моргун берет на себя Москву, ибо если ребята умные, то в городе не останутся, а поедут в первопрестольную, где у Даши до фига знакомых и подруг, а Седому поручалось практически безнадежное — шуровать здесь, в родном городе и по области. Безнадежным это было, во-первых, потому, что, как соображал Седой, остаться в облцентре ребята могли лишь от большой дури. Но если они дураки, то Жорины ребята наверняка успеют их поймать раньше, чем Седой. Адреса им Самолет уже сообщил, узнав их у Седого, и обе квартиры «под колпаком у Мюллера». Правда, о круге знакомств Юрки и Даши Жорина контора знала меньше, чем Седой. И даже не знала, по правде сказать, где такую информацию раздобыть. А именно у здешних своих приятелей и приятельниц могли спрятаться «детишки», надеясь пересидеть неприятности. У Седого было много ребят из района, примыкающего к «Тайваньскому» рынку, хорошо знавших тамошнюю шпану, и вычислить, куда спрятались Таран с Дашей, было бы не так трудно. Но Самолет сурово распорядился не утаивать информацию и работать с Жориными братанами в контакте. Соответственно Седой оказывался как бы в роли легального стукача. Но это еще не значило, что люди Калмыка его не прихватят вместе с «детишками» и сам Вася не набьет ему морду, если братки Жоры найдут Тарана и Дашу самостоятельно и лишат Самолета возможности сделать свой дипломатический дружеский жест…

Вот в таком упадке духа Седой и прибыл в свой родной «Атлет», чтоб нажраться в спокойной обстановке, подрыхать малость, а затем, похмелившись, отправиться исполнять высочайшие повеления Васи Самолета.

Хотя Седой был еще не выпивши, Дашу он поначалу не узнал. Во-первых, было темно, а во-вторых, его ввел в заблуждение белый халат. И уж никак он не мог предположить, что девка, отданная им не то что на заклание, а на растерзание Жоре и К°, с восторженным воплем: «Ванечка!» бросится ему на шею. Он даже торопливо глянул на ее руки. Был у него по жизни случай, когда одна лярва полоснула его горлу лезвием «Нева», спрятанным в носовой платок, приревновала, помнится. Взяла бы что получше, типа «Матадора», — добралась бы до сонной артерии, а так отделался больницей.

Но Даша ничего в руках не имела, даже ногти были, в общем, безопасных для здоровья размеров. И вообще была прямо-таки искренне рада. Седой даже какое-то угрызение совести на секунду почуял: блин, девка, похоже, к нему спасаться прибежала.

— Откуда ты, е-мое?! — пробормотал он оторопело.

— Ваня, — торопливо произнесла она, — я тебе должна очень важную вещь сказать! Посади меня в машину, ладно?

— Нет проблем, — сказал Седой, — садись.

Даша влезла на заднее сиденье.

— Ну, чем порадуешь? Ребят не стесняйся — мы как братья, секретов друг от друга не имеем.

— Мы с Юркой Крылова нашли. Настоящего. Он у своего друга на даче прячется. Или на ферме — короче, за городом. И при нем там, между прочим, целый чемодан компромата. Какого, на кого — толком не знаю, но тот мужик, у которого он прячется, сказал, что это «хуже бомбы». Понимаешь?

— Они что, тебе его показывали?

— Нет, конечно. Я разговор подслушала случайно. Но «дипломат» этот видела закрытым. Крылов этот сидел на кухне и какой-то очередной опус сочинял.

— Таран тоже там?

— Да. Он спит как убитый.

— Он знает что-нибудь?

— Только то, что там Крылов, я его по фотке узнала.

— Что ж ты его с собой не взяла? — осклабился Седой.

— Он не пошел бы, да еще и наговорил бы лишнего.

— Ладно… — Седой напряженно соображал. Сообщение было действительно важное. Во время недавнего разговора с Васей Крылов тоже упоминался. После того как Таран с Дашей обознались, журналюга появился дома только утром, узнал, что рядом с его квартирой до смерти забили постороннего человека, и с тех пор дома не появлялся. А в редакции взял творческий отпуск на пару недель. Вася считал, что в общем и целом достиг желаемого — дескать, сообразил, гаденыш, что мог бы в морге лежать. А он, оказывается, просто в подполье ушел. Сидит строчит, писака!

— Много на даче народу? — спросил Седой вслух.

— Сам Крылов, хозяин и Таран. Больше никого.

— Оружие есть у них?

— Не видела вообще-то. Но неподалеку оттуда мы два ружья заряженных бросили. Те, которые у охранников Жориных забрали.

— Поехали, дорогу покажешь! — с неожиданной решимостью в голосе произнес Седой. — А заодно расскажешь, как вы Жориных бойцов мочили…

— Ванечка, я на тебя надеяться могу? — Даша жалобно состроила глазки. — Мне ведь Жорины братки ничего не простят…

— Можешь надеяться! — уверенно ответил Седой.

А про себя добавил: «Надейся, надейся, змея! Никому надеяться не вредно. Даже таким курвам, как ты…»

Самолет дает «добро»

Даша начала рассказывать, как они с Тараном проводили время на свалке. Не постеснялась особо, повествуя о том, как ее трахали Жора со товарищи. А вот о том, что дала согласие обмолвиться, что якобы слышала от Седого фразу: «Теперь Жора Калмык почешется!», скромно умолчала. О расстреле Юркой охранников рассказала даже больше, чем видела. Похвасталась, как ловко у нее получился угон «уазика».

Машина ехала быстро, но Седой, слушая Дашин рассказ, с беспокойством поглядывал на небо. Светало уже. Хотя, судя по словам Даши, эта самая дача или ферма стояла где-то на отшибе, заводить стрельбу в четвертом часу утра было как-то стремно. Конечно, тут у них не север, белых ночей не бывает, но все равно по летнему времени в полпятого, максимум в 4.45 рассветет окончательно. И фиг его знает, какие от этого наезда могут быть последствия? Может, этот тип, Душин Алексей Иваныч, под какой-нибудь «крышей» стоит? Нет, нельзя такие дела решать без Самолета! Если еще один крупный прокол — не помилует.

Шоссе, правда, пролегало мимо дачного поселка, где обитал на вполне законных основаниях господин Летунов. Только вот порадуется ли он тому, что Седой не даст ему отдохнуть после трудового дня? Не пошлет ли его спросонья на хрен? Запросто может послать. Но потом, когда Крылов и Таран разбегутся в разные стороны, будет орать, что это Седой прошляпил…

И все же Седой решил сворачивать.

— Заедем, посоветоваться надо, — сказал он водителю, указывая на поворот.

— Понял! — отозвался тот.

Даша беспокойно вздохнула, но ничего не сказала.

— Притормози! — распорядился Седой, когда машина находилась примерно в ста метрах от Васиной дачи. Он не хотел, чтоб Даша запомнила ее местоположение. Мало ли что…

— Я один схожу, а вы здесь посидите, — объявил он, вылезая из джипа.

Отойдя от автомобиля за угол главной улицы поселка и переулка, в котором находилось обиталище Самолета. Седой вытащил телефон. Все же решил проверить, дома ли босс… Набрал номер Васиного мобильного; он при нем даже в постели находился.

Самолет, как ни удивительно, отозвался быстро, он действительно находился на даче, но приехал из «Супермарины» всего несколько минут назад. Даже переодеться не успел.

— Что у тебя? — Конечно, Самолет был тоже человек и не мог не спать сутками, но не послал Седого на хрен.

— Даша прибежала. Сама. С новостями на хвосте. Я совсем близко, в полусотне метров от ворот.

— Заходи! Пять минут даю на сообщение.

Через две минуты Седой уже сидел на веранде первого этажа, куда Вася соизволил спуститься.

— Время пошло! — объявил Вася.

— Даша и Таран нашли, где спрятался Крылов, — заторопился Седой. — Он на хате у своего друга Алексея Душина. Фермера, по-моему. Километров двадцать пять отсюда. Крылов какую-то очередную гадость пишет. И при нем там чемодан компры.

— Врубился, — кивнул Самолет. — Значит, так. У тебя сейчас кто в машине?

— Пятак, Микита и Панкрат за рулем. Ну, и Даша, конечно.

— Стволы есть?

— Четыре. У каждого по «макару».

— Прибавлю к тебе своих, — сказал Вася. — Надо их быстро брать, пока не расчухали, что девка сбежала. Прямо сейчас, на рассвете. Гога! Всей группе — минутная готовность!

— Большие волыны брать? — Гога был поамбалистей Микиты и Пятака.

— Да. Пару штук. И осторожнее! Какого-то Душина, помнится, весной завалили. Если это его братан — может быть вооружен.

Гога вышел.

— А тот Душин ни под чьей «крышей» не стоял? — поделился сомнениями Седой.

— Нет. Я бы знал. Там разборка была по мелочам, — сказа Вася, наморщив лоб. — Хотя Калмык к этому делу что-то имел. Короче, не забивай себе голову. Действуешь напрямки, очень быстро. Живых из них не оставлять никого. Чемодан с бумагами ко мне. Дашка должна исчезнуть начисто! Понял? Сразу после того, как проводит. В общем, бери Гогу — и дуй! Сам это дело придумал — сам и ответишь, если что. Я сейчас позвоню одному свату, он обеспечит тебе время до семи утра. Но это, блин, денег стоит. Если впустую съездишь — произведу начет.

Гога и еще четверо подобного рода ребяток, позевывая, но быстро и молча уселись в «Ниссан-Патрол». С ними уселся и Седой, чтоб доехать до того места, где оставил свою машину.

— Все нормально! — сказал он, влезая в джип. — Погнали!

Когда обе машины сорвались с места, поглядел на часы, прикинул. На визит к Васе ушло меньше четверти часа. Что ж, был шанс уложиться до света…

Десяток километров до поворота иномарки проскочили быстро, потому что, пользуясь пустотой на шоссе, гнали скоростью далеко за сотню. По сторонам все только мелькало. Тем не менее когда проезжали Кузнецовку, Даша дернула Седого за рукав:

— Вон, смотри, «уазик» у обочины! На нем мы со свалки уехали… Ой, около него стоит кто-то!

— Проехали! — отмахнулся тот. А зря!

Рядом с «уазиком» стояли люди Калмыка. Даша, если б не темнота и большая скорость, могла бы их рассмотреть, наверное, даже узнать среди них Чалдона с забинтованной головой.

Брат упертого

Произошла дурацкая случайность, без которых жизнь, увы, не обходится. Даша, удирая с фермы, остановила «уазик» напротив дома парня, который работал в одной смене с Чалдоном.

Этот парень, Матюха, был одним из тех двоих, что за бутылкой ходили. Именно они с приятелем, вернувшись из этого похода через пятнадцать минут после бегства Тарана и Даши, первыми обнаружили два трупа и оглоушенного Чалдона, который только-только начинал очухиваться. В сейфе караулки у них имелся запасной телефонный аппарат. Сумели заменить им разбитый и дозвониться до Костыля. Конечно, парни сильно рисковали: за эту бутылку им могли головы свернуть. Поэтому, прежде чем предстать перед Калмыком и его приближенными, решили столковаться с Чалдоном, которому мордобоя было все равно не избежать. Чалдон все понял правильно: по его версии, эти два братка не за пузырем ходили, а делали обход в дальнем углу территории склада и прибежали только тогда, когда пацан с девкой удрали. Ну а сам про себя разъяснил, что Таран якобы начал стучать в дверь, орать, что, мол, Дашка повесилась. Чалдон вошел в «камеру» один и получил там по башке, после чего Юрка захватил его ружье и замочил Кумпола, а также собачника, но как именно — Чалдон не видел.

Все обошлось. Чалдону немного постучали по роже, но решили, что жить может. «Уазик» был его личный, поэтому материально он себя уже сам наказал. А тем двоим, которых Чалдон выгородил, всего лишь пришлось прослушать килограмм мата в исполнении Жоры. В пять часов они сдали дежурство и отправились домой к Матюхе. Все трое и с горя и с радости, а также по случаю грядущего отсыпного дня неплохо кайфанули, добавив к «той» бутылке еще пару. Заснули где-то в семь вечера, а где-то после двух ночи уже проснулись — похмеляться собрались. Матюха же пошел на двор за малой нуждой. И буквально обалдел, увидев, что «козел» Чалдона стоит рядом с автобусной остановкой. Они аж протрезвели, выбежали на дорогу и стали рассматривать машину. Побегали по соседям (чему те, конечно, учитывая время суток, были жутко рады!), поспрашивали, но никто ни черта не видел и, кто пригнал машину, куда после этого делся, сообщить не могли.

Так ни фига и не выяснив, Матюха, Чалдон и третий участник пьянки по кличке Рыдван решили заправить «уазик» и сгонять за похмелкой в ночную палатку, находившуюся около поселка Рыжовка, километрах в пяти ближе к городу. Вот в этот момент мимо них и промчались джипы Седого и Гоги.

— Что за дела? — глубокомысленно произнес Чалдон. — По-моему, этот «Блейзер» прошлой ночью к нам приезжал, братва?

— Точно! — согласился Матюха. — Девку с парнем они привозили.

Огоньки проехавших мимо Кузнецовки машин были хорошо заметны даже за полтора километра, и Чалдон увидел, как они, сбавив скорость, сворачивают вправо.

— Куда это они? — удивился Матюха.

— А что, уж и свернуть нельзя? — произнес Рыдван, которому, видать, больше других хотелось похмелиться, а потому было вовсе неинтересно, по какой причине Седой свернул направо.

— Чувак! — хмыкнул Матюха. — Это ж дорога в никуда!

— Не понял… — заинтересовался Чалдон. — Почему в никуда?

— Да потому. Помнишь, как Горбач хотел фермеров развести?

— Плохо, но более-менее. У нас их не разводили…

— Ну, не знаю, как у вас, а у нас тут, короче, решили по партийной разнарядке это дело проводить. Собрали партхозактив в области, отобрали несколько лучших председателей, главных агрономов, зоотехников, механизаторов и решили, что они будут образцово-показательные фермерские хозяйства создавать. Средства выделили, землю, технику, стройматериалы, удобрения, скот — все, чего надо. Дескать, ежели вдруг Михал Сергеич заглянет, то покажем и отчитаемся… В той стороне, куда эти гаврики поехали, должен был бывший главный агроном совхоза «Заря коммунизма» хозяйничать. Наша Кузнецовка в него входила, да и сейчас входит, хотя мы теперь не совхоз, а ОАО. Ему, этому агроному, было особое задание от районного начальства. Как из области или выше какая-нибудь шобла типа комиссии или проверки приползет — чтоб везти туда и показывать: во как клево фермер живет и работает! Ну, и чтоб там выпить-закусить можно было. Короче, все для отмаза.

— Ты, блин, сам, что ли, в райкоме работал? — ухмыльнулся Чалдон. — До фига знаешь, смотрю!

— Не, — помотал головой Матюха, — я тогда еще в школу ходил. Но люди ж, е-мое, не слепые… В общем, эту ферму тогда вовсю уделывали: дом кирпичный поставили, участок соток семьдесят, с садом и пасекой, газ подвели, водопровод из скважины, паровое отопление — все как в городе. Специально дорогу проложили, только заасфальтировать не успели. Пятнадцать километров — не хрен собачий! Ну а саму ферму, где коров держать, до 1991 года сладить не сумели. Большая часть тех, кто тогда начинал, — бросили. Либо в обычное «купи-продай» ушли, либо пашут чисто для себя, «что собрал — то и сожрал». А вот этот агроном, Душин Степан Иванович, — упертый оказался. Ворочался, сработал какой-то временный деревянный коровник, пытался помаленьку достраивать то, что не доделали. Но уже безо всякой помощи, понял? Своими руками и себе в убыток. У него жена была, два сына взрослых — пахали усердно. Но этой весной его грохнули в городе. То ли задолжал, то ли просто с деньгами ехал — я лично не врубался. В общем после этого его семья отсюда уехала. А на ферме поселился младший братан хозяина — Леха. Он офицером был, то ли по здоровью комиссовался, то ли просто сократили. Ему лет сорок пять, а Степану за полтинник было — но Леха старее его выглядит. В Афгане был, кажется. Сюда, в Кузнецовку, он за покупками ездит да за пенсией, а так и носа не кажет. У него «Газель» есть и «каблук» — от брата остались. Трактор еще был, если Степанова жена не продала.

— А эти-то куда слиняли? — подивился Чалдон. — Неужели так все ему оставили? Или продали все-таки?

— Там, братуха, темный лес, — пожал плечами Матюха, — я не в курсе. Да и начхать, в принципе. А вот на фига туда этот «Блейзер» попилил — занятно… Давай сгоняем? Что-то мне подозрительно стало. «Уазик» твой здесь остался без бензина — это раз. Седой с братками туда попилил — это два…

— Думаешь, и парень с девкой там? — насторожил уши Чалдон.

— Вполне может быть и так.

Чалдон задумался на минуту. Если б парень с девкой нашлись — Жора мог бы его простить. С другой стороны, соваться туда, куда поехало аж два джипа, где могло быть больше десяти человек, — рискованно. Надо звонить в контору, где сидит какой-нибудь сонный дежурный. Прямого Жориного телефона у Чалдона не было, да и Жора небось десятый сон видит. Проще всего сделать вид, будто ничего не видели. Но появление «уазика» в Кузнецовке надо как-то объяснять, а то Жора может заподозрить, что он, Чалдон, его беглецам напрокат сдал. А если Матюха еще и проговорится насчет того, что тут ночью Седой катался, — не сносить Чалдону головы.

— Тут у вас телефона нет, конечно? — спросил Чалдон у Матюхи.

— Есть вообще-то, но лучше в Рыжовку сгонять. Там он на почте, а у нас — только на квартире участкового.

— Поехали!

В Рыжовку сторожа добрались за пять минут. Рыдван с тоской глянул на ночной киоск, но покупку пузыря решили на время отложить.

На звонок в контору ответил Митяй, очень тормозной парень, особенно спросонья. Ему требовалось четко объяснять, что да как, но Чалдон не собирался этого делать по телефону.

— Где Костыль? — с ходу спросил Чалдон.

— Дома, наверное, спит… — пробубнил дежурный.

— Телефон есть?

— Был… — к радости Чалдона, Митяй довольно быстро нашел нужный номер, и разговор с ним закончился.

Чалдон набрал и с волнением в душе ждал почти минуту.

— Какого хрена? — пробасил Костыль, даже не сказан «алло!».

— Машина моя нашлась, понял? В Кузнецовке, где Матюха живет. Подъезжай, тут интересные вещи творятся. И лучше не один. Лады?

— Усек. Жди через полчаса, может, чуть больше.

Уже повесив трубку, Чалдон заволновался. А ну как Седой поехал просто так, побалдеть с бабами на природе? Обсмеют потом… Однако решил, что лучше на холодное подуть, чем еще раз обжечься.

Наезд

Таран проснулся от собачьего лая. Когда они с Дашей пришли, собаки тоже лаяли, но на сей раз они гавкали на порядок злее, громче и отчаянней. Прямо-таки заходились!

Юрка сразу же обнаружил, что Даши рядом нет, но в первый момент подумал, что она вышла на балкон. Однако на балконе ее не оказалось. Тогда Юрка подумал — спросонья голова варила не очень! — вышла небось во двор, и это из-за нее собаки надрываются. Тогда Таран сам вылез на балкон и глянул вниз.

Уже заметно посветлело, и ему без труда удалось разглядеть, что перед воротами стоят две иномарки, ходят какие-то люди. А по другую сторону, во дворе, вовсю рвут пасти овчарки. Даже прыгают перед створками. А от крыльца, держа на весу ружья, к воротам шагали Душин и Крылов.

— Ребята! — сказал Алексей Иванович, и собаки мигом замолкли. — Дальше проезда нет.

Командир, — ответил из-за ворот голос Седого, — у нас к тебе лично претензий нет. Нам нужно забрать у тебя твоих гостей. Мы им хотим предложить небольшую поездку в уютное место. Ну и еще одно. Крылов Валентин Сергеевич какие-то очень интересные бумажки хранит. Будет лучше, если он нам их отдаст. Вот и все проблемы.

— Боец, — спокойно ответил Душин, немного иронизируя над тем, что Седой обозвал его «командиром», — как говорят дипломаты, этот вопрос не подлежит обсуждению. Желаю спокойной обратной дороги.

— Слышь, а ты не пожалеешь, а? — спросил Седой.

— Я — нет, а ты можешь пожалеть.

Юрке, конечно, не надо было объяснять, что Седой пришел за ним и Дашей. Ясно: один раз отдал Калмыку, значит, и второй раз отдаст. Но откуда он знает, что здесь находится Крылов? Даже в этот момент Таран еще не подумал на Дашу. Он только забеспокоился, где она может быть. В туалет пошла, что ли?

И торопливо бросился вниз по лестнице.

Тем временем у ворот переговоры завершались.

— Командир, — объявил Седой, — если тебе деньжата нужны — назови сумму. Мы рассмотрим, поторгуемся.

— Братва, — отозвался Душин, — это не бизнес. Езжайте отсюда!

— Выходит, ты ни хрена нас не понял. Жалко мне и тебя, и хату, но на разговоры больше тратиться не буду!

— В дом! — прошептал Душин, потянув Крылова за руку. — Быстро!

…В тот самый момент, когда они побежали на крыльцо, «Ниссан» сдал от ворот назад, а затем с силой боднул ворота. Грох! Первый удар ворота, заложенные крепким брусом, выдержали. «Ниссан» снова откатил, снова ударил и на сей раз надломил брус, но створки все еще не распахнулись. Крылов и Душин вбежали на крыльцо, заскочили в дверь. Когда джип в третий раз боднул ворота и вломился во двор под неистовый лай собак, Душин уже успел запереть входную дверь на крепкий стальной засов, а затем вбежать в кухню, где было окно, из которого хорошо просматривалась площадка перед домом. Следом за ним сунулся Крылов, но Алексей закричал:

— Назад! Прикрой задний двор! Там на земле лестница — приставят, заберутся на второй этаж, а там решеток на окнах нет! Давай, Валя, живей! Не шутки шутим!

Таран в это время уже бегал по первому этажу — искал Дашу. По ходу этих поисков он забежал в ванную. Даши, само собой, не нашел, но зато обнаружил свою одежду. Не слишком просохшую, но вполне пригодную для ношения. Сбросив белый халат, он стал одеваться. Таран вовремя прикрыл дверь и заперся на задвижку, потому что уже через несколько секунд мимо ванной с топотом пробежал тяжеловесный Крылов с помповым ружьем «моссберг». Черт его знает, что взбрело бы ему в голову — так представлялось Тарану — мог бы и бабахнуть сгоряча!

Тем более что стрельба началась почти сразу же после того, как топот Крылова удалился. Сначала до ушей Тарана долетел мат, который испустил один из бойцов Гоги. Он выпрыгнул из «Ниссана» и был тут же атакован псами. Потом грохнул первый пистолетный выстрел, жалобно заскулила раненая собака, а затем гулко ударил выстрел из дома — это стрелял Душин из охотничьего карабина. «Ниссан» резко рванул назад, за ворота, а тот, кто первым выскочил из машины, в дополнение к прокушенной ноге получил пулю в плечо и остался корчиться на асфальтированной площадке рядом с окровавленной, скулящей овчаркой. Два других пса, едва автомобиль откатил за забор, налетели на раненого и начали рвать зубами. Один впился в запястье руки, которой парень хотел дотянуться до выпавшего пистолета, а второй — в локоть другой руки. Из глотки у несчастного рвался отчаянный визг. Он понимал, что еще чуть-чуть — и собаки доберутся до горла:

— Братаны! Вы что? Помогите же, суки! Загрызу-ут!!!

— Гога! Якорный бабай! — свирепо заорал Седой. — Мочи по окну, не хлопай зенками! Вон то, левее двери!

Гога с автоматом в руках выскочил из «Ниссана» и из-за кирпичного столба ворот приложился по окну. Однако голову выставлять испугался, дал очередь не целясь. Пули врезались в кирпич левее защищавшей окно решетки, взбили белую пыль, замяукали, разлетаясь в рикошет.

Бах! — ответили из окна прежде, чем Гога успел стрекануть вторично.

— Уй, бля-а! — Гога уронил автомат и ухватился за левый локоть. Седой тоже охнул, будто в него попали. Он почуял, что с этим фермером туго разбираться. Если Гога и выставил локоть из-за укрытия, то лишь чуть-чуть и совсем ненадолго, но этот козел все-таки успел вмочить… Братки, конечно, оттащили Гогу под прикрытие забора, начали перевязывать, но вояка он был уже никакой. А тот, первый, все еще дрыгался, отбиваясь от собак.

— Фу! — неожиданно гаркнули из окна, и кобели, как ни странно, хотя и нехотя, но подчинились. Отошли на шаг от жертвы и нервно рычали, скаля зубы.

— Але! — крикнул Душин. — Если не хотите, чтоб его всем разорвали, — забирайте и валите отсюда, пока менты не приехали.

— Слышь, братуха, — заорал Седой от бессильной ярости. — Может, тебе еще и за ворота заплатить?!

— Не базарь! — полушепотом простонал Гога, скрипя зубами. — Раз он дает Килу забрать — забирай! А там посмотрим, уезжать или нет…

В это время из «Шевроле-Блейзера», прятавшегося под прикрытием забора, высунулась Даша.

— Ванечка! — позвала она Седого. — Иди, чего скажу… Седой подошел.

— Чего тебе?

— Этот, который из окна орет, — Душин Алексей Иваныч. Поговори с ним, потяни время.

— Ну, я и так понял, что это не Крылов. А на фига время тянуть?

— Их обойти можно. С той стороны за забором, у стены лестница лежит. Если ее приставить, хватит до чердака. Понял? А там на слуховом окне решетки нет и даже стекол. Надо пока побазарить, отвлечь, забрать этого, а я схожу с Пятаком и Микитой.

— Смотри у меня! — зачем-то предупредил Седой. — Ладно, попробуйте…

Пятак, Микита и Даша, постаравшись не хлопать дверцами, выскользнули из машины и, стараясь поменьше шуршать, двинулись вправо от ворот, вокруг забора.

Чтобы замаскировать этот обход, Седой заорал, отчего-то перейдя на «вы»:

— Алексей Иваныч! Вы серьезно насчет раненого? Или выманиваете?

— Серьезно. Если пошлешь одного и без оружия — стрелять не буду. Если не уедете после этого — таких льгот больше не будет. Буду валить наповал, понял?

— А собаки?

— Собаки вас тоже не тронут. Они умные, мне подчиняются, хотя порвать вас им очень хочется.

— Сейчас обсудим с братками. Подумаем! Пять минут дадите?

— Дам.

Седой отошел к Гогиным браткам, в явном смятении кучковавшимся вокруг своего основного.

— Кость перебил, сука! — стонал тот.

— Не ной, ёкалэмэнэ! — прошипел Седой. — Рука — не яйца, отрежут — еще жить сможешь. Короче, здоровые, слушай сюда! Как только там, на задах, пойдет шмальба — Панкрат подаст мою тачку задом в ворота. Мы — за ней, сбоку, под прикрытием. И сразу — в три смычка долбите окно. Я — по собакам. Потом — выскакиваем к дверному проему. Все ясно?

— По делу, — нехотя согласился Гога. — Работайте, братаны…

Душин, укрывшись со своей «сайгой» в простенке у окна, осторожно поглядывал на двор. Там на какое-то время установилось тревожное затишье.

Раненый, обессилев, лежал неподвижно и только глухо стонал. Собаки по-прежнему то рычали, то поскуливали, время от времени подходя к псу, лежавшему на боку с вытянутыми лапами, и облизывали его рану. Пес хрипло ворчал, лишь изредка поднимал голову и шевелил хвостом, должно быть, рана была тяжелая.

Таран ничего этого не видел. Он, конечно, уже успел одеться, но по-прежнему сидел в ванной. Черт побери, вот уж не знаешь, где найдешь, где потеряешь! Если б хотя бы одна из тех двух помп, которые они с Дашей прихватили со склада, была здесь! Он бы не стал отсиживаться, а наверняка пришел на помощь Душину и Крылову. Но ружья лежали в бурьяне у изгороди, а у Тарана оставались только его кулаки. Крепкие, надежные, но против автомата, к сожалению, не больно удобные. А Таран уже видел, что делает с человеком огнестрельный свинец. Те двое со склада, изодранные картечью, которую Юрка в них выпустил, как бы вживую стояли перед глазами. Тогда, в горячке схватки, от упоения удачей и освобождением, он не заметил, что это было страшно. Зато теперь, когда примерил все это на себя, — струхнул!

Стыдился этого страха, но преодолеть не мог. Хотя отлично понимал, что там Крылов и Душин не только себя защищают, но и его. Не так-то это легко, вылезать безоружным под нули, когда только-только восемнадцать исполнилось… Впрочем, это и в пятьдесят, наверное, страшновато.

Когда стрельба попритихла, Юрка прислушался. До него через дверь долетели не очень разборчивые голоса, но он понял, что идут переговоры. А это означало, что Седой не решается продолжать атаку. Не иначе торгуется. Неужели Душин отдаст его и Дашу Седому? Крылов — его старый друг, а кто ему Юрка и Даша? Мало того, что пожрали на халяву и в ванне помылись, так еще и банду на хвосте привели…

И тут Юрка вдруг впервые связал появление Седого с исчезновением Даши. Откуда Седой мог узнать о том, где они находятся? Конечно, кто-то мог видеть их «уазик». Может быть, даже заметили, как он на проселки повернул. Но того, как они в лес заехали, никто не видел, тем более никто не видел, где они машину спрятали. Неужели Даша сбежала и заложила Седому Крылова? А заодно и его, Юрку?

Нет, поверить в это он не мог. Убеждал себя, что Даша не могла бы незаметно удрать, потому что ее собаки бы учуяли, да и Крылов сидел на кухне со своим ноутбуком. Но самое главное — он все еще не мог поверить, что та, которую он еще два дня назад обожал, могла дойти до настоящей подлости…

Между тем Даша в сопровождении Пятака и Микиты, прижимаясь к забору, пробралась на зады дома, туда, откуда убежала несколько часов назад. Крюк с веревкой все еще висел на тросике, поддерживавшем кабель.

— Ну, что дальше? — шепотом спросил Микита. — Забор крепкий, блин. И дырок нет ни одной. Как лезть будем?

— Встану тебе на спину — и через забор? — предложил Пятак.

— Не спешите, мальчики, — возразила Даша, — там может быть второй, Крылов этот.

— А у него тоже ствол есть? — забеспокоился Пятак.

— Не знаю, но если найдется — будет неприятно. Попробую показаться. Если он высунется, сделаю ему ручкой вот так, — Даша игриво потрясла пальчиками. — А вы быстро выскакивайте и сразу бейте по окну… Не промажете?

— Ну-ну, — недоверчиво произнес Микита, — попробуем…

Даша отошла от забора, так что стала видна из окон второго этажа. И сразу увидела, как в одном из них блеснули очки Крылова.

— Валентин Сергеич! — позвала она, изобразив совсем испуганный детский голосок. — Это я, Даша!

И Крылов клюнул на приманку! Он же не знал, что она сбежала, и удивленно высунулся в окно, да еще и ружье положил на подоконник…

А Даша помахала ему ручкой, да еще и счастливую улыбочку изобразила: мол, как я рада, что вы живы! В этот самый момент из-под забора, очень прытко, несмотря на свои габариты, выскочили Пятак и Микита с пистолетами в руках. Тах! Тах! Два выстрела прогремели с интервалом в секунду. Пятак попал в распахнутую раму, а вот Микита угодил Крылову прямо в живот. Журналист охнул, скорчился, отшатнулся от окна и рухнул в комнату.

— Лезем! — рявкнул Микита. Пятак присел на корточки, Микита встал ему на плечи, ухватился за верх забора, подтянулся и перемахнул на ту сторону, тут же подбежав к стене, где лежала приставная лестница. А Даша в это время уже подбежала к висящей на тросике веревке с крючком. Пятак сообразил, помог ей передвинуть веревку поближе к забору. Конечно, когда он стал лезть вверх по веревке, тросик здорово провис под тяжестью стокилограммовой туши и вот-вот мог оборваться, но все же выдержал. Пятак довольно ловко забросил ноги на забор и, придерживаясь руками за веревку, перескочил на другую сторону. Микита уже приставил лестницу к стене и, пыхтя, взбирался на второй этаж Даша осталась внизу. Она была девочка умная и понимала, что лезть туда, где стреляют, ей вовсе не обязательно.

Штурм на рассвете

— Панкрат! — скомандовал Седой, едва услышал выстрелы. Водила перекрестился, включил мотор и, даванув на газ, задом вкатил во двор. Следом бегом рванули Седой и трое Гогиных братков. Собаки сразу сообразили, что перемирие нарушено. Обе рванули к машине. Но Седой не сплоховал. Длинная очередь разом отшвырнула друзей человека, одной сразу разнесло череп, другая завертелась на асфальте в предсмертных корчах. А Гогины молодцы уже вовсю поливали окно кухни. Стекла со звоном дробились в крошку, пули, влетая в помещение, пронзали кастрюли, расшибали бутылки, вонзались в мебель, рикошетили от стен.

Однако Душина в кухне уже не было. Едва услышав выстрелы с противоположной стороны дома, он сразу сообразил, что надо занять более удобную позицию на случай, если Крылов не сумеет отбиться. То, что сзади прогремели только пистолетные выстрелы, а «моссберг» молчал, на хорошее не настраивало. Тем более что через некоторое время наверху послышались тяжелые шаги нескольких человек. Эти шаги Душин слушал уже не на кухне, а в прихожей, укрывшись в туалете, рядом с ванной, где все еще маялся растерявшийся Юрка.

Позиция, которую выбрал Душин, была удобная. Она позволяла ему следить и за лестницей на второй этаж, и за углом, из-за которого могут появиться те, кто сейчас уже ломился в дверь…

Седой первым сообразил, что кухня пуста. Братки Гоги начали молотить по двери прикладами, но она не поддавалась.

— Панкрат! — заорал Седой водиле, который после прорыва во двор поспешно вывалился из дверцы и сейчас, сидя на корточках, прятался у левого переднего колеса джипа. — Трос есть?

— Конечно, — кивнул тот, маленько нервничая.

— Цепляй за решетку окна!

— А не влепят? — опасливо пробормотал Панкрат.

— Нет там никого! Давай рожай быстрее!

Пока Седой и Гогины ребята посматривали через окно за кухонной дверью, Панкрат вытащил буксировочный трос, подтащил его к окну и, просунув одну петлю между прутьями решетки, протянул сквозь нее вторую петлю. Затем эту вторую петлю он дотянул до «Блейзера» и, набросив на крюк, сел за руль.

— Отошли! — гаркнул Седой подручным. — Дергай, биомать!

Панкрат дернул, но с первого раза решетка только выпучилась вперед. Водила сдал назад, рванул повторно, и решетка с жалобным звоном вылетела на асфальт…

— Подсади! — отважно гаркнул Седой, и два Гогиных братка помогли ему взобраться в оконный проем. В это время изнутри дома, со стороны лестницы, ведущей на второй этаж, грохнули два выстрела. Седой, уже собиравшийся выскочить к входной двери, чтоб отодвинуть засов, резко остановился.

За несколько минут до этого Пятак и Микита, убедившись, что, кроме тяжело раненного Крылова, на втором этаже никого нет, подошли к лестнице.

— А где эта прошмандовочка? — вдруг вспомнил о Даше Пятак.

— Не полезла, сучка! — хмыкнул Микита. — Не дура…

— Не слиняла бы, зараза, под шумок! — озабоченно произнес Пятак. — Седой нам пасть порвет, если упустим…

— Не боись, — хмыкнул Микита, — она, блин, думает, что ей баксы за это отломятся. Такая мысля крепче веревки держит. Ну что, пойдем вниз?

— Может, не спешить? — прикинул Пятак. — Если второй сюда побежит, мы его на лестнице поддежурим. А если не побежит, то его братки внизу поканают.

— Да они его уже поканали! — убежденно произнес Микита. — Стрельбы нет больше. Слышь, в дверь долбают? Спустимся и откроем…

В это время из комнаты долетел стон.

— Этот бородатый, должно быть, еще не сдох! — заметил Пятак. — Пойду гляну…

— Ладно. — Микита начал спускаться по лестнице, а Пятак вбежал в комнату, и увидел, что Крылов, кряхтя, ползет на боку к «моссбергу», который так и остался лежать на подоконнике.

— Ах ты падла! — заорал Пятак, подскочил к журналисту и в упор выпалил ему в лицо из пистолета.

В ту же секунду грохнуло с лестницы. Притаившийся в туалете Душин услышал шаги спускавшегося вниз Микиты, пропустил его мимо себя, дал направиться к двери и вогнал верзиле пулю в затылок. Кровавые брызги плесканули на линолеум, а Микита грузно рухнул на пол, растопырив лапищи.

Седой осторожно выглянул в прихожую, выставив из-за двери, что называется, полглаза. Увидел труп Микиты, но не мог прикинуть, откуда его могли приложить, потому что дверь туалета была за углом и отсюда не просматривалась.

Продолжая наблюдать за коридором и прихожей, он крикнул браткам:

— Еще одного сюда! Я прикрою!

Когда Гогин парень влез в окно кухни, Седой выскочил в коридор, взял на мушку угол, за которым мог скрываться неприятель, и отрывисто бросил не оборачиваясь:

— Засов открывай!

Парень отодвинул железяку, и двое остальных вбежали к коридор. Панкрат в это время нашел себе работу: подхватил раненого и покусанного собаками братка под мышки и отволок его туда, где лежал Гога, а потом начал перевязывать. Святое дело — и под пули лезть не надо…

В коридоре тем временем напряженно переглядывались и готовились к окончательной разборке.

— Он за углом где-то! — прошептал Седой. — Лишь бы наверх не ушел! Осторожнее, его надо живьем постараться…

Пятак, услышав выстрел снизу, метнулся к лестнице, но спускаться не стал, поберегся. Решил, что, ежели тот, что стрелял, сунется наверх, он его тут, на лестнице, и подловит.

Душин напряженно вслушивался в звуки. Теперь ему было ясно — зажали! Хоть и похожа нарезная «сайга» на «Калашников», но в магазине у нее только десять смертей. Три патрона уже сжег. Правда, наверху, в секретном ящичке письменного стола, лежит нелегальный «стечкин». Но он наверху, а Душин здесь. И там, наверху, уже нет Вальки Крылова, а есть кто-то из этих гадов. Хана тебе, товарищ майор запаса, не отмахаться… Если бандиты дернутся разом и с лестницы, где поскрипывает пол, и из-за угла, где топчется несколько человек, не успеет он. Гранату бы… Но кто ж знал, что она на гражданке понадобится! Подобрал бы в Чечне на память. Ладно, лишь бы живым не попасть!

Он переводил мушку то на лестницу, то на угол… Ну, покажитесь же, сволочи!

В это время на лестнице заскрипели половицы — Пятак вообще-то просто переминался с ноги на ногу, но Душин подумал, будто оттуда кто-то спускается, и направил карабин в ту сторону.

А Седой тем временем подобрался к углу и, быстро выставив ствол автомата, но не выставляя головы, нажал на спуск. Длинную очередь высмолил — патронов на десять-двенадцать! Две или три пули, пущенные наугад, угодили в дверной проем, расшибли кафель за спиной Душина. Но одна его достала, пронизав навылет мышцу левой руки.

— Ё-о-о! — вырвалось у него непроизвольно, и там, за углом, поняли — цель поражена!

— Давай! — рявкнул Седой, и один из Гогиных братков, убежденный, что после такого полива за углом живых не будет, выскочил из-за угла. Однако Душин все же сумел нажать на крючок правой рукой. Гогин браток отлетел к стене, схлопотав прямо в лобешник. Но тут сверху Пятак шарахнул из «Макарова» и угодил Душину в левый бок, чуть повыше бедра. Майор запаса выронил карабин и уткнулся лицом в пол.

— Братва! — завопил Пятак в восторге. — Хорош шмалять! Все кончились…

И сбежал по лестнице в прихожую, куда уже заскочили Седой и двое уцелевших ребят Гоги.

— Где второй? — спросил Седой, смахивая пот со лба.

— Бородатый? Там лежит, на втором этаже.

— Живой?

— Не-а… Он за ружьем полез, я и доделал на фиг, — уже поняв, что допустил оплошку, попытался оправдаться Пятак.

— Ты козел, понял?! — взревел Седой. — Ты что, киллером, блин, работаешь? Они нам живые были нужны, чтоб показать, где чемодан! Где девка?!

— За забором осталась… — пролепетал Пятак.

— Ищи ее, придурок! — Седой, держа автомат на весу, ткнул им Пятака в брюхо. — Не найдешь — пожалеешь, что на свет родился!

Пятак побежал бегом. Седой глянул на часы: 5.34. Значит, час с небольшим провозились. Если поверить Самолету, то до 7.00 утра менты сюда не наедут, даже если кто-то стукнет насчет стрельбы на ферме. Значит, на поиски чемодана осталось меньше полутора часов. А дом большой. Комнат восемь, кухня, чердак с мансардой…

Да! А где этот пацан? Седой сгоряча как-то позабыл про Тарана. Неужто слинял? Нет, не должен был. Все окна первого этажа с решетками, а на втором этаже Пятак с Микитой шуровали… Где-то здесь должен быть.

— Так! — рявкнул Седой. — Вы двое шмонаете все наверху. Ковыряйте все шкафы, столы, диваны, половицы — короче, все! Ищите кейс с бумагами, понятно? Без него нам к Самолету дороги нет!

Братки дружно кинулись наверх, а Седой решил глянуть Душина — может, еще живой? Отпихнув от него карабин подальше, пощупал запястье. Вроде тюкает! И кровь сочится! Значит, живой еще, падла!

Седой перевернул раненого на спину, похлопал по щекам:

— Очухивайся, очухивайся, козел!

Душин застонал, открыл глаза, мутно глянул на Седого:

— Дай помереть спокойно, а? А лучше — пристрели по-быстрому… О-ох, ма-а…

— Хрен тебе, гражданин начальник! — проворчал Седой. — Мне кейс нужен, который этот журналюга у тебя прятал! Не дам сдохнуть, пока не скажешь.

— Смерть не обманешь… — На побелевших губах Душина возникло подобие улыбки. — Ну, час промучаюсь, ну два…

— Кейс! заорал Седой. — Кейс давай, падла!

И дернул Душина за раненую руку.

— У-я! — охнул тот. Но говорить не стал.

Седой подумал, что надо хоть перевязать его, пока весь кровью не изошел. Тряпку хоть найти какую-нибудь! Взгляд его упал на соседнюю дверь. Он правильно определил — это была ванная. Надеялся, что там полотенце есть. Толкнулся — заперто! Та-ак… Замка в двери нет, значит, заперто изнутри на задвижку.

— Юра! — почти нежным голосом произнес Седой. — Ты тут, что ли? Открой! Это ж я, Иван Андреич!

Таран был там, но открывать не собирался. После того как одна из пуль, выпущенных Седым, пронизала дверь и расколола плитку на противоположной стене, он залег в сухую ванну и старался поменьше дышать.

— Открой, говорю! — рявкнул Седой. — Все равно достану, щенок!

И крепко долбанул плечом в дверь. Крак! Бряк! Задвижка вылетела и упала на пол, а Седой ввалился в ванную. Таран вскочил на ноги и, не вылезая из ванны, запустил в Седого первым, что попалось под руку. А попался ему под руку стоявший на полочке умывальника флакон с тройным одеколоном. Дзынь! Таран специально не целился, но, видно, Бог не фраер! Пузырек разбился о крепкий лоб Седого, стекло рассадило кожу, а едкая жидкость залила глаза.

— Бля-а! — взревел Седой, хватаясь за органы зрения, а Юрка одним прыжком высигнул из ванны и изо всех сил пнул Седого трофейной, снятой с Чалдона, крепкой кроссовкой. Естественно, по органам мужского достоинства.

— Ы-ых! — охнул тот, сгибаясь пополам, и тут же получил от Юрки безжалостный удар в челюсть. Да такой, что его вынесло в коридор и уложило поперек раненого Душина.

Конечно, залитая кровищей и исчирканная пулями прихожая, где лежали Микита и неизвестный Тарану Гогин боец, а также Душин — он опять потерял сознание и тоже показался Юрке мертвым, — выглядела так, что мороз по коже пробежал. Наверху уже топали ноги: парни, проводившие обыск, обеспокоились шумом и поспешили на выручку. Юрка, ежели б был постарше и похладнокровнее, наверное, успел бы подобрать с пола оружие. Тут и карабин Душина лежал, и пистолет Микиты, и автомат Седого был к стенке прислонен. Но Таран слишком переволновался и без оглядки рванул во двор.

И надо же, незадача! Именно в тот момент, когда Юрка подскакивал к входной двери, туда вошел очень довольный собой Пятак, тащивший за руку Дашу.

Даша вообще-то никуда не убегала и даже не собиралась. Прав был покойник Микита: она была убеждена, что Седой ей за активную помощь не только жизнь подарит, но и отстегнет маленько. Ну, она, со своей стороны, могла ему и натурой доплатить, — знала ведь уже, что все три отверстия, которые ей природа подарила, — это конвертируемая валюта. Поэтому она, когда Пятак с Микитой забрались в дом, вернулась туда, где стоял «Ниссан». Чуть-чуть задержалась только, дождалась, пока мужики в дом вломятся. Потом Панкрат приволок Килу, раненного и погрызенного собаками, и она, оправдывая свой белый халатик — так в нем и бегала до сих пор! — занялась оказанием первой помощи, благо в аптечках обеих машин были и йод, и бинты, и вата. А тут вдруг прибежал Пятак с круглыми глазами и, ни слова не говоря, потащил в дом.

Таран вылетел прямо на них. Мимо такого шкафа не проскочишь — весь проход загородил!

— Стой! — гаркнул Пятак. — Куда, пацан?!

Юрка шарахнулся назад, но тут из-за угла выскочили Гогины парни. А следом вышел Седой с полотенцем, приложенным к рассеченному лбу, и проверявший челюсть.

— Врежьте ему пару раз! — буркнул Седой. — Но не до смерти! А ты, Дашка, иди со мной, там раненого перевязать надо…

Так она с ними! Когда Даша, даже не поглядев на Юрку, окруженного тремя мордоворотами, скоренько просеменила за угол с Седым, Таран прошептал:

— Гадюка!

Большего сказать не успел, потому что Пятак и Гогины хлопцы налетели на него с трех сторон одновременно.

От Пятака Юрка сумел увернуться, и тот крепко долбанулся кулаком в стену, удар одного из Гогиных принял локтем левой руки, а другого достал правой по носу. Потом успел крепко лягнуть Пятака ногой по колену, получить удар в плечо, мазнув кому-то из троих по зубам… Затем его достали справа по лицу, добавили по ребрам, треснули слева по уху. Таран гвозданул наотмашь и отбросил от себя того, кто пытался захватить ему руки, но тут Пятак долбанул его кулаком по макушке, и Таран разом потерял сознание…

Новый поворот

Когда Таран упал, Гогины парни подскочили и успели несколько раз пнуть его ногами. Они здорово обозлились. Одному Юрка нос разбил, у другого оказалась губа порвана и передний зуб вылетел. По настроению могли бы они Тарана до смерти затоптать, но Пятак, который хотел загладить свою оплошку с Крыловым, заорал:

— Завязывай! Он живым нужен…

— Надо этому сучонку руки скрутить, — пробормотал тот, у которого шла кровь из носу. — Здоров махаться, однако!

— Он у нас мастеру спорта нокаут заделал, — почти что с уважением произнес Пятак, как бы подчеркивая значимость того, что они втроем сумели справиться с одним. — Сыми ремень с Микиты, царствие ему небесное… На том свете штаны не спадут.

Так и сделали. Вытянули из штанов убитого эластичный пояс и туго скрутили руки Тарану. Как раз подошел Седой с перевязанной башкой и строго спросил, глядя на Пятака:

— Живой? Не перестарались?!

— Дышит, Вань! — сказал Пятак. — Так, поучили немного…

Действительно, Таран более-менее пришел в себя. Правый глаз, конечно, заплыл, на лбу и на скуле были ссадины, ухо кровоточило — надорвали. Побаливали ребра, но, сломали их или нет, Юрка мог бы определить, только пощупав, а руки были скручены за спиной. Голова гудела, в глазах туманилось.

— Поднимите его! — процедил Седой. Юрку подхватили за локти и поставили на ноги. Седой мотнул головой: мол, за мной, и Тарана потащили за угол, где на полу лежал бледный, но живой Душин.

— Слышь, Леха или как тебя там, — обратился Седой к Душину. — Я тебя понимаю, ты из вредности ничего сказать не хочешь. Но вот смотри — это пацан. Он ни хрена про ваш чемодан не знает. Если ты, падла, не расколешься, то мы его мучить будем, понял? Ни за что ни про что. Ты ж весь в дырках, в тебе поллитра крови осталось — тебе все равно сдохнуть придется. Но перед смертью на тебе лишний грех будет, усек?! Ну что, скажешь?!

Душин промолчал. Он понимал, что чертов Седой нашел способ воздействия. Да, если б он взялся с него лично шкуру сдирать — промолчал бы. Потерпел бы — часа два, не больше. А потом помер бы. Просто из упрямства, чтоб не уйти сломленным. Чтоб его, офицера-спецназовца, какие-то блатари сломали?! Не бывать тому!

Однако братан — психолог. Четко нашел болевую точку, гад! Хотя этот паренек для Душина, в общем, никто — ни сын, ни младший брат, ни зять. Просто пацан, примерно такой же по возрасту, которых он отправлял в Союз «грузом 200» из Афгана и в Россию из Чечни. Те погибали, выполняя его приказы, и за каждую материнскую слезинку он был в ответе. Перед самим собой, по крайней мере. Тех своих подчиненных, кто остался в живых, он не помнил. Их было много. Убитых — а их на нескольких войнах набралось 24 человека — помнил всех поименно. И как они погибали — тоже помнил. Правда, точно не знал, за что именно погибали. Но там было хорошее и не требующее толкований объяснение: «Принял присягу — от нее ни шагу!» То есть защищай свободу и независимость Родины, исполняй интернациональный долг, восстанавливай конституционный порядок, не жалея крови и самой жизни. И это были солдаты, то есть существа, которым положено убивать, умирать и калечиться за государственные интересы. Ему, майору Душину Алексею Ивановичу, его погоны и должность предоставляли право посылать и вести этих пацанов в форме туда, где их убивали. Но этот Юрка, которого он и рассмотреть-то толком не успел, не был ему даже подчиненным! Он за него никакой ответственности не нес.

Впрочем, именно это и точило упрямство майора. За что будет страдать парень? За те бумажки, которые надежно спрятаны в хитром тайнике, где покойный брат Степа держал свои баксы? Толку от них теперь, когда Крылова убили! Тем более что бандюки все равно его рано или поздно найдут. Кто им помешает? Менты сюда через сутки нагрянут, а то и вовсе через неделю. И даже если приедут, никто не гарантирует, что эти братки не выкупят у них чемодан за хорошую сумму… На фига упираться?

— Молчишь? — настырно спросил Седой. — Ну, хрен с тобой! Любуйся, как мы пацану сигаретой шкуру жечь будем!

Юрка, конечно, мысли Душина прочесть не мог. Но он и без того уже проникся к нему уважением. Он не очень верил в людей, которые не умеют продаваться. Но очень хотел встретить таких. И вот — встретил. Наверное, и Крылова этого сперва тоже покупали, но он не продался. Хотя знал, что наживет кучу неприятностей. И его, Юрку, на него обманом наводили, чтоб он его избил, и вот теперь банду прислали, чтоб убить. Ведь Душин знал, что ни хрена от такой толпы не отобьется, — а друга не выдал. И даже Юрку не выдал, которого запросто мог подозревать в том, что он вместе с Дашей эту банду сюда привел… Ну и сучка же она! Ее убить мало!

Даша в это время спокойно переодевалась в ванной — джинсовый костюмчик уже просох.

— Не говорите, Алексей Иваныч! — неожиданно для самого себя произнес Юрка. — Не ломайтесь, я терпеливый!

— Что ты сказал, недоносок?! — сузил глаза Седой. — Я думал, что ты просто лох невезучий, а ты, стало быть, терпеливый? Ну, хрен с тобой! Посмотрим, какое у тебя терпение!

И вытащил из кармана пачку «Мальборо», достал сигарету, чиркнул зажигалкой, раскурил… Потом стряхнул пепел, и на конце сигареты получился остроконечный рдеющий уголек.

— Нагните его! — приказал Седой. — Ладонь отогни!

Еще секунда — и он вдавил бы остроконечный уголек в Юркину ладонь. Но тут от входа затопотал Панкрат и, вылетев за угол, заорал:

— Стрема! Машины сюда идут! Из-за леса слышно!

— Какие машины? — вскинулся Седой, бросая взгляд на часы. — Нам Самолет до семи часов время покупал!

На часах было только 6.09.

— Не знаю я, что за машины, только идут. Минут через пять подкатят, не позже!

— Блин, если это менты… — Седой не стал договаривать.

— Менты у нас в области на иномарках не ездят, а я чую по звуку, что это не «Жигули».

— Если это Жора Калмык — тоже ничего хорошего…

— Ванечка! — встряла Даша. — Тут я люк в полу видела на кухне. Там подвал есть. Их можно туда спрятать. И трупы тоже. Ты побазаришь помаленьку, а я тут останусь, затру, что можно…

Наивно, конечно, но кто его знает? Седой прикинул по карману — ментов обашлить он сможет из расчета две тыщи баксов. Маловато… Мокруху они так просто не спускают.

— Ладно! Показывай! — кивнул он Даше. — Панкрат! Раненых в «Ниссан», загоняй и его, и нашу во двор. И ворота заложите по-быстрому. Пятак, волоки этого (он указал на Душина), а вы — пацана. Потом за жмурами вернемся.

Юрка опомниться не успел, как его дотащили до кухни. В углу Даша уже успела открыть люк. Тарана просто спихнули туда, и он шлепнулся с полутораметровой высоты на сырую землю. Потом с большим почтением — чтоб не помер раньше времени! — за руки, за ноги стащили Душина. Затем приволокли и сбросили трупы Микиты и второго убитого. Крылова, должно быть, так и оставили наверху. Потом закрыли люк, что-то тяжелое проскрипело по полу, и стало совсем темно.

— Шкаф надвинули… — произнес Душин. Юрка промолчал. Ему стало не по себе. Он ощущал, будто его живым в могилу бросили. Тем более что два трупа тут уже лежали, да и Душин был уже недалек оттого состояния.

— Юра, — сказал Алексей Иванович, — я, похоже, помирать начинаю. Боль слабеет, значит, не фурычит уже. Так вот. Не хочу я, чтоб это гадье тебя зазря мучило…

— Да сейчас милиция приедет, может быть! — Юрка по-пытался приободриться.

— Ни фига это не милиция, — вздохнул Душин. — Скорее другая банда за тем же самым наехала. Компромат — он дорогой, понимаешь? Чиновников позволяет по сходной цене покупать, решения нужные пробивать, политиков шантажировать. Если б Валька покойный был сволочь, как его коллега Рыжиков Андрей, то большие деньги мог нажить, продав эти бумажки! А он молодец, как солдат погиб, но не продался. Хотя, конечно, наивный был — как ребенок! В справедливость верил, в правосудие… Это сейчас-то! В стране воров! Ладно… Сейчас темно или я уже слепнуть начал?

— Темно, — отозвался Юрка.

— Успеть бы, блин! Значит, скажу я тебе, где этот чемодан лежит.

— Зачем?

— Затем, что если ты им скажешь, то они тебя либо отпустят, либо убьют быстро, не мучая, понял? Мне все равно не выжить, да и незачем. Выжил вот после Афгана и увидел, как с Кремля красный флаг спускают. Это все одно как если б Гитлер или Власов во время войны Москву захватили! Понимаешь? Или тебе по фигу все… Нет, не то говорю! Не про это сейчас надо. Короче, Юрик! На втором этаже есть комната с камином…

Любопытно, но в то время, когда Душин рассказывал Юрке, где находится тайник, Седой находился как раз в этой комнате с камином. Он туда поднялся потому, что комната была угловая, с окнами на две стороны, через которые хорошо просматривался и двор, и дорога. Кроме того, он здесь нашел бинокль, видимо принадлежавший Душину, и, пользуясь этой мощной оптикой, рассматривал машины, которые уже выехали из леса и по какой-то причине остановились примерно там, где Юрка и Даша спрятали ружья.

Теперь Седой уже четко знал, что это не менты. Слух водилу Панкрата не обманул. На дороге появились две иномарки — японские джипы «Мицубиси-Паджеро» и с ними в компании — какой-то зачуханный «УАЗ-469». Как будто на председателя отсталого ТОО прибыли посмотреть зарубежные гости.

Но это было вовсе не так. Седой рассмотрел не только марки машин, но и тех, кто вылез из них. Далеко не всех он знал в лицо и тем более по кличкам, но морду лица Феди Костыля, основного боевика из конторы Жоры Калмыка, он рассмотрел четко. Сам Жора, конечно, не приехал, но при Костыле было человек пятнадцать, не меньше. Стволами, правда, открыто не махали, но то, что у этих братков могут найтись и гранатометы «муха», и огнеметы «шмель», Седой знал.

Кто ж их сюда навел, сукиных детей? Сами, что ли, вычислили? А может, Дашка, эта стерва поганая, прежде чем в «Атлет» ехать, до Калмыка пробежалась? Нет, навряд ли. Те ее уже четко приговорили, не простят… Да и потом, если б она рискнула прибежать к Костылю и Калмыку раньше, чем к Седому, то они бы сюда раньше приехали, еще затемно. Знали о Дашином «открытии» только Самолет да еще Панкрат, Пятак и Микита покойный. Они все время на глазах Седого были, никуда не звонили и не отлучались. Гоге и его корешам все объяснили только по ходу дела. Так что, если и ушел стук, то только от самого Самолета. Конечно, теоретически можно придумать, будто у него на даче подслушка стоит или, допустим, что Самолет сболтнул бабе в постели насчет этого дела, а та, как радистка Кэт, тут же настучала Жоре. Но это смех один. Пожалуй, просто сами вычислили. Да! Это ж, наверное, тот «уазик», который Даша бросила в Кузнецовке. Они его небось нашли и догадались, куда ехать… Блин, начхать на все это! Надо думать, что делать.

Костыль, не иначе, проводил с братвой производственное совещание. То ли о том, как переговоры вести, то ли о том, как и кого мочить. Хорошо еще, что Панкрат успел машины во двор загнать и припереть бамперами ворота. Можно поблефовать немного, заставить Костыля подумать, будто при Седом не только Пятак, Панкрат и два Гогиных парня. Сам Гога ранен, Кила вообще еле дышит — вояки никакие. Даша — это разменная монета. Юрка — тоже.

Нет, все-таки хорошо, что они еще не нашли кейс Крылова! Иначе мочиловка с «калмыками» стала бы неизбежной. А сейчас можно хоть карманы вывернуть. Нету ничего, обломились мы! Давайте вместе искать! Правда, есть еще Самолет, навряд ли он порадуется, если чемодан придет к Жоре.

Блин! А с чего это он, Седой, думает, будто Жорина братва знает про кейс?! Вдруг они просто-напросто ищут Юрку и Дашу? Ну да! Если они нашли «уазик», то их и ищут! Про компромат-то им никто не говорил!

Седой тут же стал выстраивать линию своих возможных переговоров с Костылем. Тут, е-мое, целая дипломатия, не хуже, чем на международном уровне!

Конечно, надо сперва выяснить, что им тут нужно. Ведь если отдать им Дашку и Юрку, то Костыль может узнать и о кейсе. Дашка — тварь продажная. Едва поймет, что ее собираются прикончить, тут же попытается выкупить жизнь этим кейсом. Юрка не такой, но он может то же самое сделать из одной вредности, чтоб досадить Седому. Так что Жорина программа-минимум — заполучить Юрку с Дашкой — может враз перейти в программу-максимум — получить кейс.

Впрочем, ежели допустить, что Костыль с братками только нашли «уазик», то это еще не значит, что они точно знают, где находятся ребята. А может, они в лесу прячутся? Или вообще в город уехали с автобусной остановки?

Но тогда непонятно, зачем сюда Седой наезжал. Костыль сразу этот вопрос задаст. Что ответить? Да очень просто: решили разобраться с Крыловым. А как вышли? Отследили. Они с Душиным отстреливались — оттуда и погром. Но тогда надо Душина показывать. А если показать его, то, значит, и Юрку… Все сразу к черту летит.

Ну вот, кажись, совещание окончилось. Костыль с братками стали садиться в машины. Один, правда, побежал к кустику — отлить. Морально подготовиться, так сказать. Странно, нагнулся зачем-то… Ба! Ружье поднял! И второе!

Седой вспомнил рассказ Даши. Это же те ружья, которые они с Юркой захватили у охранников склада вторсырья. Да-а… Это уже не «уазик» у Кузнецовки. Чалдон тут, наверняка узнает ружья своих дружков. Стало быть, отрицать, что Таран и Даша побывали на ферме, уже почти бессмысленно. К тому же Костыль или кто-то из его братков спросит, а где труп хозяина. То есть Душина.

Да, но ведь Душин мог и сбежать, например. Сбежать и унести чемодан с компроматом. И Юрка с Дашей с ним вместе смылись. Вполне правдоподобно! Правда, тогда покажется странным, что Седой здесь, на ферме, торчит, а не бегает по лесам, разыскивая беглых… Что еще соврать?

Поздновато придумывать, пожалуй. Вон они, подъехали почти к самым воротам. Правда, из машин пока не вылезают — присматриваются. Седой подавил искушение без разговоров взять машины на мушку. А что? И впрямь, может быть, так будет проще? Из четырех автоматов с полными рожками с пятидесяти метров все три тачки можно быстренько превратить в решето, а пассажиров — в покойников… Но котелок у Вани все же взял верх над эмоциями. Во-первых, машины встали, выражаясь по-морскому, в пеленг, так, что весь огонь в случае чего приходился на «уазик», который загораживал собой дорогие «Паджеры». Во-вторых, все три машины, подъехав к ферме, не глушили моторы и могли уже после первой очереди умчаться из-под огня или, наоборот, подкатить ближе к забору, где их не будет видно. Ну, и в-третьих, даже если Костыля с этой кодлой удастся пошмалять, Вася Самолет окажется в состоянии войны с Жорой. А за это он Седому ноги выдернет и спички вставит. Смотрящий сразу поймет, кто первый начал, не хуже любого прокурора. И запишет Васю в отморозки, предаст анафеме, как беспредельный элемент, подлежащий посылке на Луну. Сам-то Вася, возможно, и слиняет из области, хотя его все равно найдут, даже на Багамах или в Хренморжовске, но вот Седого он за эту подставу замочит гораздо раньше.

Щелкнул замок открываемой дверцы, и из «уазика», который стоял ближе других к воротам, вылез Чалдон. Седой сразу догадался, что Костыль поручил ему рискованную миссию, как штрафнику, упустившему Юрку с Дашей. Дескать, братан, если не сумеешь нормально базарить, тебя первым замочат, и это будет высшая справедливость, от Бога исходящая.

— Хозяева! — позвал Чалдон. — Есть кто живой?

Живые, конечно, были. У кухонного окна с автоматом засел один из Гогиных бойцов, Кум. Ему же было поручено присматривать за люком в подпол, где находились Юрка и Душин. Хотя, конечно, ни Седой, ни Кум не рассчитывали всерьез, что пленникам удастся сдвинуть с крышки тяжелый шкаф с посудой.

Панкрат укрылся в саду, за кустами крыжовника, на тот случай, если Жорина братва прорвется во двор и начнет ломать дверь или, завалив Кума, полезет через кухонное окно. До этого момента он должен был сидеть тихо и себя не обнаруживать.

Гога и Кила, конечно, не стали сидеть в «Ниссане» и дожидаться смерти, сразу перестали охать и кое-как дошли до второго этажа. Им дали по пистолету, и они могли оказать кое-какое сопротивление на лестнице.

Второго Гогиного парня, Мохера, Седой отправил на чердак, прикрывать тыл со стороны того слухового окна, из которого ночью вылезла Даша. Именно Даша подсказала, что оттуда, с чердака, гораздо лучше виден задний двор. Если б покойный Крылов сидел с ружьем не на втором этаже, а на чердаке, то смог бы заметить прятавшихся за забором Пятака и Микиту.

Пятак, как и положено, находился при Седом, в угловой комнате с камином. Вдвоем они могли держать под огнем и ворота, и двор — сектор больше 120 градусов. Здесь же, под их присмотром, находилась Даша. Ей строго-настрого велели сидеть тихо и не вякать, и уж тем более не подходить к окнам.

На вопрос Чалдона Седой заставил отвечать Пятака. Его бы Костыль сразу узнал по голосу. А Пятака знали только по морде, он обычно на стадии базара помалкивал. Вот когда до мордобоя и стрельбы доходило — тут он вступал в дело.

— А вам кого? — спросил тот своим внушительным басом, не выставляясь в окно.

— Нам бы Душина Алексея Ивановича, — ответил Чалдон.

— Нету его, в город уехал! — бодро соврал Пятак. Это было загодя согласовано с Седым.

— А вы ему кто будете, извиняюсь?

— Знакомый, комнату снимаю на лето. Дачник, короче.

— Интересно, а он еще комнатку не сдаст? Мы тут тоже с друзьями решили на природе отдохнуть.

— Это у него справляйтесь, я не знаю.

— Может, спуститесь вниз, ворота откроете? А то неудобно как-то получается.

— Не буду я открывать. Чего это ради? Может, вы банда, грабить приехали? Тут место не людное, гостей хозяин не заказывал, езжайте с Богом, пока милицию не вызвал!

— Чалдон ушел куда-то к самой дальней от ворот «паджере», должно быть, для консультаций.

Не сторговались…

Сколько Чалдон консультировался, Седой по часам не замерял, но показалось, будто очень долго. А время-то текло. Когда Пятак припугнул ежа голой задницей, то есть сбрехнул насчет вызова милиции, Седой вдруг вспомнил, что времени до семи утра осталось совсем немного. Менты имели полное право и впрямь приехать, если Вася не догадался еще пару часов выторговать у своего «свата». Конечно, Самолет догадливый и вполне может понять, что у Седого не все в порядке. Но деньги у него не лишние, и ежели Седой вернется с пустыми руками, то стребует их с него. А это может быть довольно крутая сумма…

Нет, Седой, конечно, не верил в то, что Костыля испугает упоминание о милиции. Ясно ведь, что проводного телефона к дому не подведено, а мобильные здесь не работают. Седой уже пытался позвонить Васе, и вышел облом. Спутниковый, возможно, и работал бы, но наличие такого аппарата для российского фермерского дома вещь нехарактерная. К тому же у Жориной конторы в ментовке были связи покруче, чем у Самолета, и ему могли обеспечить невмешательство за гораздо меньшую сумму на гораздо большее время. Но все-таки сердцем он надеялся на то, что Костыль не решится заводить разборку.

Увы, надежды эти накрылись медным тазом. Костыль повел себя так, как будто ментов и прочих органов вообще не существовало. Или как будто сам был по меньшей мере начальником РУОПа. Он подошел к «уазику» и крикнул, особо не показываясь:

— Седой! Ты же здесь, япона мать! Фига ли прячешься? Выходи, побазланим немного!

— Не знаем мы никакого Седого! — отозвался Пятак. — Сказано, хозяина дома нет!

— Слышь ты, шестерь, — очень нескромным тоном произнес Костыль, — заткнись, не с тобой разговаривают. Короче, Седой, ты выйдешь или мне самому подняться?

— Ну здесь я! — Седой решил, что пока рано заводиться, хотя уже понял — добром не кончится. — Меня что, плохо слыхать, братуха?!

— А спуститься тебе гордость не позволяет или как?

— Считай, что «или как».

— Это в смысле, что ты перебздел со страху? Не бойся, мы просто поговорить приехали.

— Ну говори, я тебя хорошо слышу. А вообще за словами следи изредка. Иногда лишнее говоришь, по-моему.

— Ладно, буду краток, чтоб ты не волновался. Мы тут два ружьишка нашли случайно, и вот этот «козлик» поблизости стоял, — Костыль похлопал по капоту «уазика». — На нем девка с парнем от нас очень невежливо уехали, слышал, наверное? Так вот, есть мнение, что они тут, на ферме у Душина, прячутся.

— Родной, если б они здесь были, мы б их тебе уже вывели, — произнес Седой. — Нету их, сбежать успели.

— Не пудри мозги, корефан. Прячешь ты их, потому что ни хрена головой не думаешь. Если надеешься слупить с нас за услугу, то фиг ты угадал. Даром отдашь, понял?

— Заходи да проверь сам, — предложил Седой. — Хошь, открою для тебя лично калитку? Или слабо зайти одному?

Это был ответный удар за упрек в трусости.

— Да нет, — ответил Костыль, — ты мне их, кореш, сам за ручку выведешь. Я тоже иногда бываю гордый.

— Смотри-ка! — съехидничал Седой. — А может, просто очко играет?

— Да нет, друган, я за тебя беспокоюсь. Если я сюда сам поднимусь, ты пожалеть можешь.

— Правда? Ну, поднимайся!

— Похоже, братан, я зря время трачу. Короче, условия простые: выводите мне парня с девкой и хозяина, после чего сами садитесь и валите домой на полном газу. На раздумья — минута. Дальше разговор будет не такой вежливый. Время пошло!

Только в этот момент Седой разглядел — да и то случайно! — что братки Костыля, пока их основной ля-ля разводил, втихаря выползли из джипов и перебежали к забору. Сколько их там всего укрылось — не рассмотрел. Но в том, что теперь они обогнут забор и выйдут на тылы, не сомневался. Теперь надо было надеяться, что Мохеру повезет больше, чем Крылову.

— Минута прошла! — объявил Костыль. И мигом нырнул под ближнюю к «уазику» «паджеру». Перекатился колобком, прыгнул в боковую дверь, и оба джипа рванули вдоль забора вправо от ворот, а «уазик» — влево, в направлении недостроенного коровника. А из-за забора, оттуда, где прятались загодя выскочившие бойцы Костыля, гулко ударил выстрел помпового карабина, и в окошко второго этажа, как раз в ту комнату, где находились Седой, Пятак и Даша, влетела некая фигулина, трескуче разорвалась, и по комнате стал расползаться желтоватый дым.

— «Черемуха»! — завопил Седой. — Тикай!

Он-то успел выскочить, не глотанув этой дряни. А вот Пятак и Даша вовремя не отреагировали. Зачихали, закашляли, залились слезами…

В то же самое время со стороны сада послышался трескучий удар — это джипы Костыля дружными усилиями протаранили забор. Шарах! Гвозди, которыми были прибиты к столбам слеги, не выдержали, и целая секция между двумя столбами легла плашмя. Кум, наблюдавший за воротами, мог стрелять только наугад — деревья и кусты загораживали от него нескольких бойцов с автоматами, одетых в камуфляжную форму, которые сразу проскочили в сад и залегли в междурядьях, прячась в картофельной ботве. Панкрат из своего крыжовника успел только один раз стрекануть. Четыре автомата дружно полили его свинцом и навертели дыр, которых на пять покойников хватило бы.

Эти четверо, разделавшись с Панкратом, сделали перебежку парами. Двое мочили по окну кухни, а двое других, пробежав по грядке, нырнули в ботву. Кум теперь не только ни черта не видел, но и башки поднять не мог — пули влетали в проем окна почти непрерывно, рикошетили от стен, отсекали щепки от оконной рамы, где стекол уже после первого штурма почти не осталось, дырявили металлическую посуду и расшибали всякие банки-склянки. Ошалевший со страху Кум уселся на корточки сбоку от окна, спрятав голову за простенок, положил автомат на подоконник и давил на спуск, посылая пулю в белый свет как в копеечку. Само собой, что ни одного из бойцов Костыля даже не задело, и они вполне благополучно подобрались к площадке совсем близко. Бах! Один из них употребил подствольник и точно положил гранату прямо в окошко. Граната ударила в шкаф с посудой, от разрыва он рассыпался на несколько кусков, осколки достали Кума по голове, вышибли глаза, расковыряли мозги…

Вторую гранату бойцы засадили в окно второго этажа, но там уже никого не было. Седой убежал наверх, в мансарду, рассчитывая, что туда газ не поднимется. А Пятак и Даша, полуослепшие, кашляющие и чихающие, метались туда-сюда по этажу, пытаясь спастись от расползающегося облака. Разрыв подствольной гранаты воздушной волной разогнал газ по всему этажу, и Гога с Килой тоже ощутили резь в глазах.

Сразу после второго выстрела из подствольника ребята Костыля броском перебежали площадку и подскочили к окну кухни. Двое присели, сцепив руки крест-накрест, третий встал на эту живую подставку, и братки, пружинисто выпрямившись, прямо-таки забросили его в окно. Затем точно так же туда влетел второй, который, пока первый прикрывал со стороны коридора и прихожей, отодвигал засов. За это время двое остававшихся во дворе успели надеть на морды противогазы ГП-7 — жутковатые намордники с круглыми стеклами, металлическими переговорными мембранами, напоминающими поросячий пятачок, лямками на затылке и привинченными слева к маске небольшими фильтрующе-поглощающими коробками. Эти двое пробежали до угла коридора, прикрывая братков, пока те тоже надевали противогазы. Один из них, кроме автомата, нес за спиной помповый карабин для стрельбы газовыми гранатами. Решив, что на втором этаже еще недостаточно газа, он выстрелил наверх через промежуток между перилами. Хлоп! Граната разорвалась, желтый дым стал растекаться по этажу, а бойцы, быстро проскочив по лестнице, короткими очередями в упор расстреляли Гогу и Килу, которые, побросав пистолеты, выли от боли в глазах и заходились кашлем.

Расшвыривая мебель, братки пробежались по комнатам и в одной из них обнаружили труп Крылова, а в другой наткнулись на Дашу, неистово трущую глаза, отчего они болели еще больше.

— Наручники! — проскрежетал один, и его коллеги без особого сопротивления защелкнули на Дашиных запястьях браслетки.

— Волоки к машине!

Парень левой рукой ухватил Дашу за локоть и потащил вниз, держа автомат правой на весу. В это время наверху, на чердаке коротко простучала очередь, а затем оттуда протопотали кроссовками по лестнице еще два молодца в противогазах.

— Как там? — спросил тот, что приказывал надеть наручники на Дашу.

— Два в нуле, Проня, — прохрюкал один из спустившихся с чердака.

— Седой тоже?

— А разве он не тут?

— Нет его ни хрена… Парня достали?

— Его тоже не нашли… Весь хлам перешерстили!

— Ищем!

В это время сверху, с потолка, донесся заметный шум — от мансарды к чердаку протопали чьи-то ноги.

— Он там! — заскрежетал Проня. — Наверх! Хорошо же вы смотрели, козлы!

Влетели в мансарду. Там еще оставался неубранный матрас с одеялом и подушками, а также валялся труп Пятака. Дверь, ведущая с балкона в мансарду, была распахнута, а та, что вела из мансарды на чердак, — закрыта.

— На балконе прятался!

— Туда ушел! Ломай дверь на хрен! Он ее припер чем-то, сука! Навались… Р-раз!

А дверь не поддалась. Зато с чердака в направлении двери стреканул автомат. Братков чудом не задело — одна дырка появилась в паре сантиметров от головы Прони. Все дружно нырнули на пол и дали в ответ несколько очередей прямо через дверь и переборку, отделявшую мансарду от чердака. С того места, куда стреляли, долетел какой-то неясный шорох, шум, трескучий удар.

— Внизу есть кто-нибудь? — спросил Проня, что-то соображая.

— Локоть…

— Еще раз нажали! И-и — р-раз! — На сей раз братки сорвали дверь с петель и кучей ввалились на чердак. Никого… Перепрыгивая через обломки мебели, пробежали до слухового окна. Там валялся труп Мохера и несколько еще горячих стреляных гильз от автомата.

— Это не Седой… — перевернув труп лицом вверх, произнес Проня.

— Этого мы из подствольника положили в самом начале, — виновато пробормотал один из тех, кто атаковал чердак.

— Лестница была приставлена? — сурово спросил Проня, заглянув вниз.

— Да, мы по ней и залезали…

— А на хрена оставили, когда залезли?

— Не подумали… Кто ж знал, что он на балконе прячется?

— На, глянь вниз! Глянь, что из-за такого разгильдяя, как ты, случается! — в сердцах вымолвил Проня.

Внизу перпендикулярно стене, узким концом к забору лежала приставная лестница, а неподалеку от нее навзничь раскинулся парень в камуфляже, которого все присутствующие на чердаке знали как Локтя.

— Он, гад, рисковый оказался — лестницу откачнул и на ней за забор перелетел! — Проня смачно выругался. — А до того Локтя подловил! Короче, вниз, братва, ловить его надо!

— Там же еще Чалдон был, при «уазике»! — вспомнил кто-то уже тогда, когда спускались на второй этаж.

— Толку от него! — отмахнулся Проня. — Варежку разинул небось…

Торопливо выбежали во двор, где столкнулись с Костылем. Следом за ним Матюха и Рыдван волокли растрепанную и перепуганную Дашу. Позади всех шел тот парень, который конвоировал Дашу со второго этажа до джипов.

— Что там? Где Седой? — отрывисто спросил Костыль.

— В окошко выпрыгнул! Локтя замочил! — на бегу прокричали бойцы.

— Не догоните — башку сверну! — пообещал Костыль уже вдогонку. И обратился к Даше:

— Так где Душина с Юркой заперли?

— Здесь, в кухне, под шкафом, в подполе! — лопотала Даша. — Только не убивайте!

В кухне по-прежнему валялся труп Кума, но обломки разбитого гранатой шкафа были разбросаны, а крышка люка поднята.

— А этот козел что, без волыны был? — Костыль поддел носком ботинка мертвого Кума.

— Почему? — возразил парень, участвовавший в штурме. — Он шмалял даже!

— А где автомат?

— Ребята могли прибрать… — неуверенно ответил боец. Подошли к люку.

— Посвети вниз! — приказал Костыль Матюхе. Тот включил фонарик, глянул и сказал:

— По-моему — одни жмуры…

— По-твоему, по-твоему… — проворчал Костыль. — Глянь, придурок, пульс хотя бы пощупай!

Парень вполголоса выматерился себе под нос и влез в подпол.

— Холодные, блин, как лягушки… — донеслось оттуда.

— Сколько их?

— Трое… Душин, Микита и еще один, не знаю кто…

Костыль подтолкнул Дашу к люку:

— Лезь! Глянешь, твой кобель или нет.

— Он вылез! Я все поняла! — завизжала Даша, которой не хотелось лезть к покойникам. — Люк же закрыт был! А когда шкаф развалился, он крышку сумел поднять. У него, правда, руки связаны были Микитиным поясом.

Бледноватый Матюха тем временем выбрался наверх, брезгливо сплюнул и показал обрывки эластичного ремня:

— Точно говорит. Перетер об угол кирпичного столба. Вон, видишь, весь в кирпиче измазан. — Он бросил обрывки и сунул руки под кран над раковиной. — А когда наши наверх полезли, он и деранул… Небось сразу в сад побежал и к забору.

— Короче, Пинкертон! — перебил Костыль. — Беги к Чалдону, и шуруйте в лес! Трава высокая, он наверняка натоптал за собой. Влево, за забор, понял? Если б вправо побежал, мы бы его от джипов увидели! Быстро, а то оторвется! И живьем! Он живой нужен!

Матюха, не вытерев мокрых рук, пулей вылетел за дверь.

— Так говоришь, — Костыль взял Дашу за подбородок, — тут где-то в доме «дипломат» с компроматом лежит?

— Да! — горячо воскликнула Даша и снова закашлялась от последствий знакомства с «черемухой».

— И ты, сучонка, его Седому продать хотела? — Костыль несильно, но зло хлестнул Дашу по щеке. — Чтоб они с Самолетом нас всех подставили?! Лярва!

— Не знала я! — взвыла Даша. — Я думала, они его сожгут, и все…

— Пошли наверх, там небось уже проветрилось. Будем искать! Шагай!

Газа наверху действительно уже не было, вытянуло через окна. У выхода с лестницы на второй этаж Костыль с ухмылкой глянул на трупы Гоги и Килы:

— Гога, старый друг, лучший после Гитлера! Спи с миром, кореш!

Зашли в заднюю комнату, где лежал труп Крылова.

— Это кто?

— Журналист…

— Дописался, гаденыш! Ищи, Рыдван! Небось здесь чемоданчик… А мы дальше пойдем.

Следующей была та самая, угловая комната с камином.

— Ой, смотрите! — вскричала Даша. — Камин отодвинут!

Действительно, камин, который казался массивным и сделанным из кирпича, облицованного изразцовой плиткой, на самом деле был декоративным, из папье-маше, а «изразцы» были отштампованы из стеклопластика. Более того, внутри камин оказался полым, и там было достаточно места не только для того, чтоб спрятать плоский атташе-кейс, но и полномасштабный дорожный чемодан.

— Это, наверное, Седой! — возбужденно пробормотала Даша. — Мы здесь трое были: я, Пятак и он! А потом, когда газ пошел, я не заметила, как они убежали…

— Ладно, не тараторь, — произнес Костыль. — Разберемся…

С автоматом и «дипломатом»

Таран в это время лежал в лесу, в небольшой ямке, заросшей кустами дикой малины, перемешанной с крапивой, и окруженной густыми кустами бузины. Лежал живой, не раненный и даже боли от полученных менее чем час назад побоев не ощущал. Только запыхался очень — пробежал несколько сот метров в спринтерском темпе по пересеченной местности. Неужели вырвался?! Не верилось… Полчаса назад — всего полчаса назад! — он еще находился в подполе, как ему казалось, почти в могиле, рядом с тремя мертвецами.

Микита и Гогин парень, оставшийся для него безымянным, его особо не печалили. Но вот к третьему, к Алексею Иванычу Душину, который умирал у него на глазах, он не мог остаться равнодушным. Ни в коем случае! И сейчас у Юрки в ушах все еще звучал его тихий, угасающе-усталый голос, которым бывший майор произносил то, что решил доверить ему ради того, чтоб его, Тарана, побыстрее убили, не подвергая долгим мукам:

— На втором этаже есть комната с камином… Он не настоящий, пустой внутри. Вот там и лежит… чемоданчик. В нем — компьютер, четыре дискеты-трехдюймовки, диктофон с пятью кассетами и папка с бумагами… Открыть камин просто: справа от него, если лицом к нему стоять, крайняя, у самой стены, паркетина вытаскивается. Под ней кнопка, нажмешь — откроется. Братан мой покойный Степа там деньги прятал. Черный нал… И допрятался — убили. Видно, и мне тоже на роду написано…

Как раз в этот момент сверху до их ушей долетели слова Чалдона, начинавшего переговоры с Пятаком.

— Пожалуй, подерутся они! — заметил Душин.

— Все равно и те убьют, и эти… — произнес Юрка упавшим голосом.

— Это так, но, покамест они друг друга мочить будут, есть шанс уйти… — сказал Алексей Иванович.

— Куда? — вздохнул Юрка. — Руки-то связаны… А шкаф, который наверху стоит, и вовсе не сдвинуть.

— Руки уже сейчас освободить можно. Был бы я покрепче — развязал бы, но ты и сам обойтись можешь. Перекатись вон туда, там кирпичный столб фундамента. Повернись к нему спиной, растяни эластик посильнее и три об угол столба покрепче. Минут за пять перетрешь. А шкаф… Ну, и его, если жить захочешь, одолеешь…

Потом Душин, немного передохнув, сказал:

— Если жив останешься — запомни телефон в городе: 45-67-23. Спросишь Генриха и передашь ему привет от Вольдемара. Запомнил? Если он тебе назначит встречу — расскажешь все как было. Возможно, он и тебе поможет, и за меня расквитается…

Это были последние слова майора запаса. Он глубоко вдохнул — и больше не дышал. В темноте Таран его лица не видел, но понял — все.

Сразу после этого Юрка перекатился туда, где был кирпичный столб, и стал перетирать Микитин поясок. Упорно и ожесточенно, а по щекам у него катились злые, непрошеные и непреодолимые слезы. Не от боли — от ярости и чувства вины. И перед Душиным, и перед Крыловым. То есть перед теми, кто пожалел их с Дашей и пустил переночевать, не зная, что этим себе смертный приговор подписывают. А виноватым Юрка чувствовал себя потому, что прохлопал бегство этой красивой гадины, которую надо было бы применить еще там, в «камере» на складе вторсырья. Или пристрелить тогда, когда они в лес заехали…

Юрка освободился от пут как раз тогда, когда началась стрельба. И для пробы уперся руками в люк, еще придавленный шкафом. Он стоял на невысокой лесенке всего в три ступени и пытался сдвинуть непосильную тяжесть. Потом понял, что не удастся, выматерился в бессильной ярости и уселся на труп Микиты. Минуту или меньше слышал тарахтение автоматов, звон гильз, падавших на пол, а потом грохнул гранатный взрыв, от которого он на несколько минут оглох и не слышал ни шума от падающих на пол обломков шкафа, ни топота Прони и его бойцов, ворвавшихся в дом. Через какое-то время слух вернулся, он услышал, что стреляют где-то далеко от кухни, и решил еще раз попробовать. Взобрался на самую верхнюю ступеньку лесенки, уперся в крышку люка не только руками, но и спиной, распрямился — и выбрался на волю. Почти как князь Гвидон из сказки — «вышиб дно и вышел вон».

Первым, что он увидел в кухне, был труп Кума и валявшийся около него автомат. Граната достала его как раз в тот момент, когда Кум отсоединил от «АКС-74у» пустой магазин, а полный еще не прицепил. За него эту работу проделал Юрка, который хоть и не служил в армии, но собирал и разбирал автомат на уроках основ безопасности жизнедеятельности (ОБЖ), куда вошел в сокращенном виде советский курс начальной военной подготовки (НВП). Правда, он из автомата ни разу не стрелял, но полагал, что сумеет пальнуть не хуже, чем из помпового ружья.

Казалось бы, не стоило тратить несколько секунд даже на то, чтобы подбирать автомат, присоединять магазин и досылать патрон в патронник. Надо было просто бежать отсюда, где убили уже нескольких человек, куда подальше и, главное, побыстрее. Но то ли у Юрки что-то в мозгах сдвинулось, то ли слова Душина запали в душу, но только он не стал выбегать во двор, до которого было всего ничего, а полез по лестнице вверх. Потому что хотел либо умереть, либо забрать кейс с компроматом из «липового» камина.

Конечно, ему несказанно повезло. Во-первых, потому, что Проня с бойцами уже поднялся в мансарду, я Дашу уже увели к Костылю. Во-вторых, сквозняки уже выдули из дома большую часть газа, и глаза у Тарана только чуть-чуть щипало. Наконец, в-третьих, потому, что ему удалось выскочить во двор до того, как Проня начал спускаться вниз с чердака, а Костыль пошел ему навстречу. В тот момент, когда он с «дипломатом» и автоматом выскользнул на площадку перед домом, его никто не заметил. И он спокойно перебежал влево, за угол дома. А там — и это, может быть, было самое главное везение! — имелась канавка, прорытая от располагавшейся на этом углу водосточной трубы под забор. И там, где канава уходила за забор, имелся маленький зазор между досками и землей, заросший бурьяном. Тем не менее Таран в него протиснулся и прополз еще метров двадцать по земле уже за забором, где канавка имела свое продолжение. Конечно, если б кто-то из бойцов Костыля случайно подошел к окну на этой стороне дома, то тут же увидел бы Тарана. Но как раз в то время, когда Юрка полз по канаве, эти бойцы еще ломали дверь, ведущую из мансарды на чердак. А боец Локоть, которого штурмовая группа оставила сторожить внизу, в этот момент находился за углом, около приставной лестницы, где его спустя пару минут застрелил Седой.

Так или иначе, но Юрка дополз до ближайших кустов, вскочил на ноги и пробежал тот самый «кросс», о котором уже упоминалось. В направлении «куда глаза глядят» и на дистанцию «куда подальше». Если учесть, что бежал с автоматом и кейсом в руках, то время показал, наверное, неплохое. Но все-таки устал и, случайно забежав в заросли крапивы, малины и бузины, укрылся в этой сыроватой ямке, чтоб перевести дух. Несколько минут он ощущал только одно — радость от обретенной свободы.

Потом, когда вволю надышался лесным воздухом, задумался о прозе жизни. А заодно прислушался. Птички вовсю пели, жужжали мухи, лес тихо шуршал листочками, начиная новый день. Солнышко уже поднялось, заметно припекало. На расстоянии вытянутой руки от него висело несколько ароматных ягод малины — сорвал, насладился вкусом. Нет, жить — это все-таки хорошо! Даже если Даша оказалась гадиной…

Но что делать дальше? Жорина братва небось ищет-рыщет его. Сколько они тут смогут проторчать, интересно? До полудня или до вечера? Похоже, раз они устроили целую войну со стрельбой и взрывами, да еще при свете, то не боятся, что на шум менты наедут. Наверное, просто купили их. Дескать, не волнуйтесь, ребята, это наши разборки, между своими людьми. Мирное население особо не пострадает.

Ладно, допустим, что они тут до вечера просидят.

Ночью искать уже туго — темно. Ясно, что если до темноты Юрку не отловят, то уедут. И куда ему после этого деваться?

Ну, насчет домой — это он уже и не думал. Программу задал Душин. Позвонить по телефону 45-67-23, спросить Генриха и передать ему привет от Вольдемара. Это прочно врубилось в память и было последней надеждой. Но что там по этому телефону находится? Милиция, ФСБ или просто старый друг по службе? А может, очередная банда? Ведь Душин сказал, что этот Генрих поможет Юрке и расквитается… А может, этому Генриху просто нужен кейс с бумагами? Принесет его Таран — и станет ненужным. Сколько раз за ни три дня Юрку обманывали Даша и Седой? А ведь он им верил. Почему бы и Душину не обмануть? Ему-то все равно. Он уже на том свете, если таковой существует. А кто ему Юрка, чтоб Душин его спасал? Никто. Больше того, Таран его под смерть подвел. Хотя бы тем, что не уследил за этой Дашкой поганой, тварью паскудной.

И все-таки Таран поверить в подлость Душина не мог. Тем более что Душин сам не верил в то, что Юрке удастся выбраться. Просто подбадривал упавшего духом парнишку — и все. В общем, Таран сосредоточился на том, что надо все-таки пробираться в город и звонить этому таинственному Генриху. По крайней мере, какой-то шанс.

Но в город надо было еще суметь добраться. Идти пешком до Кузнецовки и садиться в автобус? Но там-то его сцапают. Наверняка если Жорина команда уедет с фермы, то кого-то оставит наблюдать за ближайшей автобусной остановкой. А может, для верности еще и на конечной, уже в городе, кого-нибудь поставят. К тому же у Юрки денег ни копейки, а в загородных автобусах ездят кондуктора. Конечно, можно попытаться вымолить возможность бесплатного проезда: мол, так и так, мама с папой зарплаты не получают, но это может только привести к скандалу, вызову милиции и всякому прочему. Кроме того, он еще не придумал, что делать с кейсом и автоматом. Было бы чем зарыть, наверное, закопал бы. Но ближайшая лопата только на ферме, наверное, найдется. А туда, по крайней мере, до ночи лучше не соваться.

Бросать просто так не хотелось. Кейс — особенно. И бандиты найти могут, и самые обычные люди. Жорина компашка, если найдет, обрадуется, все труды и страдания Крылова с Душиным пойдут насмарку. А если найдут самые обычные люди, то тут всякое может быть. Найдет, допустим, честный и небоязливый, потащит по наивности в ментуру, а менты продадут кейс бандитам, да и самого его тоже. Может найти трус, который все это, от греха подальше, сожжет. Наверняка найдется и дурак, который захочет обашлиться, загнав диктофон и ноутбук, даже не поинтересовавшись, что в них записано.

Ну а автомат, конечно, бросить необходимо, если в город ехать. Это настоящие бандюки могут себе позволить кататься с волынами, а Тарана менты заберут или вообще пристрелят. Но сейчас его бросать еще рано…

Словно бы в подтверждение этой мысли, где-то неподалеку затрещали кусты, а потом протарахтела одна короткая очередь, потом другая. Кто-то коротко вскрикнул, другой голос басовито матернулся, и сразу после этого пошло: та-та-та! та-та-та-та! та-та-та! Молотило сразу несколько стволов и в разные стороны.

Правда, все это происходило не в одной сотне метров от Тарана, и пули сюда, в яму, не залетали. Кто ж там дерется? Не иначе Жорины братки настигли Седого или еще кого-то из его кодлы. Во, фейерверк устроили! А может, все-таки менты наехали?! Совесть заговорила или, допустим, им Вася Самолет больше, чем Жора, заплатил…

Стрельба продолжалась минуты две и стихла так же внезапно, как началась. Зато после этого послышались какой-то неясный шум, приглушенные крики, что-то похожее на звуки ударов, а потом шорох и треск, будто кого-то волокли через кусты. Эти звуки стали постепенно удаляться и вскоре совсем стихли.

Таран еще некоторое время полежал, а потом подумал, что надо делать отсюда ноги. Фиг его знает, может быть, если Жорина контора зацапала Седого, то сейчас и его искать бросится? А тут в яме ничего не высидишь, ему вокруг ничего не видно, и бандюки запросто могут подобраться незаметно.

Поэтому Юрка выбрался из ямы и двинулся в сторону, противоположную той, откуда слышалась стрельба.

Шел он долго и наугад. Просто так, особо не ориентируясь по солнцу и без какой-либо конкретной цели — лишь бы подальше от фермы.

Сколько времени Таран проплутал — черт его знает. Он не смотрел на часы ни тогда, когда уползал с фермы, ни тогда, когда уходил из ямы. Посмотрел на часы только в тот момент, когда лес поредел и впереди показалось открытое место.

Выбираться из-под прикрытия деревьев и кустов Юрка не торопился. Выбрался к опушке и осмотрелся.

Впереди, метрах в двухстах от крайних кустов, стояло несколько домишек. Совсем не таких, как у Душина. Это были обычные деревенские избушки — приземистые, деревянные, с серыми шиферными и ржаво-красными жестяными крышами.

Посидев немного и понаблюдав, Юрка обратил внимание на то, что никаких обычных сельских звуков со стороны деревушки не слышно. Трактор, правда, где-то тарахтел, но он, похоже, работал далеко отсюда. Но ни куриного клохтанья, ни петушиного кукареканья, ни мычания, ни разговоров людей не было слышно. Чуть позже разглядел, что в ближней избе окна закрыты ставнями и забиты досками. Затем обратил внимание на то, что вдоль забора, ограждавшего приусадебный участок избы, буйно растет бурьян.

Немного подумав, Юрка осторожно вышел из-за кустов и, посматривая по сторонам, осторожно приблизился к этой заколоченной избушке. Нет, никто его не окликнул. Из осторожности Таран не стал обходить избу, а пролез в огород через дыру в покосившемся и полусгнившем штакетном заборе. Едва-едва его не повалил при этом — забор держался на честном слове.

Огородом то место, куда он забрался, можно было назвать чисто номинально, садом — тоже. Это были заросли все из тех же малины и крапивы, только малина здесь была не дикая, а одичавшая. Еще лопухи росли, сурепка, лебеда и хрен, кажется, — Юркины ботанические познания были слабоваты. И штук пять полузасохших яблонь стояло, с не-обрезанными сухими ветками, напоминавшими тараканьи лапы. Где-то, правда, отдельными кустиками цвела картошка, должно быть, сама по себе произраставшая из невыкопанных клубней. Это чудо природы небось было бы шибко интересно изучить генетикам, но Юрка просто принял наличие таких кустиков к сведению. Гораздо больше его интересовало: нет ли возможности залезть в эту избушку и там пересидеть до темноты?

Через густые заросли Таран едва продрался к покосившейся пристройке — не то курятнику, не то хлеву. Взобравшись на нее, можно было влезть в слуховое окно чердака, точнее, просто в дыру между двумя потрескавшимися и поврежденными червяками бревнами, поскольку никакой рамы там не было. Таран положил на низкую толевую крышу пристройки кейс и автомат, уперся в нее руками, подтянулся и залез, побаиваясь, правда, что пристройка, сколоченная из сгнившего горбыля, завалится под его тяжестью. Но пристройка выдержала, и Таран вместе со своим багажом пролез по ней на чердак.

Тут, как видно, был некогда сеновал, но сена сюда не закладывали уже не один год. За дощатой перегородкой чуть подальше был уже собственно чердак, заваленный всяким хламом: ломаной мебелью, ящиками, пустыми бутылками, тряпьем и рваньем, чье прежнее качество определялось с большим трудом. Дальше обнаружилась деревянная лестница, ведущая вниз, и Таран спустился по ней в пыльные сени, освещенные только светом, проникавшим через щели между ставнями. Комната, куда Юрка прошел через низкую деревянную дверцу, утепленную изнутри войлоком, была пуста. Как видно, отсюда вывезли всю обстановку. Только ухваты и кочерга стояли у закопченной и растрескавшейся русской печки да на лежанке валялся драный тюфяк. Вот туда-то, на эту лежанку, Таран и забрался. Он вдруг почуял сильную усталость. Подсунул кейс под изголовье тюфяка, положил рядом с собой автомат — и заснул…

От фермы до химзавода

Перестрелка, звуки которой Таран слышал, сидя в яме, произошла между бойцами Прони и Седым. В отличие от Юрки Седой не ползал по канаве, а буквально перелетел через забор с помощью лестницы и, мягко приземлившись, как кот, на четыре точки, сразу же дунул в лес. Проня с ребятами, обежав забор, выскочили в промежуток между усадьбой и скотным двором тогда, когда Седой отмахал уже метров двести. Но преследователи сразу же засекли примятую траву и сбитую росу, а потому четко определили, куда бежать. Поэтому они довольно быстро догнали Седого. Возможно, если б тот не сбавил шаг, а, наоборот, припустил бегом, то мог бы оторваться от них. Но Седой подумал, будто сможет подловить бойцов на мушку, залег с автоматом у дерева и встретил их двумя очередями. Одного он действительно завалил, но патронов у Седого оставалось всего ничего, и остальные бойцы прижали его огнем к земле, а Проня, обойдя справа, дал очередь — и изрешетил ноги. Тем не менее Седой дал еще очередь, после чего патроны у него кончились. Проня наскочил на него, оглушил прикладом по башке и надел наручники. Конечно, и Проне, и остальным, которые уже потеряли от рук Седого двух друганов, очень хотелось его на куски растерзать, но все помнили, что Костыль требовал его живым брать. Ограничились тем, что немного попинали, а затем поволокли на ферму. Идти сам он не мог: на правой ноге перебило голень, а на левой две пули засели в бедре и в икре.

К тому времени, когда Седого притащили, Костыль весь изнервничался и был жутко рад, что хоть одного из двоих сбежавших они догнали. Правда, он был разочарован, что при Седом не оказалось кейса. Даже больше, чем потерей еще одного бойца. Кроме того, Матюха с Чалдоном, посланные разыскивать Юрку, все еще не вернулись. Учитывая, что Таран уже завалил Кумпола и собачника на складе. Костыль беспокоился за их судьбу, поскольку уже знал, что Юрка сбежал с автоматом. Но самое главное — теперь выходило, что он и кейс унес. Впрочем, в это Костыль поверил отнюдь не сразу.

Истекающего кровью Седого притащили в раскуроченную кухню и пристегнули к стулу. Рыдван принес из принадлежавшего Душину гаража канистру с бензином и демонстративно поплескал из нее вниз, на лежавших в подполе покойников. А Костыль, поглядев на бледного как смерть Седого, произнес:

— Ну что, Ваня? Говоришь, смертный час настал? Что ж ты, сука, по-хорошему не захотел, а? Своих братанов не пожалел, хозяев здешних замочил, двух моих парней угробил? Отвечай, курва! — и с двух сторон ладонями хлестнул Седого по ушам.

— Чего отвечать-то? — взвыл Седой. — Все одно сдохну! Банкуй, Костылятина, твой понт!

— Сдохнуть можно по-разному, кореш! Если я тебе сейчас в лобешник засажу и мозги через затылок вышибу — это я, считай, подарок тебе сделаю. Но только, чтоб этот подарок заслужить, ты должен мне кое-что рассказать. Первое: что ты знаешь про кейс господина Крылова? Учти, я уже про него немножко знаю от девушки Даши.

— Да я сам об этом кейсе только от нее и узнал! — простонал Седой. — Про него только Душин знал, вот-вот готов был расколоться, а тут вы наехали.

— И ты не знал, где он лежит?

— Понятия не имел.

— А почему, когда мы приехали, ты в комнате с камином сидел? Говори, быстро!

Это сопровождалось еще парой оплеух, и Седой завопил:

— Да просто так сидел, там окна на две стороны! И дорогу видно, и двор.

— Допустим. Душин этот мог пацану сказать, где кейс спрятан? Мог или нет?

— Мог!!! — дернулся от удара Седой. — Чего спрашиваешь? Сам ведь знаешь!

— Я ничего не знаю. Почему девка говорит, что это ты кейс вытащил?

— Я? Вытащил? Да я не знал, что он в камине лежит! — Эта роковая фраза вырвалась у обезумевшего от боли и ужаса Седого по чистой случайности. Он догадался, что раз его спрашивают, почему он сидел в комнате с камином, значит, уже знают, что кейс был спрятан где-то там. И Седой хотел сказать: «Я не знал, что он в комнате с камином лежит!» Но от волнения сократил фразу, и это сильно ухудшило его положение.

— А откуда ты знаешь, гад, что он в камине лежал? — взревел Костыль и наотмашь двинул Седого по роже кулаком. — Куда унес?! Где бросил, падла?! Колись, харя!

Седой, повалившись на бок вместе со стулом после первого удара, только успевал охать, поскольку каждый следующий вопрос сопровождался сильными пинками в грудь и в лицо.

— Не жнаю… Не брал… — прошепелявил он разбитыми губами и выплюнул с кровью три выбитых зуба.

Стул подняли, поставили вертикально.

— Говоришь или нет?! — Тут Костыль перестарался — пнул Седого по перебитой ноге, и тот от острой боли потерял сознание.

— Блин! — вырвалось у Костыля, когда он увидел, что голова Седого безжизненно завалилась набок. — Лишь бы не сдох, сука, раньше времени!

Но тут запищал радиотелефон дальней связи, лежавший у Костыля в нарукавном кармане камуфляжки.

— Слушаю! — отозвался он.

— Как дела, Костя? — ласково спросил Жора.

— Частично хорошо, частично хреново. Писака отдыхает, хозяин тоже, Седой процедуры принимает. Девушка ждет распоряжений, мальчик гуляет.

— Сворачивайся по-быстрому.

— Седой в лесу одну ценную вещичку обронил, поискать бы надо…

— Некогда! Сейчас приличные люди приедут, если сами разыщут, нам отдадут. Девушку можешь привезти, а Седой пусть загорает.

— Мальца бы присмотреть, не заблудился бы!

— Пусть Матюха с Чалдоном его в Кузнецовке подождут. Давай собирайся! У тебя полчаса времени.

И Жора прекратил связь. Костыль смачно выматерился, потому что понял — Калмык больше не может удерживать ментов. А чертов Седой так ничего и не сказал. И Матюха с Чалдоном не вернулись…

— Рыдван! Всем по машинам! — рявкнул он. — Чужие тоже прихватите.

А сам схватил канистру с бензином и вылил все, что еще в ней оставалось, на голову и на одежду обмякшего в кресле Седого. Бензин, конечно, и по полу растекся. Подбежал Проня:

— Командир, Матюха с Чалдоном пришли пустые.

— Хрен с ними! Ладно, что живые. Передашь им, чтоб остались в Кузнецовке и за остановкой стеклили. Пацан туда прийти может. Пусть прямо сейчас садятся в «уазик» и гонят туда, не дожидаясь нас. Наших покойничков прибрали?

— На пол уложили.

— Девку усадили?

— В Гогин «Ниссан».

— В доме никого не осталось?

— Нет, все во дворе. Ты тут последний.

— Валим!

Костыль вытащил ракетницу-карандаш, оттянул затвор за болтик и отпустил. Ракета красным огоньком перелетела кухню и нырнула в люк подпола. Фук! Оранжево-алое пламя полыхнуло из квадратной дыры, лизнуло пол, обломки шкафа… Черный дым потянулся в окно.

Проня задержался на крыльце, припер дверь каким-то колом.

— На фига? — проворчал Костыль. — Не трать времени…

В тот момент, когда они прыгали в «паджеру», пламя уже лизнуло бензин, разлитый по кухне, охватило одежду Седого.

— А-а-я-я-а! О-о-о-у-у! — вопли горящего заживо человека вылетели из окна вслед уходящим машинам.

— Как ты думаешь, разгорится за полчаса? — деловито спросил Костыль у Прони.

— Запросто! — Проне визг Седого, долетавший почти за сто метров, которые машины уже успели проехать к этому моменту, немного действовал на нервы, но он постарался этого не показывать. — Там же и перегородки, и перекрытия, и полы деревянные. Выгорит только так! Пускай менты в углях копаются, если не ленивые…

Выехали на дорогу, проскочив пятнадцать километров за четверть часа. «Уазик» Чалдона уже стоял у автобусной остановки. Костыль велел водителю притормозить и, высунувшись в окно, сердито прошептал:

— Ты что, на выставку приехал, фраер?! Пацан не дурее вас! Если увидит вашего «козла» — хрен сюда сунется! Загоните во двор хотя бы!

«Мицубиси-Паджеро» помчался вперед, а Чалдон с Матюхой, чуточку подождав, развернулись через шоссе и заехали во двор к Матюхе.

Через некоторое время, когда автоколонна Костыля уже была на десять километров ближе к городу, вновь позвонил Жора:

— Привет. Контрольное время вышло. Ты где?

— На шоссе. Десять верст ближе Кузнецовки.

— Нормально, молодец! Чалдона оставил?

— Само собой.

— Там, на месте, порядок оставил?

— Я думаю, Седой не замерзнет.

— Девку не забыл?

— Нет.

— Сворачивай на завод. До встречи!

Костыль все понял. Проехав еще пять километров, свернули вправо, где на указателе значилось «пос. Советский». Еще через пару километров въехали в этот самый поселок, состоявший из нескольких десятков пятиэтажных хрущоб и немалого числа деревянных двухэтажных домов. Чем дальше углублялись в поселок, тем больше ощущалось присутствие в воздушном бассейне чего-то сугубо химического. А впереди, на горизонте, все больше обрисовывались сизые контуры неких производственных мощностей, окутанных облаками дымов и паров, явно не очень полезных для здоровья. Прокатившись по пустынным улицам через весь поселок, машины оказались перед главной проходной здешнего химкомбината, занимавшего территорию в несколько десятков квадратных километров. Однако здесь останавливаться не стали и покатили влево, к одним из боковых ворот.

— Как тут, блин, народ живет! — брезгливо поморщился Проня. — Да еще и работают тут годами… Сдохнуть можно!

— Ерунда, — заметил, не оборачиваясь, водила. — Комбинат-то, говорят, всего на двадцать процентов мощности пашет.

— Е-мое, как же он вонял, когда на все сто вкалывал?!

— Ничего, мы ненадолго, — успокоил Костыль. — К тому же в нашем углу не так воняет.

Действительно, когда, прокатившись несколько километров вдоль заводского забора, автоколонна добралась до нужных ворот, химический духан заметно ослаб.

Эта территория была отделена от остального завода забором. Собственно, власть здешней дирекции на нее уже не распространялась, поскольку она была арендована у завода под складские помещения некой торгово-закупочной компанией, которую возглавляло подставное лицо, чьей основной обязанностью было подписывать финансовые документы, а также сидеть, если фирма когда-нибудь завалится. Ворочал ею, конечно, оставаясь в тени и неподсудности, Жора Калмык. Появлялся он здесь крайне редко, поскольку беспокоился за свое здоровье, но здешнее заведение приносило немалый доход.

Помимо стиральных порошков, а также другого белого порошка, который расфасовывался в те же пакеты, на химкомбинате производили технический этиловый спирт из нефтепродуктов. В принципе, те, кто его пил в разбавленном водопроводной водой виде из бутылок с водочными этикетками, сразу не помирали. Акцизные же марки печатали уже не в казенной типографии, а в подпольной, находившейся здесь же, на комбинате, в одном из подвалов, рядом с нелегальным цехом по розливу «липовой» водки.

Была тут же, на этой «складской» площади, и небольшая лаборатория, в которой два молодых человека с высшим образованием синтезировали из отходов здешних химических производств новые модификации наркотиков, от которых привыкание происходило чуть ли не после первого же приема.

На воротах стояла своя охрана, и все машины были пропущены очень быстро — даже «Шевроле-Блейзер», ранее принадлежавший Седому, и «Ниссан-Патрол» покойного Гоги, поскольку за их баранками сидели уже совсем другие, хорошо знакомые охранникам люди.

Остановились на небольшой площадочке перед приземистым двухэтажным зданием, где уже стояло три машины: Жорин «мерс-500», «Мицубиси-Паджеро» его охраны и скромная серая «Волга ГАЗ-3101».

На «Волгу» внимание обратил только Костыль, потому что он был единственным человеком среди прибывшей с задания команды, который знал, что на этой советской машине, набегавшей уже немало километров, ездит тот, от чьего слова зависят жизнь и благосостояние всех здешних областных группировок, трудящихся во всех отраслях криминального бизнеса. Он являл собой и суд, и арбитраж, и прокурора, и адвоката. К нему стекалась вся информация, он контролировал областной общак, определял сферы влияния и менял их границы, разбирал споры между паханами — в общем, это был смотрящий.

Из вновь приехавших машин вылез поначалу только Костыль. Он миновал охранника, дежурившего у входа в двухэтажное здание, и поднялся на второй этаж. Именно там располагалась комната, где должен был находиться Жора.

Миновав представительную дверь с табличкой: «Генеральный директор», где сидел здешний «зиц-председатель», Костыль прошел по коридору до самого конца, где у двери без всякой вывески его остановили два парня из личной охраны смотрящего и двое Жориных.

— Подожди немного, — сказал один из них. — Сейчас доложим…

Второй парень скрылся за дверью, потом вышел и пригласил:

— Заходи.

Костыль зашел. Комнатка была маленькая и служила как бы предбанником, потому что из нее можно было пройти дальше, туда, где Жора проводил свои конфиденциальные встречи и совещания.

Но сейчас он вышел к Костылю именно в предбанник, тщательно закрыв за собой двойную дверь, ведущую туда, где в данный момент находился смотрящий.

Осложнения

— Быстро приехал, молодец, — похвалил Жора. — Ну, рассказывай. Коротко и сжато.

— Ну, девку мы привезли, — сказал Костыль. — А пацан опять смылся. Если б ты не позвонил, может, смогли бы и его достать. Седой туда ездил с Крыловым разбираться. Разобрался. Труп хороший, стабильный, не оживет. Душина, хозяина хутора, тоже еще они положили. У нас все было бы в норме, если б не Седой. Он у меня двух парней вырубил и удрал было в лес, но мы отловили его — и он сейчас уже небось до углей сгорел. Замучаются опознавать. Но самое главное, Жорик, всплыл вопрос, которого мы не знали. Крылов там, на ферме, «дипломат» хранил с документами. Короче, компру. В общем, либо его Седой сумел где-то под елочкой выбросить, либо, что вернее, его пацан унес. Таран Юрка.

— А он, оказывается, вредный парень… — заметил Жора задумчиво. — Да, братан, жаль, что мы знали только про кассету. Кстати, мне сообщили, что та, которую менты нашли на Симеоновской, 32, — копия. И даже не первая, а вторая или третья. То есть этот козел их несколько штук имел. Так что, даже если б удалось ее стыбзить, у него еще несколько фонограмм оставалось. Возможно, что он, гад, ее уже далеко отослать успел. Но, в принципе, это хорошо, что чемодан к пацану попал. Судя по тому, как он с нами тогда беседовал, — лох, каких мало. Скорее всего самое клевое, до чего он может додуматься, — это снести кейс в ментуру. Оттуда он к нам придет. Но и это вряд ли. На нем два трупа висит. Таран будет от ментов шарахаться, как черт от ладана. В общем, пусть побегает. Девка как, не сильно избита?

— Да считай, что пальцем не тронули.

— Веди сюда. Смотрящий ее сам увидеть и расспросить хочет.

Костыль ушел, а Жора вернулся в комнату, где тихо покуривал не очень видный на первый взгляд мужчина лет шестидесяти с небольшим, в добротном, но не очень дорогом сером костюме, при галстуке. Седины на голове у смотрящего было немало, но стариком его, наверное, было рановато считать. Серые глаза еще не обрели той усталости, которая просматривается у громадного большинства людей, перешагнувших рубеж государственной пенсии. Может быть, потому, что смотрящий никогда и нигде не работал, хотя у него было вполне надежное пенсионное удостоверение, и даже не одно.

— Ну, — сказал он испытующе, — привезли девушку?

— Да, хрестный, сейчас приведут.

— Пока ведут, хочу тебя предупредить, Жорик. Как в Америке говорят: «Все, что она скажет, может быть использовано против тебя». Сечешь момент? Когда я буду с ней толковать, ты выйдешь на воздух. Ну, или на первый этаж спустишься. И что именно она мне сказала, ты узнаешь не сегодня, а на общем сходняке. В субботу, в восемь, соберемся на втором этаже «Маргариты». То, что об вас с Самолетом другие думают, я уже знаю.

— Дорого бы я дал, — хмыкнул Жора, — чтоб это узнать…

— Узнаешь забесплатно. Может быть, порадуется твоя душа, а может, и нет. Пути Господни неисповедимы.

— Хрестный, а не застрелиться ли мне загодя, а?

— Ежели чуешь, что не по понятиям жил, — хоть задавись, не пожалею. Но если все блюл — живи. Бог не фраер, он правду знает.

— Спасибо и на том.

Костыль вернулся, привел Дашу.

— Здравствуй, деточка! — сказал смотрящий. — Присаживайся. Не волнуйся, я тебе плохого не сделаю. А вы, юноши, пойдите перекурите малость. На улице.

Жора и Костыль вышли к подъезду, вытащили по сигарете, задымили.

— Ты ей напомнил, что она должна была говорить? — спросил Жора.

— Конечно! Да не волнуйся ты, все путем будет.

— Сейчас не волноваться надо, а молиться. И знаешь за что? За то, чтоб этот чертов Таран ментам не попался. Потому что тогда вся история на ферме может совсем другое освещение получить. Для прокуратуры это, может быть, ничего и не поменяет, а вот для смотрящего — очень сильно. Получится, что мы — суки, понятно? Если там, в кейсе, лежит не только та кассета, а и еще одна, где записано, как мы Мишу Рыльского сдали, то нам хана.

— А ты уверен, что она есть, эта кассета?

— Понимаешь, Костя, разговор про Мишу шел в том же месте, где и тот, который записали. Кто подслушку ставил, сам Крылов или какой-то из его друзей, неизвестно. Ежели одно записал, то мог и другое тоже.

— Да-а… — вздохнул Костыль. — С ментами корешиться — себя не уважать. Одной рукой берут, другой — из кармана вынимают…

— А что делать было? Разве ты бы пропустил такую возможность? Нам этот Миша, сам помнишь, вот где сидел!

— Слышь, Жорик, а не сыграть ли нам ва-банк? — осторожно произнес Костыль. Он ничего не конкретизировал, но Жора и так все рассек.

— Этого я не слышал, понял? Пока и думать забудь. До субботы по крайней мере. В «Маргарите» толковище собирается, в восемь. Решать будут, всем колхозом. А там посмотрим…

— Я, братан, человек маленький. Тебе виднее. Но до субботы Таран запросто может к ментам угодить. Пацаны иногда сперва делают, а потом соображают. Ему эти два трупа, которые на нем висят, особо не помешают вылезти из кустов, когда менты на ферму приедут, и заорать: «Дяденьки, простите засранца! Я больше не буду!» И расколоться на сто процентов. Где мы после этого будем? По-моему, в жопе. Поправь, сели не так.

— Какой ты умный, Костик, на последней стадии! Точнее, задним умом крепок. Ты должен был пацана отловить или я? Не уложился — хрен с тобой, но ты в ответе.

— Можешь хоть сейчас пристрелить, если не западло. Но что поправишь? Да ни хрена. Молитвы твои насчет Тарана до Господа Бога хрен дойдут. А Вася Самолет может все это дело в свою пользу повернуть, понял? Он братков не сдавал. Во всяком случае, на этом его не ловили. А Даша, красавица наша, один на один может хрестному такого наболтать, что мы фиг отмоемся.

— Спасибо, я не знаю! — проворчал Калмык. — Но, если б ты ее замочил там, было бы еще хуже. Смотрящий сразу понял бы, что мы не хотим нормально сдавать, без крапа. А так мы все сделали честно. Он сам с ней поговорит. Что она ему скажет — ее дело. Если будет говорить так, как мы заказывали, подождем до субботы. Ну а если расскажет, что мы ее к этому разговору готовили, — придется рисковать. Нас там нет, но машинка пишет…

— Между прочим, Жорик, смотрящий не дурак, — заметил Костыль. — Он может все понять и насчет девки, и насчет записи. Даже если она все как надо отбарабанит.

— Справедливо. Но и мы не дураки. Можно по разговору понять, поверил он ей или понял, что это она с нашего голоса поет. Соответственно будем знать, как вести себя в субботу…

Жора оборвал фразу, потому что во двор вышел смотрящий со своими бодигардами и… улыбающаяся Даша.

— Засиделся я у тебя, Жора, — приятно оскалился смотрящий. — А тут всякой дряни в воздухе до фига. Не возражаешь, если эта девчоночка со мной поедет?

Калмык этого не ожидал. Возражать смотрящему не полагалось. Но ясно ведь, что он везет ее не для того, чтоб на старости лет позабавиться. Точнее, может быть, у него такое желание и появилось, но только в плане приятного дополнения к деловому разговору. Там, куда он ее увезет, он сможет выспросить все, от и до, уже без всякого контроля… Просчитал, старый хрен, про подслушку! И наверняка там на кассете записалось только то, что должно успокоить Жору накануне субботнего сходняка.

На какую-то секунду у Жоры появилось желание выхватить из-под пиджака «глок», пошмалять смотрящего, телохранителей и Дашу, а дальше — хоть трава не расти. Да, этим он поставил бы себя и всю свою контору вне блатного закона. Такое не прощается. Но то же самое — объявление вне закона — будет его ждать в субботу… Тем не менее Жора сдержался. Во-первых, потому, что телохранители смотрящего вряд ли так просто дали бы расстрелять своего шефа. Даже если бы Жора успел завалить одного из них, второй влепил бы Жоре пулю в лоб. А ему вполне хватало тех дырок, которые были сооружены самой природой, — ноздрей, ушей и рта. Шестая была ни к чему.

Поэтому Калмык изобразил понимающую ухмылочку и сказал:

— Жалко отпускать такую красивенькую, хрестный! Но я не жадный…

— Это хорошо, братан, что ты не жадный! — Смотрящий колюче прищурился. — Жадность фраера сгубила…

И галантно подсадил Дашу в «Волгу». Телохранители попрыгали в машину. Мерседесовский движок умчал это чудо нижегородской техники за ворота, оставив Калмыка со своими проблемами.

Костыль молча проводил ее глазами и посмотрел на своего пахана. Жизнь явно давала трещину, и на Жоре эта трещина уже оставила отпечаток. Осложнения были явно чреваты летальным исходом, и требовалось очень серьезно подумать, как прожить дни, оставшиеся до субботы.

Пойдем потолкуем… — процедил Жора. — Есть о чем.

Они поднялись в опустевшую комнату, где смотрящий снимал с Даши «показания». Паренек, работавший на записи, уже принес диктофон и кассету, на которой записалось то, что здесь говорилось несколько минут назад. После того как он удалился, Калмык включил воспроизведение.

Сначала прозвучали те слова смотрящего, которые они слышали, еще находясь в комнате:

— Здравствуй, деточка! Присаживайся. Не волнуйся, я тебе плохого не сделаю. А вы, юноши, пойдите перекурите малость. На улице…

Потом из динамика послышались шаги выходящих из комнаты Жоры и Костыля, скрип закрывшейся двери, и чуточку надтреснутый голос старого вора произнес:

— Ты должна говорить всю правду, девочка. Только правду и ничего, кроме правды, как в суде. Понимаешь?

— Да-а… — с дрожью в голосе произнесла Даша.

— Ты боишься чего-то?

— Не знаю…

— Боишься сказать правду или боишься сказать то, что тебя просил сказать Жора?

— Я просто вас боюсь… Вы так смотрите…

— Меня не надо бояться. Я не кушаю маленьких девочек. Расскажи мне, пожалуйста, по порядку, как ты, такая хорошая и милая, вместе со своим дружком напала на человека и протоптала ему голову. Начни, конечно, с того, кто нас на него наводил, сколько обещал и так далее, во всех подробностях…

Даша начала пересказывать. Жора и Костыль напряженно слушали. Долгое время ничего нового по сравнению с тем, что Даша говорила на складе, в ее речи не появлялось. Братки напряженно ждали того маленького дополнения, которое они заказали. И дождались:

— …Когда они высадили меня из машины и я полезла прятаться в домик, Седой сказал Миките: «Теперь Жора Калмык почешется…»

— Ты это точно помнишь, девочка? — перебил ее смотрящий, который до этого только слушал.

— Конечно.

— А больше Седой ничего не говорил?

— Нет, они сразу же уехали в другой двор. А я стала ждать, когда Таран подойдет…

— Скажи, а тебе эту фразу случайно не Жора подсказал?

— Нет-нет, что вы! — воскликнула Даша.

— Ну, хорошо, продолжай…

Потом Даша рассказала о том, как они с Тараном расправились с лже-Крыловым и убежали к ней на квартиру. Далее последовал рассказ про ночной приезд Седого и поездку на свалку. Наконец Даша приступила к повествованию о том, как их допрашивал Жора.

— Стоп! — неожиданно перебил ее смотрящий. — Вот об этом ты мне расскажешь не здесь.

Послышался шум отодвигаемых стульев, глухие звуки шагов, и больше ничего на кассету не записалось.

Жора выключил диктофон. Костыль мрачно хмыкнул:

— Потрахаться дедуля захотел, что ли?

— Не шути, братуха, не время… — проворчал Калмык. — Он просто все понял. Она сейчас там, у него на хате, расскажет все от и до. То, что про Седого и его слова мы ей подсказали, — он уже допер.

— Ну, и что будем делать? Ждать до субботы, как ты предлагал?. Или сейчас слиняем?

— Что-то ты слабый стал какой-то, кореш. Тебе так не кажется? Минут двадцать назад насчет ва-банка заикался, а теперь — линять?

— Ты ж сам сказал, что не хочешь насчет этого слышать. Ну и как это понимать? Едем в «Маргариту», а оттуда в похоронное бюро? Гробы и венки для самих себя заказывать? Я лично могу еще пятьдесят лет с этими покупками обождать или сорок хотя бы… Да и ты, по-моему, еще не объявлял, что на тот свет торопишься.

— Я сказал, чтоб ты забыл про ва-банк, потому что ты, когда предлагал это дело, ни фига не понимал, что предлагаешь. Потому что ты только одно знаешь: если мы замочим смотрящего — попадем на войну со всеми. Но это только полдела, секи фишку! Даже четверть, если хочешь. Нам товар обрубят по всем линиям, банки отрежут, московские связи обломают. А уж мочить будут тогда, когда мы без порток ходить будем и у Васи Самолета на «Тайваньке» с кепками за подаянием усядемся. «И кто-то камень положил в его протянутую руку…» Дальше не помню.

— Ну, тем более, значит, линять нужно! — произнес Костыль, не понимая, куда клонит Жора.

— Куда линять, родной? Главное, с чем? С чемоданом баксов под мышкой?! Все дело бросать здесь? Не больно жирно получится?!

— А ждать, пока попишут, лучше? Или ты что-то в заначке держишь?

— Не стану скрывать — держу. Хотя еще и не знаю, что из всего этого может получиться.

— Когда так, может, лучше все-таки ноги сделать? Я лучше буду в лаптях по земле бегать, чем лежать под землей в ореховом гробу и белых тапочках.

— Нет, ноги — это последний вариант. А пока я хочу опробовать тот, который еще неизвестен. В конце концов, будет ясно — есть облом или нет.

И Жора, вытащив сотовый, стал нажимать на кнопочки: 45-67-23.

Добрый дедушка

Когда Даша очутилась в салоне «Волги», телохранитель смотрящего почти сразу же надел ей на глаза черные, абсолютно непрозрачные очки.

— Не вздумай снять! — предупредил он.

Смотрящий сказал добрее:

— Слушайся, девочка. Когда мы не мешаем людям видеть дорогу, это значит, что домой они не вернутся… А у тебя есть шанс.

— Я буду слушаться… — сказала Даша.

— Молодец, это мне нравится. Меня надо называть дядя Вова. Запомнила?

— Да, дядя Вова.

— Умница. Теперь, пока едем, хорошенько подумай, насколько точно ты мне все рассказала. Не добавила ли чего-то лишнего, в частности. А потом, когда приедешь, — расскажешь. Сейчас ничего не говори.

Конечно, Даша хорошо подумала, пока ехали. Она уже прекрасно понимала, что «дядя Вова» намекает на ту фразу, якобы прозвучавшую из уст Седого, которую включила в свое повествование по указке Калмыка. Но сознаться во лжи было страшно. Даша отлично знала, что этот «дядя Вова» куда более крупная фигура, чем Седой или Жора. И то, что Жора его боится почти так же, как она сама — Жору, от нее не укрылось. То есть если она расскажет всю правду, то Жоре будет плохо. И скорее всего так плохо, что отомстить за предательство он ей не сумеет. Однако ведь она только что убеждала «дядю Вову» в том, что действительно слышала, как Седой произнес фразу насчет «Жора Калмык почешется». А если она изменит свои «показания», этот «дядя Вова» вполне может спросить: «Так когда ты врала, сейчас или тогда?» После чего ее, может быть, станут мучить. Избивать, жечь, делать еще что-нибудь ужасное с ее нежным и красивым телом, добиваясь того, чтоб она наконец сказала, как же все было на самом деле. Впрочем, кто даст гарантию, что ее не будут пытать, если она настоит на своем?

Ехали довольно долго, и Даша несколько раз меняла намерения. То ей казалось, что лучше еще раз подтвердить уже сказанное, то думалось, будто лучше правду сказать. Потом наоборот и так далее. Конечно, свалить вину на Седого было проще простого. Она не знала, что с ним сделал Костыль, но догадывалась, что в живых его не оставили. То есть он ничего в свое оправдание сказать не может. Панкрат, Пятак и Микита, которые были тогда в красной «девятке», тоже не опровергнут ее лжи.

Но «дядя Вова», наверное, не напирал бы так сильно, если б не знал, что она врет. Или если не знал, то подозревал. А может, ему просто нужно, чтоб Жора оказался под ударом? Но он же не прокурор, ему письменных показаний от нее не требуется, и в суде она выступать не будет. Какой там суд у бандитов? Если б «дядя Вова» уже определил для себя, что Жора лишний на этом свете, то Калмыка замочили бы и без Дашиных «показаний». Значит, он действительно правды добивается. Хочет точно знать, кто кому подставу строит.

Куда они в конце концов приехали, Даша так и не поняла. «Волга» заехала в подземный гараж, где было темно. Очки сняли, но вместо них надели на голову мешок из темной ткани. Если до этого она хоть краешками глаз свет видела, то теперь и вовсе в полной тьме оказалась. Ее взяли под руки и повели куда-то по лестницам и коридорам. Несколько раз сворачивали, но сколько раз и в какой последовательности, куда — не запомнила.

Мешок сняли только тогда, когда привели ее в какую-то комнатушку без окон. Даша как посмотрела — сердце в пятки ушло. Испугалась — на камеру пыток похоже, по крайней мере, такую, как в боевиках показывают.

У стены стоял стул, напротив него яркая лампа на подставке, а позади лампы другой стул. Охранники «дяди Вовы» усадили Дашу на стул под свет лампы, а сами стали по сторонам. «Дядя Вова» уселся на стул напротив и сказал Даше, которую уже мелкая дрожь била:

— Тебе страшно, девочка моя? Не бойся. Мы просто продолжаем с тобой беседу — и все. На чем мы там, на заводе, остановились? По-моему, на том, как Жора тебя и твоего мальчика привез на склад вторсырья? Ну, вот и продолжай, пожалуйста. Успокаивайся, успокаивайся.

Даша, конечно, успокоиться не смогла, но то, что «дядя Вова» не стал сразу же задавать вопрос насчет «Жора почешется», а повелел продолжать рассказ по порядку, немного уняло дрожь. И рассказать о том, что там, на складе, происходило, она смогла довольно связно. Когда она дошла до того места, где Жора рассказал ей о грядущем приезде большого человека и начал инструктировать насчет того, как и что говорить, то не сумела сдержаться и созналась…

— Я там, на заводе, побоялась правду сказать… — Даша потупилась. — Они бы меня убили…

— Верно, — кивнул «дядя Вова». — Они бы тебя убили, если б я тебя оттуда не увез. Даже если б узнали, что ты все сказала, как они велели. Понимаешь?

— Да… — пролепетала Даша.

— Они убили бы и тебя и твоего паренька, если б он сейчас был у них. А теперь расскажи, как вы сбежали оттуда и как все происходило там, на ферме…

Даша рассказала все без утайки и так, как было. И про Крылова с Душиным, и про компромат в кейсе, и про то, как происходила разборка. По крайней мере, про то, что она смогла увидеть после того, как была применена «черемуха».

— Ну, молодец, — степенно сказал смотрящий, — хорошо рассказала. Значит, мальчик твой с этим ценным чемоданом бегает?

— Он теперь не мой… — сказала Даша с легкой досадой. — Он мне не простит, что я Седого туда привела.

— Да, пожалуй… — кивнул «дядя Вова». — Сложная ты девочка, не всякий полюбит. Но паренек твой, несмотря на всю расстроенность чувств, очень большие неудобства может причинить хорошим и умным людям. Даже мне, например. Поэтому должна ты мне сейчас поподробнее рассказать, что он за парень. Все, что знаешь.

Даша начала припоминать. Рассказала о том, что Таран — боксер, что умеет на гитаре играть, сочинять стихи и рисовать. Что немного доверчивый по жизни и до нее был девственником. Ну, рассказала и то, что у него родители алкаши. Между делом Даша и про себя поведала. Тоже очень откровенно, даже матери родной не рассказывала. Про то, как мечтала о театре, как провалилась в Москве на вступительных, но из гордости не захотела возвращаться. Как встретилась с каким-то гнусноватым типом, который ее изнасиловал на квартире — почти при таких же обстоятельствах, как те, которые она придумала, когда настропаляла Тарана против «режиссера» Крылова. Поведала и то, что, когда Юрка начал бить того мужика, которого они приняли за Крылова, она представила себе, будто это тот, московский гад. И удар каблуком-шпилькой в висок она наносила именно тому, которого уже третий год поминала недобрым словом. Про то, как в проститутки угодила и как в порнухе снималась, тоже рассказала в подробностях.

В общем, было ей что порассказать, и она даже осмелела. Потому что ее откровенность, близко граничащая с бесстыдством, на плотоядного старикана произвела заметное впечатление. Должно быть, у него еще не все состарилось. Даша таких знавала. Не стыдились богатые хрычи звонить и приглашать молоденьких, которые им во внучки годились. И у Даши появилась вполне осязаемая надежда…

— Послушай, — спросил «дядя Вова», как бы что-то вспомнив, хотя ему, похоже, было приятно слушать про Дашины похождения и не очень хотелось возвращаться к сугубой прозе. — Ты мне назови-ка адрес, где этот твой пацан проживает…

Даша сказала и только тут увидела, что «дядя Вова» все ее исповеди записывал на диктофон.

— Второе, — произнес смотрящий. — Ты мне сейчас назовешь пару фамилий пацанов, которые дружат с этим Юркой. И адресочки их, если знаешь. Девушки у него другой нет?

— Нет, — уверенно сказала Даша. — А насчет пацанов я знаю Витю Полянина, потом Мишу Плаксина, он же Хмыч…

И она перечислила еще с десяток ребят разного возраста с адресами и без адресов.

— Мне это нужно, чтобы знать, к кому он может прийти к городе. Наверное, и сама это поняла, — сказал «дядя Вова». — Жора его будет искать, Самолет, который над Седым стоял, — тоже. Оба будут искать только для того, чтоб убить. А я — нет. Я хочу, чтоб эти бумажки, которые он унес, попали ко мне, уловила? И ему, и тебе я место в жизни найду… Тебе — уже нашел.

Смотрящий нежно провел холодной и корявой лапой по Дашиной щечке. Прикосновение было не самое приятное, и, наверное, другая бы девица, даже не самых строгих правил, чисто инстинктивно поежилась бы. Но Даша сумела состроить нежную улыбочку, сделав вид, что прибалдела от такого знака внимания.

— Мальцы, — обратился «дядя Вова» к охранникам, — отведите ее к Милке. Скажите, что новенькая, пусть оформит…

Даше опять надели мешок на голову, взяли под локти и куда-то повели. На сей раз, после нескольких переходов по всяким коридорам, пошли вниз по лестнице. Даша догадалась подсчитать повороты на лестничных маршах. Таковых было три, а маршей — четыре. Потом опять пошли через какой-то коридор, миновали две или три двери. Затем охранники остановились, отпустили ее локти и куда-то исчезли, только где-то за спиной у Даши с металлическим лязгом захлопнулась дверь. Затем ловкая, пахнущая духами, женская рука сдернула мешок с Дашиной головы.

— Привет! — Прямо перед Дашей стояла высокая длинноволосая брюнетка, показавшаяся ей очень знакомой. Хотя Даша почти наверняка знала, что никогда с ней воочию не виделась. Может, по телевизору ее показывали?! Точно! И Даша вспомнила, что видела в Москве по НТВ несколько серий фильма «Зена — королева воинов» (который вообще-то надо было переводить как «Ксина — принцесса воинов»). Конечно, Даша сразу догадалась, что эта могучая дева вовсе не актриса Люси Лоулесс (Lucy Lawless), в дословном переводе на русский — Люська Беззаконная, а какая-то доморощенная копия. Но и по внешности, и по прикиду копия была очень близка к оригиналу. То есть имели место круглое, скуластое лицо с курносым носиком и голубыми глазами, гладкие черные волосы до плеч и ниже, задиристая челка на лбу, мощные плечи, бедра и пятый номер бюстгальтера. Одежда еще больше усиливала сходство с персонажем боевика: кожаные наплечники, нечто вроде корсажа из черной кожи с чашечками для титек, отделанными металлическими бляшками, опять-таки кожаная юбка до середины бедер, облегающие сапоги-чулки до колен, напульсники и налокотники все из того же материала. Меча только не хватало, метательного диска и еще каких-то прибамбасов. Зато в руке здешней «Зены» имелся гибкий хлыстик. Даша за время своей работы в столице достаточно просветилась и знала, что подобных красавиц приглашают к себе мазохисты.

— Здравствуйте… — робко произнесла Даша.

— Уй-ти, какая скромненькая! — просюсюкала «Зена». — Не зажимайся, будь проще. Я — Милка, будем знакомы?

— А я — Даша…

— Хорошее имя! Даша — это от слова «дашь», верно? — хмыкнула Милка. — Фамилию спрашивать не буду, отчества тоже. Если еще помнишь их — забудь начисто. Они здесь без надобности. На зоне ты не была, и так вижу. Где путанила?

— В Москве… — Дашу немного покоробило то, что Милка сразу определила в ней коллегу по профессии.

— На Тверской?

— Нет, по вызову.

— На СПИД и РВ давно проверялась?

— Неделю назад, все было в порядке.

— После этого много трахалась?

— Не очень… — поскромничала Даша.

— Раздевайся! Погляжу на формы, мне тебе прикид надо подобрать.

Даша стала раздеваться, а заодно поглядывала по сторонам, куда судьба занесла. Больше всего это походило на приемную залу богатого борделя — во всяком случае, такого, какие в импортных фильмах показывают. Стены обиты алым шелком с золотистыми узорами, на потолке лепнина, хрустальная люстра с позолотой. Двери — их было четыре, по одной на каждой стене — были задрапированы гардинами из алого бархата на резных позолоченных карнизах. В углах стояли бронзовые скульптуры, изображавшие обнаженных дам в соблазнительных или томных позах, а в простенках между дверями и углами стояли ампирного стиля диванчики, обитые все тем же алым бархатом, с позолоченными резными спинками и подлокотниками, над которыми висели картины в массивных позолоченных рамах. Опять же с голыми дамами: «Даная», «Обнаженная маха», «Спящая Венера» и еще какие-то, подобранные по одному принципу — чтоб одежды поменьше.

Когда Даша разделась, Милка критически оглядела ее с головы до ног.

— Попкой повернись! Так. Теперь боком! Руки вверх подними! Молодец. Прогнись! На цыпочки встань!

Даша все беспрекословно выполняла. Потом Милка провела ей ладонями по спине, пощупала локти, погладила по животу.

— Ничего, гладенькая, — оценила она. — Бери шмотки под мышку и топай за мной.

Они направились в дверь, которая располагалась на левой от входа стене. За дверью оказался недлинный коридор. В стенах его было по три двери и еще одна в конце. Милка отперла среднюю дверь с правой стороны и впустила Дашу в комнату.

— Вот тут будешь жить и частично работать, — Милка похлопала хлыстиком по просторной кровати, занимавшей значительную часть здешней площади. — Все, что нужно, здесь есть: вот туалетный столик, тут музычка, бар, гардеробчик, телик с видаком. Ванна, туалет…

Даша посмотрела: ванна и туалет были отделены от комнаты всего лишь тонкими и прозрачными перегородками из оргстекла.

— Можно шторку задернуть, — перехватив удивленный взгляд Даши, пояснила Милка. — Если клиент не против… Есть такие козлы, которым нравится смотреть. В общем, лезь в воду, мойся, причесывайся. Тряпки свои кинь в бак. А я пошла подыщу тебе что-нибудь на первый случай.

— А поесть тут дают? — побеспокоилась Даша. — Я последний раз ночью ела…

— Решим вопрос, не волнуйся! — хмыкнула Милка. — От голода у нас не подыхают…

На пути в город

Таран проснулся там же, где засыпал, то есть в мертвой деревне, на печи в заброшенной избушке, но поначалу ему показалось, будто, пока он спал, его куда-то перетащили. Потому что засыпал он в полутьме, а проснулся в непроглядном мраке.

Дело было, конечно, в том, что за заколоченными окнами избы уже стояла ночь. Не меньше 23.00 было, сколько точно — Таран не мог рассмотреть. У него на часах циферблат не светился и не подсвечивался. Спичек, как у некурящего, не имелось. В этих условиях и слезть с печки было затруднительно. Но Юрка сумел это сделать, не свалившись и ничего не уронив. Затем выбрался на чердак и кое-как дотопал до крыши пристройки, через которую залезал в дом. Как раз в это время из-за облаков выглянул месяц, и Юрка относительно удачно спустился вниз, а потом, несколько раз обстрекавшись о крапиву, выбрался из сада за забор. Здесь, при слабом лунном свете, он кое-как разобрал, который час, — оказалось 23.23.

Жутковато тут было ночью. Конечно, призраков бывших жителей этой деревеньки Таран увидеть не сподобился, но ощущение, что таковые тут изредка шастают, у него было. Потому что, несмотря на то, что абсолютно все избы были нежилые и никаких обычных человеческих звуков типа шагов, храпа, скрипа кроватей от них не исходило, обостренный слух Тарана то и дело улавливал всякие, непонятно от чего происходящие шорохи, легкие стуки и бряки. Конечно, все они имели какое-то вполне естественное земное объяснение. Где-то птица во сне заворочалась, какой-нибудь грызун решил подкрепиться, какой-нибудь кирпич в печи треснул просто от времени. Но все эти объяснения хорошо придумывать опосля. А не тогда, когда находишься в населенном пункте, где уже давно, может десять, а то и двадцать лет, никто не живет, где обстановка лить чуть-чуть приятнее, чем ночью на кладбище. И конечно, у людей, которые формировались как личности в период, когда вера в нечистую силу перестала быть признаком малограмотности, а наоборот, стала служить признаком интеллигентности, настроение в подобном месте устанавливается весьма тревожное. Появляются сомнения в том, что домовые, черти, ведьмы являются исключительно забавными персонажами фольклора.

Поэтому, оказавшись за забором, Таран поскорее двинулся в лес. Не прямо в чащу, а по бывшей проезжей дороге, превратившейся в заросшую кустами и уже довольно высокими деревцами просеку. Она выглядела еще более неезженой, чем та, по которой они с Дашей добрались до гравийной дорожки, ведущей на ферму. К тому же у Юрки не было фонаря — тот, который они нашли в «уазике», утащила Даша. Может быть, она и привезла его с собой обратно, но Таран, естественно, не имел времени его искать; когда убегал. Он и не думал тогда ни о чем подобном.

Месяц то посвечивал, то пропадал. А просека все больше и больше сужалась, постепенно превращаясь в узкую тропку. У Юрки уже не было никаких сомнений, что через какое-то время она попросту исчезнет. Как и куда он направится, когда это произойдет, Таран еще не думал. Единственное, что он знал четко, — спать ему не хочется, и он может топать всю ночь до самого рассвета. Правда, жрать хотелось очень и очень. После того ужина, которым их с Дашей накормил покойный Крылов, прошли уже почти сутки, и за это время Юрка съел только несколько ягодок малины. Пить тоже хотелось, но сейчас, по ночной прохладе, жажда так сильно не ощущалась.

Автомат, который Юрка повесил на шею, придавал ему уверенности. Он, конечно, знал, что рано или поздно эту увесистую штуковину придется бросить, но твердо решил сделать это только тогда, когда доберется до людного места. Хотя вообще-то он подозревал, что именно там, в людном месте, больше всего шансов повстречать тех, против кого автомат может понадобиться.

Просека, как и предполагал Таран, в конце концов исчезла. Точнее, возможно, какой-то участок ее зарос, а дальше еще было продолжение, но Юрка этого продолжения не нашел. И пришлось ему идти черт знает куда. Прямо между стволами деревьев, рискуя наткнуться глазом на острые сучки. Запросто можно было закружить по одному месту, заблудиться в трех соснах и так далее.

Правда, скоро появился ориентир. Начался какой-то пологий спуск в низину, и Юрка предположил, будто дошел до того самого оврага с речкой, куда они заехали с Дашей на «уазике». По прикидке выходило, что Таран должен был выйти к нему намного ниже по течению, чем располагался мостик, а раз так, то, дойдя до речки, надо было идти вверх, добраться до гравийной дорожки и топать по ней к шоссе. Поэтому Юрка уверенно пошел вниз.

Однако он ошибся. Минут через пять Таран спустился в просторный, очищенный от леса, неглубокий лог. Трава там была выкошена и наметана в два высоких стога, которые по форме напоминали молдаванские шапки. Никакой речки тут и в проекте не числилось.

Впрочем, Юрка все равно порадовался. Если мужики накосили сена, то, наверное, не для того, чтоб оно тут впустую лежало. То есть сюда, в этот лог, откуда-то ведет дорога, по которой это сено вывозят.

Соответственно Таран потопал к стогам, чтобы разобраться, где же эта самая дорога проходит. Он уже почти дошел до того, который был поближе, когда вдруг услышал приближающийся откуда-то слева шум мотора.

Юрка поначалу ему даже обрадовался. Проедет машина, и станет ясно, где эта дорога находится. Может быть, удастся спросить у шофера, куда идти, чтоб добраться до шоссе, а то и доехать на халяву, если шофер добрый попадется. Правда, при этом надо срочно куда-то автомат припрятать. Конечно, кейс тоже не та вещь, с какой в лес за грибами ходят, но все-таки меньше подозрений вызовет. И Юрка бегом побежал к ближнему стогу, надеясь засунуть автомат в сено.

Однако сделать это было не так-то просто. Стог был сметан на совесть, плотно утоптан и очесан. Пропихнуть в него ствол с мушкой и вороночкой кое-как удалось, а вот цевье и газовая трубка уже уперлись. Пока Таран шебаршился, слева ударил свет фар быстро приближающейся машины. Юрка находился в тени стога, его сразу заметить не могли. Он справедливо решил, что с автоматом лучше никому не показываться, выдернул ствол из стога и улегся у его подножия. Проедет машина, а он потом по ее следам отправится.

Однако машина, резво вкатившись в лог, проскочила между стогами и притормозила метрах в пятнадцати от того места, где спрятался Таран. Свет ее фар уперся в сплошную стену деревьев и кустов. Вправо от Юрки никакой дороги не было, в логу был тупик. Кроме того, Тарану эта машина сразу не понравилась. У него еще со вчерашнего дня развились аллергия на иностранные джипы. Даже с позавчерашнего, когда Седой прокатил их с Дашей на своем «Шевроле-Блейзере». Марку этой машины он не знал, но мог точно сказать, что это не «УАЗ-469». Не похоже было, чтоб таким транспортом разжился от трудов праведных какой-либо работник здешнего сельского хозяйства. Ясно, что эта иномарка сюда не за сеном приехала. Бандиты сено не воруют, слишком дешево оно покамест.

Конечно, это могли быть и не бандиты, а какие-нибудь мирные представители зажиточного класса — ежели, конечно, таковые не существуют только в больном воображении сторонников рыночных реформ. Допустим, решили прокатиться при луне по сельским дорожкам и устроить тут, на лугу в логу, небольшой ночной пикничок. Вряд ли они будут рады человеку с автоматом. Перепугаются, уедут, а потом сообщат в милицию, что тут вооруженный парень гуляет. А менты небось уже начеку после утренних событий. Прочешут лес — и прихватят Тарана.

В общем, Юрка решил лежать тихо и не высовываться, пока не заметили. Там видно будет, что делать…

Водитель тем временем заглушил мотор. Дальний свет погас, остались гореть только слабые желтые подфарники. Из передних дверец джипа вышли два амбалистых молодца. Встали у капота, закурили.

— Ну, ас! Ну, спец! — возмущенно ворчал один, тот, что вылез из левой, водительской дверцы, видимо, продолжая базар, начатый еще в машине. — «Я тут все изъездил! В два счета доедем!» Привет, доехали… И бензина с гулькин нос.

— Наверное, рано свернули… — виновато пробормотал второй. — Там поворот похожий — верст десять бы сэкономили.

— Ага, блин, экономист! Заместо двадцати по нормальной дороге проехали пятнадцать по колдобинам и мордой в кусты уткнулись. И вообще не ори, она скоро от ширка отойдет. Могли бы вообще спровадить сонную, если б не твои выверты. «Безяк ездил напрямую, ништяк!» Штурман, е-мое!

— Слышь, а может, не таскаться так далеко? — понизил голос неудачливый «штурман». — Кто проверит? Здесь тоже место тихое…

— А если найдут? Знаешь, где мы с тобой будем?

— Кто найдет-то, корефан? Отведем подальше в лес…

— Ты думаешь, тут тайга сибирская? Деревни кругом, народ уже за грибами вовсю шляется.

— Лопата ж есть, прикопаем…

Таран почуял холодок. Не иначе эти братки кого-то мочить привезли. Везет ему как утопленнику! Пустой лес, ночь — и нарвался. Чьи они, интересно? Жорины или Васины? А может, еще чьи-то? Сейчас этих контор — хренова туча!

— Кока, — сказал водитель после некоторой паузы, — иногда ты, блин, на умного парня похож. Но сейчас ты, по-моему, ни хрена не думал, когда говорил. Ты представляешь себе, что такое в лесу яму копать, да еще ночью? Тут в земле — корень на корне. А меньше чем на два штыка копать нельзя. Дерн тоже в темноте нормально не снимешь, а главное — обратно не поставишь, понял. Я уж не говорю, что притоптать так, чтоб совсем заподлицо, не выйдет. Землю растрясем вокруг, налепим на подошвы, протекторы здесь, на лугу, оставим — менты нас могут за три дня найти, если не меньше. Если загремим в СИЗО, нас там на третий день придавят, понял? Или выкупят, но только с тем, чтобы придавить. У тебя еще вопросы есть?

— Ну как же без вопросов, Чабан? Если ехать туда, надо заправляться. Сам сказал, что бензину с гулькин нос. А нам, если сейчас возвращаться на дорогу, с которой свернули, и по ней пилить до шоссе, уже не хватит. До шоссе, может, и доползем, но дальше придется километров пять на руках катить до колонки. Значит, надо все равно искать тот поворот, через который мы с Безяком ездили! И для начала ехать заправляться куда поближе, считай, почти до Кузнецовки.

— Можно просто вернуться и заправиться, — сказал Чабан без особой уверенности в голосе.

— Ну-ну, вернись! — хмыкнул Кока. — Морду начистят как минимум! И даже не мне, а тебе в первую очередь, чтоб смотрел, сколько литров в баке.

Чабан, должно быть, хотел что-то сказать, и даже, наверное, резкое, но тут произошло то, чего ни он, ни Кока не ожидали.

Правая, ближняя к Тарану и дальняя от курильщиков дверца неожиданно распахнулась, и из нее выпрыгнула женщина в красном платье, пронзительно заорав на весь лес:

— Лю-у-ди! Помогите! Убиваю-ут!

И помчалась прямо к стогу, поблизости от которого прятался Таран с «дипломатом» и автоматом. От ее визга у него, конечно, мороз по коже прошел, но башка все же сообразила, что сейчас эти дяди понесутся следом и если не запнутся за него, то уж точно заметят. Тем более что Чабан, обежав капот, уже рванул за беглянкой саженными скачками, а Кока быстро выхватил из кабины фонарик и бросился следом.

Баба благополучно пронеслась мимо стога и Юрки, но следом за ней, быстро сокращая разрыв, уже неслись преследователи. Таран мгновенно понял, что орать им: «Стой! Стрелять буду!» — бессмысленно. Надо просто стрелять — и без разговоров.

Он нажал на спуск, когда Чабан был метрах в трех от него, а Кока с фонарем — чуть подальше. Грохот очереди крепко ударил Тарана по ушам. Он целился только в Чабана, но влетело и Коке. Первый аж подскочил на полметра с каким-то диким нечеловеческим выкриком, упал на спину и больше не шевелился. А Кока свалился на бок с глухим стоном и принялся материться. При этом Тарану показалось, будто он пытается вытащить пистолет, и Юрка еще раз нажал, благо фонарик, выпавший из руки Коки, светил как раз на раненого. Удар пуль перевернул Коку навзничь, и он разом стих.

Все произошло так быстро, что Таран даже перед самим собой не смог бы точно оценить свое поведение. Юрка понял одно: он убил еще двух человек. И лесное эхо уже разносило об этом весть во все стороны. Он подхватил левой рукой кейс, правой автомат и помчался бегом примерно в ту же сторону, что и баба.

И даже не «примерно» в ту сторону, а прямо по ее следу, как выяснилось. Потому что, не пробежав и двадцати метров, Таран едва не наступил на нее, ничком лежавшую на стерне, оставшейся от покоса.

Поначалу Юрка удивился: он в нее никак попасть не мог, а эти двое не стреляли. Через несколько секунд сообразил, что она просто с перепугу грохнулась. Соответственно и самому стало стыдно за себя: во лихой — собственных выстрелов испугался!

— Э, девушка! — позвал Таран каким-то не своим, до ужаса хрипатым и басовитым голосом. — Вы живая?

— Ж-живая, к-кажется, — пробормотала та трясущимися губами. — Вы кто? Мент?

Если б она рожу Тарана увидела, то не стала бы спрашивать. Все-таки он не старше своих лет выглядел, даже с синяками. А голос у него охрип оттого, что в горле пересохло.

— Я так… — ответил Таран, не зная, чего соврать. — Гуляю.

— С автоматом? — спросила баба.

— Ну! Так спокойнее.

— А в чемодане деньги?

— Во любопытная, блин! Юрка даже повеселел от такой простоты.

Теперь я понял, за что они вас убить хотели… — серьезно произнес Таран. — Спрашиваете много.

— Нет, — мотнула головой баба, — не из-за этого. Я знаю слишком до фига. Хотя и случайно. Как тебя зовут, а?

— Юра.

— А я — Шура. Спасибо, что выручил…

Она поднялась на ноги.

— Ой, как же колко-то! — проворчала она. — Пока бежала, не чуяла…

Платье у нее, как видно, было шибко легкое даже для летней ночи. Дама поежилась от холода, немного согнулась, взяв себя за локти, а потом вдруг сорвалась с места, пробормотав:

— Доза! У них моя доза была!

И, уже не вспоминая про стерню, помчалась обратно к машине.

Таран, услышав слово «доза», догадался, что речь идет не об инъекции инсулина (хотя он даже не знал о таком препарате для диабетиков). Наркоманов и наркоманок он считал людьми кончеными, как и алкашей, допившихся хотя бы до той стадии, на какой находились его родители. Общаться с ними, когда они в кайфе, — очень тугое дело. Гонят пургу и ничего не соображают. Когда не в кайфе, а в ломке, — вообще жуть. Одна мысль — где достать бабки, найти дозу и ширнуться.

Добежав до машины, соискательница дозы включила в кабине свет и начала там усердно шарить. И в «бардачке», и позади заднего сиденья. Шарила так, будто не свою «белую смерть» искала, а алмаз какой-нибудь. А когда там, в машине, ни шиша не нашла, тут же поспешила к трупам. Подобрала Кокин фонарик и не то что без страха, а даже без элементарной брезгливости начала шуровать у жмуриков за пазухами. Сперва Коку от и до обсмотрела, потом до Чабана добралась. И нашла-таки то, что искала. Оранжевую такую пластмассовую коробочку. Ее Таран на уроке ОБЖ в школе видел. В таких коробочках всякие противохимические и противорадиационные препараты содержались. Он, правда, плохо помнил, против чего они помогают, и не был уверен, что помогают вообще. Но зато хорошо помнил, что такое шприц-тюбик, который против нервно-паралитического газа. Там вроде атропин должен быть. Был в аптечке, кажется, и еще один шприц-тюбик, с обезболивающим средством, название которого Юрка сразу не сумел припомнить. Но в обычной аптечке, кроме шприц-тюбиков, были еще таблетки какие-то, а в этой только пять шприц-тюбиков и больше ничего. Похоже, кто-то специально для наркоманов такую хреновину разработал.

Шура, возбужденно сопя, накатила на руку резиновое колечко, которое тоже лежало в аптечке, зажала фонарь коленями и, выждав, пока вена надуется, воткнула в нее иголку с видом полного блаженства.

— О-о-о, кайф! — произнесла она.

— Это чего, промедол, что ли? — спросил Таран, вспомнив название обезболивающего. Кто-то из знакомых пацанов тоже ловил от него кайф.

— Жди-ка! — хмыкнула Шура, очень довольная жизнью. — Промедол — это фигня. А это живой кайф! Пять часов жизни! Понимаешь?! Вот теперь мне все по фигу — и ты, и эти трупы, и эта тачка вонючая. Садись! Поедем!

— В ней бензина нет ни фига, — произнес Таран.

— Мне хватит! — Шура придурочно расхохоталась. Видишь, сколько у этих «капусты»?

Она, оказывается, вытряхнула из карманов у Чабана и Коки не только свою дозу, но и деньги. Жадно сцапав бумажники, потащила их в машину. Тарану на все это смотреть было противно. Он подумал, что и так тут засиделся. Пусть эта дура кайфованная делает что хочет, а ему пора. В конце концов, у него своих проблем было до фига. Закинул автомат за спину, кейс взял за ручку и собрался идти. Но не тут-то было.

Ширнутая Александра

Сзади его осветил фонарик. Таран обернулся и, жмурясь от направленного в лицо света, увидел, что Шура навела на него пистолет. Не иначе у кого-то из тех двоих вытащила.

— Куда торопишься? — спросила та, которую он, блин, на голову от смерти спас. — Садись в машину, цыпа! Поедем кататься.

Наверное, не будь эта Шура под кайфом, он бы что-нибудь придумал и как-то выкрутился. Но хотя эта ведьма ничего не соображала, рука держала оружие твердо. Тем более никаких тормозов у нее не существовало. И Тарана обуял страх. Намного больший даже, чем на складе вторсырья или на ферме. Там он имел дело хоть и с бандитами, но с нормальными людьми, которые четко отдают себе отчет в том, делают. А эта вмазанная с дурной башки может шарахнуть просто так. От веселого настроения.

Конечно, автомат был. Но он стоял на предохранителе и висел за спиной. Был кейс, которым, в принципе, можно неплохо ударить. Наконец, были кулаки и ноги, которые Тарану обычно неплохо подчинялись. Обычно, но не сейчас. Словно бы эта зараза их загипнотизировала.

— Вещи положи на заднее сиденье! — приказала стерва. И Таран повиновался как миленький.

— Закрой заднюю дверь, лапочка, и садись за баранку!

— Я ж водить не умею! — рискнул вякнуть Юрка.

— Ничего! Научишься! — И Таран, сопровождаемый нежным, 7,62-миллиметровым взглядом «ТТ», вынужден был усесться на водительское место. Шура села справа от него, захлопнув за собой дверцу.

— Пристегнись! — Ствол «ТТ» указал на ремень безопасности. Юрка выполнил и это распоряжение.

— Ты такой хорошенький! — любвеобильно произнесла Шура и закатилась хохотом. При этом указательный палец лежал на спусковом крючке «ТТ», дуло которого вертелось в нескольких сантиметрах от Юркиного носа. Чуть-чуть посильнее нажмет — и…

Как мозги у людей через затылок вылетают, Таран уже видел.

А в следующее мгновение кайфованная уселась ему на колени и, продолжая играть пистолетом у Тарана под подбородком, пропела:

— «Я-а хочу-у быть с тобо-ой…»

Таран такого желания никак не разделял. Эта стерва была еще похуже Дашки. К тому же старая уже, лет тридцать ей, наверное, а главное — на иголке торчит. Тем более под пистолетом заниматься любовью — это еще то удовольствие!

Шура быстро повернулась, немного подпрыгнула, кажется, и вскочила обоими коленями на сиденье, усевшись Юрке на ноги, а затем, жадно обхватив Тарана за плечи, пробормотала, приставив ему пистолет к затылку:

— Вот сейчас нажму — и нас обоих убьет! Пых! Ха-ха-ха-ха!

Слава Аллаху, этот «пых» в натуре не состоялся. Но никто не мог гарантировать, что не состоится в следующий раз.

На Юрке, как известно, была одежка, в которую его наряжала Даша, — то есть футболка и тренировочные штаны. Так вот, Шурка, не выпуская пистолета из руки — теперь дуло «ТТ» глядело Тарану в живот, — ловко и молниеносно сдернула эти самые штаны вместе с трусами, а затем оттянула ремень безопасности, пронырнула под него головой, плечами и грудью. Да еще и подол успела подобрать, так что сидела теперь на Юркиных коленях голой задницей. Трусов у нее под платьем не имелось. А Таран оказался зажат между ней и сиденьем.

— Ты чувствуешь мое тело-о?! — томно спросила Шура.

Таран чувствовал, но не спешил радоваться — этот вопрос наркоша задавала, приставив пистолет к его подбородку.

— Ну, чувствуешь или нет? Отвечай!

— Чувствую… — пробормотал Таран, хотя чувствовал только ненависть к самому себе, поскольку боялся лишний раз пошевелиться. Наверное, ему было бы вполне по силам выкрутить у ведьмы пистолет, но попробуй-ка ухвати ее за руку! Нажмет — и у него мозги через макушку брызнут… Вот влип, прости Господи!

— Тогда — поехали!

Шура небрежно бросила пистолет куда-то за спину. Он мягко упал на заднее сиденье и, слава Богу, не стрельнул. Но прежде чем Юрка успел опомниться, кайфованная повернула ключ в щитке…

— «Пое-едем, красо-о-отка, ката-а-аться-а! Давно я тебя поджида-а-ал!» — загорланила Шура. Небось Русланова так фигово даже после ГУЛАГа не пела…

Но само собой, Тарана беспокоили вовсе не вокальные способности Шуры, а то, что она, развернув джип, погнала его куда-то в темноту, в том направлении, откуда машина приехала в лог. На полном газу, пренебрегая ямками, кочками и другими неровностями рельефа. Издавая разные нечленораздельные вопли и елозя задницей по Юркиным коленям.

Этаким лихим карьером она вогнала джип в просеку. Таран только охнуть успел, когда Шура вписывалась в очень крутой поворот сразу за въездом на дорогу. Запросто могли бы врезаться в столетнюю сосну. Он как-то непроизвольно обхватил бабу за талию, чем вызвал только дикий восторженный визг, а потому торопливо убрал руки.

Но психованная не унималась. Придерживая левой рукой баранку, она правую просунула себе между ног — одна из которых, между прочим, стояла на педали газа! — и ухватила Тарана, что называется, за «петушка». На скорости примерно 60 км в час. «Петушок» этот самый, конечно, был больше на несчастного цыпленка похож и ни в каких безумствах участвовать не собирался. Но Шура его там вовсю катала и перекатывала, то и дело прижимая к мохнатому и мокрому месту. В общем и целом довольно нежно и осторожно, но Таран очень боялся, что эта зараза может или нарочно дернуть посильнее, или нечаянно, например, если случайно на тормоз вместо газа нажмет — тогда все, прощай, молодость!

— Отцепись! — взвыл Таран, только сейчас сообразив, что пистолет ему больше не угрожает, а мужское достоинство, как и жизнь, дается только один раз.

— Оторву! — весело пообещала Шура и затормозила. Выключив зажигание, она выскользнула из-под ремня и нырнула задом под баранку, встав коленями на пол кабины. И тут же опустила голову вниз…

Странно, но Таран не стал упираться и кричать: «Не дамся!» Хотя, вообще-то, поначалу было опасение, что эта дикая дура чего-нибудь нужное отгрызет. Нет, она кусаться не собиралась, взялась за дело с любовью. Не к Тарану, конечно, но к предмету, которым завладела, — уж точно. И так ласково у нее это получалось, что Юрка даже стал поглаживать ее по кудряшкам и по спинке. Да и вообще все настроение изменилось. Дашка — лярва, эта — курва, какая разница? А-а, пропади все пропадом!

Таран выбрал момент и отстегнул ремень безопасности. Но опять-таки не для того, чтоб отшвырнуть эту ширнутую и удрать из машины, а для того, чтоб посвободней было. По тому что на него страсть накатила, злая, темная, но отчаянная и азартная, когда уже наплевать, сколько времени эту бабу знаешь, не думаешь, чем от нее заразиться можно, и не подсчитываешь, сколько у нее шариков в голове осталось.

Он уцепился за платье и потянул его вверх. Шурка тут же отцепилась от прибора, подняла руки, и Таран одним рывком сдернул это шелковое одеяние, под которым ни клочка белья не было. Точно так же в следующий миг слетела майка с самого Тарана, а потом безумная Александра содрала с него и все остальное. Все это шмотье зашвырнули назад, за спинку сиденья.

— Ну, а теперь вот так прокатимся! — хихикнула она, вновь усаживаясь к Тарану на колени, но уже не просто так. Подцепила пальцами Юркин инструмент и пропихнула к себе в мохнатое, мокрое гнездышко.

— Вот это да! — вырвался у Тарана восхищенный шепот. — Во клево придумала!

Шура вновь пристегнула ремень безопасности, пропустив его под левой грудью, и снова завела машину.

— У-ау! — взвыл Таран, чувствуя, что и у него крыша помаленьку едет. Его охватило какое-то сумасшедшее ощущение свободы от всего. От правил дорожного движения, от одежды, от любых предрассудков, от всего того, что его еще час назад мучило. Голод, жажда, упадок сил — куда все это подевалось?

На сей раз ехали небыстро, но Шура словно бы нарочно вела машину так, чтоб ее раскачивало на рессорах то с боку на бок, то вперед-назад, ну и от этого и внутри у нее тоже происходили всякие веселенькие качания. А Таран, просунув руки ей под мышки, нежно поглаживал и пощупывал груди. Большущие, висячие, совсем не похожие на Дашкины яблочки…

— Стоп! — тяжко дыша, произнесла Шура, останавливая машину. — Будем вылезать сразу вместе, понял? Как одно четвероногое… Отстегнулись… Повернулись… Открыли дверь… Нагнулись… Держи меня за попку, чтоб не выскочил! Так… Вылезли! Ха-ха-ха-ха! Ну, теперь будем с тобой летку-енку танцевать! Помнишь такой танец?

— Не-а… — отозвался Таран.

— Ну, это вроде ламбады, только вприпрыжку… Раз, два, та-та-та-ра-ра! Раз, два, та-та-та-ра-ра!

Хотя для Тарана даже ламбада была довольно древней историей, ему удалось сделать несколько телодвижений, близких к танцу, который был модным во времена юности его родителей. Причем не отлипая от ласковой попы ширнутой Александры.

Наверное, хорошо, что на этой глухой дорожке в поздний час никого не было. Не в том смысле, что этот гипотетический господин смог бы напугать Шурку или даже Тарана. Просто он сам мог перепугаться до смерти и с воплями «Свят! Свят! Свят!» дунул бы отсюда на предельной скорости, решив, что присутствует при бесовских игрищах.

— Слышь, — хихикнул Таран, — а вообще-то мы новый танец придумали! «Юрка-Шурку» называется!

— Клево-о… — простонала та. — Ну, я готова-а…

Голая Шурка уперлась ладонями в дверцу машины, а Таран, рыча от восторга, ухватил ее за бедра и стал жадно, яростно толкать, не обращая внимания ни на прохладу, ни на сырость, ни на комаров, которым эта парочка тоже доставила немало сладких минут. Все было по фигу!

— Ы-а-ах! Ы-а-ах! Ы-а-ах! — зычно и бесстыже орала его партнерша на весь лес, и эхо моталось от дерева к дереву, будто под каждым из них лешие с лешачихами трахались.

Балдеж! Таран в жизни бы не подумал, что с незнакомой бабой, к тому же ширнутой, ему будет веселей и приятнее, чем с некогда обожаемой Дашей.

Разрядилась Шура с таким истошным визгом, будто ей туда кинжал загнали. Тарану это шибко понравилось, и он несколькими движениями все доделал. Уф-ф!

После этого Таран ощутил обалденную слабость — он ведь эдак с голодухи надрывался. Его повело из стороны в сторону, как пьяного, и он еле сел в машину, бессильно откинувшись в правом переднем кресле. Перед глазам круги пошли…

— Э, ты чего? — впервые за этот час у Шурки был вполне нормальный голос. — Тебе плохо?

— Я сутки не ел… — сознался Таран. — И не пил почти столько же.

— Сейчас посмотрим, может, у этих козлов чего-нибудь есть, — Шура пролезла назад, поворочалась там и вытащила на передние сиденья две банки пива и банку чипсов.

Конечно, не Бог весть что, но червячка заморить можно. Таран хрупал чипсы, пил маленькими глотками прохладное пивко и помаленьку ощущал что-то вроде иллюзии сытости.

— Спасибо, — пробормотал он. — Уже хорошо стало. А у тебя что, кайф завершился, да?

— В смысле, что я сейчас на нормальную похожа? — хмыкнула Шура, натягивая платье. — Нет, слава Богу, пока не завершился. Просто кончила и небольшая расслабуха пришла. Через полчаса опять начну с ума сходить…

— Это что ж за доза такая? — удивился Таран. Он сам не кололся, но знал от сведущих товарищей, что всякие там уколы и таблетки действуют совсем по-иному.

— Это, мальчик мой, совсем новая штука, — вздохнула Шурка. — С его помощью любая фригида в африканскую пантеру превратится. А нормальная — с ума будет сходить, типа как я. Если на эту штуку подсесть — за год сдохнешь.

— А ты сколько сидишь? — взволнованно произнес Таран, перебираясь на заднее сиденье, чтобы одеться.

— Четыре месяца. Но сдохнуть могу уже сейчас. Ломка такая, что не приведи Господь. Говорят, если пять часов без дозы выживешь, то можно завязать, но только я не верю, что больше трех кто-то может выдержать.

— Я чего-то не понял, — произнес Таран, на которого пиво нагнало немного тормозное состояние. — Так у тебя чего, весь кайф на это самое идет?

— Почти что так. Сразу, как ширнешься, становится весело и хочется мужика. Очень сильно. Но сразу лучше не кидаться, потому что чем раньше начнешь, тем раньше кончишь, а потом опять резко захочется. Очень долго тоже не выдержишь — допустим, час или тем более два. Давление начнет скакать, голова раскалываться, живот заноет. На стенку от всего этого полезешь. Полчаса — как раз золотая середина. И мозоли не протрешь, и никаких этих хворей не нападет… Пять часов действует, за это время надо раз шесть-семь кончить, тогда все нормально.

— А после?

— Потом примерно столько же идет депресняк. Вялость такая, ничего не надо, спать хочется. Ну а дальше — ломка. Все кости ноют, сердце стучит, руки дрожат, голова болит, спина, почки — все подряд, и чем дальше, тем больше. Ну, на втором часу начинаешь чувствовать, будто вот-вот помрешь. Я лично больше полутора не тянула.

— Выходит, что тебе надо пять часов подряд трахаться? — обеспокоенно произнес Таран.

— Ну, не подряд, а с перерывчиками. Я же сказала: где-то через полчаса начнется.

— Знаешь, — смущенно произнес Таран, — я, наверное, больше не смогу. Меня вон от пива уже в сон валит.

— Не бойся, главное — первое сумасшествие утолить, а дальше мне проще будет. Сама как-нибудь… Короче, надо ехать побыстрее. А то, не дай Бог, дядя Вова этих козлов хватится… — Шура включила мотор.

— Это кто, «дядя Вова»?

— Хозяин той системы, где я жила. Про Вовочку анекдоты слышал? Ну, про такого школьника-похабника?

— Слышал. Даже в газетке какой-то читал.

— Ну вот, этот Вовочка, как видно, успел подрасти и даже состариться, но все равно как был скот, так и остался. Короче, устроил у себя на хате не то гарем, не то бордель, не то порнотеатр какой-то. Для особо избранных лиц. Набрал проституток обоего пола и то сам с братвой резвится, то гостей приводит, то целые шоу показывает нужным людям. А заодно и делишки обделывает, очень даже серьезные. Вот этот стимулятор, который меня придурочной сделал, толкает помаленьку. Наверное, и другую наркоту тоже… — Шура отпустила тормоз, и джип покатил по просеке, пронзая темноту фарами.

— Ты это узнала, и тебя убить решили?

— Нет, я другое узнала. Случайно. Хозяин наш, ни больше ни меньше, с помощником губернатора встречался. На моих глазах ему пачку баксов в конверте передал. Долго объяснять, как получилось, но, в общем, я шпионить не хотела. Но они меня уже под самый финиш заметили. И «дядя Вова» велел этим козлам меня увезти. Снотворное вкололи. По идее, я должна была всю дорогу проспать, а может быть, и вовсе не проснуться. Ну а получилось, что жива… Спасибо!

— И куда ты думаешь линять? — спросил Таран. — Они ж тебя искать будут!

— Конечно, будут! — усмехнулась Шура. — Ну и что? Все равно, когда тюбики кончатся, я сдохну. Можно посчитать даже, сколько мне осталось. Пять часов на кайф, пять на депресняк, два на ломку — больше не выдержу. Это один цикл, который уже заряжен. Еще четыре дозы осталось. Двое с половиной суток. Ну, может, напоследок три часа проломаюсь… А дальше возьму пистолет в рот и отсосу пульку, чтоб не мучиться.

— Веселая программа! — пробормотал Таран, с беспокойством приглядываясь к спутнице. Нет, хоть она и говорила вроде бы вполне здраво, ширнутость просматривалась.

— Что делать! Се ля ви! — сказала Шура. — Жизнь такая дурацкая. Зато натрахалась — за семерых! Уй-й-й!

И так резко вывернула баранку на повороте, что машина чуть на два колеса не встала.

— Тянуть начинает, зараза! — прошипела она.

— Да еще полчаса не прошло… — заметил Таран.

— Всяко бывает, — поморщилась она. — Нет, надо тормозить!

— Там впереди, по-моему, выезд на дорогу, — присмотрелся Юрка.

— Это еще не шоссе, а проселок… — Шура остановила машину. — Тот самый, с которого сворачивали. Уй-й, ну что ж делать-то? Юрочка, выручай!

— Не смогу я ничего, понимаешь? — проворчал Таран. — Я же, блин, не робот…

— Ну хоть пальцы всунь! — взвыла Шурка.

— А своих у тебя нет?

— Свои — не то… Ну, пожалуйста, ну родненький!

И она подтянула ноги к животу, обхватила колени руками и резко крутнулась на водительском сиденье, оборотившись спиной к левой дверце. А потом забросила правую на спинку сиденья, а левую на приборную доску. Подол платья, конечно, задрался, и мохнатое место уставилось на Тарана. Юрка впихнул туда, в липкую мокрую дырку, аж три пальца сразу: указательный, средний и безымянный, а затем начал тереть тамошнюю пимпочку…

— Ой-й, спасибо-о! Ой, молоде-ец! — хрипло выстанывала Шурка, судорожно и жадно водя руками по собственным грудям. — Еще! Еще! Крепче три, не жалей!

Странно, но от этой возни у Тарана неожиданно пробудился прибор. Хотя, казалось бы, никакой возможности соответствовать занимаемой должности у него не было. Юрка, уже забыв, что помирал от голода и усталости, навалился на стонущую Шурку, вновь погрузил конец в ласковую скользятину и со звериным рычанием стал драть это приятное мясо…

Пешком и вприпрыжку

Как ни странно, Таран и в этот раз не помер от перенапряжения. Хотя дрючить Шурку ему пришлось долго — Юрке показалось, будто целый час проерзал, прежде чем закончил. Но это вышло очень даже полезно для Шурки. Она раз шесть или семь кончила, а потому, когда Юрка ее отпустил, произнесла, опуская подол:

— Часа на полтора успокоил, точно!

— Ага, — пробурчал Таран, — после первого раза полчаса обещала, а минут через десять уже захотела…

— Нет, точно! Мамой клянусь!

И после этого заверения Шура вновь погнала машину вперед.

Действительно, не проехав и сотни метров, они свернули на проселок, шедший вдоль опушки леса, и поехали направо. Где-то впереди должен был находиться тот поворот, до которого с дурной подсказки Коки не доехал Чабан.

Точно, перепутать этот поворот было несложно, особенно в темноте. И просека была очень похожа, только вела она не в лог со стогами, а к шоссе. Причем к очень полезному для Тарана месту. Буквально в ста метрах от выезда с просеки располагалась круглосуточная столовка для проезжих шоферов. Рядом, в стороне от дороги, находился тот самый поселок Рыжовка, куда прошлой ночью ездили звонить Костылю Чалдон с Матюхой. Здесь же была небольшая АЗС. Несмотря на поздний час, около столовой и заправки стояло не меньше десятка машин. В основном дальнобойные «КамАЗы», «Татры», «Вольво» с прицепами и контейнерами. Некоторые водители и впрямь подкреплялись, но большинство просто отсыпалось — должно быть, выиграли время в пути и могли себе позволить долгую остановку.

— Вот что, — сказала Шура, — иди-ка в столовую, пока не умер, а я поеду бак долью… На, сотни тебе, наверное, хватит.

И протянула Юрке сотню из бумажника, принадлежавшего не то Чабану, не то Коке. Таран спросил:

— А помельче нет? Я сонный, меня на сдаче запросто надуют.

— Нет, там только такие, пятисотки и баксы.

Юрка пошел к приземистой столовой, которая, как ему показалось, пахла необычайно вкусно. Строго говоря, запах от столовой шел вполне обычный, общепитовский — то есть смердело кислыми щами и комбижиром. Но с голодухи и не такое вкусным покажется.

Таран так торопился добраться до жратвы, что как-то позабыл о том, насколько «прилично» выглядит. Шурка то ли не разглядела в темноте, то ли ей это было по фигу, но, так или иначе, Таранову внешность не комментировала. Поэтому, когда Юрка вошел в маленькое фойе столовой и подошел к умывальнику, засунув стольник за резинку тренировочных, то подумал, что пословицу «Синяки украшают мужчину» сочинили какие-нибудь бабы-садистки.

В зеркале отразился гражданин с заплывшим лиловым глазом, с парой запекшихся ссадин на роже и надорванным ухом, тоже запекшимся, но явно непохожим на другое. Кроме всех этих боевых увечий — Тарану уже давненько так не попадало, как там, на ферме! — в зеркале отразилась и одежда, мокрая и обзелененная о траву, а заодно и перемазанная в глине, трухе и шерсти с того овчинного тулупчика, на котором Таран спал в заброшенной избе.

Руки Таран, конечно, помыл с особой тщательностью, но уже видел, какой взгляд положила на него бабка-уборщица, до того мирно дремавшая в кресле. Если учесть, что от усталости Юрка передвигался далеко не твердым шагом, а выдыхал пары от банки пива, принятой натощак, то создавалось нехорошее впечатление, что посетитель пьян в дрезину.

— Молодой человек, — сказала бабка очень вежливо (небось до пенсии учительницей работала), — у нас в нетрезвом виде не обслуживают…

Таран замечание проигнорировал и, очень хмуро посмотрев на бабку подбитым глазом, вошел в зал. Бабка не стала ничего добавлять и решила, что служебный долг выполнила.

За двадцатью столиками сидело всего пять человек, уткнувшихся в тарелки с пищей и энергично жравших. Толстая, немолодая повариха позевывала на раздаче. За кассовым аппаратом сидела и тоже зевала время от времени баба помоложе, но тоже жутко толстая.

Юрка взял поднос, ложку, вилку, поставил все это на направляющие и подвез к поварихе.

— Господи, где ж ты так нажрался-то? — подивилась толстуха, впрочем, довольно добродушно. — Поднос-то удержишь?

— Да я не пьяный, — проворчал Таран, — побили меня, разве не видно?

— Да у нас тут и драки не было сегодня, — заметила кассирша. — Дискотеку закрыли же вроде. Ты городской?

— Ну! — сказал Юрка.

В общем, не отказали ему в пропитании. Хотя очень удивились сотне. Сдачу набрали, хотя для этого пришлось вынуть из кассы чуть ли не половину всех бумажек, которые там лежали.

Таран взял двойную порцию какого-то кушанья, именовавшегося «бефстроганов с гречкой», полный стакан сметаны, здоровенный беляш и два стакана чаю. Все это съелось очень быстро, но когда Юрка выбрался из-за стола, то почувствовал, что его разморило от сытости, и покинул помещение, изрядно пошатываясь.

— Господи, да что ж это делается?! — простонала ему вслед бабка-уборщица с высшим образованием. — Старики работают, а молодые пьют!

Юрка, наверное, мог бы сказать, что и наоборот не лучший вариант, то есть когда молодые работают, а старики пьют, но у него не было никакого желания блистать остроумием. Он жаждал только одного — добраться до машины, плюхнуться на сиденье и заснуть. Хотя вроде бы днем должен был выспаться.

Шура уже заправила машину за счет средств Чабана или Коки и поджидала своего пассажира. Джип стоял под фонарем, и только теперь она рассмотрела физиономию Тарана.

— Да ты весь избитый!

— Ага, — сонно произнес Таран, влезая в салон и падая на заднее сиденье. Где-то в засыпающем мозгу напоследок мелькнула мудрая мысль. Таран решил, что ежели его в ближайшие дни не убьют, то он обязательно научится машину водить. А то, блин, его все бабы возят, как альфонса какого-нибудь…

— Бедняжка! — вздохнула Шурка, которая только тут, при свете, в период прояснения сознания, разглядела, что Таран вовсе не тридцатилетний мужик, как можно было подумать из-за охрипшего голоса — от холодного пива он еще больше сел! — а просто большой мальчишка с разбитой мордой. В общем, она не стала будить его, а уселась за руль и покатила в сторону города. Правда, в сам облцентр заезжать она не собиралась, а намеревалась выехать на объездное шоссе, а потом свернуть к дачному поселку, где жила ее старая подруга.

Буквально в тот момент, когда джип, набрав скорость, помчался по шоссе, к тому же столбу подкатил «УАЗ-469» с Чалдоном и Матюхой на борту, у которых в очередной раз окончилось «горючее».

— Он был! Точно он! — прохрипел Чалдон. — Попутку поймал! Майка, тренировочные старые и мои кроссовки! Ну, падла, я тебя достану!

— Соображай! — завопил Матюха, который был потрезвее. — Куда ты сейчас погонишь? Во-первых, косой сильно, а во-вторых, ты хрен на «уазике» достанешь «Тойоту». Тем более — на шоссе. Да и вообще — наше дело его в Кузнецовке пасти. А за то, что мы его здесь ловили, нам Жора бошки открутит! Да еще и поддавши!

— Отдохни! — упрямо прорычал Чалдон и даванул на газ.

Матюха произнес несколько слов, соответствовавших его кликухе, но Чалдон пропустил их мимо ушей. Он разогнал «уазик» до девяноста и стал помаленьку доставать «Тойоту», поскольку Шурка ехала не очень быстро.

— Ты хоть посмотрел, там народу много? — опасливо спросил Матюха.

— Мне по фигу это, понял? — отмахнулся Чалдон. — Пушку к носу — и нет проблем…

— Ну ты крутой, я вижу! — проворчал Матюха. — А если там круче тебя окажутся? И человек пять со стволами, к примеру?

— Не нуди, скучно!

Чалдон приблизился к «Тойоте» на сто метров и пошел на обгон. С пьяных глаз он выбрал для этого не самое лучшее место — знак на обочине предупреждал о крутом повороте. К тому же дальше начиналась насыпь, ведущая к мосту через железнодорожные пути.

— Не лезь на встречную! — завопил Матюха. — Там фары слева!

Точно, из-за поворота светила встречная машина, но Чалдон уже выскочил на встречную полосу, поравнявшись с вошедшей в поворот «Тойотой», намереваясь обогнать ее, подрезать и остановить.

— Что ж ты делаешь, козел драный! — заорала Шурка, нажимая на тормоз. Сделала это она достаточно мягко, избежав заноса. Чалдон со своим «уазиком» сразу оказался впереди и только после этого обнаружил, что прет прямо в лоб на «СуперМАЗ»-автопоезд.

— Выворачивай! — заверещал Матюха, у которого нервишки взыграли, и рывком ухватился за баранку справа. Чалдон попытался помешать и случайно нажал на педаль газа. Картинка получилась еще та. «Уазик» круто отвернул со встречной полосы, на полной скорости влетел в столбик ограждения, задрал задние колеса и перекувырнулся через капот с двухметровой насыпи, крепко приложившись тентом об землю. Бух! Дзын-нь! Жалобно зазвенели разбившиеся и рассыпавшиеся стекла.

«СуперМАЗ» со своими фурами пронесся мимо, никого не задев. «Тойота» остановилась у обочины метрах в десяти от места катастрофы.

— Мама родная! — пробормотала Шурка. Она увидела, как из водительской дверцы выполз человек, попытался встать и тут же упал. А колеса «уазика» еще вовсю крутились. Зажигание было не выключено, того гляди рванет…

— Что случилось? — встрепенулся Юрка, услышав лязг открываемой дверцы. Но Шурка уже бежала к перевернутой машине и вопроса не слышала. Таран со сна не очень соображал, но тоже выскочил и помчался следом. Прибежали они почти одновременно, подхватили под руки стонущего мужика и поволокли на насыпь. Когда уже втягивали его на дорогу, в моторе «уазика» что-то гулко грохнуло, и вокруг кабины заплясали языки чадного пламени. А еще через несколько секунд со звоном взорвался бензобак, и огонь охватил всю машину. Жар от него чувствовался даже на шоссе, где Юрка и Шурка втаскивали полубесчувственного Чалдона в «Тойоту».

То, что они имеют дело с Чалдоном, Таран понял только тогда, когда Шурка включила свет в салоне.

— Ни хрена себе! — Сон с Юрки как рукой сняло. Он, правда, плохо соображал, что делать дальше. У Чалдона вся рожа была изрезана стеклом, но узнать его труда не составляло. Кроме того, ему, похоже, переломало пару ребер о баранку, но руки-ноги вроде бы остались целы. Говорить он не мог, только бормотал и дышал перегаром.

— Пьянь несчастная! — проворчал Юрка, который этот дух терпеть не мог.

— Его в больницу надо! — Шурка прыгнула за руль и рванула с места в карьер.

— Ты соображаешь?! — спохватился Таран. — Мы ж на чужой машине, без прав, без документов. А тут без ментов не обойдется — у него пистолет под ремнем… Да и так бы не обошлось.

— Человек же… — не оборачиваясь, бросила Шурка.

— Какой он человек — он бандюга! — проворчал Юрка, на всякий случай выдергивая пушку из-под рубахи Чалдона. — Я его знаю!

— Ты-то сам кто? — хмыкнула Шурка. — С автоматом по лесу бегаешь, двоих замочил не чихнув… «Мелкий хулиган», называется!

Юрка даже не нашелся, что ответить.

Между тем Чалдон более-менее осознал, что с ним происходит. Первые членораздельные слова были, естественно, матерными. Потом Чалдон прохрипел:

— Сто грамм есть? Болит все… Сдохнуть можно…

— А поллитры не хошь? — прошипел Таран. — Глазки позастило, Чалдон?! Не узнал?!

— Узнал… — простонал тот. — Кроссовки, блин, спер у меня. 350 рублей стоили…

— Ничего, ты сейчас не босой.

— Куда везете? Это что за баба? Твоя вроде помоложе была…

— В больницу везем, — ответила Шурка. — У нас тебя и перевязать-то нечем.

— А Матюха? Матюха где?! — Чалдон порывисто дернулся, но от резкой боли в ребрах охнул и закашлялся, сплюнув кровь.

— Там остался, — процедил Таран, — скажи спасибо, что тебя вытащили, а то бы обуглился уже.

— На хрена я вам? — тупо произнес Чалдон, вяло подняв руку и размазав кровь по роже.

— Мне лично ты на фиг не нужен. Это Шура тебя спасать побежала. Жалостливая она…

— Е-мое… — вздохнул Чалдон. — Везет мне — как утопленнику.

— Ты лучше скажи, пока не сдох, — потребовал Юрка, — за мной гнался?

Чалдон, несмотря на общеконтуженое состояние — сотрясением мозга он по ходу аварии разжился! — все же сообразил, что вопрос не праздный и вообще-то может жизни стоить. Пацан хоть и сопливый, но очень лихой. Припомнились мозги Кумпола, размазанные по стене, и труп собачника, изрешеченный картечью.

— Да мы просто так… — произнес он. — Выпили с Матюхой, решили погонять малость…

— И что, Жора меня не ищет? — спросил Таран.

— Ищет… — этого Чалдон отрицать не стал. — Но мы не искали, точно говорю. Мы в Кузнецовке пузырь раздавили, потом в Рыжовку поехали за вторым. Ну, а потом Матюха разогрелся, говорит: «Катанем на всю катушку!» Вот и катанули…

Поскольку Матюхины косточки в данный момент обугливались в «уазике», Чалдон врал уверенно и проверки не боялся.

— Да отвяжись ты от него! — проворчала Шура. — Ты кто, мент, допросы устраивать?

— Умная, блин! — буркнул Таран. — Если они настучали Калмыку, что я в этой машине сижу, нас на фиг зажмут перед городом и почикают!

— Да у нас и рации-то не было! — искренне обиделся Чалдон. — Не гнались мы за тобой, соображай шариками! Откуда нам знать, что ты в «Тойоте» едешь?!

Это Юрку убедило, но не очень прочно. Впрочем, думать было уже некогда, Шурка подъезжала к развилке, где главная дорога уходила вправо, в объезд города, а прямая, более узкая, вела в город, проходя под бетонным путепроводом.

Сразу за ним находился пост ГАИ, еще не успевший поменять вывеску на неудобоваримое и труднопроизносимое ГИБДД. Неизвестные остряки уже успели расшифровать сию аббревиатуру как «Граждане И Бандиты, Дайте Денег!». Однако «Тойоту», проскочившую под путепроводом со скоростью не меньше восьмидесяти, тормозить не стали. Юрка даже испугаться не успел, лишь потом сообразив, что встреча с гаишниками могла для всей их компании быть весьма неприятной. Чалдон тоже как-то додумался, что ему в больнице могут задать разные ненужные вопросы.

— Слышь, девушка, — произнес он. — В больницу не надо! Я лучше вылезу… Тут где-то травмпункт есть, чуть подальше. Тормозни вон там, а?

— Да ты идти не сможешь! — сказала Шурка. — Мы тебя еле заволокли сюда.

— Дойду, — пообещал Чалдон. — Пешком и вприпрыжку…

Вывеска «Травматологический пункт» с красным крестиком светилась на двухэтажном домишке из темного, почти черного кирпича. Шура остановилась, немного не доезжая.

— Ну куда ты пойдешь? — спросила она. — Ноги не носят.

— Я помогу, — неожиданно вызвался Юрка. — Ну, давай, ворочайся!

— Уй! — охнул Чалдон от резкой боли в позвоночнике. — В хребтине хрустит чего-то…

— Короче, — произнес Юрка. — До пункта доведу и буду говорить сам. А ты — только поддакивать. Никакой аварии не было, усек? Драка была. Налетели пятеро, избили и убежали. Кто и что — не видел. И не вздумай Жоре позвонить, понял? Если он до меня доберется, я напоследок ему расскажу, как ты нас с Дашкой караулил. Усек, что он с тобой сделает, если поймет, из-за чего мы удрать смогли?

— А ты не только морды бить умеешь! — оценил Чалдон, морщась от боли. — Хитрый! А если он сам по себе до тебя доберется? Тоже заложишь?

— Молись, чтоб не добрался… Больше ничем помочь не смогу. Пошли! — Юрка вытянул охающего Чалдона из машины и, подставив плечо, повел шатающегося братка к вывеске с крестиком.

В пункте пахло, как и во всяком медучреждении, — эфиром и хлоркой. Немолодая накрашенная сестра, вестимо, особо не удивилась таким посетителям. Еще был мужик, то ли врач, то ли фельдшер, слегка поддатый. Он сидел за столом и чего-то писал в толстенную книгу типа амбарной.

— Семен Михалыч, очередные! — представила сестра. — Гляньте, какие хорошенькие!

— Да чего там, нормальные… — отмахнулся тезка командарма 1-й Конной. — На той неделе один вообще с откушенным носом пришел! А это что… Чего отмечали? Неужели где-то получку дали?

— А не все равно? — буркнул Таран, усаживая Чалдона на черный дерматиновый топчан. — На свои пили, не на ваши. Видите, человек кровью истекает! И со спиной чего-то…

— «Иду с дружком — гляжу, стоят, они стояли ровно в ряд, они стояли ровно в ряд — их было восемь…» — приблатненно пропел лекарь, подходя к Чалдону. — Готовьте перевязку, Зина!

Таран посмотрел на книгу и сообразил, что она существует для того, чтоб туда фамилии, имена и отчества пациентов записывать. Ему что-то не с руки было такие данные о себе оставлять. Хрен его знает, положат Чалдона в больницу, а туда заявится Жора или еще кто-то из ихней конторы. И может случайно в Чалдонову версию не поверить. Пошлет уточнить, кто Чалдона в пункт доставил — а там Таран с отчеством и, не дай Бог, домашним адресом. Ну-ка, на фиг такое счастье!

— Ой, дурак же я! — хлопнув себя по лбу, вскричал Юрка, как будто вспомнил чего-то. — Я ж сумку на улице оставил!

И бегом выскочил из травмпункта на улицу. Вот он-то точно вприпрыжку проскочил несколько десятков метров и запрыгнул к Шурке в «Тойоту».

— Ходу! — выдохнул он.

«Кошкин дом»

Отдышавшись, Юрка спросил:

— А куда мы едем, ты не знаешь?

— Знаю, — ответила Шурка. — Ко мне домой.

— Тебя ж там этот Вова в два счета найдет! — напомнил Таран.

— Он еще не хватился. Во-первых, он тоже человек и спит. А во-вторых. Чабан с Кокой еще не должны вернуться. Он тем, кто в расход выводит, дает до утра оттянуться. Завтра — другое дело. Но мы надолго там не останемся. Мне только надо кое-что из шмоток прихватить. А потом поедем к Оксанке, подруге моей. Я вообще-то думала сразу ехать, но потом вспомнила, что у меня одно платье. Даже трусов нет.

— А у тебя этот, припадок, не начнется? — спросил Юрка.

— Если и начнется — не страшно. У меня дома такая хреновина есть — вибратор. Вставишь ее — и мужик не нужен.

Таран про такие хреновины слышал, но в натуре никогда не видел. Ладно, лишь бы его больше не припахивали…

Шурка свернула куда-то во дворы, сначала в подворотню въехала, потом протиснула «Тойоту» между мусорными баками, дальше были какие-то заборы, гаражи, «ракушки», сарайчики. В этом районе Таран ни разу не бывал и хрен бы до утра отсюда выбрался, если б ему предложили сделать это самостоятельно. Вообще-то уже светать начало, но особо не развиднелось. А фонарей в этих улочках отродясь не водилось. Асфальт и тот лежал далеко не везде.

Наконец въехали в промежуток между двумя очень старыми деревянными домами. Оба они покосились от ветхости, и стены были с улицы подперты бревнами и рельсами. Юрка даже поволновался — выдержат ли они сотрясение почвы от проезда «Тойоты»? Уж больно хилые.

— Вот этот, справа, — мой «Кошкин дом», — грустно усмехнулась Шура. — Тридцать два года прожила. Родители здесь померли, бабка…

— А почему «Кошкин»? — спросил Таран.

— Потому что я его все время поджечь мечтала. Чтоб новую квартиру получить. Чтоб как в сказке, помнишь: «Тили-бом, тили-бом — будет кошке новый дом!» Но так и не решилась…

— Придурочная! — оценил Юрка. — А если б кто сгорел?

— Потому и не решилась, — хмыкнула Шура, выключая зажигание. — Пойдешь со мной или тут посидишь?

— Если ты ненадолго — лучше здесь. Слушай, а ключей-то ведь у тебя нет, наверное?

— У нас там коммуналка, откроет кто-нибудь…

— Тогда и верно лучше остаться, а то моя рожа всех напутает, — полушутя произнес Таран.

— Ладно… Я скоро, — Шура вышла из машины и скрылась в подъезде. Но не прошло и минуты после этого, как оттуда послышался испуганный крик:

— Юра-а!

Таран схватил с сиденья пистолет Чалдона и выпрыгнул из машины. Влетел в подъезд, где никакого освещения не было вовсе, и сумел разглядеть лишь неясные фигуры, ворочающиеся в темноте прямо у входа. Не то три, не то четыре… Только по визгу смог определить, где Шура. Все остальные были ему по фигу, но стрелять побоялся — и шума не хотел, и в Шурку угодить опасался. С размаху долбанул пистолетом по чьей-то стриженой башке, да так, что тот свалился. Другому, лохматому какому-то, — кроссовкой по яйцам. Согнулся — и в рожу получи! Третий метнулся на Тарана в тот момент, когда тот стоял спиной, и Юрка лишь чутьем, а не зрением определил эту атаку. Он успел обернуться, но еще раньше среагировала Шура, бросившаяся между ним и этим мужиком…

— А! — коротко вскрикнула она от боли и шатнулась на Тарана. «Нож! — мгновенно понял Юрка. — Он ее ножом пырнул!»

Тот, что ударил, видно, сообразил, что шибко далеко зашел, а может, разглядел, что у Тарана пистолет в руке, а потому воспользовался Юркиным замешательством не для повторного нападения, а для бегства. Он прыжком вылетел из подъезда, перепрыгнув через тех двоих, что корчились на полу. Был ли четвертый — Таран не понял, может, убежал, а может, его и не было.

— Наверх! — простонала Шура. — Наверх меня отнеси, в восьмую квартиру!

Таран подхватил ее на руки и понес наверх, разом позабыв о тех, что валялись около двери.

— Которая восьмая? — спросил он, когда донес Шуру до второго этажа.

— Эта, справа… — прошептала она. — Три звонка позвони, бабе Соне…

Таран чувствовал, как по его рукам течет ее горячая кровь, много крови. Поддерживая правой рукой обмякшую Шуру и нащупав левой рукой кнопку звонка, нажал три раза. Не верилось, что откроют. Он бы лично у себя дома, в куда более приличном подъезде, где даже свет был на лестничной клетке, в три часа ночи никому бы не открыл. Даже если б кто-то орал, что женщине плохо.

Но тут — открыли, хоть и не сразу. Минуты через две, когда Таран произвел еще три серии по три звонка, внутри квартиры зажегся свет. Его Таран увидел сквозь щели между дверьми. А потом зашаркали шлепанцы и старческий голос спросил вяло:

— Кто там?

— Это я, Шура! — собравшись с силами, отозвалась раненая и три раза хлопнула по двери рукой.

Щелкнул замок, и Таран втащил свою спутницу в квартиру. Сразу увидел морщинистую, почти лысую старуху в зеленой шерстяной кофте, наброшенной поверх ночной рубахи. Бабе Соне на первый взгляд было далеко за восемьдесят, а то и полных девяносто. Она только изумленно моргала бесцветными глазками из-под коричневых бородавчатых век и, как показалось Тарану, ничего не соображала. Так оно и было.

— «Скорую», бабушка! «Скорую» надо! — заорал Таран с порога. — Ноль три звоните! Ее ножом ударили!

— Нет у нас телефона… — пробормотала Шурка. — Неси меня в комнату! А бабка глухая, ни хрена не слышит.

— А как же открыла? — Таран нашел время удивиться. — Не слыша звонка?

— У нее вместо звонка лампочка: мигнет три раза — открывает, — слабеющим голосом ответила Шура. — А потом к двери лицо прикладывает. Если три раза ударить — чувствует сотрясение и открывает… Сюда, дверь не заперта…

— Шурочка! У тебя выкидыш? — спросила бабка, когда Таран вносил Шурку в комнату, подслеповато глядя на кровь, которая капала с подола побуревшего алого платья.

Таран в темноте нашел кровать, уложил на нее раненую. Потом зажег свет, стянул с Шуры платье, увидел под ребрами узкую ножевую ранку, откуда ручейком струилась кровь.

— Вата есть? — спросил он, оглядывая старую облезлую мебель. — В комоде, в шифоньере?

— Нету… — отозвалась Шурка. — Не ищи.

— А! — Юрка выдернул ящик из комода, из ящика, чистое махровое полотенце, сложил вчетверо и наложил Шуре на рану. Потом разодрал простыню, туго прибинтовал полотенце к ране.

— Не суетись, Юрик… — услышал он слабый голос.

— Как не суетись?! — вскричал он. — Кровью изойти хочешь?

— Все равно ничего не выйдет, — очень спокойно произнесла Шурка. — Хана мне! Уж лучше так, чем от ломки через два дня. Зря ты меня от Чабана и Коки отбил. Видно, на роду мне было написано сегодня умереть — не убежала, не уехала…

— Не мели языком, дура! — закричал Таран. — Я сейчас «Скорую» вызову! Где автомат ближайший?!

— Там, на улице… Метров сто отсюда. Не майся, не успеешь! Лучше дай мне сигарету и зажигалку. У меня заначка была, там, в письменном столе… В правом ящике, сверху.

Юрка достал пачку «Мальборо» и маленькую зажигалку «Крикет», принес Шуре. Она вытащила нетвердой рукой сигарету, чиркнула, прикурила. Не сильно затянувшись, произнесла:

— Спасибо, теперь и помереть можно…

— Дура! Не помрешь ты! Адрес какой?! — спросил Таран. — Дом и улица?!

— Некрасова, 56, — прошептала Шура. — Не приедут все равно…

Но Таран, впопыхах забыв пистолет на тумбочке у кровати, уже выскочил из комнаты, стремглав пронесся по коридору, открыл дверь и помчался вниз по лестнице. Если бы кто-то из тех, что напали на Шуру, был бы еще внизу — он бы его зубами разорвал. Но их не было — те двое, что лежали, как видно, очухались и смылись поскорее.

Во дворе сиротливо стояла «Тойота». На чуть-чуть заехали, ненадолго… Зла не хватало! Почему Юрка не пошел с ней туда, в подъезд, сразу, почему не прихватил автомат?! Знал бы, что так выйдет, — с порога расстрелял бы это гадье! И еще Таран на себя был в ярости за то, что машину водить не умеет. Умел бы — посадил бы Шуру, отвез в больницу… Лох он, лопух, неумеха поганый!

Но все это было уже из серии: «Знал бы, где упасть, — соломки бы подстелил!» И Таран, проскочив мимо автомобиля, выбежал в проход между домами-развалюхами. Где ж этот чертов телефон? Сто метров, сказала Шура, а в какую сторону от прохода? Налево или направо? Ну, хрен с ним, сто метров не сто верст, в случае чего и туда, и туда можно сбегать… Юрка побежал направо.

Он и не догадывался, что, едва за ним захлопнулась дверь квартиры, Шура пробормотала:

— Тили-бом, тили-бом, подпалю я «Кошкин дом»…

Подцепила маникюром отклеившиеся обои, надорвала полоску и чиркнула зажигалкой. Пламя мигом охватило сухую бумагу, плавно потянулось вверх по стене. Перегородки были тоже из сухих досок, занялись почти сразу… А Шура только счастливо улыбнулась. Она не боялась огня. Она знала, что умрет не от него и не от дыма. И не от ножевой раны, и не от мучительной ломки. Милый мальчик пистолет оставил! Вот он-то ей от всего поможет, от всех мук и от всей незадачливой, похабной и грязной жизни. И Шура дотянулась до тумбочки, взяла пистолет, сдвинула предохранитель и обеими руками поднесла ствол ко рту… Так, как мечтала! Отсосать пульку!..

Звук выстрела на улицу долетел, но очень глухо и слабо, к тому же Юрка был уже метрах в двухстах от дома 56. Никаких телефонов-автоматов не нашлось ни на этой, ни на другой стороне улицы. Тогда Юрка решил бежать в обратную сторону. Опять проскочил мимо дома 56, не обратив внимания на запах дыма — пламени на втором этаже еще не было видно.

На сей раз телефонная будка нашлась. Но самого телефона не было. Его выломали вместе с частью стенки. Зачем? Таран знал, потому что еще пару месяцев назад один друг, которого уже посадили, рассказывал, как они сперли такой же таксофон, развинтили его и оставили только трубку с номеронабирателем — чтоб подключаться к телефонной сети и безоплатно звонить по тем зарубежным странам, где секс по телефону предлагают… Умные до ужаса!

Таран тогда только ржал над этими козлами. Теперь он, если б узнал, что это их работа, — убил бы всех! Пнув в сердцах стальной скелет будки — стекла из нее давно повыбивали! — Юрка хотел бежать дальше, но тут глянул назад и увидел язык пламени, вырвавшийся из окна второю этажа дома 56…

Он мигом свою версию пожара выстроил: курила, потеряла сознание, сигарета зажгла постель… Козел! Он, Юрка Таран, — козел и еще похуже! Зачем дал ей курево?!

Примчался к проходу между развалюхами, увидел двух мужиков и бабу бомжового вида, которые выскочили из подъезда и потрюхали куда-то. Потом выскочил еще один, низенький, тощий, кашляя от дыма, и налетел прямо на Тарана:

— Беги, чувак! — просипел он, должно быть приняв Юрку за своего собрата-бомжа. — Ща менты с пожарными приедут! Всех похватают!

И побежал дальше.

Юрка сгоряча сунулся в подъезд, заполненный дымом, но тут же вылетел обратно: горели уже и стены, и сама деревянная лестница. Все! Никому он уже не поможет. Шуре уж точно — он ее погубил!!!

Где-то уже слышался шум голосов, должно быть, на той стороне улицы кое-кто из жильцов выглянул в окна. Юрке показалось даже, будто он слышит вой сирен пожарных машин, хотя это была чистой воды галлюцинация. Из соседнего дома, брякая кошелкой с пустыми бутылками, пробежала еще одна бомжиха. Должно быть, сообразила, что огонь может и на эту развалюху перекинуться. Таран понял, что основная масса квартир в этих домишках уже давно выселена, остались либо древние бабки, вроде Сони, либо такие полублатные молодки, как Шурка, а в остальные самовольно бомжи вписались… И потому народу по фигу, что горит. Лишь бы самому не изжариться!

Но тут Таран вспомнил о том, что в «Тойоте» лежит тот самый «дипломат». Кейс, из-за которого не только многие бандиты друг друга перестреляли, но и два хороших человека — Крылов и Душин — погибли. И телефон вспомнился: 45-67-23, по которому надо спросить Генриха и передать привет от Вольдемара.

А потому Юрка подскочил к «Тойоте», которая уже начала накаляться от близкого жара, выдернул из-под сиденья кейс и лежащий рядом с ним автомат. Наверное, нужно было бросить эту чертову волыну, с которой по городу не походишь, но Юрка как-то не подумал об этом. Сообразил лишь через несколько минут, когда услышал пиликанье милицейской машины, подкатившей к месту пожара с улицы.

А в тот момент, когда забирал кейс и автомат, его внимание привлекла оранжевая аптечка. Та самая, из которой Шурка взяла свою «дозу». И она была для Тарана совершенно лишним грузом — он, слава Богу, на игле не сидел и садиться не собирался. Но решил прихватить, потому что подумал, что это зелье может быть интересно тем, к кому его послал Душин. Хотя Юрка понятия не имел, что это за люди и как они отнесутся к его звонку.

Аптечку Тарану, кстати, было некуда девать — карманов у него не было. Рискнул засунуть ее за ворот футболки. Шероховатая коробочка сразу же съехала к животу, но провалиться дальше ей не позволила тугая резинка тренировочных штанов.

Голоса ментов слышались совсем близко. Кто-то бубнил в рацию, должно быть переговариваясь со своим начальством или с запаздывающими пожарными. А остальные, судя по невнятным обрывкам речи, долетавшим до ушей Тарана через треск и гудение пламени, собирались наведаться во двор.

Нет, встреча с ментами как-то не входила в планы Юрки. Особенно при наличии автомата в руках. Даже если бросить, то отпечатки пальцев на нем останутся. А на этом автомате, кроме Чабана и Коки, которых сам Юрка пострелял, может числиться еще куча трупов. Если захотят повесить их на него — повесят.

Таран лихорадочно огляделся. Двор был узкий, сзади его ограждали какие-то сараюшки. При свете пожара он увидел узкую щель между двумя сарайчиками. Туда вполне можно было протиснуться бочком, но есть оттуда какой-нибудь выход или нет — со двора не просматривалось. Тем не менее Юрка все же рискнул и нырнул в этот проход. Пару раз зацепившись одеждой за торчащие из обшивки сараев гвозди и деревянные заусенцы, Таран сумел добраться до конца прохода и очутился на небольшом пустыре, заваленном мусорными кучами, а также хламом, обычно остающимся на брошенных стройплощадках: бочками, ящиками, грудами битого кирпича и штабелями каких-то бетонных блоков.

Сама стройка находилась чуть подальше и представляла собой каркас из железобетонных конструкций — вертикальных колонн и горизонтальных балок, — сваренных в гигантскую модель кристаллической решетки, вроде той, которую Таран видел в школьном кабинете химии. На нижнем этаже недостройки несколько промежутков между колоннами уже были заложены кирпичной кладкой, на двух верхних был один железобетон, и больше ничего.

На всякий случай Юрка нырнул под прикрытие кирпичей недостроенного сооружения. Как раз в том месте, куда он подбежал, сохранился облезлый плакатик с остатками вылинявшей надписи: «Строительство АТС… Ведет СМУ-3. Прораб Ерошин Н. Н.»

Внутри несостоявшейся АТС зарево пожара высвечивало какие-то неубранные леса с металлическими лесенками, ямы и траншеи разной глубины, все те же кучи битого кирпича, ящики с окаменевшим раствором, доски, ржавые арматурные прутья, чугунные трубы и так далее.

Стараясь никуда не провалиться, Таран со своим багажом перебрался через весь этот хлам на другую сторону здания. Отсюда в отсветах пламени просматривался довольно высокий — метра три — бетонный забор с колючей проволокой поверху, за которым виднелись какие-то приземистые здания, немного похожие на те складские ангары, которые Юрка видел, находясь в заточении на складе вторсырья.

И как раз в тот момент, когда Таран рассматривал этот забор, силясь понять, где он кончается, сзади, около горящего дома, гулко грохнул взрыв. Юрка сразу понял — взорвалась «Тойота», разогревшись около пылающего дома. Но вслед за этим, минуты через полторы, не больше, один за другим прогремело несколько выстрелов. Частых и каких-то необычных по звуку, глуховато-трескучих. До Тарана не сразу, но дошло, что в горящей машине остались пистолеты Чабана и Коки, в обоймах которых начали рваться патроны, разнося магазины и рукоятки…

Немного цирка

Едва грохать перестало, как до ушей Юрки долетели обрывки тревожных криков:

— Туда, за сараи, ушли!

— Вызывай «Пучок», пусть перекроют с двух сторон, за забор они не полезут!

— Понял…

Таран тоже понял: сейчас менты вызовут подкрепление, которое подъедет на машинах и оцепит стройку полукольцом. А потом прочешут стройплощадку и зажмут его тут. Даже если он тут зароет в мусоре автомат и кейс, все равно оберут — у него документов нет и внешность явно подходящая: морда разбита и одежда вся в крови, к тому же чужой, Шуриной… Да и автомат с чемоданом могут найти, если как следует все обрыщут.

Конечно, от Юркиного восприятия не ушла та часть фразы, где говорилось, что «за забор они не полезут». Но он и сам был поначалу убежден, что за забор с колючей проволокой ему лезть не стоит. Это все равно что мышонку прятаться от кота в мышеловку. Там наверняка какая-то охрана есть, может быть, даже собаки. Наконец, туда перелезть не так-то просто. Забор гладкий, уцепиться не за что. Перепрыгнуть такую высоту можно только с шестом, но Юрка не Бубка, да и шеста у него нет.

Выбежать, что ли, из этой недоделки и бегом побежать куда-нибудь налево или направо, надеясь, что успеешь опередить эти блокирующие группы? Ни шиша не выйдет, к тому же Таран услышал с пустыря милицейские голоса. Они звучали уже более четко, похоже, приближались к АТС. Побежишь вправо или влево, выскочив из-под прикрытия здания, — сразу засекут. Не побежишь — максимум через пять минут заглянут в здание и осветят фонарями. Наверх залезть, что ли? Может, не увидят, пока по земле шарить будут?

Справа от Юрки просматривалась ржавая стальная лесенка, сваренная не то из тонких стальных трубок, не то из толстых арматурных прутьев. Таран закинул автомат за спину и вскарабкался по этой лесенке на второй этаж. Лестница под ногами немного брякала, вообще-то не очень сильно, но Юрке показалось, будто каждый шаг по ней бухает как пушечный выстрел.

Таран оказался на голых бетонных плитах перекрытия Снизу, конечно, через них его не разглядишь, но, если лесенку разглядят, — доберутся. Втянуть ее наверх, что ли? Наверное, сил хватит, но сталь будет так скрежетать по бетону, что менты сразу сюда прибегут. И оттолкнуть нельзя — во-первых, сам потом не спустишься, во-вторых, милиционеры ее поднимут, если залезть захотят, а в-третьих, падая, она столько грохоту наделает…

Панели перекрытия на втором этаже были уложены далеко не везде. Со стороны забора весь ряд уложили, а со стороны пустыря — наоборот, ни одной не лежало. И потому, стоило милиционерам, приподняв головы, наискось поглядеть вверх, подойдя поближе к АТС, — и они разглядели бы Тарана. Юрка их уже видел — три нечетко различимые фигуры передвигались по освещенной пожаром стройплощадке, осматривали нагромождения кирпичей и бетонных конструкций. А на заднем плане, там, где горел дом, уже гомонили пожарные, шипела вода, обрушиваясь из шлангов на бушующее пламя, клубились подсвеченные огнем облака дыма и пара.

Отсюда же, с высоты второго этажа, сквозь не заложенные кирпичами торцы АТС, Таран увидел мерцание мигалок на милицейских машинах, спешивших на подмогу к тем ментам, которые шуровали на пустыре. Покамест синие огоньки мерцали довольно далеко, но через несколько минут могли приблизиться вплотную к АТС, и тогда Тарану только и останется, что сдаваться.

В общем, Юрка подошел к самому краю панели перекрытия и еще раз поглядел за забор. До него было всего ничего — метра три-четыре. Колючая проволока, увенчивающим забор, была почти на одном уровне с панелью, на которой стоял Юрка. Вообще-то, он на школьных состязаниях прыгал в длину на 5,10. Правда, на уровне земли, а не на высоте трех с половиной метров над землей. И разбежаться тут было негде. Даже десяти метров на разбег не наберется. А без разбега он пролетит намного меньше. То есть либо врубится коленями в бетонный забор, либо сядет задницей на колючую проволоку. При мыслях о том или другом исходе у Тарана даже мурашки по спине забегали.

Но тут он увидел неподалеку от себя довольно длинную доску-горбыль. Не очень толстую, но длинную — верных четыре метра. Не раздумывая долго, Таран развернул ее поперек промежутка между забором и недостройкой, а затем, подняв вверх широкий конец доски, опустил его на проволоку плоской стороной. Хватило! Узкий конец доски положил на бетон, подхватил автомат и «дипломат», а затем очертя голову ринулся по шаткому горбылю к забору. Если б медленно пошел — точно бы грохнулся. А тут то ли Бог помог, то ли черт выручил. Добежал до краешка доски, качавшегося на пружинистой, крепкой проволоке, оттолкнулся и сиганул вниз. Доска от толчка пошла назад и с деревянным стуком брякнулась в проход, но это Тарана уже не колыхало. Он мягко приземлился на обе ноги, благо тут, под забором, асфальта не было, и даже пятки от удара о землю не сильно загудели.

Правда, на пустыре падение доски не прошло незамеченным. Там встревоженно загомонили, затопотали, видимо, побежали к недостроенному зданию.

Тарана, впрочем, это особо не взволновало. Теперь надо было беспокоиться насчет того, что его ждет на этой стороне забора. Конечно, менты рано или поздно догадаются, куда он умотал, но надо было и здешним сторожам не попасться. Конечно, ежели тут бабки с клюшками караулят или деды с берданками, то их особо бояться не стоит. Гораздо хуже, если тут, допустим, такие бойцы, как Чалдон или Кумпол, службу несут, при помповых ружьях или пистолетах. И совсем хреново, если тут еще и собачки имеются. Например, такие, как у покойного Душина на ферме. Хорошо еще, что Таран не видел, как эти зверюги Килу драли, а то бы еще больше сейчас боялся.

Собаки действительно загавкали. И хотя не очень близко, но лай их стал приближаться. Это положение называлось из огня да в полымя.

Юрка находился в небольшом тупичке между двумя пакгаузами, освещенном тусклой лампочкой и светом пожара, который полыхал на улице Некрасова. Между торцами пакгаузов и забором были небольшие зазоры, метра по полтора, заваленные мусором и заросшие бурьяном. Собаки лаяли откуда-то слева, а потому Таран побежал направо, проскочил по мусору, захрустев битым стеклом и зашуршав картоном, после чего вылетел в точно такой же тупик, располагавшийся параллельно первому. Разница была только в том, что тот тупичок был пуст, а в этом, метрах в двадцати от Тарана, стояла с работающим мотором полуторка «Газель», в которую несколько грузчиков затаскивали картонные ящики, издающие бутылочный звон.

Тарана они не увидели из-за тени, которую отбрасывал на территорию склада забор. А не услышали они его шуршания и хруста из-за урчания мотора и собственных матюгов. Да еще и собаки лаяли, причем уже очень близко. По Юркиным подсчетам, они должны были вцепиться ему в задницу самое большее через полторы минуты.

Но тут Тарану очень повезло. В этот самый момент в тупик между пакгаузами стал заезжать задним ходом большой «КамАЗ»-фура. Почти одновременно грузчики, задвинув в кузов «Газели» последний ящик с водкой, закрыли задний борт маленького грузовичка и пошли встречать фуру, а сама «Газель», чтоб разминуться с «КамАЗом», сдала назад к углу пакгауза, за которым прятался Таран. И ее низенький задний борт оказался от него, что называется, на расстоянии вытянутой руки, причем водитель хоть и смотрел в зеркало заднего вида, не мог разглядеть Юрку из-за тента собственной машины. Кроме того, пока неповоротливый «КамАЗище» ворочался в тесном тупике и рокотал своим мощным дизелем, легкий топоток, который произвел Таран, подскочив к полуторке, остался нерасслышанным. Юрка сперва мягко и бесшумно уложил в кузов свой драгоценный кейс, а затем, постаравшись не сильно брякать о металл кузова, забрался под тент, где после погрузки водки осталось еще немало места.

Как по заказу, сразу после этого «газелька» покатила из тупичка, пустив бензиновый выхлоп в нос собакам, выскочившим из прохода буквально несколько секунд спустя. Слава Богу, это были не овчарки, а обычные, хотя и довольно крупные, дворняги. Прыгать в кузов они не стали, погавкали немного вслед «Газели» для соблюдения приличий и поплелись обратно с сознанием исполненного служебного долга.

Идея залезть в кузов пришла Тарану в голову настолько быстро и неожиданно для него самого, что он даже не успел продумать всех последствий этого шага и стал оценивать ситуацию только тогда, когда полуторка уже везла его по территории этого склада, оптовой базы или хрен его знает какого заведения.

Конечно, груженая машина скорее всего направлялась к воротам, хотя вовсе не исключалось, что она, кроме водки, должна была погрузить еще что-нибудь — места в кузове было еще немало. Кроме того, здешняя охрана на воротах могла заглянуть в кузов, чтоб проверить, не вывозит ли «Газель» с этой базы чего-нибудь лишнего, и обнаружить там Тарана с прибамбасами. Наконец, даже благополучно выехав за ворота, надо было крепко подумать, как выбраться из кузова до того, как полуторка приедет на конечный пункт рейса, то есть в магазин или на базар. Учитывая, что уже здорово рассвело, появление Тарана с автоматом там вряд ли примут на «ура». В общем, прямо как в старинном советском фильме про боксеров «Первая перчатка»: «первый критический», «второй критический» и «третий критический» моменты. Таран этот фильм смотрел с удовольствием — наши про боксеров ничего лучше снять так и не удосужились. Конечно, ему больше штатовские нравились, «Рокки», например, с Сильвестром Сталлоне, который по телику шел, но и «Перчатку» глядел не отрываясь, даже наизусть помнил многие цитаты, хотя фильм сняли еще до рождения его родителей.

Впрочем, «первый и второй критические» отпали как-то сами собой. «Газель», как оказалось, кроме этих десяти ящиков с бутылками, ничего грузить не собиралась и через ворота прокатила безо всякого досмотра. Когда Таран осторожно отодвинул полог тента и рискнул поглядеть из кузова одним глазком, то обнаружил, что грузовичок катит по городской улице. Было уже совсем светло, на улицах появились первые пешеходы, какие-то бабки уже собак выгуливали, алкаши за утренней похмелкой спешили, парни и девки с гулянок возвращались. И транспорт уже вовсю катался, не то что полтора часа назад, когда они с Шуркой в город въезжали. Да, по Тарановым электронным выходило, что всего полтора часа прошло! А ему казалось, будто сто лет… Столько всего в эти полтора часа уложилось: и доставка Чалдона в травмпункт, и злосчастная драка в подъезде «Кошкина дома», и пожар, и бегство. А до этого сколько всего произошло — обалдеть!

Таран ехал, подглядывая в щелку тента, и постепенно стал замечать знакомые места. Похоже, что «Газель» приближалась к его родному району. Не иначе пилила на «Тайваньский» рынок. Конечно, это неплохо, приехать почти что домой, но ведь «Тайванька» под контролем Седого находится. Самого-то его, может, и убили на ферме, но ведь братки остались. И черт его знает, какие там в блатном мире события произошли за истекшие сутки? Хотя, в принципе, Тарану все эти события участи не меняли. Кому бы из бандитов он на глаза ни попался — одна фигня. И братки Седого, и братки Калмыка, а теперь еще и какого-то «Дяди Вовы» — все на него зуб имеют. И ничего не простят, пощады не будет, даже если он им этот кейс на блюдечке с каемочкой принесет. Может, его в родном дворе еще со вчерашнего дня засада ждет… А может быть, прямо в родной квартире у отца с матерью. Если они вообще живы… Могли ведь и на них душу отвести за сыновние грехи!

Прямо скажем — не обожал Юрка родителей. Нервов от их пьянки, бардака и драк он немало попортил. И обид, пока маленький был и не мог их на место поставить, тоже натерпелся. Иногда сам был их убить готов, до того доводили! Но сейчас мороз по коже прошел, когда подумал, что их из-за него прикончить могут. То есть только за одно то, что они его родили. Таран аж автомат стиснул от ярости.

То, что эта опасная фигулина все еще при нем, как-то успокаивало. Он уже переступил через четыре трупа и смертей вот так насмотрелся. А там, в магазине, еще два десятка смертей сидит-дожидается. Пусть сунутся!

Но это все были эмоции, а у Тарана все-таки был еще кое-какой разум и башка варила более-менее. И разум этот подсказывал, что с автоматами по городу белым днем не гуляют. Конечно, мирные граждане, может быть, и не станут спрашивать, где он такую симпатичную игрушку купил, но вот менты могут, по крайней мере, разрешение на ношение потребовать… А у Тарана его нет.

Однако Юрке бросать автомат не хотелось. Очень кстати ему на глаза попался старый пластиковый пакет с оборванными ручками, валявшийся на полу кузова. По глазомерной прикидке, в него вполне мог поместиться «АКС-74у», если сложить приклад-рамку. А если еще вокруг автомата развернуть старую газету «Коммерсантъ», тоже лежавшую в кузове, то, пожалуй, оружие через пластик не просветится… Сказано — сделано. Таран упрятал автомат в газету, а потом в пакет. Точно — ни черта не видно! Фиг поймешь, автомат он несет или селедку бочковую.

Да, Тарану надо в цирке работать! Канатоходцем он уже был, собак дрессировал, теперь на фокусника учится… Теперь бы еще из машины выбраться как-нибудь! Джигитовкой заняться, что ли, спрыгнуть на скаку?!

Но этого не потребовалось. «Газель» приготовилась делать правый поворот из узенького переулка на оживленную улицу и остановилась, пропуская поток машин. За задним бортом «Газели» никакого транспорта не было, и Таран вместе с кейсом и пакетом попросту вылез на мостовую и незаметно для водителя вышел на тротуар. Возможно, тот и увидел Юрку краем глаза, когда выворачивал на улицу, но даже и подумать не мог, что этот парень у него в кузове прокатился…

Куда дальше топать, Таран, по правде сказать, не знал. До дома было не больше десяти-пятнадцати минут ходьбы, но идти туда он все-таки не решился. Пожалуй, даже не потому, что за себя опасался, а из-за того, что не хотел родителей подставлять. И еще ему очень не хотелось светиться в родном дворе с синяками и ссадинами. Пойдет в народе слух, что Тарана побили. А это ему — «грозе района» — было бы гораздо неприятнее смерти, поскольку за истекшие два дня он еще не перестал быть мальчишкой в духовном смысле слова.

В принципе, с этой точки зрения, не стоило особо шастать и по близлежащим улицам, потому что тут его каждая собака знала. Именно поэтому Юрка решил поскорее укрыться в ближайшем подъезде, подняться на чердак и там маленько отдышаться от ночных приключений, а заодно помыслить над тем, как действовать дальше.

Часть третья ДОЛГ ЧЕСТИ

Радушный прием

Странно, но, входя в подъезд, он воспринимал его именно как первый попавшийся, хотя в общем-то знал, что здесь живет Надька Веретенникова, у которой он в школьные годы несколько раз бывал на днях рождения. У него и в мыслях не было к ней заходить, тем более что, по идее, ее могло еще и дома не быть.

Однако в тот момент, когда Таран уже топал по лестнице на площадку между первым и вторым этажами, позади него хлопнула дверь подъезда, и бойкий голосок окликнул:

— Эй, вы не меня ищете, гражданин Таран?!

После чего послышалось звонкое «шлеп-шлеп-шлеп» кроссовочных подметок по ступенькам и госпожа Веретенникова настигла гражданина Тарана.

Лучезарная улыбка — рот до ушей, хоть завязочки пришей! — сразу испарилась и заменилась испугом, когда Надька увидела, каков внешний вид ее бывшего одноклассника.

— Ой… — вырвалось у нее. — Юрик! Идем скорее!

И так резко ухватила Тарана за руку, что он волей-неволей потащился за ней, успев только пробормотать:

— У тебя мать с отцом в обморок грохнутся, если меня увидят…

— Не грохнутся. Они в деревню уехали. Я одна в городе сижу.

Надька затащила Тарана на третий этаж и отперла квартиру.

Когда Юрка вошел, она включила свет в прихожей и всплеснула руками:

— Ужас! У тебя же вся одежда в крови! Как же ты по улице шел?!

— Меня на машине подвезли… — пробормотал Таран, держа в руках свой «багаж» и не решаясь никуда поставить ни пакет с автоматом, ни кейс с компроматом.

— Снимай все скорее и лезь в ванну! — решительно приказала Надька. — Да поставь ты это!

И ухватилась как раз за пакет…

— Ой! — испуганно охнула она. — Это что? Оружие?!

— Тихо ты! — прошипел Таран, которому показалось, что их на лестнице могут услышать. И поспешно положил кейс на тумбочку, а поверх него пакет, в котором отчетливо брякнула антабка автоматного ремня.

— Ты что, с бандой связался? — растерянно пролепетала Надька.

— Нет, это она со мной связалась, — буркнул Таран. — Зря ты меня к себе привела… Неприятности могут быть.

— Я понимаю… — кивнула Надька. — Но тебе ж, наверное, деваться некуда, раз ты ко мне пришел…

— Вообще-то ты права насчет «некуда деваться», — согласился Юрка. — Только, если по правде, я не к тебе шел. На чердаке у вас хотел спрятаться…

— Ну и дурак! Что бы там делал? Лег и с голоду помирал?! Иди мойся, на фиг!

— А переодеваться во что? — Юрка некстати вспомнил, что вот так же было, когда они с Дашей прибежали с Симеоновской…

— Ну, найду тебе что-нибудь.

В ванной Юрка снял себя как раз ту одежду, которой оделила его Даша. Когда раздевался, из-под майки выпала аптечка с Шуркиными «дозами». Таран положил ее на умывальник. Когда остался голышом, то впервые после мордобоя на ферме осмотрел себя как следует при ярком свете. Если на роже был только один синяк под глазом, то на теле их оказалось еще штук пять. На ребрах, на плече, на бедре… И царапины были, и ссадины. Кулаки были ободраны здорово. Большую часть всех этих увечий он, конечно, получил на ферме, но мог и поцарапаться и в лесу, и в том подъезде, где Шурку ножом ткнули, и на стройплощадке… Кроме того, на него много Шуркиной крови налипло. Когда Таран стал смывать ее, у него на глаза вдруг слезы навернулись, чего с ним давненько не бывало.

Вот уж действительно ни черта не поймешь. Ну, кто она ему была? Никто. Чужая, психованная, старая (Тарану все бабы старше двадцати пяти казались пожилыми), проститутка, которая взялась невесть откуда. Он не ее выручал там, на скошенном лугу, себя спасал. И потом сам не рад был, когда она после укола беситься начала. Но вот поди ж ты — грудью его от ножа закрыла… А он ничем ей не помог, ничем! Надо было туда в огонь броситься, самому изжариться или ее вытащить! А он сбежал, испугался за себя, поступил, как… Дашка продажная. Да, именно так!

Ненависть к самому себе так и забушевала в Тарановом сознании, заодно перемешиваясь с не менее сильной, хотя и притупившейся за последние часы ненавистью к Даше. Все беды, вся боль, вся мерзость от нее, заразы! Она, стерва поганая, тварь вонючая, его во все это втравила! Обманула, продала, вынудила стать убийцей, потом опять продала! Ладно, хрен с ними, с бандитами, которых из-за нее уже почти десяток на тот свет отправился, хотя они тоже люди и помирать не хотели! Но ведь она и таких людей, как Крылов и Душин, погубила. С Крыловым, правда, Таран мало общался, но если он был другом Душина, то, несомненно, был человеком прекрасным. Таран свято верил в поговорку: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты». Таран впервые в жизни не в кино увидел и не в книжке прочитал, как ведет, себя перед смертью настоящий человек, настоящий мужчина, настоящий боец. Хотя он только сутки знал этого отставного офицера и до боя на ферме двумя словами с ним не обмолвился, но то, как он умирал, Юрка видел своими глазами. И теперь все надежды Тарана были связаны с тем телефоном, который ему дал перед смертью Алексей Иванович.

И вот такого человека, который во сто тысяч крат лучше, чем она или сам Таран, проклятая Дашка погубила! Подло, мерзко, в «благодарность» за проявленную доброту, за ужин и кров, который им предоставили в трудную минуту. Хотя Душин мог бы их и на порог не пустить! Не пустил бы — и был бы жив сам, и Крылов тоже. И он, Таран, сейчас бы не чувствовал своей вины перед ними…

— Юрка! — постучала Веретенникова в дверь ванной. — Я тебе тут бельишко нашла, около двери на стиральную машину положила. Приоткроешь дверь, руку протянешь — и возьмешь. Ты меня слышишь, а?

— Слышу… — глухо отозвался Таран, перешагивая через борт ванны. Вытерся осторожно, стараясь болячки не повредить. Потом достал со стиральной машины майку и трусы. Еще и шлепанцы обнаружились, видать, Надькиного папаши.

— Ну, ты уже оделся? — поинтересовалась хозяйка.

— Вроде да… — отозвался Таран. — Ежели б еще треники нашлись, тогда б совсем хорошо было.

— Нету, к сожалению, — вздохнула Надька, выходя из кухни, где, судя по запаху, яичница жарилась. — Ой, да ты ж весь избит!

— Ерунда… — поморщился Юрка.

— Слушай, давай я тебе хоть йодом ссадины помажу! Загноиться ведь могут.

— Нечего мазать, я уже сутки так хожу, ничего не гноилось… — проворчал Таран. — Э, а где мои вещи?!

— Я их к себе в комнату унесла, в шкаф спрятала. Не лежать же им в прихожей?

— А к тебе кто-то зайти собирался? — спросил Таран настороженно.

— Вообще-то нет. Может, конечно, Майка зайти, но ближе к вечеру. Она же знает, что я с ночи пришла.

— Так ты небось спать хочешь, — заметил Таран, — а я тебе хлопот наделал…

— Ничего ты не наделал! — заторопилась Веретенникова. — Во-первых, меня сегодня раньше времени с работы отпустили, а во-вторых, у меня вообще два дня отгула. Так что отосплюсь.

— Телефон у тебя есть? — спросил Юрка.

— Есть, а что?

— Мне, может быть, позвонить придется… — Таран не знал, стоит ли говорить об этом Надьке и стоит ли звонить с се телефона.

— Ну и звони, если надо.

— Спасибо. Это мне не сейчас, попозже понадобится… Слышь, а ты вообще-то не боишься меня пускать? Тем более ничего не спрашивая…

— Не-а, — ответила Надька. — Я знаю, что ты ничего плохого сделать не можешь. А спрашивать я не люблю. Захочешь — сам расскажешь, не захочешь — твое дело… И вообще, иди есть. Яичница на сковороде, с колбасой жареной. Чайник тоже закипает. А я пойду душем окачусь.

На кухне Таран быстро разобрался. Он был не очень голоден и съел ровно половину яичницы, оставив вторую половину радушной хозяйке. Как раз в то время, когда он допивал чай, вернулась Надежда, розовенькая и свеженькая, в халатике и с распущенными по плечам темно-каштановыми волосами, подсушенными феном.

А тебе так лучше, — расщедрился на комплимент Юрка.

— Спасибо, — неожиданно строгим голосом ответила Веретенникова. — Можно спросить, что это за дрянь?

И она показала Тарану оранжевую аптечку, которую тот забыл на умывальнике.

— Открывала? — поинтересовался Юрка.

— Да. Ты что, колоться стал?

— Нет. Автомату ты меньше удивилась…

— Я и про чемодан ничего не спрашивала. Даже не пробовала взглянуть, сколько в нем денег лежит.

— Денег там нет.

— Могу поверить. Но вот эти тюбики…

— Надь, ты ж только что говорила, что веришь, будто я ничего плохого сделать не могу.

— Говорила, потому что этой аптечки не видела. Автомат ты мог у бандитов отобрать, это я уже сама за тебя придумала. Так, для самообороны. А зачем наркоту взял? Сам не колешься, значит, торговать собрался?

— Нет. Понимаешь, это совсем новый наркотик. К нему с одного раза привыкают… — произнес Таран немного сбивчиво.

— Ты сам, что ли, укололся?

— Сдурела?! — возмутился Юрка. — Нет, конечно! Просто я видел, как он действует… В общем, это все надо с самого начала рассказывать, а мне не хочется тебя грузить. Понимаешь? Если ты хоть где-то случайно сболтнешь, то можешь в нехорошую историю влипнуть. Как я влип…

— Юр, — не очень обидчиво произнесла смягчившаяся Веретенникова. — Я знаю, что ты меня считаешь болтушкой. Не хочешь говорить — твое дело. Но если ты действительно влип, то тебе, может быть, какая-то помощь потребуется. Я уже догадалась, что ты не от хорошей жизни на чердаке прятаться собрался. И даже не от того, что у тебя родители опять нажрались. Я даже не спрашиваю, почему ты ко мне пришел, а не к Даше своей любимой…

— Даша оказалась дрянью, — хмуро произнес Таран. — Такой, что и представить себе не можешь!

— Почему? — пожала плечами Веретенникова. — Запросто могу… Ты ж сам мне не поверил, когда я сказала, что на рынке ее видела за день до того, как ты у меня сотню ей на цветы одалживал… Только я тогда одну вещь постеснялась сказать. Она не одна приходила. С ней был мордастый такой, крутой. А Зыня, охранник наш, ну тот, которого ты дубасил, сказал: «Это сам Коля Моргун, весь „дырочный бизнес“ в городе держит, говорят!» На «мерсе» подъехали. Зашли в дирекцию рынка ненадолго, а потом укатили. Должно быть, Седого искали… Того самого, который тобой восхищался, когда ты Зыню и остальных отметелил.

— И почему ты мне это не сказала? — мрачно спросил Таран.

— Пожалела… — потупилась Надя. — Не хотела настроение портить. Уж больно ты счастливым выглядел! Прямо светился весь!

— От этой твоей жалости, между прочим, я и влип! — в сердцах произнес Таран. — Если б ты мне все толково объяснила, я бы, может, сейчас не ходил с разбитой мордой!

— Ага, — нахмурилась Веретенникова, — нашел, значит, главную виновницу!

— Ну, насчет главной я не говорил… — поправился Юрка. — Главный виноватый я сам. Мне надо было соображать немного, а я только пялился на нее, как дурак, бегал вокруг нее, как собачка на поводке… А она…

Он замолчал, потому что у него слов не было всю злость высказать. Засопел только сердито, барабаня пальцами по столу.

— Дура она, — скорее с сожалением, чем с осуждением произнесла Надя. — Хотя и воображала об себе выше крыши. Эгоистка и дура. Мне ее даже жалко, знаешь ли. Разменялась на пятаки, а твою любовь прозевала… Извини, может, я лишнее говорю?

— Понимаешь, — сказал Таран, — то, что она шлюхой оказалась, — это не главное…

И начал рассказывать Веретенниковой все подряд, без утайки. Все, начиная со встречи на вокзале и кончая тем, когда выпрыгнул из «Газели» рядом с Надькиным домом. Не умолчал ни о Дашке, ни о Шурке, хотя и заметил, что Надежда эти места в его рассказе восприняла отнюдь не спокойно.

— Да-а… — вздохнула Веретенникова. — Я и не думала, что все так серьезно. Так ты, значит, теперь только на этого Генриха надеешься?

— И еще на тебя немного, — нехотя произнес Юрка. — Я, конечно, не думаю, что ты тут же побежишь всему рынку про мои дела рассказывать, но… В общем, поосторожней надо. Я уже как-то привык к тому, что пристукнуть могут, а тебя за собой тащить неохота. Короче, если боишься, я как пришел, так и уйду…

— Куда ты пойдешь? — грустно усмехнулась Надька. — Я еще не знаю, отстираются твои одежки или нет. А если по делу, то тебе весь прикид надо менять. Давай, я к родичам твоим сбегаю?

— Ну, блин, ты и сообразила! — укоризненно произнес Таран. — Если они трезвые, то начнут тебя спрашивать, с чего это я у тебя устроился и не пора ли им деньги на свадьбу копить. А если лыка не вяжут, то, даже если ты им объяснишь, что никому про меня говорить нельзя, обязательно сболтнут. Считай, что к вечеру нас какие-нибудь братки навестят.

— Правда, — виновато покачала головой Надя, — не подумала про это… Ну ничего, на новые тренировочные и майку у меня, наверное, хватит. Тут магазин недалеко, сбегаю…

— Шла бы лучше спать, чем суетиться, — сказал Таран. — Не было у бабы заботы — купила порося! Я, между прочим, тебе еще ту сотню не отдал… За розочки.

— Отдашь как-нибудь все сразу. Если жив будешь… Я тебе на диване в столовой постелю. Подремлешь, может быть?

— Ничего против не имею… Третьи сутки днем сплю, а ночью бегаю. А в магазин не торопись, еще только-только семь часов натикало. Закрыто все.

— Ладно… — сказала Надежда, отчего-то нахмурившись. — Пошла стелить…

Бог любит троицу

Таран примостился на диване, где Надька положила пухлую подушку со свежей наволочкой и две очень свежие простыни. А Веретенникова пошла к себе в маленькую комнату. Такую же примерно, как у самого Юрки.

Заснул Таран быстро, но и проспал недолго. Просто снял нервную усталость, которая у него появилась после всех этих «цирковых номеров» на недостроенной АТС и на складе. Пары часов с семи до девяти вполне хватило. Как-никак вчера в брошенной деревне капитально подрыхал, с утра до вечера.

Открыл глаза, но из-под простыни вылезать не стал. Все же приятно понежиться чистому на чистом белье. Хотя, конечно, дамоклов меч от его головы никто не убирал, но здесь, у Надьки на хате, все-таки была какая-то иллюзия безопасности. Вроде бы никто не мог заметить, как он вошел в этот подъезд, и уж тем более никто не видел, как он зашел к Веретенниковой в квартиру. Молодец, конечно, Надька, добрая, хорошая девчонка! Другая бы, увидев его таким, как он в подъезд зашел, перепугалась бы. Ну а уж домой не потащила бы ни за что. А эта встретила как брата родного. Готова даже на одежду потратиться, хотя знает ведь, что Тарану на возврат долгов денег долго не найти…

Ох, лишь бы только не сглупила нигде по наивности и добросердечию! Да и ему, Юрке, надо с умом себя вести, чтоб ее не подставить. Интересно, у нее постоянный парень есть? А то, блин, еще явится, а тут Таран в одних трусах отсыпается. Неприятно будет насвинячить ей по жизни…

Надька мирно посапывала у себя в комнате. Уютно так, по-домашнему. И как-то невзначай у Юрки промелькнула нескромная такая и очень несвоевременная, может быть, мыслишка о том, что он не прочь послушать это сопение рядом с собой. До сих пор он об этом как-то не думал.

Когда эта мыслишка возникла, Таран стал всеми силами гнать ее в шею. Очень уж это по-хамски получается: напросился на постой, пожрал на халяву, вымылся, выспался, а теперь еще насчет потрахаться заинтересовался. Хотя, в отличие от всего остального, ему это не предлагали. И вообще, Дашка с Шуркой — при всех своих нравственных различиях — шлюхи. Просто Дашка подлая и хитрая, а Шурка несчастная и простодушная. А Надька — не такая. Рынок, конечно, не институт благородных девиц, но и не бордель. Витька Полянин, который неподалеку от нее в ларьке работал, помнится, говорил, что Надька — дура, мол, была б кое с кем попроще, так и зарплату бы повыше получила, и ларек повыгоднее. Наверное, могла бы Тарану и про Зынины приставания ничего не говорить. Тем более если б Зыне уже отломилось чего-то. Хотя с парнями ее Юрка видел не один раз, но то все были прогулочки в детское время. Впрочем, хрен ее знает… Дашу он и вовсе ни разу с другими пацанами не видел, а что в итоге оказалось?!

Опять эта чертова Даша гадит! Мало того, что она Тарана надувала безбожно, мало того, что в авантюру втравила, мало того, что Крылова с Душиным предала, так она еще и в душе у Юрки напакостила. Сперла все то чистое, доброе, что там было, и подложила, извините, завафленное какое-то… Ведь Таран, пока ее любил, конкретно ни о постели, ни о том, как и куда ей вставить, можно сказать, и не думал вовсе! То есть мечтал, конечно, но как-то расплывчато, и полагал, что все это будет когда-нибудь потом. А когда сидел с ней рядышком и разговаривал, то старался ни на ноги не смотреть, ни даже на руки, если они были обнажены хотя бы по локоть. Смущался, блин! Боялся, что она, которая уже тогда была стерва траханая, его уличит в низменных помыслах, биомать!

А теперь что? Лежит Таран, которого Надька по доброте душевной приютила и на диванчик ему простынки постелила, и размышляет про себя, что у Веретенниковой сиськи покрупнее, чем у Даши, и, должно быть, посвежее, чем у Шурки. Сравнивает задницы, бедра, ляжки, животики. Само собой, прикидывает, а какова она, Надька, будет, ежели ее раком поставить… Тьфу! И это при том, что она ему никаких знаков внимания до сего дня не выказывала, окромя ни к чему не обязывающих и ни шиша не обещающих предложений прогуляться на дискотеку, чтоб послушать лопотню диджея Фини, про которого все говорят, что он пидор, а потом несколько часов стадом потрястись под какие-нибудь мелодии, в которых ни хрена путевого нет — одни децибелы.

Вот гадина Дашка, а? Сама ему в душу, извините, насрала, но при этом даже в свое отсутствие — чтоб ей Жорины братки матку вывернули! — заставляет его, Тарана, соизмерять свои чувства с теми, которые он к ней в лучшие времена испытывал.

Таран аж зубами скрипнул. Да, он и стихи писал, и портреты Дашкины рисовал, и даже книжки читал, чтоб хоть чуточку поумнее выглядеть по сравнению с интеллигентной Дашей. А Шурке, благодаря которой он здесь лежит живой и относительно невредимый, ничего не писал. Просто трахал, чтоб усмирить этот чертов наркотик. И Надькин портрет не рисовал, хотя, может быть, она уже тем, что Тарана в квартиру пустила, это заслужила.

Вот так, оказывается, Дашка, которую, возможно, бандюки уже удавили — туда ей, суке, и дорога! — настолько прочно у него в башке прописалась, что ее оттуда хрен выгонишь. Ее ехидный голосок, типа того, каким она говорила после побега со свалки, так и звучал у Тарана в ушах, прямо будто вживую слышался: «Ну что, птенчик, на Наденьку облизываешься? Ай-яй-яй! Конечно, она девочка аппетитная, гладенькая, кругленькая, помоложе меня на два года. Может, даже целочка, а? Поди проверь, это же близко совсем… Вдруг не прогонит? Или ты думаешь, что ей надо сперва поэму написать? Напиши, лапуля, пошкрябай бумажку. Хочешь, первую строчку подскажу? Как ты мне писал, помнится: „Нету краше милой Даши!“? Клево, до сих пор балдею. А ей напиши так: „Нету бляди, лучше Нади!“ Современно, страстно и со вкусом. Или портретик нарисуй — с членом во рту. Как это выглядит, ты знаешь, я показывала…»

Таран аж выматерился шепотом и повернулся на другой бок, чтоб всякая дурь не лезла в голову. Но и на этом боку всякие грешные мысли проскальзывали, и уже отчетливо рисовались картиночки из недавно пережитого, где вместо Дашки и Шурки фигурировала Надя. Очень соблазнительные и манящие… И что особенно противно — неистребимые. Потому что чем больше Юрка старался их отогнать от себя, тем настырнее они снова показывались. Ну и, конечно, всякие там безусловные рефлексы проявлялись — короче, шишка вскочила и торчала самым бронебойным образом, не поддаваясь никаким словесным уговорам и рациональным аргументам. Не призывать же на помощь небезызвестную Дуню Кулакову! Тем более что тут Веретенникова Надя имеется, и очень близко…

Мирное посапывание за стеной неожиданно прекратилось, и Надька заворочалась на своей кровати. Будто ей крошек в постель натрясли. Поворочалась-поворочалась, похоже, подушку переложила, тяжко вздохнула и на какое-то время притихла, но дышала уже как-то не так. Не ровно, а с какими-то перебивками. Не то носом шмыгала, не то вообще всхлипывала. Потом опять поворочалась, снова подушку перевернула и аж с какой-то злостью хлопнула ею по простыне. А потом до ушей Тарана прямо-таки на пороге слуховой чувствительности долетело тихое-претихое и грустное-прегрустное, берущее за душу, как крокодил за ногу:

Милый, милый Юрик!

Ты такой ханурик!

Тарана словно током ударило. Конечно, он уже далеко ушел в стихосложении со времен сочинения «Нету краше милой Даши!» и вообще-то не каждому гражданину мог простить, если тот его «хануриком» обзывал, хотя и не знал точно, что сие слово обозначает. Но интонации, с какими Надежда прошептала в подушку свое самопальное двустишие, явно не рассчитывая, что Юрка его услышит, сказали Тарану гораздо больше, чем тридцать строф, написанных на уровне Ахматовой или Цветаевой.

Он понял, что, сам того не зная, оказался предметом возвышенных чувств, которые заставили девицу из ларька, днями и ночами сидящую за решеткой в окружении бутылок, пивных банок и сигаретных коробок, выслушивающую по сотне тонн мата в день, оторваться от грешной земли и воспарить куда-то к сияющим вершинам. Точно так же, как он когда-то, попав под воздействие Дашкиных чар…

Прямо соловушка какой-то запел в сердце. Все самое грязное, безлюбо-физическое, натоптанное Дашкиными копытцами, будто брандспойтом смыло. Но заодно и тревога появилась, волнение. Не раздавил ли он сегодня Надькины чувства своими откровениями? Ведь сам помнил, как тогда, в самую первую ночь с Дашей, размышлял про «муху в молоке». И как Храм Любви в прах рассыпался, тоже помнил. А ведь казалось — на века строился…

Тот Храм Таран три года сооружал по камешку, по кирпичику. А сдуло его — за шесть секунд. Ну, может быть, чуть побольше. И к настоящему моменту от него камня на камне не осталось, даже фундамент песком занесло. Может, и у Надежды сейчас ее Храм рассыпался? Или потрескался хотя бы. А потому достаточно какого-нибудь неосторожного дуновения со стороны Юрки — и сыпанется он на мелкие кусочки. Тем более что ежели откровенно, то нет у него к Надежде ничего хоть сколько-нибудь похожего на то, что было к Даше. Дружба, благодарность, сочувствие, наверное, нежность, страсть, конечно, но не любовь. Воспользоваться Надюхиной слабостью — это значит обмануть. А Таран сам обманулся, испил горькую чашу разочарования — теперь только плеваться осталось. Очень не хотелось такую же пакость Надьке подкладывать.

В общем, во внутреннем мире Тарана все заходило ходуном. Не то штормяга в двенадцать баллов, не то землетрясение какое-то. То его возносило аж до небес, когда он от всего телесного отрекался, то плюхало в какие-то мутные, пахучие, но теплые и бесшабашные пучины, где не было ничего, окромя сисек, писек и попок.

Само по себе это могло бы еще сто лет устаканиваться. В конце концов Таран понял, что если он сейчас не встанет с дивана и не зайдет к Наде, то у него крыша поедет.

Нет, он шел вовсе не затем, чтоб сразу руками хватать. Надька крепенькая, недаром каждый день ящики с бутылками ворочала. Если плюху отпустит — может надолго все желания отбить. Он поговорить шел, в чувствах разобраться и ее, и своих, и вообще…

Когда поставил ноги на пол, то всякие звуки, долетавшие из Надькиной комнаты, то есть ворочание, шуршание и бормотание, стихли. Даже дыхания ее Таран не слышал. Не напугалась ли? Тем не менее Юрка хоть и не очень уверенными шагами, но подошел к двери. Странно, но почему-то в самый последний момент он отчего-то вдруг захотел, чтоб дверь оказалась запертой на ключ или на задвижку. Тогда бы он вернулся на диван и запросто успокоился. Может, даже сумел бы заснуть.

Но дверь была незаперта. И когда Таран потянул за ручку, то открылась очень легко и даже без скрипа.

Окно было плотно зашторено, но утренний солнечный свет все равно пробивался сквозь щели, и не скажешь, что в комнате царил сумрак или даже полумрак. Все было видно хорошо, и то, что узрел Таран, еще не войдя в комнату, а только приоткрыв дверь, его, прямо скажем, поразило.

Надькин ситцевый халатик был небрежно брошен на спинку стула, а на сиденье лежали алые узкие трусики. Сама Веретенникова, обняв своими полными руками большущую пухлую подушку и отвернув лицо от двери, лежала на животе, вытянув в стрелку сомкнутые ноги. Совершенно нагая и ничем не прикрытая.

Навряд ли ей было жарко под той тонкой простыней, которую она спихнула куда-то к стене. Через открытую форточку из-за штор в комнату струилась утренняя прохлада, до полуденной жары и духоты было еще далеко. И уж конечно, она давно могла бы укрыться, заслышав шаги Тарана. В том, что Надя не спит, он был уверен на сто процентов. Нет, Надька хотела, чтоб он ее такой увидел. Хотя наверняка очень стеснялась, раз лицо отвернула.

Юрку это тоже очень устраивало. Потому что ему не хотелось, чтоб Надежда с ходу увидела, что у него трусы выпятились конусом. А на случай если она все же повернется, Таран присел на корточки у ее изголовья, и подсунул свою левую ладонь под Надину правую, и осторожно притянул к губам…

Поцеловал сперва в запястье, потом в костяшки кулачка, затем мизинчик с остриженным и скругленным ноготком, покрытым багровым лаком, и все остальные пальчики тоже. А левой рукой при этом Таран дотронулся до гладких, еще чуточку влажных волос, осторожно провел по ним ладонью от макушки к шее, погладил крепкие округлые плечики, дошел до лопаток. Ой, какая ж у нее приятная, нежная, прохладная кожа! И какие у нее, оказывается, нежные и душистые ладошки! Земляникой пахнут… Почему Юрке это раньше не было известно, а? Где были его глаза три года назад?!

Известно где — смотрели только на Дашу и больше ничего видеть не хотели. А тут рядом было настоящее чудо, которое накинуло на себя грубоватую масочку с буратинской улыбкой — «рот до ушей, хоть завязочки пришей» — и прятало под этой маской свою грусть, страдания и неразделенную любовь… Может, и гуляло это чудо с кем-то от тоски да одиночества, но втайне все-таки надеялось на то, что наступит счастливый день… То есть сегодня.

Конечно, в чем-то Таран перебарщивал, когда оценивал Надькины чувства. Очень может быть, что из свойственного мужикам, особливо таким молодым, как он, завышенного самомнения. А может быть — оттого, что проводил полную аналогию между Надиной влюбленностью в себя и собственной любовью к Даше.

Но уж очень ему было сейчас хорошо, хотя он еще и на кровать-то к Надьке не взобрался. Наверное, не было того волнения и остроты восприятия, которые были с Дашей в первую ночь, когда вообще все было в первый раз, но зато было какое-то тихое, нежное блаженство, набегавшее плавными теплыми волнами, когда Юрка осторожно прикасался губами к смуглой Надиной руке, постепенно перемещаясь от запястья к локтю, а потом от локтя — к плечу. И при каждом прикосновении чуял легкую дрожь нарастающего возбуждения в ее теле. А ведь он еще ни до чего такого не дотронулся.

— Ущипни меня, а? — тихо попросила Надька не оборачиваясь. — Ты правда здесь или во сне снишься?

— Нет, не во сне… — Юрка нагнулся и, бережно отведя полосы от ее уха, кончиком языка прикоснулся к мочке, украшенной маленькой золотой сережкой с красным камушком.

— А с Дашей ты тоже такой ласковый был? — все тем же голосом спросила несносная Надюха.

— Нет, — сказал Таран твердым голосом, — и ее вообще больше нет, понимаешь? Она больше не существует.

— Ну а с той, второй?

— Там вообще было как в бреду, — нехотя буркнул Таран. — Не ломай кайф, а?

— Ну, понимаешь, — Надька переложила голову на другую щеку, и теперь ее круглое личико с прикрытыми глазами было обращено к Тарану, — мне показалось, будто ты о ней очень нежно говорил…

— Шуру мне жалко, и я ей жизнью обязан, понимаешь?

— Понимаю, — вздохнула Надя, — значит, я у тебя третья?

— Слушай, — уже совсем проворчал Таран, — зачем эти вопросы не по делу? Я ж не спрашиваю, который я у тебя?!

— А зря. Могу сразу сказать — первый, — ответила она. — Устраивает?

Таран не поверил — слишком уж лихо разделась и даже не делала вид, что стесняется. А вот остудить его дурацкими вопросами смогла очень быстро. Та благодать, которая обволакивала его душу, пока он руку целовал, куда-то ушла.

— Нет, — сказал Юрка. — Все это не то…

И, встав на ноги, вышел в столовую. Но до дивана дойти не успел. Бух! Увесистая Надежда обеими ногами спрыгнула с постели и — шлеп-шлеп-шлеп! — звучно топая босыми пятками, побежала за ним. Цап! — и крепко обхватила его сзади. Да, лапки здоровые, сила есть…

— Юричек, — прошептала Надька, прижимаясь к Тарановой майке грудью, — я дура! Мне к языку надо гирю привязывать… Сама все испортила!

— Не все, наверное, — ответил Таран, поворачиваясь к ней лицом. — Но вообще-то язык — вещь серьезная…

Впрочем, продолжать нравоучительную фразу он не стал. Уж больно хорошо Надюшка спереди смотрелась. И глаза глядели так нежно, и блеск слезинок их только украсил. И носик-картошечка задышал как-то очень восхищенно, и губки, трепетно выпятившись, так и потянулись к Юрке. Таран мягко припал к этому пухлому ротику, потом сразу же отпустил его и поскорее снял майку, чтобы кожей, а не тканью почувствовать прикосновение ее грудок. А Надька, просунув пальцы под резинку его трусов и жадно скользнув ладошками по Тарановым бедрам, попросту спихнула их вниз. Потом губы вновь встретились, руки жарко обвились вокруг тел, кожа прижалась к коже… Пухлый Надин животик легонько потерся о Юркину шишку, игриво пощекотал густыми курчавочками.

— Я его бою-усь… — покривлялась Надька, когда Юрка стал настойчиво пятить ее в комнату, к кровати. — Серьезно, страшно же, такой здоровый!

— Не бойся, поместится! — весело прошептал Таран.

— Значит, я третья буду? — произнесла Надька, уже лежа на своей постели. — Это хорошо. Бог любит Троицу…

Странные новости

Когда «мерс» господина Летунова припарковался у ресторана «Маргарита» и его хозяин с сопровождающими лицами направил свои стопы в это солидное заведение, швейцар в белом мундире с золотыми аксельбантами — ни дать ни взять генерал-адъютант его императорского величества, только без эполет! — почтительно пропустил его в фойе. Владельца «Супермарина» здесь хорошо знали. Правда, швейцар — он, конечно, царским генерал-адъютантом не служил, но зато был отставным подполковником погранвойск КГБ СССР — своим профессиональным взглядом приметил, что выглядит Василий Петрович как-то очень пасмурно и мрачно. Словно не пообедать приехал, как обычно, а на собственные поминки. Швейцар, конечно, уже мысленно занес это обстоятельство в будущее оперативное донесение. И время прибытия Васи Самолета тоже зафиксировал четко: как всегда, 12.30, без опозданий и опережений графика.

У Васи Самолета действительно было нехорошее чувство, будто он едет если и не на поминки, то уж точно на собственные похороны. Пожалуй, он даже не предчувствовал, а был прямо-таки убежден в этом. Правда, под словом «похороны» вовсе необязательно подразумевалась физическая кончина. Зато финиш Васиного бизнеса просматривался совершенно определенно.

Вчерашний день, если рассматривать его как единое целое, виделся Васе одним сплошным кошмаром. Самолет, после того, как явился Седой и, забрав себе в подкрепление Гогу, отправился на ферму, конечно, не лег спать и стал дожидаться их возвращения. Само собой, когда истекло откупленное время, всерьез заволновался, даже валидол пришлось сосать. А когда «сваток» из райотдела вышел на контакт и доложил, что ферма горит, а в саду обнаружен труп Панкрата, Вася понял, что хана наступает с неотвратимостью смены дня и ночи. Правда, была какая-то надежда насчет того, что Седой и остальные каким-то образом смылись. Однако ближе к вечеру «сваток» еще раз вышел на связь, сообщив, что после того, как пожарные потушили огонь, под головешками нашлось еще несколько трупов, большинство из которых без длительной экспертизы опознанию не поддаются, но точно известно, что Гога, Микита и Пятак среди трупов присутствуют. «Сваток» также скромно выставил счет на шестизначную сумму в баксах, которая может удержать развитие уголовного дела на точке замерзания и превратить пожар на ферме в последствие взрыва газа от неисправности в электропроводке. У Васи такие деньги водились, но они ему были вовсе не лишние. Конечно, какое-то время он еще мечтал, что Седой найдется и на него можно будет произвести денежный начет, но Седой не находился, и создавалось нехорошее впечатление, что в конце концов его опознают среди обугленных. Еще хуже, ежели он попал в лапы Жоры Калмыка.

В общем, Вася заплатил сам, но это лишь отмазало его от правоохранителей. Куда более серьезные разговоры предстояли с коллегами. К тому же вчера вечером ему позвонил «дядя Вова», заявив, что приглашает его в субботу на дружескую вечеринку в «Маргариту», скромно намекнув, что господин Калмыков жаждет побеседовать с господином Летуновым о делах, представляющих взаимный интерес.

Как ни странно, после этого звонка у Васи немного полегчало на сердце, ибо он понял, что по крайней мере до субботы он еще поживет. Да и сам факт приглашения означал, что смотрящий еще не принял окончательного решения, а желает выслушать обе стороны и лишь после этого вынести приговор.

Впрочем, серьезной надежды, что этот приговор будет оправдательным, Самолет не питал. Если Седой и тот самый роковой чемоданчик угодили к Жоре, то при надлежащей подготовке вопроса обвинения Самолета в подставе и крысятничестве могли бы резко усилиться. Потому что Седой — если он жив, конечно! — может запросто маму родную продать, а не то что Васю Самолета. Несколько дней назад Самолет думал совсем иначе, но после истории с «обознатушками» и убийством лже-Крылова заподозрил Седого в том, что он действовал по сговору с Калмыком. С этой точки зрения, итоги операции на ферме Душина были тому еще одним подтверждением. В общем, Вася ощущал себя наглухо обложенным волком, которому назначили место, куда выходить под выстрел.

До субботы оставалось еще два дня, и Вася мог, в принципе, сменить местожительство. Например, махнуть за ближний кордон, а оттуда — за дальний. Но у него были серьезные опасения, что именно этого от него и ждут «друзья-соперники». Уйти на рывок с воли, если тебя не полюбили братки, намного сложнее, чем спрыгнуть с кичи. К тому же валютно-финансовые резервы были у Васи, мягко говоря, не в лучшем состоянии. С такими надо по миру ходить, а не за кордон мотаться. Тем не менее Вася еще не решил до конца, идти ли в субботу на почти заведомую Голгофу или все же рискнуть уйти в отрыв.

Все поломало нынешнее утро, когда в контору позвонили от смотрящего и добрым женским голосом пригласили сегодня в 12.30 пообедать в «Маргарите». Вася там всегда обедал, но сегодняшний звонок означал, что предстоит незапланированная встреча с «дядей Вовой». То ли смотрящий решил лично побеседовать, дабы разобраться в сути вчерашних событий без третьих лиц, то ли, наоборот, ему стало все ясно как Божий день, и тогда Самолет мог либо вообще не вернуться с этого обеда, или вернуться, но уже совсем другим человеком, которому надо брать кепку и садиться с ней у ворот «Тайваньского» рынка, чтоб просить подаяние.

И еще хорошо, если заставят сидеть с руками и ногами, допустим, как «жертву Чернобыля». Самолет прекрасно помнил судьбу некоего Толи Грека, которому за крысятничество ампутировали две ноги, одели в рваную камуфляжку и отправили в столицу, кататься по метро на инвалидной коляске с табличкой «Подайте инвалиду Чечни!». А Грек ворочал отнюдь не хилыми делами, контора была не меньше Самолетова «Супермарина». Такой приговор был похуже смерти, и Самолет лично для себя решил, что если речь пойдет о том, что выбирать, то предпочтет «Курносую».

В фойе «Маргариты» Васю встретил милый и улыбчивый мэтр, который сопроводил всю «делегацию» на второй этаж, в отдельный кабинет, состоявший из двух комнат, где в одной, побольше, остались сопровождавшие Васю «лица», то есть морды из охраны, а в другую, поменьше, проследовал сам Вася. Там его дожидался смотрящий.

То, что «дядя Вова» сидел за неплохо сервированным столом и предложил выпить за встречу, ровным счетом ничего приятного не говорило. Дружеский совместный обед мог закончиться тем, что Васе тихо вкололи бы шприц-тюбик с какой-нибудь дрянью, и он через полчаса загнулся бы от острой сердечной недостаточности. Или от инфаркта миокарда. Скромно и не привлекает внимания. Смертность от сердечно-сосудистых заболеваний среди, бизнесменов весьма высока.

Рюмку Вася поднимал без опаски — смотрящий наливал ее лично и себе, и гостю из одного графинчика. Водка была приятная, явно законная и не из синтетики.

— Закусывай, Васенька! — озаботился «дядя Вова». — А то захмелеешь раньше времени, а мне нужно, чтоб ты головой хорошо соображал… Разговор серьезный.

— Догадываюсь, хрестный. Я вообще-то к субботе готовился…

— Понимаешь, Васек, как оказалось, в субботу разговаривать не с кем. Несчастье произошло. Жорик наш дорогой сегодня ночью скончался.

— Какой Жорик? — Самолет чуть не поперхнулся нежной исландской селедкой.

— Господин Калмыков Георгий Михайлович, если это его родной паспорт. Тебя это удивляет, я вижу?

Сказать, что это Васю удивило, — значит, ничего не сказать. Самолет попросту выпучил, насколько мог, свои малогабаритные поросячьи глазки. И одновременно испытал нешуточный страх. Ясно ведь, если Жору замочили, то у смотрящего все основания повесить этот труп на Васю. Очень уж четко все укладывается. Хотел подставить — не вышло, прижали — решил замочить…

— Как же это вышло-то? — Вася был чист перед своей совестью и очень не хотел выглядеть в глазах «дяди Вовы» осведомленным человеком.

— А ты, конечно, ничего не знаешь?

— Хрестный, мне никто ничего не сообщал, мамой клянусь.

— Ну что ж, попытаюсь объяснить. Уж очень у тебя лицо озадаченное. Даже хочется верить, что до тебя еще ничего не доходило… Так вот. Вчера вечером наш незабвенный Жора в сопровождении группы товарищей куда-то поехал. «Куда-то» означает, что никто из тех, кто ныне здравствует, в том числе известный тебе гражданин Костыль, ни хрена не знает или не хочет знать, куда именно. В шестом часу утра, по уверению того же гражданина Костыля и по подтверждению правоохранительных органов, Жорина тачка была обнаружена в одной из близлежащих от нашего города рек, естественно, под мостом и в подводном положении. Поскольку Жора еще не настолько богат, чтоб иметь в своем хозяйстве аппарат, способный ездить, летать с моста и погружаться под воду без риска для жизни и здоровья, все члены экипажа были найдены без признаков жизни. Сейчас они мирно лежат на экспертизе и дожидаются итогов вскрытия. Пока достоверно известно, что их не шмаляли, не писали перышком и даже ногами не топтали. Интересно, правда?

— Может, поддали слегка? — осторожно предположил Вася.

— Товарищи разберутся. Хотя, насколько я знаю, Жора не держал водил, которые пьют или тем более ширяются в рабочее время. Ты ведь тоже таких не держишь, верно?

— Естественно…

— Конечно, — смотрящий сделал некое подобие улыбки, — ты сейчас сидишь и трясешься. Потому что думаешь, будто я хочу повесить Жорину кончину на твою кристально чистую совесть. Так вот, дорогой Вася, у меня, как ни странно, нет для этого, выражаясь прокурорским языком, «законных оснований». Если б эта прискорбная история случилась не вчера, а, к примеру, позавчера, я бы почти не сомневался, что это твоя работа, хотя мочить так чисто и аккуратно ты еще не научился.

— Я вообще никого не трогаю, как можно, хрестный! — сказал Вася с искренним убеждением.

— Очень правильная позиция. Не умеешь — не мочи, таков закон космоса. Именно поэтому у меня есть серьезные предположения, что этим делом занимались куда более тонкие и интеллигентные люди, которых в нашей области попросту не водится. А теперь поведай мне, Васенька, за каким таким «ядерным чемоданчиком» ты посылал Седого на ферму к ныне покойному господину Душину?

— Хрестный, — проникновенным голосом произнес Самолет, — говорю как на духу: Седой себе эту командировку сам придумал. Позавчера, под утро, я уже домой приехал и спать собирался, вдруг приезжает Седой, как с кола сорвавшись, и начинает бормотать, что девка и пацан, которых мы были обязаны предоставить Жоре для разбора полетов, оказывается, сховались у Душина на ферме. Причем девка то ли от большого ума, то ли от сексуальной неудовлетворенности, сама прибежала прямо к Седому и сообщила, что там же, на этой ферме, временно проживает господин Крылов с чемоданом разных неприятных документов. Ну, я и решил эту инициативу поддержать… Дал Седому в помощь Гогу и еще трех ребят. Наверное, вы лучше моего знаете, что дальше было.

— Знаю, — кивнул «дядя Вова». — Хотя многое следует уточнить. Например, объясни мне, Василий Петрович, хотя бы кратко, что бы ты лично стал делать, если б этот кейс попал в твои мужественные руки?

— Сказать по правде, хрестный, я тогда об этом не думал. Я ж и сейчас не знаю, что там лежало. Наверное, поглядел бы, а потом передал вам на рассмотрение.

— Вась, — заговорщицки подмигнул смотрящий, — а не было у тебя такого нескромного желания зажать этот кейс и потом пугать кого-то этими бумажками?

— Как можно?! — с оскорбленной миной на морде произнес Вася. — Вы меня за фуфло держите, хрестный? Огорчительно…

— Ладно, оставим этот вопрос. О Седом ты, конечно, не в курсе дела?

— Нет… С тех пор не видел. А вы в курсе?

— Не могу сказать точно. По Жориному выходит, что его надо опознавать среди тех горелых костей, которые там, на ферме, остались. Но есть и такое мнение, что он где-то бегает, притом с тем самым чемоданом. Потому что два моих паренька, которые этой ночкой катались по лесу с одной девушкой средних лет, нашлись этим утром на лесной полянке опять же без признаков жизни. Грибник один напоролся и в милицию настучал, а оттуда и мне весточка пришла. Но с этими парнями все проще — их простучали из автомата, причем, как ни странно, из того, который уже стрелял и в пулегильзотеке отметился. Похищен был у какого-то старшины ППС три года назад, а засветился по убийству предпринимателя Ларионова в позапрошлом году. Пульки в теле остались. Конечно, менты еще не докопались, кто этого Ларионова мочил. Но я-то знаю…

— Хрестный, я ни при чем! — У Васи от этой жуткой несправедливости глаза на лоб полезли.

— Верю, Вася, верю! Только не говори, пожалуйста, что этот автомат давно выбросили, продали и ты его в своей конторе не числил. На ферме он стрелял, это точно. Из яблонь уже такие же маслинки поковыряли. Так где Седой, а?

— Ей-богу, не знаю, хрестный!

— Удивительно, но я так и думал! — с издевочкой хмыкнул «дядя Вова». — Конечно, судя по россказням Костыля, сбежал не Седой, а пацан, которого Седой при помощи одной хорошей девочки наводил на Крылова, но пострадал совсем другой кореш. И самое смешное, Костыль хочет мне впарить мысль, что кейс тоже унес этот шпаненок. Дескать, они с Душиным лежали в одном подвале, товарищ майор ему рассказал про тайник и так далее… Ты в это можешь поверить, Самолетик?

— Сложно, — сглотнул Вася, догадавшись, что «дядя Вова» шьет ему сговор с Костылем и Седым. — Я бы лично такому пацану не стал доверять кейс.

— Правильно. Прежде всего потому, что он пацан. А во-вторых, куда он с этим кейсом денется? Шантажировать нас будет? Или в милицию отнесет?

— Вообще-то, Душин мог ему подсказать, куда отнести… — осторожно произнес Вася, опасаясь сказать что-нибудь, могущее усилить подозрения смотрящего.

— Вась, — презрительно произнес «дядя Вова», — не смеши мою задницу! Душин — никто. Да, служил в спецназе, воевал в Чечне, Афгане и еще где-то. Но он не мент и не комитетчик. Если б он на внештатке был — мы бы знали. Если б он хоть с одной конторой типа твоей или Жориной был повязан — мы бы знали. И если б мальчик принес чемоданчик хоть ментам, хоть эфэсбэшникам, хоть облпрокурору лично в руки — мы бы тоже знали.

— Может, он вслед ему в Москву его отвезти?

— Хорошая мысль, — иронически-одобрительно кивнул «дядя Вова». — Сам придумал, поди-ка? Жалко, что с Костылем не согласовал. Костыль утверждает, что некий браток, именуемый Чалдоном, который уже однажды упускал этого паренька с девушкой, прошлой ночкой видел этого пацана на машине с бабой. Той самой, что каталась в «Тойоте» с двумя моими разгильдяями. Там какая-то супер-детективная история: как этот самый Чалдон на «уазике» «Тойоту» догнал, потом перевернулся с другом, друг погиб, Чалдон живым остался. И, что уж совсем странно, пацан и баба якобы посадили Чалдона в машину, довезли до города и даже в травмпункт сдали. Но еще интереснее, что после вполне обычного для нашего города пожара в старом деревянном доме на улице Некрасова обнаружен обгорелый, но уже опознанный труп гражданки Терещенко Александры Михайловны, прописанной в этом самом доме. А эта самая гражданка, как ни странно, погибла не от огня, а от ножевого удара в грудь и пулевого ранения в голову — должно быть, контрольного! Но еще более странно, что пистолет из которого милую даму отправили к праотцам, друг мой Вася, является не абы каким, а табельным «Иж-71» все того же Чалдона. А «Тойота» тоже сгорела, и в ней нашлись хоть и изуродованные, но вполне узнаваемые стволы тех самых несчастных ребят, что были убиты, на полянке. Так где Седой, Васенька?!

— Не знаю я! Век воли не видать! — буквально взвыл Вася. — Видел кто-нибудь Седого? Нет! Я лично Чалдона не знаю, с Костыля за него спрашивайте. Или самого Чалдона колите, если он врет насчет пацана и Седого покрывает. Я-то при чем?

— Милый Вася, — жестко глядя на подмандатного хлопца, осклабился смотрящий. — Пока я позволяю себе считать, что ты ни при чем. Потому что, если я считаю, что «при чем», люди перестают жить. Готов поверить, что этот самый Таран Юра совершил все вышеупомянутые преступные деяния по молодости и глупости или от отсутствия в современной школе комсомольской организации. Если, конечно, он жив-здоров и бегает по городу со своим «ядерным чемоданчиком». Вот тебе его домашний адресочек и адреса его друзей. Бесплатно! Думаю, что этого списочка хватит, и во субботу, день ненастный, ты мне лично привезешь кейс. Где ты его возьмешь — мне начхать. Куда денутся Седой или этот самый Таран — тоже. Важно, чтоб я их больше не видел, а кейс был у меня со всем содержимым. Учти, я могу проверить, все ли в нем лежит и не использовал ли ты что-нибудь на подтирку. Я четко знаю, что в нем содержалось, понимаешь?

— Понимаю, хрестный.

— Ну, вот и хорошо. Теперь прими на посошок — и катись отсюда. Время пошло!

Звонок Генриху

— Хи-хи-хи-хи! Ой, не могу! Юрка, не хулигань! Ну, псих! — Надежда заливалась звонкими и счастливыми хохотунчиками. Прямо колокольчик серебряный, а не девушка.

Впрочем, девушкой она уже не являлась. Третий час тому пошел, оказывается. Всего-навсего!

Не соврала она, подарила Юрке безо всяких долгих платонических воздыханий, ухаживаний и каких-либо серьезных обязательств то, что хоть и здорово утратило первоначальную ценность со «времен очаковских и покоренья Крыма», но все же очень интересует мужиков, ибо им всегда приятно быть первыми. А тем более — таким парням со спортивным характером, как Юрка.

Правда, многие молодцы, заполучив в лапы девственницу, ничего, окромя кобелиной гордости, по этому случаю не испытывают. Таран, конечно, такую гордость тоже испытывал, но не только ее.

Вся любовь, преданность, нежность, которые, строго говоря, копились в Юркиной душе для Даши, выплеснулись на Веретенникову. Хотя утром, переступая порог ее квартиры, Юрка считал эту девчонку самой обычной одноклассницей. Он мог бы сегодня забежать совсем в другой подъезд или разминуться с ней по времени. И даже после того, как встреча произошла, Таран запросто мог отказаться к ней зайти. А потом, когда, подремав два часа, проснулся, мог бы не обратить внимания на Надькины вздохи за стеной или постесняться заглянуть в комнату. Наконец, после того, как Надежда своим дурацким вопросом его остудила, он мог бы надуться и послать ее к черту. Тогда ничего не было бы. Они бы так и остались просто знакомыми, Надькины чувства к Тарану со временем охладели бы или даже переросли в неприязнь, а он небось так и остался бы убежден в том, что никто его никогда не любил по-настоящему.

По счастью, Его Величество Случай все решил по-иному. И хотя Надежда если не умом, то подсознанием догадывалась, что все ласки, поцелуи, нежные слова составляли, так сказать, «приданое для Даши», она все эти догадки не высказывала, а, наоборот, запрятала так глубоко, как только могла. И о том, что она — третья, тоже постаралась забыть. Ей было гораздо важнее то, что Таран, о котором она мечтала гораздо дольше, чем Юрка о Даше, — чуть ли не с пятого класса, как ей самой казалось! — все-таки с ней. Хотя ей временами казалось, будто шансов у нее никаких и этот обормот бесчувственный будет по-прежнему обожать эту «прости Господи» Дашку, ни черта не видя и не слыша.

Даже все извечные для дам первоначальные неудобства «пуска в эксплуатацию» проскочили для Надежды почти незаметно и ничуточки не омрачили ее восторга. Тем более что Таран не сразу приступил к долбежке, а несколько томительно-прекрасных минут посвятил самым нежным и осторожным ласкам, от которых Надька запросто могла бы кончить еще до потери невинности…

А потом оказалось, что в ней цистерна страсти была спрятана. Или даже целый танкер. Такой горючей и взрывучей — обалдеть! И между прочим, вполне искренней, естественно-натуральной, а не липовой, профессионально-отрежиссированной, как у Дашки с ее актерско-порнографическим талантом. Таран, хоть и не имел особо большого опыта, сразу расчухал, чем одно от другого отличается. Он что-то похожее у Шурки видел, но там все от ширка шло, от иглы, тоже, в общем, не настоящее. Надька же безо всякой дури горела, как нефтяной факел, и Таран в этом бешеном, но сладком огне купался, плавал, летал, сгорал дотла и снова воспламенялся.

Самое удивительное, откуда силы брались! Удивительно, но Веретенникова, топая домой с «Тайваня», мечтала только об одном — позавтракать и отоспаться всласть. Как обычно, ей пришлось всю ночь зевать, слушая унылые рассказы Зыни насчет рок-групп и просмотренных по видаку боевиков, а в промежутках между этим — отпускать алкашам-полуночникам бутылки, выбивать за них чеки и думать лишь о том, как бы не обсчитаться. В мирное время Надька могла бы и десять часов подушку давить. Таран, после всех своих приключений, тоже, по идее, должен был быстро сдохнуть — все-таки мужская работа в этом деле поинтенсивнее! — но ничего такого не произошло. У него полностью срабатывала известная застольная приговорка: «Между первой и второй — перерывчик небольшой!» Только тут, вестимо, не о рюмках шла речь, а о палках…

Дорвались, одним словом. Было даже такое впечатление, что им вообще остановиться не удастся. Потому что чем дольше бесились, тем больше хотелось беситься. И если в «перерывчик» между «первой и второй» они только нежно поглаживали друг друга, сохраняя серьезность и скромно улыбаясь друг другу, то между «второй и третьей» уже куда более нескромно и откровенно щупали и лапали друг друга за все самые интересные места, катались по кровати и приглушенно хихикали. А между «третьей и четвертой» стали громко ржать, щекотаться, щипаться, кусаться и шлепаться.

Сейчас дело шло к пятому разу. Надькины хохотунчики сыпались по поводу того, что проделывал Таран. Дело в том, что Юрку вдруг жутко заинтересовало, как устроено самое главное Надюхино место. Веретенникова вальяжно развалилась на простыне, разведя круглые коленки в стороны, а Таран, пристроив стриженую башку между ее ляжками, распутал и расправил каштановые курчавинки пальцами, затем мягко растянул нежные краешки щелочки и стал внимательно изучать алые, липкие складочки и вдыхая — как ни удивительно, с наслаждением! — весьма неоднозначные по восприятию здешние ароматы. Насмотревшись вдоволь, он еще и нос туда всунул, а потом — совсем уж неожиданно для себя! — отважно лизнул гладкие, солоноватые краешки.

— Ой, псих! Юрик, перестань! — счастливо заливалась Надька, поглаживая его по голове. — Ха-ха-ха! Ну, пусти же… А потом в губы целовать будешь! Фу-у! Может, ты и попку полижешь? Ой, не надо! Прикажи дураку Богу молиться — он и лоб расшибет! Ну какой же ты баловастик, в самом деле!

Но Тарзан уже перевернул ее на живот и стал целовать гладкую, крепкую попу, бормоча:

— Надюшечка… Я тебя всю люблю! Каждую клеточку, каждый миллиметрик! Какая ты нежненькая, сладенькая, хорошенькая!

— Сумасшедший… — тяжко простонала Надежда. — Я умру с тобой! От счастья…

И она, резко обернувшись, крепко сцапала Юрку, обхватив ногами и руками, жадно впилась ему в губы, заскребла ноготками по лопаткам.

— Я съесть тебя хочу! — прорычала она, как тигрица, едва оторвавшись от Юркиного рта. — Растерзать, на фиг!

Опять пошло-поехало…

После этого, пятого раза они наконец-то умаялись и задремали. А Юрка вообще заснул и часа три проспал. Потому что когда открыл глаза и глянул на часы, то увидел цифры 16.12.

Лежал он по-прежнему голышом, но под простынкой — Надежда позаботилась. Сама Надежда ворочалась где-то на кухне, готовила чего-то. Юрка в трусах и майке пошел осведомиться, чего именно.

— А я в магазин сбегала! — доложила хозяюшка. — Джинсовый костюм тебе купила. И футболочку новую. Померяй!

— Как будто на меня шили! — восхитился Таран. — Нормально смотрится, да?

— Зря, что ли, я тебя во всех местах измеряла? — хихикнула Веретенникова. — Глаз — алмаз!

Юрка благодарно поцеловал ее и пробормотал виновато:

— Надечка, ты не сомневайся… Я отдам обязательно.

— Не нуди ты с этими деньгами! — нахмурилась она. — А то обижусь.

— У тебя ж они не лишние, наверное? — произнес Юрка.

— Оставь, говорю, этот разговор. Потом как-нибудь сочтемся…

Первое Надька, конечно, готовить поленилась, зато нажарила картошки с мясом, и они за обе щеки умяли все это прямо со сковородки. Потом еще чайку попили. Уютно так, по-домашнему… Юрка впервые подумал о том, что если ему и суждено когда-нибудь жениться, то только на Надьке. Правда, перспектива эта показалась ему ужас какой далекой, когда вспомнилось совсем некстати, в каком подвешенном состоянии он сейчас находится.

— Ты что загрустил? — спросила Надежда, обеспокоенная, должно быть, тем, что на роже Тарана отразились его проблемы.

— Звонить надо, — мрачно произнес Юрка, — позабыл я с тобой про все на свете…

— А может, не нужно звонить, а? Фиг его знает, что из этого выйдет. Может, отсидишься здесь, у меня? Может, позабудут про тебя, а?

— Надь, — очень серьезно сказал Таран, — это братва. Они ничего не забывают. Пока этот кейс здесь — хорошего не жди. Вычислят — сюда придут. И милиция, между прочим, тоже меня ищет, может быть. А Душин говорил, что ментам тоже этот чемодан отдавать нельзя. Потому что они с блатными повязаны, и как раз тут, в кейсе, лежит кассета, на которой что-то про эти связи записано.

— Ох, и сука же эта Дашка! — от души произнесла Веретенникова. — Во что втравила! Ух, попадись она мне! Так бы морду и расшибла!

— Не поминай ее, а? — поморщился Таран. — Ей, между прочим, небось уж давно шею свернули. Братки таких паскуд не любят. И вообще — теперь только мы есть. Ты и я. Верно?!

— Ага… — Надька прильнула к Юрке. — Поэтому и отпускать тебя не хочется. Страшно одной будет…

— Ты только носом не хлюпай, ладно?

— А я и не хлюпаю… Тем более что ты еще не ушел. Тебе же сперва позвонить надо.

— Вот я и буду сейчас звонить… — с некоторым волнением в голосе произнес Юрка.

У него даже рука немного дрожала, когда набирал этот впечатавшийся в память телефон — 45-67-23. Главное — не перепутать ответы и вопросы… Не зря Душин так напирал: «Только так и не иначе!» Наверняка ведь не ответят или просто повесят трубку, если он что-нибудь не так скажет. Но и хуже может быть: ответят как-нибудь не так, а Таран пропустит мимо ушей. И придет, возможно, на встречу с собственной погибелью…

— Алло! — отозвался женский голос.

— Будьте, добры, позовите Генриха! — волнуясь, произнес Юрка.

— Его сейчас нет. Что передать? — точно, как обещал Душин, ответила неизвестная абонентка.

— Когда вы его ожидаете? — уже пободрее спросил Таран. Хотя и очень боялся, что баба спросит: «А вы, собственно, кто такой?»

Но ему ответили точно по программе:

— По-моему, он уже подошел! Говорите!

А затем в трубке пророкотал густой бас:

— Ну, кому нужен Генрих?

— Вам привет от Вольдемара! — выпалил Юрка. И опять же жутко боялся, что этот самый Генрих скажет: «Знать не знаю я никакого Вольдемара».

— Извините, — сказал Генрих. — Мне сейчас нужно срочно поговорить с одним человеком. Будьте любезны перезвонить через двадцать минут!

И повесил трубку.

— Блин! — проворчал Юрка. — Похоже, тут облом намечается!

— Послали? — участливо спросила Надя, не уточнив куда.

— Предложили перезвонить через двадцать минут. Занят, видишь ли, товарищ Генрих!

— Ну и перезвони…

— А будет толк? Запросто может спросить: «А кто это, Вольдемар? Не припомню…» А можно ли по телефону говорить, что меня Душин прислал, не знаю. Короче, кое-что подкралось незаметно.

— Не волнуйся! — утешила Веретенникова. — Перезвонишь — это недолго. Пошлют на хрен — будем думать сами, верно? А пока еще чайку попьем!

Юрка погладил ее по спинке, грустновато улыбнулся и вздохнул. Выбора не было. Времени было 16.47, и до 17.07 Таран с Надькой выпили еще по кружке чаю. Сразу после этого он повторно набрал 45-67-23.

— Алло! — ответила та же женщина.

— Будьте добры, Генриха! — произнес Юрка, соображая, надо ли снова следить за тем, правильно или нет произносятся фразы. Но на сей раз Генрих сразу взял трубку сам.

— Слушаю!

— Это от Вольдемара… — не очень толково произнес Юрка. — С приветом…

— Приятно слышать, — прогудел бас. — Хотелось бы встретиться и побеседовать поподробнее. Через десять минут выйдите из подъезда во двор и садитесь на лавочку. Прямо у подъезда. До встречи!

И в трубке запищали гудки.

Юрка только глазами похлопал. Он же не сказал этому Генриху, где находится! Откуда тот узнал, что во дворе около Надькиного подъезда имеется лавочка? И как этот дядька узнает его, если ни разу не видел?

— Ну что? — спросила Надька.

— Не знаю, — пробурчал Юрка, — ерунда какая-то. Говорит, выходи во двор через десять минут и садись на лавочку.

— На чей двор? — вылупилась Веретенникова.

— На ваш…

— Так они, выходит, знают, что ты у меня?

— Получается так, если все это вообще не розыгрыш. Или, может быть, они меня с кем-то из знакомых перепутали?

— Ой, Юрка-а! — забоялась Надежда. — Может, не ходить, а? Может, это бандиты тебя выследили?

— Ну, они бы тогда не стали звонка дожидаться, а на квартиру кого-то подослали. Тем более что телефон этот мне дал Душин перед самой смертью. Он его больше никому не мог сказать после меня. Нет, тут что-то не то…

Но додуматься до разгадок за десять минут Юрка просто-напросто не успел. Они как-то очень быстро протекли. Таран подумал, что, чем маяться и гадать на кофейной гуще, уж лучше сразу решить все вопросы… В 17.15 он сказал:

— Надюха! Доставай мое барахло!

— И автомат тоже? — испугалась Веретенникова.

— А что делать? Тебе оставить? — нервно произнес Юрка. — Сдаваться так сдаваться…

Надька полезла в гардероб и вытащила из-под тряпок «дипломат» и пакет. Таран в это время положил в карман джинсов оранжевую аптечку со шприц-тюбиками. Взял у Надежды вещи и решительно пошел к выходу.

— Ну, до свидания, Надюша… Увидимся, точно говорю!

— Юрчик! — припала она к нему. — Боюсь я…

— Не трави душу! — буркнул Таран и торопливо выскользнул за дверь. Пока он спускался по лестнице, Надежда осторожно поглядела в окно. У них во дворе машин парковалось немного, и она даже знала, кому принадлежит большинство из них. Поэтому серую «Волгу», которая явно была нездешней, она сразу приметила.

Прячась за занавеской, Надежда стала наблюдать и за «Волгой», и за лавочкой у подъезда, которая хорошо просматривалась из окна кухни. Вот из подъезда вышел Таран и сел на лавочку, положив на колени пакет с автоматом, а поверх него — кейс. Почти сразу же после этого из «Волги», стоявшей метрах в пяти от подъезда, вышел молодой мужик. Коротко стриженный, в светло-голубых джинсах, черной рубахе с короткими рукавами и в темных очках. Он неторопливо подошел к лавочке и спросил Юрку:

— Вы от Вольдемара?

— Да, — ответил Таран, хотя голос у этого мужика был совсем не похож на тот, каким разговаривал Генрих.

— Садитесь в машину! — пригласил незнакомец. И Юрка пошел за ним к «Волге». Когда открылась задняя дверца, Надежда успела заметить чью-то ногу в кроссовке, торопливо убравшуюся внутрь салона. То есть в «Волге» сидели не только водитель и парень в черной рубашке, но и еще кто-то. «Чернорубашечник» пропустил Тарана на заднее сиденье, в середину диванчика, а сам сел справа и захлопнул дверцу.

«Волга» тут же покатила к выезду на улицу.

Веретенникова тяжко вздохнула. Ей стало ужасно одиноко и тревожно. Она прошла, шмыгая носом, в свою комнату, плюхнулась животом на неубранную и смятую постель, где они баловались с Тараном и где еще вовсю пахло Юркой, а затем уткнулась в подушку и разрыдалась, как по покойнику…

Генрих-птицелов

Юрка, оказавшись на заднем сиденье серой «Волги» между двумя молодцами, почти не уступающими по габаритам Пятаку и Миките (спереди еще двое таких же детинушек сидело!), почувствовал себя не очень уютно. Тем более что тот, кто его привел к машине, сразу сказал, едва «Волга» тронулась с места:

— Извините, молодой человек, у вас в пакете оружие?

— Да, — сознался Таран.

— Разрешения на него, конечно, не имеете?

— Нет.

— Отдайте его мне, пожалуйста.

Таран отдал — не дожидаться же, пока силой отберут!

— Что в чемодане? — спросил «чернорубашечник», спрятав пакет с автоматом в раскладную дорожную сумку.

— Я могу сказать об этом только Генриху, — произнес Юрка.

— Этот кейс вас просил передать Вольдемар?

— Меня просили передать привет от Вольдемара, — сказал Таран, решив, что называть фамилию Душина пока не стоит. — А был ли тот, кто передал кейс, Вольдемаром или нет — я не знаю.

— Вы в лицо Генриха знаете?

— Нет, — Таран сказал правду, хотя этот вопрос ему не понравился.

После этого носитель черной рубашки вопросов больше не задавал. Серая «Волга» между тем, попетляв по всяким улицам и переулкам, въехала через низкую подворотню во двор небольшого трехэтажного жилого дома и остановилась у входа в подвал, прикрытого сверху жестяной крышей.

— Прошу! — «Чернорубашечник» вылез с сумкой, в которую уложил Таранов автомат, выпустил Юрку с кейсом и указал на лестницу, ведущую в подвал. Остальные тоже повылезали, но остались наверху.

Таран с сопровождающим спустились к ничем не обитой, выкрашенной суриком стальной двери с «глазком», через «глазок» поглядели и открыли дверь, не дожидаясь стука. Сопровождающий пропустил Тарана вперед, зашел сам. Охранник в серо-голубой камуфляжке милицейского образца с нашивкой «ЧОП „Антарес“» на рукаве, с кобурой, дубинкой и наручниками на ремне, запер за ними дверь.

— Сюда, пожалуйста! — «Чернорубашечник» указал Тарану на коридор, уводящий куда-то в глубь помещения. Пройдя по коридору мимо нескольких плотно закрытых дверей учрежденческого вида, но без каких-либо табличек — имелись только бирки с номерами, — Таран и его спутник дошли до конца коридора, где обнаружилась еще одна лестница, уводящая еще ниже под землю. Эта лестница уперлась опять-таки в стальную дверь. Ее тоже открыли без звонка, без стука, и охранник, точно так же экипированный, как тот, что дежурил на входе с улицы, пропустил Юрку в небольшую приемную, где за столом около компьютера и телефакса сидела светловолосая секретарша.

— Здравствуйте! — сказала она, и Таран сразу понял, что это она подходила к телефону.

— Здрассте… — отозвался Юрка.

— Проходите, Генрих Михайлович вас ждет! — приятно улыбнулась секретарша, чем немного подняла настроение Тарану, и указала на дверь с табличкой «Директор ЧОП Птицын Г. М.».

Юрка вошел, следом за ним — «чернорубашечник». Кабинет оказался совсем маленький, у Седого в «Атлете» раза в два просторнее было. А вот дядя лет сорока в сером костюме и синей рубашке, восседавший за столом, был заметно покрупнее не только Седого, но и покойных Пятака с Микитой. Он прогудел знакомым басом:

— Здравствуйте! Присаживайтесь, молодой человек. Я — Птицын Генрих Михайлович, директор частного охранного предприятия «Антарес». Может, тоже представитесь для начала?

— Меня зовут Юра… Таран Юрий.

— Знакомая что-то фамилия… — Птицын наморщил лоб и сдвинул густые, как у Брежнева, брови. — Первенство города среди школьников?

— Да… — кивнул Юрка. — Было дело.

— Понятно. Вы мне, значит, хотели передать привет от Вольдемара? А я, между прочим, не знаю такого человека. Может, назовете точно, кто вас послал?

— Душин Алексей Иванович.

— Душин… — опять наморщил лоб господин директор. — Толстый такой, ниже среднего роста, темноволосый? Лицо такое бледное, с усами?

— Нет, вы что-то путаете, по-моему… — удивился Таран. — Он, конечно, плотный, но не толстый совсем. И рост выше среднего, голова седая, лицо красноватое. И усов у него не было…

— Наверное, спутал! — согласился Генрих Михайлович. — А он что, по-прежнему в милиции работает?

— Вообще-то он фермер… — Таран уже начал беспокоиться.

— Это он вам сам сказал? — прищурился Птицын.

— Просто я у него был на ферме.

— Батрачили?

— Нет, я там прятался… — И Таран, ощущая явное недоверие Генриха Михайловича, взялся рассказывать всю свою историю, начиная с нападения на «лже-Крылова» и кончая своим появлением у Веретенниковой. При этом он старался рассказывать только то, что сам знал наверняка и видел собственными глазами. Все догадки и домыслы оставлял при себе. В них недолго было и самому запутаться, и других запутать. Хотя, честно говоря, особых надежд на помощь этого самого Генриха Юрка не питал. Что эти самые частные охранники могут? Во-первых, они сами немало смахивают на бандитов, а во-вторых, видно по внешности — контора небогатая. Жора и Седой смотрелись куда респектабельней.

Удивительно, но, несмотря на всю серьезность ситуации, Тарану не было страшно. То ли подсознание подсказывало, что, несмотря на суровый внешний вид и подозрительность, Генрих Птицын (Юрку так и подмывало назвать его «Генрихом-Птицеловом») вполне добрый и хороший человек, то ли просто Таран столько всего натерпелся за эти дни, что уже разучился бояться.

Про Генриха-Птицелова Юрка на уроке в школе когда-то слышал, а может, в книжке где-то читал. Помнил только, что был такой король и что правил он в средние века, а вот где — в Англии, Франции или Германии — уже позабыл. Но к Птицыну здорово подходила такая кликуха, во-первых, из-за фамилии, а во-вторых, Таран все время чувствовал в нем охотника, который на Юрку — маленькую, но очень гордую птичку — силки расставляет. Чувствовал, но все равно не боялся. Потому что говорил правду.

Птицын Тарана слушал внимательно и почти не перебивал. Лишь пару раз, может быть, кое-что уточнял. Например, попросил поподробнее описать, как выглядел Валентин Крылов. Потом почему-то поинтересовался аптечкой, которую Юрка сразу же достал из кармана и положил ему на стол. Генрих-Птицелов открыл коробочку, вынул один тюбик, рассмотрел и положил обратно.

Когда наконец долгое повествование Тарана было закончено, он спросил:

— Ничего больше не хотите добавить?

— Вроде больше нечего… — пожал плечами Юрка.

— Вы девушке, от которой сегодня звонили, ничего не рассказывали?

Вот оно что… Но Таран врать не стал:

— Рассказал. Как ей объяснить было, что я пришел с автоматом и с дозами? Сказал…

— Плохо! — произнес Генрих Михайлович. — Не пожалели вы ее! Конечно, может быть, она и получше, чем ваша первая любовь, но от опасности проболтаться женский пол никем не застрахован. Это раз. А во-вторых, те, кто вас сейчас ищет, наверняка до нее доберутся. Допрашивают они жестоко. То, что вы рассказывали насчет беседы на складе, — семечки.

— Я ее предупредил… — произнес Юрка. Вот теперь ему стало страшно. Потому что он чуял, что этот Генрих вовсе не о Надькином здоровье заботится, а прикидывает, может ли от нее потянуться ниточка, которая приведет сюда, в «Антарес». И соответственно, ежели что… Даже думать об этом не хотелось. Получалось, что Таран Надьку подставил. И, пожалуй, похуже, чем Даша — его самого.

— Это детский лепет, молодой человек! — нахмурился Генрих-Птицелов. — В серьезные дела ввязались, а соображаете на уровне пятиклассника. Хотя знаете, что вам лично сейчас грозит. И наверное, догадываетесь, что, принеся сюда все эти вещи, вы мне тоже немалые хлопоты доставите. Между прочим, этот кейс может быть вовсе не тем, который оставил Душину Крылов. Такая идея вам в голову не приходила?

— Не-ет… А каким?

— А таким, в котором мина заложена. Если, допустим, ваш разговор в подполе подслушали и узнали о том, где лежит кейс, а заодно о том, что Душин вас с этим кейсом направил ко мне, то могли быстренько вынуть содержимое и вместо него подложить десяток тротиловых шашек с каким-нибудь простеньким взрывателем. А потом дать вам уйти специально для того, чтоб вы этот кейс принесли сюда, мне на стол.

— Нас никто не мог подслушать! — убежденно сказал Юрка. — Им не до того было. Жорина братва наехала. И потом, тот, кто оставался в кухне, — погиб. Ну и насчет тротила — сомневаюсь я, что они загодя могли его запасти.

— Допустим, — кивнул Птицелов, и глаза его потеплели. — И все же у меня остается насчет вас и вашей последней девушки очень много сомнений. Прежде всего: что с вами делать? Понимаете, наверное, что домой пока дороги нет?

— Конечно. Я еще тогда, когда мы со склада удрали, сообразил. Там найдут, точно. Я только на вас и надеялся…

— Я не Бог. Единственное, что могу предложить вам сейчас, — это уехать из города в одно малоизвестное публике место. Условия жизни — как в армии, может быть, лучше по части кормежки и без «дедовства». Но зато — ни увольнений, ни самоволок. И дисциплина просто железная. Рассчитанная не на детей, а на взрослых людей, которые знают, что делают, и понимают, насколько все это серьезно. И если совсем откровенно — я сильно рискую, предлагая вам этот выход.

— Вы мне не верите? — напрямую спросил Таран.

— Я бы так не сказал. Все, что я от вас услышал, в общем, располагает к доверию. То, что вы мне принесли, — требует обстоятельного изучения. Поскольку вы чемодан не открывали, то даже не знаете, что конкретно там лежит. Насчет бомбы, конечно, я скорее пошутил, чем говорил всерьез, но те документы, которые там находятся, могут быть и туфтой. А туфта может иметь разное происхождение и разное предназначение. Одно дело — если ее подсунули самому Крылову, другое — если пытаются через вас подсунуть мне. Так что все это, как и вашу личность, мы будем обстоятельно проверять. Так что думайте получше. Если согласитесь на мои условия — ходу назад не будет.

— А если не соглашусь?

— Пойдете домой и останетесь один на один с бандитами. Будете ждать, когда придут разбираться. А мне придется здешнее заведение прикрывать. Конечно, есть и более простой выход… Но к нему прибегать я не хочу. Жалко…

Юрка легко догадался. И как-то сразу понял, что вообще-то ни хрена его Генрих не пожалеет. Потому что, убежав от двух банд, он угодил в третью. Это однозначно, как говорит господин Жириновский. Не стоит Юркина жизнь расходов на смену офиса.

— Мне деваться некуда, — ответил Юрка. — Ну а с Надей как?

— Надя… — поморщился Птицелов. — У вас вообще с ней как, очень серьезно?

— Да, — сказал Таран твердо.

— Ты с одной дамой уже прокололся, — напомнил Генрих Михайлович, переходя на «ты». — Уверен в ней? Хорошо подумал?

— Уверен, — упрямо набычился Юрка.

— А в себе? — нахмурился Птицын. — Ну, допустим, дам я тебе сейчас машину, пару сопровождающих, и ты поедешь к ней. Скажешь: «Наденька, собирайся со мной, повезу тебя туда, не знаю куда, где мы с тобой будем делать то, не знаю что!» Думаешь, ты такой неотразимый, что девка за тобой как собачонка побежит? От мамы с папой, от отдельной квартиры, от работы, от друзей и подружек? Вполне может статься, что у нее лучше выбор есть…

— Пуля, что ли? — произнес Таран без обиняков. — Вы ж ее убьете, верно? Потому что не захотите, чтоб она к ментам или к Жоре Калмыку попала.

— Хм… — произнес Генрих Михайлович. — Насчет пули ты, конечно, упрощаешь, но в общем, конечно, не хотелось бы мне, чтоб она об этом чемодане рассказывала. Да и о твоем звонке. Ты два раза набирал номер, она могла хотя бы первые цифры запомнить, а это уже неприятно… Но не будем сразу о грустном. Погляди с другой стороны. Если допустить, что ты ее уговоришь ехать туда, куда я хочу тебя отправить, то будешь отвечать за нее головой. Как за самого себя. И серьезно отвечать, понимаешь? А уговорить ты ее сможешь в двух случаях: либо если она любит тебя до безумия, либо если она легкомысленная дура, которая через два дня захочет оттуда сбежать. Ты меня понимаешь, юноша? Ежели она сбежит и наделает нам хлопот, виноват будешь ты. А то, что она оттуда сбежит, — это почти сто процентов. У нас там нет дискотек, кафе-мороженых и баров, там все сурово и строго, как в воинской части. К тому же номера с ванной и двуспальной кроватью у вас не будет. Видеться тоже придется нечасто. Она будет жить в комнатке с четырьмя другими бабами, которые уже притерлись друг к другу. Как ее встретят — неизвестно. Понимаешь? А у нее жизненного опыта еще немного. Не так скажут, не туда пошлют — и пойдут обиды. Еще один фактор: у нас там семь женщин и не один десяток мужчин. Не в обиду тебе будь сказано — есть намного поздоровее, поумнее и повзрослее тебя. Увести ведь могут! Готов к такому повороту? Я уж не говорю, что она, возможно, не очень подойдет для того, чем ее там заставят заниматься. А нахлебников у нас там не держат. Кем она работала?

— Продавщицей на рынке… — произнес Таран сумрачно.

— Ну вот, а у меня там никакого ларька-чипка нет. Мне повариха нужна, причем толковая. Готовить она умеет?

— Умеет, — сказал Юрка. — Знаете, Генрих Михайлович, если человеку объяснить, что у него нет другого выхода, всему научиться можно.

— Наивный ты парень все-таки, — усмехнулся Птицелов. — Если б все так просто было, мы бы сейчас при коммунизме жили…

Юрке сразу показалось, что Генрих Михайлович произнес слово «коммунизм» не как символ проклятого тоталитарного прошлого, а как символ светлого грядущего.

— Пять минут тебе на раздумье и выбор. То есть либо ты вообще покидаешь мое учреждение и забываешь все, о чем тут разговаривали, либо прямо отсюда отправляешься туда, куда я тебя направлю, либо заезжаешь к Наде и пытаешься ее уговорить. На это отвожу сорок минут, из них двадцать — на дорогу. Включая время на уговоры и сборы, ты должен сесть с ней в машину ровно через двадцать минут. Ну, через двадцать пять — крайний срок. Родителям может оставить записку, что уехала с тобой в Сочи. Если не уложитесь — ребята уедут без вас. Крутитесь дальше самостоятельно и забудьте этот телефон.

— А если ее, когда мы приедем, дома не окажется? — взволновался Таран.

— Это можно загодя проверить, — сказал Генрих. — Вот телефон, звони. Знаешь ее номер?

— Не помню… — с некоторым стыдом произнес Юрка. Вообще-то он когда-то записывал телефоны одноклассников, и дома, в какой-нибудь записной книжке, Надькин телефон мог найтись.

— Ничего себе! — покачал головой Птицелов. — Надо думать, хорошо ты ее знаешь, если телефона не помнишь! А вот я ее телефон знаю, потому что у меня определитель стоит.

— А адрес откуда узнали? — заодно полюбопытствовал Юрка. — И про лавочку у подъезда?

— Потому что у меня в компьютере есть справочник, по которому можно определить, где какой телефон установлен. Элементарно, Ватсон. Послал машину во двор, они осмотрелись и сообщили мне обстановку. В том числе и о том, что около подъезда лавочка стоит. Ну а потом ты позвонил, и я велел тебе к лавочке выходить — никакой мистики. Ну, будешь звонить? Набирай: 34-89-12.

— А если уже ушла? — нажимая на кнопки, пробормотал Юрка.

— Тогда, значит, не судьба! — осклабился Птицын.

Но в трубке после нескольких гудков отозвался грустный голосок:

— Але!

— Надя, это я, Юрка!

— Юрчик! Ты откуда!

— Надь! Никуда не уходи, ладно?! Я скоро приеду. За тобой! Поняла?

— Поняла… — пролепетала Веретенникова.

— Ну все, жди! — Таран поскорее повесил трубку, чтоб Надьке не пришло в голову задавать лишние вопросы.

Птицын одобрительно посмотрел на Юрку:

— Молодец, все коротко, ясно и без деталей. Но все-таки еще разок подумай, ладно?!

— А чего думать? — проворчал Юрка… — Я уже все понял. У нее и у меня один шанс выжить. Она это тоже поймет, не дура…

— Ну, раз ты так уверен — езжай. Но четко помни — за ее поведение спрошу с тебя. Не пожалей потом, когда поздно будет.

— Не пожалею.

«Мамонты»

Через двадцать минут Таран на той же самой серой «Волге», но только с двумя спутниками — «чернорубашечником» и шофером — уже подкатывал к тому самому месту, где садился в машину.

— Время пошло! — объявил «чернорубашечник», открывая дверцу машины. — У тебя полчаса. Пять минут от себя добавляю.

— Спасибо, — иронически поблагодарил Таран и бегом помчался в подъезд. До Надеждиной квартиры он, что называется, лётом долетел. Позвонил, услышал шаги, потом осторожный голос:

— Кто там?

— Я, Юрка! Открой!

Надя появилась на пороге в джинсах и майке.

— Откуда ты?

— Собирайся! — заскочив в квартиру и захлопнув дверь, выпалил Таран. — Бери самые необходимые вещи, клади в сумку. Надо мотать отсюда побыстрее.

— Куда? — оторопело произнесла Надежда.

— Далеко, отсюда не видно. Матери записку напиши, что уехала со мной в Сочи. Заодно пусть моим позвонит.

— Да я ж на работе не рассчиталась… Какие Сочи на мою зарплату?

— Надюха, насчет Сочей — это треп! Тебе нельзя здесь оставаться, понимаешь? Банда сюда может прийти. За тобой!

— Ни фига себе! Они ж квартиру ограбят…

— Нужно им ваше барахло! Им ты нужна будешь, чтоб потом до меня добраться. Копошись быстрее, а то нас оставят тут! Поняла?

— Вроде поняла… Чего брать-то?

— Белье бери, полотенце, мыло, щетку зубную… — замялся Юрка, потому что не знал, что бабам еще может быть потребно.

— Ладно, уловила. Туфли брать?

— Кроссовки лучше возьми. Может, еще бегать придется.

Надька взялась поспешно собираться, а Юрка все на часы поглядывал: успеет или нет. Успела, погрузила какие-то шмотки в небольшую спортивную сумку, а с кухни похватала хлеб, колбасу и еще какую-то жратву из холодильника, чтоб не пропадала и уложила ее в крепкий пластиковый пакет. После этого начеркала на бумажонке несколько слов, придавила кухонным ножом и оставила на столе. Все это уложилось даже не в двадцать минут, а в пятнадцать, и на запирание двери не больше двух минут потребовалось. Ну, и еще три минуты потребовалось, чтобы спуститься вниз и добежать до «Волги».

— Здравствуйте! — тепло поприветствовал Надежду парень в черной рубашке. — Приятно в нашей тачке такую милую гостью видеть. Меня зовут Сергей. Познакомимся?

— Надя…

— Едем? — спросил сидевший за рулем. — Поторапливаться надо. Я вообще-то терпеть не могу дважды в день на одно и то же место приезжать. Дурная примета!

— Давай, жми! — сказал Сергей.

Сразу же со двора машина покатила совсем в другую сторону. Юрка был готов сейчас ехать куда угодно — хоть на Северный полюс, лишь бы подальше от родного района, где его каждая собака знает. И когда «Волга» выворачивала на ту самую улицу, по которой он утром ехал в кузове «Газели», ему очень не понравилось, что следом на эту же улицу свернула темно-красная «девятка». Очень похожая на ту, которая обогнала его на Симеоновской в тот самый несчастный вечер, когда Даша втянула его в весь этот адский водоворот событий. Номера машины, конечно, Таран не помнил, но какое-то внутреннее чутье подсказывало, что к «девятке» надо приглядеться.

— Сергей, — сказал он «чернорубашечнику». — По-моему, вон ту машину я уже видел.

— Ну? — иронически-недоверчиво произнес тот. — А может, у страха глаза велики?

— Может быть, — поморщился Юрка, которого этот наплевательский тон покоробил. — Но, по-моему, это машина от бригады Седого.

— Не слышал о таком, — хмыкнул Сергей. — Но учту в дальнейшем.

— Через какое-то время водитель произнес:

— А вообще-то «девятка» за нами держится. Он прав, Серега. Может, повертим ее по городу?

— Не надо, — посерьезнев, произнес тот. — Догадаются, что мы их вертим, — могут сменить тачку. Пойдет за нами какой-нибудь белый «жигуль» или еще что-то неизвестное. А так пусть держатся до выезда за город. Там посмотрим, что делать.

— Как скажешь, — степенно согласился водитель..

Юрка уже немного волновался. Ему-то, пожалуй, и впрямь могло только показаться, что эта «девятка» им на «хвост» села. Но тут уже люди поопытнее его то же самое заметили. И хотя поначалу все приняли с иронией, очень быстро изменили мнение.

— За нами что, гонится кто-то? — шепотом спросила Надька у Тарана.

— Может быть, — тоже шепотом ответил Юрка. — А ты, пока я отсутствовал, ничего такого не приметила случайно?

— Нет, пожалуй, ничего, — помотала головой Веретенникова.

— Никто не звонил? — спросил Таран. — Типа: «Извините, я ошибся номером!?»

— Витька Полянин звонил, — вспомнила Надежда. — Спрашивал, пойду я сегодня на дискотеку или нет. А после этого только ты сам звонил, больше звонков не было.

— А когда Полянин звонил? — насторожился Юрка.

— Да почти сразу после того, как ты уехал. Я про тебя, конечно, ничего не говорила. Сказала, что не пойду, отсыпаться буду.

— И часто вы с ним на дискотеку ходили? — спросил Таран.

— Да так, от случая к случаю… Не вдвоем к тому же, — подчеркнула Веретенникова, чтобы Юрка не приревновал, но у Тарана на уме была не ревность. Он знал, что Полянин живет в том же дворе, что и Надька. Только вот не помнил, виден из его окон Надькин подъезд? Дашка знала, где живет Полянин. А что, если Жорины братки его навестили? Витек тоже один в городе остался, отец с матерью в деревне, как и у Надьки. Могли просто припугнуть, а могли и наврать чего-нибудь. Скажем, представиться милицией или еще кем-то, военкоматом, например. Дескать, Таран исчез из дома, не знаешь ли, где он может быть, не заходил ли к тебе? И могли, например, случайно увидеть в окно, как Юрка в машину садился. А потом заставили или просто попросили позвонить Надьке. Зачем? Да просто узнать, дома ли она. И какие у нее планы на вечер. Но почему они к ней сразу не пошли? Потому что не знали, с кем Юрка уехал и куда. Это для них было сюрпризом. Тем более что Надька им особо не требовалась. Им Юрка был нужен. И даже не сам Юрка, а кейс. И если они заметили, как Юрка садился в «Волгу», то и кейс видели… Наверное, потом они просчитали, что Надьку должны тоже забрать, и оставили где-то поблизости наблюдателей. Может быть, для того, чтоб отследить, куда Надежду с Юркой увезут…

Пока Таран размышлял, «Волга» вынеслась из города на объездное шоссе. То самое, куда Шура не стала поворачивать, решив проявить гуманизм и доставить в травмпункт Чалдона. И поехали они примерно в том же направлении, в каком должны были бы ехать, если б собирались добраться до того самого дачного поселка, где проживала Шурина подруга. То есть в противоположную той, куда надо было направиться, чтоб доехать в Рыжовку, Кузнецовку или, допустим, туда, где проживал Вася Самолет.

Конечно, поворот, ведущий к месту проживания Шуриной подруги, «Волга» миновала, даже не сбавив скорости. Тем более что никто туда поворачивать не собирался. У всех четверых на уме была темно-красная «девятка», которая то отставала немного, то приближалась, но тем не менее явно шла следом за «Волгой».

— Во, чурбаны! — отреагировал шофер. — Прямо-таки глаза мозолят. Дураки, что ли?

— Нет, — с сомнением покачал головой Сергей, — они не дураки. Тут что-то не то. Похоже, что они не просто следят, а могут и на захват пойти… Ну-ка, сверни на проселок!

— Может, на скорости оторвемся? — предложил водитель, но Сергей отрицательно мотнул головой, и «Волга» повернула на извилистую дорогу, тянувшуюся куда-то через поле к маячившему впереди, на горке, селу, над которым возвышалась колоколенка со свежепозолоченной маковкой.

— Неужели и сейчас повернет? — нервно поглядел в зеркальце шофер.

«Девятка» повернула. Ее было неплохо видно, несмотря на длинный хвост пыли, поднявшийся из-под колес «Волги». От нее до «Волги» было метров двести, но, похоже, преследователи прибавили скорость.

— Жми через село! — приказал Сергей. — Газуй, Андрюха!

— За селом лес начинается, — заметил тот с опаской. — Как бы они нас там не причесали под гребенку…

— Посмотрим, кто кого причешет… — И Сергей достал из-под приборной панели «Волги» большой пистолет.

Надька охнула:

— Стрелять будете?

— А вы, девушка, никак боитесь? — прищурился Сергей. — Вообще-то раньше надо было думать. «Йес, Сан-Франциско» кричал?

— Почему «Сан-Франциско»? — не поняла Надька.

— Неужели «Начальник Чукотки» не смотрела? Ну, там этот, таможенник царский и красноармеец-салага, который себя сам начальником назначил, переплыли с Чукотки на Аляску…

— А-а, вспомнила… — пробормотала Надька, которой, однако, было вовсе не до воспоминаний о кинокомедиях.

— Ну, так вот там, когда этот Лешка хотел на Аляске остаться, ему таможенник напомнил, что у него, мол, тут «друзья» есть. Мистер Стенсен, Пит Брюханов… Вот он и заорал: «Йес, Сан-Франциско!»

— Короче, Серега объясняет, — прокомментировал Андрей, — что тебе надо было лучше выбирать, чего больше боишься… Поняла?

— Вообще-то еще не поздно, — заметил Серега. — Можем в селе притормозить и высадить. Они за нами погонятся, а ты — на автобус и в город. Или попутку поймаешь. И тебя, пацан, тоже вообще-то можем высадить… У нас такие дела по три раза на дню, учти!

— Нет, — помотал головой Таран. — Меня высаживать не надо…

Он хотел было сказать, что Надежде он не может приказывать, рисковать ей или нет, но не мог подобрать правильных слов, чтоб Веретенниковой не показалось, будто она ему совсем не нужна. Выручила его сама Надька, которая, собрав решительность, твердо произнесла:

— Я остаюсь, куда я без него!

— Смотри-ка! — с уважением и даже легкой завистью в голосе произнес Серега. — Ну, тогда держитесь, малыши! Андрюха, поддай еще пару!

— Ни фига уже не поддашь, — проворчал водитель. — Подъем к деревне начинается!

На подъеме «девятка» приблизилась к «Волге» на расстояние менее чем в сотню метров и следом за ней неторопливо поползла в горку. Еще через пару минут добрались до крайних домов и покатили через село.

На улице народу было немного, но почти все, кто попадался навстречу, обязательно оборачивались на проезжающие машины, как видно, сразу углядев, что они нездешние.

Проехали мимо церкви и магазина, а также какой-то сельской администрации — бывшего сельсовета, очевидно — то есть довольно крупной избы под абсолютно вылинявшим трехцветным флагом. Розовый и голубой оттенки на соответствующих полосах почти не просматривались, и флаг казался белым, будто намечалась капитуляция на милость победителя.

Миновав эту площадь, Андрей повернул налево, на разъезженную неровную улицу, которая, хоть уже и успела просохнуть после недавних дождей, все еще сохранила немало глубоких луж. Какой-то очень пьяный мужик, опершись на забор спиной, произнес несколько матерных фраз по адресу «Волги» и погрозил ей немытым кулаком. Потом он осел в крапиву, росшую у забора, но, когда мимо него проезжала «девятка», специально привстал, чтоб обматерить и ее.

Улица закончилась и вновь превратилась в дорогу, только теперь по сторонам росли не злаки, а какие-то корнеплоды — не то турнепс, не то свекла — Таран в этом не понимал. А до леса оставалось около километра. Его проскочили очень быстро, потом еще пару проехали, и тут Сергей приказал Андрюхе:

— Тормози! Самое оно, чтоб разобраться с ними. А вы, молодежь, — на пол!

— Ой-й! — пискнула Надька, когда Таран сдернул ее с заднего сиденья и уложил на коврик.

«Волга» резко тормознула, лязгнули замки передних дверей, и Андрей с Сергеем молниеносно выпрыгнули в разные стороны с пистолетами в руках. Но тут со стороны «девятки» послышались легкие хлопки, и Таран, который хоть и лежал на полу, но следил за обстановкой через стекла, увидел, как Сергей схватился за голову и завалился в кювет. Что случилось с Андреем, Юрка не углядел, но, когда повернул голову — его уже не было видно через стекло. К тому же в этот момент скрипнули тормоза «девятки», пыль окутала обе машины, а затем хлопнули дверцы «девятки», послышался топот, и, прежде чем Таран успел что-то сообразить, к «Волге» подскочили какие-то мощные молодцы в черных масках с прорезями для глаз, рванули за ручки и распахнули задние дверцы. В следующее мгновение чьи-то лапы ухватили Юрку за локти и рывком выволокли из машины, а через другую дверцу тем же макаром вытащили истошно визжавшую Надежду. Краем глаза Таран успел увидеть Сергея, лежавшего у обочины, запрокинув голову, и красное пятно у него на лбу…

Юрка понял — хана! Но ничего из пережитого на складе вторсырья проходить не хотел. Пусть лучше убьют!

В тот самый момент, когда нападающие собирались загнуть ему руки за спину, он с отчаянной силой боднул лбом в висок того, кто схватил его за правый локоть. Тот от неожиданности отпустил локоть, и Таран, не раздумывая ни секунды, долбанул в морду того, что держал его за левую руку. Бац! Верзила полетел навзничь, а Юрка успел развернуться и врезал кроссовкой в пах первому, тот согнулся, охнул, и следующим ударом — кулаком в челюсть! — Таран свалил и этого.

Он уже метнулся к пистолету, лежавшему около Сергея, но тут произошло нечто совершенно неожиданное.

Сергей внезапно «ожил», выхватил пистолет буквально из-под носа у Юрки и торопливо заорал:

— Хорош! Отставить! Отбой! Это свои!

— Какие свои? — оторопело произнес Таран и тут же услышал хохот с той стороны, куда «нападавшие» утащили Надю. Там же и Андрюха находился, которого, оказывается, никто не убивал.

— Ржете, падлы? — проворчал, стаскивая с головы маску, тот, кого Таран сшиб первым. — Вы хоть говорите, что за мальчик, блин… Аж искры из глаз!

— Меня вообще чуть без наследства не оставил! — простонал второй, держась за челюсть. — Ну, братва, молодняк пошел!

— Скажите спасибо, что он еще пистолет не ухватил… — произнес Сергей назидательно. — А то пришпилил бы вас — и все проблемы!

— Ты что, с заряженным оружием игрался? — нахмурился еще один, пятый детина, который непосредственно в «налете» участия не принимал.

— Нет, — усмехнулся Сергей, показывая пустую рукоять «стечкина», — что ж я дурак, что ли? Магазин вынут был…

— Так это что же, проверка была? — наконец-то обрел дар речи Таран.

— Извини, но мы тебя не в бирюльки играть приглашаем, — произнес тот, что подошел последним. — То, как ты себя повел, — сто очков в твою пользу. Я слышал то, что ты про себя рассказывал Генриху, хотя меня в комнате вроде бы не было. Честно скажу, что не очень поверил. Теперь верю намного больше.

— Но все-таки не совсем? — с легким озлоблением произнес Таран.

— А «совсем» у нас никому не верят, — назидательно произнес этот мужик, явно старший по чину во всей здешней компании. — Ладно! По машинам, «мамонты»!

— Извините, девушка! — прижал руку к сердцу один из тех, кто вытаскивал из «Волги» Надьку. — Мы не по злобе…

— Я понимаю… — пробормотала Надежда, хотя понимала еще далеко не все.

Когда они с Юркой оказались на заднем сиденье «Волги», а Андрей и Сергей заняли свои места, у нее все-таки язык от вопроса не удержался:

— А почему тот мужик вас «мамонтами» назвал?

— Потому что мы вымираем, но не сдаемся! — хмыкнул водитель.

— Он шутит, — произнес Серега. — Видела, какие у нас крупные мальчики? А мамонты — они как слоны, даже крупнее. Мы мамонты — но мы не вымрем!

Обе машины покатили дальше, в том же направлении, через десять минут выехали на узкое бетонное шоссе и свернули направо. Еще через пять минут «Волга» остановилась перед КПП войсковой части, на котором красовался двуглавый орел с коронами и трехцветная полоса поперек створок. Кроме того, была еще табличка: «Стой! Предъяви пропуск!» Из КПП вышел прапорщик в камуфляжке, подошел к машинам, глянул на одну и другую, ничего не спросил и махнул рукой дневальному. Заурчал моторчик, ворота раздвинулись, и автомобили въехали на заасфальтированную территорию части.

Часть, как видно, была большая, может быть, это даже была не часть, а целое соединение. То там, то тут сквозь зелень просвечивали какие-то двух- и трехэтажные казарменного типа постройки, плацы, спортгородки, хранилища, обнесенные бетонными заборами, гаражи. Нередко попадались навстречу солдаты и офицеры. На гражданские автомобили, катившиеся по части, они, в отличие от вспомнившихся Тарану деревенских жителей, не обращали внимания.

Попетляв по аллеям между побеленными бордюрами и деревьями, «Волга» и «девятка» выехали куда-то на самый дальний от ворот КПП край городка. Здесь, посреди высоких сосен, оказался еще один забор с воротами, которые были открыты настежь и, как показалось Тарану, вообще никем не охранялись.

Однако выяснилось, что это вовсе не так. Сразу от этих открытых ворот, через которые ничего, кроме забора и сосен, не просматривалось, асфальтовая дорожка круто поворачивала вправо и пересекала по мостику почти незаметную издали бетонированную канаву, залитую мутной водой, вдоль которой были густо насажены кусты. А сквозь кусты неизвестные фортификаторы протянули несколько ниток колючей проволоки, намотав на ветки так, что ее сквозь листву было почти не видно. Таран ее приметил совершенно случайно. Точно такой же ряд кустов находился и по другую сторону канавы. Вообще-то канава была не очень широкая — метра полтора, но с учетом кустов и проволоки преодолеть ее было очень непросто. Мостик, через который машины пересекли канаву, тоже был не простой. Юрка заметил какие-то телескопические штанги. Похоже, что этот мост при нужде можно было сдвигать и раздвигать.

Машины остановились за мостом, на небольшой асфальтированной площадке перед приземистым деревянным бараком с невысоким крылечком и большими трехстворчатыми окнами, которые были защищены прочными стальными решетками.

— Приехали! — сообщил Сергей Тарану и Наде.

«Театр неюного зрителя»

Даша прошедшие сутки прожила относительно спокойно, находясь под патронажем Милки, похожей на «королеву воинов», которая знакомила ее с распорядком дня и обитателями заведения, которые называли его «Театром неюного зрителя».

Знакомство это началось еще со вчерашнего дня, когда Милка привела Дашу на ужин в общую столовую, где собрались все обитатели «театра». Там, кстати, она в первый и последний раз увидела Шуру, понятия не имея, что не пройдет и нескольких часов, как эта дама встретится с Тараном. Впрочем, она мало кого запомнила, кроме Милки. В здешней «труппе» было десять человек. Семь женщин и трое, условно говоря, мужчин, которых отличить от девок было очень трудно. Милка была тут явно за старшую, цыкала на тех, кто, по ее мнению, слишком много болтал, и никто — «голубые» тоже — не осмеливался ей возражать. Дашу вся эта публика встретила довольно радушно, здесь, как видно, новые лица появлялись нечасто. Но никто не задал ей ни одного вопроса насчет того, как она сюда попала. Сама она тоже лишние вопросы задавать не решилась.

В общем, уже к концу трапезы Даша знала, что «дядя Вова» спровадил ее в некий особый бордель для высоких гостей, то есть нужных и полезных людей, охочих до всякого рода «клубничных» развлечений. Сначала гости слегка подогреваются выпивкой, а потом идут смотреть шоу, которое начинается с номеров обычного стриптиза, после которого следует эротическое па-де-де и трюки из арсенала таиландских девок, типа курения причинным местом или стрельбы из того же оружия бритвенными лезвиями по надутым презервативам. Ну а заканчивается эта программа демонстрационным траханьем. После этого разогретые гости — их редко бывает больше пяти-шести человек — выбирают себе партнерш и отправляются в номера. Это, так сказать, обязательная программа. Но бывали и такие случаи, когда для особо ценных гостей разыгрывали целые порноспектакли с элементами садомазохизма и всяких прочих извращений или устраивали всеобщую групповуху в сауне. При этом, кстати, здешние старожилы рассказывали обо всех этих делах не без удовольствия, что Дашу сильно удивило. Ей-то уже поднадоело за два года, а тут вроде бы коллеги с большим профессиональным стажем — и такой любительский энтузиазм!

Но потом, когда выяснилось, что отсюда практически никого и никогда не выпускают и что вся публика здесь попросту живет как в тюрьме, хотя и с комфортом, но зато без надежды когда-нибудь выйти на волю, Даше стало ясно, отчего все эти шлюхи обоего пола воспринимают свою «работу» как праздник. К тому же Даша узнала, что приезды гостей стали более редкими, чем водилось прежде. И вообще у «дяди Вовы» по жизни что-то не клеится.

Уже после того, как окончился ужин, Милка, зайдя в Дашину комнату, начала ее просвещать насчет того, что поскольку заведение это бесплатное, работающее «за интерес», то для «дяди Вовы» не будет резона его содержать. И он его либо продаст каким-нибудь богатым фраерам, либо вообще закроет. В первом случае условия жизни станут на порядок хуже, а работы прибавится. Поскольку принимать придется не избранных гостей, а всех подряд на сдельной основе. Но ежели заведение будет закрыто, то это не значит, что всех отпустят на волю. Кое-кому, как подозревала Милка, перед увольнением организуют смерть от передоза.

Как оказалось, большая часть обитателей «Театра неюного зрителя» уже прочно посажена на иглу, причем не на «морфушку» или героин, а на некие совершенно новые препараты, типа того, каким напичкали Шуру. Хотя Милка напрямую и не говорила, что над ними ставят эксперименты, Даша это и так поняла.

Напрямую и без обиняков Милка предложила Даше две вещи: первое — стучать ей на всех, с кем доведется общаться в течение дня, а второе — стать ее, Милкиной, любовницей. Эти две вещи, по словам Милки, могли бы Даше здорово помочь и в здешней жизни, и после предположительного закрытия заведения.

Даша была девочкой без комплексов. Ее, правда, немного беспокоило, не станет ли Милка ее пороть хлыстом, но позже выяснилось, что Милка только на сцене садистка, а на самом деле обычная лесбиянка, которая к тому же и мужикам не отказывает. Опять же Милка сказала, что на эту ночь она не претендует, потому что Дашу еще не проверили в медицинском смысле, а кроме того, в ближайшие после «проверки» дни ее наверняка пригласят к «дяде Вове».

Поэтому ночью Даша хорошо выспалась, даже несмотря на то, что Милка разбудила ее довольно рано и отвела сдавать анализы на ВИЧ и РВ. Оказалось, что тут же, в здешнем заведении, есть медицинский кабинет, куда пришла какая-то пожилая и неразговорчивая баба в белом халате, которая взяла у Даши кровь из вены и удалилась наверх.

Потом Милка с Дашей пошла завтракать и обнаружила, что за столом кого-то не хватает. Не хватало Шуры, а Даша по наивности решила, будто она проспала, и предложила сбегать за ней. Однако Милка, сильно посуровев, сказала: «Она уволилась!», и Даше стало жутковато.

Уже позже, один на один, Милка пояснила новенькой, что здесь нельзя интересоваться не только тем, кто откуда сюда приходит, но и тем, кто, куда и как отсюда уходит.

Напугавшись, Даша засела в свою комнату и безвылазно просидела там до обеда. Потом опять вернулась и пролежала в размышлениях до самого ужина. Страха, правда, уже не было, но неопределенность какая-то мучила. Милка к ней не наведывалась, остальные тоже не беспокоили, но сознание, что она тут может провести немало времени, а то и вовсе отсюда живой не выйти, заставляло Дашу беспокойно ворочаться на своей просторной постели.

Она даже к ужину выходить не хотела, но тут появилась Милка и строго сказала:

— Так! Одевайся скромненько и быстро. Хозяин зовет.

— «Дядя Вова»? — Даша почти обрадовалась этому вызову.

— У нас другого нет. Поторапливайся!

— Что значит «скромненько»? — спросила Даша.

— Джинсы, майку, кроссовки — то, в чем приехала, короче. Мазаться не нужно, лучше рожу умой. Быстрее копайся, пять минут у тебя!

Через пять минут Даша, выглядевшая вполне приличной девушкой, уже поднималась по лестнице в сопровождении одного из головорезов «дяди Вовы». На сей раз ей просто завязали глаза, мешка на голову не надевали. Провели по дому, вывели на свежий воздух, посадили в машину и повезли куда-то. Потом, после того, как машина сделала несколько поворотов и выехала на шоссе, повязку сняли.

Вообще-то, если б повязку сняли, когда машина остановилась, Даша, наверное, сильно испугалась бы. Потому что подумала бы, будто ее привезли куда-то убивать. Однако глаза ей развязали на ходу, из чего она сделала вывод, что ей просто не хотели показывать дорогу от того места, где располагался «театр», до шоссе. А это означало, что она еще поживет какое-то время.

Она находилась в той же самой «Волге» «дяди Вовы», на которой ее вчера привезли с химкомбината. Самого смотрящего в машине не было, но Дашу сопровождали те же охранники, что и вчера. Правда, был и один новый, который, как ей сразу удалось определить, являлся старшим. И по возрасту, и по чину, так сказать. Именно он первым обратился к ней, когда Даше развязали глаза.

— Напугалась? — ухмыльнулся он, показывая золотые зубы. — Зря боишься. Резать тебя не будем. Просто съездишь сейчас к одному хорошему человеку и забесплатно обслужишь. Что попросит, то и сделаешь, ясно? Будет спрашивать насчет того, что произошло на Симеоновской и на ферме, — расскажешь то же, что говорила хозяину. От и до, ни больше, ни меньше. Если меньше расскажешь — не страшно. А вот если добавишь то, чего «дяде Вове» не сказала, разживешься неприятностями. Усекла, мочалочка?!

— Да-а… — ответила Даша.

— Что касается основной работы — выкладывайся как лошадь! Чтоб не номер отбывала, а страстью пылала!

— Сколько лет мужику? — спросила Даша по-деловому.

— За сорок. Но не думай, что одним разом отделаешься. Он мужик крепкий, жена у него отдыхать уехала, и по этому делу он очень скучает.

— Короче, в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил, — хмыкнула Даша. — Буду стараться!

— Это хорошо. Теперь дальше: внимательно запоминай все, о чем он будет особо настырно спрашивать. И вообще постарайся все, что там увидишь, услышишь или носом почуешь, как следует запомнить. Потом расскажешь. Конечно, навряд ли он тебе много показывать будет, но кое-что разглядеть ты наверняка сумеешь.

— А что вас больше всего интересует? — спросила Даша. — Деньги, ценности, картины?

— Нет, девочка, — усмехнулся золотозубый, — мы не грабители, нам это неинтересно. Запоминай прежде всего расположение помещений, морды лица, детали обстановки, двери, окна… Поняла?

— Вроде бы да.

— «Вроде бы» — не ответ. Очень четко все запоминай, но при этом смотри, чтоб дяденька, с которым ты будешь работать, ни об чем таком не догадался и даже случайно не подумал. Пусть считает, что ты обыкновенная шлюха с куриными мозгами. Ты же, говорят, хорошая актриса, только театра до сих пор себе не подобрала.

— Почему же? — хмыкнула Даша. — Я из «Театра неюного зрителя»!

Фиксатый тоже ухмыльнулся:

— Посещал! Правда, еще до вашего прибытия, синьора! Надеюсь, что и на ваших спектаклях побываю… Но тут не спектакль, — он снова посерьезнел. — Так что постарайся играть на совесть!

— Постараюсь.

— Уж постарайся, а то можешь оттуда живой не вернуться. И «дяде Вове» тебя будет очень жалко… — нехорошо осклабился золотозубый.

Как раз в это время впереди, у обочины шоссе, показался микроавтобус «КАР».

— Приехали, — доложил шофер. — Ждут-с…

Через несколько секунд «Волга» притормозила рядом с «рафиком». Обладатель золотых зубов вышел из машины первым и, придерживая за локоть, высадил Дашу. Из-за микроавтобуса вышел некий плотный детина в добротном пиджаке и при галстуке, поручкался с золотозубым, улыбнулся Даше и сказал:

— Прошу!

После чего взял Дашу за локоть и повел к дверце микроавтобуса. А золотозубый быстренько сел в «Волгу», и она, круто развернувшись поперек шоссе, помчалась в обратном направлении.

А Дашу усадили в «рафик». Там сидело еще трое таких же прилично одетых детин. Особого интеллекта на их физиономиях не просматривалось, но смотрелись они поприятней, чем охранники «дяди Вовы». Дашу разместили на заднем сиденье, по бокам от нее сели двое, а тот, который ее принимал от золотозубого, уселся спереди рядом с водителем. Окна в пассажирском салоне «рафика» были тонированы и задернуты плотными шторками, а сам салон от водительской кабины отделяла непрозрачная перегородка. Так что, хотя здесь Даше глаза завязывать не стали, запомнить дорогу, по которой ее везли, она не могла, даже если б очень того хотела.

Детины, сидевшие рядом с ней, сохраняли на лицах полную непроницаемость и заговаривать не пытались. Даша тоже ничего спрашивать не собиралась, потому что понимала — все равно не ответят. Ей и так все было ясно: должно быть, «дядя Вова» решил ее презентовать какому-то нужному человеку. Возможно, потому, что это могло помочь ему решить какие-то свои проблемы или просто хотел узнать о нем побольше. Так или иначе, Даша чувствовала некоторое волнение. И прежде всего потому, что ей, как предупреждал золотозубый, предстояло отвечать на вопросы об истории на Симеоновской и о событиях на ферме. Кого все это может интересовать, кроме Жоры Калмыка или Васи Самолета? «Дядя Вова» уже знал практически все. «Добавить» в предстоящем разговоре чего-нибудь «лишнее» Даша не боялась, ее можно было не пугать «неприятностями» — не дура, слава Богу, понимала, с кем дело имеет.

Ехали долго и много раз поворачивали — Даше так показалось. Она даже догадалась, что ее скорее всего нарочно везли кружным путем, чтоб она не могла даже приблизительно прикинуть, далеко ли ее завезли. За час с небольшим «рафик» мог уехать и на сто километров от города, и на пятьдесят, и всего на десять. Дашу это не волновало — золотозубый, как видно, догадывался, что ей не станут показывать дорогу, и не ставил задачи ее узнать. Тем более что за время пути сильно стемнело, и, даже если б окна не были зашторены, Даша все равно ни черта не сумела бы разглядеть. А вот за исполнение своей миссии там, на месте, она сильно переживала. Знала бы, что от нее требуется в конечном итоге, так, наверное, легче бы было прикинуть, что примечать. А то — «расположение помещений, морды, детали обстановки, окна и двери»! Морды — это одно, а двери — совсем другое. Не углядишь за тем и за другим сразу. Вот этих, например, которые ее сейчас сопровождают, нужно запоминать или нет? Тем более что шофера она и вовсе в лицо может не увидеть…

Так или иначе, но разобраться со всеми своими сомнениями за это часовое путешествие Даша не успела. «Рафик» остановился возле какой-то большой рубленой дачи, окруженной со всех сторон высокими деревьями, через которые просвечивало несколько близких и далеких огоньков. В самой даче свет горел, но окна были плотно зашторены, а потому во дворе было трудно разглядеть что-нибудь по-настоящему. Зато лай нескольких собак, которые тут, как и у Душина на ферме, находились на беспривязном содержании, Даша сразу же услышала. И то, что это немецкие овчарки, догадалась правильно.

Сопровождающие вывели Дашу из машины. Тут же подбежали две собаки и убедились, что незнакомо пахнет только Даша. Дашины спутники, должно быть, были им хорошо знакомы и пользовались у псов авторитетом. Едва цыкнули — собаки перестали гавкать и даже рычать, а затем побежали прочь — нести службу дальше.

Те двое парней, что ехали в салоне, остались у «рафика», а тот, что сидел рядом с водителем, некрепко взял ее за локоть и указал на крыльцо:

— Прошу! — Даше даже смешно стало, показалось, будто этот дядька умеет говорить только это слово.

Дверь открыли изнутри. Сделал это молодец, очень похожий на тех, что были в «рафике», только одет он был не в костюм с галстуком, а в пятнистую зеленую футболку и джинсы. На широком офицерском ремне, продернутом через петли джинсов, открыто висела пистолетная кобура, а из заднего кармана торчала штыревая антенна маленькой рации. Все это Даша успела разглядеть, когда сопровождающий провел ее с крыльца в сени и парень с пистолетом закрывал за ними входную дверь.

Сразу из сеней, которые были устроены почти как в обычной сельской избе, только попросторнее, сопровождающий повел Дашу по деревянной и очень скрипучей лестнице на второй этаж. Обитая войлоком и дерматином дверь, которая вела в комнаты первого этажа, осталась слева, Дашина память это зафиксировала. Кроме того, она определила, что парень, открывший им эту дверь, судя по всему, постоянно дежурит в сенях. Дело в том, что лестница поднималась вверх по левой от входа стене, а дальше, на уровне пола второго этажа, был устроен горизонтальный настил с резными перилами. Под этим настилом в сенях размещались стул и стол. На столе стоял телевизор, а также имелся пульт с какими-то кнопочками и тумблерами. Это Даша тоже постаралась запомнить.

Сопровождающий открыл дверь и пропустил Дашу на второй этаж.

Собственно, помещение, куда она вошла с лестницы, было не совсем комнатой, а представляло собой нечто вроде небольшого узкого тамбура, из которого двери расходились на три стороны, считая ту, которую миновала Даша. Можно было считать это помещение и большой собачьей конурой, потому что у дальней от двери стены, под батареей центрального отопления, имелся довольно удобный матрасик, стояла кастрюлька с водой и миска с чем-то вроде «Педигрипала». А на матрасе возлежал огромный, песчаного цвета бесхвостый пес — мастино неаполитано. На нем был шикарный ошейник с металлической отделкой, но не было намордника. Должно быть, этому зверю — новорожденного бычка он намного превосходил и в росте и в весе — полагалось, в отличие от немецких овчарок, нести службу именно в доме Во-первых, потому, что у него была короткая гладкая шерстка, рассчитанная небось на итальянскую жару, а не на русскую зиму и даже не на прохладные летние ночи, а во-вторых, потому что хозяин дома чувствовал себя спокойнее, когда его на ближних подступах сторожит эдакая псина.

— Очень умная собака! — сообщил Даше сопровождающий. — Зря не рычит. Но если попробуешь войти в правую или левую дверь без хозяина — сразу бросится. И на меня тоже, между прочим!

— Так как же мы войдем? — удивилась Даша.

— Постучим! — улыбнулся провожатый. И постучал в правую дверь.

Старый конь борозды не портит…

На стук открыли быстро. В проеме двери, раздвинув багровые бархатные гардины старинного образца, очень похожие на те, что Даша видела в фойе «Театра неюного зрителя», возник габаритный, но не толстый дядя, с угловатым, будто топором отесанным лицом, немного приплюснутым носом, прижатыми ушами и расчесанными на пробор темно-русыми с проседью волосами. Одет он был в халат на голое тело, и около шеи из-под халата проглядывала густая шерсть. Смотреть на него Даше пришлось снизу вверх — ростом дядя был не менее чем метр девяносто.

На вид здешнему хозяину, по Дашиному взгляду, было не только за сорок, но и за пятьдесят. Красавцем его она тоже не назвала бы, а то, что рожа имела заметный красный оттенок, свидетельствовало о том, что этот мужик по жизни крепко выпивал и, надо думать, сейчас от этого тоже не воздерживается. Глубоко посаженные глаза из-под массивных, как у питекантропа, надбровных дуг глядели очень уж откровенно: «Красная Шапочка, я тебя съем!» Но морда у него была гладко выбрита, попрыскана одеколоном, изо рта с фарфоровыми зубами пахло только «Тик-таком», к тому же, видать, он недавно в ванне помылся или душ принял, так что козлом от него не воняло. В общем, по сравнению с теми чудищами, которых Даша в Москве на «субботниках» обслуживала, он гляделся вполне прилично. Перед теми она при всем желании и даже под страхом смерти не смогла бы бурную страсть разыграть, а перед этим — запросто. Даша вообще уважала тех клиентов, которые, пригласив «девочку по вызову», принимали ее по-культурному и мылись не «после того», а «до того». Ну и, конечно, если перед тем, как трахать, наливали рюмочку чего-нибудь сладенького, а не водки или самогона, угощали чем-нибудь вкусненьким, поили после дела кофейком с пирожными и ликером… Хотя такие нечасто попадались. И, как правило, не среди русских. Народ у нас жутко прижимистый пошел.

— Знакомьтесь, Михаил Иваныч! — произнес Дашин провожатый, подводя ее к хозяину. — Это Даша…

— Очень приятно! — улыбнулся тот. — Ну, проходи, малышка, проходи! Не стесняйся, будь как дома… А ты, Женя, свободен!

Провожатый понимающе кивнул и удалился, затворив за собой дверь на лестницу. Михаил Иваныч запер ее на ключ, а затем запер и вторую дверь, ведущую из комнаты в тамбур.

— Не хочу, чтоб нам мешали… — Голос у хозяина был низкий, хрипловатый, но не сиплый.

Даша осмотрелась. Комната ей показалась очень даже уютной, обстановка была в стиле «ретро». Под потолком люстра с шелковым оранжево-красным абажуром в форме полушария, натянутого на проволочный каркас и отделанного понизу витой бахромой, на полу огромный красных тонов ковер поверх паркетного пола в «елочку», на нешироком окне — шторы из того же бархата, что и гардины на двери, разумеется плотно закрытые. Стены были оклеены темно-алыми обоями с замысловатыми узорами в виде ваз с какими-то фантастических форм и размеров золотистыми розами и лилиями. На стенах висели несколько картин, очень похожих по сюжетам на те, что Даша видела в «театре», но меньшего формата и в менее массивных багетах. Конечно, сейчас интеллигентной проститутке было не до тонкостей живописи, но она про себя отметила, что, похоже, копии, украшавшие эту комнату на даче Михаила Иваныча, и те, что висели в фойе «Театра неюного зрителя», малевал один и тот же гражданин. Сходство прослеживалось и в бронзовых статуэтках, которые размещались на подставках по углам, — они тоже были поменьше размером. Наконец, справа от входа имелась ниша-альков, отделенная от комнаты все таким же бархатным занавесом.

Посреди комнаты, под низко висящей люстрой, стоял на витых ножках невысокий стол, накрытый на две персоны. Даша, которую в связи с поездкой оставили без ужина, поглядела и прибалдела. Во, это клиент! Да уже за это угощение можно ему любой спектакль показать! Икорка красная и черная, осетринка, лососинка, семга! Колбаса трех сортов, сыр родного швейцарского производства, телятина холодная, ветчина аж, в натуре, вестфальская! Конечно, в Москве всего этого до фига было, но в основном — на витринах. Несмотря на то, что Даше оставляли после всяких отчислений долларов пятьсот в месяц, разгуляться ей удавалось не часто. Триста сразу вылетало за комнату, а на оставшиеся надо было регулярно прикид покупать, косметику-парфюмерию, ходить в парикмахерскую, проверяться у частных врачей-гинекологов на всякий пожарный, ну и питаться хотя бы так, чтоб не отощать. Так что деликатесы она пробовала редко. На тряпках не экономила — товар должен быть в хорошей упаковке! — а вот на пожрать жадничала. И на выпивку — тоже. Поэтому и не пристрастилась к этому делу, хотя иногда очень и очень хотелось налакаться всласть. Когда подносили, не отказывалась, подружек угощала по разным случаям, но сама себе покупала редко. А тут рядом с накрытым столом стоял эдакий бар на колесиках: и шампанское французское, и водочка русская, и виски шотландское, и настоящий португальский портвейн — хоть залейся!

Ну а на резном, то ли сделанном под старину, то ли действительно антикварном буфете, занимавшем чуть ли не полстены напротив двери, Дашины зоркие глазки приметили блюда с тортом и пирожными; хрустальные конфетницы, наполненные лучшими творениями «России», «Красного Октября» и «Бабаевской»… Да если ее «дядя Вова» будет таким клиентам сдавать — никакой зарплаты не надо!

Михаил Иванович, конечно, углядел, какое впечатление произвело на Дашу все это изобилие и как щекочут ей ноздри аппетитные запахи от стола, и снисходительно улыбнулся:

— Чем богаты — тем и рады… Но это потом! А сперва — пойдем в ванную. У меня всегда была фантазия помыть молоденькую девушку…

Черт побери! Дашке этот старый козел все больше нравился. Конечно, бывали у нее такие, которые, сами не помывшись, гнали ее в ванную. Дескать, ты хрен знает сколько мужиков сегодня обошла, а я чистую жажду! Конечно, ежели б ей за ублажение этих козлов деньги не платили, Даша вполне могла бы сказать что-нибудь типа: «Если тебе чистую надо, то не звони по нашему телефону — у нас одни бляди!» Но, само собой, приходилось язык придерживать. Даже терпеть таких «чистюль», которые не стеснялись спрашивать: «А ты за собой хорошо ванну помыла?»

Вроде бы этот топорно вырубленный дядя тоже посчитал ее недостаточно отмытой для своих «чистых» желаний. Но как подал, гад! Всегда мечтал, оказывается, фантазировал, а осуществляет это дело только с ней, с Дашей! Хотя он, конечно, наверняка врет и каждой девке, которую сюда привозят, говорит что-нибудь похожее, но ведь придумал же, что сказать, чтобы не обижать…

Конечно, в Даше этот пожилой кандидат в банщики особых вожделений не пробуждал. Она бы предпочла кого помоложе, не старше Жоры Калмыка или даже Вани Седого. Но решила из уважения к такту клиента подыграть. Состроила глазки и трепетным голоском пролепетала:

— Вы знаете, а я ведь тоже тайно мечтала… Чтоб меня помыл именно такой мужчина, как вы…

О-ля-ля! Как ловко Дашка сказала, черт побери! Даже самой понравилось. Могла бы невзначай употребить слово «немолодой» или «зрелый», не говоря уже о «старом» или «пожилом». Этот папаша, поди-ка, обиделся бы! А она сказала «такой». Понимай как хошь. Тот, кто с чувством юмора, поймет, что речь шла о возрасте, но порадуется, что ему о нем постарались не напоминать, а дурак, поди-ка, подумает, будто он и впрямь на шестом десятке — орел неотразимый.

Ванная у Михаила Иваныча оказалась самая обычная, без всяких вывертов и наворотов, примерно такая же, как у Душина на ферме, с газовой колонкой, которую, правда, на случай замерзания газовых труб зимой дублировал дровяной титан. Но сейчас с газом было все в порядке, хозяин пустил воду, зажег газ каминной спичкой, и пламя весело загудело. Даше сразу вспомнился тот последний раз, когда они были вместе с Тараном. Да, там было хорошо, на ферме…

Конечно, если б знать, что следом за Седым, которого она туда привела, пожалует Калмык, то, наверное, она бы не побежала закладывать Душина и Крылова. Но совесть ее и сейчас не особо мучила. Ей сейчас хорошо? Относительно неплохо. Хотя, конечно, все это дерьмо порядочное — и «дядя Вова», и его «театр» (Карабас-Барабас, блин, нашелся!), и этот Михал Иваныч, у которого, наверное, родные дочки, если имеются, лет на десять постарше Даши. Ну и пусть! Она, Даша, хитрая и ловкая, из всего выкрутится. Пусть продажная, но живая и здоровая, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить… А Тарану все равно ничего не светит. Даже если он сейчас еще жив — это ненадолго.

С этими мыслями Даша стала раздеваться. Она постаралась делать это неторопливо, плавными движениями, а заодно поглядывая на Михаила Ивановича этакими игриво-возбуждающими глазками: дескать, полюбуйся на меня, дедушка! И правда, ведь небось у него уже внуки есть, которые немногим моложе Даши.

Само собой, «дедушка» любовался. Когда Даша, кокетливо повиливая бедрами, спустила трусики и, изображая некое томное смущение, опустила одну ладошку на кучерявинки, а другой прикрыла свои титечки-яблочки, его приплюснутый нос возбужденно засопел. И само собой, ему захотелось распахнуть халат, под которым у него ничего не было…

Тут Даша в очередной раз была приятно удивлена.

Да, морда у этого мужика была старовата и красновата, а шевелюра седовата. Но остальное — будто от молодого досталось. Даша вспомнила прочитанный в детстве роман «Голова профессора Доуэля», где по ходу дела одной певичке, убитой в перестрелке между парижскими бандитами, отрезали голову, оживили ее, а потом пришили к телу какой-то суперзвезды, погибшей в железнодорожной катастрофе. Она даже глянула на шею Михаила Ивановича: нет ли там какого шрама?

Нет, его голова явно никогда не сидела на других плечах. И это крепкое, смугловатое, украшенное рельефной мускулатурой тело тоже никогда не имело другой головы. Шрамы были, но не на шее. Один, должно быть, от неглубокой резаной раны, белой полоской отметился на правом плече, совершенно сгладившись с окружающей кожей, а второй, гораздо более заметный, выпуклый и длинный вертикальный рубец протяженностью сантиметров пятнадцать, «украшал» живот правее пупка. Татуировки Даша как следует не рассмотрела, но их тоже было много: и на руках, и на плечах, и на груди.

Впрочем, впечатления это не портило, как и седоватая шерсть, которая произрастала на этом Аполлоне предпенсионного возраста от ключиц до лодыжек. В густо обросшем паху Даша пока ничего особенного не увидела. Висело что-то гофрированное с лысинкой при мешочке с морщинками — и не разглядишь толком. Что-то не верилось в россказни золотозубого насчет того, что клиент мощный в смысле секса. «Да тут домкрат нужен, чтоб поднять!» — подумала Даша. Уж чего-чего, а цинизма в ее златовласой головушке было с избытком.

Михаил Иваныч между тем прямо-таки облизывал Дашу вожделенными взглядами. Сказать, что «пожирал», будет неправильно. Именно «облизывал», как ребенок в жару облизывает сладкое мороженое в глазированном шоколаде, холодное, ледяное, которое сразу не укусишь, пока оно твердое и зубы ломит.

— Куколка! — произнес он, покачав головой. — Какая прелесть!

И нежно положил огромные горячие лапы на Дашину тонкую талию — если б сжал покрепче, запросто мог бы сомкнуть большие и средние пальцы в кольцо! Но делать этого он не стал, а мягко приподнял Дашу на вытянутых руках больше чем на полметра в воздух, перенес через край ванны и бережно поставил в воду… Ну здоров, однако! Прямо подъемный кран какой-то, а не «дедушка»! В Даше-то, при всей ее изящности, было метр семьдесят роста и пятьдесят пять кило веса.

Следом за Дашей Михаил Иваныч и сам забрался в ванну, уселся на дно, усадил партнершу между колен и сказал:

— Закрой глазки, детка, я тебе голову помою…

Вообще-то Даша с детства не любила, когда ей мама или бабушка голову мыли. Когда выросла, то никому эту процедуру не доверяла, потому что считала, будто никто не умеет обращаться с ее волосами достаточно бережно. Но сейчас, конечно, протестовать не стала. Желание клиента — закон. Тем более такого здоровенного и явного бандита по национальности. Сдавит свои пальцы вокруг Дашиной шейки — и все, не будет Даши. Даша решила потерпеть и не выступать, выбирая из двух зол меньшее, справедливо полагая, что все волосы он ей не выдерет…

Однако и тут ее ждало приятное удивление. Этот тезка «всесоюзного старосты» так нежно обращался с ее волосами, что ни разу не побеспокоил. Чуть ли не каждую волосинку перебрал. И личико умывал аккуратно — шампунь в глаза не лез, и ушки не оторвал, и шею не раздавил.

Правда, при этом все теснее и теснее прижимался к ней и ногами, и грудью, и тем самым главным местом, для которого, как полагала Даша, домкрат требовался. И мнения этого она покамест не изменила.

Потом «дядя Миша» — Даша еще не называла его так вслух, но на языке это уже вертелось — подтянул ее к себе поближе и, взяв мочалочку, принялся мылить. Вот тут-то Даша и вовсе растаяла. Никто из клиентов — Таран не в счет, он влюбленный был! — с ней так не обращался. Ей попросту захотелось этого дядьку! Получалось, что вроде бы это он ей удовольствие доставляет, а не она ему… И ежели по совести, то, наверное, Михаил Иваныч ей мог счет предъявить за такое культурное обслуживание. Впрочем, совести у Даши уже давно не было.

Полулежа поверх «дяди Миши» и откинувшись спинкой ему на грудь, она склонила мокрую голову на мощное татуированное плечо, закрыла глаза и погрузилась в эдакую приятную полудрему, милостиво позволив этому старому зверюге поглаживать и пощупывать все, что его интересовало. И млела в этой теплой пенистой воде, одновременно купаясь в нежности и ласке. Видел бы ее сейчас Таран! Впрочем, он для Даши уже давно не существовал.

Затем «дядя Миша» взялся спинку тереть, установив Дашу на четвереньки, опять же очень ласково, но постоянно прижимаясь животом к попе. Тем не менее его гофрированное хозяйство так и не распрямилось. Обычно Дашины клиенты в подобных случаях либо начинали смущаться, либо ее ругать — мол, не так повернулась и тому подобное. Но Михаил Иваныч никаких претензий предъявлять не стал. Создавалось впечатление, будто у него, окромя желания помыться вместе с молоденькой девушкой, никаких иных намерений не было. Ополоснул ее и себя душем, после чего стал бережно вытирать Дашу полотенцем. Потом накинул на Дашу свежий, прямо из распечатанного полиэтиленового пакета, розовый махровый халат и принес ей шлепанцы. Наконец, выдал Даше фен и велел сушить волосы. Сам при этом сидел на табурете и любовался.

Надо заметить, что, обхаживая гостью, радушный хозяин в течение всего пребывания в ванной говорил очень мало. В основном только благодушно урчал, блаженно вздыхал и бормотал что-то нечленораздельное. Комплименты, конечно, отпускал, но, по всему видать, словарный запас на эту тему у него был небогатый.

Когда Даша нашла свои волосы вполне приличными, «дядя Миша» взял ее под ручку и повел к столу. Усадил в кожаное кресло, налил в хрустальный фужер шампанское с этикеткой чуть ли не «Мадам Клико», наложил в тарелку какого-то мудреного салата со специями, а потом предложил тост очень оригинальный — за любовь и дружбу.

Шампанское Дашу слегка боднуло в голову, но зато погасило последние остатки страха, который она, несмотря на все здешнее гостеприимство, еще испытывала перед этим типом. Она с удовольствием накинулась на еду, Михаил Иваныч налил ей рюмашку водочки под рыбку — Даша слопала по нескольку ломтиков всякой. Потом еще чего-то налил, марочного кажется, и после этого она уже приятно «поплыла». Запросто перешла на «ты», хлопала «дядю Мишу» по плечу, без удержу хохотала невесть над чем. Словом, вела себя как обычная пьяная дура. При этом ей почему-то казалось, что и Мишенька — она теперь так хозяина называла, позабыв о разнице в возрасте, — тоже здорово пьян. Тут она сильно ошибалась — Михаил Иванович был ни в одном глазу. Более того, он как-то исподволь начал разговаривать с Дашей про те самые дела, которые произошли на Симеоновской и на ферме Душина. И Даша, весело хихикая, стала рассказывать о том, как ей удалось подбить Тарана «на месть», как Седой передал их Жоре, как им устроили допрос на складе…

Вообще-то, она до определенной степени себя контролировала. Ведь помнила, что ей надо рассказать все именно так, как она это «дяде Вове» рассказывала, и желательно не прибавить ничего существенно лишнего. Но Даша была убеждена, что ничего лишнего она уже не сможет прибавить, так как «дяде Вове» изложила все без остатка.

Увы, в этом она тоже ошибалась. Было ей что прибавить. Она под это свое веселое и раскрепощенное настроение начала рассказывать и о том, как с «дядей Вовой» знакомилась на химзаводе, и о том, как в «Театр неюного зрителя» попала, и о том, как ее золотозубый сопровождающий инструктировал насчет запоминания помещений и всего прочего. Хотя еще совсем недавно, переступая порог этой комнаты, прекрасно соображала, что этого рассказывать нельзя. Но этот самый седоватый Миша так нежно ухаживал, так невинно, казалось бы, с самой доброй и приятельской улыбочкой задавал вопросики, что Дашины табу и тормоза показались ей совершенно ненужными. Она даже не замечала, как в глубоко посаженных глазах клиента то и дело вспыхивал злорадный огонек. И это притом, что вообще-то в нормальном состоянии Даша неплохо угадывала по лицу истинное настроение собеседника. Но сейчас она полностью поддалась расслабухе и радовалась жизни, ни о чем серьезно не беспокоясь.

Тем более что Михаил Иванович, должно быть узнав достаточно много полезных для себя фактов, предложил Даше потанцевать что-нибудь медленное. Переключил свет с люстры на красноватые бра, поставил компакт с «битлами», которых небось обожал, будучи еще в Дашином возрасте, обнял юную партнершу за талию и под плавные звуки «Love story» стал водить ее по комнате — в аккурат, как в старой одесской песне: «Две шаги налево, две шаги направо, шаг вперед и две назад!» Потом он как-то неназойливо — Даше так показалось — по ходу танца распахнул на Даше халат, сделал то же самое со своим, и неожиданно обнаружилось, что у него ничего такого «гофрированного» под ним не висит, а имеется мощный крупнокалиберный аппарат, которому многие молодые люди позавидовали бы… Потом халаты как-то сами собой попадали на пол, и Михаил Иванович с Дашей уже в одних шлепанцах пританцевали в альков, за бархатный занавес. С хохотом Даша повалилась на просторную кровать, увлекая за собой партнера… Уже через секунду после этого старый конь крепко воткнул «плуг» в известную борозду, которую он, как известно не портит, и пошел пахать. Отнюдь не мелко, как утверждается в дополнении к цитированной пословице…

Следствие ведет Самолет

Вася провел истекший день так интенсивно, как будто доживал последний день своей многогрешной жизни. В какой-то мере это соответствовало действительности. Самолет понимал, что если послезавтра, то есть в субботу, он не привезет в «Маргариту» кейс с бумагами, то начнется отсчет последних часов его земного существования. В загробное Вася верил не очень и даже очень надеялся, что такового не существует. Потому что уж очень ему не хотелось представать перед Божьим судом, который, конечно, более объективный, чем районный народный, хотя и неизвестно, кто там прокурор, а кто адвокат. Однако срока раздает грешным душам еще те! И апелляцию подавать некуда. Опять же там отбывание уж очень крутое — всякие там котлы, сковородки, геенна огненная… Конечно, Васе один поп толково разъяснил, что в принципе, ежели регулярно исповедоваться, молить Господа о прощении, но самое главное — не жадничать и отстегивать на церковь в добровольном порядке, то можно надеяться на милость Божью, даже ведя не шибко праведный образ жизни. Вася вел тот образ жизни, который надо было называть скорее «шибко неправедным», но на церковь давал неохотно. Он все время находил нечто общее между попами и шпаной, которые блефуют на рынке перед несведущими торгашами, изображая крутых рэкетменов. Мол, отстегивай, а то дождёшься! Хотя на самом деле никакой конторы за ними не имелось, и сами они были доходяги тощие. Седой, к примеру, у себя на «Тайване» с такими умниками разбирался не раз. Как правило, поступали довольно милосердно, то есть ласково чистили морды, а потом ставили на бабки в тройном размере. Но с попами, понятно, так не обойдешься. Фиг его знает, может, и вправду что-то есть. Поэтому Вася изредка все-таки жертвовал свои, воистину «кровно» заработанные на построение храмов и тому подобные жутко насущные нужды.

Наверное, если б у Самолета не было никаких шансов сохранить свое драгоценное здоровье, он провел бы последний день значительно приятнее, то есть погулял бы последний нонешний денечек так, что небу жарко стало. Но в том-то и заключалась пакость ситуации, что шансы сохранить жизнь и здоровье казались ему весьма серьезными, а потому он как проклятый потратил весь день на розыски кейса и прилагавшегося к нему Тарана. Впрочем, Седого он тоже искал. Хотя прекрасно понимал, что если шансы найти пацана достаточно высоки, то такого пройдоху, как Седой, у которого даже в этом городе полно адресов, неизвестных Самолету, отыскать будет очень непросто. Хотя, конечно, не сомневался, что Седого ищет сейчас очень много народа, в том числе и менты.

Вася задействовал практически все кадры своей конторы. В «Атлете» пошуровали, на «Тайване» опросили «от и до» всю бригаду. Моргуна потрясли насчет всех возможных баб, у которых мог в принципе перекантоваться Седой. Времени угробили на это уйму. Но тут пришло известие от «дяди Вовы», который передал, что насчет Седого у него теперь нет сомнений. В развалинах сгоревшей фермы отыскался обугленный скелет с расплавленным перстнем и закопченными часами «Ролекс» на левой руке. Среди всех участников побоища, остававшихся гореть на ферме, «Ролекс» и перстень на левой руке были только у Седого.

Самолет высказал все, что он об этом думает, матом, но, разумеется, про себя. Хотя, конечно, испытал некое облегчение от того, что теперь можно целиком и полностью сосредоточиться на поисках Тарана.

Господин Летунов был поначалу убежден, что отловить Юрку будет достаточно просто. Список адресов Тарановых приятелей, который он получил от «дяди Вовы», был не очень большой. Правда, могли выплыть какие-то неучтенные, но Вася полагал, что, пройдясь по этим, уже известным, его ребята так или иначе доберутся и до всех остальных. Для начала, правда, решили проверить, нет ли Тарана дома. В конце концов, пацан мог и не догадаться о том, насколько серьезно за него возьмутся.

Дома Тарана, конечно, не оказалось. Васины братки скромно позвонили в дверь, и им открыла очень пьяная мамаша, которой они представились Юриными друзьями по спорту. Был еще и папаша, но тот вообще лыка не вязал. Из того, что сообщила заплетающимся языком мамаша, братки поняли только одно — Юры дома нет уже несколько дней. Правда, родительница толком не помнила, сколько именно — три дня или четыре.

Другие посланцы навестили во дворах Лаптя, Чубика, Пыню, Хныча и прочую мелкоту. Детишки жутко перессали от такого внимания, но клялись и божились, что Тарана несколько дней не видали. Наконец, уже под вечер добрались до Витьки Полянина. Того самого, что жил напротив Надькиного подъезда. Таран почти угадал: Витька действительно видел, как он садился в «Волгу», но не в первый раз, а во второй. То есть тогда, когда они уезжали вместе с Веретенниковой. Тогда, как известно, кейса при нем уже не было.

Витьку братва отловила после дискотеки. С ним говорили культурно, и даже дожидавшиеся Полянина дружки — они, хоть и было их человек пятнадцать, чувствовали большую неуверенность перед шестью крутыми — были обрадованы этим вежливым обхождением. Полянину «конфиденциально» сообщили, что Тарана менты ищут за убийство, а потому им, верным корешам Юрика, надо четко знать, где можно его отыскать, чтоб оказать посильную помощь. Хотя, наверное, Витек немного сомневался, что Таран завел такие серьезные знакомства, но решил, что особой беды не будет, если он им скажет правду. То есть о том, что Юрка с Веретенниковой куда-то уехали на серой «Волге». Тогда братки осведомились, не видел ли он у Юрки кейса в руках. Полянин охотно сказал, что никакого кейса не видел, а Надька несла в руках спортивную сумку, в которую кейс явно не влезет. На всякий случай братки записали у него адрес Веретенниковой и расспросили, кем она доводится Юрке. Полянин сказал, что вообще-то Таран всю жизнь ходил с Дашей, и какие у него дела с Веретенниковой — он не в курсе. Хотя по причине отпуска Надькиных родителей и свободной хаты дела могут зайти далеко.

Когда Самолету об этом доложили, он, недолго думая, повелел аккуратно заскочить в эту самую пустую хату, ибо он подумал, будто кейс там лежит и его, Васю, дожидается. Братки тихо и без взлома проникли в помещение, очень осторожно его обшмонали, но нашли только записку, наскоро сочиненную Надькой по совету Тарана: «Мамочка! Мы с Юрой Тараном уехали в Сочи. Целую, Надя».

После того как мальчики, выполнившие сию тонкую работу, привезли Самолету это неутешительное сообщение, Вася был готов сразу застрелиться. Он мыслил логически: если у этого парнишки появились деньги на поездку в Сочи, да еще не в одиночку, а с девкой, то они могли появиться только после продажи чемодана с компроматом. То есть «утром деньги — вечером стулья».

Вася хотел тут же позвонить «дяде Вове», но вовремя сообразил, куда его с этим звонком пошлют — было два часа ночи. Однако в ночь с четверга на пятницу ему все равно поспать не удалось.

Именно в два часа ночи Самолету, который совсем упал духом, позвонил Костыль, переживавший свою собственную личную драму в связи с безвременной и непонятной кончиной Жоры Калмыка, нырнувшего с моста вместе с тачкой.

Поскольку Костыль оказался после Жоры за верхнего, на него, долгое время жившего и работавшего по принципу «бей-беги», навалилась куча разнообразной информации о делах, в которых он, мягко говоря, не петрил ни хрена. Паника, охватившая его по этому случаю, была очень понятна Самолету, хотя Костя ее отнюдь не демонстрировал.

Поначалу Костыль попытался взять Васю на понт. Типа того: приезжай по-быстрому, есть разговор. Но Самолет трезво заметил, что он не бобик, чтоб по первому свисту куда-то бегать, а по ночам вообще-то привык либо спать, либо трахать кого-нибудь. Сегодня у него настроение поспать, поэтому Костыль обратился не по адресу. От этой тонкой дипломатии Костыль, как ни странно, не пришел в ярость и даже не высказал ответной угрозы. Он сбавил тон на два порядка и сказал, что готов приехать лично к Васе в «Супермарину». Более того, пояснил, что речь идет не о разборке, а всего лишь о дружеской консультации.

Нельзя сказать, чтоб Костыль воспринимался Васей как друг-портянка, ибо с командой Калмыка его отношения были, как известно, далеки от идеальных, а за последние дни буквально балансировали на грани войны. Костыль был в прямом ответе за Седого и Гогу, не говоря уже о всяких там панкратах, пятаках, микитах и т. д. Однако жизнь штука сложная. Вася, чуя, что Калмыкова система после полета Жоры с моста явно дала трещину и заколебалась, решил, что большого худа в переговорах с Костылем не будет. В конце концов, сейчас как раз тот момент, когда Костя будет выбирать, стоит ли брать лидерство над конторой, в финансовом положении которой есть много непонятных нюансов, или, может быть, лучше передать это руководство сведущему человеку — Вася имел в виду себя, — а самому заняться тем, что ближе, то есть операциями типа «бей-беги».

В общем, Вася согласился принять Костыля в «Супермарине», оговорив, правда, чтоб тот не вез с собой много народу — угощать нечем.

Костыль прибыл примерно в половине третьего и практически один. Только шофера с собой взял. Рома, как положено, встретил его во дворе и сопроводил к Васе. Самолет велел кофейку сварганить, чтоб в сон не клонило. Само собой, не в маленьких чашечках, а в фарфоровых пивных кружках. Заварили так, что аж ложка стояла.

— Ну, так что за разговор? — спросил Вася после того, как Костыль отхлебнул первый глоток.

— Разговор сложный. Насчет Жоры ты, конечно, в курсе?

— Да, информировали. Говорят, в субботу хороните?

— Именно так. И народ просит, чтоб ты на эти похороны пришел.

— Народ — это, надо понимать, рабочий класс, колхозное крестьянство и трудовая интеллигенция? — произнес Самолет без улыбки.

— Народ — это я, Проня и основная масса конторы.

— Что-то странно это, корефан. Если вы меня там мочить собрались, то это не лучшее место, право слово. А ежели вам надо, чтоб я соболезнования выразил, то я их могу по факсу прислать, не разорюсь от этого. Наконец, ежели вам треба, чтоб я перед гробом покаялся: мол, Жорик, прости засранца, я тебя по глупости замочил! — это вообще не ко мне. Кто его мочил, если его вообще мочили, а не он сам по пьянке искупался, мне лично неизвестно. Улавливаешь?

— Вась, это не по теме базар. Никто тебя в этом деле не винит. Хотя поначалу именно так думали. Даже не только мы, а и Вова в том числе.

— Мне Вова нынче утром сам лично сказал, что по этой линии претензий не имеет. С другой стороны, он мне сообщил, что вы даже не знали, куда он в тот вечер ездил…

— Сказать по правде — знали. Но Вове, понимаешь ли, говорить не стали. Потому что дело весьма и весьма скользкое…

— Ты, Костя, конечно, человек по жизни простой, но у меня самого много скользкого под ногами. Может, не стоит вашу скользятину к моей добавлять?

— Не скажу, что ты не прав, Самолет, но есть случаи, в которых надо искать общие точки опоры. Чтоб не поскользнуться, естественно. Могу тебе сразу сказать, что такая точка опоры есть. Кейс с документами, которые собрал Крылов, царствие ему небесное.

— И ты, друг мой Костя, решил, будто я этот кейс по-черному заныкал? — На сей раз Самолет позволил себе укоризненную улыбочку. — А может, это «дядя Вова» предложил тебе почву позондировать?

Костыль, как это ни странно, только усмехнулся.

— Братан, самый смех, что Вова убежден, будто кейс у меня. Не знаю, когда ты с ним вчера утром общался, но боюсь, что незадолго до или после меня. И ручаюсь, что он насчет этого кейса давил на нас обоих. Но в том-то и дело, что кейса у меня нет. Боюсь, что и у тебя тоже.

— Спорить не буду. Есть подозрения на Седого, точнее, были. Но сейчас даже Вова не верит в то, что он жив. Нашелся скелетик-то.

— И то слава Богу. Я лично, прости за цинизм, конечно, в таких вопросах не ошибаюсь. Седой должен был в это самое превратиться, судьба у него такая.

— Ладно, допустим, в этом вопросе особых претензий мне предъявлять не захочется. Могу Пятака с Микитой и Панкрата позабыть. Но Гога, Кум, Кила… Это хорошие ребята были.

— Конечно, иногда трудно через такое дело переступить. Вообще-то, я насчет этого думал. Сам, наверное, соображаешь, что я когда сюда направлялся, то хорошо подумал. Например, над тем, что отсюда могу и не вернуться.

— Вот это ты зря, — заметил Самолет. — Здесь у меня место чистое и непорочное. В других местах с людьми иногда что-то случается, а здесь, в натуре, — никогда.

— Прости великодушно, не знал. Но мне, если на то пошло, наплевать было, сегодня заканчивать или в субботу. Даже если смотрящий еще неделю выделит. Потому я, если ты меня не выручишь, все равно — пропащая душа. Как и ты, конечно, если не достанешь кейс до субботы.

— Интересно ты, братуха, углы загибаешь! — покачал головой Самолет. — Значит, постановляем, что кейс наша общая точка опоры. Но ни у тебя, ни у меня его нет. На что ж нам с тобой совместно опираться, на воздух?

— Вообще-то, это тебе, как Самолету, сподручнее, — хмыкнул Костыль. — Но я могу тебе кое-какие карты открыть. Если ты мне поможешь разобраться в финансах, а если уж совсем откровенно сказать — пристегнешь нас к своей фирме.

Вася хоть и ждал чего-то подобного, но не сразу поверил ушам.

— Ты это сам придумал или с братками обсудил?

— Обсудил. Жорик слишком хитрый был, замкнул на себя почти все, что касается бабок, вложений, перемещений и так далее. Конечно, он от нас, своих братанов, должно быть, страховался, но результат вышел хуже некуда. Он нырнул с моста, а нам надо три месяца в его бухгалтериях разбираться, чтоб не влипнуть по-крупному. Конечно, у нас есть спецы, но он их четко держал на узких вопросах.

— Что ж он, сам за главбуха работал? — недоверчиво произнес Вася.

— Нет, главбух у него писал то, что фининспекторам показывали. А были еще нормальные бумаги, в которых без поллитры не разобраться.

— Ну и что, ты думаешь, я помогу тебе в Жориных делах распутаться? Или приму на себя долги, которые он наделал? Что-то несерьезно, братан, на тебя не похоже.

— Долгов там быть не должно, — нахмурился Костя. — Наоборот, там нам много должны, по идее. В том числе и по дивидендам, так сказать.

— Если Жора ваши денежки в «МММ» вкладывал, сомневаюсь я, что вы оттуда чего-то достанете.

— Не было там «МММ». Но фонд инвестиционный имелся. И Жора нам давно обещал, что мы оттуда очень сильно кормиться будем.

— Короче, у вас теперь есть нехорошая мысль, что этот фонд уплыл далеко и надолго. Это ж «пирамида» была, даже в газетах писали.

— Никуда он не уплыл, ты это лучше моего знаешь. Просто рассосался по разным большим и маленьким банкам. Кончая трех- и пятилитровыми. Где и что лежит — мы в общем и целом знаем, но распорядиться теперь не всем можем. Подписи Жориной нет в некоторых нужных бумажках.

— Ну и что? — Самолет заметно взволновался. — Моя подпись ее не заменит.

— Вот тут ты не прав. Фонд этот начинали вы с Жорой вместе, в те давние времена, когда все полагали, будто вы — не разлей вода корефаны. И до последнего времени, скажем так, контролировали вы его вдвоем. Но и подсиживали друг друга тоже. Кто первый стал другому не доверять — не мне судить. Факт тот, что один уже в могиле — так судьба решила.

— Ладно, допустим, я поверю, что ты, Костя, по силе обстоятельств, блин, решил прислониться к такому могучему дубу, как я. Но можешь ты привести что-нибудь совсем убедительное в пользу того, что я должен срочно все позабыть и резко с тобой скорешиться? Не пропадет ли при этом как-нибудь случайно «моя буйна голова»? Улавливаешь, надеюсь, что я не себе под нос гляжу, а чуть-чуть подальше?

— Вась, это «подальше» именно «чуть-чуть». Но вообще-то надо и ближе посматривать. Особенно, учитывая, что суббота будет уже фактически завтра. Как-никак уже три часа утра, пятница наступила.

— Костик, с этим кружением вокруг одного места мы далеко не уедем. Давай конкретно! Ты предлагаешь мне стволы в поддержку или жаждешь подставить меня перед смотрящим? Кстати, если ты скажешь, что стволы предлагаешь, это надо доказать чем-то.

— Хорошо, кладу козырного туза. Жора хотел завалить Вову. И ехал он на встречу с людьми, которые могли бы это обеспечить.

— Братан, ты мне-здесь, с глазу на глаз, можешь что угодно наговорить. Я ж не побегу на тот свет проверять твое заявление.

— Боюсь, что если ты будешь и дальше осторожничать, то встреча с Жорой тебе и мне обеспечена. Вова уже в курсе, что ваш «фонд», мягко говоря, в стороне от общака находится. А это крысятничеством могут посчитать.

— Любопытно только, кто его в курс дела ввел? — прищурился Самолет. — Может быть, ты?

— Нет, Васек, я это не возьму. Сделал это тот человечек, через которого «дядя Вова» организовал вам с Жорой общий прокол на Симеоновской. Теперь я это знаю точно.

— Интересно… — безо всякой иронии в голосе произнес Самолет. — Значит, это все-таки не было «роковой случайностью»?

— Да, Вася. Ты, конечно, немного сглупил, когда дал все это дело на откуп Седому, а сам ушел в сторону. Седой привлек Моргуна, который очень кстати привез из Москвы девочку Дашу. А Моргун у тебя — «поставщик двора» «дяди Вовы». И Вова был капитально в курсе того, что ты собираешься припугнуть Крылова. Даже точно знал день и час мероприятия. Но он не предупредил ни тебя, ни Седого, что наш с Жорой хороший знакомый, Андрей Михалыч Рыжиков, уже зазвал Крылова к себе на день рождения. То есть на то самое время, когда на квартиру Крылова должен был пойти наш парень. Жора этот вопрос обговаривал с Вовой, и Вова должен был, по идее, тебя предупредить. Или хотя бы через Моргуна об этом сообщить.

— Я могу ведь и поспрошать Моргуна… — заметил Вася не без недоверия.

— Спрашивай, только не в лоб. Моргуну, между прочим, Вова посватал твое место.

— Этому дырочнику?! — вскипел Самолет.

— Ему, ему! Моргун же удобный человек. Ему лишнего не надо, он в высокие сферы не лезет, к большим кормушкам не тянется. А вы с Жорой — деляги. Вот Вова и захотел вас с Жорой лбами столкнуть. Сперва тебя в дерьме обвалять собирался, подставу пришить на Симеоновской, а потом — Жору утопить. Он же себе эту самую Дашку у нас забрал. Послушай запись, сразу все поймешь…

И Костыль вынул диктофон, в котором стояла кассета с записью беседы «дяди Вовы» с Дашей на химзаводе. Зазвучал взволнованный девичий голосок:

— …Когда они высадили меня из машины и я полезла прятаться в домик, Седой сказал Миките: «Теперь Жора Калмык почешется…»

— Ты это точно помнишь, девочка?

— Конечно.

— А больше Седой ничего не говорил?

— Нет, они сразу же уехали в другой двор. А я стала ждать, когда Таран подойдет…

— Скажи, а тебе эту фразу случайно не Жора подсказал?

— Нет-нет, что вы!

— Ну, хорошо, продолжай…

Костыль остановил запись:

— Тебе уже ясно, наверное? После того как тебя уделали бы, он бы обвинил Жору в том, что тот тебя подставил. Не сразу, наверное, сперва вытянул бы из него все, что можно, по части вашего скрытого фонда. Сделал бы жест — вот, братва, я в натуре смотрящий! Эти крысы от общака десять миллионов баксов заныкали — цифру от балды говорю, в точности не знаю!

— Улавливаю… — произнес Вася, еще более сузив глазки. — Значит, после того, как Жорик просек эту фишку, ему захотелось решительные меры применить, вместо того, чтоб просто смотаться?

— Да, — кивнул Костыль. — Как сейчас помню, он сказал: «Сделать ноги — это последний вариант. Хочу опробовать тот, который еще неизвестен. В конце концов, будет ясно — есть облом или нет».

— И что же это был за вариант?

— Толком не знаю. Запомнил только одно: перед тем как поехать и не вернуться, он звонил по телефону, который тебе тоже может быть интересен. Запиши: 45-67-23…

Ночное купание

Даша с «дядей Мишей» покуривали у открытого окошка, наслаждаясь легкой прохладой после весьма интенсивных физических упражнений. На слова хозяин по-прежнему был не щедр, но все остальное даже сейчас, когда Даша припоминала то, что творилось в постели, и то наслаждение, которое там испытала, было потрясающе. Обвив гибкими ручками своего пожилого Аполлона, она сидела у него на коленях, положив щечку ему на плечо. Время от времени Миша давал ей затянуться общей сигаретой.

— Смотри ж ты, — заметил он, — вроде бы несколько дней дожди шли, а сегодня даже ночью не холодно. Послушай, а не поехать ли нам сейчас искупаться?

И посмотрел на часы.

— Купаться? — Даша этого предложения не ожидала. — На речку? Там же вода, наверное, грязная… А может, лучше опять в ванну пойдем?

— Нет, надо менять ощущения. Ванна — это зимнее удовольствие. А сейчас лето. Отвезу тебя на чистое лесное озерцо. Буду там как Нептун, а ты — как русалочка…

— Ты не простудишься? — заботливо спросила Даша, поглаживая клиента по взмокшей шее.

— Думаешь, старый? — хмыкнул тот. — Нет, не простужусь. Я, девушка, еще в проруби зимой купаюсь. Одеваться не будем, поедем как есть, в халатах…

И опять посмотрел на часы.

Даша от этой идеи в особом восторге не была, но упираться, конечно, не собиралась. Тем более что Миша так нежно и легко поднял ее на руки и понес, что в ее забалдевшей головенке разом исчезли все возражения.

Да, здоровый этот Миша! Ни разу не проявив признаков усталости, донес пятидесятикилограммовую Дашу со второго этажа до «рафика», по-прежнему стоявшего во дворе, и потряс за плечо дремавшего в кабине водителя:

— Просыпайся, Валера! Едем!

— Туда? — спросил тот, слегка зевнув.

— Туда, туда! — с легким раздражением проворчал хозяин. — На озеро.

— Понял! — кивнул тот.

«Рафик» неторопливо выкатил за ворота и вновь поехал каким-то извилистым маршрутом. Окна в нем по-прежнему были зашторены, перегородка между кабиной и салоном тоже никуда не делась, к тому же за окнами была ночная тьма. Но Дашу на этот раз маршрут не интересовал.

Ей было очень уютно и приятно на заднем диванчике микроавтобуса, на коленях у «дяди Миши». Он мягко ласкал ее, забираясь под халатик, бормотал что-то невнятное, но нежное и одним своим тембром расслабляющее. Даша впала в состояние легкого, но быстро прогрессирующего балдежа. Пьяный кайф, который она словила во время ужина, конечно, понемногу выветрился, но благодушие Дашу не отпускало. Более того, поскольку головка у нее стала помаленьку соображать, она начала строить какие-то далеко идущие, хотя и расплывчатые планы.

Все эти планы базировались на одной исходной посылке, которая, по Дашиному разумению, была неоспорима. А именно на той, что «дядя Миша» очаровался на всю катушку ее молодостью и красотой, скромностью и нежностью, в нужные моменты сменяющимися бесстыдством и жаркой страстью. Соответственно надо развивать этот успех, доводить пожилого, но все еще могучего кобеля до исступления, и он, глядишь, позабудет насчет того, кто Даша по профессии. А поскольку жена у этого «крепкого старика Розенбома» какая-нибудь неподъемно-толстая и раздряблая корова лет пятидесяти, у которой на ногах висят жирные «галифе», то, глядишь, если Даша будет умненькая и благоразумненькая, то, возможно, даже станет когда-нибудь его законной женой. И ежели этот старый Буратино богатенький, то, возможно, Даше удастся съездить куда-нибудь в Париж, Лас-Вегас, на Канары, на Багамы. А в том, что «дядя Миша» богатенький, она почти не сомневалась. Хотя дачка у него и скромная, но охранников будь здоров сколько, а таким дядькам меньше чем по полторы-две тысячи долларов в месяц платить нельзя. Значит, есть ему что терять, раз денег на сторожей не жалеет.

Самое странное — Даша даже не вспомнила насчет того, что ей мужик с золотыми зубами говорил. То есть про свою разведывательную миссию. И о том, что, будучи под приятным хмельком, о ней проболталась — тоже. Все-таки удивительная это вещь, женская природа! А ведь не скажешь, что Даша была совсем безмозглой дурой. Нет, хитрости и осторожности ей никогда занимать не приходилось. И хорошо умела всякие роли по жизни играть, и жизнь свою очень ценила, и здоровье берегла…

Между тем «дядя Миша», который ее всю дорогу ласкал, видать, опять возбудился. Даша это через два халата почувствовала. А он ей уже зашептал на ушко жарким таким нетерпеливым шепотком:

— Ну-ка, порадуй меня еще разочек, солнышко!

— Прямо здесь? — удивилась Даша. — Может, сперва доедем?

— Там — само собой, а здесь — романтика… Мы ж с тобой еще одно место не попробовали…

Даша особо не ликовала, когда у нее «это место» просили. Но и упираться не упиралась, ежели все было в «контракте» оговорено. Обычно за это дополнительные бабки платили, но тут разговора об оплате вообще не было. А клиент, как известно, всегда прав. Тем более такой шикарный и добрый, как этот.

Миша и тут галантность проявил — снял с себя халат и расстелил на полу салона между кресел, чтоб Дашенька-голубушка свои нежные коленочки не запачкала. Даша ухватилась для прочности за ножки кресел, любитель романтики и экзотики закинул ей на голову подол халата, крепко сцапал за бедра и задвинул куда хотел… Даша стала, конечно, подвывать и охать, потому что знала, что это мужиков при таком варианте очень заводит, хотя, по правде сказать, у нее и «это место» девственным не было.

Закончил Миша свое мероприятие довольно быстро. Еще бы чуть-чуть — и Даша могла бы кончить. Но он, должно быть, сильно спешил, чтоб успеть все до того, как поездка закончится. И действительно, рассчитал точно: через пару секунд после того, как он испустил вздох облегчения, машина остановилась. Дашины ноздри сквозь обычную бензиново-пыльную вонь салона ощутили еще какой-то не очень приятный запах.

— Чем это пахнет? — успела произнести она, собираясь вернуться на задний диванчик, и в ту же секунду получила тяжелый, хорошо рассчитанный удар по голове, разом погасивший сознание…

Впрочем, это был еще не конец.

Даша пришла в себя через несколько минут и успела ощутить, что лежит совершенно голая, связанная по рукам и ногам крепкой капроновой веревкой. И рот ей тоже завязали — только мычать могла. А в нос лез этот мерзкий, тяжелый запах — последнее, что она запомнила перед тем, как потерять сознание. Слышались какие-то промышленные шумы, гул моторов, шипение не то пара, не то газа, и Даша успела вспомнить, что тот же набор шумов она слышала тогда, когда Костыль привез ее на химзавод.

Над ней стоял «дядя Миша» в халате, а рядом с ним две какие-то жуткие фигуры: не то инопланетяне какие-то, не то вообще черти. Так она их восприняла в первый момент, потому что никогда близко не видела людей, одетых в кислотоупорные костюмы и противогазы.

Удивительно, но даже в этот момент, испугавшись внешнего облика этих чудищ, Даша подумала о том, что это всего лишь розыгрыш, затеянный раздухарившимся «дядей Мишей», которому, возможно, пришла в голову какая-нибудь очередная фантазия на эротическую тему. Например, поиметь ее, связанную, на промышленном предприятии во время работы ночной смены. А вот о том, что пришли последние минуты ее жизни, как ни странно, ей не подумалось…

В лицо ей посветили фонариком, она зажмурила глаза и услышала голос «дяди Миши», совсем не такой, как там, на даче. Жесткий, безжалостный, убийственно-издевательский, хотя и негромкий:

— Ну что, дешевка, очухалась? Жаль! Я уж думал, пришиб тебя сгоряча, облегчение тебе сделал. И вообще жаль с тобой прощаться — я б тебя еще неделю потрахал от души. Но нельзя — дело прежде всего. Не могу твою молодость и красоту жалеть, не могу от мук избавить — ни пристрелить, ни зарезать. В общем, прощай, Дашенька, глядишь, в аду встретимся! Берите ее!

Один из «инопланетян» схватил Дашу за ноги, другой под мышки. Она отчаянно, инстинктивно заизвивалась, задергалась, попыталась крикнуть, но лишь застонала и замычала завязанным ртом. Люди в кислотоупорных комбинезонах и противогазах потащили ее куда-то в темноту, где слышалось бурливое журчание какого-то потока по бетонной канаве.

Затем Дашу окутал какой-то невыносимо едкий туман. У нее защипало в глазах, в носу, запершило в горле, зачесалось все тело. Она еще раз попыталась завизжать, но раздалось лишь глухое мычание.

— Хорош! — сдавленно прохрипел один из палачей. — Кидаем! Три-пятнадцать!

И, наскоро раскачав бьющуюся у них в руках Дашу, они швырнули ее в гущу тумана, туда, где клокотал промышленный сток.

Даша упала в какую-то маслянистую жидкость, и в ту же секунду адская боль будто огнем охватила все ее тело. Ей почти мгновенно выжгло глаза, в считанные секунды исчезли волосы, а все тело за полминуты превратилось в одну сплошную язву. Кляп успел раствориться за несколько ее секунд до того, как сознание покинуло Дашу навсегда, и изо рта у нее вырвался короткий, разом оборвавшийся визг, похожий на крик ночной птицы. В ту же секунду едкая жидкость ворвалась ей в глотку и напрочь остановила дыхание. Поток серной кислоты потащил уже мертвое тело по канаве к жерлу бетонной трубы, последовательно сжигая кожу, мышцы, внутренности. Зашипели, растворяясь, кости скелета… Даша исчезла, будто ее и не было никогда на свете.

Немного погодя один из обладателей противокислотных костюмов вернулся к канаве и бросил в нее Дашину одежду — не только халат, но все то, что она вроде бы оставила на даче. Оказывается, следом за «рафиком» на химзавод приехала еще одна машина, где и сидели уже готовые к работе палачи-«кислотники».

— Сваливаем! — коротко распорядился Михаил Иванович и сел в микроавтобус. Когда «рафик» тронулся с места, он нервно закурил, и водитель увидел, что у хозяина руки дрожат.

— На дорогу смотри! — проворчал босс. — И упаси тебя Господь…

Шоферу можно было не напоминать о таких простых вещах. Он только поежился, примерив на себя кончину, подобную Дашиной, и помолился про себя, чтоб его, если уж будет необходимо, пристрелили или, в самом крайнем случае, удавкой придушили.

— Нельзя было ей жить, понимаешь?! — произнес Михаил Иванович, полемизируя, как бы сам с собой.

— Понимаю… — ответил водитель из вежливости.

— Гадина она! — нервно втягивая дым в легкие, пробормотал хозяин, словно бы оправдываясь за свою жестокость перед неким высшим судьей. — Мерзейшая гадина в красивой шкурке!

Помотал головой, отгоняя от себя как наваждение образ той, которую только что уничтожил, вдруг вставший перед глазами, и замурлыкал фальшиво:

«Дельфин и русалка, они, как известно, не пара, не пара, не пара!»

Потом раздраженно вышвырнул недокуренный бычок в окно и сказал с явной угрозой в голосе:

— Ну, Вова, похоже, жизнь твоя дала трещину…

Утро на базе «мамонтов»

Таран проснулся от того, что на его лицо упал косой луч утреннего солнца. Открыл глаза и первым делом увидел на стене линзовидные электромеханические часы, показывающие 5.50.

Осмотрелся. Лежал он на солдатской кровати, под простыней и синим байковым одеялом с двумя белыми полосками. Кровать стояла в ряду из десятка точно таких же. Слева впритык к Тарановой была койка, на которой похрапывал какой-то коротко стриженный и лопоухий парень. Справа, через проход и коричневую крашеную тумбочку, дрых еще один, очень похожий. Да и на остальных, которые разглядеть было потруднее, длинноволосых не было. Юрка и сам такой должен был быть, если ему вчера не приснилось, что его подстригли ручной машинкой под «ноль».

Нет, ни черта ему не приснилось. Вчера он действительно добрался до Генриха, отдал ему кейс Крылова и вместе с Надькой Веретенниковой прибыл сюда, на базу «мамонтов», пережив по пути весьма отчаянную проверочку на вшивость.

До подъема — Таран уже знал, что он будет в 6.00, — оставалось десять минут, и Юрка воспользовался этими минутами для того, чтобы наскоро перелистать память.

Остаток вчерашнего дня, после того, как «Волга» привезла их к бараку с зарешеченными трехстворчатыми окнами, был посвящен всяким организационным делам.

С Юркой и Надей остался только Сергей, остальные куда-то быстро рассосались, а «Волга» и «девятка» скоренько укатили с глаз долой, Таран так и не усек, то ли они обратно в город поехали, то ли припарковались где-то в здешних гаражах.

Оказалось, что в бараке находится штаб. Сергей провел их мимо застекленной будочки с надписью «Дежурный», где сидел около телефона и какого-то пульта с тумблерами парень в зеленом камуфляже с малозаметными лейтенантскими звездочками на погонах. Сергей ему только сказал: «Привез. Вызови Киру, надо девчонку устроить!» И хотя Сергей был в штатском, лейтенант как-то весь подобрался и сказал: «Есть!» На левом рукаве у него была обычная эмблемка с трехцветным флагом, но что-то подсказывало Тарану, что это не простой армейский летеха. Потому что на обычных, только-только вылупившихся из училищ, Юрка уже вдоволь насмотрелся в родном городе. Как раз в эти июльские дни лопоухие, по большей части отнюдь не атлетически сложенные пареньки в орленых фуражках и с новенькими погонами еще разгуливали по областному центру, отмечая выпуск.

Впрочем, особо долго Таран дежурного не рассматривал. Сергей повел их куда-то по коридору, остановившись у комнаты с номером «12» без какой-либо таблички, объясняющей, какая служба тут находится. Сперва Сергей зашел туда один, а Юрка и Надька его минуты три дожидались в коридоре. Потом Сергей пригласил их в комнату, где сидел некий плотный лысоватый дядька в камуфляжке, с погонами майора. Он не стал делать вид, что очень рад прибытию таких гостей. Напротив, с ходу постарался показать, что с удовольствием без них обошелся бы, поскольку у него своих проблем по горло, а тут начальство еще добавило.

Мрачно поглядев на Сергея, который ему явно не доводился начальником, этот майор сказал:

— Не было у бабы хлопот — купила порося. Я — начальник штаба данного подразделения, майор Авдеев Анатолий Сергеевич. Генрих Михайлович мне сообщил, что временно направляет вас сюда в связи с особыми обстоятельствами. Соответственно эти самые обстоятельства диктуют вам два варианта поведения. Первый. Если сейчас, после того, как я вам доложу в общих чертах ваш правовой статус, охарактеризую условия быта и внутреннего распорядка, у вас появится желание прекратить с нами отношения, — скатертью дорога. Отвезем до автобусной остановки, если нет денег, дадим на проезд — и отправляйтесь по домам. Второй вариант. Если вы после ознакомления сочтете, что все-таки остаться лучше, то будьте готовы потерять всякие стремления к свободе и счастью вне рамок нашего подразделения. Еще раз подчеркиваю: выбор у вас есть только сейчас. Дальше все по уставу, все по приказу, все по режиму.

Авдеев выдержал паузу, хмуро поглядев на ребят, и продолжил:

— Начну с ключевого вопроса. Мне в принципе начхать, какие у вас между собой отношения, но знаю точно, что свидетельства о браке у вас нет. Встречаться вам я запретить не могу, но ночевать будете каждый в своем общежитии. Отбой в 22.00, подъем в 6.00. Весь этот период времени вам выделяется на сон, а не на занятия, извините за грубость, сексом. Как вы будете выкраивать время на общение в дневное время — меня не касается. Есть полтора часа личного времени — можете его использовать. Где, как — не моя проблема. Доходчиво объясняю? По-моему, да. Больше по этой проблеме ни ко мне, ни к другим командирам не обращайтесь.

— Извините, Анатолий Сергеевич, — спросила тогда Надежда. — А вы нас что, в армию забираете?

— «Забирают», девушка, хулиганов в милицию и алкашей в вытрезвитель. В армию призывают для исполнения почетной обязанности и священного долга. Но это не ваш случай. Вы, если согласитесь, будете зачислены на контракт. Об условиях контракта поговорим позже, когда прояснится ваше решение.

— А как с военкоматом будет? — припомнил Таран. — Меня же осенью по-нормальному должны были призвать.

— Этот вопрос мы уладим. В уклонисты по 328-й статье вы не попадете, могу обещать однозначно. Но это только в том случае, если вы сейчас согласитесь. А до этого, чтоб у вас была информация к размышлению, я вам доведу распорядок дня. 6.00 — подъем, далее, до 6.30 1 — физзарядка. С 6.30 до 7.00 — утренний туалет, уборка помещения, заправка коек. В 7.00 — завтрак, с 7.30 до 8.00 — утренний тренаж. Потом в 8.30 — утренний осмотр, в 9.00 — развод на занятия…

В общем, когда он закончил «доводить», и у Надьки, и у Тарана настроение заметно упало. Таран вообще-то слыхал от парней, которые отслужили, что в армии рабочий день длится до обеда. Дальше начинается всякая ерунда: самоподготовка, на которой никто ни хрена не делает, спортивно-массовая работа, которой никто не занимается, и так далее. Однако Авдеев ничего похожего не объявил. Согласно тому распорядку, который он изложил, после обеда и до ужина продолжались учебные занятия.

— Теперь о правилах поведения. Они определяются вашим здешним статусом и режимностью нашего подразделения. Первоначально вы получаете статус курсанта сроком на два месяца ориентировочно. Почему ориентировочно? Потому что в этот период уже мы будем определяться, пригодны вы для службы в этом подразделении или нет. Если вопрос решится положительно — распорядок будет изменен в сторону смягчения с учетом вашей собственной сознательности. Если нет — то юноша будет отправлен в распоряжение своего военкомата, а девушка — в распоряжение мамы и папы. Вот так… А пока порядок такой: самостоятельные перемещения разрешаются в пространстве от забора и до канавы. Выход на мостик — самовольная отлучка. За канаву и далее за забор у нас ходят только организованно и только в двух случаях: на учебно-материальную базу здешней дивизии, где проходят занятия, и в местный военторг. В военторге разрешается приобретать туалетные принадлежности, средства для чистки обуви, сигареты и продукты питания, за исключением алкоголя. Для курсантов учебных трупп у нас сухой закон. Нарушение влечет за собой строгое наказание…

— Разрешите присутствовать? — послышался женский голос от двери.

Появилась высокая, стриженная под мальчика чернявая баба в камуфляжной форме. У нее на погонах были звездочки прапорщика.

— Пожалуйста, Кира Андреевна, — майор впервые за все время улыбнулся. — Вот эта девушка будет вам подчинена в порядке внутренней службы. Если, конечно, еще не испугалась наших строгостей.

— Понятно, — посмотрев на Веретенникову довольно строгим взглядом, произнесла прапорщица. — У нас вообще-то есть чего испугаться. Например, придется волосы подстричь. Так, как у меня, не длиннее.

— А заколоть нельзя? — испуганно спросила Веретенникова. — Я вообще-то видела женщин-военных с длинными волосами…

— Я тоже видела, — ледяным тоном произнесла Кира. — Но здесь у нас свои правила, понятно? Если не хотите им подчиняться — можете сказать «нет» и пойдете домой. А если решили здесь остаться — подстрижетесь как положено. Косметика у нас исключается. Духи — тоже. На утренней зарядке и на занятиях по физо — никаких охов и вздохов. Нагрузки очень приличные, в критические дни — полегче, но полное освобождение только при госпитализации. Нескромный вопрос: мальчик ваш?

— Мой, — с некоторым вызовом ответила Надька.

— Я уже инструктировал… — вмешался майор, поморщившись.

— Очень хорошо, но я все-таки добавлю. Здесь таких же мальчиков — еще три десятка плюс еще тридцать мужиков постарше. Нас с вашим учетом будет восемь. Понятно, к чему говорю, или дальше продолжать?

— Понятно, — проворчала Надежда. — У меня глаза не разбегутся. Я сюда поехала только потому, что деваться было некуда. Но если Юрка скажет: «Не хочу здесь оставаться», я с ним уйду.

— Ладно, — произнесла Кира Андреевна, — буду верить в вашу искренность.

— У вас все, товарищ прапорщик? — спросил Авдеев. — Тогда у меня остается только одно. Задать решающий и определяющий вопрос: остаетесь вы тут или нет? Как я понял, дама передоверила решение мужчине. Значит, спрос с вас, товарищ Таран.

— Остаемся! — ответил Юрка.

— Хорошо подумали? — прищурился Авдеев. — Не придете завтра и не попроситесь домой?

— Нет, — сказала Надя. — Мы так решили…

— Ну, тогда скажите своему мальчику «до свидания», — с плохо скрытым ехидством произнесла прапорщица. — Будем устраиваться…

— В столовой увидитесь, — подбодрил Сергей. — Пошли!

Оказалось, однако, что до столовой надо еще дойти. Для начала Сергей отвел Тарана к врачу. Вообще-то Юрка думал, что раз его на военную службу пристроили, то с этого надо было бы начинать, а не вести к Авдееву. Но Сергей ему объяснил, что их с Надькой взяли бы сюда, даже если б они на костылях ходили или ездили на инвалидных колясках. Пристроили бы в санчасти на правах больных, и они бы там жили — не тужили.

— Понимаешь, Юра, покамест мы вас просто спрятали. Майор сказал, на два месяца, но, если понадобится, вы тут два года просидите. Но очень может быть, что уже через неделю все утрясется, и вы сможете нормально домой вернуться.

— Значит, насчет службы — это все треп?

— Почему? Если окажется, что ты подходишь, — оставим здесь. А ты можешь подойти. Очень лихо себя вел, когда мы вам проверку устроили.

— А вообще, что это за часть? Я еще и эмблем-то ваших не видел…

— Если разглядишь — удивишься. Эмблемы у нас войск связи. На самом деле задачи другие. Какие конкретно — будем говорить после того, когда станет ясно, будешь ты у нас постоянным или нет. А пока могу сказать, что подготовка у нас интересная. Никаких хозработ, кроме уборки помещений, строевой — минимум, в парадах мы не участвуем. Огневая, тактика, ЗОМП, автодело, связь, очень много физподготовки. Ну и еще кое-какие дисциплины есть. Там узнаешь…

В санчасти Юрку посмотрели так себе, шаляй-валяй. Зрение проверили, немного послушали, поглядели синяки, которые уже начали желтеть, спросили, не было ли сотрясений мозга и нет ли жалоб вообще.

Потом Сергей сопроводил Юрку на вещевой склад, где ему выдали камуфляжку, кепи, ботинки, тельняшку, майку, трусы, носки, ремни, рюкзак типа ранца, котелок, флягу, кружку, ложку… Ужас сколько барахла, одним словом!

Затем настала очередь стрижки, хотя Таран и без того был не патлатым. Но «обалдали» все равно под ноль, и, поглядев на себя в зеркало, Юрка решил, что если на солдата он еще не похож, то на бандита — уже вполне. Потом Юрке повелели окатиться душем и переодеться в форму. А времени-то было ого-го-го сколько! Когда Сергей привел его в столовую ужинать, бойцы уже ходили по территории строем с песнями — шла так называемая вечерняя прогулка. Но с Надеждой вопреки обещаниям Сергея встретиться не удалось. То ли она раньше прошла свои «процедуры», то ли, наоборот, задержалась. Юрка, которому выдали жареную рыбу с толченой картошкой и чай с сахаром из «расхода», то есть чуть-чуть теплые, надеялся, что она все-таки придет, а потому старался есть медленно. Сергей тоже ужинал и все глядел на часы.

В общем, в казарму Юрка попал только после отбоя. Сергей представил его дежурному, а тот указал на пустую койку. Таран разделся, стараясь не шуметь, и очутился там, где нынче проснулся…

Динамик хрюкнул, пошипел и начал играть Гимн Российской Федерации. Вместе с его первыми звуками в уши Тарана ворвался резкий, мигом стряхивающий сон голос:

— Группа, подъем!

Начиналась новая жизнь…

Часть четвертая

ВСЕМ СЕСТРАМ ПО СЕРЬГАМ

Болтология в пятницу

Вася Самолет попал домой только к четырем утра. Беседа с Костылем оставила у него, что называется, неоднозначное впечатление. Конечно, все выглядело логично и убедительно, но резко брататься с бывшими «заклятыми друзьями» Самолет не привык. Хотя бывали у него по жизни разные случаи, когда приходилось заключать всякие альянсы и соглашения с теми, кого он на дух не переносил, или даже с теми, кто его только чудом не угробил, как правило, все это было ненадолго. Сейчас речь шла о том, чтобы повязаться с бывшей конторой Жоры на капитальной основе. Причем Костыль в этой новой корпорации намеревался объединить все стволы под свое начало, а Васе предлагал роль главного финансиста. Конечно, деньги решают все, с другой стороны, как говорил товарищ Мао: «Винтовка рождает власть». Кто в этой объединенной конторе будет за главного? Не превратится ли Вася в итоге этого экстазного влияния в простую «шестерку»?

Уже одного этого вполне хватило бы для долгих и мучительных раздумий. Да, есть соблазн, конечно. Тот «инвестиционный фонд», который в свое время они с Жорой клепали дружными усилиями, оставаясь в тенечке и не показываясь на экранах телевизоров, был хорошо спрятан даже от братвы. Уже давно шел судебный процесс над официальным руководством фонда, но эти бедняги были даже не подставными лицами, а просто лохами, которые возглавляли фонд последние три месяца перед тем, как его акции были в плановом порядке обвалены. Посредники, имевшие представление о том, куда и что ушло на самом деле, канули в Лету или другие подобные речки. Жора с Васей четко все поделили. И лишних людей, имевших достаточно полное представление обо всех мероприятиях, надолго в живых не оставляли. Сейчас Костыль предлагал Васе взять под контроль Жорину долю. Это много. Но, если при этом сам Вася попадет под контроль Кости, радости поубавится.

Однако Самолета не оставляла мыслишка и более тревожная. Костыль предложил союз против «дяди Вовы». Но ведь это можно сделать и с санкции самого смотрящего. Для проверки лояльности, так сказать. Согласившись на этот союз, Вася окончательно терял шансы выпутаться из заварухи мирным путем. Хотя, конечно, то, что должно было произойти в «Маргарите» после похорон Жоры и его спутников, тоже не оставляло много шансов на нормальный исход…

Ночная беседа, полная обиняков и недосказанностей, закончилась неожиданной идеей. Собраться в пятницу на более представительное и одновременно более конфиденциальное совещание. Костыль обязался пригласить на него того высокопоставленного мента, чей голос угодил на кассету, попавшую в руки Крылова, а Самолет — того самого чиновника губернской администрации, под которого копал журналист. Это была, так сказать, мера доверия. Раз конторы готовятся к слиянию, надо познакомить и административные «крыши». По крайней мере тех, кто на непосредственном контакте находится. Ясно, что и мент, и чиновник в своих сферах с кем-то делятся, держатся за какие-то более крупные фигуры и имеют только процент от общих сумм отстежки. Опять же они имеют немалые возможности определить, откуда ветер дует и почему «дядя Вова» решил зажать Жору и Самолета. Наконец, нужно было обязательно выяснить, что же произошло с Жорой и по какой коренной причине. И какую роль в Жориной безвременной кончине сыграл звонок по телефону 45-67-23.

То, что по этому телефону находится ЧОП «Антарес», Костыль и Самолет выяснили, как говорится, не отходя от кассы. У Васи в «Супермарине» имелась компьютерная база данных на все городские и областные телефоны. Имелось у Васи и небольшое досье на эту фирмочку.

Ничего особенного согласно этому досье «Антарес» собой не представлял. Охранял склады и офисы нескольких коммерческих заведений и один довольно дрюшлый банк. Никакой серьезной конторы за спиной не имел, братве поперек дороги не становился, бабки имел небольшие. Работали в нем по большей части уволенные в запас офицеры разных ведомств, которых возглавлял полковник запаса Генрих Птицын. О самом Птицыне ничего путевого известно не было. Только упомянули, что в запас он уволился совсем недавно и стоит на учете как участник боевых действий в Афганистане и Чечне.

Костыль присутствовал при коротком телефонном разговоре Калмыка с Генрихом. Конечно, никаких слов, определяющих суть встречи, в разговоре не произносилось. И точного места не называлось. Жора сказал так: «Я подъеду к тебе, не возражаешь?» То есть, надо полагать, он там уже бывал, а Костыль, ближайший друг и подручный, о контакте Калмыка с «Антаресом» ни фига не знал. Что Костю весьма и весьма удивило. Ну а то, что после этого Жора пропал и обнаружился в реке под мостом, попросту напугало.

Самолета все это тоже сильно тревожило. Потому что очень уж непонятно было, почему Калмык собрался разбираться с Вовой, хотя, по идее, не использовал всех возможностей договориться. И почему решил действовать через «Антарес», хотя, наверное, мог бы и своих ребят употребить? А не подкинул ли ему эту идейку сам «несведущий» Костыль? Который сейчас очень активно подбрасывает то же самое Самолету… Может быть, все это попросту происходит по наущению «дяди Вовы»? Чтобы выставить сперва Калмыка, а потом и Самолета беспредельщиками, изолировать их от братвы и устранить, посадив на их место Костыля. Впрочем, возможно, и Костылю ничего не светит, если он слишком много знает, а над слившимися конторами возникнет Моргун, который будет простой пешкой в руках «дяди Вовы».

В общем, до десяти часов утра Самолет ни фига не выспался и ни фига умного не сумел придумать.

А в десять позвонил Костыль и сообщил, что столковался со своим другом (то есть тем самым высокосидящим ментом), и тот предложил собраться у него на даче часика в два.

Для начала требовалось подъехать к половине второго в ресторан «Пигмей».

Соответственно Самолету пришлось очень срочно звонить в обладминистрацию, беспокоить своего чиновного приятеля и приглашать его в «Пигмей». Конечно, отказа не последовало, но мужичок явно напугался. Не любил он таких застолий, где предстояли встречи с незнакомыми людьми.

Самолету тоже вся эта затея не очень нравилась. Во-первых, он с детства не любил общаться с ментами. Во-вторых, это новое знакомство могло привести его в камеру, а Вася там достаточно насиделся и по новой не спешил. «Пигмей» принадлежал Жориной конторе, то есть на данный момент конторе Костыля. Все, что там могло произойти, осталось бы исключительно на совести Кости. Но после того, как тот ночью рискнул явиться в «Супермарину», Васе было неудобно отказываться от этого приглашения.

В общем, в 13.30 Самолет прибыл в «Пигмей», где его уже дожидался Костя. С интервалом в две минуты приехал и чин из администрации, после чего Костыль аккуратно вывел своих гостей на задний двор ресторана, где их дожидался микроавтобус «рафик» с зашторенными окнами. Еще через двадцать минут «рафик» остановился во дворе рубленой двухэтажной дачи. А во дворе гостей встретил приветливой улыбкой тот человек, которого ныне покойная Даша знала как Михаила Ивановича.

Сегодня он был уже не в халате на голое тело, а в хорошо пошитом бежевом костюме и при галстуке.

Никто никому не представлялся, хотя чиновник явно узнал радушного хозяина. И тот, в свою очередь, с большим трудом скрыл удивление тем, что ему приходится встречаться с лицом, приближенным к губернатору, в компании граждан с не самой лучшей репутацией.

Поднялись наверх, в ту самую комнату, где ночью гостевала Даша. Только теперь у стола стояли четыре кресла. Расселись, Костыль взял на себя председательские функции.

— Господа-товарищи, у нас есть немало общих проблем, над которыми надо как следует подумать в таком вот, как сейчас, составе. Первый вопрос, который надо обтолковать с разных сторон, — печальная судьба нашего общего знакомого Жоры. Наверное, вставать и объявлять минуту молчания по этому поводу я не буду. У нас и так мало времени. Заслушаем на эту тему товарища полковника. Нет возражений?

— Абсолютно, — кивнул Самолет.

— Прошу, Михаил Иванович! Нам нужны самые последние данные, основное мы уже знаем.

— Хорошо, повторяться не буду. Установлена причина смерти. В машине, под приборной доской, обнаружены остатки капсулы, в которой предположительно находилось ОВ нервно-паралитического действия, равное по силе VХ-газам, но быстро распадающееся на безвредные компоненты. Взрыв капсулы был произведен с помощью радиовзрывателя, вмонтированного в бортовую магнитолу «Sony». Анализ устройства радиовзрывателя показывает, что команда на подрыв капсулы могла быть подана с расстояния не более ста метров, то есть либо человеком, находившимся в районе моста, где-то на обочине дороги, либо из автомобиля, движущегося следом за машиной господина Калмыкова. Вторая версия предпочтительней, так как из машины, движущейся с равной скоростью за иномаркой Калмыкова, работать удобнее, чем наводить передатчик с рук. Радиовзрыватель самодельный, не фабричного производства, но выполнен, по заключению специалистов, на хорошем профессиональном уровне. По идее, капсула после подрыва должна была полностью исчезнуть, а остатки ОВ — раствориться в воде. Однако сохранилась часть капсулы, непосредственно прилегавшая к подрывному заряду, ну, и на ней какие-то микрограммы компонентов, на которые распалось ОВ.

— Стало быть, они там все умерли еще до того, как свалились в воду, так? — спросил Самолет.

— Да, — ответил Михаил Иванович. — При этом те товарищи, которые применили капсулу, очень хорошо все рассчитали. Эффект воздействия ОВ не зависел от того, были в салоне открыты окна или нет. Наоборот, встречный поток воздуха через опущенное стекло левой дверцы помог распространению ОВ. Во-вторых, автомобиль Калмыкова шел примерно на скорости сто — сто десять километров в час. Иными словами, они видели, что их преследуют, и старались оторваться. На узкий мост с не самым лучшим покрытием на таких скоростях в нормальной обстановке не въезжают.

— То есть эти, которые их отравили, специально показались? — прикинул Самолет.

— Так точно. И третий момент, который они просчитали: действие ОВ сопровождается резкими судорогами. То есть водитель непроизвольно должен был дернуть баранку вправо или влево. Он дернул влево, пересек встречную полосу и вылетел с моста.

— И что, никаких свидетелей, конечно, нет? — спросил Костыль.

— Непосредственно на месте происшествия никого не было. Врачи установили, что смерть наступила в половине третьего ночи, а обнаружили машину примерно в 5.20 утра, когда уже рассвело совсем. Через пост ГАИ этот «Паджеро» проезжал только на выезде из города, около 23 часов. Это в пятнадцати километрах от моста. Авария произошла на обратном пути. Можно примерно прикинуть, откуда он мог возвращаться. Значит, так, с момента выезда из города в 23 часа и до падения с моста в 2.30 прошло три с половиной часа. Для удобства можно пока не считать разницу в пятнадцать километров от поста ГАИ до моста. Просто поделим время на два. Получаем час сорок пять минут. Таким образом, предельное расстояние, на которое могла уехать машина, если допустить, что Жора просто ездил кататься и нигде не задерживался, а потом сразу повернул обратно, — около двухсот километров. Но если бы он закатился так далеко, не сворачивая с шоссе, то проехал бы, по крайней мере, три поста ГАИ и ДПС. В ночное время его иномарку хорошо запомнили бы. Соответственно следует думать, что он свернул с трассы до ближайшего из этих постов…

Михаил Иванович достал карту и разложил на столе перед собеседниками.

— Вот этот пост — 32 км от города. Тут все повороты можно посчитать по пальцам одной руки. Два направо и три налево.

— Тоже немало, — хмыкнул Самолет. — Тем более что он мог встречу назначить не в населенном пункте, а где-то на лесной дорожке, то есть свернуть с проселка на какую-нибудь уютную полянку и там потолковать, пока ему в машину эту ядовитую дрянь пристраивали.

— Скажите, Василий Петрович, — прищурился бывший «дядя Миша», — легко ли, по-вашему, пристроить в машину такую хитрую штучку? При том, что Георгий Михайлович привык о своей безопасности заботиться, что водители его, как правило, от машины не отходят.

— Если б знать, давно ли эта «паджера» была в ремонте — глубокомысленно произнес Вася. — Могли там в приемник эту хреновину вмонтировать.

— Нет, Васек! — возразил Костыль. — Не знаю, как у тебя, а у нас машины после ремонта внимательно осматривают. От и до, а уж такие вещи, как приемник и мобильник, — от и до в квадрате. Нынче все грамотные пошли. Ни один водила взлететь не захочет, а тем более — отравиться. Эту фигулину могли установить только там, куда Жорик ездил. В принципе, если чем-то на пять минут отвлечь водилу — можно успеть.

— А чем можно было отвлечь Клинцова?

— Клинча, в смысле? — наморщил лоб Костыль. — Бабой можно отвлечь. Он до этого дела слабый. Хотя, конечно, соблазнится не на всякую. Если фигуристая или прикинута как-то необычно — он, конечно, засмотрится. Ясное дело, если при этом подвоха не чует.

— Короче, если эта фигуристая его в кустики сразу же позовет, то он туда не поскачет? — спросил Вася.

— Навряд ли.

— Ладно, — сказал Михаил Иванович. — Позиция ясная: установить эту химическую мину могли только в день убийства — это раз, проделано это было только в тот момент, когда у машины оставался один водитель, которого отвлекли, скорее всего, женщиной. Давайте теперь насчет известного вам телефона порассуждаем. То, что он принадлежит ЧОП «Антарес», можно даже из телефонной книги узнать. Насчет этого ЧОП УВД области ничем компрометирующим не располагает. Предприятие создано на основе Закона о частной охранной деятельности еще в 1993 году, плановые проверки никаких нарушений не выявляли, ни в части соблюдения законности, ни по правилам хранения и ношения оружия, ни по финансовым делам. По налоговой дисциплине органами ФНС тоже ничего не обнаружено. Однако есть занятный нюанс. Руководитель предприятия, господин Птицын Генрих Михайлович, полковник запаса спецназа ГРУ. Уволен в запас по состоянию здоровья после полученного ранения в 1996 году. Ранение получил при выполнении специального задания на территории Чеченской Республики. В нашу область прибыл сразу после увольнения в запас, что само по себе странно — вполне мог бы найти более высокооплачиваемую работу в Москве, у него там квартира осталась, где проживает семья. Ну, и самое главное — он проходил службу в том же подразделении, что и ныне покойный майор запаса Душин Алексей Иванович. Увольнялись они примерно в одно и то же время. Но Птицын прибыл в область летом 1997 года, а Душин — весной нынешнего, после того, как унаследовал от своего старшего брата Степана фермерское хозяйство. Душин Степан Иванович — бывший главный агроном совхоза «Заря коммунизма» — в апреле сего года был обнаружен мертвым в своем автомобиле марки «Газель». Следствие пришло к выводу, что Душин Степан Иванович застрелился из незаконно хранимого пистолета «ПМ». Его жена с выводами следствия не соглашалась, утверждала, что это убийство…

— А как на самом деле? — прищурился Самолет.

— Свидетелей не было, — осклабился Михаил Иванович. — Никаких отпечатков, кроме тех, что принадлежали Душину С. И., на оружии не было, расположение оружия рядом с трупом и данные баллистической экспертизы позволяли считать, что погибший сам нажал на спусковой крючок. Никаких следов, позволяющих считать, что в машине на момент выстрела был еще кто-то, не обнаружено.

— Короче — чистая работа… — ухмыльнулся Самолет.

— Вась, этот старший Душин нас мало волнует! — вмешался Костыль. — Гораздо важнее, блин, что младший, Алексей, знался с Генрихом Птицыным!

— Думаешь, что с Жорой поквитались за то, что вы младшего замочили?

— Тут ты, кстати, не прав! — возразил Костыль. — Мы Душина нашли уже мертвым. Его твои ребята подстрелили.

— И Жора небось ехал к Птицыну с извинениями? — хмыкнул Вася. — Дескать, извиняюсь, но это не мы, а Ваня Седой, которого мы зажарили вместе с часами «Ролекс»…

Жора понятия не имел, что Душин как-то связан с Генрихом, прояснил ситуацию Михаил Иванович. — Костя тоже об этом ничего не знал до сего момента. Но зато теперь мы почти точно знаем, что был чемоданчик, который сильно волнует меня и господина Перфильева, скромно молчащего и делающего вид, будто весь этот криминал его не касается. Геннадий Алексеевич, может быть, и вам пора выступить с сообщением?

С этими словами он поглядел на Васиного компаньона.

Неожиданные повороты

— О чем, по-вашему, мне следует сообщить? — Господин Перфильев сделал лицо более чем недоуменное.

— А разве вы не встречались вчера вечером с господином Птицыным?

Тут очень удивился Вася Самолет. Вот и имей дело с этими чинарями! Только отвернешься — уже начнут финтить…

— Допустим, что встречался, — спокойным тоном произнес Перфильев. — Что из того? Оказались случайно в одном ресторане, пообщались… Мы же давно знакомы.

— И, конечно, тему чемоданчика вы в разговоре не поднимали? — ухмыльнулся полковник.

— А если я скажу, что поднимали, вы меня застрелите? — улыбнулся чиновник.

— Пожалуй, если б вы сказали, что не поднимали, тогда мне было бы за что застрелить.

— Не советую вам этого делать в любом случае! — мягко сказал Перфильев. — Генрих Михайлович будет вести переговоры только со мной. Но я готов обсудить с вами условия, на каких смогу представлять ваши интересы на этих переговорах.

— Ну, Гена, ты даешь! — возмутился Самолет. — Я из-за этого чемодана на ниточке вишу, Костыль тоже, у Михаила Ивановича тоже могут быть неприятности, а ты, блин… Я даже не знаю, как сказать!

— Вот и не говори, если не знаешь, — посуровел Геннадий Алексеевич. — А то сильно ошибешься… Почему я не стал вчера с тобой советоваться? Во-первых, потому что поздно было…

— Да мы вчера с Костылем до полчетвертого ночи в «Супермарине» сидели! — перебил Вася. — Скажи, Костя, не дай соврать!

— А я устал, — произнес Перфильев с легким вызовом в голосе, — и лег спать в одиннадцать. Кроме того, Генрих Михайлович меня предупредил, что разговор имеет самый предварительный характер и пока не стоит о нем кого-либо оповещать. Как видите, оказалось, что агентура у полковника Мазаева прекрасная и от нее не скроешься. Одного только не понимаю, почему он так долго и упорно пытался подвести нас к мысли, что к гибели господина Калмыкова причастен Птицын? Ведь вы же, Михаил Иванович, прекрасно знаете, что никакой встречи между ними не было!

— А куда же он ездил, е-мое?! — удивился Костыль. — Ты что, полковник, мозги нам пудришь?

— Костя, будь повежливей, если можно! Все-таки в гостях находишься, а не у себя на хате… — скромно заметил Мазаев. — Разве я говорил, что с Жорой разобрался Птицын? Это вы с Васей, ничего не дослушав, подняли кипеж. Если вы, милые браточки, будете себя плохо вести, вас тут просто повяжут, как цуциков, соображайте мозгами…

Вася и Костыль попритихли: и впрямь тут, на этой оперативной дачке, особо не повякаешь.

— Могу объяснить, куда ездил Жора, — сказал Михаил Иванович, — вернемся к нашей карте. Вот здесь, в восьми километрах от поста ГАИ, — поворот налево. Дорога выводит к бывшему пионерлагерю «Звездочка», который при советской власти принадлежал химкомбинату. А в этом пионерлагере нынче обосновался известный вам «дядя Вова», у него там и личная резиденция, и подпольный бордель, и лаборатория по разработке наркотических препаратов нового поколения. Удобное место, в сторонке и от дорог, и от населенных пунктов, и от старых друзей… И дорожки туда кружные и малоезжие, сразу приметно, если кто-то сел на хвост. Опять же выехать можно на два шоссе, причем несколькими разными путями. В общем, мои опера так и не вычислили толком, где он базируется. Но повезло, как ни странно. Дело в том, что гражданка Терещенко Александра Михайловна, которую Вова имел несчастье приговорить к смерти, по счастливой случайности умерла несколько позже, чем планировалось…

— Это та, что на улице Некрасова сгорела? — Самолет немедленно вспомнил беседу с «дядей Вовой» в «Маргарите» — Которую сперва прикололи, а потом из пистолета добили?

— Не совсем так. Ту версию, которую ты сейчас излагаешь, я специально для Вовы придумал. Чтоб он не сильно беспокоился. Ну, и чтоб господин Перфильев себя спокойней чувствовал… Девушку-то эту, Шуру Терещенко, из-за него убивать собирались. Потому что она нечаянно задержалась там, где «дядя Вова» вел с господином Перфильевым весьма интересную беседу… Вообще-то, ее предполагалось ни химзавод отвезти и бросить в канаву с кислотными стоками. Это ей сопровождающие рассказали, убежденные в том, что дальше нее это не уйдет. Но ей повезло: ребята захотели ее и лесок сперва отвезти, побаловаться. И вдруг откуда ни возьмись — пацан с автоматом. Юра Таран, тот самый, гроза полей и огородов! Пошмалял их как детей, а девушку посадил за руль. И поехали они по дороге к городу, намереваясь объехать его по объездному шоссе и спрятаться у Шуриной подруги в одном дачном поселке, где, возможно, жили бы просто как голубки, но тут приключилось несчастье. Два чудика на букву «м», Чалдон с Матюхой, решили, что смогут ни «уазике» догнать «Тойоту». В итоге слетели с копыт. Матюха убился, а Чалдону Юра и Шура помощь оказали, как ни странно, отвезли в город и сдали в травмпункт. А потом к Шуре домой поехали. Вот тут и вышла драма — в подъезде нарвались на какую-то шпану, и Шуре в живот перо воткнули. Таран ее отнес наверх, а сам побежал звонить в «Скорую». Бедная Шура от большой тоски, что жизнь не сложилась, подпалила обои, а потом решила из пистолета выстрелить в рот, чтоб не мучиться. Но промахнулась, разворотила щеку, частично зубы, но до смерти не убилась. А бабушка-соседка, некая Софья Дмитриевна Алексеева, девяносто без малого по возрасту, увидев, что пожар начался, смогла ее вытащить. Пожарные Шуру кое-как перевязали, передали «Скорой», которую по рации вызвали. Долгое время была в сознании и требовала к себе кого-либо из старших офицеров милиции. По крайней мере, так из больницы сообщили, когда к нам в управление позвонили. Опять же повезло, что я был на службе… Учтите это, господин Перфильев! Так что пока о том, что Шура, царствие ей небесное, все-таки рассказала кое-что, знаем только мы с вами. А то Вова бы и вас следом за Жорой отправил. Может быть, еще вчера.

— Все это хорошо, — наморщил лоб Костыль. — Но на фига все-таки Жора туда помчался? Я ж точно помню, что он с Генрихом договаривался.

— Вот этого я, к сожалению, не знаю. Если б ко мне прошлой ночью шпионку не подослали, я бы на Вову и не подумал… Скорее на Самолета, конечно.

— Я могу пояснить… — с некоторой неохотой произнес Перфильев. — Генрих вчера сообщил, что Жора перезвонил ему еще раз и сообщил, что переносит встречу на другой день. Птицын считает, что у него в системе прошла утечка. Прошу учесть, что кейс пришел к нему вчера в середине дня. Так что Жорина смерть с появлением кейса напрямую не связана.

— Давайте немного отложим историю с Жорой, — предложил Мазаев. — Может быть, все-таки обсудим предложения Генриха?

— Вопрос назревший, — солидно произнес Костыль. — Перед лицом «дяди Вовы» надо сохранять единство. Иначе он нас всех перетравит.

— Я тоже не возражаю, — проворчал Самолет. — Доложи, Геннадий, будь другом.

— Исходные условия принять трудно, — произнес Перфильев. — Но есть пространство для маневра. Генрих просит выделить ему в распоряжение двадцать пять процентов средств, накопленных в известном фонде, то есть дать право подписи по доверенности. Ну, и в качестве дополнительных услуг лично от меня — максимально облегчить оформление бумаг в обладминистрации, а также подогнать организованную им школу частных охранников под указ об оборонно-спортивных организациях и снять с нее частично некоторые местные налоги.

— Губа не дура! — покачал головой Вася. — И что за это, чемодан в руки?

— В том-то и дело, что нет. Он сказал, что кейс — это в некотором роде гарантия его личной безопасности. Генрих еще до того, как пригласил меня на встречу, отправил кейс за пределы области. Он прекрасно понимает, что с ним ничего не может случиться, пока компромат под контролем его людей. По его утверждению, там, в кейсе, достаточно много сведений, касающихся не только меня лично, но и фонда, в существовании которого мы все до некоторой степени заинтересованы. У него есть номера счетов, могу показать список, который он мне вручил.

— Не может быть! — вскричал Самолет. Перфильев достал вчетверо согнутый листок и положил перед Васей.

— Это Крылов выкопал? — с явным волнением произнес Летунов. — Ни фига не поверю! Все засвечено…

— Я не знаю, взял ли он эти номера из кейса Крылова или из других источников, но они точные, верно? Уже этого хватит, чтобы нас сильно подставить. И копии с фиктивных договоров о переводе средств несуществующим фирмам у него есть. Он указал и страны, в которых фирмы зарегистрированы, и их названия, и реквизиты. Причем самое ужасное, с его точки зрения, если информация о фонде хотя бы частично попадет к Вове и тем, кто его поддерживает.

— Тут он прав, — произнес Костыль. — От ментов и полицаев еще можно отмазаться, а от братвы — никогда.

— Кстати, — прищурился полковник, — а Генрих еще, не предлагал Вове кейс?

— Пока нет. Но, если у «Антареса» есть утечка, разговор непременно будет. И Вова вряд ли поскупится…

— Тебе, Геннадий, случайно комиссионные не предлагали? — спросил Вася с плохо скрываемой неприязнью. — Что-то ты больно за интересы Генриха переживаешь. Тебе так не кажется, а?

— Комиссионные должен предлагать ты, Василий Петрович, — без ложной скромности произнес Перфильев. — Мне за скорейшее заключение сделки. Потому что иначе нельзя гарантировать, что завтра, даже сегодня вечером, ксерокопии этих бумажек не попадут к Вове. А завтра, как известно, вам с Костей назначена весьма ответственная встреча. Если Вова завтра будет в курсе дела, вы оттуда попросту не вернетесь.

— Блин, — рассердился Вася, — ты за фу-фу еще и бабки просишь? Ну, ты нахал, Гена! Я понимаю, если б еще кейс в полном объеме — за пять процентов, скажем. Башли туда — бумага сюда. Это ж он нас будет стричь по полной норме из года в год!

— Знаешь, корефан, — вздохнул Костыль, — я намедни сказал покойнику Жоре, когда он был еще живой, что лучше буду в лаптях по земле бегать, чем лежать под землей в ореховом гробу и белых тапочках. К тому же, если вернуться к вопросу о «дяде Вове», то при том, что мы нынче знаем, с ним надо что-то решать — и быстро.

— Быстро только кошки трахаются, — произнес Вася. — Я понимаю, что гражданину полковнику этот вопрос кажется вполне ясным. Тем не менее он что-то не дает команды ОМОНу, не поднимает по тревоге СОБР, чтоб мчались на всех парах освобождать пионерлагерь «Звездочка» и водружать над ним большой трехцветный флаг. Потому что покосить там всех не удастся, да и вообще умные люди в ментов не стреляют. И Вова так и так останется живым, ему даже вышку с исполнением нынче не дашь, да и ту надо помаяться, чтоб пришить без перекоса. А ведь Вова из вредности может и показания дать. Такие, что в Управлении собственной безопасности аж подпрыгнут от восторга, разоблачив полковника Мазаева как оборотня и двурушника. Вот почему ему бы очень хотелось замочить вора руками воров. Я уж не говорю, что, по понятиям, это то же самое, что для мусульманина насрать на Коран. Да, сейчас беспредел, эпоха гангстеризма и отмороженности, в которую многое делается не так, как завещали великие предки. Да, Вова сам повел себя хреново до невозможности, и любой приличный сходняк лишил бы его почетного звания и поставил бы на перо в натуре. Но все же многое требует предварительного обмозгования. Вова в области — смотрящий, господа хорошие и не очень. Если в тех местах, с которыми мы контачим по разным товарно-денежным делам, об этом узнают — жизнь сильно осложнится, Костыль. Придется много бегать и объяснять, что мы не ссучились, а права имели. Кстати, хрен объяснишь многим. Особо на югах, которые терпели нас только из уважения к Вове. А там мимо аксакалов и саксаулов не проедешь — не поймут. Зарубят товар — и те, кто нам под него авансы давал, поставят нас на счетчик.

— Васек! — с деланной проникновенностью произнес Костыль. — А тебе Вован случайно адвокатскую ставку не платит? Ты же вроде был уже вполне согласный. Что случилось, а? Или, может, думаешь, что мы все дурее тебя? Мне Жора покойный всю эту же систему сомнений пересказал втрое короче и вдвое понятнее. Но то, что завтра нас двоих могут вынести из «Маргариты» с инфарктом от какого-нибудь Вовиного снадобья или одного с инфарктом, а другого с инсультом, — это правда жизни. Или ты надеешься, что Вова учтет твою преданность? Зря! Замочит через месяц — крайний срок.

— Не нервничайте, молодые люди! — посоветовал по-дружески полковник Мазаев. — Не дай Бог сорветесь, а у меня тут собачка большая есть, видели, наверное. Она шум не любит, не так поймет — тяпнет…

— Да, — присоединился к этому увещеванию Перфильев, — нет нужды на такие повышенные тона переходить. Попробую подсказать, не сочтите за наивность. Не предложить ли уладить вопрос с Вовой господину Птицыну?

— Ты ж только что говорил, будто он с ним поторговаться не прочь?! — удивился Костыль.

— Да, он на это пойдет, если поймет, что мы тянем время и не можем между собой все утрясти. Но если мы покажем, что стали одной командой, он выберет нас, а не Вову.

— Сомневаюсь я что-то, — нахмурился Самолет. — Неужели у этого Птичкина хватит пороху на такое дело?

— Пороху у него больше чем достаточно, — сказал Мазаев, — и стволов тоже не занимать…

Свидание в личное время

Первый денек солдатской жизни выдался для Тарана нелегким, но интересным. Команда, в которую его причислили, называлась не взвод и не отделение, а учебная группа. В группе было десять курсантов — все ровесники Тарана, а также сержант возрастом постарше. Все они обитали в небольшом отсеке казармы-барака. Как наскоро растолковали Юрке, в этой казарме три отсека, каждый со своим отдельным входом, в другой, за плацем, еще три, но там проживает другой возраст. Не призыв, как поначалу понял это Таран, а именно возраст. То есть ребята, уже отслужившие в армии по призыву и отобранные на контрактную службу. А в перемычке между этими бараками — штаб и женская общага, куда поместили Надьку. Впрочем, на долгие расспросы и разъяснения у Тарана времени почти не оказалось.

Все понеслось так быстро, что Таран едва успевал опомниться. Объявили, что надо, оказывается, надевать только штаны и ботинки, на зарядку бегают с голым торсом. Таран это вовремя понял и лишнего не напялил. Только оделся — в строй, в две шеренги, потом в туалет, а затем на зарядку. Три круга по дорожке вокруг небольшого здешнего плаца — не больше километра в общей сложности. Но темп взяли очень приличный. Пробежались — и сразу стали делать комплекс вольных упражнений на 16 счетов, после всей группой перешли на турник, сделали по десять подтягиваний, потом — по пятнадцать отжиманий от земли. Затем опять построились, и еще несколько кругов вокруг плаца.

Потом умывались, заправляли койки. Юрка только тут сумел познакомиться с соседями. Узнал, что того, что справа, зовут Кирилл, а того, что слева, — Антон. И еще узнал, что фамилия сержанта Зайцев. Во главе с этим сержантом отправились в столовую, где была на завтрак очень вкусная перловая каша с луком и тушенкой. Таран с удивлением вспомнил, как знакомые дембеля проклинали эту «кирзу», или «щебенку». За что? Вполне приличная жратва оказалась, правда, эти бывалые люди не упоминали про то, что в «ихней» перловке водилась тушенка. Все больше про какое-то вареное сало говорили.

Вообще-то в этот день Юрка нашел много подтверждений тому, что говорили дембеля, и еще больше — противоречий с их россказнями. Кормили тут явно неплохо. И масло никто ни у кого не отбирал, и в компоте тараканы не плавали. А в обед на столы выставили здоровые блюда с вишнями и мелкими, но очень сладкими абрикосами! И это не вместо компота, а в дополнение к нему. Причем, как ни странно, Тарановы соседи по столу не передрались из-за всей этой роскоши, не стали резко хватать все горстями и распихивать по карманам, а брали все по ягодке и явно этому витаминному корму не удивлялись.

После завтрака все пошли на тренаж, заниматься строевой, а Тарану велели идти в штаб. Там ему, к его удивлению, вручили новенький военный билет. Фотография на нем была из числа тех, что Юрка сдавал когда-то в военкомат для приписного свидетельства. И штамп военкомата стоял — призван тогда-то, и прочие записи были сделаны — все чин чинарем.

Учебные занятия тоже сильно отличались от того представления, которое сложилось у Тарана по рассказам бывалых «дедушек». Ни одного офицера к группе, в которой оказался Юрка, и близко не приближалось. Все вел сам сержант Зайцев, который не орал и не матерился без толку, а очень четко показывал и рассказывал. Но очень интенсивно. Отработав на одном учебном месте, группа бегом перемещались на другое, оттуда — на третье. Конечно, Тарану, поскольку он появился в этой группе последним, сержант уделил наибольшее внимание. Впрочем, как выяснилось, вся эта группа приступила к занятиям всего лишь неделю назад. Как выяснилось из разговоров с Антоном и Кириллом, «покупатель» — Авдеев — отбирал их по сборным пунктам родной области. Никаких иногородних в группе не было. У всех были спортивные разряды, у нескольких два-три прыжка с парашютом, а у четверых — водительские права. Впрочем, Зайцев объяснил, что все со временем будут уметь и водить машину, и прыгать с парашютом, а те, кто уже умеет, тоже времени даром терять не будут.

Само собой, Таран нескромно поинтересовался, как тут насчет «дедовщины». Оказалось, что никак, то есть таковой не имеется. Контрактники старшего возраста, проживавшие в бараке напротив, занимались своими делами и «воспитывать» никого из «молодежи» не собирались. Тем более что занятия у них, судя по всему, были на порядок сложнее, чем у младших.

Конечно, Таран рассчитывал, что как-нибудь все же сумеет увидеться с Надькой. Нет, насчет чего-либо интимного он и не мечтал. Так, повидаться да побеседовать немного. Впечатлениями поделиться. Неужели Надька тоже бегает или автомат разбирает? Ведь Генрих ее вроде бы в поварихи зачислять собирался. Но все повара, которых Таран видел в столовой, были мужики. Их, похоже, вполне хватало. Ведь готовить им приходилось меньше чем на сто человек. Зайцев сказал, что это не работа, а халява — одну роту накормить.

В общем, Тарану очень хотелось с Надькой увидеться. Но женская группа в столовой сидела очень далеко от Юркиной. А расхаживать между столами было запрещено, да и время на еду отводилось очень небольшое.

Так что Юрка с нетерпением дожидался личного времени. Уж тут-то ему никто не помешает пробежаться до женского отсека.

Однако бежать ему пришлось совсем в другую сторону.

Когда группа пришла с ужина и Зайцев объявил, что желающие могут в организованном порядке сходить в магазин, а нежелающие — поменять подворотничок, написать домой письмо или посмотреть программу «Время» по ОРТ, выяснилось, что Тарану вообще-то надо обязательно идти в магазин, ибо у него нет полотна на подшиву, иголок с нитками, крема и щетки для обуви и бритвенного станка. Без всего этого, как объяснил Зайцев, нормального внешнего вида у Тарана не будет и ему не вылезти из внеочередных нарядов. Таран скромно заметил, что денег у него на эти приобретения не имеется абсолютно. Тогда Зайцев сказал, что насчет денег он уточнит завтра, а пока Таран свободен. Насчет того, чтоб одолжить Юрке на эти закупки, ни он, ни остальные ребята из группы как-то не предлагали. Сам Таран, конечно, просить в долг постеснялся. Он слыхал, что военнослужащим денежное довольствие платят довольно редко и нерегулярно. К тому же он мечтал не о походе в военторг, а о том, чтоб встретиться с Надей.

Едва шесть человек во главе с сержантом, построившись в колонну по два, замаршировали в сторону мостика через канаву, Таран двинулся вдоль плаца к «перемычке» между бараками. Однако не прошел он и десяти метров, как увидел шедшую ему навстречу прапорщицу Киру.

— Стой! — скомандовала Кира. — Подойди сюда, товарищ боец! Быстрее, быстрее, не пяться!

Таран вообще-то не пятился, но встреча с этой суровой теткой в его планы не входила.

— Не иначе собрался в гости? — скорее утвердительно, чем вопросительно произнесла бабская начальница. — Сексуальные проблемы одолели в первый же день?

— Да я просто хотел зайти и поговорить… — сконфуженно произнес Юрка.

— У нас существует железное правило, — отчеканила Кира Андреевна, — мужикам входа нет. Что, у вас все очень серьезно?

— Да, — хмуро буркнул Таран, — очень серьезно.

— Хорошо, — произнесла мать-командирша, снизив тон и перейдя на полушепот, — я не мегера какая-нибудь, могу понять высокие чувства. Если хотите встретиться, могу подсказать, где это сделать тихо и скромно, не нарушая внутреннего распорядка. Обогнешь ваш барак, увидишь тропинку, идущую через кусты в направлении бетонного забора. Пойдешь по ней до тех пор, пока не увидишь на одном из столбов стрелку, нарисованную красной краской острием вниз. Около этого столба есть дыра, через которую можно пролезть под забор, понятно? Метрах в тридцати от забора, за деревьями — небольшое заброшенное строение. Заходи туда и жди свою возлюбленную. Чтоб в 21.30 оба были на месте! Если она опоздает — больше таких свиданий не будет.

— Бегом, время пошло! Минут через десять она к тебе прилетит на крыльях любви…

Таран, конечно, побежал, размышляя о том, насколько обманчиво бывает первое впечатление о людях. Уж на что эта самая Кира показалась грымзой и врединой, а вишь ты — вошла в понимание!

Обогнув барак, Таран почти сразу же увидел тропинку, уводящую в кусты, огляделся по сторонам, убедился, что поблизости никого нет, и шмыгнул под прикрытие листвы. Было еще вполне светло, хотя и смеркалось, а потому Юрка не боялся сбиться с тропинки.

Очень скоро тропинка приблизилась к забору и потянулась вдоль него. Юрка все на столбы посматривал, опасаясь пропустить тот, что со стрелкой. Не прозевал, углядел вовремя.

Справа от столба рос какой-то куст, за которым обнаружилась заросшая бурьяном яма. А в яме просматривался нижний край бетонной плиты, из которых был составлен забор. Между дном ямы и плитой был промежуток, через который вполне мог протиснуться такой парень, как Таран. Что он и сделал, в считанные секунды выбравшись за забор.

Сразу за забором располагалась небольшая березовая роща, сквозь нее просматривалось некое серое строение, находившееся действительно не дальше чем в тридцати метрах от дыры, через которую выбрался Юрка.

Таран еще раз осмотрелся — нет, никого вокруг не было. Несколько секунд поразмышлял над чисто практическим вопросом — протиснется ли через дыру Веретенникова со своим бюстом и попой, даже хотел подождать ее тут, но потом решил, что лучше для начала сбегать и поглядеть, что тут за «дом свиданий». Дескать, ежели Надька задержится по причине застревания, то вернуться к дыре недолго.

Пробравшись между березками, Таран вплотную подошел к одноэтажному давным-давно заброшенному зданию, назначение которого было очень трудно определить. Зато вполне можно было рассмотреть, из чего это здание в свое время сооружали, поскольку с него во многих местах и большими площадями облетела штукатурка со следами смытой дождями желтой краски. Из-под штукатурки торчала серая, местами истрескавшаяся и сгнившая дранка, а из-под дранки — тоже погнивший брус. Из щелей вовсю свисали клочья пакли. Окна были забиты щитами из досок, опять-таки давно начавшими гнить.

Неподалеку от здания просматривалась песчано-гравийная, давно не езженная дорожка, обрывавшаяся как раз рядом с ним.

Таран обогнул здание и вышел на противоположную сторону, к другому торцу, где обнаружил крыльцо и дверь, некогда покрашенную в темно-красный цвет, а теперь облупившуюся и потрескавшуюся, но все еще висевшую на ржавых петлях. И ручка на двери была — тоже ржавая до ужаса, но прочная.

Юрка дернул за эту ручку, дверь открылась. Пахнуло застойным воздухом, плесенью какой-то, даже мочой, кажется. Сказать по правде, здешнее заведение к любовным играм не больно располагало. Уж лучше на травке где-нибудь…

Сразу за дверью находился небольшой коридорчик с облупившимся, когда-то крашенным полом, заваленным облетевшей со стен штукатуркой, щепками, обрывками газет и вылинявших обоев, битыми бутылками и прочим хламом.

Оставив дверь незакрытой, чтоб не налететь на что-нибудь в темноте — окон в коридорчике не было, — Таран добрался до дверного проема, который выводил в более длинный коридор, шедший перпендикулярно маленькому и составлявший с ним как бы букву Т. По сторонам этого большого коридора, проходившего, по-видимому, через все здание насквозь, чернели еще четыре дверных проема, а в дальнем конце, через щели в заколоченном окне, слабо брезжил закатный свет. Пол этого коридора тоже был завален хламом и мусором, к тому же заставлен какими-то ободранными досками с обрывками армейских учебных и агитационных плакатов. Однако именно тут, осторожно продвигаясь по коридору и посматривая то на потолок, чтоб оттуда ничего на голову не упало, то на пол, чтоб не наступить на какую-нибудь доску с торчащим гвоздем, Таран увидел первое свидетельство того, что в здешнем учреждении иногда занимаются сексом. На гвоздь, вбитый в стену, кто-то повесил использованный презерватив. Правда, давнишний.

Как ни странно, эта хреновина, которая в обычное время вызывала у Тарана умеренное отвращение, убедила его в том, что он не ошибся адресом и находится на верном пути. С другой стороны, данное резиновое изделие № 2 ему как-то сразу напомнило, что сии приборы были изобретены для безопасности секса. И Тарану как-то сразу полезли в голову неприятные мысли о том, что он, сукин сын, побалдев далеко не с самыми чистыми и непорочными бабами, типа Дашки и Шурки, у которых, в принципе, можно все на свете поймать, полез без средств защиты к действительно чистой и непорочной Надьке. Которая к тому же запросто может залететь, если уже не залетела… И он, Таран, может оказаться причиной всяких больших и малых неприятностей для этой милой, бескорыстной и самоотверженной девчонки. А все из-за чего — не позаботился вот о такой резинке!

С этими весьма полезными, хотя и запоздалыми мыслями Таран решил заглянуть в тот дверной проем, рядом с которым висело «изделие № 2».

Там оказалась большая комната с тремя заколоченными окнами, вероятно когда-то служившая учебным классом по автоделу. При слабом освещении Юрка все же сумел разглядеть на стенах какие-то плакаты с изображением моторов и их деталей, классную доску, прислоненную к стене, а также груду рассохшихся и развалившихся, тронутых гнилью столов и стульев, наваленную прямо посреди комнаты. Таран, однако, решил эту груду обойти. Переступив через несколько обломков мебели, он добрался до ближнего окна и посмотрел налево. В углу, у дальнего подоконника, на расчищенном участке пола обнаружился кожаный гимнастический мат, поверх которого было брошено сложенное вдвое солдатское одеяло и подушка без наволочки. Здесь же, поблизости от этого лежбища, под облезлым столом, входившим в упомянутую груду ломаной мебели, просматривалось десятка два пивных и водочных бутылок, а также стояло ржавое и мятое ведро, до половины заваленное окурками, конфетными фантиками и, должно быть, все теми же «изделиями». Таран, конечно, не стал ворошить это дерьмо, но и так догадывался. Да уж, скажем так, хорошего о них с Надей мнения ее начальница, если в такую парашу спровадила! Конечно, если б Юрка хотя бы месяцев пять отслужил, то не стал бы особо брезговать, но он-то всего сутки с небольшим как выбрался из уютной Надькиной кроватки. Неужели после хрен знает какого количества шлюх, которых небось вся здешняя дивизия на этом мате дрючила, укладывать сюда чистенькую Надюшку? Да тут и присесть-то страшно, еще вшей каких-нибудь поймаешь или чесотку… Таран почувствовал себя немного неловко. Правда, это не он придумал, может, эта самая Кира Андреевна, как говорится, из самых лучших побуждений их с Надькой сюда отправила. В конце концов, главное, что надоумила и Надюшку отпустила…

Таран поглядел на часы. Вообще-то десять минут, по идее, уже прошли, но то, что Надежда вполне могла задержаться еще минут на пять, Юрка отчетливо понимал. Даже если она через двадцать минут появится — еще не поздно.

Впрочем, ждать двадцать минут Тарану не пришлось.

Буквально отведя взгляд от циферблата, он услышал слабый шорох, долетевший из коридора. Потом хрустнула под ногой битая штукатурка. «Чу, идет! Пришла желанная…»

Нет, конечно, Таран эту строчку из русской народной песни на слова Некрасова в упомянутый момент не вспоминал, но настроение у него очень тому соответствовало. Он двинулся навстречу, полный самых радужных чувств…

Но едва он приблизился к дверному проему, ведущему в класс, как сразу из-за двух косяков одновременно выскочили какие-то жлобы в масках с прорезями для глаз, и два пистолетных ствола с глушителями одновременно уставились на Юрку.

— Пикнешь — башку разнесем! — тихо произнес один из них.

— Руки за голову! К стене! — Второй жлоб ухватил оторопелого Тарана за плечи и толкнул лицом к стене. — На затылок руки, падла!

Таран почуял, как ствол ткнул его в спину, и подчинился. В этот момент его вдруг посетила ободряющая мысль: да это небось опять проверка! Вроде той, что устроили ему по дороге сюда Сергей с дружками. Если б не эта мысль, он, может быть, не вел бы себя так спокойно, Впрочем, может, именно из-за того, что Юрка не дергался, его и не убили прямо здесь, на месте.

Цап! Молодчики завернули Тарану руки за спину и ловко защелкнули на запястьях браслетки. А потом к его физиономии прижалась тряпка с какой-то пахучей жидкостью, от которой у Юрки помутнело в глазах, а затем он ощутил, будто проваливается в какие-то тартарары…

«Хлороформ!» — вспомнил Таран какой-то фильм, где похожим способом похитители усыпляли свою жертву. Впрочем, это была последняя более-менее связная мысль, промелькнувшая у него в башке до того, как сознание померкло…

Детины в масках подхватили обмякшего Юрку под руки и бегом потащили по коридорам на воздух. Один из них коротко свистнул, и откуда-то из-за кустов выехал «Москвич»-«каблук» с аляповатой надписью на кузове — «Школьные завтраки». Распахнув заднюю дверцу, молодцы одним махом запихнули пленника в кузов, а затем попрыгали сами. Водитель, одетый в какой-то синий халат и бейсболку, тронул машину с места, и она покатила по гравийной дорожке, постепенно набирая скорость…

«Дядя Вова» желает познакомиться

Весь путь в кузове «каблука» Таран проделал под наркозом. Даже того, как его выволакивали из машины, он не запомнил.

Очухался только в каком-то подвале — мастерской или подземном гараже, помещении с голыми бетонными стенами и цементным полом. К низкому потолку была подвешена пара тусклых лампочек в заляпанных побелкой плафонах, похожих на стаканы и защищенных проволочными решетками-«подстаканниками». Поодаль от Тарана находились какие-то верстаки и станки, стеллажи с пластмассовыми и металлическими банками. Пахло бензином, нитрокраской и окалиной.

А сам Юрка сидел в самом углу этой мастерской, пристегнутый наручниками к холодному стояку парового отопления. Сказать «сидел» будет вообще-то некорректно. Скорее Таран висел на скованных за спиной руках, потому что наручники замкнули как раз там, где к стояку подходила труба от батареи. Когда еще бесчувственного Юрку пристегнули и отпустили, он сполз по стене, а руки у него загнулись назад, как у подвешенного на дыбе. От резкой боли в суставах он и очнулся. Сообразил сразу, что надо подняться на ноги, чтоб боль прекратилась.

Перед ним стояли трое, лица которых разглядеть он не мог, потому что в глаза бил свет от мощной лампы, привинченной к стене над ближним верстаком. Двое, по фигурам угадывалось, были теми самыми жлобами, которые похитили Юрку из части, а третий выглядел не таким мощным, но, как видно, был тут за главного.

— Вы не перепутали, ребятки? — спросил он у своих ассистентов. — Это тот самый Таран?

— Нам кого прислали, того мы и взяли, — хмыкнул один из верзил.

— А ты сам что скажешь, сынок? — произнес главный. — Таран ты или нет?

— Таран, — ответил Юрка вяло. У него голова побаливала от наркоза, и очухался он еще не совсем.

— Что-то не верится. Сопливый больно, совсем салага… — покачал головой. — Чтоб такой пацан Чабана и Коку заделал — чудеса в решете!

— Да нет, хозяин, — мрачно отозвался другой головорез, — чудес тут нет. А решето есть — Чабан и Кока.

— Хорошие были ребята! — вздохнул «хозяин» с некоторым лицемерием. — Только вот непослушные немного. Им велели в одну сторону ехать, а они в лес завернули, обормоты!

Таран припомнил, хотя мозги у него работали неважно. Чабан, Кока… А, это ж те, которые Шурку везли убивать! Выходит, этот босс — «дядя Вова». Правда, сразу всплыла из памяти утешающая версия насчет «проверки». Может, это все понарошку?

— Так как насчет Чабана и Коки, юноша? Признаешь?

— А вы что, милиция, что ли? — спросил Таран.

— Тебя, козел, внятно спрашивают, — угрожающе произнес один из подручных «дяди Вовы». — Признаешь или нет?!

Он, кажется, намечал двинуть Тарана по роже, даже замахнулся, но «дядя Вова» сделал останавливающий жест рукой.

— Не спеши, Филимон. Товарищ хочет знать, в милиции он или нет. В том смысле, что будем ли мы на него шить дело, сдавать прокурору, сажать на скамью подсудимых и давать срок. Это его законное право. Отвечаю: мы не менты и даже не ФСБ, мы сами по себе. И вершим правосудие на основе блатного права. То есть без разных там бумажек и промокашек. Быстро, четко и в нужных случаях очень гуманно. Это только господин Приставкин может думать, что запереть человека на пожизненное — это гуманнее, чем быстро зашмалять его через затылок сквозь мозги. А мы даже крови твоей можем не пролить. Организуем забесплатно передоз, и найдут тебя в кустах у родного забора со счастливым лицом и с одноразовой машиной[1] в закоченевшей ручке. Говорят, прекрасный кайф перед смертью ловится…

Филимон и второй подручный заржали.

— Так что, если я признаюсь, что расстрелял этих ваших, вы мне укол засадите? — угрюмо спросил Таран.

— Совсем не обязательно! — осклабился «дядя Вова». — Мы тебе много чего можем на выбор предложить. Например, тут недалеко, на химкомбинате, который все еще фурычит, есть отличная бетонная канава, по которой течет кислотный сток. Скинуть тебя туда такого, как есть, — и все, ни шиша тебя не найдут. Даже косточки растворятся и даже кокарда с кепки. У нас этим местом многие умные люди пользуются. Дашу свою не забыл еще? Так вот она туда ушла.

Правда, я лично ее туда не отправлял. Жалко, правда? Цветочек была, а не девочка. Я из нее хотел актрису сделать! В моем личном театре… А гад этот, выползень поганый, ее заживо в кислоте сжег!

Последняя фраза прозвучала почти искренне, возможно, даже действительно искренне. Он и впрямь переживал за то, что Мазаев расправился с его собственностью, которой сам «дядя Вова» так и не успел попользоваться.

— Это правда? — спросил Таран. Он как-то не очень поверил.

— Правда, — ответил «дядя Вова».

— Как это было?

— Я не видел, как это с ней было, но видел других. В считанные секунды желтеет кожа, исчезают волосы, потом вздуваются пузыри, появляются огромные язвы, начинает чернеть и растворяться мясо…

Странно, но Таран, который много раз желал смерти Даше, вздрогнул, представив себе, как все это происходит с ней.

— А ты, кажется, все еще ее любишь? — спросил «дядя Вова» заинтересованно. — Или я не прав?

— Не знаю, — буркнул Таран. — Просто зверства не люблю.

— Хочешь отомстить? — Это прозвучало почти как предложение.

— Не знаю…

— Врешь, хочешь! — ухмыльнулся «дядя Вова». — Просто не веришь, что я могу дать тебе оружие. Между прочим, все твои неприятности — из-за этого мента вонючего. Он Жоре Калмыку, который уже покойник, протекцию оказывал. А кассета, которую на квартире Крылова искал Жорин скокарь и которая из-за ваших с Дашкой обознатушек к прокурору попала, содержала на себе дружескую беседу Жоры с этим самым ментом. Я ее лично у прокурора выкупил и теперь четко знаю, что там разговор шел насчет того, как меня замочить. Жора уже отдыхает, а этот полкан — еще нет. Дашу твою он у меня потребовал, чтоб и удовольствие получить, и убрать с глаз долой. Погляди на его фотку! Видишь, харя какая? Мазаев Михаил Иванович, 53 года ему, между прочим. Ему твоя девка почти во внучки годилась. А он ее оттрахал во все места — и в кислоту, понимаешь?!

— Понимаю… — пробормотал Таран. — Значит, вы меня из части увозили только для того, чтоб натравить на этого Мазаева?

— Ты, юноша, передо мной и перед этими братками сильно виноват. И должен эту вину как-то искупить. Или сдохнуть, или отработать.

— И стало быть, вы мне мента убить предлагаете?

— Мы тебе предлагаем выбор, дорогой друг. Между жизнью и смертью. Между очень хорошей жизнью и очень плохой смертью. Даже, может быть, и еще страшнее — между очень хорошей и очень плохой жизнью. Такой жизнью, что хуже любой смерти. Я ведь много интересных вещей придумать могу. Вот сейчас подумал: а не сделать ли тебя инвалидом чеченской или какой-нибудь еще войны? Отпилить тебе ножку или обе сразу, посадить в коляску с плакатиком «Подайте убогому!» и отправить в Москву. Можно еще и рожу как следует обжарить, чтоб было похоже, будто ты в танке горел. Ну, и язык отрезать, чтоб ты только мычать мог. Денег подадут — кучу! Но можно и другое придумать, поприятнее: могу взять тебя в театр, где Дашу хотел пристроить. Там для мальчиков тоже вакансии есть… Некоторые привыкают, неплохо себя чувствуют. Другие давятся, вены грызут — всяко бывает! Некоторых мы вообще в девочек перелицовываем или просто кастрируем… Но есть и совсем скучный вариант. Имеется у нас тут такая ямка из бетона, глубиной метра четыре с крышкой наверху. В нее канализация стекает. Меньше чем на полметра дерьма в ней никогда не бывает. Иногда ассенизаторы подолгу не приезжают, времена тяжелые. Тогда, бывает, почти под обрез наполняется. Хочешь там посидеть? Тогда отказывайся.

Тарану все это показалось очень скучным. Ни калекой не хотелось быть, ни пидором, ни узником колодца с дерьмом.

— А если соглашусь? — глядя на «дядю Вову» исподлобья, спросил Юрка. — Ну, застрелю я этого мента, а потом вы меня почикаете?

— Мамой могу поклясться — если сделаешь все и уйдешь, поедешь на полгода в загранку за мой счет. Работа будет приятная и веселая, деньги — хорошие. Не пожалеешь! Море, солнце, пляжи, мулатки-шоколадки, коктейли со льдом. Прикинешься по фирме, тачку заведешь типа красного «Феррари»…

— Издеваетесь?! — спросил Таран. — Лапшу на уши вешаете?! Не оставите вы меня в живых, что я, дурак совсем, не понимаю…

— Значит, тебе желательно месячишко в дерьме пожить? Или для начала пидором поработать?! А зря-а… Я ведь тебе, если согласишься поработать, на это дело пистолет дам. «Стечкин» с двумя магазинами и глушаком. Бронежилет хороший, даже от «Калашникова» защищает, кажется. Финку могу дать, если резать сумеешь. Оружие, оно, юноша, шансы дает. А уж как ты их используешь — твое дело. Конечно, мои ребята тебя подстрахуют. Подвезут до дачки, помогут за забор перелезть, после этого пистолет перекинут — работай! Дальше твоя забота, как живым остаться. Не сделаешь, сбежишь — считай, что твоя новая девочка, Надя, кажется? — повторит Дашину судьбу. То есть для начала будет шлюхой трудиться, а потом, после того, как мы тебя отловим и покажем, чему она у нас в театре научилась, вместе дружно смайнаете в кислоту.

— Вы ее тоже захватили? — Таран не сумел скрыть волнение.

— А как же! — хмыкнул «дядя Вова». — Естественно… Вы же сюда вместе ехали под хлороформом. Но пока ее никто пальцем не тронул — теперь все от тебя зависит. Если сделаешь все как надо и вернешься — сукой буду! — отпущу. Не сумеешь завалить его — будет Наде худо. Такова вся се ля ви.

— Подумать можно? — спросил Юрка.

— Можно. Пять минут, — сказал «дядя Вова», поглядев на часы. — Надо будет только, одно слово сказать: «да» или «нет». Все, что надо, ты уже знаешь.

Таран соображал лихорадочно. Да, этот «дядя Вова» крепко его зажал. Со всех сторон. Точно, Кира, падла сучья, не иначе на Вову работала! Ясно ведь, что не случайно эти чертовы жлобы оказались у заброшенных классов. И его подловили, и Надьку. Конечно, все эти россказни насчет денег, моря и пальм — пустые посулы. И его, и ее пристукнут, как только разделаются с этим ментом. Тот он или не тот, чей голос записан на кассете, тот или не тот, что разделался с Дашей, — Юрке не проверить. Даже не проверить, действительно ли эту стерву убили или на самом деле она в этом самом «дяди Вовином» «театре» играет. Но ведь он может это у самого Мазаева узнать. Если прорвется к нему, конечно… Какие на самом деле планы у этого «дяди Вовы» — хрен поймешь. Но одно ясно четко: среди живых он Тарана не числит. Ясно ведь, что если посылает его, непрофессионала, который может запросто попасться, значит, главная задача для него не убийство. Это опять какая-то подстава… Может, против Генриха? Отказаться?! Попасть на несколько месяцев в выгребную яму? Или в кастрата превратиться? Или в нищего-калеку… Нет уж, лучше сдохнуть с оружием в руках. Если удастся, то и пошмалять кого-нибудь за компанию!

— Время вышло! — объявил «дядя Вова». — Отвечай: «да» или «нет».

— Да! — выдохнул Юрка.

На лице у «дяди Вовы» появилась приятная улыбка.

— Молодец! Я так и думал. Думаю, что Надя тебя поблагодарит за это! Отстегните его и ведите в машину! Что дальше делать — сами знаете.

Юрку отстегнули от трубы, но тут же сковали руки снова.

— Страховка, братан, — пояснил Филимон. — Мы тебя сперва довезем до места, а потом браслетки снимем.

Придерживая Юрку за локти, они подвели его все к тому же «каблуку», который стоял перед выездом из гаража, и втянули в кузов. Ворота-жалюзи поднялись, и пикап выкатил наверх, после чего быстро скрылся во тьме уже наступившей ночи.

Обреченный

Дорога длилась около получаса. Все это время Таран думал. Что ему еще оставалось делать, в конце концов? Нет, он не корил себя за то, что согласился. Ни в инвалидную коляску, ни в педерастический театр, ни в яму с дерьмом он не хотел. Хотя, возможно, физически это могло продлить ему жизнь, он предпочитал умереть сегодня.

Юрка уже ничуточки не сомневался, что «дядя Вова» посылает его вовсе не затем, чтоб он убил этого ментовского начальника. Нет, он прекрасно понимал — его роль подставная. Когда действительно хотят кого-то убить, то посылают кого-то посолиднее, проводят всякие там учения и тренировки, хотя бы дают попрактиковаться в стрельбе. Местность небось загодя изучают, куда едут, прикидывают заранее, откуда подходить и куда отходить. Хотя Таран и имел на своей совести несколько трупов, он из пистолета Стечкина ни разу не стрелял. Нет, его отправляют именно для того, чтоб он попался, или даже просто для того, чтоб его застрелили где-нибудь во дворе дачи полковника Мазаева. И более того, Таран почти четко догадывался, что «дядя Вова» скорее всего жаждет подставить Генриха Птицына.

Логика ясная: Жора Калмык контачил с этим ментом, а Душин — с Генрихом. У Юрки в кармане — военный билет, на камуфляжке и белье проштампованы номера части. Конечно, если б он попался живым, то мог бы рассказать правду о том, как и кто его посылал. Но ясно ведь, в планы «дяди Вовы» это не входит. Юрка обречен. Он должен достаться ментам только мертвым и ничего пояснить не сможет. Поэтому главные сведения этот самый Мазаев получит из его военного билета. В два счета менты выйдут на часть, куда Птицын устроил Юрку, а затем и на самого Генриха.

Хоть Юрка и был боксером, но голова у него, как уже говорилось, имелась не только для того, чтоб «в нее есть» или удар держать. А потому он уже догадывался, что подразделение, в котором его «спрятал» Генрих, скорее всего не числится ни по каким ведомостям Министерства обороны и других силовых ведомств. Просто Генрих и еще какие-то люди, которых Таран не знает и знать не должен, спрятали на территории настоящей армейской дивизии свой частный спецназ. Который и кормят, и экипируют, и обучают на два порядка выше, чем обычных солдат. Соответственно все эти денежки тратятся не для того, чтоб эти воины выполняли какие-то общегосударственные задачи, а для того, чтоб, если надо, выполнить любой приказ работодателей. Завалить, например, кого-нибудь, но, конечно, не так лажово, как Юрка, а профессионально. А может быть, вообще переворот устроить или что-нибудь в этом духе. Или разделаться с какой-нибудь конкурирующей бандой, например, с той, которую возглавляет «дядя Вова». Не иначе Вова решил, что Генрих намечает такое мероприятие, и решил нанести удар исподтишка. То есть подставить Генриха перед ментами. А Юрка должен послужить хвостиком ниточки, за которую потянут и менты, и чекисты. Заодно похерится и компромат, собранный Крыловым, и кассета с записью разговора Жоры Калмыка с полковником Мазаевым…

В общем, ради всех этих великих и малопонятных целей — Юрка, конечно, догадывался, что все это упирается в большие баксы, которые где-то и кто-то не поделил, — маленькая блошка по фамилии Таран должна быть раздавлена. И всем этим гадам, как мелким по чину, типа жлобов, которые везут Тарана на смерть, так и большим, типа самого «дяди Вовы» или полковника Мазаева, совершенно начхать на то, что Юрке только-только восемнадцать исполнилось, что он вообще-то не для того родился, чтоб умирать в этом возрасте, что он Надьку Веретенникову полюбил, и, может быть, даже всерьез. И Надька им эта нужна только для того, чтоб Юрку держать в узде. Убьют они ее тоже не задумываясь, да еще и опоганят напоследок… При мысли о том, что это он, Таран, свинья неблагодарная, затянул добрую и душевную девчонку в этот омут из дерьма, Юрка даже зубами скрипнул. Эх, чтоб ему тогда в другой подъезд зайти! Или в Надькин, но чуточку раньше или позже, чтоб с ней разминуться! Его жизнь не удалась еще тогда, когда Тарана угораздило в Дашу влюбиться, с ним все ясно, он был обреченным человеком еще после истории на Симеоновской… Но Надька-то за что пострадает?! Только за то, что его, битого и ободранного, пожалела, пустила в дом, не вызвала милицию, когда у него автомат нашла… Да, если себя Юрка не жалел совершенно, то за Надьку у него аж сердце ныло.

Тем не менее при всем осознании своей обреченности Таран не был бы Тараном, если б не задумался не только, так сказать, над «стратегией» грядущего мероприятия, но и над «тактикой».

Ежели «стратегической задачей», несомненно, являлось обнаружение ментами Юркиного трупа с последующим опознанием его как «киллера», посланного Генрихом, то «тактическая задача» состояла в том, чтоб подбросить этот труп так, чтоб все было без сучка и без задоринки. Юрка полагал, что при всем обилии пакостей, которые говорят и пишут про ментов, они все же не дураки, чтоб заглатывать без разбора все подряд.

Ясно, что подбрасывать его на дачу уже застреленным нельзя. То есть надо, чтоб его пристрелили охранники или сам полковник. Для этого нужно, чтоб Юрка сам начал палить. То есть вроде бы пистолет ему должны дать обязательно. И нож, и бронежилет, наверное, тоже дадут, как обещали. Ну хорошо, а если, допустим, Юрка не станет стрелять? Просто поднимет руки, бросит оружие и заорет: «Я сдаюсь! Все расскажу, меня „дядя Вова“ подослал!» Шарахнут в спину? Запросто. Но ведь на нем броник будет. Могут и не убить сразу, а добивать контрольным — значит подбегать к нему близко, причем в то время, когда охрана уже будет начеку. Запросто могут сцапать кого-нибудь из этих типов и получат лишнее доказательство того, что затеял все это вовсе не Генрих, а «дядя Вова». Нет, тут что-то другое придумано. Может быть, кто-то из охранников в курсе этого дела? То есть уже точно знает место, где Таран будет через забор лезть, и встретит его пулей. Однако опять же это без гарантии. Если с первого выстрела не убьет, то добивать уже нельзя. Тогда Мазаеву станет ясно, что у него в охране засланец работает. Ведь запросто можно разобраться, когда человек издаля под очередь попал, а когда его в упор пристрелили. Зацепятся за этого бойца и доберутся до Вовы… Что ж для него, Тарана горемычного, эти сволочи придумали?

Однако завершить эти свои догадки Юрка не успел «Каблук» остановился, заднюю дверцу открыли, и Филимон с приятелем высадили Юрку из машины. Таран повертел башкой: похоже, они находились где-то в лесу, но через листву просвечивали отдельные огоньки. Не иначе дачный поселок поблизости.

— Значит, так, братан, — вполголоса объявил Филимон. — Даю последний инструктаж. Вон там, в ста метрах, видишь, окошко с красной шторой светится? Там твой клиент очередную бабу шворит. Немного ближе, отсюда не видать, — кирпичный забор. Сейчас наденем на тебя броник, подведем к этому забору, подсадим на него — спрыгнешь на ту сторону. Сразу после этого перекинем тебе туда пистолет и финку. Дальше все от тебя зависит, понял? Сделаешь все как надо и сумеешь слинять — молодец! Можешь сразу бежать домой и ничего не бояться, за нами не заржавеет, богатым человеком будешь. Не сумеешь, завалят тебя — значит, не судьба. Сдашься с ходу — в тюрьме достанем, а девке твоей… Сам догадаться можешь… Все понял?

— Понял… — проворчал Таран.

— Дрынь, надень на него броник! — приказал Филимон напарнику и достал из-под куртки пистолет. — Извини, братуха, но я тебя малость на мушке подержу. А то ты, говорят, боксер…

Таран сразу обратил внимание, что Филимон держит оружие рукой, одетой в перчатку. Ясно, на этом «стечкине» должны быть только Юркины «пальчики».

Тот, кого назвали Дрынем, вытащил из кузова бронежилет, продел голову Тарана через круглую дыру, а потом застегнул липучки ремешков на боках.

— Не тяжело? — позаботился Филимон. — Всего двенадцать кило, не надорвешься… Ну, пошли! Ручки тебе только у самого забора освободим, извини…

— Не убегу я, — буркнул Таран. — Не дурак, раньше времени дохнуть неохота…

— Это мы понимаем, но нам шеф велел только так работать. Ты, говорят, парень непредсказуемый. Магазин запасной кладу тебе в карман штанов, второй будет в волыне.

Таран промолчал. Вообще-то у него мелькала идея воспользоваться темнотой и дернуть в отрыв, но Филимон и Дрынь явно такую возможность предусматривали. Поэтому Юрка вынужден был спокойно двигаться вместе со своими конвоирами по какой-то тропке через негустую рощицу, пока не очутился возле кирпичного забора. За забором смутно просматривался силуэт двухэтажной рубленой дачи, где на втором этаже за красной шторой просматривался неяркий свет.

— Сними с него браслетки, Дрынь! — шепотом приказал Филимон, по-прежнему держа пистолет на изготовку.

Когда Тарана освободили от наручников, Филимон сказал:

— Ну, с Богом! Взяли!

Братки ловко подхватили Юрку и подсадили на забор. Таран сразу оценил — поверху забора на всем его протяжении шла колючая проволока в три нитки, а в том месте, куда его забросили, колючка была перекушена и отогнута вниз — загодя готовили место, значит!

— Прыгай, быстро! Внизу торф! — прошипел Филимон.

Таран прыгнул — точно, под забором была навалена куча мягкого торфа, не ушибешься. Впереди были яблони, картофельные гряды и что-то типа палисадника под темными окнами первого этажа. Метров пятнадцать до стены…

Из-за забора долетело:

— Лови пушку!

Шмяк! Совсем неподалеку от Тарана на торф мягко шлепнулся пистолет, к глушителю которого была изолентой примотана финка. Сразу после этого оттуда, где находились Филимон и Дрынь, послышался топот — братки помчались к «каблуку» во весь дух.

Оружие Таран нашарил очень быстро. Отряхнул от торфа, снял финку с глушителя — просто дернул за ручку и перерезал изоленту, нож был острее бритвы. Потом осторожно сделал несколько шагов поперек картофельных грядок. Ботва предательски зашелестела, и Таран, заторопившись, перескочил сразу через несколько рядков, к яблоне, от которой было недалеко до какой-то невысокой пристройки — дровяного сарая, наверное.

Но тут послышалось мощное рычание, и в неярком красноватом свете, исходившем из окна второго этажа, мелькнули две мохнатые тени. Затем округу огласил басовитый лай. Пожалуй, эти овчарки были не хуже тех, что на ферме у Душина. И даже, наверное, лучше, потому что их в милицейском питомнике обучали сторожевой службе.

Наверное, если б Таран попытался выстрелить в собак или защититься от них ножом, то ничего бы не вышло. Попасть в обеих, да и в одну хотя бы он просто не успел бы, тем более что «стечкин» стоял на предохранителе. Эти зверюги мигом взяли бы его за обе руки клыками, да так, что, пожалуй, кости переломать могли. Но Юрка, слава Богу, поступил по-иному.

Он быстро схватил финку в зубы, сунул пистолет в вырез бронежилета и, ухватившись за нижнюю, толстую ветку яблони, одним махом очутился в полутора метрах над землей. Всего за секунду-другую до того, как к дереву подлетели овчарки.

Впрочем, встав на задние лапы, эти гнусные твари — Таран вообще-то собак любил, но не тех, которые его рвать собирались! — вполне могли вцепиться ему в штаны. Поэтому Юрка перелез на другую ветку, повыше. Теперь зверюги могли сколько угодно прыгать — фиг достанешь!

Но где-то неподалеку за углом дома уже вспыхнул луч фонаря, и кто-то сказал:

— Иди глянь! Что-то больно зло гавкают!

— Опять небось кота на дерево загнали… — проворчал другой голос.

— Проверь, говорю! Береженого Бог бережет!

Таран понял: теперь уже не собак надо опасаться, а людей. Максимум через пару минут охранник подойдет сюда, а тут Таран как дурак на яблоне сидит, с пистолетом, с ножом и в бронежилете… От собак спасается! И впрямь как кот!

Лихорадочно оглядевшись, Таран прикинул, что ветка, на которой он сейчас стоит, почти что лежит на крыше дровяного сарая. Если придержаться за тонкую ветку, которая повыше, пожалуй, можно перескочить… Лишь бы ветка не подломилась!

Да, тяжеловат он, пожалуй! Ну-ка, на фиг этот бронежилет! Толку от него все равно никакого…

Таран переложил нож и пистолет в карманы штанов, расстегнул липучки и, сняв через голову бронежилет, скинул его вниз. Собаки разом перестали гавкать, одна села на задницу, задрав морду, и рычала, скалясь на Юрку, а вторая вцепилась в броник зубами и поволокла его навстречу охраннику, который неторопливо двигался в направлении Тарана, посвечивая фонарем то на яблони, то на забор.

Карманы были не лучшим местом для хранения оружия. Финку пришлось уложить острием вверх, чтоб она не пропорола ткань и не вонзилась Юрке в ногу. Но в таком положении надо было крайне осторожно лезть в карман, чтоб не обрезать руку. Пистолет с глушителем — в нем и без глушителя было больше 20 сантиметров длины! — влез в карман только стволом и все время грозил вывалиться. Кроме того, и этой железяке было почти два кило веса, а с запасным магазином, который лежал в том же кармане, — даже больше. Попробуйте при таком перекосе на один бок побалансировать на суку круглого сечения, толщиной всего сантиметров пять, — даже с учетом того, что будете придерживаться за вышерасположенные ветки, почувствуете себя канатоходцем Тибулом.

В общем, Таран принял правильное решение и перед тем, как начать переход по яблоневому суку, вынул пистолет и заткнул его за свой солдатский полевой ремень — так, как носили кремневые пистоли во времена Стеньки Разина.

Передвигаться он начал очень осторожно, чутко прислушиваясь ко всем шорохам, поскрипываниям и особенно к потрескиваниям, которые издавала ветка при каждом шаге. При этом он должен был не только смотреть под ноги, чтоб не оступиться, но время от времени поглядывать в ту сторону, где передвигался со своим фонарем охранник.

Впрочем, охранник особо не спешил. Должно быть, он был все-таки убежден, что речь идет всего лишь о приблудном коте, которого собаки загнали на дерево. А может быть, он уже изменил свое мнение и не торопился нарываться на неприятности. В конце концов, осматривать ночью такой большой сад в одиночку — дело ответственное. А участок при даче был просторный — верных пятьдесят соток. От Тарана он находился по-прежнему далеко и разглядеть его не мог — между ним и Юркой было около десятка старых развесистых яблонь с довольно густой листвой. Таран самого охранника тоже не видел, только за светом от фонаря наблюдал. Да еще слушал, как мается собака, тащившая в зубах тяжелый броник, который был не самым удобным предметом для переноски в зубах. Несколько раз бронежилет цеплялся то ли за ботву, то ли за кусты, выскальзывал у собаки изо рта, зверюга на него рычала, тявкала, досадливо поскуливала, но подхватывала свой груз и упрямо тянула к человеку — докладывать об обнаружении непонятного предмета на охраняемой территории. Умела бы говорить, наверное, доложила бы и о наличии постороннего гражданина, который ведет себя, как кот, и спрятался на дереве.

Юрка тем временем сделал несколько шажков по ветке. Собака, сидевшая под яблоней, снова взялась лаять, но Таран уже успел добраться до крыши сарайчика. Оп! Юрка перескочил на рубероидное покрытие без особого шума.

Собака, ухватившая бронежилет, дотащила его до охранника и положила наземь. Затем до ушей Юрки долетел лай верного друга человека — в нынешнем своем положении Таран считал, что таких «друзей» стрелять надо! — и голос самого homo sapiens.

— Молодец! Молодец, Машка! — похвалил он мудрую псину несколько фальшивым тоном, в котором явно чувствовался испуг. Ясно, что охранник бронежилета в саду не терял. Соваться одному туда, где у людей могут найтись не только бронежилеты, но и автоматы, ему совсем не хотелось. Поэтому, зашуршав ботвой, страж поднял броник и понес его в дом, сопровождаемый, как видно, этой сукой Машкой, должно быть рассчитывавшей на премию за бдительность. Так или иначе, но свет фонаря удалился куда-то за угол дачи, и Таран получил временную передышку.

Вторая собака тоже проявляла служебное усердие и продолжала яростно гавкать на Тарана, залегшего животом на крышу сарайчика. Должно быть — Юрке так казалось — часть лая была своего рода матюгами в адрес нерасторопных хозяев. Дескать, что за разгильдяи, блин? Я лично все уже сделал (Тарану почему-то представлялось что вторая овчарка — кобель), задержал нарушителя границ частного владения, остается только его снять с крыши и забрать, а они, падлы, и ухом не ведут, что я глотку деру!

Тарану, в отличие от здешней охраны, собачий лай был вовсе не по фигу. Хотя зверюга, как ни подпрыгивала, как ни щелкала зубами, как ни царапала когтями дощатый сарайчик, но до него дотянуться не могла, на нервы действовала прилично. К тому же четко обозначала место, где Юрка нашел временное пристанище. Рано или поздно охранники должны были выскочить во двор и добраться до Тарана. Бронежилет наверняка должен был ускорить их появление. Юрка уже вовсю ругал себя за то, что бросил его на землю, а не повесил на ветку — хорошая мысля приходит опосля! Им и пары минут не понадобится, чтоб найти Юрку и либо сцапать его живым, либо расстрелять…

Сперва Юрка стрелять не собирался. Все-таки догадывался, что это его положения не улучшит. Охранники сразу поймут, что имеют дело не с голодным солдатиком, забравшимся в сад за «белым наливом» или малиной, а с кем-то посерьезней. И разговор пойдет совсем другой. Если б еще удалось спрятать куда-нибудь оружие, то можно было бы сойти за самовольщика… Наивные мысли, конечно, тут ведь менты проживают, а не лохи базарные, но Юрке на какой-то момент показалось, будто такой вариант возможен. Однако не то на двадцатой, не то на тридцатой секунде прослушивания собачий лай Тарана окончательно достал, и он, вынув из кармана нож, пульнул в овчарку финкой. Само собой, не попал, а скотина зубастая разгавкалась еще злее.

В общем, Таран навел на собаку пистолет и нажал на спуск. А выстрела не последовало! Юрку аж в холодный пот бросило: обормот, забыл про предохранитель! Хорошо еще, что прицелился в собаку, а не в вооруженного человека… Если бы дождался охранников, сейчас бы уже лежал с дырявой башкой.

Юрка нашарил в темноте какую-то фигулинку на левом боку пистолета, повыше рукоятки и ощупью перещелкнул в другое положение. Он точно не знал, что именно переключил, но справедливо полагал, что ежели при прежнем положении «фигулинки» пистолет не стрелял, то при другом, возможно, и выстрелит. На его счастье, «фигулинки» действительно оказалась двухрежимным переводчиком-предохранителем, и теперь пистолет был готов вести автоматический огонь.

Ухватив пистолет двумя руками — Таран думал, что у такой бандуры должна быть мощная отдача! — Юрка навел ствол на пса и нажал на спуск…

Ту-тут! — в ночной тишине двойной хлопок короткой очереди даже с глушителем прозвучал достаточно звонко, а собака, в которую угодила-таки одна из пуль — Юрка ее подловил на очередном прыжке вверх, когда псина была на расстоянии в полтора метра, не больше, — жалобно завизжала и подняла скулеж. Таран понял, что наделал грому на всю округу, вскочил и собрался было спрыгнуть вниз, чтобы бежать обратно к торфяной куче, хотя был вовсе не уверен, что сможет так же легко взобраться на забор, как с него спрыгнул. Однако какая-то сила заставила его перед прыжком глянуть наверх, на то самое светящееся окно второго этажа… Там была чуть приоткрыта одна из створок, и виднелся темный силуэт человека с чем-то продолговатым в руках. Автомат? Ружье? Один хрен — застрелит сейчас! Надо раньше успеть!

— Ту-ту-ту-тут! — Юрка выпалил навскид, просто наведя ствол на освещенное окно, а затем сразу сиганул вниз, приземлившись на четыре точки в картофельную ботву и погрузившись левой рукой во влажный, мягкий грунт. Правую пистолет не пустил.

Почти сразу же вскочив на ноги, он помчался дальше, перепрыгивая через грядки, но тут произошло нечто непредвиденное.

За спиной у Тарана сверканула багрово-алая вспышка, земля ощутимо дрогнула под ногами, и раздался ужасающий грохот. Юрка почуял лишь то, как его, будто пушинку, некая мощная сила отрывает от земли и несет куда-то вперед…

На речке, на речке, на том бережочке…

Тарану сильно повезло. Правда, в тот момент, когда Юрка очухался, он еще не осознавал в полной мере всей огромности этого везения.

Без сознания он пролежал не очень долго, наверное, даже меньше пяти минут. Первое, что увидел, когда открыл глаза, было сено. Мягкое, пахучее, рыхлое, подсвеченное красноватым, дрожащим светом зарева. Голова гудела, во рту было солоно, но глаза видели нормально, нос чувствовал запахи, кожа сквозь камуфляжку ощущала жар, идущий откуда-то из-за спины. Уши, правда, ни хрена не слышали, но руки-ноги были на месте и достаточно свободно ворочались.

Юрка лежал животом на растрепанной воздушной волной куче сена, накошенного на небольшой лужайке в углу сада. Всего в трех-четырех метрах от кирпичного забора. Не попадись ему на пути эта копешка — Таран влетел бы башкой в забор и размазал по нему свои мозги. А эта неплотно уложенная, непритоптанная и без деревянного остожья кучка спружинила, самортизировала и не дала Юрке расшибиться. По первому впечатлению, он ничего себе не повредил. Повертел башкой — в шее немного похрустело, но не более того. Повернулся, сел, глянул…

На том месте, где стоял дом, бушевало пламя, быстро охватывавшее все новые доски и бревна из бесформенного нагромождения лесоматериалов, в которое превратилась бывшая дача. Юрка вообще-то и раньше видел пожары, но там даже деревянные дома довольно долго, будучи объяты пламенем, все-таки сохраняли форму, пока их не начинали растаскивать пожарные. Здесь пламя только-только разгоралось, а весь дом уже лежал в руинах. Даже печи большей частью превратились в груды кирпичей.

Нет, Таран помнил, что произошел взрыв. Но отчего? Газ взорвался? Бензин? Бомба с самолета упала или ракета из космоса не туда приземлилась?

Юрка заметил, что листва яблонь заметно поредела, а многие ветки валяются неподалеку от него, что называется, «с мясом» оторванные от стволов и отнесенные метров за десять от родных деревьев. И сахарные, рассыпчато-нежные яблоки «белого налива» — того самого, за похитителя которого Таран намеревался было себя выдать, валялись с ним рядышком, на куче сена, куда прилетели вместе с Юркой. А в одном из этих яблок, пронзив нежную мякоть насквозь, торчала финка. Та самая, которую Таран швырнул в собаку. Во чудеса! Таран только удивился этому, а надо было бы испугаться. Проткнутое яблоко лежало сантиметрах в двадцати от той вмятины, которую промял, упав на сено, сам Юрка. Попалась бы на траектории полета ножа, поднятого с грядок воздушной волной, Юркина спина — и острие финки вошло бы в нее не хуже, чем в яблоко… А чуть подальше из сена торчала рукоять «АПС», глубоко вонзившегося в копну — аж по спусковую скобу. Ведь он на предохранителе не стоял, вполне мог при падении повернуться в Юркину сторону и по собственной инициативе всадить в него очередь… Наконец, даже если б ни одна из этих гипотетических опасностей не реализовалась, Юрка вполне мог бы разделить судьбу собаки, которую ранил незадолго до взрыва. Какой-то тяжелый обломок, не то балка, не то брус, подброшенный взрывом в воздух, упал в нескольких метрах от ног Тарана и раздавил бедную животину почти в лепешку. Зарево освещало только чудом уцелевшую голову, задранную вверх и застывшую с настежь открытой оскаленной пастью.

Таран озирался не более минуты. К нему начал помаленьку возвращаться слух, он уже слышал гудение и треск пламени, а также взволнованные крики сбегающихся людей:

— Господи! Да что же это?

— Баллон с газом рванул!

— «Скорую» надо! Может, там живые есть?

— Ноль один надо! Обязательно! А то другие займутся!

— Надо ж, блин, замначальника УВД подорвали! До-шли-и!

— Значит, честный был, если подорвали!

— Батя! У честных дачи по пятьдесят соток не бывают!

— Мужчины! Что вы ждете? Тушить же надо!

— Тут не тушить надо, а баграми растаскивать…

— А где багры взять?

— Хрен его знает… По-моему, у правления пожарный щит был, и вроде с багром…

— Ой, да и так сгорит помаленьку!

Все эти вопли как-то быстро напомнили Тарану, что сейчас сюда набежит куча народу и наверняка появится множество ментов. А он — с пистолетом, с ножом… Диверсант готовый! Не это ли замышлял «дядя Вова»? А вот фиг ему! У Тарана и голова работает, и ноги бегают!

И Юрка, нанизав на финку еще одно яблоко — заместо ножен, чтоб штаны не порвать и ногу не порезать! — сунул пистолет за пояс и бегом рванул к торфяной куче. Народ толпился с другой стороны участка, на улице, а тут, со стороны рощи, никого не было. Лихо взбежав по куче до верха, Таран забросил руки на верх забора, как раз туда, где была перерезана проволока, подтянулся, влез, а затем безоглядно спрыгнул на траву с трехметровой высоты. Ничего, нормально приземлился, даже пятки не отбил. И тут же бегом помчался по тропе в сторону дороги, по которой его сюда привезли на «каблуке».

Само собой, никто его тут не дожидался. «Каблука» и след простыл. Впрочем, Филимон так и говорил: «Теперь все от тебя зависит!» В их помощи Юрка не нуждался. Единственно, в чем «дяди Вовины» братки наверняка помогут, так это в ускоренном переселении на тот свет. Нету их тут — и слава Аллаху!

Но теперь надо других бояться. Юрка сразу представил себе, как подкатят всякие там опергруппы с собаками, как сыщики в два счета определят, где он перелезал через забор, а потом побегут за ним. Нет, Тарану к ним никак не хотелось! Ему собак на сегодня уже вполне хватило… И он, не задерживаясь, пересек дорогу и понесся по продолжению тропы, как ему казалось, в глубь леса.

Однако на самом деле тропу эту протоптали дачники, ходившие купаться и ловить рыбу на речку. До нее было всего полкилометра.

Эту пятисотметровку Таран пробежал куда быстрее, чем на утренней зарядке у «мамонтов». Пожалуй, он даже личный рекорд установил. Потому что призом считал свою личную жизнь и свободу.

Когда Юрка вылетел на обрывистый и довольно высокий берег, его это здорово озадачило. Во-первых, он вообще не знал, что тут река есть, а во-вторых, река оказалась широкой — метров сто, наверное. А Тарану то ли чудился, то ли и впрямь слышался пока еще далекий собачий лай. Понять, приближается этот лай или нет, можно было, только остановившись и прислушавшись, но Юрка на это время тратить не собирался. Сейчас его заботило, как речку пересечь. Конечно, сто метров — ерунда, эту дистанцию он, даже не снимая ботинок, запросто проплывет. Но плыть — это гораздо медленнее, чем бежать. К тому же течение будет вниз сносить, стало быть, получится не по прямой, а наискосок, то есть на полсотни метров дальше. А поверхность воды здорово подсвечена заревом пожара, полыхающего за лесом, ежели тот, кто выскочит из леса следом за Тараном, застанет Юрку еще в воде, то запросто заметит его башку. Конечно, расстреливать его на плаву, как Василия Ивановича Чапаева, никто не будет, но быстренько пошлют кого-нибудь на тот берег перекрыть Тарану дорожку. И не вплавь, а на машинах, четко изучив карту и прикинув, куда Юрка может побежать.

Тем не менее голова думала, а ноги бегали. Таран, не задерживаясь ни на секунду, съехал в речку с обрыва и, очутившись по щиколотку в воде, продолжил бег, пока не забежал в воду по колено. После этого сообразил, что с пистолетом в руке плыть будет неудобно, да и не хотелось купать в воде оружие. О том, что сейчас самое время выбросить пистолет и финку. Юрка как-то не подумал. Хотя именно оружие было главным криминалом и главной уликой против него, ему не хотелось с ним расставаться. Таран выбрался из куртки, завернул в нее пистолет, финку с нанизанными на нее яблоками и запасной магазин, стянув сверток поясным ремнем. Поднял сверток над головой и двинулся дальше пешком. Это сократило дистанцию заплыва почти на четверть. Потом Юрка еще немного прошел по дну и поплыл лишь тогда, когда забрел по горло.

Вода была теплая, течение вялое, даже на середине, и Таран, держа над головой свой багаж, спокойно загребал правой рукой, почти не смещаясь вниз по реке. Смешно, но ему в это время лезла в голову совершенно несвоевременная мысль о том, что не худо бы как-нибудь съездить в эти места просто для того, чтоб искупаться.

Не проплыв и тридцати метров, Юрка ощутил под ногами дно и остаток пути проделал пешком, все больше убыстряя шаг, а под конец вообще побежал, проскочив через небольшую купу камыша, и вынесся из воды на низменный берег, за которым простирался небольшой заливной луг, уже выкошенный каким-то тружеником сельского хозяйства. За лугом смутно маячили кусты, а дальше, как показалось Тарану, начинался пологий подъем на холм, поросший лесом.

Таран справедливо решил, что надо бежать дальше, пока преследователи не выбежали на берег. На открытом лугу его и ночью при свете зарева могли бы рассмотреть. В кусты надо, а потом — в лес! Куда дальше, Таран пока не придумал.

Однако кусты, в которые с разгона вбежал Юрка, оказались довольно густые и имели значительно большую протяженность, чем ему представилось сначала. Продираться через них напролом удавалось не везде, приходилось обходить, и как-то незаметно для себя Таран стал уклоняться вправо от прямого направления. К тому же река, обтекая лесистый холм, изменила направление, и в результате вышло так, что Юрка пересек этот мысок и вновь вышел к берегу.

Точнее, он оказался около небольшой заводи — то ли устья какого-то ручья, то ли просто заливчика, — довольно глубоко врезавшейся в берег и заросшей камышами. Юрка решил ее обойти и обнаружил, что заводь плавно переходит в болотце, над которым вилась туча комаров. Пришлось разматывать узел и надевать куртку, а вещички распихивать на прежние места. От комаров это особо не защитило, но от ночной прохлады помогло.

Выбрав на ощупь место посуше, Юрка, чавкая ботинками по грязи, перебрался через болотце и вновь попытался направить стопы к лесу, но опять запутался в кустах, которые росли и по другую сторону заводи.

Комары снизили свою активность до приемлемого уровня, к тому же Юрка отчетливо унюхал запах дыма. Это не мог быть дым пожара, полыхавшего на даче, потому что ветерок, который слегка ощущался, дул как раз в направлении зарева, и тот дым уносило в сторону от реки, на поселок. Вскоре Таран заметил небольшой огонек — кто-то костер жег.

Конечно, особо бояться встречи с теми, кто жжет костер, не следовало. Скорее всего это какие-нибудь мирные любители рыбалки ушицу варят, надергав ершей еще на вечерней зорьке. Это они небось испугаются, если увидят Юрку с ободранной рожей и с пистолетом за поясом. Вот это-то и плохо. Могут из самых благих побуждений переплыть речку и побежать в милицию звонить. Или как-нибудь по-дружески заболтать, а потом сцапать, разоружить и повязать. А Таран еще не совсем озверел, чтоб в таких стрелять. Духу не хватит.

С другой стороны, рыбаки, возможно, приехали сюда на машине. А раз так, то можно будет попросить подвезти до части. Если войдут в положение, то довезут по-хорошему, а если нет — Таран их пистолетом припугнет. На это он в себе силы чувствовал.

Короче говоря, Юрка, стараясь производить поменьше шума, стал помаленьку подбираться к костру.

Это направление еще раз привело его к воде и вновь к небольшому заливчику, только этот был без камыша, имел форму подковы и был плотно окаймлен кустами. Но в том месте, где горел костер, имелся маленький песчаный пляжик.

Около костра Таран увидел странную картину. Никакого котелка с ухой над костром не висело, поддавшей мужской компании с пузырем и закуской не наблюдалось. Автомобиля, к особому разочарованию Юрки, тоже не было, через эти кусты мог только танк продраться. Но танка опять-таки не просматривалось.

Вместо всего этого у костра находилась необычно одетая молодуха. Костер ее достаточно хорошо освещал, чтоб Таран мог не только рассмотреть ее внешность, но и припомнить, где он что-то похожее видел. Зена, королева воинов, е-мое!

Юрка этот сериал, когда было время, смотрел с интересом. Он вообще любил фильмы с драками, хотя и не очень верил в то, что древнегреческие граждане увлекались всякими японско-китайскими единоборствами. Как и в то, что одна, даже очень сильная и здоровенная, баба может валить по десятку мужиков в каждой серии. Но сюжет был бойкий, картинки живописные, морды симпатичные, чудища в меру жуткие, но не такие, что блевать тянет.

Лицо у нее было скуластое, с волевым таким подбородком, курносым носом (у настоящей был побольше), и гладкие черные волосы до плеч и ниже, и задиристая челка на лбу. Но наибольшее сходство придавали могучие, загорелые плечи, бедра, пятый номер бюстгальтера и особенно прикид: кожаные наплечники, кожаная юбка до середины бедер, облегающие сапоги-чулки до колен, напульсники и налокотники все из того же материала. Никакого боевого оружия у «воительницы» Юрка не рассмотрел, правда, отметил наличие хлыстика, висевшего на правом запястье, и плейера с наушниками, который «Зена» в данный момент слушала. И не только слушала, но и танцевала под музыку некий танец, который был явно рассчитан на посетителей «Театра неюного зрителя».

О том, что такой «театр» существует, Юрка уже знал от Шуры — царствие ей небесное, бедняжке! — правда, не знал этого названия. А танец, в котором вихляла объемистой попой «Зена», очень походил на тот, что исполняла Даша, будь она неладна, перед братками Жоры Калмыка на складе вторсырья. Правда, непонятно было, перед кем эта самая «Зена» раздевается. Наиболее оригинальным моментом в танце было то, что она держала работающий плейер в зубах. Должно быть, чтоб не болтался без толку и чтоб из него наушники не выдернулись. Пасть у бабы была широкая, зубастая, и Юрке время от времени казалось, что она раскусит хрупкую пластмассу.

Воспользовавшись тем, что танцовщица ни хрена, кроме плейера, не могла слышать, Таран рискнул подобраться совсем близко. Теперь его от «Зены» отделял только довольно тощий куст. С этого расстояния Юрка разглядел, что неподалеку от костра лежит небольшой рюкзачок с развязанной горловиной. Через горловину просматривалось несколько пивных банок, хвост большой вяленой рыбы, какая-то маленькая кастрюлька и прозрачный полиэтиленовый пакет с ломтями черного и белого хлеба.

Надо сказать, что Юрка здорово жрать хотел. И пробежка, и заплыв, и полчаса блужданий по этому берегу отняли немало сил и калорий, которые он слопал за солдатским ужином. Ужин-то ведь был рассчитан на то, чтоб восполнить энергию, потраченную за день занятий, и на то, что примерный солдатик будет мирно спать восемь часов от отбоя до подъема, а не шляться на свидания, попадать в лапы к оглоедам «дяди Вовы», залезать на дачи, охраняемые злыми собаками и к тому же имеющие свойство неизвестно отчего взлетать на воздух.

Поэтому чем больше Юрка смотрел на рюкзачок со жратвой, тем меньше его интересовали стриптизные движения липовой «Зены». Он запросто мог бы солидаризироваться с тем грустным махновцем из фильма «Служили два товарища», который, когда ему матрос-анархист через артиллерийскую панораму показывает голую бабу, уныло говорит: «О, колы б ты мени показав ковбасу, або сало! А такого добра я богато бачив!»

Таран тоже за последние несколько дней «побачив этого добра» не так уж мало. И не только «побачив», но и, мягко говоря, потрогал. Поэтому он вожделенно смотрел на рюкзачок и даже не заметил, как на девке не осталось ничего, кроме сапог, хлыстика и плейера с наушниками.

Наконец плейер, должно быть, доиграл ту мелодию, под которую вихлялась «Зена», и стриптизерша, вынув его изо рта, сняла вместе с наушниками и положила в рюкзачок. А потом отстегнула браслетку с хлыстиком и, кряхтя, как старуха, стала стягивать длинные сапоги. Что-то у нее не больно это получалось. Отчетливо помянув известную мать, она неожиданно посмотрела в сторону куста, за которым прятался Таран, и проворчала:

— Чего пялишься, шпана? Вылез бы, помог женщине!

Юрка чуть не онемел от этой внезапности. Он-то думал, что его ни хрена не видно, а эта корова его, оказывается, разглядела.

— Да иди сюда, иди, не бойся! Бить не буду! — с относительным добродушием сказала «Зена». — Поможешь сапоги снять, ноги опухли…

Ночной пикник

Таран поспешил передвинуть заткнутый за пояс пистолет в район задницы и несколько смущенно выбрался из-за куста.

— Мать честная! — воскликнула Милка. — Те же и салабон! Откуда ты, солдатик? Да еще с мокрыми штанами… Исспускался, что ли, весь, на меня глядя?!

Да, это уж точно, «Зена» отечественного производства — как скажет, так скажет! Но и Юрка смущаться не стал — прошли те времена.

— Нет, отпарировал он, — это я со смеху обоссался.

Милка не рассердилась, только посерьезнела и спросила:

— Ты что, в самоволке? Или вообще в бегах?

— Трудно сказать… — уклончиво произнес Таран. — А тебе вообще-то как, не холодно?

— Самое оно! Вода — как парное молоко. Я тут всегда по ночам купаюсь.

— И комары не кусают? — скромно поинтересовался Юрка.

— Не-а, — подбоченилась Милка. — Я ядовитая. Или ты намекаешь, что тебе на меня смотреть неприятно? Так ты отвернись. Только сапоги помоги стянуть.

И уселась на песок, задрав вверх одну ногу. Таран взялся за сапог и стащил его, приложив немалое усилие. Милка сразу же подняла вторую ножищу. Когда Юрка разделался и со вторым сапогом, она пружинисто вскочила и сказала:

— Айда купаться, а? Сыми штаны, повесь у костра — и в водичку! Кайф!

И сделала попытку положить ладонь на спину Тарана. Юрка отскочил, но Милка уже прикоснулась к рукоятке пистолета.

— О-о-о! — произнесла она, покачав головой. — Да ты крутой, оказывается. При пушке гуляешь! Грабить пришел небось?

— У тебя хлебца нельзя попросить? — Вот тут Таран все же смутился, когда у него эта фраза вырвалась.

— Вопросов нет! — сказала Милка и нагнулась за рюкзаком, наставив на Юрку большущую белую попу. Неделю назад небось от такого зрелища у Тарана все пуговицы с ширинки облетели бы. А сейчас — ни фига.

— На! — выставив рюкзачок перед Тараном, сказала Милка. — Ешь все, что найдешь, только банку пива мне оставь.

Юрка полез к рюкзачку и внезапно увидел знакомую оранжевую аптечку. Точь-в-точь такую, какая была у Шурки…

— Это не трожь! — неожиданно резко вскричала Милка.

Но Юрка уже открыл коробочку. Точно! Пять шприц-тюбиков, ничего другого.

— Положь, говорю, недоделок! — «Зена» выхватила аптечку из рук Юрки.

— На «дядю Вову» пашешь? — спросил Таран.

— Какого Вову? — «Воительница» явно испугалась. Даже наскоро огляделась по сторонам — не вылезают ли из кустов собровцы, омоновцы или тому подобная публика?

— На большого! — произнес Юрка жестко. — Шурку помнишь?

— Ты что, опер, что ли? Какой Вова, какая Шурка?! Не знаю таких…

— Брось! — сказал Таран. — Я не опер, но Шурку ты знаешь. У нее такая же аптечка была с тюбиками. Только в тюбиках — не промедол, как положено, а очень крепкая дурь. От нее вы, бабы, с ума сходите и на мужиков бросаетесь… А потом, когда узнаете лишнее или истреплетесь все до профнепригодности, вас Вовины братки в серную кислоту живьем бросают! Хочешь, расскажу, как эта фигня на вас действует? Пять часов кайфа, когда вам до без удержу трахаться хочется, пять часов депресняка, когда все по фигу, и пять часов ломки, больше двух часов которой никто не выдерживает. Сейчас ты ширнулась, побесилась под музычку, кончила и более-менее нормальная. Через полчаса тебе опять захочется…

— Это тебе Шурка сказала? — пробормотала Милка. — Она жива, да?

— Нет. Ее Чабан с Кокой казнить везли, но не доехали. Я подвернулся. Но, видно, ей все равно на роду написано было в ту ночь умереть. В родном подъезде зарезали — меня от ножа закрыла…

— Не врешь? — Милка взяла Тарана за плечо. — Ее точно убивать везли?

— Я слышал, как Чабан с Кокой про это дело говорили… — Юрка несколькими фразами пересказал, как было дело в логу.

— Вот гады! — вырвалось у Милки. — А мне этот козел старый сказал, будто Шурку домой отпустили… Конечно, я не очень поверила, но все же думала, может, и правда отпустил?

— И про Дашу он тоже так сказал? — перебил Юрка.

— Про Дашу? Это такая беленькая, стройненькая? Нет… Он сказал, что она по вызову будет работать. К важному клиенту ее отправить собирался. Новенькая, свеженькая, издаля на целочку похожа… Погоди, а кто тебе про нее рассказал? Она с Шуркой один раз за ужином виделась и словом не обмолвилась…

— Про нее мне лично «дядя Вова» рассказывал, в гараже, — криво усмехнулся Таран. — Когда на дело посылал, Под страхом того, что в ваш «театр» запишет… А ты, стало быть, сбежала?

— Нет… — призналась Милка. — Я вроде бы как солдат — в самоходе… Вообще-то оттуда не выпускают. Просто я место знаю, где вылезти можно… Ну, и когда работы нет, как сегодня, хожу сюда, на речку. Купаюсь, балдею сама с собой. Отдыхаю, короче…

— Стоп! — перебил Юрка. — Значит, это недалеко где-то?

— Минут пятнадцать пешком.

Таран лихорадочно почесал искусанный комарами лоб. Но зуд пошел сразу по всему телу, и не от укусов. Юрка вспомнил о Наде.

— Это… — произнес он взволнованно. — К вам сегодня вечером новую девчонку не приводили? По имени Надя…

— Не-а, — мотнула головой Милка. — Как Бог свят. Если бы привели, то сразу бы сдали мне. Я их всех принимаю и устраиваю, как мамочка.

— А если не к тебе, то куда?

— Ну… Если кого-то привозят, чтоб бабки вышибить, то в бывшее овощехранилище сажают. Это ж раньше был пионерлагерь химкомбината. Там много зданий. Одни в коттеджи для братков переделали, дирекцию — в Вовин офис, клуб — в его личный дом, у которого в подвале наш бордель расположен.

— И Вова сейчас там?

— Чего не знаю, того не знаю… Ты что, туда идти собрался? Не сходи с ума! Там человек десять охраны только в самом доме.

— А мне по фигу! — неожиданно произнес Таран каким-то не своим, хриплым и утробным голосом, будто за него говорил некий демон, вселившийся в его тело. — У меня там моя девчонка. И я гадом буду, если ее отбить не попробую!

— Сильно любишь, да? — с интересом спросила Милка.

— Люблю — значит, люблю. Это не бывает сильно или слабо. Это или есть, или нет.

— Тебя как зовут? — вздохнула «Зена».

— Юра.

— А меня Мила. Короче, тебе надо, чтоб я тебя провела туда? — Милка мягко взяла себя под груди и, прищурившись, приподняла вверх эти тяжелые арбузики и состроила Тарану глазки.

Юрка понял — чертово снадобье помаленьку начинает действие. Но вовремя вспомнил то, что ему рассказывала Щура: «Сразу, как ширнешься, становится весело и хочется мужика. Очень сильно. Но сразу лучше не кидаться, потому что чем раньше начнешь, тем раньше кончишь, а потом опять резко захочется. Очень долго тоже не выдержишь — допустим, час или тем более два. Давление начнет скакать, голова раскалываться…» Наверняка Милка это тоже знает…

— Одевайся! — сказал он Милке. — Приведешь на место — чем смогу, помогу…

— Тебя там убьют! — прошипела она разъяренно. — Там волки не чета тебе, понял?! И меня заодно с тобой…

— Пойдешь как миленькая! — Юрка отступил на шаг и выдернул пистолет. — Мне терять нечего, поняла?

— Нет, не пойду! — упрямо сказала Милка. — Стреляй, если хочешь, — хрен туда попадешь без меня! Добро бы еще не знал, что со мной творится! Небось Шурку нашел силы оттрахать?!

— Ничего с тобой за пятнадцать минут не сделается, потерпишь. У тебя ж там, в «театре», есть комнатушка? Доведешь до туда — расплачусь, — объявил Юрка.

— Последней падлой будешь, если обманешь! — прорычала Милка и стала одеваться.

Костер прогорел, и Юрка залил его несколькими горстями воды из речки. Милка, закинув рюкзачок за спину, пошла впереди, он следом за ней, держа «стечкина» наготове. Своей проводнице Таран доверял не шибко. Раз знала, как уйти, и не убегала — значит, ей у «дяди Вовы» в гареме нравилось. Тем более что еще и начальницей была над бабами… А раз так, то заподлянок от нее можно ждать в любой момент.

Шли без фонаря, сперва через поросшую кустами низину, потом стали помаленьку подниматься на холм. Юрка понимал, что в такой обстановке Милке ничего не стоит от него смыться. Нырнет в кусты — и хрен он ее в такой тьме разыщет. Но, как видно, ей очень хотелось добраться до своей комнатушки и заняться там Юркой всерьез. Хотя, наверное, охранники «дяди Вовы» были не хуже, к ним со своими заботами она обращаться не хотела — пришлось бы оставаться в «самоволке». Поэтому Милка быстрым шагом двигалась вперед и даже поджидала Тарана, если он задерживался.

Впереди замаячили огоньки. Милка остановилась и прошептала:

— Подземелий не боишься?

— Нет, а что?

— Сейчас впереди будет забор. Пролезем через дырку.

Потом будет парковка, а вокруг нее — изгородь из рабицы.

А справа, между забором и изгородью, — куча досок. Около этой кучи — крапива, а за крапивой — ее сразу не увидишь! — глубокая яма. Учти, по парковке иногда охранники ходят. Я первая пойду, а ты за мной. В яме подожду.

Около забора они оказались примерно через минуту, и точно около того места, где находилась дыра. Точнее, дыры не было, а гвозди, которыми нижние концы двух досок были пришиты к слеге, кто-то вытащил, а верхние — расшатал. Разведя доски в стороны, можно было открыть проем такой ширины, что в него и Юрка пролезал со своими нехилыми плечами, и Милка со всеми трехмерными объемами.

Правда, для начала «Зена» лишь чуть-чуть отодвинула в сторону край одной из досок и поглядела за забор.

— Так, охраны нет… — констатировала она. — Полезла! Придерживай доски, смотри, чтоб не брякнули сильно, когда сам пролезать будешь. Я тебе из ямы мяукну, когда доберусь. После этого глянешь еще разок на парковку — и вперед!

Юрка развел доски, Милка сперва просунула в дыру рюкзачок, потом протиснулась сама и почти неслышно, пригибаясь, перескочила к куче досок и скрылась в крапиве. Следом двинулся и Юрка. Доски забора за ним, конечно, чуть-чуть брякнули, но никого, кроме самого Тарана, это не потревожило. Пригибаясь и озираясь по сторонам, Юрка последовал за Милкой.

Он успел разглядеть, что парковка представляла собой довольно большую площадку, размером с теннисный корт, где стояло с десяток машин, в основном легких грузовиков и пикапов. Рядом с ней находился вагончик, где, должно быть, размещались охранники, развернутый окнами от забора. Ребята сторожили машины, и их главной задачей было постараться, чтоб их не угнали или не подложили в них мину. Поэтому и лампы, освещавшие парковку, оставляли в темноте территорию между забором и рабицей.

Юрка благополучно добрался до кучи досок и сунулся в крапиву. Он действительно обнаружил там яму, но она показалась ему поначалу совсем не глубокой, заваленной рыхлым грунтом и битыми кирпичами.

— Сюда! — услышал он шепот Милки. — Под доски гляди!

Сразу после этого мигнул огонек зажигалки, и Юрка увидел, что край ямы уходит под навал досок, и там, где горит огонек, просматривается некий кирпичный свод, а под ним — черный проем.

— На брюхо ложись и ногами вползай, тут высоко! — прошептала Милка.

Таран подчинился. Лег на живот и вполз под свод ногами вперед. Ботинки почти сразу оказались над пустотой. Милка подхватила его за бока и помогла опуститься на твердый пол.

— Держись за руку! — приказала «королева воинов». Зажигалку она погасила, свет лампочек, горевших над автостоянкой, через дыру под свод почти не проникал. Юрка вынужден был взяться за мягкую, но сильную лапу Милки и доверить ей свою судьбу, хотя у него была мыслишка, что эта милая дама может вот так, за ручку, привести его прямо в кабинет к «дяде Вове» и нажаловаться: «Вот, это нехороший Юрка Таран, он меня обижает и трахать не хочет!» Тем не менее если б Юрка отпустил Милкину руку, то уже через пару секунд полностью потерял бы ориентировку. Потому что путь, по которому его вела лже-Зена, был на редкость извилистый и путаный. То вправо дергала, то влево — ни хрена не запомнишь.

— А что это за катакомбы такие? — спросил он у Милки.

— Фиг его знает! Говорят, что при царе тут какая-то барская усадьба была. Давнишняя! Тут этот барин вроде бы винные погреба держал. Усадьбу, кажется, в 1917 году спалили, вино выпили, а погреба остались. Потом тут не то детдом был, не то лесная школа какая-то, после этого химкомбинат пионерлагерь устроил, а теперь вот — «дядя Вова» прописался…

— И далеко еще топать? Как ты тут ходишь, блин? Не видно же ни зги…

— Три года хожу, приучилась на ощупь. Фонаря-то нет у меня, а начнешь насчет него интересоваться — залетишь. Сразу подумают, что сбежать хочу.

— Интересно, — спросил Юрка, — а чего ты до сих пор не удрала?

— Некуда деваться, ответила Милка. — Паспорта нет — раз, две судимости — два, дома тоже нет, родителей вообще никогда не знала. Да еще и в розыске за мокруху. А тут вообще-то, хоть и похабно, но неплохо. Жратва всегда есть, выпить — чего угодно. Ну а насчет траха — вообще в избытке. Хоть с мужиками, хоть с бабами. Нашим курвам мужики уже сверх головы надоели, так они все ко мне ластятся. А насчет того, что нас на иголку посадили, — куда ж денешься? Сдохнуть я особо не боюсь… Правда, не думала, что они по правде живыми в кислоту кидают. Может, врут, а?

— Я сам не видал, — отозвался Юрка. — Может, «дядя Вова» меня просто пугал, и все. Он мне говорил, что может к вам в «театр» спровадить на роль пидора или вообще кастрировать…

— Есть у нас такие, — нехотя произнесла Милка. — Одного он за долги сюда отправил, а другого — за то, что со стрелки удрал. Тот, который за долги, перед тем, как к нам попасть, неделю в яме с дерьмом просидел. Причем, говорят, до этого был вполне нормальным мужиком. А как его вытащили и отмыли, привели сюда — крыша поехала. Стал себя бабой считать, был готов хоть у черта отсасывать…

— Тьфу! — брезгливо сплюнул Юрка. — Слышал я про эту яму… Если про нее правда, значит, и про кислоту Вова не врал…

— Тихо! — перебила спутница. — Дальше надо осторожнее топать. Тут повыше нас подземный гараж находится. Самого Вовы. Иногда даже слышно, как разговаривают… Точнее, пытают.

Пошли молча, Милка только сопела тяжеловато, должно быть, ее наркотическая страсть продолжала разогреваться, но, в отличие от Шурки, она действительно умела ее держать под контролем.

— Ну, вот, — вздохнула с облегчением «Зена», — кажись, пришли… Теперь я полезу, а ты подожди, пока впереди засветится.

Милка повозилась в темноте — вроде бы отодвигала какую-то доску, а потом зашуршала своей кожаной одеждой — куда-то заползала. Через пару минут там, куда она уползла, чуть выше уровня каменного пола, загорелся электрический свет, обрисовавший прямоугольную дыру в кирпичной кладке, за которой виднелись какие-то гладкие, хотя и потертые, фанерованные доски. Они образовывали нечто вроде короткого короба прямоугольного сечения, а дальше, всего в полутора метрах от бывшего винного погреба, похоже, была жилая комната, из которой даже сюда, в подземелье, задувало чем-то парфюмерным.

На фоне светлого прямоугольника появился силуэт Милки.

— Заползай! — пригласила она.

Романтика на грани фантастики

Когда Юрка прополз через то, что казалось ему «коробом», а на самом деле было нижним, обувным отсеком стенного шкафа, и очутился в комнате, Милка полезла обратно в дыру, должно быть, задвигать доску, маскировавшую лаз. Это дало Юрке несколько минут на то, чтоб осмотреться.

Обстановка, что и говорить, была очень необычная. Таран такого даже по видакам не видел, тем более что своего не было и смотрел только чужие и нечасто.

Комната представляла собой какой-то странный гибрид будуара, сексшопа и камеры пыток. Если б сюда при помощи машины времени случайно залетел Таранов ровесник из годов эдак 70-х или даже 80-х, то либо взорвался бы от негодования и ненависти к буржуазному разложению, либо тут же достиг оргазма от того, что его глаза видели. Пожалуй, не только восемнадцатилетний солдатик, но и солидный комсомольский работник, прошедший через веселые горнила интернациональных ССО (кто забыл — студенческие строительные отряды), фестивалей молодежи и студентов, поездок в капиталистические и не очень социалистические страны (типа Югославии) для обмена опытом, при виде всего этого маленько офигел бы, если не сказать крепче.

Но Таран-то в 1980 году только родился. Мамаша ему — она тогда еще не пила, как известно, — заместо колыбельной пела: «До свиданья, наш ласковый Миша, возвращайся в свой сказочный лес!» Он не только в комсомол не успел, но и пионером-то побыл около года, не больше. Вся его сознательная жизнь, можно сказать, прошла в 90-е годы, то есть в переходную эпоху неизвестно от чего неизвестно к чему. Поэтому на него вся эта романтика на грани фантастики произвела менее мощное, хотя и сильное впечатление.

Стенной шкаф и кровать были, так сказать, из будуара. Покрытые белым лаком, с какими-то узорами с позолотой, сделанной бронзовой краской, они занимали один угол. А в другом углу стояло некое сооружение, которое здорово напоминало гильотину, только без косого ножа на вертикальных направляющих. А вот наклонная скамья с колодками для закрепления рук и ног, выкрашенная в алый цвет, была как родная. Тут же по стене были развешаны на гвоздях разнообразные хлысты и плетки, рядом с ними на плечиках висело палаческое одеяние. На другой стене красовались какие-то жуткие маски с рогами, лапы с когтями и пупырышками, три или четыре пары кандалов. На полочках была разложена целая коллекция искусственных мужских приборов всех калибров и самой невероятной расцветки — от густо-синего до золотистого. Стояла видеодвойка с кучей кассет — Юрка, даже не читая названий, мог догадаться, что на них записано.

Милка выползла из шкафа, задвинула на место ящик с обувью и спросила, сдувая с мордочки растрепавшиеся волосы:

— Глаза не лопнули, а? Вот так и живем… Любуешься?

— Да нет, — сказал Юрка мрачно, — тут, пожалуй, страшновато станет.

— Это ты на плетки, что ли, насмотрелся? Думаешь, я, в натуре, садистка? Ни фига подобного. Просто есть козлы, которым нравится, чтоб их пороли или заковывали те, кого они потом трахают. Вот их и обслуживаю… А ты-то ведь нормальный, верно?

И Милка положила Юрке руки на плечи. В глаза посмотрела скорее требовательно, чем нежно. Таран взгляд отвел, уставился куда-то в сторону.

— Ну, в чем дело? — прошептала Милка. — Ты ж обещал, е-мое?

— Не получится… — пробормотал Юрка, поглядев в пол. — Извини, но я сейчас об Надьке думаю. Понимаешь, мне кажется, что если я сейчас к тебе поползу, то с ней эти гады что-нибудь сделают… Она ж до позавчерашнего дня девчонкой была. А какие скоты бывают, я уже видел.

— Юр, я все понимаю… — с неожиданной нежностью произнесла Милка. — Если б не эта дрянь, которой нас пичкают, я б не нудила… Ну, помоги мне! Я еще десять минут, ну двадцать, может быть, вытерплю. А потом с ума начну сходить. Если Шурку видел, знаешь, как это бывает.

— Слушай, — произнес Таран сердито, — я ведь тебе лично свидания не назначал, верно? И запросто мог тебя ни берегу не встретить. Ведь ты бы, наверное, обошлась как-то?!

— Обошлась бы, — проворчала Милка. — Засадила бы себе вон тот, из латекса, бычьего калибра и выла бы тут белугой. На речке вон от одного танца могла раздухариться… Но когда, извини меня, живой имеется — это все не проймет, одна морока. А если висит — это ерунда. Не таких поднимала…

И она провела ладонью по сырым штанам Тарана, где на известном месте никакой активности не наблюдалось.

— Мила, — произнес Таран, рискнув погладить «Зену» по плечу, украшенному, как выяснилось, некой зловещей татуировкой с черепом, пробитым кинжалом и змеей, выпустившей раздвоенный язычок. — Мне надо Надю искать, прости… Ну, попробуй без меня как-нибудь, а?

— Козел ты поганый! — прошипела Милка. — А хочешь, я сейчас подниму ор на весь двор? Думаешь, пушки твоей испугаюсь? Ни хрена подобного! Знаешь, что с тобой сделают, если поймают?! Застрелишь? Да я спасибо скажу!

Диалог, несомненно, подходил к рискованному пределу. Юрка, конечно, не сомневался в том, что у него хватит духу пристрелить эту бабу, если она действительно шум поднимет, только вот толку от этого не будет… Вылезти в подземелье Таран, может быть, и успеет, хотя надо будет еще разобраться в том, как тут у Милки все открывается. Но там, в кромешной тьме, он наверняка заблудится. А те, кто за ним погонится, пойдут с фонарями, да и выход наверх могут найти и перекрыть. И сам пропадет, и Надьке ничем не поможет… Кстати, никакого более-менее реального плана, где и как Надьку искать, у него не имелось. Только Милка могла подсказать что-нибудь, а у нее одно на уме… Нет, нельзя с ней ссориться!

— У тебя выпить есть? — спросил Юрка, подумав, что это сейчас самое оно. — Согреться надо…

— Ага! — Милка аж просияла, чувствуя, что дело двинулось в нужную сторону, и тут же вытащила из шкафа бутылку водки. — Точно, не бывает некрасивых женщин, а бывает мало…

И осеклась, недосказав слово в популярной поговорке. Потому что откуда-то издалека, из-за двери, ведущей в коридор, послышался какой-то щелчок, легкий скрежет и лязг.

А потом донеслись тяжелые шаги нескольких пар ног, глухо ступавших по ковровым дорожкам.

— Кого черт принес?! — Похоже, Милка сильно испугалась, и от этого у нее резко снизилась та потребность, которая ее донимала. — Обычно, если гостей до десяти не было, никто сюда не лазит. Пойду гляну!

— Сиди! — сказал Юрка сурово, подняв ствол с глушаком.

— Все равно они сюда придут… — сказала Милка. — Если приведут кого-то или уведут, мне сказать должны. Я ж тут за старшую!

— Придут так придут, — с отчаянной решимостью произнес Юрка. — А мне терять нечего, ты знаешь… Если ты туда пойдешь, я могу случайно подумать, что ты меня заложила.

— Сюда топают… — пробормотала Милка, прислушиваясь к шагам. — Трое или четверо, кажется… Спрячься в шкаф! Если зайдут — не заметят.

Юрка прикинул: да, может, и лучше, если он сразу на глаза не попадется. И влез в верхнее, гардеробное отделение стенного шкафа, оставив створку чуть-чуть приоткрытой и держа наготове пистолет. Милка тем временем подошла к двери. Таран из шкафа присматривал за ней через щелку. Шаги приближались неотвратимо…

Бух! Бух! — тяжко постучали по двери кулаком.

— Милки Уэй! — придурочно заорал знакомый Юрке голос Филимона. — Отворяй, кор-рова!

Милка открыла. Вошли Филимон, Дрынь и еще двое незнакомых.

— Не спишь? — хмыкнул Филимон. — Небось думала, трахать тебя пришли, обрадовалась?

— От вас дождешься… — очень натурально зевнула Милка. — Небось пузырь нужен?

— Ни фига подобного. Дело у нас срочное, «дядя Вова» приказал. Велено всем новые дозы раздать. Чтоб, блин, каждого обошла и уколола. Усекла? И себя не забудь напоследок. Завтра хозяин посмотрит вас, какие утром будете. Она, говорят, долгоиграющий кайф обеспечивает, на целые сутки. Если, блин, кто не уколется — он сразу увидит, и ты в ответе будешь, ясно?

— Не учи ученую! — ворчливо отозвалась Милка и, взяв из рук Филимона коробку со шприц-тюбиками, отошла от двери.

— Погоди-ка! — внезапно сказал Филимон. — А это что такое?! Кто тут натопал?!

Юрка мгновенно понял: на полу остались грязные следы от его ботинок. Промедление было смерти подобно — Дрынь уже положил лапу на рукоять пистолета. Сразу поймут, что тот, кто наследил, в шкафу прячется!

И Таран, не раздумывая, ногой распахнул дверцу шкафа, а затем, вскинув пистолет, нажал спуск…

Ту-ту-ту-ту-тут! Длинная очередь из «стечкина» в упор полоснула по четверым молодцам — с двух метров по такой плотной группе хрен промахнешься! Досталось всем сестрам по серьгам: Дрыню — в лобешник, двум незнакомым, на которых Дрыня отбросило ударом пуль, по мордам, одному в глаз, другому немного выше рта, но мозги тоже вылетели. Филимон сумел свалиться на пол, даже пушку выдернуть успел, но Таран достал его двумя пулями в брюхо… Милка с перепугу села на пол и нажурчала лужу. Эта лужа быстро впиталась в ковер и особо не чуялась, если б не запах, а вот то, что натекло из-под парней, так просто не впитывалось…

— О-ох! Мать твою… — глухо простонал Филимон, и Юрка, подскочив к нему, ногой отпихнул от него пистолет. — Это ты? Не может быть… Или я уже того, концы отдал? Ты ж не можешь быть живой, падла! Ты взорваться должен был!!! О-о, бля-а-а!

— Ни хрена, я еще поживу, — пообещал Юрка… — Так почему я взорваться должен был?! Говори, сука, а то яйца отстрелю!

— А ты не понял? У тебя в бронежилете три кило пластита было с радиовзрывателем… Я сам ведь кнопку нажал, думал, что ты уже им попался, на фиг… Ой, бля-а-а, кишки выворачивает! Добей!

— Ничего, мы тебе сейчас наркоз сделаем! Мне еще кое-что узнать надо. Где Надька?

— Не знаю… Мы ее не брали… — забормотал Филимон и обмяк. Юрка нагнулся, хлестнул его по щекам, тряхнул за грудки, но тот уже не дышал.

— Врет! — убежденно произнес Таран. — Врет, сука!

И, оттолкнув труп, который с деревянным стуком ударился об пол головой, подобрал с полу «Макаров» Филимона.

Очнись! — Юрка потряс Милку за плечи. Она еле-еле отходила от нервного шока. И вдруг потянулась к коробке, которую ей принесли те, что сейчас валялись на полу.

— Не трожь! — рявкнул Таран. — Мало ли что тут за дрянь!

— Точно! — резко отдернула руку Милка и резко вышла из состояния обалдения. — Дура я! Сразу не сообразила, отчего они вчетвером пришли! Они нам отраву принесли, как пить дать! А если б я уперлась, они бы меня зажали бы вчетвером и укололи. Ну, а согласилась бы, то сама бы сдохла и всех остальных этими уколами на тот свет отправила… Получилось бы типа самоубийства! А они, падлы, смылись бы и чистые остались! Во, заразы! Пошли! Я их убивать хочу! Всех!

Милка подхватила с пола пистолет Дрыня.

— Погоди, — беспокойно приглядываясь к безумным огонькам, загоревшимся в глазах Милки, произнес Таран. — Ты лучше попробуй всех разбудить и своей дорожкой вывести. По-моему, вся эта шобла линять собирается, если уже не слиняла…

— Ни фига! — мотнула головой Милка. — Пока Филимон не вернется и не доложит, что мы все сдохли, хрен они уедут! А будет задерживаться, они сюда еще кого-то пошлют, поторопить.

— Тем более надо всех выводить отсюда. Мало ли чего они еще придумают, если поймут, что вы живы?!

— Как я их выведу, соображай?! Они ж там в темноте такой визг подымут! А фонарей нет… И когда вылезать будут — точно шухеру наделают около парковки.

— Ладно, уговорила, — последние фразы Милки показались Тарану весьма здравыми. — Ты стрелять умеешь?

— Умею. У меня газовик такой же был.

— Знаешь, как к «дяде Вове» попасть?

— Примерно знаю, водили без повязки. У кого-то из этих, — она показала на убитых, — должны быть ключи от выхода на лестницу. У самого охранника, который на той стороне двери, ключей нет. Специально, чтоб сам бабами не соблазнился и других не пропускал. Ключи берут под роспись у Туза — это начальник всей здешней охраны. И ходят сюда не меньше чем по двое. Чтоб один на другого стучал, если что.

— Ты эти ключи видала?

— Видала…

Пока, преодолевая брезгливость, шарили по карманам, Юрка держал ухо востро — не лязгает ли замок на входе? Нет, все было тихо. Только за дверями комнат изредка кто-то вздыхал и охал. Должно быть, чуяли, что происходит нечто необычное, но нос высунуть боялись.

Ключи нашлись, как ни странно, не у Филимона, а у Дрыня. У двух других нашли еще по пистолету, которые по-братски поделили. Юрка проверил, сколько патронов осталось в «стечкине», — оказалось шесть. Подумав, Таран разрядил магазин одного из «Макаровых» и защелкал восемь штук в «стечкина». После чего магазин с четырнадцатью патронами положил в карман, а в пистолет поставил свежий, заполненный на всю катушку. Пустой пистолет оставил покойнику, а оружие Филимона решил взять на случай, если не будет времени сменить магазин.

— Ну, перекрестясь?! — произнесла Милка.

Очертя голову

Креститься Юрка, конечно, не стал, потому что был этому делу не обучен. Да и в важности этого мероприятия для успешного исхода дела сильно сомневался. Были более существенные проблемы.

— Там дверь внутрь открывается или наружу? — спросил он у Милки.

— Наружу, в левую сторону.

— А охранник обычно где стоит? Справа или слева?

— Справа, если лицом к двери стоять.

— Значит, так, — предупредил Юрка, — ты отпираешь дверь и отскакиваешь вправо за косяк. А дальше — мое дело…

Вообще-то он не очень представлял себе, что будет делать дальше.

Они с Милкой вышли в коридор и шагом дошли до красивого фойе с четырьмя дверьми. Юрка молча покачал головой: во гад, «дядя Вова», какую роскошь заделал! Милка, тоже ни слова не говоря, подошла к двери, ведущей на лестницу, и вставила ключ в замок. Таран отошел влево, взял «стечкина» на изготовку…

Щелк! — один оборот ключа, щелк! — другой. Бац! — Таран сильно врезал по двери своим армейским ботинком, она распахнулась, открыв Юркиному взору охранника, дремлющего за столиком. Ту-тут! — короткая. Охранник, прошитый в двух местах, привскочил, изумленно-испуганно посмотрел на Тарана и плашмя упал грудью на стол. Бряк! Звучно шлепнулся, гад, теперь надо торопиться.

Жми! Юрка влетел в дверь, за ним Милка. Лестница была застлана ковром, и Таран с удовлетворением отметил, что топот их ног, когда они помчались вверх, был относительно негромким. Таран быстро взлетел на первый этаж, дождался Милку, которая немного запыхалась.

— Я дверь заперла, — доложила она. — А то эти могут туда заскочить и пострелять всех…

— Ладно… — отмахнулся Юрка, которого судьбы Милкиных коллег волновали не сильно. — Ты лучше скажи, где Вова может быть?

— В спальне скорее всего. Скоро половина третьего ночи, даже он спит…

— Если не удрал уже, — проворчал Таран. — Показывай!

— У спальни, между прочим, двое дежурят. И еще один при входе на этаж. Учти!

— Куда идти?

— На третий этаж!

— А на втором охрана есть?

— Фиг его знает… Раньше вроде не было.

Но в это время послышался топот на первом этаже, и Юрка с Милкой решительно побежали вверх по лестнице, на площадку между первым и вторым этажами. Юрка вбежал туда чуть раньше и успел перескочить на лестничный марш, ведущий на второй этаж. А Милка немного задержалась на межэтажной площадке, и потому охранник, бежавший по первому этажу, успел ее заметить.

— Стой! — заорал он. — Чего бегаешь, курва? Кто тебя выпустил?!

Бах! Дзын-нь! Милка, обернувшись на бегу, пальнула в охранника, но попала в стеклянный витраж двери, ведущей на первый этаж. Бах! Дзын-нь! Это охранник выстрелил в Милку, но угодил в красивое готической формы окно на межэтажной площадке. Милка же лошадиными скачками через две ступеньки уже неслась на второй этаж. Но теперь топот послышался сверху. Грохот выстрелов явно привел в волнение охранников на третьем, и Юрка мгновенно сообразил, что, выскочив на площадку между вторым и третьим этажами, наверняка попадет под выстрелы. Он шарахнулся на второй этаж, за точно такую же дверь с витражом, какую на первом этаже раскокала Милка.

Сама Милка, воспользовавшись тем, что охранник с первого этажа не торопился в одиночку подниматься по лестнице, тоже юркнула за эту дверь и догнала Тарана, который вертел головой из стороны в сторону, не зная, куда лучше податься.

— Сюда бежим! — Милка дернула Юрку за плечо и потащила куда-то вправо от лестницы, в небольшую, покрытую белым лаком дверь, за которой обнаружился узкий коридор. Слева были четыре окна, справа — три двери, на одной линии с оконными простенками.

Сзади, с лестницы, грохнул еще один выстрел, потом еще два, но целились не в Милку. Это охранники, как видно, обмишулились или понервничали. Послышался горячий обмен мнениями друг о друге на матерном языке, и это дало выигрыш в несколько секунд, за которые Юрка с Милкой пробежали метров пятнадцать по узкому коридору и выскочили на явно не предназначенную для почетных гостей лестницу с лифтом, почти такую же, как в обычном многоэтажном городском доме.

— Это для прислуги! — тяжело дыша, пропыхтела Милка. — А на лифте ему жратву из кухни возят.

Лифт вызывать не стали — ненадежный транспорт, — а побежали наверх пехом. Позади разговоры кончились, и несколько ног уже топотали по узкому коридору в направлении лестницы.

На площадке третьего этажа перед лифтом охраны не было. Но дверь, ведущая в комнаты, была заперта на ключ. А преследователи внизу уже подбегали к лестничной площадке второго этажа, только не очень торопились на нее выскакивать, опасаясь попасть под выстрел.

— Если дружно и вдвоем — выломаем! — сказала Милка. — И — р-раз!

Да уж, бедная дверь! Милка примерно при том же росте, что и Таран, весила далеко за девяносто, хотя толстухой не выглядела. От замка полетели щепки, и Юрка пробормотал, понимая, что Милкин вес сыграл решающую роль в их таранном ударе:

— Ты ядро случайно никогда не толкала?

— Толкала, — кивнула Милка с усмешкой, — и ядро толкала, и краденое, и наркоту, и девочек…

За дверью оказался примерно такой же коридор, как на втором этаже. То же самое: с одной стороны четыре окна, а с другой — три двери. Только теперь Юрка с Милкой бежали в противоположную сторону и соответственно окна были справа, а двери — слева.

— Сюда! — Милка дернула за ручку среднюю из трех дверей. Она была не заперта, и «Зена» ворвалась в какое-то помещение, где не было света. Юрка хотел последовать за ней, но тут из обоих концов коридора появились преследователи. Спереди выскочил мужик с каким-то маленьким автоматом в руках и навскид от бедра полоснул вдоль коридора длинной очередью. Тарана не задело, но он от неожиданности потерял равновесие и ввалился в комнату спиной вперед. Зато те, кто гнался за ними с черной лестницы, угодили под пули своего же коллеги. Кто-то вскрикнул, послышался шмяк тела, упавшего на ковер, грохнул одиночный выстрел из пистолета.

— Мудак! Куда шмаляешь? — завопили бойцы, и это дало возможность Юрке захлопнуть за собой дверь, а Милке — заложить ножку стула между бронзовыми ручками двустворчатой двери.

Судя по всему, они очутились в бильярдной, где «дядя Вова», должно быть, любил катать шары с близкими друзьями. Свет Таран включать не стал, тем более что Милка уже проскочила в следующую дверь. Как раз в тот момент, когда Юрка пробежал следом за ней, в ту дверь, что была заложена стулом, начали дружно дубасить, и Таран, обернувшись, дал по двери короткую очередь. Попал или нет, ему было неясно, но из-за двери испуганно вскрикнули и колотить в нее на некоторое время перестали. Милка успела заложить вторую дверь и проворчала:

— По-моему, насчет твоей девушки ничего не выйдет. Надо самим драпать, Юрик! И Вову мы тоже не достанем…

— Беги, е-мое! — прошипел Таран. — Если знаешь куда! А я четко решил — сдохнуть здесь. Мне все равно ничего не светит, и жизнь не удалась…

— Если сдохнуть охота — хрена ли тогда прятаться? Надо прямо выйти и сказать — стреляйте нас, вот мы, позорники! Пошли, дурак, они нас здесь еще поищут!

Они находились в небольшой по здешним меркам комнатке, скорее всего прилагавшейся к бильярдной в качестве курилки, единственная дверь, которая попалась на глаза, вела в тупик, то есть в туалет с писсуаром и двумя кабинками. Правда, в туалете было небольшое окно с матовым стеклом, которое на ночь оставили открытым для проветривания.

— Долго нас искать будут! — саркастически произнес Юрка. — В кабинку, что ли, запереться? Там-то уж точно не найдут…

Милка подскочила к окну, глянула во двор. До земли было метров десять, и внизу был не газон, а асфальт. К тому же совсем близко стояли два парня с овчаркой и помповыми ружьями.

— Ни фига не спрыгнешь! — разочарованно сказала она. — Ну что за жизнь, а?

В первую дверь, заложенную стулом, судя по мату и грохоту, азартно молотили, но она была гораздо крепче той, что вышибли Таран с Милкой, и ни ручки створок не отрывались, ни ножка, сделанная из какого-то крепкого африканского дерева, не спешила разламываться или отваливаться от крепко склеенного стула.

— Надо нашу дверь задвинуть чем-нибудь! — Юрка оглядел курилку. Тут были только несколько небольших, но увесистых кожаных диванчиков вдоль стен, мраморные урны-пепельницы да еще бар-шкафчик, служивший тумбой для какого-то небольшого телерадиоаудиовидеокомплекса, поставленного тут, чтоб бильярдисты не скучали перекуривая.

— Подхватывай! — Милка («Есть женщины в русских селеньях!») единым махом сдвинула диванчик весом под сто кило, лихо подтолкнула его к Тарану, и тот припер им дверь. Дружными усилиями второй диван навалили на первый, потом еще и третий плюхнули. Придвинули к баррикаде массивные урны. Потом подбежали к бару. Милка, конечно, в бар заглянула и, несмотря на всю остроту момента, выхватила из него какой-то пузырь с импортной этикеткой. Таран не разглядывал, что это было — виски, бренди, джин или что-то еще. Пока Милка, отвинтив пробку, сосала из горла для поднятия духа, Юрка лихорадочно осматривал комнату: что бы еще такое в баррикаду заложить? Взгляд его упал в угол, где стояла средних размеров звуковая колонка от аудиовидеосистемы. Точно такая же стояла и в другом углу, но Таран первым делом посмотрел на эту. Он по-быстрому выдернул из нее провода, отволок к завалу и уже собирался тем же макаром тащить вторую, как вдруг услышал удивленный возглас Милки:

— Смотри-ка!

Оказывается, когда Юрка утащил колонку, на том месте, где она прежде стояла, в одной из лакированных паркетин обнаружилось небольшое углубление, а в углублении — крепкое кованое колечко, продетое через головку шурупа, ввинченного в паркетину. С помощью этого самого колечка, подцепив его пальцами, Милка, недолго думая, выдернула целый квадрат паркета в углу — полметра на полметра.

— Люк! — вырвалось у Юрки.

— Лезем? — Милка тоже заглянула в дыру.

Первым все-таки сунулся Таран. Люк, как оказалось, вел в пространство между перекрытием второго этажа и полом третьего. Там, конечно, можно было только ползать, даже на четвереньки не поднимешься. Милка, когда заползла следом за Тараном и задвинула за собой крышку, еле-еле протискивала задницу. Поверх перекрытий второго этажа лежала керамзитовая засыпка, а ползать по ней почти так же удобно, как стоять на горохе. К тому же она все время хрустела, и было ясно, что ежели кто есть поблизости, то прекрасно слышит все эти подпольные передвижения. А охранники уже вломились в бильярдную и теперь штурмовали дверь курительной. Конечно, сами они производили столько грохота, что могли и не слышать, как ворочаются под полом беглецы, но не было никакого сомнения, что, одолев баррикаду из диванчиков, они быстро поймут, куда подевались Юрка и Милка.

Поэтому Таран, пыхтя и глотая пылюку — ее тут было до фига! — пытался ползти с максимально возможной скоростью, хотя и не знал, куда в конце концов может привести эта дорожка.

— По-моему, — пропыхтела сзади Милка, — мы как раз к спальне «дяди Вовы» ползем. Хотя могу и спутать…

Юрка никаких предположений и возражений не высказывал, потому что ползли они почти в абсолютной темноте и ориентироваться было очень трудно. Единственным, что хоть как-то указывало направление, куда ползти, было наличие свободного пространства между керамзитовой засыпкой и лагами пола. Первый поворот на 90 градусов пришлось сделать именно потому, что не удалось пролезть между засыпкой и лагом. Под предыдущим лагом, как и еще под двумя, которые миновали до этого, керамзит был, как Юрке показалось, специально разрыт. У Тарана создалось впечатление — может, излишне оптимистическое, конечно! — что эту «дорожку» проделали не для каких-нибудь ремонтно-хозяйственных целей, а для того, чтоб вовремя смываться, если, допустим, дом окружат собровцы. Соответственно Юрка надеялся, что в конечном итоге они с Милкой выползут куда-нибудь, где можно будет выпрямиться.

Продвинувшись вдоль этого «непроходного» лага до капитальной стены, Таран нащупал слева от себя свободное пространство, и оказалось, что в этом месте под лагом вполне можно проползти. Следом, кряхтя и матюгаясь, протиснулась Милка. По этой канавке, вырытой в керамзите, они проползли еще под тремя лагами и опять уперлись в «непроходной». Юрка было опять попытался ползти вдоль бревна, но оказалось, что и тут керамзит навален до самого «потолка», то есть до пола третьего этажа. Тупик, что ли?

Но тут сзади послышался шепот Милки:

— Тут в стене что-то типа дверцы… Чуешь? И ручка есть…

Милка завозилась в темноте, что-то негромко лязгнуло, и на Тарана потянуло сквозняком. Развернуться целиком он в здешней тесноте не мог, но голову повернуть удалось, и Юрка увидел, что его спутница чиркнула зажигалкой, осветив на несколько мгновений распахнутую стальную дверцу квадратной формы и открывшийся за ним темный лаз в капитальной кирпичной стене. Опять же, сечением 50×50 сантиметров. Милка погасила зажигалку и начала изучать лаз на ощупь.

— Там еще дверца, на другой стороне, — доложила она, — попробую открыть.

Юрка тем временем прислушивался к шуму, долетавшему от курительной комнаты. Там продолжали дубасить в дверь. Похоже, наконец догадались притащить кувалду, потому что при каждом ударе слышался жалобный треск дерева. Максимум через пару минут снесут дверь, еще через три-четыре разворотят баррикаду и еще через минуту-другую заметят люк…

Милка, повозившись немного с приржавевшим засовом, открыла и вторую дверцу, опять засветила зажигалку и втиснулась в лаз.

— Тут скобы какие-то, — голос ее прозвучал неожиданно гулко, — и лестница!

Но тут где-то за лазом загорелся тусклый электрический свет, послышалось гудение электромотора, что-то металлически щелкнуло, затем послышались гулкие, приближающиеся шаги. Минимум двух человек. Милка мягко, чтоб не лязгнуть, прикрыла дверцу и оставила маленькую щелочку, чтоб подсматривать.

По следу «дяди Вовы»

Шаги тех, кто спускался, слышались все громче. Милка через щелочку их самих еще не видела, но длинные тени идущих уже ползли по серым ступенькам. Затем долетели голоса, их даже Юрка услышал:

— Туз, ты вниз кого-нибудь послал?

«Дядя Вова»! Тарану ли не помнить этот тембр!

— Хрестный, у меня народу не вагон. А потом одно дело, если их Милка ширнет, и совсем другое — если еще кто-то. Кому охота брать на себя столько жмуров при отсутствии справки от психиатра?

— Эти дряни знают много. Сколько клиентов тут перебывало! Если толковые следователи попадутся, они все связи по их показаниям засветят.

— Сами же сказали, что надо в первую голову разобраться с теми, кто по дому бегает. А там, в подвале, эта стерва ключ в замке сломала. Мастер нужен, чтоб дверь открыть. Или взрывать ее придется, а это тоже без спеца не выйдет.

— Плохо, Тузик. Придется нам с тобой туда заходить.

— Хрестный, здесь через час СОБР будет. Разве не помните? Вам охота с ними встречаться? Мне нет. Давайте поторопимся! Браткам я дал команду пожар устроить — и по домам. Как раз за часок разгорится. А там, в подвале, от дыма все само собой организуется…

— Тузик, ты глухотой не страдаешь? Если я говорю: зайдем, это значит, зайдем. Если хочешь у меня работать, работай чисто, а не уповай на дым или Господа Бога.

— Как скажете, хрестный. Вы начальник — я дурак…

Шаги стали удаляться, голосов больше не слышалось.

Милка зашептала:

— Это ж они сматываются, понял? Значит, и мы скоро, удрать сможем…

— Рано радуешься! — проворчал Юрка. — Слышишь? Эти, которые долбились, притихли. То есть влезли в курилку, нас там ищут. Вот-вот сюда полезут…

— Может, на лестницу выберемся? Только как развернуться? Не лезть же вниз головой?!

— Очень просто, отползай назад, я ногами влезу в дыру, потом спущусь, а ты проползешь туда, где я лежу. И тоже задом в дыру влезешь…

Заскрежетал и захрупал керамзит — это Мила производила маневр. Ей благополучно удалось отодвинуться от лаза, и Таран, тоже похрустев глиняными шариками, задним ходом подобрался к дыре и всунул в нее ботинки. Однако прежде чем двигаться дальше, стоило прислушаться — далеко ли ушли «дядя Вова» со своим Тузом. Тарану вовсе не улыбалось, если они услышат его возню и вернутся как раз к тому моменту когда он выставит из дыры задницу…

— Там высоко? — спросил Юрка у пыхтящей где-то поблизости Милки.

— Метра два, не больше… — отозвалась она. — Наверное, даже спрыгнуть можно.

Шаги спускавшихся по лестнице почти не слышались. Глубоко спуститься успели.

— По-моему, дымом пахнет! — забеспокоилась Милка. — Не иначе эти гады действительно курилку подожгли. Давай ворочайся побыстрее! А то сдохнем тут!

Юрка решил, что и впрямь от добра добра не ищут, и уперся руками в керамзит, выдвигая ноги из лаза. Жутковато было — все время казалось, будто вот-вот подскочит кто-то, ухватит за ноги и, выдернув из дыры на лестницу, пристрелит… Но ничего такого, слава Богу, не случилось. Таран благополучно выполз из дыры по пояс, опустил ноги вниз и нащупал ботинками крепкую стальную скобу. Еще две скобы оказались у него под животом и под коленями. Выпростав обе руки из лаза, Юрка крепко уцепился ими за ту скобу, что была под животом, вытащил голову к плечи, распрямился и через пару секунд уже стоял на ступеньках потайной лестницы.

Пока Милка ворочалась наверху, Таран передвинул «стечкина» со спины, где он находился во время ползанья, на живот и наскоро осмотрелся.

Он стоял примерно на середине лестничного марша. Выше его, на уровне пола третьего этажа, была маленькая площадка — квадратный метр, не больше. На площадке горела слабая лампочка, но при ее свете можно было неплохо рассмотреть узкую дверь. Сама лестница была вообще шириной в полметра и построена намного более крутой, чем все те, по которым сегодня бегали Юрка с Милкой. Ниже была площадка на уровне второго этажа, откуда начинался лестничный марш, ведущий на уровень первого. Тарану удалось разглядеть еще несколько квадратных дверец типа той, из которой он выполз: не иначе «дядя Вова» загодя подготовил себе пути эвакуации из различных помещений дома на эту секретную лестницу.

Тем временем на Тарана посыпался керамзит. Это Милка начала продвигать попу сквозь лаз. В другое время зрелище показалось бы Юрке шибко забавным, тем более что кожаная юбочка «Зены» была коротенькая, а трусов у Милки не было. Но сейчас он не на шутку беспокоился, чтоб не повторилась ситуации из старинного анекдота про Василия Ивановича и Анку, которые почему-то спасались от белых через трубу.

«— Василий Иваныч, у меня таз не пролезает!

— Дура! Ты б еще и корыто с собой прихватила!»

Но таз у Милки оказался вполне приемлемым, а то, что на нем росло, — достаточно мягким, чтобы протиснуться сквозь лаз. Правда, Милка чуть не вывалилась из дыры, не сумев вовремя уцепиться за верхнюю скобу, но Таран успел подхватить свою девяностокилограммовую спутницу и даже удержать при этом равновесие.

— А ты сильный, оказывается! — уважительно пропыхтела Милка. — И обнимаешь крепко… Эх!

Юрка поспешно убрал руки, чтоб она опять не подпала под воздействие своего препарата, которое, как видно, здорово ослабляло чувство опасности и нервное напряжение последнего часа.

— Все равно, если живы будем, — пообещала Милка, — я тебя так не отпущу…

— Пошли! — проворчал Таран. — И помягче топай… Они ведь впереди где-то.

— Интересно, как они собираются в «театр» попасть?

— Через твой выход, может быть?

— Но они ж о нем не знают. Я его сама сделала. Там была кладка в полкирпича, но прочная. Не сразу выломать удалось…

— Могли и найти…

— Если б нашли, то меня бы здесь не было.

Таран вынул «стечкина» и поставил на боевой взвод. В лоб сталкиваться с этими волками было стремно. Юрка себя не переоценивал, догадывался, что «дядя Вова» и Туз, скорее всего, стреляют получше его, и шанс нормально разобраться с ними появится лишь в том случае, если удастся их подловить… Только вот дадут ли они такой шанс? Может, уже услышали, что за ними кто-то идет, и затаились где-нибудь, поджидая их с Милкой?

Но площадки второго и первого этажей удалось пройти вполне благополучно. Они были освещены, и засаде просто негде было укрыться. А вот в конце последнего лестничного марша, ведущего в подвал, царил мрак. Просматривался только вход в некий узкий туннель — только-только чтоб одному человеку пройти, со встречным, если хотя бы такой, как Милка, уже не разминешься. И не промахнешься, если, прячась в темноте, возьмешь на мушку того, кто попробует войти в туннель с лестницы. Ведь этого входящего будет хорошо подсвечивать лампочка, горящая на площадке первого этажа. Впрочем, прячась недалеко от входа в туннель, «дядя Вова» и Туз могут их с Милкой еще на лестнице расстрелять… Одна надежда, что бандюки торопятся. Им надо еще своих «актеров» потравить уколами. Без этого, видишь ли, «дядя Вова» себя не будет спокойно чувствовать…

Вообще-то Юрке, если сказать откровенно, жизнь всех этих проституток обоего пола была как-то не очень дорога. И с «дядей Вовой» счеты сводить ему особо не хотелось. Он сюда шел только за одним — за Надькой. Правда, Филимон перед смертью говорил, что ее на самом деле здесь нет, и Таран в это уже поверил. Поэтому гнаться за Вовой и Тузом ему не очень хотелось. Если Надька осталась у «мамонтов» — слава Аллаху! Пусть Вова с Тузом мотают удочки и катятся отсюда подальше. Ясно, что за подрыв трех кило пластита, которые должны были разнести Юрку на кусочки, но разнесли только дачу замначальника РУОПа, их по головкам не погладят. Возможно, даже просто завалят «при оказании сопротивления», чтоб они потом на следствии лишнего не сказали. Поэтому Вова с Тузом, если им удастся ускользнуть, побегут от здешних мест очень далеко и быстро. Наверняка у Вовы где-нибудь в дальнем зарубежье есть и счет с шестью нулями, и дачка в двадцать гектаров на каком-нибудь теплом побережье. Как говорил Черный Абдулла: «Что еще нужно человеку, чтобы встретить старость?» Короче говоря, вероятность того, что ему захочется, находясь на отдыхе, заниматься такими глупостями, как разборки с ничтожной личностью по имени Таран, и подсылать к нему киллеров, была очень низка. Но сейчас, пока Вова еще не убег, пришить Тарана, раз тот сам нарывается, конечно, не откажется.

Может, и не гнаться за этими гадами, не рисковать? Остаться тут, на лестнице, выждать часок?

Но все же Юрка хотел убедиться, что Надьки тут нет, и очистить совесть. Кроме того, были и другие причины, по которым Таран не стал «выжидать часок».

Во-первых, на лестнице стал отчетливо ощущаться запах дыма. Не иначе, Вовины бойцы уже раскочегарили приличный пожар, который за этот самый «часок» так разгорится, что даже в подвале можно будет задохнуться. А во-вторых, если через час сюда наедет СОБР, то у Юрки с ним теплой встречи не получится. Ведь он там, на даче, был и стрелял. И попал в человека, который целился в него из окна. В собаку тоже попал. Гильзы и пули от этого «стечкина» запросто могут отыскать. А ежели все раскрутят, то совершеннолетнему Тарану могут большой-пребольшой срок обеспечить, даже с учетом всех смягчающих…

В общем Юрка все же решился. Стараясь ступать помягче и прижимаясь к стене, начал двигаться вниз. Милка собралась было тоже, но Таран ее жестом остановил. Ее сапоги могли грохоту наделать.

Нет, никто Юрку не обстрелял, и до входа в туннель он дошел благополучно. Махнул рукой Милке — мол, догоняй! Та не спеша спустилась, и вопреки ожиданию — мягко, как тигрица, ни разу не топнув. Зато откуда-то снизу, из туннеля, долетело несколько звонких ударов, судя по всему, металлом по камню, а затем некий трескучий гул, какой бывает, когда в замкнутом помещении рассыпается кирпичная стенка.

— По-моему, они через мой ход проломились! — взволнованно произнесла Милка.

Прислушались. Абсолютной тишины не было, но слышались очень отдаленные и невнятные шумы. Юрка рискнул и медленно двинулся по туннелю боком — все же чуть меньше шансов, что попадут!

Туннельчик оказался совсем короткий. Трех метров не пройдя, Юрка перестал ощущать спиной стенку. Следом и Милка проскочила. Она сразу же стала ощупывать стену за углом.

— Точно! — прошептала она. — Это та самая система — винные погреба бывшие. Правда, в этом углу я не бывала, но разберусь как-нибудь. Если в «театр» — то надо направо, а если к забору — то налево.

— Направо, — сказал Юрка. — Все же люди там… Надо было тебе их сразу выпустить…

— Без меня им не выйти, перессут! И шум бы подняли… — повторила Милка свои прежние аргументы.

Она вновь взяла Тарана за руку и повела за собой.

— Понимаешь, — торопливо шептала она на ходу, — эти туннели сделаны квадратом или как решетка, типа того: четыре вдоль, четыре поперек. Все просто… Надо только не ошибиться, где свернуть, я по шагам прикидываю. Влево идем, так ближе!

Таран послушно последовал за ней. Прошли еще несколько десятков шагов, и Милка вновь потянула его вправо. Из-за угла забрезжил отдаленный тусклый свет…

— Странно… — пробормотала она. — Это не моя дырка светится!

Юрка, несмотря на всю серьезность момента, отчетливо хмыкнул.

— А еще приличным кажешься, — Милка изобразила обиду, — ну, сказала неудачно, подумаешь… Не надо о грустном… Только-только отпустило. Я просто хотела сказать, что они какой-то другой ход открыли, где-то в районе нашей сауны. Сейчас дойдем и глянем…

Когда дошли до угла и Юрка поглядел налево, то сразу увидел свет, выбивающийся из неправильной формы дыры в стене. До нее от угла было метров двадцать.

— Точно! — шепотом вскричала Милка. — Они через сауну проломились. Я тоже догадывалась, что там перегородка тонкая.

— Опоздали мы, наверное, — заметил Юрка сокрушенно.

— Ни фига! Они здесь всего на двадцать минут раньше нашего появились. А там больше десятка человек уколоть надо…

— Может, они их просто из пистолетов перестреляют… — мрачно предположил Юрка.

— Мы бы выстрелы слышали еще на лестнице, — возразила Милка. — А мы только слышали, как они стенку рушили. От стрельбы ведь грохот погромче.

— А если из такого, как у меня, с глушаком?

— Но им еще надо в комнаты проломиться! — напомнила Милка. — Им же фиг кто так просто откроет…

Словно бы в подтверждение тому до их ушей долетели глухие удары, доносившиеся из-за стены.

— Это ж они в мою комнату ломятся! — первой догадалась Милка. — Я ж за собой дверь заперла на ключ! Небось догадались, что коробка с дозами там осталась!

И бросилась к стене… Но тут же остановилась:

— Нет, не успеем! Тем более что я лаз изнутри закрыла. Бежим через сауну!

Побежали к светящейся дыре. Таран еще издали заметил кучу кирпичей, нагромоздившуюся после того, как проем пробили не то ломом, не то кувалдой. Вся выбитая кладка в основном упала внутрь сауны, на кафельный пол перед небольшим бассейном.

— Сюда, направо! — указала Милка. — В коридор!

Как раз в тот момент, когда они выскочили в коридор со стороны сауны, из Милкиной комнаты выбежали «дядя Вова» и Туз с пистолетами в руках. Туз еще держал под мышкой коробку с «дозами». Таран тут же отскочил влево в проем одной из боковых дверей и выпустил очередь не целясь. Скромное «ту-ту-ту» пистолета с глушителем тут же потонуло в грохоте еще трех «шумных» стволов. Почти одновременно с обеих сторон коридора загремели выстрелы «дяди Вовы», Туза и Милки. Последняя тоже укрылась в проеме двери, которая находилась напротив Тарана по другую сторону коридора, и тоже, как и Юрка, не выставляя головы, бабахала с расчетом, что пуля виноватого найдет. За всеми дверями поднялся жуткий бабий визг и вой. К этому концерту добавилось еще и рикошетное мяуканье от стен и потолка. Одна из рикошетин вдребезги разбила плафон с лампочками, а еще через секунду кто-то невзначай залепил по проводам. Сверкнула голубовато-белая вспышка, послышался треск разряда от короткого замыкания, а затем весь коридор погрузился во тьму египетскую.

— Ходу! — услышал Таран крик «дяди Вовы» и пальнул куда-то в темноту на звук, оттуда ответили, а потом послышался удаляющийся топот ног. Похоже, бежал один человек, но это не означало, что второй не подкарауливает где-то в темноте. Поэтому сам Юрка бежать вперед не решился.

Однако решилась Милка. Она с устрашающим ревом выскочила из-за укрытия и принялась палить в темноту сразу из двух пистолетов, явно не по какой-то цели, а для устрашения неприятеля и собственного вдохновения. При этом она еще и бежала, топая как слониха. Таран выразился непечатно по поводу бестолкового поведения, но тем не менее побежал следом. Неожиданно, хотя никаких выстрелов с противной стороны не было, Милка с грохотом полетела на пол, причем оба пистолета при этом выпалили куда-то по потолку, и одна из пуль шуршанула где-то совсем низко над Юркиной башкой.

— Один готов! — почесывая коленку, доложила Милка, которая просто-напросто запнулась о труп Туза.

Погоня

В том, что это именно Туз, Юрка убедился через несколько секунд, когда впереди в фойе неожиданно появилось пламя, и его отблески озарили залитое кровью усатое лицо с двумя дырками во лбу.

— Вот сука! — заорала Милка. — Он портьеры зажег! Эй, выходите, бабы! Сгорите на хрен!

— Гори-и-им! — на разные голоса завопили и без того перепуганные обитатели «Театра неюного зрителя», и тут же защелкали отпираемые замки, захлопали двери, затопали ноги. И конечно, все помчались в фойе, где была единственная известная им дверь, выводящая из подвала наверх. Хотя народу было всего ничего — полтора десятка, — суматохи, бабьего визга и гвалта хватило бы на толпу в десять тысяч человек.

— Спокойно! — перекрыла весь этот шум Милка. Ей бы боцманом на покойном «Титанике» служить — вдвое меньше народу утопло бы!

— Короче, бабы! Выходим за мной, организованно! Ща зажгу факел — и топаем в направлении сауны!

Массы ждали вождя — и вождь явился! В темноте Юрка не разобрал, откуда у Милки взялась в руках свернутая в трубку газета «Еще!», которую она запалила зажигалкой, но так или иначе бравая «Зена» воздела этот импровизированный факел над головой, как горьковский Данко свое горящее сердце, и весь личный состав борделя, всхлипывая и ойкая, двинулся к сауне. Юрка слегка приотстал от процессии, поглядывая назад — опасался, что откуда-нибудь выскочит «дядя Вова». Однако сзади все фойе уже охватил огонь. Должно быть, здешний хозяин знал еще какой-то выход наверх.

Через пролом выбирались, уже чихая и кашляя от дыма, быстро заполнившего все помещение. Полно дыма оказалось и под сводами бывшего винного погреба. То и дело кто-то истерически орал:

— Я не могу! Задохнемся!

Но Милка все же довела своих подчиненных до лаза, находившегося за кучей досок, и стала буквально выдергивать их на свет Божий. Большая часть «артисток» покинула помещение в шлепанцах на босу ногу, в халатах или в кофтах поверх ночных сорочек, многие топали с замотанными полотенцами головами или с накрученными бигудями.

— Быстро! Вылезайте и сидите тихо! — шипела Милка.

— Ой, тут крапива!

— Тихо, курва! Убью!

Таран выбрался последним.

И без того уже светало, но пожар, охвативший все три этажа Вовиного особняка, прибавил багрово-золотистых красок здешнему пейзажу. Это был уже четвертый пожар, на котором Юрка присутствовал в течение этой недели, и второй — в течение этой ночи, но ни ферма Душина, ни Шуркин дом-развалюха, ни дача Мазаева не производили такого апокалиптического впечатления. Здесь сгорало нечто большее, чем просто бывший клуб пионерлагеря, переделанный в особняк. Что именно — Таран не знал, но какое-то подсознательное чувство торжества в нем отчего-то закипало. Будто сам подпалил из мести…

На парковке, за сеткой-рабицей, осталось всего две машины, причем одна из них была явно не в рабочем состоянии, поскольку стояла на трех колесах, а на месте правого переднего находилась временная подставка, сложенная из кирпичей. Вторая тоже была зачехлена и, хотя у нее все колеса имелись в наличии, вряд ли могла тронуться с места.

Юрка рискнул подбежать к вагончику охраны. Свет не горел, дверь была распахнута настежь, поэтому Таран вбежал в него по лесенке без особой опаски. Конечно, станут они здесь СОБРа дожидаться! Ни души. Все, что можно, растащили и удрали.

Таран вернулся назад и сказал Милке:

— Гони своих девок туда! А то еще простудятся в полуголом виде. Пусть сидят и СОБРа дожидаются.

— Его и дожидаться не надо, — заметила та, — вон мигалки на той стороне лагеря, подъехали уже…

Прислушивавшиеся к разговору «актрисы» без дополнительной команды устремились к вагончику.

— Как думаешь, — прикинула Милка, — огонь сюда не перекинется?

— Нет, навряд ли, — произнес Юрка, обеспокоенно поглядывая на мигалки. — А мне, по-моему, мотать отсюда пора!

Но Милка в этот самый момент поглядела в сторону забора и вдруг заорала:

— Стой, куда поперлась, дура?!

Юрка глянул, но успел увидеть только подол женского халата и торчащие из-под него мужские полуботинки, втягивающиеся в дыру, через которую Милка привела его в логово «дяди Вовы».

— Это же он! «Дядька Вовка»! — завопил Таран, осененный внезапной догадкой. — Он, гад, никуда не убегал! Просто спер чей-то халат, спрятался в него, как Абдулла под паранджу, а потом затесался в нашу компашку. Ни хрена ж морд не видно! А теперь удрал, гадский гад!

Из-за забора уже послышался глухой удаляющийся топот.

— Ну, я его достану! — прорычал Таран, резко изменив свои совсем недавние намерения. — Тем более что нам по пути…

— Я с тобой!

Юрка уже лез в дыру. Едва перебрался на другую сторону, как при свете пожара увидел брошенный наземь халат. Топот и треск кустов слышались уже где-то внизу, на склоне холма, где располагался бывший пионерлагерь. Милка тоже выбралась из дыры и пропыхтела, прислушиваясь к шуму, производимому беглецом.

— К реке попер! Жмем за ним!

— У тебя патроны есть? — поинтересовался Юрка. — Мы там, внизу, такую пальбу устроили. Я лично не помню, осталось что-то или нет.

— Так у него тоже не осталось! — сказала Милка, лихорадочно выдергивая магазин из одного «макара». — Пустой, на хрен…

Поглядела второй — два патрона.

— Вот она — стрельба по-македонски! — прошипел Таран, отдавая ей свой, нетронутый «ПМ» и меняя магазин в своем «стечкине». Он его не отстрелял полностью, но все же лучше иметь ствол с четырнадцатью патронами, чем с шестью.

После этого они бегом побежали вниз, тем более что за забором, правда, довольно далеко от парковки, уже топотали тяжелые ботинки, бряцали автоматы и рявкали крутые голоса:

— Лежать! Ноги шире! Не двигаться! Куда, падла? К стене!

Кого они там ловили — Тарану было по фигу. Лишь бы сюда, за холм, не прибежали. Хотя, по идее, если б Юрка был начальником, например, то постарался бы оцепить лагерь со всех сторон вдоль забора… Но со стороны реки оцепления не было. Если б Юрка своими ушами не слышал, как покойный Туз говорил Вове, что СОБР будет через час, то удивился бы этому факту. Но раз о визите СОБРа местных жителей уведомили заранее, то не было ни хрена удивительного и в том, что для бегства «дяди Вовы», на случай, если он немного задержится, была оставлена лазеечка…

Продираясь через кусты и прислушиваясь к треску, производимому где-то впереди «дядей Вовой», Таран прикидывал, что у этого чертового «дяди» в заначке. В том смысле, что он собирается делать у реки. Дорог, во всяком случае, пригодных для проезда на автомобиле, там не просматривалось. За рекой, конечно, такая дорога была, и вообще-то верные кореша могли туда загодя подогнать транспорт, но беда в том, что эта дорожка пролегала в двух шагах от поселка, где, по задумке самого «дяди Вовы», Таран должен был сыграть роль невольного камикадзе.

Только сейчас Таран допер, насколько близок был к смерти и насколько случайно от нее отделался. Ведь если б он не скинул заминированный броник и если б не эта услужливая сука по имени Машка, которая потащила эти три кило пластита в караулку, его кишки сейчас бы по яблоням висели:.. Бр-р! Ну, «дядя Вова»! Ну, подонок!

Но так или иначе, вряд ли «дядя Вова» собирается переплыть речку и сесть на автомобиль рядом с поселком, где еще не совсем потушили пожар и небось вовсю оперативники орудуют, разбираясь, кто чего видел и кто чего слышал. Кстати, небось и на этот берег могли перебраться…

Как только Таран об этом подумал, он на несколько секунд изменил свое негативное мнение о правоохранительных органах. На фига СОБРу оцеплять все, если там, допустим, четко знают, что «дядя Вова» побежит к речке, где его уже ждут опера? Почти одновременно Юрка подумал и о том, что он, Таран, как главный исполнитель теракта против милицейской дачи — поди доказывай, что тебя держали за камикадзе, раз живой остался! — преследуя «дядю Вову», тоже голову в петлю сует… Соответственно Юрка хоть и не остановился, но сильно усомнился в том, что ему этот самый Вова позарез нужен.

Хотя Юрка не подходил под понятие «красавица» уже в силу своего пола и нормальной ориентации, известная ария насчет того, что «сердце склонно к измене и к перемене, как ветер в мае», для его настроения в данный момент очень даже подходила. Мысль о том, что менты решили «дядю Вову» взять на заподлянку, сначала открыв ему «зеленую улицу» к речке, а потом выставив засаду, продержалась в сознании Тарана несколько секунд. На хрен им тогда было вообще предупреждать о наезде? Взяли бы Вову прямо из постельки, тепленького. Вместе с тем, наверное, и сам Вова, раз дорос до высоких чинов в блатной системе, дураком не был. И бежал в сторону речки, наверняка зная, что никаких оперов на этом берегу нет. Поэтому Таран все же продолжил погоню.

Нет, вовсе не для того, чтоб поквитаться с «дядей Вовой» за бронежилет с пластитом. В конце концов, от взрыва Таран особо не пострадал. Ну, ободрался чуток, оцарапался — мелочи жизни. Юрка хотел знать четко, где Надька Веретенникова. Если Вова ее действительно увез сюда, а потом угробил, значит, ему не жить. Если, как говорил Филимон, просто пугал, а на самом деле никуда не увозил, значит, пусть катится… Однако, как проверить то, что скажет «дядя Вова», Юрка еще не знал. Впрочем, не знал он и того, как этого «дядю» заставить говорить. Надеялся, что ежели удастся его сцапать живым, то там видно будет.

— Слышь, Юр, — догнав Тарана, спросила Милка, — по-моему, он прямо к берегу прет. Может, у него там лодка стоит?

— А у него лодка есть? — глупо спросил Таран.

— Откуда я знаю? Но, может, у него и на пароход денег хватит. На катер, по крайней мере…

Да-а… Про катер Юрка и не подумал. Правда, река не судоходная, и в нее, пожалуй, не всякий речной трамвай загнать можно, но что-нибудь типа лодки-«казанки» — запросто. На такой лодочке с мотором «Вихрь», да вниз по речке «дядя Вова» запросто умашет километров на тридцать-сорок. Да еще по дороге успеет переодеться, утопить свою одежду и документы, превратиться в эдакого мирного рыбака-любителя, который с друзьями в пятницу вечером на клев ездил, а теперь домой отсыпаться спешит… Может, у него и хата в какой-нибудь деревушке заготовлена.

Стоп! Очень вовремя у Тарана в размышлениях проскочило насчет «рыбалки с друзьями». Их ведь в лодке может несколько человек оказаться. И не с одними спиннингами в руках, и даже не только с ножами для потрошения щук…

Но ноги все равно несли Тарана вперед.

«Дядя Вова» между тем, судя по участившемуся топоту и треску кустов, прибавил шагу.

Это было действительно так. Смотрящий торопился, хотя бы потому, что толком не знал, кто за ним гонится. Патроны у него, вопреки предположениям Милки и Тарана, сохранились. Он и трех раз не пальнул из своего 17-зарядного «глока». Когда там, в подвале, по ходу перестрелки погас свет, «дядя Вова» хотел отскочить в Милкину комнату, а потом подловить тех, кто ворвался, когда будут пробегать мимо. Но чертов Туз некстати подвернулся под пулю, когда слишком активно защищал хозяина. И шлепнулся, сволочь, поперек прохода, головой приперев дверь. Ворочать его под пулями, что ли? В Тузе 105 кило живого веса было, в убойном он сильно похудеть не успел. К тому же палили настолько интенсивно, что Вова сильно усомнился, не подвалила ли подмога к ворвавшимся. И потому он рыбкой нырнул к выходу в фойе, перекатился в сторону от коридора, ведущего к сауне, и забежал в тот, что вел к зрительному залу. Визг и гвалт, стоявшие в номерах «актеров», навели его на мысль, что самое оно добавить паники, устроив пожар. Подпалил гардину, дождался, когда началась суматоха, и, когда Милка начала командовать, дал всей толпе выйти из коридора в сауну, а потом, заскочив на минуту в одну из комнат, раздобыл дамский халат с капюшоном. В этом халате он выбрался через пролом мимо ничего не подозревавшего Юрки и смешался с кучкой «актеров».

Наверное, если бы под сводами бывшего винного погреба было не так темно, «дядя Вова» легко разобрался бы и с Тараном, и с Милкой. Но если Милку с факелом из газеты было более-менее видно, то Тарана, приотставшего от основной массы, он потерял из поля зрения. И побаивался вообще-то, что тот его вычислил.

Сказать по правде, «дядя Вова» подсознательно испытывал страх перед этим пацаном. Он, который отродясь ни ментов, ни братков-конкурентов не боялся. Кого надо — валил, кого надо — покупал и в итоге всех через хрен кидал, ни того требовали обстоятельства. А вот тут, перед этим несносным шпаненком, за которым фактически до последнего времени не стояло никакой серьезной силы, испытывал почти мистический ужас. Это ведь он со своей юной прошмандовкой по глупости подставил Мазаева и Калмыка. Он спер чемодан с компроматом и доставил его Птицыну, что подвесило самого Вову на тонкую ниточку, которую вот-вот могли чикнуть сговорившиеся меж собой Мазаев с Костылем и Самолет с Перфильевым. Наконец, Таран, этот сукин сын, каким-то образом выкрутился на даче Мазаева. Как этот наивняк догадался, что в бронежилете взрывчатка?!

Неужели у этого боксера еще и мозги работают? Может, блин, надо было его прибрать к себе в команду, а не отправлять на смерть?! Ведь клевый парень, судя по тому, как валит всех подряд и не чешется! Но теперь это фанатичный враг, которому по фигу, что «дядя Вова» — фигура, а он — пешка. Бывает, и пешками королей матуют…

Именно поэтому, когда все «актеры» выползли из подземелья, «дядя Вова» не стал стрелять в Тарана и Милку, хотя был момент, когда они стояли рядом и он мог бы их завалить двумя выстрелами. Неуверенность собственную почуял. А он свято придерживался правила: «Не уверен — не стреляй!» К тому же он заметил блеск мигалок собровских машин. Если услышат выстрелы — через минуту или меньше будут здесь. И даже если Вова успеет за эту минуту протиснуться через дыру в заборе, а затем сбежать вниз по склону — шансов останется мало. Потому что сюда, на операцию, которая явилась непосредственным следствием прокола на даче Мазаева, приедут не коррумпированные начальники, а крепкие, тренированные, не шибко много зарабатывающие, но очень злые до дела парни. Да, один из тех, кто их сюда послал, вовремя предупредил Вову о визите.

И «дырку» в колечке оставили по его настоянию. Но тут, на месте, будут работать бойцы, у которых волкодавий инстинкт. Не «дяде Вове» с его шестьюдесятью годами и не самым лучшим здоровьем от них бегать. Догонят, положат мордой в траву… Живым, если упираться не будешь, крепко битым, если хоть раз отмахнешься, и трупом, если хоть раз шмальнешь. Да и собачки у них могут найтись, а «дядя Вова» клыки этих тварей еще давным-давно, на первой ходке, испробовал.

В общем, решил он тихо уйти, по-английски, ни с кем не прощаясь и никого не трогая. Туда, где на речке — тут Таран с Милкой верно угадали! — его ждали дюралевая «казанка» и два хороших паренька. Ждали и Туза, но тому, как оказалось, не судьба…

Почти получилось, если б эта лярва поганая, «Зена — королева воинов», не заметила. Ну, Милка, ну, сука ты траханая! Хоть бы чуточку благодарности в тебе было! Ведь жила тут, блядь беспаспортная, как при коммунизме! Жрала в удовольствие, пила сколько хотела и даже трахалась не только по обязанности, сколько в охотку. Над всеми бабами и пидорами власть держала, стучала на всех как положено… Да, он Филимону велел, чтоб она всем смертельные дозы вколола. И ей, увы, ту же дозу пришлось бы напоследок принять, но ведь не должен был Филимон ей об этом говорить! Как получилось, что они с этим пацаном Филимона и остальных раскололи и пошмаляли?! Нет, точно говорят, нет в жизни счастья! Или и впрямь этот парень по его душу чертом прислан?!

Однако, если б Вова точно знал, что за ним гонятся только Таран и Милка, он бы притаился, подпустил их поближе и попробовал пострелять. Но не было у него такой твердой уверенности. К тому же даже пара выстрелов из «глока» будет хорошо слышна на холме, где сейчас орудуют собровцы и пожарные. И опять мерещились «дяде Вове» рослые фигуры в серых камуфляжках и черных масках с прорезями для глаз… Нет, надо успеть туда, вниз, в заводь, где ждет-пождет лодочка с «рыболовами». Лишь бы только у тех, кто на ней приехал, нервишки не заиграли. А то рванут на двух «Вихрях» — и поминай как звали! Одна надежда, что еще не совсем рассвело. Надо не останавливаться, бежать изо всех сил! Волка ноги кормят!

Но сзади тоже прибавили. Они молодые, спортивные, сволочи! Один боксер осьмнадцати годов, другая, хоть и разжирела, паскуда, на его, Вовиных, харчах, в юности легкоатлеткой была, многоборкой вроде бы. То есть бегала, прыгала, метала, толкала… А потом села за драку по дурости. Два года отдохнула. Второй раз за наркоту упаковали. Сама не кололась, с рук торговала. Еще три года. Потом решила собой поторговать и сутенеру башку проломила — летальный исход. Братки хотели на перо поставить, когда поймают, но повезло стерве — спас ее Вова. Неужели забыла, гадина, что она три года лишних на свете живет только благодаря ему?! Ведь он ее, корову необъемную, к себе в спальню трахать водил. Редко кому такую честь оказывал! И трахал нежно, не бил, не грыз, не порол хлыстом. И вот эта падла за ним с пистолетом гонится!

На бегу «дядя Вова» обернулся, глянул на свой полыхающий особняк. У него, как ни странно, точно так же, как у Тарана, появилось ощущение, будто в этом пожаре сгорает нечто большее, чем бывший клуб пионерского лагеря, который он перестроил в свое личное жилище. Но, в отличие от Юрки, он знал, отчего у него такое чувство возникло.

Горела и рушилась его тайная власть над этой не шибко богатой российской губернией, где он многие годы, еще с советских времен, выстраивал свою систему жизни. Неделю, даже всего три дня назад, казалось, ничего этому не угрожает. Но вот — несколько дурацких случайностей, несогласованностей, подлостей, наложившихся одна на одну, — и все! Он уходит в бега, как много раз приходилось уходить в прошлом. И тут без него, без хозяина смотрящего, начнется полный бардак и беспредел. Все эти костыли и самолеты в два счета перегрызутся, начнут друг друга валить, пойдут выскакивать молодые и беспонятные, которые все поставят с ног на голову, испортят дружбу с людьми, от которых идут товары, начнут выступать, дрыгать ножками, бросать пальцы веером… Тьфу! А он уже стар, чтоб вернуться сюда и навести «конституционный порядок». Осталось лишь одно: пройти по заранее отработанной цепочке и уехать куда подальше, где тепло и где его не найдут. Ни менты, ни Интерпол, ни «старые друзья», которые, возможно, будут ощущать себя кинутыми. Конечно, могут и найти, особенно последние. И далеко не факт, что от них удастся откупиться…

Но все это еще далеко. Надо сперва до лодки добежать!

Трое в одной лодке

— Он туда бежит, где мы с тобой встретились! — определила Милка. — К бухточке. Нажмем?

— Нажмем… — без особого энтузиазма пробормотал Таран. Он тоже сообразил, что ежели Милка опять начнет палить по-македонски, то собровцы наверняка прибегут сюда. А если при этом «дядя Вова» со своими братанами благополучно уплывет на лодке, то собровцы сцапают только их с Милкой, как людей, открывших стрельбу из незаконно хранимого и носимого оружия. Это само по себе уже гарантирует посадку в СИЗО. А когда начнут разбираться, то участие Юрки в теракте на даче Мазаева доказать будет очень даже просто. Да еще и трупы в подвале сгоревшего особняка «дяди Вовы» найдутся. Минимум пять, а если окажется, что и в Туза попал он, Таран, то целых шесть. Поди рассказывай про необходимую оборону!

Впереди, за кустами, метрах в тридцати от Юрки, несколько раз мигнул свет. Это «дядя Вова» сигналил своим спасателям. Потом от реки тоже мигнули.

— Вот что, — прошептал Таран Милке, которая, увидев свет, остановилась рядом с Юркой и присела на корточки. — Добеги вон до того куста. Я запомнил, он точно напротив пляжика находится. Падай и пуляй прямо через куст, наудачу. А я, пока шухер, сбоку выскочу!

«Дядя Вова» как раз в это время выбежал на пляжик, где чернело пятно от костерка, который несколько часов назад жгла Милка. Сейчас рядом с кострищем на берегу покоился дюралевый нос «казанки». Корма с двумя поднятыми вверх винтами и моторами «Вихрь» покоилась в воде, Двое мужиков, одетых в рыбацкие штормовки, бросили сигареты и подскочили к хозяину:

— Хрестный! Заждались! Что случилось?

— Живее отталкивайтесь, базар потом!

— А Туз?!

— Накрылся Туз! Не в масть попал…

Все трое дружно налегли на нос, чтоб столкнуть лодку с пляжа. И вот тут-то сзади загремели выстрелы. Милка, плюхнувшись пузом на траву и подняв пистолет над головой, нажимала спуск и бабахала прямо в куст, ни черта, разумеется, перед собой не видя. Раз, другой, третий, четвертый…

Наверное, если б нервы у «дяди Вовы» и его спутников были не столь напряжены, то они сообразили бы, что в них палят не целясь, и просто отпихнули бы лодку поживее, не обращая внимания на Милкину стрельбу. Пули свистели в основном метра на три правее их. Но «дядя Вова» был и без того на пределе. Он обернулся, выхватил «глок» и, упав на песок, стал грохать в ответ. Причем довольно точно вычислил место, откуда в него стреляют.

Правда, в Милку он не попал, но тремя выстрелами срезал несколько веток над ее головой. Милка с испугу охнула, даже почти что взвизгнула, и «дяде Вове» показалось, будто цель поражена.

Подручные его уже спихнули лодку с песка и махали руками:

— Хрестный! Быстрее!

Вова вскочил на ноги и метнулся к лодке, но тут оправившаяся от испуга Милка еще два раза бахнула, на сей раз направив ствол чуточку левее.

— Ой, бля-а! — Шальная пуля (прицельной ее назвать язык не поворачивается) клюнула «дядю Вову» в кость повыше локтя. От резкой боли он чуть не потерял сознание и свалился на песок у самой воды. Один из подручных выпрыгнул из лодки, подняв столб брызг и бурухтя болотными сапогами, бросился на помощь, а второй, схватив со дна лодки автомат, послал одну за другой две очереди в сторону Милки.

Тот, что побежал выручать «дядю Вову», уже почти дотянулся до раненого, когда совсем с другой стороны, сбоку, затрещали кусты, а затем послышалось «ту-ту-ту-ту!» «стечкина» с глушителем.

Автоматчик, готовившийся еще раз приложиться по кустам, мешком перевалился через борт и вместе с оружием рухнул в воду, только чудом не опрокинув лодку. Второй растерялся, шарахнулся в сторону, сунул руку под куртку, пытаясь выхватить пистолет, но Юрка дал еще очередь, и он спиной упал в воду, сделал пару судорожных движений и затих.

— Милка! — заорал Таран. — Сюда давай!

Ни черта с ней не сделалось, ура! Слониха вылетела на песок, где корчился, изрыгая бессвязные матюги, «дядя Вова», и с разгону двинула его в копчик своим тяжелым сапогом.

— Вставай!

Юрка тоже подскочил. Он глянул наверх, в сторону бывшего пионерлагеря. Да, пальбу услышали, и теперь около десятка собровцев, ломая кусты могучими плечами и крепкими подметками, бежали под горку.

Наверное, можно было бросить «дядю Вову». Собровцы, поди-ка, были бы довольны, да и сам Вова мог бы считать, что неплохо отделался. Перевязали бы ему рану, отправили бы в больницу, приставили бы охрану, чтоб не убег и чтоб не добили…

Но Юрка хотя и понимал, что бойцы сюда прибегут не больше чем через пять минут, все-таки ухватил воющего от боли «дядю Вову» за плечо, Милка подмогнула с другой стороны, и поволокли экс-смотрящего к лодке, дрейфовавшей метрах в пяти от берега.

Воды там было уже по грудь, и переваливать «дядю Вову» через борт было не так-то легко. Таран с Милкой сразу сообразили, что если они все трое будут находиться в воде, то это фиг получится. Поэтому Милка ухватилась за нос лодки, выжалась из воды на руках, вползла коленями на выпуклую дюралевую палубу, а затем, перебравшись к борту, схватила полуживого Вову за плечи. Таран вытолкнул его из воды вверх, подпихнул в зад, и тем самым «дядя Вова» был втащен в «казанку». Юрка тем же путем, что и Милка, с носа взобрался в лодку.

Треск кустов слышался уже совсем близко. До появлении собровцев оставалась минута, в крайнем случае две. А Юрка, если сказать по правде, не знал, как заводят лодочные моторы. То есть знал, что надо за тросик дергать, но то, что при этом еще и бензопровод открыть необходимо, был не в курсе. Хорошо, что это знала Милка.

Перебравшись через охающего «дядю Вову», она быстренько разобралась с моторами. Фр-р! — запустила один, фр-р! — заработал и другой. «Королева воинов» ухватилась за общую для обоих моторов ручку управления, и лодка на полных оборотах, задрав нос, понеслась из тихой заводи-бухточки на середину реки.

— Стой! — заорали с берега, но лодка уже обогнула мысок и исчезла за кустами. Стрелять в угон собровцы не стали, поскольку не видели цели. К тому же в воде плавали два трупа, которыми тоже стоило заняться. В общем, они доложили начальству по рации, что кто-то удирает на лодке, и отцы-командиры стали прикидывать, где эту лодку удобнее перехватить…

Юрка тем временем, мокрый как мышь, тормошил «дядю Вову», лежавшего на дне «казанки». Тот потерял сознание не то от шока, не то от потери крови.

— Очнись, падла! — рычал Таран, хлопая Вову по щетинистым щекам — на ночь экс-смотрящий не брился. — Не сдыхай покамест!

Милка тоже паниковала. Уехать-то уехали, а куда дальше?

— Юрик! Куда рулить? — перекрикивая жужжание моторов, проорала она.

— Куда река выведет… — отмахнулся Таран. Хотя, вообще-то, до него дошло, что это катание на лодочке продлится ровно столько времени, сколько потребуется ментам для того, чтоб найти удобное место для перехвата, завести машины и подогнать их туда, где они смогут беспрепятственно зажать лодку. Если б Таран еще точно знал, какое место они выберут, то наверняка бы вылез раньше. Но он не только этого не знал, но даже и того, куда эта речка течет.

Впрочем, Таран, чуть успокоившись, сообразил, что небось «дядя Вова» на этой лодке тоже не в кругосветное плавание собирался и загодя знал, где вылезти. Должно быть, там и автомобиль стоял где-нибудь… Но там наверняка еще и братки поджидают. Удастся ли с ними разобраться так же просто, как с предыдущими?

Река стала загибать вправо, и лесистый холм по правому борту закрыл от Тарана и Милки пожар, который, как видно, уже пошел на убыль. Только темное облако дыма еще просматривалось над верхушками деревьев. Может, здесь причалить где-нибудь?

Но тут неожиданно, сам по себе, без всяких Тарановых усилий, пришел в себя «дядя Вова». В предутренних сумерках его лицо уже неплохо просматривалось, и Таран с удивлением увидел на нем какую-то вялую, почти потустороннюю улыбку.

— Яблоками пахнет, — пробормотал «дядя Вова», — «белым наливом»…

Таран вообще-то отнесся к этому делу как к нормальному бреду, но на всякий случай втянул носом воздух. Бензиновую гарь от «Вихрей» встречным воздухом уносило за корму, а спереди тянуло нормальным речным и лесным запахом — до берегов было всего ничего. Но все-таки запах яблок Таран учуял и только теперь вспомнил, что они лежат у него в левом кармане брюк, нанизанные на финку. Как ни странно, по ходу всей беготни Юрка о них ни разу не вспомнил, и они его тоже особо не беспокоили. Таран осторожно вытянул из кармана финку, с которой сильно помятые, если не сказать, полураздавленные яблоки рассыпались кусками прямо на грудь «дяде Вове». Тот с трудом приподнял левую руку, взял рассыпчатый кусочек и положил в рот. Потом другой и еще один.

— Спасибо, сынок! — пробормотал он. — Порадовал перед смертью. Давно не ел, позабыл даже. Бананы, манго, киви, ананасы жрал без меры, а «белый налив» сто лет не пробовал. С детства…

— Ты раньше смерти не помрешь, «дядя»! — проворчал Таран. — Где Надька моя?

— Да ничего с ней не случилось… — сказал «дядя Вова». — Не брали мы ее, не пришла она на свидание к тебе. Честно скажу, хотели взять, но у Филимона времени не было ее ждать. Хватило и того, что тебя просто так на пушку взяли…

— Значит, она все это время была там, в части?

— Вот этого я не знаю, — хмыкнул Вова, которому, очевидно, полегчало. — Может, ее какой офицер ночевать пригласил…

— Ладно… — пропустив мимо ушей эту шпильку, буркнул Таран. — Где ты высаживаться хотел? Тебя машина ждет?!

— Ждет… — Вова подобрал еще кусочек яблока. — Со мной прокатиться решил? Правильно. Только перевяжи сперва, а то я того гляди кровью изойду. У пацанов моих в рюкзаке бинт должен быть. Без меня-то тебя в машину не возьмут. Умеешь перевязывать-то? Если нет, то лучше Милку позови. Она грамотная в медицине. Все вены знает, хе-хе-хе…

Юрка про свои медицинские познания был хорошо осведомлен. Палец перевязать — еще куда ни шло. А что с серьезными ранами делать — фиг его знает. Шурку, конечно, перевязывал, но известно, что из этого вышло…

— Милка! — позвал он. — Я порулю, а ты перевяжи его, ладно?

— Да утопить его надо к хренам! — проворчала «Зена». — И вообще, надо на берег вылезать да бежать куда подальше…

— Пешком? Далеко ты убежишь, когда сейчас по обоим берегам менты шуруют…

— На машине тем более сцапают. Наверняка дороги перекрыли.

— Я думаю, для «дяди Вовы» дорожку оставили…

— Ну и что? Ты думаешь, там один водила с машиной?! Да их там человек десять ждет! Постреляют нас, да и все…

— А я думаю — побоятся. «Дядя Вова» — человек ценный! Куда они без него денутся?! И мы за его спиной — как за каменной стеной! — сам удивляясь своей наглости и авантюризму, произнес Юрка.

Это, как ни странно, сыграло решающую роль в том, что Милка передала ручку управления Тарану и, взяв Юркину финку, перелезла на середину лодки. Таран изредка поглядывал на берега, но главным образом присматривал за тем, как Милка распарывала ножом рукав, как накладывала жгут и так далее. Заодно она осмотрела и ощупала все «дяди Вовины» карманы и подмышки, но ничего похожего на оружие не нашла.

— Умница! — похвалил «дядя Вова». — Все ж таки есть в тебе человеческое, христианское, есть!

— В тебе-то этого больно много! — буркнула Милка. — Не пялься на меня, котища старый! Все, любовь прошла, завяли помидоры! Ищи других подстилок!

— Эх, Людмила, не понимаешь ты меня… Какая у тебя жизнь была бы, если б ты не скурвилась!

— Знаю, — зло прошипела Милка. — Сперва всех моими руками перетравили бы, а потом самое уколоться заставили! Вот она, любовь твоя!

— Да кто тебе это сказал?

— Филимон, перед тем как сдохнуть…

— Конечно, ежели из тебя решето сделать, еще не то со зла скажешь. Не было там никакой отравы. Наоборот, все ваши страдания по половой части облегчились бы… Сейчас то не тянет, а?

— Когда потянет — сяду тебе на морду и потрусь! — пообещала Милка, и Таран, представив себе, как такая процедура происходит, сильно пожалел «дядю Вову».

— Сильно порадуешь, право слово! — улыбнулся экс-смотрящий. — Если сразу не сдохну…

— Все, на хрен, иду за руль. Вылечила! — проворчала Милка и вернулась на заднюю банку. Таран передал руль и уселся напротив Вовы.

— А ты умный парень! — сказал «дядя Вова». — Я-то думал, ты меня, как честный пионер-комсомолец, ментам сдашь сдуру! И впрямь, видать, необратимые перемены произошли. Молодежь пошла толковая до ужаса. Чуть что — в заложники берет. И правильно — жить-то надо. Напакостил ты мне, конечно, много, но куда денешься… Хочешь у меня работать?

— Не особо, — осклабился Юрка. — Если так, как на даче, откуда я тебе яблочки привез, то извини, нема дурных. И вообще, не о том говорим, хрестный! Мне нужно, чтоб ты нас отсюда на машине вывез. А тебе просто выжить надо, понял? Давай меняться?!

— Торговать вас демократы научили, это точно, — вздохнул «дядя Вова», не без некоторого беспокойства поглядывая на Юркин ствол. — И понта у вас разрослось видимо-невидимо…

В этот самый момент с правого берега отчетливо раздалось несколько тактов из битловской «Love story» в исполнении музыкального клаксона.

— Приехали! — улыбнулся «дядя Вова». — Тормози, Матрена! Вон туда причаливай!

— Поворачивай! — подтвердил Юрка.

— Ой, псих! Пропадем же там! — проворчала Милка, но повернула рули и почти тут же перекрыла топливо. Скорости вполне хватило, чтобы лодка прошла по инерции до самого берега и приткнулась к невысокому обрывчику, по которому можно было без труда выбраться наверх, к лесу.

Таран напряженно всмотрелся в промежутки между деревьями. Нет, ничего похожего на машину он не увидел. Тем не менее он вылез из лодки первым и помог выбраться «дяде Вове». Милка тоже вылезла и спросила:

— А лодку куда?

— Спихните в воду, оттолкните — пусть сама плывет подальше отсюда. Нечего всем знать, где мы вылезали.

— Там вещи всякие… — заметила Милка.

— Кому надо — приберут, — отмахнулся экс-смотрящий. — Не переживай за чужое добро! Ну что, пойдем? Тут полянка неподалеку, на ней нас машина ждет. Через часок будем в хорошем и тихом месте, у моих добрых друзей…

У Юрки были несколько другие планы, но он о них скромно умолчал.

Проигравший — выбывает…

На верху обрыва «дядя Вова», которого Юрка бережно поддерживал за раненую руку, указал на малозаметную тропинку, по которой двинулись к той самой поляночке. Юрка шел справа, чуть позади, направив на «дядю» ствол «стечкина», а тыл прикрывала Милка с пистолетом и финкой.

Конечно, Юрка все время, ежесекундно ожидал подвоха, и если откровенно сказать, то ругал себя за всю эту авантюру. Вполне был шанс отправить Вову за борт с дополнительной дыркой в башке. Там он уже никаких заподлянок состроить не сумел бы. А сейчас фиг его знает, что будет… А если там, на полянке, не одна машина, а две или три? И головорезов штук пятнадцать?

Однако что-то подсказывало Юрке, что вряд ли на полянке будет больше одной машины. Две машины в таких условиях, когда подняты на ноги все менты — того гляди, еще и вертолет поднимут, если горючее найдут! — это слишком заметно. Тем более — иномарки. «Москвичи» какие-нибудь или «жигулята» обтрюханные, конечно, и парой не вызвали бы подозрений… Но в них, по идее, должны быть свободные места хотя бы для двоих, поскольку вместе с «дядей Вовой» должен был эвакуироваться и ныне покойный Туз. Стало быть, на двух машинах, ежели что, больше восьми человек не будет никак. А если еще и лодочников предполагалось взять с собой, то рассчитывать надо максимум на семерых, включая «дядю Вову». Это в том случае, если машин будет две…

Но, когда вышли на полянку, Таран и вовсе удивился. Там стояла, скромно притулившись около пенька, одинокая трехдверная «Нива», а рядом с ней покуривал один-единственный водила. Конечно, он не испытал восторга от того, что увидел. Даже какой-то порыв у него на лице просматривался: а не газануть ли и не уехать ли отсюда к чертовой матери в Урюпинск? Короче, куда подальше. И ежели он этого не сделал, то вовсе не от избытка преданности шефу, а оттого, что отчетливо видел стволы.

— Не волнуйся, Сеня! — успокаивающим тоном произнес «дядя Вова». — Это не злые ребятишки. Милочку ты знаешь, даже трахал, может быть. А этот, с глушаком наперевес, — Юра Таран. Они меня очень просили их подвезти, только еще не придумали куда. Разве мы жадные, Сеня? Подвезем?

— Как скажете, хрестный…

Но тут вмешалась Милка:

— Сеня, у тебя ствол есть?

— Смотря какой… — Сеня нервно спохабничал и даже попытался состроить Милке глазки.

— То, на что ты намекаешь, юноша, — прищурилась Милка, — лично у тебя не ствол, а огрызок карандашика. Отлично помню. Мне стреляющий нужен, который у тебя под левой подмышкой. Подай его ручкой вперед, понял?

Сеня глянул на «дядю Вову», и тот согласно кивнул. Сеня вынул «Макаров» и почтительно подал его Милке. После этого команды начал отдавать Таран:

— Открой правую дверцу! Отодвинь правое сиденье! Молодец! Отошел от дверцы! Встань перед капотом! Так. Милка, гляди! Хрестный, прошу на заднее сиденье! Спасибо…

Юрка уселся на заднее сиденье рядом с «дядей Вовой».

— Сеня, за руль! Мила — рядом…

— Слушай, — порадовался за Тарана «дядя Вова». — Ты как всю жизнь заложников брал! Вот что значит импортные боевики смотреть!

— Куда едем? — скромно спросил Сеня, обращаясь, по-видимому, к Тарану.

— Вперед, — ответил Таран, который вообще-то уже знал примерно, куда ехать, но еще не знал, как туда добраться. — Тут один выезд, по-моему…

— Трогай, трогай, раз начальство приказывает! — кивнул «дядя Вова» в ответ на очередной вопросительный взгляд Сени.

Конечно, Тарану все эти перемигивания не очень нравились. Он догадывался, что вся эта покорность «дяди Вовы» и Сени вовсе не от того, что эти граждане шибко испугались стволов. Точнее, возможно, Сеня испугался, и даже больше Милки, чем Тарана. Но вот «дядя Вова» после того, как убедился, что его не смайнают с лодки, и после того, как его живым посадили в автомобиль, явно совсем приободрился. Почти так, как если бы здесь, в «Ниве», сидели одни свои люди и не было бы пистолетов, наведенных на него и Сеню. Эта «дяди Вовина» уверенность Юрку очень сильно беспокоила. Ясное дело, где-то впереди подготовлена заподлянка, о которой, возможно, не догадывается даже Сеня.

То, что Сеня не в курсе, читалось у него на роже. Водила явно не был великим артистом, чтоб так убедительно сыграть полное непонимание действий своего пахана. Да и вообще он, судя по всему, был парнем по жизни очень простым и покладистым, привыкшим делать, что приказано, и особо не интересоваться, зачем оно нужно. Сейчас он производил впечатление человека, которому позвонили ночью и сказали: «Сеня, заводи свой бурбухай и заезжай на такую-то полянку около речки. Услышишь, как моторная лодка жужжит, жми клаксон, который музыку играет. Придут хрестный с Тузом, заберешь их и отвезешь куда прикажут». Поэтому, когда вместо Туза с «дядей Вовой» появились совсем не те люди, Сеня, мягко говоря, стушевался.

Все это Таран угадал четко. Именно так все и было.

Сеня действительно ничего не знал, даже того, куда ему надо было везти Вову и Туза с этой самой полянки. А уж теперь водила и вовсе ни хрена не понимал. Он догадывался, что «дядя» не от хорошей жизни решил на лодке покататься. При этом, хотя он в глаза не видел ныне покойных лодочников, мог себе представить, что они ребята нехилые и поехали за хрестным не с одними удочками. А уж Туз-то в деле телохранительства был вообще ас. Можно было прикинуть, что если уж Туз попал не в масть, то и с остальными разобрались. Но кто? Стриженный налысо пацан в военной форме, с синяками и ссадинами на роже, походил скорее на дезертира, сбежавшего от «дедовщины», чем на спецназовца. Конечно, «стечкин» с глушаком вызывал уважение, и парнишка держался до жути нагло, словно не понимая, что держит под стволом человека, который в здешней области значит куда больше, чем губернатор. Но все же Сеня никак не мог понять, как этот салабон мог так зажать хрестного, провернуть ему руку, да еще и охрану уделать. Что же касается Милки, то Сеня действительно как-то раз с ней трахался, точнее, неудачно пытался это сделать. Дело в том, что перед посещением «театра» он крепко принял, и когда дошло до дела, то не сумел предъявить партнерше ничего, кроме того «карандашного огрызка», о котором эта стерва язвительно напомнила. Про то, что Милка баба здоровенная, тормозов не имеет и когда-то замочила родного сутенера, он был в курсе. И о том, что все «актеры» на игле сидят, тоже догадывался. Поэтому Милки он как-то инстинктивно боялся больше. Фиг ее знает, что у этой ширялки на уме, но пушка-то у нее в руках, и предохранитель снят… Именно поэтому Сеня не стал упираться тогда, когда у него изъяли оружие. Пожалуй, он не стал бы это делать даже в том случае, если б хрестный велел сопротивляться. Но «дядя Вова», как видно, рисковать не собирался, держа что-то в уме, а потому Сеня всецело положился на мудрость большого пахана.

Юрка, пока машина катила по лесной просеке и не имела никаких иных альтернатив движения, бдительно присматривал за «дядей Вовой». Что же у него на уме все-таки?

Возможно, где-то у него еще подстраховка поставлена. Но где? Ведь ясно же, что уже на первой развилке Юрка может дать команду повернуть не в ту сторону, которая нужна экс-смотрящему. Правда, Таран здешних дорог ни хрена не знает. Многие из них наверняка ведут в тупиковом направлении. Но ежели Юрка заставит Сеню ехать не туда, то это хрестному так и так без надобности.

К тому же подстраховка хороша во всех случаях, кроме того, когда сидишь с перебитой рукой под пистолетом. Ну, допустим, стоит где-нибудь у «дяди Вовы» еще одна машина с пятью молодцами, которые будут готовы броситься с автоматами к стеклам «Нивы», дабы вызволить из беды своего патрона. Ну и что? Очередь из «стечкина» — и все надежды Вовы будут похоронены. Он уже понял, что Таран дошел до такого состояния, когда все по фигу, в том числе и собственная жизнь. Нет, тут что-то другое, более хитрое наклевывается…

Вообще-то, у Тарана все больше утверждалась в мозгу резонная мыслишка попросту замочить «дядю Вову» вместе с этим чуваком Сеней, ежели Милка, допустим, умеет водить машину, или без Сени, ежели Милка этого не умеет. В конце концов можно было бросить к чертям эту «Ниву» и прогуляться пешком. Даже в мокрой насквозь одежде это не смертельно, тем более что солнце уже взошло и вот-вот станет тепло, а потом даже жарко. Ноги, конечно, малость устали, но пока носят.

Но Таран втемяшил себе в голову, что должен довезти «дядю Вову» до базы «мамонтов», а потому помянутую резонную мыслишку усердно подавлял, какой бы простой и соблазнительной она ни казалась. Зачем ему это требовалось, сказать трудно. Вообще, восемнадцатилетним оболтусам иногда приходят в голову некие странные желания, которые трудно объяснить с точки зрения логики совсем взрослого человека. Да и сам Таран ни хрена не сумел бы объяснить, почему он вдруг поставил себе такую задачу. Он даже не знал, обрадуется ли Птицын такому трофею или, наоборот, заявит, что за такие дела Юрке надо башку оторвать. Потому что в этом мире так все запущено и запутано, что «дядя Вова» запросто может оказаться лучшим другом Генриха-Птицелова. И там, на даче полковника Мазаева, Таран выполнял свою камикадзовскую задачу с санкции гражданина Птицына. Ведь всю версию с подставой против «мамонтов» Юрка сам придумал, а что там на деле — фиг знает…

Ведь ясно же, что вчерашнее Юркино похищение было организовано не без участия прапорщицы Киры. А вряд ли она сама по себе снюхалась с «дядей Вовой»…

Смешно сказать, но, пожалуй, главным обстоятельством, которое заставляло Юрку все еще придерживаться курса на базу «мамонтов», была Надька. Если она действительно там — будь что будет! Убьют — так вместе, будут жить — так будут жить. Но если этот гад «дядя Вова» соврал и на самом деле Надька сгорела или задохлась где-нибудь в подвалах его особняка — он ответит. Пусть потом Тарана на куски порвут или живого в кислоту бросят, но до этого он успеет все, что есть в магазине «стечкина», отправить Вове в пузо.

«Дядя Вова» между тем внимательно приглядывался к пацану, пытался угадать то, что у него на уме. Строго говоря, экс-смотрящий понимал, что жизнь у него на девяносто процентов, если не больше, зависит от того, какие шарики-ролики крутятся в этой стриженной под ноль, башке. Самых матерых, хитрых и травленых волков, таких, как он сам, хрестный особо не боялся. Потому что хорошо понимал и их логику, и образ мыслей. Потому что, как говорится, жил и работал, если так можно выразиться, взрослел и набирался опыта с ними в одно и то же время. Тогда жили по известной схеме Леонова — Доцента: «Украл, выпил — в тюрьму!» Взял и магазине три тыщи советских — уже здорово. Погулял в ресторане, трахнул трех или пятерых баб — а там, глядишь, «трое в синем, трое в штатском» — и «черный воронок» на подходе. Пять лет попарился — вышел, побегал три года, погулял — и снова сел. Кто тогда толком деньги копил, с банкирами дела вел, с недвижимостью маялся? Да никто. Были, конечно, цеховики, махинаторы, но они все по кубышкам прятали да на взятки начальству откладывали. И тряслись по ночам, то ментов опасаясь, то налетчиков, вроде тех, каким был в те времена сам Вова. Самое безопасное и выгодное дело было — цеховика вычислить и снять с него тыщонок двадцать. В ментуру не побежит! Валютчики тоже хорошо подстригались, фарца… Но все это мелочевка по-нынешнему. Не развернешься, не заживешь, тоталитаризм проклятый! А теперь — свобода. Перестраиваться пришлось, новое мышление вырабатывать. Вова, конечно, сумел, но куда сложнее, чем всем этим калмыкам, самолетам и костылям. У них мозги уже по-другому повернуты. Они уже знают, что частная собственность священна и неприкосновенна, что ежели не доказано, что ты миллиард рублей на наркоте нажил, то хрен кто придерется. Что за особняк в двадцать комнат, если у тебя все в ажуре по бумагам, никто не посадит. Что иметь счет на Кипре или в Швейцарии никому не запрещено и за одно лишь наличие виллы на Лазурном берегу или в Майами к стенке не поставят. И сказать по правде, Калмык или там Самолет — это уже не бандиты в натуре. Они бизнесмены. И как истинные бизнесмены, стараются деньги вкладывать туда, где самый большой навар. А самый большой навар всегда там, где самый большой риск. Разреши сейчас правительство наркотой торговать открыто и спокойно — ни фига бы таких денег не увидели. Героин бы по 20 рублей за кило шел. С оружием — та же хреновина. Кто бы за «Калашников» по 1500 баксов платил, если б они в любом хозяйственном по 100 рублей продавались? У него, между прочим, по непроверенным данным, в советские времена себестоимость на заводе была 75 рубчиков. А такая лажовая пушка, как «Макаров», и за полста рублей пошла бы. Вместе с тем, если б было, допустим, при всем этом хлебом торговать запрещено, то самые крутые бабки именно там бы делались, на подпольных булках, муке и макаронах. И Вася с Жорой непременно это дело оседлали бы, если б, конечно, их раньше не замочили…

Но все это было, прямо скажем, ерундой по сравнению с тем поколением, к которому принадлежал Таран. В нем «дядя Вова» по причине отсутствия собственных законных детей (незаконные, возможно, и были где-нибудь) понимал очень хреново. А потому точно предугадать, что именно выкинет этот упрямый парень в следующее мгновение, было сложно. Он ведь вырос уже в ту эпоху, когда народ перестал ворчать на коммунистов и переключился на демократов, когда за деньги стало можно купить все, только вот сами деньги куда-то пропали, когда верить в Бога стало банальным, а поклоняться Сатане — оригинальным. И хрен его знает, как он отреагирует на то, что «дядя Вова» ему скажет… Но иного выхода не было.

— О чем призадумался, Юрик? — спросил Вова. — Не иначе думаешь: «А не замочить ли этого хрена старого?» Верно?

— Может, и думаю… — мрачно отозвался Таран.

— Но раз до сих пор не замочил, значит, есть у тебя сомнения, так? Могу даже сказать какие. Не знаешь ты, парень, что дальше делать. А Милка и подавно не знает. Ее, между прочим, вот-вот ломать начнет. Кайф она перебегала, возможно, и депресняк уже начался. Но ломку не минуешь… А уколоться нечем. Не протянешь ведь пять часов — загнешься.

— Я тебе раньше башку разнесу, — скромно пообещала Милка.

— Ну и спасибо тебе скажу. Все одно помирать, а свое я уже пожил. Но ты, если меня убьешь, здорово мучиться будешь. Другой бы гад позлорадствовал, а мне жалко тебя. Молодая ведь еще и считай, что здоровая. Между прочим, у меня есть одна ампулка, которая тебя поправит и от всей этой мороки избавит. Не здесь, правда, а там, куда я ехать собирался.

— Ты еще скажи, кобелюга, что специально для меня ее там припас, — хмыкнула Милка с полным недоверием. — Отравы всякой у тебя полно, это я знаю. Вколю — и точно от всей мороки на веки вечные…

— Ну, положим, что припасал не для тебя, а для другой нужды, но она у меня есть, вот те крест. Перекрестился бы, да рука не ворочается, — «дядя Вова» выдернул из-за ворота червонного золота крестик и поднес к губам.

— Заманиваешь? — спросил Таран. — Похитрее ничего не мог придумать?

— Я?! Заманиваю?! Да я жалею вас, чудаков! Ну, куда вы денетесь, скажи на милость? Ладно уж, про Милку вообще не говорю. Она к вечеру, не позже, будет рада, чтоб ее убили, лишь бы ломать перестало. Но это особая статья. У тебя-то что на уме? Да как дважды два — вернуться к Надьке в эту самую «часть», которая ни на каком государственном балансе не числится. И привезти туда меня в качестве подарка господину Генриху Птицыну…

Юрка тревожно поглядел в прищуренные глаза «дяди Вовы»: как будто мысли читает, зараза!

— А ты думал, я не догадаюсь? — усмехнулся экс-смотрящий. — Больно велик секрет! Деться-то тебе больше некуда. И надеешься, будто Птицын по старой дружбе с покойным Душиным тебя опять укроет и обогреет? Нет, брат! Тут игра серьезная, покруче даже тех, в которые я играю. Птицын там около политики крутится. И ему нет резона тебя в живых оставлять. Потому что ты его тем, что мне попался и ради своей крали в сад к Мазаеву залез, уже подставил. Кепочку-то, поди, потерял там? А на кепочке — номер твоего военного билета написан. Скажешь, не писал? Верно, мы за тебя написали, пока ты у нас в отключке лежал. Но ментам это будет по фигу. И сейчас, возможно, начальство твое тебя отовсюду вымарало, чтоб только доказать, что никогда ты у них не числился, а завсегда был вольным стрелком-любителем. С ментами они, возможно, и договорятся — бабки у Птицына найдутся, чтоб все тихо на тормозах спустить, но тебе там места уже не будет. Нырнешь в кислоту, как Дашка твоя. И все — вообще не отыщут…

«Дядя Вова» говорил торопливо, видя, как по лицу Тарана волнами перекатывается смятение. Да, слова экс-смотрящего крепко достали Юрку! И «дядя Вова» легко углядел, что своими построениями он привел Тарана в панику. Но нельзя было оставлять его в таком состоянии. А то еще грохнет сдуру, от безысходности.

— Наверное, скажешь ты мне, Юрик: «А хрена ли ты мне, „дядя Вова“, можешь предложить, окромя все той же кислоты?» Дескать, сейчас, пока у меня под пистолетом сидишь, ты разные сладкие песенки поешь, а потом, когда приедем туда, куда зовешь, зубки покажешь… Ведь хочется тебе это сказать, верно?

— А что, это не так, что ли? — произнес Таран. — Ты мне тогда, перед тем, как на дачу к Мазаеву послать, наобещал с три короба и даже больше. В теплую загранку с Надькой послать собирался, еще чего-то врал… А на самом деле что? Три кило пластита в бронежилете с радиовзрывателем! Если б я его там, в саду, по случайности не скинул и если б собака-дура его охранникам не оттащила, где б я был?! Порошинки бы не нашли. Или нашли бы, но ровно столько, чтоб на Птицына бочку покатить…

— Понимаешь, Юра, времена меняются, и иногда бывает так, что человек, которого вчера собирался на смерть послать, становится очень нужным в живом виде. И не только не жалеешь, что он вчера умудрился живым остаться, но и радуешься этому делу до усрачки.

— Это почему же? — искренне удивился Таран. — Я ведь слишком до фига знаю. И про тебя, и про Жору, и про Седого. Таких у вас мочить принято, верно? Я уж не говорю, сколько твоих братков к Аллаху отправил…

— Кому жить, а кому помирать — Бог выбирает, — еще раз выказал набожность Вова. — Значит, он определил, что ты должен жить, а они — погибнуть. Может, вчера вечером мне было полезнее, чтоб ты окочурился, но сегодня все не так. И то, что ты до фига узнал, для меня очень даже полезно. Потому что теперь я в этой губернии — никто. Нету меня, пропал, испарился, растворился… Проигравший — выбывает.

— Шутите, хрестный?! — испуганно пробормотал Сеня, продолжая вести машину по извилистой просеке.

— Ни в коем разе. Закрутили меня и своротили. Бегу вот, спасаюсь, а ты, как верный друг, помогаешь мне…

Как раз в это время «Нива» выкатила на асфальтовую дорогу, шедшую через лес перпендикулярно просеке.

— Налево или направо? — спросил Сеня у Тарана.

— Куда хрестный скажет… — неожиданно для самого себя ответил Юрка.

— Ну, тогда — налево! — почти торжествующе произнес «дядя Вова».

И боги ошибаются

Нет, Таран не был совсем доверчивым и глупым мальчиком. По крайней мере, таким, как в начале недели, когда паскудница Дашка вертела им как хотела. Он сильно повзрослел за несколько дней скитаний и близких встреч со смертью. Лет на десять, не меньше. Он прекрасно понимал, что сейчас заботит «дядю Вову». Экс-смотрящий здорово переживал за свою сильно обесценившуюся шкуру, которую Юрка мог снять с него в течение одной секунды, одним нажатием спускового крючка. Переживал и пытался ее спасти, что, в общем, было вполне естественно и логично. При этом довольно убедительно, как ему самому, наверное, казалось, заговаривал Юрке зубы, рассчитывая, что пацану понравится его красноречие и умелая имитация откровенности. Конечно, Таран был слишком слабо образован, чтоб провести точный психологический анализ «дяди Вовиных» выступлений, но общий вывод сделал, несомненно, верный.

Правда, кое-что Тарана здорово зацепило. Прежде всего — Вовины выкладки насчет того, что потерянное на даче Мазаева кепи уже подставило «мамонтов», и теперь он, Таран, вовсе не нужен Генриху Птицыну. Вот эта часть выступления экс-смотрящему особенно удалась и прозвучала для Юрки более чем убедительно. Тем более что за несколько минут до этого Таран и сам сомневался в том, что у «мамонтов» его встретят с распростертыми объятиями.

Но все же Юрка передоверил «дяде Вове» выбор пути, хотя почти наверняка знал: старый пройдоха готовит ловушку, капает на мозги Милке, которая прямо на глазах, в течение не столь уж долгой поездки, начала входить в депрессию и ощущать некий пофигизм ко всей окружающей действительности.

По асфальтовой дороге проехали недолго. Лес расступился, ушел далеко в стороны от трассы, и впереди замаячило какое-то село. Через него проскочили, не сбавляя скорости, доехали до противоположной окраины, и тут «дядя Вова», уже не спрашивая разрешения у Тарана, велел Сене сворачивать вправо, на грунтовку, которая тянулась куда-то наискосок, под гору, через желто-зеленоватое колосящееся поле.

Потом миновали небольшую рощицу, переехали через мостик какой-то ручей, снова покатили через поле, но уже в гору. Когда перебрались за холм, увидели небольшую деревушку. Когда подъехали ближе, увидели бурьян, густо разросшийся во дворах, заколоченные двери и окна, Юрке показалось, будто он здесь уже бывал…

Просто эта деревенька вымерла точно так же, как та, где Таран прятался после бегства с фермы Душина.

— Вот здесь притормози! — сказал «дядя Вова», указывая на одну из избушек, по виду ничем не отличающуюся от остальных, такую же заброшенную и заколоченную.

Но едва машина остановилась, как из калитки, не дожидаясь гудка, вышли два парня. Одеты они были по-городскому и явно не проживали здесь постоянно. Что-то им явно не нравилось в приехавшей «Ниве», хотя именно ее они и ждали.

— Ну что, будем выходить? — предложил «дядя Вова». — Милка, не спи! Вылезай!

Милка, зевая, открыла дверцу, свесила ноги и вылезла, держа в каждой руке по пистолету, которые сразу же наставила на парней.

— Положите ручки на затылки, а? — сказала она таким тормозным тоном, что в пору было рассмеяться. Но встречающие подчинились. Во-первых, увидеть «Зену — королеву воинов» в роли телохранителя «дяди Вовы» они не ожидали, а во-вторых, стволы у Милки были настоящие. Наконец, баба выглядела очень мутной, а мутный человек с пушкой требует осторожного обращения.

— Сеня! — приказал Таран. — Выходи и топай туда же, к мужикам! И к Милке близко не подходи, понял?

— Нужна она мне… — проворчал Сеня. Но из кабины вылез.

— Порядок — прежде всего! — кивнул «дядя Вова». — Топай, куда сказали, и не выступай!

После того как Сеня с руками на затылке встал рядом с встречающими, Таран сдвинул вперед водительское кресло и пригласил:

— Выходи, хрестный.

«Дядя Вова», кряхтя и придерживая раненую руку, выбрался из машины, а затем неторопливо пошел в сторону своих соратников. Затем из машины выбрался Юрка со «стечкиным».

— Не бойтесь, мальчики! — бодреньким тоном объяснил «дядя Вова» своим корефанам. — Это они все изнервничались, поэтому такие недоверчивые. А вообще-то я с ними уже столковался помаленьку. Нам всем, как видите, пора умыться, побриться, одежку поменять, покушать перед дальней дорожкой… Спрячьте пушки, Юра с Милой, все нормально.

— Они хоть не ширнутые, хозяин? — спросил один из «здешних» парней. — Дикие какие-то…

Юрка, наверное, смотрелся еще более мутным, чем Милка, учитывая боевую фингальную раскраску рожи, мокрый камуфляж, на котором при свете утреннего солнышка отчетливо маячили размытые водой кровяные пятна — случаев изгваздаться ночью было предостаточно. Да и взгляд у него был как у затравленного хорька: дескать, только троньте, всех пошмаляю!

— Хрестный, — вдруг произнес Сеня в явном волнении. — Мне было сказано вас сюда отвезти, уехать и забыть. На хрена мне здесь торчать?

— Это уж не у меня спрашивать надо… — пробормотал «дядя Вова». Он все гадал, что у Юрки на душе. Ведь этот пацан сейчас как взведенная пружинка. Стоит ему, гаденышу, чуть-чуть заподозрить что-то, увидеть подвох — и все. Постреляет всех четверых тут же.

— Идите во двор! — сказал Юрка сипло-сорванным баском. — Все! Там поговорим, кому куда ехать.

Зачем ему это понадобилось? Он сам не мог объяснить… Но «дядя Вова» просиял, почуял в этом добрый знак.

— Пошли не спеша, — подбодрил он корефанов. — Говорить так говорить…

Черт его знает, что там могло дальше произойти. Может быть, действительно, «дяде Вове» удалось бы заболтать Юрку, который к тому же ощутил сильную усталость. Покормили бы его жареной картошкой с тушенкой, налили бы сто грамм — он бы без всякого снотворного разморился и заснул бы. Правда, уже навряд ли проснулся бы. В общем, при всей своей рискованности план у «дяди Вовы» был вполне реалистичный.

Но ошибаются даже боги. «Дядя Вова» предвидел, что Милка вот-вот заснет, впав в свой постнаркотический депресняк. Однако думал, будто это произойдет уже там, в избе, за столом, например.

А это произошло гораздо раньше, как раз в тот момент, когда Милка двинулась было за конвоируемой четверкой к забору. Сделала пару шагов и вдруг пошатнулась. Колени подогнулись, пальцы разжались, пистолеты выпали, и Милка рухнула наземь. Так, будто ее пуля поразила. Таран, например, так и подумал, хотя никакого выстрела не услышал.

Хотя никто толком ничего не понял, один из парней, встречавших «дядю Вову», резко нырнул вниз и цапнул один из пистолетов. Привскочил на колено и вскинул оружие на Юрку.

— Не трожь! — успел заорать «дядя Вова», но было уже поздно. То, чего он больше всего опасался, случилось. Таран отреагировал мгновенно. Все, что еще находилось в магазине «стечкина», за несколько секунд вылетело через ствол.

Тот, кто ухватил Милкин пистолет, не успев нажать спуск, отлетел к забору с двумя дырами во лбу и выломанным затылком. Сеня, который вообще-то и рыпаться не собирался, получил пулю в спину, под лопатку, и ничком повалился поперек Милки. Второй «здешний», завизжав от испуга, шарахнулся в сторону, но тоже попал под пулю. Он сделал несколько шагов, судорожно вцепился в штакетины забора, но потом разжал пальцы, сполз на бок и, скорчившись, остался лежать мордой в крапиве. Наконец, «дядя Вова», хрипя, осел у калитки с простреленным животом.

— Коз-злы… — шипел он. — Коз-злы…

Таран вынул из пистолета расстрелянный до железки магазин и вставил тот, где еще оставалось шесть патронов. Спокойно так, по-деловому, без дрожи в руках. Потом не торопясь подошел к «дяде Вове» и навел ствол с глушителем на его седую башку.

— Сынок, — пробормотал тот, кривясь от невыносимой боли, — погоди чуть-чуть! Я сказать тебе должен! Обязательно!

— Что еще соврешь, гад? — ледяным голосом произнес Юрка. — Чем еще купить захочешь?

— На этот раз — ничего такого… — прохрипел «дядя Вова». — Тут, в избе, в подвале, деньжата лежат. За ними и ехали сюда. Под бочкой с огурцами — чемодан. Заначка была моя… Как Бог свят — поделиться с тобой хотел. Думал, за сына ты мне будешь… А сейчас, когда смерть пришла, все отдаю… Там, — он показал пальцем и землю, — не пригодятся… Ну, все!

Стрелять Юрке не пришлось. «Дядя Вова» дернулся, вымолвив последние слова с тяжким вздохом, голова бессильно упала набок, и глаза его остекленели. Только из правого напоследок выкатилась слеза и плавно покатилась по бледнеющему лицу, оставляя за собой влажную полоску…

Таран присел на корточки и несколько минут сидел так, не отрывая взгляда от этого постепенно высыхающего извилистого следа, последнего проблеска жизни. Не то чтоб Юрке стало жалко экс-смотрящего. И страха перед трупом он не испытывал — вот так уже, по горло, на жмуров насмотрелся! Нет, Таран в эти минуты силился понять, что заставило «дядю Вову» в последние секунды сделать такое завещание? Да еще человеку, который его убил?! Что у него там, в этой искорябанной и истертой неправедной, жуткой и страшной жизнью башке, напоследок крутилось? Может, он в последние мгновения земного существования понял что-то важное? Или там, на границе бытия и небытия, ему было некое сверхъестественное откровение? Или «дядя Вова» решил, что, передав добытые преступным путем деньги в руки своего убийцы, он хоть чуточку душу очистит?!

Предполагать можно было что угодно. Побелевшие губы мертвеца уже ничего сказать не могли. К тому же Таран вспомнил о Милке.

Точнее, она сама напомнила о себе. Заворочалась, забормотала в полусне:

— Отвали… Уйди на х… Куда лезешь со своим огрызком?!

И, резко дернувшись, спихнула с себя труп Сени.

Юрка встрепенулся, подскочил к ней, вымазанной в Сениной крови, и обеспокоенно спросил:

— Ты ранена? Куда попало? Где болит?!

Милка с трудом разлепила веки, похлопала черными ресницами, помотала головой.

— Ни хрена не пойму… Что случилось?

— Не знаю, — ответил Юрка. — Ты упала, а этот (он указал пальцем на обладателя двух дыр во лбу) за твой пистолет схватился… Не задело тебя?!

— Вроде нет, — вяло ворочая языком, пробормотала Милка. — А кровь есть. Наверное, от этого огрызка… Почему он на мне лежал, а?

— Свалился, когда пуля попала, — пояснил Таран.

— А мне приснилось, что он меня трахнуть хочет… Юбку задрал и лезет со своим «карандашом». Козел вонючий!

— Так ты спала?! — изумился Таран.

— Ага-а… — зевнула Милка. — Депресняк начался. Еще в машине. А потом я загибаться начну. Часа через четыре. Дозы-то нет… Значит, сдохну.

Все это говорилось невероятно сонным голосом.

— Очухайся! — попросил Таран, чуточку встряхнув эту тяжеловесную куклу. — Встань на ножки! Ну!

— Можно, я посплю?

Таран понял, что толку от бабы никакого. Взяв Милку за руку, он забросил ее себе за плечо, поднял кое-как неподъемную телку на ноги и, обняв за могучую талию, завел во двор и усадил на ступеньки крылечка. Милка тут же завалилась на бочок и захрапела самым мужицким образом. Но Юрке это было по фигу. Он сообразил, что надо бы куда-то убрать жмуров. Взгляд его упал на невысокий сруб типа колодезного, который просматривался посреди лопухов в нескольких шагах от крыльца.

Поверх сруба лежала деревянная крышка, открыв которую Таран чуть не блеванул от жуткой вони. Там, в срубе, было что угодно, но не вода. На трехметровой глубине стояла некая густая, зеленоватая, омерзительно пахнущая жижа, которую даже дерьмом было назвать трудно. Даже с высоты было видно, что в ней какие-то черви шевелятся… Тарану даже показалось, будто там не то человеческий череп просматривается, не то тазовые кости. Хрен его знает, может, так оно и было.

Тем не менее Юрка, преодолев отвращение, решил, что лучшего места для погребения «дяди Вовы» и его сотоварищей ему не придумать. Копать на четверых братскую могилу сил не было, да и лопату еще требовалось найти.

В общем, Таран стал перетаскивать их, убиенных, к этому жуткому колодцу и, задерживая дыхание, чтоб не вывернуло наизнанку, переваливать через трухлявые бревна сруба. Первым спихнул Вову, потом Сеню, потом «здешних». Места хватило всем. Напоследок Таран собрал с травы пистолеты, оглядел те места, где лежали убитые. Кровь, конечно, пометок оставила много, но в глаза особо не бросалась. Да и кто сюда заглянет? А дожди все это могут уже завтра замыть.

Закончив все эти неаппетитные дела, Юрка испытал непреодолимое желание вымыться. Неужели здесь настоящего колодца нет? Может, в саду где-то имеется?

Вечный кайф

Юрка вовремя углядел какую-то тропочку, видимо протоптанную «здешними» парнями через бурьян, крапиву и лопухи, которые заполонили все пространство между полузасохшими, одичалыми яблонями. Эта тропочка вывела Тарана в дальний угол сада, где, как оказалось, стояла банька.

К Юркиному удивлению, над трубой бани струился теплый воздух. Не иначе «здешние», готовясь встречать шефа, ее натопили. Таран вошел в предбанник и увидел два комплекта свежего белья: майки, трусы, носки. Один, должно быть, для самого «дяди Вовы», другой — для Туза, который досюда так и не доехал. Кроме того, тут и верхнее было, две пары джинсов и куртки. Обувь тоже приготовили, мягкие и легкие кроссовки.

Заглянул Юрка и в парилку. Крепко нажарили, небось понимали, что боссу после путешествия по утренней прохладе приятно будет старые кости погреть. Под крышкой котла было полно кипятку, а в баке с холодной водой плавал эмалированный ковшик.

Откуда взялась вода, Юрка к этому времени уже знал.

Рядом с баней, под навесом из досок и рубероида, располагался колодец с воротом. В него Юрка заглянул не без опаски, но колодец оказался хоть и замшелый, но чистый. Вымотав из колодца ведро с цепью, Таран понюхал воду и убедился, что она ничем не пахнет. Даже рискнул отхлебнуть. Вода оказалась свежей и вкусной.

После этого Тарана клюнула идея. А что, ежели затащить в баню Милку и окатить холодной водой? Может, с нее сойдет сонливость, и окажется, что она машину водить умеет? Сели бы в «Ниву» и погнали… Только вот куда? А, там видно будет!

Юрка вернулся к крылечку, где продолжала похрапывать «королева воинов», и попробовал ее растормошить.

— Мила! Проснись…

— Пошел на фиг! — сонно пробурчала она. — Ничего не хочу…

Относилось ли это к реальному Тарану или к какому-нибудь персонажу Милкиных сновидений, Юрка так и не понял. Он подхватил спящую красавицу сразу за обе ручки — они одни как два окорока весили! — и не без напряга взвалил на плечи. Ох, ма-а! И это надо было переть метров тридцать! Таран вспомнил кадры из какого-то советского фильма про войну, где юная девушка-санитарка таким же макаром тащила на себе раненого бойца, и очень этой девушке посочувствовал. Но Милку все же до бани дотащил и даже в парилку втянул. Усадил на лавку прямо в кожаном одеянии и на минуту задумался: раздевать и не раздевать? Дело, конечно, было не в стеснительности, а в том, что Милка, которой могло опять присниться что-нибудь эдакое… хм!., «производственное», запросто сумела бы, не разобравшись спросонок, отоварить Тарана по роже. А у него синяков и так до фига, лишние без надобности. Поэтому Юрка решил, что окатывать ее надо прямо в кожаных доспехах. Наплескал ковшиком холодной воды в тазик… Пших!

— О-ой! — басом взвыла Милка, аж подскочив на лавке и шмякнув об нее увесистой попой. — Сдурел, что ли?!

Но, похлопав глазами и обнаружив, что находится в бане, возрадовалась:

— Бли-ин! Как тут клево! Это ты натопил?

— Нет, — вздохнул Таран, — это для Вовы с Тузом готовили.

— Все равно классно! Вечный кайф! — Как видно, холодный душ Милку вывел из сонливости, и она тут же начала стягивать с себя свое одеяние. Сапоги опять не захотели сниматься, и Юрке пришлось помогать.

— А ты-то чего? — пропыхтела Милка, когда Таран, забрав ее шмотки, решил было закрыть за собой дверь. — В мокрой шкуре приятней, что ли?

— Да я после тебя, — произнес Таран. — Покараулить надо. За «дядей Вовой» и Тузом сюда наверняка заехать собирались.

— А ты уверен, что сегодня? — Милка неожиданно проявила дар аналитика. — Я лично ни хрена не уверена. После того, что, блин, вчера творилось, в губернии шухер идет. Менты все дороги шмонают, небось уже половину Вовиной братвы похватали и колют… Ты что! Он потому и забрался сюда, а не попер далеко, потому что на шоссе его запросто за шкирман возьмут. Нет, он здесь вылежаться недельку собирался. Или даже больше.

— Интересно, далеко лодку унесло?

— Могло за несколько километров, там течение быстрое… Он ведь все правильно прикидывал, хрен старый. Те братки высадили бы их с Тузом и упилили пустые и чистые. Даже если б их менты задержали — кроме ершей и удочек, ни черта не нашли бы. И стояли бы эти братки до упора — знать не знаем, никого не везли! А пока менты на них время теряли, Вова уже давно бы тут кости грел и в ус не дул… Ну, ты идешь? А то опять засну…

Вот этот аргумент был решающий. Юрка сбросил с себя все сырое до последней тряпочки и запрыгнул в парилку. Ух и славно!

— Ты не бойся, — сказала Милка попросту, — я к тебе не полезу. Мне это дело сейчас по фигу. Конечно, ежели захочешь, можешь вставить, упираться не стану, только сейчас я как бревно деревянное…

— Ну и слава Богу, — сказал Юрка. — Мне лично сейчас главное — согреться и отмыться. А потом пожрать чего-нибудь. Интересно, есть тут у них чего-нибудь?

— Наверняка есть, — зевнула Милка. — Я бы тоже поела немножко — и опять поспала…

— Слышь, Мил, а ты машину водить умеешь?

— Не-а. А ты тоже нет?

— Ага.

— Ну и хрен с ним. Надо будет, пешком уйдешь, когда я сдохну…

— Брось ты…

— Не, это точно. У меня аптечка в рюкзачке осталась, а рюкзачок — в подвале. Там еще пять доз было. А теперь — хана… Пять часов ломки никто до конца не выдерживал, это точно. Знаешь, а я все ж таки надеялась, что Вова не врет… Понимала, конечно, что скорее всего отраву вколет, но чуточку надеялась…

— Он, когда помирал, — с некоторым запозданием сообщил Юрка, — сказал, будто у него тут, в доме, в подполе, чемодан зарыт с деньгами. Может, там и какое-нибудь лекарство от этих ваших уколов есть?

— Навряд ли, — мотнула головой Милка. — На фига ому вместе с деньгами что-то прятать? Врал он, конечно. Может, и про деньги врал. Может, там мина какая-нибудь лежит или отрава. Он, гад, любил химию всякую…

Таран задумался: да, это он как-то не учел, пока над трупом сидел! От этого гада и после смерти можно ждать пакости.

— Неужели ничего сделать нельзя? — произнес Юрка.

— Нет. Только перетерпеть, но это никто не может. Люди беситься начинают, вены себе грызть, головой об стены бьются… Я видела, как это бывает.

— А если тебя связать, например?

— Все равно. Сердце не выдерживает, в башке, говорят, сосуды лопаются. Короче, все равно хана наступает…

— Блин! Сидишь мылишься и так спокойно говоришь про такое! Удивительно…

— Чему удивляться? Я так не один год живу. Укололась, натрахалась, депресняк… Ломать начало — опять доза. И все по новой. Когда-нибудь все равно сдохнуть придется. Почему не сегодня? У меня что, есть для кого жить? Родителей нет, мужа нет, детишек тоже. А мне двадцать восемь, между прочим. Вся в картинках, — Милка размазала мыло по татуировке на плече. — Две ходки сделала, третья висит. И кому я сама нужна, скажи на милость? Тебе? Ты молодой, у тебя хорошая девчонка есть. И сам не червивый, хорошенький…

— Слушай, — сказал Таран, — а может, в больницу куда-нибудь доберемся? В наркологию какую-нибудь?

— Толку никакого. Они эту «дяди Вовину» химию не знают. И где мы эту больницу искать будем? Ты хоть знаешь, как отсюда до города добраться? Ну, и потом тебя менты заберут наверняка. Для начала — как дезертира или самовольщика. А после на все остальное раскрутят… Лучше спинку мне потри.

Наверное, если б она предложила это сделать чуточку пораньше, до своих «веселых» рассуждений насчет того, как ей хана придет, Юрка даже при всей своей общей усталости и непожратости кое-какое физическое влечение к этим шикарным телесам испытал бы. Ведь Милка была хоть и полная, но не жирная, не дряблая. И пропорции у нее в общем и целом были вполне приемлемые, даже при том, что из одной половинки попы можно было полторы Юркиной сделать.

Но Таран ничего такого сексуального не чувствовал. Его жалость и злость донимали. Жалость к этой большущей и красивой бабе, которую «дядя Вова» своими химическими делами поставил на грань жизни и смерти. И злость на самого себя, что он ничем не может ей помочь. Ничем! «Дядю Вову» уже не спросишь — небось его на том свете черти в серной кислоте отмачивают… И даже если есть еще какие-то люди, которые знают секреты всей этой адской фармакологии, то хрен их теперь найдешь. Кто смылся, кого менты похватали. Даже если представить себе, что ему удастся притащить Милку в милицию, сдаться самому с повинной по всем пунктам и сказать: «Вот, граждане начальники, это баба, на которой „дядя Вова“ с конторой эксперименты ставили. Вылечите ее!» — разве это поможет? Да ни хрена… Правда, собровцы ведь ночью наверняка прибрали «актеров». А у всех у них та же проблема. Наверняка ведь их на обследование куда-то отправили. И может быть, уже знают, как их от этой смертоубийственной ломки спасти.

Хрен с ним! Юрка был готов идти сдаваться ментам.

Знать бы только, где их найти. Как не надо, так их до фига, а как надо — ни одного не отыщешь. В селе, конечно, может быть участковый. Но до села пять километров пешком топать. Минимум час уйдет. Потом час объяснять, что к чему. И то если участковый понятливый и непьющий. А до начала Милкиной ломки уже меньше четырех часов осталось. Три с половиной надо считать. Минус два — полтора останется. А отсюда, может быть, до города как раз полтора часа езды… Нет, ни фига путевого из этого не выйдет.

И опять мысли повели Тарана в направлении того чемодана, про который говорил «дядя Вова» перед смертью. Ведь мог же он в этот чемодан положить, так сказать, «образцы продукции»? Он ведь куда-то драпать намыливался, а там, надо думать, нелегальные разработки его фирмы могли пригодиться. Их ведь продать можно и заработать столько денег, сколько в трех кейсах за один раз не увезешь…

Таран наскоро окатился и пошел к выходу в предбанник.

— Все, что ли? — спросила Милка. — Напарился?!

— Ага! — отозвался Юрка.

Он вытерся полотенцем, заготовленным для «дяди Вовы», надел белье и джинсовый костюм. А вот кроссовки пришлось взять у Туза — Вовин 42-й Тарану не налез.

В этих самых кроссовках — после армейских ботинок они легче пуха показались! — Юрка бегом побежал к избе.

Солнце уже заметно поднялось, припекать начало, но тут в мертвой деревушке просыпаться было некому. «Нива» сиротливо стояла у ворот, из-под крышки страшного колодца, слава Богу, никто не пытался выбраться наружу. Юрка в два прыжка поднялся на крыльцо, вошел в полутемные сени и почти сразу увидел карманный фонарик. Щелк! — засветился. Таран направил свет на пол: где ж тут люк в подвал? В сенях ничего похожего не было, Юрка перескочил в следующее помещение с облупившейся печкой и закопченными керосинками — кухню, должно быть. Вот тут в полу, под истлевшей клеенкой, люк был. Почти такой же, как на кухне у Душина, где Юрка несколько дней назад своей смерти ждал. Тогда ведь хреновей хренового было, но выкарабкался, повезло! Неужели сейчас не повезет?! Неужели Господь Бог, если он, конечно, имеется, не поможет Юрке выручить Милку? Пусть не самую лучшую, но все-таки не вредную и довольно добрую девку, которой по жизни не везло… Неужели, Господь, ты от нее отвернешься, как от Шурки, такой же несчастной по жизни?!

Таран спустился в подвал. Хламу тут было до фига и больше, но бочка — всего одна. Здоровенная, сорокаведерная, должно быть, а то и больше.

Юрка пошел к бочке напролом, расшвыривая с дороги всяческие ящики и ломаные стулья, грязные пустые бутылки, банки и мятые ведра. Пробился довольно быстро.

От бочки шла затхлая вонь. Должно быть, огурцы в нее загружали еще в годы перестройки. Но после колодца с трупами это был почти аромат, Таран даже не поморщился, когда брался за края этой тары, наполовину заполненной каким-то полужидким плесневелым перегноем. Несколькими наклонами и вращательными движениями он откантовал бочку в сторону и, направив свет фонаря на то место, где она стояла прежде, увидел только сырой рыхлый грунт.

Пошарив вокруг, Юрка нашел ржавую штыковую лопату без черенка и принялся копать. Земля поддавалась легко, и, без особых усилий сняв сантиметров пятнадцать грунта, Таран добрался до какой-то деревянной крышки, сделанной из плотно пригнанных друг к другу толстых досок-сороковок, промазанных смоляным варом, будто днище лодки-плоскодонки. Крышку он сперва приподнял, а уж потом подумал, что к ней могла быть пристроена взрывчатка. Но ничего ужасного не случилось, крышка благополучно снялась.

Под ней оказался довольно большой деревянный ящик, сколоченный из такой же смоленой доски, как и крышка, вкопанный в землю почти на метр. Внутри ящика находился поставленный на попа чемодан. Это был вовсе не маленький атташе-кейс и даже не толстенький «президент», а солидный, кожаный, немного старомодный, но вполне исправный, объемом если не четверть кубометра, то в одну восьмую — уж точно. Когда-то, до изобретения клеенчатых клетчатых сумок, с такими чемоданами разъезжали пионеры челночного бизнеса. Отказались от них из-за слишком большого собственного веса, понижавшего рентабельность при авиаперелетах.

Итак, чемодан был реальностью. Юрка смело ухватился за него, хотя на сей раз четко помнил, что к его нижней части может быть привязана веревочка или проволочка, прицепленная к взрывателю. Таран такие штуки в кино видел и в другое время был бы поосторожнее. Но сейчас ему было наплевать. Взлетит — значит, не судьба… Все равно будущего у него нет.

И здесь все сошло благополучно. Не было ни веревочки, ни проволочки, а потому Таран хоть и не без усилий, но вполне удачно вытащил чемодан из закопанного в землю ящика, а затем выволок наверх из подпола.

Там, наверху, уже находилась Милка, сумевшая втиснуть свою корму в джинсы, предназначенные Тузу, а пятки — в кроссовки, заготовленные для «дяди Вовы». Она замотала волосы полотенцем и разлеглась в комнате, на потертом дерматиновом диване. Глядела в потолок и лениво курила, стряхивая пепел прямо на облезлый, давным-давно не крашенный пол. В опасной близости от ее правой руки, на сиденье расшатанного «венского» стула, лежали пистолеты.

Когда Юрка втащил чемодан, Милка даже не повернула головы.

— Нашел? — спросила она сонным голосом.

— Нашел, — отозвался Юрка, укладывая чемодан на стол. — Только он без ключей. Топора тут не видала?

— На фига? — вяло произнесла Милка, нехотя спуская ноги с дивана и выдергивая из волос металлическую шпильку. Подошла, ковырнула один замок, потом второй — щелк! щелк! — и откинула крышку. Таран только успел подумать, что мина, которую он принимал к сведению, могла бы сработать и после этого. Тогда бы их с Милкой обоих разнесло, и никаких проблем больше бы не было.

Но мины не оказалось. Чемодан открылся, и у Тарана зарябило в глазах. Серо-зеленые купюры с портретами Бенджамина Франклина, и в нераспечатанных банковских пачках, и в простых, стянутых резиночками, аж выпучились за края чемодана.

— До фига, — спокойным тоном произнесла Милка, — за такие деньги можно и убить. Но дозы тут не будет, ты прав.

— Может, в кармашке? — Юрка отстегнул кнопку клапана, закрывавшего оттопыренный карман на внутренней стороне крышки чемодана.

Там оказался мобильный телефон.

— Хорошая штука, — равнодушным голосом заметила Милка, — но это не доза.

И, зевнув, вновь улеглась на диван, пуская дым в потолок.

Юрка вертел в руках телефон. Передвинул рычажок, загорелась крохотная красная лампочка — питание есть.

Как-то сразу всплыл из памяти телефон Генриха-Птицелова. Позвонить, что ли? Только вот достанет ли отсюда до города?

И не будет ли этот звонок стоить Юрке жизни?! Ведь все, что наговорил «дядя Вова», звучало очень убедительно.

И все-таки Юрка решился набрать 45-67-23. Потому что его личная судьба отошла на второй план. Он хотел помочь Милке. Это был единственный, мизерный, но шанс. Таран не мог вернуть долг спасшей ему жизнь Шурке, однако эту такую же несчастную бабу еще можно было спасти.

Юрка не знал, что телефон этот — дальнобойный, с запрещенным «удлинителем», работающий на закрытых частотах и имеющий радиус действия до 75 километров. И потому был приятно удивлен, когда услышал к трубке знакомый женский голос:

— Алло!

— Будьте добры, позовите Генриха!

Юрка почему-то думал, что ему, как в первый раз, скажут: «Его сейчас нет, что передать?» и придется еще раз передавать привет от Вольдемара. Но вместо этого в трубке зарокотал бас:

— Юра? Таран, это ты?

— Да, — отозвался Юрка. — Мне нужна помощь, Генрих Михалыч…

— Догадываюсь. Сколько?

— Чего? — не понял Таран.

— Сколько за тебя просит эти козлы?

Только тут Таран сообразил, что Птицын интересуется, какой за него выкуп платить надо. И, несмотря на всю серьезность момента, решил схохмить — все же он еще не совсем перестал быть мальчишкой!

— Ничего платить не надо, — объявил Юрка. — Говорят, что хорошо вам заплатят, если заберете меня отсюда. Чемодан денег приготовили!

— Юмор понял… — пробормотал Птицелов. — И где ты находишься, дорогой?

— Пионерлагерь бывший знаете? Тот самый…

— Понял. Дальше?

— Дальше — три километра по реке, потом по просеке до асфальта. По асфальту налево, до первого села, названия не знаю. Дальше направо по проселку через поля пять кэмэ до деревеньки. У дома белая «Нива» стоит. Разберетесь?

— Разберемся… — ответил Генрих и повесил трубку.

Юрка не поверил, что Птицын хоть что-нибудь понял из его сбивчивого и торопливого рассказа. Ему показалось, будто Птицелов сейчас попросту отмахнулся. И теперь уже не на что надеяться. Совсем. Но Милке надо было хоть чуть-чуть настроение поднять.

— Ну вот, — сказал он, изобразив улыбочку. — Друзьям позвонил. Через пару часов будут…

— Доживу, наверное, — вяло улыбнулась Милка. — Спасибо, Юрик. Заботишься, как о родной. Хотя даже трахнуть стесняешься… Жалко, что вчера не собрался, когда у меня кайф гулял. А теперь я уже до самой смерти не смогу быть женщиной…

— Ладно тебе! — сердито буркнул Таран. — Ни хрена ты не помрешь. Еще замуж выйдешь и детей нарожаешь.

— Ну да… — отмахнулась Милка. — Еще чего. С этой дряни нарожаешь, пожалуй… И даже если нормальные родятся, будут спрашивать: «Мама, а почему у тебя на попе написано: „Милости просим!“, а пониже пупика — „Добро пожаловать!?“»

— Выведешь свои наколки… — начал было Юрка, но в это время откуда-то с небес послышался нарастающий гул приближающегося вертолета.

— Это не за нами случайно? — пошутила Милка.

— А что, может быть! — столь же шутейно ответил Таран. — Пойду гляну…

И он вышел во двор, тоже скорее в шутку, чем всерьез.

Каково же было его удивление, когда он увидел, что здоровенный «Ми-8», разрисованный камуфляжной краской, на небольшой высоте и на малой скорости приближается к деревеньке. Рев турбин стал бить по ушам, и даже Милка, стряхнув апатию, выскочила на крыльцо. Она тоже не поверила глазам, когда увидела, как «вертушка» садится на заросший бурьяном выгон всего метрах в пятидесяти от баньки.

В считанные секунды из отодвинутой боковой двери выскочили ловкие молодцы с автоматами — человек десять, не меньше! — и стремительно ринулись к забору. Юрка тоже сорвался с места и понесся им навстречу…

— Вечный кайф! — пробормотала совершенно опупевшая Милка.

Эпилог

Через несколько часов в штабе «мамонтов», выслушав подробный доклад Тарана обо всем пережитом с момента похищения, Птицын сказал:

— Молодец. Хоть и попался по-глупому, но выкручивался неплохо. Не всем так везет, конечно, но без везения в нашем деле не обходится. Даже у профессионалов. Хлопот ты нам, конечно, наделал, но пользы все-таки принес больше. И то, что девку эту спас, как и всех остальных Вовиных «актеров», — очень полезно. Даже то, что Мазаева на воздух поднял заодно с Костылем и Самолетом, — в актив идет.

— С Костылем и Самолетом? — удивился Таран.

— Самое смешное, что Вова об этом не знал. Они же там ночкой решили «саммит» провести, перед встречей в «Маргарите», которая должна была сегодня состояться, но увы — отменяется по причине отсутствия высоких договаривающихся сторон. Так что в ФСБ, которая взрыв расследовала, были очень удивлены, когда, помимо Мазаева, обнаружили господ Летунова, Костылева и Перфильева. Последнего ты не знаешь, но именно на него собирал компромат Крылов. Кепочку, которой тебя «дядя Вова» пугал, не нашли. Сгорела, видать. В общем, зачем тебе лишнее знать?

— А если я спрошу насчет того, почему Надька на свидание не пришла, это не лишнее будет?

— Нет, это можно. Попросту говоря, у нее попа под забор не пролезла, — усмехнулся Генрих. — Но мордочка высунулась и кое-что углядела. Например, как тебя в «каблук» грузили. И ведь какая умная девочка оказалась — сразу сообразила, что Кира вас обоих хотела кому-то сдать. Так что избавились мы от этого неприятного балласта. Еще вопросы есть?

— Так меня что, и судить не будут, и не посадят?! — изумленно произнес Таран. — Я ведь такого натворил…

— Запомни раз и навсегда: в нашей конторе никогда и никого не судят и не сажают. Убивают — это бывает. Мы — «Мамонт», «Мобильный Анти-Мафиозный Отряд Нелегального Террора». Это, конечно, только для своих. Для всех прочих — разведрота одного из здешних армейских полков. Мы — есть, но нас нет, мы — «мамонты», но мы не вымрем. Спасибо тебе, кстати, за спонсорскую поддержку. Очень своевременный чемодан. Еще вопросы?

— Как с Милкой, ее вылечат?

— Не сразу, но помереть не дадут. Возможно, возьмем ее сюда, когда оклемается. А вообще-то сосредоточься ты все же на Надьке. Она тебе больше подходит.

— А я и не рассредоточивался… — произнес Таран. — Мне Милка — как сестра, и все.

— Ну и хорошо. Короче, слушай: есть у нас одна свободная комнатушка в штабном бараке. Могу вас поселить в порядке исключения. Чтоб таких свиданий, как вчера, у вас больше не было… Если, конечно, пообещаете, что до Нового года распишетесь…

— Правда?!

— Так точно. Ну, топай, она там, наверное, уже заждалась…

Примечания

1

«Машиной» наркоманы называют шприц.

Content

Влодавец Леонид Игоревич Таран

Часть первая ОБОЗНАТУШКИ

Алкаши чертовы!

Седых Иван Андреевич

Даша

Заботы Самолета

В семь вечера

Встреча

Ярость

Смылись…

Муха в молоке

Неприятности Седого

На заброшенном складе

Те же и Жора

О вреде сластолюбия

Пока не кончится бензин…

Часть вторая АВТОМАТЫ И КОМПРОМАТЫ

Огонек в ночи

Добрые хозяева

Змея

Самолет дает «добро»

Брат упертого

Наезд

Штурм на рассвете

Новый поворот

Не сторговались…

С автоматом и «дипломатом»

От фермы до химзавода

Осложнения

Добрый дедушка

На пути в город

Ширнутая Александра

Пешком и вприпрыжку

«Кошкин дом»

Немного цирка

Часть третья ДОЛГ ЧЕСТИ

Радушный прием

Бог любит троицу

Странные новости

Звонок Генриху

Генрих-птицелов

«Мамонты»

«Театр неюного зрителя»

Старый конь борозды не портит…

Следствие ведет Самолет

Ночное купание

Утро на базе «мамонтов»

Часть четвертая ВСЕМ СЕСТРАМ ПО СЕРЬГАМ

Болтология в пятницу

Неожиданные повороты

Свидание в личное время

«Дядя Вова» желает познакомиться

Обреченный

На речке, на речке, на том бережочке…

Ночной пикник

Романтика на грани фантастики

Очертя голову

По следу «дяди Вовы»

Погоня

Трое в одной лодке

Проигравший — выбывает…

И боги ошибаются

Вечный кайф

Эпилог

Примечания