Джек Керуак

Видения Коди

Jack Kerouac

VISIONS OF CODY

© М. Немцов, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016 Издательство АЗБУКА®

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016 Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Америке, чем бы та ни была

«Видения Коди» – 600-страничная характеристика героя «На дороге» «Дина Мориарти», которого теперь зовут «Коди Помрей». Я хотел приложить руку к громадной хвалебной песни, что объединила б мое ви́денье Америки со словами, выплеснутыми современным спонтанным методом. Не просто горизонтального отчета о путешествиях по дороге мне хотелось, а вертикального, метафизического этюда о характере Коди и его отношениях с «Америкой» вообще. Это чувство может скоро устареть, потому что Америка вступает в свой период Высокой Цивилизации и никто уже не станет сентиментальничать или поэтизировать поезда и росу на заборах на заре в Мизури. Это юношеская книга (1951), и зиждется она на моей вере в то, что и герой хорош, и его положение архетипического Американца. Записи на пленке здесь – подлинные мои расшифровки наших разговоров с Коди, который улетал так, что забывал: машинка-то крутится. Дин Мориарти становится Коди Помреем, Сэл Пэрэдайз становится Джеком Дулуозом, Карло Маркс становится Ирвином Гарденом и так далее во всех моих работах отныне и впредь, и опубликованных, и нет (за исключением вымышленного романа 1950 года «Городок и город»). Моя работа составляет одну обширную книгу, вроде «В поисках утраченного времени» Пруста, вот только поиски мои записаны на бегу, а не потом, в больной постели. Из-за возражений моих первых издателей мне те же имена действующих лиц в каждой работе не разрешили. «На дороге», «Подземные», «Бродяги Дхармы», «Доктор Сакс», «Мэгги Кэссиди», «Тристесса», «Ангелы Опустошения» и прочие – лишь главы единого труда, который я зову «Легендой Дулуоза». В старости своей я намерен объединить свою работу и вновь вставить в нее весь пантеон единообразных имен, оставить за собой длинную полку, целиком набитую книгами, и помереть счастливым. Все это образует единую комедию глазами бедного Ти Жана (меня), также известного по имени Джек Дулуоз, мир неистовых действий и причуд, а также нежной сладости, что просматривается сквозь замочную скважину его глаза…

Джек Керуак[1]

1

Столовка старая, вроде тех, где Коди с отцом питались, давно, со старомодным потолком железнодорожного вагона и откатными дверями, – доска, на которой режут хлеб, отлично изношена словно бы хлебной пылью и рубанком; ле́дник («Слышь Коди я сегодня отличной жарехи картошной добыл!») – огромная штуковина буродерева со старомодными выдвижными рукоятями, окошками, кафельными стенами, а в ней полно славных кастрюлек с яйцами, кусочков масла, горок бекона – в старых обжорках всегда имеется тарелка с резаным сырым луком, в хамбурги. Гриль древен и темен, и испускает такой запах, что прям сочный, какого и ждешь от черной шкуры старого окорока или старой копченой говядины – В обжорке табуретики с гладкими сидушками заполированного дерева – деревянные выдвижные ящики для где брать длинные батоны хлеба на сэндвичи – Приказчики: либо греки, либо с большими красными носами от выпивки. Кофе подают в белых фаянсовых чашках – иногда бурых и тресканых. На гриле старая кастрюля с полудюймом черного жира, в ней проволочная решетка (тоже вся обляпана) для жарки, готова к картошке фри – Плавленый жир разогревается в старом маленьком белом кофейнике. За грилем цинковая обшивка сияет от протирки пятен жира тряпками – У кассы деревянный ящичек, старый, как само дерево конторки с откидной крышкой. Самое новое там: пароварка, алюминиевые кофейные титаны, напольные вентиляторы – Но мраморная стойка допотопная, вся треснута, в отметинах, изрезана, а под нею старая деревянная стойка конца двадцатых, начала тридцатых, которая стала напоминать испод старых судебных лавок, только с ножевыми порезами и шрамами и чем-то, намекающим на десятки лет восхитительно жирной пищи. Ах!

Запах всегда кипятка, смешанного с говядиной, кипящей говядины, он как запах великих кухонь приходских школ-интернатов или старых больниц, пахнет бурыми подвальными кухнями – запах причудливо голоднейший в Америке – он ПИЩНЫЙ, а не просто пряный, или же – как посудное мыло, только что вымывшее сковороду от хамбургов – безымянный – запомненный – искренний – от него скручиваются в октябре кишки мужчин.

Дешевая киношка «Капричо»: стеклянные облицовки на козырьке, над которым засовывают передвижные буквы, местами разбиты так, что видно лампочки внутри, а некоторые лампочки тоже биты; больше того, буквы всегда с ошибками – Кроткометражки и т. д. – Все гдадва полно метражных (да и буквы не там), так что издали видишь этот пятнистый козырек (он поддерживается с кирпичного лица здания железными закопченными крюками и тяжами – сразу за верхом козырька безымянное окно с пыльной тяжкой проволочной сеткой, вероятно, проекционная) – издали не прочтешь, а выписано чокнутыми тупыми пацанами, которые по восемнадцать долларов в неделю зашибают и знают Коди, и похоже на дешевую киношку. Тротуар перед ним грязный, на нем банановые кожурки и старые кляксы рвоты или битых молочных бутылок – в вестибюле пол кафельный – драный резиновый ковер ведет к билетной кассе, а та изукрашена, как что-то с карнавала, и в завитках, и выкрашена в кричаще оранжево-бурый (просто потому, что для билетов); очкастый еврей-хозяин средних лет проверяет билеты. Картинки на стенных слайдах всегда одни и те же, кошмарная дешевка – двенадцатисерийные, вестерны или фантастика и уцененка – мальчишки-негры препираются спереди. Через дорогу старая битая бензоколонка – столовка на другом углу – рядом с киношкой заведенье «горячих собак»-«колы»-журналов с большой изрубцованной вывеской «Кока-Колы» на основанье открытой стойки, увенчанной мрамором, ныне до того старым, что посерел и облупился, покрыт бутылками сиропа делать газировки и рекламными карточками, и дребеденью, а ниже древняя древоставня, какой раньше по ночам это место запирали, теперь прибита под «Кока-Колой», так трепана непогодой и стара, и некогда выкрашена была в коричневый, что теперь бесформенный цвет, дерьмо на сером, чуть не дерьмово-сером тротуаре, который сам весь в окурках и обертках от жвачки. Это дно мира, где грезят маленькие оборванцы Коди, покуда богачи планируют сияющие пластиковые аудитории и взмытые ввысь стеклянные фасады на Парк-авеню и в богатых районах Денвера и всего света.

Осенью 1951-го я начал думать о Коди Помрее, думать о Коди Помрее. На дороге мы с ним были закадычными корешами. Я был в Нью-Йорке, и мне хотелось в Калифорнию и повидаться с ним, но с деньгами голяк. Я на старой станции «Эльки» на Третьей авеню и 47-й, сижу на деревянных лавках с прогнутыми сиденьями вдоль стен – знак «Носильщик» на двери почти весь выцвел – В грубой деревянной стене странное прекрасное окно с синими и красными каемками стеклянных витражей – две голые лампочки по обе стороны от него – пол сплошь старые истертые доски – когда подъезжает поезд, все тут трясется. Огромная железная пузатая печка, железо ее проглядывает сероватым (не драили много лет) – печная труба идет вверх четыре фута, затем семь футов поперек (слегка подымаясь) потом на два фута вверх и пропадает в фантастическом потолке резного дерева, в какой-то дымоход, отмеченный круглой крышкой с резными отверстиями – печка сидит на древней подкладке, и пол ее чурается, провисая. По верхам стены вдоль потолка вырезаны грубые контрфорсы, как в викторианских подъездах. Здесь все такое бурое, что любой свет тут бур на вид – Годится для скорбей зимней ночи и немо напоминает мне о прежних метелях, когда отцу моему было десять, о «88-м» или вроде того и старых работягах схаркивающих, об отце Коди. Снаружи – раскидистый «альпийский приют» чокнутого скрюченного деревянного домишки с каемками, башенкой с флюгаркой, самим флюгером, бледным бесформенным, сопливо-зеленым, испятнанным веками дождя и снега, некогда красная (ныне жалкого оттенка красного) башня – каемки изощренные до чертиков – брусья на рельсах щепасты и состарились до неузнаваемости.

А на углу Третьей авеню и 9-й улицы битое агентство по найму, оно над музыкальной лавкой, перед ней («Западная музыкальная ко.») заляпала и изгваздала закопченный тротуар грязная моча, и железная подвальная дверь с улицы тоже мерзкая вся и проседает, когда входишь. «Западная музыкальная ко.» написано белым по зеленому стеклу, за которым огни, но до того закопчена белая часть, что производит впечатление грязное и грустное.

Старые газеты и старые крышки от картонных контейнеров, кучей в углу двери, может, бродягой накиданы, ветром или ребенком. В окне большой барабан-бочка, пользованный, выцветший – саксы – старые скрипки – Туба лежит на фольге (попытка блескуче оживить витрину, решительно, как делают в чумовейших современных магазинах). Бонги – гитара – обыкновенный старый черный с белым линолеум (квадратами в фут) тут дно выставочного окна. Вход в «З. М. К.» левее – Вывеска длинным вертикальным клином, черным по желтому, гласит «Центральное агентство найма» – Черный с пыльными половицами коридор, ведущий внутрь – Табличка гласит (34 номер) – «повара, кухарки, пекари, официанты, бармены и т. д.» – В конторе (бурый свет) сидит за столом бурокостюмный босс в жилете без пиджака (с галстуком-бабочкой, коротко стриженная серина), а два битых клиента ждут на синих кожаных стульях – один старый седой мужик в скандинавском лыжном свитере. Другой смуглый, битый грек в темном костюме, оттененном белой рубашкой и голубым шикарным галстуком – Незанятый стол из трех вообще накрыт зеленым сукном, рваным посередине, обтрепанным, видна подкартонка – шероховатые оштукатуренные стены закрашены бурым и желтым – валяются сложенные газеты – третьего битого парнягу опрашивают, сидит на кожухе батареи спиной к большому оконному стеклу, обращенному к старой станции «Эльки», где наблюдатели околачиваются ни про что (либо ради чудно́й мастерской по соседству, где толстые дяди в фартуках делают этикетки для кукол). Босс звонит по телефону, парняга сидит (в открытом спортивном воротнике и костюме из «Армейско-флотского магазина») крупный, как боксер, ждет, весь ссутулившись вперед, руки на коленях – Здание древне-красное – краснокирпич 1880-го – три этажа – над его крышей мне видно космическую итальянскую старомодную восемнадцатиэтажную конторскую глыбу с орнаментами и чертежными огнями внутри, что напоминают мне о вечности, дом-громадину сумерек, где все надевают пальто – и спускаются по черным лестницам, как пожарным выходам, поужинать в темнице Времени под всего несколькими футами над Змеем – и Доктор Сакс карабкается через стеностороны, а ночь опускается, своими присосками – и домоуправ спит.

Меж тем, по соседству с музыкальной лавкой ремонт обуви, закрыт теперь и темен, а дальше «Бар и гриль Гармония» алым неоном по серому тротуару.

В мужском туалете на «Эльке» Третьей авеню деревянные стены покрашены в зеленый (это у них вроде как панели), желтым выше до старого резного деревянного потолка – вонь ссак, как аммиак – ссаки в писсуаре плещутся, когда поезд, прибывая, все тут сотрясает – повыше на стене, где желтая краска, большой одежный крюк, облепленный копотью (как снегом, что пал на веточку) и целый фут длиной, словно видишь громадного таракана – и слишком высоко, не достать – на унитазе старомодная доска из уборной с дырой, чтобы присаживаться – сам унитаз странно окружен оградой из труб, словно парк – тот же витраж в окне, только немытый, и у него цепочка, которой дергать и открывать, будто смываешь – Вроде как панели темные, затем желтые до потолка, также можно отыскать в час-такающих читальнях ночлежек вроде «Жаворонка» в Денвере, где останавливались Коди с отцом, где бродяги сидят на скрипучих стульях и в матерчатых своих кепках, усаженных на голову прямо и все равно покрытых сальными пятнами, вероятно, с Монтаны, мрачно читают газеты показать, что уж нынче-то вечерком они не балду пинают по переулкам где-нибудь с пойлом своим, а на самом деле только что вот поужинали в ресторане, где все цены дешевые вмылены на витринных стеклах – «Суп, 5¢, итальянские спагетти, 20¢, сардельки с фасолью, 25¢» (нагнувшись над тарелками своими, заглатывали пищу здоровенными чумазыми грустными ручищами, вцепившись, старые головы в тряпичных кепках согбенны жалкою паствой, потребности и необходимости, тут не «трапезничают») фактически самый горестный носатейший бродяга на свете, громадный красный нос, который фактически он слегка ободрал, выходя из столовки в довершение всего ужаса – большая клоунская карикатура на Сокола – и наел на 20¢, потому что я видел, как он их выкладывал на стойку и с неохотою от себя отпускал, спагетти или овощной ужин, порции внутри вроде ничё так, три ломтя хлеба не два, я видел кучи вареной картошки рядом с мясом, покуда те душераздирающие бедняги в своей невообразимой одеже, армейских шинелях Первой мировой, черных бейсболках слишком маленьких, как у отца Коди, с безмозглым козырьком склоняли локти над своими скромными едами копоти – я видел вспышки их ртов, словно у менестрелей, когда ели они… большеносый бродяга отодвинулся от своих 20¢ очень (жалкие помидорные «салаты») медленно, медленно шаркая, как бы выпростался из области ресторана к области тротуара, где в промозглом октябре с близящейся зимой пошаркал себе дальше в одной белой короткорукавой рубашке, а больше ни в чем, и тусклых штанах, как штаны голландских бродяг в мельницах и навозе, голова склонена будто бы от груза громадного меланхолического носа (вдвое больше, чем у У. К. Филдза!) – (никакой надежды, «никчемные» пешеходы со всех сторон). Панели ночлежек – меня изумили эти «авантюрные широкополые шляпы» – от столетий дождя их поля загибаются вверх и вниз волей-неволей, и все ж только потому, что эти чертовы старые ковбои их носят, шляпа сохраняет огромное неопределимое очарованье настежь открытой раскинувшейся Америки железных дорог и далеких столовых гор – эту австралийскую, эту первопроходческую, эту пограничную удаль привносит дождь – на их скошенные, глядящие вдаль головы. И они авантюрны, у одного парня у стены вид такой же, какой видишь у пацанчика одиннадцатилетнего, что первый бычок свой из кукурузного шелка выкуривает подле гаражной стены после ужина в интересной темноте в О-Клэре, Висконсин – та же порочность, словно бы мир ему мать и увещевает его – тот же вид авантюрности видишь у молодых дальнобоев, когда останавливаются они у ларька с «колой» на одиноком разъезде ночью в Тексасе, а их громаднейший грузач-трейлер сидит и ждет их через дорогу, а запаска смотрит назад, как на гербе, под кабиной, словно щит с бараном на крышке радиатора «доджа» – летучий баран странствий – и оба они грязны и мрачны, и издалека, и тихи и похожи на Хенри Фонду, и друг с другом говорят, чего не слышишь, а когда уходят вместе, движутся с той же печалью, как если б их приключение вместе докучало их, чтоб горевали так же прилежно, и вот уходят они в собственную свою ночь за чем бы ни былями того, где ты, кто на них смотрит, все еще остаешься, они ушли тудой, чтоб никогда снова не вернуться, и приходили-уходили, как призраки у тебя пред глазами, и у бродяг все та же суровая, прилежная авантюрная скорбь, когда стоят они, застыв перед стеною переулка, глядя прямо перед собой глазами своими, и их пьяновлажные рты поблескивают в лунном свете лунного Бауэри, сплевывают или говорят: «Эй друган, дай-ка мне дайм на чертову чашку кофе», и в этом звучит утвержденье: «Я тут из дальнего далека, чтоб стоять под этой стеною – посторонний – и тебе б отдать должное бедам, что я пережил, и милям, что проехал – птушто я, в конце концов, из Хьюстона, а ты чертов нью-йоркер и никогда не бывал в божьем краю Тексасе —»

Ну, мастурбация. Нет вообще абсолютно никакого смысла спускать штаны а-ля посрать, а потом, раз тебе лень вставать, или еще какие движения делать, просто доить коровку (с соответствующими мыслями), и пусть молоко в сладком пронзительном причитанье бьет струею вниз меж ляжек, когда тяга в этот миг вверх, вперед, наружу, тужиться, чтобы все вышло, как бы собирая его со всех уголков чресл выложить чрез дрожкую толкательную кость – Нет, коли штука внизу бьется и доится, не только крышка сиденья сдерживает естественный тяголучный вспрыг хера – в великий миг настает внезапная скорбь, птушто не можешь втолкнуться, вытолкнуться, перетолкнуться, впереднуться, в нее – а просто сидишь тупо (как мужик поссать присаживается) сочась внизу ради жалкой гигиены и удобства в неловкой горести своей, фактически кастрирован в положенье ноги-запутались-в-штанах, и тупые полы рубашки болтаются а-ля посрать – и чуть не пропуская подлинный опустошающий пинок, и заканчивая тем, что не вышло ничего, кроме чистки чресл, как будто суешь туда сухую тряпку и тягучевымакиваешь желанье всей своей жизни. Что ж, скоро же Коди познал это.

Я скитался по улицам Нью-Йорка и грезил о том, как снова пересечь страну. Следил за Виктором, на нем было в натуре странное дорогое пальто вроде верблюжьего волоса, длиной в три четверти, с богатыми темными узорами, однако странно Христоподобное в смысле пальто – шел огромно длинными шагами по Второй авеню – вполне уверен, что Виктор, хоть я и не знал, что он так высок, дело было во всех этих обалденно низеньких итальянских матушках, кого он миновал на своем конце тротуара, пока я за ним шел, вот отчего он такой роскошный – долгими пророческими шагами – несет какой-то сверток в бурой бумаге – направляясь на восток к Первой авеню – казалось, идет медленно, но мне трудно было не отставать – и я при этом думал: «Хорошо, что у меня с собой Пруст – вдруг мне придется следить за ним до самого Райского переулка у реки, они там увидят не только до чего моя книжка бита, но и что я всерьез таскаю ее с собой, поскольку на самом деле ее читаю, на самом деле витаю с нею по улицам, как и они б витали» – самый что ни на есть ученый муж, хиповый мистик – хотя они б усомнились в моей рубашке красного октября, однако не стали б – я б сказал: «Где эта Нори?» а он бы ответил: «Это моя сестра», – и тогда я бы с ними познакомился, и было б молчанье, и они, наверно, не понимали б, зачем я пришел, если только не подглядывать за подземными, для них никогда причин не достаточно, потому что я – Пришлось бы влиться к ним в их собственное хмурое, а если не хмурое, то безмолвно мученическое, едва ль не скучное, спокойствие, либо замкнутость, либо буржуазную глупость, а то и, вероятно, великий серьезный святой покой, как у Виктора в текучем проходе, когда рассекает он по улице на ходу, даже не глядя ни вправо, ни влево, и всегда за ним пацанчик маленький вяжется полу-в-шутку, либо случайно, но главным образом, думаю, в обалдении перед ним, а то и даже любви, как если б Виктор напоминал ему еще и Иисуса, а он раз пацан, так и не заржавеет за ним подвалить к источнику тепла и света – Странная это штука для американца, так приключаться все эти годы, а в особенности прям теперь, в 1951-м – Что они скажут о его «карьере» – что он делает в сей миг – через пятьдесят лет с сих пор, когда состарится и погребется в новом доме призрения где-то, где его интересы так далеки от Христоподобных подземных Рембовских мотоциклетных Провинстаунских оттягов, каких я не могу даже оценить – и в коридоре у него наихудший из возможных мученический запах: запарка яблочного вина – он взобрался по лестнице, я слышал, как закрылась дверь, подумал, может, сам И. Х. срал, ссал (и разумеется), но в основном возможно ли, чтобы Виктор, придя домой, одиноко хезал в грубом туалете меблирашек, и у него были б те же самые чувства, что и у меня, пока он сидит, глядя на щербатые стены, нюхает ту же мокрядь, слышит те же звуки, у него такие ж чувства в ногах и, быть может, «engourdissement»[2], когда сидит слишком долго, и возвращается к себе в комнату (как я) с мыслями об оттягах, которые принес домой в свертке, и штуках на стол, и бедных одиноких сдвигах времени и сознанья, как и у всех прочих?

И вот я сижу в Джамейке, Лонг-Айленд, ночью, думаю о Коди и о дороге – случилось быть туману – дальнее мычанье клаксоном стонущего горна – внезапный нахлыв локомотивного пара, либо он, либо хряст стальных поршней – машина смывается мимо со звуком, какой все мы знаем по городским зорям – напоминает мне о Кембридже, Масс., на рассвете, а в Харвард я не ходил – Далеко-далече вдали безымянное журчанье либо вой какого-то сорта либо от (подъятого, виброньего) поезда на стальном изгибе, либо буксующего вагона – ворчанье подъезжающего грузовика – грузовик маленький, шины свистят в мороси – двойной «боп боп» или «бип бип» с сортировки, может, мягкое приложенье Дизельного свистка машинистом, признать поднятый-шар-на-воздух от тормозного кондуктора либо сцепщика вагонов – звук всего этого вообще, когда нет особенных ближних звуков, конечно же, морю-подобен, но еще и почти как звук живого устройства, и вот смотришь на дом и воображаешь, что он прибавляет дыханье свое к общей громкой тиши – (в дальнейшей дали, в тиши, слышно крохотное СКЪИИ чего-то, безымянные астмы гло́тки Времени) – вот мужчина, вероятно, дальнобой, орет вдалеке и, если судить по звуку, это авантюрный молодой человек играет во тьме – гармонии воздушных тормозов стопарят на двух паузах, первое нажатье, звук его плавится и отзывается эхом второе нажатье и гармонизация – Гроздь желтой ноябрьской листвы в иначе голой и застенчивой кроне кастрированного дерева издает мелкий робкий ПЛИК, когда трется друг об дружку, готовясь умереть. Когда вижу, как падает листок, я всегда прощаюсь – И звук у него такой, что теряется, если только нет сельской тишины, в каковое время, я уверен, он гремит всею землей, как в погремушку, словно муравьи в оркестрах – Стон, ужасный звук ныне системы Громкого Оповещения на Молокозаводе, голос такой, что будто идет из железного дымохода, где полно ширм, и усиленный – голос как ночь – здоровенный сверчок стальнобода – (вот прекратился) – Однажды я его услышал до того громко: «Выключайте, пожалуйста, воду», женщина, дождливая ночь, меня потрясло – Хлопнула дверца машины, щелчок, бархатный современный петле-щелк перед мягким хлопком – мягкий, приподушенный лязг новой машины, флумп – какой-то мужчина в шляпе и пальто нацелен на что-то помпезное, тайное, застенчивое – Округа дышит; кажется, хочет сказать мне что-то постижимое —

Я отправился к «Эктору», в достославный кафетерий первого Кодиного виденья Нью-Йорка, когда он приехал в конце 1946-го весь воодушевленный от своей первой жены; мне стало грустно от осознанья. Блескучая стойка – декоративные стены – но никто не замечает благородный старый потолок древности, украшенный фактически почти барочно (Людовик XV?) лепниной, ныне побуревшей до дымного густого дубленого цвета – где люстры висели (очевидно, старый ресторан это был), теперь электрические лампочки в металлических кожухах либо козырьках – Но общее впечатленье – сияющей еды на стойке – стены, значит, не слишком-то и заметны – секции зеркал до-потолка-длиной, и зеркальные колонны, дают просторное странное ощущенье – буродревесные панели с одежными крюками и секциями розовато-оттеночных стен, украшенные образами, выгравированные – Но ах стойка! блистательна, как проулок снаружи! Великие ряды ее – одной обширной Г-образной стойки – великие ряды мятных мармеладок кубиками в стаканах; клубничных мармеладок кубиками, сверкучими красным, мармеладок, смешанных с персиками и вишней, вишневые мармеладки со взбитыми сливками сверху, ванильные заварные крема со сливками сверху; огромные клубничные слоеные торты, уже нарезанные на двенадцать ломтей, освещают центр Г – Громадные салаты, творог, ананас, сливы, яичный салат, чернослив, всё на свете – громадные печеные яблоки – переполненные блюда винограда, бледно-зеленого и коричневого – огромные подносы творожной запеканки, торта с малиновым кремом, шелушащихся густых «наполеонов», простого бостонского тортика, армий эклеров, невообразимо темного шоколадного торта (посверкивающе копрологически бурого) – кастрюльного штруделя, времени и реки – свежеиспеченных напудренных печенек – глазированных клубнично-банановых десертов – чумовых апельсиновых пирожных в глазури – пирамидирующих глазированных десертов, сделанных из малины, взбитосливок, торчащих «дамских пальчиков» – обширные отделы оставлены под великолепья кофейных пирожных и датских круллеров – Во всё вкраплены белые бутылки густого полоумного молока – Затем гора хлебных булочек – Потом дело серьезное, чумовая парящая ароматная стойка горячих блюд – Жареный барашек, жареное свиное филе, жареный говяжий филей, печеная ягнячья грудка, фаршированный перец, вареная курица, фаршированный цыпленок, такое, от чего слюни текут из несчастного безгрошового рта – здоровенные разделы мяса только что из духовок, и громадный нож лежит рядом, и раздатчик, что элегантно выкладывает порции тоненькие, как бумага. Кофейная стойка, титаны, кран сливок, пар – Но больше всего тот сияющий глазированный сладкий прилавок – проливной, как с небес – распахнутое настежь обещанье радости в великом городе оттягов.

Но я даже не упомянул лучшее – стойку с холодной нарезкой, и сэндвичами, и салатами – с подносами горных развалов всевозможного с верхушками из сливочного сыра, спрыснутого луком-резанцем и прочими яркими специями, розовая прелестная на вид копченая лососина – холодная ветчина – швейцарский сыр – вся стойка сверкает льдистой радостью, а та солона и питательна – холодная рыба, селедки, лук – огромные буханки ржаного хлеба, ломтями – тому подобное – намазки всяких видов, яичные салаты, такие здоровенные, что прям для великанов, украшенные и все в веточках на блюде – великими чувственными очертаньями – салаты с лососем – (Бедный Коди, перед этим в своих обтерханных битых денверских башмаках, у него литературный «подражательный» костюм, который он хотел надеть, чтоб его принимали в нью-йоркских кафетериях, которые, думал он, будут буры и незамысловаты, как денверские кафетерии, с обыкновенной едой) —

То ощущенье весны нисходит на нас на станции подземки Индейского Лета, поскольку что-то теплое (солнце наверху) и однако же сырое, как остатки протечек зимы – вроде мокрых сучьев, сияющих в три часа мартовского дня – вроде Джи-стрит в Уошингтоне, когда я был юн и эдак прогуливался иноходью, подражая Большому Дылде, краткими шажками, распрямившись и раскрывшись умом и Здаров-Кореш, ходил вот так вот под солнцем снаружи козырьков и тиров, и средь апельсиновых корок шаляй-валяйской жизни, как вдруг темное промозглое ощущенье накатывает из открытого погреба, а может, это речной ветерок с Потомака, и уже Весна.

Дама в подземке сидит на боковой скамье, держа «Джорнэл-Америкэн» двумя руками в черных перчатках – смешное, как у Элли, но состарившееся (пятьдесят пять) лицо в очках, выглядит причудливо франко-канадски, как моя тетушка, которая так же поджимала губы средь поленниц Западного Массачуссеттса или Северного Мэна во дни серого выдыханья сосновистых ды́мок, а сыновья ее стояли руки-в-боки на дворе – Вообще-то на ней зеленое сексушное платье с низким вырезом под красным пальто с большими девчачьими пуговицами (словно у маленькой Потакетвилльской девчушки на дневных новенах) – у ее зеленого платья ленточный воротник затем открывается ниже, обнажая грудную грудину, которая уже не млечнобела, а обветренно красна. Факт, более того, что на ней еще черные бархатные туфли на высоком каблуке, и, глядя пристальней на свою старую тетушку, я вижу в ней американскую живинку, и лицо у нее, когда опущено над газетой, так же немножко досадливо пучится, что сердце рвется, как и у Элли, когда я порой заставал ее, а она ничего не делала в скосе послеполуденного солнца у нас в спальне (Кв. 62), ибо, как знать, предвидела себя она как нечто вроде этой вот женщины во дни ее менеблагости – есть, однако, в ней что-то учителково закрытое и суровое в лице ее читающем. Ах жизнь.

О дорога! В попытке сымитировать вкус свинины, тарелку которой я съел в Хартфорде 1941-го, когда проезжал в кузове грузовика (с собакой моей), грузовик вез мебель моей семьи обратно в Лоуэлл, и по странному совпаденью мы остановились в Хартфорде пообедать в забегаловке прям рядом с «Атлантической белой вспышкой», где я работал с Майком и Стэнфилдом, и Ирвом Морганом, сразу как попал в этот городок – но теперь нынче утром, по-прежнему вспоминая чудесный вкус того, что, наверное, было жареной свининой, удержанной на пару́ и разогретой, шла на обед в голубой тарелке с мятой картошкой, сотни великих дальнобоев и даже некоторые мальчишки с моей станции ее пожирали – значит, я (и перевозчики) попробовали тоже, и поскольку день в декабре был хрусткий, а мы на дороге, она ко мне оказалась невыразимо добра, тогда я еще думал, невежественно: «Лучшая свиная отбивная», что я ел вообще – и фактически Майк был по соседству на станции, и я с ними поговорил, съев еду эту, которую не забыл и через одиннадцать лет, а он сказал: «Ты какого черта тут делаешь, парнишка?» – и я сказал: «Видишь, вон грузовик стоит? мы переезжаем обратно в Лоуэлл, семья моя, ты мне не веришь?» и «Хья хья!» – Майк лишь расхохотался и фактически вышел и поиграл с моим щеночком Дуриком (Шчен – всегда он звал щенков) какое-то время, а затем грузовик покатил дальше, неся меня печально обратно к колготеньям моего мальчишества, а я сидел и смотрел, как все более и более знакомая дорога разворачивается от зада грузовика – и вот просыпаюсь я нынче утром, нахожу в леднике холодную свиную жареху, двойную отбивную, и распариваю ее в кастрюльке, поставленной на сковородку побольше, где вода (два дюйма), которую кипячу под крышкой над всей этой конструкцией, стараясь удержать тот драгоценный вкус свинины без жарки или какого-то подобного вовлечения жира, потому что помню тот свино-отбивной Хартфорд-41. Только и стремишься прямиком к могиле, лицо лишь прикрывает череп ненадолго. Растягивай эту покрышку для черепа да улыбайся.

Том заехал за мной ко мне в ярко освещенный дом пятничного вечера, где Ма смотрела ТВ, миссис Блэкстоун то балабонила, то нет, огоньки из ванной вдоль до спальни, покуда я выходнодневно омываюсь «Эсквайр»-но и насвистываю, и пою – У нас с Томом отличное настроение – Первое осложненье: Роуз хочет, чтоб мы навестили ее в Ричмонд-Хиллзком баре, что мы и делаем, рассекая сквозь ночь в большом «бьюике» (а она только что позвонила, у нее отец, часовщик родом из России, прям у телефона сидит в тупоротом грустном кресельном трансе, покуда сексуальная мелкопёздая дотшка звонит малтшикам) – Мы находим бар, катясь сквозь октябрьские апогеи листвы падучей, и скоро День Всех Святых, а у меня красная октябрьская рубашка, ах я такой грустный, что каждый год нам приходится проигрывать свой октябрь! – несчастная малютка Роуз и это ее короткое платьице в стиле Тридцатых, симпотные ножки, высокие щелк-каблучки, стиснутое личико, неизменная сигаретка, пьянопечальные глаза, на баронском табурете, с прыщиком сегодня вечером на подбородке, где ее можно было б и поцеловать, и он лопнет, и мне ужас как не хотелось на него смотреть, пусть теперь на ее гладком лице, если оглядываться (а его нет), он вспоминается сексово, как мушка красоты, что я, бывало, видел, на подбородках старых цариц кино на снимках при входе в театр – спрашивая себя, не краска ли это на снимке – Мы втискиваемся в телефонную кабинку, вдвоем, позвонить Эду, и она говорит Тому, заходи, и когда он заходит, ему приходится втолкнуть складную панель ей в пиздокоробочку, и она смотрит ему прямо в глаза, а он толкает все сильней и сильней, чтобы проскользнуть, и она говорит: «Давай, толкай, толкай —» и смеется, и воздух, скоро нет больше воздуха в маленькой кабинке – У нее другие девчоночьи обязанности, значит, мы едем дальше в Нью-Йорк после вдохновляющих предварительных пив пятничного вечера, стоя (совсем как в денверских барах Коди) на табуретах, свежо смеясь и припоминая (никогда и не мечтал я, что это будет первым вечером пятидневного запоя) – ибо пятничный вечер для пьющих отдыхающих все равно что утро понедельника для честолюбивых конторщиков. В еще боле возбуждающей ночи густой-поток-транспорта-весь-вливается-в-Нью-Йорк мы проносимся вдоль по бульвару Куинз в сотый раз за нашу дружбу (и как Коди, бывало, делал в Хадсоне) и болтаем возбужденно, слушая радио «Пурпурный Грот Эла Коллинза» (Эл играет разговорную пластинку на медленной скорости, чем создает жуткое чудовище, но берет у него интервью мимоходом, будто ничего особенного) и прочие штуки, и до того заворожены, что я не заметил свою обычную безумную замечку Нью-Йоркского блескучего горизонта, и вот мы уже в городе, Том высаживает меня у Уилсона, чтоб мы не пропустили Мака, который должен меня встретить там ровно в десять (время, кроме того, для первого раунда боя Луиса – Марсиано), и меня тревожит, что Уилсон (место встречи) будет внизу смотреть бой, чем именно он и занимается (с Мэриэн), и куда Мак, едва прибыв с севера штата на своей машине (паркуется на Парке у 57-й), случайно заходит, просто застать первый раунд и заваруху, а потом уж идти наверх встречаться со мной, и, следовательно, не видит знака, который Уилсон мне оставил, да и по-любому Уилсон из бара уходит, потому что пиво слишком дорого только лишь для боя, поэтому они подымаются, а Мэриэн дуется, потому что ей отчасти хочется поехать в Уэстчестер на поезде, но чтоб теперь решить, вероятно, ее нерешительность, у нее идеальная возможность свалить все на мою непрошеную стрелку с Маком у нее в доме, и вот когда в 10:10 я взбегаю по лестнице, как безумный, весь бурлю от возбужденья пятничного вечера, что жужжало аж с самого Острова, да и фактически, конечно же, от Томова гаража в дальних своясях Линбрука, где блесконосо ждал его «бьюик», на дорожке внизу, отражая огни его бритья наверху, поскольку он тоже пел и одевался, а мать его и вся семья по-своему, богатому, живенько гоношились среди полных огней комнаты Выхода Пятничным Вечером – покуда бежал я вверх по лестнице, изрыгая всю эту радость, что, быть может, происходит лишь от жизни на Острове, на СУШЕ, и влетаю – и покуда Том укатывал подобрать Эда на Коламбус-Сёркле, куда он приподземил из Коламбии, сам груженный тысячей грез об угаре, ибо школьная работа у него завершилась, а он любит Марию, Томову сестру, и у него юношеские радости и он вообще нынче весь жужжит – Я взбежал вверх по лестнице хлобысь в Мэриэн, дувшуюся в банном халате на тахте (меж тем решая отказаться от мысли о поездах, потому что «сейчас уже, конечно, слишком поздно»), мрачный хмурый взгляд привязанной-к-Нью-Йорку, может, и ее общая недавняя отставка от всех энтузиазмов, кроме мученизма – и сам Уилсон сидит, весь зализанный (как никогда) в костюме и воротничке с теперь уже своим терпеливым видом мученика (челюсти у обоих стиснуты), поскольку Мэриэн его достает, да и по-любому он изможден от недели пьянства – и Маккарти пьет пиво, он тут наименее удивителен, и я теперь знаю почему, потому что он-то в последние два часа разросся так, что на десяток человек потянет, как только повстречался с Джозефин – и ДЖОН МЭЙСИ изо всех неуместных, усложненно неподходящих людей там обязательно (позвонив, и будучи ныне великим популярным остроумным развлекателем Уилсонов, каким некогда был Уиндэм в своем не столь шикарном и более мальчишеском роде) – все четверо, невозмутимо сидя, радио слишком громко пищит раздражающим возбужденным голосом Билла Корэма, бой удар за ударом – Я вбегаю: «Мэриэн! Том тоже едет!» и меня встречает такая каменная стена уже подготовленного антагонизма и безразличия, фактически его столько, что Мэриэн сделала попытку сгримасничать свое посланье глазами, и от Уилсона никакой подмоги, настолько, что я в своей неподготовленности встал, как будто меня подстрелили посреди комнаты, покачиваясь и дрожа, покуда ум мой запечатлевал психологическую обстановку, а также я не поздоровался еще с Маком, который приехал аж из По́ка только ради меня. Да, я хотел отправиться в Калифорнию и снова найти своего дружбана Коди – да и себя заодно.

Задние дворы Покипси в ясный, острый, болезненно голубой конец октябрьского дня – а небо смотрится так, будто его в сахаре обваляли, поперчили, добавили гвоздики и коптили всю ночь, как окорок, и в нем сохранились намеки на блистающую влагу на коже – где-то в пигментации его. Городок Пок, и задние дворы его со стиркой, развешенной, докуда хватает глаз, поскольку милые простые яблочно-пирожные женушки (как жена Коди в хлипком Фрисковском том же) с короткими платьицами и сексуальными голыми ногами попросту естественно договорились, что понедельник День стирки – поэтому тишь стоит сейчас в таинственных рябящих бельевых веревках, сады тишины в задних дворах – тут и там видишь гараж с раскрытыми воротами, а внутри щепастые полки с банками масла – домохозяйка в халатике вытряхивает сухую тряпку с мечтательным раздраженьем – еще три таких же идут с покупками и спрашивают себя, кто это нахуй расселся на крылечке у безумца Маккарти – Молчащие задние дворы наводят на мысли о мужчинах, работающих руками, кто днем оставляет все в порядке, жены у них остаются по хозяйству, что в такой день, как этот (полотенца хлопают в унисон по всему кварталу) символично – простыни ночи проветриваются под понедельничные сплетни – Господу в солнечных небесах объява, что тут живут женщины, и о земле здесь заботятся – сумерки вернут мужчин, грохочущих по стенам, чтоб впустили, катящих домой на лязгающих роликах занять (в слепой мечте) дома, что сидели весь день, дыша и дожидаясь их – мелкие детишки меж тем, хозяева тайных крылец, падают, мечтаючи, на вихрь бельевых веревок, арктических, печальных.

Вдали словно видишь новую нацию мартышек в древесных кронах за рекой (реки нет, лишь борозда садов) – уровни и континенты стирки, развешанной обитателями дерев и семифутовыми женщинами: та самая Африка, какую находишь посреди дремотного американского дня – Вон там, поближе, они уже прибыли, все сплошь позвякивая от любопытства, мелкие падшие воробьишки – задавая себе вопросы – фьють, и нет их.

Помню, Коди в обалдении рассказывал мне, в последний раз, когда он вообще приехал в Нью-Йорк, о стуке в дверь, что длился полчаса у Джозефин, сам он спустился по пожарной лестнице на задах, домохозяин, который купил чертов этот участок, распахнул окно и сказал: «Да, в чем дело?» а Коди сказал: «Вы же не станете думать о таком дружелюбном на вид парне, как я, и уж поверьте мне, я дружелюбный славный парень, что он станет и хоть мне странно произносить это открыто и чужому человеку – но я не грабитель – поглядите на меня, просто посмотрите на меня, уверяю вас».

Как если я проглядываю книжную полку Уилсона и принимаюсь мычать песенку, пока он спорит с Мэриэн – («Лунным светом»). «Ты чего вдруг решил это спеть?»

«Ненаю».

«Это навсегда останется для меня тайной —»

Никак невозможно избежать загадок. Как люди в кафетерии улыбаются, входя и садясь за стол, но вот когда уходят, когда в унисон стулья их скрежещут назад, они собирают свои пальто и всякое с угрюмыми лицами (все они той же степени полу-угрюмости, что есть особая такая угрюмость, которая разочарование оттого, что обещанье по-первости-прибывших улыбок не оправдалось, а если и да, то после краткой жизни умерло) – и во время этой краткой жизни, у которой то же слепое бессознательное свойство, что и у оргазма, со всеми их душами все и происходит – это и есть ДУЙ – итоговая вершина, что лишь и возможна в человеческих отношениях – длится секунду – вибраторное посланье в действии – однако не так оно и таинственно, это молниеносно любовь и сочувствие. Сходно же у нас, кто творит безумную ночь до упора (четырехсторонние половые оргии, трехдневные разговоры, непрерываемые трансконтинентальные поездки), случается та мгновенная угрюмость, что объявляет о нужде поспать – напоминает нам, что все это возможно остановить – больше того напоминает нам, что миг неухватим, он уже миновал, и если поспим, сумеем призвать его снова, смешав его с неограниченными иными прекрасными сочетаньями – перетасуем старые каталожные карточки души в слабоумном галлюцинированном сне – И вот у людей в кафетерии такой вид, но лишь до того, как собраны их шляпы и вещи, потому что угрюмость – еще и сигнал, какой они друг другу отправляют, нечто вроде «Спокойной Ночи Дамы» или, быть может, внутренняя сердечная учтивость. Что за друг станет открыто щериться в лица своим друзьям, когда пора угрюмо собирать пальто и нагибаться, чтоб уходить? Значит, это знак «Вот мы выходим из-за стола, что обещал так много – это наше погребенье печального». Угрюмость пропадает, как только кто-то что-то говорит, и они направляются к двери – хохоча, отбрасывают они эхо на колготу людского их бедствия – они уходят прочь по улице в новом воздухе, предоставленном миром.

Ах безумные сердца всех нас.

Человек, читающий газету перед большой зеленой дверью, – вроде араба в городской одежде, фетровая шляпа, галстук-бабочка, клетчатые брюки из шотландки, как у Али Хана, волосы у него черные, выпирают по бокам из-под шляпы – Он сидит полулицом к кафетерию (где ждем мы, египтяне) под этой чертовой двадцатифутовой дверью, что, похоже, вот-вот откроется за ним, и зеленая чудовищная пятифутовая рука высунется, обернется вокруг его стула и втащит его внутрь, огромная дверь снова захлопнется, и никто не заметит. (А по обе стороны огромной двери по зеленому столбу!) Внутри человека этого догола разденут и унизят – но на самом деле обрадуют – он грустно потряхивает газете головой – читая, нервно двигает ногой вверх и вниз – он оттопыривает нижнюю губу, глубоко весь в чтении – но держит газету он так, вертикально сложенной, и вот сгибает ее, как женщинку, следя за напечатанным, что видно: разум его вообще-то балдеет – и ждет он чего-то другого. Большая зеленая дверь держится, как ягненок, жертвуемый солнцу на морской заре над ним, и у него крылышки.

Громадное витринное стекло в этом белом кафетерии холодным ноябрьским вечером в Нью-Йорке смотрит на улицу (Шестую авеню), но внутри у него неоновые трубчатые огни отражаются в окне и в свою очередь освещают стены японского садика, которые, следовательно, тоже отражаются и висят на улице вместе с трубчатыми неонками (и другими штуками, освещенными и отраженными, вроде неохватной этой двадцатифутовой зеленой двери с ее красным и белым знаком «выход», отраженным возле портьер слева, зеркальной колонны глубоко изнутри, смутно белых водопроводных труб, а сверху всего по правую руку и знаков, что в окне низки и выглядывают, которые гласят «Вегетарианское блюдо 60¢», «Рыбные котлеты со спагетти, хлебом и маслом» (без цены) и тоже отражаются и висят, но лишь низенько на тротуаре, потому что к тому ж они практически напротив) – так, что великая колгота Нью-Йорка ночью с машинами и таксомоторами, и людьми, спешащими мимо, и «Центром развлечений», «Книжным магазином», «Одеждой Лео», «Печатью» и «Хамбургером Уорда», и всё, ноябрьски ясное и темное, усеяно этими просвечивающими висящими неонами, японскими стенками, дверью, знаками «выход» —

Но давайте рассмотрим поближе. Усеяно и пронизано и затемнено и подрано и призрачно и, конечно, будто калейдоскоп на калейдоскопе, но поверх этой блескучей улицы затемненные или буроосвещенные окна полуночлежек Шестой авеню и битых кукольных лавок и чернопыльных слесарных мастерских, и Бюро Найма Уолдорфского Кафетерия закрыто, красные неоны через окна на другом конце – Дальше всего во тьме фокус всей этой человечьей колготы: немытое окно на четвертом этаже со шторкой, не задернутой больше чем на фут, но такой уж тонюсенькой, бурым грязным кружевам или муслиновой занавеске (и вот еще и свет погас!!) не удается скрыть тень железной кровати. Вот раз сошло с зеркальной колонны, вдруг проявилось до конца по всей своей длине, потому что вниманье мое привлеклось действительным окном, а отраженная колонна лишь едва касалась края окна, я этого не знал. Поразительней всего теперь эта отраженная зеркальная колонна, висящая на улице, что одновременно отражает трубчатый неон, настоящий внутри, а не воображаемый снаружи, а также отражает части стены, о которых я не упоминал, они не японские, а в красную и зеленую клетку. В тех окнах наверху огней больше нет, я вам скажу, что́ произошло: какой-нибудь старик допил свою последнюю кварту пива и лег спать – либо так, либо проголодался, ему хотелось голод заспать, а не тратить пятьдесят пять центов на рыбные котлеты в «Автомате» – или же старая шлюха свалилась, плача, на постель тьмы – либо они увидели, что я заметил окно четвертого этажа через дорогу в глуби безумной городской ночи – либо теперь, когда свет погашен, им меня видно лучше сквозь все эти смятенья отраженного света (я теперь знаю, что паранойя – это виденье того, что происходит, а психоз – галлюцинированное виденье того, что происходит, что паранойя есть реальность, что паранойя есть содержимое вещей, что паранойя никогда не удовлетворяется). Другие знаки, оконные, отражаются вот так:

(поднесите к нему зеркало)

и через дурачества эти вспышками проносятся машины, и жопы пешеходов спешат мимо холодной вспышкой, когда желтые таксомоторы, вспышка – ярко-желтый мазок, когда люди, вспышка запоминается и человечья (рука, сумка, ноша, пальто, сверток холстов, тусклое, над ним парящие белые лица) – Когда машина, вспышка темна и сияет, и пялишься в нее ради всех признаков вспышек, иногда видишь лишь мягкие щелчки, входящее и исходящее свеченье от неоновых огней, переплетенных на улице – и белую линию посреди Шестой авеню, и лишь малейший намек на кусок мусора в канаве через дорогу, если только не напоминанье о самой канаве, не глядя, но только впитывая, пока пялишься, а люди проходят, и ты знаешь, что они такое (два тексасца! Я так и знал! И два негра! Так и знал!) битый серый купе вспышкой насквозь с таким видом, будто из Массачусетса (рьяные канадцы приезжают ебаться в отелях Нью-Йорка) – вот задом наперед буквы «Горячий шоколад вкусно» смещают свою глубину, когда глаза у меня округляются – они танцуют – сквозь них я знаю город, да и Вселенную – Вот теперь и наконец-то прямо рядом с этой частью витринного стекла, куда я пялился полчаса, вглядываясь в область шести дюймов между шторами и окном – зеркало с боковой стены, которое отражает все, что происходит справа от меня на улице, фактически тем местам, что я даже не вижу, поэтому пялясь в свою «вспыхалку», я вдруг увидел, как из угла моего глаза выехало такси и просто так никуда и не приехало, взяло и исчезло – оно двигалось справа в действительности, в отражении слева, а я наблюдал вспышку действительно едущих вправо машин и таксомоторов – В том шестидюймовом пространстве еще и люди есть, соблюдают те же законы движения и отражения, только не с такого огромного расстояния, потому что они ближе к плоскому стеклу, а точнее к чудодейному зерцалу, и не отброшены на дороге, появляющейся издали. Наблюдаю эту «вспыхалку», и тут появилась машина и встала прямо в ней, то есть видно очень сияющее новое крыло (затмевая, к примеру, белую полосу посреди дороги) и в том крыле, которое круглое, те чокнутые маленькие образы вещей и света, что видны на круглых сиячках (как все равно что у тебя нос огромнеет, когда приглядишься поближе) те образочки, но для меня слишком мелкие, чтоб можно было издалека наблюдать их в деталях, играют – а играют они лишь потому, что вспыхивает красный неон, и всякий раз, как он загорается, я вижу их больше, нежели когда нет, – и в действительности главный неоновый чокнутый образ играет на серебряном ободе передней фары «олдзмобила-88» (это я уже поглядел и вижу), пока тот вспыхивает и гаснет красным, и я слышу поверх лязга и сонливости столовской посуды (и шелеста крутящихся дверей с хлопающими резинками) и стонущих голосов, я слышу поверх этого слабые клаксоны и движущиеся спешки города, и у меня великое бессмертное мегаполисное в-городе чувство, в которое я впервые врубился (и все мы) во младенчестве… шмяк в сердце сияющих блесков.

Бродя подземками, я вижу негритянского кошака, он в обычной серой фетровой шляпе, но темно-синей, или же лиловатой, рубашке с белыми сверкающими типа-перламутровыми пуговицами – сером пиджаке от костюма акульей кожи поверх – но в коричневых брюках, черных ботинках, темно-синих обычных носках с одной полосой и габардиновом широком пальто, коротком и битом, с нижнекраями, распущенными дождем – везет бурый бумажный сверток – лицо (он спит) большого мощного бойца, угрюмое, толстогубое (толстая африкская губа) но странно толстенькое милое лицо – темная бурокожа – большие руки болтаются, ногти у него розовые (не белые) и испачканы от трудовой работы – Похож на Джо Луиса, только такого Джо Луиса, кто не знал ничего, кроме леденяще холодных утр харлемской зимы, когда старые чернобичи бесконечно битее старика Коди Помрея алкашного Денвера проходят мимо в шерстяных шапочках, натянутых на уши без каких-либо видов на какое бы то ни было будущее, разве что грязные снега ниже нуля – Вид его дик, испуган, едва ль не в слезах, когда он просыпается, подремав, и глядит через проход на краснолицего белого человека в очках и в серой одежде с большим красным рубином на пальце, словно бы мужчина этот хотел убить конкретно его… (фактически у мужчины глаза закрыты, он резинку жует). Вот кошак увидел меня и смотрит на меня с каким-то рассветающим простым интересом, но тут же снова впадает в сон (люди на него и раньше смотрели).

Кошак этот едет с работы в Куинзе, где, несомненно, есть проволочная ограда, и он везет с собой какую-то тряпку и едет с непокрытой головой. Вот его большая харлемская шляпа снова на нем (я сказал обыкновенная? В нее вделана эта чумовая харлемская острота, что взносит до вершин, это восточная шляпа, тысячи кошаков на улице). Он меня к тому же наводит на мысли о странном негритянском клохтанье или полосканье в голосе, что сопровождает странно смиренное шутовское положение Американского Негра, и оно ему самому нужно и хочется из-за в первую голову кроткой святости, как у Мышкина, смешанной с первобытным гневом у них в крови. Выходя, он прошел-ковылял наружу, с бока на бок, пощелкивая, ленивый, полусонный: «Ты чё делаешь? Чё ты делаешь?» типа, и он, казалось, мне говорил – Черт, вот и нет его, свалил, я его люблю.

Но теперь давайте рассмотрим тех американских дурней, кто хочет стать большими рыгунами и ездить подземкой в накрахмаленных белых воротничках (О Джи-Джей, твоя бездна?) и в «деловой» одежде, и однако же ей-богу смеются они и охотно пыжатся перед своими друзьями, совсем как счастливые Коди, Лео, Чарли Биссоннетты времени – вот этот вот мелкий предприниматель, на самом деле парень хороший, это я могу определить по его умоляющему хохотку – такому, что давится и говорит: «О да, и не говори, я тебя в тот раз любил!» И горе! горе! мне, я теперь вижу, что он калека – левая стопа – и лицо его теперь есть лицо серьезного хмурящегося рьяного инвалида, может, как лик того чудовища на доске с колесиками с Лэример-стрит, который, должно быть, обернулся крупно и рьяно со своих исподов, когда увидел его, молодого Коди, как тот шел, стуча-мячом, вдоль по улице из школы в скосе трагических утраченных предвечерий, давно уж отошедших от памяти любви, что есть секрет Америки – утрачен и он, этот подземочный инвалид, в складках своих же толстых встопорщенных шейных мышц, как у мужчины – несет конверт бумажной папки – болтая с высоким парнем помоложе в очках, которым восхищается и к кому подается, разумеется, с любовью старшего ко младшему, а особенно человека больного к здоровому тупочелу, как повсюду.

Ближе к дому, в Джамейке, по-прежнему бродя, славное окно пекарни: вишневый пирог с маленьким круглым отверстием посередине показать глазированные вишенки – то же у всех прочих пирогов с корочкой, включая с фаршем, яблоком – фруктовые пироги с вишнями, орехами, глазированными ананасами, сидящими в воздетых картонных чашечках – изумительные тортики с заварным кремом, с золотыми лунами – припудренные слоеные с лимонной начинкой – маленькие сверх-особые печеньки двух оттенков – также двуцветные шоколадные глазури на круглых красивых шоколадных тортах с посыпкой бурыми крошками вокруг донных краев и прелестными распущенными конструкциями самой глазури – сделаны лопатками пекаря – Жирные восхитительно вкусные яблочно-ананасные тортики, что похожи на увеличенные издания тортиков из «Автомата», комковатая глазурь с блеском – Все смотрят – Дикие драные кокосовые пирожные с вишенкой в середине… как чумовые седины.

Очерки дерева на фоне серых дождливых сумерек —

Я содрогнулся от радости, завидя тортик с розовой глазурью сверху, весь распущенный, с красною вишней в середине, бока вокруг все покрыты шоколадной крошкой!

Но через дорогу унылый приход. На газоне перед ним две двадцатифутовые елки – здание того причудливо бледного оранжевого кирпича, цвета блевоты, кошачьей тошнотины – расфранчено в английском стиле, или саксонском, с крепостными бастионами над входом, дубовой дверью, но бледно-бурой, не темной, с тремя маленькими застекленными окошками сверху для красоты и одним посередине в целях смотреть, кто входит – с каждой стороны серой бетонной рамы всего этого с резным старошрифтовым словом Приход там веселенькие английские лампы Чарлза Дикенза – затем два маленьких узких окошка-щели где-то в фут шириной, четыре фута вниз – в основаньи этого скукоженного входа подвальное окошко за каким-то бетонным защитным поребриком (безымянным, чокнутым, как кустарники рождественской елки перед пригородной адвокатской конторой и маленькими проволочными оградками вокруг кустиков, формы:

все чокнутое, бесполезное, поддерживается однофутовой высоты оградными столбиками, сделанными из железа, но вид такой, будто приклеены, с петлею сверху

с поребриком для разделенья этого, поднятия или подчеркиванья поднятия от тротуара, и есть что-то такое, чего никогда не использовать или понять никому, кроме неисправимых сидельцев вроде меня и Коди) —

Над замковыми бастионами и готическими окнами приходского фасада кирпичный щипец с обычным американским окном, на котором жалюзи, над ним серый бетонный крест, похожий на стойки, какие видишь вокруг военных мемориалов в парках на Юге и как кресты на главных конторах кладбищ. В сумерках в приходе горят теплые густые оранжевые огни. Совсем, разумеется, не похоже на Прустов Собор Комбре, где камень двигался эксцентричными волнами, сам собор огромный отражатель света «снаружи» —

$ $ $ $ $ $ $ $ $ $

Бедные одинокие старушки Лоуэлла, что выходят из пятерочки-десяточки с зонтиками, раскрытыми к дождю, но на вид такие испуганные и в таком искреннем беспокойстве, не тревоге тайно улыбающихся горничных под дождем, у которых хорошие ноги, на каких только скакать, у старушек ноги рояльные, им надо ковылять и переваливаться, куда надо – и все равно говорят о своих дочерях посреди этого своего беспокойства.

Мимо люди идут. Большой чубастый ирландец в пальто из верблюжьей шерсти с поясом, неуклюже ковыляет, распустив губы в некой гнетущей мысли и так, будто в его громадной сухой земле дождь не идет —

Толстая старуха, необычайно-нагруженная не только зонтиками и дождевиком, но под низом выпирает беременно скрытыми защищенными свертками, что торчат до того далеко, что ей трудно не пихать ими людей на тротуаре, и когда влезает в автобус, это создаст крупные хлопоты для бедных людей, кто теперь, в своих собственных районах города, направляется к автобусу, об этом и не подозревая —

Хитрованская маленькая богатая еврейская дамочка в шубке вздымает зонтик, цепляющий глаз, до того он дорогой и сделанный (красный на коричневом) до того красиво, рассекая с эдакой уверенной, ноги колесом, жопацкой раскачкой, что отличает ее от прочих дам, крестьянка великой высокой цивилизации с шикарными квартирами, с волосатым мужем Аароном, который торгует высокими финансами с серьезностью и шерстистой медлительностью обезьяны, она направляется домой с пакетом, и дождь, как прочее, ее совсем не мает —

Ирландский джентльмен, весь туго укутанный в темный зеленоскользкий плащ, воротник задран, туг у его распущенного подбородка, шляпа, зонтика нет, немножко тревожен, перемещаясь эдак медленно к своей цели, и затерялся в мыслях о работе или жене, или, ей-богу, чем угодно, включая чувства гомосексуальной порчи, или что коммунисты втайне управляют его жизнью в этот вот миг мыслеволнами из машины, проецирующей из подлодки в пяти милях от берега, может, оператор телетайпа в Ю. П.[3] так думает, идучи вдоль Шестой авеню, чье название сменилось на Авеню Америк несколько лет назад к его полному отвращению, а он идет себе, окруженный всею ночью темного дождя в сем моменте времени, который он занимает белым испуганным взглядом на что-то на дне тротуара (что не есть я) —

Молодой темноволосый пухлый прыщавый парень лет тридцати, в синей суконной куртке, из Бруклина, который тратит воскресные дни, читая хахачки («Матт-с-Джеффом») и слушая по радио матчи с мячиками, рассекая с работы экспедитором в конторе возле «Нью-Йоркера» на 45-й улице и думая, ни с того ни с сего, что он забыл новый ключ от гаража, который сегодня же днем и сделал, забыл на столе у диспетчера в пустом голубом свете, но теперь вот дождь, и он идет дальше домой, и его тоже окружает дождливая ночь и реки Хадсон и Восточная, но толковать его можно лишь в понятиях его гаражных ключей (в данный момент) —

– Ирвин Гарден, Нардин, кажется, вот они прошли порознь —

– Странная старая чокнутая дама не из города, что ковыляет так, словно за дровами вышла на двор фермы, с которой идет, или шла, до того, как переехала в квартиру наверху в деревянном жилом многоквартирнике в Нью-Брансуике, со спутницей своей ищет, где бы поесть, ноги у нее в таких вот полукаблучных старушечьих черных туфлях очень устали, и до того устали, что она отстает от спутницы (сходной с ней, но не такой эксцентричной либо невыразимо индивидуальной и трагической старухи) и видит кафетерий этот, орет: «Вот где поесть можно», спутница отвечает: «Это же просто кафетерий, а в таких местах еда ужасна, Джордж мне велел всегда держаться маленьких ресторанчиков» – «Но тут же таких нету!» (и, вполне естественно, они на Шестой авеню, а рестораны тут по большей части в боковых улочках, те, где белые скатерти и т. д., хотя они на такие рестораны наткнутся, если помаются под дождем еще шесть кварталов к окрестностям «Радио-Града») – И вот они решают, или то есть Спутница решает, что «Кафетерия Стюарта» нет нигде, и моя эксцентричная старушка в курчавых сединах и с огромными низковисящими принадлежностями, что касаются мостовой, то есть зонтиком, свертками, несомыми низко-болтающимися и чуть не подаваемыми снизу с вялого синевенного мраморного белого старуша́чьего дорогого чокнутого пальца, и с низкою кромкой ее огроменного старуша́чьего пальто, сшитого, похоже, так, чтобы напоминало толстый саван, под которым прятать атомную бомбу посреди взлетного поля на рассвете, чтоб никто не определил, на что она похожа – эта несчастная чокнутая старушка, как мои тетушки, из Уинчендона, Мэн, и т. д., из глухомани, что выходят, раззявившись из лесу ночи поглядеть на великий блескучий Нью-Йорк, а сами до того неотесанные существа времени и земли, что в Нью-Йорке совершенно теряются, не теряют своего чащобного вида, страдают на ровных тротуарах бетона от тех же боли и неловкости, и женской Гея-подобной маеты и экстатических мук, от чего страдали и в сосновошишечных рядах под паутинными лунами Нью-Хэмпшира или даже (да где угодно) Миннесоты – и тем самым и впрямь обречены, как в этом случае, никогда не только не отыскать ресторан, что будет вопиюще символизировать им Нью-Йорк, чтоб они могли вернуться домой и рассказать достославную историю в подробностях у окошка кладовки, маленького, что смотрит на поленницу и одну арктическую звезду – они вообще никакого ресторана не найдут и окажутся в итоге в большой битой греческой обжорке шесть футов на десять, поскольку ноги их сдадут совсем, и они капитулируют перед чем-то в Нью-Йорке таким, чего им и в голову не придет принимать в Уинчендоне или Фёргэс-Фоллз, и никогда они не расскажут эту позорную историю без истинного ощущенья лесного сестринства вообще в несуществующем проклятущем этом Нью-Йорке.

Что же касается молодых женщин, я не могу на них смотреть, если не срываю с них одежды одну за другой, включая эту последнюю девушку (с ее Ма), на которой зеленая бандана, и с миленьким личиком и в длинном новомодном пальто, и на низких каблуках, идет, вольно швыряя бедра свои, словно они хлопают, и не столько в них владенья собой, сколько юность ее бы указывала, а большое пальто скрывает линии ее фигуры, но я прикидываю, что пизда у нее сладкая, к ней добираешься через кружевные трусики, и будет она что надо. Это почти все, что я могу сказать почти обо всех девушках, и единственная дальнейшая тонкость – их пёзды и годится.

Идучи за Ли Коницем, знаменитым джазовым альтистом, по улице, и даже не знаю, зачем – увидел его поначалу в том баре на северовосточном углу 49-й и Шестой авеню, который в старом в натуре здании, которого никто никогда не замечает, поскольку оно образует гальку на ранте ботинка громадно высокого человека, которые есть «Здание Эр-си-эй» – Я заметил его лишь как-то на днях, пока стоял перед «Хауардом Джонсоном» и ел рожок, или вернее там было чересчур людно, чтоб я сумел раздобыть себе рожок, поэтому я просто стоял и при этом думал: «Нью-Йорк так громаден, что никакой разницы б не было ни для чьей жопы, существуй это здание и будь оно старым» – Ли, который б не стал со мной разговаривать, даже знай он меня, был в баре (из которого я делал множество телефонозвонков), дожидаясь большеглазо, когда появится его друг, и потому я ждал на углу, чтоб подумать, и вскоре увидел, как Ли выходит со своим другом, что появился, и тот был Арнолдом Фишкином, басистом у Тристано – два маленьких еврейских жопацких парняги, они на самом деле таковы, когда рассекают по улице, и Кониц в той манере, какая напориста, и я сказал себе: «Он сам себе с усам, хоть и балдеет, а „Апрель в Париже“ у него от зубов отскакивает, как будто мелодия эта – комната, где он живет и выходит в полночь из нее, надев пальто» – (но я не слышал его уже далеко не одну неделю) – Оба они в толпах действительно очень маленькие, Фишкин пять-футов-три или вроде, а Кониц пять-шесть или около того – рассекают, и я, значит, следом, и они сворачивают на запад на 48-й, поэтому я перехожу дорогу, временно сбит с толку сперва вывеской крупной меблированной комнаты с кухонными удобствами и ванной в битой разновидности скрытого многоквартирника фигак в самой что ни есть пизде среднегорода, но как я могу там жить или даже быть, как Ли Кониц, рассекаючи по всему свету мужчин и женщин, когда отец мой на смертном своем одре велел мне заботиться о матери (таковы мои мысли) – и куда, по-вашему, они заходят, как не в «Мэнни», музыкальный магазин хипстеров и Симфонического Сида, но который, однако, в сей момент (и странно связан с ощущением, что у меня было, пока я ждал Коница, оглядывая большие здания, дабы увидеть, как атлантические облака надувает от моря, и понимая, что море больше даже Нью-Йорка, и вот там-то я и должен быть) забит целой командой моряков, очевидно, в магазине затем, чтобы купить снаряженье для здоровенного китобойного умпапа военно-морского оркестра! И Коница совершенно никто из них не узнает, хотя Дэнни Ричмен-подобные хозяева знают Ли настолько хорошо, что не говорят ему, как сказал бы я: «Ты где сегодня играешь, великий гений?» – они говорят: «Когда едешь?» будучи уже в курсе его дорожных планов – Ли покупает язычки или подобное в коробке, почти, хоть и не вполне большой для альта (и уже упакованной и его ждущей) и затем они с Фишкином заруливают за угол (покуда я следую за ними через море толп) в таинственный мраморный вестибюль больших конторских зданий и линяют прямо наверх пешком, и фактически целая кучка хиповых на вид парней двигает сделать то же самое (избегая лифтов) а я изучаю доску выяснить, что за хипеж у них на втором этаже или третьем (без лифта) этаже, но ничего, в общем, тайна не раскрывается, хоть я все равно утверждаю, что там наверняка музыкальная школа, и это было типично для моей потерянности и одинокости, я обхожу вокруг, одетый, как бич, с задрипанным конвертом, никакие Фишкины со мной не пойдут, если я только не пьян, и трачу время, глядя на неистовые огни Таймз-сквер (огромный нынешний монтаж «Quo Vadis»[4], что высится почти что до крыши Отеля «Астор», синесветная женщина привязана к колу, что выше ее головы в синесветных орлиных гнездах и неонах, сжигающих живописную картину Рима, где есть восемнадцативековые многоквартирники Питтзбёрга, вполне георгианские, а также греческие Парфеноны, «МГМ представляет» на белых неонках, затем огромные «QUO VADIS» вспыхивают, сначала обычным, затем бегущим, затем мигает, затем дрожит, затем в апогее бежит-мигает-дрожит, словно кончает) и знак этот больше, чем «ДЕСЯТЬ ВЫСОКИХ МУЖЧИН» по соседству, который достаточно велик и самый здоровенный, что я раньше видел до «QUO VADIS», а я одинок и мелок во всем этом, спокойной ночи.

Грустный парк осени, исход субботнего дня – листва уже такая сухая, что вообще трещит везде, и маленькая девочка в зеленой вязаной шапочке давит листья о проволочную ограду, а потом пытается через них перебраться – также мамаши в убывающем свете, усаживают деток своих на качельные сиденья из серого железа и толкают их с суровой и исполнительной игривостью – Маленький мальчик в красной лесорубской рубашке нагибается попить воды из сухого бетонного фонтанчика – в голых унылых ветвях бьется флаг – лососевы, вот какого цвета части неба – дети на качелях задирают ноги в воздух, матери говорят «Уиии» – мусорная проволочная корзина полуполна сухой, сухой листвы – лужица вчерашнего вечернего дождя лежит в гравии; сегодня будет холодно, ясно, зима близко, и кто станет тогда призрачно бродить по опустелому парку?

Осенью 1950-го, когда я столько сидел на траве, по три бомбы в день, думая все время о несчастливости, однажды ночью я действительно тщательно и в улете послушал «Блюз» Джорджа Хэнди (у Вики его портрет на стене висел вместе с моим и Чарли Паркера, ум, рука и я, сердце, сказала она), но чтоб действительно затащиться, и я нашел, что это крупный насмешливый звук и в особенности радость боповой середины с Херби Стюардом отвергаются ради эдакой современной или скорее садомазохистической модерновости, под Ч я сумел увидеть, что Хэнди жертвует радостью, какая существовала естественно в сердце его, ради мраков и отчаяний, и великих разочарованных смертей, смертельной утраты эго, последнего признания себя – казалось, музыка говорила: «Еще осталось кое-что, к чему тебе можно приникать, и вот это, я предполагала, должно тебя утешить – ха ха – но ты такого даже не поймешь – хотя у нас в душах есть радость (боповая интерлюдия), мы всего лишь засранцы, и все сдохнем, и говно жрать в могилах будем, и уже вот умираем». Вполне мощный базар!

Чем больше и больше я думал о Коди, хотел сказать ему: «Как вдруг я помню закат, когда мой отец вез меня и своего кореша Старину Майка Фортье, и еще, думаю, молодой Майк, мой кореш, тоже там был, в своем старом „плимуте“ 34-го года, в Нэшуа, Н. Х.[5], на встречу с циркачом, с которым они в покер играли, может, то был У. К. Филдз! летом, на моем отце была соломенная шляпа, что с определенными типами лиц, скажем, Джимми Фоксса, совершенно исчезла из американской жизни, а я заметил и никогда больше не забуду некий дом у края дороги, фермерский или, точнее, дом мозолистопалого персонажа из лесов, какие должны встречаться у вас на Западе, у кого всегда по два, по три корда дров сложено на дворе, и он, может, субботними вечерами ездит в городок в своем „эссексе“, чей задок употребляет на груз дров, чтобы купить себе воскресных смешилок, такая вот мешанина самопальная, а не дом, и мысли мои бежали дальше именно о том, что я говорю теперь, восемнадцать лет спустя; грезя это, а также про большое всеобъемлющее событие тонущего солнца, особенно когда оно показалось закатным и золотым, и все такое, в траве, как вдруг Старина Майк закурил трубку и пыхнул, и этот незабываемый невыразимо густой запах пропитал всю машину, они ж продолжали болтать как ни в чем не бывало: запах, который я вспомнил снова только сегодня вечером, никак не меньше, нежели крупный мужик тычет коротенькими и толстыми пальцами в чашку трубки обыкновеннейшим днем в 1933-м, когда, вероятно, ты, лет семи или шести, исполнял любое из бессчетных видений, что были у меня про тебя в Денвере во все возрасты – запах, какой не столько был неким табаком, но подымался, как джинн, из факта, что Старина Майк имел отношенье к его зачатию. Запах был самим Майком, отцом моего кореша, большим любимцем безумной банды, что была у моего отца (все они с женами, детьми, домами, совсем как ты), которые, бывало, подкрадывались один к другому, помню, я сидел в гостиной, слушая старого до-Бэзил-Ратбоуновского Шёрлока Хоумза по радио с отцом и сестрицей, как вдруг в кухне вижу человека, что подкрадывается, как индеец, а за ним двенадцать человек крадутся из кухонной двери, и это сюрпризная вечеринка, от которой все жилье трясется (маленький укрытый розами домик, на самом деле и без балды, рядом с хлипкой бакалейной лавкой, на Уэст-стрит, Лоуэлл) до зари, Большой Майк был ведущим маньяком всей банды или же, то есть, самым большим и душевным матерщинником, шокировал даже пронзительных дам сего исключительного франко-канадского буйного безумноклуба, в то время как другой сумасброд (Монетт) был на самом деле главным индейским подкрадуном и орателем, думаю, фактически, надевал женскую одежду и верещал, как Финистра, но так или иначе, в то же время Старина Майк был и самым серьезным, трезвым, спокойным и созерцательным по иным временам, и курил трубку эдак вот, когда восемнадцать лет назад память внушилась мне теми же силами, что нынче одержимо принуждают меня вспоминать. Когда мужчина пыхает трубкой, глаза у него пучатся над курительной чашкой в пространство, у него, кажется, неприятности с пазухами и все подобные большие взрослые крушенья и глубокие архитектурные неудачи, какие, с другой стороны, никак не могли б существовать, если б мужчина не был столпом силы, и у него бы не было громадного брюха, чтоб это выдерживать; я видел, как мистер Фортье взирал на меня поверх своей трубки теми же выпученными глазами, когда я полу-на-цыпочках ходил мимо его „берлоги“ в доме у Фортье, вечно опасаясь нарушить уединение такого громадного отца, у него десятеро детей было, трехсотфунтовая жена и вы уж поверьте: шестнадцатикомнатный дом с несколькими старушками-приживалками вдали, где-то в утробе, дом, с сопутствующим погребом, такой громадный, до того невероятный, что я с тех пор грежу, будто это корабль, плывущий в Бостон и Гренландию по каналу, не богатый дом или пасторский особняк, или еще что-то, просто старое новоанглийское чудище, которое он купил, скажем, за десять тысяч долларов фигак в самой середке диких кэнацких многоквартирников Сэлем-стрит, вечно опасался, что он увидит, как я прохожу, и тогда мне придется что-нибудь говорить, а это у меня никогда не выходило без усилия столь мучительного и личного для чего-то затерянного во мне, что я, бывало, отваливал, схватившись за свой свитер и костеря себя… но теперь вот он сидел со мною рядом, отечески, у меня не было причины бояться, хотя, я ж говорю, я всегда ощущал, что ему старик мой нравится, а не я, что нечто отделяло меня от тех свойств в моем старике, отчего он любил имя Дулуоз, и это „нечто“ для меня потеряно было навсегда, я его никогда не верну, даже чтобы изучить, и фактически я понял, что все это здоровенная моя паранойя (даже тогда, понимаешь!). О Господи смилуйся над нашими душами – и трубочный дым вдруг стал исполненьем факта, что этот неимоверный отец и теперь, и раньше всегда меня принимал, тем самым, вслед за вчерашними событиями… одиночеством… тем (как говорит Пруст Боже его благослови) „невыразимо восхитительным“ ощущеньем этого воспоминания – ибо чем старше воспоминанья, тем они, как вино, редкостнее, покуда не находишь действительно старое воспоминание, из младенчества, не установленное, часто пробуемое, но совершенно новехонькое! на вкус оно будет лучше, чем бренди „Наполеон“, на который, должно быть, пялился и сам Стендаль… бреясь перед теми наполеоновскими пушками…»

Пригородная городская «Лавка еды», унылей которой во мрачной ночи Джамейки нет – «Лавка еды ДОСТОИНСТВО» написано зеленым неоном (зелеоном) в окне, «ДОСТОИНСТВО» то есть, а «Лавка еды» оранжевым – и чего это ради? – Берешь свой талончик, как в кафетерии при входе, штука эта крутится и звенит. Пол всех оттенков бурого и желтого «галечного» мрамора с маленькими тонкими металлическими линейками, разделяющими разные секции; покрыт грязными салфетками (из металлических ящичков на стойке), сигаретными пачками, скопленьями опилок, нанесенных из-за стойки – Две девушки типа официанток, что вошли только что, оживляют его, конечно, и наводят меня на мысли о Хартфорде, хотя выгляжу я безумным с бородой, рубашками – Что так уныло – сама Джамейка; во-вторых, холодная грустная субботняя полночь; никто никого не знает, даже как в «Райкерзе» на 23-й улице, пригородные города суть центры обширных жилых районов, до того больших, что не-городские жители и помыслить не в состоянии – тут люди живут во многих, многих милях друг от друга, Джамейку проезжают лишь транспортной системой – Тебе выдают кофе, нетронутый со сливками, сливок всегда слишком много – Далее темнолицые типы в пальто вдруг заговаривают с раздатчиком за стойкой об игре в Коламбии (как будто они президенты братства со златыми власами) – Непостижимо спокойные стрелочники с Лонг-Айлендской железной дороги (Л.-А. Ж. Д.) – Снаружи я вижу из ночи лишь зеленые неоновые часы, гласящие «ЧАСОВАЯ БОЛЬНИЦА» вокруг времени, которое красным – Высокий худой мальчишка, вроде капельдинера, зашел за кофе и гамбургером – теперь домой идет, театр закрыт (а даже приготовить себе не может в собственной кухоньке), идет домой по холодной пригородной улице с ветром и сухой листвой и темнотою —

Место это унылей любого «Рикерза» и, конечно, любой обжорки, поскольку его нечем определить – как описать эту столешницу, эту мраморную фанеру с металлическим кантом?

А, нахуй, пойду домой думать в темноте.

Первую парту на Фиби-авеню – первую бурую парту – поставили у стены в комнате, служившей столовой, только когда у нас были гости – мебель еще была исчеркана мелом под низом, это мы с Нин и Жераром сделали – Бурая, фактически красного дерева темнота этого моего первого кабинета – и этот первый рабочий стол – окно было слева, кружева, смотрело на миссис Куинн —

В цвету ль были ее вишневые деревца или нет, в комнате этой было буро – когда у моего отца случался в ней ревматизм, от простыней его больничного ложа она становилась серой – ныне это «невыразимо восхитительное» старое воспоминанье, как старый портвейн – ничто в Калифорнии с ним не сравнится. Я впервые катнул свои стекляшки на зазубренном дереве его рабочего стола – именно тогда у меня возник замысел гонок, они извивчиво гонялись у меня перед глазами – то был серый день – весь замысел «Бегов», должно быть, явился мне, будто (как прямо сейчас, а не с 1948-го) такое столь-редкое переживание, когда видишь, как богатство всей моей жизни проплывает в ощутимом мотыльковоподобном облаке, тучке, которую я в действительности вижу, и она, я думаю, эльфийска и полагается, на самом деле, моей кельтской крови – поступает лишь мгновеньями полного вдохновенья…. В жизни своей я исчисляю их, вероятно, меньше пяти – по меньшей мере, на этом уровне —

Следом за теми первыми полосками результатов скачек, зелеными – «Бега» были невыразимо связаны с мастурбацией, какими и полагается быть таким вот Неотступным Воспоминаньям.

Собор Св. Патрика: самое поразительное из окон, а я не ждал поразительности в столь поздний час – верхнее переднее слева – одинокое льдистое сгущенно-синее с мазками жарко розового – мелкие синенькие дырочки – выписано неизмеримо синими чернилами, noir comme bleu, иссиня-черными, я собирался сказать три Апостола, но там только два, третья щель не фигура, это три обдисковленные фигуры в треть, почти как дыры во льду катка – но с целым зимним болотом воды, полной мягких красителей и полуночи – ни у какого неба нет цвета этого стекла, а уж небеса я знаю – все прочие окна здесь тускнеют, кроме вот этого – Оно смотрит на Восток, должно быть, удивительно завтра с утра – смотрит на Восток, как мое бедное больничное окно – Господи, я карябал гимны тебе – другие окна густеют, буреют, таятся, улучшаются с возрастом света, словно вино с возрастом Времени – Нимб вокруг головы первой фигуры остается ярким и сияющим в ныне общей полночной синеве окна – нимб второй фигуры скромнее – это окно утаено и у него почти такой же цвет, как и у окон на полпути-рубеже лестницы в старых викторианских домах – тоже сокрытых – Лишь теперь начинаю я замечать зелень – Похожее тройное окно за и над алтарем теперь ушло в ночь – но не тут. Св. Иоанн Креститель меньше этого, но, думаю, святей из-за воскресного утра у канадцев в 5:30, словно Мари-Луиз – Вот окно темнеет, чтобы стать в тон великим преображениям снаружи, отражая их внутрь к этим коленопреклоненным, что терпеть не могут обычного сиянья жизни в своих заплесневелых созерцаньях и виноватых тревогах – Люди теперь ходят в церковь за муками совести – Ах, французский торговец страховками вон там (из Сентралвилля) – vraiment[6] из Форест-Хиллза – слева от меня Пэт О’Браен постарше в темном, едва ль не поповском костюме – вцепился истово в молитвенник, закрывает глаза с рвеньем под стать – О громадная скорбь!

Алтарь Св. Иосифа справа от меня симфония в буром – бурые облаченья с традиционным препоясывающим вервием, мерцающие бурые стойки свечей – бурая исповедальня назади в роящихся безымянных церковных тенях, где старики ларингитно шепчут тебе в ухо, с густым вином, портвейново красной бархатной шторой и где-то поп ест виноград – Рядом ошивается любопытная молодая женщина в ондатровой шубке, свечи зажигает – Что у нее за терки со Св. Иосифом? – он, у кого теперь сдержанная гипсовая физиономия, держа бесплотное дитя с ножками и личиком слишком уж маленькими, а тельцем слишком кукольным, прижимается щекой к нарисованным кудрям, поддерживает на весу легонько у бурой груди своей Сына, не напряженною, но довольно-таки приветственной рукой, глядя вниз в свечи, му́ка, стопа мира, все ангелы и календари, и шпильные алтари у него за спиной, очи долу к таинству, коего сам еще не дорубил, он согласится, веря, что несчастный Св. Иосиф был глиною в руце Господней (статуей), смиренный самопризнающий правдивый Святой – безо всех этих тщеславных неистовизмов Франциска, Святого без славы, вины, достиженья или обаянья – скромно суровый и сдержанный призрак в Аркадах Христианского Мира – он, кто знал пустынные звезды и плевал с Волхвами в глубине амбара – устроитель яслей, старый сезонник-святой сеновалов и верблюжьих троп – Старуха в черном пальто и с седыми волосами (Ma Tante[7] Жюстин) пуляет необходимое действо, монетку, в свечную концессию, и Иосиф привечает это неухватимым незаметным знаком статуй —

Теперь мое святое синее окно, то, что подобно окну на 94–21, какое заставляло меня так часто думать, будто на сортировках есть зловещий синий свет, который можно увидеть только с полпути по лестнице в коридоре, когда в действительности оно, окно, принимает лишь обычный уличный фонарь на углу, что на одной линии с сортировкой и дает чернильно-синие оттенки, вроде того апокалиптично-конце-светного синего света, света подземных звезд, мы все видели в тоннелях, особенно тоннелях подземки – то окно, как внезапно вот я слышу хор молитв в утлом бормотанье, повторяющем стоны уполномоченного просителя либо наверху, либо так далеко спереди, что чувствам моим непостижимо, как некоторые расстояния на Западе – я только и вижу, что пять разрозненных обыкновенных дам, лишь две из них рядышком, и не может быть, что это они творят сию призрачную молитву – Это новена в кишках самой церкви, она затворена в камне и каждую ночь в это время выпускается колдунскими молитвами какого-нибудь старого крючконосого ленточного ярыжки, который действует, как палочка лозоходца вдобавок извлечь нутряной звук из церквоизогнутого шикагского камня (я только что заметил, что мраморные квадраты на полу также разделяются металлическими кантами, как в «Лавке еды ДОСТОИНСТВО» вчера вечером) – Новена тишь-потишке звучит вот так: му́ка в руках, поддельство, страх стона, а значит, общий совместный бубнеж, который разбирается со стенаньем, когда подымается массово в сих каменных арках, что построены и вылеплены так, чтобы преобразовывать докучливые бормотанья в скорбноликие стоны – Вдали за морем сидений и континентом алтаря, средь готических дыр и отверстий, я вижу парад стиснуторуких, и одного порхающего легонького вранооблаченного мальчика-попа, который разворачивается пасть на колени и учтиво кашляет – Там тоже вижу я проблески, словно костры Ганнибалова лагеря по всем равнинам Рима – С ночью окно это теперь помертвело, горе последнему нимбу, не казалось, что это возможно – Ведущий голос новены – словно женский – может ли такое быть? Передо мной на коленях стоит кроткая маленькая женщина в черном суконном пальто и дешевом меховом воротнике, с черным беретом, обычные волосы, молится, как дамы, ненавязчивые невыпендрежные дамы Лоуэлла, особенно французские, живущие над «Королевским театром», какие ждут, покуда мужья домой с работы не вернутся в субботу вечером из Мэнчестера, с оттудова за серыми лесами, где ворона грает —

Много лет назад в церкви, что была совсем как эта, но меньше, святей, почитаемей сердцами, я пришел с сотнями маленьких мальчиков, сознающих смерть, из Приходской школы Св. Иосифа (церковь всегда наполняла нас знаньем мрака и ужаса похорон, даже если мы научились примирять себя со стыдом и печалью исповеди, упражнений в конфирмации, чем не) – Мы покружили в упорядоченном ужасе, а также скуке под великими арками, какие не были так высоки, как тут, однако кажутся той же высоты, и от которых зависела длиннейшая лампадная веревка, что я когда-либо испытывал – есть такие, что в действительности такой длины тут, но только в глаза не бросаются по сторонам и поддерживают незначительные боковые лампы, невыразительных очертаний, вроде круглых хлебниц с боковинами япских фонариков и восьмидисковыми доньями, сияющими (ароматное мерцанье) – Та, что в Св. Иоанне была главною лампадой всей церкви, неохватной люстрою дома Божьего, больше люстры у кого угодно, включая дом Городской Ратуши – Всегда такая вот девушка в церкви: невыносимо хорошенькая, невыносимо чистенькая, таскает невыносимо хрусткую и шуршащую упаковку, невыносимо стильная и в веселеньких, но не диких красках – у этой белый шелковый платок, хорошо текучее и зеленое пальто – и невыносимо резкие чистые высокие каблуки – но я вечно думаю: «Ты слишком невыносима ни для чего – малейшее либо величайшее тут любовь или дом действительного умирающего Бога – Куда идешь ты, куколка ванны? в Чистилище отмыть поболе – в ад аккуратно гореть – в небеса за снегом – в церковь добавить свежего снежка к снегу души твоей? – Грешила ль ты? возможно ли? За белым ли снегом церковной почтенности пришла ты?» Но это расточительные рассужденья – Теперь в Мехико или Сан-Хуан-Летране я знаю церкви, где маленькие босоногие девочки в тряпье стоят на коленях в пыли – а вот в Лоуэлле, напротив, увидишь в церкви хрустко-чистую, она повсюду, не знаю, чего она себе замышляет, кого пытается отогнать (меня, наверное) – рассужденье —

Бах! великий бам загончика скамей в эхоистой церкви – он звучит грустным ружьем вечности, из которого палят во имя смертного несовершенства – коварный священник правит обряд, чтобы посмотреть, как подействует – он насмехается над теми, кто боится попробовать так бахнуть – и исчезает на саванных ногах разорвать курицу на nappes[8] в пасторском доме с кляксо-выплесками вина и шуточкой о великом Папе-сифилитике, которого втиснули в гроб, а он и слова против церкви не вымолвил – Американский флаг и безымянный чокнутый флаг Стайнберга висят сверху – спереди же, Пасха 1950-го, я освещал парад с Сэрой и «Юнайтед Пресс» – Жизнь моя – О громадные начинающиеся столпы оснований, куда удобно упираться коленями – О мраморные донья каменных небес – Здесь, в Св. Патрике у них резиновые подстилки для колен, никакого замученного дерева. Педоватый телевизионный танцор в белой водолазке и спортивном пиджаке рассекает вдоль по проходу – Но это мне напоминает, все эти женщины, без разбору рассеянные вечером по церкви, о Лоуэлле, и как они заглатывали поповский хер в этой своей покорности, что призывает меня прекратить и познать «страх Божий», а они любят похороны, я же нет; они любят воск, любят затхлое нутро и потроха чертовых алтарей —

Мужчины тут конские жопы – И вот наконец окно настолько наружу, что донное стекло отражает буро огни, которые только что зажглись для неотвратимой службы.

Эти стеклянные окна преломляют и НОЧЬ, ибо теперь я не вижу ничего, кроме богатых смутных припоминаний того, чем в сумерках был Рембрандтов бочонок эля в Дублинском салуне, когда Джойс был молод, намек до того смутный, что люди в темной комнате будто одеты в фосфоресцирующие ободья и все втянуты в какую-то драму, столь трагическую, что свет дневной ее не осветит – лишь внутренний свет ночи – «Какая святая и благочестивая мысль! Посему принес за умерших умилостивительную жертву, да разрешатся от греха» – из Маккавеев[9]. Поп говорит: теперь он цитирует чепуху Макартура про Старого Солдата – мешая теологические истины с сегодняшними заголовками, тыры-пыры, теперь я выхожу, устал, в собственные мысли, и мне некуда идти, только свою дорогу отыскивать.

Хипстер, суп, хлеба не брал, поскольку так привычно худ, что не способен его впитать – только суп – высокий, худой, темные длинные волосы почти фигою на затылке – хладнокровно размешивает суп, пробует на горячо, бросает окрест презрительный взгляд, начинает – по-прежнему дуя – одет в (вот уже глубоко погрузился в еду, ему только немного супу и нужно) четкого кроя костюм с лацканами, желтая спортивная рубашка без галстука – очки в роговой оправе, усики – его любопытство слабо прикрыто изощренным упорным взглядом, производится искоса, пмаете – Напротив него сидел парень, он холодно бросает взгляд ему в лицо, тот не смотрит, и он изучает его немного дольше, холодно – застольные манеры безупречны – вот его привлекает развернутая газета парня вверх тормашками на столе – быстро поглядывает через подкладное плечо отметить источники шума и голосов – утирается салфеткой, элегантно обеими руками – вот закуривает сигарету, когда зашел сюда, бросил мятую пачку (презрительно) на стол, прежде чем снять большое хипстерское зимнее синее пальто – вот он закончил, просто заходил сюда поесть, немного согреться, надевает его, идет – копаясь в карманах брюк тем безымянным жестом, что бывает у мужчин в пальто, когда они копаются так вот – глянцевитые волосы – к Восьмой авеню.

Вот ровно на его место, не зная, кто там сидел прежде, бедная потерянная его история, садится хорошенькая брюнетка с фиолетовыми глазами и текучим лиловым длинным пальто – снимает его, как стриптизерка, вешает на крючок (спиной к нему) и принимается есть с жалким изящным голодом свое горячее блюдо – глубоко задумавшись, пока жует – в миленьком маленьком беленьком воротничке, накинутом на черный материал и с тремя подвесками, жемчужины; прелестный рот; она только что элегантно высморкалась в салфетку; у нее частные личные печальные манеры, по крайней мере внешне, коими она являет собственное формальное существование самой себе, а равно и учтивым общественным наблюдателям в кафетерии, кого она себе воображает, иначе к чему притворство, хоть оно и подлинно. Она откусила кусочек с вилки и ТОГДА и как же дунет она! облизнула ее бочок легким украдчивым движеньем наслажденья, глаза ее метнулись вверх, не заметил ли кто – по мере того, как голод ее утишается, она теряет интерес к наружным манерам, ест быстрее, у нее печальней, персональней задумчивости над собою перед общим ободом и осознаньем ее пизды, что у нее в подоле, когда она сидит —

Она мне разбивает сердце, совсем как Х. и все мои женщины разбивали мне сердце (лишь глядя на нее) – вот почему женщины для меня непрактичны – Теперь, пока говорю я эти великие суровости, она поворачивается и смотрит на уходящего флотского офицера с неприкрытым кокетливым интересом, но тот не откликнулся, лишь взмахнул шинелью своей, как Аннаполисом или же саваном и вышел, а она все равно смотрела, словно б ради любых девушек, наблюдающих, как она в мужика врубается, словно бы она была в ШЖВС[10], либо шуточки отпускала о нехватке «наличных» мужчин, покуда все время хорошие мужчины, вроде меня, подглядывают себе в души вот так вот втихаря ха ха – Напротив нее сидит уродина; моей девушке скучно, она отводит взгляд, отвлеченно оправляет себе прическу – В носе у ней есть интересная маленькая кривизна, подчеркивающая пухлый кончик грушевидных ее скул и общую индейскую меланхолию или семитскую женскость – пальцы ее длинны, длинны и крайне тонки и ломки, и я спорить готов, холодны – теплое сердце, тут никаких сомнений – Вот, закончив, она прохлаждается далее, озираясь, встряхивает головой посмотреть, кашляет, трогает себя за подбородок, витает, словно б на хую и так же, как на солнышке охорашивается – с маленьким алчным птичьим вниманьем ко всему, к особым женско-понимаемым вещам – однако вдруг ни с того ни с сего утопает в печали, глядя в зеркало, на себя и также просто в пространство – но вот опомнилась, мечется головою кругом разглядеть людей, пары, женщин и мужчин (всегда интересуется исключительно мужскою повадкой с большим пальто и гордостью в ветреном входе и женским принятием этого, и шиком этого в кафетерии с птичьими достоинствами и знаньями и своими собственными прихорашиваньями, пока мужчина с самодовольною улыбкой грезит в собственной своей грезе о себе) и далее она осознает в этот самый миг глянец слоновокостного латекса столешницы с ее бессчетными микроскопическими царапинками, но на самом деле она думает о том, чего мне никогда не узнать, поскольку я был в Соборе, пока то, о чем она думает, вероятно, имело место. Для девушки она задерживается надолго – ждет? – замерзла? – грустно, одиноко? – Я не могу ей помочь, я обречен на эти вселенские бдительности – и блядь-другую – С опущенною головою невыразимая чистота видна у нее на лице, как у юной Принцессы Маргарет Роуз, и красота, раскосоглазая юная девичья красота со свежестью щек и вверх-устремляющих розо-сияющих уст – она читает библиотечную книгу! и вздыхает! – свежесть, что сходит с губ ее, непорочно сжимается и аурой расходится от нежности ее шеи под самым ухом от хрупкого белого ломкого восприимчивого прохладного чела, кое никогда не познает диких потов, лишь прохладные бусины радости – читая, она ласкает складочки, что сбегают с ее носа ко рту по каждой стороне, вдвойне примененными кончиками пальцев, и она по-настоящему врубается в свое лицо и красоту так же, как и я – переворачивает страницы мизинцем, таким длинным, смехотворно отставленным – книга из «Современной библиотеки»! – следовательно, она, вероятно, не тупая машинисточка с книгой-месяца, а, может, хиповая юная интеллектуалка из Бруклина, ждет, пока ее не подберет Терри Гиббз и не отвезет в «Птичий край». Она б растаяла передо мной через две минуты, я могу это определить, глядя на нее. Вот к ней подсаживается большая кошмарная еврейская пара средних лет – как вторгшиеся аммониты. Вот она пошла – красиво, с простотою. Мне больше не хочется плакать и умирать, рвать себя от того, что я вижу, как она уходит, потому что все вот так вот уходит от меня – девушки, виденья, что угодно, просто точно так же и навсегда, и я принимаю потерянность навечно.

Мне принадлежит всё, потому что я беден.

У меня rêves[11], на кровати на крыльце многоквартирного третьего этажа, и в любой миг могу я перевернуться, погубить равновесие изъеденного крыльца и рухнуть вниз со всей конструкцией, либо перевернуться и выпасть из постели сквозь чахлые поручни – Это крыльцо меня убивает – оно как Муди-стрит над крыльцом «Текстильной столовки» – Многоквартирка, О горе, посреди лесов с Филиппиновойнами, а также «Дрейкэтом» – Майк и Жаннетт, и Рита по преимуществу там – Я болею, оттого и постель, как у Маргарет Коул в сне болею-на-крыльце-но-сперва-история – леса эти зелены и принадлежат той вверх-внизной холмистой чахлой деревеньке у озер, что напоминает холм «Хорэса Манна» и п/х «Дорчестер» у его подножья.

А днем ранее невероятно волнующий совершенный сон – Мне велели отыскать путь обратно к Кингзбриджской Больнице – начал с (из того же призрачного Потакетвилля две недели назад вымахали небоскребы Лоуэлл-центра) горы Вернон или Крофорд-стрит, на холмистой части, что ведет к соснам подобья «Северного Лоуэлла» – и Дорога стала одной из тех новехоньких намасленных песчаных дорог, что идут мимо всяких мест, холмов, где я немного грезо-скользил, а в действительности три года назад по-настоящему-катался на колесах – сквозь такие леса, мимо едет несколько «американских» машин, прямиком ведя к Больнице, где стены, двери (то же место три недели назад разбомблено артиллерией) и то же место, где пациенты перешучивались со мною в большой палате всякими затейливыми шуточками и креслами-каталками, вихревыми ваннами (и тот сон про артиллерию, мы начали в больнице, но переместились кпереди, в ночь, Макартур, бум, вражеская земля и город, но вернулись). Эта «Гарднерова» песчаная дорога идет среди лесов, где (возле песчаной отмели) моя Ма и я когда-то переехали в многоквартирник и на хилое крыльцо, похожее на Майково – среди лесов, где также есть холмы, что начинаются в Нагорьях Бладуорта и идут до самых до громаднейших горок Гардинера, Мэн, через закаты и Севера, что длятся еще дальше до Гренландии водоразборных колонок, через каналы, а канал это то, что Фортье и мы дома в Гершоме, но также и в Сэйлеме сплавляли в Бостон, призрачный канал, отнюдь не скучный, да и как бы то ни было большой дом, вроде цоколя Лоуэллской средней школы, Сэйлемского цоколя, квартир театра «Парамаунт» (на Таймз-сквер), такой обширный и солнечный, и единственная большая с высоким потолком богатая стеклянистая-на-полу громадная комната на одного, с которой приходилось мириться Коди в сне прошлой ночью перед нашим с ним рандеву с сенсуалистами, у которых были девушки, трава, и из мексиканской квартиры (Медельин) та скатерть (та пушистая мягкая постель и мягкий стол, что за радость их припоминать! черт! —).

Этот филиппинский лес вокруг дома Майка тот же самый, что и во сне с большим двором «Хорэса Манна», и он в точности как участок Больницы, бледно-зеленый, предвечерне зеленый (Ах тот расслабон у Кингзбриджа! вот и говорите о своих Туро и Камарильо), сон об усадьбе на западном берегу Майк-вперед реки Хадсон, деревьях Версаля – в котором был Герцог Грингас, а потом настоящие перемещения пехоты, а однажды росчисть в джунглях со снайперами и соломой – Филиппины сиречь Майковы леса, я думаю, на другом уровне, чем леса Озерного вида Чета Васки, также Северные Сентрал-Сити, и, может, даже пологие холмы Айовая с легавыми и стволами, и связаны с другой частью западного берега Хадсона в краснокирпичье – Больничные вихревые шуточки, как приколы жестокой иглы садистских врачей в Японской войне и фактически в самой Японии, когда в темных сумерках я увидел того япского мальчишку в холодной лондонской шляпе – О обширные аркады того Лондона! с моим отцом! и ночи с ливерпулской бандой. Тони Беро был с Герцогом Грингасом.

Сенсуалистами были Ричмен и тот парень с Гленнона, возле которого я жил, где имели место поджоги матрасов, 40-я улица за большой высокой Таймз-сквер, где я всегда отыскиваю себе зрелище на блескучем углу яблочных пирожков, зрелище внутри и всегда Бруклинское (с высоким обалденным балконом), я его достигаю посредством Линноликого бурокирпичника, оставляя за собой печальные горести Нэшуа, где мой отец либо одноног, либо сам Луиз в усеченном доме, и Нэшуа как Эсбёри-Парк и городки Нин и Пола на Юге (из-за одной Главной улицы), где недавно у меня был роман с девушкой и выдал грабли в костровую ночь – страна эта безымянно уходит назад через северолеса Васки и Кинга, и зубчатого Колорадо, наверное, можно было бы сказать той чертовой трагической темной водоразборной колонке у подножья холма, где чистят картошку, О Раб!

И Бетезда, ранняя ночь, что я провел, думая о своей СУДЬБЕ, до чего невозможно мне умереть (с утратою, то есть), из-за навигацких карт, надо-сделатей, ВЕРХОВНОЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ, а снаружи еще и дождь; было первое, не второе отделение, когда позволил себе думать в понятьях судьбы, очевидно, потому, что вскоре я выписывался и возвращался на торговый флот – осознавая Мэриленд, мэрилендский лес в ночи, дождь по Глухомани, зашел в ванную покурить и подумать, ровно как недавно в Кингзбридже ходил срать и размышлять – Стало быть, позже я стал осознавать сморщенные сигаретные пачки и Артура Годфри на солнечном крыльце (кое было раньше чокнутей сосновым люком), словно действительно зависший пациент, покуда парень не сказал: «Петушья погода» чтоб поменять мне представленья – что в Нэшуа или Кингстоне Главная улица, маломальчики Америки врубаются в городки, проще некуда, у Лоуэлла есть районы, боро у Нью-Йорка.

О тот сон о Коди, вчера ночью тот был весь внимателен, как на самом деле никогда или же лишь очень редко – в костюме, костюмы всегда на нем выглядят новыми, волосы дикие и кустистые, не потому что невычесываемы, а их ерошили при питье кофе, в воодушевленье трепотни-в-барах широкой чокнутой темной и пыльной нью-йоркской ночи – Вот мы на тротуаре, вроде парижского тротуара из сна кино-театра-Бьюферд-парка, прощаемся с сегментом или группой, а потом вместе направляемся к еще более поздним, еще чумовее вечеринкам – я и говорю, вроде Эррола Флинна и Брюса Кэбоу, но уж гораздо битей и страньше, на самом деле не таким простым и менее непостижимым. До чего ж трагичны были тротуары – по заказу Жюльена, когда он во сне вернулся или возвращался из мертвых в квартирном доме с лифтом, и его мать, милая, белоликая, в кои-то веки желает со мной поговорить, трагедия, стало быть, в самом тротуаре спереди. Фактически, Коди и я были где-то поблизости, что похоже на Шеридан-сквер (чайная греза про ФБР), быть может, Дени Блё одним из тех солнце-кошенных дней у Ника, когда он вернулся из Бразилии в реальной жизни, но на самом деле новая Шеридан-сквер, что мне в последнее время является (откуда все эти посланья?), которая, думаю, связана с Дэнни Ричменом, но связана положительно (с печальными греческими обжорками, в которые я врубался в 1939-м) с девушкой – той бледной милой девушкой, что лежала, словно огромная мягкая устрица (Бев Уотсон) на тахте после бессловесного соглашения, что она разоблачится и отдаст себя моей руке, хотя к тому времени колгота сдвинулась с Шеридан-сквер в дом в Мэне или Лоуэлле. Дальше мы с Коди в темном коридоре сенсуалистов; заваривалась вечеринка; я договаривался насчет девушек; Коди, впервые, следовал за мной и давал мне все делать самому. В других снах, когда я еду в Сан-Франсиско повидаться с ним, и мы спускаемся с могучих холмов на машине, однажды он выпал из машины в одной из своих попыток показать трюки езды, я раздраженно прикрыл глаза умереть, но он чудесным манером запрыгнул обратно в машину и выправил ее – в Сан-Франсиско я следую за ним, либо один подымаюсь по длинным вавилонским лестницам (и на пароме тоже), что как лестница на Валтасаровом пиру в «Нетерпимости» Д. У. Гриффита, чтобы найти девчонок за перевалом и вниз к бассейну, маленькая милая итальянская группа, которой я так больше и не нашел у ся в снах, но, думаю, уже повстречал и потерял недавно в реальной жизни – Вот сидели там Коди и я – я смотрел в скатерть – думая: «Я устал, мы слишком много чего делаем, надо мне сбежать от Коди, чтоб хоть как-то отдохнуть, но теперь он следует за мной, мне это никогда не удастся». Мы улетели по Ч и пялимся на дикие узоры скатерти, которые к тому же дорогие сердцу знакомые клетчатые узоры обжорки под вентиляторами на потолке оклахомских придорожных таверн, а также и как скатерть Мехико. Самое главное, Коди сдался и следовал не за мной, а за кем угодно милым, хорошим и добрым на свете, как если б умер и пришел ко мне повидаться до своего отъезда, черт бы драл, в вечность. Таков был сон вчера ночью. И Коди давал остальным разговаривать, в кои-то веки был улыбчивым и смущенным слушателем, как Ирвин или все, кого ни возьми – Он сказал что-то: «Я вернусь лишь ненадолго, но пока я тут, ты должен обо мне заботиться, понимаешь? – тебе надо следить, чтоб мне не становилось одиноко, я никого в этом твоем кафетерии на Четвертой улице или Бауэри не знаю. Даже не хожу в то высокобалконное кино на Ви-сквер, Бруклин слишком безумен, Эльки сбивают меня с толку, каналы, маленькие белые домики, суда к востоку или западу, и эта водоразборная колонка у подножия холма, где ты чистишь картошку, я со всем этим ничего общего не имею – Я в твоих руках целиком и полностью, как ты был во Фриско, когда я запрыгнул обратно в машину, что шла на полной скорости – Я хочу встречаться с людьми и дефками – отведи меня к белой, к мягкой, что была у тебя на тахте – О это холодный темный город, чувак». Мы говорили и курили с сенсуалистами. Однажды мне был сон, что шла вечеринка в унылом домике, стоявшем на отшибе на свалке-пустыре по другую сторону от Бруклинского моста, старый кирпичный дом восемнадцатого века со складом и щипцами, а внутри гудела оргия, негры-моряки, Ирвин Гарден, девушка стояла на коленях, как вдруг Бруклинский мост загорелся, а этим людям было все равно, только диким буржуа, что бегали по Мосту, рискуя жизнью с собаками подмышками. Этого Коди не понимал; он понимал только Фриско и взмывающие чумовые белодомные холмы, где некогда жил мой отец и отверг меня, в тот раз, когда я сказал буу! у него в погребе, как я тогда думал, призраку, а то были всего-навсего мистер и миссис Старье, а он играл с парнягами, которых я знал раньше, в краснокирпичном переулке между «Б. Ф. Китом» и Складом на Бридж-стрит, Лоуэлл, Масс. Стало быть, я не только заботился о понимании Коди, но и оберегал его от ужасов, которые он, в отличие от меня, не умел впитать. Да, он был странен, детск, и словно б, как я и говорю, уже умер или был иначе изувечен в С.-Ф. и явился повидать меня перед каким-то печальным путешествием, из которого ему не судьба была возвратиться – значит, естественно, я этим воспользовался, приложил силы и устроил лучшую балёху с сенсуалистами, то был некий темный двусмысленный провал, но мы с Коди вскочили и все сделали. Этот сон шел за тем, что был про Крофорд-стрит в Лоуэлле и Кингзбриджскую Больницу, словно заменяя его по особым причинам, когда я решил поспать еще. В следующий раз, когда мне приснится Коди, а такие сны редки, я его отмечу: теперь же пусть единственный другой вспоминабельный сон о Коди, что был у меня, послужит нашим прирастающим целям – это будет тогда полный Коди —

Неразделимо сплетенно с Джо, дружбаном моего детства, случилось у меня мгновенное виденье многооконного деревянного дома-клетки по Третьей авеню, а также в сарае у Джо и у Жюльена в тюремном судне, связываясь с Коди, – но это произошло, когда я пожелал внять нашему обсужденью у сенсуалистов (я говорю сенсуалисты, потому что один из них был такой невыразимо чувственный педик от Гленнона, который разговаривал с тем молодым актером и мною, отчасти Рэнс-хипстер, а частью гораздо отчаянней, отчего-то герой для Коди) – когда я сказал по сути Коди: «Если тебя мое отношение беспокоит или в прошлом было к гомосексуальности, ты теперь не волнуйся, у меня новое отношение» (вечерина в Йельском клубе «Риц», куда я пошел с пацаном в кожаной куртке, на мне тоже такая была, а там сотни пацанов в кожаных куртках, а не большие миллионеры Клэнси в смокингах, и я заорал банде: «Бадди Ван Будер?», считая, что там Бадди Ван Будер, а они лишь улыбнулись, хладнокровные, и все там курили марихуану, стеная новое десятилетье в единой чумовой толпе) «– не только эта вечеринка, но и другое, что меня тоже печалит, хоть я фундаментально против в принципе и потому, что мне это не нравится – но прикинь, как странно и чарующе, что я теперь это понимаю, и фактически у Джозефин был блондин-amant[12], чувак —» Далее с Денвером: там над дощатым забором сияла карикатурная луна, дикая толпа с мороженым из аптечного магаза на углу, несколько Резервуар-Холмная хилость, а потом эти неимоверные потасовочные бары, куда мы с Коди удалялись трепливо поболтать – очевидно, в моих ранних снах о Коди то были бары, а не Ч-притоны сенсуалистов, которые я себе рисовал – будто б Коди и я были строительные рабочие, а не транжиры, которые столько транжирят, что это становится принципом, и наконец философией, и наконец откровением – В том Денвере были элементы Большого Дылды Уошингтона и Нью-Орлинза, имелся странный Нью-Хейвенский пустырь с домом в три ряда, где я жил (возле трамвайной линии, у воды, где без счета мелких суденышек по пересохшим каналам, а люди празднуют вдоль променада, что смотрит на сухое море с ужасными раскисшими грязями и пауками, но вдали от берега начинаются под дождем громадные приливные волны и шторма, и морские битвы, вспыхивая Бах! в дождливом море) – и Нью-Орлинз, урожденный Флорида, в котором и МексГрад имеется, а я был в Мехико с Коди. Я грезил о Дейве Шёрмене серым студенческим днем в Мехико, что было фактически наполовину в студгородке Коламбии, где я проваливал занятия и много лет балдел, прогуливал уроки по точным наукам ради поездок по Эльке в неведомые верхние Нью-Йорки и мне не удавалось отдать честь флагу перед библиотекой с другими мальчишками, которые регулярно ели в подвалах, что были громадны, как подвалы Лоуэллской средней школы. Я знаю, это неправда, но мне кажется, Коди тем счастливым днем в Мехико с Шёрменом крал костюм. У меня до убожества мало снов о Коди – и это все?

Великий американский перекресток вроде тех, куда я сейчас пойду, найду на дороге к Коди, с Белой Башней на одном углу, забегаловкой (новой синей миленькой разновидности с женщиной владелицей-официанткой, говорит: «Давай пошли», – полупьяному чудаку) напротив, маленькая битая белая заправка «Мобилгаз» на другом углу (накрытая красным неоненным летящим красноконем, захламленная, белые поребрики изгвазданы, продается машина, вывеска гласит: «Полное обслуживание по сходу-развалу» и «Подтяжка тормозов», продается резина, пользованная, включая один громадный серовыкрашенный протектор от грузовика), уличный ларек с овощами и фруктами на другом (ледяной арбуз, огненно красный, даем пробовать).

Огни светофоров челночат это дикое неугомонное путешествие, машины нетерпеливо толкаются и даже бьются в колдобины возле канализаций, чтоб так и было, грузовые автофургоны, такси, большие грузачи все смешаны с машинами, четырехстороннее смятенье и гнев, а также автобусы, дудят, колесят, скачут мимо, исторгают выхлопы, автобусы рычат, скрежещут, останавливаясь, копясь, нахлынувши, случайные печальные пешеходы совершенно потеряны – дальше перекресток поинтересней? Хотя главным же образом это и есть, грустный белый загородный перекресток, открыто-просторный, оштукатуренный, как зданья на Арапэхоу-стрит в Кодином Денвере, это белизна открытого пространства, которая всегда расположена в точности на полпути между деревней и центром города, поэтому когда въезжаешь в новый город, вечно приходится пересекать снежные перекрестки, подобные этому – я видел здание, первоначально краснокирпичный одноэтажный склад, расположенное в точности на этом самом полпути между шоссейными трассами земли и густыми зданьями в центре города, и оно было выкрашено в белый, но не впрок, и краснокирпич просвечивал – создавая поразительный вид во всей чистой «горяче-собачьей» придорожной и мотельной белизне, и в этих безымянных районах США гравий фактически почти бел. Красный огонь светофора придает всему ощущенье дождя; зеленый сообщает ощущенье дали, снега, песка —

Я вдохновился, подумал, что отправлюсь на Побережье и по-любому без денег. Написал Коди письмо:

«Моя поездка во Фриско наконец чтобы побыть с тобой и поговорить с тобой и на самом деле быть со всем на 100 % на любое количество невыразимо восхитительных недель какого только пожелаешь; помимо даже этого, Джозефин хочет поехать, хочет пристегнуться, приключения и т. д. юной девушки врубающейся в дорогу, она возвращается через Бухо-Кашкин Бюст, Коло., за своей Сеструхой, конечно Джозефин желает сварганить 7 Ебок (что за ошибки батюшки сварганить 7 Ебок должно быть БУДЬ ЗДОРОВ ЕБЛЯ) и я говорил что она хочет ебаться и ебаться (ебаться и ебаться я собирался написать, но не стал 7 с большой буквы) она желала ебаться и ебаться или то есть ебаться и ебаться и сделала или скорее так и делала (все это в подражанье тебе, дурак ты) и или скорее так и делает, Ох да бога ради, вот фраза, Джозефин желает ебаться и ебаться и так и делала с Ирвином и со мной регулярно как часы и провела со мной 4 дня отсасывая и отсасываясь, Мак и девушка и я и всё и все кроме кухонной мойки, пик выходных я привел цветного гитариста и пианиста и цветную девку и все три женщины сняли с себя верх пока мы дули два часа я на боп-аккордном пьяно, новый Марти бил боп-чечетку, гитара бонгировала, а Мак ебал Дж. на кровати, затем я переключился на бонги и целый час у нас действительно были джунгли (как ты можешь себе представить) такое чувство носилось, и в конце концов вот он я со своим новехоньким ОКОНЧАТЕЛЬНЫМ бонговым или скорей на самом деле конговым битом и отрываю взгляд от своей работы которая всю группу приподымала (как в пророчестве того факта что мы с тобой могли бы стать великими джазовыми музыкантами среди джазовых музыкантов) (они вопили ДУЙ) и что же я вижу как не эту высокую смуглую девушку с длинным белым блескучим жемчужным ожерельем болтающимся меж черных сисек явно до самого черного пупка, заходит в комнату на топочущих черных ногах, глядит на меня, итакдалее. Коди ты, я полагаю, мой последний оставшийся полностью великий друган – не думаю что у меня когда-нибудь другой такой как ты будет ибо я может удалюсь в (как Свенсон) такую даль, или сойду с ума или стану чудиком – конечно где-то по пути закончу тем что буду трепаться с какой-нибудь девахой в черной ночи, как Луи-Фердинанд Селин, как те одинокие солдаты что возвращаются из Германии с шестифутовыми-на-десять-лет-себя-старше Изольдами войневестами и препираются с ними в тусклых комнатах над аптечными лавками, в барах, на церковных папертях зимой посреди ночи если ты понимаешь о чем я, я в том смысле что тускло, печально, на самом деле спаренно, зависше, как у Быка с Джун или бухой ляльки Джозефин конечно, но помимо всего этого, я не могу помыслить ни о ком и это включая Свенсона с кем я разговаривал вчера ночью и включая Ирвина Г. кто, несомненно величайший, просто насрать ему (как Раппапорту, также неимоверному), но разумеется не Хейз, Бык и т. д., всяк прочий кто знает сумму и сущность того что знаю я и чувствую и о чем плачу в тайном своем себе все время когда не ощущаю в себе сил, горести времени и личности, и могу следовательно на всех уровнях присвоить себе это до самого конца – тому кто знает и любит даже джаз как я, и врубается в него как я, кто был ГДЕ-ТО ТУТ и еще с горкой. Я совершенно твой друг, твой „любовник“, тот кто тебя любит и врубается в твое величье совершенно – у кого в уме призраки тебя (подумай что это значит, попробуй перевернуть, скажем, предполагая что все свои ощущения ты передал кому-то и задался вопросом что они об этом думают) (такое все и решает: в это письмо включен сон о тебе который был мне две, три ночи назад), предположим всякий раз когда ты слышал восхитительно оригинальный замысел или тебе дарили такой образ от которого разум поет ты незамедлительно шлепком переворачивал его словно новую конторскую папку на роликах проверить на ШТУКУ КОДИ, то есть, созвездие Коди, а потом на другом уровне проверял эмоционально словно бы замерить его количества обалденья которые ты бы в него привнес. Вчера ночью Свенсон так долго говорил о Жене что я вдруг осознал (невинно поинтересовался: „А Жене? учел ли Жене?“) что он не только разумеется учитывал Жене, каждую работу по сию пору опубликованную и по случаю сообщенья доставляемые ему людьми которые его знают, отчеты о каком-нибудь недавнем новом повороте в общем ощущенье Жене или о нападке (а причина почему у меня нет подробностей в том что я не слушал, я лишь грезил над значимостью что налагалась или налагается на контекст потому что главное на самом деле для меня было в его радуге) он даже знал в подробностях персонажей книг, имена великих мифологических французских педиков со дна Парижа, Фруфру, Мими, Ange Divine[13] и всей кучи, каждый нюанс, как мы знаем Бакла или Хака, знал их близко, смаковал их в длительнейшем и самом зависшем досуге безымянными днями в том доме что он ныне занимает один птушто тетка его умерла (и ты подумай!: он по ней скучает! „На поверхности я скорбел ровно положенное время, но тут скорей – скорее, знаешь – после, человек и ВПРЯМЬ осознает, мне просто очень жаль что я не был к ней добрей, вот и все, на самом деле“) (наконец, после целой минуты его взгляда выбиравшегося из скромного долу обратиться ко мне, лицо его заливается внезапным румянцем что кажется афиширует его взгляды мельком, извиваясь телом в одну сторону пока его роскошные громадные веки распахивались в другую, в моем направленье, дабы явить глазные яблоки в деянье закатывания с неописуемо завуаленной томностью, смешанной с робкими стыдами и восторгами всех мастей, словно б от предумышленных злых глубин, из долгих уединенных приготовлений о коих ни единый человек и мечтать бы не мог, что они возможны для ума, восхитительно жеманясь весь как большое милое дитя что читает Апокалипсис, обертывая себя вокруг дверей, тая, как Блум, больше всего похож на Леополда Блума в Грезе, этот его огромный выразительный и выдающийся нос кой есть индикатор всех его направлений и такдалее пальцев). Я врубаюсь в Свенсона, врубаюсь как ты когда-то, я врубаюсь в джаз, в 1000 вещей в Америке, даже в мусор в сорняках на пустыре, я все это помечаю себе, я знаю секреты; врубаюсь в Джойса и Пруста превыше Мелвилла и Селина, как ты; и я врубаюсь в тебя как мы вместе врубаемся в потерянность и факт что конечно же ничего никогда не добьешься кроме смерти; я лишь хотел сказать тебе до чего ты я считаю велик (в конечном счете). Поэтому выслушай же мою мольбу – пиши – дай знать открыт ли до сих пор тот чердак, на три, четыре недели что я там буду; дай мне наводку на что угодно что придет тебе в голову. Не отказывайся от меня, я потерялся – особенно с нее, у меня этим летом почти не было в себе жизни, это возвращенье (я думаю) и прямо сейчас, попросту с бодуна с прошлой ночи (Джозефин сделала индейку, Ирвин и я пригласили Свенсона, Дэнни Ричмена, Нардин, Персика Мартин (!) – которая вернулась и снова играет на гитаре и поет в Деревне народные песни и разошлась с Хейзом у которого „черная орхидея“ индейская девушка в МексГраде и опасается что она отыщет „аманту поблондинистей“ покуда он молит медиков об операциях, 40 других, Жюльен Лав со своей невестой и он тут же принялся ломать дорогие очки Джозефин швырками ему через плечо и она мстила око за око и даже больше притворялась как бы между прочим, но с ее собственным разрушеньем не его поэтому позже я прижал Жюльена может как раз из-за этого, но у него случилось нечто вроде припадка, косного дрожащего пучеглазого припадка и его пришлось выводить с хазы, Ирвин грозил мне пальцем, „Жюльен слаб, оставь его в покое“ как бы говоря что он больной мальчонка, не прижимай его, и тому подобное, и не продолжай потому что ты в любом случае врубаешься в Жюльена, фактически подозреваешь если угодно что на выходе он опрокинул большую вестибюльную настольную лампу и домохозяин наорал на Джозефин, ты все равно врубаешься в Жюльена и по-моему ему „хватило“, наверное —) с этой ночи, когда к тому же я улетел по Мексдряни с Дэнни Ричменом к Жюльену к Раппапорту к девчонкам вообще к итакдалее (и все время сознавая этот жуткий Ньюйоркит, это непрестанное пьянство и болтовню вечно на затхлой фатере даже не клевый, а пьяный, как когда ты там в последний раз был пытаясь устроить представление У. К. Филдза) (случайно вышло я с тех пор врубился в Лэрри Левински и он рассказал мне историй про Хака в 1933-м, ну не реальный ли это выбор?), пьяный и больше всего весь выставляющий себя напоказ как шайка чертовых дурней которые никак не могут повзрослеть и врубиться во что-либо кроме самих себя, я в том числе, мне нужны свежие ветра Калифорнии, я выезжаю сразу после Нового года – но с этой ночи, и ее бодуна, возвращаясь, я осознаю свою собственную личную трагедию, мой сон, то есть сама комната моя населена им ночью как призраком когда я сплю или просыпаюсь от череды беспокойных отчаянных образов, ловя себя на том что тасую каталожные карточки памяти или ума под партой, также осознавая трагедию, одиночество моей матери. У меня неотступное чувство что я скоро умру, только чувство, не реальное думаю желанье или „предчувствие“, мне так будто я поступил плохо, с собой хуже всего, выбрасываю в невероятном беспорядке моего существа что-то такое чего даже найти не могу, но оно вылетает вместе с отходами en masse[14], хоронится посреди этого, мне выпадает мельком время от времени. Меня так тошнит думать обо всех годах что я профукал, особенно о 1949-м после того как мы вернулись из Фриско вся эта Уотсония и Буавер и завис – да, теперь я знаю как понимать жизнь, я научился по-трудному, и т. д., за 14 лет стараний – но почему ж я истратил впустую 1949-й с ложным пониманьем и бичевскими оттягами вроде лестей Дж. Клэнси и т. д., почему профукал свой прекрасный МексГрад на паранойи, я б мог (как сегодня) выйти одетым как мне нравится, небрежно, четко, не крупный автор или даже крупный американец или турист или что угодно, просто выйти и смешаться с кошаками и узнать людей, по-настоящему интересных, как скажем круги вращающиеся вокруг той саманной хижины бара с кофе-мускатом-ромом куда нам приходилось прыгать через сточную канаву, разверстый надрез утерянного падшего озера ацтеков чтоб до него добраться – Вместо ж – Ох блять! никогда больше Коди! Я на самом деле тебя знаю, сам увидишь, конечно все прекрасно потому что я выиграл (видишь ли я этим летом почти проиграл, если б поехал в Мексику с Жюльеном а не переприпоминал бы свою душу в больнице (О что за всякое мое или что я б мог тебе рассказать о больнице! вот так литературы всего лишь из одного того месяца (помнишь письмо кресла-каталки?) для моей большой Одиссеевой конструкции персонального знания (это не считая объективных фрагментов моей жизни для изученья) – с Жюльеном, Мехико, пьяный, Джун умирает, я б мог уйти под воду, то есть, серьезно, в привычке умирать и взялся за это и может даже в могучем нутряном чувстве и ушел (и до сих пор ухожу, никогда раньше так со мной не было, мне от этого бухово) может даже сама привычка, мусор, от чистой нужды перевернуться пока я не пнул собаку. Но теперь я опять крупный морской капитан, впередсмотрящий – то есть, далекие глаза в сером утре, и я думаю о Фриско, думаю о том вечере когда в него прибуду, ш-ш, я крадусь по улице впитывая не только каждый из всех возможных аспектов все ощущенья вокруг себя но соотношу их с более ранними личными своими хожденьями на цыпочках вокруг возлюбленного и призрачного и вскорости станущего святым Фриско – неоны, безумные неоны, мягкие, мягкие ночи, тайные чоп-суи в воздухе и я знаю бар на Эмбаркадеро где оклендские мексы-хипстеры пьют и шибают с блядьми за 50¢, это возле рынков, я тебе никогда не рассказывал, но на цыпочках к твоему дому, врубаясь в улицу, врубаясь в доступные указанья на то что происходит у тебя в доме за квартал до него (на самом деле понимая в мириаде быстрых мыслей все что я ощущаю когда оно стоит передо мною и заряжяет все вокруг, в переносных нагрудных рубашкарманных блокнотках хлопающих), надвигаясь помаленьку к той точке где стучишь в дверь что будет в точности как те жаркие летние дни когда я бывало притворялся что умираю от жажды в пустыне но арабский вождь меня нашел и приютил в гостеприимстве своего шатра, и выставил передо мной стакан ледяной воды, но сказал „Выпьешь его только если сдашь свой форт и своих людей, и сделаешь это на коленях смиренно“ и я соглашаюсь, склонивши голову в неимоверной героической муке но видя стакан, росы туманного обода, лед позвякивает, и ринувшись к нему, поднимая его медленно к губам, запретный напиток, в тот миг действительно отхлебывая первый глоток и ценя саму воду играючи, уии, ух, ты меня понимаешь, вот как я постучу в твою дверь которая дверь не любая.

Джек

P. S. Дорогая Эвелин,

Я бы покорился немедля всякому твоему желанью, в том письме нескольких месяцев назад, выпади мне хоть полшанса – между больницей, неприятностями, необходимостью работать и зарабатывать $ и все хотят чтоб я напивался у меня не было представленья о том как вообще когда-нибудь доберусь до Фриско или же, невзирая на Кодино отчаянье касательно его одиночества на том уровне что ты упоминала, это для меня вообще возможно, мудро, целительно, и т. д. попробовать приехать любым старым способом; но теперь я собираюсь попробовать, фактически жалко что не попробовал тогда. Стало быть если Коди не рассказывает мне о своих ПОДЛИННЫХ неприятностях откуда мне это знать? Поверь, я страдаю точно так же как Коди от того что не вижу его хоть изредка – и приходится биться головой об общую пустоту когда я хочу кому-то что-то объяснить. В общем как бы там ни было Эвелин, надеюсь что по-прежнему желанен; я друг Коди, не бес его. А ты кстати не собираешься ли исчерпать все имена для детворы? Мы никогда не знаем куда направляемся.

Люблю, Джек. Д.»

2

По бильярдным Денвера во время Второй Мировой странного на вид мальчишку начали замечать персонажи, что часто захаживали в эти места днем и ночью, и даже случайные посетители, заглядывавшие поиграть в снукер после ужина, когда в атмосфере дыма и великого возбужденья все столы бывали заняты, и в переулке от задней двери одной такой бильярдной на Гленарм-стрит к задней двери другой проходил нескончаемый парад – мальчишку по имени Коди Помрей, сынка алкаша с Лэример-стрит. Откуда явился он, никто не знал, да и плевать поначалу. Герои постарше, иных поколений, омрачали собою стены бильярдных задолго до того, как там объявился Коди; памятные чудаки, великие акулы бильярда, даже убийцы, джазовые музыканты, разъездные торговцы, анонимные замерзшие бичи, что зимними ночами заходили посидеть часок у жара, и больше их никогда не видели, среди которых (и не вспомнит его никто, потому что никого там не было, кто любовно следил бы за большинством этих мальчонок, покуда те роились средь себя из года в год, и лишь случайно, но иногда призрачно узнавались лица, если они не строго местные персонажи из-за угла) был Коди Помрей-ст., кто в сезонно-скитальческой жизни своей, что обычно тратилась на шатанья по другим районам города, иногда как-то вваливался сюда и садился на ту же старую скамейку, которую впоследствии занимал его сын в отчаянных созерцаньях за жизнь.

Видали ль вы кого-нибудь похожего на Коди Помрея? – скажем, на уличном углу зимней ночью в Шикаго, а лучше Фарго, в любом мощно холодном городишке, молодого парня с костистым лицом, что выглядит так, будто его вжимали в железную решетку, чтобы получился этот упорный скалистый вид страданья, неколебимости, наконец, когда всматриваешься совсем пристально, счастливой чопорной веры в себя, с западными бачками и большими голубыми кокетливыми глазами старой девы и трепетными ресницами; маленький и мускулистый парняга такой, одет обычно в кожаную куртку, а если в костюме, то с жилетом, чтоб ему можно было воткнуть толстые деловые большие пальцы на место и улыбнуться улыбкою его дедов; кто ходит изо всех сил быстро, на пятках, говорит возбужденно и жестикулирует; бедный жалкий пацан на самом деле только что из исправительной школы и без денег, без матери, и если б вы увидели его мертвым на мостовой, а за ним бы стоял легавый, вы бы мимо прошли поскорей, молча. О жизнь, кто же это? Есть такие молодые люди, на кого смотришь, и кажется, будто им ничто не угрожает, может, просто из-за скандинавского лыжного свитера, ангелические они, вне угрозы; на Коди Помрее он тут же становится грязным краденым свитером, носимым в диких потах. Чему-то в его тигриной выдающейся вперед грубой лицекости можно было бы придать горестной меланхолии, если б только носил он поникшие усы (знаменитый боповый барабанщик, который в это время совсем походил на Коди, носил такие усы и, вероятно, по той же причине). Это лицо, что так подозрительно, так энергично запрокинуто, как у людей в паспорте или на полицейских снимках опознания, само по себе до того жестко, выглядит так, словно готово сделать нечто невыразимо бодрое, фактически настолько противоположность розовому мальчику, пьющему одну «колу» на рекламе скандинавского лыжного свитера, что перед кирпичной стеной, на которой говорится «Объявления не клеить» и слишком грязно для рекламки с розовым мальчиком, можете себе представить, как Коди стоит в грубой серой плоти, в наручниках между шерифами и Помощниками О. П.[15], и вам не придется спрашивать себя, кто тут виновник, а кто закон. Он вот так вот выглядел, и боже его благослови, выглядел он, как холливудский каскадер, который дерется на кулаках вместо героя, и у него такая отдаленная, яростная, анонимная злобность (мало что одиноче ее, и мы все это видели тысячу раз в тысяче дешевых киношек), что всяк начинает подозревать, потому что известно, в реальной нереальности герой себя так вести не станет. Если вы были мальчишкой и играли на свалках, Коди вы видели, всего чокнутого, возбужденного и полного ликующе-безумных сил, он хихикал с прыщавыми девчонками позади автомобильных крыл и сорняков, покуда какое-нибудь ПТУ не проглотит его драных блаженств и тот странный американский утюг, что позже применяется для лепки страдающего мужелика, теперь не приложится, чтоб разгладить и утолить долгую качкую спермяную неупорядоченность мальчишки. Тем не менее лицо великого героя – лицо, напоминающее тебе, что младенец выскакивает из великого ассирийского куста мужчины, не из глаза, уха или лба – лицо Симона Боливара, Роберта Э. Ли, молодого Уитмена, молодого Мелвилла, статуи в парке, грубое и свободное.

Явленье Коди Помрея в денверской бильярдной колготе в очень раннем возрасте было одиноким появлением мальчика на подмостках, что до гладкости истоптались сколькими-то битком набитыми десятилетиями, Кёртис-стрит и еще центр города; на сцене, которую украшало присутствие чемпионов, Пенсакольского Пацана, Уилли Хоппи, Летучей Мыши Мастерсона, который вновь проезжал через город, когда стал рефери, Малыша Рута, склонявшегося к удару в боковую лузу октябрьской ночью в 1927-м, Старого Быка Баллона, кто всегда рвал зеленку и расплачивался за нее, великих газетчиков, путешествовавших из Нью-Йорка в Сан-Франсиско, даже Желейный Рулетик Мортон, как известно, играл в пул в денверских салонах, чем зарабатывал на жизнь; и Теодор Драйзер, насколько мы знаем, задирал локоток в сигарном дыму, но были ль то цари-рестораторы в частных бильярдных комнатах клубов или же работяги с бурыми ручищами, только что с осеннего дакотского урожая, кто пулял по очереди за никель у Маленького Пита, все равно то была великая серьезная американская бильярдная ночь, и Коди явился на сцену, неся с собою оригинальный и погребальный ум свой, чтобы превратить бильярдную в штаб-квартиру обширнейшего воодушевленья ранних денверских дней своей жизни, став немного погодя постоянной задумчивой фигурой перед зеленым бархатом стола номер один, где замысловатые и чуть ли не метафизические щелчки и игра бильярдных шаров становились фоном для его мыслей; покуда позже вид красиво обратно-офранцуженного шара, подскакивающего в воздух после того, как залповый удар по другому шару прямо достиг цели, бам, когда он берет три мягких отскока и упокоивается на зеленом, стал уже не только фоном для дневных грез на весь день, планов и замыслов, но невыразимым постиженьем великого внутреннего радостного знания мира, что он начинал открывать у себя в душе. А ночью, поздно, когда бильярдные белеют и кричаще ярчают, а восемь столов вжаривают на полную катушку со всеми мальчишками и предпринимателями, что тусуются с киями, Коди знал, он знал все, как безумный, сидя так, словно ничего не замечает и не думает ничего, на жесткой наблюдательской скамье и, однако, примечая особое превосходство любого хорошего удара внутри ауры своего глазного яблока, и не только это, странности и жалкую типовость каждого игрока, будь он сверхнапыщенным пацаном с одиннадцатой или двенадцатой сигаретой, болтающейся из рта, или же каким-нибудь пузатым колдуном по-очереди, кто оставил одинокую свою жену в лакированной студийной комнатке над вывеской «Комнаты» в темноте Пёрл-стрит, он все это знал.

Первым заметил его Том Уотсон. Том был горбатой акулой бильярда с огромными лунными голубыми глазами святого, крайне печальный персонаж, один из умнейших известных игроков молодого поколения в этих краях. Когда Коди забрел с улицы, вряд ли ему стукнуло больше пятнадцати. Вот только на много лет раньше, в 1927-м, когда Коди родился, в Солт-Лейк-Сити; в то время, когда по какой-то Богооставленной причине, какой-то забытой, жалко американской, беспокойной причине его отец и мать ехали на рыдване из Айовы в Л.-А. в поисках чего-то, может, они прикидывали завести апельсиновую рощу или найти богатого дядюшку, сам Коди этого так никогда и не выяснил, причина давно погребена в печальной груде ночи, причина, что, тем не менее, в 1927-м вынудила их вперяться тревожно и с горлоперехватывающей надеждой над прискорбным прокосом сломанных фар, буро сияющих на дорогу… дорогу, что печалилась во тьму и громадную невероятную американскую ночеземлю, как стрела. Коди родился в благотворительной больнице. Несколько недель спустя рыдван залязгал себе дальше; и вот уже три пары глаз глядели, как на крышку радиатора Па накатывает невыразимая дорога, пока тот непреклонно проницал ночь, словно бедный щит для них самих, маленького семейства Помреев, потерянных, тощий чокнутый отец в обвисшей фетровой шляпой, в которой он выглядел сломанной Оклахомскою Тенью, грезящая мать в хлопчатобумажном платьице, приобретенном в день посчастливей в какой-то возбужденной воскресной пятерочке-десяточке, испуганный младенец. Бедная мать Коди Помрея, что у тебя за мысли были в 1927-м? Так или иначе, но вскоре вернулись они в Денвер по той же грубой дороге; как бы то ни было, ничего у них не вышло, как они хотели; без сомнения, у них была тысяча безымянных напастей, и они в отчаянье стискивали кулаки где-то у дома и под деревом, где что-то пошло не так, скорбно и вечно неправо, довольно, чтоб людей убить; все одиночество, угрызенья и досада на свете нагромоздились им на головы, как презренье с небес. Ох мать Коди Помрея, но было ль тайно в тебе прелестное воспоминанье о воскресном дне еще дома, когда ты была знаменита и любима среди друзей и родни, и молода? – когда, может, увидела своего отца, стоявшего с мужчинами, смеясь, и прошла к нему по прославленному человечьему полу тогда-особенной возлюбленной сцены. Не от нехватки ль жизни, нехватки неотступно-призрачной боли и воспоминаний, нехватки сыновей и хлопот, и униженной ярости умерла ты, или же от избытка смерти? Она умерла в Денвере, когда Коди еще не дорос, чтобы с нею разговаривать. Коди взрослел с детским виденьем ее: она стояла в странном антикварном свете 1929-го (который не отличается от света сегодняшнего дня или того света, когда флоты Ксеркса смущали волны, или Агамемнон возопиял) в некой вроде бы гостиной, где бусы свисали с двери, очевидно, в период жизни старого Помрея, когда тот хорошенько зарабатывал в цирюльном ремесле, и у них был хороший дом. Но после того, как она умерла, он стал одним из самых шатких бродяг Лэример-стрит, тщетно пытался работать и периодически оставлял Коди с родней своей жены, чтобы смотаться в Тексас и так избежать колорадских зим, зарождая тем самым вихрь сезонного бичеванья длиною в жизнь, куда позже втянуло и самого Коди, когда в промежутках, по-детски, он предпочитал оставлять надежность родственников Ма, коя предполагала и дележку спальни со сводным братом, хожденье в школу и мальчуковое алтарствованье в местной католической церкви, ради того, чтобы отвалить и жить с отцом в ночлежках. Ночами давным-давно на драчливых тротуарах Лэример-стрит, когда сезонник Депрессии стекался туда тыщами, иногда в огромных грустных очередях, черных от сажи в дождливой тьме кинохроники Тридцатых, мужчины с трезвыми опущенными книзу ртами сбивались в старых пиджаках, ожидая нищеты в очереди, Коди, бывало, стоял перед переулками, клянча никели, а отец его, красноглазый, в мешковатых штанах, прятался назади с каким-нибудь старым бичевским дружком своим по имени Рекс, который никаким не царем был, а просто американцем, что так и не вырос никогда из мальчишеского желанья лечь на тротуар, чем он круглый год от одного побережья до другого и занимался; вдвоем они прятались, а иногда вели долгие возбужденные беседы, покуда пацан не набирал никелей вдосталь, чтоб составилась бутылка вина, когда наставало время вдарить по винной лавке и спуститься под въезды и железнодорожные насыпи и зажечь там костерок из картонных коробок и гвоздастых досок, и посидеть на перевернутых ведрах или масляных старых древесных пнях, мальчишка – на внешних краях огня, мужчины в его весомом и легендарном сиянье, и попить вина. «Уииоо! Передай-ка мне эту чертову бутылку, пока я голову кому не расшиб!»

И все это, разумеется, было лишь досадою бичей, вдруг становившейся дикой радостью, переключенье от бедной одинокой горести подобных Помрею, кому приходится пенни на углах считать, пока ветер трепал ему дикие грязные волосья над оскаленным, вздутым, недовольным лицом, отвращенье бродяг, рыгающих и чешущих себе одинокие промежности у раковин ночлежек, их мука от пробужденья на чужих полах (если вообще полах) с их безумными умами, кружащими в миллионе беспорядочных образов проклятья и удушенья в мире, что слишком невыносимо отвратителен, так, что его и терпеть нельзя, однако же столь полон бесполезных сладких и безымянных мгновений, от которых они плачут, что не могли б им отказать совершенно, не свершив какого-нибудь ужасного греха, то и дело наседает на них всевозможная кошмарная радость, от которой они подергиваются и изумляются, и ахают, как раньше от видений сердцераздирающего ада, проникающего сквозь жизнь от бессчетных галдящих голосов, орущих в безумье внизу, с жалостливыми воспоминаньями, сладкими и безымянными, что длятся аж до дней пушистой колыбельки, заставляя их всхлипывать, наконец обрекая опускаться на пол разбитых ссален, оборачиваться вокруг горшка и, может, подыхать – убожество это с бутылкой вина извернуто вокруг, как нерв в мозгу старика Помрея, и неимоверная радость поистине могучего пьянчуги наполняла ночь криками и диким пученьем могуче-безумных буркал. На Лэример-стрит его знали как Цирюльника, он время от времени работал возле гостиницы «Грили» в натурально кошмарной цирюльне, которая была знаменита великим неметеным полом бродяжьих волос, да и полкой, прогибавшейся под тяжестью стольких бутылок лавровишневой воды, что можно было подумать, будто лавка эта океанское судно, а парни запаслись ею к полугодовой осаде. В этой пьяной тонзурной писсерии, называемой цирюльней, потому что волосы срезались у тебя с головы сверху от ушей вниз, старый Помрей, с тем же нежным недоуменьем, с каким, бывало, подымал мусорные бочки на городские мусоровозы в метель или передавал разводные ключи в самых что ни есть трагичных, загроможденных, тавотнотемных кузовных мастерских к западу от Миссиссиппи (под названьем «Гараж Арапэхоу», где собственно его только и нанимали), ходил на цыпочках вокруг цирюльного кресла с ножницами и расческой, бритвой и кружкой, чтоб ни в коем разе не споткнуться, и срезал волосы с черношеих сезонников, у кого до того обширные траурные личности, что они по такому крупному случаю иногда сидели чопорно по стойке «смирно» час напролет. Коди-ст. был изысканный джентльмен.

«Ну так скажи, Коди, как оно в гостинице обстоит нынче летом; кто-нибудь из знакомых кони двинул или вообще кто, или видел ли Дэна у Чилийца Джека?»

«Не могу сейчас разговаривать, Джим, пока эту сторону головы Боба не доделаю – посиди-ка тихонько секундочку, пока я шторку тут подыму».

И великие громадные часы оттакивали тусклые старые минуты, а юный Коди сидел в печном углу (в холодную погоду), читая страницы с комиксами, не только читая их, но изучая часами лицо и брюшко Майора Хупла, его феску, бедные смешные мягкие кресла у него в доме, печальные тошнотворные лица его недоброжелателей, которые всегда, казалось, только что доели за столом, весь этот жалкий интересный мир позади него включая, может, только слабое облачко вдали, или птичку, нагреженную одной волнистой линией над дощатым забором, и вечное таинство пузырей диалога, занимающих под речь целые шматы зримого мира; а еще «В нашем захолустье», тряпично-кукольные скорбные ковбои и фабричные рабочие, что вечно, похоже, жуют плюхи комковатой пищи и жалко обертываются вокруг заборных столбов под огромными прискорбными бременами шутки; однако самым пылающим из всех облаков, облаков, что в карикатурном небе располагали всею ностальгией сладкой и призрачной дали, какую им давали картинки, однако были все теми же потерянными облаками, что вечно привлекали внимание Коди к его бессмертной судьбе, когда внезапно увидишь ее из окна или сквозь дома июньским днем, ягнячьи облачка младенчества и вечности, иногда позади за громаднейшими краснокирпичными дымовыми трубами, которые сделаны так, что они вроде как путешествуют и падают в первый и последний день мира и его сонных бабочек; отчего он думал: «Бедный мир, которому для дней непременно нужны облака и луга, что я потерял»; иногда занимаясь этим либо глядя на грустные буроватые или зеленоватые картинки обеспокоенных любовников в чувственных гостиных журнала «Правдивые исповеди», его предвкушенье тех дней, когда он вырастет и бесполезные часы станет проводить, разглядывая нудистские журналы у газетного ларька на углу; хотя иногда лишь устремив глаза на мозаику плиток на полу цирюльни, где он издавна воображал, что каждый квадратик можно бесконечно отгибать, один крохотный листик за другим, выявляя в микроскопической энциклопедийке полную историю каждой личности, что когда-либо жила от самого что ни есть начала, все это зрелище ослепительное, когда он подымал взгляд от одной плитки и видел все остальные, словно слепящую чокнутую громадную бесконечность плывущего мира. В теплую погоду он сидел на тротуаре на ящике между цирюльней и кинотеатром, который был до того совершенно бит, что назвать его можно было разве что категорией С или даже D; «Каприччо», с мошками пыльного солнца, сплывавшими вниз мимо реек кассы в сонникальной середине дня, дама билетная грезила от совершенно нечего делать, а из волглой пасти кинотеатра, прохладной, темной, надушенной сиденьями, где спали бичи и пялились мексиканские детишки, ревели выстрелы и бой копыт великого мифа об Американском Западе, представляемом всадниками с мешковатыми глазами, что слишком много пили в барах бульвара Энсьенега, галопируя в лунном свете, снимаемые с задка грузовика на грунтовках Калифорнии, с жалким человечьим сюжетом, который, как думаешь иногда, вправлен сюда для того, чтобы никто не замечал, кто эти всадники на самом деле. Что за разочарованья чувствовал маленький Коди оттого, что у него никогда не было дайма или одиннадцати центов на то, чтобы посмотреть сеанс; даже пенни иногда не было потратить всякий раз, что ему хотелось, на выбор шоколадного батончика с прелестной загроможденной стойки в бедной тусклой кондитерской лавке, которой заправляла старая сирийка в шали, где еще были целлулоидные игрушки, собиравшие пыль, как те же самые бессмертные облака, что проходили над улицей снаружи; то же разочарованье ощущал он в те ночи, когда сидел среди хаха-чущих резких воплений тех бичей под мостом с бутылкой, когда знал, что мужчины, бывшие нынче ночью богачами, братья ему, но братья они такие, кто его позабыл; когда знал он, что все воодушевленные деянья жизни, включая сюда и самые убогие доставанья ночного вина его отцом и Рексом, ведут к могиле, и когда вдруг за железнодорожными сортировками горная тьма, населяемая великими звездами, где тем не менее и поразительно в последних зависших сумерках одинокое пламя солнца ныне творило долгие тени в Пасифике, медлило в вышине на могучей стене Бэрту, а мир медленно вращался, Коди было слышно, как у подножья грубого горного провала двойно пыхтит локомотив «Денверской и Рио-Гранде», чтоб начался поездной приказ взбираться на росы, сосны Бэнкса, засушливые ветреные высоты горной ночи, таща за собою бурые товарные вагоны мира к дальним разъездам, где ждали одинокие мужчины в дождевиках, к новым городкам дыма и обжорок, насколько знал он, сидя в драных тапках, застрявши на масленом дворе и среди закопченных оков судьбы своей, к туманам и кораблям блистающего Сан-Франсиско. О маленький Коди Помрей, вот бы хоть какой-нибудь способ послать тебе клич, хоть и был ты слишком мал, чтобы понимать, зачем в этой темной печальной земле изреченья и кличи, с ужасами твоими в мире столь злокачественном и бесприютном, и все оскорбленья с небес таранят вниз, венчая голову твою гневом, болью, позором, худшею сраной нищетою и внутри, и снаружи каждой занозистой двери дней, если бы кто-нибудь только мог сказать тебе тогда и заставить тебя воспринять: «Бойся жизни, но не умирай; ты один, все одни. О Коди Помрей, тебе не выиграть, тебе не проиграть, все эфемерно, все больно».

Старый Бык Баллон (кстати об одиночестве и просвечивающем призраке дней), человек исключительно одинокий и крайне эфемерный, когда-то в один из этих годов обанкротился и стал так беден, что вступил в несуразное партнерство с Помреем. Старый Бык Баллон, обычно ходивший везде в мятом от покера, но приличном костюме с часовой цепочкой, соломенной шляпе, с «Беговым формуляром», сигарой и гноящимся красным носом (и, разумеется, пинтовой фляжкой), а теперь пал так низко, поскольку нипочем не скажешь, что он мог процветать, покуда другие люди падали, что его обычно предположительная полуклоунская внешность с бугристым пыхом битой плоти вместо лица, и гнутый рот, его совершенная безлюбость в мире, одного среди глупых людей, которые не видели в человеке души, травили старого развратного паяца и пьянчугу вечности, ныне разложилась до трагических реальностей и обтерханности в очереди за хлебом, вся богатая история его души хрустела под пятой средь заброшенных галек. Их со стариком Помреем план был почти абсурден; с собой прихватили маленького Коди. Они собрали горсть сальных четвертачков, купили проволоки, дверной сетки, ткани и швейных иголок и понаделали сотни мухобоек; затем в «грэм-пейдже» Старого Быка 1927 года отправились в Небраску продавать от двери к двери. Огромные облака прерий громоздились и шагали над неописуемой тревогой земной поверхности, где жили люди, а машина их преуменьшала себя в огромности, ползла на восток, словно картофельный жучок, по дорогам, которые ни к чему не вели. Одна бутылка виски, всего одна бутылка виски – им больше ничего и не нужно было; а вот малыш Коди, сидевший на обтрепанном заднем сиденье, считая одинокое столб-за-столбом биенье телеграфных линий, охватывавших грустную Америку, хотел только хлеба, который покупаешь в бакалейной лавке, такого свежего в счастливой красной упаковке, какой бессловесно напоминал ему о счастливых субботних утрах с его матерью, давно покойной – такого вот хлеба и масла, и все. Они продавали свои жалкие мухобойки у задних дверей ферм, где фермерские жены с одинокой Небраской, начертанной в морщинах вокруг их тусклых унылых глаз, не роптали на судьбу и платили никель. Где-то на дороге за Шайенн-Фоллз между Помреем и Старым Быком развернулся великий спор касаемо того, покупать ли им немного виски или много вина, ибо один был бухарь, а второй алкаш. Долгое время не евши, в лихорадке, они выпрыгнули из машины и принялись делать друг другу драчливые жесты, которые должны были собой представлять кулачный бой между двумя мужчинами, до того нелепо, что маленький Коди смотрел на них, разинув рот, и не плакал. И в следующий же миг они уже обнимались, старый Помрей со слезами на глазах, Старый Бык возводя очи с одиноким сарказмом к огромным и неутомимым небесам над Колорадо с замечаньем: «Да-с, бодаемся тут на днище ямины». Потому что в Депрессию в яме сидели все и чувствовали это. Они вернулись, громыхая, вверх по Лэример-стрит где-то с восемнадцатью долларами, что были проворно в ту же ночь спущены, полыхая, в клоаку, словно падший ангел – обширная пьянка, длившаяся пять дней, она была чуть ли не юмористична, описывая чокнутые круги по городу от машины, запаркованной на углу Лэример и 22-й, в ней спал маленький Коди, к старой конторе над гаражом в лиственной боковой улочке, которую Старый Бык некогда использовал как штаб-квартиру для пятновыводительского предприятия, и где пинокль за расхезанной пыльной конторкой пожрал тридцать шесть часов их лихорадочной отсрочки, к ферме за городом (ныне брошенной какой-то семьей и оставленной Старому Быку) и где питие производилось в амбарах и разрушенных гостиных или снаружи среди холодных рядов люцерны, наконец доковыляли обратно в центр, Помрей отмигрировал назад на сортировки рухнуть под Рексом в лужу мочи под каплющими пандусами, а огромное блюющее мучимое тулово Старого Быка Баллона наконец упокоилось на дощатых нарах в окружной тюрьме, с соломенной шляпой на носу. Поэтому когда холодным ясным октябрьским утром маленький Коди проснулся в машине и не знал, что ему делать, Гага, нищий без ног, что трагически лязгал на своей дощечке с колесиками по Уази-стрит, взял его к себе, накормил, устроил ему постель на полу вроде соломенного тюфяка и ночь провел, громыхая вокруг в пучеглазом поту, стараясь заловить его в мерзкие волосатые объятья, что ему б и удалось, будь у него ноги на месте или не спустись Коди с фрамуги.

Годы такого вот скаканья с отцом и на товарняках по всему западу, и столько тщет повсюду, что он никогда не помнил их все, а потом Коди приснился сон, который совершенно изменил его жизнь. Дело было в исправительной школе, после угона его первой машины и когда он Па своего не видел год. Ему приснилось, что он живет в общей спальне огромной космической ночлежки со стариком и Рексом, и другими бродягами, но она как-то располагается в аудитории Денверской средней школы; что однажды ночью он в приподнятом состоянии переходит дорогу с матрасом под мышкой; вверх и вниз по улице с октябрьскими ночными фонарями, мерцающими ясно, роятся бичи, а отец его где-то чем-то очень занят, возбужден, лихорадочен. Во сне Коди был на тридцать лет старше; на нем была футболка в зябкую погоду; пивное брюшко слегка выпирало над ремнем. Руки у него были мускулистые, как у бывшего боксера, несколько обрюзгшего. Волосы зачесаны гладко, но редели от костистых его хмуростей и мефистофелевых залысин. Лицо его собственное, но странно вздуто, бито, нос фактически чуть не сломан, не хватало зуба. Когда он кашлял, звучало жестко и хрипло, и маниакально возбужденно, как у его отца. Он шел куда-то продавать матрас, чтобы хватило на вино: приподнятость его вызывалась тем фактом, что в этом он преуспеет и денег добудет. Как вдруг отец его в черной бейсболке подковылял, спотыкаясь, к нему по улице с конвульсивной эрекцией в мешковатых его штанах, хрипло воя: «Эй, Коди, Коди, ты уже продал этот матрас? А, Коди, ты матрас уже продал?» – и побежал, вцепляясь, за ним с моленьем и страхом, от сна этого Коди проснулся с отвращеньем, которое только сам и мог понять. Светало; он лежал на жесткой исправительной койке и решил начать читать книжки в библиотеке, чтоб никогда не стать бичом, как бы ни соображал себе на прокорм, что было решеньем великого идеалиста.

В пятнадцать у этого дитя весь распорядок жизни был расчислен в смятенном и все же и целиком ничтожно практичном смысле. Он поднимался в 7 утра от конторки Старого Быка Баллона (ныне его постели); если в конторе было полно игроков в покер, он спал в ванне «Грили» или других гостиниц. В 7:15 несся в центр города, умывался в раковине цирюльни, если ж занята, пользовался раковиной АМХ[16]. Затем разносил газеты по своему маршруту. Около девяти отправлялся в резиденцию Смитов, где у него была знакомая горничная-полуидиотка, с которой он занимался любовью на топчане в подвале, после чего она обычно кормила его от пуза. Если эта дружба с горничной-идиоткой иногда не удавалась, он бежал к Большой Вишенке Люси в «Тексасский обед» (с самых своих тринадцати лет Коди умел справляться с любой женщиной и фактически столкнул своего пьяного отца с Вишенки Люси ночью Всех Святых в 1939-м и взял на себя столько, что они дрались на кулаках, как соперники, и Коди сбежал с пятидолларовой ставкой). В десять он несся в библиотеку к великому открытью, читал Шопенхауэра и журналы (иногда, если не читал хахачки в детстве, ему перепадала настоящая книжка с полки старой гостиницы «Грили», и он разбирал первые слова каждой строки на китайский манер в детской задумчивости, что есть раннее философствованье). В одиннадцать часов он просился помыть машины, а иногда набивался парковать машины в гараже «Скалистая гора» (он уже тогда водить мог лучше любого гаражного служителя в Денвере и фактически угнал несколько других машин, пробуя навык после своего срока в «короедке» и запарковал их обратно в том же квартале нетронутыми, разве что положенье поменялось), в полуденный час брал у приятеля по газетному маршруту велик и ехал пять миль к семействам друзей на большие трапезы, затем до двух помогал прибираться. Опять в библиотеку почитать после полудня, историю, энциклопедии и кровавые печальные поразительные «Жития святых», а также воспользоваться библиотечным туалетом; в четыре часа отдых и созерцание, и связи в бильярдных до закрытия, если только нет полупрофессионального матча в сумерках либо вдруг не возникнет в городе иное интересное зрелище; в одиннадцать часов он крал из газетных киосков никели на говяжье рагу в Бауэри и отыскивал себе ночлег.

Стоял субботний день в Денвере, октябрь 1942-го, когда Том Уотсон впервые увидел чистодушного Коди – тот сидел на скамейке, по привычке оттопырив нижнюю губу в неосознанной своей мощи, что Уотсон счел жестом профильной силы, позою для кого-то, покуда на самом деле Коди лишь грезил; в дангери «Ливай», старых башмаках без носков, армейской рубашке хаки и большой черной водолазке, покрытой машинной смазкой, а с собою у него в коробке был новехонький игрушечный аккордеон, который только что нашелся на обочине дороги, он восседал среди обычного числа субботних зевак, половина из них ожидала столов и болтала обо всем, что случилось за неделю, о таком, от чего Коди чувствовал себя баран бараном, ибо собственных новостей у него не было, а он дивился, глядя, как прочие кривят рты, презрительно излагая интересные истории, даже когда Уотсон сказал себе: «Должно быть, какой-то молодой новый бомж». Коди сидел, оглушенный личным воодушевленьем, покуда целые группы их орали через дым другим парням в невообразимом общем предвкушенье быстро подступающей, почти что невыносимо важной субботней ночи всего через несколько часов, сразу после ужина, когда будут долгие приготовленья перед зеркалом, а затем обостренное всегородское вторженье в бары (которое уже в этот миг начало реветь со стороны старых дневных пьяниц, что давным-давно проглотили свои барные эго), тысячи молодых людей Денвера спешили к блистательному центру из своих домов с нахальным треском и поправленьем галстуков во вторженье, одержимом сожаленьем, потому что ни один парняга, будь он крупным питухом, крупным драчуном или крупным хуетрясом, никогда нипочем не отыщет сердцевины субботней ночи в Америке, хотя расстегнутый воротник и тупую позу на пустых уличных перекрестках на воскресной заре найти легко, и фактически пятнадцатилетний Коди мог бы лучше прочих им об этом рассказать; предчувствию этой грядущей ночи вместе с плотным всевозбужденьем вокруг столов в тенистом зале тем не менее не удавалось сокрыть определенные намеки душераздирающей утраты, что сочились внутрь вместе с лучиками дневного света с улицы (октябрь в бильярдной) и пронзали все их души ушибленной памятью не только о диком ветре, что дул через город угледымом и листвой, и футбольных матчах где-то, но и об их женах и женщинах прямо сейчас, с женскими их целями, с тем алчным женским ликованьем, что рыщет по городу, скупая ящиками мыло, «Джелл-о», мастику для пола, «Голландский очиститель» и тому всевозможно подобное, и устанавливает их на дно фургонов своих, затем добирается до яблок во фруктовом ларьке, пакетов молока, туалетной бумаги, таких вот полусминаемых предметов, наконец отбивные, стейк, бекон громоздящийся пирамидами до яиц, сигарет, весь список бакалейных покупок перемешался с новыми игрушками, новыми носками и домашними платьями, и лампочками, рьяно стремясь ко всякой будущей нужде, покуда их мужики-деревенщины грохочут шарами и треугольниками, и киями в тусклоте их собственного порока. А там, посреди всего этого, стоял меланхоличный Том Уотсон, завсегдатай, тот, кто всегда готов принять у кого-нибудь вызов на игру, сутулый, кроткий, грезящий у своей кийной палки торчком так же естественно, как часовой с копьем или горб корпуса эсминца, который видишь на горизонте с голенастым призраком фок-мачты, фигура столь знакомая в бурости комнаты, что спустя некоторое время его уж больше и не видишь, так исчезают, едва упершись в латунную подножь, некоторые пьяницы (Старый Бык Баллон, Жюльен Лав, прочие), лишь по большей части стоит, натирая мелом кий жестом бильярдного безразличия, что он и другие всегда применяли для быстрого погляда, успокоенные. Увидев Коди, он вздел брови – его заинтересовал этот дикого вида пацан, но так старуха, качающаяся в кресле на крыльце, отмечает штормовые тучи до ужина, безмятежно, тупо удивленно. Том Уотсон на сей одинокой земле был увечным мальчишкой, жившим в ненавязчивой боли со своей бабушкой в двухэтажном доме под огромными деревьями на боковой улочке, сидел с бабушкой на веранде, пока не наставало время для бильярдной, что обычно случалось в середине послеобеденного дня; по пути обходил центральные улицы, тихий, искренний, перекидывался словом в обувной чистильне, другим словом в заведенье с чили, где его пацаны работали, затем тратил миг на тротуаре с тем настороженным, поплевывающим, собственническим видом всех молодых людей американских дневных тротуаров (по ночам в этом больше сомненья); и затем в бильярдную, как человек на работу, где и можно было лучше всего судить о душе его, как это делал Коди, видя, как он стоит, ссутулившись за кием своим с непостижимым терпением старого уборщика, ожидающего еще тысячу ночей отходов по очереди, снукера и пинокля в том же буром зале встреч, его громадные круглые глаза, как только зацепились за тебя, упорствуя, будто у младенца, которого жизнь повергает в ужас, когда он видит, как мимо по тротуару проходит чужой человек. Затем, опять же, видишь, как он рыщет лисом, весь в своей тарелке, темная личность, тайный мудрец, живет с бильярда; если присмотришься, увидишь, что он никогда не пропускал трудного удара, едва только приступал к делу; что когда же он брал и приступал, и опирал худую артистичную руку с кончиком указательного и большим пальцами, соединенными постным, архитектурным упором для гладкого прохода кия, развертывая лепные свои пальцы под низ орнамента и равновесия ради на зеленке, жест в Америке до того изощренный, что мальчишки видят его во снах, как только углядели его впервые, в такие времена он бывал еще менее заметен в работе, чем когда стоял, бездельничая в нахохленном свернувшемся клубком сумраке у чахлого пилона своего кийного шеста. Потасканно Коди сидел, наблюдая за Томом Уотсоном, и это было воплощеньем драмы американского мальчугана, впервые постигающего существованье американского поэта, Том Уотсон этот столь трагически интересен, столь нездоров и прекрасен, могуч, потому как побить мог любого, однако столь скрытно побежден, когда сутулился под нажимом толпы, иногда сверкая вялой печальной улыбкой в ответ на крики судомоев и химчисточных гладильщиков, но обычно лишь претерпевал вечность на том месте, что занимал, его пепси-кола без присмотра на стеллаже с шарами, глаза грезливы о горестях, что были, должно быть, столь же глубоки, что и у Царя Ассирийского и, несмотря на это, когда Коди подрос, он выяснил, что это у него всего лишь навсего чистые тупые трансы милой увечной бильярдной акулы. В миг же, когда эта странная любовь к Тому Уотсону и великому Американскому Образу прекрасной печали, которую он собой представлял, накинулась на воображенье Коди, и сам Уотсон понял краем глаза, что этого мальчика интересует не только научиться у него в бильярд, но и всему, что сам он знает и станет использовать в собственных своих целях, что были настолько обширней всего, о чем Уотсон и помыслить не мог, что ему бы пришлось умолять под конец, чтобы Коди его наставлял, Коди немедленно подпрыгнул, подбежал и высказал первое великое мошенническое предложенье в своей жизни. Предложенье вынужденно было фантастическим; в тот миг Уотсон зримо изумился и отставил свою позу превосходства из чистой озадаченности, фактически смущенной боли, поскольку что ему было делать с пацаном, подбежавшим к нему и сказавшим: «Хочешь научиться у меня философии?» – погрозивши при этом пальцем, глаза лукавы, шея ходуном ходит от мускулатуры, словно чертик из табакерки, впервые тужащийся на пустоту мира энергичною злой пружиной, Коди, положенье его установлено, впрыгнул. «Но мало того покамест, и, конечно, опуская обсуждать сам факт, потому как уже почти сам собой разумеется, т. е. ты меня научишь, как побивать в бильярде!» (показывая на себя) «а тебя я научу» (двинувши Уотсона в грудь указательным пальцем и по-настоящему пребольно притом) «я тебя научу дальше в психологию и метафизику» (Коди неверно произнес ее как «метафсику» лишь потому, что пока тщательно к ней не присмотрелся, а когда вгляделся в нее несколько недель спустя, вспоминать это причинило ему неимоверную сокровенную горечь) «и более того за пределами всего этого для того, чтобы закрепить наши отношения и фактически – конечно, если ты согласен, и если только ты согласен, как согласен я – фактически установить верность наших душ, как у кровных братьев, если желаешь в это время или же любое другое применять клишейные выраженья, и опять-таки, постольку, поскольку ты согласен, всегда если только ты согласен» (утыкая железный палец снова, но на сей раз старательно не касаясь, лишь держа его, трепещущий могуче в самомалейшей доле дюйма от груди Уотсона) «Я предлагаю теперь же и без всяких дальнейших околичностей, однако» (деловито потирая руки, покачиваясь взад-вперед одной ногою поперед другой, голова его опущена, но исподнизу наблюдает за Уотсоном таким взглядом, который очень надменен, нахален, вдруг саркастически подначивателен, качка эта намеренна, не только как у боксера, готовящегося, организуя скакалку, или питчера на горке, натирающего мяч с полусаркастическим выражением насчет предварительного знака кэтчера, но почти гипнотическим в том, как он привлек Уотсона, который наблюдал, зачарованный, и едва-едва не казалось, что он изумленно покачивается с ним вместе) – «хотя я могу со свистом поставить машину на ход, даже если она ужасно старая жестянка, и я знаю корешей, которые за так смажут, плюс где украсть канистры масла и даже один полный бак во время бальных танцев в одиннадцать сегодня вечером на Бродуэе, когда я пойду вокруг машин, запаркованных на стоянке моего мальчонки со своим сифоном и ртом отсосу в банки в среднем по полгаллона горючки с машины, что будет незаметно, но ужасно трудно, итакдале дале, мне по-прежнему еще нужно найти машину, понимаешь, огромные с этим хлопоты ессессно, ибо я прикидываю энергию и все всяческие чрезвычайные случаи, но слушай меня внимательно (и я, страху нет, компенсирую, найду или угоню машину, в любое время, как только ты согласишься, или же скажешь, как угодно) если хочешь поехать на игру с Нотр-Дамом в эту субботу в Саут-Бенд, Индиэна, и НА САМОМ ДЕЛЕ хочешь ее посмотреть, а не просто идейку попинываешь – помедли миг, чтобы понять!» – приказал он Уотсону, который начал было говорить. «Всю неделю я тебя слушал, и как остальные парни делали ставки, говоря при этом „Ну теперь-то я точно поглядел бы на эту игру с Нотр-Дамом, ей-богу“, – и говорили, как часто люди говорят, чьи прихотепланы никогда не кристаллизуются, понимаешь, из-за ленивых препон, что множатся на грунтовке старых заминок, однако я предлагаю реальный подъ-линъ-ный шанс, и я повторяю, если ты действительно хочешь посмотреть ее, я сбегаю достану старый „грэм-пейдж“ (!!!) моего Дяди Быка, если необходимо» (то было столь неимоверной уступкой, что Коди явил запинку) «вишь? Которого он не хватится не только потому, что она не ездит, хо хо, но прям сейчас он морозит свои жопактивы в Монтанье ха ха ха хи хи хи» (отшатнувшись с высоким глупо-хихичьим смешком насчет того, что сам считал в те дни неимовернейшей шуточкой, а фактически столкнувшись с другими, среди коих мрачный тормозной кондуктор «Ш. Б. и К.»[17], который как раз в тот миг нагибался для легкого прямого удара и совершенно промазал из-за Коди, который в своем дурацком пацанячьем глупом возбужденье быть замеченным, сантимент, который тормозник, жуя свою жвачку быстрее некуда, пока целил, ныне выразил тем, что не убрал свой кий оттуда, где он покоился на пальце, а лишь повернулся глянуть на Коди, и челюсти его при этом медленно жевали) «и определенно я могу отвезти тебя на игру и обратно в рекордное время сквозь промозглые зимы и почты США, и всякое, и реально взорвать дорогу нараспашку, если, конечно, ты предоставишь свой билет, в конце концов, уоо!» (утираясь в пародии на проворство грязным носовым платком) «вишь? Покуда ты будешь смотреть игру, но я подожду снаружи либо в машине, либо в столовке, слушая радио, либо, что лучше, попробую увидеть панорамные тачдауны с крыши или дерева, а то еще лучше пошебуршу по городу, пока ты наслаждаешься, и посмотрю, нельзя ли будет найти нам каких-нибудь девчонок, деньги можем занять с обещаньем, что мы двоюродные, скажем, из Опля, Индиэна, по соседству, и приезжаем каждую субботу посетить ярмарку, видишь, и скажем им, что обычно денег у нас куча, но только не в этот раз по причине того, что Па сейчас трудно с сенокосом нынче осенью, а тыква не продается итакдале, а потом мы вернемся, возможно, девчонки доедут с нами до Небраски или еще куда, где, может, они добудут денег у своих теток или кузин, кого угодно. Вишь? Все это и по большей части просто, если не считать, как я уже сказал, ахтыжбожемой, билета, билета на футбольный матч с Нотр-Дамом в тысяче миль отсюда, шесть миллионов футов вглубь с телефонами и светилами, которых я даже начать воображать себе не могу, пожалей бедняжечку меня и большие билеты на мировые стадионы, значит, вот это я оставляю на твою долю… тебе… а также тип машины, также кого захочешь взять с собой. Я стану тебе шофером, ты научишь меня бильярду, снукерам, что еще придет тебе в голову, будь мне старшим братом, я стану тебе помощником. Так тому и быть! Так и быть! Что скажешь?»

Это было слишком уж совершенно безумно для ошарашенного тупого старого Тома Уотсона, одного из добрейших парняг на свете, от которого в любом случае нельзя было ждать, что у него даже энергии окажется довольно на то, чтобы справиться с тысячью миль намеренно нелепого путешествия в раздолбанной старой колымаге, нет, первым, реальным и поистине добрым порывом Уотсона было Коди утихомирить.

«Клянусь моей землей, – сказал он самому себе, – он практически спятил от голода, спорить могу!»

В тот день он отвел его домой к своей бабушке. Они хорошенько закусили из ледника, Коди выпил две с половиной кварты молока из опасения, что еще несколько лет столько не увидит, и тщательно старался не рвать хлеб, когда складывал его на масло, стискивал грудь, на самом деле стиснул себе грудь, когда осознал, что бабушка Уотсона стоит у них за спинами только для того, чтобы наполнить им стаканы из новой бутылки молока, не довольная или недовольная, а просто приятная старушка с румяным лунным лицом, в очках, с седыми волосами, в хлопчатобумажных чулках на пианинных ногах, которые поддерживали ее так крепко и несдвигаемо в нимбах ее яркого линолеума и домашнем халатике, что по ходу нежных домашних хлопот, каковое было так же уютно, как старая подушка, приобрели добрейшую, почти что дражайшую бесформенность ее самой, простоту и печаль ее невозмутимого материнского покоя подле бедного горбатенького мальчика, когда склонялся он к своему ужину, ее внука, кому она служила и кого почитала, да так, что Коди хотелось плакать по собственной матери, кто, как он был теперь совсем уверен, была бы ныне в чем-то похожей на бабушку Уотсона, такой же спокойной, простой, смиренной, как старушки, что заправляют чахлыми бакалейными лавками на мусорных районных задворках с деревьями и деревянными заборами. В спальне Уотсона наверху мальчишки тихий час провели, глядя друг на друга через складной ломберный столик, поставленный у окна, на котором от ветерка надувались тюлевые занавески и играли по цветастым обоям и безделушкам на оконной полке, и одним лишь видом этого изящного сонного явленья Коди изумлялся и наслаждался жизнью (в пятнадцать вечный улет) оттого, что был в настоящем доме, где есть тюлевые занавески и маленькие женские одинокие рюши в нем, чтобы противостоять жестокой природе, а Уотсон же, не сознавая, что Коди подобные мысли думает, пустился в тщательное объяснение различных шагов, предназначенных для обжуливания в карты.

«Во-первых, понимаешь, Коди, их лучше всего метить ногтем вот так, своим собственным кодом, если хочешь, чтоб разметить картинки, тузей и двушки».

«Да! – вскричал Коди. – Да и впрямь!»

Из чулана рядом с комодом темного дерева с резными железными ручками, что покачивались на маленьких петлях плотными значительными щелчками, и возле правого переднего столбика четырхстолбцовой усадебной кровати Уотсона с пружинным матрасом, на которой, как воображал Коди, Уотсон спал, как маленькие мальчики в пушистых ночных сорочках на матрасных рекламах в «Сэтерди Ивнин Поуст», которые, как теперь осознал, он перепутал с рекламой резиновых шин, где показан маленький мальчик, убредающий от кровати со свечкой в руке в канун Нового Года, но выражает то же нежное утешенье ангелов и виденья американских детей (ах бедный Коди, которому это виденье являлось в промокших журналах, что сушились солнцем и стояли на обтрепанных обрезах своих средь сорняков и гандоньев пустырей), из того чулана, что казался слишком богат, потому что находился рядом с этими вещами, а внутри у него была роскошная тьма костюмов, и все они тускло сверкали от звездных кристаллов против моли (и их звездный аромат) и блеклое золото обувных распорок, Уотсон выволок вполне годный коричневый твидовый костюм и с легким поклоном, словно венецианский аристократ, словно вампирский Граф Белы Лугоши, склоняющийся перед юным героем у врат дождливого замка, подал его Коди на храненье, Коди же, в свою очередь, все равно предложил ему свой игрушечный аккордеон как поручительство, с улыбкой и по-прежнему склонившись, Уотсон ответил, что подержит его для него. У Коди то был первый костюм: он выперся от нового чистого белья; выперся от накрахмаленной белой рубашки, что вручилась ему с картонной скобкой из прачечной под воротником, отчего он задался вопросом, нужно ли ему ее потеребить, словно раздражительным мужьям-миллионерам, которые за нее дергают перед зеркалами последней минуты в дешевых кинокартинах, он выперся из галстука, что квадратно-прочно обернулся вокруг столпов его шеи, но вот из костюма он просто взорвался, пуговицам грозило чпокнуть, складки на брюках плоско растянулись у него на бедрах прочь с глаз, задние швы пиджака показали соединительные спинные нитки, рукава приняли форму его предплечий, что вдруг стали выглядеть почти такими же здоровенными, как у Пучеглаза.

«Черт! Я шикарно выгляжу?»

Выглядел он нормально, только странно. Так ошарашила его новая одежда, что он едва мог голову повернуть, когда с ним разговаривал Уотсон, а лишь беспрестанно кивал, длинные волосы его кустисты и непрочесываемы, мысли сплошь напыщенное потное изумленье, как у героев карикатур, которых рисуют с изумленными испаринами, ливнем льющими с голов, вот до чего все нелепо, и однако покуда тот яркий день, что непрошено лил сиянье свое так долго, теперь, как выяснилось, обратился в старое красноватое предвечерье, когда они вышли из дому, и жалкое угрызенье средь людей, птиц и деревьев, что произошло, пока они одевались, по-прежнему неотступно населяло воздух подвешенной тишью, что заставляет людей печально вопрошать себя: «Ох, что же сталось с днем?» и потом, когда их ошеломляет общая осень, умирающая спокойно, как храбрый солдат: «Ох, что же сталось с годом?», Коди, весьма подобно епископальному фермерскому мальчугану, что идет в воскресенье утром в церковь перед своей свадьбой и с тем же рассеянным невежеством относительно широкого окруженствия, хмурящимся над ним, какое характеризует все смертное гонимое дыханье под огромностью этой, Уотсону буквально пришлось глупо и чопорно вести по улице, пока спешили они обратно к бильярдному салону на встречу со всей остальной бандой. То должна была стать крупная ночь, костюм и все дела. Не много времени потребовалось Коди, чтобы ускорить шаг с Уотсоном, и вскоре они уже нацелили вдоль по улице и сворачивали за угол к столбовой дороге с большой трамвайной линией, спеша к оживленно-разъездной, все-больше-шебутной, все-вливаемо в-город субботней ночи, оба они с тем же ярким свежим блеском в глазах, что видишь на сверкающем крыле нового автомобиля, когда тот сворачивает из тьмы и окраин городка и тут же отражает неоны Главной улицы субботнего вечера, где прежде просто сидел черным в темном гараже, а то и просто на подъездной дорожке, собирая на себя тусклые одевальные огни сверху дома, пропадая, как комедийная труппа, вправо в виденье лодыжек, мерцающих сумерках с глядящими назад согбенными геральдическими фигурами, нацеленными в центр города, что несутся очертя голову сквозь тот же закоулок возбужденья, который был не только предметом их трезвой дискуссии, но и воздетыми изо ртов их туманчиками, покуда они трепатались себе дальше (с одинокой завистью Коди, бывало, смотрел, как другие парни эдак вот рассекают, иногда из окон читальни Миссии по вечерам, когда бывало так холодно, что, думалось ему, удается прочитать, что́ сказали кореша еще перед тем, как их напряженные объемистые говорительные туманы сдувало назад, и они растворялись в ветреной вечности); Коди наконец забыл, что на нем костюм, забыл высокое уловленье воротничка и шерстистое удушенье подмышками, и незнакомые шаркающие манжеты, из которых он вскоре фактически вновь принялся рассказывать Уотсону дальнейшее и всяческое про себя, жестикулируя из сияющего круглого крахмала большими чумазыми потрескавшимися руками, что вовсе не были руками задумчивого банкира на улице, а скорей грязь-фермера на похоронах и еще хуже, как рогатые жабы в корзине стирки. «Ну и вот, в цирюльне Гаги позади и повыше за титаном у меня запрятана сумка одежды, ежели касательно одежды, но пойти и забрать ее – это будет значить ужасные раздраи с Гагой из-за денег, которые ему должен мой старик, хоть там всего лишь старые штаны с ремнями, и рубашки в горох, но дальше у меня еще есть излишечная пара сравнительно хороших рабочих ботинок, засунута так высоко, что никто не заметит на верхушке шкафчика в АМХе, и план у меня, на самом деле и без балды, был съехать в Колорадо-Спрингз или Ратон или еще куда, чтоб отморозить се пальцы в строительных лагерях или еще где» – и тому подобное, а Уотсон заверял его, что у него для Коди полно одежды, и чтоб не беспокоился. Возбужденье спешки в центр города пешком ради большой ночи достигло высшего пика, когда вдруг, покуда неслись они рука об руку и наткнулись на переход Бродуэя, светофор для них вдруг переменился, и им не пришлось ждать, они просто ринулись прям прямиком через дорогу к бильярдной, тот огонь, что не позволил затиший в ритме их радости, задержав целые проспекты уличного движенья точно ради них, чтоб они промахнули насквозь, глубинные, склоненные, сталкиваясь головами; Коди теперь так пелось в душе́, что ему пришлось говорить на нескольких уровнях сразу, чтоб только выразить себя Уотсону: «Даже хотя как ты говоришь тут столько же работы и зачем даже вообще ехать в Форт-Коллинз где такая хо-ло-дры-га (уии! бзым! гля какой новый «кадиллак»!) и я далее не закончил про то что говорил раньше о Гаге и всяком таком что я хочу чтоб ты знал —»; его рука охватывает Уотсона, жмет ему в подмышках или не жмет, он единственный, кто вообще обхватывал рукой горб Уотсоновой скорби; сходно же в тот же миг, видя, в аккурат, когда они достигли другого бордюра, в возбуждающих тенях навеса пятерочки-десяточки и к его все более глубокому и одновременно пробегающему изумленью, красивая девушка прицелилась к нему со своей небрежной позиции одна-нога-вперед, рука-в-бок у взвешивательной машины, дожидаясь автобуса, с холодным высокомерным взглядом чувственности, что производится затуманенными глазами, а иногда намекающий, нетерпеливый, чуть ли не слишком личный, чтобы его можно было понять, поражающий его в осознании, что на нем впервые в жизни костюм, а это первый официальный сексапильный взгляд от настоящей высоко-каблучной центровой светской милашки (все же находя время, чтобы завопить: «Уотсон гляди как этот новый „кэдди“ со светофора рвет!») и задумавшись: «Так вот, значит, что эти клятые крали и большие парни все время делают, оделяют друг друга тырвожными личными взглядами сердитой змеючей любви, о которых я в своих предыдущих мальчишеских днях ничего не знал, пока молотил по тротуару глазами в канаву, выискивая никели и даймы, в чьёртовых вздернутых старых штанах. Черт! Пашшли!»

В бильярдной час ревел. Там было так людно, что зрители стояли, затмевая собою с улицы всё, и кто-то открыл заднюю дверь одновременно с дверью в переулок салуна на Уэлтон-стрит, чтобы можно было видеть непрерывный городской квартал бильярдных с северной стороны Гленарма до южной стороны Уэлтона, прерываемый лишь маленьким трагичным переулком теней с мусорным баком, это как смотреть в зал зеркал над морем сердито персонализированных голов и островками зеленого бархата, все в дыму. Для Коди то было виденье, мгновенье его явленья, которого ожидали все, пусть даже он стоял в дверях обок великого четкого Тома Уотсона, Вергилия этого большого Ада, не только в своей одежде, но и в той же роскошно изощренной мантии их дневного приключения, которое уже претерпевало богатую перемену к вечеру и ленивым тем исследованьям, что обещали быть, декадентское утончение, с которым все богатые ублюдки в этом мире смутности насилу понимают, чтобы знать все отныне даже про бильярд, никто не пошевельнулся заметить и даже особо не гундел, и Коди незамедлительно почувствовал бы, что тонет, если б только не внезапно сохраненная память о верняке, что, бывало, случался с ним в отрочестве, дескать стоит ему только повернуться спиной к людям, что с ним связались, и даже к другим, кому случилось стоять поблизости, иногда совершенно посторонним, как они незамедлительно собирались со скоростью света у него на загривке, дабы безгласно обсуждать его, танцуя, тыча пальцами, покуда, дернув головой вокруг глянуть быстро или просто медленно ею поведя проверить, всегда не оказывалось, что они уже блямкнули обратно по своим местам со слишком-уж-ожидаемым негодяйским совершенным ханжеством и ровно в той же вкрадчивой позиции, что и прежде. Вспоминая, как бы то ни было, своего отца, когда в его нахальной манере, как все бичи, вваливался счастливо куда-нибудь, воя: «Аллилуйя, я бродяга, опять бродяга», Коди, войдя, очень тщательно врубался во все проницательными полуприкрытыми глазами, чтоб можно было оценить и посмаковать колготу на предмет всего, что в ней было, джазуя на пятках, как это делают американцы, а не щипают себя, теперь повторил себе песенку «Аллилуйя, я бродяга, опять бродяга», тайным, коварным, заинтересованным собственным своим шепотом, которым всегда пользовался, имея в виду прискорбные факторы прошлого. Пока Уотсон деловито озирался, Коди направил внимание к точке на полу возле стола номер один, где, после того, как устал смотреть на людей долгими сторожкими ночами, бывало, проводил более странные дальнейшие часы на скамье зевак, рассеянно изучая действительность и состязаясь с существованием сигаретных окурков и плевков, оценивая, как в точности что попало на пол, недоумевая, почему, к примеру, какой-то конкретный спокойный харчок поблескивает вот эдак вот, хоть и был исторгнут так, словно некто отверг и выплюнул в точности (по часам) двумя с половиной минутами раньше синежвальным кондуктором, которому нужно было отхаркнуться, а иначе б и не харкнул, а, очевидно, придумал бы что-либо совершенно иное на пуговичной проволочке, ведя счет и чеша подбородок (все голоса парняг дребезжали по стенам зала и стонали ему в отвлеченное не-слушающее ухо), так что если уж дело касается места собственного плевка этого кондуктора, для него его никогда не существовало, только для Коди; Коди после чего в точности оценил, как он сам сюда попал, не только мир, но и скамью, не только скамью, но и ту часть скамьи, которую занимал, не только это, но и как он тут очутился, чтоб сознавать слюну и ту часть скамьи, какую занимала его задница, и так далее, как обычно бывает у ума; все это теперь потому, что это у него был не лучший замысел того, чем заниматься в бильярдной, в обществе Уотсона он произвел свою церемониальную усмешку и официальное отмщение, даже в ревущем шуме и даже хотя среди этих субботних ног не вполне мог разглядеть того точного места, которое изучал, пусть и знал, что на том самом месте теперь новые сигаретные бычки и слюни, как меньшие братишки и сестренки, идущие следом за другими, давно изученными и заметенными прочь, как бы то ни было занимаясь всем этим, чтобы первый полноправный миг его бильярдного характерства не испортился бы в лихоманках и забывчивом возбужденье, а именно: подбегать к людям, чтобы с ними поговорить, – вместо этого он бы пользовался преимуществом крупного шанса держать вниманье свое в дисциплине на собственной удаче и выполнять это в корнях предшествовавшей хорошо-осмысленной печали Октября в Бильярдной.

«Что ты делаешь, Коди?» – спросил Уотсон, когда заметил, до чего он задумчив.

О трепаное моряцкое сердце! – вовсе не пришло еще то время, когда Коди научился хотя бы желать объяснять свои чокнутейшие секреты. «Вообще-то, с места не сойти мне, Том, я себе думал, до чего же на самом деле поистине и впрямь чудесный парень этот парняга Том Уотсон».

Дылда Бакл, Эрл Джонсон и Джим Эванс были в то время ядром банды Том Уотсона. Они кучковались вокруг заднего стола в обычной ритуальной все-вместе игре по очереди, которую вели каждый субботний вечер как эдакие предварительные тактические переговоры по ночным действиям и для разогрева и «коки». В программе сегодня вечером имелись две девушки, которые сидели с детьми все выходные в каком-то доме возле Вайомингской линии. Но нынче ночью, не зная этого, они кучковались тут с ухарской тупизной, чья цель всегда быть в неведеньи относительно того, что должно произойти, единственное тут наверняка, что можно вспомнить, когда оглядываешься посмотреть, что люди делали в какой-либо важный исторический момент, раздраженные, угрюмые, вздыхающие от тягомотины времени, невнимательные, как всегда, нетерпеливые не только от самой жизни, но и всегда в точности суть жизнь, развертывающаяся в непосредственной близости, жалкое здесь, паршивое сейчас, как будто только оно в этом и виновато, однако же бедные души на самом деле сидят в таинственной богоподобной дряни, что позднее вынуждает их говорить: «Слушай, я там был той ночью, когда с Коди пришел Том Уотсон в тот день, когда нашел его, 1942-й, Осень, в тот день игра между Армией и Коламбией, спорим, и я тоже ее по радио слыхал, мы все играли на бильярде, я и Дылда Бакл, которому только что стрижки сделали, и Эрл Джонсон и Джекдроч и ненаю, кто еще, к черту, Господи, мы все той ночью погнали в Вайоминг, ну да, то была великая безумная ночь!»

Коди всем вокруг представили. «Вон Том Уотсон идет; а что это с ним за пацан? Это что, двоюродный твой? С тобой и Джекдрочем что случилось в пятницу вечером? Коди, о как? Здаров, парниша». И Коди с этим своим странным ощущеньицем довольства, что подрагивает глубоко у тебя в груди, отчего хочется обнять себя и объяснить все тому, кто с тобой рядом стоит, поймал себя на том, что стоит у одного стола среди всех прочих, ревущих с тем, что ныне он почти что мог бы назвать своею собственной бандой, меж тем как снаружи падали волнующие тени, а они играли в ниггер – Коди и Уотсон против Бакла и Джонсона с добродушным Эвансом, дающим советы. И все, что говорили они – «Эта старая Мизурийская гнусилка Эсмеральда жопкой рассекает по „Сэндвичной лавке“, я ее знаю, если б из нее столько поршней торчало, сколько в нее загоняли, она б на дикобраза смахивала, ага, не ржи, я это у Тони подрезал» – и все, что они делали, – один тянулся вверх нашлепнуть счет, другой тянулся вниз хорошенько разместить свою «коку», а еще один глядел горизонтально вдоль своего кия убедиться, не слишком ли тот изогнут – было все частью одной великой трехмерной катавасии, что теперь была вокруг него, а не просто плоско перед его лицом, как холщовая декорация, он сам сейчас стоял на сцене вместе со спектаклем. И вот он стоял, лицо, битое погодою, и все больше заводился, и с каждым часом краснел, большие грубые руки вцепились в кий, глядел робко на своих новых друзей и глубоко у себя в уме планировал из всего, что они говорили и делали, положительно лучшее, фактически единственный способ начать совершенно, беспомощно производить на всех впечатление и завоевывать их благосклонность столь убедительно и включая их души, что со временем, разумеется, они бы все оборотились к нему за любовью и советом; безумный Коди, который постепенно и впрямь стал править бандой, который пока лишь просто-напросто жеманился, спокойно себе зная инстинктивно лучший способ начать, несмотря на то, что он банды раньше никогда и не знал, а только и делал, что хватал какого-нибудь несчастного пацана за руку на мусорке либо разносчика газет на улице, либо кого-нибудь из велосипедистов на маршруте разноски газет и произносил им долгие странные речи, как та великая речь, что он произнес Уотсону в тот день, но они были слишком молоды, чтобы понимать, и боялись. Вот и стоял он чопорно по стойке смирно у боковины стола, потея в своем костюме, или глупо да потешно пытался выкладывать большую свою руку плоско и вяло на подставку для киев, словно бы младенец в бильярд играть пытается, а ребята смеялись, но лишь потому, что Коди был столь серьезно рассеян в потешной своей тупости (стараясь научиться, думали они), а не потому, что был непоследователен. Самый большой парняга в банде тут же проникся к Коди симпатией, Дылда Бакл шести-футов-и-четырех, весь сияюще смазливый в костюме на субботний вечер, кто вечно высился над всеми с долгим суровым спокойствием, что было полукомично, поскольку оно, казалось, происходит из одиночества огромного его роста, который не позволял ему быть на одном уровне с другими лицами, вот он и нагрезил себе собственных особых подростковых грез, оттого менее реалистичных, что они были так далеки от его ног, у которых находилась земля, остальным приходилось почти все время тупо пялиться ему в жилетку, и эту судьбу он принимал с огромным и нежным удовлетвореньем. Эта добродушная орясина прониклась к Коди, что вскоре превратилось в поклоненье герою, а впоследствии привело к их скитаньям по стране, кореша – то, что заметил Эрл Джонсон, и ему это с самого начала не понравилось. Он почти мгновенно взревновал и тут же на следующий день объявил на ухо Уотсону (когда было уже слишком поздно), что Коди – не всё, чем кажется. В общем, когда банда уступила драгоценный стол и выпустила «коки» свои шлепнуться в напольный ящик с надписью «Бывайте, ребзя», и ушла из зала, чтобы прыгнуть в машину, «форд» 37 года, принадлежавший Эвансу, ехать на север в Вайоминг миль восемьдесят, солнце тогда только садилось обширным ненаблюдаемым событием над беснующимися душами людскими, и Коди вопреки возраженьям всех остальных настоял, что сам поведет, дабы показать свое мастерство, но затем вдруг фантастически крутнул машину начисто прямиком из города с прекрасной в тютельку старательностью и скоростью, парни, уже готовые к тому, чтобы критиковать его вождение и давать подсказки или инсценировать фальшивые истерики, забыли, что они в машине, и впали в счастливое кудахтанье обо всем на свете – Вдруг на бульваре Восточный Колфэкс направленьем на Форт-Коллинз Коди увидел, что у детворы на поле происходит футбольный матч, остановил машину, сказал «Смотрите», выбежал, безумно прыгая, среди пацанов (с благородной серьезностью нося трагические горбы, как мышцы импровизированных силачей в комедиях), захватил мяч, сказал одному светловолосому мальчишке со шлемом подмышкой, чтоб бежал, как сам черт, вплоть до стойки ворот, что пацан и сделал, но Коди сказал: «Дальше, дальше», и пацан, на полпути сомневаясь, что поймает мяч так далеко, попятился еще, и вот он уже в семидесяти ярдах, а Коди спустил с поводка неимоверный парящий, шаткий пас, что упал далеко за самой радикальной оценкой пацана, пас такой высокий и мощный, что мальчишка совершенно потерял его в орлиных гнездах небесных пространств и сумерек, и пошел кругами глупо, но вопя от ликованья – когда это случилось, все были изумлены за исключением Джонсона, который выскочил из машины в своем четком синем костюме и запрыгал неистово в мешанине детворы, перехватил мяч (в какой-то миг растянулся из-за того, что у него новые сияюще-следные ботинки, на которых успело осесть лишь полчаса бильярдной пыли) и скомандовал тому же безотказному благородному мальчишке бежать через все поле, и боевито раскрутил длинный пас, но откуда ни возьмись в безумных опускающихся сумерках взялся Коди и перехватил его внезапным неистовым движеньем дикорожего маньяка, что запрыгивает в комнату, набитую пожилыми дамами; крутнул, вздымая обильный небесный пас над головой Джонсона, чему Джонсон осклабился, пока мчался назад, его никто никогда раньше не мог перещеголять («Эй уии!» – вопили они в машине); такой неимоверный пас, что ему суждено было нестись ветром, пасть на дорогу аж на Восточном Колфэксе, однако Джонсон выбежал туда, уворачиваясь от уличного движенья, а безумные красные тучи воспламеняли горизонт гор, к западу, и где-то за полем крохотные детишки поменьше жгли бессмысленные костры и орали, и играли в футбол носками, некоторые просто бессмысленно подсекали один другого повсюду в великом буйстве октябрьской радости. Кружа на дороге, чуть ли не убившись машиной, гонимой на восьмидесяти милях в час денверским лихачом (Биффом Бьюфердом, который дудел), Джонсон мгновенно совершил сенсационный, растянувшись-на-коленях захват кончиками пальцев и духоспирающе затенился тем, что драматичный фантастичный Коди на самом деле ринулся догонять свой пас и теперь был посреди дороги, колобродился с распростертыми руками от мучений, что вот-вот и пропустит, сам растянулся, покуда пораженные ужасом автомобилисты виляли и визжали со всех сторон. Эта безумная колгота созерцалась не только Биффом Бьюферодом, хохотавшим, как сам черт, покуда та на скорости восемьдесят миль в час удалялась в его заднем окне, но и за диким полем с его конвульсивными кострами и пурпурными небесами (на самом деле пустыря, разлегшегося между вжик-фьють движенья по Колфэксу и какими-то старыми домами, штанги ворот просто палки, которые детвора «воздвигла с истовой грубостью первобытных христиан») торчал сам собою старый дом с призраками, сухие сады Осени рассажены вокруг него дамами-вурдалачицами девятнадцатого века, давно покойными, с истасканных погодою зеленых решетчатых ступеней коего ныне спускался м-р ошляпенный оглавленный Джастин Дж. Мэннерли, безумный школьный учитель с гитлеровскими усиками, которому всего за несколько месяцев суждено было учить Коди, как следует мыть уши, как производить впечатление на директоров старших школ – вот Мэннерли остановился, до крайности изумленный, на полпути вниз, вид Коди и Эрла Джонсона, бесившихся на дороге (и чуть было не угробившихся там же, вдобавок), сказавши вслух: «Батюшки-светы, что это такое?»; тот же, кто фактически тем же днем, ровно в тот миг, когда Коди подходил к Уотсону, сидел в собственной своей могиле в пальто, в пустом нетопленом субботнем классе Средней школы Западного Денвера и мили не будет через весь город, чело его в руке, а пыль от грифельной доски плыла по-над октябрьскими пламенами в углу, где прислонен шест для отворения окон, где по-прежнему было написано мелом после вчерашнего урока (по Американской Лит-ре) «Когда во дворе перед домом цвела этой весною сирень»[18], сидел да изображал задумчивость перед всякими учителями и даже детворой, что пробегали по коридору, причем с некоторыми он прямо перед этим фактически перешучивался (бросал немощный кособокий пас поперек дневной лужайки, пока спешил от «студебеккера» к делам), сидел теперь бездвижно в притворстве вспоминанья, с суровою дотошностью, точной даты чего-то, что закупоривало ему весь день, левое запястье поднято быстро глянуть, сколько времени осталось, уже вылепилась насупленность аккомпанемента, ящик с бланком меморандума выдвинут на изготовку лететь в тот же миг, когда он, решая, шлепнул по столу, хотя на самом деле захлебнувшись от утраты, давится потерей, думая о любви, любви, любви, что пропустил он, когда лицо его было худо и свеже, надежды чисты. О старение! О изможденный уродливый вурдалак – тлен жизни! Начал жить сладким деткой, под отцовской крышей веря во всё; оттуда, погруженный и одураченный, перешел к маске раздраженной плоти, называемой лицом, но не тем лицом, на которое надеялась любовь, и к той душе отвратного скорбящего призрака, что ныне бредет, содрогаясь, через кошмарную жизнь, засоряя собою землю, умирая. Ах но ладно, Эрл Джонсон хотел швырнуть Коди пас, а Коди бросил ему вызов и сказал: «Беги с мячом, и поглядим, не подсеку ли я тебя еще до того, как ты достигнешь того „студебеккера“, у которого человек стоит»; и Джонсон рассмеялся, потому что повсюду был (абсолютно) выдающимся бегуном (в школах, лагерях, на пикниках), в пятнадцать мог сделать сотню за 10,9, скорость легкоатлетической звезды; стало быть, сорвался, не вполне осознавая, что́ он тут содеял, предоставляя Коди эти психологические возможности и оглядываясь на него, подначивая: «Ну давай, давай, за чем дело стало?» И так вот Коди яростно, словно бежал, спасая свою жизнь, не только догнал его, но даже когда Джонсон наддал скорости в идущей от всего сердца осознающей гонке, нагнал его легко, в чистом своем возбужденье, с неимоверной своей несравненной грубой атлетической силой мог пробежать сотку за почти десять чистыми (на самом деле и без балды), и печальная, отдаленная подсечка случилась в поле, на миг все увидели, как Коди горизонтально блокирует в темном воздухе, а шея его бычит вперед в доказательство, голова опущена, почти как мертвый склоняет голову свою, самодовольно и жизне-свершённо, но еще и так, словно он хмыкает в рукав пиджака на Джонсона, которого-сейчас-размажут, руки распростерты, в подсечном захвате, которые, покуда он висел подвешенным в этой мгновенной фиксации глазом, простерты были с особого рода невыразимой свирепостью, что всегда так удивляет, когда видишь, как она выпрыгивает из приличных костюмов людских во внезапных тротуарных драках, космополитический ужас ее, будто дерутся магнаты кино, это дикарство взрывно уж выпрыгивает из нового костюма Коди с той же яростью подкладных плеч и вздутых рук, однако тех рук, что еще и распростерты с невыразимо немой напророченной и глубокой скромностью, вроде как у поникшего главою Христа, выстрельнутого из пушки на крест ни за что, в муках. Хрясть, Джонсон блокирован; Джастин Дж. Мэннерли выкрикнул: «Чего ж на дороге-то не попробовали, у меня в машине лопата» – никто не заметил, даже когда он отъезжал; и Коди, как и Джонсон с коленями всеми в синяках и драных штанах, установил свою первую позицию лидерства в знаменитой банде Тома Уотсона.

Давным-давно на красном солнце – этот ух-безумный Коди, чья история это и есть, берегись.

Целая шобла печальных и любопытных людей и наполовину мрачных пиналась по сорнякам в обычных городских развалинах поля у Восточной Колфэкс-авеню, Денвер, октябрь 1942-го, с полураздраженными выражениями на лицах, гласившими: «Тут все равно что-то есть». Дрянь в зарослях была старой картой, бумажкой от «Мыла Кашмир», донной стекляшкой от разбитой бутылки, старой использованной батарейкой от фонарика, листком, драными клочками газеты (кто-то сохранил себе вырезку, а потом порвал), безымянными картонками, безымянными плетенками из сена, картонными кожухами от электролампочек, оберткой от старой жвачки «Курчавая мята», крышкой от коробки с мороженым, старым бумажным пакетом, сорняками с мелкими скукоженными лавандовыми побегами и листочками, как у Руссо, но октябрьски заржавленными – старым целлофаном – старым билетом на автобусную пересадку, странной гофрированной картонкой из ящиков с яйцами, камнем, кусками бурого стекла от пивных бутылок, старой сплющенной пачкой «Филлипа Морриса» – корни сорняков были лиловатого цвета борща и покидали свалявшуюся грязную землю, как мучимые песьи хуи вылезают из мошны – палочки – кофейный контейнер – и пустая пинтовая бутылка калифорнийского хереса марки «Пять звезд», выпитого старым алкашом дороги, когда все было не так мрачно.

Что на самом деле произошло, какой-то детворой на поле был обнаружен выкидыш, и сообщено патрулировавшему легавому, который теперь отправил своего напарника назад вызывать труповозку из морга. Что-то неимоверно стыдное в этом было, потому что хотелось посмотреть, однако если бы посмотрел, пришлось бы стать заметным, фактически выбрать место, где он вроде как должен быть, и если б даже это нашел, нужно было б тянуть шею поверх остальных и выдавать факт, что неимоверно болезненно: ты со своим личным смущенным, а также раздраженным лицом хочешь увидеть красное ужасное мясо мертвого младенца – пришел вынюхивать тут повсюду, чтобы увидеть его – вероятно, все это время зная, что это – Коди, следовательно, было стыдно, покуда другие парняги (Том Уотсон, Дылда Бакл, Эрл Джонсон) не подошли к нему из машины, и тогда стало легко разговаривать – Но вот: что это за покинутая несчастная штука и пугает, что безымянная душа (штука, созданная ужасностью лона, которое, когда выполняет полдела или даже завершает его, принимает растаявший мрамор мужской спермы, что есть как бы приемлемое вещество, скажем, в бутылке, и преобразует ее посредством работы некоего гнусного тайного яйца в крупный громоздкий кус разлагаемого мяса —) что этот безымянный маленький был-бы лежал, расплескавшись из бакалейного пакета, обертки бакалейщика, под деревом, что сухою Осенью обратилось почти в тот же оттенок красного, превратилось вот так вот, а не посредством влажных и тайных лон – Девчонки пугаются, когда видишь их в таких обстоятельствах, поскольку кажется, что с их стороны тут есть некая настойчивость глядеть тебе в глаза, дабы выяснить то личное про тебя, что, вероятно, и есть та штука, которой ждешь и жжешь, и убиваешь, дабы найти ее в них, когда думаешь о том, чтобы проникнуть к ним между бедер – тайная влажность женщины столь же неведома тебе, как и твои глаза ей, когда пред ними предстает выкинутое нечто в поле под темными и смертными небесами – Так вот рассуждает Коди. Что б ни сказал он (в трагических сумерках этого поля, с непокрытой головой), теперь он не говорит ничего —

Дороги, какие Коди Помрей ведал на Западе и по которым позже с ним ездил я, все были теми неимоверно пугающими двухполосными ухабистыми с канавами по обе стороны, тем бедным забором, той оградой выгона дальше, может, печальным отрезком земли, волосяной головою травки на коме песка, затем нескончаемый выпас, ведущий к горам, что иногда принадлежат другим штатам – но той дороге всегда, казалось, судьба трясти тебя в канаве, потому что горбится она куда ни кинь, и ощущенье такое, будто машина катится по боковому углу, наклоненному в канаву, ухаб на дороге в ней тряхнет – как следствие этого, по Западным дорогам ездить одиночее, чем по любым другим. Длинные перегоны прямо впереди, а в субботу вечером можно видеть машин пять за следующие пять миль, что едут тебе навстречу, всякие фары мельче и создают эту иллюзию воды на дороге, когда они так далеко, что огни впитываются. Вероятно, ночным туманом целиком или что он там на самом деле такое – мираж ночной езды по огромным плоским пространствам – Коди, как и все прочие, кто по такому ездит, высовывает в окно локоть, и он в особенности с его толстой мускулистой благородной действенной (как шеи великих водителей автобусов) шеей выглядит за баранкой спокойным и расслабленным и совершенным, когда выглядываешь ему через плечо на дорогу, что ночью показывает лишь часть себя, причем самые заметные тут – пятимильные фары, едущие тебе навстречу – въезжающие в Денвер на субботнюю ночь – и прокос, бокоплещущий мах огней машины, ловящий канавы по сторонам и часть хребта, что перегибается над тобой, складываясь, всасывает ограду, как море мимо волнолома к дороге, проявляя покинутые пучки кустовых злаков на кочках сухой мертвой земли, мелькающие мимо в ночи быстрой смазанно опахивающей чередой, а сразу за ними, ты знаешь, есть, или пребывают, края земли, вымахивающие по равнине, громосцепленные, пустыня, над сусличьими норками, над кустарником, сухостоем, камнями, крохотнейшими гальками, отражающими крупнейшие звезды (которые на самом деле галактики), пока неизбежные столовые горы, оканчивающие Западные горизонты, не подадут хоть какое-то указание на то, что у мира на самом деле есть контуры, а плоскота должна закончиться – это мелькает мимо, звезды далеки, если погасить огни машины, увидишь то, что ощущаешь – Коди ехал так в ту ночь восемьдесят миль и ездил к тому же многие разы, на север, юг, восток, запад, и весь целый час был совершенно неподвижен за рулем и в среднем набирал едва ль не чистые 80 м/ч в бестранспортных глухоманях, если не считать городка, пока парняги болботали и пили пиво, и отправляли банки блямкать следом в черной пропасти.

Теперь девчонки. Дом располагался на путях Объединенной Тихоокеанской железной дороги под водяной цистерной на углу компашки заброшенного вида зданий, включая одно запасное (этот Англо-Север и его дураки-норвежцы захватили Моби-Дика! поймали его спустя сто лет!), церковь из вертикальных досок и громадную небесноустремленную сливочно-белую силосную башню с названием разъезда на ней, унылое место, не годится даже поссать тормозному кондуктору, когда поезд остановится и станет заправляться водой, пополнять уголь, баки, угольные желоба. Дом был несколько закопчен от железной дороги, следовательно, оконные рамы в нем намеренно выкрасили ярко-красным – бурый ошкуренный гонт по стенам и на крыше, те, что на крыше бледно-зеленые – обветренная древняя серая кирпичная труба торчит с заостренной крыши – деревянное крыльцо, превращенное спереди в пристройку, серое дерево, полно велосипедов, стульев, наружных защитных дверей с крюками для подъема, не ручками – а позади прилежащие флигели все меньше и битее упорядоченной чередою, места, куда складывать ботики, калоши, зонтики – дополнительные сараи, также серого дерева, но на последней маленькой уборной висит дешевая английская лампа – Во дворе старый ветхий комод лицом к дому, придвинут к нему с ведерком и перевернутой корзиной для яблок наверху – к дому прислонены доски – на дворе мусор, включая старый титан в высокой траве, куски размокшей собачьей галеты – и один старый притопший древний автомобиль, обрушенный на шпалы, словно бы на выставке, обезглавленный, опустошенный от всего, кроме клапанов кожи, бздяма пружин на сиденьях, внутреннего их сена, старых красных пыльных шкал, рулевого колеса, потрескавшегося так, что о него можно порезаться, слепых передних фар, заднего багажника, где гнездились птицы, а снег и весна совместными усилиями вырастили небольшой зеленый урожай – старая картошка, вываленная из мешка, гниет рядом с правым передним колесным колпаком – место для игр детворы – ссальня для собаки – корыто лунных коров в летнедожде.

Стояла субботняя ночь, и случись поезду прогрохотать мимо, пришлось бы придержать все, что делаешь, чтоб замерло, и ждать. Две девушки были не вполне обычной американской девчачьей командой из красотки и уродины, поскольку в этом случае старшая была сама крайне привлекательна, вот только приходилось вглядеться либо же быть знатоком, чтобы определить, что если тебе сегодня ночью хотелось лишь страстного совокупленья, реальной зубоскрежещущей страсти в черноте, эта, которая постарше – кто решительно отворачивалась от всех, словно была школьной училкой, кому такое приказано, но лишь в точности с таким сортом строго налагаемой самодисциплины, что была до того жалка и так туга, что ты знал, ей суждено взорваться, и когда так и случалось, там было б неплохо оказаться мужчине, чтобы перехватить содержимое деянья – Вот Коди, хоть ему и было в то время всего пятнадцать, заметил это в ней первым делом, потому что у него в привычке было выносить суждения как можно более немедленно, чтобы не тратить антимоний на обычное «здрасьте, как поживаете, я Джо, он Билл, хи-хи» невежество – в тот же миг, как соступил с темного поребрика машины, встал на глинистом дворе (в той части Вайоминга прошел дождь) и увидел двух девушек, стоявших перед натиском, про который они знали, что он при эдаком грузе в машине случится, Коди принял решение – просто, кто лучший. Девушка помоложе по имени Мари была эпитомою миленького маленького сексуальненького мясного котелка меда, золотые и сияющие волосы, какие видишь на иллюстрациях девушек «Кока-Колы» у фонтанчиков с равно хорошенькими розовенькими мальчоночками, и до того оно так, до того оно поразительно, что парням этого хотелось немедленно, они до ужаса страшились того, что видели, как оно пялится им прямо в лицо, синица в руках – пухлые ручки, что дарят обещанье подлинности двух прекрасных сисек, какие топорщились из восхитительно мягкого кашемирового свитера, и арки бровей и пухлый маленький глупенький жопненький ротик. Но начну сызнова.

Они добрались до дома, где были девушки, ровно в девять часов. Располагался он практически прямо под цистерной О. Т. железной дороги, что рядом и левее проходила мимо той темной грязи, что словно стряпня палитры художника после кратного дождя, черного цвета, какой художник берет изобразить ночь, мрак, может, зло – а дождь прошел только что, когда мальчишки подъехали, и Коди заглушил мотор на чем-то вроде подъездной дорожки, покрытой темной железнодорожной соплепочвой. Судорожная луна – вот все, что осталось от дикого света всего того дня (бильярдных щелочек света, багрянцев поля с выкидышем и железно-стружечных небес), и теперь никто ничего уже не мог видеть, за исключением очертаний дома, в нем несколько бурых огоньков, да висячий шар-подвеску уличного фонаря не через дорогу, а через всю пласу грязи, что могла бы представлять собою перекресток, футбольное поле, площадь, поскольку на другом ее краю едва видимой стояла старая деревянная церковь с вертикальными досками и пряничными свесами крыши, за нею еще смутней в лунном подземелье чокнутая громадина ввыськачкой пшеничной силосной башни, выкрашенной в чумовой алюминиевый и тлеющий, будто июньский жук во тьме равнин, что, казалось, начинаются сразу же за нею, а на самом деле окружали все, о чем я говорю – дом, росчисть, цистерну, рельсы, лампу и несколько дальнейших указаний на городишко за фонарем на дороге – в одной полой туманной карусели дикого черного пространства лошадки так близко друг к другу, что меж ними успеваешь что-то заметить, лишь когда указывает тебе отдаленный свет, огонек на железнодорожной стрелке или дорожный прожектор, или аэропортовая башня в другом округе, или самое верхнее мерцанье антенны в Шайенне или какой бы то ни было радиостанции.

Джонсон, подобравший одну из девчонок в Шайенне за несколько недель до этого, и добившийся своего, ткнулся сперва в наружную штормовую дверь, покуда все остальные стояли вокруг, с пивом, виски, с чем не, как алтарные служки, но с гораздо более значительными муками совести и с шевеленьем у себя в кишках, какое чувствуешь в доме терпимости, когда тебе велят обождать девушку, как вдруг ты слышишь шаги на высоких каблуках, что приближаются по коридору, и тебе открывается вид на ноги, подвязки, бедра, трусики, груди, горло, лицо, волосы подходящей женщины – Точно так вот они и чувствовали, когда Джонсон отстегнул наружную дверь с тою тонкостью большого и указательного пальцев, что потребна для подобных приспособлений, и как будто он расстегивал бюстгальтер с выпирающей спины дома. Дикие детки открыли дверь; много спотыкались о всякое на полу веранды, но Коди и мечтать не мог, что одна из чокнутых хихикающих девчоночек, кого девки отправили открывать, пока они начесывают последнюю волну, была Джоанной Досон, его будущей женой. В Америке всегда две девушки, и одна всегда старше и уродливей другой, вот только в этом случае точнее было бы сказать, что одна была моложе и милее другой, потому что девушка постарше – Вивиан, что-то вроде подтянутой рыжей со сравнительно короткими волосами, в дангери, дуэнья двоих, а любой, кто поглядел бы на девушку помоложе, сказал бы, что ей такая и нужна – Вивиан была в самом деле хорошенькой, и для Коди, которому исполнилось только пятнадцать, более всего предвещала страстных оттягов, когда он вошел и все смерил взглядом за одну секунду (обратно) «надо было присмотреться» или, скорее, тут, снова, он увидел, что ей полагалось беречься всего, и из-за этого, а может, приходилось, что вся ее жизнь была привычна к изображенью суровости, как у учительницы средь безответственных элементов, элемент этот год за годом теперь становится жизнью вообще, и потому он инстинктивно осознал, что эту сливку пора срывать, прежде чем в нее навсегда впитается Пуританизм, и она превратится в старую Лесбическую деву. Помимо дангери, на Вивиан были мокасины и синяя мужская рабочая рубашка, стираная-перестираная и ныне выцветшая и сделанная на вид под женскую лишь крестиком, что болтался над веснушкой в маленькой горловой ямке у основанья ее испуганной шеи: наряд, показывавший, что по дому и двору она весь день много чего делает и скачет куда-то на лошади, но нынче вечером, кажется, с ее стороны эта дикая вечеринка с обжиманьем, которую через Джонсона устроила ее младшая двоюродная сестра, также уступка. Мари, помладше, была оживленной блондинкой, которая, как правило, носила широкие блестящие кожаные ремни, обычно красные, что подчеркивали то место, где тончайшая часть ее талии уступала размаху белых бедер, что, должно быть, оттуда и до пальчиков ног смотрелись колоннами, если б вы заглянули ей под юбку, покуда на ней ремень. Еще лучше, лучше некуда, и все по причине, о которой никто из парней даже не догадывался или даже не пытался слепить у себя в уме представление, Мари носила очки – в темной оправе, очки эти сообщали ее сливочно-белому лицу и розовым естественным губам с лишь чуточкой пушка от бакенбарда, что локоном спускался ей по скуле, ту цену, что они могли себе позволить, без них она отпугнула б их в формальные лагеря полного эго-подхода, какой американские мальчишки применяют для своих Лан Тёрнер в розовой бальной зале земли, применяют к своему представленью о том, каково это – делать Лану Тёрнер и Эйву Гарднер, и тому подобных. Такой же подход они применяют к начальству, когда выходят искать себе первую работу белого воротничка. Мари была дикой маленькой штучкой, которая читала книжки и Достоевского, и довольно Д. Х. Лоренса, чтобы стать в десять раз агрессивней, нежели неуклюже шаркающий робкий мальчонка, какого могла бы встретить в этом запущенном районе мира вне зависимости от того, приезжают ли они из Денвера или живут всего в паре телефонных столбов от нее. Девушки эти были двоюродными сестрами; Вивиан – дочь худой одеревенившейся женщины в очках, чей портрет стоял на пианоле; Мари гостила месяц, приехала из Киллдиэра, С. Д.[19] Гостила тут и одна из трех детишек – маленькая Джоанна, из Денвера, чей отец, легавый в Санта-Фе, дожидался ее ежегодного визита из общего матриархального Колорадо. Большой Дылда Бакл сидел на тахте среди прочих, Уотсон по одну сторону, Джонсон по другую, с огромной прекрасной искренностью, от которой Мари вынуждена была изменить внутренние свои планы на ночь, потому что ее привлекла именно симпотность Джонсона, и потому она решила устроить эту вечеринку, что бы там ни произошло, симпотность, которой Бакл обладал в бо́льших и нежнейших пропорциях —

Эти воображенья привели меня назад к моей единственной и первоначальной цъели.

Грязные старые подгляды. Эти грязные старики на Таймз-сквер, которых мы все ненавидим, кое-кто из них пытается сделать мальчиков, не только девочек, и они уродливейшие старые развратники, от них поневоле вспоминаешь арабскую поговорку «Молодуха бежит старика» – они носят шляпы, зачем все время носить шляпы! – ошиваются у входов в подземку, маленьких книжных магазинов, библиотечных парков, шахматных галерей – рыщут туда и сюда – некоторые до того безвредные, что не замечаешь, что они такое, покуда не останавливаются перед тобой (скажем, когда опираешься на зданье), стараясь выглядеть как бы между прочим, однако отчего-то с их грязными старыми твердоштанами, направленными на тебя, словно сглаз, худу, нацеленное на человека, идущего вниз по Дофин-стрит умирать – Тем не менее у нас с Коди та же душа, и мы знаем, что́ они делают, мы с ними стояли у окон грязных киношек с одного побережья до другого – Ну и вот потому, все это была лишь оправдательная преамбула, и я добавлю (по крайней мере, своих собственных) дурацких оттягов: (анчоусы с каперсами в оливковом масле так питательны, что забивают горло, так солоны, что давишься, так крепки, что, кажется, проникают сквозь жесть банки и дают ей вкус, пока сама жесть не становится на вкус солонее любой соли, металлической солью, солью Армагеддона) – (это пример из еды) —

Нас с Коди непрерывно интересуют картинки женских ног – маленькие черно-белые книжечки, затиснутые средь многих в витрине книжного на Таймз-сквер или Кёртис-стрит, влекут нас поглядеть штуку в мертвенном белом, как-то интересует нас больше цвета, в черном и белом бедро еще белей, фон еще темней и злей —

Коди говаривал: «Возьми эту картинку, я ею уже попользовался». У меня есть портретики Рут Мейтайм (знаменитой холливудской актрисы) и Эллы Уинн, и я это обожаю – что за неимоверно славные сиськи у Рут, одна лямочка ее костюма спустилась, другая хлипка, они очень низко тянутся, потому что груди у нее низкие, тяжелые и сильно тем самым растягивают лямку еще дальше (ах лямочка моя!) – ее левая грудь занимает меня на тротуаре Таймз-сквер на пять безымянных бессознательных минут, и не сама грудь ее притом, а просто ее картинка, такая она обширная, тяжелая, три пятых скрыто, что лучше любого другого процентного соотношения, соску не грозит высунуться, а грозит тому рубежу, на котором мягкий томливый выступ может всплюхнуться наверх, чуть ли не наружу – Элла сокрыта, как полагается, видна богатая восхитительная мягкая живая долинка, а затем бугор ткани, следующий священным контурам, которые знаем мы все – но у Рут оно так, словно бы Элла была стриптизеркой, которая начинала представление, а Рут шла следующим шагом – приспускала ткань, но лишь один ее край, и значит, вместо являемой одной четвертой верхней левой части груди (с долинкой) мы теперь видим расширяющиеся три пятых полной верхней части груди с долинкой – Ах, те роскошные груди – я стою средь истовых грязных стариков мира, жую резинку, как они, с ужасным бьющимся сердцем – Едва в силах думать или держать себя в руках – я даже знаю, что это бесконечно восхитительней, нежели трогать саму грудь Рут (хоть отдал бы что угодно за такую возможность) – Но еще, еще про саму грудь – всю свою жизнь я грезил на гру́ди (и, конечно, бедра, но сейчас мы говорим о грудях, придержите свою Венеру, мы говорим о Марсе, а также воды свои, мы говорим о млеке) – неприличные журналы мальчишества становятся религиозными публикациями мужчинства – прекратить шутки – один рывок за ту ткань, и огромная грудь с плюхом вывалится, вот какая штука меня здесь удерживает и всех этих распутников заодно, некоторым девяносто, держит нас в плену и особенно потому, что мы знаем, такого никогда не случится, это лишь картинка, но ЕСЛИ Б! – Случись так, великолепная прыгучая желе-подобная белая-как-снег странная Рут-личная грудь с безымянным, но красноречивым соском, что расскажет нам все, что нам нужно знать (точный сосок этот скажет нам больше, чем вся история жизни Рут: «По салонам красоты Бруклина во время Второй мировой войны странную энергичную молодую даму начали замечать персонажи, который частенько наведывались в такие места днями и ночами, и даже случайные посетители…» – первый же взгляд на это, и мы наконец увидели ее душу, ее совершенство и несовершенство ее, ее исповедь, ее тайный девический стыд, что лучше всего, чего мы хотим) и всё, о чем мы целую свою жизнь задавались вопросами насчет Рут, говоря о Рут как о женщине, которая привлекла наше внимание только своею славой, картинками, мужьями, и если она недовольна, то сама в этом и виновата, я ж не просил фотографировать три пятых ее живой груди, которые хочу втиснуть себе промеж губ, она сама предложила, и я уверен, бог вознаградит ее за это – Ах та грудь! она такая непарадная, она с нею просто пошла купаться, волосы у нее влажны, она режет тортик на яхте Оррина Уинна, Эдгар Боунз, идиот, миленько мужествует обок ее – рот ее скроен в то, что должно изображать улыбку, а на самом деле огромный кус желанья и содрогающегося чувственного огорченья (она действительно режет торт), и зубы у нее – как мои зубы, когда я подношу носик маленькой котейки к своему – Картинка эта черно-белая, эта грудь сера – в сером для меня больше реальности (и для Коди тоже), потому что я вырос на балконах дешевеньких киношек. Ах святые контуры, известные всем нам, мужчинам – Теперь, не оставляя этого, давайте обратимся к коленям. У Эллы колени виднеются – У Рут они под полотенцем. Вот все мы, распутники, обращаем обширные, рокочущие вниманья в теле но без военной музыки и без отдания чести, и без флага, если не считать Креста и Костей, на колени Эллы Уинн – они скрещены, что было б бессчастно, если б не будучи так маленькой миленькой ямочкой, что образовалась назаду верхней коленки – Я имею в виду под ногой (сладкой гладкой подногой, как брюшко теплокровной рыбы, но гораздо лучше). Ямочку эту, что есть просто складка между какой-то заднеколенной плотью и гладкостью внутреннего нижнего бедра, особенно стоит отметить, поскольку она, как ничто другое не могло бы, подчеркивает основную черту, коя есть самая нижняя часть колена, того колена, что перекрещено – великолепная штука про это колено в его глянцевитости, указывающей на текстуру плоти этой девахи и дальнейших текстур внутрь от глянцевитости (вновь бьется мое сердце!) к областям бедра, глубже, больше слепит, больше кружится голова, как в гору карабкаться, покуда сады ее души не станет слышно, и тебе не будет дадено право поглядеть ей в лицо вдоль и среди гор, чтобы увидеть, что за выраженье на нем рядышком с длинными прекрасными волосами в большой ленте – мы, распутники, уже на самом деле насилуем бедную девушку, в то время как крутая Рути не дала нам и половины такого шанса и угомонила нас, и мы вспрыгнули на ее подругу в трусливом возмездии. Мы бросаем взгляд на Оррина Уинна, как будто знали его вечно и узнаем его с улыбкой, то есть, признаем, что взгляд он устремил на воробья, т. е. сиську Рут, а не на Эдгара, как можно было б решить, если не смотреть пристальней, а Элла, такого не подозревая, улыбается тортовому ножику, хотя само по себе это странно и, быть может, бесконечно более садистично, чем Рут и ее скрипящие зубы – но Элла вообще милая малютка, и хотя мы все только что ее изнасиловали, по меньшей мере пригрозили так поступить, мы не хотим причинять ей вред. Мы также задаемся вопросом, бывали ль у этой четверки оргии и обмены, и честно надеемся на это, как могли б надеяться, к примеру, на Мир Во Всем Мире.

Мертвенные большие изображения огромно-ляжечных бурлесковых девах на перекресточных газетных ларьках днем и ночью вынуждают нас задерживать тротуарное движение. Следующей моей остановкой должна быть Франция (открытки на бульваре?) – но дальше и позже.

Так оно и было, будто раннюю жизнь Коди Помрея населяли призраки балок в копоти и сношенных старых деревянных досок железнодорожных мостов за складами, окалинных сортировок, где великие скопленья картонных коробок, что досаждали нарядчикам фабрик, стали лукавыми возможностями для бродяг – задворки того, что мы зовем центром города, безымянные тоннели, переулки, боковые ветки, платформы, пандусы, груды шлака, миниатюрные свалки, неофициальные стоянки, годные для убийств, мерзкие, тряпьем-покрытые пласы, какие видишь у подножья огромных краснокирпичных труб – та же труба, что озадачивала Коди многими грезливыми днями, когда он смотрел, как она опрокидывается вперед, покуда облака взметали ввысь воздух в готовности к крупному бедствию – как будто бы все это было – (и, разумеется, много больше, к чему дальше перечислять, а кроме того мы вернемся на других уровнях и более основательно) – эти штуки были необходимыми частями его первой вселенной, ее мебелью, совсем как маленький богатенький мальчишка в синем костюмчике для игр в каком-нибудь шикарном пригороде за Сент-Луисом стоит, в ноябре, под кручинными черными сучьями, глядя на вселенную, что необходимо и неизменно оборудована такими вещами, как фахтверки фронтонов в английском стиле, округлые облесенные подъездные дорожки для кварталов авеню, леса березы, проволочные ограды на заду тюдоровских гаражей, собаки-боксеры, велосипеды, зализанные авто, покоящиеся в сумерках перед теплыми огнями, горящими за шторами в доме в испанском стиле, стоящем двадцать восемь тысяч долларов, купленном страховым брокером, который днем рассекает по узким улочкам краснокирпичного центра Сент-Луиса возле рынков, где между ящичными фабриками видна река, зарабатывая себе на жизнь среди уловок всевозможных бедняков и бродяг, но не способный растянуть свои домашние косточки нигде в двадцати милях поодаль, на сушу от реки и нечистого города в частных парках, тихих кварталах – жизнь Коди, с приходом костюма и, следовательно, началом некоего иного взрослого существованья, что, например, достигло собственной своей зрелости, когда он также приобрел зимнее пальто у Уотсона или кого другого из банды, и тот безымянный жест, что есть у мужчин, стал его, когда они тянутся к чему-то у себя в кармане брюк и хлопсаванят пальто прочь, локти согнуты, голова набок, как управляющий театром впопыхах выходит в полночь, проверяя, на месте ли у него все ключи. С приходом костюма и этого взрослого жеста жизнь Коди в Денвере вступила во вторую стадию, и эта своим фоном имела, своей первейшей фокальною целью место, к которому он вечно несся, место, которое отец его знал лишь как бичара в кротком спотыкучем снизу-вверхом подходе либо ведал поэнергичней в молодости, но то был Де-Мойн и давно, не меньше и не больше краснокирпичной стены за красными неонами: в Денвере это было повсюду, куда б ни пошел он, и везде в Америке всю его жизнь, где б он ни был. То было в тайном пыльном месте за углом передней стены бильярдной, наверху у самых окон салона красоты на втором этаже, вообще-то в переулке или на пятачке между зданий шириной не больше фута или устеленного чем угодно, кроме самых затемненных обломков города, но его освещал ближний красный неон и отчасти из бильярдной ниже, оно показывало все до единой борозды кирпича, оно печально пощелкивало вкл-выкл огнями – в самом салоне красоты можно разглядеть нутро с его жирноголовыми силуэтами, ныне одержимыми красным и пустым, прозреть его насквозь сквозь окно за-углом, что, как и стена, скрывало, как столь многое в Америке на Главных улицах, а теперь даже на унылых пригородных, где конторы педикюрщиц и адвокатов возле пасторских домов и старых зданий с крюками над недействующей дверью на второй этаж без лестницы, которая старая дверь на сеновал и, может, человек в шляпе девятнадцатого века с круглой тульей, что висела на этом крюке, все это также пряталось за красными неонами нашей кпередуобращенной заметной отчаянно рекламируемой жизни. Новое одиночество, пришедшее к Коди с прибытием костюма и пальто, составляло разницу между сиденьем на перевернутом ведре в дымных вдохновляющих свалках субботнего утра на Проезде Санта-Фе, возле невероятно вдохновляющего перекрестка рельсов железной дороги «Д. и Р. Г.»[20], что целую милю протискивали долгий гладкий коридор сквозь худобу и чахлость свалочных задворок, куч мусора и вислобурые заборы, место, по крайней мере, дикого игривого обещанья, где тебе нужно только носить робу (как то место баночных джунглей, куда хотел вернуться «Мой слуга Годфри» после того, как до отвала наелся на Парк-авеню в неимоверно холливудьянской наивной Депрессионной кинокартине, что была притом наивно правдива, невыразимые виденья индивидуального), железнодорожные пути, что в голубом утреннем воздухе слетали от мазни свальнодымов чисто и проворно к горам дымки, зеленым берегам другого Эль-Дорадо, другого Колорадо, что было одиночеством, которое можно отвратить действиями сотни интересных закопченных мусорщиков, с трагической тяжкой важностью трудящихся среди скособоченных развалин и ржавокуч – разница между этим и стояньем посреди зимней ночи на тротуаре, который тебе не дом, под холодными красными неонами, тлеющими так же мягко, будто до сих пор лето, но теперь на краснокирпичной стене, коя избегает своей собственной отсыревшей и пробитой льдистости, разъеденная, вогкая от зимы, не то место, куда опереться одинокой спиной и несмотря на всю мрачность, ей присущую, она подразумевает бо́льшую, чем когда-либо могла летом и с бесконечным более взрослым возбужденьем, нежели свалка, радость, но радость настолько более сильную, чем радость свалки, что словно нужда человека в виски, подменяющая собой жажду мальчика к апельсиновой газировке, и потребовала для своего появленья столько же хлопот и лет, – радость ночи в центре города. Великие плакаты знаков, установленные на вершине низких гравийных крыш кегельбанов и сияющие яростно на фоне голых лысых спин безоконных складов, а то и, может, заполняющие прооконенные глаза гостиницы с их глянцами, блеском и, однако, спрятанный запредельный мрак этого погнал Коди в тайнейшем уме его, как и меня, и большинство прочих к дальнейшим проникновеньям во внутренние улицы, каньоны, пути, так похоже на то направление, что в уме принимает музыка или даже необнаруживаемый поток образов грез, от которых сновиденье становится трагическим таинством; и так вот стремясь, торопя все грезы в сердце его, вечно краснокирпичная стена за красными неонами, ждет. Что-то было там такое, что мы с Коди видели вместе в переулке в Шикаго много лет спустя, когда запарковали лимузин «кадиллак» в ненавязчивом черном уголке, направив его к улице; что Коди видел тысячу раз в стенах городков Айовы, Вёрджинии или Долины Сан-Хоакин; нечто, к тому ж, что безымянно соотносилось в его бедном измученном сознании с частью краснокирпичной стены, которую он всегда видел с гладкой старой скамьи комнаты ожиданья Окружной Тюрьмы, когда его отца арестовывали за пьянство на Лэример-стрит, вероятно, с пятью или шестью другими, взятыми en masse[21] со складского пандуса, дожидаясь своего предстанья пред судией, дабы воззвать к суду ради хоть какой-то толики милосердия к отцу его, клянясь, что он месяц до этого не пил, и вскоре будет произносить великие детские речи, которые иногда поражали людей, а впоследствии к нему привлекли внимание ювенильных властей, что пришли, стремясь помочь Коди, как Чудовище на помощь Красавице: кирпичная стена, вечно тускло тлеющая от темно-красного к серому уныло-красному, покуда где-то вспыхивал неон, видимая сквозь маленькое зарешеченное окошко на внутренней стене и где календари, изображающие индейских дев в лунном свете с бусами и обнаженными грудями, повергали Коди в недоуменье касаемо мира, что говорили о прекрасных сосенных островах и индейских любовных зовах, и Дженнетт Макдоналд, однако ничем этого не доказывали, кроме тюрем, арестованных отцов, далеких стенаньях, такающих часах и одной колом-вогнанной скорби по этой красной стене, испакощенной огнями, что предназначались улицам для официального прохожего, но спрятали что-то позади по некой печальной и бесчестной причине, слабо увязанной с тем, на что отец его иногда жаловался; и однако же имела способность, как любая старая кирпичная стена фабрики, если на нее направить белый свет выгрузки, а не красный сиянья столь же заброшенного, как бурый снег.

Сунувшись в карман этим вот жестом, пальто за ним разлетелось, глядите – Коди спешит в сердце Денвера с тем же блеском в глазу, какой видишь на крыльях блестящих новеньких автомобилей, только что выметенных пылью из того старого домосвет-отражающего гаража, но ныне подмигни-ка дикому неону Главной улицы; глядите, вот он, иногда в такой большой спешке, что, казалось, светофор щелкает зеленым только ради него и какого бы ни было кореша рука об руку, головы в беседе толкают друг дружку, с кем он промахивает мимо, мигнув за-угол в исчезанье каблуков, чтоб им не пришлось вообще останавливаться, а рассекать прям к самой бильярдной, уровни разговора соответствуют заводной радости, трам, бам, объемистые болтуманы хлещут взад, как пузыри диалогов, растворяющиеся в зимнем воздухе, зрелище (опять), какое маленький Коди частенько выкапывал из одинокого Жаворонкового зимнего окна своего бедного бродяготца, скрипящего в старых креслах за наблюдательнопостовым пыльным стеклом; может, когда несется он, ожидающая автобус девушка, (снова), ноги враскоряку, наблюдая за ним вдруг с этим змейским сексуальным любвеподобным взглядом, и пацан говорит себе самому: «Так вот чем они занимались все это время, большие парни и девушки (черт, черт, ты глянь, как этот „кадиллак“ со светофора рвет!)», девушка, стоящая под конфетно-полосатыми навесами пятерочек-десяточек позднего субботнего дня в октябре, в темных очках, обыкновенная высокаблучная деваха из центра Денвера; глядите, Коди Помрей старается поспешать в сердцевину великого денверского вечера, который ему отыщет очевидное средостенье в бильярдной, где иногда час так ревущ, что с открытой заднею дверью Тремонтского салона виден целый квартал бильярдных сквозь два заведенья, как смотреть в бесконечное зеркало, сплошь киепалки, дым, зелень; мастырится пронзить сердце ночи или быть пронзенным, но вечно промахивается, потому что отнюдь не в бильярдной или в центре города подале, где краснокирпичные стены уводят дальше, сияя от черностоечных неонов в невыразимые тайные блескучие центры, где все, должно быть, происходит или, на худой конец, предлагает видоизмененное указанье на то, куда за ним идти, показывает вдоль по какому длинному темному проезду и бульвару с его безымянным позабытым углом (Бар «Лис и Охота»!), где неоновый огонь, запрятанный за дальнейшими зданьями, шлет ауру приглашенья и призывает мужчин прийти и совершить мотыльковый подлет (как героев Драйзера, кого он швырял, как жуков, о летние сетчатые двери, о грустные изощренности и возбужденья в огромной темноте Америки, умалюм, умалюм), а вместо этого вся ночь и всё, что она когда-либо кому-нибудь давала, кроме смерти и абсолютной утраты, должно быть найдено в двенадцати-тринадцати футах у Коди над головой, пока несется он, весь сплошь глаза, в бильярдную, либо с Уотсоном, большим Вергилием Бильярдной Ночи, с кем он делит ту же мантию утонченного рассеянного воодушевленья, о котором все прочие тупят, акула и мальчик его, звезды гостиных интервью в полночь, вроде Майлза и Ли Коница, что заруливают вместе в бар, либо, скажем, с Айком и Хэрри Труменом, либо со мной и мальчиком моим в профсоюзный зал в трех тысячах миль от дома, либо один, жаждая; в двенадцати-тринадцати футах вверх по краснокирпичной стене и едва за угол в междомовой проулок, столь трагический и спрятанный от города, прям там, виденье, какое получишь, какое там есть.

Чтобы подчеркнуть, что это субботний вечер, некоторые люди приносят коробки шоколада, которые покупают в бедных битых аптечных лавках, где подкладные судна и бандажи в витринах, думая, что ленточка, и залитая лунным светом индейская дева с бусами, только на сей раз (потому что имеют дело с дамскими вкусами и нёбами, не с грубыми промежностями лягашей) никакой груди, оттого-то это субботний вечер поистине; субботний вечер, от которого всё совершенно иначе, покуда идешь мимо аптечной лавки, а тебе нечего делать, и, может, угрюмое отсутствие интереса, видишь рекламку шоколадного батончика в витрине – те же самые коробки, что, бывало, несли на себе еще более вычурных индейцев и женщин в еще более длинных бусах, обрамленных еще более серебряным лунным светом – даже имена по-субботне-вечернему печальны: «Пейдж и Шо», «Шраффт» итакдалее, и все это связано со смыслом субботнего вечера так же, как старые сифилитические фильмы Двадцатых, где показана парочка, вся расфуфыренная в вечерних нарядах, спешит к окраине в безумном сверканье огней на вечеринку (где они подцепят триппер или сифак и позже, после того, как завершится воскресная ночь, заключат пакт о самоубийстве в обычной будничной одежде —) (то была действительная кинокартина, которую я видел, и не Тридцатых фильм, потому что я видел ее в Тридцатых, и даже тогда, в мои двенадцать лет, мне было непонятно, до чего стар этот фильм). Конфеты в причудливых коробках, шоколадные, единственное, что аптечная лавка, не торгующая больше ничем съестным, согласна продавать, серьезные аптеки без кранов с газировкой продают шоколадные батончики; фонтаны газировки с мороженым, причудливых разновидностей, что свое собственное мороженое делают и батончики, и у них кафельные полы и банки с твердыми леденцами, все безупречно новехонькие и изощренные, как, можно себе представить, выглядела старая Вена, а еще они продают конфеты в коробках, у них их большие витрины, всех марок, и коробки с их золотою укладкой и лентами, и чудны́ми буквами ловят меня за сердце, когда я говорю с этим невыразимым осознаньем, что сейчас субботний вечер – не только потому, что beau[22] может приложить руку к козырьку у унылой двери и вручить такую коробку, или потому что в окне аптечной лавки, иначе состоящем из подкладных суден и резиновых изделий, лавандовая коробка конфет обитает человечно, сладко, бог-знает-как-то, умильно, уныло, и единственный, кто замечает субботним вечером аптечные лавки, по необходимости один и одинок, но поскольку в темноте и сверканье субботнего вечера (особого рода, от которого железные пожарные лестницы по бокам театров еще более смурны) коробки шоколадных батончиков означают сидеть дома, несмотря на празднества повсюду так называемые, означают безмолвную тягу протянуть руку через пропасть и в нежном себе-потворстве, словно у дурцефала на другом краю города за задернутыми шторами, что шлепает густые шоколадки себе в рот одну за другой, слушая, я бы сказал, не Хит-Парад, а танц-парад субботнего вечера, отдаленные оркестр-вещанья, что есть у большинства сетей (покуда хозяйка дома гладит свежую благоуханную стирку), ты в халате и тапочках, предпочтительно китайского стиля, со смешилками в руках. Но субботний вечер лучше всего отыскивается в краснокирпичной стене за неонами, теперь она бесконечно унылей обычного, как железные пожарные лестницы на слепых сторонах стен великих жирных залов, что присели на корточки, как лягушки в деловитой недвижимости, по субботним вечерам они гораздо унылей, отбрасывают более безнадежные тени. Субботний вечер – это когда то, что неотступно преследует нас превыше речи и нагромождений наших мыслей, облекается вдруг прискорбным видом, что вопиет быть усмотренным и замеченным со всех сторон, и мы не можем ничего с этим поделать, да и Коди не мог; и по сей день он, старше и столько лет спустя, ходит ныне одержимый призраками по улицам субботней ночи в американском городе, а глаза у него вырваны, как у Эдипа, который видит все и не видит ничего от мук того, что жил и жил и жил и по-прежнему не знает, как исторгнуть из жалкого мира и публики вокруг хоть какое-нибудь слово похвалы чему-то, что вызывает у него благодарность и заставляет плакать, но остается незримым, отчужденным, правонарушительным, самодовольным, не недобрым, а просто тупым, сами улицы, сами вещи жизни и американской жизни, и лица, и надежды, и потуги самих людей, кто с ним в скрежетзубовной карте земли произносят гласные и согласные вокруг ничто, они кусают воздух, сказать нечего, потому что не можешь сказать то, что знаешь, это пустота, Демосфеновой гальке пришлось бы упасть слишком уж далеко вниз, чтобы стукнуться о такое вот дно. Иногда, совсем далеко от города, скажем, во многих милях от Восточной Колфэкс, Коди, дожидаясь автобуса или попутки, видал дальнее ржавое свеченье неонов в центре города, и ему до того не терпелось тут же туда добраться, что, задрав подбородок к цели своей, он быстро шагал в такой пылкой озабоченности туда-дойти (в карманах пальто кулаки его прижаты к бедрам для скорости), он был бы как человек верхом на колесе, плоская деревянная кукла, которую держишь в руке, а ногам сообщаешь размытое крученье, потому что во многих милях от центра города это как внезапная трагедия, какую я ощутил однажды на День благодаренья в Лоуэлле, когда родня решила пойти в кино, и хоть это было самое крупное событие, какого я и желать бы мог, я сказал, что придержусь своего обычного по четвергам вечернего занятия по гимнастической разминке в АМХ, однако стоило мне подойти к ступеням А, не успел еще старый «плимут» моего отца исчезнуть в подмиге красного огонька, столь же возбуждающего, как красные неоны против зданий на Кирни-сквер и ресторана Цзинь Ли пятью кварталами дальше и за углом которого чумово, знал я, блещет театр, я осознал, что теперь Благодаренье и в спортзале никаких занятий нет (и потому я побежал сквозь напрямки железнодорожных канальных мостов среди картонных коробок и гор фабричноветоши, синей от красителя, прямиком к красным стенам киноулицы, как будто, схватившись за горло, лишь там мог утишить ужас, что вдруг приподнял меня в воздух в грезливом осознанье того, что я умру), Коди, чувствуя себя так же при меньших порывах, скорее всего и, может, тратя свой впустую, проматывал последний дайм на дикую развратную поездку на трамвае, что повергала его вниз, и он бежал к бильярдной, а там никого не было, закрыта на ремонт или Благодаренье, и вечно, пока стоял он на тротуаре под краснокирпичной неонной стеной, думая, отдумывая, из-за угла выворачивал легавый крейсер с сияющей антенной и рыком радио, и он отворачивался, он шел дальше, он спешил вот к этому, и всегда ни ради чего больше вот этого.

Отец его никогда ничего не делал, а тупо пялился в переулках под окнами гостиниц, у которых были красные неоны, фактически с той же самой суровой прилежной широкополой авантюрною печалью под стеною красного тленья глядя прямо вперед глазами влажными при луне, а вот Коди был честолюбив покорить мир людей, который существовал в тенях за роящимся сумраком позади неонок, что простирались, словно кирпичная пыль мягко взрывающимся красным, а затем снова темным… и где-то на главной топталовке человек спешил через дорогу к серьезному делу. Когда дождливыми ночами Коди случалось иметь пятнадцать центов на миску супа с лапшой с ржаным хлебом и одной плюхой масла в какой-нибудь столовке в центре города, и он сидел там у окна с украденной газетой, и видел, сквозь среды и миры темной стали, бетона и влажнозаляпанного вара, сквозь племена запаркованных машин в стеклярусном серебре на свету от столовки и проезжающих мимо автобусов, и грузовиков «Железнодорожного экспресса» и железных заборов, сквозь арки безымянных пешеходных эстакад, которые, насколько он постигал сквозь серебряное отражающее стекло столовки, были эстакадами тьмы и само́й ночи, когда сквозь все это будто во сне, вдруг выуженном из любовного младенчества, видел он, едва ль видел в двух кварталах вдали глубокие кроваво-красные неоны какого-то бара и ресторана, что мигали на фоне дальнего бурокирпича зданья с дополнительными голубыми лунами неонов, гласившими «Морепродукты, стейки, отбивные», видел, как штука вся взбудоражена в иначе сумрачной городской тьме, больше похожей на темноту, которую знал он в заднепроходных мостах и на мясопакующих крыльцах Уази и железнодорожных рельсах, и будоражится от уютного посланьица радости к любому, у кого были деньги или кто знал людей, которые могли бы на них набрести и насладиться прибежищем, морепродуктами, музыкой, официантками, жаркими шипящими батареями, он хотел пойти и быть с этим, и болботать средь человечностей, а не просто блуждать в слепой досаде, как его Па. Как будто бы он хотел проникнуть и знать бильярдную. Склонивши голову на руку в два часа пополуночи в понедельник в той столовке и таращась в неон, он думал: «А теперь, в отличие от субб-ночи, когда я пришел сюда с шестьюдесятью шестью центами и взял пшеничную коврижку с колбасками за тридцать пять и жареный лук к заказу за пять, потом сэндвич со сливочным сыром за пятнадцать, и девка в завитых плойкой локонах, в зеленом халате, строила мне втюренные глазки, и я подумал, йей-бау это будет не ночь, а один здоровенный офигёж, и в таком духе, но вот, вот, вот, вот и время протекло и укатилось, ах я, и эта пара калош с тех пор протерлась дырой, вот уж субботний вечер или же мне следует сказать утро понедельника (зевок) и мне теперь похилять и сожрать голубых отбивных, у которых мне видно только бив в тамошней синеве, а от прячет бензоколонка, и калоши у меня протекают, я перехожу по стучащему сияющему дождю, который не интересует ни мать моя, ни я сам, и никогда не имеет он ничего общего ни с чем, кроме того, куда падает, и я, может, оскользнусь в масляном разливе и слечу с этого высокого бордюра, перепрыгну через лужу, как могу только я, на цыпочках, просквожу через средний остров, просквожу на сухой тротуар вдоль серой стены с лампочками и дальше через ту часть, которой мне не видно, к бару, что начинает город с кровавого света, отделяющего этот край от ресторанов и баров Денвера вообще, пока иду я дальше, но тут на самом деле, если суждено мне умереть, почему выпало мне так хорошо себя чувствовать, и отчего это мне вообще так хорошо так часто, я даже не прикидываю ни с какой точностью, из чего будут покупаться мои следующие ботинки, это здорово и хорошо – сидеть в столовке и услаждаться супом и газетами, и выглядывать в окно, но сукинсын чертбыдрал, если б пальто это мне не дали, я б в эту зиму замерзал, и куда, к черту, они поместили моего отца со всеми их паршивыми системами урезанья и откладыванья людей, мне еще долго, долго идти, прежде чем доберусь я до жесткой постели на чердаке у Джонсонова кореша, и взбираться еще в придачу, да еще и под дождем, и глазам моим жарко, и у меня нет ремня, и доел уже суп, и хотелось бы морепродуктов, стейков и целые лавки отбивных – прямо сейчас. Что все это за бурость света на железнодорожном вокзале черт черт черт. Вон Денвер, я всегда говорил Па – он мне не верил, когда у нас был друг с печатней, и давал нам спать на шконках, и я видел прекрасные виды города, где огни сияли, где полно кино и пьес, и омаров, доставляемых по воздуху из Нью-Йорка, и хорошеньких женщин в шелковых чулках, привязанных подвязками к пёздным крючкам, куда я забреду рукой завтра ночью, он не поверил мне, когда я предсказал, что стану когда-нибудь видным экспедитором с женой, которая меня ждет, там, где у них все залитые светом фойе и пальмы в горшках у стойки, а наверху глядишь в окно – и вот она, красный свет, гласящий „РЕСТОРАН“, и кирпичная стена позади него, а синим „МОРЕПРОДУКТЫ, СТЕЙКИ, ОТБИВНЫЕ“, и дождь идет, а у меня жена и машина, и со мною Уотсон в смокинге, потому что он только что выиграл Мировой титул по бильярду, побив Уилли Хоппи, и мы намерены пойти толкать этот автомобиль и оставлять следы протекторов под дождем до середины городка, и есть все, чего только захотим, беседуя в вестибюле с Мэром, проходя мимо кассы по пропуску, сидя в ложе театра втроем, как в Вене, мы подаемся вперед, а она в пелерине откидывается назад, и все темное и великое, а после того, как опускают занавес, вопят: „Автора! Автора!“ Наверное, я автор, все это сделал, пока торговал в Шикаго, я кланяюсь, затем выхожу покурить на железный балкон, смотрящий на Денвер, и вижу весь город и все красные огни, синие огни под собою, и даже вижу то место, где мы с Па ночевали на шконках, и я жъему грил, я ж точнякъему грил, а он все думал лишь о чем-другом».

Затем, в те безумные таинственные серые дни, когда ни с того ни с сего так, будто Атлантический океан надул свои тучи на город, а те еще больше изодрались да растрепались на горах, и налетали грубой промозглой вселенной со всех сторон, визгливые птицы ныряли посмотреть, случайные плюхи мягкого дождика дуло в лица людей, стоявших на автобусных остановках, обнимая свои пальто и прижимая свертки к животам и не видя своих отражений во взъерошенных лужицах у бордюра – такой вот день, что познает розовое облачко лишь на закате, когда солнце отыщет измученный путь сквозь массы и битвы лихорадящей темнеющей материи – грубый, волглый, ветер гонгом продувает тебе пальто, а также тело – дикие шерстистые тучи спешат в небесах сверху не быстрее, чем пар из железнодорожных сортировок спешит над забором и вверх по улице и в город – фантастический, шумный, вроде как безумно возбужденный день, когда вдруг в 2 часа дня замечаешь, что какие-то места (скажем, нисколько не больше оптовой торговли стиральными машинами Хэггерти) уже зажгли в серой темноте свои неоны, и люди в пальто и шляпах идут, несясь к краснокирпичным стенам и Ратскеллерам последних темнодней, по таким дням Коди тоже несся, озираясь посмотреть, куда ему нестись, все жаждало, показывало, подпрыгивало, настропаляло к какому-то месту в немой серой дымке дикого города, где, хотя занятые увлеченные конторские девушки уже включили преждевременные красные неоны скончанья дня – Хэггерти стоял у себя в магазине, одной рукою придерживая перед своего пальто, другою тянясь вокруг и внутрь савана пальто к карманам и глубоко туда вниз, за деньгами или ключами, говоря им: «Погодите-ка, Сью, слышьте – я оставил ту коробку с образцами вчера вечером в „Клубе Маккой“ или на заднем сиденье машины?» – за его окнами, что посверкивают красным в безумном денверском предвечерье, молодые помощники сенаторов штата и хорошенькие норковые секретарши 17-й улицы спешат мимо, как вдруг один жалкий грубый конюх с ранчо, до какой-то безымянной точки весь целый город, двадцать квадратных миль его, сжимается и сокращается в едином безмолвном огромном звездообразном усеянно-летуче-мышьим водушным нервом, чтоб засекаться и централизоваться – там и только там отыщем мы свои отбивные и дымный разговор самого важного времени ужина в Денвере – но не только самого важного, но и того, что больше всех напоминает о радости колыбельки, ответ на все деревенские американские плачи в глухоманях. «Да, да, о да и впрямь, да судырь мой, да, да». Может, бедный Коди, воротник поднят, ноги немного промокли из-за дыры в калошах у большого пальца, шел бы вдоль проволочной фабричной ограды в квартал длиною, движение сбивает кегли на улице в одном и том же направлении, а впереди в летящей дымке сквозь пары́ и копоти он видел, как восстает громадный чудесный неон крупной гостиницы – это для сына человека, родившегося в маленьком обедневшем городишке на разъезде в Мизури, представляло будоражащий невыразимый ответ на все изъяны жизни, уж больше не частокол из бревен в сером тумане и гора подержанных машин – и он бы думал: «Ох черт, как восхитительно все это будет через минуту, как только – погоди-ка, слышь —» и он тоже тянется в тот карман – И вот теперь, за минуту до того, как серость станет сумерками, Коди стоит в дверях бильярдной, дожидаясь Уотсона, Бакла, Джонсона, Эванса, Джекдроча, чего угодно, лишь бы пришли и распахнули себя, и он не знает, не знает, не может знать, даже я толком не знаю, и эта штука в двенадцати, тринадцати футах у него над головой, эта красная стена, одержимая пятнами, что именно делает подступающую ночь такой волнующей, такой дрожащей, такой всевоспламененной что-куда, такой глубокой. Лишь много лет спустя в крохотную безымянную секунду обнаружил он ответ, когда, уже повстречавшись с Джоанной в газировке и отведя ее в номер на пятом этаже отеля «Урэй» на углу Тремонт, и повернувшись от своих штанов на стуле продолжать, что он говорил ей, своей будущей жене, покуда она экспериментально раздвигала бедра на вылинявшем розовом покрывале, прекрасное созданье первого разбора с длинными завитками и кудрями и лишь случайно в данный миг пятнадцатилетняя, он увидел при качке глаз своих от стула к кровати, как гаснет и вспыхивает на краснокирпичной стене сразу за окном безымянный красный оттенок, увидел это малейше сквозь грязную муслиновую занавесочку, что вздымалась в сквозняках пара от серебряной батареи, которая также слегка розовела от неона, грязный закопченный подоконник также чуть ли не ржаво освещен сияньем, клочок бумаги в сотне футов от заснеженной земли вдруг пронесся мимо вихрем в январском ночноветре, все большое плоское окно задребезжало, неон накатывал и отступал по кирпичу, бедному спрятанному кирпичу Америки, действительное место, куда ты должен пойти, если тебе вообще обязательно надо стучаться головой, средоточье скорби и что Коди увидел теперь и осознал от всего этого времени средоточье экстаза.

Дылда Бакл был великой большой фигурой, какая спускалась по тем денверским переулкам между чахлыми спинами домов, что спереди были совершенно пригородны и почтенны газонами и поливалками, поскольку от жары равнинного солнца трава буреет, шагал со склоненной головой в некой неимоверной сосредоточенности, только ему и свойственной, среди дымящихся топок для мусора, кирпичных печей денверских задворок, что как только увидишь их, так не понимаешь, почему их не было у вас в квартале, такие они домашние на вид, напоминают тебе о субботних утрах, когда тебе было шесть, и ты знал, что день еще юн и синь, лишь глянув через забор сквозь бледные дымы того, кто б там вечно ни жег что-то субботними утрами (и вбивал гвозди днем). Фактически Бакл шел сквозь эти переулки (по пути к бильярдной), сунув руки в карманы, как Жалкий Мешок, однако насвистывая, как Альберто у Жене, веселейшим манером, так он ходил и насвистывал, когда был маленьким пацаненком и цеплялся за других в собственной своей спокойной вселенной, которую носил с собой повсюду, куда б ни захотели они пойти, молча поплевывая сквозь зубы и, вероятно, как Елоза по-над волнующимися травами дня по какому-то случаю, когда вся банда рухнула без чувств под дерево и слишком ленилась, чтоб подкидывать ножики или звать других из-за забора. Рыся вот так вот, спокойно, одиноко, недоуменно, он приближался ко взрослой банде, как будто вовсе не был шестифутовым.

Грезит Фриско, самый огромнейший прекрасный холм на свете с широкой Главной улицей с трамваями и суетою по обоим тротуарам, могучий шквал – как будто Фриско стал вдруг таким же большим, как Нью-Йорк, как будто там холмы, как на Амстердам со 125-й по 140-ю, но круче и такие белые —

Есть в нем элементы странного Шикаго, который я знал, Бог весть pourquoi Шикаго, mais[23] теперь к фактам – Папка жил на том величайшем белом холме – с вершины он смотрит на море и даже разъезд Аламедской и Фрисковской дороги возле моря, к которому прибываешь после покатушек Айовы и мировзираний Колорадо —

На этом большом холме много Филлмора – Как в небеса подыматься туда пешком – шикагская штучка – паром в Окленд – Хоть я никогда на нем не ездил, а в Ши нет паромов, дело тут в воде – Новый, позднейший Фрисковый холм был больше в центре (такова великая радость большехолма, там, как Робинсон-стрит Н, в белой яхонтовой светлосолнечной части города) в новой части больше крупноградской серости и краснокирпичья, там был огромный общежитский рудник со спортиком на основном уровне, как зал зеркал Орсона Уэллза во Фрисковском Парке («Дама из Шанхая»), и я шел, над головой у меня что-то было, шарик или голубь, обширностный центральногородской Фриско и тот, в который я в реальной жизни врубался еще на Эмбаркадеро, старые западные складские фирмы – Почто Господь в тех местах вводит меня в недоуменье? —

Женщина в битой машине на том сером холме – младенец – брусчатка – это другой край города, не как белый холм Коди и нас с Папкой – нерадостный – связанный с соляными копями – как будто для меня лишь она, младенец и тюрьма – но гораздо больше этого, потому что сбоку имелись некоторые такие завалинки Монреаля и Бруклина и кое-кто из моей старой родни, Тетя Мари, Линн, растения в горшках и всё ждут, чтобы я это понял.

Бар Л – Я, конечно, был так обдолбан, что решил, будто я в Мехико в великолепных тех ночах с марихуанными галлюцинациями, когда я даже не знал, где я, без какого-либо неимоверного усилия, а иногда и на самом деле не понимал, как было в случае с кинотеатром «Поля битвы», куда мы прибыли в трансе из такси, в котором, очевидно, некоторый интерес поглотил нас за миллион миль как от Мехико, так и от кина – и случайно так вышло, что деятельность, каковая непосредственно вносит вклад в мои грезы о Мехико, там были образности, в точности том районе, боковая улочка, бежавшая параллельно Хуаресу, но к югу и вбок, место, по которому я шел во сне, а на самом деле никогда по нему не ходил, разве что поблизости (или же символически поблизости) с Айком и Дейвом в ночь травяного приключенья – полагаю, образ, который позже стал оплотом одной из них, из моих грез о МексГраде, на самом деле оформился, пока ехали, улетев, на «Поле битвы» в том такси —

Все это целое сознание городов как бо́льших вариантов Лоуэллских оттягов, как, должно быть, это на себе испытывал их мой отец в свой драный день, началось с Мехико – и было это так, потому что оно так чудесно мне напомнило (в своей простоте, прямоте) о Лоуэлле (и франкоканадцах). У Дэнни я ушел в улет в натуре, но лишь так, чтобы сказать: «Время не продвинулось, хотя, конечно, я знаю, что да» – и на самом деле прежде, чем я это понял, уже было десять часов. По пути вперед от Д начался настоящий улет – вот давайте поговорим об улете до наступленья дня – в конце концов, я так долго не курил, или не улетал, что был чист и не транжира – Улетность впервые проявила себя в преувеличенном ощущении важности (учтите, не значении) того, что я излагал – полнейшем презрении к обычным сочлененьям, так что Дэнни хотел, чтобы объясненья были разговорными – Я ринулся на дно своей темы, коей было происхожденье молодых парней, какие пьют на Бауэри в двадцать и теряют зубы, но не мышцы, в двадцать пять – происхожденьем была Лоуэллская свалка, где в Северно-Кэролайнских чайных грезах я видел и Коди и пытался написать об этом «рассказ» – и покуда я рассказывал, все плыло передо мной, все Центравилльские Лейквьюшные грезы о свалке и вдоль свалки, и бурые ночи, и отец опять не обращает на меня вниманья, как я не обращаю вниманья на своего собственного мальчугана – и вынужден, как вынужден был он – но когда был один, я встретился с этим человеком в коридоре с мусором, проехал в тупом молчанье после «Холодает снаружи!» но все казалось самоочевидным, когда он не вышел в вестибюле, а продолжал в подвал, и я сказал: «О, вы в подвал направляетесь» и в улетной «дешевизне» я заметил, сочтя, что его молчание было всего лишь подобострастной формой самоуничиженья, будто б он был уборщиком, с гостями не на короткой ноге, где поначалу я врубился в него как в заносчивого гражданина. Подкрепленный подвалом, я вышел в холодную ночь и похилял (глубоко задумавшись о чем-то, покуда не пересек Седьмую авеню) затем, как обычно, повернулся глянуть на витрину Дэнни и вообразил всех в квартире, которая настолько вечна, мы все столько миллионов раз видели ее в смерти, все смотрят на меня, кривя губы: «Ну вот опять он пошел, видал я это и раньше, он всегда уходит пьяный и глупый». Вверх по Гренич-авеню я затем иду встречаться с Ирвином и Джозефин у «Сан-Ремо», врубаясь в людей на улицах, в магазинах, в женской тюрьме, хлад мира в целом, как если б не был он l’Enfer[24] вообще, теряя отрезки этого в себе, выскакивая обратно на Шестой авеню решить кинуть взгляд на «Уолдорф», выше по Восьмой улице, и для этого давая кругаля далеко направо от своего курса, и из-за этого вот и только из-за этого фигак влетаю в Ирвина и Джо, которые, похоже, недовольны, да и никто мной уже не доволен, уеду в Гонконг, ну их всех нахуй.

Фактически, я ощущал крайний ужас оттого, что мне приходится быть с ними в улете моем, потому что они зло, оба.

Мы как-то добрались до бара Л, и я не знал, где он находится – спрашивал дважды, они говорят, Томпсон-стрит, это ни о чем мне не говорило, если не считать, что с неимоверным усилием старался припомнить Джоша Хея (который жил на Томпсоне) в другом городе за миллион миль отсюда, а заодно и «меня», что спал за наружной рекламной вывеской в Эсбёри-Парке в 1943-м и многих других прежде и после, кто не имеет никакого отношения ко «мне» нынешнему; в общем, бар Л располагался на небесах, или как бы то ни было в мире и безумно – фактически на синей улице, могуче напоминающей местоположение ночного клуба «Лас Брухас» в МексГраде на его боковой улочке от Летрана и тою же Вечностью. Это расположение – как видеть, впервые, огромное и прекрасное неизбежное лицо, лик, что не мог бы подкачать в существованье своем. То был Лес-бар и мало того, крутейший и лучший в Нью-Йорке – Ирвин сказал: «Тут они все добрые, это не дикая дыра, где коблы дерутся» – и так оно и было, тихо, коктейльно, музыкальный автомат дует тончайшие мягчайшие нежнейшие пластинки («Апрель в Париже» Фрэнка Синатры, «Синий бархат» Тони Беннетта) для этих девчоночек, некоторые роскошны, у них рафинированный вкус и потому что женщины любят любовь, женщины, которые любят с женщинами, пусть и мимолетно, самые (хоть это все равно зависит от духовности) любящие и понимающие в любви и зависе на любовь во всем мирозданье – фух.

В Пуэбло, Колорадо, среди зимы Коди сидел в обжорке в три часа ночи в разгар бедной несчастной дребедени, когда тебя хочет полиция в Америке или, по крайней мере, в ночи (пришлепнуть дайм к стойке как убить рукой муху) – Америка, слово, звук есть звук моего несчастья, произношение моей битой и глупой скорби – у моего счастья нет такого имени, как Америка, у него более личное меньшее, более хихикающее тайное имя – Америку хочет полиция, за нею гонятся по всем Кентаки и Охайо, она спит с крысами на скотобазе и воющими жестяными черепицами мрачных упрятанных силосных башен, она картинка топора в журнале «Настоящий детектив», безличная ночная пора на переездах и разъездах, где все смотрят в обе стороны, на все четыре стороны, кому какое дело – Америка там, где тебе даже не разрешают себя оплакать – Там, где греки изо всех сил стараются, чтобы их приняли, а иногда они мальтийцы или с Кипра – Америка есть то, что наложило на душу Коди Помрея бремя и клеймо – что в форме крупного штатского вышибает из него дерьмо в задней комнатке, покуда не заговорит он о чем-то таком, что больше уж и не важно – Америка (АВТОМОБИЛЬНАЯ БАНДА ПОДРОСТКОВОГО НАРКОТИЧЕСКОГО СЕКСА!!) также красный неон и бедра в дешевом мотеле – Там, где ночью шатающиеся пьяницы начинают походить на тараканов, когда закрываются бары – Где люди, люди, люди рыдают и жуют себе губы и в барах, и в одиноких постелях и мастурбируют миллионом способов во всякой укромной дыре, какие можно найти в темноте – У нее есть злые дороги за газгольдерами, где из-за проволочных оград рычат убийственные собаки, а патрульные крейсера неожиданно выпрыгивают, словно бригантины, но линяют они от преступленья более тайного, более пагубного, чем можно передать словами – Где Коди Помрей научился тому, что люди не хороши, они хотят быть плохими – где он научился, что они хотят досадовать и бить, и рычать во имя своего любленья – Америка сотворила кости лица молоденького мальчишки и взяла темные краски и содеяла провалы вокруг его глаз, а щеки его заставила впасть в бледнейшей пасте и отрастила борозды на мраморном фронтоне, и преобразовала пылкую возжелательность в толстогубую безмолвную мудрость ничего-не-говоренья, даже самому себе посреди проклятущей ночи – пощелк кофейных блюдец в бедной, бедной ночи – У кого-то клокочет работа в мойке обжорки (в унылосмурых пустотах Колорадо ни за что) – Ах никому нет дела, кроме сердца в середине СШ, что вновь появится, когда вымрут все коммивояжеры. Америка – одинокий горшок дерьма.

Вот где жалкий жирный карлик из газетного киоска на углу спит в обжорке с лицом, что выглядит так, будто его неоднократно били на тротуаре, где он и работает – Где хорьковолицые хипстеры, что могут быть капельдинерами на полставки, еще и лебежатники и полупидоры, и тусуются неопределимыми – Где люди ждут, ждут, бедные женатые пары спят друг у друга на плечах на сношенных бурых скамьях, покуда безымянные дувала и воздушные кондиционеры, и моторы Америки рокочут в мертвой ночи – Где негры, такие пьяные, такие драные, такие усталые, опирают тощие черные щеки на жесткие подлокотники скамеек и спят, свесив бурые ладони и надув губы так же, как они спали в какой-нибудь залитой лунным светом алабамской халупе, когда были маленькими, как Пик, или в какой-нибудь Джамейке, Нью-Йорк, в негритосском домике с крохотным хиленьким заборчиком и овчарками, и субб-ночной деловито-машинной улицей фонарей и из-за-углового блеска и намека на хорошие времена в высоких приличноодетых черных людях, что сурово идут прочь – Где молодой рабочий в коричневом вельвете, старых солдатских башмаках, бензоколоночной кепке и двуцветной «бандовой» куртке, которой лет десять, а теперь вылинявше-бурой рабочего в ночную смену, задремывает, опустив голову на трамвайной остановке, и правая рука его ладонью вверх, словно получать от ночи – другая рука болтается, сильная, крепкая, как у Майка, жалкая, а еще более трагическая от неизбежного обстоятельства – рука, как у нищего, вознесена, и пальцы образуют предположенье того, чего он заслуживает и желает получить, лепя подаянье, большой палец чуть не касается кончиков других пальцев, как если б на кончике его языка совсем не вертелось бы во сне и с этим жестом то, чего не мог он сказать наяву: «Зачем вы у меня это отняли, что не могу я теперь вдохнуть в мире и сладости собственной постели, а вынужден вот тут, в этом скучном и безымянном тряпье на этой унизительной полке, где приходится мне сидеть, дожидаясь, когда прикатятся колеса» и далее – «Я не хочу показывать свою руку, но во сне я беспомощен ее расправить, однако ухватитесь за эту возможность увидеть мольбу мою, я одинок, я болен, я умираю» (стон от другого спящего и того, кто так мало общего имеет с комнатой ожиданья, скорей уж с комнатой умиранья, больничной палатой, операционной, полем битвы, вратами рока) – «видите, рука моя вздета, узнайте секрет сердца моего, дайте мне самое оно, дайте мне руку, отведите в безопасное место, будьте добры, будьте милы, улыбайтесь; я теперь слишком устал от всего остального, с меня довольно, я сдаюсь, бросаю, я домой хочу, отведите меня домой О брат в ночи, отведите домой, заприте меня понадежней – возьмите меня туда, где нет дома, всё есть мир и дружество, в такое место, которому никогда бы не следовало быть или о каком никогда не надо было знать, к семейству жизни – Моя мать, мой отец, моя сестра, моя жена и ты, брат мой, и ты, мой друг – отведите меня к семье, которой нет – но нет надежды, нет надежды, надежды нет, я просыпаюсь и я б мильон долларов дал, чтоб оказаться у себя в постели, О Господи спаси меня». Нет ничего в этом размышленье и бредовом сне – я слышу перещелк каблуков новопришедшего, литанию голосов, двери скрипят —

Теперь, когда на самом деле настала пора идти домой и отправляться к последнему берегу – через туман и холод – я пакуюсь – лишь в этот самый миг, когда сажусь я погоревать по этой ужасной ночи в моей жизни, Дулуоз я или кто бы ни был, что осознаю, почему Коди не написал в ответ на то дурацкое письмо, это из-за того, что я упомянул Джозефин для тахты его на той же странице, на которой накорябал письмо его жене, почему прошлым летом он разработал изощренный шифр для разговоров о Джозефин, в заголовке письма: «Дорогой Коди» (она приезжает) или просто «Коди» (она нет). Но полагают ли они, будто я зло или хотел им навредить? Я наконец так отвлекся, что лишь с величайшею потугой смогу выяснить, кто я такой в грядущие месяцы в аду и ушедшим от мира с риском утратить рассудок свой навеки. Кто бы вообще мог подумать, что Дулуоз, бедный Дулуоз, который был всего-то-навсего просто девятнадцатилетний пацан с ощущеньем изгнанья, когда большинство других парней попросту размышляют в ранних барах, что Дулуоз дойдет до того, что потеряет рассудок. Нет, мне нужно жить – и Меткович сегодня сказал, что отец его возрадовался в семьдесят пять, а его собственный отец дожил до один-ноль-девяти, 109, из-за земной югославской воли к жизни и если, сказал он, не подсуетимся понять, что это значит, мы скорее всего умрем – от эмоционального запора, бедного американского недомыслия, страха и самоужаса. Много, много раз возопляю я нынче вечером в своей скитающейся душе: «О почему отец мой не дожил?» Смотрю на гранки «Д вдали от Г», которые выбросил в бедную корзинку футбольного вымпела, которую мать купила мне для веселых октябрьских дней 1950-го – наверху (разве не понимаете, что означает наверху, я в ссылке и она в изгнанье в этом кошмарном внизу из-за моей собственной глупости, о которой призрак моего отца никогда не предупреждал или чего не сдерживал, у нас половина комнаты, которая была раньше, плата та же, хлопот больше, приходится слушать звуки новых жильцов сверху, словно в преисподней слушаешь верхние звуки небес, они средних лет особенно материалистичная жалующая нью-йоркская пара, однажды дама заставила меня помогать ей ставить машину на стоянку, когда застряла на большом дереве впереди, что фигурирует в драме моей глупости, потому что то было милое летнедерево моих Ч-мечт 1950-го, они вели к страху, к ней, к не отказыванью съехать сверху, а она оставила мою мать в одиночестве и впоследствии рыданьях от переезда на Юг, к Нин, О когда же горести этой про́клятой семьи завершатся, зачем всех нас вынудили ковылять в темноте, как рабов, покуда другие семьи, поменьше, срут на свету и засвечивают луны своей собственной тупой жопе невежественной пустоты, почему дикие темные Дулуозы были прокляты и в особенности те, что как Эмиль и Мишель? – то дерево – та пара наверху – и обретенье семьи наконец примирило меня с низом после ужасов и болей конца сентября после ее первого оскорбленья, работая и зарабатывая несколько дубов и обзаведшись кроватью в эту комнату и смазавши мой прибор и однако же вдруг необъяснимо слишком уж часто напиваясь и бросая Рэчел и Джейни То ради той бычихи Джозефин, все это началось 25 октября, что также было великим мгновеньем открытия моей души, однако смирившись с низом как миленьким уютненьким местом, только теперь оказываюсь затравленным до самого конца, и мне нужно паковаться и уезжать, и направляться к преисподней, и отбывать даже от рабочего стола, который я лишь три дня назад закончил ремонтировать, и который станет сценой для штудий и всей огромной упорядоченной вселенной моей жизни, которую я любил, мне приходится, уезжать, как беглецу, вновь шатаясь в темноте, совсем как в том сне обо мне, и о Па, и о Ма, никогда не о Нин, шатаясь с немногими пожитками по темной дороге из Нью-Хейвена обратно домой, и коты наши следуют за нами, чтобы вот-вот переехаться машинами с их ослепительными фарами, налетающими на нас по шоссе, мне нужно паковаться, совершенно вычиститься, чтобы соответствовать злым потаенным желаньям этого мира, ехать некуда, кроме воды, ужасной, ужасной темной морской воды, оставив позади поля жизни и мать мою, великого и окончательного защитника моей жизни и души, кто прямо сейчас спит, а может, и нет в соседней комнате, О кому могу я молиться о милосердии, я молился Папке, чтоб сделал ее счастливой, а этого просить тщетно – вон лежит она, когда иду я за кофе, слышу, как она просыпается, для нее это тоже скверная ночь, ибо ночь эта, когда я вернулся домой и сказал: «Мне лучше уехать сейчас же и насовсем, только так одним махом избавимся от всех хлопот», и потому по сути: «Это моя последняя ночь у тебя в доме, мать, что ты с такой любовью приготовила для меня, однако ж как могла ты предвидеть или даже предотвратить мое зло, которое предваряло собственные свои злы, и первое зло не умалило ее, когда впервые я осознал, что не любил ее или она мне не нравилась вообще за восемь дней до нашей свадьбы» – О скучный клоун. И теперь чтобы как-то оправдаться за прокол своих дней я думаю, могу создать великую вселенную и, конечно, это я могу —) как и сказал, я смотрю на гранки «Д вдали от Г» в корзине и вспоминаю своего Папку-печатника, и как он ими дорожил и никогда не позволял мне их выбрасывать. Может, я выбрасываю свою жизнь, но клянусь, что нет – Эта ночь так истерзана, что немыслимо – Я вернусь и все это догоню трезвыми серыми утрами моря, Аляски, Южной Америки, яванских городов. Я влюблен в свою жизнь и держусь за нее – В смысле, за веру в нее. Может, я и рассеянный никчемник, но я по-прежнему мужчина и знаю, как сражаться и выживать, я уже так раньше делал. Боги, если не помогаете мне, а наоборот язвите меня, опасайтесь меня, я способен ловить молнии и стаскивать вас вниз, и раньше так уже делал. Adieu!

И вот глядите, в 1943-м я врубался в смысл моря, когда назвал его своим братом, море мой брат – Теперь все зависит от завтра, поеду ль я сразу – на великом судне, кругосветном торговом судне Дена, моей судьбе – Я хочу стоять вахту вдоль по Нилу и Гангу – Как бы то ни было, теперь я один. Порок пропитывает мне кости и делает меня старше и мудрей. Но лишь для мудрецов мудрей я – дети мои по мне скорбят. Рыдают по мне, рыдают по кому угодно, рыдают по бедным тупым ебилам мира сего – рыдают по волнам – взрыд, взрыд – вот глаза мои начинают странствие, из которого я собираюсь вернуться возрожденным, и огромным, и безмолвным. И вот я всю ночь складывал вещи, лишь бумаги со стола, и это кошмарная печальная штука – мои темные очки больницы, ладно (выданы мне общительными ветеранскими комитетами); мои очки для чтения, двенадцать долларов, когда я продал свою книжку; моя машинка, ныне в саване насовсем, я не могу ее с собой взять, помню тот день, когда она вернулась домой на Сара-авеню, когда Папка потерял свое дело, а я сразу же начал с рассказами о Бобе Чейзе, владельце «Нью-Йоркских Шеви», и напечатал летнюю лигу («Залив», «Тайдол», те безымянно намеренно солнечные названья, «Тексако», рафинации солнечного света в каждом, рассеиваясь в возгонке солнечного света во всей деятельности лиги); машина эта, этот бедный спазматик с содранной кожей, и теперь все знают ее по «Д вдали от Г», эта машинка, на которой писал сам отец мой, редакционные статьи, письма (беда с жизнью в том, что у нее свои законы и рычаги душ людских без учета малейшего их пожеланья, а это рабство); мое объявление «Харкорта», которое Дени Блё гордо желает и завтра увидит (и как меня теперь примет Дени?); мои маленькие стиралки, круглая, которую я привезу, мягкая прямая, которую оставлю, все это имеет для меня значение, как Государство, оно обширней Ассамблей; бедная трубка (Папкина) и стойка для трубки, которой я больше никогда не воспользуюсь, что есть напоминание о перемене (никаких больше покурок) больше, чем что-либо еще в моем трагическом гробу рабочего стола этой ночью: О дитя гостиной Фиби с его первым виденьем стеклянных шариков, пришел ли он жить лишь для того, чтобы его похоронили? (стол этот на самом деле – старый Фолкнеровский письменный стол из Южного особняка, подарок на день рожденья от Нин и Льюка в 1950-м, когда дни рожденья были днями рожденья, а не годовщинами совести и виноватости); торговый чек, Ма только что купила мне тут новые ботинки на манной каше для дома, и теперь мне приходится возложить их на чужеземную почву, когда она прочила им «Радио-Град» либо свой первый жалкий взгляд на здание ООН; Господи защити, пожалуйста, своих нежных агнцев! если этого не можешь, благослови их, благослови их – мой синий «Вечнострый» карандаш, также из больницы, которым я начал этот великий дневник, что временно спас меня и начал международного призрачного и теперь утраченного Дулуоза Долоров; пачка недавних писем, перевязанная, с жалкими посланьями от добрых сердец мира, включая Джун, и тут так, словно я отбивался нынче вечером от злых птиц, а не что-то человечье, такое, что насылает Дьявол, не мир, и великая черная птица размышляет за моим окном в высокой темной ночи, дожидаясь, когда можно будет облечь меня, когда завтра покину дом, только я намерен увернуться от нее успешно чистым анимализмом и способностью, и даже оживленьем, так что спокойной ночи —

И так далее, и я собирался дальше рассказать все о своем отъезде, и проделать это можно лишь одно за другим, перечислив все неотступное сей дышащей жизни – Рой Редмен из «Линий Клайд», который кучерявый цветной парень, работает санитаром в Кингзбриджской больнице Д. В.[25] и напоминает мне не мощно и т. д., но в точности мою сестру каждым своим ошеломленным методом, скажем, смотрения телевидения, забывания того, что ты только что сказал, да и теми же самыми губами (ничего женского в нем вообще нет, а в особенности ничего негрского, как у Дяди Тома) и кто был одним из упертых организаторов Н. С. М.[26] еще в Депрессию, когда моряки были бичами, на которых нападали легавые по старым чернильным портовым районам ранних Кинохроник «Патэ», и видно было, как летают дубинки, ну виден был этот Рой Редмен, он подписывается именем «Рыжий» с кавычками, и в скобках, вот так, («Линии Клайд») – он написал мне рекомендательное письмо В-П[27] – президенту Н. С. М., с зачином: «Это послужит вашему знакомству с моим очень хорошим другом Джеком Л. Дулуозом. Сочту личной услугой мне, если ничто не помешает вам оказать любую любезность к нему или попеченье, какое будет в ваших силах. Просьба принять мои добрые пожелания и в память о наших старых совместных временах, спасибо, Вш. очень искренно „Рыжий“ Редмен („Линии Клайд“)» – это учтивое письмо, одно из самых драгоценных моих пожитков, может в критический миг завтра или в четверг пронести меня сквозняком сквозь весь Н. С. М. – и звучит оно в точности так, как он говорит, медленно, сурово, уверенно, озадаченно, жуя резинку. Все верили и доверяли Рыжему в больнице, лишь чтобы иногда его увидеть, ты иногда радостно дрожал в груди, особенно если стояла ночь, и по Телевидению шли бои, и все сидели вокруг, с Рыжим, лишь на миг не на работе, говорившим: «Кому сегодня одна втравка?» с той самой безымянной растяжечкой, что появилась у него, и он таскал ее с собой, вероятно, по всему миру вкруговую раз десять в великой ночи кораблей и людей, которую, если в ней полно Рыжих, я буду любить – и одним росистым утром я наблюдал его в новом свете из окна моей палаты, наблюдая не за ним, а за другими цветными мужиками, шедшими на работу, где они утрачивали свои негритянские уличные личности и становились санитарами, пытаясь вообразить Рыжего на улице в Харлеме или где бы то ни было, или даже в хиповом ночном клубе Ралфа Купера, как бы он держал себя в этом великом испытующем параде, который есть Мировой Тротуар Американского Негра. Вот, значит, это рекомендательное письмо – и я беру с собой маленькую крошечную с ладошку Библию, которую спер из книжного магазина на Четвертой авеню в отделе подержанных книг по религии, на задах, потому что думал, будто парень тамошний жульничает со мною в торгах насчет обмена новых учебников на пользованные книги, Библия, которую я читал лишь раз или два, шрифт такой мелкий, а большой повод был в Мехико, когда в невероятно теплом сиянии моей милой ткани в клеточку рядом с мягкой дурошлепской милой постелью, хорошо накормленный полуночными чизбургерами из столовки на Инсургентов либо же просто заново улетев, сидя на краю кровати мгновенье перед снами, что в МексГраде по Ч навсегда несравненны в чистой сладости и ЛЮБВИ, разве что недавно на сонных таблетках в Кингзбридже (фактически я врубился в Рыжего Редмена на сонниках, то есть просто наблюдал за его лицом, многия ночи перед тем, как засыпал в руне́), я был на том краю кровати, может, с малой толикой сладкого вермута, может, Шёрмен улетел в своей комнате или пропал, но мне случилось взять в руку эту карликовую Библию Нового Завета и в огромно-сердцевом состоянии улетной любви я узрел великие слова (на восьми тысячах футов над уровнем моря!) и был так изумлен почти каждой фразой или же то была строка, что я увидел, что почувствовал, будто атакован словами, повергнут великими ударами сознания, какие мне следовало бы давным-давно впитать, осознанья Иисуса, на которые раньше я нипочем не осмеливался, Иисуса как пророка и его политические необходимости и позиции как пророка, включая сюда очарованные и обалделые толкованья таинства Библии и особенно нужду древних евреев в зубрежке, покуда не заснул, в благоуханьях, чего я уже не умею, ибо теперь я мужчина широкой, широкой воды и розни, но тогда я думал о рунных упокоеньях Вечного Агнца и стало быть, возможно, однажды бурной ночью в Индийском океане, о которой я читал в журналах «Кладезь» 1933 года, когда полагал, что у моря есть только саваны и герои, я загляну в свою маленькую ладонную Библию, держа ее над лицом своим на шконке, и со мною случится новейшее дальнейшее заныриванье в ужасность и красоту Великой Библии – (Се, оставляется вам дом ваш пуст[28]) – Охти! – Я забираю это с собой, и маленький обтрепанный красный французский словарик, сидящий под нею в бедных ячейках моей парты, мне он понадобится в Марселе, Гавре и Алжире и читать Жене – Что за путешествие жизнь человеческого созданья, где есть начало, но нет конца? – и что становится хуже и хуже и темней, все время, покуда время не исчезнет?

А для Дена у меня есть сюрприз, его белый шелковый шарф, что он забыл у Лайонела той ночью прошлою Весной, когда мы с Лайонелом имитировали Алистера Сима для девчонок из конторы, Дженис, Элис, Лолы и великой молоденькой пацанки Сид, и тут возник Ден с тем кислым моряком, кого я завтра увижу и фактически звонил ему три раза за последние два дня, вечно опасаясь, что́ он думает обо мне на самом деле, а в действительности мне вот что надо, наплевать, что́ он думает, и как-то указать ему на это, иначе он, несомненно, попытается настропалить Дени против меня, хотя потому что жребий ныне мне выпал с Дени, если мы поплывем вместе, или даже позже, моряк его друг – мне друг, «любой друг» и т. д. Я намерен вручить Дени его шарфик. О читатель, просто следуй за мною слепо в преисподнюю и изыдь! И на пылающие дни в море я беру с собой свои новые темные очки в их белом пластиковом футляре, очки, что я выиграл в больнице на карнавале, где нельзя было проиграть, и я ими пока не слишком пользовался и по-прежнему мне почти что стыдно (все принадлежит мне, потому что я беден), когда задумываюсь о том, что после больницы все запорол, хоть это и было не обязательно, как подсказывает спокойное бессмертное присутствие этих очков, очков, собранных воедино кропотливыми работниками, что применили детали, сурово изготовленные, и с чего бы им достичь моих разрушительных рук? я не беру свою бурую письменную доску, которую нашел в мусорном баке тут в Ричмонде в прошлом году на прогулке – да и портфеля своего, к чему мне теперь портфель!!!

По пути на Стейтен-Айленд на дождливой заре я быстро иду, перекатываясь на пятках, как Коди, направляющийся на работу и вспоминающий Уошингтон 1942-го и другие зори, когда рабочие стоят в дверных проемах, ничто другое не могло бы мне напомнить об особой череде выходов на работу жаркоглазой зарей и общее странное мужское ощущенье – миновал Кроссбей-бульвар дождливым зеленым переулком к морю, увидел его лишь в последнюю минуту, подняв взгляд от «Ежедневных вестей», Ах я – Ох Бог – Вот серые крыши Бруклина, покуда направляюсь я к судну, что летело ко мне в ночи всю ночь – Рассветные огоньки на кухнях грубого хилого внешнего Бруклина – Мы описываем тот же большой знаменитый изгиб (по Эльке), что я впервые проделал в июне 1943-го в то время, когда, в двадцать один, мне следовало и дальше уходить в море, в то время, когда я думал, что стар и у меня сифилис (бородавки) – Когда жив был Папка и гордился бы мужским моим мореходством, которое только сейчас, почти девять ужасных лет спустя я признаю его могиле, которая тоже под этим великим дождем, что растягивается в морось до трагических дождеполей Нэшуа, где спят потерянные плачи моего брата и новые авто катятся по заглаженной дороге, которую я видел в день его похорон в 1926-м, году рождения Коди – Большое судно должно приверповаться в восемь к Причалу 12 Армейской Базы, «През. Эдамз» – Высокий, французский, печальный, улюлюкающий Дени Блё будет стоять среди путаниц проводов в машинном отделении, когда его уведомят, что снаружи ждет раздосадованный Дж. Д., опоздав на четыре года к нашим договоренностям 1947-го в тумане и тьме Приморского округа, о которых я никогда не забуду и каковых даже не начал проницать – (это для памяти) – Бруклин – несколько скользючих тучек с моря, прохлест дождя, дым и все красивенькое чувство реальной жизни со-дна-цистерны, к коей я ныне вороча́юсь, аминь.

Стейтен-Айленд, шесть миллионов всего на свете затопляет мне мозг – Сидя в маленькой столовке за Армейской Базой, наблюдая за четкими негритянскими кошаками с чемоданами, за пуэрториканцами в пальто, что пропускают по быстрой стопочке у бара, кто сачкует с судов оттяга ради, может, и с «Эдамза» – и вновь серый заводной атлантический день, но теперь дикий, безымянно соединяющий меня с Оклендом и тем временем, когда я ездил туда на поезде по Зали́вному мосту, а зачем, вспомнить не могу – также когда я был с Деном, у ипподрома «Золотые ворота», еще через всю землю досюда, до Стейтен-Айленда, куда я только что прибыл на диком пароме, где болтал с моряком с танкера и врубался в доски и всякий плавучий мусор в воде, вспоминая опасность, которой по глупости подвергся летом 1943-го, когда нырнул с кормы «Джорджа С. Уимза», чтобы остыть – те же воды, по каким плавали трупы – паром в серости вынуждает тебя осознать, что за безумный ум был у Джека Лондона (строго как у парня) – сидя у окна столовки напротив ворот, чтоб Ден наверняка не ускользнул в Нью-Йорк – Пуэрториканец ушел, направляясь к двум дням оттягов в Восточном Харлеме, ебать падших девчонок на восточных покрывалах и есть желтый рис с фасолью con pollo[29], цветной парень, он станет ухать в кафе «Пальма», парни эти – самые четкие работники на свете, больше, скажем, Коди, потому что путешествуют, а я тут в том же настроеобразе, что и Коди, быстрый, со всеми разговариваю, никакого «достоинства», скорость, оттяги (я только знаю, то есть, я строго знаю, что́ я знаю, и именно потому наброски не для моих тайных мыслей – моя собственная завершенная жизнь, нескончаемое созерцание, так интересна, до чего ж я люблю ее, она обширна, распространяется повсюду —) И в этот серый день, пока я жду и молюсь на это всемирное судно, тот же, что мрачно развертывался в Озон-Парке и Бруклине, когда я сюда ехал – но теперь в нем есть чайки, дикие голоды, голоса рабочих, фигуры, пересекающие с зонтиками дождливые свалки снабжения, черные провода, столбы, мачты кораблей, всевозможные черные очертания, зов через весь белый свет и из великого серого тумана Америки и американских вещей, и дикий дым мальчика, направляющегося в подготовительную школу, но гораздо больше всего этого.

Бурые залы мужчин – теперь, ей-богу, много часов и событий спустя я наконец окопался в видении, которым заново открыл свою душу, «столпившиеся события людей», только сейчас это я, сам я фигак в этом – в миге, шикарный, потому что всего через несколько часов собираюсь начать зарабатывать, беру себе в баре у портового района огромное пиво за пятнадцать центов, но в баре для бурого делового человека и на кромке финансового района с Эмиле-подобными отцами и мужчинами, пьющими у длинной стойки – Я говорю «бурый» бар не в шутку, красные неоны или розовые слишком сияют в дыму и отражаются от темных побуревших панелей, пиво буро, столешницы, огни белы, но обуревши, кафельный пол тоже (те же мозаики, что и в цирюльне, где мне были виденья того, как Коди пялится). Теперь я вот чего сделаю – все обдумаю одно за другим, дуя на каждое виденье, а также возбужденно обсуждая их как будто с друзьями, как делал это вчера ночью, радостно пьяный в Уэст-Энде (видите, на самом деле я вообще не старый и больной, а сей момент безумнейшая печень на свете, равно как и лучший наблюдатель, а это вам не чихнуть) – знаки Стаута «Гиннесса» безымянно буры – Я сижу в заднем зальчике, чтоб думать, но я в целом буром баре и один из мужиков – Весь день меня изумлял факт, что я мужчина, и у меня есть право зарабатывать трудом на жизнь и тратить деньги, как считаю нужным – наверное, я наконец взрослею – изумлен, к примеру, собранием профсоюза в буром зале Морских Коков и Стюардов, особенно большим безумным цветным кошаком-коком, который встал и дунул чокнутую речь, что была как рог-тенор в диком своем скоке и тонах, но, конечно, по сравнению с другими речами бесконечно реальнее и радостней, особенно когда он все время повторял «Фриско, Фриско», а это моя безумная мечта, я хочу (я что угодно сделаю) оказаться на судне, что отплывает из Фриско, этого супра-великолепного города бурых баров и дыма, и мужчин, и залов белофуражечных моряков М. С. М.[30], и Коди, и Бакла, завсегдатаев денверской бильярдной, и самих бильярдных Фриско, весь дикий мир мужчин в чокнутых дымных местах, включая пуэрториканцев из М. К. С.[31], которые уводят нас обратно к местам за Адамом и Евой, ко встречам великой латинской ночи, в которую я врубался в МексГраде – Так, я намерен интересоваться подобным всю свою жизнь, но, чтобы действительно в это вовлечься как мужчине на другом уровне связи мужчины-с-мужчиной, я также намерен говорить о таком с людьми, если смогу, как, например, прекрасная история Дени вчера вечером о младшем электрике, который списался с «Эдамза» и теперь его замещает чудесный добродушный простак, Джо-подобный парень (несколько пив дают человеку силу мыслить, как я это делаю, а вот чересчур много крадут у тебя остальное) – Я собираюсь говорить об этом с парнями, но самым главным, наверное, будет монолог длиною в жизнь, что уже начался у меня в уме – жизнедолгое полное созерцание – что еще на земле я на самом деле знаю за исключением того, что отказываю себе во всяких знаниях, какие выявят во мне качества, которые ценнее всего для других; не для меня, хоть я не перестаю думать, что хорошо для меня, равно хорошо для кого угодно из моих разумных друзей – Вчера ночь в Баре Уэст-Энда была безумна (я не успеваю так быстро думать) (очень нужен магнитофон, непременно куплю такой, когда будущим мартом «Эдамз» нагрянет в Нью-Йорк, тогда вот я смогу вести самую полную запись на свете, что само по себе можно разделить на двадцать толстенных и вполне интересных томов пленок, описывающих деятельности повсюду, и возбужденья, и мысли безумного, ценного меня, однако столь же логичного, как роман Пруста, потому что я и впрямь все время вслушиваюсь назад, хоть могу и нервничать у микрофона и даже болтать слишком много). Эти два дня – ну сперва, Дени действительно вышел меня встретить (после тех последних мыслей в обжорке за проволочной оградой, припоминаете?) (а теперь послушай-ка вот что, Джек: у п/х «През. Эдамз» красные спасалки на белых леерах, по ночам вода за ними темна, когда глядишь из полной событиями каюты дыма, питья и разговоров через иллюминатор, а на спасалках на фоне темных причалов мира сказано «Сан-Франсиско», ибо Фриско и как я говорю про того негра-кока, на самом деле порт портов и вот ради этого, стало быть, я почти что готов решить отплыть в по крайней мере один четырехмесячный рейс палубным, обычным матросом, хотя наутро меня ждет работа каютного стюарда на другом судне, компании с Западного Побережья, но курсом на Францию) – Вот события этого мига настолько безумны, что, конечно, мне за ними не угнаться, но хуже того, они как будто были теми приятными воспоминаньями, что со своей мирной асьенды или Прусто-постели я старался припомнить in toto[32], но не мог, потому что, как и реальный мир, так обширны, так потопно огромны, что я жалею, Бог не сделал меня самого обширней – вот бы мне иметь десять личностей, сотню золотых мозгов, портов гораздо больше, чем портов есть, больше энергии, чем у реки, но я обязан бороться, чтобы всем этим жить, да и пешком, да и в этих маленьких ботинках на манной каше, ВСЕ это – либо совершенно задрать лапки. Вот, снаружи бара этого небольшой скверик, посижу там, улетев (от себя), глядя на последние синие огоньки Уолл-стрит в высоких окнах, вспоминая сон обо мне самом как моряке, что проходит прямо мимо этих безымянных огоньков, где человек склоняется над синькой, чтобы навестить девушку, которую я ебу, и в действительности я ровно это же и сделал в 1944-м, когда получил свой пропуск Береговой Охраны на рейс в Италию на «Холте Джонсоне» и внедрял прекрасный хер свой в прекрасный мягкий, влажный межножный блям Сесили Уэйн и кончал с топорщившейся головой. Теперь жизнь великолепна, и неимоверна, и прекрасна; тут в двадцать девять я себя чувствую больным стариком; но мне пришло время отстроить себя заново; и отстрою; и я впервые за долгое время счастлив. Сегодня забрал на работе свои последние шестнадцать долларов, тьфуи. Могу сделать одну кругосветку на «Эдамзе» как М. М.[33] палубной команды (то же темное судно, что ко мне прилетело в ночи, как червь Блейка), а затем как-то, в порту Фриско, заделаюсь дневальным, если получится, а нет – пойду дневалить на другом судне. Подлинная история торговых моряков не в одних лишь их пьянках на стоянках в портах, и приключеньях, и в их работе, а в огромной вселенной их замысловатых разговоров в Домах Союзов о приходящих судах, отходящих судах, бумагах, паромах, аттестациях, взносах, женах, кляузах, пропусках, уловках, опозданьях, опереженьях, сами понимаете (об этом дальше больше) —

Но КАК собираюсь я держать ум свой наполненным таким вот манером и, между прочим, также разговаривать обо всем со всеми, первый из кого Дени – трезвыми энергиями серым утром у серого Сиэттла.

О БРУКЛИН, Бруклин

где я прожил

все эти годы

Построили ль мост

прямо тебе в сердце

И мимо того призрачного

дурацкого Скуибба

Вздымайте воздуся розовой ночи

и все впустую?

но теперь в Бруклин, это как в ту ночь, когда я смотрел на Бостонскую Гавань, тот же расклад, и те же дальние огни, но Нью-Йорка, обширней, мористей, с призрачным розовым Бруклином на той стороне, но теперь я заикаюсь, как Тони —

О печальная ночь – О портовый район!

Причал 9, «През. Эдамз» мой корабль судьбы, должен им быть, я продолжаю все знать раньше времени – Я жду здесь в Нью-Джёрзи, покуда он вообще не прибыл, и я знаю, что на «Презе Э» отправляется в Ёкохаму гора виски «Четыре розы» и стеклянная посуда в Гонконг, а во Фриско какие-то станки, и еще что-то в Сингапур, Кобэ, Манилу, где, полагаю, дальше на обратном пути вокруг света его подберут до Венеций и Триестов – но об этом больше дальше, т. е. груз, склад на Причале 9, огромная всесветная сортировка «Эри», погрузочные пандусы. Вот сейчас, в зале ожидания железной дороги «Эри» (та же дорога, у которой был эдакий дождливый звук глухомани, когда «Старый призрак Саскуэханны» значил ее среди всех прочих в Хэррисбёрге, Пэ-я, и настоящие станции которой объявитель с переливом, как у У. К. Филдза, объявляет сейчас, кроме всех маленьких нью-джёрзийских станций с такими названиями, как Арлингтон и Монклер, неинтересными дикими именами, вроде самой Эри) – здесь на станции на лавке с подлокотниками, чтоб не давать, полагаю я, бродягам вытягиваться во весь рост, я прикорнул, позвонивши Чернышу, но про Черныша через секунду. Просыпаясь от дремы своей, я вдруг вспомнил, что прекрасная блядь из Уошингтона, Милдред, которая останавливалась у Дэнни с шестидесятилетней Мадам Эйлин, которой я ввинчивал всю ночь, а наутро Милдред вернулась после ночи гостиничной ебли с богатым странным парнем-миллионером из Вермонта и сняла с себя одежду, села в кресло в одной комбинашке, покуда я смотрел с кушетки Эйлин (куря и попросту дергая утреннюю марихуану, навязанную мне Дэнни), задрала комбинашку, которая была черная, схватила себя за пизду, которую Дэнни считает лучшей на свете, потому что сжимает тебе хуй, как мягкий кулак, и сказала: «Старой распорке нужно покататься». Если б не тот Ч, что позволял мне лишь балдеть и пялиться, я бы сделал одно из двух, как я сейчас оглядываюсь на тогда со своей скамьи на Железной Дороге Эри, дожидаясь «Президента Эдамза» курсом на Сингапур и своей стрелки с Боцманом Чернышом ради последней возможности взойти на борт смурного судна судьбы – Я бы сказал Эйлин, которая ее мадам и старая дружбанка: «Эйлин, спроворь-ка мне Милдред», громко, чтоб у них раскаты хохыта подымались, либо я б встал на колени у ног Милдред и сказал: «Если слишком будешь гладить эту киску, я замурчу». Ну вот и нахуя я этого не сделал! – как мог я пропустить такую жопку! – что за женоподобье, что за нарколепсия обуяла меня оттого, что застрял я в своей «увольнительной на Манхэттен» с 1943-го или даже 1944-го, или, еще хуже, 1939-го – эдакая пизда и затем мы б мило еблись в красной спальне у Дэнни, я бы сказал: «О боже мой, что за совершенное седло», и она бы сказала: «Есссли, уууу, вгоняй, папуля», и что вы думаете, я б вогнал? – со старой зловещей Эйлин, голой, шестидесяти лет, всюду белой, высокой, пузатой, но хорошегрудой, пристально наблюдавшей за всяким движением сцепленных членов и с таким видом, что как у мадам в грязных книжках (фактически, мы все утро глядели непристойные книжонки, фотографии Парижа 1910 года, лучшая, где парень в коротких гетрах и шляпе таранит пальцем женскую пизду, отгибая ее назад, платье задрано, над гладильной доской), тот прилежный, тяжко-векий полуулыбчивый полузмейский вид похотливых подгляд в комнатах столь чувственных, что можно кончить лишь от одного на них взгляда. И вот я клянусь нагрянуть в Уошингтон при следующей кругосветке (если попаду на «Эдамз», а если нет, все это ожиданье будет иметь ироничную бесполезность, хоть мне и удастся обойти вокруг света менее прямым путем, с судна на судно волей-неволей) и поищу Эйлин и Милдред, поврубаюсь в кое-какие блядовни конгрессменов, поебусь, поем, попью и повидаюсь со своим бывшим домохозяином, а может даже познакомлю с ним Милдред просто шутки ради и так, словно б я шмаровозил, чтоб его удивить и заставить думать, будто я таким манером капусту сшибаю, потому что ей он расскажет все, что обо мне знает. Таковы были мои мысли, когда я проснулся после той освежающей небольшой дремы, и мне она была нужна. Прошлой ночью дома я разговаривал с Ма, обещал сводить ее поглядеть чего-нибудь и на ужин (для этого я выбираю «Сласти») перед тем, как ехать (если смогу), и срубился в одиннадцать, проснулся в четыре беспокойно, поспешил в Джёрзи-Сити долгим дурацким перегоном на поезде Е с жалкими беловоротничковыми регулярными пассажирами из Куинза, что лишаются чувств в душных поездах, не только едя на работу, но и возвращаясь с нее, пять дней в неделю, всё ради удобства и привычки, пока я претерпеваю это лишь раз (то была моя первая утренняя поездка на Е в город, и это после двух с половиной лет в Ричмонд-Хилле) ради Сингапура – потом, на Чемберз-стрит, я метнулся успеть на девятичасовую перекличку в Морских Коков и Стюардов, а там работы на «Эдамзе» не было, поэтому я рванул обратно, запрыгнул в Трубу, слез на Эксчейндж-Плейс, ошибка, перенаправился путаницей жетонов и возвратов денег с квитанциями на возврат, лифты, пандусы, вылез на Станции Эри, пошел по указателям сквозь залы ожидания к пешеходному мостику, который в точности как тот, что в «Пушке внаем» с Аланом Лэддом (картина, по случаю, что я видел в день перед тем, как подписался идти в Арктическую Гренландию в 1942-м, когда лежал в траве Бостонского выгона, думая о смерти, поскольку тогда были торпеды и война, и уж точно никакого Сингапура, разве что Дулуоз в тот же самый год чуть раньше упомянул об этом у себя в дымном газетном кабинете), пешеходный мостик над целой полумилей (почти) путей с товарными вагонами, в которые прыгал Алан Лэдд, и они со всех краев грубой американской земли, выстроились лицом к Северной реке со всеми ее баржами, буксирами, пирсами, дымом и судами, и одним громадным зеленым сараем «Американских президентских линий», который гласит о себе «Дальний Восток», товарные вагоны, что говорят «Маршрут Фиби Сноу» и «Канадская тихоокеанская», и напоминают мне о Коди, о старике его, о Небраске, о сером дне в Денвере сей же час и грубых людях с большими ладонями, стоящих прямо сейчас под туманными деревьями на Дальнем Западе, или просто драящих вагоны «Железнодорожного экспресса» на сортировках Портленда, Орегона или Кэнзаса (пока я это думаю, слева от меня большая вывеска того сорта, что рекламирует пьесы и «Радио-Град» на железнодорожных станциях до самого Бостона и Лоуэлла, и вот эта рассказывает о «ДЕЛАХ ГОСУДАРСТВА» с Джун Хэвок, написанных не кем иным, а Луи Вернёем, тем самым, кого я повстречал в восемнадцать, когда был секретарем у Профессора Шиллера в Коламбии, работенка Н. А. М.[34], незадолго до того, как вкалывал на Нью-Йоркскую Центральную Ж. Д., таская мешки почты через le grand plancher sale… большой грязный пол… а по-французски так просто, работа, которую я так живо вспоминал прошлой весной, когда мы оставили Ма одну, и я начал озирать все работы, что у меня когда-либо были в сей земле трудов и скорби, думая себе: «Ночь моя женщина», тот же Вернёй, в халате своем, у него очки в темной оправе и он с тех пор явно двигался успешно, ибо ее называют «комедийным успехом!» (по словам Гарленда из «Джорнэл-Америкэн», того же, кого я читал во время хамбург-шкварчащих ужинов дома в Нью-Йорке, каких уж больше нет) и потому покуда я сражаюсь в потемках с огромностью собственной души, отчаянно стараясь быть великим вспоминателем, вызволяя жизнь от тьмы, он спокойно себе продвигается, заполняя бланки как пьесы и делая имя и деньги, и с тем же галльским хладнокровьем, что он являл, когда я доставил тот конверт ему на квартиру с блистающим Гершвино-Манхэттенским видом, что был внезапным осуществлением моей мечты о Нью-Йорке, что быстро тогда вспыхнула, а также о вечеринке Маршелла в пентхаусе на Сентрал-Парк-Уэст возле Уинчелла, но никогда больше вспыхивать ей было не суждено) (а Маршелл будучи тем героем Нью-Йорка, который берет двух девчонок в ночной клуб с «Дауласом» в безуспешной попытке возобновить писание «Суеты Дауласа» вновь в городе желаний) и с тех пор мечет банк пламени грез в эту донно-темную ночь, из которой в последнюю из возможных минут я теперь СБЕГАЮ обратно к солнышку палуб и росных утр под деревьями Гуама, что подобны деревьям базы Морпехоты в Портсмуте, Нью-Хэмпшир, с Джо и франкоканадцами, строящими забор, назад к ощущенью жизни, что была у меня-ребенка, без жалоб встающим в семь утра в школу, а по субботам радостно идти играть, обратно к вольному воздуху мира, наружу из темного enfer Нью-Йорка, где, если б сосна стояла, она стояла б только на Рокефеллер-Пласе с лампочками, где теперь свежеветер дует в окно кухни или камбуза из розистого утра либо из соснистых рос. Пешеходный мостик смотрит на мили железнодорожной сортировки, и кое-где она заросла бурыми сорняками, заброшенные пути, безымянные дымопыхи вдали на другой стороне, закопченную гряземлю, виды на Нью-Йорк за Хадсоном, затем Причал и место, где портовые грузчики ждут у выдвижного трапа в сотне футов призрачно над водой слипа, когда в час подтянется «Президент Эдамз», как только отчалят баржи, платформа, с которой я свешивался проверить реку, увидеть, подходит ли «П. Э.», но обнаружил, вызвав судно на Стейтене, что он еще даже с места не тронулся, платформа, как нечто такое, что мне наснилось, и я не переставал думать о том, чтоб нырнуть с нее, постоянно, покуда в какой-то миг (все это время положительно убежденный, что с нырком я справлюсь и выживу, легко) не подумал бешеную тайную мысль над баржей, и пока представлял себя падающим в воздухе, я пытался сражаться с воздухом, корчился, чтобы слететь и переместиться так, чтоб удариться о воду, не о баржу, и тщета этого! платформа эта мне напоминала, ненаю, пчу, про тот сон о громадных квартирах в Здании «Парамаунт», наверное, огромность ее, кто вообще слыхивал о складской платформе в сотне футов над водой и у сарая в четвертьмили длиной. У меня десять минут ушло на то, чтобы проникнуть в сарай; череды грузовиков извивались вверх по пандусу и въезжали, некоторые из них громадные грузовые трейлеры Джорджии, один гласил «Руби, Ю. К., и Атланта», и я сказал: «Южная Калина аа-хаа!!» Повсюду большие ящики, например, прям-таки горы ящиков с «Кьянти» (только зашел) – и большинство ящиков, бочек, коробок, мешков, скаток и т. д. гласит «През. Эдамз» на себе с пунктами назначения, а те были, как я уже сказал, «С.-Ф., Ёко, Кобэ, Манила, один малайский порт, которого я даже не произнесу или упомню, Гонконг, Сингапур» и на этом все, ни единого признака дальнейших портов, вроде Карачи или Суэца, куда мы тоже нагрянем! В общем, я просто обязан попасть на борт, и если палубным матросом, что ж, я и дальше стану думать про Уильяма Фолкнера, сделаюсь мужчиной, как он котельной фабрикой, сработаю сало у себя с пуза и складки с одутловатой щеки. А если не выйдет, прощай, Сингапур и Ден, и красные спасалки, те самые спассредства, что так глубоко поразили меня, как сон, что только они одни теперь кажутся завереньем из моего психического будущущенья, что на борт я попаду! Черныш по телефону показался истинно дружелюбным разумным парнем, он боцман или плотник, делегат на судне, М. С. М., я подружусь, прилежно потружусь, познакомлюсь с ним, или это его кричат отсюда с трапа в час на огромном зеленом причале над пешеходным мостиком… причал мира, у подножья сортировки мира, через великую Вулфову реку от Мирового Града, и громадное призрачное обалденье в раннем утреннем воздухе, и работники, которым насрать, они треплются и курят со всех сторон в своем прелестном сговоре наслаждаться жизнью изо всех сил. En route я буду наблюдать с пешеходного моста: (но дальнейшие события).

Промахнувшись в Нью-Йорке, я проворонил судно, палубные и дневальные работы расхватали книжники, и я стоял на причале, глядя, как «Эдамз» верпуют, с таким чувством, что на него я не попаду. Стало быть, Дени теперь говорит, что я должен вымахнуть и ехать вслед за «Президентом Эдамзом» по суше в Сан-Педро, Калиф., куда он приходит в Канун Рождества, и Старший Кок Антонио пишет мне письмо для агента профсоюза, чтоб я мог отхватить себе ставку пожарного или что-нибудь в команде стюардов – и потому дело дальше-больше, ибо теперь я намерен следовать смурному судну судьбы и делать это НА ДОРОГЕ —

Думая вот это на картонных коробках, натрафареченных на Гонконг. Мимо ревет портовый грузовик, рассылая по мне голубые газы – По всем сотням работающих людей сонный гомон – бессмертные ленивые облака сменились серым днем – красный грузовик «Кларк» бросает жаркий выхлоп мне в лицо. Из огромного дома фургона выгружают деревянные ящики – В трюме боеприпасы, и особый рундук полон какого-то бесценного груза, предназначенного в Пенанг, вероятно, шампанского – Там гребные шлюпки или ялики, в ящиках, на Сингапур – «Мясной сок Вэлентайна» из Ричмонда, Вёрджиния, также предназначен Сингапуру в ящиках – бочки для Л.-А. – в работе затейливый и перепутанный такелаж, они грузят, а я, несчастный призрак, вынужден бежать по суше, как, бывало у меня в воображении рядом с машиной – Если не успею на Побережье, стало быть, совершил неистовый дурацкий ляпсус, но Дени говорит: «Ты неистовый чувак, для тебя это ничего особенного». Дремотный сарай, грохот лебедок, запах корицы и масла, нытье грузовиков, запах кофейных бобов (безумный портовый грузовик сдает задним ходом среди городов продукции на тридцати милях в час) – Почти четыре, все шабашат, а я пропустил последнюю четырехчасовую перекличку у Морских Коков и Стюардов и затонул, вновь обреченный на проклятую дорогу, Ден ссудит, я еду к Коди —

На пешеходном мостике, и вот уже солнце опускается на еще один мой бешеный день на кромке «Эдамза», спускается большим красным шаром, что слепит над товарными вагонами (Бостон и Олбэни, М. Д. Т., вагон дерева линялого хаки, Чезэпик и Охайо, «Эль Капитан»), над сотнями крытых грузовых вагонов на рельсах, тянущихся от невозможных дымов центрального Джёрзи-Сити, где мне видно большую белую неоновую раму «Кондитерского разрыхлителя Дейвиса», дотуда, где солнце садится над черными чумазями и дальнейшими запутанностями и сборищами стали, что теряются в розовой дали за солнцем, включая один слабый чокнутый по-виду-закопченный-дымом шпиль – белый дым, черный дым, повсюду запаркованы сотни машин рабочих, огромная колгота Эри, старые грузовики «горячих собак» с автобусными кузовами, их два, внизу, мужчины в измаранных кепках поднимаются по ступенькам пешеходного мостика, а эстакада эта тянется вдоль береговой линии, на самом деле маслянистых влажных вод, что соединяют нас с Пенангом, к той станции, где я дремал и далеко за которую я ныне еду в этих безумных неохватных сумерках достать два ящика «Бадвайзера» в банках, чтоб выпить их сегодня ночью в каюте Дена с коком, первым механиком и т. д. Свет углубляется, и потому дым, кажется, нарастает – и наконец вдалеке на окончании булавочно-острых путей я вижу красные сигнальные огоньки, которые, того не зная, предшествуют неоновой ночи Джёрзи-Сити – а вот дальше я смотрю на всю землю.

День отхода «Эдамза» из Нью-Йорка – Куарахамбо и куархика, дикарские племена с реки Ориноко в дебрях Венесуэлы, вдоль реки Вентуари, у которой есть великие стремнины, ревущие в южноамериканских джунглях – Мне слышно было рев диких жестких вод по скале предков в совершенно никем не занятой середине огромного южноамериканского континента, лишь читая над словами в Хадсонской Трубе и довольно скоро мне уже стали слышны барабаны куархики, что, несомненно, сметут куарахамбо в традиционной войне, мысль о том, что дикари по-прежнему существуют (после всех наших путаностей и норковых шуб Уошингтона), понуждая меня пялиться во тьму – Сегодня, 10 декабря, мне грустно, в затрудненье, «как раньше», никчемно. Ночь провел скорбя и медленно пакуясь – Но все это уходит корнями к закатному солнцу над пятничными Сортировками Эри. Я пошел за пивом вдоль самой унылой, самой трагической, самой закопченной темной славянской улицы, что вообще где-либо видел (этот безумный Джёрзи-Сити!) и название у нее, совершенное, ПАВОНИА-АВЕНЮ с толстыми печальными коротышками в матерчатых кепках и черных перчатках, все черное, бухают в диких полых голодощатых тусклых барах или трюхают через железнодорожные пути, а руки закутаны в рукава – как всегда, над головой огромные облакопоти катят во тьме, как вдруг минуешь открытые задние ворота паровозного депо, там стоит великий локо, как перегруженный большегрузный, но ужасный —

Все мое отрочество в Америке, однако, в маленьком светловолосом беженце с его матерью в столовой Вокзала Эри – его меньшая сестренка не хочет ничего есть, кроме пирожного – мальчика поражает всё, старый кондуктор Эри, пьющий кофе с круллером (в глазури), всё – Мать заказала пять сэндвичей с ростбифом, ее удивит цена – это большая история будет – Девочка заглатывает круллер, обеими руками – ее бедное маленькое восточногерманское нёбо учится всякому (человек по Громкой Связи выкликает станции, включая Ирвинову РЕЧНУЮ УЛИЦУ, Пэтерсон) – Между тем, «Эдамз» отчаливает без меня, позади меня и всех рельсов в этот холодный развевающийся море-день с жестокими башнями Манхэттена, сверкающими в зимнем солнце, как там, где живут богачи в квартирах на Восточных Пятидесятых, и негр гремит мусорной бочкой на тротуаре (как некогда, по случаю, мой первый вид Сан-Франсиско, цветной парень громыхал бочкой на туманной заре). Мать так проголодалась, что съела говядину и у девочки – старая, то есть, там еще есть молодая мамаша, и она лишь улыбается, а садиться не желает, так она взбудоражена. По Павониа-авеню, меж тем, шел я, наткнулся на бар, у них не было конкретного «Бадвайзера» для Дени, поэтому я выпил пива и двинулся дальше в смури – прошел полмили, в баре «Бадвайзерский» человек, шофер, что оказался действительно туп и пялился, разинув рот, на улицу, захотел поговорить о чем-то, сообщив мне, как пройти в кулинарию, но у него не было слов, значит, я добрался до кулинарии, купил два холодных ящика, поболтал с молодым хоз. и вывалился наружу, на дымные трущобные улицы, что здесь пересекали Павонию на пределе сортировочной преисподней – Я обнаружил красивую юную девушку в дверях, как на Эйкен-стрит, кто глазела на все, зардевшись, – нашел такси, поехал обратно вдоль кромки потока транспорта к Тоннелю Холлэнд, минул депо, увидел огни его, бестелесные в дымной ночи, рассылающие уколы дымных нимбов вниз на беспорядки и рельсы – проковылял вдоль огромной длины причала к трапу. Теперь уж был вечер, требовалась вечеринка, но на самом деле все сошли на берег в безумные уезды и железки Джёрзи-Сити.

– Позже: И вот я у Дэнни в музыкальной лавке, в кабинке, только что накатил декси, дую какой-никакой боп Аллена Игера и Джерри Маллигена – У меня пятьдесят пять долларов, на которые достопить до Фриско, начиная matin[35] – никаких автобусов – ладно – и пятнадцать дексей, пять бенней – до Коди – потом без глупостей – пока не докачу потом до Педро, это Педро, встретимся в Педро, да, это Педро (дом Рея-дворника, чья работа мне может перепасть) – Пытаюсь занять $ на автобус до Фриско, но ни у кого нет – Вот безумные сложности: и, возвращаясь: все сошли на берег, пил с нами только первый поммех, большой Томас Митчелл, кто на следующую ночь, когда была вечеринка у Лакуччи, врубился в мою Ма – а также мистер Смит, жирный алкоголик, больнопечальный зверский дворник выпил – и чокнутый Рей – но я удолбался, вякал в ухо бедному Дени ни про что, уснул в кубрике у курсантов – наутро выпил кофе, усовестился (за то, что решил следовать за «Эдамзом» во Фриско, а не выйти в море сразу отсюда pronto с mucho[36] добрища), поболтал с нашим чудесным главным коком Фредерико, который мой друг и собирается научить меня готовить, если я сяду на «Эдамз» (я стал великим безумным Коком ДОРОГИ) – ДОРОГА, камо теперь грядеши? – Вернулся я домой в субботу утром – но позже – И В ЭТОТ САМЫЙ МИГ, ПОКА Я ТУТ СИЖУ, П/Х «ПРЕЗИДЕНТ ЭДАМЗ» ЛЕТИТ НА ЮГ ПРОЧЬ ОТ ДЖЁРЗИЙСКОГО ПОБЕРЕЖЬЯ.

Совсем как в 1942-м, когда я вышел в море к Арктической Гренландии, нынче прохожу сквозь всевозможные безумные сложности, типа, в Педро я получаю письмо от кока, написанное по-испански Агенту М. К. С. во Фриско; уже я получил письмо в Уилмингтон, Калиф., агенту – также мне надо найти во Фриско его Друга Джо, чтобы сказать ему, что габардин из Италии готов, и если «Эдамз», поскольку опоздает по расписанию, не встанет во Фриско к стенке, Антонио отправит почтой из Л.-А. – мне также надо поискать ПРОВОДНИКА, чтоб посмотреть, где сейчас п/х «Лёрлайн», засечь Джимми Лоу, чтоб проверить смертельнейших врагов Дени Мэттью Питерза и особенно Пола Лаймена (Мэттью хипстер, Джимми малыш, Лаймен убийца) – а еще мне надо найти женщину в Холливуде, моем том же Холливуде 1947-го, и побыстрей. И я решил ехать автостопом с семьюдесятью долларами и ударять по всем барам в снегу великой земли между здесь и Фриско – если околею я до смерти, то не от нехватки пива и пищи (!) – прямиком на Побережье, чтоб сэкономить 1000 миль Юга, и в понедельник, 17 декабря, должен буду уже наблюдать крышу дома Коди, надеюсь, потом уехать около 23-го в Педро желательно с Коди в машине и оттягами, а потому у меня есть добрище для оттягов. Я только что повидал Джоди Миффлин (после долгой Дулуозовой прогулки вдоль парка серым бодристым деньком, Юг Центрального парка) и занял у нее тридцать долларов, но автобус, как выясняется, стоит шестьдесят пять, поэтому нунахуй. Вчера вечером улетел с Дэнни, купил кучу дексей, бенней, все готово к выезду. Последним осталось на самом деле сложить одежку в сумку и сказать Ма досвиданья, чертвозьми – но мне нужно в те бурые профсоюзы серого Западного Побережья и проделать этот путь, и работу искать себе по ходу. Мы с Джоди проговорили долго – быть может, она и не одобрит эти мои замыслы – я должен записывать и книги, истории-романы, и общаться с людьми, а не только угождать своей одинокой душе записью этого – но такая запись моя радость. Теперь, в субботу утром я написал, напечатал письмо агенту в Уилмингтоне, Калиф., где я должен встретить судно и возобновить старое странное неотступное знакомство с тем Л.-А., что заставлял меня грезить с тех пор, с действительным ПРОИСХОЖДЕНЬЕМ дешевого кина и центром Калифорнийской Ночи, отыскать, как добраться до Педро и т. д. своим ходом по гудящим тротуарам в кроткой дикой ночи (вдарить по цветным барам отсюда дотуда! дуть музавтоматы, забалтывать кошаков!) (купить себе блядь-другую!), тот же Л.-А., где я вкалывал и был освящен мексиканскою девушкой 1947-го, когда мы вместе рассекали в непобиваемой сласти мужчины и женщины. Давайте историю расскажу: Я с нею познакомился в автобусе и все такое, и мы решили дернуть стопом в Нью-Йорк по Трассе 66, оказались там – но погодите до магнитофона! (для этой конкретной истории былого). Хочу начать стопить сегодня вечером от самого Тоннеля Линколна, чего ждать? Так и начну. И куплю дальнейшие конверты для сердца своего.

На дороге, Хэррисбёрг, Пеннсилвания. – 4 утра, только что совершил пробежку по холодной узкой улочке – автобус на Фриско – все в Нью-Йорке закрыто – думаю – быстрый автобус – Питтзбёрг – Трусцой через мой мост – заднеколесные пароходы древности используются как буксиры, что толкают баржи в замерзающей реке Охайо – той же, что перемещает свои воды к теплотам Нью-Орлинза – Длинные очереди грузов змеятся вдоль подножья утесов – какой-то древний чернокаменный памятник – Я прибежал в зал ожидания Ж. Д. П. и О. Э.[37], такой разукрашенный и солидный (ужасное имя Лихай, ужасное имя Лакэуонны, они наводят меня на мысли о семимильном пешем походе в туманной ночи среди кустистых утесов Саскуэханны, текущей в своем октябре с фальшфейерами мрачных паровозов за водяным ее матрасом, я и Призрак Саскуэханны бредем, идем к мосту, которого там никогда не было, Ах я) я не вхожу в своей чернокуртке из дангери – новые виденья Питтзбёрга, старые оранжевые трамваи – небоскреб «Уорд Морхаус», конторские здания высятся в радостном зимнем утре – мальчишки на стоянке замышляют джаз —

Врубался в ДИРТРЕЙЛ, ОХАЙО – Долгая прогулка – горячее какао в столовке дальнобоев —

ЗА КЛИВЛЕНДОМ – Кладбище развалин Тридцатых, укрытых снегом, словно помер Старый Коди Помрей —

КЛИВЛЕНД – Метель – бело – хилость – «Мяса Кухарки», мясницкая лавка, с Рождественскими гирляндами – Бензоколонка «СОХАЙО» со старыми машинами и грузовиками в снегу – «Универсальный Магазин Лидер» со шляпой, спортивными рубашками и одеялами (И Рождественской Мишурой) в витрине – Темная блестящая пластиковая аптечная лавка – Конфетный магазин «Олимпийская кондитерская» – Старый пикетчик в белой с зеленым охотничьей шапочке, пикетирующий знак гласит: «Эта одежда сделана не профсоюзом» в снегу – «Кони-Айлендские горячие собаки Энди» на трамвайной боковой улочке с четырьмя женщинами, ждущими автобуса в дверях – Главная подводящая улица снежна, темна, безумна, белочерчена, американска, бессмысленна – железные ограды, особняки с портиками, которые теперь похоронные дома – рвотно-желтые мебельные магазины со скидками крупным шрифтом – нахохленный пешеход в охотничьей куртке в желтую с черным клетку и в коричневой фетровой шляпе идет и пытается читать квитанции заказов на метельной мостовой – огромный пустырь с заснеженными камнями и намеком на осыпавшиеся пеплистые брусья в белизне – Заправка «Саноко», служитель гнетуще нагибается к бензобаку, в перчатках – Разбитый закопченный старый бурогонтовый дом на Главной улице – огромные дымовые трубы в кружащем саванном снегу по всем городским равнинам – мост над сортировкой с покрытыми снегом цистернами, баками, рождественскими рекламными щитами, тендерами угля Пеннси, угольными вагонами «Никелевая пластина», далекие безымянные мосты в черном железе, склады красного дерева, таинственные нефтеперегонки, коньки крыш Кливлендского Мужика наконец – старые красностоечные грузовики для деревянных трейлеров – лошадь влачит мусорную тележку с пылкими опорами по блескучей влажной мостовой – бурокирпичные здания грузоперевозок в бурю – «Биржа союзных цветоводов», пурпурный кирпич, снежносугробы, запыленные передние окна – люди из центра города горбятся в дождливом снегу под вековечным красным неоном.

АЙОВА, «Шикагский великий западный» (товарный вагон) – Надпись на стенке сральни, Грэнд-Айленд, Небр.: «Однажды ночью был на сосальной балехе с 4 чуваками мы сосали хуи и ебли друг друга в дыру жопы в Отеле Олдз один торговец кончил 8 раз». Я хочу сосать 2 хуя пока мне хуй тоже сосут» и т. д. – в таком вот духе, края Билла Коди.

ВАЙОМИНГ – Осаваненный ветропродутый снежнохребет в синеве – зефирные горбики – белизна, усеянная бурым шалфеем – одинокая гроздь хибар – мое окно запотевает и снова обледеневает. Врубался в переулки на задворках Рок-Спрингз, Вайо. – скамья вдоль хибаростены, на стене накрашена вывеска: «Не сидеть на лавке Белыша» – ковбой с румяными постными чертами шагает жердью из банка по железнодорожной улице кафе и лавок – Хорошенькая пизда Вайо. в машине, дочка богатого ранчера… Солнечные долины снега в великой скальной пустоши – красноватые столовые останцы – далекие овраги мира – Вчера вечером я врубался в занесенную снегом дорогу впереди, к Норт-Платт, где выпил три пива.

САКРАМЕНТО – Миф о сером дне в Сакраменто – перекресток, с заправкой «Шелл» (рыжий с красным) на одном углу, далекая пальма виднеется в тумане над сливочной калифорнийской крышей – Мимо рассекают безымянные молодые япские кошаки Калифорнии – Много уличного движения, малость старых деревьев Сакраменто – «Колониальный герб» разваленная деревянная конструкция – затем «Корпорация публичного паркинга Сакраменто», большой участок с безымянно унылым двухэтажным краснокирпичным жилым многоквартирником позади – затем люди – я вымотан.

Эта поездка в глубине, стало быть, начавшись, Нью-Йорк, цветной педовый кошак с радио без батарейки – тронули с места быстро – в Нью-Брансуике дикая банда Воздушных Сил в «ливайсах» садится с вещмешками виски, вина и ювелирки для жен в Колорадо-Спрингз… вожак – большой миляга Бен из Сан-Антона, его кореш – чокнутый выкидножный Даг со светлыми волосами – другие – Бен говорит, его порезали в Амарилло, Х на спине, у него дружбан банду сдерживал под дулом дробовика и потоптал всех четверых одного за другим, одному случайно даже язык оттоптал – Хуи свои они называют «молотками», пизда у них «прорезь», и они показывают пальцами знак в-жопу-тебе, вгоняя палец в ладонь, бам – Автобус проехал сквозь хорошенький Принстон, мне домой захотелось на старомодное Восточное Рождество, черт бы драл, а особенно сейчас, когда я сижу тут в гостинице «Росс» в солнечном скучном Л.-А. – затем в Пеннсилванию и дали по горам, и первый снег вихрится на неохватной стоянке дальнобоев на верхушке хребта – в Хэррисбёрге я пробежался трусцой по улицам восемнадцатого века, вспоминая Призрака, и к тому же там как в Лоуэлле – Застава в снегу на Питтзбёрг – Мне на дексях расслабленно, бездвижно, но время длинно – в Питтзбёрге, как я сказал, бегу через Мост Реки Охайо – ем свои первые два сэндвича с ветчиной на автобусном рундуке снаружи, пока негр чистит автобус, а остальные едят ветчину с яйцами внутри – В Дирфилде хожу взад-вперед по шоссе в напряженном солнечном холоде старого Охайо – Потом Кливленд, и купил пинту виски задешево – «Сливки Кентаки» – Военно-воздушные мальчишки забрасывают меня уймой хорошего виски – мы разговариваем – Я во всех как есть разбираюсь, больше нет никаких хмурых дум или паранойи, или еще чего-то, готовлюсь к целому миру – (но я же знал мир, все это случалось и прежде, почему я обманываю себя этими искусственными новизнами) – из Кливленда, в Толидо (ел сэндвичи) в холодной красной неонной ночи центра города, я шел, бежал, замерзал, только горячего какао выпил, врубился в Толидо Коди Помрея – Затем поперек в Индиэну и к огонькам на рождественских елках ужинного вечера, настающего в городишках вроде ЛаГрейнджа и Энголы (помните, как Фред Макмёрри и Барбара Стэнуик возвращаются домой в Индиэну на Рождество?) – в Саут-Бенде я сбегал, раздобыл выпивку в безумном барчике с молодым мясистым печальным органистом наверху в портике и с персонажами, старик, разменивающий десятку на каждое пиво – Потом в Шикаго и фантастический большой красный неон ЕГО ночи – около полуночи – великий блеск холодной приозерной ночи (Драйзер бы видел, но он и видел!) – Сбегал за фасолью, кофе, хлебом – на Петле очень, очень холодно – никакого бопа не увидал, спешил – видел грузовики «Северного Кларка» с девкопоказом на брызговиках – Через Иллиной к Дэвенпорту, где я проснулся перед самым рассветом, снова врубился в Миссиссиппи, в девятый раз, теперь текшую зимой, прошел по холодной заре возле улицы стариковского бара, где утолял жаркую жажду летом сорок седьмого – возле Рок-Айленда подумал: «У этой ночи есть имена» – для письма Уилсону – чепуха полузабытая, ГНАТЬ ДАЛЬШЕ и всё – Сквозанули вдоль реки, о как, а красновато-коричневый Восток бликовал над полями в изморози до Маскэтайна, Киоты (Золотой Пряжки Кукурузного Пояса), Сигорни, где я брел околевающим утром, пока остальные поедали радостные завтраки – в Ноксвилле, Айова, негр-механик с рудника рассказал мне всю свою жизнь, похож был на Па – Бухал с мальчишками – в Каунсил-Блаффс все было серо и Западно, и неизбежно, даже русские горки – бам, в Омахе снег идет – метель – грязный старый скабрезный сральный персонаж наблюдает, как я сру, другой продает мне расческу за дайм, я ем сэндвичи (дошел теперь до хлеба с вареными яйцами) в дверном проеме Омахи лицом к Улице Реки Мизури у складов в огромную вьюгу, я в натуре смазливо смотрюсь, проходя мимо витринных стекол, как новый ковбой, меня находит старый скабрезный, хочет сэндвич или дайм, я говорю: «У богачей деньги бери!» и злюсь, но стыдно, припоминая присловья Достоевского – Автобус замедлился, пропахивается до Коламбэса и Грэнд-Айленда, где, пока другие ужинают, я рассекаю по округе, в туалете читаю, принимаю дексю – буря густа, я врубаюсь из переднего окна, а старики, старые небраскинцы, вдвоем, один теперь капельдинер в дешевой киношке на Мишн-стрит во Фриско и знал Буйвола Билла, другой фермер, едет во Фриско или вроде того, Норт-Платт – это там, где Бен кинул снежок в маленькую дырку в стене, и все так восторженны, моряк приобнимает меня, покуда мы идем в бар на три пива – что меня заводит до жужжанья, а еще декси, в общем, от Норт-Платта до Шайенна маршрут моей великой поездки 1947-го на грузовике-платформе с височным пойлом, с Миссиссиппским Джином и мальчишками, я ПЬЯН и допиваю весь виски, болтаю со всеми, сижу, прыгая, выбегаю со стариком отлить в Чэппелле, шофер говорит: «Я знаю, где-то в этом автобусе есть бутылка – если кому-то нужно остановиться передохнуть, скажите» – и я говорю: «Этому господину нужно в комнату отдыха» – бравада на высоте, какой я однажды воспользуюсь в Пари – на будущий год – Симпотный Незнакомец, в которого я врубаюсь поначалу в столовой Омахи, наблюдая, как в него врубаются официантки, бессознательная обвислая шляпа, усики тонкие, великое угловатое индейское лицо, смугло-бордовая текстура кожи (от холодных зим, не смахивает на фермера, но он самый), врубался в него в автобусе, как он под своим личным огоньком для чтения медленно жевал над книжкой за двадцать пять центов, и маленькая девочка в него врубалась через проход и привлекала к нему материно внимание – такой я пьяный, что все это ему выложил до того, как он сошел в Чэппелле или Сидни, Небр., или где там еще, откуда к нему на ферму, где он живет один (!) и ввинчивает всем окрестным сельским женщинам – Покуда в Шайенне я не выключился замерзши намертво, когда нас разбудили менять автобусы, потому что система отопления в нью-йоркском салоне ни к черту – И вот я тут просыпаюсь где-то в Вайоминге, а великие шалфееснежные вечности расстилаются куданикинь (Денвер в сотне миль под низом, Денвер моего бедного Коди) – в Рок-Спрингз я шел и решил кутнуть большим завтраком из яичницы с картошкой (в последнюю минуту, потому что водитель звал), здорово – на следующей остановке (проехали через Форт-Бриджер в его великом краю открытия земли) чудесный сонный зимний день, мормонский городишко с паром от коров в корралях и молчаньем гор в, кажется, Уасэче (ненаю) – ходил, врубался в старые маленькие крытые фургоны, что семьи держат у себя на задних дворах, как реликвии прошлого, как в Лоуэлле люди хранят дагеротипы – затем Огден, в который я врубился, япские хипстеры, чокнутая бичовая улочка с баром «Кокомо», от подножья которой высятся горы с белыми шапками – городок, о котором я кое-что слышал, а теперь вижу, это что-то – потом я из окна врубался в Фармингтон, маленькое поселенье у-кромки-гор – затем в Солт-Лейке крупный четырехчасовой перестой из-за забастовки водителей, который я провожу отчасти сам по себе, гуляя и врубаясь в япскую бильярдную, и тусуюсь по вокзалу с моряками курсом на Фриско – и старые добрые военно-воздушные мальчишки, чей виски я весь выпил еще до Шайенна, сошли в Огдене – также два старых моряка направляются в Сиэттльский Н. С. М., один из них знавал Небраску и Вайоминг много лет назад как циркач! – но старые засранцы-зануды вроде североатлантических М. П. К.[38] в 1943-м – Уехали из Солт-Лейка после того, как я предпринял три прогулки, долгие, в девять или около того, пересекли равнины, в Неваде начали останавливаться буквально каждые десять миль, чтобы пассажиры просаживали деньги на игральные автоматы, главный пентюх мой морской приятель – Уэндоувер, Уэллз, Элко, Уиннемакка, Лавлок, то и дело останавливаемся, и я хожу и повсюду врубаюсь, а в Невадии смертельный холод – Наконец мне выпадает врубиться в это чокнутое Рино, улетев по декси в 6:30 утра, громыхающее рулеткой и с девушками заведения, и мной, три пива и чуть не опаздываю на автобус, и пацан с тиком при деньгах, такой симпотный и трагичный у стола с фараоном, три пидорка наблюдают, а солдат спрашивает у бара девушку, и еврейский из Нью-Йорка смазливый игрок с девушками, и затуманенные улицы, и пёзды, в том городе это грех – затем новый педовый водила в ОДНОЙ перчатке (и передо мной молодой солдат Шустряк со странным подбородочным дергуном и возлюбленной) – в гору и домой в Траки, совсем как Лоуэлл, пряничные домики и пятифутовый снег, я погулял, в носу у меня пересохло – через Перевал Доннера и вниз, к туманам Калифорнии, Колфэкса, Обёрна, Роузвилла, старый юрист из Сакраменто, говорит, как У. К. Филдз, с тростью, и пацан, в Сакри у меня унылость, и сразу во Фриско, которого было не увидеть с Заливного моста, хотя по пути я пытался врубиться во Фрисковые оттяги в маленьком персонаже в матерчатой кепке передо мной и колготни снаружи – Позвонил Баклу, дождался его в салуне на углу Мишн и Шестой – всё с Баклом, покуда Коди не появился с ОДНОЙ драгоценной мастыркой, что довезла нас улетно-чокнуто-с-воплями-дико в самую субб-ночь Малого Харлема, где нам рассказали, что Кореш порезал свою женщину и за нехваткой денег я отдал свой МексГрадский бумажник девке, которой, Пять Парней И Всех Звать Дай чокнутым моросливым негресским утром я ввинчивал сорок восемь часов спустя – О чума!

Вот в Л.-А., встретить судно Дени – Рождество Л.-А., Великий Американский Субботний день, но в Л.-А. и в Рождество пик покупок – совсем как в Лоуэлле Южный Бродуэй, но на теплом странном солнышке – Маленькие мексиканочки со своими мамашами рассекают в розовых блузках, через одно плечо перекинуты магазинные сумки – четкие персонажи тыщами во всевозможных куртках, рубашках, башмаках, иногда сверху получеткие, а снизу алкашные штаны – И пёзды! Лиловая бандана, красная бархатная юбка, длинные ноги – Шикарные мексиканские девушки с полными сиськами, губами и кугуарными глазами – Цветные кошаки в черных рубашках, легких шляпах и пиджах в клетку – Девушки в вислых четких жакетах-пиджаках над свободными брючками, выглядят кукольно, совсем как Эвелин в рубашке своей и дангери – это калифорнийская кукольность – целые семьи едят у Клифтона, празднуя покупки – Совсем как, должно быть, сейчас на Куин-стрит в Кинстоне, Северная Кэролайна, и Ма с Нин там рассекают – Полная машина негритянских пижонов – моряки – чокнутые трамваи – люди другие и чокнутей, чем в Нью-Йорке, и возогнаны к солнцу в одежде и ощущенье – Потопом потоп, этот потный ум не в силах состязаться или даже глаза эти – Девушки в коротеньких узеньких юбчонках, голоногие, в сандалиях, длинные волосы, я сдох.

«Игрокрай» Л.-А., но вот сейчас в нем что-то невыразимо печальное – в этом битом старом «Игрокрае», у стойки с кофе, «Белое Рождество» Бинга в музыкальном автомате, какая-то грусть, что раздирает мне разум на части и из-за нее мне хочется стонать – Помню, как Ирвин много лет назад, бывало, врубался в эти заведения от Нью-Йорка до Денвера и Хьюстона и обратно, и как я слишком долго не мог последовать его примеру – но без разборчивости, ибо он избрал обезьяний свой образ в этой путанице и применял его в интересах того дня, а я все равно лишь качусь себе колбаской – из-за Южной Главной улицы это все равно что глядеть на реалистическую американскую картину – «ИГРОКРАЙ», великая квадратная сцена, и листки с беговыми подсказками приколоты справа – семья, мать с длинными падучими волосами в комбинезоне и черной куртке транжирит пенни на взвешивательную машину, с детьми, старик в яхтенной фуражке с якорем и алкашных штанах, кто приводит свою семью на Южную Главную улицу в большой до-рождественский субботний день только потому, что это улица его собственного зависа, совсем как старый Коди, должно быть, приводил в этот день его и Ма Помрей в ее безумном туберкулезном оклахомско-сезонном комбезе на Лэример или в Лоуэлле бедный погребальный фермер приходит не на Центральную улицу, а в раздолбанные лавки Бридж-стрит (хоть и несравнимы на самом деле) – пацанчик, следовательно, вспоминает своего Па в собственном уместном печальном окруженье – Моряки и Морпехи, один Военно-воздушник изучают голенькие журнальчики, я вижу, как он разглядывает две чокнутые пизды, развалившиеся на солнышке пузом вверх, ноги сомкнуты, «здоровы-и», и «Европо-Нагие Впечатления от Европы (!)» – невероятно битые предсказательные машинки, гипсовая голова цыганки с гипсовой бородавкой – антикварные пистолетные машины – огромное любительское полотно, изображающее эсминец на синем море, ныне драное с одного конца, кажет пыльные электрические приблуды сзади – дыра в полу, отсеки инструментов в ней, чтобы чинить чокнутые оттяг-машины – долбежные киношки, где на самом деле хлопают белые электрические куклы, в которые врубаются япские и мексские детки (та детвора, что гладко и горизонтально зачесывает себе волосы сзади, а спереди вертикально, как у кинозвезд, у них нет чресл, лишь «ливайсовый» ремень и, надо думать, хер, хотя там, кажется, нет места даже для жопы, они парят бестелесно сиречь то есть без-бедро, без-чресло по-над тротуаром, словно тощие бесполые призраки, либо так, либо вяло горбятся в огромных четких костюмах и в спортивных рубашках Л.-А., что безумнейшие, ибо тут родина спортивных рубашек) – Субботний день в «Игрокрае», в некоторые семейства я врубался еще в 1947-м, что прикатывают из ночи Зорро на угол Холливуд и Вайна поглядеть на звезд, ныне сюда просочившихся (я видел, как Тихий океан оперял ночной берег к югу от Обиспо, ух). Всяческие машины, мускульные машины, фотки, обычный кегельбан и т. д., а музыкальный автомат дует Эллой, М-ром Б., Бингом и блюзом, и через дорогу чуть подале мой друг, чистильщик обуви, кто пищит фальцетом, надраивая ботинки, то и дело все время врубается в улицу, сперва через одно плечо, потом через другое, прыгает, вопит «Дуй!», спускает все свои деньги на музыку из автомата в хижине, носит клетчатую боповую кепку из шотландки, говорит: «Я обожаю деньги, даж ненаю, что со мной такое» и по ходу беседы и прыжков (играл пластинки «Иллиноя» на тромбоне и вместе с Лестером и Хоком), пытался зацепить меня «оттеночной» ваксой за $1.25, но я отбрехался, в подлинном разочаровании от него, с тридцатью центами, но я в этом виню его угрюмого босса, негра, в том, что, когда появился, святой перестал прыгать и врубаться в улицу, большая шумиха – Южная Главная безумна, да и весь Л.-А. тож, больше обычного – Дешевая киношка «Оптик» тут прямо напротив «Игрокрая» с кропотливым маленьким козырьком и кассой «открыто-всю-ночь», цветные кошаки врубаются в картинки напереду («Маленький Египет») – Вот негритянская семья входит в «Игрокрай» с жаркосолной улицы – Вот меня сметает прочь метлой!

Южная Главная улица, бродяги с раскровленными лбами – индейцы – кореша морпехов в кроваво-красных спортивных рубашках – индейцы в хиповых синих сержевых костюмах – «Мамбо» Прадо доносится из бара «Через край» – «Веселие», еще одна дешевая киношка – Негритянский пацан в дангери, черные замшевые ботинки и старая красная спортивная рубашка – У всякого коктейль-бара есть приветливая б-девушка на первом табурете и ждут синие интерьеры – Старый индейский работяга (или мексиканец) в коричневой кожаной куртке, но обычной фетровой шляпе, хоть и несколько вестерновой – Семья: мексовый горбатый малютка Папка, жена, миленькая, и миленькая дочурка, лет пять с подарком – на нем фермерский комбинезон – обелорубашленный мекс с темным трагичным ртом проходит мимо —

Уилмингтон, обалденно поел в «Звездном кафе Джека» – говяжье жаркое на ребрышках, сладкий карамелизованный ямс, свекла в масле, наелся впервые после того, как меня насытила чудесная ветчина, копченная в цикории, которую делала мать Эвелин Помрей у Коди (ветчинное пиршество). Я ослаб от голода после прогулки – от Католического клуба торгового флота к Стенке 154, полуторамильная прогулка холодной грубой калифорнийской зимней ночью, от которой раньше на работе во Фриско у меня начиналась эта жуткая простуда, что буквально не давала мне видеть ничего из окна теплушки «Молнии», и какую я лично пресекал тем, что двадцать четыре часа проводил в постели, пинта бурбона, лимонный сок и «анацин» – лекарство за десять долларов (включая ужин с индейкой в бичевой столовке Л.-А.). Раньше сегодня была еда у Клифтона, ягнячье ребро, слишком маленькое и вполовину не такое хорошее, как у этого Уилмингтонского Джека прямо рядом с путями «Тихоокеанской красновагонной». Поездка вниз феноменальна – после Комптона, буржуазного городка, и хлипких диких пригородов Л.-А. с гаражами, коттеджи рядом с горами шин, зеленые оштукатуренные дома-ящики, сараи с нигра-углем и коксом, там на равнине высились целые метрополии нефтяных буров, а за ними нефтеперегонки, со всех сторон, качают, дымят, безумно – И вот п/х «Президент Эдамз» уже швартуется к Стенке 154, а я приехал по суше его встречать – Подозрительные персонажи у порта, Мэттью Питерз? Пол Лаймен? Ради безопасности Дена стоит вообще-то держать ухо востро. Тут всё те же сияющие воды, что соединяют Пенанг и Джёрзи-Сити.

Четыре дня пахоты в багажном отделе железной дороги во Фриско, тягая мешки с почтой, чистоганом $10.40 в день; десь-долларов потратил на оттяг и Мари – приехал в Л.-А. «Молнией» в грузовой теплушке, куда меня посадил Коди, с триц-долларами – полумертвый от вирусной пневмонии, три разных кондуктора заставляли меня лечь поспать, или меня допросят – две мили прошел в изможденной скорби с бременем сумки от депо Л.-А. до самого перекрестка Южной Главной и Пятой и к жизнеспасательной гостинице и лимону с бурбоном. Это записи. Одиноко мне сегодня без Ма, Нин, Льюка и Кинстона – Я намерен пересмотреть всю Трагедию Номер Один начала моей жизни на моем судне, каким бы оно ни было. Надеюсь, это «Эдамз», старый темный «Эдамз» ныне в обширной ночи Педро тянется меня коснуться.

Да, припомнить, Мари, врубился в нее, она врубилась в меня, в Малом Харлеме на Третьей во Фриско – дал ей снобский мексовый бумажник, избавился от него, хоть и тревожно – холодным дождливым утром в 7:30 нам велели явиться на работу в 6 вечера, и мы с Коди погремели в старой зеленой трахоме к жилым хижинам за путями и позади мусорок в пятимильном доме – разбудили Мари с пинтой бурбона и поделенной бутылкой (бедняком) токая – ее сестра спала со своей дочкой (семи лет) на кровати, белый моряк в спальне, но записи сразу (Пять Игр И Все Звать Дай, Дай Маленько, Не Дай, Дай Половинку, Дай Побольше, Ничего Не Дай и т. д.) и затем завтрак и зять, и мы бахаемся в спальне, разговариваем о ее наследстве в $4600, «кадиллак» или гусиная ферма – Дылда Бакл пришел с пятериком бургундского – поездили по Третьей улице за Ч, ничего, персонажи туда-сюда – Старый Джаббо – потом домой поспать два часа днем, у Эвелин припадки, ух! – А в Л.-А. я на то судно так и не попал!

То было во Фриско, когда я по-прежнему не сомневался, что смогу попасть на «Эдамз», но теперь у меня тоска Сан-Педро, возвращаюсь пешком из Уилкинсонского М. К. С., Канун Рождества, судно упустил, вдоль путей, спотыкаясь во вселенной горящей резины и нефтеперегонок в жарком тупом солнце, утрата, утрата, моя шарада, тирада – хуже всего встретить сексуальную коробочку сочнопизду Рики в Лонг-Биче в «Звездной пыли» – после того бешеного дня в Холливуде и Санта-Монике, когда ходили с Дени, пия шампанское и тратя одну сотню долларов на всякую чепуху («Ларю», пятидолларовые поездки в такси куда глаза глядят, ящик пива для девчонок, что выставили нас за дверь и т. д. Лола, Энн, Монро Старр у плавбассейна).

Бар «ДУРДОМ», после Кануна Рождества «Крейсера» в 4 утра, безмолвного со звездой и электрическими лампочками от-носа-до-кормы – трюхая по темным путям с м-ром Леонардом и его боповой кепкой – Рождественский ужин из индейки и датского пива на «Эдамзе» с шумной матерящейся хохочущей командой – жаркий солнечный рождественский день в баре «ДУРДОМ», Уилмингтон, Рики не проханже, чокнутая кулачная драка между сезонными любовниками, мне жарко и невыебно, кемарю, пиво, насрать на него. Где жена?

В точке на ЛаСьенеге хорошенькая парочка (бар «Анкор») – камин, ночь Л.-А. – еще раз позже в баре на Закатной Полосе с Лезесом – Мое виденье мужчин, порабощенных пёздами, женщинами, которые в тридцать или близко теряются в мечте о материнстве, меж тем как мужчины мрут в ночи с раболепною жаждой к вечной пище, невыразимая безопасность сознательной ласки (либо сонной бессознательной) – бедный чувак, Коди, сломлен их пёздами – а вот я нет – сын владельца «Дурдома» ездит днем на дурацком одноколеснике, обгоризонтенный насосными вышками, баками и башнями – иссемпассем – у Дена много выражений – Что я люблю? Ден говорит, свою собственную шкуру. У меня $14.50.

Сидя на табурете лицом к слепящей открытой двери – стоянка за крылечком из бетона – столб – затем бурые поля, проволочные изгороди, краны нефтекачек, синяя хмарь, телеграфные провода, бесформенные черные стали, холмы, деревья, дома, Тихоокеанское Небо над Педро, а потом океан.

3

Фриско: пленка

ДЖЕК. – и посреди ночи он сказал: «Я художник!»

КОДИ. О нет! хи хи ха ха ха, правда что ли, а?

ДЖЕК. Ага

КОДИ. Ну, знаешь, э, Бык… Бык только сидит да читает весь день, и я в общем, так вышло, взял эту «На самом деле блюз» и прочел ее всю от корки до корки за день-два, понимаешь, просто сидел по улету да читал. Садился напротив его, вишь, тоже ничего там не делал. Хак и Джун только работали, и тут такие Бык и я сидим читаем весь день. Знаешь эту «Внутри США», там двенадцать сотен страниц? – и я прочел все до единого СЛОВА, в этой ебучке

ДЖЕК. Прям напротив Быка?

КОДИ. Ага, просто мы… читаем книжку. Я прочел ту книгу, и еще прочел «На самом деле блюз» и еще несколько. И больше ничего не делаем, сидим себе весь день и читаем, и всё, по улету, вишь, он и я, и я вот к чему – он – после того, как я все закончил —

ДЖЕК. О, вы друг другу читали?

КОДИ. Нет, нет, нет, тишина

ДЖЕК. Тишина?

КОДИ. Ну, в тишине, ага, он читал и я тоже читал, остальные работали, точно, и, значит, потом он сказал: «Что ты думаешь насчет этого „На самом деле блюз“?» – «Ой да нормальный, наверно». Он говорит: «Этот парень нигде», говорит: «Я эту хрень читал»… знаешь, как Бык злобно – вишь, как он на что-то нападает – ничего не значит так или иначе, но он всегда говорит: «Ну, я не знаю, это никуда не годится». Знаешь, как он обычно делает – ты ПОДУМАЙ о нем только! Тыщу раз я поражался и присматривался почетче, когда моложе был, я, бывало, смотрел на него, как бы чтоб принять его всерьез, а его не предполагается принимать всерьез, ты не понимаешь, о чем он говорит – а он такие кошмарные вещи произносит: «Ах Джек, это никуда не годится, это говно ебаное ни к черту, я дом намерен построить последнюю тыщу лет», птушто он, не знаю, он грит: «Ну-ну…» – ну чувак, я вот о чем: «Этот несчастный сукинсын, – говорит он, – читал я эту ебаную книжку, – говорит, – херня была» – понимаешь – говорит – Боже мой, в голову не лезет: «Парень просто нигде», понимаешь, что он говорит: «этот тип Меззроу» – Ох нет! потом он сказал: «Наверняка негритосов любит, а?» Знаешь, хи хи хи, вот так вот, знаешь, как он выделывается с этим Джимми Лоу, с Луизианы – ты слыхал ту его историю, когда он приходит и говорит: «Ох чувак, это НЕИСТОВО», ты б улетел, чувак, а он такой: «И, в общем, мы забрались в школьный автобус с кодлой тех молоденьких девчонок», говорит: «Старый Джимми о-ди-чал, совершенно дикий стал, он изнасиловал всех молодых женщин и тринадцатилетних дев-чо-нок», он сам водил школьный автобус, вишь, старался себе раздобыть – чувак, вся эта штука, она целый час вот так не кончается, Иисусе, вот сукинсын

ДЖЕК. Это у него работа такая была?

КОДИ. Ну, у Джимми Лоу

ДЖЕК. Его работа была водить школьный автобус —

КОДИ. Нет… нет, это он просто сочинил, знашь, Старый Бык, он просто когда по улету, так придумывает эту историю. Нет, Джимми Лоу был парень, который —

ДЖЕК. Фермер, а?

КОДИ. – ага, который владел той лавкой дальше по дороге, сельским лабазом, ага, Бык туда ходил, в эту деревенскую лавку, и врубался в этого Джимми Лоу

ДЖЕК. А у Джимми Лоу должны были быть глазки Сиротки Энни, такие, как пуговички?

КОДИ. Это он так сказал, вот это? Такого я ни разу не слышал

ДЖЕК. Так Ирвин говорит

КОДИ. А ага

ДЖЕК. Гарден

КОДИ. А ну да, ага, ага, ага, Ирвина я помню, он там тоже был, когда… (бормочет)

ДЖЕК. Он говорит, однажды вы все улетели в гостиной, и все в улете, балдеем аж дальше некуда, как вдруг в дверях такой Джимми Лоу стоит, глазки эти его, как у Сиротки Энни, и смотрит в никуда

КОДИ. Ниччёсе

ДЖЕК. Ни слова не говоря —

КОДИ. Ага… эти старые глаза

ДЖЕК. Он просто зашел поздороваться, вот что он в дверях делает, он такой сельский фермер —

КОДИ. Ага (смеется)

ДЖЕК. Ну, он натуральный худу… Джун сказала —

КОДИ. Ага, наверно, он… чувак

ДЖЕК. Бык к нему подходит и такой говорит: «Скажика, э, а как эта волшебная лоза устроена?» А Джимми Лоу говорит: «Это не совсем волшебная лоза, это веточка лозоходца, я ее на кончиках пальцев уравновешиваю». Бык говорит: «Как она действует?» – «Ну, все зависит от инстинкта».

КОДИ. От инстинкта

ДЖЕК. Найти воду, вишь?

КОДИ. Ага, пральна, хии хии хии

ДЖЕК. Господи

КОДИ. Хии хии хии хии все зависит от инстинкта

ДЖЕК. Находишь там воду, она уравновешивается у тебя на кончике пальца, когда там вода

КОДИ. Ага, он это инстинктивно делает

ДЖЕК. Он на самом деле НАХОДИТ воду

КОДИ. Ага, штука эта работает, ага

ДЖЕК. В общем, э, однажды кто-то подошел к – кто-то там сидел – и как хлынул ДОЖДЬ… ВОТ ОНО КАК! Когда он в комнату зашел, и все там по улету, а он в никуда смотрит? Пошел дождь и гром

КОДИ. О д-д-а-а, фух!

ДЖЕК. Гром на улице загромыхал?

КОДИ. Чувак, инстинкт

ДЖЕК. Он сказал: «Ню, мне кажется, я дождь с собой принес».

КОДИ. Ох чувак, типа того парня в «Мелком Эбнере», Мрака, расхаживает, а на него дождь льет? Ирвин тебе про это рассказывал? про то, что на самом деле произошло?

ДЖЕК. Эту историю он мне и рассказал

КОДИ. Я вообще никогда не мог ее запомнить

ДЖЕК. Он сказал, ему это Джун рассказала

КОДИ. О ну да: «Мне кажется, я дождь с собой принес….»

ДЖЕК. Такого типа истории Джун только и запоминать, вишь? А я запомнил другую, про лошадь? И как старый Бык тренировался с дробовиком? —

КОДИ. Ага, я там был

ДЖЕК. «Эй, красные мундиры на подходе!» – и сует свой винтарь в окно и палит

КОДИ. Ага, я там был, ага

ДЖЕК. Почему – зачем он стрелял?

КОДИ. Он не совал ничего в окно, мы все на крылечке сидели, Хак свою Билли Холидей крутил, вишь, а Бык сидит на крыльце, с винтарем на коленках, вишь, сидит вот так, а мы – Я сижу там, и это – в общем, когда он говорит… чё-то такое, он этого вообще не сказал, он чего делает, я этого не помню, может, и сказал че-то, но, лошадки, я сижу обдолбанный, и голову подымаю, а там Бык, ХА-БАХ, в сухой ствол дерева, вишь, там большое дерево стояло, ярдов сто до него, пятьдесят ярдов, семьдесят, ярдов пятьдесят, ага, семьдесят, шестьдесят ярдов, и, э, гнилое, вишь, весь ствол прогнил, остальное ты знаешь, знашь, пуля пролетела сквозь ствол, он трухлявый был, как бумага (плачет маленький ребенок)

ДЖЕК. Ага

КОДИ. Вишь, в ствол нормально так попало, но за ним как раз лошадь проходила. Конечно, Бык ВИДЕТЬ ее не мог, на самом деле было так, лошади были полусотней ярдов дальше, ты уже это знаешь, когда выстрел прозвучал, но Бык-то этого не видел и подумал, что попал в лошадь, или знал, что чуть не попал, к черту, вишь, раз он в ствол целился, поэтому он такой: «Эй, я в лошадь попал!» и подскакивает, знаешь, говорит: «Оайй!» и спрыгивает с крыльца, хии хии, лошади трусят себе дальше, он ничего не тронул, вишь… Вот этот Бык, слишком улетел, сидит просто со своим паршивого порядка улетом, вишь, он на сто ярдов ни шиша не видит, знашь, этот сукинсын, неудивительно, что он в Джун попал и убил ее, вообрази, без балды, ему без очков вообще ничего не видно… Зачем мы погнали в Нью-Йорк, то был такой ужас, грузовик или что угодно как только подъедет к нему, футов на пятьдесят к нему, вишь, а он уже по тормозам вот так, вишь, и съезжает на правую сторону дороги, совсем как старушка какая-то, не потому что ездить не может или что-то – но он просто не ВИДИТ, не шучу! Я в это врубаюсь! В общем, мы договорились, что я буду вести всю ночь и все такое, а если ему вдруг захочется порулить или как-то, ну чего, иногда он вел днем час-другой… в общем… так он и делал… но, он, э, чокнутый, чувак, Бык этот, хии хии хии… Фух! не, но, чувак, я тебе чего говорил, я и не знал, что мне ценно будет опять все эти штуки вспоминать, значит, соответственно, когда я там был, я не сильно внимания обращал на все вот это вот, я на чем-то другом зависал, знаешь, поэтому и не помню, скажем, к примеру, я могу вспомнить ТЕПЕРЬ, например, но теперь, когда я МОГУ вспомнить, это никуда не годится, потому что… чувак… я не могу этого записать. Знаешь… Я просто это вспоминаю, хорошенько могу вспомнить, что случилось, птушта Я ничего не делаю, вишь?

ДЖЕК. Тебе не обязательно ничего записывать.

КОДИ (застенчиво очи долу). Но я не могу вспомнить, что там случилось, чувак, вот только определенные вещи помню… Но я вот что говорю, как Хак, я и Ирвин вышли посреди луизианской старицы на конкретном таком нью-йоркском оттяге – вот это один раз, теперь я в самом деле – Хак, ты ж помнишь, какой он… в общем, Хак грит: «Давай, чувак, я тебе хочу кой-чего показать» – он – и Ирвин – они с Ирвином помногу такие были, Ирвин говорил, бывало: «Ты должен увидеть этот кусок ткани», а Хак грит: «Чувак, тебе надо кой-чего посмотреть, с тех самых пор, как ты тут, я тебе про это рассказывал, а теперь ты должен это сам видеть». Потому что вот чего было, Хак… однажды улетел, и мы рассекали по этому месту, где лес с лозами, всего полмили за домом, на самом деле, около мили, туда никто не ходит, видишь, и там непроходимая старица, где он в цветы врубался и уматные цвета, а сам он в таком улете был, вишь, поток в джунглях, и все срастается, и крокодилы, все в этом чертовом болоте, что совсем рядом. В общем, он намерен взять туда Ирвина, короче, мы все туда пошли и сели там, и взорвали, знаешь, чтоб было как мы обычно делаем, сидим там: «Давай, я теперь это тебе покажу», знаешь… «Ну ладно». И, в общем, все мы дунули и пошли туда, и сели, а там, значит, что происходит, знаешь, что касается происходящего, но я помню, что, Старый Хак хотел, чтобы мы увидели те – он хотел, чтобы Ирвин завис на тех старицах, в то время как, на самом деле, это было ярдах в пятидесяти от того, где мы каждый день мылись. И мы и впрямь видели уголок этой штуки, о чем бы он там ни говорил, как бы там ни было, каждый день… мы спускались и там мылись. Однажды Джун сказала: «Ну пошли, если возьмешь нас туда мыться», Бык сидит такой, и вот он поглядел поверх своих очков, знаешь, как Бык обычно на Джун смотрит. Чувак, отношения у нас с Джун полностью каменная стена, что этого касается, вишь, хоть я не хочу, чтоб оно так было, естественно, но я в смысле, что я не, э – в общем, как мелкий школьник я говорю: «Ну что ж, я вас там оставлю, потом вернусь, скажем, потом спущусь и подберу вас, скажем, через двадцать минут или как-то», типа открытая веранда, вишь, но чувак, я ж ничего не могу поделать, и Джун не ответила ни да, ни нет, ничего. Потом мы туда пришли, ну чего, сели и поговорили пару минут, и я говорю: «Ну, мне, наверно, возвращаться пора», а чего, птушто она начинает спускаться и раздеваться там, в заводи, знаешь, а заводь никуда ж не девается, каждый день, ты в этой заводи ложишься, а рыбки тебе в жопу долбятся, знашь, чувак, ужасное это чувство, если ты в улете, тебе надо влезть в эту грязную болотную воду, видишь, а у тебя там эта небольшая насыпь, но на дне ил в некоторых местах, довольно скверно, знаешь, и, в общем, пытаешься расслабиться, знаешь, немножко себе успокоиться, и только ты хоть наполовину устроился, знаешь же, какой ты чувствительный, как тут рыбы начинают тебя цапать, маленькие такие рыбки, чувак, совсем крохотули, их тебе видно, а иногда нет, птушто ты грязь там взбалтываешь ногами, но чувак, это сукинсын, у нас по всему телу укусы —

ДЖЕК. Туда кто с тобой заходил?

КОДИ. О, я и Ирвин, каждый день, мы балдели —

ДЖЕК. Что бы Ирвин – делал – что б ОН сказал про рыбок?

КОДИ. О, он просто сидел на корточках, сидел там и говорил все время

ДЖЕК. Он такого не замечает —

КОДИ. Ага, а я прилечь пытаюсь, знаешь, и в общем, Иисусе Христе, чувак, это пиздец улетное место, Тексас этот, это улет, знаешь, там не облом, там внизу, сукисын, фух! Ах чувак, Старый Бык, я ему сказал: «Ну, Бык, – сказал я, – может, мне лучше выйти и найти себе тут работу», знаешь, представь, там нет работ, в полях надо вкалывать, как негритосу, чувак, а на жаре так жарко, чувак, что, фух, а он говорит: «Да не, все в порядке, Коди, тебе не надо тебе на работу ходить», в общем, я там, это чудесно, я ему говорю: «Нормально, не пойду на работу».

ДЖЕК. Господи, Бык чудесный, а?

КОДИ. Ага, бля, сукинсын он – он так уже больше не делает, не знаю, что с этим парнем такое, чувак, каждый день нам надо выпивать целый ящик, по меньшей мере, «коки», пол-ящика или больше «Севен-Апа», и где-то с полдюжины бутылок разных маленьких пуншей, газировок, вишь… Джун пила все время… вот так, и Хак, Джун с Хаком оба (заглатывая напитки)

ДЖЕК. В натуре подвзрывали, а?

КОДИ. Ага, подвзрывали пунши, верно, и, конечно, каждый день говорили о другом, то есть я не об этом собирался говорить, но я забыл, о чем именно там было, в общем, я – мы забрали весь джин из местных лавок, поэтому надо было в другой городок ездить в БОЛЬШОЙ аптечный магаз и винную лавку, покупать… джин и ром, и всю эту дрянь, которую Бык пил

ДЖЕК. И текилу

КОДИ (временно услышав «Накатила»). Нет… А, да, ужас! – этот парень, он – фух! – просто сидел да пил (оба смеются, в улете), чувак… он НИЧЕГО бывало не делал

ДЖЕК. А чего этот сукинсын, он однажды бывал в Берлине!

КОДИ. Около десяти-тридцати утра, чувак, он появлялся из своей комнаты, вишь, спать он рано уходил, около половины девятого, потом около пол-одиннадцатого утра выходил из своей комнаты весь полностью одетый и при галстуке и всех делах, он такой выходил и мы садились: «Доброе утро, почты пока не было, Коди?» а я отвечал: «Нет, я за почтой пока не ходил», и в общем, и он говорил: «Так», и садился прямо к себе в кресло, чувак, прямо там минута, и он начинал читать свою почту, первым делом с утра, читал газету или что-то, и если ему бывало хорошо, чего, он разговаривал с Джун: «Ну, я вижу Персик Браунинг тут себе очередной развод раздобыла», а Джун такая: «Ага ага» в кухне, знаешь, прямо над дамбой, вот что она была, вишь, там кухня и там просто такая маленькая полустенка, в общем, они друг на друга смотрели, и, но вот если ему не очень бывало, он там просто сидел —

ДЖЕК. И ничего не говорил!

КОДИ. Тем временем Старый Хак, он на улице дрова собирал, птушто все дрова вокруг он уже израсходовал, поэтому он такой пакует, чувак, с четверти мили окрест, вот он какой, Старый Хак, Бык бывало – накачивал себя, вишь, а у него эта ужасная болезнь на коже, чувак, жуткая болезнь, огромные чирьи на ногах и все такое, и везде дырки, никто не знал, что это, даже врачи не знали, он ходил пару раз к доктору, и они не знали, что это такое, какое-то кожное заболевание, никогда о нем не слыхал, но, вообрази, в общем, все Хака сторонятся, вишь, бедный Хак, никто к нему и БЛИЗКО не подходит, и он мыться ходит сам по себе к ручью вниз и ссётакое. Но я не знаю, в этом ли дело, только мне кажется, это не похоже, чтоб оно так теперь обычно, как я помню, потому что я о таком не думал, я уж точно на них не зависал, но мне казалось, что Джун была всему этому подстрекателем: «Лучше остерегайся-ка Хака», знаешь…

ДЖЕК. Да

КОДИ. «Он тебя заразит этим грибком-ебком, знаешь», это ебанина, но я вот что говорю, что Хак, он дрова-то добывал, потому что ему стейки надо было готовить, и как только начинало темнеть, знаешь, ему дров много требовалось, чтоб хорошо и жарко, о, он вечно зависал на своих дровах, знаешь, всегда только о дровах и говорил —

ДЖЕК. Хак?

КОДИ. Хак, да

ДЖЕК. Как это ВЫГЛЯДЕЛО?

КОДИ. Нет, он вечно ГОВОРИЛ об этом: «Ох, надо сходить дров раздобыть», жаловался, сам знаешь

ДЖЕК. Только слово дрова и было

КОДИ. Ну, да, знаешь, ему надо было добывать дрова эти чертовы… я что говорю, что я помню, как он под этими дровами несколько раз отчетливо ходил издалека… и также об этом жаловался… а еще чувствовал большое освобождение и облегчение, когда ему досталось ехать в Хьюстон, а мне выпало его везти. Это шестьдесят миль

ДЖЕК. Хмм

КОДИ. Чувак, да он как сел, так сразу и пошел трепаться о том и сем, чувак, он такой счастливый был, как маленький пацан просто, он в Хьюстон едет забирать бенни, птушто мы ободрали весь бензедрин из всех до единой лавок везде в округе, включая Хантсвилл, тюрягу штата и везде, знаешь, чувак, и поэтому нам пришлось ехать, мы наконец добрались до одного места в Хьюстоне, это аптека, где оптом выделили, сто и сорок четыре трубок бензедрина, в общем, нам это надо было каждые две недели, заезжать в Хьюстон и брать оптом бенни для Джун, чувак. Ох Иисусе-Христе, что за поездочка… И нембутала еще прихватывать, чувак, это на чем Хак тогда зависал, он злобный от дряни этой бывал, к тому ж —

ДЖЕК. Что он делал?

КОДИ. О, он, э, э, как это выразиться? – порочил всех; сам знаешь, какой он, э – ну, они с Джун на самом деле были на вершинах великой вражды, без балды, я действительно так думаю, потому что Джун всегда такая: «Ох уж мне Хак этот» – Фактически, все до того нехорошо стало, это я помню, Ирвина можешь спросить, такие происшествия за столом на ужине, Хак кидался в истерику, знаешь же, такого никогда не бывает, метал тарелку свою и уходил, а Бык, он такой: «Ах, Хак», знаешь… Но я не врубаюсь ни во что такое сильно, я на чем другом где-то…

ДЖЕК. Что ты делал?

КОДИ. Ох, да я не знаю, что я делал, не помню я, чувак, это ужасное чувство такое, когда не можешь вспомнить, что я сам делал (смеется)… Господи, был ли я там вообще, я не помню, где я, но думаю, что был там, ч – в тот раз или в другой, дьявол задери, Ох господи, ммм…. Интересный это вопрос, что ЖЕ я делал? (смех) Что я делал, я думаю – почему ж я не помню внятно-то —

ДЖЕК. Я знаю только то, что мне Ирвин рассказывал

КОДИ. А что именно?

ДЖЕК. О том, что ты делал

КОДИ. И что ж я делал, чувак?

ДЖЕК. Что мне Ирвин рассказал?

КОДИ. Я вспомнить пытаюсь, ну

ДЖЕК. О, стопом ехал, из Денвера

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Он говорил, вы стояли на коленях на дороге в Тексасе ночью – клялись или что-то —

КОДИ. Иди ты

ДЖЕК. Ага, лицом друг к другу, он сказал, вы стояли на коленях посреди дороги —

КОДИ. О, теперь вспомнил, но там все не так было, кроме какого-то понимания

ДЖЕК. Какого-то понимания…

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Понять… какого-то понимания, чтоб понять

КОДИ. Угу. Мы же ОЧЕНЬ улетели. Ага. Ах, ага

ДЖЕК. Ну а чего он стрелял, чего он вообще стал палить из ружья?

КОДИ. Не наю

ДЖЕК. Ты не знаешь, зачем, ты просто голову подымаешь – а он ба-бахает себе

КОДИ. Ему плевать было, ну

ДЖЕК. Но он сидит на крыльце такой, а потом вдруг… выпалил из ружья

КОДИ. Ага – но он из него стрелял, раз или два раньше…

ДЖЕК. А, понятно

КОДИ. Он броненосца подстрелил, знаешь, просто поиграться с чем-то (ребенку): Эй, пацан, ты спать уже ляжешь когда-нибудь?…тебе уже давно пора, чувак, ты тут сидишь и на этот свет пялишься три часа! Интересно, что ты – эй, он только и делал, что пялился на этот свет три часа – а ТЫ о чем думаешь, чувак?

ДЖЕК. А чего, он в улете

КОДИ. Он просто лежит… что с тобой такое, сынок? Ему только одного надо, на этот свет смотреть. С ума сойти, нет? Ты глянь на этот, блядь, свет, чувак, я как на него ни погляжу, так мне он вот таким вот кажется (закрывается)… слишком сильный. Ты погляди сам, погляди, как он вот глядит, Хос-споди

ДЖЕК. Я б мог на него всю ночь смотреть

КОДИ. Ужас какой

ДЖЕК. Ну, немного погодя оно на самом деле будет – очень забавно —

КОДИ. Ага. АГА, я так скажу, погляди-ка. Чув-вак!

ДЖЕК. Ты так просто поделай всю ночь, на свет погляди

КОДИ. И он расслаблен, вишь, просто на него смотрит

ДЖЕК. Видишь, ничего он не сильный… он тебе просто глаза шире открывает, радужки твои

КОДИ. Ага, верно… верно, ну

ДЖЕК. Но он время от времени взгляд отводит ненадолго, да?

КОДИ. Похоже, нет – ню, наверно, да

ДЖЕК. Ну, так трудней, чем пялиться в него все время, знаешь, это… расфокусируй и сфокусируй…

КОДИ. Он глаза себе разминает, вишь

ДЖЕК. Он знает, что делает

КОДИ. Черт, верно. Ну смари, чувак, я сейчас тебе штаны поменяю и уложу тебя в кроватку, верно? Чудной он пацан, я чуднее пацанов и не видал. Что я, к черту, сделал с моим – Ох черт же, куда я его положил, мальчонка? Видишь, я в улете!

ДЖЕК. Подгузником? Чт —?

КОДИ. Э – булавка

ДЖЕК. Эй, вон она!

КОДИ. А, вот она – однако, их было две. Вот она… (бормочет). Так, ты что говоришь?

ДЖЕК. Я сказал, ТЫ никогда мне не рассказывал, что делал в Тексасе

КОДИ. Нет

ДЖЕК. Вишь. Я знаю только то, что Ирвин рассказывал

КОДИ. Ага. Чертбыдрал, что же он говорил?

ДЖЕК. Он сказал, что когда ты машину вел… через Хьюстон, ты рассказывал какие-то… (пауза). Вот этого-то я как раз и не знаю, что за черт

КОДИ. Ага. Ну, я тебе расскажу, чувак, самое интересное про эту дрянь в том, я думаю, что оба мы ходим вокруг да около, сдерживая себя, ты понимаешь, о чем я, я вот чего говорю, э, мы по-прежнему себя осознаем, даже когда в улете

ДЖЕК. Ну, я себя чувствую старым дурнем

КОДИ. Вот как, значит? Ну… ага. Это очень хорошо… Я чувствую, э, чувак, что же я чувствую? Я… ага… Я чувствую очень глупо

ДЖЕК. Хии хии глупо… но ты все равно себя чувствуешь МОЛОДЫМ дурнем

КОДИ. Ну… Я уже бывал стариком, Джек, в Уотсонвилле, и глаза у меня испортились, и мои… ага… Ну, я себя чувствую дураком средних лет

ДЖЕК. Правда?

КОДИ. Ага. Но я знаю, что очень молодой пацан – тип – фактически, иногда мне даже может взбрести в голову об этом заморочиться – но я никогда еще не. Сам знаешь. Чувак, я как бы тоже врубаюсь в тебя как в типа юного пацана, знаешь

ДЖЕК. Что?

КОДИ. Я как бы врубаюсь в тебя как типа в юного пацана, как в себя. Но любой другой, кто в нас врубается, думает, что мы молодые пацаны, но не ты прям, птушто ты смуглый, а у меня цвет лица светлый, значит, я все время выгляжу юным пацаном. Но я никогда не думал, что об этом надо – как-то волноваться… (пауза). Ну, я тебе так скажу, я не слишком интеллигентно себя чувствую… больше, временами, уже долго… Когда улетаю, я чувствую —

ДЖЕК. У этого два значения

КОДИ. Да? Ну —

ДЖЕК. В смысле интеллигентно

КОДИ. Не чувствую себя готовым, способным к работе, на усилия, не на само усилие, я очень много усилий прилагаю, ты ж меня видел, чувак, я на ногах тут уже шестнадцать часов. Я —

ДЖЕК. Ты не можешь ничего поддерживать

КОДИ. Не могу записать это, не могу сказать, не могу, э, знаешь, то есть, я – я не могу ничего лично сделать типа этого

ДЖЕК. Ага

КОДИ. Я не могу даже оррг —…а когда я в улете, кыш, понимаю, что это не обязательно важно – вот ты воды выпил, вишь, ты это ИСПОРТИЛ – наш рот так пересох и потому – они да, нет? – что ты это испортил своей водой, и я тебя за этим застал вот только что. И я теперь вот что сделаю, вишь, я собирался это вскрыть, вишь? Птушто во ртах у нас так пересохло

ДЖЕК. Ох ты ж. Ну не кропаль ли это? (пауза) Валяй

КОДИ. Ну, это – это – сколько мы выкурили, чувак? сколько, по-твоему?

ДЖЕК. Не надо было мне воду пить, вот и все

КОДИ. Это единственное, все правильно. Ну, покурим еще тут через минутку, но мне надо этого пацана спать уложить, вишь, я на час завис, я СЧАС же через две минуты вернусь, а то и меньше, если получится

(КОНЕЦ)

ДЖИММИ. (из телефонной трубки) Ты знаешь, где это?

ДЖЕК. Минутку погоди. (Коди, прикрыв микрофон) Он хочет, чтоб ты его там подобрал.

КОДИ. Да ну?

ДЖЕК. Канеш, не прямщас, в самделе

КОДИ. Да? Скажи ему, какого —

ДЖЕК. Алло?

ДЖИММИ. Ну!

ДЖЕК. Так, теперь попробуем дать его Коди, Сорок три —

ДЖИММИ. Сорок ШЕСТЬ

ДЖЕК. Сорок шесть

ДЖИММИ. Восемьдесят три

ДЖЕК. Чё?

ДЖИММИ. Сорок шесть, восемьдесят три… Семнадцатая улица

ДЖЕК. Сорок шесть Вэ?

ДЖИММИ. Нет, сорок шесть – так, ладно, четыре… шесть… восемь… три…

ДЖЕК. Ага

ДЖИММИ. Сорок шесть, восемьдесят три, Семнадцатая улица…

ДЖЕК. Четыре шесть восемь три, Семнадцатая улица (Коди)

КОДИ. Во сколько?

ДЖЕК. Во сколько, Джимми?

ДЖИММИ. Ну, сколько времени – а во сколько ТЕБЕ удобней?

ДЖЕК. Ой, ненаю, наверно, когда угодно. Сразу же? Или хочешь подождать?

ДЖИММИ. Не напрягайся, чувак, знаешь, тише едешь

ДЖЕК. Ну, а ты что там делаешь?

ДЖИММИ. Я… к дочке в гости приехал, знаешь, я – мне тут очень весело

ДЖЕК. О, тебе там очень весело?

ДЖИММИ. О, ну с ребенкой же, конечно

ДЖЕК. О, ну мы, наверно, и подождать тогда можем, а?

КОДИ. Ага. Э, мы там будем в течение часа

ДЖЕК. В течение часа там будем

ДЖИММИ. В течение часа

ДЖЕК. Так нормально?

ДЖИММИ. Ой, конечно, я б вас мог где-нибудь встретить, где удобней, если хотите

ДЖЕК. Нет, нет, на место и приедем

ДЖИММИ. Лады. Ну, если заблудитесь, звоните Баттерхилл один восемь шесть четыре-ноль

ДЖЕК. Баттеруорлд – Баттерхилл один восемь пять четыре-ноль. Хии хии хии хии

ДЖИММИ. Да, в случае, если потеряетесь, там спросите Джимми Лоу, так?

ДЖЕК. Ладно, Джимми

ДЖИММИ. Ладно, Джек, э, тише едешь, хе?

ДЖЕК. Ага

ДЖИММИ. Ну здорово

ДЖЕК. Тише едешь

ДЖИММИ. – д’гварильсь.

ДЖЕК. Пока (вешает трубку) Эр, э, ир, ну… ну, вот в чем штука, ты нарезаешь

КОДИ. Чертбыдрал… сегодня вечером… и жирный, чувак, а лучше всего, что заряжен прорвой отличной дряни. Это тебе не просто старая файка чаю, чувак, когда спускаешь ее себе в потроха, надо, чтобы ты мне спичку дал (хии хии хии хии, покуда Дж. балдеет). Сорок шесть восемьдесят три, Семнадцатая улица, где, к божьим чертям, мы вообще когда-нибудь туда доедем. Нам это надо сделать, сразу же! Ха! Хампф! Если ты по этому вот не улетишь, то ни по чему уже. На, возьми вот (покуда Дж. нащупывает кропаль). Хмм (выдох)

ДЖЕК. Но ты в это врубился? (показывая отпечатанный на машинке листок)

КОДИ. Ну, вот этим-то я как раз тут в процессе и занимался

ДЖЕК. Ух, это в натуре что-то… А теперь уже не хочешь врубаться, правда?

КОДИ. Делай, как скажешь (отмахиваясь). Улетай, у-ле-тай… Вишь… Я знаю, у тебя запись включена, если я… ах, даже если я… (смеясь) ну его к черту

ДЖЕК. А?

КОДИ. Не, все нормально, чувак, от этого все нормально, мне просто не хотелось, чтоб у тебя создались какие-то ложные представления, знаешь, ТЫ-то знаешь, о чем я говорю, ты знаешь, потому что если б я типа вел себя так, будто б не знал, что она включена, ну что ж тогда, там была б двусмысленность этого… как его, э, скрытых мотивов, бубнежа, знашь, птушто тогда б ты был в процессе затаскиванья меня под машинку, а я был бы в процессе этого, э, говоренья, типа, напримерно, чтенья рукописи, вишь, ню, хмм, погоди минутку – потерял нить (смеясь)

ДЖЕК. О, ты вот о чем

КОДИ. Нет – тут просто карандаш – Хии хии хии, черт

ДЖЕК. Вишь, ты вот в это тут врубался? Я этого не заметил, пока заново не проиграл

КОДИ. (после долгого молчания)… (смеясь)…Это как вчера ночью – ох чертова штука

ДЖЕК. Хмм, ух ты, хорошо это было. Это хорошая была, а?

КОДИ. Фух!

ДЖЕК. Хмм… «И я вспомнил историю Джун про лошадь» вопросительный знак? (читая) Огого, да это как поэтическая строчка. Это ты про это говорил: «улет дурного порядка»?

КОДИ. Ага, в смысле никуда не годится

ДЖЕК. Я вставил

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Но этого я не знал, когда вставлял

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Теперь давай дальше

КОДИ. Дурной порядок, с его дурным порядком не улет, а глаза… вишь, у него глаза дурного порядка, он видеть не может, я вот о чем тебе говорю, вишь

ДЖЕК. О, во как?

КОДИ. Я говорю… «он не может ВИДЕТЬ»

ДЖЕК. А, улет дурного порядка —

КОДИ. Дурной порядок —

ДЖЕК. Глаза

КОДИ. – глаза, ага

ДЖЕК. Аааа

КОДИ. Глаза у него никуда не годятся, вишь

ДЖЕК. Я думал, ты говоришь, у него улет дурного порядка

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Ладно

КОДИ. Но то же самое все равно, оно тут есть

ДЖЕК. Вот же сукин сын. (Коди смеется) Ты погляди только на этого сукинасына

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Потом я вот это вспомнил: «застенчиво очи долу»

КОДИ. Это, похоже, и я помню

ДЖЕК. Хотя на самом деле нет

КОДИ. Нет

ДЖЕК. Это я сам придумал

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Про взгляд, который у тебя был

КОДИ. Ну, ага… он был как бы такой —

ДЖЕК. Но, очевидно, не был… что ты на самом деле делал…

КОДИ. Хотя вот к чему все это в итоге сводится

ДЖЕК. А чего, потому что гля… базар-то вовсе не застенчивый…

КОДИ. Ну, причина для застенчивости в том… любой подход к словам вроде, как мне помнится то, что я сказал… вот, э, «Я не могу записать, к примеру, знаешь, „Я не могу записать“» – Ну, я подошел к этому жуть ужасно, я говорил, знаешь, о том, что знаешь, что – оно продолжается – Ты понимаешь, что я хочу сказать?

ДЖЕК. Эй? (с подозрением)

КОДИ. Вишь? Вот что я говорю, например, я говорю, вот, чувак: «не могу записать», понимаешь, и даже пока я это говорю, оно звучит ужасно, а потом еще оно звучит, как потуги это записать, а также звучит как любой подход молодого пацана, кто, э, подходил бы с определенным базаром о том, чтоб это записать, либо же, иными словами, это может быть идеалист, который уже больше не идеалист, и потому больше не желает разговаривать об идеалах, знашь, и не хочет, но ты понимаешь, что я говорю, правда же… И вот так – вот что я говорю, когда я говорю: «Я не могу записать», и потом… «две минуты» – но ты именно к этому придрался, из всего разнообразного, что я говорил, и потому ты сказал: «Но тебе не нужно это записывать», знаешь, вот что ты сказал… и потому застенчиво очи долу… это просто взгляд в том же тоне и той же манере… какими были моя реакция и чувство, когда я сказал слова «но ты не можешь этого записать», знаешь

ДЖЕК. А… ты все-таки был застенчив, когда произносил эти слова

КОДИ. Нет, я сказал это —

ДЖЕК. Не знаю, почему ты был застенчив, если ты был застенчив

КОДИ. Я был застенчив просто из-за той же самой реакции тех слов, птушто ты выбрал «Я не могу записать», а я подошел к ним с колебаньем, ты понимаешь, что я говорю? Я говорю то, что —

ДЖЕК. Я думал, ты был застенчив, потому что когда я сказал «Тебе не нужно этого записывать»…

КОДИ. Ну?

ДЖЕК…ты думал, это значило, э, что я говорил… э, тебе вовсе не нужно писать, вишь, я буду писать. Ты застенчиво отвернулся, парень говорит: «У меня мышца поболе твоей»

КОДИ. Ага, ага, верно, ага. Ну, там не было – и я в это не врубался сам, я врубался, как в, как я говорю… э, воспоминание о своем прошлом, моем собственном, понимаешь – все это было штукой внутренней – не наружной, понимаешь… Поэтому когда я застенчиво посмотрел вниз, оно было так же, как… э – внутрь моего собственного я… Я подошел к слову, совсем как когда слышишь плохое слово, или видишь скверное слово, или тебе не нравится какая-то отдельная фраза… как будто какие-нибудь парни зависают на то, что им не нравятся фразы… знаешь, как, например, я могу вспомнить, сезонники, в этой стране, особенно тут, в Калифорнии, когда они говорят что-нибудь, вроде вместо того, чтобы сказать там либо одно, либо другое, или что-нибудь вроде, они скажут: «Чувак (кашляет) я собирался либо пристрелить того парня, либо его побить, одно!» Вишь, они употребляют слово «одно», одно из двух имеется в виду, вишь, я собирался либо это сделать, либо то… так или иначе, но они всегда говорят: «Чувак, я его либо стукну так, либо сделаю эдак, одно!»

ДЖЕК. И?

КОДИ. Ну, я вот чего говорю, типа как ты когда берешься не любить ту фразу, так же и тут, я невзлюбил морочиться о том, чтоб разговаривать фактами того, что «Я не могу это записать» – в смысле… в общем, о письме… или чем бы там ни был предмет того —

ДЖЕК. Тебе не нравится фраза?

КОДИ. Не только фраза в смысле фразы, но я имею в виду – в своем собственном я, когда подхожу я к слову… или я невзлюбил фразу, лишь птушта она связана с тем фактом, что… Я говорю о том, к чему больше не хочу подходить, или подхожу, как полагается… или вот что я говорю, знаешь… у тебя в уме определенные вещи… когда ловишь себя на том, что болтаешь как-то иначе, нежели… каково, каким хочешь быть… застукан на болтовне

ДЖЕК. Ага ага ага!

КОДИ. Ну, вот что я и пытаюсь сказать, когда говорю такое вот слово или же фразу такой конкретной природы, значит, следовательно, когда ты к этому придрался и сказал: «Но тебе вовсе не нужно этого записывать», полуутешительно… и к тому же, оно само по себе все равно достаточно оттяжно… и так далее… таково МОЕ толкование… в тот миг, когда ты это сказал, что имел в виду… и потому когда я застенчиво опускаю туда взгляд… достает (кашель) воспоминание о реакции, э, штука в том, что во мне было то же чувство, как и когда я сказал слова «Я не могу записать» вышли взглядом вниз наполовину в отвращении… на самом деле пришлось подходить к задаче, или озабоченности – или чему-то, то есть, что у тебя в последнее время не было привычки делать, а также что ты не уверен в точности – иными словами, ты знаешь, что тебе до задачи еще далеко, вот что я пытаюсь сказать… Знаешь, что ты где-то в другом месте, где на самом деле тебе не хочется быть… чувствуешь наполовину отвращение от того, что там приходится быть… в то же время застенчивость, что вкрадывается в твое выражение, она – знаешь, тоже – ты просто чувствуешь себя очень – э, придушенно, ты же понимаешь, о чем я, тебе ощущается очень —

ДЖЕК. Ты уверен? (шутя)

КОДИ. Ты ж меня понял, ты всегда сильно не тут где-то и… застенчивость это, э —

ДЖЕК (подражая Лайонелу). Как ты можь быть так уэрен?

КОДИ. – это оборотная сторона, э – застенчивость противоположна, и обратное чувство от, э, и гнев, застенчивость это доброта, наброшенная плащом на гнев, или, э, это щит такой, или панцирь для внутреннего раздражения… которое гнев, вишь, гнев есть внутренний гнев, и усталость, какая вкрадывается в сердце, если только не знаешь, что Иисус всегда за тебя. Теперь не забывай, что (отечески)

ДЖЕК. (смеясь) Я пытался найти пластинку Билли Холидей с «Телом и душой» и поставить ее на ту автоматическую вертушку, включенную —

КОДИ. Чертова дрянь, не мог ее найти

ДЖЕК. Не мог ее найти

КОДИ. Ну, ты ж ее всего час назад крутил, два часа назад, три часа назад (вдох)

ДЖЕК. Ага, но цель… проиграть ее именно в этот миг была в том, чтобы вызвать музыкальный звук —

КОДИ. О да…

ДЖЕК. – Тексаса, о котором мы говорили вчера ночью

КОДИ. Тексас, зачем —

ДЖЕК. Вишь, вот что я там как раз и делал

КОДИ. Ага, чувак, это я знаю, ты был – вишь, все время, пока я говорил, каждую минуту, что я говорил тут на эту тему, ты чего, ты придирался и ставил пластинки, и ты всю коробку с полусотней прошерстил… три раза! В общем, это значит – глядел на обе (смеясь вместе с Джеком) стороны пластинки… три раза это будет сто пятьдесят раз на два, это триста раз ты рукой двигал вверх и вниз и бросал взгляд вверх и обратно, чтобы сотворить что-то нахождением – что если тебе приходится заниматься этим весь день, бессчетно по двенадцать часов в день с рассвета до заката с детьми, то есть с предметами, о которых нужно заботиться, вишь, машинально, и потому тебе надо ходить вверх и вниз сто раз вот так, знаешь… каждую минуту, птушто ты всегда должен что-то делать —

ДЖЕК (прерывая). О, если б я на самом деле хотел ее найти, я бы все их достал и сложил в стопку

КОДИ. Да ну?

ДЖЕК. Нет, я б их по одной перебирал, но ее тут нет

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Где она?

КОДИ. Что ты с ней сделал, ты крутил ее три часа назад, помнишь? Хии хии. Так это тай-нах… куда она могла подеваться? Ты ее в альбом бессознательно не сунул? Но поскольку ты все равно —

ДЖЕК. Нет, не совал

КОДИ. Тем не менее, я сделаю что-то типа, смари, просто вытащу одну и спорим, это Билли Холидей, только понтов ради, вишь? Вот я ж на нее не смотрел, тебе ж видно было, правда – и определенно смотреть на нее не намерен, я просто пытаюсь этот штепсель вот вставить, вишь, я своими глазами смотрел, в общем, сам видишь, я не финчу и смарю. Лана. Вишь… чертова дрянь… а, я знаю, слишком болтается. Теперь вот, надеюсь, я – надеюсь, это Билли Холидей (оба смеются) А? После того, как ты сделал три сотни движений…

ДЖЕК. Ты ж даже не знаешь, что это

КОДИ. Нет… готов? Погоди, пока звук станет погромче. Потому что лучшее в пластинках Холидей – например, ты знаешь, что «Там те глаза» (напевает ее, вступительный рифф, с небольшим тексасским взбросом) А потом, ты знаешь, после того, как они это пару раз, на самом деле три раза, ну и вот тогда она запевает… но ты знаешь это начало? Помнишь начало? Первые восемь тактов? Готов? Билли Холидей… (начинается МУЗЫКА) Я не знаю, как она называется

ДЖЕК. «Боль в сердце, здравствуй»

КОДИ. «Боль в сердце, здравствуй», ага (смеясь) Здравствуй, боль в сердце!

БИЛЛИ ПОЕТ: Боль в сердце, здравствуй…

ДЖЕК. Ну вот что ты на это скажешь?

БИЛЛИ ПОЕТ:…ты тяжела с утра…

КОДИ. Чувак, она там просто сидит…

БИЛЛИ ПОЕТ:…боль в сердце, здравствуй…

ДЖЕК. Ух

БИЛЛИ ПОЕТ:…хотя расстались мы вчера…

ДЖЕК. Вот эта штука тут, когда Бык сидит на крыльце с винтовкой на коленях? Вот где она теперь?

КОДИ. Ага, ага, ну, она там сзади осталась…

ДЖЕК. Где б ни была – канеш, я знаю, где она – в тот момент – хмм

КОДИ. Ты что делаешь? Я знаю, где она – я грю, тут —

ДЖЕК. Где она?

КОДИ. Вот же, «усевшись с винтарем на коленках»…

ДЖЕК. Ну. Так, вишь эти крупные вопросы… «ага, я там был, ага» – я грю: «Зачем он стрелял?» Коди – «Он ее в окно не высовывал, мы все на крыльце сидели» – как только ты это сказал, я ощутил просторы Тексаса

КОДИ. Ну

ДЖЕК. Хак играет свою Билли Холидей, вишь, прям тут, естественно, парень показывает на ту часть крыльца, и что Хак играет Билли Холидей на просторах посреди Тексаса, это – вишь, «А Бык сидит там на крыльце с винтарем поперек колен»… и вот эта игра в Тексасе

КОДИ. Ага, ага, вот теперь дело говоришь

ДЖЕК. Сидя там вот так, и где «Я тут сижу», и вот так оно – вишь, потом «БА-БАХ!»

КОДИ. Ну, это чокнуто было

ДЖЕК. «Сохлого дере ваствол, подумал он, вишь, оттяга ради, он подстрелит древествол, вишь?» (читая до «младенец плачет»)

КОДИ (смеясь). Вишь, «нормально он так в древествол попало»…

ДЖЕК. Вишь, «Билли Холидей —»

КОДИ. О. Ага, чувак… А вот такое, во что ты не поверишь. Вот такое – Я тебе такое расскажу, во что ты нипочем не поверишь, вот я тебе сейчас такое выложу, и тебе придется и впрямь об этом задуматься в том же смысле, как мы говорили про «Я не могу записать» или что-то, вишь? Но не про эту тему, но ты должен понять значение слов и так далее. Вот пока я говорю тут уже двадцать минут о реакции, что заставила меня застенчиво глянуть вниз, или про чувство, что «я не могу записать», ты понимаешь, в том же самом смысле тех фраз ты должен понять, что в тот миг, когда я сказал эти слова «сидя на крыльце», я выбрал те и подумал о тех, потому что у меня была та же реакция просторов, чувства вроде просторов, вот было самое слово – фактически, самая какая есть причина того, что я заговорил… потому что ты сказал – ты знаешь, часто, я даже не отвечаю… (смазанная пленка, говорят о том, что Джек сказал, что Бык Хаббард выстрелил «из окна»)…и затем я сказал: «Ага, я там был», и просто поднял ум свой и сказал это – Мне нужно было это сказать по другой причине, о которой я тебе не хочу говорить, чувак – что я говорю, это причина, о которой я не хочу тебе говорить, птушта то была причина, по которой – что же я ГОВОРЮ, чем оно было на самом деле, было, с пленочным магнитофоном, знаешь, ну, я сказал «Ага, я был там», обычно (Джек смеется) я б не придирался к этому и говорил об этом, вишь, знаешь, но то, что мы и впрямь записываем… в общем, там было как бы такое поднятие себя к тому, чтобы сказать: «Ну, я там был». И вот, значит, э, дальше секунды на две-три поздней, и когда ты сказал, что они были внутри за окном, тут же мой ум представил себе это окно как невозможное, знаешь, то было, окно, он не мог выстрелить из окна, если только не пытался снайперски, знаешь, это вот так оно было, окна были все – знаешь, что я говорю, и, так, но… сидя на крыльце так вот, потому что мы и впрямь всегда сидели на крыльце, и крыльцо, на котором мы сидели, оно все такое открытое переднее крыльцо, длинная веранда и все такое, и так, и когда я сказал «сидя на крыльце», я подумал, что это покажет, что снаружи были просторы… совсем как ты говоришь… и тогда, э, но вместо этого, мой ум затем завис на том факте, что он не мог стрелять сквозь… крыльцо… потому что оно было за сетками, значит, Бык на самом деле сидел на передних ступеньках, вот где он сидел! Потому что вся эта штука была за сетками, кроме двери, ага, а он сидит там внизу на передних ступеньках – но мне кажется, он на стуле сидел…

ДЖЕК. Где эта штука играла, за сетками?

КОДИ. Там в углу – ага, за сетками, ага

ДЖЕК. На крыльце или в доме?

КОДИ. Ага, и я сижу, на лавке – Я сижу на лавке типа Сомерсетский Ч весь сам по себе, а у Хака —

ДЖЕК. Ага. Где были ванны?

КОДИ. Ванны были с другой стороны крыльца – там, где Джун, она там в ваннах. А Хак стоит на коленках и сидит на маленьком стуле у грампластинки фонографа, чтоб музыка все время шла

ДЖЕК. Что он грит?

КОДИ. Ага. Ничё. Он там просто сидит (смеясь), он там дул, вот и все… он мне передаст, а я передам ему, и мы там просто эдак сидим, ни о чем не разговаривали едва ли вообще-то… но я в том смысле, что он, когда время от времени заговаривал, знаешь, когда мы были одни, вместе ехали, мы, бывало, говорили, в точности примерно как мы теперь, вишь. Но Хак в то время очень беспокоился и зависал, такого типа был парень, знаешь, он жил в сильном напряжении, на самом деле, вишь, ты понимаешь, и, но он и я, мы друг в друга врубались все время в натуре прекрасно, все в натуре гладко. Но —

ДЖЕК. А что Ирвин поделывал?

КОДИ. О, он свалил, он там только три дня пробыл, я тебе никогда не рассказывал клевую историю кровати, про – но ты, должно быть, про нее слышал, кровать, про символическую кровать? что Ирвин и я собирались построить, чувак? Я тебе не рассказывал про эту историю? чувак, я обязан тебе про эту историю рассказать. Ты в смысле ты – мы только раз ее проиграли? (фонографу)

ДЖЕК. Нет, ты ее два раза ставил

КОДИ. «Ты ее два раза ставил» (повторяя)

ДЖЕК. Ага

КОДИ. Дважды

ДЖЕК. Ага. Ну. Сыграй немного – немного синих глаз там – вон те глаза

КОДИ. Это не синие глаза

ДЖЕК. Вон те глаза (быстро)

(НАЧИНАЕТСЯ МУЗЫКА)

КОДИ. Хии хии хии. И иголку. Так оно было в Тексасе, иголке капец, вишь, и такая вот музыка, и, конечно, Бык обычно говорил: «Поставь каких-нибудь венских вальсов», и Хаку приходилось их ставить, Бык был смертельно серьезным человеком…

ДЖЕК. Насчет венских вальсов?

КОДИ. Да! птушто Хак, бывало, говорил: «Ой, чувак, ну ты ж не хочешь слушать венские вальсы», а тот отвечал: «О, я на самом деле хочу» – и он не просто принципиально вопрос ставил однажды днем… Но Хак рассказал мне еще задолго до того, как оно все началось, и Хак сказал: «Естественно, я предполагал, что парень просто шутит», но он на самом деле имел это в виду, и просил этого, поэтому каждый день он ставил Быку венские вальсы, вишь

ДЖЕК. Конечно, Бык настаивал

КОДИ. И вот – я не знаю – и тут, с ужасной такой вот иголкой и бедной машинкой, только очень громкой, музыка получалась бррр, царапучая, а там венские вальсы выходили в натуре ужасно, знаешь, как жестяной фонограф, и вот в этом – а там солнце светило, и жарко, чувак, там снаружи – на просторах этих, ровно как мы и говорили, чувак, так и было – ты же понимаешь, там эта музыка играла, как типа я наружу выхожу поссать или что-нибудь и слышу лишь чуточку этого шума, знаешь, что с крыльца этого доносится, вишь, в той глубинке тексасской (все смеются), в натуре с ума б не сойти… Птушта там все время было так жарко, что на самом деле не… ни на просторах, ни как – но я что пытаюсь сказать, что у Ирвина… после – а теперь мы понимаем, что у Ирвина и у меня не было никакого – возвращаясь к пониманию о чем угодно, но мы же были просто – мы вместе улетали там все три дня, вишь, мы были вместе и оба мы были еще достаточно молоды, чтоб говорить и говорить и говорить поминутно, вишь, и естественно все оно надстраивает огроменную конструкцию, которая личная, и ты строишь ее вниз, а она просто взаимообмен разных идей, что приходят тебе в голову, и разных чувств, но не про конкретно или что-нибудь, а просто, ты понимаешь, что человек имеет в виду, птушто он сказал это уже раньше или как-то – что-нибудь типа скажет: «Типа что я говорю так-то и так-то, а имею я в виду вот что», и потому парень поймет либо потому, что ты ему говоришь, либо потому что он придирается к тому, про что ты имел в виду – к чему-то, что, когда говоришь, до того, как то или сё, а чего, он себе и дальше строит, в общем, потом (смеясь) вокруг пирамиды. И вот мы с ним в натуральном улете сразу перед тем, как туда добрались, птушто мы совершили долгую двенадцати-, тринадцатисотенмильную поездку вполне успешно, вишь, мы могли б зависнуть, мы и зависли еще на один день, просто никуда не ехали, но как бы там ни было вот я теперь говорю – в общем, у нас сейчас будет эта громадная большая кровать, вишь? что мы собирались – но оно пропало, я даже тебе про это не рассказал —

ДЖЕК. Да, с раскладушками или как-то

КОДИ. Ты послушай только, я никогда не видал Быка или чего-то, вишь, я никогда не встречался ни с кем из этих людей, вишь, короче, Бык устраивает грандиозный спектакль, знаешь, свои оттяги собирает, а Хак говорит: «Рад познакомиться и все такое, чувак», ты понимаешь, подумай теперь об этом, вишь. И вот так… в общем, мы на крыльце такие в первый день, а Ирвина беспокоит только одно, как построить эту кровать, потому что где мы тогда нынче ночью спать будем… а там было две раскладушки, вишь и вот на них мы и собирались ночевать, но у Хака с Ирвином возник грандиозный замысел составить вместе две эти раскладушки, а это целая куча работы, видишь, они были армейские раскладушки, надежно скрепленные вместе, и все это надо было сперва разломать, и вытащить весь перед, всю сторону этих двух раскладушек, а потом соединить их вместе… с помощью – ужас, трудно, вишь… Ну, три дня они с Хаком над этим трудились… на переднем дворе, ты понимаешь, вишь? И… Хак очень чудно́ ко всему этому относился, вишь, он был счастлив и чудик… ты меня понимаешь, он все время подначивал Ирвина, а Ирвин у меня серьезно так спросил, и я сказал: «Мне безразлично, бррп, бррп» знаешь (смеясь), когда – и вот, значит, он отправился в Дакар, вишь, потому что у него кровать не получилась (смех). Да. Как только мы вместе на кровать залегли – О, она так и не построилась, и потому нам пришлось в конце концов ровно то, что мы и сделали, птушто мы ее собрать не могли, мы сложили другие концы обеих раскладушек и просто спали на полу (смеясь), две раскладушки на полу, где скорпионы, чувак, в общем, тебя это до чертиков пугало, вишь, ты от пола вот на столько, и, ах, чувак, это все такой облом был, короче, я чего говорю – но кроме шуток, Джек, теперь это, конечно, теперь ты знаешь, я не – Я обычно не говорю про – ты ж понимаешь, что я не – Я даже не смотрю, на что, что оно там…

ДЖЕК. Ой да да

КОДИ. Вишь? Я начал смотреть, но не стал, в том же смысле оттягов, вишь, я не знаю, что это, вишь, в общем, вот поехали (Джек смеется)

(НАЧИНАЕТСЯ МУЗЫКА)

ДЖЕК. Венские вальсы!

КОДИ (смеется). Ага!

ДЖЕК. Вот на этом Бык настаивал, а?

КОДИ. Да

(МУЗЫКА: «Оставайся со счастливыми людьми»)

КОДИ. Все верно! (как Фрэнк Морган, энтузиазм) (смеясь) Теперь я вот что говорю (смеясь)… Кровать не вышла, но я вот о чем, там просто – не прерывается непрерывность, я до того дошел, что перестал выносить Ирвина, чтоб даже не прикасался ко мне, знаешь, вишь, только тронет меня, это был ужас. И чувак, я такой никогда ж не был, сам знаешь, но, чувак, он весь раскрывался, а я весь такой – но я вот о чем, э – в общем, он пароходом плыть собирался, из Хьюстона, а я улетел по «нембуталам», короче, поехал такой, снимаю девчонку, в джипе, пока Хак там врубается в кошаков в салуне на углу со своим барахлом, вишь, а Ирвин ждет в комнате, а я такой с девчонкой возвращаюсь… и в четверти-квартала, нет в полуквартале, но за четверть-квартала оттуда я совершенно в… обладаньи своими чувствами, покуда еду себе и… за четверть-квартала, а я как раз к гостинице подъезжаю, и тут «нембуталы» меня догнали! Бам! Чувак, они по мне вдарили только так, и я даже до обочины доползти не смог, я совершенно (смеясь) в норме – себя контролирую, но прямо перед гостиницей, вишь, а я только что свернул направо за угол – и тут оно мне по мне вдарило, чувак… и я только и смог, что в обочину впороться, и гляжу на бордюр, и бац в него, в натуре, я запарковался слишком близко, вот что я сделал, царапнул – но мне удалось – но я был в зоне «не парковаться» прямо перед гостиницей, вишь, птушто обычно я б такого делать не стал, знаешь, я б машину поставил где-нибудь еще, но, а меня вырубило только так, вишь, но я все равно как бы, чуточку, птушто я – в общем, я, мне похоже, что мы там сидели… девчонка идиоткой была…

ДЖЕК. Ага

КОДИ. Она была, она… рассказала мне, что была идиоткой, а поскольку она до этого была – они ее подобрали на следующее утро – Ага, она в заведении лечилась, и, э, ее периодически забирали каждые три или четыре месяца, и упрятывали ее, немного погодя она выходила, потому что была безобидная. Но я вот чего говорю, она втащила меня наверх по лестнице, в комнату к Ирвину, и мы с ней – и она легла со мной в постель, и я попробовал ей ввинтить и все такое, и мне удалось наконец даже, хоть я и был в таком улете… чувак и все такое… но ничего больше не произошло, птушто Ирвин выпнул ее, вишь, в общем, когда я – (смеясь)…айф

ДЖЕК. Ты писал… мне про это, или кто-то еще

КОДИ. Без балды (останавливает музыку на фонографе). Так. Прости меня, сынок, я не хочу – вишь ли, у меня на МОЕМ уме самое разное, знаешь, что я тебе пытаюсь сказать, это вот что, я тебе кой-чего расскажу, хотя там могут быть и другие штуки, на чем я зависаю, э – я эту пластинку кручу по единственной причине, птушта теперь ты улетел, и ты услышишь, вишь… в общем, сейчас я ее расслаблю и послушаю ее, ты услышишь разные штуки, что они играют. (МУЗЫКА: «Чокнутый ритм» Коулмена Хокинза) (и показывает идеи руками) Я эту пластинку выбрал не по какой-то причине, а потому что мы крутили ее три или четыре раза, вишь, значит, вот почему ты знаешь – хоть она даже на самом деле и не – но послушай, как этот чувак в рог дудит, это всё (они слушают, как ансамбль начинает работу). Ах чувак, я попробую сменить эту иголку (остановив музыку, после того, как Джек рвет риффы дальше). Ты слыхал этот рифф? (снова ставит музыку, на соло альта) когда они начинают – послушай сюда (выкл, снова вкл)

ДЖЕК. Это устарелый стиль… Чу Берри раньше так дул, бывало

КОДИ. Кто?

ДЖЕК. Чу Берри

КОДИ. Ага Чу Берри

ДЖЕК. Чувак, он, бывало, дул так все время. Вот там-то Хок и научился… они все у Чу учились, те старые свинговики

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Лайонел был от Чу очень близко

КОДИ. Это он сам так говорил, пока не умер, он сыграл на паре его пластинок, они для меня просто полный отпад. Ты же сам помнишь

ДЖЕК. Ага верно

КОДИ. Бля… ага (смеется)

ДЖЕК. А сейчас кто играет, это Хок на теноре?

КОДИ. Нет, это тот парень, который так сладко дует, я тебе говорил

ДЖЕК. Этот Бенни-как-его-там

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Это Бенни Картер!

КОДИ. Поглядим через минутку

ДЖЕК. На альте играет

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Бенни Картер

КОДИ. А вот Коулмен вступает… послушай Коулмена. (Коулмен вступает низким тоном, быстро) Хии хии хии вон аж в самом низу (показывает низко на уровне пояса)

ДЖЕК. Ага

КОДИ. Слышишь? (они смеются и торжествуют) Видишь? он все дует и дует. А вот Бенни вступает, Бенни играет, как в самом начале, только он больше отходит, послушай… слышишь? Слышишь? Он выше забирается, и – он не качает, послушай. (они слушают) Слышишь, как он спускается на риффе?

ДЖЕК. Угу

КОДИ. Он рифф как надо зацепил, нет? (алчно смеясь) Держится наверху там, вишь, а вот Коулмен начинает (опять низко)

ДЖЕК. Ууу-хуу! Эй, да

КОДИ. Он все гонит, вишь?

ДЖЕК. Ага, вгоняет

КОДИ (смеясь экстатически). Дует сукинсын еще как. Конечно (сменив тон) под самый конец он тут распадается. Бедняга. (Джек смеется) Он не – это просто, знаешь, запись… окончание. (бассист на пластинке окликает Хока: «Давай, давай».) (Хок дует в сторону сложный как его? рифф) Ты в каком это смысле распадается?

ДЖЕК. Ага (смеясь и риффуя) Слышь, ты знаешь, что делает Дэнни Ричмен?

КОДИ. Что?

ДЖЕК. Он мне ставит свою штуку Чарли Крисчена, которая два часа длится? и он такой… (показывая жестом)…до самого сюда, знаешь… согласно его гитаре. Он такие знаки готов всю ночь выдавать

КОДИ. Он и со мной то же самое проделал в тот первый вечер, когда я туда зашел

ДЖЕК. У него весь замысел к тому сводится, чтоб ты пошел и посмотрел, как он это делает

КОДИ. Ага, точно

ДЖЕК. Прикинь, какой он чокнутый… и ты знаешь, чего… потом, когда он видит, что ты в него врубаешься… врубаешься в Чарли Крисчена… со всеми этими штуками… ты как давай ржать! потом он включает свою серьезную музыку, этого Шь-онн-берга и все такое, (КОДИ: ага!) он давай готовить —

(НАЧИНАЕТСЯ МУЗЫКА:

Мексиканское мамбо Переса Прадо)

….ему эта хрень не нравится

КОДИ. Не нравится

ДЖЕК. Он ее не слушает

КОДИ. Ага. Ага.

ДЖЕК. Играй, чувак, играй давай! (барабаны) Уууу! Ха!

КОДИ. Вот мы где щас

ДЖЕК. Мексика!

КОДИ. «Застенчиво долу», вишь? Я дальше того не прочитал, я на потом оставлял, ждал… вот этой тут большой штуки

ДЖЕК. Ух ты

КОДИ. Но вспомнить не могу, что там случилось, чувак… кроме того, что я «Кроме того, что определенные вещи я помню» (читает по рукописи) вишь, я и впрямь помню, что это значило, но я и правда «Кроме того, что определенные вещи я помню» – что означает лишь очевидно, вишь, птушто в конце концов это ж я говорю

ДЖЕК. Ага

КОДИ. В общем, я тебе скажу (оба смеются)…ты понимаешь, вишь, но ты знаешь, это просто значило… что я помню… знаешь, у меня обыкновенные мыслишки, то, что я помню, типа, вроде той кровати, к примеру, знаешь, то, что – вот что я имел в виду… вишь?…и так оно как раз и звучит (показывая на слова на рукописи), и это в точности то, что оно есть, верно? А? Как все там, конечно, я действительно определенные вещи помню, знаешь, совсем как нормальный… вишь, но я говорю, типа: «Хак, я и Ирвин выходим посреди луизианской старицы на конкретный нью-йоркский оттяг», ты знаешь, какие Хак и Ирвин были…

ДЖЕК. Нью-йоркский оттяг…

КОДИ. Вот это один раз, ну, вишь, на – точно, все это я тебе рассказывал, что было на самом деле нигде или ничего, совсем как с кроватью, вишь, просто, штука, то есть просто потому я произнес эти слова «Я помню определенные вещи»… вот я и решил рассказать тебе об одной из них, и это мне только что в голову пришло, вишь… про это вот, вишь, ничё? Ничё? И вот глянь, вишь, это никогда не было, там нет никакого значения – теперь я в смысле, это, э —

ДЖЕК. Ты знаешь, что ты там делаешь, правда?

КОДИ. Непрерывность – О, я зна…, это —

ДЖЕК. Ну, э, по правде?

КОДИ. Э хм, я в точности знаю, что делаю, чувак… Я – это как спрашивать чувака, знает ли он, как в рог дуть, вишь, знаешь, типа если б Дылда дул чёнть, я признаю, что Дылда думает, будто это я дую, чувак, знаешь, а я всегда дую вот так, вишь… и все такое… Ну в общем, чувак делает что-то на роге, ему интересно, слышит ли его кто-то еще на самом деле, типа частенько я, бывало, думал по части: «А Джек это слышал?» или э, чёнть насчет конкретной пластинки давным-давно или чёнть типа того, вишь… Но я чего грю, скажем, ну, конечно, он дует, чувак, он знает про это больше меня, он про это знает, знаешь, он знает про, знаешь, вишь, (смеясь) и потому это так же, как я грю, я знаю – но, в общем, мне нужно ему сказать, я просто грю, те слова, помнишь определенные вещи подвели меня к мыслям про все про это, вот, что не было нигде, как я сказал, это просто как даже сейчас вот, как я рассказал в истории про кровать… Я на самом деле не чувствовал, будто это нигде, но оно не было ни-чем. Фактически оно было – чем оно на самом деле было, это припоминание прямо сейчас с моей стороны, припоминание меня, как я либо рассказывал о, либо думал конкретно прежде о кровати, вишь, в общем, следовательно, я, я только сейчас и сделал, что ре – вернулся к тому воспоминанию и вытащил наружу мешанинку маленькую, э, значимых вещей, насколько их могу вспомнить, маленькой структурной линии, костяковой штукой итого – что я думал раньше, и так оно и делается, знаешь, ты же знаешь, когда возвращаешься и вспоминаешь про какую-то штуку, которую ясно всю продумал и вокруг которой уже раньше походил, ты знаешь, о чем я, второй, или третий, или четвертый раз о ней рассказываешь или говоришь что-нибудь типа почему она выходит иначе, и она становится более и более измененной, пока не превращается в какую попало мелочь, которую говоришь, вишь, типа например, я могу вспомнить, как шел домой после школы, когда мне было семь лет, понимаешь, а у меня уже была такая долгая половая жизнь, и она была настолько причудлива, что весь один семестр, каждый день, я и этот маленький мексиканский пацан не говорили больше ни о чем, а я просто рассказывал ему про все, что со мною случилось с тех пор, как я повзрослел до того, что мог все помнить, вишь, и это у меня заняло весь семестр, а ходили мы далеко, чувак, от Лэример-стрит до самого… вишь. Жуткие дела. Вишь теперь единственное – вишь, Джек, я б ничего такого и не говорил, я б и дальше себе читал, я б не стал разговаривать, вот только ты смотрел на меня так, что… в общем… Я подумал, что лучше уж, чтоб мне не зависать, как раньше бывало, на чае, вишь, зависать и не помнить, что я собирался сказать дальше, или даже не заканчивать фразу, потому что усилия на то, чтоб вернуться и вспомнить в подробностях все те вещи, про что я думал раньше, это такая задача, и недостойная, и там нет воодушевления, чтобы что-то сделать – его – типа вгружаешься во что-то первый раз, видишь после того, как определенное время проходит, грубо, года четыре, пять лет назад после того, как я зависал с Джоанной, а чего, с тех пор уже нет спонтанного, больше нет… первых случайностей больше нет, ты знаешь, о чем я, те штуки, о которых надо думать, или такие, что, знаешь, нет больше открывания (смеясь)….Ты все равно понимаешь, ага, я в смысле, ты просто, э, идешь себе дальше, вишь, и так, оно едва ли того стоит (смеется)

ДЖЕК. Что того стоит?

КОДИ. Раньше не чувствовал пару лет назад, едва ли стоит того, чтоб заканчивать фразу, и потом ему надо попробовать, как мне можно было б, я не мог, и оно развилось во что-то таким манером, вишь, поэтому теперь вместо этого я просто завершаю мысль, чему б ни научился, знаешь, типа я вижу ее завершенной, какая бы мысль ни пришла, вишь, а не пытаюсь заставить себя подгоняться назад, туда, где я должен быть тут, а к тому же… и единственные намеки, что вели меня и дальше идти по этому пути, типа, ты на меня смотришь, чтобы это сказать, только ты ничего не сказал, но посмотрел на меня, и я, значит, и дальше говорю об этих штуках, думаю о штуках, и памяти, птушто нас обоих беспокоит, э, память, и просто расслабься, как Пруст и все такое. В общем, я говорю себе об этом дальше, поскольку ум и вспоминает, и думает, и потому вот это трудно, чтобы, поддерживать, э, равновесие, знаешь, это, но на самом деле не стоит париться, потому что можно зависать, если не знаешь, когда резко обрезать нож, вишь, и переключиться обратно на что-то, знаешь, или как-то, потому что оно становится зависом либо просто бессмысленным базаром, ты знаешь, о чем я, вишь, короче, это трудно, знаешь, покуда я продолжаю, вишь, потому что на самом деле мне это не нравится! То же самое чувство, вот он, вишь, пока я вспоминаю, как рассказывал это вчера ночью… Мне оно не нравится, то же чувство, что было у меня с «Оно тебя гнобит», не то что у меня было это чувство, когда я его читал, но напротив, это слова, которые его вызвали, понимаешь, как я уже раньше через это проходил, в предыдущие… Так же и тут, мне все время по-прежнему трудно возвращаться к этому, потому что я не… Я не, ты понимаешь (смеется), чувствую этого, не горжусь им, или как-то, ты понимаешь, вишь, в общем, трудно это, трудно возвращаться к этому конкретному, вишь, поэтому я его и откладывал на самом деле, вишь? (оба смеются) Кышмарная штука. Ну а в этот единственный раз, на самом деле, я вот это вот и имею тут в виду, вишь, то же самое: «Хак, помнишь же, какой он», вишь, «нью-йорский оттяг», в общем, «Хак сказал: „Давай, чувак, я тебе хочу кое-что показать“ он» – и Ирвин: «они с Ирвином такими часто бывали, Ирвин говорил, бывало: „Тебе надо посмотреть на эту тряпку“, Хак грил» – (читая спотыкливо)…потому что вишь, вот что произошло, вишь, и я счас описываю, вишь, как тут я сейчас прохожу процесс рассказывания тебе, а ты тот, кто это записал, вишь, короче, я говорю, знаешь, ты знаешь про это больше, чем я —

ДЖЕК. Я знаки препинания не расставлял

КОДИ. Нет, ты знаешь об этом больше меня… нет – ну, то и впрямь был все равно разговор без знаков препинания. Я что говорю – ты знаешь, о чем я, короче, причина, по которой я прям счас зависаю, вот так вот грю, она в том же самом смысле, в котором я хочу тебе рассказать, что припоминанье определенных штук к этому и привело, вишь, а я уже это сказал, рассказывая тебе про это и говоря, что не хочу к нему возвращаться из-за этого, в общем, теперь я… я, э… продолжаю читать и по-прежнему пользуюсь тем же самым процессом, я говорю… короче, это значит, что вот тут вот, Джек. Ну, это теперь не обязательно, мы через это уже прошли, потому что сейчас мы говорим просто о том самом, о чем я думал, что было, как я уже сказал раньше, мо-дифи-кацией, костяковой формой одной из тех штук, что мне случилось вспомнить в Тексасе, знаешь…. И вот… ага, ну выбери новую иголку, чувак, что-нибудь, может, найдешь, что было б – теперь слушай, я хочу рассказать ТЕБЕ кое-что! Ты знаешь, я посмотрел на часы, когда Джимми Лоу заехал в девять… уже четверть десятого, он сказал, в пределах часа, вишь, а к тому же время и все прочее, и, мы прошли вот это за минутку, так ведь —

ДЖЕК. Ага

КОДИ. – знаешь. Нам надо выломиться из этого чувака (имея в виду магнитофон)

ДЖЕК. Из чего! Из этого?

КОДИ. Ага. Мне надо выйти, отсюда

ДЖЕК. Вся работа коту под хвост (идя к машинке)

КОДИ. Эгей (удерживая его), фатально… фатально. Но я вот о чем, мне надо зависать на том, что это я туда выхожу, и тебе придется зависать тут самому по себе, и это как бы тоска, чувак, ты понимаешь. Я себя чувствовал, как Лайонел, когда сказал, что: «Это как бы тоска, чувак», знаешь, как оно, как Лай всегда грит: «Ох, тоска это, чувак», ты знаешь, как он это всегда грит, знашь, те сочувствует, ты ему чего-то гришь, он говорит: «Чувак, это, должно быть, тоска!» чувак, или еще скажет – и это тоска, потому что когда он себя описывает – но – короче, я это должен сделать, чувак, извини, но нам надо пополнить запас материала, который позволяет нам быть такими

ДЖЕК. Остальное оставим для Джимми

КОДИ. Ага!

ПОВЕШЕНЬЕ (Той Же Ночью)

(все смеются. Коди танцует под классическую музыку.)

ДЖЕК. Представь, что так балетный танцор делает, на сцене, в балете, парень —

ДЖИММИ. Обалденно было б, если б он танцевал в облегающем трико? Обалденно же было б, а?

КОДИ. Нет (поперхивается дымом)

ДЖЕК. Нет, нет, одетым вот так вот!

ДЖИММИ. Ладно тебе, чувак, не спорь (смеясь от всей души: хо хо хо)

КОДИ (взрывая). Это балет, вишь? Из этих вот механических современных танцев. Вот он-то въехал… вишь, я себя от него оттащить не мог. (смеясь) Мило и прелестно, разве нет… Осторожно, это последний косяк, чуваки. (неистово взрывая) (давясь, постанывая) Этот косяк, этот бессмертный косяк, этот неимоверный… Который из них токай? Все три. Это тот, что ты дал мне, эй? Самый полный, очевидно, я его не трогал. А вот этот косяк, этот бессмертный косяк, как прекрасная душа какого-нибудь мертвого цветка розы, плюхнется в мускатель, только это токай, и я его выпью (смеясь) в жидкой форме, варево, э, сомнительных, э, свойств, птушто знаешь, не будучи пьянючим типом…

ДЖЕК (встав на стул). Сотру тут мечту немножко (чешуйки синей краски на кухонной лампочке)

КОДИ. Ууу баттюшки, даа (подражая старику) тот синий свет, я видал его каждый день с тех пор, как поселился в этом доме, раньше был весь синим покрыт, и все смотрелись как с напрочь больными лицами, знаешь, но постепенно время, э, свило своей вилок (дурачась со словами) и я порву инициалами своими, (пьяный), та же пустая пятерка, пусть подчеркнет, бог мой (все смеются)

ДЖИММИ. Дичь какая

КОДИ (все смеются). Не хороший это чай, а… ну поехали, чуваки

ДЖИММИ. Эй, собака тут не лапки вверх, правда? Можно ли мне подлезть под нее, если собака там лапками вверх не валяется… не валяется же? Я б хотел туда подлезть

КОДИ (взрывая). Собака нет, в помещении нет никакой собаки. Ага, чувак, это совершенно дозволительно…. Ты паркуешь стул, Джимми. Вот так. Это узел вешателя из семи прядей. (Джек теперь стоит на стуле у веревки). Семь прядей, у меня тут, я незаконно скрыл пружину в крышке люка, чтоб вместо того, чтобы сломать ему шею, хабаах! и убить его, он медленно удушится до смерти и у него это займет сорок пять минут, птушто пружина будет поддаваться, вишь

ДЖИММИ. Давай я тебе помогу, ладно?

ДЖЕК. Почему ты мне раньше не сказал?

КОДИ. Это официальное повешенье, но тем не менее у меня будет такая интересная побочка с дер-гуньём, знаешь, старые мышцы (давится в руки) задеревенели и дрыгают – уак (задыхается). Сядь, садись (Джимми) АХ! (все смеются) Первая моя работа палачом

ДЖИММИ. Эй, а можно нам нож, чтоб отрезать ему яз – яйца, пока он там болтается?

КОДИ. Нет, нет, н – погодь… оскверним тело после… После ха ха

ДЖИММИ. Я в смысле, давайте его подвесим и поместим наверх ломбарда, в смысле… э…

КОДИ. Ага. Лучше всего застать его врасплох. Врасплох! Заставай его врасплох (чтоб услышали)

ДЖИММИ. Это бесплатно

КОДИ. Куда мне его тянуть, Джимми, это всё, меня больше ничего не волнует

ДЖИММИ. А, нам нож нужен, чтоб его срезать, если вдруг соскользнет, знашь, а? (резкий хохот) Сделаем прорезь, в смысле

КОДИ. Ах нет…

ДЖЕК (с веревкой на шее). Продолжение на следующей неделе

КОДИ. Мы поймаем этого… негодяя, если подвесим его на ближайшей нок-рее, ах. (хрясь! хихикая хохочет! хряси!) Хии хии хии хии хии. У сукынсына такая крепкая башка, что он люк сломал! Он сломал мой любимый лючок! Вниз! к-к-к-к!

ДЖИММИ. – безумие сплошное. Пошел теперь —

КОДИ. Возгоните драгоценный напиток! (смеется) (пьет) У меня он был умно спрятан, но он, негодяй, он навалился на меня, этот Поскакун Кэссиди серийный немножко чересчур, чертбыдрал, я посчитаюсь с ним в следующий раз, у меня снаружи нож, он никакой не – он сообразит, когда они – когда они там на западе примутся у них кишки выпускать, эй, Джимми? Эти с Востока. (смех) Я знал, что пружина эта схлопнется, Эвелин говорила, что вот-вот. Теперь давайте осторожней, где сидите, вот так, мальчонка, ты б лучше посматривал – Вот уже почти пять часов, короче, у нас почти есть кой-какая музычка, это – он ей громкость убавил – (Джимми смеется, включается радио) Радио извещает, китайский серебряник золотой пере-вплавь хлопоты, дроботы, трипоты, это уже объявлено, выявлено. (улюлю) (роняя пепельницу) Эй! (смеется) Пьяный каррасаль!..гляжу, мой косяк у тебя

ДЖЕК (смеясь). Я не знал. (подражая У. К. Филдзу, покуда пьет косяк) От перебора с мараскиновыми вишенками в «манхэттенах» меня тошнит

КОДИ (пья). Фух. Сам я никогда этой дряни раньше не пробовал (пикколо) Хлебни его хорошенько, но не больше

ДЖЕК. Ну? Вот ты пьянь!

КОДИ. Чувак, тебе как даст в пузо, ты не тяни вино, а глотни и вот и всё. (пикколо и взрывая) (играет «Серенада лунного света» Гленна Миллера) Это Джимми и Гленн Миллер

ДЖИММИ. Ох улет!

КОДИ. Нам чего надо это еще одно пикколо. Погодьте-ка минутку

ДЖИММИ. У меня тут есть еще

КОДИ. Ну один у тебя есть, новый вот – мы себе устроим трио, я тебе когда-нибудь рассказывал про – «Запопал чувак как кур в ощип: кран его одолели прыщи, – применил ангидрид и теперь, когда ссыт, тот как флейта тихонько пищит»? Я те когданть рассказывал? Ты раньше такого не слыхал! Нам надо – к тому ж можно трио послушать, и поменяемся. (меж тем начинается классическая музыка) Ты будешь играть на белом пикколо, ты на черном пикколо, а я на сладкартохе, две минуты, а потом ты возьмешь сладкартоху, передавать друг другу будем по очереди, вишь, чтоб на обломы не подсаживаться из-за того, что инструмент скверный. Садись! надо сесть всем, чтоб составился квартет, Бетхов – давай, стр – струнный квартет, чувак… ну это трио кларнетов, сам понимаешь

ДЖИММИ. Кто тут пас с такой способностью

КОДИ. Со способностью машинка сама пас

ДЖИММИ. Она остановилась?

КОДИ. Нет… мы нет, нет, мы тут просто хотим трехсторонне —

ДЖИММИ. Тут немного сотрудничества – (экспериментальное флейтирование) (покуда Джек набирает номер)

КОДИ. Слышь, для натурального чайноголового дурошлепского оттяга, чувак, нам нельзя никакого – нам надо быть как струнному квартету, никакого бита и синкоп вообще, вишь, и мы будем просто оттопыриваться, понимаешь, как струнный квартет, понимаешь, но он там соло будет выдавать, знаешь, как только что выдал, вишь – Давай чтоб уж верняк у нас тут все было. (поправляет микрофон) (первые ноты, на пробу) Эй, чувак, эй, парень, у кого тихая, должен быть уверен, что его штуку хорошо слышно, короче, пусть поближе держит

ДЖИММИ. Мне свою штуку не слышно

КОДИ. Нет, твою слышно, твоя самая громкая, ты вот так сядь, а Джек примерно как надо, может, только пусть чуток в сторону повернется, а мне вот надо будет сюда все время, пока твой черед не настанет, тогда тебе придется сюда все время поворачиваться – Нет, давайте опять оттопыримся, давайте еще оттопыримся (смеясь), я не хотел перебивать, и все это птушто вы, парни —

ДЖИММИ (как раз говорил). – Я включаю эту штуку у себя на ноге – (теперь смеется) Эй, мне девчонку надо, что у меня инициатива возникла – достать до этой чертовой дряни —

КОДИ. То было, э, это было изумительно, я уже начал думать о заклинателях змей, а потом стал думать про, ту ту ту, и потому, следовательно, пришлось нарезать вам всем по громадному могучему соло… мое могучее соло должно было там вот-вот начаться…

ДЖИММИ. О заклинатели изнасилований

КОДИ. Готовы? (объявляя) Заклинатели изнасилований индийской плантаторской системы

(они играют)

ясность звука…

ДЖИММИ. Ах!

КОДИ…атрибут

ДЖИММИ. Да, сахиб.

(они играют)

КОДИ. Медленно, дети, помедленней. (они играют долго) Теперь меняемся, теперь меняемся

ДЖИММИ. Эй!

КОДИ. Нам надо привыкнуть ко всем инструментам

ДЖИММИ (возмущается). Иисусе Христе, эй, чт —

КОДИ. Нет, как мы… хии хии, давай, валяй дальше, музыка! вот ты где

(вручая)

ДЖИММИ. Что за ды – тут?

КОДИ. Вот в чем суть, вишь

ДЖИММИ. Эй, что это тут за крохотная дырочка? Это ж не ссать в нее, нет?

КОДИ. Никогда такой маленькой дырки не видел

ДЖИММИ. Это ссать дырка?

КОДИ. Это пи́сать дырка, семь могучих эпистол. (Джимми дует) Весь ветер… (смеется)…сплошь полое дутье. Дырка вон там… вот она тебе

ТРЕТЬЯ НОЧЬ

КОДИ (распевая за столом). Никаких больше баб…

ДЖЕК…в коленвале

КОДИ. Меня отлупцевали… Что с этим делать

(распевая)

ДЖЕК. Глава первая (флейтирует на пикколо)

КОДИ…Давай погасим свет и поспим (распевая)

ДЖЕК. Первое предложение книги (читает) Я ПРИНИМАЮ СВОИХ ДРУЗЕЙ СЛИШКОМ ВСЕРЬЕЗ

КОДИ. Здорово, здорово, здорово

ДЖЕК. Почему, почему, почему это так здорово?

КОДИ. Чувак, это просто интонация у книги, какую я пытаюсь написать, чувак, та самая тональность, ты там выбрал верный тон

ДЖЕК (флейтирует). Ну лана. Второе предложение. (читает) ЛИБО ТАК, ЛИБО МНЕ БОЛЬШЕ НЕ НРАВИТСЯ ЖИЗНЬ

КОДИ. Чувак! Во терь ты заглубляисси, вот теперь это в точности – это прекрасно. Ат-лии-чная дурь. Вот это величайшее, что ты написал с тех пор, как поселился в этом доме. (ДЖЕК (смеется) Да ну?) Это как раз оно, так и надо, я все время думаю, это как раз те самые штуки, вот что Я пытаюсь писать, вот о чем Я думаю, в точности так

ДЖЕК. Ну, я так все время думаю, но никогда это не писал

КОДИ. Чувак… так и надо писать

ДЖЕК (читая). Я ПРО СВОЮ ЖИЗНЬ, КОНЕЧНО

КОДИ. Верняк. Это твое третье предложение

ДЖЕК. Третье предложение (флейтирует) СЛИШКОМ ВИНОВАТО ТЕПЕРЬ ВЕСЕЛИТЬСЯ… (ждет, флейтирует, никакой реакции) ЕСЛИ ПРИДЕТСЯ ПО-ВЗРОСЛОМУ ПРИСПОСАБЛИВАТЬСЯ К ЖИЗНИ БЕЗ ВЕСЕЛЬЯ, Я, НАВЕРНОЕ, ЛУЧШЕ ПОКОНЧУ С СОБОЙ

КОДИ. Иисусе Христе, ну и ну!

ДЖЕК. Но вместо того, чтобы зависать там, ты замечаешь, я пошел играть на флейте

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Следующее предложение таково: и оно лучше того, что я собирался сказать. ЦЕРКОВНАЯ МУЗЫКА, ВОТ ЧТО ЛУЧШЕ ВСЕГО, СОВСЕМ КАК ЭТО АРТИ ШО ГОВОРИЛ. Мы играли церковную музыку на флейте…

КОДИ. У-гу

ДЖЕК…пластинка Арти Шо, Билли Холидей, «Мрачное воскресенье», самоубийственная пластинка Тридцатых…

КОДИ. Ага

ДЖЕК…ты не, правда, не знал этого? про пластинку?

КОДИ. У-гу

ДЖЕК. Ты связывал с нею Арти Шо?

КОДИ. НЕТ!

ДЖЕК. Интересно связать Арти Шо с этой пластинкой?

КОДИ. Да

ДЖЕК. Почему?

КОДИ. Ну, чувак, ты ж не ждешь от него, что у него такое внутри… со всеми этими пёздами мужик – слушь, если у мужика столько пёзд, у него на уме ничего другого и быть не должно

ДЖЕК. Про что, пизду?

КОДИ. Нет, не думать про пизду, нам не должно даваться право… иметь какой-то иной сорт мысли, кроме того, что лежит у них, этих маленьких девонек, между ног… Короче, если б он сказал всевозможной фигни типа того, чего, его б згрызло. Очень интересно

ДЖЕК. Так Арти Шо это и сказал (читает, флейтирует) Я ВСЕ ВРЕМЯ ЧУВСТВУЮ, ЧТО ВСЕ КО МНЕ ПРИДИРАЮТСЯ (Коди смеется) НЕ ТОЛЬКО КОДИ И ЭВЕЛИН, НО И ТЫ ТОЖЕ

КОДИ. Хии хии, «ты тоже», а?

ДЖЕК. Я ПЫТАЮСЬ НАЙТИ ХОТЬ КАКОЙ-ТО СПОСОБ СО ВСЕМ ЭТИМ ПОКОНЧИТЬ

КОДИ (смеется). Это хорошо, мальчонка, это чертовски хорошо. (Джек флейтирует) Очень хорошо. Ух, если б ты смог так писать… тысячу страниц (флейта)

ДЖЕК. Ага, ну, это не история. (флейтирует) Это что-то вроде истории?

КОДИ (едя за столом). Щщё бы… типа истории, про которую я хочу написать

ДЖЕК (читает дальше). Я ОЧЕНЬ ПОРЯДОЧЕН, ФАКТИЧЕСКИ, СЕГОДНЯ Я НАДЕЛ ВСЕ СВЕЖЕЕ, ЧТОБ В НЕМ ИДТИ НА РАБОТУ, ПОТОМУ ЧТО МНЕ СПЕРВА ПРЕДСТОЯЛ МЕДИЦИНСКИЙ ОСМОТР ВРАЧА, И Я ПОДУМАЛ, КАК БЕДНОМУ ГАДУ ЭТОМУ ПРИХОДИТСЯ ВЕЛЕТЬ МУЖЧИНАМ РАЗДЕТЬСЯ ДО ПОЯСА ПЯТЬДЕСЯТ РАЗ ВЕСЬ ДЕНЬ, ХОТЯ ОН УЖЕ К ЭТОМУ ПРИВЫК, КОНЕЧНО, А СМЫСЛ ТУТ В ТОМ, ЧТО Я НЕ, ИНЫМИ СЛОВАМИ, ФИШКА В ТОМ, ЧТО Я ЧОКНУТ, И МНЕ СЛЕДУЕТ СИДЕТЬ В УЮТНОЙ ПСИХУШКЕ, А МЫСЛЬ СДАВАТЬ КРОВЬ МНЕ НЕ НРАВИТСЯ

КОДИ (смеясь). Это здорово… отличная дрянь. Вот теперь ты в натуре заговорил. (Джек флейтирует) Весь этот чай наконец-то к чему-то привел

ДЖЕК. Правда что ли, эй?

КОДИ. Еще как, черт бы драл, правда. Надо нам еще этой дряни добыть

ДЖЕК. Но знаешь, на что это по звуку похоже…

КОДИ. На что?

ДЖЕК. Это звучит, как… Достоевский начинал эти, э, «Подполье», «Записки из подполья», господи, это что, он начинал там с того, что говорил, э, (флейта) «Ты мне не нравишься… читатель», чё-та типа такого… «читатель, ты ко мне придираешься». (играет «Там те глаза» с подвывертом на флейте) (а потом долгое соло) Теперь я напишу следующее предложение. (слабо флейтирует, затем волнисто, затем печатает, бац бац)

КОДИ. Ну радижбога, Джек, ты корочку почерствей не можешь сделать? (У. К. Филдзируя) (смеется один, пока Джек печатает) Господи-Исусе! Вишь, я подумал про эту строчку еще до того, как первую сказал… именно поэтому я сказал «радижбога», я подумал об… ударной фразе, вишь? – Я ей придал много веса, взвесил ее, вишь, потом после того, как сказал ее, я подумал «Ух, я слишком долго ждал, он может подумать, что мне пришлось думать об этой последней строчке». (Джек флейтирует) Я сперва подумал о первой строчке, в смысле – да, наверное, я так, в конце концов, и сделал, но вторая строка у меня была, не успел я еще закончить первые три слова первой строки, я просто… слишком долго ждал…

ДЖЕК. Ну все, мальчик, подойди сюда и расскажи-ка мне теперь

КОДИ (смеется). Я тебе расскажу, Джек, вот как я тебе расскажу – Я думаю, тебе надо чего, вопросы задавать, как, например – фух! чувак, вот минуту назад оно у меня было, почему ж я не выпалил – Блять! А причина, почему я не выпалил, птушто ты сказал: «Теперь я буду писать следующее предложение», поэтому я сел думать о том, как ты пишешь свое следующее предложение, и я подумал себе: «Вот если он теперь сможет задать себе вопросов… это, это, э, он инстиктно узнает, что это в нем такое, что таково», чего тут, тогда можешь составить об этом утверждение, типа: «Я очень порядочен», только на гораздо лучшем уровне, типа если б он – Иисусе-Христе, я пытаюсь думать, о чем это я думал… Я не… черт!..поглядим-ка… (Джек флейтирует и ждет)… (Джек печатает)… (шестьдесят секунд)

ДЖЕК. Давай дальше, Коди

КОДИ. Чувак, я думаю. Я только что всю последнюю минуту потратил, думая, и у меня случился полный запор

ДЖЕК. Ну, говоря об этом, погляди на это вот предложение. (флейта) Так. Касаемо… МАГНИТОФОН ВРАЩАЕТСЯ, ПИШМАШИНКА ЖДЕТ, А Я СИЖУ СЕБЕ С ФЛЕЙТОЙ ВО РТУ. А ты, значит, просто сидишь, думая, покуда я играю (играет на порхучей флейте)

КОДИ. Вот ровно это я и делал, но про мысль помыслить не мог. И, наверное, помыслить о ней не могу, как и подумать, отчего меня заперло, потому, что я ее не формализовал или не думал о ней подольше, как только мысль меня торкнула, чего, я ее не продумал, потому что собирался ее выпалить. Черт, да если б я просто заговорил – (Коди пускает воду в раковину, флейта дует, водяная флейта) У тебя кофе остывает. Я сам тебе его принесу, только не знаю, какой (на самом деле имел в виду, говорит он, что не знал, хотел я со сливками или сахаром, или чем)

ДЖЕК. Вишь, какой ужас, когда никто не слушает

КОДИ. Ох, чувак, ага, я знаю, какой это ужас. Господи, да

ДЖЕК. Почему это – я вот теперь схожу с ума, вишь, всякий раз, как что-нибудь начинаю, я свихиваюсь. Это мое следующее предложение. (пантомимой показывает распад у пишущей машинки, рушится на пол) Видишь? Что там было? Про —

КОДИ. «Всякий раз, как что-нибудь начинаю, я свихиваюсь»…

ДЖЕК. А… (печатает) Нет, нет, нет, я этого не говорил! Что я говорил? Про кофе?

КОДИ. «Вишь, какой ужас, когда никто не слушает?»

ДЖЕК. Ага, вот это я говорил. Это не то, что я хотел написать

КОДИ. Нет

ДЖЕК. Нет… Когда отвечаешь, ты балдеешь. Не балдей тут

КОДИ. А-га

ДЖЕК. Хотя это хорошо будет написать, верно же

КОДИ. Что

ДЖЕК. Что будет хорошо сказать, написать это, по-моему, тут ты можешь написать что угодно

КОДИ. Ага

ДЖЕК…что-нибудь вроде этого, вот в чем беда с этим

КОДИ. Ага, вот в чем беда

ДЖЕК. Но фактически в этом оно и хорошее, тут ты можешь написать что угодно. А?

КОДИ. Это верно. Но надо, чтоб было чертовски остро. Селин много такого делает

ДЖЕК. Что он делает?

КОДИ. А, ну знаешь, как он пишет…

ДЖЕК. Он делает много, э, такого, ага… Оно должно быть чертовски остро

КОДИ. Ага, чертовски пральна

ДЖЕК. С чего я вообще ем на бензедрине? (едя у стола)

КОДИ (смеется). Этот чай все преодолеет. (пауза)

…А чего ты не даешь мне письмо Джона прочесть? (изображая маленького мальчика-нытика)

ДЖЕК. Ты разве не читал?

КОДИ. Ну гляди, ты же сам знаешь, я четыре раза просил тебя, и четыре раза ты мне не отвечал, вишь, значит, в этот раз я сказал «Ну —» хоть я и несколько раз сомневался спрашивать, я подумал: «Заставляю Джека сказать: „Не, не читай его“» знаешь, и… птушто ты этого так никогда и не сказал, вишь. Я все просил и просил, а ты никогда не отвечал… Ты всегда выдаешь какое-нибудь двусмысленное заявление или никогда вообще ничего не говоришь, как вот только что сказал: «Ты разве не читал?» Так, будто это совершенно нормально (смеясь)…Я б давным-давно его прочел, если б знал, что мне его можно прочесть

ДЖЕК. Ой. (Коди смеется) Ну… первая страница была написана еще до того, как я улетел

КОДИ. О, это я знаю, я точно помню, где ты улетел

ДЖЕК. И мне очень поэтому стыдно

КОДИ. О, я понимаю, а-га

ДЖЕК. Ну прочти. (пауза)…У меня такое чувство, что меня со всех сторон осадили… У меня со всех сторон шкуру сдирают

КОДИ. Господи боже мой, чувак, это ужасное чувство… Боже

ДЖЕК. Но чувствовать некогда, а?

КОДИ. Ну, на чувства времени нет, дело просто в том, сколько – первым делом ты с ним сделаешь, знаешь, в смысле, э, я не могу, э… Это очень трудно, в конце мы сами по себе… Короче, надо самим соображать… Но штука в том, чего я не знаю, я думаю, ум твой слишком залип на письме, значит, у тебя на самом деле нет времени по-настоящему сесть и углубиться в то, что это такое, чем бы ни было, что с тебя сдирает кожу, все эти люди тебя свежуют, и потому ты на этом не зависаешь на самом деле, это просто такое чувство, с которым не разбираешься, и потому ты, знаешь, птушто у тебя на уме слишком много всякого. А со мной дело в том, что это будет перемена личности… В смысле перемена ценностей, перемена в —

ДЖЕК. В каком смысле?

КОДИ. Ну, знаешь, перемена в том, что тебя достает, о чем твои заботы. Вишь, тебя не припекает на самом деле это, иначе ты б больше об этом думал и залипал бы на этом. А ты на нем завис нормально так.

ДЖЕК. На… том, чтоб про это писать!

КОДИ. Да, это просто потому, что ты пишешь, вишь, тебя на самом деле парит письмо…

(пленка на четыре минуты пустеет, покуда они продолжают разговаривать, о славе, о нежелании уничтожаться, о положении, карьере, управлении, оба они крайне печальны и близки)

(ПРОДОЛЖЕНИЕ ПЛЕНКИ)

…в этом-то и будет какая-то разница, но э, у меня управление немного получше, чем раньше было, но оно все равно неправильное, наверное

ДЖЕК. Ну, ты, ты ж теперь человек семейный…. Знаешь, у Джеймза Джойса была большая семья, но, э, ну, я не знаю, как ему удалось столько написать; он жил в Швейцарии, Франции; у него был свой кабинет, знаешь, он был человеком серьезных важных привычек, вот и все, гулял по утрам, и писал, у него была учительская работа. У него было много детей, но я не думаю, что он слишком уж много времени тратил на них, вишь, вот разве что время от времени, час или около того в день…

КОДИ. Тебе не удастся едва ли все это тут записать, знаешь

ДЖЕК. Ну, в том-то и печаль

ВЕЧЕРИНКА

ПЭТ. (после гвалта) Но это ж одна из «Дай попрыгать» – Я однажды вечером у Джимми на ней так завис и, должно быть, крутил ее раз двадцать

КОДИ. Ага… э…

ПЭТ. Это «Дай попрыгать», «Дай попрыгать» Джина Крупы, (на фонографе начинается «Там те глаза») Ух, в ней всё, в ней, ох чувак, у тебя – пассаж на пианино в ней, вот что обалденно…. Всё, всё в этой штуке хорошо. Ты – ты слышал эту «Шармань» Билли – Билли —

ДЖЕК. Не могу вспомнить «Дай попрыгать»

ПЭТ. «Оставь нас прыгать»? Ох чувак, это сенсационно

ДЖЕК. На ней Рой Элдридж?

ПЭТ. – один из лучших номеров, что я вообще слышал. Тебе не скажет. Должно быть

ДЖЕК. Ну, у него вполне себе банда была, еще б

ПЭТ. (пока Коди что-то говорит вдалеке: Я видел…) Но, чувак, эта «Дай попрыгать», это просто… это почти как «Я хочу быть счастлив» с Гленном Миллером, знаешь? Знаешь, как он – до этого, все время жарит, знаешь? Звук такой, будто там напряжение…. (пока Джек поет «Я хочу быть счастлив» в тональности «Там тех глаз») Нет… в десять раз быстрей этого

ДЖЕК. Но тут и так быстро… мелодия такая

ПЭТ. Так говорится на яблоке, но никогда не знаешь. (Джек смеется) Напряжение и напор насквозь, всю дорогу

ДЖЕК. (озадаченно фонографу) Ууу… сыграем Диззи

ПЭТ. (по-прежнему читая поваренную книгу) А?

ДЖИММИ. (забавляясь с игрушечным телефоном) Вы мне можете сказать, почему производитель забыл сделать дырку в – той части, через которую слушаешь?

ПЭТ. Так это для того, чтоб ты жене своей мог звонить

ДЖИММИ. Э… Я —

КОДИ (смеясь). Чтоб ты жене звонить мог…

ДЖИММИ. Оно сюда не налезает… лучше звучит (далее пискляво) так вот.

КОДИ (входя). Чувак… айй… Джимми… это другая дурь, чем та —

ДЖИММИ. Нет… только одна разница, тут примерно десять пяток намешано, знаешь?

КОДИ. Ага! Ух ты! (Джимми смеется и говорит что-то неслышимое) (Коди наблюдает за Пэтом) Он взрывает, как Луи Армстронг! Вжик! И пропало в двух пятках… из кропаля делает пятку в два затяга. (все смеются) Улетел этот сукасын, чувак… Не, улетает, фффф, ссс, чувак, все выше и выше, выше, выше, а я гляжу вниз, ниже, ниже… Вот. (смеется) А, поглядите на него! (премного взрывают… начинается Лестер Янг) (стеная и взрывая) Нет, чего? (Откуда-то издалека слабо говорит Эвелин) О, вот как? Эй, Джек

ДЖЕК. А?

КОДИ. Она тут читает как раз страницу и говорит: «У вас с Джеком в точности тот же разговор был сегодня вечером»…тот же абзац… о Билли Холидей

ДЖЕК. Ага

ЭВЕЛИН (читает). «Боль в сердце, здравствуй» – «Боль в сердце, здравствуй» – «ага»…

ПЭТ. (обсуждая что-то кратко с Джимми и смеясь, пока Эвелин читает)…ты слыхал ту пластинку «Шармань» Билли Мея? (Джеку) Ух, знаешь… ох чувак, я собирался в магаз зайти как-то на днях и купить ее, и принести к Джимми, и подумал: «Она, вероятно, мне дуб стоить будет, я не – Я не —» ах, ух ты как это прекрасно, одна из прекраснейших пластинок, что я когда-либо слышал

КОДИ (странно насвистывая). Вот, пожалста, Джимми, гляди, а не то палец там потеряешь —

ДЖИММИ. Хей! (запаливая косяк)

КОДИ (смех). Берегись… ТЫ-то уж палец не потеряешь (Пэту). Нам едва все удалось, чувак, переноска. Она ему палец обожгла, а я тут балдею вот так

ПЭТ. Губу себе обжег сколько-то назад

КОДИ. Ага, ага… ага. (Говорит Эвелин) Ага, ты не по косякам у нас, эй? Я возьмусь и когда хочешь пососу. Хмм, еще не догорел. (теряя во рту косяк) Губу себе обжег, эй? (Пэту) (смеется и начинается Диззи) Он ну что ж, ну-ка погоди секундочку…

ДЖИММИ. Мы выкурили это до последнего, клянусь, последний —

ПЭТ. Ты вообще слышал когда-нибудь эту запись Билли Мея с «Шарманью»?

КОДИ. Вот, пожалста, вот, пожалста! Да! У Джека есть… птушто, помнишь «Шармань» на… «Серенаде в сепии»? Может, само название «Шармань» ты и не вспомнишь

ДЖЕК. Нет, я этого не помню

КОДИ. Парень по имени Билли Мей?

ДЖЕК. Билли Мей…

КОДИ. Ух, чего, слушай, это звучит лучше, чем когда бы то ни было Гленн Миллер, ну, не лучше, но ты знаешь, почти, как —

ДЖЕК (пока Коди смеется). Это что, биг-бэнд?

КОДИ. Нет, цветной

ПЭТ. Нет, в натуре цветной свинговый ансамбль с драйвом

КОДИ (Джеку). Не врубаешься? Уу, чувак, это ж огонь

ДЖЕК. О… там ничего не было

КОДИ. Нет, там ничего не было… огонек был… мелочовка какая-то, вот что там было, шло, но от этого ничего не чувствуешь, потому что оно такое… мелкое

ПЭТ. Ты врубился? Оно было на переноске

ДЖЕК. Что это за банда? цветной биг-бэнд? Джайв —

ПЭТ. Да, расклад примерно, какой, э, у Миллера раньше был… примерно такой же расклад и все такое

ДЖЕК. Я б лучше послушал, как цветные парни боп играют

ПЭТ. Ох, чувак, если ты эту «Шармань» услышишь, ух, сам скажешь, что это зашибись

ДЖЕК. Спорим, они при этом дуют сладко

КОДИ. Я что сказал, Джимми, э, я собирался сказать, спасибо тебе за то, что вытянул меня с полпути до вот досюда… через горку, вон, ты знаешь, о чем я, ты понимаешь (смеется), ты знаешь, что я имею в виду…. Фух!

ДЖИММИ. Ты теперь бездонный мыслитель

КОДИ. Чувак, нет, я просто —

ДЖИММИ. Ты просто донный

КОДИ. – стараюсь вспомнить, что произошло до начала вот этой тут сигареты

ДЖЕК. Диззи (пока Диззи тихо играет бешеное соло на трубе)

КОДИ (послушав Эвелин). Да? Ага, мы говорим только про Быка и его ружье. Ага. Все верно. Конечно. Так и есть. (гомон) Ему я так тут и сказал, мы только о Быке и говорим. Ага

ДЖЕК (насвистывая под би-боповый концевой рифф). Все на одном дыханье! Чувак, что… большие грудины!

КОДИ. Хорошо или плохо… почему нет? (говоря с Эвелин о том, перебор с Ч или нет)

ЭВЕЛИН (смеясь). Ну, я не знаю, почему (Начинается «Любовник» Чарли Паркера)

(МУЗЫКА затопляет бормотанье, гомон, Коди и Эвелин говорят тихо)

ДЖИММИ. Что ты читаешь такое интересное?

КОДИ. Еще – еще —

ДЖИММИ. Что это такое? (Эвелин тихо объясняет)

ДЖЕК. Послушай Чарли

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Тебе впериться надо, наверное… в натуре прислушаться

КОДИ. О еще как, ага

ДЖЕК. Ты что собирался сказать? Ты что сюда пришел сказать? – (затем имея в виду Пэта) Все еще поваренную книгу читаешь!

КОДИ (смеясь). Чувак, ага. Говорю тебе, ничто не сравнится с применением на практике добрых слов, что положены на напечатанную страницу

ПЭТ. Хмм? Я такое могу читать, как некоторые читают романы —

КОДИ (смеясь). Это здорово – Я думал, есть ли у них там хороший рецепт пирога с яблоками? (вновь смеясь) Джек залип готовить яблочные пироги. За два дня сделал три яблочных пирога, или наоборот, птушта у меня целая куча яблок, вишь, каждый день покупаем один такой – короче, сегодня вечером он наконец спекся, вишь, я сказал: «Ну и где пирог?» «Ну, э, мы его есть не будем до завтра, поэтому завтра и сделаю» говорит он, знаешь – (Эвелин и Джимми хмыкают над рукописью) Что там у вас такое? Ууу, боже…

ПЭТ. Чувак, мне на сей раз точно балдежно, даж не знаю, чё тут плавает (смеясь от души)

КОДИ. Кто, эй, погоди, я, я тут проморгал, эй, я тут пропустил, у него случился —

ДЖИММИ. Он оттягивается по этому рецепту

КОДИ. Правда? Ну дай мне глянуть

ПЭТ. Я читаю… салат с аллигаторовой грушей

КОДИ. Салат с аллигаторовой грушей

ПЭТ. Тут грится большой прикид – Я прочту —

КОДИ. Здорово

ПЭТ…читать поваренную книгу и одно —

ДЖИММИ. Ой-ё-ёй, вот здорово, всегда —

ПЭТ. Я, к черту, что вообще тут делаю?…

КОДИ. КАКИМИ грушами?

ДЖЕК. Брррп,

ПЭТ…авокадо… ниччёсебе…. Я знаю, но не мог вспомнить, когда дотуда дошел… знаешь, такое чувство, как шляпу напяливаешь со всего маху и прыгаешь через нее…

КОДИ (смеясь, новая музыка, гомон). Ну-ка сосредоточься —

(МУЗЫКА теперь Флип Филлипс)

ПЭТ (по-прежнему говоря о том же самом)…Китайская… икота…

КОДИ. Китайская

ПЭТ. Китайская

КОДИ. Ага

ПЭТ. Ки-тайская, хотя, я все время туда-сюда скакал… Эдамский выглядел как китайский

КОДИ. О, ну еще б

ПЭТ. Сыр…

КОДИ. Эй… Э… как готовить дичь, а? Ууиии! (под музыку) (Джек свистит, свингуя)

ПЭТ. Эта дрянь годная была, нет?

КОДИ. О, еще как годная!..Минуточку… минуточку, пожалуйста… одну минутку. (выключает музыку) Одну минуточку, пожалуйста. (пока Джек продолжает насвистывать под выключившуюся пластинку) Одну минутку, пожалуйста… Вы только послушайте пианино. (запускает ту же пластинку сызнова) Только послушайте его

ДЖЕК (смеясь). Никаких флейт!

КОДИ (дуя в джазовую флейту). Слушайте… (Джек вместе с ним подхватывает на черной пикколо)

ДЖЕК. Ты ему сказал… А он все равно дует – (хлопая в такт Коди, затем смеясь и удаляясь на покой) (Джимми) Флип Филлипс, вишь? (Коди играет и наблюдает за Джеком)

ДЖИММИ. Ага

ДЖЕК (смеясь над Кодиным свингом). Все полое дутье… сплошь сквозняк

КОДИ (смеясь нотами ми ми ми ми ми, ха ха ха идет вверх) (тщательно, но потом сказал, будто не знал, что он был оперным певцом, то есть, делал это)

ДЖЕК. Ну, э…

ПЭТ. Кто-нибудь эти соусы уже пробовал, а?

ДЖЕК. Вот мне крупный косяк (смеясь, обнаружив на полу)

КОДИ. Ух, ты его в тот раз точно надурил… Он взгляд поднял, когда ты этот сказал?

ДЖИММИ. Кто?

КОДИ. Он сказал: «Нате вам крупный косяк» – Не думай, что я это пропустил мимо ушей

ДЖЕК. Куда делись, э, щипчики?

ЭВЕЛИН. Ой (объясняя, куда, тихо)

КОДИ. Чувак, кто-то слинял с моей пластинкой

ДЖЕК. Что ты сделал с —

КОДИ. Что происходит… О, неудивительно, он тут все это подоткнул

ДЖЕК. Куда ты свои щипчики задевал?

КОДИ. Ай они – они вон наверху, чувак, в миске, где всему место

ДЖЕК. О, ага, вот они, торчат. Вишь, я знал, что Коди порядливый

КОДИ (запуская «Розу жимолости»). Минуточку! (останавливает) Что тут происходит? Что происходит во всем этом хозяйстве? Что происходит поблизости от этого места? Что происходит?

ЭВЕЛИН (говоря сильно вдалеке)…части, которых там не было… в следующий раз… ты продолжай байку… ту часть про Быка, как он в окно стрелял…

(МУЗЫКА: громкое буйство прерывает Коди, громко на флейте)

ПЭТ. Хорошая, видать, дрянь, я те грю

КОДИ (счастливо смеясь). Слыхал, Джек? Он говорит: «Дрянь, видать —» (возобновляет флейту)

ПЭТ. Это хороший номер, что тут за чертовня?

ДЖИММИ…барабаны на игрушечных бонгах

КОДИ (пока Джек и Эвелин задают ему вопрос о том, что он имел в виду под «лавкой типа Сомерсетский Ч»).

А, я вам скажу через одну секунду… Скажу вам через секунду. (возобновляет флейту) Ах ха ха ха… Так. Мы тут немножко подхватим бит, сыграем этот старый классический стандарт. Пластинку эту записали двадцать лет назад, я хочу, чтоб вы их саксофоны послушали. Послушайте-ка вот это. (начинает «Чокнутый ритм») (флейтирует)

ПЭТ. Врубись тут в барабаны. Ты эту знаешь. Ты не поверишь, понимаешь

КОДИ. Послушай этот сакс, альт, слушай. Слушай…. Слушай…. Слушай… Коулмена Хокинза, слушай…

ПЭТ. Ралф Паркер тот парень, о ком он пытался думать в Австралии

КОДИ. Вот начинается

ДЖИММИ. Ралф Паркер тот парень, о ком он пытался думать в Австралии? (смеясь) Час спустя!!

КОДИ. Он помнит! Послушай Хокинза, в натуре открытый звук. Вот опять альт вступает, вот послушай альт, вот он начинает…. Слышишь его?…в натуре сладко, но качает…. Он сыграет эту фразу еще, он опять ее сыграет, в натуре сладко. Смотри, как висит на ней…. Вот Коулмен в натуре низко начинает

ПЭТ. Чувак, это ништяк…. Вот дует

КОДИ. Бассист говорит: «Давай, чувак, давай!» Он такой: «Пррр…» Слушай – Он говорит: «Давай —»

ДЖИММИ. «Выдуй мне довеском», а?

КОДИ. Ага. Говорит: «Нет, нет, нет, ну тебя к черту», ты его слышишь? Он говорит: «Пррр….» Он что угодно сыграет. Тебе нравится?

ПЭТ. Ага

КОДИ. Сыграй еще, а? Прям сейчас или тебе что-нибудь в промежутке надо? Прям щас?

ПЭТ. Давай – давай его вот прям сразу…

КОДИ. Лана, вот это здорово, вот это другое дело. Садись и послушай сперва этот альт… сперва они вместе играют… это их группа была во Франции в 1920-м сразу после войны —

ПЭТ. Что это было?

КОДИ. Коулмен Хокинз и «После того, как ты ушла». Я в смысле, э —

ПЭТ. В 1920-м?

КОДИ. Ага, ты послушай это, ну да… вот так они дули, те старые альтисты…. Ух, какие роскошные… слушай, как свингуют! (флейтирует) Послушай альт, вишь?

ПЭТ. Они так играли в 1920-м?

ДЖИММИ. Некоторые были обалденные. Люди знали, что это за чертовня, в Нью-Орлинзе…

ПЭТ. Но спорим, старик мой знал…

ДЖИММИ. Ага, он всегда говорил, так что, —

КОДИ. Вот Коулмен начинается, по-первому, вот Коулмен… послушай его, в натуре низко. Слушай, как он заходит, слушай вот, слышишь, как там заходит? Уууух! Он дует. Вот альт снова вступает, играет, как и раньше, только медленней, чувак, и сильно выше, слушай, вон он медленно дает, он очень медленный, ух, он сыграет, вот послушай щас, слышишь, как эту фразу дует? Ууух! Но старый Коулмен, у него – врубись в него! (Джимми барабанит) Вот тебе Коулмен, помнишь, как он звучит? (пленка пустеет, пять секунд, потом, когда начинается снова, Коди говорит:)…то же самое… вот как он играет ту же самую песню сегодня. В натуре по-другому, врубись только… вишь, какой он тонкий? Вот он, слушай… он изменился, он на двадцать лет старше, играет ту же песню. Слышишь его? иначе

ДЖИММИ. А ты можешь иголку сменить?

КОДИ. Да у меня ж нет иголки…. Вот в чем беда, чувак, всем моим иголкам хана. (стаскивает пластинку, чтобы сменить иглу) Ни одной нет

ДЖИММИ. Давай иголку найдем (замогильно)

КОДИ. (музыка начинается вновь) Так лучше!

ПЭТ. Ух, это роскошный номер, нет, а? Это печатка?

КОДИ. Мож-быть… мы это вчера вечером обсуждали. (после музыки) Вот он вступает…

ДЖИММИ. Ага

КОДИ. Пианино

ДЖИММИ. Всё бас

КОДИ. Ага, бас

ПЭТ. Я думаю, это оригинал

КОДИ. Возможно, вот что он говорит, птушто не говорится, что это переиздание (после долгого слушания музыки)…. Вот он в натуре пошел, он тут пять минут играл и все равно еще не врубился – а, слышишь, как он дует? (тут машинка останавливается, затем начинает вновь)

ЭВЕЛИН. Коди вспомнил целый кусок этого разговора, пока сюда шел (разговаривая с Джеком о недостающих частях Третьей Ночи)

КОДИ (спев вместе с пластинкой Джоша Уайта «Блюз скверного жилья» и балдея). Эй, чувак… У. О. Р.[39] оттягивает…. Эй, Джек, вот невероятная штука!

ДЖЕК. О… какая?

ЭВЕЛИН (видя косяк). О боже мой

КОДИ. Он решил добить его – прикончить, видишь

ДЖИММИ. Он поворачивается, как будто я стриптиз там устраивал или что-то

ЭВЕЛИН…настоящий улет, надо было мне сообразить

КОДИ. Чувак… знаешь… – нет, это декседрин, дорогая, бенц – итальянский бензедрин

ДЖИММИ. Э, а, о это Дени тебе дал! (КОДИ: Ага) Ох, чувак, это должно быть неистово, он мне о них рассказывал

КОДИ. Я на них сегодня где-то с семи утра

ДЖИММИ. Я был на – на двух – две обычные сегодня вечером, и мне… довольно мягко

КОДИ (смеется). От этого все по-настоящему четко…. Еще осталось немного энергии…. (подражая У. К. Филдзу) Я те покажу… Я бывало… Я раньше был акробатом в цирке, Джимми, ты в курсе? (пока другие разговаривают)

ЭВЕЛИН. Ох батюшки

ПЭТ. А ты – ты – легко ломаешься?

КОДИ (смеясь). Вишь, он сомневается в способности – Я это лучше делаю, разувшись… из-за ограничений, надеюсь – но мне музычки необходимо

ПЭТ. Не, э, колотись там своим черепом, ничего

КОДИ. О, ага, ну я наверх не пойду, я пойду вниз, то есть…

ДЖИММИ. Тебе музычки для этого финта твоего надо?

КОДИ. Хмм… надо мышцы расслабить и нервы. Выкинь сигарету, чтоб, э, горло не э, гм —

ЭВЕЛИН (видя, что он что-то ищет). Ты чего-то задумал?

КОДИ (кашляет). Вот оно, вот оно, я вижу, у тебя на горизонте

ДЖЕК. Там на восточном холме

КОДИ. Хмм. (включается мамбо) (взрывая) Мне дым в глаз попал, я не врубился. (затягиваясь еще на три, четыре раза больше, чем нужно) (Джимми смеясь) (Эвелин тоже смеется) Вишь, когда я ей улет устраиваю, чувак, он – однажды ночью – у нас с ней на двоих всего одна штакетина была, только ее мне и удалось срастить, по всему городу сращивал и нарывал, короче, настроение у нас паршивое, и мы садимся, а через пять минут после того, как взорвали, она встает и идет к печке, и прям на жопу падает, в аккурат посреди комнаты, оттого, что решила, будто что-то увидела, или еще как-то

ЭВЕЛИН. О, и не стыдно тебе, сам же знаешь, это все неправильно

КОДИ. – то же самое и сегодня вечером…

ЭВЕЛИН. Ха! Ты фразу не закончил, потом подошел меня поднять, а потом сам рожей вниз свалился

КОДИ. Я (посреди смешков, гомона) прикидываю, это такой быстрый подход, вот и все, кхем… нет —

ЭВЕЛИН. Я за провод зацепилась

ДЖИММИ. – нет чтоб помочь даме подняться, ты взял и прямо с ней сам рухнул

КОДИ. Ты это верно сообразил

ЭВЕЛИН. Но на самом деле смешно было, правда же, все берут и падают…

ДЖЕК. Я себе своего еще не словил, правда? Ты н – кто это начал? Давайте хоровод заведем…

ДЖИММИ. Эвелин начала

ЭВЕЛИН. Я начала

ПЭТ. Эй! эй! эй! (призывает косяк)

ЭВЕЛИН. – «вот мы водим хоровод вокруг куста шелковицы, шелковицы» (смеясь)

КОДИ. Вот, теперь меня в натуре попустило… Фух!

ПЭТ. Ты вторым не словил, что ли? (Джеку)

ДЖЕК. Нет

ПЭТ. А

КОДИ. Помню, как-то раз в Луизиане, Джек – мы гулять пошли и прыгали с места в высоту, а потом палку все выше и выше подымали, вот досюда

ПЭТ. Чем лучше чай, тем выше лезешь

ДЖЕК. – мы с Баклом держали железный прут, а Коди такой фь-ють! (Коди такой Ха ха ха!) Я могу только вот столько…. А ты так (поднимает руку повыше) Я так не могу…. (КОДИ: Ага) Не-а, так я не умею

ЭВЕЛИН. Что за прыжок?

КОДИ. С места… в длину

ДЖЕК. С места в высоту

КОДИ. Я делаю сальто назад вверх… по лестнице

ДЖЕК. Прыжок в длину – это вот так (показывая, КОДИ, Ага, о да) Знаешь, с доски?

КОДИ. О, я – чувак, пошел с места вширь – так, погоди-ка минутку

ДЖЕК (посреди хохота). Он так может – может больше девяти футов

ЭВЕЛИН. Когда вы это все делали?

ДЖЕК. На улице, на улице…

ЭВЕЛИН. Я спрашиваю, когда?

КОДИ. А чего, чувак, с места вширь это чекануться – любая местная вширка, это с ума сойти – вот вширка, она местная – иди-к сюда —

ЭВЕЛИН. Когда вы с Дылдой и Коди все вместе собираетесь

ДЖЕК. О, Нью-Орлинз

КОДИ. Вот гля, поставь ноги назад вот сюда, вот так, знаешь, у тебя – ну —

ДЖЕК…ты в печку впорешься… нормалек! (подходя)

ДЖИММИ. О. ты в смысле, в’жик, в’жик, из положения стоя?

КОДИ. Ага

ДЖИММИ. О, без балды

КОДИ. Валяй, прыгай

ДЖИММИ. Как – сколько футов?

КОДИ. Как далеко?

ДЖИММИ. Эй, э, как, чем ты это называешь, такой вот прыжок ты зовешь как?

КОДИ. Прыжок в длину с места

ДЖИММИ. Эй, Пэт

ПЭТ. А? (отрываясь от поваренной книги)

ДЖИММИ. Когда стоишь совершенно неподвижно, чтобы прыгнуть… ну-ка погоди, а может – а если бежишь, а потом прыгаешь!

КОДИ (смеясь). Чувак… никогда ничего не делал…

ПЭТ. Это прыжок в длину с разбега, это прыжок в длину с разбега!

КОДИ. Только что обсудили, вишь (смеясь)

ДЖИММИ. О, я что пытаюсь сказать, ты сколько футов можешь сделать?

КОДИ. Ох, дорогая, извини! (неловкость с косяком)

ЭВЕЛИН. Нет, у меня он

КОДИ. Ты успела?

ДЖИММИ. Эй, эй – сколько, скока, скока футов?

КОДИ. А (давясь) (задерживая дыхание) этот тебе достался… Вот что я всегда говорю, Джимми, дело не в том, сколько футов ты мог бы сделать, а в том, сколько футов можешь сделать сейчас? Пральна?

ДЖИММИ. А га, ну и пройдоха, что за —

КОДИ. Да, я во о чем – вишь, он даже не думал, что я его услышу, вишь —

ДЖИММИ. Знаю, знаю, я завис, двусторонне, чувак (смеется)

КОДИ. Чувак, он завис тремя сторонами, я врубаюсь в каждую сторону, которой он тогда завис, всякосторонне завис он… три, пральна? (взрывает) Что я-то с этим делаю?

ПЭТ. Ты – Я не хочу, Джимми, можешь забрать…

КОДИ. Я костылик добуду, чуваки…

ДЖЕК. Тут я участвую, добьем —

КОДИ. Это на троих работка, девочки, извините

ДЖЕК. Лана, я пас

КОДИ. Подь суды! (затем Пэту) Валяй, чувак, давай!

ПЭТ. Кстати – о, э, мне хватит

КОДИ. Давай сюда подваливай, просто – а-та-та – ну вот тебе —

ДЖЕК. Не бери в голову, пацан

КОДИ. Шта-а… (кашляя) У меня бамаш-амаш-АШКА (плача ыы-хыы)…бумажка…

ПЭТ (по-прежнему читая). Чувак, там —

ЭВЕЛИН. У тебя вся середина его —

ПЭТ. – голубята тут и —

КОДИ. Ага, я на том сделал, подумать только, ага, ну…

ПЭТ. – лягушачьи лапки, батюшки ох батюшки, жареный фазан —

КОДИ. – уже лучше тебе, правда же

ЭВЕЛИН. Хм-хм, не напоминай мне, или я опять начну…

КОДИ. ЕЩЕ?!!! Извините меня, я намеревался совершить упражнение, не путайся под ногами, сядь, будь добр? по одному зараз, вот, по одному! (фигак) О прыжок с места вширь —

ДЖЕК. Ага, это верно, это пральна, прыжок с места вширь

КОДИ. А вот каков подход… предположим, тебя заносит со спортивной арены Олимпийских игр, знаешь, почему тебе обязательно нужен потрясающий подход, ты просто не заступаешь за линию, вон линия, вишь, а мы все рассекаем, как лошади, на бегах, короче, вот я впрыгиваю, со своим косяком, (смех)…. Чувак

ДЖИММИ. Нет, косяк точно сдулся

КОДИ. Ну, чувак

ДЖИММИ. Скинь его в мухоловку

КОДИ. Что стало с флейтами? Они гораздо мирней! (звяк стаканов) (смех) Что так акти-актиливно? Это впоперек – (смех)…Вишь… знаешь… знаешь… (они с Эвелин смеются и беседуют)…О, я так и, угу?…Вруб в – ты в натуре прикидываешь – послушай – Я знаю я знаю, я знаю… Я в тебя в натуре врубаюсь!..

ЭВЕЛИН. Ой да (смеясь)

КОДИ (смеясь). Ага, я понимаю, что ты говоришь, она, она, догоняет, чувак… Эвелин догоняет, мне прям отлично… Хуу!..ну, я готов к любой перемене, я просто рассказывал ей, что это сиюминутно, просто сиюминутное отвлечение, знаешь, все остальное совершенно отлично, ты ж понимаешь, о чем я грю, Джимми. (Эвелин смеется) Ты понимаешь, Джимми

ДЖИММИ. Я знаю, я знаю, что ты в улете, пацан, я это вижу

КОДИ. Я улетел, чертбыдрал, я очень улетел, очень улетел

ДЖИММИ…очень улетел…

КОДИ. Фух!

ЭВЕЛИН (кашляет). Уу, у меня теперь славный кашель

КОДИ. Ага, просто, просто хорошо по ощущениям, а?

ЭВЕЛИН. Расслабон

КОДИ. Расслабон, ага. (начинается «У меня славная гроздь кокосов») Ой, давайте иголку сменим! Это такая славная песенка, что нельзя —

ЭВЕЛИН (Коди). Ты ее испортил

ДЖИММИ. Загубил тенора

КОДИ. Лана, ну извини, что я тебя оборвал, Джек, извини, что я тебя обломал, чувак, извини, чувак, обломал, ты же в меня врубаешься

ДЖЕК. Ага, ага, я к завтрему и не вспомню

КОДИ (смеясь). Слышьте его, вишь? но ты не знаешь кой-чего, Джимми, а мы записываем… все это

ДЖИММИ. Ой вот как

КОДИ. Чувак, не веришь?

ДЖИММИ. Я как бы прикинул, когда увидел, что эта штука крутится, что чё-то деется – о, знаешь, я на телефоне висел, первыми делом обнаружил, что – эта штука выключена, лежит на штуке (имея в виду телефонную трубку и рычаг), и я сказал: «Какого черта, предположим, кто-то настроится и услышит весь этот базар…»

КОДИ. – эта иголка у нас – эй, Джек – эта иголка хуже, эта иголка хуже, эта иголка ХУЖЕ! (ДЖЕК: Да ладно?) Насколько мне – видно, я завис, у меня иголки кончаются —

ДЖЕК. Где иголки?

ДЖИММИ…эта штука крутится, и я подумал: «Ну какого же черта!» а потом прикинул – он о ней забыл, когда напомнил про – в чем выгода так вешать трубку?…

КОДИ. Я одни и те же иголки использовал пятнадцать лет, у меня их всего пять осталось, и я их все время кручу и —

ЭВЕЛИН…ага… телефон…

КОДИ. – минуточку, минуточку, перфессер велел мне никогда на вас, ребята, не вестись, и если вы входите не в тот союз, чего, просто и незачем где-то еще реквизит расставлять… Я не знаю никакого реквизита, что, достоин, такого, вот – слушай, ты перебиваешь… музыку! (смех) Я на что хочу тут обратить ваше внимание (в сторону Джеку) Тебе надо через секунду будет ее перевернуть —

ДЖЕК. Кому, мне?

КОДИ. – это реквизит, чувак, реквизит – ну, кто возьмется – кто возьмется за реквизит? – валяй, бери, мне все равно… она твоя… Входишь без реквизита, вот тебе реквизит (Джек смеется) (потому что Коди подражает итальянцу)

ДЖЕК. Ты итальянец, вишь, который кокосы продает

КОДИ. Ну, если не закопчу никакой пляж Призно, то вернусь… к свои ботинкам – Фух! Я по тебе скучал в районе Экрона, пытаясь поймать отблеск твоих глаз. Некоторые величиной с твою голову, Джимми!

ДЖИММИ. Да ну?

ДЖЕК. Хде мое вино?…о вот оно! (оно у Эвелин)

КОДИ. Он напился… Вино довольства стало вином умягчения и увеселенья

ДЖЕК. О вино умягчения! И чего еще?

КОДИ. И увеселенья! Нет, я сказал умоселения, умеселянин —

ПЭТ. – Я думал, ты сказал увеселенья —

КОДИ…забыточным…

ПЭТ. Что, избыточным

КОДИ. Перебыточным, то есть… вино стало перебыточным

ПЭТ. Перекрасным

КОДИ. Перекраасным, вот оно, это слово

ВСЕ. Какое слово?

КОДИ. Передельным… поддельным

(Вечеринка Продолжается на другой стороне катушки)

(Группа Стэна Кентона играет «Искусность в буги»)

(очень громко)

КОДИ (полузаглушен). Так – э, стоим в позиции вот так (смеется)…знаешь… Вот!.. (в ответ Эвелин) Да! Так пральна!.. (Эвелин смеется) Я так и знал – (музыка заканчивается, повсюду хохот)

ЭВЕЛИН. А вот и нет не знал!

ДЖИММИ. Он мне в тот раз попался! Я его в тот раз зацепил!

КОДИ. Боль… какая боль… боль запечатлелась в моих чертах. Один – (пока все разговаривают и смеются) – один момент… вишь? Блять, ты весь день тянешь —

ДЖИММИ…три раза…

КОДИ. Вишь? он весь день так могёт (тресь!)… Вот!.. (Вечеринка длится сильно за полночь…)

ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ

КОДИ (читая). «Очень тебе удачи, спасибо за известия, постараюсь время от времени оповещать тебя о твоем внуке, у меня очень славный —» только послушай – «очень славный его снимок, моего внука, появится в газетах по всей стране – быть может, я смогу отправить тебе экземпляр»…

ДЖЕК. Почему. Почему снимок?

КОДИ. Тут не говорится. Она мне пишет, говорит: «Коди, приложенное письмо от твоего отца говорит само за себя» – «Я также прилагаю копирку моего ответа, надеюсь, нормальный» – «Ему вроде бы на самом деле одиноко и бездомно, и он хочет быть с тобой, могу поспорить, он бы здорово помог тебе и Эвелин!!!» – «тебе, наверное, можно было б даже попробовать его на уходе за детьми, чтоб Эвелин удалось поработать, а не сидеть привязанной…. В общем, ему нужен дом…. Ты глянь, он приложил марку для ответа. Сюда он не может приехать, даже если б хотел, в нынешних обстоятельствах… потому что моя родня посадит его в тюрьму, в конце концов, в штате Нью-Йорк он следующий в очереди на помощь Кёрту… и тогда придется выплачивать за него залог или что-то подобное. Надеюсь, ты сможешь поскорее прислать мне январских денег, я очень бедую и все жду и жду, фактически всю последнюю неделю уже живу только на сэндвичах с сыром и кофе, чтобы оплатить счета от врача, у меня простуда и у Кёрта все держится, а иногда очень кружится голова, когда устаиваюсь за работой, Д.» Но то ее письма, видишь, чтоб объяснить его —

ДЖЕК. Давай послушаем его – потому что его —

КОДИ. Ага, но я хочу, чтоб ты это прочел. Ага, я вот что пытаюсь сказать… в натуре с ума сойти… Вишь, вот как он пишет. Всегда можешь – он не умеет писать ровной линией, вишь, и он очень медленный, тщательно, как ребенок, вишь…

ДЖЕК (читая). Дайана Помрей

КОДИ. Ты гля… Р. П. Арлингтон… кар-ли-

ДЖЕК. Что значит Р. П.?

КОДИ. Я не знаю

ДЖЕК. Репа?

КОДИ. Гля, Карлингтон, вишь, он на самом деле на севере, только он этого не знает, вишь

ДЖЕК. Как писать н?

КОДИ. Наверно, н – ну, он это делает, но мог бы, неправильно понять, но вот же Карлингтон, кар-линг-… Карлингтон

ДЖЕК. Наппан, это кто? Это —

КОДИ. Это их фамилия, ага, передать через Коди Помрея, это их адрес последние пятнадцать лет, Грин на Маркете, вишь —

ДЖЕК. Маркет-стрит в Денвере? (из-за Фриско)

КОДИ. Ага… это письмо. Он обычно только один листок пишет, никогда ни дату не ставит, ничего. Вишь? «Мои дорогие» – вишь, как он это делает? (смеясь)… «сын и дочька»… дочь-ка —

ДЖЕК. Дочька

КОДИ. «Получил —»

ДЖЕК. Плу-чл!!

КОДИ. Ага, это он тут правильно. «Твое самое желанное» без одного н (смеется) «и был… твое самое желанное… и был» (смеется) врубаешься в него, вишь? это официально, вишь, по нему. Он пишет приятно, знаешь, литературно – (оба смеются) Ты понимаешь, правда? Знаешь, это как «Ваш Двенадцатого?» знаешь, вот оттуда он это слизал, пральна? Ну! Ну! А?

ДЖЕК. Ага

КОДИ. «Получил твое самое желанное и, был, уж точно рад услышать, от» —

ДЖЕК. Но у него а вместо о

КОДИ. И точно! Все верно, да! Может, это Р. К. на самом деле должно быть С.! Вишь, я ненаю! «Тебя, от тебя», запятая, «и» – вишь, его стиль, знаешь, «и… часто… шлял —»

ДЖЕК. Вместо «размышлял»

КОДИ. Ага… «чем ты… и Коди… занят» – Конечно, это – ошибка говорить —

ДЖЕК. «Ты и Коди занят» —

КОДИ. Это верно, вместо того, чтобы сказать «заняты» – «он… точно… приятный на вид мальчик», – он точно приятный на вид мальчик, это ничего, «у тебя» —

ДЖЕК. – «у тебя» —

КОДИ. – «у тебя» – нет ли… л, тебя, запятая, «и» то же самое, вишь? «тебя, и, он точно —» Он всегда говорит точно, точно рад, точно есть, точно, «выглядит здоровым»… з-д-а-… довольно близко, ему о надо, вот и все… «Спасибо… за снимок» – это ничего, это о и там «снимок»… «что ты мне прислала и я точно —» вишь? опять «точно», «и я», – вот оно! – «я точно позабочусь —» помнишь, что я тебе говорил?

ДЖЕК. Ага, ага

КОДИ. «Я —»

ДЖЕК «– точно —»

КОДИ. «– пригляжу за этим… хотелось бы увидеть тебя и Коди и сына твоего тоже, скажи Коди я съездил обратно домой прошлым летам…» Летам, вишь, летам, он так не делал с 1930 года, вишь, должно быть и вправду завис, «летам», ни запятой, ничего, «Мне понравилась поездка» – вишь, он говорит поездка, вот тут, «поездка… очень но… почти все мои сестры умерли…»

ДЖЕК. Совсем как… моя родня…

КОДИ. «Только две», мне кажется, это оно верно? – «из моих сестер живы, Сестра Эва» – вот эту я знаю, а вот эту уже нет —

ДЖЕК. Эмма!

КОДИ. Ее я не знаю. «Хотелось… бы тебя увидеть… и Коди очень». Вот только это он тут и говорит!

ДЖЕК. Ты прикинь, Дайана едет в Мизури

КОДИ. Ага, это ж просто с ума б не сойти! Не сойти бы с ума, а? Мне б хотелось сотню таких вот штук сделать, знаешь, у тебя есть – но вот тут он говорит: «Хотелось бы тебя увидеть очень», вишь?…«точно хотелось бы тебя и Коди увидеть очень», помнишь? Очень, точка. «Может съезжу… обратно когда-нибудь», он всегда говорит «обратно», вишь, тут «обратно домой», «съезжу обратно», значит поездку обратно в Нью-Йорк, «обратно когда-нибудь… Коди расскажет тебе как оба ехали на товарняке» – фу! – «дальше?»

ДЖЕК. «– дальше чем —»

КОДИ. «…дальше… чем… где…»

ДЖЕК. «– ему было —»

КОДИ. «– ему было двенадцать лет… двенадцать лет Д —»

ДЖЕК. «Дальше чем —» О чем он вообще?

КОДИ. Мы проехали четырнадцать тысяч миль, если верить тому, что он мне рассказывает, но сам я этого не вижу, птушто могу вспомнить только, что вернулся на Восток, и я поехал в Солт-Лейк и приехал сюда в Окленд, и поехал в Л.-А., и вернулся с ним, насколько я знаю, вот и все, птушто я никогда – четырнадцать тысяч…

ДЖЕК. О, ты не – ты никогда не ездил – назад в Мизури или чего-то

КОДИ. Ага, ездил я! Сперва вернулся на Восток, с ним, когда мне было шесть, потом когда мне было семь, я приехал сюда… и опять то же самое следующим летом

ДЖЕК. В 1930-м?

КОДИ. Ага, триц-первом… триц-втором… нет, нет… триц-третьем, триц-третьем, птушто мне было… ага, в триц-третьем…

ДЖЕК. А ты видел… Эву… и Эмму?

КОДИ. Ага, Эва, я помню Эву, и сестру ее, вишь, и ее, и ее дочерей, знаешь, и так далее, вишь. Нет, это просто пикколо у тебя в кармане, вишь (пока Джек сидит и Коди предупреждает жестом) и она стукалась вот об здесь. Ну так – Я знал, что ты это видел (имея в виду препятствие тахты) – но тут он говорит, ты гля сюда: «…Может, съезжу обратно», вишь, но тут, двенадцать! Мне было двенадцать – Я с Джеком жил с тех пор, как мне десять было, покуда не исполнилось тринадцать, все до минуты. И я жил с матерью с тех пор, как мне было девять, и дальше… и я все это делал с ним, когда мне было шесть, и семь, и восемь, вишь?

ДЖЕК. Но он думает, что тебе было двенадцать

КОДИ. Ага! думает, мне было двенадцать (Джек флейтирует) И вот теперь… Но тут, дальше, все правильно:

«…скажи Коди, все они о нем спрашивают… и очень хотели его увидеть… Я им сказал, что он женился и где занимался» – когда занимался, вишь, он все перепутал, он сказал «где», а не «когда», и «когда», а не «где» разве нет

ДЖЕК. Ага

КОДИ. Разве нет? «где ему было двенадцать…»

ДЖЕК. И впрямь сказал, и впрямь сказал

КОДИ. И впрямь сказал. Он был на… П. С., тут П. С. —

ДЖЕК. Б. С., чувак!

КОДИ. Я знаю, но именно это оно значит

ДЖЕК. «Бред собачий…»

КОДИ. Ага. «…скажи Коди я не слыхал ничего от Шёрли Джин поэтому не знаю где его сестра… сейчас…»

ДЖЕК. Когда!

КОДИ. (смеясь) Ага!

ДЖЕК. «Где сейчас его сестра…»

КОДИ. Но на самом деле тут «где» без е

ДЖЕК. Ага

КОДИ. «Где»

ДЖЕК. Ага

КОДИ. «…сейчас его сестра…» Ах (Джек флейтирует)…«думаю, она сейчас замужем…» Вишь, «думаю, она СЕЙЧАС… замужем», нормально, а обычно он пишет – вишь, он думал, что уже все, вишь, он всегда пишет одну страницу, как бы там ни было, или как-то, даже если и не рассказывает то, что хочет рассказать, вишь, и поэтому он начал, вишь, и он – но ему все равно надо было продолжать, вот он и продолжил… «имя моей матери» – он забыл, что ему надо было писать Дайане, вишь, поэтому вот тут он пишет: «Моей матери —»

ДЖЕК. «…Имя моей матери…»

КОДИ. Вымя матери… в-ы-… – но на самом деле это имя, все равно, и, ага, «было», «Милдред», – вишь, я этого не знаю – «Мул… эн… экс…»

ДЖЕК. Муллинекс!

КОДИ. Да! Это французское, нет? с иксом?…на конце?

ДЖЕК. Нет… не бывает таких имен! Муллинекс!

КОДИ. Но тут так

ДЖЕК. Не может быть

КОДИ. Нет? У французов нет такого – я смотрел – искал это —

ДЖЕК. Нет, они так не говорят, никогда

КОДИ. Вишь, он тут какую-то ошибку допустил или что-то. Дайана —

ДЖЕК. Ну, его мать… его мать была… о, его мать была —

КОДИ. Ага, он – она все это хочет знать, вишь…Она очень залипает на всяких семейных древах…. «Дайана, мой отец», отец, вишь, без – ага – «был Сэмюэл, среднего имени нет; Мать звали Милдред»…. Вот тут у него, цитирую, «среднего имени нет», в смысле, ага: «Милдред, среднего имени нет», правильно? «…Как ты справляешься?»…вишь, ничего (смеясь)…«Как ты справляешься…» Слушай! – тут вообще с ума сойти! – «Пожалуйста напиши и расскажи мне как… ты справляешься»…вишь, он только что это сказал, правда? (оба смеются)

ДЖЕК. Он только что это сказал

КОДИ. Ага! «Как ты справляешься – пожалуйста», ах, «скажи мне как ты… ты… ты….» Он говорит: «Вы… все…» – вот оно: «все… вы», – нет, вот оно: «Вы все», он имеет в виду «вы тут», и он говорит: «Вы… все… тут», вишь, он это сюда вставляет, «справляетесь», это спрагляетесь, хотя тут г, знаешь, но это точно справляетесь, «себе», верно? «хотел бы… точно… узнать» – точно опять, вишь?…«хотел бы узнать у тебя», он всегда так говорит, «хотел бы точно», «хотел бы узнать у тебя», точно хотел бы узнать у тебя, «и… про… тебя… и как ты справляешься». (оба возбужденно смеясь) Ну не сойти ли с ума?

ДЖЕК. Да

КОДИ. Это полнейший умат. Мне напомнило про, столько, как мы разговариваем, в этой штуке или как-то, и думаем – это полнейший умат, знаешь, и, и, он тут перебивает сказать: «Как ты справляешься себе, пожалуйста напиши и расскажи мне как вы все тут справляетесь себе» – «Хотел бы точно узнать у тебя и про тебя и как ты… справляешься себе»…Видишь? вот какой у него ум, он, э – так, погоди-ка минутку: «И про» – он все еще продолжает, ты гля, «справляешься себе… и… про Коди» – он продолжает – «и что он теперь поделывает». Потом он ставит вопросительный знак: «Если ты… напишешь и мне расскажешь… все новости… и если твоя родня», вишь, но «ТЫ —»

ДЖЕК. «Ты родняя…»

КОДИ. «Родняя… хотела бы меня видеть я туда съезжу обратно» (смеясь)…«Я не шибко старый» – вот тут он шутит, это очень жалкое, птушто он никогда вообще не шутил, насколько я знаю, и он никогда, вот: «Я не шибко старый… могу по-прежнему доехать на старом товарняке… пока», вишь, он чем дальше, вишь: «Скажи Коди я пока еще не впал во второе детство», цитирует тут, вишь

ДЖЕК. Когда больше не можешь на старом товарняке…

КОДИ. «Поэтому я еще в расцвете лет, Ха, Ха», врубись в него – Но он это шутит, он хорошо себя чувствует, вишь, и он «Ха-ха, всего пятьдесят девять в этом году… Ну, точно —»

ДЖЕК. Это на самом деле молодость, гораздо моложе моего старика —

КОДИ. Ага. Точно опять… «Ну, точно был рад весть от тебя получить» – От опять

ДЖЕК. «– и пиши —»

КОДИ. «– и пиши часто, всегда твой, Коди Помрей, передать через —»

ДЖЕК. Коди Помрей! Так же тебя зовут!

КОДИ. Да. Девятнадцать двадцать три, Маркет —

ДЖЕК. Передать через «Компанию Дж. Дж. Грина» – Грин —

КОДИ. Ага, это Грин, я это знаю —

ДЖЕК. Девятнадцать двадцать три, Маркет-стрит —

КОДИ. Ага, у меня – или «Парикмахерскую Гага»

ДЖЕК. По-прежнему передать через! Ну, чувак, надо было мне в Денвер заехать в этот раз. Туда-то я и направлялся

КОДИ. Зачем?

ДЖЕК. Его поискать

КОДИ. Да ну?

ДЖЕК. Вишь, я заехал в Шайенн…

КОДИ. Надо нам его оттуда вытащить. О, ты через Денвер должен был ехать, а?…где б ни хотел его найти —

ДЖЕК. Я поехал через Шайенн… Думал слезть с автобуса в Шайенне

КОДИ. Без балды

ДЖЕК. И отправился бы прямиком в «Гага»

КОДИ. Отправился б? Ты знаешь про «Гага»

ДЖЕК. Канеш я знаю про «Гага»…

КОДИ. Это чокнутое письмо, а? Господи боже мой, у меня еще пара других наверху —

ДЖЕК. Откуда он их писал?

КОДИ. Денвер, пятого января

ДЖЕК. Где? Где именно он это письмо писал?

КОДИ. О, в ночлежке, вишь, раздобыл где-то карандаш, огрызок, карандаш —

ДЖЕК. А? Ага, но я в смысле, э, что он теперь делает, вишь, ты раньше делился его заботами —

КОДИ. Ну, мне трудно – что он делает, это, э, он, э, он, э, работает у Дж. Дж. Грина с ним, по-прежнему… вишь, периодически, вишь, он работает этим, либо, э, он на подхвате, знаешь он, э, тарелки, он посуду моет, и убирает и всякое такое, в путейной бригаде —

ДЖЕК. ОГО?

КОДИ. Ну, я не знаю. Я просто случайно это вспомнил. Думаю, он это так называл…

ДЖЕК. На железной дороге?

КОДИ. Железнодорожная бри – знаешь, как они там ниже некуда! Ты ж помнишь. Знаешь, мексиканцы, к ним относятся с таким презрением и все такое, но я в смысле они и ВПРЯМЬ ведь нигде, знаешь… они просто, парни, которые по-английски болтать не могут и все такое, знаешь, в путейных бригадах, которые всяким ручным трудом занимаются – а он за ними убирает, и накрывает им завтраки, и все такое, вишь, птушто этот Дж. Дж. Грин комиссар, он к – получает комиссию, скажем, с железной дороги, они платят… ему десять тысяч долларов за – чтоб год заботился о сотне людей, вишь, и Грин, короче, сам по себе нанимает несколько человек, вроде моего отца, чтоб ходили туда, и жрачку выдавали, и —

ДЖЕК. Знаешь, что у меня было? В мыслях у меня было, я думал: «Старый Коди работает на железной дороге… судомоем… на камбузе… на железнодорожном камбузе»…

КОДИ. Ну, вот он такой и есть, в точности такой… только он не кок, вишь, он не повар

ДЖЕК. Он просто судомой

КОДИ. Он просто судомой. Ага, верно (Джек флейтирует) Этим он и занимается и в общем… пери – это лишь периодически, вишь, он выходит на работу на пару месяцев, вишь, и заработает там, скажем, сотню долларов или что-то, вернется домой, приедет в Денвер и все это потратит, пропьет, знаешь, отлежится в – пока совсем денег не останется, с голой жопой, и это у него займет месяц, или шесть недель, или сколько-то вроде, и если его не арестуют, не кинут в тюрьму, как у него это было в последнем письме, что я от него получил, вишь, где-то с год назад, он был в тюрьме, в общем, надо было ему туда писать, Окружная Тюрьма —

ДЖЕК. То было как раз письмо, когда ты… жил на Восточной Сорок Первой?

КОДИ. Ага! верно!

ДЖЕК. В письме писалось бэби «бабби»

КОДИ. Ага, точно, ага, так, так оно и есть… Ну, э… значит теперь, короче, он пробудет в городе тут примерно месяц, или полтора, мож всю зиму, вишь

ДЖЕК. Что, в Денвере?

КОДИ. Ага. И потом у них будет другая комиссия, другой договор, вишь, и он снова с Грином поедет, ты понимаешь. И он с ними так уже где-то, ой, почти восемь, десять лет уж, вот так вот, наверное, и, на самом деле не так уж долго, я бы сказал, около семи, самое большее, на самом деле где-то пять… но, э, значит, такой вот он, вишь, но теперь он завис, у него, наверно, вся зима свободная, открытая, вишь —

ДЖЕК. Я всегда считал, он в Тексас ездил по по – Тексасу —

КОДИ. Ездит. Он действительно ездит в Тексас, да и в другие места тоже —

ДЖЕК. По зиме, летом в Денвер возвращался…

КОДИ. О, я – ага…. Нет, он так поступает лишь с работами там, он – он очень, э, он зависит только от вина, он не – он не делает, они нигде, конечно – он вовсе не независим, ему приходится делать —

ДЖЕК. Видел бы ты, что в воображении, чувак, я написал штуку про тебя и него, и Старого Быка Льюиса, Старого Быка Баллона, и я поменял его имя на Старого Быка Льюиса, потому что он должен был быть фермером, у него ферма была, за городом, там Аламида, и я сказал: «Они втроем садятся в машину к какому-то неведомому – ну, у них много, э, проволоки вместе и, и экран, они собрались вместе, и у них – они поехали в Небраску продавать мухобойки, наделали таких маленьких мухобоек… машина, как картофельный жучок, ползла на восток низачем под огромными небесами» – всякая такая вот срань?

КОДИ. И как раз это и случилось, вишь, я помню ту поездку

ДЖЕК. Карл Раппапорт весь завис на том, как я уловил все эти образы, на том, что ты мне рассказывал о себе, и спроецировал их на стену, все раздутые, как баллоны —

КОДИ. Увеличенные, да

ДЖЕК…и треснутые, чокнутые, (Коди смеясь) Старый Бык Баллон, вишь? Кто на самом деле был этот парень?…который с тобой ездил…

КОДИ. Ну, он парень либо по имени Черныш, либо, э, как-то вроде, но он был крутой, мускулистый —

ДЖЕК. Слушай… У меня был парень по имени Рекс… бродяга, он был корешем твоего отца, но я знаю, что не было такого парня по имени Рекс, но ты знаешь, почему я его Рексом назвал?

КОДИ. Нет

ДЖЕК. Я сказал: «Потому что он никакой не царь, он был парень, который нипочем не хотел вырастать и потому американец, который, э, так и не, э, изжил желанье вырасти и потому валялся на тротуаре» – знаешь, как всем нам хочется лечь на травку на тротуаре, и там – в какой-то миг твой отец, Коди, вишь, Старый Коди – он лежит под лужей ссак под старым Рексом, типа, под пандусами…

КОДИ (смеясь озадаченно). Я видал, как он валяется много где типа такого, но этот парень по пути в Небраску был, как я говорю, загорелый и мускулистый, и… очень представительный, он не был в глубинах алкоголя, как мой отец, хоть и был полным алкашом и пил весь день и прочее, но он был молод, ему лет тридцать было или около того, вишь —

ДЖЕК. Во как?

КОДИ. И – ага, он моложе человек был – и с машиной как раз, фактически мой отец едва мог сам водить, вишь, «модель Т», старая «модель Т», которая в то время уже старой была, вишь —

ДЖЕК. Это в каком году было?

КОДИ. Мне было девять лет, значит это – получается, 1935-й

ДЖЕК. Это какой был год?

КОДИ. «Модель Т», последнюю построили в 1927-м, значит, будет раньше 1927-го…

ДЖЕК. О, у моего отца такой был, «форд модели Т»

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Квадратный

КОДИ. Ага, все верно, и, э, значит, мы поехали, и я всё помню про ту поездку и всё, но про того мужика помню только, что он – Я им не восхищался фактически, конечно, я был со своим отцом всем сердцем, и все такое, знаешь, конечно, короче, на самом деле этот парень мне не нравился и, само собой, наконец причина, почему и мой отец стал его недолюбливать, потому что парень на самом деле был слишком – ну, он знал, что последнее слово за ним, насколько это вообще было возможно, знаешь, потому что он был, э, независимым молодым парнем и все такое, и но э, я в той поездке взаправду помню один раз, я помню много чего про ту поездку, но просто хочу упомянуть про этого конкретного парня, говоря о другом… Помню один день, когда его застал, он отливал за машиной или что-то, вишь, и он только что проснулся поутру, знаешь, и у него стояк ссачный был здоровенный, знаешь, а я офигел просто, меня вырубило размером его хуя, знаешь, вишь, птушто мне всего девять было, конечно, и я такое подмечал, наверно, тогда больше или меньше, но не в – в общем, но, просто – Я помню теперь отчетливо в уме у себя, что за громадный пенис был у него, видишь, и потом он —

ДЖЕК. Там – ага, меня пугало —

КОДИ. Ага. Он не был – он был – я был – Я сильно ему позавидовал, совсем как в «Невротике», что я только что тут читал, комплекс кастрации, вишь… вся эта штука целиком посвящена этому и тому и этому

ДЖЕК. Это новая?

КОДИ. Ага, только что добралась, я не – я получил – Эвелин подписана… она наверху… ты не выписывал себе, да?

ДЖЕК. Нет!

КОДИ. – ну, я тоже нет, конечно, а вот Эвелин подписалась год назад, и это последний номер, вышел только что, зима 1952-го, только что пришел

ДЖЕК. Знаешь, я их все знаю…

КОДИ. О да. Но все они зависли на этом, и они про это разговаривают

ДЖЕК. Они хотели, чтоб я им целый номер написал —

КОДИ. Без балды – господи – это уматно было б, нет…

ДЖЕК. – в одиночку, про боп, короче, Чэпмен говорит: «Надо что сделать, мы теперь должны все по этому поводу собраться —»

КОДИ (смеясь). У них дела —

ДЖЕК. – но никаких денег.

КОДИ. В нем есть отчет об успехах, знаешь, и там говорится всякое про то, что «Этот Джей Чэпмен великий, великий!» а потом Алфред Сити, знаешь, Уилсон? один из них, в натуре чокнутый, вишь, они разослали карточки, там грилось: «Пожалуйста, напишите нам и расскажите, э, отвечаем ли мы запросам? вам интересно? будете ли продолжать? Как прошлое и как наше настоящее и так далее… что вам в нем нравится…»

ДЖЕК. Ты знаешь, кто им сейчас заправляет?

КОДИ. Ага, этот другой парень, ты мне говорил, Прэтмен – который он – он постарше – и, ты мне что-то про него рассказывал, он постарше мужик, он зависает на —

ДЖЕК. О, он бесконечно… безумней

КОДИ. Безумней!

ДЖЕК. Он замечательней

КОДИ. Он и замечательней тоже, ага, ага, ну, Джей-то просто пацан молодой, он нигде

ДЖЕК. Просто юный повеса

КОДИ. Больше ничего в нем нет

ДЖЕК. Он вернулся в Сент-Луис продавать антиквариат своему старику

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Но у него очень красивая жена

КОДИ. Но среди прочего он еще сказал, э, сказал, э: «Алфред Сити – величайший». (Джек флейтирует) «Ваш… прошлый Алфред Сити, ваш будущий Алфред Сити… и так далее», подпись: «поклонник Сити»…

ДЖЕК. Р – Карл рассказывал нам, кто такой этот Алфред Сити

КОДИ. Кто?

ДЖЕК. Ну, поначалу то был Джон Уотсон, а потом там был —

КОДИ. – собрание писателей… там внутри говорится…

ДЖЕК. Нет, там имя есть, э, не могу вспомнить блядскую фамилию

КОДИ. О, понятно

ДЖЕК. Нет! там есть имя, чувак, без балды…

КОДИ. Ну, так ты чего ищешь… «Невротику», или имя?

ДЖЕК. Нет, имя, там имя есть, испанский пацан…

КОДИ. О, нам он сообщил в письме!

ДЖЕК. Пуэрториканский пацан

КОДИ. О, это он нам и грит!

ДЖЕК. Про Алфреда Сити, ну же

КОДИ. О, ясно

ДЖЕК. Но все это срань сплошная

КОДИ. Ага… О да, ага

ДЖЕК. Должно быть, это в, э, большом письме Карла, я не знаю, где оно, где оно?

КОДИ. О, оно у меня тут где-то есть, я думаю, наверху

ДЖЕК. Да и ну его нахуй все равно

КОДИ. Ага, я думаю, наверху…

ДЖЕК. Я поссу схожу, а?

КОДИ. Ага. Ты ж только что, нет?

ДЖЕК. Ну, только что

КОДИ. Ничё себе. Бенни на меня действует, ага, так же… (теперь один в кухне, кашляет)…Одиннадцать часов! Я просто не —

ДЖЕК (за сценой вдалеке). Да не напрягайся, мальчонка!

КОДИ. Угу. (смеется, когда Джек говорит что-то про машинку с крыльца на дворе снаружи) Поразительный инструмент… пор’зитьный! Ну, хотя я не знаю, что происходит…

ДЖЕК (возвращаясь). А не – Я хочу – хочу тебе кое-что доказать

КОДИ. Давай

ДЖЕК. Вишь, ты говоришь, это смертельно, но оно вовсе не смертельно (отрубает машинку)

(МАШИНКА ВОЗОБНОВЛЯЕТСЯ)

ДЖЕК. Видишь причину – птушта там – э, мы подражаем У. К. Филдзу, и мы Быка имитируем —

КОДИ. Угу

ДЖЕК. – «Эй Д-жу-н», и мы твоему отцу подражаем, «Эй, дядя, Рыжий, та – тащи-ка вино!» Есть связь между Быком, У. К. Филдзом и твоим отцом, в общем, я расскажу тебе про первоначального Быка

КОДИ. О ага

ДЖЕК. Впервые, когда я увидел Быка, 1944-й – что ты делал в 1944-м?

КОДИ. Ага, я в тюрьме сидел, почти все время, последнюю половину года, а первую половину я был —

ДЖЕК. Калифорния?

КОДИ. – вторую половину года я был… возвращался из Калифорнии; я знаю сорок-четвертый вдоль и поперек

ДЖЕК. Ну-ка, ну-ка, мне было двадцать два, а тебе было… восемнадцать, семнадцать

КОДИ (вычисляя). Восемнадцать… только исполнилось восемнадцать в феврале

ДЖЕК. А Ирвин там был, и ему тоже было восемнадцать

КОДИ. О, ага, он с того же года, что и я, на три месяца младше

ДЖЕК. Но это было еще до того, как Ирвин возник

КОДИ. А-ха (просыпаясь) О вот как? Я этого не знал, вишь, я думал, Ирвин знал Быка еще до тебя

ДЖЕК. Мы сидим как-то ночью в комнате у Быка —

КОДИ. Так, погоди-ка, тебе про Быка надо с самого начала начать

ДЖЕК. О, с начала? Ну, я ж тебе рассказывал про начало —

КОДИ. Нет!

ДЖЕК. – пару недель назад

КОДИ. Ты где с ним впервые познакомился?

ДЖЕК. Лана, так, ну-ка, вот я был —

КОДИ. Я в смысле, тебе не надо втягиваться, но я в смысле, просто —

ДЖЕК. Ага. Но в те дни я жил с Элли и только и делал, что валандался с полотенцем на талии. Гольем, без всего… потому что жарким летом я всегда принимал души, и мне насрать было на все, кроме своего удобства…

КОДИ. Ты жил где-то возле Коламбии и только что выбрался из, колледж закончил, бросил, или начал, или там было —

ДЖЕК. О нет-нет! там все не так просто (смеясь)

КОДИ. Нет, понятно, нет, конечно, нет, я просто пытаюсь догнать, э, связать воедино, типа я знаю 1944-й в трех действиях

ДЖЕК. Я только что сделал два больших рейса в торговом флоте, и завис, и все такое, и у меня было, э, уу, знаешь, уа, но я тогда начал бунтовать против работы на торговом флоте и прочей срани, и плаванья, и того, чтоб быть крупным тем и другим, и я попёрдывал себе вокруг, будучи крупной Богемой, жил с Элли. Естественно, все кошаки, все пацаны, вся эта юная богема с округи собиралась, но, я про это даже тогда не думал – потому что я тогда не думал ни о чем, кроме как пожрать да поебаться, вишь, как надо было, как всем мужикам постоянно надо

КОДИ. Это точно

ДЖЕК. Значит, когда Бык пришел, вишь. Я был в – Жюльен зарулил, и Дейв зашел —

КОДИ. Где ты с Жюльеном познакомился? Вишь, я не знаю, где все это началось

ДЖЕК. Ну, пока я был в Ливерпуле на… торговом флоте, на судне, Элли… бегала по барам, с Джун, вишь, она была соседкой Джун по комнате!

КОДИ. О, понятно… вишь, вот, я ничего этого не знал!

ДЖЕК. Они жили вместе. Когда я свалил и отправился в Ливерпуль, они жили на Девятнадцатой улице… Сто и девятнадцатая улица… Я сказал: «Я вернусь». Когда вернулся, они жили на Сто восемнадцатой улице, переехали за угол, и в том промежутке, пока за угол переезжали, они пришли ко мне домой в Озон-Парк и забрали все мои пластинки, я им сказал: «Поезжайте ко мне домой и заберите все мои пластинки!» Мать и отец мои сказали: «Вы кто?» Элли, Джун, они никогда не встречались, вишь. Они говорят: «Джек сказал нам приехать и взять пластинки», – короче, моя мать сказала, отец сказал: «Ну, ладно, но мы даже не знаем, кто вы такие». Но пластинки они забрали, вернулись, долгая поездка – я вернулся из Ливерпуля… там дождь что ли шел? Подхожу к двери, стучусь в нее, Элли подошла открывать в шортиках, сказала: «Ао! Вообще не думала, что опять тебя увижу!» знашь. И тут, сразу же растаяла, знаешь, и я сказал: «Первое, что я сделаю, Элли —» и Джун тут же, я говорю: «Привет, Джун», вишь, я сказал, э, и Джун говорит: «А хо, а хо, Элли будут… сегодня вечером ввинчивать», знаешь, и я сказал: «Ага, точно» и вышел к телефону, вызваниваю Лайонела —

КОДИ. О, Лайонел

ДЖЕК. И говорю, та та ра та та ра та та (риффует «Чокнутый ритм») Знаешь что я на самом деле сделал? Что я на самом деле сказал! По телефону я на самом деле сриффовал что-то, вишь? Де те ре, чё-т такое, а Лайонел говорит: «Ага, чувак, Дже – это Джек!» Я сказал: «Точно, это Джек». Он прибежал и мы немного поговорили, а потом он обратно ушел и в тот вечер был первый вечер, когда Элли мне отсосала, видишь, птушто Джун ей сказала: «Отсоси у Джека»

КОДИ. Здорово, здорово, здорово

ДЖЕК. Значит, сидим мы пердим себе все такие, и, э, она в «Уэст-Энде» побывала и познакомилась с Жюльеном – «Кто это, Жюльен?» Он т – сидит, стоит у бара, или сидит за каким-нибудь столиком с пятью, шестью, семью, восемью парнями, или, может, с ним блондинки… Ааааа (подражание через нос) вишь, он болтает, как Рембо, так вот – он в те дни на самом деле великолепен был

КОДИ. Небось да, ага

ДЖЕК. А потом, Строхайм появился, и я сказал: «Кто этот Строхайм?» Я захожу в бар и встречаю – первый вечер, когда я познакомился с Жюльеном, был – и, Элли говорит: «Это Жюльен», я грю: «Ну – вот он» и я – Я себя чувствую Жаном Габеном, вишь, бегаю там кругами, гляжу вокруг, а там Жюльен, он глядит вокруг, и, мы друг с другом разговариваем, вишь, (смеясь) В чем смысл всего этого? Что это?

КОДИ (шепча). Это машинка

ДЖЕК. Ага… ага (оба слушают)

КОДИ. И впрямь, знаешь! Если ее включишь —

ДЖЕК. Меня достает, знаешь?…Мое первое впечатление о Жюльене было, он был про – проказливый —

КОДИ. О да

ДЖЕК. – хреноплет

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Знаешь, персонаж, знаешь, и я сказал: «Что за хуй, это что ли и есть большой Жюльен Лав?» И он такой подходит, и у него, э, желтые волосы на глаза свисают, и вокруг оглядывается и в натуре жеманный, знаешь – Он мне никак – вообще не приглянулся! Потом как-то вечером захожу в «Уэст-Энд», он сидит в кабинке с парнем в большой рыжей бороде, который совсем как – и он сказал: «Джек, не похож ли этот парень в точности на Суинбёрна?» Я сказал: «Еще как похож». Он говорит: «Это Дейв Строхайм, парень, про которого я тебе рассказывал, из Сент-Луиса… парень, который за мной везде таскается, по всей стране». «Здаров, Дейв». «Как поживаете, привет, Джек». Вишь? И потом однажды Дейв, заходил пару раз, и он всегда разговаривал, ты знаешь, как он со мной разговаривал?

КОДИ. Неа

ДЖЕК. Он разговаривал понижающимися тонами, пока наконец его вообще не переставало быть слышно… только вот когда с Жюльеном говорил, тогда он разговаривал всегда на одном уровне, но со всеми остальными, не важно, мужчина или женщина, он просто на самом деле не хотел разговаривать и как бы линял из виду

КОДИ. Поразительно. Я —

ДЖЕК. В общем, он заходил, на нем была пара штанов из сирсакера, но у Хаббарда были брюки из сирсакера, и пиджак, и шляпа —

КОДИ. Ой да

ДЖЕК…или что-то вроде шляпы…

КОДИ. Черная шляпа! совсем как такая (показывая на черную шляпу тормозного кондуктора с обвислыми полями)

ДЖЕК. Ага, вот такую он и носит, обвислая шляпа. Только она не так обвисает, прекрасная! И там было нечто вроде – войдя, он сказал: «Джек, я наконец привел Хаббарда», – Я уже слышал про Хаббарда, мое впечатление от Хаббарда было, что он низенький, приземистый… крутой парень… Я… слыша, знаешь, ты слышишь парня, ты про парня постоянно слышишь —

КОДИ. Ага, Ага, точно

ДЖЕК. – и говоришь: «Этот парень, должно быть, крутой парень»

КОДИ. Ага, думаешь, в нем чё-то есть

ДЖЕК. Большой высокий, худощавый, как бы робкий такой, бессмысленный, неважный мелкий парнишка, но худой, и высокий, подходит ко мне и говорит: «Ну, э» – значит, я сел на скамеечку, посреди комнаты, вишь, Элли спала, то была средина дня, я только что ее отъебал и – и я потом встал, принял душ, в полотенце замотанный. В общем, я открыл дверь, и натянул свои алкашные штаны, хабэшные, и они такие вошли, и я сел на скамеечку, а они сели на тахту. Солнце сияло постоянно, всегда было жарко, в комнату, верхний этаж малосемейки, вишь, Сто восемнадцатая улица, и я сказал: «Ну, пароходство вполне неплохо, Бык, можешь туда пойти, можешь бумаги себе добыть, а я —»

КОДИ. О, Бык в моря ходил

ДЖЕК. Нет, нет, он просто вопросы задавал, он был… корефанился со мной

КОДИ. Понимаю

ДЖЕК. Пмаешь? Он сказал: «Ну, моряцкие бумаги у меня есть, и я… думал о том, чтобы в море пойти, несколько раз, когда мне уныло бывало… так и так… Филаделфия и так и так… но я на самом деле не – прямо сейчас я повестки вручаю, и так далее, я бармен —»

КОДИ (фыркая, шмыгая). Это – это он так фыркает… Я не могу фыркать, как он, птушто у меня нос негодный

ДЖЕК. Я врубился в Хаббарда на —

КОДИ. Давай поглядим, как ты фыркаешь… (Джек фыркает) Ну… вот так вот, ага, оно и есть, это в горле —

ДЖЕК. Ну, он не —

КОДИ. Там все в горле – он нет, значит?

ДЖЕК. Нет

КОДИ. Значит, он не тогда

ДЖЕК. Он пустился… он через долгий процесс прошел, чтоб к этому прийти, чувак

КОДИ. Понимаю, понимаю, о я знаю – но я думал, это было в —

ДЖЕК. – с участием Вэла… Хейза?…все впутались

КОДИ. Ну, он был вполне нормальный

ДЖЕК. Конечно, в тот момент, когда он зашел, в костюме-то из сирсакера, Джун… Джун там не было, она была в больнице… ребенка рожала, Джули…

КОДИ. О. Йи-сусе-Христе, а-ха

ДЖЕК. Вишь? с того месяца и до… до самого августа, и между июнем и августом все и произошло, случилось убийство

КОДИ. Без балды, пока Джун рожала Джули, я понял!

ДЖЕК. Значит, когда Джун вернулась с, вместе с Джули, э, все были в тюрьме, никого не было, и она просто себе новую хазу срастила на Сто и э —

КОДИ. Сама по себе? Ага… она была, потому что… Я помню

ДЖЕК. Ага, она была, потому что, ну, я – ага. Но… знаешь, первый раз, когда я с Джун встретился?

КОДИ. Нет

ДЖЕК. Это еще раньше все… 1943-й. Я вышел из военно-морской психушки (Коди смеется, Джек доверительно)…и пришел, и поехал Надземкой к себе в новый дом, где у меня мать с отцом жили, и мне это непонятно было, знаешь, я в смысле эта ебаная Надземка была —

КОДИ. Где это было?

ДЖЕК. – крутой поворот закладывает, Озон-Парк, где ты раньше со мной останавливался, вишь? Ты знаешь, где Надземка поворот закладывает?

КОДИ. Ниччёссе, ты жил там с сорок третьего? на том же месте? на втором этаже?

ДЖЕК. Ага, ага. Помнишь, где она крутой поворот делает, и кажется, что сейчас упадешь?

КОДИ (присвистывая). Ага!

ДЖЕК. Я сказал: «Боже мой! Я это сейчас сделаю —»

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Э, я там вылез, стояло раннее утро, пошел пешком – Мои мать с отцом там были, пианино!!! ебаное чертово десятидолларовое пианино они притащили, они потратили двадцать пять долларов, чтобы перевезти его из Лоуэлла!

КОДИ. Ага, на крайняк —

ДЖЕК. – там было, всё-всё, все вещи моей семьи, только вот моя сестра была в ЖВС[40] теперь, ЖВСС?

КОДИ. О, ага, ЖВС. Черт бы меня драл, я этого не знал, знаешь. Давай дальше

ДЖЕК. Ага. В общем… значит, мы пошли – и, э, в то время, у меня на хую начали бородавки отрастать —

КОДИ. Поразительно! Это ж… говорят, это очень здорово, знаешь

ДЖЕК. – Я, бывало, сидел в туалете и разглядывал бородавки, по всему хую

КОДИ. Потрясно!

ДЖЕК. Я сказал: «Господи боже, настал мой конец, я обречен» – (смеется)

КОДИ. Нет… Я б себя в натуре клево чувствовал —

ДЖЕК. Двадцать один год всего! Подумай только, какой молодой!

КОДИ. Господи, ага. Мне бы клево было, если б со мной такое случилось, знаешь —

ДЖЕК. Я сказал: «Надо пойти найти Элли»

КОДИ. Вот это номер

ДЖЕК. Где она? Эсбёри-Парк. Я стопом до Эсбёри-Парка… когда добрался дотуда, весь вымотался —

КОДИ. Как ты с Элли познакомился? После того, как расскажешь мне, как ты —

ДЖЕК. Чувак, я встретился с Элли в 1942-м! (Коди смеется) Все это аж 1942-й!!

КОДИ. Там-то все и начинается

ДЖЕК. – когда я вернулся из Гренландии!

КОДИ. Йи-сусе-Христе

ДЖЕК. – с выплатой в восемьсот долларов в кармане —

КОДИ. Ох, неудивительно

ДЖЕК. – матери моей дал около, скажем, трех сотен? – пяти сотен, я сказал: «отправь мне это, отправь мне», она мне все время их посылала, я был в Коламбии, вернулся в Университет Коламбии играть в футбол на пару недель, вишь, бросил команду, потому что услышал Бетховена

КОДИ. Без балды

ДЖЕК. Однажды днем пошел снег, заиграл Бетховен, мне на драку за мяч надо было… снег падал… та та та тааа (Бетховенская тема) та та та тааа (всякий раз Коди говорит Ага торжественно слушая) (пока Джек торжественно поет) Я сказал себе: «За мяч драться хер вам… Буду сидеть тут в этой комнате и врубаться в Бетховена, стану писать благородные слова», ты-то знаешь, – вот так я и бросил футбол (смеясь) ничего более логичного или менее… логичного

КОДИ. Когда в Хартфорде был? Помнишь, когда ты мне рассказывал про Хартфорд? В каком году это было?

ДЖЕК. В сорок первом

КОДИ. В сорок первом, ха ха, я тебя назад заманил…. Рассказывай давай про Джун

ДЖЕК. Джун?

КОДИ. Ты встретился с Джун, ты поехал в Эсбёри-Парк, ты мне рассказываешь, как с ней встретился

ДЖЕК. Найти Элли! И я ее нашел, а у нее был такой большущий солнечный ожог, и она сказала: «Ты… ты… ты не хочешь ко мне возвращаться», я сказал: «Ага, ага» – И мы пошли прогуляться по тротуару, и я зашел в аптечную лавку и купил резинку, а она сказала, а она сказала: «Ты зачем туда заходил?» Я сказал: «О, я аспирину прикупил», сказал – на самом деле я купил лосьона от солнечных ожогов, и еще к тому же «Нокзимы»… Мы поднялись к ней… ко МНЕ в комнату, и я сказал: «Давай намажу тебя этим… лосьоном!», вишь? По всей ее красной коже, вишь? (Коди присвистывает) Мы весь день сидели на пляже, я на себя ее бусы надел, на пляже, и какие-то девчонки мимо проходили, такие красивые пёзды проходили мимо, сказали: «Это что, языческое? Что это тут за парень, цыган?» И тут я такой с этими ебаными – а я думал, что я —

КОДИ. Сережки, ты имеешь в виду

ДЖЕК. – а я думал, что умираю, потому что у меня эти… штуки на хую, вишь? эти… скрепки на хую…

КОДИ. Скрепки, ага

ДЖЕК. Чувак! И значит я сказал: «Я старик, мне скоро пиздец!» И я… намазал этим лосьоном ее всю до самых бедер, и, э, потом у меня встал, и я просто (хлопая в ладоши)…ее выеб, вишь? И она сказала: «Я знала, что это случится». Потом все заново началось! И наутро, вишь? ночью, после того, как я ее выеб, я вырубился, птушто у меня солнечный ожог был, она сходила через дорогу домой к своей бабушке, а наутро проснулась, я сходил ее бабушке засвидетельствовать, ее сестре – Элли спустилась по лестнице, все лицо у нее вздулось, от солнца, у нее в натуре очень серьезный ожог был!

КОДИ (слушая). О ага… (ЗАПИСЬ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ)

ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕМ ЖЕ ВЕЧЕРОМ

КОДИ…и, э, ну она вот так нагнулась, вишь, а я сижу в кресле, и тут она вдруг понимает, что у нее видно, вишь, сзади, знаешь, вишь, и я все пытался —

ДЖЕК. Нет, нет, я не могу себе этого представить

КОДИ. Неужели?

ДЖЕК. Нет – где это?

КОДИ. Она над ребенком нагнулась, вишь, штука вот досюда примерно доходит, поэтому безопасно… в обычных условиях —

ДЖЕК. Какая штука?

КОДИ. Эта такая как бы футболка, что на ней надета, без штанов, но она ее постоянно по дому носила —

ДЖЕК. У меня такая же большая история есть

КОДИ. – ага, рассказывай

ДЖЕК. То же самое!

КОДИ. Ага. Как только она это сообразила, тут же выпрямилась, она… глянула через плечо, вишь, не наблюдаю ль я за ней —

ДЖЕК. Чувак!

КОДИ. – канеш, я наблюдал пристально, но глаза отвел как раз вовремя; но она все равно знала, что я видел, вишь, и – но и все на этом, я в смысле, что не было, как я уже сказал, я был очень осторожен —

ДЖЕК. Погодь, погодь, я вот чего сказать собирался, году в 1945-м, или 19-, не, погодь, ненаю я, в каком году, 1946-м, когда все взорвалось, когда Бык сел в тюрьму за… хранение, а она сошлась с этими двумя – громилами с Таймз-сквер… Чернышом? еще парой других таких же парней? (КОДИ: О, ага) Хак… познакомил ее с Чернышом… ей нужен был кто-то, чтоб за съем платить, поэтому Хак сходил на Таймз-сквер и выбрал, и заставил компашку парней, которых уже знал, платить за съем, вишь, не Фила Блэкмена, это Черныш, это, фактически, вероятно, Уиллин —

КОДИ. О да, верно, ага – это я помню

ДЖЕК. Вишь? И, э, я туда забрел от Вэла Хейза, из, э, такого джайва, из Уэст-Энда и все такое прочее говнидло, поглядеть, что там такое происходит. И, э, у нее съезд был – совсем с катушек, блядь, съехала от бензедрина, и тут она такая заходит, и тут же давай раздеваться. Я сказал: «Джун, что ты делаешь?» Она сказала: «Кто ты такой, чужак, убирайся из этого дома». Стояла она… не разделась… она, э – Да! (щелкнув пальцами) Чувак, она разделась! Я говорил: «Я не чужак, Джун, я Джек». Хак спал в той комнате, что раньше была спальней Вэла Хейза, она туда зашла, в дверь постучала, он сказал: «Мнннх», и она входит, она говорит: «Джек пытается меня изнасиловать, Джек… меня достает, Джек меня раздражает» – Хак говорит: «Ну, дет-ка, я не знаю, что делать». Она сказала: «Ну, ты же должен с ним хоть что-то сделать». Наконец она закрыла за собой дверь и зашла поговорить с Хаком про все это, хотя, очевидно, стоя посреди комнаты, знаешь, а Хак в постели грит: «Ну, я весь в зависе, детка, я —» – А я стою такой, мне ее жопу мельком видно… но за год до этого я ей ввинтил, э, знаешь, о чем я. Так оно всегда было

КОДИ. Хмм. Как ты с Хаком познакомился? Он-то когда возник? Как он начал? Он был, как – он, должно быть, Джун и остальных раньше знал

ДЖЕК. О чувак, как я встретил Хака!..Вишь, сижу это я с Быком на лавочке в парке, говорю ему, я сижу на Уошингтон-сквер, говоря: «Бык, – говорю я, – Иисусе-Христе, люди умирают, правда же, в смысле, что происходит, когда умираешь? Что случается после того, как ты умер? что дальше бывает?» Бык говорит: «Ну, когда умираешь, ты умер, вот и все», он говорит: «они просто не… делают ничего, а у-ми-ра-а-ают…. (тяня умирают секунды две) В общем, вишь, оно всегда так, вишь, но, вечно вверх и вниз по Восьмой авеню мы вдвоем. Мы предпочитали, не знаю, зачем, Восьмую авеню; бывало, ходили вверх, там был бар под названием «Киран и Диннин» —

КОДИ. Ага, это на э – у Сорок второй улицы

ДЖЕК. Ага. Я, бывало, говорю Быку: «Ну что, зайдем?» А он, бывало, говорит: «Ню, это на самом деле, это ж просто чертов букашкин бар —»

КОДИ. Это первый бар, куда меня Бык привел, когда мы по городу вдарили —

ДЖЕК. Вот! – Я, бывало, говорю: «Ага», и еще говорю: «А как насчет вот этого бара?» Он, бывало: «Ну, э, это стариковский бар… Это пидорский бар», поэтому я, бывало: «Куда ж нам пойти?» Мы, бывало, шли в «Киран и Диннин», потому что букмекеры четкие, клевые персонажи, заходим в «Киран и Диннин», видим всех этих букашек… стоят у стойки, пьют, вишь? Мы с Быком там были, говорим про Берлин… Билла Филлмора… Африку… гм (щелкает пальцами) В общем! значит, как-то вечером он сказал: «Я знаю одного парня, я познакомился с парнем, звать», э, как же, к черту, зовут этого парня, он убил – он недавно умер, большой… жирдяй, работал раньше служителем в турецкой бане, он был такой большой шикарный пед, и жил он у подножия Моста на Манхэттен-стрит с Хаком (Коди смеется), и еще со всякими типа такого же, в общем… это задолго до того, как ты вообще даже услышал про Хака, чувак! еще даже до того, как Бык с Хаком познакомился… этот большой пед, который помер в прошлом году, самоубился, иными словами, Фил Блэкмен покончил с собой в прошлом году, и значит, этот большой пед тоже

КОДИ. Правда? Фил Блэкмен? Я не знал

ДЖЕК. Фил Блэкмен покончил с собой в «Могилах» в прошлом году

КОДИ. Я не знал

ДЖЕК. Вишь, его замели за хранение (Коди присвистывает), легавые его мотали, лампой светили, заставляли колоться, стучать на кого-то, а ты знаешь, Фил Блэкмен поранил – убил несколько парней, к тому ж

КОДИ. Я не знал —

ДЖЕК. Не знаю насчет – Я не знаю, точно ли… имело ли это какое-то отношение к этому вот, птушто я знаю, что Хаку Фил Блэкмен сказал… кого он убил, какой магазин, какая улица – Фил Блэкмен грабил… и он был… для Быка крупным героем, тот парень, что Быка на дрянь подсадил

КОДИ. Понятно

ДЖЕК. В общем, он сказал Хаку, а Хак рассказал мне, признался мне, а я исповедовался Ирвину, вишь, все про это знали в конце концов? – но Фил Блэкмен наконец повесился в… «Могилах», в прошлом году (КОДИ: Фигасе) Кей Блэкмен женой его была —

КОДИ. Ага, это она —

ДЖЕК. Я раньше, бывало, отъебать ее хотел – большая толстая женщина, как Джерри Фаст

КОДИ. Ага – это у нее был дилдо, знаешь, и Бык с Хаком, потому что по всему штату Вёрджиния, а это джипом на тридцати пяти милях в час далеко, почему мы говорили про Фила Блэкмена и Кей Блэкмен, Блэкмен, и как… Бык сказал: «Почему я, бывало, туда ездил и Кей, бывало, говорила: „Бык, тебе надо что-то сделать с Филом (подражая женщине,) он принимает это – этот мусор, знаешь, и не может теперь ничего путёвого, а му – женщине хвост нужен и все такое, и,“» э —

ДЖЕК. Ага, она, помнится, любила это, чувак

КОДИ. Ага. И Бык сказал: «Ню, я ничё не могу сделать», знаешь (смеясь над собственным ноющим подражаньем) и через все это прошел, должно быть, в тот день ему очень хорошо было, потому что часы напролет без передыху про это разговаривал, вишь, связи такие вот и все прочее, я это помню, Фил Блэкмен, мне было просто интересно, тот ли это парень

ДЖЕК. Вишь, Фил… когда Бык себе квартиру заимел на Хенри-стрит, я говорю квартиру, это такая, блядь, просто хаза без горячей воды, в ней Хак жил, прибирался там, Бык время от времени заходил… на самом деле она была Дика Клэнси, того парня, что подцепил Джоанну за пизду —

КОДИ. Его я помню, ну, я его помню

ДЖЕК. Вишь? Вот в общем – единственный парень, у кого кишка была не тонка там торчать почти все время, был Хак; половину времени, то был я; и, конечно, Ирвин… приходил туда по субботам днем и играл Стравинского, и он играл еще, э, Прокофьева, э, знаешь эту, э, «Невскую сюиту»…

КОДИ. Ага, это я помню

ДЖЕК. Та ра та та! И мы выходили – с Филом Блэкменом, Кей Блэкмен, Бык, Хак, я, и Джун, и Элли, шли вниз по улице и ели в Китайгороде, который там прямо за углом

КОДИ. Понятно

ДЖЕК. У Фила Блэкмена была фатера на нижнем этаже, на одну неделю, – э, конечно, мы все друг друга хорошо знали, и я часто глядел на Кей Блэкмен и думал выебать ее, вишь, и все такое – о чем это я? Как я впервые познакомился, э, с Хаком, Хак, так! – Ага – в общем, мы с Быком пошли на Хенри-стрит поискать, э, Хака! зашли к нему на фатеру, пятый этаж хазы под Манхэттенским мостом, в дверь постучали, кто ее открывает? Кто открыл нам дверь?

КОДИ. Кто открыл?

ДЖЕК. Вики!

КОДИ. ВИКИ?

ДЖЕК. Вики… молоденькая Вики

КОДИ. Ну будь я – когда она молоденькой была, э, должно быть, она была очень молоденькой

ДЖЕК. Ага, она была, ей было —

КОДИ. Ну ять меня

ДЖЕК. И она сказала: «Да?», а мы сказали, э: «Хак здесь?» Она сказала: «Нет, а вы кто?» Бык сказал: «Я, э, Бык Хаббард; я, э, сидел с ним на углу Сто и третьей улице и Бродуэя на лавочке в парке, мы там, э, разговаривали про мусор, подумали, не разживемся ли тут мусором немного». Вишь, Бык в те дни был наивный, вишь, говорил мусор, а Вики, конечно: «Поглядить-ка на него», врубилась в него тут же, потом посмотрела на меня и в меня врубилась, физически, знаешь, потому что говорю же, за следующие же сорок восемь часов я отъебал ее накрепко

КОДИ. Ага, на бензедрине

ДЖЕК. Она во все это врубилась, она сказала: «За-ходьте!» Она говорит – она в двери нас втащила – она говорит: «Первое, что я всегда делаю, я всегда зацениваю, кто у дверей, если это – если это э… парень, который задолженность взыскать пришел, я ему говорю: „Посмотрите мне за спину на все, что там висит… э, чулки, и одежда, и вот эта грязная старая ванна, меня со всех сторон осадили, я бедная домохозяйка, никак не могу“» – она говорит: «Если там друзья, я их сразу провожу через эту кухоньку на этот вот черный квадратик», и там квадрат этот, знаешь, штука, которую Хинденбург – канеш, Хинденбург тогда там был, Крошки Загга —

КОДИ. Ух ты… Крошка Загг тогда?

ДЖЕК. Крошка Загг тогда только что на нары загремел за ограбление сейфа в Уошингтоне, О. К., когда парни там сейф украли, а они поехали на машине, где думали, что легавые заподозрили, и так или иначе они где-то остановились и вытащили м – ебаный сейф этот из машины, и пока они с трудом из машины выволакивались с этим сейфом, они его уронили через люк, или, они его вниз по лестнице чертовой спустили – О, а в другой раз они украли сейф из театра, и перетаскивали его со второго этажа по такой длинной лестнице с ковром, знаешь? и ебаная эта дура покатилась вниз по лестнице (смеясь)

КОДИ. УУ-уии, органы – это – должно быть, это ж с ума сойти

ДЖЕК. Сё это как бы – вишь, значит, Крошка Загг в тюрьме сидел, вишь – значит, Вики, она, у нее одно тогда было, это Норми, Кралл, который в то время был на Военном флоте

КОДИ. Иди ты

ДЖЕК. Она мне говорит: «У меня мальчик на Флоте служит», я сказал: «Так а разницы никакой», (бьется головой три раза о стену) вишь, и я вот бьюсь головой о стену, вот так вот – она сдается. Но это после сорока восьми часов, это долгая, долгая история…

КОДИ. Хмм, угу, ты мне ее частями рассказывал, я припоминаю

ДЖЕК. Ну, она сказала: «Ладно, чувак, подберем на слух». Я грю: «Ты джаз подбираешь, детка?» она говорит: «Я Чарли Вентуру подбираю» – 1946-й, вишь – значит, мы в тачку влезли, мы сели в… подземку, Таймз-сквер, не, это было в такси, объехали Таймз-сквер, поднялись в «Пикариб», к Бенни Гудмену в «Пикариб», где она вытащила эту трубку бензедрина, их там две или три, сказала: «Ты бери вот эту, эту бери; разломи, все, что там есть, съешь». Мы с Быком каждый съели по целой трубке

КОДИ. Фух! Господи

ДЖЕК. Но чувак!..три часа спустя, мы с ней обратно, не у нее на фатере, а у Быка, у Дика Клэнси, на хазе, еще кварталом дальше (КОДИ: Ух ты) и она разламывает еще две, хрясь, хрясь, «съешь одну, съешь одну, съешь одну». Чувак, ну мы и улетели! – батюшки ох батюшки —

КОДИ. Чувак, я б так ни за что не смог. Вэл Хейз меня на бенни подсадил, знаешь. Ага. Вэл Хейз, в Денвере, ага

ДЖЕК. Мне прям надо поссать

КОДИ. Ага (временно выключив машинку) (машинка возобновляется) Мы в – мы спустились в бильярдную, нет, нет, нет, ей-же-ей, дело не в этом, на самом деле это было у него в доме или вверх по – не у него дома, это было на – это было в ресторане на Двадцатой авеню, там, возле гостиницы «Герб», но, я думаю, было это накануне вечером – суть в том, что я точно не могу вспомнить место. Но как бы то ни было, э, ух-блин, очень тихо, похоже, он сказал что-то про бензедрин, или, э, тех… ребяток еще на Востоке, принимают этот бензедрин или что это там еще есть, чего, он, э, это оно и есть, он его просто упомянул, что они принимают бензедрин, и я сказал: «Это чё?» Он сказал – он сказал: «О, это – ты его в аптеке покупаешь, идешь туда, просишь трубку бензедрина —» а я сказал, как обычно это делаю про дорогу туда и все такое, я сказал: «Это что же, э, бензедриновый ингалятор?» э, знаешь, и всю… информацию прямо получил, вишь, а он сказал —

ДЖЕК (глядя на часы). Десять?

КОДИ. Ага – о ну, значит, «Валяй попробуй» сказал он, «только не принимай больше полполоски или вкрайняк одну целую, но не принимай полполоски, особенно вначале и все такое»

ДЖЕК. Это в каком году было?

КОДИ. И в общем – это был сорок… ш-ш-ш-ш-ш… – естой, весной, э, он только из школы вернулся, летом сорок шестого, мы все лето вместе провели, он и я…. Нет! Сорок п-п-п-… -ятый, сорок ПЯТЫЙ, да, сорок пятый! летом сорок пятого. И про Ирвина он мне рассказал, и рассказал еще о тебе, но не «про тебя», он мог – он упоминал – да, он упоминал тебя, конечно, но не… много, на самом деле, э, он, казалось, больше… упоминал Ирвина, или, по крайней мере, Ирвин у меня в памяти засел больше почему-то или что-то в этом смысле, но тебя я помню, но в любом случае, он, э, значит, в тот день я и… купил трубку бензедрина и, помню, очень… ох, не вполне испугался или как-то типа того, но мне было немного опасливо, но не из-за страха, или не потому что со мной что-то случится, а – вообще-то я тебе скажу, что это было, там было возбужденье, все это предвкушалось… чувство такое, что я сейчас попробую что-то новенькое, вот что оно было, вишь, поэтому я отложил это дело и постоял немного на – на самом деле я сидел на лавке в бильярдной, вот там-то я его и принял, в бильярдной, вишь —

ДЖЕК. Еще раз полчаса, и мы улетим

КОДИ. Ага (смеясь) Так и есть, я на это надеюсь! И, значит, мы, э, значит, сидел я на лавке в бильярдной, и… вынул ее, э, пол-полоски, и скатал в шарик, маленький такой шарик, знаешь, и подержал там, и подержал, и сказал Уотсону или еще кому-то, что это я вообще делаю, и все такое, и они потому сами тоже, конечно, захотели попробовать, и я поэтому вернулся к фонтанчику на заду бильярдной, воды попить (звуки наливаемого вина) и в рот себе его положил, и принял. И я улетел, и потом после этого регулярно его принимал, не регулярно, нет – э, я, после того я, скажем, тем летом три или четыре раза, но никогда не в больших количествах или как-то —

ДЖЕК. Ты уверен, что это лето сорок пятого?

КОДИ. Ну, Ну, теперь вот мне и впрямь подумать надо. Вишь, я почему не перестаю думать, это из-за того. Что я машинку осознаю, поэтому я не могу перестать думать —

ДЖЕК. Нет, я знаю – нахуй машинку, чувак! – Я с Вэлом познакомился только летом сорок пятого

КОДИ. Ага, ну, он, это было – Я тебе точно скажу… Я в тюрьму попал в июле сорок четвертого, вышел в июне сорок пятого – совершенно потому что, э, потому что в сорок шестом я другими делами уже занимался. То было лето сорок пятого; лето? сорок пятый, все верно!

ДЖЕК. Нахуй машинку, чувак

КОДИ. Все точно, летом сорок пятого

ДЖЕК. Вот теперь я должен тебе кой-чего про Вики рассказать

КОДИ. Ага, ты собирался

ДЖЕК. Я в смысле, мне надо тебе про Вики рассказать

КОДИ. Рассказывай давай про нее

ДЖЕК. Я тебе уже про нее рассказал

КОДИ. Ну, ты порциями рассказывал, значит —

ДЖЕК. Ага, но э… пстой – я ж говорю, я так улетел, с ней, по бензедрину, что даже не знал, где я, и я сказал: «Мы в Санкт-Петербурге, Россия?»

КОДИ. О, ага, верно, ага

ДЖЕК. Помнишь это? и в самом деле постоянно думая, реально и истинно, не зная вообще, что «В Петербурге ли мы, в России?» и тут вдруг щелк назад и такое: «Чего, э, погодь, чего толку чепуху-то пороть, мой мальчик», и я сказал: «Мы в Шикаго, что ли!» (Коди смеется) Видишь? а я никогда в Шикаго не был, и в Петербурге, Россия, тоже

КОДИ. Ха ха, чувак, это я и впрямь помню

ДЖЕК. Но я ж тебе рассказывал, я тебе точно рассказывал про – ну, вишь, ну вот что там произошло, вишь, э, и у нас было, мы съели те полоски бенни и сели в такси, Бык за все проезды заплатил, и она сказала, что намерена подобрать немного чаю – в то время Быка интересовало платить за мотор, чтоб подбирать чаю! – потому что на мусоре он пока не сидел. И вот мы разъезжаем вверх и вниз по Таймз-сквер, и она выпрыгивает из тачки! —

КОДИ. Чувак!

ДЖЕК. – и выбегает на улицу и говорит: «Эй, Рыжий», «Эй, Кент», и говорит: «Стой» и грит: «Эй, дет-ка!» знаешь? и они там на тротуаре умолкают, она говорит, и она говорит: «Что-нибудь, чувак?» они говорят: «Ничего, дет-ка!» и она тут запрыгивает в такси и говорит: «Дальше поехали» и еще чё-то, снова выскакивает, наконец, мы оказались на Сорок второй улице в подземке, и мы сели в поезд, и, конечно, теперь я совершенно жужжу, и я говорю Вики, я говорю: «Эй», я сказал: «у меня в ухе звенит, я не знаю, где я» – Она говорит: «Ты жужжишь, дет-ка!» Мы садимся в поезд, и всю дорогу до… Восточного Бродуэя, а это остановка, слезаешь на Хенри-стрит, иными словами садишься на чертов —

КОДИ. У-гу… Ш-ш-ш-ш… едет по Шестой авеню и срезает по…

ДЖЕК. На Уошингтон-сквер пересаживаешься в поезд Ф – пока мы едем, а мы все стоим, держась за ремешки, и разговариваем, и ты знаешь, мы все жужжим, а она нам объясняет, что значит улетать и мы непрерывно врубаемся во всех в вагоне, со всеми этими яркими огнями, и она нам рассказывает, как в них врубаться? и впервые тут Бык и я, мы вместе! Вишь, после того, как я в него врубился как в – зайдя к африканцам, вся эта срань, он вошел – когда он вошел ко мне на фатеру, вишь, с Элли, теперь вот я в него врубаюсь, а он врубается в меня, поскольку в натуре впервые выставляюсь, настоящей… (смеется)…личностью, вишь

КОДИ. Обалдеть. Ха!

ДЖЕК. Мы слезли на нашей назначенной станции, которая в то время для меня в наивности моей, была злой… станцией, вишь, Восточный Бродуэй, и кто там стоит на перроне? на пыльной платформе… стоит Хак

КОДИ. Да ладно

ДЖЕК. Маленький, короткий, темный парень… а в то время он щеголял в ебаной шляпе от лепня, у него шляпа-лепень была, чувак, и я в него врубился как в… обычного пижона

КОДИ. Иди ты. Ух ты! Шляпа меняет… Ага, я в него врубаюсь, ага

ДЖЕК. С ним был огромный большой громадный массивный парень по имени Большой Черныш – это тот Большой Черныш, который ножом парня в спину пырнул, э, в баре, у Росса? о котором Бык пишет у себя в романе? ты про это знаешь… он на самом деле парня зарезал, вишь – Однажды ночью Бык был в баре с Хаком и Филом Блэкменом, в «Россе», там Черныш, он ворчал

КОДИ. У гу, я знаю, где, Сорок вторая улица…

ДЖЕК. Вишь, вечно ворчит, вишь, целая шобла парней выстроилась у стойки, Черныш шел вдоль бара, просил выпить, они говорят: «У нас денег нет, Черныш, иди нахуй, чувак». Он нож вытащил и наобум ткнул одному парню в спину. Все из бара так и вылетели, вишь, а один парень остался, его имени я не помню, но он его поддерживал и на улицу вывел, этого парня, кого пырнули, и они пошли в Поликлинику, совсем как у Деймона Раньона, они идут в Поликлинику, что сразу рядом там возле Таймз-сквер… где его полечили, но это Черныш, Большой Черныш. И уже Вики говорит, а мы к ним подходим, она говорит: «А, Большой Черныш этот, не надо, не надо – он – он нигде, атас, на стреме будьте, он такой», она говорит: «Хак, он мне папа, он мне ма-ма», ты ж понимаешь, он ее мать, (Коди смеется) а я говорю: «Он тебе мать!..как – что все это значит?» И тут Хак, вишь, в большой шляпе своей от лепня, в натуре ровной такой, и – он смотрит на меня и говорит такой —

КОДИ. Небось его это очень изменило, как стал шляпу ту носить —

ДЖЕК. – он голову поднимает —

КОДИ. – под большой шляпной, вишь, сложностью —

ДЖЕК. – о, вылитый пижон в лепне! Он говорит Вики, грит: «Куда это вы сейчас рассекаете?» Она грит: «Ну, мы рассекаем к… Быку, вот, это Бык, у него фатера в квартале от того, где мы живем». Хак говорит: «Правда?» и, э, Бык говорит, э, ничего не говорит, вишь, а я гляжу на Хака, потому что мне сказали, на кого глядеть, и Хак на меня глядит, вишь, и говорит: «Ну, что будем сегодня вечером делать?» Вики говорит: «Ну, мы просто собираемся – бенни взрывать, и разговаривать всю ночь будем, вишь, и то будем, и сё будем, и завтра вечером увидимся, на хазе», где она живет с Хаком, Хинденбургом, Филом Блэкменом, и каким-то еще парнем, а этот какой-то еще парень, это тот, который пока… Бык и я впервые познакомились с Вики в той кухне, куда она велела нам зайти?…он вошел, больной – знаешь я не знаю!

КОДИ. О, ясно

ДЖЕК. С машинкой для марок

КОДИ. Нет, я вообще про это ни чего не слышал

ДЖЕК. Нет, он – он – он – он – спер марочную машинку…

КОДИ. Никогда не слыхал о таком —

ДЖЕК. – из, э, аптечной лавки, принес марочную машинку —

КОДИ. Ага, домой, ага

ДЖЕК. А на улице вышиб из нее деньги, так или иначе и по некой странной причине принес марочную машинку в комнату и отдал ее нам «Заныкайте», вишь, и лег спать, в ломке, вишь, когда мы – мы вышли и заныкали ее, вишь… Погодь – это Хак… Я – и вот, как ты знаешь… я тебе когда-нибудь рассказывал про свою паранойю? Нет, вишь, пошли мы туда, к Быку на хазу, и первые сутки Бык и… э, Вики… разговаривали, о всяком вообще, в принципе, про ее блядства по сто долларов за ночь… вишь, и как парень – у одного конкретного парня была как-то леопардовая кожа – но ты же все это слышал!

КОДИ. Нет, чувак! Я этого не слышал, я, кажется, помню Вики —

ДЖЕК. – один парень однажды надел леопардовую кожу, он хочет пресмыкаться в углу в леопардовых шкурах, на четвереньках, г-р-р-р-р, он хочет, чтоб Вики подошла и сказала: «Г-р-р-р», и они бросаются друг на друга, и чё-то происходит, и сотня долларов! – и она все это говорит, а Бык говорит: «Почему —», и она такая: «Все эти парни Джоны!» С того момента, Бык больше не Джон! вишь… Потом… но ты знаешь, э, помнишь, когда вы с Джоанной жили у Маркана в Эспаньском Харлеме? (КОДИ: Ага) Ну а после того, как вы съехали, настал, э, Канун Нового Года с 1946-го на 1947-й. В тот вечер я, там, заставил Вики и Жюльена со мной встретиться – после того, как ты уехал в Денвер – тогда, э, мы втроем вышли наружу – вдарили… по балехам по всему городу, которые устраивали мои бывшие… друзья-миллионеры из подготовительной школы…

КОДИ. Ах да

ДЖЕК…Друзья еврейские миллионеры, закатывали роскошные вечеринки в двухэтажных квартирах со… светскими львицами, вроде Глории Вандербилт, и все такое прочее, затем мы повсюду расхаживали, в обычной своей одежде, Вики, Жюльен и я, поэтому что ни вечеринка, куда мы вламывались, мы всегда непременно сидели под пианино с напитками, опирались на ножки пианино, разговаривая, вишь, пока наконец поздно ночью Вики украла пару шляп, и кошельков, и всё, знаешь, (Коди смеется) (смеялся уже пять минут как), и Жюльен рассмеялся, и мы проснулись наутро на той фатере, что у Маркана была, и Вики говорит —

КОДИ. На той маленькой тощей кроватке —

ДЖЕК. – Вики… начало тошнить с кровати, и она сказала: «Папа, я ни на что не гожусь; иди спи с Жюльеном, от меня тебе никакого проку», а Жюльен говорит: «Это пральн, чувак!» (визгливая имитация Жюльена, который визгливогадски сент-луисск), знаешь, но он на самом деле этого не говорит, знаешь, но, так оно и было

КОДИ. Ага. Это я помню

ДЖЕК. Это перед Новым 1947-м годом, Вики и Жюльен

КОДИ. Хмм. Забавно, птушто, э, хмм… элемент времени… мне кажется, я уехал только грядущей весной, сорок седьмого, но это – э, в смысле, я не, я даже об этом не думаю

ДЖЕК. О, ты еще там был, ага – где ты был в тот вечер?

КОДИ. Ну, я наверняка где-то еще был

ДЖЕК. О, ну да

КОДИ. Я работал, верно, верно, Канун Нового года, я работал, на стоянке, так и есть… мы переехали в Байонн —

ДЖЕК. Нью-Йоркерский?

КОДИ. Байонн, Нью-Джёрзи

ДЖЕК. О! Я совсем о тебе забыл!

КОДИ. Ага, все верно, ага. Вишь, я не – нет, я не – (споря) – Я с тобой тогда еще не познакомился, вот что!

ДЖЕК. А вот и познакомился – чувак!

КОДИ. Погоди минутку… Я встречался с тобой день или два, помнишь? но я не приходил к тебе домой или что-то подобного рода, пока она не вернулась в Денвер, помнишь?

ДЖЕК. Тот вечер, когда мы с тобой познакомились —

КОДИ. Ну? Я помню тот вечер. Но после этого где – просто остановись и подумай – после этого когда мы друг с другом увиделись?

ДЖЕК. – Джоанне хотелось петь в оркестре, поэтому мы с Калабрезе повели ее в… «Ливингстон», э, «Хартли-Холл», она спела, и ты там был вместе с нами…

КОДИ…вечер-другой…

ДЖЕК. Мы все в тот вечер ели, и это был октябрь, октябрь 1946-го —

КОДИ. Ага. Но после этого, чувак, мы с тобой не виделись почти что совсем, помньшь?

ДЖЕК. Да, и долго.

КОДИ. Это правда, верно, пока она не уехала —

ДЖЕК. – но я не помнил этого (перебивая Коди) что мы долго потом не виделись —

КОДИ. Ага —

ДЖЕК. А теперь ты у меня на уме все время! (Коди смеется) В те дни ты там не был, подолгу…

КОДИ. Ага. Пока мы вместе не сошлись, не прикинули, э, мой номер, знаешь, ты ж помнишь, что я делал, бывало, помнишь? Я у тебя дома зависал… на ночь в неделю, или на две, ночевал у Маркана раз-два в неделю, и у Ирвина разок-другой перебивался

ДЖЕК. Тогда Ирвин – угу

КОДИ. Ты собирался начать, когда мы начали эту бобину, не эту вот, а другую ее сторону, ты мне собирался рассказать про то, как однажды ночью вы сидели у Быка Хаббарда, и Ирвин… такой зашел, и, э, ты это помнишь? Я тебе сказал, я сказал, э: «Я думал, Бык знал Ирвина еще до того, как с тобой познакомился», и ты сказал: «Нет, Ирвин… Я узнал, Быка первым» и начал мне что-то рассказывать, ты помнишь?

ДЖЕК. Ах…

КОДИ. Так а из чего – просто, иными словами, ты начал говорить в начале этого, я могу подтвердить бобиной, другой стороной, где ты начал говорить: «Ну, однажды вечером мы сидели, э, у Быка на фатере, и зашел Ирвин», что – и я думаю, ты начинал, ты начал мне рассказывать про —

(ПЛЕНКА ПУСТЕЕТ на четыре минуты)

(ПЛЕНКА ВОЗОБНОВЛЯЕТСЯ)

ДЖЕК…пошел в, э, одну общагу в студгородке Коламбии искать Джона Мейси

КОДИ. Ага, наверху над сотней —

ДЖЕК. Он мне сказал, что побежал наверх, снежная была ночь, снег шел

КОДИ. Я, кажется, чё-то помню —

ДЖЕК. – и он постучался в дверь, которая, как он думал, была Джона Мейси, и, э, дверь открыл Жюльен —

КОДИ. Верно, это правда

ДЖЕК. А Жюльен крутил… Брамса

КОДИ. Ага, все правильно, верно, они – и он пошел наверх или что-то, а потом через час или как-то —

ДЖЕК. – вернулся

КОДИ. Все правильно, это я помню. Ага

ДЖЕК. «Я прямо-таки изумлен, что ты играешь Брамса!» – вишь, час спустя он сказал, Жюльен настоял: «Заходи давай!» Он сказал, э: «Тут через минуту будет Суинбёрн», через минуту зашел Строхайм в большой рыжей бороде своей, вишь, ну вот, через несколько вечеров они пошли, Жюльен и Ирвин, на фатеру к Строхайму в Деревне, которая по адресу Шестьдесят Мортон-стрит два… номера… от… Пятидесяти, Шестидесяти – это та фатера, где теперь живет жирный пед, у которого Дени Блё останавливается, когда шарашит по Нью-Йорку —

КОДИ. Иди ты

ДЖЕК. – но не как пед, знаешь, он просто не знает, что этот парень пед, вишь, он не знает… коварства того района

КОДИ. Понимаю, я знаю, ага, я знаю большинство та —

ДЖЕК. В общем, Ирвин туда пошел, и в тот раз он читал «Анну Каренину», он тебе об этом говорил?

КОДИ. Нет… но я знал про —

ДЖЕК. Он пошел на фатеру к Строхайму с Жюльеном; там был Хаббард!..и он слышал, он никогда не слыхал такого… дьявольского ст – базара; а еще там был парень по имени Дик Франкенстайн, всю ночь там пробыл, а он был старый кореш Джея Чэпмена, из Сент-Луиса —

КОДИ. Ну будь я штопан… иди ты

ДЖЕК. Он теперь пишет в «Невротику», под вымышленным именем, и пытался подраться не с одним, так с другим, и Жюльен откусил ему ухо или еще что-то, к черту – Жюльен скинул его с балкона, а там вышло так, что балкона не было, он просто сбросил его с двух этажей вниз; и они под автомобилями ныкались, и дрались, и что-то вроде – и кто-то нассал, и все случилось, знаешь, вишь, я точно не знаю, но Ирвин был прямо-таки изумлен; вернулся, на окраину, и в то время, видишь, я рассказал Элли, что я был… на судне, шел к Южной Пацифике, вот что я матери с отцом моим рассказал, то, что я —

КОДИ. Ты ж ходил в моря

ДЖЕК. Ну, все думали, что ходил, включая сам торговый флот, и ФБР, которые искали – чтоб меня призвать, а я что, я просто сидел – с судна свалил… в Норфолке, и вернулся в Нью-Йорк и волокся за старой пиздой Жюльена, там, Сесили; ебал я ее регу-лярно

КОДИ. Иди ты

ДЖЕК. – но теперь я про где-то год спустя говорю, наверно…

КОДИ. Помню я ту Сесили, ага

ДЖЕК. И на самом деле я не еб ее регулярно, потому что выеб я ее всего раз, но, э —

КОДИ. Ты в романе про это написал, о смерти, которую ты познал, про, когда ты… и Жюльен тоже собирался в моря идти? помнишь? и все такое, а ты никогда не…

ДЖЕК. В каком романе?

КОДИ. Чувак, там, где сто… страниц роман, который ты написал, что ты собирался писать про —

ДЖЕК. Угу, роман про Жюльена, угу

КОДИ. Ага, ага, пральна? Тот период… что ты был – я в смысле, что – перед тем, как ты в моря собирался уйти, и… не ушел, вишь

ДЖЕК. Все это крайне интересно, только я думаю, что теперь это еще интересней, потому что ты все это заебательски подытожил, вишь, теперь если б Жюльен тут был, он бы не знал – Жюльен, я в него врубаюсь, я всегда буду… фактически, знаешь, что он сделал, и так далее, в общем…

КОДИ. Ага, о да, конечно

ДЖЕК. И Джим женат, он женился перед самым Новым годом

КОДИ. На той девушке? Элизабет?

ДЖЕК. В ту ночь, когда мы делали Шекспира?

КОДИ. О, ага

ДЖЕК. Он женился

КОДИ. Что, прям счас? на той Элизабет

ДЖЕК. Нет, нет – Бесси

КОДИ. Но та, ту я же только там наверху видел, она пойло скармливала, у Джозефин на фатере? та, с кем он зашел. Лишь на ту единственную секунду в тот единственный вечер. Ага, он на несколько минут заглянул и посидел на кушетке. Господи, новая, а? Где он знакомится со всеми этими женщинами? (Джек что-то бормочет) Ох вот как?

ДЖЕК. Ш-ш-ш. (Коди смеется) Никому не говори

КОДИ. Будь я проклят… и он это знает, конечно, и теперь он женат, если там что-то – а? Я думаю, это —

ДЖЕК. Нет, э, он – первым делом он заявляет, что она половая маньячка-нимфоманка; во-вторых, она дочка редактора какого-то журнала; в-третьих, вишь – В-третьих, она училась во всяких школах, где и Джим учился, знаешь, вроде, она была в «Черной горе», и он был, пока в Принстоне, пока там-то и там-то, он гулял налево, ебся с девчонками из «Черной горы» – она его разбора девка, его типа, его жизни; на самом деле, хорошая для него девчонка, и мне она нравится, она очень клевая, только она уморительная! Чувак, ну она и – хи-шш… но потрясная. В то же время у нее тело зашибись, и прекрасная пизда – и все такое, знаешь —

КОДИ. А, угу, ну, это здорово – Я знаю (смеясь)

ДЖЕК. – но лицо у нее как бы мужское такое, очень мужское – фактически, она на тебя похожа… (оба смеются) Она просто вылитый ты!

КОДИ. Господи… ужас

ДЖЕК. Знаешь, э, но я под этим имею в виду —

КОДИ. Я знаю, что ты имеешь в виду, ага

ДЖЕК. – у нее по-настоящему… эм… э…

КОДИ. Выраженное!

ДЖЕК. – по-настоящему выраженное мужское лицо

КОДИ. Ну, вишь, вот что мне хотелось бы, это подытожить про – Я думаю, боюсь-то я как раз воды, хотя не уверен, но думаю, что так, мне б хотелось подытожить, э, что произойдет и что уже произошло со всеми, как, например, мы знаем, что случилось с Финистрой, вишь, и мы знаем, что сталось с Джун, ты понимаешь, что я грю?

ДЖЕК. А с Джун это был несчастный случай

КОДИ. Ага, ну, давай поглядим, что происходит… и должно произойти… вишь?

ДЖЕК. Финистра, э?

КОДИ. Ну, мы с этих двоих начать можем, о ком мы знаем, как бы то ни было, вишь —

ДЖЕК. Лана

КОДИ. – но просто сказать, типа, я плоховато Финистру знаю, что ты скажешь насчет Финистры

ДЖЕК. Давай про это поговорим

КОДИ. Верно

ДЖЕК. Давай поговорим про… что мы знаем о них двоих

КОДИ. Ага, а потом после них обо всех остальных, и что случится со всеми прочими, вишь?

ДЖЕК. Ага

КОДИ. Вишь, о чем я?

ДЖЕК. Ладна (КОДИ: Ага) Это вторая половина бобины?

КОДИ. Ага, надо новую заправить —

ДЖЕК. Начнем новую…

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Ладно. Слышь, вина больше нет?

КОДИ. Нет, не-а. Надо еще себе раздобыть, а?

ДЖЕК. О – еще десять минут и я улечу

КОДИ. Во как? с-без вина то есть?

ДЖЕК. С бенни

КОДИ. Ага, но с-без вина… ты еще добыть не хочешь

ДЖЕК. Нет

КОДИ. Нормально?

ДЖЕК. Хочу, но в смысле, э – у нас денег нисколько нет

КОДИ. Ну, я знаю, но это не сильно-то радикально, знаешь… Я в смысле, это на самом деле не играет роли, если только в этом дело, я могу спуститься и добыть еще одну. Может, и в доме что окажется, а?

ДЖЕК. Ла-дно

КОДИ. Ага, счас обуюсь только, это все равно конец катушки, вишь, дай мафы-ынке, машинке отдохнуть

ДЖЕК. Ага

КОДИ. Нормалек, вишь? не будет ли – (машина прекращает дискуссию)

ЭВЕЛИН. (говоря с предновогодней пленки «Гамлета»): «…колды в свой чесночек…»[41]

(щелк)

КОДИ. (возобновляя пленку, он отключал ее, пока Джек снова мочился с крыльца)…весь кабинет такой чокнутый, что я подумал, это, э, начало той, э, германской картины, о которой я тебе рассказывал как-то раз… очень неистовая —

ДЖЕК (издалека).…чувак, очень четко…

КОДИ. Вишь, весь экран вибрировал и трясся

ДЖЕК. Я становлюсь пьянчугой, Коди (с крыльца)

КОДИ. Ага, это я вижу —

ДЖЕК. Ты знаешь?

КОДИ. Э… год назад ты не был; хотя на самом деле ты был я г – предположим, ты был не, э, ну, я тебе, конечно, скажу, ты должен помнить это, Джек, ты живешь под искусственным, э, э, возбуждением, или искусственным… окружением, знаешь. Вишь, эт – В смысле, первейшая причина, это словно б я жил у тебя в доме, или был бы, или как будто, э, ты понимаешь, что я говорю, или как? (ответа нет, только дверь открывается) Ты знаешь, что я имею в виду сказать? (ответа нет, дверь просто закрывается) Вот я о чем… если б ты был дома или что-то, чего б тебе не стать, э, в точности вот таким вот, ты под, вишь, ты в э – ты на, э, – как ты это слово говоришь? кульминации, кулемнации, знаешь, кулёма-нации, э, смысл, во многом тебе, за последний год про что ты думал и над чем работал, и чем вообще занимался, и всё, вишь (шмыг) значит, ты в этом городе и ты в этом доме, вишь, и значит, ты под, э, под, э, как я уже раньше сказал, возбуждением, ну, я что тут хотел сказать, ис – в искусственной позиции, главная же мысль, которую я пытаюсь сказать, вот, мысль не оттягивает… типа, э, не в удовольствие… (БОБИНА ЗАКАНЧИВАЕТСЯ)

(МАШИНА ВОЗОБНОВЛЯЕТСЯ)

КОДИ (говоря из прошлого месяца на нестертой пленке)…просто сидит дома, и —

ДЖЕК. – и ходит в школу —

КОДИ. Ага, в школу ходит, и средний такой тип парня, он – фактически, думаешь, что большой средний американский солдат такой, вишь, но тут он знает, где нарыть пейотль и все такое, вишь, он знает, ты знаешь, что я пытаюсь сказать? (конец пленки прошлого месяца)

(МАШИНА ВОЗОБНОВЛЯЕТСЯ)

КОДИ (среди бормотанья). Вот вишь, она работает, вишь? глянь, вишь, о-оп, вот, вишь —

ДЖЕК. Чувак, это здорово, ладно… Улетим в двенадцать-тридцать. (прыскает) У нас другой катушки нет, да?

КОДИ. Нет, это всё; ну, ты ж знаешь, у нас только часть этой часовой, больше ничего нет, ага, у тебя только час. В общем, Финистра… покончил с собой, он это ненамеренно сделал, но в то же время, он себя туда толкал, не так ли, сам же знаешь, как зависал на этой мысли, без счета… раз он такой был, просто можешь себе представить, сколько раз он думал покончить с собой, правда же можешь, но в то же время когда дошло до самого факта это сделать, он так и не —

ДЖЕК. Он не собирался себя убивать —

КОДИ. – а когда наконец убил, то убил, ага, значит, оно показывает, как это называется, э, знаешь, вроде как юмористическая трагедия этого дела или следствие или, знаешь, факт, что человек пытался покончить с собой всю свою жизнь – звучало, как по радио, парень пытается покончить с собой и все пытается и пытается, и не вполне получается, и не кончает, а когда наконец кончает, чего, это случайно выходит, он не намеревается… но удается, потому что он отчего-то к этому готовился, вот так вот, такие истории людей, некоторые подвержены несчастьям, ты знаешь такой тип срани и всего такого, пральна? Знаешь, некоторые рабочие вечно себе пальцы отрезают, или еще что-то, а у других никогда никаких аварий, вот тут то же самое, мне каэцца… это на самом деле не чересчур-то и важно, Джун поинтересней будет, особенно потому что я Финистру не знаю, на самом деле, знаешь, кроме того, что он собой означал, ага… А вот Джун, тут другое дело, мне интересно, что, скорей, чем рассуждать, что ж на самом деле с ней случилось, но, конечно, можно, но, что бы случилось с ней, вот о чем я думаю

ДЖЕК. В этом вся суть

КОДИ. Это птушта —

ДЖЕК (подражая пьяному трагику). Особливо… в сей суровый час…

КОДИ (кашляет). Потому что из того, что ты говорил, когда я читал письмо Ирвина, и ты сказал: «Вот, дай я прочту» и прочел строчку, и сказал бы: «Ну, а вот что было на самом деле» и ты описал про Джун и Жюльена и всё, а я увидел в этом много всякого и э, она получала больше, э, знаешь, э, я в смысле не то чтоб могла, наверно, стать еще больше без тормозов, но я в смысле, она была просто больше… способна практически на всё, а? правда же. Значит, э, и но то, как она себя запускала, видишь, с черными зубами ее, и с волосами нечесаными, все вот это вот, а?…а? Ну, я вот что говорю, если такое случается, чего, может, она, вероятно, умерла бы от чего-то, просто… обычной болезни, вишь, что ее б зацепила, а может, алкоголизма печени или чего-то, знаешь, такая вот смерть, как моя сестра отчего умерла, Мэй, ей было двадцать четыре, вишь, и, пила и так себя убила, в сорок, э, сорок, э, сорок э, – четвертом, сорок… – третьем на самом деле, в сорок третьем это началось и сорок четвертый – в январе она умерла, я туда поехал. Это из-за нее снова я —

ДЖЕК. Туда куда?

КОДИ. В Л.-А. из Денвера

ДЖЕК. Как?

КОДИ. А, о, ну, я расскажу тебе, как, я случайно с отцом своим столкнулся на Лэример-стрит, и он сказал: «Пошли, мальчик, давай вместе двинем и соберемся вместе, как раньше бывало», и все такое, я сказал: «Ну —»

ДЖЕК. Где ты до этого был?

КОДИ. – в сорок третьем я был – Я был, э, ну, это Осень сорок третьего, я был, я только вышел из долгого периода работы на двух разных работах, а еще я в то же время ходил в школу, спал по пять часов в день, в школу ходил с восьми до полтретьего, и станцией техобслуживания заправлял, я и еще один парняга, по меньшей мере владели… совместно

ДЖЕК. В какую школу?

КОДИ. – э, Восточную среднюю, и, э, и, э, я, э, бывало, заправлял станцией техобслуживания с половины третьего до семи, а потом другой партнер заступал, правил ею, пока я спал

ДЖЕК. Что за горючка?

КОДИ. О, э, чувак, какое-то без марки, э, вишь, без марки какое-то (Джек смеется) э, и потом с полуночи до восьми мы работали, шины восстанавливали в «Файерстоуне», вишь, а я в то время жил с болгарином Крыловым, но не спал с семи до полуночи, с семи вечера до полуночи, пять часов, чего, у меня девчонка была, пара девчонок, и потому я с девчонками ходил вместо этого, вишь, поэтому отдохнуть мне так и не удавалось, и после полутора месяцев я рухнул… развалился совершенно, и заправку бросил, и с работы в «Файерстоуне» пришлось уйти, и бросил школу, и валялся просто так, то одно делал, то другое, но никогда не валялся в смысле, что… мы полеживали или, в Нью-Йорке вот люди отлеживаются, я что-то делал все время, я никогда не валялся до после бильярдной, что было —

ДЖЕК. Как-нибудь на днях расскажи мне про бильярдную —

КОДИ. Он сказал, э: «Давай, соберемся вместе», я сказал: «Ты что задумал?», а он: «Ну, э, они строят строительный лагерь, они строят огромный сталелитейный завод, Сталеплавильный Завод „Коламбиа“, в Прово, Юта, и э, значит, они начинают его строить, а мы можем поехать туда поработать». В общем, у него было сколько-то денег, для разнообразия, сорок, пятьдесят долларов, поэтому я сказал: «Ладно, я с тобой поеду». Прово, Юта, ага, это большой сталелитейный завод; самая середка зимы, в общем, мы туда поехали, как раз под Рождество, и э, значит, поехали мы в Прово, и, э, он свою работу, конечно, получил, и мы все уладили, у нас это день-два заняло, значит, я был весь нанят и все такое, вот только нечаянно я сказал, что мне семнадцать, через месяц восемнадцать стукнет, вишь. Восьмого февраля, знаешь, день рождения, парень сказал: «Извините, вам работать нельзя, пока не исполнится восемнадцать», значит, это была засада; но, в то же время, мы одолели кучу всяких других трудностей, типа, э, ну, неспособности раздобыть там выпивку, и я, я увидел, что мне только придется все время к отцу бегать, и всякое такое, вишь, у тебя – они тебе выдают пайковую карточку, разрешение в Юте, как в других штатах, похожее на него, я думаю, Орегон один из таких, но в любом случае, значит, чего, э, при этом к тому времени, как мы добрались до Прово, у меня прям чесалось все, так хотелось в Л.-А., вишь, птушто Л.-А. мне тогда был меккой, а я уже раньше несколько раз выезжал, поэтому не мог утерпеть, ты понимаешь, что я имею в виду? В общем, полувопреки его желаниям, а отчасти нет, чего, я ему сказал, что собираюсь поехать в Л.-А., и, э, мне удалось срастить денег в обрез – теперь, раз у него работа была, он не был – в общем, он отдал мне все свои деньги, и я сел в автобус и поехал в Л.-А. из Прово дальше

ДЖЕК. Он тебе отдал все свои деньги

КОДИ. Ага, ну, у него был капитал, я в смысле, что он не был заморожен, значит, насколько этого касается —

ДЖЕК. Чего, постой, что у тебя – что произошло?

КОДИ. Ну, когда я добрался до Л.-А. – до этого я – попадал там в неприятности пару раз уже, меня, бывало, затягивало болтать про это, и… в общем —

ДЖЕК. Нет, я в смысле, что случилось, когда – с тобой и с отцом твоим, лично?…поехал ты из Денвера в Прово —

КОДИ. Ну, многого я не могу вспомнить, мне кажется, мы сидели и разговаривали в автобусе, мне было стыдно его глупости, и что люди могли врубаться, знаешь, и, быть может, как он выглядел, и я помню, что было очень холодно и все было ужасно, потому что один автобус сломался —

ДЖЕК. Он писал об этом в письме

КОДИ…Ага, но, э, в то же время уже я вспоминал о нем и думал о нем, или беспокоился за него, но я не был – э, на самом деле заботлив и осторожен, или как-то еще в том же духе, но в то же время там не было ничего снаружи, э, там не было вообще никакого разрыва или чего-то подобного, мы никогда не ссорились, вот только, э, из-за женщин, которым я ввинчивал и он ввинчивал, типа миссис Блад, но, но там нет, э, никакого такого осложнения в этом смысле, кроме того, что для меня это петля, лично, вишь, потому что ему хватает просто валяться в гостиничном номере и бухать, а потом идти на работу на восемь часов в день, что приходится… На самом деле ничего такого, про что говорить, нету, потому что, э, то была просто автобусная поездка, я помню, он вспоминал себя ч – чуть-чуть о прошлом, но он теперь всегда так делает, когда со мной, он говорит: «Помнишь то время, мальчик, когда мы делали это или то?» а я обычно нет

ДЖЕК. Ты обычно нет?!

КОДИ. Нет, обычно я нет…. Вишь, я вот поэтому говорю, чем отправлять такое Карлу, мне что сделать надо, вишь, птушто пролог этот весь не то, о чем я знаю, как ни крути, и не обязательно оно или как угодно для начала… что я говорю, если б я мог его сюда вытянуть, он бы сесть смог, рассказать мне, вишь? всякое-разное, чего я не знаю и нет ни малейшего понятия о —

ДЖЕК. Но то, что ты помнишь, он нет

КОДИ. Наверно… ага, о – конечно, теперь ум у него, вероятно, так плох, он… даже не вспомнит

ДЖЕК. Мы его сюда вытащим

КОДИ. Мне б хотелось, конечно, Эвелин… нет, но один, покуда —

ДЖЕК. Вообрази, это как вытаскивать сюда моего отца! (регоча)

КОДИ. Ага, я то же самое говорю, чертбыегодрал, вот что я и говорю, нам это нужно сделать, какое-то время назад —

ДЖЕК. Пока он еще жив —

КОДИ. Ага, вот я то же самое и говорю; и вот наконец она согласилась сказать, что: «Ну, мы могли бы принять его в гости, на время хотя бы… или как-то», в общем, это нормально, значит, так и сделаем, таким образом, но, э, меня вот что тревожит, перевозка плюс тот факт – вот в чем суть: Бакл нынче в Денвере, так? Бакл там, у него льготный в кармане, по которому он не ездит, помнишь тот завис, он говорит о льготном, что ему дал Хенри Вундердаль? – по разным железным дорогам? – и вот у него этот льготный, по которому может проехать мой старик, вишь, и в то же время даже если он не поедет по льготному, Бакл мог бы привезти его с собой, вишь? он мог бы вернуться с Баклом, даже если это значит выложить как-то какую-то наличку, вишь, но вместо этого я сегодня спросил Эвелин, какой у Бакла адрес и где он там, канеш, я не спрашивал у него, как тупица, и она тоже не знала, конечно, поэтому вот они мы такие, не знаем, где Бакл

ДЖЕК. Мы улетим еще через десять минут… еще десять минут, пацан

КОДИ. О, это забавно – тебя вштырило, или нет?

ДЖЕК (бормоча). Ага, оно… еще б…

КОДИ. – но в любом случае —

ДЖЕК. – четыре грана бенни —

КОДИ. – в том-то и беда, как ты собираешься – как ты его сюда вытащишь, вот в чем загвоздка, у нас нет – если только не очевидным образом делать, как ты собираешься найти Бакла? вишь? и скажи —

ДЖЕК. Вишь, когда мы все работаем… (КОДИ: Ага)…мы этого старого парнягу очень хорошо можем содержать!!

КОДИ. Ага, и он может за детьми присматривать, но, конечно, Эвелин за пацана волнуется – потому что —

ДЖЕК. Он не может, потому что слишком пьяный…

КОДИ. Ага, ну, я вот что скажу… Я это знаю, но я вот что скажу… Эвелин его в доме не потерпит, если он пьяный, вишь… ну, я вот что хочу знать, может ли он себя какое-то время держать в руках, это мы еще посмотрим, мы б ему добыли местечко…

ДЖЕК. Закинь его во Фриско

КОДИ. Закинуть его во Фриско, правильно, добыть ему местечко на Третьей улице —

ДЖЕК. Правильно —

КОДИ. – вот что нужно сделать, в точности вот что нужно… Ладно, ну, нам надо —

ДЖЕК. Или комнату, на Мишн-стрит —

КОДИ. Ладно, как мы его сюда притащим? надо связаться с Баклом, написать Баклу; так, мы не знаем, где Бакл, верно? Хорошо, значит —

ДЖЕК. Я знаю, где Бакл!

КОДИ. Где? В Денвере? ничего ты не знаешь

ДЖЕК. А вот и знаю

КОДИ. Он тебе свой адрес дал? Дал тебе номер телефона?

ДЖЕК. Ну, он у своей сестры

КОДИ. Да, но у какой сестры – у него их несколько

ДЖЕК. Джо… У Джозефин

КОДИ. Джозефин. Ладно, где она живет? – Я, я знаю, где она живет географически, она живет в школе – через дорогу от школы в южном Денвере, но я не знаю, где – но если это не выйдет, я – мне кажется, мы недавно письмо получали, от – открытка это была, или поздравление на Рождество, от, от Эрла Джонсона, вишь, значит, там будет адрес Эрла Джонсона —

ДЖЕК. Он вернулся?

КОДИ. Ага, он нынче в Денвере… значит, нам нужно написать Эрлу Джонсону, чтоб поискал Дылду Бакла, вишь?

ДЖЕК (показывая адресную книжку). Ага (невозмутимо)

КОДИ. Где это? Это ж оно, ей-богу!

ДЖЕК. Три пятьдесят четыре, Западная Третья улица

КОДИ. Вот оно! – это Денвер, там разве не сказано, что город Денвер? говорится же, ну! Это номер и есть, мы ему прям сейчас можем позвонить… Гони шесть два семь ноль, вот пожалста…

ДЖЕК. Вишь? Это я

КОДИ. Ну вот, Три пятьдесят четыре, Западная Третья авеню, я тебе так и говорил, в южном Денвере, вишь. Это – Западная Третья авеню? Нет, должно быть к западу от Аламиды, к югу от – Я думаю, это не то —

ДЖЕК. Он там и жил с Хелен

КОДИ. О, ну, это не оно, ох нет, вишь, не оно оно (щелкая пальцами) Черт! Нет, это – вишь, Третью я спутал с Аламидой, птушто по Аламиде трехсотые к югу, это Третья улица, только там разница всего в шесть кварталов между ними, птушто ноль, вишь, три и до нуля, ка потом триста к югу шесть кварталов – но это ничего, мы с этим разберемся, если, э, намерены это делать, и вот именно это, я думаю, необходимо сделать, особенно поскольку —

ДЖЕК. О боже, знаешь чего, мы знаем, что делать! – напишем письмо Джастину Мэннерли —

КОДИ. Нет, нет

ДЖЕК. Позвоним – я напишу ему письмо

КОДИ. – Нет, я напишу – проще, так проще —

ДЖЕК. «– Зайди к Дылде Баклу немедленно домой к Джозефин Бакл, его сестре» —

КОДИ. Нет. Ага. Нет, постой минутку —

ДЖЕК. – «найди, где живет его сестра, какой у нее номер, скажи, что Джек и Коди сказали Вэлу, Дылде, сходить в цирюльню к Гаге —»

КОДИ. Нет, мы вот как сделаем – Мне надо, я напишу —

ДЖЕК. Птушта в смысле, знаешь, Мэннерли, ух, он же мой мальчонка —

КОДИ. Ага, я знаю, только Мэннерли ж не – его не надо в это втягивать, потому что, э, я вот чего говорю, кроме того, что он не знает Дылду или чего-то…

ДЖЕК. Да нет, знает

КОДИ. Он знает Дылду, он знает, как все типа: «Кто этот здоровый парень?» или что-то, вишь

ДЖЕК. Ну, я их друг с другом знакомил

КОДИ. Ага. Я чего говорю, нам чего нужно, нам надо написать Эрлу Джонсону —

ДЖЕК. Эрлу Джонсону? А он где?

КОДИ. Он в Денвере

ДЖЕК. Адрес тот же?

КОДИ (раздраженно). Нет, у нас его недавний адрес, он у нас тут, он нам прислал откр – открытку на Рождество, вишь, поэтому адрес его у нас есть, хотя мне его найти еще нужно… написать Эрлу Джонсону —

ДЖЕК. Слушай… а Эрл Джонсон тебя в беге побьет?

КОДИ. Не-е-е-е-ет!

ДЖЕК. А говорил, побьет

КОДИ. Он это сто раз говорил, сто раз за вечер я ему это доказывал, он даже не понимает, о чем вообще говорит, птушто я его во всем побью

ДЖЕК. Спорим, его и я в беге побью

КОДИ. – конечно, вишь, но я чего говорю, что Эрл… работает у своего отца там, вишь, того, э, распространителя вискариков «Старый лесник» или чего-то, куча денег, вишь?

ДЖЕК. В Денвере?

КОДИ. Аха, и поэтому Эрл – О, он там много лет уже, да – у отчима горы денег, они в такой шикарной халабуде живут, Двенадцать пятьдесят четыре по Фэрфаксу, я уже помню адрес его родителей, вот так вот

ДЖЕК. Ей-богу… У Эда Грея а – адрес, Особняк Фэрфакс…

КОДИ. Ага, Особняк Фэрфакс, точно, ага, вот откуда это —

ДЖЕК. Где мы с Минко у Эда Грея останавливались в… фатере, на лето —

КОДИ. Угу, это было через дорогу как бы но ниже по улице немножко, но оно это не там – Я помню хазу у Минко, ага, я Минко помню, я помню Эда…

ДЖЕК. Ты знаешь, что Эд Грей на самом деле клевый?

КОДИ. О, э, я —

ДЖЕК. Он в Нью-Йорк приехал и я не – чувак, я был так занят, и такой пьяный, и так зависал на тех нескольких пёздах, какие у меня были, и столько всего делать, что я даже не провел достаточно – и вполовину недостаточно времени… с Эдом Греем…

КОДИ. Хм хм, ага, О он клевый

ДЖЕК. Я знаю, что он очень грустит из-за этого

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Я знаю, что я очень грущу из-за этого

КОДИ. Ага… у Эда, э —

ДЖЕК. Эд один из величайших… людей, что когда-либо жили

КОДИ. Ага, это… точно, это верно – в то же время он почему тебя вырубает так, потому что он совершенно нормальный, полностью – я в смысле, что он, ну, ты знаешь – правда ж, он? Он не, его ты никогда не поймаешь ни на каком, э, зависе, или не скажет – ты понимаешь, о чем я, знаешь, он – вот что в нем самое поразительное, фактически, он так, э, расслаблен и нормален, что… может доставать, ты понимаешь, что я имею в виду?

ДЖЕК (смеясь). Ага

КОДИ. Просто потому – типа если ты вдруг возбудился или чё-то, вишь, ну, он тебе подыграет и все такое, вишь, но он никогда сам не будет вырабатывать возбужденья, или сам его чувствовать, знаешь, как настолько типа… выходит, верно?

ДЖЕК (распевая бодрый рифф «Там тех глаз»). Как оно? (повторяет) Спой – спой тщательно —

КОДИ. Хм хм. Это верно… Но я не могу – ладно (но поет)

ДЖЕК. Там не так оно идет!

КОДИ. Но там оно идет так

ДЖЕК (поет снова, а Коди хмыкает). Теперь спой!

КОДИ. Это пральна

ДЖЕК. Спой… (Коди поет) Нет! там надо больше наверх забираться!

КОДИ (смеясь, пока Джек показывает). О, понятно. Ага, так правильно…

ДЖЕК (теперь поет слова). «И я в тебя влюбился, как только провалился в те глаза… От них так счастлив я —» Ладно, я пластинку тут покручу, пока ты говоришь

КОДИ (хмыкая). А то я могу «Кей-Дабью-Би-Ар» включить —

ДЖЕК. Там те глаза! —

КОДИ. – он в натуре чокнутый; никогда не говорит, знаешь, этот «Кей-Дабью-Би-Ар»… тринадцать-десять… вот только, чертбыдрал, нам с него можно немножко и пожужжать —

ДЖЕК. Ты не представляешь, до чего я чувствую себя очень пьяным

КОДИ. В натуре что ли? (смеется) Ух, а я нет. Ты мне напоминаешь какого-то – какого-то – э —

ДЖЕК. Вишь? где в середине там, говорит, а теперь ты мне расскажи, что ты делал с Вики, птушто это… миротрясная пизда

КОДИ. Ну, ты знаешь, я никогда в нее не врубался, как в первую ночь я тебе рассказывал —

ДЖЕК. Ты врубался в нее как в миротрясную пизду —

КОДИ. Нет, ты и я, мы оба врубались в нее как в большую неряшливую деваху, ты помнишь этот наш базар, ты помнишь, чувак, она вся очень хеповая такая и очень клевая и прочее, но если говорить о притягательности, о привлекательности, ты ж понимаешь, она, знаешь, она – ты всегда станешь… на нее спускать —

ДЖЕК. О да… Ой нет…. Ага

КОДИ. – птушта ты знаешь ее совершенно, вишь, она просто большая женщина, пральна? ты помнишь наши разговоры про Вики, знаешь, значит, по тому же самому я никогда не был, э, на самом деле… Нет, я думаю, у тебя – нет, это, он бы никогда не стал такого играть, вишь? теперь смари, это «Кей-Дабью» – это «Кей-Уай-Эй», двенадцать-шестьдесят, вишь, нам надо перейти на пятнадцать-десять, смари (настраивает радио)

ДЖЕК. Вот оно!

КОДИ. Нет – это «Кей-Дабью-Би-Оу»

(В эфире играет «Лишь одна из тех вещей», Джек поет, праздно мычит под нее)

КОДИ. Я потише сделал, чтоб нам было слышно даже малейшее односложье, в то же время ты и я лично можем это слышать, вишь, правильно? (Джек поет)…У тебя какие серьезные основания бухать? Знаешь единственную причину, по которой я не бухаю?

ДЖЕК. Хмм?

КОДИ. Знаешь единственную причину, почему я не бухаю?

ДЖЕК. Почему?

КОДИ. Потому что мне на самом деле не нравится… э, это – если, знаешь, я в смысле, я – для, знаешь – оно не, э, конечно, я довольно много напивался… и бывал очень пьян… вишь, спорим я был пьян полгода сквозняком, вишь, с Уотсоном? вишь…

ДЖЕК. С Томом Уотсоном?

КОДИ. О, ага, я провел – у него был, э, он напрочь всех убил в покер, а кроме того чек по страховке получил или что-то, и у него было больше пятисот долларов? и, значит, э, мы, у нас полгода ушло на то, чтоб их потратить, по десять долларов за вечер, мы сидели, бывало, и пили, он их все на меня только так потратил, вишь —

ДЖЕК. Где?

КОДИ. У «Ллойда» в Денвере, это бар… это как бы теперь пидорский бар такой, фактически, всегда им был, на самом деле, только теперь больше пидорский, знаешь, обычно просто бар с несколькими педами, а теперь совсем педоватый

ДЖЕК. Во как?

КОДИ. Но – ага – мы сидели там каждый вечер, играли такие штуки, как, о, Мориса Рокко, такую вот дрянь, вишь… Чарли Спивака

ДЖЕК. Парня, который встает —

КОДИ. Чарли Спивак, которого я на самом деле не – птушто там больше ничего нет… в то время нам обоим нравилась труба, а не саксофон, и всё… фактически, мы были очень молоды, фактически, в то время —

ДЖЕК. Я ходил в, э, «Кафе Макдугала»… но… продолжай, «фактически, в то время»…

КОДИ. – Я непрерывно болтал все время, философски, вопрошанья и рассужденья о неких вещах, выводы обо всем, какие я совершенно теперь забыл, однако слова, что я говорил, вероятно, – миллион слов, больше, больше этого, три года подряд, но я имею в виду, то был этому конец, там… но наконец, я помню, наконец, под занавес я могу вспомнить одну определенную штуку, вроде как, типа я говорил два часа и был, э, и все было в натуре чокнутым, натурально хоть стой хоть падай, и наконец этот парень – один из тех, с кем я разговаривал, таксист, он сказал: «Ну, все это и впрямь хорошо, и впрямь прекрасно, и впрямь здорово, Коди, но, э, но, э, у тебя ж нет никаких ДЕНЕГ», или чё-то вроде такого, он показал, что все, что я сказал, было просто ничем, просто неправильно было, но, смысл был не в этом. Вот то единственное, чего я никогда не смогу припомнить, все, что я говорил, все, по поводу чего рассуждал, что было такое – то, как я это делал, или, голос, или что-то, или во всяком случае – значит, поэтому, как я уже говорил тебе, возможно, раньше, чего, эти мои друзья типа, вроде Тома Уотсона, и другие парни вокруг, другие ребята – парни, о которых я никогда… тебе не рассказывал, пацан по имени Джо, э, Джо – Гули или как-то вроде того, не Гули, птушто там есть другой пацан по фамилии Гули, но Джо как-то, но в любом случае, другие ребятки, они, бывало, притаскивали, когда б ни встретили постороннюю девчонку, или не могли уломать, они притаскивали ее ко мне домой, поэтому я лежал там и разговаривал с ними всю ночь… заволакивал ее сверху… чтоб они могли ей ввинтить и всякое такое… но я не могу вспомнить – вишь, говорить про —

ДЖЕК. Про что говорить?

КОДИ. Уломать, как будто он ей хозяин!

ДЖЕК. А от этого девчонки распаляются?

КОДИ. Нет! – потому что оно было очень… педантично, и, э, очень, э, спекулятивно, но я был – знаешь, я просто, бывало, оставался и болтал про… ну, например, мы знаем, что я —

ДЖЕК. А тебе самому пизды не доставалось?

КОДИ. О ну еще б, мне обычно пизда перепадала, всегда так бывало, ага, фактически, всегда так было, бывало всегда… ага… но, э, я совсем не о том намеревался разговаривать, но я и впрямь припоминаю в то время, что там этому делу и был конец, мне это наконец так осточертело, не то чтоб я им занимался искусственно или как-то, ты ж меня понимаешь, фактически я совершенно на этом залип, но – ну, я тебе точно расскажу, знаешь, что меня прикончило? со всего того периода? С того времени, когда мне было пятнадцать, до восемнадцати, или даже девятнадцати, ну, и я зависал совершенно, и я в смысле как-то в натуре чокнуто, чего, э, и я в том смысле, чем гордиться, к тому ж, фактически, тем, на чем, как я вижу, парни сейчас зависают на этом – о чем я тебе когда-то рассказывал, парень, который, вишь, кто, но в любом случае, я теперь не стану, но он тормозной кондуктор, который работу потерял через два-три дня, потому что он – он, бывало, вставал на товарный вагон сверху, но авария с ним была не потому, но суть и не в этом… случилось там вот что, э, однажды я был – а я только что с нар откинулся, я одиннадцать месяцев в тюрьме просидел и десять дней, и э, Джастин все равно по-прежнему так меня любил, что раздобыл мне работу, хорошую работу шины восстанавливать, я этому ремеслу уже раньше выучился, тремя годами раньше под его эгидой, и, работая по ночам, а днем ходя в школу и так далее, значит, у меня была хорошая работа, и… великолепная пизда, и все у меня было в ажуре, я жил… в натуре отлично, фактически, я жил в натуре отлично, вишь, и, в общем, я заправлял всем этим заведением после пяти часов, потому что все шли домой, а я оставался один, поэтому каждый вечер ребятки приходили туда со своими девчонками, и мы устраивали большую пивную попойку и балеху, и бензедрин тоже, но так или иначе, значит, э, однажды часов около пяти, как раз когда там все закрывалось, они шины меняли, знаешь, их четверо или пятеро меняли там все время шины, я, конечно, этим не занимался, пусть сами протекторы восстанавливают, что совсем другое, но так или иначе, этот блондинистый пацан, он нагнулся шины менять, и вот наконец встал, и я случайно стоял рядом, смотрел на него секунду или чё-то, и он сказал: «Слышь, – сказал он, – а тебя звать не Коди Помр —» Я сказал: «Да». Он сказал: «Ну, а меня звать Вэл Хейз, и, э, и, э, Джастин Мэннерли, я думаю, у нас есть общие друзья, Джастин Мэннерли». Я сказа: «О! Вэл Хейз!! Ага, я про тебя слышал, ага, у тебя такой клевый мозг и все такое» и он сказал: «Ну», и всяко-разно, и представлялся он очень… четко; в любом случае, но я чпокнул прям по нему прям сразу и повис на нем, да так, что на самом деле, что он вернулся —

ДЖЕК. Ты что на нем?

КОДИ. Повис на нем, знаешь, значит, настолько, что он вернулся после того, как домой пошел ужинать – но Вэл всегда был, как есть и сейчас, только, конечно, больше, так, что мы никогда его не видим или не слышим о нем, он всегда был очень «Ну, теперь я, простите, но мне нужно сделать то да сделать сё, и поэтому я не могу», – но, э, в тот вечер, в тот первый вечер, когда мы с ним только познакомились, он сказал, э: «Ну, мне правда надо домой ужинать, однако я вернусь около семи, семи тридцати или восьми, вишь, я п – и мы поговорим», я сказал: «Отлично», поэтому он пошел и вернулся, и, значит, я закрыл лавку, и мы пошли и поели, ужинать – обычно я обедал или что-то, но я закрыл заведение, и мы пошли в кафе и сели, и говорили, и всё, и, э, значит, в тот самый первый вечер, если не ошибаюсь, или где-то рядом к первому разу, когда мы с ним встретились, чего, э, я начинал уже нагружать его всяко-разно, и как я сказал: «Ну, Вэл, канеш, я думаю, что самые важные люди на свете, самое важное на свете, конечно, и то, что реально в зачет идет, конечно, это философия», а он сказал: «О, чего это, не, это, э, по мне, я бы решил, что… поэт гораздо важнее философа». Я сказал: «Что?» и меня так оглоушило и поразило, и расплющило в ноль и обеспокоило, что кто-нибудь честно может верить в это, что я, я – ты же знаешь, я в натуре был, э, расстроен на этот счет, и, э, углубился в него – но, конечно, к тому времени я уже перетасовал все свои мысли, совершенно, и расширил пределы мыслей своих во все стороны так, что все, как я тебе рассказывал о – э, вчера ночью, когда я рассказывал тебе о скелетонизированной форме? и про… вспоминание, вишь? как если б ты рассказал мож – э, или прошел через что-то совершенно полностью у себя в уме сам, э, и так, чтоб у тебя оно сразу все сформулировалось, и так, чтоб когда-нибудь какой-нибудь парень возьмет и скажет: «Эй, ты когда впервые с Вэлом познакомился?» ну, ты говоришь: «Ох что ж, ну, я шел вниз по улице, и вот как оно случилось», ну, и значит, ты говоришь это три или четыре раза, поэтому довольно уже скоро, особенно если это мысль, не происходящее, но мысль, значит, если тебе надо снова и снова проговаривать мысль, довольно скоро она становится абстракцией мысли, а ты по-прежнему следуешь форме и структуре ее, но просто говоришь: «Ну, значит, это произошло и то произошло», и оно становится просто черствым, пресным ничто, понимаешь? Не то чтоб оно таким в самом начале не было. В общем, так или иначе, э, у меня было это невыгодное положение, видишь, птушто я был прям на хвостовом конце всей моей… школы всего этого, и вся система, о которой я парился, и всё, что было мной и потому совершенно обернуто им, что на самом деле у меня не было ничего, чем можно ответить ему, потому что все, что я сказал – канеш, я мог тысячу вещей придумать и со всеми ими выступать все время, но это было просто… утверждения, точка, то и это ты видишь, без – без всего того, что в промежутке, что надстраивает его до крепкого здания, как ты не можешь собрать его из просто кирпичей, но, значит, как бы то ни было, после того, как Вэл сказал это, и, э, что, йи-боху, после, э, трех четырех дней и также – вероятно, я на самом деле не хочу – не тянет рассуждать, сказать, почему, что появилась причина, но вдруг я осознал, что философ не был – что поэт действительно важнее философа, видишь —

ДЖЕК. Канеш!

КОДИ. – и, э – ну, конечно, теперь! (и смеется) – что я понял немедленно и полностью, но видишь ли, на самом деле, значит, это означает, что я, должно быть, жил в очень – ну, я, конечно, жил в очень странном, бешеном мире ч – я, э, я ходил, бывало, сидеть в библиотеку и весь зависал на всяких штуках, просто совершенно увлекался, пытаясь обнаружить, что это было, или чем бы ему не случилось стать, но в любом случае, это было… вся моя жизнь и всё, э, настолько, что я развил в себе великое самодовольство и самоуверенность, и, э – канеш, я никогда не был снобом или как-то подобной природы, на самом деле, кроме, разве что, того, как я случился или мог бы, не то чтоб меня это волновало вообще, но я просто говорю, что – вот как я познакомился с Вэлом… и то лето было в натуре клевое, потому что, дня три или четыре спустя, чего, мне случилось вспом – вишь, я теперь, конечно, абсолютно не помню того или сего, как оно происходило, или как то или другое происходило, но помню я вот что… всё – дни, что у нас были вместе, и другие вечера, и – но я, бывало, просто… кратко, не вдаваясь в кучу всякого, вроде, э, вроде, э, ну, типа однажды утром, вишь, он бы делал такое, чего обычно бы не стал, вот, я вижу, не стал бы, видишь, поэтому я поднимал его в пять утра, э, добывал ему эту девчонку, которая моей девчонкой была, видишь, но она, конечно, была такая клевая и такая уматная и всё, кроме того, что в то время я никогда не знал, что это за штука такая вооб – Я и близко вообразить не мог такую штуку, как ревность, или что-то, не мог вообще никак огорчаться из-за того факта, что, э, нечто подобной прир – вроде, говорю же, но, значит, следовательно, естественно я всегда сращивал себе девчонку и передавал их другим своим приятелям, я так поступал с несколькими девчонками, но все это ерунда все, но что, погодь, что многие другие ребята тоже делали, что не значит ничего, но я вот что говорю, значит, по тем причинам и всему, чего, я сказал: «Давай, Вэл, у меня есть клевая девчонка», и которая была моей… девчонкой, и в то же время я подберу чего-нибудь другое, с чем на другой день столкнусь, пятнадцатилетка, значит, э, он сказал: «Прекрасно» поэтому я сказал: «Ладно, я зайду к тебе домой около пяти часов утра», этой девчонке надо было рано вставать, птушто из-за… почему-то там, и я ее поэтому подобрал, пошел к нему домой, и в то же время я б – нанимал грузовики у системы «Херца», это стоило всего два дуба в день, вишь, и я, бывало, отключал спидометр, поэтому вот —

ДЖЕК. У кого?

КОДИ. «Херц»… система, система сам-води, грузовики, и, э, «Херц», ага, ага, «Хер-те», э, ц, и, э, значит, я брал грузовой автофургон, фургон, знаешь, закрытый?…маленький… ехал… как пикап, только это не пикап, а автофургон, но я назад матрас клал, вишь, матрас Крылова, вишь, я снимал, э, и кидал туда одеяла, вишь, значит, а потом подбирал людей и мы отваливали в горы, где у меня была хижина, кто был… другом, ну, хижина была друга Джима Эванса, но, в любом случае, в общем, мы —

ДЖЕК. Я знал Джима Эванса

КОДИ. Ага, я знаю, что ты точно знаешь… его, потому-то я про него и упомянул, но, э, в общем, мы туда уехали и оттягивались там весь день, чувак, и я в смысле мой… оттяг тогда был ездить, оттяг, вишь, у меня – вот, вот что я, бывало, делал, я подбирал двух или трех или сколько их у меня там было, пару, или, одну, или одного человека или вообще никого, и вез их наверх в хижину, потом я, бывало… сразу же свинчивал и ехал обратно в город, подбирал еще кого-то, к тому времени кому-то еще надо было из хижины уже домой ехать, поэтому я их отвозил домой, вот что я, бывало, и делал, вишь, тридцать пять миль, просто туда и обратно, туда и сюда, так вот я и разряжал свой пистолет, вишь? – в то же время трахаясь и все такое (шлепая в ладоши) и сам оттягиваясь, но, значит, я этим и занимался в тот день, конечно, вишь, и наконец все оно настолько запуталось, что, что Вэлу пришлось домой ехать самому, поэтому я там остался по другой причине, и, и, значит, э, он вернулся только за полночь, вишь, и мы провели там ночь, он и я, без всех, лежали, болтали и все такое, а потом, как бы то ни было, э, наконец оно стало так, что, э, я с ним уже встречался, э, каждый… вечер около ужина, э, нет, я с ним встречался всякий раз, когда он бывал свободен, типа, скажем, в субботу в полдень или что-то, и мы ходили в… бар, прямо через дорогу, пятьдесят ярдов, э, от его дома, садились и пили пиво – ты ж знаешь тот барчик, «Мэрион-Инн» —

ДЖЕК. Мэрион-стрит

КОДИ. Ага, Мэрион, все верно, маленький бар на углу Парк, Семнадцатой и Мэрион, Парк-авеню тоже, это трехсторонний перекресток

ДЖЕК. Я знаю этот бар

КОДИ. Ага, и, в общем, мы сидели – ну, в том баре еще много чего другого происходило и смыслов много для меня было, во что я сейчас не буду вдаваться, в смысле, птушто они больше – э, другого типа штуки, но в общем —

ДЖЕК. Я там бессвязно напился один раз (враки)

КОДИ. Ага. Ну, я тоже так – Я напился там так, что… Вэлу надо было домой идти, а я валялся в траве, рядом

с баром, и подняться не мог или как-то, вишь, и он сказал: «Ну, ты меня извини, что я тебя бросаю, Коди, но мне нужно домой и ужинать, и», так далее, и он еще потом распространялся про свои дела, вишь

ДЖЕК. Ты валялся на траве очень пьяный

КОДИ. – Я б – такой пьяный, что встать не мог, чувак, я был пацан-пьянчуга! Говорю тебе, я был – все время я был пьяный! чувак, я никогда не был – птушто это все, что у меня было, вишь? и, э, значит, э, но в любом случае, я вот что и делал, бензедрин и все такое, но я что говорю, я могу припомнить наши разговоры сейчас, больше, типа он, бывало, говорил: «Ну, возьмем, к примеру, если тебе угодно, э, ну что, например, скажем, если б у нас не было армии? что бы произошло, если б у нас не было армии, что если б у нас не было бы никакой обороны? Я говорю, давайте, у нас ничего этого не будет, и так далее и тому подобное, ничего б не произошло, значит, нас завоюют, поэтому это не имеет значения —» и всякое такое вот подобное, вишь, в то время он зависал, поскольку думал, что Армия его чуть не погубила, вишь, и всякое такое вот, вишь —

ДЖЕК. Ага… он такой…

КОДИ. И другое еще, э – гм, там было еще много всякого другого, что ему покоя не давало… но так или иначе постепенно оно съежилось, к концу лета, когда он, когда он начал подступать к возвращению в школу, спорим, значит – знаешь – в общем, я сказал: «Ну, еще увидимся», и все такое, и: «Я тебе напишу и все такое»; в общем, мы действительно писали какие-то письма, ты же помнишь?

ДЖЕК. О, я их читал

КОДИ. Ага, верно. И, э, в общем, тогда я сказал ему выходить, после чего знаешь, с тех пор и дальше —

ДЖЕК. Первое письмо я читал, которое ты написал —

КОДИ. Э?

ДЖЕК. – написано было с, э, ранчо Эда Уэля…

КОДИ. О да… ага… оно не было – и уже в то время, я написал первое слово этой книги, к – которое у меня тут прямо тут в прологе, э, на, э-э, я сказал себе: «Ну, наконец-то», после того, как Вэл написал мне или что-то, я сказал себе: «Наконец-то я собираюсь начать свой роман», – думал об этом год или два, не думал про это вообще совершенно, я просто знал, что займусь этим, мне никогда не приходило в голову, что я не могу писать. Поэтому я сел, я сказал, э: «Коди Помрей родился восьмого февраля, э, двадцать шестого, э, ну?…» дальше этого пробиться не смог – и с того дня четыре года после я так и не написал ни единого слова, птушто понял, что не мог – мне никогда и не приходило в голову, какие у писателя могут быть трудности чего-либо, я просто – оно никогда, никогда оно не было совершенно уж слепым, я б никогда и не вообразил, я б ни за что – уму непостижимо, что я был так наивен, не наивный в смысле наивности, но глу – такой тупой, что считал, будто это возможно, сесть и просто писать. Но в общем… э… Вэ… Я помню то конкретное письмо, я думаю, э, я б, э – уже у меня было… рассыпалось тогда, я был – там была целая форма меня, которая совершенно другая, с того момента и дальше я просто шел, э, разно, в разные стороны… много всякого… уже раньше прошло, однако чтобы всю эту штуку понять, нужно было взять ее как целое, наверно, как всё —

ДЖЕК. Относительно Вэла

КОДИ. Нет, не относительно Вэла, нет, нет, я просто говорю в общем, я, э, я изменился, конечно… но, там были, там были… громадное множество всякого —

ДЖЕК. Хочешь, расскажу про Вэла кое-что?

КОДИ. Ага

ДЖЕК. Мы были в, Бостоне, Массачусеттс —

КОДИ. Ага?

ДЖЕК. – и поехали, и сняли себе э, номер в гостинице с… пятьдесят за ночь, ночлежка по пятьдесят центов в ночь на задах у, э, театра «Старый Бурлеск Хауарда»?

КОДИ. Ага… который всемирно известен… ага

ДЖЕК. – на задворках Сколлей-сквер, вишь… ага

КОДИ. – про который я ничего не знаю, кроме того, что —

ДЖЕК. Я помню название ночлежки, у меня в блокнотах, только сейчас с собой нету (КОДИ: Хмм, ага, ага) В общем, мы заплатили каждый по пятьдесят центов, и там была перегородка, отделявшая нас от другой комнаты, и всякая дрянь, и там ДОЖДЬ ШЕЛ!! как сукинсын в ту ночь, все лило и лило и лило, и я проснулся посреди ночи, говоря себе: «Какого это хуя мы делаем – что я делаю, перво-наперво, опять тут в Бостоне, Массачусеттс», (КОДИ: Хмм!) И тогда, Вэл… он спал и руку мне на хуй закинул (КОДИ: Хм хм)…а мне пёзды снились… (КОДИ: Хм хм)…и я проснулся… со стояком (КОДИ: Хм хм)…и я, и я понял, что происходит, поэтому пошел – Я кашлянул: «Бррп бллп опооп хех!» вишь? потом я встал и сходил в туалет и поссал, стояк у меня опал, когда я ссал, видишь (Коди продолжает Хм хм всю дорогу до конца)…вернулся в постель… наутро, когда мы проснулись, вишь, мы ничего такого не делали, только спали, там была картинка молодого… вроде мальчика, восьми лет, и мы сказали, мы рассуждали: «Ню, хуйню эту нарисовал, вероятно, кто-то на Аляске, в 1910-м, и привезли в Бостон, в 1925-м, а теперь… 1945-й, или 1948-й, вот мы смотрим на эту картину на задах „Хауарда“»… «Бурлеска…» ты понимаешь…

КОДИ (после молчанья)…Ты сквозь ботинки чувствуешь машинку? Я тоже уже улетел, вишь? заняло сорок пять минут после двенадцати часов, пятнадцать минут после двенадцати тридцати —

ДЖЕК. Ух, у тебя приход сейчас?

КОДИ. Ага, я чувствую

ДЖЕК. У нас еще один здоровый… длинный… сукинсын остался!

КОДИ. Ага… ага… ну, не вполне

ДЖЕК. Ц-целая здоровая бобина – жопа!

КОДИ. Ага, но это ничто по сравнению со всем, о чем мы можем поговорить, или сказать

ДЖЕК. О, я – это можно легко решить

КОДИ. Как?

ДЖЕК. Ню, остановив ее сейчас (БОБИНА ЗАКАНЧИВАЕТСЯ)

(МАШИНКА НАЧИНАЕТСЯ)

КОДИ (с пленки месячной давности). Черт-бдрал! (щелк) (начинается нынешняя катушка)

ДЖЕК (пьяный, лежа на полу с микрофоном в ухе).

…а я хочу, чтоб ты мне тут вот о чем рассказал… автостоянка в Л.-А. на… Главной улице… на которой только по пояс и вся-зеленым-закрашена… в это я врубаюсь, видишь – естественно… Но я желаю знать, чего ради ты так раздул то, что оно по пояс

КОДИ. Чувак, на это почти невозможно ответить, это одна из тех штук

ДЖЕК. Но это и было там главное, потому что ты подошел и заглянул через него… чем оно было раньше?

КОДИ. Это правда, это одно – О, раньше это было очень —

ДЖЕК. Это было раньше-было – оно не было раньше тем, что сейчас!

КОДИ. Ню, ненаю, вероятно, примерно такое же

ДЖЕК. Ну, а называется как

КОДИ. «Системные Авто-Парки», нет, раньше было «Система», а теперь (пленка смазана)… (пока Джек повторяет Это пральна) Уолта… ага, он взял в свои руки, ага, Пять восемьдесят Южная Главная. Э… когда я стопом ехал в Калифорнию, э, четвертый, третий или четвертый раз, нет, на самом деле, кажется, это был второй раз, как бы то ни было, моя сестра, которая по-прежнему считала меня маленьким мальчиком, конечно, и очень удивилась, что я домой всю ночь не приходил и ебся повсюду, но как бы то ни, ее, э, дружок сказал мне, чего бы мне не обзавестись работой на автостоянке, э, вроде «Ай. Мэгнина» или какого-нибудь такого же места, как он сам, было дело, много лет назад, поэтому я сказал: «Ладно», и так познакомил меня с парнягой в «Системных Авто-Парках», и я… пошел туда учиться машины на стоянку загонять —

ДЖЕК. А ОН какой был из себя?

КОДИ. Это был здоровый такой лоб, зовут его, э, блин, не могу вспомнить его имени, но так или иначе, он здоровенный парняга был, тихий такой, его звать Винс, наверное, как-то вроде, но он, э, тихий, но он, он смазливый – средний, э, тип Л.-А., трудно описать, я в смысле, они знают, что происходит, вроде как мудрого типа парни, но они на самом деле очень славные, я в том смысле, что они не, э, зависают на уйме, знаешь, злобности в раскладе своем или как-то, но он пухловатый такой, э, милый парнишка, очень заботливого типа парень, но, в то же время он знает, что происходит, все время, вишь?

ДЖЕК. А-г-а

КОДИ. Типа когда я сбежал из каталажки, чего, он меня хорошенько отчитал, видишь, я видел его всего несколько раз, но он сказал: «ты за каким это чертом машины угоняешь? кради такое, что не отслеживается, кради что-нибудь вроде денег» и всякое такое, но как бы там ни было, поработав в «Системе» несколько дней, они меня послали на Пять восемьдесят Южную Главную работать у парня по имени Харви Аллерди, который был управляющим стоянкой. Харви Аллерди стал моим ближайшим другом… и лучшим советчиком, и я пошел жить к нему и его жене, она танцовщицей была, звали ее Вивиан, толстая тетка, с выщипанными бровями, темные волосы, лет тридцати восьми, но в любом случае Харви был парняга высокий, лицо очень красное, но не от бурбона это загар, а довольно краснолицый оттого, что на воздухе все время, он всегда был – но, э, он вечно улыбался очень кривовато, он вечно делал (гримаса), знаешь, он всегда оттягивал назад губы и улыбался очень приятно, а потом ты что-нибудь говорил – до чего оно на самом деле доходило, было, э – как он развивал это, я думаю, было оттого, что всегда говорил: «Я не знаю», или еще говорил, э, поговаривал: «Ну, это как хочешь», «Ну, я ненаю», видишь, он, э, оттягивал лицо назад, на самом деле глядя очень по-доброму, знаешь, и у него была лысая голова с каемкой волос, но она не была – не выглядела – не – думал о нем как о лысом человеке, и, похоже, у него были веснушки, он был очень высокий и худой и угловатый, я имею в виду, он был, э, э, очень тихий ненапряжный, никогда быстро не двигался или как-то, и очень хороший стояночный чувак, и, э, показывал мне всё, что нужно было знать про… не только как машины парковать, но и как с клиентов стряхивать и подрезать и компании, и всех остальных, и у него был старый «шеви» тридцатого, на котором он на работу каждый день ездил, а далековато было, мы жили милях в пяти оттуда в Южном Л.-А., у него там было место; в общем, я к нему вселился и, э, мы, э, у меня в натуре чокнутое лето было, носился всюду с пацаном по имени… Риник и по лампочкам палил, и в потолки палил, и попадал в тюрьму и вечно так или иначе зависал, но как бы то ни было, несмотря на все это, там не было, э, то на самом деле было чудесное лето, э, конечно, в то время я в натуре чокнутый был, машины угонял каждую ночь, когда стоянку в полночь закрывал, я брал со стоянки лучшую машину и ездил кататься, и, э, ага о ага, бессчетное число раз, повсюду – именно потому я и угнал по меньшей мере пятьсот автомобилей и больше того, вероятно, вишь? но так или иначе, э, Харви был – Я не могу никак отлипнуть от Харви, ну и парень, я не могу – но так или иначе, ну, я все время повторяю «так или иначе», я вовсе не имею в виду это говорить, Харви, э, срок оттрубил на нарах, как я наконец обнаружил, и у него был шурин, который был жулик по мелочи всякой, типа краденые кольца сбывать и, и, э, швейцарские наручные часы и так далее, которые, конечно, н – в них механизмов не было, и они через пять минут останавливались, вот такие вот штуки, и он пришел и… сделал такое, что меня изумило, я на самом деле не могу припомнить теперь, что это было, но он мне говорил и другое той же природы, как бы ясновиденья, знаешь, вроде типа гадалки… штуки, но… еще и фокусы такие, но, на самом деле он был крупный жулик, и у него был совершенно новенький «понтиак». И – погоди минутку, я думаю, я слышу, я слышу… (Джек флейтирует) (запись заканчивается, когда Эвелин приходит домой с работы, с фотосъемки в ночных клубах Международного Поселения)

(МАШИНКА НАЧИНАЕТ НОВЫЙ РАЗГОВОР)

ДЖЕК…это безумнейшее заведение в городе…

ЭВЕЛИН. Вот уж точно

КОДИ. Этот Дулуоз так залипает на чае, мы всю ночь этому Джимми Лоу звонили… никак не сращивается

ДЖЕК. Я знаю

ЭВЕЛИН. Он во всех моих вещах порылся и не мог ничего найти, а?

КОДИ. Нет, мы не

ЭВЕЛИН. Я знаю, меня удивляет, что не нашли

КОДИ. Ага, м —

ДЖЕК. Может, Эвелин удастся его вызвонить

КОДИ (смеясь). – поговорили с домохозяйкой две минуты назад, она просто сказала, что его нет в —

ДЖЕК. Слишком поздно

КОДИ (по-прежнему смеясь). Два часа уже, ага… В смысле, он говорит… «Еще бы, ну, я просто с кондачка позвонил», сказал он —

ЭВЕЛИН (садясь на грудь Джеку, который на полу с микрофоном). Дышать можешь? (смеясь)…сижу у тебя на диафрагме. (Коди) Я нам взяла новую шляпку, ребята… кто-то забыл берет у меня на —

ДЖЕК. О, вот как?

КОДИ. Добыла?

ЭВЕЛИН. – капоте. Весь мокрый

ДЖЕК. И это все? это и есть шляпка?

КОДИ. Ты ее сюда принесла?

ДЖЕК. О, на капоте!

ЭВЕЛИН. Я всю дорогу домой на него смотрела, пока ехала, и не понимала: «Что это такое?»

КОДИ. Ты сюда его принесла? – ага? Хорошо. (смеясь) Ты на него смотрела и не понимала, что это такое, это могла быть —

ЭВЕЛИН. Ну, там же такой комок только

КОДИ. – бомба, что, непонятно, кто-нибудь мог бы… мог… тебе?

ЭВЕЛИН. Кто-то попросил меня подвезти в центр, он и симпатичный был, к тому ж

КОДИ. Ну, а почему ж ты не, дорогая, ты могла бы заработать… пять долларов

ЭВЕЛИН. Ага

КОДИ. Ты же знаешь, у нас бензин кончился, ты знаешь, и… всякое типа того; надо ехать домой к жене и троим деткам, знаешь – Я теперь жена, наверно

ЭВЕЛИН. Ага… бедные жены

КОДИ. У нас тут были уютные посиделочки с вязаньем… беседовали про, э —

ЭВЕЛИН. Правда?

КОДИ. – Пять восемьдесят Южную Главную

ЭВЕЛИН. Ну, давайте дальше

КОДИ. – через дорогу, э, напротив от —

ДЖЕК. Ну, давай же дальше!

КОДИ. – того «Пасифик Электрика», так его называют? По-моему, да… как-то вечером —

ДЖЕК. Ага, я был прав – Красная машина (решает просто поименовать его, отчаявшись)

КОДИ. Давай поглядим, как-то вечером, мне кажется, я столкнулся с девчонкой или что-то, и я испугался, э, что мог подцепить какого-то, э, сорта общественное заболевание, значит, я, э, конечно, я знал, что там была эта Армейская профилактическая станция, в Л.-А. она одна только и есть, и занималась тем, что земельные сделки регистрировала —

ДЖЕК. Где мъё вино?

КОДИ. Э, через дорогу на, на углу Пасифика и Электрика, значит – (покуда Эвелин озирается ради Джека) – Я думаю, оно в леднике, дорогая, значит…

ЭВЕЛИН. А еще есть? Ох батюшки…

КОДИ. Еще бы, мы только две кварты употребили

ЭВЕЛИН. Токая

ДЖЕК. Пламенного токая (они с Эвелин смеются)

КОДИ. Птушто я вообще ничего не пил, Джек выпил минимум кварту сам, вишь (Джек смеется) – вот именно! А я выпил, о, где-то половину —

ЭВЕЛИН. О, ты такой от вина храбрый

КОДИ. Нет, но это ж верно!

ДЖЕК. Это правда!

КОДИ. Угу, это без балды, я просто не мог приступить; это без балды, мы накатили декса – взяли чистого бен-зе-дрина, не то чтоб я – Итальянской дряни, но другая дрянь, чтоб нам можно было говорить медленно (покуда Джек одновременно мямлит те же сведения), мы прикинули, что можешь говорить, знаешь, о —

ДЖЕК. И мы сейчас совсем примерно улетели!

КОДИ. Едва-едва, ага

ЭВЕЛИН (смеясь). Ох, нет!

КОДИ. – три часа – принимали до десяти часов, так? (ДЖЕК: Ага) Он сказал, он сказал: «Ну, на крайняк два часа», это будет полночь, полночь ничего не почувствовала; ну, двенадцать тридцать; и вот наконец без четверти час я чувствую какой-то приход вроде жужжит, и вот теперь он опять уходит, знаешь, я чувствую – Я б мог поспать, что угодно, ты ж понимаешь… фактически, мне надо бы —

ДЖЕК. – десять часов… эти часы… (невнятно)

КОДИ. Ага, эти часы отстают, чертовня эта —

ЭВЕЛИН. Ну, я домой пораньше пришла, я просто рано пришла домой

КОДИ. Ага, но на пять минут отстают, я весь вечер проверял

ЭВЕЛИН (объявляя) Я всё

КОДИ. Ты не бросила?

ЭВЕЛИН (она и Джек смеются) Бросила!

КОДИ (из дали кухни). Ты это в каком смысле, бросила что?

ЭВЕЛИН. Всё

КОДИ. Работу?

ЭВЕЛИН. Ну, я уверена… он не станет… не заинтересуется, он не зашел… Ники говорит, мне надо было заехать в «Клуб Фуникулер» или что-то типа и заставить его дать мне постоянную точку —

КОДИ. «Деревню Фуникулер»

ЭВЕЛИН. Все равно никто ничего в «Бежевой комнате» не заработает —

КОДИ. Ага, я знаю, сплошь педовая хаза —

ЭВЕЛИН. – Мне лишь грязная… сделка перепала, знаешь, я тут была ни при чем

КОДИ. Ага… Я знаю… Ага, этот верно…

ЭВЕЛИН. Поэтому я сказала: «Ну». – Посмотри на мои туфли!

КОДИ. Мокрые… Господи-исусе… ноги —

ЭВЕЛИН. Уж поверь, я б не выходила, если б могла

КОДИ. Ага, ну… а могла бы?

ЭВЕЛИН. Ах, я два снимка сделала

КОДИ. Два снимка?

ЭВЕЛИН. Один из них заново… хмпф

КОДИ. Пришлось в Синалоа и в темной комнате с ними иметься, а?

ЭВЕЛИН. У-ху… потом —

ДЖЕК (замогильно). Темная комната!

КОДИ. Значит, когда, конечно —

ЭВЕЛИН. А с вами тут что было?

КОДИ. Что? Я знаю, мы собиралися явиться, но… ему б пришлось с детьми сидеть, иначе мне бы пришлось, и, и… мысль о том, чтоб наряжаться и все такое, знаешь, такая —

ЭВЕЛИН. Почему я все время смотрела на людей, которые выглядели один в один так вот… вишь

КОДИ. Правда?

ЭВЕЛИН. Конечно… точно знаю, что ты б не попал внутрь, потому что я забыла тебе сказать, что надо удостоверение с собой взять… вишь, показывать людям… поэтому и в натуре опасно, там знаки здоровенные «Военному Персоналу Вход Воспрещен»…

КОДИ. О да, о ага, педы захомутают бедных морячков!

ДЖЕК. Ага… (невнятно)… военные

КОДИ (пока Эвелин смеется). В общем, я сходил через дорогу, и там был парень с – резкий англичанин такой на вид, знаешь, с усами, резкими такими, э, английскими усиками —

ДЖЕК. Где?

КОДИ. – военный человек —

ДЖЕК. Где?

ПОЗЖЕ

КОДИ. – и он заправлял Армейской профилактической станцией в «Пи-Джи», в здании «Пасифик Электрика», вишь? (Эвелин бормочет и смеется)

ДЖЕК. О! (находит, где)

КОДИ. В общем, я зашел, сказал: «Слышь, вот доллар», значит, я сказал, э: «Можно мне про? Я думаю, э-э —» Он сказал: «О, да все в порядке, доллар себе оставь, валяй», и, в общем, я сделал себе про, и, э —

ЭВЕЛИН. Как тебе удалось?

КОДИ. Ну, я, э, видишь ли, туда идешь и берешь это, э, зеленое кастильское мыло, знаешь, и моешься – ну, большинство себе моет только пенис, но нужно забраться подальше поглубже в жопу, знаешь, и вокруг, и яйца тщательно, уж точно под яйцами и сверху до волос почти до пупка, вишь? а в этом беда почти со всеми парнями, они просто, знаешь, они только пенис себе моют… ну, в общем, после того, как вымоешь, и, э, высушишь, э, тщательно, тогда он подходит с, э, шприцовой такой штуковиной, вроде пипетки в глаза капать, и показывает тебе, как пенис держать, пенис держать вот так вот надо, вишь? и, и ты его растягиваешь, и, он ее внутрь сует, говорит: «Так, ладно, держи-ка!» и ты держишь

ЭВЕЛИН. Вроде клизмы

КОДИ. В общем, ему никак не надо тебя трогать или что-то, и ты его держишь пять минут, а тебе делают! – По уставу, пять минут, я видел, как эти бедные солдатики стоят, пьяные, вот-вот отрубятся и всё, держат себе там, знаешь? (смех), а потом отпускают, конечно, и после этого (Джек издает стон) выходишь – о, потом он тебя какой-то мазью мажет, вишь, ты сам себя мажешь, он тебя не трогает, конечно, все сам, вообще – какой-то типа мазью, знаешь, но, а потом обматываешь туалетной бумагой, и, выходишь, но, конечно, это – (Эвелин комментирует в глубине) Ага! это и есть – это профилактика профессионального типа, знаешь; в любом случае, мы разговорились, я поговорил с этим парнем… его звали Дестри, и он был – Боже мой, ты это всё там выпил —

ЭВЕЛИН. О, «это всё!» Всё это? знаешь, сколько там было?

КОДИ (смеясь). Вот это я весь вечер Джеку и говорил – в общем, так или иначе, э, он мне рассказывает, э, ох, мы разговорились про то и про сё, и я ему рассказал, что меня интересует философия, а его тоже философия интересовала, и интересовала его индийская философия, и, э, значит, э, каждый вечер после того я приходил и разговаривал с ним всю ночь, на профилактической станции этой, и, э —

ЭВЕЛИН. Мне холодно – включи обогрев

КОДИ. – он мне про это рассказал – всякие свои идеи насчет совместного жилья, про то, как… собирать людей вместе, знаешь, работать – типа, скажем, вот была б у тебя компашка, скажем, полста или сотня человек, чего, тебе не надо часа два в день работать или что-то, и, конечно, там… никаких тебе правил вообще, делай, что хочешь, фактически, оттяга для, чего, ты за стенки камеры ставишь или чё-нть, но как бы то ни было, он, э, все это на себе испытал, и, э, фактически еще до того, как попал в Армию, он уже это начал, э – у него химчистка была, поэтому он нанял пару парней и пару водил, и они работу сократили до где-то шести или четырех часов в день, когда они работали, и, э, всех их это уже начинало интересовать – факт тот, что они купили пустырь, на котором дом собирались строить, и пристраивать к нему дополнения, и все просто… придуривались, как могли – Но у него за всем этим стояло много скрытых мотивов, вишь? наблюдать за людьми и узнавать то и это им все такое, но все равно его – главное, э, истребование у него, о котором он все время трындел, весьма разумно, и, и, вот тебе картинка, чтоб понятно – на всю ночь иллюстрация, тот факт, что если достаточно хорошо себе что-то представишь и вполне упорно это будешь, чего, оно возьмет и сбудется, несмотря ни на что и все остальное – Например, он был в какой-то ужасной, э, жо – по – части, знаешь, Армии, знаешь, он в пехоте служил и то или сё, и, значит, он… сказал себе: «Мне вот чего надо – попасть в Медслужбу», и вот, так он и сделал, что вполне сравнительно просто, наверно, что есть предел, до которого согласно дойти большинство людей, но потом он представил себя в какой-то слабине, где он там размещаться будет постоянно, и так далее и тому подобное, и так далее, и он подумал о профилактической станции, и три года он просидел в другом лазарете, думая об этом, и был у него всего один шанс из миллиона, что он это место получит, и он его, конечно, получил; и вот такое вот, о чем он всегда рассказывает, но не, э, хлещется, или как-то вроде, а просто, просто-напросто верил в это так сильно, что он меня подначил по улице ходить с закрытыми глазами, чтоб не столкнуться ни с чем, знаешь, а просто глаза закрыл и уже мог сказать, что делаю и так далее, ну, конечно, оно никогда не получалось, а я так пытался всего раз-другой, но я на это пошел – но в то же время он был технократ, знаешь, такая технократия, знаешь? в общем, э, мы ходили с ним на эти, э, технократические собрания, и это, и оратор там показывал, как – типа, к примеру, огороды победы были глупостью, потому что если вложишь человеко-часы и труд, и, и это… немножко травы и все семена в… производство, э – зачем тебе строить, э, знаешь, знаешь, понимаешь, сборочную линию и все это, технократия, очень – но так или иначе, потом он был… также – канеш, меня интересовали женщины, и он мне рассказывал, что его, бывало, тоже и всё, канеш, его и до сих пор и все такое, но, он, э, он, он так увлекся этой философией, что теперь просто сидел и все время думал, когда бывал дома, и так далее, и, э, когда б там рядом ни оказывалась женщина или что-то, чего, он никогда не, э – но он никогда не был, ничего педового в нем не было вообще или чего-то, он был просто… в натуре, э, нечто вроде второсортного, наверно, теперь вот я думаю про него задним числом, разума; э, совершенно озабочен – второсортный рассудок – озабоченный насчет… Индийской философии, вишь? стало быть, он все время с этим был, а вот я с, э, западным типом или что-то —

ЭВЕЛИН. Примитивным

КОДИ. – собственным своим, и поэтому – примитивным, ага, это, это мило – в общем, э, э (вздыхая) он был моим другом, долго, фактически я забыл все те идеи, что он, э, до меня доносил. Ну, конечно, бодуна от тех идей было довольно, чтоб как когда я на нарах парился в, э, И. У. Н. М., э, Исправительном учреждении штата Нью-Мексико там, помощник хозяина, э, Вагила, чего, его немного интересовало, поэтому он мне давал книжки вроде «Закона ментализма», Сехнала, которая, показала, что если ты – и так далее, такое вот, что всё очень…. Но э, стена, та стена, о которой Джек говорит, не только стена, которая, э, той ночью, когда я сбежал и пробирался миль сорок через день-другой…. И, э… ужас, близко, чтоб даже на улице я был бы подозрителен, знаешь… э, на эту… стоянку, рассчитывая найти Крылова, когда доберусь до туда в полночь, но он просто взял и закрылся, и нет его там, а есть там кто-то другой, значит, это значит, его там не было, не работал в тот вечер, и я заглядываю за эту стенку… между автобусным депо и этим – и этой, э… автостоянкой на углу Шестой и Главной. Еще там про это – ну, вроде как я раньше боролся на локотках с кем-то, забыл уже, с кем, но мы становились по обе стороны этой стенки, и схватывались на локотках. Ну, а помимо того, у стены никогда не было особо много, э, у меня в уме, кроме того, что, э, я, бывало, вгонял в нее машины, знаешь, весь день напролет (устало смеясь), работа у меня такая была, но там не было… стояла общая кирпичная стена… (затихает)…в общем…

ЭВЕЛИН (которая смеялась). Что со стеной, как это началось?

КОДИ. О, я просто случайно упомянул стенку. Он был в Л.-А. и случайно ее видел.

ДЖЕК. Я туда поехал и специально посмотрел

КОДИ. О, ясно (затем смеется)

ЭВЕЛИН. Та же стенка? Откуда ты знал, где она?

ДЖЕК. Птушта он сказал мне, где она

КОДИ. – Я начинал говорить —

ДЖЕК. – Я уж в – Я ее уже видел, только не знал —

КОДИ. – ага, пральна, она там, где автобусы… там выстраиваются, вишь, а другая сторона – там, где… машины —

ДЖЕК. Ещ – верно… посреди машин… между ними автобус…

КОДИ…верно, верно, а другая сторона – это машины, и впереди там ларек для чистки обуви, а на другой стороне переда там, э, есть… киоск с горячими собаками, э, и посредине площадки маленькая такая хибарка, где, где они… машины гоняют, парень… который гоняет машины… там стоит, вишь; и (ДЖЕК: Ага; ЭВЕЛИН: Хмм) площадка маленький участок, очень быстрая парковка, быстрый оборот, но очень маленькая легкая стоянка, на такой парковке прекрасно работать, господи, потому что… там есть въе – въезд и выезд, вишь, их в основном приходится отправлять их назад тем же путем, что и приехали, а вот с этой они могли выезжать через переулок, вишь, значит, в натуре клевая парковка. По большинству, конечно, я больше всего денег там заработал и, мне там лучше всего было, и все такое, знаешь, это в натуре прекрасная стоянка – я себе машину купил, столкнулся с пацаном, которого звали Риник, и он работал на другой стоянке у «Системы» только дальше по дороге, и в общем, он подскочил – но он был очень – он индеец был, очень, э, безрассудный… парень, ему на все было плевать, но в то же время он был очень… спокойный, и не… знаешь, как индеец, вишь, и, э, значит, я с ним напивался раз или два, и, в общем, мы начали ходить на Главную улицу, где мексиканские официантки были, и, но, однажды чего, он по улице шел, и мимо шла маленькая индеанка такая, девочка, и он – она – он сказал: «Спорим, она индеанка», хотя он никогда не заговаривал о том, что он индеец, ничего такого, но вот так вот он и сказал тогда, и, э, в общем, он сказал: «Погоди-ка минуточку, Коди, я сейчас вернусь», и, значит, вышел он на улицу пойти за этой… ну, на самом деле, она хорошенькой вообще не была, типа пухлая малышка такая девчонского типа, думаю, лет шестнадцати, и, э, в общем, он вернулся где-то через час с девчонкой, и он сказал: «Слышь, у меня ни машины нет, ничего», которой у него взаправду не было, но он, бывало, напрокат брал машины все время, типа – кроме того, что угонял их, но, э, он сказал: «Давай я возьму вот эту машинку, что ты купил только что», вишь? Но, похоже, машину я купил, а она была «нэш» двадцать седьмого года с семью шинами за пятьдесят долларов, но… У меня был цирюльник, особый такой парикмахер, который мне волосы стриг, а он еще и художник был, и он сказал, что распишет мне машину, за – двадцать долларов или вроде того, а покуда я ездил на «шеви» тридцатого, состояние у него было получше, чем у моего, и всё, и у меня поэтому в тот день он был, в общем, Тони сказал, э: «Вот – дай мне на своей машине покататься… немножко», и я сказал: «О, ну еще б», поэтому он взял машину и не появлялся четыре дня, а когда все-таки появился – канеш, я не волновался на этот счет, потому что мне не нужно было цирюльнику ее обратно отгонять недели две еще или около того, вишь, и потому я был, и я – в то время я вообще не волновался, я не сильно был – не то чтоб я был безрассуден, но я, похоже, на самом-то деле не сильно м – мне было интересно, где Тони пропадал, но – В общем, когда он вернулся, он помял крыло, но это ерунда, из него вся эта история так и перла про его любовь, вишь, эту великую – он и эта девчонка, что они были вместе четыре дня, вишь. В общем, они после этого съехались, ее звали Милли… а?

ЭВЕЛИН. Музычка красивенькая

КОДИ. Красивенькая музыка, хм-хм; и, э, канеш, Милли была – она в самом деле была вполне милая девушка, э, э, мы жили – они жили вместе, конечно, я многие ночи там проводил и, но я жил в Южном Л.-А. с Харви, конечно, но, э, однажды вечером Ник сказал: «Слышь, отвези меня к Уиттиеру, а?» и я тогда повез его к Уиттиеру и, э, он раньше там жил пару лет назад в – в трейлере, который был у его друга, мужского, поэтому он: «Мне тут кое-что забрать надо», значит, он и забрал, но не сказал мне, что это было, и мы поэтому вернулись, а к эту времени уже довольно напился, и он такой вытащил, а это пушка. Он сказал, давай проедем по Главной улице, поэтому я поехал по Главной, ох, с откидным верхом, новая машинка с откидным верхом, только что, э, мы напрокат взяли, «мёркьюри», сорок первого, а то был сорок второй, и он, э, палил по фонарям на Главной улице, вишь, поэтому, значит… Я наконец доставил его домой, мы домой доехали, и, э, легли спать, я уснул, а проснулся и меня пара легавых трясет и будит, сыщики, вишь: «Ну и что тут творится, где пушка?» Я сказал: «Какая пушка? какая пушка?» и я подумал, господи, они за нами проследили с Главной улицы, я не понимаю… как они это! – и, э, он сказал: «Ладно, где пушка?» и начал меня трясти, а тут Ник такой сидит на кушетке, и они его немного помотыляли, вишь, а он им ничё говорить не стал или как-то, вишь, поэтому он сказал: «Ню, мы его найдем, мы его найдем», в общем, они и впрямь ее нашли, Ник ее спрятал под, э, тарелками в буфете на кухне. И, э, в общем, они сказали: «Ну, теперь пошли, мы вас вниз отведем», и мы сказали: «Минуточку, что тут такое деется?» и так вот, но он отвез нас всех в крытку, и потом вскоре мы все уже и сели, конечно, там были маленькие происшествия по пути и то и сё, но, я говорю: «Какого черта, Ник, как они нас нашли», а он сказал: «Ну», и тут он признался, что случилось – пока я спал, очевидно отрубился, он вытащил пушку, чтоб зарядить, или почистить, и мы, значит, на верхнем этаже четырех, пятиэтажного жилого дома, и он, в общем, возится с этим пистолетом своим, как полагается, направив его вниз к земле, вишь, но он сверху всех этих остальных людей под ним, и пушка выстрелила. А я этого не слышал, прикинь, выстрелила и пробила пол и… приземлилась в кресле рядом с кроватью, у головы мужика, который там спал и, э, срикошетила в подоконник, а времени где-то часа три, четыре утра, но вместо того, чтоб мозгов хватило сбегать вниз и все с этим парнем уладить, Ник запрыгнул в койку и накрылся там с головой – после того, как кинул, после того, как выкинул, э, пистолет, в этот – в буфет закинул, вишь, поэтому, естественно, парень снизу, э, побежал к домохозяйке, вот только если не считать того факта, даже так все могло б еще ничего, потому что хозяйка и он сходили б наверх поспрашивать, быть может, и полицию вызывать бы не стали, вот только чувак, который – в которого Ник случайно пальнул возле головы, э, на самом деле, боялся за свою жизнь, он из Южной Америки был или что-то, и какие-то два брата много лет за ним охотились, чтоб его застрелить, убить его, и потому когда это произошло, он завопил, выскочил из постели и побежал к домохозяйке: «Звоните в полицию», упал на колени и умолял, чтоб защитили и все такое, видишь, так совпало…. (смех) И, э, ох, все это бешено было, он был пуэрториканец или как-то, или южно или что-то типа этого, Южная Америка, и, э – Я видел этого парня, он в коридоре был, когда они нас вниз вели – и, э, вот это как раз мы – Ник потом уже выяснил, мы там в крытке просидели дней десять, пока они пистолет проверяли и все такое, они наконец нас выпустили, но, э, Ник вечно такое отмачивал. Однажды ночью, к примеру, мы сломали – другой «мёркьюри», то же самое, взяли покататься, а нам хотелось посмотреть, кто сможет проехать по кругу быстрей всех на стоянке, вишь, баранку вертеть туго, как только можешь, потом разворачиваться, вишь (Эвелин содрогается), прямо с места, ну, мы этим занимались да занимались, о, с этой штукой просто фантастику можно творить, но, конечно, наконец мне пришлось побить их всех, знаешь, так что – вишь, смысл в том, что, чтоб отпускать сцепление как можно быстрей, чтоб такой обалденный разгон получался и, знаешь, и, но, я отпустил сцепление так быстро… что у меня карданный шарнир лопнул, он просто сделал ккк, взял и сломался прямо – знаешь, птушто я просто – Я р-разогнал полный движок, знаешь, мотор, как ненормальный, а ты отпускаешь сцепление, чего, оно просто… ломает карданный вал, вишь, птушто универсальный шарнир не может… сразу же, значит, мы там зависли, я, я не знаю, что в конце концов сделал, мы не платили за нее, ничего такого, ни за что никогда не платили в те дни. (Эвелин смеется) Ах, то были… чокнутые времена, нормально так. Канеш, Милли, она, после того, как со мной познакомилась, чего, я ей понравился, и так вот… немного погодя Ник узнал —

ЭВЕЛИН. О, я так и думала, что помню это имя

КОДИ. – что происходило, ага, и, значит, Ник понял, что она и я время от времени себе ухватывали, и, значит, но все равно между нами ничего не было или как-то, ему к тому времени уже все равно было, вишь? В общем, это – но в любом случае, э, мы делали то и сё, однажды вечером там была девчонка по имени Филлис, которую я снял и, э, мы взяли машину напрокат, и Ник и Милли и я всю ночь катались и наконец я забрался на заднее сиденье с Филлис, а потом Ник поехал вниз по склону и, э, тормоза не выдержали плюс тот факт, что я думаю, у него она не стояла на сцеплении, кроме того, что мотор съехал, наверно, еще и… пьяный и все такое, как бы то ни было, в общем, он проехал на знак стоп у подножия и перескочил дорогу и заехал на поребрик с одного конца и к опорам заправки «Саноко»… такого типа, знаешь эти белые опоры вроде такие, и, э —

ЭВЕЛИН. Ты это так себе нос сломал?

КОДИ. – он ударился – нет, я нос себе сломал по-другому, с Ником —

ЭВЕЛИН. Значит, Ник там был

КОДИ. Нет, с Ником это случилось в другую ночь, там все очень потешно, я был с девушкой, с той Пегги Снид, знаешь, я за нею тогда ухлестывал? и ее —

ЭВЕЛИН. А?

КОДИ. Ага, этот другой парень, э, на ней женился, потому что любил ее, и все такое, но так или иначе… но то произошло просто случайно, он ехал фактически очень трезвый, времени около шести, семи вечера, вниз по бульвару Слонсон, мы только что меня подобрали, и я вел машину, конечно, ты – и в общем, э, Ник сидел со мной рядом с Милли на коленях, и я сказал, э… ну, я начал ее целовать, и, э, вместо того, чтобы… сказать: «Ник, возьми баранку», я просто рукой показал, на руль, очевидно, думая, что ему хватит тяму взяться за баранку, но вместо этого он подумал: «Погляди на меня» или «Я ее целую», или, э, показывая на девчонку, он подумал —

ЭВЕЛИН. «Смотри… смотри…»

КОДИ. В общем, он, э – ага, ага, «смари», – значит, он давай на меня смареть и, конечно же, естественно, за баранку никто не взялся, Милли вообще водить не умела по-любому, поэтому на пятнадцати милях в час, мы просто тащились потихоньку, двадцать максимум, мы въехали прямо в телефонный столб и… сломали девчонке ребро, Пегги, и череп ему ссадили, Милли не поранилась, мне сломали нос. И – но как бы там ни было, они, э – на сей раз мы спускались по склону и врезались в столб, и от него бампер прям надвое раскололся, знаешь, это вполне скверно, ты ж знаешь, бамперы не… ломаются вот так, но сломались, этот уж точно, знаешь, птушта они пружинят, а этот нет, и, э, в общем, мы очень пьяные, значит, я вылез и вижу, колесо спустило, и я шину сменил, потому что думал, у нас шину спустило, а у нас вместо этого было – ну, в общем, я поехал оттуда, это полчаса заняло, и там все четыре колеса спустило! (смеется)… Вишь, значит, в общем, мы потрямкали дальше по, э, этому – мы были в Пасадине и ехали мы в Л.-А., времени часов пять утра, на работу возвращаться пора, знаешь, и, в общем, мы довольные такие очень едем на двух милях в час и, э, тут, значит, машина такая едет, и тут я вижу, что это легавые, и тут я все равно говорю: «Ну, мы ж ничего не сделали, можно и остановиться, и попробуем —» в общем нас тормозят, я рассказывал эту историю уже, но в смысле, я ж вот о чем сейчас говорю, когда рассказываешь одно и то же снова, ты тогда просто, э, говоришь слова, как они тебе на ум приходят, о чем ты уже подумал раньше, и поэтому ничего там – ты ими недоволен, никто больше недоволен, но факт в том, там нет, э, спонтанности, или чего-то, там нет, э, удовольствия, видишь, потому что ты – ты просто перемешиваешь старые темы, вишь? Ты ж знаешь. (Эвелин еле слышно разговаривает с Коди) Ага! ну, э, они нас в суд притащили – канеш, э, Ник так рассвирепел, канеш, я тоже очень рассердился – но всю ночь он шконку свою ковырял, э, ту, что от стенки железными цепями крепится, знаешь, вишь? цепью? а он ее брал и грохал ею, брал, грохал – знаешь, в натуре… бешено, он же индеец, как я уже сказал, и он так вот делал, а они ему пригрозили пустить на него воду и все такое, знаешь, и чего случилось, он цепь наконец-то сломал, поверишь ли, она оторвалась в самый последний миг как раз перед тем, как ему в суд пора было идти в девять часов, значит, мы пошли наверх – канеш, я не стану подробно про весь суд, и все мои —

ЭВЕЛИН. Ну, это – что случилось, так это они тебя за угнанные машины упекли, нет?

КОДИ. Нет (встревоженно возмущаясь), никакого угона там! нет, машину мы напрокат брали! нет, они нас сцапали только за – они впаяли Нику соучастие в преступлении против несовершеннолетнего, потому что ему было двадцать один, а девчонкам и мне обоим еще не исполнилось восемнадцати, вишь? И, э, Филлис, как выяснилось, сбежала из исправительной школы, знаешь —

ЭВЕЛИН. Фу

КОДИ. – э, этого, конечно, никто не знал, поэтому она поехала назад в исправительную школу; а, э, Милли отправили к ее родне в Оклахоме, а Нику впаяли полгода, а мне дали условно в другом штате, вишь. (Эвелин тихо говорит) Ага, ага, с того-то и началось мое дело с Питером Дж. Роком, знаешь, это, э, знаешь… адвокатом? Чуваком —

ЭВЕЛИН. О, ну еще б

КОДИ. – у меня с ним было четыре разные драчки, и мы вничью вышли; я выиграл первую и третью, он выиграл четвертую – вторую и четвертую. Сама знаешь. Но, э, (вздыхая) – О, там о сотне всякого поговорить можно, я на самом деле не хочу разговаривать про тот период, потому что он так, знаешь, у меня в уме, как просто всякие мелочи, я же говорю… Все это, что я помню… Я уже проговорил. (Эвелин тихо говорит) Ага, я, бывало – но я всегда в компашке самый спокойный был, и все такое, знаешь, в смысле я не был – вишь, я весь такой бурливый или дикий, или еще как-то сейчас, или выпендриваюсь или как ни назови, знаешь, э, чем я был, тогда, в смысле, я вовсе таким не был, вишь, теперь я ничего не делаю и ору громко, раньше (смеясь) я бывал необуздан и, и был тихий такой, не такой вот тихий, как эти высокие неразговорчивые типы, а я был просто нормальный молодой пацан, тусовался там, знаешь

ЭВЕЛИН. Нормальный!

КОДИ. Ну, я в смысле, на вид нормальный, я на работу ходил, и домой, приходил и старался себе девчонку раздобыть или что-то, единственная засада была, эти машины, и, естественно, все молодые парни в Америке, они тебе расскажут, они – кого угодно хочешь встретить насчет… Драк в субботу вечером или что-то, или… как то или сё происходит, все это одно и то же, все такие… ты ж знаешь, кроме того факта, конечно, что у меня было больше возможности, работая на автостоянках, и я же говорю, это примерно единственное, от чего я хоть какое-то удовольствие получал, это на машинах ездить. И, э… (долгое молчание)…Ну… (он и Эвелин как бы просмеиваются)

ЭВЕЛИН. Следующий вопрос?

КОДИ. Ага (смеясь, придуриваясь)

ДЖЕК (замогильно). И… вы?..

КОДИ. Мне бы просто хотелось знать, что старый Бык Хаббард думает всякий раз, когда он слышит «Увертюру к Вильгельму Теллю» (смеясь) Знаешь? просто сам факт этого слова, иногда еще до того, как он зависнет —

ДЖЕК. Интересно, кто это придумал? хм?

КОДИ. Ну, это… это, знаешь, какой-то… писатель, вроде Жюльена или, пробился к прессе, знаешь, парень просто скажет – только это оно и есть, в конце концов, Вильгельм Телль – типа, а?

ЭВЕЛИН. Так он на самом деле и сделал, интересно?

КОДИ. Ну, потом он говорит – он от этого отступился и сказал, что не – он сказал, оно могло б… прошло… произошло так, но она поставила его себе на голову, но случилось так, что он просто заряжал пушку или чистил ее, и она сама выстрелила или что-то, помнишь?

ДЖЕК. Ага, позже… так он и сказал —

КОДИ. Но он никогда не писал, э, никому, верно же, в действительности не описывал – Наверно, он как бы боится, что —

ДЖЕК. Ну, ты же знаешь, что Вэл написал

КОДИ. Вэл? нет

ДЖЕК. Вэл Кинг

КОДИ. Что он написал?

ДЖЕК. Он сказал, что во всем она виновата (КОДИ: Вот как?), что она… все это намеренно вызвала. (О как?) Ага. Вэл, конечно, сбесился

КОДИ. Да уж наверняка

ДЖЕК. Но он говорит, все это ее… ее…

КОДИ. Господи

ДЖЕК. Намеренно поставила на голову стакан и подначила Быка, чтоб сбил выстрелом —

КОДИ. Ну, ты знаешь, после того, как она ходила пять лет по комнате, с ним, пока он сидит и все время стреляет, помнишь, как в Нью-Орлинзе ту… пальбу по бензедриновым трубочкам из его капсюльного – из воздушки его, знаешь, сидел весь день в другом углу комнаты, и он сидел, бывало, и примерно типа где бутылка со свечой стоит…

ДЖЕК. Мы, бывало, бегали ставили ему новые трубочки от бенни

КОДИ. Угу, устанавливали свежую трубочку от бенни, а потом он палил, вставал и подходил, и ставил опять трубочку – очень трудно попасть, знаешь, попасть трудно!

ДЖЕК. А потом я это делал

КОДИ. Он в одну из двух попадал, одну из трех, иногда – очень хорошо, вишь? А мы едва ли могли ее сбить вообще, может, разок получалось; потом он нам показывал, как весь день пушку выхватывать, весь день показывал нам, как выхватывать пушку: «Ну не держи ее на весу тут! Не стреляй, пока не вытащил! Тут придерживай, держи пониже, не спеши, целься», ты ж его слышал, сотню раз, показывает тебе, как пушку выхватывать…

ДЖЕК. После того, как ты уехал из Мексики, мы весь день выхватывали

КОДИ. Ага! Выхватывай весь день! Слышь, вишь? – Я ему ни шиша не сказал в Мексике, просто стоял рядом или как-то —

ДЖЕК. – тока выхватывай —

КОДИ. – вишь, поглядеть, кто первый. Вишь?

ДЖЕК. – поглядеть, кто вперед —

КОДИ. Вишь? «Но я тя пымал, во, вишь, я тя пымал, Джек! это целит те прям в сердце, во, прям те в пузо, вишь, ты немного тут на сторону съехал, вишь?»

ДЖЕК. А она хохотала все время

КОДИ. Ага, поэтому можешь себе представить, как она во всем этом вот все время, знаешь, естественно, иной вечер она скажет: «Иди сюда и сострели вот это у меня с головы». Очень это правдоподобно, если вдуматься, знаешь, в смысле, это не только правдоподобно, но и самое оно, чего ожидаешь, вроде как мы с Джеком собирались раньше уже раскидывать мозгами про что случится со всеми, знаешь, типа нам известно, что сталось с Джун, и мы знаем, что стало с Финистрой, а что произойдет, скажем, с Ирвином? или как оно будет со, скажем, Джеком, или Жюльеном, ты понимаешь, про что я толкую?

ДЖЕК. О ну еще б! мы этого так и не сделали!

КОДИ. Не сделали, нет; птушта у меня никаких мыслей не было… о чем поговорить

ЭВЕЛИН. Внезапная смерть?

КОДИ. Ну, стало быть, точно так же, как можно было бы предположить, что произойдет с Джун, ты б тоже могла случайно предположить, я полагаю —

ЭВЕЛИН. Ты б мог предположить, что случится с Джун?

КОДИ. Ну, ты б не стала, правда, ожидать, что она так поступит, в конце, потому что… она… сама – знаешь, она к этому завису привыкшая, можно было б решить, и поэтому пошла бы, вишь? но мы могли б рассудить, типа, что случится с тобой и мной как-то таким вот образом, возможно…

ЭВЕЛИН. Ты б не ожидал, что такое произойдет с Финистрой, правда?

КОДИ. Нет, хотя мы были… разговаривали и говорили, что Финистра все равно смерти искал, и когда она наконец взяла и пришла, он к ней не был готов, не искал ее, он был – значит, на самом деле это шутка такая над Финистрой, вишь, птушта произошло оно случайно

ДЖЕК. Мы этого не делали

КОДИ. Нет. Это трудно очень, по нескольким причинам, но если б ты мог об этом подумать, э, знаешь…

ДЖЕК. Ну, Хаббард, ух, я даже не знаю, что с ним произойдет!

КОДИ. Я просто думаю, он пойдет – вот что я подумал про… Хаббарда во всяком случае, что на самом деле с ним ничего никогда не произойдет, насколько, знаешь, типа, у него могло было быть множество разов, когда он зависал, и вешался (смеясь), видишь, но в итоге, ага, он все дальше и дальше пойдет, и падет, и распадется в… в жаре тропиков; это неизбежно суждено такому вот случиться, сюда он прийти не может, никуда он не может, вишь, он поедет на Юг…

ДЖЕК. Он – он исчезнет в Южной Америке —

КОДИ. А он и не хочет никуда больше ехать, на самом деле, и сам это знает. (молчание) Вот что с ним произойдет

ДЖЕК. А Ирвин, с ним тоже ничего не случится

КОДИ. Нет, он так всего боится и такой расчетливый —

ЭВЕЛИН. Он осторожный

КОДИ. – да, очень осторожный, чего, когда я был в Нью-Йорке, я сказал… мы в этом были, эта девчонка, дома у этой Джозефин, там и всё, он был в ванной, все туго задраено и окна все зашторены и все такое, знаешь, никого – дома никого нет, ни в передней комнате или ни где, мы одни, и сидим мы там, и у меня косяк, и я его подвзрываю, он говорит: «Не так громко! не так громко!» знаешь (смех) и всё… (конец)

ПЯТАЯ, ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ

КОДИ (распевая, проверяя пленку, смеясь). Эххх… Дядя Джо Уильямз и его октет (смеясь)…. Фух! Аххх… Мне надо сигарету, Ма-а-а…. А, тоже хочешь?…Э, в общем, перешли мы по мосту Джорджа Уошингтона, ранней утренней за-рей, (смеясь, долгая пауза). И мы там такие… мы были – мы все очень устали, мы пошли к Вики. (Джек флейтирует) И нам было трудновато ее добудиться и поднять… (Джек флейтирует) (бряцанья ледника) И потом…

ЭВЕЛИН. Что потом?

КОДИ…спустить ее, тут то вся штука и началась. Мы к ней на несколько минут поднялись и, э, тут Хак сказал, что он устал и поэтому он там остался, а Бык и я спустились на угол Бауэри, э, сильно ниже Бауэри, к… химической точке на Бэттери, наверно, и, э – включи-ка музыку погромче – и тут, э… Мне пришлось вторым рядом машину поставить, пока он внутри был, а не было его около часа, вишь… и загреб эту химическую приблуду, эту… бунзеновскую горелку (Джек флейтирует), кучерявые стеклянные трубки, знаешь, и кудрявые s, кудрявые z, наверно, и, э, о (громко вздыхая) нам их надо было распаковать… (смеясь)…и, э, мы так никогда и не начали их устанавливать, мы – мы пошли в тот вечер, потому что, э, тем днем мы нашли Джун, она сказала нам, что, э, они ее подобрали в – с поезда, практически, когда она сходила с поезда почти все равно как они б ее искали, чего они, конечно, не делали, но она просто ходила там кругами в кышмарном своем платье с Джули, и эта старуха, должно быть, ее сдала или что-то, и… детективы к ней прикопались, и отвезли ее в Беллвью, и там она пробыла час или два, три, четыре часа, и она разговаривала с санитаром в Беллвью этом, человеком, который ее оформил – управляющий, этот… что-то, знаешь, Беллвью, и, и она сказала: «Ну, мой муж, само собой, состоит в Университетском Клубе», а он сказал: «Чё, что, что? Ну? Что? Университетский Клуб, ну, ох ну ничего ж себе!» и он посовещался с коллегой, знаешь, и сказал: «Ну, миссиз… миссиз, э, Хаббард, э, нам очень жаль, что все это так случилось, куда наш водитель может вас отвезти?»…она сказала: «Ну, лучше отвезите меня обратно на станцию, в поездное депо, мой муж должен там меня встретить, похоже, он немножко припоздал, он ехал сам». Поэтому когда мы ее нашли… где-то в другом месте, но так или иначе мы ее нашли… но нет! Я и впрямь верю, что так и договорились, они между собой, хочешь верь хочешь нет, Бык сказал: «Ну, мы с тобой увидимся на станции, когда сойдешь с поезда, мы тебя встретим», и, э, и она сказала: «Ладно, я подожду на – со стороны Сорок первой улицы» или что-то такое, и в общем (смеясь), они, я думаю, фактически, я помню точно, что это было, потому что мы вышли – заходя в Пеннсилванский вокзал этот, Тридцать четвертая улица, вишь – но так или иначе, э, в общем, нам пришлось – мы перешли в Уэст-Сайд там в Пятидесятых у Восьмой авеню, о, примерно возле Сорок седьмой и Восьмой, и… прямо там сняли комнату и Харпер заявился в первый же вечер и замазал Быка, знаешь, а у Быка дряни не было месяца полтора, если не считать того болеутоляющего, что он растапливал, знаешь. Ну, чувак, значит, все проблемы у него и всё решены, а Джун, конечно, приходилось и дальше напрягаться и обо всем заботиться, знаешь, и, и я б взял ее на Таймз-сквер в этом жутком ее платье, чувак, я был, мне, прикинь! – стыдно было идти с ней, веришь-нет, и я – редко я чувствую – но я в самом деле врубился, хоть когда мы зашли в кафетерий там, и все в нее врубились, а она лишь крышей все дальше ехала; она и сама это знала, но ты знаешь, она была просто такая, э, она приняла это, знаешь; в общем, э, из-за того, что нам пришлось выйти купить, э… банку молока для младенца, вишь, то было только полбанки, птушто это было э, э – знаешь, в общем, э, она его брала полубанками, птушто Бык и Харпер – и, чувак, Харпер, он все равно на своих трассах, знаешь, и не может себе воткнуть, я помню, и, э, потом они – О, они там зависают и разговаривают подолгу, фактически, я думаю, Бык вышел с Харпером после; мне кажется, Хак и я – нет, Хак, ага, я думаю, Хак… ну, я не знаю, что произошло… в ту ночь; но как бы оно ни было (Эвелин смеется, говорит: Ты на чем был?)…вероятно… я был на нембуталах и чае… (хихикающий хохыт) Помнишь тот чай? он всегда клевый был, знаешь; и ох, вот оно! на следующий день мы с Хаком пошли чай продавать, Бык сказал – вишь, он весь теперь на дряни завис – значит, он грит: «Вот, Хак, вот тебе того чаю, который ты выйди и загони», хоть и не дал ему чая, но сказал: «Вот образец, сходи к кому-нибудь из… парней, знаешь, коридорным и все такое», поэтому вот, значит, мы с Хаком, я за рулем, а Хак рассекает с коридорным встретиться – там одна гостиница вокруг Пятьдесят восьмой, и там внутри и Уэст-Сайд опять и эт – коридорный этот сказал: «Ага», и, э, в общем, он зашел и пробу с образца этого снял, что Хак ему дал, и снова выходит, сказал: «Ай, чувак, это ужас, это ж зеленый чай», грит: «никуда не годится, он даже не прокопченный, Ох господи боже мой, говно это кошмарное», и все такое, знаешь, и, ага, ну, а это не так – и, знаешь, конечно, он мог бы – Бык, этот конкретный (смеясь), я что говорю, что мы-то по нему нормально улетели, должно быть, мы все это время зеленый чай смолили, был там этот… коридорный, без балды, он не желал подбирать… хоть ему и хотелось сроща – и вот это как раз и есть все там происшествие, что я могу припомнить. Между тем я всегда был мальчиком на побегушках, всегда везде бегал и скакал вверх вниз туда сюда, и потому следующие три или четыре дня мы ездили повсюду аж в самый Нью-Джёрзи, чтоб – до самого Оринджа и Западного Оринджа, Южного Вэн-броя и везде (смех) знаешь, зуб даю, везде повсюду, я тебе говорю, и, искали места по всему Ньюарку, и туда, и сюда, и вверх, и вниз, и зигзагом вверх по Бронксу. В общем, где-то в то же время, на второй или третий день, у Хака в этому времени уже случился – они с Вики друг с другом не очень-то ладили, знаешь, да и Вики все равно зависала насчет Хака, что он не мог никак рассекать туда-сюда, поэтому он пошел в Деревню повидаться с этой Стефани Джеймз, случайно, с которой столкнулся там или что-то, и в общем, чувак, тут же не сходя с места он там пристегнулся, вишь – значит, Стефани сказала: «Ага, я тебе толкну этот чай, Бык», и поэтому Бык подошел туда, я бы сказал, ночь на вторую-третью, значит, а я отвез Быка к этой Стефани на Вторую или Четвертую – прямо через дорогу от полицейского участка, к тому ж, прямо на – в Деревне, это было над возле этого, э, Уэст-Сайдской Трассы возле виадука, Хадсон-стрит то была, ага, Хадсон, и, э, в общем, э, мы туда поднялись, а она была… в натуре вырубилась, ух, она была, э, знаешь, на, э, нембуталах и все такое, но, и на дряни тоже, она дрянью жалиться начала прям в это время, а еще чай, вишь? и она артисткой работала в заведении в Бруклине, играна на пианино, или на басу, или еще чё-то, вишь

ЭВЕЛИН. Это она тебе пластинки дала, нет?

КОДИ. Ага и она мне дала все те пластинки, верно – ага, она все эти выложила – когда она от меня ушла, в ту ночь она была в натуре улетевшей, и сказала: «Это никуда не годится», крутит ее и говорит: «Никуда не годится», дала мне того Лайонела Хэмптона, какого-то старого Лайонела Хэмптона, вишь, и говорит: «Никуда не годится», дает мне, она весь свой шкафчик вычистила, чтобы мне эти пластинки отдать, которые я и принес с собой, и, э, и я… тоже в них врубился, так же, как она в них врубалась, но, э, как бы ни, э, мы туда подымаемся, и Бык… сидит в кресле, знаешь, и, э, Стефани на кровати, а Хак на корточках на полу пластинку крутит, и, э, я тут сижу, и все мы дули, и мы дули, у нее была в натуре… четкая хаза, там был в натуре… четкий свет и всё…. Ну, в общем, день примерно на второй я ей мимоходом говорю, э, знает ли она эту Вики, и она сказала: «О, угу, ну, слышь —» Хак, конечно, знаешь, их обеих – значит, где-то на второй день она сказала: «Ну, а чего б ты эту Вики сюда не привел?» вишь, ну, Вики пыталась со своей фатеры съехать, она там вся зависла, поэтому я ее привел, Вики вся возбудилась, птушто она ж не тупая насчет таких вот штук, в общем, естественно (шмыг) не успела она там обосноваться, как давай на эту девку наезжать, знаешь, и поэтому на следующее утро мне пришлось встать и снести все вещи Вики в джип, все их спустить, знаешь – И я помню, мы с Вики про тебя разговаривали, знаешь, я говорю: «Ну, Вики, у меня в натуре отличная девка есть на Западе, знаешь, и все такое, как только вот денег получу, я туда к ней поеду», а она сказала: «Ну, это четко, это клево», а я говорю… Я говорю, э, знаешь: «Хотя она ко мне придираться будет, наверно» а она говорит: «Ну, если только у нее голова, знаешь, канеш, у меня головные боли с мигренью, знаешь, у меня высокое д – мое – но я тебе говорю, эта последняя порцайка чаю, что я курю, вышибает головную боль напрочь, знаешь» сказала она, она зависла на головной боли и к тому ж: «Встреть меня на Сотой и первой», она жила на Девяносто девятой, но там парень тусуется вокруг или легавый, или что-то, поэтому она боялась выделяться перед тем местом, а ну как он подойдет и что-нибудь в таком духе, вишь. Все то время у меня был чай или что-то в машине, знаешь – в общем, я помню один вечер по какой-то неведомой причине или что-то, я в кино шел или как-то типа того, что… Не могу понять, но у меня была вся эта… э, две банки, две банки с крышками? квартовые банки с завинчивающимися крышками, полные чая? и, э, дело было в этом открытом джипе, знаешь, который никак не запрешь, и я, значит, поставил ее прямо там возле моей стоянки на, на Восьмой и Сороковой – и Тридцать четвертой, возле гостиницы «Нью-Йоркер», где я раньше работал, и попросил полицейского пожалста посмотреть за ней, знаешь, легавого, вишь, а сам я обдолбан и хиляю такой к легавому, вишь, и говорю: «Слышьте, офицер, меня беспокоит это – у меня джип тут, я беспокоюсь, я в кино иду или как-то, знаете, и все такое, и, э» – Он сказал: «О, я за ним пригляжу, глаз с него спускать не буду, пацан, не волнуйся» – (смеется). Фух! (смех) В общем, так или иначе, значит, э, они, они так два или три – меж тем, э, Хак и я, время от времени Хак шивал, сшибал доллар-другой, и Чемпионат Мира как раз шел, знаешь, поэтому я проводил почти все дни свои в баре, смотрел Чемпионат Мира; и, э, Хак наконец добыл себе комнату, напротив пожарной части на Сорок седьмой и Восьмой, прям там опять, пр – прямо там, вишь, и, э, в общем, я пару раз там с Хаком ночевал, знаешь, и, э, у него это кожное заболевание было – он деньги выложил – и Джун с Быком были в той же комнате, какая-то крохотная такая маленькая комнатка, у них не было ни цента… нипочему, никак или как-то всяко… Харпер, на самом деле, то был Харпер, я думаю, это он выкладывал доллар-два, каждый день, вишь? В общем, день на пятый или на шестой, чего, все довольно безумно уже становилось, и, э, я время проводил между тут и там, и вверх и вниз, знаешь, фактически тогда это я жил у, э, Херолда Гинзбёрга в Деревне с Хаком, знаешь, мы наконец остались там на три или четыре ночи с ним, две или три, одну или две – и потом, э…и потом… э, мы все были, внизу в – и потом Бык толкнул свой чай… наконец-то… Стефани ему срастила связника, и он весь его продал за сотню долларов, в комнатке квартиры на пятом этаже, куда я подняться не мог, я внизу спереди остался, вишь? а Бык, Бык поднялся и, я думаю, Хак пошел наверх с ним вместе; он его загнал четверым итальяшкам, за сто долларов, чай этот, вишь? В общем, у них появились какие-то деньги, и, э, в общем, он купил сколько-то дряни и всего, и, э (смех) – все верно, он так и сделал, ага, на самом деле так, все правда, потому что я помню, ну, давайте я вам расскажу – в общем, держал этот свежий запас дряни, а тем временем он сращивает с Харпером, я думаю, Харпер был… толкал помаленьку или чё-то, но в общем, мне вечно приходилось спускаться на угол Двадцать третьей и Восьмой, и Харпер, он туда приходил, бывало, повидаться с кое-какими ребятками, и я знаю, что не из-за дряни, птушто у него было, вишь, поэтому он, должно быть, толкал совсем по чуть-чуть только парочке своих друзей, вишь, понемногу, одному-двум – Ну, в общем, значит, э, сидим мы как-то днем у Стефани, теперь уже все всем на нервы действуют, никто никому не нравится, сам же понимаешь; а Вики и Стефани как ни верти а не ладили между собой, и Хак со Стеф – канеш, Хак на самом деле знал, как надо всем начислять, скажем: «О, меня ничего не достает», и все такое, знаешь, поэтому он близко не совался боле-мене, знаешь, канеш, я вообще не лез, и, э – но в любом случае, там определенный пробой был и разлом, наконец, все произошло, когда я позвонил – Бык сказал: «Ну, вызови уже эту Стефани», в одиннадцать утра, вишь, я звоню, она сказала: «Будь ты проклят» – она улетела по нембуталам накануне ночью, знаешь, или что-то и, э, в общем, лежала вся удолбанная, вишь, сутки, поэтому когда я ее разбудил прям посреди всего этого ее сна, знаешь, она не могла пустить – Быку надо было увидеть еще или как-то – в общем, она сказала: «Ты со своим Хаббардом», и: «Держитесь подальше» и все вот это вот, вишь: «Вообще не лезьте никогда —» поэтому Бык, мы туда больше никогда не возвращались, вишь – но, когда это произошло, перед тем, как произошло, или что-то, однажды там маляр был, который на самом деле очень квадратный, вишь, но он знакомый Стефани, поэтому он подкатил к Стефани, и, э, в общем, он еще он Вики знал или что-то еще, э, и – по прежней жизни – и – но он женился тем временем на католической девушке, набожного такого типа макаронной, только она была католичка – ну, не только, но я в смысле – кроме того – н – она не макаронного типа, потому что католичка, я вот что пытаюсь сказать, (ЭВЕЛИН: Хмм) но она на вид макаронина, я вот что говорю; а он был маляр и работал на Мосту Джорджа Уошингтона четыре года, теперь красил его взад-вперед, вишь, он уже два с половиной раза прошелся, вишь, (Эвелин смеется) и – ага! – и – но он квадратный, и живет аж в Бронксе! В общем, он сказал – он Быка пригласил, Джун, детку и меня пожить с ним, а у него фатера была из двух или трех комнат, прикинь, поэтому мы согласились —

ЭВЕЛИН. (смеясь) Канеш! —

КОДИ. Всё туда перевезли – ты себе только это представь! – проехали по этому шоссе Истсайдскому и заехали в Бронкс и все такое, и эти… другие девчонки, еще квадратней, эта… набожная девчонка, знаешь, и детка – и у них все равно неприятности, и пригласил их просто по доброте душевной главным образом, сам же понимаешь, типа я б – знаешь, но я пытаюсь сказать (шмыг), в общем, первый день, как мы там —

(ПЛЕНКА ПРЕРВАНА ТРЕМЯ МИНУТАМИ ЭДА УИЛЬЯМЗА, ФРИСКОВСКОГО ХИПСТЕРА, ПО ПОВОДУ ТОГО ВЕЧЕРА, КОГДА КОДИ ТОРМОЗИТ ПО ВСЕЙ ТРАССЕ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ В БУРИ)

ДЖЕК (шепча). Джимми! (передавая украдкой ему микрофон)

ЭД (на заднем плане разговаривая с Эвелин)…хотя частями центр такой – но по большей части довольно темно и, э, запутанно…

ЭВЕЛИН. У гу, и так, как он это делал тоже

ЭД. Хм хмм… но даже тот факт, что оно – притягивать такого типа – я сомневаюсь, это – они не так уж хороши… это указывает на, э, что там по-прежнему еще есть, э, вроде как все еще, э, знаешь, и оно, это вот (показывая на рисунок, жестикулируя над ним) по-прежнему штука, знаешь, это как бы вроде искажено и спутано немного тут и там, но, оно по-прежнему, э, знаешь, единое, оно не совершенно разломано, это не как шизофренический… раскол, или что-то подобное, знаешь —

ЭВЕЛИН. О, совсем нет, вполне крепкое, на самом деле (смеясь, как Айрин Данн в старой комедии с Кэри Грантом)

ЭД. Ага, мо – мои всегда – э, мои сравнительно шизоидны

ДЖЕК (распевая). «Лишь… одна… из тех вещей…»

ЭД. Э, там вон мандалы, знаешь, как вот эта (ЭВЕЛИН: Хмм)…знаешь, психические рисунки, но они, э —

ЭВЕЛИН…Роршах…

ЭД. Нет, это – то другой тип картин, это что-то еще, это то, что Юнг – Я через Юнга теперь толкую —

ФРЭНК СИНАТРА. (по радио, громко, вывернуто на максимум Джеком) «Любимая… когда танцуем мы… гляди в глаза мои… не отводи…» (Эвелин смеется)

ДЖИММИ. Ну, теперь расскажи мне еще про мои художественные потуги тут, э —

ЭД. Ну, я в том смысле, я говорю о твоей личности (рисунки Джимми пальцем, как у маленькой Эмили в ясельках)…твоей личности, из вот этого, оно – Так, минуточку

ДЖИММИ. Что?

ЭД. Ага. Я готовлюсь тебе кое-что сказать (отыскивая бумагу в кармане) (с шелестом ее разворачивая) Типа… личность твоя довольно… поверхностна… тут то же самое… перед тобой, вишь… и типа там есть нескольких типов связь, и теперь и тогда, с твоей настоящей самостью, твоей сутью (произносится как «сучью»), ты, в основном в своей внешней самости, ты довольно неплохо экстернализован… Э… Что б ты сказал, будь, э… четыре направления или четыре стороны, или четыре чего-то у твоей личности… типа, э, четыре, четыре слова, что вкл – что бы, э, э, включали все… части тебя – твоего, э, содержания…. Э, слова о порядке, э —

(ПЛЕНКА ВОЗОБНОВЛЯЕТСЯ С КОДИ, КОТОРЫЙ УЖЕ РАССКАЗАЛ, КАК ХАББАРД ЧУТЬ НЕ УМЕР, ВКОЛОВ СЕБЕ ПЕРЕДОЗУ ДОМА У МАЛЯРА С МОСТА УОШИНГТОНА, И ЛЕЖАЛ БЛЕДНЫЙ И ПОТЕЛ НА СТУЛЕ, А ВСЕ БЕГАЛИ КРУГАМИ С ПЕРЕПУГУ)

КОДИ. – тот факт, что чай был не так уж хорош, но все равно, э, мне пришлось отвезти его и в Бронкс тоже однажды ночью… (пия вино)…и, но в любом случае, наконец, в то время родители Быка приехали посмотреть на детку, и они немедленно вписали его в тот… эксклюзивный пляжный клуб на Атлантик-Бич, поэтому после этого мне приходилось каждый день ездить по тридцать миль, джип у меня остался, и я ночевал – Бык мне купил комнату, э, на неделю, и, э, значит, я сидел в комнате, только это не для меня, это ему приходилось ездить на окраину города каждый второй или третий вечер забирать дрянь и оставаться там на ночь, вишь, а Джун была, конечно, теперь в пляжном клубе том, вишь – (смеясь). Врубись, как у нее окружающая среда меняется! Каждый день она встает, идет вдоль по – и все старые кошелки, это середина январья, знаешь, или что-то типа, э, уже очень поздно, наступает – в общем, декабрь на подходе, там, э, ветренно, но они играют в песке и все такое, и детишки и все вот это вот, знаешь, вишь (шмыгая), канеш, Джун никогда не выходит из квартиры, но (смеясь), но квартира, чувак, что за – то была здоровская огромная, ковер четыре фута толщиной, знаешь, и расхаживая по всему этому, и у них были всякие… обжирай-дары (Эвелин смеется) (оба смеются) и, э, в общем, э, ужасное место – Но мне приходилось выбираться туда то и дело – но там было вполне мило, хоть и прямо на океане в натуре здорово, я б не прочь был там пожить, если вдуматься… потому что, ты ж знаешь, там видишь волны прямо у ног своих, знаешь, и ох, у них было, э, обслуживание всевозможное, просто звонишь, а они это присылают наверх и всякое, знаешь —

ЭВЕЛИН. Угу, там тебе самое место – (смеясь)

КОДИ. А-га (полусмеясь) и, о, там было в натуре здорово, горничные такие рассекают туда-сюда, вверх-вниз… это была квартира… места, ты ж знаешь, ох и всё, клуб на Атлантик-Бич, и, э, (Эвелин смеется), ага, пляж, беляж, оксид или клозол, какзол, «Хлорокс», и, в общем, э – Ну, наконец оно стало – канеш, однажды ночью мы с Быком тоже спали вместе, тогда-то я и показал ему тот рисунок в полный рост, когда ты нарисовал меня голым, а на меня оно не походило вообще —

ЭВЕЛИН (смеясь). Почему?

КОДИ. Эта… фигура и все было очень, но вот голова —

ЭВЕЛИН. Слишком маленькая, а?

КОДИ. – ага… точно…

ЭВЕЛИН. Слишком маленькая —

КОДИ. Ага… все верно… Ага, инструмент – все правда, но оно совсем не, хотя ты знаешь (Эвелин смеется), я думал, сначала оно да. (Эвелин бормочет) Ага…

ЭВЕЛИН (вопящим хохотом). Я знаю!

КОДИ (обо хохочут от всей души). Нет, но меня изумило, птушто я помню, когда его вытащил

ЭВЕЛИН (смеясь). Кто сказал, что он это!

КОДИ. – знаешь, я его не видел – долгое время (смеясь), нет, это правда, я знаю, что оно не… в общем, э (их смех утихает), но это стало слишком дорого, поэтому Бык через неделю отказался от комнаты и решил держать джип на Атлантик-Бич (Эвелин зевает Хм Хм)…чтоб забрать, вишь? И, э, в общем, я сказал: «Ну, я вытащу его тебе —»

ЭВЕЛИН. Зачем они вообще оставались в Нью-Йорке?

КОДИ. О, я знаю, он просто решил поехать в Нью-Йорк, ненадолго, поэтому, э – (Эвелин бормочет) О, они посылали ему деньги, знаешь, у него тогда просто не было ничего, чек не пришел или что-то, вишь? Ох ну еще б, они ему давали около пяти сотен в месяц или как-то, и каждые две недели чек приходит, ну… как так или иначе, в общем, э, ей-богу, но, хотя джип все равно у меня оставался, нет, я никогда не был без джипа, хотя мне грозило разок-два, но такого никогда целиком не случалось, знаешь, уж в смысле угрозы точно, или как-то еще, очевидно, но просто мысль (шмыгает), поэтому, но в любом случае я потерял комнату, поэтому когда мы с Харпером, э, были там вместе… в тот день, и, значит, тем временем —

ЭВЕЛИН. Харпер тоже был официант, нет?

КОДИ. Нет, Харпер это старый – знаешь, как он деньги себе зарабатывает? крадет пальто, ты пальто же помнишь —

ЭВЕЛИН. Ага, но я думала, ты мне говорил, что он официант

КОДИ. Ох, чувак, нет – Джек говорит, нет —

ЭВЕЛИН. Нет, а? Ха! (смеясь)

КОДИ. И, э, (Джек флейтирует), в общем, э, Харпер, говорит, э: «Ну, мы… подымемся и поглядим – Я последние три-четыре дня жил у этого пацана Джимми Рэнсома, хоть он и не пацан, вот он официант, я думаю (Эвелин бормочет) Ага, Джимми Рэнсом, ага (Эвелин бормочет), ага, все верно, в общем, когда оно туда наверх пошло; Джимми был в натуре птица чудная, знаешь, он был, э, он педом не был, насколько – но я думаю, очевидно, он был пед, если в это вдуматься —

ЭВЕЛИН. Что-то в нем такое, у тебя его имя было записано, когда ты вышел —

КОДИ. Я ему должен был пятьдесят долларов!

ЭВЕЛИН. Ох, и верно…

КОДИ. Ага, я и по сей день ему должен пятьдесят долларов – (Эвелин смеется)….Эт, это все из-за Джимми Рэнсома, если б не Джимми Рэнсом, дорогая, ничего из этого бы не случилось —

ЭВЕЛИН (стонет). О!

КОДИ. – можешь свалить это на —

ЭВЕЛИН. – я тебя ненавижу!

КОДИ. – Да! – Ню, я думаю, с ним что-то радикальное произошло, или должно было, или произойдет, или уже стало; если б он не дал мне те пятьдесят долларов, за два дня Джек и Ирвин бы там были… э, хотя этого я не знал, и они б дали мне денег, и тогда я б – (Эвелин смеется) У них тоже денег не было… в общем, винить тут тебе нужно только себя (подражая мелодраме) за то, что меня слушала. В самом деле, это – это я виноват – (Эвелин бормочет)…да, там должно было б – ты должна была, послушать – (Эвелин бормочет), тряпка, (смеется, Джек флейтирует, мгновенье мира) (Эвелин снова бормочет: Что Мама сказала Мэри Сараль?) (Джек флейтирует, Эвелин бормочет: Слишком близко ее араль? разговаривая на лестнице с маленькой Эмили, которая спустилась посмотреть на взрослых в кухне, как Пруст, когда он был маленький, на лестнице времени и памяти) (шаги поднимаются)

ЭВЕЛИН. Ох!

КОДИ. Фух… ага, вот тут внизу (смеется)…в общем, вот и весь сказ про Оскара Петтифорда и его квинтет, и Джо, э… Ос-с-с-с-с-с-с, О-с-с-ш, ОХ-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-шрунский… Третий. (Эвелин бормочет) Он старый друг моего сына бабушки моего тестя-тя-тя-тя-тя-тя-тя-тя (подражая У. К. Филдзу) в закон-н-н-н-н-не, у жены, теткиной с-с-с-с-сестры ы-ы-ы-ы-ы кузена… Я думаю. Могло быть, он был старым другом моего тестя-яяаааа, э, и бабушки – сестры…. тетки….. зя-… тьева…. (звякает тарелка)… ну, как бы то ни было, я знаю, кузену кранты. Я пытался вспомнить, что я только что сказал, но не смог, птушта я не пытался, когда мы были раньше; это довольно скушно – бедно, наверно, эй? Но мне всегда нравится, как это Хамфри Богарт рассказывает…

ДЖЕК. Свенсон еще открыт?

ЭВЕЛИН (смеясь). Толлькка до пол-нотшь. – Нет!

КОДИ. До одиннадцати

ЭВЕЛИН. До одиннадцати

(щелкает палец)

ДЖЕК. Что? Мы только что на десять минут опоздали, «Каменистая дорога»…

ЭВЕЛИН. Мне кажется, он говорил, что не будет закрываться до попозже…

ДЖЕК. Еще бы!

КОДИ. Ну. Ты еще можешь его застать, пока он закрывается, там надо, хм, минут пять, чтоб закрыться

ДЖЕК. Эх!

КОДИ. Чувак, три «Каменистые дороги». (ДЖЕК: Э!)…Ботинки натяни, а? (ДЖЕК: Ага) И все ж быстрей давай, потому что без балды, он закрывается, э —

ЭВЕЛИН. Небось уже закрылся

КОДИ. Угу, ну, просто… скажи… здарова! Погоди минутку, он же меня знает, не, погодь —

ЭВЕЛИН. Нет, нет, нет, милый!

КОДИ. Нет, он точно меня знает!

ЭВЕЛИН. Ага, но ты ему не нравишься – он тебя не любит….. (долгое молчание, Джек ушел, пленка заканчивается блюзовым певцом по радио, который поет Дет-ка…)

(ПЛЕНКА ПРОДОЛЖАЕТСЯ ЦВЕТНЫМ БДЕНИЕМ ВОЗРОЖДЕНЦЕВ ПО РАДИО)

ПРОПОВЕДНИК (визжа). МЫ УМЕЕМ МОЛИТЬСЯ!

НАРОД. МОЛИТЬСЯ!

ПРОПОВЕДНИК. А ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ОН ОДНАЖДЫ РИСКНУЛ С ЙИ-СУСОМ

НАРОД. О О!

ГОЛОС. БЛАЖЕН ГОСПОДЬ, ЧУДЕСЕННЫЙ!!

ПРОПОВЕДНИК. НЕМНОГО ПОГОДЯ ОНИ И ПУЩЕ МОЛИЛИСЬ

НАРОД. АГА!!

ПРОПОВЕДНИК. НЕМНОГО ПОГОДЯ!!

НАРОД. НЕМНОГО ПОГОДЯ!!

ПРОПОВЕДНИК. ЙИИИИ-ИИ

НАРОД. ЙИИ-ИИ

ПРОПОВЕДНИК. СУС!! Я СКАЗАЛ НЕМНОГО ГДЯ!!

НАРОД. НЕМНО ГДЯ!!!

ПРОПОВЕДНИК. ЙИИ-САС!

ЖЕНЩИНЫ. ЙИИ-САС!

ПРОПОВЕДНИК. Я ТАМ ИДУ —

НАРОД. Я ТАМ ИДУ!

ПРОПОВЕДНИК. Я БУДУ —

НАРОД. Я БУДУ!!

ПРОПОВЕДНИК. Я СЛЫШАЛ, КАК РАБОТУ ОН ТВОРИТ —

НАРОД. ОХ-ООО!

ПРОПОВЕДНИК. НЕМНОГО ПОГОДЯ ОН ЕМУ СКАЗАЛ!!

ТРАХ! БОАА!

ПРОПОВЕДНИК. – И ПОКУДА ГОВОРИЛ ОН —

НАРОД. АГА! САЛЫШЬ!!

ПРОПОВЕДНИК – ЗРИ! —

НАРОД. ДА!!

ПРОПОВЕДНИК. Я СЛЫЫЫХАЛ – Я СЛЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫХАЛ – Я СЛЫЫШАЛ, ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ ТВОРИТЬ РАБОТУ

НАРОД. МАМА!

МАМА!

ПРОПОВЕДНИК. У МЕНЯ ГАРАНТЯ ЕСТЬ! НО ИМ ЭТОГО НЕ СДЕЛАТЬ! – Я СЛЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫХАЛ!

Имитация пленки

Сочинение……… Джеки Дулуоза….. 6-й-Б

«И вот тамочки в Саскэхути», – сказал Дик Не-Промах – не, я преувеличиваю, его звали Черный Дэн – «вон тамочки в Сэскахоти, – сказал Дик Не-Промах Черный Дэн, – мы, бывало, каждый день лохов ловили на Главной улице возле банка, знаешь, того, что с красными кирпичами, перед которым я стоял, когда – но ты представил (разве ж нет?) меня им, двум лохам из Эдмонтона или чё-то – угу, верно (как раз когда сказал, что ты мне напомнил – «Это было в Маскадудле, Вайо., много лет назад, там цирк был, мы в очередь строились из-под Огаллалы, Небраска, аж до самой Долины Уилламетт – моя старушка на платье себе опилок нацепляла в Охайо в тот год – ёксель и черт-быдрал, я собираюсь поехать в Чарлзстон, Западная Вёрджиния, в субботу вечером, или в речку прыгну, раз».

Но нет, ты постой тут, ты что, не знаешь, что я серьезно? думаешь, я? – будь ты проклят, ты извлек, ты извлекаешь, больше всего, м – наверно – но погоди-ка минутку, покуда я л – но нет, я на него прыгну, я хотел сказать, п – про что не – ну, клянусь, я къянус – хде дома, совсем как тот маленький персонаж с Барни Лупом или что раньше был Барни Лупом вахлаком, маленький лысый парниша с кувшином, вечно орет: «Луизи, ты хде задевала мою – кукуюзную трупку? или (почти английский тут, а?) – хии хии хии – чего? Нет, я в тот раз бродил, по пейотлю, а это тотально, я всем грю. Детка, чё ж не ржешь? – Мне пришлось остановиться и эт – это взаправду почти невозможно, продолжать б – и все ж до того лиственно безмолвно или как-то, моя дорогая говорит Британский Аристократ навроде Джеймза Мейсона на луну, но нынче я забыл, что он говорил, бывало, и продолжаю свое п – до того в Бостоне обдолбался в тот раз, когда мне костюм гладили в маленькой портняжной мастерской на Бикон-Хилле перед тем, как пошел я к своей – да и не забуду я никогда того молодого парнягу со мной – Дамы и Господа, посторонитесь, пожалуйста, позвольте вам представить, засвидетельствовать и постараться накапливать и далее – знакомьтесь: единственный и неповторимый Роджер Ягодиц, потомок Индейцев Ягодичного Бережка. К тому ж, там был кинотеатр (что? прям домиком?) вокруг (чё? за углом?) Театра «Стрэнд», просьба не путать со стрендой влас, во сне у меня: эта идеальная второ– или третьесортная киношка, полная детворы воскресного дня – сон! Вишь? Никогда никаких там терок, (у них был туалет. Я спускаюсь в него во сне и тусуюсь там, и пью пойло кишечное, когда слишком состариваюсь, чтоб наслаждаться картиной), ничего, никаких терок, я обожаю свои сладкие грезы, они меня поддерживают, я вижу – я вижу – что! Проснись к реальности, мой мальчик! Врубк? Подписано, на сегодня, покамест – нет, мы прям дальше продолжимся с монолого.

Газета удлиняется, но вечно без истинных граней в лире, гире, эт – ох – эт – эт – ох – ну, гриерее. (Смех.) Погодь ка – как они волынят по краям Эндамбоёна! О меднуги! О пеотле тоталевая бонгула, о могол рогальские порталы! Мордегра; да и тонко… с с но никогда… (пауза)…обдолбос… (осмелимшись); во-первых, вуду, написано Бадом Пауэллом и Майлзом Дейвисом; ну и в общем я ему сказал: «Эй, вкуснолапочка, отвали от моей пизды», а легавый был не при исполнении, стоял в дверях, со стояком! Читая эту книжку в мягкой обложке за двадцать пять центов «Марихуана» – «Сэлли, старая ты (Ново-Скотская блядь) ырыска!» Затем, улетевши по чаю, я вышел на индейское плато и поглубже втянул в себя воздух, а также произнес нижеследующую вступительную речь (под голос Имы Сумак?)

1. Определенная глубина

2. Кошковарство с Анд

3. Сиденье на табурете

4. Любит петь с Уимпол-стрит

5. Женщина, женщина

6. Рукастые ручки Мудозвонка, звонк-а

7. Обморочная Дездемона

8. Вертящая Бэрретка

9. Ее музыканты говорят

«Иии! ии!» говорит она – даже редакторы великих издательских домов прислушиваются – «умпака-а-г —»

Рык! Я не знал, что джунгли такие (чувак, это р – об, чего, э, в Соборах Европы я, бывало, стенал и выл по зрелищу подобного – э – подобной прекрасной и чу́дной метадинальной финуры; если они зовут эт – я – ты наверняка всерьез, чувствую я – я слышу – зовы на горизонтах, на кои никогда не могу ответить, потому что мне это совершенно невозможно, зайти так далеко без Сафари. Но я б очень хотел Сафари в Мексике, или в Перу, или Чили, или Эквадоре, или всех истоков Ориноко, где лишь несколько недель назад экспедиция разбила лагерь, в местах племен куархика и куарахамбо – но вот опять наша второсортная киношка. Все мои второсортные киношки, все наши второсортные киношки научили нас тому, что нам теперь известно о паранойе и чокнутых подозреньях. Однако же, станешь ли ты выбрасывать хорошую второсортную киношку? – улети по Ч и сходи погляди, как они куксятся и муксятся, и лепятся в бешеной грезе? Ныне хочется мне лежать средь лососевых пластырей Плато Монастэр, монастыря средь ондатр и ливнящей Иудейской агавной безумнорезины, cactu spiriti; с Хью Хербертом.

В Африке, устремив глаз на прямую (они пытаются напугать нас, индейцы пытаются нас напугать, я люблю индейское, я сам индеец, в моей матери течет кровь ирокезов, а я не породил ни чероки, ни сиу – ни омаху низенького, печального, звонковласого и приземистого в дождливых пылях Небраски, Шелтона, Небраска, где железная дорога съедает водокачку, когда плещет, биясь, мимо на или прочь от Шикаго. Но, э, чтоб не зависать, чувак, теперь тебе надо послушать сейчас меня, дать мне рассказать всю историю – вишь? – пральна – той Омахи, что я вообще, или Уух! – поинтереснейшие сказки про эт – и потом еще там был Квакиутль (поучи их, как правильно писать! кодутль спасет этот мир! кодутль спасет этот мир!).

У этого моего кинотеатра во сне есть в себе золотой свет, хотя он глубокого бурого оттенка, или туманно серый к тому ж внутри, с тысячами, не сотнями, но все стиснуты вместе, детишки внутри, что врубаются в идеальное ковбойское кино второго сорта, которое показывают не в «техниколоре», а в грезливом золоте (по случаю некоторые Утра тех Воскресений, что я определенно потратил на езду в товарных вагонах призрачной канадской железной дорожки чух-чух, коя, тем не менее, в одном сне вдруг стала до того обширной, что повезла меня на огромные неимоверные расстоянья, в Сибирь, к примеру, где серым месяцем я греб по Оби, да, той самой само́й Оби, в каноэ, либо лодочке, с матерью моей, все глубже и глубже в грохочущие барабаны Северного Полюса за жопою Сибири и Соляных Копей); но греза золотая от серебряной шпалеры дымки; через дорогу (я не шучу) там куча угля с голубыми алмазами в его пыли, но заметно это лишь ночью: Послушай, если мы все намерены всерьез – но ныне я уж растерял всю свою серьезность, либо ту конкретную, что явилась там, с того раза, когда ты сказал, бу, к тому ж, или говорил ли ты «бу» вообще? если вообще, так или иначе – но хватит орать мое имя по воздуху! Свора потеющих жуликов! О грехи Америки! О паршивая сделка! О Депрессии! О распутные – О мягкие поля Вёрджинии, когда пересекают реку майской ночью, вести о разъездах впереди, знаки того, что какой-то фермерский амбар вскоре завоюет себе такое имя, что сравнится с ушшасным именем Ватерлоо! О не рыдайте, Чеховы! О мальчик с росистым мушкетом, в дверях, или у полога палатки, или под деревом у висящего трупа – О солдат-горнист, солдатский паренек, МАЛЬЧИК-СОЛДАТ печали – (и у зданья суда Грант выпускает пук, что слышен среди построек, средь укреплений). О редуты! О рибопы! О могучее имя Э. П. Хилла! Ох оксфордские ученые – О сранители Парижа! и слиятели поголовья!! О смурители! – Э. П. Хилл, расскажу тебе побольше про – Э. П. Хилл как только начинаются Ю. П. Новости и результаты Одиннадцатого Заезда в Арлингтонском Парке с фондом в пять тысяч миллионов долларов, Блум дает мылу таять у себя в заднем кармане, до того он горяч. Когда я был спортивным репортером (в «Квакиутль Хералд» в Уиннепанке,) в «Солнце Лоуэллтауна», в мускусных тех краях, франкоканадцы кашевалят из Канадо навестить родню и на несколько дней тут на Муди-стрит сплошь хохот и царапанье – радостные ясные крики в – чем? Рое Элдридже? – Рой Элдридж играл с оркестром, когда я продавал в театре конфеты – или это – было – играл – и ты знаешь, насколько издавна это тянется?»

«Нет, насколько издавна эта шумиха тянется?»

«Так же издавна, как давний конь, никогда не давай тому коню тебя поймать, у него саван на том всаднике».

«О, вот теперь ты лишь пытаешься меня напугать, дорогой мой дурачок – саваны? всадник? мы разве мягко не пнули его с нашего плато с Филлипом?»

«О нет; Рендровар, они засунули его блескучее тело в лед; семь мужчин в масках и ящик, в котором часы тикают своему краснодеревному эхо, не ослабленное человечьими руками, бодрствует, живое, достоинством собственных движителей – ах, быть машиной – оно выиграло способность жить и тикать само собою, покуда пружина не скончается, и уж до Шелли не короток ли срок[42], с этим чертовым поколеньем, что ничего не делает, а лишь ждет весны, лета и осени, чтоб наступили».

«О Модлер! Он наклонялся и подбирался, балкон – скажи-к, зачем я сказал „балкон“? Передай мне тот чертов платок окровавленный, наверно, я ушел уж встречаться с (в Уошингтоне, О. К., юные хипстеры, что поздно ночью заправляют Белой башней и раздают за так еду своим подземным спятившим цыпочкам, вообще без понятия о достоинстве, кое мы вроде как должны применять при созерцанье Абрахаама Линколна или даже просто Эйбрэхэма) отправился на встречу с Не-ци-эй, ной-цы, на-ци-угрозой сам по себе, в повсюдности, куда б ни шел я, жигольский боп к моим отороченным мехом сапогам, на коем ношу я жемчужное ожерелье, как Билли Холидей и ее песик (Никто Не Врубается В Моего Песика Так, Как Я Сам Врубаюсь В Своего Песика) (Этот кинотеатр —) Гря: „Этот кинотеатр“ очевидно лагерь, нет?»

Наутро лагерные девчонки ели пепел минувшей ночи с беконом своим на завтрак.

Конечно, у нас нет никакой возможности помыслить, как можно испортить тебе выходные, но не мог бы ты как-нибудь оставить машину у меня под деревом, а не то я метну парик.

ЛЕДИ ГОДАЙВА (одетая). Они меня вырубили на камне пеньки другой – В ЭТОТ МИГ ДУЛУОЗ ПРОСНУЛСЯ ВО СНЕ СВОЕМ и припомни – хоть признавая синюю смуть этого – Дулуоз проснулся, припомнил, что не видал своего отца так долго, что дольше не бывало, и что, вероятно, тот должен быть мертв так же взаправду, как сама смерть. «Ну что ж», подумал он, опираясь на товарный вагон, вниз по краям которого сбегал потек его спермы, «ежели суждено мне хлопнуться глазом в ночи ни по какой иной причине» – либо каким любым иным способом должен он был, стало быть, фразировать свои мысли, будучи девятнадцати котлет или лет (не котов) от роду и…. Ну, видишь вот, я повесился. Дулуоз….

На Северо-Атлантическом Океане на заре, в месяце октября, серый свет обращает яркий туман в белый и бело сияет на влажных палубах огромных железнопалубных судов, что стонут под про-драку. (Миду следовало б руку потерять при Антиэтаме, батату песеночному; глянь на всех этих мальчиков, как резвятся под его командой, чертова гения! «…просвещены все ярью залпов», как говорит Херман Томленье Мелвилл, сиречь грит, (Эй, Милли!) (сие, вот тогда-то, вишь, подражание колонке моего отца, написанной, мой, э, отец сочинял колонку под названьем Ферд или Эз или Эд или что-то, где скромный парнишка водит свою жену в кино каждый (премьерный) вечер по четвергам поглядеть (ой) картину и покомментировать на ее счет, сперва кинокартина, ибо то была колонка о кино, а потом (ох гм)…семь действий Эзпази, Водевиль, когда ребята с остатками белой краски от клоунов у себя на шеях, бывало, рассекали по краснокирпичным переулкам с тем единственным белым или буроватым светом, что освещал скрипучий вход, с, как в мультиках, печальными сонными в 3 часа ночи (о, уже три часа утра) домами, или жилыми зданьями, с кошками на задних оградах, где дерево в Бруклине стардоброе растет, и в передней части, где, на некий манер, как в сладком кошмаре у Кафки, установлены огромные часы, сообщающие время: как если б, теперь послушай, я знаю, я – где, говорю я, и словно б какой-то домохозяин столь милостивый, как в феодальные времена, установил бы гигантские часы для своих жильцов, по которым те бы время определяли, когда возвращаются домой пьяные с Луном Маллинзом в любой час и оборачиваются вокруг резиновых фонарных столбов с Х-ми в глазах или Х-ми вместо глаз.) (Но Х-ы спасут этот мир!) Вот, не, кто, теперь эти люди (я не невнятен) но насущное дело, кхаррумпф:

Заголовок гласит (нижеследующее) Аррумпф, Кхакк!

ПЕЙОТЛЬ ТОТАЛЕН очерк о Коди Помрее

Часть IЗа Коди Там

лишь Ворье, Грехи

Америки все к Чорту.

ТЫ КОГДА-НИТЬ СКИДЫ-

ВАЛ КОСЯК?

Мяч Бьет Ограду

в Средней Доске………..(что я делал раньше, кидал

резиновый мяч, после

ужина, в доску

в разбитом окне

соседского амбара, и когда

попадал в аккурат в середку

это считался страйк, когда я

едва промахивался, и он попадал

в выступающую полку и

отлетал в воздух, это

был хит, высокая подача, какую

иногда я ловил, чтобы

сделать вне игры; тем самым

был подающим и аут-

филдом, центровым, вообще-то,

блям одновременно.

За этим воспоминаньем мне

не приходилось возвращаться

к старому милому Комптону,

родному моему городку;

Джек Л. Дулуоз, Комптон,

Калиф. (МЕСТНЫЙ

МАЛЬЧИШКА ОСУЖДЕН

ЗА ПОДДЕЛКУ)

Но все равно крайне сущностно продолжить:

Дополнительные Известия! Биллоборд перетекает, о Биллборд Перетекает, О Биллборд, О Гилго, О

Идя как-то Раз Чрез

Город Провиденс (где они, бывало, рубили индейке голову)

ПРОВИДЕНС ОЖИДАЕТ ТВОИХ ЧУВСТВ ИБО БЕЗ ОЗНАЧЕННОГО ПРОВИДЕНСА МЫ УМРЕМ

Затем три мяча вполне похожие на мячи – старого еврейского без заглавной У закладчика, мячещика, такого жирного и толстого в мячиках, что сочится щедростью – но я мешкаю, продолжая же —

АНОНИМНЫЕ ПИДАРЫ особенно я и посвещенные (это не означает просвещения, это значит освещенные спичкой)

Так холодно в Саскэхути, что не видно через реку; северная Канада, знашь ли; (я подсек молодую дамочку вон там, там, там)

У УмРнХёрста не было столь —

Никто не врубается в моего песика, как я в своего песика врубаюсь

Но, разумеется, мне не приходится через все это проходить, мы в – когда мы, нахрен, покончим, или мне нужно ждать спозараночного тумана, когда всадницы, одетые лишь в облегающие боевые триканаты… Я видал рп, гордых дам Кошкого Каза, Конского Показа, я видал, но я видел, печатать балдеж

ФРЭНК ГОФФ ЗВАЛИ ЛОВЦА ФИЛАДЕЛЬФИЙСКИХ ПОНТИАКОВ. ТЕБЕ НАДО К ЧЕРТУ УЖЕ РЕШИТЬ НАКОНЕЦ, БАЛДЕТЬ ТЫ ХОЧЕШЬ ИЛИ НЕ ХОЧЕШЬ ТЫ БАЛДЕТЬ ИЛИ ХОЧЕШЬ ОСТАТЬСЯ НА ОДНОМ УРОВНЕ, ОТТЯГ ИЛИ БАЛДЕЖ И ОТТЯГИВАЙСЯ СЕБЕ ДАЛЬШЕ ДЕЛАЯ ОШИБКИ В ПРОПИСЯХ И

Я таким манером измыслил Арта Родриге; Арт Родриге, первый базовый «Филадельфийских Понтиаков»; но дальше не объясняю; он был совсем как Эл Роберт, только, разумеется, португалец и столь исполненный той конкретной грубой силы, что они являли на солносонных крылечках средне-Мудиуличного дня, иногда с гитарами, на которых они подражали американским и западным оттягам, но на самом деле были, как это знает только Сароян, завешены, или подвешены за, на великих оттягах своей родины. То же и с канадцами… гитара для них была знаком эт – но постой, я был на португальском и Арт Родриге; по некой причине, к тому же, этот Арт Родриге должен был быть в точности, выглядеть в точности, бесконечно идеально, как Эл Роберт, та же большая загорелая серьезность, как последний первобазовый, что я видел, последний мячевый матч, что я видел, так я бит, в Кинстоне, Северная Кэролайна, была игра лиги Класса Д, и где, богом клянусь ей-багу, я же сказал, первый базовый, Х. У. Мерсер, был высок и загорел и угрюм и серьезен и томился по Холливуду, то есть, по тому, чтоб в итоге стать киноактером, как, скажем, Джин Бирден из идеальных игроков малой лиги из кино или даже Ринга Эндерсона ей-багу, знаешь; Ринг Эндерсон, который написал «Великолепных Эндерсонов». Ну, ей-богу ж, Арт Родриге намеревался выглядеть в точности, как Скиппи Эл Роберт; и вот так, особенно потому что носил он эту светло-кремовую и оранжевую форму «Понтиаков», смуглое лицо его особенно светилось на зеленом и слепящем игрополе дня, когда мужчины щурятся разглядеть пшень и день. Ночью же, когда лежал я у себя в постели, у меня не было сомнений, Арт Родриге и другие игроки по всей лиге, как ни воображаемо все это было, выходили и проводили вечера с голыми и согласными женщинами; мне даже виделось, как Арт Родриге сидит лицом к голой армянской девушке, сидящей на кейп-кодной тахте с книжкой и великими совершенными грудями, что стоят, геральдически глядя назад и мягкие, не обращенные назад, как львы, да и не как мягкое желе, никаких Деток Каценъяммеров, или Зверюшных Печенюшек или Зоо-Парадов, но твердые и мощные; и так далее; Арт Родриге, который, дремотными днями, когда облака над Массачусеттсом проплывали мимо верхних фрамуг моего окна, где я мог видеть сквозь бок занавески, и знал, как я говорю, что у меня имеется некая бессмертная облачная судьба где-то за и впереди меня, с которой еще предстоит иметь дело, однакож судьба до того мягкая и пушистая, т. е. как облака, что мне нечего больше делать, лишь замечать их и отворачиваться к дальнейшим и пыльнейшим предприятьям настоящего и событий живущего мира. Неоценимая Латин-ность моего Арта Родриге и всей бейсбольной команды «Понтиак» вообще (карандашом нарисованных оранжевым, одна позиция за другой, на обычной карточке, чуть глянцевитой, из отцовской конторы, конторы печатни, вишь) и Латинность даже моей Летней Лиги, ибо была она четкостью Барнстабл-Кейп-Кодовой лиги с теннисом-и-трусиками, я это придумал, ах, вот теперь я заговорил, эта летняя лига называлась… ну, черт, название я забыл, как забываю я точное число жестяных банок на маленькой свалке позади Рокингемского ипподрома серым туманным днем, когда мы с Майком нашли спелый помидор, растущий среди пустых бутылок из-под виски, и съели его сырым без соли и без пользы Папского совета насчет соли; но (и пока заезды сбегали под ревы, которых нам не было видно); названия команд в летнелиге были «Тайдол», «Залив», «Тексако» (не «Текскоко», я тогда еще не был с индейцем); «Пейотль», не, не пейотль, другой газ, наверняка же не марочный бензин какой-то, или пластилин, не более, чем я б мог тебе продать какой-нибудь скверной срани или от-«Шеллить» тебе; имена (до И. Х.), что были столь мягки и оранжевы, и податливы моей кушетке, мои оттягам, я лежал там двенадцать лет, улетевши по цветам воображаемых бейсбольных команд на карточках; и зависши сейчас к тому ж и жизненней, чем когда-либо, цвет великих футболок великих гордых светских конюшен, вроде К. В. Уитни «Голубой и Коричневый» (кто, если не К. В. Уитни, Корнелиус Вандербилт Уитни, врубился б в величье Голубого и Коричневого, футболка голубая, кепка коричневая, неразличимы в полевой бинокль по цветистым ярким дням) (в те дни, между заездами, они крутили пластинки и, конечно, чтоб получилось ипподромно-четко, играли они то, что было тогда сравнительно старьем или сентиментальными записями, «Хорошенькую девушку…» Руди Вэлли, как мы сейчас крутим Синатру, мы, кто обмирал от него на дороге, на улице, на задах Альпийского коктейль-салона Беверли-Хиллз, где слабые потуги кларнета Арти Шо сочатся вырубить молодого художника, спешащего от одного мольберта к другому, думая о пейотле и цвете); зависал я к тому ж на величайшей из спортивных форм американского поля, на цветах владельца Омахи, победителя Кентакского Дерби 1935 года, Вудуорд, красные горошины на белых формах; хотя ты б мог подумать, что Кремовый и Светло-Вишневый МОИХ грез наяву это, кхем, превзошли бы; зависал на форме Херолда Пейна Уитни, которая, помню я, была с черной полосой на шелковом поле слабого оттенка борща, ух, с оглядкой на 1066-й от Окленда по имени Норман.

Но лига, когда происходило это днем, обладала своею собственной жизнью; по ночам она больше не занимала моего (меня), то была штука для следующего дня; по ночам, я зависал на великой тьме за уличным фонарем на грунтоколейке перед домом, что была под величайшим огромнейшим деревом на свете, в нем был такой ХЛыст, что слышно аж до самого Сакраменто, Калиф., да я и не о Комптоне к тому ж говорю; чтоб ты знал, я никогда не выезжал из своего старого родного городка Лоуэлла, когда рассказываю все, что знаю о благородных деревах. Днем ли вечером, то дерево все их побивало. Чего, я помню ту ночь, когда г-н Урэйр, живший через дорогу, рассвирепел на маленького Мизинка-Мигунка, чьего имени я не помню, но он сделал что-то не то, так скажу, он был моим рабом, он пресмыкался у ног моих у меня в кухне, пока я сидел со своими комиксами «Оператор 5» и «Тайный агент Икс-9» (хотя к тому времени фаза рисованья Тайного Агента Икс-9 в частности – я думаю, моим последним и самым безуспешным, и быстро умершим комиксом в замысле и Героем был парень по имени «Краник» – как упадок цивилизации – подумай об этом); но я помню, как тому пацану устроили адскую трепку, опирался на забор, под деревом, а мужик ему трясет ему пальцем и устраивает головомойку, за что-то, меж тем как большое дерево хлещет над ними по высокому таинственному ветерку вечера. Врубался ль я в вечер? что это вообще за вопрос? Я спал на веранде, у меня были покровы на качальных качелях; весь скрип за меня творили сучья великого дерева; и тихо голоса ветров долетали из-за трав Поля «Дрейкэтских Тигров», что ныне курлыкали под чумовой шум сверчков и, может, даже чумовой скрип пружины, качавшейся на заднем сиденье аллейки влюбленных в машине, запаркованной под сосною домашней базы, и в росе; через все это прилетал ветер, нагруженный вестями о верхних лесах и тех местах, где фермеры вроде Роберта Фроста хлопали рано поутру амбарными воротами и шумели так, что эхо разносилось аж через два или три владенья и примыкающие леса и мелкие речки, на самом деле ручейки, текучие ручейки с мелкими стремнинами, что, вместе с тем, насупившимися мартами могли разбухать и затапливать и ужасать лес, я в смысле, покуда уже ожидаешь увидеть, как трупы станут тыкаться в тот горб, что раньше был основаньем летней ныряльной доски; посредством чего, и поистине, говоря короче, я грезил об этих лесах и тех потопах, и о великих символических странствиях, глубоких столь же, сколь Одиссея тормозного кондуктора, что начинается с вызова льготника туда-то и туда-то, и он обязан предоставить, но – и ехал-то я к Коди, стало быть, но как поручитель и, может, на замену; Африка никогда не бывала дольше некоторых перегонов, что я претерпевал по краю Соснового Ручья моих грез; так и налетал сладкий ночной ветерок от тех вод, и с поля, и мшил и огромился в движенье, великое стенанье, швыряя дерево, столь измученное, столь смурноликое дерево, что меня отнюдь не удивило, а лишь оповестило о нормальных законах страшного суда, когда оно опрокинулось спичкою в яро-яро урагане, октябрь 1938-го, месяц и почти что неделя, если определенно не она, смерти Томаса Вулфа.

Тот день начался, фактически, ураганный день, довольно ясно с внезапного быстринного рывка тощих взнузданных туч поперек ослепительно бледной небеси; добавить к этому весь ужас, туч, несшихся так быстро наперегонки, что не вполне верится и глядишь дважды, словно б на комедианта в дешевом кино, проверяя; столь зловещий день и вводное бедствие, что по пути домой, в серости Эйкен-стрит возле свалки, телефонный столб вспыхнул, и выстроились машины гасить огонь из своих шлангов; пожарные машины и расчеты, кого за час или два вдруг предупредят, поскольку все и власти в одновременном изумленье осознают, что на этот северный промышленный городок в Новой Англии налетел полномасштабный ураган. До сего дня, в диких и девственных лесах возле Этола, и на Западе, в Беркширах, в унылейших топях к востоку от Хартфорда или к западу от Вустера, или северо-востоку от Спрингфилда, или снаружи грубого мрачного Фитчбёрга утесов и дикой сосны, громадные древесные стволы полегли, гнутые, на землю из-за того Урагана 1938-го… лишь езжай ночью, стопом ночью под Биллерикой, Масс., и пусть этот старый тормозной кондуктор Б-и-М[43], который ходит воскресным утром в церковь Св. Маргарет в Высокогорьях Лоуэлла, рассказывает про хаос, что видел он тогда и до сих пор зрит его знаки в лесу, когда на поездах зарабатывает он себе на хлеб туда и сюда во тьме и угольном дыму ночи. Я знал одного такого парня, Кадфилда, но хотя возвращаясь, к серой и тусклой трагедии того горящего телефонного столба, я нипочем не узнаю, почему он казался мне столь зловещим или как мог я почувствовать грозящую ярость и ужас (ну, это ж и был ужас кое для кого, тех, кто утратил собственность, и даже тех без собственности, кто не понимает, почему Бог насылает на людей ужасные бури, не злорадствует тайно на волноломах по зиме или в велосипедных поездках к Швейцарию с крутящейся тарелки анчоусов (Хумпф); но довольно, давай теперь поспим, давай засвидетельствуем, наутро, можно ль каким-либо способом выделить интересные абзацы материала во всем этом бегущем потоке сознания, что сгодятся как прогрессирующие молниеносные главы великого очерка о чудесах света, покуда он непрерывно просверкивает в ретроспекции; как, например, этой ночью я набрал холодной воды в стакан над раковиной, покуда все были в улете и тут же мне полностью и совершенно напомнило о прохладных точных водах Соснового Ручья летним днем.

У Майка брат был такой странный, что, когда его однажды заперли на чердаке, он царапался в дверь, чтоб выпустили. Он был Роланд, хорошо одет и не способен завершить мысль без улыбки; худой, маленький Роланд в темных курчавых волосах и с остроскулой улыбкой. Нелады в семье сосредоточивались вокруг них, потому что были они смертельными врагами. Майк терпеть не мог его до печенок и пытался восхищаться им, а вот Роланд, отнюдь этим не заботясь, был в то же время совершеннейшим мучеником и никак не мог охолонуть. Майк был торговым моряком.

Семья на них напускалась. Джейн… или Чокнутая Джейн, как звал Роланд… потешалась над этим, но и просвещалась. «Ох ну что ж, в том, что касается моих братьев, у меня их на самом деле никогда и не было, но могу сказать, если угодно, что за полные идиоты!» Об их неприятностях она знала больше кого бы то ни было. С другой стороны, другая сестра ничего не знала об их неприятностях, но взвалила сама на себя ответственность за них: это было

Мне раньше было так четко с книгами и пластинками по ночам у меня комнате в колледже; однажды воскресным днем, к тому ж, я увидел влюбленных мальчика и девочку, шедших рука об руку через студгородок, он сверху по стеночке, она по мостовой, пробираясь по ряби воздушных мелодий дня и плещущим колоколам Соборов Морнингсайд-Хайтс. «Скажите-ка, – говорил, бывало, я на эспланаде вдоль реки Хадсон, Риверсайд-драйве, – как насчет огоньку, сэр?» и джентльмен в котелке, ей-богу, давал мне прикурить. Читал воскресные комиксы однажды днем на парколавке Риверсайд-драйва; было приятно, то у меня случился ранний миг в Нью-Йорке, когда читать хахачки на скамейке было синонимом, как идея, младенческим колясками, нянькам и мамашам. С тех пор я понял, что в колясках они могут прятать автоматы – кто вкладывает подозрения – как звали того бича, что спер горячий пирог с кухонного подоконника домохозяйки? В Америке мысль поступить в колледж – она совсем как мысль о том, что процветанье буквально за углом, предполагалось, будто оно решит что-то или всё или что-то, потому что тебе просто-напросто нужно вызубрить, чему там учат, а потом уже можно будет разбираться со всем остальным; на самом же деле, в точности как процветание, оно никогда не бывает за углом, а как минимум в паре миль (да и липовое процветание —) поступление в колледж знакомством меня со всеми безумными элементами жизни, вроде чуткостей, книжек, искусств, историй безумия, и мод, не только сделало для меня невозможным выучиться несложным трюкам того, как зарабатывать себе на жизнь, но и лишило меня моей некогда невинной веры в мои собственные мысли, что раньше позволяла мне разбираться с моею собственной судьбой. Поэтому теперь вот я сижу и варюсь в изощренности, что захватила меня точно болезнь, и от нее я вынужден валяться весь день, как бичара, и не спать всю ночь, балдея сам с собой. Я думал, в колледже и до него, что быть писателем все равно что быть, конечно, Эмилем Золя из фильма, который про него сняли с Полом Муни, который сердито орет на улицах на тупые и глупые массы, как будто он все знает, а они не знают ни черта; мне же наоборот непонятно, что обо мне думает рабочий люд, когда слышит, как посреди ночи клацает моя машинка, или что такое, по их мнению, я себе замышляю, когда хожу гулять в 2 часа ночи по окрестным пригородным районам – правда в том, что мне вообще не о чем пи – глупо себя чувствую…. Как же хотелось бы мне располагать достаточным терпеньем, чтоб пойти и встретиться с Фермером Брауном через два часа, в 5 утра, и научиться у него делам раннеутреннего фермированья, да и трезвым к тому ж; и не улетевшим по чаю. Вместо этого я дарю себе невообразимые головные боли, а к тому ж мне платят меньше, чем мексиканцу в Нью-Мексико, а мексиканец в Нью-Мексико уж по меньшей мере имеет право злиться и в глубине души своей чувствовать себя поистине праведно. Пойди я за праведность пред ликом Божьим, на каких основаньях мог бы я делать подобное заявленье? – куда посох свой воткнуть? Что сталось с нашим обществом или нашим раскладом всей жизни и торговли друг с другом, что без ощущенья праведности ты скукоживаешься, как чер – Я себя чувствую до чертиков мелким и болезным, я захожу в бар, мне уже больше не правильно, бывало, я входил в бар чванливо, бары для того и существуют, если не прям чваниться, я просто к тому, чтоб заходить, не обращая внимания ни на что, кроме того, что сам делаешь со своими друзьями и своими собственными мыслями; теперь же, мне кажется, мы все входим в бары со страхом и подозреньем, и по этой вот причине я уже долго в баре не был, поскольку вот только что явился в чужой город и никого на самом деле не знаю. У меня такое чувство, будто все раньше было в порядке; а нынче все автоматически – плохо. Я даже оглядываюсь на 1950-й, тот год, когда я см – когда я получал некий девственный оттяг по Ч – откладывал случайные мысли, даже короткие фразы, или по одному чокнутому слову, вроде «Кровь» или «Ух», чтобы мне их не забыть, когда настанет время их – с босяцкими отреченьями от того, что в то время считал бесспорными истинами. Я все портил сам, забывая заказать на зиму уголь; ей-богу, не можем мы топить дровами на городских улицах, не можем латать окна картоном, цены на свечи растут! Даже нельзя уже пойти и купить семь карамелек на пенни, хоть у некоторых из них раньше внутри попадалось нечто вроде камешков, в одной на тыщу… фактически, гораздо больше, нежели старые натуралистичные рыбьи бошки и бананы в миске. (Две мысли выскочили вперед, но мне приходится их отпихивать, одна касаемо гостиной моей тетки в Линне, Масс., когда я, бывало, видел всю такую бурую и тускло-красную картину с фруктами и рыбой или виноградом или дичью, вот оно, не рыба, птица, в сумраке кружевных занавесок и стекляруса, а в углу меж тем также висела сабля моего дяди, которой, как я много лет думал, он размахивал в какой-то Бурской войне или Испанской войне или еще чем-то, хоть я и не мог найти у себя в истории и знал, разумеется, что никакого отношения к Первой мировой она не имела, в той войне не было таких сабель, лишь впоследствии выяснилось, что ему ее вручило на подушечке какое-то Фесковое общество эпох до-Двадцатых, когда Масоны и Львы ревели себе, лишь начиная городить большие Кивани по поводу всего… тот бедный дядька, к тому ж, который покончил с собой; и чья главная слава в моем умишке прежде ограничивалась тем фактом, что он был весь такой чемпион по поеданью мороженого, пломбиров и газировок и с фруктами и всяко, что члены семьи, бывало, ходили за ним хвостиком и считали, сколько раз. Те первые виденья мира, зримого из окошка колледжа, в безопасности его, что были столь меланхоличны, однако ж в то же время так прекрасны и четки, что засыпаешь на них с улыбкой, так сказать (я засыпаю на нынешних тревогах с нервной улыбкой) должно быть, утешало больше, чем те, что у меня сейчас, потому что ныне я так испуган и мне так странно насчет всего. Если б дело было в сто́пе – уютной и прекрасной темноте старого доброго (злого) студгородка колледжа, где огни горят ввечеру так мягко и злато, особенно в зимних сумерках, когда воздух так ясен, колокола новены колотятся с острым и девственным лязгом, что молотит по воздуху, как лед, и ты приостанавливаешься, принюхиваясь, перед каким-нибудь англичанским окошечком, где полно книжек или рубашек от «Братьев Брукс», которые тебе даже покупать не нужно, просто глядеть на них. В те дни, должно быть, я был счастлив, что у меня теперь такие о них воспоминания, что я фактически даже могу сохранить из всего того одно воспоминанье, что оно не погребено, как все мои счастливые мгновенья нынчего погребены в том же миге, когда всплыли, так, что я ничего не помню уже назавтра и лишь готов к новым скорбям. В те дни я, должно быть, исправным был студентом, бродил в мыслях средь давок и витрин, как у Поу или Мелвилла. Фактически, да, ей-богу, им я и был; я работал официантом в полуподвальном богемном ресторанчике со свечками на клеенках в Гренич-Виллидж и улетал вместе с судомоем по чаю на кухне, разговорам и танцам, танцевал-то он сам, он был африканским первобытным танцором, руки у него длинные, как гвозди, он цветной маньяк; я, бывало, размышлял о нем, пролагая себе путь ко снегам. Сколько-то погодя после того, полагаю, спорим, я начал озираться. Грехи Америки именно в том, что улицы… пусты там, где их дома, там больше нет ощущенья соседства, соседский квартал или соседская драческая свара между двумя улицами молодых мужей уже невозможны, кроме разве что, я думаю, в Дагвуде Бамстеде, а он ненастоящий, он бы не смог – помимо этой старой честности там могут быть лишь воры. Что ж теперь, что хорошо одетый мужчина, который днем водопроводчик в Союзе Водопроводчиков, и бито-одетый мужчина, который цирюльник на пенсии, встречаются на улице и думают друг о друге как-то не так, дескать, фараон, или попрошайка, или еще какая луза удостоверенья, даже еще хуже, штуки типа гомосексуалист, или наркоман, или сбытчик, или гоп-стопщик, или даже коммунист, и отводят от глаз друг друга взгляды с великими напряженными движеньями шейных мышц в тот миг, когда взгляды их готовы встретиться обычным путем, каким глаза встречаются на улице, а иногда и мышцы рук у них тоже все напряжены от ощущенья, что между ними может случиться контакт, какой вытекает из смутного абстрактного мысленного подозренья, что вдруг вспыхнет кулачная драка или нападенье с намереньем применить смертельное оружие, за чем последуют все те же самые старые оправданья, когда миг встречи уж миновал, и обе стороны соображают, что это лишь два страха встретились на улице, не две жертвы, на самом деле, если изобрести тут выр – или объяснить это вот эдак. Глядеть сейчас человеку в глаза – это странно. Зачем еще надо глядеть ч. в г., если желаешь выяснить, не надует ли он тебя, сходи спроси у его психиатра, у него там все записано.

ВОСКРЕСНЫЙ ВЕЧЕР

Дорогая Эвелин —

Угадай, что происходит, пока я вот это пишу – «Час шарма» – это был прекрасный зимний денек с ярким солнышком, без ветра, и термометр до 20 г, лучше, чем 5 г вчера вечером. Но нам было уютно, и ничего не пошло не так.

Мы на прошлой неделе все же сподобились на вечер дома, в конце концов, но для этого потребовалась вывихнутая лодыжка. В четверг вечером посетили музыкальную программу Клуба Искусств, и когда выходили, мама подвернула лодыжку, поэтому выход пришлось отменить —…Я ей делаю шкафчик из тех двух дверей из грецкого ореха, что она привезла из Рейвензвуда… Рождество планируем праздновать дома и, вероятно, сами по себе —

…Неизменно, Папка (отец жены Коди)

Гэллоуэй катит дальше. Летними ночами, когда мальчик решает засидеться на крыльце допоздна, он слышит, как от речной долины подымается… но я всегда говорю, как сказал и впрямь в самом начале, Гэллоуэй катит дальше, с этим ничего не поделать, и затем мне выпало сказать, вот, хепово, не убегай, не двигайся, сказать, да, сказать Летними ночами, когда мальчик и я имел в виду сказать маленький пацанчик решает засидеться допоздна или на полпути ему выпадает такая возможность, от родителей, которые сурово намерены спать в порядке оздоровительной меры, равно как и необходимой, кхм, (разъезжанье на своей машине субботним днем по солнечным улицам Лос-Анжелеса в вечно благословенную неделю наконец-то сделало из меня мужчину) чего, та река, та катячая старая река, чего, тот Роанук, та роанучая река, та… решает засинеться засидеться допоздна на крылечке, он слышит, как от речной долины подымается, ну, это на самом деле из речной дыры, или долинной дыры, от речного ложа, ложа долины, от долинного ложа великая большая тишь темных вод, нет я имел в виду сказать вод, от вод обычных и простых, что как звучанье тьмы для кого угодно, кто был когда-либо взращен и жил в гэллоуэе, массачусеттс, и так далее, достача… бытия, нужно думать о словах в то же время, что, может, приходится думать о деяньях, типа, скажем, деяньях про́клятых и мертвых погостов… отчеканить, но пожилые дамы Гэллоуэя могут тебе рассказать, и голоса пожилых дам Гэллоуэя как-то смешиваются в этой тиши реки ночи, в той «старой вечной» тиши, старой спонтанной вечной тиши, говоря, да еще и благородными великими тонами, у меня-то тонов нету, очевидно, без ума, лишь чик, чирик, что за день, наверное, был то, Наполеон мог и пасть лотом к моему столпу стекла с его грузом золотой мочи, вывалившимся из пробитой барабанной перепонки Билли… чего, они, он, Док Холлидей отстрелил у Билли кончики ушей, и все дневные горести навалились на Драмм-стрит упорядоченными быстринными интервалами, типа, скажем, мертвых выкладывают в пригородах за рядом ряд, а я родом из краев, где детям дают плакать, это вполне хорошие земли, ценятся по десять акций за акр, если не можешь буги сбацать, но, и стараясь вернуться, исток – да, да, я (говорю, голоса в греческой трагедийной ночи Лоуэлла говорят: «О возвратись домой, вернись домой…»). Но на самом деле так давно уж я не слышал, как Река Мерримэк омывает валуны посреди мягкой летней ночи, что не могу из этого делать поэзий, или если б и делал, не были б они, не они ли, ложны? Чисто и просто, нужно лишь выступить с заявлением, и вот мое: «Для Клода река была… маленьким Мерримэком в Мизури… детским манежиком, лот с женой лоханулся, лот с женой лоханул, лот лоханул с женой или жены лоханули с лотами, если лот не лоханул лоханок соли». От этого и будет величайшая разница на свете, и т. д. Я на самом деле хочу вернуться в Северную Кэролайну и смотреть, как роса содрогается на утренней кукурузе. По субботним вечерам хочу, чтобы в шею меня кусал комар, пока я всасываю глоток «Старого ворона» при мерцающих огоньках рыбной жарехи, с хорошенькими девчоночками, что говорят врастяжечку, в хорошо-скроенных костюмчиках, что при свете костра вытягивают стройные свои ножки так, что едва ль не видишь, как это всегда и впрямь говорил Хаббард, их, то есть, «до самой пизды», если его цитировать; но в самом деле, я видел в Кэролайне одну женщину, она красавица была, помолвлена с Морпехом, полагаю, обнимаясь, глядя на кольца в трамваях, нет, автобусе, автобус шел сквозь лиственную ночь среди старых белых домов, до которых и камнем не докинуть от ветшающих бревенчатых ле́дников, ныне переоборудованных под храненья тракторов, самую прекрасную полностью округлую совершенную женщину; одна такая на всем Юге, где, когда слышишь гитары в холмистых краях, на царапучей далекой Дымчатой Горе станций Джорджии и т. д. и ночью жучки все спят на кукурузном поле – там луна яркая, как ведерко льда, там поперек старой песчаной дороги паутина, и мне слышно оленухо-горличное воркованье от ночнотуманной кущи совы. Мне хочется растянуть хорошенькую девушку с мягкими губами, кто, может, капельдинит по воскресеньям в дешевой киношке на Главной улице, или что там еще за улица может быть, по песчаной старой паршивой постели в рыбацкой хижине вдоль бурой вялой старой Реки Нюс, и разлатать ее.

Зачем тогда я был в Нью-Орлинзе в тот год, когда наткнулся на распрочертовского старикана. Он напоминал одного человека, которого я знал в Уошингтоне, О. К., в 1942-м, весной, когда я поехал туда работать на строительстве – Здания Пентагона в Арлингтоне, Вёрджиния, сцена неизвестного солдата; днем я, бывало, глядел вверх из пыльного мерцающего марева большой работной колготы (то было примерно как будто мы строили новую Гефсиманию) и видел опоры и порталы особняка Роберта Э. Ли, и говорил себе: «Наконец я добрался до Юга». А год спустя, из окна больницы в Бетезде, Мэриленд, видя, как маленькая грунтовая дорожка вьется прочь в серые леса, к Западной Вёрджинии, я говорил: «А теперь мне нужно исследовать ту старую серую дорогу, что идет на Запад». Нью-Орлинз, тот мужик, говорю тебе, город жаркий, прекрасный город, канеш, там можно голодать, как и везде; и мужик хороший, звали его – я забыл, но, забил, но он когда-то был Губернатором Штата Флорида, веришь-нет, и брился со мной под жаркими тропическими вентиляторами на потолке старой опальмленной Нолы с ее рокочущей большой рекой, что катилась от самых окрестностей Бьютта, подбирая грязь, пока спускалась, и теперь так же велика и безумна, как в последний день Потопа. Нью-Орлинз, где Шервуд Эндерсон и Уильям Фолкнер пили вместе дурную срань и шатало их по Vieux Carré[44], и где люди вроде Трумэна Кэпоути рассекали, словно подводные чудовища по улицам, с Теннесси Уильямзом – хотя я знаю Нью-Орлинз лишь вполовину хорошо и не могу на самом деле сказать, кроме как, я ж говорю, я знал этого чертова старикана, который оттуда родом, звали его Бык Хаббард, Большой Бык Хаббард из Растона, Лузьянна, и вот как и когда я с ним познакомился и что случилось потом. Первый вид мне открылся на старые краснокирпичные, наверно, вы б могли сказать, георгианские дома Уошингтона однажды солнечным жарким днем в мае, после того, как я вздремнул, чтоб отдохнуть после долгой поездки автобусом из Нью-Йорка и Бостона, я подумал, в минуту пробужденья от сна о жизни и всем таком, что я на самом деле в Нью-Орлинзе, и Нью-Орлинз с тех пор никогда не выглядел красивше, поскольку, в конце концов, Уошингтон и ЕСТЬ врата к Югу. Время пришло всем до единого неженатым американским мужчинам выйти и стать сутенерами. Это я добавил в духе всей этой штуки. И, разумеется, я на самом деле вот что в виду имею, у женщины есть – у женщин такая сила есть, что иной альтернативы спасенью нет. Пусть все молодые женщины будут блядьми, старые – дамами… которым это делать по-прежнему нравится. Совсем как во Франции, как в безумных грезах Хенри Миллера – В Нью-Орлинзе тебе только-то и надо, что посиживать на дамбе да поигрывать яйцами, пусть рука у тебя болтается над яйцами, как будто тебе наплевать и, наконец, и наплюешь. Все мы будем такими, как на свалке давным-давно; или как тот парень, которого знал, когда был маленьким, а он, бывало, шлепал по всем задницам женщин, включая твою мать, на вечеринке и хохотал, как ненормальный. Тот парень исчез с американской колготы; без него мы все будем – зачем я вообще рассказал тебе про то, как разлив Реки Миссиссиппи или Красной Реки может затопить поле для гольфа и размыть все лунки? и заставить мужчин в белых штанишках рыдать? и напомнить им, что вышли-то они все из грязи? и что люди по всей стране до сих пор живут в грязи, и им это нравится? вроде У. К. Филдза, живущего на речной барже в 1950-м, что стала теперь настолько стара и кучеряво обветрена, что ее просто оставили торчать на голой набережной Сент-Луиса на солнцепеке тех дней, когда единственные люди на булыжном бережке – никчемные негритосы-мальчонки, что сачковали из Педоцентричной Школы либо от старого отшельника реки, чуя палки сплава, вероятно, из Фарго, Северная Дакота. Чего, мальчик, борода моя прирастает и подумать об этом только. Чего, но я видел, и, скажем, теперь, упомянуть, я не расклеюсь НЕПРЯМЩАЗ! – ииииииик! иик! ииик! Надо бы мне, я в смысле, мне с – то есть, я раньше писал Иик и Срань по всем своим дням в колледже… серыми ноябрьскими днями… сидя… комната… сачкуя… Современная Цивилизация. У меня не было ничего, кроме неуваженья к своему преподу, эт точно. Позднее, когда Марк Ван Дорен вынудил меня осознать, что преподаватели могут быть в натуре интересны, я, тем не мене, почти все время свое проводил, грезя о том, каким он должен быть в реальной реальности, а не слушал, что́ он говорил. Хотя одну большую штуку я действительно помню, он говорил, вот: «Идеального друга встречаешь каждые два или три года, случайно, и не можешь перестать с ним разговаривать; а когда он уходит еще на два-три года, ты совсем не грустишь; когда вновь встречаешься с ним, все происходит опять. Он твой идеальный друг». Должно быть, таков сам Ван Дорен. Этому человеку они устраивают банкеты, выпускники его, и плачут, вся эта саркастическая профессура, к тому ж. Он поднял взгляд от работы, которую я написал, и сказал: «Смешливые Лины?» удостовериться, что я действительно сказал «Смешливые» перед китайским именем «Лин», и то был у него единственный вопрос ко мне. Можно ль недоумевать, отчего люди так его любят? Я не знаю, кто этот парень, я просто на него наткнулся – пока мужик этот возделывал свою ферму в свободные часы, или то есть, немного что-то делал средь цветов, и грезил, мой отец сидел у линотипной машины, пыхая сигарой и плюясь в плевательницу, куда время от времени падали и кусочки горячего свинца, дымясь. Разница в их классе… стилях достиженья. (Я намеревался сказать, что мне жаль было и т. д…. оно шипело в плевках… линотип (машина, используемая для спасенья безумья из чумовых рукописей).) Все это… Они пытались затащить меня обратно в пропасть тьмы, но им не удалось. Я говорю обо всех людях, всех чудовищах, что существуют на этом свете. Этого старого маэстро новой песенке не научить.

У пещерного человека есть право убить свою жену и ребенка и перебраться к другой женщине; конечно, также это значит перебраться к другим мужчинам, у которых женщину отбирать, драться скальными дубинками; но Самозванец-Главарь «Жизни» этой недели (вот что все время слышишь в Нью-Йорке, «Жизнь» этой недели, «Время» прошлой недели, все их представления скуплены… ну, это было довольно ловко, должен сказать) – э, но, кхе, каш каш, Майор Хупл откашливается в глухомани, я имею в виду, он стоит у попугайской клетки с ее диким малиновым длиннохвостым и кашляет, покуда птица, из своих путаных кустов, вякает на него и пытается выклевать ему глаза; феска его пущена по бурным водам, она готова пасть на яркий линолеум, они с птицей проводят день вместе, ожидая, пока супружница домой вернется, на солнечной веранде, я забыл старое имя, они ее назвали, средь подушек, лоска и бусин… он ушел, кичась и горбясь, весь волосатый, весь дикий в косматых утренних ды́мках Верхней Неандертолы, юго-западной провинции, заборов у них, конечно, не было, а были монолитные каменные стены Роберт-Фростовой Новой Англии; кхем, и там, чванясь, отхаркивая кровь, спешил он, через кустарник, жесткие веточки и шипы роз цапали ему кожу, отчего та кровоточила, конечно, добавил я, к тому ж, это значило перебраться к другим мужчинам – вопрос в том, дрались ли они или просто договаривались, дабы защитить собственные интересы членов органической расы, иначе люди б не выжили; да, они, должно быть, организовали системы перетасовки и переброски жен туда-сюда, словно через головное мужское агентство, почти союз, где ждал в очереди и вперялся в доску с Человеком – Северным Оленем, где буйволами обозначены те, кому отправится следующая пизда, и ответит ли она требованьям; все переполохи в дверных проемах пещер с массивными каменными дубинками в руках у них, потому что в то время никаких тебе декадентов, чтоб не пройти дверной контроль огнестрельного оружия лишь потому, что начальник предположил, будто это неплохая мысль, и, конечно, кишка у него была тонка сделать это самому, поэтому он нанял для этого шестерку, но шестерку самовольную, как некоторые шестерки бывают, кто вышвыривает Эрнеста Леммингуэя с вечеринок в Гренич-Виллидж, а вместо того, чтоб расплющивать их поперек стены, что он очень запросто может и легко делает, он, Эрни, с бутылкой джина и бананами, отваливает, хохоча, в ночь. Но вот это вот чванство, унаследованное от пещерного человека, который превратил свою жену в кровавое месиво и добавил туда чутка ребенка, Чуток Месив, смягчается тем же человеком, что порох из скучной вечеринки вынает, а с вечеринки этой, к тому ж, и уйти ему нельзя, не устроив сцены, а устроить сцену возможно лишь на карнавалах и Занзибарах, вот прям, скажем, к примеру, если можешь улететь, как хочется, на балконе бурлеска со шляпой на полке, в смысле на холке, бутылкой виски в правой руке, сигаретой во рту, предпочтительно, вообще-то, кукурузным рыльцем, а тв. хй у тб. в левой руке. – так тебе под силу и в натуре высоко улетишь, либо можно покурить марихуаны и сплавиться по маленькой реке в Индиэне, что ведет к Миссиссиппи чередою последовательных ручьев и речек, на плоту то есть, с ладной печкой, может, запасом мяса, уже приготовленного, надежно обернутого в ладный большой мешок, который можно открыть и врезаться ломтиками каждый вечер, немного кофе, лучше «Нескафе» или «Борденз», и часть на середине плота, где дерево так толсто и так волгло, что всегда можно обустроить походный костер на песочке, который везешь с собой на краю плота, или, вообще-то, что сзади в корме вместе с камбузом и остатком объедков, дела, жилые базы, сердце, мягкость сафари, место, где зажигаешь свечу и пьешь черный кофе, и куришь свою трубку, набитую марихуаной, без глубоких затяжек, но лишьпыхаешь и пропускаешь себе через нос, совсем как «Принцем Албертом», только срань в натуре очень клевая, но добывать себе эту табачную трубку марихуаны удается регулярно, потому что сам ее растишь вдоль реки и снимаешь урожай, неважно в какой при этом провинции тебе случилось быть, когда занадобится; и плывешь вот так вниз по маленькой Индиэне, речке, дальше и дальше вниз в приключенья страннее, легче, зеленей, все обширней, что должны в итоге вывести тебя, и выводят, на плоскую топь у моря, большие початки морской кукурузы вдоль волнующегося травяного вельда, ароматы чего-то, дым большого города, что-то безумное и дикое, и дальнее, далеко ушедшее от того спутанного лианного местечка, откуда начал, когда началась эта греза, либо также, я попробовал записать это в одиннадцать, называлось оно «Майк исследует Мерримэк», но вот постой, я ж не должен в это лезть, но, наверное, отчего б и не влезть, теперь штука, о которой мы будем говорить, нынче не ограничивается ничем вправду специфическим и, в общем и целом, антецефилическим, это слово я в Вебе посмотрел – но делая – это вполне как Хемингуэй говорит, в болоте рыбу ловить было бы трагичнее. Мой Майк начал где-то в трясине реки Мерримэк, то была река вдоль мимо – но погодите минутку, дамы и господа, мы что ли по-прежнему общаемся? кто-либо из вас когда-нибудь произносил речь на Юнион-сквер? вы любили мою коробку из-под обуви, мой черный ящик, мою великую черную пизду, и Иисус Христос и великая черная пизда, вы видели когда-нибудь Иисуса Христа, как видел его я, стоявшего рядом с негритосской голой женщиной с черною пиздой, большой черной пиздой, и Иисус Христос стоит на вершине холма, а ветер дует ему в брови, и озирает кочета милях в двух оттуда, которому как раз приспичило примоститься на ограде, довольно смахивающей на забор Фермера Брауна, только эта ограда иудейская в поросшей быльем земле, и Иисус Христос говорит: «Вон кочет кукаречет…» преподготовительно к той ночи темных (тем помраченных и темных судорожных) и судорожных горестных приключений, когда сажают кровоточащие тернии ему на голову, и тащат его, харкающего повсюду кровью, и пихают его, и умасливают, и толкаются вокруг него в ужасной скорби, тысячи мужчин и женщин в вогких одеяньях, стенающих, о горе, о горе, и костры горят где-то впереди, и из толпы выскакивает эта дамочка с чистым носовым платком или косынкой, и Иисус вытирает ею себе лицо, как, скажем, У. К. Филдз, вдруг позаимствовавший платочек у незнакомого человека на Всемирной Ярмарке в Шикаго лет десять, двадцать, тридцать назад, как угодно и на чистой тряпице остается отпечаток его лица, включая кровь и черты, а женщина убегает, не веря этому и пялясь на тряпицу, и комкает ее подмышкой, как флаг, и бежит, но, оказавшись во тьме (и вот уже собирается огромная буря и трус земной), она развертывает ее посмотреть, все ли краски, кровь и черты на ней смешались, но нет, лицо Иисуса на той тряпке по-прежнему отпечатано тщательно и пристально смотрит на нее в ответ, фосфоресцентное и пугающее, и чокнутое в ночи, и она вся истекает, истерикает, не знает, что с нею делать, бросает ее наземь, падает пред нею на колени, жалеет, что рядом нет мужа, чтобы помог ей донести ее домой, или сам бы подобрал, как шмат мертвого мяса, а мужа-то нигде в округе нет, а Его лик столь кроток и будущен, взирает на нее с положенья своего в грязи пустыни, праздно подбородком-вверх выпячен, как когда спустил он его себе на лицо, но нынче от тряпицы той на кочке тощий – и она, женщина, наконец сбегает на десять ярдов, возвратившись колеблемой, подавшись тощею точкой, покачиваясь, как жены Уитмена в Лонг-Айленде, затем всхлипывает и движеньем совсем как у индейской женщины в Перу нагибается подобрать малость, что она выронила из плата своего, покуда сама деловито разрезает плод, она, Магдалина, или как там ее, к черту, господи прости меня, звали, подобрала с темной, темной земли, уже начавшей содрогаться и перекатываться от землетрясений Голгофы, и побежала домой по узким алжирским улочкам, мимо шмаровозов и наркоманов, к себе в дом.

Вряд ли я многое знаю про этот здешний Рейвензвуд той женщины с шелковой косынкой… Видишь ли, хоть он и может быть у тебя в устах, там ты его никак не сохранишь; посему деньги во рту не прячь. Я это хотел сказать? Мне напомнило, извините, пожалуйста, про кино, что я смотрел, с Аланом Лэддом, «Синее то или сё», пламя, или племя, или вымя, или имя, или мимо, (Мама), старый юрист с трепаными брылями залип на своей трости и пятнистых медвежьих руках, циррозных, если я верно верю, но в том Алане Лэдде я уже начал из(лагать)(обличать), радио ревело в ярком утре Л.-А. мотеля, когда квартирная хозяйка подкатила со своей шваброй-с-юбками и увидела на полу труп с накануне ночью – грю я: «На полу труп с накануне ночью». Отец мой был Пучеглаз, он курил себе трубку у порта, где восходила бумажная луна и «помни, пожалуйста, хип, сигналы, 1, 2, 3, 4, 5, помни, если, пардон, если, если, ты, будешь, или нет, или как угодно, довольно просто, хороший юрист (ты станешь лучше, мальчик, ты улучшишься) (а не надо было играть с тем перкоциклом) „с убываньем приходского времени“ „откажись от оплошки“ „опрокинь эпошки“ „вызывай естественную охрану“ „хип гип гоп оп“ „нацистская юность“ „штука в том“ „решено“ „вы попросту“ „испускать“ „немножко“ „британский“ „нюхх“ „на“ „НЮХЛЫЙ СМИТ! вот как его зовут!“»

СТ. Кхе (Кашляя в церкви)

АЛТАРНЫЙ СЛУЖКА. Тедуум те дьеум

СТ. Моно-ло-о-го-ло – (замирая вдали, словно песня в безбрежных рядах церковных скамей)

АЛТАРНЫЙ СЛУЖКА. Кирия (щелкает кадильницей)

СТ (сам кашляя) (тихим голосом). – eh weyondon, il faut saccotez dans un moment comme ça? Arrête… parlez… tu sais, bien tu sais, mon vieux, a tarra écri un let si tu larra lasse faire la pauvetit maudite comme quelle eta belle et tabarnac shi shpa capable faire ça dans l’ derrière et fré mon[45] священник говорил сам с собой втайне и нараспевно, и нараспевниенько монотонескно ля музык la musique la belle mais arête donc il faut arrêtez un moment?[46] и так далее сам с собой

АЛТАРНЫЙ СЛУЖКА. Экара-дуу-рьоом?

СТ (скрипя суставом). Парадуриум, этабуриумбум, бамбууумбум, этара, метараделарамареа, cest impossible de setrangler je veus dire se desetangletai[47] бен муду кунг на туийи скеэ длинная агю она жейипеу[48], экри и, Франси парэ илд тсомк э файлт тна дх эльЭндлг, но эмейе то эжю[49] —

(Говоря с палубы парохода в рупор, У. К. ФИЛДЗ: Мне кажется…)

Переключая стопор передачи, АДЕРИАНДА. (невозмутимо на пурпурном железном огузке Коня Гражданской Войны посреди Военного Флота Аннаполиса) Цефрантус! Ей-трясинами, и вскорости эт, но тебе нужно в натуре сильно улететь, пока не подвзорвешь никакую программу, чувак, поэтому слушай меня, нет ничего лучше в большом этом ч – оп-па, вот и машинке кранты, сгущается неимоверно, Аллен Свенсон и Кристофер, и все вот это вот, ну, я къянус, я не понимаю этого дела ни в малейшей малости, хотя только что собиралась сказать, я должна сказать, эта штука утащит нас под низ, если мы с ней немедля чего-нибудь не сделаем, разве ты так не считаешь, если только по-твоему лучше бы, чтоб я вообще не лезла, либо еще, если желаешь, и я не стану тебя в этом винить ни малейшей минуты, вот в самом деле не буду, я не буду махать твоим пэром, не правда ль, дорогуша, старушка Сэлли, стала б я махать твоим пером, вот не думаю я, что необходимо повторять махать твоим пером, опять, то есть, мне отсюда с высоты видно Олимпиански, что жейипеу снова действует, и потому, следовательно, можешь возобновить свой регулярный экс-лакс. Не то чтоб я была против, (сказано крупным лесорубом, что нынче с железными рылами вокруг своего сопла весело скачет нас убить, звать его ЭНВЕР) как ныне, угу, не то чтоб я против.

ЧЕЛОВЕК НА МЫЛЬНОМ ЯЩИКЕ НА ЮНИОН-СКВЕР. Так, погодить-ка минутку, дамы и гыссада, севоня я в улишный ларек зашел на Юнион-сквер вона там на Четырцатой улице и купил я се тама горячую сабаку с кислой капустой да и мяхких марожинок в рожке и выпил кокпёздой колы, и все на никель и пни мне дайм, не замай там, кореш, детей-то судой не впутывай, я во чё щас сделаю, так, погоди-ка, ныпаррррррник…

ГЭРИ КУПЕР сопровождающий ТОМА МИКСА (вялый виноград и я поцеловались в смеси, пылающий виноград), что сидит, бреясь из кофейной чашки): Скажи-ка, Том, ты – не то чтоб я раньше об этом упоминал, если ты не, э, видел этого с самого начала, ты, э, кхм, конечно, нет, но, э, как, или в случае – знаешь, вот оно что тут, в общем, я – послушай меня, я, слушай меня, нет ты послушай меня, вот послушай меня, я точно могу, к черту, ёбтекак тебе сказать, я там был, а ты там был М-а-а-а?

ЛЫЖНЫЙ ИНСТРУКТОР С ГОРЫ СОВИНЫЙ РОГ (в многолацканном, многостороннем, разноцветном лосешкурном скирдорюкзаке, с подвешенными бойнами или буанами, как они пральна пишутся, и угрюмыми рубинами во власьях его): По истине и крайней плоти.

БОБИНА ДВА. Чарли Чаплин подмигивает в ранней утренней росе, у садовой стены, прямо когда большой Мясник-Изменщик намерен метнуть ведерко холодной воды через стену.

ПЛЕСНЕВЕЛАЯ МАРИ. Она была капельдинкой в театре «Риальто», Лоуэлл, Масс., обычно мыла шваброй дамскую комнату после того, как мы всю ночь ставили там ее дочку Мэри-Грязнулю на хор, чего, в любой день можно было пойти в театр и перехватить себе суходрочку, лишь спросив у капельдинера в дверях: «Где Грязнуля Мэри?» и он отвечал: «О, на заднем сиденье вон там с Гартсайдом, минетит его или как-то —»

«Ты в смысле дрочит? Ты ж не думаешь, что Грязнуля Мэри станет пробовать минет средь бела дня?»

«Ну да, а чего б, к черту, и нет, что не так с минетом средь бела дня – думаешь, у меня семь челюстей просто так?»

Вот что я от него услышал, и я спустился к первому ряду поглядеть минуточку кино перед тем, как снова проверить, чем там занимается наша единственная и неповторимая, наша совершенная девушка, Грязнуля Мэри; и с первого ряда я, конечно (и вот, когда я был очень маленький мальчик, думаю, моя первая картина, иными словами, первое кино, что я когда-либо видел, думаю, был фильм Тома Микса с ним в белой шляпе, и, фактически, до того снежный в нем, что в общем дожде той киноэкранной калифорнии в жидкой грязи он светился, как червячок-светлячок, и синонимно всему этому видеть, как он скачет весь из себя через дождявые хижины на халате и приземляется на маньяков в темноте… Я боялся высунуть руку во тьму, пока мне двадцать девять лет не стукнуло, о я бы сказал, двадцать девять и типа, не тридцать, если не тридцать, или уйма тридцати, ну это уйма уйм, но я б осмелился угадать, на худой конец, или по крайней мере, двадцать девять лет и десять месяцев и двадцать девять дней, вот сколько лет мне сегодня, или, может, лишь на день-другой позже того, но час настал гавиал, я тут финт кручу, и ты послушай меня, папка, я весь день тебя жду, покуда корячусь над горячею плитою, пока домой с работы не вернешься, зра боты, ебанамат, и не заправишь мне здоровенную поебку, к печке прислонив, а я закину старое свое платьишко тебе куда угодно, папуля, через за сарай, када ни скажешь, папуля, или ты зайдешь за стог сегодня вечерком в одиннадцать или семень часов, и я тебя отличненько отлажу, папуля, я тебя досуха откачаю и выебу так, что жопа отстегнется, что это с тобой такое, я тебя все время ебу, папаня, чёэт ты не приходишь ебать малют’чку мя, я темноты не боюся, я тебя научу как темени бояться, тут в Нью-Орлинзе у нас всяко-разные вуду есть, и худу, и худсудуду тож, но нас этта не парит, птушто папуля мой, скажи папуле майму, что Господь вчера вечером сказал, и дамы собралися все и патвердили, и все мы идем и переходим юный синий свет тонких измерений апро эхекди кхдхке акрик, этно и еты кдхт этккк, там на самом деле нет никаких прерываний или чего-то, но лишь льистые листые чистые механические свойства и страх, естественный, нашуметь, аминь.

«Когда я был во тьме, ту косячную трубку у меня из руки сперли». «Тогда чего ж ты себе вопрос не задал? Ты чего это задумал, Чарли?»

«Я не могу ничего сделать, покуда не прикину, как я умудрился эту штуку потерять в темноте, я отчетливо помню, как с нею в руке оставил этот стул, но теперь при свете лампы вижу, что она не на кушетке, да и вблизи стула ее нет, так где, хде, гдье, гидьиийийеаааа она может быть? (подражая Милтону Бёрлу) На сцене водевиля стояли два маленьких комедианта; в первом ряду сидела блондинка; гля на ё, сказал первый комик; я ё как раз щас мею, я мею, не, я ё ща смею, о как оно, с бритакцентом, имею, да, вот так, валяй и забудь то, что сейчас говорил, если не можешь вспомнить, тресь, валяй, головой, скрип, тресь, треснись головой, башкой; иди башкой треснись в трещине; иди башкой треснись в резкой расселине; иди башкой треснись в стойке свалки костей; иди треснись башкой в сильной синей стойке; ах ха, иди и тресни себе башку; иди, паццан, найди свою башку, тресни ее, она найдена, а теперь послушайте, детишки, иди башку себе тресни, говорю я, в стойке почтодома, о да, вжик, иди треснись башкой в черношторме, мешке водоврата; иди тресни, иди треснись, чужак в покрове мой брат, это он протянул черную руку свою во мраке и украл мою косячную трубку.

Иди треснись башкой в бешеной тьме; иди найди себе другого Монро Старра, с кем можно сидеть у плавбассейнов, через десять лет после того, как помрет; иди треснись башкой о вершину горы, иди найди блондинов с вонючими старыми пёдзами, как Коди всегда говорит, божынька благослови его маленькую старенькую шкурку, что гонит тама дурку, ой, тяфк, щелк, дхключр ой нах мэгги и джиггз бегут третьими и четвертыми, но есть намеки на то, что и другое вскорости солучится посредствием сы дозорного она снова возвращается, где все склонно убиваться тута повсюду и уми слибты не смоешь аще дкгдекек дкакоух но вот уж я снова потерял вот кто чра ахниз каты у драть то что мне опять следовало терять типа счастливого старого Ейца вот я увидел кое-чё одно нащот угу и старого Йейтса и я утверждаю, что он великий человек, потому что выучился писать уафтоматически по приказанью мелковатых (припоэйных?) приведений совсем типа джеймз мейсон этого хочет, а я говорю и единственное тут это тебе нужно объясниться ясно или никак вообще.

Стало быть, они торгуют кукурузой в пыльных переулках; пейзане тонут в пурпурной почве, солнце цвета вина, козы ноют, пуза жиреют, ядро и отара, и остров в тростниках, и рисовые чеки дня, все клонится, сторицей; и вечерняя пора снизошла на старую Мексику. Вдали за долиной они взрывают последний из вулканов преисподней через дырку в земле, такую большую, что мне никогда смелости не хватало даже пойти и заглянуть, но скоро я пойду, как только закруглюсь с возвратным сафари; но я говорю (шаг назад, тут под навесом дождя нет, черт, на зимой Кёртис-стрит холодно и серо!) бум О хрясть, (внутренние мусли, стало быть, в смысле мысли, бум О и все такое, то были, но ей-богу у меня тогда был голос, я не стану с тобой первым вешать трубку, давай дальше, ну, сказал он, я просто подумал, как маленький зареванный ворвенный парнишка в кино со слюнявой губой и лысой головой, и глазами на мокром месте, знаешь такого? теперь подумайте крепче, американцы моего поколения! кхем, иик! Дэнни Кей заводится в – к бую все это, я буйно ринулся, мне хотелось врасплох – буупи, гупим нья ткшейе этут глазд но я к этому никакого отношенья не имал, стало быть, они торгуют кукурузой в пыльных переулках, ну точно ж это законный оттяг, чё ж вы, ребята, не дали мне дальше грить, тогда б нам не пришлось всем зависать вот так вот низашто нипрошто, езусе, вы, ребзя, думаете, тут неча деять, а тока пздой крыться налево и направо от умников всяких. Слушайте, я вам тюльку не вешаю – я знаю, о чем вы думаете, фактически, думали о чем кучу разных раз, но я знаю, что вам от этого только скучно – прежде чем мы внемлем вновь – что вы, ребята, это можете, либо внять по законам Макбета, он с линялой бестелесной гнойной формой нашел дам, визжащих взносным образом, палаты, в опурпуренных одеяньях они смыкали темные сгустки нощи своими музыкальными… грудями. Но он корчится, О как же его корчит, корчится змей. Лучше, чем Эдди Аркано, любители спорта. Тед Уильямз в прошлом году выбил.345, где-то так, не слишком плохо ему все удалось, с Уильямзом беда в том, что он не бьет больше.400, как бывало, и мне кажется, по-прежнему б мог, если б не тот сдвиг Уильямза, что навсегда загубил в натуре великий день великого, великого хиттера, вот что срубило Уильямза, он разочаровался из-за этого сдвига Бордо, что навсегда с тех пор и впредь отняло у него возможность лупасить по старой пилюле с тем же экстраособым смаком, что он, бывало, раньше, столь умело являл в старину фасоли-с-треской, когда Майор Хенри Дж. Фундерхакс, эск., но не подписчик, кхем, (хотя надежно сказать, то есть, надежно принесено нам и, следовательно, осуществимо (существимость) сказать, что, поистине и par force[50], в английском – по необходимости, кхем, что, э, нам и впрямь следовало бы счесть целесообразно для себя в сей счастливый миг стыков и правильных правописаний, но также понравилось бы другим нашим сенсерам дня повеличее, когда хорошо известным фактом был тот, что шумишеские старики, живущие в синих сараедверях со жвачками черного воска в спутанных хмурях своих и сиськах вперде, по некой истине стали б, хоть тут и без преувеличений, как с красным носом мужланской стервозы, в день отказа сразу, когда сужденье всё на деле в Ниле спустило смертельный капкан для фескезе и цувкрыле дня, Вуззи, Ужасающий и обширнейший из последнего рабства его царства. На, и, э, но, постой, это поыстене, и в опчем, ибо что останавливаться, и впрямь это было б большейшим и нарушительно обнарезанным темпом для поддержки, поскольку вот они побежали! – моторкарки сорвались с места поперек озера, рыча в палисаде, в садике долины, растаявшее мороженое чада, адово, лежит, хлестоманя вот влажной жаркой мостовой дня, по которой домохозяйки угловато крадутся коленками вовнутрь в дочаяньи; и, значит, у песков Могыщегрита, который был голландским до того, как стать очистителем, нет ничего легче образованности, все что надо тебе, это чертовски хорошевский должен тупой ты бутылский, ты мог бы и в голландский влезть с передом ролика и легче? полегче? ты сказал полегче? Я тебя вижу, я тебя распилить могу распялить, Бенвенуто Челлини (я правильно произнес твое имя?) посреди поистине великолепного представленья среди публики там в Макаронтауне, где все итальяшки сби-ра-ют-ся, райские врата, и пакуют там наши волыны и чайники, с какими заставлять почву расти, и так вот, и значит, и значит, роза это роза это роза, (меня подмывало добавить ток’щё’одну’но’ не стал, ей-багу.) Я прошел разок по щиколку в морских трясинах и почувствовал, как пальцы на ногах у меня тычутся во всяких крабиков, погребшихся в илу в натуре глубоко, чем глубже нога моя тонула, тем больше я чувствовал всевозможных меленьких остреньких крабиков, что были все меньше и меньше, а грязь все глубже, и драться им вовсе не нужно.

Думаешь, я их боялся там, мордегрусов в грязеруи? (Шепот в публике: Вот теперь он потешается. Ответ: О, понимаю, я задавался вопросом, в чем тут все дело, но с другой стороны твоей мысли, дорогая моя) (она нежно жмет ему руку в теплом пиффульплече доказа) вау, в смысле ваф, ваф, ваф, или мне следовало сказать, вуу вуу, либо скорей, скажем, уу-уу, валяй, скажи уу-уу, уу-уу! (это заемный вскобкиберит), настоятельно развинти ону с руки, что жмет, и давай уже дальше, пиффультуффль, ваф, либомнеследосказать, печатай, и давай поиграем в баскетбол, потому что тебе надлежит запомнить, что ты жироимствуешь на суфсьялкде того ж сорта, нет, не фьюсилакде, а на настоящей, теперь послушайте все вы, нагдьедх ито феарм она же найд(длоли) (Смутно по значению), но тем не менее, как сын печатника я вынужден сказать, что вся эта фиготень – тьху – эта белиберда – Бели, молите, сэр, молите, китаи гора, город, греби, еби, би, би, иб, би, ну вот ты и закончил подходить и сделалеготаким крупноперфориующим словом, чтов дверигнал потому что ей-ба вон мой отец, он все это время был пьян сафсем как я не могу пониматьи итакже стархолюдный и могыщегрить и все те штуки, о чем ты гарил до того, как я вернулся из антиэтама, мм, тама и эта, и нашел тебя (ты чего прячешься вредитолен?) – (они мне сказали, они мне, бывало, говорили, я был сливками кофе), оставь меня в покое, не шлепай меня, из пустоты, неведомой пустоты, из пасти вулкана, из горнила земель, из черного нутра, из земногоднаколодца, из глубинных темных рас, гряз, гряч и кишк копти и мерзти в долблых глубях и людьх и плюх и чпых сочно-донного высыхающего рассольного сна дикой обезьяны, глубокого от бесформенных дней, когда в старину звенья и коко звучали звонким колокобоем на донье ведра, и все крышеверши мужчие и женщыя шумели скользом и ширию, и как бы кто бы то ни было когда ни есть старался обойти мимо их васми, всейх ломаные обмиренья до того неплохо, и видя, что сие таково, ты бы сказал, либо подумал, ну, я знаю, чувак, но ты, вишь, когда настает время делать что-то, ты тут же вскакиваешь с каким-то другим чертовым каким-то чемта проклятым предложеньем, гори твоя шкура, детка, я тваю жопу атсуда выкинунах, прямщаз, вниз по желобу и в море, и пальчонок не поломай в битом стекле, я жил в приморской квартире и раньше и всё знал очень хорошо, я до чертиков обо всем об этом не плюю, до усрачки в жопе знаю, ага. Может прийти в голову тебе и тем, кто не заинтересован, что мне вообще наплевать, что́ ты делаешь, потому что я скажу тебе, почему – мне бы очень хотелось растолковать всем просто и ясно, что я говорю с церковной кафедры, а не бичую лягушкански с халатящика; какхалявного ящика, ящика халатов, это ящик, в котором халаты, куда халаты прячут, откуда ты выкапываешь халат, халат как гранит, халат великолепный динамит, халдуй, чувак, я охалел, папаша, о халявь же, халда ты эдакий, ох ты ж мамина халдея! Ох ты медленный балдей! Ох большая ты Даринья! Ох безумный китоус! Ох ты труслый струмент! Ох ты жопосраный пердень, либо пердеянь; ты, О ты! О ты безумный очелюстень, со своим долгим перерассказьем, что вращается, как в – но теперь вот, кочумай, все разваливают, шаг назад, мы счас намерены очень хорошенько за баловня побаблить, шаг назад, малышня, большие, нагибайсь, дамы вперед, жопу вверх, голову, голову вниз, раз, два, готово, шмяк, дайте им хорошенько поджопника, говорю, я раньше работал на Клевере, носил длинную черную шляпу на тесаных своих брыльях и челюсти и лицевой кости, я, бывало, плевал в плевальницы Озера Мичиган, там в неоткрытых северных краях Юкнона, таксона, Юкона, Тусона, я не потерплю еще одного м – но… и мордегре того года (если только не желаешь пососать мне большой злой хер, джек) мы научились сельскому хозяйству без необходимых присс-соблений ввиду трудностей, возникающих от того факта, что никто никогда так и не выяснил, кто был тот большой парняга с Клевера, кто не боялся пинать людей под жопу? Никогда и не спрашивали, ты да… чертов ты дурень, не знал, что весь мог упылесосаться и натереться от бича и заболеть от великой Натальной Болячки, очки подсчитаны, луна взаправду взошла, мороз в платочке, фуфник, а я пшел от пша од к очнть эгонкам можеслеф кедкди жестянка в то же самое время тот ринтинтин украл того чудо-коня, сверхглавного, могутную одноодетую сосну с двойнословами, что звенят у меня в голове теперьтипа я собиралсялопнуть мою старнокрышку ну кудажнам ворочаться к фокусуто го д нет мы снова упустили и но теперь, э, кхе, пизда, хм, глянь, э, страна, Джоанна.

Джоан Драншенкс в тумане

Джоан Драншенкс стоит в тумане совсем одна. Ее зовут Джоан Драншенкс, и она это знает, как любому известно свое имя, и она знает, кто она такая, точно так же, Джоан Драншенкс стоит в тумане совсем одна, а тысяча глаз по-всякому устремлена на нее; над Джоан Драншенкс высится белый сан-францисский жилой дом, в котором насмерть перепуганные старушки, обычно проводящие лето на озерных курортах, теперь заламывают руки в освещенном (прожекторами снаружи) сумраке своих гостиных, у некоторых там жалюзи, но ни одни не задернуты; Джоан Драншенкс опускает голову на руки, на ней норковая шубка у мокрых кустов, она опирается на росистую проволочную изгородь, отделяющую покатодвор великолепного «Люксового герба Сан-Франсиско» от аккуратного белого фрискоанского улично-проезда, что резким склоном уходит под углом семьдесят пять градусов; позади, где собрались сердитые техники и творят жесты в налетающем тумане, что несется мимо клигова света и обычных софитов бесконечно малыми ливнями, чтобы все казалось жалким и затравленным бурей, как будто мы все на вершине горы в вое стихий спасаем смелых лыжников, но также и вполне как огни и то, как мимо них дует ночной туман на месте великих авиакатастроф или железнодорожных крушений, или даже просто стройплощадок, достигших той существенной точки, что приходится работать сверхурочно в грязных полуночных аляскинских условиях; Джоан Драншенкс, в норковой шубке, пытается приспособиться к деянью плача, но на ней тысяча глаз местных зрителей с Русского холма, которые слышали о том, что здесь снимает холливудская группа, весь последний час, с самого конца ужина, и собираются здесь к площадке, несмотря на туман (отойдите от микрофонного провода, эй там) струйками; хорошенькие девушки со свежими росистыми туманными личиками и в банданах, и лунно-освещенными (хоть и без луны) губами; также старичье, кто привычно в сей час устраивают напоказ ворчливые прогулки с собакой по унылым и пустым покатым улочкам богатых и великолепно тихих; туман Сан-Франсиско в ночи, как бакен в бухте бу-бу в темь, как буй в бурдюке бухает в темь, бабы-о, как бакен в бурдюке бухает бабы-о; молодой режиссер пылко под дождем, как Аллен Минко (чокнутый субъект в болтающейся стильной купленной-у-Братьев-Брукс-преднамеренной одежде, который болтовней своей целиком мостит себе карьеры и стоит там, жестикулируя, подныривая поглядеть, соизмеряя глазами, рука надо лбом, дабы оценить в самый раз, взметывается вверх, затеняя себя, глядя украдкой через плечо, длинное режиссерское пальто вразлет, челюстеотвислое угрюмое лицо, долгие семитские уши, кучерявые симпатичные волосы, лицо с Холливудским Загаром, что есть самый успешный и красивый загар на свете, такой богатый загар, напряженный в туманной ночи на свои велико-генийные этюды света по свету, ибо у него вокруг техники стоят с дырчатыми досками, которые приспосабливают и извилисто вертят в руках, чтобы отбрасывали определенные свеченья и тени на сути под рукой, чу, хоть мнится мне, что призрак ныне подступает вдоль щепастого палисада, ему подготовлен выход, нацелен весь на свои велико-теннисные этюды ночи) рьяно сквозь дождь наблюдает он за Джоан в кулачные свои телескопы и затем мчит к ней вниз.

«Так, детка, помни, что я сказал про то-то-и-то-то» и она отвечает: «С кувырком на конце у этого?»

«Да, и то, что я пытался объяснить Шульцу десять минут, повиляляй там, когда входишь под конец, огибляя вдоль шмандовки, я ему сказал, а он слушать не желает, мы вызвали Рыжего, это абсолютно – остальное-то понятно?»

«Да, и скажи Роджерую, чтоб освободил мне место на другом конце; о какие там кошмарные зануды» – Джоан добавляючи последнее в смысле тех людей, что живут на нижнем этаже многоквартирного дома и кто пригласил их к себе, пока ждут, когда начнут выполняться точные указания, предложивши Джоан Драншенкс чаю и тепла в ее трудной вахте ночи; та же туманновахта, какую она, должно быть, переживала, когда была бедной милой ловчилой, но теперь и все происходит сызнова в точный миг. Назади Леон Эррол – ты вдруг думаешь: «Не, это не Леон Эррол» (тот умер) и однакоже ходит он в точности, как Леон Эррол, на резиновых ногах, по съемочной площадке, на нем большое обвислое габардиновое пальто, в котором он тем же днем наверняка напивался на скачках; два местных легавых на обходе, согласно, очевидно, холливудскому обычаю, соглашаются сняться кем-то из операторской бригады, кто если не в восторге, то к ним воззвали сделать эти снимки; это все ж Леон Эррол; и полиция стоит безучастно, бок о бок, два синих мундира, одному за сорок, один легавый мальчик, тридцатилетний-женатый-с-двумя-детьми-мог-бы-стать-тормозным-кондуктором, а вместо этого в зверскости своих инстинктов откочевал в полицейские силы, хоть и с мягкою и ковкою натурой и без военной показухи; два этих человека, отец и сын на ночной своей службе и в отношеньях в холодных оцепененьях Русского холма haute[51], сквозь который рассекают их трагичные фигуры, помахивая дубинками, по редким случаям, когда жителям округи случается бросить скучающий взгляд из вечернего окна своего (смотреть там не на что, да и делать нечего на этих улицах, и утром, и днем, и вечером); поэтому легавые стоят там и снимаются, как вдруг и все смотрят (толпы в холодном тумане, руки в карманах, как маленькие детишки на заднем конце любительских футбольных матчей на исшорканных диких соседских полях субботнего дня, замерзшие и красные, и жесткие в устах ноября на Севере;) все в толпе осознают, что фотовзяточник Леон Эррол на самом деле всего лишь возится со своими лампочками и настроенными приблудами на штативах, и дополнительными огнями (а рядом с ним стоит кошак и вновь помавает этими странными испещренными картонками, какие они применяют, чтоб оценить дюймо-уйм света, что им нужен, хотя как в кинопублике хоть кто-то способен засечь это, когда картина наконец сверкает на экране;) поэтому легавые временно и внезапно под вспыхом прожекторов, и вот они такие, они не знают, что им делать, быть может, требуется выглядеть легаво, очень хорошо, так они и будут, сложа руки, отворачиваясь прочь. Но на самом деле поначалу они ждали с товарищеской радостью, пока фотог делал свои первые согбенные лизки у темного устройства, с услужливой корефанской радостью девятнадцатого столетия, они фактически чуть ли руками не сцепились, и ждали, как будто с усыянами и пивобрыльями, позировали для Сессии Бобопуфовой Ассоциации Германского Оркестрового Союза, что приглашает Силы Полиции участвовать в старине; вот в толпе поползло темное подозренье, быть может (по мне вполне определенно, я был один, наблюдал, Коди сидел дома, не давая случиться ничему, кроме себя самого, стеная в доме своего темного сердца с любовномасками и спутанными саванами плоти, как обычно) что холливудские операторы такие циники и разыгрывают такие ошеломительные личные шуточки в своих странствиях повсюду, что легавых загнали в липовый завис; очевидно, однако, Леон Эррол и впрямь щелкнул их снимки, потому что когда все закончилось, пока легавые нервно записывали его фамилию и сообщали свои (чтобы снимки почтой прислали), он, с жестом наркотического оператора, отсосал пленку из своей коробки и плюхнул ее, горячую от реальности, мгновенную, к себе в карман; совсем как чайноголовый может лизать пепельный кончик кропаля, чтоб в точности словить курительный свой жаркий приход, как линотипист должен чувствовать себя поздно ночью перед стонущей горячей машиной, что где-то в мошонках и кишочках своих имеет металлический жар, который хорошо б лизнуть, тебя отлызнет, как от банки пива; очевидно, Леон Эррол, сося, снимок сделал и впрямь и на самом деле б – но вот, легавые всего лишь на миг оказались в сиянье прожекторов, наблюдаемы прочими, тыщей очей, моими глазами, буркалами жулья и, может, убийц в толпе, несчастные лягаши тупо стояли впервые не только за свои карьеры, но и в жизнях, когда подверглись догляду тыщ гляделок под сияньем прожекторов (поскольку это, конечно, каскадерский трюк холливудских операторов, они сами оттягиваются, заставляя легавых позировать вот так вот по всей стране, по крайней мере, покуда легавые не вступят в союзы); но теперь исполнитель главной роли стоял на каемочном конце толпы, и он странный был, я сказал миссис Браун, стоявшей со мною рядом: «Думаю, он вродь-как симпатично смотрится и все такое, можно сказать, привлекателен – но боже мой, когда он вот сюда поворачивается, и смотрит сюда вот, я терпеть не могу эту великую полую скорбь и странную пустоту, и алкоголичную потерянность, и смутность его взгляда… и чего он только ищет? смотрите, с какой готовностью гнется он и щерится, и пресмыкается; ну не ужас ли быть женатым на таком вот человеке, вы б ни за что, вам бы пришлось рожи корчить что ни день-деньской», но миссис Браун сказала: «Да, но с другой стороны посмотрите, что за щегольская на нем одежда, чуть ли не саванная, от нее он выглядит ролью в картине про за́мок девятнадцатого века, он герой, сын Графа, излюбленный Крестьянством, у забрызганной дождем розовой беседки чуть дальше по дороге его дожидается карета, сегодня ввечеру они собираются схватить прелестно-обряженную даму в черной маске; вот ровно так он и выглядит, я знаю, о чем вы про его ужасную фальшь и свеченье чуть ли не гомосексуального шарма, но задумайтесь о том, что он джентльмен, приятный тип, вреда никому не приносит, как бы тютя, вероятно, кого-то очень нежно любит, может, у него семеро детей, откуда вам знать? может, живет он в домике, увитом розами, на Каталине, и маслом пишет рококо-Гогенов своей жены, намазанной лосьоном от загара, с детишками вокруг большого конфетного шара; так что вам за дело, если он все время лебезит и мельтешит?» (Тут два глагола не на месте.) Джоан Ясеньхлыст стоит в тумане, режиссер объясняет, чего он хочет поиметь исполненным; кажется, будто спорят они о ценах в гастрономической лавке, или с лыжным служителем в Берне; а на туманных каменных ступенях огни гнутся сильней всего; под холстиной, что треплется с заду грузовика, у которого назади красные доски, чтоб вышел цирковой фургон, как полагается, но тем не менее (это клигов грузовик, с инструментами) в натуре грузовик загроможденный, бухты проводки, такое чувство, что еще чуть – и отыщешь средь припоя клоунскую маску, так оно все проклято… под шатром сидит великий генералитет обширнейшей деятельности, коя есть съемки Джоан Клещебёдр, взбегающей по белой подъездной дорожке (асфальтовой) (ик) и вверх по белым каменным ступеням и к дверям (не ступени, куда она идет, а градуированье бетона, подъездная дорожка, гаражный пандус, в люксовом стиле, фактически сливочный) помедливши там бросить испуганный взгляд в общую ночь; что она и сделала, но когда ей пришлось, взгляд вынужден был обратиться к толпе; поначалу Джоан явно хотела в этой сцене рыдать, молодой режиссер ее отговорил; это объясняет первоначальные дела с головою в руках, она изготовлялась плакать, фактически сцену эту прогнали и сняли, и Джоан, рыдая, взбежала по пандусу к двери; не-а, режиссер заставил ее проделать это заново, заменивши слезы испуганным бегом от чего-то внизу в общий проезд ночи, с тем, чтоб у него мы все в туманнокутанной публике уже боялись какой-то новой угрозы, какая должна изойти из его фантазии; фактически люди уж начали тянуть шеи вниз по пандусу, чтоб, в смысле, вниз по подъездной дорожке, посмотреть; я ожидал «кадиллак» с жуликами; (не кажется ль, будто сценарий должны были материально поменять в точке этого решения, плакать ли или пугаться?…должно быть, то было какое-то дикое решение и вдохновенье в неизмаранном ухе этой после-Квакиутлой американской культуры, чистом воздухе ранних времен) (конечно, я стоял изумленный) вся толпа поражена была, маленькие девочки-подростки тщательно примечали, что режиссер, рассеянно объясняя Джоан на ветру, отмахнул и придержал ей шарф, когда она затянулась сигаретой, девочки-подростки решили, что это к ней как Царице Кино экстраособо вежливо, однако в действительности я заметил, это чтоб ясно расставить все точки, а для этого пригнуть ей голову за шарфную удавку у нее на шее и на самом деле заставить ее слушать свое отточенное лучшее наставленье; я решил, что еще чуть-чуть и это будет жестоко, во мне шевелится чуток жализны к Джоан, либо потому что все это время она страдала от реальных кошмаров тем не мене как царица кино, о которых я и понятия не имел, либо, в общем материализме Холливуда ее третировали как звезду «на выходе»; каковая она, разумеется, в данный момент нет (вероятно, да), хотя, конечно, все девочки-подростки быстро сказали, громкими голосами, чтобы все вокруг их услышали, что грима на ней очень густо, ей практически приходится под его тяжестью спотыкаться, а на нашу долю оставив определять, насколько лицо ее проседает и обвисает; ну, само собой, я не рассчитывал, что Джоан Крабрыб в тумане окажется чем-то еще, нежели Джоан Крабрыб в тумане; – (там имелись подчиненные амуры, то есть, помимо того, что в кино, эти романы происходили средь самой публики): но я исполнился решимости не позволять публике меня отвлекать. Так, в конце концов, оно уложилось, так решилось: участок травы, где я стоял первоначально, дабы свидетельствовать своим первым оттягам по этому фиасковому фарсу, наконец-то и внезапно пошел в дело (я говорю внезапно, потому что, очевидно, вообще-то вовсе не стоило судить по снимаемой сцене) и всей толпе пришлось сдвинуться на ограниченный участок (как если б именно этого хотели режиссеры не оттяга для, а из серьезных фашистских интересов по перемещенью толп) что также отрезало от улицы софитами на ограниченной земле, поистине участке «камер», мотор, камеры, чтоб в этих фашистских интервалах никто не смог пойти домой; оттуда не было заднего хода, публика, толпа оказалась наконец окружена и обойдена со всех сторон и насильно сгребена в кучу этим вторгшимся неприятелем, толпа засажена в осаду эдакого Аламо, я слышал, как одна женщина сказала: «Будь я проклята, если между сценами домой не пойду!» хотя никто, даже Инспектор у торопливо прокинутого веревочного барьера, не упомянул или не слышал ни о каких между-сценьях или чем-то им подобном, если бы кто-то в толпе не воспользовался какими-то демократическими общественными разведданными, толпа и стояла бы, вросши в запретную землю, замерзая всю ночь, покуда какой-нибудь добросердый и учтивый нацгвардеец не решил бы им сообщить, что им вовсе не нужно здесь стоять, совершенно пристойно будет просто взять и подойти к клиговым огням и даже фактически с ними столкнуться. Личная, либо частная, собственность по-прежнему превалировала в присутствии нескольких дородных господ сверху, извините меня; джентльменов, банкиров, предпринимателей, что жили в сливочной квартире Русского холма и других на той же самой маленькой подъездной полуприватизированной улочке (улочке, так уж вышло, с панорамой, что притягивает неорганизованных туристов, вроде меня, солнечными красными воскресными мракосумерками, что показывают тебе, как там вдали Золотые Ворота пурпурно открываются чумовым серым знаменам восточного моря, и тишь диких холмов за Мостом, Приморский округ, кустистый, темный, заполненный обрывистыми оврагами странного транспорта, нахлобученного как сцена сверху горой Тэмэлпаис, натуральный простор для взгляда и такой, что ныне, конечно, в туманной ночи никто и ни одна из холливудских камер не разглядит) предприниматели, живущие в этом обворожительном районе, собираясь вместе как заинтересованные соседи в неофициальном зрелище (импульсивном, органическом спектакле) происходящем в их задних дворах, на их частной, но не жарко оспариваемой собственности, их гостеприимной собственности то есть; поэтому когда легавый, штурмовик нацистского типа с острой челюстью, в сапогах, торчащим стволом, и т. д. стальными глазами, велел всем с равным ледяным спокойствием отойти назад, включая женщин, но подошел к нашей горстке соседей, они, очевидно, посмотрели на него в ответ с полнопузым медлительным удивленьем, и один из них решил сказать, что он поговорил с мистером Таким-то-и-Таким-то, продюсером или Помощником Ассистента Оператора, и они совершенно определенно знают всю процедуру, согласно которой квартирное управление само сдало свою территорию и имущество в аренду как натурную съемочную площадку для Холливуда, поэтому если штурмовик попытается заставить их отойти назад, он вынужден будет делать это под принужденьем знанья того, что они суть заинтересованные клиенты управляющих собственностью, на которой этот наемный налогонеоблагаемый штурмовик сейчас стоит, лишь у жирных предпринимателей в наши дни хватает наглости держаться за букву закона, туда или сюда; значит, стало быть, черт бы его все побрал, когда я попробовал проежиться в центр операторской бригады (одет я был в точности как они, по крайней мере, в темноте, на мне была кожаная куртка с меховым воротником, алкашные хабэшные штаны, и т. д. иными словами как солдат в арктике, работяга в тумане, и т. д.) чего, когда штурмовик подступил ко мне, он не был вполне уверен, где мне место, и сказал: «Вы с бригадой?» и ответь я: «Да», а я в тот миг как раз шел или перемещался к решению подойти в самую середку камер и проводов как ни в чем не бывало, я пошел и сказал: «Нет», машинально, и, машинально же, он отправил меня обратно в толпу, где я провел остаток своего времени, тяня шею, что само по себе занятие, надлежащие старики втихаря отодвигаются от тебя, наслаждаясь подозреньем, что ты карманник. Джоан Драншенкс стояла в тумане…

Я сказал ей: «Дуй, детка, дуй!» когда увидел, что глаза тысяч устремлены на нее, и в громадном смущенье этого, на самом деле, на человечески-подобном уровне, или человечном, все эти люди увидят, как ты собираешься с фальшью ради денег, тебе придется хныкать слезами, которые у самой тебя, вероятно, не было никакого намерения применять; каким-нибудь серым утром в твоем прошлом, какова была твоя настоящая слеза, Джоан, твои настоящие горести, в ужасный день, еще в Тридцатых, когда женщины корчились в половых мученьях, как нынче корчатся они от половой неудовлетворенности, они так, бывало, теперь уж нет, выучились быть поколением, какому это не нравится; всем видна она ясно, как день, как фабрикует слезы у себя на руке, но она ж это и впрямь; никто не аплодирует, но потом да, когда наконец ей удается открыть дверь жилого дома лишь после трех или четырех рывков по инструкции… теперь здесь лишь великое безмолвие великого мгновенья Холливуда, действительный ДУБЛЬ (сколько продюсеров улетает по Дублям, как считаете?) совсем как в бое быков, когда наступает миг матадору воткнуть свой клинок в быка и убить его, и матадор выделенным ему мгновеньем пользуется твердо, ты, американец, никогда не видевший бычьего боя, осознаешь, что именно это и пришел посмотреть, натуральное убийство, и тебя удивляет, что натуральное убийство есть далекое, смутное, едва ль не скучное плоское происшествие, типа того, как Лу Гериг в самом деле нанес удар в хоумране, и резкий хлопок биты по мячу как-то, похоже, разочаровывает, хоть Гериг в следующий раз засандаливает еще один хоумран, этот уже громко и нагло в ударе своем, действительный миг, центральный убой, издырявленная срединная мысль, то самое, Дубль, поистине отсос сока камерой, улавливающей обширно спланированное действие, момент, когда мы все знаем, что камера зарождает, сейчас родится то самое, как бы мы это ни спланировали, правильно или нет; на каждый участок действия приходилось по три дубля; вот Джоан спешит вверх по дорожке, затем Джоан возится с ключами у двери, а позже третий дубль, который мне увидеть так и не привелось, по три съемки на каждый, каждая тщательно предупреждена; и точный действительный миг Дубля – это когда опадает молчанье, совсем как при бое быков. Джоан Драншенкс, лицо ее долго, сморщенно, трагично, с его оставшимися намеками дикого распада Двадцатых, тогда еще девушка-хлопушка, затем извилистая девушка Тридцатых, под пандусом, в полосатой блузке, Анна Лукаста, девушка, разбившая свой бивак под фонарем, как сегодня можно в настоящем портовом районе увидать кобла педового в моряцкогрузчицком прикиде с фуражкой в бакобушлате, с жеманными толстыми губами, что стоит, в точности как Джоан, бывало, стояла в старых кинокартинах, что появлялись после Клодетт Кольбер в «Я обхожу весь порт» (деловая такая девчушка): Джоан Драншенкс, на самом деле в тумане, но, как нам видно нашими же повседневными глазами, в тумане вся освещена клиговыми огнями, и теперь в шубейковой истории, и не испугана на самом деле или как-то, но центральный ужас, что все мы ощущаем за нее, когда она оборачивает гримасу ужаса свою на толпу, приуготовляясь взбегать по пандусу, мы уже видели это лицо, фу, она его отворачивает сама и спешит дальше по сцене, на миг нас всех кольнуло отвращеньем, однако режиссер, похоже, доволен; он насасывает красный свой леденец.

Я начинаю недоумевать или то есть осознавать что-то по части этого красного леденца; поначалу я думал, что это свисток; затем, что какая-то приблуда; а потом – что причудь; а потом – что прикол; а затем – простой леденец, которому просто случилось оказаться на съемочной площадке; Режиссер с Леденцом, ему лучше замыслы в голову приходят, если он вдруг подносит его к губам, в сверканье клигов, в тот миг, когда толпа рассчитывает, будто он сделает что-то другое, чтоб им всем замереть и озадачиться, и вынужденно отпускать замечанья насчет этого леденца. Между тем я встревоженно озирался повсюду не только в поисках лучшего места, откуда смотреть, но и наверх, на жилой дом, где старухи заламывали руки в истерике. Очевидно (ибо они могли б и шторы задернуть или смастырить что-нибудь) они на самом деле хотели видеть, что происходит на улице, что за действительная истерика сцены снимается на пленку, и чем подсознательно я почуял их веру; так что посреди какого-то ужасного расплыва клигсветовых сероэкранных гангстерских статистов, что все мочились и кровавились на улице кетчупом при моторах камеры, старушки вылетали бы опрометью из своего пятиэтажного окна двойным диким верующим религиозным истерическим вопящим самоубийством, кое случайно снимется на пленку дорогими скрежещущими огромными камерами и представит собою картину до того дерзкую, что еще столетье заправилы Холливуда будут показывать этот фильм гвоздем вечера с домино и сделками, для успокоения нервов; две чумовые женщины вдруг влетают сквозь ночь в участок ламп, но так внезапно, что на глаз выглядят тряпками, затем измышленьями глазного яблока, затем трюками камеры, затем проблесками электричества, затем наконец вочеловечеваньями в вывернутом отвратительном виде под яркими сияньями дикого страха перед старухами в Америке, плюх наземь, и Джоан Драншенкс в тумане, не улыбается, или фабрикует слезы, стоит, ноги враскоряк в миг сомнительного вспоминанья того, что мгновенье назад она подумала решить вспомнить о том, где именно, на полпути вверх по пандусу, начать идти очень быстро, чтоб инерция ее и разгон на самом деле вознесли б ее вверх по тому пандусу, чтоб на последних шагах она б не была уже пожилой борющейся дамой на цементном склоне, а молодой отчаявшейся женщиной туманной ночи, коя идет поджарыми рассеянными поршнями ног (будучи более озабоченной делами души, любви, ночи, слез, колец, тумана, скорбнозавтра) прямо вверх по той штуке, без бузы. Резонно, я видел тех леди, в кухне старенькая дамочка установила лампу, как-то сняла с нее боковины, чтоб у нее получился жалкий собственный клигов свет на одного, сияющий теперь вниз в глаза толпе (не хотела, чтоб люди смотрели к ней в комнату) (кухню ее или что-то) но в общем сиянье незаметно, хотя в обычный вечер это бы расстроило и возбудило, и распалило бы всю округу; но, тем не менее, у нее в гостиной свет был погашен, и она стояла там, с сестрою или соседкой, глядя сверху вниз на сцену, заламывая руки и, мне было видно, декламируя, как будто ей хотелось неким манером оказаться в кино, чтоб ее снимали, пока она декламирует в непосредственной близости от Дубля, очень истерично, странно, я решил, что она чокнутая и из тех старых сестер, что в итоге оказываются затворницами, если б не гостиничные апартаменты, как вот эти вот, какие предоставляют им минимум услуг, предохраняя их от судьбы братьев Коллиер, вообще-то, и по всей Америке старые богатые дамы с прибабахом живут вот так вот в гостиничных апартаментах; ну, представь себе их ужас сегодня вечером со всеми этими огнями, что вдруг буквально упираются прямо им в окна и в их гостиные, и как же они стенают и льнут друг к дружке, и думают, само собой, конец света неизбежно вскорости настанет, кабы уже не настал и не происходит прямо сейчас. Там был жирный парень в красной бейсболке; в какой-то должности, связанной с таковой у полицейской охраны, он бегал вверх и вниз по подъездной дорожке, расчищая ее от подъезжающих машин, людей или чего-то; всякий раз, когда они снимали, как Джоан Драншенкс возится с ключами и дергает дверь, движению по Хайд-стрит приходилось останавливаться из-за расстановки, очевидно, камер. Поэтому я начал замечать еще одну толпу, как бы сгущавшуюся на самой Хайд-стрит, и ограниченную лишь одной ее стороной, вообще-то нипочему, конечно, то и дело проезжала именито-фотографимая-канатка со своим звонблямзвяком и людьми, пассажирами, которые просто едут домой и нет им никакого дела до художественных обществ Сан-Франсиско, что сражаются за сохранение колоритного канатного трамвая (и значит, фактически, холливудские мужчины, я рассчитывал, что они с интересом глянут на проезжающий канатный вагон в ночи, но они не стали, из чего я заключил, что хитрованы Холливуда, очевидно, как и ньюйоркцы, считают, будто вся остальная Калифорния квадратна, поэтому что б ни сделали они или ни поимели, абсолютно никакого серьезного интереса не представляет, фактически чувствуя укол гражданской гордости и недоумевая, чего ради, втихаря, кто-нибудь из них не щелкнет просто снимок канатного трамвая) (Бадд Шулбёрг, вот на кого похож режиссер.) – пассажиры, что на нем едут, удивлены тем, что проезжают съемочную площадку, но по правде по-калифорнийски им без разницы, говно это или гуталин. Назаду, трагические плампы под навесом шевелятся на саванном ветру, что шлепком налетает от великого сокрытого темного залива, где также бедный сломанный трагичный Царь Алькатрас, как жерло орудья, сидит посередь бухты, весь сплошь яркие огни в своем шатре ночи, его аркадные и летучемышьи покровы, соннодом двух тысяч мертвых преступников, они вынуждены глазеть на Сан-Франсиско весь день из-за решеток огромными пожирающими глазьми и замышлять огромные преступленья и паранойи, и любовно-триумфы, каких свет еще не видывал, кхем – навесы хлопают, техники нагибаются к пораженным задачам своим при свете фонарика, у колес их грузовиков грязь, фургоны их как-то окружают, они костяк Холливуда, ибо кино сейчас хвастаться нечем, кроме великой методики, великая техника готова к великому входящему веку, и машины, эти работяги прогресса, призваны помогать и облегчать мир, эти двусмысленные вопрошатели пределов съемочной площадки и навязанная, но полезная и вас-туда-доставящая (хо хо) задача, съеженные в ночи, делая свою работу за фуфунерией и шарадериями Холливуда столь безумного, Холливуда, Смерть Холливуда грядет к нам, и дикие полу-продюсеры и осапоженные приспешники упомянутого того же, группа, нахохленная под мокрым хлопсаваном, генералы Антиэтама, как они хохлятся там в темной misère[52], приглядываясь ко всем возможным углам, они думают важно, на деле же совершенно не важно; ибо режиссер выпрыгнет под морось проверить прядь кустов, что образует край кадра с Джоан Драншенкс на дорожке (это не Джоан стоит там, все это время ожидая, пока гении рассуждают и пялятся, это статистка, молодая, посимпатичнее, порасположенней к такому вот, всего лишь девчонка, устала на ногах, таким трудом на хлеб себе зарабатывает, итакдалее, но амбициозная, она дорвется, ей только и надо, что трахать нужных людей, я вот так скажу, так дорваться быстрей всего, зачем я вообще говорил тебе, что Ч. С. Джоунз, машинарь на, знаешь, тот старый машинист с чумазыми морщинами, кто сплевывает и нагибается под водокачкой в сумерках в Нью-Мексико и из своих сморщенных мешков глаз обозревает, оценивает земельные наделы, тянущиеся в туман гор под тучекучей, что на горизонте сидит, как эт, как бог на кушетке; чего, щщё б, (сплевывая), я б мог рассказать вам историй про то, где Холливуд – лишь предполагая;) режиссер пойдет на все эти дурацкие хлопоты, чтобы сдвинуть и проверить единственную веточку, и если ему захочется ее обрезать, он это сможет, словно б это реалистичности добавило, но в итоге он ее не обрезает, а просто пробует, это поглощает внимание тысяч глаз и тиканье мгновений, что сто́ят компании, которая размещает реквизит у настоящего жилого дома, тех же денег, что им бы стоило выстроить сам действительный жилой дом, вероятнее всего, что со всеми профсоюзными техниками, которые толпятся и порыкивают на фоне, и всеми клиговыми огнями и купленными легавыми, и безумными продюсерами, и гениями с леденцами, что тратят свое драгоценное время дождливой фрискинской ночью – Джоан Драншенкс в тумане…

Нетрудно мне было выхватить ее взглядом, я хорошо ее знал; «Добрый вечер, госпожа», – вымолвила маленькая девочка-подросток, когда режиссер впервые подбежал поговорить с Джоан, маленькая девочка вбросила свою реплику в диалог о том, каково ей встретиться вот так вот с Джоан Драншенкс в вагоне канатки, как частенько, видите ли, тут во Фриско, солидные дамы в мехах ездят в холодных и промозглых неудобствах города; Джоан Драншенкс в тумане, я не протирал глаза, я не моргал сквозь туман и тьму ночи, где стоял сам мост, с которого как-то раз во сне упал друг мой, как шлепокукла, покуда мне, последним прибывшему на карнавал в каньоне, выдавали первый приз на последнем призе, черствый сэндвич, как сворачивались печально слоновьи пологи, и пыль предпринимала исторженье с равнины…. Да, потому что когда я думал о холливудских съемочных группах, я всегда представлял их себе в калифорнийской ночи, при свете луны, на какой-нибудь песчаной дороге на задворках Пасадины или чего-то, или, может, в каком-нибудь древястом каньоне у подножья Пустыни Мохави, или в какой-нибудь сонной рощице, вроде той, что у Нэтэниэла Уэста, где ковбой, убивающий курицу, вдруг приостанавливается на вечерней заре ответить на щебет птички, играющей на лютне своей в росистых кустиках возле лимонного сумрака, что возник только что у подножья и устья рожи в каньоне внизу, куда они пошли на техниколорный пикник, похоже, в красных рубашках своих, что фосфоресцентно горели при свете походного костра – я подумал о киносъемочных бригадах на такой вот натуре; лучше всего подумал я о них в Калифорнийской Долине Сан-Хоакин, теплой ночью, на песчаной дороге, бегущей сквозь какие-нибудь покатые поля буротравья, каким в данный момент случилось оказаться невозделываемыми, а лишь драными, нерасшифровываемыми-при-лунном-свете полями, и несколько изгородей, и нависающие сверху чернильные деревья с призраками старых изгоев, свисающих с ветви трехгранного тополя, да, может, фургон, стоящий позади корраля чокнуторанчо, где, может, на самом деле живет старый итальянский фруктовщик со своею жирноженой и собаками, но под луною это выглядит как корраль про́клятого поселенца; и по мягкой пыли звезднобелой грязедороги под луносветом мягко катят большие пневматические шины операторского грузовичка, где-то сорок миль в час, загребая низкое облако как звезды; а назади у него камера, смотрит взад, управляемая жвачкожующими Калифорнийскими Ночными Сторожами Местного А. С. О.[53]; а на самой дороге Поскакун Кэссиди, в белой шляпе и на прославленном пони, целенаправленно скачет иноходью, маня и нагнувшись, изящно держа один повод, застыло, как в кулаке, а не повесил его на луку седла; суровый, недоуменный в ночи, думая думы; сбежавший; за ним банда конокрадов, выдающая себя за поисковый отряд, они его нагоняют с каждым мигом; камерный грузач ведет и катит их вниз по склону долгого холма; вскоре предстанут нам виды придорожного напрямка, внезапный мостик через ручеек, сделанный из бревна-другого; затем возникает вдруг и пропадает огромная лунистая роща; все чисто декорации калифорнийской ночи и пейзажа; великие косматые деревья ее ночи; потом сквозь внезапный всплеск тьмы, что полностью и чудесно изумительно затеняет Поскаку во мгновенной невидимости; затем поисковая партия очертя голову выскакивает по другую руку; что произойдет, как Поскаке сбежать? каковы его тайные мысли и стратагемы! но его все это, похоже, ничуть не мает, фактически затем ты сознаешь, что он намерен прятаться в темных кустах пространства, и пусть партия скачет себе дальше по инерции, затем он просто вернется безмолвно по собственным следам на своей лошадке, которой хорошо удаются такие трюки, (Коди «И итагдале, вот оно в точности так и есть и больше того»); Я подумал о съемочной бригаде, как она это делает в мягкой ночи Южной Калифорнии, и об их ужинах у походного костра, позднее, и разговорах. Я никогда не представлял себе, что они пускаются в эти великие Александрийские стратегии всего лишь ради того, чтоб снять, как Джоан Драншенкс возится с ключами у гоггокормой двери, пока лишь в полуквартале оттуда останавливается все движение в жизни реального мира, и всё ждет по свистку, в который дует истерический дурень в мундире, который вдруг решил по части важности того, что происходит, неким конвульсивным явленьем в нижних областях своих подергивающихся бедер, что целиком проявляется во внезапной замороженной гримасе идиотского изумленья, в точности как взгляд излюбленного простофили в каждой второсортной киношке, что ты, и я, и Коди когда-либо видали (то же выражение, что и у легавого в позе, постарше легавого, вероятно, сам он и был) чтобы вдруг сообразить, что он совершенно безмозгл, а следовательно достигает единственной мысли за всю свою жизнь, одинарного взрослого осознанья любосорта, прежде чем дернуться и обратиться назад к своим щенячьим ролям, щеневластвованью некоего вида, спускаясь по лестнице собственного дома, не понимая, что делает он это под великой темной сенью времени и себя падучего… с каковою зачарованностью другой старпер в толпе наблюдал за лицом того постарше под софитами Леона Эррола, резиноногого трагичного ошибочного комедианта несчастного случая, как еще мне или старперу можно было б узнать – когда он увидел, что попал под софиты, когда это, простой символ (Гдевыбылиночьючетырнадцатогоиюня) наконец осенило его сильно после того, как осенило всю толпу, которой вдосталь перепало глядеть прежде, чем он сообразил, но когда же это упрочилось в его очень крохотном мозгу, он посмотрел, он позволил своей нижней губе наскользнуть на верхние зубы в жеманстве полного идиотизма и глянул на своего спутника, с носом, наморщенным полным отказом от того, что прикидывать или что делать дальше; припоминая, не мгновенно, а немного погодя, что он полицейский, и в тот миг принявши скопированную лягашную позу в сиянье огней, дабы вернуть вниманье свое к драме съемок Джоан Драншенкс в тумане, кого я видел, даже когда судорожно глядел в небо, а камера брала. Джоан Драншенкс в тумане… дело не в том, что Холливуд завоевал нас своими грезами, он лишь усилил наши собственные дикие мечты, мы, населенье столь странное и неведомое, столь невычисляемое, безумное, иии… Джоан Драншенкс в тумане… девчушки в толпе были хорошенькие, носили банданы, как и Джоан; девчушки были остроумны, смазливы и милы; мы весело провели время; краем моего дурного глаза я заметил пельмешки всех разборов, с губами-вишенками, шустроватых, живочковых, глазками стреляют в мальчиков, и я, невинный призрак, пялюсь, разинув рот, тень; Джоан Драншенкс в тумане, могли ль выйти так, что это жуткие скорби, какие чувствовали все мы, когда видели ее вдруг одну в молчанье, стоявшую у освещенной ограды, готовясь лить чувства мильонам, извергаться, блевать и врежать другим; мы столь растленны своими гримасками. Никаких обсуждений не завязывалось средь саванных теней в высвещенном дождящем тенистом фоне Фрэнклина Делано Рузевелта, Техников-кудесников, таинств, никакого обсужденья касаемо того, имеют ли эмоциональные, политические и общественные вопросы какое-то отношение к состоянию катушки, или киловатта фудера, когда, разумеется, она в высшей степени улагаема, но что касается ее показух и солнотанцев, ну, им придется утрясти это с консультативным комитетом по половым вопросам в доме профсоюзов, с тамошними парнями – в некий миг обитатель-миллионер в богатой квартире, под которой все это имеет место, встал на дыбы рядышком с цирковым электрическим вибрирующим фургоном и вдали от, я же, глядя нирпациозно ему через плечо в поиске признака того, что его кто-то видит, довольно-таки легонько обмахивает рукой матерьял грузоограды, на которую сейчас обопрется, не то чтоб это было его собственный грузовик, но ведь может быть грязен; вдали от меня, там, где стоял я, за толпою, не мог ничё разглядеть – меж тем величайшая из всех драма развертывалась на участке пылающих огней, что были так ярки и белы, когда я впервые увидел, как они вспыхивают по Хайд-стрит, думая, что окончу свою прогулку по вершине Русского холма и оторву себе перспективку, затем вернусь домой, такие яркие, что я решил, будто их применяет команда какой-то новой разновидности организации гражданской обороны, какая проводит испытания, каков яркий свет должен быть для самолетов-бомбардировщиков, чтоб ловить их туманными фриско-ночами; в яркости этой, столь яркой, что даже неловко, для них я сам и вся толпа наконец-то освободились, осудились и проклялись, ибо мы не могли уйти, разве что через ту ограниченную зону, и вот из-за этого они установили свет на переулке выхода, поскольку Холливуд, конечно же, желает видеть само населенье, кхем, я в смысле, Холливуд желает видеть больше всех нас, чем видим мы, чем что угодно, нам всем пришлось пересечь те подмостки огней и почувствовать себя тающими в самость, покуда шли мы от стойки с отпечатками пальцев к синему столу, да настолько, что я быстренько спрятался рядом с двумя жуликами, которые отпускали замечанья насчет старух наверху, как они на самом деле – они были взломщики либо хотели знакомиться со старыми дамами, скажем, в должности слуги, а затем их грабить, я приукрылся в их тени настолько последовательно, покуда мы шли по мосткам, что один из них как-то заметил упорство моего присутствия и посмотрел раздраженно, поэтому мне пришлось метнуться вперед, на миг поймавшись, на лету, выгравированным в беложарких диких холливудьянских яркоях, дабы обрести прикрытье за молодой библиотекаршей, которой с горкой уже хватило ее первого мимолетного взгляда на холливудские киносъемки с тех пор, как она приехала из Литтл-Рока на свою первую побывку в Калифорнию. Чуть раньше в спектакле по дорожке перед первым Дублем прискакала красивая чокнутая девушка в очках и обычном пальто, на низких каблуках, как будто потерялась и остановилась поговорить, или чтоб с ней поговорила, вообще-то, хорошенькая дублерша, которая только и вполне естественным манером принялась ей что-то объяснять, но затем мы во всей толпе увидели, что девушка балдеет и хихикает, и у нее это чувство, как перед камерой, и все мы ее высмеяли как эксцентричную незваную киногостью, не серьезную обычную девушку, что заблудилась по пути домой в путанице съемочной площадки; ну, она была малюткой соблазнительной и пришла ко всей остальной толпе, наконец, где та стояла, на травянистом склоне, наблюдая; стояла позади, улыбаясь, отдельно, по-прежнему робея… с какой-то сумасшедшей грезой в глазах. Но меня переполняла решимость увидеть зрелище Холливуда. Вон она… Джоан Драншенкс в тумане; она заняла место дублерши; они были готовы к последнему великому Дублю. Заверещал свисток, тот, что у легавого, который уже, на фоне всего коловращенья и противосмятенья, работал хорьком, чтобы наконец достичь пика успеха и власти, коя возросла до того, что он уже дул в свисток этот после каждого Дубля, дабы сигнализировать не только уличному движению по Хайд-стрит, что оно может теперь двигаться дальше, но и остаткам толпы в ловушке, кому хотелось украдкой выбраться по освещенному скандалезному переулку побега и пойти домой, а для этого приходилось выдержать испытанье, пробежать сквозь строй более жестокий, чем тот, что мог бы когда-либо пригрезиться Сесилу Б. ДеМиллю. Поэтому транспорт, белоликий и паникующий, оставался на улице подвешенным; субвнутренние прихвостни омундиренных легавых кинулись наружу; один конкретный большой болван, который, конечно, был совершенным холливудским вариантом легавого, должно быть, они его наняли, должно быть, за внешний вид, а не за подготовку, он пускался бегом неистово, руку держа на своей пушколяжке, поперек или, то есть, вдоль великого итальянского балконного поручня, что выпирает с фасада Элитного Герба и полностью просматривается, под яркими огнями, на белом мраморе, весь одетый в чокнутое чернорубашечное черное, так он и будет бежать за каким-то воображаемым нарушением уличного движения, что неким манером укоренилось на крыльце, иначе же у него не было права, непосредственно предшествующего каждому дублю, вдруг метнуться, выкрикивая какое-то подложное имя или двусмысленную имитацию кого-то, кричащего кого-то, рука на пушке, покуда они его снимали, чего, заверяю вас, если вы вообще доверяете моим предыдущим наблюдениям, они не делали; поймите; и, значит, э, но, бежа к концу этой штуки, меча взгляд под-над обрывом, все это и вся колгота, вершина Русского холма, глядящая на великие итакдалии города и Моста через Залив где-то внизу – толпа мягко хлынула вперед посмотреть, как Джоан будет разыгрывать сцену испуганной женщины с суетливыми ключами и дверью, что открывается лишь с третьего рывка. Сквозь дождь я пытаюсь различить знаки того, крутится камера или же нет; после чего я буду готов к большому мгновенью; я тщусь услышать, как кто-нибудь кричит сигнал вроде: «Мотор!» В само́й толпе настоятельные беспокойства, чувствуя, что замерзли, окружены, обдурачкованы, одурачьены, в ловушке, они теперь острят, детвора борется в темноте, собачки срываются с поводков так, что хорошенькие любведевочки, что прежде оборачивали в интересной темноте улыбчивые личики к ухажерам, ныне суетливо спешат средь ног прохожих весьма не по-девочкову и тому подобное вернуть своих песиков, и эксцентричная, но симпатичная женщина средних лет, какие никогда не выходят одни, тут решила спуститься в торопливом пальтеце посмотреть настоящую холливудскую съемку, теперь истерично озирается с улыбкой благодарности и добродушьем, и светом, не могу его поименовать, так напряженно смотрела она с паркового бордюра, что не заметила, как начала пошатываться с него, поэтому когда приземлилась на ноги, не осознавая инстинктивного совершенства, врасплох удивилась и качнулась вперед, и зашаталась, и чуть не упала, но не упала; чтоб покаяться за это, улыбнулась всем в непосредственной близости, достаточно недалеко, чтобы поймали ее за этим деяньем, как это сделал я; но никто этого ни в малейшей мере не признал, мы все отвернулись, она в итоге улыбалась в пустоте, поймите, улыбаясь также в направлении, противоположном камерам, камеры сосредоточены на дождливом асфальте, тот весь белый, ее пустая и непростительная, и нелунаемая улыбка застыла лишь на дождливой накидке ночи, на цельной части ветра и ночи, что пересиживает здесь, выпирая над заливом и грубой сырой горой-двумя, что приходит от Сиэттла и даже холодных областей дальше к Северу. Джоан Драншенкс обхватила себя руками, она готовилась к еще одному Дублю; голову она склонила; я устал стоять. Она движется вперед… ах, сигнал, должно быть, подали; камеры и впрямь вращаются; совсем как когда великий понтер понтует с рук, мяч взмывает высоко и великолепно, и спирально, но звук пинка не удовлетворял; вот жестокие камеры скрежещут и хрустят, и ворочаются, и выхватывают Джоан, и вот она пошла, суетясь, как безумная, по тому пандусу, нашаривая ключи в сумочке, вот она их достала; все то же самое, что они уже проделали дважды, это почти так же совершенно, как водевильный номер; она подходит к двери, возится, нащупывает замочную скважину, сует в замочную скважину, с восторгом, будто кончает, в ней видится это фу-отчаянье, что все мы видели в этот миг, дверь не хочет поддаваться на первый ее рывок, божже, дверь закрыта, беспокойство, оно просто чувствуется в толпе, их враждебность к этой двери уже возбудилась, а картина еще даже не снята, да и пленка не просохла; они будут ненавидеть эту дверь en masse в вечер премьеры; хотя это просто дверь; я вижу, как Джоан дергает ее, она взбрасывает испуганное лицо к небу, этажом выше, на самом деле, фонарь сливочного бетонного гаражного пандуса на пандусных ступенях; два рывка, три, дверь наконец открывается, толпа бурно радуется, разбросанная и позабытая в дождливых унылостях; а Джоан сделала свой третий Дубль – Операторы вдруг принимаются увечить и препарировать детали своего оборудования и камеры, что-то шлепают оземь, как собачку, зажигается сигарета, ассистент режиссера (высокого сорта суровый парняга, как бригадир железнодорожных багажных носильщиков, в шляпе, сдвинутой на затылок, только этот здесь носит небрежно охотничью шапочку, и когда разумный мальчонка в очочках порывисто забрел на площадку задавать разумные вопросы или чтоб ему дали посидеть, тот был добр и отеческ, а вовсе не полициеподобен в преуспеянии отправить его, пухлощекого, широкоглазого образованного любознательного мальчика, обратно, коренастоногого и прочее, в толпу, наблюдать, откуда ему и полагается смотреть, как нам); Дубль завершился. Джоан исчезла во вспышке накидок, Карета подкатывала; прямо за стеной увитой лианами роз… но, нет, затем, вообще-то, Джоан оказалась в палатке с Генералами; похоже, они будут снимать еще один Дубль, а потом все закруглятся на ночь, смотреть, что им может предложить Фриско; один техник говорит другому: «Не знаю, поскоку я это хочу сделать сегодня», иными словами, все на работе начинают расслабляться и разговаривать о послерабочих делах, стало быть, толпа принялась слущиваться в больших количествах, что разъедали ее присутствие, фактически я пошел с этим ломтем и партией, через провоцирующие муки совести огни великоламп дня страшного суда… ассистент режиссера ходит повсюду, словно бы все расчищая. Самая хорошенькая девушка в толпе, темноглазая Сьюзен, влюблена в Джеймза, высокого молодого прекрасного смазлимальчика округи, который, вероятно, вскоре выиграет приз, отправится в Холливуд и одновременно станет звездой баскетбола, а также к нему будут стремиться, из-за его рассудительных лиловых глаз, с чем ничего он поделать не может, (и длинноресничной томности) всевозможные пидоры; но Барбара, чьи мать и старшая сестра вышли свидетельствовать с нею вместе, также настропалилась на Джеймза, в то же время раздрызглась со Сьюзен; поэтому обе, она и Сьюзен, все это время заняты (покуда легавые набирают власть, покуда продюсеры наверстывают время, покуда кинозвезды выигрывают тысячи долларов и т. д. и покуда старые дамы заламывают руки в отчаяньи, покуда туман накатывает, а корабли уплывают во тьму моря вот в это самое мгновенье) заняты все это время сварой за Джеймзово вниманье; Джеймз же, будучи под хорошим приглядом своего оруженосца, младшего брата, и собаки, и не бессознателен относительно своей силы; стало быть, после того, как Барбара устраивает причудливую суету, желая спокойной ночи своей матери и старшей сестре, миновавшей расцвет лет, чтобы старшая сестра, миновавшая расцвет лет, хныкала и курлыкала по Джеймзу, который это любит и чахнет, и корчит, и миновавшая расцвет лет говорит: «Ну, если ты настаиваешь на том, чтоб еще гулять, Барбара, можешь нам все подробности рассказать утром…», чтобы Джеймзу пришлось немного пригнуться, дабы пропустить предмет, после той игры понарошку, что происходила одновременно с представленьем тут внизу, Барбара официально устанавливается поговорить с Джеймзом, но тот влюблен в Сьюзен и то и дело забрасывает ей удочки, а когда этот ломоть толпы, о котором я говорил, уходит, Сьюзен в нем, просто идет домой, оставив Джеймза в унынье, разгромив тем самым Барбару, но Барбара-то думает, будто она победила! (разгром и победа тут повсюду); все это, к тому ж, после того, как Сьюзен и Джеймз безумно и весело перепрыгивали чуть раньше вместе ограды, при второй попытке первого Дубля, скажем. Так долго я тут пробыл, что первоначальный интерес, какой я отыскал в наблюденьи за режиссером, который немногим старше моего, растерялся, а с ним потерялся и сам режиссер, я больше его нигде не видел, он истаял во что-то богатое и далекое, типа сидеть у плавбассейнов моросливыми ночами в Беверли-Хиллз в пальто, с выпивкой, дабы размышлять. Что ж до бедной Джоан Драншенкс в тумане, она тоже пропала… Полагаю, они б сегодня ночью поднесли бокал шампанского к ее губам в какой-нибудь тепло освещенной комнате на верхотуре крыши гостиницы на вершине холма в садике на крыше с шикарным раскладом где-нибудь в городе. На заре, когда Джоан Драншенкс увидит первые признаки великого света над Оклендом, и там просквозит птица пустыни, туман уже рассеется.

На переднем плане мыслей о Шарле Бреве («Ах! Крупные Планы Оскара Изгибчивых Милашек! Можно Ли Просить о Большем?») Я б мог попросить октября сызнова, и первой падающей листвы, что собирает копоть у железнодорожной колеи в тягости Новой Англии; я б мог пожаловаться на мед в женской пизде, или спеть песенку о том, как можно задохнуться паром в закрытом тоннеле; или плюнуть на рубиновые губки, что обрамляют и воплощают внутреннее желанье ничего не делать, а только выебаться, сие есть вид на лице доброй женщины, Джек. Эта с ее поддельным кружевом для скрытья ее истинной пизды (имитация и т. д.) ее с ее глазами, всеми бассейн-ыми и темными, всеми дикими и полночными, всеми яблоневыми и золотыми, никаких бледных дурацких поз и манерности, без ненавистной коммерциализации, как согласная пучеустая шлюха, но шлялые губы потворства, сосут, полеживают, ешь давай, люби до упора, прекрасная ты куколка, волоски у тебя на бедре полночь моя; огоньки в твоих глазвездах показывают мне луну с ее старым печальным лицом, вечно луняющим над миром, что б там ни происходило; она была тобой и мной, под крышей, дарг, любовь, сердце, луна с той же опечаленной бицептуальной, бисексуальной кондоминантностью прорвала б нашим душам ее синие огни и ты, ты ангел, твое запястье будит во мне голод, всякая твоя крохотная частичка женскости тебя и по всей тебе есть, и это есть женщина, я б не мог противостоять тебе в церкви, я б облизал тебе снежный живот где угодно, пред любыми толпами, в любое время, на кресте, в Голгофе, на сугробе, на штакетнике, я бы приносил тебе еженедельную фиксированную плату в $57.90 и давал тебе у себя отсасывать у стиральной машинки, когда долгое красное солнце тонет, как клиент, в красной западной пацифике, ох ты ж прелестная пеплоглазая милашка со́лей, ты женщина, ты роскошное сердце, ты мелкоухая совершенная оленуха, ты кролик, ты еб тя, хочу схватить тебя за бедра двумя руками и раздвинуть их насильно, и хочу, чтобы ты просто откинулась на спину и смотрела за мной, на меня смотрела, можешь наблюдать за мною, сколько влезет, и я могу смотреть на тебя, сколько захочу, совершенное понимание, больше никаких Рембо, никаких больше туалетрий, поэтёрок, совсем как ты всегда, хотела быть, с начала до ныне начинай, совсем как всегда, милья детка, так оно и будет, и до сих пор ли дождь лунопилит бедную пустоту?

Твои глаза как звезда полуночи, губы твои как кровь жертвы при лунном свете; твои плечи как уступанья слонов во плоти, когда толкутся они и топочут, и мычат и поворачиваются, их огромные очертанья сдаются невероятной тяжести стада целиком, значит, плечи твои вялко разъединены и вовсе не вошко все стянуты и муски в мускульных костях твоих; но пригожи, как снежок; пирожок твоих грудей, когда прячешь ты их под черным кружевом, как если бы хотелось мне мазать на них сэндвичи с арахисовым маслом; пирог твоей, глазурь твоих изысканных и чудесных прохладных сосков, в которые врубаюсь я до предела, даже и до того, когда они немного отвердевают и выдают твои внутренние возбужденья, что так и лишь так могу я достичь их; когда родился я на плоту, в смысле на барже на Восточной реке, мой отец был речником старого пивопьющего дикого железнодорожностроительного поколенья Нью-Йорка 1900-х годов; чего ж ты, дорогуша, ночь без тебя не имеет значенья, и без тебя я умирал помногу многими ночами, слабые вы сестры предела! Теперь, когда тебя нашел я, дорогая, Руби твое имя, Руби, Мэри, рубиновая мэри, грязная кровавая мэри, ты станешь ли старою ведьмой? не без того, что мне заняться нечем с этим, чтоб подхлестнуть тебя в пути, старый Йейтс станет дворцевать, на самом деле пиздюк он был, тот старый ирландский мудила, я его люблю и врубаюсь в него, чего, патерсон уильямз он карлос поэт, до того карлос, что с мануфактуры саван делает, либо изворачивает подпольных стельных коров из следующей палки полу-чая, что сам я заварил в Китае в тот раз, даже не озаботившись поинтересоваться о цене пселгнелов.

Куколка-фефёлка, мне ведома твоя сочная щелка… не умирай так; куколка-малютка, губки твои хладны жутко, ты не улетаешь со мною в вышине; если бы ты могла навсегда остаться со мною в улете, и вместе мы б лежали в пруду меня, обернутые в твое я, чего, Андская царевна, я б завалил тебя, как, бывало, выражалась моя первая жена, «свирепой любовью». – занялся бы с тобой свирепою любовью, жестко, если того ты пожелаешь… попроси, если хочешь… Мне и так, и эдак безразлично… по-моему это по-твоему, у меня есть, нет у меня никакого по-моему, ты по-своему, по-твоему это по-МОЕМУ, по-моему это паааа-ТВОЕмуууууу, куколка, забегай вперед, б, б, б, б, б, б, б, б, б, б блядь б б б блядь б б б блядь, чего – я лизал твои брови в тот раз; вот отсюда, то есть, мысленно, не действительно; чего ж ты спряталась от меня (прошлой ночью); если ты умрешь, я умру.

Ну и что могла Клементина на это ответить? что она, стало быть, не что она «нлт» стала быть, со штрахом перьев и раздираема меж двенадцатью отличными и «фурдулуарными» типами «кландерии», твой «сиухт этх айю,»; посреди тугой посадки я всем моим ученикам всегда советовал держаться своих десен.

Но нельзя сказать, будто что-то поистине неимоверное происходило с Коди и со мною летом 1949-го, когда я отправился на Запад найти его.

Ночь я провел в Денвере… до своего отъезда на Побережье… нечто вроде преамбулы. Тогда я вдруг сообразил (только что проводил одного очень преуспевающего молодого американца на самолет, он управленец был), что на свете ничто не имеет значения; даже успех в Америке есть лишь пустота, и незаполненность поджидает карьеру души человеческой. Я прошел по гигантской равнине от летного поля, разумеется, весь Денвер равнина; я был грустной красной крапиной на лице земли; также я был битым автостопщиком, которого никто не подвозит, кроме одного бедного негритянского солдата, который старался быть со мною учтивым, когда я задавал ему хеповые вопросы про Пять Точек, денверский негрогород, а он не знал, ибо не вовлечен в заморочки белого человека о том, какой должна быть цветная жизнь. Я явился на улицы Денвера в их бесконечно мягком, сладком и восхитительном августовском вечере; сумерки то были, говорю я, лиловые, с хижинами в мягких переулках, и множеством лужаек, по всему Денверу все время много газонов; видишь газон у дома китайского пастора, у фабрики, напивался на лужайках, терял ключи… катался по траве… Я прошел в том Денверском Вечере – но на углу 23-й и Уэлтон, или 25-й, где-то там, возле газгольдера и софтбольного поля; я вхожу туда, неся свои печальные мысли, а также чашку докрасна горячего и в натуре кроваво-красного чили; с фасолью; нет, в тот раз без фасоли; на углу 23-й и Уэлтон лужайки мягкого сладкого старого Денвера ободранней, это там весь день играет мексиканская и негритянская детвора, их родители не говорят им сойти с газона, знаков никаких нет, ты видишь, следовательно, славные пыльные дорожки, бегущие промеж газонозеленок; и хлипкие ограды поблизости, Денвер, тут все сплошь хлипкие заборы и задние дворы, и мусоросжигатели, дымящие в голубом утреннем воздухе, но также мягкие грустные сумерки в потемках; в 1947-м фактически, сразу после того, как я познакомился с Коди, и у меня случились те предвкусительные сны о том, как ночью строительных рабочих мы с ним пили и трепались в барах; я начал ощущать, что переулки, заборы, улицы были «святыми денверскими улицами», как я их называл, и лишь из-за этой конкретной мягкости – я шел вдоль этого, мне было уныло, видя, как преуспевающий молодой управленец, таинственный Буавер, был всего лишь старым Тиресием, которому скучно, совершенно битым и вздыхающим; в душе́ ему нечего делать, можно лишь метаться повсюду да зевать и ждать, вечно ждать, ждать; тупая тоскливость омертвевшего сердца, сердцу никогда ничего не перепадает. Высочайший блеск был у него, но был он так же грустен, как старая сихотка; фактически мы стояли вместе на вершине горы в Сентрал-Сити и озирали горб гор с их особыми снежащими льдотучами, летевшими вдоль небесно-золотого холодного хребта, ревущий день Колорадов, в вышине, и вместе не сильно-то этим впечатлялись; сам по себе я, может, и восхищался, или сам по себе он бы мог… но это ничего не значило, видеть, владеть и обладать миром с высоты физической и общественной, ни для него, ни для меня. Он болтал еще какую-то чепуху, байки о скуке, может. Надо понимать этот Мир ума. В общем, я шел вечером по улицам Денвера, и миновал темные очертанья женщин с тихими голосами, и детей с тихими голосами, и ароматный дымок из трубок рабочелюда, отдыхавшего на крыльце ввечеру; в какой-то миг фактически молодая цветная девушка вгляделась в меня на тротуаре и сказала: «Эдди?» Я прошел мимо святых забеленных реклам, краскоклякс белого в синей темной зеленотьме, коя есть Денвер; я поглядел наверх на текучную старую луну, что по-прежнему там со своею переклоненной печальною главой, плачет, плачет по миру. В Денвере долу, в Денвере долу я дохнул и вся недолга. Я помню, то был мой припев. Вдруг я набрел на софтбольный матч под яркими прожекторами, с пылкими радостными молодыми атлетами, но любителями, что опрометью суетились по пыли под рокот публик, составленных из их обожающих матерей, сестер, отцов и приятелей-прихлебателей, громящих в девятом иннинге свалки, вздымающих пылетучи у второй базы, шлепающих двойные от фолового шеста на левом краю поля и растягивающих их в чокнутые тройные, да только это фол и там стоны. Мне стало довольно глупо за то, что был слишком понур, чтобы играть ночью в софтбол под освещенными цистернами Деток с Газового Завода и Денни Дуболома с воскресными хахачками на углу и справедливым обменом честностями в детстве, вот так, а вместо этого вынужден был немедленно стать звездой и фактически метнуться к профессиональным суровостям и колледжу, а не балдеть с первоначальной игрой. Бедные маленькие мексиканские геройные Коди денверской ночи! С печальноликими маленькими светловолосыми Джоаннами, восторженно вопящими с трибун, с мягкими сердцами, громкими голосами, подлинными верностями, визгом, топаньем ногами во имя их братьемальчиков, плача, ликуя и подбадривая их в то время, когда братья что-то значат; и я, назади, сижу со старым бичарой, у кого один интерес в данный миг – поглядывать на боковой карман соседа, где тот хранит лишнюю банку холодного пива, пока откупоривает другую открывашкой, бичу просто хочется думать, вот бы и у него на такую денег было довольно, роется в кармане; я смотрю, на улицу, на перекрестке, машины остановились на красный свет; воняет выхлопом; за потоком машин, на хлипких крылечках, за газончиками, народ растягивается в своей вечерней тьме и время от времени поглядывает на игру или вверх на луну и звезды, и это еще одно лето. Бедные герои Ночного Куролеса в Поле! И это именно то поле, о котором мне Коди как-то рассказывал, а я слушал так исковерканно, что теперь, и позже, я о нем думал как о том месте, где он как-то давным-давно потерял свой резиновый прыгучемяч, тот мяч, который он вечно отбивал от земли по пути в школу и обратно, в десять, одиннадцать, когда жил с отцом в Лэримерских ночлежках, но также ходил в школу, отбивая этот мячик по чистым участкам между тротуарными рынками, а затем, когда стал половчей в отбиванье и запусканье его, и в отправке его косо биться о стены гаражей и небоскребов, и в бросках через дорогу и уличное движенье, чтоб его догнать; по мере того, как, даже позже, он начал ездить на велосипеде, по газетному маршруту или позднейшему маршруту, полетом шмеля, велосипедным маршрутом, торгуя шмелевою пузырящейся жвачкой, той, в которой, как герой Сарояна, он заставлял свою душу жать на педали ради ее существованья и рациональных обоснований; Ирвин мне рассказывал, что он «зарабатывал на жизнь, отскребая жвачку с оконных стекол», и я представлял себя, как мою окна в Брокльмене воскресною зарей, когда они все идут в церковь через Кирни-сквер, но на самом деле я точно знаю, что он работал у Поставщика Жвачки, а еще зарабатывал на хлеб, ездя на велосипеде с индейским корешем своим, не Риником, а Беном Роуэлом, с которым его подстрелил в Канун Рождества 1943-го в Озарках паршивый автовладелец; предприятие, душевное велосипедирование, что завело его гораздо дальше, чем позднейшее созерцанье бильярдных шаров в виде фона… расслабленный передний план для тревожных серьезных размышлений о деньгах и – В общем, я дох, я дох в Денвере дох я; сказал себе: «В чем толк печалиться о том, что мальчишество твое прошло, и ты никогда больше не сможешь сыграть вот так вот в софтбол; ты по-прежнему можешь предпринять еще один могучий вояж и отправиться посмотреть, чем же Коди наконец занимается». О, печаль огней того вечера!..великий нож пронзает меня из тьмы… восходит ночетуча моих грез, и общая бурость моего спасенья, что как бурость в старых барах, а также на Девятой авеню в октябре, и когда они говорят о похабени и в уголке полотна Рембрандта, когда он рисует могутные и золотые араканьоны, арки, бульверсы и мардигровые горгульи в виде своего окружающего пространства для мимолетных и хрупких, потерянных, миро-робеющих фигурок Иисуса и Женщины, Застанной за Супружеской Изменой, покуда жрецы пялятся. В плеске, нет, абзаце.

В плеске, нет, кто говорит абзац, кто говорит плеск,

В простом плеске пыльных облаков свершалось всякое, и я просто снялся на Денвер, то есть Сан-Франсиско, увидеться с Коди… по необходимости мне пришлось там оставить многое. Поездка потребила значительное количество моей энергии; но это далеко не бичеванье; я сидел, в заднем левом углу машины, головою к стеклу и давал сухим старым Невадьям катиться себе мимо; нет ничего легче, чем ехать в хорошей новой машине через весь Запад, особенно когда, как в этой машине бюро путешествий, у тебя нет личных ответственностей с водителем или водителями, и потому не нужно разговаривать или следить за временем; а просто сидеть, откинувшись, это дольше автобуса, и остановок побольше, и меньше отскоков, и меньше плата, по всему выходит четко, просто сидишь, особенно ночью, и пускай вся эта земля развертывается, разворачивается, а бедный водитель сапогом лишь пришпоривает ее дальше в дымку, что висит над дорогой.

О росистая дорога,

Туманноокая подруга,

Бродят золотые дроги,

Имя дорог,

Городок дорог,

Дорогая дорога,

Та же новая старая,

Близкая у осоки.

На стычке границы штата Колорадо, его засушливой западной, и границы бедной Юты я увидел в тучах, огромных и наваленных массою над пылающей золотой пустыней вечерней поры, огромный образ Бога с пальцем, уткнутым прям в меня сквозь нимбы и накаты и златые складки, которые все равно что существованье сверкучего копья в Его деснице, и рек: Ступай через земную твердь; ступай стони по нему; ступай стони, ступай стенай, ступай стенай один, ступай катай свои кости, один; ступай и будь мал пред взором моим; ступай давай, и будь мелок и аки семечко в стручке, но стручок косточка, мир Стручок, вселенная Косточка; ступай давай, валяй ступай, мри прочь; и о Коди извещай давай хорошо и истинно.

Видения Коди: У меня было несколько видений Коди, большинство великих посреди чайного улета и величайшее по джазовому чайному приходу, с чем сравнится лишь виденье, что у меня было с ним в Мексике. Мое первое великое виденье Коди явилось, как я сказал, как я говорю все время, как будто я вынужден был силиться, чтоб и дальше говорить, только в 1948-м, добрых два года спустя после того, как я с ним встретился в той нагой двери. Там было так, будто он какой-то ходячий сверхчеловеческий дух, либо то есть гонится во плоти, присланный на землю сбивать меня с панталыку не только в деяньях моих, но и в моих помыслах: чумовым, чумовым днем я вдруг поглядел из себя на этого странного ангела с другой стороны (все это как боп, мы к нему подступаем непрямо и слишком уж запоздало, но полностью с каждого угла, за исключеньем того, какой всем нам неведом) Времени – о чем он все время не переставал говорить. Теперь Коди говорит: «Время – пролетает – быстро!! – ты не сознаешь или не замечаешь, или не подвигаешься сказать, до чего быстро – время – летит!!» Берегись, говорит он, время летит; он не говорит позже, чем ты думаешь, или Жизнь только начинается, или час пробил, он просто говорит, что время проходит мимо нас всех вот в эту самую минуту. Затем смотрит на тебя чопорно, с выражением, которое у него редко – у Коди сломан нос, отчего в кости у него хребет, греческий и невеликий, и мягкий кончик носа, что лишь чуть-чуть его приримливает, но не как банан, он в точности у него как нос римского воина или прелата и как нос, какой я некогда видел в набросках Леонардо да Винчи, что он делал на солнечных улочках оживленного дня в старой средневековой Италии (Ренессанс, как и само его название, на самом деле был французским) изогнутый вниз кончик носа, словно у сердитых стариков… Скулы у Коди гладки, моложавы и высоки; это, вместе с носом и бдительными мечущимися открытыми глазами, создает галерейный свод над его ртом, когда б он ни сжимал его застенчиво и не морщил черносливиной, или не изгибал, или не хурмил его, на миг терпенья, какой обычно настает после утвержденья вроде того, что он сделал по поводу Времени, терпения дожидаться глупых черствых слов, всегда готовых сорваться с уст, не умов бедного смертного человечества. Вдумайся, вглядись в лицо Коди – его выраженье – его ныне-терпенье – после всего неистовствованья его мальчишеских дней – почему ходит он под дождем (или ездит) и улыбается так вот? (это внутренняя клякса улыбки, чопорность). Его германическая голова острижена кратко: когда волосы толпятся у него над скульными костями, он зачесывает их набок, как Гитлер, только песочные, только быкошеий, скальношеий. Он обожает подражать женщинам и желал бы быть сладенькой юной пиздою шестнадцати лет, чтобы чувствовать себя жамкучим и славным, и ежиться повсюду, когда какому-нибудь мужчине надо посмотреть, а ему нужно лишь сидеть и ощущать мягкий очерк его или ее жопки в шелковом платье, и вот это жамкучее со всех сторон ощущение, и ему б хотелось весь день провести над горячей плитой и щупать себя пальцем и чуять тренье своего платья о задницу, и ждать муженька, у которого тот шестнадцати дюймов длиной. Однако несгибаемая натура сделала его скуласто непроницаемым, как сталь; дочь может восхищаться мягкой щекой своего отца, щипать ее, пускай же пытается ущипнуть и сморщить его щеку в засушливой бессочной щетине. Коди читает Пруста медленно и почтительно, за последние два года продвинулся уже на 729 страниц в Томе I, читая почти что, черт, ежедневно, иногда меньше чем полстраницы за раз; он читает вслух, как я сказал, с гордостью и достоинством Роберта Бёрнза, Карлайла, Героя Геройских Поклонений, о ком может быть сказано: «Что за свет сверкает ему в душу, что ему надо быть таким». – Надо быть таким жестким, несгибаемым, грубым, ныне-спокойным отцом ужинных часов с потенциальными душами у него на коленях – Эмили, Габи, Тимми Помреи такие золотые, толстенькие, как кукурузный пудинг, тот же Коди, какого я видел с нижней палубы парома, пересекающего Миссиссиппи, когда тем сонным днем мы проплывали сквозь Нью-Орлинз и Алжир, кренясь, казалось мне тогда, как флаг, вымпел в синеве с верхней палубы, нависавший над бурой рекою его великих отцов Мизури, Джоанна, его любвежизнь, вяло щерилась у него за спиною и готова прыгнуть с ним вместе, если он был готов к экстазу (совсем как Жюльен и Сесили на иных крышах). Милый Боженька на небеси, я улетемши… (или мне бы этого хотелось).

Единственный великий случай, когда я видел его с огненными глазами или пылающими, и видел все не только про него, но и Америку, всю Америку, как разложилась она по понятиям у меня в мозгу, был когда, в Мексике, только что взорвавши огромную драную сигару марихуаны в пустыне, запаркованной перед каменной хижиной семейства, чья мать, пока сыновья ее ленятся в мушиной двери, двери, что была не только сонным арендуемым жильем мух в спячке и барабан-боя, но и братьев и двоюродных, мужескаго полу, с глядящими назад ногами в пыли, не вахлаков каких-нибудь, paisanos, кошаков пампасов, людей кампо, шла назад в зеленой танцующей тени хорошо рассаженных деревьев, плывущих в свежем, ну или относительно свежем полуденном ветерке из-за юкки и пейотля, и чокнутых сорняков и дующей песчаной пыли, где дочери молотили ужин и мычали маленькие сонные песенки, что как ветер, дожидаясь схода ночи и башни, и колодца (воззренье и воображенье), усталая старая мексиканская мать, но счастливая и среди своих, в бесцветном саванном фартуке, что больше как огромные платья голландских военных флотов на старых черных оттисках, сгорбилась покорно и серьезно загрести своею закрытой ладонью и как бы доит длинный худой сухой стебель, что тарахтел погремушками стручколистков в бумажку, которую она держала раскрытою под ним другой рукой, в фартук, швыряя осадок, как пшеницу с фургона, скукоженные зеленые жженые конгломерации трескучей сорняколиствы, коя есть марихуана. По завершеньи сего неимоверного бомбовоза, и покуда Коди ехал обратно в город, чтоб мы провели свой день в борделе, и деньги у нас в карманах, и ехать некуда, и в чужой земле, и улетевши, и на солнышке, я поглядел на него (пока он сидел, откинувшись, едя на пяти милях в час сквозь узкие оштукатуренные проулки, что были улицами, с темными глазами, глядевшими из всевозможных внезапных уголков, как если б были мы в Полуденной Земле, а не в Мексике (знаменитой своею ночью) и пока, учтиво выслушивая наставленья, как проехать, от сладкого и наивного маленького мексиканского кошака (девятнадцать), который подсадил нас, влево, вправо, derecha, izquierda, указаньями, на что Коди отвечал грандикрасноречивыми пурпурными мантиями Даев, и Все-Вернов, и Я-Тебя-Слышу-Чуваками, тот же пацан засветивши нам своего новорожденного сына на тот чуток, что мы были в таком улете, что нам он показался ангелом, внезапно явленным чайноголовым торчкам в Торчильном Городе Моложавым его Мэром, чья Прелестная Супруга, Бывшая Простой, как Руфь в Кукурузе, наблюдала из темной Алжирской двери (со златом в камне) наконец, чувствуя себя в мире до того покойно, откинувшись назад, кустистовласый от внезапного дикого прихода (американцы никогда не курят марихуанные сигары), что, должно быть, взорвало ему верхушку, да и волосы с нею вместе, удивленный, разрумянившийся, моргая, глядя вниз рассмотреть баранку той старой колымаги-«форда» 37-го, что мы пригнали сюда аж из Денвера по множеству пыльных кустистых миль, сбегающих грубо вниз по позвоночнику Америк, поглядеть, держится ли руль, но на самом деле в полном владенье всего своего соображалова и радостей, и фактически настолько совершенно и божественно сознавая всякую мелочь до последней, дрожащую каплею росы в мире, либо сидя, как антикварный образец бумажной «елочки» на незначительном зеленом столе где-то на белом свете, сознавая свеченье в желудке, связанное с силою его отца, сознавая себя и Шёрмена на заднем сиденье, улетевшего и тупого, и пацана, городок, день, год, следствие, и время, минующее всех нас, и однако же всегда на самом деле в норме, что он вдруг весь осветился, как солнышко, и стал весь розов, как розный шарик, и прекрасный, как Фрэнклин Делано Рузевелт, и сказал, издаля с, может, десяти минут, часа или года, или лет назад: «Да!» В тот миг я решил никогда этого не забывать (даже покуда оно происходило); Коди был так велик, так великолепен, что уму непостижимо – он был безоговорочно величайшим человеком, кого я когда-либо знал. Вам известно, что теперь я сознаю и оглядываюсь, и вижу, что вначале он заставлял всех курить чай для того, чтоб они смотрели на него в своих первоначальных девственных оттягах, которым больше никогда не повториться?…гад это чуял. Однако он ангел. Я его брат, вот и все.

Но довольно о моем величайшем враге – потому что покуда я видел его ангелом, богом итакдалее, я еще и видел его дьяволом, старой ведьмой, даже старой сукой сразу с начала и всегда и впрямь думал и думаю посейчас, что он умеет читать мои мысли и преднамеренно их прерывать, чтоб я смотрел на мир так же, как он сам. Ревнивый, с головы до пят. Если он чего не переваривает, Вэл Хейз перво-наперво сказал в 1946-м, так когда люди ебутся, а он не участвует, то есть, не только в одной комнате, но и на одном этаже или в доме, или на одном свете. И я обнаружил, что он терпеть не может, если люди разговаривают или высказывают мысль, или даже думают в одном с ним мире. Он чувствует, что незаменим для своей жены, детей, своих бывших жен, меня, и эт – то было б Небесами, или Временем, или Чем Угодно. Он боится смерти, очень осторожен, скрытен, дотошен, подозрителен, насторожен, полурядом с вещью – краем глаза он все время болтает об опасности и смерти. Он уверовал в бога сразу же, когда взорвался в Ч и тот приход в 1948-м, так мне и сказал сразу же, пока мы ехали сквозь ночь через океаны дождя и опустошенья Глухомани и Темных Городов. Ужиная, он постоянно подпихивает жену свою в бедро и ссасывает соки с уст ее, и по-доброму похлопывает ее по голове и шлепает яблочным соусом из банки своим детям (своим дочерям) на тарелки, пьет молоко из бутылки, едва ль позволил бы мне стакан, сам выделяет «Нескафе» по чашкам, бегает с хлебом в руке, а хлеб у него всегда завернут в сэндвич вокруг вечернего мяса, к плите, сам разбирается с сомнительными чугунными конфорками старой печки с шаткими прыжками и равновесьями, и Улюлюкает, как У. К. Филдз: «Гля вон! гля! гля! агааа!» Все возбудились в этом году насчет Марлона Брандо в «Трамвае под названием „Желанье“»; да у Коди талия тоньше и больше руки, лично знал Эбнера Ёкема в Озарках (Марлон Брандо на самом деле Эл Кэпп), у него, вероятно, побольше биты и ловецкие перчатки, носит недельной-давности футболки, покрытые младенческой тошнотой, он как машина в ночи, мастурбирует пять или шесть раз в день, когда у него жена болеет (фактически все время), у него личные тайные тряпицы по всему дому (которые я видел), пишет с суровым и величавым достоинством под послеужинными лампами с мускулистой изогнутой шеей три или четыре раза половиной, может пробежать 100 меньше чем за 10 чистыми, передать пас на 70 ярдов, прыгнуть в длину 23 фута, прыжок в длину с места 11 футов, толкнуть 12-фунтовое ядро 49 футов, метнуть 150-фунтовую шину вверх на 6-футовую стойку всего одной рукой и с колена, по ночам играет в пинокль с мальчишками в теплушке, иногда носит обвислую черную шляпу, был чемпионом по ходьбе в Совместном Исправительном Заведении Штата Оклахома, расцепляет и перенаправляет по стрелкам поэтичные старые грязные товарные вагоны с холмов Мэна и Арканзо, твердо стоит на ногах, когда 100-вагонный товарняк лязгает себе к нему в зубодробительном реве веночка, водит трахому-«понтиак» 32-го (Зеленый Шершень) так же хорошо, как универсал «шеви» 50-го, четко и быстро (Я вижу, как голова его подскакивает мне на глаза из моря голов в машинах на Маркет-стрит, девчонки толпятся у колокола и зеленого света перехода средь конторщиков и всяких Бартлби, и Пулэм-Эсквайров, и Викторов Мэтьюров Калифорнии, китайские девушки, соблазнительные конторские девушки в тугих юбочках, что китаят по бокам их колен, и сок каплет у них по ногам) (да я б мог нарассказать вам таких историй, что болт у вас встанет) и «Ух» «Да!» «Ты гля тока на эту вот!» И еще мы врубаемся в легавых, не как в легавых, а, скажем: «Вишь? тот вон стоит весь зависший на боли в шее, он все шею себе трет, тока и стоит там, работает, мыслит, шея его беспокоит».

В темных и трагичных сортировочных ночах Сан-Франсиско, как те так давно в Денвере, мы везем большеглазую детвору вдоль старых красных товарных вагонов – «Эри, 15482», «Мизури, Кэнзас, Тексас, 1290», «Объединенная Тихоокеанская, Дорога Дизель-Экспрессов, 12807» – мы миновали старого ковбоя-стрелочника в его хижине, также эксцентричного сигнальщика с красным флажком, штаны с узкими манжетами, бурая фетровая шляпа, но как в цирке, пламенно-желтые, хотя на самом деле грязные перчатки, странное розистое обветренное выражение на лице, в ухе у него карточка, у ног табличка «Работают Люди», также обычные галантерейные стрелочники в синих рубашках, что ездят на работу из береговых горных туманов и шквалов внутренних бухт и стоят посреди ночи все мертвые и покинутые, мы проезжаем столовку, ныне закрытую, паводок заливной воды с ее нефтями и шлепающими лодкоящиками, и судами в пяти кварталах отсюда, сидящими на все том же старом Пенанге, мы проезжаем оранжевые утлые желдорожные багажные тележки, курящиеся «пулманы», опочившие на тупиковом блоке, старых носильщиков, красноглазых и плюющихся, переходя через пути, пых-дым локомотива, ночь, старые грустные сортировки жизни и моих отцов. «Вот что ты станешь делать, когда тормозишь – вон стрелочник, только ты-то будешь снаружи на горном склоне или подбирать лишний паровоз для перегона, легче-давай, легче-давай, вон знак стоит, вон фонарем машут, всегда носи с собой свой фонарь тормозного кондуктора». Он как-то сказал, что им и человека убить можно. «Чувак, я по улету больше в неистовства не впадаю», – говорит он мне, и я знаю, в прошлом мы улетали высоко, потому что были молоды, у нас случались девственные оттяги юности и смерти. «Пора девочек спать укладывать». Мы едем обратно к его скрюченному домишке[54] на Русском холме, вклиненному и потерявшемуся на узенькой неведомой боковой улочке, и сажаем золотых девочек в розовую ванну, их игрушки и маленькие оборвыши-пыли лежали, кукольно-дремля, под кухонной плитой, покуда в ночи сладко они вдыхали мир и надежность отчего их дома, материной заботы, ангелов ангельских, дщерей человечьих, детей Божьих. Смутно в кухне, у дверки в кладовую, расписанной Эвелин, висит коллекция «В наших захолустий» и «Майоров Хуплов», пришпиленных старым непрерывным Коди.

На верхушке раковинной кладовки устроен его косячный набор, его чайная мисочка, его оттяжная тарелка или оттягокотелок, или кнюси, тарелка, стакан, глубокая тарелка, маленькая, со сверточной бумагой, щипчиками, косячной трубкой (полая стальная труба), шомпол для косячной трубки шел в комплекте с трубой, приделан, орудие искусства на самом деле, пузырьки с семенами для возможных будущих буржуазных сельскохозяйств, осевши в укрытом розами домике на черничном холме, где платье Эвелин вьется по ветру, когда Коди бежит, как Джек-с-Джилл, вверх по склону, чтобы перенести ее через порог, а детки меж тем ликуют, дочери понимают. В этой грезе лежу я, свернувшись змеею под холмом, и Райская Птица очень далека, на самом деле, может, в Южной Америке. Косячный набор Коди включает в себя старые косяки с 1951-го, даже 1950-го, такие мелкие, что истаскались до полной незримости; и мраморка, грубая и керамическая, как те, что я катал.

Война станет невозможна, когда марихуана войдет в закон.

Великий джазовый чайноприход, где я наблюдал виденье Коди, равное Мексике, случился в «Дыре Джексона», когда мы услышали альт маленького Ирвина Гардена; та ночь началась рано —

Но последнейшим и, вероятно, на самом деле, по сравнению с Мексикой и джазовым чайным приходом, о котором я расскажу через минуту, лучшим виденьем, также по приходу, но при совершенно иных обстоятельствах, было видение, что случилось у меня про Коди, каким он показался мне однажды сонным днем января, на мостовых рабочеденного Сан-Франсиско, совершенно как в рабочедень после обеда на Муди-стрит в Лоуэлле, когда приятель мальчишества моего потешник Джи-Джей и я играли в зомби-закорки в фабричных конторах по найму и салунах для рабочих (то была «Серебряная Звезда»), такие же и так же и Три Придурка, когда вываливают на улицу, спотыкаясь и сшибая друг друга, Мо, Кучерявый (который на самом деле с лысым куполом, большой такой здоровяк) и бессмысленный балдеж (хотя несколько таинственно, как будто он был переодетым святым, супердуперским знахарем в маскарадном костюме с добрыми на самом деле намерениями) – не могу вспомнить, как его звали; Коди знает его имя, кустистый пернатый волосатый такой парень. Коди должен был присматривать за своей работой на железной дороге, мы только что взорвали в машине, пока ехали вниз по склону в дикие средне-Маркетные уличные движенья и на Третью мимо Малого Харлема, где два с половиной года назад мы прыгали с чумовыми тенорными кошаками и Фредди, и всеми остальными (я врубаюсь в Малый Харлем дождливыми полуночами, возвращаясь домой с работы в черной обвислой шляпе, с угла, бледные хорошенькие розовые неоны, модернистский фасад, лужи такие розовые тлеют у подножья входа, долгая стреловая безлюдная Фолсом-стрит, которая, как я не помнил в своих тогдашних Восточных грезах, бежит прямо в дальние огни Миссии или Ричмонда, или какого еще района, вся сверкает в индиговой дали ночи, что наводит тебя на мысли о грузачах и далеких перегонах в Пасо-Роблес, унылое Обиспо или Монтеррей, или Фресно в дымке шоссейных дорог, последних трасс, Калифорния вверх и вниз по береговым автострадам, тем, что с концом, который водяные ориенты и обагренные Голгофные великолепья Тихоокеанского Бассейна и Бездны), мимо занюханных баров с невероятными названьями (для цветных бары), вроде «Лунный свет в Колорадо» (этот на самом деле в Филлморе) или «Голубая полночь», или «Розовый стакан», а внутри в них все сплошь жалкий грубый бурый виски и розовато-лиловые ерши, и мимо Мишн-стрит тоже чуть раньше (до Фолсома) с ее угловым конгломератом бродяг или иногда очередями алкашни на измене, настолько удолбанной, что когда мимо проходят какие-нибудь красотки, они даже не смотрят (пусть даже и стоят в очереди, ждут, когда можно будет сдать кровь за четыре доллара у «Резаков», чтоб можно было унестись оттуда и купить вина и ссакоягодного бренди для Ночи на Эмбаркадеро) или если и смотрят, то лишь случайно, они, кажется, слишком уж виноваты, чтоб на обычных женщин смотреть, только Пароходные Энни припричальных bouges[55] с узлами в своих палках вместо икроножных мышц и безгрымзовыми отметинами зубов в лиловатых своих деснах, Ей-зус Кризи-стос!); бичи Миссии и Хауарда, что живут в жалких блошатниках, вроде гостиницы «Жаворонок» в Денвере, где жили Коди и отец его Старый Коди Помрей-Цирюльник, и откуда они вместе отправлялись на свои воскресные прогулки рука об руку и дружелюбно после разборок накануне субботней ночью из-за его винного перепоя в церемониальном прибереженном вечернем кино, так что он храпел, когда капельдинерам приходило время закрываться, и горящие огни в театре являли шаркающим публикам целых мексиканских и арковых семейств вид одного из их собратьев-американцев на сиденье, выпимши, а это для маленького Коди венец целому дню субботних радостей, вроде чтения «Графа Монте-Кристо», покуда отец его цирюлил деловым утром рабочего дня, уборка в «Жаворонке», и под конец дня настоящая хорошая еда в сравнительно неплохом ресторане, а то и, может, мгновенье тусовки с большинством непразднующих бичей субботней ночи, что для сиденья охомутались в сидячем положенье по всей гостиной, более долгие зимние ночи которой Коди претерпевал, целя плевками в пластиковые мишени и небесные потолочные трещины, покуда старые большие часы оттакотикивали енварии, и, как в кино, хлопали календари, а все равно земля и человек выживали, стояли накрепко и несдвигаемо в кляксохлопе белых страниц, представляющих время, обычно мужчина был отцом Коди, земля – Колорадо, случай и занятье – Надеждой, надеждой мальчика хорошего для разнообразия; но теперь май, и они идут в кино и говорят «добрый вечер» бичам, что сидят из-за этого в растрепанных чувствах, как старые французские швеи-сестрицы в Провинциальном городке; май и Лэример-стрит гуложужжит тем же самым возбужденьем, тем же сельского вида хомутаемым печальным бибиканьем и журчаньем старых торговых улиц Главной линии в Чарлстоне, Западная Вёрджиния, со всеми ее выстроившимися пятнистыми фермерскими машинами и текущей Кэно, и в Южном железнодорожном городишке с тупорыловками деятельности, покуда солнце пытает центовки через дорогу от путей, тенты, нации негров, что валандаются у еще более битых лавок, где поблизости табачные склады сверкают алюминиевыми огоньками в южном дневном пламени; и Лос-Анжелес, когда парад ходит вверх и вниз по обеим сторонам, а треснутый старый чокнутый Джон Гонт из разгульного дома в телеграфной роще за Бейкерсфилдовыми равнинами со всем его выводком из девяти упаковался и перетолкался к драной жопохлопной крыше из черного брезента на своем фантастическом древнем гастрольном Имперском «бьюике» 1929 года с деревянными спицами, из них две треснули, и боковая стойка для запасок, что как улиточий панцирь, балдеет на подножке, старый Джон Гонт и Ма Гонт в робе и скорби (надо ждать, покуда Па не насытится в тире на Южной Главной, в двух кварталах от «Системных Авто-Парков»); теперь май и маленький Коди со своим стариком рассекают вместе в приключенья трудно заработанного вечера, да еще и такого, в придачу, что, конечно, как и вся жизнь, обречен на трагические, неназываемые, тебя-делающие-речи и грустноликую навсегда смерть; совсем как я, бывало, спешил со своим отцом в майских сумерках субботы, к невыразимым мореберегам, и перед ними огни, и налетающие пространства, годные для чаек и скользов облаков, к рампам желтого серного лампового света, натужным разгонам, внезапным волглым боковым переулкам, когда среди тавотов и желез, и чернопыли пандусов в булыжных проспектах, вроде проспектов фабрик в Германии, появлялись тайные чоп-суи из Бостонского Китайгорода, чтоб от них у меня слюнки текли, а мысли ускорялись к подмигиванью китайских фонарей, висящих в красных дверных проемах у основанья ступенек золотого мишурного крыльца, ведущих вверх к Мандаринным секретам нутра (поэтому покуда Коди грезил о том, что он, Кристо, брошенный в мешке в море, меня похищали и продавали в Шанхай, и сиротинили странному, но дружелюбному старому китайцу, который был моей единственной связью с надеждами на возвращенье к моей прежней жизни, осиротелого в интересной старой пустоте, эй?); майский вечер на Лэример, когда солнце красно на зеленых лавочных фасадах и армейско-флотских костюмах у двери, и пускает луч и трепанность у пустой бутылки, подножье пожарного гидранта; освещает грезы престарелой дамы в окне над окнами пустых торговых залов, она глядит на «Уинкооп», «Уази» и рельсы) – мы миновали Третью улицу и все ее то, и прибыли, едя медленно, подмечая все, говоря обо всем, к сортировочным станциям, где мы работали, и вышли из машины пересечь теплые полные воздуха пласы дня, и в особенности вот там с тонким копотным запахом угля и прибоя, и масла, и больших конструкций (ширинка поперек марева масляных мерцаний) (битум мягок под подошвой), замечая, до чего великолепен день и как по опыту наших жизней вместе мы всегда находили себе золотой сонный добрый денек, совсем как рыбалка или, на самом деле, как те деньки, что, должно быть, переживались благородными сынами великих Гомерических воинов после (вроде Телемаха и благородного сына его хозяина, друга Нестора) с ночными гонками на колесницах по призракам и белым коням Фаллической Классической Судьбы в серой равнине к Морю, благодатные деньки для усталых триумфаторов, ласки чашек и фиг в развалочке героев, вот так вот оно, Коди и Я, только американцы, и Коди говорит при этом: «Ну, чертбыдрал, Джек, ты должен признать, что мы в улете, и срань-то в натуре хороша» и что мгновенней и интересней, и вечно происходит, и всё всегда как надо. Мы брели эдак вот – приехали зачем-то в зеленом драндулете, на нас наши обычные засаленные босяцкие одежды, какие и настоящих бичей могут пристыдить, но ни у кого тут нет власти упрекнуть нас и в его доме арестовать – начали как-то разговаривать о Трех Придурках – направлялись повидать миссис Такую-то в конторе и по делу, а вокруг нас кондукторы, управленцы, пассажиры, потребители в спешке или иногда просто, может, русские шпионы-иноходцы, таскающие бомбы в портфелях, а иногда в мешках с лоскутьями, спорить готов – просто дурачество – и станция там, кремовая штукатурка, внушающая мысль о пальмах и арках миссий и мраморах, так не похожа на железнодорожный вокзал на взгляд Человека Восточного, вроде меня, привыкшего к старому краснокирпичью и сажелезью, и бодрящему мраку, годному для снегов и странствий по сосновым лесам к морю, или как та великая станция, какой бы ни была, НЙЦЕП, к которой я бежал по льду в то утро по пути в Питтзбёрге, так непохожа на железнодорожную станцию, что я не мог вообразить о ней ничего хорошего и авантюрного (мы, в юности своей, балдели часами вокруг железнодорожных вокзалов, фактически, последний раз, когда я был в Лоуэлле, мы шатались и хохотали мимо депо к ближайшему бару, и прыгали, и улюлюкали по четырехфутовым сугробам в придачу, простоволосые и беспальтовые). Ничего, только яркий калифорнийский сумрак и приличие (и, я полагаю, оттого, что Коди тут на них работает), ничего, кроме белизны и все деловое, официальное, скажем, калифорнийское, никаких плевков, никакого хватанья себя за яйца, ты в высеченных арках великого белого храма коммерческих путешествий Америки, если собираешься загасить себе сигару, делай это украдкой у себя в жопе или в песочке за гонолобусом, если у них тут есть гонолобус или пальма в кадке с песочком, но в самом деле – когда Коди на ум взбрело подражать шатаньям Придурков, и он это сделал дико, чокнуто, оря прям на тротуаре возле арок и подле спешащих управленцев, мне явилось виденье его, которое поначалу (ибо многослойно оно!) затопилось мыслью, что это чертовски чумовой неожиданный поворот в моих предположеньях о том, как он может теперь, в свои позднейшие годы, себя чувствовать, в двадцать пять, что ощущать насчет своих нанимателей, и их храма, и условностей, я видел его (вновь) розистое разрумяненное лицо, пыхавшее пылом и радостью, глаза его пучились в трудных потугах шатанья, вся его рама с одеждой, увенчанной жуткими штанами с шестью, семью в них дырами и исполосованных детским питанием, дрочкой, мороженым, бензином, пеплом – я увидел всю его жизнь, я увидел все фильмы, на которые он когда-либо ходил, я почему-то увидел его и его отца на Лэример-стрит беззаботно в мае – их воскресные дневные прогулки рука об руку на задах огромных фабрик пищевой соды и вдоль тупиковых путей и пандусов, у подножья могучей краснокирпичной трубы à la Кирико или Чико Веласкеса, что отбрасывает поперек им на дорожку в гравии и равнине огромную долгую тень —

Предположим, Три Придурка были б реальны? (и потому я увидел, как они вдруг воплощаются обок Коди на улице прям перед Станцией, Кучерявый, Мо и Лэрри, вот как его, к черту, зовут, Лэрри; Мо у них вожак, мерехлюнд, мобрай, меланхольный, мучнистый, малахольный, мотает, заставляя иных трепетать; треплет Кучерявого по железной плеши, лупит с левой Лэрри (который недоумевает); берет кувалду, бип, и вгоняет ее вперед соплом прямо в плоский поддон черепа Кучерявого, бздянь, а большой тупой зэка Кучерявый только и делает, что кмокчется и блямзится, и верещит, сжимая губы, тряся старой жопкой, как желеем, тужа свои Желе-ойные кулачки, глазея на Мо, который смотрит на него в ответ с тем опущенным и хмурым «Ну и что ты собираешься с этим вот делать?» под грозовыми бровями, что как брови у Бетховена, полностью железоокованные в угрюмствах его, Лэрри в своей ангелической или, скорее, он на самом деле смотрится так, будто обжулил остальных двоих, чтоб ему позволили влиться в группу, поэтому им приходится все эти годы ему приплачивать регулярной долей их жалованья за то, что они так прилежно трудятся с реквизитом – Лэрри, балдежновласый, тряпкоустый, шепелявый, головотяп и совершенный бездельник – перецепляется через ведерко побелки и падает лицом ниц на семидюймовый гвоздь, что остается засаженным в его глазную кость; глазная его кость соединена с теневой костью, теневая кость соединена со счастливой костью, счастливая кость соединена с, мерзкой костью, мерзкая кость соединена с, высокой костью, высокая кость соединена с, воздушной костью, воздушная кость соединена с, небесной костью, небесная кость соединена с, ангельской костью, ангельская кость соединена с, божеской костью, Божеская кость соединена с, костной костью; Мо выдергивает ее из глаза, насаживает его на восьмифутовый стальной прут; все становится хуже и хуже, началось-то как невинная трамбовка, которая привела к трепке, затем к выпечке, затем дергали за нос, бляп, блуп, туда, туда, тамтам; и теперь, как в липком сне, что происходит в сиропной вселенной, они и впрямь кмокчат и стонут, и тянут, и мерихлюндят, как я уже вам сказал, в подземельной преисподней своего собственного измышленья, они вовлечены и живы, они собачатся вдоль по улице, вцепляясь друг другу в волосья, колотя, возражая, падая, подымаясь, бия руками, а красное солнце меж тем плывет на всех парусах – В общем, предположим, что Три Придурка были б реальны и, как мы с Коди, ходили б на работу, только они про это забывают, и трагически ошибаются, и союзятся, начинают шмякать и лупить друг друга у конторки бюро по найму, а ярыжки меж тем пялятся; предположим, в натурально сером дне и в не сером дне кино тех деньков, что мы провели, это кино глядя, в прогулах или официально по воскресеньям среди тысяч потрескивающих в темном зрелище детишек арахиса и карамелек, когда Три Придурка (как в той золотой грезе дешевой киношки моей за углом от Стрэнда) предоставляют сцены для диких вибрирующих истерий, столь же великих, что и истерики хипстеров на Джазе в Филармониках, предположим, в натурально сером дне ты увидел их: они шли вниз по Седьмой улице, ища работу – капельдинерами, торговцами страховками – таким вот манером. Затем я увидел, как Три Придурка материализуются на тротуаре, волосы у них развеваются по ветру всего, и Коди с ними, смеется и шатается в дикарском подражанье им, и сам шатается и простофилит, но этого они не замечают… Я отследил назад…. Случился денек, когда я поймал себя на том, что завис в странном городе, может, после автостопа и побега от чего-то, полуслезы у меня на глазах, девятнадцать, или двадцать, тревожусь за свою родню и убиваю время дешевой киношкой или любым вообще кином, как вдруг Три Придурка возникли (одно название), балдея на экране и на улицах, каковые те же самые улицы, что и снаружи кинотеатра, только их засняли в Холливуде серьезные съемочные группы вроде Джоан Драншенкс в тумане, и Три Придурка один другого дубасили… покуда, как выразился Коди, они этим столько лет не назанимались в тысяче апогических усилий, поналезших друг на друга, и отработали все отточки дубашенья друг друга столько, что теперь, под конец, если оно уже не кончилось, в барочном периоде Трех Придурков они наконец дубасят машинально и порой так жестко, что снести невозможно (морщишься), но к сему времени они научились не только тому, как овладеть стилем ударов, но и символу и приятью их также, как если б приучены в душах своих и, разумеется, давным-давно в телах, к оплеухам и сокрушеньям в шиковом полумраке кин Тридцатых и дешевых короткометражных сюжетов (от таких я, бывало, зевал в 10 утра в своем прогульном кино старшеклассных дней, ибо нацелен весь был я на сохраненье своей энергии для серьезно-челюстных полнометражных художественных картин, коей в мое время была челюсть с ямочкой Кэри Гранта), Придурки больше не ощущают ударов, Мо железен, Кучерявый помер, Лэрри больше нет, слетел с катушек, ушел за преисподнюю и дальше, он там, (столь умело сокрытый своею непричесуемой шевелюрой, в которой, как говаривал Джи-Джей, он прятал пистолет «дерринджер»), поэтому вот они, блям, бздям, и вот уж Коди следует за ними, спотыкаясь и говоря: «Эй, берегись, хукх» на Лэример или Главной улице, или на Таймз-сквер в туманной дымке, покуда парадируют они беспорядочно, как чокнутые детки мимо обувных коробок простаков и галерей с карамельными початками – и серьезно Коди о них говорит, рассказывая мне, на кремовой Станции, под пальмами либо намеками на оные, его огромное розистое лицо склонено над временем и штукой, как какое-нибудь солнце, в великий день – И вот так вот, стало быть, узнал я, что давным-давно, когда туман был груб, Коди видел Трех Придурков, может, стоял просто у ломбарда, или скобяной лавки, или в тех вековечных дверях бильярдной, но, может, вероятней, на мостовых города под трагическими дождящими телефонными столбами, и думал о Трех Придурках, внезапно соображая – что жизнь странна, и Три Придурка существуют – что через 10 000 лет – что… все балдежи, какие он в себе чуял, были в наружном мире оправданны, и ему не за что было себя упрекнуть, блям, бздям, тресь, шворк бум, пиу, дыщ, бац, бум, хлобысть, щелк, хрясь, бабац, дрындындын, хлоп, блоп, хяп, шлеплям, плюх, хрусть, хряп, бздям, шлеп, шлеп, БЗДЯМ!

«Очевидно, образ, который непосредственно и ненамеренно смешон, есть просто каприз фантазии». – Т. С. Элиот, «Избранные эссе, 1917–1932 гг.», «Харкурт, Брейс и компания», Мэдисон-авеню, 383, Нью-Йорк 17, Нью-Йорк, Пятое издание, июнь 1942 г., когда маленькому Коди Помрею исполнилось шестнадцать, и он только начинал учиться тому, что со временем проведет его сквозь путаницы ума, отрастающего до всевозможных осознаний, что когда что-то смешно, оно подвергается смеху и расправе, а также может быть отброшена, как старая какашка пред жемчужными старыми свиньями хлева, штука омертвелая. В мозгу Коди Помрея не выскакивало никаких образов, что были б для него при своем исходе отталкивающи. Все они были прекрасны. В уме его царили ясность и пустота. Настанет день, и он осознает, что необходимо было вернуться и забрать. Время и история не из какашек деланы; нелепый Цезарь не за день помер; старый Травоядный Уолт не просто так по кустам шибался, да и луны не щерились; пфах! это прихотливая сардина, продаваемая на краске. Когда Коди увидел кусок коровьего уха у путей на бойню, и учуял умирающее зверье внутри, иногда слушал, как визжат свиньи в кровоточенье своем, в своем кровотеченье вверх тормашками от злых евреев Армора и Суифта Денверских; и когда он подумал о том, чтобы взять один из тех кусочков, и пересиживал его на обдерганной платформе живодерного крыльца, чтоб высох и раздухмянился на солнышке, как табак, чтоб он мог бы, каким-либо полуднем раньше, нежели эти красные сумерки, в которых он его увидел, вернуться, когда мухи зудят в собственных своих ямонаделах под гул динам Полудня, пчелодревеса полудня, полудня солнечного жопокореженного крыльца, платформного полудня, старого полудня гидрантов, удобренья и семян, полудня в Ливерпуле, Охайо; подваливай туда и наблюдай, как мухи творят свои золотые вертикальные дрейфы по-над дымящимися семенами коровьего уха, что ныне как старое ухо торфа, плюхе подобное, пирожкообразное, Эймос-с-Энди и Таксомотор Свежий Воздух на яблоне (древесина от идеальных древес мальчишества выглядит в письменно столе зрело-сти старой и пыльной); вишь тот навоз разогревается в затишье, покуда старики рыдают на кадаверозных проказных кучах, собственными своими червями проеденные дырами наскрозь, на гвоздях, символических гвоздях; видя это, а также особенную сущность радости и праведности на всем белом свете в покое, что происходит из аромата горячих гвоздей в полдень, когда Готтентотское солнце шпарит сверху, плавя битум, в коем покоятся они; паранойя предваряет действительность, действительность заигрывает с паранойей, паранойя расцветает в свежих засухах, цветет в долу, паранойя не есть коровий дворец, паранойя есть возможность отдаленно желаться или избегаться, пусть себе, покуда не докажет, что все это время была права, когда умираешь, позволяя его уму производить его собственные удобренческие оценки, или же, скорее, оценки умственным радио, секретом правящего нерва в яме мозга, местом, где ему надо решить, что происходит в теплом мире, что снаружи глазных его яблок может оказаться и холодным, что отошлет к нему обратно, толчками электрического таинства, виденье, или же безумье, или действительный импульс того, что все происходит в точности так, как ты его видишь, и это там гнусная случайность, ничего хорошего она не сулит, ум это делает, затем отпускает душу мягко отскакивать и говорить: «Нет, нет, все на самом деле в полном порядке, то была паранойя, то было просто виденье». Коди позволял себе убеждение, что во тьме старики лежат и ждут, что позже доказалось, когда сам он лежал и ждал во тьме соломы, паранойя, виденье, что оказалось лишь выраженьем истины вещей, отнюдь не жопоглупым мгновеньем! вещей! вещей! «Элиот запустил мяч в воздух, и это хорошо». Элиот играет правым нападающим за Санта-Клару, это радийный баскетбол.

Внутри секрета навоза, и порхо-мух в сонливости, Коди видел возможность того, что он мог бы взять это влажное коровье ухо и тем самым оно бы вызрело, как осень… он прокатил свой обруч мимо своей же мысли. Но там ничего не вызывало смеха, не было никаких образов, непосредственно и потрясающе смешных; то лишь вопрос веры в его собственную душу; это просто дело любви к своей собственной жизни, любви к истории о своей собственной жизни, любви к снам у тебя во сне как частям твоей жизни, как это у маленьких детей и у Коди, любя душу человеческую (которую я видел в дыму), в напевности твоих собственных вставок, чтоб они звучали хорошо и плохо в зависимости от географии дня, что включает (для него) свалки на проезде Санта-Фе неподалеку от эстакады, увенчивающей верхушки крыш Денверского Мексиграда. «Но мы пришли, – сказал Коди, – к гаражу в двенадцать, в точности как нам и велел Большой Бык Баллон, и вот он уже там, Старый Бык, наверху, со всеми парнями, и его шляпные ленты все выложены чокнуто у него на руке, и мы сказали, ну, оп, ну, но факт дела был в том» – (думая так, как тикают часики) – «что навоз, о котором ты говорил, тот вот навоз, фактически, да, и я также слушал, бывало, Эймоса-с-Энди —»

ДЖЕК. Мне ль не знать? Ты по-прежнему слушаешь!

КОДИ. – эргм, или, но тут все в порядке, тут нар-мана, эту мы выпустим, эти черные волосы слишком длинны, этим черным волосам надо уйти, вниз по трапу, уоп, за борто-о-ом! Слышь, окх? хок? ртооом, трапы, этот гнусавый выговор Иссури, гнусь. Там были скотобазы, и мысли, я полагаю; и мой отец там был. То было лишь одно, просто надо было, естественно быть чем угодно вообще истинным по этому поводу, то была мысль, которая не имела значения, ну!

ДЖЕК. Она имеет значение, всё —

КОДИ. Имело, да, всё, в ней элементы такой неважности и неважные несовершенные отделы в ней во всей, что тебе приходилось просто выскальзывать ее, о вещах нужно было думать, чтоб их сделать – ты же сам это знаешь, у тебя, были, весь опытный, в той же штуке, что и серпы, те кровавые твои серпы (подражая У. К. Филдзу) прорубали мне дорожку сквозь стену чел-овечьей пл-о-ти (шмыгает). Я в смысле, мы знаем, оба мы знаем (склоняясь к своей работе), что факты дел, как сонные денечки на солнышке, и мухи зудят, все это мило и красивенько, и фактически ты знаешь, как это знаю и я, легко наткнуться, образы не во мгновенье смехотворном, но – ну, сделаны из жижи и слякоти жизни

ДЫЛДА. Да, (содрогаясь) тогда ты почти что пал! В мыслях у себя, чувак —

КОДИ. Правда, э, правда; я всегда говорил Эмеральде, жене моей в галлеоновых повешеньях тыща девятьсот одесятых, когда мы с Майором Робинсоном мыли полы трамваев с Мэк-авеню в Детройте, кашляя, банк был такой пыльный от всей этой калифорнийской золотой пыли и сока «Модели А»… (Музыка: отзвучные гитары Леса Пола обарывают в шоссейных дворцах по всей ночи во все концы) («Держи того тигра»)

ДЖЕК. То был Рулетик Мортон, когда, как Блейк, видя виденья льва, вышибающего дверь, он написал: «Лерь Вышибает Дверь», в смысле Лев, и он сказал, тигр, держи того тигра, он входит в дверь; нет, должно быть, он уже вошел, и шлюхи держались за ге—, вестибюльные одеянья из портьер, знаешь, Нью-Орлинз, тыща девятьсот десятый, Рулетик Мортон

ДЫЛДА. И его Кэнзасские Табуретики

КОДИ. Сукисын в улете! Я не могу, что ты тут поделаешь, чувак, с куском какашных мыслей, как это надолго удержать, совсем как ты говоришь, кати давай свой обруч дальше, обручай давай, Помрей; но ей-богу, чувак, я ж и впрямь ходил по тем скотопригонным путям далеко не раз, крысы, как ты говоришь, были огромны; у меня того кота убило – я любил Монте-Кристо – все оно то же самое – Индейский герой-полукровка завис на книжках комиксов и то же самое; у него, может, целую лошадь прям на НЕМ убило – Риник, ты был прав, ты был прав, Ферди, ага, Ферд, дай-ка я те скажу, Ферд – но, э, ей-багу, тваи, но не твая ль она?

ДЖЕК. Энчиладо?

КОДИ. Пар – хар – ха ха ха! (смеется) О, это срань в натуре хорошая. Расскажу свою историю как-нибудь в другой раз. Уберите ваши стила и сплетников, добрый стряпчий у себя в домовине, мы погребли его вчера ночью у тени луны, он упал с лестницы с суровым и величественным видом, старый Ханнеган Баннеган, Поминальщик, облил пивом все платье миссиз О’Пукерти, она его заказала доставить старому трудяге в Олбэни, я как-то почти плавал вверх по той реке, но вместо этого меня военизировали

ДЖЕК. Ну, тогда, чувак, после такого… Я от глухонемого узнал, когда он написал те длинные письма, что ты собрал целую толпу за полчаса на Таймз-сквер и вниз до самой Деревни, и отбыл из прекрасного града Нью-Йорка в цельности и сохранности, без сучка и задоринки. Но что случилось потом, когда ты гнал по стране с тем отвратительным хрузом, тем отвратительным машинузом?

КОДИ. Мы, и вот так мы припылали в ярь Хилсона, по всем флангам окруженные шепелявыми подвязками, а Мавр нас подталкивает к величественному горносклону, на котором еще покуда насыщаются отметины стенодела, и чу, со все-златых храмов на горке за пустыней, мы поспешили поторопить орду в ее осд —, осадки, осададки, осадочную яму и укрывище вечности; но провиденье навестило величественную мертвокость, в его стилях родовспоможенную, всухую, составленную из качестводарений и санкций, искупленную не кем иным, а царем Штатов, массивным арби—, арбореальным нарядчиком времени; законченный и самый завершенный негодяй всех времен, он зрыг, он изрыгал на меня со всех позиций ужасный желатин обжорродраггонского сока, зеленого, аки в траченой траве (Спенсер), но ты скирдуешь?

ДЖЕК. Да; будь добр, продолжай повествованье

КОДИ. Ну, там была полная машина, ей богу; сперва Глухонемой, бедный Тони, мы так его никогда, правда же, больше и не увидели, нет, он плавает там, выпотрошенный, во Вратах Злата

ДЖЕК. Каким он был на Таймз-сквер?

КОДИ. Как тебе известно, на жизнь он зарабатывал драйкой мужских ботинок золотой тряпкой; на жизнь он зарабатывал тем, что ошпаривал себе колени до болячек жестко, у него им туго приходилось; он делал подкладки на мостовой для своих костей; он был бит; ему было некуда идти, кроме бедного битого дома в трущобах, где вечно болела его мать, и была чокнутой, и валялась в темной ночи, а делать было больше нечего, только глядеть на луну на потолке, которая как Из Глубин Взывал Я К Тебе О Господь! Тем самым Тони в невинности своей, однажды воспринимаючи, в сумбуре библиотечных томов в библий-ё-отике, с радио-аторами, чтобы в том месте тепло было, радио-ай-торы, пришел повидать своего собственного м—, звать, Николас Бретон, на страницах старой какашной английской поэтической книжки, брошюрки повозок: каждая с колесами: будь глаза у меня, у лесов были б глаза; или какая-то подобная поетрия; Я думаю, там было, имей я глаза, или глаза, что заставили б меня видеть, или онемей я когда-нибудь, или будь я послан воспевать ее рубиновые уста, или хоть разорвись меж тем и сем, девицей, пенсом, тугим корсетом, напевностью в лентах ее, драным язычком башмака, разрезанным веером, и попкой в придачу, той, что неплохо скроена и примерена в бальзаковских свитках и кружевах, но вверх, вверх, оп – Врубись, как этот Джо Холлидей дует этот маленький свой та туп ти туп туп, чувак, вот он в натуре мил и четок, и прекрасен, О мир! Что ты отныне? Когдамух в твоих мехомеблях? и торфях? и следях? и манях? маньях? маньяках? болваньях? Прекрасная танцорка, не покидай же мя; прекрасный тон не обесшипляй мя, не кастрируй мя своею милотой; будь у мя такая столь милая душа, я б тоже дал бы клятву в жатве; О Майские Жатвы, О Времена —

ДЖЕК. Николас Бретон – короткий стих – не слишком хорошо известен – такова повесть моя и распеванье, слышу вот тебя, я посвящаю вам, тебе, пой же хорошо – Но в своих глазах ЭЭФ он ничего не сознавал, кроме того, что Николас Бретон тоже был глухонем, из-за выраженных значений в языке, и тем самым, соседский родственник Коуэнов на Блэнкумах, в старом Дервишуре. Тминутка?

КОДИ. Хорошо сказал, парень – фигуратиф, преданнец, голуб

ДЖЕК. Очален, ошпачен, осиротел, обезрожен, оящурен и прищучен

КОДИ. Подтекает, слюняв, кровав, пухл, ранен

ДЖЕК. Вынужден выкручивать значенье, вынужден скитаться в пустоте

Вынужден манеры петь метражням этой

КОДИ. Ты в смысле, это западня ночи, лунопила?

ДЖЕК. Лунопила пришла, дождливая ночь млеко, море красных глаз,

КОДИ. Решить никак невмочь? Костей недостает? Камень подберет? Иль палкой по свойму?

ДЖЕК. Растяжка одному, горлицу не пойму, один вообще стону, и поза одному.

КОДИ. Будь тот нонсенс, как был нонсенс; иль нонсенс трапеция

ДЖЕК. Ни ямы нет под ней; а шарик по-над пустотой плывет.

КОДИ. Ван Дорен, отлично; Нью-Йоркер, сверхпюре; Уолт Уинчелл, бардстарт

ДЖЕК. Изложи мне ноне Ноны; кинь Летучую Лепешку;

КОДИ. Ага, только глухонем после того, как весь день балдел в «Покерино» с Фредди, франко-канадским пацаном-автостопщиком с северов, когда они там забились на обезьянку в стеклянной клетке и принесли открытки голубю Китайца, чего, я развернул машину в семь часов или около того, прихилял прямо в «Удильщик» повстречаться с Хаком; он там вот, у него наша десятка была и пятерка Фила, а еще пятерка какого-то парня, я имени не помню, и мы все сорвались на стрелку со связным, он сидел в «Столовке Линди» на углу Сорок третьей и Лебент-авеню, а тут заваливает такая толпа этих – но там было, легавые, девчонки, но и что-то другое – и мы сращиваем, вверху у него на фатере, башляем ему, раскумариваемся, снаряды, улет, Хак сидит такой, глаза, знаешь, в улете, а я сижу, все еще пытаясь не выдыхать и едва могу еще одно легкое треснуть, и тут бац, выпускаю наружу, и весь такой фыррррф, и ржу, и дым извергаю, и сам весь обплевался, знаешь, улет, а Хак такой только улыбается чутка, узкая угловая улыбочка, а глаза у него все неодобрительные такие и печальные в мои вперлись, знаешь, словно б говорит и на самом деле говорит в следующую же минуту: «Что тыделашь, чувак?» только это и ничего больше, врубись; но Дж, Хак; и мы срастили, и рванули обратно к банде на Площади, в грошовой галерейке подобрали имбецила и Фредди, они балдели там, как два романтика-механика, что разъезжают повсюду на вели, моцыках, мотоциклах по субвечерам, гонят аж из Джёрзи, как полоумные, они такие стоят и балдеют возле никелевой машинки со шлеп-ляжками своими и искренне гомосексуальные, знаешь, или как-то, руками заплелись друг за друга, врубаются в ногастых малышек, что эдак ведут себя в хлопъяме все холодные и синие, темные, к таким Бен Тёрпин не станет рассекать, черт бы задрал этого Бена Тёрпина, вечно в трусики лезет, мышак, типа – буфет Матушки Хаббард – Би-льяать, я б тебе мог порассказать историй, ты б после них жалел, что не здох. Я б тебе такую шумиху вывалил, тебе сдохнуть бы захотелось и отвалить, сдохнуть и отвалить.

ДЖЕК. Я б мог взрябить тебе гонченошу, чтоб ты пожелал мне смерти и упраздненья

КОДИ. Смерти и оглашенья; я подписал его вчера вечером, мое ручательство – Прошу вас, сегодня никаких посетителей, у меня усталая точка между нгот, ног моих, вчера ночью те оркестранты Лиггенза, медорванцы, заявились сюда и осквернили мне бедра, черт бы драл их шкуры. (Свист резинки по воздуху) Вот, свершилось темное деянье, Джек; никакими лепехами или костяхами снабжать меня теперь не надо!

ДЖЕК. В клоаху все его. Но скажи мне, прекрасный царевич, что же приключилось дале?

КОДИ. Мы забрали того другого зануду, Рода Моултри, и Рея Смита, наверно, и все утрамбовались в машину – но там еще был Дори Джордан, весь затурканный и кастрированный, и полуживой, ничо у него не болталось, трахомая девчонка из той тусовки? Пфуй! У нас был Хак; у нас вся машина забита была, и поехали по всей стране, ополоумев. Тогда потом немного поговорили о некоем Роже Бонкёре, который начал с богемных летних отпусков в Кейп-Коде, Провинстауне, дорогами по ночам ходил; и в итоге прошел по всей Америке в ночи со свечою в руке; позже он с ума сошел, либо же оно упростилось до чего-то практичного, вроде фонаря тормозного кондуктора и каких-то ботинок для ходьбы и хозяйства; либо, вот в самом деле щас, я не могу сказать; затем его младший братишка, не? Бен Бонкёр, тот, что с лихорадочным чело́м сбежал обратно из Мексики в пыльных вагонах Ferrocarril Mexicano[56], со штакетиной, как ветвь гиацинта, обернутой вокруг его лепной таили, талии, как серафим, сатрап, паточно-черный ремешок, косяк, каким стервятника угробить можно, могучий громовзрывной кропаль, величайший кусман Свазилендского бама, что когда-либо собирался за всю историю Палеонтологиченского музея, или это Травоядные были? нет, эт, чего, конечно же, чертбыдраный, э, проклятье, старый, музей там, знаешь, тот, где я – плавбассейн Ботанических Садов или чего там не, Ботанической Шпалы, Ботанической Штанги, Ботанического Сада Травы, и теперь меня все бросили ковыряться в моих собственных дурацких мыслях, ну, вот и все, что мне осталось, и если Господь будет терпелив, я сызнова попробую возобновить свое повествованье, не мучая никого ужасными и обдураченными зависами. Через весь Кэнзас мы жрали навоз; вечерняя звезда висела на краешке смутного пыланья ночи в Айове; в Иллиное мы видели амбар; в Индиэне был органист, который не понимал, он прятался – но в самом деле и поистине, в Индиэне тоже был амбар, и дерево, древо О да О самое; в Пеннсилвании был снег, в Охайо был снег, в Небраске был снег, в Уайоминге был снег, в Неваде был снег, и ночь; а в Калифорнии с недружелюбными пальмами, был туман, и день. Мы выскочили на угол Эллиса и О’Фаррелла со всем нашим хозяйством на тротуаре; младенец плакал; я велел Льюку раскочегарить печку. Они нас в тюрьму кинули; не прошло и двух ночей погодя, когда Старый Бык Баллон сидел там своей жопой в сковородке с горячей водой, потому что застудил себе прямую кишку, снаружи в переулке с кошаками и рыбой на заборе, и лунопильным видом, тут такой этот старый черношляпый незнакомец в саване рассекает, внутрь заглядывает, ничё не грит, Старый Бык на него в ответ смотрит, пердит разок водянисто так, что слышно, как от выхлопа рябь пошла и туркотрубится аж до самого – и оказывается, что он отвалил во мрак; да-с сударь мой, я расскажу тебе, кто это был, то был вечный муж, вернулся подглядеть за измученным старым любовником, который у него жену увел; чего, черт, и оба они безумны. Но вот в Бьютте, Монтана, все удалось, когда я сказал Улыбе – но он понял – но все это занудство, а недавно

ДЖЕК. Да, вот этот вот

КОДИ. – ага, они поговорили, ага, тот самый, прочь, чего, черт, понял Бьютт, просто… (молчание) (покуда Коди подворачивает края)…только вот некоторое время назад мне пришло в голову, что там, должно быть, на той дороге кто-то еще вроде был со мной, какой-то странный персонаж, до сих пор неслыханный, как я тебе уже сказал, не могу вспомнить, и ты знаешь, тот твой сон про то, как за тобой гнался по белой пустыне окутанный саваном незнакомец в капюшоне, с посохом сияющего золота, ужасными стопами, тучами вместо колен, и черным лицом в снежных сутанах с капюшоном; и вот в тот раз, возвращаясь из Нью-Йорка, через всю туманную дождливую ночь Нью-Джёрзи, белый знак на шоссе указывал на Юг, а смотрел на Запад, чего хочешь выбирай, и мы поехали на Юг, ибо теплоссаки рек и зеленая мурава, и доки, ты сказал: «Мне кажется, я что-то забыл —» что-то про сборы к поездке, и умственно, и ты забыл, что произнес какую-то мысль, или какой-то важный сон, о котором ты подумал, что надо бы вспомнить, и не вспомнил, а позднее выражал озабоченность, что он бы мог иметь какую-то связь с арабским чужаком в саване, и, следовательно, ты жалел, что не сумел его вспомнить, тот сон поскольку всегда – озадачивал потом – Но вдумайся и вспомни: тот кто-то другой не в твоем, или эт, ощущенье, ты, бывало, про, последний, когда ты – сказал, что Коди есть брат, которого я потерял – не то ощущенье, которое чувства, но провал в воздухе рядом со мною на дороге, ночь под серою луной, туман – Но ты знаешь —

ДЖЕК. Кто это был?

ДЫЛДА. Что за сова накликала его? Что за деянье дичи его читает?

КОДИ. Они делали дела там, где было дело, они разрывали землю – в итоге они писали великие стихи об основании каналов – и не тупых каналов – диких каналов, чокнутых каналов, непосредственных банальных каналов… принижних каналов; каналов. Но тебе вообще-то неохота слушать остальное про ту поездку – как идиот спрыгнул с Моста Золотые Ворота, когда осознал, что я свихнулся и не могу с ним общаться на Фолсом-стрит, а маленький Фредди остался и выучился бопу от старого торчилы, который, бывало, дул, когда работал на верфи в Л.-А. в 1943-м и четвертом, и сам обратился к шумихе, ради оттягов грустных пацанов, куря нервные сигареты у дверей на сейшаки и думая, думая, вечно и все время думая музыкой, словно собирался сломать себе американский ум, раскрыть его вширь и пусть кусочки головоломки расползутся по полу, как старые пидары в турецких банях, падающие на скандинавских гулящих мальчиков. (Зачем вообще показал я тебе свою коллекцию понога Пьера Луиса, порно-графических искусств, картинок черных цариц и бурых мальчиков, и пернатых мужчин, и грустных сестер, голых вместе, и старых святых отшельников и маленьких мальчиков-изюминок, и нежных матерей, и бешеных американских туристок, застанных падшими в bouge с большой бутылкой перно в углу рта, вот она, Элеанора! Элеанора сбесилась! Теодора! Теодора Элеанора Рузевелт Додзуорт, вот что…. Нет, Фредди выучился дуть в натуре сладко, приятственно, печально, лбосияюще, в огнях «Боп-Града» или «Птичьего края» дуя для мальчиков и девочек мягкие сладкие жемчужные тона и плетя свои кушаки из злата вокруг «Маленькой гостиницы», «Дзынь сказали струны» и «Лонг-айлендских зовуков»! (!) («—») Бам!: (тот безумный Стэн Гец, от которого все обдолбались, чувак, и я ж тебе рассказывал, разве нет, про тот раз, когда я встретился с ним в Денвере, когда он проезжал там с оркестром Хермана, играя —

ДЖЕК. Я разговаривал с Реем Эберли, когда тот пел с оркестром Гленна Миллера, летней ночью на массачусеттской дороге, куря сигареты на подъездной дорожке в лунном свете, и Рей Эберли сказал: «Блять». – такой милый певец —

КОДИ. – и (говоря одновременно с Джеком) и он пришел на фатеру, то есть его туда внесли… А?…ню, ум-гм (отворачивается в Цезаревой конформации) (или конфирмации) (в Цезаревой конфирмации). У тех двух парней на Десятой авеню в Нью-Йорке были такие, знаешь, африканские французские картинки, в которые Андре Жид врубался, все те хрр – пролетело – афф – я спер картинку конченой негритосской пизденки, которая на коленках стоит, а тело у нее назад откинуто на пятки, и все настропалилось уже, и все у нее совершенно наружу

ДЖЕК. Да – годится для ночей в пустыне, я бы сказал, оно годилось для ковриков в любзалах

КОДИ. Лобзалах, лобзалах – но мы отключим эту пленку

(МАШИНКА ЗАКАНЧИВАЕТСЯ)

КОДИ (в дверях). Но дорогая моя, я… не… хочу… слышь? старым пиздолизом она меня назвала

ДЖЕК (на крыльце, ночь). Ничего не назвала

КОДИ. Но назвала же, чувак, еще как назвала. Да (обращаясь к послушке) Да. Да. О инертная масса нервов, О скушное сердце; да. Ладно, дорогая

ДЖЕК (держа Коди за плечи) Легче давай, чувак, хватит уже. (шлепает его резко по лицу). Вот, так лучше?

КОДИ. Нет.

(МАШИНКА СНОВА ЗАКАНЧИВАЕТСЯ)

(начинается, музыка)

КОДИ. Потом на Либерти, на Миссионерском холме наверху старая саванная шляпа и старый Улыба Баллон или что там еще сделалось; мы пошли – Ну, Фредди в итоге стал как Стэн Гец в Нью-Йорке, имбецил помер, он сделал в ту ночь залив себе постелью; он тыкался себе дальше, зеленоватый труп, сваи и ржавые цепи призрачных бакенных лодок

ДЖЕК. Иными словами, он утонул

КОДИ. Так точно, так и сделал

ДЖЕК. В сем лежит история, что преподает урок; не делай фонари свои поспешно, там может оказаться темней, чем ты думаешь, или фонари тебе могут не понадобиться вообще; ибо я воображал, что там все темное и большое, и типа-пророческое, а там не было ничего, кроме сочленителя направлений, дорога есть дорога, вот и все; и потому я сейчас уже был по дороге и там, и сям, повсюду, сорок семь штатов, окромя вашей Южной Дакоты и – Вундед-Ни, вот где она родилась, в Раненом Колене; теперь она жатвы свои жнет в Ахихике; она свое делает, газует свое, я в старом А-хи-хике; черт. Звать Хелен, спускала на воду суда, имела бедра хоть куда; глаза, отороченную мехом киску; выиграла отцов образ и Царя остротою и едкостью вин своего хозяина, могу спорить

КОДИ. Елена Гойская? Она цимисы делала насчет своих цимисов. У нее в волосах был ледяной рисовый пудинг. Она была модель, мечта; она торчильный газ была. Однажды ночью я ее застал, сидела на краю кровати в розовой своей комбинашке и орала: «Попусти меня, ёбтвоюмать, попусти же» пластинке Ленни Тристано, дула своими боповыми щетками по шляпной стойке, или шляпной картонке; малые барабаны то были, натуральные силки; дула своими боповыми щетками по малому барабану, и все ей по барабану, без единой насмешки, дует своими боповыми поповыми маковыми щетками по малым барабанам типа 24785-Икс, ага

ДЖЕК. То было так же, когда нам снилось про то, как холм заезжаем в белизне, и ты выпал из машины —

КОДИ. У нас был сон?

ДЖЕК. Ох, виноват, яйца звенят, у меня был сон

КОДИ. Отлично знаешь, я нипочем не поддамся на твои заходы

ДЖЕК. То лишь твое мужское сложенье, твои прекрасные глаза, что привлекли меня, прекрасного, там на брусчатке страстной

КОДИ. Не думай, будто можешь здесь тусить и МЕНЯ клеить

ДЖЕК. Ну, ну, даже в мыслях не было; я сказал Судье же, что я жулик

КОДИ. И он подсадил тебя в эту камеру, чтоб смотреть, как мы с тараканами наперегонки бегаем? Пха, чувак, я ни слову твоему не верю

ДЖЕК. Спроси Чарлза Лотона, в роли Капитана Бля? Валяй, спроси! проссы его!

КОДИ. Сэр, вы мараете мне честь; а она дорогой ценой завоевана в Карфагене

ДЖЕК. Либо Карфаген никогда не буйствовал; или Карфаген никогда

КОДИ. Карфаген никогда не такие базары; у тебя разум гадюки, язык, чтобы лезть, как концы железных паджетов; из сыра ты делаешь мышиную норку и понимаешь, что тебе больше нечего делать, только шестить, или сидеть на моем шесте, либо бросаться к нему и за него хвататься как бы то ни было – Нет, я знаю, о нет, нет: шест, шест, у меня златой шест —

ДЖЕК. Златой шест? С кольцами изношенного шлачного железа из пасти динозаврических поднохолмий, навльстившихся через дыбошахту? – когда дымящиеся краны мешают гром с трясиною, а мужчины мастрячат мартышачьи танцы в снегу, все грязные, ретивые до крайности, шипастые, собранья в их хижинах —

КОДИ. Ах утренняя звездочка моя

ДЖЕК. Это синяя роза, утренняя звезда – как синяя роза во Власах Архангела

КОДИ. Святой, верующий, грешник – считаешь, твои Ипполиты были Идиоты? Думаешь, твои Раскольники были Апостольцы? Евреи были? святые? – у нас был индеец по имени Херолд-Еврей, не спрашивай, откуда у него такое имя, и он в итоге сошел с ума в номере майамской гостиницы, растянувшись на кровати посреди ночи, помирая по пейотлю, глаза в потолок устремлены, где он узрел образ своего Великого и Скорбного Лика, Склонявшегося Над Миром; совершенно убился, само-убился, как джаз себя убил; (челюстной джаз, то было уныло): и когда лицо Иисуса сокрылось от его смертного взора, он вдруг понял, что он был Иисус Христос Самолично Вернувшийся, и сие было Второе Пришествие

ДЖЕК. А не в тот ли раз это было, когда пацан сказал, что Второе Пришествие по телевидению покажут, ты б увидел растянувшуюся сероотпечатанную фигуру молодого хулигана, убиенного легавыми, лежавшую, распростерши руки, в луже крови перед Национальным союзом моряков или поблизости на 17-й улице Нью-Йорк-Сити, Манхэтты, и транслируется по телевидению с одного побережья на другое всей нации как первая его серия, но вдруг всех по всей Америке поражает осознанием, что Второе Пришествие Свершилось, и все подымаются и выступают; повсюду образ прекрасного и мертвого, мертвого хулигана, голой шпаны, разлатанного навзничь, а в черепе также утоплена бейсбольная бита, и женщина вопит, испанка орет поблизости от радости, спроси меня, зачем; он лежит, почтальон отпустил его, он просил почтальона дважды, он слишком далеко зашел со своим кунштюком пупсика, он был слишком уж прекрасен, он тоже выпал из самолета и приземлился на первую полосу с перевязанной головой и – вот только он на телевидении и мертвый; все в Америке понимают, что это Образ Его Вновь, и все они торопятся куда-то, вздымаются тучи пыли, словно бы Война была Возбужденьем Мира, буйством событий; война начинается, он восстает, кресты зависят, кровь дурачит по небу полу-абстрактным узором, положенным на музыку мамбо на синхронизованную кинопленку. Чувак, он умер

КОДИ. Ага, примерно в то время – но этот Херолд-Еврей восстал, решил, что он Господь Бог, и направился назад на родину, в страну Квакиутлей на Ванкуверском Острове и части (острова) в Британской Коламбии и вокруг Якимы или чего-то еще, но в самом деле – воскреснуть средь своего народа, ты ж понимаешь, и оказывается в последней апогейной сцене своей жизни – там некая хиповая публика была, кто врубалась в пейотль – в итоге вопит на потлачах, швыряя самые драгоценные пожитки своей матери в ревущие Достоевские костры гордости и героизма. Наконец бросается туда сам и зажаривается до хруста. Вокруг скул очень вкусный. Да, я знал его когда; он был, он, индеец от и до, великолепный – фактически ж на самом деле его отец был крутым омбре в Грантсе, Нью-Мексико, и окрестностях, ух, где кремневая звезда сидит на боку горной звезды, и человеку сухо и улетно, и обостренно холодно, у его старика были черные глаза, и он терпеть не мог континентальных водителей автобусов с бычьими шеями, одного такого застрелил под городком Абилином, Кэнзас, во внезапной ярости, извергнувшись с заднего сиденья автобуса и сунув дуло в шею водителю, открывши огонь. Автобус въехал в зерновой элеватор, и семнадцать голубей вылетело с сеновала; «Бабкины сказки миссиз О’Флаэрти», том Арнолда Беннетта, упал на кусок разбитого стекла и сухую птичью какашку, что случайно валялась у дороги, где прошлой весной ее оставил Дикий Гусь, клять его асейскую шкуру; но я и впрямь слишком заболтался. (ДЖЕК: Не, Па, вовсе не, ты вовсе да) Больше я ни о ком из тех дорожных персонажей ничего не слыхал – с тех пор я состарился. Они меня боле не заботят. Для начала как вообще они могли меня касаться, я не шучу про дорогу, когда по такой путешествую, мне надо куда-то двигаться, я еду – канеш, я могу и дурака валять, и валял его, на дорогах, на дороге, но, обычно то было большое – ну, знаешь, расстояние, время, пробег в милях, бля, блю, плюх; никакой конкретной сути значения, иными словами

ДЖЕК. Словами поистинней

КОДИ. Точно так же глупо, как то, что дождь на самом деле молоко, вишь?

Дулуоз сидел у Коди в своем воскресном кресле, только что предприняв дневную прогулку по холодной погоде, как он делал, бывало, по ледянистым красно-хлещущим январским воскресеньям Востока, и выглядывал в окошко детской. Белые дома Фриско, серокартонный расклад для нисходящих ступеней, стирка на веревке (тут в переулке ты б решил, что мир пустота, а не круглая тучная земля, пустота в уме и в городе), старуха с аккуратным и трепаным тяговым подбородком и розовыми матерещеками выглядывает из своего серобелого дома и втаскивает стирку, один или два предмета, потому что воскресным днем ей что-то может понадобиться, нет, она втягивает понемногу все больше и больше… осталось лишь (я сплетнесерый шпион) полотенце, два слюнявчика, да комбинашка, откуда же мне знать, что б она сказала (покуда она смотрит вверх услышать самолет) (во всем этом унынье жизни столь далеко от ее детства) знай она, что я сидел, мысленно подмечая ее стирку, один предмет за другим, она б решила: «Этот молодой человек безумен, что-то не так с его умственными способностями, он слишком поздно уж с собою играется», а я прячусь в чулане с закрытыми глазами, ахая, либо то время, когда в доме на Сара-авеню ко мне подкралась Ма и в полдень это было, осмелившись поглядеть, что это я делаю такое, от чего (как она думала) у меня носовые платки влажные, а я-то всего лишь собственноручно стирал свои носовые платки – моя мать со мной была по-настоящему сурова в этом отношении, не допускала она никакого секса в доме. Говорят, от этого мужчина с катушек слетает. Наверное, я тогда уже слетел. Говорят, знаешь солнце, луну и звезды.

Ну, подумал Дулуоз, эта дама совсем как Ма. Вот бы мне убедить Ма приехать жить во Фриско. Ага, вот что мне и надо сделать – В белых деревянных ступеньках (там лишь Коди внизу смеется посредственным дополнительным программам Эймоса-с-Энди четырехчасового воскресного дня во Фриско – а я-то думал вместо этого стать Дулуозом-газетчиком в «Сан-Франсиско Кроникл» (как в «Солнце») Дулуозом-тормозным кондуктором).

Он пялился в окно и наблюдал за трепетом пеленки в отражении в окне застекленной веранды, в рябистом отраженье к тому ж, как туман Элиота просто-напросто берет и вскальзывает ему в ум как некие наблюдаемые явленья. Две зеленые жестяные банки оливкового масла на чистых белых ступенях того итальянского семейства. (О фасоль дома! думал Дулуоз в тот миг.) Дулуоз сидел и покачивался в кресле. Я сегодня вечером напишу Э. Э. Куинну это письмо, решил он.

Коди есть брат, которого я потерял.

В тусклом… О под ветром, и под ветром скорбя, потерянный брат отбывает, О! не! – вот вылазки в предел, или хандры в большекупольных часах, вали разбивайся у долины. День! любой день!

Но немного времени прошло, покуда не увидел я ее опять, и потом в тот раз она сказала мне: «Чарли-мальчонка, с тобой точняк что-то не так, не знаю, поскоку я могу точно сказать, чтойто, но вот ты, ты, мальчик мой, ты, сладкоеха, надуваха, можешь кукситься у луны, и делать котлетки из ранеток миледи, пролениться весь июль на той же самой каменной стене или колоть косточки в своих пуппурных пухах, годных лишь для подгуливающих подстреленных и всех таинств молений твоих – завлечь, заклясть – теперь ступай.

Да, Коди брат, которого я потерял – он очень запросто мог бы стать мне братом заместо того, что был у меня на самом деле, который умер – умер ли он мертвой смертью? – или живой смертью —? – Коди, когда он дозволяет смятым складкам своей старой черной тормозистой шляпы, какую, конечно, больше уже не носит, как-то вечером ему случилось найти новехонькую коричневую джентльменскую фетровую шляпу на чердаке и надеть ее ехать стрелочничать в Окленд (я отправился с ним, смотрел, как он бегает и гоняет этот пнутый товарный вагон, или вот-вот и будет пнутым товарный вагон, и скользит шкворнем проворным шагом в работе своей, перещелк, и вагон отстегнут, либо полувагон свободен, или платформа, или цистерна, или холодильник, дождливою ночью любой старый рефрижератор сгодится, отправляет вагон покачиваться самостоятельно, покуда Дизельный паровозный машинист облегчает помаленьку в своих могучих тормозах, что в силах затормозить стовагонный состав, сцепка за сцепкой и неутомимо по сему поводу выразителен; Коди, в новой коричневой шляпе, смотрясь весьма ухарски и ирландски, и вообще больше не геройски-стародорожно, как молодой Бык Маллиген О’Гогарти, но в самом деле ухарски, набекренно, пижонски, но в темноте деловито и озадаченно. У оклендских сортировок путей без счета, и то была одна вспомогательная среди-всех-прочих, на которой Коди наскакивал на свои шкворни, в новой шляпе своей. Прыть, какая некогда придавала ему способность перегонять изумительных атлетов в мрачных спортах юности его, что столь трагично рас-тратилась в тех исправительных школах и на железнодорожных сортировках воскресных деньков. Но отказал ли бы кто-нибудь человеку в отце его? Коди тот брат, которого я потерял… В той новой шляпе он не мрачный оклахомский преследователь из поисковой партии, какой есть в черной обвислой шляпе… с ее дождесклонами и темной, обветренной, квадратной тульей Скалистых гор и Лэример-стрит; и не просто зубы у него, их видно, и небритая прогнатическая челюсть, из-за них он похож на маршала, который только что убил маршала, Коди в зрелости его обрел наконец-то долю успеха в том, что теперь он неотличим от правонарушителя и Помощника О. П. одновременно и в придачу. Вишь ты, вот, этот паскудник, он меня сильно злит; он заставляет меня думать, что он только и есть, что пустоголовый, бессмысленный буржуазный ирландский пролетарий, несостоявшийся Пруст, шиномонтажник – просто ничто, который не желает слушать, что говорит кто угодно: «Ничего личного, я просто никак не могу придумать или даже принять понятья для того, что можно было б назвать мыслью, если угодно, и озаботиться – пфа!»

И вот, значит, в черной шляпе он мекает и корчит рты, и подражает одному за другим; в другую субботу, вот так вот просто, в машине, с девчонками, отправившись за покупками, он сказал: «Ссушый щас, нам надо мало-каа, и пей-ва, и смит-таны —» Коди тот брат, которого я потерял; он брат, что был у меня, к тому ж, вылитый Майк Фортье, старый улюлюкающий Майк с сапожищами и кепкой с козырьком, по ночам тычущий фонариком в леса в поисках своего медвежьего капкана за свалкой, Коди это Майк, весь вывернутый наизнанку и гнутый, и драный, и неприостановленный, невротический, неугомонный, слишком разумный, конченый, никакой, жеребец падший, чувак, в натуре кранты; (я вам когда-нить рассказывал про выступающее лицо Коди, оно как будто вогнутое, но сила его костлявого носа и едва ль не дурацкое всеспутанное наружугорбое дикое лицо посредственного неразберишника ты видишь лучинки и юрклы, а иногда оно наводит тебя на мысли о боковине большой лицестены мира, так сказать) «Чего, Дже-э-эк, (подражая Хаббарду) я те когда-нить рассказывал про тот р-а-з, когда мы с Ма целили покупать ту бумажную фабрику в Филлвилле, я сказал своему последнему стряпчему сосреднему япчему руп-р-р-уп – вуп, хуп, хап, ап, вап, а, ак, ак, а, ааа, ахе, кхем, хем – ырп – окх!»

Окх одна из характерных штук, что происходят у него в горле, включая ужасный кашель, которым он выкашливает все наши деньги, или мои по крайней мере, или они его?

Брат, которого я потерял – что вечно смеялся субботними вечерами, и я его с тех пор не видел – Коди был там, субботним вечером у ванны на веранде, смешил сестер, а маленькая родня от него плакала – та, что выросла и стала антропологами и тенористами современного джаза. Ужасная сотрясающаяся вешалка грр-ов исходит иногда изо рта Коди, когда он так вот дурачится, отчего Эвелин говорит: «Ох не делай такого со своим голосом!» а в последнее время: «Коди, ты разве не слышишь, как это звучит?» Чтоб над этим надсмеяться, Коди достигает своим ртом все новых и еще более кошмарных шумов. Детишки хихикают. Габи всегда хихикает, похоже, глаза у нее сияют, сияют; Джимми сказал, у нее отцовские глаза: «Должно быть, она в улете»; Габи смеется, когда Коди ведет себя в точности, как тот брат, которого я потерял; но, как и тому, ему надо, чтоб женщина устраивала светопреставленье, от великих материнских женщин близости присутствий; по каковой причине я люблю Габи за то, что она любит Коди, когда и я сам. Он относится к Габи грубо, потому что ему жаль Эмили, которая в 1949-м вечно была в слезах, когда он сбегал, и еще больше у ее матери; он, бывало, хватал Габи, когда она говорит, будто хочет пойти и стащить с себя штанишки, и ладонями волочет ее одним махом на сиденье горшочка, чуть не швыряет ее через всю комнату на него, а она смеется; так я узнаю, что Коди на самом деле ей больно не делает, а играет в великую игру с приключениями, на которую больше никто не осмеливается, а теперь субботний денек, то принесенное время… те улицы снаружи, та ночь настает, Денни Дуболом будет сидеть в ванне при лунном свете явней преисподней и кота на заборе, в Бронксской Тюряге в Нью-Йорке убийцы будут сидеть в железных камерах, отгороженных от железных коридоров, и с широкоглазым интересом слушать Мыло Лаву и «Грозу преступного мира», оставив карты свои на столе на полчасика, с тем же интересом и позднее скептической критикой передачи с практических точек зрения, что детишки маленькие по всей стране в этот миг субботнего вечера в креслах-качалках волнующей гостиной – фактически Счастливы, отец, Франко-Канадский Счастливый Бернье, работающий вышибалой в Клубе «Лорье», а когда-то управлял американскими горками в Лейквью, то есть, помогал их строить, или красить их, он нынче в кресле раскачивается весьма яростно, покуда доносятся выстрелы и ревы (в Бронксской Тюрьме они напрягаются) и резко кричит, когда бедная чокнутая мать Лаё (так названная соседской бандой молодежи) возится с бедным котелком на кухне: «Бох Ты Мой Хоссподи да хватит же уже там к черту блядь грохотать», и она отвечает диким визгливым хохотом, который я, бывало, слышал за шесть кварталов и из-за реки, если у меня кошаки в ушах были, хохот также отзывался в детях, которые перенимают, но непосредственно вслед за этим, все глаза мира теперь устремлены на последнюю главу «Грозы преступного мира», на последнюю сцену, мораль, Лаё в дверях, Счастливчик перестал раскачиваться, в Бронксской Тюрьме медленно улыбаются (а снаружи красное солнце тонет кроваво-красным в мир и Соединенные Штаты Америки от португальских франко-канадских жилых многоквартирников Кейп-Кода до окраин вереска в Сан-Луис-Обиспо).

Коди тоже слушает «Грозу преступного мира»: в темноте сидит он или хочет сидеть, но Эвелин терпеть не может «Грозу преступного мира», ей больше нравится «Облава», загвоздка для нее в мебели, никак им не послушать радио в темной кухне во время кормежки, а гостиная у них, как гостиные у польских горняков в Пеннcи, франко-канадских фабричных в Массачусеттсе и ирландских цирюльников на Западе, не используется…. – качая своих детей на всех трех коленях, говоря: «Тшш», «Слушай», «Ну же» и все глаза, большие и малые, тусклые и сияющие, устремлены на кроваво-красную шкалу радиоприемника. Где-то кукарекал петух. То был петух Шекспира, что пел Эвелин под Новый год. Коди женился на женщине из хорошего общества, которой хочется, чтобы он, когда слушает «Грозу преступного мира», сидел ровно на свету.

Коди брат, которого я потерял – Он Третейский Судья всего, что я Думаю. Я последую, я когда-нибудь говорил, что не стану следовать? Или просил ли я вообще следовать? – Мы сидим и рассуждаем о высоких ценах, болтаем практично о всамделишных счетах из бакалеи, (с которыми я не имею ничего общего), грызем ногти; «Чертова жалость-то, – говорит Коди, – угу, вот что это такое (кашель)». Он смотрит себе на запястье, нет ли там признаков крапивни, или разглядеть линию волосков, или подумать. «Хем», – говорит он; во грезе своей он отворачивается, аки Цезарь. Я начинаю подозревать, что он знает, что я за ним наблюдаю. Глаза его медленно обращаются к моим; это нелепо; но он не смеется, он пялится прямо на меня, весь краснеет, выглядит так, будто задерживает дыхание, о да, так и есть, он лишь задерживает дыхание и хочет убедиться, заметил ли я, насколько долго и хорошо он это сделал; также неизбежно он должен сказать: «О в натуре отличная срань».

Ну, весь мир состоит из людей.

Давайте развернем камеру на Коди и поймаем его при его спешке вверх по пандусу, как Джоан Драншенкс в тумане, но Божже он же перегонит камеру! – он бы саму молнию изумил своими свертобьями, очетрепетами, выпендрежами, трубочными джигами и «сияющими глазами»; из него б даже сын негодяя не вышел, до того нечестен он на вид… пфах! Он герой, чемпион, он написал «Лору», он женился на Фрэнке Синатре; Дейвиду Роузу он подарил его самый первый поцелуй, иль то был Тур Хейердал! Аксель Стордаль. «Кон-Тики»! Один человек покончил с собой потому, что не сумел написать такую песню. Это меня изумляет в Америке. «Братишка, видел ты свет звезд на рельсах?» О изысканно они ныряют, изысканно они ныряют, за греков, под железнодорожные перроны (с которых рваное письмо в корзинке должно было вроде как нырнуть и вслед за тем уплыть, либо, то есть, ухлестать).

О брат Коди Помрей Ночи! Почему не говоришь ты со мною! Кто породил твой Страх в Туманной Тьме? В туманной тьме, гоготуманной темноте – Коди стоит, тормозной кондуктор, на передней платформе Дизельного маневрового паровоза, катится двадцать пять миль в час вдоль по сортировкам, вниз по пятидесятой ведущей, к стрелкам на десять путей; Коди стоит, непреклонный, непредсказанный, безвыразительный, едва ль не тупо смотрится и до смешного серьезен, Коди Помрей, показывает мне, как он умрет, и до чего хорошо делает, а также не показывает ничего никому, лишь просто будучи там, мертвым в пустоте, (Коди Помрей один на сортировках). «Он зарабатывает на жизнь и мычит в темноте», как говорит франко-канадец, «вместо товарной тележки», где отец его потерялся и он стал один, когда Фрэнк Синатра пел свою первую душещипательную «Эта любовь моя», а Коди было четырнадцать, и он ее услышал из дверей свингующих баров, как припев собственной тревоги и мучительной любвеутраты своего кота, которого только что убило, маленького черепно-сокрушенного потерянного братика котика minoux[57] этих мучимых вечностей, этих чертовых хвороб – зачем Коди настаивает на рельсах? «Это все на рельсах», сказал он мне поначалу; и вот поэтому он упал на один последним Паденьем, через десять лет после тех первых бильярдных дней, и его почти переехало чугунными колесами затяжки в холмах. Это потому, что из шести получается шесть, а Младший – сын Старшего, как и его солнце, и он повторяет привычки того, кто постарше, в извращеньи его лучшей поры, и фокальной истории. Сходным же образом, следовательно, пьет сладкое вино, чтоб облегчить свое дымящее горло лишь, не потому что он алкаш; кого стерпят алкаши? кого – Но поскольку психология обоюдоострый меч, и мелкая родня стала БАЛДЕЖОМ, довольно.

Имея дело с Коди, я чувствовал, что у вселенной прочный лик, крепкая челюсть (трезвостопая она, не троллепалая).

ДЖЕК (думая). Ничто не пахнет сильнее ссак, чем ссаки – я весь день сижу над их аммиачными ужасами. – Цветная публика забыла своего Головокружительного Гиллеспи ради Чарли Паркера; белая публика вспомнила Бенни Гудмена и забыла Арти Шо

КОДИ (прерывая мысль). Затхлоротая дама, пизда та, думает, что она такова, как стоит палконого на углу, как старая карга, и пропускает транспорт, едущий мимо ее Ханнегана, кто – афф, ну; – ну, он, беда с Джеком в том, что он – черт – он не заканчивает то, что начал, поэтому я не могу весь день там стоять, мьяк, типа как сегодня вечером перед Булочной, а он со мной разговаривает, крупный писатель на тротуаре, и Ухх что может – парень – я грю, ему самому – я не могу – Ох, ага (нямает и зевает); но Джек это – ну, он, в тот раз в Шикаго, но, он, – ах, ну; Джек смотрит на меня в той старой шляпе, что на нем, думает, у меня отличный звездный свет в глазах – А я ж ничё, кроме простого честного шмаровоза, я ж не, пфах, чего, ап – У меня никакой косячной трубки нету; никакой я не Денни Дуболом да и никакая не кубинская гора и не торговец пузырявой жвачкой, я Коди Помрей. И нечего мне делить со всем вот этим вот (кхем); я не пердяю со всей этой сранью; я не заточен под то, чтоб на мне играли, как на пикколо; никакого грузача для этого ебача у меня нету, для этого паршивого ебаного шурина, как в кино и комиксах, что никогда за квартиру не платит или за еду, и вечно в доме ноет; вот что он такое, ебаный шурин; чего, вот же гнида; да у меня моих слов больше, чем у Сида Сизара, у меня больше – блять, я чё должен сделать, чтоб выпутаться из этой дилемены, дилеминемины, диммемы, ейр – вот гнида; этот – (вздыхает); ух-х – (все это время Коди разыгрывал ровно то, что вы только что прочли – как будто я мог бы начать книгу во втором лице, а не в первом или в третьем – так, чтоб смутить дам внутри своих мыслей, как лакей старый дикий Том Калабрезе, балансирующий чайными чашками у себя на колене с теннисным мячиком в ухе, чувак, я в смысле, теннисный мячик в его, первоначальный теннисный мячик, у него в подоле, лежит на книжке, и острит весь день с дамами и бабушками той стороны; Коди думает, как сердитый ирландец, ноющий в американских барах, совсем как француз Селин, ноющий и жестикулирующий во французских барах, но только вот великих слов у него так гораздо больше — Яааак! кричит сын его Тимми Помрей, узурпируя и извергаясь, сербая, булькая через край живучестью тех краев. Вот Коди возвращается к «серьезным и разоблачающим» мыслям)

КОДИ. Я себя выбалдею с такой скоростью – слишком тяжко работать на этой парковочной стоянке; но мне же надо что-то делать между сезонными заходами на тормозного кондуктора; все в стране это знают; никаких денег больше нет. Эта пизда все это время ради меня не осмеливалась ни на минуту приподнять свою хорошенькую ножку, чтоб я увидел, когда выбралась с низкого сиденья того «кадиллака» Пийсят-второго с рулевой баранкой одним пальчиком и Рыбьехвостыми Мальками взад и вперед – Оп, клиент, да, сэр? Чего, да, сэр. Нет, он в другую сторону едет, эт не клиент, это зануда. Темный день, когда просить больше не о чем; солнце; через час дождь. Он не клиент был, Джек бы сказал, он был Дьявола или Дэниэла Уэбстера, Словарь Джека хохотал бы, кабы слыхал, как я так проказничаю – Я благодумаю так – в опщ – Аахтыж! Я зеваю на пустоту – Дорогу Царю, Царица пала замертво, он пришел посмотреть Полониополоса, греческого трагика, который был в той урне говна, что они жрали в Монтене, дабы доказать что-то насчет Классиков, и это было доказано хорошо. Ну, мне надо будет почитать Монтеня на Монблане, наверно, все шутки в сторону, я не читал, не стану читать, времени нет – ну, чё, читанное читано, пусть читаный сам себя читает – черт, да никакой тут разницы – что вообще происходит? где это я? О, стоянка, этот бетон был растяжкой и холодом у меня в спине, мир этот предоставил ветер для дыханья моего, покуда греб я свои мысли. Это было бы мило (с величавым élan[58] озираючи день). Ах, миссиз Мёрфи вона в том многоквартирнейшем окне взмахивает вверх половичком, и зовет миссиз Тарантино, и они обмениваются банками спагетти через розистую пустоту целый день, что весь высвещен солнышком и (эть мушки там трепыхаются) и зыбящиеся моря стирки, чтобы ангельские крылья получились для общей сливочной белой и золотой атмосферы домохозяйкинских денечков с темным чужаком, сидящим у колодца и глядящим на все вот это вот, будто Бетховен слушает лязг прачек в маленьком европейском растяженье, или еще лучше и лучше некуда, единственный и неповторимый Омар Хайям, расслабляется в тенечке, видя и зная все окрест и больше всего наслаждаясь марихуаноподобною грезой ихнего, домохозяйкинского, покоя; лучше, чем Хайям, старый слепой пророк и нищий африканского, Бельгийского Африканского Конго, городишки, который сидит с палкой и целый день пичкает их замечаньями, что взбухают из его нескончаемых медитаций у бамбука и в пределе, Великий Негритос Мира, Авраам, Адам, Езу, трещит своими четками с причиной своего собственного и оставлен в одиночестве; мы вдвоем комбибируем, перемешиваем теперь два разума; вот и Хайям.

И говоря с белым светом, Мир настал; они пришли со златыми веслами и спустили на нас потопы божьи, мы все готовы полететь по ветру с матросскими вещмешками или денежными мешками, это хохма – знахарь умолкает, дамы ждут, знахарь начинает вновь – Говоря: Тот, кто Ранифицирован в Шкуре Баньши, Да Не Сможет Хвастать Тогой и Каркать в этой Моредроге. Полые флейты провозглашают Царя, тот выходит оспорить последнейшее предсказанье пророка, он взмахивает большим о-перенным копьем; Старый Знахарь Римус Хайям Дулуоз, он просто сидит и выпускает еще один залп по правительству. «Война есть здоровье Государства». «Война Устарела». «Война Экзистенциальна». «Война это Никуда». Ну, дуй, детка, дуй! дуй, мир, дуй! вали! Йяаах – би-льять! – Ш’каго, эт ваще не город – эт яблыко, чувак, эт яблыко, эт последки яблока, это кранты. А меж тем Майлз Дейвис, как солнце; или же солнце, как Майлз Дейвис, дует себе своим грубым рожком; самый симпотный трубный тон после Хэкетта и Макпартленда, и в то же самое время, чтобы подкрепить плотью кой-какой его тонкий голый звук, кое-какие дикие абстрактные новые идеи развивались вокруг растущей темы, что начиналась, как дерево, и становилась костяком из железа, на который можно нанизывать неимоверные фразы, и развешивать их, и долгими паузами балдеть, пинать дальше, хлестать, касаться скрытыми и явленными значеньями; чтоб войти, стало быть, как сладкому тенору и дунуть суперпрекраснейше, жатва тут что надо. Я люблю Майлза Дейвиса потому, присылайте почтовую открытку за пенни. «Балдеж людям», – говорил, бывало Крошка Загг, серьезный, что твой холм, «давай просто вали и расстраивай людей», холмовое хамье, чертовски жалко, а он еще и идет ночью вдоль по улице, а тут эта очередь аптечных стояльцев, 2 ночи Манхэтнат, и Загг говорит: «Смари, как мы (он и Хинденбёрг, последний из мальчишек Долтонов, а Долтоны это псевдоимя) расстроим этих кошаков вдоль оконного стекла вот этого тут „Уэлана“. Они и не поймут, откуда им прилетело». И Крошка Загг с Бобом Хинденбёргом идут такие и рассекают прям туда «поперед всех того парня», как сказал бы франко-кэнак, и там такой этот габардиновый берет и габардиновое пальто на них обоих, а Крошка Загг, он в натуре маленький, а большой Боб выглядит крутым, а Загг хитрым, и вот идут они такие дальше, но, все это время врубаясь в парней на углу посмотреть, как воздействует одежда, что на них; и никто не знает, что и думать, это в натуре балдеж. «Еще б, я знал ее в Орегоне», – грит тот парень возле бензоколонки; в усиках и с коммивояжерскими мешками, и подкуривает «Кэмел» и ждет свой «де-сото» со складным верхом, и беспокоиться не о чем, кроме каких-нибудь сплетен о ком-то, с кем он был знаком в Орегоне – он сказал женщина? Должно быть, имел в виду пизда. По меньшей мере я имею. Введу. Пизду. Или. Я. Значу. Пах – бах – фах – фоу – фум, ячую пса английской крови! – вокруг паровозов, мы направляемся к арапахо на Слет Корней урней в старом Д-граде, Денвере, колоу, блять

Прерванная мысль, Коди Всегда работал на стоянке, черт. Вечно работая, работал отсюда до Химексики, Алабамы и Маккука, Небраска. Ёу! – вон… она… пошла… вот! Пизда всем пёздам, ноги в милю шириной, я в смысле длинные; ах ну что ж, автобус прыглатил ее целиком, ком, комом вся ее дыра прочь с глазниц моих, пока я прислоняюсь в этом гастрическом дверном проеме, весь такой бедственный и разрывающийся помереть ради любви к Миледи. Иисусе, как же я это все ненавижу – ну, вообще, это хорошее лицо, но мне не нравится ощущенье, какое получаешь от вида его горла, что он (хитрый, вот; нет времени на ссылку или молчок, молчанье или изгнанье) – человек повешенный, стоит, большая отметина виса у него в шее, большие Фаустовы кости, но жирный и урод, и вскрыл белую плоть беловоротничковых рабочих Америки, когда они на самом деле портятся и выглядит ужасно, и вот он ждет своей машины и грит свойму начальству, что я говна кусок, или слишком старый, или молодой слишком, или что угодно, а я собирался сказать, что рожу его терпеть не могу.

Ах что за терки из-за человека поутру – вон он стоит, прими его. Он столп моему столбу. Я не стану жалеть ему ни цента дани. Я всегда и впрямь говорил, что доллар взаймы это дуб собственный; а четверть фискального налога равна пятой части финансового займа, разделенного на два и треть взаимными соблаготворительными вспомогательными китайскими политиками Мемориальной Промышленностью Страховок Крафта с центральными главными дочерними конторами посреди парковочного района.

Черт. Сколько, значит, времени прошло? Лишь несколько секунд, и по часам, и работа моя тащится и тянется, и катится устало, устало, я не хочу работать, я хочу балдеть – это балдеж. О были некогда святые на подоконниках и голуби в идеалистической заре Денвера, когда Ирвин в Махатмовых одеяньях кручины прятался в сыром погребе на Грант-стрит и вколачивал гвозди себе в руки на столе; склонял главу свою, пошел ниц, умер – чтоб жить снова и выступать вперед в пятнадцать раз сильней, как Иов, поэтому сегодня он крупный респектабельный молодой поэт в Нью-Йорке, никто не знает про него, вот только имя у него еврейское и означает Колено Горного Сына Златого Перста, он сказал: «Я глянул в зеркало / проверить свои худшие страхи. / Лицо мое темно, но лепо. / Оно не любило уж много лет./» Кроме того, он написал: «Я вернулся домой из кино / и ничего у меня на уме, Трюхая вверх по 8-й авеню / к пятнадцатой, почти ослепши, / Дожидаясь пассажирского судна» (и это мне напоминает в точности про тот сон о большом пассажирском судне, что выстроилось вдоль пляжа подле многоквартирного курорта, на котором битое стекло в песке за веревками для сушки стирки, и о девушке, что мне сказала: «Но я могу порезать себе ноги в этом песке, эй», и кто-то впрямь бы мог, Пах! прибрежные пираты в больших старых тяжелых крейсерах открывались на наши рубежи обороны и давали нам хапнуть прилива в жопу и рожу, мы все рушились на песок во дни получше, с парасольками от солнца и несколькими попугайчиками и жены десантных попрыгайчиков короновали нас плющовой листвой лавровой победы, сплошь ядовитой и южной, так что ж я, к черту, говорил – нет, с другой стороны, то был пляж, я поймал себя на том, что бегу тогда, как раз когда Джек поймал меня на бегу по машине, но песок был, и есть, вполне… трагичен, или как там еще, и значит: но тот сон был странен, дорогой Чэд) «/ судна плыть в моря. Я жил на чердаке меблирашек / возле ПортоУправления / Громадный городской склад / Медленно бурел / Через дорогу от него старый бурокирпичный / его пожарные лестницы свисали / На улицу, которой следовало быть Россией / вне Златых Врат / или Опять в Средневековье, / не в Соединенных Штатах/.»

И это / сэр / есть поэзия /

ничего, кроме / ничего другого /

ничего / сэр / кроме / сэр / ничего /

кроме / сэр / вообще, сэр.

«На улице, которой следовало быть Россией», выражает в точности томленье бывшего идеалистического юного еврейского мальчика, выглядывающего в окно в Манхэттене его разочарований; кроме того, это утверждение, близкое к помешательству и настолько близкое, что вызывает гипостобию, либо, раскачиваясь на трапеции над смертью, на улице, которой следовало быть Россией, вне Златых Врат (золотые шишаки на Кремле, свитки; Золотые Ворота Русского холма Фриско;) или опять в Средневековье, не в Соединенных Штатах… что это за «в Соединенных Штатах», если не выражение ловкого мелкого ума, стиснутого страхом безумия; тут ты приходишь, нет, но теперь послушать, но ты же да, чтоб «Две книги поверх покрывала, Джек Вудфорд и Поль де Кок. Я сел за стол читать святую книгу, / о сверх-городе / на каковой не могу взирать» и у тебя высказыванья могучего поэта, «Я сел за стол читать святую книгу, / о сверх-городе / на каковой не могу взирать», «О сверх-городе», «На каковой не могу взирать». «На каковой». Использование понятий Сверхчеловека смешано с глиняными существительными вроде стола, книги и т. д., и венец всему, могучее «каковой» поэтической точности, а также указатель направления к значению, и величавое его роскошество. «Затем услышал я великих музыкантов / игравших в Зале Красного Дерева». продолжает он, позже, в другом месте, эта жемчужина у меня во владении, у нас новая преемственность Доде и Барочностей всяких видов – сортов – особенностей – размеров – бюста – габаритов – серое время, веселое, разухабистое время – время маленьких гостиниц, время, время этого всего – время, или, время, проходи – Вошел Коди, сел на печку: «Ох, но я устал, эта странная старая ночь; Ох, но это усталая ночь, я весь день вкалывал с шинами грузовиков, а всю минувшую ночь стрелки переводил») – и стоит в дверном проеме, думая эту старую сломанную мысль, и вот в чем она была: «Та палконогая старая мымра, что стоит на углу, и ее Ханнеган мимо прошли, его так зовут, мы паркуем этот „крайслер“ сюда, он единственный парень, кто на чай дает, он да этот тексасский миллинефтяной чувак; ее Ханнеган, она его называет, старая пизда, ее историю выкладывает, но ничего, нормально так мне она нравится, хотелось бы мне ее как-нибудь испробовать. Давно ли она ушла с той ступеньки?»

Я видел, как красное солнце падает на одежду Коди на полу чердака; его рабочие перчатки, дангери, твиловые штаны, рубашки, носки, рожки для обуви, картонки, белые рубашки кучей, поверх древних кожаных ремней, древние железнодорожные бумаги о сверхурочных, ныне потоптанные пылью ботинок, дикие фосфоресцирующие внутренние подкладки курток или шарфов, свисток, э, официальная таблица расчетов железнодорожной оплаты и рабочая книжка, выложенные у робы «Крауна», являющие грустного красночернильного железнодорожника (на этом чердаке красного солнца), который стоит в своей архитектурной, даже клепаной робе «Краун», показывая с гордой робкою улыбкой, затерявшейся в красных чернилах и отсутствиях красных чернил на овале, зарезервированном под его лицо, на рекламное объявление роб «Краун», коим испытательная компания, прогнав их («Испытательная компания США») сквозь аварийный тур с переделанными гоночными автомобилями (или чем-то), и вот у вас уже сертификат лабораторных испытаний: «Мы регулярно тестируем усаживающиеся робы „Краун“ и сертифицируем то, что они высокого качества, крепкие —» подписано, с подписью: «новая пара БЕСПЛАТНО, если они сядут» и я думаю: «Мечтал ли Коди и об этом на печальном красном чердаке дома своей зрелости, этого дома, в котором он вдруг растит для мира троих детей». Внутри видна тысяча и одна цифра, под номерами паровозов, поездов, оставшихся времен, количеств, сверхурочных, пробегов, вся бесполезная фантасмагория на странице, где он держит – но оно там, он и впрямь заполняет все эти колонки, поэтому voilà[59]: «Дата, 23 сент., (из СХ[60] в Трейси, поезд № Икс-2781, на дежурстве 1:30 дня, прекращение работы 5:30, кол-во миль, сотня, заработано $13.40, сверхурочных нет; кондуктор, Уэббингтон из Новой Зеландии» – все заполнено, его бедными тупыми каракулями, которыми, однако, он написал еще и нижеследующие слова:

«Торт на торте, громоздятся потные года, совсем как затрапезный стол Ю П с бумагами, лежащими на основаньях прошлой недели» – или – «Со значительным сожаленьем (вот так будет вернее) старик мой в это время не сумел различить значенья некоторых слов, становящихся ныне популярными в употреблении на театральных козырьках, и потому мы шли под сенью нашего невежества. Ребяческая любезность, что некогда отмечала самую его подкупающую черту, в таких вот вопросах веселого козырька, что зажигался, бывало, „роскошно“, ныне сменилась столь-же-подкупающим любопытством, и таким же ребяческим, когда я спросил у него, что означает „забой“.

„Ну, – ответил он, – это означает, что ты убиваешь кого-то копьем“.

„Иль чё-то“, добавил он минуту спустя, покуда мы ковырялись в зубах на крыле „форда“, припаркованного у Кафе Косаря. „Иль чё-то, Коди-старичок, иль чё-то“». – это был пример, как Коди писал бы, если б писал о таких вещах. Его бедная одежа кучей громоздилась на печальном чердаке радостных шкворчащих хамбургерами ужинных сумерек лета Фриско и физического труда; добрый Коди; человек работающий добр, это максима среди стариков, причем такая, какую не сможешь отрицать – и книжка, книжка, на ней стоит дата 1935 года, что она делает, как та старая зеленая трахома, зависшая на сем чердаке, этот городишко так далек от своего сумас – «Но днем, особенно под конец, часов около четырех, как красное солнце освещает эти пыльные предметы Кодиной жизни, как немо и однако ж красноречиво лежат они, без присмотра, оставленные там и брошенные, натюрмортные геометрические образы Кодиной бедной попытки остаться живым и сильным под небесами катастрофы».

Однажды Коди неистовствовал в парке вот так, поразительно было – розистые послесветы тихоокеанского солнцепада, обширные тиши, мексиканские дождетучи, мешающиеся с худой ныряющей птичкой и кличем юккельной птицы в мокром кусте – содроганья и биенья в кусте – и примешано к розобурым тучкам, надутым грядою тумана вдали – птица первого весеннего вечера и первого шлепхлопного стойкого перезимовавшего трагижучка – сумерки парка, скамейки, грустная прогулка, сбирающаяся тьма, полая оболочка Коди призраком шляется по этому мраку и мексиканским монументам и фонтанам, как те, что мы видели в Парке Чапультепека внизу дороги – Коди умер.

Страдальцы-когтедеревья творят свою уродливую трепотню в геометрическом центре послесвета, угнетенная сосна, кап-кап отдаленного бухтейного баркаса, ползущего средь огромных гор Залива Сан-Пабло; мокрая трава, зеленое безумье мира, грязь детей, что играли, живая ограда (прозрачная и полная уличных фонарей); прикованные цепями мусорные баки социалистического парка; пучки елки – ужасная грусть смерти Коди. Солнечным днем он однажды куролесил тут с таинством и изяществом шекспировского садового героя – это та часть леса, которую он делал таинственной – вот тут, при смерти света я его и обнаружил, он теперь призрак, что расхаживает по тюльпану и краешкам изгородей, угрюмый, скрытный, постаревший – никаких больше: «Так, Джек, как только миновали мы вон ту изгородь и пощупали тюльпан, я шел дальше с допущеньем в собственных мыслях, тех касавшихся твоих высказываний о блаженстве, а не – не стану завешивать тебя на подробности – поскольку мы и поскольку я видел, пока ты глядел на собирающиеся вон там на волшебной стороне парка штормотучи, мое младенческое я восстало, я играл в этом парке со всеми оттягами, что когда-либо отыскивал у себя в уме, и всем, что у меня есть для того, чтоб сделать себя живым организмом, капустящим, и тикающим, и раскачивающимся, как ненормальный, ко тьме нашей общей смерти в этой скелетной земле и миллиардно-частичной серномотыльковой пустоте, и пустом огромном кошмаре и славе, не ужасно ль это, пускать громадные оркестры во все стороны, как полет ласточки-пророчицы, что возвращается с фуникулером с другой стороны горы.

Adieu[61], милый Джек, воздух жизни все время насыщен розами».

Но только вчера Коди сказал мне, и никто не говорил такого уже больше года: «Я люблю тебя, чувак, ты должен в это врубиться; ух, как же тебе это знать надо». И я внезапно понял, что женщины, те плотские воплощенья парфюма, тоже меня б любили, такое я и забыл уже во всей этой тьме прилежных душевных трудов в подпольях знанья с маленьким фонарем тормозного кондуктора, где света хватит-лишь-чтоб освещать глинные предприятья под Златым Копьем Бога. «Лады, Коди, – сказал я, – я тебя услышал, я точно теперь это знаю». То был день пейотля, день страшного суда; я спускался по лестнице, спокойный, как индеец, с тенор-дудкой своей вокруг шеи, то есть, зависящей от моего шейного ремешка; Для меня то был не только первый день тенор-саксофонистом, но и я понимал всю музыку, покуда либо валялся навзничь, либо стоял, обвисши, со сладким своим старым рогом, выучивая первые модифицированные дровяно-сарайные рудименты грубой дикой радости, коя есть американский джаз, песня, великая насвистывабельная песня, свистящая тебе в рог и держащая рог твой высоко, все это время осознавая ошибки, что можешь сделать, и в то же время сознавая унылость мгновений, какие потребляются на то, чтобы это сознавать и позволять песне, песне тебя обойти; затем вздевая рог, горизонтально, как Лестер и Ли Кониц, и дуя в него, высвистывая из него, из его железа, совершенную гармоническую ноту в сем мгновенье песенки, поп-мелодийки, песни, живой американской мелодической симфонии, что непрестанно звенит у меня в мозге и есть великий аккорд ключа, великие полые и отзвучивающие эхом аранжировки широкораскинутых октав, в коих, как на Столпе Галерей Джаза, Современного Джаза, конгломерата музыки мира, всего мира, песня швыряется и не только, но в своем совершенном душещипательном гармоническом намеке – совсем как любовь есть намек Бога. Я видал и раньше, как вся музыка спаивалась в великую Абстракцию, что грядет – Абстрактную войну (как теперь), Абстрактное искусство, Абстрактную современную симфоническую музыку на основе классики, Абстрактную рекламу, Абстрактный бейсбол (телевидение и другие новшества погодя), Абстрактную драму, и Абстрактный роман, и Абстрактные современно-джазовые мягкозвучные тенор-дудки дуют, сладко, отдаленно, шпороколесно, приподъемлюще, двигай-детка-ка-в-Нью-Йоркно в нахлыве всего. Я уже видал и печальное грустное лицо тенор-саксофониста, и в собственном своем лице, Стэна Геца, Брю Мора, Джерри Маллигена, Джимми Форда, сказочных альтов в красных рубашках вроде той, что мы с Коди видели в Шикаго, но до этого я доберусь через минуту; Чарли Паркера, Сынка Ститта, Лестера Янга, Джо Холлидея, и таинственного Джеймза Муди и его «Царское Наслажденье»; имена, как у великих английских поэтов, как имена Гуджа, Смарта, Каули и Вона, Сидни и Джорджа Херберта; не Спенсеров ли двоюродный свойственник Роберт Джонсон сочинял те неясные и неведомые фантастические гимны, кои вплетал в припевы странных обширных пятиактных драм, насыщенных забавными персонажами, абстрагированными из неистовств Блейка, что он писал в полночь на улицах и виселицах, когда его поймали и посадили в каталажку за посягательство на собственность Короны? Кто узнает судьбу Брю Мора, кого я видел как призрака на тротуаре: у него были громадные волосы и ходит он, стуча руками, нужно взглянуть еще раз, прежде чем испугаешься (кхем). Как выглядел Клайд Хермейстер, английский поэт второй базы, то, кто уголь таскал… но теперь времени терять больше нельзя. Я так нацелился на музыку, когда спускался по той лестнице, что не вспомнил, как Коди сказал, что любит меня, пока эт, до следующего дня или около того. Нет, Коди не умер; Коди средний человек, Коди тот парняга, кто работой кормится, и у него жена и дети, и волнуется из-за Налогов в марте, и внимательно вслушивается в катастрофические новости по радиоприемникам, также и во всякую дикую болботабельную хренотень, что поступает из умов затурканных радио-сценаристов, которые не могут чеки себе обналичить, покуда пишут Трущобного Районного Прокурора. Коди не умер. Он сделан из той же самой плоти и кости, что и (разумеется) вы или я: у него есть кровоток, и вены, как у вас или меня, система нервов, что информирует его о катастрофе или розах, лишь день занимается, как им ни маяться; он, да чего, он слушает баскетбольные матчи своими нервами, обычно читая или разговаривая и лишь слыша отзвучья юнопиздого возбужденья в диких игральнях сочных старшеклассных дней, плюя на исход игры не боле и не мене, чем вы или я, но, как вы или я, не упуская ни йоты половой нужды в душе своей и давая ей послушать старый баскетбольный матч так, как она хочет (иногда к тому ж, как и мы делали, в Нью-Йорке перед тем, как я отправился к маю со своим чемоданчиком, он, и я, слушали, дымчатыми ночами на темной парковочной стоянке Манхэттена в будке, буроосвещенной и тупой, и несчастливой, как будки его отца так давным-давно, что память отчекрыживает и загнивает, доходит до отчиканной точки, гробовой в грязи, в надеждах остаться в живых там мы слушали б вопль баскетбольных публик и математическую музыку великого атлетического радио-комментатора (Марти Гликмена): «Удар в наигранной комбинации, чик», «Вперед площадки, пас», «Дальше по центральной линии, удар», «Мяч вне игры, игра продолжается», «Дон Де Коротышка выходит на линию свободного броска», Мортон с мячом на площадке справа впереди», «Шесть минут в четвертой и последней четверти», «Эта прямая трансляция с баскетбольной площадки подготовлена для вас —» «Не годится, перехват Сесалушем из Стэмфорда, пас Торпу, обратно Сексу, потом Джеймзу и Джеймз б-брос-с-ски, длинные, ох, Ух ты, вжик, бабац» (Воплепёзды – «Вброс и выброс, и вброс опять, крайне потрясающе!») – Но Коди велик не потому, что среден. Я видел звезду Ангела у него во взоре, красу его бурых и глазных костей-сбоку; к тому ж я отметил красоту его детей и его работ в обустройстве их жизней; в сыне его в колыбельке есть что-то бетховенское; его дочь Габи и, огромная и серьезная детская печаль великих святых и монахинь; Эмили Императрица, она станет загрязнителем властвований, замещая шелковую перчатку на кулак в броне – быть может; либо она будет рыдать, она станет плакать в снегу в ночи. Коди никак не способен быть средним, потому что я его никогда раньше не видел. Я никого из вас никогда раньше не видел. Я сам чужой этому «среднему» миру. Ну, мы все встретимся в преисподней и сварганим еще один заговор. Жюльен Люцифер, это будет Новый Ангел и Сатанокрылый Бес, кто начнет Инфернальную Революцию силою языка своего. В такой Революции мне виден Коди, просто стоящий в толпе и даже не глядящий; случаются деньки, когда он занимается стиркой на крыльце со стиральной машинкой, безо всякого выражения на лице у себя. С чего б ему быть средним? Он таинствен, как изморозь.

Он верит в деньги, ходит на работу, тратит их и все равно верит в деньги – тратя энергию на тратуденег, одно поедает другое. Ей-богу, я верю в Церковь; в – они позвонили мне в колокол разок, бесплатно.

Но от факта, что любому мужчине нужно сказать «Я тебя люблю», хоть, очевидно, его никто и не вынуждает (а также тот факт, что он сказал это мне) мне становится хорошо; я тоже это скажу, я скажу это женщинам, которых люблю, и мужчинам (вроде Коди) кого люблю. Лишь несколько часов спустя мы кляли друг друга в машине на чем свет стоит, как двое мужчин, готовых вылететь и подраться на тротуаре; совершенно не исключается в Коди, и для чего угодно так или иначе я всегда начеку. Было бы крайне странно, если б я подрался с Коди. Я б на месте подпрыгивал убить его. Да, мы бы прикончили друг друга, я б убил его или он убил меня, как бы оно ни обернулось в итоге; вот до чего он силен и как привык я драться и все равно мог бы, если б не был достаточно силен и все равно мог бы удержать его, смеясь – но это даже не обсуждается, он не борющаяся детка, он неистовствующий убийственный мужчина.

«Моя тетка завладела

тобой, О детка!

Моя тетка завладела

тобой, О детка!»

Трагическая суббота во Фриско. Я возвращаюсь домой с работы в темноте ночи, раздумывая над своим льготно-входящим-во-Фриско поездом, я думаю о Коди, красных неонах, ночи, и вместо, en route[62] домой, беру несколько пив в дичайшем баре всей Америки, угол Третьей и Хауарда, там каждый час воронок, нам просто выпадает там бухать, тебе и мне, иногда, чувак, но как бы ни было, я до улета надираюсь, роняю деньги на пол, у меня побираются, играю дикопрыгучие пластинки Рут Браун средь пьяной алкашни цветного блядва, и цветные мужики и белые кирюхи тусуются в зассанной сквознячной комнате с пятнами, сочащимися по стене, абсолютно чумовейший бар в Америке, но у меня с собой рашпиль, фонарь тормозного кондуктора и дождевик, и мне отлично и чокнуто, хотя и легавый, входя арестовать нескольких битых пьянчуг, обычно алабамских иммигрантов только что с рефрижераторов, грит мне: «Ты тут надолго?» в смысле, вали, тебе тут не место, но я остаюсь, напиваюсь, дружусь с дружелюбным аккуратным цветным Фрэнком, рассекаю за угол в Малый Харлем, где вся колгота великих сейшаков 48-го и 49-го, единственная девчонка, которую я покамест завалил в этом городе, цветная дешевая девка, пропащая женщина, Мари, я там сошелся с ее племянницей высокой гибкой черной Лулу, звоню Коди весь лихорадочный от возбужденья (он в постели ебет Э) он выскочил («Давай, Коди, давай отпразднуем твой день рожденья», это его день рожденья, 8 февраля), спустился, посередь ночи, в универсале, все туда загрузились, несемся найти четырехфутового связного Чарли, он на улице, бам, чай, первым делом понимаешь, у него в комнате, начинается стрип-покер, раздягайсь, и надо ж, чтоб Лулу проиграла! В мертвом хихикающем молчанье она принялась перед нами раздеваться – отличные сиськи, плечи, ноги, бедра, живот, пупок, вся совершенная Бетти Грейбл, только черная – бам, и Чарли, который четырехфутовый половой бандит, родившийся, выросший в Панаме, где отец его жульнический рэкет и тоже четыре фута, положил на нее глаз, Коди говорит: «Бл-Й7й7й7ять», чоужтам, а я наблюдаю и, вооо, ее подружка смотрит, только что из исправительной школы она (имя я зыбыл), рассказала нам про тамошние условия, как когда девчонки с катушек слетают, их одних в домики селят, все девчонки слетают с катушек, черные девчонки слетают с катушек по мексиканским девчонкам, Коди целые дождливые дни проводит, прячась от своей жены, слушая эти истории от пяти цветных сестер и кузин, что тусят по захезанной хазе Мари в их многоквартирнике, где повсюду ленивые мужчины, Коди сидит на кровати, весь день дуя и хихикая с девчонками – Лулу смущается и одевается, пере-одевается; оттуда и далее, бедствие, Коди сбегает раздобыть у жены чаю, а также из угрызений совести за то, что выскочил, она же ждет в ночи, теперь всхлипывает, я, пьяный, привожу в темный дом Коди двух девчонок, мы стоим, не дыша у младенческой колыбельки для сна Маленького Тимми Помрея, а Эвелин всхлипывает и всё, и вышвыривает нас вон, и мы валим такие прочь, две девчонки и Коди, и я, изможденный, едем в леса Калифорнии на оргию, но одна девчонка свинчивается (Кэрол), Лулу останься со мной, но Лулу вырубается, и (теперь с нею уже другая девчонка, с лицом Джо Луиса) мы проводим весь день, бесцельно ездя и с этим вот смутно-раззявленным, но неимоверно скалистым фаталистским и трагическим упрямством Коди и его отцов и великих грубых сезонников и упорных алкашей смерти и опыта в мире, Коди просто ездит и ездит, переключившись на старый трагичный драндулет «понтиак» 32-го из тумана, мы ездим вверх и вниз по невероятным шекспировым миленьким холмам калифорнийской сельской местности, теплый день, гавайские рубашки, леса, девчонок мы отвозим обратно в многоквартирник, брат приходит вынести Лулу наружу, не обращает внимания, они сваливают, конец субботнего дня, на все падает красное солнце, подходит ночь, дикая улюлюкающая субботняя ночь фриско, а Лулу уже пьяна и испортила себе пальто; ну, мы с Коди возвращаемся в дом, падшие духом, к жене, истерично укачивающей детку в темноте. Коди вину заглаживает после многих дней скорбного домашнего молчанья, вишь?

(На виселице) ДЖЕК. Я хотел рассказать о – но мозоли, эт —

Сегодня не пой мне про «Шапки Луны»

Не пой мне сегодня про «Шапки Луны»

Золотой Мальчик, ступай стань царевною в башне

Златой Шалопай стань царевной из башни,

Грезя тоскливо о бедной нашей любви

Или стань светловласым юнгой на мачте.

(Х-Р-Я-П-Ш, его повесили)

Пейотлевая фантазия, в какой-то миг по пейотлю я не знал, что курил сигарету, она ощущалась странным крошечным овощем от того, как вертелась и трепетала у меня в руке, початок капусты, но это было лишь потому, что Коди свернул косяк так неправильно, и он извращался в руке. Думаю, я наконец-то все понимал, должен был, с тех самых пор, как оказался больше не способен улететь по «Ч», поскольку после знаний кактусного растенья ничего не обладает качеством неожиданности. Коди просто стоял себе. «Ничё не происходит», – грит он мне – «Бож, Коди, ты про чё это? Я никогда так не упаривался и не обдалбывался с тех пор, как принимал героин и „Дилаудид“, и все эти толстожопые наркотики давно прошедшей поры еще до безвредного листа». «Безвредного, гришь?» – подмигивает моя мать с таким лицом, какого я никогда не сумею забыть. А Пейотль вдвое хуже! «Коди! это конец сердца, у этих зеленых диких яблочек у тебя в животе в их дереве яд» – мне не приходило в голову, что кактус был отравой, и надо было внимательней присмотреться к тем иголкам, кактус с его большой ящеричьей шкурой и ядовитыми дырами пуговок с бешеными волосиками, грукующими пустыне, чтоб сожрать сердца наши заживо, акх – «Это говно тебя прикончит, это не обычная срань, индейцам, которые это едят, жить осталось недолго, эта штука осуществление самоубийства, твой ум тебе говорит, как ты можешь умереть, выбирай, что хочешь; Я вижу, – сказал я Эвелин, – как могу выйти сегодня вечером и всю ночь дуть в эту дудку изо всех своих легких со всей своей мочи, я ж могу умереть, я ж и умру».

«А сразу перед врубишься?» – спрашивает у меня она.

«Нет – да – думаю, да – ох, точно, но эта дрянь такая кошмарно мощная, что пойдешь и сделаешь, если только тебе захочется. Это Джон Паркмен и сделал, покончил с собой по Пейотлю, новая сонная таблетка, от Трагической Кэрол к Печальному Хиповому Джону, ух ты —» Я рассказываю ей что угодно, все, и все это правда и звенит в воздухе, вот как прямо сейчас у тебя и меня, а Эвелин немного скептична – «Скажем, я хочу есть», – говорит Коди Эду (который нас подсадил); «Нет, – говорит Эд, – никто не ест, пока я не скажу».

Мы все сидим кругом, вверху, внизу, в подвале, на чердаке, спокойный почтенный вечер пятницы; Эд читает вслух поэзию Ирвина Гардена, не щерясь, идеалистично, серьезно, с фрисковскими телеграфными проводами, что я вижу за ним в своих грезах о нем, урожденном во Фриско, как Себастьян давным-давно читает поэзию типа в Бостоне, чувак, наверху на серо-туманном чердаке Фриско Сиско; Коди спокойно созерцает свой потрох, похлопывая, говоря: «Ырп, ну, наверно, сейчас я блевать не стану; скоро наверняка смогу поесть. Меня не тащит, а тебя?»

Тем временем я сижу на кровати, на которой сплю, с дудкой вокруг шеи и палкой чая во рту, думая про девчонок, девчонок, гляжу грязные картинки, меня ощутимо тошнит, держусь, в желудке у меня дрожь, сердце бьется безудержно, ум трепещет от активности души под низом, эта прагматичная плоть у тебя в областях сердца и живота (и боится лежать тихо и созерцать виденья,) глаза мои сдвигают на мне плоскости потолка, я заметил лишь раз, волосы мои свисают прядями с квадратными краями, черноголов, как индеец, Коди то и дело повторяет, что я похож на индейца, а я ему говорю, что бабабушка моя ирокезка в Северном Гаспэ, 1700-й, поскольку я принадлежу к расе того индейца, кого выпихивали отовсюду в Новом Свете западного полушария, кроме Америки, ха ха – Дети совершенно изумлены нами весь день напролет, ни слова вымолвить не осмеливаются, ни коснуться, как будто мы кактус, а мы удолбались до мозга костей, влюбленно пялясь на луну на кушетке бок о бок, с болтающимися руками и свешенными языками.

«Я в натуре расслабился», – грю я —

«Черт, да я тож», – признает Коди с мягким и примирительным видом; нет, он не в улете, он как Ирвин Гарден.

«Черт, я знаю все тайны улета, слышь мя? – тут не промахнется, нетушки, судырь мой —» потому что Коди не слушает, лишь внезапно пейотль вынуждает его сказать: «Ты что это произнес только что, Джек?» А я и вспомнить-то не могу; но по пейотлю я всего-то и должен, что оглянуться у себя в уме, как снова смотрю вот на эту страницу, чтоб знать, что это такое я произнес. «Я знаю все тайны о том, как улетать и оставаться улетевши, и все время все понимать, а они утверждают, будто для того, чтоб быть чокнутым, и вот сейчас я чокнут, я знаю, что сейчас я чокнутый. Но я произнес речь, правда, Коди?»

«Да, верно», – кивает он ирландски, то есть, как простой ирландский мальчишка вроде тех, кого я знавал на деревянных заборах в субботу поутру в синебесном переулке, что совсем как те, что либо в Денвере, либо в Лоуэлле, когда дым, радость та, обнаруживались в праздничном воздухе и трубили ясную зарю старомодных краев: вот мой Коди, сидит со мною рядом; жена его шлет мне «Западным союзом» записки радости, потому что пейотль этот не заставил его сойти с ума, а вместо этого он сидел подле жены своей, как овощной половой орган, весь день, а ночью мрачно и по-мужски катил свои кости работать в ста-полста милях оттуль, полночь (это мой брат). «Да-с, сударь, я и впрямь произнес речугу, она про то, как не возвращаться с улета и какой я чеканутый», и я подражаю цветному диалекту, чтоб добавить разнообразья подвигу памяти, пейотль такой мощный, такой вседающий, такой нервомотающе прекрасный, а иногда такой тошнотворный. «Некоторые люди улетают по тошноте», – слышал я как-то раз, от Быка Хаббарда, я думаю, в те дни, когда мы лежали бок о бок на односпальных койках за шторами, задернутыми в полночь, а мы полностью одеты и у нас Сиретты морфия в предплечья воткнуты, расслабляемся, и я думаю: я умру, а потом успокаиваюсь и устраиваюсь смотреть у себя в мозгу техниколорное кино, и музыка там, и танцедефки, и Масонские позлащенные церкви вместо задников, с Вермонтской красной мельницей в пруду, и океан, каким я его увидел в первый раз, весь теплый, и я парю над ним на спине под саксофонные вставки Гленна Миллера и Сару Вон, ба, болтаю с кроликами, вызываю Господа, гнусь вдвое, чтоб найти влагалище, решаю поэмы, планирую очерки, перекладываю пророческие Достоевские абстрактные романы с персонажами странными до того, что Лайонел Триллинг сказал: «Использование лишь их собственных имен, причем без кличек или чего-то, а также „воображаемый город“, сообщает всему нереальность;» проводя языком вдоль края рта и не понимая, куда подевались все мои жены карнизов и фронтонов, где мой старый кореш Майк, каков счет в девятом иннинге. А тут такой Бык, говорит: «Некоторые улетают по тошноте». Он тогда читал мои мифы – он их повсюду отыскивал, у него были персидские ковры, еще задолго до того, как сравнивался так называемый шикарный Атлантический Пляжный Клуб. «Улетай и не возвращайся, и все понимай все время, говорю я». Вот и все с пейотлем, в другой эпохе я снова отправлю тебя в улет. Пейотль в это время легален, (февраль 1952-го) если не вмешается закон и не прославит его, придав ему известности, и все, значит, примутся выращивать кактус у себя на заднем крылечке и отравляться. Но им надо прознать.

В улете, говорю я вам, высоко. Что это за закон против того, чтоб улетать? Что толку в том, чтоб не улетать? Ползать хочется?

В предельностях пейотлевого дня со мной происходят всевозможные подобные штуки. «Ну, – говорю я Коди, – и ты, значит, Коди Помрей» (говоря это самому себе) а вслух ему: «Ну, вот, значит, сидишь ты там». Я себя чувствовал художником-портретистом; у меня скорее было такое ощущение, словно он призрак, которого я пришел повидать, чем в точности он и был, когда я покинул Нью-Йорк, чтобы приехать сюда.

Теперь же я покину Фриско. Я отправляюсь к другому призраку, сообщать… Надеюсь, это девочка, да и не детка-дочка притом. (Есть ли у меня где-то детка-дочка? Я не обеспокоивался искать, и птица опять встала на крыло, я потерял) (и сам потерян) – Мой призрак сидит поблизости в чудодейственном кресле своем. Из какой же дали прибыл я, чтоб сообщить о нем себе, согласоваться или огласоваться, от его газетно-матерьяльной жизни изо дня в день, история и значимость его духа для моего и других, соединенных с моим. Что за ледененье ощущаю я; какие темные дни видал; что за нагота старого декабря повсюду. (с могучетоликумными яростными вооруженными властями, жестикулирующими свернутыми флагами на хрипе, не унчены или замучтены в клоксенном вельсе; пердотуры, лугожавронки и потемнеселые-жопоселые Димогены горели): умок, ухажок, пушистая скучная подгонка делает катушку, куколка из сальной свечки прикатилась в вихре, таранном видел его реки: долы глотают кровь. Разваленный хор на дереве. Камень, что завешивал меня. У этих краев были воздуся, когда ветер влажный прилетает, опахивая своим росным пером, с моря, опуская коров бухты в поле, чтоб силосные башни лупили, лучше всего, сэр, думъюя, где кукакаракули, акаракули, акаракуля, покуда сажа не запечется в горящем озере. Но не евангель мя, Корона! – у меня в драгах цари бывали, и я знал одного французского короунта, одного не впурпуренного, но лишь мягко, couronné, коронованного, как на шпиле, сияющем, словно копье Нестора в причитанье. Шекспир копьетрясов, ты еси бичеваем времени. (Хрупкий номер, хрупкий номер.)

Время тут первостепенно, я должен бежать дальше, «пральна»? я грю Коди, и он сидит, спокойно обегая всю комнату неким великолепным деяньем, на которое смотрят все зачарованно, кроме меня, что пялился в пол. «Ого! – грю я. – Я не знаю, что происходит». Но затем соображаю: это не мне, да и не вам, знать; оно должно прийти к вам само, и приходит, приходит со временем и всегда. Как могу я с подозреньем относиться к тому, что К. говорит у меня за спиной своей жене, когда я всегда потом узнаю, что им не о чем было разговаривать, кроме самих себя, и я могу делать все, что душен моей угодно, как, например, жечь спички на пироманьячном чердаке. Музыка, сакс, саксы, дрожкий свет, трубы, голоса, огни, тряски; все это происходит: голоса, песня, страна игрушек, иик, жирафы, зоосады, цирки, собачки, парковки, совьи-вопли, страна игрушек, празднество, большая рыжая лиса, красный нос, большой Джек Малыш, девочки и мальчики, «Бруклинские Хитрецы», радость, лето, Нью-Йорк, рожки мороженого; блюз в старых салунах, Нью-Орлинза, по маленькой, в баре, Король Коул, байки с арены; сигарный дым, кожаные чехольчики для зажигалок, мешок для гольфа; таинственные разговоры через пол, бурый молевый свет в углах комнаты, маленькие пыли, маленькие куколки и оборвышевы пыли в полу, так грустно, крохотные (пестрые) пятнистые, на игрушечных войнушках пола, маленькие игрушки детворы вечно мистифицируют воздух, что занимают, на них дышащая душа нажелала личность, и потому они живы. Послушайте, я вжелал себя в небеса, людей там больше мертвых, чем живых; мертвые очи незрячи? Зрячи мертвые очи.

А дождь спит.

Все в порядке; мертвые очи зрячи, не слепы. Повсюду бунтуют розы. Подсолнухи, Ах! Я люблю вас. Абстракция. Ты думаешь? Видишь дождь. Приплывает, паря́. Пал. Со штормотуч в дыбно северных, раздорных и надуто-растаявших скособоченных небесах, как теплый мороз, тающий над миром и Кэнзасом в дикарской огромной бесконечности. (Великие Пылетучи Кима!) Ким, Колорадо, 1932-й; с кактусом, надутым из Мексики, мож. Печаль души. Смутность изобретательного сердца. Сквозь всё я вижу небеса. Головы склонены на эшафотах. Лужи грязи в Касабланке. Скучные кинофильмы про Монте-Карло. Неотправленные письма (или одни конверты). Бейсбольные усы в старых стихах о хоумранах;

Опуская укосину на главного боцмана;

Ярлыки неведомых вискарей;

Карикатурки про ревнивых жен.

Атласы, чтоб загромождали полки.

(Сладкие и Кислые Стишата)

(Что Эд Уильямз читал как юный

идеалист на чердаке,

к нашему удовольствию, Коди и моему,

и удивленью.)

Песни о многолюдных лодках распевающих.

Приветик старой пылкой страсти.

Надеваешь в полночь пальто.

У всего обманчивый вид мирности, зверь на самом деле готов прыгнуть – берегись – однако как там насчет тех французских грез прошлой весной? – что, милая шумиха? писать не можешь? – не находишь машинки перелабатить свои нежные мехоманки; мхосвертки, влеуры, или велюры, мы это знаем по-французски, в печати à main[63] промахнуться мы не можем —

О Телеграфный Холм!

Странные милости пришли занять это заднее сиденье, вы не против, в (собственных) приливах. (своем времени?) Мехольщики, халдашня, безкоптель, некоптяй, неслакопт, слюпоттл, не превозмогай это – подмощай – (чтобы доказать, что я способен действенно продолжать, иначе я начну абстрактно рисовать)

(некий АБСТРАКТНЫЙ рисунок)

Сделать что нужно, отправить кончику в путь – дать ей прощальных полирольных мехольщиков и отделать напоследок, или это будет мошенство? Добрый Царь и Сир, Милорд, Боже, наставь меня в сем – Вновь изложенье странствий, для самого начала; то есть, непосредственно вслед за этим. Странствия изложены каждое в своем дыханье, как и в вашем, дабы предвестить то или сё задневестит то, одно!

Впервые я повстречался с Коди в 1947 году, но по дороге не странствовал с ним до 1948-го, лишь охвостье того года, под Рождество, с Северной Кэролайны до Нью-Йорк-Сити 450 миль, и обратно в Северную Кэролайну, и снова обратно в Нью-Йорк-Сити, за тридцать шесть часов, с мойкой посуды в Филаделфии, бал чайноголовов, и вечерний гон с южной растяжечкой промеж.

И все то время Коди лишь говорил и говорил и говорил.

Мы познакомились в 1947-м, когда он впервые приехал в Нью-Йорк из Денвера со своей первой женой, шестнадцатилетней Джоанной Досон из Денвера и Л.-А., где ее видный отец-садист, разведенный с ее матерью, служил легавым; Коди, весь голожопый, стоя в дверях квартирки без горячей воды, когда мы впервые постучались в дверь, я, Эд Грей, Вэл Хейз. Они были студентами в Университете Коламбиа, мои близкие друзья, Вэл в то время был дорогим ближайшим другом; они мне сказали, что Коди безумный гений тюрем и грубой силы, что он у девчонок бог с большой огромной короной, хорошоизвестный везде, куда б ни пришел, потому что ему нравилось разговаривать об этом и он часто и нахраписто этим пользовался, а также об этом говорили женщины и писали письма, об этом упоминая; иногда неистовый; читатель Шопенхауэра в исправительных школах, ницшеанский герой чистого снежного дикого Запада; защитник. В дверях он стоял в совершенном сложеньи своем, большие голубые глаза полны вопросов, но уже тончают в краях, по краям, в хитрое, или робкое, или жеманное неверье, не то чтоб он кокетничал или даже притворно застенничал; как Джин Отри (точная внешность) с твердочелюстной большекостной – но он к тому же в то время дрыгал головой вверх-вниз, гордился тем, что всегда держал очи долу, дрыгая, кивая, как молодой боксер, наставленья, чтоб заставить тебя думать, будто и впрямь слушает каждое твое слово, вбрасывая даже еще тогда, в 1947-м, тысячу многослойных «да» и «верно»; проверяя свои коленные мышцы, думая о своей следующей добыче, украдкой замышляя ее, покуда жена его застегивается с последнего раза. Когда мы вошли, Джоанне пришлось спрыгнуть на кровати и выправиться; Коди ее не предупредил, или защитил; она по-быстрому оправилась, волосы, мятое платьице (наверно) Я Но де сомневасс. Меня изумило, насколько она молода и прекрасна, хоть тогда и немножечко прыщава; а Коди, я ожидал, что будет, из чтения письма, которое он написал из Колорадской Исправительной, каким-нибудь маленьким, худеньким, робким пареньком с темными волосами и поэтической печалью в своей тюремности, что-то вроде больного преступного гения, или святого, американским молодым святым, таким, кто может и скучным оказаться и в итоге обратится в какую-нибудь религию типа Адвентиста Седьмого Дня, каких встречаешь на автостанциях в Миннеаполисе, с широкими глазами огня и липовой феноменальности, обращающих тело свое к религии, или просто грустнопацанским простофилей; но Коди был на вид нечестен, вор, угонщик, и вот им он как раз и был в точности, он уже угнал больше пяти сотен машин (и за некоторые из них оттрубил срок); не только вор, может, в натуре сердитый убийца в ночи. «Пацан», которого я прежде воображал по письму, которому я никогда не приписывал никакого преступленья – разве что некой Робин-Гудского типа кражи из добрых побуждений, дал вдове, выход, дал вдове окно, печально на исходе дня. Коди был змеин, он не был печален – у Коди были длинные бакенбарды, как у некоторых франкоканадцев, кого я раньше знавал в мальчишестве своем в Лоуэлле, Масс., те были в натуре круты, иногда боксеры, или околачивались вокруг рингов, спортзалов, гаражей, крылец посреди дня (с гитарами), иногда у них бывали сияющие сапоги и мотоциклы, и они ездили в путешествия аж до Фолл-ривер и Нью-Йорка, просто побыть полчасика на Таймз-сквер со своим тямом, и у них были лучшие-с-виду девчонки, и ты их видел, как пара выходит с помойки и от реки идет ночью вдоль бейсбольной ограды как ни в чем не бывало, как будто ничего и не было, он просто выкинул резинку, и его темные глаза сверкнули в ночи. Коди был энергичен, действия его покорялись его воле – какой там вообще «пацан»; я тут же подумал о Коди как об укротителе львов, он немного походил на то, как в великом цирке в Бостоне посмотрел на меня Клайд Бейтти, издали, тугой и сильный, наехавший с визитом Ринглинг громовых майских ночей. Я не думал о Коди как о друге.

Думаю, той ночью я спал в кресле, начавши по заре, когда остальные на одной из типичных моложавых нью-йоркских вечеринок убрели прочь лишь в последний возможный миг перед ревущим утром; Коди и Джоанна (и тот пацан, чьего друга то была фатера) должно быть, спали, не раздевшись, на кушетке, пацан, Боб Маркан, в кухне на полу или как-то. Поутру я сидел с пепельничным окурком меж пепельных пальцев, куря, у серого окна, а старый Эспаный Харлем медленно просыпался навстречу другому дню, и уже первые кошаки, как в Сан-Хуане, уже стояли на крышах и озирали горизонт и низ, крышевые стражи великого Индейского Мира, какой весь день видишь во всех индейских городах, в Гаване, Мехико, Тринидаде, Куско, монгольские городишки в мохнатой Сибири, небось, респектабельный сборщик безработицы, проводящий день с голубями на крыше, глядящей на улицу, вот и все – я что-то заметил по их поводу, фактически; а также позже Вики, когда однажды утром это место досталось полностью в наше распоряжение, и она сказала: «Ууу, папуля, я все время в этих охуенцев врубаюсь». Джоанна, как на грустной французской картине 1950-х, не Модильяни, а тот истощенный бретонский гений с печальной длиннотелою богемой в комнате, которого я видел в «Нью-Йорк Таймз», сидела на краю кровати, свесив руки с колен, и ее широкое сельское лицо под морем золотых кудрявых локонов закреплено в тупом взгляде, как фермерская жена, ждущая своей очереди накачать воды из колодца, покуда Па налетает с мыловаренным котлом, под прохладными соснами росы и красное солнце отражается в озере; но Джоанна – в злой серой нью-йоркской фатере, о которой слышала еще на Западе, и пялится, разинув рот.

Коди беспокойно расхаживал взад-вперед; он посреди разговора со мной о тех сидельцах на крышах и святых сверху пришел к своему решению. «Значит, так, Джоанна, нам вот что надо – нам надо подмести пол, а потом взболтать яйца и позавтракать, мы никогда не кристаллизуем в наших планах или не придем ни к какому твердосновному чистому осознанию, решению, как угодно, или ни к чему без совершенного действия и знания не только философического и на эмоциональном плане, но и прагматичному и простому».

И Джоанна машинально встала и начала завтрак. А Коди произнес свою речь в крайней тревоге и нежности, но полном господстве и владеньи, и я увидел, что ему в его дикой жизни машиноугона, разводки-девчонок, бильярдирования и сроща требовался порядок и некое количество помощи. Он был очень моложав и суров, и я восхищался им – открыто перед самим собой я подумал о нем как о душераздирающем новом друге, фактически, очень прекрасном, которому мне ничего не оставалось бы сказать, кроме одного: «Ах, но твоя красота умрет, а с нею и жизнь, и мир». Я ходил подле него на цыпочках, мне не хотелось нарушать тонкого равновесия, что существовало меж этим ангелом и мною; что же касается Джоанны, поскольку она была женщиной, я имел на нее виды, я то и дело все время посматривал на ее груди и думал о ее губах и ее ногах, раздвинутых, являя ее пизду, и я тут такой склоняюсь над обнаженным сердцем ее, и волосы у меня падают мне на глаза, как дебильные французские актеры или шмаровозные персонажи на парижских открытках и в грязных книжонках, особенно тех, что с обстановкой на заднем плане, а иногда (девушка с сигаретной пиздой). Мое чувство к Коди было небесным, как к персонажу в книге, к Джоанне, земным – иначе сказать, сексапильным, злонамеренным, по-мужским; Коди принял нас, как принимает всех втайне сурово и особенно безлично, как его нынешняя жена теперь знает лучше всякого – Коди не обращал никакого внимания и никогда этого не делал впоследствии Джоанне и мне, даже когда она плющила меня по стенам в Харлемских притонах после закрытия и толкала, покуда Коди стоял неподалеку, и почти даже, когда мы – определенно когда мы валандались по кушеткам или почти даже, когда она сидела между нами золотая нагая на переднем сиденье «хадсона» 49-го, пока мы ехали через штат Тексас в 1949-м, и мазала кольдкремом наши соответствующие органы, проблеск вида чего противоположные катящие грузовики, должно быть, имели из своих высоких кабин так, что мне казалось, будто я замечал, как их сносит вбок в заднем окне, словно пьяниц в изумленье, разумеется; роскошная Джоанна с ее желтою пиздой на солнышке, первом теплом солнце (что ни час, то все ближе подъезжая в закате к красному Эль-Пасо) после почернелых снегов нью-йоркской зимы, ее жамкучая аппетитная пизда, ух, в какую Коди регулярно проникал и увлажнял своим пальцем, покуда мы ехали дальше и где мы попрощались с нашими друзьями в убогой снежной зимненочи на верхней Йорк-авеню у жилых многоквартирников, те три-четыре дня от Нью-Йорка до Нью-Орлинза до Фриско, и пахли глубоко из-за вкуса и напоминанья и ощущенья Джоанны, девушки, которую он хотел; сидя, заливаясь румянцем, смеясь, но просто с тем же самообладаньем, что прям Королева Елизавета, ее висячие груди полны, круглы, мягки и реальны в свете, что ни один из нас не осмелился тронуть друг перед другом, хотя я игриво и мастерски время от времени тер ладонью внутреннюю сторону ее бедра, пока ей не становилось щекотно и она не смеялась (в Эль-Пасо она сжала мне яйца через штаны, пока мы ждали Коди и молодого чокнутого исправительного хепового кошака, с которым познакомились на автостанции, когда пытались срастить тремя нашими способностями себе плату за проезд до Тусона, а там никого не было, кроме кошака, который то и дело повторял: «Давай двинем кому-нибудь по башке и отберем деньги», и Коди отправился с ним вместе в улете и хохоча, и возбужденно врубаться в улицы и бары, а в темноте мы с Джоанной играли нежно в маленькие игры); почти даже, Коди внимание обратил едва ли, когда, по его просьбе, мы все были в одной постели, на той кровати, где умер мой отец, и которую я отдал на обстановку нашей нью-йоркской хазы, на самом деле держал ее Ирвин, который работал по ночам, следовательно придавал той кровати какую-то возобновленную жизнь и сообщал ей направление в полой пустоте (и провисшая посредине от некогда-могутного веса); лежал жестко, как железная доска в или на его краю кровати, Джоанна притопла жарко посредине и улыбалась, и немного смущалась, и думала о чем-то еще («Ух ты ж, ну и честь иметь двух мужчин одновременно, Коди и Джека»); а я на другом выступающем конце, изумленный, усложненный, замышляющий, и никто из нас не дышит и не движется, покуда Коди не сказал: «Мы все должны владеть собой и расслабляться, как будто у нас на уме ничего нет вообще, врубись, пожалуйста, чувак, Джоанна, будь пряма в душе своей и признай какие бы то ни было чувства, и действуй согласно им прям сразу, не давай даже ни секунде гнить —» как говорится же, дуй, или что угодно, или валяй, вот, делай, начинай, пускайся, ну. И вот, значит, мы возились и грузились, и ничего вообще-то не происходило, совсем как старшеклассники сачкуют, в прогульной спальне с кока-колой и аспиринами, мы отправляли друг друга из комнаты, чтоб сделать это наедине, один за другим, и темнота в доме пугала нас, фактически скрипучая таинственность, философическая пустота, отсутствие смысла, очевидная печаль необходимости умереть, никогда так и не познавши хоть чего-нибудь обо всем, и сами мы умираем ежечасно, чтоб узнать и сделать что-то соответственно незамедлительно, что может очень запросто быть, как Райх выражается, сексуально, какая-то тайна в самих костях, а не в тенях рассудка. Нет, покуда я шел по тротуару в то первое утро с Коди —

В Денвере детом 1947-го, что после этих первых встреч, Ирвин сделал снимок нас, руки прихлопнуты к плечу друг друга прямо и сурово в глаза – что сталось с той фотокарточкой, я ее никогда не видел? (у медсестры, на которую он меня навел, она есть) но жизнь так огромна и сложна, что я не могу сейчас пускаться в медсестру, или Денвер 1947-го, или еще чё-то, а время летит… в данном случае, не в любом, во всяком случае.

В тот первый вечер знакомства я не парился делать ничего, только ржал над Вэлом и тыкал Коди под ребра всякий раз, когда Вэл, его наставник в Денвере, пацан его возраста, который сказал тогда ему, что поэзия важнее философии, отпускал какие-либо наставительные, положительные, образовательные или рекомендательные замечания. Что ж до Джоанны, она тетешкала голову Вэла у себя на коленках; она мне поначалу не понравилась, наверно, уже не помню; все парни утверждали, что заваливали ее, половина из них хвасталась, после нескольких недель, после того, как Джоанна натравила легавых на Коди в отместку за что-то в их великих скандальных меблированных комнатах и гостиничных номерных потасовках, Коди: «Слушай, милая, сука, блядь, или, О, нет, дорогуша, да, нет, О да, ты, не, О, сука, блядь, черт, нахуй!»

Джоанна: «…и ты не сказал мне, что имел в виду другую сторону улицы, поэтому скрывая это, ты скрываешь чертбытебядрал сукинтысын, я не знаю, что ты скрываешь —» Джоанна, похоже, вскоре выучилась прятать лучше. Позднее она начала и перевирать Коди. Но его отношенье с его женщинами таково, что я не могу на него положиться, дабы пролить хоть какой-то свет на тот факт, когда б, на Западном Побережье каким-нибудь теплым весенним вечером, мне ни случилось думать о перебугре земли аж до самой Калифорнии, и все оно все тот же красный свет, обычная моя мысль, просто душу расслабить, или нарисовать красивенькую картинку, чтоб висела и перевешивалась у меня в мозге, я вижу, как Кодино лицо занимает Западное Побережье, как большое облако, и это, должно быть, из-за того, что после него там есть только вода, а за нею там для меня Китай, либо он представляет все, что осталось мне от Америки. Любя Китай так, как люблю его я, я предпринимал —

Лишь какое-то время спустя мы с Коди возобновили ранние наши встречи, каковые также включали в себя прогулку из Испанского Харлема, где он временно жил неделю-две, до студгородка на Морнингсайд-Хайтс, во время которой он сказал, будто хочет, чтобы Вэл и остальные, вроде меня, придумали что-нибудь, чтобы протащить его в Коламбию регулярным студентом, абитурой, чтоб он попал в футбольную команду и изумил Лу Литтла (как, я уверен, он бы и сделал), а у него даже средней школы за плечами не было, он толком и начальную-то не окончил, если кто-то за такое вот возьмется и раскопает; и несколько проходок, опытов в поисках новой комнаты ему, в которой, поздней, в его отсутствие, Джоанна, на кровати, исповедально, откровенно, повторяясь, рассказывала мне и заливала мне в ухо всхлипохлюпную историю про Коди, Коди, Коди, пока я не возненавидел само звучанье этого имени, и я представлял себе муслиновые занавески и краснокирпич гостиницы снаружи, что наверняка должны быть точно такими же в Денвере, и те же слезы, и история та же; и еда, спагетти, вообще-то по случаю первой ночи Коди и Джоанны в Студгородке Коламбии, у «Джека» на Амстердаме, когда все собрались за столом, Том Калабрезе, (увиделся с ним впервые в тот вечер), Мэк, Грей, Вэл, и Аллен Минко, будь он благословен.

Коди пришел ко мне под дверь – но это скучно, но однако ж и нет – Ах, что эта громкая и фросомная краббель – Вэл Хейз сказал, пиная дверь четким трюком наступая на нее и в то же время поворачивая ручку в стремлении вдоль по коридору шагая в дверь: «если хочешь завалить Джоанну, спроси у Коди». У меня не было ни – Но поздней, когда я думал, что никогда больше Коди не увижу, и был занят в скорбной вечности, он сам пришел, стучась, к моей двери.

«Я хочу обучиться писать», – сказал он. Дело было однажды вечером после ужина. У меня сложились всевозможные впечатленья о Коди, что с тех пор опроверглись, поскольку он маниакально, однако иногда и не столь маниакально продолжает свою жизнь – но все это трата времени.

Да, там она есть – могила —

Пока был в Нью-Йорке зимой 46-го и 47-го, Коди подружился с Ирвином Гарденом; дважды или около того в неделю он действительно приходил ко мне домой, а однажды на рассвете у меня в спальне, пока лежал я у себя на кровати, а он на кровати моего мертвого отца (это еще до того, как мы ее перевезли и пили клубничную газировку) он прочел целиком сжатую версию жизни Джека Лондона из «Ридерз-Дайджеста», только лишь для того, я думаю, чтобы я попривык к его голосу и стилю чтения, его конкретным Западным интонациям, как если б он носил старую черную шляпу под дождем пустошей на зловещести – но также на самом деле церемониальному расположенью к словам вроде большекулака – но мы никогда так и не стали по-настоящему близки, и согласились мы с ним лишь на одно, чтоб однажды та-ю-щим теплым днем на снежном бульваре, покуда он прогуливался со мною, поймать дальнейшую автобусную остановку к Нью-Йорку, а я держал путь к маленькому чему-то вроде детской библиотеки на углу Джером-авеню, и Кроссбея, где (и взрослые книжки тоже, конечно) старые дамы в серебряных оправах отвечали на все твои вопросы про (если ты почемучкиного типа) где найти реку Симаррон – согласились поехать вместе на Запад той весной, в Денвер, его родной город, и учинить там тарарам с чумовыми пьяными ночами лужаек и больших деревьев под чумовыми беловенчанными горами в лунном свете сосен Бэнкса, что я тогда себе воображал… никаких трамвайных рельсов по Лэример. Но ничего не вышло из – он отправился в Денвер преждевременно, с краденой пишущей машинкой, или машинкой, которую только что купил, или еще чем-то отчаянным и чокнутым. (Я проводил его на Автобус «Грейхаунда», 34-я улица, поел с ним фасоли; когда он в своем новом костюме в карандашную полоску пошел за добавкой хлеба, и похлопал себя по животу, как будто тот у него пухл, и пыхтел сигарой, как это делал, бывало, мой отец, я сказал себе – А Ирвин, который там был, вот же гад, вот же, чего вот же, он сказал, я сказал: «Слышь, а Коди как бы тощий такой парень, нет», и Ирвин осклабился, сказал: «У него хороший твердый плоский живот; я хороший живот засекаю сразу; не уговаривай его жирка набрать или чего-нибудь; я спец теперь по животам, знаешь». Мы наделали снимков в будке по двадцать пять центов этого – мой вышел очень странным. Коди смотрелся жеманно, профиль, длинные бакенбарды, как боковые виды на почте, плюх; а Ирвин выглядел, снявши очки свои, он же такой тип дикого хипового пацана в роговой оправе, каких повсюду видишь, типа к примеру в том году он был в Театре «Стрэнд», когда Лайонел Хэмптон дул безумно со сцены и прыгал вниз в проход, и говорили, что какой-то хипстерский безумностудентик ГКНЙ[64] подбежал и бешено и сексочокнуто танцевал перед ним в ритм, так что Ирвин говорит: «весь театр вибрировал, как один огромный оргон, что внезапно принял типа существование дикого осьминога, но лишь как негрерский проповедник руками машет до небес и взывает к Скале и Вознесенью снизойти и большими визжащими гарпиями в воздухе, как злыми советами под водяной Вечностью» или что-то подобное, говоря это с серьезным кивком головы, а это поскольку он у нас великий сорт кореша, что у Коди и у меня был, йибагу… но в общем, мы проводили Коди, после снимков) (мой, разумеется, был обрезан напополам, оба держали половинки в своих бумажниках, и я смотрелся «совсем как, макаронник, который любого порешит, кто скажет что-то не то про его мать», это утверждение про моментальный снимок было выдвинуто, кем-то, я думаю, Жюльеном, позже —) на автобусной станции Ирвин все время повторял, покуда часы доходили до пяти минут до Кодиного автобуса, Прошу поторопиться, время[65], из Т. С. Элиота, и Коди кивал; на автобусе, что гласил ШИКАГО на нем, так, что глаза у меня на лоб лезли, я никогда не бывал западнее Джёрзи, я вдруг увидел, что Коди, этот парень, такой встревоженный, деловой, едет домой, домой едет, он с ревом унесся в ночь. Джоанна к тому времени была сама уже обратно в Денвере, работала где-то, она уже отымела дикие ссоры с Коди в Нью-Йорке – накатывала через, так, чтобы кони зари, каких они видели вместе в Автобусе «Грейхаунда», накатывавшего через равнины к Нью-Йорку лишь несколько живых месяцев до того, как кони миновали луга утраты, кони зари, серые наперегонки за призраком, за черными серые, некое весеннее зрелище из автобуснокна, когда, вероятно, бедная маленькая Джоанна склоняла голову на предплечье Коди и в натуре серьезно грезила о своем первом, а Коди и сам, вероятно, одним сонным дремлющим глазом верхневекил к грядущему дню снаружи спешащих окошек, ноги его вытянуты в темном плисе храпящего автобуса, вероятно, и он сам, сонно в зимней заре, как фермер может глаз свой приоткрыть в 4 утра, когда по дакотским снегам крадется первая краснота, и немножко обнимает жену и закрывает глаза от смертного виденья небес и земли, кое есть небо поутру, Коди тоже, вероятно, видел тех коней зари – обонял первые свежие поля Востока, его грезы – Но теперь он сидел в Денвер-нацеленном обратноедущем автобусе, прочь в ночь, разочарованный, двинул назад, фьють, ШИКАГО, и мы смотрели, как он уезжает.

Сам я поехал хоть в какое-то путешествие лишь через два или три месяца, и когда все-таки поехал, сам Ирвин уже отправился в Денвер, только через Тексас, повидать Быка и Джун, и Хака в их хижине или на битой ферме в Тексасской Старице возле Троицы или Кровоточащего Сердца, или как там оно; хлипкий хипстерский пацан, который придет день – и станет так худ, безразличен, бесстрастен, усложнен в том же конверте кожи, что затем сделал его похожим на рахитную обезьяну, мартышкаракульного щеголя, раскольника, подпольника, подземную хипстерскую звезду, баскетбольного клепателя, (он был поэтом); сам я снялся с места, по росе, в росе вещей, к вечерней звезде Запада, какую со временем и впрямь увидел после трудов многих дней и бешеной поездки по дороге в форме обвислой старой влажной кучи ввечеру, в постели дневно-синевы, сбрасывающей блескуче-тусклостями и ливнями свои мягкие бесконечнимости, или бескосущности, или бесконечия, на лысую зернь, Айовы, Кеота, Пряжки Золотого Пояса, чтоб ты помудрел, как Арийский Царь в синей пустыне; и таковы, просто такие; и в Денвере мне довелось снова увидеть Коди. У меня с ним было мало общего. Он, вскоре после того, как я продолжил путь свой на Западное Побережье, чтоб сесть на судно и встретиться с Дени Блё, и получить себе судно, в смысле, отправился стопом в Тексас, с Ирвином, к Хаббарду, после того, как Дейвис, его старый наставник, – то есть, но постойте, мне еще хотелось сослаться на этого Дейвиса, этого взрослого наставника в Денвере, как его ни назови, его что-угодно, его, но, судя по всему, я устал рассказывать снова и опять снова про историю Коди в Денвере, когда все, включая меня, ее знают, если только не припишете ей чего-нибудь странного или не станете отпускать замечания, не знаю, я иногда, Рендровар, полностью, блядь, теряюсь.

(Иными словами, я слишком уж хорошо Коди не знал, лишь как своего знакомого с Запада – ну в смысле – Мягким летним вечером, единственное, что мы с ним в Денвере делали, в такой вечер, как во сне, потому что мне за окнами ничего видно не было, мы ехали на трамвае из центра в студгородок Денверского У., беседуя о пришпоренных тачках и карликовых автогонках, и то и дело проезжая огромные Западные белые Мойкоматы машин, что клокотали и блистали, и изрыгали белизну в чернильное небо – рядышком с редкими бурыми уличными фонарями.) – в Тексас они отправились повидать Хаббарда, a Texas yon eté pour voire Hubbard, et la y’on passez une couple de[66] – в общем, я не – но опять, постой – проголодался я – поехать посмотреть, как его новая девчонка Эвелин выступает в роли инженю в «Столпе общества» Ибсена. Поразительная блондинка, о которой шушукались пожилые дамы среди публики – я сидел далеко сзади, в раскатистом зале я вел себя, как французский поэт-анархист – Коди был весь увлечен Эвелин – тогда я видел его в последний раз, пока еще полтора года не прошло – много чего случилось, но, он развелся с Джоанной в Денвере, или во Фриско, отвез ее из Фриско обратно в Денвер по жутким для разводов метелям на перевалах Доннер и Берто, женился на Эвелин во Фриско, это после стопа в Тексас с Ирвином, стоящим на коленях посреди дороги (как Рембо и его Верлен, у всякой розы свое лето, Жюльен и его Дейв, у меня был мой Себастьян; Верлена Жюльена зарезали, моего Верлена убили в битве войны, а вот у Коди Верлен Ирвин – или был —). Когда я вернулся из Калифорнии в октябре 1947-го, и после исключительно лишь странных ночей, когда с Дени Блё крал бакалею в кафетериях по Каньонам, это совершенно отдельная и другая история, и после того, как собирал хлопок в Долине Сан-Хоакин с прекрасной мексиканской девушкой, то же самое, Коди только что покинул мой дом после пересечки со мной из Тексаса и затем пересекся со мной на карте страны, в Индиэне, по-моему, направленьем к своим большим Иерихонам Золотых Ворот в Окончательной Земле Америки, Калифорнии – поэтому я не виделся с ним до 1948-го. В каковое время я был в Северной Кэролайне, навещал родню и бум, однажды в декабре по песчаной дороге перед домом подтянулся заляпанный грязью «хадсон», и наружу выскочил трагический грубо-тесаный Коди в футболке по кусачему-то рождественскому морозцу и постучал в дверь, и это после того, как я лишь смутно упомянул, в письме, где я буду в районе Рождества. Он чего сделал, лишь год как женатый и свежеиспеченный отец, работая на железной дороге, карманы деньгами набиты, или нет, не так, карманы пусты, а деньги в банке, он увидел новый «хадсон» 1949 года в витрине на Ларкине и бам, купил его. В рассрочку и с первыми взносами. С ним был Дылда Бакл, его длинный высокий дружбан по бильярдным дням в Денвере; они решили дунуть через всю страну, сорваться с места, как современные индейцы это делают в рыдванах из Эль-Пасо, скажем, аж до самой Монтаны, блажь взяла: но из-за денег Коди убедил Дылду жениться на Хелен, которая стала Хелен Бакл, денег на поездку, бросив ее в Тусоне, когда она либо не раскошелилась, либо слишком много истратила на мотели, хватило б, чтоб кого-нибудь стошнило; в Л.-А. – они нацелили «хадсон» на юг к бесснежной южной дороге на Нью-Йорк – они подбирали пассажиров из бюро путешествий за плату, а потом их разводили, особенно моряка, на еду. Напружив шею, взрываясь, Коди гнал машину через Лас-Крусес, Нью-Мексико, когда виденье его странствия просквозило и взорвалось: Джоанна! – он рванул машину с курса долой и на север в Денвер; подобрал там Джоанну после жутких душераздирающих сцен и слез, и хуесосства в гостиничных номерах; и прочь, они втроем, на восток летя в снег, через Кэнзас, где он съехал с дороги, и Мизури, откуда родня его родом и до сих пор там в том снегу, цедя свои мысли и щелкая подтяжками в серой пустоте моросливого дня, через реку и в Теннесси и за Великие Дымные, тяги рвались, швыряя их с обледенелых ободьев; и к Скалистой Горе, где я невинно проводил созерцательное Рождество в лоне своей семьи. Вот тогда-то мы проехали те две поездки в Нью-Йорк – помочь родне вещи перевезти; и затем настал Новый Год, вечеринки – друзья – но это были мои первые пристальные взгляды на Коди (и, конечно, я отправился со всей бандой обратно на Побережье, мы проехали голые через добрую часть штата Тексас, Коди, Джоанна и я после того, как оставили Бакла в Нью-Орлинзе с Быком Хаббардом и Джун, в старом болотном особняке в Алжире, куда Хелен приехала залечь или, то есть, царить в ожидании Дылды на Кодином обратном южном заезде во Фриско) – (и я считал, Коди был, и до сих пор остается, одним из самых замечательных людей, кого я когда-либо видел). У него возбужденья, что так дики и всеобъемлющи – но погодите секундочку, там Джо —

Что-то все равно было неистовое в воздухе на Рождество 1948-го – у меня была «Охота», Декстер Гордон и Уорделл Грей срезали друг друга тенорами, у меня были четыре из их сторон, что в беленьком домике в деревне им дули хорошо и громко, когда Коди подъехал с Джоанной и Дылдой, как мертвые, когда внутрь заглядывал через окна, жертвы Кодиной неистовой трагической судьбы, он всегда разрывался, лишь бы дунуть. Коди был скалист и странен: «Эй, чувак», приветствовали мы; нервный, потирая живот, он тут же запустил мою пластинку, только громче, нежели я когда-либо осмеливался из-за того, что моя сестра неверно понимала боп, снаружи чужак по всем своим целям и намереньям из Калифорнии с трупами в машине, в одной лишь футболке, клонясь и дуя перед фонографом, как добрые старомодные стародавние джазовые трясуны, что в натуре, бывало, терялись без стыда и зазрения совести в джазовых залах; а Коди хотел себе джаза мощного, простого, вроде раннего свинга Коулмена Хокинза и Чу Берри; мои мать, сестра, прочие, великие войска хмурой родни Юга с великими лицами генералов Гражданской войны и пограничных (матриархов) – Ох черт бы драл – (совершая ошибку в следовании сбежавшей нити сюжета, уже написанной) – наблюдая за ним, на самом деле, в изумленьи, а позднее остальные двое, когда проснулись все прыщавые и серые, и вели себя невозмутимо.

В машине я увидел, что Коди совершенно завладел душами Дылды и Джоанны, и так оно было тысячи миль; «Так, дорогуши, мы все сидим на переднем сиденье, Джоанна, пизденка медовая, у меня на коленке, кореш Джек дальше, большой теплый Дылда у дверцы, посредством коей ему выпадает пользоваться, черт, эт нормалек, фух, индеец, ух ты, навахо, одеяло, вжик», пульнув машиной по дороге, покуда, после нескольких часов, достаточных для того, чтоб пала малая тьма, а рождественские огни зажглись, и еда, мы рвали на север вчетвером, абсолютно совершенный водитель, бах, трах, маниакально возбужденный во всякий миг, а иногда вопящий так, как Эд Уинн смеется, мы оказались в Уошингтоне и дальше в Балтимор, Филли, где мы мыли посуду – но никогда, учтите, я в смысле, Нью-Йорк, давно прошедшие возбужденья на заснеженной дороге и по причинам, давно уж позабытым. Именно потому я по этим историческим вопросам несусь галопом – Коди с тех пор прошел маршем дальше, хоть до сих пор я вижу, как он носится головотяпом, скользит «Брюзгою» Марксом в небесах – Довольно сказать, в Калифорнии, после того, как Джоанна поимела – он бросил меня с нею без гроша, то есть попросту уехал с перекрестка О'Фаррелла и Гранта, сказав, что вернется, и пяти минут не прошло после того, как машина наконец остановилась во Фриско из преисподней, и укатил на восток, наши пожитки на тротуаре, ее туфля на высоком каблуке торчит из моего свитера, его взрыв завершился – но на самом деле нет, несколько ночей спустя – фактически, когда я уехал, он планировал кражу со взломом с Джоанной – но не в самом деле – у нее был сладкий папуля, а у того фатера, они стояли на тротуаре – разговаривая об этом, в улете – там были памятные джазовые ночи – Дылда Гайяр, который так завис лишь на балдеже и дует отпадный груз, Коди сказал: «Он знает время» – Затем я вернулся через всю страну, один, обратно в солдатскую школу в Нью-Йорке, автобусом, через Бьютт, снега, ночь Биттеррута, завывающие метели в Северной Дакоте, Миннеаполисе, Чи, крал яблоки в Пеннсильванских бакалеях, вновь прибывши в Нью-Йорк как раз в аккурат проводить Эда Грея, Дейва Шёрмена и Биффа Бьюферда на «Королеве Марии» в Париж, и Францию, везет же сволочам – но события и впрямь затягиваются – но время прошло – не стану даже еще раз упоминать про время – и наконец весной 1949-го я выехал сам, один, во Фриско, увидеть Коди, и он вернулся со мной в Нью-Йорк в какой-то момент в Небраске на скорости сто десять миль в час. Но все это – Божже – там были пушки с Джоанной, направленья в висок – «всю ту зиму у меня было дуло у виска, да-с, сударь!» – (сквозь ее почтовую щель он мог видеть, как ей ввинчивают моряки) – дальнейшие ссоры, уговоры, переговоры, рождались малявки, Коди при этом, скажем, вызывала посреди ночи железная дорога, и он отваливал в тумане в своих «ливайсах» с фонарем тормозного кондуктора, ключами, курткой, с непокрытой головой и старательный, и дикий в галогенных лампах рельсовой ночи, (покуда потом в серьезности своей зрелости не стал уже носить синих кондукторских мундиров как пассажирский тормозной кондуктор и выглядел великолепно). Из Нью-Йорка в Калифорнию нас с Коди в машине останавливали дважды, поездка 1948-го (песня «Медленной лодкой в Китай» была популярна, так на самом деле звали наш «хадсон»), снова в 1949-м, трижды, полиция, подозревавшая наш внешний вид, однажды на лужайке в Детройте, в районе моей бывшей жены; однажды на улице, обшмонали; на дороге в Айове снова – но поздней, все это. Судьбы наши были весьма смешанны и межпутанны, дико!

Хочу валять дурака и валяю, так и эта глава называется; но отнюдь не трепом, но разводками – Я вот от чего тогда никак не мог оправиться, от величия действительной автомобильной поездки, всего за несколько часов, от одного океана до другого через всю страну, такую интересную, если не считать ужасов, что существуют в ней от одного пункта до другого, от Теннесси до Дакоты, от Массачусеттса до Мэна, с берегов Кичигуми до Абакадабры, Флорида, или то, что может быть не столько ужасами, как просто жизнь и то, как она есть в необходимой культуре и ревет себе дальше, как погода или звук, могучий морской звук всех дувов во всех фабриках и жилых домах Нью-Йорка, чего, и скажем, это не то, что ты мог бы начать произносить, будь ты преуспевающим владельцем, хозяином ремонтной мастерской, радио-ремонта, и как бы то ни было – но жил бы в Джексон-Хайтс, но это уже другая история (на Мишн-стрит, хорошо на Хауард-стрит, тот дикобар, вот где я напился вчера вечером).

Поездка происходила, как развертыванье могучей нити свершенных-мгновений, свершенных-стей, я сейчас хочу уйти, тебе сейчас лучше уйти, ух, та девчонка, как бы любилось мне, если б сидела она у меня на коленях, говоря: «Я сейчас хочу уйти», тихонько, имея в виду Я хочу ебаться, давай начнем, она выучилась всей нежности нового поколенья, хипового поколенья, современного поколенья, того поколенья, что через десять тысяч лет будет лежать в руинах под распадами стертых окаменелостей, как нефть под капустными листами старого Каменнозарного, если не Каменновсеядного, а еще лучше Каменосного, Динозавры сами сворачивали себе косяки в фу, плюхастом море, с Мормонскими рыбьими хвостами, что подымались, скользкие и лианные из влажного шлепа и хлюпа трясин, унылых, заря, тупозаря рептилий. Окончательная поимка Моби Дика где-то в феврале 1952-го, экипажем скандинавского китобоя, оборудованного гарпунной пушкой (врубись, они это пушкой зовут) и последовавшая засим нарезка его кусков и мотков прямо в море у берегов Японии, гораздо трагичней, чем это полночное масло, сожженное роком мезозавров, мавзозавров, даггерозавров, ревозавров, ужазавров, грубозаров, такзавров, сякзавров и завров музыкальных – Моби Дик Умер, и Должен Был Умереть – он пережил Ахава больше чем на сто лет, и предварял Мелвилла на столетие, целые столетия, а то и сверх; долголетие было единственным его секретом. Им должен был стать Торо, или и Торо тоже, видел того кита в море, тот горб, что как снежная гора, то Белое Виденье, Альбиноса, Альбатроса, тряпку для тибетской чаши, Проказу: Торо сказал бы «Хымм» и предрек гарпунную пушку, и отвернулся б. «Просвещены все ярью залпов» было личным опытом не Мелвилла, а Э. П. Хилла и Дэнни Сидограды из красноглинных земель Южной Кэролайны, и отчасти Уитмен, и Президент Эйбрахам Линколн с печной трубой на голове на брустверах Быкогона (Мелвилл ошивался в толпах бунтовщиков против призыва, по-Бартлбийски и бледный, на 23-й улице, гостиница, на которой вывешивали извещения, до сих пор там, скатывали бочки с пивом с трапов на набережной, навозолому в глаз попал кулак обмылков, стаут тек по канавам, под теплым солнышком резали рыбьи головы и швыряли их котам, разваливались, облокачиваясь у соляриев Сёра́ на прогулочных судах, и считали паруса, и облака; и Уитмен гологоловый и святой, и весь Белый, как сон Мелвилла (из тьмы) средь них странный, застенчивый, гнутый, может, обвислая шляпа, может, книжка, библия, «Листья травы», Монтескьё, Эбнер Даблдей, Коран, астрономия, физика, древесказ, бумага, голубь у него в волосах, какашка на челе, странный сон, причудливый проблеск, что-то вкрадчивое, напряженное, почти что вплоть маниакальное во тьме у путей, клонится, чайками рассекается, убрано лунами, безмятежное, хрупкое, фарфороватое, ворсистое, бурное, бровастое, снежное, благодатное, отвесное, костистое, потеющее, как Коди, говорящее: «Да!», недоумевающее, а вдруг, заглядывающее под предел, тычущее, толкающее, обожающее, подрезающее, Старое Спонтанное Я, плюющееся сливовым соком, выживающее масло из оливок, неотступный насельник корзинных лавок у снастей, мой Человек Пятница, старый Травоядный Уитмен, Святой Лонг-Айленда, Упырь Брегов, Лепщик Гранитных Рифм, Делатель Сладкой Музыки, Мастер Молота, Хань, Добрый Царь Мин, Каракулевое Крыло, Орел, Коготь, Клюв, Сила, Вершина Горы, Звезда, Укладка в Постель, Дождитель Рек, Настроитель Косителей, Морской Всплеск, Брызги, Воздух, Дикий Гусь, Сосна, Паритель, Мыслитель, Расхаживатель, Творец Истории, Насельник Погостов, на улицах в ночи один под лампой, либо луной, на углу, врубаясь, кошак).

– покуда Мелвилл творил мрачную матерью Батареи, Рассветные Мальчики (объездчики реки, плотовые бандиты, сращиватели экипажей, до сих пор топорующие с гор) – Хорошенький Херман, Абиссинский Царь Мутовчатых Оттисков, Ассирийская деловая борода, Ткач Сети, Альбатрос, Навоз Альбатроса, Утишитель Волн, Рапсод Рангоута, Сиделец Звезд, Творец Искр, Мыслитель Кормил, Рельсов, Бутылей, Ванн, Скрипов и Съеживаний Саванных Снастей; Моряк, Гребец, Рулевой, Китобой, Китобой, Китобой… наблюдатель скальных образований в Беркширах, мечтатель о Пьере…. О старый Торо, отшельник Чащоб, Дух Утренней Дымки в Тростниковых Полях, Преследователь Змеистых Лунносветов, Снежных Полночей, Лесов Зимою, Рощиц на Майском Рассвете, Октябрьского Ржавелого Винограда, Бушельной Корзины Яблок, Зеленых, Зеленых Паданцев, Буреющих в Мокрой Траве Утра; дамба, Бобровый Ручей, Внезапный Фабричный Краситель, чистый Снежный Ручей в Верхней Земле, Лощина Цветов, Теплый Запах Цветистых Полей в Августе, Гомер и Щепа, Коран и Топор, Жаркая Щепоть Кузнечиков, Сено, Жаркий Валун, Дуновенье Сельского Мира, Песчаная Дорога, Стена Камня, Снег, Звезда, Сияющая в Блеске Снега в Марте, Амбарные Ворота Хлопают На Все Заснеженные Леса и Поля, Луна на Глазури Сосновой Шишки, Паутина средь Лета, Воды Лакучие, Ночь, Ветер в Ночи и Губы Льнщие в Полях Ночи, Горб Луга в Ночи, Млечный Горб Любовников в Траве, Меня и Ее, Горбатящих Друг Друга в Траве, Под Яблоней, под Облаками, Мчащими Наперегонки Поверх Луны, в Широком Мире, Влажная Звезда Ее Пизды, Вселенная Стаивающая По Сторонам Неба, Теплое от Этого Чувство, Влажная Звезда Меж ее Ляжек, Теплое Там Тяготенье, Деянье в Траве, Трам-Там-Там Ног, Жаркие Одежды, Жаждущие Комары, Слезы, Содроганья, Укусы, Языканья, и Изгибанья, Стенанье, Движенье, Качанье, Биенье, Кончанье, Второе Пришествие, Третье —

У старой пустоты в нем по-прежнему это есть.

В 1949 году это-то мы и сделали, жена его вышвырнула, как только я туда приехал, и лишь потому, что это был апогический миг, и мы кеглями покатили обратно на Восточное Побережье в поездке, что была столь неистова и так чокнута, что у нее были начало и конец, началась в угаре дичайшего возбужденья, великолепный джаз, быстрая езда, женщины, аварии, аресты, кино на всю ночь, все завершилось, все сошло на нет во тьме Лонг-Айленда, где мы прошли несколько кварталов вокруг моего дома лишь потому, что так привыкли двигаться, передвинувшись на три тысячи миль так быстро и все время разговаривая. Началось во Фриско – с тем видом, что явился из тех источников и от этого старого рыдвана и жизни с его отцом, который, должно быть, улыбался ему вот так вот в темнейшие мгновенья битой удачи – мы отправились в странствие, посвятив этому две ночи джаза.

В то время джаз Фриско был на отпаднейшем своем пике, отчего-то возраст дикого тенориста пронзал насквозь регулярно-курсовые развития бопа, как бы на несколько лет запоздало и на несколько лет слишком рано, и, разумеется, на самом деле чересчур рано, только теперь это поветрие; тогда, до того, как оно стало поветрием, дикие тенористы дули с честным неистовством, потому что никто не ценил или всем было плевать (кроме отдельных хипстеров, что вбегали, вопя) («Давай! Давай! Давай!»)… друзья и хеповые кошаки, а им все равно плевать было, как ни верти, а «публике», посетителям в баре, это нравилось как джаз; но то был не джаз, что они дули, то было неистовое «Оно».

«Что такое ОНО, Коди?» спросил я его в ту ночь.

«Ну, мы все знаем, когда он на него попадет – вот оно! у него оно есть! – слышишь? – видишь, как всех качает? Это больший миг связи, повсюду, от которого его качает; вот это джаз; врубись в него, врубись в нее, врубись в это место; врубись в этих кошаков, это все, что осталось, куда еще можешь ты и пойти, Джек?» То была абсолютная правда. Мы стояли бок о бок, потея и прыгая перед дикими ошляпленными тенористами, что дули от самых верхушек ботинок своих до бурого потолка, работяг с верфей; альты там тоже были, певцы; барабанщики вроде Миляги Коула, смешанного с Максом Роучем, пацан-корнет шестнадцати лет (маленький любимчик негритянской бабули), четкого бопового хепового кошака, который стоял, весь обмякнув со своим рогом и без лацканов, и дул, как Уорделл; но лучше всех работяжьи тенора, кошаки, что работали и вытаскивали рога свои из заклада, и дули, и у них с бабами нелады бывали, они у себя в дудках, казалось, шли натиском, сознательно, говоря разное, много что сказать, разговорчивые рога такие, слова почти можно расслышать, а еще лучше гармонию, тебя вынуждало слушать так, чтобы заполнять пробелы времени мелодией и последствием твоих рук и дыханья и души; и дикие женщины танцевали, потолок ревел, люди вваливались с улицы, от дверей, никакие легавые никого не доставали, потому что было лето, август 1949-го, и Фриско дул, как безумный, роса пала на мускат во внутренних полях Хоакина, деньги текли, ибо Фриско город сезонный, железные дороги катили, на тротуарах стояли ящики дынь, колотого льда, и прохладные внутренние запахи виноградных цистерн; Малый Харлем, Третья и Фолсом, их качало, назаду в смешном переулочке, что, казалось, связан с баром, но не с улицей, десять, двадцать чаеголовых мужчин и женщин подвзрывали и пили винные сподиоди, виски-пиво-и-вино; и мы тоже немного отпили, и бац, напились, равно как и улетели; видели маленького цветного альта в высоком жестком воротничке и квадратном костюме, и выглядел он совсем как квадратный алабамский негритос, стоящий у обочины дороги, покручивая часовую цепочку в Глухомани перед хижиной, где сидит его отец, на крыльце, закинув ногу на стул, нога угроблена полевыми работами, нищетой, десятилетьями недоеда, старостью, обыкновенной смертной старостью, стоя воскресным днем, пацан (в новой серой федоре) глядя, как проезжают машины, мимо, мимо, к городам и вестям о чем-то диком, старый Кейси альтовый городок, старый Фриско тенорный город, старый Детройт баритонный город, старый Нью-Йорк прыгучейший город, Главокружительноптичий Городок, старый Шикаго открытый город, старый Сан-Педро моряцкий город, головомольный прыгучий город, дно города суши, спрыгивательный городок; выглядел он в точности так вот, и невиннее, и голову себе сдувал напрочь в ту ночь; парняга, возвращаясь с работы, вбежал в зал, где был джаз, вопя: «Дуйдуйдуй!» и мы услышали, как он это вопит аж наверху лестницы («Дыра Джексона», после закрытия) и, вероятно, он вопил это аж с самой Маркет-стрит, но тот маленький альт, глаза от Коди не отрываются, ноги шлепают и танцуют мартышкиным скоком, что был совсем как мартышкин скок у Ирвина Гардена, который он, бывало, откалывал на улицах Денвера, Тексаса, Нью-Йорка, идя по следу Коди, а потом бросил, тот маленький альт выдувал один припев за другим, каждый прост, выдувал их две сотни, просто всего лишь блюзовый номер, приговаривал: «Та-картошка-рап, та-картошка-рап», затем «та-картошкала-ди-рап», «та-картошкала-ди-рап», вот так вот, всякий раз повторяя дважды, чтобы подчеркнуть, с простотою пацана, который учится писать в начальной школе с ластиком во рту, или молодого Линколна за лопатой, улыбаясь в собственный рог, совершенно четкий под ливнем неистовств, что лился из его легких и пальцев, говоря Коди: «Та ра та та, Ангел Гавриил на самом деле черный» совсем как с вершины Собора Иоанна Богослова в Нью-Йорке дует Ангел Гавриил в свою дудку поверх всех крыш Харлема… Головокружительный Гиллеспи в камне.

«Он из тех, кто весь день спит у своей бабушки, – орал Коди, перекрикивая ярость, – он научился играть в дровяном сарае, врубаешься в него? вишь, какой он? он Том Уотсон, вот кто это, Том Уотсон выучился дуть и давать постоянно, и сбрасывать напряги, и совершенно расслаблялся, хоть и не зависал в, или за, любого сорта бичовыми оттягами, осознавая, к тому ж, как, например, вон что я говорю, но, нет, постой, Джек и послушай меня, я сейчас выложу тебе всю правду – но послушай ты его, его послушай. Оно, помнишь? Оно! Оно! У него оно есть, вишь? Вот что оно такое – в смысле, или я в смысле объяснить, раньше, вишь, и все оно, и все, Да!» покуда маленький альт вставал вместе с оркестриком, что сидел за ним – три инструмента, пианино, ударные, бас – урабатывали гончую до смерти, тресь-тай-бум, хрясть, барабанщик весь сила и мышцы, огромная мускулистая шея держалась и качалась, нога грохотала в бас, старые интервалы, блумп, би хум, бламп, бум; пианино стучало его распяленными пальцами хоральным затактовым лязгом гона, прекрасные краски исходили из тональности его грохогитарных аккордов; блюз; а бас, как машина, шлепал внутрь сквозь чухпыхтенье времени с большим битом африканского мира, что происходит оттого, что сидишь перед кострами в сверчковой ночи, и делать тебе нечего, только отбивать время у великой стены лиан, подтолкни тэ, так а тик а так а тик, и стони давай, ступай стенай по чуваку, бедствие мира, злые души и невинные горные камни… и внезапные случайные хриплые крики, покуда все и каждый, все барабанщики и лунильщики, и сверчки-крикетеры с до звона натянутыми проводами (у этой штуки есть собственное название в Бельгийском Конго, родине барабана «конга», барабана боя сердечного, сердца мира, Адама и Евы, Эдема в Абиссинии), все осознают, что у них оно есть, ОНО, они во времени и живы вместе, и все в полном порядке, не волнуйся ни о чем, я люблю тебя, уихии —

Великие голенастые жестянутые башенные краны транстерриториальных проводов электроэнергии, стоя в сомкнутом сумраке с подвесочным изнеможеньем очертаний склоненных глав (верхние «Пальчики-Рулончики» изоляции надежно пристегнуты по местам натяженьем и деликтом проводов – и они на самом деле не карамельки «Пальчики-Рулончики», а пагоды Японии, висящие в серой дымке Южного Сан-Франсиско, дабы спасти от потрясенья пустоту, пустой калифорнийский серый белый воздух с рулоном туманных туч, шагающих под бой фабричных молотов «Вифлеемской Стали»). Вдалеке туманные неоны вспомогательных, малоиспользуемых столовок для аэропорта, с жареными моллюсками, мороженым, вафлями; либо так, либо это пустая фабрика, сияющая в ночи рекламой самой себя в нигде промышленных формаций; тут ржавое заросшее сорняками болотце, не настоящее болото, выгарки сточных вод со ржавых литейных банок и ссальных горшков, но грязное, как болото, населенное лягушками и сверчками, что безумно поют при наступленье тьмы, квак.

Рыча по эстакаде 101, грузовики преодолевают сортировки Южного Города, где работал Коди, линии сияющих фар подбираются с дальних канавных болот и направляются к городу; ощущенье дождя и пара повсюду в ароматной дали нефти, ды́мки, пара локомотивов и чистого тихоокеанского рассола с особым калифорнийским белым голым воздухом.

Привет тебе, Великая Крыса под платформами Бойни! – привет бедным белолицым коровам, дремлющим на вечернем скотобоенном откормочном лугу с его зовом дальних поездов и, почти как в Айове, зеленой мягкостью долины, что завтра станут хамбургом, когда колеса промышленности провернут их сквозь себя к реальности и смерти.

по рюмашке за горшки

Нужники Мышления

I

Свисающий дождь застил пленкой

сперму по всей ночи:

Ночь не есть Будущее.

II

А тебе всегда лучшие

цены на Западе!

Трудно тягаться! Их не сравнишь!

III

Распределяет мелодично

их грядущие кровавые

подачки, сверлит дырочки

Их радоновых навозов;

Ничего не значит,

Но Жаворонок был беднодурень.

И что это за место, куда ребята забрали Милли (Крофорд) горничную, ездившую дождливым днем дорожных кладбищ Лоренса, что я поздней видел в ночи, из машины или поезда, странная тьма, фабрика, или скотобойни, или что там еще, в ночную пору 1920-х?

Великое странствие готово было начаться. Я стоял на углу Фолсом и Четвертой, но ближе к переулку со старым Эдом Лорье, альтистом, и мы были в улете; мы ждали Коди, который только что зашел в бар позвонить, чтобы Эрл Джонсон приехал и повозил нас, совсем как Коди в любой час дня или ночи в Денвере, бывало, звонил Эрлу и другим членам бильярдной банды, устраивая оргии в рекордное время, в коей деятельности он просто машинально столкнулся с Джоанной (золотой старшеклассный фонтанчик с газировкой) его женой номер один, и вот как все это началось, только теперь сам Эрл Джонсон был женат на свеженькой стройной блондиночке, куколке, из Вайоминга, Хелен Джонсон, и жил во Фриско, и приехать мог лишь с большим ущербом для своего семейного блаженства. «Беда с Хелен», произнес Коди углом рта, проскрежетав, как тексасские окейские фермерские ребята, но теперь большие старые фермобычары с клочковатыми бородами и бухлом на полу машины, что только что ускользнули от работ своих поехать помахаться в питейных полях, на болтающихся несвязных шеях подвешены угрюмые головы в черноту бухлового черного старого оклахомского «бьюика», превращавшего в пыль щель и материю посредством заброшенных нескончаемых бурь и засушливых туч, опаляющих урожай, души сочных людей, отвислогубые, бухло сияет на их guêles[67], их рожах, харях, ртах, как поблескивающий звездный свет в дождливой ночи: «В Хьюстон это куда?» – спрашивает меня водитель, только что вынудив меня на обочину дороги в дождеслепе спросить сего совета, уточнить это направление, а Коди и Джоанна спали на заднем сиденье; ровно в последнюю минуту я развернул «хадсон», когда фары в лоб показали, что они не просто не на той стороне дороги, а прямо в лоб; «Куда в Хьюстон?»; неимоверная дождливая тьма забрызгивая весь Тексас окрест, тусклый вид лишь на края грязных вспаханных полей, оврагов, песчаных наносов, кусов, свистящих худых деревьев, запрятанных в сплошьстене вон там рядом, глухомани хватит трагического нынешнего дождя, промочит насквозь; развернул машину, к счастью на уровень песка, вышел, разбудил Коди, Джоанна взялась за руль, мы толкали спинами к бамперу, а волосы лезли в глаза и грязь в зубы; все утро ушло у нас на то, чтобы просохнуть и ехать дальше. Вот так вот, Коди просто проскрежетал: «у нее нос слишком длинный».

Ну, не всё, у Хелен Джонсон, ей-богу в натуре хорошенький носик и лицо, господи благослови ее прекрасную на вид маленькую задницу. Закончив, (теперь обратно к телефонному звонку) довершив его – Коди снова выбежал к нам, его кореш и джазовый связной (все-американские белые парни, почти все они, выросли с каким-нибудь особенным другом или знакомым негром, которым они постоянно хвастаются, это у них повод для самодовольной чести). Но Коди пришел, вылетел из двери, в ночь, мягкую и чокнутую калифорнийскую ночь, слышь меня, но не бегом, скорее, скользом, на пятках и тело у него согнуто вперед, как у Брюзги так, что футболка летит не обычными заднепольными фалдами, с Придурками в погоне прямо следом за ним (только вообразите себе это, только подумайте про Мо, согбенного и скользящего вот так вот); но Мо и никто, и никакой Брюзга, благослови его великое еврейское сердце, за которое я предлагаю 17 000 000 000 долларов предложившему наименьшую цену, никто не обладал бы великой серьезностью и тревожностью, временно́й тревожностью Коди, покуда летел он, как Достоевский лихорадочный щуплый карликовый герой, метнувшийся на свой психологический череп шарахнуть его о стену России и его Друзей, вот идет Коди, ветер ревет назад с носа его, покуда рассекает он по воздуху. «Божевсемогущий, – говорит Эд Лорье – Этот кошак же чокнутый; дружок, чокнутый этот кошак» – и глядя прочь, чтобы хмфныкнуть это в себя, притопнув, перекатившись костьми одним содрогающимся да-и-впрямь всего его тулова так, как Желейный Рулетик, бывало, притопывал и катал в бильярдных залах Южной Алабамы, полдоллара сияет у него в руке, повод для довольного хохотка, однако ж, смысл его подчеркнутых шагов оземь – придать звону, подъему всему значенью, когда он сказал это, и он действительно это сказал, и оно, как бы там ни было – «Да, твой кореш чокнутый охуенец – гля-ка, как он выкатывается из бара, и все чертовы парни внутри оборачиваются и глядят еще разок, чтоб собственным глазам поверить, что оно просвистело мимо лишь секунду назад, Господи меня помилуй, фьюу! у него всего есть это, его нищасный большой палец вон, который он говорит, что сломал об башку своей жены, черт, весь забинтованный и торчит в воздух, как писька у мула. Эй, Коди! – что ты – эй – хья-хья!» (хлопая Коди по спине, а Коди глядит на него с дурацким балдежным недоумением: «Да? Да? В чем дело? Что ты говорил? О? Да – ботинок, нет – да – в смысле – ведьмы – Да!» и глядя вдоль по улице, нет ли там легавого, поддергивая рассеянно ремень на себе, бросая взгляд украдкой в какую-то точку за мною, кхмыкая, подергивая себя за нос, улыбаясь: «Да! Я знаю, я вижу, большой палец! Торчит вверх, как воздушный шарик, да! Я тебя слышу! ии-ии-ии-ии!» неимоверное идиотское хихиканье на улицах человека). Он метнулся в машину в тот же миг, когда она прибыла. Чего, в какой-то момент выходя из того бара, он выглядел маньяком, на самом деле только что оторвался от своих тюремщиков, которые решили сыграть, чтоб выпить в баре, пока отводили его, рьяного и радостного, в обитую войлоком камеру в горах за дорогой. Чего он сделал, выбежал поглядеть, на какой улице, для Джонсона по телефону, чтоб знал, куда ехать, поглядел во все стороны, где указатель, вертясь в шаге своем, под фонарем, забинтованный палец на весу, как белая гусыня в ночь – пока перевязка не Посерела в Солт-Лейк-Сити.

То были мгновенья, предварявшие то, что, наверно, было величайшим днем в Кодиной жизни. То был не тот, так другой день в августе 1949-го; я бы сказал, 25-е, или же юбилейное 22-е, это было ночью-другой раньше. Тем вечером он был изрядно зол и в лихорадке; то было позже, после джаза, после альтов и певцов, и печального пацана в прекрасном грязном замшевом пидже, с уличными глазами в буром мире, что лунявил «Закрой глаза» и пинался в микрофон, как великий джазовый музыкант, коим он тогда и был, он не пел ничего, кроме «Закрой глаза», в том дикобаре дровяного сарая, учился, единственное место, где можно выучиться джазу, как теперь это известно Коди, пока позже Фредди Стрейндж, как его звали, он взорвал вместе с нами в машине, он позвал этого мелкого мальчишку сдуть нас через весь Фриско в рыбьехвостом «кадиллаке» и «никто даже не заметил, что ехал он только на красный свет, до того он был хорош», или что-то подобное; позднее Фредди Стрейндж пел с Головокружительным Гиллеспи на яблоке; после этой музыки, мы подцепились в другом месте, с Эдом; там были рассветы, разметанья.

Я играл в солитер с бедной женой Дылды Бакла Хелен, кто в то время, после всех своих трудов, загоняя его в Нью-Орлинзе, пережидала еще одно из его сурово-безумных путешествий, на сей раз в Мэн, в обществе Тома Уотсона, который в своем марше средь миллионов к модерности нынче отпустил хипстерскую бородку. «Чего тогда они ничего не сделали, а лишь сидели в ванне», – сказала Хелен – на самом деле, очевидно, они зашли туда взорвать; или всякий раз, как Дылда принимал ванну, Уотсону хватало опрометчивости сидеть и болтать с ним, поскольку то была приличная светская условность на Ближнем Востоке и среди купающихся красоток от полюса до полюса; но, разумеется, ее греческий – ее волосы струились на коврик, Хелен проигрывала в сиденье в ванной сама со своим Дылдой, и у-ей было полное право злиться. Кроме того, она терпеть не могла еще и Коди в придачу. Она его осуждала, сразу перед тем, как мы уехали, перед толпами Достоевских героев в комнате; одни Джонсоны, какие-то дети, соседская девочкомамаша, с которой я волнительно сблизился (помню), все в гостиной хазы Хелен в районе Миссии. «Коди, как можно – Коди, ты стоишь, как чертов дурень, ты самый первый идиот, которого на свете сделали. Ты паршивец, которого они изобрели. Всегда с женой ссоришься, просишь жалости, когда она тебя вышвыривает, всех разводишь, тебя интересует лишь твоя старая болтачка между ног и больше ничего, бросаешь маленьких уютных детишек, сбегаешь с Джеком. Когда ты уже выправишься и осознаешь, что тебе нужно лицом к лицу принимать ответственности твоей жизни, и твоей жены и дома. Это тебе не Коммунистическая Россия, это Америка. Ты что считаешь, это тебе гарем? Тебе подавай, чтобы все женщины Соединенных Штатов стали шлюхами? Тебе б такого хотелось, быть сутенером; номер первым; засранец —» как знать, в жеманных рецензиях перед зеркалом она добавляла кусочки и начинки получше… Угрюмые взоры целили в лицо Коди, а он стоял в святом Сан-Франсиско, большой палец вверх, потея, лоб пульсирует, с красным светом пожара, глаза пустые, голубые, серо-синие, с просверком посреди, для меня и кого угодно все сплошь тайна, слушая каждое ее слово до единого, словно слыша музыку ее души и всех наших душ и говоря Да! всему этому до частички, один припев, одно соло за другим, мягко, сладко, жестко или высоко, СВЯТОЙ, БАЛДЕЖНИК… здесь, среди оставшихся корешей его Денверской Американской грубой юности в подвалах, на мусорных кучах и газонах Коди стал великим Идиотом из всех нас… для нас совершенно безответственным до точки дикого примера и очищенья, чтоб учились и не нужно было через все это проходить самим, словно бледный гений преступности, что убивает нашу старую пригородную царицу показать нам, что это можно сделать и делать это не обязательно, а Иисуса распяли. «Ах бедный Коди», подумал я и заговорил; сломав свое фрисковое невмешательство (там со всех нас делали снимки, наши тени падали на травогрядки; наши дети будут вновь пересматривать эти фотографии в своей бурой старости и гадать, что мы тогда были в самом расцвете и просветляющей взрослости, наши ясноколокольные решающие года, ну и умора, если это действительно так). «Так, погоди-ка минутку, Хелен….» Но она застала меня врасплох в манере английской литературы, она выступила, как недотепистая героиня, фросомная: «Ты сам это поймешь слишком поздно, до чего никчемным человечишкой Коди может на самом деле быть и есть; как ты смеешь делать его хуже, чем он есть, не кто-нибудь, а ты».

«Эвелин его вышвырнула, я нет – в том смысле, что это ж не я сделал, но нельзя винить Коди во всем, подумай о собственных гадких разводках», следовало завопить мне из окна или на них, или прямо в воздух. К тому времени Коди уже был внизу, стоя призраком в дверях многоквартирника, дожидаясь, покуда мы уже решим что-нибудь насчет ВРЕМЕНИ, потирая себе живот, потея, щупая себе яйца, дуя Пфуй! готовый двинуться через сияющий и стонущий материк Америки, где потерялись все его отцы.

Мы покатились в два часа дня, или как-то, в полдень; машиной Бюро Путешествий в Денвер, «плимут», ведомый гомиком, и скучная пара. Настоящий гомик, такой со странным преступным лицом полного никакущего посреди обычных человеческих опознавательных знаков, просто никак невозможно было сказать, чем он был, садистом или мазохистом и с какого конца и с хлыстом, платьем, или устричным пирожком, фетишист, прячущийся в чулане, должно быть, он целыми днями жеманился в ванной. Прибыв в Сакраменто с наступленьем ночи, эти скучные люди решили поспать, поездка полуначалась. Всю дорогу до Сакраменто мы с Коди приводили их в ужас тем, что разговаривали, как мы это обычно делаем, на заднем сиденье, дико и чокнуто, совсем как будто у нас перед глазами красной тряпкой машут; фактически, со мной так оно и было. Возбужденье между нами было настолько неохватно и необычайно, и мы до того мало признавали тот факт, что там эти люди или даже вообще в машине, что в какой-то момент стали раскачивать машину взад-вперед. «Эй, вы лодку раскачиваете», – пожаловался муж спереду, где между ними троими происходила беседа, вероятно, про нас, кто был совершенно глух ко всему, за исключением нас самих. Мы разговаривали о Великих Косах нашего детства, когда я, ездя по малодорогам Новой Англии и валунам, и столбам, и холмам лоз повдоль, бывало, вообразительно, срезал все это своею косой, покуда отец мой гнал машину мимо; а он, Коди, на трагических красных дорогах воскресного дня в Восточном Колорадо, когда черношляпые мужчины мрачно везут детей, несся обок машины либо пешком, либо размахивая изнутри машины гигантско и причудливо сконструированной Косой, что не только чикала ближние столбы и шалфей или пшеницу, но и растягивалась чудовищною грезой до горизонта со всею массивностью невероятных реальностей вроде Оклендского Моста Через Залив или скелетного Суифтовского каркаса Пентагона в Арлингтоне, Вёрджиния, когда они возводили восьмигранные лицевые стены на место длинношеими небесными жирафами кранов, медленно, как Птица Райской Вечности подымает в клюве Великую Мировую Змею к потерянному вверху, коса также столь фантастичная петлями своими, что могла проноситься по плоской равнине, приспосабливаться к срезанию горных хребтов целиком, покуда ей по-прежнему удавалось в маленьком передовом лезвии прокашивать кустики злаков в тучки летящие – Мы разговаривали об этом. «Но не только это, еще у меня был —»

«Но постой, мне, у меня был —» А также «подрубаясь» по джазу, отыскивая мистику или музыку, тв мойдайв гтрнкси ог твоайвхфовьёт, «мистическое неистовство знахаря» потеющий тенор всех завораживает гигантским сейшаком дуй-дуй-дуй, либо сладкими гласными красноречивой разговорной альтовой поэмы а ля Чарлз Дворовый Птенчик Паркер Единственный. «Болит, как черт, когда поймешь, что можешь выдуть себе сердце и помереть, сходи послушай, как он дует, пока не сдох, говорят».

«Кто?»

«Тот Джонни, что дул в „Синем Шизике“». От Косьбы я потел, был весь влажный. Коди все время вопил: «Да!», а я дул свой великий припев по теме, тревожно цепляясь за его футболку, как будто эта драная тряпка могла удержать его, чтоб слышал слова. Он раскачивался взад и вперед со своими да. «Я слышу все твои слова до единого!» Я говорил быстрее и быстрее, он загипнотизировал меня, как в бешеном сне; я продолжал вспоминать свою жизнь. Она была так далека; я закатывал глаза к потолку, чтобы перевести дух, совсем как оттяжный тенор в Малом Харлеме стаскивал, чтобы дуть с диким вдумчивым взглядом на потолочные трещины, бум, это ОНО (оно прям там, дать его тебе, оно ныкается в кучерявой пыли потолков так же, как и в том розо-совершенном виде Коди) —

Прям как в саду, Гефсимании Коди вон там, у горы с фуникулером, я цепляюсь за каждое его возвратное слово, как будто прямо на нем и намерен умереть, и оно последнее, что я услышу: горячка. Между тем суровый автомобиль, и рассудительный извращенец, перенесли нас через зеленые холмы Вальехо в старый Сакраменто. Тем вечером меж Коди и костлявым скелетом, больным, разразился бандоживот; Коди измолотил его на ковриках к темноте, чудовищная огромная ебка, олимпийские извращения, трахфигачечные большие содомиты, от которых меня тошнит, пали с ним за деньги; деньги так и не появились. Он относился к мальчику, как к девочке! «Нельзя доверять этим людям, когда им даешь (в точности) то, чего они хотят». Я сидел в кастрированном туалете, слушая и подглядывая, в какой-то миг показалось, будто Коди швырнул его через ноги в воздух, как дохлую курицу: оно поглотило меня обратно, хоссподи в каком же ужасе я был, то было чисто убийство, у меня теперь есть крепкие причины не поддаваться ни на какие подобные арабские наслажденья, особенно с темным бесом – что, на самом деле он был ирландец по фамилии О’Селло? – «Это не в моих интересах», сказал Селин в Африке.

Но хватит, это было нехарактерно для Коди, поскольку теперь он в своей жизни и браке рабочего.

Трагический кофе, выпитый на рассвете, все впятером мы уже встретились вновь: затем дальше через Перевал Доннера, Коди за рулем, гладко строгий, внимания не обращает, промахивает Перевал, как он делал в Техачапи и на Ориентальных склонах Сьерра-Мадре, ритмичный, согласно потоку инженеров, ее построивших, обыгрывая откосы и мах-дедаховые изгибы – в соснистом ярком утре – блям по всей Неваде, быстро, нераскрываясь, нераскатывая состояние днем… Рино, Боевая Гора, Элко, Великие Соленые Равнины к сумеркам.

Совсем как в девчонских журналах, мы представляли этим болванским нормалам на переднем сиденье порочные новинки Америки. Мы были грязнолицы и прыщавы, как ублюдочные грязноколенные горные девчонки-подростки, привлеченный законом за съем клиентов в переулках на задворках горных общин. Они ненавидели нас до глубины души; мы рассекали их напополам.

«Чего, чи-то? Зачем? что я сделал? почему против меня такая враждебность? Ты сказал Ирландские Цирюльники на Западе?»

«Ирландские Цирюльники на Западе».

«Этот старый Помрей им был, клянусь и мною доказано».

«Твоих показаний недостаточно».

«И судьба моего бенджаминского брата бенедиктирует в преступленье?»

«Ты неправедно справился со смыслом закона; ты и букву транскрибировал; ты приговариваешься к десяти годам каторжных работ в тюрьме. Тебе есть что сказать?»

«Спасибо, ваша честь».

«Иронические интонации тебе не на руку. У моего отца была та же наглость – суд доказан, дело закрыто. Все судьи, прислужники судей, штанопротиры и ссачные изготовители погребальных урн в драных болванских матерчатых смоках, шаг вперед, пожалуйста, и киньте прощальный взгляд на заключенного на скамье подсудимых, петушка вместо кукушки, скажи-ка Куку, красавчик».

«Куку».

«Теперь тебе осталось лишь написать письмо с извиненьями не только Королю Англии, но и своим старым учителям физкультуры, они потели все эти годы, волнуясь за тело твое и душу, они мрачатся в парилках, истекая слюною слез пота».

«Если суд, будьте добры, мне есть что сказать в свою защиту; Я, Джек Дулуоз, был сам не свой с тех пор, как умер мой брат Жерар, когда мне было четыре. Я искренне признаю —

КОДИ ПОМРЕЙ (выходя вперед в отороченной мехом противопогодной рабочей куртке с дангери, пружинным кольцом для ключей, переключателем, бугорком бумажника, солдатскими ботинками, неся дождерабочий костюм по пути на работу, но чистый у себя в карманах). Судари, подзащитный есть самозванец, франкоканадец из Новой Англии; как бы там ни было, он заслуживает наказания – (фактически, Жюльен, Ирвин и я часто не понимали, что бы он сделал, как визжал бы от боли, если б суд мог пытать его в холодной цистерне, галлышом)

ДЖЕК. Я не могу позволить – поддаться – это чересчур – любой бы завизжал —

СУДЬЯ КОДИ (сидя в трибуне со своими пинс-нэ пошло выступающими, изображая). В Блэкмуре повешенье уже происходит, насколько я слышу – поэтому если вы с судьей Бином подойдете поближе – Нравицца мне хорошее вешанье – мы со старым Быком тыщу раз – (Джеку) Всякое бывает, чувак; всякое бывает; иногда приходится на это рассчитывать, скверные вести, худшие. Нет смысла себя обманывать

ДЖЕК. Что я теряю?

КОДИ. Никому из нас не известно

ДЖЕК. Такие дела

КОДИ. Осторожней, Джек, будь осторожней – Повесьте его, чуваки

(На виселице) ДЖЕК. Я хотел рассказать про – но мозоли, эт – (повешен)

Что-то интересное есть в Кодиной способности меня, или свою жену, печалить, и даже тех друзей, которых я наблюдал: являет ли он садизм большого мощного лица, которое брыкал сквозь бури Монтаны земной, когда я, с ним, представал лицом к лицу с бешеными унылостями вселенной столь суровой, что единственным остается лишь терпеть и брыкаться. Нежности места нет; в нежности нет печали. Коди печален. Он печалит нас. Нет ничего невыразимо печальней, нежели то старое фото дома-выстроенного-на-грузовике его отца в 1928-м, в каком тот пригромыхал из Западной Вёрджинии в Западную Дакоту, вообще нипочему; младенец Коди на снимке есть, пухлый, весь закутан в плетеную люльку, сияет миру улыбкой, солнце светит в бледном пределе дагерротипного бурого, крыша домогрузовика торчит в трагические деревья, как исчезающий вигвам на старых горняцких индейских оттисках, потерянная, печальная, нескончаемая – Вечность стоит, заложив руки за спину…. На этом старом снимке Гражданской Войны с Кларком Гейблом в усах Коди б сидел, изможденный и окотелковленный, набекрень, с бакенбардами, пердящий, могучие руки покоятся, высокие скулы, от которых глаза его оттеняются таинственностью и глубоко поблескивают индейскими таинствами и прошлым: таков загадочный Коди, печальный, тот, кто поздоровался с трагедией в утробе, и ныне держит путь к ярящейся своей могиле и алчному сну.

«Возлюбленная ночи, – обратился он к этому, – усыпи меня» (подскакивая от домашней Айовы в Л.-А. в 1926-м в росистом рыдване ночи). И каменистая дорога проносилась снаружи дальше. «Матерь, матерья, мухобойка…»

Осознавши остановиться, отец его дал ему унавозиться на губу земли в больничной палате Соленого Озера… золотенький младенец, печальная торчащая ложка с боковых его уст, злато Эбона. Но доской по пяткам его отцу хлопнул шериф округа – на грузовой платформе за Грэнд-Айлендом, Небраски. Глиняная ложка, глиняное копье. Бедная та картинка….

Ну, Коди всегда интересуется собой: из-за своих железных решеток он вечно разговаривает и весь день разводит кого-нибудь. Как в словах популярной песни, ничему этому верить нельзя. Я слышу его издали; голос его настойчив, встревожен, пронзителен, объясняет, полон грабежа; он на кровати убеждает ее, кто отвернула в отвращенье голову, покамест, что ей не нужно ни о чем беспокоиться, он вовсе не топил котят, они сами в сток упали, или то было не потому, что он хотел увидеть Джимми, он опоздал, потому что (она ничуть не возмущалась опозданием) проходя мимо пекарни, ему напомнилось, что она тем же самым утром заикнулась, что до тошноты устала от каменного хлеба, и потому он прям взял и зашел в лавку и купил, двадцать два цента… что-то вроде. Много лет я слушал, как он убалтывает баб; превосходно; сперва Джоанна, потерянная милая блондинка его ранних и первых страстей под убогими электрическими неонами у гостиничных окон, рожденную в ветрохлестанном Вайоминге, сперва ее; затем Эвелин; наконец эту жуткую Диану, которой все боялись от ее судебных тяжб и сущностей. За той первой разводкой в Харлеме, сготовь завтрак, последовала… Чертов Коди, устал я от него и пошел я; мой благодетель шепчет свою жену мне в темноте.

Его печальным лицом пронизано простейшее упоминанье о Сиу-Сити; если это говорит он сам, и даже там не было, я знаю, что это город американский. Истинный, настоящий американец для нас загадка, для СШ, где-то и как-то он стал как Коди и стоит тут средь нас. В романтическом романе своем я путешествовал далеко, дабы повидать американца, такого, кто бы напомнил мне солдата Гражданской Войны на старом снимке, кто стоит у кучи пиломатериалов в мороси, дожидаясь ареста, а на заднем плане донья подлеска сосняка, все мокрые и унылые в алабамском денечке в глухомани измороси. Рядом с ним вышестоящий офицер, Полковник Повстанцев или Капитан, Конфедератский Дикий Кот, зубы оскалены, мундир через руку перекинут, бросает вызов самому ветру. «Хо! не забудьте этих двух пленных у поленницы», кричит капитан янки, ощущая пленников, но не фотокамеру, и старый Джонни Младоштан, похожий на Коди, всего-навсего стоит рядом с розохряким дикабаном Конфедерации и ждет завтрашних дней поимки с тем непреклонно печальным и слегка сухопарым видом Сиу-Градов ума, того именно, я имею в виду, у его отца был такой, и есть на том снимке, слезливый, унылый вид застарелой му́ки и старых дымок, та челюстеотвешенная древность и добродушная трагичность старых целиком; ссакожопая бедная аграрная блядь: «Зачем застряла я в своих злаках?» не могла бы выглядеть хуже на кукурузной ниве с раздвинутыми ногами, или честней. (Шляп, или как выражается Б. О. Много, Пту.) Но грусть, садизм, всё, давайте послушаем, что есть сказать про него моей франко-канадской стороне. Вот тут мы дурим саму природу.

Соленое Озеро лежит на ободе некогда великого мореподобного озера на высотах американского плато; огромные горы, как те, что укрывают маленький фермерский городок Фармингтон, Юта, снежными изборожденными горбобуграми от бешенства ветра, что прилетает, дуя, от верхних Саскачеванов и территориальных Монтан; поразительно, до чего городок аккуратно и ярко разложен. Сперва его видишь, как мы тогда увидели, за сумеречными равнинами, как сверкающие драгоценности на воде; вода Соленого Озера ночью всегда столь таинственна, потому что никакой своей частью не плещется в берег, она уложена в бассейн сильно внутри, ни лягушек, ни буйной растительности, все сухо, пустыня, соль, плоско, а за изгибом богом проклятой или богом благословенной земли, где мне явилась божья туча, выходя, можно видеть полногорбое исчезновенье телеграфных линий, натянутых на шагающие столбы к бесконечной изгибистости. «Мир воедино скрепляет как раз то, чего не видишь, – сказал я Коди, – изгиб».

«Ух, – сказал Коди, и я ему только что рассказал все про змей под холмами и замки, где летучим мышам призраки покоя не дают, Монахов, парапеты и наверху колыбельки, – никогда не слыхал, чтоб ты так разговаривал», – сказал он; он был бледен, потел, лихорадка, бешеный, перевязка его содрогалась, как огонек в темном налетающем воздухе, он уснул у меня на руке большим пальцем вверх – как на посту. Повязка вся посерела, размоталась, в тысяче суровых миль позади Эвелин, вероятно, сотворила ее снежно опрятно новой. Бедный, бедный Коди, я смотрю, как он спит в машине, впереди говорят: «Держись за баранку, он проснется, проедь еще немного»; муж: «Не боись, дорогая», а педик: «Я никогда не видел ничего настолько сумасшедшего, можно подумать, что этот мир состоит из ста процентов персонажей». У них Лувр ему на брошку в ныряльных ваннах, он со своей жопой складывается всебесконечно… как старуха в Каннах в три часа пополудни в ювелирном магазине: «Qu’elque chose pour la plage»[68].

Мы въезжаем в Солт-Лейк-Сити; солнце пропало, падает тьма; Коди просыпается от своей дремы, когда они подводят машину к больнице по чину для осмотра достопримечательностей; Коди выглядывает в окно; с полки сна, на Солт-Лейк-Сити, выложенный ожерельями геометрически узорчатого, кхем, света; он смахивает кустистую пленку у себя на глазах, он прикидывает разводку на город, где родился, уровни унылого времени пролетают над челами города, сокрытого в устремленной вверх ночи. «Это город, где я родился», – объявляет он. А на переднем сиденье слышат, но разговаривают об интересных больницах Солт-Лейк-Сити. На подростковом перекрестке, где питаются туристы, мы с Коди стоим, пялясь в яростных взглядах, пялимся на город: чуть раньше в тот день, пока туристы за наше время вкушали еще одну трапезу, мы заполняли промежуток, играя в разговорные игры за скверным мясным рулетом и под зелеными Том-Соеровыми деревьями Лавлока – того самого Лавлока, где я видел двух маленьких мальчиков и негритенка-сухоротика, тоже маленького, лет десяти, сидели на рельсах, строгая, с собакой – черт, то был 1947-й, я еще верил в мир, я спал на газонах автозаправок по пути повидаться с Коди и Денвером. Машина катит дальше. Между Соленым Озером и Денвером лежит тайна Кодиной души. Тут он родился, там он вырос; верхушка голого шального простора между безымянным местом с орлом на столбе шахтного ствола в саване, в северо-западном углу, средь грубых сосен, та штука сперва была про Колорадо, территорию Юты, великий серодень Дикого Запада, мрачное напоминанье вроде России, могучая труднопроходимая земля, – и душой Колорадо, та земля вот; Земляничный Перевал, подмигивает большое водохранилище в лунной ночи средь красных шалфеев; «Этот дурень не знает, как в горах машину водить», – пожаловался Коди; но на Весеннем разъезде Зеленой Реки с дорогой, той самой дорогой, они устали и дали Коди порулить, и уснули все втроем на заднем сиденье, как кореша (бедные потерянные ягнятки в Диллинджеровых пустотах пересеченной местности, три вялокуколки, либо космос, три грезы о призраках, три пандемических тампитоида, в роде своем сокращаемые до пола, мужчина, не доверяющий мужчинам, его жена доверяет лишь женщинам, вуаля! мужчина-женщина для их нужд; у меня тут – Фах!). Машина досталась нам на всю ночь; до Креммлинга мы добрались на пронзительной заре; ан рут он показал исправительную школу в пиках возле Клаймекса, одну, в которых; да и шахты, Полибденовые; у саманных стен Креммлинга в хлопке́ утреннего воздуха по крыше Америки, и где кактус нес на себе росу до полудня, мы валандались, как ковбоекуклы; У меня было ощущение, что я больше приближаюсь к Кодиной тайне – Коди тоже раньше был ковбоем; могутная горная стена Берто стояла черной и квелой в Гибралтаричном своем саване в тучах; Врата. Взметнувшись вот так вот вверх, мы и впрямь; покатились по ней, языком слизнули перевал, сбросили сосны слева (милю) и распугали глину от себя справа от выступающих дорожных утесов, как те, кого дети рисуют в мультиках; Скалистые Горы последствий Кодиного рожденья и моложавых девчонко-балех в жарких машинах в давнем вот-вот. Как вдруг снова жаркий Денвер, плоский блин на равнине морского дня. Городок его взросленья, Шикаго его отчаяний, в этом городишке он заставлял неоны мигать самим себе, как будто место им в Толедо, он исполнил Денвер, он был диковласым Коди Помреем своего собственного града – спешил там вдоль стены, со странным ключом в руке и с девушкой, ждущей его в машине.

Тогда-то Коди и угонял машины и подымал кипеж с пылью и идиотами, тот —

Мы зависли в Денвере, и дальше двигаться нам пришлось по различным причинам, и в невообразимом бедламе событий я вышел (вопя по телефону на мужчин и женщин, обвинявших меня в том, что я разрушаю семьи и укрываю преступников) с пятериком «Старого дедушки», вываливаю язык и устанавливаю особое бюро, просто прах, без льда. Мы пили на той штуке в гостиной (совсем как в его ныне-кухне) полной детворы, книжек с комиксами, сиропа и собак с их выводками; подушек, смятенья, телефона; дом друга; в гостиной, освещенной, вы бы сказали, луною, она висела снаружи, призраком нашего безумья. Мы так напились – мы ехали в Нью-Йорк – из Фриско – всяко-разно, по-любому – Коди исчез – вернулся – Бам, он пытался швырять гальку одной девчонке в окно (которую я раньше знал, у нее были славные мурашки на коленках), мать ее вымелась наружу с дробовиком на изгибе локтя, позвала банду старшеклассников на углу в старой машине, грозилась позвонить мужу, который на работе, и вот уж они с Коди сцепились по этому поводу на пыльной дороге под луною: сцена столь же хмурая – Коди никак не желал уступать; мне пришлось взять все в свои руки как «старшему» советнику; мы с Коди протопотали обратно в дом по грядкам люцерны, улюлюкая, («Да мне плевать», – сказал Коди), совсем как в прежние времена. Старый Дед Ушка. Все это вывалило на юбки Денвера, Западную Аламеду, темная дикая ночь… в чернилах гавкают собаки; битум тает на твоей вечерней Западной звезде, когда воображаешь, будто ее по-прежнему видно, висит-де в полночь между Стенами Берто со старым пастушьим-призрачным-всадником-в-небесах, синетемная за рекламной ночью над пустынями, черт бы побрал эту страну…. Выезжаем мы с женщиной, самой Фрэнки Джонни, несколько окейной, матерится и добродушная, зимою водила углевозные грузовики ради детишек своих, летом скакала верхом без седла с дамами-подружайками, одна из них рыжая старая царица цирка со снежным полу-миновым ощущеньем, что фигуряет, как в постели опилок по труднопрорезанным дорогам сломяголову вдоль по шоссе к Золотому и тому подобным местам – чего – такого сорта девка, с малышней своей, но одна четырнадцатилетняя доча, ради которой нам с Коди приходилось друг за другом присматривать, волновался-то преимущественно я; с матерью мы вышли, в такси, вызвали, в придорожную таверну, затопотали пив. В том месте полно молотков и запилов чокнутой гитары, уй-юйская ночь Колорады Колумбины с тавернами и хряпами, можно подумать, иногда они выскакивали наружу и привязывали кого-нибудь к столбу, и молотили его палками вообще нипочему, чокнутые арки на краю Равнин, костяшки Гор, свекловоды. А еще в тот день женился какой-то дурачок – Почему я сказал дурачок? – он паралитиком был, бедный ублюдок, его лишь сцапала, чтоб вел себя по-идиотски, разъяренная мускулатура; он был пьян у барной стойки, стонал и ворочался, молодой, лет двадцати, необычайно миловидный для молодого человека. Он доковылял до Коди на ногах пугала, стукаясь коленками друг о друга, и они через некоторое время скорешились посредством – КОДИ: – Да! и ОН: Яым такы фкавал, мне надо бы вэничча си-вооо-няааа? (визг, хохот, беэ, трепетливый палец, мучимый взглядопрочный дерг страдающим ликом святого прочь в его собственную красоту и отсутствие за гранью —) «Да!» все время орет Коди этому бедному дурню, он возбудит его невыносимо, несмягчаемо – Его стоны – Музыка блинг-блянгает и блямкает нормально так – паутины на экране, августовская ночь, Великие Равнины, Высоко на Холме Западной Ночи, пиво «Курз», пятница, «Филлип-Моррисы», мелочь, пивокольца, влажный пол в мужском гальюне – Коди выходит, я вижу, как он вталкивается во тьму рьяным размахом голых рук своих, у него есть план: чуть ранее тем же вечером последний из его родни устроил ему нечестную сделку – касаемо его отца – «Мы не считаем его ничьим отцом – прежде, чем он навсегда сядет в окружную тюрьму или психушки для алкашни, мы хотим, чтоб ты и он подписали бумагу» (родня его давно покойной грустной матери из Айовы), после которой мы час провели, гуляя по карнавалу, Коди, отчего-то, в джинсах впервые после дней с Джоанной (ради меня), в звездной ночи прохаживаясь, средь недорослей и каруселей, хорошенькие губки мексиканочек слишком юных, мальчишки в шатровых саванах курят над мотоциклами, опилки, яблоки в карамели, яблочные лона, розетковые машинки, жирафы, обиженные цирковые дамы, хлопающие стенки аттракционов Крохотуль, и приз, последний черствый сэндвич, слоны утаскивают фургонные дома, туча пыли затмевает звезды, из тьмы, вздыхая, налетает огромный нож, дабы пронзить сердце Коди (в двадцати пяти кварталах от моих скорбей на углу Уэлтона с 23-й) который залип на хорошенькой четырехфутовой мексиканской карлице-красотке на дворе мотеля через дорогу от последнего карнавального кола (место с мелюзгой, резинок место). «Черт, Ух, Пли!» Коди запустил руку себе под футболку, другая на себе, трет, выглядит он ужасно; он поступал так на Главной улице, Скалистая Гора, Северная Кэролайна, и Тестамент, Вёрджиния, это страх божий, что о нем должны думать люди. И вот теперь мы пьяны – Он едет покататься в машине какого-то бедного пьянчуги, возвращается с машиной, бам, угоняет другую с подъездной дорожки, рвет с места, прямо под носами у легавых и дискуссионно-групп, чье вниманье было привлечено ранее – Он обезумевает, он хочет, чтоб идиот поехал с ним кататься – «Давай, давай!» – умоляет он, но идиот говорит нет, вдруг боится его и пятится прочь; я говорю: «Мне никаких машин в угоне», она тоже; Коди свинчивает разочарованный, потный, краснолицый, подлый, угоняет еще одну машину, ездит кругами по центральным улицам своего старого мальчишества – вот оно все, Лэример-стрит с ярким огромным блеском и роями бродяг, цирюльня (Гаги?), дешевая киношка, бары-буфеты; ломбарды; и рельсы, и Чампа, Арапахо; Кёртис-стрит вся красная и ныне боповая, как Южная Главная в Л.-А., все поменялось, стало больше хеповым и как-то больше охладело; он ездит мимо бильярдной, там сейчас может быть Том; что стало смыслом его жизни? Кто ж тут скажет? И он ездит кругами, и возвращается в бар – он несется за нами в такси, перегоняет такси, пугает, ждет.

Дыша мою душу (в багажном вагоне.) Ночным работникам ночь известна. У меня больной желудок. Я им не ровня. Это Калифорния. Последняя надежда Америки. Ведите мексиканских героев. Один за всех, все за одного. Я кровный брат Негра-Героя. Спасен! И в общем все собратья – рабочие. В ночи они треплются о плате. Ничего не выйдет, я работал с этими гадами; нынче, чтоб улететь, нужен интеллигентный американский мальчик: это потому, что рабочие стали так интеллигентны. (Тракторист Тони-Мекс, я его хорошо знаю, спрошу у него, как его полностью зовут по-настоящему, я репортер «Юнайтед Пресс». Но он меня любит; мне вовсе не нужно быть из «Ю. П.»)

Работая в прекрасной ночи с состарившимся велосипедистами и молодыми железнодорожными Томами Соерами в саванных шляпах на головных тылах, пьющими варева через дорогу в обеденный перерыв, раз, два, три квартала от Малого Харлема старых безумий и воображаемых бесполезных бдений. Слоновья шкура, петух и козлиный глаз.

Темный Смех раздался снова!

Я жал девчонок в салунах Эшвилла, танцевал с ними в придорожных тавернах, где бешеные герои затаптывают друг друга до смерти в трагичных проездах при луне: я укладывал блядей на полоску травы, что бежит вдоль кукурузного поля под Дарэмом, Северная Кэролайна, и употреблял лавровишневую воду при фонарях на шоссе; я швырял пустые бутылки из-под виски через деревья напрочь в рощах Мэриленда мягкими ночами, когда Рузевелт был Президентом; я осушал пинты в межштатных грузачах на дорогах Вайо. неразмотанных; я вгонял в цель порцайки виски на Шестой авеню, во Фриско, в Лондонах периода расцвета, во Флориде, в Л.-А. Я делал суп запивкой себе в сорока семи штатах; я отрубался в глубине теплушек, мексиканских автобусов и корабельных баков посреди зимы в метель (ссать на вас); я женщин заваливал на кучах угля, в снегу, на заборах, в постелях и подперев к стенкам пригородного гаража от Массачусеттса до кончика Сан-Хоакина. Не Кодьте меня Кодями про Америку, я бухал с его братом в тыще баров, у меня бодуны бывали со старыми швейномашиночными блядьми, что были дважды его матери двенадцать лет назад, когда сердце его было росистым. Я научился курить сигары в дурдомах; и скакал с одного товарного вагона в другой в НОрлинзе; я ездил воскресными днями через лимонные поля с индейцами и сестрами их; и я сидел на инаугурации оных. Не Теннесси меня Теннессями, Мемфис; не цель в меня Монтанами, Трое-Вил; Я по-прежнему шандарнахну себе Северо-Атлантическую территорию в приволье. Во мне каково. Я слышал гитары, грустно тренькающие из-за вахлацких распадков в тумане Великих Дымков давно минувшей ночи:

Человек широкой таинственной

Дымной

Горной

ночи.

– когда Па Гант вернулся из Калифорнии. Я стоял у музыкальных входов в тыще дымчатых героизмов по всей большой печальной земле.

Я пишу эту книгу, потому что мы все умрем – В одиночестве своей жизни, отец мой умер, брат мой умер, мать моя далеко, моя сестра и жена моя далеко, тут ничего, кроме собственных трагичных моих рук, какие некогда охранял мир, милое вниманье, а теперь они остались направлять и исчезать по-своему в совместную тьму всей нашей смерти, спя в моей грубой постели, одинокий и глупый: только с этой вот единственной гордыней и утешеньем: сердце мое разбилось в общем отчаянье и раскрылось вверх и внутрь к Господу, я в этом сне обратился с мольбою.

110, он обогнал нас в такси, гудя, получил эт – он – он сидел один, бычьешеий в маленьком угнанном купе и рвал дальше поперед нас в ночь гор прямо перед собой. «Черт, это кто?» – спросил таксист; «Просто один мой друг», – грю я; священный ужас в его – как холодно мое колено – (я гол, на рассвете, пора ложиться в постель) – И я увидел, как он съезжает наконец к своей судьбе, печально мелькнул красный выхлоп поперек его красной трубы, он летел ради голой ночи на трех колесах – он намеревался вести за собой поисковую партию в веселой погоне, натуральную полицию в патрульных машинах, вверх и вниз по горам полночной дымки. Где-то в тех холмах у них стадо бизонов дремлет в наемной овчарне – Коди намеревался проехать прямо мимо них. Но бизонов не интересуют они сами. Совершенно чокнутый человек – даже сегодня он ест с яростью, он неистовствует за столом, брызжа конфитюром в потолок, безумней тостодея ты и не видал (в печи, на полную мощь), он дергается куклою над своей яишней с беконом с дикой и глупой тревогой.

КОДИ (думая). Да, я угнал то купе, проехал мимо них, дудя в такси, свернулся на ее дорогу и свалил – вышел в одних трусах почти перед самым рассветом заначить, Джек переживает – я ее гоню бах да бах по грядкам люцерны, понимаю, что это легавая машина, пора линять из Денвера. Мы ту поездку с Бюро Путешествий спроворили… перегонять лимузин «кадиллак» 1947-го

ДЖЕК (думая). Коди слетел с катушек с тем «кадиллаком» тогда же, когда хозяин его уступает нашему попеченью… «просто доставьте его в Шикаго, за горючку сами платите», ух, Коди подбирает Беверли, официантку, которую он уже разводил рано утром, пока я дремал на церковном газоне среднезападной Лютеранской музыки и птицастых деревец, весь выдохшись после прошлоночного угона машины и идиотов, и «Старого Дедушки» и воплей по телефону – Жизнь так сурова. Коди паркует «кадиллак» на пустыре, убалтывает ее, ввинчивает ей между ног, бросает носовой платочек, заводит машину, приезжает обратно, высаживает ее с обещанием выйти за него замуж на Востоке (она поедет следом, совсем как Джоанна), и вот уж вернулся, подбирает пассажиров, двух Бонавентурских ирландцев-иезуитов на летних каникулах, к востоку летим мы… все осталось за спиной, Фриско, гомик, Соленое Озеро, и тот несчастный эпизод, что произошел с нами, когда я решил, будто оскорбляет мой возраст, предупреждая меня насчет почек и тут же в мужском туалете я завопил на него сердитыми словами, застегивая себе ширинку, («Не прекращай и целься в другие писсуары, для твоих битых парковых деньков стариком это будет скверно для почек, хуже не придумать»), совсем как когда мы с Па зашли отлить в сортир китайского ресторана, а он всегда был человек сердитый, ненавидящий («Toutes les Duluoz son malade», все Дулуозы больные), и Коди никак не мог прикинуть, чего ради я обиделся, и его так и подмывало заплакать или в рыло дать, или еще чего, когда мы затеяли ссору от сэндвичей с ростбифом, что обычно бы утишили нашу досаду, Коди плакал на тротуаре как бы, я на самом деле видеть не мог, и все важное умерло вчера, однако он на самом деле плакал, одиночество его рьяных рук, что однажды затихнут в грязи, им завладело. Я был слишком глуп, чтоб о нем задуматься и благословить его. Но это успешно осталось позади, мы курсом на Восток —

КОДИ (думая). в мягкий сладкий Восток едем мы, я гоню ее, Джек, птушта мне нада в Шикагу к завтрему вечеру, как обещали, но в то же время —

ДЖЕК (думая). И это в точности прямое восточное направление, через Небраску, его старых мухобоечных дней

КОДИ (думая). Джек думает свои думы, ноги его задраны на торпеду, а я ломлю спидометр на сотне и десяти – большой тяжелый твердожопый автомобиль, дорогу под ся подминает, горбатит себе дальше, как шмель, ну и прорва ж эта машина, пока лучшая – я снимаю с себя футболку, голый до пояса я рассекаю к Грили, чтоб мы дотемна успели на ранчо к Эду Велю, лишь на сто и полста миль крюк от маршрута

ДЖЕК. Я соглашаюсь на замысел с ранчо, Коди был на нем ковбоем

КОДИ. Я показываю ему отрезок грунтовки возле Стерлинга, где я скакал и галопировал целиком однажды утром, десять, двенадцать миль с порученьем от старика Веля, кто материт своих коров в траве, другие мальчишки верхами, «Лови ё, лови ё!» – вопит старик, выезжая на пастбище в новом ранчерском «бьюике»

ДЖЕК. Едя слишком быстро по грязной дождливой дороге в унылых пустошах Равнин, Коди ухает здоровенный «кадиллак» с «Ой, эй, эхем, тяк, ай, орк!» в канаву, поперед задом, никто не пострадал. Съежившись в буре прерий, Коди идет за помощью к фермеру, трактор, ездоки Бонавентуры с заднего сиденья говорят: «Он ваш брат? Он сумасшедший». Я злюсь как черт, я большая шишка в те дни; но вот Коди фигак в этом мире, идет по участку дождливых равнин за подмогой в туманной дымке и грязи, как когда он брел сквозь потоп в Нью-Мексико и ложился, промокший, в грубый старый полувагон, стараясь разжечь костры, а вокруг товарных вагонов на перегоне сплошная вода, и окрест на много миль никаких ресторанов —

КОДИ. Фермер вытаскивает меня из грязи за пятерку. У него хорошенькая дочка. Мы перемещаемся к ранчо. Коровы топчутся у двери. Я засекаю дом ранчо по ту сторону тьмы, один огонек. Мы едем по песчаной дороге через гряду. Эд в амбаре доит. Я вижу, как мигает в амбаре его фонарик. Я вернулся домой на ранчо

ДЖЕК. Вот то ранчо, где он написал первое письмо Вэла, что я видел

КОДИ. Эд в старину, бывало, играл со мной Лэрэми, мы с ним были кореша в урожайную пору

ДЖЕК. Я чую койотов подале. Жена Эда слушает «Хит-Парад» в унылой субботней ночи широкой, широкой глуби. Вкусное мороженое наморозила она

КОДИ. Джек учтив и возбужден

ДЖЕК. Я вглядываюсь в ночь за кухней, заслонив глаза – нет конца ночи там, сплошь северозапад от Колорадо

КОДИ. В полночь мы катим, мы вспарываем воздух

ДЖЕК. Мы раскатываем Небраску одним величественным свертком земли, там домики, человек в бесконечности своей

КОДИ. Дорога никогда не заканчивается, горизонт черен, где-то впереди у них свет

ДЖЕК. Мы сбиваем Небраску с наших крыльев, камешек за камешком – мы подлетаем к рассветам Айовы, сто и десять миль в час; Старый Тихоокеанский Союзный Маршрут Экспрессов у нас одесную, телеграфные провода горят у нас в вентиляторе, мы движемся

КОДИ. Я к черту сбиваю тяги, это не мой «кадиллак»

ДЖЕК. Далеко позади на погребальном заднем сиденье спят двое студентиков из колледжа

КОДИ. Мясо для Шикаго

ДЖЕК. Мы проезжаем сезонников дороги с костерком под водяной цистерной – мы не притормаживаем осведомиться – Айова бледно-зелена, Коди угрюмо ведет. Мы любим друг друга и всю ночь разговариваем об этом и комментируем воспоминанья. Том Соер никогда не проводил времени лучше. Коди мне рассказывает о своем прошлом: «Да, но нет, ну, да, я и впрямь помню и фактически, то была гостиная тетки Эда Веля, мы играли в прыщики, болтая весь день и занимаясь этим весь день – но постой, я и впрямь помню, это было после и не превыше книги про фильмы арт-кино, которую я потерял —»

КОДИ. Я говорил про множество всего в свой черед

ДЖЕК. Мало-помалу в маленьких айовских городишках звонят церковные колокола, это воскресное утро, в золотом воздухе взмывают гимны, они созывают толпы в баптистские церкви сухопарой великой земли

КОДИ. Дама с белыми волосами в столовке угощает нас добавкой картошки

ДЖЕК. Мы рвем вперед, Коди устраивает гонки с маниакальным итальянским гангстером, хиповым кошаком из Шикаго, который, с матерью, желает помериться своим новым «бьюиком» с нашим «кадом», девяносто миль он пытается ехать наперегонки с Коди, Коди поддразнивает его бампер дальше, ужас, у парня фора в сто ярдов на проходном изгибе, и Коди съедает недостачу, напучив губы, а нога его опускается на дроссель лимузина – Итальянский маньяк сдается с диким ликованьем и улыбается, вскинув руки, когда мы с ревом проносимся мимо – мать его сдалась. Меня начинают пугать айовские изгибы и ложусь на заднее сиденье, свернувшись калачиком – паранойя насчет аварии

КОДИ. Чувак весь распален истерически лишь потому, что мне случилось знать, сколько эта детка способна выжимать, чего ж ой —

ДЖЕК. Поп-песенки чпокают в облаках, но мне тем не менее страшно – я боюсь этого пугающего дня, минуту назад он спустился на затор машин на узком мосту, который распутался, лишь когда он мимоходом навязал вопрос – он заставил всех нас выстроиться к рылу грузового автофургона направленьем на запад, с колдобиной и канавами, гудячие истерические проходящие машины со всех сторон, нам все удалось, никакой огромный грузач не поднял свой трагический горб в фатальном красном деньке Айовеи, сегодня вечером они будут петь «Уобэш» луны, а нам удалось – но я не могу успокоиться, если дорога несется и шипит у меня под головой, покуда огромный плот машины лупит вперед с маниакальным Ахавом за рулем. Вспых и пульс тех деревьев, дневных светов, слишком быстро

КОДИ. К середине Айовы и после пресных заморочек в Де-Мойне (где встретились Ма и Па) (в 1926-м) тот чертов негритос-дурила, кому я водяной мешок проткнул, небольшой транспортный легкий ухаб, и вот уже он болонь вызывает, утверждая, что это ДТП, и я скрылся, а мы ему кровь дали, имя владельца и адрес, и всё – завис, стало быть, в итоге, после двух часов в по-лицевом участке, пока они звонят поперед магнату в его Шикаго – середина дня, возле Иллиноя, я устал

ДЖЕК. Милые речки текут в красной крапчатой грезе

КОДИ. Я гоню прямо дальше, от Дэвенпорта к Сисеро за две секунды, впереди дымный старый Шикаго, мы подбираем пару сезонников за пятьдесят центов на горючку и вот уж приезжаем

ДЖЕК. Вкатываясь в город Шикаго, в сумерках, в августе

КОДИ. Тормоза больше не работают, тягам кранты, мы проезжаем отвратительный Сволочной Ряд Мэдисон-авеню, там некоторые наглухо мертвы в канавах

ДЖЕК. Кое-кого там знал Карл Сэндбёрг – великих героев давным-давней шикагской ночи, тех, кто узнавал Уилларда, лишь однажды вечером поглядев один бой и коснувшись его, когда он проходил мимо и затем умирал в прохлопах, от Денвера и дальше начисто: плотность трагедии в Америке сбивает с толку и объемом своим неохватна, умалум вдоль по клеенке со своим жучком, сетчатые двери не для того делались, чтоб ими просто так хлопали и ни в какой интересной ночи. Всяк важен и интересен

КОДИ. Мы чистимся на Уай в великом граде Шикаго, который я вижу впервые в жизни – Когда ж это я заимел и дал себе право видеть Шикаго, да – направь заляпанное грязью носовое рыло вздроченного автомобиля-делюкс к улице, жопой к кирпичной стене в добром большой переулке, где лишь свет краснокирпичной пыли высвечивает верхние кромки задворочного провала переулка, сделать инфернальную ночь города, угрюмую потерянную невысказуемую красноту цвета ночи нашего города, красное ночи, «кэдди» сидит на своем должном ложе, а мы едим в кафетерии

ДЖЕК. Коди подрубается по этому старому городку – по мраку его, по Элям, фасоли, блядям, ты в Шикаго, тут слышишь, как парни говорят: «А, Нью-Йорк иногда ничё бывает», в Нью-Йорке слово Шикаго никогда не услышишь; но большущий городок, и тут весь боп открывается нам в ночи —

КОДИ. В баре —

ДЖЕК. – великой мягкой летненочи, китайцы на нереальных тротуарах Северной Кларк, женщины с громадными грудями рассматривают улицу из сонноокон, зрелище голой женщины сквозь подглядные дырки шашли-машельных притонов, чудовищная Муди-стрит позднейшей жизни в мире

КОДИ. Мы выбираем себе собственные оттяги, болтаем, ездим всюду, ища девчонок, они нас боятся в этом большом лимузине, как —

ДЖЕК. Как автоугонщиков и малолетне-преступных героев на бешеном – врезаемся в пожарные гидранты, портим машину – но боп

КОДИ. Комбо

ДЖЕК. Прогонистый, расхлябанный, сжатогубый тенорист, двадцать один; дует современно и мягко, хладнокровен лишь в одной спортивной рубашке; костлявые плечи, перебирает пальцами по кнопкам рога с их движеньем; следующий тенор – веснушчатый боксер, През, в костюме, открытом у ворота, вздергивает дудку, долгие лацканы, галстук, шейный ремешок, сияющий золотой рог, дует округло и как Лестер; все гнутся друг к другу и джемуют вместе и хлещут потом в салун на Северной Кларк и хеповый ночноклуб, герои хипового поколенья. Мы с Коди прям там; он потеет, он хочет слышать джаз, он кивает и лупит рукой в руку, и подскакивает под этот бит. Они вкатываются в мелодию – «Айдахо». Негритянский альтовый старшеклассный широкозявленно-ротый Дворовоптицевый высокий пацан дует у них над головами в собственной своей думе, бездвиженный у себя на дудке, пальцующий, выпрямившись, идеалист, читающий Гомера и Птицу. Другой альт белобрысый женственный хипстер с Кёртис-стрит, Денвер, в красной рубашке, или с Южной Главной улицы, или с Маркета, или с Канала, или с Трамвая, он милый новый альт, дующий в ночи, что грядет, свой крошечный душераздирающий привет, прекраснейший и свистящий у него рог; он просто держал его, покуда ему не настал черед, и дунул дыханье легко, но полно мягким дыхом воздуха, наружу раздалась пронзительная тонкая жалоба, но совершенно смягченная Звуком, Новым Звуком, в – Божже праведный, чувак, миловиднейший —

КОДИ. Бассистом был рыжеголовый пацан, выглядевший совсем пропащим, он просто еб этот свой бас до смерти, рот его раззявился, бит бумкал

ДЖЕК. Барабанщик, с мягким балдежным самодовольным Райханализированным экстазом, жуя резинку, тряпичнокукольношеий, как все Райхиане, трепетал щетками по цветкам, фит чи чи, фит чи чи и держат бит; пианино роняло аккорды, как Вулфова лошадь, навозящая в парных Бруклинах зимней рани

КОДИ. Потом (оттого что я называл его Богом в Нью-Йорке) Джек сказал: «Смотри, вон Бог», и там в углу, бледная голова оперта на одну ладонь – Джордж Ширинг, слушая американские звуки, старые слоновьи уши, с нетерпеньем вознамеренный преобразить их к своему туманному примененью летненочи, Китсианин; а с ним венодыбящийся Дензил Бест, который, крахмальноворотничковый, сидит за своими барабанами, механича их, как студент юриспруденции («Когда он возбуждается, у него все вены дыбятся!» – орет Коди) – Джорджа молодые музыканты убеждают сыграть, что он и делает, газуя клуб после закрытия, что, при реве великого шикагского дня все еще открыт, девять, и все мы вывалились, спотыкаясь, наружу в драные американские взаправды из грезы джаза: все наши истины – в ночи, их можно отыскать лишь в ночи, на суше иль море. Молитесь за надежность рассудка; лишь в прошлом найдите оправдание самому себе; романтизируйте себя в но́чи. Что есть истина? Ни с каким другим существом не договориться, никогда. Коди так затерялся в своем частном – бытии – будь я Бог, у меня было б слово, Коди мне друг и обречен он так же, как обречен я. Что же нам делать? О Джек Дулуоз, что ж ты будешь делать? О Коди Помрей, расскажи мне тайны эт – чего именно? Коди Помрей, чего именно! спой мне песню о себе, растолкуй свою душу, почему ты умрешь, ты узнавал ли, заметь что-нибудь, оттрапезничай, прытко, помысли и замысли помолиться либо же войди в сие состоянье способности умереть сам собой без чужой помощи и в своем собственном пустом и невидящем потерянном взгляде в просторные огни внутри круглой складки в изгибистозной получасти верхнего узелкового утолщения мозга. Трубы не придают прошлому подлинности; рога не вернут тебе ощущение жизни в колыбельках не-смерти, кто учил тебя умирать?

КОДИ. В Шикаго —

ДЖЕК. Когда б я ни сознал, что непременно умру, я уже больше не могу понимать смысла жизни

КОДИ. Мы приковыляли в Детройт автобусом повидать его первую жену, мы прошли в сумерках по Джефферсон-стрит, пять, шесть миль, дивясь на руины Детройта, посидели на газоне его любви поболтать при летних лунносветых деревах, но соседи вызвали легавых, мы-де подводы делаем

ДЖЕК. Назавтра мы ее увидели —

КОДИ. Он и его бывшая жена больше не были уже

в одной команде; то был его с нею последний тачдаун; ему оставалось одно, непрососанный шанс оттяпать полевое золото —

(это может снова оказаться плодом надтреснутого мозга)

Дуй, детка, дуй —

ДЖЕК. Мы задержались в Детройте, расположенном в верхнем конце тамошней середины, на три дня – Это был фарс. Нас шмонали на улицах; в то же время целые дни мы тратили, разъезжая в задах машин наших друзей-подростков, открытое откидное сиденье, разыскивая Имбирный Эль «Вернорз» в косматых тучах послеполудня средь краснокирпичных фабрик —

КОДИ. Однажды вечером мы увидели большой баритон-саксофон в заведенье на Хастингз-стрит, дул он нормально, девки тоже ничё – но —

ДЖЕК. У Коди не было девушки, он уснул – моя меня заставила идти пешком домой пять миль – безучастно свисал я с края ночи – мы сидели на балконе всенощной дешевой киношки, видели Эдди Дина и Питера Лорри, спали на сиденьях в реве кинокартин, на рассвете нас чуть не вымел одной гигантской кучей корпус метельщиков в хмурых костюмах. Где Билли Холидей, где Хак был? Мы врубались в Сволочной Ряд Детройта. В холодном парке, сидя на траве среди трамваев, Коди сказал, что у меня в ушах бурое; мы были побирушки.

Наконец нам удалось устроить перегон до Нью-Йорка, за гроши, в новом «крайслере»; меж тем лето лупило по континенту всеми своими ливнями и жарой, ныне превратившейся в осеннеподобную, и мы ежились на ветру – потому что мы с Коди, возвращаясь на Восток, были последним выражением пространства, оставшегося в общем знании. И даже это уже не работало. Ничто не ждало его там, он перся за семь верст киселя хлебать, Судьбы дали ему от ворот поворот. Истории, обещанья Италии – я говорил: «Поедем в Италию на мои деньги», которых не существовало и они так и не объявились – Пред ним маячил лишь тусклый Восток и зима – То была пророческая ночь, когда мы врубились в Сволочной Ряд на холодном ветру, думая о его отце. В Нью-Йорке, по нашем туда прибытии, он тут же повстречал свою третью будущую жену.

Время есть чистейшая и дешевейшая форма обреченности.

Она была неистовой, блядь, красоткой с первого же мига, как вошла и мы ее увидели, на вечеринке; она сказала: «Я всегда хотела познакомиться с настоящим ковбоем», и я его подозвал. У меня самого была цыпа через несколько дней, клевая – неимоверные тусовки в яблоке, Манхэттен, Нью-Йорк. Коди получал разводы и чего не, и обещал сделать то и сё, я часто видел его у них: вечером после работы он сидел в китайском халате по бедро, голый, пыхтя турецким кальяном, полным «Зомби», под ложем любви его трепанный чемодан, который у него еще с бильярдных дней. На Западном Побережье рождались его дети. Мы слушаем баскетбольные матчи. Однажды вечером я встречаю его в баре, я опаздываю, на нем костюм впервые с 1947 года; Я говорю: «Извини, я опаздываю», он говорит: «Я думал, ты меня на нашем первом свидании кидаешь», и хлопает мне глазами. Мы пытаемся говорить серьезно, но уже больше не можем; все сдуло в той поездке на Восток в «кадиллаке», не осталось ничего. Меня кроет уныньем. Я сижу дома и слушаю лязгающие лонг-айлендские товарняки, и думаю о всевозможных заботах. Коди в банном халате, в китайском своем, сочиняет эпический роман: «Коди Помрей родился 8 февраля 1926 года в Солт-Лейк-Сити», я ему помогаю его редактировать под тараканами. Мы идем в «Птичий край», где лупит Сынок Ститт.

Но когда настает Весна, мне хочется покинуть Нью-Йорк, я должен слышать, как свистит птица Шенандоа, я срываюсь в Мехико через Лексингтон, Вёрджиния, и могилу Джексона Каменной Стены, и в Денвер. Я в Денвере, готовлюсь отправиться по рельсам на юг, и тут вдруг объявляется Коди в «форде»-трахоме 1937-го. Он что сделал? – притрещать обратно на Запад через Равнины, в одиночку, за 1800 миль? Чего, он вышвырнул все; хотя на самом деле он направлялся в Мехико за разводом с Эвелин, но не, как № 3 думала, для того, чтоб стать ей мужем, скорей чтоб вернуться к Эвелин раз-женатым, или же нагло-женатым, всем женатым и меж-женатым.

Мехико было последним великим путешествием. Но началось оно в Денвере.

Началось оно в Денвере в маленьком «форде» модели 1937 года – «модели Т», – Т-Зона, 8 цилиндров – он летел и громыхал на юг. То было возвращенье Коди в его родной город, он стоял на верандах с пальто, переброшенным на руку, скалистый и суровый. Он валял дурака с местными бывшими спортсменами в высоких машинах по-всему-городу в час ночи – я был там, прям впереди с Дылдой Баклом и Томом Уотсоном, остальные позади, мы все улетели по Дейву Шёрмену, у которого случился первый приход по чаю: он все время шлепал себя по коленке и хохотал, вопил, визжал: «Сукин ты сын – черт бы драл». Безумный, Коди любил его и в девять часов утра учтивые важные пригородники Денвера, готовя себе яичницы с беконом, могли слышать великие подземные «Ды», рокотавшие из земли, из погреба, где я жил, где Коди и Шёрмен сидели в постели, говоря обо всем. То был первый раз, когда кто-либо из денверской группы, представленной Дейвом, вообще врубился в Коди. Там были отношения наставника и ученика, на сорок восемь часов. Шёрмен был всего-навсего обычным денверским парнем, который в старших классах прыгал в высоту, четыре года служил, шесть месяцев в конторе, теперь не знал, что ему делать. Между тем Коди проводил сложный любовный роман с увечной девушкой с другой стороны города, она едва не поехала за нами в Мексику. Отец Шёрмена, боясь отъезда сына, несчастливый старик, как несчастливы старики из французского кино и реальной жизни, весь слезящийся и выпотрошенный, и неумолимо мрачный в бурых потемках предвечерних гостиных… так пугался он волшебного звука имени Коди на устах Дейва, когда тот объявил, что уезжает в Мексику, что, когда я возник помочь Дейву с багажом, старик упорно звал меня Коди. (Коди пробалдел всю вечеринку, удостоившись чести местного молодого писателя, со своим идиотским поведением в компании, господь свидетель, он на что угодно готов, он теребил себя за яйца, он хватал хозяйку, торт брызгами разлетался от его безумных активностей, хохоча взад и вперед по всей тарелочной очереди, он чаровал и смущал половину наших жизней напрочь, в комнате буйствовали всевозможные эмоции, Хелен Бакл со своим Дылдой в поводу теперь уж навсегда (а он весь сиял), и Эрл Джонсон и Хелен, тот же Эрл гонял за футбольным мячом в сумасшедшие былые дни, прочие —) Мы покинули Денвер в туче пыли, мы сказали до свиданья очаровательному волшебнику тенниса и корешу пивопьющему остроумцу, Всё Знающему – я видел, как точка уменьшается в размере, и она по-прежнему была Эдом Греем, смотревшим, как мы уезжаем в Мексику. В двух милях за городом, все наши чемоданы нетронуты, Шёрмана кусает жук; он прилетел с золотых пшеничных полей Колорадо, это как дома, но рука у него ядовито распухает, в Сан-Антоне нам приходится покупать пенициллин. Вот лихорадочной луковицей восходит луна, Нью-Мексико жарко под звездами, росисто-холодно; вдали за горизонтом горит Далхарт, Тексас, мы там будем к рассветному свету; в небе огромится луна, откормленный агнец, склоняет свои косоглазые кастративные взоры на початок, бедная добрая луна; мы катим в Мексику. Не фантазируйте нам Самаркандов. Здесь Новый Свет. Позвоночник Америки бежит глубоко внизу…. «Подумайте об этом, мальчики, мы будем катить, божьекоровя, вниз по континенту и за катящий мир» – пугающая мысль, Время, и Пространство, как бы ни было, столь обширное; зачем Бог оставил нас на этом карнизе? и не предупредил нас ни чуточки? Бог создал грех. Он грешит, мы умираем.

Мы скатываемся дальше, Пуэбло, Тринидад, Перевал Ратон и мягкий перекат скал в грузовиковых полночах, хамбургер; костер антропологов у дороги отмечает, где антропологи нашей юности рассказывают истории своих жизней, как делаем и мы в машине. Коди припоминает случаи из детства, когда он, должно быть, встречался с Дейвом. «Когда я покрывал все переулки вплоть до Черри, бывало, я дважды проверял возле твоего дома, птушта всегда находил – должно быть, ты меня видел, я иногда мячик бил с отскока, кажется. Я тебя видал, на велике, или как-то, но так или иначе». И вот они мы три гринго катим летней ночью к Мексике, при луне. «Пускай она катит, ребятки, – орал Коди из сна на заднем сиденье, – будем с сеньоритами целоваться к рассвету». Весь день мы провели, пересекая Тексас вниз, вечности кустарника, Коулмен, Брейди, жарко, пыльно; в какой-то раз я подумал, что Коди – это что-то иное, а машина – небесный фургон, когда среди дня я откинулся в дрему у него под боком; утомительнейшее громадное путешествие. Немного ехал я; Шёрмен налегал на баранку нескончаемые округа. Тексас! В Эбелине мы видели, как поперек своих добела раскаленных мостовых ходят краснорожие тексасцы. После Фредериксбёрга (где Коди, Джоанна и я пересекали в снегах 1949-го, устремивши глаза на Запад) была прохлада вечера, постепенное общее опусканье к Сан-Антонио; тот рассвет был Амарилло в бизоньих равнинах, треп флагов на огромных автозаправках, ветреные травы Рукояти. Здесь дело было вечером, и жара возрастала по мере того, как плато сдает до уровня Рио-Гранде. Огни буреют, темнеют, мексиканскую территорию можно определить и долгое время спустя; Сан-Антонию гудит и жужжит, и душисто в тропической ночи. Пока Шёрмену в больнице делают укол, Коди и я ходим по мексиканским заросшим зеленью улочкам нахаловки, ища девчонок, перебрасываемся в пул в местной мексиканской бильярдной, крутим пластинки на аппарате, Уайнони воет «Я люблю пудинг детки моей», бильярдные акулы мучают молоденького горбунка, Коди говорит: «Смотри, молодой Том Уотсон». Я себя ощущаю Джимми Кэгни, я воздух пальцами чувствовать могу.

Я полунапиваюсь с одинокой заднесиденьевой пинты, пока они едут дальше вниз к Дилли, Кохиналю и Ларедо. Жарче и жарче ночь; я просыпаюсь дурной в великой жаре Ларедо в 2 часа ночи в июне. Жуки ломятся в ширму обеденной повозки, это отвратительно, это тепловая волна, это крайнее затерянное днище старого Тух-аса, унесите его. Мы жуем незаинтересованные сэндвичи среди пограничных крыс и разочарованных легавых. Отправляемся в мексиканскую стражу на граничном пандусе, не особо об этом думая.

У меня имелась грандиозная химера Вона Монро в призрачном небе Западного стада – О скорбный крик! – я слышал, как свистки поездов воют у врат дальних великих городов, видел рой белых коней, что громыхали поперек горизонта Америки в Ночи, видел музыку в деревьях, грезу в реке, луну, блиставшую во взоре юной девушки в постели – Это объясняет моего Коди Помрея: «Я видел, как он восстает». на вершине Запада.

В Мексику мы въехали на цыпочках. Пока чиновники проверяли, мы видели, что через дорогу, где, как они сказали, начиналась Мексика, Мексика и впрямь начиналась, с поздними сидельцами ночи, некоторые на стульях, а тут 3 часа ночи, одно кабареточное заведение с чили открыто, там пиво и т. д., мы видим, что Мексика – земля ночи. Там молодежь, как и старики, стоит в ночи на жаркой спящей улице… закрытые ставни… Нуэво-Ларедо; вон безразличные хмурые трапезы у дымящихся стоек долинной летненочи. Белый – господствующий цвет куклолюдей в дверях, на них также обвислые соломенношляпы и какие ни есть старые башмаки. «Что? – говорит Коди, который тоже такого не ожидал, – Вот таким эти кошаки ночью занимаются – Чувак, мы мимо пройдем и будем с теми парнями, пойдем в мир врубаться». И глазом не моргнули, как мы с Коди осознали индейцев… мы открыли нашего собственного индейца в Панчо американского пограничного фольклора: «Эти парни, эти женщины – индейцы с высокими скулами —» да еще и красивые – Мы видели маленьких девочек, стоявших на росчистях в джунглях с мачете в отцовских руках, а тот у дороги пялится, разглядывая машину на Панамериканском Шоссе. Но джунгли принижаются – за Нуэво-Ларедо и нашим пивом над восхищенными протянутым ладонями, держащими мексиканские валюты – лишь пустыня, серные равнины зари, песок, юкка, солнце восходит над Мексиканским заливом большим красным шаром из Африки, далеко впереди облака Сьерра-Мадре, таинственного плато высоких воздусей и горной радости, кои суть Мексика, вершина мира, опустошенная, индейская, прекрасная, больше грез – «Скажи-к, напарник, – говорю я Коди, – это должна быть дорога, по которой скакали старые изгои, когда говорили о Старом Монтеррее, они сюда приезжали галопом на призрачных конях в изгнанье, говорите о своих Южных Африках».

«Врубись сюда-ка вот» – Коди – «на ‘манную хижину, где тот фермер и детки должны жить – стоит себе отдельно, с одним животным, мексиканский мул, ослик, и жесткая негостеприимная земля, у которой даже нет и сельского света Северной Кэролайны ночью, лишь тьма кромешная в негритосских звездах. Ёксель, поговорите мне еще о своих Аркансосах, это грубая и шипастая страна».

Мы приехали к первому городку росистым утром – Сабинас-Идальго, козьи стада, пастухи и девушки с землею на коленках, вмазанной.

«Алло, папуля», – сказала самая смазливая милашка, когда мы в своем битом «форде» медленно на пяти подскакивали в городок – Коди так обезумел от волшебства, что заглядывает вовнутрь ‘манных домиков: «Смотри, мать готовит текильный завтрак с блинчиками на печи – маленькие детишки все спят в одной постели – за слепым там ангел, должен быть. Драть, что за прекрасная страна».

«Давай развернемся и подберем тех девчонок».

«Ты посмотри на старые усы-руль, с козьим посохом, рассекает прочь в тенечек под холмы на весь день —»

«День тюльпанов – и революционеры в больших черных буржуазных сомбреро перешучиваются у бензоколонки, содержащей национально владеемую нефть, их служители и прихлебатели ждут у коз и потрескавшихся от пыли „бьюиков“ Депрессии». Все это было там, все вот такое. В нашем туристском путеводителе говорится, что Сабинас-Идальго был городком сельскохозяйственным. «Читай медленно и четко, пока я веду», – наставляет Коди. Мы направляемся к джунглям попугайчика: «Тут говорится, краски буйствуют в густой растительности».

«Ухтыыыы, поехали, давай оттопыримся, кой-какие пёзды в сене, какие-нибудь таитянские мисс замаскированные, плати за отца и сбегай вместе с домом, и пни собаку, пусть братья злятся, навеки испортим Мексику для Америки».

Впереди громадные тучи: в них прозрачность и холодная пленка облаков с горных хребтов, они дуют. Мы начинаем карабкаться на огромный перевал. «Вива Алеман!» – набелено на скале. Безумно. Тут ясно и холодно, как в Нью-Хэмпшире – мы покинули мексиканскую пустыню, мы карабкаемся вверх по полости плато, впереди что получше и уровни мирового чуда повыше.

Коди ведет дальше, он никогда подолгу не отдыхает – к тому времени, как мы прошли через бордели примешавшихся городов, и проспешили сквозь Монтеррей, через джунгли к югу от Виктории, сквозь горные цепи и через туческалящиеся перевалы, он по-прежнему напряженно рулит с унылой челюстной костью. В Монтеррее у него спустило колесо или он что-то чинил, я поднял взор от попытки вздремнуть и увидел пики-близнецы Горы Седло, все чокнутые и зазубренные в высоте, я ни за что; то был чертовский просто гусь в небесах, как Алмазный Пик, Орегон, и игла Клеопатры, но весь изогнутый, типа луки, балдеж, а не гора.

Некоторое время вел я, в машине было что-то грустное. Мы с Коди не особо разговаривали, Дейв спал. Великие поездки таковы. Печаль необъяснима и творяща. Мы летели по земле. Старой машине все удавалось славно. Мы начали взбираться выше, дабы опровергнуть наше виденье, в первом комплекте тропических гор, высоко над великой желтой лентой реки, Рио Моктесума, что вечно рыла каньон, возле Тамасунчале, бурого и смердящего городка в предгорьях, мы остановились на горном карнизе возле дороги подумать и поговорить. Для меня великие цветущие долины, восходящие по обеим бешеными склонами, покрытые воздушными сельскими хозяйствами горного земледельческого племени, желтыми бананами, украшающими собою горные вершины, были все малы и зелены, и забавны, как детский сон, до того я улетел: огромность мира стала у меня в уме шуткой, я считал, эти горы были все в одной и массивной комнате; я сказал это, но они не поняли: но ведь Таймз-сквер тоже в одной гостиной Времени. В городишке, куда мы спустились, я увидел угловую ‘манную двухэтажную квартиру или жилье и ясно, как колокольчик, стало истинно, для меня, что это тот дом, где я родился, меня вынесли на солнечный перед давным-давно. Мексика сводила меня с ума. Коди был в экстазах, потея над этим всем. Мы были невинны.

Спали мы в джунглях, призрачная белая лошадь выскочила рысью из джунглевых лесов в кромешности ночи, Коди был на песчаной дороге в одеяле, лошадь фосфоресцентная и пламенная во тьме пришла, кроткий понурый призрак, на цып-цыпочках мимо Кодиной спящей головы, преследуемая лающими паршивыми джунглепсами, дальше через весь городок (непритязательный маленький Лимонский городок хижин, Главной улицы, освещенной лавками с единственной ее лавкой масляных ламп, и бананами, и мухами, и босоногими сестренками-пацанками в счастливом сумраке Феллахской Вечной Сельской Жизни). Я спал на верху машины, снизу было слишком жарко – мягкие ливни бесконечно малых миллионно-мотыльковых жучков падали мне на запрокинутые глаза, словно как пленка с неба, я никогда не знал, что первоначальные Божеские джунгли Эдема могут быть такими мягкими и сладкими, лицу моему было так надежно; впервые я уступил невыносимой жаре, и чуть ли не наслаждался ею, благодаря ощущенью и давленому кровотеченью жуков и москитов по всему мне, мимоходности нашей поездки. «Заводи машину, Коди, хоть немного дунет воздухом», – пожаловался я на заре; он послушался; впереди за болотами сияет радио-антенна Мантеса, красные огни, как будто мы в Небраске; это лепрозная заря расползается по небу. На заправке в джунглях, от которой побледнел бы и добрый Атлантический Белоплотский человек, у них есть бетонный пандус на рассвете после невыразимых потворств и оргий крови в ночи, миллион жучков всякого оттенка и укуса ползает бесчувственно вокруг моих бедных башмаков. Я прыгаю в машину, чтоб избежать этого кошмара; Коди и Дейв пьют «Миссионерский Оранжад» у ле́дника, они затерялись в море жучья, им все равно. За ними трясина Тропика Рака – Чертов служитель, он босиком…. С чего у них гусеницы, жуки, стрекокрылья в милю длиной, черные репьи, всевозможные – воздуха-то нет; когда Коди выталкивает жаркий «форд» наружу, нам достаются порывы мертвожучиного джунгнилого ветерка по запекшейся крови и поту наших искусанных кож. Приятно! Это как Дядя Ерошка в басне Толстого о казацких маршах, (наслаждайся жгучим кровоточивым ощущеньем джунглевой натертости, будь человеком естественным). Вот и говори о своих внутренностях как пекарской печи в Нью-Орлинзе июльской ночью, из июля Тропика Рака лучше всего выкарабкиваться.

Дующие туманы лупят поперек кустарника на вершине прохладного перевала великой высоты – златые воздуси побуждаются на высоте – нам не видно ничего за парапетом, слишком бело и дымчато, лишь желтая лента да зеленая долина, как море под ним, обиталища между, как орлиные гнезда.

Все индейцы вдоль дороги от нас чего-то хотят. Будь у нас оно, нас на дороге бы не было.

Наш старый восходящий «форд» тридцатых, так называемый с носами и испачканный мерзостью наших отцов, потрескавшийся от лет, населенный призраками, жестяная кучка американского движенья в круглый Запад: крытые фургоны принесли грубости, «форд» принес разъездного коммивояжера и блондинок, принес каталог «Сирза», Джека Бенни по радио. Индейцы с простертыми руками ожидают от нас троих салаг, балдеющих в старом 8-цилиндровом, что мы подъедем и дадим им доллары; они еще не знают, что мы открыли атомную бомбу, они об этом лишь смутно слыхали. Дадим им ее, ладно уж…. Небритый, Коди, руки в штанах, озирает горы. «То, чего они хотят, уже рассыпалось в мусорную кучу – они хотят банков».

Коди отдал маленькой девочке свои наручные часы в обмен на «мельчайший и идеальнейший кристаллик, который она подобрала с горы именно для меня»; как правило, идут они за пять центов или меньше. «Черт, вот бы у меня было чего им дать», – размышляет Коди. «У нас ничего такого нет, чтоб им дать?» – с таким же успехом мог бы и горам орать; ответа нет. Мы получаем ананасы за доли пенни: вообще не равноценный обмен. Индейцы валандаются у альпийских каменностен на карнизах света, шляполя опущены, задрапированы, осаванены темными и пыльными одеяньями. Библейские патриархи благословляют стада и созываются с толпами на рыночных площадях опустошенного пыльного городка-призрака под концы дней; женщины текут вдоль полей со льном в руках, шагая, разговаривая; из дикой иудейской земли ливнем хлещет дикая магуэйная пульке, осьминог кактуса, готовый колоть и сосать. Иеремийные сезонники отвисают, по профессии пастухи, под рощами темных дерев в белой пустыне, доносится мягкий шаг мальчика-водоноса, возвращающегося от коров…. Над головою катят мировые облака, лососевые, высокое плато неподвижно. Я вижу Божью землю. Будущее за Феллахами. В Актопане начинается это Библейское плато – оно достижимо лишь горами веры. Я знаю, что настанет такой день, и я стану жить в подобной земле – я жил в ней давным-давно.

(Но ох, когда я был в Колорадо, там пели печальные песни о Колумбине – ночью, по радио, пока мы ехали мимо окейных окраин и корралей: «Маленькая Колорадская Колумбина» – больше никогда, Ох больше никогда. Цветок сей рос ради давным-давно, у Коди тоже… как теперь растет для детишек почтенных окейских автомехаников, живущих на покрытых розами маленьких боковых дорогах ближе к Аламеде, вдоль по Бродуэю, внутри мимо Восточной Колфэкс… печальный мир, терзающий свои собственные сердца… никогда больше греза о Колорадо, солнечный воскресный день, придорожная таверна, огромное пшеничное поле, за ним белые горы.)

Коди видел ангелов небесных сквозь всё, в Мексике. Час за часом, тошня от омерзительной жизни, он ехал дальше и все же претерпевал. В Актопане, или Испикильпане, или Заквальтипане, не знаю, где именно, где мы проезжали, была толпа индейцев в мантиях, стоящая на солнопеке под великими деревьями, что отбрасывали тень в другую сторону, с собаками, детьми, корзинами, все блистало золотом под солнцем, воздух так синь и прохладен, и остер, поля столь сочны; женщины с опущенными лицами Девы Марии, прячущиеся в земных халатах, сделанных из льна и рук и временем окрашенных; совсем как та женщина с левой ногой, задранной на бедро папочки, где он сидит, а правая у нее опущена, открыта его нацеленной вверх брюкве, одна ее грудь засажена ему в рот, совсем как та дама, глядящая на луну, покуда наслаждается тем, что творится внизу, Коди был, когда я сказал: «Эй, Коди, глянь-ка на всех пастухов Библии на солнце древности», он бросает один-единственный взгляд из красноглазой дремы, говорит: «Оах» и смотрит на драный потолок старого «форда» вот эдак вот, словно склеить петлю. Напротив скалистой деревушки с кактусовыми фундаментами – земля молодого Иисуса; они гонят коз домой, долгошагий Пантрио идет, фумильгируя, вдоль рядов магуэя, сын его от него отказался месяц назад, чтоб уйти босиком в Мехико-Град с домодельным барабаном мамбо, его жена собирает цветки и лен для его вышивок и царств, молодые любознательные плотники деревни хлещут пульке из ваз в козориях и шелли-мили-махим Магометанских Всемирных Феллахских сумерек и прихода ночи, будь благословен Али-Детка. Видел ли это Коди? – Впоследствии он сказал, что все это припоминает, но так, словно бы то был сон, когда он смотрел (из окна).

Но не так тошнит от омерзительной жизни, пошлый Коди в своем прибитом «форде» гниет вверх по фарду, а мексиканские святые и пеоны за ним наблюдают. Ну и земля! – Мы поднялись к плато, на коем сидит Мехико-Град; то было постепенно, те Библейские уровни промежду прочим, сладкие земли окончены, лишь на ступеньку вверх, монастырями, как поступательное движение истории церкви, и городком и городом, пока мы не достигаем Сан-Хуан-Летрановых часовен и соборов великой городской ночи. У меня в памяти о поездке тут дурацкий мазок; думаю, Коди совсем ничего не помнит – либо так, либо всё.

У Коди была одна мать, но у нее семеро сыновей. И, как и я, он грешил против своего отца; бросил его без гроша в Огдене, я бросил своего без гроша в Нью-Хейвене.

Есть снимок матери Коди и одного из друзей его отца, они стоят перед четко награвированным старым автомобилем в современном ярком отпечатке камеры Тридцатых, благослови ее; мы видим глянец печной полировки на крыльях этого почтенного рыдвана, у него полотняная крыша, он лишь на несколько лет старше нашего мексиканского «форда» («чэндлер» 25-го, или «рео», или «бьюик»); мать Коди в комбезе, безкомбе, мужской белой рубашке, рукава закатаны, ворот расстегнут; волосы у нее зачесаны назад и перевязаны; у нее длинное изможденное лицо, ей лет сорок пять или пятьдесят, у нее много детей («Эти чертовы окейщики!» – свирепо орал Коди, когда Фрэнки Джонни отказалась покупать колымагу во временное пользование Коди, покуда мы ждали в Денвере перегона на «кадиллаке») – Должно быть, на том старом фото соснистый воскресный день; они отправились поездить, воскресно-водительский пикник Тридцатых, с пивом, драчливыми пивами на таверновых перекрестках с другими семьями, которые даже детей привозят подремать и поцарапаться в заднюю ширму таверны, где мухи кувыркаются над мусором; вот кто-то предложил сделать снимок, может, старый Коди, или какой-нибудь брат, Джим, Джо, Джек, его тень (или ее) (она в траве у ног) – она позирует с пекарем Депрессии в трущобной шапочке калифорнийского М. С. М., всей снежно-белой, в твиловых хаки или алкашных штанах и рубашке, битые манжеты подвернуты, битые башмаки в сорняках, одна рука на бедре (где теперь его радость?). Бедный старый Колорадо с красным солнцем, клонящимся… на Калифорнию.

Эту фотографию сделали в те дни, когда Денвер начал подражать Л.-А. и расползся на мили – а Коди расползся аж до самой Калифорнии. На сорняках внизу снимка цветки… трагические Колумбины мягких зеленых полей в их рябящих ветрах и мчащихся оросительных канавах, ороканавах: Колорадо, где Коди начинал, ныне не сортировки, а отдаленные леса, Денвер – Совсем как Зеленый Драндулет в своем одиноком стояньи средь товарных вагонов во Фрисковом Рождестве, этот драндулет затерян в пространстве и превосходстве Насущности, которая краснеет и отражается от лиц женщины в комбезе и улыбере с Лэример-стрит – Улыба, полагаю я, его звали, Улыба Моултри, что покупал бакалею субботними днями, а затем терпел, пока они ждали в машине вечернего кина, покуда он играл в карты с ребятами в бильярдных задворках Кёртис-стрит, затем выпить в самородочном салуне, полном ковбоев и местных ярыжек с товарных дворов, и пришпоренных мальчуганов, и алкашни в безумной неразберихе; едучи ночью домой из кино, мальчонка Улыбы Моултри Рыжий дремал в затишье пожеланий и исполненных надежд, рука его упирается в Па, робко учась, веруя: но тот Улыба был никчемной, мерзкой бессчетной рогатой жабою, они повалили его в куст после снимка и забрали у него все деньги. Умер он от полупаралича, матерясь на жыдоф, в Тексасе или же Мэне.

Не успели оглянуться, как и сам Коди вымахал из маленького босоногого паренька пяти лет (1931) на этой картинке, где стоит на жарком солнце на цементных ступеньках, в коренастом комбинезончике, разглаженном и морщинистом, и сладком у трав и ссак дня, за ним лужайка, розовое дерево, денверский денек, где бессмертные облака вечно скитаются к своим горам. В небесах над Колорадо ничего не изменилось с 1931 года – Но теперь Коди вырос большим и скалистым, и прогонистым, и мужчинским в роке своем. Надежда самовыражается в составленье цветов, света и листвы на заднем плане Коди в одиннадцать, руки его сложены самодовольно, однако же с ожиданьем, он щерится в камеру, волосы зачесаны на одну аккуратную школярскую сторону, у него подтяжки и велосипедные мальчишеские защипы на длинных штанах, чистая белая рубашка сложена квадратом у локтя – В его глазах вся эта человечья вера, в одиннадцать вера есть (1937), которая ушла, а должна была бы созреть. Неужто не созрела?

Мы въезжаем в Мехико; (откуда мы знаем?).

Великие возбужденные футбольные поля сумерек и ветрохлеста привлекли наше внимание в первую очередь; снаружи на равнинах, за городом, где монастыри смешивают территории сельского хозяйства с асиендами и винодельнями, мы ощущаем этот ветер уже по-настоящему, я рву по равнине под ревущим деревом, огромным, сто футов, и глаза мои устремлены на тот розовостенный сливочный монастырь напротив, где бродят призраки дневных очертаний в саванах, неся с собою яблоки; теперь тот ветер, что озернился от виноградников, дунул, рвя поперек далеких фабричных футбольных полей пригородного Мехико с громадными беспорядками и договорами в промежутках, лупя, как ненормальный, и поток транспорта отказывается останавливаться. «Ты глянь, как пинают!»

И о печальные улицы

в затерянных саманах

Calle de Los Niños Perdidos[69].

«Ты врубись в это уличное движенье, чувак!» – вопит Коди – мы только что вломились в сам город – я вижу, Коди в осложненьях, потоки транспорта шпарят вокруг него, мы вдруг осознаем, что ни у кого на машинах нет глушителей, шум криклив. На горизонте арена боя быков, el Cuarto Caminos, Четыре Дороги сходятся, равнина, по воскресным дням они убивают быка и через каменностену напротив поля, где ревет эхо, первобытные ацтеки по-прежнему сидят в своей каменной деревне на грязном ручье, каменные мостики его перекрывают, центр камня сношен так, что тебе приходится аккуратно пробираться по желобу в мостике, которому тысяча лет. Машина – остановили нас – хотим ли мы блядей? Огни, первые серого вечера, зажглись впереди в Метрополе; мы сообразили, что миновали всю землю.

В моем сне о Незнакомце в Саване, который преследовал меня по пустыне и поймал меня пред вратами в Вечный Град, белые глаза во тьме его розистых складок, огнестопы в пыли, что удушала меня до смерти во сне, он меня нипочем не поймает, если тогда не нагнал, когда вступили мы во врата Мехико-Града, он пришел из той земли и уходил туда же, в тот же час дня, синесумерки, сумрак…. К тому ж, еще есть сон о золотой дорожке, доме, древесной тени, какие населяет Саванька в облике моей матери, а затем проецирует себя на тень через мерцающую жару, что кидается на меня; я прошу у матери игрушечное ружье, каким его можно застрелить: он не поймал меня в яви, либо, если и поймал, и я теперь пойман, отчебменядрал, если я знаю, какую часть – где – в каком прекрасном вымысле грезы он охромел и – золотая луна блистает над деревнею бедняков, уже, образностью своею и пламенем, перевернула спящих крыши настлать простыни и саваны на карниз побезумней; старый Искусно-Звездный, Иерусалимский Пастырь, превращенный в сонный влажный глаз ночи, разбрасывает искрянки и жаркие трескучки на город, полночь росиста, синее багдадское небо Взаправды – в окне, златые млечные башни, что взносятся, зависевши в небе ночи, представляют собой наблюдательные посты для вдумчивых пастухов, дремлющих ради зари и ботал. Это город, где Саванный Чужак отверг меня, он удавил меня до смерти в платье своем, и я проснулся с башнями синевы пред последним взором моим. Десять долларов, пожалуйста, навещать больше не надо. Ладно, посему я ставлю на Синюю Пену – Цзынь-а-линь.

Мехико было дном и концом дороги, всерасширяющейся американской дороги, потому что теперь дальше она уже не пройдет, четыре полосы, пять рядов, шесть рядов, бедная дорога, дальше там уже так мало того, что было «американским», «северо-американ-о», что Коди и не думал ехать дальше за Город, скажем, к Куэрнаваке, потому что, черт, вместо этого он ввязался в круговую развязку и – «Вот скорая едет, видимо, это скорая», – говорю себе я, как из серых закраин некоего вы-говорения от под-бульвара Реформа едут дикие кренящие глаза э – Феллахская Неотложка едет! Ее ведут босоногие интерны, индейцы, без рубашек, пригнувшиеся пониже к баранке, жирные и безумные, щерясь себе дальше за рулем, герои Панчо Вильи и великих Дымных войн в кактусах вона тама, он ведет неотложку, как Коди Мехико-Града…. Вот подъезжает! воет сирена! семьдесят миль, восемьдесят в час по городским улицам, люди, транспорт расступаются, он несется без всяких этих препятствий американских и западно-европейских (включая французские), что водители неотложек мучительно принимают, когда их вынуждают метаться и вилять в плотных Главных улицах центров Дэбьюка и Маккука серой трагичной земли, что ныне покрыта белыми бунгало в дроздовом дожде 1952-го; неотложке следует позволять дуть через весь город; индеец только приоткрылся, как пушечное ядро, и целит в свой город: они, все индейцы, принимают его знанье и мудрость и уступают ему путь – иначе бедствие, он легко несется юзом на пьяных чокнутых колесах в неистовстве полета, словно чайка, взлетающая с воды, он сидит сальный под иконой в зеленом свете, сумраке; Феллахская Мировая Неотложка, она может взорваться в любую минуту, врачи, интерны, пациенты и сочувствующие рукодержатели все в одном расхлясте на трестеклянных тротуарах, хрунь, флёрп. Вэл Хейз делает шаг вперед, палец на отлете —

КОДИ. Раз уж речь зашла о той неотложке, у меня тут круговой проезд, почти как тот, в котором мы дурковали в Вёрджинии раз утром, едя в Нью-Орлинз, где помнишь? этот бешеный диск-жокей орет на нас в эфире: «Не ВОЛНУЙТЕСЬ ни о чем!»

ДЖЕК. А я на заднем сиденье – налитый Заливом, он плывет вдоль наших левых окон, Мексиканский залив

КОДИ. Так мы и пересекли – в этом круге я вращаю мозг свой на занятость – там шесть спиц вокруг этой площади, шесть бульваров, сходятся вместе, но тысячеярдовый квадрат, наполни этот огромный травяной круг его маянскими ажурными узорами и Скалами, Максимильяновыми Грешкодилдами в камне над головою, так обширен круг, что я волей-неволей не могу не зависнуться во времени в затишье езды, езденья, и не пропустить свои спицы, которые мне нужно было, конечно, считать в момент принятья решенья, греза воскрешает тебя, но, спя за рулем, ты опасен, возвращаешься кру́гом, опляпетиоп, вокруг тутовой квадратной площади, вишь? и совсем забываешь про этот свой бульвар и едешь омахивающим кругом —

ДЖЕК. На дне дороги, на дне дороги

КОДИ. Ты видел, как эта чертова неотложка со своим красножопым хвостом скрылась в его пространственной воронке вон там в суматохи центра города, не без уличного движенья, и открыла проход врат

ДЖЕК. – в Санта-Марию Милосердия, каменное строение в – Уух! ты гля, какие пёзды

Да, в полночь мы стояли, Коди и я, посреди узкой улочки, улочки до того узкой, что музыкальный автомат в однорукой «горячей собаке» торчал в канаву, а вдоль стены через дорогу сорок прекрасных латинских блядей с глазами Мадонны, что поблескивают из тьмы над словами, какие, они думают, нам бы хотелось услышать. Коди намертво окаменел, выпрямившись жмуром в центре улочки, его заворожило копье, начинающееся в мамбо Переса Прадо, что громыхает из машинки в потопе улицы звуком и бежит сквозь все его тело к выстроившимся там шлюхам в их молитвах. «Джек, этот поразительный ангел Хеди Ламарр которая в третьей двери с конца (ууух! что тогда было на том крыльце, в кости играли или что? мужики на корточках!) у нее, марая ее иначе красоту, огромные печальные оспины детского тифа, которые в темноте не разглядишь, но я присмотрелся еще раз, когда она сверкающими глазами своими туда-сюда водила, к свету, отчего у нее на щеке сальное отражение, как бальзам».

Там в воздухе здорово пахло гниющей зеленью, но это подымалось из джунглей ниже плато, в форме дождя, и было старше и годней для плаванья, и едва ль не воодушевляло; но в проливных дождях, черви плывут по тротуарам в их потопе… черви появляются из штукатурки, voilà; овощные дожди умасливают тротуары. Плитка потеет черными гусеницами. Тропик Рака…. Недовольные тем, чтобы просто ездить кругами по дну дороги, еще мы устроили великую американскую пьющую ночь, игрущую ночь, в смысле полных и окончательных совершенных баров; мы перекидывали веревки через веранды жилых домов, мы ныряли вниз по улицам, как морские псы, преступно, сколько маленькие девочки взимали за танец в переполненном баре с музыкальным автоматом с неиспользуемой эстрадой, поддерживающей ящик, с драками у бара, с любовями в толчее, пенни за танец, тесно потискаться и хуем к пизде обняться, пройтись бедром к бедру, под мамбо, грезливо, чокнуто, транжирно, наконец-то в Мексике они догнали ту нашу бешеную толпу из Покипси, фууух! «Ууу, вот так пизда – Йияак! – Урк!» Коди лишился рассудка, он сновал между ногами, он чпокал, как (кукла дервиша – дрибликукла – типа) чпокная пробка с плеч, он умолял мое ухо: «Я никогда, никогда не знал, ничего такого вот!!!» Американский ирландский первопроходец в нем скорбел по утрате дома, он осознал, что у него его никогда и не было…. «В Денвере у них массовые аресты, если девочки и мальчики собираются вместе большими жаркими толпами вот так вот – уиии!» Лицо его опало камнем и молчаньем. Он летал повсюду вороном, хлопая по улицам; обычно лишь Брюзгово паря и исследуя воображаемое – реальные переулки, покуда он приныривал в балдеже (один из столь многих ныне потерявшихся в серой пустоте) а мы с Шёрменом шагали дальше позади и хохотали, смеялись мы аж с Денвера. Мы потеряли след машины, пока скитались по прискорбным пригородным улочкам со связанными между собой высокотравными полями с тропинками, и пустыми фонарными столбами; зловещее местечко. Я вдруг вспомнил, что мы в Мексике – я-то думал – но что? но как и у Коди, у меня то было первое путешествие в чужие края (невинные за границей), другого быть не могло. Хранитель потерянноликого коровьего стада, или овец, но также старшеклассный мягкий святой с автобусной остановки, которому довелось бродить в 4 утра по своему району безо всякой причины и с игровой палкой, но также, вероятно, и палочкой травы, роскошно ему и его учителю истории… Феллахский Пригородный Призрак, Себастьян скорбей под другим дождем; может, дружок того мамбового крестьянина в хиповых переулках в центре города, что продавал распятие и траву и уворачивался от жульнических связей и мистических легавых с четырьмя руками и восемью ладонями (маянских) в китайской круговерти углов, ныряющих в бары, там-то кого ни возьми, тот кошак: мамбовый пацан в «Лас Брухас», играющий для блядских танцоров, а так а тик а ти, а тук а тик а ти (тот же бит, конга – барабанный сын Конго-реки в испанском филологическом псевдорморфозе, проносимом сквозь тростник факельными потными страдальческими попутавшими посланцами). Одинокие фонарные столбы напоминаю Коди и Дейву о Денвере, мне напоминают Потакетвилль; пацан говорит, он идет в церковь, мы в этом почти не сомневаемся; за ярым светом фонарного столба я воображаю, будто вижу американские белые бунгало стародавних боковых улочек дома, как в Траки, О-Клэр, других местах, Баффало, Шаффало, но то ‘манные мексиканские трагические сонные каморы ночи. На центральных улицах семьи попрошаек лежат сегментами; я вижу того Иисусоподобного бедного пса в бороде и ярких глазах, он дует во флейту своей сестренке-младенцу и весь сияющий и спасенный, потому что она хмыкает, его костлявые руки, лишь соломенношляпа портит хартумское впечатление, весь мир меня одурачил, индейцы старше музыки, греки украли свои жалобы у индейского плача в Монгольских Просторах. Они явились через Берингов пролив: цитируя Быка Хаббарда, «Мексика – страна восточная»; тем временем первые смуглые индейцы Раковины закидывают обруч на север, что позже так сам потерялся от старшей руки Берингова пролива, что стал Гнотикой, Тевтоникой, Западной Европой, Французским Кабинетом, Айзенхауэром, многоквартирным домом в Санта-Барбаре. У большого пальца Кореи движенье прекратилось и обрело свой самый восточный щелбан на самой западной линии, которая где-то в той средне-Тихоокеанской Полинезиане. Коди, следовательно, есть отпрыск кельтского краснокожего повстанца, с меловыми бизонами в пещере, растерял свое ориентальное коварство тр – в ирландской пещере. Феллахский Мир безмолвствует. Это совершенно никак не действует на флегматичность Кодина запрокинутого лица, когда он пялится на аэропортовые кочерги Мехико-Града, неистовствующие в Феллахской Ночи с тупицами и джунглевым воздухом. Коди есть Коди – ты его нипочем не сцарапнешь с граверной горгульи, тупица; Царь всех моих друзей.

«Видишь ли, мы с этим ничего не можем поделать.

Я ж тебе говорил, я был – все в порядке иными словами – именно поэтому мы не говорим, как встарь, мы всё уже сказали, всё повидали, усилье ужасно, хотя у нас есть знанье, я признаю тебя, я знаю, ты более или менее признаешь во мне что угодно – иными словами, с миром все прекрасно, у нас и впрямь есть определенное количество ответственности, но она очень легка и на самом деле не заслуженна, мы жалуемся (кашель) – хем, (как у моего отца), „черт, стыдоба-то какая“ – и качая своей бедной философской головой полу, Коди, который пережил все и перестрадал все. То было в той Мексике, о которой я думаю – дальше он бы зайти уже не мог, никто б этого не сумел, найти ответ, время поджимало – не прошло и нескольких дней, как он сказал: «Я возвращаюсь в Нью-Йорк, я и в Калифорнию возвращаюсь, я еду обратно в Соединенные Штаты».

«Что?» – воскликнул я, подымая взгляд от своей почты, от своего грандового темнополированного стола… в солнечном свете, что тыкал внутрь от раскрытой ставни: «Что?» оправляя гусиное перо свое – «уезжаешь, вот как? обратно к —» Он возвращался к своей нынешней нью-йоркской женщине, жениться на ней, а затем вернуться к своей второй (и в настоящее время разведенной и больше всех страдающей) жене…. Я видел, как на лицо Коди спокойствием наползает угрюмство.

«Ложная чепуха». – Ачесон, 1952

«Нужно легализовать феллахов», – Дулуоз, 1952

В последний раз я видел его, он в кухне, как переполошившаяся старая бабуля, высаживает траву в мексиканские пивные подносы, «cerveza» – со своим костлявым руинозным лицомячом, склоненным над другими черепами и бесполезностью.

Он умолял меня быть с ним полным идиотом; теперь он меня умоляет пойти с ним на работу.

Пред вратами Сан-Антонио, на пути туда, той жаркой знойной долиночью, когда мы подкрались к заправке и выпили несколько холодных пив из ледника рядом с колонками, различные мексиканцы проделывали то же самое в своих скитаньях по тротуару такому зеленому, подумал я, во всем этом диком восторге и тропичной любви, жаль, что мне суждено видеть дичайший и самый феллахский городок в Америке на таком склоне своих лет – Сан-Антон был примерно единственным бересклетным городком, что я пропустил – Но после Мехико-Града этот ваш Сан-Антон казался – скучнее Соединенных Штатов – лица красных тексасцев в нефти, сидящих в белой фланели в гостиничных вестибюлях с кондиционированным воздухом, пока их долголицые грантвудовые жены вешают себе на уши костыль в голубой симфонической силосной башне – читая газеты – Мехико-Град меня закерогазил. А Коди он так загазовал, что тот так и не оправился; через месяц, вдув, он принял окончательное решение в своей жизни, что повидал за то короткое травматичное время уже так много (кхем; при помощи того, что взорвал полных десять банок за неделю или две, дамы смягчить аханья его скачущей с курса на курс совести: он пролетел обратно через США самолетной ночью (первый его полет) созерцая трагическую ошибку земель под собой. С Эвелин теперь должно было быть пан или пропал; Коди ныне пытался действительно приспособиться в последний раз к бесповоротной Время-охватывающей с-вечностью-флиртующей запутанной оживленной всхлипо-хлюпающей мощной женитьбе…. После всех ночей в джунглях и безумных фантазий Мехико-Града, особенно той последней сцены, о которой я тут расскажу, можно было б решить, что он по прибытии во Фриско будет смотреться покойником – а он… но погодите, и это будет. То было, в парке, жуткая сцена между нашими двумя душами, я на самом деле не знаю, что произошло, я был столь неумерен от Мехико, он тоже, мы – сидели с Кокой на перилах в Парке Максимилиана на пласе, над водою с лилиями и мексиканскими гребцами с их японскими куколками ‘манных жилых домов, воздушными шариками детворы, загорающей в самом большом воздушном шарике из всех, деревья вздымаются в зальных боковинах крикетной лощины с лозами, с красными хуецветиками, парк Тропика Рака, скорей как джунгли, со внезапными индейскими семьями на пикнике, сидящими на корточках в долу, как потерянное колено, стенами ацтекского храма и французским слезливым монархом с его кошмарной Флоберовой красоткою с мушкой на подбородке, ослепляющей и слюнявой, под боком, тот парк, Чапультепек, («Чапупек», как называл его пацан Быка Уилли, ласкательно) (когда так никогда этого и не совершили на пикнике) – мы пьем национальный напиток, «Миссионерский Оранжад», мы на солнышке, преуспевающие пришельцы по туристским дорогам, как вдруг более или менее – «Слышь, Коди, как там насчет той истории, что ты собирался – не истории, но что случилось в Виктории, в глубине раздевалок и блядокомнат, там», когда Прадо обрывал нам уши с того великолепного сверх-бу́хающего музыкального автомата деньком у индейского владельца в притонах и sales de bailes[70] – спрашивая Коди о том, что он делал, пока сам я занимался с подскакивающей сеньоритой – вместо ответа мне он говорит: «Никакой разницы, Джек».

«‘Счет чего? Никакой разницы?»

«Насчет… штук, памятований, машиники вспоминанья и пережева, коммуникации и близости, и всей этой белиберляндии —»

«Это не я сказал».

Коди не сознает, насколько я его люблю.

«– или переживать, нет, или то – но теперь толку никакого, черт бы драл» – с отвлеченным взглядом в глазах, вдруг он вспоминает Дейвово восхищенное «Сукин сын, черт бы драл!» с коленошлепым денверским восторгом, но Коди, напротив, безучастно из переулков прошлого, вытягивает это в горниле собственных своих применений все искореженное и облепленное запекшимся пеплом: «Сукин сын черт бы драл!!» с тяжким хмурым офигеньем, говоря, свою новую волынку: «Я только больше зависаю! Я все больше зависаю!» Трагично было то, как он дал себе продумывать такие штуки и причины их, ужасно – «Я бы спросил, в чем дело, Коди, но уже поздняк».

«Да ничего», – говорит Коди, не слушая. Издалека налетает проклятье, туманя ему взор – я бессилен пред таким одиночеством и заключенным отчаяньем, я покачиваюсь и боюсь говорить – «Что будешь делать?» Ничего. Через пару недель – даже меньше – после одной из множества наших загульных ночей и борделей, и вин, и fillettes[71], чего, Коди сидел за кухонным столом в Мексиканском Индейском Ночном Сумраке и паковался на выезд. У меня была в ту ночь горячка от дизентерии, и я лишь смутно заметил, как он отбыл в Нью-Йорк в трех тысячах миль оттуда и в бедном «форде». «Все то же самое заново?» – говорю я Коди, слыша о его отбытии…. в смысле вся эта земля и езда. Но он уехал – «Есть дела» – в ночи теперь поехал обратно, на север, прямо с Инсургентов, как мы и приехали, Ferrocarril Mexicano неотступно призрачит его левые колпаки на колесах, в темноте, через святые библейские равнины при свете первых звезд, что сделали волхвы. Вдали за росистыми кактиями койот прокукарекал свои овсы с долгой песьею ухмылкой, дородный мешок свисал с гвоздя, в дереве мигала икона, лозы покаянья текли в потоке. Согнувшись над баранкой, как полоумный, без рубашки, без шляпы, луна лыбилась ему на плечо, пик ночи отметался назад быстрым саваном, он развертывал сустав своего старого «форда», треская дверцей по ухабам и биллдейлам Панамериканской Трясцы сквозь Складку и Пустоту Земли Старой… бедный Крафин, он сделал себе клетку на мраморной козетке церковного двора. Миска Старой Окии, заброшенная с северных уст звезд, скарамболила от лысоватого храма Ленивого Царя; они принесли известья мелодьи. Лихорадя в серединах, вот он краковякает поперек пустыни и обратно вверх в Тексас; теперь один и в чернильной ночи он переодолел горы и перевалы, он миновал парапеты и насельников расселин в фартуке ночи. Видел ли он какие-нибудь огни?

В Виктории Коди Помрей, фары его устремлены в угол двора, покуда ждал он своего мальчика Виктора, который зашел на минутку выяснить, известно ли его сестре, где он, на танцевальной ли фиесте, или в салуне с пульке, или в мамбовом притоне, или же опять вернулся в арахисовый и «Санкистовый» ларек на Текильной Площади; ожидая, Коди видел и слышал братию нервной детворы, что хихикала над ним, и вот лучи фар явили их банде пряток в другом мексиканском послеужинном переулке, но, значит, когда Коди в итоге развернул машину, Виктор вернулся, и попаданья вспыхивают на детках у забора вместо лишь части их, их там вообще нет, потому что их никогда не существовало, у него была галлюцинация.

И едва он оказывается в Калифорнии – после того, как в Лейк-Чарлзе, Ла., «форд» поломался, и он полетел дальше жениться на Дайане в Ньюарк, а затем пере-пересек старый ухаб на Побережье, он выглядит (вы б решили, мертвым) на фото с Эвелин на медовомесячных Маркетовых мостовых романтического мальчедевочкового Фриско, они вдвоем рассекают себе, будто реклама будущего – ярким, аккуратным, у Коди волосы ерошит на ветру и смахивает на лоб, футболка, уже чистая, как снег, внутри твидового дешевого костюмного спортивного пиджака, брюки отутюжены, трепещут и мнутся складками на прогулочном солнышке, ботинки его поразительны у прискорбного серого тротуара, в ладонях он держит ладони Эвелин, руки сложены, полу-ухмыляется, ирландский юноша почти что хорошенький и определенно миловидный и мальчишеский, а она, конечно, натуральная куколка со светлыми подвзбитыми наверх косами золотых волос и в шикарном костюме, и на высоких каблуках, и с дамской сумочкой (замшевый костюм, ей-богу, с замшевым плетеным поясом), твид и неофициальный рубчатый плис елочкой мчат вслед за – Таково изображение Коди в первые дни его исправленной женитьбы. Он сам себе учреждение. В нем сила буржуа и люмпенпролетариата одновременно, он Маркса Пере-Марксит, во какой парень… Вскоре после этого он распаковал свой обшарпанный бедный старый ссакожопый огромный браксундук, что я помню один раз по Озон-Парку, боролся с ним на хипстерский Новый Год, 1949-й; сундук, который я впервые видел с полузнакомыми носками и примочками рубашек, что высовывались все серые и унылые в обпутешественной пустоте. Дело было у меня дома – моя мать – но это картинка – Наши, его дети будут на это смотреть и говорить: «Мой папка был хоть куда молодой человек в 1950-м, он по улице расхаживал такой, что симпотней и не бывает, и на все про все несколько неприятностей у него было, что его ирландская крепость и сила – ах гроб! вкушаешь ли старую силу на трапезу, и швыряешь ли червей?»

Как могут трагичные дети сказать, что именно убивали их отцы, наслаждались чем и что далось им радостью и прикончило их, чтоб раскрылись они урожайно, как овощные паданцы в лохани… скверный навоз, чувак.

«Как мог он тогда – и как говорят, после тягостной череды странствий по суше в старых машинах и с – и ночей, драк, слез, примирений, сборов, штопок, фактически он женился сразу перед этим снимком и тем через всю землю – поэтому там он улыбается в юности своей, мой отец, мой Коди – и ныне что за корм, что за ящичная штука —» Te Deum[72] дети станут воображать богов вместо отцов своих и мифы вместо забытых ошибок анонимности сумраками: вообще никакой надежды хоть краем глаза ухватить секретик у наших предков, деятелей и творительниц. Он деет, она это творит: в кукурузе поют они. Благословен будь Господь, Кроткий, Союз двух сих душ аминь. Помолимся ж в великих темных дождях резни… спросим знанья… отыщем подголовник для нашего сомненья.

«Tutta tua vision fa manifest, e lascia pur grattar»[73]. Строки сии суть основанья для великих построек.

Бешеная дорога, одинокая, уводящая за изгиб в отверстия пространства к снегам Уосача на горизонте, обещанным нам в виденье Запада, позвоночные высоты на краю света, побережья синей Тихоокеанской звездной ночи – бескостные полубанановые луны клонятся в спутанном ночном небе, муки великих формаций в тумане, съежившееся незримое насекомое в машине гонит вперед, освещай. – Свежий надрез, тягун, столовый холм, звезда, ничья, подсолнух в траве – оранжево-крутосклонные западные земли Аркадии, покинутые пески обособленной почвы, росные оголенности до бесконечности в черном пространстве, дом гремучки и суслика… уровень мира, низкий и плоский: атакующая беспокойная немая безгласная дорога причитает в приступе брезентовой силы в маршрут, сказочные участки землевладельцев в зеленых нежданностях, канавы обок дороги, а я гляжу отсюда до Элко вдоль уровня этой кегли параллельно телефонным столбам, и мне видно, как жучок играет на жарком солнышке – шшух, срасти себе перегон за быстрейшим товарняком, дым обгони, отыщи бедра, истрать блескучку, кинь саван, поцелуй утреннюю звезду в утреннем стекле – бешенодорожные водители впереди. Карандашные узоры нашего малейшего желанья слиты в путешествии горизонта, пронырливое облачко темнит в набрызге бессловесной дали, черные овцетучи липнут к параллели над пара́ми ЧБК – зазубренными скалами Малой Мизурки призрачно населены гадкие пустоши, жесткие сухие бурные поля катят в лунном свете с сияющим коровьим задом, телефонные столбы ковыряются в зубах времени, «пунктирная неохватность» сбрендивший странник одинокого автомобиля жмет вперед свою рьяную незначительность в носономерах и табличках в обширное обещанье жизни… выбор трагичных жен, лун. Осуши свои лоханки в старом Охайо и индейских и иллинийских равнинах, проведи грязные реки свои сквозь Кэнзас и топи, Еллоустоун на мерзлом Севере, пробей озерные дыры во Флориде и Л.-А., воздвигни города свои на белой равнине, взбрось горы свои вверх, омарль запад, облачь Запад бравыми изгородными утесами, что вздымаются до Прометеевых высот и славы – насади тюрьмы свои в лохань Ютской луны – подтолкни канадские ощупные земли, что кончаются в арктических бухтах, окружавь свою мексиканскую реброшею, Америка.

Коди едет домой, домой едет он.

Вот некоторые письма, подготовленные под луною и отправленные почтою в любви сквозь эти невообразимости и невозможности земли его рожденья: «Дорогой Коди, Нет, теперь разницы никакой» (припев Лестера Янга из «Можешь положиться на меня», 1938) – Да, Лестер, бывало, дул, как сукинсын, пора так и сказать, как, в Шикаго мы видели, детей современной джазовой ночи, они дули в свои рога и инструменты с верою; а все это начал Лестер, мрачный святой серьезный бажбан, стоящий за всею историей современного джаза и этого поколения, как Луис – его, Птиц – его прийти и быть – его известность и гладкость его так же потеряны, как Морис Шевалье на плакате театрального служебного входа – его лепень, все его лепное ниспадающе-меланхолическое расположенье на тротуаре, в двери, его шляпа пирожком («На сейшенах по всей стране от Кэнзас-Сити до яблока и обратно до Л.-А. его звали Пирожком, потому что он носил эту уматную шляпу и дул в ней») – какое дверестоя́щее воздействие обрел Коди у этого мастера культуры своего поколения? какого таинства равно как и мастерства? что за стили, печали, воротнички, снятие воротничков, снятие лацканов, ботинки на каучуковой подошве, балдежник красоты, эт – однажды ночью я видел Лестера, во грезе на эстраде, он корчил такие рожи в мыслях своих, а публика наблюдателей (эдакая) – осклаб, подерг, у Билли Холидей тоже так, это сострадание к мертвым; те бедные маленькие музыканты в Шикаго, их любовь к Лестеру, раннему Графу, костюмы, висящие в чулане, загорелые вечера в бальных залах, великое тенорное соло из музыкального автомата в чистильне обуви, можно слышать, как Лестер дует, от Л.-А. до Бостона, от Фриско до Нью-Йорка, от Сиэттла до Филли, от Кэнзас-Сити, Кэнзас, до Кэнзас-Сити, Мизури, 1935-й, ‘40-й, Лестер все поколение держал, в Нью-Йорке, шикарная квартирка, Лайонел никнет у двадцатиэтажного французского окна с прислухом к его раннему соло Лестера на кларнете в «Аж там, внизу в Нью-Орлинзе» (другая сторона), притоп послушать, англичанин открывает величие Америки в единственном негритянском музыканте – Лестер совсем как река, река начинается в Бьютте, Монтана, в замерзших снежных шапках (Три-Форкс) и виляет вниз через штаты и целые территориальные области тусклой унылой земли, где боярышник в слякоти потрескивает, подбирает реки в Бисмарке, Омаха, и Сент-Луисе чуть северней, еще одну в Кей-ро, другую в Аркенсо, Теннесси, потопом обрушивается на Нью-Орлинз с илистыми известиями от земли и ревом подземного возбужденья, что как дрожь целой земли, высосанной из чрева своего в бешеной полуночи, лихорадочная, жаркая, большая грязеямная вонючая когтешестная старая фрогулярная душе-облапанная Миссиссиппи с Севера, полная проводов, холодной древесины и рога.

И вот Лестер, в негритосных курятниках задворок бейси кейси начал держать рог свой высоко, нося засаленные заляпанные вельветовые большештаны и в драной вислой домашней курительной куртке без соломы, истертых ботинках, весь неряшливый Мамаша Хаббард, мягкий, пудинг, и кольцо с ключами, ранние носовые платки, руки вверх, предплечья вверх, дудка горизонтальна, тускло сияет в древобуром сральнике с аммиачными ссаками из колотых кишковых бутылок вокруг говняной облеванной мойки и бляди, распялившейся в ней, ноги в бурых хлопковых чулках раздвинуты, кровоточит расхлестанным ртом, стонет «Да», а Лестер, рог на месте, уж начал дуть, «дуй для меня, старый ты охуенец, дуй», 1938-й, это 1938-й, Майлз до сих пор еще у папочки на коленке в клеточку, у Луиса за спиной покамест всего двадцать лет, а Лестер сдувает весь Кэнзас-Сити до экстаза, и теперь американцы от побережья до побережья сходят с ума, и падают пачками, и все подбирают – что? Это не воздействовало на Коди никак? он, кто стоял со мною рядом, слушая Детей Лестера в Шикаго, он, кто – висел в дверном проеме, дожидаясь своего связника (а я тащил миллионеров послушать Лестера). «Врубись в него», – говорит Коди с ухмылкой, когда мы видим Лестера, сразу после Шикаго, сразу до Мехико-Града, в «Птичьем краю», и Лестер ухмыляется ему с эстрады; такова метка хипового поколенья: «Я хип чувак, я хип».

Летя назад через фантастическую землю Коди таким манером в его апогеях и, в путешествиях ночной порой, встревоженный, вперед-глядящий, глодающий, апогеющий, печалующийся, так это Коди и делал – он связан с Лестером, все рога наши обрушились. Трагический мяучащий мул-кошак! на скрежещущей снобской ограде у хлопковой тряпки и кегли – В зрелейший свой период Лестер опускал рог наполовину, и голова его, следовательно, потому что он не поправлял мундштук, падала больше, чем на девяносто градусов, в печали; затем, наконец, в своих Барочных поздних рогодуйствах в открытой пустоте Американского Ночного Клуба, он позволял, бывало, рогу пасть до конца, и висит там, девяносто градусов, крупноликий, грустный, дует клише в мастерской и хладнокровной манере, волосы у него длинные, предплечью кранты, ботинки сейчас толсты и густо кармазинны (как пластиковые резиновые кушетки из химической молочной пены) а не те старые галоши его карикатурной молодойчеловекости Родился-на-тридцать-лет-раньше-нужного в хибарах, О Лестер! Великое имя!

«Я, почти совсем как он, склонён, и впрямь падаю, я отказался почти совсем, как Лестер, ты бы сказал, но, конечно, но да, это уместно – он точно дуть мог – конечно, это просто музыка – я по музыке не впадаю больше в неистовство, конечно, у меня на уме только критика». Коди болтает, сурово костный в позе недвижности, прочная скала, осмотрительный скот, старый Ейц, будущий Достоевский негибких трагичных убеждений и раздраженностей. Ну и поколеньице. Ну и негритос. И та большая пустота над возлюбленной клонящейся главою земли, боже нас всех благослови.

Чарлз Эткинсон, певец в несравненной прозе, основанье современной прозы его грубейшие планы, предшественник «Невротики» и «Времени-Жизни», и всех чокнутых стилей, переводчик поэмы Шпенглера «Упадок Запада» – лавровый венок не меньше дилан, поэт холодных оро́шенных утр в серой Арс-Скотии! Хойл!

Помимо одной поездки, что Коди предпринял в Нью-Йорк и на Восточное Побережье, как будто б хотел в последний раз посмотреть, есть ли какая-то достойная слава, и решил, что это не так, он явился средь нас нипочему и без предупрежденья; с успехом осел в женитьбе с Эвелин на все последние полгода, что это еще раз привело его через все громадное расстоянье и почти-непостижимую Америку, Коди – проехав по льготным четыре тысячи миль южным маршрутом; сидя в дневновагонах, дуя в свою флейту-пикколо – чулки сняты, пересекая темную землю, дневную землю, пять дней и пять ночей ехал: Эвелин привезла его на сортировку, посмотрела, как он пересекает старые рельсы, сияющие так чисто на своей закопченной чернопостели, его котомка, снова упорно тянущая к востоку – «Ну, дорогая моя, привезу обратно Джека, как мы условились; ее увижу —» (Она рожала своего ребенка, третьего у Коди тогда из всех) «– и вернусь».

«Но зачем ты едешь?» – спросила бедная Эвелин. У Коди не было ни малейшего представления, и все его ответы были неудовлетворительны – но он поехал, и профлейтил по суше, как какой-нибудь Царь-ведьмак Дзэнзи в своем драгуне, и прибыл в Нью-Йорк точно в третий раз за свою жизнь. Как же далеко это от первой росистой поездки с розистой Джоанной в 1946! – те автобусные грезы, что делили они меж собою, невинность американских детишек; далеко даже от того раза, когда мы возвращались вместе с той поездки на «кадиллаке», когда, по меньшей мере, Коди надеялся использовать Нью-Йорк как порт на Италию и Европу, или что угодно, и потому налетел с треском так, как налетел, так быстро женился, так скоро вновь взорвался, теперь вернулся слепой и полый. Главным его лозунгом теперь было: «Больше не могу разговаривать», он заикался, едва, или вошкался, не делал ни малейшей попытки к чему-то осмысленному, когда говорил, и с тою же логической неуступчивостью, с какой раньше говорил неимоверными жеманными логиками со структурами, как своды законов и даже коринфские столбы снаружи: играл на своей флейте (та флейта на самом деле началась летом 1949 года, фактически почти в тот же самый день, когда мы вернулись и с кем же стакнулись в Нью-Йорке, на 116-й улице, Дылда Бакл и Том Уотсон, пере-прибывшими со своей поездки в Мэн, их психосоматический кошмар в земле, совсем как «мы с Коди», все братья под кожей, сидя в Риверсайд-Парке на лавочке все понурые, путешествующие типы западного омбре, занимающие по скамейке в городе Нью-Йорк в минуту, послушать птицу сумерек в мечтательном новом известном парке: Коди играл на флейте вместо того, чтоб ввинчивать Вики, китайской девушке (еще одна совсем другая Вики), то был отвратительный вечер, Ирвин обвинил всю компашку, включая меня, в намеренной жестокости к девушкам, также там была Рода, она мучилась, Большой Дылда, Том, старый бильярдный святой Том теперь старше и с бородой, и большими голубыми глазами, но отстраненный и уже больше не наставник Коди, а просто наблюдатель мальчика Коди Дылды, вспомогательные печали и курсом на личную уровневую могилу в годах покрасней, поломанней – в общем, всех нас, мы никогда в аккурат не юны, тридцатник сгодится, сороковник пойдет, полтинник пойдет, шестьдесят, семьдесят, восемьдесят пойдет, не больше – но в тот вечер, ничего, флейта) (и странно теперь Коди все меньше и меньше играет на флейте, факт тот, что дети в своих игрушках проглотили мундштук) —

«Но Коди, – говорю я: – я б вернулся с тобой незамедлительно, если б ты показал мне, как ты говорил, через семь недель – У меня нет накопленных денег, я не могу сейчас никакого грузовика купить». («Нимагу я построить никакого нового грузача на то, чё твой папаня мине прошлой осенью оставил, облом, так ты расслабься уж када-нить, если сможешь, и покажь мне, как наладить этот новый „Сирз и Роубэк“, чё я заказал, у меня тут мысль есть на дом в кузове или еще какая такая дурацкая прииичудь —»)

«Ню, – говорит Коди, – я тогда возвращаться один буду?» Похоже на то, странно – но он пробыл в Нью-Йорке всего три дня, я видел (фактически) его мало, был занят; он подключался к другим нашим делам… уже мы с ним больше не разговаривали, старые друганы ночи, опечалившейся, совсем как некогда буйные баскетбольные квинтеты встречались в печальных вестибюлях гостиниц зрелости со своими пристыженнолицыми женами (в Вустере). Он привез в нью-йоркскую зиму свое тяжелое пальто, мы шли мимо путей под тучами совершенного белого пара, и он сказал: «Уух! Я и забыл как холодно на Востоке, холодно, как сукинсын, черт. Я возвращаюсь себе в Калифорнию».

«Обратно к Эвелин, а?»

«Что ж еще, малец? Диана меня не примет; я пробовал, как мог, я умолял ее семь часов без передыху, живу в самом конце каторжной команды Уотсонвилля; почти каждое утро дома, получу ее, одна ночь с одной, одна с другой; женщины просто не понимают». И вот он вернулся к своей жене и дочерям.

«Не знаю, чего приезжал», – наконец бодро признал он; хотя он покончил с Нью-Йорком; тот не для Коди Помрея делан был. Нужен нагой дикий юный городок – если такой существует, если Фриско, я имею в виду Сан-Франсиско, ч – Мы хлопали в ладоши в сумраке – мы позировали для снимка на серой площади; Коди весь такой суровый и жесткочелюстный, рука сунута в карман «ливаев», как рукаfНаполеона вверх тормашками, и как у банкира Веселых Девяностых, и как длинный лесоруб в просторном горном городке, пальцы доской внутрь, большие пальцы по стойке вольно наружу, его большой твердоремень, рабочая рубаха сурова и даже военна, и большая квадратная гористая решимость и простота на лице (как у тупого кэнака), уже размотанные хмурости в голове его, заботы, морщины, тревоги, мощь мускулистого праведного согласья с собой… таков Коди.

«„Ты можешь положиться на меня“, чувак, вот как пластинка называется, – сказал Лайонел, – когда Лестер на самом деле дул и порождал это возбужденье, что было таким неимоверным, я тут в Соединенных Штатах никогда не знал ничего подобного – кроме разве что, быть может, наверно, чувак, сам знаешь, когда Коди, в своей последней поездке, когда он приехал низачем, и уехал обратно, помнишь? и мы все улетели на той балехе у Дени с Дэнни, и Ирвином, и сели в такси одной срубленной бандой, и мы были на пике, Коди дул, чокнутый, он говорил беспрестанно и с абсолютно безумно возбужденным согласьем, невероятная речь и болбот, от чего все мы загазовались… флюиды в таксомоторе, пока шофер ехал вверх по Седьмой авеню, были так неимоверны, что я думал – я не думаю, что водитель мог думать – что дальше – взрыв – Коди лупил, как десять человек с жестами и возбужденьями, он говорит: „Теперь послушайте, ребзя, э, превосходно зная“ (и хохоча свои чокнутым смехом, типа как, полный маньяк!) „но, и, если, э, да, ты, но, лана, чётам“, ты ж знаешь Коди —»

«Да», – сказал я; видел, как Лайонел той же ночью обмяк под стеной квартиры, изможденный, лицо его в какой-то миг посреди той ночи, столь Английское и восхитительное, стало настолько розистым в середине Кодиной речуги, (играя в крестики-нолики, Коди, Лайонел, Дэнни Ричмен и я на балехе у Дени Блё с розовыми лицами и тем безошибочно золотым давенпортом улета по Ч-езде), ныне исчерпанное, Коди просто исчез во вспышке каблуков добыть Джозефин, Лайонел говорит, тупо, как будто папу своего потерял: «Где Коди? Где Коди? Куда он ушел?» – и нам пришлось объяснять и утешать его на полу.

«Америка в натуре безумна, – всегда говаривал он, – Лестер мальчикмой Лестер». Он горд тем именем, стоял на зимних тротуарах с ним. «И такие парни, как Ко-ди, – произнося имя зубами, смакуя его, – парни вроде Ко-ди в Америке. Чекануться».

«Коди, – сказал он прежде, чем отплыть в Англию, – такие штуки, как Коди и ты, корешок мой, дорогой мой дружочек Джек, и Лестер, вот кто вынуждает меня хотеть вернуться в Америку и остаться, да-с, сударь мой, хмпф», – поправляя свой зонтик и отправляясь в Лондон снова, сутулый, как Элистер Симз, еще одна книжка.

Травинка машет в солнечном Фрисковом деньке, она прорастает сквозь сальные скалы железнодорожных путей Коди; дегти пахнут, они теплые, железнодорожные управленцы, кто некогда были тщеславными юными ярыжками с зализанными волосами и отутюженными брюками, теперь мешковато катят себя вдоль пандусов Пути 66 и бродят где-то в сонном ничтовом деньке моторов, дышащих локомотивов, паров, лязгов, молота по гвоздю, мухожужжанья, рокота грузовых прицепов и грохота бетономешалки – также жаркая, душистая сажа плывет сквозь бессмертный необлаченный денек с Оклендскими горами налево и холмами Миссии направо, все сонно дремлют. Вот идет кондуктор с красными и белыми фонарями своими и красным флажком – муха – клок бумаги едет и кувыркается вдоль по рельсам – оранжевый грузовичок «форд» сонно пятится из Особо-Агентовой исшрамленной бурой испятнанной антикварной У. К. Филдзовой двери («Ты рази ж не старая де-воч-ка „Причуд“?») – тарелки с прилавка депо дребезжат в тупом затишье, мимо бочком протискивается безо всякого выраженья филиппинский судомой – Кто-то орет и будит меня от дневного сна…. Геометричные визуально-перспективные исчезанья спаренных рельсов в толпящуюся закопченную даль со спинами товарных вагонов, отдыхающих у смутных вывесок «складирование» на бессмысленных зданиях – фигуры переходят общий рельсовый расклад в плоской пустоте деятельностных дней: неиспользуемые теплушки ждут вечерней приборки, чтоб им можно было ломать спины и стискивать зубы и головогрохать ими в горном тормозе – хлипкие оранжевые багажные тележки сидят в солнце-отблесках, смягченных дымом – те путевы́е травы волнуются, как волосы, стеля зеленые ковры для теченья рельсов к незримым точкам – Дым трудится вверх из-за тамошних депо и всяких мастерских как «В нашем захолустье», где по вечерам робы все в тавоте и вешаются на гвозди у шкафчиков в буром грустном свете… свете Коди, работы, ночи, отцовства, сумрака. Пустая винная бутылка, («Гильдия»), доска, картонная бумага, выдранная из вестковых нутр товарных вагонов, что, вероятно, грузились далеко пониже в таком же сонном Нью-Орлинзе и за чокнутой старой землей наших грез – безымянный ржавый металл и жестяные шматы – Старого Коди Помрея тут еще не было! – у этих последних рельсов тот мертвоглавый горб зелени, святому Побережью конец, святая дорога завершилась.

Сегодня выйдут звезды.

Однако ж, и да, вон Коди Помрей… рассекает на работу. В синей лагуне на востоке над Оклендом вон занимается новый день, безмолвный печальный прицеп «Прибрежной линии» торчит у скелета сарая в мягкой заре всей Америки, шагающей к этой последней земле, этой приемлющей Калифорнии – на сортировках бьет паровозный колокол, кабинет нарядчика притих, роса вновь на дороге и как всегда, мимо проезжает сонный рокочущий грузовик, «жидко шаркающие» башмаки работника и крупношеяя таинственность в темной заре, это Коди идет мертвоправя к Уотсонвиллю, где он хотел, чтоб жила Джоанна, и чтоб другая девчонка жила, и я чтоб жил, и где однажды он сойдет в могилу с Эвелин в своем рыданье – Дерево бездвижно при голубых утренних звездах, совсем как в Селме, Сабинале и Алабаме – Я дурень, новый день восходит над миром и над моею дурацкою жизнью: дурень я, я любил эти голубые зори над скаковыми кругами и сделал ставку, Айовея была мила, как и имя ее, сердце мое раскрылось одиноким звукам в туманной ночи весеннею порой дикой сладкой Америки в силах ее, влажность проволочной изгороди протрубила меня к вере, я стоял на песчаных сваях с открытой душой, я не только принимаю утрату навек, я и создан-то из утраты – я создан еще и из Коди – того, кто ехал в товарном вагоне от Нью-Мексико до Л.-А. в возрасте десяти лет с хлебом подмышкой, (свисая с поручня) (над сцепленьями), кто мать свою потерял в девять, отец у него был бомж, винный алкаш, его брат на него плевал или (как Джим на несколько лет) снисходил до того, что поверял ему свои жестокости (грубые партнерства и дрессировки) – Коди, кого никакой мягкий Бен не врадовал, он сидел один у железнодорожных путей. Все мысли, что есть у Коди, когда он работает, все, что он набрасывает карандашиком («свернут в унылом Обиспо с унылым Баклом и неизменно унылой Хелен») – первый день на этих сортировках, когда мы шли чуть ли не рука об руку декабрьскою весной и все было в порядке – ах, все те утра, когда страдаешь и всё ни за что, и забывчивость и необходимая естественная бессодержательность мужчин – а Коди наконец пуст. Дерево, дерево, в кустистой статности своей поклянись мне: дай слово, что моя звезда жалости по-прежнему мне горит. Ныне стаи предательских черных птиц машут крыльями через бледность Востока, уста утренней звезды в сем бледном сарайном небе, она содрогается и срет искрами света и водопадами изнеможенья, и влажно разогромляет пизду петухуям глаз, кукарекающим по-над оградами Золотой Южной Америки в ее Заре.

Прощай, Коди – губы твои в твои мгновенья самообладающей мысли и новообретенной ответственной добродетели так же безмолвны, творят так же мало шума, и смущают ощущеньем в природе, как свет автомобиля, что отражается от сияющей среброкрашеной цистерны тротуара вот в этот самый миг, столь же молчаливый и все это вот, как птица, пересекающая зарю в поиске горного креста и моря за городом на краю земли.

Adios, ты, кто наблюдал, как спускается солнце, у рельсов, рядом со мной, улыбаясь —

Adios, Царь.

Примечания

1

Предисловие к «Выдержкам из „Видений Коди“» объемом 120 с., опубликованным в январе 1960 г. издательством «Нью Дайрекшнз» ограниченным тиражом 750 экземпляров, подписанных Керуаком. Текст заканчивается благодарностью издателю Джеймзу Локлину за помощь в отборе отрывков для публикации. – Здесь и далее примеч. перев. Правописание имен собственных приведено в соответствие с современными произносительными нормами. В тексте по большей части оставлена пунктуация, отличающаяся от принятой в стандартном диалекте русского языка, но соответствующая авторской стилистике.

2

«Онемение» (фр.).

3

«Юнайтед Пресс».

4

«Камо грядеши» (лат.).

5

Нью-Хэмпшир.

6

Зд.: на самом деле (фр.).

7

Моя тетушка (фр.).

8

Напрестольная пелена, церковный покров (фр.).

9

2-я Маккавейская (неканон.), 12: 45, русский синодальный текст.

10

Школа женской вспомогательной службы.

11

Грезы (фр.).

12

Возлюбленный (фр.).

13

Божественный ангел (фр.).

14

В массе своей (фр.).

15

Окружной прокурор.

16

Ассоциация молодых христиан.

17

Железная дорога Шикаго, Бёрлингтона и Куинзи.

18

Уолт Уитмен, из цикла «Памяти президента Линкольна» (1865), перевод К. Чуковского.

19

Северная Дакота.

20

Денвер и Рио-Гранде.

21

Зд.: купно (фр.).

22

Зд.: герой-любовник (фр.).

23

Почему… но… (фр.)

24

Ад (фр.).

25

[Министерство по] делам ветеранов.

26

Национальный [проф]союз моряков [торгового флота].

27

Вице-президент.

28

Мф. 23: 38; Лк. 13: 35.

29

С курицей (исп.).

30

Международный союз мореходов.

31

[Профсоюз] морских коков и стюардов.

32

Целиком (лат.).

33

Младший матрос.

34

Национальная администрация [по делам] молодежи.

35

Утром (фр.).

36

Быстро… много (исп.).

37

Железная дорога Питтсбёрг и Озеро Эри.

38

Матрос первого класса.

39

Управление общественных работ.

40

Женская вспомогательная служба сухопутных войск США.

41

Искаженная фраза Гамлета (акт III, сц. 2): «Теперь как раз тот колдовской час ночи» (перевод М. Лозинского).

42

Парафраз, перев. А. Гастева.

43

Бостонско-Мэнская [железная дорога].

44

Старый квартал (фр.).

45

Э, да лана те, надо ль нам гнуться в такой миг? Хватит… болтать… сам знаешь, ну, ты ж знаешь, старина, она б написала тебе письмо, если б ты дал понять этой малютке, бедняжке чертовой, как она прекрасна, и, ебать, коль не могу я сделать это в зад и исполнить свой… (жуаль)

46

…музыка, прекрасная, но вот постой-ка, нам надо на миг остановиться? (жуаль)

47

…невозможно удавиться, то есть, распутаться… (жуаль)

48

По мнению Жана-Кристофа Клуатье, это слово может означать либо «я ненавижу и…», либо «я не рассчитываю на…».

49

По мнению того же исследователя, этот пассаж написан на сильно англизированном и искаженном разговорном жуале и, вероятно, начинается так: «Ну, милый боженька, давай же, чего ты, тут у нас длинная…» Остальное дешифровке не поддается.

50

В силу обстоятельств (фр.).

51

Высокий (фр.).

52

Нищета (фр.).

53

Американский союз операторов.

54

Перев. К. Чуковского.

55

Притон (фр.).

56

Мексиканская железная дорога (исп.).

57

Котята (фр.).

58

Напор, порыв, усилие (фр.).

59

Вот (фр.).

60

Сан-Хосе.

61

Прощай (фр.).

62

По пути (фр.).

63

Ручной (фр.).

64

Городской колледж Нью-Йорка.

65

Перев. Я. Пробштейна.

66

…и там миновали пару (жуаль).

67

Пасть (искаж. фр.).

68

Что-нибудь пляжное (фр.).

69

Улица потерянных детей (исп.).

70

Зд.: танцзалы (исп.).

71

Девочки (фр.).

72

Тебя, Бога [хвалим] (лат.) – благодарственная молитва.

73

Для всех твой взгляд [и голос] будет звучен, и пусть почешется их голова (ит.). Данте, Божественная комедия, Рай, песнь XVII, 128–129, перев. В. Маранцмана.

Content

Джек Керуак
Видения Коди

1

2

3

Имитация пленки

Джоан Драншенкс в тумане

Примечания