Санин Евгений Георгиевич

Иду на Вы

«ИДУ НА ВЫ» Санин Е.А.

Давно это было. Так давно, что самые старые дороги уже не были новыми. Год за годом терзали Русскую землю княжеские междоусобицы и заклятый ее враг – половец. А в тот год еще и знамения были небесные: сначала на луне, а потом на солнце появились дуги, обращенные хребтами внутрь. Великие знамения.

Страшные.

Что они значили? Что сулили? Вот и гадали повсеместно люди, к добру бы то это было или к чему худому.

Но тех, кто считал, что к добру и этот год станет благоприятным для Руси, было больше.

Оно и понятно. Слишком много зла перенесла Русская земля за последние годы, чтобы ждать еще нового, ибо не было больше уже у людей сил, дабы перетерпеть и его.…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Странный набег

Глава первая

Третий день посылал дед Завид Славку проверять верши на реке, и третий день тот возвращался с пустыми руками. На четвертый дед не выдержал и сказал:

– Без рыбы не возвращайся!

А как с ней возвратишься, если ее нет?

На дно ли она залегла, чувствуя смену погоды, или устала, как и люди, от зимы, а может, просто задохнулась у себя подо льдом, – нет ни одной, и все тут!

Хорошо, если дед Завид пошутил, когда сказал это. У него никогда не понять, шутит он или говорит серьезно.

А ну как нет?

Что тогда?

Как это – не возвращаться?

Конечно, не Киев или Новагород его крошечная Осиновка, но и не черный лес или синее поле, а родное селение – весь…

А в веси – свой дом. Хоть пустой, вымерзший, и даже не дом, а землянка, больше похожая на могилу, – да все жилье.

Станет совсем холодно да одиноко, к Милуше, которая заменила ему мать, можно зайти. У нее муж кузнец, от него так и пышет жаром. Все теплее!

А то – всем народом у деда Завида вкруг лучины собраться. И вовсе тепло! А уж интересно…

Славко подошел к очередной проруби. В одном нагольном овчинном полушубке, латаныхперелатаных портах да обмотанных портянками лаптях хорошо думать о тепле. Но тут – тссс! Он разыскал спрятанную под снегом веревку и, весь обратившись в слух, немного подержал ее в руке, – не оживет ли она? Потом подтянул сплетенную из ивовых ветвей вершу и, заглянув под крышку, в сердцах бросил ее на самое дно.

И тут пусто…

…Дед в молодости несколько раз ходил на войну. Сначала простым пешцем, которые, как издревле водится, кто с чем шли в бой. А когда, после одного удачного похода, обзавелся конем и мечом, то и всадником у самого деда нынешнего князя Владимира Мономаха –  Ярослава Мудрого! Однажды Великий князь даже послал его куда-то как своего гонца. Что было в грамоте и кому он ее вез, дед давно уж не помнил. Но Славко, в сто сотый раз слушая обраставший с каждым разом все новыми подробностями рассказ, забывал даже дышать… И казалось ему тогда, что нет ничего на свете более интересного и важного, чем быть княжеским гонцом!

Славко деловито обстучал топориком ледок, наросший вкруг проруби, и опустил руки в темную воду, отогревая их…

«Быть бы мне и в дружине князя, – каждый раз убежденно заключал дед, гася лучину черной, истресканной ладонью. – Да оставил я в битве на Нежатиной Ниве руку, а без нее – кому я теперь нужен?..»

Славко решительно встал и направился к соседней проруби, благо она была всего в двух десятках шагов.

Как это, кому нужен дед Завид? Хоть и одна у него рука, а десятка пар стоит! Все стога, что вдоль дороги стоят, – им накошены. Все отстроенные после очередного набега половцев дома – тоже его рук, точней, руки – дело. Есть, правда, в веси еще один мужчина, Милушин муж.

Да его, как кузнеца, княжеский тиун вечно забирает отрабатывать недоимки за всю Осиновку.

Вот и сейчас он в Переяславле, а дед Завид пытается свести концы с концами до начала весны.

Нет, нужен, нужен дед Завид!

Только вот пошутил он на этот раз или… нет?

«А хоть бы и да!» – вдруг пришла неожиданная мысль, от которой Славко едва не выпустил из рук мокрую, всю в ледяных колтунах, веревку. Как самому-то ему с пустыми руками возвращаться? Ведь не принеси он сегодня ничего – есть в веси совсем нечего!

Небось уже чан поставили, воду греют и хоть на самую жидкую ушицу надеются, его дожидаючись……

До самого вечера бродил Славко по покрытому тяжелым снегом льду. Сам разве что в верши не лез, чтобы найти там хоть одну рыбешку. Но ни в одной из них, кроме приманок из старых конских копыт, не было ничего. Прямо хоть самому в рыбу превращайся!

Давно отрозовела вечерняя заря за дальним лесом. Над ближней дубравой откружило, каркая и бранясь, устраиваясь на ночлег, воронье. Все краски смешались, потемнели и уже почти не отличались друг от друга.

Все верши проверил Славко.

Оставалась одна – самая дальняя.

За мостом, у самого берега, где летом глубокая заводь, а зимой – прорубь, в которой проезжий люд поит коней.

До нее было почти полверсты ходу.

Ох, не хотелось идти туда Славке! Но для очистки совести отправился он и к ней...

Когда Славко добрел до последней проруби, окончательно наступила ночь. Промозглая, стылая, какие бывают только в начале марта: еще по-зимнему морозная, но уже влажная, как ранней весной. Самое пропащее время для того, чтобы задержаться и заночевать где-то в пути.

Над самым лесом появилась маленькая луна. Она не столько осветила округу, сколько сделала ее призрачно-непонятной, и на каждом шагу, точно отмороженный палец, грозила ему с неба.

Где-то вдалеке послышался топот копыт небольшого отряда всадников. Человек десять-пятнадцать, не больше.

Половцы?

Но Славко даже край заячьего треуха поднимать не стал, чтобы прислушаться: откуда сейчас им тут взяться? Время набегов прошло. Половцы давно в своих кочевых городах-вежах. Сидят в теплых шатрах, подсчитывают доходы от продажи русских пленных, примеривают чужие сапоги и шубы да ждут новой зимы, чтобы на откормленных за лето быстрых конях новым набегом обжечь Русь.

Скорее всего, несколько дружинников едут выполнять поручение своего князя. Да только почему-то не очень торопятся…

Славко свернул к берегу, нашел колышек, от которого змеилась веревка и, отдирая ее ото льда, направился к проруби.

Половцы… Жестокий, дикий народ! Совсем только недавно перестали сырое мясо есть.

Ничего святого для них нет. Понаставили в Степи каменных баб и молятся им. Все бы им резать, губить, жечь… Дед Завид говорил, правда, что есть среди них и свои – христиане. Но таких Славко не видел ни разу. Встречал злых и не очень, умных, как княжеский тиун, и глупых, которых проще простого провести вокруг пальца, бешеных и равнодушных, но таких, чтоб с крестом на груди и которые молились бы истинному Богу…

Правда, он и сам уж забыл, когда последний раз по-настоящему молился Христу. Нет, не вместе со всеми, каждый день, повторяя вслед за дедом Завидом слова знакомых молитв. А сам, – горячо веря, что Бог слышит и обязательно поможет ему? После того как Бог не спас его отца и не вернул из половецкого плена мать, кажется, ни разу… Его сердце словно закаменело от всего, что пришлось пережить ему за свои двенадцать зим. Он перестал ждать хоть какой-нибудь помощи от Бога и надеялся теперь только на самого себя. И это была его тайна, о которой в другой раз он побоялся подумать бы даже один, здесь, посреди ночи.

Однако сегодня, вспомнив о ней, Славко вдруг с последней надеждой посмотрел на небо. И перед тем как потянуть на себя вершу, непослушными на морозе губами прошептал такую молитву, за которую любивший порядок во всем церковном дед Завид наверняка наградил бы его подзатыльником:

– Господи, не себе, а людям ведь есть нечего… благослови!

А дальше случилось то, что может произойти разве что в самом счастливом сне.

Он поднимал вершу, но та, чем больше уходило из нее воды, почему-то не легчала, как все, а наоборот, будто бы даже становилась тяжелей. Уж кто-кто, а Славко понимал, что это могло значить!

Руки его лихорадочно задрожали. Изо всех сил он вытащил вершу на лед, приоткрыл крышку и тут же захлопнул ее, увидев черную, не меньше своей головы, морду какого-то чудовища...

Что это – водяной?!

В уме вихрем пронеслись все те недобрые слухи, которыми, как любой омут, славилась в округе эта заводь.

Но Славко давно уже забыл, что такое страх. Тут же придя в себя, он чуть приоткрыл крышку, внимательней посмотрел под нее и засмеялся.

Да это же сом!

Но сом спит в это время. Значит, налим? Но разве налимы бывают такими огромными? Да какая разница – сом, налим! Главное – теперь веси целую неделю будет что есть!

Боясь упустить налима, который мог внезапно начать бороться за жизнь и, оказавшись на воле, прыгнуть к спасительной воде, Славко оттащил вершу как можно дальше от проруби, почти на центр реки. Здесь он, дивясь ее тяжести, вытряхнул рыбину на лед, и не успела та даже забиться, глуша, стукнул топориком по голове.

С минуту Славко смотрел на налима, длина которого была чуть меньше его самого. А затем ноги его сами пустились в пляс.

– Эге-ге-й! – радостно закричал он, поднимая с деревьев перепуганных ворон. – Эге-ге-гее-ей!!!

Вдоволь наплясавшись, Славко снова опустил вершу в воду и вернулся к своей добыче.

– Голова – на одну уху, хвост с печенкой – на другую! Остальное – нажарим, напарим, напечем! – с восторгом прошептал он и озадаченно почесал себе затылок прямо через заячий треух: – Только… как же я тебя такого до дома-то дотащу? А вот как!

Не долго думая, Славко рванул с себя пояс, который хоть немного удерживал тепло, просунул его под жабры рыбины и забросил ее себе через плечо на спину.

Мороз сразу пополз под овчину, принялся леденить тело своими холодными мокрыми пальцами, но что было Славке до этого, когда теперь вся душа его радовалась, пела, плясала!

С трудом различая в посеребренной тьме, куда идти, он вскарабкался на невысокий берег и вдруг замер, увидев прямо перед собой выросшую словно из-под земли долговязую фигуру половца.

– Жить хочешь? – нещадно коверкая русские слова, шепотом спросила эта фигура.

– Да… – тоже шепотом, растерянно ответил Славко.

– Тогда – тс-сс!

Луна слегка осветила плоское лицо степняка, прижимавшего палец к губам. Славко, едва увидев его, сразу понял, что этот половец – из числа самых глупых.

За спиной дернулся и задвигал жабрами, видать, не до конца оглушенный налим.

Он словно подсказывал Славке, что надо делать.

И тот, несмотря на опасность положения, даже усмехнулся про себя.

Ну, с этим половцем, посланным, очевидно, своим ханом узнать, кто там так веселится на реке, он справится без особого труда!

– Ладно-ладно, – торопливым шепотом согласился он. – Только для этого…

Славко, пряча, втянул голову в плечи и выставил вместо нее налимью морду:

– …я превращусь в рыбу!

Он часто так делал, развлекая малышей, после того как Милушин муж приносил с охоты зайца или рысь…

На половца это произвело такое впечатление, какого не ожидал даже Славко.

Увидев вдруг вместо человеческого лица страшную рыбью морду с длинным усом на подбородке, закрывавшую и открывавшую рот в такт словам, которые говорил Славко, с воплем: «Оборотень! Человек-рыба!», он заметался по берегу и полетел вниз, прямо в прорубь.

– Спасите! Помогите!.. – послышались оттуда его захлебывающиеся крики.

Славко хотел засмеяться и скорее уйти, чтобы унести налима, и предупредить своих о появлении в здешних краях половцев, но тут услышал голос, от которого у него внутри все оборвалось:

– Я с-сказал, чтобы все было тих-хо, а вы ч-что наделали?

Это был голос, который он узнал бы из сотни, тысячи голосов…

Славко поднял на него глаза и впервые за долгие годы ощутил чувство липкого страха: прямо перед ним было… две луны!

Одна по-прежнему неподвижно стояла над лесом, а к другой, которая двигалась, как живая, подъехали два всадника:

– Хан, утонет Тупларь! – стали просить они за тонувшего степняка.

– Дозволь помочь ему?

– Такого не ж-жалко! Жж-жить захочет – сам выплывет! – послышалось в ответ резкое, и 4 только теперь Славко догадался, что вторая луна – это только серебряный наличник с темными прорезями для глаз и рта на лице восседавшего на коне хана.

Половец, чтобы лучше видеть, снял его, и одной луной стало меньше. Затем он стянул с руки боевую перчатку и выхватил из-за голенища плеть…

Но Славко даже не обратил на это внимания. Он чуть было не вскрикнул от неожиданности, узнав и это круглое лицо, обрамленное небольшой бородкой с усами. Эти большие, с надменно-насмешливым взглядом, глаза… Кулак, в котором он держал веревку, сразу напрягся до боли, свободная рука сама потянулась за топориком, в готовности выхватить его и броситься на хана.

Но тот опередил его.

Он резко взмахнул плеткой и, ловко обвив ее длинным жалом шею Славки, слегка потянул его к себе.

– Сейчас мы посмотрим, какой такой ты человек-рыба!

Одного не учел осторожный хан – что Славко сам был готов к броску. И того, что тот не подойдет чуть поближе, а просто полетит вперед, утыкаясь в самую рукоять плети.

Славко же, увидев прямо перед глазами ханскую руку, не долго думая, вцепился в нее зубами.

– А-а-а! – закричал хан, выпуская из пальцев плетку. – Пус-сти, змееныш-ш!

Но Славко все сильней сдавливал челюсти, чувствуя, как сначала с трудом прокусывается кожа, затем легко податливое мясо, и, как только зубы уперлись в кость, вдохнул больше воздуха, и вгрызся в нее, насколько хватило сил.

– У-у-у! – уже по-звериному взвыл хан.

Теперь не только в соседней дубраве, но и где-то вдали, за рекой, поднялось перепуганное воронье…

К двум всадникам, на вопли, подскакали новые и тоже остановились в растерянности, не зная что делать: помогать своему хану или же немедля расправиться с русским отроком. От этого их останавливало лишь то, что тот еще мог понадобиться хану.

Их оцепенение не могло продолжаться вечно…

И тогда Славко разжал с трудом послушавшиеся его зубы и опрометью бросился прочь.

– У-уузлюк! У-уубей его! – махая окровавленной рукой, закричал хан ближайшему к нему половцу.

Тот мгновенно стянул с плеча лук, выхватил из колчана стрелу, наложил ее на тетиву и, поводив острием наконечника вдогонку петлявшему Славке, выстрелил.

Звонко пропела, осекаясь на полуслове, самую страшную песню на свете, стрела.

– Ес-с-сть! – раздался мстительный возглас хана, и в тот же миг Славко почувствовал сильный толчок и легкий укол в спине.

Словно налетев на невидимый в темноте корень, он споткнулся, взметнул руками, роняя рыбу, и упал лицом прямо в глубокий мартовский снег…

После этого наступила столь желанная половцам тишина, нарушаемая лишь запоздалыми вскриками пытавшихся занять места получше ворон да приглушенными разговорами всадников, обсуждавших случившееся.

Самый старый половец, качая головой и сокрушенно причмокивая, перевязывал руку хану, который пребывал в редком для него состоянии гнева и растерянности одновременно. Мороз, тьма сыграли с ним свою злую шутку. И потом, откуда он мог знать, что мальчишка сам бросится на него?

Хан не знал теперь, кого винить больше в том, что они не смогли сохранить тайну своего 5 появления в этих местах: глупого половца, который, выбравшись благодаря верше из проруби, мокрый до нитки, вскарабкивался теперь на берег?.. этого проклятого, наверное с кинжалами вместо зубов, русского мальчишку?.. или самого себя? И от этого его гнев становился еще сильнее.

– Все выж-жгу! Всех уничтож-жу! – морщась, обещал он.

– Правильно, хан! Для того мы и здесь… – поддакивал ему старый половец.

– Я устрою им такой набег, какого они еще не знали!

– Да! Да!

– Прямо сейчас! Здесь! Немедля!!

– Конечно, конечно!

Старый половец, накладывая повязку, согласно кивнул, но при этом сжал руку хана чуть сильнее, чем это было нужно. Белдуз снова взвыл, но боль отрезвила его.

– Нет… – придя в себя от вспышки гнева, сощурился он. – Я не с-стану из-за какого-то мальчишки упус-скать главное! Некогда нам гоняться за ним да устраивать настоящие набеги!

– Правильно, хан!

– Хватит с них – ха-ха-ха! – и ложного набега!

– Да! Да!

– А мальчишке и его веси я и так отомщу – когда буду жечь всю Рус-с-сь!!

– Конечно, хан! Ты, как всегда, спокоен и рассудителен!

– Да! Но что ты там так долго возишься, Куман? Хватит!

Хан оттолкнул помогавшего ему половца и, охнув от боли, тронул уздечку своего коня:

– А теперь я хочу пос-смотреть, что мы там подстрелили!

Половцы не спеша следом за ханом подъехали к тому месту, где упал Славко.

Мальчика там уже не было.

– Ну? – тяжело сдвинув брови, оглянулся хан.

– Вот, рыба! – стрелявший, быстро спешившись, угодливо пнул ногой налима, из спины которого торчала стрела.

– Сам вижу, не слепой! А к-де ч-человек?

– Не знаю! – растерянно развел руками стрелок. – Может, это и правда был человек-рыба?

– Я же ведь говорил! – жалобно подал голос, отряхиваясь от воды, половец с глупым лицом.

– На Руси такое часто бывает! Лешие, водяные, русалки… – подтвердил старый половец и пространно стал объяснять: – Я, правда, сам не видел, но, как перекати-поле, прокатившись по пустыне жизни, точно знаю, что…

– А я знаю, Куман! – оборвал его хан, показывая сначала на налима, а затем на следы, уходящие в лес. – Ч-что рыба – тут. А человек – там! И он – убежал! Теперь он предупредит своих. И опять будет шум!

Хан направил своего коня прямо на стрелка.

– Ты почему упустил его, Узлюк?

– Хан, если б я знал, что у него на спине рыба, я бы прострелил их обоих! – в испуге попятился тот. – Я это умею…

– С-смотри мне!

Хан хмуро оглядел остальных воинов, щуря без того слегка узковатые, как у всех половцев, глаза, и тоже на всякий случай предупредил их:

– И вы тоже с-смотрите! Ладно! А теперь можно немного и пошуметь! Вперед, за мной вон к тем стогам! И этого человека – рыбу, или как там его, – с собой прихватите! Заодно и поужинаем!

Хан снова надел маску, на которой темнела застывшая, неподвижная улыбка, пришпорил коня и направил его к светлевшей за берегом полоске дороги, вдоль которой высились стога.

Всадники двинулись за ним.

– Ну, что встал, Тупларь! Или не слышал, что приказал хан? – придя в себя, накинулся на глуповатого половца Узлюк. – Скорей забирай своего старого знакомого!

Но тот испуганно затряс головой:

– Нет, лучше уж сразу пристрели!

– И пристрелю, если хан прикажет! – пообещал Узлюк.

– Все равно не повезу!

Видя, что никакие угрозы и уговоры не подействуют, половец выдернул свою стрелу из налима, перебросил его через седло и помчался догонять хана, на ходу рассуждая вслух:

– Птицу – стрелял, зверя стрелял, человека – стрелял… Первый раз рыбу стрелой убиваю!

– А вдруг это и правда оборотень? – не унимался скакавший рядом с ним Тупларь.

– К-какой такой оборотень? – подражая голосу хана, засмеялся стрелок. – Ну сам посуди глупой своей головой: если рыба тут, а следы были там, то к-де же тогда человек?

А человек по имени Славко тем временем бежал, не разбирая дороги, в родную весь.

Да и не было тут никакой дороги!

Если по прямой, то от места роковой встречи до Осиновки было не больше версты. Но за последние сорок лет она, уходя от половца все дальше и дальше, ограждаясь подлесками и нетопкими болотами, спряталась так, что до нее непросто было добраться даже своим.

Дед Завид говаривал, что когда-то Осиновка была самой богатой весью в округе. Еще бы!

Стоя на пригорке, у большой проезжей дороги, она кормила останавливавшихся на постой купцов, а те мало что платили за это, так еще и в полцены отдавали свои дорогие товары…

Теперь, после нескольких десятков набегов половцев, глядя на то, что осталось от горелой перегорелой Осиновки, даже трудно было поверить в это.

Устали люди каждый раз отстраиваться вновь и вновь.

Толку-то строить хоромы, если их все равно сожгут?

Толку-то держать скотину, когда ее все равно угонят?

Правда, если вдруг выпадало два-три спокойных года – уж таков характер русского человека, все прежнее разом забывалось, – и люди всем миром снова брались за пилы и топоры. Радуя глаз, поднимались маковки церкви, словно на глазах, вырастали срубы, строились амбары, вырывались ямы для хранения зерна… Но со свистом и гиканьем появлялся вдруг однажды новый отряд половцев, и все начиналось сначала…

Славко бежал и плакал от отчаяния и обиды. Размазывал ладонью перепачканное лицо – мешая свои слезы с чужой кровью. И не было в этот миг на свете человека несчастней его.

«Забыл Бог Славку, забыл его родную весь, да и всю Русь забыл!..» – только и думал с горечью он.

Когда он выбежал из подлеска, его встретил сильный ветер со снегом, сдувающий с поля все следы.

Начиналась непогода, которую, видать, и впрямь задолго до человека чувствует рыба.

Луна то пряталась в лохматых облаках, то выныривала обратно, чуть приосвещая округу.

Но Славко и без нее знал, куда ему идти.

Осиновка была уже в нескольких десятках шагов. Ни одного дома – только землянки, которые протапливали по-черному на ночь готовящиеся спать люди.

И чем ближе она была, тем медленнее становились его шаги.

Мало того что он возвращался с пустыми руками, так еще и нес весть о половецком набеге.

Да и если бы просто о нем!..

Первым, как всегда, его услышал и бросился навстречу мохнатый пес по кличке Тиун. Его 7 прозвали так за то, что он, подобно настоящему княжескому тиуну, всегда вынюхивал добычу в домах и стягивал все съестное, что плохо лежит или просто попадалось ему на глаза.

– Нечему радоваться, Тиун! – вздохнул, виновато разводя руками, Славко. – Опять я ничего не принес. Вернее, принес, но такое, что лучше бы потерял!

Сказал – и как будто немного легче стало. Высказанное о тяжелой новости первое слово, пусть даже собаке, всегда облегчает душу.

Славко собрался благодарно погладить Тиуна, но тот вдруг отстранился, весь взъерошился и зарычал.

– Что это с тобой?! Даже ты меня домой не пускаешь? – с горечью усмехнулся Славко и только тут увидел свои руки – все в ханской крови. – А-а… Вон ты из-за чего! Половецкую кровь почуял? Видел бы ты самого хана!

Он тщательно вымыл лицо с руками пригоршней снега, затем слепил из него снежок и забросил его как можно дальше. Тиун даже с места не тронулся, не то чтобы кинуться за ним.

– Правильно! – похвалил его Славко и погладил по голове. – А теперь бежим скорей к деду Завиду…

Но Тиун остался стоять на месте и дважды предостерегающе тявкнул.

– Ты чего? – снова не понял Славко. Оглянулся и увидел, что дед Завид сам идет к ним навстречу. Да что-то слишком уж торопясь, чуть не падая. Видно, сердце старика уже почуяло беду, хотя сам он еще не ведал об этом…

– Дед! – рванулся к нему Славко.

– Вижу, вижу! – проворчал дед Завид. – Завтра сам верши пойду проверять!

– Да при чем тут завтра? Какое проверять?

Славко набрал побольше воздуха в грудь и выпалил:

– Там – половцы!

– Какие половцы? Где – там?

– Ну там, у моста!

Дед Завид посмотрел на Славку, затем в ту сторону, куда тот отчаянно показывал, и отмахнулся своей единственной рукой:

– Ты что-то, наверное, путаешь! Не может быть в этом году больше никаких половцев! Был уже набег. Хан Боняк прошел по всей Переяславльской земле. А два раза они испокон веков по пепелищам не ходят! То небось какой-нибудь отряд княжеский был, а тебе и померещилось!

– Да сначала и я так подумал! – ударил себя кулаком в грудь Славко. – А потом, когда на берег-то вылазить стал, гляжу…

– Погоди! Какие могут быть половцы, когда все тихо и даже зарева нигде нет?! – перебил его дед Завид и, хитровато прищурившись, погрозил пальцем. – Ты все это, наверное, выдумал, чтобы я тебя и впрямь в лес ночевать не отправил? Так это я так, сгоряча…

– Нет, я…

– Это все непогода. Метель стихнет, рыба сама в верши полезет! А что ты с пустыми руками пришел, так я ничего, так уж и быть, прощаю!

– Да дед, дай же сказать!

Славко видел, что старик, зная его лучше, чем кто-либо другой, цепляется за последнюю надежду и простил бы не то что это, а все что угодно!

К счастью, в этот момент лежавший у их ног Тиун вскочил и яростно залаял.

В том месте, где за подлеском стояли стога, вспыхнуло сразу несколько ярких высоких костров. Огромные золотые искры от них медленно поползи в небо.

Несколько секунд старик и мальчик, как завороженные, смотрели на них.

– Вот видишь, половцы, точно половцы! – первым приходя в себя, вскричал Славко. – И вовсе не хан Боняк!

– А кто же? – упавшим голосом спросил дед Завид.

– Белдуз!

– Как! Хан Ласка?

На деда Завида стало страшно смотреть. Лицо его вдруг исказилось, смертельно побледнело. И он, вцепившись в плечо Славки, затряс его:

– Быстро выводи людей из домов! Да смотри, чтоб никого не осталось! И Тиуна привяжи!

Только не крепко! Так, чтобы, если от нас никого не останется, сам смог к утру развязаться! А я – за конем!

Глава вторая

Поднять людей, привыкших всю зиму жить в постоянной тревоге, Славке не составило особого труда. Узнав о набеге, они сами принялись передавать друг другу эту страшную весть и, захватывая самое ценное, выскакивать из землянок.

Три старухи, две женщины… десяток малышей от трех до семи лет.

С иконами, узелками…

Пока Славко возился с Тиуном, изо всех сил мешавшим привязать его так, чтобы ему же, глупому, самому удобнее было потом сорваться с ремня, к ним прибавилось еще несколько человек. И тоже с котомками, образами…

Не было только Милуши.

То ли все были уверены, что он первой предупредил ее, как свою вторую мать, то ли забыли о ней в суматохе.

Но как ни крути, а звать Милушу должен был Славко.

Легко сказать – звать.

Проще было привязать Тиуна, чем идти к ней…

И даже уже не идти – бежать!

Дед Завид, судя по старческому покашливанию, спрятав в ближайшей роще коня, уже возвращался обратно.

Славко обвел глазами собравшихся людей и строго, на правах второго по старшинству, после деда Завида, человека, предупредив никому никуда не отходить, направился к знакомой землянке…

Милуша встретила его, как обычно, торопливым шепотом:

– Скорей заходи, а то все тепло выйдет!

Славко вздохнул и послушно затворил за собой маленькую плотную дверь.

С болью огляделся: как будто теперь это что-то изменит!

Жилище у кузнеца с Милушей – всей Осиновке на зависть.

Вроде снаружи землянка, а внутри – настоящий дом! Да что дом – терем! Полы не земляные, как у всех, а – деревянные. Печь не глинобитная, а из камня. Стены в волчьих и пардовых шкурах. Шкафчик-посудник, разукрашенный по бокам затейливой резьбой, весь заставлен посудой – сверху мелкой, а внизу – большой. А еще – стол на четырех коротких толстых ножках с подстольем; сделанная по городской моде перекидная скамья, которую легко превратить в кровать для гостя, хозяйские полати, с подушкой, пуховиком, одеялом! И мало этого, на полу – огромная медвежья шкура!

Сидя на скамье, Милуша убаюкивала в люльке плачущего сына.

– Спи, сыночек, мама тут, – тихо напевала она. – А то половцы придут!

– Уже пришли… – чуть слышно прошептал Славко и осторожно окликнул: – Слышь, 9 Милуша!

– Спи, мой милый, мама здесь, – не буди родную весь!.. – не отзываясь, продолжала та.

– Да ты что, сама уснула, что ли? Милуша! – уже громко позвал Славко.

– Да? – вздрогнув, обернулась она, и столько тепла и мира было в ее огромных глазах, что не повернулся язык у Славки сказать ей сразу всю правду.

– Это… как его… не принес я рыбу-то… – только и смог пробормотать он.

– Ничего, в другой раз принесешь! – певучим голосом отозвалась молодая женщина и с ласковым упреком обратилась к сыну: – Да что ж мне с тобой делать! Хочешь, одолень-траву дам?

Милуша сняла со стены висевший на гвоздике маленький кожаный мешочек и повесила на шею сына.

Малыш взял его в ручонки и, заигравшись, действительно замолчал.

– Ну вот, слава Богу! – с облегчением вздохнула Милуша и перекрестилась на стоявшую в красном углу перед горящим глиняным светильником иконку. – Ты только, смотри, деду Завиду ничего не говори! Меня так прабабка учила, а она еще до Крещения Руси жила!

– Да не скажу я! Милуш… – снова начал Славко.

– Да?

– Уходить надо… скорей… собирайся!

– Куда?

Милуша внимательно посмотрела на Славку и сама прочла у него в глазах то, о чем он боялся сказать ей.

– Как!.. Половцы?!

– Они… – словно он был виноват в этом, опустил голову Славко.

– Неужто опять?!

– Да…

– Но ведь дед Завид сказал, что до осени их больше не будет!..

– Что он тебе, главный половецкий хан, чтобы знать все их планы?

– О Господи! И что же нам теперь делать?

– Собираться! – помогая Милуше как можно теплее одеть сына, заторопил Славко. – И скорее, скорей! Наши небось уже все ушли. Это ведь… не обычный набег!

– А… какой? – испуганно взглянула на него Милуша.

Но у Славки уже не было времени объяснять ей всего. Он только помог Милуше собрать все необходимое в узелок, положить наверх иконку и вместе с сыном, которого она крепко прижала к груди, чуть ли не вытолкнул ее из дома…

Они успели как раз вовремя.

Жители Осиновки уже потянулись вереницей к полю, за которым находился не раз и не два спасавший их лес.

Обычно они шли туда с надеждой, переждав беду, вскоре пойти обратно в свои разоренные дома.

Но сейчас уходили так, словно не чаяли вернуться из него в живых.

Милуша смотрела на них и ничего не могла понять.

Люди низко кланялись друг другу и прощались, словно и правда шли на верную смерть.

Две женщины громко отпускали друг другу прежние обиды и старые долги:

– Ту меру зерна, что ты у меня в долг по осени взяла, я тебе так уж и быть прощаю! – великодушно говорила одна, высокая, статная.

– И я тебе корзину брюквы, которую дала летом! – всхлипывая, отвечала болезненная и 10 худая.

– А за то, что я тебе волосы, бывало, драла, прости!

– А ты меня – что я глаза тебе чуть однажды не выцарапала!

– Ох и глупые мы были с тобой!

– Ох, глупые!

Милуша со страхом и удивлением послушала их и подалась ближе к деду Завиду.

Тот, замыкая шествие, рассказывал идущим рядом детям о самом злобном на свете звере – ласке. Он видывал его в Ростове Северском, откуда и пришел в эти места вместе с войском молодого тогда еще князя Владимира Мономаха.

– Сама – чуть поболе ладони, если не считать хвоста! Много ли ей для прокорма надо? – даже плюнув от негодования на землю, говорил он. – А как попадет в курятник, то не успокоится, покуда всем курам до единой голову не прокусит! Ничего живого после себя не оставляет! И откуда в ней только такая злость?

Заметив Славку, дед Завид оставил его быть замыкающим, а сам направился в голову вереницы показывать путь.

– При чем тут ласка? Почему все прощаются? – недоумевая, спросила женщин Милуша. – И вообще – что случилось?

Худая, болезненная с жалостью осмотрела ее, ребенка и сказала:

– Ой, милая! На нас ведь сейчас сам хан Белдуз идет!

– Ну и что? – продолжала недоумевать Милуша.

– А то, что после себя он в живых никого не оставляет! Ни старого, ни малого! Поэтому и прозвали его в народе Лаской! – пояснила высокая, статная.

– Вот горе-то… – послышалось с другой стороны. – Последний раз сюда он лет семь назад как наведывался! Тогда только те и спаслись, что в отлучке были. Да еще вон – Славко!

– Его матушка в печке спрятала! – шепнула Милуше худая женщина, и та крепче прижала к себе сына. – Если б их дом подожгли, и его бы, считай, не было!

– А матушка-то его – первой красавицей в округе была! – принялась причитать статная.

– И батюшка как за нее вступился! Один, с охотничьим ножом на половца за нее пошел! На части ведь изрубили его, окаянные! Да еще и копьями искололи!..

– А матушку – босую по снегу – в полон увели…

– Ну, нет…

Славко внезапно сжал кулаки и бросился назад к веси.

– Стой, ты куда? – только и успела крикнуть ему вслед Милуша.

– Я только туда и обратно! – обернувшись, успокоил ее Славко, но издали, из-за снежной пелены метели, донеслось его затихающее: – Проща-а-ай!..

– Вот оглашенный! – покачала головой статная. – Весь в отца! Тот ведь перед смертью все таки успел ножом до лица хана дотянуться. С тех пор, говорят, тот серебряную маску на лице носит да шепелявит – словно змея шипит!

– Но мы же ведь прятаться – в лес идем! – простонала, цепляясь за последнюю надежду, Милуша.

– Э-э, милая! Хан Белдуз, если захочет, и на дне моря разыщет, так что прощайся лучше со своим сыночком и… меня прости! – поклонилась худая женщина.

– И меня! – вслед за ней попросила высокая. – Я ведь тебе все время завидовала!

Несколько минут Милуша шла, пытаясь постигнуть, если не сердцем, то хотя бы умом услышанное, с каждым шагом все крепче и крепче прижимая к себе сына. Вдруг она увидела темневшую справа от протоптанной тропы лисью нору и метнулась к ней.

– Гав! Гав! Гав! – опускаясь на колени, по-собачьи залаяла она и по самое плечо засунула в нору руку.

– Что это с ней?

– В уме повредилась девка? – забеспокоились женщины.

Но Милуша, судя по всему, прекрасно соображала, что делает.

– Пустая! – с облегчением выдохнула она и, поцеловав крепко спящего сына, бережно вложила его в лисью нору, стараясь засунуть как можно глубже.

Затем широко перекрестила темное отверстие и, разогнувшись, умоляюще крикнула:

– Родимые! Если кто останется жив, запомните это место! Спасите его!

– Что она делает?! – в ужасе вскричала худая женщина.

Но статная остановила ее:

– Не мешай, может, хоть так, да спасет сына!

Женщины подхватили рыдающую Милушу под руки, и она, беспрестанно оглядываясь назад, побрела вместе с ними к совсем уже близкому лесу…

Бормоча: «Отца – саблями, а потом – копьями… мамку – босиком по снегу…», Славко ворвался в свою землянку и, не зажигая лучины, на ощупь принялся рыться по всем углам.

– Да куда ж он запропастился? Милуша что ли его нашла? – только и слышался отовсюду его едва не плачущий от нетерпеливой досады голос.

Убогое Славкино жилище никак не походило на землянку, в которой жила семья кузнеца.

Печь, в которой его когда-то спрятала от половцев родная мать, давно пришла в негодность, и он топил здесь по-черному – просто разводя костер на полу, а потом выветривая дым и плотно закрывая дверь. Полы были земляные. Впрочем, лежанка с наброшенной на нее овчинной шкурой, стол и скамья – тоже! Из всей посуды были только две-три потресканные глиняные миски, старая кружка, да обгрызанная по краям ложка, которую еще отец сделал из липовой баклуши. Много ли ему одному надо?

С тех пор как Милуша первый раз зашла к нему за чем-то и увидела, в какой грязи и нищете живет он один, без родителей, она, как могла, стала помогать ему. Протапливала землянку, пока его не было. Кормила, за что ее вскоре стали звать его второй матерью.

Убиралась тут…

Вот этих ее приборок он сейчас как раз и боялся.

Искал-то ведь он не какую-нибудь детскую забаву, а настоящий охотничий нож. Тот самый – отцовский! Найди его однажды Милуша, конечно, сразу бы отдала мужу, с просьбой сохранить, покуда он вырастет.

Вот Славко и перепрятывал его раз за разом. Каждый раз в новое место. И теперь, как назло, в самый нужный момент никак не мог найти его!..

Неужто Милуша и впрямь нашла его?

Да нет!

Вот он!

Славко достал наконец из напольной щели полуразвалившейся глинобитной печи нож. Он ощупал его костяную, сделанную под крепкую мужскую ладонь, рукоять, погладил широкое лезвие, с желобом для стока крови, и с облегчением опустился на скамью.

Длинная была эта скамья. Видать, отец с матерью, строя землянку, желали, чтобы много у них было детей.

Да всему помешали половцы.

Вон – на ноже – несколько глубоких зарубин, не иначе следы от тех самых их сабель…

– Ну, все, хан Белдуз! – клятвенно прижимая к груди нож, прошептал Славко. – Теперь погоди у меня, хан Ласка!

Половина дела была сделана. Нож был у него в руках. Теперь оставалось только придумать, как дотянуться им до самого сердца Белдуза. Нож длинный – три раза достать 12 хватит!

«Нет! – вдруг покачал головой, вспоминая крепкие доспехи осторожного хана, Славко. – В грудь его не ударишь. Зато горло… горло у него приоткрыто – вот куда надо метить!»

Славко, тренируясь, дотронулся до себя ножом и только тут обнаружил, что его шея до сих пор обвязана ханской плеткой, а рукоятка ее болтается где-то на спине!

Примечающий все на свете, дед Завид, наверное, не успел разглядеть ее в темноте и спешке, а самому ему просто было не до этого!

Славко оглядел костяную, сделанную искусным мастером в виде змеи рукоять, длинную полоску сыромятной кожи. Хотел бросить на пол плеть ненавистного хана да еще и плюнуть на нее. Но, поразмыслив, передумал и обвязал ею полушубок вместо потерянного вместе с налимом пояса. Какой-никакой, а трофей. У степняков, как он слышал, потерять плетку – это пусть не такой большой, как потерять саблю или коня, – но все же позор!

Так как же убить ему хана?

А вот как! Когда он въедет с отрядом в весь, неожиданно выскочить из землянки, броситься на него и воткнуть ему нож в горло: вот так! так! так!

Славко несколько раз яростно ударил ножом в печь и обессиленно опустил руку.

Нет, не пойдет!

Во-первых, как он дотянется до горла сидящего на коне хана?

Во-вторых, тот, что стрелял в него с налимом, и двух шагов сделать не даст – насквозь проткнет своей каленой стрелой.

И, наконец, это уж точно будет последним, остальные не дадут ему добежать до хана, не то чтобы дотянуться до его горла ножом… Отцу – уж на что, говорят, сильный он был, – и то не позволили сделать этого…

Что же тогда делать?…

Может, не выбегать никуда, а встретить его прямо тут? А что? Начнут ведь они обыскивать дома. Он спрячется за дверь – вот так…

Славко встал за дверь и с готовностью выставил перед собой нож.

…И как только половец войдет, р-раз ему в спину, дв-ва! А дальше – одеть его шапку, халат, вскочить на коня и – кто там в темноте разберет – броситься к хану! А там – будь, что будет!

– Нет, тоже не пойдет… – с сожалением покачал головой Славко.

Половец – народ осторожный, русскими печальному опыту хорошо обучен! Он сначала саблей или копьем раз десять проверит, нет ли кого за дверью, и, только убедившись, что там никого нет, войдет в землянку. Они разве что только убитых не трогают…

«Хм-мм… гм-мм… убитых?»

Славко мгновение подумал и стукнул себя кулаком по лбу:

– Вот что делать надо! Притвориться убитым!

Он картинно лег на пол и рукоятью кверху всунул себе под мышку отцовский нож.

– Эх, крови для убедительности не хватает. И зачем я только от ханской отмылся? – вслух пожалел он и ахнул: – А чем клюква не кровь?!

Славко мигом вскочил на ноги и, выскочив из своей землянки, бросился в дом Милуши.

Без нее и малыша здесь было так непривычно и пусто, что он чуть было не заплакал.

Конечно, опытный дед Завид, спрятав людей в сугробах под снегом, сделает все, чтобы им было там даже теплее, чем в землянках, но…

Но времени долго думать об этом у Славки не было.

Он ощупью разыскал в шкафчике под столешницей кринку с клюквой, которую Милуша строго берегла на случай простуды сына, и, отсыпав себе целую пригоршню, а затем, подумав, и другую – последнюю, мысленно попросил у нее прощения за такое воровство…

Надо было спешить.

Половцы могли появиться в любой момент.

И Славко, по привычке плотно закрыв за собой дверь, бегом вернулся в свою землянку.

Здесь он быстро растер у себя по груди раздавленные ягоды и, еще убедительнее изображая из себя убитого человека, разлегся на полу.

Однако время шло, а половцев все не было.

Славко стал мерзнуть.

Тогда он, решив, что всегда успеет распахнуть полушубок, только покрепче запахнул его.

Потом, подумав еще, потянул с лежанки и подстелил под себя овчинную шкуру.

Наконец лег, задумался сам не зная о чем. И даже не заметил, как провалился в глубокий, омутный сон…

Очнулся Славко от звука конского топота.

И – будто не спал.

Одинокий всадник ехал по веси.

Вот он приостановился. Послышался скрип шагов. Тишина. И – снова топот коня, на этот раз явно к его землянке.

Мысль работала быстро и ясно.

Полулесная, полузвериная жизнь с малолетства приучила его самого, как лесного зверя, в любой момент быть в готовности принять решение, отразить внезапный наскок, отстоять свою жизнь.

Вот и теперь он весь напрягся, готовый к броску. Зверек, чистый зверек. Только сердце оставалось человеческим. Не столько страшно, как обидно было умирать Славке.

Одиннадцать лет, да вот двенадцатую зиму прожил, а что хорошего видел в жизни? И главное – чего хорошего сделал в ней?..

Дверь открылась, и в землянке стало немного светлей. Неужели он проспал почти до рассвета?

Потоптавшись на пороге, вошедший человек стал осторожно спускаться по ступенькам вниз.

«Почему он один? – лихорадочно соображал Славко. – Половецкий разведчик?»

Хорошо, если бы это был тот, с глупым лицом.

Но нет, шаги тяжелые. Скорее всего, это стрелок. Или кто-то из других крепких воинов хана.

Темная грузная тень вошла в землянку, подошла, вскрикнула и склонилась над ним.

Славко настолько ушел всем своим существом в то, что должен сейчас сделать, что даже не успел толком удивиться тому, с каких это пор половцы носят русские бороды и знают его по имени.

Он выхватил из-под мышки нож, сделал короткий замах и непременно ударил бы. Но чьято мощная, точно кузнецкие клещи, рука перехватила его руку и без особого труда заставила пальцы выронить нож.

– Фу ты, Славко! Слава Богу, живой! – послышался сверху знакомый бас.

Славко?..

Славко вгляделся в склонившегося над ним человека и, узнавая в нем давнего друга Милушиного мужа, тоже кузнеца, недоверчиво прошептал:

– Онфим? Ты?..

– Я, кто же еще! Ну и напугал ты меня!

– Этим? – слабо удивился, кивая на нож, Славко.

– Да нет, тем, что живой! Ну представь себе сам: лежит покойник с ножом в груди, весь в крови, и вдруг бросается на тебя…

– Да это не кровь – клюква! – сконфуженно пробормотал Славко.

Чтобы окончательно убедиться, что тот не лжет, мужчина провел по красному пятну на груди Славки пальцем, лизнул его и, кисло сморщившись, сплюнул:

– И кого же ты так ждешь?

– Кого-кого, половца, кого же еще? – садясь, огрызнулся Славко.

– То-то, я смотрю, все в Осиновке словно вымерло! – понимающе кивнул Онфим. – Остальные-то хоть успели уйти?

– Да, но…

– А я, понимаешь, – не дослушивая, Онфим стал развязывать свою котомку и выкладывать на стол небольшую кринку, свертки и две монеты, – гостинцы Милуше привез. Муж ее наказал завезти по дороге. Захожу, а их нет. Так вернутся, передай им: вот мед, пряник для сына, пара сребреников, чтоб зерно для муки купить. Ну и, конечно, колечко…

– Постой, Онфим, погоди! – попытался остановить туговатого на ухо кузнеца Славко.

Но тот не унимался:

– Что погоди? Что постой? Тут и для тебя подарок имеется!

– Для м-меня?!

От удивления Славко даже забыл про то главное, о чем хотел сказать Онфиму. Не так часто баловала его жизнь подарками.

– Вот, держи!

Онфим бережно развернул большой узелок платка и протянул Славке кованый бронзовый крестик.

Ожидавший увидеть засапожный нож, который давно обещал выковать ему муж Милуши, Славко раздосадованно засопел. Но, не желая огорчать добродушного Онфима, с деланной улыбкой принял крест.

А тот принялся расхваливать его:

– Настоящий мощевик, любую святыню внутрь вложить можно! Не хуже греческого будет.

Сам Милушин муж сделал!

Славко осторожно положил крест рядом с гостинцами и уже открыл рот, чтоб сообщить наконец Онфиму о Белдузе, но тот заторопился так, что ничего не хотел и слушать:

– Все-все! Мне пора назад, в Переяславль возвращаться! А то, если опоздаю, такое Мономах сотворит…

Было странно слышать это от могучего взрослого человека.

И тем не менее Славко успел крикнуть ему вслед:

– По большой дороге не возвращайся! Там – половцы!

– Где?

– У моста.

– Ладно, объеду! Береженого Бог бережет! Кто хоть на этот раз-то пожаловал?

– Кто-кто! Я тебе в сто сотый раз пытаюсь сказать: хан Белдуз!

Онфим остановился, и лицо его сморщилось так, будто он выпил отравы:

– О Господи! Погоди, постой! Кто?!

– Это я все говорю тебе – постой-погоди! – даже обиделся Славко и, подбежав, прокричал ему в самое ухо: – Хан Ласка! Белдуз!!

– Да не глухой, слышу! – отмахнулся Онфим. – Ты лучше скажи, ваши куда ушли? Где схоронились?!

– В лесу, как всегда!

Онфим в ужасе посмотрел на Славку:

– От Белдуза?! Я думал, это какой другой хан! Да разве можно от него по лесам прятаться?

– Это еще почему? – предчувствуя что-то недоброе, похолодел Славко.

– А потому, что после набега Боняка нечего искать ему в вашей веси! Что он тут может 15 найти? То ли дело люди – живой товар! Который, как он прекрасно знает, при первом известии о половцах сразу бежит прятаться… И значит, где Белдузу искать его?

– В лесах!.. – падающим голосом ответил Славко. – Да оврагах…

– Верно! – кивнул Онфим. – Да по другим тайным местам, о которых ему, если не лазутчики, то нюх его известит!

– То-то все шли, как чуяли – словно на смерть прощаясь…

– Тут не то что на смерть… Давно хоть ушли? – с последней надеждой спросил Онфим.

– С вечера… – глянув на предрассветный свет за дверью, охнул Славко и с готовностью предложил: – Может, мне сбегать, сказать, чтоб вернулись?

– Эх! Да разве ты успеешь? Что я теперь другу скажу? Какой поклон передам от жены с сыном?! Эх, Господи, благослови! Спаси и сохрани на всех путях и дорогах…

Перекрестившись, Онфим в сердцах махнул рукой и тяжелыми шагами стал подниматься по ступенькам к двери.

Через несколько мгновений наверху раздался его гремучий бас и быстро удаляющийся стук конских копыт…

Оставшись один, Славко присел было на лавку, но тут же вскочил.

– А я-то чего здесь сижу? – во весь голос накинулся он на себя, по давней привычке рассуждать дома сам с собой, вслух. – Онфим в Переяславль уехал. Белдуза, видно, и правда ждать тут нечего…

Он покосился на пряник и кринку меда, оставленные на столе кузнецом, но, как ни был голоден, сглотнув голодную слюну, не стал даже притрагиваться к ним.

– Скорей в лес! Вдруг да успею? Вернутся, сами съедят!

На столе лежал еще новенький, сияющий, словно червонное золото, бронзовый крестик.

Славко хотел было взять его, но, тронув свой, повешенный ему на шею еще матушкой, вспомнил, что у него уже есть один. Да и тот не особо помогает. Зачем ему тогда два?

Плечам и груди от высохшей клюквы было липко и неприятно.

Славко собрал с пола снег, оставленный с валенных сапог Онфимом, и, взвизгивая от холода, стер с себя клюквенную кровь. Смахнул красный снег на пол, вытерся насухо лежавшей на полу овчиной. Затем быстро запахнул полушубок и, снова подпоясав его ханской плеткой, под которую всунул нож, выскочил из землянки.

За дверью было ветрено, но бесснежно. То, что он принял за рассвет, оказалось светом луны, которая после того как ветер прогнал облака, почувствовала себя настоящей хозяйкой на небе. До восхода было еще далеко.

Тиун встретил его радостным лаем. Но Славко даже не обратил на него внимания.

Этот, как и он, не пропадет. А вот другие…

Грустно было идти по обычно просыпающейся в это время веси. Намерзшись за ночь, люди сейчас бы, как всегда, заново протапливая по-черному землянки, собирались стайкой и говорили о половцах, погоде, будущем урожае или просто спорили, а то и дрались…

А теперь…

Славко как можно быстрее, и не потому, что спешил, а не могло сердце спокойно видеть такой родную весь, миновал Осиновку и, согнувшись под порывами так и норовившего сбить с ног ветра, куда медленней направился по полю.

Тропы давно уже не было видно. Ее уже, наверное, в сто сотый раз заметала и переметала то убегающая вперед, то кружащаяся на месте, словно водоворот, поземка. Но кому, как не Славке было знать эти места! Он бы и с закрытыми глазами узнал их!

Вот проселочная дорога. Но дед Завид нарочно не пошел по ней, а повел людей прямо 16 через голое поле.

Здесь они пристроились с Милушей в хвост вереницы.

Здесь дед Завид, оставив его за старшего, ушел вперед. Ох и достанется ему за самовольный уход, если только тот жив. Да пусть хоть всю шкуру сдерет, мысленно согласился Славко. Он только петь и кричать будет – от счастья!

Здесь идущие рядом женщины стали вспоминать о последнем набеге Белдуза, и он, не выдержав, бросился назад – мстить ненавистному хану…

Тут они пошли дальше уже без него…

Здесь…

– Постой, а это что?

Где-то невдалеке послышался вроде бы писк ребенка.

– Детский плач? – Славко приподнял край заячьего треуха и прислушался. – Точно!

Милушин орет! Ай да дед Завид! Догадался-таки не уходить в лес! Спрятал наших там, где сам хан Ласка не догадается искать их! Прямо на ветру, в открытом поле! Сделав их видимыми издали кочками да бугорками! Бедные, как же они тут!.. То-то обрадуются, что можно возвращаться домой!

Славко бросился на крик и остановился.

«Ну и запрятались, никого не видать! Прямо как кроты позарывались в землю!»

– Эй, вы! Эге-е-й!! – радостно закричал он. – Будет вам зря мерзнуть! Где вы тут?

Выходите!

Однако никто не отозвался ему.

И ни одна кочка, ни один бугорок даже не шевельнулись…

Тогда Славко бросился вперед, но и там не было никого…

И в двадцати шагах вправо, и в пятидесяти влево – тоже!..

– Эй, эй-эй-эй… – уже неуверенно повторил он. – Где вы? Это же я, Славко…

И тут снова раздался плач ребенка. Славко мгновенно повернул на него голову и увидел, как там, откуда он доносился, мелькнула быстрая легкая тень.

– Л-лиса?..

Славко подбежал туда и увидел зияющее в земле отверстие, откуда, уже не переставая, орал Милушин сын.

Из норы хищно извивался конец лисьего хвоста. Славко ухватился за него и с трудом выволок наружу тяжелую сопротивляющуюся посильней Тиуна лисицу…

– Ах ты… мало нам хана Ласки, так еще и хан Лиса объявился?!

Славко выхватил из-под плетки нож и, несколько раз ударив им лисицу, далеко отшвырнул ее в сторону.

Затем чуть ли не весь просунулся в нору и, бормоча: «Ну, где же ты там?.. Иди ко мне!..», вытащил вслед за собой… сына Милуши.

Всегда тянувшийся к нему с улыбкой мальчик сейчас изо всех сил отбивался ручонками, царапался, кричал и уже хрипел.

Славко схватил его на руки и, словно тот мог ответить, затряс, задавая бессмысленные вопросы:

– Ты! Один? А где же все остальные?!

Ветер выл, словно пытался унести вдаль на далекий восток, где была Степь, все ответы.

Прижимая к себе мальчика, Славко стоял один посреди поля, и постепенно смысл происшедшего тут стал проясняться в его голове.

– Все ясно… – прошептал он. – Перехватил их проклятый Белдуз прямо в поле! Даже до леса не дал дойти! Всех угнал! Всех увел! А может…

Славко с надеждой посмотрел в сторону леса, но тут же отогнал спасительную мысль:

– Нет! Раз Милуша сына в лисью нору засунула, значит, совсем плохо дело было… Теперь 17 этого хотя бы спасти! О, Господи! – спохватился он. – Да он же ледяной весь!

Славко торопливо всунул малыша себе под овчину и быстрым шагом пошел назад.

– Сейчас мы домой придем! – бормотал он на ходу. – Дома у нас пряник, мед есть… и дверь я плотно закрыл, там хорошо, тепло! Эх, и зачем я только всю клюкву извел зря! Чем тебя лечить, если вдруг заболеешь? И помочь-то теперь – кому?

Славко на всякий случай оглянулся, но увидел позади только лису. Пятная землю кровью, она тяжело ползла на брюхе в свою нору – помирать.

– А-аа! – отмахнулся от нее Славко. В другой раз он непременно прихватил бы ее с собой.

Но теперь – до лисы ли ему было? Да и вся шкура той была безнадежно попорчена, истыкана ножом...

И больше не оглядываясь, он уже бегом кинулся в Осиновку… б 6 Б По полутемному зимнему, без всякого намека на начавшуюся весну, лесу, один, только с длинным прямым мечом на поясе, ехал всадник.

Он что-то явно искал в этом лесу, то и дело прислушиваясь, приглядываясь и принюхиваясь.

И наконец нашел.

Остановил коня, услышав доносившееся откуда-то снизу, идущее из-под сугробов, как из могил, чуть слышное, больше похожее на бабий плач, заунывное пение: От бере-о-озы до бере-о-озы Шли в поло-о-он, роняя сле-о-озы, Подгоняемы плетьми-и-и, Жены русские с детьми!

Дым пожарищ, как туман-н-н-н…

Да летает сытый вран-н-н!..

Всадник тронул поводья коня, направляя его к самому большому сугробу, как вдруг позади раздался явно подделывающийся под суровый мужской голос – детский голосок.

– Эй, ты! Кто такой и что ты тут делаешь?

Всадник придержал коня и оглянулся.

Это был Онфим.

Увидев выходящего из-за дерева, с огромной, не по росту дубиной, мальца, он улыбнулся ему и знаком велел приблизиться… И пока тот шел, проваливаясь в снег, продолжал слушать песню.

От ряби-и-ины до ряби-и-ины Им восле-е-ед глядят мужчи-и-ины.

Но не ягоды ряби-и-ин На телах лежат мужчин!

Дым пожарищ, как туман-н-н-н…

Да летает сытый вран-н-н!..

Песня слышалась наверху, а внизу, под разбросанными тут и там сугробами, сидели люди...

Под одним из них, раскачиваясь в обнимку, статная женщина с худенькой тянули песню, которую подтягивали под другими сугробами. Не пела, наверное, одна только Милуша. Плача и заливаясь слезами, она уговаривала деда Завида: 18 – Дед, родненький, миленький, отпусти, а!

– Сказано, не пущу, значит, и не проси даже! – слышался в ответ сердитый шепот.

– Замерзнет ведь… И Славки, как назло, нет! Он бы сбегал узнал, как он, а может быть, даже принес сыночка!

– Эх, меня не было рядом! Как ты только могла оставить его? И Славко тоже хорош!

– Да его тогда уже не было с нами!

– Как это не было?

– А вот так – ушел он!

– Как это ушел? Куда?

– Откуда мне было знать? Сказал, скоро вернусь.

– Ну, я ему вернусь!

– Ну, дед… миленький, родненький… ради Христа!

– Ради Христа я только помолиться теперь для тебя могу!

– И… поможет?

– А как не помочь? Христос сказал, если двое или трое будут молиться во имя Его, то и Он будет посреди них! То есть здесь, среди нас!

– Как… Сам Христос?! – силясь постичь сказанное, прошептала Милуша. – Здесь?!

– Неложно каждое слово нашего Бога! – строго оборвал ее дед Завид и, как ни тесно было под сугробом, истово перекрестившись, с чувством сказал: – А мы еще святого Климента, покровителя земли Русской, первых святых наших Бориса и Глеба да Саму Божью Матерь на помощь призовем. Попросим их умолить Христа простить грехи наши тяжкие, за которые нам столь великие скорби посылаются.

Женщины, оборвав пение, заплакали во весь голос.

Дед прицыкнул на них и в полной тишине начал молиться:

– Господи, помилуй! Пресвятая Богородица, спаси нас! Все святые, молите Бога о нас!

– Про ребеночка, про сына моего не забудь! – напоминая, простонала Милуша.

Но дед Завид словно не слышал ее.

Прочитав молитву «Отче наш», он принялся просить Господа спасти и сохранить вверенных ему людей от врага лютого, дикою злобой гонимого, никого не щадящего!

– И сына ее… младенца… – сказал наконец он.

– Добрыню! – подсказала Милуша.

– …в христианстве – Георгия! – перебил дед Завид, грозно зыркнув на нее глазами за то, что при молитве упомянуто языческое, а не данное при Святом Крещении имя. – Спаси и сохрани его, безгрешного, живым и невредимым верни. Впрочем, да будет на все не моя, но Твоя воля! – докончил он, и женщины, давясь слезами, снова тихо запели: От ряби-и-ины до бере-о-озы То ли ро-о-осы, то ли сле-о-озы Бедной матери-земли-и-и – Снова половцы прошли!

Не успели они дойти до дыма пожарищ и сытого ворона, как в сугроб неожиданно заглянула мальчишеская голова и, отыскав быстрыми глазенками деда Завида, шепнула:

– Дед! Там – всадник!

– Половец? – сразу насторожился дед Завид.

– Нет, наш – русский! Говорит, ты его знаешь! А еще говорит, чтоб ты вышел. Разговор, говорит, к тебе есть.

– Знаю, говоришь? Ну-ка, ну-ка, посмотрим, кто к нам ли пожаловал? Не сам ли князь Владимир, во Святом Крещении Василий, по дедушке – Мономах?

Дед Завид, кряхтя, поднялся и с трудом выбрался из сугроба.

– А-а, ты, Онфим? – и правда, сразу узнал он.

Кузнец встретил его с улыбкой:

– Хорошо спрятал своих, дед! Насилу отыскал! Да только все равно Белдуз бы нашел!

– Тьфу тебе на язык! – сплюнул дед Завид и недовольно покосился на могучего всадника: – Ты что, каркать сюда приехал?

– Нет. Предупредить. Он-то еще, люди говорят, не ушел отсюда совсем. Бродит все где-то.

Но ни в одну весь не зашел. А вы по лесам хоронитесь! В лучшем случае, с одного тайного места в другое перебегаете!

– Это ты к чему? – насторожился старик.

– А ты до сих пор не смекаешь? Давай-ка отойдем в сторону…

Онфим спешился и, уводя деда Завида от сугроба и любопытных ушей мальца, стал что-то втолковывать ему.

Вернулся дед совсем другим – растерянным и слегка виноватым.

– Да, твоя правда, как же я сразу об этом не подумал? Дырявая моя голова… Совсем стар стал!! – беспрестанно вздыхал он и уже совсем миролюбиво спросил: – Про нас-то узнал откуда?

– Очень просто, – вновь забираясь на коня, ответил Онфим. – Славко сказал!

– Славко-о? – вновь построжел голосом дед. – Где ты его видел?

– Да у него дома. Он там меня чуть отцовским ножом не убил!

– Как это – не убил?!

– За хана Белдуза принял! Он ведь его в вашей веси ждать остался.

– Вон оно что! – протянул дед Завид. – Ну, я ему теперь дождусь!..

Но Онфим неожиданно заступился за Славку:

– Да будет тебе! Такого не пороть – беречь надо. Смышленый парень. Был бы княжеского рода – великим князем бы стал! А из купеческого – так купцом, равных которому во всем свете нет! К тому же вырастет еще немного, тебе замена будет! Все, дед, некогда мне здесь боле задерживаться! А то Мономах не посмотрит, что я задержался, дабы выручить его бывшего воина!

– Воина… Мономах… – внезапно влажнея глазами, повторил дед Завид и, заметив, что все это видит малец, строго наказал ему обойти все сугробы с людьми и сказать, чтобы скорей шли к нему. А затем сбегать в весь и узнать, нет ли там половца, а Славку предупредить, что он убьет его, если тот опять будет искать хана Белдуза.

Первыми из сугроба выползли женщины-подруги. Песня, вырвавшись на свободу, набрала, было, полный голос… Но тут же, под строгим взглядом деда Завида, сникла и, словно напоминая всем, что опасность, оказывается, еще не миновала, зазвучала еще тише, чем изпод снега: Дым пожарищ, как туман-н-н-н…

Да летает сытый вран-н-н!..

Как ни спешил дед Завид скорее покинуть сразу ставший опасным лес, как ни торопила его Милуша, а уйти так сразу не удалось. Он так разбросал по берендеевым чащам людей, чтобы хоть кто-то да остался в живых, так строго наказал не откликаться ни на какой шум, что малец с ног сбился, пока собрал всех вокруг деда Завида.

Одна старушка так и осталась под сугробом. То ли задохнулась под ним. А может, смертный час ждал ее именно здесь. В любом случае, дед Завид решил пока не трогать ее, а как все успокоится, вернуться за ней и похоронить на кладбище по-христиански, как 20 положено.

Малец, выполнив первое поручение, даже не передохнув, бросился бежать в весь выполнять другое. Вскоре он превратился в точку, а после и вовсе исчез из глаз.

Вслед за ним двинулись и остальные.

Смерть старого человека – естественная вещь. Оставшиеся старушки с женщинами коротко всплакнули. И дальше шли уже радуясь, потому что и не чаяли увидеть этот обратный путь.

Дед Завид, задетый за молодые струнки памяти словами Онфима, на ходу рассказывал о том, как воевал в отрядах нескольких князей, но больше всего – про Мономаха.

– Владимир Всеволодович мог бы сейчас и великим князем быть! – убежденно говорил он.

– Да не захотел нарушать завет, данный Ярославом Мудрым, передавать главный стол не от отца сыну, а главному в роду. Уступил Киев Святополку. И правильно сделал. Иначе вся Русь стала бы тогда Нежатиной Нивой.

В который раз рассказав про битву, в которой сошлись в страшной схватке сразу несколько князей и двое из них смертно легли на поле боя, а сам он потерял руку, дед Завид продолжал:

– Мономах всегда знает, что делает. Боже упаси ослушаться его когда! Ведь он, дай Бог памяти, стал князем, когда был чуть старше Славки, и вот уже лет сорок как князь. И кровь в нем особая – с одной стороны Рюриковичей, а с другой – византийских императоров!

– Дед, а что ты сам все время делаешь то, за что нас ругаешь? – вдруг с лукавинкой спросила статная женщина, подталкивая локтем худую.

– Что именно? – вскинул на нее лохматую бровь дед Завид.

– А вот – «дай Бог памяти», «Боже упаси» – божишься! Ведь это же, сам говоришь, – грех!

– Правильно, грех поминать имя Божие всуе. Но я же ведь не божусь, глупая! Вот – те крест!

– А что же ты делаешь? – поддерживая подругу, усмехнулась худая.

– Ох, верно люди говорят – кого Бог хочет наказать, того в первую очередь обделяет разумом! – покачал головой дед Завид и значительно поднял указательный палец. – Я на самом деле к Богу так обращаюсь. И если хочешь знать, этому тоже Мономаху обязан!

Однажды услышал его разговор, прислушался и понял – уж коль он, князь, все время молится и каждую мысль Богу вверяет, то каково же тогда быть мне, простому смертному?!

Дед Завид принялся и дальше говорить о Мономахе, о том, что всегда было туго на Руси, потому что до половцев были торки, до них печенеги, а там сказывают – какие-то скифы… Но теперь его слушали только старавшиеся не отставать от него старушки да малыши.

Милуша всем своим существом уже была в полуверсте отсюда, куда еще предстояло дойти, и ничего не слышала и не видела вокруг.

А женщины-подруги, когда опасность миновала, неожиданно принялись за старое.

– Ты что это меня все с тропы сталкиваешь? – вдруг подала недовольный голос худая.

– Я тебя? – возмутилась статная. – Да это ты мне идти не даешь!

Обиженно сопя, они прошли еще немного и вдруг стали сожалеть о прощенных друг дружке долгах.

– Ты это… – первой, как бы невзначай, начала статная, – полмеры зерна все-таки мне верни!

– Ладно, – с вызовом согласилась худая. – Но тогда и ты мне корзину брюквы отдай!

– Слыхали, я ей полмеры, а она целую корзину!

– Цыц! – прикрикнул, гася разгоравшийся было спор дед Завид. – Вон, кажется, наш малец возвращается.

Вдалеке действительно опять показалась точка, которая, обежав почему-то одно место в поле кругом, вскоре превратилась в тяжело дышавшего мальчугана, вставшего как вкопанного перед людьми.

Лицо его было бледным как снег.

– Ты что – поморозился? – встревожился дед Завид.

– Да нет!

– Половцы в веси?

– Тоже нет!

– Ну, слава Богу! – дед Завид перекрестился и почти до земли поклонился в ту сторону, где когда-то стояла церковь. – Тогда уже можно идти и быстрее! Славке передал, что убью?

– Нет, не передал! – всхлипнул мальчишка.

– Как это не передал? Он что, побил тебя?

– Не-ет…

– Тогда почему?!

– Потому что его самого убили-и!

– Как это – убили? – охнул дед Завид.

– А вот так! Весь пол, овчина в крови, а его самого – нет!

Услышав такую страшную весть, женщины и старухи завыли в один голос.

– И еще, дед… – покосившись на Милушу, умоляюще потянул старика за рукав малец: – Отойдем в сторону, мне тебе еще пару слов по секрету сказать надо!

И подражая Онфиму, который отводил деда Завида для разговора наедине, малец стал говорить ему то, от чего теперь уже лицо самого старика стало белеть прямо на глазах.

– Ч-что?! – в ужасе переспросил он. – Ты… уверен?

– Да, да! – часто закивал малец. – Я сам видел!

– О, Господи! Вот правду люди говорят, пришла беда – отворяй ворота!

Дед Завид нашел глазами женщин и поманил их к себе рукой:

– Эй, вы! Быстро сюда!

Женщины подошли, ожидая что сейчас им будет нагоняй за то, что начали ссору в такой неподходящий час. Но дед Завид шепотом сказал им такое, от чего они не то что завыли, а, схватив себя ногтями за щеки, – заголосили во все горло.

– Цыц! – как никогда грозно прикрикнул на них дед Завид. – Идите и делайте, как я велел, пока она сама туда не дошла!

Женщины испуганно закивали и, догнав продолжавшую с плачем и рыданиями идти вперед Милушу, вдруг подхватили ее под руки и повели в сторону…

Понурые, словно с кладбища, после похорон самого дорогого человека, возвращались люди в Осиновку.

Трех человек не досчитались из двадцати. Бывало, что счет оказывался и наоборот – из двадцати возвращались всего трое. Но тут все было как-то не так… Может, потому набега-то даже не было?..

Старушка ладно, она отжила свое и пошла, по заверению деда Завида, как гонимая от безбожных язычников – прямо к Богу.

Но – Славко… И не успевший даже надышаться земного воздуха малыш, словно в насмешку названный богатырским именем – Добрыня…

Люди шли и плакали.

На Милушу и вовсе страшно было смотреть: она уже просто бессильно болталась на руках ведущих ее женщин.

Ох и любили, оказывается, все тут Славку! И Милушу тоже любили.

– Ну и что, что бедовый был? – только и слышалось кругом. – Что с того, что озоровал?

– Зато добрый!

– Мне однажды, когда умирали с голоду, зайца на порог кинул. Стукнул в дверь и бежать.

Выхожу, а на пороге – его следы…

– Сиротой рос…

– А Милуша, бедная, сама теперь как осиротела…

– Как мужу-то своему скажет, что не уберегла сына?

Дед Завид шел, низко опустив голову и сокрушаясь:

– Я ведь за каждую душу в ответе здесь! Господи, что я теперь скажу Тебе? Какой ответ дам на Страшном Твоем Суде?..

Увидев возвращающихся домой жителей, Тиун встретил их громким радостным лаем.

Дверь дома Милуши тут же сердито распахнулась, и из нее вдруг высунулся… Славко.

– Цыц! Окаянный… – накинулся он было на Тиуна и осекся, увидев так и застывших перед ним людей. – Как… вы?!

– Ты?! – в один голос выдохнула толпа.

– Живые!

– Живой!!

Дед Завид потянул с себя шапку и стал креститься прямо на небо:

– Слава Тебе, Господи! Хоть за одну душу, да все меньше отвечать придется! Жив! Жив!! – бормотал он, пытаясь протиснуться сквозь кольцо людей, обнимавших растерявшегося Славку, и через головы погрозил ему кулаком. – Но все равно, запорю… убью ослушника!

– Хоть ты жив… – прижимая Славку к себе, чуть слышно прошептала Милуша и вдруг заголосила: – А я своего – потеряла-а-а!

– Кого потеряла, – похолодел Славко, – мужа?!

– Какого мужа – Добрынюшку!

– Как? Где?!

– В поле! Лиса его съела…

– Какое поле? Какая лиса?!

И только тут до Славки дошло. Только сейчас его осенило.

Он метнулся в дверь и сразу вернулся с поднятым прямо из люльки Милушиным сыном.

– Да вот же он – твой Добрынюшка!

– Сынок! – только и охнула, оседая на снег, Милуша. – Живой…

– Живой! – загомонили все вокруг.

– Живее и не бывает! – подтвердил Славко, высоко поднимая над собой хлопавшего глазами спросонья малыша. – Было дело, лиса и правда уже собиралась загрызть его, да я ее – ножом! И все тут! А его – сюда…

Милуша – и откуда только силы сразу взялись – резво вскочила на ноги и бросилась к сыну.

– Да что ж ты его на ветру голым держишь?! – закричала она, выхватывая из рук Славки сына и пряча к себе под шубу.

– Эка, когда нашла беспокоиться, что простынет! – только и крякнул дед Завид.

– Слава Тебе, Господи! – плача принялась восклицать Милуша, а потом, со словами:

«Отмолил, отмолил, дедушка!», стала обнимать и целовать деда Завида, сына, наконец, Славку.

Тот даже немного обиделся, что она начала не с него. Ведь это он, а не кто-то другой вернул ей целым и невредимым сына!

– Ты это, Милуш… – виновато пробормотал он. – Я там у тебя всю клюкву забрал. И еще – пряник мы ваш с Добрынюшкой съели…

– Какая клюква, какой пряник? – ничего не понимая, уставилась на него Милуша.

– Пряник Онфим от мужа твоего в гостинец привез, – принялся объяснять Славко. – А клюква – это я чтоб кровь из нее сделать…

Дед Завид громко крякнул, услышав про кровь, но, решив не портить праздник ни себе, ни людям, только махнул рукой и отправился в ближайшую рощу – за конем.

Славко после его ухода почувствовал себя настоящим героем.

Милуша с сыном убежала к себе домой, а он принялся рассказывать охающим на каждом его слове старухам и женщинам о том, что было с ним после того, как он ушел на реку проверять верши.

Малец и все остальные малыши смотрели на него с немым восторгом, как на богатыря Илью из Мурома, который после ратных трудов стал монахом и недавно почил в Лавре стольного града Киева, и как на живущего еще боярина Мономаха – Ставра Гордятича, о котором уже сегодня поют былины калики перехожие…

Увлекаясь все больше и больше, Славко как мог приукрашивал свой рассказ.

Налим у него стал огромным, в три аршина сомом, который пытался утащить его в прорубь, и только после долгой подводной борьбы ему удалось вытащить его обратно на лед.

Голову бросившегося на него глупого половца он ухитрился сунуть в пасть сому, и тот отгрыз ее, даже не подавившись!

Стрелка, метившего в него, а попавшего в сома, он убил его же собственной стрелой.

Затем запрыгнул на его коня и стал уходить от погони, то и дело оборачиваясь и показывая разъяренному хану Белдузу язык… Он хотел заманить так половецкий отряд в болото, а потом, оставив его там погибать, самому вернуться за сомом и привезти его сюда, но…

Но тут подошел дед Завид.

Трудно сказать, до чего бы еще додумался Славко, если бы не он. Вернув на обычное место коня, старик встал позади всех и только головой качал, слушая эдакую небывальщину.

Заметив его, Славко сразу потерял все свое красноречие и скромно закончил тем, как убил лису, принес ребенка домой и стал вместе с ним сокрушаться, что остались они жить-горевать вдвоем от всей веси…

– Ну и бедовый же ты, Славко! – послышались восторженные голоса, как только он умолк.

– А мы думали, тебя уже убили или в полон увели!

– Кого, Славку?! Да он сам кого хочешь угонит! Вон – смотри, с половецкой плеткой вернулся!

Славко попытался было положить руки на живот, прикрывая плеть. Но было уже поздно.

Дед Завид успел заметить ее.

– Знатная вещь! – похвалил он плетку, разглядывая рукоять.

– Ханская! – забывая осторожность, с гордостью похвалился Славко. – Самого Белдуза!

– Белду-уза?!

– Ну да!

– Откуда она у тебя? – с тревогой спросил дед Завид и не на шутку забеспокоился: – А ведь и правда ханская! Обронил, что ли, ее хан? Как бы он теперь вернуться за ней не вздумал!

– Да нет, не обронил! – засмеялся Славко. – Только на меня замахнулся!

– Ох, бедовая твоя голова… – охнула худая женщина. – Гляди, замахнется в другой раз саблей!..

– Не скоро теперь замахнется! – успокаивая ее, заметил Славко. – Я ему руку аж до хруста прокусил!

– Ну и отчаянный ты! Твое счастье, что дело ночью было! – прижала ладонь к щеке статная.

– Цыц! – прикрикнул на женщин дед Завид. – Не его, а наше счастье, что все так обошлось! Да и обошлось ли? За руку хана половцы всей веси отомстить могут! Эх, Славко, Славко! Ну что мне с тобой таким прикажешь делать? Откуда мы знаем, зачем они пришли?

Видишь, какой странный набег? Вдруг это разведка какая или они сами от Мономаха бегают?

– Мономах в Переяславле сидит! – буркнул Славка.

– Много ты знаешь!

– Знаю – дядя Онфим сказал!

– Ну, тогда, может, перемирие заключать с ним ездили. Это же надо додуматься – мир, а ты – руку до хруста!

– Перемирие каламом на пергаменте, а не каленой стрелой в спину заключают!

– Цыц! Больно горазд на язык, смотрю, стал! Иди теперь погляди: совсем они ушли или как? А ну, стой!

– Ну? – приостановился Славко.

– Распахни полушубок!

– Холодно, дед!

– Делай, как я велел!

Славко со вздохом приоткрыл полы овчины, и все увидели большой охотничий нож, который он успел спрятать туда, подальше от глаз деда Завида.

– Это еще что? – вопросительно показал на него глазами старик.

– Да так, на всякий случай, от зверя… – пробормотал, неопределенно пожимая плечами Славко.

– Знаю я, как этот зверь называется – хан Ласка? – понимающе кивнул дед Завид и требовательно протянул ладонь: – А ну-ка, давай мне его сюда!

– Ой, скорей забери у него нож! – испуганно воскликнула, обычно поддерживающая во всем Славку, статная женщина, и даже всегда говорившая ей наоборот худая, правда с явной издевкой, поддакнула: – А то мало ли что опять будет?..

– Ну? – грозно повторил старик.

– Ладно…

Славко покорно протянул нож и отскочил назад:

– А плетку я себе оставлю, вместо ремня будет!

– Будет, будет! – разрешил дед Завид. – А теперь иди! Да поскорей возвращайся. Я с тебя этой самой ханской плеткой три шкуры спускать буду!

– Ага! Это я сейчас! Это я – мигом! – кивнул ему Славко и, ворча себе под нос: «Так я тебе теперь и поторопился!», бросился из веси к тому месту, где последний раз виделся с половцами…

Глава третья 1 – Ага! Вот они, половцы! Сидят, как пни вдоль дороги… И чего не уходят? Кого ждут? И правда, странный какой-то набег! Самый злой хан во главе отряда, а больше шума, чем дела!

Бр-рр… холодно как…. Им хорошо – у них костер. Второй стог, наверное, на него уже дожигают. А один вообще целым оставили. Может, еще и на ночь здесь решили остаться? Неет, надо все точно узнать!

Славко, пригибаясь, выбежал из леса и, прячась за кустами, по-пластунски, стал подползать к сидевшим вокруг костра половцам.

Время от времени один из них вставал и, стягивая со стога небольшую охапку сена, подбрасывал ее в костер.

Кустарник закончился. За ним был ручей, ива и снова кусты.

Славко улучил момент, когда в очередной раз пыхнуло от новой порции сена пламя, и перепрыгнул не замерзающий даже на зиму ручей, задевая плечом закачавшуюся иву.

«Эх – заметят, всю жизнь оплакивать меня будешь!» – на ходу мысленно бросил он ей и залег в кустах, шагах в десяти от половцев.

Ветки мешали ему, но раздвигать их было опасно. Увидит этот стрелок – Узлюк – его заячью шапку, не будет разбираться, заяц это или человек. А поймет, что человек, еще хуже будет…

Славко поелозил еще на животе, выбирая позицию поудобнее, и наконец нашел ее.

– Вот они, совсем рядом… Налима моего жрут! А запах-то какой…

Половцы, уплетая за обе щеки налима, похваливали хана с метким Узлюком да еще и посмеивались над своим глуповатым товарищем, Тупларем. Тот, укрывшись одной конской попоной, весь синий от холода, сушил у костра свою простую одежду, которая больше подходила для бедняка, чем для воина: старый халат, дырявую овчину, мокрые сапоги и обмотки-портянки, категорически отказываясь есть человека-рыбу.

– А мне что человека, что рыбу, что есть, что стрелять – все едино! – с набитым ртом хвастал Узлюк.

Этот, наоборот, был одет в хороший полушубок из овчины, ладные порты, дорогие сапоги – во все наше, русское, наверняка снятое с убитых им же людей. И шапка у него была боярская. Ел он жадно, торопясь. Единственное, что мешало ему и заставляло морщиться, то и дело отводя в сторону нос, – это запах, который, курясь, шел с висевших на кусте портянок соседа.

«Первый раз в жизни небось ноги помыл!» – тоже усмехнулся про себя сначала над беднягой Тупларем, а затем и над стрелком Славко.

А потом все внимание его переключилось на хана Белдуза. Светловолосый, с бородкой и усами цвета спелой пшеницы, он был без серебряного наличника. Утепленный изнутри мягким войлоком, тот лежал рядом.

Вот он, самый ненавистный враг, сидит прямо перед ним, в дорогих доспехах, с круглой бляхой на груди, а убить его не убьешь. Как?

Стрелой? Так до лука еще добежать надо. И ослабил на время отдыха тетиву Узлюк. Сразу видно – опытный стрелок, у него даже один глаз все время прищурен, словно он постоянно ищет цели или уже прицеливался… Нет, стрелой никак не выйдет!

Тогда – саблей? Опять не получится – ведь налима греют над огнем на своих саблях, поганые. Погреют, погреют, потом нанижут на ивовый прут и опять жуют…

На елку, под которой они сидят, что ли забраться и, прыгнув на шею хана, как рысь-пардус, перекусить горло?.. Но его самого еще до того, как на первую ветку залезет, и саблями, и стрелою…

Одно утешение было у Славки – хан то и дело морщился от боли в руке.

– Ядовитые зубы у этого русского змееныш-ша что ли были? – даже прошипел он однажды, и Славко подумал о том, что знай он заранее, то и правда дал перед этим укусить себя гадюке или наелся бы бледных поганок…

«Эх, нож бы засапожный сюда! – мечтательно вздохнул он, видя, как дергается вверх-вниз кадык пьющего из бурдюка хана. – Лучше бы мне Онфим его, чем крест, привез! И дед Завид тоже хорош – забрал у меня мой, отцовский! А то бы – р-раз, и нету Белдуза! Уж я бы не промахнулся! Опыт есть… Никто в веси не может метать ножи так метко, как я!»

Весь этот опыт Славки заключался в том, что, выпросив однажды у Милушиного мужа засапожный нож, он собрал всю детвору, нарисовал на маленькой дверце низенького амбара статной женщины фигуру половца и решил продемонстрировать свое мастерство. С криком:

«Бей половца!» – он метнул нож. И надо ж такому случиться, что в этот самый миг дверца открылась и в ней возникла вытаскивающая за собой тяжелую корзину хозяйка... Не будь ее, нож бы, конечно, вонзился прямо в сердце половца, а так… Как говорится, и смех и грех…

Хорошо еще дело было не летом, а осенью, когда уже надевают более-менее плотную 26 одежду…

На дикий вопль женщины, решившей что в нее угодила вражеская стрела: «Половцы!

Половцы!!» – всполошилась вся весь. Тревога была страшной. По лесам разбежалась разве что не вся округа.

Дед Завид после всего собрался запороть Славку до смерти. Но Милушин муж, чувствуя перед тем свою вину – как-никак это он дал нож мальчишке, уговорил, чтобы ему самому позволили выпороть Славку. Он бил вроде бы не сильно. Так ему казалось, потому что Славко упорно молчал. Но ведь рука-то у него была кузнецкая! А Славко молчал, потому что отец успел завещать ему жить по закону и совести. И коль он нарушил закон, то по совести обязан был молчать. Словом, когда Милушин муж увидел, что нарисовал на том месте, на котором Славко не мог сидеть потом месяц, то от жалости пообещал собственноручно выковать и подарить ему засапожный нож. Но – только когда тот поумнеет!

«И почему я до сих пор не поумнел? – с досадой вздохнул Славко. – Привез бы тогда мне сегодня Онфим не крест, а нож. И уж тогда, Белдуз, ничего бы тебя не спасло!»

В этот момент хан несколько раз кряду произнес имя Мономаха, и Славко насторожился.

А не засаду ли они держат тут их князю? Дед Завид, бывало, рассказывал, что Мономах не любит ездить с большой охраной. И вообще оружие и княжескую одежду он возит за собой в телеге, беря первое в случае опасности, а вторую надевая только въезжая в город… И еще дед говорил, что потерять Руси сейчас Мономаха – все равно что лишиться собственной головы.

А не обезглавить ли решили одним ударом Русь половцы?

Хан Белдуз у них самый отчаянный, с такого станется…

«Ну что ж, – решил Славко, – тогда пусть поживет! Если только Мономах появится, я сразу выскочу, крикну ему о засаде, и он сам расправится с моим кровным врагом! Меня, конечно, сразу убьют…»

Замечтавшись, Славко представил, как будет встречать его, героем, родная весь: в повозке с зажженной в скрещенных руках свечой. Как будет заламывать руки, вспоминая, что это он спас ее сына, Милуша. И сокрушаться, что не успел выковать засапожный нож ее муж. Как запоздало будет рыдать, прося прощения и твердя, что так не ценил Славку, дед Завид. И сам Мономах своими руками наденет на его теплую шею золотую наградную цепь – гривну…

«Бр-рр! Почему она такая холодная?» – вдруг чуть было не взвизгнул Славко. И только тут обнаружил, что задремал, а за гривну принял упавший на него с куста комок снега…

Оглядевшись, он понял, что комок упал не случайно.

Прямо под куст, за которым он прятался, кто-то бросил голову налима. Очевидно, она была так страшна, что даже стрелок не рискнул съесть ее… И тем не менее Славко поглядел на нее с благодарностью – ведь не будь тогда у него на спине этой рыбы…

«Надо быть внимательней! – обрывая себя на посторонней мысли, решил он. – А то Белдуз такой гривной наградит, которая петлей называется, да на этой же елке повесит. А если еще и признает меня, – любой покойник тогда мне позавидует» Нет, надо тихо лежать и выполнять поручение старшего, то есть деда Завида. Это тоже будет по закону и совести.

Половцы здесь, а значит, он должен терпеливо ждать, когда они уйдут восвояси, либо…

«Либо, – опять стал своевольничать Славко, – найти-таки способ убить хана или попытаться разузнать, что они тут задумали!»

Чем дольше лежал под кустом, наблюдая за половцами, Славко, тем все больше и больше не мог ничего понять.

Не отдыхать же они сюда и налима есть в конце концов пожаловали?

Тогда зачем?

Он мучительно искал ответа на этот вопрос, присматриваясь к каждому взгляду, прислушиваясь к каждому слову врагов, но это еще больше запутывало его.

В довершение всего среди бела дня откуда-то издалека послышался волчий вой. Его сменил второй, более близкий. За ним – где-то совсем рядом – третий…

«Что это? Волки луну с солнцем перепутали?» – удивился Славко, однако Узлюк неожиданно, задрав голову, тоже завыл по-волчьи. И тогда он понял, что это – дозорные половцы подали своим какой-то сигнал, а тут ответили, что слышали.

– Уходить надо, хан! – опуская голову, с тревогой в голосе сказал Узлюк. – Там что-то случилось!

– Но выли не по три раза, а только по одному. Значит, это всего-навсего кто-то едет!

Причем не такой уж и нужный нам! – поправил его Куман.

– По два раза! – упрямо стоял на своем стрелок.

– Нет, по одному! – уверенно повторил старый половец. – Просто лживое эхо ты принял за верный звук!

Хан недовольно оглядел обоих и кивнул одному из своих воинов на привязанных к деревьям коней:

– А ну-ка, с-съездий узнай, что там такое!

Половец быстро вскочил на коня и помчался выполнять приказ хана.

А тот, нанизав на услужливо протянутый ему Узлюком толстый ошкуренный прут новый кусок налима, откусил побольше и блаженно зажмурился:

– Все думают – набег, набег… А мы тут с-сидим-м, рыбу едим-м! М-ммм! Вкус-сную рыбу! Сам Мономах-х, наверное, такую не часто ест!

Славко, опять услыхав про своего князя, на этот раз даже не насторожился.

После того как он решил, что половцы устроили на него засаду, имя Мономаха звучало так часто, что он давно уже понял – не убить они собираются его здесь, а обмануть в чем-то. И не тут, а где-то в Степи. Но в чем? Как? Об этом хан говорил так туманно, сознательно умалчивая самое главное, что ничего невозможно было понять.

В этом Славко никак не мог ошибиться.

Что-что, а половецкую речь он знал немногим хуже, чем свою, русскую.

Помогла ему в том, сама даже не подозревая, та самая худая женщина, которая вечно ругалась со статной. Побывав однажды в половецком плену, откуда ее только через два года отбили наши, она хоть и с неохотой, но, если Славка помогал ей в огороде, все же отвечала на его вопросы:

– А как будет по-половецки «мама»? А «красивая»? А как они говорят «найти»? А как на их языке сказать «пожалуйста»?

Только после того как он убежал в Степь и едва живым вернулся обратно, она поняла, что наделала. Ведь Славко был таким, что дед Завид даже не стал обещать наказывать его, когда он выздоровеет!

А вообще, если честно, припомнил Славко, дед Завид ведь ни разу так и не выпорол его.

Только грозился! Все время за него это делали другие. Даже когда он срезал свисавшую с грамоты, дарованной деду Завиду самим отцом Мономаха – Всеволодом Ярославичем, огромную свинцовую печать и сделал из нее грузило, которое в тот же день, приняв за блесну, утащила щука, его бил отец. Да так, что деду Завиду после этого и делать нечего было…

Вспомнив отца, Славко вновь с ненавистью покосился на хана, но тут к костру подскакал посланный ханом воин.

– Все в порядке! – спешиваясь, прокричал он. – Это просто купеческий обоз!

– Далеко? – не переставая жевать, уточнил хан.

– Уже подъезжают!

– Хорош-шо!

«Так вот что, наверное, они тут ждут! – с облегчением подумал Славко. – Не иначе как через своих людей проведали, что из Переяславля в Новгород идет какой-то уж очень богатый обоз!»

Но хан, вопреки его предположению, отнесся к этой новости совершенно равнодушно.

Встрепенулся он только, когда старый половец, подойдя, шепнул ему что-то на ухо:

– Ты так считаеш-шь? – покосившись на него, недоверчиво поднял бровь хан.

– А кто его знает? – развел руками Куман. – Одинокому ветру в пустыне всегда одиноко и страшно. Может, решил, что так безопасней. И – веселее!

– Что ж-ж! Проверим! Заодно ноги разомнем! И тож-же повеселимся! – решил хан, вставая, и только тут Славко с изумлением увидел, что он совсем мал ростом. – Вс-се на коней! За мной!

– А я? – заметался босыми ногами на снегу Тупларь.

– А ты с-сиди здесь! Костер сторожи да рыбу с-свою доедай! – отмахнулся от него хан.

– Слыхал? Ханский приказ! – явно издеваясь над ним, усмехнулся Узлюк. Поднатужась, он натянул на лук отдыхавшую тетиву и, запрыгнув на коня, пригрозил: – Попробуй только не выполнить!

Тупларь покорно опустился на корточки и, вздохнув, взял свою саблю с нанизанным на нее нетронутым куском налима.

Славко посмотрел на него, на удалявшихся, потрясая копьями, всадников и понял, что надо делать.

Он протянул руку к налимьей морде, спрятал под нее свою голову, и, выйдя из-за куста, самым зловещим голосом, на который был только способен и который очень напоминал ханский, прошипел:

– Меня е-ш-шь?!

Половец увидел его, икнул. Глаза его округлились от ужаса, он выронил из рук саблю и с воплем: «Оборотень! Опять человек-рыба!!», через кустарник и ручей бросился прочь в камыши…

Славко поглядел, как он, судя по волнам камыша, убегает все дальше и дальше, затем перевел взгляд на опустевшую дорогу и смело подошел к костру.

Он схватил оставленную Тупларем саблю и уже хотел убежать, как на глаза ему вдруг попалась недоеденная ханом рыба…

Ну не оставлять же ее было ему просто так!

Славко огляделся вокруг и, увидев загаженный лошадьми снег на месте их стоянки, усмехнулся.

Ага! Вот что он сделает…

Славко, бросив в костер ненужную ему больше налимью голову, взял ханский прут, тщательно вымазал нанизанный на нее кусок налима в свежем конском навозе и осторожно положил на место. Потом, мстительно улыбаясь, прикрыл остатки рыбьего куска на ветке Узлюка сушившейся поодаль портянкой.

Проделав все это, он увидел, что всякое движение в камыше остановилось, и услышал приближавшийся на дороге шум.

Надо было как можно скорее возвращаться назад.

Славко, прихватив с собой саблю глупого половца прямо с куском налима, направился к кустам, но, увидев свои следы, нахмурился и покачал головой. Нет, сюда после всего, что он сделал, идти было никак нельзя. И он, спустившись в ручей, пошлепал по воде, чтобы через несколько десятков шагов выйти на бесснежное место и уже с другой стороны подкрасться к костру…

Топот коней, свист, гиканье и отчаянный скрип полозьев по снегу приблизились, и вскоре появился спасающийся от преследователей обоз.

– Господи, спаси и сохрани!

– Гон-ни!!!

– Уходите, прикроем! – слышались русские голоса.

Половцы же кричали что-то непереводимое ни на один язык устрашающе-непонятное, словно охотники на облавном лове зверя.

Лица возничих были напряжены до предела. Они бешено хлестали плетками и без того несущихся во всю мощь своих быстрых ног лошадей.

Охранявшие десяток повозок, доверху груженных товаром, пять воинов не щадили своих жизней, защищая порученное им добро и людей. Перегибаясь в седлах, они отчаянно отбивались от наскакивавших на них со всех сторон с копьями половецких всадников.

Все это вихрем пронеслось мимо Славки, который успел только прижаться к земле и снова поднять голову.

Ох, что там было!

На повороте одна из повозок опасно накренилась и стала переворачиваться. На обочину полетели тугие мешки. Пропал бы и конь. Но правящий повозкой оказался не из робких да к тому же, видать, и бывалым возничим. Выхватив из-за голенища засапожный нож, он успел перерезать постромки, вскочить на коня и верхом на нем кинулся догонять своих.

На дороге осталось лежать только несколько мешков. Вдруг один из них – Славко даже на мгновение зажмурился и помотал головой, отгоняя видение, – превратился в тень и, спрятавшись сначала за березой, о которую ударилась повозка, метнулся затем в сторону стога. Или то ему показалось? Да и не до этого было сейчас… Схватка-то продолжалась!

Отбившись от боковых наскоков половцев, всадники перебросили себе щиты на спину и, не сбавляя скорости, тесно сомкнули строй.

Закрыв собой, словно крепостной стеной, обоз с тыла, они были готовы ко всему и наверняка уже попрощались с жизнью.

Но хан неожиданно остановил атаку, и каково же, наверное, было их изумление, когда они, может, через версту, а может, через две поняли, что это не хитрость или какая уловка, а половцы на самом деле оставили их в покое? И даже не преследуют их!

Не меньше всадников был удивлен и еще больше озадачен ставший свидетелем того, что произошло, и Славко.

Два сломанных копья с одной стороны да, судя по всему, легко раненный в плечо стрелой – с другой.

Вот и вся схватка.

Однако самым непонятным для него было то, что упустивший такой обоз хан был даже доволен!

– Конечно, два-три убитых нам бы не помеш-шало, но хватит и этого! – показал он на перевернутую повозку и разбросанные по дороге мешки.

– Главное, того, что нам нужно, здесь не было! – подтвердил Куман и, проткнув один из них копьем, зачихал, окутавшись вырвавшимся из мешка белым облаком.

– Мука, хан! – лизнув испачканный палец, прокричал он.

Остальные половцы кинулись к другим мешкам, но Белдуз грозным окриком остановил их:

– С-стойте! Куда?! Забыли, за чем мы сюда приехали? Дались вам эти жалкие мешки, когда скоро вс-се… вс-с-се нашим здес-сь будет!

Хваля своего мудрого и хитрого хана, половцы вернулись на место, спешились и, подбросив в костер сразу две большие охапки сена, снова принялись за еду.

Вспыхнувшее пламя ярко осветило снявшего с себя серебряный наличник хана.

Славко чуть не заплакал от досады.

Вот беда: когда нечем убить хана, он рядом, а когда в руках сабля-то далеко.

Ему было даже не до смеха, когда Узлюк, увидев грязную портянку на своей еде, недоуменно уставился на нее:

– Ветром что ли ее сюда принесло?

И, зашвырнув портянку в ручей, с брезгливым выражением стал поедать свою рыбу.

– Надо всегда знать, к-де класть свою пищу! – нравоучительно заметил ему хан, берясь за свой прут.

Беседуя о чем-то со старым половцем, он слегка подогрел на огне свой кусок рыбы и, когда тот зашипел, зашкворчал, аппетитно покрываясь мелкими пузырьками, поднес к губам и нетерпеливо вонзил в него мелкие частые зубы.

Славко так и подался вперед, ожидая, что будет дальше… Вот это уже было куда интересней!

На мгновенье хан замер, словно прислушиваясь к чему-то. Вдруг нос его беспокойно заерзал. Лицо перекосилось от отвращения. Рот брезгливо открылся, и с длинно высунутого языка на землю посыпалось то, что он еще не успел проглотить…

Плечи Славки так и затряслись от беззвучного смеха.

«Знай, хан, наших! – прошептал он. – То ли тебе еще будет, когда ты у меня за вс-е, за вс-ссе, отвечать будеш-шь!» – передразнивая Белдуза, прошептал он.

А у костра тем временем началась самая настоящая паника.

Куман участливо наклонился к хану, спрашивая, что стряслось.

Но тот, хрипя и отплевываясь, только отмахнулся от него, причем больной рукой, от чего хрип перешел уже в стоны.

Все половцы в испуге вскочили.

– Что случилось?

– Не подсыпали ли злые духи или русские лазутчики отравы нашему любимому хану? – гадали они.

Но злых духов, по общему мнению, отогнал бы дым от костра. А у русских не в обычае травить не то что друг друга, но даже врагов, как это принято в Византии или в той же родной их Степи.

– Что же тогда произошло?

– И вообще, почему, когда мы вернулись, у костра не было сторожа?

На все эти вопросы решил дать ответ сам хан.

Немного придя в себя и отдышавшись, он снова взял свой прут. Сначала тщательно обнюхал кусок налима, потом, оглядевшись, увидел на снегу пятна свежего конского навоза, человеческие следы, на которые кивком указал ему старый половец, и наконец сказал:

– Нет, это не яд!

Половцы с облегчением выдохнули.

Мало того что они так боялись за жизнь своего хана, так ведь успели и сами приложиться к оставленным кускам…

– Это – обычная ч-человеческая глупос-сть!

Хан показал пальцем на догоравшую в костре налимью голову:

– К-де тот болван, которого я оставил сторожить костер?

И тут, на свою беду, из камышей появился Тупларь.

Ему б чуть помедлить, пока пройдет первый гнев хана. Так нет же – подсунулся прямо под горячую руку.

– А, вот и он! Ч-что это? – показал ему хан изгаженный Славко кусок на своей сабле.

– Оборотень! Человек-рыба! – с жаром принялся было объяснять Тупларь, но хан, даже не 31 слушая его, приказал:

– А ну-ка, дать-ка мне плетку!

Сразу несколько услужливых рук потянулось к хану:

– Вот, хан!

– Нет, моя лучше!

– Держи!

Но хан, не глядя, выбрал первую попавшуюся плеть и наотмашь хлестнул ей по лицу не осмелившегося даже отпрянуть половца.

– Вот тебе!

– За что, хан? – простонал тот, закрывая лицо руками, и, когда отнял их, Славко увидел на его лице косой красный рубец.

– За оборотня! Ч-чтоб помнил его всю жизнь! – пояснил хан и приподнял бровь: – Постойпостой! А к-де твоя сабля?

– Не знаю, здесь была! – недоуменно закрутил головой половец, обошел костер, даже облазил все вокруг на четвереньках и беспомощно развел руками: – А теперь нет нигде…

– Тогда и помнить тебе его недолго! – равнодушно сказал хан. – Не найдешь саблю до вечера, убью!

– Хан, пощади! – рухнул перед Белдузом на колени Тупларь. – У меня ведь жена, старая мать, дети в веже остались!

Даже Славке почему-то стало жаль этого глупого половца.

Но хан Ласка был неумолим.

– Тебе же лучш-ше будет. Ну, сам подумай, как ты с таким позором вернешься домой? Тебя там конским навозом… – он сглотнул слюну отвращения и с трудом продолжил: – …заброссают! Для настоящего воина лучше потерять голову, чем саблю! И я тебе просто помогу потерять ее!

– Да какой я воин, я – пастух! – простонал Тупларь, но хан резко оборвал его.

– Я не знаю, каким таким пастухом ты был в Степи, но сейчас ты – воин, к тому же осставивший свой пост! И пока ты бегал от своего оборотня, с-десь явно кто-то был! Эй, Узлюк! – Белдуз знаком подозвал с готовностью потянувшегося к своему луку половца. – Постой, до вечера еще далеко! Сначала с-сходи посмотри, куда ведут эти следы?

Узлюк направился к кустам, и Славко поежился от мысли, что было бы с ним сейчас, не догадайся он вовремя сменить место.

– Ну? – торопил Белдуз.

– За куст, хан! – послышался удаляющийся голос.

– А дальш-ше?

– За дерево.

– Дальше, дальше! Что молчиш-шь?

– Прямо в ручей!

– Я же говорил – оборотень это, человек-рыба! – чуть не плача, подал голос Тупларь.

– Как, ты еще с-десь? А ну марш искать свою саблю! – удивился хан и крикнул шлепавшему прямо по воде стрелку: – Ладно, возвращ-щайс-ся, пока ты сам в человека-рыбу не превратился!!

Половцы, понемногу успокаиваясь, снова расселись вкруг костра и, за исключением хана, который решительно отказался от нового куска налима, тщательно обнюхав свои сабли, снова принялись за еду.

Тупларь в поисках сабли принялся бродить по дороге, а Узлюк, ворча, подсел к костру, вылил из сапог воду и тоже стал сушить у огня, к неудовольствию ближайших соседей, свои портянки.

Славко вдруг вспомнил, что на захваченной им сабле тоже остался кусок налима, и, 32 схватив его прямо обеими руками, так и впился в него.

– Ум-мм! Вкусно! – даже зажмурился он от удовольствия. – Эх, жаль, не донес я его до веси. То-то бы нашим радости было!..

Однако долго наслаждаться едой Славке так и не пришлось. Во-первых, кусок налима, хоть и был он большой и уже твердый, как камень, кончился до обидного быстро. А во-вторых, где-то, совсем рядом, снова раздался короткий волчий вой.

Что это – новый обоз?

Но нет. Вой прозвучал только лишь раз, и Куман сразу определил, что это кто-то из местных жителей идет по дороге.

Узлюк на этот раз даже не стал спорить с ним.

– Точно! Это русские! – уверенно согласился он. – Думают, что мы ушли, а тут – свои!

– На огонек, как у них говоритс-ся, идут? Ну что ж-ж! – усмехнулся хан. – Встретим их на их ж-же земле, как гостей. Пус-сть привыкают!

Он знаками расставил своих воинов в полушаге друг от друга, и те, подняв луки, замерли в ожидании.

Славко ничего не мог понять.

Это что же, в Осиновке перестали верить ему и послали мальца, чтобы узнать, что тут и как?

Нет, вскоре понял он, – вдали, на дороге появились не одна, а, по меньшей мере, с десяток фигур. Три взрослых – старик и две женщины, остальные – дети.

«Неужели сам дед Завид повел сюда наших?..»

Тоже нет – фигура старика была с двумя руками.

Шепча: «Уходите, да уходите же!», Славко попытался знаками, незаметно для половцев, предупредить их.

Да какое там!

Если половцы не видели его, находясь почти рядом, то как люди могли разглядеть его издали?

Он уже собрался, рискуя собой, выскочить на дорогу и открыто подать знак. Но идущие вдруг сами остановились и замерли, поняв свою оплошность.

Они хотели броситься в лес. Но было уже поздно.

Хан Белдуз опустил руку, и половцы одновременно спустили стрелы с тетивы своих луков.

Славко только кулак успел закусить от отчаяния.

Словно рой смертельно жалящих ос, со страшным свистом, понесся навстречу заметавшимся и начавшим один за другим оседать и падать на землю людям.

Пока остальные половцы перезаряжали свои луки, Узлюк успел выпустить три стрелы и каждый раз точно попадал в цель.

– Эх! – вслух сокрушался он. – Далеко стоят, чтобы я мог на одну стрелу нанизать сразу двоих!..

Через несколько мгновений все было закончено.

Хан сам съездил осмотреть место массового убийства безоружных людей и, вернувшись к костру, довольно сказал:

– Вот теперь вс-се, как после настоящего набега! Теперь мы с-спокойно мож-жем дожидатьс-ся с-самого главного! Ес-сть рыбу и ж-ждать его!

«Значит, никого в живых не осталось!..»

Славко упал лицом на землю и принялся колотить ее своими беспомощными кулаками.

Затем, нащупав рукоять сабли, хотел сам, один броситься на хана. Он был уверен, что нет на 33 свете такой силы, будь перед ним хоть сто половцев, которая смогла бы сейчас остановить его, столько в нем было гнева и ярости.

И все же такая сила нашлась.

И этой силой оказался… он сам.

Своим быстрым и тонким чутьем Славко вдруг понял, что он не имеет права так рисковать собой.

Здесь явно происходило нечто такое, что касалось не только его веси и личных обид, но и, кажется, всей Руси.

Но – что?..

«Почему, хан сказал, как после набега? Кого ждать? Зачем? Что для них самое главное? – недоумевал Славко, и все новые вопросы, словно стрелы, сыпались на него… – Осиновку не тронули. Остальные веси – тоже. Обоз проехал, даже догонять не стали! Люди сами к ним вышли, и пленные им не нужны! Ничего не понимаю! Что здесь происходит?..»

Глава четвертая 1 А произошло вот что.

Тремя днями раньше, посоветовавшись со своим ближайшим окружением, переяславльский князь Владимир Мономах решил наконец поговорить с великим князем Святополком о том, что не давало ему покоя все последние годы. Да что там последние годы – всю жизнь!

Он послал в Киев гонца, и тот, вернувшись, сказал, что Святополк в самом хорошем расположении духа, готов хоть немедля встретиться с Мономахом на берегу Долобского озера.

Зная переменчивый характер своего двоюродного брата, Мономах, не долго думая, объявил сборы и в тот же день, в крытом возке на санных полозьях, отправился в путь.

Сразу за городом он разоблачился – снял парадные княжеские одежды и остался в простом овчинном полушубке и старенькой, отороченной парчой шапке.

В санный возок сели трое. Сам Мономах. Его воевода Ратибор. И игумен с ящичком, в котором хранились принадлежности для письма и заготовки для печатей скреплять грамоты.

Его друг детства, боярин Ставр Гордятич, поехал верхом на могучем грудастом коне.

И правильно сделал. Им втроем тесновато было в небольшом возке, а сядь туда же высокий, дородный Ставр, то ему одному места мало будет, остальным хоть наружу тогда вылазь!

Пусть скачет – улыбнулся, глядя на него, Мономах. Все равно силу некуда девать – не зря уже в народе богатырем зовут!

Одно плохо, уж больно охочь до беседы этот боярин. Не то что Ратибор, который может молчать всю дорогу. Или игумен, что и сам молится и другим молиться или думать не мешает.

А Ставру все кажется, что они забыли что-то, готовясь к важному разговору. Вот и приходится перекрикиваться через маленькое оконце да утайкой, чтоб ни человек, ни ветер, ни сорока раньше времени не разнесли по миру то, из-за чего они с такой спешностью ехали к великому князю.

Мономах коротко успокоил очередное беспокойство Ставра и с легким вздохом посмотрел ему вослед.

Он сам только недавно стал предпочитать езде верхом такой вот возок. А так, считай, – год 34 за годом, десятки лет прожил в седле, дойдя до возраста, когда мужчина зовется уже не молодым человеком – а средовек. Хорошее время – и ум есть, и силы еще не остыли. Можно, конечно, и на коне. Но… в возке как-то уж поприятнее...

Знал князь – шепчутся за его спиной враги-недруги да всякие завистники: замок, мол, в Любече построил на манер немецких… зимний возок, дескать, сделал себе, совсем как они…

А почему бы и не построить? Отчего бы не завести? – удобно откинулся на спинку сиденья Мономах. Что зазорного в том, чтобы лучшему у чужеземных людей учиться? Не худое же у них нам перенимать?

Ему вдруг вспомнилось, как отец однажды показывал ему письмо своей сестры, его тетки, к Ярославу Мудрому, которую тот выдал замуж за французского короля и без подписи которой не был действителен ни один их закон. Как она плакалась в нем батюшке за то, что заслал ее в такую дыру, как Париж. Улицы здесь узкие, грязные, вонючие, помоями залитые, жаловалась она. Народ груб, неучен, не чета нашему. Даже читать-писать не умеют…

– Княже! – подскакав, вдруг позвал Ставр Гордятич.

– Ну что еще… – недовольно поморщился Мономах.

– Не надо было все-таки уступать тебе десять лет назад киевский стол Святополку. Ну что хорошего он за это время для Руси сделал? Первым делом бросил в темницу послов половецких, чем всю Степь на нас, не готовых к войне с ними, поднял… Тебя на помощь позвал, да только и свою, и твою дружину на Стугне-реке бесславно положил… Как мы-то с тобой еще живы остались? Вся Русь тогда кровью умылась! А потом как правил? А-а!.. Что толку теперь говорить… Был бы ты сейчас великим князем, только бы и оставалось, что отдать всем князьям приказ. А так… Поезжай теперь – упрашивай, доказывай, кланяйся. Да было бы хоть кому!..

– Не забывайся! О великом князе все ж говоришь! – строго напомнил Мономах. – К тому же о моем брате!

– Хорошо! – виновато согласился боярин. – Но мнится мне, что великий князь не простит тебе последней обиды…

– Какой еще обиды?

– А той, что ты оставил своего сына княжить в Новагороде, когда он собрался посылать туда своего… – боярин стал высказывать и другие, не менее серьезные доводы, что Святополк найдет причины для отказа, но Мономах без труда разбил их и отпустил его:

– Так-то, Ставка, то-то, Ставр Гордятич. Погоди… а о чем это я думал-то?

Он наморщил свой высокий лоб, ища потерянный с появлением Ставра конец мысли, и, словно бы сам себе, кивнул:

– Нет, и там есть чему у нас поучиться! И нам – что у них перенять! Главное, чтобы худое, которое у них самих льется через край, на Русь не перекинулось! Тут ведь дело какое…

Хорошее веками накапливается, а растерять можно за год. А плохое, наоборот, за год приобретешь, а потом потомки столетья выплевывать будут!

Хорошо бы всему этому худому на вечные времена плотный заслон по границе Руси провести, чтобы чистый и добрый, как родниковая слеза, характер русского человека не испортить. Как в древних книгах сказано – скифы когда-то делали. И если те свои злые обычаи так старательно берегли, что всякому иноземцу, даже не слушая, голову сразу рубили, нам тем паче добро свое беречь надо… Конечно, не так, чтобы сразу мечом, но все же…

– Ты что-то сказал, княже? – крикнул, проезжая мимо, Ставр.

– Да нет… Так – подумал о тех, кто после нас здесь ездить будет!

– А что им? – удивился боярин. – Сыны твои ладно пристроены. Мои тоже бедствовать не должны!

Всем хорош Ставр Гордятич, покачал головой Мономах, смел, предан, в битве горяч, но… думает только о сегодняшнем дне. Так же как и лучшие люди Святополка, с которыми ему 35 придется схватиться в словесном споре. А тут речь, пожалуй, даже не о завтрашнем дне. Так что пусть-ка он лучше в этот раз отмолчится на съезде князей.

Мономах, пальцем подозвав Ставра приблизиться, тихим, но строгим тоном приказа передал ему эту свою просьбу.

Боярин слегка обиженно пожал плечами и поскакал вперед.

Мономах, скрестив на груди руки, задумался. Он и Святополк – съезд князей всей Руси! А что – как ни странно, но это так. Этот вопрос решить могут только они. Святополк – потому что обладает силой власти. А он, Мономах, – властью силы. Вроде одни слова, а переставь их, и большая получится разница!

Помнится, лет пять… нет, дай Бог памяти, – восемь назад, когда на съезде было больше десяти князей, тоже поднимался серьезный вопрос. Кое-кто из князей стал всерьез предлагать прекратить на будущее всякий перераздел Руси. Пусть каждый навсегда остается владеть своей отчиной, твердили они, и тогда не будет ни споров, ни кровавых распрей из-за столов. Взгляды всех устремились на Мономаха. Ожидая его ответа, Святополк сидел тогда белей снега. Ведь согласись с таким предложением Мономах, у которого земель было больше всех, и от власти великого князя не осталось бы даже названия!

Но разве можно было нарушать завещание Ярослава Мудрого, чтобы верховная власть на Руси переходила к старшему в роде?

А интересы Руси для него всегда были выше своих. И митрополит Николай поддержал.

Словом, не дали тогда разодрать Русь на десяток мелких стран. И слава Богу – что бы тогда от нее осталось? Одно лишь имя? Половцы в считанные годы растерзали бы всех поодиночке!

Половцы…

Как ни хотел не думать об этой своей вечной боли Мономах до встречи с великим князем, но и эти мысли, и все вокруг так и напоминало ему о них.

По обеим сторонам дороги росли могучие деревья. Помнили они, наверное, как он, совсем еще мальчишкой, вместе с отцом, матерью и насмерть перепуганной сестрой Янкой да вот Ставкой и ближайшим окружением, убегал от их первого набега в Киев…

Сколько же ему лет-то тогда было?

Мономах на мгновение задумался, шевеля губами, – восемь!

Детская память – что быстрая река с островами да каменистыми порогами. Многое уплывает безвозвратно. Но то, что озарит ее, словно вспышкой молнии, или обо что поранишься – остается в ней навсегда!

Много радостного и приятного было для него в детстве и юности. Чтение книг на половине дома отца, который, на изумление всем, знал пять языков и много чего мог рассказать интересного… игры и пение на материнской половине, где все было обставлено на греческий манер, потому что она была дочерью самого византийского императора…

Но, к сожалению, самым ярким впечатлением детства осталось неприятное – половцы.

Ни когда его, по древнему обряду, в три года сажали на коня, ни первое занятие в школе, ни даже радостная весть о том, что в тринадцать лет он стал ростово-суздальским князем, – не могли затмить тех страшных воспоминаний.

Темные фигурки половцев, в мохнатых шапках, на низких лошадях под стенами родного города… Чудом спасшаяся от них, за едва успевшими захлопнуться воротами, дружина отца… Чужие длинные стрелы, летящие в город одна за другой… И наконец, вот эта самая дорога, по которой он ехал сейчас…

И которая теперь во многом должна была решить будущую судьбу Руси…

Ехали торопясь, поэтому остановки были не часты.

Первый раз остановились, чтобы пообедать.

Нашли большую чистую поляну.

Слуги расстелили прямо на снегу ковер, положили на него скатерть и попотчевали князя с воеводой, боярином и игуменом – по-дорожному просто, но сытно. Дружинники, расположившись чуть поодаль, ели то же, что и их князь. Некоторые из них даже не слазили со своих коней.

Поели, попили…

И вновь за маленьким слюдяным оконцем потянулась многострадальная Переяславльская земля. Как щит, лежала она между Степью и Русью, принимая на себя первые, самые страшные удары половцев. И потому то тут, то там виднелись следы пепелищ, развалины и вновь оживающие веси…

Изредка Мономах приказывал возничему остановиться и накоротке беседовал с жителями этих, чудом уцелевших деревень.

Несмотря на стать Ставки Гордятича и почтенный возраст Ратибора, обоих одетых куда богаче, чем князь, Мономаха все узнавали сразу. И, обращаясь только к нему, отвечая с поклонами на его вопросы, смиренно говорили:

– Да, были половцы, но, слава Богу, ушли!

– Надолго ли? К осени жди опять…

– И так, почитай, каждый год…

– Не успеешь отстроиться, новый набег…

– Ох, жизнь пошла – на родной земле, словно звери по норам, прячемся…

Светло-голубые глаза Мономаха темнели. Молча он выслушивал смердов и так же молча, жестом приказывал возничему продолжать путь.

А что он мог сказать, чем обнадежить своих подданных, не зная сам, чем закончится его разговор со Святополком?

Особенно запомнилась ему молодая печальная женщина, сидевшая на краю проехавших мимо саней. На ее руках сидел ребенок, который показывал пальцем на возок и о чем-то спрашивал.

О чем он мог спросить и что, интересно, могла ответить ему мать, если даже он сам, их князь, не знал, какая судьба ждет их даже в самое близкое время?..

Наконец переяславльская земля закончилась и началась киевская – пошли владения великого князя.

Видно было по всему, что в этот год половец успел похозяйничать и тут.

Увидев на краю поля грузившего сеном повозку смерда, могучего, едва ли не как его Ставр, Мономах опять приказал остановиться и, осматриваясь хозяйским взглядом по сторонам, медленно пошел к нему.

Игумен с Ратибором, тоже решив размять ноги, направились следом.

И хоть Ставр Гордятич на коне успел обогнать князя, чтобы грозно предупредить смерда, чтобы тот ведал, с кем ему предстоит беседовать, тот степенно отложил огромные деревянные вилы, стянул с головы треух и, словно не замечая боярина, сам сделал несколько шагов навстречу Мономаху и земно поклонился ему.

– Будь здрав и счастлив на долгие годы, князь Владимир Всеволодович!

– Будь здрав и ты! – отозвался Мономах. – Великого князя смерд?

– Да, княже, Святополка Изяславича!

– Ну, и как живешь? – даже не спрашивая имени, задал вопрос князь, в намерении, получив давно известный ответ, сразу же пойти обратно, как вдруг услышал неожиданное:

– А хорошо, княже!

– Что? – приостановился Мономах. – У вас что – давно половцев не было?

– Почему? Были!

– И не голодаешь?

– Как это не голодать, все голодают. А я чем лучше?

– А что ж тогда в твоей жизни хорошего?

– Все очень просто, княже! – пожал плечами смерд и принялся объяснять. – Что плохо было, так то уж прошло, слава Богу, хоть жив остался! Что будет, то, может, еще хуже будет и живым не буду. Так что, по всему выходит, что живется мне сейчас – хорошо!

– Да ты, я погляжу, – философ! – усмехнувшись, покачал головой Мономах.

– Уж каков есть! – не зная, похвалил ли его или, наоборот, ругает таким словом князь, неопределенно ответил крестьянин.

– Каков ни есть, а такого первый раз за последнее время встречаю. Как хоть звать-то тебя?

– Очень просто – Сувор!

– А во Святом Крещении? – строго уточнил игумен.

– А – Никола!

– Видишь, Николай, в честь самого Чудотворца! А ты, прости Господи, все за языческое имя цепляешься! Да уж христианин ли ты или Перуну до сих пор в дубовых лесах поклоняешься?

Смерд, не переча, хотя лучшим ответом был большой темный крест на его широкой груди, в ответ лишь поклонился игумену, и это тоже не осталось незамеченным Мономахом.

– А скажи мне, Сувор… гм-мм… Николай, – поправился он под недовольным взглядом игумена и кивнул на робко подошедших к скирде и упавших на колени в ответ смердов. – И все ли у вас да всегда ль хорошо так живут?

– Да нет, Владимир свет Всеволодович! Не все и не всегда! Когда, не в обиду тебе будет сказано, вы, князья, столы между собой делить начинаете, то покойникам и то, пожалуй, лучше живется…

– Но-но, ты как с князем разговариваешь? – возмутился Ставр Гордятич, но Мономах жестом велел ему замолчать и вновь с интересом посмотрел на смерда – продолжай!

А тот и не думал останавливаться:

– Все мы под Богом ходим! – ответил он боярину и уже снова Мономаху продолжил: – Чужой князь верх возьмет – беда. Весь разорит, женку с детьми в рабство угонит. А его поддержишь, так свой князь не пожалеет.

– Смело говоришь! – покачал головой Мономах и выжидательно взглянул на смерда.

Но у того и на это нашлось достойное слово.

– По закону живу, по совести и отвечаю!

– Хорошо сказал!

– Потому хорошо и живу! Так что прости, если что не так, и спаси тебя, Господи, княже!

– За что благодаришь-то?

– А вот, выслушал!

– Толку-то!

– Не скажи. Все теплей на душе стало. Иной князь, тот же Святополк Изяславич, не в обиду ему будет сказано, проедет мимо, даже не заметит. Будто мы не люди, а березы или осинки вдоль дороги. И то за вырубленные деревья он с тиуна строже спросит, чем за загубленные половцами жизни!

– Не Божье это дело – смерду на великого князя голос возвышать! – не выдержав, встрял в беседу игумен. Но теперь крестьянин осмелился возразить даже ему и с вызовом спросил:

– А по-Божьему бросать православных на растерзание поганым язычникам? Пускать его на святую Русь – веси разорять да Божьи храмы жечь?

– Ну и отчаянный ты! – забывая свою всегдашнюю сдержанность, воскликнул Мономах.

Видно было, что этот смерд нравился ему все больше и больше.

– Знаю! – сдержанно усмехнулся тот.

– Да, от старости и скромности ты, я вижу, не помрешь! – кивнул ему князь. – И откуда же тебе это ведомо?

– А ты сам мне это однажды сказал, отчего и осмеливаюсь величать тебя не как смерд, а как дружинник!

– Я? Когда? Где?!

– А в той печальной битве, когда едва не погибли все наши, да и сам ты едва уцелел – на Стугне… Мы ведь тогда, княже, совсем рядом с тобой против поганых бились.

Лицо Мономаха внезапно помрачнело. Но он быстро взял себя в руки и вдруг с неожиданной живостью спросил:

– А вот скажи мне, Сувор-Николай. А пошел бы ты снова со мной на поганых в поход?

– Прямо сейчас? – ахнул смерд.

Мономах оглянулся на Ратибора, на боярина и улыбнулся:

– Ну, почему прямо сейчас? Скажем, в конце…

– Лета?! – с готовностью обрадовался смерд.

– Зачем так долго ждать? Этого месяца!

Теперь уже крестьянин растерянно оглянулся на поле, на свою весь, на людей…

– Но ведь пахота… сев на носу… А… была-не была… пошли! – решительно махнул он рукой.

– Прямо к ним, на их вежи – в Степь! – уже без улыбки продолжал допытываться Мономах.

– Да хоть на край света!

– И не забоишься?

– А чего бояться? Кого ни спроси, на Руси или даже в той Степи, – все знают, что ты не проиграл ни одной битвы!

– А… Стугна? – помолчав, напомнил Мономах.

– Так то не твоя вина, князь! – тоже помолчав, уверенно отозвался смерд. – То Святополк, который тебя в неурочный час, неготовым уговорил против половца выйти, вместо того чтобы выкуп ему дать. Эх, да что вспоминать…

– И то верно! По-новому все делать надо!

Мономах оглянулся на Ставра Гордятича и спросил:

– А что, Ставка, поднимет этот молодец такими вилами половецкого коня вместе со всадником?

Боярин посмотрел на смерда, на вилы и кивнул:

– Думаю, поднимет!

– А если ему боевое копье в руки дать?

– Ну… тогда, пожалуй, он и меня с коня сбросить сможет…

– Вот видишь…

И Мономах, не обращая больше внимания ни на смерда, ни на его поклоны, отправился обратно к своему возку.

– Сюда бы этого Святополка, чтобы народ свой послушал! – с горечью заметил он, и Ставр Гордятич охотно подхватил:

– Да что ему народ? Он ведь на него только глазами своих бояр смотрит да их ушами слышит!

На это даже Мономах не сумел найти, что возразить своему давнему другу.

– Ангела в спутники!

– Доброго пути!

– Скатертью дорога! – ласково, с любовью неслось ему вослед.

Мономах рассеянно кивнул, сев в возок, и дал приказ возничему как можно быстрее продолжать путь.

Даже ему, умевшему заглянуть на несколько десятилетий, а может, и веков вперед, невдомек было, что в будущем это последнее пожелание ровного и гладкого, как скатерть, пути приобретет совсем иной, прямо противоположный смысл.

Да и не до того было ему сейчас, когда решалась судьба этого самого будущего…

3 Долго ли он так ехал, нет – раздумья, как омут, все глубже и глубже затягивали его в себя, но наконец раздалось громкое:

– Киев!

– Что? – не понял далеко ушедший в свои мысли Мономах.

– Киев, говорю! – показывая рукой на далекие маковки церквей, пояснил Ставр Гордятич.

– Вижу, – кивнул ему князь и благодарно перекрестился: – Слава Тебе, Господи!

Приехали…

– Едем сразу на Долобское озеро? – нетерпеливо спросил боярин.

Чувствовалось, что, несмотря на долгую дорогу в седле, он прямо сейчас был готов вступить в борьбу с великим князем.

– Нет! – остановил его пыл Мономах. – Сначала заедем в собор святой Софии. Без Бога не до порога, а тут на такое дело идем!

– Верно! – поддержал игумен. – Воздадим сначала Божие – Богови, а кесарю – кесарево всегда воздать успеем!

Ставр Гордятич недовольно подернул плечами: в собор так в собор – и высоко поднял руку, останавливая движение:

– Сто-ой! Последний привал! Всем отдохнуть и… поглядите, на кого вы похожи – привести себя в порядок! Чтоб в Киеве сразу поняли, кто к ним пожаловал!

Дружинники охотно спешились и, весело переговариваясь, как это бывает после дороги, принялись чистить своих коней, а потом заботиться и о своих плащах, доспехах да оружии.

Сам Мономах переоблачился в княжеский плащ, надел новую, опушенную мехом парчовую шапку.

– Вперед! – придирчиво оглядев всадников, снова скомандовал боярин, и, под стягом со строгим ликом Спаса Нерукотворного, дружина переяславльского князя вступила в стольный град Киев.

Возок не быстро и не медленно, а ровно настолько, как приличествует княжеской чести, катил по хорошо знакомым Мономаху с детства улицам.

Да и в юности он здесь немало пожил.

И в молодости, гостя у отца…

А вот и последнее место, где он последний раз в земной жизни видел его родное лицо.

В огромном Софийском соборе было пустынно и гулко. Служба давно отошла. И только немногие люди находились сейчас тут. Одни, среди которых было несколько монахов и монахинь, молились. Другие, приехав из далеких мест и, наверное, впервые в жизни видя такую лепоту, разинув рты и задирая головы, осматривали все вокруг.

Мономах первым делом, как учили его с детства, прошел к главной иконе, перекрестился и поцеловал ее.

Затем – направился к мраморному надгробию, над которым было нацарапано, что здесь покоится прах великого князя Всеволода Ярославича.

Ратибор со Ставкой, хорошо знавшие отца Мономаха, немного потоптались рядом, а затем, из деликатности, разошлись в стороны. Воевода сначала к могиле Ярослава Мудрого, у которого начинал службу, а затем – к иконе своего небесного покровителя, святого Климента, с частицей его мощей. А боярин – сразу к черноризцам, где о чем-то заговорил с отведшей его в сторонку монахиней…

На большом подсвечнике перед надгробьем горело великое множество больших и малых свечей.

«Сегодня поставили, прознав о моем приезде, или так и горят здесь всегда? – подумалось вдруг Мономаху. – А почему бы и нет? Отца всегда уважали и даже любили больше его братьев…»

Свечи радужно засияли, заиграли, превращаясь в огромный сплошной клубок.

Воспоминания охватили Мономаха. Он словно вернулся сюда на десять лет назад, когда этот Собор был переполнен людьми и в нем не гулко, а мягко, торжественно звучал голос произносившего надгробную речь епископа.

«Сей благоверный князь был с детства боголюбив, одеял бедных и убогих, воздерживался от пития и похоти…»

Мономах глубоко вдохнул, чувствуя, как мешает дышать засевший в горле комок.

За несколько месяцев до смерти отца он уже знал, что тот не жилец на земле, и хоть тот даже умер у него на руках, все равно и когда стоял тогда с зажженной погребальной свечой, и долго потом не мог поверить в то, что его нет…

Рядом в момент похорон стояли самые близкие ему люди: жена Гита, дети, Ратибор, Ставка…

Гита плакала. Ратибор, как всегда, сурово молчал. А Ставка… тот наверняка изо всех сил сдерживал себя, чтобы даже тут не продолжать уговаривать Мономаха удержать власть отца, не отдавать ее Святополку.

А как было не уступать? Святополк, хоть всего на несколько лет родился раньше Мономаха, но все же был старшим в роду. Оставить за собой стол отца значило нарушить Закон, преступить завет Ярослава – покосился Мономах на мраморное надгробие своего великого деда. И в его памяти зазвучали другие слова, произнесенные на этом Соборе:

«Он был отличаем отцом своим князем Ярославом, возлюбившим его более прочих детей и повелевшим положить сына рядом с собою…»

Нет, сделать так, как предлагали тогда многие, – означало восстановить против себя многих братьев. И самое страшное, подняли бы головы князья-изгои, вообще оставшиеся без столов. Эти готовы на все, чтобы всеми правдами и неправдами ухватить себе хоть частицу власти.

И тогда превратилась бы вся Русь в сплошную Нежатину Ниву.

А так – после нескольких лет споров и даже войн, на Руси снова хоть хрупкий, да мир и единство. Самое время собрать ее в единый кулак и…

Слезы на глазах Мономаха мгновенно высохли. Радужный клубок снова распался на горящие свечи. И он увидел стоявшую рядом сестру. Ту самую монашенку, с которой разговаривал Ставр.

– Янка? – обрадованно окликнул ее он и тут же поправился, вспомнив ее монашеский чин:

– Прости, Анна!..

Сестра подошла и степенно поклонилась брату.

Как князю.

Тот, помня, какой она непоседой была в детстве, только подивился и тоже сделал низкий поклон.

Как невесте Христовой.

– Сообщили, что приехать должен? – не зная, как и обнять-то ее теперь, смущенно шепнул Мономах.

– Да нет, сердцем почуяла! – тихо отозвалась Анна.

– Что сразу не подошла? – упрекнул ее князь.

– Не хотела тебе мешать!

– Да чем же ты можешь мне помешать, глупая?

– Как это чем? – не поняла Анна. – С батюшкой поговорить и хотя бы вон, – кивнула она на лицо брата, – вдоволь наплакаться.

Мономах утер с глаз и щек слезы и сказал:

– А я как раз вспоминал тебя сегодня. Ту ночь, когда мы из Переяславля в Киев от половцев мчались. И как ты тогда молилась. Почти всю дорогу в санях на коленях стояла! Бог, наверное, только по твоим молитвам и спас нас тогда!

– Надо же, – покачала головой Анна, – а я и не помню совсем…

– Ну так помолись тогда сегодня так, как тогда! – вдруг с жаром попросил Мономах. – То было самое их начало, а теперь нужно, чтобы наступил их самый конец! Очень прошу…

Понимаешь? Надо!

Теперь уже Анна, помня, что ее брат с детства всегда отличался сдержанностью, удивленно посмотрела на него и сказала:

– Ладно. Помолюсь. Ты только не сомневайся – услышит тебя Святополк!

Мономах быстро взглянул на сестру. Что это – действительно правду люди молвят, что его родная сестра прозорливицей стала или же… Ставка успел разболтать?

– Помолюсь, помолюсь! – повторила Анна. – А ты ступай!

Мономах сделал шаг к сестре...

И Янка, теперь в монашестве Анна, которая могла стать женой самого византийского императора, а выбрала этот строгий монашеский путь, широко перекрестила его и сказала одно только слово:

– Иди!..

– …и победишь! – явственно послышалось вслед за тем Мономаху, хотя губы его сестры даже не шевельнулись.

И он, самый уважаемый и непобедимый князь Руси, только покорно кивнул ей и, придерживая рукой бьющийся в ножнах по ноге меч, решительно направился к выходу.

Ратибор и обрадованный Ставр Гордятич быстро пошли за ним следом.

Выйдя из Собора, Мономах перекрестился на его кресты и молча сел в свой возок. У него еще оставалось несколько минут езды, чтобы подвести итог мыслям: чем все-таки убедить Святополка пойти на половцев, как некогда тот уговорил его пойти на них. Надо же, только и покачал он головой, вроде бы то же, одни и те же слова, а какая большая разница.

Одно дело отразить половца на своей земле, и совсем другое…

Святополк ожидал своего двоюродного брата около высокого шатра, поставленного на красивом берегу Долобского озера.

Это был высокий, с длинной седой бородой, человек, статная внешность которого внешне как нельзя лучше соответствовала чину великого князя.

Рядом с ним, докучая просьбой дать ему на кормление город своего троюродного брата, стыл в заискивающем полупоклоне и в то же время буравил его своей черной острой бородкой князь-изгой. Чуть поодаль ожидал очереди тоже переговорить с великим князем коренастый купец с открытым честным лицом.

Воевода со старшими дружинниками стояли своим рядком и на чем свет стоит ругали этих двоих, одного лестью, а другого золотом, сумевших улучить удобный момент, чтобы подсунуться к их князю, который избежал с ними встреч в Киеве.

Медленно текло время.

Святополк был в затруднительном положении. Он не знал, что ответить первому просителю, и явно не хотел говорить со вторым. Поэтому изгою он уклончиво не говорил ни да, ни нет. А к купцу каждый раз старался повернуться спиной.

К тому же не до просителей было ему в этот час!

Заранее предупрежденный расставленными по дороге людьми, он больше всего хотел знать о каждом шаге переяславльского князя.

Вот он въехал в Киев. Ну что ж – кто по ком плачет, тот к тому и скачет!

Не стал заезжать в терем своего покойного батюшки. Хорошо! Торопится, значит…

Заехал в Собор святой Софии. Ну, это на него похоже…

Выехал на дорогу, ведущую к Долобскому озеру.…

Едет!

Вот он уже совсем близко…

Подъезжает!..

– Сам вижу! – отмахнулся от гонца великий князь и решил, что негоже будет, если Мономах заметит его заранее дожидающимся у входа.

Коротко бросив изгою: «После, после поговорим!», а купца не удостоив даже взглядом, он снова вошел в шатер. Дружинников, ринувшихся было за ним следом, остановил:

– А вы куда? Вам след дожидаться его здесь! Князь все же, причем второй по чину, после меня. Так что проявите к нему честь и почет. Но – помните все, что я вам наказал!..

Затем Святополк встал у полога и стал наблюдать, как приближается к нему возок двоюродного брата в сопровождении своего немногочисленного отряда под личным стягом.

Как только Мономах сошел на землю, он вышел из шатра и широко развел руки для приветствия.

Братья крепко обнялись и расцеловались.

Затем последовал черед дружины и двух просителей великого князя.

Воеводу и дружинников Мономах поприветствовал, как давних знакомых, и даже боевых друзей, что и было на самом деле.

А что касается остальных…

В отличие от Святополка Мономах приветливо поздоровался с купцом. Даже заговорщицки шепнул ему на ухо:

– Дождись меня! Может, понадобишься…

С изгоем же, наоборот, хоть и был тот ему троюродным или четвероюродным братом, ограничился лишь холодным кивком. И того с него хватит. Слишком уж много зла успел причинить Руси этот, с детства обойденный Ярославовым порядком, кому и где править на Руси, князь.

Все начиналось как нельзя лучше.

Святополк радушно пригласил Мономаха войти в шатер. Они сели друг напротив друга на покрытых узорчатыми коврами скамьях. Позади, как повелось, по чину, расположились воеводы и старшие дружинники.

Но как только Мономах взглянул на бегающие глаза брата да на то, как посматривают на великого князя его люди, он сразу понял, что все тут было настроено, а точнее, подстроено против него. Святополк был верен своей привычке загребать жар чужими руками – не зря про него шла упорная молва, что он даже займы дает в Киеве под большие проценты, через подставных людей. Вот и сейчас, не желая портить отношений с братом, от которого зависело, шаток или прочен его Киевский стол, он решил укрыться за спинами своих бояр.

И не так-то просто будет переломить их, закаленных во многих битвах крепче любого меча и вынудить отступиться от своего князя.

Но коль уж приехал – то надо!

Мономах кашлянул, давая понять, что готов говорить, и, встретив благожелательный кивок Святополка – приглашение к началу разговора, сказал:

– Брат…

Великий князь сразу помрачнел лицом и насупился – он не любил, когда даже Мономах 43 обращался к нему так.

Но Мономах, словно не замечая этого, обвел глазами стоявших перед ним дружинников, снова остановился взглядом на Святополке и повторил:

– Брат…

Все ожидали, что он начнет, как всегда, осторожно и издалека. Про дела в Константинополе и Европе, кичась, как считали некоторые, тем, что состоит в родстве едва ли не со всеми царями и королями и сам имеет не меньше прав на византийский престол, чем нынешний кесарь – Алексий Комнин.

Те же дружинники Святополка, что ближе знали Мономаха, встали поудобнее – интересно послушать, что скажет на этот раз переяславльский князь? Он всегда говорит о таких удивительных вещах, что порой замечаешь, что слушаешь его с широко раскрытым ртом. И откуда только он все знает – и про великого полководца Александра Македонского, и про римских кесарей, и даже про крестовый поход, который идет сейчас на Иерусалим? Хотя неудивительно – если батюшка его, покойный Всеволод Ярославич, знал пять языков, да мать византийская принцесса – как не набраться всякой книжной и прочей премудрости.

– Брат! – в третий раз сказал Мономах и вдруг начал с самого главного, ради чего, собственно, и приехал: – Доколе мы будем терпеть половцев? Доколе Русская земля будет страдать от их набегов? Не пора ли нам с тобой собрать всю Русь да сообща выступить на поганых?

– Вот те раз! – даже крякнул от неожиданности Ставр Гордятич. – Мне велел молчать. А сам что творит?

– Чш-шш!! – строго остановил его игумен и, как бы благословляя Мономаха взглядом, нравоучительно шепнул: – Аще угодно будет Богу, чтобы успешно решилось это дело, то какая разница, с конца разговор начинать или с начала?

Опытный в боевых делах, Ратибор, хорошо зная, какая польза бывает от внезапной атаки, тоже согласно кивнул словам Мономаха и продолжал стоять с самым спокойным и невозмутимым видом.

Зато Святополковы советники выглядели растерянными. Они оказались явно не готовы к такому началу.

Ну и хитрость выдумал этот переяславльский князь! Попробуй сразу ответь такому…

И никому из них – ни Ставру Гордятичу, ни Ратибору, ни опешившему великому князю с его дружинниками – было невдомек, что это вовсе никакая не хитрость или уловка.

Мономах и впрямь думал начать издалека, чтобы поучительными примерами из истории подготовить всех, а потом уж сказать про поход всей Руси в Степь, но по дороге все увиденное, услышанное и бурлившее в нем последние годы так накипело, что он сам, того не ожидая, сразу сказал об этом!

– Но, князь, – первым приходя в себя, развел руками Святополк и, явно уводя беседу в сторону, примиряюще улыбнулся: – Насколько мне известно, все половецкие набеги уже прекратились!

– В эту зиму – да! – согласился Мономах. – Но чтобы их не было в следующую, и через десять лет, и даже через сто, я предлагаю – собрать всех князей воедино и объединенным русским войском самим выступить в Степь!

– Как! Самим? В Степь?! – недоуменно, словно давая понять своим дружинникам, что ослышался, переспросил Святополк.

– Да виданное ли это дело? – первым, густым басом, поддержал его воевода. – Дело руссов – сидеть по укрепленным городам да встречать половца на валах и речных переправах.

Главное, не пускать их в глубь русских земель.

Ставка рванулся было вперед, чтобы объяснить воеводе, что не может больше обескровленная переяславльская земля быть таким княжеством – крепостью между Степью и 44 Русью. Да и сколько раз обходили их степняки, чтобы напасть на другие города и тот же Киев… Но, перехватив взгляд Мономаха, он только опустил руки и сжал кулаки так, что все услышали их хруст.

– Вот оно как… – задумчиво покачал головой Святополк. – И когда же это ты, князь, выступать предлагаешь?

– А как только сойдет снег и просохнут дороги! – спокойно, точно речь шла о простой поездке на охоту, ответил Мономах. – Прямо этой весной!

Тут уж дружинники Святополка пришли в себя, и послышались их возмущенные голоса:

– Да ты что, князь!

– Слыхали?

– Зима на исходе!

– Скоро – землю пахать, а мы крестьянина и его коня – на войну?!

– Великий князь, скажи хоть ты ему, что со времен наших прадедов этого не бывало!

Святополк успокаивающе кивнул крикнувшему это дружиннику, все лицо и шея которого были изуродованы боевыми шрамами, и вопросительно посмотрел на своего брата:

– Да, князь? Дружина моя верно молвит! Виданное ли дело – самим в Степь идти? Да еще и весной!

– То-то и оно, что самим! – убеждая и великого князя, и его советников, горячо заговорил Мономах. – Тогда наша слабость, что мы сто лет в Степь не хаживали, силою обернется! Тото и оно, что весной! Ибо сейчас кони у степняка слабы после зимней бескормицы. Для тяжкого боя бессильны.

Мономах говорил про то, что половцам, которые привыкли жить у себя в вежах, не таясь, и в голову не придет, что русские осмелятся оставить свои укрепленные города, валы да переправы и напасть на них.

Ставр Гордятич так хотел добавить что-нибудь для красного словца, но, помня наказ Мономаха, только рукой красноречиво советовал людям Святополка: слушайте, слушайте, мол, что говорит мой князь!

А Мономах выждал паузу, чтобы лучше вняли тому, о чем он только что сказал, уже с упреком, поочередно заглядывая в глаза каждому из стоявших перед ним бывалых воинов, и, подолгу не отводя взгляд, продолжал:

– А вам я, дружинники, многими победами славными, удивляюсь. Коня… смерда жалеете.

А про то, что, откормив за лето свои табуны, половец отберет и урожай, и коня, а самого смерда в рабство угонит, словно знать не хотите!

Он опять помолчал и теперь, давя уже на воинскую гордость, тоном, каким говорил с ними, бывало, на ночных привалах у костров, спросил:

– И вообще мало мы с вами за половцами по русской земле гонялись, да стыдно вспомнить, и от них тоже побегали? Теперь пусть они побегают от нас! Да не где-нибудь, а в своей Степи! Степь большая – спрятаться негде!

Дружинники Святополка засмеялись, но, взглянув на своего князя, закашляли, осеклись.

– Полон отобьем, наших русских людей, которые уже и не чают, что мы их когда-то спасем, вызволим! – продолжал уговаривать Мономах, с радостью замечая, что лица многих дружинников при этом потеплели. Вспомнив про алчность брата, не преминул воспользоваться и этим: – Да и добычу возьмем! Великую! Какой никогда еще не бывало!

Откуп с каждой вежи, что сдастся сама, и все, что сможем увезти с тех городов, которые мы возьмем на щит!

Тут уже оживился и сам Святополк. Как будто увидев перед собой табуны лошадей, потоки серебряных монет, парчу, шелка… он даже невольно зашевелил пальцами, подсчитывая, сколько можно получить от этого похода, если все будет так, как говорит Мономах.

А Мономах видел перед собой лишь сожженные русские веси, вытоптанные половецкими 45 конями поля, лежавшие вдоль дорог трупы, а еще едущую на санях женщину и глаза ее ребенка…

И потому, наверное, тон и слова переяславльского князя становились все более убедительнее всех доводов Святополка с его людьми.

– Оно-то, конечно, так … – уже слышались с той стороны осторожные голоса.

– Хорошо бы одним ударом степняка от Руси отвадить…

– А ну как проведает он о наших планах? – могучим басом оборвал их воевода Святополка.

– Да! – поддержал его тот. – А на это что скажешь, брат? Шило в мешке – и то не утаишь, а тут – целое войско!

– А мы через купцов ложный слух пустим… – понизив голос, многозначительно поднял указательный палец Мономах. – Идем, мол, брать богатый град Корсунь!

– Нет! – вдруг выкрикнул дружинник со шрамами.

– Что значит нет? – нахмурился Мономах.

Он знал этого дружинника как одного из самых мужественных и честных едва ли не во всем русском воинстве. И, откровенно говоря, даже втайне надеялся на его поддержку.

– Не бывало такого, чтобы руссы подло, как ночной тать, шли на врага! – твердо сказал тот, не отводя дерзкого взгляда от глаз князя. – Еще со времен великого Святослава мы всегда говорили всем прямо: «Иду на вы!»

– А мы и скажем! Мы даже пошлем им такую грамоту! – примирительно улыбнулся ему Мономах. – С самым лучшим гонцом! – он мгновение помолчал и с хитринкой добавил: – Как только, не доходя до Корсуня, повернем на Степь!

– Поганые Божьи храмы жгут, – неожиданно подал голос игумен. – Священников убивают.

Жрецы из лесов вышли. От истинной веры, которая только – только укоренилась на Руси, людей хотят оторвать! Снова Перуну да поверженным идолам поклоняться! А мы тут еще раздумываем, идти или нет?

– Верно молвишь, отче! – кивнул игумену Мономах. – Я про это как-то и не стал говорить, думал, здесь все православные, и так все понятно…

А дальше, обращаясь уже к одному только Святополку, закончил:

– Не за себя, за всю Русь и тех, кто больше всего страдает от поганых: простых горожан и смердов – стариков и старух, мужиков, их жен и детей прошу. Для того и приехал сюда. Я все сказал. Теперь твой черед отвечать, великий князь! Идем на Степь?

Святополк долго сидел, не поднимая головы, затем решительно встал во весь свой могучий рост и, к радостному изумлению своего воеводы с дружинниками, усталым и тихим голосом сказал:

– Да вот он я… Готов уже!

Мономах порывисто сделал навстречу ему шаг и, заключая в крепкие объятья, от всего сердца сказал:

– И тем великое добро всей земле русской сотворишь, брат!

– Уф-ф! – выдохнул Мономах, выйдя из шатра и с наслаждением подставляя лицо еще позимнему морозному, но уже ласкающему первым солнечным теплом воздуху. – Легче в жестокой битве побывать, чем один такой спор выиграть!

– Такой спор десятка битв стоит! – коротко возразил Ратибор.

– Я как только услыхал, что ты про дело начал, думаю, все – можно сразу уходить не солоно хлебавши!

В шатер вошли и вышли один за другим несколько гонцов. Затем появился со своим ящичком игумен и, наконец, сам великий князь.

– Все! Эти пусть едут! – кивнул он вослед поскакавшим с написанными и скрепленными печатями грамотами гонцов. – А остальных, к тем князьям, что ближе живут, – завтра, а то и третьего дня из моего дворца приказы отправим.

Мономах согласно кивнул. Завтра так завтра. Есть еще время. О многом надо перетолковать с братом в его тереме-дворце. Есть у него кое-какие задумки и по пешцам, по их вооружению, и по тому, как добираться до места, и надо заранее решить, каким строем – походным или боевым – пойдут они по Степи.

Братья еще раз обнялись и разошлись до вечера.

К Святополку тут же направился находившийся все время у самого входа в шатер князь изгой.

На полпути он поравнялся с Мономахом, и взгляды их встретились.

В глазах Мономаха на какое-то мгновение промелькнули жалость и сочувствие, что судьба так жестоко распорядилась с этим, так же как и он, Рюриковичем. Но тут же в них появился непримиримый стальной блеск, как ко всем врагам Руси, и он громко посоветовал великому князю:

– Не обещай ему ничего, брат! Все равно он больше того, что уже имеет, не получит!

Святополк с облегчением – вот выручил так выручил брат, теперь и объяснять мне ему ничего не надо – даже не обиделся на такое обращение. Он лишь дождался, когда к нему подойдет проситель, и бессильно развел руками: мол, слыхал, что я могу поделать? Хоть нас и двое, а все-таки как-никак – съезд князей!

– Ах так? Ну ладно!

Князь-изгой яростно взмахнул головой, сел на своего коня и, бешено нахлестывая плеткой, помчался прочь.

Ратибор хмуро поглядел ему вслед и подошел к князю.

– Не нравится мне все это, – тихо сказал он.

– Что именно? – не понял Мономах.

– Слыхал больно много! – объяснил Ратибор, показывая глазами на превратившегося в точку изгоя.

– Ну, все, да не все!

Мономах загадочно подмигнул воеводе и подозвал к себе купца, от которого в который уже раз отвернулся, делая вид, что занят крайне важным делом, Святополк.

Он давно знал и уважал этого торговца.

– Что – тяжба? – кивая на брата, спросил он.

Купец, не отвечая, только молча мотнул головой.

– Я чем-то могу помочь?

– Вряд ли. Я ведь не стол у него просить пришел!

– А что же?

– Да так… Одолжил денег одному ростовщику, через которого великий князь киевлянам под проценты деньги дает, а тот возвращать не желает. Думал, через твоего брата на него поднажать, а он, вишь, даже слышать меня не хочет!

– Д-да… – покачал головой Мономах. – И много одолжил?

– Много не много – а все деньги!

– Ну ладно! Не могу я тебя, так ты меня – выручишь?

– Я? Тебя?!

– И даже не меня, а – всю Русь!

– Да я, да… – засуетился купец.

– Погоди, тут дело непростое, я бы сказал, даже опасное, – остановил его Мономах. – Так что не торопись с ответом. В Степь надо идти. И даже не идти, а ехать, – покосился он туда, где уже исчезла точка от князя-изгоя. – Как можно быстрее! Сможешь?

– Конечно! – кивнул купец.

– И не сробеешь?

– А что мне бояться? У меня охранная грамота от главного хана имеется. Никакой половец даже пальцем меня не тронет!

Мономах горько усмехнулся, слыша эти слова. Для него они не были новостью. Набеги набегами и войны войнами, а купцы обеим враждующим сторонам нужны были всегда. Комуто ведь нужно сбывать награбленные товары и кому-то продавать взятых в плен мирных жителей…

Сам этот купец, насколько было известно Мономаху, никогда не занимался такими делами.

Считал это не Божьим делом и что богат только тот, кто в Бога богатеет. То есть и зарабатывает честно, да еще и делится своим богатством с другими людьми. И правильно делал. Но в то же время он, как никто другой, умел доставать то, что очень любят ханские жены, всякие редкостные ткани и благовония. Да и самого главного хана не забывал почтить дорогими подарками, а иногда даже выполнял его тайные поручения в Константинополе и латинских странах.

Но тут дело было особого рода… И Мономах обязан был честно предупредить честного человека о возможной опасности.

– Половец-то, может, и не тронет, а вот сам хан… – вздохнул он. – Тут, понимаешь, в чем дело!

Мономах отвел купца в сторону и вкратце рассказал о том, что было на встрече со Святополком. Начал со своего предложения всей Русью выступить в Степь и закончил предложенной им хитростью с Корсунью.

Польщенный таким вниманием со стороны переяславльского князя и особенно его доверием, купец даже не замечал, что их разговор подслушивал подкравшийся к ним и притаившийся за раскидистым дубом юноша в дорогой шубе, собольей шапке и отороченных мехом сапогах.

– Ну как, берешься съездить в Степь – передать эту ложную весть? – сказав все, что посчитал нужным, спросил Мономах. – За труды заплачу, не обижу! Сколько хочешь?

– Да будет, князь, я… и так съезжу! – махнул рукой купец. – Мне за то любой наш торговец спасибо скажет. Половцы – ведь они нам, как кость поперек горла стоят. Не будет их – без опаски и с ромеями, и с арабами торговать станем! Я и сам тогда куда боле получу, чем на деле своем потеряю! – показал он глазами на Святополка.

– И с братом поговорю, решу твое дело! – пообещал Мономах. – В накладе не оставлю!

– Вот видишь? Ну, как с тебя после этого деньги брать? К тому же, ты сам сказал, для Руси это надо. А это все равно что родной матери в беде или болезни помочь, а потом затребовать с нее денег! Так что, князь, сделаю все, как велишь.

Купец клятвенно прижал ладонь к груди, желая заверить Мономаха. Чтоб тот не сомневался в нем, но в этот момент раздался вскрик схваченного игуменом за ухо и подведенного к князю отрока.

– Это еще откуда, кто таков? – нахмурился Мономах. – Подслух?

– Нет, я… – захныкал отрок.

– Сын это мой! – подсказал купец и знаком попросил игумена отпустить парня.

– Как звать? – мягче спросил Мономах.

– Звенислав, во Святом Крещении Борис! – с готовностью ответил отрок.

В далеком Киеве послышался удар колокола, и он, повернувшись на него, благоговейно перекрестился.

– Хороший отрок, богобоязненный! – сразу успокоившись, одобрил игумен и отошел в сторону.

– Он – всегобоязненный! – с горечью махнул купец и строго спросил сына: – Ты что это 48 тут делал? Подслушивал?!

– Я не хотел… я только… это не нарочно… – забормотал отрок, испуганно пятясь от отца.

– Все! Поедешь со мной в Степь! – остановил его тот.

– Как! Ты и сына с собой возьмешь? – удивился Мономах.

– А куда его теперь девать? – пожал плечами купец. – Не оставлять же мне его теперь здесь! Да и хан скорей поверит, увидев, что я родным сыном рискую!

Лицо отрока позеленело и перекосилось от страха.

Мономах заметил это и пожалел его:

– Может, все-таки лучше оставить его здесь?

– Да нет, прости, княже, я лучше знаю своего сына! Он и тайну подслушанную растрезвонить может, и вообще пора учить его мужеству! Сейчас отправлю домой обоз, который оставил тут рядом, в двух шагах, а после этого, на двух лошадях, мы быстрей ветра домчим до главного хана. Тем более он сейчас невдалеке, вместе со всеми другими ханами отмечает конец зимних набегов!

Он низко поклонился Мономаху, а затем повернулся к Звениславу и строго сказал:

– Сбегай к обозу и передай мой приказ немедленно отправляться в обратный путь, без меня! Да! И без тебя тоже! – приостановил он со всех ног бросившегося было выполнять наказ отца сына. – И быстро назад. Одна нога там, а вторая тут!

Пир, на который, по приглашению главного хана Ороссобы, собрались почти все половецкие ханы, был в самом разгаре, когда ковровый полог стремительно распахнулся и в шатер вошел маленький коренастый степняк в серебряном наличнике.

Огромные богатыри-телохранители, не рискуя даже приостановить его, только склонили перед ним могучие шеи.

– Белдуз! Хан Белдуз пришел! – послышались одновременно приветливые, испуганные и мстительные голоса.

Вошедший, сняв наличник, почтительно поприветствовал сначала главного хана, затем – всех остальных. После этого он занял одно из самых почетных мест и с нескрываемым вызовом огляделся вокруг.

Посреди шатра, в сложенном из степных камней очаге, тлел священный огонь. Ороссоба, старый, высохший, как осенняя степь, сидя на самом высоком войлоке, уже долго не отрываясь, смотрел на него и даже не слышал, как участники пира хвастаются друг перед другом захваченной этой зимой в русских землях добычей.

Все временно, все тленно в этом мире! – говорил его застывший, отсутствующий взгляд.

Превратятся в прах и шелк, и ковры, состарятся молодые рабы и рабыни, потеряют свой аромат самые изысканные благовония, а приятно отягощающее ладонь золото и звонкое серебро перетечет неверными ручейками в реки иных времен и моря чужих судеб…

Ничто, казалось, уже не волновало в этом мире человека, по мановению одного пальца которого могла ожить и прийти в движение вся бескрайняя Степь.

Но разговор о появлении на пиру хана Белдуза сразу дошел до слуха главного хана.

Он поднял глаза, следуя оживающим взглядом за синей струйкой дыма, которая уходила в отверстие посреди крыши, и уже властными и зоркими опустил их на вошедшего хана.

– Почему сразу не приехал на мой зов?

– Не с-смог, хан. Прости, были дела поваж-жней пира! Но на второй, как видишь, откликнулся сразу и даже загнал двух коней! Что случилось?

Ороссоба хотел погневаться, что Белдуз осмелился опоздать на его пир, тем более, что такое уже было и не раз. Но решив, что, видать, у того и правда были на то серьезные 49 причины, мысленно махнул рукой на его ослушание.

– Да вот! Приехал сначала этот, – кивнул он на сидевшего среди половцев князя-изгоя. – Говорит – руссы на Степь хотят идти!

– Рус-сы? На нас-с? – даже забыв от удивления про обычай, запрещающий младшим переспрашивать старших, не поверил Белдуз.

– Да никогда они не пойдут на Степь! – раздались уверенные голоса.

– Чтобы они вышли из-за своих валов?

– Оставили города?

– Да речные переправы?

– Тихо! – властно поднял руку главный хан и, показывая на купца, уже мягче продолжил: – А потом прискакал этот. И говорит, что Русь действительно готовится выступить в поход этой весной. Но вовсе не на Степь, а на богатый град Корсунь!

– Дозволь спросить, хан!

– Спрашивай!

– И что же вы решили делать?

– А мы еще не решили. Мы только решаем, что лучше сделать, – сцепил кончики пальцев, унизанные перстнями с драгоценными каменьями, Ороссоба. – Предложить ли руссам богатый откуп или, пока еще есть время, уйти в самую глубь Степи, куда не дотянутся даже копыта их быстрых коней.

– Трус-сы! – злобно прошипел хан своему соседу. – С-сначала раз-зузнать все, как сследует, надо, а уж потом решать?

– И что же ты предлагаешь? – усмехнулся тот, грызя баранью лопатку.

– Еще не знаю! – снова шепотом огрызнулся Белдуз и громко сказал: – Дозволь, хан, мне ссамому с-спросить этих руссов!

– Да они и так уже вроде бы все сказали, но если хочешь – спрашивай! Но помни, это – мои гости!

Белдуз согласно кивнул и обратился к князю-изгою:

– Скажи, к-нязь! Ты с-своими ушами с-слыхал то, что твои ус-ста принесли нам?

– Да, хан! Конечно! – клятвенно стукнул себя в грудь князь.

– И от кого ж-же?

– От самого великого князя и Мономаха!

– К-де? – продолжал допытываться Белдуз.

– На их съезде!

– Это ч-что ж-же, тебя, из-згоя, приглас-сили на с-съезд князей?

– Н-нет, – уже менее уверенно ответил князь. – Но я сидел у самого входа в шатер, где он проходил, и слыхал все!

– Ай-ай, какая оплошнос-сть Мономах-ха! – покачал головой Белдуз. – И про Корсунь тоже слых-хал?

– Чего не слыхал, того не слыхал, врать не буду.

– А говоришь, что слыхал вс-се! Люблю предателей, но ненавиж-жу их! – снова шепнул соседу Белдуз и, продолжая свой расспрос, обратился теперь к купцу: – А ты откуда про Корсунь знаеш-шь? Тоже великий князь рас-сказал?

– Нет, у меня есть знакомый ростовщик, – охотно принялся объяснять купец, – через которого Святополк дает под проценты займы киевским людям. Так вот, у этого ростовщика есть другой ростовщик, который ему очень много должен, и мой ростовщик, очень обеспокоенный, как бы его ростовщик не разорил его, после съезда князей выказал мне свои опасения…

– Вс-се яс-сно! Мож-жеш-шь не продолж-жать! – остановил его жестом Белдуз и с полупоклоном повернул голову в сторону старого хана:

– Позволь попросить тебя кое о чем хан?

– Проси!

Белдуз поднялся со своего места и, пройдя к главному хану, прошептал:

– Вели этим… с-своим гос-стям удалиться! Что им делать тут, когда решается с-судьба всей С-степи?

Ороссоба несколько мгновений подумал и, решив, что просьба Белдуза справедлива, объявил об окончании пира и приказал слугам проводить князя и купца в приготовленные для них шатры.

– Да проследи, чтобы наши дорогие гости ни в чем не имели нужды! – прикрикнул он им вдогонку.

– И жен своих попроси уйти, – продолжил Белдуз и, перехватив недовольный взгляд старика, пояснил: – Уж очень они любят то, что привозит им этот купец!

Главный хан нахмурился, но выполнил и эту просьбу Белдуза, и, когда в шатре остались одни только ханы, тот спросил:

– Что они про-сят за с-свое предательс-ство?

– Как всегда! – пожал плечами главный хан. – Князь – помочь ему выгнать из города своего брата, чтобы сесть там на стол. А купец, известное дело что, – золото!

– Ну, с к-нязем мне все ясно, – презрительно махнул рукой Белдуз. – А вот купец для чего пожаловал? Зачем нам надо знать про то, что Рус-сь пойдет на Корс-сунь?

Вошедший слуга молча подложил в огонь лепешки сухого верблюжьего навоза, смешанного для аромата с пригоршней высушенных прошлогодних трав. Ороссоба стал долго смотреть в очаг, на его синий дым и наконец задумчиво, словно бы нехотя возвращаясь в эту, по сути прожитую уже им жизнь, находясь как бы уже не тут и не совсем еще там, сказал:

– Выгод от его сообщения действительно много. Мы можем, например, известить византийского императора о планах руссов – Корсунь все же его город! А можем сами, пока они будут стоять под крепостными стенами Корсуня, напасть на оставшуюся без войска Русь!

– Коней откормить сначала надо! – послышались возражающие голоса ханов.

– Какой может быть набег, если они едва держатся на ногах?

– Вот если бы руссы отложили свой поход на месяц-другой…

– Или бы корсунцы смогли продержаться такое время…

– А?

Но главный хан снова смотрел на костер и внимал только своим мыслям. Иначе наверняка бы услышал эти последние слова и заметил, как вдруг вспыхнули глаза хорошо услышавшего их Белдуза…

Очнулся он только, когда тот вновь с почтением окликнул его:

– Ну, что ты еще хочешь? – устало спросил он.

– Прош-шу тебя, вели опять привести сюда русского кня-зя! – уже не столько прося, сколько требуя, сказал Белдуз.

– Зачем?

– Надо! Я хочу задать ему один вопрос.

Главный хан бровью показал телохранителю на полог шатра, и не прошло минуты, как тот привел изгоя, который, судя по его бледному лицу, приготовился к самому худшему… Тем более что к нему, поднявшись со своего места, подошел самый страшный из всех этих ханов – сам Белдуз.

Но тот вдруг не стал доставать нож, которым половцы режут скот, пытают пленных или добивают раненых, а, наоборот, с деланно ласковой улыбкой спросил:

– С-скажи, а гонцов к к-нязьям уже отправили?

– Да!..

– Эх-х! Ж-жаль… – огорчился Белдуз.

– Но не ко всем! – тут же добавил, заметивший это князь.

– Та-ак, – погасший было взгляд Белдуза вновь оживился.

– Троих послали прямо с Долобского озера. А к остальным пошлют, может, завтра…

– Та-ак-та-ак! – поощряя его взглядом, заторопил Белдуз.

– А к тем, кто совсем рядом, и вовсе третьего дня!

– Хорош-шо! Молодец-ц! – обрадовался хан, узнав все, что желал. – С-ступай обратно!

– Как! И это все? – удивился князь.

– А ты что еще хотел? В твоем шатре все то же, что здесь! Ведь приказано, чтобы ты ни в чем не нуждался! Или, мож-жет, ты хочешь вот это?

Белдуз взял со стола кусок сырого мяса, что половцы ели наряду с вареным, готовить которое научились у русских совсем недавно, и поднес его прямо к лицу изгоя.

Тот отшатнулся и выскочил из шатра.

– Ай да Белдуз! – захохотали ханы.

– Вот насмешил!

– И выпроводил надоедливого гостя, и не обидел его при этом!

– Что ты задумал? – спросил старый хан после того, как ханы отсмеялись. – Чего ты хочешь?

Белдуз посмотрел на него и упрямо наклонил голову:

– Я прошу дать мне три дня. И ничего не решать до этого!

– Три дня? – недоуменно пожал плечами старый хан.

– Это не так уж и много, уч-читывая, что у нас еще много времени, чтобы успеть собрать дань или уйти хоть за Дон!

Половцы зашептались, задумались…

Собирать дань для Руси – значит возвращать все награбленное, которым они только что хвастали друг перед другом. Уходить в глубь Степи – значит оставить свои вежи и города. А это убытки. Такие убытки… А что, если и правда Белдуз что-то сможет узнать. И даже что-то придумать!

К тому же не так уж и много он просит – подождать всего каких-то три дня. Да хоть десять!

Главный хан, для которого и один лишний час был теперь самым бесценным подарком на этой земле, сначала нахмурился. Но потом и он согласился и вопросительно посмотрел на Белдуза:

– Допустим, мы согласимся. И… что же ты собираешься сделать за эти три дня?

– У меня есть свой человек во дворце великого князя. Я узнаю от него, куда послан последний гонец. А потом перехвачу его и добуду грамоту!

– Думаешь, это будет так просто сделать?

– А я пойду тихо, с малым отрядом.

– А если вас обнаружат?

– Тогда сделаю вид, что совершил набег. Гонец спокойно поедет по этому месту, а тут я со своими людьми, в засаде…

– Ложный набег? Засада? – неожиданно оживился Ороссоба. На несколько мгновений он словно вернулся в свою молодость, когда сам был горазд на подобные выдумки. – А что – русские хорошо знают, что мы сразу же уходим после набега. Ложный набег – это даже лучше правдивой тишины, когда всех боишься и всего опасаешься… Гонец наверняка потеряет осторожность и будет беспечным. И засада тоже неплохо. Ты хорошо это придумал, Белдуз.

Ха-ха… Ложный набег… Засада… Ладно. Иди! Мы подождем тебя. Но помни – только три дня…

Главный хан взял шелковую веревочку и неторопливо завязал на ней три узелка. Показав 52 ее всем, он жестом отпустил быстро надевшего свою серебряную личину Белдуза и, еще раз посмотрев на очаг, устало прикрыл глаза. Что для него каких-о три дня, когда перед ним вотвот начнет расстилаться еще более огромная и бескрайняя, чем сама эта Степь, – вечность…

– …ну, вот и все!

Святополк размашисто подписал очередной лист пергамента, который подсунул ему писарь, и устало взглянул на Мономаха:

– Я думал, мы попируем с тобой. А тут вот чем пришлось заниматься… Вечер, ночь, день, опять ночь на исходе…

– Ничего, брат! – Мономах, казалось, и не ведал усталости. Он был радостно возбужден. – Зато столько дел сделали!

– Еще бы! Приказы по кузницам, корабельщикам, пекарям, плотникам… – простонал великий князь и, разгибая свое большое тело, с хрустом потянулся. – Голова кругом идет!

– А как же? Времени-то в обрез, а сколько еще успеть надо? Зато теперь у нас пешцы не как встарь, кто с чем, а с боевыми копьями да щитами пойдут! Ладьи по Днепру людей повезут! Обозы, наполненные всем необходимым в Степи, за нами потянутся!

В дверь гридницы осторожно постучали.

– Ну, чего там еще? – поморщился князь.

– Гонец из Полоцка! – доложил младший дружинник.

– Что-о? Откуда?!– не поверил Святополк и оглянулся на Мономаха. – Сорок лет Ярославичи со Всеславом воевали. А тут от его сына?! С честью? Впусти!

Младший гридь широко распахнул дверь.

В гридницу вошел донельзя усталый, запачканный дорожной грязью до самого шлема, воин.

– Ну, и чего ты привез? – с напускной строгостью накинулся на него Святополк.

– Послание… князя своего… Давыда Всеславича… князь на словах велел передать – рад, счастлив, готов с вами идти до конца! – с трудом ворочая от усталости языком, промолвил гонец.

– Хм-мм… до конца!..

Великий князь взял протянутую ему грамоту, осмотрел печать и, сорвав ее, углубился в чтение.

– Что пишет? – заглядывая ему через плечо, живо заинтересовался Мономах и радостно воскликнул: – Ну, вот видишь, даже бывший наш враг согласен! И… уже выслал дружину?!

– Да, и это – уже третья грамота! – с уважением покосившись на брата, кивнул Святополк, до которого только сейчас, возможно, начал доходить размах того дела, на которое подвигнул его Мономах.

А тот радовался, как, наверное, разве что в дни своей ранней юности, когда не легли еще на его плечи бремена княжеской власти.

– Мчат, мчат гонцы, загоняя коней! Вся Русь поднимается! – повторял он, и вдруг ахнул: – А мы, за множеством дел, в Смоленск еще никого не послали!

– У меня нет гонцов! Одни в пути, а тех, что вернулись, теперь не поднимешь! – предупредил Святополк.

– Ничего, своего личного отправлю! – успокоил его Мономах. – Эй, – подозвал он младшего дружинника, – ну-ка позови сюда Доброгнева! – и, уже обращаясь к игумену, спросил: – Грамота хоть готова, отче?

– А как же? – позевывая в кулак, подошел тот. – Слава Богу, заранее все написал!

Вошедший гонец – рослый, почти как Святополк, и такой же бородатый, воин низко 53 поклонился князьям.

– Хороший у тебя гонец! – с завистью заметил Мономаху великий князь. – Настоящий богатырь.

– А он и есть богатырь! – усмехнулся тот. – У меня все гонцы крепкие. И мечом, и щитом владеют не хуже дружинника, а этот… Как я узнал однажды, что он в дозоре с целым отрядом половцев не побоялся схватиться, да увидел его, с тех пор для самых важных дел при себе держу. Ну что, богатырь, стоишь, на, читай! Знай, что везешь!

Гонец, шевеля губами, привычно ознакомился с грамотой, которую показал ему игумен, и просветлел лицом.

– Запомнил? – спросил Мономах.

– Еще бы! Такую грамоту не запомнить! А что забыл – по дороге вспомню! – радостно отозвался он.

– Тогда запечатывай, отче!

Игумен достал из мешочка свинцовую заготовку, взял щипцы с двумя матрицами и, морщась от усилия, скрепил грамоту печатью с изображением святителя Василия Великого, имя которого во Святом Крещении носил Мономах, и надписью «Господи, помози рабу Твоему Василию».

– Свою печать тоже поставишь? – с готовностью протянул брату грамоту Мономах, но тот только устало махнул рукой:

– Одной твоей хватит! И так едут!

– А коли так… – Мономах весомо вручил грамоту гонцу и показал ему рукой на дверь: – Тогда поспешай с Богом!

Гонец снова поклонился князьям, быстрым шагом вышел из гридницы, затем, грохоча по ступеням крыльца, из терема и, сев на коня, поскакал по улицам просыпающегося стольного града Киева.

Ни ему, ни Мономаху даже не было ведомо, что в коридоре великокняжеского терема один из слуг, словно невзначай и даже жалуясь, спросит у вышедшего из двери усталого писаря:

– Куда это ни свет ни заря так спешно послали гонца? Чуть было не сбил меня по дороге!

– А в Смоленск! – устало отмахнулся тот и, спохватившись, не сказал ли чего лишнего, испуганно умолк.

Но слуга, протиравший деревянные перила, казалось, уже снова был занят своим делом.

Однако как только писарь ушел, он тут же выскочил из терема, сам толкая встречных слуг, вылетел с великокняжеского двора и, подбежав к сидевшему у дороги нищему, что-то коротко и быстро шепнул ему на ухо…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Одолень – трава Глава первая 1 Грамота. Печать. Меч.

Путь-дорога, как тетива.

Мчит гонец врагам встречь, Князя передать слова: Иду на вы, Иду на вас за Русь!

Иду на вы, Иду на вас, клянусь, Что не сносить вам Вашей головы.

Иду на вы!

Иду на вы!

Весело стучат по заснеженной дороге копыта вороного коня. Радостно ехать по родной земле, да еще с такой грамотой!

Столько лет ее ждали люди на Руси!

Доброгнев скакал по знакомым местам, то и дело привычно поглядывая по сторонам.

Время набегов закончилось, вон, запоздалый, последний, надо полагать, в этом году набег только недавно прошел, кое-где половецкие следы совсем еще свежие. И ехал он по родной земле, причем уходя в ее глубь. Отчего бы не попеть песню, которая сама рвалась из груди?

Хороша служба у гонца! Ни тебе начальников, ни подчиненных – сам себе и воевода, и младший дружинник, сам себе голова!

Хорошая служба, но опасная! Воевода с охраной ходит. Князя в бою с тыла и боков телохранители прикрывают – только впереди мечом и копьем путь пробивай. Да и дружинники тесным строем стоят. Если что – всегда от предательского удара прикроют, а то и собой заслонят.

А тут только на себя и надейся!

Ветка ли где дрогнет, сорока ль, выдавая того, кто прячется за кустом, пролетит, вороны далеко в лесу закружат – на все внимание обращай, все подмечай, гонец! Ну а уж если волки средь бела дня вдруг завоют… Тогда быстрее пришпоривай коня, сворачивай с дороги или в любой момент жди, что спорхнет с тетивы длинная птица с одним пером и железным клювом!

Трудная служба у гонца. Ни днем тебе, ни ночью покоя. …Но об этом и вспоминать даже как-то неловко. Сам Мономах по нескольку суток, бывает, не слазит с седла.

Бывает, конечно, и горькой эта служба. Когда везешь известие о новом набеге половцев князю, о его поражении княгинюшке или о смерти их родителей, а то и детей им обоим…

Но зато, когда несешь победную весть, – нет в мире лучше службы, чем служба гонца! В каждом доме ты тогда желанный гость! Каждому человеку лучший друг! Да и князь, словно ратника после боя, наградой пожалует!

А уж до чего интересна и завидна для многих служба у княжеского гонца!.. – даже покрутил головой, подумав об этом Доброгнев.

Пятнадцать лет служит он гонцом у Мономаха – и где только не побывал за все эти годы!

Русские города не в счет. Их он объездил все, и по нескольку раз. А кроме них – был в Царьграде, Париже, Англии… граде старинных цезарей – Риме и то побывал!

Спрашивают его потом: что да как там? А что ответить – ну, был… ну, видел… Реки – синие, но наши вроде синей. Деревья зеленые, но наши куда зеленее. Цветы тоже там ничего.

Везде люди живут! Только… нигде не мешают так жить человеку, как здесь, на Руси… Все, кому не лень – и свои, и чужие! А вот если бы не мешали… Если бы дали хоть век пожить в мире, без войны!..

Неужели наконец-то грядет это долгожданное время? А что? Самая пора теперь ему наступать, после того как князья враждовать между собой перестали, да еще и Степь навсегда усмирят!..

Доброгнев, распевая свою любимую песню, так задумался, мечтая о том, как счастливо будет жить тогда на Руси, какими богатыми станут веси и огромными города, что не заметил ни пролетевшую мимо сороку, ни круживших над лесом ворон. И не услышал даже, как  несколько раз, хоть далеко еще было и до полудня, провыли за его спиной неурочные волки…

Очнулся он лишь от детского крика: «Гонец, здесь засада! Беги!!!»

Но не успел даже пришпорить коня, как с гиканьем и свистом на него вылетели половцы.

Несколько спереди и трое сзади, отсекая обратный путь.

Гонец вздыбил коня, с лязгом потянул из ножен длинный прямой меч и, потрясая им, сам бросился на ближайшего к нему половца…

Эх, всем хороша его служба, да одна в ней беда – недолгая!..

Самое обидное, что все это произошло прямо на глазах у опешившего Славки. И он ничем не мог помешать половцам или помочь княжескому гонцу.

Просидев в ожидании неподалеку от половцев, разведших, чтоб согреться, огромный костер, и вконец измерзнув, он вдруг сначала услышал волчий вой, а затем и слова приближающейся песни: Лес и поле. Ночь. День.

Речка, и опять ночь.

Что там впереди – тень?

Друг, а может, враг? Прочь!

Славко приподнял край заячьего треуха и прислушался:

– Точно вой! Опять степняки сигнал подают. Да только как-то особенно, не тоскливо, а будто бы с радостью! Стой… погоди… а это еще что такое?!»

Иду на вы, Иду на вас за Русь! – Уже явственно донеслось до него.

– Песня?!

Славко от изумления даже треух с головы стянул. А потом вспомнил про половцев и ахнул.

Не только он один, те тоже всполошились и принялись вскакивать со своих мест.

– Гонец! – слышались их возбужденные голоса.

– Точно, он!!

– Скорее гаси костер!

– Бери сабли и копья! Все на коней!!!

Хан Белдуз торопливо надел наличник, вскочил на жеребца и принялся расставлять своих воинов.

Тупларь, выполняя приказ хана, торопливо принялся тушить костер, но так забросал его снегом, что от него только повалил густой дым…

Ветер гнал его то в одну сторону, то в другую. То плотно закрывал дорогу, то широко открывал ее…

И наконец, когда в последний раз сдунул в лес клубящееся темно-сизое облако, уже совсем невдалеке показалась скачущая фигура всадника в остроконечном русском шлеме.

«Княжеский гонец! Вот оно что… – разом все понял Славко. – Вот они кого так тут ждали!..»

А песня все приближалась: Иду на вы, 56 Иду на вас за Русь!

Иду на вы, Иду на вас, клянусь, Что не сносить вам Вашей головы.

Иду на вы!

Иду на вы!

Хан Белдуз поднял руку, и половцы, подавшись вперед в своих седлах, только и ждали, когда он резко опустит ее вниз.

«Да что же это такое делается?!» Видя, что гонец попрежнему не замечает опасности, чуть не плача, закусил губу Славко и, не выдержав, выскочил на дорогу и закричал:

– Эй, гонец, разворачивай коня! Назад! Здесь засада! Половцы! Уходи!

Гонец понял. Услышал. Но – было уже поздно.

Он поднял на дыбы коня и, не дожидаясь, когда до него доедут половцы, сам ринулся на них.

Сколько же их здесь: один… два… три… Десять против одного?

Новый порыв ветра закрыл гонца от глаз Славки. В наступившей полумгле слышался только боевой звон металла. Причем не только легких половецких сабель о русский тяжелый меч, но и самих сабель между собой. Когда ветер отогнал дым, оказалось, что в суете да в дыму половцы не столько повредили гонцу, сколько переранили друг друга.

Двое из них, сокрушенные смертельными ударами гонца, уже навсегда распрощались с жизнью. Один с воплями корчился на снегу в предсмертных муках. Другой, молча, припав к шее коня, медленно отъезжал прочь, и, только посмотрев на него внимательней, Славко понял, почему он осмелился покинуть поле битвы без разрешения хана. Он даже скривился от увиденного. Этот половец был без головы…

– О, да я вижу, и сам Белдуз тут? Здорово, хан! Ты чего это у нас здесь забыл? – тяжело переводя дух, огляделся Доброгнев.

– А тебя! – отозвался сидевший на жеребце у дерева, Белдуз и требовательно протянул руку: – Дай грамоту и поезжай, куда хочешь! Или в отряд мой иди! Мономах-х тебя обратно не примет, а мне такие воины ой как нужны!

– А ты хоть спросил, нужен ли мне такой хан? – с хмурой насмешкой осведомился гонец.

– Нет, но спрошу – нуж-жен? З-золотом ведь платить буду!

– А подавиться им не боишься?

– Ну, как з-знаешь! – Белдуз что-то шепнул находившемуся рядом с ним старику. Тот, сорвавшись с места, подскакал к своим, передал им приказ хана, и те, придя в себя после первой неудачной атаки, принялись скакать вокруг гонца, угрожающе вытягивая вперед копья и крича:

– Ага! Попался, гонец!

– Сдавайся!

– Теперь не уйдешь!

– Ну, это мы еще поглядим, кто от кого!

Доброгнев неожиданно развернул коня и направил его на изготовившегося для удара ему в спину половца.

Славко и глазом не успел моргнуть, как гонец могучей рукой вырвал из рук степняка копье и тут же всадил его в грудь другому. А половца, что не удержал копье, пока тот еще разгибался в седле, восстанавливая равновесие, что было сил рубанул мечом от плеча до пояса – наискосок…

– Вот это да! – восхищенно покачал головой Славко. – Богатырь, настоящий богатырь! Эх, 57 а ведь он так и отобьется от них!

Похоже, что та же самая мысль пришла и в голову обеспокоенного Белдуза. Он снова сказал что-то старому половцу, тот, подняв голову, дважды тревожно провыл по-волчьи…

И почти тут же на дороге показалось трое несущихся к месту схватки всадников.

Очевидно, это были степняки из числа тех, что стояли в дозоре.

– А эти еще откуда взялись? – тоже заметив их, нахмурился Доброгнев. – Теперь начинай все сначала! Ну что ж…

Ветер снова погнал дым на дорогу, и он, не замедлив воспользоваться этим, ринулся на потерявших его из виду степняков…

– Вай-ай-ай!

– Уй-юй-юй!.. – то там, то здесь послышались их дикие вопли.

Дым рассеялся, и на снегу осталось еще два убитых половца.

– Хан, он так всех наших перебьет!! – вскричал не на шутку обеспокоенный старый половец.

– Вреш-шь! – замахнулся на него плеткой Белдуз. – Вперед, трус-сы! Он мне ж-живым нуж-жен!

Старый половец покорно направил коня к дороге и стал кружиться позади своих, словно выискивая что-то.

Это был опытный, побывавший не в одной большой битве и сотнях малых схваток, воин.

Он знал, что нужно делать.

И как только гонец собрался начать новую атаку, воин вдруг неожиданно выскочил из-за рослого стрелка и, с оттяжкой, полоснул его по боку саблей…

Словно молния сверкнула перед глазами Славки. Он даже застонал, будто это он сам, а не княжеский гонец получил рану…

Половцы тоже приостановились.

Сам Белдуз высоко привстал на стременах, чтобы лучше разглядеть, что там: конец?

Но это был далеко еще не конец.

Доброгнев, прижав ладонь к прорванной кольчуге, несколько мгновений смотрел, как изпод пальцев струится темная, дымящаяся на морозе кровь. И вдруг, подхватив с земли саблю, потрясая ей и мечом, с еще большей яростью бросился на уже никак не ожидавших от него этого половцев…

Даже раненый, с угрожающе поднятыми мечом и саблей, он был страшен половцам. Но Славке-то хорошо было видно, что силы вместе с вытекающей из раны кровью уже покидают гонца.

К тому же и его конь, получив вторую рану, стал все больше и больше приседать на задние ноги.

– Вперед, трус-сы! – вылетая из-за дерева, закричал Белдуз. – Заваливай его вместе с конем!

Неожиданное появление хана заставило половцев забыть страх даже перед таким богатырем.

И когда они отхлынули, перед рухнувшим на колени гонцом остался лежать убитый половец и его вороной конь…

– Хан! Он и пешим дерется! – взмолился Узлюк. – Дозволь я его осторожно стрелой!

– Ладно! – махнул рукой хан. – Только с-смотри, чтобы не в с-сердце!

Стрелок понимающе кивнул, быстро достал из-за спины лук и прицелился в медленно разгибающегося от земли гонца…

Ветер, словно желая помочь богатырю, всей силой понесся на дорогу. Но дым уже был не такой густой, а глаз Узлюка зорок и опытен...

Послышался короткий свист стрелы, громкий стон гонца и торжествующий возглас 58 половца:

– Есть!

– Молодец-ц! – отозвался из полутумана голос хана. – Сумку, сумку у него бери!

– Вот она! Держи, хан!

– Нет, это я его подстрелил, я и отдам!

– Хан, оба они врут, это я его ранил сначала! Я!

Ветер на несколько мгновений отогнал дым, и Славко успел увидеть нескольких половцев перед гарцевавшим на жеребце с сумкой Белдузом.

– Будет вам с-собачиться! – довольно шипел он. – Помогите мне лучше уз-зел развязать!

Этот проклятый рус-ский змееныш-ш чуть без руки меня не оставил… Ничего, вс-стречу его еще раз – пожалеет, что родился на свет!

– Надо было его сразу со всей деревней сжечь! – заметил Куман. – Я ведь сразу предлагал!

– Нельзя, некогда было! – остановил его хан. – Для нас что сейчас главное?

– Грамота! – в один голос ответили половцы.

– Вот она – княж-жеская! – поднял над головой свиток со свисавшей с него блестящей печатью Белдуз. И в то же мгновение дым снова закрыл его от Славки. – Сейчас мы узнаем, что в ней! Г-де гонец?

– И правда, где? Только что здесь лежал… – послышались растерянные голоса.

– Как сквозь землю провалился!

– Дым от стогов, хан…

Славко, изо всех сил пытаясь разглядеть то, что происходит на дороге, умоляюще зашептал:

– Беги же, родной, беги! Прячься, пока тебя не видно!..

– Ушел, хан! – узнал он голос старого половца. – А может, и ускакал на каком-нибудь нашем коне!

– Так что ж-ж мы тогда ж-ж-ждем? В погоню!

– Ах, в погоню? Ну нет! – покачал головой Славко.

Он умело сложил ладони у губ и трижды, как можно более угрожающе, провыл волком.

– Хан! – тут же раздалось сразу несколько встревоженных возгласов.

– С-сам слышу! – огрызнулся на них Белдуз.

– Уходить надо!

– С-сам знаю! Эх-х, вы! Упус-стили!

– Слава Богу, ушел! – поняв, что половцы отказались от своего намерения преследовать гонца, с облегчением выдохнул Славко.

– С-скорее отсюда! За мной!.. – прокричал хан.

Дувший, как нарочно, все последнее время в эту сторону ветер сразу стих. И Славко увидел быстро удалявшийся по дороге заметно поредевший половецкий отряд.

– И эти ушли… – снова вздохнул он, огляделся и, с сокрушением покачав головой, сам себе сказал: – Пора и мне к своим возвращаться. Намаялись, поди, без огня на мерзлой земле…

Потирая в предвкушении порки спину, Славко прихватил половецкую саблю и уже сделал шаг по направлению к своей веси, где давно уже заждались от него весточки земляки, как неожиданно позади него вдруг что-то хрустнуло и заворочалось…

Славко замер и остановился как вкопанный.

«Что это? Снег с ветки упал? Или… в стогу кто? Точно, в стогу – вот и парок идет…

Неужто гонец?.. Конечно же он! Кому еще здесь быть? А я и уши развесил: ускакал, ускакал!..»

Славко, не помня себя от радости, кинулся назад. У стога он отложил мешавшую саблю и стал спешно разгребать его обеими руками, отбрасывая далеко назад целые охапки сена.

«Заяц бы сразу сбежал от меня… от зверя сбежал бы я сам…» – рассуждая сам с собой, бормотал он и, видя, что там, в глубине, действительно кто-то темнеет и даже ползет навстречу ему, закричал:

– Эй, гонец! Выходи, не бойся, я – свой!

Но это был не гонец.

Сначала из стога показались небольшие подбитые дорогим куньим мехом, сапоги, потом пятнистая шуба из пардуса-рыси, затем соболья шапка, и наконец появился сам хозяин этой роскошной одежды.

Это был невысокий, крепко сбитый паренек – Славкин ровесник.

– Ты кто? – ничего не понимая, уставился на него Славко.

– Ой! – испуганно ойкнул тот и попятился, явно намереваясь снова нырнуть в стог. – А ты?

– Я – Славко! Меня все тут знают. И наши, и половцы! Я уже два раза от них бегал! – прибавил для убедительности Славко и затем, на правах хозяина здешних мест, строго спросил: – А вот ты кто таков? Откуда здесь взялся?

– Я не взялся… – всхлипнул незнакомец. – Я – из обоза выпал!

– Из обо-оза? – насмешливо протянул Славко. – Ты что – куль с мукой?

– Не-е, – слегка обиженно протянул отрок, с испугом косясь на лежавшую у ног парня саблю. – Купеческий сын!

– Вижу, что не крестьянский! Лицо сытое, руки гладкие… – оглядев его с ног до головы, усмехнулся Славко и вспомнил мелькнувший к стогам мешок: – Так вот что за тень давеча здесь была…

– Какая еще тень? – испуганно закрутил головой отрок.

– Не бойся – твоя! – поспешил успокоить его Славко, видя, что незнакомец, очевидно, после пережитого ужаса, пугается теперь всего. – От половца, что ль, в стогу хоронился?

– Д-да!

– Сам-то хоть наш? Русский?

– Еще бы!

– А ну, перекрестись!

– Сейчас, только главу пред Господом обнажу!.. – отрок сорвал с себя шапку и, истово ударяя себя перстами, перекрестился: – Вот! Вот! Вот! Вот!

– Наш! – с удовлетворением признал Славко и, подняв с земли саблю, для удобства оперся на нее: – Ну, а теперь сказывай, как тебя звать?

– З-з-звенислав! Во Святом Крещении – Борис!

– Как-как?

Славко от удивления даже рукоятью сабли лоб себе почесал.

Незнакомец, в ужасе проследив за каждым его движением, еще сильней заикаясь, повторил:

– З-ззз-звенислав!

– Ну и имя! – засмеялся Славко, возвращаясь в прежнюю позу. – Первый раз слышу такое!

– Это отец меня в честь золота так наз-звал. Уж очень он з-ззвон монет любит!

– То-то я гляжу, ты все позваниваешь! Замерз, что ли?

– Нет, это я от страха! – со вздохом объяснил Звенислав. – А так мне совсем не холодно!

– Еще бы! – с завистью покосился на его шубу и сапоги Славко. – В такой одеже тут до весны просидеть можно!

Звенислав, понемногу приходя в себя, слегка успокоился, а когда понял, что ничто ему тут не угрожает, решил даже взять свой верх над этим насмешливым, наглым смердом.

– Да у меня таких тулупов знаешь сколько? – горделиво приосанившись, спросил он, и сам 60 же ответил: – Больше, чем пальцев на твоих руках! А шуб и сапожек – и того больше!

Он, видно, перешел на свою самую излюбленную тему и готов был продолжать это перечисление до вечера.

Но Славко больше всего на свете не любил, когда эти богатые, в городах-крепостях отсидевшись, перед ними, нищими, половцами разоренными, добром своим хвастают.

К тому же ему давно пора было быть дома. Вспомнив про деда Завида, про плетку, он разом поскучнел и отмахнулся:

– Ну и считай их, пока за тобой вернутся! А я пошел!

Скрипя снегом, Славко продолжил было прерванный знакомством с купеческим сыном путь. Но тот вдруг внезапно с испугом окликнул его:

– Эй, ты куда? Постой!

Столько страха и отчаяния прозвучало в этом голосе, что Славко невольно приостановился:

– Ну, чего тебе еще? – недовольно спросил он.

– А… если не вернутся?

– Чего-о?

Славко оглянулся и словно впервые посмотрел на Звенислава.

Ничего не скажешь, одет он действительно был, как добрый молодец в сказке. Если бы не сказал, что из купеческого рода, то можно было спутать с самым что ни на есть княжичем! И про то, что таких шуб, шапок и сапог у него великое множество, сказал, видать, не для красного словца.

И озорная мысль вдруг пришла в голову Славке.

Бурча себе под нос: «Так я и поверил, чтоб за купеческим сыном, да не вернулись! А вот чтоб он своим богатством поменьше хвастал… Да и мне б заодно приодеться не мешало…», он вернулся к стогу и уже громко уточнил:

– Не вернутся, говоришь?

– Ну да! – жалобно глядя на него, закивал Звенислав.

Несколько мгновений Славко боролся с собой: правильно ли он делает или нет. Наконец решил, что нет ничего худого в том, если тот, у кого есть все, поделится с тем, у кого ничего нет, и с деланным испугом покачал головой:

– У-у! Тогда плохи твои дела!

– Почему? – не на шутку встревожился Звенислав.

– Да понимаешь, одет ты уж слишком богато…

– И что ж в том плохого?

– Да нет, ничего! – поспешно согласился Славко, делая вид, что успокаивает купеческого сына, но на самом деле только пугая его. – В стольном граде Киеве да Великом Новагороде, может, это и хорошо! А у нас тут много лихих людей по дорогам бродит.

– Ой! – вырвалось невольно у Звенислава.

А Славко все продолжал, нагоняя голосом и жестами страху:

– С кистенем, топором за поясом… До таких, как ты одетых, охочие!

– Ой-ой!!

– Такие, что и «ой!» сказать не успеешь! А от них Бог спасет, так к половцам в плен попадешь!

Славко ожидал, что упоминание о половцах окончательно добьет Звенислава, но оно, наоборот, неожиданно вызвало в нем надежду.

– Ну, у этих меня отец выкупит – я ему грамотку напишу! – с легким небрежением махнул 61 он рукой.

Надо было срочно выправлять положение. И Славко тут же смекнул, что именно он должен делать.

– Как! – с нарочитым ужасом переспросил он. – Ты еще – и писать умеешь?

– А то! Еще как!

Вот новая напасть!

Услышав про то, Славко даже про свою главную цель позабыл. Ах, как он всегда мечтал научиться грамоте… И он, с самым живым интересом, почти с мольбой, попросил:

– Покажи!

Звенислав с удивлением покосился на него и, подняв палку, с готовностью принялся водить ей по снегу:

– Вот – аз, буки, веди…

«Аз, буки, веди…» – словно молитву, повторил про себя Славко и с досадой шепнул:

– Эх, будь у нас больше времени, я бы так и всю азбуку выучил!

– Что ты сказал? – не понял Звенислав.

– Я говорю, что тогда тебе никакой выкуп не поможет! – спохватившись, поправился Славко.

– Это еще почему?

– А потому что тех, кто считать да писать умеет, половцы сразу в Царьград продают! А оттуда в такие страны, где не то что у нас, на Руси. Там, говорят, рабов совсем за людей не считают!

– Пропал, совсем пропал! Что же мне теперь делать? – хватаясь за щеки, шепотом простонал Звенислав и с надеждой посмотрел на Славку: – Слушай, Славко! А если мне никому не говорить, что я читать-писать умею?

– Ну? – переспросил Славко, торопя его про себя: «Быстрей, быстрей думай, купеческий сын, пока за тобой еще не приехали!..»

– И в какую-нибудь другую одежду переодеться, попроще, а?

– Ха! Что тебе здесь – торжище? – усмехнулся Славко. – Где ты другую одежу в лесу найдешь?

Звенислав тоже, очевидно, имел свою думку и поэтому, как бы случайно, обойдя вокруг Славки, вдруг указал на него пальцем:

– А вот – хотя бы твою!

«Ну, наконец-то!» – торжествуя, с облегчением выдохнул про себя Славко, а вслух с возмущением сказал:

– Ишь! Чего захотел – мою! Умный какой! А я что тогда – замерзать, по-твоему, должен?

– Зачем? Мы – поменяемся! – предложил Звенислав.

– Да ты что, парень, – с деланной обидой, мол, разве такими вещами шутят, возмутился Славко. – Разве моя одежонка – ровня твоей?

Он поднял руки, разглядывая рукава, затем опустил голову на обувь и, как бы оценивающе осмотрев сам себя со стороны, вздохнул:

– Конечно, носить ее еще можно… Но все же – это одни лапти, заячий треух да овчинка дыра на дыре. А у тебя – одной только шубе цены небось нет!

– Жизнь дороже! – вздохнул Звенислав и принялся уговаривать: – Ну, Славко! Тебя тут все знают, никто не обидит. И читать-писать ты не умеешь! А от половца, сам говоришь, тебе ничего не стоит убежать!

Славко посмотрел на него, потом, словно невзначай, на дорогу и, делая вид, что сдается, задумался вслух:

– Прямо даже и не знаю, что мне с тобой делать!.. И правда, выручить что ли?

– Выручи, выручи! – умоляюще задергал его за рукав Звенислав.

Неожиданно то ли вдали, то ли вблизи – отроки так увлеклись разговором, что даже и не поняли сразу, где именно, – послышался какой-то шум, и уже оба они разом в испуге уставились на дорогу.

– Ну, так что? – торопя, простонал Звенислав.

– Ладно! – торопясь, согласился Славко. – Давай!

Звенислав тут же обрадованно принялся снимать с себя всю одежду и протягивать Славке:

– Вот тебе моя шуба! Вот – сапожки! Ну что ты стоишь, раздевайся!

Славко, держа в руках теплую мягкую одежду, немного помедлил, помялся и наконец смущенно сказал:

– Так у меня… ведь это… под армяком и нет ничего!

– Как это – ничего?! – в ужасе переспросил Звенислав.

– А вот так! – Славко отвязал плетку и, распахнув полы полушубка, показал свой голый живот. – Половцы да княжеские тиуны все до нитки обобрали… Спасибо, хоть это оставили!

Звенислав ошеломленно – да как же ты ходишь так зимою – покачал головой и робко спросил:

– Ну, тогда я хоть исподнюю рубаху с себя снимать не буду! Ладно?

– Да что ж я тебе: тиун или половец? – возмутился Славко и благодушно махнул рукой: – Оставляй!

Он надел на себя теплые порты, шубу…

И дальше обмен пошел уже без остановок.

Только и слышалось радостное – Звенислава:

– Вот тебе еще – шапка соболья, совсем новая!

И в ответ голос тоже увлекшегося обменом Славки:

– А вот тебе мой заячий треух… Совсем старый!

Отроки, дивясь незнакомой для себя одежде, помогли друг другу одеться в шубу и овчину, обуться в лапти и сапоги.

– Хор-рошо! Тепло! – закончив со всем этим, притопнул ногой Славко.

– Хорошо! Не страшно! – вторя ему, заплясал рядом Звенислав.

– Правильно! – поглядев на него, одобрил Славко. – Ты бегай, бегай быстрее! А то замерзнешь с непривычки, отца дожидаючись!

– До лета тогда бегать придется, – упавшим голосом, чуть слышно прошептал Звенислав и уже громко добавил: – Я и так бегаю! Слушай! И как ты во всем этом ходил? – недоумевая, покачал он головой. – Коротко, тонко… А дыры на полушубке? Это ж не дыры – проруби!

– Может, хоть рукавицы тебе оставить? – заботливо предложил Славко.

– З-ззачем?! – замахал на него руками Звенислав.

– Ну вот, опять испугался? Да пошутил я!

– З-знаю… – кивнул Звенислав, у которого уже не попадал зуб на зуб. – Это у меня теперь от холода!

– Ну, тогда прыгай еще, а хочешь, костер разведи! – посоветовал на прощание Славко. – Главное, не бойся, кому ты теперь такой нужен? И своих жди! Скоро приедут! А уж мне, прости и правда совсем некогда!

Славко решительно шагнул к лесу, но тут снова, теперь уже определенно совсем рядом, раздался звук, похожий на долгий протяжный стон.

– Ну, чего еще? Лапти, что ль, жмут? – теряя терпение, снова остановился Славко.

– Не-ет!! – испуганно посмотрел на него Звенислав. – Я, наоборот, подумал, что это тебе мои сапоги тесными оказались!

– Погоди! Но если это не ты и не я, то кто же… – рассудительно начал Славко.

– …кто же тогда стонал?! – искаженным от страха эхом, подхватил Звенислав.

Отроки посмотрели друг на друга, потом на стог, из которого уже явственно послышался новый стон, и стали с опаской обходить его.

– Ой, смотри! – вдруг попятился Звенислав, увидев на снегу большие красные пятна.

– Кровь! – склонился над ними Славко. – Да как много…

– Бежим отсюда! – потащил его за рукав своей бывшей шубы Звенислав.

Но Славко и не думал уходить.

– Да это ж следы! – наконец догадался он. – И гляди, ведут они прямо в стог…

– Ну и пусть себе ведут! Нам-то что до того? Что ты задумал? – не на шутку встревожился Звенислав, видя, что Славко решил идти по следам до конца. – Стой, ты куда?!

– Да так… – не останавливаясь, упрямо пробормотал тот. – Сейчас только посмотрю, кто там…

Славко развел руками небольшое углубление, куда уходили кровавые следы и, зашуршав сеном, исчез в стогу.

– Эй, Звенислав! – послышался вскоре оттуда его приглушенный голос. – Скорее сюда!

Здесь – гонец!

Кляня все на свете, Звенислав проследовал за Славкой и увидел, что в противоположном от того места, где прятался он сам, конце стога действительно лежал раненый гонец. Это был могучий, рослый мужчина, лежащий на спине, беспомощно разметав руки. Кольчуга его была изорвана, доспехи измяты, и сквозь них обильно струилась кровь. Губы гонца беспрестанно шевелились, и он повторял в забытьи одни и те же слова:

«Наказываем тебе, князь, быть с войском к концу весны в Переяславле. А оттуда мы всей Русью двинем на Степь. А все это велим хранить в великой тайне»… М-ммм!

– И правда, гонец! – прошептал Звенислав.

– Эка они его… – покачал головой Славко, кивая на бок и на грудь: – Смотри – и здесь порезан, и тут…

– Глянь, стрела из груди торчит!

– Не трогай ее – а то он сразу кровью изойдет!

Звенислав растерянно посмотрел на гонца, на Славку:

– Что же нам тогда делать?

– Как что? Кровь остановить да раны перевязать! – деловито отозвался тот и приказал: – Что сидишь? Рви на части исподнюю одежду!

– Чью? – не понял купеческий сын.

– Мою, которая на тебе осталась! – теряя терпение, прикрикнул на него Славко. – Да живее! А я ее на раны – вот так… сюда, а теперь туда… так… так!

Быстро и умело он принялся перевязывать гонца, который продолжал бормотать:

– Наказываем тебе, князь…. М-ммм…

– Что это с ним? Бр-рр… Бредит? – зябко передернул плечами Звенислав.

– Нет, не бред это! – закончив наконец свою работу, отозвался Славко.

– А что же?

– Как что? Это ж – гонец?

– Ну и что? – продолжал недоумевать Звенислав.

– А то, что гонцы всю дорогу грамоту твердят, чтоб наизусть выучить!

– Зачем?

– Зачем, зачем… – проворчал, теряя терпение, Славко. – Чтобы на словах передать, если вдруг грамоту истеряют!

– Это хорошо, значит, передаст теперь на словах! – примирительно заметил Звенислав.

– Да? – язвительно оборвал его Славко. – А сама грамота к половцам уедет? Слыхал, что в 64 ней сказано? «Хранить в великой тайне!»

– «В тайне…» М-ммм! Пи-ить… – словно услышав его, подал голос гонец.

– Сейчас, родимый, сейчас!

Славко поспешно вылез из стога, набрал полную горсть снега, подышал на него и, вернувшись, стал выдавливать оттаивающие капли в слегка приоткрытый рот гонца.

– Пьет! Как же это он такую важную грамоту не уберег?

– А что он мог поделать? Видал, сколько на него половцев налетело!

– Да уж как не видать… Все видел!

– Ждали они его тут! – вздохнул Звенислав. – Из-за этой самой грамоты и ждали! Я пока в стогу сидел, все слышал. Какой-то князь-изгой выдал половцам тайну этого нашего похода!

Вот они и решили проверить, правда ли это… Нарочно сделали вид, что совершили набег и ушли!

– Теперь все ясно! Теперь мне понятно, почему этот набег сразу таким странным показался! – задумчиво произнес Славко. – А ты тоже хорош! – накинулся он на Звенислава. – Что – трудно было предупредить его?

– Как? – удивился тот. – Я сам тут сидел и дрожал от страха!

Славко смерил его уничтожающим взглядом и процедил сквозь зубы:

– Трус ты!

– Да, трус! – неожиданно согласился Звенислав.

Наступило неловкое молчание, которое не решались прервать ни один, ни другой.

Наконец Славко, поразмыслив, с неожиданным уважением отметил, что не часто даже самый смелый человек сам признается в своей минутной слабости, да еще такой, как трусость, и решил прийти на выручку купеческому сыну:

– Ладно, ты такое пережил, что не мудрено испугаться. Это и у других, даже самых сильных и смелых, бывает! – успокаивающе сказал он Звениславу.

Но тот и не подумал принимать руку помощи:

– У других бывает. А у меня всегда! – с горечью отозвался он и, едва не плача от собственного бессилия, добавил: – И, сколько себя помню, я всегда был таким. Думаешь, мне самому это нравится? А поделать с собой ничего не могу! Как только захочу смелым стать, так сразу же… ой!

– Ну что там на этот раз? – поморщился Славко.

«Ну, прямо и смех и грех с этим купеческим сыном».

А тот наклонился к нему и беспомощно прошептал:

– К-кажется, он меня тронул!

– Эх ты, – засмеялся Славко. – Это же он начал в себя приходить!

– Точно, шарит руками везде… – взглянув на гонца, подтвердил Звенислав. – Ой-ой, вот – опять!

– Да нужен ты ему больно был! Это же он грамоту ищет!

– Смотри, смотри, глаза открыл, осматривается, нас увидал… ой!

Гонец, в котором, после того как Славко отер с его лица кровь, только теперь можно было признать Доброгнева, с трудом огляделся по сторонам и слабым голосом прошептал:

– Где я? Кто… вы? Сумка моя… грамота – где?!

– Мы – свои, русские! – подавшись к нему, горячо зачастил Славко. – Рядом весь, мы тебя сейчас туда перенесем, там тебя быстро вылечат! А грамота… грамоту половцы увезли!

– Половцы, засада… я думал, все это мне только пригрезилось, а это выходит – правда?!. – еще сильней, чем от боли, сморщился Доброгнев.

– Не кори себя – я видел, как ты отбивался! – тихо сказал ему Славко.

– И я… слышал! – чуть запнувшись, добавил Звенислав.

Доброгнев посмотрел на одного отрока, на другого и с горечью усмехнулся: 65 – Какая польза от того, если грамота у половцев! Где они теперь? М-мм-м!

– Славко! – встревоженно предупредил Звенислав, заметив попытку гонца привстать. – Он встает!

– Вижу! – кивнул Славко, а затем, посмотрев на Доброгнева, строго сказал: – Лежи, гонец, тебе нельзя двигаться! – и еще строже наказал Звениславу: – А ты присмотри за ним. Сейчас я все разузнаю…

Славко снова вылез из стога, взбежал на ближайший пригорок, прислушался, принюхался, вгляделся вдаль до самых слез и, вернувшись, присел на корточки рядом с Доброгневом.

– Уф-ф! И как только можно ходить в таком тулупе? – тяжело дыша, пожаловался он. – Это же не рукава – а печные трубы!

– Ну что? – обрывая его, заторопил гонец.

– Здесь еще половцы, за соседним холмом! – сразу становясь серьезным, ответил ему Славко. – Костер жгут. Расположились, как на своей собственной земле, поганые!

– Может, это кто-то из местных?

– Нет, тогда дыма не было б видно, – уверенно возразил Славко. – В крайнем случае, стлался бы по-над землей! А этот – прямо в небо прет!

Гонец с надеждой посмотрел на него и спросил:

– А может, то наше войско? Мономах собирался как-нибудь навестить эти края!

– Ну – тогда костров было бы много! – мечтательно усмехнулся Славко и уже уверенно подытожил: – Нет, это точно половцы. Дают своим лошадям отдохнуть перед дальней дорогой.

Как ни странно, но эти слова почему-то успокоили Доброгнева.

Он благодарно положил слабую ладонь на горячую Славкину руку и произнес:

– И то неплохая весть! Раз они еще здесь, то и грамота, стало быть, пока не в Степи! А коли так, есть надежда опередить их! – Он перевел дух и уже просительно обратился к отрокам: – Мне бы только коня, ребята! А уж я как-нибудь доберусь до князя, грамоту хоть на словах передам, а уж он сам известит обо всем Мономаха!

– Конь-то, конечно, есть… – задумчиво произнес Славко. – Коня-то, конечно, можно…

Остался у нас в деревне… один! Бережем его как зеницу ока. Но как нам тогда быть? Скоро же пахота! Погибнем ведь без него…

– А так может погибнуть вся Русь! – заметил гонец.

– Слышь, Славко? – подтолкнул отрока локтем Звенислав. – Вся Русь!

– Тебе, купеческий сын, легко говорить, – с горькой усмешкой откликнулся тот. – У твоего отца небось сотни коней!

– Тысячи… – уже безо всякой гордости уточнил Звенислав.

– Вот видишь! – вздохнул Славко и, покосившись на Доброгнева, добавил: – Да и тебе, гонец, не в обиду будет сказано, какой ты сейчас ездок? До первого поворота ведь не доедешь – свалишься!

Доброгнев собрал все свои силы и сел. Ни одна жилка не дрогнула на его лице. Ни полстона не сорвалось с плотно поджатых губ.

– Доеду! – полным решимости голосом сказал он. – И до первого, и до последнего! Я же – гонец! Ты мне только коня приведи!..

– Легко сказать, коня! – с болью в голосе ответил ему подметивший все это Славко и махнул рукой: – Ладно, ин быть по-твоему! Сейчас что-нибудь придумаю. Хотя… что тут еще думать?.. Раз я случайно панику про половцев у своих поднял, почему бы ее теперь для дела не поднять? А теперь – терпи!

Славко ухватил гонца за ноги и что было сил потянул за собой из стога. Доброгнев, как больно ему ни было, только сцепил зубы, чтобы не застонать, и, опираясь на локти, стал помогать ему. Глядя на все это, Звенислав болезненно морщился и, наконец, не выдержал: 66 – Ты что это делаешь? – закричал он. – Ему же ведь больно!

– Что, что? – прохрипел в ответ Славко. – Сам просил! А ты лучше помоги мне для начала его из стога вытащить!..

– Ну, помог! – разогнулся, вытащив вместе со Славкой гонца из стога Звенислав. – А теперь что?

– Теперь принеси огня, – приказал Славко.

Звенислав сбегал к дотлевавшему костру половцев и вернулся с черной, в красных пятнышках сонных огоньков головешкой.

– Вот принес! А дальше?

Славко посмотрел на него, на головню и кивнул на стог:

– А дальше поджигай это сено!

– З-зачем?

– А затем, чтобы в деревне подумали, что начался новый набег! – срываясь на крик, заорал на него Славко. – И потому что все равно кормить теперь будет некого!! А после – и есть некому!!!

И с воплями: «Половцы! Половцы!..» Славко бросился в сторону своей веси.

Доброгнев со Звениславом даже представить себе не могли, что сразу же началось там!

Недалеко была весь от того места, где они находились, но так хорошо прикрыта подлеском и нетопким болотом от половца, что они не могли видеть ни движения людей, ни их паники…

Лишь ветер, дунувший однажды с той стороны, донес до них едва слышимый голос Славки: «Коня, коня спасайте, а-аа, давайте я сам его уведу!» И сразу же за этим – негодующие крики: «Ах ты, мерзавец, совсем совесть потерял? У своих воровать?!»

– Ох и смелый у тебя друг! – только и покачал головой Доброгнев.

– Да, он такой! – с завистью подтвердил Звенислав.

– Как звать хоть его? Я должен обязательно доложить о нем Мономаху!

– А Славко!

– Славко-о! – недоверчиво протянул гонец. – Какой же он Славко? Славко – имя смерда, а тут сразу видно: сын знатного человека! Ты мне его полное имя назови, как там – Мирослав?

Ростислав? Ну?

– Ой! Я и сам не знаю… – растерянно посмотрел на него Звенислав.

– Ладно, будет время, сам спрошу! – решил Доброгнев. – В конце концов, не имя красит человека, а человек – имя! Гляди, гляди! Исчез в лесу! Опять появился… Снова исчез! А ведь так он и правда добудет коня!..

Но время шло, а Славки не было.

Не так-то просто было конному не только попасть, но и выбраться из Осиновки!

– А далеко-то еще ехать? – чтобы только не молчать, спросил Звенислав и испуганно спохватился: – Ой, это, наверное, тайна?

– Да какие теперь у меня от вас могут быть тайны? – засмеялся Доброгнев, но тут же скривившись от боли, схватился за грудь: – Я ведь, наверное, в бреду всю княжескую грамоту выболтал!

– Было дело! – словно он виноват в том, кивнул купеческий сын и быстро добавил: – Но я не слушал!

– Так я тебе и поверил… – с упреком посмотрел на него гонец и вздохнул: – В Смоленск я еду. Вот какие дела…

– В Смоленск… – тихо повторил Звенислав, и вдруг глаза его оживились: – Говорят, там в этом году икону Божьей Матери чудесным образом обрели! Чудотворную! Многим людям 67 уже от разных недугов помогла… – Он перекрестился и строго, очевидно подражая голосу священника, от которого слышал это, сказал: – И тебе, коли доедешь и помолишься перед ней, поможет!

– Доеду, помолюсь! – тоже, с трудом перекрестившись, пообещал гонец. – А ты про нее откуда знаешь?

– А в церкви нашей говорили! И еще батюшка сказывал. Он хотел для нее оклад из сребразолота сделать, с каменьями самоцветными…

Звенислав перехватил насмешливый взгляд гонца на овчинку и лапти, в которые он теперь был одет, и попросил:

– Ты по худой одеже-то меня не суди. Прячусь я… А батюшка у меня купец. Нерядец, во Святом Крещении Михаил. Из Новагорода!

– Нерядец? Из Новагорода?! Погоди! Так я же его знаю!

– Да ну!

– Вот тебе и ну! Мы с ним и в Киеве, и в Корсуни, и даже в Царьграде частенько встречались. У него еще сын есть. Имя ему смешное дал, звонкое такое… Дай Бог памяти, сейчас припомню…

– Звенислав… – тихонько подсказал купеческий сын.

– Точно! Постой-постой, так это ты, выходит, и есть…

– Ну да, Звенислав!

– Надо же… – покачал головой гонец. – Гора с горою не сходится, а человек с человеком…

Так, стало быть, ты и есть тот самый Звенислав, за здоровье которого я с твоим батюшкой в портовых тавернах столько меду выпил! Вот где нам суждено было встретиться.

– Выходит, что ты пекся о моем здравии, а теперь я со Славкой о твоем? – спросил Звенислав.

– И это правильно, долг платежом красен! – подтвердил гонец. – И батюшка у тебя правильный человек. Честный купец. Это хорошо. О нас, русских в чужих землях, считай, по купцам только и судят. Счастье, что почти все из них такие, как он. Потому и предпочитают заморские торговцы иметь дело лучше с русским купцом, чем с византийцем или арабом!

Вырастешь, смотри, чтобы сберег эту традицию! И сыновьям да внукам своим передал!

– Хорошо, – пообещал Звенислав. – А ты, коли увидишь еще где моего батюшку… – Он всхлипнул, но совладал с собой и, сглотнув слезный комок в горле, кивнул: – Вон, кажется, Славко уже возвращается!

Где-то за поворотом и правда послышался топот копыт приближающегося коня.

Не прошло и полминуты, как на дороге действительно показался лихо скачущий верхом Славко. Не доезжая двух шагов до гонца, он ловко спрыгнул с коня и протянул Доброгневу конец уздечки.

– Обещали с меня три шкуры содрать, а теперь, думаю, и семи мало будет, – пробормотал он. – Это, конечно, если до этого я хану на глаза не попадусь! Вот тебе конь, гонец. Спасай Русь!

– Спаси тебя Бог, отрок! – обнял его Доброгнев и попросил: – А теперь помогите мне взобраться на коня…

Славко, видя, как ему трудно, приобняв за плечо, поддержал его с одной стороны и крикнул растерявшемуся купеческому сыну:

– Звенислав, подсоби-ка! Да что ж ты такой неуклюжий…

– Это не я, это он сам все время падает! – прохрипел тот, помогая гонцу взобраться на коня.

– И почему-то все на меня…

– Вот так! – оказавшись в седле, уже более уверенно почувствовал себя Доброгнев. – Дайте теперь мой меч!..

– Держи! – протянул ему ножны с мечом Славко и с уважением покачал головой: – Ох и 68 тяжелый!

Гонец, морщась, перекинул через плечо ремень от ножен:

– С легким на моей службе много не наработаешь…

Славко со Звениславом во все глаза уставились на него:

«Ну как? Доедешь?..» – словно пытали их взгляды.

Гонец немного посидел в седле, затем несколько раз качнулся в нем, словно испытывая, каково ему будет при езде, и вздохнул:

– Да… чувствую, самому мне не удержаться… Вот что, ребята, – опять попросил он, – привяжите-ка вы меня покрепче к седлу!

– Это мы можем! Это мы сейчас! – с готовностью кинулся к нему Звенислав и, подняв оброненный кем-то из убитых половцев аркан, ловко и быстро прикрутил к седлу Доброгнева.

– Так не туго будет?

– В самый раз!

Славко подошел и, уже по привычке, что ни в чем нельзя доверять этому купеческому сыну, с сомнением оглядел его работу:

– Может, еще затянуть? А ну, как развяжется по дороге?

Звенислав захотел возразить, но тоже уже по привычке во всем слушаться этого отчаянного и смелого смерда еще немного подтянул веревку и решительно сказал:

– Нет человека, который развязал бы узел, которому научил меня отец! Как нет и такого узла, которого не смог бы развязать я! Все, готово!

– Ну, а коли так, тогда в добрый путь, гонец! – поднял на прощание руку Славко.

– С Богом! – добавил Звенислав.

– Спаси вас Господь, ребята! – с чувством отозвался гонец. – Что бы я без вас делал?

– Ты, главное, теперь до князя доедь! Да, и возьми вот это! – протянул ему ханскую плеть Славко. – Хватит ей Степи служить – пусть теперь матушке-Руси помогает!

– И за то спасибо! – поблагодарил Доброгнев. – Живы будем – верну!

Он с благодарностью взял у Славки плетку, слабой рукой похлопал коня по боку и, припав головой к его шее, медленно поскакал по дороге.

Ни Славко, ни Звенислав даже не слышали, как гонец, подбадривая себя, сначала шепотом, а затем все громче и громче стал напевать свою любимую песню, которая столько раз уже выручала его: Саблей обожжен бок…

Ранила стрела грудь….

Но, если ты встать смог…

Значит, продолжай путь…

Иду на вы, Иду на вас за Русь!

Иду на вы, Иду на вас, клянусь, Что не сносить вам Вашей головы.

Иду на вы!

Иду на вы!

Глава вторая

Медленно, раскачиваясь в седле, словно дружинник с княжеского хмельного пира, гонец доехал до поворота и, первый раз хлестнув плеткой коня, скрылся за ним…

– Не доедет, – глядя ему вослед, с сомнением проговорил Славко. – А доедет, так не успеет!

– А мы что еще можем сделать? – недоуменно посмотрел на него Звенислав.

Славко немного подумал и сказал:

– Мы – не знаю, а вот я… Стою, как тот витязь на распутье. Направо пойдешь – битым будешь. Прямо – вообще убитым. Налево – всю жизнь себя потом ругать можно. Нет, мне прямо!

И решительно шагнул в сторону леса, в котором с высоты холма последний раз видел дым от костра половцев.

– Уходит… да не в деревню… – испугался купеческий сын и осторожно окликнул: – Эй, ты куда?

– Куда-куда… – проворчал, слегка замедляя шаг, Славко. – Туда, куда меньше всего хотел бы идти!.. К половцам!

– Постой! Погоди! – бросился догонять его Звенислав. Сразу же за дорогой угодил в сугроб. Кое-как выкарабкался из него. – Да погоди же… Что ты з-задумал?

– Сам пока не решил… – пожав плечами, честно сказал Славко. – Одно только знаю – нельзя, чтобы эта грамота в Степь ушла! Так что не поминай, З-ззвенислав, лихом! Прощай!

– Как это – прощай?!

Звенислав так и остался стоять позади с беспомощно опущенными руками.

– А я?..

Славко оглянулся на него и удивленно пожал плечами:

– Что ты? Стой у стога да своих дожидайся! Ах да, и стога-то теперь нет…

– И ждать мне совсем некого! – опустив голову, едва слышно прошептал Звенислав.

– Ничего! – успокаивающе подмигнул ему Славко. – Отец, наверное, давно уже спохватился, что тебя нет, и вот-вот за тобой приедет!

– Не приедет. Он и не ведает, что я с обозом ушел… – внезапно всхлипнул купеческий сын.

– Ну, так и что? Приказчики увидят, что тебя нет, и вернутся!

– И они не вернутся!

– Это еще почему? – чувствуя, что тут что-то не так, озадаченно почесал нос Славко.

– Потому что они не знают, что я в обозе был. Ведь я от отца-то – сбежа-ал! – закрывая лицо, уже заплакал навзрыд отрок.

– Как это – сбежал?! – уставился на него Славко и сквозь плач и всхлипы услышал:

– Его Мономах срочно в Степь послал, а я забоялся, что он меня с собою возьмет!…

– Зачем?

– Смелости учить! Он уж давно грозился!

«Раньше таких учить надо! Как говорит дед Завид, пока поперек, а не вдоль лавки лежат!»

– подумал Славко, но вслух, чтобы еще больше не запугать этого странного купеческого сына, как можно более мягко сказал:

– Ну, ладно – сбежал, ладно – забоялся… А обозным-то почему в дороге уже не сказал?

– Тоже от страха! Что они батюшке все расскажу-у-ут!..

– Д-да! – озадаченно покачал головой Славко. – Вот навязался на мою голову… И бросить тебя не могу…

– Ой! – простонал Звенислав.

– И стоять с тобой некогда! Половцы ведь ждать не станут!

– Ой-ой!

– Слушай, а может, в деревню тебя отправить? Хотя после того, как я оттуда коня увел, да еще в моей одеже…

– Ой-ой-ой!

– Да замолчи ты! – прикрикнул Славко.

Звенислав сразу же перестал всхлипывать.

– Ума не приложу, что мне с таким тобой делать! Прямо как малому дитю одолень-траву против страха давай!

И тут произошло то, чего никак не мог ожидать Славко.

Звенислав неожиданно заинтересовался последними словами смерда.

– Как ты сказал? Одолень? Траву? – быстро переспросил он. – А что, есть такая?!

– Ну да! Мы ее малым детям, чтоб во время набегов не плакали, даем!

– И что… помогает?

– Еще как! – усмехнулся Славко. – Чуть сами на половцев не бросаются!

– Слушай! – подался к нему купеческий сын. – Вот бы и мне такую!

«А ведь он сам, как дите малое!» – ахнул про себя Славко.

И пока Звенислав, не разбирая дороги, пробивался к нему, он быстро принялся соображать.

«Может, воспользоваться этим? А? Чтоб хоть со спокойной совестью его здесь оставить…

Но только не сразу, не вдруг, а то не поверит!»

И вслух, явно раззадоривая купеческого сына, стал говорить:

– Одолень-траву, говоришь? Ишь, чего захотел!

– Ну, Славко!

– Да я бы с радостью, только, видишь ли, нет ее у меня при себе сейчас…

– У-уу! – разочарованно протянул Звенислав.

– Ну, сам подумай, зачем она мне? Я и без нее – храбрый! А в деревню за ней теперь, сам знаешь, как идти…

– Да уж как мне не знать… – упавшим голосом согласился купеческий сын.

– Но зато мне ведомо, где она растет! – таинственно понижая голос, поманил его к себе пальцем Славко.

Звенислав сразу же оживился и, подбежав, стал просить:

– Где? Ну?! Покажи!..

Славко слегка потомил его, затем перевел указательный палец вперед и, разглядев там кусты и сугробы, немного правее:

– А вот на той полянке. Видишь, между ельником и березкой! Я ее еще с осени там заприметил!

– Так что ж мы тогда стоим?

– Ишь, скорый какой! – приостановил его за рукав своей бывшей овчинки Славко. – А ну как там волк?

– Ну и что? Нас же ведь двое… – вырвался Звенислав и, осекаясь на полуслове, ахнул: – Вот это да! Это что же – я волка не испугался?! Ну и одолень-трава! На расстоянии действует!

«И правда действует!» – думая, правда, о своем, удивился Славко.

– Бежим за ней скорее! – Рванулся к поляне Звенислав и, оглянувшись, заторопил: – Ну, что ты стоишь?

– Так я тебе и побежал! – опершись на саблю, хмыкнул Славко. – Сам и иди.

Звенислав остановился и, сразу сникая, сказал:

– Да, но… ведь я не отведал ее еще! И потом, я не знаю, какая она из себя… А ты знаешь!

Славко, ну что тебе стоит? Нарви мне ее немножко… сам и дай, а?..

– Так-таки прямо и дай! – торгуясь, точно как купец на торжище, усмехнулся Славко.

– Ну, не хочешь даром – продай! Я тебе за нее – целый златник дам! Мало? Три! Пять!

Десять!!!

– Десять? Златников?! – думая, что купеческий сын тоже ведет свою игру, не поверил Славко. – Да где ж ты их здесь возьмешь!

– У меня есть! Правда! Только не у меня! Я хотел сказать… только не здесь – я их тут, неподалеку спрятал! – сбивчиво принялся заверять его Звенислав и, умоляюще прося не спрашивать, где именно, добавил: – Один только на всякий случай при себе оставил. Вот, держи!

Звенислав достал спрятанную за щекой золотую монету и протянул Славке. Тот осторожно взял ее, попробовал на зуб, проверяя, настоящая ли, и со вздохом вернул обратно.

«Надо же, первый раз в руках золото держу! Ох и пригодилось бы оно мне сейчас… Этот купеческий сын, судя по всему, правду говорит. Стоит только немного на него надавить, и…

Коня бы нового для своих купил, весь бы отстроил… Но ничего не поделаешь, надо отдавать – так больше поверит! Да и грамота сейчас важнее. Гонец верно слово молвил – иначе вся Русь, а значит, и Осиновка, с этим конем и новыми домами, погибнет!» – подумал Славко. Но вслух, все с той же усмешкой, сказал:

– Ишь? Продай! Тогда бы все люди богатырями стали! И злые, и добрые! Разве так можно?

«Не взял золота! Отказался от целых десяти златников! Значит – точно правду говорит!» – понял Звенислав и, одновременно и соглашаясь, и упрашивая, зачастил:

– Конечно, нельзя! А мне все время – всего бояться можно? В темноте один оставаться не могу. Птица над головой пролетела – страшно! Заяц через дорогу пробежал – больше него трясусь! Я же из-за того и с повозки-то выпал! Думаешь, я сам не мечтаю стать таким, как Мономах, как гонец или вон как ты? Славко, не отказывай! Я ведь – только для добрых дел и… как друга тебя прошу!

Славко поглядел на Звенислава, потом на то место, где должны еще были быть половцы, и решил, что пора уже делать вид, что сдается:

– Ну, раз только для добрых. И как друга… Ладно! – махнул он рукой. – Так уж и быть. Ин быть по-твоему! Сейчас принесу! Только ты – отвернись! И, чур, не подглядывать!

Славко прошел на поляну, разгреб узкими носами дорогих сапожек ноздреватый снег и, покопавшись среди прелой листвы, вернулся к дожидавшемуся его с нетерпением Звениславу с целым пучком зеленой травы.

– Вот, держи! Жуй скорее!

Однако Звенислав, вместо того чтобы сразу же приняться за так желанную траву, сначала трижды перекрестился на восток и потом принялся с мольбой в голосе шептать слова молитвы.

– Ты что это? Идти ведь пора! – глядя на него с удивлением, заторопил Славко.

– Погоди, нельзя же ее сразу так! – умоляюще попросил Звенислав. – Она ведь без молитвы никакой силы иметь не будет!

– Ты-то откуда знаешь?

– Отец Феодор в храме говорил, что любое врачевство или целебное снадобье только тогда в пользу пойдет, если принимать его с молитвой и верой, – явно подражая тоном священнику, сказал купеческий сын. – Так и тут, – показал он на принесенную Славкой траву. – Без молитвы это вроде как просто дикий лук или конский щавель, а с молитвой – одолень-трава!

– А нашего священника половцы вместе с храмом сожгли! – вздохнул Славко. – Потом волхв приходил, призывал дубу, в который молния ударила, поклоняться.

– И вы… поклонились? – с еще большим ужасом, чем когда боялся раньше, посмотрел на Славку Звенислав.

– Ага! – усмехнулся тот. – Дед Завид так ему поклонился, что он навсегда дорогу к нам позабыл!

Звенислав засмеялся, но, вспомнив, что молится, сразу посерьезнел. Закончив молитву, он положил в рот пару стебельков и замер, прислушиваясь к себе.

Славко, как ни торопился, с минуту подождал и с участием спросил у купеческого сына:

– Ну, как?

– Что? – не понял тот.

– Помогает?

Звенислав пожал плечами и слегка разочарованно начал:

– Б-боюсь…

– Что-о?! – с возмущением протянул Славко.

– То есть я хотел сказать, боюсь, что пока еще нет… – быстро поправился Звенислав. – Я думал, сила какая во мне появится. Или – ух! – напасть захочется на кого. Наверное, еще действовать не начала! – вздохнул он и будничным тоном добавил: – Ну что, пошли?

– К-куда? – не понял Славко.

– Как – куда?! – удивился, в свою очередь, Звенислав. – Ты же сам говорил – к половцам!

Славко с удивлением покосился на Звенислава и, ничего не сказав, пошел по полю, изрытому копытами половецких коней. А тот пристроился к нему и на ходу стал удивляться тому, что с ним происходит.

– Смотри, снег с березы упал! Да прямо мне за ворот! То есть за то, что на твоей овчине от него осталось…

– Ну и что с того? – подивился, косясь на него, Славко.

– А то, что я раньше бы умер со страху. А теперь хоть бы что! З-ззябко только! А вон свежий волчий след!

– Ну, след – это еще не волк!

– Да хоть бы и волк! И даже медведь!

Звенислав от неожиданно свалившегося на него счастья и правда стал уже похож на большого разрезвившегося ребенка. Однако чем больше он радовался, тем почему-то все сильней хмурился Славко. И, наконец, он не выдержал:

– И чего ты за мной увязался? – с нескрываемой досадой накинулся он вдруг на Звенислава.

– А что? – даже опешил тот.

– А то, что половцы – это не волк. И даже не разбуженный посреди зимы медведь! – принялся объяснять Славко. – Все люди от них бегут, одни мы идем им навстречу! И охота тебе, чтобы потом твои отец и мать оплакивать тебя стали?

– Нет, конечно! – поежился Звенислав. – Но ведь ты же идешь?

– Мне легче. Меня оплакивать некому!

– Так ты… сирота?

– Сам не знаю.

– Как это? – не понял купеческий сын.

– Мать половцы угнали, может, где и жива еще… А отца саблями посекли за то, что не давал ее в полон уводить…

Звенислав сочувственно посмотрел на идущего рядом смерда, который в его одежде мало чем отличался от сына тиуна, а то и, пожалуй, тысячника, и с жалостью спросил:

– Искал-то хоть матушку?

– А как же! – вздохнув, не сразу отозвался Славко. – Два раза потом в Степь ходил…

– И… как?

– Так, что сам ноги потом едва уволок!

– Да, досталось тебе…

– Хочешь, чтобы теперь и тебе досталось? – с горечью усмехнулся Славко и просительно 73 взглянул на купеческого сына: – А то пошел бы назад. Зашел в деревню. Сказал бы, что не зазря Славко коня-то увел. Пусть без злобы душу мою поминают…

– Да ты что все каркаешь! – возмутился тот.

– А что мне еще остается делать? Ведь к самому страшному хану идем: жестокому, осторожному, хитрому… И не с подарками или радостной вестью! А сам не хуже меня знаешь, зачем!

– Да, видел я его… Этого Белдуза! Чего зря пугаешь? – недовольно буркнул купеческий сын. – Мало того что он, как бешеный волк, злой, да еще и раненая рука его мучит.

– Не раненая она. То я ему ее прокусил! – усмехнулся Славко.

– Как?! – во все глаза уставился на него Звенислав.

– Очень просто – з-ззубами!

– От страха что ли?

– От злобы! Ведь это он мою мамку в плен увел. И его люди отца моего сгубили. Я как только его увидел, так в глазах все потемнело…

– Как же ты тогда идешь-то к нему? А ну как признает? – зябко повел плечами купеческий сын.

– Вряд ли, – с сомнением покачал головой Славко. – Хотя и встретились мы с ним лицом к лицу – дело-то ночью было. Да и трудно меня теперь узнать в твоей одежде!

– И меня он тоже видел... – задумчиво вдруг сказал Звенислав.

– Тоже ночью? – с надеждой уточнил Славко.

– Нет, днем! – вздохнул купеческий сын и тут же добавил: – Но издали и не в твоей одеже!

– Да, дела-а… – озадаченно покрутил головой Славко и умоляюще посмотрел на него. – Последний раз прошу, уходи, а?

Звенислав выдержал его настойчивый взгляд и вдруг, с несвойственной для него решимостью, твердо сказал:

– Не уйду!

– Но почему? Зачем обоим на верную смерть идти?

– А затем, что если с тобой и правда что случится, то я дело закончу! Думаешь, ты один не хочешь, чтобы эта грамота в Степь ушла?

– Ишь, – подивился Славко, – и с каких это пор ты таким смелым сделался?

– А как ты мне одолень-траву дал. И еще, может, у меня на то свои причины имеются!

Славко искоса взглянул на него и, угадывая что-то новое в тоне купеческого сына, насторожился:

– Какие еще причины?

Звенислав покосился на него и – была не была – махнул рукой:

– А, ладно!.. Тайну я одну случайно узнал. Самого Мономаха. И даже не его, а всей Руси!

– Да ну? – не поверил Славко.

– Вот тебе и ну! Отец потому и решил взять меня с собой в Степь, чтобы я не разболтал ее никому!

– И ты бы… разболтал?

– Раньше да! – с горькой усмешкой признался Звенислав. – Ты бы мне только кулак показал, и я бы все сразу выдал. А теперь, – с каждым словом твердея голосом, продолжал он, – не от страха, для дела – сам скажу!

Звенислав огляделся вокруг и, несмотря на то что на десятки шагов от них не было даже птицы, приблизился губами к самому уху Славки:

– Отец ведь мой не просто так торговать в Степь поехал! Его сам Мономах туда отправил.

С тайным поручением. Слух ложный пустить: идет, мол, этой весной Русь – на богатый град Корсунь!

– Ай да Мономах! – принялся восторгаться, сразу все поняв, Славко. – Ух как придумал!

Это значит, если половцы и прослышат, что Русь подняла все свое войско, то даже не заподозрят ни о чем. А мы тем временем дружинами всех князей ка-ак ударим по ним самим!..

– Рано радуешься! – остановил его Звенислав. – Или уже забыл, что грамота, в которой правда, теперь – у половца!

Славко озадаченно посмотрел на него и почесал затылок прямо через соболью шапку:

– Да, в ней только о нашем походе на Степь…

– Вот видишь? – растерянно взглянул на него Звенислав. – Сам говоришь, что это самый хитрый и осторожный хан. Он, как на весах, положит на одну чашу эту грамоту и слова предателя князя, а на другую – ложный слух моего отца, который, может, сейчас у него в плену, участи своей дожидается… И – что перевесит?

– Понятное дело, что – грамота! – нахмурился Славко.

– Счастье еще, что гонец от них ускользнул и они не знают текста этой грамоты!..

– Тогда мы должны сделать все для того, чтобы они никогда не узнали его! – клятвенно поднял над собой кулак Славко и погрозил им в ту сторону, где были половцы.

Звенислав с надеждой на отчаянную смелость и смекалку своего нового друга посмотрел на него и отозвался эхом:

– Никогда! Но – как?

– Так! – принялся быстро рассуждать Славко. – До места, где отдыхают половцы, мы, считай, уже почти дошли. Сейчас я заберусь во-он на ту сосну.

– И я с тобой! – сделал шаг вперед Звенислав. – Ну что ты на меня так уставился? Это все одолень-трава!

– Ладно! – не стал спорить Славко. – Одна голова хорошо, а две… – он покосился на купеческого сына и усмехнулся: – больше! Залезем на самый верх и там уж решим, что дальше делать! Ну а если мы к ним в руки попадем, а этого, чую, не миновать, давай сразу так условимся: я купеческий сын Звенислав, а ты мой слуга – Славко! Ясно?

– Нет!

– Что нет? – удивился Славко.

– Негоже мне имя свое кому отдавать! – неожиданно воспротивился Звенислав. – Это не сапоги или шуба! И потом – одно оно такое на свете.

– Ну и что?

– А то, что Белдуз мог случайно с моим отцом дело иметь и услышать его! Что тогда?

– А-а! – понял Славко и быстро нашел выход: – Ну тогда пусть я буду – Златославом! Все равно звенит! А тебе на время отдаю свое. Так уж и быть. Мне не жалко! Теперь все?

– Теперь да…

– А коли так, – повысил голос Славко. – То заруби себе на носу, если не хочешь, чтобы хан тебе это сделал! Я – Златослав, а ты – Славко, Божья козявка. И будешь делать все, что б я ни сказал! А ну повтори!

– Божья козявка… – нехотя повторил Звенислав и, словно ругая Славку, добавил: – что б ты ни сказал!..

– То-то! – наставительно поднял указательный палец Славко, а затем, словно высунувшийся из норки зверек, осмотрелся, принюхался и торопливо шепнул: – А теперь – вперед!

Пригибаясь как можно ниже, чтобы их не заметили, если вдруг появятся из-за холма, половцы, отроки добежали до небольшого соснового бора.

Здесь Славко выбрал самую высокую сосну и, не говоря ни слова, показал на нее 75 Звениславу.

Тот тоже молча согласно кивнул.

Тогда Славко спрятал в кустарнике саблю, просто воткнув ее в землю, и, с помощью подставившего ему спину Звенислава, дотянулся до самой низкой ветки. Ловко оседлав ее, он протянул руку вниз и рывком потянул на себя купеческого сына.

Звенислав и сам не заметил, как тоже оказался на ветке, и кое-как последовал за карабкавшимся по сосне, словно куница или белка, смердом – все выше и выше.

– Ну, как ты там? – поинтересовался сверху Славко.

– Хорошо! – хорохорясь поначалу, отозвался купеческий сын. – Только рукам липко…

– Ничего, крепче держаться будешь!

– Да уж куда крепче!

– Ничего, выше еще крепче будет!

– Слушай, Славко! То есть Златослав! Нет, давай-ка лучше я тебя… по Святому Крещению… Как там тебя?

– Глеб!

– Надо же! Мы с тобой почти как святые братья Борис и Глеб!.. Слушай… Глеб…

Глебушка… Далеко там еще?..

– А что это ты вдруг таким грустным стал? – усмехнулся Славко.

– Я-то ничего… просто голова кружится! – уже тише признался Звенислав.

– Первый раз что ль на сосну лезешь?

– На такую – да!

– Тогда вниз не гляди! – посоветовал Славко и услышал в ответ совсем тихое:

– Постараюсь!

– Эй, Звенислав, или, если тебе больше приятней, – Борис! Я давно хотел спросить тебя...

А ты самого Мономаха-то видал? – желая хоть немного отвлечь парня от высоты, да и интерес к тому давно уже был, спросил Славко.

Но ответом ему было – молчание.

Славко немного выждал и снова позвал:

– Славко-о! Ну, хорошо, хорошо, пока еще – Звенисла-ав!! Как ты там? Почему замолчал?

Но и на этот раз никто не ответил ему...

«Странно! – удивился Славко. – Если бы он упал, то я бы услышал, если не по шуму веток, так по крику. А то просто молчит. С чего бы?»

Он уже собрался немного спуститься вниз, чтобы самому проверить, в чем дело, и, если что, помочь, но тут снова послышался голос купеческого сына.

– Да не молчал я – одолень-траву жевал! – отозвался тот наконец и запоздало ответил: – Видел, конечно! Сейчас, еще немного… и дальше полезу!

Звенислав, собравшись с силами, стал быстро карабкаться вверх по веткам и вскоре догнал добравшегося уже почти до самой вершины Славку.

– Все, хватит, выше нельзя! – сразу предупредил его тот и разрешил: – Теперь можешь и вниз посмотреть!

– Ой! – опустив глаза вниз, отшатнулся Звенислав. – То есть, я хотел сказать, ого, как высоко забрались!

– Да уж не низко, – подтвердил Славко и кивнул: – Вон они, половцы… Видишь? Сидят у костра, греются!

– Ага!.. Такие ма-аленькие! – прошептал Звенислав. – Видно как на ладони…

– Вот взять бы их сейчас да другой ладошкой и прихлопнуть!

– Пока они нас с тобой не прихлопнули!

Славко внезапно стал рассматривать половцев и беспокойно оглядываться по сторонам:

– Ничего не понимаю… А где же Белдуз? Что-то я нигде его не вижу…

– Может, еще немного подняться? – робко предложил Звенислав. – А? Чуть выше!

– Куда выше-то? – усмехнулся Славко. – Сосна не выдержит, и мы с тобой, как перезрелые шишки, на землю полетим.

– Все ясно, значит, дальше – уже рай! – поглядев на макушку сосны, подытожил купеческий сын.

– Как это? – не понял Звенислав.

– Очень просто. Отец Феодор говорит, что тот, кто жизнь за други своя кладет, в рай попадает.

– И дед Завид тоже так говорит! – согласился Славко. – А мы ведь с тобой не просто за друзей – за всю Русь тогда пострадаем. А это уж точно – сразу в рай!

– А хорошо бы! – мечтательно сощурился Звенислав. – В раю сейчас вечное лето, тепло…

– И деда, который обещал меня выпороть, пока еще нет! – поддакнул Славко.

– А хана и вовсе там не будет!

– Вон он, легок на помине! – обрадовался Славко. – Идет из подлеска – коней, видать, ходил проверять!

– У костра теперь сел, греется… – с завистью прошептал Звенислав.

– Грамоту достает… – подтвердил Славко.

– К костру ближе придвигается!

– Чтобы грамоту лучше видно было…

– Да, – мечтательно согласился Звенислав. – У такого яркого костра даже неграмотный ее прочитать сможет!

– Да что ты все заладил: костер, костер… – вспылил Славко.

– Я заладил? – возмутился купеческий сын. – Это все ты: грамота, грамота… Постойпостой… – вдруг принялся бормотать он. – Грамота, костер… костер – грамота…

– Что это с тобой? – с недоумением покосился на него Славко.

Звенислав отмахнулся от него и вдруг просветлел лицом, поймав-таки никак не дававшуюся ему мысль:

– Сжечь ее надо, вот что!

Славко мгновенно все понял и обрадованно протянул:

– Ве-ерно! Вырвать из рук Белдуза и – в огонь! Я сразу, еще до тебя, как только нашу грамоту у него в руках увидел, об этом подумал!

– А что же ты тогда все костром меня попрекал? – насмешливо уточнил Звенислав.

– Так… я… это… ты же ведь тоже на меня – грамота, грамота… – запинаясь, попытался выкрутиться Славко, но Звенислав остановил его:

– Ладно, после разберемся, кто это придумал! А может, это и без нас уже сделают! Давай лучше думать, как нам туда теперь попасть и как эту грамоту из рук хана выхватить...

В этот момент у костра началось какое-то движение.

Половцы один за другим стали вставать и направляться в подлесок, где стояли их кони.

– Ах ты! Вот напасть! – прислушавшись, о чем они говорят, ахнул Славко.

– Что там еще? – забеспокоился Звенислав.

– Хан-то, оказывается, и правда ходил лошадей проверять!

– Ну и что?

– А то, что проверил и решил, что они отдохнули! Вон, видишь, отдал теперь приказ – седлать их, и в путь!

– Что ж мы тогда ждем?! Давай скорей к ним! – чуть не срываясь вниз, сделал неловкую попытку начать спуск Звенислав.

– Не успеем… – покачал головой Славко. – Пока с сосны слезать будем, пока до них добежим…

– Эх, уедут, увезут грамоту половцы! – в отчаянии простонал купеческий сын.

– Уедут? Увезут? Ну нет!

Славко посмотрел на него, на половцев и, ухватившись за конец раскидистой соседней ветви, начал раскачивать ее:

– Ого-го-го! Эге-ге-е-ей!! – закричал он.

– Что ты делаешь? – испуганно посмотрел на него Звенислав.

– Как что? Внимание их привлекаю!

– Так ведь мы даже еще не решили, как нам до грамоты добраться… – с отчаянием воскликнул купеческий сын.

– Успеем что-нибудь придумать, пока нас до хана вести будут! – еще сильнее качая ветвь, прокричал Славко. – Ну, что сидишь, как уже на собственных поминках? Выше нос! Нас еще и отпеть не успели! Тряси и ты соседнюю ветку или прыгай, на которой мы сидим, да кричи что-нибудь!

– Что кричать-то?

– Все, что угодно! Только погромче! И помни: я – это ты, а ты – это я!

Глава третья

Славко, рискуя упасть с головокружительной высоты, что было сил раскачивал ветку сосны. Звенислав, сунув в рот остатки одолень-травы, принялся помогать ему, делая то же самое…

Наконец, хан, пытавшийся хоть что-то понять в неведомых ему русских буквах, таких же странных и непонятных ему, как и сами русские люди, краем глаза заметил какое-то постороннее движение. Он мгновенно свернул грамоту и подозрительно огляделся вокруг.

Лицо его остановилось на высокой сосне…

– Ч-что это? – спросил он Тупларя, который с расстроенным видом шел мимо костра, давно потеряв надежду отыскать свою саблю и увидеть рассвет.

– Где, хан? – с готовностью ответить на любой вопрос, выполнить любой приказ, чтобы только заслужить пощаду и живым вернуться домой, где его так ждала родня, воскликнул тот.

– Вон там, на с-сосне? – Белдуз показал рукой на качавшиеся ветки.

– Может быть, это глухари дерутся? – предположил глуповатый половец.

Хан с презрением посмотрел на него и язвительно спросил:

– С каких это пор глухари дерутся не крыльями, а – руками? И кричат по-человеч-чьи?

– Это два русских мальчишки, хан! – едва взглянув на сосну, сразу же определил Узлюк и предложил: – Позволь, я их одной стрелой из лука!

– Нет, после мне свое уменье покажешь! – остановил его хан и, подозвав двух всадников, приказал: – А этих мальчиш-шек привести сюда! Ж-живыми! Вперед!

Половцы стегнули плетками своих коней и помчались к сосне, у которой колыхалась уже вся вершина.

Трудно сказать, как это им удалось, но, больше всего на свете боявшиеся гнева своего хана, они почти мигом, разве что не перенеся по воздуху, привезли перекинутыми через седла двух отроков и поставили их перед ним.

Белдуз внимательно оглядел пленников с ног до головы и строго спросил:

– К-то такие? Откуда? Почему с-дес-сь? Ш-шпионили?

– Как можно, хан?! – Славко преданно уставился на хана и стукнул себя кулаком в грудь. – Я – сын купца. А это мой слуга! Из Переяславля мы! Остановились в пути… Как можно – 78 шпионить…

Хан с любопытством посмотрел на говорившего отрока и, меняя тон на вкрадчиво благодушный, продолжил:

– Понимаю. Устали в дороге, вышли из обоз-за… Бедные ребятиш-шки! Играли, значит?

– Да, хан, в лапту! – охотно поддакнул Звенислав.

«Вот дурень! – ахнул про себя Славко. – Ну кто тебя просит вперед лезть! Какая может быть игра на месте набега, и кто в лапту на сосне играет?»

– Да не играли мы! – самым убедительным, на какой был способен, тоном сказал он и, показывая пальцем на Звенислава, пожаловался. – Это все он! Украл у меня златник и бежать!

А я следом! Он в поле, и я в поле! Он на сосну, и я за ним! Прикажи ему, хан, пусть вернет!

Хан с еще большим интересом посмотрел на него, и тон его стал почти ласковым:

– Ай-яй-яй! Целый златник украл?

– Да, хан, да!

– И на с-сосну, говориш-шь, вслед за ним полез? А богатый ли у тебя отец?

– Богат, очень богат, хан! – подделываясь под тон Звенислава, стал отчаянно врать Славко.

– Тысячи лошадей, собольих шуб больше, чем пальцев у тебя на руках! А дорогих сапог сразу и не сосчитаешь…

«Эх-х! – ахнул про себя теперь уже купеческий сын. – Да разве ж об этом в плену говорят?

Теперь он такой выкуп заломит!..»

Но Белдуз и не думал говорить о выкупе. У него была своя мысль. И он с усмешкой спросил Славку:

– И ты при таком богатом отце погнался за две версты из-за какого-то ж-жалкого златника?! Да еще и на сос-сну полез?!

«А хан-то, оказывается, и правда хитер! Такого так просто не проведешь! – понял Звенислав и стал умолять. – Ну Славко, или как там тебя теперь – Златослав, только не молчи, выручай, говори!»

Но Славко и не думал молчать.

Делая вид, что переводит дух, он на самом деле придумал, как ему быть дальше, и лукаво усмехнулся:

– Почему из-за одного? Кто тебе сказал, что из-за одного? Я сказал? – И, приблизившись к хану, громко шепнул: – Он у меня десять золотых украл и где-то в лесу спрятал! Верно говорю! Только один у себя оставил, во рту держит! А ну, покажи его хану! – обернувшись к Звениславу, приказал он.

Купеческий сын с изумлением поглядел на Славку, но, вовремя вспомнив свое обещание делать все, что тот ни скажет, покорно вынул изо рта золотую монету и показал хану.

Тот взял тонкий желтый кружок, вогнутый, как чашечка, осмотрел со всех сторон и, сам тому удивляясь, задумчиво произнес:

– И правда златник! Настоящ-щий! Константинопольс-ский!

– Вот видишь! А ты как думал? – делая вид, что обиделся из-за того, что ему не поверили, упрекнул Славко. – Из-за одного златника я и правда не стал бы зря ноги бить. А из-за десяти и двух верст пробежать не жалко!

– Хм-мм! – осклабился, соглашаясь, хан. – Я бы, пож-жалуй, и десять верст из-за двух проскакал! Так значит, золото любиш-ш-шь, купеч-ческий сын?

– А кто же его не любит? Конечно!! Меня в честь золота даже и назвали – Златославом!

– Златослав… Златослав… – задумался вслух Белдуз. – Что-то похожее я уже слышал! Но – только не Златослав. То, ч-что касается золота, я з-запоминаю навсегда! Но что-то уж очень похожее… И сам ты мне, кажется, кого-то напоминаешь… Этот голос, и особенно взг-ляд, который ты так стараешься спрятать за улыбкой! К-де я тебя мог видеть?

– Да мало ли, хан… – пожал плечами Славко. – Я же все время при отце, а он все время в 79 дороге! У одних покупаем, другим продаем! Может, в Корсуни где встречались? Или на пограничном торжище, когда между Русью и Степью мир?

Хан недовольно покосился на него и строго заметил:

– Мира между нами не может быть ни-ког-да!

– Ну, эти, как их там… – запнулся Славко.

– Перемирия! – подсказал Звенислав.

– Во-во, они самые!

– Мож-жет быть, мож-жет быть… – задумчиво пробормотал хан. – Но с-сдается мне, что я видел тебя куда раньше! Да и лицо твоего слуги мне тож-же совсем недавно знакомо!

– Да будет тебе, хан! – успокаивающе махнул рукой Куман. – Все русские на одно лицо!

– Все – да! – согласился Белдуз. – Но от этих у меня как будто в глазах двоится. Ч-что-то у них не так!

– Тебе все не так, хан! Всем ты не веришь!

– Я даже с-самому себе не верю!

– И правильно делаешь, хан! – вмешался в беседу Белдуза со старым половцем Узлюк и с готовностью показал на свой лук: – Позволь, я их обоих одной стрелою!

Хан недовольно посмотрел на него и проворчал:

– Тебе бы все стрелой да стрелой! Сама судьба, каж-жется, посылает нам счастливый случай узнать, что в этой грамоте! А заодно и этих проверить! Так ты, говоришь, Златослав – купеч-ческий сын?

– Да! – с готовностью подтвердил Славко.

– С-стало быть, ты и считать умеешь?

– Конечно!

– Ну, так считай!

– А ты дай мне мои златники, я и посчитаю!

– Ишь, чего захотел! – зажал монеты в кулак Белдуз. – Золото все считать умеют! Ты так считай!

– Просто так неинтересно, но так уж и быть!..

И Славко быстрой скороговоркой, чтобы его не улучили в том, что он почти не умеет считать дальше десяти, затараторил:

– Раз, два, три, шесть, десять, двадцать, двадцать девять, двадцать десять…

– Хорош-шо! – остановил его хан. – И… читать можеш-шь?

– Конечно! А тебе что, надо что-то прочитать?

– Надо, надо!

«Ну вот! – торжествуя, подумал Звенислав. – Сейчас хан даст Славке грамоту, и как только она окажется в наших руках…»

Но Белдуз неожиданно для него, вместо вожделенной грамоты, принес от костра свою плеть и протянул ее Славке со словами:

– Оч-чень хорош-шо! Тогда – пиши!

Славко тоже растерялся не меньше Звенислава. Но он быстро взял себя в руки и с деланным сожалением сказал:

– Но, хан, чем и на чем? Кабы я знал, то прихватил бы с собой калам и чернила или на худой конец писало с куском бересты… А так…

– А так – вот тебе моя новая плетка… – оборвал его хан и, рассеянно пробормотав: «К-де ж я тебя все-таки видел?..», приказал: – Пиш-ши ее рукоятью прямо на снегу!

«А вот об этом мы-то и не подумали! Не успели… Все! Пропали!..» – охнул про себя Звенислав.

Но Славко, как ни в чем не бывало, пожал плечами и, со словами «Ладно! Плеткой, так плеткой!», уверенно, будто всю жизнь занимался переписыванием книг, вывел на снегу 80 четкие, ровные буквы.

– Вот, – показал он на них Белдузу. – Аз, буки, веди… Велишь продолжать, хан?

– Хватит, достаточ-чно!

«Ай да Славко! – изумился Звенислав. – Мне на это целых полгода понадобилось! А он – с первого раза запомнил! Живы останемся, надо будет обязательно сказать про него отцу!

Хотя… – вспомнив, что их скоро ждет, помрачнел он, – какое теперь – останемся…»

Время их жизни сократилось всего до нескольких шагов, отделявших их от костра, откуда хан нес теперь уже и саму грамоту.

– Вот, – не отдавая, показал он ее Славке. – А теперь сослужи-ка мне службу, прочитай-ка эту грамоту от одного вашего князя – другому!

– Вот эту? – забывая про осторожность, Славко радостно сделал шаг вперед.

Хан, морщась от боли в руке, быстро спрятал грамоту за спину.

– Эту, эту!

– Так давай же!

– Только из моих рук!

– Ну-у! Грамота, видать, важная! Такую я даром читать не буду! – протянул Славко, отступая назад так, что натолкнулся на Звенислава.

– Да ты что? – зашипел на него тот. – Испугался? Иди скорее, пока дает!

– Если б давал! – огрызнулся, почти не раскрывая губ, Славко. – А так, видишь, уцепился за нее, так просто и не выхватишь!

– Ну, иди же!

– Не торопи, сам знаю, что делаю!

Хан заметил, что отроки о чем-то говорят между собой, и с подозрением спросил:

– А ч-что это вы там шепчетес-сь?

– Это не я! – искренне бросая на Звенислава недовольный взгляд, ответил Славко. – Это он просит, чтобы я не предавал Русь!

– Правильно, – согласился Белдуз. – А ты и не предавай. Ты – продавай!

Славко тут же с жадностью облизнул губы и сделал вид, что заинтересовался таким предложением.

– А много ли дашь, хан? – быстро спросил он.

– Да уж не пожалею и целого златника!

– Как! Одного? – разочарованно переспросил Славко. – Да к тому же – еще и моего?! Нет, хан! Меньше, чем за тридцать, я никак не согласен!

Хан сурово сдвинул к самой переносице брови и покачал головой:

– Наглец-ц! Ты что, забыл, в чьей власти находиш-шься? Да я сейчас отдам тебя на растерзанье своим воинам! У них давно уж-ж стрелы в колчанах чешутся!

– Ну и пусть тогда читают тебе эту грамоту сами!

– Эх-х! Ладно, – забыв про больную руку, махнул ею Белдуз и чуть было не взвыл от боли.

– Десять златников!

– Тридцать! – упрямо стоял на своем Славко.

– Двадцать! – еще уступил хан, но тут же уточнил: – Десять тут, и десять в Степи!

– И еще десять прикажи слуге вернуть мне! – быстро добавил Славко. – Вот и получится тридцать!

– Хорошо умееш-шь считать, щ-щенок! – покачал головой Белдуз. – Зря я только время терял, когда тебя испытывал!

Ну а ты, с-слуга, сам скажешь, где их запрятал, или приказать моим воинам помоч-чь тебе?

– Сам, сам! – охотно подыгрывая Славке, закивал Звенислав.

– Да с-смотри, правду говори! А то ведь я могу и сказать своим людям, чтоб проверили! – предупредил хан.

– А я и говорю, возле стогов, в дупле сломанной березы, где вы с гонцом бились…

Славко сделал два шага вперед, как бы отделяя себя от Звенислава, и умоляюще зашептал:

– Хан, это ж совсем близко! Пошли своих людей! И я свое золото назад получу, и ты нас заодно до конца проверишь!

– Без тебя з-знаю, что мне делать! – проворчал недовольно хан и подозвал своих всадников.

– Эй, все слышали, что сказал этот с-слуга?

– Да, хан! – в один голос отозвались те.

– Тогда ч-что вы еще з-здесь ж-ждете? Вперед!!

Половцы тут же сорвались с места, и не прошло пяти минут, как они возвратились и отсыпали в здоровую ладонь хана девять золотых монет. Тот, морщась, сосчитал их и протянул Славке:

– Все?

Славко тоже пересчитал монеты и отрицательно покачал головой:

– Нет. Здесь только девять. А где еще одна?

– Какая такая еще одна? – уставился на него Белдуз.

– А та самая, что ты у моего слуги отобрал!

Уж на что хан любил золото, но тут, от такой жадности, даже ему стало не по себе. Он брезгливо швырнул под ноги Славке златник и, когда тот, нырнув за ним, сунул его за щеку, показал издали грамоту:

– Все! Больше ничего не хочу слушать! Читай!

– Ну, Славко, – послышался сзади чуть различимый голос Звенислава, – с Богом! Давай…

– Далеко, хан, поближе б немного! – попытался выгадать еще хотя бы полшага Славко.

– Ничего, у тебя глаза молодые! Ч-читай!

Хан поднес грамоту немного ближе и, видя, что упрямый отрок никак не начинает читать, недовольно крякнув, еще ближе…

Уверенный в том, что сейчас произойдет долгожданное, ибо хорошо знал ловкость своего друга, Звенислав даже глаза закрыл от сладкого ужаса. И тут же… открыл их, ровным счетом не понимая ничего.

Славко, наморщив лоб, точно припоминая что-то, вдруг слово в слово стал повторять ту самую грамоту, текст которой говорил в бреду найденный ими гонец…

– Наказываем тебе, князь, быть с войском к концу весны в Переяславле…

– Что?.. – словно очнувшись, вздрогнул Звенислав. – Что-что ты сказал?!

– Тихо, не меш-шай нам слушать! – недовольно прикрикнул на него хан и, почти уж посвойски, кивнул Славке: – Продолж-жай…

– А оттуда мы всей Русью, – словно ни в чем не бывало, продолжил тот, – двинем на…

– Да что же ты это делаешь, гад?! – обрывая его, закричал купеческий сын. – Русь продаешь?!!

Звенислав с кулаками бросился на Славку и повалил его на грязный истоптанный снег.

– Двинем на… на… – силясь высвободиться, пытался докончить Славко. Но куда там!

Крепкий, упитанный купеческий сын оказался намного сильнее его, худого и жилистого. – Стой! Пус-сти! – только и хрипел в его крепких объятьях Славко. – Дай дочитать, дурень!

– Я тебе дам! – раз за разом ударяя его кулаком, бормотал Звенислав, как в горячке. – Я тебе сейчас за все дам! И за тулуп, и за мои златники, и за эту грамоту! Я только теперь понял, каков ты есть на самом-то деле! Обмануть меня захотел да еще и тайну продать половцам? Ах, хитрец! На тебе! На!

– Хан, разнять их? – осторожно предложил Тупларь.

– Может, лучше, наоборот, соединить одной стрелою? – вставил опять свое слово Узлюк.

– Пус-сть дерутся! – остановил их Белдуз и довольным тоном добавил: – Люблю, когда рус-ские дерутся между собой…

– Да какой же он русский, если Русь продает? – оглянувшись, с ненавистью спросил Звенислав.

И он снова склонился над Славкой, ничего не видя и не слыша от ярости. А то бы непременно увидел озорные, несмотря на боль, глаза Славки и услышал бы, как тот, едва слышно, умоляюще шепчет:

– Бей, родной, бей, да так, чтоб они вконец поверили!

– Хватит! – не выдержал, наконец, хан. – Уймите этого беш-шеного с-слугу! А то, чего доброго, он и правда убьет его, и мы так и не узнаем до конца, ч-что написано в грамоте!

Несколько половцев не без труда оторвали Звенислава от лежащего на покрасневшем снегу Славки.

Двое продолжали удерживать его, чтобы он снова не кинулся на своего бывшего друга. А Тупларь своим рукавом осторожно вытер кровь с лица Славки и поставил его перед ханом, помогая стоять прямо.

Звенислав, тяжело дыша, с ненавистью смотрел, как Славко несколько раз встряхнул головой, словно прогоняя туман от ударов, и снова вгляделся в грамоту.

– Ну? – заторопил его Белдуз.

– Вот я и говорю, – облизывая разлохмаченные Звениславом губы, продолжил Славко. – А оттуда… из Переяславля, стало быть, мы всей Русью двинем на богатый град Корсунь…

– Что? – недоверчиво, думая, что ослышался, переспросил Звенислав. – На… Корсунь?!

– На Корсунь! – радостно воскликнул Белдуз.

– На Корсунь! На Корсунь!! – восторженно перемигиваясь, зашептались половцы.

– Да, так написано! – подтвердил Славко. – А все это велим хранить в великой тайне… Мммм!

– Еще бы! На Корсунь! – хмыкнул Белдуз и уточнил: – А что означает это странное «мммм?» Тебе что – больно?

– Да нет, это здесь так написано! – показал на первое попавшееся слово в конце грамоты Славко. – Вот – приписка!

– Приписка? – недоуменно прошептал Звенислав.

Хан тоже насторожился:

– Какая такая припис-ска?

– Откуда я знаю? – пожал плечами Славко. – Какая-то очень важная, раз так мелко написано. Никак не могу издалека разглядеть! Дай-ка сюда грамотицу, хан!

Всегда осторожный Белдуз так уже доверился этому отроку, что просто протянул ему лист пергамента со свисавшей с него свинцовой печатью отроку, и тот приблизил ее к самым глазам.

– Ну да… очень важное добавление, – подтвердил Славко и, переходя на тон, каким читал всю грамоту, добавил: – А после прочтения этой грамоты приказываю немедленно уничтожить ее. И подпись… Ой! Сам князь Владимир Мономах!

С этими словами Славко бросил лист пергамента в костер и, не жалея дорогих сапог, еще и подкинул ее в то место, где было больше всего пламени.

– Что ты делаеш-ш-шь?! – в ужасе закричал хан.

– Как – что? – оглянулся на него Славко. – Выполняю то, что тут написано!

– Да я тебя сейчас за это… на клочки… на части!..

Хан потащил из ножен свою булатную саблю.

– За что?! – чуть не плача, принялся оправдываться Славко. – Мономах – это мой князь!

Как я мог пойти против его воли? Ты бы сам осмелился не выполнить приказ своего главного хана?

– Я сам себе хан! – гневно воскликнул, с лязгом возвращая саблю обратно в ножны, Белдуз.

– Вот видишь! – всхлипнул Славко. – Ты хоть и хан, а сразу умчишься, когда он сюда приедет! А я ему что скажу?

– Как это приедет? Почему это приедет? Когда это приедет? – услышав о Мономахе, встревожился хан.

– А вы что, не знали, что он, прослышав о вашем набеге, сразу в эти края из Переяславля подался?

– Как бы он уже не перекрыл нам обратный путь! – не без тревоги заметил старый половец.

– Сам знаю! – остановил его хан и прищурился на Славку: – А тебе это откуда извес-стно?

– Так я ведь с обозом откуда ехал? – выдержав до конца его взгляд, напомнил Славко. – Из Переяславля!

– Не верь ему, хан! Из Киева мы! – подал голос купеческий сын, решив, что пришел и его черед своей игрой поддержать Славку.

И Белдуз поддался на эту удочку!

– Молчи! – прикрикнул он на Звенислава. – Теперь я знаю, кому верить! Ты все время нарочно меня путаешь-шь! Слушай приказ-з! Гаси костер! Расседлать коней! До вечера будем здес-сь! С темнотой уйдем!

– А с этими что делать? – кивнул на отроков старый половец.

– Дозволь, хан, я их сейчас… – подался вперед Узлюк.

– Нет, этих – связать! – приказал Белдуз. – Поедут с нами в Степь! Вместо грамоты теперь будут!

– Меня-то зачем? – не понял Славко, когда крепкие руки принялись связывать его сыромятным бичом. – Я и так не уйду, ты мне еще десять златников должен!

– Зато у тебя двадцать за пазухой! – коротко бросил ему хан и усмехнулся: – Вдруг ты захочешь лучше иметь журавля в руке, чем синицу в небе?

Половцы, то и дело в страхе оглядываясь по сторонам, быстро погасили костер и разлеглись вкруг его остывающего тепла. А отроков, связав, бросили рядом. Тупларь, доживающий уже не то что свои последние часы, но уже и минуты, сжалившись, принес им две большие охапки еловых веток. На них было куда теплее и мягче, чем просто на снегу.

Славко лежал молча, отдыхая, словно человек, выполнивший нелегкую работу – вспахавший поле, выкосивший луг или построивший дом... А Звенислав, качая головой, только и делал, что повторял одно и то же. «Ну, Славко!.. Ну, Славко!..»

– Ну, Славко! – в который раз сказал он. – Как же ты додумался до всего этого?

Славко недоуменно посмотрел на него и устало ответил:

– А я и сам не знаю. Сначала, как мы и договорились, хотел просто вырвать у хана грамоту да бросить в костер. А когда Узлюк… Ну, во-он тот половец, который все: «Одной стрелой, одной стрелой двоих…»

– Ох и надоел же он мне! – поморщился Звенислав.

– Мне тоже! – согласно кивнул Славко и продолжил: – Так вот, когда он опять это сказал, то я и смекнул: а почему бы мне самому так не сделать? Как говорят у нас, одной стрелой – тьфу! – одним ударом двух зайцев убить!

– То есть и грамоту сжечь, и про Корсунь сказать?

– Ну да!

– Здорово…

– Только, думаю, не сразу. А чтоб хан поверил! Он золото любит, вот я и торговаться стал!

– Да, ты так торговался, что мой отец, наверное, позавидовал бы!

Славко усмехнулся, умалчивая, что научился так торговаться в споре со Звениславом об одолень-траве, и только сказал:

– Ну а когда грамота, считай, уже в моих руках была, дальше надо было, чтоб хан в каждое ее слово поверил… А как это было сделать? Он ведь не одну грамоту от князей получал! А я, кроме этой, ни одной и в глаза-то не видел! Тут я и вспомнил про гонца… хм-мм… гонца… гонца…

– Ты что это замолчал? – заторопил Звенислав.

– Да так… ничего, – словно очнувшись, посмотрел на него Славко. – На чем я остановился?

– На гонце! – удивленно напомнил тот.

– Ах да! Гонце… гонце…

– Да что с тобой, наконец? – уже не на шутку встревожился Звенислав.

– Я говорю, вот и стал тогда повторять то, что говорил он в бреду!

– А я-то подумал, что ты и правда…

– За тридцать сребреников – тьфу! – златников Русь решил продать? – насмешливо уточнил Славко.

– Да!.. – виновато вздохнул Звенислав. – Аж в глазах темно стало. Даже не помню, как и драться полез! Ты уж прости, вон как отходил тебя кулаками…

– Да мне только того и надо было! – усмехнулся Славко. – Как только ты на меня кинулся да еще и убить захотел – видел бы ты тогда свои глаза, – тут хан совсем нам поверил! Вон слышишь, как теперь радуется?

Славко кивнул на хана, который с довольным видом разговаривал с воинами, делясь своими богатыми планами. И оба отрока, прервав разговор, невольно стали прислушиваться к его словам.

А хан тем временем довольным тоном приговаривал:

– Вот она к-де была правда – в грамоте! Не зря мы за ней поех-хали! Купца, так уж и быть, отпущ-щу!

– Слыхал, это же он – про твоего отца! – шепнул Славко.

– Слава Богу! – откликнулся влажным голосом Звенислав. – Не будь я связан – сто земных поклонов бы положил!

– А этого дважды предателя, князя-изгоя… – уже гневно продолжал между тем Белдуз…

– Хан, позволь мне, когда вернемся, я его одного – двумя стрелами! – умоляющим тоном попросил Узлюк.

– Хоть тремя! – великодушно согласился хан.

– Ну, хоть раз его стрелы доброе дело сделают! – с облегчением шепнул Звениславу Славко.

А хан все продолжал:

– В Корсунь верного ч-человека пошлю. Скажу, чтоб они к набегу рус-ских как следует подготовились. Чтоб они их под стенами крепости два мес-сяца продержали. А мы за это время откормим своих коней…Соберем всю Степь. И – таким набегом, какого никогда не было, пойдем на всю беззащитную Русь!

– Ай да хан! – восторженно закричали половцы. – Всю Степь!

– На всю Русь!

– Такое придумать!

– Тут никаких стрел не хватит!.. – озадаченно покачал головой Узлюк.

– Ха-ха-ха! – перебивая всех, смеялся Белдуз. – Русь-сь на Корсунь, а мы – на Рус-с-сь! Все сожжем, все заберем! Никого не оставим!

– Слыхал? – подтолкнул плечом Славку Звенислав. – А все ты!

– Мы! – поправил его тот. – Мономах, ты, я, гонец! Хм-мм… гонец … Конечно, здорово, что мы такого хана перехитрили. Только все это – зря!

– Как это зря? – даже обиделся купеческий сын. – Ты же ведь сам видишь, поверил нам хан, поверил!!

– Хан-то поверил, а вот Мономах…

– Что Мономах?

– Да я вот все про гонца думаю, – признался Славко. – Привязал ты его хорошо, конь наш тоже еще не слаб. Доедет ведь он до князя: он же – гонец!

– Ну, допустим, доедет, – согласился Звенислав. – И – что?..

Славко помолчал и вздохнул:

– А то, что отменит Мономах этот поход! Он-то ведь помудрей хана будет, сразу догадается, что тот не поверит слуху про Корсунь, коли грамота в его руках оказалась…

Огорченные Славкиным открытием, теперь уже оба отрока долго лежали молча.

Наконец, Звенислав, чуть не плача, шепнул, кивая на веселившихся половцев:

– А хан-то поверил…

– И что самое обидное – Мономаху про то неведомо! – с болью в голосе добавил Славко.

Они еще несколько минут помолчали, и Звенислав, поворачиваясь, со стоном вдруг спросил:

– Все мне ясно, одного не пойму: зачем ты Мономахом-то их напугал?

– А я и сам не знаю зачем! – отозвался Славко. – Само получилось. Будто защиты у него попросил…

– Как это? – не понял Звенислав. – Чем он нам издали помочь может?

– Не скажи! Как это чем? – возразил Славко. – Может, половцы нас сразу бы прикончили да в Степь ускакали. А так, видишь, живы, и времени теперь у нас, чтобы что-то придумать, не воз, а – целый обоз!

– Да что тут теперь сделаешь… – уныло протянул купеческий сын. – Тут сам Мономах и то бы, наверное, уже ничего не придумал!

– Слушай! – услышав про Мономаха, с неожиданным интересом спросил Славко. – А самто ты его видел?

– Кого – Мономаха? Еще бы! Несколько раз! Только… издали. И… один раз, когда меня к нему подвели.

– А что ж сам не подходил? – насмешливо уточнил Славко.

– Боялся…

– Эх ты!

– Что – я? – с вызовом ответил Звенислав. – Его даже воеводы боятся, говорят – князь еще слова не молвил, а ноги уже сами по делу несут! И потом – это ведь еще до одолень-травы было. Сейчас бы я не то что пошел, подбежал бы к нему да все-все рассказал! Я бы…

– Постой-постой, как ты сказал? – перебил его Славко.

– Пошел бы… подбежал… рассказал… – недоумевая, повторил купеческий сын. – А что?

– А то – что… вот что нам делать надо! – от радости чуть было не воскликнул Славко и, спохватившись, перешел на таинственный шепот: – Мономаха обо всем известить!..

– Мономаха? Известить? Ну да, конечно, я тоже сразу об этом подумал! – так же шепотом сразу же подхватил Звенислав и заморгал, глядя на Славку. – А… как?

– А это мы сейчас с тобой и будем придумывать! – переворачиваясь удобнее, сказал тот. – Видишь, вот и пригодилось нам теперь это время! А ты говоришь, зачем я Мономахом их напугал!

– Ну как, придумал?

– Нет еще, а ты?

– Тоже нет…

Отроки лежали, мучительно думая, что бы им сделать, чтобы отсюда, из леса, связанными и охраняемыми, передать Мономаху, что ни в коем случае нельзя отменять поход на Степь.

Воздух понемногу синел, дали стали подергиваться неверной дымкой. Заканчивался короткий, не до конца уже зимний, но и не совсем весенний еще день.

Неожиданно Славко зашевелился и приподнял голову.

– Что? Придумал? – с надеждой спросил Звенислав.

– Нет, слышишь? Кажется, где-то собачий лай. Это же… Тиун! – узнал Славко и обрадовался. – Точно он! Надо же – нашел! Видно, дед Завид его освободил, или сам отвязался. И по следам сразу за мной! Эй, Тиун, Тиун!.. – тихонько стал подзывать он.

– Да ты что! С ума сошел?! – испугался Звенислав. – Представляешь, что будет, если он к тебе подбежит и как к хозяину ласкаться станет! Белдуз сразу поймет, что никакой ты не купеческий сын, а откуда-то из этих мест…

– Точно! – спохватился Славко и зашипел на приближавшегося с радостным лаем пса: – Фу, Тиун, фу! Не подходи!

– Все, сейчас подбежит и… – тоже увидев собаку, в ужасе закрыл глаза купеческий сын.

Но в тот самый момент, когда и Тиун учуял уже Славку, неожиданно раздался свист стрелы, жалобный взвизг и радостный крик Узлюка:

– Есть, хан! Попал!

– Как попал? В кого попал?

Хан вместе с остальными половцами обступили убитого Тиуна. Славка со Звениславом могли теперь только слышать их голоса.

– В волка, хан!

– Какой такой волк? К-де волк? Это ж-же с-собака? Зачем ты ее убил?

– Так я думал, волк!

– Мало ли ч-что ты думал? Разве у тебя есть, чем думать? За тебя только хан мож-жет думать! Я бы так узнал, что это за собака? Почему здесь собака? К к-кому прибежала собака?

Мож-жет быть, к этим? А теперь?.. Что я, по-твоему, теперь думать долж-жен?

– Да мало ли тут по лесам всяких псов! – успокаивающе заметил Куман. – Веси сожжены, вот они и бродят там, где люди, ищут остатки еды…

– Веч-чно ты за них заступаешься! – кивнув на своих воинов, нахмурился хан. – А если ты провинишься, кто за тебя заступаться будет? Они?!

Белдуз обвел попятившегося Узлюка и всех остальных своих воинов гневным взглядом и, презрительно махнув на них рукой, снова сел у костра.

Кто-то из половцев схватил мертвое тело пса и подальше от глаз хана бросил к лежавшим отрокам. Тиун словно дождался своего. Снова был рядом с любимым хозяином…

– Эх, Тиун, Тиун! – Славко уткнулся лицом в снег и принялся биться о его сухую кромку лбом. – И надо ж тебе было за мною бежать…

– Будет тебе так убиваться… – глядя на него, пожалел Звенислав.

– Да что ты понимаешь? – поднял на него мокрое, то ли от снега, то ли от слез, лицо Славко. – Ведь у нас в веси из живности один лишь конь да вот он оставался… Теперь ни Тиуна, ни… – Славко вдруг осекся на полуслове и прошептал: – Есть!

– Ну что там еще? – насторожился Звенислав.

– Придумал! А все он – Тиун! Не зря бежал, не зря погиб! Выручил ведь…

– Уф-ф! – с облегчением выдохнул Звенислав. – А я уж думал, опять что… – и только тут до него дошло, что сказал Славко: – Как это придумал? Что?! Постой-постой, я, кажется, сам начинаю догадываться? Надо… коня раздобыть?

– Конечно! Только… вот связаны мы крепко…

– Ну, за этим дело не станет! – уверенно пообещал Звенислав. – А вот как решить дело с конем?

– А помнишь, как я у своих его для гонца уводил? – напомнил ему Славко. – Так и тут надо! Только не «половцы», а «Мономах» кричать, да погромче.

– А к лесу как добраться?

– Ну, в темноте, я думаю, тебе это легко будет сделать!

– Как! Мне?!

– Ну, не мне же! Хан, если увидит, что я от обещанных десяти златников сбежал, задумается и о мно-огом догадаться может! Куда спокойней для него будет, если ты сбежишь, а я останусь. Для нашего дела это даже лучше! Так что, как ни крути, а ехать к Мономаху надо тебе. Ну что – поедешь? Не забоишься?

– А что нам еще остается…

– Тогда будем ждать наступления темноты…

Отроки, то и дело посматривая на запад, словно торопя солнце поскорей покидать небосклон, лежали и молчали.

Так же косясь на закатную полоску и тоже молча, только сокрушенно вздыхая, мимо них то и дело проходил с беспомощно опущенными руками Тупларь.

– Мы ждем, чтобы скорее настал вечер, а он наоборот… – сказал, наконец, кивнув на него, Славко. – Ну ладно, так уж и быть, помогу ему!

Он огляделся и, увидев, что над лесом, покаркивая, летит одинокий ворон, сам тихо каркнул:

– Карр-карр! Я человек-ворон!

– А? Где? – испуганно закрутил головой половец.

– Карр! Молчи и слушай, если хочешь спасти свою жизнь! Карр-карр!

– Слушаю… слушаю… – приседая, часто-часто закивал Тупларь.

– Твоя сабля находится в кустах около самой высокой сосны, с которой сняли мальчишек! – таинственно проговорил Славко и угасающим голосом закончил: – Кар-карр-карррр!

Тупларь несколько мгновений ошеломленно смотрел на ворона, который, пролетев над лесом, скрылся вдали. Затем вдруг вскочил и со всех ног бросился к сосновому бору.

– Далеко не убегай! – прокричал ему вдогонку Белдуз. – До темноты чтоб вернулся!

Глуповатый половец оглянулся, понимающе кивнул и еще быстрее побежал к самой высокой сосне.

– Зачем ты это сделал? – с недоумением посмотрел на Славку купеческий сын.

– Да так! – неопределенно ответил тот. – Жалко стало!

– Он же половец!

– Да какой там половец! Такой же смерд, как дед Завид и все мои земляки. Был небось пастухом, да посадил его хан Белдуз на коня, дал саблю. Вон, гляди, – показал на возвращавшегося вприпрыжку с найденной саблей половца Славко, – вот эту! Он ей наверняка и взмахнуть-то ни разу еще не успел!

– Ой, не нравится мне все это… – прошептал Звенислав, глядя, как хан, взяв саблю из рук принесшего ее счастливого Тупларя, о чем-то быстро спросил его и направился прямо к ним.

Подойдя к отрокам, Белдуз не стал, как он это уже делал, начинать разговор издалека, а 88 сразу же показал саблю Славке и спросил:

– Ты принес-с! Ты ее с-спрятал у с-соссны, с которой вас с-сняли! К-де ты ее взял? От-куда она у тебя?

– Так… на дороге нашел, хан! – не долго думая, ответил Славко. – Там ведь набег был!

Тако-ой большой набег! – сделал он страшные глаза. – Много всего валялось!

– Набег, говоришь? Правильно говоришь! – подумав, кивнул хан и быстро спросил: – А саблю зачем взял?

– Так я ж тебе говорил – за слугой своим погнался! Деньги свои отобрать. А он, вишь, крепкий у нас какой! – показал подбородком на купеческого сына Славко. – Разве с одними кулаками у такого отберешь?

Хан с минуту смотрел на Славку, на Звенислава, потом швырнул саблю под ноги кинувшегося поднимать ее Тупларя и прошипел:

– Ладно, ж-живи! И вы ж-живите… пока! – добавил он отрокам и, в сопровождении Узлюка и Кумана, снова пошел к костру.

– Слава Богу! – выдохнул с облегчением Звенислав. – А я уже думал – все… порубит нас хан прямо этой саблей из-за твоей глупости!

– А разве это глупость – жизнь человеку спасти?

– Да какой же он человек – половец! Не понимаю, как можно было из-за одного поганого всей Русью рисковать? Озорничать озорничай, да меру всегда знать надо!

– Да… – не обижаясь, вздохнул Славко. – Об этом мне и дед Завид все время говорит. Да только таким уж я уродился, ничего с собой поделать не могу!

– А ты молись! Бог и поможет!

– Слушай, а что же ты с такой верой у Бога смелости-то не просил?

– Как это не просил – еще как просил!

– А что ж тогда Он не давал?

– Не время, значит, еще было!

– А теперь, стало быть, время?

– Ну да, то я для себя только просил, а тут, видать, все сразу: и страх перед страхом, и страх за отца, и то, что Руси помочь захотел! Бог, видишь, взял да через твою траву мне сразу и помог.

– Да, я видал…Тебе повезло! – с завистью вздохнул Славко и неожиданно для самого себя стал говорить о том, о чем боялся думать даже наедине с собой: – А я сколько Его ни просил мамку из полона вернуть – все без толку. Вот и перестал просить. Сам по себе теперь живу!

– Как это сам по себе? – уставился на него Звенислав. – Без Бога?!

– Ну да!

– Да как же это можно-то… нет… это ж нельзя никак! Вон и отец Феодор говорит, русский человек всегда по вере жил. Правда, поначалу не тому и не так поклонялся… Но когда ему истинного Бога открыли – сразу всей Русью крестился и стал жить по истинной вере!

– Да что я сам не знаю? Или креста на мне нет? – вспылил Славко. – А толку? Вон давеча тоже, в кои-то веки, помолился. Ведь не для себя, для людей попросил, а что вышло? Дал Бог налима, да тут же и отобрал. Еще и половцы появились!

– Все равно Богу виднее, когда и что нам давать! – подражая голосу священника, возразил Звенислав. – Забрал налима, так вместо него сейчас на дороге вон сколько убитых лошадей и наших мешков с мукой лежит, найдут – до лета еды хватит! И потом – живы все, даже набега не было. А если нам еще Мономаха удастся обо всем известить, вообще их больше не будет.

А так, ну принес бы ты им налима, съели бы они его, и все. А зимой – снова половцы!

«Ай да купеческий сын! – ахнул про себя Славко. – Вот как сумел повернуть все. Вот тебе и трус! Да и трус ли теперь он? На такое дело отважился…»

– А ведь верно, – думая так, согласился он. – Послушать тебя, так, и правда, Бог услышал 89 меня и помог. И даже больше, чем я просил, дал! Не забыл, значит, Бог Славку?..

– Да разве же Он кого-то забудет? Он ведь – не то что мы! – снова тоном священника ответил Звенислав и уже от себя, своим голосом, с доброй улыбкой посоветовал: – Так что давай сам скорей вспоминай Бога!

– Да, но…

Славко еще немного помолчал и упрямо добавил:

– Вот если он еще мне и мамку вернет – тогда сразу, всем сердцем, слышишь, до самой последней капельки крови поверю!

После этого разговора отроки долго молчали, наблюдая за тем, как легкая синева, густея на глазах, превращает день в вечер, а вечер – в ночь.

Славко не спеша обдумывал все, что услышал от купеческого сына. А тот не хотел мешать ему.

Раздосадованный тем, что Белдуз гневается на него, Узлюк заставил глуповатого Тупларя дежурить его вместо себя возле пленников. А сам направился к костру, чтобы льстивым словом или поддакиванием попробовать сменить ханский гнев на милость.

– Все. Пора развязываться, – сказал наконец Славко. – Только не понимаю как?

Сыромятными ведь ремнями скрутили, боятся, что убежим!

– Ну, за этим дело не станет! Я уже развязался! – кряхтя, отозвался Звенислав. – А дальше что? Тебя теперь развязать?

– Погоди! – остановил его Славко и, показав кивком сначала на глуповатого половца, а потом на тело Тиуна, зашептал на ухо, что надо будет сначала сделать…

– Хорошо! – неожиданно смеясь, кивнул Звенислав.

– Ты что это… смеешься? Совсем осмелел? – шикнул на него Славко. – Или я что-то смешное сказал?

– Да нет! Руки-ноги затекли. Щекотно! – пояснил Звенислав и заботливо предложил: – Может, тебе хоть немного путы ослабить?

– Нет, наоборот, потуже затяни их! – попросил Славко и добавил: – Да тем самым узлом, что отец тебя научил!

– Зачем? – удивился купеческий сын.

– А затем, чтобы я сам развязаться не смог! Думаешь, мне так уж в Степь хочется?.. Ну, отошли руки-ноги? Ты – готов?

– Д-да… – с легким колебанием отозвался Звенислав.

– Все запомнил, как надо делать? – заметив это, чуть строже уточнил у него Славко.

– Да! – уже уверенно ответил тот.

– Ну, тогда иди… ступай с Богом!

Звенислав тихо встал. Подняв с земли мертвое тело Тиуна, он, крадучись, направился к сторожившему их Тупларю и сделал все, как научил его Славко. Половец вскочил и молча заметался – не зная, кого ему больше теперь бояться: этого оборотня или нового гнева хана. А Звенислав, далеко огибая костер, быстро-быстро побежал к лесу, где половцы прятали своих коней. И исчез в темноте.

Славко, угадывая лишь чутьем, где он и что делает, проводил его полным надежды взглядом и тяжело вздохнул.

– Ну, вот я и один, – по давней привычке разговаривать с самим собой прошептал он. – Чудной он, этот купеческий сын. Но все равно вдвоем с ним было веселей! А теперь впору хоть самому эту одолень-траву есть! Да только – какую и как? Не помню даже, что за траву ему тогда сорвал! Да и руки-ноги связаны... А впрочем, на родной земле – любая травинка, 90 даже сухая – одолень-трава! И рот у меня, слава Богу, свободен, кляпом не заткнут… Ну, Господи, благослови!

Славко изо всех сил напрягся, повернулся на бок и ухватил губами первый попавшийся пучок травы...

В то же самое мгновенье из леса раздался крик Звенислава: «Мономах! Мономах!!», тут же подхваченный испуганными голосами половцев, стук чего-то тяжелого по деревьям и ржанье встревоженных коней…

Не сразу половцы сообразили, что к чему. А как только поняли, то пошли на доклад к поджидавшему их хану.

Один Тупларь оставался сидеть на месте, повторяя одно и то же:

– Опять оборотень! Человек-собака! Или собака-человек?..

– Эй! – окликнул его Славко.

– А? Что?! – словно ужаленный, испуганно повернулся к нему половец.

– Жить хочешь?

– Да! – кивнул тот.

– Тогда Белдузу о всех этих оборотнях и о человеке-собаке – тс-ссс! А то, ей-ей, ведь убьет!

Тупларь вдруг сообразил, что ему и правда выгоднее молчать, и, благодарно кивнув Славке, со всех ног бросился к своему хану.

А тот, оглядывая своих воинов, встревоженно вопрошал:

– К-де Мономах-х? Как Мономах-х?! Почему Мономах-х?! Что случилось?

– Да нет там никакого Мономаха! – успокаивающе заметил старый половец.

– А к-то же тогда есть? Ч-то тут было?

– То – слуга купеческого сына сбежал!

– Как сбежал? Кто дежурил?

– Я хан, но это он меня заставил! – показывая пальцем на Узлюка, пролепетал насмерть перепуганный Тупларь.

– Ладно. Разберемс-ся! А почему не догнали?

– Ночь, хан, как летучая мышь в темноте ускользнул! – со вздохом развел руками Куман.

– Тогда почему не убили? – не успокаивался Белдуз.

– Я три стрелы на него потратил, да, кажется, промахнулся… – виновато ответил Узлюк.

– Три стрелы?! – возмутился хан, кладя пальцы на рукоять сабли. – И что ты за воин? Кого не надо – убиваешь, в кого надо – не попадаешь! Дежурить в свою смену не хочешь… Не-ет, мне не нужен больше такой воин!

– Хан, я…

Пытаясь оправдаться, Узлюк принялся отталкивать тоже умолявшего о пощаде Тупларя, разве что на спину тому не залез… И тут Белдуз, со словами: «Ох-х и надоели вы мне – оба!»

– неожиданно выхватив саблю, резким и сильным выпадом пронзил их обоих так, что острие показалось из спины глуповатого половца…

Вытащив рывком назад свою саблю, Белдуз старательно отер ее об одежду Узлюка и спросил:

– Понял теперь, как надо – двоих одним ударом?

– П-понял… – кивнул тот и рухнул на землю.

А охнувший Тупларь только успел прошептать:

– И я понял… Ч-человек… собака…

И медленно сполз к самым ногам хана.

Белдуз, словно ни в чем не бывало, перешагнув через тела убитых, направился к костру и вдруг ахнул:

– А сам купеч-ческий сын… этот Златослав к-де? Тоже сбежал?

– Нет! Этот на месте остался! – тут же откликнулся Куман. – Я уже сходил проверил – лежит!

Хан торопливыми шажками проскрипел по снегу и склонился над приподнявшим голову Славкой:

– И правда лежиш-шь! А ведь тож-же мог убежать! Значит, правду сказал! – не замечая, как горят ненавистью в темноте глаза отрока, радостно сказал он и с заботой поинтересовался: – Что это ты – уже траву от голода жуеш-шь? Эй, вы, – приказал он обступившим их воинам, – развяж-жите его и дайте поесть! Теперь он наш-ш! И в Степь! Скорее – в Степь! Пока Мономах-х и правда сюда не пож-жаловал!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Иду на вы!

Глава первая

А Мономах тем временем рассылал все новых и новых гонцов с приказами ковать оружие, готовить к скорому отплытию ладьи, собирать обозы. Едва не падая от усталости, он сам успевал следить за всем, вникая во всякую мелочь, которая могла обернуться большой бедой во время такого похода.

Словно волны от ветра, расходилась после тех приказов по всей Руси В кузницах, отложив все работы по изготовлению плугов, борон и кос, и уж тем более новых серпов, взялись за наконечники стрел и копий, боевые топоры и кольчуги.

Плотники день и ночь пропадали возле стругов, готовя поставить их на воду, как только сойдет с Днепра лед.

Торговцы съестным, под наблюдением княжеских людей, отбирали лучшие продукты, чтобы войско, за все время столь дальнего и долгого похода, не нуждалось ни в чем.

Особенно жарко было в Переяславле. Именно сюда стекались дружины со всех княжеств.

Вспомнив еще в Киеве про свою встречу с Сувором, Мономах без труда договорился со Святополком собрать крупный отряд из отборных пешцев и по-новому, как настоящих ратников, вооружить их обитым железом, большими щитами, а также боевыми топорами и копьями.

И помчались тиуны во все веси в поисках крепких и сильных мужчин.

И вот что удивительно было им – здесь повсюду как будто уже ведали о цели их приезда.

Не встречали их, как врагов, почти что как половцев. А впервые, даже наоборот, будто бы даже радовались им. И женщины не голосили, как всегда, провожая мужчин. И те, хоть и время было самое неподходящее для того, чтобы оставлять пашни, собирались в поход – не споря, не возмущаясь.

По привычке они прихватывали с собой свои рабочие топоры и вилы, но тиуны останавливали их, говоря:

– Ничего не надо с собой брать! Там все дадут!

– Что дадут-то?

– А все!

По двое, по трое смерды, вливаясь в пригороды Переяславля, сколачивались в отряды, привлекавшие особое внимание Мономаха.

Заметив однажды в одном из них Сувора, князь кивнул ему, как давнему знакомому, и 92 спросил:

– Сам пришел или привели?

– Привели! А если б и нет, то сам бы пожаловал! Ведь на такое дело идем… – Мономах строго взглянул на смерда, но тот понимающе улыбнулся и громко сказал: – Корсунь брать!

Почти та же картина повторилась и в кузнице, где князь накоротке побеседовал с Онфимом и Милушиным мужем. На строгий вопрос Мономаха, успеют ли те в срок выполнить весь заказ, они сразу же поспешили успокоить князя:

– Все сделаем! Еще и нам останется! Вон для себя изготовили!

– Что, тоже с нами пойдете? – Услышав такое от двух богатырей, потеплел голосом князь.

– Конечно, если возьмешь!

Мономах, со знанием дела, подержал в руках два меча, которые были намного тяжелей остальных, смерил взглядом увесистые наконечники копий, топоры и только головой покачал:

– Да как же таких богатырей, что в силах хотя бы поднять все это, с собою не взять!

– Так ведь не на прогулку идем! – густым басом заметил могучий Милушин муж.

А Онфим, мало чем уступавший ему в росте и стати, с заговорщицкой улыбкой добавил:

– Вдруг корсунцы на лошадях вылазки из своего града делать будут! Враз на такие копья поднимем! И мечами потом посечем!

Странное дело – не только Сувор и Онфим с Милушиным мужем, – вся Русь, догадываясь чутьем, куда готовится идти объединенное русское войско, словно сговорившись, молчала о главном. Правда, никто, кроме князей и ближайших к ним людей, не знал точной правды. Но в то же время ее чувствовали все.

Всех как бы объединила эта великая общая тайна. Давно уже, со времен усобиц, пожалуй, не была такой единой вся Русь!

Конечно, не обходилось без споров и обычных, как всегда бывает в таких случаях, догадках. Но все это делалось тихо, украдкой, так, чтобы не только болтливая сорока, но даже случайный порыв восточного ветра не унес в сторону Степи их слова…

Как жарко ни спорили, но в конце концов сходились на одном. Это Мономах уговорил Святополка пойти на Степь. Почему? Так всем известно, что переяславльский князь не любит завоевательных войн. А как иначе назвать ратный поход на Корсунь? Два раза только ходил он за пределы русских земель, и то по приказу своего дяди – Святослава Ярославича. Но одно дело – старший Ярославич, и совсем другое – Святополк. Этот никак не мог приказать Мономаху пойти на Корсунь. Во-первых, потому что только числился великим князем. А вовторых, побоялся бы сталкиваться с градом, который являлся собственностью Византии. Это было куда опасней, чем выступить на Степь. Мало того что сама Византия могла выступить за Корсунь, так еще бы и подняла за собой всех половцев.

Так что, как ни крути, а получается только одно – тсс-сс – Степь.

Были, правда, и такие, которые поверили военной хитрости Мономаха про Корсунь. И у них тоже была на то своя правда. Доказывали это алчностью Святополка, который собрался поживиться за счет этого богатого города… Тем, что великий князь хочет добыть себе чести…

С ними и не спорили. И пусть говорят! Может, лишний раз дойдет этот слух до половца.

Беспечнее будет!

Поговорив, все снова принимались за работу.

Если писцы и гонцы с ног валились, то каково же было тогда кузнецам, кожемякам, оружейникам, плотникам… А воинам? Особенно пешцам, которых бывалые дружинники до седьмого пота учили владеть оружием – луком со стрелами, боевыми топорами, при этом главный упор делая на отражении копьями набега всадников… Да не абы как. А разом, с силой, по команде…

Сами же дружинники учились биться кривыми саблями, которыми в конном бою со 93 степняками удобнее было действовать, чем обычным прямым русским мечом. Это тоже было новшество, которое, переняв его у половцев, ввел в вооружение сначала своей переяславльской дружины, а теперь – и всей русской рати Мономах.

Так прошел месяц.

С одной стороны, небольшой вроде бы срок. Снега и то не везде успели еще стаять. Серели грязными шапками в низинах да по лесам. И земля была местами – сырою и вязкою.

А с другой – стрела к стреле, копье к копью, воин к воину – всего за месяц все объединенное русское войско съехалось в Переяславль, снарядилось, подготовилось и готово было выступить в дальний поход…

И наконец выступило!

Ранним утром открылись Епископские ворота Переяславля. Провожать князя с дружиной и пешцами высыпал весь город.

Празднично звенели колокола.

Священники вынесли крест, мимо которого дружина за дружиной, отряд за отрядом, ехали и шли русские воины.

Сам Владыко благословлял идущую мимо него рать на благое дело во имя всей Руси.

Долго еще сопровождал церковный клир уходящих по Киевской дороге ратников. И казалось тогда многим, что этот великий поход на Степь начинался крестным ходом.

Дойдя до Днепра, течение которого только-только очистилось ото льда, пешцы под командованием сотских и тысяцких взошли на ладьи. И – они по воде, а конные дружины, под стягами, берегом – объединенное войско Руси двинулось в долгий путь.

Впервые почти за двести лет, со времен походов Олега и Игоря на Константинополь, шли так русичи.

Хотя, предосторожности ради, на многие десятки верст вперед были высланы боевые дозоры, копья, мечи и щиты Мономах приказал в обоз не сдавать.

Опасаясь внезапной атаки больших сил половцев прямо на берегу Днепра, на всякий случай все были при оружии.

Шел час за часом. Тянулся день за днем.

А приказа на высадку и долгожданный поворот в Степь все не было.

Нетерпение воинов возрастало. Все слышнее стали голоса тех, кто был уверен, что поход будет на Корсунь. Теперь на них шикали с нескрываемой досадой – ну-ка, будет вам каркать воронами!

Но все же стали задумываться. Неужто и правда не Мономах Святополка, а тот подговорил переяславльского князя пойти на богатый град Корсунь?.. А что, киевский жаден, хитер… В Корсуни действительно есть, чем поживиться. Да и правда, честь это принесет великому князю с его шатким авторитетом немалую. Ведь только святой Владимир мог похвастать взятием этого града! А что касается Мономаха… Как знать? Может, зная главную цель его жизни – объединить Русь и затем освободиться от половецкой угрозы, хитрый Святополк поставил условием: сначала Корсунь, а потом уже Степь?

Дружинники ехали. Пешцы плыли. И те, и другие сомневались и все больше молчали, уже боясь прямо спрашивать друг друга о том, что может быть дальше… Даже в, казалось бы, безобидных спорах.

Слишком велика была цена ответа на этот вопрос.

Все ждали днепровских порогов, после которых на него уже не могло быть двух ответов!

Наконец, когда чуть не дошли до острова Хортицы, последовал приказ. Конным спешиться, пешцам выйти из ладей и привести себя в порядок.

Напряжение истомившего души ожидания достигло предела.

Что теперь – великий князь с Мономахом прикажут продолжать идти дальше вниз по порогам, где и правда лежал Корсунь.

Или…

Тем временем Мономах подозвал к себе Доброгнева и передал ему грамоту, сказав при этом всего три кратких слова. Принимая грамоту, гонец чуть поморщился от боли не до конца еще заживших ран, но наотрез отказался, чтобы вместо него посылали другого.

Мономах, оценив молчаливым взглядом терпение и мужество человека, идущего почти на верную смерть, обнял его и кивнул:

– Ну, тогда давай, с Богом!

Гонец вскочил на коня. Хлестнув его плеткой, он быстро помчался по извилистой дороге, уходящей в Степь, пока не превратился в точку, которая поставила конец всем вопросам, спорам и сомнениям.

Потому что сразу после этого Мономах вернулся к Святополку, подозвал к себе воевод с тысяцкими и, с молчаливого согласия великого князя, отдал им первый приказ.

Воеводы и тысяцкие тут же разъехались по своим дружинам, где раздались их зычные голоса:

– В боевой порядок – становись!

– Как? Сразу? – принялись переглядываться пешцы, которым обучавшие их дружинники, говоря о передвижении отрядов к месту решающих битв, помнится, говаривали совсем другое…

Но все было необычно в этом походе.

Те же бывалые дружинники, привыкшие подолгу идти походным строем и выстраиваться боевым порядком только в случае опасности, удивленно переспрашивали:

– В какой-какой?

И тут же получали радостный ответ от своих товарищей:

– В боевой!

Не случайно люди издревле завидовали птицам.

И тут – как было с завистью не вздохнуть, глядя на них?

Только они с высоты своего полета могли видеть всю красоту и мощь боевого порядка русских войск!

Шли не обычным походным строем, а развернутыми сразу для боя тремя полками. Грозно блестели на солнце острия наконечников копий. Ярко горели красные русские щиты.

Конечно, идти так было медленней. Но зато теперь, откуда бы ни появилась угроза, будь то хоть вся половецкая рать, она сразу же наткнулась бы на целый лес остро отточенных копий.

Все это было хорошо видно птицам.

Но даже самые зоркие орлы не сразу бы увидели далеко ушедший вперед большой отряд с ростовскими и смоленскими воями, возглавлять который Мономах отправил своего сына – Ярополка Владимировича.

Прячась за холмами да по логам, этот отряд сначала осторожностью, затем хитростью и, наконец, мужеством уничтожил большую половецкую разведку хана Алтунопы, не дав никому из половцев уйти живым, чтобы предупредить своих о надвигающейся на них беде.

Днями русское воинство шло то походным строем, то опять разворачиваясь в боевой порядок.

По ночам спали, не разводя огней, довольствуясь холодной ествой и питьем.

И все же половцы прознали о том, что на их земле появилась объединенная русская рать.

Пришел час, когда разведка донесла о несметной силе половцев, которая движется навстречу.

Немедленно Мономах отдал новый приказ всем трем полкам построиться в полной готовности к бою.

Теперь в челе войска, вопреки давнему правилу, были поставлены не дружины главных князей, киевского, черниговского и переяславльского, а собранные со всех концов Руси – ремесленники и смерды. Те самые, на которых еще до начала похода возлагал свои тайные надежды Мономах.

Конные дружины в ожидании своего часа стояли на правом и левом крыле русской рати.

Наконец, словно туча, затмевая весь горизонт, появилось половецкое войско.

Дозорные не обманули. Половцам действительно не было ни счету, ни числа. И особое отчаяние придавало им то, что они впервые бились на своей земле. Всего в одном конном переходе за ними были их вежи, с родными людьми, табунами, русским полоном и всем награбленным и нажитым за десятилетия добром, которое они давно уже считали законно своим…

По давнему своему обычаю, половецкие всадники, под стягами своих ханов, стали кружиться по полю. Все быстрее, быстрее… наводя страх на врага и подогревая себя, то растекаясь по всей степи, то сбиваясь все в более и более крупные отряды.

Так снежный ком, падая с горы, набирает бег и увеличивается в размерах, грозя смести все и всех на своем пути…

Мономах, неотрывно глядевший на них, перевел взгляд на готового хоть сейчас сорваться с места и ринуться в бой Ставра Гордятича. Затем на невозмутимого, как всегда с виду, Ратибора. Чуть заметно приподнял брови: мол, все видишь?

Тот ответил молчаливым кивком.

Опытный взгляд воеводы сразу подметил, что нет в ослабевших от зимней бескормицы половецких лошадях былой свежести. Нет силы и легкости в их всегда крепких в конце лета и по осени ногах. И только вопрос времени – как быстро они устанут носить своих седоков по вязкой, непросохшей еще до конца степной земле.

Единственной надеждой половцев было смять, прорвать, прогнуть строй русских с первого же удара.

Именно для него, наращивая скорость, они так бешено кружились сейчас по полю.

Теперь уже Ратибор, показывая глазами на пешцев, так же молча, с некоторой тревогой, посмотрел на своего князя: выдержат?

Тот положил пальцы на рукоять своего меча и добела сжал их: должны… должны выдержать!

А всадники тем временем перестали кружиться. Они собрались наконец в огромный темный ком, похожий на охватившую весь горизонт грозовую тучу, сверкающую изнутри грозными молниями сабель, и всей массой – людей, коней, доспехов, оружия – ринулись на пешцев…

Онфим стоял в первом ряду, плечом к плечу с одной стороны с мужем Милуши, а с другой – с Сувором. Тут были богатыри и из Смоленска, и из Ростова, и из Чернигова, и других десятков городов и весей…

Половецкие всадники быстро приближались.

Навстречу им, с удаляющимся свистом, хлынул обильный косой ливень темных стрел, выбивший из седел немало вражьих воинов.

То постарались дружинники с крыльев да стоявшие позади пешцы.

Но и спереди тоже ударил смертоносный град.

Старые щиты вдребезги разнесло бы от не ведающих преград и пощады каленых стрел 96 половцев. Но новые, нарочно обитые по приказу Мономахом железом, выдержали! Благодари, Милуша, князя, за такую заботу о своем муже! Онфим вместе с другими пешцами слышали только, как бессильно ударяются о выставленные ими перед собой большие щиты жала смертоносных стрел…

А за стрелами с дикими криками и устрашающим воем навалились и сами половцы…

Их натиск был страшен.

Ржание коней, лязг металла, людские вопли смешались в сплошной оглушающий шум.

Словно ураган, ломающий вековые деревья, пыталась смять лес выставленных против них копий и повалить самих держащих их людей половецкая конница.

Но пешцы стояли, не поддаваясь ни на шаг. И если кто из них падал, его место тут же занимал один, а то и два стоявших за ним воина.

– Держись, Онфим! – поднимая коня вместе со всадником на копье, натужно хрипел Сувор, успевший по дороге сдружиться с переяславльским кузнецом и даже померяться с ним на ладье силой.

– Держусь! – хэкал тот, тоже вздымая на воздух тщетно силившегося дотянуться до него саблей половца.

Не отставал от них и Милушин муж.

Не отставали и остальные…

Если где и продвигались половцы на несколько шагов, то следующие шеренги, на которые они натыкались, снова останавливали их и отбрасывали обратно.

Лучшие половецкие воины, ни ростом, ни статью не уступавшие русским богатырям, прилагали недюжинные усилия, чтобы хоть где-нибудь разомкнуть и прорвать строй неуступчивых пешцев.

Один из таких батыров, расталкивая своих соседей, набросился на Сувора, которому и без того приходилось отбиваться от двух наседавших половцев. Батыр обрушил на него страшный удар своей кривой саблей. Но Сувор, пробив насквозь копьем ближайшего врага, сумел отразить и этот удар затрещавшим щитом. Батыр замахнулся для нового удара. Но тут, к счастью, на выручку вовремя подоспел Онфим. Он с хрустом вогнал свое копье в бок могучего половецкого коня, а Сувор, схватив обеими руками боевой топор, принялся наносить батыру сокрушительные удары, от которых нельзя было защититься ни щитом, ни саблей, ни тем паче, как попытался тот сделать напоследок, стальной боевой рукавицей…

Взмахнув руками, искромсанный половец грохнулся на землю вместе со своим осевшим конем.

Не останавливаясь, Сувор так же расправился и со вторым врагом, распластавшимся рядом с батыром.

Но тут же из-за него вылетело сразу несколько новых всадников…

Сувор едва успел подхватить свое копье и встретить их – одного, второго, третьего…

А вскоре уже и ему надо было выручать Онфима, пока тому передавали новое копье взамен сломавшегося старого…

Мономаху и его окружению хорошо было видно, как упорно стоят, словно крепостная стена, русские пешцы.

Изо всех сил бросались на них половцы, но те выстояли, заставив волну первых всадников приостановить свое страшное движение. Сзади на нее нахлынула, напирая и давя своих же, вторая волна.

Половецкое воинство смешалось, чуть отхлынуло…

И снова ринулось вперед.

Теперь его вело одно лишь яростное отчаяние, и от этого второй натиск оказался еще более страшным, чем первый… Судя по замелькавшим в гуще половецкого войска блестящим доспехам и стягам, уже сами ханы ринулись в бой. И гибли один за другим…

На какое-то мгновение показалось, что пешцы не выдержат. Разорвут строй. Прогнутся.

Побегут.

– Княже, не пора ли ударить и нам?! – не выдержав, воскликнул в волнении Ставр Гордятич.

Он уже с готовностью схватился за рукоять своего тяжелого меча и с вопросительной мольбой посмотрел на Мономаха.

Но тот только сдвинул брови и снова устремил свой взгляд туда, где решался исход сражения.

А там русские пешцы, как ни трудно пришлось им, и на этот раз выстояли и заставили вражью конницу опять смешать свои ряды.

Половцы снова отхлынули назад и, толпясь, закружились по полю. Но их скачка была уже совсем не такой бешеной, как перед началом битвы.

Тут уже даже молодым дружинникам, для которых этот бой был первым, стало видно, как устали их кони.

А какой половец без коня? Не зря тогда говорили, что степняк не сделает без него и двух шагов…

Половецкое войско в третий раз двинулось на строй русских пешцев. Но теперь шло оно вяло, как в спячке. Ноги их вконец обессилевших коней подгибались, и напрасно всадники нещадно стегали их своими плетками…

Расчет Мономаха пойти в Степь ранней весной, а не осенью, оказался верным.

Наблюдая за боем, он словно провел видимую лишь ему одному черту и, как только половцы переступили через нее, произнес первые слова за все это время:

– А вот теперь – пора! С Богом!

И тут же княжеские дружины, дождавшись наконец своего заветного часа, как два крыла огромной птицы, ринулись на окончательно растерявшихся половцев.

Увидев это, пешцы вытащили длинные боевые топоры и, взмахивая ими, сами двинулись на врага, круша с каждым ударом половецкие головы…

Это было начало победы для русской рати и конец для ее врага. Половцы окончательно не выдержали, дрогнули и – уж такова их натура, если не удалось смять врага первым ударом, то сразу в их войске начиналась паника, – бросились прочь…

Двигаясь в заметно поредевшем ряду пешцев, Онфим шел вперед по-прежнему рядом с Сувором и Милушиным мужем.

Шли не торопясь, так, как велел им сотский.

Неожиданно среди множества вражеских тел Онфим вдруг заметил пронзенного стрелой молодого половецкого воина, совсем еще отрока. Судя по одежде, это мог быть сын какогонибудь хана. Он лежал рядом с убитым конем, почему-то прикованный к его седлу стальной цепочкой, и только каким-то чудом не был затоптан копытами только что промчавшейся здесь сначала половецкой, а затем и русской конницы. Наверное, хан так заботился о сыне, боялся, чтоб не потерялся в бою, да все равно потерял, решил Онфим.

«Надо же – даже их дети вышли на оборону своих вежей!» – хмурясь, покачал он головой.

Черты перепачканного грязью и, то ли своей, то ли чужой, кровью лица убитого показались ему больше русскими, чем половецкими и даже чем-то немного похожими на пропавшего Славку…

«А может, это из наших, русских, выкормленный с младенчества этими волкамиполовцами, как звереныш?» – подумал он и вдруг заметил, что юноша вроде бы как приоткрыл глаза и пошевелился. Такой, не задумываясь, может метнуть в спину кинжал, тут 98 же промелькнуло в голове Онфима. Нет, решил он, лучше ударить лишний раз даже мертвеца, чем погибнуть по глупости. Онфим поднял топор, но не успел замахнуться, как половецкий юноша неожиданно сел и, отбросив подальше зажатую под мышкой стрелу, Славкиным голосом окликнул:

– Онфим! Онфимушка! Не убивай! Это же я – Славко!!

– Тьфу ты, Славко! Опять ты? Живой?! – опешив поначалу, обрадовался Онфим.

– Эй, ты чего? – заметив, что он приостал, окликнул Милушин муж.

– Да ты посмотри, кто тут! Славко!

– Как! Наш? – удивился Милушин муж и, наклонившись, заботливо спросил по-прежнему остававшегося на месте отрока: – Ты что – ранен?

– Да, кажется… нет!

– Откуда ты здесь взялся?

– После, после расскажу! – отмахнулся Славко и попросил, показывая на стальную цепочку: – Сначала освободите меня от нее! Сможете?

– Да что ж мы не кузнецы, что ли? – слегка обиделся на такой вопрос Онфим, но даже им с Милушиным мужем пришлось немного повозиться, чтобы перерубить эту цепь.

– Крепкая! Хоть и тонкая… – подивился Милушин муж, разглядывая ее в своих могучих руках. – На востоке ковали. Может, даже в Дамаске!

– Хорошая работа! – подтвердил Онфим, протягивая отроку цепь. – Держи на память!

Но Славко, даже не поглядев на нее, вскочил на ноги. Не хотелось ему ничего иметь такого, что бы напоминало ему о Белдузе. А вот отомстить ему за все он все же сумеет! И прямо сейчас!

– Эй! – закричал он скакавшим мимо русским всадникам: – Белдуза еще не поймали?

– Да как же его теперь узнаешь? – сокрушенно покачал головой один из них. – Говорят, он свой наличник с себя снял!

– Зато серый плащ, греческие доспехи со львом на груди да зеленые сапоги оставил! И воон в ту сторону поскакал! – Славко показал пальцем на один из далеких холмов.

– Ну, по таким приметам да твоей указке мы его живо найдем! – обрадовались дружинники, разворачивая коней.

– И найдут! – с облегчением выдохнув, убежденно сказал недоуменно переглянувшимся кузнецам Славко. – А теперь пошли, смотри, как мы уже от своих отстали!

Он поднял с земли половецкое копье и, грозно выставив его перед собой, с сияющим видом, самым быстрым шагом, почти бегом пошел рядом с Онфимом и Милушиным мужем.

– Куда идем хоть? – спросил он, готовый идти с такими богатырями, да еще и в бою, хоть на край света, и неожиданно услышал:

– За добычей!

– Что-что? За чем?.. – разочарованно переспросил Славко.

– За добычей! – повторил Онфим. – Сотский сказал, что скоро половецкие вежи, а там много всякого добра. Хотя мне чужого не надо! – сплюнул он. – Я и своими руками заработаю.

– Мы заработаем! – поправил Милушин муж. – Только бы половцы снова нам не мешали!

– Да, потому и идем! – подтвердил Сувор таким тоном, словно точку в неприятном для всех разговоре поставил.

Догнав свой отряд, они какое-то время шагали молча, обходя лежащих лошадей и убитых всадников. А затем богатыри не выдержали.

– Что все это значит? Где ты был? Почему к коню был прикован? – наперебой принялись прямо на ходу строго пытать они Славку. – Откуда про Белдуза так много знаешь? И вообще – что с тобой было?

Глава вторая

А было вот что!

После того как хан Белдуз отдал приказ развязать Славку и трогаться в путь, вместе с ним и остальными половцами он прошел в подлесок.

Здесь он сам попросил себе смирную лошадку Тупларя. Ему предлагали более быстрого и крепкого коня, принадлежавшего до этого Узлюку. Но не хотелось Славке сидеть в седле, в котором ездил тот, на совести которого, видно, был не один десяток, если не целая сотня, безвинно загубленных душ. Даже седло – и то у него было наше, русское…

Как только Славко забрался на лошадь, хан знаком подозвал его и велел протянуть к нему левую руку. Недоумевая, Славко выполнил приказ. Белдуз надел ему на запястье широкий блестящий браслет.

– Не давит? – заботливо осведомился он.

– Нет, даже спасть может! – проверяя, тряхнул рукой Славко.

– Ай-яй-яй! – сокрушенно покачал головой хан и неожиданно надавил на браслет: – А так?

Щелк! – сработал какой-то хитрый замок, и тут Славко увидел, что от надетого на него браслета уходит длинная, не меньше, чем на две-три косых сажени, цепь, другой конец которой прикреплен к седлу жеребца хана.

– Мы быст-стро поскачем! Ноч-чь! Вдруг потеряеш-шься? – объяснил Славке Белдуз и почмокал языком. – Тогда долго-долго ж-жалеть будеш-шь! Ведь мало того что потеряешь мои десять златников, так еще и награды от старшего хана лишиш-шься!

– Какой еще такой награды? – проворчал Славко, больше всего на свете не выносивший, когда его лишали свободы.

– А разве ты не з-знал? – пуская своего жеребца вскачь, уже на ходу спросил Белдуз старавшегося не отставать от него Славку. – У нас, в С-степи, положена награда вестнику!

Если весть плохая, то и награда плохая. Можно даже головы лишиться, если она совсем плохая. Тех, кто везет ее, мы называем «черными вестниками», и с такими отправляем самых ненужных воинов. Каких не жалко. Таких, каким был тот, на лош-шади которого ты едеш-шь!

Они всегда едут потихоньку, не торопятся. Зачем спешить на собственную казнь? Ну а если вес-сть хорош-шая… такая, какую везем сейчас мы, хан за нее даст награду. Мож-жет, даже то, что ты с-сам у него попросиш-шь!… И с такой вестью надо спеш-шить!

– А у нас, наоборот, самые опасные грамоты, например, передать врагу «Иду на вы!», отправляются самые лучшие и смелые гонцы! – с гордостью заметил Славко и добавил: – Причем их не посылают, а они вызываются сами! С радостью!

– Странный обычай! Лиш-шаться лучших, когда можно потерять худших! – удивился Белдуз. – А ч-что это знач-чит – иду на вы?

– Это перед началом похода объявить врагу о том, что ты выступаешь на него! – охотно объяснил Славко и с ехидцей спросил: – А у вас разве это не так делается?

– Зачем? – не понял его насмешки Белдуз. – Внезапность – это половина победы! А если как с-следует ус-сыпить бдительность врага ложной клятвой, поцеловать свою обнаж-женную саблю в знак вечного мира, а потом вдруг ночью, когда тебя с-совсем не ж-ждут, напасть – это уж-же с-сразу, с-считай, победа!

Хан надолго замолчал, припоминая, наверное, с наслаждением свои былые такие победы.

Остальные половцы тоже скакали сосредоточенно-молча, помня, что скачут еще по русской земле.

Старый половец Куман, с единственной разницей, что на нем не было цепи, тоже постоянно держался около хана. Как опытная лиса, словно нюхом, он угадывал нужный путь и, если Белдуз вдруг сбивался с него, мгновенно, так что тот почти и не замечал, исправлял это.

– Скорее, скорее, – торопил он. – До света нужно проехать Змиевы валы, где много русских дозорных. А уж в Степи они нам не страшны!

И они скакали еще быстрее…

Совсем рядом поблескивал серебряный наличник Белдуза.

Маняще посверкивала в свете луны рукоять его булатной сабли.

Ах как хотелось Славке подскакать поближе, выхватить эту саблю из ножен и перерезать ей горло Белдуза.

А там, вытолкав хана из седла, перескочить на его коня, и – пока ночь, темнота, поминай его половцы как звали! Этим, как там его, – Златославом!

Ах как хотелось… Но нет – нельзя!

Две мысли останавливали Славку. Не все он еще сделал для родной Руси. Нельзя было убивать хана именно сейчас, когда тот, сам не ведая того, так спешил к своим, чтобы погубить Степь.

И уж очень хотел он еще раз поискать родную матушку. Тем более что ехал-то в Степь, где, возможно, она еще томилась в неволе. И не с пустыми руками, как раньше, а со златниками, на которые можно ее было выкупить!

Под утро они доехали до широкой, с высокими обрывистыми берегами реки.

При виде ее половцы заметно повеселели.

– Ну, вот и добрались! – устало заметил Куман.

– Да, – гарцуя на самом краю обрыва, согласился Белдуз. – Теперь мы, считай, уж-же дома!

Еще совсем немного, и…

Славко оглянулся и со вздохом понял, что русская земля с ее одолень-травой, церквями и родными людьми осталась позади.

Впереди была готовящаяся к скорому ледоходу река. И за ней – насколько хватало силы у взгляда – Дикое поле, с его пологими холмами и оврагами, а за ним еще более необъятная половецкая Степь.

Что-то сразу болезненно сжалось в груди Славки. Ему вдруг остро захотелось назад. К своим.

И в этот момент даже чужая земля неожиданно задрожала и заходила под ним ходуном.

Славко даже не сразу понял, что произошло.

Зато Куман, как всегда, был начеку.

– Осторожней, хан! – вскричал он. – Скорее назад!

Белдуз резко дернул поводья. И – обошлось. Задние ноги жеребца успели оттолкнуться от оползневой кручи до того, как она со страшным грохотом рухнула вниз. И только тут Славко понял, какой опасности только что избежал и он сам. У него даже сердце похолодело. Ведь полети хан с такой высоты, то неминуемо потянул бы за собой и его… Первый раз за последние годы Славко вдруг отчетливо понял, что в этой чужой земле, прикованный стальной цепочкой к седлу Белдуза, он ни в чем не мог надеяться на самого себя. Никак не мог помочь себе. Он вдруг вспомнил вечерний разговор со Звениславом и уже второй раз за последние сутки во весь молчаливый голос обратился к Богу. На этот раз – спасти и сохранить его в этих чужих краях!..

Тем временем половцы осторожно подъезжали к краю обрыва, смотрели вниз и качали 101 головой, поздравляя хана с тем, что ему так повезло.

Сам Белдуз вел себя так, словно ничего и не произошло. Только смуглое лицо его было сейчас бледным. Почти таким, как его серебряная личина.

Объявив короткий привал, он сел рядом со старым половцем и стал разговаривать с ним.

Прямо за ними, тоже отдыхая, стояли их кони…

Славко из-за проклятой цепи вынужден был сесть рядом и слышал всю их беседу от начала до самого конца. Страшного конца, о котором он и не мог подозревать в начале, хотя уже и знал, что нет такого зла, на которое не был бы способен этот безжалостный хан…

Но даже в начале он почувствовал что-то неладное и на всякий случай притворился, что спит. И слышал только голоса. Постепенно накаляющийся – Белдуза и все более и более грустный – Кумана.

– Как ты думаешь, согласится Ороссоба пойти на Русь, пока князья будут заняты осадой Корсуня? – спрашивал Белдуз.

– Мне ли думать за самого старшего хана? Как он решит, так и будет! – покорно отвечал старый половец и, поправляя толстые кожаные ремни, которыми была закреплена большая нагрудная бляха – единственная его защита, вздыхал: – Может ли жалкая дождинка осуждать сбросившую ее на землю тучу?

– Но ведь ты слышал мои планы! Разве они не хорош-ши? Раз-ве они не будут полезны всей Степи?!

– Да, они хороши и полезны. Но разве может младший ослушаться старшего?

– А почему бы и нет?

– Я уважаю обычаи Степи.

– Я тоже ч-чту их. Но кроме них-х есть еще здравый смысл!

– Что ты хочешь этим сказать?

– Старый хан доживает последние дни.

– Он еще может сесть на коня и повести за собой войско!

– Все равно дни его сочтены!

– Дни каждого человека сочтены. Еще с колыбели он делает свой первый шаг к могиле и идет к ней всю свою жизнь…

– А ты что хочешь сказать этим?

– Ничего! Всего лишь только то, что умрет этот хан, на смену ему придет другой, самый старший из вас!

– И… тоже откажет! Разве это справедливо?

– Значит, такова будет его воля. Ведь он же – старший хан!

– А если есть другие ханы – молодые, крепкие, более удачливые, чем любящие больше почет да покой старики? Способные не просто сесть на коня и повести войско, а захватить всю Русь, да что там Русь – тот же Корс-сунь, царство ромеев, весь мир!? Что молчиш-шь?

– Я не молчу. Я знаю только одно. То, что Степь ждет беда, а может, и гибель, если младшие перестанут слушаться старших. Ведь тогда перестанет выполняться и свято чтиться всеми, даже самыми молодыми и сильными, главный закон Степи.

– Но ты же во всем слушаешься меня, хоть и намного старше?

– Я – твой воин. И готов выполнить любой твой приказ! А то – ханы! Не нужно сравнивать волну с ветром, который гонит эту волну.

– Куман… Куман… Хорошее у тебя имя. Но плохо, что ты не понимаешь меня. Или – не хочешь понять? И что же – так, как ты, думают все?

– Не все, но большинство. Разве может в степи расти один только ковыль? Если бы так думали все, мы были бы непобедимы!

– И ес-сть нашим лошадям было бы нечего! К счастью, кроме сухого ковыля, в степи ессть еще молодые, сочные травы!

– К счастью? Разве ты не знаешь, что у счастья есть родная сестра – беда?

– Опять ты за с-свое. Тогда я спрошу у тебя прямо. А ес-сли я нарушу этот, как ты говоришь, главный закон Степи?

– Тогда и ответ будет прямой, как вся дорога моей жизни: я стану служить тому, кто чтит его до конца.

– До конца? Хм-мм… до конца… до конца… Ну что ж!

Хан немного помолчал, затем, судя по его шагам и дыханию прямо над Славкиным лицом, склонился над ним…

– Спит! Устал в дороге, – как всегда, успокаивающе заметил ему старый половец.

Но Белдуз был иного мнения:

– Глаза с-спят, но уши-то открыты! Вс-се с-слышал… – прошептал он и, дернув за цепочку, вскочил на своего жеребца. – Вс-ставай, З-златослав, дорога не ждет!

Славко, проклиная все на свете, старательно делая вид, что протирает со сна глаза, торопливо последовал его примеру.

Медленно, приглашая Кумана проследовать за ним, словно желая сказать еще что-то, Белдуз направился к нависшим над берегом оползневым кручам.

– Так, говориш-шь, готов выполнить любой мой приказ-з? – подводя его к самому краю и пропуская вперед, спросил он.

– Да, хан! – согласно наклонил голову старый половец.

– Ну так прыгни с-с обрыва! – кивнул вниз Белдуз.

– Но… зачем?

Куман попытался осторожно съехать с опасного места на твердый участок земли.

Но Белдуз поставил своего жеребца поперек, не давая ему сделать это.

– А затем, чтобы я поверил, что ты с-служишь мне, а не главному хану, который приказал тебе ш-шпионить за мной! Да, да, – не давая старому половцу возразить, прошипел он. – Я вссе з-знаю! Сейчас много молодых ханов, и он велел тебе узнать их настроение. Что ж-ж, раз он пошел на это, з-значит, опас-сается нас! И значит, я узнал то, ч-что хотел, и знаю теперь, как вести с-себя на с-совете х-х-ханов!

Со стороны казалось, что хан о чем-то советуется со старым половцем. И только Славко с замершим сердцем слышал всю правду.

Он чувствовал, что сейчас произойдет что-то ужасное.

И не ошибся.

– Осторож-жней! – так, чтобы все слышали, вдруг громко крикнул хан.

Но было поздно.

Конь старого половца неожиданно вскинулся, круча вздрогнула, и Куман с диким криком прямо на нем полетел вниз…

Подъехавшим половцам все это показалось несчастным случаем, какой совсем недавно едва не произошел с самим ханом.

Но Славко своими глазами видел, как Белдуз, говоря что-то половцу, вдруг неожиданно достал маленький ножик и что было сил кольнул им коня Кумана…

Ну как мог конь после такого не дернуться, а вслед за этим вместе со всадником не рухнуть с обрыва?..

А хан Белдуз, так же незаметно спрятав нож, между тем стоял над рекой и сокрушенно качал головой:

– Надо ж-же… Бедный Куман! Вот ведь как бывает! С-сам меня спас, а с-сам точ-чно так же не уберегся и погиб! Вс-се видели? Так и доложите с-старшему хану!

Он быстро метнул взгляд на Славку, который не успел даже сделать вид, что ничего не заметил. Усмехнулся. Затем свирепо оглядел своих оставшихся воинов – четверых от целого отряда – и с места пустил своего коня вскачь, в поисках удобного места для спуска и  переправы.

Цепь больно рванула оцепеневшего Славку, едва не выворачивая ему руку, и он запоздало бросился догонять хана.

Вздыхая о превратностях судьбы, со страхом косясь на Белдуза, за ними последовали и остальные половцы….

Не зря торопился Белдуз возвратиться к главному хану.

Тот уже готовился развязать последний, третий узелок на шелковой веревочке, когда ему доложили о том, что хан Белдуз вернулся с грамотой и уже подъезжает к шатру.

Сидевшие вокруг священного очага ханы недоверчиво посмотрели на заляпанного с ног до головы грязью дозорного, те, что были помоложе, сразу оживились и стали радостно переглядываться.

Ороссоба, прежде чем отпустить всадника, задал ему несколько вопросов про то, сколько воинов возвращается с Белдузом, есть ли среди них старый половец. Дозорный подробно ответил. Главный недовольно покачал головой, потом задумался и сделал слабый жест – ну ладно, остальное мы и сами узнаем, иди…

Наконец полог распахнулся, и вошел Белдуз, ведя за собой озиравшегося по сторонам Славку.

Ороссоба неторопливо развязал узелок, посмотрел на ровно свисавшую с его пальцев веревку, затем – вопросительно на Белдуза, на его усталый вид и перевязанную руку:

– Привез грамоту?

– А как ж-же!

– И где же она?

– Вот! – выталкивая Славку вперед, ответил Белдуз.

Ни одна жилка не дрогнула на лице главного хана. Так ни один ветер не пробивается на поросшую ряской поверхность закрытого со всех сторон вековыми деревьями пруда. Он скользнул глазами по русскому отроку и, остановившись взглядом на привезшем его хане, чуть заметно повел плечом:

– Ну, раз привез – так читай!

Хан дернул Славку за цепочку и прошипел:

– С-слыхал, что приказывает старший хан? Нач-чинай!

Славко торопливо кивнул и громко, понимая, что такой старый человек, как главный хан, наверняка плохо слышит, отчеканил:

«Наказываем тебе, князь, быть с войском к концу весны в Переяславле. А оттуда мы всей Русью двинем на богатый град Корсунь. А все это велим хранить в великой тайне»!

Закончив читать, Славко вопросительно посмотрел на Ороссобу, который слушал его с прикрытыми глазами.

– Там еще «м-ммм» есть! – напомнил Белдуз.

– Ах да… – кивнул Славко, холодея от его тона, – он был точь-в-точь таким, как в последнем разговоре хана с Куманом. – А после прочтения этой грамоты приказываю немедленно уничтожить ее. И подпись – князь Владимир Мономах!

– Хорошая грамота! – открывая, наконец, глаза, одобрительно кивнул Белдузу главный хан.

– О-очень хорошая!

– Вот видишь! – довольно усмехнулся тот. – Купец правду сказал! Надо отправить его в Корсунь с грамотой. И начинать готовиться к походу на Русь! А этого русского к-няз-зя-изигоя, который обманул нас, позволь каз-знить мне прямо сейчас!

С-стольких людей погубил из-за него з-зря!

– Иди! – кивнул Ороссоба и, заметив, что Белдуз повел за собой и Славку, неожиданно поинтересовался: – А этого куда ведешь?

– Туда же! Ч-чтобы не вынимать два раза саблю из ножен! – к ужасу Славки, объяснил Белдуз и ухмыльнулся: – Сам ведь слышал – Мономах приказал сразу ж-же уничтож-жить грамоту пос-сле прочтения!

– С каких это пор ты стал так слушаться Мономаха? – с удивлением посмотрел на него главный хан и знаком велел Белдузу подождать. – Насколько мне помнится, последний раз ты целовал свою обнаженную саблю в знак вечной дружбы с ним два года назад, а после этого уже трижды делал набеги на Русь!

– Это он чтоб мне десять златников не возвращать! – всхлипнул Славко, надеясь не столько на милосердие старого хана, сколько на то, чтобы привлечь его внимание к себе.

И не ошибся.

– За что? – сразу заинтересовался тот.

– А за то, чтоб я ту грамоту, которую я и правда после того, как прочитал, в костер кинул, тебе потом слово в слово пересказал!

– А зачем же ты ее в костер-то кинул?

– От страха! Перед Мономахом!

– Ха… от страха… ха… перед Мономахом… Слыхали? – усмехнувшись, чего, судя по всему, давно уже не слышали от него ханы, переспросил старик и впился глазами в Славку: – И ты передал слово в слово?

– Конечно! Да! – прижал ладони к груди Славко, краем глаза замечая, что и Ороссоб, и Белдуз, кажется, остались довольны таким ответом.

Во всяком случае, Белдуз слегка ослабил напряжение цепи, а главный хан, подумав, сказал:

– Ладно. Купца вызовем. Прямо сейчас! – Он дал знак телохранителю, и тот тут же выскочил из шатра. – А что касается похода… – он долго молчал и покачал головой: – Тут еще о мно-огом надо подумать!..

– Да что думать? – сразу забывая про месть князю-изгою и желание устранить невольного свидетеля его беседы со старым половцем, горячо начал Белдуз.

– Ты еще здесь? – удивился главный хан. – Я думал, ты давно уже рассчитываешься с обманщиком изгоем! Как стрела не возвращается со своего пути, так и уважающий себя хан не должен менять своего решения. Ступа-ай! А этого оставь здесь… – он показал пальцем на Славку и, после того как Белдуз нехотя снял с его запястья браслет, тем же пальцем поманил отрока к себе. – Да, и заплати ему обещанные златники!

Белдуз вспыхнул, но, не желая спорить с главным ханом до начала решения главного вопроса из-за каких-то мелочей, решил уступить.

Он развязал кожаный кошель, отсчитал несколько монет и, протянув их Славке, обжигающим до самых пяток красноречивым взглядом предупредил:

– Скажешь хоть одно лиш-шнее с-слово – не просто убью, а молить о легкой с-смерти заставлю!

Белдуз быстрыми шагами вышел из шатра.

А Славко сделал пару шагов к главному хану и, холодея от собственной наглости, потому что в ней вдруг увидел лучик надежды и на спасение, и на то, ради чего он еще ехал в Степь, просительно протянул ладонь:

– А ты?

– Что я? – даже отшатнулся главный хан.

– Как что? – притворно изумился Славко. – Белдуз сказал, что хорошему вестнику за добрую весть положена награда, вплоть до такой, какую он сам попросит!

– Ну и что?

– А то, что тут не просто вестник, а сама весть, причем живая и, как я своими ушами 105 слышал, самая что ни на есть хорошая!

Ороссоба несколько мгновений смотрел на дерзкого русского отрока, и вдруг морщины на его плоском, давно потерявшем всякую живость лице весело задрожали.

– Ха-ха-ха! – уже по-настоящему засмеялся он и, утирая ладонью выступившие на глазах слезы, пожаловался ханам: – Столько лет прожил. Думал, все на свете видел. Все знаю. А оказывается, нет! Не все! Живую грамоту, да такую наглую, чтобы сама себе еще и награду просила, – первый раз в жизни встречаю!

Он еще ближе подозвал к себе Славку и спросил:

– Ну, и чего же ты хочешь, живая грамота? Проси. Дам!

– Верни, хан, из полона мою мат… кормилицу! – быстро поправился Славко. – Я ее даже выкупить могу!

– Хорошо! Так уж и быть. Мы выполняем эту твою просьбу! – милостиво согласился главный хан. – А ты знаешь, где она?

– Нет… – пожав плечами, низко опустил голову Славко.

– Так поищи! Вот тебе мой пропуск… – Ороссоба достал из ларца небольшую медную пластинку. – С ним можно пройти в любой конец Степи. Но тебе он не понадобится. Я дам тебе провожатого. Это – для твоей кормилицы. Когда отыщешь ее и выкупишь, то отдашь его ей. С моим пропуском никто ее в Степи даже пальцем не тронет! А сам – сразу назад!

Вручая пропуск, хан неожиданно цепко и больно ухватил Славку за локоть.

– А теперь скажи мне, как на самом деле погиб Куман? Не вел ли каких разговоров с ним хан Белдуз?.. – над самым ухом прошипел он.

Понимая, что жизнь злейшего врага сейчас находится в его руках, Славко открыл уже рот, чтобы рассказать все, что сделал Белдуз со старым половцем и о чем он говорил ему, но тут полог шатра откинулся, и телохранитель ввел купца.

Не зная, зачем его привели, он вопросительно взглянул на главного хана и вдруг увидел русского отрока в одежде своего сына… Трудно было не признать эту шубу, шапку и сапоги, которые он привез ему из Царьграда… Он никак не мог ошибиться!

– Ладно, после расскажешь! – ничем не выдавая досаду, остановил Славку хан, и тот, спохватившись, обрадовался тому, что не успел сказать ни слова. Ну, выдай он сейчас с головой Белдуза. А дальше что?

Ханы между собой всегда общий язык найдут, помирятся за чашей своего айрана, а он так и не найдет свою матушку.

Он благодарно взглянул на так вовремя пришедшего купца и ахнул про себя, встретив его, полные вопросительного ужаса глаза.

«Так ведь это же отец Звенислава! – вдруг дошло до него. – Если сейчас же его не опередить, такое может начаться…»

Но пока Славко придумывал, что сказать купцу, как тот сам подошел к нему и спросил:

– Как тебя звать, отрок?

– Златослав! – улыбнулся ему Славко.

– Зл… Златослав?!

Купец обошел Славку кругом, оглядывая со всех сторон его одежду и обувь, и продолжил:

– А скажи, отрок, откуда у тебя эта шуба и… особенно сапоги?

– Друг на время одолжил! – как можно беззаботнее ответил Славко.

– И… где же сейчас этот твой друг? – голос купца дрогнул.

«Да не беспокойся, с ним все в порядке! Для его же пользы так сделано было! Я тебе еще все объясню!..» – умоляюще поглядел на него Славко и, показывая глазами на старшего хана, сказал:

– Погоди, не видишь, меня сам их главный хан зовет!

К его счастью, Ороссоба действительно снова поманил к себе Славку. Когда тот подошел, 106 он приказал ему составить короткую грамоту в Корсунь.

Тут же раб-писарь поднес к нему калам с чернильницей и лист пергамента.

«Час от часу не легче!» – поежился Славко и, чувствуя на спине взгляд купца, под диктовку главного хана покрыл весь лист всего лишь тремя знакомыми ему буквами.

Раб-писарь старательно присыпал написанное мелко толченным песком, стряхнул его, и Ороссоба протянул грамоту купцу:

– Вот! Отвези ее в Корсунь!

Купец медленно перевел взгляд на лист пергамента, и глаза его стали быстро округляться от изумления.

– Что это? – уже окончательно ничего не понимая, прошептал он.

– Грамота! – подбегая к нему, принялся объяснять Славко. Видя, что в купце борются сразу несколько подозрений: не проверяют ли его так хитрые половцы, а главное, не убил ли этот отрок его сына, он торопливо зашептал: – Что, не нравится, как написано? Так это меня так Звенислав, во Святом Крещении Борис, научил писать! Совсем недавно! Когда мы подружились! Я ведь во Святом Крещении Глеб! Так что мы с ним теперь тоже как братья!

– Как! – быстро взглянул на него купец. – Ты видел его? Где? Когда?

– Недавно! Там, где он из обоза вывалился!

– Он… жив?

– Конечно, и я думаю, теперь уже там, откуда сейчас ты…

– А… одежда?…

– Эта? – успокаивающе улыбнулся Славко. – Так мы поменялись. А то он боялся, что ночные тати его ограбят!

– Ну, это на него похоже! Уф-ф… Слава Богу! А я уже, было, подумал… – с облегчением начал купец, но его остановил недоуменный голос Ороссобы:

– Что там у вас? Что-то не так?

Славко оглянулся на него и недовольно показал на купца:

– Да вот, он говорит, тут, видите ли, одно слово с ошибкой написано!

– Да! – подтвердил купец. – Корсунь с титлом надо, а он его – без титла!

– Что мне из-за этого – всю грамотицу переписывать?

– Не на-адо! – забирая грамоту и прикладывая к ней свою печать, поморщился главный хан. – В Корсуни и так поймут. А ты поезжай прямо сейчас! – приветливо кивнул он купцу. – И… привези моим женам и мне то, о чем договорено…

Купец, бросив на Славку подбадривающий взгляд, вышел.

– Ну? – тоже, но только уже вопросительно снова посмотрел на Славку Ороссоба, возвращаясь к прерванному разговору.

Но в этот момент вошел Белдуз. Старая тряпица с давно засохшими пятнами была забрызгана новыми свежими следами уже чужой – только что казненного им князя-изгоя – крови.

Он был явно настроен продолжить разговор о походе всей Степью на Русь.

– Ладно! Это теперь надо-олго… – только взглянув на него, поморщился Ороссоба. – После поговорим. Когда из Степи вернешься.

Он взял свою шелковую веревочку и завязал на ней десять узлов… потом, вздохнув:

«Степь большая…», добавил еще десять и сказал Белдузу:

– Вот, отправляю твою живую грамоту в небольшую поездку по Степи! С охраной, конечно. Надеюсь, ты не станешь возражать мне?

Белдуз посмотрел на Славку и только махнул рукой. Ладно. Пусть едет, решил он. Только бы подальше от глаз и ушей главного хана. К тому же он сейчас сделает так, что пошлет с ним своего надежного человека. Который будет охранять его лучше всякой стальной цепочки!

Да и до Славки ли было ему сейчас, когда должно начаться важное дело? Может, самое 107 главное во всей его дальнейшей судьбе…

Двадцать дней – много это или мало?

В первый день Славке казалось, что более чем достаточно, чтобы найти матушку, если… если только ее не продали где-нибудь в Корсуни или Судаке в заморские страны и она до сих пор еще мыкается где-то в Степи.

Но прошло пять дней, десять, двенадцать…

И даже неунывающему Славке стало ясно, что двадцать дней для поисков в бескрайней Степи – что капля дождя, упавшая в огромное озеро. За эти дни он и думать, как степняки, научился.

А если серьезно, поймав себя на этом, вздохнул он, то тут, пожалуй, и года бы не хватило…

Он покосился на едущего рядом с ним молчаливого половца и нахмурился. Белдуз приставил к нему такого воина, от которого никак и нигде нельзя было отвязаться. Самое неприятное, что этот охранник отличался удивительным немногословием. За все время, что они провели в пути, он произнес едва ли с десяток слов.

Зато слышал и видел, казалось, все.

И не упускал ничего, чтобы потом доложить Белдузу, который предупредил, что он головой отвечает, если Славко сбежит или с ним что-то случится. «Ос-собенно, если с-сбежит!» – добавил хан, и половец берег свою голову, не только старательно прикрывая ее шапкой в полдень от палящего солнца, но и везде и всюду постоянно следя за своим подопечным.

Славко сразу прозвал его своей тенью. Даже когда тот спал, и то, кажется, не упускал его из виду. Ну а стоило только Славке куда-нибудь отъехать, то не проходило и минуты, как этот половец словно из-под земли вырастал перед ним.

Так они и ехали вдвоем – молча, ни о чем не разговаривая.

Зима в Степи кончилась как-то разом, будто ее и не было вовсе. Сразу быстро и сильно пригрело солнце. И хотя снег продолжал лежать по оврагам и ночью грязь становилась хрустящей, зазвенели жаворонки, повылазили из нор суслики и закружились, радуясь первому теплу, беспечные бабочки.

В шубе, шапке и сапогах Славке стало нестерпимо жарко. И он без особого сожаления обменял их у одного из местных купцов на куда более дешевую, но добротную половецкую одежду. Славко просил что-нибудь русское, хотя бы на голову – уж очень не нравился ему чудной, хоть и красивый колпак. Но торговец с сожалением поцокал языком и развел руками.

– Нет хорошая русская одежда для такого достойный отрок! – нещадно коверкая русскую речь, ответил он. – Была – и боярская, и княжеская! Но теперь нет. Всю, что скупил у ханов, еще зимой, быстро-быстро продал! Говорят, – приблизив лицо, доверительно шепнул он, – скоро ее будет много, очень много! Значит, та, что у меня был, совсем бы упал в цене! Ты – сын купца, я купец. Друг друга понимаем, да? Зачем мне тогда будет терпеть убытки?

Славко поправил колпак на голове и поехал дальше.

Из слов торговца он понял, что, судя по всему, Белдузу с молодыми ханами удалось взять верх над стариками и теперь уже все в Степи окончательно поверили, что Русь не пойдет на Степь.

Это была единственная хорошая новость за все двенадцать… нет – уже четырнадцать дней…

К матушке же, проехав столько уже верст, он не приблизился ни на шаг.

Да и много ли он знал о ней?

Звать – Любава. Красивая. Светлая, стройная. Из Осиновки, что почти на границе Переяславльского княжества с Черниговским.

Вот и все!

Русские люди, внимательно выслушивая его, всем сердцем желали помочь, но ничего не знали о такой…

– Не ведаем…

– Не слыхали… – одинаково отвечали они и сами в свой черед спрашивали, откуда он и из каких земель.

Смоленские, черниговские, киевские, вздыхая, отходили в сторону. Свои же, переяславльские, оживлялись, спрашивали, что там новенького на родной земле, и слезно молили передать поклон своим родным с просьбой поминать их пока в святых церквах как живущих…

Славко же, видя, в каких условиях томятся в рабстве его земляки, которых половцы звали кош-чи – «пленник» и чага – «рабыня», какие они грязные, оборванные, измученные непосильной работой, высохшие, сокрушенно качал головой. Кощеи, и впрямь настоящие кощеи, чуть не плакал он, глядя на них. И… тоже ничем не мог помочь им. Сказал бы по секрету, как тот половецкий торговец, что близок конец их мучениям, да только – тс-сс! – это была не его тайна…

Наконец, когда надежд уже совсем не оставалось, и сопровождавший его половец все чаще недвусмысленно показывал ему свою веревочку с оставшимися узелками, один из стариков вдруг сказал:

– Любава, говоришь? Голубоглазая? Из Осиновки? Не той ли, что в лесах Черниговского княжества, близ большой дороги лежит?

– Да, да! – впился в него умоляющими глазами Славко. – Правда, это – в Переяславльском.

Но на границе! Тоже в лесах и у дороги! Речка там у нас еще есть…

– Правильно, речка… Только глаза у нее не светлые, а темные. Но может, то они просто потемнели от горя? Здесь это у нас быстро бывает…

– Еще бы не потемнеть, вон вы как тут живете! – вздохнул Славко. – Да и тосковала она наверняка обо мне…

– Ну, коли так, то, кажется, знал я такую…

Старик сказал, в какую сторону и куда надо ехать Славке. К счастью, это было недалеко, за день можно обернуться туда и еще успеть в срок возвратиться к старшему хану…

Славко так и сказал охраннику и, даже не спрашивая его согласия, с места помчался так, как еще ни разу не ездил по Степи…

Половец, выслушав Славку, как это и подобает настоящей тени, лишь молча развернул своего коня и скользнул за ним следом.

До места они доскакали, когда уже начался закат.

Наработавшееся за день красное солнце тяжело садилось за плоский, напоминавший Славке половецкий лоб, горизонт.

Вежа, на которую указал старик, была большой. Почти город. Всюду виднелись глинобитные жилища, огороды, бараньи и овечьи стада…

Охранник сказал несколько слов первому встречному половцу, тот указал на самый большой дом, где жил управляющий хана. Им оказался маленький тучный половец, с жадными глазами. Выслушав суть дела сначала от степняка, а затем и от оттолкнувшего его Славки, он сразу сообразил, что на этом можно заработать, утаив часть денег за проданную рабыню.

– Любава? Из-под Переяславля или Чернигова? Семь лет, как уже з-десь? Есть такая! – 109 охотно кивнул он и распорядился немедленно привести полонянку.

Слух о том, что в веже появился одетый в половецкую одежду русский отрок, который приехал выкупить свою мать, мигом облетел округу. Славко, потеряв осторожность, на радостях даже забыл, что ищет якобы кормилицу…

Свободные от работ русские люди потянулись сюда, чтобы собственными глазами взглянуть на это чудо и потом передать другим.

Уж если не дано судьбой развести свой огонь счастья, так хоть погреться у чужого костра!..

В ожидании, Славко лишний раз с грустью убеждался: чем больше и богаче хан, тем хуже жилось русским пленникам. Со всех сторон он видел их измученные глаза, изорванную одежду, избитые в кровь ноги и надорванные чужим рабским трудом, некогда бодрые, охочие до любой свободной работы руки...

– Сейчас, сейчас придет! – видя нетерпение Славки, успокаивали его люди и говорили друг другу:

– Слава Те, Господи!

– Вот радость-то для Любавы!

– Что для нее – всем нам сегодня радость!

Наконец из-за угла появилась бегущая навстречу собравшимся людям высокая светловолосая женщина. Посланный за ней мальчишка даже не успевал следом…

– Сынок, что ж ты стоишь? – заторопили Славку в толпе: – Вон она!

– Беги, встречай свою матушку!

– И увози поскорее ее отсюда!

Славко, веря и не веря своему долгожданному счастью, посмотрел на людей, на женщину и соскочил с коня.

– Матуш… – бросился он к полонянке и вдруг остановился, осекаясь на полуслове, – ка…

Лицо его разочарованно вытянулось, упрямые брови страдальчески потянулись к переносице.

Это была не его мать.

Женщина тоже, не добежав до него, внезапно остановилась. Вгляделась пристально в Славку. А затем бессильно уронила руки и, развернувшись, медленно пошла назад…

– Не она… – в один голос выдохнула толпа.

– Надо же…

– Бедная Любава!

Несколько мгновений Славко смотрел на удалявшуюся женщину и, неожиданно для себя самого, крикнув: «Эй, Любава, стой! Не уходи!», обратился к управляющему:

– Сколько ты хочешь получить за эту полонянку?

Огорченный едва ли не меньше Славки потерей заработка, половец сразу оживился и показал три жирных пальца:

– Три, говоришь? – развязывая пояс, где были спрятаны его деньги, небрежно переспросил Славко.

При виде золота в глазах охранника промелькнул жадный блеск и явное сожаление, что он не знал этого раньше. А то можно было убить Славку и забрать эти златники себе! Привез бы его голову хану, с докладом, мол, хотел тот бежать. Ну, наказал бы его Белдуз, ну, стегнул плетью, но золотые от этого не потускнели бы, при нем бы остались!..

Все это сразу же заметил и понял Славко. Но сейчас ему было не до охранника-тени.

– Значит, три! – согласно повторил он и, вспомнив, что не знает цену рабам, уже деловито уточнил: – Сребреника?

– Да ты что? – тоже увидев золото, возмутился управляющий. – Ты только посмотри, какая это рабыня! Высокая, красивая, работящая! Даже если она и не мать тебе, то будет прекрасной служанкой! Кто-кто, а я, поверь, хорошо знаю в таких делах толк! Разве можно сравнить ее с этими? – он с презрением показал на остальных полонянок и отрезал: – Златника!

– На! Подавись! – Славко отсчитал три монеты быстро схватившему их половцу и крикнул женщине: – Матушка Любава! Ты свободна! Можешь возвращаться домой, к своему настоящему сыну!

– Надо же! – закачалась головами толпа.

– Вот любит Бог Любавушку!

– Чужой сын выкупает!

– А нас уже никто, никогда…

Послышались всхлипывания, плач, люди медленно начали расходиться, и сердце Славки не выдержало.

– Погодите! – остановил он их и окликнул проверявшего монеты на зуб половца. – А сколько стоит вон та? – он показал на первую попавшуюся под его указательный палец женщину.

– Три…

– Что?! – возмущенно переспросил Славко. – Ты же сам только что сказал, что это все ничего не стоящие по сравнению с Любавой рабы!

– Ну, тогда – златник! – показал один палец половец и красноречиво провел себя ребром ладони по шее: – Меньше не смогу! Иначе хан сделает мне вот так!

– Ладно! – согласился Славко и быстро добавил: – Тогда я возьму по златнику еще несколько человек. – Ты, ты, ты! – принялся перечислять он, стараясь выбирать самых слабых и измученных. Потому что остальные должны были, по его мысли, дождаться прихода Мономаха…

Изумленный управляющий только успевал получать золотые монеты.

Славкин охранник, тоже ничего не понимая, смотрел на то, что делает доверенный ему русский отрок. Разве можно так сорить деньгами? Ведь это же – золото!!

А весть о том, что в Степи появился русский юноша в половецкой одежде, который выкупает всех пленников, новой волной пронеслась по всей округе. И теперь уже даже занятые работой люди, не боясь окриков хозяев и их плетей, бросились к Славке.

Но тот встретил их с виновато разведенными руками.

Все монеты у Славки кончились. Он уже отдал освобожденным людям ханский пропуск и собирался уезжать, поторапливаемый своим охранником.

А все подбегавшие пленники с мольбой смотрели на него. Разрывая сердце, они умоляли выкупить и их, показывали свои истерзанные работой руки, искалеченные пальцы, следы жестоких побоев…

Но он ничем не мог помочь им. Разве что только совсем тихо, так, чтобы об этом не услышали половцы, обнадежить?

И тогда…

Тогда Славко, словно не нарочно, вошел в толпу и прошептал:

– Держитесь, родимые! Потерпите еще немного! Совсем чуть-чуть! Со дня на день здесь будет все русское войско с самим Мономахом!

– И он тоже выкупит нас? – с надеждой спросила больше всех радовавшаяся за Любаву женщина.

– Зачем выкупит? – удивился Славко. – Освободит! Но только об этом – тс-сс!..

Он прижал палец к губам и строго добавил:

– Никому! Иначе не придет, а выкупить вас, сами понимаете, больше уже будет некому!

6 Всю дорогу назад теперь уже Славко, хотя сопровождавший его половец несколько раз 111 пытался заговорить с ним, не проронил ни единого слова.

Чем ближе подъезжали они к месту стоянки главного хана, тем явственней ощущалось, что за последние день-два в Степи что-то случилось.

То тут, то там, причем все в одном с ними направлении, скакали малые и большие отряды половецких всадников.

Они были явно встревожены и растерянны.

«Неужели началось?» – случайно услышав из разговора своего охранника с командиром такого отряда, что русские напали на Степь, сразу оживая, ахнул про себя Славко.

К шатру главного хана они подъехали под вечер.

К счастью для Славки, у входа в него стояла та же смена часовых, что и в тот день, когда он уезжал отсюда.

Они сразу узнали обласканного самим главным ханом русского юношу, хотя тот был уже в их, половецкой одежде, и Славке не пришлось долго упрашивать их, чтобы войти.

Но едва он просунул голову в чуть приоткрытый полог, как сразу понял, что здесь так накалено, что пока ему сюда лучше и не соваться.

Молодые ханы яростно спорили со старшим ханом.

Было такое ощущение, что, начав спор двадцать дней назад, они так и продолжали его.

Но нет! Прислушавшись, Славко сразу понял, что речь шла уже не о Корсуни и походе всей Степи на Русь, а о том, что сама Русь идет на Степь. И в шатре решался вопрос, выйти ли со всеми силами навстречу войскам или позорно бежать, оставив противнику свои города и вежи со всеми табунами, людьми и нажитым добром.

– Трус-сы! – гремел голос Белдуза, и молодые ханы дружно поддерживали его:

– Мы пустим свои каленые стрелы и вдребезги разобьем их щиты!

– А потом сомнем пешцев, с их жалкими вилами и старыми копьями, первым же нашим ударом!

– За нашими спинами – будут родные вежи, это придаст нашим воинам особую силу и ярость!

– Вы забыли, что наши кони отощали за зиму! – возражали им старики.

– А русские вышли на нас всеми своими княжествами!

– Вс-семи? – не успокаивался Белдуз. – Это еще надо хорош-шенько проверить!

– Ладно, давайте проверим это прямо сейчас! – согласился главный хан, переводя взгляд на полог шатра.

Заметив Славку, он только отмахнулся от него рукой – не до тебя, мол, сейчас – и крикнул:

– Эй, привести сюда гонца!

– Я сам буду пытать его и уз-знаю, вс-ся ли Рус-сь или один только Мономах идет на нас… – послышался голос Белдуза.

Славко захлопнул полог и, видя, что проскользнувший мимо него посыльный воин уже побежал вызывать охрану для того, чтобы привести гонца, тем не менее строго сказал телохранителям:

– Главный хан велел мне помочь привести гонца! Пойдете со мной?

– Но мы никак не можем оставить свой пост! – растерянно переглянулись те.

– Хорошо, оставайтесь, я найду других! – поморщился Славко. – Вы мне только покажите, где сейчас этот гонец?

– Да вон! – показывая на дальний шатер, принялись объяснять Славке половцы. – У столба его конь, а сам он – в шатре!

– В шатре, говорите? – переспросил Славко и быстрым шагом направился туда, где находился не подозревавший, какая опасность нависла над ним, гонец.

Не зная, охранять ли своего подопечного и здесь, вернувшийся с ним из Степи половец на всякий случай последовал за ним следом.

И это оказалось как нельзя кстати.

Потому что у входа в шатер с пленником находились два воина, держащие в руках перекрещенные копья.

Одного Славку они, понятное дело, ни за что бы не пропустили.

Но вдвоем со своим соплеменником, которого они знали как одного из самых доверенных людей Белдуза…

И Славко решил рискнуть.

– Мы от главного хана к гонцу! – кивая на свою «тень», деловито сказал он. – Надо кое-что уточнить по грамоте!

Воины вопросительно взглянули на половца и, когда тот полуутвердительно полуудивлённо пожал плечами, разомкнули свои копья.

– Смотрите, хоть он и связан, а все же – крепок, как барс! – на всякий случай предупредили они.

«Полдела сделано! – обрадованно подумал Славко. – Теперь надо только воспользоваться жадностью моей “тени”»!

Нырнув в шатер, он огляделся и увидел лежавшего на полу, крепко связанного по рукам и ногам знакомого русского воина.

– Доброгнев? – узнав его, ахнул Славко.

– Отрок? Ты – опять?! – не без труда приподнимая голову, удивился гонец. – Но откуда и как…

– После, после скажу!..

Славко, останавливая его, предостерегающе приложил палец к губам и громко сказал:

– Главный хан велел уточнить у тебя, сколько князей идет на Степь вместе с Мономахом и правда ли среди них находится сам великий князь?

– Главный хан хочет узнать, вся ли Русь пошла на Степь? – поняв Славкину игру, с усмешкой отозвался гонец. – Но это, если он поклянется сохранить мне жизнь, я могу сказать только самому Ороссобе или тебе на ухо, чтобы ты передал ему!

– Хорошо, говори! – согласился Славко и, делая вид, что слушает пленника, незаметно вынув из-за голенища сапога небольшой половецкий кинжал, перерезал на его руках веревки.

Убедившись, что гонец может теперь свободно действовать руками, он быстро вскочил и заторопил половца:

– А теперь скорее развязывай ему ноги!

– Зачем? – не понял тот.

– А затем, что мы не будем дожидаться других и сами поведем его к главному хану! Он сказал мне такое, что обрадует всю Степь! За такую весть Ороссоба даст большую награду!

Золото, очень много золота! Зачем нам с тобой делить его с кем-то другим? Ну, что стоишь?

Или ты хочешь, чтобы я повел его один?

– Но это опасно…

– Чем? Руки-то у него связаны!

Одно или два мгновения Славкин охранник колебался, а затем, склонившись, начал разрезать веревки, которыми были спутаны ноги Доброгнева. Но едва он закончил свою работу, то вместо ожидаемой благодарности получил такой увесистый удар кулаком по голове, что без звука повалился на пол.

– Один есть! – довольно потер ладонями Славко, осторожно выглянул в щель на улицу и тут же нырнул обратно: – Еще двое идут! Приготовься!

Доброгнев взял саблю из ножен убитого им половца и встал, прислонившись к стене, у самого полога.

– Второй! – помогая убитому половцу бесшумно осесть на пол, прошептал Славка.

Доброгнев снова взмахнул саблей.

– Третий!

Славко снова выглянул из шатра и, увидев над собой только скрещенные копья не заметивших ничего подозрительного охранников, подбежал к Доброгневу:

– Теперь и правда надо торопиться! Справа у столба твой конь! Садись на него и беги! Они тебя не догонят!

– А как же ты? – озадаченно посмотрел на него гонец.

Славко пожал плечами и вздохнул:

– Что я? Даст Бог, как-нибудь выкручусь! Ты это…

Он невольно покосился на убитого одним ударом кулака половца, на Доброгнева и просительно улыбнулся:

– Ты теперь ударь и меня. Только тихонько, но чтоб шишка сразу появилась…

– Тихонько и чтобы шишка?.. – удивился Доброгнев, но, поняв по Славкиному лицу, что тот говорит это вполне серьезно и от этого зависит, жить ему дальше или нет, согласился: – Ну, разве что только тихонько… И для дела!..

Он сжал свои пальцы в кулак и, примериваясь, приподнял его над Славкиной головой.

Тот изо всех сил зажмурился и…

Глава третья

– И? – заторопили его в один голос Онфим и Милушин муж. Даже Сувор, давно уже прислушивавшийся к рассказу, не выдержал:

– Что дальше-то было?

– А дальше вот – очнулся! – закончил Славко.

И не понять было, соврал ли он все или говорил взаправду. Во всяком случае, посмотрев на вытянувшиеся в разочаровании лица богатырей, добавил:

– А если серьезно, много потом еще чего было. Сначала убить меня хотели. Но я все свалил на тех, кто пришел за Доброгневом. Говорю, предупреждал ведь их, такого нельзя сразу развязывать. А они на меня – больно знаешь много! Ну, тут их главный хан, Ороссоба, пощупал мою голову. И не дал Белдузу отрубить ее. Доброгнев сделал все, как надо. Только в последний момент передумал меня кулаком бить, побоялся, что убьет, и легонько, как он сказал, стукнул кувшином, в котором там держали воду для пленников. Да потом Ороссоба хотел меня еще про Белдуза выпытать. Но тут прискакал гонец с вестью о гибели отряда Алтунопы, и ему стало совсем не до меня. Он понял, что поздно отступать или предлагать выкуп, и начал срочно собирать войско. Сам сел на боевого коня. Белдуз снова посадил меня на цепь. И – за собой. Куда он, туда и я. Как нитка за иголкой. Когда же все началось, и коня под ним убили, и он на другого пересел, хотел он меня было зарубить. Да передумал. «Пуссть, – говорит, – с-свои же тебя з-затопчут! Одно только жаль, – сказал он мне на прощанье, – что я так и не вспомнил, к-де же я все-таки видел тебя!» И ускакал. Я нашим дружинникам при вас показал куда! – уже окончательно закончил свой рассказ Славко. – Он ускакал, а я лежал и только молился. Никогда еще так не молился! Ведь вокруг – одни только копыта, копыта, втыкающиеся в землю стрелы, а потом вы – пешцы! Вот Бог и спас!

Богатыри, дослушав его, переглянулись.

Так они и не поняли, в каком месте Славко сказал правду, а что приукрасил.

Одно было точно ясно – то, что он остался живым, пусть даже не у главного хана и Белдуза, а сейчас, здесь – где все изрыто, избито, искорежено конскими копытами, было 114 настоящим чудом.

– А куда ты засапожный нож дел? – желая уличить его в выдумке, неожиданно спросил Онфим.

– Да не нож то был, а обычный половецкий кинжал! – честно сказал Славко. – Я так его назвал, потому что по нашему обычаю за голенищем держал. В Степи достал. Чтоб Белдуза потом убить. А показать его вам не могу. Потому что оставил его там. В том же шатре. Ведь если бы тогда его у меня нашли, то не разговаривать бы мне сейчас с вами! А коли не верите, то шишку могу показать! Вот, смотрите!

Славко стянул с головы колпак и дал каждому из троих пошупать действительно огромную твердую шишку.

– Может, ударился обо что? – предположил Онфим.

– Ага! О твою наковальню! – усмехнулся Славко.

– А может, тебя все же копытом, а? – не унимался и Милушин муж.

– Да разве бы от копыта такая большая была? – даже обиделся Славко. Он хотел, было, добавить к рассказу, что до Степи еще спас сына кузнеца, но, решив, что это будет нескромно, да и все равно Милуша сама ему скажет, буркнул: – Доброгнев, дай Бог ему здоровья, руку приложил. Если он по добру так бьет, то что же бывает, когда во гневе?!

Он зябко поежился, а Милушин муж только недовольно покачал головой:

– Вечно с тобой всякие небывальщины, Славко, случаются! Но засапожный нож я тебе, так уж и быть, подарю!

С этими словами он прямо на ходу нагнулся, вытащил из-за голенища прекрасно выкованный нож и протянул отроку:

– На!

– Что? – принимая подарок, покраснел тот от удовольствия. – Поумнел?

– Да нет, и после такой шишки не скоро, видать, еще поумнеешь, – усмехнулся богатырь. – Но то, что повзрослел за тот месяц, что я тебя не видел, – это точно! – Он покосился на сияющего, с интересом озирающегося по сторонам Славку и проворчал: – Жаль только, цепочку я разрубил! Поздно ты мне про то, что Белдуз тебя на ней держал, рассказал!

– Это еще почему? – нахмурился Славко.

– А потому что сам посадил бы тебя сейчас на нее, чтоб не сбежал! И вы, ребята, поглядывайте за ним, ведь это же – Славко!

Но как ни приглядывали могучие пешцы за Славкой, он все же вскоре сбежал от них.

Надоело ему идти пешком вслед за бежавшим врагом. Хотелось видеть, как можно больше.

И забравшись на одного из половецких коней, которые, в великом множестве оставшись без всадников, носились по полю под гневные окрики богатырей, он бросился нагонять далеко ушедшую вперед битву.

Где он только не побывал в этот великий день!

Накинув простой русский плащ, был и возле дружинников, и неподалеку от отбивавшихся половцев, и даже на пригорке, где поставили походный шатер для самого Мономаха!

Только здесь он пришел в себя, и то от знакомого голоса, точнее – от двух радостных криков, которые слились в один:

– Славко!

– Златослав!!

Славко оглянулся и ахнул, увидев призывно махавших ему руками Звенислава со своим отцом.

– Купец! Звенислав! – бросился он к ним. – А вы тут откуда?

– Да мы тут уж давно! – сияя, отозвался Звенислав. – Считай, с самого начала! А я и того раньше!

– Сумел-таки передать Мономаху нашу весть? Не забоялся по дороге?

– Да всяко было… Но – передал! А ты – из Степи скачешь? Отец мне все рассказал!

– Да нет, – спешиваясь с коня, устало вытер со лба пот Славко. – Я уже и тут успел везде побывать!

И действительно, где только не был Славко в тот великий для всей Руси день, когда, по слову летописца, вселил Бог великий страх в диких половцев. И помчались они прочь. А русские уже только добивали бегущего врага и брали его в плен… Погибло множество ханов, в том числе и Ороссоба.

Победа была полной.

Во все концы земли помчались гонцы с неслыханным известием, что Русь одолела Степь.

Один из таких гонцов, только что получивший грамоту от Мономаха, уже садясь на коня, вдруг увидел Славку, идущего в обнимку со Звениславом, который, в свою очередь, не выпускал из своей руки крепкие пальцы вернувшегося из Степи отца.

– Отрок? Ты?! – оторопело позвал он.

– Доброгнев! Живой! – обрадованно воскликнул Славко, который вновь было пригорюнился от дум о так и ненайденной матери. – Добрался-таки? И тогда, в Чернигов? И сюда, от половцев?

– Добрался, добрался! Я же – гонец! День-то сегодня какой, а? А ты почему такой невеселый?

– Да матушку повсюду искал! Нигде не нашел… видать, не судьба нам встретиться больше…

– Не горюй, Славко, поищем еще! – подал голос Звенислав. – Отца попрошу, и он поспрашивает! Найдем, а там, глядишь, и… снова уверуешь? – подмигивая, шепнул он. – В Бога-то!

– Да я и так уж… без матушки… – смущенно пробормотал Славко. – Уверовал…

Тем временем гонец, всмотревшись в разодетого опять в нарядные одежды Звенислава, наконец узнал и его:

– Как! Не может быть! И ты здесь?

Увидев вышедшего из шатра Мономаха, он не спеша слез с коня – тревожили, видать, его недавние раны – и, подойдя к нему, сказал:

– Князь! Вот те самые отроки, про которых я тебе говорил!

– Эти? – с удивлением посмотрел на совсем еще юных ребят переяславльский князь.

– Ну да! Эй, Звенислав, и ты, так и не знаю, как там тебя по имени, идите скорей сюда! Вас сам князь зовет!

– Ну-ка, ну-ка, посмотрим! – улыбнулся Мономах.

– Вот – Звенислав, – показал на купеческого сына Доброгнев. – Это он меня от половца спас и к коню привязал, чтоб я твой приказ до конца выполнить смог. Хорошо привязал, умело!

– Не может быть, княже, гонец что-то путает! – услышав, что сказал Доброгнев, подходя, возразил купец. – Стыдно признаться, но тебе я не могу солгать… мой сын – наипервейший трус!

Гонец с укором посмотрел на него и покачал головой:

– Эх ты! Отец еще называется… Сына своего не знаешь! Наипервейший храбрец – вот кто твой сын!

– Да я тут при чем? То все молитва да одолень-трава! И… еще вот – Славко! – засмущавшись, кивнул на своего друга Звенислав. – Это ведь он тебе раны тогда перевязал, он коня раздобыл и ханскую плетку дал!

– Ах да! – вспомнил Доброгнев, доставая плеть. – Держи, отрок, ее назад! Хороша плетка, да обещания выполнять надо!

В этот самый момент к Мономаху подвели хана Белдуза. Увидев свою плетку в руках Славки, затем одетого в дорогую одежду Звенислава, тот разом все понял и, изменившись в лице, дернулся вперед… Если бы не двое крепких дружинников, вовремя ухвативших его за плечи, он так бы и бросился на Славку да вцепился ему в горло…

– Так вот к-де я видел тебя, з-змееныш-ш! – прошипел он. – Вот кто перехитрил меня и погубил вс-сю С-степь. Ну, ничего, мы с-с-с тобой еще вс-стретимся и ты заплатиш-ш-шь мне за вс-с-се! И ты, купечес-ский сын, и ты, купец-ц! А! И ты – гонец-ц! Теперь – берегитес-с-сь!

Перекошенное лицо хана было столь грозным, а слова его такими страшными, что Славко со Звениславом невольно попятились, купец в испуге схватился за бороду, и даже гонец побледнел…

И лишь Мономах оставался, как всегда, невозмутимо спокойным, только голубые глаза его потемнели, словно небо перед непогодой.

– Никто тебе больше ни за что не заплатит, хан! – с тихой уверенностью сказал он. – Довольно ты русской крови пролил! И несчастий принес моей земле!

Мономах обернулся к вышедшим вслед за ним из шатра Ратибору со Ставром Гордятичем и сказал, показывая глазами на хана:

– Вот, брат Святополк прислал мне его на суд. Знает, сколь важная и опасная птица этот Белдуз, как могут мстить за него степняки. Не решился сам с ним расправиться или за выкуп волю дать!

– Нет, – возразил Ратибор. – То он тебе первенство отдает. Понимает, что это – твоя победа!

– А значит, и добыча твоя! – вытаскивая из ножен меч, подхватил Ставр Гордятич. – И сейчас я ее…

– Погоди! – остановил его Мономах. – Много чести будет!

Он жестом подозвал своих младших дружинников и, уже не глядя, кивнул на Белдуза:

– Казнить его!

– Но, к-няз-зь! – не веря собственным ушам, вскричал хан. – Великий к-нязь и ты вс-сегда отпускали меня! Я… з-заплачу за себя любой выкуп! Только назови цену! Я даже торговаться не буду!

– И правильно сделаешь! – кивнул ему Мономах. – Потому как один только выкуп может быть за все то зло, что ты сделал для Руси, – смерть!

И он знаком велел дружинникам, чтобы те поторопились с выполнением отданного им приказа.

Дружинники отвели продолжавшего вопить о выкупе и тут же мешавшего эти слова с угрозами и проклятьями Белдуза на несколько шагов в сторону и прямо тут, на виду у всех, зарубили своими мечами.

После того как со страшным ханом было покончено, Мономах с любопытством посмотрел на Звенислава, на Славку, сел на пригорок и велел им, а также гонцу с купцом расположиться подле него:

– Ну а теперь рассказывайте все по порядку! – уже куда более мягким тоном приказал он.

– Значит, так… – уверенно, словно всю жизнь беседовал с князьями, начал Славко.

– Нет, так значит… – перебил его Звенислав.

Мономах, пряча в бороде улыбку, посмотрел на обоих и с напускной строгостью сказал:

– Я сказал, по порядку!

– Вот я и говорю!.. – в один голос воскликнули друзья и, переглянувшись, испуганно 117 замолчали...

Долго ли нет длилась беседа Владимира Мономаха с отроками, то знали только устало клонившееся к земле солнце да нетерпеливо переминавшиеся с ноги на ногу прискакавшие с докладом тысяцкие пешцев и старшие дружинники, дожидавшиеся своего князя.

Вышедший из шатра с написанными грамотами игумен протянул их на подпись Мономаху, но тот лишь предложил ему посидеть рядом и хоть немного отдохнуть, послушать отроков.

И беседа, точнее, теперь только уже рассказ разгоряченного Славки, все продолжалась… продолжалась…

Но, как кончается все на свете, закончилась и она.

– Да, Славко… – выслушав все до конца, задумчиво покачал головой Мономах. – Задал ты мне задачу. Даже не знаю, что сразу и сказать на все это…

Он посмотрел на донельзя довольного собой, ожидавшего похвалы и наверняка наград от него отрока, и, наклонившись к самому уху игумена, шепнул:

– Что скажешь, отче?

– Молодец! – тоже шепотом отозвался тот. – Но больно уж горд и самонадеян! Как бы это его озорство однажды до больших бед не довело!

– Вот и я тоже так думаю…

Мономах немного помолчал и, прокашлявшись в бороду, неожиданно строгим голосом молвил:

– Ну что ж, выслушал я тебя внимательно. Теперь суд судить буду!

– К-какой еще суд? Над кем? – опешил Славко.

– Как это над кем? – сдвинул брови Мономах. – Столько дел натворил да еще и спрашивает! Коня украл? Украл… А это… Эй, тиун!

Славко посмотрел на Мономаха, на подбежавшего тиуна и не знал, верить ли ему собственным ушам и глазам или нет.

А Мономах тем временем, словно ни в чем не бывало, продолжал:

– Что там у нас по «Русской правде» за кражу коня положено?

– Кража коня? – деловито уточнил тиун и ни секунды не думая ответил: – Кража коня приравнивается к краже оружия и одежды и наказывается штрафом – в три гривны!

– Ну ладно, допустим, оружие ты у половца украл, то не считается, – кивнув тиуну, снова обратился к Славке Мономах. – Но ведь ты же украл еще и одежду! Причем очень дорогую!

– Я? У кого?!

– Да вон же, у Звенислава! Ты сам говорил – на большой дороге!

– Да не крал я! Он сам мне отдал! – заколотил себя кулаками в грудь Славко. – У него самого спросите!

Звенислав попытался вставить слово в защиту друга, но купец сильно дернул его за локоть, что-то шепнул на ухо, и тот, опустив голову, закашлялся и промолчал.

– Видишь, молчит! – заметил Мономах. – Значит, это уже не кража, а грабеж! И куда больший штраф! Но и это не все. Ты же ведь еще и стог сжег!

– Так я ж не для себя… Для Руси старался!

– И мою грамоту хану прочитал. Да… Хорошо хоть про Корсунь вовремя вставить догадался. Так вовремя, что больше и не бывает…

Славко смотрел на Мономаха и никак не мог взять в толк – вправду тот все это говорит или нет? У него ничего нельзя было понять. Прямо совсем как у деда Завида! А может, мелькнула мысль, то дед Завид у Мономаха научился так говорить, когда еще не был дедом? Вот и спасай после этого Русь…

Славко беспомощно огляделся. Но увидел вокруг себя только серьезные лица. Игумен, глядя на него, укоризненно качал головой. Купец кусал губы и прятал их в бороду. Гонец и вовсе отвернулся. Только плечи его почему-то изредка вздрагивали. А по лицу Ратибора вообще ничего доброго нельзя было прочитать.

А по сторонам уже вовсю шептались младшие дружинники:

– Что там?

– Да вон, половецкого отрока судят!

– Да не половецкого, нашего! Одет он просто так!

– А за что?

– Коня, говорят, украл, знатного человека на большой дороге ограбил, поджог учинил, а главное – княжескую грамоту Степи выдал!

– У-у, плохи тогда его дела!

– Казнят!

– Не казнят, а казним, нам-то ему голову рубить прикажут!

– Тихо, смотри, Мономах поднимается!

– Сейчас суд вершить будет!

Все поднялись со своих мест, и Мономах, неожиданно для потерявшего всякую надежду Славки, сказал:

– Ну ладно! Палка, говорят, и та о двух концах. Вот украл ты коня у своих земляков, в голод, накануне весенней работы – за это и голову отсечь мало. Но, если бы не украл, гонец бы не выполнил мой приказ и смоленский князь не успел бы подготовить свое войско.

Звенислава раздел? В другой раз умней будет! И хотя вины это твоей не умаляет, это помогло вам затем провести самого Белдуза и вовремя сообщить мне, что он знает и верит про Корсунь! И все-таки, мнится мне, добро должно быть добром, без всякой примеси зла, как плохая монета! Но на этот раз ладно. Половцы сильны, а значит, мы должны были быть сильнее. Быстры – быстрее. Хитры – хитрее! Поэтому, если на это дело посмотреть с этой стороны, то большое дело сделал ты для Руси!

Славко поднял низко опущенную голову и недоверчиво покосился на Мономаха.

– Да, да, – глядя на него с отеческой улыбой, подтвердил тот. – Смотри, какая слава гремит теперь по всему миру. И в этой славе есть частичка и твоего труда. Посему повелеваю зваться тебе отныне не Славкой, а Гремиславом! А теперь говори, какую награду просишь?

Славко взглянул на князя и тихо сказал:

– Коня бы моим землякам вернуть…

Мономах понимающе кивнул и окликнул:

– Эй, тиун, выдели для веси, из которой этот отрок, пять… нет, десять коней! Да гляди, самых лучших отбери, а то знаю я тебя! Стой! Да еще три подводы зерна и одежды добавь!

– Будет выполнено, князь! – кивнул Мономаху тиун.

– От себя я тебе, Славко, то есть, прости, Гремислав, столько же добавляю! – шепнул Славке купец. – И еще, если захочешь, сын мне все про тебя рассказал, возьму тебя в помощники. Через два-три года сам наипервейшим купцом будешь!

Он замолчал, потому что Мономах снова повернул голову к Славке.

– Но то, отрок, не награда, а долг, который возвращает твоим землякам Русь! – снова без тени улыбки сказал он. – Это тебе от меня! – надел он затем на шею Славке тяжелую золотую гривну и добавил: – Ну, а теперь проси…

– Что? – не понял Славко.

– Для себя что-нибудь! – подсказал гонец. – Есть у тебя какое-нибудь самое заветное желание?

– Да… – кивнул Славко, опуская глаза. – Матушку бы мою, полонянку, в Степи сыскать…

– А откуда она, кто такая? – поинтересовался Мономах.

– Переяславльская из Осиновки… – боясь дышать, во все глаза уставился на него Славко. – Любавой звать!

– Все слышал? – снова обратился к тиуну Мономах. – Немедля пошли людей, чтобы проверили весь отбитый полон. Да и другим тоже помоги по родным домам возвратиться!

И, поворачиваясь к Славке, тихо сказал:

– Но это, отрок, тоже мой долг как князя… Ты что-нибудь для себя проси! Да не скромничай, мне хорошо ведомо, какой ты «скромник»! Проси все, что ни пожелаешь!

– Все, что ни пожелаю?! – ахнул просиявший Славко и выпалил: – Тогда… назначь меня, князь, гонцом!

– Гонцо-ом?! – изумленно протянул Мономах. – Эк, куда хватил! В твои-то годы? Хотя, – вслух задумался он, – того, что ты уже сделал, иному для Отечества и за всю жизнь, до самых седин не успеть. Ладно. Слово князя твердо. Быть тебе, Гремислав, – гонцом! Поедешь в Новагород, порадуешь великой вестью моего старшего сына, Мстислава!

– И грамоту с собой дашь? – с восторгом уточнил Славко.

Но Мономах остановил его:

– Успеешь еще сам с грамотами наездиться! Для начала отправишься не один, а… – он кивнул на Доброгнева, – вон, на пару со своим старым знакомым. Ну, что сразу заскучал? Он еще от ран до конца не оправился, хорохорится только. Поможешь ему, если что. А коль сляжет в дороге, или еще какая напасть случится, то тогда сам, лично, мою грамоту вручишь!

Мономах подбадривающе кивнул Славке и повернулся к игумену:

– Ну что, отче? Правильно я свой суд совершил? На всю жизнь уроком будет! – шепнул он и снова громко добавил: – Или, может, ты ему какое церковное наказание – епитимью – назначишь? Ведь все-таки несколько лет без Бога в сердце прожил!

– А он уже сам себя этим и наказал! – махнул рукой на Славку игумен. – И потом, такую долю себе выбрал… Эй, Доброгнев, – обращаясь к гонцу, спросил он: – Легка ли твоя служба?

– Нет ничего тяжелее! – честно ответил гонец и шепнул Звениславу: – Если б не твой совет иконе в Смоленске поклониться да не молитва перед ней, и не быть мне здесь! Вот какая у меня служба!

– Видишь? – кивнув на Доброгнева, сказал Мономаху игумен. – Какое еще может быть к этому наказание? Пусть и несет до конца эту ношу! Крест-то хоть на шее есть? – строго уточнил он у Славки.

– Есть, а то! – показал свой нательный крестик Славко и добавил: – И еще один дома лежит, для святынь! Я туда, как только приеду, одолень-траву положу!

– Что-что? Какую еще одолень-траву? – нахмурился игумен. – Да сколько же мы еще будем жить стариною? И кресту поклоняться, и всяким языческим вещам да гаданиям верить? На Русь истинная вера пришла, а мы… Кого ни спроси… да вон хотя бы его… Эй! – окликнул он пробегавшего мимо тиуна: – Как дела-то?

– Тьфу-тьфу, слава Богу! – отозвался тот.

– Вот! – назидательно поднял указательный палец игумен. – И не поймешь, кто перед тобой! Наполовину язычник, наполовину православный! И так еще лет сто, а то и двести продолжаться будет… Поэтому, Гремислав, как тебя во Святом Крещении-то?

– Глеб!

– Поэтому, Глеб-Гремислав, – продолжил игумен, открывая ларь с заготовками для печатей, ладаном и церковными предметами. Он что-то отыскал в нем, крестясь, закатал в шарик воска и завернул в чистую тряпицу. – Даю тебе святые мощи князя-страстотерпца Глеба. Вложишь их в свой крест-мощевик и носи его на себе, всю жизнь служа князю и Руси – во славу Божию!

– Все понял? – уточнил Мономах. – А теперь поезжай!

Он строго, уже не как озорному отроку, а как своему младшему дружиннику, погрозил Славке пальцем и направился к заждавшимся его воеводам. А для самих отроков, Звенислава с Гремиславом, как положено было звать теперь Славку, настал краткий миг расставания. К Славке подвели боевого коня, дали самую маленькую, какая только нашлась, кольчугу, зато саблю вручили самую настоящую – боевую!

Забравшись в седло, он гордо огляделся вокруг и нашел глазами Звенислава.

– Ну, будь здрав, Звенислав! – крикнул он, и тот отозвался, крича ему вслед:

– И ты, Гремислав! Не забыва-ай!..

А слава звенела, гремела по всей Руси.

Везущий ее в Новгород Славко, стремя в стремя, ехал рядом с гонцом по весенней дороге.

Он словно бы разом повзрослел и стал серьезным после разговора с Владимиром Мономахом, который действительно стал ему уроком на всю жизнь. Как ни хотелось ему скакать быстрее, помня о ранах гонца, он изо всех сил сдерживал себя, чтобы не пустить коня прямо в галоп.

Одно только оставалось Славке – мечтать.

Нет, не забыл Бог Славку, родную весь и всю Русь! – с радостью думал он, представляя, как встретят его земляки. Конечно, сначала враждебно, потом изумленно и, наконец, с радостью, узнав обо всем. Причем не убитого, в подводе, как мечталось ему совсем недавно.

А на боевом коне, с наградной гривной на шее. Он ясно видел оттаивающие лица: деда, старух, женщин, Милуши… Но даже и помыслить себе не мог, что у порога своего домаземлянки его встретит… родная матушка, вернувшаяся из Степи… Не ведал и того, что муж Милуши, узнав от жены, что Славко спас их сына, поклялся изготовить для него такую кольчугу и доспехи, которые самого его будут спасать от неминуемой смерти. И действительно спасут. И не раз. Потому что впереди было еще несколько великих походов на Степь, после которых половцы окончательно откатятся на восток и перестанут тревожить русские пределы, разные другие битвы. И день за днем, год за годом – тяжелая служба княжеского гонца.

Но все это ему еще предстояло испытать.

А пока он ехал рядом с гонцом, то твердя про себя текст грамоты, которую с первого же раза выучил наизусть, то подпевая древнюю песню, и впервые за долгие годы своей короткой жизни был по-настоящему счастлив…

Content

Санин Евгений Георгиевич Иду на Вы